Каисса
Глава 1
Вернувшись после второй озабоченной
поездки по линии, Наполеон сказал:
«Шахматы поставлены, игра начнется завтра».
Лев Толстой
«ВОЙНА И MIРЪ»
Осень 2135 года на плато Путорана, стороне тысяч озер, каньонов и водопадов, выдалась и солнечная, и теплая. Такая погода для здешней суровой природы — восхитительный подарок, просто Божья благодать.
В конце лета здесь, в Центре управления полетами, начали готовить экспедицию на Иврил и подготовили ее к самому концу сентября.
В эту финишную неделю лета как раз и была та самая, оставшаяся последняя порция тепла, которую, как говорят, «получи и распишись». И всё. Не жди больше ничего хорошего от Крайнего Севера.
Только по утрам, всё равно, становилось очень уж холодно. И было понятно, что настоящее лето уже сдалось и отступило, а на его место пришла вот эта вот подделка… фрр — «бабье лето».
Эта вычурно-цветастая, с яркими, насмешливо-фальшивыми тонами, изменчивая и капризная «гламурная фифа [2]» (ещё один перл из «замшелой» коллекции Като — его привычка подбирать устаревшие фразы и иногда переходить на этот уже утраченный слог, тем самым удивляя собеседников, очень ему подходила) уже постепенно скидывала с себя одежду и обнажалась, чтобы поспешить одеться в белые меха. Такая высокомерно-холодная, полуобнаженная, загадочная чудачка, но всё равно своя, родная, северная бабье лето-осень.
Прошел год после случившегося на планете М19 Иврил. Место событий находилось под неусыпным оком федеральных служб космической защиты с секретностью уровня Альфа. На объект побаивались запускать даже космобиологов — неизвестно, как отреагировал бы Столп на предпринимаемые поползновения исследований связанной с ним экосистемы.
Поскольку этот сектор числился в списке приоритетных, требующих особого внимания высокого командования – рапорт Като о «плановой инспекции объекта “Омега-Странник”» был подписан командующим КЧС Кирулевым без малейших проволочек.
Учитывая личную историю Като, связанную с этим объектом, его особенную связь со Столпом, его участие в экспедиции на Иврил выглядело не просто логичным, а единственно верным решением. Ждали только, когда он будет достаточно здоров для того, чтобы перенести перелёт.
И, конечно, по поводу остальных членов экспедиции — здесь тоже не было места для сомнений и обсуждений: его прежний экипаж в уже обновленном составе и его корабль «Струна-12» с новым командиром ждали его на лунной базе близ кратера Шеклтон на Южном полюсе Луны.
Да, ребята бы и не поняли, если бы эта инспекция обошлась без их участия.
По прибытию на базу, Като привычно похлопал старушку Струну по борту. «Красотка» стояла на лунном космодроме пика Вечного света во всем своем ослепительном и грозном великолепии, готовая к любым «танцам» на любом краю мироздания.
На мостике собрались те, с кем он уже много раз и взлетал, и садился, и кому он неоднократно доверял свою жизнь. И только настоящие невзгоды делали это боевое братство совершенно разных людей таким прочным, а уж этих самых невзгод за их совместную службу у них хватало.
Всем этим пёстрым составом теперь полноправно управлял все тот же Флай. В роли его правой руки сейчас уже уверенно выступал Грава — новая должность явно шла к его суровому гарибальдийскому профилю. Его замечательные усы и борода «тянули» даже не на атрибут помощника, а, бери выше – на целого бывалого капитана. Так и казалось, что сейчас он выпустит кольцо дыма из несуществующей трубки и скажет: «Знаю — плавал! Отдать швартовы [3]!» — хотя значения этих слов Като представлял себе смутно, но казалось, что что-то подобное должны были говорить старые «морские волки». «Кстати, почему волки “морские”? Ладно, морская свинка — сухопутная зверушка с таким странным именем хоть существует, а эти-то кто? Ладно…»
Вакантные места погибших — Тая и Шёпота — заняли новые оперативники: Сименс и Трибб, — только что выпустившиеся, но прошедшие жесткий отбор лейтенанты, пока ещё, как говорил Флай, «зелёные как хрен у лягушки».
Новый доктор Лерой, вместо Элен, — высокий, худощавый мужчина, который виден был издалека из-за его выдающегося роста. Его черная, почти угольного цвета кожа — такая, что в тёмной комнате искать бесполезно, и его плавные, почти танцующие движения выдавали присутствие в нём хорошей порции африканской крови.
Остальные за это короткое время вообще не успели измениться:
Все тот же «рыжийхотьприкуривай» Искра. Тот же Слон, как гора нависающий над всеми — то ли охранник-страж, то ли курица-наседка, пытающаяся закрыть всех своими крыльями.
Болтун постоянно довольный и улыбающийся в вызывающей кожанке, совсем не по-дружески приобнявший Асель, стоявшую с невозмутимым лицом. Като подумал: «Это что, уж НАСТОЛЬКО сильно сплотился экипаж? Ну что ж, ладно, это не мое дело».
«Как всегда, оригинально-зеленоволосатая… не, не так - изумрудно-волосая Берн… Стоп, а это что ещё за ”неуставняк”[4]?»
«Откуда животные на корабле?» — рявкнул Като, хотя вопрос был риторический — именно из капюшона Берн от окрика чуть не вывалился маленький котёнок. И уже по привычке: «Смирно! Совсем распустились! Флай, что за бардак на корабле!?»
«Господин полковник, — спокойно подал голос Флай от центральной консоли. — Я все согласовал с нашим командиром дивизиона. Этот кот — часть эксперимента “Влияние животных на микроклимат в экипаже при длительных командировках”».
«Он соблюдает и Устав, и субординацию. А ещё он не “животное” — его зовут Пуфи… рядовой Пуф…» — едва слышно исподлобья пробубнила Берн.
Как только инцидент с домашним хищником был исчерпан, вернулся задушевный разговор, не обошлось и без объятий; только новички стояли чуть в стороне — они немного неуверенно себя чувствовали, остальные же, нарушая субординацию, обнимались со своим командиром и старым боевым товарищем. Но старались делать это бережно, памятуя о недавно заживших травмах.
Когда «сбили охотку» и наговорились, Флай захотел определить Като в капитанскую каюту, уступив своё место, но тот отказался в пользу койки медблока, сославшись на то, что ещё подстрахуется, чтобы, на всякий случай, при перелёте вся необходимая медпомощь была под рукой.
Примечания:
[1] Каисса — с XIX века Каисса считается богиней шахмат, также её называют шахматной музой.
[2] Фифа — устаревшее, в прошлом использовалось для описания женщины, отличающейся легкомысленным поведением и стремлением привлечь к себе внимание.
[3] Слово «швартов» пришло в русский язык от голландского слова zwaartouw. Оно обозначает канат, при помощи которого судно крепят (швартуют) к причалу или другому судну.
[4] Неуставняк — военный жаргон — «всё, что является нарушением воинского устава».
Глава 2
Дрожащее марево [5] на горизонте Синайской пустыни [6] начинает затягиваться пылью, поднимающейся от бесконечных, двигающихся боевых порядков.
Убийственная жара стоит в день «терина тропи» — этот день летнего солнцестояния на Келесирийском побережье Средиземного моря.
Через стройные ряды белых, тяжелой поступью колосса, в багряной попоне и сияющих серебром доспехах, в правое крыло чёрной фаланги победоносного Базилевса Птолемея IV Филопатора, в ощетинившиеся копьями ряды сариссофоров [7], на полном ходу вламывается боевой индийский слон-альбинос. Наездник-махаут [8], погоняя его анкусом [9], своим сокрушительным маневром рассекает фалангу, как нож разрезает мягкое масло. Пронзительный рев гиганта слышен даже в Рафии, которую не видно с этой части равнины. Он сеет ужас в рядах черной пехоты, и лучники с башни его добивают чёрных пехотинцев своими отточенными стрелами. Под ступнями его хрустит, давится и перемешивается с песком и пылью все, что под них попадает. Его хобот, как бич Божий, направо и налево разносит элитную пехоту сариссофоров. И не дай Бог попасть под удар его мощного бивня.
И уже кажется, что нет силы, что сможет остановить его. Но вдруг, из самой гущи почти разбитой им фаланги, внезапно выдвигается воин в запыленном беотийском шлеме и чёрном тораксе [10]. Он ловким, уклоняющимся движением ныряет под замах бивня и точным ударом, выверенным как укол мясника, вонзает длинную и острую иглу-сариссу в незащищённое подбрюшье заморского исполина. Великан на миг замирает и с рёвом начинает валиться, роняя лучников из своей башни.
Но не успевает герой насладиться своею победой. И его настигает месть разящей Немесиды [11] — взмыленная, с брызжущей изо рта пеной и безумными глазами белая фессалийская лошадь сносит воина внезапным наскоком. И наездник-гейтар [12], свесившись с нее, быстрым ударом ксистона [13] прокалывает его в незащищенную шею под самый нижний срез шлема.
За слонами идёт ила — моя конница, конница Великого Антиоха.
В страшной рубке сошлись чёрные и белые фалангиты. Перемешано все: рев слонов, лязг оружия, крики раненых и умирающих стоны, пыль и песок. И уж не виден стал горизонт — песок пустыни перетекает в небо к самому солнцу. С трудом можно понять, кто и где в этой бойне.
И вот наконец фаланга черных ломается и бежит. Я во главе своих бронзовых катафрактов [14] настигаю бегущих и добиваю их безжалостно и беспощадно — я упиваюсь своею победой.
Но не удержу свой успех я — слишком втянут в погоню. А когда возвращаюсь, то вижу: Зевс Вседержитель оставил меня своей милостью — на другом моем фланге падает последняя линия воинов, шеренга серебряных щитов аргираспидов — уже шеренга из живых и убитых. Моя гордость и моя последняя защита. Это месть богов за мою кровожадность в этом бою и мою беспощадность.
И конница Птолемея уже летит к шатру эпигона, неся мне неизбежный конец. Близок, близок триумф ненавистного мне диадоха…» [15]
-----
Като проснулся — его словно выдернули из другой реальности, как морковку из грядки. И своевременно — ему грозило поражение, его войска были почти разгромлены, и он сам был уже на краю гибели. Ещё немного, и пришлось бы сдаться на маловероятную милость победителя или сгинуть в бою.
Он даже не сразу понял, где он. Осознание действительности медленно возвращалось к нему: он находился в медблоке, на корабле, где всё было привычно-знакомо, где ещё, наверное, сохранялось тепло рук Элен. После обжигающего солнца пустыни, грохота боя прохлада медблока и ничем не нарушаемая, кроме подрагивания летящего корабля, тишина успокаивали.
Это был уже не первый батальный сон-сражение, который он видел. Удивительно, он помнил в этих ночных боях всё до мельчайших деталей, хотя в обычных снах ничего из того, что снилось, вспомнить не удавалось. Это видение не просто запомнилось — оно было настолько реальным, что оставило вкус крови на губах и боль от напряжения в мышцах. Он даже чувствовал досаду грядущего поражения. Его потряхивало от избытка эмоций, и постель была мокрой от испарины.
Ночное сражение повторяло какую-то древнюю битву, разыгранную будто ожившими шахматами.
Такие сны снились ему не часто. Было ощущение, что эти ночные видения являлись предвестниками каких-то переломных событий или каких-то личных испытаний.
Като припомнил те обстоятельства, при которых он первый раз видел подобный сон, но из другого фрагмента боя, из другого времени и с другими действующими лицами, но тоже где он играл одну из главных ролей. Он погрузился в воспоминания тех событий, которые последовали тогда после пробуждения:
Кадетский корпус КЧС «Орион» готовился к ежегодным тактическим учениям «Космический десант». Курсанты первого года обучения были разделены на взводы и должны были выполнять боевую задачу и продемонстрировать навыки выживания и ориентирования на незнакомой планете, смоделированной на учебном полигоне-заповеднике со сложным рельефом и искусственно созданными аномалиями.
Он тогда был не командир взвода, а просто один из кадетов, тихий и немного неуверенный в себе, проводящий всё свободное время за шахматной доской в библиотеке или в голографических симуляторах древних сражений.
Их взводу «повезло»: достался самый проблемный стартовый сектор — «Болото», зона с повышенной гравитацией и помехами для сканеров. Задача была захватить стратегический объект примерно в центре сектора.
Он понимал, что прямая атака на объект, который охранял взвод кадетов-старшекурсников четвертого года обучения, приведет к гарантированному поражению. Но комвзвода, самоуверенный и прямолинейный рыжий здоровяк Таннер, настаивал на силовой схеме: «Прорвёмся! Порвем их! Захреначим этих олдов!»
Като тогда всё выслушал молча, а вечером, перед отбоем, когда атмосфера в подразделении была уже достаточно нервозной (всё-таки это было первое их сражение), он подошел к шахматной доске, стоящей в углу, и расставил фигуры:
«Таннер, сыграем?» — спокойно спросил он командира взвода.
Таннер, видя в этом вызов, согласился. Комвзвода играл агрессивно, яростно, как и собирался действовать на учениях — бросал пешки в лобовую, надеясь подавить соперника своей атакой. Като же играл спокойно, передислоцируя фигуры на более выгодные позиции. Затем он неожиданно пожертвовал коня, затем ладью, заманивая противника в ловушку.
И он не просто играл — он комментировал ходы, как если бы это были тактические манёвры: «Видишь, ты атакуешь центром, как будто это главный укрепрайон противника. Но его сила — в мобильности флангов. Ты тратишь ресурсы на лобовой удар, а его резервы уже выходят тебе во фланг. Всё. Тебе конец — шах и мат через два хода».
Таннер проиграл. Он в ярости смахнул фигуры с доски.
«И они ждут, — немного волнуясь, Като этой фразой уже обращался ко всем, — что мы пойдём в лоб. Их командир — Гаррик, он мыслит так же: «Сила против силы». Поэтому в лоб идти нельзя». — Голос его был тихим и почти спокойным.
«Ты, сцука, самый умный, да?» – Таннер просто взвился, даже психанул.
Но Като смотрел не на него. Он смотрел на других кадетов, которые замерли в ожидании.
Затем Като взял световой маркер и нарисовал на столе карту полигона.
«Их объект здесь. Мы — здесь. Прямой путь — это болото, где они устроили засаду. Вместо этого мы сделаем ход конём». — предложил он: не идти всем напрямую к цели, а… выдвинуть туда мобильную группу, ДРГ, для отвлечения внимания и для того, чтобы ослепить их сканеры, а основной группе — пройти через опасный и непредсказуемый маршрут «Ущелье призраков», где сканеры слепы, а гравитация хаотично меняется. Это рискованно, но именно поэтому нас там не ждут.
«Мы разделимся. Две группы. Малую поведу я напрямую через болото — я изучил карту и подобрал две наиболее безопасных и скрытых тропы для малой группы. Уже на месте я поведу вас по ситуации, которая в тот момент будет зависеть от воздействия аномалий. Там из-за них все быстро меняется, но я смогу сориентироваться — я их чувствую. Мы ослепим противника и постараемся хорошо пошуметь».
Основная же группа, под командованием Таннера, пройдёт Ущелье вот таким маршрутом. Я вижу, что здесь риски действия аномалий будут минимальны. Я со своей группой создам шум и устрою ложные помехи, отвлеку их внимание на себя, а когда они втянутся и перебросят резервы на наш участок, вы ударите с тыла и захватите объект».
Таннер в ярости закричал: «Я здесь командир, и я решаю, какой будет план!»
Но другие кадеты, воодушевленные ясностью и смелостью плана, поддержали Като. Впервые он — тогда еще тихий одиночка — проявил лидерство.
Таннера убеждали всем скопом — сказали, что план хорош, а в случае победы все «плюшки» достанутся ему.
И план сработал блестяще. Малой группе Като удалось создать серьезные проблемы противнику – благодаря своей врожденной интуиции он угадал с проявлением аномалий и использовал их, чтобы скрытно подойти ближе и сделать нападение неожиданным. И потом они «держались зубами», принимая на себя удар.
А после того как основные силы под предводительством Таннера преодолели ущелье и вышли точно в тыл к «противнику», группе Като удалось отступить. В итоге они захватили объект с минимальными «потерями» и в самый критический момент боя.
Преподаватели, наблюдавшие за учениями, отметили нестандартное мышление Като. На курсе он получил прозвище «шахматист». Он не стал главным во взводе, но теперь и Таннер, и ребята стали к его мнению прислушиваться и начали доверять ему.
Като тогда продемонстрировал качества стратега; его основные черты – умение видеть поле боя целиком и умение держать свои эмоции «в узде». Это позволяло ему хладнокровно отнестись к риску, но через точный его расчет – шахматы, которые он так любил, отлично тренировали этот навык.
А понимание основ психологии, которая ему нравилась как предмет – он посещал ее факультативно, дополнительно к основному курсу, – помогало ему понять противника. Например, он знал, что Гаррик – парень заносчивый, и он обязательно «поведётся» на его атаку в лоб, примет вызов и втянется в драку.
И еще. Тогда впервые проявилась его готовность чем-то жертвовать ради достижения большой цели: собой — он возглавил свою группу на самом опасном участке, своими амбициями — ведь лавры достанутся не ему.
Хоть это и был учебный бой, но именно с такого малого испытания все обычно и начинается.
За учениями тайно наблюдал один из instructors — наставник Като, Ойген. Именно после этого эпизода Ойген понял, что у Като есть не только необходимые качества для лидера, но и талант оперативника-стратега.
Этот эпизод стал легендой, которую потом будут пересказывать в корпусе: первокурсники разгромили четвёртый курс вчистую, обыграв их.
Проигравшие старшекурсники, узнав, кто автор их фиаско, пришли и не «наваляли» ему, а неожиданно пожали ему руку и уважительно похлопали по плечу — их впечатлила красивая задумка и грамотная реализация.
Тогда Като впервые применил принцип, который далее станет его кредо: прямая атака и «мясной штурм» — это удел слабых, тех, кто не может придумать ничего умнее. Истинная победа достигается ещё до начала боя, во время планирования. Нужно находить уязвимые места противника — и на поле битвы, на флангах, в тылу, там, где не ждут, и искать ментальную брешь.
Примечания:
[5] Марево происходит от древнерусского «марити», что означало «обманывать, морочить». В данном контексте — «обман, иллюзия».
[6] Синайская пустыня — Египет ныне в окрестностях Шарм-эль-Шейха
[7] Сариссофор происходит от древнегреческого σαρισσοφόρος — «копьеносец», то есть «несущий сариссу»
[8] Махаут — погонщик, всадник или тренер слона. По индийскому обычаю, махаутами становятся ещё в детском возрасте.
[9] Анкус — «пульт управления»)) слоном — короткое копьё с толстой рукояткой и багром для точечных уколов.
[10] Торакс — доспехи состояли из двух бронзовых пластин для живота и спины, соединённых крючками.
[11] Немесида (Немезида) — в девнегреческой мифологии богиня возмездия.
[12] Гейтар — элитная кавалерия древних греков.
[13] Ксистон — трёхметровое копьё кавалерийское копье, древко которого делалось из древесины кизила.
[14] Катафракты — сверхтяжёлая ударная конница закованная в броню.
[15] Битва при Рафии произошла 22 июня 217 года до н. э. у селения Рафия (ныне Рафах — город в палестинском секторе Газа на границе с Египтом). Это было сражение между войсками Антиоха III Великого и армией Птолемея IV Филопатора во время Четвёртой Сирийской войны (219–217 года до н. э.) за Келесирию.
Глава 3
Корабль медленно вошёл в зону контроля, где их уже ждали патрульные крейсеры КЧС. За иллюминатором медленно проплывала знакомая по его воспоминаниям и посттравматическим ночным кошмарам орбитальная панорама: переливающаяся цветным калейдоскопом планета Иврил и её безжизненные спутники, лысые как щербатые бильярдные шары.
Заход на посадку прошёл в штатном режиме, без сюрпризов. Но когда на экране появились очертания станции «Омега-Странник», оплетённые зелёными побегами, сердце Като сжалось и возникла ноющая боль. Он не подавал вида — все-таки, командир не имеет права показывать слабость перед подчинёнными, но внутри всё замерло — не от страха, а от щемящего ожидания встречи. Он возвращался.
Шлюз открылся, и Като шагнул в объятия Иврила. Влажный, густой воздух обволакивал и обнимал его, как любимый родственник, как родной брат. Перед ним простирался лес из спиральных деревьев, чьи стволы, будто одержимые единым ритмом, закручивались в немыслимые штопоры, сплетаясь в живой, пульсирующий купол. Листья, сияющие всеми оттенками спектра, шелестели на ветру, рождая почти мелодию из хаотичного, завораживающего шума.
И в эту секунду Като с абсолютной ясностью осознал: это было не просто возвращение на место трагедии. Это было возвращение домой. К месту, где его искалеченное прошлое и пугающее будущее были неразрывно сплетены в единое целое.
Глава 4
Пока команда возилась с хрупкими корпусами исследовательского модуля, разворачивая спектрометры, биологические сенсоры и квантовые эхоскопы невдалеке от заброшенной станции, Като стоял поодаль. Его взгляд был устремлен вглубь чащи, туда, откуда пульсация Столпа ощущалась им почти как физическое давление.
«Господин полковник, подключим ваши нейроинтерфейсы для калибровки? Первые данные по траектории разряда уже поступают. Система, в которую входит и ваш браслет, требует тонкой настройки», — доложил Сименс, его молодое лицо светилось от важности миссии - видно было что его прямо распирает.
Като медленно повернул голову.
«Продолжайте пока без меня», — голос был тихим, но не допускающим возражений. А про себя он добавил: «Мои встроенные сенсоры, видимо, не требуют никакой настройки — они на самообслуживании - настраиваются самостоятельно. Автоматом».
Като не стал брать ни оружия, ни скафандра, только легкий комбинезон и тот самый браслет для связи. Он шагнул под сень спиральных деревьев, и джунгли Иврила сомкнулись за его спиной, словно поглощая его. Суетливый шум вокруг модуля — гул генераторов, отрывистые реплики экипажа мгновенно сменились звуками симфонии живой планеты.
По пути к Столпу он насладился этим инопланетным карнавалом жизни. В воздухе словно застыли, трепеща радужными крыльями, существа, похожие на летающие драгоценности — мколибри. Их жужжание сливалось с общим шумом планеты. Под ногами медленно текли светящиеся слизни, их мягкие тела выкладывали на земле фосфоресцирующую тропу, ведущую в чащу. Каждый звук как будто отзывался эхом в этом мире – но своим переведенным на местный язык эхом - шорохами в листве, щелчками, похожими на стрекот насекомых, агуканьем неизвестной фауны и другими странными местными звуками.
Эта прогулка была для Като словно медитацией. Она позволяла ещё раз прочувствовать душу Иврила — дикую, прекрасную, как будто бы безразличную к его личной драме. С каждым шагом нарастало ощущение: он шёл не просто к какому-то месту событий. Он шёл навстречу с прошлым, которое, как и эта планета, не было мёртвым. Оно жило, менялось и ждало его.
Он шел, не сверяясь с навигатором. Его вело чутье, та самая нить, что тянулась к его сердцу через время прямо из прошлого. Светящиеся слизни расступались, образуя перед ним тропу, словно понимая его цель. Мколибри, эти живые драгоценности, замирали в воздухе на его пути, их радужные крылья трепетали в такт ускоряющемуся ритму Столпа.
Чем дальше он углублялся, тем сильнее становилось ощущение дежавю. Он этого места не видел никогда. Но его ноги будто бы помнили дорогу.
Като вышел на опушку — туда, где лес плавно переходил в горный массив. Ему уже стал виден Столп. Ранее в своем воображении он представлял его немного иным, но его реальный вид был еще более внушителен. Столп не был похож ни на одно творение рук человеческих или инопланетных цивилизаций. Он не был строением, кристаллом или машиной. Он был явлением.
С первого взгляда он казался гигантским деревом, выросшим до небес, но ствол его был соткан не из древесины, а из сплетенных, переливающихся силовых линий, похожих на текущую ртуть или жидкий обсидиан [16], в глубине которого пульсировал свет. Он не отражал свет, а поглощал его, и тут же испускал свой собственный — приглушенный, глубокий, словно свет далекой галактики.
Но главное было не в этом. Главное было в пространстве вокруг Столпа. Воздух вокруг него струился и колыхался, как над раскаленным асфальтом, но это была не турбулентная конвекция [17] как от жары. Это было искажение самой реальности. Предметы, видимые через эту дымку, двоились, троились, их контуры расплывались и накладывались друг на друга. Казалось, будто ты смотришь на мир через стопку стекол, на каждом из которых нарисована своя, чуть смещенная версия реальности.
Вокруг Столпа, видимо, не действовали привычные законы тяготения. Обломки породы и фрагменты растительности медленно вращались по немыслимым траекториям, не падая и не улетая, словно пойманные в паутину невидимых сил.
Звук здесь тоже «чудил»: шум леса и жужжание мколибри доносились до уха с опозданием, растянуто, будто проходя через густой мед, и сопровождались многоголосым эхом, словно их источник находился в десятке параллельных залов.
Если долго смотреть на основание Столпа, начинало казаться, что он стоит не на земле, а парит в полуметре над ней, опираясь на невидимую, искривленную плоскость. Создавалось стойкое ощущение, что эта конструкция, вообще, не «стоит», а «пришита» к реальности в этой точке, и швы эти натянуты до предела.
Рядом лежала огромная, плоская каменная плита, отполированная до зеркального блеска какими-то неведомыми течениями, будто омытая слезами этой планеты. А в центре плиты стоял невысокий, но мощный отросток местного, неизвестного ему дерева, побеги которого были похожи на побеги растительности, захватившей станцию.
Като остановился на краю плиты. Сердце колотилось где-то в горле. Он ждал боли, ужаса, щемящей тоски – чего угодно. Но вместо этого его охватило странное, пронзительное спокойствие.
Он почувствовал — это и было место гибели. Но это было и место его рождения. Начало его пути.
Он сделал шаг. Затем другой. Босые ступни (когда он снял ботинки?) чувствовали теплый, вибрирующий камень. Он дошел до самого Столпа и медленно опустился на колени.
«Я здесь, мама», — мысленно прошептал он, закрывая глаза.
Ответ пришел мгновенно. Не в виде голоса или образов. А в виде чувств: огромная, всеобъемлющая волна безграничной нежности и облегчения. Он почувствовал, как что-то теплое и светлое обняло его и снаружи и изнутри, приласкав его словно ребенка. Он почувствовал, как будто к его щеке прикоснулась ладонь — легкая, почти невесомая. Он почувствовал, что его мать была здесь не одна – где-то рядом был его отец.
Он не плакал. Он просто дышал, сливаясь с этим ощущением единения. Он наконец-то пришел на могилу матери. И обнаружил, что это не могила, а живой памятник, в котором ее любовь не умерла, а стала частью чего-то бесконечно-вечного и всеобъемлющего. И что здесь они всей семьей смогли быть вместе, несмотря на то, что находились совершенно в разных мирах.
Он провел у камня и этого дерева неизвестно сколько времени. Когда он открыл глаза, свет Иврила уже сменился на призрачное биолюминесцентное сияние ночи.
Като поднялся, чувствуя себя не опустошенным, а наполненным до краев. Тишина внутри него была громче любого гула.
Он повернулся и пошел обратно к лагерю, к своей команде, к своей ещё одной семье. Теперь он был целым – он нашел недостающий фрагмент своей души. И теперь был готов защищать этот мир не только как солдат, но и как сын только что обретший своих родителей.
Примечания:
[16] Обсидиан — природное вулканическое стекло, эффузивная горная порода, образующаяся в результате быстрого охлаждения лавы.
[17] Турбулентная конвекция — вид неоднородного хаотического перемешивающегося за счёт передачи тепла потока.
Глава 5
Като ночью вновь «накрыло» этим странным сном. Баталия, разворачивавшаяся в его сознании, была настолько реальной, что он сам становился ее участником — тем, кем он как будто бы и был когда-то. Он помнил все до мельчайших деталей: тяжелый бой, из которого чудом вырвался, проснувшись...
«…невыносимая жара. Тяжело дышать воздухом, пропитанным едкой смесью порохового дыма, удушливого смрада, гари и сладковатого запаха разложения.
За последние четыре дня низина перед холмом между двумя реками превратилась в месиво из крови, пыли, тел людей и трупов лошадей. Земля сочится кровью.
На вершине холма над всем этим побоищем возвышается ненавистное укрепление слепленное из деревянных щитов. Это неожиданное препятствие появилось здесь совсем недавно - видимо, щиты для него привезли на телегах и собрали в этом очень выгодном месте. Такую крепость здесь называют «гуляй-город» или вагенбург [18] на немецкий лад.
Стратегически место выбрано правильно — я сам сделал бы точно также. Пересечение двух рек одна Рожайка, другая Лопасня [19] создает преграду свободным передвижениям моей конницы. А низина между этими реками перед холмом простреливается пищалями насквозь. И ещё глубокие овраги.
Обойти и оставить у себя в тылу такое укрепление вместе с боеспособным войском в нем - большой риск получить на марше атаку неприятеля в тыл.
Жалкие предатели, которые привели меня тайными тропами к этому месту обещали мне что не будет здесь войска урусов [20] и серьезных укреплений на моем пути. Но урусы за один день обманули всех — поставили здесь свою крепость.
Я Великий Хан, Тень Аллаха на Земле, потомок Чингизхана и Меч Ислама. Я – тот, по чьей воле, дарованной Аль-Каххаром [21] пали урусы и сгорела дотла Москва год назад. Я, чьей силой этот улус [22] возвращен под мою длань, а московский царь сбежал в Новгород, словно побитый пес! Я не допущу, чтобы эти кяфиры [23], эта жалкая свора собак – этот мусор (да их деревня «Молодь», а для меня они – «moloz» – прах, обломки) встал препятствием на моем пути газавата [24]!» - моя грудь разрывается от злости и ярости.
Мой ханский шатер стоит у реки. Мне хорошо видно, что происходит там - перед крепостью.
Что я вижу? Мое сердце рвется от боли. Я вижу, как в клубах пыли и дыма, гибнут мои воины-нукеры [25]. Гибнут не просто воины. Нет. В этой пыли гибнет будущее моего крымского ханства.
Лучшие из моих сыновей, мои мурзы [26], мои беи [27], те, чьи роды столетиями были опорой трона, ложатся костьми на этой проклятой земле. Это не потери — это отрубленные руки моей власти. Я не могу дать им погибнуть.
Им нужна моя помощь и сокрушительный удар, который разрушит эти хлипкие стены возведенной на холме деревянной крепости урусов и вернет мне победу! Мой сын Адиль Герай - ему достанется эта слава! Он поведет мою отборную конницу! Он уже не раз доказал что по праву занимает место нуреддина [28]. Я верю в него. С ним пойдёт мой внук - бой закалит его! И мой зять - нечего отсиживаться за спинами моих воинов.
«Илери, беркутларым!.. Эм кокни, эм ерни запт этинъиз!» («Вперед, мой Беркуты! Покорите и небо, и землю!») — я вкладываю в крик всю свою ярость, и приказ, подобно урагану, несется над полем. Я бросаю в пекло и свой последний резерв — всех оставшихся янычар [29].
«Любой ценой! Сметите их! Убейте их!» — в моем приказе звучит не только гнев, но и отзвук зарождающегося страха.
И моя элита, моя конница, сверкая клинками, стальными шлемами с бунчуками, зерцальными доспехами, мои воины на могучих аргамаках [30] в алых шелках кафтанов с отделанными бирюзой колчанами за спиной и ножнами с арабской вязью у бедра, на конях, покрытых ярким чапраком [31] с диким гиканьем движутся полукругом изгибаясь в неудержимой лавинной атаке на ненавистный мне «гуляй-город».
Я, затаив дыхание, слежу за их тягучим потоком.
И вот уже мои янычары, укрывшись за щитами-джанбаза, начинают свой смертоносный танец — залпы следуют один за другим, одна шеренга стреляет, пока заряжает другая. Шквал непрерывного огня. Их пули находят щели в щитах урусов, и я вижу, как падают эти кяфиры. Сердце бешено колотится в предвкушении. Еще немного, еще одно усилие — и их укрепление будет раздавлено.
В этот миг из вырубленных в стенах бойниц раздается залп и я вижу как картечь сносит передних всадников вместе с конями, как рукой смахнув их с пути. Я вижу, как в кровавую грязь летит символ моего ханства — семихвостый бунчук [32]. Адиль! Мой сын, мой наследник! — его голова разбита в кровь, он падает под копыта, и все это поглощает сизый угар порохового дыма.
«Мой сын. Моя кровь. Мой Адиль, ты пал смертью шахида! Адиль моя гордость, заступись за меня перед Аллахом!»
Через мгновение из крепости сквозь дым появляется древко с ненавистным ликом неверных — это несколько щитов крепости разъезжаются и оттуда выплескивается встречная лавина изможденных, но обезумевших от гнева русских. Они несмотря на то, что нас втрое больше, несмотря на то, что мы тесним их, с безумной яростью врезаются в ряды моих янычар.
А потом... потом из-за спины янычар, из оврага раздается оглушительный, леденящий душу рев тысяч глоток: «За Русь святую! За Москву! Ура!»
Все. Это ловушка. Видимо ночью они вышли из крепости, обошли нас оврагами и с тыла напали на моих янычар.
«Нет! Это невозможно!» — во мне неутолимая ярость сменяется леденящим ужасом. Я вижу, как там, в центре, идет невероятная сеча. Жестокая, беспощадная, где все перемешалось в кровавом хаосе. Уже не битва, а избиение.
Гибнет элита. В этой свалке я потерял всех и сына и внука и зятя.
«За что, Аль-Джаббар [33], ниспосылаешь мне кару? Год назад ты даровал мне победу! Почему ныне — позор? Неужели, Ар-Рахман [34], ты караешь меня за тех, кого я сжег в Москве? Я не взял тогда пленных, а сжег их всех, сжег этих тагалы до тла? Сжег этих несколько десятков тысяч московитов, чтобы устрашить всех, чтобы узрели все кто здесь наместник Бога! Тенгри-Небо, ты отвернулось от меня!»
Весь гнев и ярость мгновенно испарились, сменившись всепоглощающим, животным страхом. И уже не как у полководца, проигравшего битву, а как у зверя, попавшего в капкан, меня охватывает паника, абсолютная и неудержимая. Стоило ей вспыхнуть - она как пожар в степи, мгновенно охватывает все войско. Строй рассыпается прямо на глазах. Всадники, давя друг друга, мечутся в ужасе. Янычары, оказавшиеся в клещах, обречены на неминуемую гибель.
«Спасайся! — все кричит во мне. - Трон, слава, казна — все ничто. Это прах перед лицом смерти».
И я бросаю все — и свой богатый шатер, и золото, и знамена, и всех тех, кто был со мной. Я вскакиваю на коня и мчусь прочь из этого ада, подгоняемый и страхом, и стыдом, с горсткой преданных мне телохранителей. Я бегу, боясь оглянуться, зная, что оставляю за спиной не просто поле боя, а могилу всей моей прежней власти и величия. Я похоронил свое ханство.
Свист казацких стрел режет воздух. Вместе с горсткой уцелевших телохранителей я, пригнувшись к шее моего Акхана - быстрого как молния ахалтекинца, мчусь сквозь подлесок. Шум боя остался позади. Слышен только топот скачущей рядом личной охраны и свист стрел преследующих нас казаков.
Золотистый аргамак, казалось, летит и словно парит над землёй, не касаясь даже травы. Его лёгкие вздымаются и опадают как кузнечные мехи. Он — сама жизнь, сама скорость. Он — как вольный ветер в степи.
И в этот миг раздаётся глухой удар. Акхан закричал — не лошадиным, а каким-то почти человеческим криком боли. На всём скаку он падает на колени. Я кубарем вылетаю из седла на землю, но тут же вскакиваю. Я не вижу ничего, кроме своего коня.
Из-под крупа Акхана, у самого основания хвоста, торчит короткая, толстая казацкая стрела — «содёная», специальная стрела, чтобы убивать лошадей. Она пронзила кишки насквозь. Это смерть.
«Акхан! Нет!»
Я бросаюсь на колени. Я не вижу и не слышу ничего. Весь мир сужается до взгляда моего коня. Гордые, тёмные глаза полны слёз и немого вопроса. Нет даже тени укора. Просто немой вопрос. Акхан пытается поднять голову, его ноги бьются, выкапывая копытами дерн.
«Нет, нет, нет... Дышы, слышышь меня? Дышы!» — я обеими руками хватаю его за морду, прижимаю к своему лицу. Я целую его горячий, бархатный нос, чувствуя, как жизнь уже уходит из него. — «Я же не позволю... Я не позволю...»
Рыдание, дикое, горловое, вырывается из меня. Я не плачу так даже по сыну — та боль разрывает мне сердце, но я горжусь им. Он погиб, как воин ислама.
«Прости... Прости...» — я шепчу, обнимая его могучую шею, чувствуя, как последняя опора мира уходит из-под меня. — «Я привёл тебя на смерть. Я, клявшийся оседлать весь мир… Ты верил мне. Ты спасал меня, а я…я не спас тебя. Ты был вернее мурз, храбрее воинов... Ты был последним, кто верил в меня...»
Акхан издает последний, тихий, протяжный вздох-всхрап. Дрожь проходит по его телу и затихает. Взгляд стекленеет, уносясь в какое-то далекое, безмятежное поле, которого он больше никогда, никогда не достигнет.
Я потерял всё самое близкое мне!
Я замер. Я сижу на коленях в грязи, мои лицо и руки в крови моего единственного и самого верного друга, моего единственного спутника до самой смерти. «Только твоя смерть наступила раньше!» Нет предела моей всепоглощающей скорби и безутешному горю.
Телохранитель подвел мне ногайскую лошадь.
Движением, полным бесконечной нежности, которую я не проявлял ни к одной женщине, я закрываю моему верному и единственному другу веки. Потом медленно, с нечеловеческим усилием поднимаюсь, срываю с себя грязный, разорванный халат и накрываю им голову Акхана, как саваном.
«Пусть земля под тобой будет мягкой, как шелк, а трава — сладкой, как первый весенний ковыль. Обрети вечный бег, мой тогуз! Превыше всех иных коней да будешь ты в Джаннате, мой Акхан! — мой голос тих и пуст. — Ты пал на своем воинском пути... а я... я просто бежал».
Я вскакиваю в седло, и не оглядываясь, мчусь на юг. Я оставил здесь все. Я теперь не разбитый полководец и бегущий хан, я потерявший все человек, похоронивший последнюю частицу себя, своей чести и своей души в этом глухом подмосковном лесу. И эта ноша тяжелее любого поражения…
И зря я боялся смерти – как оказалось мне не суждено было умереть ни в этом ни в каком либо другом бою. Пережив этот позор поражения — тогда погибло почти все мужское население Крыма, спустя годы я умру от посланной мне Всевышним «Кара Таун» — чёрной чумы. Видимо, это моя судьба и моё наказание…» [35]
Примечания:
[18] Вагенбург (нем. Wagenburg), вагонфорт (англ. Wagon fort), Гуляй-город — передвижное полевое укрепление из повозок в XV—XVIII веках. Внутри укрепления устанавливалась артиллерия, а лёгкая артиллерия и стрелки занимали позиции непосредственно на возах (для стрельбы в щитах имелись бойницы).
[19] Рожайка и Лопасня — реки в Московской области России, притоки Оки. В Рожайку впадает множество ледяных ключей, из-за чего вода в ней всегда холодная.
[20] Урус — тюркское название для русских, часто встречающееся в Центральной Азии
[21] Аль-Каххар (Всемогущий) — одно из имен Аллаха упомянутых в Коране
[22] Улус — автономное административное деление, вотчина подчиняющаяся хану.
[23] Кяфир — араб. – неверующий, неверный, немусульманин как понятие и категория идейной полемики в исламе.
[24] Газават — предписанная Кораном «священная война», которую должны вести мусульмане против народов других верований с целью распространения ислама
[25] Нукер — термин, который в средневековых государствах Азии означал дружинника на службе знати. Происходит от монгольского «нөхөр» — «друг, товарищ».
[26] Мурза (также мирза, мырза, мирзо) — аристократический титул в иранских и тюркских государствах, таких как Казанское, Астраханское, Крымское, Сибирское ханства и Ногайская Орда.
[27] Бей (тюрк. «бей», «бий», «бег», «бек») — титул знати у тюркских народов. Переводится как «господин», «властитель», «князь».
[28] Нуредди́н (крым. nureddin, نور الدين) — титул третьего по значимости после хана и калги лица в иерархии Крымского ханства.
[29] Янычары (тур. yeniçeri — «новое войско») — регулярная пехота вооружённых сил Османской империи в 1365–1826 годах. Вместе с конницей составляли основу постоянного войска. Комплектовались путём насильственного набора мальчиков и юношей (8–20 лет) из христианского населения Османской империи.
[30] Аргамак — старинное название ахалтекинской лошади – верховой лошади элитной восточной породы.
[31] Чапрак — суконная, ковровая, меховая подстилка под конское седло, сверх потника.
[32] Бунчук — слово тюркского происхождения — древко с привязанным хвостом коня либо яка, служившее символом власти.
[33] Аль-Джаббар (Величественный), Ар-Рахман (Всемилостивый) — одно из имен Аллаха упомянутых в Коране
[34] Тенгри-Небо — до принятия ислама тюрки имели древнюю религию тенгрианство. Религия, основанная на вере в Создателя, культ Голубого неба - небесного Духа-хозяина предположительно возникла в конце II - начале I тыс. до н.э., но не позднее V-III вв. до н.э.
[35] Битва при Молодях (Молодинская битва) — сражение, произошедшее между 29 июля и 2 августа 1572 года между русскими и татарскими войсками во время набега крымского хана Девлет-Гирея I на Русское государство.
Глава 6
Проснувшись он продолжал чувствовать леденящий душу ужас и беспомощность полководца, чья непобедимая армия растаяла на его глазах. Он слышал предсмертные хрипы своих воинов — не абстрактных "солдат", а людей, с которыми он делил пищу, радости побед и походные тяготы.
Он видел гибель своего сына. Внука. Зятя.
Он видел, как умирает его конь — верный спутник, чье тепло и сила и гордость были частью его самого.
В эти мгновения не было "крымского хана, захватчика и убийцы". Была только всепоглощающая, человеческая боль потери. Боль, выворачивающая душу наизнанку. Боль, от которой хочется выть на луну и разбивать голову о камни. Он, Като, который никогда не был отцом, в эти минуты испытывал всю горечь отцовского горя, всю ярость от бессилия сохранить самое дорогое.
Он проснулся с этим горем. И оно не уходило с первыми лучами чужого инопланетного светила. Оно оставалось в нем тяжелым, холодным камнем. Като сидел на краю койки, дрожащими руками пытаясь налить себе стакан воды, и не мог привыкнуть к мысли, что это все происходило не с ним, что все это закончилось вместе с пробуждением.
Да, Девлет-Гирей был беспощадным захватчиком, принесшим немало страданий. Умом Като это понимал и принимал. Но его сердце, его душа, только что пережившая эту личную трагедию, отказывалась видеть в нем лишь "исчадие зла". Оно видело в нем — отца, деда, лидера нации, переживающего крах всего, что он любил и для чего жил.
Странно. Эти сны видимо начали учащаться. Если первый такой сон был у Като еще в кадетском корпусе, то второй — только через десяток лет, когда он уже выпускался из военного училища.
И как и в первый раз, этот второй сон был предвестником или предупреждением тяжелых испытаний. Он хорошо помнил, что произошло тогда после него - те события всплыли в памяти, как будто это происходило не с ним, а он и когда-то смотрел кино или читал книгу:
В летном училище военно-космических сил у Като было два друга, и они были ему как братья — Алекс и Михаил. Сашка и Мишка. Сашка был большой и громкий, Мишка такого же роста, как он сам, но болтливый и шустрый.
Они вместе прошли все перипетии обучения: экзамены, зачеты, вместе «долбили тренаж» [36], «качали здоровье» на ВЛЭК [37]. Вместе сдавали аттестации и на «вывозные» полёты с инструктором бегали вместе. Успешно сдали госы, ну и конечно, выпускные экзамены и вместе успешно выпустились пилотами космоистребителей.
Между ними всегда был дух соперничества. А зависть почти не присутствовала в их братстве. Только Мишка иногда, если что-то ему не удавалось, но зато это получалось у остальных друзей, пытался не показывать, но по нему все равно было видно – психует. Была здоровая, братская конкуренция, та, что заставляет выжимать и из себя, и из корабля все до последней капли.
Като и его друзья, как и все «салаги» из их недавнего выпуска, были самым голодным до полетов пополнением. Командование, видя потенциал выпускников и их мотивацию, «пробило» для них усиленную и ускоренную программу подготовки. Тот курс, что обычно растягивали на три с половиной года, их поток прошел за два.
Като первым совершил самостоятельный вылет на стареньком учебном «Зените-Т». Сашка с Мишкой первыми освоили новый «М-13». И все они, конечно, мечтали попасть в настоящую боевую обстановку — в ту Юпитерианскую Кампанию. И пускай к тому моменту самые жаркие бои там уже отгремели, Като, как и все остальные, все равно грезил об этом с огнем в глазах.
Для каждого военного летчика, будь он атмосферщиком или космопилотом, главная проверка в жизни — это боевое крещение. Это как для спортсмена чемпионат: можно усиленно тренироваться и даже участвовать в «товарняках» [38], но только настоящий бой покажет, чего ты на самом деле стоишь. А пока что Като с нетерпением ждал распределения в свою первую командировку — в Орбитальный Лунный Патруль.
В декабре 2123-го, распределившись в лунный гарнизон, Като ушел в краткосрочный отпуск. Прошвырнулся по столичным клубам. Закрутил пару однодневных романов — военлеты Федерации традиционно пользовались спросом как кавалеры и потенциальные женихи. А через тридцать положенных суток он, как и должен был, вернулся. Надо было ещё восстановить допуски по пилотированию в сложных гравитационных аномалиях, сроки которых у него закончились, и уже участвовать в боевых командировках.
Они рвались в бой, жаждали отправиться к Поясу Астероидов, где продолжались стычки с контрабандистами. Их дивизиону предстояло «вернуть» две пропущенные ротации и закрыть третью. Немного позже Като станет вторым молодым пилотом в дивизионе, тем, кто совершил самостоятельный вылет на многоцелевом ударном корабле «Вулкан». Первым был его друг, Мишка. В своём самом первом бою у Пояса он первым и погибнет из-за повреждения осколками и отказа щитов при манёвре уклонения. Его «Вулкан» на полном ходу врежется в обломок астероида, удар расплющит кабину, а осколки брони пробьют его шлем.
А пока Като торопился влиться в график полётов дивизиона, но вышло всё иначе. Как гром среди ясного неба, из Штаба Космических Сил спустили директиву о масштабных учениях «Космос 2124». А Като со своим отпуском и этими «клубешниками» пропустил самый важный момент — комплектование экипажей. Более того, он вернулся как раз тогда, когда дивизион уже вовсю гонял экипажи по учебным сценариям. Ему банально не хватило слота в расписании симуляторов и тренировочных вылетов.
«Като, свободен. Иди занимайся хозяйственными работами, — сухо бросил новый командир звена Орлов. — Можешь идти в казарму, завтра с утра — наряд по кораблю. Летать тебе сейчас не на чем». Это был удар ниже пояса. Пока другие готовились к звёздам, ему выпало драить палубы и проверять скафандры.
Именно тогда он впервые по-настоящему понял, что на службе, как и в жизни, твои планы — ничто перед лицом стратегии Самого Наиглавнейшего Главнокомандующего.
А чуть позже пришло и второе понимание: самый страшный враг — не вражеский дредноут [39], а подлый, предательский удар в спину.
Это случилось не во время боя, не в пылу сражения, где всё решают секунды, мгновения и адреналин, а вполне себе в мирной обстановке:
…они стояли на удаленной орбитальной платформе «Зенит-7», занимаясь плановым техобслуживанием своего «Вулкана». Задание было рутинным, почти скучным. Экипаж подобрался — Като, его единственный оставшийся друг Алекс и два техника из службы обеспечения, братья Лысенко. Старший, Антон, был душой любой компании, мастер на все руки, неплохо пел и всегда обладал парой свежих анекдотов. Младший, Евгений, — тихий, исполнительный и немного застенчивый парень.
Главным в экипаже был четвертый — капитан Орлов, тот самый новый командир звена, который определил его в наряд сразу после отпуска. Он прибыл по ротации всего пару месяцев назад, и Като как-то сразу отнесся к нему недоверчиво. Не понравился он ему с первого взгляда. И даже не за то его распоряжение и не за какие-то профессиональные качества — они были на высоте, а за неприятный холодок в глазах.
Като вернулся с внешнего осмотра корпуса и сразу почувствовал что-то неладное. «Вулкан» должен был быть на минимальном жизнеобеспечении, но через броню чувствовалась мощная вибрация — работал маршевый двигатель на предстартовом подогреве.
Он связался по внутреннему кому: «Алекс, это Като. Что происходит? Готовимся к отбытию?»
В ответ — молчание. Только фоновый шум эфира.
Ледяная червоточина сжала ему сердце. Като рванул к основному шлюзу. Он был заблокирован. Через иллюминатор тамбура он увидел Алекса. Тот лежал ничком на решетчатом полу, а возле его головы расплывалось алое пятно. Над ним стоял Орлов. Он не суетился. Его движения были выверены и спокойны. Он наклонился и снял с руки Алекса ключ-шифратор от системы управления и отшвырнул его руку ногой в сторону.
Их взгляды встретились через бронестекло. В глазах Орлова, кроме его обычно холодного взгляда, был виден ещё страх прихваченного на месте преступления карманника. Но в то же время была и плоская, безразличная решимость. Орлов поднёс и повесил свой ком на решётку вентиляционной шахты, и наушник у Като оглушительно взвыл — он заглушил канал помехами.
Он всё понял. «Вулкан» угоняли. Алекс попытался помешать. Но не смог. И теперь предатель торопился.
Като оставался один путь — через аварийный шлюз в техническом отсеке. Он влетел туда, отбрасывая мысль, что уже опоздал. Здесь он увидел Антона и Евгения. Они вдвоем стояли спиной к нему и что-то делали с дверью. Они резаком пытались срезать замок на внутреннем люке. Услышав шаги, Антон обернулся. Его лицо было белым, как полотно.
«Като! Он заблокировал нас здесь! Говорит, если помешаем, взорвет корабль!»
В этот момент корабль содрогнулся. Раздался оглушительный рев — это сработали двигатели ориентации. «Вулкан» начал отстыковку.
И тут младший, Евгений, не выдержал. Он рванулся к панели аварийной остановки. «Я его щас!» — крикнул он с яростью.
Орлов, видел всё через камеры и не стал церемониться. Он не стал рисковать и что-то взрывать, он просто дистанционно разблокировал и открыл внешний аварийный шлюз в нашем отсеке.
Это был ад.
Свист выходящего в вакуум воздуха превратился в оглушительный рев. Всё незакрепленное понеслось к зияющему проему. Като спасло то, что он инстинктивно вцепился в поручень. Антона, стоявшего ближе к люку, оторвало от пола и с силой швырнуло о противоположную стену. Като навсегда вырезался в память тот приглушенный, костяной хруст.
Евгений... он был прямо на линии основного потока. Его, как щепку, вырвало и бросило в черную бездну. Он даже не успел вскрикнуть. Один миг — и его не стало. Просто... пустота в том месте, где только что был человек.
Давление упало почти мгновенно. Тревожная сирена заглушила все остальные звуки. Через запотевший иллюминатор Като видел, как «Вулкан», уже отделившись, дал ход, стал быстро удаляться, и его огни растворились в звездной черноте. К врагу. Со всем оборудованием, секретными данными и закрытыми технологиями. И с телом его лучшего друга в шлюзе.
Затем сработала автоматизированая блокировка шлюзы закрылись и Като остался один в мертвом, разгерметизированном отсеке. Даже бездыханное тело Антона вынесло открытый космос. А в ушах стоял тот самый рев со свистом — теперь для него этот звук — звук предательства, высасывающего из тебя жизнь.
Тишина, что пришла ему на смену, была еще страшнее. Это была тишина, в которой остались только вопросы: «Почему он не понял про него раньше?» и «Как он мог это предотвратить?».
И тот самый тяжелый ответ: «Никак». Иногда зло приходит не с громом вражеских залпов, а с холодным расчетом в глазах того, кому ты доверил спину. И плата за такую ошибку — не грохот взрыва, а тишина, где больше не звучат дорогие сердцу голоса…
Спустя полтора года после угона «Сокола» пришла информация об Орлове: его нашли в нейтральном секторе Омикрон-3, своего рода космическом Монако, где за достаточное количество кредитов можно было купить не только неприкосновенность, но и новую родословную. Оказывается, он там жил под новым именем, с поддельными ДНК-профилями и щитом из лучших телохранителей, которых может нанять предатель, продавший врагу не просто корабль, а технологии и жизни своих сослуживцев.
Он обосновался на планетоиде «Верден», в ультрасовременном комплексе «Аурелия-Тауэр», чьи хромированные шпили пронзали ядовито-розовую дымку местной атмосферы. Он наслаждался жизнью, которую купил ценой жизни Алекса, братьев Лысенко и ценой своей чести. Посты в его нейросети пестрели картинками с экзотическими коктейлями на фоне трех лун и яхтой класса «люкс» на орбитальной стоянке. И его довольное лицо на снимках показывало, что жизнь удалась.
Именно там, в самом сердце его новой, безупречной крепости, его и нашли.
Это не было замаскировано под несчастный случай или под обычный криминал и было проведено хладнокровно, как хирургическая операция опытным эскулапом. Чисто, профессионально и с леденящим душу посланием.
Камеры наружного наблюдения зафиксировали, как он вышел с охраной из лифта на подземном паркинге. Воздух был стерильным и прохладным. Ни тревоги на его лице, ни какого-то предчувствия того, что сейчас произойдет. Первая пуля, выпущенная, видимо, из снайперской винтовки с глушителем, вошла ему в колено, с хрустом ломая сустав. Он рухнул на идеально чистое покрытие с коротким, больше удивленным, чем испуганным, вскриком. Охрана после первого выстрела быстро ретировалась. Или испугалась — поняла, что сама здесь ляжет, или заранее была предупреждена и «простимулирована».
Он лежал, корчась от боли, пытаясь достать оружие. Вторая пуля раздробила ему кисть, которой он шарил под мышкой, и задела вторую руку. Предатель, лишенный возможности бежать и стрелять, просто беспомощно полз по светлому покрытию паркинга, оставляя непрерывный красный след, как посадочную полосу своего последнего приземления.
И тогда из тени между колонн плавно выкатился черный, без опознавательных знаков, вездеход. Он не спешил. Он просто медленно ехал на Орлова. Медленно. Сначала на ноги. Хруст ломающихся костей и крик Орлова был поглощен звукоизоляцией паркинга.
Вездеход дал задний ход, проехал по нему еще раз, затем снова вперед. Это не было слепой яростью. Это был методичный, почти ритуальный акт уничтожения.
Камеры на стоянке никто не отключал, и они зафиксировали все — от начала до конца.
Когда прибыла местная служба безопасности, они нашли лишь кровавое лепешку и одну-единственную улику, оставленную намеренно. На лобовом стекле вездехода, прилепленный каплей какой-то смолы, висел старый, потертый шеврон дивизиона космических сил. Тот самый, что носили пилоты «Вулкана».
Расследование, разумеется, зашло в тупик. Тем, в чьих интересах он действовал, он тоже был уже не нужен — отработанный ресурс, который ко всему еще слишком много знал. Дело закрыли, списав на разборки между криминальными синдикатами.
Новость об этом дошла и до гарнизона. Никто ничего не сказал вслух. Не было ни злорадства, ни торжества. Было лишь тяжелое, мрачное молчание. Все понимали. Это было не просто убийство. Это был исполненный приговор. Не от военного трибунала, а от тех, кого он предал, от тех, чьи неписаные законы боевого братства были нарушены.
Он получил Приговор, который гласил: неважно, как долго ты прячешься и сколько и кому ты платишь, рано или поздно твое прошлое найдет тебя. И оставит на асфальте лишь шеврон и мокрый след, как напоминание для следующего предателя.
Примечания:
[36] «Долбить тренаж» – заниматься на летных тренажерах. К примеру, учебный план летчиков-истребителей включает 12 часов на тренажере, и от 60 до 70 часов налета на истребителе.
[37] ВЛЭК (врачебно-лётная экспертная комиссия) — обязательное медицинское обследование.
[38] «Товарняк» - товарищеская встреча.
[39] «Дредноут» (англ. dreadnought — «бесстрашный») — класс артиллерийских военных кораблей, появившийся в начале XX века. Назван так по имени первого корабля этого класса. Ныне используется как имя нарицательное для космических военных кораблей с мощным оснащением и вооружением.
Глава 7
Официально миссия на станции «Омега-Странник» была заявлена как исследовательская. Задача была поставлена: оценить состояние сохранившегося оборудования, изучить уникальную экосистему и состояние людей, включенных в эту экосистему, оплетшую конструкции, и попытаться понять механизм взаимодействия этой биосферы со Столпом. И команда с головой ушла в работу.
Берн и Сименс днями напролет снимали показания с этой симбиотической растительности внутри станции, пытаясь расшифровать паттерны ее роста [40]. Трибб и Флай составляли карты энергетических полей вокруг Столпа. А Болтун и Асель реанимировали уцелевшее оборудование станции. Остальные занимались регламентными работами на Струне 12.
Като выполнял свою роль начальника экспедиции, обходя периметр, проверяя отчеты, отдавая распоряжения. Но выглядел он не очень хорошо. Тени под глазами углублялись, а взгляд временно застывал, как будто что-то рассматривая у себя внутри.
Команда всё это видела. И они, конечно, находили этому своё логичное объяснение.
«Командир еще не в форме», — тихо говорил Флай Леруа, наблюдая, как Като будто забывает про чай, который стынет в кружке.
«Естественно, — отвечал доктор, делая запись в своем планшете. — Комплексная травма, физическая и психологическая. Плюс возвращение на место гибели матери. И там где незримо присутствует его отец. Его психика ищет выход, отсюда возможные навязчивые мысли, возможно, нарушение сна и даже запросто легкая дезориентация».
Это было логично. И не вызывало лишних вопросов. Все списывалось на старую травму и семейную драму. Мол, человек переживает, вот мозг и выкидывает фокусы. Даже его немного отстраненное, философское отношение к происходящему — например, замечание, что «экосистема изначально не была создана как враждебная, а просто она иная» — воспринималось как попытка рационализировать свою личную боль, спроецировав ее на экосистему планеты.
Однажды вечером Леруа подсел к нему с чашкой чая.
«Полковник, как ваше состояние? Ничего не беспокоит?» — спросил он, скорее как врач, чем как собеседник.
Като посмотрел на него, видя в его глазах не цель просто поговорить, а профессиональную обеспокоенность за «пациента».
«Ничего, доктор, — сказал он, прямо глядя ему в глаза. — Прошлое иногда напоминает о себе. Бывает».
Он не мог сказать правду. Фраза «я сегодня ночью прощался со своим конем» вряд ли прозвучала бы как шутка в его стиле, доктор мог принять ее как клинический бред.
И он мимикрировал. Учился прятать появившееся вздрагивание от внезапных звуков, быстро переводил разговор, если его вдруг начинало тянуть говорить на непонятном языке или говорить о тактике построения боевых порядков. Он играл роль человека, оправляющегося от травмы, и играл ее блестяще.
Но внутри это молчание было оглушительным. Он был живым мостом в прошлое, ходячим собранием чужих трагедий, а его считали просто травмированным солдатом с обострившимися личными проблемами. Ирония ситуации – чтобы защитить свою репутацию военного пилота и офицера и не стать лабораторной крысой, ему приходилось притворяться еще более «сломанным», чем он был на самом деле. И это одиночество в родной команде, это знание, которое нельзя разделить, было, пожалуй, самым тяжелым из всех испытаний, что приготовил для него Столп.
Сны участились почти сразу же после возвращения на Иврил. Сначала это были разрозненные образы, обрывки чувств — вкус пыли во рту, незнакомая тяжесть доспехов на плечах, леденящий ужас, идущий из ниоткуда. Като списывал это на последствия травмы, на стресс, на накопившуюся усталость. Мозг, мол, перерабатывает пережитое.
Но с каждым днем сны они становились четче, длиннее, навязчивее. Они имели разные сюжеты, разные локации. Про большинство из этих трагедий он ничего раньше не слышал, а некоторые были ему известны по курсу истории в учебных заведениях, который он проходил ранее.
Он не просто видел чужие битвы — это было бы, наверное, занимательно - смотреть кино по ночам, нет, он командовал войсками, отдавал приказы, чувствовал ярость атаки и горечь отступления. Он просыпался с учащенным сердцебиением, с памятью о боли от раны, которой у него не было, и с именами на губах, которых никогда ранее не слышал.
Именно тогда, после очередного ночного кошмара, где он, отступая, потерял знамя своего полка, его охватил холодный, профессиональный ужас, куда более реальный, чем призраки снов.
«Ну вот и все! Психическая нестабильность. Галлюцинации. Посттравматическое расстройство», — безжалостно пронеслось в голове.
Он был кадровым офицером. Он знал, что следующий его обязательный визит к врачу будет экзаменом на профпригодность. И если он начнет рассказывать о том, что проживает жизни давно умерших полководцев… его карьере военного пилота придет «трындец». Его спишут в расход. Не расстреляют, конечно. Комиссуют. Оставят на Земле, засунув в какую-нибудь душную канцелярию, под колпаком наблюдения психиатров. Мысль об этом была для него страшнее любого боя.
Он не мог поделиться этим ни с Флаем — тот обязан доложить по команде, ни с новым доктором Леруа — этот обязан все внести в медицинскую карту. Ни с остальным экипажем — они и так смотрели на него с подозрительно внимательной заботой. Любой намек на его «неадекватность» мог подорвать доверие к нему как к командиру.
И тогда он подумал о Берн. Она ведь не просто зеленоволосая чудачка, ее основная специальность — «космическая психология». И, что было важнее всего, он доверял ей. Кроме того, что она была частью его прежнего экипажа и прошла с ним через те события на Ивриле год назад и знала цену доверию. Ее реакция тогда, со слов Флая, была самой адекватной в команде, хоть и противоречила приказу. И еще! Она была девушка с нестандартным мышлением.
Он подкараулил ее в лаборатории, где она ковырялась в пробирках и с микроскопом. Пуфик в это время был частью закрытой экосистемы в прозрачном кубе – удовлетворенный своей участью “невольник” носился по построенным ему лабиринтам за виртуальной мышью.
«Берн. Есть минутка? Наедине».
Она встала из-за лабораторного стола, сняла маску и перчатки, посмотрела на него и сразу прочитала на его лице напряжение. Кивнула и проследовала за ним в пустующую кают-компанию.
«Я тебе сейчас скажу кое-что, — начал Като, опуская голос. — И это должно остаться строго между нами. Даешь честное слово?».
«Честное слово, командир», — ответила она без тени шутливости, глядя на него прямо.
Он рассказал. Сбивчиво, сухо, по-военному, стараясь выхолостить из рассказа эмоции, оставив лишь голые факты: чужие воспоминания, тактильные ощущения, чувство поражения. Он не упоминал про Столп, хотя подозревал, что без него здесь не обошлось. Лишь вскользь он заметил, что это началось после возвращения на Иврил.
Берн слушала внимательно, не перебивая. Когда он закончил, она спросила:
«И ты боишься, что это ПТСР [41] в тяжелой форме? Что тебя списали бы с полетов, узнай об этом врачебная комиссия?»
«Да. Конечно!» — коротко бросил Като, чувствуя странное облегчение от того, что сказал это вслух.
Она помолчала, обдумывая.
«Командир, я не вижу у тебя классических симптомов выгорания или расстройства. Ты не избегаешь триггеров, не впадаешь в диссоциацию в рабочее время. Но… — она выбрала слова. — То, что ты описываешь… это не просто сны. Это слишком… структурировано. Слишком логично для галлюцинаций. Как будто кто-то… “загружает” в тебя готовые сценарии».
Она посмотрела в иллюминатор, на зловеще пульсирующий вдали Столп.
«Я не суеверна. Но мы оба знаем, что эта планета… особенная. И этот артефакт… — Она перевела взгляд на него. — Ты уверен, что это проблема твоей психики? А не… его способ общения? Может, это он?»
Слова Берн повисли в воздухе. Они не снимали его страхи, но они сместили его фокус. Это была уже не угроза его карьере, а столкновение с чем-то необъяснимым. И в этом была своя, леденящая душу, логика. Като с обреченной ясностью осознал, что Берн, скорее всего, права. Но в то же время это и было куда страшнее, чем диагноз врача. Врач мог выписать таблетки. Со Столпом же ему предстояло договариваться самому.
Примечания:
[40] Паттерн роста симбиотических растений связан с симбиотическими взаимоотношениями. Это взаимовыгодное сотрудничество, при котором симбиоты обмениваются ресурсами, необходимыми для роста и развития, но различающимися по эффективности их производства каждым из партнёров.
[41] Посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) — это психическое расстройство, развивающееся вследствие мощного психотравмирующего воздействия угрожающего или катастрофического характера, сопровождающееся экстремальным стрессом.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге