Как бы тебя ни звали

Пролог. Марк

Марк вытер рукоять меча подолом туники. Проклятые дожди! Все ладони в мозолях, хоть тряпками заматывай. Чёрные тряпки, из одежды этих надёрганы. А говорят – «изумрудная страна»… Да чёрная она, чёрная! Всё, что бегает, здесь чёрного цвета, как поминальная жертва. И что отбегалось – тоже чёрного…

Укреплённый городок, оппид, или, как они называют, брига. Защищается отрядом немногочисленным, но умелым и совершенно бесстрашным. Сюда их загнали, с ходу взять не удалось. Стоит брига на такой вороньей скале, в таких козьих кручах, что осадных башен тут не наворотишь, лишь один узкий штурмовой мостик. Приходится брать вручную, как древние герои. Не брать нельзя – единственная дорога к перевалу. Так начальство объяснило, да и без пояснений всё понятно, все в школе учились. Оставить на зиму в осаде, как сделали в прошлом году в этих же горах со всей их армией? Пусть жрут свои жёлуди и дохнут. Но до зимы ещё три месяца, и начальство велит шевелиться. Потери есть, огромные потери, а вот результатов маловато. Смести к хвостам собачьим все их свинячьи логова, выйти на равнину и добить в хорошей битве. Или сразу принудить к миру, если загорские племена окажутся благоразумнее.

Марк Флавий простой солдат, что приказано – то и делай. Но родом из купеческой семьи, образован, приучен понимать и просчитывать. Да и кто не мечтает стать полководцем! Как знаменитый Гай Марий, в армии которого ещё прадед воевал.

…Сам Публий Каризий приехал командовать штурмом этой бриги, как будто она Ланция, столица племени, а не мелкая дыра в горах. Речь свою перед боем сделал краткой, видимо, из-за погоды. Общая победа зависит от вклада каждого солдата. Каждого, значит, и от тебя тоже. На тебя смотрят товарищи, Республика и бессмертные боги. И он, Каризий, легат Цезаря Августа.

…За звуком трубы скрылся лёгкий свист зажигательных стрел из двух скорпионов, поставленных на возвышении. Несмотря на беспрерывно моросящий дождь, солома вспыхнула сразу. Грамотно уложена, нижние слои остались сухими. Их и подпалили.

«Победоносная дева, помоги нам!» – шепнул Марк, опустив взгляд. Сейчас начнётся.

Команда на штурм. Скользкая земля под ногами. Хмарь в лицо. Горький запах дыма. Вражьи стрелы, десятки стрел. Свинцовый град по щитам, поднятым в черепаху. Насмешливые крики оттуда, сверху. И дыхание товарищей рядом, здесь. Единое дыхание.

Прилетевший дротик разорвал один из щитов, но никого не ранил, щиты снова сомкнули. Сзади не глядя передали лестницу, и Марку полагалось лезть четвёртым.

Две чёрные тени над кромкой стены сделали своё чёрное дело. Нет двоих, и третий, Авл, вцепившись в одного из этих, улетел вниз вместе с врагом. Марк толкнул второго чёрного, вспрыгнул на стену, выхватил меч и, развернувшись, успел поразить ещё одного. Следующий сел своей задницей в котёл с кипятком, который предназначался товарищам Марка, а достался тем, кто внутри крепости. Товарищи один за другим забирались на стену, вступали здесь в бой, варварский бой, не строем, а как получалось.

– За мной! – крикнул Марк, сбегая вниз по встроенной лестнице и столкнув щитом двоих вражин, что шли навстречу.

Удар по голове свалил его с ног. И только меч товарища, тоже Марка, уберёг от участи тут же быть разрубленным кривым оружием этих.

Сдаваться эти не собирались. Среди горящих домов двигались лучники и метатели дротиков, исчезали в дыму. Носились ошалелые овцы, где-то выли женщины. Марк занял место в строю, в глазах рябило, но руки словно сами творили заученные движения. И чёрные валились в рыжую грязь один за другим.

На форум прорвался Каризий с телохранителями, громко предложил этим сдаться. Обещал жизнь. Но эти будто считали себя бессмертными, летали как тени, разили как боги, а в безвыходном положении выкрикивали насмешки или проклятия и смотрели в лицо с видом победителей.

В одном из домов нашли восемнадцать мёртвых женщин. Были не заперты и не связаны, сами предпочли огонь плену. Там же на ржавой железной пластинке светились красным письмена, буквы, не латинские и не греческие.

Голова гудела. Руки кровили. Воняло гарью. Добычи никакой не досталось, только баранина на ужин. И сидр.

Пленными взяли двоих, мальчишек-подростков. Да и тех хитростью.

Потеряли сорок шесть человек убитыми.

Ну и война! Ну и народ! Ну и горы! Как же их привести к покорности?

…При марше в ущелье необходимо держать высоты. И впереди пускать вспомогательные войска. Засады на здешних дорогах обычное дело.

Но когда сопровождать обоз телег за свежесобранным зерном снарядили целую когорту, вспомогательных ей не придали. Ячмень – мать его! – в долине, бои в горах, там и войска. В иных краях когортой полпровинции держат, а вы что, хотите весь легион в зерновозы? Да с конницей? Долина уже замирённая. Лишних людей нет.

Что ж! Когорта так когорта. Шесть центурий, с сорок третьей по сорок восьмую. Командир сорок третьей за старшего. Два самых храбрых контуберния от сорок восьмой послали идти поверху. Если засада и врагов там окажется слишком много, успеют хотя бы предупредить остальных.

Кого послали? Марка Флавия, конечно. Ещё двух лет не прошло с тех пор, как он, городской юноша, пришёл в армию, а уже назначен командовать контубернием. Своим контубернием, с кем кашу хлебает из одного котелка.

Марк легко взобрался по узкой тропе, огляделся, приложился к фляге с водой. Было тихо, только ласточки охотились за мошкарой, вытворяя головокружительные повороты, словно гонщики на колесницах. Надрывались кузнечики. И ворона-каркунья нагло обещала то ли дождь, то ли атаку.

Шли быстро и старались не брякать, даже сообщения передавали жестами.

На месте «этих» Марк устроил бы засаду вон там, из разномастных камней, за которыми удобно скрываться стрелкам. А по дороге пустил бы конницу с двух сторон.

Конечно, отправлен передовой дозор, и отсюда, сверху, отлично виден.

Внимание! Марк поднял руку, за спиной все замерли. Что-то поменялось в окружающих звуках. Кто-то здесь есть!

Стрела, скользнувшая по шлему, подтвердила догадку. Есть, и даже ближе. Или многочисленнее. Щиты в ряд, свисток в зубы. Достать мечи. Кто, если не мы?

Четвёрка бойцов головного дозора лежит на земле, за изгибом дороги. Но когорта услышала сигнал Марка, строится в боевой порядок. Сыплют «чеснок».

И вражеская конница – будь она неладна – летит навстречу, со своими дротиками. А эти, за скалой – чуть не проворонил! – запустили в Марка нож. Одновременно укрываться и наблюдать трудно.

– Вперёд, ребята! Плотнее! Не отставать! Плотнее, кому говорю! Гней, не высовывайся!

Одна за другой вырастают из-за камней фигуры в чёрном, стреляют и спешат сменить позицию. Кого удалось достать, кого загнать в угол, но прочие попрятались и продолжают стрелять. Хотя бы не вниз, где конница закрутила их излюбленный круг и мечет бесконечные дротики.

Опять чуть не пропустил! Бросили по склону брёвна и помчались вниз по незаметной отсюда тропке.

И здешние решились на ближний бой, не все убёгли. И стрелки обошли сбоку. Вон справа чёрная тень… И ещё одна… Гней вскрикивает и падает, схватившись за лицо. От лица ничего не осталось. А вот эта – за Марком… За Флавием…

…На этом месте Марк всегда просыпается. Продолжение снится потом отдельно. И во сне ему хочется поправить случившееся.

Восемь лет прошло. Всё переменилось. Теперь другие заботы, мирная жизнь, мирные дороги.

Деловитое карканье ворон и бьющие в лицо солнечные лучи… И солома пахнет соломой, а шерсть шерстью.

Откинул плащ, которым укрывался, сел на дно повозки. Вытер полотенцем лицо и шею. Хлебнул из фляги. Выглянул наружу в поисках своего младшего брата. Брат гордо восседал на одной из грузовых повозок в голове обоза.

– Тит, иди тоже вздремни! Я послежу! До утра потом спать не придётся, сам знаешь! – громко крикнул ему Марк.

Тит пожал плечами, нехотя спрыгнул на дорогу и поплёлся к Марку.

Глава 1. Такая дорога

Дорога Денису не нравилась. Заросли крапивы по краям и щербатые бетонные плиты под колёсами велосипеда. «Так-так, так-так, так-так», – стучало на стыках. Было жарко. Хотелось пить.

«Ты же любишь путешествия», – аргументировал Женя, когда звал его в эту странную вылазку. Ну, Женя сам любит всякий экстрим, то сплав по Великой, то исторические фестивали, то вообще на парусной яхте в шторм. Теперь вот – Лужский рубеж. Денис предпочёл бы покататься по хорошей дороге где-нибудь в горах, поужинать в приличном кафе и послушать живую музыку.

Когда бетонные плиты закончились и колёса стали вязнуть в рыхлой земле, он спрыгнул с велосипеда и сказал:

– Стойте! Отдохнуть надо.

Остановились и остальные. Клава быстро перекинула ногу через раму, уселась на край колеи, вытащила заколку из волос и забрала потуже. Женя отхлебнул воды из бутылки, огляделся, посмотрел на карту.

– Шикарная дорога, – Денис тоже достал воду. – Далеко ещё?

– Полтора километра. Вон за тем леском.

– Ну что, по бутерброду? – Клава раскрыла рюкзак. – У меня здесь много.

Денис первым потянулся за бутербродами и взял сразу два.

– Так тебя! – Клава шлёпнула себя по руке. – Слепни кусаются, гады! Один готов.

Второй гад впился между лопаток.

– Клава, меня кто-то кусает в спину, прибей его! – повернулся Денис.

Хлоп! Клава прибила.

– Вот, эта тварь покушалась на тебя.

– И так будет со всяким! – сказал Денис. – Ибо нефиг!

Он резко ухватил Клаву за руку, дунул, и прибитый слепень свалился на дорогу.

– Чуть не вывернул! Как я буду бить следующего?

– Второй рукой. Или ты не умеешь?

– Перестаньте оба! – вмешался Женя. – Даже не пойму, вы заигрываете или ссоритесь? То и другое нам не к месту.

«Не зря ли мы вообще сюда попёрлись?» – начал уже думать Денис.

Над лесом показалась туча. Проворчал гром.

– О-па! Вот это мне не нравится! – Женя резко встал и застегнул сумку. – Отставить болтовню! Давайте-ка быстро в лес!

Они помчались бегом, катя велосипеды рядом. Так было быстрее.

Налетел ветер, раскачал волнами крапиву, поднял душную пыль с дороги. Туча нагло надвигалась. Первые капли дождя упали на плечи.

Денис засмотрелся на тучу и проехал колесом по ноге. На белой кроссовке появилась грязь.

В лес запрыгнули вовремя. Отдышались.

– А по прогнозу никакого дождя не было, – заметил Женя. – У меня стоит приложение с метеопрогнозами для моряков, самое точное.

– Но он есть! – сказал Денис.

Никто не возразил.

– По-моему, там какие-то строения, – Клава показала направо. – Может, там будет укрытие получше.

За деревьями был виден бетонный забор.

– Идём! – тут же решил Женя.

А дождь усилился, деревья уже не полностью защищали от него. Мокрые ветки, задевая, осыпали сыростью. Пошли по тропке вдоль забора. Денис – последним. Как самый умный. Брызги с ветвей доставались Жене.

В заборе нашли дыру – одна из бетонных плит просто лежала на земле.

Велосипеды бросили в зарослях снаружи. Женя шагнул в дыру первым, за ним Клава и наконец Денис. Осмотрелись.

Под деревьями серые кирпичные постройки непонятного назначения. То ли небольшой заброшенный завод, то ли склады. Одно из зданий – явно гараж для грузовиков. На трёх железных воротах здоровенные замки.

– По-моему, здесь никого нет, – неуверенно сказала Клава. – Но вообще, могут быть собаки.

– На всякий случай не будем углубляться, – согласился Женя. Подобрал с земли длинную железяку и указал ею направление: – Бежим вон под тот навес.

Рванули через открытую поляну, спрятались под большим ржавым навесом у стены гаража. В небе сверкнуло. Гром прокатился по лесу. Сквозь дыры лились потоки воды, летели брызги.

Лужский, значит, рубеж. Лужи.

– Может, по бутерброду? – предложила Клава и вытащила пакет из рюкзака. С её волос капало.

– Вот зачем мы вообще сюда попёрлись, ёлки-палки? – пробурчал Денис, жуя бутерброд.

Женя молча сгрыз свой и выглядывал за угол. Всё с той же мокрой железякой в руке. Начитался книг о героях.

Потом начал напевать:

«Средь оплывших свечей и вечерних молитв,

Средь военных трофеев и мирных костров

Жили книжные дети, не знавшие битв,

Изнывая от мелких своих катастроф».

[песня «Баллада о борьбе», Владимир Высоцкий]

Клава подтянула в терцию. Денис молчал, разглядывая бегущие струи воды. Женя держал железяку.

…Внезапно что-то произошло. За стеной, внутри гаража, раздался свистящий звук, едва различимый за шумом ливня. Песня умолкла. Женя повернул голову. Денис замер.

Глава 2. Приехали

Денис очнулся. Он лежал под матерчатой крышей. На соломе. В повозке. У него было одеяло и странная одежда. Одна только длинная рубашка, без брюк. Ботинки на босу ногу. И он был не он.

Что за ерунда?! Руки были не его руки. Ноги – он посмотрел на них – были не его ноги. Он схватился за голову – и волосы были не его.

«Ну всё, приехали…» – в отчаянии подумал Денис.

– Приехали! – услышал он чей-то радостный голос. – Здесь мы отдохнём и поужинаем. Чтоб не толкаться там в ожидании, когда же сядет солнце и можно будет въезжать в Город. Так что вставай, Тит, сходи проверь повозки, которые шли позади. Хорош валяться!

– Угу, я иду… – буркнул Денис и осознал, что говорит он на этом языке вместо русского.

Да, он – Тит Флавий, помощник и компаньон своего старшего брата, торговца. Они привели в Рим обоз из двадцати повозок, гружённых оливковым маслом. Сегодня, в девятый день до февральских календ года консульства Марка Ливия Друза Либона и Луция Кальпурния Пизона.

Чушь какая-то…

Происходящее никак не укладывалось в голове. В чьей голове, кстати? Чужая башка умела думать за двоих, помнить за двоих, говорить на обоих языках… Или нет? Думал Денис всё-таки сам за себя и за того парня, он был один, один человек, а тот парень сам ничего не думал. Никак не проявлял своё присутствие, никаких голосов в голове. Уже неплохо! Это была его, Дениса, башка! Другая, новая, лысоватая, но думал этой башкой он, Денис. Просто ему подгрузили, как повозку в обоз, эту новую башку и все знания, которые к ней прилагались. Посмотрим, что же у нас имеется.

Ну, значит, у него, Тита, есть брат Марк, и у них с братом есть кое-какие деньги. И проблемы можно будет решить деньгами, это везде так, в любом мире. Серебряные денарии… Почему-то принято в качестве меры стоимости использовать более мелкие сестерции, но плату-то все предпочитают брать серебром. Ёлки-палки, вот знания в голове – это ещё лучше! И старые, и новые.

Для проверки начал мысленно читать «Медного всадника», но обнаружил, что читает «Энеиду». На латинском.

Сел и внимательно огляделся. Увидел два сундука, обитых тёмным металлом. Шерстяной плащ – его он принял за одеяло. Ещё какие-то тряпки. Всё соответствовало той древности, в которой его угораздило очутиться, 739 году от основания Рима.

И только один предмет не мог быть древним. Нечто, похожее на мобильный телефон в брезентовом чехле. Денис взял артефакт в руки, вытащил из чехла. Ну мобильник же, или даже рация – с кнопками и маленьким экраном. Здесь должна быть отгадка! Самая заметная кнопка – большая, оранжевая – называлась «Возврат», и Денис сильно нажал её. Надо было бы отсчитывать секунды, но Денис сообразил не сразу. А когда сообразил, понял, что это и ни к чему. Ничего не происходило. Он нажал ещё и ещё раз. Ничего…

«Куда-и-зачем-я-припёрся?!» – горько подумал он. И сам себе ответил: «Я Тит, торговец, привёл обоз с товаром в Рим. И ещё брат велел мне проверить груз».

Тогда он сунул прибор в солому и вылез из повозки.

Светило солнце, был прохладный тихий вечер. Высокие деревья давали длинные тени. За деревьями виднелись зелёные холмы, убранные поля, виноградники, дома и постройки.

По широкой мощёной дороге – в две полосы плюс тротуары – двигались пешеходы и всадники, проезжали повозки и проходили вьючные ослы.

Здесь, на большой утоптанной площадке, скопилось несколько обозов. Их обоз был местный, вёз оливковое масло в глиняных амфорах. В открытые повозки запряжены по паре мулов. Погонщики возились возле них, давали корм. Амфоры аккуратно лежали в соломе, каждая подписана – что, откуда, вес, дата розлива. Масло должно быть свежим, это же не уксус.

Второй обоз был издалека. Грузы закрыты шкурами, и Тит с ходу не понял, что там. А за повозками, прямо на земле, сидели рабы. Рослые мужчины, крепкие женщины, дети. В разноцветных плащах грубой шерсти, в грязных рубашках, а мужчины – в штанах. На ногах ботинки, у некоторых даже подобие сапог, кто-то и босиком. Рабы молчали, отрешённо смотрели вниз. Даже дети сидели и молчали. «Откуда-то с севера», – подумал Тит.

Тит-торговец, наверно, равнодушно прошёл бы мимо, но Денис ещё не вполне свыкся с новой реальностью. Вид рабов так близко и так неожиданно поразил его.

«Кто я? И как я вернусь домой? И вернусь ли?» Он шумно выдохнул и чуть не бегом помчался к своей повозке.

Прибор был на месте. Денис торопливо нажимал на все кнопки, тряс его, прислушивался. «Как-то же ты должен включаться! – подумал вслух. – Долбанутая железка!»

Вслух думать не годилось. Денис осознал это и попробовал успокоиться. Крепко зажмурил глаза, резко открыл. Внимательно оглядел прибор. Где здесь кнопка включения? В правом углу была совсем мелкая кнопка без опознавательных знаков. Денис нажал на неё и, не отпуская, медленно досчитал до десяти. О, чудо! Оно действительно включилось.

Несколько секунд ушло на загрузку, далее на экране появились надписи. Он выбрал «Помощь». Открылась довольно длинная инструкция. Не совсем понятные заголовки. «Фундаментальные свойства квантового переноса в одиннадцатимерном пространстве…»

Он нашёл «Быстрый старт».

«Устройство ГГГ-1 является агентом программно-аппаратного комплекса «Экспертная система Жук» и обеспечивает непосредственную транспортировку сознания человека (пользователя) в заданную точку пространства-времени, с подключением к целевому объекту (человеку). Допускает совместное перемещение группы пользователей до 20 человек. Целевые объекты должны удовлетворять следующим условиям:

1) сознание целевого объекта достаточно близко сознанию пользователя, М2<0.8 (см. Инструкцию п.6.1);

2) находятся в одной области пространства-времени, радиус по пространству – 300 м, по времени – 2 минуты...»

Стоп! Группа пользователей! В радиусе 300 м! Ёлки-палки, да если он попал сюда, значит, и его друзья тоже могли попасть! Даже – должны были попасть!

Вот тут Денис испугался. Хотя, казалось бы, наоборот, он нашёл отгадку. Но он здесь не один. И это всё не в его голове. То есть до сей минуты Денис втайне надеялся, что это сон или игра какая, а теперь, когда нашлось объяснение, когда стало понятно, что не игра… Реальность ужасного – это реально ужасно. Без шуток.

Ёлки-палки!

Денис словно очнулся во второй раз. Вышел из ступора. Надо срочно найти Женю и Клаву! В этих, целевых объектах… Но как? Их тут десятки.

«Быстрый старт» быстро давал ответы. Кнопка «Поиск» активировала режим поиска своих. В голове тихо загудело, словно там включили виброзвонок. Потом звук пропал, но всё равно осталось ощущение, с какой стороны он идёт. Своих оказалось двое, что не удивило. И Денис пошёл на сигнал. На один из двух, ещё не понятно, чей именно.

Клава проснулась в отвратительном самочувствии. Болело всё. Раскалывалась голова, обжигающе ныло горло, ноги словно прошли пешком много километров. Лихорадило. Казалось, что вся грудная клетка заполнена ледышками и эти ледышки, царапаясь, просятся наружу. И кашлять тоже было больно. Кутаясь в плед, Клава снова задремала и проснулась оттого, что кто-то настойчиво будил её. А будили её женщины в старинных одеждах – уговаривали поесть. Совали ей в руки куски хлеба и ещё какой-то еды. Клава машинально взяла и даже откусила. Плотный, зернистый.

Что за бред? Где это она? Что с ней?

По неловкости уронила хлеб себе на колени и тут обнаружила, что одета как эти женщины. На ней серый клетчатый плащ-накидка из колючей шерсти, синее платье из шерсти же, но уже мягкой, подвязанное плетёным поясом, разодранное внизу. Старые ботинки из куска кожи, стянутого шнурком. А ещё – она привязана толстой верёвкой к своей соседке.

Клава встрепенулась и посмотрела вокруг. Солнце. Деревья. Повозки. Лошади. Люди ходят, старинные, незнакомые.

Хотя… Своих соседок она знает: эта вот Келли, а за ней Айвин, у которой два сына.

«А я?» – вздрогнула Клава.

А её звали Бригитта.

«Красивое имя, – подумала Клава, как будто не о себе. – Ну хоть что-то есть хорошее!»

Больше ничего хорошего не было. Их сделали рабами, связали верёвками и пешком погнали в Рим. Вообще, тот человек говорил, что их всех должны отправить на рудники, но на рудники отправили только крепких мужчин – в железных цепях, чтоб не сбежали, – а остальных просто продали. Потом перепродали. И теперь рядом с ней нет ни одного родного человека, никого из их деревни.

Она вовсе не была неженкой. И галльский дождь, и альпийский снег, и другие тяготы дальней дороги она переносила стойко. Благо ночевали под крышей, просушивая груз. Но потом её угораздило споткнуться и упасть в придорожную канаву, в воду. И она простудилась. Хоть здесь и юг, но ночи холодные, особенно в горах. С каждым днём ей становилось всё хуже, отогреться было нечем. Последние дни прошли как во сне.

«Но это не я, это Бригитта, а я Клава, – успокоила себя она. – Почему я Клава?»

Она смотрела на него. На него, а не так, как все.

– Клава? – спросил он.

Она кивнула.

– Клава, это я, Денис. Не бойся, я что-нибудь придумаю. Я знаю, как мы сюда попали.

«На каком языке я это сказал? – засомневался он. – Надеюсь, она поняла меня».

Она улыбнулась и кивнула ещё раз.

– Ты что-то ищешь? – окликнули сзади.

Тит обернулся и увидел незнакомого человека, должно быть, охранника этого обоза.

– Привет! Откуда вы идёте? – Тит хотел спросить непринуждённо, но охраннику, похоже, он не нравился.

– Из Галлии. Тащимся второй месяц.

– Говорят, там зимой лютый холод.

– Варварски холодная зима! В Альпах на дороге снег и лёд. Я как-то был на севере – они там надевают мех животных.

– А мы здесь, ходим из деревни в деревню. Ничего не происходит.

– Не происходит, а денежки идут. Тёплое местечко.

– Тебя, приятель, не проведёшь! Скажи, как зовут хозяина твоего обоза.

– Гней Фабриций.

– Никогда не слышал. Ну ладно, я пошёл. Удачи!

– И тебе удачи.

Харчевня называлась «Счастливая миля», а ниже следовало пояснение:

«Меркурий обещает здесь прибыль, а Аполлон здоровье».

Ещё ниже, сбоку от входа, была и вовсе прозаическая надпись:

«Тебя ждёт гороховая похлёбка за 2 асса,

И за 2 асса – бокал хорошего вина».

Насчёт хорошего вина, конечно, преувеличение – за 2 асса можно было надеяться на вино средней паршивости. Но горячая сытная похлёбка для усталого путника всегда в радость, будь он бедняк или богач, городской щёголь или пастух с гор.

В харчевне было дымно и людно. Пахло подгорелым горохом, немытыми телами, луком и розмарином. Здесь, в трёх милях от Города, путешественники делали последнюю остановку на своём пути. Завтра всех ждёт хорошая баня и домашняя постель. У кого она есть.

Женя оказался молодым человеком – скорее всего, охранником одного из обозов, судя по мечу, висевшему на лямке. Сидел за столом рядом с двумя своими товарищами. Все трое лихо уплетали горячую похлёбку из глиняных мисок.

Вот прямо как Марк, тот тоже может спокойно есть в любой ситуации.

Тит подошёл к брату. К брату было серьёзное дело.

– Марк, пойми, это со всех сторон выгодно.

– Мне надо подумать. И тебе тоже. Ты знаешь, я не люблю спонтанные покупки.

– Но в Городе будет дороже. Ты всегда учил меня – покупать дешевле.

– Спешка – плохой помощник.

– Марк, я уже совершеннолетний. Вспомни себя в моём возрасте. Сделай подарок своему любимому брату.

– Может, ты и прав, Тит. Пусть будет подарок.

– Пойдём, я покажу тебе её.

– Не спеши. Зачем демонстрировать свою заинтересованность?

– Но как? Как ты узнаешь, о какой рабыне я говорю? Мне нужна не какая попало, а та, которая понравилась. Пойдём, покажу хотя бы издалека.

Старый авантюрист Гней Фабриций мысленно подсчитывал убытки. Это ж надо было, в его-то годы, вляпаться в столь глупое предприятие! Нет бы, как все приличные купцы, дождаться весны, зафрахтовать корабль, загрузить его подходящим товаром и – через неделю быть в Риме с прибылью. Зиму же можно было провести в имении приятеля, грека из Массилии. Спокойно и с удовольствиями.

А он? В Арелате недорого взял большую партию галльских шерстяных плащей и тканей и, пока зимний сезон, решил везти их в Рим сухопутным путём. Заодно – опять же пока мала конкуренция – пригнать туда сотню рабов, которые идут сами, а расходы на кормёжку которых были учтены в их цене, поскольку кормить их в Арелате в ожидании навигации продавец не очень хотел. И наконец, по давней привычке, Фабриций раздобыл несколько ценных вещиц – скорее всего, краденых – и поспешил убраться с ними подальше.

Он снарядил обоз, нанял охранников, а погонщиками взял наиболее подходящих из свежекупленных рабов. И отправился в путь по Домициевой дороге в начале декабря.

Но Фортуна была не на стороне Гнея Фабриция. Сначала в горах он потерял одну из повозок вместе с товаром и лошадьми. Потом заболели три рабыни, две из них умерли. И уже в Италии, в довершение всех неприятностей, однажды утром Фабриций обнаружил, что исчез один из наёмных охранников, а вместе с ним исчезли те драгоценные вещицы, которые ехали в сундуке на дне повозки, под тюками с тканями. То есть некоторые вещицы ехали при самом Фабриции, и они остались целы, но и пропавшая часть была большой потерей.

Никогда! Никогда не водите обозы зимой, особенно из этой человеконенавистной Галлии!

Фабриций допил вино и собирался уже продолжать путь, когда к нему подошёл некий человек.

– Гней Фабриций? Приветствую тебя. Я Марк Флавий. Вижу, ты ведёшь рабов-галлов. Ты хозяин?

– Да, я хозяин. Я уже ухожу. У тебя какое-то дело?

– Хочу купить рабыню своему младшему брату.

– Что ж, пойдём, если недолго. Солнце садится.

Они проследовали к месту, где сидели рабы.

– Выбирай, – равнодушно сказал Фабриций. – Рабыню, говоришь? Молодую? Вон те по 400 денариев, молодые, свежие. Этих по 350 уступлю. Эта 500 – смотри, какая красотка! Если подешевле надо, то вот эти по 200, но смотри сам, если на подарок, то я бы не советовал. У меня тоже есть младший брат, сейчас уже взрослый мужчина, и я когда-то ему тоже покупал рабыню-красавицу, гладкую, роскошную. Баловал… Есть одна такая, редкий вариант. Четыре тысячи. Если устроит такая цена, то пойдём, покажу, она отдельно.

– Хм… Эти, вроде, ничего… А вон та рыжуля почём будет?

Гней Фабриций не поверил своей удаче. Больная рабыня! Этот растяпа может купить больную рабыню! Которая вот-вот окочурится! Он разволновался, поэтому ответил не сразу.

– Эта – 350. Но могу за 320 уступить. Берёшь?

– Посмотрю поближе. Она по-нашему понимает?

– Немного понимает. Те, которые хорошо понимают, от 500 стоят. Некоторые люди так и покупают молоденьких, всему их обучают и перепродают с выгодой. В два, а то и в три раза дороже.

Марк окинул взглядом рабыню, которая понравилась Титу. Сидит ссутулившись, закутавшись, немытые рыжие волосы размётаны по плечам. Руки с длинными пальцами и тонкими запястьями едва выглядывают из-под плаща. Галльский плащ, в клеточку. Не чёрный, не как у «этих»… Галла. Братишке приглянулась галла. Неотёсанная какая-то, но симпатичная, глаза блестят. Почему бы и нет!

Впервые в жизни Марк покупал рабыню. Не рабов-грузчиков в лавку, а женщину в свой дом, в свою семью. Значит, надо выбирать как бойца на важное задание, а не как девку в проходной деревне. Да ведь даже слуг в легионный лагерь он ни разу не выбирал!

Подошёл к рыжей вплотную, откинул плед ей за спину и положил руку на плечо, немного помял тут и там сквозь дорогое – на ощупь – платье. Мышцы крепкие, тренированные, хотя тело стройное, да и руки не крестьянские. Прошла пешком тысячу миль, зимой, через горы. Хотела жить. Да, годится. Грудь оценил только взглядом – не для себя же выбирает! – и одобрил. Разглядел лицо, обветренное, бледное, с обилием веснушек на носу и вокруг носа. Молоденькая, ни морщин, ни шрамов – дитя мирного времени. Глаза синие, большие, ресницы торчком. Она даже не вздрогнула от прикосновений, только смотрела прямо на него. Ощутил, что от этой рабыни исходит тепло и доверие, или ему так показалось. Взгляд говорит запросто: «Бери!» Как будто Флавий не покупает её в рабство, а зовёт в команду для игры в мяч. Наивная молоденькая провинциалка! А чего, собственно, он ожидал от галлы? Страха? Выученной покорности? Отчаянного нетерпения? Ненависти? Тупого безразличия? В её взгляде огоньком сверкал неподдельный интерес. Не знала она рабства, не знала войны, не боится будущего. Такого на рабском рынке не найдёшь, а среди свежепойманных пленниц тем более не увидишь. Детское любопытство ещё бывает, но не после тысячи миль пешком…

«Неплохо! Хотя и воспитывать ещё надо. А себе бы я выбрал такую? – подумал Марк. – Может, и выбрал бы. Ладно, главное – Титу она понравилась. Берём!»

Эх, не бойца же в разведку он смотрит, в самом деле!

– Как твоё имя? – спросил.

– Бригитта, – улыбнулась она и сразу закуталась в плащ.

– Могу показать её тебе без лишней одежды, – торопливо предложил Фабриций. – Сейчас сам раздену, чтобы побыстрее.

– Не нужно. Мне и так всё понятно, – возразил Марк, хотя он-то всегда пробовал каждую партию масла у поставщиков. – Уже слишком прохладно.

– Ты прав, прохладно, пора выдвигаться. Ну что, берёшь? Отвязываю?

– Ты говоришь цену, по которой продашь в Городе. А здесь ты сэкономишь четверть цены на пошлине. Справедливая цена будет 260.

– 280. А ты, если сразу оформишь договор на имя брата, сэкономишь 5% – налог на дарение.

– Хорошо, за 280 возьму. По рукам! Пойдём писать договор.

«Я, Тит Флавий, купил у Гнея Фабриция рабыню по имени Бригитта, или каким бы иным именем она ни называлась, за 280 денариев…» Дата, подписи.

Бригитту привели к повозке Тита и, по указанию Марка, привязали к заднему борту.

– Ну что, Тит, вот тебе рабыня. Мой подарок.

– Марк! – обрадовался Денис. – Я так рад! Благодарю тебя, ты самый лучший брат на свете!

– Будь послушным мальчиком… Шучу. Ты уже взрослый, Тит. Сам отвечаешь за себя и за других.

– Всё равно вместе мы добьёмся большего, чем порознь. Будем ворочать крупные дела! Братья Флавии, контора в два этажа, особняк на холме! Нет, два особняка!

– Но сначала идём завершать сделку. Покупка рабов, как и недвижимости, требует обязательной процедуры манципации. А покупатель – ты. Помнишь, что нужно говорить?

– Помню. Нужны весы и шесть граждан в свидетели.

– Весы есть у продавца, а свидетелей искать надо срочно, все уже торопятся в Город. Придётся немного раскошелиться. Ладно, это я сам. Но проводить манципацию будешь ты, ведь договор на твоё имя.

Продавец вручил весы тому, кто согласился исполнять роль человека с весами. Роль чисто обрядовая: даже подпись не требуется, в отличие от остальных пяти свидетелей. И тот нетерпеливо позвенел весами, призывая всех участников поспешить.

Манципация – от слов «брать в руку», и, если предмет сделки не недвижимость, нужно положить руку на покупаемый товар. Тит положил руку в точности так же, как только что это делал Марк. Даже смотрел как-то похоже.

– Я утверждаю, что по квиритскому праву эта женщина моя, – начал Тит произносить положенные слова, – и да считается купленной мною за этот металл и через эти медные весы.

Медная монетка стукнула по весам и отправилась в руки Фабриция. Когда-то, в глубокой древности, так передавалась настоящая плата за покупаемый товар, а теперь вся процедура носила характер регистрации сделки.

Дело сделано! Все разошлись, обоз Фабриция тронулся в путь. Тит, довольный тем, как хорошо всё получилось, заглянул наконец в папирус, где был написан договор купли-продажи. Прочёл и опешил от увиденного: внизу красовалась его, Тита, подпись.

– Ты ведь так и не поужинал? – подошёл Марк. – Бегом, мы скоро отправляемся. А дома будем только к утру. Нам ещё разгружаться.

Денис пошёл в харчевню, но Жени там не оказалось. Да, не до ужина! Сигнал поиска в голове работал безупречно, Денис отыскал своего друга на другой стороне от дороги, где тоже стояли обозы.

– Женя, это я, Денис.

– О-па! Денис! Как, ты тоже здесь?! А Клава?

– Тише. Да, я Денис, но сейчас я Тит Флавий, торговец маслом. Клава со мной. А ты кто?

– Я Терций Сициний, нанялся охранником обоза. Мы идём в Рим.

– Мы тоже. Посмотри, Женя, вот такой прибор у тебя есть?

– Ого, что это?

– Эта штука нас сюда переправила. И умеет возвращать назад. Там инструкция. У нас сейчас есть несколько минут, чтобы попробовать вернуться. А если не сработает, встретимся послезавтра. Найдёшь меня в лавке, на рынке. Идём скорей!

Итак, настал ответственный момент. На всякий случай они взялись за руки, хотя по инструкции ничего такого не требовалось. Просто нужно нажать и удерживать кнопку «Возврат». Это кнопка экстренной эвакуации.

– Готовы? – спросил Денис.

– Я готов, – ответил Женя.

– И я готова, – сказала Клава.

– Поехали!

И Денис вдавил оранжевую кнопку. Всё замерло. На пять секунд, десять, пятнадцать…

– Нет, не работает! – Денис со злостью швырнул прибор на пол, в солому.

– Отставить панику! – сказал Женя. – Попробуй ещё раз.

Денис попробовал снова. Бесполезно. Прибор не работал. Инструкцию показывал, какие-то менюшки открывал, даже дату в координатах разных календарей отобразил, но выполнять экстренную эвакуацию отказывался, без объяснения причин.

Потом Женя попробовал сам. И это не помогло.

Вот такая она – счастливая миля!

Пришлось признать поражение.

И оставаться в мире Рима 15 года до н.э.

Тронулись в путь. Бригитта лежала, закутавшись в два одеяла.

– Что с тобой? – спросил её Тит.

– Плохо, – тихо сказала она.

– Ну-ка, дай сюда лоб… О, да у тебя жар! Как ты умудрилась?

– Я в воду… – она попыталась улыбнуться. – Семь дней назад. Или восемь…

– Это опасно. Надо что-то делать. В кровать бы тебя. И горячего чая. Хотя, можно ли горячее при таком жаре? Спрошу у Лукреции. Поспи пока. Скоро будем дома.

Она сказала три слова по-галльски. А потом добавила по-латински:

– И мёд.

– Если б я ещё знал, о каких лекарствах ты говоришь! От простуды я знаю только ромашку и мёд. Но что-нибудь придумаю, обязательно. Мёд дома есть, я сам люблю мёд. А ты сохраняй деловой настрой. Хотя что я туплю, диктуй названия по-галльски, я запишу, и кто-нибудь переведёт. Вот, возьми, не мёрзни.

Тит отдал Бригитте свой плащ, нацарапал на вощёной дощечке – записной книжке – незнакомые слова, потом выпрыгнул из повозки и пошёл пешком, потому что без плаща стало слишком прохладно. Хотел найти Марка и рассказать ему, но понял, что Марку говорить нельзя: он может вернуться и попытаться отменить сделку. Очевидно, Марк не догадывался, что Бригитта больна. А продавец, получается, обманул его. Утаивание болезни – серьёзное нарушение.

Марк появился сам:

– Тит, я немного отдохну. Разбуди меня, когда доберёмся до Города.

– Хорошо, Марк, разбужу.

– Ну как твоя рабыня?

– Спит.

В Город входили уже в глубоких сумерках, зажгли факелы. Широкая улица была полна транспорта, огней, окриков, ругательств и всякого шума. Боковые же улочки и тесные переулки, отходившие от неё, пугали полной темнотой и неизвестностью. Одинокому прохожему туда точно соваться не следовало.

– Марк, я хочу заехать домой. Завезём пару амфор масла, оставим дома мою рабыню.

– Это можно сделать на обратном пути.

– Я быстро, потом догоню вас.

– И уж точно не пущу тебя одного.

– Тогда просто проедем мимо, кто-то из погонщиков поднимет масло. А я отведу рабыню и захвачу чего-нибудь съестного. По правде говоря, я не ужинал.

– Что-то ты непоседлив сегодня. Но так и быть, мы проедем мимо дома.

Глава 3. Всё только начинается

Баня – это для кого-то удовольствие смыть с себя грязь, для кого-то поклон богине Гигиене.

В бане ведут продолжительные беседы, с друзьями или нужными людьми. В бане можно получить массаж и другие процедуры. И просто отдохнуть.

Марк и Тит проспали почти до обеда, а на послеобеденный час планировалась баня, как и всегда после дальней дороги. Утром в баню ходят только женщины, это их время.

Марк был не в духе. Ещё бы, купил на большой дороге больную рабыню! Как деревенский простачок! Он гневно прикрикнул на Ахилла, когда тот недостаточно проворно укладывал складки на тоге Марка. А Титу сказал сухо:

– Я ненадолго отлучусь, но ты никуда не уходи. Пойдём в баню.

– Хорошо, Марк.

Что сказать Марку, Денис не знал. Он действительно был виноват. Хотя как раз для Дениса всё получилось оптимальным образом. Он выручил Клаву. Завтра могло быть поздно.

Клава ещё спала, и Денис не стал будить её. Потрогал лоб – горячий, как дорога в солнечный день. Положил на лоб мокрую тряпку.

Лукреция, жена Марка, сидела за рукоделием.

– Лукреция, подскажи мне, чем лечат простуду, – спросил Денис. – Чай из ромашки? Чеснок? Мёд?

– Да, чай из ромашки подойдёт. Чеснок тоже. И мёд, а лучше редька с мёдом. И где-то у меня была мазь на сосновой смоле.

– Не вставай, я сейчас позову Лею, и ты ей всё это расскажешь. Вот ещё у меня записаны какие-то названия трав на галльском, пусть Лея сбегает и найдёт их. Лукреция, я очень хочу, чтобы Бригитта поправилась. Я не могу всего объяснить. Особенно Марку.

– Я понимаю, Тит. Надеюсь, она поправится.

Баня начинается с раздевалки. Специальный раб за мелкую монету берёт одежду на хранение. Потом идёт большое помещение с холодным бассейном. Дальше тёплое помещение, обогреваемое большой жаровней. Здесь отдыхают, едят, пьют. Вот за ним следует собственно баня – жаркая и влажная. Пол в бане и тёплый бассейн подогреваются из подвала, где топится печь и гуляет горячий воздух. И наконец за баней идёт сухая, очень жаркая парилка.

Есть ещё зал для занятий гимнастикой перед баней. Для тех, кто хочет разогреться и уработаться. Для бездельников, по мнению Марка.

Ну что всё Марк да Марк! Тит и сам взрослый: ему уже шестнадцать! Более того – человек «своего права», сам себе «отец семейства». Равный Марку, хоть его доля в деле и имуществе вдвое меньше, чем у брата. Эта форма называется «товарищество», в данном случае – «товарищество всех имуществ». Когда шесть лет назад умер их отец и на них свалилось наследство в таких долях, Марк, который был уже взрослым, стал опекать Тита и управлять всем. Теперь Тит совершеннолетний, собственность они официально объединили в товарищество, где Титу принадлежала и принадлежит третья часть, в том числе – третья часть прибыли. Тит повзрослел, многому научился и если не делом, то своей жизнью способен распоряжаться сам! Ну или он так думает. Сейчас ему захотелось пойти в спортзал и хорошенько подубасить там деревянное чучело. Но на это не было времени. У него самого не было, не у Марка. Только баня – и домой! Он прыгнул в холодный бассейн, проплыл до противоположного конца, вылез и пошёл догонять Марка.

На прогретой мраморной скамейке сидел Гай Фуфий Гемин, два усердных раба тёрли ему спину и ноги бронзовыми скребками.

Марк сразу заметил его и поспешил подойти, чтобы выразить почтение.

– О, Марк Флавий! – ответил Фуфий. – Давненько тебя не видно. Садись здесь.

– Сейчас у нас самый сезон. Новый урожай.

– Ты где-то раздобываешь масло изумительного вкуса. Мои маслинники никогда не давали такого.

– О, если тебе нравится моё масло, я пришлю тебе завтра в подарок. Но ты скромничаешь: твои маслинники дают масло превосходного качества.

Фуфий отослал рабов, повернулся к Марку и продолжил:

– Знаешь, Флавий, для сухопутной торговли настают новые времена. Ты же слышал, что императорские легионы стоят на Рейне и прошлись по предгорьям Альп. Что сам Цезарь Август и его пасынки проводят зиму в Лугдуне. Ходят слухи, что летом альпийский Норик станет римской провинцией, все дороги через перевалы будут принадлежать Риму, а значит, и торговля в горах должна стать нашей. Железо, соль, золото. Янтарный путь… Как тебе такое, Марк?

– Очень интересные слухи, Гемин! Заманчивые. Пахнут лучше, чем самое первосортное масло!

– Надо поразмыслить, что тут можно будет сделать. Не пропадай, зайди ко мне через месяц.

С этими словами Фуфий встал и плюхнулся в тёплый бассейн.

Глава 4. Чему не учат в школе

Если вы уверены, что вычисления столбиком – это долго и скучно, значит, вы никогда не считали в римских цифрах.

Тит Флавий взял восковые дощечки, счётную машинку абак – и удалился в дальний угол лавки.

Чтобы сложить два числа, нужно тупо объединить все их части – эти Х, С, D… И привести к удобочитаемому виду. Это ещё ладно. А вот чтобы перемножить, приходится брать один символ из первого и умножать на него всё второе число – символ за символом. Потом брать второй – и опять. Потом всё сложить. Тит вспомнил, с каким мучением он проделывал все эти действия ещё в школе, как люто ненавидел арифметику. Как подтрунивал над скромным учителем-греком...

Да, а чтобы поделить одно число на другое, надо много-много раз умножать – на сотни С, СС… на десятки Х, ХХ и так далее, постепенно подбираясь к делимому. Можно вручную, можно на абаке – но и двух дощечек не хватает, чтобы записать всё это. Делению даже в школе не учат, это настырный Марк нанимал домой учителя, чтобы Тит освоил деление, а также дроби. Большому делу нужен строгий учёт.

Вообще, в государственных структурах бухгалтерией занимаются специально обученные рабы. У крупных землевладельцев, купцов, ростовщиков, строителей – тоже. Но такие рабы очень дороги. Не всем по карману…

На этой мысли Тит вздохнул и принялся за дело.

Но сегодня всё было быстро и удобно. Тит – то есть Денис – считал в столбик, арабскими цифрами, как его учили в третьем классе. И то, что обычно занимало у Тита целый день, Денису удалось за час. Это ещё с учётом записывания на чистовик – папирус.

«О, да я здесь чемпион в математике! – довольный собой, размышлял он. – Какие-то дурацкие цифры, а как убыстрилась работа! Хорошо быть современным человеком!»

Марк тоже порадовался:

– Не зря я платил этим грекам!

Но медицине в школе не учат.

И даже если бы учили. Нужны антибиотики. При серьёзной простуде всегда назначают антибиотики. Толку от такого знания, если антибиотиков – нет…

Клава лежала в кровати, пила ромашковый чай, ела редьку с мёдом. Громко кашляла.

– Ну, как ты? – спросил Денис.

– Не очень, – ответила она. – А ты?

– Что я? С работой справился. Сейчас буду разбираться с прибором. Надо срочно отправлять тебя домой.

– А если не получится? Какая-то медицина здесь у вас есть? Вы же высокоразвитая цивилизация.

– Медицина есть. Редька с мёдом. Всякие заячьи какашки. Антисептика раствором уксуса. Даже хирургия есть. Антибиотиков нет, как ты понимаешь. И это… Моя мама умерла от простуды. В смысле – мама здешнего меня, Тита.

– Ой, я не знала… – Клава замолчала, но потом добавила: – Я вообще-то крепкая. В смысле – эта моя, так сказать, аватарка, Бригитта. Я простудами не болела. В лесу ночевала много раз.

– Может, у вас какая особая медицина есть? Тайны друидов.

– Тайны друидов тебе не понравятся. Там человеческие жертвоприношения. Были. Сейчас уже не практикуются.

– Да уж... Убедила. Лучше попробую чинить прибор. Время – деньги. В смысле – время совсем не про деньги… Держись, короче!

Ну что… раз кнопка «Возврат» не работает, значит, надо заново установить время и место, куда перемещаться. Денис нашёл, как это делать, как создавать новую точку, как выбирать в истории перемещений. «Ошибка», – написал прибор. Ладно, попробуем по-другому. Выбрать календарь, выбрать координаты, выбрать время старта, сохранить… «Ошибка».

Денис стал читать инструкцию с самого начала. Все эти «фундаментальные свойства квантового переноса». Ушла уйма времени, но он мало что понял и совсем не приблизился к решению. Не все пункты инструкции открывались. Некоторые выдавали ошибку.

Из полезного нашёлся справочник по выживанию в разных экстремальных условиях. В тайге, в пустыне, в Арктике. Первая медицинская помощь. И как добыть электричество. Последнее встревожило: конечно же, аккумулятор мог сесть, и каждая минута работы прибора уменьшала его заряд. А без электричества даже не прочитать, как его добыть. Надо будет следить за зарядом.

У Марка и Тита была приличная квартира, на самом престижном – втором этаже. Две парадные комнаты, две отдельные спальни, кухня и умывальня. Ещё широкий коридор – между парадной и жилой частями. За всё это счастье приходилось платить в год 6800 сестерциев, или 1700 денариев. Очень дорого, но что делать, раз в столице такие цены!

Как и в особняках, большая комната носила название «атрий», хотя вместо традиционного бассейна-имплювия посреди неё было лишь абстрактное мозаичное изображение на полу. Опять же по аналогии с богатыми домами, имелся кабинет главы семейства – таблиний. Таблиний не был отдельной комнатой, поскольку окно здесь всего одно, и отделялся от основной части атрия лёгкой занавеской, обычно открытой. А второй парадной комнатой был триклиний – столовая. Деловые разговоры с гостями нередко перетекали туда.

Остальная часть квартиры считалась приватной. Одна спальня – побольше – принадлежала Марку и его жене. Вторая – поменьше – Титу. Рабы спали в коридоре.

Для отопления стоял водяной котёл, похожий на огромный самовар. Отопление шло в спальни, но сам котёл находился в кухне, поэтому и там было тепло. Водопровода не было, воду приносил Ахилл и наполнял большие баки. Канализации тоже не было, пользовались ночными вазами. Вазы тоже выносили рабы.

Зато, в отличие от большинства квартир в Городе, здесь были стёкла в окнах. Но на ночь окна всё равно закрывали ставнями. В приличной квартире Марка и Тита ставни – скорее для безопасности и экономии. А вот в бедных жилищах, где и стёкол не было, и отопление отсутствовало, ставни хоть как-то защищали от холода – жители всю зиму сидели в темноте.

Но самым непривычным для Дениса было отсутствие дверей между помещениями. Проёмы закрывались занавесками. Даже негромкий разговор можно было услышать из другой комнаты.

Поэтому Денис мог разговаривать с Клавой – по-русски, конечно, так как латинского она не понимала, – либо на ушко, либо когда никого не было дома. А дома почти всё время кто-то был.

Марк уже сто раз пожалел о том, что уступил просьбе брата и купил эту рабыню. Но теперь философски отнёсся к тому, что Тит уложил её в свою кровать и пытается лечить. Марк сам на месте брата поступил бы так же.

Лукреция тоже была великодушна. Даже лично сходила за мёдом. Между прочим, мёд в Риме довольно дорогой.

Только Лее что-то не нравилось. Она прикинула, что Бригитту купили в качестве дорогой игрушки, а её, Лею, это крайне раздражало. Выносить ночную вазу за рабыней… Тьфу…

Марк пришёл к обеду, умылся, сели за стол.

Точнее, села Лукреция, как и подобает женщинам, а мужчины прилегли на обеденные ложа. Какой же римлянин дома обедает сидя?

Лея принесла хлеб, суп и жареную курицу. Блюда самые заурядные. Всякие традиции «от яйца до яблок» – это для каких-то других слоёв общества. Да и какие яблоки в конце января? Только сушёные, на компот.

– Вчера в бане мы встретили Гая Фуфия Гемина. Он говорит, что ходят слухи, будто этим летом будет большой передел в Альпах и Норике. Это интересные возможности для нас.

– А Фуфию что с того? – удивилась Лукреция. – Где Фуфий и где ты!

– Он метит на государственные должности. Своё предприятие создавать не будет, не положено. Видимо, хочет что-то заработать нашими руками.

– Случайная встреча в бане? И ты летом отправишься в Альпы, да?

– Ну, ты же у меня умница, Лукреция. Хочешь – погости у тётушки в имении, на свежем воздухе. Вот увидишь, мы станем большими людьми!

Глава 5. Я или не я

– Ты умеешь прясть и ткать, Бригитта? – спросила Лукреция, указывая на станок и корзины с шерстью.

– Да, я умею, – подтвердила Бригитта, кивая головой.

– Садись сюда и начинай. Я посмотрю, как ты это делаешь.

Бригитта села прясть. У неё получалось ловко, нить шла ровной и тонкой. Из хорошей пуховой шерсти – только такая нить и должна выходить, если с детства практикуешься. Лукреция одобрительно улыбнулась. И вовсе не обязательно говорить по-латински. А рабыням вообще полагается держать свой язык за зубами, пока не спросят.

Сама Лукреция пристроилась за ткацкий станок и тоже принялась за работу. Клава посматривала: в Галлии ткацкие станки были другой конструкции.

Бригитта умела выткать сложные узоры саржевого плетения, ромбы, ёлочку и «гусиную лапку». Но, похоже, эти варварские знания здесь не пригодятся: владыки мира признают только однородную ткань простого полотняного плетения.

Клава выздоравливала. Сначала спала температура, потом уменьшился кашель, появились силы. Наконец она заявила Денису, что переезжает в коридор. Спать на его кровати больше не полагалось.

– Ты что?! – возмутился Денис. – Я не хочу, чтобы ты спала в коридоре, на тюфячке. Оставайся здесь. Ты же это… моя любимая рабыня. И не спорь со мной!

– А ты?

– Я тоже возвращаюсь сюда. Это, вообще-то, моя комната. Как-нибудь поместимся. Возьму ещё одно одеяло.

– Что ж! Значит, буду твоей любимой рабыней… Мой благодетель… – насмешливо ответила она. – А ты это… Будешь ко мне приставать?

– Обязательно! Раз ты так хочешь…

– Ты смеёшься? Или правда?

– Я смеюсь. Но приставать буду.

– Тогда я в коридор! Я так не играю!

– Думаешь, это игра? А если это нам на всю жизнь?

– Я уже поняла. Про всю жизнь особенно. Но попробуй быть Денисом, а не Титом Флавием.

– Хорошо, попробую. Попробую к тебе не приставать. Всё равно ты должна спать в моей кровати, на меньшее я не согласен. На коврике – это не для тебя. И не важно, Денис я или Тит Флавий. Я тут главный!

Тяжёлой работой Бригитту не нагружали, она занималась рукоделием, в основном, вместе с Лукрецией. И за рукоделием Лукреция начала учить Бригитту языку.

– Я имею, ты имеешь, он имеет… – бубнила Бригитта по-латински, а сама думала, что как раз она-то ничего не имеет, что и продукты её труда, и даже одежда на ней принадлежат господину. Да что одежда? Если все её умения, её тело и сама её жизнь – всё в собственности Тита Флавия. И он за неё отвечает.

Но слова «отвечать» и «принадлежать» Бригитта пока не проходила, поэтому сказала вслух:

– Господин имеет меня.

Лукреция улыбнулась и перешла к следующей теме:

– Я пряду шерсть, ты прядёшь шерсть, мы прядём шерсть…

Ахилл же на следующее утро показал Клаве, как нужно помогать хозяину одеваться. Потому что облачиться подобающим образом в официальную римскую одежду – тогу – без посторонней помощи практически невозможно. Она шесть метров в длину. Нужно взять тогу за прямой край, уложить сзади на левое плечо, ровно обернуть вокруг тела под правой рукой, потом вокруг левой руки, красиво набросить свободный конец. Задрапировать складки. Складки – это самое сложное. Тогу может носить любой голодранец, если он, конечно, римский гражданин. Но вот красиво уложенные складки выдают человека культурного, серьёзного, состоятельного.

Пока Клава болела, Денис спал на обеденном ложе в триклинии, то есть, столовой. По правде говоря, он был рад переехать в свою комнату, на свою кровать. И ещё ему очень понравилось, как Клава пытается его одевать. У неё не получалось, она сосредоточенно крутила ткань то туда, то сюда, хватала рассыпающиеся складки. Когда же наконец ей удалось вполне сносно накрутить на него эту тогу, Денис не выдержал и рассмеялся. Как будто это всё не по-настоящему, а они играют в каком-то любительском спектакле. Главное, что не в трагедии.

Зеркал в комнате не было, и Денис вышел к Лукреции. Лукреция придирчиво оглядела его наряд со всех сторон, одобрила. Оставалось сменить обувь, и можно идти на улицу. Денис уселся на стул у выхода и велел Клаве переобувать его. Правильно завязывать ремешки на ботинках-кальцеях Клава уже научилась, да это и несложно. Но теперь Денису стало неловко. То, что казалось забавной игрой наедине, было каким-то недобрым обычаем в обществе. Даже если в роли общества одна Лукреция.

Календы – первый день каждого месяца, на сей раз февраля – стандартный день денежных расчётов и исполнения обязательств. Марк вручил Титу длинный список мелких дел, а сам сразу после завтрака ушёл наносить визиты. Тит, точнее, Денис был рад: ему хотелось как можно дольше торчать в лавке или её окрестностях. На случай, если появится Женя. За неделю Женя приходил всего один раз, спрашивал Тита. Даже, наверно, ждал. Но Денис в эти дни мало бывал в лавке, и в нужный момент его не оказалось. Никаких других способов связи у них не было, и Денису нужно было ждать, когда Женя снова появится.

Да, была ещё функция «Поиск», и, между прочим, активированная однажды, она продолжала работать, прямо в голове. Но эта функция ловила сигнал на небольшом расстоянии, а в плотной городской застройке это расстояние ещё сокращалось. Не обходить же весь Рим, квартал за кварталом. Миллионный город.

Женя появился, когда ещё и половина дел была не сделана. Но ради такого случая Денис устроил перерыв.

– Терций! – поспешил он к другу, пожал руку.

Римляне пожимают руку не так, как мы, а выше к локтю, и Денис вспомнил об этом уже после. «Ерунда, – подумал он. – Можем же мы валять дурака».

С Терцием Тит мог быть на равных и говорить на одном языке. А это не так уж мало! Прошла всего неделя с того дня, как они попали в Рим, но Денису казалось, что они здесь давно.

– Ну, рассказывай сначала ты, – предложил он Терцию.

– Погоди, как Клава? Она у тебя?

– Да, у меня. Нормально.

– И не пойти ли нам в харчевню? Заодно пообедаем.

– Я в приличном виде не очень хочу идти в харчевню. Буду там как белая ворона.

– Да ещё рано, там народу мало. Я реально есть хочу.

– Ну что ж, идём. Так рассказывай, где ты.

– Где я… Насмешка Фортуны… Даже не так – пинок под зад от Фортуны. Это ты у нас богатый и сытый. У меня комната в вонючей инсуле, на четвёртом этаже. Соломенный тюфяк с клопами и хромая табуретка. Даже жаровни нет, холодрыга. Выше меня обитают только совсем маргиналы, не знаю, чем они промышляют. Я младший сын бедного крестьянина. Пришёл в Город, покорять его. Перебиваюсь случайными заработками. И ясное дело, не хотел бы я так жить всю жизнь. А все мои соседи примерно так и живут. Некоторые ещё зерно получают бесплатно. У бедноты две радости – баня и праздники. Помнишь «хлеба и зрелищ»? Вот это оно.

Харчевня «Сытый лис», куда завернули Тит и Терций, оказалась совсем не плохой. Здесь обедал занятой люд с форума. Горшки с кушаньями подогревались в углублениях на каменном прилавке, под которым находился небольшой очаг. Жирный суп из бараньих голов – аж ложка стоит! Бобы, хлеб, намазанный смесью тёртого сыра и оливкового масла… Конечно, вкус уступал домашней пище. Но Тит, пройдя много миль с обозами, знавал места значительно хуже. А Терций и вовсе счёл данное заведение роскошным рестораном. Здесь не собиралась всякая шпана, по крайней мере, днём. Не заседали пропойцы. Не спали в углу бездомные. Были, правда, игроки в кости, в количестве трёх человек, да где их нет? Одно «но» – еда здесь стоила дороже, чем в тех местах, где питался Терций.

– Теперь ты. Рассказывай.

Тит рассказал. Про то, как Бригитта болела. И про то, как он крут в математике. И что полезного нашлось в приборе. И про жилищные условия. А вот про то, как Бригитта надевает ему ботинки, он умолчал. Ему самому это не нравилось. Точнее, нет, ему это понравилось, и – очень не понравилось, что ему это понравилось. Но со всеми психологическими тонкостями он разберётся позже, один. Рабство – зло. Но понравилось же… Интересно, это «понравилось» – его, Дениса, или же Тита? Кто он сам?

– Эй, Тит, с тобой всё в порядке?

– Да, в порядке. Насколько может быть «в порядке» в чужом мире и в чужом человеке.

– Я тут думал насчёт прибора. Он наверняка для разведчиков. Значит, в нём должен быть способ сохранять информацию. Неизвестно, что мы будем помнить, когда вернёмся. Надо записывать. Для истории.

– Я вот совсем не уверен, что мы вернёмся.

– Мы обязаны вернуться! «Приказано выжить», помнишь у Штирлица?

– Выжить – да, а «приказано»… Что-то сломалось там, в приборе, он глюканул и отправил нас сюда. Как мышей подопытных. Ошибка на ошибке. Случайность.

– Вот я и говорю! Мы сохраним информацию. Не только свою шкуру.

– Историк, ёлки-палки… В чужой шкуре.

– Ты всё-таки поищи, может, там и видеокамера имеется. Представляешь, заснять видео, как тут всё устроено на самом деле, и перевезти домой, в наш мир!

– Аккумулятор сядет. Ты умеешь добывать электричество?

– Я – нет.

– И я нет. Там шпаргалка есть про это. Но лучше побережём заряд.

– Я, кажется, понял! Был дождь, помнишь? Лил, как будто в последний раз. Наверно, протекла крыша, и вода попала в прибор. И он глюканул. Замкнуло что-то. Теперь, когда прибор просохнет, он может снова нормально заработать. И тогда мы вернёмся!

– Гениально! Может, ты и разберёшься с ним?

– Не-е-е, ты скорее разберёшься. И у тебя сохраннее. Мне некуда его спрятать.

– Вот что меня здесь бесит, так это невозможность уединиться. Всё время кто-то подсматривает, подслушивает… Вся жизнь на виду.

– Ха, мне бы твои проблемы! Тут думаешь, на что еды купить. И чтоб сосед ночью не прирезал. Там такие персонажи есть!

– Ёлки-палки, да хочешь, я одолжу тебе денег?!

– Не-е-е, спасибо. Я живу на свои. Я же свободный человек.

Глава 6. Пироги

– Знаешь, сейчас у меня дела. Предлагаю вечером ещё пообщаться. Посидим у реки, – сказал Тит Терцию, когда вернулись в лавку. – Вытащу на прогулку Бригитту.

– Не холодно ли ей будет?

– Где холодно?! Вон какое шикарное солнце!

Через три часа Тит управился с делами и пошёл домой ужинать. Дома его ждали пироги: жирные с капустой, сочные с сыром и даже настоящая шарлотка. Это Бригитта постаралась, показала, что она уже здорова и может трудиться. Запах стоял изумительный!

Едва Тит переступил порог и сел на стул, она прибежала и взялась мыть ему ноги. Шептала что-то ласковое на галльском. Как в сказке. Тит аж зажмурился от удовольствия. Когда тебе моет ноги любимая рабыня, это не только гигиеническая процедура, понятно же! В любые времена. Хотя если бы подобное происходило в его настоящей жизни, он решил бы, что они оба рехнулись. А здесь нормально, даже так и надо. Вон как она мурлычет, приговаривает! Ублажает его, усердно и преднамеренно. И это правильно! Это её обязанности. Это ему, Титу, по нраву. Но не переборщил ли он с ролью господина? А, ладно, там, дома, над всем этим можно будет посмеяться. Ничего ведь плохого! Если же вернуться не удастся, то провести жизнь вот так тоже будет хорошо. И тогда придётся поменять договорённости. Господин он или кто, ёлки-палки?!

Появилась Лукреция, поздоровалась и спросила, не видел ли Тит Марка. Он не видел, предложил подождать, а потом уже вместе ужинать. Лукреция, похоже, собиралась что-то сказать Бригитте, но вовремя осознала, что та её не поймёт. И удалилась.

Пришёл Марк. Поздоровался, сел и велел Бригитте позаботиться о нём тоже. И она поняла. Принесла чистой воды, села перед господином Марком, стала развязывать ему ботинки и мыть ноги. И тоже ворковать по-галльски.

Тит вопросительно посмотрел на Марка. А Марк спросил вслух:

– Ну как, всё успел?

– Да, успел. Косконий не был согласен на наши условия, перенесли разговор на послезавтра. А в целом всё по плану.

– Было у меня подозрение, что не просто так он тянул до календ. Видимо, этой сделки не будет. Ну да и хрен с ним! Есть и посерьёзнее покупатели.

Марк посмотрел вокруг, Лукреции в атрии не было.

– Тит, ты не знаешь, что это за чудесный запах? Нас встречают пирогами?

– Я сам только что пришёл. Но запах очень аппетитный. Бригитта, это ты делала?

Бригитта догадалась, что её спросили про пироги.

– Да, я делаю пироги, – она ответила по-латински, сияя, как новенький сестерций.

– Хорошо, иди, – сказал ей Марк, улыбнулся, встал и направился в умывальню.

Клава подошла к Денису и тихо спросила по-русски:

– Тебе нравится этот мир?

– Да! – честно ответил он. – Мне здесь нравится. После ужина мы с тобой пойдём гулять. Собери чего-нибудь для пикника. И оденься потеплее, хоть две моих зимних туники под свою одежду.

– Хорошо, господин. А сейчас иди ужинать, тебя ждут.

– Пахнет шарлоткой или мне кажется?

– Да, я испекла её прямо на жаровне, в углях, в большой терракотовой форме. Из сушёных яблок. Я же знаю, что ты любишь шарлотку. Я старалась, да!

– Неужели сказала, что это галльское народное блюдо?

– Я таких слов не знаю. Все сами поняли. Но у меня появилась одна идея.

– Если что-то вкусное, то я «за».

– Давай раздобудем двойную решётку для жаровни. Чтоб переворачивать то, что жарится, прямо с решёткой. Так будет быстрее и удобнее.

– Двойную решётку? Я таких здесь не видел. Значит, надо делать на заказ. Сможешь нарисовать конструкцию?

– Дашь на чём рисовать, завтра же нарисую. Там несложно, любой кузнец справится.

– Так, может, их привозят из Галлии? Поищу на рынке.

– Нет, у нас в домах печи или очаги, а не жаровни. Но я понимаю, как её сделать. Три крючка разного размера, чтоб регулировать зазор.

– Ты разбираешься в железках?

– Да, разбираюсь. Я дочь кузнеца.

– Ёлки-палки! Да я же ничего о тебе не знаю! Бестолковый я хозяин! А ещё мечтаю о большом деле! Короче, так: после ужина идём на пикник, и ты рассказываешь всю свою здешнюю историю.

– Хорошо. Расскажу. Беги в триклиний, пока всё не съели.

Терций ждал на перекрёстке, у фонтана, делая вид, что изучает надписи на стене. А там, на стене, была народная доска объявлений. Кого-то называли мошенником, за кого-то предлагали голосовать, кто-то рекламировал свои услуги, у кого-то распродавали имущество. А у некой Кассии пропал раб.

Но на самом деле Терций ждал друзей и посматривал на узкий прилавок торговца колбасой-кровянкой. Еда сытная и недорогая, пахнет соблазнительно, только есть её прямо в том виде, как продают, крайне нежелательно: нередки случаи смертельного отравления. И Терций лично помнил один такой случай. Вот если бы сейчас купить колбасу, а потом хорошо прожарить на огне… Да, когда придёт Тит, чтоб жарить вместе.

– Вот и я! И Бригитта. И у нас пироги! – Тит внезапно оказался у него за спиной.

– Превосходно! – откликнулся Терций. – Идём за город, к реке.

Ну, раз есть пироги, то колбасу можно не покупать. Неужели Бригитта напекла? Едва выздоровела, а уже взялась за работу!

Бригитта выглядела бодро. Терций взял из её рук корзину со снедью и понёс сам. Оглянулся на Флавия и одновременно приметил, что за ними наблюдает человек, только что отошедший от колбасного прилавка. И Терций узнал этого человека, но сделал вид, что не узнал. Потому что корзинка с пирогами – это не тот подручный предмет, который хотелось бы использовать в драке. Так что, в другой раз. Если тот тоже так думает.

И Бригитта увидела, что некий человек на них косо смотрит. Мигом вытащила один пирожок, молча предложила незнакомцу. И незнакомец взял. Тоже молча. И посмотрел ей в глаза, и словно споткнулся. Похоже, хотел схватить рукой, но обе руки были заняты: в одной пирожок, а в другой колбаса. Разговор подождёт, а еду надобно съесть.

Пошли дальше.

– Кто это был? – спросил Тит.

– Я кое-что ему должен. Он не опасен. Но драться умеет.

– Значит, первая рассказывает свою историю Бригитта, а за ней ты.

– Думаю, лучше не смешивать. Сегодня – Бригитта. Бригитта, ты готова рассказывать?

– Да, но не на ходу.

– А ты, Терций, выходит, хочешь утаить от нас тёмное прошлое?

– Всё расскажу в своё время. Но не сегодня. Уверен, на сегодня нам и одного рассказа хватит.

На берегу Тибра было немало удобных мест, где горожане устраивали пикники, по праздникам или когда вздумается. Солнце, особенно яркое сегодня, уже клонилось к закату, но здесь не мешали высокие дома, и весь берег был залит золотистым светом.

– «Флавий» – это ведь означает «сияющий»? Посмотрел бы ты сейчас на себя, друг мой.

– Я вижу Бригитту. Вот она наше сияющее солнышко!

– Хочешь дать мне своё имя? – спросило солнышко.

– Хм… Я много чего хочу! И ты, значит, много хочешь!

– Скоро весна, – задумчиво произнёс Терций, глядя из-под руки на другой берег. – До начала полевых работ я схожу в деревню, проведаю своих. Не теряйте меня, я на пару дней.

– Февраль будет холодным, – буркнула Бригитта.

– Правда? Завтра куплю побольше топлива для котла, пока не подорожало, – отреагировал Тит.

– Терций, бери пироги, остывают же.

– А ты же сама ничего не ела! – вспомнил Тит. – Ешь сейчас же!

– Я пробовала, – возразила она и сразу потянулась за пирогом.

– Пока мы жуём, рассказывай ты, Тит. Твоя история самая благополучная, как я понимаю.

– Ну да, я осиротел в десятилетнем возрасте. Воспитывал меня брат, а потом и Лукреция. Он успел повоевать и до сих пор считает меня маленьким. Иногда это просто бесит. Но вообще он самый лучший брат на свете. В той, нашей жизни я мечтал о брате. Зато там мои настоящие родители живы. Надеюсь, разница понятна…

– Ещё бы! Я тоже человек своего права, – сказал Терций, – здесь.

– Здесь тысяча способов не дожить до старости. Давайте беречь наших близких, ну и друг друга.

– Не ешь колбасу, купленную на улице! Её надо хорошо прожаривать. Мой сосед отравился колбасой и умер.

– Хочешь устроить мне лекцию? Я сам в курсе, что за всю историю человечества от инфекций поумирало больше людей, чем от войн.

– Сегодня не планировался вечер страшилок. Молчу. Бригитта, пироги безумно вкусные! Особенно с сыром.

– Особенно шарлотка! – поправил Тит.

Глава 7. Бригитта

– Я родилась в городе Бибракте, столице племени эдуев. Эдуи давно назывались друзьями римского народа. Привечали римских купцов и прочих деятелей. Воевали за римлян против других кельтских племён. Проводили среди соседей проримскую политику. Вообще-то у кельтов нет единого народа, нет единого государства. На протяжении веков одни кельты воюют с другими. Не то что римляне.

Жрецы у кельтов – друиды, с ними советуются по всем важным вопросам, как общественным, так и домашним. Наша семья всегда обращалась к друиду по имени Иэн. Именно он придумал мне имя. Бригитта – это не эдуйское имя, хотя и кельтское. Иэн привёз его из заморских земель. Убедил моих родителей, что он видит моё предназначение и что мне надо дать это необычное имя. Но в чём именно состоит моё предназначение, он так и не рассказал, ни родителям, ни мне. А я хотела бы знать, вот честно.

– Если я ничего не путаю, – вмешался Терций, – то как раз у вас, кельтов, Бригитта – это какая-то богиня. По-моему, богиня весны. Значит, в честь неё тебе прочили какое-то высокое предназначение?

– Может, и у кельтов, но точно не у нас. У каждого племени – своя. Хотя весна-то пришла, поздравляю! И вообще, какая из меня богиня? Я простолюдинка, теперь и вовсе рабыня. Вот прислуживаю Флавиям, без них просто померла бы на пороге Рима. А имя моё, видимо, от слова «брига», то есть «город на холме». И родилась я в городе на холме, но сомневаюсь, что это как-то связано с моим предназначением, нас там тысячи. Обычная я, обычный город, больше не столица.

Ветра у нас там мощные, как кузнечные мехи, солому с крыш сносят, чуть людей с ног не сбивают. Очага не разжечь, пока ставни не закроешь. Вот правда я не простужалась ни разу. Дома и стены помогают.

В Галльскую войну наш Бибракте не пострадал, хотя однажды эдуи отпали от римлян. Соблазнились на большое общегалльское восстание под предводительством арверна Верцингеторикса. Как раз в Бибракте был общий совет галльских племён, где этого Верцингеторикса объявили главнокомандующим. Мой дедушка их своими глазами видел, оружие им правил. Он и самого Цезаря видел, тот наши печи осматривал, интересовался. Когда секваны разоряли эдуйские земли, римлян мы позвали на помощь.

«Что ж ты сам на войну не пошёл?» – спрашивали дедушку мы, внуки. «Что от меня на войне? – объяснял дедушка. – Один воин. А здесь от меня сотни мечей. Пользы больше!»

В городе Алезии, недалеко от Бибракте, восставшие были полностью разбиты римлянами. Эдуйская земля признала власть Рима. Наступил мир. Живи да радуйся! У нас и торговые пути, и металлургия, и ремёсла. В городе появились новые дома, построенные по-римски. Но до былого благоденствия теперь далеко. Город приходит в упадок. Хотя после войны прошло уже 36 лет. Некоторые старожилы говорят: «Даже в войну было лучше».

Мои предки – металлурги и кузнецы. Восемь печей для варки железа у нашей семьи. Уважаемая семья, хоть и совсем не знатная. Мой дед, отец, старшие братья – все работали с железом. Я же где-то сбоку. И мне было интересно. Ну, ты, Терций, понимаешь. Сам такой, по-моему.

А в основном я училась женским ремёслам: ткать, прясть, шить одежду. И по хозяйству. Вот чему меня не научили – так это говорить по-латински. Братья учились, им же дела вести. А я девчонка, мне якобы не нужно.

В прошлом году мной стал интересоваться сын римского чиновника, заведавшего архивами. Тоже Терций. Ходит за мной, говорит любезности. Я его речи не очень понимала, но там, где любезности, это понятно без слов. Очень милый молодой человек. Слушал мои песенки.

И когда мои родители узнали, что за мной ухаживает римлянин, они очень рассердились. Говорили, что раз он римлянин, а я эдуйка, то он на мне не женится, а только, может, заберёт себе в рабыни. В рабыни я не хотела.

И тогда меня отправили в деревню, к дальним родственникам. Пасти коров. Я сначала очень грустила. Без родного дома, без родителей, без братьев, без дедушки с его мастерской. И без этого Терция тоже. Только рукоделие мне осталось для утешения. Мои работы продавали на рынке, и мои родственники говорили, что я не приживалка, а ем свой хлеб. Коров пасти я тоже наловчилась. Особенно мне нравилось в лесу. Трава коровам сочная, деревья дают тень, ягоды можно собирать. Только потом труднее искать, если какая корова надумала заблудиться. Но при мне ни одна не пропала. Четверо нас было на это стадо: сосед-старик, двое мальчишек десятилетних и я. А ещё собака. До вечера пасу коров, потом уже рукодельничаю. На рассвете опять к стаду. Когда и спать успевала, не знаю.

А по праздникам деревенская молодёжь поёт задорные песенки, чья песенка лучше. Это наша кельтская традиция. В старину воины перед сражением пели дразнительные песенки, где прославлялись они сами и их предки, а враги осыпались насмешками и проклятиями. Громко пели, чтобы враги услышали. Говорят, у некоторых кельтских племён и по сей день так воины поют. А мы вот только дома по праздникам. Устраиваем песенные поединки, почти как рэперы. И просто соревнования. Но не все песенки у нас дразнительные, есть и задушевные. Я пою разные и сама умею сочинять. На галльском. Спою вам потом, если захотите. Мои песенки не раз признавали лучшими.

Так всё лето и осень я прожила в деревне. А дальше случилась беда.

Они приехали под вечер, как раз перед Самайном. Вряд ли нарочно, скорее всего, просто проезжали мимо. И попали к нам на праздник. Хоть они и не кельты, но оставлять путников за воротами в такую ночь никто не будет. Ночь пограничья и безвременья. Открываются врата в Иной Мир, может случиться что угодно. А если этих назавтра найдут мёртвыми, то виноватой окажется вся деревня.

Вот и сидят они с нами, пируют, выпивают, поначалу чуть ли не панибратствуют. Мол, на празднике – все свои. Эдуи – «братья римского народа»... Один молодой, красавчик, а пить совсем не умеет. Другой постарше, разговаривает с нашим старейшиной. Показывает какой-то камень и говорит, что на наших землях будет хорошо расти виноград, что надо сажать виноградники на холмах у реки. Я, конечно, не понимаю по-вашему, но наши мужчины потом этот разговор пересказывали, обсуждали. А камень, по-моему, – обычный известняк.

Но молодой, который красавчик, совсем разбушевался. Я ему подаю закуску, лучшую нашу ветчину и холодец, а он требует выпивки. Хватает меня за платье. Кричит, что он тут власть, что все должны его слушаться и угождать. Ну, как рабы. Хотя при нём и его рабы были, но их он прогнал на кухню, хотел, чтобы мы сами ему прислуживали. Что ж! Важные гости, да на праздник… Да ещё и какие-то планы на наступающий год, насчёт виноградников.

Марна – у нас в деревне самая красивая девушка. И просватана за внука старейшины. А этот гость наш, молодой и буйный, вдруг вскочил, схватил её и уволок из дома. В ночь. В ночь Самайна. Наши парни – и брат Марны, и жених, и ещё один их друг – выскочили следом, нашли, поймали. Хоть и важный гость, а за такое надо бить морду. Один на один, конечно. У нас так принято. Соний, брат Марны, крепко отдубасил обидчика. Но ни капельки не покалечил. Я в этом понимаю, всё в порядке было с тем красавчиком. Я пожалела его, непутёвого, всё утро отпаивала отваром трав, ухаживала. Только из рук его пришлось увернуться, он даже в том состоянии проявлял недоброе внимание.

Днём они уехали, без скандала и практически без прощания. Мы продолжали праздник, но на душе у всех было поганенько. Женщины, которые гадают, ходили молчаливые и прятали взгляд. Мужчины обсуждали виноградники и что может сулить вчерашняя история. Мы, молодёжь, устроили традиционные праздничные соревнования, нарочито веселились. Сосед-пастух изрёк: «Каждую коровку ведут за свою верёвку…» Мужики аж сплюнули.

Прошла неделя, праздник закончился, наступила обычная жизнь, хлопоты начала зимы. И вот заявляется к нам в деревню целая делегация и центурия солдат. Важный чиновник приехал нас судить. Мы ничего не скрывали, объяснили ему, как было дело. Только оказалось, что этот чиновник – отец того побитого красавчика. И устроил дело так, что нас всех обвинили чуть ли не в бунте против власти. «А как же виноградники?» – говорили мужики. «Виноградники-то будут, да без нас!» – отвечали самые сообразительные. И наш скот без нас, и поля, и урожай. В казну, наверно. А деревню сожгли. И нас самих в рабство. Присудили – на рудники, но кто из нас для рудников не годился, тех они оптом продали своему знакомому-работорговцу, он с ними приехал.

«А эту – мне!» – заявил красавчик и указал на меня. Но его отец сказал: «Нет!»

Теперь я здесь, а два моих брата где-то на рудниках. Угораздило их навестить меня в деревне как раз на праздник.

– Вот сволочь! – воскликнул Терций. – Надо его наказать! Но сначала выручить твоих братьев.

– Да, ну и история! По таким любят снимать боевики. Как пришёл супергерой, всем злодеям навалял и восстановил справедливость. А ты сама хотя бы знаешь, как зовут того горе-чиновника?

– Да в том-то и дело, что не знаю…

– Ну, это можно будет выяснить. Наверняка сей казус попал в архивы. И свидетелей можно найти, теоретически. Если там центурия солдат присутствовала, римских граждан… Надо подумать… Кто у нас есть в Галлии? Терций, у тебя есть?

– У меня никого нет. У меня и здесь со связями негусто. А ты торговец, общаешься с владельцами имений, вдруг среди них найдётся кто-нибудь, кто знает или сможет узнать.

– Я займусь этим. Но, допустим, мы выясним, кто же это был. Что дальше?

Глава 8. Людное место

Последние солнечные лучи окрасили лица и одежды в густой рыжий тон, такой же, как шевелюра у Клавы. И растаяли. Но Денис зачем-то сфотографировал этот момент. Да, его прибор умел фотографировать. Даже друзья не заметили, что по дороге Денис щёлкал городские виды.

Разговор тоже стал таять, поскольку всё больше напоминал болтовню в интернете.

– Пора по домам! – категорично заявил Женя. – Ночь не время для прогулок.

– И договориться о следующей встрече, – добавил Денис, деловой человек.

– Если хочешь что-то спрятать, надо положить это на самое видное место. Так моя бабушка говорила, – Клава улыбнулась, как будто сказала в шутку. – Однажды случайно положила крышку от чайника поверх корзинки с хлебом на столе, нашла только на следующее утро.

– Детектив был у Эдгара По, – заметил Женя. – Там полицейский долго и тщательно искал письмо, а оно преспокойно висело на видном месте в гостиной, в сетчатом мешочке…

– Я к тому, что если мы хотим общаться, не привлекая внимания, то лучше всего это делать в самом людном месте, – перебила его Клава.

– Так весь Рим людное место! На улицах не протолкнуться.

– На рынке, на форуме…

– Только не у наших рядов! – Денис изобразил оратора, выразительно махнул рукой.

– Там, где сплетничают и бездельничают.

– Наоборот, там, где заняты делом и не прислушиваются.

– Давайте так, конкретно: каждый третий день, в полдень, у Юлиевой базилики, слева.

– Вот там как раз и тусуется всякий странный народ!

– Самое то!

– Ну да.

– Через два дня, значит.

Главная сложность была даже не в том, что надо было к определённому часу выбраться из дома. А в том, что Клава плохо понимала латинский. И разговаривать приходилось на русском, что несло непредсказуемые риски.

На этот раз Женя задерживался, и Денис с Клавой прогуливались вдоль рядов, тихонько переговариваясь. В шуме рынка их вряд ли могли услышать.

– В римском обществе женщина – второй сорт, – рассуждала Клава. – Вот посмотри, все переговоры ведут мужчины. Должности занимают – мужчины. Деньгами распоряжаются – мужчины. Сенаторы – поголовно мужчины.

– Ты вообще-то рабыня. Ты не женщина, ты имущество.

– Очень смешно.

– И если бы я тебя не купил, то ты бы там вообще загнулась, у того работорговца.

– Как будто я выбирала!

– Вот и я о том же! Но подумай своей головой, разве ты могла бы так свободно сюда прийти, если бы не была моей рабыней? Повиновалась бы своему мужу, или отцу, или кто там бы у тебя был…

– Нарываешься!

– О, я не жду благодарности, я злобный торгаш, бездельник и оккупант! Хорошо, что в нашем великом римском мире женщины не участвуют в государственной жизни. Сидят дома, прядут шерсть и домохозяйствуют. Читают стихи, ходят в театр и в баню. А всякие рабыни-чужеземки используются для разных целей, как то: работа на кухне, уборка дома, и всяческое ублажение своего могущественного господина…

– Да вообще, пользуешься моим зависимым положением! Треснуть бы тебе!

– Повторяешься!

– О чём спор? – сзади появился Женя.

– Клава говорит речь в защиту женщин. Что они второй сорт.

– Ты, дорогая Клавдия, сравниваешь не в ту сторону. Рим – самое демократичное по отношению к женщинам государство из древних. В Греции женщине даже со двора не разрешалось выйти. Нельзя было наследовать имущество. Нельзя было сесть за один стол с мужчинами-гостями. За питьё вина – смертная казнь. А на Востоке…

Денису нравился разговор, но не возможностью подтрунивать над Клавой – это дело обычное, – а возможностью самому себе напомнить, что он говорит и действует, как Денис, а не как Тит Флавий. Даже в шутку – свою, не чужую. Наверно, разведчики-резиденты тоже нуждаются в минутах, когда они становятся самими собой. Но для них это крайне опасно. Хотя и для него здесь тоже. Только он здесь – бессмысленно и бесцельно…

– Погадаю, подойди сюда, погадаю! Всю судьбу скажу! – громко поманила его какая-то загадочная женщина, обвешанная амулетами.

«Вот тоже зарабатывают люди», – подумал он и снисходительно улыбнулся гадательнице.

Она бойко подбежала и театрально подняла над головой один из амулетов.

– Ты счастливый человек, твой род прославится в веках!

Денис остановился и с любопытством слушал, что дальше. Интересно, она всем так говорит? Но гадательница, вместо того чтобы продолжать, внезапно замолчала. Перевела взгляд на Клаву. И заголосила:

– Божественная Клавдия!

Мгновенно на них уставились десятки людей. Денис опешил и не мог уразуметь, что значит и чем грозит эта выходка. Клава, как ни странно, поняла оба слова, наморщила лоб и с тревогой смотрела на Дениса. Как?! Почему?! Что эта женщина знает?!

И только Женя не растерялся. Он грубо схватил гадательницу за руку:

– Что ты несёшь, полоумная? Разве не видишь, что это рабыня, чужеземка? Ты оскорбляешь славный род Клавдиев!

– Мой амулет! – не унималась гадательница, потрясая амулетом и обращаясь к толпе, окружившей их. – Они не те, за кого себя выдают! Может, они убийцы!

– Идём, Терций. Или тебя тоже назовут божественным, – с улыбкой сказал Денис и решительно пошёл вперёд сквозь толпу.

– Жень, что она наговорила? Ты у нас знаток, переведи.

– По-моему, чушь она наговорила. Хотя, может, и не совсем чушь… Тит Флавий – был такой император. Династия Флавиев. Лет через сто. Тебе не грозит.

– Может, он из моего рода? Из другой ветви?

– Может даже из твоей, плебейской ветви. Это Рим. Здесь простой торговец может стать императором. Принцепсом.

– Так, может, мне в политику податься? Стану консулом или там префектом, то-сё, захвачу мир? Буду – Божественный Флавий!

– Я не против, становись. Только это обычно по военной линии делается. Или через женитьбу. А лучше – то и другое.

– Да знаю я! По военной как-то не хочется…

– У тебя, кстати, нет близкого родственника, кто может оказать протекцию?

– Есть. Двоюродный дядя, в отставке. В гражданскую не на той стороне воевал. Но мы с ним не общаемся. Или, скорее, он с нами…

– А про меня? Почему «божественная Клавдия?» Тоже император такой был, да? – это вмешалась Клава.

– Вообще-то, действительно был. Клавдий. И даже довольно скоро. Но к тебе это точно не имеет ни малейшего отношения, потому что ты – не Клавдия! Значит, либо совпадение, либо та тётка что-то видит про нас.

– Она когда закричала «Клавдия», я решила, что она прямо всё видит! Что мы из другого мира. И что нас сейчас, как демонов каких-нибудь, на костёр!

– У меня тоже было ощущение «миссия провалена». Но у нас нет никакой миссии. В лучшем случае – мы вернёмся домой. В худшем – останемся здесь навсегда. Тогда придётся захватывать мир. Но на костёр у нас здесь никого не сажают, мы же не галлы, – Денис хитро улыбнулся. – Удавят и в Тибр... И то обычно не за колдовство, а за государственные преступления.

– Лучше разберись со своим прибором. Он наш единственный путь вернуться.

– А если гадательница действительно что-то видит, это тоже может нам помочь вернуться. Я бы сходила к ней и попыталась выяснить. Но я не говорю по-вашему. Денис, сходи ты, ты же продажник и умеешь разговаривать с людьми.

– Если она ясновидящая, то это от лукавого, – возразил Женя. – И ничего хорошего нам не будет. А если шарлатанка – и смысла нет.

– А я пойду, – сказал Денис. – Я хочу выяснить, что она такое. Может, она тоже из другого мира, как мы.

– Пойду я, – перебил Женя. – Только чтобы выяснить. Я лучше знаю историю. Если она предскажет что-то из будущего, я смогу распознать.

– Ты? Ну хорошо, иди ты. Денег ей дай, но немного. Чтобы она не решила, что ты богатенький Буратино. Даже не так. Сначала пообещай денег, а уже в конце заплати.

– Вот сам бы и раскошелился, – заметила Клава.

– Ладно, вот, бери, на общее дело. – И Денис ссыпал мелочь Жене в ладонь. – Два асса ей хватит, но если потребует больше и будет за что, то дай ещё два.

Гадательница стояла на своём месте и разговаривала с каким-то гражданином. Человек внимательно слушал, а женщина что-то втолковывала ему, обильно снабжая жестами свою речь. Терций ждал. Наконец человек ушёл, в понуром настроении. Видимо, предсказания были пессимистичными.

Терция она, конечно, узнала.

– Зачем ты пришёл, человек с крепкой рукой? Ты хочешь знать свою судьбу?

– Зачем ты разыграла эту комедию?

– Комедия в словах человека, а судьба в руках богов.

– Хорошо. Убеди меня, что ты знаешь будущее.

– А зачем мне убеждать тебя? Барана и вола ни в чём не убедить, но ты ведь знаешь их судьбу.

– Мы все умрём. Много ли в этом знания? Скажи лучше, кто будет следующим принцепсом.

– Ты хочешь погубить бедную женщину? Такое я могу сказать только самому Цезарю Августу!

– Я дам тебе два асса, когда ты скажешь мне, какое будущее ждёт Вечный Город.

– Ты дашь мне сестерций, потому что ты увидишь тех, чьи потомки разрушат его.

– Те, кого я вижу, носят одежды рабов, и Рим разрушат не их потомки.

– Ты боишься того, чего не знаешь. А она не боится.

– Я дам тебе сестерций, если ты скажешь мне правду. Почему ты назвала рабыню «божественная Клавдия»?

– Так дай мне сестерций. Что может быть важнее судьбы Рима?

– Я всё понял. Ты не видишь будущее. Ты видишь моё сердце… Держи свой сестерций…

– Постой! Я вижу твоё сердце. Я давно живу на свете и вижу людей. Я слышала, как ты называл её «Клавдия».

– Так ты слышала? Я осёл, до такого простого объяснения я не додумался…

– В тебе есть что-то от императора. Твоя власть огромна. Но там, за рекой, другая власть. Ты хочешь закона. Хочешь укрепления границ. Твой мир незыблем. Но там, за рекой…

Гадательница глубокомысленно замолчала.

– Я перестал понимать тебя. А я должен понять.

– На каком языке вы говорили?

– На русском…

– На этрусском? Разве кто-то ещё говорит на нём? Ты любитель древностей? Или ты нашёл его где-то в глухомани?

– Да, я любитель древностей. Вот, говорю с тобой. Расскажи мне о своей жизни. Как твоё имя? Откуда ты?

– О, ещё никто не просил меня об этом. Я – Цецилия. Я предсказываю судьбу. Видишь эти амулеты? Но они не велят мне сейчас говорить с тобой. Ни обо мне, ни о тебе, ни о судьбе Рима. Приходи в полнолуние, на закате, один или с Клавдией. Если хочешь, конечно. Только вот разговор с тобой отнимает у меня очень много сил. Я просто падаю от усталости.

– Вот тебе ещё два асса, Цецилия. Поешь горохового супа. Я обычный человек, не думай обо мне ничего такого…

– До свидания, Терций.

Глава 9. Некоторая разница

– И что это всё-таки было? Удалось выяснить? – спросил Денис при следующей встрече, вдвоём, без Клавы.

– Сам не понял. Она сказала приходить в полнолуние. Но имя «Клавдия» она услышала от нас, точнее, от меня. Неудачная это идея с людным местом. Лучше будем встречаться вон там, за углом, между домами. И говорить тихо.

– Хорошо, идём туда сейчас же.

– Я привык общаться в подобных местах, а в толпе только воришкам комфортно.

– Привык, говоришь? Женя, а ты в самом начале, когда сюда, в этот мир, попал, что подумал?

– Смотрю: сижу за столом в каком-то странном месте, то ли я, то ли не я. Сициний, охранник обоза. В тарелке горох, и я голодный. Начал есть, помогло. Меня ещё мой дедушка так учил: в непонятной ситуации надо сперва поесть. У него голодное детство было, блокадник. Ну, ем я, оцениваю обстановку и понимаю, что в реальности так быть не может. Видимо, у меня галлюцинации или крыша едет. Но нет, у кого крыша едет, те как раз уверены, что они нормальные и что всё реально. Про галлюцинации не знаю, но вспомнил тот свист за стеной и подумал, что могла быть утечка какого-нибудь химического вещества, мы им надышались – и вот. Но звук внутри здания, а мы на свежем воздухе и под дождём… Маловероятно. Потом думаю, что если бы надышался, то так бы не рассуждал. А тут ты подходишь со своим прибором и по-русски говоришь, что ты Денис. Представь, я поверил! А как ты сам-то? Попал сюда и что?

– Я обалдел сначала, потом решил, что это игра или шутка, а потом нашёл прибор. Инструкция была на русском. Знание – сила! И если бы он был исправен, мы бы в тот же вечер вернулись в наш мир.

– А ты работаешь над этим?

– Да, работаю. Я многозадачный. Но о чём я хотел сказать? Женя, идём сегодня ко мне в гости. У нас и поужинаешь. И не спорь! Ты – мой друг. Познакомлю тебя с Марком. Это может нам понадобиться.

– И какую же легенду про меня ты сочинил для своих? Как давно мы дружим?

– Точно, надо придумать легенду. Скажу, что два года, с тех пор как ты появился в Риме.

– Полтора. Я пришёл позапрошлой осенью. Когда умер мой отец, а в наследство мне остался дедов меч и доброе напутствие. Вот я и отправился в Город, с мечом и напутствием. А два моих брата остались в деревне, арендуют землю и выращивают овощи.

– Это ведь правда?

– Конечно правда.

– А в чём тогда легенда?

– Как мы дружим?

– Могу сказать, что ты вступился за меня в драке. Ты бы вступился?

– Мне было четырнадцать. Я был молодой и наивный. В обычной драке я бы выхватил нож, и дело кончилось бы плохо. А если бы нападали отъявленные разбойники, то дело кончилось бы ещё хуже. Раз с мечом по Городу ходить запрещено, некоторые носят нож за пазухой.

– Ёлки-палки, да говори уже свою версию!

– Ну, меня и твоя версия устраивает, в качестве легенды.

– И расскажи мне как другу, в чём заключалось напутствие?

– Взяться легко, закончить трудно. Захватить легко, удержать трудно. Задолжать легко, расплатиться трудно. И если ничего не делать, то ничего и не получится!

Марк был дома. Он охотно пожал руку Терцию и пригласил его к столу. Терций давненько не обедал лёжа и вообще чувствовал себя неловко.

– Сициний, ты живёшь один? – спросил Марк.

– Да, один.

– А чем занимаешься?

– Да чем придётся. Пробовал строить общественные здания, пробовал охранять обозы.

Лея поставила на стол кушанья и с любопытством посмотрела на Терция. Как только она ушла, в триклиний заглянула улыбающаяся Бригитта с большим кувшином.

– Да, неси сюда, – махнул ей Марк.

Бригитта налила напиток в серебряные бокалы. Поставила бокалы перед Терцием и Титом, а перед Марком ставить не стала: хотела, чтобы он взял из её рук. Он взял.

– Сициний, твоё здоровье!

Тит рассказал, как однажды Терций выручил его в неожиданной уличной драке. С тех пор они подружились, но общались всегда вне дома.

– Тит, наш дом всегда открыт для друзей, ты был неправ, – укорил его Марк.

– Но помнишь, как я привёл домой толпу школьных приятелей? Ты тоже говорил, что я неправ, – с улыбкой ответил Денис.

– Теперь ты взрослый – можешь привести хоть центурию. И всех накормить.

– Тит, завтра вечером пойдём ко мне, – негромко предложил Терций, когда они встали из-за стола и Терций заворачивал в хозяйскую салфетку бутерброды. – Придумай, где и когда мы встретимся.

– Хорошо, посмотрю, настолько ли ужасна твоя инсула. В десять часов вон там, у фонтана.

– Бригитту тоже бери с собой.

– Конечно. Мы и еды купим, возьмём.

Сициний вышел из умывальни, направился через атрий к выходу. Бригитта отложила шерсть, взяла что-то со столика и шагнула навстречу.

– Тебе…

Он развернул большой бежевый лоскут с бахромой на концах.

– Шарф? Мне?

– Да. Тебе. От Флавиев.

Галльское произношение придавало латинским словам особый шарм, как и галльская бахрома обычному зимнему шарфу.

– Благодарю! Очень красиво! – Терций кивнул Титу и Лукреции, которые стояли у окна.

– Сициний, заходи к нам ещё, не стесняйся, мы будем рады, – любезно отвечала Лукреция.

А Бригитта, широко улыбаясь, накинула шарф Терцию на шею и красиво обернула. Но свои ботинки он взял сам и сам стал обуваться, бесцеремонно отстранив Бригитту рукой. Пусть ухаживает за Титом, а за ним не надо.

– Бри, ты моя рабыня и не должна так улыбаться Терцию!

– Я твоя рабыня, и ты, господин, конечно, можешь называть меня как хочешь, но у нас не принято сокращать имена. Пожалуйста, зови меня полным именем, мне оно нравится.

– Ушла от ответа… Зачем ты улыбалась Терцию больше, чем мне? Так не делают. Ты должна почитать прежде всего – меня, а потом уже моих гостей.

– Денис, я рада, что мы все снова вместе. Мы друзья. И, несмотря на обстоятельства, не теряем себя и друг друга. По-моему, это важно.

– Радуйся, но думай головой. Помни, кто ты и где ты. Веди себя прилично! Бригитта!

– Да, мой дорогой господин Тит!

Шестиэтажная инсула оказалась старой, обшарпанной и вонючей. Зашли в парадную, ведущую на четвёртый этаж. Узкая тёмная лестница залита помоями. Штукатурка местами поотвалилась, видны голые кирпичи. А где не отвалилась – нацарапаны или наляпаны надписи, соответствующие обстановке. «Роза с четвёртого этажа проститутка», «Не гадь в парадной, ты не голубок», «Элия страстно любит Луция», «Египетские лекарства от всех болезней у Петрония, третий этаж», «Лигур, мошенник, дери тебя Приап, верни деньги».

На этаже помещались две квартиры. Зашли в ту, что справа. Квартира состояла из шести комнат, в каждой из которых жили отдельные арендаторы. Коммуналка без удобств. Даже кухни нет. Зато вонь – как от кухни и удобств одновременно.

– Что же тогда на пятом и шестом? – спросила Клава.

– Лучше туда не ходить. Они по другой лестнице, с той стороны.

Дверь по соседству с комнатой Жени открылась, оттуда выглянул мальчишка лет шести.

– Терций! Они зацвели! Посмотри сам!

– Отлично, Гней! Тогда впусти нас.

Мальчик открыл дверь, за которой оказалась небольшая комната. У одной стены подобие кровати, застеленное суконным одеялом, у другой матрас, на матрасе – глиняный ослик и деревянный раскрашенный щит в локоть длиной. Дальше сундук и потом стол с табуретками. Наконец под окном стоял большой ящик, наполненный землёй, из которой торчали несколько извилистых побегов с крупными листьями и жёлтыми цветочками, похожими на бокалы. Видимо, ради этих растений окно было открыто.

– Кабачки? – спросила Клава по-русски.

– Кабачки?* Ты сам выращиваешь? – перевёл Денис.

– Да, сам. Это моё имение, – с гордостью заявил Гней. – Вот, а здесь ещё петрушка, с прошлого года растёт.

– Хорошие ростки, сильные, – похвалил его имение Женя. – Потом угостишь меня кабачком?

– Угощу. А ты дашь мне меч поиграть?

– Подержать дам. Но он не игрушка. Для тренировки нужен деревянный.

– А что-нибудь вкусненькое у тебя есть?

Клава разломила хлеб и вручила мальчику. Высыпала на стол горсть сушёных яблок.

– Я иду к себе. Если захочешь, заглядывай в гости, – сказал Женя.

Первым делом он распахнул ставни, впустил в окно свет и воздух. Комната Жени была ещё меньше, чем соседская. Ни кровати, ни стола в ней не наблюдалось. Уселись прямо на матрас. Клава достала из корзинки хлеб и сыр. В кувшине нашлась вода. Приступили к ужину. Вместе, как будто Клава и не рабыня.

– Да уж, свобода и комфорт – это две разные вещи! Вот как ты можешь спать в таком холоде?! – ужаснулась Клава, поёживаясь.

– Я привык. Кутаюсь в плащ. Вроде пока здоров. Может, со временем куплю жаровню, буду греться и готовить горячую еду.

– А где же у тебя меч? – спросил Денис, одновременно пытаясь найти, чем вытереть руки. Салфетки обнаружились у Бригитты в корзинке. Приличные люди на званый ужин приходят со своими салфетками.

Женя достал меч из-под матраса. Удобный, с резной ручкой. Ножны отделаны тонкими бронзовыми накладками. Лезвие в царапинах и щербинах, но хорошо наточено.

– Вот это да! – Денис и вправду восхитился, взял и попробовал несколько приёмов.

– Тебе идёт! – прокомментировала Клава. – Хоть завтра в императоры!

– Я готов! Где мои легионы?

– Что вы так орёте? Стены здесь из тростинок.

– Нас же всё равно не поймут.

– Думаешь, это хорошо, что не поймут? – заметил Женя.

Клава встала и подошла к окну. Отсюда Вечный Город выглядел почти современно. Вдоль улицы сплошной стеной высились инсулы. На черепичных крышах кучковались бесчисленные голуби. Окна закрыты ставнями, а кое-где, на нижних этажах, блестели стёкла, элемент роскоши. По улице, далеко внизу, куда-то шли люди игрушечного размера, некоторые шумными компаниями. Улица казалась широкой, потому что все уличные торговцы уже убрали на ночь свой товар. Хлопала дверь в харчевне напротив. Две рыжие собаки гипнотизировали эту дверь. Тут же прохаживались голуби. А в низком февральском небе проносилась многолегионная воронья стая.

Из соседней комнаты послышались звуки. Это пришла мама юного агронома. В комнату с другой стороны тоже кто-то пришёл, громко топая.

– И сколько ты платишь за жильё? – спросил Денис.

– 520 сестерциев в год.

– Вот за эту конуру из грязи и палок – 520?!

– Да.

– А сколько зарабатываешь?

– По-разному.

Клава всё-таки закрыла окно. Сидели теперь во мраке. Зато не дуло.

Вдруг раздался грохот из-за стены, что-то там упало. Последовали жуткие крики и ругательства. Женя сразу вскочил и помчался к соседу.

– Горим! – завопили в коридоре.

Денис и Клава выскочили туда же. У соседа горел матрас, облитый жиром и засыпанный углями с опрокинутой жаровни. Сам сосед, едва державшийся на ногах, пытался сбить пламя при помощи плаща. Толку не было. Плащ тоже загорелся.

Пожар в инсуле – это не шутки! Многоэтажная, густонаселённая, тесная, с деревянными перегородками, набитая разным скарбом, инсула легко могла превратиться в погребальный костёр для десятков людей. И чем выше человек жил, тем меньше у него оказывалось шансов на спасение. Неспроста цены на аренду нижних этажей были самыми высокими. Не только потому, что удобства во дворе.

– Земля! Засыплем землёй! – придумал Денис. – Масло тушат землёй! Бежим к Гнею за его ящиком!

И они с Женей кинулись в комнату Гнея, которого там уже не было: услышав о пожаре, мама сразу увела юного агронома на улицу. Ящик оказался тяжёлым, его с трудом дотащили до горящей комнаты и высыпали землю на огонь.

– Вот дрянь! Обжёг руку! – отпрыгнул Денис.

Зато огонь почти весь погас. А Женя добил жалкие остатки ногами. Клава принесла воду, которой в кувшине было едва ли два секстария, и полила сверху, чтобы уж наверняка.

– Неужели погасло? – зашептались люди в коридоре.

– Матрас всё равно теперь выбрасывать, – невозмутимо ответил жилец этой комнаты, – и плаща нет…

– Что твой матрас?! Всё бы тут сгорело напрочь! Вся инсула. Нажрался как свинья! И что-то ещё готовил, на ночь глядя. У, злодей!

– В окно его, поджигателя! Мужчины, хватайте и в окно! – вопила нетрезвая тётка в нижнем белье.

– Молчи! – осадил её Терций, схватил виновника за ворот и с силой шандарахнул о стену. О кирпичную стену, то есть внешнюю, где окно.

– Под суд его надо! – крикнул кто-то тонким голосом.

– Нет состава правонарушения, – возразил другой.

– Позвать управляющего инсулой, и пусть завтра же выселяет!

– А нам платить за этого? Без оплаты же даже не выселят! И имущества нет, кроме жаровни.

– Пусть живёт, значит?

– Такое с каждым может случиться. Живи, недоубивец! А вы все благодарите Сициния и вон того человека!

– Как тебя зовут, спаситель?

– Тит Флавий.

– Все слышали?! Запомните это имя – Тит Флавий! Клянусь Ларами, никогда не откажу ему в крове, даже если проскрипции!

– Все слышали, ха-ха-ха!

– Заткнись, пьянь!

Домой пришли уже в темноте. Денис разулся сам, быстро сходил умылся и плюхнулся в кровать. Клава поняла, что вся одежда – и платье, и нижнее бельё – пропахла дымом. Поэтому не только хорошенько вымылась, но и полностью переоделась.

– Иди тоже переоденься, иначе я не смогу спать, – трясла она Дениса. – Твоя туника пахнет так, будто ты именно ей тушил горелое масло.

– Что, боишься ночных кошмаров?

– А если боюсь? Может, у меня плохие воспоминания…

– Ладно, давай мне чистую одежду, я пошёл в умывальню.

Однако тут же вернулся.

– Умывальню заняла Лукреция и, похоже, надолго. Неси мне воду сюда.

– Вот вода, вот полотенце. Я подожду на кухне, позовёшь потом.

– А разве ты не собираешься меня мыть? Тереть спинку? Ну что за рабыни пошли! Только нос воротят, а поработать ленятся.

– А мокрым полотенцем по лицу?

– Зачем? Я консервативен. Полотенцем нежно, пожалуйста.

– Снимай тунику и наклоняй голову сюда. Обещаю нежно.

Она вымыла ему голову и даже потёрла мокрым полотенцем спину. Демонстративно принюхалась.

– Теперь порядок! Мне нравится.

Хотя волосы всё ещё немного пахли дымом.

– Мне тоже понравилось… А теперь иди куда-нибудь, я буду дальше переодеваться.

Клава вышла на кухню, сделала себе ромашковый чай.

«Консервативен он… Ему понравилось… Он всегда так выражался, да, – размышляла Клава и умилялась. – Но, по-моему, что-то в нём переменилось. Наверно, надо меньше с ним спорить. Он ведь на самом деле такой классный! Вон, быстро придумал, как потушить пожар, и потушил, не испугался. И работает, радеет за своё дело, будто он настоящий Тит Флавий. И обо мне заботится, живу в комфорте, сытости и безопасности, не то что городские пролетарии или большинство рабов. Всё его стараниями! И Марка…»

Клава налила чай для Дениса, на тарелочку положила сладкую лепёшку. Ждала, когда он позовёт.

В кухню заглянула Лукреция.

– А, Бригитта, это ты здесь… Там Тит собирался в умывальню, скажи ему, что умывальня свободна.

– Да, госпожа, я скажу. Скорее всего, ему уже не нужно, он вымылся. Сейчас только вылью воду. Вот готовлю ему чай. А тебе, госпожа Лукреция, сделать горячего чаю? Сегодня прохладно.

– Нет, мне не нужно. Я иду спать. Не забудь погасить светильник.

– А где господин Марк? Он дома?

– Да, он уже спит. А почему ты спрашиваешь?

– Тит хотел поговорить с ним. Поговорит утром.

– И ещё, Бригитта, мыло на столике в умывальне – моё! Если тебе нужно мыло, скажи Титу, и пусть он тебе покупает. А моё брать не надо.

– Прости, госпожа, я думала, что у вас общее хозяйство.

– Не настолько общее. Есть же личные вещи!

– Я поняла, и этого больше не повторится. Спокойной ночи, госпожа Лукреция!

* Факус, он же армянский огурец. Длина плода до 50 см. Употребляется свежим и жареным/тушёным. Я назвала здесь словом «кабачок» для благозвучия. (Кабачки-цукини ещё не приехали из Америки.)

Глава 10. Милые родственники

У Дениса на ребре ладони красовался волдырь размером с денарий и ещё один поменьше на мизинце.

– Денис, что это у тебя?! Ожог?

– Да, обжёгся.

– Это ты вчера, да? Почему мне не сказал? Я думала, ты просто дурачишься, а ты и вправду не мог сам мыться. Теперь надо намазать маслом и забинтовать. Я сейчас.

Он пришёл завтракать с забинтованной рукой. Пришлось рассказать Марку и Лукреции про вчерашнее.

– Покажи мне руку, – сказал Марк и стал разматывать повязку.

– Да ничего серьёзного, Бригитта перестаралась, – возражал Тит.

– Жить будешь, брат. Но повязка всё же не лишняя.

Марк весело потрепал его по волосам, как в детстве. Ну вот! Опять! Сам большой и сильный, Марк считает Тита нашалившим мальчишкой. А у Тита уже, между прочим, сквозь шевелюру плешь просвечивает…

Точно так же брат потрепал его вихры, когда уходил на войну, семнадцатилетний, взрослый. Взял за руки, велел хорошо учиться, быть смекалистым и честным. Чтоб суметь продолжить семейное дело, когда придёт время. Если Марк не вернётся… Мама тогда расчувствовалась, чуть не заплакала, обняла Марка и попрощалась с ним так, будто знала, что больше не увидятся. «Ну что ты?! – утешал её отец. – Ведь важнее как именно прожить жизнь, а не сколько она продлится. В нашем сыне я уверен! Не плачь, ты воспитала настоящего человека, ты не зря прожила жизнь. И ещё есть чем заняться!» Едва Марк ушёл, Тит сел читать письмо, которое Марк оставил ему, учиться читать. Мама подбадривала, но не подсказывала. Надо самому! Смекалистым, честным и настырным, как брат. Обычно отцы лично учат читать своих сыновей, и Тита тоже учил отец, но то письмо Марка Тит помнит до сих пор. Простые фразы, прямые, понятные буквы.

Что это он? На недавнем договоре купли-продажи был совсем другой почерк: неровный, острый. Почерк его, Тита. Хотя писал Марк. Смекалистый и честный? Да! По существу, приобретателем и был Тит, а Марк просто экономил время. И добился результата! Время в тот день оказалось дороже всего, пусть они и не знали.

…Отец, наверно, больше любил Марка или больше верил в него. Несмотря на то, что Марк ушёл воевать, завещал ему в два раза больше, чем младшему. И не дожил до возвращения. Мамы не стало в феврале, а отца в марте. Сразу и неожиданно. Тит был совсем один. Совсем один, как пустая амфора у ворот склада. Приехала тётушка Сабина, похлопотала, наладила хозяйство, наняла временного управляющего в дело, кстати, очень бестолкового и нечистого на руку. Наконец появился Марк, вышел в отставку из-за ранения. Едва смог ездить с обозами, как выгнал горе-управляющего и взялся за дело сам. И справился! Не зря отец в него верил! Когда открыли завещание, Тит даже не обиделся, не счёл себя обделённым. Наверно, он тоже любил брата. Больше, чем богатство, уж точно!

Но вот это чувство, что он младший и вечно где-то на подхвате, отравляло ему жизнь. Он тоже может! Тоже готов к ответственности! Ну, или он так думает… Они должны быть вместе и на равных!

Тит молча предавался воспоминаниям, жевал бутерброды, запивал киселём и разглядывал фрески на противоположной стене. Давно известные ему во всех деталях, они почему-то напомнили те, другие, из квартиры его детства. Хотя общей была только манера изображения. Здесь красовались сюжеты на тему времён года. Весна с цветами – осень с плодами. Зима с маслинами. Люди трудятся, что и красиво, и правильно. На лицах радостное утомление. А там, в родительской квартире, тоже арендованной, на стенах помещались сцены из легенд и мифов. На лицах – всевозможные человеческие страсти, как в хорошем театре. Ребёнку было любопытно, что означают изображения и почему они такие. Объяснение ему понравилось.

– Тит, проснись! – прервал его раздумья Марк. – Ты помнишь, сколько у нас амфор из имения Коккеев? С ранним маслом. И сколько мы уже продали?

– Не помню, но у меня записано. Сейчас, после завтрака, посмотрю.

– Мы договаривались приехать к ним за зрелым сортом. Думаю, пора! Пока не праздники. Ты со мной? Или устал после вчерашнего?

– Я с тобой, Марк. Хоть прямо сейчас.

– Не сейчас, через пару часов. Недалеко же. Сгоняй пока в лавку, возьми четверых рабов, да проверь нового розничного продавца, не слишком ли вялый.

– Я вчера проверял. Вялый, но продал больше прежнего. По-моему, он понимает, что нужно покупателю, и покупатель именно это и берёт.

– Как понимает?

– Видит, куда смотрят люди, какое у них настроение, сколько денег могут потратить. Ничего странного.

– И нас с тобой, значит, тоже понимает… Надо бы его проверить, наш ли человек.

– Ну, не сегодня!

– Не сегодня, сперва подумать надо.

Терцию тоже привалила работа. Пока не праздники, все купцы хотят чего-нибудь привезти. Вот один из Реате пришёл в Город с каким-то продовольствием, а домой собрался с безделушками. Безделушки нужно охранять, да и деньги с собой наличные.

Но кроме предстоящей работы Терция порадовала возможность заодно попасть в родную деревню. Двадцать четыре мили от Реате, от Города – тридцать одна. И пару миль в сторону от большой дороги. Пешком за один день делается, что оттуда, что отсюда, а обоз из Рима до Реате проползёт три дня. И за три дня плата! Пятёрочка! А потом к своим! Побыть с ними немного. Так что, друзья, дождётесь вы Сициния только после Прощёного дня.

В имении Коккеев дела вёл вилик, раб-управляющий. Сами хозяева проводили зиму где-то ещё. Насчёт закупки масла быстро поладили, взяли два поздних сорта, разных по вкусу и цене. По неплохой цене взяли, всю партию. Но вопросы, которые интересовали Тита, задавать было некому. Значит, задаст в другом месте. Позже.

Поминальный день был для братьев Флавиев дважды поминальным. Во-первых, как у всех. А во-вторых, день кончины их матери. Как будто нарочно совпало. И они направились на кладбище, то есть в фамильную усыпальницу, что на юге от Города, на Аппиевой дороге.

Но неужели семья, не имеющая в собственности дома, приобрела дорогую недвижимость для захоронения своих умерших? Нет, недвижимость эту купил двоюродный прадед, у которого был и дом, и даже загородное имение. Род Флавиев не захиревает, а множится, ну, по крайней мере, до сей поры множился. А фамильный склеп – вот он. Всем места хватит! Можно рыть подземные этажи, коридоры, залы.

«И мне здесь будет место», – оптимистично подумал Тит.

У Лукрециев же вышло наоборот. Прадед что-то не поделил со своим братом, от знатного рода откололась новая ветвь, умерших перестали хоронить в большом фамильном склепе, а приобрели свой небольшой участок, на Фламиниевой дороге, от Рима на север.

Поэтому посещали в разные дни, благо поминальных дней тоже на всех хватает.

Братья Флавии пришли почтить своих предков в сопровождении домашних рабов, которые и тащили всё необходимое. На могилах оставили цветы, еду, налили воду, вино и масло – уважили умерших. По обычаю устроились тут же на поминальный обед. Вспоминали важные или забавные моменты, семейные легенды.

Вскоре пришли и вольноотпущенники Флавиев с семьями. Присоединились к трапезе, привнесли в неё свой вклад. Поведали разные истории, кое-что даже новое для Тита. Получилось многолюдно, многоголосо, даже весело, словом, достойно. Память о хороших людях должна быть живой.

Бригитта, конечно, понимала не все речи, но уважение к Флавиям в ней возросло. И к её господам, и к тем, которые уже в Ином Мире.

Римляне считают, что духи предков, хороших людей, становятся Манами, защищают свой род. Манов чтут всегда, но особо в день Фералий, да, в феврале. А вот когда умирают злые люди, то превращаются во вредоносных типов, называемых лемурами, мстят своим обидчикам. От этих нужно ритуально откупаться в ночи майских Лемурий, за себя и за своих близких, швырять за спину чёрные бобы. И Марк не забывал ежегодно проводить нужный обряд. Может, было что в его прошлом. У Тита не было, и он сам не проводил, утверждая, что он попадает под откуп Марка, хоть и «своего права».

Все эти полезные подробности пришлось рассказывать Бригитте на обратном пути, немного отстав от своих. И перемежая воспоминаниями детства. Знай, какой фамилии ты принадлежишь.

Февраль не просто так на протяжении веков был последним месяцем года. Девять дней подряд посвящены памяти предков – Паренталии, родительские дни. А потом, по-нашему 22 февраля – Каристия, когда собираются за ужином с родными, примиряются и просят прощения, если какие разногласия. Чествуют ныне живущих продолжателей рода, то есть друг друга, приносят подношения семейным божествам – Ларам. Радуются, что прожили этот год, с новыми надеждами вступают в следующий.

Если ты истинный римлянин, то должные чувства к семье, роду, Ларам у тебя воспитали с детства. Как говорится, с молоком матери. А если мать свою ты видишь впервые в жизни? И этот дом, где ты помнишь все укромные уголки, словно созданные для игр в прятки, все паучьи сети и мышиные норы, запахи свежего белья и свежего хлеба, вот этот самый деревенский дом с вековыми балками под потолком – всего лишь твоё воспоминание.

Терций хватался руками за калитку, за дверные косяки и оконные ставни, переставил табуретки, разгладил колючую шерсть сложенного на лавке одеяла. Нужны были свои собственные ощущения.

Пришла мама с миской яиц в руках. И, прежде чем всплеснуть руками, поставила миску на столик.

– Терций! Сынок! Приехал! А я как чувствовала, что ты приедешь. Только почему с утра? Ходишь ночью по большой дороге? В одиночку?

– Мамочка! – Терций непроизвольно шагнул к ней, взял за шершавую тёплую руку, как в детстве. – Мамочка, я хотел спать дома. На улице холодно, под чужой крышей дорого, но главное – я скучал. А ходить в одиночку я не боюсь.

Он хлопнул по своему мечу, как обычно висящему на лямке через плечо. Совсем большой сын, а всё равно ещё мальчишка. Мама улыбнулась. И снова всплеснула руками.

– Гней ещё спит. Иди буди его, только сперва умойся. И оба за стол! Каша готова.

Гней, средний брат, уютно дрых за перегородкой.

– Подъё-о-ом!!! – гаркнул Терций со всей дури. Брат подскочил, мигом слетел с кровати и набросил Терцию на голову одеяло. Ещё и пнул сзади под колени. Но кровать оказалась достаточно мягкой.

Хорош же он охранник, боец, если родной брательник спросонья так легко может сбить его с ног!

– Ладно, вставай, – и Гней протянул Терцию руку. – Рад тебя видеть, брат.

– Но сегодня перед обедом пойдём размяться! Раз ты так, – ответил Терций добродушно. Взялся за руку и встал.

Каша была пшённая, со шкварками, горячая, аж пар поднимался из тарелки. И яичница. И ароматный домашний хлеб.

– Разве в городе так позавтракаешь? – спросила мама.

– Угу, – буркнул Терций с набитым ртом, наверное, очень смешно.

Гней рассмеялся:

– И кто же там тебе приготовит? У тебя полон дом рабов?

Терций промолчал, но поднял руку, намекая, что он всё скажет, когда прожуёт. Запил киселём и выдал:

– Когда женюсь, будешь так же говорить?

Мать повернулась резко, но заговорила нарочито медленно:

– А то! Городские девки чахлые, невоспитанные, им одни сплетни да зрелища нужны. Женись вон на Муммии, она о тебе часто спрашивает. Хорошая девушка, добрая, и к работе приучена, и обычаи уважает, и ко мне завсегда с почтением.

Нет, жениться на Муммии Терций не хотел. Так и сказал:

– Нет, мама. Не для меня она. Да и рано мне жениться.

И снова принялся за кашу. Очень вкусную.

После завтрака Гней пошёл в сарай приводить в порядок инструмент перед посевной. Выстрогал новый черенок для лопаты, понадёжнее укрепил мотыгу. Плуг решил разобрать и нести лемех к кузнецу, потому что уже прогнили крепежи и лемех держался, строго говоря, никак. Терций покуда натаскал воды, слазил проверить кровли всех построек, смазал и оттёр от ржавчины петли на дверях и ставнях. Петли нуждались в замене, кровли ещё послужат. Так и сказал Гнею. А тот фыркнул, что Терций лезет не в своё дело. Это теперь его, Гнея, дом. Он и хозяин. А Терций гость, гость в родном доме.

Но если по-честному, Терций и в этом мире гость. Во всех смыслах. А дом его – настоящий дом – серая такая инсула на Суворовском проспекте… Вот те раз! Новыми словечками стал мыслить. Бытие определяет сознание? Нет, всё равно он это он, здесь или там, да хоть на Альфе Центавра, в любом теле, статусе и под любым именем – он это он! Обычно называют словом «душа».

Прощёный день, а буквально день милых родственников, начался суетливо. Уже к завтраку пришёл Луций, старший брат, с сыном Луцием и двумя дочками – Сицинией Старшей и Сицинией Младшей. Сын стоял с серьёзным видом, слушал взрослых, о чём-то сосредоточенно думал. Младшая была ещё совсем пупс, бегала босиком по дому, лезла во всё что ни попадя, как Маша из мультфильма про Машу и Медведя. А Старшая уже читала по складам, разобрала надписи на сосуде с маслом, которое Терций подарил Луцию. Тащил масло из самого Рима, от Флавия. Нет, не амфору, конечно, а кувшин на полтора секстария, в таком хранят благовония или косметические зелья. Две штуки припёр, для милых родственников подарки. Масло было не благовонное, а обычное пищевое, только безумно дорогое и со столь изысканным вкусом, что даже жалко проглатывать. Мама так и сказала, а Луций поинтересовался, не перец ли заморский выдерживали в этом масле.

– Да вроде нет, оно само такое. Мой друг торгует маслом и именно этот сорт дарит своим знакомым сенаторам.

– Ничего так друзья у тебя, брат! – тоном комедианта протянул Луций.

– Вот и приехал хозяйничать, – подпел Гней ехидно. – И в шарфике эдаком!

– Дядя Терций дарит масло сенаторам, – крикнула Сициния Младшая и запрыгала вокруг дяди Терция, как обезьянка.

– Простите, дорогие мои! – ответил Терций ради прощёного дня. – Друзья мои хороши, это точно, но вы же мои родные! Мои братья, Сицинии! Кто ещё у меня есть в этом мире? Вам я принёс лучшее в Риме масло, и не чтобы похвалиться, а чтобы вас порадовать.

– И ты меня прости, Терций. Не будем портить праздник глупыми ссорами. – Луций, видимо, вспомнил, что он старший. И продолжатель рода. – Дядя Терций любит нас больше, чем всех сенаторов на свете! – Схватил малышку на руки и чмокнул в носик.

– И меня прости, – буркнул Гней.

– А теперь садитесь завтракать, – сказала мама таким тоном, будто все они ещё маленькие дети. И капнула драгоценного масла Ларам, в специальную тарелку на столе, а ещё домовым духам пенатам, в мисочку у очага.

– Дядюшка, а у тебя правда друзья – сенаторы? – спросил маленький Луций, когда Луций-отец показывал Терцию своё хозяйство.

В недавно отремонтированном сарае стояли осёл и два вола, за перегородкой ходили куры. Козлята выглядывали из-за кучи соломы. Пахло кислой капустой и весной: снаружи моросил дождь.

– Не у меня, у моего друга, – пояснил Терций.

– Когда я вырасту, я тоже поеду в Рим и там стану сенатором!

– В прошлом году ты мечтал стать центурионом…

– Так то в прошлом!

– А ты знаешь ли, как стать сенатором?

– Я придумал. Я найду друзей-сенаторов, и они мне помогут.

– Ты бывал ли в Риме, Луций?

– Ещё нет, но отец обещал осенью свозить меня. Мы пойдём смотреть гонки на колесницах! Там такие ух! А эти вжжух! А тот подрезает и б-бац!

– Конечно приезжайте. Я тоже пойду смотреть гонки. Заходите ко мне в гости, мой адрес у твоего отца есть. Увидишь сам, как живут горожане. Познакомишься с моими друзьями, Титом и Гнеем.

– Не сенаторами?

– Не удивлюсь, если Тит станет сенатором, он может. А вот Гней – твой ровесник, и живёт он так же скромно, как ты и я.

– Живёт один в Риме?

– Почему один? С мамой.

– А мама у него… хорошая?

– Хорошая. Конечно хорошая.

– Как думаешь, захотят они жить с нами?

Тут глава семьи вмешался в разговор:

– Луций! Что за вопросы?!

– Отец, ты же сам хотел, чтобы у нас была новая мама… Хорошая… – насупился парнишка.

– Дядя Терций же сказал, что эта мама дружит с ним, – старший Луций хитро улыбнулся. – Терций, на свадьбу пригласишь?

– И ты, брат! – фыркнул Терций и вышел под дождь.

На сладости для племянников Терций потратил три сестерция. Но в качестве главного подарка припас песенку про большой секрет для маленькой компании. Недавно переложил её на латинский – соседу и его игрушечному ослику. А теперь спел у очага милым родственникам, отстукивая ритм деревянными ложками.

Не секрет, что друзья не растут в огороде,

Не продашь и не купишь друзей.

И поэтому я так бегу по дороге

С патефоном волшебным в тележке своей.

Под грустное мычание, под бодрое рычание,

Под дружеское ржание рождается на свет

Большой секрет для маленькой, для маленькой такой компании,

Для скромной такой компании огромный такой секрет…

Дети были в восторге. Особенно младшая. Бегала и повторяла припев, пока Луций-отец не поймал её и не усадил на колено.

– Песня про золотой век, – заметил он. – А кто знает, в чём этот секрет-то?

– Как в чём? – удивился Гней. – Кем бы ты ни был, защищай своих друзей!

– Сынок, и кто же автор этой басни? – спросила мама.

– Не знаю, – пожал плечами Терций. Он и правда не знал, кто автор.

[На самом деле автор – Юнна Мориц, а автор музыки – Сергей Никитин.]

Наутро, ещё затемно, Терций собрался в Город. Мама напекла пирогов с квашеной капустой, с луком и яйцами, с пшённой кашей. Положила сало, хлеб, сыр. Дала и новенькие вощёные дощечки – Гней сам вырезал, сам написал внутри: «Мелкому брату из родного дома».

Мелкий он, как же! Гней всего на год старше.

Терций обнял брата на прощание, пригласил приехать осенью на гонки колесниц.

– Знаешь, я, может быть, к концу года в армию соберусь, – сказал Гней. – Дом оставлю матери. Если чем обидел, прости ещё раз.

– Буду молиться за тебя, – ответил Терций. – Появишься в Городе – заходи.

Потом обнял мать.

– Ох, неспокойно мне, Терций, – сказала она. – Сон видела странный, что ты стоишь на берегу моря и руками звёзды ловишь, а они чёрные, как угли.

– Ничего не бойся, мама. Всё, что нужно, поймаю.

И пошёл.

Погода ничуть не улучшилась, мелкий холодный дождь летел в лицо. Терций двигался бодро, не мёрз, вполголоса напевал и хотел успеть в Город до темноты. Отдыхал стоя, опираясь на палку, всё вокруг было слишком мокрым.

В детстве они с Гнеем как-то решили сбежать от всех, три дня и три ночи прожить в лесу, на холмах. Оставили записку, углём на стене, чтобы родители не волновались – Гней уже умел писать. Ушли далеко, миль за пять, наверно. Наелись ежевики, выбрали место для ночлега, построили шалаш. На костре поджарили взятый из дома хлеб. Переночевали, рассказывая страшные истории и прислушиваясь к таинственным лесным звукам. Наутро решили обзавестись оружием: вдруг волки придут. Соорудили луки из дубовых веток. Ох и намучились! Тетиву сплели из стеблей ежевики, стрелы нарезали из орешника. Развлекались, сбивая сосновые шишки. Внезапно вспугнули рябчика, вспорхнул на дерево, затаился. Выстрелили в него одновременно, по команде, и Гней торжествуя поднял добычу над головой. Две стрелы торчали из тёплой тушки. Оба охотника прыгали от восторга и азарта, пока добыча жарилась на вертеле. Они добыли дичь, они настоящие мужчины!

А дома их ждало настоящее взрослое наказание: стоять смирно целый день у дверей сарая. И даже Луций не дразнился, а втихаря притащил компота.

В той, другой жизни тоже приключений хватало, но Терций решил не смешивать воспоминания: вживаться так вживаться.

Начал перекладывать на латинский песенку про пластилиновую ворону.

Пообедать устроился в развалинах храма, сгоревшего несколько лет назад – ежевика ещё не разрослась внутри.

Услышал сдавленный крик. Вскочил, помчался.

В углу, на куче каменной крошки, белокурая девушка отбивалась от здоровенного типа. Справа второй тип, плюгавый и в лохмотьях, торопливо жевал бутерброд.

Этот второй и увидел Терция, свистнул, бросил хлеб и схватил кинжал, стал лихорадочно махать перед собой. А здоровенный с размаху ударил девушку, быстро оценил ситуацию, выругался и скомандовал товарищу уходить.

Удрали, ломанулись через кустарник. Такая шушера любит только лёгкую добычу.

Девушка испуганно смотрела на своего спасителя.

– Я Терций Сициний, работаю охранником обозов, – он убрал меч в ножны, закинул щит за плечо и подошёл к девушке, протянул руку. – Не бойся меня, держись.

Ухватилась за руку. Встала.

– Я Клодия Альбина, вольноотпущенница, – пробормотала, всхлипывая. – Работаю помощницей травницы. Они напали на меня на дороге… Я…

– Ты идёшь в Город? Я провожу.

– В сторону Города, но здесь недалеко. Проводи, а то я как… А я не…

Оглядела рваную одежду, смутилась. Терций размотал свой шарф:

– На вот, накинь пока. Сейчас принесу поесть, жди меня здесь.

– Я не хочу здесь оставаться, пойдём отсюда.

Взяла свой мешок, подобрала кусок скомканной ветоши. Продолжала бормотать.

– Они… говорили друг другу, что убьют меня, если найдут серебро, а если нет, то позабавятся и отпустят… Ты очень вовремя пришёл! Терций! Они не нашли мои деньги. – Развернула ветошь, и внутри блеснул золотой аурей. – Мой патрон дал мне в долг, это для моей подруги, она мечтает выкупиться из рабства. Двухсот сестерциев ей не хватает, вот золотой – это сотня. Останется всего сотня, как-нибудь раздобудем. Я думала, что в такую погоду идти безопасно…

– Сколько лет тебе, Клодия? – Терций изумился её доверчивости.

– Четырнадцать.

– Ты молода и неопытна. Будь на моём месте человек непорядочный, он и деньги бы твои отобрал, и тобой бы воспользовался.

– Но ты же не такой! Ты хороший, я вижу! Я по запаху чую! В моём роду все женщины были лесными знахарками. Ты очень хороший! Терций! – хлопала глазами, серо-голубыми, как летнее небо.

– Я провожу тебя до дома. Идём!

И проводил, и накормил, и поговорил о траволечении – оказалось, что знал больше неё – и категорично отказался зайти в гости, Клодия даже обиделась. И успел в Город до темноты. Спать надо под своей крышей. А в гости заглянуть лучше туда, где его давно и искренне ждут.

Терций пришёл к Флавиям, скинул на руку мокрый от дождя плащ и так пригодившийся шарф, постучал в двери. Открыла Бригитта.

– Здравствуй, – шепнул он ей, а потом сказал то же громко, обращаясь к Лукреции, которая сидела в атрии.

Бригитта забрала одежду и повесила сушиться.

– О, Сициний, здравствуй! Заходи, не стесняйся, – подошла Лукреция. – Ты с дороги? Бригитта, вымой ноги нашему гостю. Погода сегодня не радует.

– Спасибо, не нужно так ухаживать за мной, я человек простой, – попробовал возразить он.

Но Лукреция кивнула Бригитте:

– Неси воду. Флавии ценят своих друзей.

Бригитта налила воду в тазик, села перед Терцием и принялась мыть ему ноги.

– Всё хорошо, – тихо сказала она по-латински. – Это моя работа. Флавии ценят своих друзей.

Вот, значит, каково оно, обслуживание обеспеченного римлянина домашней рабыней. Приятно для усталых ног и вообще. Определённо должно нравиться Флавию. Наверно, и Лукреции достаётся, в бане или ещё где.

С другой стороны, «кто хочет между вами быть первым, да будет вам слугою». У Бригитты доброе сердце, ей не претит служить ближним. Хорошо, если и Тит заботится о ней.

Погрузила ступни Терция в мягкое полотенце, расправленное у неё на коленях. Намазала смолистым бальзамом. И после нежных обволакивающих движений энергично растёрла. Улыбнулась, забавно наморщив нос.

– Ну почему я так беден?! У меня ты была бы царицей! – негромко ответил ей Терций.

Марк вышел из таблиния и расслышал последнюю фразу.

– Здравствуй, Сициний! Привыкаешь к комфорту? Когда-нибудь и у тебя будут свои рабы. Пойдём, накормлю тебя ужином. Ты наверняка голоден с дороги. Бригитта, иди скажи Лее, чтобы быстро принесла нам поесть.

– Здравствуй, Флавий! Мне непривычно это всё. Я из другой реальности.

Терций смотрел вслед Бригитте. Марк тоже.

Глава 11. О матронах

С чего начинается месяц, посвящённый богу войны?

Ну конечно – с женского дня! С Матроналий.

Говорят, что это праздник в честь жён, которые в древности предотвратили войну между римлянами и сабинянами.

Дело было так, если верить старой римской легенде. Давным-давно, ещё во времена царя Ромула, основателя Рима, римляне, испытывавшие недостаток в женщинах, решили заполучить себе жён хитростью. Устроили зрелища, куда пригласили окрестных жителей, в основном, сабинян. Внезапно, по условному знаку, схватили ничего не подозревавших девушек, кому какая приглянулась, и уволокли к себе. Сабиняне вернулись через год вооружённым войском, римляне выступили сражаться с ними. Но тут прибежали женщины, эти самые похищенные сабинянки, теперь римские жёны, с детьми на руках, и принялись убеждать оба войска не воевать друг с другом, потому что те и другие теперь их родные. Так и кончилось миром. И в честь них праздник.

Но, по правде говоря, с тех пор мужчины регулярно затевают войны, а жёны тихо занимаются своими женскими делами. Каждому своё.

Матроны – это замужние римские гражданки. В свой праздник они наряжаются и все идут в храм Юноны Люцины на Эсквилинский холм. Точнее, на его северо-западную часть, Циспис, здесь совсем рядом. Огромной радостной толпой текут под окнами. Тысячи и тысячи. Там, при храме, есть роща, где все и размещаются. Потом идут назад. А потом, вернувшись по домам, самолично готовят праздничный обед и кормят семью.

Домашним рабыням праздник не положен, они не матроны. Одна радость – обед не готовить. Да если бы не войны, откуда взялось бы в Риме столько рабынь?!

Лукреция сплела себе венок из свежих цветов, цветочными гирляндами украсила комнаты. Фиалки, анемоны, цикламены… Квартира наполнилась весенними запахами, ожила, словно воспряла от зимней спячки.

Многоцветье гармонировало с яркой внешностью Лукреции, а хрупкость живых цветов подчеркнула её женственность и благородство. На идеальной коже шеи играли длинные серьги из тонкой золотой проволоки с агатами. Взгляд спокойных карих глаз казался глубже в обрамлении венка фиолетовых весенних оттенков. Марк наговорил Лукреции комплиментов, как во время жениховства, и, наклонившись, поцеловал в макушку.

Причёски в день Матроналий не делают. Матроны идут по улицам с распущенными волосами, украшенными цветами. Это благоухающее праздничное шествие действительно наводит на мысли о весне, красоте и мире. А ещё о материнстве. Ведь Юнона – покровительница материнства.

Когда Лукреция вернулась домой, похожая на сказочный цветок, Марк вручил ей подарок – красивую серебряную брошку с красными камушками. У самой Лукреции тоже нашлись подарки: для Бригитты и для Леи. Это старинная традиция – одаривать рабынь в день своего праздника. Бригитте достался гребешок для волос, а Лее заколка. Гребешок оказался очень кстати.

Бригитте нравился римский обычай часто ходить в баню. Обладательнице длинных волос хочется, чтобы волосы были чистыми и расчёсанными, сияли как солнце. Иногда она поднимала их в пучок, но чаще заплетала в косы по-галльски. Бывало, что оставляла распущенными, и тогда Тит запускал в них руку. Раньше за ним таких привычек не водилось. Но раньше вообще всё было иначе.

Расположились к обеду в триклинии. На обед Лукреция приготовила щи и что-то мясное с овощами в горшочке. На десерт был сладкий пирог.

Всё оказалось очень вкусным. Марк и Тит даже съели добавку. А от пирога к концу обеда совсем ничего не осталось.

– Дорогая Лукреция, ты самая лучшая из всех римских матрон! – сказал Марк. – Это правда!

– Да, согласен, и я хотел бы, чтобы моя будущая жена была столь же добродетельна, как ты, Лукреция, – добавил Тит. – Я благодарен тебе за моё воспитание!

– О, вы преувеличиваете, но спасибо за добрые слова, – ответила она и пошла сама убирать посуду.

«А братец взрослеет», – мысленно констатировал Марк.

Лея нацепила новую заколку и разглядывала себя, как в зеркало, в блестящее медное блюдо.

– Красиво, – сказала ей Бригитта. – У тебя красивые волосы.

– Кто бы говорил! Это тебя взяли для красоты, а у меня другие достоинства. На мне всё здесь держится! – зачем-то возразила Лея и поставила блюдо на место.

– Сегодня праздник. Можешь быть просто красивой.

– Праздник не для нас, бестолковая. Мы никогда не станем матронами. Твоя красота угаснет, и для чего ты станешь нужна? А если доведётся родить детей, то и дети твои будут рабами, и их участь будет хуже твоей. Ты хотя бы выросла свободной, успела насладиться жизнью. А я родилась рабыней.

– Лея, говори помедленнее, мне трудно понять твои слова.

– Конечно трудно. Ты слишком много о себе воображаешь. Спишь в кровати господина, рукодельничаешь, как матрона. Потом, глядишь, начнёшь стихи читать. Думаешь – весь мир у твоих ног!

– И что ты предлагаешь? Не спать или не рукодельничать?

– В твоём возрасте нельзя быть такой наивной! Тебе не двенадцать лет! Надеюсь, ты знаешь, откуда берутся дети.

– Ну да, знаю.

– В лавке на углу, у Лукаса, продаётся лекарство, если его пить, то детей не будет. Останешься красивой и беззаботной.

– Но я… – начала возражать Бригитта, однако решила промолчать.

– Ты ещё и трусиха… Да не-е, не отравишься, если не пить слишком много. Жить будешь. И никакого ребёнка… Красота. Даже знатные матроны пьют это средство.

– Лукреция хочет детей.

– Лукреция хочет и не может, а другие могут и не хотят. Почему матроны не хотят? Кто их знает… Жизнь слишком лёгкая. Зря что ли народ принял закон, что штрафуются все, у кого меньше трёх детей?

– Пить зелье от детей? Вот у нас, в Галлии, таких жён сразу выгоняют, с позором и без имущества.

– Зато у вас человеческие жертвоприношения!

– Послушай. Когда мы жертвуем богу какую-нибудь вещь, не важно, новая она или старая, хорошая или сломанная, важно, что это такое. Щит, золотой браслет, повозка… Поэтому у нас часто жертвуют старое и сломанное. Так же и с человеческими жертвоприношениями. Жертвовали врагов или преступников.

– Таких, как ты? Так что ли?

– Меня схватили римляне, я не сделала ничего плохого. И сейчас у нас уже людей не жертвуют, только вещи или скот.

– Наверно, тоже римляне постарались, поменяли вам законы. Принесли цивилизацию.

– Теперь нельзя жертвовать преступников, но разрешено избавляться от своих собственных детей? Цивилизация, да!

– Хочешь поменять римские законы? Ха-ха-ха!

– Я их не знаю. Вот ты говоришь, появился закон, где штрафы для бездетных.

– Может, тебе и ни к чему? Слушай, что люди говорят.

– Только ты всё знаешь?

– С людьми общаться надо. Тогда и будешь всё знать. Варварка!

Бригитта зачем-то взяла то блестящее блюдо, скорчила ему рожу. Пошла в свою комнату и выглянула в окно, прислонившись лбом к стеклу. Внизу, на мостовой, валялись оборванные цветы всех оттенков. Вспомнила, как утром по улице массово шествовали красивые радостные матроны. Молились о счастливом материнстве? Да, наверно, Лея просто врёт…

Вечером Клава поведала Денису:

– Лея агитировала меня избавляться от детей.

– От каких детей?

– От моих. Она считает, что для меня это актуально. Предлагает зелье.

– Ты спрашиваешь моё мнение? От – моих – детей избавляться я не дам!

– Спасибо! Ты вернул мне веру в человечество.

– Это я могу!

Клава хотела обнять Дениса, но вместо этого взяла со столика медное блюдо и водрузила ему на голову.

– Ты мой могущественный господин! Достойный повелевать народами!

– Но! Если мои дети предадут меня, сам их поубиваю!

– «Тараса Бульбу» читал, да?

– Это власть главы семейства. Моё священное право.

Денис снял с головы блюдо и вручил Клаве.

– Хотя недавние законы ограничивают власть отца семейства, например, требуют выносить в суд случаи супружеской измены. Всегда такие дела оставались внутри семьи, и глава мог сам решить, что делать – наказать или простить.

– Но законы принимает народ?

– Законы предложил Цезарь Август. Народ доверяет его мудрости и заботе. И потом, закон предлагается целиком, а не по пунктам.

– А правда ли, что есть закон, по которому штрафуются все, у кого меньше трёх детей?

– Да, это так. С двадцати пяти лет мужчины и с двадцати – женщины. Штрафуются на деньги и ограничиваются в возможностях. Но ты не забывай, что дети рабыни юридически не будут считаться моими детьми. Или что ты имела в виду?

– Хочется съязвить, но не буду. Ты прав.

Клава подняла блюдо вертикально, и они вдвоём отразились там, а медь её волос выглядела продолжением меди блюда, обрамляющим лица.

– Как на монете, – сказал Денис.

Глава 12. Большое дело

– Вставай, Тит, у нас сегодня большое дело. Доброе утро!

– Доброе утро, Марк! Что за дело?

– Мы идём с визитом к Гаю Фуфию Гемину.

– Я тоже иду, да?

– Да, Тит, мы с тобой идём вместе.

– Хорошо, Марк, я уже встаю. Мы идём прямо сейчас?

– После завтрака, не прямо сейчас. На рассвете ходят просители и клиенты.

Бригитта лежала раскинувшись, без одеяла. Туника на ней была тёплая, зимняя, но мягкая ткань повторяла все подробности тела. Рыжие волосы по белой простыне расходились лепестками роскошного осеннего цветка. На бледной коже щёк проступили весёлые веснушки. И Марк невольно залюбовался, заволновался. А Тит спокойно встал и поплёлся умываться. «Я бы на его месте сейчас не спешил вставать, раз время ещё есть», – прикинул Марк. Но на самом деле у братишки правильные приоритеты.

– И ты вставай, – он слегка похлопал Бригитту по ноге.

Она сначала вся улыбнулась, а потом уже открыла глаза. И посмотрела так прямо, так бесхитростно, так светло, что и Марк в ответ улыбнулся. «А она хорошая. Наивная, но хорошая. Мы дали ей чувство безопасности, это сейчас по ней видно, даже не дрогнула, когда я тронул её. И она в ответ греет нас своим горячим сердцем. Кажется, искренне почитает. Теперь Тит, хоть и привязался к ней, становится взрослее, осмотрительнее как-то. Глава фамилии! Но что за странное тёмное предчувствие, когда я смотрю на неё? Может, просто вспоминаю Туллию? Хотя ни капельки не похожа».

Он молча вышел из комнаты, хлопнул рукой по дверному косяку, резко задёрнул занавеску, и только потом Бригитта встала.

Фуфий Гемин жил в небольшом особняке на склоне Палатинского холма. В атрии стояли новенькие статуи разных оттенков мрамора и росли всяческие растения, цветущие и зеленеющие, ползучие и свисающие. Сам Фуфий восседал на широкой белоснежной скамейке и читал документы. Выражение его лица как раз приличествовало бы статуе.

«Рабочий без колхозницы! – пришло в голову Денису. – Или комсомолец-доброволец!» Правильное такое лицо.

– О, Марк Флавий! Здравствуй! – сказал он, вставая навстречу.

– Здравствуй, Гай Гемин! Знакомься с моим братом Титом. Он мой помощник и компаньон.

– Рад знакомству. А ты, Тит Флавий, познакомься с моей женой Вицией, – Гемин обернулся и величественно махнул вглубь атрия. – Дорогая, поприветствуй наших гостей.

К ним вышла стройная брюнетка лет восемнадцати, поздоровалась и скромно встала за плечом своего супруга.

– Милая, мы сейчас поговорим о делах, а через полчаса присоединяйся к нам и вели принести чего-нибудь закусить. А лучше приведи с собой Феодору, пусть сыграет нам на арфе.

Виция удалилась, а сам Фуфий отдёрнул занавеску входа в таблиний.

– Проходите сюда, оба. Итак, Флавии, вы занимаетесь сухопутными обозами. Возите масло из окрестных маслинников. Почему не морскими перевозками? Они ведь обходятся дешевле, а прибыли приносят больше.

– Я сухопутный человек, – сказал Марк. – Морские суда и всё, что связано с мореплаванием, для меня незнакомо и чуждо. Кроме того, корабль стоит дорого. У меня не так много денег. Но ты что-то говорил про сухопутную торговлю в горах.

– Да, в Альпах есть рудники. Железо, соль, золото. Железные изделия нужны в Риме. Золото тоже лишним не будет. Ты хотел бы заняться такой торговлей?

– Звучит интересно, Гемин. Но в чём там загвоздка?

– Царство Норик дружественно Риму, но торговлей там занимаются местные купцы. И похоже, что только в нынешнем году Норик станет римской провинцией. Тогда нам, а точнее, вам откроются все дороги.

– Неужели будет война? Я не занимаюсь снабжением войск. Там и без меня тесно.

– Может, война, а может, и не война. Но что-то намечается в Норике. Вроде как он завещан римскому народу. Я жду сведений со дня на день. Этим вопросом занимался проконсул Публий Силий Нерва, но он тоже умер. Посмотрим, как теперь сложится. К лету будет определённо ясно, миром или всё-таки оружием. Но в том, что Норик станет нашим, я не сомневаюсь. Ты ведь и сам не сомневаешься, вояка?

– Опять же, чтобы начинать большое дело, нужна большая сумма денег.

– Я лично могу одолжить тебе нужную сумму. Самому мне закон не велит иметь торговое дело. Я же сенатор – служу римскому народу.

– Но ты мог бы взять на откуп сбор налогов в новой провинции.

– Мог бы. Но это совсем другая история. Итак, послушай. Вот в чём состоит моё предложение. Я даю тебе в долг 300 000 сестерциев. На три года. Даю письма к некоторым людям, от чьих решений может зависеть успех. И верю в тебя, Флавий!

«Это больше всего нашего состояния! – прикинул Тит. – Риск, но дело того стоит!»

– Я согласен, Гемин! Благодарю тебя за доверие! – ответил Марк. – Да благоволят тебе боги!

– И ладненько! – улыбнулся Фуфий. – Договорились! Приходи ко мне в начале мая. За деньгами и письмами. А во второй день до мартовских ид приглашаю вас на ужин. На ужин втроём приходите, с братом и с супругой!

В соседней комнате зазвучала арфа. Переместились туда, уселись. Молоденький раб наполнил бокалы, серебряные, с перламутровыми вставками. Напиток был непростой, такой нужно не пить, а смаковать. Стены имели серовато-бежевый цвет, красочные фрески на них иллюстрировали сюжет «Энеиды». В тяжёлых вазах, расписанных в греческом стиле, теснились цветы. Столики на изящных ножках были уставлены тарелками с сухофруктами и сладостями.

Но прекраснее всего оказалась музыка. Летела, как птица в ветреную погоду, то вспархивая вверх, то проваливаясь так низко, что кажется – достанешь рукой. Рабыня Феодора перебирала струны нежными пальцами, украшенными кольцами. «И всё это собственность Фуфия. Дом, рабыня, её кольца… Только музыка свободна», – подумал Тит. И устроился поудобнее.

Марк тоже наслаждался музыкой. Да и сам хозяин дома слушал с одухотворённым выражением лица. Но это не мешало им вполголоса переговариваться о чём-то.

Денис в благоговейном молчании внимал музыке, брал кусочки груши в меду, запивал изысканным напитком почти чёрного цвета, глубоким и терпким на вкус, и почему-то думал о Бригитте. Что она там рассказывала про песенки? Дразнительные и какие ещё? Задушевные? Берут за душу, значит? Он зажмурился и попытался представить, как именно.

Фуфий подошёл к рабыне и что-то сказал ей на ушко. Она мельком глянула на Тита и заиграла пронзительно-печальную мелодию. Фуфий вернулся к своему месту, взял бокал, который уже успел наполнить расторопный раб, вальяжно уселся, неопределённо повёл рукой и спросил Тита:

– Нравится?

Тит не понял, о чём именно вопрос: о музыке, о рабыне или о роскошном приёме. Но, кажется, момент подходящий.

– Да, твой приём превосходит все ожидания! Я чувствую себя словно в жилище богов… Гемин, а не знаешь ли ты что-нибудь о том, что происходит в Галлии? – внезапно спросил Денис и с выраженным наслаждением глотнул напитка.

– В Галлии? Знаю то же, что и все, – Фуфий повернулся к Титу, даже слегка наклонился и заговорил как потомственный слуга народа. – Когда-то мой отец управлял Паннонией, это рядом с Нориком, на Данувии, и в тех краях есть кое-какие связи, чем я с вами и делюсь. А в Галлии – увы! Но там сейчас, вроде бы, ничего выдающегося. Разве что в Лугдуне, где зимует Цезарь Август. А что именно ты хотел в Галлии? Меня это сможет заинтересовать?

– Это личное… Речь о несправедливом суде. Хочу узнать подробности об одном деле.

– О недавнем деле?

– Да.

– Тогда ищи защиты у самого Цезаря или у Ливии. Лучше у Ливии.

– Если мне кто-нибудь поможет, я буду молить всех богов, чтобы этого человека и его близких никогда не коснулся несправедливый суд и гнев сильных мира сего!

– Ты горяч, как моя жена, когда речь идёт о крупной несправедливости. Я попробую узнать для тебя подробности. Но обещать не могу. Что за дело?

Глава 13. Масса возможностей

Женя пришёл без опоздания, но Клава уже ждала, укрыв голову покрывалом, хотя день был по-весеннему тёплым. Видимо, хотела выглядеть приличной женщиной, а не рабыней непонятного назначения. Вообще-то, для этого достаточно было повязать на голову ленту.

– Клава, привет! Ты сегодня одна? Что случилось?

– Флавии пошли в гости к важному человеку, ещё не вернулись. Мне Тит разрешил прогуляться, а Лукреция сказала заодно купить кое-чего.

В подтверждение своих слов Бригитта указала на корзинку, укрытую полотенцем. Корзинка стояла в тени, а сама Бригитта на солнце. Ещё нежном, нежарком.

– Тяжело тебе в роли рабыни?

– Знаешь, нет. Непривычно. Иногда неловко. Но не тяжело. Если захочу изменить мир, у меня масса возможностей.

– Чувствовать себя вещью. Таскать тяжести. Мыть ноги чужим людям. Если бы не Денис, думаю, этим бы дело не ограничилось. Я правильно понимаю?

– В целом правильно. Но вещью я себя не чувствую, не знаю почему. А организм тренированный. Приходилось и котёл тягать с похлёбкой на всю большую семью, и воду носить, и телёнка из бурелома вытаскивать. Даже раскалённую крицу из печи вынимать пробовала.

– А коня на скаку останавливать и в горящую избу входить?

– Если отвечу, ты решишь, что я такая бой-баба…

– У тебя руки не крестьянские.

– Я девочка из зажиточной семьи. Я для тонкой работы. Но у нас, кельтов, каждый человек – мужчина ли, женщина – должен быть способен в трудную годину взять на себя любые тяготы.

– Тебе ещё детей рожать.

– Я надеюсь, что да. Но сначала нужно добиться свободы и гражданства.

– Ты принадлежишь Денису или Марку? Официально, по документам.

– Денису. Он проводил манципацию.

– Ну да, у тебя масса возможностей. Можешь изобрести порох, пушки и гранатомёты.

– Важно, чтобы пригодные для массового производства, как говорил Калашников.

– Думаю, с производством вы тоже справитесь. И технически, и организационно.

– Заработать миллионы и захватить мир, да? – усмехнулась.

– Не-е-е… И отвоевать свободу Галлии!

– Постой, Женя! Ты заблуждаешься! Галлия уже часть великого римского мира! Нам не нужна независимость, а нужны равные права римского гражданства! Справедливость! Не через двести лет, а сейчас. Чтоб мы были достойной частью вашей империи. Нашей империи! Чего у нас до вас никогда не было.

– Варвары погубят Рим…

– Мы не варвары! Не разрушители. Нам действительно нужно то, что вы нам дали. Законность, мир, письменность и школы, понятные налоги, возможности для незнатных людей… Мы давно уже сражаемся за вас, за Рим. Мой дядя служил во вспомогательных войсках и погиб в бою с германцами. За римскую Галлию!

– Я всегда считал, что кельты упорно боролись за свою независимость. Восстание Боудикки в Британии…

– Британия, Каледония – может быть. А Галлия – вряд ли. Скорее всего, это будут гражданские войны, то есть внутриримские разборки, или междоусобные распри кельтских племён, как всегда. Мы – ваши!

– После того, что ты пережила, твои слова выглядят странными.

– Злоупотребления одного чиновника – не приговор всему миру! Я считаю, что даже его сын не виноват, он сдуру начудил и – по вашим же римским законам – не может пойти против отца.

– И давно у тебя эта привычка всех оправдывать? Тебя-то никто не оправдал! И ни один римский суд не вступится за галлов против римского чиновника, даже когда у того закончатся полномочия.

– Вот я и говорю – мы хотим римское гражданство.

– Для тебя и твоих односельчан – как раз может быть гражданство, если их купили римские граждане и освободят законным способом. А свободному перегрину – только если двадцать пять лет службы в римской армии, во вспомогательных войсках. Как ни странно, но иногда рабство – кратчайший путь к гражданству. Если не римскому, так хоть латинскому. Законы меняются. Раньше строго ограничивали эту лазейку. Теперь римлянам можно жениться на вольноотпущенницах. Всем, кроме сенаторов.

– Спасибо за информацию, Женя. Ты настоящий друг! Интересно, почему мне Денис ничего не говорил?

– Может, собирается стать сенатором?

Клава толкнула Женю в плечо. Он улыбался. Угадав её движение, слегка повернулся и поймал, чтоб далеко не улетела.

– Я собираюсь зайти в книжную лавку. Купить папирусы для записей, – она переменила тон.

– Я не знаток книжных лавок. К сожалению… Но если ты в курсе, куда идти – идём!

Клава взяла свою корзинку, и они пошли.

В книжной лавке пожилой хмурый грек поставил перед ними на прилавок деревянный ящик, наполненный свитками папирусов и отдельными листками, исписанными с одной стороны и чистыми с другой. Именно на таких школьники обычно выполняют свои упражнения. Заодно можно будет попрактиковаться в чтении текстов, которые там с изнанки. Скорее всего, литературные произведения, не пользующиеся спросом. Но может, и чьи-то речи. Бригитта аккуратно вытащила из кучи два десятка листков. С улыбкой молча протянула деньги, нужную сумму без сдачи. Услышала такое знакомое «заходи ещё, красавица». Видимо, симпатичная галла, умеющая писать и считать, готовая тратить деньги в книжной лавке – это покупатель, достойный доброго слова.

А Терций впился глазами во множество свитков, что на витрине. Цены не то что кусались, прямо-таки грызли, как сторожевые псы.

– В долг не продаю, – сказал грек, не спуская глаз с Терция, даже когда в лавку вошли две достопочтенные матроны. Конечно, с матронами любезно поздоровался.

– Заметь, Фурия! Простой народ стал интересоваться книгами! – шепнула одна другой, рассматривая полку с поэзией.

– И не говори, Эмилия! Не удивлюсь, если однажды много уважаемых семей будут вышвырнуты из сената! – тоже шёпотом ответила вторая.

– Обратная сторона благоденствия…

– Благоденствия? Видишь, у парня денег нет. Но оставим эту тему, сплетничать неинтересно, а философствовать будем в другом месте, – и Фурия перешла на обычную громкость: – Эмилия, мир всё-таки устойчивее, чем кажется на первый взгляд. Так что ты мне говорила о новой книге Публия Овидия Назона?

– Вот же она. Всего за сорок денариев. Прочитай, не пожалеешь! – и теперь Эмилия снова принялась шептать: – У меня подозрение, что нынче эта книга есть в продаже, а потом не будет. Мир всё устойчивее и устойчивее, понимаешь?

– Идём, Терций! – позвала Бригитта.

По-латински, конечно, как уж справилась произнести. Но то, что назвала по первому имени, намекало на их близкую дружбу.

А что за дружба может быть у молодого человека, одетого бедно, но в ботинках римского гражданина, с молодой красивой перегринкой, одетой дороже, чем он? Он её содержать не сможет, а ей с ним гражданство не светит. Это если она свободна, а если чужая рабыня – тем более странно. Запретная связь с замужней женщиной? Хорошо придумал плебей, на перегринок римский закон об изменах не распространяется, и парня не отдадут под суд!

Эмилия аж плюхнулась на табуретку, зацепилась оборкой платья. Вот же, перед глазами, живая иллюстрация к какой-нибудь будущей поэме или комедии! Или даже трагедии, кто ж знает? А может, это любовь? Нечто возвышенное, как в стихах Катулла? Ведь не в кабак же они пришли, а в книжную лавку.

– Ах как много есть на свете такого, чего ни один философский кружок не разберёт! И ни в какой закон не уместить, – вздохнула Эмилия вслух.

Терций, ни на кого не глядя, бодро двинулся к выходу. Его подруга сказала «до свидания» и вышла за ним.

– Да эта галла просто ещё не знает, как правильно называть, – рассудила Фурия, разглядывая свитки уже скандально нашумевших в обществе «Любовных элегий». – А тебе, любезная Эмилия, везде видятся литературные сюжеты! Или заговоры.

На улице Бригитта принялась укладывать купленные папирусы в корзинку поверх полотенца, укрывавшего то, что на дне. Листки ехать не хотели, выпрыгивали наружу. Тогда завернула их в край своей накидки и так и шла, прижав к себе.

Терций шагал рядом, но помощь не предлагал. Совсем как Тит!

– Теперь мне нужно занести покупки домой, – сказала Бригитта. – Но если Тит не вернулся, смогу выйти ещё раз.

– Выходи конечно! Или оба выходите! – Терций обрадовался, но непонятно, первому варианту или второму.

На перекрёстке он подошёл к фонтану, умыл лицо, напился воды и только теперь спросил:

– Будешь пить? Подержать твои папирусы?

– Буду! Буду пить из твоих рук, так лучше.

Терций не стал спорить, поднёс ей пригоршню воды. Бригитта поставила корзинку на землю, рукой уцепилась за руки Терция и выпила всю воду. Хотела вытереть лоб о его руки, но не стала. Не надо вести себя двусмысленно. Хотя в его руках она могла бы мирно уснуть даже на краю пропасти. И если что – он её поймает!

– Спасибо! – сказала по-латински. – Пойдём.

Тита дома не оказалось, и Бригитта спросила у Лукреции, не нужно ли ещё чего-нибудь купить. Нет, не нужно. Разве что яиц, если свежие.

Чтоб не брать корзинку, Клава сунула за пазуху большую салфетку, куда поместится и три десятка яиц. Женя ждал внизу.

– Ты когда-нибудь работаешь вообще? – поинтересовалась у него Клава.

– Да, сегодня в ночь ухожу. Дней на пять.

– С обозом?

– С обозом. Что-то непростое повезём, нас аж пятнадцать человек наняли.

– А каково оно, работать охранником?

– Нормально! В окрестностях никаких серьёзных банд нет, мелкие воришки только. Иногда одиночные беглые рабы. В Городе и то опаснее ходить по ночам. А на Тибуртинской будет просто загородная прогулка. Если бы не особо ценный груз, никому там обоз не интересен.

– Бывал в реальных стычках?

– Если я отвечу, то – как там ты сказала? – тебя за бой-бабу, значит, меня за бой-пацана примешь!

– А что тебе на стройке-то не понравилось? Платили меньше?

– Платили меньше, да каждый день. Случай там был. Человек из-за меня пострадал. До сих пор я ему денег должен.

– Жив, значит?

– Жив. Работает. Но с меня ещё 60 сестерциев.

– Рассказывай!

– Спускал на верёвке пустые мешки из-под цемента. Ну как пустые? Осенью дело было, подмокло и налипло по краям. Потом эти мешки повторно использовали. Ну, значит, спускаю мешки с третьего этажа, а внизу из окна вдруг вылезает один из наших, Луций Волузий, тоже грузит что-то. И под мои мешки как раз. Башка в крови, сам орёт, груз свой на ногу уронил, до сих пор палец на ноге криво изогнут. А на голове кожу рассекло окаменевшим краем мешка, выглядело жутко, но зажило нормально. Рану промыли уксусом, его отправили домой отлёживаться. Меня со стройки выгнали, да присудили платить компенсацию в триста сестерциев. Хорошо хоть он согласился на рассрочку. Вот и расплачиваюсь, сижу впроголодь. Потом охранником меня взяли. Ребята со стройки порекомендовали, что я человек подходящий, не ворую и не трушу. А как я мечом работать умею, я уже сам продемонстрировал. Вот один человек, который оказывает услуги по перевозке грузов, мне и приятелю моему регулярно заказы подбрасывает на охрану обозов, своих или пришлых, ну и сам с этого имеет долю малую. На стройке по денарию в день платили, а в охране получаю полтора, иногда даже два с половиной или два с тремя сестерциями.

– Да, вот так думаешь, что работа охранником – это постоянный риск, а стройка – мирный труд… И попадаешь, где не ждал…

– Кстати, пойдём покажу одно поучительное место. У нас, на строительстве общественных зданий, строго следили за качеством материалов и воровством. А частные застройщики то ли не умеют, то ли не считают нужным. Используют цемент не того качества. Где можно и нельзя суют деревяшки вместо камня. Авось не рухнет. Но иногда это безобразие обрушается. Вот прошлой осенью было дело… Сейчас сама увидишь.

– Да, пойдём, только сначала я куплю яиц, пока мы не ушли с торговой улицы.

Обрушенная инсула выглядела так, как и должна выглядеть обрушенная инсула. Перекрытия присутствовали фрагментарно, даже свисающих кусков не было, потому что железную арматуру внутрь бетона ещё не догадались применять. Внутренние стены кое-где остались, перекошенные и дырявые, а может, прогнившие. Земля была щедро усеяна кусками кирпича и камня. Никаких признаков того, что здесь когда-то жили люди, не наблюдалось. Но всё равно было жутковато, потому что не в кино и даже не в программе новостей, а на самом деле люди вот прямо здесь ещё недавно жили и прямо здесь же погибли. Наверняка некоторые так и погребены под завалами, никто ж не разгребал вглубь.

Прошли во двор.

– Странно, почему обрушена вся инсула? – спросила Клава, оглядывая левое крыло здания. – Не могла же сама рухнуть в стольких местах. Будто её специально доламывали, как в жертву богам. Или чтоб никто не вздумал жить в уцелевших частях и не попал под новое обрушение. Или чтобы скупить землю и построить здесь что-то своё… А вон там, смотри, кажется, кто-то есть!

– Клавдия, стой! – Терций сказал по-русски довольно громко. – Нас окружили серьёзные ребята, эти болтать не любят. У нас два выхода – убивать или убегать. Ты что предпочитаешь?

Ну и как бы вы ответили на такой вопрос? Вот и Клава молчала. Смотрела себе под ноги, боковым зрением подмечая скользящие за развалинами тени. Восемь! И наверняка с оружием.

– Значит так, – продолжал Женя уже тише. – Это не битва, не охрана обоза. Наша единственная задача – уйти без потерь. Идём направо, вон туда, там есть проход. Давай сюда свой узелок, он пригодится тому, который там, в нише. Иди за мной, а когда пройдёшь этого, беги со всей дури до следующего квартала.

– Мешок не дам. Сама сумею бросить. А ты будешь вон того вырубать, да?

– Хорошо, мешок бросай сама. Но на меня не оглядывайся, ясно?!

– Я поняла, да.

– А теперь попробуй незаметно дать мне вон те полкирпича.

– Что тут сложного? Мы же сюда по своим делам пришли, а не следить за этими. Я опускаюсь на землю, ты ко мне, обнимаешь меня и незаметно достаёшь кирпич.

Бригитта села на траву, поправила одежду так, что кирпич оказался под накидкой. Терций улёгся рядом и крепко прижал Бригитту к себе.

– Как швырнёшь мешок, не мешкай, беги и не оглядывайся! Иначе я не успею! Ты поняла? Повтори!

– Бегу быстро и не оглядываюсь. А ты успей, пожалуйста! – Она поцеловала ему лоб, а потом глаза. – Успей…

Вставая, он взял кирпич левой рукой и незаметно спрятал под свой плащ. Правую руку протянул Бригитте. Она встала, поднялась на цыпочки и ещё раз поцеловала Терция в лоб. На мгновение улыбнулась и начала негромко петь на галльском.

– Ну, с Богом! – сказал Терций. – Идём! И там, когда будет пора кидать мешок и бежать, я тоже скажу «идём».

Справа действительно оказался проход. И оказалось, проход держали трое.

Бригитта продолжала петь, теперь громко и с рэперской интонацией, смотрела по очереди в лицо врагам, как и положено галле.

– Идём! – буркнул Терций.

Но мешком с яйцами она залепила не тому, который в нише, а тому, кто наверху, в проёме. Судя по звуку, он выронил что-то железное, оно как ручеёк прозвякало куда-то вниз, вот только где это железо упало, было не видать.

Очень хотелось хоть что-то ещё сделать, помочь Терцию, но никаким самбо она не владела, а тупо оставаться здесь означало бы подставить друга. И она побежала. Понеслась не оглядываясь. По обломкам кирпичей, по скользким от нечистот камням переулка, вылетела на перекрёсток, чуть не врезалась в прилавок с колбасой. Сбила с ног какого-то мальчишку, извинилась и помогла ему встать.

Теперь уже в неё влетел Терций.

– Живы, – выдохнул он.

– А эти?

– Тоже живы. Одного вырубил камнем, второй прощёлкал момент, и я убёг.

– Зачем ты смущал меня словом «убивать»?

– Ну, нож за пазухой у меня есть. И правая рука была свободна. Цели убивать – не было. У них, как ты понимаешь, тоже ножи. Нож на нож – так просто не пройдёшь.

– Профессионал… Что им нужно-то было?

– Наверно, мы зря пришли сюда, в развалины. Лично меня эти ребята не знают, а я о них наслышан. Но не ожидал, что они здесь. А ты молодец, хорошо сориентировалась, выключила третьего.

Глава 14. Званый ужин

Марк прокручивал ситуацию в голове. Риск, и риск немалый. Взять огромные обязательства, сунуться в незнакомую страну, в незнакомую отрасль, да ещё и по морю! Но зато если всё получится, если удастся удвоить вложенное, то – Марк Флавий попадает в сословие всадников! Можно делать служебную карьеру. А если дела пойдут совсем удачно, и если не зариться на всаднические должности, то лет через пять ещё не поздно будет начать карьеру сенатора. Представьте: Флавии – сенаторы! Государственные деятели! Живая легенда! Но состояние в миллион сестерциев, боевые награды и правильные знакомства – надёжный пропуск в элиту общества. Если не терять время. Если начать прямо сейчас, в этом году. Да!

И разве не рисковал Марк, когда по сломанным мосткам взлетел на стену неприятельского города? Сумел выстоять против троих, прикрыл споткнувшегося товарища, потом входил в их убогие дома, где поджидали вооружённые враги, державшиеся насмерть…

Да! Будь ты хоть сын сенатора, хоть даже императора, что-то надо делать и самому! Вон, к примеру, Тиберий Клавдий Нерон, пасынок Цезаря Августа, ровесник Марка, воюет с шестнадцати лет и уже назначен командовать несколькими легионами в летней кампании этого года. А командовать легионами это не на площади языком чесать. Хотя, конечно, и не то, что идти в бой в строю на первой линии. Но всем известно, как сам Цезарь Август и его друг полководец Марк Випсаний Агриппа однажды первыми вошли на стену штурмуемого города, когда мостки сломались и солдаты, глядя на упавших своих товарищей, не решались бежать на стену.

Вот только одной храбрости мало. И в войне, и в мирной торговле. Быть живым-здоровым, но при этом нищим не хочется. Ещё хуже – оставить в наследство одни долги. А такое иногда случается.

И всё-таки – да! Марк принял предложение Гая Гемина. Защити, Минерва! Не отворачивайся, Фортуна! Помогай, Меркурий! Юпитер всеблагой, не лишай своей милости!

На званый ужин гости приходят со своими рабами, потому что, если гостей много, хозяйским рабам есть чем заняться, кроме как снимать-надевать сандалии каждому гостю. Флавии решили взять Бригитту. Тит на всякий случай велел ей вести себя скромно и не выпендриваться. И потуже забрать волосы. То есть ему нравилось, что у его рабыни представительная внешность, но красоваться своей любимой рабыней перед чужими ни к чему.

Гостей было немного, человек двадцать. Никого из них Тит раньше не знал в лицо и кое-кому тут же был представлен. Марк здоровался с некоторыми как со знакомыми, Лукреция тоже. У Лукреции даже оказалось больше знакомых, чем у Марка. И она чувствовала себя здесь непринуждённо. Села за стол рядом с хозяйкой дома, оставив мужчин в мужской компании. Вдруг будут важные разговоры.

Но разговоры шли не о политике.

– Я в основном гречанок приобретаю, – задумчиво произнёс Домиций. – Они и на ощупь хороши, и обходительны. И как танцуют! Как двигаются! А если ещё и флейтистка!

– Ну, галлушки тоже ничего, – поддержал тему Фабий. – Для себя я теперь беру их. Страсть так и кипит, не остановишь! Выдохнешься весь, рухнешь без сил, думаешь, что всё, никогда больше, а она не уходит, воркует тут, и через полчаса себя человеком чувствуешь, легатом или проконсулом. И даже жаль становится, что вся Галлия уже покорена.

Фабий взглянул на Бригитту и обратился к Марку:

– Что, Флавий, верно я говорю? Галлушки – огонь! И с понятием, никакой вульгарности, ты на ней как на табличке медной прописан, вон как на тебя смотрит!

Марку не хотелось продолжать эту беседу. Он предпочёл промолчать, демонстративно забирая с тарелки сразу два кусочка закуски, состоящей из мелких маринованных яблок, завёрнутых в тонкие ломтики ветчины. А Тит всё слышал и подумал, что не будь Бригитта Клавой, он бы непременно сегодня же проверил, где он там прописан.

– Египтянки ещё, – продолжал Домиций, – и греческой крови, и местной, смугленькие, тонкие. В каждой красавице видишь развратницу Клеопатру, перед которой один только Цезарь Август устоял.

– Так она же старая была уже, – махнул Фабий.

– Ничего не старая! И сорока ей не было. Антоний из-за неё битву проиграл! – Домиций отчего-то разволновался и пролил напиток себе на одежду. – Тьфу, всё зло из-за них, развратниц!

За его спиной на полу сидел смуглый кудрявый раб, на вид моложе Бригитты, и, заметив проблему, поспешил принести запасную одежду. Домиций поставил на столик недопитый бокал, вытер липкие руки, дождался, пока раб наденет ему сандалии, и, сокрушённо вздохнув, пошёл переодеваться.

Оставшуюся на столах еду принято уносить с собой, завернув в свою салфетку. Для этого и приходят со своей. И сегодня у Флавиев были салфетки, достойные лучших домов Города. В углу красовалась белая вышитая буква F в виде ветви растения, усыпанной мелкими листочками.

Бригитта положила в салфетку кусочки пирога, пастилу, цукаты и ещё какие-то привозные сладости.

Виция, хозяйка дома, понаблюдала и указала на вышивку:

– Лукреция, что это за знак?

– Это просто украшение. Не перепутать, что салфетка наша.

– Очень мило и необычно. Где ты отыскала такую искусную работу? Я хотела бы приобрести что-то похожее. Только так, чтобы действительно не перепутать. Ведь тоже будет буква F.

– Виция, я с радостью. Будет тебе от меня маленький подарок, в знак дружбы и признательности. В ваш прекрасный дом. Эти салфетки делает наша рабыня, вот эта самая. Бригитта, рукодельница из Галлии.

– Ты чудо, Лукреция! И у тебя тонкий вкус. Как и у обоих братьев Флавиев. Они ценители искусства, будто аристократы.

– При столь радушном приёме, как у тебя, Виция, каждый станет ценителем искусства.

– Кто ты? – спросил осторожный голос у Бригитты за спиной.

Она мгновенно развернулась и увидела того самого юношу-раба, который прислуживал Домицию.

– Ну а ты кто? Что тебе нужно? – Бригитта прижала к себе все три салфетки, наполненные снедью, от резкого движения свёртки чуть не упали.

– Я Стефан, из Пергама. Раб Гнея Домиция. А ты из Галлии, да?

– Да, я из Галлии, из племени эдуев. Моё имя Бригитта. Я рабыня Тита Флавия. Так чего ты хочешь, Стефан?

– Я ничего. Ты мне понравилась. Давай дружить.

– Мне не велят дружить с посторонними мужчинами.

– Мне наоборот велят. Но я бы лучше дружил с тобой. Ты хорошая.

– Если ты хочешь узнать наши тайны, то ошибся. Флавии далеки от большой политики.

– Судя по речи, ты совсем недавно в Риме. А уже горой стоишь за своих господ! Я прав – ты хорошая!

– Ты похож на героя комедии. Который всех хитрее. – Бригитта с трудом подбирала слова. В классической комедии типична роль раба-интригана, из-за которого и закручивается действие.

– Не бойся, я тебя не обижу, я же от чистого сердца. Я могу устроить так, что мой господин купит тебя, будешь жить в роскоши, носить драгоценные украшения. Вы, галлы, ведь любите драгоценности!

– Я люблю Флавиев, – сказала Бригитта. Повернулась и пошла.

Да, иногда слова подбираются сами. Как стихи.

Глава 15. Детали

На двойной железной решётке с длинной ручкой, оплетённой лозой, кусочки свиного окорока получились одинаково поджаристыми и мягкими внутри.

– Какую удобную штуковину купил господин Тит! – восхитилась Лея. – Смотри, провинциалка!

– Да, Лея, хорошая вещь. Переверни и я её открою.

Бригитта взяла кочергу, подцепила фиксатор на решётке, а Лея аккуратно высыпала готовое мясо на большое блюдо.

Тит собственной персоной заглянул в кухню.

– Ну как тут у вас дела? Пробуете новое приспособление?

– Да, господин Тит, – ответила Лея, – вот уже всё готово, сейчас буду подавать ужин.

Бригитта положила кочергу на камень. Тотчас же Тит шлёпнул свою рабыню по спине. Продемонстрировал прибитую муху, невозмутимо швырнул в жаровню.

– Это не злая, не ест людей, – сказала Бригитта.

– Считай, что у меня уже привычка, – улыбнулся он. – Интересно, откуда?

Порции мяса сегодня получили и рабыни, в честь удачного почина. Лея принесла из триклиния грязную посуду, сгрудила в таз, обтёрла руки тряпкой, села и с видом истинной хозяйки потянула кусок мяса себе в рот. Бригитта смотрела на узловатые пальцы Леи и на её ещё гладкое лицо, в кои-то веки украшенное улыбкой.

– Лея, ты говорила, мы никогда не станем матронами. Но я узнала, что теперь есть закон, разрешили римским гражданам жениться на вольноотпущенницах. Всем, кроме сенаторов. Значит, если нас отпустят на свободу, мы сможем законно выйти замуж.

– Ты надеешься, что господин Тит женится на тебе? Наивная! Зачем ему это нужно? Ему и так хорошо. А женится он на ком-нибудь поприличнее. Так все делают.

– Неужели у тебя не найдётся ни одного доброго слова?

– Сладкой, как мёд, бывает ложь, а правда проста, как кусок хлеба.

– Лея, ты вообще любила кого-нибудь?

– Да, любила. Давно.

– Своего господина?

– Да.

– Лукреция?

– Лукреция. Отца нашей госпожи.

– Сколько же ему было лет?

– Разве это имеет значение?

– А он любил тебя?

– Нет, конечно. Но мне хотелось верить, что да. И я себе придумывала красивую сказку.

– А потом?

– Потом я стала частью приданого госпожи Лукреции. И вот уже пять лет я здесь. На кухне.

– Лукреция добра. Может, она отпустит тебя за верную службу. Дела у Флавиев идут хорошо.

– Ты хочешь на кухню? И выносить горшки? Радуйся, пока живёшь как аристократка. Однажды всё переменится.

– Что тогда произошло? Почему твоя сказка закончилась?

– Фелиция умерла.

– Твоя подруга?

– Моя сестра. Младшая.

– Сочувствую. Что с ней случилось?

– Неудачный аборт.

– Чья идея это была?

– Как чья? Нашего господина, кого ещё-то!

– А ты говорила, лавка Лукаса, зелье…

– Я не успела поговорить с ней, не знаю, почему так получилось. А Квинт рассердился, накричал на меня, и я его больше не спрашивала.

– Ты возненавидела его?

– Поначалу да. А потом и это прошло. Ничего не осталось.

– Может, он не был виноват.

– У вас в Галлии все такие наивные?

– Прости, Лея. Но тогда чем же ты недовольна здесь?

– Я всем довольна. Только ты меня раздражаешь.

Клава пересказала Денису историю Леи.

– Мне жаль эту Фелицию, но чего ты ждёшь от меня? – огрызнулся он. – Представь, мы отпустим Лею. И куда она пойдёт? На что будет жить?

– А меня?

– Тебя я когда-нибудь освобожу. Если ты этого захочешь. Но не сейчас. Я хочу, чтобы ты была со мной.

– И ты женишься на мне? Когда-нибудь.

– Здесь – нет.

– Это всё, что я должна знать?

– Я сделаю всё, чтобы мы вернулись домой. Но если не получится, я буду заботиться о тебе. А ты?

– Я тоже буду заботиться о тебе, Флавий. Это мой долг. Ты спас меня. А если у нас будут дети, я обязательно останусь здесь навсегда, бросить своих детей я не смогу.

– И я… Ты поэтому от меня отворачиваешься?

– Да. И поэтому тоже.

– Я же вижу, что я нравлюсь тебе.

– Да, ты мне нравишься. Очень…

Она пристально смотрела на него, как будто разговор ещё не закончен, и поэтому ушёл он.

Но легко сказать, что он сделает всё для возвращения домой. Надо же этим заняться! Для начала – научиться заряжать аккумулятор. Регулярное применение фотокамеры уже прилично высадило заряд.

За два месяца суперприбор должен был хорошо просохнуть. Работает включение-выключение, функционирует фотокамера и отображение фотографий, открываются статьи с информацией, полезной и бесполезной. Карта есть, правда карта из XXI века. Да, либо в прибор чего-то недоложили, либо это потому, что ещё не окончательно прочухался. Время покажет.

«Ёлки-палки, да какое время эта кривая железка в итоге нам покажет?! Впрочем, даже в худшем случае можно жить и не страдать… Достала эта полная неопределённость! Непонятно, какую стратегию выбирать. Клаву, похоже, тоже достала… Или я приписываю Клаве свои мысли? Или я сам достал её? Покровитель, ёлки-палки! Ладно, в ближайшие же дни – опыты с электричеством. Надо раздобыть проволоку и всё необходимое. А Бригитта пусть разбирается в чистоте металлов. На запах? На вкус? Да какая разница?! Главное – результат!»

Дни стали длиннее, и неплохо бы этим воспользоваться. А что лучше всего отвлекает от грустных мыслей? Конечно, творческая работа!

Бригитта принялась вязать крючком ажурную шаль. Крючок тоже принесли от кузнеца. Удачный крючок, ровный по толщине, гладко отполированный. Да, есть в Риме мастера! Может потом пригодиться.

Лукреция увидела, как вяжет Бригитта, и тоже захотела научиться. Ажурное вязание ещё не известно в Риме, а значит, и в целом мире, ведь в Рим привозят всё. Носки шьются из шерстяных лоскутков или вяжутся иголкой, вязаные получаются плотными, как дешёвый войлок. Идеально для военных и пастухов.

Лукреция умела вязать иголкой, только занималась этим редко. Марк даже зимой носил обувь на босу ногу, а сама Лукреция надевала шитые – тонкие и мягкие. У Тита носки были, но он, подражая брату, тоже надевал их разве что в самую суровую погоду. С Бригиттой тему вязания Лукреция ещё даже не обсуждала. А оказалось – напрасно.

Ну, крючок же не ткацкий станок, легко снять одну работу и начать другую, а после продолжить. Довольно опытная рукодельница, Лукреция с ходу уловила приёмы нового вязания и уже к ночи закончила небольшую декоративную салфеточку. Бригитта рисовала узоры на листе папируса. В голове прикидывала, на сколько петель надо увеличить следующий ряд по сравнению с предыдущим. Простая ведь формула. Окружность. Потом села прясть, пока совсем не стемнело. Работать при светильниках почему-то не принято.

– Да, это красиво, – сказал Марк, взяв в руки кружевное чудо. – Но лучше сделайте мне несколько новых туник. Обычных, без дырочек.

В прозрачном вечернем небе висела луна, похожая на старый синяк – бледная, с зеленоватым отливом.

Прямо на улице мальчишки гоняли мяч, и в доме напротив жители закрыли ставни. Продавец глиняных игрушек заспешил спрятать свой товар. Терций увидел, что мяч летит мимо него прямо в того продавца, поймал мяч на ногу и сделал длинный пас. Все завопили от удивления и радости: и мальчишки, и продавец, и даже прохожие. Красиво получилось! Для всех привычнее и проще отбивать мяч руками.

А Терций подумал, как неожиданно проявляют себя то реакции бывшего тела, то нового. Непонятно как и почему. Надо это контролировать.

Луна тоже мяч, прокатится по небу и начнёт сдуваться. Что там говорила на площади старуха Цецилия, которая ждёт их в полнолуние? Надо не бояться? Не бояться того, чего не знаешь. Да, что-то есть в её словах. Больше всего мы не знаем самих себя. «Познай самого себя», – говорил Сократ. Но Терций не боится, он изучает. Ошибки порой стоят дорого. Что если ещё раз с ней поговорить? Тётка опытный психолог. Может быть полезна. Вот взять и пойти к ней прямо сейчас… Отставить, сегодня же на работу!

Ночью, уже в кровати, Тит сам решил вернуться к разговору о Лее и Бригитте.

– Бригитта, я понял. Вовсе не обязательно сразу изобретать электричество или пароход. Можно же хорошо разбогатеть на такой мелочи, как мода. Если твоё кружево станет популярным в Городе, мы создадим большую мастерскую, будем продавать тысячи изделий. Если хочешь – наберём в работницы не рабынь, а отпущенниц, за деньги. Тех, которые имеют навыки рукоделия и готовы работать лучше за дополнительные премии. Ты их научишь вязать и придумаешь модели продукции. Сбыт организуем, в розницу и оптом, ведь пока нет конкурентов, это дело техники. А начнётся всё с Лукреции и Виции, они принесут в общество новую моду. Заодно и вышитые салфетки, тоже произвели впечатление. Как тебе бизнес-план?

– Я поражаюсь тебе, Тит! Правда, это круто!

– Короче, обучай Лею рукоделию.

– Она не хочет. Говорит, у неё пальцы болят от такой работы.

– Ёлки-палки! Рыбу чистить и полы драить не болят, а шить и вязать сразу болят. Может, у неё какие-то другие причины не заниматься рукоделием?

– Я намекну ей на перспективы. У нас или у других, а толковая рукодельница всегда заработает на кусок хлеба.

– Ладно, моё сокровище, давай спать. Можешь мечтать о светлом будущем, только молча.

Глава 16. Чем пахнет лето

Конец апреля радовал тёплыми солнечными днями и редкими обильными дождиками, так нужными для будущего урожая. Ароматы цветов наполняли воздух, особенно ночью, перебивая кислые запахи городских переулков. Но когда наконец Флавии собрались к Гаю Фуфию Гемину за обещанными деньгами, на Город нашла буря. С домов срывало ставни и черепицу, сверкало, гремело, поливало и устрашало жителей. Вечером послали Ахилла с запиской, и он потом сушил промокшую липкую обувь на кухне у жаровни. Прямо грязными ногами потопал в умывальню, но Лея сразу же остановила его и чуть не отхлестала тряпкой для пола.

– Эй, Бригитта! Иди мой ноги Ахиллу, пока он тут всё не затоптал!

Бригитта прибежала с тазиком, налила воду, села, и тут Ахилл взял её за руки своими ручищами и сказал:

– Вот когда выйдешь за меня замуж, тогда и станешь мне ноги мыть. А сейчас иди прислуживай господам, я сам вымыться могу.

Бригитта недоумённо захлопала глазами. Что он имел в виду? Просто так шутит или у него на неё виды? Не хотелось бы. И шутки такие тоже ей неприятны. Резко обернулась, словно ища защиты. Встретилась взглядом с Марком.

Марк вышел из таблиния, и Ахилл вскочил прямо в тазике, чуть не падая, схватился за Бригитту.

– Господин, вот ответ, – вытащил из-за пазухи свёрнутую записку.

– Давай сюда. Мойся сам и не трогай мою Бригитту! – сурово сказал Марк.

Ахилл так и сел.

Марк сначала прочёл записку, потом взял Бригитту выше локтя, помог ей встать и повёл в таблиний.

– Господин Марк, он нечаянно, – она начала оправдания.

– Я знаю. Иначе я бы не так с ним разговаривал, – ответил Марк тем же тоном. И сразу улыбнулся. – Малыш, ничего не бойся в нашем доме.

Она подарила Марку благодарный взгляд. Он обнял её и потёрся носом о её висок. Она не боялась и тоже обняла его, уткнулась в плечо. Почему-то вспомнила дедушку и как прибегала в мастерскую.

– Веснушечка, – сказал Марк ласково.

– Что значит это слово? – спросила она, понимая, что ни у кого другого спросить не решится.

– Вот это. – Марк прикоснулся к её щеке, а потом ко второй, и снова, как в детской игре «тут пожарник пробежал и на кнопочку нажал».

На кнопочку тоже нажал, да. Теперь уже не улыбался, но по-хозяйски вернул её на своё плечо.

От Марка пахло розмариновым маслом, которое она сама же настаивала для своих господ. Считается у римлян средством от колдовства и злых духов, да и просто благовонным ароматом. Но, уткнувшись в Марка, Бригитта сама почувствовала себя розмариновым маслом.

«Вот, я льну к Марку и испытываю отвращение к Ахиллу. Лея права, я возомнила себя непонятно кем! Мне надо знать своё место. Но кажется, моё место – вот оно! И ведь чую запах его, Марка, помимо розмарина, и ведь льну! Подержи меня вот так ещё минутку, Марк!»

– Всё хорошо, Бригитта. Теперь иди и убери там.

Визит к Фуфию перенесён на послезавтра, о том и сказано в полученной записке.

– Лучше бы она сама тебе ноги-то вымыла, – ворчала на Ахилла Лея, морщась от запаха, издаваемого сохнущими ботинками. – Я вон за ней горшки выношу, а она только господ обхаживает.

– Господам виднее, – смиренно ответил Ахилл и придвинулся поближе к жаровне.

К Фуфию пошли с подарками. Кроме двух амфор масла, которое он называл лучшим в Италии, доставили ажурную накидку для Виции и два десятка тканых салфеток с вышитой золотистым по белому F в хитрых вензелях. Масло сразу отнесли в чулан, а при виде красивых вещиц Виция аж всплеснула руками и сказала передать Лукреции сто поцелуев.

Мешочки с большими деньгами погрузили в корзины, в каких обычно носят продукты с рынка, укрыли полотенцами и завязали. Шесть рабов смогли поднять только половину груза. Но брать с собой больше людей Марк нарочно не стал, лучше сходить дважды, чем привлекать к такому делу чужих. Своих на весь груз не хватало, да и при лавке нужно было кого-то оставить. Теперь, когда дома стали храниться большие деньги, троих самых надёжных рабов распределили ночевать в квартире, места в коридоре хватило. А Лея переехала спать в кухню.

Воодушевлённый получением столь огромной массы денег, Тит переполнился чувством собственной важности. Как ни странно, треть суммы записали на него. Ему и возвращать, если что. Но так-то он в любом случае наследник, долги Марка тоже частично будут с него. А долги его – если что – с Марка. Хотя зачем сейчас такие мысли? Он же не на уроке, где имитируют судебное дело, хотя и те тренировочные дела он обычно выигрывал. Здесь реальность. Деньги – вот они, вот! Кто сказал, что не пахнут? Пахнут и довольно приятно! Ёлки-палки! Деньги всегда пахнут приятно! Осталось их приумножить!

Но есть задача и поважнее денег.

Что если вот это применить вот сюда, а начальное приближение задать погрубее, и метод выбрать второй из трёх в списке? Про второй как раз сказано, что низкая чувствительность и высокая сходимость. Неужели кто-то проверял? Ёлки-палки, а где здесь вводить размер группы пользователей? Вот, «вернуть всех, кого возможно». Проверяем, подставилось число 3. Параметр стоит в знаменателе, да ещё в квадрате, значит, чем больше пользователей, тем ниже шанс на успех. Сохранить, обновить. Сканировать!

Ура! Свершилось! Прибор задумался на минуту, написал: «Ждите. Идёт сканирование», а потом показал карту, утыканную красными точками, внизу табличка. Места, где с высокой вероятностью успеха можно стартовать перемещение в нужную точку. Координаты и время действия каждого места.

Не так уж и много их! На текущий год вышло семнадцать, по всему земному шару. В Риме ближайшая только через четыре года. Но зато уже этим летом – точка в Восточных Альпах! То есть в Норике! Как нарочно! И глупо было бы не воспользоваться! Цель видна, осталось до неё добраться.

Конечно, теоретически можно было бы узнать, куда получится переместиться из Рима в ближайшее время. Попробовать проверить. Но как это приблизит к решению основной задачи? Слетать куда попало в чьё-то новое тело – риск не оправдан! Лучше уж навсегда остаться здесь, в случае неудачи. Здесь хорошо вообще-то. Хватит экспериментов над собой! А посылать вместо себя кого-то другого тем более не стоит. Ведь задача – вернуться домой. Самим и вместе. Втроём. Одной командой. Обязательно вместе.

Ну, Норик так Норик!

Глава 17. Убедительно

– Марк, вот, возьми, это тебе, – Лукреция вручила ему большой свёрток.

Марк развернул и увидел две новые туники, шарф и даже носки.

– Там, в Альпах, может быть прохладно. Тебе пригодится.

– Дорогая моя! Теперь мне можно ехать и на край света. – Бросил вещи в кресло, подошёл к окну, опёрся обеими руками и поднял взгляд на крыши инсул напротив.

Лукреция выразилась неудачно и поняла это.

– Ты там, главное – береги себя! Будь осторожен. – Она поправила ему волосы и повязала шарф.

– Я буду осторожен, как змея. – Марк повернулся, улыбнулся и изобразил змею кончиком шарфа. – Я добуду нам с тобой золотые горы!

– Золотые горы… – Лукреция улыбнулась в ответ. – А всё-таки, как Фуфий Гемин дал тебе столько денег? Что он хочет взамен? Неужели проценты? Неофициально?

– Ну что ты, любовь моя?! Какие проценты?! Он делает государственную карьеру. И чтит законы. Он дал мне денег потому, что верит в меня. А когда-нибудь потом, лет через десять, он соберётся стать консулом. И я подарю ему избирательную кампанию! Я тоже верю в него. Серьёзный человек!

– Значит, ты не против того, что я подружилась с Вицией?

– Конечно! По-моему, Виция – очень достойная матрона, и я рад, что у тебя будет такая подруга. Можешь частенько звать её в гости, особенно когда я уеду. Наша квартира достаточно прилична, чтобы принимать жену сенатора.

– Жену будущего консула! – Лукреция многозначительно улыбалась.

– Марк, я хочу поехать с тобой в Норик! – с порога начал Тит. – Я тебе пригожусь!

– Ты? Зачем? И кто будет вести дела здесь? – Марк опешил.

– Ну мы же повезём в Норик масло? Кому-то нужно будет заниматься маслом. А кому-то твоими новыми идеями, золотом или что ты собираешься оттуда везти. Вот я могу заняться маслом. Там, на новых рынках. Наверняка в Альпах не растут маслины. И торговля маслом там принесёт хороший доход. А можно и наоборот: ты ведёшь общее руководство, и ты занимаешь рынок масла, а я внедряюсь в отрасль металлургии. Кстати, моя Бригитта родом из семьи металлургов, кое-что в этом понимает. И ещё она сможет быть нашей переводчицей, норичане ведь наверно тоже галлы, она поймёт местный язык.

– Так, Тит, опять твоя Бригитта! Мало нам неприятностей? Куплена тебе для развлечения, вот и развлекайся.

– Марк, мы же деловые люди! Я твой помощник. Выслушай хотя бы.

– Ладно, веди сюда свою Бригитту.

Тит тотчас же привёл её.

– Бригитта, ты научилась говорить по-латински? – начал Марк.

– Да, господин Марк, я уже немного говорю, – смущённо ответила она. – Лукреция меня обучает.

– Тит рассказал, что ты из семьи металлургов. Что ты знаешь о металлургии?

– Я видела, как устроена печь, в которой варят железо. Знаю, как она работает. Знаю, как получается хорошее железо и как плохое. Ещё видела, как делают из железа всякие вещи. Остужают в воде и в масле.

– В масле? – переспросил Марк. – Почему в масле?

– Так получается прочнее, не трескается.

Эту последнюю фразу Бригитта сказала по-галльски, жестами попробовала изобразить своё «не трескается». Посмотрела на Тита просительно. Он молчал.

– Ты можешь идти, Бригитта, – велел Марк.

Она ушла на кухню. Там Лея чистила овощи.

– Чего от тебя хотел наш господин? – спросила Лея. – Почему ты такая взволнованная?

– Господин спрашивал, что я знаю о том, как варят железо. Не пойму, зачем ему это понадобилось.

– Лучше бы ты варила суп. Или твоё место на рудниках?

– Для рудников я не гожусь. Давай я натру сыр.

– Неужели ты умеешь ещё что-то, кроме как развлекать господина Тита?

– Как скажет господин. Готовить я немного умею.

– А кто, по-твоему, симпатичнее: Тит или Марк?

– Так тебе нравится Марк?! – предположила Бригитта, хотя на самом деле подумала, что Лея просто насмехается над ней.

– Значит, всё-таки Марк? Ну ты и вертихвостка!

– Ах, Лея, Лея! Лея Аквилея.

– Я из Элеи.

– Лея из Элеи! Будешь сочинять всякую ерунду, сочиню про тебя дразнительную песенку. Я это умею очень хорошо!

– Тит, я подумал и решил, что ты можешь поехать со мной. Я согласен. Собирайся.

– Марк, это отличная новость! Когда мы отправляемся?

– Через две-три недели. Мы поплывём на корабле.

– На корабле? Ты же не любишь корабли.

– Пешком проделать весь путь слишком трудно и невыгодно. Поэтому мы на корабле доберёмся до Аквилеи, а оттуда обозом через горы пойдём в Вирун.

– У нас есть корабль?

– Пока ещё нет. Я работаю над этим. Но, как ты понимаешь, в дни Лемурий начинать ничего нового я не буду.

Женя ждал в условленом месте, как обычно.

– Привет! Что-то вы долго сегодня.

– Долго, зато есть новости: мы едем в Норик!

– «Мы» это кто конкретно?

– «Мы» это я и Клава. На данный момент так. Но я договорюсь, чтобы взять тебя с нами.

– А, позволь полюбопытствовать, для чего вы едете в Норик?

– Ёлки-палки! Самое главное не сказал. Наш прибор! Агент Жук. Он заработал! А я в нём разобрался! Три месяца ковырялся в этой документации для продвинутых пользователей. Чувствую себя космонавтом! Для разведчиков написали бы всё проще и конкретнее. Зато теперь он мне показывает, из какой точки можно стартовать перемещение во времени с высокой вероятностью успеха. Вот, одна из ближайших возможностей – точка в царстве Норик, координаты я записал. Должна действовать два месяца с июльских нон. Это наш шанс! Едем!

– А в Риме нет?

– А в Риме только через четыре года. Как чемпионат FIFA.

– Но как ты понял, что прибор заработал? Что он действительно способен перемещать, а не только консультировать?

– Мы поэкспериментируем. В меню все пункты стали активны. Ошибок не выдаёт. Я реально разобрался что к чему, вот научился определять годные точки старта. Проверить перемещение прямо сейчас невозможно, точка неподходящая. Придётся либо ждать четыре года, либо в Норик. Либо в Африку в декабре, в Сирию в сентябре, в Британию в ноябре, в Македонию в октябре, и так далее. Можно прямо сейчас в Лузитанию. Я выбрал Норик.

– И что ты придумал?

– Марк собирается туда по торговым делам. Я напросился с ним. Клаву тоже берём, я согласовал это. Убедительно, как я умею. И сегодня же поговорю с ним, чтобы взять тебя. Отплываем через две-три недели.

– Да, Денис, шустро ты закрутил! Можешь сказать Марку, что я понимаю в кораблях. Помнишь, я ходил на яхте по Балтике? Конечно, попадал в неприятности.

– Попадать ты умеешь, это я знаю!

– Делай то, что умеешь ты!

На низком берегу Тибра было многолюднее, чем на форуме. Одновременно шла разгрузка и погрузка двух десятков барж. Туда-сюда сновали рабы с амфорами, ящиками, тюками. Владельцы грузов беседовали с владельцами барж и с перекупщиками, спорили, договаривались. Бойкие агенты лезли куда надо и не надо.

Марк и Тит не успели оглядеться, как подскочил агент. Предлагал разные услуги. Насчёт морского судна обещал свести с нужным человеком.

– Покупка? Длительный фрахт с правом субфрахта? Разовый фрахт?

Навязывал морской заём под залог корабля и груза. Если корабль и груз утонет, то возвращать заём не нужно. А если благополучно доберётся до места назначения, то, конечно, нужно вернуть с уплатой процентов. Договор типовой, никакого подвоха, все так делают. Марк спросил, сколько же процентов хотят за такой заём. Двадцать восемь!

Спасибо, нам не надо. Марк Флавий на такие условия не согласен. Процент грабительский. И ещё. Согласно римскому праву, по любому денежному обязательству должник отвечает всем своим имуществом. Не только тем, которое в залоге, а вообще всем.

Марк решил не вписываться в отрасль морских перевозок, ограничиться пока разовым фрахтом. Для этого нужно было поехать в Остию, город-порт. И говорить там непосредственно с капитаном судна.

– Тит, я собираюсь завтра утром ехать в Остию. Ты со мной?

– Я с тобой, Марк. Только у меня к тебе ещё одно предложение. Послушай!

– Ещё одна рабыня? Выгодная сделка? Так что ли?

– Несомненно – выгодная! Что может быть лучше верного человека рядом?

– Много ли ты знаешь верных рабов? Это всё из старых сказок про золотой век. Говорят, что у нас сейчас снова золотой век. Верность, мир, мужество, изобилие... Но только это не про рабов. Рабу наплевать на хозяина и его дело, на народ и государство. Раб жаждет получить свободу и сам иметь рабов.

– Я говорю не про раба. Про свободного римлянина, моего друга Терция Сициния. Давай возьмём его охранять нас. Он уже работал охранником обозов. Храбрый и честный парень. Живой пример, образец из золотого века. К тому же, кое-что понимает в кораблях.

– Но как Сициний отнесётся к тому, что ты теперь будешь не только его друг, но и его наниматель? Одно другому может помешать. Это риск. Подумай хорошенько.

– Мы можем позвать его съездить с нами в Остию. Там и разберёмся, как лучше поступить. Чтобы не решать прямо сейчас.

– Какой же ты настырный, Тит! Чего захочешь – будешь долбить, как дятел!

– Ты и сам настырный, разве нет?

– Я это я, а ты это ты. Я с десяти лет большой, а ты и в шестнадцать как маленький.

– Я тоже с десяти лет большой.

– Любишь ты спорить со старшим!

– Да. Я такой.

– Что ж, упрямец, зови своего друга, возьмём его в Остию.

Глава 18. Как по-вашему корма?

– Ух ты! Какой красавец! – воскликнул Тит, увидев корабль.

– Да, впечатляет, – задумчиво сказал Марк.

– И мне нравится, – подытожил Терций.

– Это наш?

– Да, это тот самый корабль, «Аврора», – ответил хромой Феофил, представитель судовладельца. Между прочим, раб, но с бумагой, где прописаны его полномочия.

– Мы посмотрим поближе. Ведь не на одну ночь берём! – Терций взял на себя инициативу.

– Корабль не женщина и не мул, на нём главное – люди! – усмехнулся Феофил. – Идите, посмотрите. Но цену сбить не получится.

– И почему он «Аврора», когда выглядит как «Венера»? – спросил Марк, наблюдая за тем, куда смотрит собеседник.

– Строили его испанцы, видимо, перепутали. А имя менять нельзя! Иначе счастья не будет! – Феофил махнул рукой, выражая своё отношение к глупым испанским кораблестроителям. А смотрел прямо в глаза Марку.

Корабль был около 90 футов в длину. Весь деревянный, с красивыми обводами. Имел две мачты. Меньшая мачта сильно наклонена, на ней закреплён блок, видимо, она использовалась в качестве подъёмного крана. Корабль был пришвартован бортом к причалу. На палубе никого не наблюдалось. С борта на берег спускался широкий дощатый трап.

Тит прошёл по причалу. Дальний конец корабля, видимо, нос, был в виде резной фигуры – лебединой головы на длинной изогнутой шее, возвышающейся над палубой.

Они поднялись на борт. Оглядели надстройку, каюты. Заглянули в трюмы. Внизу было сухо и ничем дурным не пахло. Попробовали расшатать мачту, не вышло, она стояла крепко. Борта тоже выглядели надёжно. Терций громко попрыгал по разным местам палубы. Пощупал всякие ванты. Марк внимательно наблюдал за ним.

– Не покупать же пришли, зачем так щупать?! – ворчал Феофил. – Рабыню на рынке так будешь щупать!

– У меня есть негативный опыт! – ответил Терций безапелляционным тоном.

Феофил опустил взгляд влево, на свою больную ногу, и вздохнул. Видимо, тоже было что вспомнить.

Тит ушёл от них, встал на носу у самой лебединой головы, развёл руки в стороны в виде крыльев и всем своим видом изобразил, что он стремительно летит по ветру, словно птица. Покоритель пространств. Хозяин небес.

– Мы великие путешественники! Нас ждут великие дела!

– Это корма! – разочаровал его Терций. – Видишь рулевые вёсла?

– Тьфу ты! Такую картину испортил! Балтийский Одиссей, ё-моё!

– Тоже мне, Аленький цветочек!

– Лучше бы что полезное с казал! Как тебе корабль?

– Корабль крепкий, добротный. Осталось взглянуть на капитана.

Подошёл Марк в компании Феофила. Терций повторил свой ответ на латинском.

– А не сам ли ты метишь в капитаны, опытный юноша? – спросил Феофил, хитро улыбаясь.

– У меня своя работа, – ответил Терций, взглянув на Марка. – Но если капитана совсем нет, то я готов!

– Терций, остынь! Вон капитан! – вмешался Тит.

Капитан, Публий Булла, был крупным плотным человеком лет сорока. Римлянином, что вовсе не является плюсом. Лучшие моряки, как известно, греки и финикийцы! Точнее, те, кто остался от финикийцев, потомственные моряки, в той же Испании. Зато греки часто чрезмерно увлекаются вином, а Марк ценил умеренность, особенно у командиров. И Булла вроде не был похож на пьяницу или сумасброда. Учтив, основателен, глаза честные и умные, говорит по делу. Но каков он в деле, всё равно так сразу не понять.

Ладно, не в первый раз. Берём!

Булла как раз намеревался быть в Остии через двенадцать дней, успеть сделать короткий рейс. Он заказал здесь новые паруса, хотел получить их после рейса. И навестить кое-кого в Городе. Такое планирование Марку понравилось. Серьёзный подход.

Договорились. Через двенадцать дней Булла оповестит Флавия, всё ли в порядке, и как раз через две недели можно грузиться. Договор, задаток, оплата только наличными. Серебром. И пойти сейчас вместе пообедать, скромно, но за счёт Флавиев.

Булла и братья Флавии. Рабу Феофилу не полагается есть вместе с римлянами. А Терций сказал, что у него другие дела.

Терций осознал наконец, что он, хоть и истинный римлянин, не знаком с римской морской терминологией. Понимает только самые простые слова, которые всякий крестьянин знает: корабль, парус, мачта. Хочешь быть моряком – знай морские слова!

За морскими словами Терций отправился в ближайшую харчевню. Разговорился там с матросами, сказал, что он хочет стать моряком. Спросил их, что как называется. Нарисовал корабль угольком на столе. Такой, какой увидел за окном, в порту. Угостил новых знакомых. И они с удовольствием научили его всем морским словам, какие вспомнили. А заодно и моряцким ругательствам, как же без них?!

Вернулись в Город усталые, но довольные. Денис и Женя решили зайти в харчевню поговорить, поделиться друг с другом мыслями. Женя рассказал, как по-латински будут всякие морские термины, но Денис и половину их не знал даже по-русски. Где шкоты и где брасы, и в чём между ними разница?

– Шкотами тянут нижний, свободный край паруса, а брасами поворачивают рей. Рей – это такое горизонтальное бревно на мачте, к нему привязан парус.

– Ну не делай из меня полного идиота! Что такое рей, я знаю. Если кого вздёрнуть, так это на рее.

– Весёлые замыслы у тебя, купец!

– Что я ещё хотел сказать… Клава думает, что тебе следует показать своё оружие кузнецу, привести в порядок.

– Клава даже не держала его в руках! А я держал. Хороший меч, никуда не уводит, не деформирован.

– Ты хоть раз применял его? Или колбасу режешь?

– Вот для чего нужен друг, так это вовремя подковырнуть! Лучше бы я лично с Клавой поговорил.

– Лучше лично сходи к кузнецу. Я оплачиваю!

Денис брякнул на стол узелок. Судя по размеру, с медью.

– А у тебя самого-то есть оружие?

– Есть… Но я не этим зарабатываю на хлеб.

– Что будешь делать, когда оно понадобится?

– Что нужно!

– Дальнейшие вопросы бессмысленны, как я понимаю?

– Не сердись. Я правда устал. Ты умеешь махать мечом лучше, чем я. Поэтому ты мой телохранитель, а не наоборот. Но если вдруг понадобится, я тоже возьмусь за меч. Я же не девчонка! А там как повезёт… Если что – найдёшь суперприбор в моих вещах… Заранее напишу тебе краткую инструкцию. Завещать свои долги не стану.

– Ладно, верю. Зачёт. Но давай уже пойдём по домам! Я тоже устал, я не железный. И вот тебе сестерций, раз ты заплатил за наш ужин. Я живу на свои.

– Со дня отъезда питание будет за наш счёт, как договаривались.

– Да, со дня отъезда. А сегодня – нет.

Денис взял потёртый жёлтый сестерций и даже поленился спрятать, так и понёс в руке. Женя сунул узелок за пазуху, на левый бок, под плащ. И только тогда поднялся с места.

Марк направился сразу домой.

– Ахилл, где же ты?! – крикнул он с порога.

Вышла Лукреция в сопровождении Бригитты.

– Здравствуй, дорогой. Я отослала Ахилла в прачечную.

– Здравствуй, Лукреция. Тит пошёл в харчевню со своим другом, давай будем ужинать вдвоём. Расскажу тебе всё по порядку, у меня хорошие новости. Распорядись пока насчёт ужина. Бригитта! Ты иди сюда! Видишь, я устал. Ты будешь мыть мне ноги. Прямо сейчас, неси воду, бегом!

Марк был утомлён. Почти сорок миль за один день – путь немалый, даже для лёгкой пассажирской повозки. Но и дело сделано! Хорошо, что удалось быстро присмотреть корабль и договориться, а вернуться засветло. Впрочем, до начала Лемурий ещё два дня, никакой необходимости торопиться не было. Просто Фортуна сегодня улыбнулась Флавиям.

Марк уселся на стул у двери, а Бригитта поспешила в умывальню. Вернулась с тазиком и кувшином воды.

– Вот, господин Марк.

«Вот, господин Марк, я справлюсь, ты увидишь. Я очень хочу сделать для тебя что-то хорошее, не по обязанности, а от души, – думала Бригитта. – Именно ты выкупил меня у работорговца. Я помню этот момент, да. Ты сделал это не для меня, а для брата. Ну и что? Это сделал ты, ты принял меня, с тебя начался этот мир, благодаря тебе! Благодаря тебе я жива и здорова, и мы все трое скоро вернёмся домой, в XXI век. Марк! Когда я по утрам слышу твой голос, я верю, что мир устроен хорошо и правильно. И что мы здесь осмысленно, а не в результате ошибки, как уверяет Тит. Марк! Ты сейчас устал, и я вымою тебе ноги, вот так и вот так, хорошенько. Хочется твои ноги расцеловать, и руки тоже. Этот мир движется этими ногами и держится этими руками. Марк! Посмотри на меня, Марк! Открой глаза! Я это я! Поняла, я слишком много о себе воображаю… Сказал мыть – значит, мыть. А это полотенце делала я, и не из какой-нибудь старой одежды, а специально. Теперь я хозяйка твоих ног. Поймала, да. А вот твои домашние сандалии, их делала не я, но я их тебе надену и зашнурую. Вот так, Марк!»

– Вот так, Марк! – произнесла вслух, назвала просто по имени.

Дрожащее галльское «р-р-р» звучало как обещание. Марк встрепенулся и посмотрел на неё. И что-то невыразимое светилось в её синих глазах.

Быстро встала, забрала таз и умчалась в умывальню.

Марк хотел остановить её, но словно потерял дар речи.

Появилась Лея с кушаньями, скрылась в триклинии. Пришла Лукреция и позвала Марка ужинать. Он пошёл умываться, Бригитты в умывальне уже не было.

«Что это такое? Как ей это удаётся? – подумал он. – Ловкая галла…»

…И зачем он поехал в Остию в тоге? Подчеркнуть, что он римский гражданин, а не просто какой-то купец, каких тут как грязи? Или потому, что для себя счёл поездку крайне важной, определяющей дальнейшую жизнь? Так или иначе, тога запылилась, протащилась краем по луже, дважды задела за колесо, но, вроде бы, осталась целой и пригодной для дальнейшего использования.

Переодеваться перед ужином Марк не стал, а после еды подошёл к Бригитте, непривычно смущаясь:

– Бригитта, сними с меня тогу и проверь, не нуждается ли она в ремонте.

– Да, господин Марк.

И принялась раскручивать и аккуратно складывать, вглядываясь в ткань на свет лампы.

– Всё в порядке, ткань не пострадала, постирать и будет как новая!

И опять посмотрела ему в глаза, так посмотрела, что он невольно схватил её за руку.

– Что ты делаешь?! – спросил испуганно.

– Я? – чуть слышно произнесла она и на мгновение улыбнулась. – Что ты велел…

– А если я сейчас велю лечь со мной?! – в сердцах воскликнул он и сел на кровать.

Бригитта плюхнулась поперёк кровати и зарылась лицом в одеяло.

«Я неправ», – решил Марк. Хотел погладить её по голове, но не стал тянуться и погладил по бёдрам. «Или прав?»

Всё-таки неправ. Бригитта принадлежит Титу и приносит Титу радость. Девчонка из галльской деревни, наивная и горячая. А почитает их обоих. Тоже искренне и с чувством.

– Бригитта, я хочу, чтобы тебе было хорошо. Иногда жалею, что не для себя купил тебя. Но не волнуйся об этом. Без Тита я бы тебя вообще не заметил. Ты – его, по праву.

– Марк! – Она села и взяла его за руки. – Вы с Титом спасли мне жизнь! На мне долг жизни вам обоим! Я почитаю вас обоих, служу вам и слушаюсь. Но ложусь я только с господином Титом. А тебе, господин Марк, вот так!

И всё-таки расцеловала руки ему, Марку. Горячо, как эдуйка.

Глава 19. И не оглядываться

Иногда «эти» снились ему как живые, иногда как мёртвые. У некоторых он даже просил прощения, но в основном прикрикивал, чтоб уходили, убирались вон. И что им не лежится в своей земле?! Припёрлись в такую даль. К нему, нарочно. Чёрные тени с ненавистью в глазах.

А ведь ничего личного не было. Мы их, они нас. И помнятся больше товарищи, смелость и взаимопомощь, помнится, как товарищи гибли от рук этих, чёрных. Но снятся-то «эти»!

Марк встал. Пробрался в таблиний, сел за стол. Сюда «они» не приходят. Здесь он – хозяин, гражданин, деятель, здесь его устремления в будущее, отсюда виден домашний алтарь. Лары, защищающие дом. Минерва Победоносная, чьей помощью война выиграна, и «эти» горные свиньи отправились в Царство теней, или как оно у них… Иной Мир.

Марк взял вощёные дощечки и стиль, нарисовал костёр и котелок с кипящей кашей, ряд щитов и дротиков у подставки, дальше – уголками обозначил много-много палаток. Над палатками – огромный знак легионного орла. Посмотрел, подумал, чего не хватает, и, тыкая кончиком стиля, изобразил дождь.

В детстве рисовал битвы, вопящих от ужаса варваров, славных римских воинов-победителей. Сейчас рисует кашу, дождь и орла.

А в комнатах безмятежно спят Лукреция и Тит, самое дорогое, что у него есть. И девчонка, тоже уже своя. Смотрела так, словно и в бой за него пойдёт. Может, этот огонёк – в крови у кельтских девчонок? У тех, которые снятся, была какая-то дикая решимость. Тоже за кого-то – умирали. Почему «тоже»? Бригитта, ты не будешь так умирать! Добрая и нежная Бригитта… Веснушечка…

Марк осторожно прошёл по квартире. Заглянул в триклиний, обнаружил там на обеденном ложе Тита и Бригитту. Спят, лицом к лицу, рука в руке. Какое чудо! Марк даже вздохнул, что у него самого ничего подобного не было. Жизнь идёт правильно, ему нечего стыдиться и не о чем жалеть. Но вот такого не было…

Марк закрыл занавеску и ушёл в свою спальню. Вот она, Лукреция, его счастье. Добрая, верная, изысканная… Но рука в руке они не спят, и умирать за него она не станет! Наверно… О чём это он опять? Или «эти» нашёптывают? Завтра ночь, когда он погонит «этих» прочь из дома. А сейчас что мешает ему взять Лукрецию за руку и сказать, как она дорога ему?! Сказать-то можно и утром, а за руку надо прямо сейчас. Пока такая ночь, пока бродят «эти».

Лукреция проснулась на рассвете. Поняла, что у него опять дурные сны, высвободила руку, поцеловала его в лоб и встала. Пусть поспит при свете дня, когда ничто его не мучает, а у неё там ещё туника недошита. И распорядиться по хозяйству надо. И причесаться. И маску для кожи лица сделать, пока Марк спит. То есть, конечно, всё это в обратном порядке.

В майские ноны начинаются Лемурии, страшные дни, занятые очищением жилища от вредоносных злых духов, лемуров. Самое главное происходит ночами – в седьмую, пятую и третью до майских ид. Но и днём не рекомендуется начинать важных дел. Закрыты храмы и суды, запрещено играть свадьбы. А повседневную работу, конечно, никто не отменял.

Тит проснулся раньше Марка и сделал зарядку. После недавнего разговора с Терцием он надумал укреплять физическую форму и тренироваться работать мечом.

– Марк, кто знает, что там в этой дружественной стране! – сказал он брату за завтраком. – Потренируй меня, поучи приёмам боя! В школе я был далеко не лучшим по этому предмету. А ведь может понадобиться.

– Одобряю твоё намерение, Тит, – пристально глядя на брата, ответил Марк и даже задержал ложку с кашей, не донеся до рта. – Через час я вернусь, и пойдём во двор, потренируемся. Найди пока в чулане тренировочные мечи и щиты, я ничего не выбрасывал.

Поскольку инсула, в которой жили Марк и Тит, предназначалась для более-менее приличных жильцов, то и двор её был красивым, ухоженным. Деревья, клумбы с цветами, кусты роз, скамеечки. Даже фонтан был, с изливами в форме морских раковин, но давно уже не работал. Для воды хватало фонтана на улице, а эстетическую функцию выполнял и неработающий. Была здесь и площадка, где удобно заняться гимнастикой или тренироваться с мечом. Только деревянного чучела для этого не стояло, как в спортзале при банях.

Бригитта и Лея наблюдали из окна кухни. Соседки, должно быть, тоже. Ну любопытно ведь!

Тит взял тяжёлый тренировочный щит, деревянный меч и изготовился к бою один на один. В строю немного иначе, там товарищи и их щиты – твоя дополнительная защита. Строй и дисциплина – вообще ключевые преимущества римской армии, в сравнении, скажем, с теми же кельтами. Но даже римлянину иногда приходится сражаться там, где враги с любой стороны. «Например, те же кельты», – продолжил мысль Тит и оглянулся на свою кельтку, засевшую на высоте.

Кое-что получалось, двигаться, прикрываться и бить снизу. Но угадывать, откуда ждать удар, Тит не умел. И Марк доставал его раз за разом. Потом устроили перерыв, и Марк объяснил, что именно он делал и как с этим бороться. Тит, вроде бы, в теории понял. Приступили к практике.

Марк показал, как надо использовать в атаке щит, давить на противника, толкать, выискивая момент для укола снизу и сбоку А ещё можно двинуть вот так. Ловко повернулся, свалил Тита с ног, но сразу же внезапно весь скрючился и вскрикнул:

– Стой! Хватит на сегодня! – и прибавил крепкое словцо.

– Что случилось? – Тит мгновенно подскочил к нему.

– Спина, – процедил Марк сквозь зубы, опираясь на щит обеими руками. – Видишь, какой из меня боец теперь?

Бригитта сорвалась с места и умчалась во двор прямо в домашних сандалиях.

– Ма-а-арк! Стой так! Дай посмотрю!

Провела руками по его спине, задержала на середине. Но что поймёшь сквозь одежду? Встала спиной к нему вплотную и потянула за плечи:

– Наваливайся на меня, вот так, не бойся, я крепкая.

Так и потащила. Тит растерянно шёл следом. Опустила на скамейку, плавно выскользнула.

– Я сейчас. Не вставай. Лежи.

Убежала, принесла кувшинчик с маслом, которое Тит обычно брал в баню, чтоб намазываться вместо мыла, а затем соскребать, как это и принято. Дешёвое оливковое масло, такое же льют в лампы. Но именно в этом масле был настоян корень репейника, средство для укрепления волос, приготовленное Бригиттой для Тита, чтобы применял в бане, в тепле. Оно же и обезболивающее, не самое сильное, но какое есть.

Схватила Марка за тунику сразу в двух местах, аккуратно перевернула спиной кверху. Просунула руку в ворот и стала мазать маслом середину спины. Нашла рукой рубец от старой раны, как раз поперёк. Но болел, судя по всему, позвоночник.

– Так, ты что-то намешивала мне в масло?! – догадался Тит.

– Репейник, – ответила Бригитта. – Он полезный.

– Намажь ещё чуть пониже, – попросил Марк. – Там тоже больно.

– Сначала дойдём до дома. Полежи немного и попробуй осторожно встать.

Тит стоял и наблюдал, не уходил, молчал. Марк наконец стал вставать. Как ходячая статуя, добрался до дома, поднялся по лестнице, вошёл в открытую дверь. Бригитта шагала рядом с Марком, не трогала его и Титу не велела трогать. Тит притащил снаряжение.

Сняла с Марка тунику, села на кровать рядом. И намазала всю спину, снизу доверху. Положила руки на самое больное место, так и сидела, не отпуская, наверное, полчаса. Молчала, хотя было о чём порасспрашивать. Потом перекатила Марка на спину, накрыла одеялом, сказала:

– Марк, ты всё сможешь! А пока лежи.

Улыбнулась и ушла в атрий, где Тит разговаривал с Лукрецией.

– Как он? – спросила Лукреция.

– Боль уходит. Но полностью это не вылечить, – подтвердила Бригитта её опасения. – Я сделаю другое лекарство. Возьмём с собой в дорогу, чтоб не повторилось как сегодня.

– Спасибо тебе. Я пойду к нему.

И Лукреция пошла. И взяла его за руку. И так и сидела рядом, читала ему вслух. Пока Лея не принесла обед.

А Бригитта ушла за ингредиентами для лекарства.

Ровно в полночь глава семейства босиком обходит весь дом, комнату за комнатой, потом умывает руки свежей водой, набирает в рот чёрных бобов, выходит на улицу, берёт все бобы в руки, идёт вдоль дома и швыряет бобы за спину, один за другим, не оглядываясь, и при этом девять раз произносит:

– Это отдаю вам и этими бобами выкупаю себя и своих!

Снова моет руки и начинает бить медью в медный таз. И кричит, чтобы уходили.

Марк не стал сваливать эти обязанности на Тита, сам встал и сам проделал всё, что нужно.

Командирским голосом произносил слова. Швырял бобы экономными чёткими движениями. Не оглядывался и даже не думал, где там, за спиной, «эти». Просто делал что нужно, как всегда. Медный таз для него держала Лукреция. А потом ноги ему мыла Бригитта, в другом тазу.

Снова лёг и, несмотря на разносящийся по Городу шум и грохот, уснул сном младенца. Лукреция облегчённо вздохнула, поцеловала его в висок и легла не слишком близко.

Глава 20. Лея

– Бригитта, подмени меня завтра на кухне, – сказала Лея вечером накануне майских ид. – Мне нужно проведать кое-кого.

– А если я откажусь? На тебе же всё тут держится, ты незаменима.

– Ты не откажешься. А если вздумаешь отказаться, я всему округу расскажу, что ты особа лёгкого поведения.

– И подставишь госпожу Лукрецию. Я уеду, а ей разбираться со всем этим безобразием.

– Вот притворщица! Взываешь к моей совести, а сама не хочешь сделать малюсенькое доброе дело.

– Не кипятись, Лея. Я помогу тебе. Подменю тебя завтра на кухне. Что нужно?

– Завтрак, обед, ужин. Вымыть посуду, полы в комнатах и кухню. Ещё утром причесать госпожу Лукрецию, и, может быть, от неё будут другие указания.

– А покупки?

– С утра пораньше сходишь за продуктами к обеду и ужину. К завтраку купишь свежего хлеба и яиц.

– Деньги?

– Деньги даст госпожа. После того, как я отпрошусь у неё. А она мне разрешит отлучиться, даже если ты ей про меня напоёшь гадостей. Лукреция меня слишком хорошо знает, и её не проведёшь.

– У тебя есть родственники? Они тоже у Лукрециев?

– Мама. У Габиниев. Моя мама великолепная повариха, когда-то Квинт продал её своему другу. А может, даже подарил. И увезли её в имение далеко за город. Я там не была ни разу.

– А вы с сестрой тогда были маленькими?

– Нет, уже большими. Мне было двенадцать, ей десять.

– И куда же ты идёшь, если твоя мама в имении?

– Пойду в дом Габиниев, проверю. Хотя бы узнаю про неё. Послезавтра исполняется ровно двадцать лет, как я живу в Риме. Помню, привезли нас на корабле, провели по городу, продавали на рынке. Помню, Квинт положил руку мне на плечо, повёл регистрировать сделку. Там говорил, что я принадлежу ему по праву. Я смотрела на него и думала: раз я твоя, Квинт Лукреций, то ты самый главный человек для меня, ты вся моя жизнь, и я должна быть старательной и честной, чтобы тебе угодить. Он не был злым, не был мелочным. Его было за что любить...

– Сколько же лет тебе, Лея?

– Двадцать восемь.

Бригитта притащила домой продукты. Две полные корзины. Приготовила омлет с зелёным луком, бутерброды с солёным салом и компот из сухофруктов. Причесала Лукрецию: часть волос заплела в тонкие косички, а часть нет, и всё собрала в свободный узел. Лукреция одобрила причёску и сказала, что до обеда нужно ещё перемотать пряжу.

Потом Бригитта подала завтрак. Марк похвалил еду и поспешил уйти по делам. Тит изобразил на лице удовольствие, от комментариев воздержался. Бригитта спросила после завтрака, не нужно ли его одеть, но он ответил, что будет сидеть дома и заниматься бухгалтерией. Тогда она принесла ему в таблиний компот и печенье.

– Подожди, – сказал он. – Ради чего ты так упахиваешься, будто рабочая лошадь? Мне нужна здоровая рабыня.

– Это мои обязанности. Сегодня я на хозяйстве. Будешь оценивать мой обед.

– Я люблю борщ, ты же знаешь.

– Как раз борщ и будет на обед. И жареный лаврак.

– Будешь вонять рыбой? Я хочу, чтобы ты приятно пахла.

– У меня же есть мыло. Потратился на мои запросы, будет тебе приятный аромат.

Он встал из-за стола, вытащил заколку у неё из причёски, растрепал волосы и зарылся в них лицом.

– Да, вот так хорошо... Красиво, правда… Побудь со мной немного, не спеши, ты всё успеешь. Твоё главное дело – ублажать меня! Сегодня и всегда.

– Да, мой господин! Я ублажаю тебя, – ответила Бригитта и зажмурилась с хитрым видом. – Значит, ты доволен?

Тит потянул её в атрий, схватил двумя руками и закружил вокруг себя, пока наконец они оба не свалились на пол.

– Синяк же будет, – сказала она по-русски. – Как по-вашему синяк?

Денис ответил и помог ей встать. Тут же обнаружилось, что на них смотрит Лукреция.

– Тит, всё в порядке? У Бригитты сегодня много дел, не задерживай её надолго.

– Да, Лукреция. Я просто немного отвлёкся. Можешь забирать Бригитту, а я поработаю. У меня тоже много дел.

Бригитта перемотала нитки и пошла заниматься обедом. Нарезала свинину, поставила вариться суп. Как же чистить рыбу и не слишком испачкаться? Нашла кусок ткани от чего-то старого и быстренько сшила себе большой фартук. Волосы подвязала косынкой. Почистила рыбу, натёрла солью с розмарином и душицей. Взялась за овощи.

«Вот, впервые в жизни делаю зажарку на оливковом масле с виноградным уксусом, – размышляла она. – Вернёмся домой, надо будет повторить». Уксус сразу брызнул в стороны, и Бригитта порадовалась, что надела фартук. «Ну, вот как я стала рассуждать, будто это одинаковые повседневные вопросы: вернуться домой и попробовать рецепт борща! Денис, я очень надеюсь, что у тебя всё получится, мы вернёмся. Но если и нет, мы что-нибудь придумаем!»

Молодая свёкла и морковь дали насыщенный цвет. Хорошо, что уже была свежая капуста, иначе пришлось бы варить на квашеной. Да ещё было вдоволь свежей зелени, в том числе свекольные листья. Приятно жить на юге!

Когда обед приготовился, Бригитта вымыла кухню, а потом спряталась в умывальне и занялась своей красотой. Душистое мыло Тит купил ей ещё в феврале, нескольких видов. Не хуже, чем у Лукреции.

«А неплохая матрона получилась бы из меня! – подумала вдруг и почему-то всплакнула. – Интересно, почему у Лукреции самые дорогие духи пахнут валерьянкой? Я вот не хочу пахнуть валерьянкой. Неужели Марку нравится запах валерьянки?» У Бригитты духи пахли чем-то сладким, восточным, и Тит одобрял этот запах.

Кто-то хотел в умывальню, и Бригитта поспешила освободить помещение. В дверях она столкнулась с Марком, столкнулась в буквальном смысле слова, он даже поймал её. «Тебе нравится этот запах?» – мысленно спросила она, но вслух не решилась спрашивать. Выразительно взглянула.

– Прости, господин Марк, – быстро проговорила и отскочила в сторону.

Осознала, что ей хочется нравиться Марку.

Когда устроились обедать, Тит завёл разговор о делах, и брат остановил его. Марку хотелось переключить мысли на что-нибудь другое, суету последних дней нужно было обуздать и подчинить стратегическому плану.

– Сегодня очень вкусный борщ, – заметил Марк. – Лея творит чудеса.

– Сегодня Бригитта творит чудеса, – сказала Лукреция. – Лея отлучилась проведать родню.

– О! Бригитта! Где ты научилась так вкусно готовить римскую еду? Ты служила у кого-то?

– Это вдохновение, как в стихах, – ответила Бригитта, чтобы как-то объяснить свои знания.

– Ты любишь стихи? – продолжал Марк.

– Да. Люблю. И даже умею сочинять. Правда, пока ещё не на латинском.

– Бригитта уже хорошо читает и понимает латинскую поэзию, – подтвердила Лукреция. – Недавно прочла мне вслух «Энеиду». Хоть и с галльским произношением, но, когда она читает вслух, стихи становятся как живые!

– Очень хорошо, что наша рабыня будет разбираться в современной поэзии, – сказал Марк. – И нам самим послушать, и гостей развлечь.

– Госпожа Лукреция, спасибо тебе за это! Это ты научила меня читать и открыла для меня удивительный мир. Мы, галлы, всё учим на память.

– А как же документы? Договоры? – спросил Марк. – Должна же быть хоть какая-то письменность.

– Договоры и тому подобное теперь пишутся на латинском, а раньше, до того, как мы стали принадлежать вам, писались на галльском латинскими или греческими буквами.

– Марк, ты же общался с варварами, – удивилась Лукреция. – Как обходились там?

– Когда было надо, находился человек, знающий латинский. А с варварами противной стороны мы общались без их документов.

– Где это было? – спросила Бригитта, сдерживая волнение, и поставила блюдо с рыбой на стол.

– В Астурии. Это Испания.

– И ты жёг их деревни, убивал стариков и детей, угонял в рабство всех, кого мог? – она почувствовала, как мир пошатнулся.

Лукреция подумала, что Бригитта сейчас упадёт, и удержала её.

– Нет, малыш, не совсем так, – сказал Марк. – Иди ко мне. Сядь здесь рядом. Успокойся.

Бригитта села на ложе Марка, он взял её за руку и подул, как если бы у неё болела рука.

– Расскажи мне, Марк! – она сжала его ладонь.

– И мне, – попросил Тит, накладывая рыбу себе в тарелку.

Лукреция промолчала.

– Я расскажу вам, но не сегодня. Потом.

Лея вернулась вскоре после обеда и сразу принялась мыть сковородку.

– Как твоя мама? Удалось повидаться? – спросила её Бригитта.

– Нет, она не приехала. Хотя сам Габиний в Городе. Но мне передали письмо от неё. Всё хорошо, она здорова.

– У тебя друзья в их доме? Ты долго ходила.

– Не друзья, но были длинные разговоры.

– Ну, Лея, по-моему, ты о чем-то молчишь. У тебя там мужчина?

– Смотри, аристократка, что у меня есть!

Лея достала кусок мыла и повертела им перед лицом Бригитты.

– Кто он? – спросила Бригитта тоном заговорщицы.

– А вот не скажу!

– У вас серьёзно?

– Всё, молчу. Учила меня мама не хвастаться подарками от мужчин.

– Лея, если у тебя кто-то есть и он свободный человек, я сегодня же попрошу Лукрецию или Марка, чтобы тебя освободили.

– Ты попросишь за меня? Лично у Марка? Я что-то пропустила? Ты уже ложишься с ним?..

– Просто ему понравился мой борщ. Подходящее время для просьбы.

Нет, Тит никогда не любил подслушивать чужие секреты. Но если слышно, то слышно, прокрутить назад не получится.

– Госпожа, – говорила Лея, – он написал тебе письмо. Это не мои выдумки, вот его печать.

– Зачем это? Я мало с ним знакома. Что ему нужно? – недоумевала Лукреция.

– Прочти и узнаешь.

– Хорошо, я прочту. Вдруг там что-то о моём брате. Но выглядит подозрительно.

«Слушать дальше или уйти? – подумал Тит. – Что за интриги у нас в доме? Но разведчик я или кто? Видимо, "или кто"...»

Он свернул в свою спальню, лёг на кровать, закрыл глаза.

«Нет, что-то случилось. Пойду спрошу у Лукреции напрямую. Она не будет мне лгать».

– Лукреция, могу я зайти?

– Да, Тит, заходи. Хорошо, что ты здесь.

– Что у тебя случилось? Я услышал обрывок разговора.

– Вот, читай. Это Лея принесла мне от молодого Гая Габиния.

Тит стал читать. Письмо напоминало любовную элегию, только в прозе. Лукреция сравнивалась с утренней розой, с тихой волной озера, с легчайшим китайским шёлком. Потому что красотой своего лица, благородной осанкой и мудрыми речами Лукреция пленила автора письма. Он мечтал о встрече с ней и обещал любить её, как никто другой.

– И? – спросил Тит.

– Думаешь, если бы было "и", я показала бы тебе письмо?

– Мы уезжаем на всё лето. Как ты тут будешь?

– Давай сожжём это письмо. Лучше бы его вообще не было.

– Письмо – это улика. Не надо уничтожать улики. Лучше я сохраню его у себя. Каждая деталь может пригодиться.

Раз Лея вернулась и занялась ужином, Бригитта пришла в атрий рукодельничать.

– Бригитта, постарайся закончить побыстрее, мне нужен ткацкий станок, – сказала ей Лукреция. – Хочу сделать Марку ещё один шарфик, успеть до их отъезда.

– Мне работы на полчаса, будет господину Титу выходная туника. Останется много тонкой нити из апулийской шерсти, как раз можешь использовать её.

– Я лучше возьму бежевую. Белый шарфик – это слишком вычурно. Марк любит проще.

– Какие они всё-таки разные – Марк и Тит!

– Все люди разные. У тебя самой есть братья или сёстры?

– Да, есть. Семь братьев. Тоже разные по характеру, да.

– У меня один брат, совсем не похож на меня. Сейчас он в армии.

– Лукреция, ты любишь Марка?

– Почему ты спрашиваешь?

– Я пытаюсь понять, что такое любовь.

– Читай стихи. Это лучший путь изучить человеческую душу.

– Лукреция, у меня к тебе просьба. Ты никогда не думала освободить Лею? Она с детства верно служит тебе. Говорит, завтра ровно двадцать лет.

– Бригитта, почему ты просишь за неё? Она же тебя недолюбливает.

– А причём здесь я? Лея честно трудится. Держит всё ваше хозяйство. Смилуйся над ней!

– Малыш! Так назвал тебя Марк? Ты видишь в людях только хорошее.

– Бригитта, идём со мной, – буркнула Лея после завтрака.

– Я?

– Ты, кто же ещё! Сейчас, идём!

– А как же обед? И ты отпросилась ли у госпожи Лукреции?

– Обед готов. Обслуживанием займётся Ахилл. Госпожа разрешила, и тебе тоже.

– Но куда мы идём, Лея?

– Сегодня ровно двадцать лет, как я живу в Риме. Мой второй день рождения. Юбилей. С кем, кроме тебя, мне делиться воспоминаниями? Мама далеко, а больше никого не осталось.

– Ты же знакома со всем округом! Неужели у тебя нет друзей?

– Неужели не понятно, что есть вещи, которые не должен знать весь округ?!

– Хорошо, Лея. Я поняла. Но скажи мне, то, что ты мне расскажешь, это тайна? Или я могу поделиться с господином Титом?

– Думай сама. Господину Марку я свою историю рассказала.

Они вышли из городских ворот и направились к Мульвиеву мосту через Тибр.

– Где-то недалеко отсюда купили тебя. Считай, это был твой день рождения. Помнишь тот день?

– Помню. Но не знаю, где это место. Я же спала, пока мы ехали, болела.

«Он подошёл ко мне и взял за плечо. Посмотрел на меня пристально. Смотрел не как на товар, а оценивающе: кто я... Как на человека смотрел, как на девушку. Словно не только он, а весь этот мир принимал меня... И я решила, что мир хорош...»

Бригитта взглянула на бегущие из-под моста воды реки. Остановила свои воспоминания, которые тоже начинали походить на мощный поток. И ещё – на воспоминания Леи. И это Бригитте не понравилось.

– Лея, сегодня твой день. Расскажи, как всё было.

– Когда нас привели к Лукрециям в дом, мне казалось, что когда-нибудь я стану хозяйкой этого дворца. Роскошного, с фресками на стенах, с множеством комнат, с отоплением. Маму сразу пристроили на кухню. Готовит она очень хорошо, у меня так не получается. Когда я потом спросила у господина Квинта, зачем он её продал, он сказал, что хороших поварих у него две, а хороший друг один. Но она же моя мама, возразила я. Он ответил, что я уже не маленькая, что даже свободные девушки, когда выходят замуж, уезжают из родительского дома. Странно, но эти его слова меня приободрили. Подкрепили мою мечту выйти за него замуж. Кухней я и до этого не особенно интересовалась, занималась уборкой комнат и обслуживанием за столом, а с той поры основным своим делом считала заботу лично о господине. А Фелиция в основном возилась с малышкой Лукрецией, хотя у девочки была кормилица. Но молодая весёлая нянька, почти подружка, очень нравилась Лукреции. Кто ещё мог так легко и играючи научить её греческим буквам? Рисовать с ней красками, прыгать в саду, делать из лоскутков фигурки птичек... Когда пришла мода на рукоделие, Фелиция стала учиться вместе с Лукрецией. Это имя – Фелиция – дал ей сам господин Квинт, когда мы только появились в его доме. Оно означает – счастливая. А моё имя от слова «лев». Мне тоже понравилось.

– Ты была счастлива, Лея?

– Это было хорошее время. Конечно, случались неприятности. Меня попрекали, иногда нагружали чёрной работой, не давали слишком воображать о себе. Но это всё житейское, ничего страшного. А когда я выросла, господин Квинт сделал меня своей любовницей. Вот тогда я была счастлива, точно.

– И ты больше не видела свою маму?

– Видела иногда, когда она приезжала в Город. Фелиция как-то надумала навестить маму в имении, но господин Квинт ей не разрешил.

– Так куда же мы идём?

– Уже недалеко. Слушай дальше. Ты-то сейчас молодая и влюблённая, это вершина жизни. Радуйся, пока можешь! Можешь считать себя властительницей Рима, можешь насмехаться над старой женщиной, можешь любить обоих Флавиев, раз у тебя такой характер! Всё, что угодно! Но дальше, дальше только медленный путь на кладбище... Или быстрый...

«Старая женщина – это ты что ли? Тебе же всего двадцать восемь!»

Ещё с полчаса Бригитта слушала, как надо жить и кто такая Бригитта со своим характером. Но наконец и в самом деле они пришли на кладбище.

– Вот, здесь лежит Квинт Лукреций и его жена Эмилия. А вот и моя Фелиция...

– Здесь написано, что ещё какой-то раб-привратник Гермоген.

– Да, старик Гермоген умер от малярии. Каждый год в сентябре эта зараза ходит по Городу, особенно по низинам, как у нас. Про Гермогена написали, что привратник, а про мою Фелицию ничего, только что она рабыня Квинта Лукреция.

– Имя господина – это и наше имя. Это наше всё... Я уже знаю, что, если нас отпустят, мы будем Флавиями. А если нет – хотя бы на памятнике напишут.

– Флавией будешь ты, а я – Лукрецией. Я ведь собственность Лукреции. Если не продадут кому-нибудь другому. Ох, как же я мечтала носить это имя!

Тем временем Лея разложила продукты, налила воду и молоко, как положено. Обняла плиту памятника и заплакала. Её чёрные, как уголь, волосы выбились из причёски и струились по белому камню.

«Белый – цвет смерти, – подумала Бригитта. – Цвет потустороннего мира. Не только у кельтов. У римлян участницы погребальных процессий тоже все одеты в белое. Но тогда чёрный – цвет жизни? Нет же, жизнь яркая и красочная! Даже в самые чёрные моменты есть искра надежды на будущее. А сейчас вовсе не чёрный момент, только след давней трагедии... Бедная Фелиция... Бедная Лея... А ведь когда-нибудь мне самой придётся вот так обнимать могильный камень, мой рыжий цвет будет как насмешка. Почему-то считаю, что Лея язва, а я хорошая и правильная, но Лея честнее меня...»

Бригитта поёжилась, потом подошла к Лее и обняла её.

Лея перестала плакать, встала, сказала обычные в таких случаях слова и пошла в обратную сторону. Но, к удивлению Бригитты, остановилась у памятника Лукрецию, села на землю и тоже обняла памятник. Она не плакала, только прижималась лицом к белому мрамору и тихонько покачивалась вправо-влево.

Чёрный – цвет жертвенных животных, так ведь рассказывали. Неподходящее сравнение, да…

– Ты всё ещё его любишь? – спросила Бригитта.

Лея ничего не ответила, сидела и покачивалась. Тогда Бригитта достала из корзинки продукты, разложила.

– Нет, сюда вино! Другой сосуд, – встрепенулась Лея.

– Ну вот, узнаю тебя! Прости, что вмешалась, – откликнулась Бригитта и протянула Лее корзинку.

Лея налила вино, кое-что поправила и хотела снова сесть, но Бригитта удержала её за руку. Тогда Лея обняла Бригитту и начала плакать.

– Он был для меня всем Римом, всем миром, дороже всего на свете...

– А для Фелиции?

– Для Фелиции тоже. Но она находила и другие радости в жизни. Любила и баловала свою воспитанницу... Фелиция... Сестрёнка моя...

Лея опять повернулась к памятнику своего господина, села и обняла.

– Квинт!

«Неужели и я когда-то буду так сидеть и плакать: Марк?! Марк! Почему Марк? Потому что Марк для меня весь Рим и весь мир... И я могу полюбить Марка. Почему я боюсь полюбить Марка? Что это я вообще? Пора уходить отсюда... А то стану такой, как Лея. И это какая-то другая степень рабства...»

Глава 21. Самостоятельность

Рим – это город, куда стекаются все дороги и все товары мира. В Риме всё стоит дороже. В том числе масло. Поэтому не имело смысла везти масло в Норик из самого Рима, разумнее купить его в других местах Италии. Хотя именно в Норике масло ещё дороже, чем в Риме.

– Возьмём с нашего склада совсем немного, самое вкусное. Остальное закупим по пути, – так и предложил Марк.

– Вон то, из имения Корнелиев, надо взять, это наша жемчужина. Мы же именно это масло дарим важным людям, – добавил Тит.

– Его совсем мало осталось. Возьмём как раз для особых случаев. Скажи, Тит, где бы ты стал закупать масло, в каких прибрежных городах?

– Марк, ты же в этом больше понимаешь. Но если это проверка моих знаний, мой ответ будет такой. Много масла везут из Кампании и из Апулии, значит, там есть что выбрать. И те, кто закупает на востоке от Города, тоже неплохо зарабатывают. Не помню, есть ли в Сабине морские порты, но, если есть, я бы заехал туда. Не всё же масло они привезли в Рим, кое-что могло остаться.

– Что ж, мне нравятся твои идеи. Итак, заезжаем в Неаполь или Салерн, потом в Бари и, если понадобится, в Атерн. Думаю, хватит. Может, и в одном Салерне найдём всё, что нужно.

– А может, пока есть время, съездить к Корнелию, вдруг у них осталось твоё любимое масло?

– Ты готов этим заняться? Без меня.

– Ехать я готов. Но что если сначала поговорить с ним в Городе? Я стесняюсь.

– Ты стесняешься? Говорить с людьми – это самое главное в нашей работе. Тебе придётся этому учиться. Говорить и покупать дешевле.

– Но вот прихожу я за маслом, простой такой. А он Корнелий, государственный деятель, патриций, внук и правнук больших людей… Даже зовут его – Великий.

– Но при этом он владелец имений, и мы покупаем у него лучшее масло в товарных количествах. Действуй!

Что ж? Инициатива наказуема. Денис решил идти к Корнелию.

– Одень меня идеально! – велел он Клаве. – У меня сегодня очень важный визит.

Клава даже не стала шутить, подала ему новую тунику тонкой работы, а когда накручивала тогу и закладывала складки, приговаривала:

– «Владыки мира, народ, одетый в тоги…» В моих руках! И это ты всего лишь велел тебя одеть. А вот когда ты велишь тебя раздеть…

– Сегодня же велю! Инициатива наказуема.

– Сейчас помну тебе всю тогу!

– Я согласен. Начинай!

– Сам себе противоречишь. Важный визит… Неважный визит… Вот, вроде неплохо получилось. Можешь идти.

– Теперь ботинки.

– Хорошо, господин. Всё для тебя!

Она обняла его колено, уткнулась лицом.

– Ты что? Я ведь сейчас останусь!

– Мне тревожно. Хочется тебя обнять.

– Когда вернусь, мы поговорим об этом. Не грусти.

Денис захлопнул двери и пошёл.

«Ну до чего же не вовремя эти её нежности! То неприступная как скала, а тут вдруг растекается как масло. Будто она важнее масла, важнее дел… Если я хочу чего-то достичь, я должен правильно расставлять приоритеты. Мне и так неловко идти к Корнелию, а ещё она мешает… Схвачу её вечером и потребую объяснений. Пусть тогда обнимает меня сколько захочет. Даже не так. Сколько я захочу! Неужели я разозлился? Так нельзя начинать дела. Всё хорошо, это обычный рутинный визит. Закупка масла у давно знакомого, постоянного поставщика. Почему-то такой важный человек сам занимается своим маслом. Но раз сам занимается, то и разговор с ним можно вести строго по делу, как с обычным управляющим. В худшем случае он поднимет цену. Или уже продал всё масло. Что ж, это ведь не последнее масло в окрестностях. Как-нибудь разберусь! Он же тоже заинтересован в надёжном сбыте. Дорогое масло через год уже не то, а прошло полгода. Ха! Я вон какой богатый и умный! У меня всё получится!»

Тит чуть не угодил под чьи-то носилки, но его успели оттолкнуть в сторону. В результате он врезался в прилавок с обувью, товар посыпался на мостовую.

– Приношу извинения, я сам всё соберу, – сказал Тит и хотел собрать. Но в тоге наклоняться до земли крайне неудобно, к тому же губительно для чистоты и красивых складок. Человек за прилавком чуть не засмеялся и даже медлил сердиться. Поправил прилавок, но не начинал собирать свой товар. Тогда Тит вручил продавцу сестерций:

– Я передумал. Это за хлопоты. По факту ничего не пострадало.

– О, молодой человек, не желаешь ли ты купить себе новые ботинки? – продавец поднял одну пару и поставил на середину прилавка, чтобы Тит разглядел. – Очень хорошие ботинки из мягкой кожи, на крепкой подошве. Как раз для деловых людей, кто ценит комфорт и при этом много ходит пешком.

– В другой раз.

Тит пошёл дальше и наконец добрался до особняка Гнея Корнелия Цинны Великого. Хозяина дома не оказалось, он был в своём ближнем имении, том самом, куда ездили за маслом Марк и Тит. Тогда Тит сказал, что завтра поедет к нему в имение, а если кто-либо из слуг собирается туда сегодня, то пусть уведомят хозяина об этом.

– Я вернулся, Бригитта, ты теперь можешь обнимать меня, сколько я захочу! – громко сказал он с порога. – Но сначала разуй меня и раздень. Можно совместить оба пункта.

Бригитта отложила работу, подошла к Титу и символически обняла его.

– У тебя всё хорошо? Удачно сходил?

– Завтра утром еду к Корнелию Цинне в имение. Надеюсь, будет удачно. Раздевай уже меня!

Надела ему домашние сандалии. Ушла в комнату, пока он умывался.

– Что это ты сегодня? Грозилась меня раздевать. Вот он я! В твоих руках, как ты хотела.

Клава стала снимать с него тогу, разматывать, аккуратно складывать краешек к краешку.

– Ну? А дальше?

– Всё готово. Задание выполнено, господин.

– Сними с меня тунику. Иначе это как обычно. А я сегодня желаю спать раздетым, как дикий варвар. В этом твоя власть или в чём?

– Перед обедом?

– Не «перед», а «до»! Будешь обнимать меня сколько я захочу!

– Да, господин, – сказала воодушевлённо и развязала пояс на его тунике.

– Погоди! Чего хотела-то?

– Обними меня. Просто обними. Сначала я хотела рассказать, как устроена власть у нас, эдуев. Мы не варвары! Власть принадлежит народу. Правителем становится самый достойный, выборы каждый год. А олицетворение племени, земли и власти у нас, да и у всех кельтов – женщина. В сакральном смысле – богиня-покровительница, а в земном – жена правителя. Когда ты в моих руках, во мне просыпается эдуйка. Я владею тобой! Понимаешь?! Достаточно лишь снять тогу… И я хочу владеть самым лучшим!

– Ты мне не жена. Забыла? Ты – моя собственность, вещь, по квиритскому праву. Твои шутки меня бесят. Начинаешь дразнить перед важной встречей, а теперь ни при чём! Раздевайся сама сейчас же или молчи! Повторять не буду! Я зол!

– Значит так, гордый квирит? – сказала с сожалением, отвернулась и начала снимать платье. Но он почему-то не стал дожидаться, пока она снимет.

– Иди сюда! – дёрнул её за руку.

Обнял, крепко прижал к себе.

– Ну, всё хорошо… Я с тобой. – И зарылся лицом в её волосы.

– Кто я для тебя? Ответь честно.

– Ты моя!

Отодвинул её в сторону, повязал пояс и раздражённый пошёл в триклиний. С полпути вернулся и крикнул ей по-латински:

– Зануда!

Бригитта уже знала это слово.

Утро выдалось пасмурное, нежаркое. Ветерок освежающе дул в лицо, поднимал полы тонкого летнего плаща, забирался под ворот новой туники из лучшей апулийской шерсти, шевелил многострадальные волосы на макушке. Погода самое то в дорогу, если не зарядит дождь. Соловьиное пение доносилось из придорожных кустов, ласточки кружили высоко над деревьями. Вроде как хорошая примета, дождя пока не будет.

Тит ехал рысью по Кассиевой дороге, то обгоняя по встречной полосе медленные повозки, то притормаживая, если встречная была занята, а обочина неудобна. Он хотел остановиться у «Счастливой мили», где началась его жизнь в Риме, но решил не сбиваться с делового настроя и не терять время. Остановиться можно и на обратном пути. Ехать было довольно весело, обгонять все эти телеги. Можно представить себя полководцем или даже императором. Одетым в блестящий железный доспех и красный плащ, с мечом на поясе. Правда, из металла у него только серебряные денарии – но это ведь не самое плохое оружие!

Тит сразу распознал нужный поворот. Они с братом не раз бывали здесь.

От большой дороги отходила узкая дорога местного значения. Построенная по всем правилам, выпуклая к середине, снабжённая водосточными канавками по краям, дорога эта принадлежала самим Корнелиям и содержалась за их счёт.

Через три мили за деревьями показался большой дом, окружённый цветущими розовыми кустами. За домом располагались постройки серьёзного хозяйства. Однако ни одного человека не было видно. Тит перевёл коня на шаг и принялся незаметно фотографировать всё подряд.

В Городе у дверей личных домов обычно сидит раб-привратник, иногда и с собакой. Здесь же никого не оказалось у входа. Тит сам привязал коня, сам открыл двери, вошёл внутрь.

– Добрый день! Есть кто-нибудь дома?! – крикнул он довольно громко.

– Ой, бегу, бегу, бегу! – послышался женский голос.

В прихожую вбежала пышнотелая пожилая рабыня.

– Здравствуй! Ты к господину? Я ведь помню тебя, но забыла твоё имя. Как тебя представить?

– Тит Флавий, торговец маслом.

– Я сейчас. Тебе придётся подождать здесь.

Тит ожидал, что она вернётся и проведёт его в атрий. Но к нему вышел сам Корнелий.

Ну ничего себе! Даже Фуфий ни разу не встречал у дверей, хотя с Фуфием большие дела и доверительные отношения. А тут Корнелий! Вышел сам к малознакомому простому купцу, закупщику масла. Может, не пустит дальше прихожей?

– Здравствуй, Флавий! Рад тебя видеть в нашем тихом углу. Составь нам компанию за обедом. Мы как раз начинаем обедать. О делах поговорим потом.

– Сусанна, вымой ноги моему гостю, – велел он рабыне. – И проводи его в малый триклиний.

В триклинии, кроме самого Гнея Цинны, сидела его жена и незнакомая молодая девушка.

– Милые мои, у нас в гостях Тит Флавий, ценитель нашего масла. Флавий, познакомься с моей племянницей Корнелией. Располагайся справа от меня, вот здесь.

Тит устроился на обеденном ложе и приступил к еде. Ложе было более выпуклым, чем у него дома, изголовье отделано бронзой. Стол и малые столики тоже бронзовые, столешницы из тёмно-серого мрамора. А закуски! Фаршированные яйца и поджаренный хлеб с тёртым сыром в масле пришлись очень кстати, с дороги здорово хотелось есть. Разговор начался с общих фраз, но Тит чувствовал себя как на экзамене. Ему хотелось показать себя с лучшей стороны. Он посматривал на Корнелию.

Она была красивой и ухоженной, с длинными каштановыми волосами, забранными в пышный узел золотой заколкой. Среднего роста, стройная, округлая в нужных местах. Она аккуратно брала со стола кушанья, во время еды молчала.

– Я обещал Корнелии рассказать про тайнопись, – сказал наконец Цинна. – Флавий, ты знаешь, что это такое?

– Да, Цинна, я знаю. Может, смогу дополнить твой рассказ.

– Хорошо. Тайнопись придумана для того, чтобы адресат письма мог понять написанное, а любой другой человек, случайно или преднамеренно прочитавший письмо, ничего бы не понял. У того, кто пишет, и у того, кому пишут, есть секретный способ заменять буквы на другие. Например, каждая буква А меняется на D, буква В на E и так далее…

Пока он говорил, на стол принесли новые блюда. Корнелий подвинул к Титу одно из них и спросил:

– Попробуй. Сможешь догадаться, из чего это?

На большой тарелке лежали коричневые шарики размером с денарий. Тит взял один и съел.

– Это фалафель. Делается из нута, – уверенно ответил он. – Хорош с греческим миттико или с маринованными огурцами.

– Восхитительно! – воскликнула Корнелия. – Ты бывал в Сирии? В Иудее?

– Пока ещё не бывал, – скромно сказал Тит и потянулся за огурцом.

– Ни разу на обедах в Риме мне не приходилось видеть это блюдо, – задумчиво проговорил Цинна. – Только один из моих поваров готовит его… А ведь неплохая закуска, так, Флавий?

– Да, нежнее и вкуснее, чем нутовая похлёбка, – ответил Тит. – И для званых ужинов подходит, по-моему. Почему бы не подавать?

– Нутовая похлёбка – пища бедняков, – сказала Корнелия. – То ли дело старый добрый римский борщ! Вот, кстати, и он.

В триклиний вошла упитанная рабыня Сусанна с полной кастрюлей борща и принялась разливать по тарелкам блестящим медным черпаком.

Корнелия спросила:

– Как думаешь, Сусанна, подходит ли фалафель для званых обедов?

– Так же, как и борщ, госпожа. Даже в доме императора уместен. Особенно если кто любит. Вот, например, Флавий.

Сусанна многозначительно глянула на Флавия, ставя перед ним тарелку с его любимым борщом, наваристым и ароматным.

– Сусанна, принеси ещё перца, – сказал Цинна. – Острых слов мне недостаточно.

Рабыня грациозно повернулась и, словно «круглый» торговый корабль, выплыла из триклиния.

– Дядя, ты говорил о тайнописи, – напомнила Корнелия.

– Да, милая моя племянница. Я как раз рассказывал, как можно заменять буквы в письме, чтобы посторонний читатель ничего не понял. Вместо каждой буквы нужно подставлять ту, что на три буквы дальше в алфавите.

– Это шифр Гая Юлия Цезаря, – встрял Тит. – И я знаю, как взламываются такие шифры.

– Это действительно шифр Цезаря, – подтвердил Цинна задумчивым тоном. – Но откуда ты, Флавий, это знаешь? И что ты хотел нам рассказать про взламывание шифров?

– Я начну с рассказа про взламывание. Предположим, я – тот человек, который хочет понимать, что пишут друг другу некие люди, использующие тайнопись с простой заменой букв, как в шифре Цезаря. Но буквы сдвигают не на три, а на другое не известное мне число. Я вижу зашифрованный текст и начинаю считать, какая буква в нём сколько раз встречается. И если текст достаточно длинный, то уверенно смогу сказать, какая буква какой соответствует, потому что буквы в речи присутствуют с определёнными частотами. Хочешь, проверим? Возьми любой текст из пятисот букв, а лучше из тысячи, и подсчитай, какая буква сколько раз встретилась.

– Ну хорошо, допустим, ты умеешь читать чужие зашифрованные письма. Но что ты будешь делать, если сам захочешь вести переписку тайнописью? Твои тайны так же могут быть прочитаны.

– Можно использовать другие шифры. Например, такой. Берём какое-нибудь ключевое слово, пусть CAESAR. Будем прибавлять к буквам исходного сообщения буквы ключа, одну за другой, то есть их порядковые места в алфавите. C это 3, А это 1, Е это 5, S это… сейчас посчитаем… 18, ну и так далее. Значит, первую букву нашего текста сдвигаем на 2, вторую оставляем как есть, третью на 4, следующую на 17. Когда ключевое слово закончится, возьмём его ещё раз, а потом ещё, сколько нужно. Алфавит пробегаем по кругу, как гонщики на колесницах. Заметили, в чём разница с шифром Цезаря? Даже одинаковые буквы шифруются разными буквами, и понять кто есть кто, не зная ключа, практически невозможно. Пусть враги с нашим письмом хоть всю ночь возятся – только устанут!

– Хитро придумано! – оценил Цинна. – Пожалуй, возьму на заметку. А сейчас, после обеда, покажу тебе один зашифрованный документ. Сможешь его прочитать?

– Смогу. Только мне понадобится не менее трёх вощёных дощечек для вычислений.

– «Дорогая моя Ливия», – прямо с листа прочёл Тит, подставляя буквы со сдвигом на одну. Он помнил, какой шифр использует император Август, и угадал, что в данном документе именно такой. Даже не понадобился частотный анализ.

– Ты знал?! – воскликнул Цинна.

– Цинна, нет ли у тебя какого-нибудь другого зашифрованного документа? Читать письма Цезаря Августа – это как-то слишком неожиданно.

– Есть. Вот, читай. Это из Испании.

Этот второй документ с ходу прочесть не получилось. Но скрупулёзно считать частоты тоже не хотелось, нужен был более быстрый способ. Денис стал искать в тексте паттерны: типичные пары букв, двойные буквы и то, что было похоже на имена. Хоть все слова и пишутся без пробелов, так принято, но окончания и приставки придуманы не зря. Распознал числа, их было много и шифровались они другим шифром, тут ничего сложного. Общепринятые формы приветствия и окончания письма тоже помогли, а после этого уже можно стало сделать вывод, что здесь использован шифр простой замены со сдвигом на четыре буквы назад. А не вперёд. Кто-то был сообразительней, чем помощники самого Цезаря! Ну а кто-то здесь умнее их всех вместе взятых! Шикарно!

– «Гней Домиций Галл Гнею Домицию Кальвину говорит множество приветствий», – озвучил Тит первую строчку и протянул листок с дешифрованным текстом Корнелию. – Цинна, здесь много цифр, лучше взгляни сам. Занятная информация! Как ты это раздобыл?

Корнелий скользнул изучающим взглядом по документу и таким же изучающим посмотрел на Флавия.

– Я умею работать с людьми. В остийском порту у меня есть полезные люди. Что надо узнают и что надо скопируют. Можешь нафантазировать как именно и будешь близок к действительности. Я намерен всё-таки прочитать текст.

Тит вспомнил «Сказку о царе Салтане» и вообразил более взрослую версию добычи писем. Но, видимо, без всякой подмены, только разведка.

Итак, вольноотпущенник Гнея Домиция, видимо, управляющий оловянными рудниками в Испании, прислал своему патрону отчёт о состоянии дел. После происшествия на самом крупном руднике пришлось приостановить добычу олова на нём, и теперь до конца года ожидаются недопоставки в Капую половины от договорного количества.

Что это значит? В Капуе не смогут отливать знаменитую кампанскую медь, а на самом деле бронзу, в прежнем количестве или качестве, цены на бронзовую утварь подскочат вверх. На что же ещё идёт олово? И на что ещё подскочат цены? Ну, планам его, Дениса, это ничуть не угрожает.

Только теперь Корнелий поинтересовался целью его визита:

– Наверное, тебя интересует наше масло? Вы всегда брали мой самый лучший сорт. У меня ещё осталось немного, цена прежняя.

– Да, я бы взял амфор шестьдесят.

– Но неужели в Риме так вырос спрос на дорогое масло? Вы же зимой взяли восемьдесят амфор, я читал записи управляющего.

– У нас теперь другие планы. Мы повезём масло в новую провинцию.

– Ты имеешь в виду Норик? Слышал, слышал… Вы везёте целый корабль? Две тысячи амфор?

– Три тысячи.

– Что ж, неплохо! Больше, чем даёт в год вот это моё немаленькое имение. Но шестьдесят амфор я сейчас не смогу найти, осталось всего сорок две. Если хочешь, возьми другой сорт, из менее спелых маслин. В прошлом году вы брали такое. Оно будет по пятьдесят восемь денариев за амфору.

– Я бы хотел сперва попробовать.

– Разумеется! Твой брат всегда пробует каждую партию. Ты, Флавий, теперь такой самостоятельный, настоящий глава семейства!

– У нас по-прежнему товарищество. Тем более, дело растёт.

– Близкие люди – это главное, не так ли?

– Да, я с тобой согласен. Лишившись денег, можно вернуть, а потеряв близкого человека…

– Ты говоришь так, будто тоже проходил через это! Ко мне все мои имения вернулись… А ты не думал создать свою семью? Жениться?

– Пока ещё не думал.

– Ты ведь человек своего права.

– Да, Корнелий, уже шесть лет, с тех пор как умер отец…

– Мой отец тоже умер шесть лет назад. А мне кажется, что совсем недавно. Время идёт так быстро, но лишь бы не впустую… Мне надо многое сделать… Прожить жизнь не зря…

– Хотел бы я успеть вырастить своих детей.

– Я тоже. Но в твоём возрасте я об этом даже не думал. Точно, тебе пора жениться! Можешь иметь в виду мою Корнелию. Я только «за»!

– Это большая честь для меня! Мог ли я мечтать породниться с таким старинным и знатным родом, как твой?! Я же совсем простого рода. На моих похоронах не пойдут маски предков-консулов и преторов.

– Тебя не смущает, что я родственник Помпея Великого? Обоих Помпеев Великих. Может, следующим принцепсом будет человек из оппозиции? Но до этого ещё надо дожить.

– Мой дядя воевал за помпеянцев. Он жив и здоров. Меня не смущает. Но само твоё предложение… Почему я? Мне всего шестнадцать. Я простого плебейского рода. И ещё ничего не достиг в жизни. Тебя это не смущает?

– Когда Гай Юлий Цезарь женился на своей Корнелии Цинне, ему тоже было шестнадцать. И он тоже ещё ничего не достиг к тому времени. Но через два года диктатор Сулла приказал юному Цезарю развестись с женой. Цезарь отказался разводиться, в результате чего лишился всего унаследованного имущества, приданого жены, а также жреческой должности, и даже был приговорён к смерти. Ты же знаешь эту историю. И чего достиг Цезарь, тоже знаешь.

– Цинна, ты сейчас мне льстишь таким сравнением! Хоть ты и помпеянец. Или кто ты теперь?

– Итак, моё предложение насчёт Корнелии в силе. Её родителей уже нет в живых, и я отвечаю за неё.

– Я тронут. Но такое решение я не могу принять сразу. Я отвечу тебе, как только вернусь из Норика. Через три-четыре месяца.

– Возвращайся с прибылью! Пусть Фортуна благоволит тебе!

Глава 22. Чистые идеи

На следующее утро Тит отправился за своим маслом, той же дорогой.

Теперь уже Тита обгоняли те, кто ехал верхом, налегке. А он вёл обоз из семи повозок. Впервые вёл самостоятельно, без Марка.

«Ну и пусть обгоняют! – спокойно думал он. – У всех свои дела. Многие ли из этих обгоняющих могут снарядить корабль на три тысячи амфор? Думаю, немногие. А я сам смог бы, один? Думаю, смог бы. Чем я хуже Марка? Он тоже начинал не с пустого места. Было семейное дело, поставщики, покупатели, рабы. Марк тогда приехал с войны, едва выздоровел – и смело взялся, разобрался во всех деталях. И с ним никто не опасался заключать сделки, хотя закон позволяет развернуть любую сделку, сославшись на молодой возраст – до двадцати пяти лет. Разворот сделок называется «реституция», её даёт претор, в судебном порядке. При этом стороны обязаны вернуть всё как было. Обычно реституция совершается в случаях сделок, проведённых с обманом или угрозами, и это ещё надо доказать, но юный возраст сам по себе является достаточным основанием, и доказывать ничего не требуется. И я тоже сейчас могу натворить дел, а потом сказать, что молодой-неопытный, и в итоге поотменять напрочь. Я-то, конечно, так делать не буду, но контрагенты откуда знают, что не буду? Значит, я выгляжу и веду себя как серьёзный человек. Вот и Цинна так же говорил. Да я реально крут! Не только в арифметике».

Через четыре часа Тит уже пожимал руку самому Гнею Цинне. И его опять пригласили к обеду. Конечно, теперь Тит внимательно изучал юную Корнелию. Пару раз она любезно улыбнулась ему лично, видимо, зная или угадывая, что он неслучайно на неё смотрит. Хотя он делал вид, что вовсе и не смотрит, но понятно же, что смотрит.

«Хотел бы я, чтобы эта девушка стала матерью моих детей, или нет? Неужели вот так люди женятся, не узнав друг друга? Я-то, допустим, по расчёту, а с её стороны какой расчёт? Конечно, я хорош, я самый лучший, но меня для этого надо узнать. Деньги у них и у самих есть, да поболее моего. Может, и какое имение в приданое. С маслинами и овцами. Тьфу ты! О чём вообще я думаю?! И потом, если Корнелии и вправду оппозиция, то это может меня подставить. Хотя какая разница? Не одни, так другие. Если не хочу всю жизнь провести в телеге, надо рисковать. Главное – разумно. Может, действительно мой род прославится в веках...»

После обеда занялись маслом. В погрузке участвовали восемь рабов-нумидийцев. Тит залюбовался их работой. Движения их жилистых рук были отточенными, техничными, как у гимнастов.

– Красиво работают! – сказал он Цинне. – У тебя не только лучшее масло, но и отличные работники. Я восхищён! Наверно, потому и масло лучшее, что на маслиннике у тебя тоже лучшие специалисты.

– И у Корнелии в имении неплохие работники, – ответил ему Цинна. – Хочешь посмотреть? Приезжай завтра пораньше, и съездим туда вместе. Пока я не отбыл в Лугдун, а я через неделю уезжаю. Сам Цезарь Август вызывает меня.

– Я послезавтра уезжаю в Норик. Корабль уже под погрузкой. У меня действительно нет времени, хоть мои дела не сравнятся с твоими. Но я верю, что у Корнелии имение прекрасно, как она сама. Ещё я верю, что ты, Гней Цинна, ценишь людей не за громкое имя, а за личные достоинства. А значит, управишься и с народным делом. С Республикой. Я вправду так думаю. Серьёзно.

– Благодарю за добрые слова. Можем побеседовать в саду, за бокалом фалернского. Ты успеешь в Город до рассвета. Идём!

– Я поеду сразу в Остию. Переночую по дороге. Сейчас ещё пара часов у меня есть. Я с удовольствием побеседую с тобой. Но пойми меня, сначала мне нужно побеседовать с Корнелией.

– Понимаю. Сейчас позову сюда Корнелию, и пусть она покажет тебе это имение. Но раз ты всё равно едешь сразу в Остию, то лучше оставайся на ночь у нас, чем с грузом искать ночлег непонятно где. С рассветом выедешь и к вечеру доберёшься. Возниц твоих накормим, мулов пусть пасут вон там, в низине. Оставайся, побеседуем, мне действительно интересно говорить с тобой.

– Хорошо, Цинна, я с удовольствием останусь. Тоже хотелось бы обсудить с тобой ряд любопытных вопросов.

– Что ж! Я рад. Через час жду тебя в саду.

К Титу подошёл вилик, раб-управляющий, и доложил, что погрузка закончена. Тит осмотрел повозки. Амфоры лежали надёжно, можно не опасаться дорожных ухабов. Но раз планы поменялись, нужно будет подпереть повозки, чтобы не опрокинулись, а мулов распрячь. Повозки у Флавия небольшие, двухколёсные. Вилик крикнул рабов, и они принялись разворачивать повозки к стене сарая, притащили деревянные опоры. Опять же быстро и ловко.

«Цинна даже рабов сумел организовать работать хорошо. И «полезных людей» тоже. Надо будет у него поучиться. Вот за Цинной бы пошли легионы! А за мной?» – Тит снова вообразил себя императором, проезжающим перед своими войсками.

Корнелия независимой походкой приближалась к Денису.

– Привет! Дядя велел мне показать тебе имение. Идём!

– Идём! Попробуй догадаться, что меня интересует больше всего.

– Наверное, ты хочешь увидеть, как мы делаем масло. Угадала?

– Угадала. Рассказывай.

– Масло делают из свежесобранных плодов, с ноября по январь, а сейчас всё закрыто и там пыль.

– Ты боишься пыли?

– Шутишь? Я каждое лето провожу в имении.

– Тогда идём внутрь.

Корнелия двумя руками открыла железный засов, распахнула дубовую дверь и шагнула в полумрак маслобойни.

– Так ничего не видно. Я открою окна. Помоги мне, если хочешь.

Окна открывались снаружи, она показала Титу как. Он открыл три окна и решил, что хватит.

– Флавий, подойди сюда, смотри и слушай! Я не просто показываю тебе маслобойню. Я доверяю тебе тайны производства самого лучшего масла. Когда хочешь получить лучшее – каждая деталь имеет значение! Высокое качество плодов – это только половина результата. Маслины, особенно зрелые, после сбора нужно как можно скорее переработать в масло. То, что собрано утром, к обеду уже использовано. То, что собрали днём, переработано до вечера. А вечером ничего не собираем. И дважды в день моем все устройства, чтобы на них не осталось ни крошки подкисающего сырья.

– Моете? Льёте воду? Наверно, весь пол потом в грязи? Земля же, не бетон…

– Видишь канавки? Вся вода уходит по ним. Ты, кстати, смотри под ноги, когда ступаешь. Досадно было бы сломать себе что-нибудь.

– Я весь внимание… Рассказывай дальше.

Корнелия поправила волосы и прошествовала вглубь просторного помещения.

– Проходи сюда. Вот это устройство с каменными жерновами называется трапетум. Здесь измельчают маслины, отделяют косточки. Два осла крутят эту балку, а вот эти каменные колёса ездят по куче маслин, насыпанной сюда, на большой жёрнов, пока маслины не превратятся в кашу. Колесо тяжёлое, но даже оно не способно повредить косточки, а нам и надо, чтобы косточки отделились целыми. Каша здесь отдыхает около получаса, всё это время её перемешивают, чтобы масло приобрело лучший вкус. Это решето для косточек. А это… Осторожно, не запнись тут! Это пресс, чтоб выжимать масло из той каши. Мякоть, без косточек, укладывается в такие вот плетёные круги. Похожи на вязаные носки, правда? Мы используем только пеньковые, они, в отличие от тростниковых, никогда не дадут посторонний привкус. И тщательно моем их, отстирываем после каждого отжима, сушим на солнце. Поэтому их тройной запас. Пресс давит силой вот этого подвешенного камня, а поднимают его два работника при помощи этих блоков. Для твоего любимого сорта хватает одного камня, а менее зрелые маслины твёрже, их нужно давить сильнее, и вот сюда вешается второй груз. Масло стекает по желобку. Вёдра у нас металлические, чтобы легко отмывались. Теперь ещё нужно отделить остатки мякоти и воду. Цедим через сито, вся мякоть остаётся. Вода тяжелее масла и скапливается внизу, её сливаем. Потом этой масличной водой смазывают медные статуи и ножки столов, чтобы защитить от ржавчины, или как она называется на меди… Медянка? Ну да не в названии дело, главное – результат! Идём вон туда, в угол. В тех чанах-пифосах с крышками готовое масло отстаивается, осадок из мельчайших остатков мякоти остаётся на дне. Пифосы каждый год меняем, иначе начинают неприятно пахнуть. Эти уже новые, для следующего урожая. Амфоры мы закупаем. Ты, наверное, видел, на них, кроме нашего имени, написано имя изготовителя амфор. И вот – красота! – свежее масло попадает к тебе в повозки. Или сюда, на склад.

– Вот то изысканнейшее масло делается на этой маслобойне? И не подумаешь!

– Тебе не нравится наша маслобойня?

– Мне нравится ваше масло. Оно необыкновенное…

– Ты маслобойню оценив ешь по маслу или масло по маслобойне?

– Меткий вопрос. Ты читала философов?

– Да, кое-что. А ты что думаешь, допустим, о Платоне?

– О чистых идеях, которые невозможно познать опытным путём, или об идеальном государстве, где люди, управляющие государством, не должны иметь частной собственности?

– Флавий, ты не похож на других. Не зря дядя тобой заинтересовался. Ты умеешь найти мысль и выразить её, а обычно молодые люди закапываются в частности и играют словами.

– Корнелия, посмотри сюда. Эта вещь принадлежала моей маме и осталась мне на память о ней. Это очень ценная для меня вещь, и ценность эта – как раз нематериальна. Я дарю эту вещь тебе, возьми.

На его ладони лежал небольшой серебряный кулон с рисунком из каких-то листьев. Корнелия взяла и стала рассматривать.

– Спасибо! Это бесценный подарок. Это часть тебя самого.

Она сжала подарок в кулаке, а другой рукой взяла Дениса за руку и повлекла вперёд.

– Здесь у нас курятник, вон там дальше растут овощи, а с этой стороны начинается маслинник. Пойдём туда?

Они зашли в рощу маслин и остановились. Деревья недавно отцвели, и повсюду засохшие остатки цветков держались на крепких завязях. Но роща всё равно выглядела празднично, многообещающе. Яркое солнце играло на тонких листьях, зелёных с одной стороны и мягко-серебристых с другой. Даже слепило глаза.

Тит пристально посмотрел на Корнелию. Он уже сообразил, что с ней делать.

– Твои волосы очень нежно пахнут, – сказал он.

– Ты пытаешься познать нематериальную сущность опытным путём?

– Да! Я такой.

– Тогда ты не философ.

– Жизнь для того, чтобы её жить. И философам, и всем остальным. Обычно я практик, деятель.

Он протянул руку к её причёске, отстегнул заколку, и от аккуратного узла волос осталась дикая россыпь.

– Красота – это одна из высших идей, – сказал он. – Ты очень красивая.

– Ты умеешь красиво говорить. Что ты ещё умеешь?

– Иногда нужно быстро действовать. Вот так!

Тит схватил Корнелию, поднял её, как амфору, и положил себе на плечо.

– Ты выиграл! Отлично! Я в восторге! Теперь поставь меня на место. Я выронила твой подарок. – Она хлопала его по спине, и довольно нежно.

М-м-м-м! Так и будет хлопать, когда станет его женой!

Тит вернул её на землю, где она сразу принялась искать то, что выронила, и быстро нашла. Он проследил, она и в самом деле выронила, а не выдумала в качестве отговорки. Снова спрятала подарок в кулаке и кулак прижала к груди. А в её глазах сверкало восхищение. Он и не знал, что тёмно-карие глаза умеют так сверкать. Кажется, у него получилось! Это нельзя сыграть, это она искренне! Только вот что именно?

– Ты всегда так ухаживаешь за девушками? Изображаешь похищение сабинянок?

– У меня сабинские корни. И мне нравится эта история. Но в реальности я предпочитаю договариваться. Я за мир и дружбу.

– Расскажи мне что-нибудь ещё.

Он рассказал, как удалось потушить пожар в инсуле ящиком земли.

– Если ты хотел произвести на меня впечатление, то тебе это удалось. А что тот малыш Гней? Он лишился своего имения… Ты не помог ему?

– Я прислал им еды. А мой друг принёс новую землю в ящик. Я же ещё неделю ходил с перевязанной рукой. Обжёгся.

– Я хочу сделать этому маленькому Гнею подарок. Каждый человек – что маленький, что великий – может лишиться имуществ, пусть даже ради высшей цели, это всё равно личное несчастье. Так было у нашей семьи…

Корнелия повернулась и посмотрела вглубь рощи. Маслинник поднимался на пологий склон холма, солнечная листва мельтешила перед глазами, а корявые стволы вековых деревьев создавали необычную перспективу, как будто набегали сверху вниз.

– Хорошо. Я нарисую тебе, где он живёт. Вот пойду в дом и нарисую. А теперь ты расскажи о себе. Что ты любишь?

– Я люблю читать и размышлять. Люблю зрелища. Люблю послушать умных людей. Благо всего этого драгоценного у меня изобилие.

– Тебе приходилось слушать лично Цезаря Августа?

– Нет, не приходилось. Говорят, ему лучше не попадаться на глаза.

– Завтра я уезжаю в Норик. Но когда вернусь, хочу, чтобы мы с тобой вместе сходили куда-нибудь. Например, на гонки колесниц.

– О, гонки – это здорово! Я болею за синих, а ты?

– Я тоже за синих. Идём в дом, уже пора.

Денис обнял её за плечи, и парочка направилась к дому. Непринуждённо, как будто сговорились.

Сам Корнелий уже сидел в саду, в плетёном кресле, под навесом, что-то читал. Увидев Тита, махнул ему рукой, приглашая. Относился ли этот жест также к Корнелии, Тит не понял, но она незаметно ускользнула в дом.

Зато через некоторое время подошла к ним, заново причёсанная, с блестящей чашей, может, даже золотой, полной спелой черешни. Рубиново-красные ягоды подставляли свои сочные бока и так и просились в рот.

– Наступает сезон урожая, – заметила Корнелия. – Побалуйте себя перед дальней дорогой.

Внимание Тита привлекло тонкое колье на шее Корнелии, серебряное с продолговатыми жемчужинами, а в самом центре был прицеплен его подарок и выглядел так, будто всегда здесь был.

«Ёлки-палки! Как же быстро всё происходит! Надо закрепить свои позиции. И не просить Цинну о помощи, только рассуждать. Чтоб не быть обязанным. Сначала что-нибудь красивое и умное. Потом – о справедливости, очень аккуратно. А там – как пойдёт! И не заискивать, как перед Фуфием, ничего не обещать. И ни в коем случае не приставать к Корнелии, даже если она будет не против. Корнелия, я ведь тебе понравился? Сможешь увидеть во мне главу семейства? У тебя ещё будет время помечтать обо мне летними ночами. А сейчас сиди тут и слушай умных людей!»

– Хочешь, посиди с нами, – сказал Цинна племяннице. – Вот для тебя кресло.

В это время Денис взял со столика, стоявшего у стены позади них, лежавшую там небольшую круглую тыкву, твёрдую, старого урожая. А потом уже запустил руку в черешню.

– Так вот, раз у нас зашёл разговор о чистых идеях… – Денис обратился к Цинне, но одновременно и к Корнелии. – Послушайте меня внимательно. Все мы изучали геометрию, постулаты Евклида. Через две точки на плоскости проходит прямая. Если прямая падает на две прямые и сумма внутренних углов равна 180 градусам, то эти две прямые не пересекаются. И так далее. Но кто сказал, что это единственно возможная геометрия? Давайте рассмотрим такую модель. Сфера – вот, например, эта тыква – будет у нас плоскость. Теперь возьмём ножик и сделаем две точки на ней. Прямая – как кратчайший путь между точками – это дуга на нашей сфере, вот такая. Можно продолжить прямую до бесконечности, как нам говорит один из постулатов Евклида, здесь у нас получится окружность на сфере, и не какая-нибудь, а центральная. Обычные окружности на нашей идеальной плоскости тоже есть: берём любой радиус и проводим, всё хорошо. Можем построить перпендикуляр, как обычно. Давайте теперь посмотрим на пересечения прямых, проверим пятый постулат Евклида. Вот одна прямая, вот пересекающая её под прямым углом, вот точка, из которой мы хотим провести прямую, параллельную первой прямой. Вот прямой угол, проводим прямую – и, смотрите, она пересечёт нашу первую! Противоречие! Что не так? У нас есть плоскость, прямые, углы, все евклидовы аксиомы и постулаты, кроме пятого. Мы получили геометрию, равноправную обычной, но совершенно другую. Это возможно! Да, в ней неудобно измерять площадь виноградника, но ведь идеальным понятиям виноградник не нужен!

– Но это невозможно! – воскликнул Цинна.

– Почему? – спросил его Денис, вытирая нож полотенцем.

– Хм… Это просто невозможно. Или это не геометрия.

– Возможностей больше, чем кажется из нашего ограниченного опыта. Тебе эта мысль не приходила в голову? Геометрия лишь пример.

– Знаешь, Флавий, мне это нравится!

Глава 23. Долги

Для Терция весна выдалась щедрой на работу и на заработок. Теперь он мог себе позволить отдать все долги. И даже сделать подарки. Ведь теперь у него не было необходимости оставлять денарий-другой на чёрный день. В новых обстоятельствах, если и придёт чёрный день, деньги, скорее всего, уже не понадобятся.

Время же наоборот пришлось выкраивать. Три недели работал практически без выходных, не удалось нормально поспать хотя бы ночь. Даже в баню выбрался после поездки в Остию всего однажды. С Флавием поговорил тоже один раз, на дороге, случайно.

– Думаешь, когда начнёшь работать на нас, у тебя будут выходные? – «обрадовал» его Тит.

– На корабле отосплюсь, за твои-то деньги, – хмыкнул Терций в ответ. – В четырнадцатый день к вам, я правильно помню?

– В четырнадцатый. И будь в форме!

Сициний договорился, что с пятнадцатого дня он не работает. Сгрёб все личные задачи и плотно упихал в один день, пятнадцатый до июньских календ. Простился с товарищами, получил плату. Пошёл домой спать. В баню придётся заскочить по-быстрому завтра, между делами. А стирку и вовсе отложить до лучших времён. Или купить себе тунику? Нет, на тунику денег не хватит. Надо раздать все долги. И сделать подарки. О! Тунику можно попросить у Флавиев вместо зарплаты. Сделанную руками Бригитты. А у неё золотые руки. На майские подарила Терцию кошелёк для денег, чтобы деньги не переводились. От имени Флавия, конечно. И ведь вовремя! Появились деньги!

Первым в списке был Луций Волузий, тот самый, кто получил по голове мешком из-под цемента. Долг был официальный, судебный, поэтому и при отдаче долга нужна была расписка и свидетели. Терций хотел взять в свидетели Тита, но, во-первых, Тит был занят, а во-вторых, Терций решил позвать человека постороннего, с кем ни в каких денежных делах не состоял. Не настолько он был сведущ в законах, но на всякий случай поступил именно так. Позвал одного из общих знакомых, Авла Муция, и тот охотно согласился при условии, что Терций угостит его бокалом вина, отмечая столь значимое событие. Хотя, конечно, одним бокалом дело не обойдётся.

На тёмную от многолетних пятен дубовую столешницу из крепкого кулака Терция выскакивали толстенькие жёлтые монеты, одна за другой, и наконец выстроились в высоченную башню, готовую рухнуть вот прямо сейчас.

– Тридцать? – спросил Волузий, хотя сам уже пересчитал.

– Шестьдесят! – Терций запустил руку в рыжий матерчатый мешочек, отделанный по краю вышивкой. И кошелёк не выглядел пустым даже в конце сей процедуры.

– Шестьдесят, – подтвердил Муций, свидетель, когда вторая башня выросла рядом с первой.

– Шестьдесят, – наклонившись и чуть ли не облизывая монеты, пробубнил второй свидетель, сосед Волузия.

– Признаю. Шестьдесят, – Волузий не стал спорить, сбросил обе башни в большую миску и сунул в сундук.

– С тебя расписка, – напомнил ему Сициний.

– Раньше ты не был таким занудой…

Нужно ли теперь с этой бумагой куда-то идти, Терций спросит завтра у Флавиев. На сегодня ещё есть дела. Три. Даже пять, считая баню и ужин с Муцием.

Небольшой должок одному мутному типу, с кем Терций однажды сдуру поспорил в кабаке. Без расписки, но при свидетелях, причём знакомых. Отыскал всю компанию на рынке, пока утро и они трезвые, демонстративно отсчитал сестерции и прямо здесь, на рынке, ссыпал в горсть мутному.

– А пирожок? – язвительно пропищал тот.

– На закуску тоже хватит, – сухо ответил Терций и пошёл в сторону бани.

Следующее дело – расплатиться наконец с пожилой женщиной, которая прошлым летом отдала Сицинию подержанную тогу. Сказала, что денег не надо, что негоже молодому парню идти на форум в тряпье. Но он пообещал, что заплатит, когда сможет. Теперь он может, двадцать сестерциев у него есть. Значит, найдёт её и заплатит.

Женщина сидела на перевёрнутой корзине возле текстильной лавки, пряла шерсть, несмотря на ветреную погоду, и певучим голосом зазывала в лавку покупателей.

– Молодой человек, есть отличные плащи, недорого! Заходи!

«Интересно, я ведь выгляжу как всегда, но откуда сегодня все торговцы знают, что я с деньгами?» – подумал Терций и улыбнулся.

– Не узнаёшь меня? Я принёс тебе долг… – Положил узелок прямо на корзинку с шерстью.

– Вот неожиданность! – оживилась женщина, подняла узелок, оценивая вес, и схватила Терция за тунику. – Центурионом будешь!

– Спасибо за пожелание, будь здорова, я пошёл.

– Нет, постой! Как зовут-то тебя?

– Терций Сициний.

– Послушай, Сициний, – произнесла она тем же голосом, как зазывала в лавку, – могу посодействовать, чтобы тебя взяли в преторианскую гвардию. Кое-какие связи у меня остались!

– Искренне благодарю, но сейчас не могу. – Терций взял женщину за руки, отцепил от своей одежды. – Я уезжаю, охраняю купца в путешествии.

– Как вернёшься, приходи. И посмотри вот плащи, у нас есть что выбрать. Какой тебе: тёмный или светлый?

Он попрощался и пошёл дальше, плащи его не интересовали.

Четвёртое… Это даже не долг. Кажется, это называется – комплекс выжившего. Но пойти надо.

Серая инсула в соседнем квартале, пятый этаж, направо. Терций отчётливо помнил этот дом, хотя в ту дождливую ночь пришёл сюда не он, а настоящий Терций Сициний.

И стычка-то была дурацкая какая-то. Дрянь полная… Как в плохой пьесе… Только короче…

Шестеро обиженных жизнью перегринов решили ограбить купца во время ночной стоянки. Вместо того чтобы отвлечь охрану и тихо вытащить из-под шкур ценный груз, взялись за оружие. Ушли ни с чем, конечно, драпанули, а трое и вовсе там остались, но ранили в руку самого молодого из ребят, Тита Проперция, друга Сициния.

Рана не выглядела опасной. Её, как принято, промыли уксусом и крепко замотали тряпками. Вот только парень был хмур весь следующий день, а на третий день ему стало совсем худо. Бредил, терял сознание, и ночью в Город привезли уже его бездыханное тело. Даже поговорить нормально не успели. Так тоже бывает… В любых мирах… В жизни, да…

Женя, конечно, не мог вполне чувствовать то же, что чувствовал тогда настоящий Сициний, но гнетущее ощущение, что именно он чего-то недоделал, не справился, упустил, доставало его по-настоящему. Его, Женю Артюхина… Его, Терция Сициния…

Он помнил, как однажды, в самом начале, они с Проперцием поспорили, кто из них лучший боец, подрались как школьники, потом на двоих уговорили целый кувшин дешёвого вина, уже превратившегося в уксус, а потом вместе на работу. В обед надавали тумаков двум воришкам-оборванцам, но отмечать сей успех вином не стали, и так животы сводило, зато всю дорогу рассказывали друг другу истории, настоящие и выдуманные вперемешку, веселились. Готовы были в любую заваруху вместе лезть.

И вот через два месяца – он один. Дождь, повозка, лестница, глаза матери… «Почему не ты?» – читался вопрос. Действительно, почему?

Больше настоящего друга у него не было. Разве что Тит Флавий, но это потом, из другой жизни.

Терций решительной походкой направился в соседний квартал, но не знал, что скажет и как поведёт себя, когда мать Тита Проперция будет «так» смотреть. Проскользнула мысль, что, попади он в этот мир раньше, может, сумел бы спасти друга. Или – нет… И если бы они действительно прибыли в ноябре, то Клава оказалась бы какой-то другой девушкой, а настоящая Бригитта непременно умерла бы. И надо думать о реальном, а не что-было-бы-если-бы…

Нож вот достался от того отморозка. Варварский, крепкий, чуть длиннее ладони. На рукоятке полустёртая резьба – зубастая пасть. Можно было и продать, как он продал второй нож, тоже варварский, длинный. Только Терций наоборот оставил этот нож себе как вечное напоминание. И нож пригодится, и напоминание тоже.

А у Терция-Жени с этим ножом была связана своя собственная память. Очень похожее изделие он видел у прабабушки в деревне, в сарае с инструментами. Тоже трофейный, и тоже зубастая пасть на длинной рукояти. Только прадеда уже ни о чём не расспросишь…

Внезапно Терций сообразил, как он аргументирует своё желание подкинуть денег семье Проперциев. Выглядеть эдаким Дедом Морозом не хотелось.

…Старая инсула, замызганная парадная, тяжёлая дверь. Открыла девчонка с весёлой ямочкой на подбородке и грустными глазами. Вторая, в точности такая же, стояла рядом. Сёстры Тита Проперция. Обе младшие, но одна из них, конечно, зовётся старшей. Непонятно которая.

– Чего пялишься, они уже просватаны! Подвинься! – сзади подошла тётка богатырского телосложения.

Терций подвинулся.

– Заходи что ли, – сказала первая Проперция.

Он прошёл в полумрак квартиры и свернул в знакомую комнату. Мать Проперция встала ему навстречу. А он даже не помнил, как её зовут.

– Здравствуй, Сициний. Проходи, садись.

– Здравствуй, – Терций сунул узелок ей в руки. – Это ваше.

– Рассказывай, – мать села возле своего рукоделия и развернула узелок. Не ожидала увидеть серебро. Посмотрела испуганно. – Рассказывай всё!

– Нет ничего нового. А деньги за нож, который должен был достаться Титу. Именно он пошёл на нож и лишь немного не успел. Я уложил того бандита, а Тита спасти не смог. Помолчу просто.

Он сидел, молчал, выключил коварные «если бы». С того света не возвращаются.

Немая сцена продолжалась довольно долго. Мать взялась за пряжу. Девчонки стояли в стороне и разглядывали Сициния. Потом первая Проперция села рядом с ним, прямо под боком, как племяшка. А вторая поднесла ему остывшего цветочного чая в глиняном стакане. Большая!

Совсем юные девчонки, дети ещё. Сколько им? Десять? Одиннадцать? В двенадцать наступает брачный возраст, и мать уже позаботилась об их судьбе. Лишь бы хорошим людям они достались, был в семье мир и взаимное уважение. Друг постоянно говорил о сестрёнках, заботился о них и грозился не отдавать замуж за лентяев, кому интересны лишь развлечения и подачки от государства. Наверно, и мать так же выбирала. Ну да не ему, Терцию, вмешиваться в жизнь чужой семьи. Даже под опеку взять не получится, молод он ещё, по закону.

Сициний попрощался, сказал, что уезжает и что осенью зайдёт. Вышел за дверь.

– Мама, а я бы пошла за него замуж, – вдруг громко призналась первая Проперция, Терций услышал. – Он на Тита похож, добрый и смелый.

– А я нет! – фыркнула вторая. – Мне нужен живой муж!

Кабак у Порция не имел своего названия, все говорили просто «у Порция». А собиралась здесь разнообразная сомнительная публика.

Авл Муций посещал заведение с самых юных лет, потому что вырос на улице и не чурался компании воришек. Ему в жизни повезло, по-настоящему повезло, исключительный случай. Однажды ночью он решился рискнуть по-крупному, влез в богатый дом, набрал там драгоценностей на сотню тысяч сестерциев и попался. По закону его ждало лишение гражданства и рабство на рудниках. Могли и убить на месте, тоже имели право. Но хозяин дома приказал накормить его и взял к себе на работу, на стройку, не только месить бетон, но и следить за другими рабочими, чтобы не подворовывали. И Муций согласился, не из одного страха, он почувствовал, что ему даётся пусть маленькая, но власть, и при том не требовалось конфликтовать с прежним окружением. Он уважал настоящих воришек, даже мелких и начинающих, а вот расхитителей имущества на стройке не уважал и не жалел. Не гадь там, где ешь!

Сициний и Волузий никогда не прихватывали ничего чужого, поэтому Муций считал их своими приятелями, с кем можно связываться. Даже иной раз сам угощал, пригласив в излюбленный кабачок «у Порция». Но чаще другие угощали его, таков был побочный плюсик от его должности. Это дело он любил, но знал меру, никогда не позволял себе лишнего ни в работе, ни в проявлении своей власти, ни в выпивке. В кабаке Сициний и отыскал Муция пару дней назад, чтобы позвать в свидетели.

В заведении у Порция Терций бывал не раз, здесь можно было задёшево наесться от пуза. Особенно если не думать, из каких продуктов приготовлена пища. А если задуматься, то что можно предположить? Бродячие собаки? Или убитые младенцы? Или сдохшие своей смертью мулы? Учитывая количество, реалистичным выглядит лишь последний вариант. Но вроде про отравления давно никто не говорил, а это главный критерий качества пищи.

Вон, к примеру, сосед умер от обычной колбасы, купленной возле дома, а не в подобном месте. Хорошо хоть, что один, не с семейством. Жадный был человек, и как раз это их уберегло. Действительно, иногда не поймёшь, что зло, а что благо.

Вот и сегодня Терций пришёл ужинать сюда, к Порцию, и с порога же увидел Муция с Волузием. Этого-то зачем притащил свидетель? Вместе отпраздновать примирение или просто вдвойне угоститься? Да какая разница?!

– Принеси выпить чего-нибудь поприличнее! – сказал Муций подбежавшему парнишке, работнику заведения. – И пожрать!

– Есть вино с сахаром. Кувшин будет два сестерция, – уточнил парнишка. – Полба с мясом есть. И колбаса. Принести?

– Нет, вино с сахаром не нужно! – вмешался Терций. – От сахара голова болеть будет. Лучше давай с полынью! Знаю ведь, что давно подкисло!

– Что, правда голова болит от сахара? – усмехнулся Волузий. – Это ты давно по ней не получал!

– Есть с сосновыми шишками, – предложил парнишка. – Называется «Дар Диониса».

– Что, сам Дионис туда шишку макал? – Волузий явно был в хорошем настроении.

Большая сосновая шишка на длинном жезле – это атрибут бога Диониса, он же Вакх, он же Либер.

– А почему Диониса, а не Либера? – поинтересовался Терций. – Порций же вроде не грек!

– А ты, значит, самый умный? Может, ты сам грек? – подошёл незнакомый парень. – Хочешь, сыграем в кости? Ставлю денарий.

– Ты, должно быть, туск? Вон какое пузо отъел! А я, сам видишь – беден и тощ, как храмовая мышь.

– Да он никогда не играет! – махнул рукой Муций. – И сегодня он мне должен выпивку! Эй, Цицерон, тащи сюда свой «Дар Диониса»! А ещё полбу с мясом! На троих!

Цицероном оказался тот самый работник заведения. Ничего общего с известным сенатором он не имел.

В заведение вошёл новый посетитель, явно небедный человек лет двадцати пяти, с аккуратно уложенными волосами и в хороших ботинках. На руках следы от браслетов, наверняка золотых. Догадался сюда прийти без них. Значит, хоть и любитель приключений, но не тупой.

Цицерон поднёс новенькому вина, а туск зазвал играть в кости. Терций наблюдал не только за новеньким, но и за теми парнями в углу, которые тоже заинтересовались богатеньким чудаком. Сначала, как водится, новенький выиграл. Потом проиграл. Проиграл ещё. Денарий за денарием вынимались из кожаного кошелька. Сколько же их там? И сколько останется к концу вечера?

Остановись! Тебя обстригут, как овечку! Терцию хотелось подойти и вразумить незадачливого игрока. Волузию, кажется, тоже. Но Муций показал им самим две красноречивые фиги. Дескать, всё нормально, всё в меру, не лезьте, молодёжь. У богатых свои причуды.

Выпив два секстария кислого вина и проиграв денариев двадцать, богач решил остановиться. Как ни уговаривал его туск отыграться, он жестами показал, что разговор окончен, всё. Встал, одарил Цицерона мелкой монеткой и бодро направился к дверям.

Терций тоже встал, отмахнулся от Муция и пошёл за самонадеянным типом. Заметил, что трое в углу поднимаются с места.

Хвастался ведь когда-то Флавиям, что вступился за Тита, ещё незнакомца, в уличной драке. Что ж? А этот чем хуже? Постарше и порисковее, но такой же гражданин. Терций нащупал нож и понадеялся, что нож не понадобится.

А гражданин, оглядевшись вокруг как неместный, свернул в переулок, выходящий прямо к Субуре. Там, впереди, через пару стадий. Которые ещё нужно преодолеть. Ну да не ночь, светлое время суток.

Это были не те трое, другие. Те ещё зевали за спиной. А новые неожиданно обступили богатенького гражданина и, видимо, требовали отдать им деньги. Выглядели посерьёзнее, чем первые.

Терций прикинул, как он прыгнет на того, что справа. Собьёт с ног, заломит руку, в которой наверняка нож. Второго сложнее, спина у него прикрыта, но можно успеть ударить в пах. А дальше что? Весовая категория не в пользу Терция. И ещё третий. Сразу бить на поражение? И к чему приведёт такая самодеятельность, даже если успешно? Сам же и окажешься преступником, загремишь на рудники.

Терций медлил, терял драгоценные мгновения. Богатенький тоже медлил, снимал с пояса кошелёк. И трое не торопились, не нервничали, либо не показывали виду.

Взгляд Терция остановился на кучке нечистот, что валялась как раз в нужном месте. Из лежачего положения, да если приложится головой об угол, этот бугай так сразу не встанет. И будет время убежать. Сообразит ли богатенький? Ну да была не была! Пора!

Остановило Терция какое-то чудо. Не услышал, почувствовал. Тотчас же, из ниоткуда, вылетели пятеро, набросились на тех троих и, не давая вздохнуть, метелили их руками и ногами. Не просто били, как обычные охранники. Жёстко избивали, калечили, чтобы те гарантированно выбыли из своего промысла. А богатенький отошёл на несколько шагов и наслаждался зрелищем. Встретился взглядом с Терцием. И лицо даже не выражало угрозы, только презрение.

Сициний развернулся и нарочито медленно пошёл обратно в кабак. Муций как будто знал, что произошло, хотя сидел в прежней позе и допивал «Дар Диониса». И ничего не спросил. А Волузия там уже не было.

– Лучше бы ты играл, – взглянул на Сициния туск.

Глава 24. Подарки

Уже стемнело, когда Терций вернулся в свою инсулу. Постучал к Серии, соседке, маме маленького Гнея. Принёс ей два свёртка.

– Вот, это вам, тебе и Гнею. – Он дёрнул шнурок, и из мешочка показались отборные грецкие орехи. – А это... Если я не вернусь до начала октября и мои братья придут меня искать, отдашь это им. Насчёт комнаты я уже говорил с управляющим.

– Куда же ты уезжаешь, Сициний? – сразу встревожилась она.

– Нанялся охранять Флавия в путешествии. Помнишь Флавия? Это он спас нашу инсулу.

– Он спас инсулу, и он же отблагодарил меня за то, что воспользовался нашим огородом. Если этот человек когда-нибудь будет выдвигаться на выборную должность, вся наша квартира за него проголосует! Да что квартира, вся инсула! Я об этом позабочусь!

– Я передам ему твои слова. Ему будет приятно.

– Постой, Сициний! Не уходи! – Она повисла на Терции, и орехи с грохотом раскатились по полу. Оглянулась, убедилась, что Гней спит. – Не уходи, Терций! Ты мне нужен! Останься со мной сегодня!

Терций вообще не ожидал такого поворота. Он относился к соседке просто как к соседке, маме Гнея. А в её взгляде иногда замечал любопытство. Именно ей доверил хранить последние деньги и ценности, в случае чего передать родным. Но она среагировала вот так... Женщина... Невысокая, с ладной фигурой, зеленоглазая. И с характером. Девятнадцать лет ей, а муж умер в прошлом году.

– Давай сядем, – сказал Терций. – У меня же руки заняты.

Сели на кровать.

Он взял её руки в свои. Руки были мягкие, сильные и тёплые, пахли выпечкой. Такие же руки были у мамы когда-то очень давно. У обеих мам... На Терция накатили лучшие воспоминания сразу из обеих его жизней. Как в сказке…

Но именно это отрезвило его.

– Почему я? Ты знаешь, как я живу и как зарабатываю. Зачем тебе тратить свою молодость на меня? Ты ещё встретишь человека достойного, серьёзного, состоятельного. Серия, я хочу, чтоб ты и Гней были счастливы!

– Видела я этих богатых. Даже патрициев видела. Заходят в нашу кондитерскую, собственной персоной. От меня им нужно одно и то же. Но я не вещь, не глиняная игрушка! Я не могу так… А ты, ты настоящий! Ты лучше всех, Сициний! Ты и сам ещё не знаешь…Ты! Лучше! Всех! Только ты!

Терций попробовал поцеловать её, тёплую и душистую, как цветочный чай с мёдом, как долгожданный праздник. Действия сильнее слов.

«Вот это – моё! – ощутил как данность. – Не знаю, за что мне эта радость, зато знаю зачем! Это не может быть наполовину! Если откажусь, буду последним идиотом!»

Сразу же повалил на кровать, стремительно, не давая опомниться, и она тоже поддалась этому порыву, летела в его сказку вместе с ним. Сдёрнул с Серии лишнее бельё, обнажилась грудь, небольшая, почти девичья, зато упругая, несмотря на материнство. Как всё красиво, и всё для него! И это тоже для него! И это! И это! Праздник и дар небес.

Но когда он стал совсем снимать с неё тунику, шепнула строго:

– Оставь тунику. Гней может увидеть. Утром…

– Идём ко мне! – нашёлся Терций, встал и потянул её за руки.

Сомнений уже не было совсем, хотя появилось время осмыслить происходящее. Происходящее его устраивало. Эта сказка продолжалась, должна была продолжаться, длиться отведённую для неё свою вечность – может, и правда вечность – и Терций погружался в неё без остатка, и по ошарашенно-счастливому виду своей спутницы понимал, что сказка для них обоих.

Они лежали бок о бок, переводя дыхание. Её волосы пахли миндальным печеньем и ещё чем-то волшебно-душистым, чего он даже не пробовал, ни в той, ни в этой жизни.

«Жизнь, сама жизнь – вот она! Не воспоминания, не книги и не подвиги великих. Жизнь – это то, что изо дня в день делают вот эти руки. А мои руки? Тоже… И кроме того, что Серия трудится, что отвергает соблазны, она ещё воспитывает славного парнишку. И разве ж я против, чтобы у моих детей была такая мать?!» – думал Терций.

– Знаешь, я действительно хочу, чтобы у моих детей была такая мать, как ты.

Она, вместо того чтобы обрадоваться, закусила губу, отвернулась и наконец разрыдалась по-настоящему.

– Что с тобой? Иди ко мне! – Терций сгрёб её в охапку, нежно сдвинул волосы с лица и уставился на неё в упор.

Она принялась целовать его лицо, всё ещё плача.

– Спасибо тебе, Терций, – сказала наконец, вытерла слёзы прямо о матрас и стала ласкать Терция так, что оба они снова забрались в свою сказочную реальность.

В раскрытом окне брезжил первый утренний свет. И первые голуби урча прохаживались по подоконнику. Терций шуганул голубей, закрыл ставни, вернулся и припал к кувшину с водой.

Серия тоже проснулась и тоже сперва посмотрела в окно. Убедилась, что вставать ещё рано, и принялась гладить Терция по спине и по ногам. Он молчал, пытаясь понять, не сожалеет ли она. Она повернулась к нему и впёрлась своими зелёными глазищами.

– Терций! Это такое счастье! Немыслимо! Я всю жизнь буду помнить эту ночь.

– Если вернусь живым, у нас с тобой будет ещё много таких ночей, – ответил Терций и подумал, что если не он сам, то он-местный будет рад.

– Вернись живым, пожалуйста! Даже если у нас больше ничего не будет… Всё равно вернись живым!

– Говори! Что ты задумала?! Для чего я тебе?! Ты ведь меня не любишь! – Терций смотрел на неё в упор, в эти волшебные зелёные, пытаясь докопаться до смысла. Резал словами, как ножом. Но раз не хочет от него детей, значит, не любит…

Она села сбоку и опустила взгляд.

– Я должна рассказать тебе… У меня никогда больше не будет детей. Так сказал врач. Я прогневала богов, думала, что трое детей – уже достаточно, при нашей-то бедности. Потом забеременела четвёртым. И вот – в сезон малярии болезнь напала на нашу семью. Они умерли – и Марк, и Дуилия. За три дня умерли, ничего не помогло, ни лекарства, ни молитвы. Умерли… Бабушка тоже… И этот, который так и не успел родиться… Только Гней у меня остался. Ради него я живу. Как будто ради него боги оставили жить и меня. Я ведь чуть не умерла тогда, думала – всё… Корчилась в болезни, задыхалась, потеряла ребёнка, истекала кровью. Муж мой отдал врачу все последние деньги, и тот боролся с моим кровотечением, прижигал внутри какой-то едкой дрянью. На дверь залезла от боли. А от душевной боли даже на дверь не залезешь… Но его способ помог, вот живу, даже радоваться ещё способна. Только детей мне никто не вернёт, и новых детей не будет. Так-то вот, Терций… Не будет… Не смогу родить тебе… И ты имеешь право забыть обо мне, выбрать другую. Только не умирай, пожалуйста!

Терций развернул её к себе и стал целовать, долго, самозабвенно, выражая то, что словами выразить не получалось. И это помогло, Серия не заплакала, а крепче прижалась к нему.

– Прости меня, Серия, я не знал. Думал, у тебя с Дуилием не ладится, а когда он умер, решил, что в твоей жизни мало что поменялось, ты же сама зарабатываешь на пропитание.

– В твоей комнате до тебя тоже жил человек, которого скосила малярия. А ты уже осенью приехал.

– Про него мне рассказывали. А про тебя – нет.

– Я и не хотела, чтобы болтали всякое. Вот сейчас тоже кто-нибудь да разболтает.

– Сейчас у тебя есть я. Ничего не бойся!

– Так это правда?

– Что?

– Что ты есть у меня?

– А ты бы этого хотела?

– Спрашиваешь! – Она прыгнула в его объятия, и он убедился ещё раз, что действия красноречивее слов. Она была его! Его! Несмотря на всё, что она тут наговорила, она была радость и жизнь. Как кувшин с водой поутру, как кусок хлеба в дальней дороге, как последний денарий в чёрный день… и как мамино миндальное печенье…

Терций неистовствовал в своей страсти, и Серия отвечала ему, и ничто не смогло бы их остановить, даже рвущийся в окно северный ветер. Ставни были крепко заперты, голуби куда-то делись, а больше поживиться ветру в этой комнате было нечем.

– Ваш огород! – вспомнил Терций.

– Я заперла ставни, – ответила Серия. – Вечером, как раз перед твоим приходом.

И улыбнулась, прижимаясь к Терцию. И они продолжили любить друг друга. А потом лежали рядышком, незыблемые как вселенная, и слушали шум ветра.

– Меня ждёт работа, – наконец сказала Серия, протягивая руку к кучке одежды на полу. – Во втором часу я должна быть там и принимать у рабов тесто.

Сразу же села и спросила:

– Когда ты уезжаешь? Сегодня?

– Да, ночью. В резерв оставил всего один день.

– Но вечером ещё будешь дома? Мы увидимся?

– Ради тебя – буду!

– Я растяпа, ничем тебя не накормила! И уже опаздываю.

– Не беда. Сегодня я выбрал, как провести утро. Но, кстати, вечером накорми меня!

– Слушаюсь! – улыбнулась она. – Но тогда ты купи Гнею завтрак. Сейчас принесу деньги.

– Ты во мне сомневаешься?

– Прости, это привычка.

– Меняй привычки! Я дважды не предлагаю!

– Я уже твоя! Твоя-твоя!

Терций впился в её губы, всё не мог насытиться этой новой, сказочной реальностью.

И лишь когда за Серией захлопнулась дверь квартиры, вернулся в свою комнату. Допил всю воду в кувшине, пошёл на улицу за добавкой. С двумя кувшинами.

«Доволен как слон. Точнее, как молодой осёл! – осмысливал он происходящее. – Конечно, всякий уважающий себя попаданец должен иметь местных женщин направо и налево. Но это же не книги, а моя собственная жизнь! Моя женщина. Моя ответственность. Моё счастье... Вот что бы такое купить Гнею на завтрак?»

Чуть позже, сидя за столом рядом с Гнеем и точно так же, как он, подогнув ноги под табуретку, Терций рассказывал удивительную историю о людях, попавших из своего мира в другой, похожий на далёкое прошлое из легенд.

– И Троянскую войну увидели? – поинтересовался Гней, жадно откусывая хлеб с оливковым маслом, сыром и луком.

– Увидели, – ответил Терций, точно так же поглощая свой бутерброд. – И с Энеем странствовали в поисках обещанной новой родины. А когда они плыли по морю, им повстречался остров, поросший густым лесом, где жили существа с двумя головами. И одна голова всегда улыбалась, а вторая всегда хмурилась. Но обе эти головы были не прочь сожрать незадачливых путешественников…

– Кабачок-то бери! – промычал Гней с набитым ртом. – Кусай!

Кабачок, размером с небольшой огурец, торжественно лежал в центре стола, рядом с солонкой. Огород в ящике дал первый урожай, и маленький агроном преподнёс его в дар большому другу.

Терций разломил пополам, вручил одну часть Гнею, а вторую посолил и схрумкал.

– Вот примерно так.

– Нет, ты не чудовище, ты будешь сам Эней. И мы победим всех чудовищ, найдём свою землю и устроим там страну, где всем будет еда.

– Отлично, Гней! Мы так и сделаем. У нас получится! Ешь!

Мяч он нашёл не сразу. Ползал по полу, собирая рассыпанные ночью орехи. И вдруг воскликнул:

– Мяч! Ого, это правда мяч! Настоящий! Терций, это ты его принёс, я знаю! Ты!

– Может, это орех?

– С острова великанов, да? – Гней выбрался из-под стола задним ходом и замахнулся. – Лови!

– Погоди! Давай-ка на улицу! А то мы тут всё разнесём, и мама огорчится.

– А ты ведь научишь меня, как ты умеешь, коленом, ногой, рукой и головой? И чтоб много раз!

– Набивать? Да прямо сейчас попробуем! Обувайся и бежим вниз!

Что может быть лучше? Радость минувшей ночи незаметно сменялась радостью наступающего дня, который тоже воспринимался как подарок. Побыть самим собой, научить юного друга тому, что любишь и умеешь.

Терций ещё вчера понял: нести оружие к кузнецу, если это вообще нужно, гораздо разумнее будет в Аквилее, где и цены ниже, и хорошие мастера обязательно найдутся. А значит, сегодняшнее утро можно провести как угодно. Размяться. И не с мечом, а с мячом. Интересно, после бурной ночи реакция не ухудшилась? Проверим! С поправкой на ветер!

Свои нехитрые пожитки – тунику, тогу на всякий официальный случай, ложку, бритву и главное сокровище, меч, – Терций понёс к Флавиям днём, чтобы ночью, при отъезде, было меньше суеты.

«Должно быть, у меня на лице написано моё довольное настроение. Но я-то ладно, а Серия всем своим видом говорила, как здорово она провела ночь. Тогда почему же Тит и Бригитта никогда не выглядят как-то так же? Нет у них счастья? Или вообще он ей просто друг, ну как и я? Не понимаю... Ладно, Бог с ними, это их жизнь, взрослые люди, пусть живут как знают. Может, как раз Флавий думает о последствиях? Он умнее и осторожнее меня. И я на него работаю, кстати, а не наоборот».

– Сициний, ты что, много денег получил? Светишься как факел, – всё же поинтересовался Марк.

– Долги раздал, – не стал стесняться Терций. – Ну и – женщина…

– Хм… Хорошая женщина? Или так?

– Хорошая, – Терций ответил серьёзно.

– Тогда цени её. Не теряй. Иди и скажи ей нужные слова. Если и вправду хорошая – дождётся.

– Да, Флавий. Так я и поступлю. Благодарю за мудрый совет. Скажи, в котором часу я тебе буду нужен? Когда мне приходить?

– Приходи к полуночи, Сициний.

– Вот эту записку я хочу оставить у вас в доме, на всякий случай. Здесь написано, где живут мои родные и где – моя женщина.

– Хорошо, я передам твою записку Лукреции, – Марк пробежал глазами по тексту и положил на столик, прижав вазой с цветами.

– А где же Тит? Я хотел с ним поговорить.

– Тит поехал за товаром, мы встретимся с ним только в Остии, завтра.

– Ого! Значит, сегодня я охраняю тебя?

– Меня. И Бригитту. И деньги, очень крупную сумму. И прочее имущество.

– Ясно.

– Да, Сициний, ты говорил, что у тебя есть меч. Покажи!

Терций развернул своё сокровище.

– Дореформенный? – Марк взял, присмотрелся к дефектам, потом попробовал в движении. Медленно и быстро.

Хороший меч, такой не сломается и не погнётся. Интересно, что скажет Бригитта? Насколько она действительно в этом разбирается? Ну, спину-то она вылечила неплохо, раз упражнения не вызывают боли. Значит, не хвастает безосновательно.

Но Марк сказал только:

– Хороший меч!

– Да. Он здорово послужил ещё моему деду.

– А тебе?

– Тоже. Немного.

– Молодец! – Марк убрал меч на место и продолжил делиться советами: – Хороший меч это как хорошая женщина. Цени!

– Ценю! – бодро ответил Терций. – Я могу идти?

– Постой. Скажи мне, а доспех у тебя есть? Щит?

– Доспеха нет. Щит – кустарная поделка, деревенский мастер сплёл из орешника. Видишь, щит я ведь даже не принёс, с таким средь бела дня по Городу идти стыдно.

– Ладно, купим в Аквилее. В приграничных городах такие вещи всегда найдутся.

– Не смогу. У меня пока нет таких денег.

– Я сказал «купим», значит, мы с Титом купим за наш счёт.

– Благодарю, Флавий! Не ожидал.

– Рано благодаришь. Посмотрим, что Фортуна нам подкинет.

– Разрешишь идти?

– Иди.

«Не тушуется парень. Не наглеет. Не юлит. Благодарит. Дистанцию держит. По-моему, я сам был таким в молодости. Или видел себя именно таким. Надо, конечно, посмотреть, каков парень в деле. Но вот Тит видел его в деле и с тех пор дружит. Молодцы оба! Был бы жив отец, он бы всем нам порадовался! С этими ребятами я готов ехать и на край света. Как раз туда мы собираемся».

Марк понял, что волнуется. С чего бы ещё он так активно стал давать советы?

«Ценить хорошую женщину. А я сам ценю ли? Или снова ищу то, чего не бывает?»

И он пошёл к Лукреции.

Глава 25. Ещё не вечер

– Лукреция, не грусти, я обязательно вернусь! С прибылью!

– Я волнуюсь за тебя. Будь осторожен!

– Конечно буду! И, заметь, Тит тоже стал осторожнее.

– Дорогой, мне кажется, что Тит задумал новое дело и скрывает от тебя.

– Почему ты так думаешь?

– Он научил Бригитту математике. Представь – за четыре месяца она освоила не только чтение и письмо. Но и арифметику. И даже умеет вычислять длину окружности. Вот посмотри, это её рисунки с узорами, а здесь подписано, сколько петель добавляется в каждом ряду. Я проверяла, всё верно.

– Ты помнишь геометрию?

– Да, но меня учили хорошие учителя, и далеко не четыре месяца!

– Возможно, Бригитта и раньше знала математику.

– Галла? Математику? Ты шутишь! Ты сам говорил, что у них даже письменности нет! А какая геометрия без письменности?

– Ты права, наверно. Но у неё могли быть практические знания, она же из семьи ремесленников. Думаю, Тит обнаружил это и развил. И хочет использовать Бригитту не только как любимую рабыню, но и для дела. Поэтому и везёт с собой. Он же сам говорил.

– Марк, мне кажется, что в качестве любимой рабыни он её вообще не использует.

– Я так не думаю. Но даже если действительно так, может, и к лучшему. Каждому овощу своё место.

– Ахилл уверен, что Бригитта – колдунья. Ты не заметил, что он избегает её?

– Меня не интересует мнение Ахилла. У меня есть своё.

– Я тоже думаю, что он заблуждается. Колдунье не нужна математика. И вообще, мне нравится Бригитта. Жаль, что она не римлянка.

– И мне нравится. Сделаем её римлянкой когда-нибудь. Но сначала она принесёт нам много денег. Если справится. Я же не такой сентиментальный, как ты.

– Она вылечила тебе спину. В какую сумму ты это оцениваешь?

– Действительно! Сейчас ты сама оценишь. Иди ко мне!

Бригитта положила палочку на чернильницу и подула на свежеисписанный лист папируса. Перед дальним путешествием она, как и все остальные, решила оставить в доме свои записи. Сначала книжицы о вязании крючком и о рифмованной поэзии – для Лукреции. Затем для Марка и Тита – о металлургии, о массовом производстве, о пушках и гранатомётах. О порохе и об энергии пара. О механизированных ткацких станках и пилораме с циркулярной пилой, для начала на водяном приводе. И о том, что свинец, из которого сделаны все водопроводы, вреден для здоровья.

Когда не знала, как пишется то или иное слово – заглядывала в книги, где когда-то встречала его. А если совсем не знала, писала по-галльски, выделив буквы наклоном. И несколько слов пришлось выдумать новых, вернее, перенести из будущего. Эти никак не стала выделять. Но самым сложным оказалось сделать чертежи, то есть рисунки, схемы. Если паровую машину она ещё помнила из прошлой жизни, то ткацкий станок пришлось практически придумывать с нуля. Благо местные знают, что такое передача. Даже слово такое в книжке есть, ей недавно Тит показывал. Интересно, почему у Тита в волшебном приборе не заложена энциклопедия по физике и технике? Наверно, не предполагалась для пользователей задача «изобретать». А Бригитта вот тут влезает в историю.

Потом подумала и бросила в жаровню листок с записями о порохе и взрывчатке. Потому что вреда от таких знаний будет больше, чем пользы. Туда же отправились пушки и гранатомёты. Зато на чистый лист вылезли минеральные удобрения. На них Титу вряд ли удастся заработать денег, но можно создать добрую славу, имя.

Аккуратно накрутить все листки-обрезки на палку, как единый свиток, Бригитта не смогла. Свернула, завязала шнурком, на верхнем написала сопроводительную записку. Что это для Марка и Тита, принесёт богатство им и пользу всему Риму.

Потом подумала ещё немного и приписала внизу:

«Лукреция! Если ты читаешь эти записи, знай, что всё это не волшебство, не тайны друидов, а знания учёных со всех концов мира. Воспользуйся ими разумно и осторожно, как учит меня Тит. Опыт – критерий истины. И спасибо тебе за всё!»

Ну вот, написала фактически своё завещание. А там, в настоящем мире, никакого завещания не оставила, даже не попрощалась. Лежит там её бесчувственное тело, а родные ждут её к вечеру домой. Папа, мама и Иришка… Вернётся – будет всё как прежде, только она сама будет на полгода старше. Или не на полгода? Здесь можно считать день за два. Значит, там была бы уже весна. Сырость и подготовка к экзаменам… Как же это далеко и нереально, будто в иной жизни! Мамины поучения, Иришкины дурацкие видеоролики, разговоры с папой о всяких важных вещах. Но вернуться-то придётся в тот знойный день, с которого начались приключения. Всё будет прежним, кроме неё самой. Она сама уже никогда не будет прежней. Это как в книжках про войну или катастрофу. Если всё кончается хорошо и наступает мир и счастье, то главный герой, с честью прошедший через экстремальные испытания и наконец вернувшийся домой, чувствует себя лишним. Хотя здесь никакой войны, и испытания не такие уж экстремальные, жить можно, но всё равно она уже изменилась. И это не самое худшее. Хорошего конца никто не обещал. Прошлая жизнь может оборваться вместе с этой, теперешней, и тогда совсем ничего не останется. Только трактаты для Лукреции. Нужны ли они вообще?! Какая разница, создадут ли римляне массовое производство и минеральные удобрения, если не будет дорогих людей – Жени, Дениса, Марка? И её самой… Если папа и мама навсегда потеряют её?

Что-то совсем расчувствовалась, надо перестать мотать сопли и заняться делом. И решать проблемы по мере поступления. Всё идёт нормально, а если приключится что-то плохое, они вместе смогут побороться. Они команда, сказал Марк. И она сама по факту тоже в команде. Здорово же!

Отнесла папирусы в атрий и увидела на столике записку Сициния. Поскольку имени адресата там не было, взяла и прочла.

«Ну надо же! У Терция кто-то есть! А нам он ничего не рассказывал. Хотя почему должен был рассказывать? Мы ведь тоже не делимся нашими личными взаимоотношениями. Ну что, Терций, пусть хотя бы у тебя всё будет хорошо!»

И положила свои записи в другое место.

Ещё только готовясь к путешествию, Марк решил прихватить – на всякий случай – оружие и доспехи, для себя и для брата. Кто знает, что там, в мирной дружественной стране?

Доспехи, самые обычные, кольчужные, Марк когда-то привёз с войны. Если бы астуры не были такими дикарями и не обходились лишь кожаными доспехами, раздобыл бы что получше. Однажды перепала трофейная кольчуга, но и та оказалась римского образца. Продавать не стал, сохранил на всякий случай, потом привёз домой. Дома Тит, хоть и был совсем мальцом, подсказал, что железо лучше хранится и не ржавеет в масле. Марк воспользовался советом, погрузил обе кольчуги в горшки с маслом, где они и пребывали до сегодняшнего дня, в отличной сохранности. Даже чистить песком не требуется, только обтереть ветошью. Но пока что тщательно обтирать не стали, сунули в крепкий мешок. Раньше, чем в Аквилее, вряд ли понадобятся.

Меч, конечно, Марк в масле не хранил. И держал его не в чулане, а в таблинии, поближе к себе. Лукреция шутила, что можно и под кроватью. Тогда Марк стал хранить под подушкой кинжал и следил, чтобы Лея при уборке никуда не перемещала его. Но по ночам к Марку приходили только мёртвые, а они не боятся ни меча, ни кинжала.

Для полного комплекта полагался ещё щит, но щита у Марка не было, ни одного. Марк поразмыслил и решил купить в Аквилее. Себе, Титу, а как позже выяснилось, ещё и Сицинию. И как же Сициний работает охранником без доспеха? Или на дорогах под Римом нынче тишь да гладь? Марк вообще не берёт охраны для своих обозов, масло не самый привлекательный для грабителей груз. Но это здесь, а там, в приграничье, да с большими деньгами под сиденьем, Марк наймёт себе опытный отряд охранников.

Из всех знакомых, кого спрашивал Марк, в Норике не бывал никто, а те, кто побывал в Паннонии, утверждали, что места там неспокойные и без серьёзной охраны лучше не путешествовать.

Бригитта зашла на кухню проверить тесто для пирогов.

– Лукреция! Нет! – В одно мгновение подскочила к хозяйке и выбила у неё из рук бокал. – Тебе это нельзя!

Лукреция опешила от такой бесцеремонности.

– В чём дело, Бригитта?

На платье нежного кремового цвета появились зеленовато-бурые пятна, небольшие, но очень заметные. Однако Лукрецию сейчас интересовал ответ Бригитты. Несомненно, у выходки рабыни была причина.

– Это лекарство. Но тебе его нельзя. Оно ядовито.

– Ядовито?! Ты ведь лечишь этим Марка, я сама видела! Он пил это! Или? Нет, скажи мне сама! – Лукреция схватила Бригитту за плечи, стала трясти со всей силы, как ореховый куст.

– Да, Лукреция, этим лекарством я лечу Марка. – Она говорила твёрдо, но от тряски «р-р-р» выходило даже не галльским, а вороньим каким-то. – Делаю компрессы и даю пить по две ложки в день, разбавляю водой. Теперь у него меньше болит спина. Но лекарство содержит пижму, и если ты беременна, то будет выкидыш, даже после одной ложки. Ты же этого не хочешь, правда?

– Вот это да, Бригитта! – Лукреция отцепилась, отвернулась, дошла до окна и обратно. Поправила серьгу в ухе. Но всё ещё выглядела испуганной. – Мне следовало сразу спросить тебя. Марк действительно чувствует себя здоровым, и я решила воспользоваться лекарством. Очень болит шея… Значит, мне повезло, что ты меня увидела и остановила. Хотя, конечно, я не верю, что я беременна. Но если так – ты спасла жизнь ребёнка и счастье моей семьи!

Она подняла сосуд с настоем, понюхала, поставила на место.

– Я должна поблагодарить тебя. Скажи, чего бы ты сама хотела. Кроме свободы, это не в моей власти.

– Я сама тебе обязана. Ты лечила меня, тогда, зимой. Я и жива благодаря вам, Флавиям, в том числе тебе. Ты научила меня говорить и писать по-латински. Ты всегда была добра. Завтра, то есть по-вашему уже сегодня, ночью мы уезжаем туда, откуда можем не вернуться. Я записала некоторые свои знания и мысли. Они там, у Марка, в таблинии. Если же читать эти записи придётся тебе, Лукреция, попробуй в них разобраться. Знания несут пользу народу и выгоду тебе, но в них кроются опасности, вот как в этом моём лекарстве.

– Да ты поэт, Бригитта! Или даже философ…

– Я из семьи ремесленников. Садись сюда и поворачивайся ко мне своей шеей. Немного разомну её и сделаю компресс. Это безопасно.

– Ты ведь не ложишься с ним как женщина? – спросила вдруг Лукреция, когда руки Бригитты уверенно работали над её шеей.

– Не ложусь. Я только лечу его, – Бригитта замерла на мгновение, после чего ответила тихо, но твёрдо. – Он ничего такого не требует.

– Я спрашиваю о Тите.

– Тоже не ложусь. Они купили меня для чего-то иного.

Лукреция напряглась. Даже обернулась на Бригитту. Посмотрела внимательно.

Ни один закон не запрещает женатому римлянину ложиться со своей рабыней или отпущенницей. Но так ли уж равнодушны к данной практике римские жёны?

Хотя Лукреция-то спрашивала о Тите. Может, из простого любопытства. Точно, раз Бригитта не ложится с Титом, то для чего она ему? Для каких задач? Нельзя выставлять Тита недотёпой. Бригитта – ценное приобретение!

– Тебе не полезно долго сидеть за рукоделием и книгами. Нужно двигаться, заниматься гимнастикой.

– Да, Марк говорил мне то же самое. Я играла в ручной мяч. И мне неудачно заехали по шее. С тех пор от резких движений болит сильнее.

– Можешь, например, учиться стрелять из лука. Это укрепляет спину и плечи.

– У вас, галлов, с этим проще. У нас не принято.

– Зато у вас, римлян, ценятся личные достоинства человека, а не только знатное имя. Ты вот вышла замуж за Флавия. Почему именно за него?

– Отец хотел показать родственникам-оптиматам, что Риму нужны «новые люди». Но вскоре умер… А Марк действительно очень достойный человек, и я его всячески поддерживаю в устремлениях наверх.

– Так ты не любишь Марка?

– Малыш! То ты говоришь умные вещи, показываешь, что много знаешь и умеешь, а то – как в лесу родилась.

– Я родилась в большом городе. Жила там до пятнадцати лет. Влюбилась в римлянина, и родители отправили меня в деревню, пасти коров.

– Ты думаешь, что любовь – это цветочки. Страстные вздохи и жажда обладания. А любовь – это другое.

– Любовь – это когда другой человек тебе дороже тебя самой.

– В твоём положении это более чем странное утверждение.

– А как по-твоему?

– Любовь – это жить его интересами и бороться за них, если нужно.

– Как хорошо сказано! Я запомню.

– Можешь даже записать. Ты уже не пастушка. И скажи, долго ли мне ещё сидеть так?

– Какое-то время нужно посидеть. Но не обязательно здесь, на кухне. Идём в твою комнату.

Лукреция осмотрела пятно у себя на платье, вздохнула с сожалением, встала.

– Почему уже несколько дней по всей квартире пахнет твоим зельем, хотя сосуд закрыт сверху?

– Я везде положила пижму от мух. Ты не замечала, что теперь у нас мух почти нет?

– А раньше почему не раскладывала? Тит бьёт мух голыми руками. Бр-р-р…

– Сушёная так не действует, как свежая. Цвести начала недавно. А Тит просто развлекается, срывает злость. Поджаривает их на палочке… Зато людей бережёт!

– Бригитта, ты столько всего умеешь. Не можешь ли ты вывести пятна с платья? Боюсь, после прачечной они так и останутся.

– Пижму трудно отстирать, но я попробую. А сейчас садись, в следующий раз заняться твоей шеей я смогу нескоро.

Положила на плечи Лукреции смоченную в лекарстве тряпку, укрыла сухим полотенцем и села прямо на пол, у ног госпожи.

Марк вбежал в комнату.

– Лукреция! Дорогая! Лея говорит, что Бригитта и тебя лечит. Что случилось?

– Не волнуйся за меня. Просто болит шея, у меня это бывает. Но мне уже лучше.

– Бригитта, ты справишься вылечить Лукрецию?

– Да, господин Марк, я напишу рецепт, и пусть Лея делает Лукреции компрессы. Это то же средство, которым я лечу тебя.

– Я думаю, меня лечит не лекарство, а твои руки.

– Так только кажется, господин. Хотя руки нужны, да. Но руки самые обычные. – Повертела ими туда-сюда.

– Бригитта! – бесстрастным тоном произнесла Лукреция. – Значит, и Лея сможет вылечить мою шею твоим лекарством? Или у вас, галлов, есть ещё какой-то секрет, обычный для вас, но не для нас?

Бригитта повернулась, посмотрела на неё снизу вверх.

– Ничего сверхъестественного в нас нет. Даже друиды – всего лишь люди. А я так и вовсе простолюдинка, только любознательная, с хорошей памятью, и руки не из задницы растут.

Марк рассмеялся шутке, а Лукреция повторила вопрос:

– Так, значит, кто угодно?

– Да, кто угодно. Можешь проверить. Опыт – критерий истины.

Бригитта кивнула Марку. Пусть не считает её непонятно кем.

А Марк заинтересовался:

– Это мудрость ваших друидов? Что опыт – критерий истины? Греческие философы считают наоборот, истине не нужен опыт.

– Ну не я же это придумала! – Бригитта говорила радостно, воодушевлённо и почти без ошибок. – Хотя у нас, ремесленников, именно так и принято считать. Не на словах, а на деле. А на словах какой-то философ сказал. Поясню вам на примере. Вот, представьте, я испекла пирог. Хорош ли он? Я могу рассказать рецепт, вспомнить труды мудрецов и кулинаров, знания о наилучших пропорциях белка и жира в тесте, доказать, что делала всё оптимальным способом, но только когда вы сами съедите этот пирог, вы убедитесь, что он вкусный и сытный, что от него не болит живот.

– Хорошо говоришь. По факту мы, римляне, именно такие знания и ценим. Ищем, собираем, проверяем и распространяем по всему миру. А найти их иногда удаётся в самых неожиданных местах. Даже в неграмотной галльской деревне, у пастушки. У рабыни на Кассиевой дороге…

– Кое-что умею, да. Мы все что-нибудь умеем. Всё для вас!

– И теорему Пифагора знаешь, может быть? – продолжал Марк, входя во вкус.

– Знаю конечно. Пифагоровы штаны на все стороны равны!

– Это так галлы учат геометрии? Какие ещё пифагоровы штаны?! – он снова рассмеялся. Видимо, представил Пифагора в штанах. Даже Лукреция улыбнулась, вскользь, стараясь не шевелить плечами.

– Дай мне на чём рисовать, и всё увидишь, – не растерялась Бригитта.

Начертила на восковой дощечке что нужно, Марк увидел, понял её мысль и с восхищением продемонстрировал Лукреции чертёж:

– Это же известное доказательство, смотри, Лукреция, всё верно, но первый раз слышу, чтобы называли пифагоровыми штанами! Галлы такие насмешники!

– Скорее всего, это похоже на выкройку штанов, – сообразила Лукреция. – Если у галлов нет письменности, они могут использовать для запоминания понятные им образы.

– Да, геометрия недалека от поэзии, – продолжала Бригитта. – И красива, и выразительна.

– Бригитта, в твоих словах любое знание недалеко от поэзии, как я смотрю, – Марк наморщил лоб, будто что-то подсчитывая в уме, щурясь и улыбаясь, как розничный торговец. – Но ты не только опытное знание признаёшь, ты и логику понимаешь. Уже боюсь спрашивать, что ты ещё умеешь. Нет, ты не обычная женщина! Ты загадка. Но почему же тебя латинскому-то не обучили дома?

– Чтобы не влезла куда не надо. А я ведь могу!

«Вот дурочка! Могла же согласиться, что у меня суперспособности! Выторговать себе свободу! Но стоп! Что делают в Риме с суперспособными? Удавят и в Тибр, да? Или на крест, раз рабыня? Проверять не хочется, лучше быть нормальной».

– А если буду умирать, что сделаешь? – улыбнулся Марк.

– Всё сделаю! Всё что в человеческих силах.

– И в Царство мёртвых за мной пойдёшь?

– Пойду!

Марк перевёл удивлённый взгляд на Лукрецию.

– Марк, дорогой! Ты интересуешься, не скажу ли и я подобные вещи? Так послушай. Недавно я спорила с Вицией. Она как раз и говорит, что мы должны делать всё возможное и невозможное. А я – что возможное делаем мы, а невозможное оставляем на волю богов. Состязаться с богами не наше дело. Да хранят нас боги!

Лукреция встала, убрала с плеч тряпки и сунула их Бригитте в руки.

– Думаю, хватит на сегодня лечения. Шея уже не болит. Бригитта, ты хорошо поработала. Теперь сними с меня платье и иди отчисти эти безобразные пятна. Прямо сейчас.

– Я тоже ухожу, – сказал Марк. – Иначе эти тупицы возьмут не то масло.

Ни на кого не глядя, вышел из комнаты, одним движением задёрнул занавеску.

«Ну это же не в Царство мёртвых», – подумала Бригитта.

Глава 26. Буква R

Небо было чистым и по-весеннему голубым, солнце валялось на нём, как блинчик. Всё, что могло блестеть, блестело: медная посуда на прилавках, украшения богатых матрон, глаза бродячей собаки. Но ветер усмирял жару и разгонял городские ароматы.

Терцию хотелось снова и снова думать о Серии, о том, как сегодня он ещё раз доберётся до неё, продолжит ночной праздник. Ощущение настоящего чуда, куда можно нырнуть с головой и не ждать подвоха, так естественно сочеталось с желанием самому управлять жизнью и всеми её чудесами. Пусть жизнь в этом мире, да и жизнь вообще – штука временная… Тупить не надо, каждый день и час имеет значение. Ты можешь! А значит – действуй!

Когда по-настоящему, это не то же самое, что в книгах или рассказах других людей. По-настоящему терять. По-настоящему приобретать. По-настоящему ошибаться. Хотел прикоснуться к истории – и вот оказался здесь. Хотел изучить, что и как – и здешняя жизнь стала важнее прежней. Важнее? Точно, важнее. Это факт. Пока он здесь – именно это его жизнь.

…Терций пришёл в свою инсулу и застал там Серию.

– Мне удалось отпроситься пораньше. Так и сказала, что мне нужно проститься с мужчиной, уезжающим в дальний путь. Хозяйка чуть не села от удивления. Я же строго отшиваю любые ухаживания, хотя каждый день стою за прилавком. Утром и днём леплю фигурное печенье, другие сладости, а вечером продаю, подменяю хозяйку, как раз в эти часы заходят покупатели со всякими-разными намёками. Неплохо продаю и ещё лучше храню репутацию нашей кондитерской.

– Я ни разу не был в вашей кондитерской.

– Это понятно. Но я принесла тебе кое-что. Мы берём без торговой наценки, главное, чтобы не на продажу. У нас строго.

– Давай уже корми меня! И пойдём в мою комнату.

Терций поцеловал Серию так, как муж целует свою жену, приходя домой. Исторически у римлян это заведено, чтобы знать, что жена не пила вина, и уже стало формальным приветствием. Но сейчас Терцию важно было подтвердить своё право на эту женщину.

За столом сидел Гней, ел густой суп из полосатой глиняной миски.

– Мама, хочешь букву R? У неё голова и ноги, потому что R – это Рим, и он голова всему миру и дойдёт своими ногами до самого края света.

Буквой R оказался кусок хлеба, тщательно выгрызенный в нужную форму.

– Гней! Не балуйся хлебом! – осадил его Терций. – Хлеб – это святое!

– Рим – это святое, – напомнил Гней.

– И Рим. И хлеб. И мама.

– Я вижу, вы времени зря не теряли, – вмешалась Серия, наливая суп из ведёрка в ещё одну миску. – Садись за стол.

Её собственная миска стояла рядом и была наполовину пуста. В центре стола красовалась медная солонка, фамильная ценность. И своё место занимала мисочка для Ларов.

У Терция в комнате алтаря Ларов не было, даже у настоящего Терция. Не было чувства, что скромная съёмная комнатка – его дом. Но Женя решил, что если обзаведётся здесь семьёй, то сделает и алтарь для Ларов, и будет с ними здороваться, как и положено, но, конечно, не как с божествами, а как с символом дома. Что он и проделывал зимой в родной деревне. И это его не смущало. Кланяться же римским божествам по-настоящему и приносить им жертвы в храмах он не собирался, благо никто не следил за его религиозной жизнью.

«Рассказать Серии о моей вере? Рассказать и уехать? Не-е-е, это подставить её называется! Особенно если расскажу неправильно, неточно. А ей всю жизнь с этим жить. Или умирать… Гибнуть… И мне отвечать потом за свою небрежность! Нельзя так! Это нельзя на бегу! Вот если останусь в этом мире, то расскажу. Чтобы вместе…»

А сейчас надо реагировать на текущую ситуацию.

– Один большой город долго был в осаде, и уничтожены были склады с зерном, – Терций вернулся к теме хлеба. – И вот такой кусочек хлеба выдавался каждому жителю на целый день. И из всех жителей в живых осталось меньше половины, остальные умерли от голода и болезней, пожаров и обстрелов. Сдаться врагу было нельзя, потому что враг хотел не просто захватить, а полностью уничтожить город и всех его жителей. Но город выстоял, враги были побеждены, он стал больше и богаче, чем раньше. А все люди, кто пережил ту осаду, за всю оставшуюся жизнь не выбросили ни крошки хлеба.

– Это же были не римляне! Не римляне осаждали город! – крикнул Гней и чуть не сшиб миску со стола.

– Не римляне, – подтвердил Терций, хватая миску так ловко, что даже суп не пролился. – И моя прабабушка пережила ту осаду. И мой предок, он был младше, чем ты сейчас.

– Так это не выдумка?! – Гней забыл про суп.

– Не выдумка. Хлеб – это жизнь. Если бы не тот хлеб, меня бы не было.

– Как хорошо, что ты есть! – Гней встал и подошёл к Терцию. Тот усадил его себе на колено и вручил целый кусок хлеба. Гней стал есть этот хлеб как великую ценность. А Серия так и продолжала стоять рядом, не садилась за стол.

– О чём ты думаешь? – наконец спросил её Терций, собирая хлебом остатки супа на донышке миски.

– Ты взрослее, чем выглядишь. Зря я боялась привязываться к тебе.

– Ничего не бойся. Просто люби меня. Любовь сильнее всех страхов.

– Терций, смотри, как я научился! – Гней подбросил босой ногой медную крышку от ведёрка с супом, отбил два раза и только тогда уронил.

– Только не дома! – Серия нагнулась за крышкой.

– Мама, Терций может десять раз набить мяч ногой, потом коленом, рукой и даже головой десять! Это все ребята видели, и Авл! Я тоже хочу так научиться. И коленом у меня уже получается, правда!

– Тренируйся. И играть тоже тренируйся с ребятами. Когда я вернусь, ещё многому тебя научу. И в школу пойдёшь. – Терций потрепал Гнея по волосам. – А пока береги маму! И всем говори, что за вас отвечаю я. Всё понял? Повтори!

– Беречь маму и ждать тебя. И можно всем говорить! – отрапортовал Гней.

– Серия, дай мой вчерашний свёрток, я кое-что достану, – сказал Терций, вытер рот рукой и встал из-за стола.

Вытащил из свёртка солонку, самую простую, вырезанную из древесины маслины. Покупал сам, поскольку фамильная солонка Сициниев досталась его брату. Но хоть и деревянная, а всё равно это его ценность, которую будет передавать по наследству. И которую сейчас оставит на этом столе.

Посмотрел на Серию. Высыпал соль из их медной солонки в свою деревянную и пустую вручил ей.

– Это принадлежит Гнею, спрячь пока. А это, – Терций поставил деревянную на почётное место в середине стола, – это будет здесь!

Серия всплеснула руками.

– Ну, спасибо, что накормила, – улыбнулся он. – Теперь идём в мою комнату! Гней, ты жди здесь, никуда не убегай!

Уже такая знакомая… Подаётся навстречу его рукам…. Доверяется вся, и душой, и телом. А глазищи довольные! Видно, весь день о нём думала. И теперь на каждое прикосновение, как на долгожданный дар, реагирует.

Можно и медленно. И рассматривать, что именно он делает. При свете дня.

Почему считается, что женщины любят долгие предисловия? Она, Серия, вот вся и сразу! Раскрылась, зовёт, трепещет. Пора!

– Да! – встретила его благодарно.

– Да! – пообещал он.

Полностью и никак иначе!

Дальше снова праздник, где всё едино, неразделимо и по-настоящему. До высшего накала, до финала, до последнего выдоха. Ну как сама жизнь!

И это здорово!

Лежит Серия на его плече, волосы мокрые от пота, а пахнет счастьем. Смотрит. Дышит. Привыкает.

И от этого вот всего приходится уходить. Может, и навсегда. Но так надо.

– А ты… – она сбилась на полуслове.

– Да, я могу умереть! – сжал её ладонь. – И вчера мог, и на прошлой неделе!

Подумал, что она сейчас заплачет. Но прижала его голову к своей груди и принялась целовать в макушку. Любит таким как есть.

– Серия, мне пора, – сказал Терций, чувствуя, что действительно пора, хотя до полуночи ого-го как долго.

– Но ещё светло. Может, побудешь ещё немного? – Серия обхватила его нежно и не слишком крепко, чтобы он мог легко вырваться.

– Мне пора.

Он поцеловал её будто в последний раз, стараясь запомнить эти мгновения на обе свои жизни. Если вообще возможно на обе…

На пороге Серия сунула ему в руки свёрток со сладостями, а Гней крикнул, подпрыгивая:

– Эней! У тебя всё получится! Я знаю!

– Буду надеяться. Прощайте, мои дорогие!

Дёрнул Гнея за нос, развернулся и помчался вниз.

Всё-таки, очень трудно уходить и не оглядываться! Терций, скорее всего, вернётся уже другим человеком. А они даже никогда не узнают, насколько другим…

«Да как же устроен мозг?! Отложится ли в нём всё это для местного, настоящего Сициния? Останется ли в этом мире хоть что-то от меня?! – толкались непростые мысли в голове Терция. – Эй, Сициний! Местный! Где ты там?! Ты будешь любить Серию?! Будешь дружить с Флавием?! Помнить всё, что я здесь делал и говорил? Я же воспринял твою жизнь как свою, вот живу её. Не просто твоей башкой думаю и твои мышцы тренирую – отличные мышцы, кстати, у меня таких не было – твоя жизнь стала по-настоящему моей. Ты так же будешь, да? Ты такой же, как я? Нас даже мама не различила... Как ты тут станешь отвечать за мои слова? Напишу-ка я тебе свой дневник с пояснениями, вон как Флавий пишет. Даже если у тебя будет амнезия, записи-то останутся. Неплохой ты парень всё-таки, Сициний-местный! Настоящий! Мне нравится быть тобой! Реально! Не посрамлю, ты меня знаешь! На том свете с меня ж спросится! Я бы даже не прочь с тобой поменяться жизнями. Моя тоже интересная, полна возможностей, да и, скорей всего, длиннее твоей. Я согласен! Но это нереально, прибор так не работает. Он для разведчиков, а не для беглецов. Поэтому вернусь я, а ты здесь живи! И помни! И от дел моих не отрекайся!»

Терций думал на бегу. Спешил к Флавиям, словно гонщик, резво обходя встречных и попутных прохожих, инстинктивно выбирая траекторию между голыми прилавками, замахиваясь несуществующим камнем в стайку собак. Не опаздывал, но летел как на пожар. Чувствовал, что так надо. И столь же рьяно скакали его мысли, то мечтательно, то въедливо, то уверенно.

Глава 27. Чьи силы

Настежь раскрыв окно, Лея жарила курицу с капустой. Перемешала, попробовала на вкус. Добавила кориандр и тмин, подлила масла, снова попробовала. Сняла с огня новенький медный котёл с узким носиком и залила кипятком насыпанное в кувшин травяное крошево. Закрыла кувшин сверху блюдцем и села за стол.

– Лукрецию? – переспросил Ахилл и задумчиво почесал переносицу. Продолжил по-гречески. – Значит, зарабатывает себе свободу!

– Но ты же сам говорил, что она привораживает любовь господина Марка! – Лея тоже перешла на греческий, но смотрела не на собеседника, а на свои натруженные руки, вертела ими туда-сюда, словно изображала колдовство.

– Но раз она теперь лечит госпожу Лукрецию, если в самом деле лечит, а не делает вид или чего похуже, а ведь всяко может быть, то, видимо, ей нужен не Марк, а свобода. А я, кирпичный лоб, ошибался. Думал, вам, женщинам, выгоднее всего любовь и покровительство господина. Но, выходит так, стало быть, для синеглазой этой, галльской колдуньи, и любовь – это только средство.

– Но ты же видел, как она на них смотрит! Почти как на статуи богов!

– Ага, а ты забыла, что галлы приносят своим богам человеческие жертвы?! И галльские боги не гневаются на колдовство! Как, какими силами она вылечила Марка и теперь лечит Лукрецию? Ты не боишься, что окажешься жертвой какому-нибудь галльскому божеству? – Ахилл изобразил жестами процесс жертвоприношения, так убедительно, что Лея отпрянула назад и едва не рухнула с табуретки. – На памятник тебе Лукреция денег не пожалеет, но вряд ли даже будет знать, что её верная рабыня положила свою жизнь ради благополучия хитрой галльской друидки.

– Римляне отучили их от человеческих жертвоприношений.

– Это она так сказала, да? А ты всему веришь, как вон та курица! Сама справишься защитить себя или нужна моя помощь? – Ахилл наклонился и поднял кочергу.

– Но как я пойму, что уже пора? Что это то самое? – Лея нервничала и сомневалась.

– А разве не ясно, что завтра будет поздно?! Либо Лукрецию, либо тебя! А скорее всего, и тебя, и Лукрецию!

– Тише, кто-то идёт! – вздрогнула Лея и всё-таки свалилась на бетонный пол, но не на спину, а на бок, вместе с табуреткой.

Они вошли обе, и обе слышали немалую часть разговора, но понимала по-гречески только Лукреция.

Бригитта протиснулась вперёд, протянула Лее руку.

– Ты не ушиблась? Дай посмотрю. – И убедилась, что с Леей всё в порядке, только на локте образуется синяк. – Жить будешь. Суй руку в холодную воду, быстрее! Ахилл, подвинься, я зачерпну воды!

Лея уставилась на Ахилла, а тот нехотя встал и смиренно смотрел в глаза госпожи. Как будто он самый верный раб в доме. Он может подставить, толкнуть на преступление её, Лею, но не Лукрецию. Не отрывая очумелого взгляда от Ахилла, Лея сунула локоть в миску с холодной водой. Вспомнила то роскошное густое мыло, привезённое откуда-то с Востока и подаренное ей чужим господином для того, чтобы уговорила свою госпожу пойти к нему на свидание. Надо признать, не очень-то старательно уговаривала. Но мыло уже наполовину использовала, очень приятно для кожи, а особенно для волос. Тот мужчина так и говорил, что у Леи красивые волосы. И сам хорош собой, и из известной семьи, даже непонятно, почему в своё время Лукрецию не выдали за него замуж. Квинт Лукреций в последний год своей жизни вообще изменился. Много возился в саду, сам подрезал розы, даже сам пропалывал ирисы. Выдал дочь замуж за небогатого купца, уволенного с военной службы по ранению, а сына отправил в армию простым центурионом.

– Лея, – невозмутимо произнесла Лукреция, наблюдая, как та встаёт и принимает услужливую позу, – ты будешь делать мне компрессы из настоя по рецепту Бригитты. Настой я буду готовить сама, чтобы ты ничего не напутала. Бригитта утверждает, что, имея рецепт и следуя ему, любой человек справится. Вот мы и попробуем. Надеюсь, что она права и таким способом я избавлюсь от этой досадной боли. Тебе всё понятно? Если нет, спроси у Бригитты прямо сейчас, пока она не уехала.

– Я… Да… Конечно… Я всё сделаю, госпожа! – бормотала Лея, пытаясь угадать, слышала ли Лукреция предыдущий разговор.

Бригитта сняла сковороду с жаровни, поставила на камень. Аромат шёл весьма аппетитный, и Лукреция сказала дружелюбно:

– Если вопросов нет, накрывай стол к ужину. Бригитта, а ты пока займись платьем.

– Мне понадобится белый уксус, – подала голос Бригитта, склоняясь над ящиком с малыми амфорами и мешочками, – крахмал и кое-что ещё.

«Госпожа пытается уравнять нас, – впопыхах размышляла Лея. – Она не верит, что галла колдунья. Может, и правда, что Бригитта, хоть и деревенщина, но умеет врачевать. А Ахилл нарочно подставляет и её, и меня, отыгрывается за что-то или завидует. Надеюсь, Лукреция разберётся. Но если разберётся, то будет ли в безопасности сама Лукреция?! И я?!»

Лея взяла кочергу и принялась энергично шуровать угли в жаровне, под горшком с гороховой похлёбкой, предназначавшейся для рабов.

А что подумала Лукреция, никто так и не понял.

Подавая ужин, Лея шепнула Лукреции:

– Госпожа, Ахилл что-то замыслил против Бригитты. Мне кажется, он решил убить её.

– Ему что, жить надоело?

– Говорит, что галла намерена убить тебя и господина Тита. Охмурить господина Марка, получить свободу, выйти за него замуж, а потом его тоже убить. Что она охотится за его наследством.

– Доказательства у Ахилла есть?

– Скорее всего, нет. Иначе он первым пришёл бы к тебе или к господину Марку.

– То есть он готов пожертвовать своей жизнью ради голых домыслов?

– Так моей жизнью, госпожа. Он уговаривал меня.

– И давно ли это всё началось?

– Да три дня как. Но замыслил, я думаю, раньше. Бригитта же вылечила господина Марка. Сделала то, с чем не справлялся ни ваш знакомый лекарь, ни те дорогие заморские средства от Лукаса. И втёрлась в ваше доверие, больше, чем мы, проверенные люди. Значит, сами галльские боги помогают ей, а богам же надо приносить жертвы. Человеческие жертвы, так у них принято. Даже если можно вещами, то вещей-то у неё всё равно нет. Да и вообще неизвестно, за что на самом деле она попала в рабство.

– И ты говоришь мне об этом только сейчас?

– Про жертвы он заговорил только сегодня, когда узнал, что Бригитта и тебя лечит. Он понял, что времени нет и надо действовать быстро. Сегодня. Сейчас…

– Спасибо, Лея. Зови сюда Ахилла, я поговорю с ним. Сейчас.

Лея умчалась. А Лукреция полила курицу красным уксусом и принялась за еду.

Ахилл упал к ногам Лукреции.

– Помилуй, госпожа! Всё, что я делаю, я делаю ради тебя и господина Марка!

– И что же ты делаешь, Ахилл? – спросила она участливо.

– Ты должна быть в безопасности!

– А разве я в опасности? Встань и расскажи мне.

– Мы все в опасности, Лукреция! – Ахилл поднялся и сразу осмелел. – Но ты особенно! У неё только один вечер на то, чтобы убрать тебя с дороги!

– У неё?

– У галлы! Ты больше всех мешаешь её гнусным планам. И ещё ей нужен кто-то в роли жертвы её галльским богам. Которые и дают ей силы и способности. Нечеловеческое это дело, ясно же! Но жертва им нужна человеческая, это же галльские боги!

– А ты считаешь себя сильнее богов, Ахилл?

– Если я убью её до жертвоприношения, боги могут не захотеть помешать мне. Разве нет?

– Ещё и хитрее богов, не так ли?

– Госпожа! Твоя мудрость подобна мудрости самой Минервы! А сила духа твоя и таких женщин, как ты, воистину правит Римом! Но ты беззащитна против варварского вероломства! Госпожа Лукреция! Я убью галлу! Ради тебя! Верь мне! А после вступись за меня перед господином Марком!

– Я запрещаю тебе, Ахилл! Понял?! Если с Бригиттой случится плохое, даже случайно, ты будешь казнён! Запомни! Здесь заправляем мы, а не галльские боги и не зарвавшиеся рабы!

Лукреция сидела и что-то писала в атрии, согнувшись над низким столиком. Марк прошёл в спальню, окинул привычным взглядом стоявшие у стены сундучки с деньгами и два новых узла с вещами в дорогу. Сунул руку под подушку. Пусто! Кто-то взял его личный кинжал! Что Марк никому не позволял делать! Неужели Бригитта перестаралась и упаковала с другими вещами? Да где же она сама?!

На мгновение он представил, что Бригитты нет и никогда не было. Ужаснулся, как в кошмарном сне. Приказал себе успокоиться и выяснить, на что он так среагировал. Прислушался. Умывальня была открыта, и оттуда доносились какие-то звуки. Так вот где она, наверно! Уфф!

Действительно умывальня открыта. Бригитта, в одном нижнем белье, стоит наклонившись и что-то стирает. Галла! Стирает! В его доме! Он чуть не сел, схватился за дверной косяк, как тогда – за ствол дерева, поскользнувшись на мокрой траве. Опять Марку вспомнилась Туилли, она тоже стирала в тот миг, когда он её впервые увидел, там, у реки. И тоже тогда ему показалось, что она без одежды, так скрывали её длинные ветви ивы. Только руки полоскали в прозрачной воде что-то чёрное. И золотистые локоны, как ветви или травы, свисали прямо в воду. Ну вот, накатило не вовремя! Привиделось тогда ему, что она нимфа, и, может, лучше и вправду бы ей оказаться нимфой. Всё бы не так закончилось…

Но здесь Бригитта, не Туилли! Бригитта, живая, настоящая! Схватить её вот так, сзади, прижать к себе, и сразу понятно будет, охотно она его примет или смиренно. Туилли принимала охотно… Из всех его храбрых кельтских красавиц… Только Туилли… Туллия… Опять она, его Туллия-Туилли… И кинжал ещё пропал, как нарочно… И разговор этот смешливый про Царство мёртвых… Ну нет, нельзя ж так волноваться перед дальней дорогой! Сейчас всё иначе!

– Ты! Ты прибрала мой кинжал?! – спросил резко и неожиданно, думая вспугнуть Бригитту.

– Нет, господин Марк, я не брала. Ты говорил, что возьмёшь сам.

Даже не вздрогнула! Повернулась к нему, распрямилась, поправила волосы. Белокожая, длинноногая, красивая такая! Она даже краснеть не умеет, и непонятно, когда она смущается, когда смеётся, а когда серьёзна. И вообще, Марк впервые видит её полураздетой. Даже когда покупал, почему-то не стал смотреть. Глазищи эти синие будто сами говорили: «Бери!» А сейчас что говорят глазищи? Тоже «бери»? «Возьмёшь сам…» Это про кинжал, конечно! И нельзя сейчас думать о Туллии, Бригитта совсем другая! Мирная девчонка, мастерица, целительница… Вон даже небо сегодня под цвет её глаз. Небо вместо платья!

Подошёл ближе, хотел потрогать. И тут его кольнуло то самое ощущение, предупреждение, которое не раз пыталось уберечь его и товарищей в минуту смертельной опасности. Но сейчас-то оно отчего?! Или – от чего? И кому из них? Лукреции? Титу? Бригитте? Самому Марку?

Взглянул в таз со стиркой, там плавало нечто нежного кремового цвета.

– Это платье Лукреции?

– Да, я вывела пятно и теперь прополаскиваю. Лукреция будет довольна, ей очень нравится это платье.

Платье Лукреции… Или история с Туллией… Марк путался в кельтских легендах, они все похожи и все красивы, как их музыка. Но что-то там было про женщину со стиркой. И про златокудрую обворожительную красавицу у воды. Разные легенды, разные! И про стирку совсем плохо кончается, для того, чья одежда!

– Ваша легенда про женщину со стиркой – это не про тебя?! – чуть не крикнул он.

– Марк! Совсем не про меня! – Дотронулась до него холодными руками. – Я обычная человеческая женщина! Из плоти и крови! Такой же, как у тебя! Хочешь, проверим? Сравним?

Взяла бритву, царапнула себя ниже колена, а потом, ловко подняв ногу, уронила каплю крови на столик из белого травертина.

– Руку удобнее, но тогда не смогла бы стирать, всё бы испачкала, – пояснила она, улыбаясь насмешливо и трогательно одновременно. Положила инструмент перед ним.

– Что я, кельтской крови не видел?! – пробурчал Марк, но решил поддержать затею, порезал палец руки и выдавил свою каплю рядом с её.

Бригитта села на пол, наклонила любопытный свой солнечный носик низко над столиком и принялась всматриваться в обе капли.

– Ну что? – спросила она Марка. – Похожи?

Он уселся рядом в позе солдата у костра и тоже всмотрелся. Зрение у него всегда было хорошее. Капли выглядели одинаково.

– Ладно, хоть это и не масло, сделаем так. – Той же бритвой Марк соединил обе капли в одну общую, перемешал. Проверять так проверять.

Получилась большая капля, точно такая же на вид и цвет, как предыдущие две.

– По-моему, выглядит как кровь одного человека, – радостно заметил Марк. – Совершенно однородно.

– По-моему, тоже, – заключила Бригитта. – Теперь ты веришь, что я обычная, простая женщина?

– Ты не простая женщина, Бригитта… Ты наша! – Марк обнял её за плечи как товарища.

Ахилл молча ввалился в умывальню и с шумом вылил свежую воду в бак.

– Постой, Ахилл! Дай сюда свою руку, – Марк полоснул его бритвой по пальцу и капнул кровь на столешницу. – Теперь смотри! – А сам кивнул Бригитте.

Бригитта снова задрала ногу, снова капнула, смешала с каплей Ахилла. И все трое наблюдателей обнаружили, что капля помутнела, в ней появились мелкие соринки, и выглядела испорченной.

– Она колдунья! – вскочил и закричал Ахилл, чуть не наступил в таз со стиркой. – Я же говорил, господин Марк! Галла колдунья! Она испортила мне кровь, ты сам видишь! Она убьёт нас всех! Тебя, Тита, Лукрецию! Она не любит тебя! Не верь галле, господин! Убей её! Убей сейчас же! Или прикажи мне!

– Заткнись! – гаркнул Марк голосом центуриона, и Ахилл сразу съёжился. Но так недобро взглянул на Марка, что Марк заподозрил неладное.

– Что там у тебя?

Там ничего не оказалось. Но Марк решил, что исчезновение кинжала как-то связано с Ахиллом. С тем, что Ахилл сейчас тут кричал. Что это не просто слова.

– Ахилл, от меня тебе ничего не угрожает, – вмешалась Бригитта. – Кровь не испорчена, но у нас с тобой она разная. Так бывает. Марк, Ахилл не виноват, он просто испугался. Его долг защищать тебя, как и мой. Мы с ним не такие уж и разные.

– И ты заткнись! – приказал Марк.

Все замолчали. Ахилл хлопал глазами, Бригитта стояла как статуя, а Марк разглядывал свой порезанный палец, пока в умывальню не вбежали Лукреция и Лея.

– Дорогой, что случилось?

– Лукреция, идём в спальню, нам нужно поговорить. – Марк аккуратно вытолкал её из умывальни. И грозно посмотрел на остальных. – Ахилл! Если с Бригиттой что-то случится, тебя ждёт мучительная и позорная смерть! А я куплю себе новую кельтку!

– Рассказывай сначала ты. Что здесь произошло без меня?

– Я слышала, а потом и Лея рассказала, что Ахилл хочет убить Бригитту. Считает, что иначе Бригитта отравит нас всех по очереди ради наследства, которое ты ей оставишь. Потому что она околдует тебя, – Лукреция тараторила с несвойственной ей быстротой. –Это его бездоказательные домыслы, но, похоже, он верит в них и готов действовать. Ты знаешь галлов, Марк. Скажи, правда ли, что они приносят своим богам человеческие жертвы?

– Не знаю, как галлы, а астуры, похоже, приносят. Судя по тому, что я видел своими глазами, – Марк, хоть и волновался, говорил ровно и обстоятельно. – Астуры тоже кельты, у них наверняка одна и та же религия.

– Я на всякий случай спрятала твой кинжал, там, где я сидела, пока тебя не было дома. Так мне спокойнее.

– Так это была ты, Лукреция?! Почему мне сразу не сказала? Теперь чувствую себя глупым мальчишкой.

– Ты же сам разобрался в ситуации, так ведь? Скажи мне, Бригитта невиновна? Я ей обязана большим, чем здоровье.

– Бригитта невиновна. И она отстирала тебе твоё любимое платье, – Марк улыбнулся, вспоминая, как улыбается Бригитта.

– Марк, я люблю тебя!

И Лукреция начала успокаиваться, и обняла Марка, и ему самому стало легче.

Глава 28. Одиннадцатый час

– Человек! Если ты уверен, полностью и без тени сомнения, в том, что я несу зло, если хочешь остановить меня и готов отдать за это свою жизнь, то вот бритва, вот бак с водой, в кухне жаровня… Убивай меня сам. И, может быть, я успею сделать так, чтобы ты умер быстро. Я милосердна, но я не всемогуща. И если не выполню в этом мире своего предназначения, множество людей умрёт страшной смертью. Но я пришла не погубить, а спасти. Спасти Флавиев, и не их одних! Если ты хоть чуточку допускаешь, что неправ в своих подозрениях, если действительно любишь Флавиев, то дай мне руку и будь моим помощником!

Бригитта пошатнулась и села в таз со стиркой. Вода выплеснулась наружу и расползалась по полу, источая запах уксуса. Прозрачная лужа, сквозь неё просвечивали вмурованные в пол камушки и черепки от старых амфор.

Лея судорожно вцепилась в дверной косяк, тихо взвыла. Но Ахилл действительно шагнул к Бригитте и протянул ей свою широкую руку.

– Давай вставай! Как теперь к тебе обращаться? Кто ты?

Бригитта продолжала сидеть в тазу и даже опустила голову.

– Ну же! Берись за руку! – Ахилл постучал по её коленке, но без толку. – Лея! Если она умрёт, мы пропали!

– Ты же сам хотел убить её! – Лея перешла на греческий.

– Но твоя затея оказалась лучше! Жаль только, что господин Марк всего этого не слышал.

– Я же не знала, когда оно подействует!

– Я отдал на это зелье все свои сбережения, всё, чем одаривали меня господа три месяца. Ни в кабак не ходил, ни в лупанарий. Как знал, что деньги пригодятся… А ты не удосужилась выяснить все детали! Куриная башка! Ты хотя бы запомнила, что она говорила? Сможешь пересказать госпоже? Тебе-то, может, и поверят. А мне теперь нет доверия…

– Я думала, госпожа сама будет следить за ней и всё сама услышит.

– Что же теперь делать-то? Вдруг и вправду умрёт? Да ещё и невиновна… Погибель мне, дураку!

– Что делать, что делать… Тащи на кровать, только тихо! И не поскользнись тут.

– А ты знаешь что сделай… Дай ей вина! Может, прочухается. И не говори госпоже о зелье, а скажи, что галла выпила вина и разговорилась.

– Но Бригитта не пьёт вина!

– Скажи, что от страха выпила, да неразбавленного. Галлы пьют неразбавленное.

– Ладно. Сейчас принесу, к ней в спальню. А ты уже тащи её! Видишь, как странно дышит?

– А ты действительно хочешь купить себе галлу? Тебе чего-то не хватает? – Лукреция улеглась на Марка сверху и трепала ему волосы. – Может, я недостаточно страстна? Или думаешь наудачу заполучить вторую Бригитту?

– Ты совершенство, Лукреция! Хочешь – повторю: ты совершенство! Да и Бригитту мне уже никто не заменит. Она солнышко нашего дома. Но у меня есть свои мужские причуды. Мне нужна рабыня-кельтка, своя собственная. Можно просто чтоб обслуживала меня, но лучше, конечно, полезная для хозяйства. Тит же скоро решит обзавестись своим жильём, заберёт с собой Бригитту. Или вообще освободит, устроит дело. И тоже купит себе новую. Наверняка галлу. Как думаешь?

– Что ж! С твоими мужскими причудами я ничего не могу поделать. Но мне кажется, что тебя ждёт разочарование. Нельзя вернуть потерянное счастье. Оно неповторимо.

– Золотые слова, Лукреция! Завтра же пойду поблагодарю Минерву за то, что наградила мою жену красотой души и мудростью! А сейчас дай мне немного поспать. Разбуди после заката. И пригляди за домом.

Лукреция встала, а Марк повернулся на бок, сунул руку под подушку и, убедившись, что его оружие на месте, провалился в сон, полный сказочных сновидений.

– Лея, где Бригитта?!

– Она у себя в комнате, спит.

– Спит? Она же собиралась печь пироги! Что у вас произошло?

– Госпожа Лукреция! Произошло такое! Такое! Никто бы не подумал! Наша Бригитта – не человек! Она сама проговорилась, когда… когда выпила вина от волнения.

– Что ты говоришь, Лея? То обвиняли её в колдовстве и человеческих жертвоприношениях, то теперь и того страннее…

– Но она сама сказала, что пришла в этот мир спасти Флавиев и предотвратить большую беду для многих людей.

– А что ещё сказала? Кто она?

– Этого не говорила, легла и уснула. Сказала, что если не выполнит своё предназначение, то многие люди страшной смертью умрут… Ещё говорит: «Я милосердна, но не всемогуща!»

– Чем ты опоила её, Лея?! Признавайся!

– Зелье правды… Здесь недалеко есть место, где продают такое. И тот, кто выпил его, начинает говорить то, что у него на уме. Я хотела, чтобы Бригитта рассказала правду, колдунья ли она и замышляет ли зло против вас. И хотела, чтобы ты это услышала, но ты не стала следить за Бригиттой и пропустила.

– Зелье правды, говоришь? Купленное в Субуре? Тебя обманули, Лея! Да если бы такое зелье действительно существовало, то все – и купцы, и магистраты, и сенаторы, и военачальники – хотели бы иметь его у себя, и быстро нашлись бы те, кому удалось бы захватить весь запас зелья вместе с его создателями. А то, что продают на рынке за пару денариев, это ерунда. Мутит сознание, и человек может наговорить что угодно. Или ты веришь всему, что болтают пьяные?

– Но Бригитта действительно сказала, что пришла в наш мир. Думаешь, это ерунда?

– Думаю, да. Даже в горячке она ничего такого не говорила. А перед лицом смерти люди более откровенны. И нелюди, скорее всего, тоже… Или она бессмертна?

– Нет, она говорила, что если умрёт, то будет беда. Но может, если она из Мира богов, то просто вернётся туда?

– Я поговорю об этом с Марком. А сейчас пойду к Бригитте. Не распускай пустые слухи, Лея. Не болтай никому. Не выставляй нас глупцами.

– Да, госпожа. Буду молчать. Как рыба.

Лукреция зашла умыться и увидела большую лужу на полу, сметённые со столика флаконы и кровавые пятна.

– Что вы с ней сделали?!

– Просто отнесли в спальню, госпожа, – Лея чувствовала, что виновата, но боялась, что Бригитта действительно может умереть от непонятного зелья. А убьют за это Ахилла. Но может, и её, Лею.

И Лукреция примчалась к Бригитте. Та спала, в мокром белье, вся озябшая. Бледная, как всегда. Посапывала.

– Переодень её, – велела Лее.

Лея стала переодевать, а Бригитта промурчала сквозь сон:

– Ма-а-арк…

– Что они с тобой сделали?! – Марк словно услышал её, мигом оказался здесь.

Заметил и встревоженное лицо Лукреции, и виноватое Леи, а вот то, что Бригитта раздета, вообще проигнорировал, подсел к ней и обхватил руками её лицо, ущипнул за щёки.

– Проснись! Услышь меня! Проснись, Бригитта! Родная моя, проснись! Лея, воды! Много воды! Срочно!

Лея засеменила на кухню, а Лукреция обняла Марка.

Сициний влетел в комнату, даже не переобувшись.

– Что она ела?! Что пила?! Как давно?!

– Зелье правды. С горохом и гарумом. В десятом часу, наверно. А потом вино, неразбавленное… – Лея почему-то вручила кувшин с водой ему, а не Марку.

– Отпей сначала ты, – сказал Терций Лее и вопросительно посмотрел на хозяина дома.

– Да, – кивнул Марк.

Лея спешно выпила полбокала воды. Икнула и в страхе захлопала глазами.

«Чисто», – решил Терций.

– Как выглядело зелье правды? Как пахло?

«Но даже без злого умысла она могла скормить Бригитте что угодно, хоть цикуту».

– Отвратительно выглядело, как нечистоты, – поморщилась Лея, – а пахло так, что только с гарумом его и есть. Правда обычно неприятна, сказал мне продавец.

– Рыба, значит? – Терций стал рассуждать вслух. – Я слышал о такой рыбе… И если она свежая, то это не очень опасно. Но если нет… Или в зелье несколько ингредиентов… Белена какая-нибудь… Тогда хуже. Не будем терять время. Я сейчас вымою руки и вернусь. Флавий, приподними Бригитту, расшевели и, если сможет пить, пои понемногу! – скомандовал он Марку. – Но ни в коем случае не лёжа! Бригитта! Проснись и пей! Так надо!

Марк не удивился, приподнял голову и плечи Бригитты, сел в качестве подпорки. Принялся щипать её и дёргать за уши. Бригитта открыла глаза, но, похоже, не видела ничего вокруг. Бледная, губы сухие. И зрачки как чёрные маслины, только по краям синяя каёмка.

– Ма-а-арк, – сказала не своим голосом. – Я твоя, Ма-а-арк…

Икнула и сморщилась. Лукреция поднесла к её губам бокал с водой, и Бригитта сделала несколько глотков, но потом оттолкнула.

– Тебя тошнит? Давай сюда, не стесняйся! – прибежал Терций, поставил у кровати тазик, наклонил Бригитту и сунул пальцы ей в рот.

И тогда её стошнило, фиолетовые брызги полетели на белую простыню, на одежду Марка и Терция. Лукреция успела отодвинуться в сторону, но сама пошла за полотенцем, вытерла ей лицо. Терций и Марк продолжали держать Бригитту, отпаивать водой и помогать тошнить. Понимали друг друга с полуслова, будто давно были одной командой.

Лукреция смотрела и поражалась. Она ещё не видела мужа таким. Но чувствовала, что всё правильно. Что Бригитту признали своей, а своих не бросают, даже если небо начнёт рушиться на землю.

– Угля ей надо толчёного выпить, – сказал Марку Терций. – Одну ложку на бокал воды. Только не горячего, конечно.

– Лея, быстро принеси толчёного угля! – распорядился Марк. – Проверь, чтобы был не горячий!

Но Марк и сам проверил. Сам залил водой. Бригитта выпила уголь, её снова стошнило, теперь уже углём. И ещё, и ещё. И они держали её.

– Ногами можешь пошевелить? – спросил Терций.

Бригитта подрыгала ногами и, скрючившись, повисла на нём.

«Всё не так плохо, – подумал он, – вроде бы. И это точно не цикута».

– Зелье правды… Многообещающее название… Что именно вы услышали, Флавий? Бригитта и вся вселенная одно целое? Или нас атакуют гигантские мухи?

Лея в нерешительности посмотрела на Лукрецию.

– Говори, Лея, – приказал Марк.

– Бригитта пришла… Пришла в наш мир спасти многих людей от страшной смерти. Она милосердна, но не… Не всемогуща… – лепетала Лея, выворачивая свои пальцы в такие неестественные фигуры, что казалось, вот-вот отломит. – Господин Марк! Бригитта… Она… не человек! Она… из Мира богов! Что… теперь… будет?!

– Ты не того боишься, – сказал Терций, когда Лея замолчала. – Бойся дел рук своих. Бойся своего господина. И всегда думай прежде, чем что-то сделать!

Марк же закрыл лицо руками и, видимо, собирался с мыслями. А потом посмотрел на Терция с надеждой. Что Бригитта выздоровеет. Что боги не прогневаются на дом Флавиев. Ведь, судя по всем признакам, через рабыню действительно вещал чей-то божественный голос. А Сициний как будто знал что к чему.

– Это неправда, Флавий, – уверенно ответил Терций. – Бригитту просто опоили опьяняющей отравой. Но она выздоровеет. Я знаю. Выплюнет всю дрянь и выздоровеет.

– Лея, согрей воды, чтоб ей помыться. И нам, – выдохнул Марк.

– Хорошая мысль, – улыбнулся Терций. – Бригитта, ты как?

– Ма-а-арк… – она уцепилась за плечи Марка. – Марк, не уходи…

– Я с тобой, малыш, – он гладил её по голове. – А тебе надо пить воду.

Бригитта отталкивала бокал, но Терций тоже внушал ей:

– Надо!

И она их слушалась. И пила. И снова изрыгала из себя жидкость.

– Спасибо, – произнесла наконец и до боли сжала одной рукой руку Марка, а другой – Терция.

– Тебе страшно? – спросил Марк и прижал её ладонь к своей щеке. – Я с тобой!

– Спасибо, – шепнула она снова. – Вам обоим спасибо!

И посмотрела уже вполне осмысленно.

Но, несмотря на весь пафос момента, опять согнулась над тазиком.

Прошёл, наверно, целый час, пока Бригитте полегчало. Осознала, что она раздета, извинилась, встала и, глядя в пол, пошлёпала в полутёмную умывальню.

Лея двинулась было вслед, но Лукреция остановила её.

А два мужественных римлянина, оплёванные голой галлой-рабыней, радостно хлопали друг друга по плечам и чувствовали себя победителями.

– Ну что, сказал нужные слова своей женщине? – спросил наконец Марк.

– Нет, не сказал. Но кое-что сделал, – не растерялся Терций.

– Согласен, дела важнее слов! – И Марк кивнул Лукреции.

– Марк, я восхищаюсь тобой! И тобой, Сициний! – сказала Лукреция и без промедления добавила. – Лея, приберись тут.

Марк решил, что самое время поблагодарить богов, пока хотя бы на словах.

– О, Аполлон, величайший целитель, ведающий божественными предсказаниями! Благодарю Тебя за то, что дал Бригитте сил и здоровья! Что не прогневался на дом наш! Не лишай нас и впредь Своей защиты! О, мудрейшая Минерва! Благодарю Тебя, что научила нас, как поступить, и просветила наш разум!

– Слава Тебе, Боже! – произнёс Терций негромко, с чувством. Ведь римлянин должен молиться вслух, не скрывая от сограждан. Но можно не вдаваться в подробности. – Благодарю Тебя за всё!

Бригитта отдыхала в чистой постели, а мужчины переоделись и пошли в триклиний ужинать.

– Лукреция, их Иной Мир – это не то же самое, что Мир богов. Там обитает множество разных существ, не только бессмертных, да их всех и не упомнишь. И Царство теней у них тоже в Ином Мире. Говорят, что он находится под землёй, как настоящее Царство теней, но есть легенды, что где-то далеко за морем. Может, это та самая Дальняя Тула, которую видели греки и которая упоминается в твоей любимой «Энеиде».

– Флавий, я настаиваю на том, что Бригитта – простая смертная женщина! – перебил Марка Терций. – А мы же не галлы, чтобы примерять на себя галльские легенды. Дурманящее зелье не есть зелье правды. Спьяну-то я сам чего угодно наболтаю!

– Значит, тебе нельзя напиваться! Я видел, как люди гибли из-за этого.

– Я тоже видел…

Глава 29. О справедливости

На ужине Титу опять предложили самое почётное для гостя место. Но теперь и Корнелию усадили рядом с ним. И он уже смотрел на неё как собственник, спокойно и уверенно.

Достаточно сказать несколько слов, чтобы всё стало официально, по-настоящему. И будь в запасе хотя бы пара дней, он бы, наверно, решился. Может, имеет смысл остаться в этом мире ещё на четыре года? Что он теряет? Он здесь не пропадёт, и его друзья тоже не пропадут. Терция он пристроит на какую-нибудь должность, Бригитту освободит и организует ей бизнес. А сам – так или иначе заберётся наверх! И Марку посодействует. Шикарно, правда?!

– Флавий, ты хотел о чём-то поговорить? – отвлёк его Цинна.

– Да, Цинна. О справедливости. И о политике. Если тебе интересно.

– Ты попал в неприятности? Или хочешь просить за кого-то?

– Я много думал над одним случаем, пришёл к кое-каким выводам и хочу понять, прав ли я.

– Сейчас расскажешь или после ужина?

– Если ты не против, начну сейчас. И у тебя будет время обдумать.

После ужина, а точнее, с продолжением ужина, устроились в таблинии. Вдвоём, без Корнелии. Без музыки и прочих развлечений. По-деловому. Только Сусанна хлопотала с закусками.

– Конечно, Флавий, у меня есть версии, кто это был. Но сейчас озвучивать их не стану. Корнелий не сочиняет сплетни. Выясню всё сам, на месте, попробую найти доказательства. Я вижу, что для тебя лично это важно. Ведь так, Флавий?

– Да, Цинна, это важно для меня.

– Среди осуждённых нужные тебе люди?

– Да.

– Были бы это, допустим, захваченные пленники, я бы советовал тебе выкупить их и устроить их жизнь так, как ты сам сочтёшь нужным. Вот, к примеру, сын Сусанны служит секретарём у консула Либона. Но раз речь идёт о преступниках на рудниках… Ты их даже освободить не сможешь, по закону.

– Да, об этом я тоже думал. Но я ведь хочу не столько получить нужное мне лично, сколько пресечь вредные для Рима деяния и наказать несправедливость. Я прежде всего гражданин, а потом уже делец.

– Как же ты докажешь, что поступок этого чиновника вреден Риму?

Корнелий жестом велел замешкавшейся рабыне наполнить бокалы.

– На самом деле, у меня есть одна идея. – Тит взял с блюда маринованную маслину и отправил в свой улыбающийся рот. – Я уверен, что за этим человеком имеются и другие сомнительные деяния. И при удобном случае он не откажется совершить ещё одно. А значит, можно подождать или даже спровоцировать такой случай, что-нибудь значительное и очевидно противозаконное. И тайное станет явным, возникнет прецедент, а там можно будет, как в обоз, поставить и другие, более мелкие или менее доказанные. И осудить за всё сразу! Разумеется, когда выйдет срок его полномочий.

– Флавий, ты, конечно, лично заинтересован в результате и поэтому смещаешь смысл. Справедливость на том и основана, что судятся именно содеянные поступки, реально причинённый ущерб народу или отдельным лицам. И каждый из пунктов надо доказать.

– Но если реально пострадали перегрины, а абстрактную идею законности к делу не прицепишь, то, получается, самоуправство останется безнаказанным. Эти люди были друзьями римского народа, они воспитывали своих детей как верных Риму воинов и налогоплательщиков. Если мы не будем ценить такое, если по произволу чиновника будем объявлять преступниками целые общины лояльных Республике перегринов, то придём к беспорядкам, где гнев местных племён выльется на всех находящихся поблизости римских граждан. На меня, например, я же купец. Или на тебя, ты же вот едешь в Галлию. И на сотни других. Так ведь бывало, и много раз.

Тит отпил из бокала и принялся намазывать варенье на хлеб. Подошла рабыня с виноградным сиропом и мочёными яблоками.

– Сусанна, ты хорошо поработала, у нас всего достаточно на столе. Пока можешь пойти поесть, – велел ей Корнелий.

Она поклонилась и вышла.

– Друг мой Флавий! Хоть нынче каждый говорит о верности заветам предков, позволь мне напомнить тебе. Защищая перегринов, ты игнорируешь, что права и законы принадлежат римским гражданам. Справедливость – это то, что подтверждается законом и обычаем.

– Я же не предлагаю пересматривать старые законы. Не уравниваю перегринов с гражданами. Но римское гражданство как раньше было, так и впредь будет заслуженной наградой для верных и деятельных людей из всех народов. Для лучших из них. Для тех, кто истинно служит Риму, а не тех, кто в приступе человекоугодничества готов лизать ботинки всякому мелкому чиновнику. Да хоть бы и мне. Я римлянин по рождению! Я славлю Рим и буду славить Рим! У меня всё.

И Тит вгрызся в яблоко, подложил под капающий сок салфетку.

– Давай поступим так, Флавий. – Корнелий макнул хлеб в масло. – Если у меня будут для тебя новости, я напишу тебе письмо, оно будет ждать тебя в Аквилее, в храме Юпитера, у сторожа. Зашифрую тем шифром, о котором ты вчера рассказывал.

– Хорошо, Цинна. Ключом к шифру, если ты не против, предлагаю взять слова Марка Цицерона «жить значит мыслить», а для ответного письма «благо народа есть высший закон». Ответное письмо оставить там же, у того, кто мне отдаст твоё?

– Да, оставь там же. «Благо народа»… О чём же ты мечтаешь, Флавий?

– А ты? Разве не о благе народа?

– Говоришь ли ты об истинной Республике или о своём месте в ней?

Флавий сел прямо. Отложил яблоко, вытер руки и улыбаясь уставился на Корнелия.

– Представь! Я во главе государства, великий и всемогущий! Меня любит народ, меня чтит сенат, я щедр и справедлив! Все легионы присягнули мне как императору, и моим именем одерживают одну победу за другой! Я всемогущий, поэтому Рим завоёвывает весь мир, даже ту его часть, о какой сейчас ещё не знают географы. Меня признают божественным при жизни! Я учу народ чтить законы и добродетель! Я вижу тайные злодеяния людей и караю за них! Я вижу истинную чистоту душ, ум, верность и мужество – и возношу их обладателей в свои друзья и советники. За мою улыбку и мою печать на документе люди готовы отдать целое состояние! И девушки из лучших семейств мечтают провести ночь со мной! Но я справедлив, потому что я отец всего народа римского! А теперь представь, что всё это сказано о тебе. Гней Цинна – властитель мира! Повелитель всего человечества! Нравится? Ничто не режет слух? То-то же! Я за истинную Республику, Цинна! У большого корабля два рулевых весла, а не одно!

Тит выдохнул и вытер пот со лба.

– Мы с тобой у рулей Республики? – Цинна тоже сел ровно и с пафосом продолжал его речь. – И этот подлый змей Октавиан и все его изображения летят в Тибр, и все имения его становятся общественной землёй, а внукам и пасынкам его под страхом смерти запрещено называться его родичами. Или их тоже в Тибр? Нет, мы за справедливость, наказан должен быть виновный, а невиновные отречься от него. Поруганные имена Помпеев, Эмилиев Лепидов, да даже Антониев – хотя Антоний и был с ним заодно, но тоже предан им – и всех остальных снова сияют среди уважаемых людей Рима. Армия и флот подчиняются нам, лучшие полководцы ведут их куда скажем мы, на границах порядок, дикари усмирены, а парфяне просят римского владычества над собой. Из Александрии бесперебойно поставляется пшеница, из Британии олово, из Парфии… Ты не помнишь, что из Парфии?

– Лошади, благовония, китайский шёлк. Но самое ценное у них – это нефть. И я знаю, как её использовать с большой пользой для Рима.

– Нефть, значит? Ну, пусть будет нефть, каменное масло. Ты и будешь ей заведовать, консул Флавий!

Они оба рассмеялись, как смеются мальчишки в классе, когда учитель куда-то вышел и творится мелкое безобразие.

А мелкое ли? На высшую меру уже тянет!

«Нет, не тянет, – Флавий соображал быстро. – Мечты, мечты… Их к делу не пришьёшь, разговор без свидетелей и без конкретики. Пока что всё безопасно для нас обоих. Но впредь надо будет следить за словами».

– Знаешь, консул Цинна Великий, где ещё есть эта нефть? В Дакии! Нам нужна Дакия! Ну и Паннония вся, без дыр. Оттуда и начнём!

– Начинать надо не с этого, друг мой, а со свержения Октавиана. При нём даже должность консула не имеет того значения, какое должна. Как ты сказал? Возможностей больше, чем кажется из нашего ограниченного опыта. Я обдумаю все. Но ты, видимо, узнаешь уже результат. Я не для того ввожу тебя в свою семью, чтобы ты погиб на первом же шаге, как младший Марк Лепид.

– Благодарю за доверие. Я никогда не боялся действовать. Но действия сначала нужно обдумать, в нескольких вариантах. Чтобы все вели к нужному результату. Если тебе будут нужны мои соображения, вот он я! Если действия – обсудим. Способ связи у нас есть. Хотя для каждого нового письма нужен уникальный ключ. Можем использовать, например, строчки из «Энеиды», но не с первой, а, допустим, с десятой.

Тит прищурился и стал читать наизусть «Энеиду». А Корнелий взялся за бокал, готовясь подвести итог разговору.

– Договорились, значит? – спросил он, когда Тит умолк.

– Договорились! – признал Флавий, поднял свой бокал и звонко чокнулся с Цинной.

Такого обычая ещё не существовало, но Тит знал: в своё время это придумали рыцари, подчёркивая, что в бокале нет отравы и что они доверяют друг другу.

Капли драгоценного напитка перескочили из бокала в бокал, запятнали скатерть.

И Цинна понял. И кивнул.

Может, именно так и рождаются обычаи, подумал Тит.

И оба медленно опустошили свои бокалы.

Глава 30. Доброе утро

В атрии к нему подошла Корнелия.

– Флавий, постой. Нам надо поговорить.

– Я слушаю тебя, Корнелия. – Он постарался улыбнуться не слишком самодовольно.

– Ты подарил мне частичку самого себя. И ничего не просишь взамен. Так знай: часть моей души принадлежит тебе. Тебе! Я на твоей стороне, Тит Флавий! Если будет нужно – я на твоей стороне!

– Я ценю это, Корнелия… – Он ухватил её за плечи. – А я слов на ветер не бросаю.

– Я знаю, – сказала она едва слышно, – и тоже ценю…

Смотрела прямо и смело, по-настоящему. На Тита ещё никто так не смотрел.

Может, на Гая Юлия Цезаря так же смотрела жена, Корнелия Цинна, и, может, потому он даже под страхом смерти не стал разводиться. Не просто из упрямства ведь…

Неплохо так – сравнить себя с Цезарем! С Божественным Юлием! Но за Цезарем, говорят, разные грешки водились. А Тит намерен быть честным человеком. Как же всё-таки стать великим?!

Тит привлёк Корнелию к себе, и она уткнулась ему в плечо, обхватила руками спину. Мм-м-м!

– Я не знаю, был ли Цезарь честным человеком, а я буду! – сказал он.

– Будь! – ответила Корнелия и снова стала смотреть на него.

– Да, драгоценная моя, я пошёл спать. Скажи там, чтоб меня разбудили на рассвете. Дорога дальняя. Если вернусь из Норика живым – мы с тобой ещё увидимся. И посмотрим, как выигрывают синие. – Он провёл рукой по её лицу, будто поправляя выбившиеся волосы. Но распускать ей причёску не стал.

– Да, увидимся. Доброй ночи тебе, Тит! – сказала она с улыбкой.

– И тебе!

Корнелия осталась стоять посреди атрия. А Тит не оглядываясь проследовал в выделенную для него комнату.

«Да, получится! Она будет чтить во мне главу семейства!» – ликовал он, думая о Корнелии, пока не уснул. А уснул он быстро.

Утром Тита разбудил мальчишка-раб: заиграл на дудочке весёлую мелодию. Тит продрал глаза, вспомнил, что сам просил поднять его на рассвете, и порадовался такому эксклюзивному обслуживанию.

На столике его ждало чистое льняное полотенце, в умывальне мальчик налил воду в тазик, украшенный разноцветной росписью. А зубной порошок – смесь мела и золы – был ароматизирован.

«Как в лучших домах Рима», – подумал Тит, но сообразил, что он действительно имеет дело с одним из знатных семейств. И намерен с ними породниться, а значит, все эти и подобные детали домоустройства нужно запомнить и потом внедрить у себя в жилище, творчески переработав, чтобы дом имел собственное лицо. Хотя Лукреция уже и так сделала квартиру безупречной, в рамках бюджета, ещё есть куда расти. Да и оставаться жить в одной квартире с Марком ему, семейному человеку, будет ни к чему. Тит снимет дорогую квартиру, Корнелия обустроит их семейное гнёздышко, а может, у неё уже есть собственный дом в Городе, и они переберутся туда. Ничего в этом зазорного, Тит найдёт, куда потратить деньги и как сделать себе имя.

Раб подошёл к Титу причесать его, но Тит к тому времени уже сам причесался, благо взял с собой расчёску. Волосы на макушке не укладывал ровными рядами, а наоборот слегка взлохматил, чтобы выглядели гуще, даже если будет ветер. И не объяснишь ведь никому, что плешь в столь молодом возрасте – от избытка тестостерона! Хотя почему не объяснишь? Можно иносказательно, главное уверенно. Теперь-то уже вряд ли кто спросит, это раньше приходилось препираться с однокашниками. Но гордый вид – половина достойного ответа.

Полированное зеркальце у Корнелиев было точно таким же маленьким, как у Флавиев. Разве что серебряное, а не посеребрённое. И побрился Тит сам, как центурион, эту привычку давно уже скопировал у Марка. «Интересно, когда скульпторы будут ваять мои статуи, то приукрасят или сделают реалистично? – попутно думал он, задирая подбородок. – Хотя зачем приукрашивать? Вон какое честное и одухотворённое лицо! Нос, конечно, великоват, чуть ли не вползеркала, но ведь большой не маленький! На монетах мой профиль будет хорошо узнаваем. Аве Флавий!» Умылся, подозвал раба и милостиво позволил подровнять себе ногти.

Корнелия тоже встала в такую рань. Ясно же, что ради него, Флавия. И завтракали они вместе, бок о бок.

– Корнелия, не позвать ли сюда мальчика с музыкой? – первым делом спросил Тит.

– Музыку? Какая хорошая мысль! – откликнулась она. – Сусанна, веди сюда Андрея и пусть он нам играет!

Андрей, черноглазый паренёк с удивительно тонкой шеей, встал в углу и принялся наигрывать простые песенки, нежные и светлые, как летнее утро.

Титу очень нравилось у Корнелиев. Эта музыка, эта основательность и вместе с тем лёгкость во всём, эти разговоры и замыслы, будоражащие воображение. И Корнелия, совсем рядом, под боком.

Макала блинчики в пиалу с виноградным сиропом, а к Титу пододвинула мёд. Запомнила уже, что он любит сладкое.

– Корнелия, благодарю тебя за заботу обо мне! Я искренне рад!

– Флавий, ты всегда такой невозмутимый и жизнелюбивый?

– О, ты ещё не видела, как я злюсь!

– Не видела. Я подумала, что ты стоик. Принимаешь судьбу как есть.

– Хочешь, раскатаю твоих стоиков в пух и прах?

– Попробуй! – Корнелия перешла и села напротив него, изображая внимательного слушателя. – Андрей, помолчи пока.

Тит встал, сложил пальцы в ораторском жесте и начал речь:

– Что говорят стоики о мире, человеке и смысле человеческой жизни? Весь мир – одно целое нечто, как огромный монстр, и ни ты, ни я, ни они сами не самостоятельны! Мыслить, любить, ненавидеть мы можем только в рамках навязанной нам необходимости, предопределённой и неизменной судьбы! Но разве для этого мы существуем?! Разве боги не дали нам способность творить, видоизменять мир, приспосабливать его под новые цели?! Ты не мельничный жёрнов и не масляный пресс, чтобы старательно и планомерно исполнять свою функцию! Ты человек! Потомок первооткрывателей, отцов государства, установителей законов и защитников справедливости! Ты можешь ошибаться, можешь злиться, можешь ненавидеть, и жизнь твоя не станет ущербнее. Да и почему вообще цель жизни в индивидуальном счастье?! А весь остальной мир подождёт, так что ли? Хоть трава не расти? Посмотри на мир внимательнее. Когда солдат отдаёт свою жизнь ради спасения товарищей, когда учёный тратит здоровье ради нового открытия, когда государственный деятель вкладывает всё своё состояние – а то и здоровье, и жизнь – в развитие страны и благо народа, это не про счастье, не про судьбу и даже не про долг! Это делает человека выше, чем человек, то есть подобным богам! Даже больше! Подобным той единой вселенской сущности, о которой говорят стоики! Не малая деталь, а подобие целого!

Тит замолчал, выдержал паузу и только потом произнёс:

– Что скажешь по этому поводу?

Корнелия встала и пересела по правую руку от Флавия.

– Консул, спроси! – раздался весёлый голос за его спиной.

– Гней Корнелий, говори! – ответил Тит, как председательствующий в сенате.

– Отцы-сенаторы! Стоики учат, что душа человека сводится к разуму и страстям. Разум следует развивать, а от страстей избавиться. И в итоге стремиться стать мудрецом, равнодушным к ближним и дальним, к народу и государству. Мир сотворён Разумом, божественным огнём, и им же наполнен до самой последней пылинки. В мире и без нашего вмешательства есть высшая справедливость, и лишь наше ограниченное знание о ней побуждает нас бороться с тем, что выглядит злом.

Но что мы видим, что выискиваем в золоте и пылинках? Что рассказываем нашим детям и изображаем на стенах наших жилищ? Любовь и ненависть. Долг, честь и предательство. Самопожертвование, героизм и трусость. Не об этом ли с древнейших времён нам повествуют легенды? Мы повторяем их из века в век. Не об этом ли – величайшие творения наших поэтов? А поэтам ведь издавна принято приписывать голос самих богов. Быть может, и для чувств должно найтись место в нашей душе?

Думаю, душа мудрого человека достаточно велика, чтобы вместить и разум, и чувства. Ведь и боги, как мы знаем, вовсе не лишены страстей. А значит, размышляя логически, вовсе не обязательно отказываться от страстей и чувств, чтобы уподобиться бессмертным богам. Мудрость нужна, чтобы в трудный момент правильно соразмерить и выбрать, что важнее.

Позиция Тита Флавия – это позиция истинного гражданина и ценителя мудрости, божественной и человеческой.

Итак, я предлагаю голосовать "за"!

Корнелий велел Андрею играть, устроился за столом и взялся за блинчики. Макал их не в сладкий сироп, а в соус из сыра с зеленью. Судя по запаху, с руколой.

Свежую руколу Тит не любил, но ему пришла в голову одна идея. Свежая идея, конечно.

– Цинна, ты не пробовал такой соус на лепёшке в горячем виде? Тонкое пресное тесто, сверху тёртый сыр с маслом и руколой – и испечь. Очень вкусно. И быстро!

– Испечь? Интересно! Сусанна, ты слышала, что предлагает Флавий? Иди и пусть сделают тотчас же.

– А базилик добавлять? Или мангольд? – Сусанна поймала взгляд Корнелия и обратилась сразу к Флавию.

– Базилик – да. Мангольд не надо. Лучше порезать туда маринованных маслин. И жарить прямо на золе, без сковородки. А если у вас и печь затоплена, то испечь в печи, будет ещё вкуснее.

Тит чувствовал себя непринуждённо, словно и вправду был ровней Корнелиям. В очередной раз убедился, что мелочи – это не ерунда.

Хоть и говорят, что орёл не ловит мух. А он сам не орёл, значит? Старый добрый сабинский дятел! Гордость, сверхзнание и целеустремлённость! Голова! Всякую червоточину почует и до всего сам докопается! Атрибут бога Марса, между прочим. Пусть орёл мух не ловит. Значит, для противодействия зарвавшемуся орлу мухи эффективнее птиц. Но эту свежую мысль Флавий озвучит позже, в подходящей ситуации.

Достал вощёные дощечки и записал её, чтобы не затерялась.

А Корнелий расценил этот жест по-своему.

– Ты, наверно, ожидал большей пышности в моём доме. Но жить напоказ – не по мне, как видишь. Ты видел нашу маслобойню, наш дом и обслуживание. Настоящая ценность рождается в умеренности.

И Тит поддержал направление:

– Я не такой уж богатый человек. Все деньги вложены в дело. У меня всего одна личная рабыня, те рабы, которые при деле, не в счёт. Но одна моя рабыня стоит десятка. Мастерица-рукодельница. Вот эта туника – её рук работа. Пятна, – Тит заметил, что испачкан черешней, но ничуть не смутился, – она отчистит без следа. Вяжет красивейшие накидки, воздушные, как облако, которые, я уверен, скоро станут очень модными. Ещё она за несколько месяцев научилась говорить по-латински, читать, писать и даже знает теорему Пифагора. А поскольку сама она из семьи металлургов, то и в металлургии понимает лучше нас. Возможно, эти её знания пригодятся мне в Норике. Но самое главное – она вылечила моего брата от сильных болей в спине, да за одно это уже достойна свободы. Только кто же отдаст такую драгоценность?! Да и если освободить, она сама будет просить при нас остаться, привязана к нам.

– Столько восхищения в твоих словах! Знает, говоришь, лекарства и чем сводить пятна? Привязана, говоришь, к тебе? А если, друг мой, ты приблизишь к себе какую-нибудь другую женщину, не вздумает ли твоя рабыня отравить её? У неё есть способ и мотив! Может сымитировать несчастный случай.

– Нет, Цинна! Нет! Я знаю её лучше, чем себя самого! Да и ты, когда увидишь её, поймёшь. А если у тебя останутся сомнения, я подарю её Марку. И Марк, и Лукреция ей доверяют.

– Хорошо, Флавий, я посмотрю на твою драгоценную рабыню. Возможно, от неё будет больше пользы, чем туники и накидки. Но не забывай, что предать может даже самый доверенный и близкий человек!

– Меня ты не опасаешься приближать к себе?

– Ты чист душой, умён, целеустремлён, внимателен и честен. Республике нужны такие люди. И нам тоже, правда, Корнелия?

– Да, дядюшка, ты прав, как всегда. – Она подошла к Цинне и чмокнула его в щёку. А потом вернулась и точно так же чмокнула Флавия. По-родственному.

– Спасибо! – шепнул он ей.

В триклиний вплыла Сусанна с лепёшками пиццы на большом блюде и поставила блюдо перед гостем. Тит первым взял пиццу кончиками пальцев, разломил пополам и протянул кусок Корнелии.

«Как будто всего себя ей предлагаю, – подумал почему-то. – Но ведь так и должно быть. Сам же тут речи толкал…»

Молча съел пиццу, действительно небывало вкусную. Выслушал хвалебные слова от Корнелиев, оценивших новшество. И даже как будто не принял на свой счёт, задумался.

«Можно и сейчас договориться. Даже, наверно, заключить брак прямо сейчас возможно, если Корнелий не захочет пышной свадьбы. С моим обозом послать раба, а лучше вилика, самому поехать верхом через несколько часов. Я успею, знаю, что успею, в крайнем случае погрузят амфоры без меня. Зато Корнелия! Породниться с патрициями – это не выторговать скидку на масло. Это же будущее! Даже если с Корнелием там, в Галлии, что-то плохое случится, я буду женат на своей Корнелии. И моим детям прямая дорога в сенат! А то и мне, если постараюсь и заработаю миллион. В частности, используя имущество Корнелии. Шикарно, беспроигрышно же! Только надо ещё привести жену в своё жилище и оставить там жить. Согласятся ли Корнелии, чтобы вот так сразу? Может, показать им, что я Божественный Флавий? Нет, нет, нет! Только не это! Я стану великим человеком сам, использовать буду только то, что понимаю. Иначе я просто ничтожество…»

Пришла наконец и жена Цинны, тоже Корнелия, но другой ветви рода. Какая-то бледная, даже в желтизну. А причёска свежеуложенная, осанка почти идеальная и голос ровный. Пожелала всем доброго утра, одобрительно кивнула музыканту.

– Как ты себя чувствуешь, дорогая? – спросил Цинна. – Будешь завтракать?

– Мне уже лучше, могу и составить вам компанию, – улыбнулась она и повернулась к гостю. – Флавий, надеюсь, ты хорошо провёл время в нашем доме?

– У вас прекрасный дом, да и ведению хозяйства многим стоило бы поучиться у вас, – ответил Тит.

– Приезжай ещё! Корнелий давно не был так воодушевлён, как после разговоров с тобой.

– С радостью приеду, Корнелия, когда оба мы вернёмся из провинций.

Сам Корнелий молча поправил подушечку, приглашая супругу сесть рядом с собой.

– Тётушка, обрати внимание на новое кушанье, – вмешалась младшая Корнелия и подвинула поднос с пиццей. – Флавий подсказал нам очень удачный рецепт. Попробуй.

Пиццы оставалось три штуки, они ещё не успели совсем остыть.

– Я отнесу к Ларам, – сказала тётушка вместо того чтобы сесть за стол, положила пиццу на тарелку, понесла в атрий.

Тит тоже встал:

– Должно быть, уже второй час. Мне нужно идти заняться обозом. Было очень приятно провести утро с вами.

– И возвращайся сюда, выпьем свежего морса на прощание, – произнесла юная Корнелия почти весело. – С утра собирали ягоды.

– Да, конечно, вернусь, – улыбнулся он ей.

Часы стояли в таблинии, обычные, водяные. С большим конусом, из которого равномерно истекает вода, и баком внизу, где при помощи поплавка и стержня приводится в движение бронзовая шестерня со стрелкой, по зубцу в час. Каждый вечер и каждое утро вручную регулируется размер отверстия, специальным прижимным механизмом, согласно отметкам для текущего месяца, потому что ночью и днём час имеет разную длину, а теперь, в мае, очень заметно разную. Только, в отличие от тех водяных часов, что были в доме Флавиев, эти умели каждый час издавать лёгкий свист, устройством наподобие дудочки. Но, конечно, за живой музыкой никто этот звук не расслышал. И час был действительно второй. Время утекает, причём очень наглядно. Флавий, хватит рассиживаться! Мулы галопом не побегут!

Тит тотчас же устремился наружу, работать.

Но в атрии хозяйка дома с неожиданной энергичностью остановила его.

– Флавий, хочу, чтоб ты ответил ещё на один вопрос. Корнелий прислушивается к твоему мнению. Скажи мне, какое гадание вы с братом заказывали перед вашим путешествием? На курах или на жертвенном животном? Чему ты больше доверяешь?

– На самом деле мы не верим гаданиям. Ни на курах, ни на жертвенном животном. Ни по звёздам или ещё каким восточным способам. Мой брат неоднократно видел, как гадания ошибались, порой жестоко. И любит рассказывать армейские байки, как курам в зерно подмешивали червяков и подлог не помешал победе. А если мы с братом для тебя не образец, могу припомнить слова Марка Цицерона по этому вопросу.

– Мнение Цицерона нам самим известно. Мне интересно, чем руководствуешься ты.

– Есть такое выражение: не надо путать божий дар с яичницей! – Тит сделал длинную паузу. – Надеюсь, Корнелия, я утолил твоё любопытство. А теперь мне пора. – Но что-то дёрнуло Тита добавить: – Береги себя, ты очень нужна Корнелию, я видел, как он на тебя смотрит.

– Сегодня день Кастора и Поллукса – благоприятный для путешествующих. Я буду молиться о тебе и твоём брате. И ты иногда вспомни о нас.

Похоже, молиться за него она действительно будет. И ему бы стоило, так, при случае, он же ответственный гражданин, хоть и ни в каких богов не верит. Кивнул. Пошёл.

Солнечное майское утро разразилось петушиным криком. Должно быть, на птичнике кормят кур. Надо будет на досуге прочесть книги по сельскому хозяйству. Не ляпнуть глупость ни перед своей Корнелией, ни перед старшей.

«Тётушка ведь она, не тёща», – мысль показалась ему весёлой.

Но сразу же вспомнил свою добрую и суеверную тётушку Сабину, которая баловала его, местного, даже больше, чем мама. Вспомнил, как – в самое чёрное время, когда спирало дыхание от горя и земля ускользала из-под ног – плакал в складки её платья, бессильный, совершенно одинокий, пустой. И как быстро стал большим... Одарил отцовских отпущенников, с достойным видом принял сочувствие знакомых и спрятался в своей комнате, до крови на руках избивая собственный же сундук… Десять лет ему было, человеку «своего права»…

Флавий резко повернулся и зашагал к повозкам, где его ждали. Пнул кустик ромашек. Нарочно наступил на жука. Неужели такую власть имеют воспоминания?! Он не хозяин даже собственного настроения… На ровном месте, нелогично же, правда? Увидел ещё одного жука и снова раздавил, расплющил.

«А моя Корнелия тоже осталась без родителей», – щёлкнуло в его мозгу. Нежностью разлилось по телу. И незаметно вернуло на лицо улыбку. «Корнелия будет любить меня, ёлки-палки!»

Глава 31. Любовь и миллионы

Флавий вымыл руки в миске с водой, обтёр полотенцем и встал со всем величием, на какое был способен.

– Гней Корнелий Цинна Великий! Я, Тит Флавий, прошу у тебя присутствующую здесь твою племянницу Корнелию себе в жёны! Обещаю любить и беречь её, какие бы испытания ни послала судьба. Так, чтобы правнуки написали на могильной плите: «Они с юных лет были вместе, в горе и в радости, всю жизнь хранили любовь и верность друг другу, в пример нам и будущим поколениям».

Корнелий словно ждал этих слов, поднялся легко, но без спешки. А руки ополоснул заранее.

– О, Флавий! Я согласен. Тебе я с радостью вручу свою племянницу. Корнелия, милая девочка моя, желаешь ли ты стать женой присутствующего здесь Тита Флавия? Готова ли любить и поддерживать его?

– Да. Да! Я желаю! Желаю стать его женой, любить и поддерживать! – Корнелия вскочила и встала навытяжку.

Тит протянул ей руку, и она положила свою поверх.

– Дорогая, – обратился Цинна к супруге, – а ты что думаешь по этому поводу?

Старшая Корнелия вздохнула, осторожно встала и произнесла:

– Молодые, семейная жизнь это не только свадебный пир. Порой нечеловеческая жестокость гражданских войн или человеческая подлость ломают наши самые лучшие устремления. Корнелия, твои бабушка и прабабушка не смогли получить подобной надписи, и вовсе не потому, что они или их мужья были недостойны. Может, тебе боги пошлют счастливую жизнь. Молодые, любите и защищайте друг друга, что бы ни случилось. И никогда не верьте злым языкам. Вы хорошая пара, Корнелий вам доверяет, а значит, и я одобряю ваш брак.

Молодые уставились на дядюшку.

– Вот и хорошо, – произнёс Цинна. – Договорились. С этого часа считайте себя женихом и невестой. Теперь, Флавий, пойдём в таблиний и составим соглашение о приданом.

Прошли и сели у стола.

Чернильница в форме львиной лапы, наверняка из чистого серебра, прижимала расправленный лист папируса. Свежие палочки для письма аккуратно выглядывали из скромного кожаного футляра. В широкой керамической вазе благоухали алые розы.

Флавий устремил на Корнелия проницательный взгляд. И встретил такой же.

– Цинна, ты сам, должно быть, женился в храме, по священным обрядам предков? – начал Тит.

– Да, именно так. Но уже сотни лет действует закон, что браки между патрициями и плебеями заключаются домашней церемонией и обязательно в форме без власти мужа над женой. Это означает, как понимаешь, что и без владения её имуществом.

– Я к тому и клоню, послушай. Если – не приведи Фортуна – всё твоё имущество будет конфисковано, то жена твоя останется ни с чем. Разве что с приданым, этих юридических тонкостей я не помню. А вот моя Корнелия в случае твоего, и даже моего, осуждения останется со своим личным имуществом и со своим приданым. Причём, заметь, и в случае развода – тоже не приведи Фортуна – я не смогу претендовать на вышеупомянутое. Посему у тебя есть отличный, а может, и единственный, способ сберечь имущество семьи. Дать за племянницей приданое как можно больше! Как считаешь? Только не подумай, что я гонюсь за твоими деньгами. Доходы с этой части имущества мы сможем передавать тебе. Хочешь – заключим дополнительное соглашение?

– Звучит разумно. Два миллиона сестерциев тебя устроит?

– Торговаться не буду. Это всё принадлежит Корнелии. Сколько из этого по факту должно остаться твоим?

– Ещё два. В том числе недвижимость, а недвижимость из приданого продать без моего разрешения ты не сможешь. – Корнелий перебирал на столе бумаги, вынутые из массивного бронзового ящика, и боковым зрением бдительно наблюдал за Титом.

Тит почувствовал себя стоиком, эмоционально не привязанным к размерам богатства. Въедливо докапываться до деталей он будет тогда, когда начнёт деньги применять. Он хозяин богатства, а не раб. Единственная мелочь, по масштабам миллионов, которая всё же заботила его сейчас, это его обоз с маслом.

– Цинна, я действительно не хочу превращать свой брак в торговую сделку. Думаю, мне и от торгового дела вскоре придётся избавиться. Но деньги будут работать, я продумаю как именно. Хочешь узнавать мои планы или предпочитаешь результат?

– В случае с тобой, Флавий, от планов отмахиваться неразумно. Но давай не сегодня, сейчас я перепишу состав приданого и будем подписывать соглашение. А потом праздновать! Когда бы ты хотел устроить свадьбу? В октябре?

– Конечно, я бы хотел сегодня! – Тит улыбнулся. – Может, нам всей жизни-то осталось с гулькин нос.

Теперь Корнелий оторвался от бумаг и тоже улыбнулся Титу:

– По-моему, ты всё-таки стоик!

Встал и снял с полки небольшой мраморный бюст.

– Это тебе. Зенон Китийский. Не всё же о деньгах говорить.

– Разумность, мужество, сдержанность и справедливость… – заметил Тит. – Вот и я теперь не о деньгах. Сейчас закончим с договорами, отправим с кем-нибудь мой обоз, потом вы нас благословляете, празднуем в узком семейном кругу, а потом я везу свою Корнелию к себе домой. И все счастливы, и деньги семьи сохранены, и, может быть, мне удастся оставить наследника.

– Друг мой Флавий! Я понимаю твой молодой пыл и твои вполне зрелые доводы. Ты забыл одно: гражданин ничто без общества! Свадьба – это не только семейное событие. И обычай, и целесообразность требуют готовить праздник заблаговременно, пригласить гостей, достойных нашего дома. И твоего дома, заметь! Хоть пир и в доме невесты, но гости-то и твои тоже. Нужные тебе люди, друзья и вся родня. Есть у тебя такие?

– Гай Фуфий Гемин с супругой… Двоюродный дядя с семейством, тётушка… И, может, кто-то из Лукрециев, из родни жены моего брата. Кстати, саму Лукрецию неплохо бы убедить провести сентябрь на сельском воздухе, в имении. Со своими она в сложных отношениях, к моей дальней родне ехать не хочет, а вот в имение моей жены, и даже невесты, может и согласиться.

– Корнелия и пригласит. Только сам скажи ей.

– Похоже, наша беседа затягивается. Я предлагаю сначала отправить мой обоз, а потом вернуться к бумагам. Мулы галопом не побегут.

– Пойдём вдвоём. Только напиши сопроводительную записку.

Тит торопливо написал, и Цинна черкнул внизу несколько слов, что именно он посылает своего раба и что при приёмке груза надо передать с этим рабом расписку ему, Корнелию.

Переобулись в прихожей при помощи Андрея. По пути продолжали разговор.

– А вот друг – настоящий друг – у меня один, Терций Сициний. Он бедного плебейского рода, но из таких, как он, состояло бы государство, будь у нас настоящий золотой век. В Терции много доблести, справедливости, но мало честолюбия. Он умеет работать мечом, кое-что понимает в стратегии и тактике, может вести за собой людей. Ему бы, если по уму, сделать военную карьеру, и не с рядового легионера, а с командной должности, как это принято в уважаемых семьях. Уверен, у него получится. Во славу Рима.

– Ты не рассматривал вариант, чтобы кто-нибудь из твоих Лукрециев, подходящего возраста, усыновил его?

– Лукрециев? Да, это интересная мысль. Терций Лукреций! Звучит хорошо. Но, честно, вот я сам не согласился бы быть усыновлённым. Флавий я.

– У тебя своя судьба, у него своя. Пригласишь своих Лукрециев на свадьбу – побеседуем. И Сициния, конечно.

– Спасибо, Цинна. А кого мы сегодня отправим с моим обозом? Поручим вилику?

– Да вон Трофима, он бдительный и при кинжале. Трофим, запирай склад и бегом сюда!

Рослый и мощный блондин, которому, должно быть, греческое имя досталось волей господина, одной левой закрыл тяжёлые ворота. Запер и предстал перед Корнелием и Флавием.

Корнелий спросил у Тита:

– Флавий, как называется твой корабль? Куда везти груз?

– «Аврора». У неё корма в форме лебединой головы.

– Трофим, ты прямо сейчас поведёшь обоз Флавия в Остию. Он догонит тебя верхом, возьмёшь у него коня и домой. А если не успеет догнать, найдёшь в порту корабль «Аврора» и там Марка Флавия. Передашь обоз и будешь ждать Тита Флавия. На обратном пути можешь где-нибудь переночевать, но главная твоя задача – привести обоз в Остию до заката, в полной сохранности. Ты всё понял?

– Я понял, господин. Веду обоз в Остию, корабль Флавия «Аврора». Можешь на меня положиться, господин. И груз будет в сохранности, и конь. Позволь только взять лепёшек и сыру на дорогу.

– Возьми на кухне, только бегом. Я жду.

Едва Тит успел сказать несколько слов возницам обоза, Трофим примчался со свёртком и большой флягой, сложил всё это на одну из повозок, вернулся к Корнелию.

– Вот сопроводительная. Обязательно привези ответ. И вот деньги на всякий случай, – Цинна вручил рабу тощий кошелёк. – Ну, в добрый путь!

Трофим поклонился и уже через несколько мгновений лихо командовал возницам трогаться. Кошелёк привязал после, сидя на покрытых тростником и воловьей шкурой амфорах с таким видом, будто всю жизнь кочевал.

– Из германцев что ли? – спросил у Цинны Тит.

– Да. Служил некому вождю. Они попали в плен к другому племени. Он, мальчишка, помог своему вождю бежать, а один галл спас его самого от расправы и взял себе. Пока наши враги воюют друг с другом, их легко победить, запомни это.

Тит проследил взглядом, как его обоз выезжает на дорогу и плавно уходит прочь.

– Цинна, зная тебя, я уверен, что твой список будет подробный и обстоятельный. Надеюсь, ты не будешь возражать, если я скажу, что, пока ты готовишь документы, я хочу побыть со своей невестой, раз у нас и так мало времени. Обещаю, что не увезу её, пока всё не подпишу.

– Иди, друг мой, а если решишь увезти, мне доложат, – усмехнулся Цинна.

Корнелии, наверно, обе Корнелии, успели распорядиться насчёт маленького застолья. Кроме Сусанны, по дому бегали ещё две рабыни. Одна довольно изящная, наверняка личная служанка хозяйки дома, а вторая деревенская девушка выдающихся форм. Интересно, почему до сих пор не показывались ему на глаза? При важных разговорах разрешено присутствовать только Сусанне? Или что?

Рабыни развешивали по стенам и аркам украшения из веток и роз. В атрии установили кресла и столики, несли туда подносы с яствами, укрытые полотенцами от мух. Тит учуял запах пиццы и довольно хмыкнул.

– Господин, ты предпочитаешь морс из черешни или из шелковицы? – ласково спросила Сусанна за его спиной.

Тит не сразу сообразил, что спросила именно его. Назвала господином.

– Без разницы, Сусанна. Неси оба.

– Да, господин. Шелковица будет слаще.

Неужели даже рабыня в этом доме запомнила его вкусы?! Вот разведчица!

– Скажи, шелковица у вас своя или покупная? – Титу пришла в голову очередная свежая идея.

– Своя. С той стороны растёт, между холмами.

– А ветки у неё белые или чёрные?

– Есть белая, есть и чёрная. Хочешь посмотреть, господин?

– Да, Сусанна. Я хочу сам это увидеть. Где моя Корнелия?

– Я сейчас позову её. Вот морс, можешь пока освежиться.

Корнелия сразу прыгнула в его объятия.

– Милый Флавий! Я так рада, что стану твоей!

И тёрлась носом о его щёку.

– Ты мне тоже сразу понравилась.

– Вот ты купец, а ума и благородства в тебе больше, чем в иных прожигателях жизни из лучших семей. И что-то такое настоящее…

– Пойдём наружу, прогуляемся. Я хочу посмотреть, как растёт шелковица.

– Пойдём! – согласилась Корнелия.

Тит подхватил с кресла красное покрывало, а когда вышли и дом скрылся за растительностью, накинул покрывало на себя поверх плаща.

– О-о-о! Тебе идёт! – засмеялась она.

– Можешь учиться меня раздевать, – ехидно заметил он. – А на самом деле я хотел поговорить о шёлковой ткани.

Корнелия взялась за свисающую часть покрывала и ловким крутящим движением перекинула через голову Тита.

– И не сложнее обычной примерки! – Завернулась в покрывало сама и даже голову себе прикрыла.

Неужели изобразила свадебный наряд? Или наоборот спряталась?

Ничего, он будет раздевать её медленно.

– А шёлковая ткань у меня в приданом тоже есть, – продолжала Корнелия. – Но она считается слишком нескромной для приличной матроны. Хотя в жаркую погоду, как будет сегодня, я бы не отказалась от шёлковой туники. И в день нашей свадьбы тоже, для тебя.

– Ты знаешь, сколько стоит шёлк?!

– Чистый – на вес золота.

– А знаешь, как его делают?

– Из листьев заморских растений. Но рецепт держат в тайне.

– На самом деле шёлковую нить производит личинка мотылька, которая питается листьями белой шелковицы. Плетёт кокон. Если нам удастся раздобыть этих мотыльков или личинки – устроим производство шёлка. Как тебе мысль?

– И ты поедешь к парфянам за мотыльками?! Рискуя жизнью ради того, что называют развратом?

– Разврат не в шелках, а в сердцах. А мотыльки – у китайцев, это далеко за Парфией и Бактрией, даже Александр Великий не дошёл. И разве правильно, что целые состояния римских семей уходят на покупку этого привозного шёлка? И запасы золота у Республики не бесконечны. И я с удовольствием посмотрю на тебя в шёлковой тунике. А других матрон разглядывать не буду, мне только ты нужна. Ты, моё дело и благо народа.

– Вон она, шелковица. Ягод ещё мало. – Корнелия подняла взгляд вверх, где под грубыми сердцевидными листьями густо висели желтоватые невызревшие ягоды шелковицы чёрной.

– Нет, для шёлка годится белая, вот такая! – Тит подбежал к белой, отодвинул нижние ветки и схватился обеими руками за шершавый ствол. – Корнелия! Любимая моя! Подойди! Здесь растёт наше будущее миллионное дело! Представляешь?!

Его невеста подошла и встала сзади на расстоянии локтя. Наверняка хотела обнять. Тогда он сам развернулся и обнял её, не как дерево, а в охапку.

– Ты знаешь слова брачных обетов? – спросил деловым тоном.

– Наизусть нет. А ты думаешь, чтобы мы прямо сейчас? – она явно не ожидала такого вопроса.

– Прямо сейчас. Боги видят нас и здесь, под шелковицей. А что боги соединят, люди да не разрушат. Я серьёзно. Вставай рядом! – И поцеловал её в щёку.

Накрыл голову плащом, как подобает, начал молиться. Своими словами.

– О, бессмертные боги! Величайший Юпитер и царица неба Юнона, и справедливейшая Минерва, и открывающая сердца Венера, и Лары-хранители обоих наших домов! Я должен по обычаю привести жену в свой дом и там уже просить вас дать благословение нашему браку. Но вы видите нас и здесь, под шелковицей, на земле рода Корнелиев, на земле народа нашего. И я прошу: помогите нам! Благословите и посодействуйте! Сделайте нас с Корнелией мужем и женой на земле и на небе! Помогите нам прожить всю жизнь, сколько отмеряно судьбой, вместе – в мире, любви и благоденствии! Пошлите нам детей, наследников наших, и помогите нам вырастить их достойными гражданами! Мы же принесём вам подобающие жертвы, будем чтить, благодарить и славить вас, пока не покинем этот мир…

Тит ещё несколько раз повторил просьбу благословить и посодействовать. На этом остановился, задумался. Насчёт «на земле и на небе», конечно, сейчас никто не говорит. Но почему-то именно эта формула пришла на ум. А также чувство, что браки совершаются на небесах. Особое это дело, нерядовое. Видимо, и вправду Тит немножко философ. Что не мешает ему быть внимательным к формулировкам и не обещать того, чего не сможет исполнить. Говорят, точность – это свойство богов. Как и верность своему слову.

Корнелия молча слушала его молитву, а после добавила:

– Мать-Юнона и мудрейшая Минерва, благословите брак мой с Титом Флавием! На небе и на земле.

Повернулась к Флавию с вопросом и ожиданием чуда в глазах. Видимо, так и положено честной невесте.

– Я просил твоего дядю устроить нашу свадьбу сегодня. Хочу, чтобы ты была моей законной женой.

– Сегодня?

– Дядю не убедил, то есть это он убедил меня, что нужно считаться с обычаями и целесообразностью. Но между собой мы с тобой ведь можем уже быть вместе.

И начал раздевать, конечно. Медленно, настойчиво, внимательно ко всем деталям, которые попадали под руку. Сначала полетело в траву красное покрывало, для того и было прихвачено. Потом они сами приземлились туда. И нежно-зелёное платье, и пояс, и тонкая льняная туника постепенно раскладывались вокруг их ложа. И одежда Тита сверху, потому что в его раздевании руки Корнелии были не такими ловкими, как с накидкой.

– Я надела твой подарок, видишь? Ты подарил его потому, что даришь мне часть себя, так ведь? Ту, где связь тебя с твоими предками и предками предков?

– Всего себя. Всего, в обмен на тебя всю. И никак иначе.

– Философ! – улыбнулась она.

Но насчёт всего на всё это у неё самой в глазах написано. Это не он придумал.

– Ты действительно хочешь всю жизнь быть со мной? Или это метафора?

– Действительно. Я не отказываюсь от своих слов. Я хочу, чтобы ты стала матерью моих детей.

– А если… Если прямо сегодня получится ребёнок?

– Береги его! Я слишком много терял в жизни. Ты тоже…

– Да…

– Даже если я сгину в пути, береги ребёнка. Обещаешь?

– Обещаю. Я сумею. И тогда он будет Корнелием…

– Я согласен. Но пока я жив, он будет Флавий, как и я.

– Да… Флавий… Ты меня понимаешь…

– Ты моя…

– Я не хочу терять тебя! Но над судьбой мы не властны. Действительно может случиться беда. Смерти я не боюсь, ни своей, ни твоей, меня так воспитывали. Только, вдобавок ко всему, меня ещё и осудит общественная мораль. Корнелии не должны развратничать…

– Что бы ты предпочла, при условии, что я умер? Что ты была единственной женщиной моей жизни, родила моего ребёнка и не понравилась общественному мнению или что ты так и не стала моей и общественному мнению безразлично?

– Не говори так!

– Это самый честный критерий. Ещё не поздно остановиться. Я могу.

– Твоя… – её голос прозвучал как сама судьба.

– Боги, благословите нас!

Он не просто так вспомнил богов. В любви действительно есть что-то божественное, непостижимое для человека, как в рождении и смерти.

Держаться за руки можно бесконечно, но время бежит, и желания надо не только высказывать, а ещё и реализовывать. Даже если бы боги на самом деле что-то там благословляли, действовать нужно самому.

Тит первый раз в жизни трогал женщину, ласкал, дразнил, наслаждался тем, как она становится продолжением его, реагирует, будто его собственная нервная система. И чутьём своим выбрал момент, когда полностью снёс грань между своим телом и её, углубился и стал настоящим. Целым. Божественным. Исчезло время, прогресс, история, только вечность раскрывалась перед ним и смотрела, смотрела, своими тёмно-карими глазами, как сама земля. Как жизнь и как смерть, точно. Как зарождение новой бесконечной жизни. И как смерть всей вселенной в последнем, мировом пожаре.

– Я умер… И это божественно! – произнёс, обессиленный, возвращаясь в реальность.

– Мы… – уточнила Корнелия.

– Точно. Мы! Вместе… – Поцеловал её, вылез и рухнул рядом.

– Это действительно у тебя впервые? Ты как будто правда заново родился.

– Впервые… И я даже не предполагал, что оно так…

– Я тоже... Меня учили, что нужно быть покорной мужу. Уважать, поддерживать, хранить верность. Не выражать чувства прилюдно. Но о том, что брак – это неземная радость, все молчат, будто нарочно.

– Уважай, поддерживай, храни верность, будь честной. Тебя правильно воспитывали, жена моя. Мне нравится.

– Не зря брачные обряды называют священными. Только боги могли дать такую радость и силу единению мужа и жены. Не закон и не обычай предков.

– Я вот вспомнил о том, что Божественный Юлий даже под страхом смерти не стал разводиться со своей Корнелией Цинной.

– Я Корнелия Сулла.

– Ого! Как же это я не поинтересовался? Не узнал полного имени своей жены…

– А ты просто Тит Флавий? Без прозвища?

– Тит Флавий. Но можешь наедине звать меня – Божественный Флавий.

– Я предпочитаю, чтобы ты был жив. Будь жив, слышишь!

– Да буду, буду. Поворачивайся ко мне, Корнелия Сулла. Готова продолжать?

– Да… Муж мой, Тит Флавий…

И откуда взялись силы? Снова воссоединение, и снова целый мир живёт в них. Теперь смелее, веселее, многообразнее. Всё так же священно и истинно, но не смерть, а новая жизнь. Жизнь! Их общая, единственная и неделимая.

Хватала его за спину, именно так, как вчера мечталось, обволакивая жгучей нежностью. А он вонзался в неё, воплощаясь во всё, что есть деятельного в человечестве: и как молотом бьют по железу, и как хлеб вынимают из печи, и как подают сигнал к атаке. Корнелия откликалась на его напор довольными звуками и встречными порывами. И смотрела, смотрела, когда они были лицом к лицу. А когда спиной к нему, то мяла покрывало и наконец, когда его руки легли на её руки, стала единым существом с ним, его телом, его дыханием, его пульсом. И вот таким, единым, предназначенным новой жизни, они вместе выдохнули и опустились на землю. Их землю.

– Да-а-а… – Корнелия возвращалась с небес медленнее, чем он. – Неужели теперь всегда так будет?

– Всегда, – подтвердил Тит. – А если доживём до старости, будем лежать рядом, держась за руки, вот так, и вспоминать, как мы тут обнимались под шелковицей.

– Флавий, я хочу этого. Хочу дожить с тобой до старости.

– Путь в тысячу миль начинается с одного шага. Мы вместе. На самом деле если мы прямо сейчас поедем в Город, ко мне, то наш брак с сегодняшнего дня станет законным. Но, по-моему, как раз это будет нечестно перед твоей семьёй. Теперь сворачиваемся и в дом. Нас ждут. И прятать радость бесполезно, видно всё. Так что будь стойкой и люби меня. И обещание своё сдержи, что бы ни случилось.

В дом примчались бегом и, едва переобувшись, отправились к домашнему алтарю, внутри которого помещались изображения Ларов, а выше – белоснежные изваяния богов.

Флавий ещё позавчера заметил, что в семье Корнелиев особо чтут Минерву, как и в его собственной. Даже традиционное для гостя подношение Ларам сделал медовым печеньем, подобающим Минерве. И сейчас, после предначинательной молитвы, обратился прежде всего к ней. Слова основных молитв он знал наизусть, но на каждый чих полагается своя молитва, а в их изучении Тит Флавий никогда не был особо усерден. Допустимо и своими словами, если внимательно и аккуратно, до мелочей, чтобы боги поняли правильно. Вот он и произнёс обычную молитву Минерве, а после добавил – уже не первый раз за сегодня – просьбу благословить его брак с Корнелией и посодействовать.

Корнелия стояла рядом, повторяла его слова беззвучно, одними губами.

И совершенно неслышно сзади подошёл хозяин дома. Наверно, стоял так довольно долго, заметили его только по окончании молитв.

Корнелий всё прочёл по их лицам. А на своём лице выразил неоднозначное отношение.

– Молодые, мне остаётся только благословить вас… Вы в начале большого пути. Будьте честны друг перед другом.

И, указав рукой в сторону таблиния, продолжил:

– Флавий, документы готовы, можешь ознакомиться и подписать. Идите со мной оба.

– Дядюшка, Флавий придумал дело на миллионы! – восхищённо произнесла Корнелия, ущипнув тяжёлую ткань занавески на входе.

– Что именно?

– Шёлк.

– Шёлк? Но ты же, Флавий, говорил, что перестанешь заниматься торговлей.

– Не торговля. Производство. Прямо в имении, – сказал Тит.

– Дядюшка, Флавий хочет завезти гусениц, которые делают шёлковую нить, – продолжала Корнелия. – И говорит, что местное производство шёлка позволит римским семьям не тратить целые состояния на привозной. Мы будем продавать шёлк дешевле, и всё равно это будет выгодно и нам, и всему народу.

– Очень интересно. Но как же ты раздобудешь своих гусениц?

– Лучше всего их выторговать на другую технологию критической важности, – Тит соображал на ходу. – Я придумаю, на что именно. Чтобы и наш народ не был в ущербе, и китайский получил свою плату. В крупной сделке первое предложение как правило самое щедрое, исходит от мотивированного интересанта. Следом идут прижимистые, а некоторые и мошенничать пытаются. Если Китай понимает в торговле, то согласится. И ещё, Цинна, я слышал, китайцы так страдают от набегов кочевников с севера, что построили по границе вал длиной 5000 миль. Неужели мы не найдём с ними общий язык?

– А как будешь гусениц охранять?

– Тоже что-нибудь придумаем. Здесь мне одному не справиться. Понадобится новый закон или постановление сената, защищающее наше исключительное право на производство шёлковой нити, хотя бы лет на двадцать. Опять же, в пример другим первопроходцам и всем тем, кто, подобно Архимеду, будет внедрять полезные для народа новшества. Вкладывая собственные деньги. Но, как ты понимаешь, это пока очень черновой план. Не факт, что имеет смысл за него браться.

– Ну что, выдумщик, ставь подпись и идём обедать. Сегодня празднуем вашу помолвку, если это теперь так называется…

– Цинна, есть вещи важнее писаных формул. Ты ведь эту же мысль мне втолковывал.

– А ты осуждал самоуправство.

– Брак – это не только человеческое, но и божественное. Я готов отвечать за свои действия и перед людьми, и перед богами. На чужое не зарюсь, а что моё – то моё.

– Умеешь ты сказать меткое слово… Но отвечать – это не речи в суде или на народной сходке, а поступки. Моя бабушка была верна моему деду, может, потому её и оклеветали. Она сама говорила перед смертью, а я был уже в разумном возрасте, много чего запомнил. Жизнь вообще не ровная дорога, а болото с тростником и кочками. Союзник предаёт союзника, брат – брата. И наоборот, дети вчерашних врагов становятся братьями, верными друг другу до конца.

Сейчас время красивых слов. Мир, мужество и изобилие. Но разве Октавиан мирил враждующие семьи? Разве предотвращал гражданские войны на корню? Нет, друг мой Флавий, это делали бабушка и прабабушка твоей невесты. Вот кому надо ставить статуи! Благо народа держится на плечах римских матрон. Кто следующий? Вы, молодёжь? Благостные разговоры о том, что напишут правнуки на могильном памятнике, не решат ни одной задачи. За счастье нужно бороться.

– Я готов. Флавии не прячутся за чужими спинами.

– Надо будет самому принимать решения. За себя и за других.

– Боги не зря наградили нас умом. И силой духа.

– Вот когда будешь свою дочь выдавать замуж за своего друга и союзника, убедись прежде всего, что друг настоящий.

– Думаешь, я покусился на честь семьи Корнелиев? Я сразу заявил о своих намерениях, я просил тебя организовать свадьбу сегодня. Я готов защищать свою жену и будущих детей. Если кто будет дурно говорить о моей жене, пожалеет об этом. Моя жена сама добродетель, я всю жизнь мечтал о такой. Ты назвал меня своим другом, и дружбой такого человека, как ты, я дорожу и буду дорожить. Но жена – это половина меня самого, и разлучить нас с ней – это как весь земной шар разрубить пополам. В итоге ничего бы не осталось. Отныне Корнелия – моя главная союзница. Именно она будет обогащать мой разум и усмирять мой гнев, когда мне придётся принимать те самые, жёсткие, решения, о которых ты же мне здесь толковал. А ты, насколько я знаю законы, остаёшься её опекуном навсегда, и я правда очень надеюсь, что мы с тобой всегда будем друзьями. И по букве, и по духу. Мы с Корнелией многократно просили у бессмертных богов благословить наш брак и посодействовать. Я уверен, что боги услышали нас. И если есть на то их воля, устроят.

– Считаешь себя любимцем богов? Счастливчиком?

– Нет, Цинна. Я более чту Минерву, чем Фортуну. Хотя и помощь Фортуны принимаю с благодарностью.

Как будто в чём-то убедившись, Корнелий указал Титу на кресло:

– Флавий, я знаю, как мы можем поступить. Садись и своей рукой пиши письмо с пожеланием, чтобы Корнелию привезли в твой дом в качестве твоей жены. С того дня она и станет твоей законной супругой. А я и моя жена, имея твоё письмо, сможем подобающим образом устроить празднование свадьбы, собрать родню и знакомых. Думаю, через неделю, накануне моего отъезда. Это поспешно, обычно предупреждают за месяц, но допустимо, учитывая наши обстоятельства. А ты потом, когда вернёшься, лично поблагодаришь всех, что почтили присутствием твой праздник. Заодно и познакомишься.

– Спасибо, Цинна!

– Дядюшка, я так люблю тебя! Ты всегда находишь мудрое решение! – произнесла Корнелия с энтузиазмом юной и уверенной в себе аристократки.

– Корнелия, ты ведь сама чувствуешь, что была неправа, когда позволила ему уговорить тебя раньше положенного…

– Любить надо, пока мы живы, – ответила она задумчиво и взяла Флавия за руку. – Флавий внёс в мою жизнь новый смысл. И тропинка в болоте с кочками у нас общая. О, Юнона и Минерва! Благодарю вас, что устроили наш с Флавием брак!

«Получилось!» – засиял Божественный Флавий.

Тит крепче сжал руку своей Корнелии и смотрел, как лицо Цинны замерло на мгновение, поблёкло, словно стало лет на тридцать старше – а ведь Цинна ровесник Марка – и озарилось такой же немолодой улыбкой:

– Да благословят вас бессмертные боги! Да будет мир и благоденствие в вашем доме! Любите друг друга! И живите долго!

Тит наконец заглянул в документы, и первый из них назывался «Соглашение о приданом», а второй – «Брачный договор». Так неужели Цинна заранее?! Брачный договор ведь бумага не для помолвки, а для самого брака.

Корнелий запустил руку в вазу с розами, а когда вынул, на ладони выступили алые капли крови.

Так и пришлось пожимать.

Глава 32. По форме и по существу

Марк вернулся в триклиний и сразу спросил:

– Сициний, ты часто сталкиваешься с таким, как сегодня?

– Нет, Флавий, нечасто.

– Получишь плату, как за день работы.

– Но я же пришёл в одиннадцатом часу! По факту надо было раньше…

– Сами боги привели тебя!

– Да, наверное…

И сонливость как ветром сдуло. Терций вытер руки, взял протянутый Марком узелок, встал. Отпросился на час, чтобы сбегать домой и отнести получку Серии. Марк не возражал – до погрузки время ещё оставалось. Отпустил на два часа.

«Расскажу, – взволнованно думал Терций. – Обязательно расскажу! Теперь – должен рассказать… Раз уж я сам в роли персонажа евангельской притчи… И Бригитта выздоровела… А Серия мне действительно подарок свыше… Умеет она и любить, и верить, и мужества в ней больше, чем у меня. А я – вот я – что ей дал на самом деле? В постель-то к ней прыгать я шустёр. И власть свою демонстрировать. Тоже ведь не шутки! А для чего мне эта власть, если самое ценное, что я могу дать Серии, я позорно прячу?! На себя одного надеюсь… Упрямый осёл я, точно…»

Представил себе осла, на котором Спаситель въезжает в Город. Но даже эту роль счёл для себя незаслуженно высокой. Да и не время ещё – в Город… Есть лишь две комнатки в старой инсуле… И два человека. Нет, три…

«Господи, помилуй мя, грешного! Помоги мне! Спаси Серию и Гнея Дуилия, и местного Сициния спаси! Через меня, недостойного, Ты указываешь им путь в жизнь вечную. В Царство Небесное, когда оно будет… Скоро уже… Не оставь их! И меня тоже не оставь, Господи… Вразуми! Если мне – вот мне самому – предстоит когда-нибудь стать «врагом народа», дай мне сил пройти до конца! А если Серии – и ей тоже! Что я сам не могу, Ты можешь! Господи, спаси нас! И помилуй…»

На этом Терций остановил свою мысленную мольбу. Длинные речи ни к чему не приведут. Пора действовать. Самому. Доверяя воле Божией. Как обычно.

Шагнул в сторону и пропустил Бригитту. Она принесла горячий травяной чай. Самое то ночью перед дальней дорогой.

– Рано тебе ещё работать, – негромко сказал ей Терций, уже в атрии. – Пей солёную воду и отдыхай.

– Да, я так и делаю. А ты всё-таки выпей моего чаю. – И вручила бокал, то есть в руку ему сунула.

Терций выпил прямо здесь, стоя. Резкий на вкус, напиток оказался тонизирующим. Сразу пробрал. В дорогу бы взять такого.

Подошёл Марк.

– Сициний, ты говоришь, что побежишь домой? Отнесёшь деньги своей женщине?

– Да, Флавий. Она же моя.

– То есть ты привёл её в своё жилище и отдал ключ?

– Да, отдал. И ключ, и солонку, и всё остальное.

– И намерен жить с этой женщиной дальше, когда вернёшься, так?

– Да, конечно.

– И она римская гражданка, и не замужем ни за кем другим?

– Да. Римлянка. Вдова, уже год как. И тоже своего права.

– Поздравляю, Сициний! Ты теперь женатый человек! Законно, как полагается.

– Действительно? Не ожидал, что законно – это вот так вот. Мы же ничего не подписывали. И кольца не надевали. И благословения не просили. Как у нас в деревне принято. Я её даже не называл своей женой…

– Соглашение действием. Ты привёл женщину в свой дом, чтобы жить с ней как с женой. Это необходимо и достаточно. Если в должный срок родится ребёнок, будет твоим законным, – Марк обернулся на алтарь Ларов и тихо вздохнул. – Даже если ты не доживёшь до его рождения. И зваться он будет твоим именем. И, если мальчик, сможет в армию пойти, когда вырастет. Или ты отрекаешься и не желаешь, чтобы эта женщина была твоей женой? Тогда не темни, скажи ей сразу и забери ключ, оставь у нас. Позже для развода уже понадобятся семь свидетелей, и я не хотел бы в этом участвовать.

– Моей женой… Флавий! Да Серия уже моя жена! Моя! Жена! Законная! Перед Богом и людьми! Спасибо, что подсказал мне, необразованному! Я женатый человек! С меня свадебное угощение! – Терций чуть не прыгал. Не ожидал, что всё окажется так просто и сразу. Без утомительных и чуждых ему формальностей.

– Угощение завтра. А сейчас иди поговори с ней. И не забывай, что нам сегодня ехать.

– Всё, я побежал. Флавий, благодарю ещё раз! Бригитта, поздравишь меня позже.

Посмотрел в глаза Бригитте, не смеётся ли она над ним.

«Хотя что ей, девчонка ведь, а все девчонки мечтают выйти замуж. И уверены, что мы, мужчины, тоже мечтаем жениться. Стоит, улыбается. Хорошо улыбается, открыто, светло. Наверно, в самом деле за меня рада. Ну, может быть, когда-нибудь и на её свадьбе попируем. Если найдётся в мире ещё один такой чудак старых правил, типа меня или Марка Флавия…»

– Поздравь от нас жену свою. И пусть боги благословят ваш брак! – Марк вручил Терцию мешок неказистого вида, но внутри было что-то очень мягкое, а судя по весу, ещё и деньги.

– Сициний, постой! – влезла Бригитта. – Жди, я быстро.

И умчалась, как будто здоровая. А появилась с разочарованным видом.

– Вот для твоей Серии поясок, здесь узор на женское счастье. Две подушки, пригодятся. И тебе самому пояс сплету, чуть позже, ты же с нами едешь. А Гнею тоже хотела подарок сделать, для его имения, на будущее благоденствие, символично ведь, но я сегодня не в лучшей форме и, видимо, когда ходила мыться, всё опрокинула в воду, испортила… Зато вот мыло, простое оливковое и с мятой.

– Ну, ты, Бригитта, сейчас мою жену напоминаешь. Даже не вздумай огорчаться, будем сами живы – и всё будет! Правда, Флавий? То что Бригитта здорова – дороже всех подарков! Береги её, Флавий. Она у тебя тоже дар свыше…

– Будь счастлив, Сициний! От души желаю!

– Спасибо, Флавий! Я побегу. Жди меня к полуночи, как договаривались. – И не успела Бригитта поухаживать за ним, как Сициний уже обулся и вылетел из квартиры.

Стучать ночью в собственную дверь оказалось немного непривычно.

– Ты?! – прошептала Серия. – Что-то случилось?

– Случилось. Но я успел вовремя, уже всё хорошо.

– Слава Юпитеру! – всплеснула руками.

– Ну что, жена моя, вот нам с тобой подарки от Флавиев. И есть разговор.

– Нам с тобой? Так ты меня в жёны берёшь?! Такую? Я же… Ты же… Ты…

Аккуратно опустил вещи в угол. Серию потянул в коридор, подхватил на руки и перенёс через порог, как в деревне принято.

– Конечно твоя! Терций! Ты удивительный человек! Так что я должна делать?

– Любить меня. И хранить верность.

– Это понятно, иначе и быть не может. А что нужно по форме?

Усадил вниз, на матрас.

– Быть моей женой ты хочешь, ключ и солонку приняла, спишь в моей комнате. Это называется «соглашение действием». Договор в письменной форме необязателен, мне Флавий подтвердил, а он разбирается. Разворачивай свадебные подарки, я их сам ещё не видел.

– А молиться о благополучии нашего брака мы не будем? Ты совсем не веришь в богов? Вон даже Ларов у тебя нет…

– Смотри подарки, а после поговорим о богах. Одновременно не получится.

Терцию трудно было подобрать нужные слова. Словно годы жизни спрессовались в четверть часа. Хотелось просто молчать и смотреть, как его зеленоглазое чудо крутится по комнате, как улыбается и как совершает открытия, одно за другим.

Серия вынула из свёртка тонкую ажурную накидку, ахнула, подбросила и прямо на голову поймала.

– Терций, я чувствую себя благородной матроной! Такая красота! Никогда подобного не видала. Надеюсь, ты угостил Флавия сладостями, которые я тебе положила?

– Завтра угощу, сегодня я спасал жизнь его любимой рабыне.

– Спасал жизнь?! Спас?! Что с ней случилось? Ты сказал, уже всё хорошо…

– Другие рабы по недоразумению опоили неизвестным зельем. Вырубилась и бредила. Но сейчас уже лучше, она сама собрала для нас подарки. Вот. Всё её рук работа.

Серия бегло изучила содержимое свёртков, кинула вышитые подушки на ветхий матрас и схватила Терция за руки.

– Передавай Флавию тысячу благодарностей за прекрасные подарки. И его рабыне. Да хранят их боги! А теперь садись и рассказывай, что хотел. Чувствую, всё серьёзней, чем я думала.

– Серьёзнее, конечно. У меня нет алтаря Ларов, а если бы и был, то как память о предках и лицо дома. Потому что я не верю ни в Ларов, ни в римских вышних богов, ни в подземных. Но что того страшнее, не только не верю сам, а и в общественном поклонении богам не участвую. Даже формально.

– Но почему?! Это же… Это преступление перед народом… А ты говорил: Рим – это святое…

– Рим – это святое. За Отечество и за сограждан я готов жизнью рисковать. За тебя – в первую очередь, жена моя. А вот верю я в одного-единственного Бога, истинного и всемогущего, Творца неба и земли, и всего, что есть на небе и на земле.

– Тогда давай молиться твоему единственному Богу о нашем браке, – выдохнула Серия и улыбнулась, как будто это был самый важный вопрос.

– Так ты не передумала быть моей женой? Сообщницей? – переспросил Терций. Не стал пояснять, что означает быть женой государственного преступника. Не маленькая, знает.

– Ты лучший человек из всех, кого я когда-либо встречала. И я уже твоя жена! Из теста муку не вынешь. А что божественная правда важнее человеческой, это я с некоторых пор сама понимаю.

– Тогда вставай рядом, – Терций протянул ей руку. – Я начну молиться, а ты потом продолжи своими словами. – И начал: – Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится…

Не стал просить ничего о браке, прочёл одну молитву и подождал, что Серия скажет.

– Бог, единый и всемогущий, Творец неба и земли, как бы Тебя ни звали! Прошу, благослови брак мой с Терцием Сицинием и сделай так, чтобы мой муж вернулся домой живым-здоровым и с честным именем! А что нужно в жертву принести для этого, дай мне знать. Не забирай мужа моего и сына моего, а меня саму можно…

– Серия, я ведь тебе ещё самого главного не сказал, – обнял её Терций.

Глава 33. Эксперименты

Выпив чаю и ощутив прилив сил, Марк пошёл в комнату к Бригитте, выяснить, как она себя чувствует и все ли вещи собраны.

Бригитта лежала на полу, что-то высматривала под кроватью, спрятавшись головой и елозя босыми ногами.

Первой мыслью было схватить её, вытащить и снова раздеть. Потому что здоровая Бригитта ему нравилась больше, чем умирающая, а запомнить её в обнажённом виде он не успел.

В критических ситуациях, особенно на войне – когда его люди неудачно шли на штурм или попадали в ловушку – у Марка ум работал только над непосредственной задачей, принять верное решение и успеть скорректировать их действия, чаще всего личным примером. Зато потом, когда тяжёлый бой был выигран, внезапно возникали всякие неожиданные мысли, от желания бежать молиться в местный храм до желания порвать на куски всё местное население за погибших товарищей. Ни того, ни другого он не делал. Брал себя в руки. Организовывал сбор общей добычи и помощь раненым. Вразумлял юнцов, каковым и сам был лишь пару лет назад. И только потом уже думал о себе и благодарил Минерву Победоносную, даровавшую ему победу. Ему и всему их Шестому Победоносному легиону.

Сейчас, очухавшись от напряжения и радуясь тому, что Бригитта жива, Марк хотел разделить с ней радость. Приобрести её мир и поселить там уверенность. Как это делать с женщиной, он знал только один способ. Даже если бы она с ним рядом в бой шла, кончилось бы тем же. Наверно. Первая кельтка в его жизни, которая пошла бы в бой на его стороне… На его, а не на той, противоположной… Хорош мечтать, Флавий!

Кельтские женщины… Одни приходят к нему во сне чёрными тенями, другие живут где-то среди своих суровых гор или даже здесь, в Риме, чьими-нибудь рабынями. Он никогда не убивал безоружных, и кельтским богам не за что гневаться на него. Значит, Бригитта послана ему в дар. Взамен… И почему он всё время представляет её там, в изумрудной стране Астурии? Вместо той, другой…

А ведь пошла бы она в бой, пошла бы… На его стороне пошла бы. Бригитта…

Да само имя её удивительным образом походит на название союзного римлянам астурского племени. Бригецины, или предгорные астуры, первыми страдали от разбойных набегов своих горских собратьев. И в войне сразу приняли сторону Римской республики.

Вот только женщин во вспомогательную римскую армию не берут и никогда на протяжении истории не брали, даже кельток.

И Туллия не была бригецинкой… А глаза – словно чёрные маслины, с тонким голубым ободком – ему много лет снятся…

Бригитта занималась важным делом – проверяла результаты своего вчерашнего эксперимента. Сравнивала твёрдость по следу на воске табличек. И сразу записывала, не полагаясь на свою больную голову. Света от лампы, оставленной на полу возле кровати, ей хватало: дочь кузнеца приучена работать в полумраке.

А всё, что ей только можно было подготовить для путешествия заранее, было уже сделано. Собран узелок с травами, с личными вещами и ещё один, с рукоделием. Травы – и сухие, и настоянные в масле. Гребешок, духи, папирусы и чернила.

Пробки на глиняных и медных сосудах густо обмазаны сосновой смолой для герметичности. И ничего не проливается, даже при сильной тряске и при перепаде температур – из-под жаркого солнца в холодную воду – Бригитта проверяла. Сама проверяла, своими руками, как всегда. Хотя что проверять, именно на смолу сажают пробки у полноразмерных амфор с маслом или вином. Не зря на латинском эта смола – «резина». Вспомнила и галльские бочки, деревянные, с деревянными же затычками, впритирку, без всякой смолы. Но на металлические сосуды даже в Галлии смола используется. Хотя в жару и заклинить может, и растаять вся…

Ещё сосновая смола входит в состав смазки, которой обрабатывают железо, чтоб не ржавело, а деревянные и кожаные вещи – чтоб не впитывали воду. И в зажигательную смесь для костров, чтобы красиво вспыхивали в праздник. И в лечебные мази, конечно. В состав для костров замешивают свиной жир, в смазку – льняное масло и воск. В лечебные мази – и воск, и масляный настой трав.

На тему – как сделать праздничные костры небывалой красоты, разноцветные и искристые – теперешняя Бригитта могла бы устроить мастер-класс. Но от неё этого не требуется.

Смолу обычно собирали дети, и Бригитта, настоящая Бригитта, эдуйка, когда-то бегала с мальчишками в смешанный лесок, окружающий город. Иногда спускалась до самой подошвы холма, а оттуда, наперегонки, мчалась кверху, к городским воротам, и ни разу не выронила добытую смолу-живицу. Кто выронит, должен был делиться с остальными.

Лес тот никогда не рубили, хотя он не считался священным. Остальные леса в округе извели, производили сосновые и дубовые брёвна для строительства и жгли берёзовый уголь для металлургии, его же много надо, а потом освободившиеся земли распахивали и засевали. Вот только лес у городских стен не трогали, да священную дубраву у реки.

Ещё в том лесу грибы росли. Боровики, красноголовики. И лисички, крепкие рыжие и тоненькие чёрные. Целые семейки, раз-два – вот и полна корзинка. Грибы – это так вкусно! Особенно лисички, да в сметане, да со свежим хлебом… У-у-у-у-у! Не оценят владыки мира, сколько ни готовь… Боровики-то оценят, даже луговые шампиньоны, а вот лисички в сметане – нет. Римляне и молоко не пьют, брезгуют.

Молоко… Тёплое, парное…

Как же там её коровушки, её заботушки? Есть ли кому поухаживать за ними или всех извели на мясо? «Каждую коровку ведут за свою верёвку…» Да что?! Там люди осуждены на каторжный труд, братья её осуждены, а она о коровах вспомнила!

Закусила губу, шумно вздохнула и заставила себя думать конструктивно.

Отдельно от флаконов, в другой узел, положила одежду: платья, накидки, туники, нижнее бельё. Взяла свой старый плед. И специально сшитые, непромокаемые, вощёные снизу, многослойные тряпочки для гигиенических целей, потому что хотя Рим имел водопроводы и канализацию, в некоторых вопросах оставался слишком диким для девушки из XXI века. Лукреция оценила деликатные нововведения и тоже стала пользоваться такими вместо простой ветоши. А вот Лея только фыркнула. Хотя стирать все эти тряпочки до сих пор приходилось не ей, а Бригитте.

Легко сказать – вощёные тряпочки. Ну воск, ну смола, ну лампадное масло… На самом деле на создание рецепта и технологии пропитывания ушло несколько дней и десятки попыток. Положишь в смесь много масла – оно одежду испачкает. Положишь мало – ткань будет ломкой и через трещинки начнёт промокать. Со смолой то же. Либо липко и твёрдо, либо недостаточно клейко. Хорошо хоть, что Бригитта догадалась распараллелить процесс: поместила на водяную баню одновременно семь горшочков с разным соотношением ингредиентов. И ещё додумалась добавить в конце немного прополиса, для улучшения противомикробных свойств. При деликатной стирке в холодной воде такой состав не должен смываться. Главное – не сдавать изделия в прачечную, где их топчут и мнут.

Наносила пропитку на ткань в расплавленном виде, сверху снова ткань, а на неё горшок с кипятком, чтобы дать возможность впитаться, но не перегреть. Шерсть всё-таки, не деревяшка и не железка. Экспериментировала с количеством и способом нанесения. Высушивала, проверяла. Единственное, что сразу получилось идеально, это нарисовать снизу метки, чтобы отличать тряпочки Лукреции от своих личных. Под слоем пропитки метки не сотрутся, зелёненькие, симпатичные. Несколькими стежками пришила вощёную ткань к основной, толстой, части. И готово! Многоразовые непромокаемые прокладки для женщин Рима. Хотя бизнес на этой теме не сделаешь, слишком интимная.

И к проблеме стирки Бригитта подошла системно. Узнала, зимой ещё, что в римских прачечных единственным моющим средством является человеческая моча. Говоря красиво – карбамид. Не самый худший отбеливатель. Мочу в прачечные берут из общественных уборных, где для этого поставлены специальные чаны. Выстиранную одежду хорошо выполаскивают, запаха не остаётся. Но дома хотелось бы использовать что-то иное.

Как делать щёлок, она знала из обеих прошлых жизней. Зола лиственных дров настаивается несколько дней на воде или варится час-другой. Процеживается, разбавляется – и вот готово отличное моющее средство. Чтобы вымыть голову, нужен раствор 1:40, а для стирки и уборки 1:20. То есть не раствор, конечно, а количество золы к воде, в раствор попало на самом деле меньше, ну да не в терминологии дело.

Однажды солнечным мартовским утром выгребла золу из отопительного котла и частично из жаровни, где не залито пищей. Настояла с водой в амфоре из-под масла, которые обычно выбрасывают, процедила, разбавила. Гущу высыпала на клумбу во дворе, и владелец харчевни Фурний, который выращивал рядом пряные травы и сладкий лук, попросил носить и на его грядки тоже. Интересно, куда девал свою золу? И куда выбрасывает Лея? Оказалось, что Лея носит во двор харчевни через дорогу, где ей за это рассказывают все местные сплетни.

Сплетни Бригитту не интересовали, да к тому же в марте она ещё не настолько хорошо понимала язык, чтобы болтать с соседями. Но с владельцем харчевни с тех пор всегда вежливо здоровалась.

Щёлок получился годный. Им Бригитта стирала нижнее бельё, особенно гигиенические тряпочки. Его же использовали для мытья посуды и прочего. Однако сама мылась дома дорогим душистым мылом, которое купил ей Тит. А в бане маслом, как все.

Галлы вообще-то умеют делать из щёлока настоящее мыло. Точнее, моющий гель, он же гель для укладки волос – знаменитых причёсок, за которые Галлию и прозвали Косматой. Нужно лишь добавить к щёлоку свиной смалец и проварить. Только ни пропорций, ни технологии Бригитта не знала. В городе покупала мыло у мыловаров, а иногда и получала в подарок, потому что золу им привозили отец или брат Бригитты, когда за углём ездили. В деревне же пожилые женщины варили мыло сами, сразу на всех, но Бригитта целыми днями пастушила и не видела процесса. Почему-то такие хозяйственные мелочи её не сильно интересовали. Мыться можно и щёлоком, и даже яичным желтком. То ли дело лекарственные травы! Или рецепты медового напитка!

Лукреция тоже покупала себе полужидкое мыло, туалетное, душистое, но, видимо, считала его косметическим средством, навроде маски. Для бани римляне используют исключительно оливковое масло или ароматные смеси на его основе. К примеру, репейник и перец способствуют укреплению и росту волос, а чабрец успокаивает и излечивает мелкие поражения кожи. Масло втирают в кожу и волосы, затем с кожи соскребают вместе с грязью, а с волос просто смывают. Способ работает отлично, особенно после парилки. Кожа Лукреции тому подтверждение. Да и кожа Бригитты, и даже Леи, если не учитывать руки.

Бригитта сперва удивлялась, почему до неё у Флавиев была только одна рабыня женского пола. Ведь в баню ходить удобнее сразу с двумя, чтобы они не только поскребли спину госпоже, но и друг другу. Мыться-то всем надо! И если сопровождающая рабыня всего одна, приходится объединяться с приятельницами. Тогда их рабыни имеют возможность помочь одна другой, пока сами римлянки нежатся в тёплом бассейне, болтая о вещах исключительной важности.

Близкие подруги, конечно, не видят в этом ничего особенного. Но даже Бригитта заметила, как пренебрежительно смотрят некоторые дамы на Лукрецию, если при ней только одна рабыня. Неужели Марк не мог купить своей жене вторую служанку? И почему сама Лукреция не позаботилась об этом?

Ну да не Бригитте критиковать римские порядки… И лишних нескольких сотен денариев у него действительно могло не быть. Наверно. Не всегда же так везёт, как с Бригиттой.

И почему она думает, что именно с ней Флавиям повезло? Свою основную роль она не исполняет. В торговом деле не помогает. Домашним хозяйством почти не занимается. Только рукодельничает, как матрона, и даже не механизирует процесс. Спины чешет, ноги моет, напитки подаёт. Да зельеварением балуется, рискуя ошибиться. И что Марк в ней нашёл, в упрямой галлушке?

Идея мыловарения всё-таки увлекла Бригитту после того, как Лея похвалилась подарком от некого мужчины. Мыло это было твёрдым, как мокрая глина, и пахло чем-то похожим на душистый перец или лавр. Разумеется, Лея тоже сочла его маской для кожи и волос, и, почувствовав себя аристократкой, ещё до рассвета пряталась в умывальне, занималась уходом за собой. Неужели захотела быть красивой? А то – «старая женщина»…

Но сегодня Бригитта уже не умилялась выкрутасам Леи. Мужчина с таким подарком вряд ли был рабом. Может, богатым отпущенником, мечтающим, что её скоро освободят. А может… Может ли? Через Лею какой-то нечестный человек искал путь к Лукреции… Если так, то понимает ли это Лея? Знает ли Лукреция? Но что бы там ни было, а после сегодняшнего Лея не решится на рискованные поступки. Марк простил выходку против Бригитты в защиту Лукреции, но если Лукреция станет жертвой интриг – Лее не жить. Вот она, разница между женой и рабыней. Даже если Марк любит их обеих… И Лукрецию, и Бригитту… Любит? Марк? Ма-а-а-арк… Да, с фантазией у Бригитты всё в порядке.

Пару дней назад, загоревшись желанием сделать-таки мыло, Бригитта подумала, что для туалетного надо в качестве жира взять оливковое масло. А из смальца попробовать сварить хозяйственное, для стирки. И в дорогу взять, и Лукреции оставить. Если всё получится. Надо обязательно успеть до отъезда.

Бригитта-Клава помнила из прошлой жизни надписи на кусках хозяйственного мыла «72%». Видимо, это жиров. Но какой концентрации щёлок? Должен быть едкий, а не как обычно. Придётся варить. Ночью, чтобы успеть. Во дворе, чтобы никого не мучить резкими запахами. И устроить своим приятный сюрприз.

Ну ладно, не боги горшки обжигают!

Несколько дней назад Ахилл вместе с водой принёс просьбу от работника харчевни, чтобы Бригитта спустилась туда.

Она спустилась.

– Здравствуй, Бригитта! – вышел к ней Фурний, хозяин заведения. – Иди со мной, не бойся.

И провёл в помещение на антресолях над торговым залом, пропахшее дымом и жареным мясом.

– Я видел, как вчера во дворе ты лечила своего господина. И сегодня утром он уже бодро шёл куда-то. У меня просьба: посмотри, что за болячка у меня на спине. И сделай с ней что-нибудь. Лукас сказал прикладывать конский навоз, я привязал, а толку никакого, только вонь, что к посетителям не выйти. Сумеешь помочь – можешь сама обращаться ко мне за помощью. Только не против своих господ, в такие игры я не играю.

– Давай посмотрю, – согласилась Бригитта.

Болячка оказалась не на спине, а на ягодице. Чирей размером с сестерций, красный как мухомор.

– У нас мёд прикладывают, с мукой. Но я знаю способ лучше: у тебя же на клумбе растёт алоэ, срежь лист, очисти от кожуры и привяжи к болячке.

– Алоэ? – переспросил Фурний.

– Растение с толстыми длинными листьями, по краям такие зубцы, оно зимой цвело.

– А, понял. Это ещё моя жена сажала, брат привёз ей из Александрии. В память о ней я и не убираю клумбу, не делаю там грядку.

Бригитта не была уверена, что правильно сказала латинское название. И что он не перепутает.

– Я могу принести сейчас.

– Принеси, – не отказался Фурний.

Сбегала во двор через служебный ход, отломила лист алоэ и принесла.

– Привязывать будешь сам, мне господин не велит прикасаться к чужим мужчинам.

– А, ну ладно. Тогда иди. Я думал, ты руками лечишь, как своего Флавия.

– Мой Флавий говорит, что главное результат.

– Понятно, почему у него крупное дело…

Неделю спустя довольный Фурний увидел Бригитту на улице и выскочил к ней как зайчик. Сказал, что вылечился, собирался показать результат. Напомнил, что с него ответная услуга.

Смотреть результат Бригитта отказалась, а в качестве ответной услуги попросила на одну ночь большой котёл для воды, подставку-треногу и возможность варить своё зелье на площадке между его грядок, жечь там костёр.

На общем дворе не рискнула, вдруг это запрещено. А своим говорить раньше времени не хотела. И была рассержена на Тита, после того как он назвал её занудой. Пусть едет к своему такому важному-важному Корнелию, у неё тут тоже будет важный эксперимент.

– Сегодня вечером, – шепнула Фурнию тоном заговорщицы.

Тит тем вечером не стал даже разговаривать с ней. Вернувшись из имения Корнелия, успел сбегать в баню перед самым закрытием. Бригитта подумала, что он собирается просить прощения за вчерашнее. Она ошиблась. Тит долго рылся в своём сундуке, потом что-то писал на папирусе, резко сминал, бросал в жаровню, снова брал чистый лист и писал. Лёг в кровать пораньше, завернулся в покрывало по самый нос и уснул. Молча.

Когда всё в доме стихло, Бригитта осторожно вылезла из постели, лисьим шагом прошмыгнула по коридору, где спали рабы. Последнюю ночь они тут спали, завтра кто-то отправится с господами в путешествие, а другие вернутся в свой угол на антресоли лавки. Останутся лишь домашние – Ахилл да Лея. Но сейчас сонные тела заняли весь коридор, едва освещённый лампадкой, зажжённой у алтаря в атрии. Господа не погасили лампу на ночь, значит, волнуются перед дальней дорогой. Оно и понятно – неизвестность. Зато Бригитте сейчас от источника света прямая польза. Видно, куда ставишь ногу. Но когда перешагивала через руку здоровяка Памфила, тот внезапно повернулся, и она едва не наступила. Зато в кухне, лишённой всякого света, аккуратно обошла спящую прямо посередине Лею. Взяла необходимые ингредиенты, деревянные черпаки, тряпки и посуду для готовых изделий. В темноте, без лампы, выскользнула во двор, натыкаясь на майских жуков.

Эти создания в Риме огромны, с хорошую сливу размером, но такие же чудаки, как везде. Прут не глядя. Может, брачные игры у них? В старой галльской песенке поётся, что майские жуки охраняют сон влюблённых, сбивая на пути злобных тварей. Причём тут влюблённые? Наверно просто потому, что май – время любви.

Ну, это кому как!

Сбить на пути злобных тварей – поважнее, чем сон влюблённых. Что в тех снах? Мечты о недосягаемом? Любовь – это же действие! Даже жуки, самые обычные, не супергерои, – в той старой песенке – могут за свою недолгую жучью жизнь сделать нечто важное. Могут! А она, Бригитта, что же? Болтается туда-сюда, будто штаны на верёвке… Нет, как пламя на ветру… Хлоп-хлоп…

Опустила свою ношу на землю, хорошенько потянулась, ощущая избыток нерастраченных сил. Помахала звёздам и приступила к «важному эксперименту». Всему своё время.

Четыре горшка среднего размера поместились внутрь большого котла. Принесла воды, разожгла огонь и устроила горшкам водяную баню. В двух Бригитта варила ядрёный щёлок, едва покрыв золу водой. В одном стала топить смалец, пусть хорошенько разварится. В четвёртом для разнообразия запарила мяту и вскоре вынула его на землю.

Чтобы внезапно не уснуть, хлебнула из фляжки бодрящего напитка. Легла на спину и разглядывала звёзды, знакомые и не очень. Северянка Клава такой темноты и многозвездия в майском небе не видала. Зато видала эдуйка Бригитта. Упёртая девчонка, мечтавшая о подвигах, как братья.

От крыши до крыши, словно ручка у огромного ведра, перекинулась Цепь Луга, бледная и густая, в угольно-чёрной южной ночи. Небесная дорога, путь от мира до мира… От Рима и… До родного Бибракте? Или до прошлой жизни? Или до будущей? Путь в будущую жизнь насыщен молоком? Как в старой детской сказке? Молочная река, кисельные берега? Точно – пока сама не попробуешь, ничего не поймёшь, ни на земле, ни в небе.

И сами собой родились строчки, даже на латинском, даже в рифму.

Из родника выпьют водицы и пёс, и патриций.

Жизнь коротка. Благо ли – знать, что с тобой приключится?

Лежала и мурлыкала их, снова и снова. Не так уж сильно латинский отличается от галльского. В чём-то даже проще, структурированней. Но галльский ей достался с детства, а латинский приходится осваивать теперь. Во взрослом возрасте.

Во взрослом? Да. Вот так незаметно подкралась взрослая жизнь. Не с замужества, как принято, и даже не с того зимнего дня, когда лишилась всего и попала в рабство.

Сразу – под римскими звёздами, под глазами вечности – день тот снова высветился в памяти, пронзил затаённой тоской.

И Бригитта запела вслух одну «старую» вещь:

Песен, ещё ненаписанных, сколько?

Скажи, кукушка, пропой.

В городе мне жить или на выселках,

Камнем лежать или гореть звездой?

Звездой…

[Старая песня называется «Кукушка», автор слов и музыки – Виктор Цой.]

Протянула последние ноты, словно заново присутствуя там и всё видя перед собой воочию. Как горела её деревня, как плакали напуганные коровы. Как молчаливо хмурились пожилые женщины, сжимая в кулаках плетёные концы поясов и уже ничего не боясь. Как малые детишки держались за их подолы и тоже учились не бояться. И как оба её брата смотрели на неё с последней надеждой.

А что она могла, по-настоящему? Ну напросилась бы к тому чиновнику в рабыни, пожертвовала собой. Может, он и взял бы, рискнул, но для остальных-то осуждённых это бы ничего не изменило. Не стали бы власти по прошествии времени говорить, что никакого мятежа на самом деле не было. И без разумного обоснования отпускать всех на свободу не стали бы. Уж напрашиваться ей имело бы смысл разве что к самому Цезарю Августу, но до него как до Луны. А теперь Бригитта принадлежит Титу, и он точно ей не позволит ничего подобного.

Почему не позволит? Да он её любит, очевидно же! И не её ли ситуацию он так долго обсуждал с Корнелием? Писал бумаги… Думал… А она тут решила, что банальное мыловарение – это важный эксперимент!

Шестнадцатилетие своё Бригитта-местная встретила в пути, плывя на барже вниз по Родану. Мокрый северо-западный ветер приносил на палубу сорванные листья, последние, уже скукоженные. Но за зимой обязательно придёт весна, Бригитта знала это. Будет тепло, будут близкие люди рядом, будет цель и смысл, будет наконец предназначение. Жизнь продолжается. И нечего унывать. Шестнадцать – красивое число. Это если два удвоить, а потом ещё удвоить. Вот возраст удваивать не надо, сейчас самое то. Даже в рабском положении своё шестнадцатилетие можно и отпраздновать. Во всей этой жизни второго такого дня не будет.

Подобрала несколько листьев и прицепила к деревянной застёжке пледа. Застёжку эту Бригитта выточила на камне своими руками, взамен железной, которую у неё отобрали. Могла там и верёвку перетереть, но за этим следили зорко. Хорошо хоть плед оставили и ботинки. Ботинки-то старые, а плед хороший, просто решили не отбирать тёплую вещь, не рисковать сотней денариев ради десяти, наверно.

Год начинается с зимы – так ведь он всегда с зимы начинается, с ноября. А сутки – с заката. Угораздило Бригитту родиться в ноябре и на закате, вот теперь приходится самой быть солнышком.

«Если не я, то кто?»

Не зря слово «эдуи» от слова «огонь»…

Разговорилась с матросом по имени Бекс, молодым секваном, таким же рыжим, как она сама. Научила его одному из своих рецептов, и на первой же остановке он справился сотворить праздничный напиток. Самостоятельно или с чьей-то помощью – неважно. Угостил и команду, и длинноусого торговца, которому принадлежала Бригитта. И – не шутка ли? – даже саму Бригитту, а также её соседку, с которой она была связана одной верёвкой.

– Бригитта, я бы и сам взял такую, как ты, – улыбался Бекс после третьей чаши. – Ещё мой дед признавался, что эдуйки хороши в любви.

– Уступлю за сто двадцать серебряных, – улыбался торговец. – Прямо сейчас. Это оптовая цена, под такое доброе угощение. Завтра будет дороже.

– В моём роду никто не покупал женщин за деньги, – приосанился Бекс.

– У тебя своя собственная судьба, и если имеешь деньги, можешь купить что захочешь. А твоя удача тебя и сама найдёт, раз такой бравый. Ты секван, кажется? Пусть боги хранят племя, создавшее сей чудный напиток!

Бекс не признался, что рецепт напитка эдуйский. Хотя с удовольствием выпил ещё. Но не захотел покупать Бригитту. Или не имел денег. И она была продана позже, с оптовой партией.

Видимо, боги хранят Бригитту.

Сейчас и тепло, и близкие люди рядом, и жизнь в целом наладилась, и перспективы есть. Вот только с предназначением по-прежнему ничего не ясно. Неужели она живёт зря?! Конечно нет! Есть внутренняя уверенность, что так надо. Всё, что произошло и произойдёт с ней, Бригиттой или Клавой, не просто так, а со смыслом. Сколько бы ни рассуждал Тит про логику и случайность. Следует чаще благодарить судьбу. И лично обоих Флавиев.

Можно было бы сказать, что братья Флавии заменили ей родных братьев. Но на самом деле – братья Флавии ей дороже. По-настоящему.

Здесь всё по-настоящему. Думаешь об этом или не думаешь. А вдруг та жизнь была подготовкой к этой? Или наоборот, эта – репетиция той, которая грядёт? Гораздо более трудной? Вон даже над крышей, где воткнут Млечный Путь, в незнакомом созвездии угадываются очертания домика – как их рисуют дети – квадратик и сверху уголок. Дом… С покатой крышей, куда осенью тщательно укладывали свежую солому, где под свесом ласточка слепила гнездо… Или тот, где на крыше по вечерам блестела жесть между розовыми трубами, и где рыжий соседский кот Бакс разлёживался на балконе, потягиваясь и выпуская когти… А жизнь-то всего одна! Одна!

И – будто ручкой ведра по носу – вспомнилась пословица «Кто смотрит на облака – не жнёт». От небесного котла пора возвращаться к земному. К мыльному своему киселю.

Разогрела оливковое масло, влила в него процеженный щёлок 1:1. Растопленный жир процедила и так же добавила щёлок. В третьем горшке объединила оба жира, тоже залила. На чём смалец закончился, да и сразу планировалось делать в основном оливковое мыло. Четвёртый горшок стал со стопроцентно оливковым. Но в него добавила мятного отвара, ½ часть к количеству масла. Вдруг для гидролиза нужно больше жидкости?

Сначала помешивала всё деревянными палочками, потом сделала веничек из тонких прутиков и принялась мешать интенсивнее. Должно рано или поздно загустеть в кисель. Но почему-то не густело и не густело.

Неужели не та концентрация?! Капнула в воду, увидела масляные кругляшки. Избыток масел? Рискнула попробовать на вкус. Язык словно обожгли раскалённые иглы. Тьфу! Значит, и щёлочь ещё не вся прореагировала, и масла. Нужно время. И, наверное, помешивание. Нет, прежде всего нужна температура! Это же не мёд, не отвар трав, не кисель из брусники…

Долой водяную баню! Долой воду из большого котла! Там будет вариться непосредственно мыльный кисель. Тот, который наименее жалко. А уже в него поместить горшки с остальными вариантами зелья. Теперь валяться некогда! Надо пасти своё мыло.

От лучшего нагрева варево стало бурлить, вспухать пеной и темнеть. Едва не перескочило через края горшков.

Сначала начало густеть зелье со смальцем, потом со смесью жиров. А вот оливковое оставалось жидким. Но куда оно денется, загустеет как миленькое! Хотя даже загустевшие рано снимать, мыло должно вариться несколько часов. И хотелось бы сотворить не только мыльный студень, а твёрдое, твёрдое, твёрдое!

Напрягла мозг. Вспоминала, что она знает про мыло. Судью на мыло. Не то, не то. А, вот! Глицерин получают высаливанием омыленных жиров хлоридом натрия. Ура! Всыпать обычную поваренную соль, и всё получится! Вязкая жидкость разделится на фракции – мыло и глицерин. Теперь понятно, почему в Галлии не делают твёрдое мыло. Соль недёшева, её добывают только на морском побережье, далеко от эдуйской земли. И даже если какой-нибудь мастер знает рецепт твёрдого мыла, считает экономически нецелесообразным. Полужидкое мыло тоже справляется со всеми задачами: моет, держит причёски, а иногда и служит основой для лечебной мазюкалки.

Кроме соли Бригитта принесла ломоть хлеба, чтобы соорудить себе бутерброд с тем, что осталось от смальца в тряпочке после процеживания. Слегка поджарила, посыпала солью. Вку-у-усно! «Война – войной, а обед – по расписанию», как говорил Женя очень давно. Могла бы повспоминать детство, но не стала. Чтобы опять не раскукситься.

У Жени отец воевал, а вот Марк воевал сам. Почему-то не хочет рассказывать. В Бибракте каждый второй из старожилов хвалился военными подвигами. Так, что даже она, девочка, слышала. Слушала… И в Арелате, среди рабов, собранных для продажи, имелись рассказчики-хвастуны. «Никто пути пройдённого у нас не отберёт», – это тоже Женя, но, скорее всего, тоже цитата откуда-то.

А вот Кинни, юная астурка, там, в Арелате, молила богов о том, чтобы забыть всё, что с ней случилось. Кровью своей на камень капала. Мечтала родиться в другое время и в другом месте.

Глава 34. И результаты

Хорошо быть живой! Вот реально! Даже если голова ещё болит – хорошо! Ведь работает, варит котелок!

Ну да, день оказался непростым, чуть не отправилась в Иной Мир. Теперь вместо высоких материй будет думать о насущных вещах. Ибо нечего!

Полезла под кровать за мылом, извлекла ножом из плошек по экземпляру каждого вида, понюхала, потыкала, записала. Получилось же! У неё получилось! Вся партия: и с ромашкой, и с мятой, и с пижмой, и чисто оливковое! И скраб с углём. И хозяйственное, на смальце. А самый приятный аромат имеет мятное, какое Бригитта сегодня уже доставала для подарка Терцию. С мятным она и заспешила назад, из-под кровати. Работают руки-ноги, да! Как мало нужно для радости!

«Будем сами здоровы – и всё будет. Если захотим! Не боги горшки обжигают! А мы, мы, мы! Самые обычные!»

Упёрлась в Марка, оглянулась и сразу кинулась ему на шею:

– Марк! У меня получилось! Всё получилось! Смотри!

Снова поплыла голова, рано ещё Бригитте так вскакивать.

Марк аккуратно забрал из её руки нож и восковые дощечки, а мыло поднёс к носу и дружелюбно улыбнулся:

– Я рад, малыш. Но почему под кроватью?

– Будет неожиданность для всех.

– Не хватит ли на сегодня неожиданностей? Пойдём на кухню, там покажешь Лукреции. Я в этом мало понимаю.

На кухне Лея отчитывалась, что повторно протёрла пол в умывальне, закрыла окна, заправила лампы и готова выполнять дальнейшие распоряжения. Лукреция напомнила Лее про пироги, а Ахиллу указала, что вода во всех баках закончилась.

Возле жаровни на верёвке сохла большая тряпка. Лея размазывала по своим рукам лампадное масло. Точно, стала следить за своей красотой.

На огне шумел чайник. Так называл этот предмет Тит, по латинскому обозначению для горячего травяного напитка.

Да, ничего выдающегося Бригитта не изобрела, всё в рамках существующих технологий.

– Так будут ли сегодня пироги, Бригитта? – спросила Лея, многозначительно глядя на неё и на Марка. – Вижу, ты уже здорова.

– Ещё голова кружится, – призналась она. – Долго стоять у огня не смогу. Соберу к завтраку что есть.

– Конечно, если нездорова, то к огню не лезь, – подтвердила Лукреция. – Что это у тебя в руках?

– Мыло… Для тебя, госпожа. Сама сделала.

– Мыло? – заинтересовалась Лукреция. – Покажи.

То ли кто-то задел верёвку, то ли вылетела искра, но большая тряпка внезапно вспыхнула. Полыхнула ярким мощным огнём. Жёлтым, рыжим, зелёным и фиолетовым. С громким шипением, заглушая шум чайника, с белым дымом.

Марк сразу толкнул Бригитту в сторону стола, где её поймала Лукреция. А сам обалдело глядел на пламя – пока оно не погасло, рухнув на бетонный пол последними ошмётками.

Бригитта зачерпнула воды со дна бака в миску и опустила тлеющий кончик верёвки. На второй полил Марк из чайника, как и на останки тряпки.

Все молчали.

– Божественный знак… – первой прошептала Лукреция. – Марк, шерсть никогда так не горит.

– Горит, если пропитать зажигательным составом, – задумчиво ответил Марк. – Дорогая, где твоё платье, которое сегодня стирали?

Лукреция огляделась.

– Господин, я повесила платье в атрии, сушиться, – протараторила Лея. – Просто отнесла, повесила и всё.

– Тряпку ты тоже просто повесила? – продолжал Марк.

– Да. Тряпкой я мыла пол, точнее, вытирала лужи, которые вот она там оставила. Теперь от той воды руки щиплет. И белая пыль, как будто я жертвенная скотина… – Лея потрясла подолом и чихнула.

– Бригитта! – он всерьёз нахмурился. – Что ты сделала?!

– Там, в углу, на полу, у меня стоят горшочки и флаконы со всякими полезными веществами. Наверно, я по неосторожности пролила, когда ходила мыться.

– Да, надо было мне самому следить за тобой.

– Да…

– А что теперь с моим платьем? – вмешалась Лукреция. – Надеюсь, этот зажигательный состав отстирывается?

– Когда я пришла, платья в умывальне уже не было, – ответила Бригитта. – Это я сразу проверила и хорошо помню. Значит, оно не должно было испачкаться.

– Зажигательные составы обычно стойкие к воде. – Марк пристально вглядывался в жаровню. – Но ты, дорогая Лукреция, можешь сама взять одну-две нитки от своего платья, поджечь и проверить, как они будут гореть. Пострадало ли платье или только эта тряпка. Я надеюсь, в нашем доме не завелась своя Медея…

– О боги! – прошептала Лея, зажмурилась и снова чихнула. – Я ничего не делала! Я даже не знаю, есть ли я в завещании… Тьфу! Что я говорю? Я не виновата и всё тут! Могу поклясться перед богами, если прикажешь, господин.

– А вот она что-то варила во дворе всю ночь… – встрял Ахилл едва слышно.

– Я варила мыло. Для тебя, госпожа, и для всех нас в дорогу, господин Марк. – Бригитта взяла со стола оставленный там кусок мятного оливкового мыла.

Лея сунула нос и чуть не села. Тонкий аромат чувствовался даже сквозь дым.

– Да за такое богатство люди на многое идут! Признавайся, кто подарил тебе это и за что?!

– Хочешь, Лея, я дам тебе рецепт, и ты сможешь делать такое мыло сама?

– Сама? – переспросила Лукреция, проигнорировав посыл Леи. – Если это так опасно, как мы только что видели, то никому из вас не стоит заниматься этим.

– Не опаснее горячего масла или варенья, – настаивала Бригитта.

– Лукреция, всё же иди и принеси нитку из своего платья, прямо сейчас, – напомнил Марк. – У меня сердце не на месте.

И Лукреция вышла.

– А ты иди ко мне, – подхватил Бригитту и обнял. – Я верю, что ты невиновна, малыш. – Потрепал её волосы, вгляделся в лицо. – Здесь душно, попей воды. Где твой бодрящий чай, остался ли ещё? А, вот, пей давай! – Плеснул в пиалу, сунул Бригитте под нос. – И не вздумай больше умирать, я тебе запрещаю! Поняла?

– Угу, – промычала Бригитта, жадно глотая напиток.

– Что значит «угу»?! Ты сова что ли?

– Я повелительница сов, – она улыбнулась и подняла над головой пустую чашу. – Думаешь, легко быть бессмертной?

– И не шути так! Я ведь могу и поверить. Ахилл, а ты что встал как столб у дороги, быстро за водой!

Ахилл вышел, едва не врезавшись в Лукрецию.

Марк поднёс нитку к вяло горящим углям жаровни, а потом и бросил поверх. Нитка не хотела загораться, а сгорела обычно, постепенно, почернела и скукожилась. Вторую нитку разглядел внимательно, понюхал и тоже сжёг.

– С платьем всё хорошо, – вздохнул облегчённо. – Лея, никогда не вешай тряпки близко к огню! Лукреция, забирай Бригитту и разберитесь там со всякими мелочами в дорогу. Я не хочу этим заниматься. – И сам распахнул окно.

Уставился на звёздное небо, что наверху, над крышами. Как будто именно там искал ответы на все вопросы.

Чем заниматься в пути, Бригитта не знала, поэтому решила взять нитки и дощечки для плетения поясков, вчера ещё собрала, как и прочее, заранее. Немного, всего на пару дней работы, ведь пояса плетутся быстро, а нитки занимают место. Зато плести можно хоть на корабле, хоть в повозке, при качке и тряске, и в буквальном смысле на коленке. Потом, когда перестанет болеть голова.

И одновременно можно совершенствоваться в латинском устном. Склонения, спряжения, устойчивые выражения… Ей давно уже хотелось сочинять стихи или песенки на латинском, придумывались отдельные образы и строчки, но пока не хватало знаний.

Вспомнила две строки, рождённые вчера ночью. Написала углём прямо на стене в триклинии, под фреской, изображающей лето. Сотрётся так сотрётся, невелика ценность. Не то, что оставляют на века. Но Лукреции будет приятно, её уроки не прошли даром.

Мыло было извлечено из-под кровати, частью убрано в дорожный узел, а большей частью оставлено в распоряжение Лукреции. И, похоже, компенсировало устроенный вечером раздрай в умывальне, где пострадали и косметические снадобья госпожи.

Бригитта снова пришла на кухню, выпила угля, собрала какую-никакую снедь в дорогу. Водрузила чайник на огонь и решила не бросать его без присмотра, а заодно оставить ещё один автограф на память, благо свежий ночной воздух разогнал дым.

Лея прикорнула в коридоре на своём тюфячке, Лукреция и Марк тихо беседовали в спальне. Впервые за весь сегодняшний – да и вчерашний, если считать по-галльски – день дом погрузился в мир и покой.

Только Тита очень не хватало, физически не хватало. Его, порой замкнутого и вреднючего, порой деятельного и полного идей, но всегда такого родного, незаменимого, своего…

Спит, должно быть, в придорожной гостинице, наскоро поужинав. Вроде вчера ещё Бригитта дулась на него, проявляла самостоятельность, отстранялась. А сегодня, при всех переживаниях, ей очень его недостаёт. Ну да ладно, через несколько часов, в Остии, сам появится, обнимет и зароется ей в волосы, как всегда. Только бы ничего плохого с ним не произошло... Кажется, всё хорошо, нет у Бригитты ощущения опасности. Вчера было, за него было, не за себя. Но как бы она смогла спасти его от беды, если её саму спасать приходится?! Наивная! Опять возомнила себя непонятно кем…

«Прости меня, Тит! Дай хоть мысленно обниму тебя. И спокойной-спокойной тебе ночи…»

Марк хотел собраться с мыслями перед дальней дорогой. Прошёл в атрий. Сел на скамью, отодвинув толстую ленту шерсти, подготовленной для прядения, и острозубую лужёную щётку. Наощупь определил, что вещь будет зимняя, не из нежных пуховых волокон, а из всяких-разных. Действительно, вернутся же они с братом к осени, вот Лукреция и чешет шерсть для зимней одежды.

«А будет ли она, зима? – подумал устало. – Увидим ли мы новый урожай маслин? Вернёмся ли?»

Да, судьба его и удача – как моток расчёсанной, но ещё не выпряденной шерсти – лежит на коленях богов…

Он приник лбом к влажной материи платья, которое висело рядом. Растёр уши, сделал несколько резких вдохов и наконец заметил Бригитту с глиняным бокалом, обёрнутым снизу салфеткой.

– Бригитта! Не чай ли ты несёшь? – позвал негромко.

– Возьми, господин Марк, это тебе, – улыбнулась своей загадочной улыбкой и протянула бокал.

Обжигающий напиток вернул Марку бодрость с трёх глотков.

– Это правда, что ты варила мыло во дворе всю ночь?

– Да, это правда. На участке Фурния, в его котле, он разрешил.

– Но почему ночью? В этом же нет ничего предосудительного.

– Сова Минервы вылетает по ночам, – произнесла известную пословицу. – Я первый раз этим занималась.

Марк воспринял её слова не в метафорическом смысле, а в самом прямом. Так значит, сама Победоносная дева взялась защищать Флавиев! И сообщила сегодня через рабыню Свою волю! Сообщила и опять, как зимой, провела их Бригитту по самому краю. Или это была галльская Минерва? Ведь есть же у них Меркурий-Луг, в честь которого назван город Лугдун. Там сейчас обосновался Цезарь Август, особо почитающий Меркурия. Должна быть и галльская Минерва, даже в военных «Записках» Божественного Юлия она упомянута. Хоть и хитрец был Юлий, но в описании богов нет смысла лгать. Почему же астуры, бригецины, не рассказали о ней?! У них не галльские, а другие, астурские богини, только почитают своих богов разные кельты похожим образом. А рассказывают, у костра или при удобном случае, больше не о вышних богах, а байки-страшилки и сельские легенды, чаще же просто хвалятся подвигами – как и римляне. Но молиться, в отличие от римлян, предпочитают в одиночку. Так не молилась ли Бригитта всю ночь своим богам у костра и у котла? И что было её жертвой? Или кто?

– Ты молилась там, во дворе, вчера ночью?

– Не совсем, – ответила Бригитта его же любимым словечком.

Значит, у неё тоже есть тайны. Интересно, братишка что-нибудь знает или нет? Неслучайно её выбрал, заметил на дороге. Лечил, старался… Сами боги подарили Флавиям эту женщину. Но вот зачем? Зачем?

Марк решительно поднялся:

– Пойдём умоем руки и будем молиться вместе.

В умывальне было чисто и сухо, Лея неплохо прибралась тут. Травертиновый стол выглядел мраморным, сиял под светом единственной лампы. Глиняные кусочки в полу поблёскивали, словно слюдяные. Марку внезапно вспомнилось, как в детстве он однажды с разбегу наступил босой ногой на кухонную тёрку – из глиняного бруска торчали заострённые камушки – и поранился. Теперь сразу взглянул на ноги Бригитты, почему-то вдруг представил эти ноги в крови. Нет, что за наваждение, Лемурии же уже закончились! А словно чёрные тени из прошлого играют с ним, нашёптывают легенды и байки-страшилки. Вспомнилась и ещё одна: о маленьких хитрых существах, умеющих превращать камни в золото и серебро, сводить людей с ума. Нет, Бригитта точно не из этих! Она умеет варить железо. И мыло. И римский борщ. Красный, как кровь – такая же кровь, как у Марка…

Читал когда-то, что эдуи – кровные братья римского народа. Думал, это политическая формула, упрочить верность союзников, обеспечить интересы Республики в Галлии. Гражданство же галлам никто не обещал! Но, как говорится, хочешь рассмешить богов – расскажи им о своих планах.

Перед домашним алтарём Марк добросовестно прочитал молитву Ларам-хранителям. Воскурил на жертвеннике-треножнике кусочки смолистых благовоний. Поправил подвесную лампадку перед нишей, где помещалась бронзовая статуэтка Минервы. Плеснул Минерве вина, испросив благословения на новое большое начинание.

Бригитта встала рядом с Марком, тоже прикрыла голову. Но не опускала глаз, он специально проверил это. Его медновласая кельтка не боится встретиться с богиней лицом к лицу! Кто же она?! Если из Иного Мира, то почему не может сама защитить себя?! Врёт? Или сама не знает? И почему Сициний напрочь отвергает такую мысль? А молится он искренне, богобоязненно…

И Марк тоже стал молиться, сразу к делу:

– О, премудрая Минерва, или как бы Тебя ни звали! Благодарю Тебя, что не гневаешься на нас. Ты сказала, что берёшь нас под Свою защиту. И что если умрёшь, то не выполнишь… Что это значит, мудрейшая? Я простой купец, этих слов не понимаю. Вразуми! Если кто умрёт? Кельтская богиня от рук наших богов? Или кто-то из людей, моих домашних? Научи, мудрейшая, что мне делать! Не оставь меня и дом мой! Защити и направь!

Марк снова посмотрел на Бригитту, будто нарочно вглядывающуюся в изображение богини. Не сама ли Минерва ведёт их, храбрых кельтов, в бой? От того, с кем вместе идёшь в бой, взгляда не прячешь! Вот он, ответ! Обычная она, Бригитта, женщина, просто кельтка. Даже не любимица богов, а любимая рабыня Тита. И – Марка.

Бригитта смотрела на статуэтку и на нежный огонёк лампады, отражающийся в металле, словно цыплёнок в луже. Пыталась понять, почему Марк так близко к сердцу принимает всё, что она, Бригитта, говорит и делает. На какую больную мозоль она наступила? И как давно? И главное – к чему это может привести?

Марк думает о смерти. И о любви. И о предназначении. То есть обо всём, о чём она сама думает в последнее время. Их мысли сходятся, отражаются друг от друга, как тот огонёк, и на них обоих влияют. Ничего сверхъестественного здесь нет, но ведь действительно интересно! Где Бригитта и где Марк! Пусть вместе, в одной команде, – они никогда не будут равными. Пока живы. А перед смертью как раз все равны! Даже Божественный Юлий, чьи статуи напиханы в храмы и общественные места, на самом деле просто умер – и всё. Пфык!

Но умирать с Марком вместе было бы сладко. Нет, не вместе, а вместо!

– Марк, умереть вместо тебя было бы сладко, – просто сказала вслух.

– Я знаю, милая, – просто ответил он. – Вы, кельтки, с радостью умираете за тех, кто вам дорог.

Повернулся и пошёл в тёмный триклиний.

Бригитта зажгла лампу, направилась за ним и остановилась совсем рядом.

– Что здесь написано? Посвети, – наклонился к угольной надписи, то есть к её стихам. Прочёл вслух, с пафосом: –

Из родника выпьют водицы и пёс, и патриций.

Жизнь коротка. Благо ли – знать, что с тобой приключится?

– Надеюсь, написала без ошибок, – заметила Бригитта.

– Без ошибок, – подтвердил Марк. – И мудро, и благозвучно. И очень вовремя. В строй к моим мыслям. Это твои стихи?

– Да…

– Напомнило мне одну оду Квинта Горация Флакка. В армии наш трибун прочёл при всех на Новый год. Я переписал и выучил. Слушай.

Зря судьбу пытаешь, Левконоя, ворожишь-гадаешь –

Что сулит Юпитер нам с тобою, в жизни не узнаешь.

Много ль зим в запасе, или мало, крайняя ли ныне –

Стойкой быть старайся, как те скалы, что не смыть пучине.

Наполняй бокалы и проворно собирай мгновенья.

В пустоту коварно – в разговорах – утекает время.

Урезай тревоги, глупым страхам не дари ни часа.

Береги сегодня, а о завтра вовсе не печалься.

– Береги сегодня… – задумчиво повторила Бригитта. – Квинт Гораций тоже воевал, да?

– Да, воевал.

– Он твёрдо знает ответ на вопрос. В отличие от меня.

– Ты поэт, Бригитта. Точно. Признаюсь, и я в юности сочинял стихи. Однажды начеркал углём на стене триклиния, подпись под фреской, где была сцена из древней легенды. Вот точно так же! – сказал, радостно улыбаясь.

За его радостную улыбку она бы всё отдала…

– А потом, – продолжал, – Тит своими ладошками размазал, и нам обоим попало.

– Да, младшие братья – это хаос, – улыбнулась она в ответ. – Ты же помнишь те стихи? Расскажи.

– Сейчас вспомню. Мне было двенадцать лет, и я не Флакк.

Победоносная, славен тот день

Древнего града Афины!

Грозный трезубец поправшая – сень

Благословенной маслины!

– Это же тоже ода! – воодушевилась Бригитта. – А сейчас пишешь стихи?

– Сейчас нет, – Марк взял её за локти. – А нужно?

– Марк, мне кажется или здесь пахнет серой?

Не дожидаясь ответа, развернулась, ринулась в атрий. Так и есть! На жертвеннике ёжится голубой огонёк, производя удушливый запах.

Раскрыла мешок с песком, припасённый Титом в противопожарных целях. Зачерпнула пригоршню и жмякнула поверх огонька. Распахнула окно, едва не вылетев наружу.

Марк отдёрнул её назад, и попятившись они рухнули на скамью.

– Этот дым ядовит! Разве ты не знаешь?!

– Это сера, ею окуривают дома от злого колдовства. Видимо, Лея перестаралась.

– Сера – это боевое отравляющее вещество!

– Это Тит тебя научил? – удивился Марк.

– Нет, Терций Сициний, – Бригитта сказала правду.

Марк встал и пошёл открывать окно в триклинии. Ворвавшийся сквозняк начал быстро уносить запах.

– У вас там, в Галлии, едят жёлуди? – Вернулся.

– Жёлуди?

– Дубовые орехи.

– Жёлуди у нас только свиньи едят! Хрю-хрю! – ответила шутливым тоном. Потопталась кулаками по скамейке. Ну какая может быть связь между боевыми веществами и желудями?!

И – лёгок на помине – в дверь постучал Сициний.

Марк Флавий намеревался выдвигаться в дальний путь глубокой ночью. Три длинные повозки везли масло со склада, а в четвёртой, пассажирской, размещались сам Марк, Терций и Бригитта.

Съестное закупать решил в Остии. Но и всякого скарба в дорогу набралось немало. Взяли всё для того, чтобы можно было останавливаться на ночлег по-походному и чтобы в городе выглядеть как уважаемые люди.

Терций вытащил нож из-под туники и прицепил на пояс. В охране обоза нужна не скрытность ношения, а время реакции. Меч в некоторых обстоятельствах просто не успеешь применить. Но за пределами Города и меч займёт своё должное место. Только бы не закемарить на солнышке-то с недосыпу! В первый же день службы!

Подставить своих – это хуже смерти. Его так учили, и в той жизни, и в этой. Потому как верно в любые времена. Сициний, от тебя зависят другие люди! Не расслабляйся! Бди!

Терций стоял возле повозки, грыз ногти и наблюдал за Ахиллом, занятым погрузкой, и за окружающей обстановкой. Ночь была нежаркой, ветер не унялся к вечеру и отлично прогонял сон.

«В море будет почти попутным, – думал Терций. – Хорошо пойдём!»

И растёр лоб, который Бригитта ему щедро намазала розмариновым маслом.

– Ахилл, позови сюда Бригитту! – крикнул, вспомнив её слова.

Бригитта выскочила босиком.

– Терций, что случилось?

– Вот хочу узнать, что именно ты готовила в подарок для моего Гнея? – заговорил по-русски, пользуясь тем, что Ахилл ушёл наверх.

– Ты сам вроде как из деревни! Чем стал бы удобрять кабачки в замкнутом помещении?

– И?

– Нитрат кальция, конечно, – невинно улыбнулась она.

– Где взяла?

– Ну не из свёклы же! Ходила с Лукрецией в парк, увидела на камнях и наскребла, пока госпожа болтала с подругой. Там ещё есть. Только не думай, что предлагаю применять как удобрение в промышленных масштабах. Для этого перспективнее фосфорные. А навоз вы ведь и сами используете, в открытом грунте? – для пояснения указала на мулов. Потом сменила тон: – Да выпендриться перед тобой хотела, я же истинная эдуйка, ну как не повыпендриваться!

– Чёрный порох колдовала или что поинтереснее? Не разнесёшь всю инсулу, мыловар-прогрессор?

– Не поверишь! Вообще ничего такого не делала!

– Не поверю! Я тебя знаю достаточно хорошо, – схватил её за локти. – И?!

– Даже серное мыло не сделала, потому что не нашла, где у нас сера. А оно пригодилось бы. Хозяин вон той харчевни просил меня вылечить ему чирей. Я вылечила, но для профилактики тоже что-то нужно. Да и нам может понадобиться.

– Дёготь нужен.

– О, точно! Надо было мне сразу посоветоваться с тобой.

– Да, но меня не было в Городе. А впредь всегда советуйся! Я теперь отвечаю за безопасность всех вас.

– Хорошо, товарищ командир! – сказала смеясь.

– Рядовой Кравец! Надо говорить «Есть!»

– Есть, товарищ командир! – уже серьёзнее.

– Можешь идти.

И сделал вывод, что не так оно и сложно – понимать женщин. Хоть и думают не словами.

Лея закрыла наконец окна. Смела сор в угол к порогу и деликатно заслонила метёлкой. Уберёт утром. Всё равно об истинном очищении дома господа не заботятся, им свежий воздух важнее.

Квинт тоже не выносил серный запах, кашлял, и в доме Лукрециев курили серой только по мертвецу. А мама с детства учила Лею, что очищение нужно не только от осквернения, но и от зла. Вот несчастья и сыпались на дом Лукрециев, да и на Лею, она была частью их дома. А Бригитта, как ни странно, принесла Флавиям удачу. Что в ней такое? Она как будто зла вообще не замечает! Лее посоветовала делать серные ванночки для рук. И дом окуривать – если уж Лее очень понадобится – можжевельником. Вот совсем как по мертвецу! Не навлечь бы дурное, в самом деле…

Нет, Бригитте Лея не завидует, пусть та сперва доживёт до Леиных лет, а там и можно будет сравнивать. Да и свою долю несчастий варварка успела вкусить, Лея бы её пути, наверно, не осилила. Лея не дура, не дура! Леины предки были истинными эллинами! А эллины – самый мудрый народ среди всего человечества!

Болезнь в суставах рук послана богами Лее в наказание, за то, что позавидовала своей подруге Доре. Дора, длинношеяя, светловолосая и голубоглазая, на год старше Леи, с рождения жила в доме Лукрециев, рано обучилась рукоделию и пряла с утра до ночи. Так, что постепенно пальцы её распухли, и господин запретил ей браться за пряжу. Вроде бы даже недолюбливал, отдал в распоряжение сына, но в завещании своём освободил её, Дору, а не Лею. Лею тремя месяцами ранее дал дочери в приданое. Дора ушла, как только завещание вступило в силу, и Лея её больше ни разу не видела. Вот же кому счастье-то привалило, а не «счастливой» Фелиции… Теперь Дора – римская гражданка. Лу-кре-ци-я! Лея была так взбешена, что через неделю у неё тоже распухли пальцы. Без всякой пряжи, ни с того, ни с сего. Разве что исступлённо вцарапывалась в землю у могилы своего господина…

Лея при Флавиях служит на кухне, а не в спальне, но ей теперь и кухня в радость, возня с жаровней и горячими горшками унимает боль. Госпоже Лея ничего не рассказала, зачем зря грузить неприятностями, ведь там, где воля богов, даже врачи бессильны. И у Лукреции свои несчастья, много денег отдано лекарям-проходимцам, а толку ни на асс.

Даже Бригитта, которая, как выяснилось, немного умеет врачевать, не догадалась, насколько сильно ноют руки Леи в непогоду, а то бы, наверно, давно подсказала способ лечения. Всё же наивная она, галла. Жила в довольстве, жизни не знает. Думает, Флавии её до старости оберегать будут.

И что, в самом деле, Ахилл на неё взъелся?! Боги возьмут свою жертву, так или иначе. Если у тебя божественное имя, это ещё не значит, что ты можешь по-настоящему спорить с волей богов.

Ахилл таскал вниз узел за узлом, сундучок за сундучком. Непонятно, осталось ли в повозке место для пассажиров. Старался. Всё ещё не верил, видимо, что его выходки сошли ему с рук. Стоило лишь повиниться перед Лукрецией и убедить её в своей безупречной верности.

– Пусть ты и раб, но раз тебя назвали божественным именем, будь хозяином своему слову, – сказала Лукреция.

Ахилл поднял голову и даже не пытался спрятать улыбку.

Лея тоже осознала, что буря миновала, все останутся живы и на своих местах. Слава той богине, чьим голосом вещала одурманенная галла!

Тут галла спросила:

– Госпожа, а Клавдия – это божественное имя?

– Да.

Лукреция взглянула на опустевшую нишу, откуда Марк уже забрал фамильную статуэтку Минервы, вздохнула и молча покинула атрий.

На радостях Ахилл схватил Лею на руки, притащил в кухню и плюхнул на рабочий стол, за что схлопотал от неё крепкую оплеуху, хотя Лея заливисто смеялась.

– Ой, что это? – резво спрыгнула со стола и уставилась на стену.

А там, в неровном свете лампы, красовался их портрет, нарисованный углём, все трое – и Лея, и Ахилл, и Бригитта. Как ни в чём не бывало. На заднем плане объёмная арка, за которой едва обозначен пейзаж, уходящий вдаль на бесконечность.

– А ведь похоже, – хмыкнул Ахилл. – Ты же такая и есть. И поза твоя, когда строишь из себя хозяйку!

– Ты тоже похож, – признала Лея. – Только вид слишком благостный, и не подумаешь, что это она рисовала после всего, что ты тут!

– Я, говоришь?! Сама купила зелье, скормила ей, а мне ни гу-гу и наябедничала Лукреции! Я едва с жизнью не расстался! Когда ты к Габинию бегала и с подарком вернулась, явно неспроста, я же ничего не говорил госпоже! Но сегодня госпожа за тебя не вступится! Не будешь больше меня унижать! Получишь за всё!

Ахилл впечатал Лею в угол. Она тряслась то ли от гнева, то ли от нервного смеха, и даже в тяжёлых руках Ахилла не сразу перестала трястись.

«Это тебе не Квинт! – утешала себя запоздало. – Здесь счастья не будет, любви не будет, зато и зависимости не будет… И хорошо, наверно, что не Флавий…»

– Это тебе за Лукрецию! За меня! За Габиния! За Флавиев! За Лукрецию!

– Да! Да! Да! Называй меня Лукрецией! Да! – пищала Лея не своим голосом, имитируя восторг. – А если хочешь, чтобы Лукрециями стали твои дети, веди себя, как я скажу!

– Да, госпожа! – промычал он. – Лукреция! Лукреция! Лукреция! Лукре-э-э-э-э-ция-а-а-а-а!

В кухню зашла Бригитта и застыла как мул перед ямой. Ведь не может же Лукреция обжиматься на кухне с Ахиллом! Однако решила выяснить, кто тут. Схватила лампу и шагнула в их направлении.

– Уйди отсюда! – шикнула на неё Лея, а Ахилл показал неприличный жест.

Галла налила себе бокал воды с солью и ушла, ничего не понимая. Наивная варварка.

«А пирогов так никто и не напёк», – по привычке подумала Лея. И почему-то вспомнила сладкую улыбку младшего Габиния.

…Для разных нужд Марк взял с собой в путь двух рабов – Тараса и Памфила, они ехали при масле. Домашних рабов оставил дома, обслуживать Лукрецию.

Лукреция же сказала, что никуда не поедет летом, ни к тётушке, ни к своим родственникам, а будет в Городе ждать возвращения Марка и Тита. Ходить в храмы и молиться за них, приносить жертвы за их благополучие.

Марк попрощался с Ларами, поцеловал Лукрецию и поспешил вниз.

Глава 35. Дорога

Выехать за границу Города нужно было до рассвета. Марк сказал Терцию идти с факелом перед повозкой, и Терция это не смутило, хотя обычно это занятие рабов. Он охранник, и всё, что относится к безопасности путешествия, может быть его обязанностью. Да и применять факел в качестве оружия Терцию приходилось, аж в четырнадцатилетнем возрасте.

Бригитта в пути задремала, навалилась на Марка. Он уложил её себе на колени и укрыл плащом. Она тихонько посапывала, а потом неожиданно повернулась и, должно быть, больно упёрлась локтем.

– Тише, – шепнул ей Марк и аккуратно подвинул.

Терций поймал себя на мысли, что следит за Бригиттой, а не за обстановкой, обругал себя и решил больше не оглядываться.

Добрались до места, где ждали повозки с маслом, при них Памфил и Тарас. И ещё четверо в роли провожающих, до городских ворот. Теперь Терцию не нужно было идти пешком и нести факел, он забрался в повозку. От размеренной езды ему тут же захотелось спать. Держался на морально-волевых и чудо-чае, развлекался гимнастикой для глаз. Да и стало уже светать.

На площади возле Большого цирка Марк велел остановиться. Слезать не стал, сидел и молчал.

Мимо ехал другой обоз, шёл вперёд, на Остийскую. Терций оглядел людей, нет ли знакомых. Их не оказалось, хотя один из охранников, одетый в кольчугу, кивнул Терцию, вроде как коллеге, и показал кукиш себе за спину. Об опасности предупреждают иначе. Может, подумал, что Терций новичок, решил приободрить? Или всё же узнал? Терций ответил, проводил обоз взглядом и стал ждать, когда и они сами наконец поедут дальше.

В Остии первое, что он сделает, это рухнет отсыпаться до вечера, иначе могут и глюки начаться, он о таком слыхал. А уж Флавий пусть без него ходит по своим делам, хоть в храм, хоть на рынок. Серебро-то на корабле останется. И если что – матросы разбудят.

Громада Цирка с его вечным ремонтом напомнила Терцию работу на стройке, забавные и трагические случаи вперемешку. И тех, и других хватало. Да ведь и гонки на колесницах, ради которых построен Цирк, любимы народом за их опасность и непредсказуемость. А сам Терций не опасностей ли ищет в жизни, где надо и не надо? И ладно бы только себе одному… Нельзя так!

Он энергично растёр уши ладонями, чтобы прогнать сонливость, а скорее, чтобы угомонить мысли. Собственные мысли могут бить сильнее, чем ядрёное «зелье правды». Зато немного взбодрился.

Но что высматривал Марк, повернувшись в противоположную от Цирка сторону, куда уходит Аппиева дорога? В сером свете утра Терций разглядел очертания Капенских ворот. Рядом храм Меркурия и чуть дальше священный источник, куда наверняка Марк наведался на прошлой неделе, в Меркуриев праздник, за водой, которой окропляют товары, прося у бога покровительства в торговле.

Марк вспомнил, что там, за воротами, дальше по Аппиевой, находится усыпальница рода Флавиев. В которой всем им хватит места – и ему, и Титу, и Бригитте. Задумался, каково же на самом деле в подземном Царстве теней. Беспросветно и смрадно… Ну, съедим этот пирог – узнаем… Странно, когда уезжал на войну, о таком не думал, а сейчас, начиная мирное путешествие, сулящее выгоды, не может отделаться от навязчивой мысли. Там, в Подземном царстве, никакие выгоды не нужны, зато важно, что он оставит здесь. Надо жизнь прожить не зря, и деньги – это только средство. Как сказал поэт:

Деньги скопив, каждый – хозяин иль раб своих денег,

Лучше пусть он, нежель его на верёвке таскают…

А руки не из задницы растут… Как шутит эта рыженькая кельтка…

– Ничего, будем живы, – сказал наконец Марк. Наклонился к Бригитте и поцеловал её. С иррациональной какой-то уверенностью, с надеждой, сметающей все его мрачные предчувствия. – Ну, поехали!

Вот Бригитта тоже богатство. Тоже только средство? А Лукреция? Тит? Да он сам не средство ли в руках судьбы?! Для богов что раб, что сенатор, – всего лишь люди. И в Царство теней им одна и та же дверь, куда одинаково, по-деловому, потащит их быстрый Меркурий. Здесь опять можно вспомнить стих из Горация Флакка. Как раз за изгибом улицы показались Остийские ворота... Тоже грань между прошлым и будущим… Ну, прощай, Вечный Город!

Бригитта снова повернулась и обняла Марка, уткнулась в него своим носом, продолжила посапывать. Марк не стал её отстранять, ему нравилось. Пока живы, надо радоваться тому, что имеем! Беречь день сегодняшний.

Терций наблюдал за ними с неприязнью. Ему хотелось отобрать Бригитту у Марка, самому обнять и укутать. «Но чем я лучше его? – поймал себя на мысли. – Отобрать и присвоить?! Клава – девушка Дениса. Она просто спит. А я злюсь, что Марку это нравится. Но он вправе заботиться о ней. Больше, чем я».

…Уже давно рассвело, давно выехали из Рима, и вот Бригитта наконец начала просыпаться. Она открыла глаза, ещё сильнее прижалась к Марку, повернулась, посмотрела ему в лицо, а потом снова уткнулась.

– Солнце встало, – сказал Терций.

– Ма-а-арк, – протянула Бригитта. – Всё благодаря тебе…

– С добрым утром, – ответил Марк, улыбаясь.

Она поднялась, села прямо. Спросила, где вода. Взяла протянутую Терцием флягу двумя руками, напилась хорошенько, потом набрала воды в ладонь и плеснула Марку в лицо. Марк вытер лицо о её волосы и снова улыбнулся.

– Я взяла сыр, хлеб, изюм и орехи. Мы можем перекусить. Хотите?

– Конечно, ведь самое время. Доставай! – оживился Марк. – Такой подход мне нравится.

– Тебе, Бригитта, пока не стоит есть, – сказал Терций. Даже с Марком не согласовывал, потому что старший Флавий сейчас слишком напоминал младшего. То ли в самом деле они похожи, то ли Бригитта так провоцирует.

– Ну хоть хлеб-то можно? – вздохнула.

– Вчерашний хлеб? Можно! Если живот не болит.

– Ничего не болит. Только голова немного кружится. Хочу сказать вам спасибо! Неземное спасибо! – Она и на Марка посмотрела, и на Терция. На полном серьёзе. А потом прыснула от смеха.

Ну, если и провоцирует, то, значит, выздоравливает. А Марк не школьник, может и подыгрывать ей.

– Ты хоть помнишь, что именно говорила-то после зелья? – продолжал Терций.

– Нет, как смыли водой. Но Марк мне пересказал, а ему Лея. Теперь это лишь повод посмеяться. В богини записалась! Дочь ремесленника… Но благодарю вас по-настоящему, от всего сердца благодарю! Кажется, будет на мне ещё один должок…

Теперь улыбнулся Терций, а Марк опустил взгляд и пробормотал что-то неразборчиво.

Она поёжилась, будто от холода, подняла плащ и укуталась. Протянула руку за корзинкой с едой, поставила перед Марком. Он сам достал хлеб, отломил по куску Терцию и Бригитте, первым начал есть. Сыр и орехи достала Бригитта.

Марк жевал и смотрел вдаль, где безоблачное небо ложилось на зелёные холмы, на аккуратные косички виноградников и весёлые кудряшки пиний. И куда вела его дорога, прямая, как жезл судьи.

Терций тоже посмотрел на небо. Ветер стих, день обещал быть жарким. Вспомнил про сладости и вытащил их, пока не испортились.

– Флавий, угощайся! Моя Серия напекла. До вечера не дотянут, поэтому считай, что вот это, прямо здесь, мой свадебный пир.

– Я с удовольствием, Сициний. И не переживай, что наскоро, в пути. Если задуматься, то ведь вся наша жизнь – дорога! Важно, с кем именно ты пройдёшь свой путь. – Марк попробовал одно пирожное, увенчанное поджаренными взбитыми белками, и, даже не успев прожевать, жестами изобразил одобрение. – Твоя Серия отлично стряпает. Ещё раз поздравляю тебя, вернее, вас. Расскажи мне, кто она.

– Что рассказывать? Я её только хвалить могу. Но поскольку она моя жена, то получится, что сам себя нахваливаю.

– Ну как же на свадебном пиру не рассказать о достоинствах молодой жены?! И кто, если не ты?

– Что ж, Флавий, слушай, буду хвалить Серию. Но тогда уже не так, как на людях принято, а начистоту, как я в сердце своём знаю. Серия – моя соседка по квартире. Работает в кондитерской, сама зарабатывает на жизнь. И при этом никакой тени на её порядочности, несмотря на место работы. Как увидел её, сразу понял, что хорошая. Но по-настоящему узнал только позавчера, почувствовал, что моё это, что судьба моя, дар небес. Не знаю, как объяснить. Честная, трудолюбивая, решительная. Доброго нрава. И в людях видит только хорошее. И стойкая в бедах и лишениях. И жизнь любит, и меня! И не будет пытаться меня переделать, но со мной вместе куда угодно пойдёт.

– Вообще куда угодно?! – изумлённо спросил Марк. – И в Царство мёртвых?!

– Да, – подтвердил Сициний тем тоном знающего человека, который Марк вчера неоднократно слышал от него. Но тут же остановил поток своих мыслей.

И Флавий задумался о чём-то своём. Взял колечко из тончайшего теста, наполненное творожным кремом и грецким орехом, откусил сразу половину и, глядя вдаль, медленно жевал.

Терций определил состав по виду и аромату. Не сказать чтобы экзотика, но очень аппетитно. И вторая такая же штука была в свёртке, уже слегка примятая, для него, значит. Расправил в руке, попробовал, оказалось дико вкусно, поэты назвали бы пищей богов. Хотя у богов, если по логике, должна быть нескоропортящаяся пища навроде оливкового масла или мёда. Но может, и солярка… Впрочем, солярка элементарно делается из оливкового масла. Если вдруг понадобится. Для чего бы? Неважно. Главное, вот эти вот дела рук человеческих предназначены человеку. Ему, Терцию Сицинию.

– Сициний, я вспомнил, где я ел нечто подобное, – сказал вдруг Марк, оживившись. Видимо, решил повернуть разговор. – Не поверишь, на своей собственной свадьбе!

– Серия же работает в кондитерской. Может, Лукреции у неё и заказывали сладости для вашего свадебного пира. Но может, и другие кондитерские такое же стряпают. Я не знаток кулинарных искусств. Впервые вижу подобное.

– Я тоже сладостями не балуюсь. Это Тит любит сладкое, но пирожные мы даже по праздникам не покупаем.

Да, Тит любит сладкое. И как нарочно, самого вкусного ему сегодня не достанется.

– Сициний, вот ты сейчас восторженно говоришь о своей Серии, а мне представляется, что эти слова я сам говорю о нашей Бригитте. Бригитта, заткни уши! Те же достоинства, то же отношение к жизни, и Тит её с первого взгляда приметил. Да и ты, помнится, её сразу высоко оценил. А я только со временем…

– Флавий, расскажи, как ты сам женился.

– Хорошо, слушай. Как принято, помолвлен я был с ранней юности, должен был жениться на дочери знакомого купца, но когда ушёл в армию, помолвка расторглась, ясное дело. Потом, по возвращению, не до того было, Тит наверняка тебе рассказывал… Думаешь, где я познакомился с будущим тестем, Квинтом Лукрецием? В суде! У меня была тяжба, у него тоже, мы разговорились, Лукреций уяснил что к чему и подсказал мне верный ход в защите. Я тяжбу выиграл, а он свою проиграл. Там запутанное дело было, между родственниками, что всегда нелегко. Но, несмотря на ухудшившееся положение, Лукреций предложил свою дочь мне в жёны. Мне, не именитому и не богатому. Правда и без крупного приданого. Я подарил ей скромные драгоценности из своей военной добычи, и она в день свадьбы надела их, в знак уважения. Вот так я женился, сама Царица Небесная позаботилась обо мне. Потому что жена мне досталась – выше всяких похвал! Верная, воспитанная, благоразумная. Если бы все женщины Рима были такими, воистину наступил бы золотой век! А не как сейчас, кругом одни благочестивые речи среди поклонения разврату и роскоши. Ну всё-таки со вчерашнего дня в Городе стало на одну добродетельную жену больше!

– Твоя семья – образец для меня, – Терций улыбнулся и вытащил золотистое пирожное с цукатами.

– Сициний, вот что ещё хочу сказать тебе. Хоть боги и не дают мне наследников, отчего я не вправе претендовать на судейскую должность, я не стану разводиться с Лукрецией и искать другую жену. Заметь, сам Цезарь Август поступает так же. А он мудрый и решительный политик, что бы про него ни говорили. Хорошая жена – это благословение богов. Раз тебе повезло в молодости найти такую, то береги, не потеряй!

– Флавий, спасибо тебе за эти слова… – Терций положил пирожное обратно.

Хоть и знал, он в этом мире временно, а стало больно от мысли, что не оставит он здесь детей. Вообще. Никого. Не оставит… Как друг его Тит Проперций... И зачем он так восхищался осторожностью Тита Флавия?! Но что бы ни преподнесла судьба Сицинию, именно Серия жена ему, та самая половинка, которая делает его целым, и никакой другой он искать не будет. Божье благословение, как подтвердил Марк его собственные мысли… Такими дарами не разбрасываются.

– Сам-то ешь, вон худой какой, уши торчат! Шлем давить будет! – Марк подбодрил его, будто близкий родственник.

– Ничего, возьму шлем размером пошире и проложу мягким, – ответил Терций не задумываясь.

Сразу вспомнил маму, даже обеих мам, потому что у обеих есть стремление постоянно его кормить, пичкать едой. Но если в том, благополучном и надёжном, мире оно часто вызывало досаду, то в этом – лишь нежность. «Мама – первое слово…» Пел когда-то в детстве. Не ценил, обижал понапрасну… А ведь, может, больше не доведётся увидеться!

Не в первый раз одолевали его подобные мысли, и чаще всего – вот так же, в дороге. Но это потому, что, несмотря на требующуюся от него постоянную бдительность, работа его довольно нудная. Способствует размышлениям. Когда он попадёт на настоящую войну, предаваться ностальгии будет реже. Расспросить что ли Марка? Наверняка Терцию тоже предстоит, рано или поздно…

И он с ещё большей, острой нежностью подумал о своей Серии, горячей и стойкой, доверившейся ему так сразу и окончательно. Подарившей ему настоящее земное-неземное счастье… И готовой к любым испытаниям…

Думать о Серии он хотел снова и снова.

Нырнув в приятные воспоминания, Терций с удовольствием сгрыз сладости, достойные пира патрициев, и остановил взгляд на Бригитте, которой нельзя. Но непохоже, что она унывает – съела хлеб и пьёт воду как самое лучшее лакомство. Как он сам пил вчера утром. Да, что-то в них есть общее, в Серии и Бригитте… И Бригитта доверяется Марку. Марку?! Неужели Марку?! Или нет, всё-таки это другое?..

– Флавий, ты уходил в армию простым легионером, новобранцем, а через три года вернулся центурионом. Расскажи! – поинтересовался Терций. – Разве в наше время так бывает?

– Да, вернулся центурионом. Обязательно расскажу. Если кратко, аргументами в мою пользу стали мои личные заслуги, полученные награды и те неисчислимые потери, что понёс легион в боях. Этот разговор не для свадебного пира, сам понимаешь. Если серьёзно. А ты ведь хочешь серьёзно?

– Конечно. И я готов ждать. В море у нас будет свободного времени – обоз и маленькая тележка.

– Маленькая тележка, – Марк легонько толкнул Бригитту. – Бригитта, ты тоже намеревалась поздравить Сициния. Сейчас самое время, говори.

– Сициний, от всего сердца поздравляю! – начала она. – Будь счастлив! Точнее, будьте счастливы! Будьте счастливы уже в этой жизни! И с меня тебе подарок. Марк, ты не возражаешь?

– Бригитта, конечно, сделай Сицинию какую-нибудь вещицу. Ты же здорова благодаря ему.

– На самом деле, Флавий, если бы была серьёзная опасность, наши меры бы не помогли, – уточнил Терций.

– Я считаю иначе, – возразил Марк. – И то, что ты оторвался от молодой жены, чтобы прийти мне на помощь, я никогда не забуду.

– А этот наш почти патрицианский пир является свадебным благодаря тебе, Флавий. Но, кстати, вот он и закончился. Сухое печенье до вечера не испортится, пусть достанется Титу. У тебя сегодня ещё много дел, отдохни пока. В случае чего разбужу.

– Давай ещё раз возблагодарим богов. – И Марк, вытащив из мешка бронзовую статуэтку Минервы, поднявшись и накрыв голову плащом, принялся молиться вслух. А Терций мысленно, беззвучно шевеля губами, воздев руки к небу и глядя туда, в синеву.

Бригитта даже не пыталась делать вид, что молится. Мало ли почему?

– Бригитта, я собираюсь отдохнуть, – сказал наконец Марк, бережно заворачивая статуэтку и убирая с сиденья флягу. – Буду спать у тебя на коленях, как ты спала на мне.

– Хорошо, господин Марк. Вот, ложись.

Он улёгся и уснул сном младенца. Бригитта укрыла его от мух и поцеловала в висок.

– Что происходит? – шепнул ей Женя по-русски.

– Ш-ш-ш-шш! – остановила она Женю.

Оглянулась на него и продолжила на латинском:

– Господин отдыхает.

Но на следующем же холме Марку пришлось проснуться. Возле дороги стояли четыре креста с висящими на них зловонными трупами. Вокруг равнодушно ходили чайки. Видимо, то, что осталось от тел, уже не интересовало даже их. Но что смогли, они честно употребили. Падальщики ведь, похлеще ворон, и здесь, на просторе, вороны их не гоняют.

Терций удивился: почему казнь так далеко от Города? Неужели какая-то местная шайка грабила проезжих? Или кто-то местный так наказал своих рабов за проступки? Остийская дорога – привлекательное место для грабителей, люди едут с хорошими деньгами, но, с другой стороны, здесь каждый куст занят и негде укрываться.

«А я сам отбился бы от четверых? Ну смотря что они умеют… И то вряд ли. Раз этих казнили, а не прирезали в первой же стычке, значит, они не мешки с навозом. А какие-никакие бойцы. Почему же Флавий, путешествуя с сундуками денег, не взял себе надлежащую охрану?! Надеется на судьбу? Или на свои силы? И на меня… Рисковый человек, не то что Тит! А я почему не подсказал ему? Тоже рисковый, не в меру. И хотя в окрестностях давно ни о каких серьёзных бандах не слышно, это не значит, что их нет и не может появиться. Надо быть предусмотрительней, Сициний!»

Марк проснулся, огляделся и велел остановиться. Подозвал Тараса и вручил ему четыре асса.

– А тряпка есть, привязать? – спросил Тарас. – Чайки здесь.

– Тряпка под первым сиденьем, справа, – пробурчал в ответ возница. – Я ей мула бинтую. Оторви немного.

Тарас отрезал от тряпки четыре узких лоскутка, соскочил с повозки, подошёл к одному из казнённых и привязал монетку тому между пальцев ноги, не сгнивших, а туго облепленных сухой кожей. Будет плата для Харона, чтобы перевёз несчастного в Царство мёртвых. Монетку требуется класть в рот, но пусть этим займётся тот, кто снимет трупы. А если кто украдёт, того будет преследовать неупокоенная тень.

Никого поблизости не видно, ни охраняющих место казни, ни желающих снять тела и предать земле, с соответствующего разрешения. Наверно, одинокие бродяги, никому не нужны. Только случайный путник может о таких позаботиться. Деньги лучше слов. Полагается ещё бросить на тела несколько горстей земли, это символическое погребение. Тарас наклонился, набрал и бросил, на всех четверых по очереди. Большего даже самый милосердный римлянин не может сделать для умерших на дороге, правы ли они или виноваты.

Но Терций тихонько помолился об этих несчастных, потому что на самом деле на том свете деньги бесполезны. И неизвестно ещё, за что этих людей казнили, даже табличек нет.

Вгляделся в останки, пытаясь понять, как они выглядели при жизни и с какими мыслями ушли в мир иной. Но так и не понял. Птицы, время и южное солнце сделали своё дело.

«А с какими мыслями мы сами будем умирать? – сразу подумалось ему. – Вот в жизни ищем опасностей, а смерти хотим мирной и безболезненной, да попозже. А за что она нам мирная? Мне, мне за что?! За какие заслуги? Если сам Христос принял – или примет – смерть позорную и мучительную, то почему я, бестолковый, должен просить поблажек? Самоуверенно и беспечно?

Может, доведётся погибнуть в бою? Да, скорее всего. И, Господи, прошу, если в бою, что чтобы я успел выполнить задачу, погиб не напрасно! Чуть-чуть жизни и сил дай мне там, чтобы я успел… Успел…»

Точно, мысли в голове – это какое-то встроенное зелье. Отогнать бы их на время! Хотел спросить у Марка, не взяли ли вино, но не стал: Марк принял бы его за малодушного. А чего-чего, но малодушия в Терции точно нет! И он уже видал смерть не только как сторонний прохожий.

Глава 36. Суета

Тит привёз масло в Остию только к вечеру. Нашёл «Аврору», поднялся на борт.

Марк разговаривал с капитаном, рядом на деревянном сундуке стояли два полных бокала.

– Тит! Где ты так долго? Я начал волноваться, – проворчал Марк.

– Я помолвлен с Корнелией. Можно сказать, что уже женат.

– Ты? С Корнелией? Что ты им наговорил?!

– Ничего такого. А Корнелия воистину хороша!

– Отдыхай. Я сам распоряжусь погрузкой. И переоденься, у тебя туника в пятнах. Вещи там, в помещении. Булла, достань ещё один бокал.

– Это была черешня…

Терций и Бригитта сидели на причале и бросали камушки в воду. У Бригитты ничего не получалось: камушек сразу тонул. А у Терция отпрыгивал от поверхности воды, как кузнечик, ещё и ещё.

– Восемь! Где ты так научился?

– Потренируйся, у тебя тоже получится.

После нескольких попыток Бригитте удалось добиться одного отпрыгивания.

– Уже лучше, – сказал Терций.

– Смотри, Тит приехал!

– Не кричи.

– Я пойду к нему.

– Клава, какие у вас с ним отношения?

– Я и сама не пойму. Спроси у него.

– Ты его любишь?

– Да, он мне самый родной человек здесь…

За постройками мелькнула знакомая фигура.

– Терций! – шепнула Бригитта. – Смотри туда! Это Стефан, раб Домиция. Что ему надо?

– Этот тип мне не нравится, – шёпотом же ответил Терций. – Он за кем-то следит.

– Я проверю.

– Ты знакома с ним? Лучше проверю я. Встретимся возле корабля, там сейчас будут грузить амфоры из повозок.

– Тогда я лучше сообщу Титу. А ты жди.

– Но я же должен рассказать Титу… А, ладно… Успею.

Бригитта взбежала по трапу и, не обращая внимания на матросов, направилась в надстройку. Вещи ещё не отнесли в каюты, поэтому Тит переодевался прямо здесь, возле амфор с питьевой водой. Заодно размазал воду по своему неатлетическому торсу, освежился.

– Здравствуй, господин! Я так рада тебя видеть! – кинулась Титу на шею, вытерла его собой, словно полотенцем.

– Ну, здравствуй, Бригитта. Достань мне чистую тунику, вообще не понятно, куда ты что упаковала!

Бригитта наклонилась к узлу и вытащила сложенную тунику. Встряхнув, одним движением расправила и шагнула к Титу.

– Руки подними!

– О! Даже наденешь! Давай, мне это нравится! Продолжай!

Туника из тонкой шерстяной ткани скользнула на него, будто шёлковая. А руки Бригитты уже завязывали ему пояс.

– Идём со мной скорее! Там раб Домиция подозрительно следит за кем-то. Терций будет смотреть.

Игривое настроение как рукой сняло. Схватил плащ, повернулся и решительно пошёл к трапу.

– Марк, мы с Терцием отлучимся ненадолго. Это может оказаться важным, – сообщил Тит брату, проходя мимо.

– Хорошо, идите, поговорите, – ответил Марк.

Но когда за ними увязалась Бригитта, остановил её:

– А ты сиди здесь! Хватит на тебя приключений!

И Бригитта послушно села на большой чурбан, за который привязали мулов. Амфоры на корабль заносили вручную, и непонятно, для чего тогда грузовой кран. А ведь это именно кран, раз на нём блоки. Но велено сидеть и не влезать ни во что, значит, надо не влезать.

Хотя подойти вон к той луже и набрать тростника-то можно, наверно? Чем-то занять руки… Ведь кто в порту ошивается без видимого дела? Либо проститутки, либо богатые пассажирки. На богатую даму Бригитта не похожа, на проститутку, вроде бы, тоже. Но сидеть как кукла и привлекать жадные взгляды ей совсем не нравится. А рыжие пряди, выбившиеся из-под накидки, естественно, привлекают. Поправила и взглянула на Марка: так лучше?

В это время раб, который нёс амфору, оступился и едва не уронил ценную ношу. Рядом оказался матрос, ухватил и помог удержать. Марк внимательно рассмотрел обоих и, похоже, остался доволен. Ладно грузчик, но матросам он вверяет не только богатство, но и жизнь. Вот этому, щербатому, с загорелым лицом и морщинистой шеей.

А ей, Бригитте? Ей тоже, да. Сам же вчера спрашивал…

«Ладно, господин Марк, всё хорошо будет. Не боги горшки обжигают. Справимся! Сделаем всё, что нужно. В команде, так ведь? А сейчас можно просто побыть самой собой и отдохнуть, ни во что не влезая. Хоть голова и болит, но, как говорится, голова болит – попе легче… Тебе понравится эта шуточка, да. Я тебя знаю.

Стоп! Такая логика далеко заведёт. Тростник, значит, тростник. А не Марк…»

Подошла к матросу, попросила хозяйственный нож ненадолго и отправилась к ближайшей луже за тростником. Так, чтобы быть на виду у Марка. И Марк не воспрепятствовал.

С большим пучком тростника уселась обратно на чурбан и принялась плести всякие штуковины, что в голову взбредёт. Сделала кораблик, парусный, как настоящий, погрузила на него две амфоры размером с маслину. Сплела несколько кукол – мальчиков и девочек. Пару больших цапель, которые никак не желали стоять на ногах. Кувшин, чтобы цапли опирались в него носами. Расставила все поделки на земле, подальше от мулов. Наконец скрутила ажурный угловатый венок, подошла к Марку и надела ему на голову. Ну как корону!

Только Марку это не понравилось. Снял, согнул вдвое и засунул туда её руки, как в колодку. Потом дёрнул на себя и с силой сжал.

– Нет у тебя никаких прав, понятно?!

– Да, господин Марк… Но поясни, к чему это ты? – потупилась она.

– А… – Он отпустил хватку и ущипнул Бригитту за нос. – Малыш… Иди-ка принеси мне воды.

– Но руки… – Бригитта показала ему, что её руки всё ещё связаны.

Марк тотчас снял с них перекрученный венок, расправил его и прижал к своей груди.

– Иди же!

А сам поднял одного из плетёных человечков и спрятал в кошелёк, к мелким и не очень мелким монетам.

– Эй, Ассий! Пока по сторонам зеваешь, без ножа останешься! – крикнул с кормы молодой лохматый матрос, театрально хлопая себя по поясу, будто в поисках ножа.

– Я всё вижу, Вар! – громко ответил Ассий. – Не о моём имуществе ты думаешь!

Нож Бригитта оставила на чурбане. Неправа, конечно, в следующий раз не дадут. А Вар смотрел прямиком на неё острым орлиным взглядом.

– О! Для такой красавицы не жалко и денария! Веришь? – Он бегом приблизился к Бригитте и перегородил путь.

– Давай руки, – не растерялась она. – Сейчас увижу.

Соединила его ладони в замок, повертела в своих, слегка нажала на запястья. Пробуравила Вара неземным взглядом. И пошла к амфорам с водой. А Вар стоял как чурбан и не мог разжать рук.

– О, Аврора! – прошептал наконец.

– Вольно! – ответила ему Бригитта, когда наполнила флягу и двинулась обратно к трапу.

Вар руки разнял, но продолжал стоять на месте.

– Вар, так тебя и эдак, закрой передний люк! – громогласно приказал ему капитан, сверху, с мостика, то есть с крыши надстройки.

И Вар, наверно, закрыл, но этого Бригитта уже не наблюдала. Уступив дорогу грузчикам, сошла на берег, к Марку.

А пока Марк пил воду, подняла тростинку и дунула через неё Марку в затылок. Сидеть и не влезать, значит?

– Ты интересовался моими познаниями в огненных смесях? – спросила. – Кроме масла, серы, смолы и угля, есть ещё каменное масло и нитраты. И железный сор. И известь. И даже мёд.

– Мёд?

– А главное, есть устройства, из которых может лететь огонь, – улыбнулась нежно-нежно.

– Как большая тростинка? – заинтересовался.

– Да.

– Или как Этна?

– И это тоже. Но я о тех, что можно сделать.

– Может, ты дочь самого Вулкана?

– Или я зажигаю огни Самайна?

– Самайна? Так это не ты ли зовёшь ваших мёртвых?

– Твоих мёртвых, да?

– Иди на корабль, разберись там с вещами, а потом ложись и отдохни. Я не желаю повторения вчерашнего. Иди прямо сейчас! Бегом!

Побежала. Голова-то болит, но попе не легче…

Тит и Терций шли вдоль портовых строений, высматривая, куда скрылся Стефан.

Возле горы тюков сидели два человека, грызли зелёный чеснок и презрительно косились на проходящих.

– Ребята, здесь только что был молодой человек, кудрявый и в светлой тунике. Куда он направился? – спросил у них Терций.

– Туда! – оба показали в разные стороны.

Тит подбросил в руке монету и с недоумением посмотрел на этих двоих.

– Туда! Туда! – теперь показания совпали.

И монета досталась тому, кто сразу указал в правильную сторону. В паре работают ребята, без своего не останутся.

Стефана нашли под окном конторы, сидел на корточках и подслушивал. Внутри молодая хорошо одетая матрона беседовала с одним из портовых чиновников, кого Тит видел ещё в прошлый раз.

– Точно, это раб Домиция, – шепнул другу Тит, выглядывая из-за треснутого пифоса. – А женщина мне незнакома.

– Это Эмилия, – сообщил на ухо Терций. – Я однажды слышал её разговор с подругой в книжной лавке.

– Что-то важное?

– Возможно. Они говорили, что мир становится всё устойчивей и скоро многие уважаемые семьи будут вышвырнуты из сената.

– Может, это Эмилия Лепида? Нашего Великого понтифика Август так и не вернул в сенат, несмотря на его знатность и должность.

– Это нас хоть как-то касается? Что думаешь?

– Думаю, да. Я сегодня уже слышал это имя. Отвлеки Стефана, чтобы он не увязался за мной и Эмилией.

Тит переглянулся с Терцием и пошёл вперёд, гордо держа голову. На раба даже не посмотрел.

– Здравствуйте! Эмилия, я должен сказать тебе пару слов. Извини, что отвлекаю, но дело срочно. Давай выйдем, это в твоих интересах.

– Мы знакомы? – переспросила она.

– Сейчас всё объясню. Выйдем же, поговорим с глазу на глаз.

Эмилия с сомнением оглядела Тита, но всё-таки согласилась и вышла.

– Я Тит Флавий, мы незнакомы, мой корабль сейчас под погрузкой, вон там. А тебя я хочу предупредить, что за тобой следит и подслушивает раб Гнея Домиция Кальвина. Не оглядывайся, он здесь.

– Но почему ты сообщаешь мне это? – спросила Эмилия.

– Тебе знаком Гней Корнелий Цинна? – Тит решил рискнуть.

– Это мой дядя.

– Твой дядя? Через неделю я женюсь на его племяннице Корнелии, – улыбнулся Тит. – Мы помолвлены.

– На Корнелии? Моей двоюродной сестре?! – Эмилия тоже улыбнулась. – Приятно познакомиться, Флавий!