Кафе "Жизнь"

1. Жизнь первая. Неуверенностью

– Ты неуверенно садишься на круг, стараешься не упасть, намертво вцепляешься в ручки по бокам и умоляешь инструктора не толкать тебя слишком сильно. Он, конечно, тебя слушает и толкает ногой так сильно, что летишь как из пушки! Летишь вперёд: то тут, то здесь всполохи лампочек. Синие, зелёные, жёлтые, фиолетовые. Вода мчит тебя, и кажется, что сердце сейчас остановится – миокард и три вот таких рубца! – восторженно-возмущённо делится Людмила Павловна, показывая ладонями размеры предполагаемого инфаркта. – А потом – р-р-раз – и будто мешок от картошки на голову надели. Темно, хоть глазоньки выколи. Не себе, конечно. Кажется, всё – вылетел в космос, умчался, потерялся в этой как его там… чёрной дыре, во! Хочется заорать, попросить выпустить тебя отсюда поскорее, но неприлично же в моём возрасте, ну. И тогда возвращаются мои ангелочки – цветные прожекторы. А там уже и до выхода всего три поворота.

Людмила Павловна делает глоток остывающего чая с привкусом мёда и запахом солнечных дней. Липа обволакивает язык своей нежной вязкой сладостью, успокаивает взволнованное сердце.

– Я бы никогда не решилась скатиться с такой горки, – покачивает головой Молли, защипывая узловатыми пальцами края теста на яблочном пироге. Золотая оправа её очков красиво переливается в свете жёлтых ламп.

– Ха! Вот будут у тебя внуки, и не такое выдашь. Они заставили меня скатиться с каждой по три раза! Нет, некоторые мне, конечно, понравились, – тут же обрывает своё возмущение Людмила Павловна, поправляя пучок крашеных волос. – Например, воронка. Катишься по трубе ну буквально пару секунд, а потом вращаешься по огромному кругу, наслаждаешься ветерком, пока не утянет в бассейн. То спиной вперёд, то головой под воду… И ради чего? Я просто попросила Алису и Антона записаться на соревнования по плаванию!

– И они записались? – интересуется Молли, отряхивая муку с рук.

Ежевичный пирог уютно золотит корочку в духовке, пока тёмно-серая шаль с карманами укрывает бока старушки Молли. Яблочный восторг ждёт на столе своей очереди.

– Нет. Просрочили время заявок. Случайно, конечно, – горечи в голосе Людмилы Павловны хватит, чтобы лишить сладости тонну сахара. – Я же с ними по-хорошему! А они… Эх. Бекс даже учиться плавать не хочет, говорит «зачем мне это».

– А зачем? – вставляет вопрос в монолог подруги Молли, прищуривая потускневшие зелёные глаза.

– Как зачем?! – Людмила Павловна хватается за сердце не с той стороны груди. – Это же здоровье! Это… это же спорт! Пусть они хоть раз почувствуют, каково это – стоять на тумбе и ждать. Ждать этот третий свисток, после которого летишь в воду, несёшься вперёд быстрее дельфина, не оглядываясь по сторонам. Гребёшь руками, колотишь ногами, вырываешь каждый глоток воздуха у брызг и глубины. Кувырок, переворот и обратно. Ты первая в этом заплыве, ты первая на пьедестале.

– Так отчего же ты не поплывёшь? – Молли протирает круглые очки носовым платком, берёт кружку со жгучим горячим шоколадом и ставит на барную стойку. Прикрикивает: – Туту, отнеси Андресу!

– Сейчас, тётушка Молли! – невысокая Туту демонстрирует небольшую щербинку между зубами, подхватывает тёмно-зелёную керамическую кружку с небольшим сколом и танцующей походкой устремляется к рыжей макушке парня за столом в дальнем углу.

– Сама? Дорогая моя, мне уже шестьдесят два! Поздно на соревнования, я поплыву только к гробу, – отмахивается Людмила Павловна, доливая кипятка в кружку. – Я понимаю, что смотреть, как плывёт кто-то другой – это не то же самое, что грести самой, но хоть так, через внуков, мне бы хотелось ещё раз ощутить победу с запахом хлорки.

– Тю! – Молли всплёскивает руками. – Поздно только когда умер, да и то не факт. Вдруг смерть – это что-то вроде нашего кафе, куда постоянно приходят люди за чаями, пирогами и поделиться своими историями? Придётся тебе всё посмертие страдать и маяться по новому кругу. Так что плыви, дорогуша. Плыви, пока можешь.

Молли лукаво подмигивает оторопевшей женщине.

– Скажешь тоже… – Людмила Павловна выпучивает глаза от одной мысли, что смерть может коварно маскироваться под уютное кафе «Жизнь». – Я от всяких артритов, склерозов и прочей ерунды развалюсь быстрее, чем выиграю хоть один заплыв. Да и какие могут быть соревнования для тех, кому давно за восемнадцать?

Людмила Павловна встряхивает головой, поправляя розовую пушистую кофту на плечах. Молли ласково улыбается, достаёт из кармана небольшую рекламку:

– Эти подойдут?

Название «Золотые рыбки» жёлтым хвостом рассекает листовку. Плавательные дорожки на фото тянутся до самого горизонта, а из воды, как акульи плавники, выглядывают руки и головы людей, стремительно летящих вперёд. Людмила Павловна трепетно вчитывается в каждое слово объявления. Пятьдесят, сто, двести, тысяча метров. Кроль, брасс, баттерфляй, на спине. Выбирай любой стиль, любое расстояние и плыви, если тебе немного за шестьдесят.

– Заявки принимают до конца мая, – хитро подмигивает Молли. – В прошлом году участвовала столетняя женщина. Три минуты двадцать две секунды плыла пятьдесят метров под бурю аплодисментов.

– И что, даже первое место получила? – недоверчиво приподнимает бровь Людмила Павловна.

– А как же. Конкурентов-то не было, – Молли добродушно смеётся, поглядывая, как начинает подниматься сладкое ежевичное счастье в духовке.

– Да куда уж мне, – привычно повторяет Людмила Павловна, затаптывая робкий голосок зарождающейся надежды.

– Разве ж поздно начать жить заново? – Молли помешивает в баночке варенье из сочного крыжовника с кислинкой лимона, медленно перелистывает странички книги рецептов, выбирая, куда пристроить остатки неземной роскоши.

– Даже в шестьдесят два? – грусть растягивает морщинки, подчёркивает складочки второго и третьего подбородков на лице уже давно немолодой Люсеньки.

– Даже в восемьдесят восемь не поздно идти за своей мечтой, – с лёгкостью пёрышка дарит тяжёлую веру Молли. В тесто для рогаликов в первую очередь просеивается мука. – Тебе же необязательно ставить рекорды, можно просто нырнуть и проплыть.

– Ой, да ну. Некогда мне. Вон за внуком нужно следить: корми его первым, вторым, третьим да компотом, уроки проверяй, на кружки отводи, – отбивается от навязчивого предложения Людмила Павловна. – Засиделась я у тебя, пойду. Бекса домой заберу да в магазин за продуктами забегу.

– Жизнь тебя любит, дорогая, – прощается Молли, щёлкая пальцами.

Гостья уходит, унося за собой в зал тонкий аромат свежеиспечённых рогаликов.

Дзинь.

Со звоном колокольчика Людмила Павловна вдыхает немного прохладный весенний воздух, разглядывает бутончики роз, вьющихся по колоннам кафе.

– Аляска, – со знанием дела бормочет Людмила Павловна себе под нос сорт розы и гордо шагает по разбитым плиткам в сторону продуктового.

Останавливается. С подозрением всматривается. Людмила Павловна никогда не жалуется на память и может с точностью сценариста пересказать любую из двухсот пятидесяти серий «Клона», но вот этот неприметный магазинчик «Мир спорта» между продуктовым и аптекой она видит впервые. Купальники, спортивные сумки и дощечки манят, как хвост золотой рыбки, уплывающей на самое дно океана. Женщина цокает языком и широкими шагами пробегает мимо – ей нужны огурцы, хлеб и сметана, а не очки, шапочка и прищепка для носа.

В магазине Людмила Павловна чувствует себя как дельфин в океане – знает, где что находится, куда хитрые мерчандайзеры прячут продукты посвежее, в какие дни привоз и скидки. Сегодня ловкие руки отправляют в корзину горький зелёный лук, упругие хрустящие огурцы, сочные красные помидоры на веточке, обезжиренный творожок, куриные бёдрышки, чуть зеленоватые бананы, две пачки овсяного печенья с шоколадом, коробку мюсли, жирную сметанку с котом на банке и тёплый батон. Как там же оказываются всякие попутные мелочи вроде макарон, сосисок, сыра и консервированных абрикосов – не знает никто. Только на кассе Людмила Павловна с удивлением едва поднимает два огромных пакета.

– Плыви, как же, – бухтит женщина, выволакивая себя и покупки на улицу. – Тут бы домой доковылять.

Ноги тяжело шагают, будто кто-то смазал подошвы суперклеем. Наступила – прилепилась, подняла ногу – оторвалась. Прилепиться. Оторваться. Взгляд снова падает на сине-белую вывеску спортивного магазина. Людмила Павловна причмокивает губами и нерешительно толкает бесшумную дверь. Та распахивается на всю ширину, впуская тучное тело женщины в пропахший резиной и свежим ремонтом узкий магазинчик. Зайти дальше входа почему-то до безумия страшно, невыносимо трудно и по-детски стыдно. Чёрный спортивный купальник с широкой фиолетовой полосой на груди манит, уговаривает прикоснуться, примерить, нырнуть.

– Здравствуйте, вам помочь? – Блондин с акульей улыбкой поправляет гавайскую красную рубашку с зелёными пальмовыми листьями. «Иван» размашистым почерком красуется на его бейджике.

– Да закупилась тут… То есть не тут, а в продуктовом. Забыла, что хотела одним глазком глянуть внуку плавки, – оправдывается Людмила Павловна, пытаясь спрятать шелестящих гигантов с едой за спину.

– Я спрячу под кассу, присматривайте пока себе «внучьи плавки», – Иван хитро подмигивает женщине, ловко отбирая пакеты. Неторопливо выполняет обещанное.

Людмила Павловна теряется. Не то от стыда, не то от паники она впервые за много лет не знает, как возразить или отказаться. Отобранные пакеты мешают тут же развернуться и сбежать домой. Приходится медленно бродить, разглядывать теннисные ракетки, неловко улыбаться вернувшемуся консультанту, неуклюже сбивать животом то термоноски, то скакалки.

– Так что вас интересует? – чересчур вежливо спрашивает прилипчивый Иван.

– Мне бы для плавания, – заливается стыдом Людмила Павловна.

– Ага. Купальник, шапочку, очки и резиновые тапочки? – перечисляет блондин так быстро, что невозможно вставить ни слова. Вдох. – Непромокаемую сумку, ультравпитывающее полотенце, ласты, лопатки и доску для плавания?

– Тапочки есть, – возмущается Людмила Павловна. – И купальник!

Сильная ладонь чуть сжимает рыхлое плечо посетительницы, разворачивает к нужным полкам. Консультант не замолкает ни на секунду, рассказывая про преимущества той или иной фирмы, показывает, как чем пользоваться, умудряясь делать это в чрезвычайно ленивой манере. Людмила Павловна решительно отметает иностранные фирмы, ведь «своё – оно надёжнее», отказывается от ласт и лопаток, так как «мне это на нос нацепить, что ли?», и решительно рассчитывается на кассе. Она выбирает самые дешёвые вьетнамки с резиновой подошвой, обыкновенную чёрную шапочку и прозрачные очки. Успокаивает себя, что не жалко будет выбросить, когда наиграется в пловца.

Иван смотрит на покупки с удивлением, но вопросов не задаёт. Только попискивает считывателем над товарами.

– С вас одна тысяча двести девяносто восемь рублей, – Иван протягивает терминал оплаты, но Людмила Павловна с осуждением во взгляде отдаёт четыре купюры. – О, момент. Трейси, нам нужна мелочь!

Девушка с короткой асимметричной стрижкой и скучающим выражением лица выносит пакетик со звонкими монетами. Иван благодарно подмигивает, выбирает из кучи двухрублёвую кругляшку и с акульей улыбкой кладёт её в ладонь покупательницы.

– Плавайте с удовольствием и приходите ещё! – их взгляды встречаются, и каждый словно говорит «да ей этого на всю жизнь хватит». – Вам помочь вызвать такси? Или вынести сумки на улицу?

– Сама справлюсь, натягаешься ещё, – отмахивается Людмила Павловна, хотя с удовольствием бы села в машину, а не тащилась со всеми покупками через ямы и ледяные лужи.

Иван упрямо подхватывает пакеты, вводит в телефоне адрес и ногой придерживает дверь. Людмила Павловна возмущённо причитает, но боем отбирать своё добро не решается.

– Послушайте, а в какой бассейн вы ходите? – интересуется продавец, кассир, консультант или просто Иван – молодец один за всех на дуде игрец.

– Ни в какой, – огрызается Людмила Павловна.

– Моя бабушка ходит в «Луч» по вторникам, четвергам и субботам около двух часов. Вы могли бы плавать вместе, если нужна компания, – парень улыбается как-то особенно солнечно и нежно, говоря о бабушке. – Вот ваша машина.

– У меня нет… – пытается отмахнуться женщина, когда возле неё останавливается жёлтое «Рено».

– Я заплатил, не волнуйтесь. Считайте, это вклад в досуг бабули, – Иван загружает пакеты в багажник. – Как сказала одна мудрая женщина, «натягаетесь ещё».

– Спасибо, Иван, – неловко бормочет Людмила Павловна, нервно сжимая и разжимая пальцы. Сбегает от стыда в машину, ёрзает, торопливо называет адрес. Украдкой смотрит в окно и натыкается взглядом на машущего продавца, стоящего у стены между аптекой и продуктовым магазином. Ни сине-белой вывески, ни двери больше нет.

– А мы можем забрать моего внука из школы? Это как раз по пути, – расслабляется пассажирка, отворачиваясь от неугомонного Ивана. Что именно было странным, понять не удаётся.

– Конечно, красотка, – подмигивает водитель и давит на педаль газа. Ремень безопасности на заднем сидении громко щёлкает. Сэвен жизнерадостно хохочет. – Не волнуйтесь вы так, довезу без единой царапинки, клянусь!

После этих слов Людмиле Павловне хочется пристегнуться ещё раз или два. На всякий случай. Знакомые с детства улочки мелькают за окном, будоражат память так же сильно, как и плавательные принадлежности в багажнике. Сколько лет она уже не была там? Сколько лет не прыгала в воду со свистком тренера, не летела по дорожке до горения в лёгких, до судорог в мышцах и победы в костях? Знает, конечно, она знает, как давно не захлёбывалась хлоркой по ошибке, знает, сколько не жгло в носу от неудачного кувырка-разворота под водой.

В носу кисло, сыро и жжётся почему-то сейчас, даже без бассейна. Машина останавливается у кованых ворот школы, стирая из мыслей десятки медалей и восемь кубков. Людмила Павловна открывает окно, находит мальчишку с чёрными вихрами и огромным ранцем с дельфинами:

– Бекс, садись в машину! – громкий, чуть сипловатый голос бабушки заставляет первоклассника встрепенуться и удивлённо уставиться на жёлтое такси.

– Иду!

Мальчишка не идёт, а бежит к автомобилю, трепетно хватается за дверную ручку и с восторгом трогает пальцем сидение.

– Ба, а почему мы сегодня на такси? Праздник какой-то? – Бекс садится на бустер, пристёгивается ремнём. Чувствует себя повелителем мира.

– Да, праздник щедрости добрых людей, – важно кивает бабушка, закрывая окно. – Сколько сегодня пятёрок получил мой ненаглядный внучок?

– Сегодня меня не спрашивали, – Бекс стыдливо опускает голову. Он мнёт в руках подол белой рубашки, водит по стрелкам на брюках, исподлобья поглядывает на бабушку.

– Ну? Что ты там опять хочешь? – причмокивает губами Людмила Павловна, замечая сигналы внука.

– Ба, мне задали рассказать про работу родителей… – Бекс начинает громко, уверенно, но к концу предложения его едва слышно. – Ба, когда мама вернётся?

– Не знаю, мой мальчик, не знаю, – Людмила Павловна разглядывает узловатые пальцы, крепче сжимает губы. – Ты можешь написать про меня. До пенсии я работала гардеробщицей, интереснее, чем всякие эти ваши менеджеры, а?

– Ага, – уныло соглашается с реальностью Бекс, отворачиваясь от бабушки.

Людмила Павловна тянет уголки губ вверх, приклеивает их там, будто скотчем, мечтая отыскать этого Джорджа или Доуэля – имя стёрлось из памяти, как только перестало звучать каждый день в их доме. Почти девять лет прошло, а ненависть лишь крепнет.

– Я поговорю с ней, – добавляет бабушка, утешая Бекса. Они оба знают, что разговор ничего не изменит.

Пакеты тихонько шуршат, шаги гулким эхом пролетают по этажам. Ключ – звенит. Дверь – визжит. Нож стучит по доске с особенно громким звуком. Телевизор молчит, не прячет, как обычно, шипение сковороды за мультиками, не перекрывает просьбу садиться за стол. Ужин унылый, тихий, тянущийся, как надоедливый сыр, не отпускающий кусочек желанной пиццы.

– Как в школе? – столовый ножик мерзко проходится по тарелке.

– Нормально, – картошка жуётся со смачным чавканьем.

Скрип. Чвок. Шлёп. Упавший помидор разлетается жирной жижей по столу.

– Беккери! – руки упираются в толстые бока, тряпка выпрыгивает из раковины.

– Прости, ба, – Бекс разочарованно кривит губы, морщит нос. – Спасибо, я наелся.

– А доедать кто будет? – бабушкино возмущение разгорается огнём на сложенных поленьях недовольства.

– Отдай Тишке.

Бекс не смотрит в глаза, не ждёт ответа – оставляет почти нетронутую еду на столе и сбегает в тетради с кучей сложных задач.

Людмила Павловна хватается за телефон. После долгих гудков быстро начинается ругань. Яростная, истеричная, причитающая и приказывающая – такой видят друг друга обе женщины.

– Я делаю всё для него. Он ни в чём не нуждается, – сдержанно возражает Александра.

– В маме, в маме он нуждается! – лихо бьёт по больному Людмила Павловна.

Вместо ответа – короткие, торопливые гудки. Последний пакет неразобранных покупок одиноко лежит в коридоре, поблёскивая футляром от плавательных очков.

2. Жизнь вторая. Сломанные

Дзинь. Тихий звон дверного колокольчика раздаётся в половину восьмого утра. Молли не нужно оборачиваться, чтобы знать, кто пришёл – Софи Грант чрезвычайно пунктуальна, как и сама старушка. Аккуратные каблучки цокают по паркетному полу, фарфоровая кружечка звенит о тарелочку.

– Доброе утро, мисс Гудроу, – уверенный голос эхом пробегается по пустому кафе.

– Жизнь тебя любит, милая, – приветствует гостью Молли, выходит из-за барной стойки, шаркает галошами по деревянному полу и, не расплескав ни капли, бесшумно ставит на стол свою ношу.

– Вы, как всегда, готовы, – необычайно мягко улыбается Софи, грациозно усаживаясь на стул.

Пальчики с аккуратным френчем обнимают изящно изогнутую ручку кружечки. Горячий пар тянется вверх, щекочет нос сливочным ароматом молочного улуна. Первый глоток ласкает язык шоколадным вкусом, согревает, бодрит и сообщает, что новый день действительно начался. Софи выдыхает, стучит подушечкой пальца по золотистому бочку творожного рулетика:

– Я после ваших угощений однажды не влезу в свои костюмы.

– Тю, милая, чтобы не влезть в одежду, тебе потребуется не выходить из моего кафе хотя бы месяц, – Молли всплёскивает руками и садится напротив женщины. – Как поживают Люсиль и Торрес?

– Прекрасно. Люси недавно заняла первое место в научном триатлоне, а Тори стала ребёнком месяца в саду, набрав триста восемь звёздочек успеха, – гордость сквозит в каждом слове Софи, но выражение лица едва ли меняется. – Это даже на три больше, чем у Люси в её возрасте. Новый рекорд.

– Ну какие умнички! – искренне восхищается Молли, подпирая голову рукой. – Обязательно приберегу для них бесплатные пирожные.

– Да бросьте, я заплачу, – фыркает Софи, отмахиваясь. – Я работаю для того, чтобы мы могли позволить себе сладости даже в кафе, где никогда нет меню, и можно уйти не заплатив.

Молли хохочет, и этот звук чем-то напоминает одновременно крик чайки и скрип ступеней под ногами, но вместо раздражения испытываешь лишь приятное удовольствие, будто наблюдаешь за тем, как распускается цветок или малыш-цыплёнок пробивает клювиком скорлупу.

– Тогда можно считать, что твоя жизнь удалась, – отсмеявшись, потрескивает голосом Молли.

– Жизнь удалась… – шёпотом повторяет Софи, задумчиво разбивая слова.

Ей кажется, что она что-то упустила, чего-то не смогла, о чём-то очень жалеет, мечтает исправить, но в голову не приходит ни одного воспоминания, которое нужно изменить.

– Выходит, что удалась, – всё-таки соглашается Софи, делая очередной глоток чая.

Молли по-матерински тепло разглядывает женщину, в которой всё кажется идеальным. Уложенный тугой пучок без единого торчащего чёрного волоска, изящно подкрашенные изогнутые ресницы, как из рекламы, карминовая помада, которая не кричит «посмотри на меня», а нежно подчёркивает строгие черты лица, белоснежная блузка без складочек, отутюженный чёрный брючный костюм в серую полоску. Увидев такую леди на улице, сразу думается, что она – венец женской природы. Та самая, у которой и работа по полочкам, и дома идеальный порядок, и дети никогда не закатывают истерик, и муж на руках носит…

Тёмные круги под глазами стёрты консилером, морщины скрываются за подтяжками, а тревожные мысли надёжно прикрыты белозубой улыбкой. Хочется разомкнуть эти чёртовы зубы, дать им шанс выговориться, отпустить, разделить с кем-то страхи, но… Опасно, страшно, непонятно. Как доверить кому-то боль и переживания, если любое неверное слово может разрушить то, что Софи строила годами? Кто сотрёт усталость с лица? Кто обнимет словами и тёплыми заботливыми руками, укроет от всех невзгод?

Дзинь.

– Сикс, ты сегодня так рано, – Молли встаёт из-за столика, встречая коренастого парня с вечно-удивлённым лицом. – Неужели где-то случился апокалипсис, и ты смог проснуться вовремя?

– Если бы апокалипсис и случился, то начался бы он с Найн, – подмигивает Сикс. – А я просто поспорил с нашей картошечкой, что сегодня не опоздаю.

– Тогда ты проиграл, – цокает языком Фрай, появляясь за его спиной. – Я уже закончила.

– Упс, – Сикс неловко чешет затылок, но совсем не чувствует вины.

– Забираешь три мои смены в кафе, – Фрай победно пританцовывает, усаживаясь за барную стойку. Её короткие ноги болтаются, едва ли доставая до перекладины высокого стула.

– Целых три? Мы договаривались на одну! – возмущается парень, запрыгивая на соседний стул. Шутливый спор и не думает прекращаться, а лишь набирает обороты.

– Увидимся, мисс Гудроу, – Софи делает торопливый глоток горячего напитка, оставляет нетронутым любимое лакомство. Встаёт. Раздражение не утихает и выливается в хищную улыбку.

– Жизнь тебя любит, – с лёгким укором прощается Молли, ковыляя к стойке, возле которой вытаскивает из карманов кружку тёплого молока с корицей и брусничный отвар с мятой.

Дружное «спасибо» догоняет Софи из приоткрытой двери, когда она садится в машину с изящностью аристократки, поднимающейся в карету.

– Вперёд, – командует женщина, пристёгиваясь ремнём безопасности.

Чёрный «Мерседес» плавно трогается с места, везёт привычным маршрутом. Жизнь Софи Грант подчиняется строгому расписанию: подъём, завтрак, кафе, работа, время с семьёй, даже походы в туалет запланированы. Болеть или больше чем на минуту отклоняться от графика – запрещено. У неё просто нет времени на всякие глупости. Впрочем, глупостей в её жизни нет лет с двенадцати.

Не проходит и десяти минут, как «Мерседес» останавливается, и бархатные сапожки с острым носом касаются асфальта. Софи кивает водителю вместо благодарности и уверенным летящим шагом поднимается по ступеням, которые каждый день вот уже восемь лет ведут в одно и то же место – кабинет.

Сумочка становится на специальную тумбу, указательный палец зажимает кнопку микрофона:

– Всем доброе утро, и пусть этот день подарит миру ещё больше красоты.

Ритуальная фраза слетает с губ привычно, заученно, но каждый раз с внутренним трепетом. Сделать мир немного лучше, немного ярче, немного возвышеннее для каждого – вот мечта владелицы пятидесяти трёх картинных галерей в тринадцати странах мира. Софи ныряет в бумаги, почту, договоры, планы и проекты, не глядя на часы – для встреч и звонков у неё есть помощница, которая заменяет любой будильник и напоминалку. Минута в минуту дверь открывается, телефон звонит – всё строится строго по плану, и ничего не нарушает привычный ритм. Ничего, кроме неожиданного звонка от дворецкого.

– Минута, – не отрываясь от эскизов будущей выставки, сообщает Софи телефону.

– Я нашёл тетради, в которых Люсиль пишет сказки, – укладывается в три секунды дворецкий.

Софи замирает. Жмурится. Открывает глаза. Убеждается, что мир реален.

– Как давно?

– Почти полгода, – чётко, как в армии, отвечает Джордж.

– И вы узнали только сейчас? – в этом вопросе нет ни раздражения, ни гнева, ни осуждения, но пробирает от него, как от осознания, что тебя преследует маньяк.

– Простите.

– Везите, – лаконично отвечает Софи, вешая трубку.

В душе почему-то нарастает ощущение тревоги, паники, как бывает от фразы «нам нужно серьёзно поговорить». Только теперь Софи не ребёнок, а взрослая, которой предстоит решить, наверное, самый важный вопрос в жизни, пройти проверку. Миссис Грант не уверена, что сможет справиться с голосами в своей голове. С одним ужасно резким и настойчивым голосом.

«Выбрось эти глупости из головы, они тебя не прокормят. Займись серьёзными вещами!»

Софи занимается серьёзными вещами, оставляя замечания по одним проектам и одобряя другие: расположение картин на двух новых выставках, предложения по рекламе, закупка всевозможных шедевров, креативные предложения, бюджеты… Стопка бумаг уменьшается, непрочитанных писем в почте не остаётся, а лёгкий, но сытный обед оказывается на кофейном столике у дивана. С ним же появляется и Джордж с гигантской стопкой прошитых листов.

– Что это? – тут же спрашивает Софи, ясно помнящая, что речь шла про тетради.

– Скопировал страницы, чтобы Люси не заметила пропажи, – спокойно и даже немного величественно рапортует старый дворецкий, глядя с уважением, но не с подобострастием.

– Хорошо, Джордж, можешь идти, – в привычной манере отвечает миссис Грант, вглядываясь в морщины, седую лысеющую голову человека, за которого мечтала выйти замуж года в четыре.

Едва заметная улыбка скрашивает гримасу серьёзности, делает Софи в старческих бледных глазах снова той маленькой девочкой, которая любила всюду прятать конфеты и громко хохотать, скатываясь вниз по перилам. Джордж кивает, пряча тепло в пышных усах, разворачивается, чтобы уйти.

– Хорошо отдохните, дядюшка, – чуть смягчает тон миссис Грант, смущённо утыкаясь взглядом в рукопись дочери. Сжимает кулаки, впивается ногтями в кожу, наказывая себя за слабость.

– Благодарю, миссис Грант, – старик прощается, делая вид, что ничего не заметил. Он степенно покидает кабинет, оставляя женщину наедине с её мыслями и предположениями.

Идеально выверенный ритм нарушается. Софи впервые отменяет две встречи подряд и даже не съедает и половину порции овощного салата. Возле её кабинета ходят исключительно на цыпочках и не разговаривают, считая, что случилось что-то не менее серьёзное, чем смерть чёрной дыры посреди одной из галерей. Страницы шелестят, похрустывают в умелых руках, а глаза порхают со строчки на строчку. Бровь периодически приподнимается, тихие смешки от странных оборотов и порой наивных детских слов срываются, но Софи продолжает читать увлечённо, с интересом подглядывая во внутренний мир дочери. Она узнаёт в героях дворецкого, нянечек, любимых и не очень учителей, Торрес и даже задумывается о том, что Люси может быть симпатичен один одноклассник, с которого списан рыцарь, но…

Софи громко захлопывает стопку бумаг. Злая ведьма невезения. Всегда с аккуратной причёской, любит складывать руки на бока, постукивая указательным пальцем по пуговице кармана. Неизменно с карминовой помадой на губах и презрительным взглядом. Злая ведьма невезения по имени Софина.

Миссис Грант позволяет себе пальцами потереть виски, сжать переносицу. Почему из всех ролей ей опять досталась злодейка? Разве она делает недостаточно? Не осуществляет каждую мечту дочерей? Да, требует, чтобы не бросали и не сдавались на середине пути, да, просит их держать лицо и марку семьи Грант, но разве это слишком много в обмен на весь мир?

– Анна, дальше по графику, отменённые поставь на ближайшую неделю, – приказывает Софи, нажимая кнопку связи с секретарём.

Рукопись дочери шлёпается с размаху в нижний ящик стола. Софи ныряет в рабочие задачи, будто она робот: улыбается, раздаёт указания, утверждает и отклоняет заявки до вечера. Но ровно в семь часов собирается домой, бросая долгий задумчивый взор на собственный ящик Пандоры, в котором сидит злая ведьма. Отворачивается и гасит свет, прощается кивком головы с каждым встречным, садится в машину, прикрывает глаза. Ехать недолго, но мысли успевают успокоиться, улечься, закончиться на более приятной ноте.

Дом встречает свежестью и цветами, улыбкой Джорджа и дочерьми, вернувшимися с дополнительных занятий. Софи ничего не меняет. Вечер выглядит как обычно: полезный и красивый ужин из пророщенного горошка, кускуса, овощной нарезки и кусочка тушёной курицы. Вилки и ножи едва уловимо стучат по фарфору в абсолютной тишине – во время еды говорить не положено.

– Как ваши занятия? – первый вопрос от матери, как и всегда, звучит, когда подают чай.

– Китайский отлично, – Люси как старшая отчитывается первой.

– Балет? – Софи приподнимает бровь, как бы спрашивая, почему она должна уточнять.

– Хорошо, – девочка напрягается, сжимает кулаки под столом. – Допустила ошибку на разогреве.

– Нужно больше стараться, – делает вывод Софи и больше ни слова не говорит дочери, переводит внимание на младшую.

– Фортепиано и пение отлично, – болтает ногами Тори, стаскивая с общей тарелки уже третье печенье, хотя положено два.

– Правильно, держи марку, – сухо хвалит Софи, мысленно ставя галочку в сегодняшнем дне. – И прекращай столько есть. Лишний вес никого не красит.

– Да, мама, – соглашается Тори, запихивая рассыпчатую сладость в рот целиком, чтобы не отобрали.

– Два часа на уроки и спать, – командует Софи, поднимаясь из-за стола. – Ариана, мой чай в кабинет.

Суетливая горничная отправляется на кухню за новой кружкой горячего напитка – со стола брать ни в коем случае нельзя, ведь он уже остыл.

Софи поднимается в кабинет, грациозно садится в мягкое красивое кресло и коротко сжимает виски, распускает тугой пучок, массирует голову, позволяя себе немного свободы. Сегодня этого мало. Она идёт в небольшую уборную за соседней дверью и долго смывает макияж гидрофильным маслом, ватными дисками, средством от водостойкой косметики, увлажняет, питает кожу сыворотками и кремами. Снимает с себя блузку, пиджак и брюки, расстёгивает жмущий бюстгальтер и дышит полной грудью. Подставляет стройное тело прохладным душевым каплям, вспенивает в ладонях шампунь, втирает его в корни волос и смывает, растирает пушистым полотенцем кожу до красноты, укутывается в длинный белый банный халат и заставляет себя размазывать по волосам бальзам, укрепляющий мусс, когда хочется просто вернуться к уже опять остывшему чаю. Не переодевается. Выглядывает из-за двери и, пока никто не видит, забирается в кресло с ногами, обнимает коленки и чувствует себя маленькой девочкой. Такой как Люсиль.

Документы так и остаются нетронутой стопкой лежать в сумочке. Софи открывает крошечным ключиком ящичек, в котором уже много лет заперты мечты. Достаёт бумагу, карандаши и мелки, прикрывает глаза, выхватывает из калейдоскопа картинок одну и начинает рисовать. Никакого эскиза, никакой основы – просто твори и не думай, что делаешь правильно, а что нет. Вскоре на бумаге расцветает алый бок дракона, сверкают начищенные доспехи рыцаря и переливается цветами моря платье принцессы. Софи оставляет последний штрих на рисунке, откладывает мелок и долго рассматривает итог.

– Лучше бы с договорами закончила, – вздыхает женщина, складывая мечты обратно в ящик.

Крутится на кресле, по-детски обнимая коленки. Злая ведьма невезения. Софи никак не отмахнуться от этой мысли, ведь она слишком похожа на правду. Ей раньше всегда не хватало удачи. Контракты уходили от неё в последний момент, выставки проходили чуть хуже, чем могли, даже замуж она выходила не по любви, а ради бизнеса родителей, с которыми тоже не повезло – для них она просто была недостаточно хороша. Что бы Софи ни делала – обязательно находился кто-то талантливее и успешнее. Математика, английский, наука, история, география, физическая культура, язык и литература… Вечный номер два.

Единственное, в чём ей удавалось быть лучшей – искусство. На этих уроках Софи сияла, как новогодняя звезда на ёлке: рисовала удивительные в своей самобытности картины, безошибочно определяла авторство и никогда не путалась в художниках – не было никаких сомнений в том, какой путь выбрать. Не было ни у кого, кроме самой Софи, которая мечтала создавать сама, а не искать шедевры по всему миру.

– Этой размазне ты учиться не будешь, – выносит приговор отец, когда получается отсмеяться. – Откуда в твоей голове такие идеи? Художником! – снова смеётся, будто услышал хорошую шутку, а не заветную мечту двенадцатилетней дочери. – Будешь искусствоведом. На выпускной подарю тебе картинную галерею.

Софи не плакала, потому что в семье Грант не принято разводить сырость, лишь молча шла дорогой чужих желаний. Одна галерея становилась тремя, пятью, десятью. Австрия, Венгрия, Польша, Нидерланды, Испания, США и даже Россия – её искусство дотянулось туда и расползлось дальше. Брак с холодным сердцем, дети как проекты, работа с жаждой доказать, что может, миллионы и миллиарды евро, проходящие сквозь пальцы, но не оставляющие и крупинки радости в сердце.

Лишь редкие вечера, как сегодня, когда она позволяет себе себя. Снимает личину «миссис Грант», становясь просто «Софи». Кресло останавливает своё вращение, когда часы показывают уже половину десятого. Большой и уютный халат превращается в модную шёлковую пижаму, замотанные в полотенце волосы расчёсанной волной укладываются на спину. Свет в кабинете гаснет.

– Люсиль, Торрес, добрых снов, – желает дочерям Софи, не заглядывая к ним в двери. Знает, что они достаточно послушные, чтобы лечь спать без её надзора. Верит, что им хватает в жизни контроля.

Ночь ласкает, убаюкивает, но долго не приносит сон. Кровать слишком большая, пустая, неуютная. Конечно, под ней нет никаких монстров, но… Монстры есть внутри головы, и тёплые руки защитника – мужа – ещё три дня их не разгонят. Командировки становятся чаще, длиннее, но Софи не хочет узнавать правду, какой бы она ни была. В конце концов, никто из них не клялся в любви и верности даже на свадьбе. Пышной, яркой свадьбе с дорогущим тортом высотой с человека, с танцами до утра и поющими звёздами вместо диджея, с неискренними поздравлениями и золотыми карточками вместо любви. Ей хочется посмеяться над собой, своей жизнью, но усталость наконец берёт своё.

Софи уносится в реалистичные сны, где она – отважный дракон, спасающий принцессу от раннего брака, где она – рыцарь, путешествующий на драконе, где она – принцесса, держащая в заложниках дракона, чтобы встретиться с его верным рыцарем. Сны сменяются слишком быстро, сумбурно, превращают друг друга в фарс и нелепость. Калейдоскоп картинок останавливается и зачем-то замирает на той, где она – Злая ведьма невезения, не дающая принцессам, рыцарям и драконам обрести счастливый конец.

Будильник премерзкой трелью врывается в голову, разрывает паутину кошмара, выпуская Софи в реальность. Женщина тяжело дышит, морщится от прохладного липкого пота и покачивающимися шагами скрывается в душевой. Привычные ежедневные действия возвращают спокойствие быстрее всяких психологов. Умыться, сделать укладку и макияж. Красный брючный костюм в зелёную клетку ассоциируется с Новым годом, который наступит через две недели. Настроение стремительно взлетает вверх.

– Джордж, установите сегодня ёлку, – Софи спускается вниз, обувает лёгкие сапожки перед выходом из дома, накидывает пальто.

– Как скажете, миссис Грант, – соглашается неизменно вежливый, услужливый и такой родной дворецкий. Софи ослепляет его улыбкой.

В машину женщина и две девочки садятся молча. Что им обсуждать, если своё расписание каждая знает, об успехах отчитываются вечером и семейным днём назначена суббота, а не среда? Миссис Грант хотела бы поговорить с Люси, спросить её о сказках, о ведьме, о драконе, любящем сыр вместо мяса, о странной принцессе, которая побеждает всех и исправляет чужие ошибки. Хочется знать, какие курсы хочет пройти Люси, какой ей нужен редактор, и готова ли она по-настоящему пробиваться в издательство… Софи не спрашивает, потому что в голове уже целый план, который можно будет привести в действие к обеду. Деньги способны решить большинство возможных проблем на писательском поприще.

– Учитесь усердно и помните, что вы Грант, – напутствует девочек женщина, даже не оглядываясь назад.

В ответ не вслушивается – отправляет команды секретарю, отделу закупок, юристам и даже клинингу.

Дзинь.

Как обычно, в половину восьмого Софи заходит к Молли, чтобы выпить любимый улун. Буря мыслей и чувств внутри совершенно не мешает миссис Грант быть грациозной и великолепной в глазах других.

– Мисс Гудроу, доброе утро! – Софи поливает руки антисептиком, растирает.

– Доброе, милочка, – соглашается Молли, присаживаясь на стул.

Софи садится на своё место, снова трогает золотистую корочку творожного рулетика ноготочком, сжимает между пальцев, заставляя крошиться. Откусывает.

– Люсиль пишет сказки, – отвечает женщина на незаданный вопрос.

– Ого-го! – восторгом светится каждая морщинка на лице старушки. – Какие?

– Да какие там могут быть сказки, кроме драконов, принцесс и рыцарей, – отмахивается Софи, как от чего-то незначительного, хотя гордость так и распирает изнутри. – Только я в её историях – Злая ведьма невезения, – искреннее волнение, тревога, страх скрываются за саркастической улыбкой.

– Она ведь ребёнок, – примирительно заключает Молли. – В этом возрасте каждому кажется, что родители – настоящее зло, с которым следует бороться изо всех сил.

– И мне от этого должно быть легче? – приподнимает изящную бровку Софи. – Отправлю её на курсы писательского мастерства, пусть сразу учится как правильно, а не набивает бесконечные шишки о картонных героев.

– Порой нам нужно написать всего одну книгу в своей жизни, чтобы стало легче дышать. Не каждое хобби должно становиться профессией, не в каждом мимолётном увлечении стоит искать дело жизни, – философствует Молли, поправляя шаль на сливовом платье с белым воротником. – Иначе бы стала я юристом, и не было бы у вас никакого кафе.

Мисс Гудроу хрюкает от смеха, на что Софи лишь морщится. Морщится от странных звуков, от обжигающе точных слов, от горького чая.

– Но, в конце концов, у каждого свой путь, и жизнь всё расставит по местам, – старушка примирительно подмигивает.

Софи не отвечает, гипнотизирует взглядом полупрозрачный зелёный чай. Хотелось бы ей вот так в детстве? Чтобы за каждым чихом следили, удовлетворяли нужды до того, как они возникнут, чтобы на каждое «хочу» приносили самое лучшее, самое нужное и важное для побед? Завистливое тихое «пожалуйста» криком проносится в душе. Пожалуйста, дайте дышать, умоляю, не ломайте крылья, прошу, позвольте мне выбрать.

Выбор. Это слово отрезвляет, пугает, бесит и раздражает. Выбор, выбор, выбор. Она совершает их сотни за день, десятки тысяч за год. Решает, как девочкам жить, какие кружки выбирать и чего достигать, к чему стремиться, где одеваться. Лишает их того, в чём нуждалась когда-то. Жмурится, сжимает большим и указательным пальцами переносицу, выдыхает.

– Я не буду вмешиваться, пока она сама не расскажет, – фарфоровая чашечка неожиданно громко звенит о блюдце. – По крайней мере, пока.

Софи скрещивает руки на груди, убеждая себя, что поступает правильно, что так будет лучше, и Люси не станет всю жизнь с болью вспоминать, что мама рылась в её вещах, не давала вдохнуть.

– Мудрое решение, – качает головой Молли, скрывая печаль в мутных зелёных глазах.

Миссис Грант достаёт телефон, отменяет задачи по поиску курсов, наставников и редакторов для Люсиль. Вместо этого просит Джорджа следить и приносить новые копии раз в неделю.

Дзинь.

Болтовня на фоне больше не мешает, не отвлекает, но и в Софи не остаётся искренности. Она пьёт чай, много болтает, рассказывая, как здорово запланировала мероприятия на семейную субботу, как ей повезло, что её дочери выросли такими умничками и жизнь вообще прекрасна.

Молли улыбается, прячет в глазах печаль и тоску, совершенно точно не собираясь вмешиваться. Не собирается спрашивать, часто ли Софи говорит дочерям, что гордится ими, что любит, обнимает ли, когда у тех ручьями текут слёзы, даёт ли понять, что принимает девочек любыми и искренне желает подарить им весь мир.

Молли молчит, потому что несколько тысячелетий назад обещала, что больше не будет вершить судьбы других.

3. Жизнь первая. Стремления

Тёмно-серый невзрачный купальник сидит идеально в следующий вторник около двух часов. Ну, только если не смотреть в зеркало. Потому что купальник умудряется выгодно подчеркнуть недостатки фигуры и стереть достоинства – спрятать талию между пышной обвисшей грудью и сложившимся гармошкой животом, выделить дряблые бёдра, добавив им болезненно-жёлтого цвета. Шапочка с очками делают из неё и вовсе какого-то инопланетянина. Не вовремя вспоминается та юркая и стройная девочка, которая получала призы и медали. До тех пор, пока они не исчезли в пасти мусорного ведра.

Людмила Павловна остервенело натирает кожу мочалкой под горячим душем, будто бы весь жир и несовершенства исчезнут, если приложить побольше силы. Фигура остаётся неизменной и кажется даже хуже, чем пару минут назад. В сером она выглядит, как неприметная мышь. Мокрая толстая мышь.

– Тоже мне, нашла кого слушать. Плавать в шестьдесят два! Чушь, да и только. Даже курам не смешно, – бухтит Людмила Павловна, топчась у бортика свободной дорожки.

Пока она касается пальцами воды, снимает и обувает сланцы обратно, ходит вдоль бортика и спорит с собой, мимо проходит высокая и стройная фигурка в бордовом, смело взбирается на тумбу и уверенно прыгает. Брызги попадают Людмиле Павловне на лицо. Мысль развернуться и пойти вязать тысяча тридцать первую пару носков скатывается по щеке вместе с капелькой. Пловчиха в бордовом выныривает на середине бассейна, и новый фонтан брызг разлетается от мощных, твёрдых гребков. Запах хлорки накрывает Людмилу Павловну неожиданно громко, смешивается с плавленым ароматом хвои и кедра, бьёт до боли знакомым ритмом. Один, два. Выдох. Три. Вдох. Один, два. Выдох. Три. Вдох.

Тапочки наконец остаются у бортика. Разминка и в воду – вот её цель. Весь комплекс упражнений Людмила Павловна помнит так, будто её всё ещё зовут Люськой, как сорок лет назад. Махи и вращения даются со скрипом, хрустом отвыкших от такого обращения связок и косточек, но улыбка не сходит с губ. Кажется, что даже поясница болит не так сильно, как утром. На прыжок не решается – обходит крайнюю дорожку по скользкой плитке, медленно спускается по лесенке. Бордовая торпеда успевает накрутить первые полкилометра.

Вода ласково холодит, обнимает дряблую кожу, бодрит разогретые мышцы. Глубокий вдох. Толчок. Гребки идут тяжело, будто бы ей приделали чужие неуклюжие руки, дали непропорциональные кривые ноги, которые сводит от напряжения. Лёгкие отказываются работать в таком режиме, устраивают забастовку и напоминают, что они, вообще-то, на пенсии. Касание. Первые двадцать пять метров оставлены за спиной. Безбашенная, по-детски счастливая искорка сияет на губах и зажигает огоньки в глазах. Людмиле Павловне хочется визжать от счастья, но силы есть только жадно глотать воздух. Вдох. Выдох. Этот ритм дыхания она держит, пока сердце не перестаёт выламывать грудную клетку. Разворот. Обратно.

Застывшие в многолетнем бездействии мышцы начинают оживать одна за другой, вспоминать, что есть ещё чудо истинного наслаждения от работы. Людмила Павловна гребёт, колотит по воде ногами и старается не нахлебаться оттого, что хочется смеяться и громко петь. На десятом круге женщина выдыхается и долго-долго стоит у бортика, глядя в панорамное окно. И вид улицы из окна бассейна какой-то совершенно другой. Те же проспекты, тот же город, но всё какое-то иное. Люди кажутся счастливее, погода добрее, и весь мир словно горит сотней маленьких капелек на солнце.

– Переутомилась, – выносит она вердикт с усмешкой.

– Да кто же в первый день так носится! Ух, завтра с кровати не встанешь, – добродушно посмеивается бордовая торпеда хрипловатым голосом.

– Откуда вы знаете, что я здесь первый день?

– Бабуля Сондра всё знает, – подмигивает женщина, снимая очки. Людмила Павловна замечает глубокие морщины на её лице, седые брови.

– Вы, наверное, бабушка Ивана? – догадывается Людмила Павловна.

– Именно так. А вы?

– Людмила Павловна. Вот плаваю тут потихоньку, – она смущённо прячет глаза от неловкости. Куда она, а куда Сондра!

– Похвально, – мягко ободряет старушка, но Людмила Павловна не может найти ничего похвального в попытках не утонуть.

– А вы?

– Готовлюсь к соревнованиям. В этот раз я не уступлю Алише, – воинственный настрой Сондры восхищает и пугает одновременно.

Голос в голове напоминает, что Людмила Павловна и сама собиралась вспомнить дух соревнований, но… Где же те пенсионеры, которые едва ли передвигаются в воде? Где самые скучные и лёгкие соревнования, в которых достаточно просто плыть? Где её фантазии дали трещину реальности?

– «Золотая рыбка»?

– Она самая, – хищно скалится Сондра, демонстрируя ту же акулью улыбку, что и её внук. – А затем «TooOld» и «Попробуй доплыви». Я надеру её тощую задницу во всех соревнованиях этого года!

– Удачи, – не слишком искренне желает Людмила Павловна, заливая последний огонёк надежды в сердце. Не плавала – нечего было и начинать.

– Спасибо, красотка, – подмигивает бордовая торпеда, прижимает к лицу очки и ныряет.

Людмила Павловна со вздохом смотрит вслед новоиспечённой то ли сопернице, то ли недостижимой мечте, то ли возможной подруге. Качает головой, прикрывает веки и сдаётся. Опять. Вылезает из прохладной воды, пошатываясь ползёт к бурлящему мини-бассейну. Вода в нём горячая, почти обжигающая. Массажные струи, сильные, мощные, разминают каждую горящую мышцу, трепыхают дряблую кожу. Взгляд то и дело скользит на двадцатипятиметровые дорожки.

Людмила Павловна снова чувствует себя пятнадцатилетней: она, юная девочка, стоит на тумбе, цепляется пальцами за шершавый край и ждёт третий свисток, готовый прозвучать в любую секунду. Сердце в волнении бьётся, мешает слышать, но тонкая трель пробивается сквозь тревогу. Мощные ноги совершают привычный толчок, руки птицами взлетают ввысь. Вода встречает её мягко, нежно, будто мать, ловит своё дитя и помогает быстрее лететь навстречу мечте. Люсенька несётся, торопится, ритмично дышит, плавно ведёт руками и быстро-быстро пинает воду ногами. Сегодня она впервые будет гордо стоять на пьедестале и не уйдёт с него ещё пять лет. Будет занимать первое, второе и третье места, будет встречать новых соперниц, менять тренеров. Всё изменится, а Люсенька останется. Останется на пять самых счастливых и невероятно тяжёлых лет.

Людмила Павловна слишком расслабляется и слетает под напором воды с маленькой металлической скамьи. Возвращается в реальность, закашливается и бредёт к лестнице. Нет, не видать ей больше кубков, медалей, побед. Отстояла своё, хватит. Теперь время шипящей сковороды, чистых полов, горы носков и бразильских сериалов. В шестьдесят два мечтать уже просто неприлично и стыдно. Она и не мечтает. Только поливает робкие надежды и желания крутым кипятком разочарований. Чтобы точно не проросли.

Вместо них неплохо растут базилик, кинза и лук на подоконнике, горошек тоже радует побегами и ресторанным колоритом в тарелке. Правда, в ресторане Людмила Павловна никогда не была, так только в кафешках, но по телевизору видела вместе с тыквенными и льняными семечками, от которых воротит нос Бекс. В общем-то, ей и самой не слишком нравится, но польза, польза-то в еде должна быть!

А в плавании пользы нет, никакой совершенно. Так мама её всегда говорила: плечи широкие, задница плоская, руки как у мужика, да ещё и волосы сыплются. Впрочем, Люсеньку это не останавливало – первой красавицей она никогда не была, да и вряд ли бы удостоилась простого «симпатичная». Люсенька своя в доску, очешуенная и харизматичная, но никак не прекраснейшая из женщин, не то что мама. Мама у неё вся лёгкая, воздушная, как фея. Летает тут и там по квартире, в свою бухгалтерию носит юбочки, платьица и туфельки на каблучке. Люсенька не такая – коренастая, грузная, топочет как слон.

«Вся в отца».

Это Люсенька слышать привыкла и тогда, когда мама была жива, и после. Людмила Павловна тоже в отца – не порхает, тяжело ступает, но очень вкусно готовит.

– Ба, а ещё пирожки остались? – с жалостливыми глазками просит Бекс, болтая ногами под столом.

– Остались, внучок, остались, – с удовлетворением кивает Людмила Павловна, восхищённая небывалым аппетитом. – Да если бы и закончились, то напекла бы. Мне что, сложно, что ли?

Бекс гудит что-то в ответ с набитым ртом.

– Да прожуй сначала, прожуй, – журит его бабушка с мягким теплом во взгляде.

– Целый месяц до школы, – наконец проталкивает еду Бекс, – а меня эта Салли так уже на подготовительных достала своей чушью и небылицами. Надеюсь, мы попадём в разные классы.

– Так то не беда, не слушай глупости, – пожимает плечами Людмила Павловна. – Мне вон Лизка Петрова не нравилась, а к классу пятому уже не разлей вода были.

– Не, чудес не бывает, – с недовольной физиономией Бекс засовывает в рот последний пирожок с яйцом и луком. – Я ф ней друфить не фофу.

Людмиле Павловне хочется поспорить, доказать, объяснить, что нужно в чудо верить, чудо делать, но… она и сама в них не верит лет с четырёх – тогда папа ушёл в рейс и не вернулся. Ни на Новый год, ни на первомай, ни на её день рождения. Исчез. Совсем.

Бекс ласково чмокает жирными губами бабушку в щёку и убегает в другую комнату. Со штампом детской любви дышать чуточку легче. Ещё легче становится следующим утром в уютном зале кафе «Жизнь».

Липовый чай бережно греет руки, вязко тащит душевную боль, какой-то магией вытягивает из сердца правду. Людмиле Павловне страшно. Страшно чего-то хотеть, к чему-то стремиться, страшно нырять и плыть за победой. Она теперь плавает по понедельникам, средам и пятницам, чтобы больше не видеть Сондру.

– Она ведь вся такая… другая! – по-детски обиженно дует губы Людмила Павловна.

– Разве? – Молли ловким движением взбивает подушки на креслах, протирает стол.

– Сондра худая, бодрая, энергичная. От неё прям такая жизненная сила исходит. И участвует она уже в этих ваших соревнованиях, – Людмила Павловна затыкает горечь зависти кусочком ежевичного пирога.

– Так и ты участвуй, дорогуша, – Молли наконец перестаёт суетиться вокруг и усаживается на кресло-подушку. Шаль скатывается с сутулых плеч, позволяя баклажановому платью с высоким воротом выглянуть наружу.

– Зачем? Победитель уже определён, – отмахивается Людмила Павловна, оплакивая победу в соревнованиях, на которые даже не подала заявку.

– Вы с Сондрой в разных возрастных категориях. Если повезёт только лет через восемь и встретитесь на дорожке, – усмехается Молли, вытаскивая из кармашка шали две длинные спицы и клубок фиолетовых ниток.

– Восемь?

– Сондре семьдесят один.

Людмила Павловна в очередной раз заходит в тупик и молчит. Молли не спешит спасать подругу от собственных мыслей, лишь спокойно считает ряды в недовязанном шарфе.

– А давно она плавает?

– Не знаю, года три, наверное? Сондра никогда не считала годы, чтобы решить, когда для неё уже поздно, а когда нет.

– И что же, даже в балет не поздно? – усмехается Людмила Павловна.

– Если танцевать для души, то не поздно. А если на сцену, то, может быть, и поздновато, – совершенно не смущается Молли, создавая узор.

– Да брось, это же глупо. Мир устроен так, что только у детей и молодых есть возможности и шанс изменить жизнь. В нашем возрасте пора уже думать о покое, доме, внуках и болячках.

– Ты можешь думать о чём угодно, дорогая моя. Лишь бы это делало тебя счастливой, – Молли отрывается от вязания, пронзает подругу взглядом потускневших глаз, как иглой протыкая шарик её страхов.

Становится неуютно, неприятно и стыдно. Людмила Павловна кусает губы и отчаянно не хочет признавать, что это она сама выбрала бояться перемен. Оправдывается, что бабушкам положено быть бабушками, а не сходить с ума на старости лет. Но тысячи раз залитая надежда всё равно зажигается снова и снова.

– И что мне, плавать, что ли? – не выдерживает саму себя в собственной голове Людмила Павловна.

– Можно и плавать, – даже не собирается спорить Молли.

Чай в кружке стынет, превращается в соплями тянущуюся жижу, которую больше не хочется пить. Людмила Павловна остаётся наедине со своей коричневой кружкой, пока Молли встречает новых гостей: рыжего Андреса и сгорбившегося кудрявого мальчишку в очках. Они что-то увлечённо обсуждают, размахивают руками, громко и открыто смеются, раскладывая ворох бумаг на столе.

Людмила Павловна завидует. Завидует их молодости, улыбчивости, способности мечтать и творить. Где-то под сердцем зудит, напоминая, что она может так же. Спорить с собой и ругаться с тараканами в голове вовсе не хочется. Хочется разбежаться и нырнуть в воду, проплыть юркой рыбкой бассейн, жадно схватить ртом воздух. Хочется чёрный купальник с фиолетовой полоской, удобные тапочки, яркую шапочку… Хочется жить.

Людмила Павловна встаёт, первой прощается с Молли её же словами:

– Жизнь тебя любит, я побежала!

– Жизнь тебя любит, – добродушно соглашается Молли, ставя перед Андресом тарелку жареных чуррос, а перед Эйтом – кружку с травяным чаем.

Людмила Павловна домой даже не бежит, а летит – взбирается на восьмой этаж сама, не в силах утерпеть и дождаться лифт. Сердце покалывает, лёгкие разрывает, но она не сдаётся. Хватает пакет, спускается по ступенькам и, чуть прихрамывая, ковыляет в него – бассейн «Луч». Ей кажется, что и не было последних сорока двух лет тоски.

Тогда она так же спешила домой из института каждый день с одной целью – схватить купальник, тапки, очки с шапочкой и снова нырнуть. Вынырнуть, вдохнуть – и в воду. Погода за окном сменялась с солнца на слякоть, со слякоти на снег, со снега на распускающиеся почки и обратно в жару. Не менялась только Люсенька, которая ровно в три часа обязательно стояла на тумбе, ожидая свистка. Тот день ничем не отличался от сотен предыдущих – ни новых признаний в любви, ни плохих оценок, ни разодранных колготок, ни судорог, ни порванных связок. Тот день навсегда оставил шрам на сердце.

Дом встретил Люсеньку какой-то гнетущей тишиной, напряжением в районе лопаток. Всё вроде как обычно, но и совсем не так.

– Мам? – грохот воды и посуды на кухне не прекращается, на зов никто не отвечает.

Люсенька пожимает плечами, скидывает ботинки и, как обычно, заходит в комнату переодеться. Хватает несколько секунд, чтобы осознать – всё пропало. Все начищенные до блеска золотые и серебряные медали, запрятанная поглубже бронза и восемь стройных изогнутых кубков исчезли.

– Мама… – испуганно тянет Люся, протирая глаза не то от подступающих слёз, не то от недоверия. – Мам! Нас ограбили!

Осознание вопиющей несправедливости жизни пробивает её на слёзы. Люсенька спотыкаясь бежит на кухню, уверенная, что грабители не стали бы мыть посуду перед уходом. Лариса Викторовна обтирает руки полотенцем и элегантно садится пить чай из фарфоровой кружечки. На столе уже ждёт вазочка с миниатюрной ложечкой для липового мёда.

– Выпрями спину, не тараторь, – недовольно отчитывает она дочь. – И не говори ерунды, нас не могли ограбить.

– Но мои медали… – Люся прекращает горбиться, говорит чётко, разборчиво, когда хочется просто кричать.

– Ах это… – мама безразлично отмахивается. – Я их выбросила. Хотела в ломбард сдать, да там смотреть даже не стали. Дешёвка.

Дешёвка. Годы усердных тренировок, ненависти и подлости от соперниц, десятки травм и литры пролитых слёз действительно ничего не стоят. Как и она сама.

– Зачем? – слёзы застаиваются в уголках, не смеют капать, когда им запретили.

– Зачем? – приподнимает выщипанную бровь Лариса Викторовна. – Затем, что ты подала заявление о переводе без моего разрешения. Тренер по плаванию, не смешите меня! Я не собираюсь кормить тебя до самой смерти.

Люся замирает, вспоминая: да, ей предлагали. Она тогда посмеялась и сказала, что мама её убьёт – лучше остаться на экономическом. Видимо, Олег Викторович решил иначе. Люся прогрызает губу до крови и даже не пытается спорить. Бессмысленно, бесполезно, болезненно.

– Что, молчишь, а? Стыдно стало? В глаза мне смотри!

Люся смотрит. Недолго, конечно. Этот острый злобный взгляд выдержать трудно, почти нереально. Люся смотрит на маму, смотрит в окно на зеленеющую листву. Там всё так же дует ветер, всё так же светит солнце, всё так же клюёт крошки воробей. Только в Люсиной жизни больше ничего не будет так же. К двадцати одному году Людмила ненавидит мёд, не надевает купальник и резиновую шапочку, живёт от маминого одобрительного кивка до её же горделивой улыбки.

Солёные, жгучие слёзы медленно заполняют плавательные очки, чтобы водопадом прокатиться по морщинистым щекам. Хочется сжаться в комочек, обнять себя, спрятаться от мира и спросить «почему». Почему столько лет она потратила, чтобы мама улыбалась? Мама улыбалась, а Людмила каждую ночь рыдала в подушку. Мама улыбалась, а Людмила Павловна выдавливала улыбку в бухгалтерии. Мамы давно нет, а Людмила Павловна вновь вытирает слёзы, поливает ими иссохшее поле мечтаний и желаний.

Слёзы текут каждый раз, когда она ныряет. Плыть совершенно невозможно – она врезается в канат, в бортики, в людей. Слёзы заканчиваются только тогда, когда Людмила Павловна приходит в бассейн каждый день – так у неё не остаётся сил, чтобы плакать.

Утром – к открытию, вечером – за два часа до закрытия. Вот новый план жизни Людмилы Павловны. Плыть, плыть, плыть. Грести, грести, грести. Тысяча метров, две, три. Брасс, кроль, на спине и даже баттерфляй – всё становится ей подвластно в воде. Заявка на «Золотую рыбку» отправляется в последний день. Жажда вновь услышать своё имя, заветное «на старт, внимание» и короткий, но острый как бритва свисток становится одержимостью.

Рутуб и тренер – её помощники на пути к победе. Кафе «Жизнь», Молли и Бекс – её свободное время. Вся жизнь подчиняется одной цели – выступить и победить. Телефон складывает пропущенные сообщения и звонки в трёхзначные цифры – некогда. Друзья беспокоятся, волнуются и просят найти для них время. Раньше Людмила Павловна звонила сама, приглашала на чай, предлагала пройтись по парку.

«Занята».

«Не могу».

«У меня тренировка».

Недовязанный носок покрывается пылью, купальник истирается, лишний вес тает. Яркая шапочка, фиолетовая полоса на чёрной ткани, широкие очки, акулья улыбочка продавца. Вдох, гребок, гребок, выдох, гребок, вдох. День за днём, месяц за месяцем ближе к решающей схватке. Плыть, плыть, плыть.

4. Жизнь третья. Осколками

Спустя три кружки пряного горячего шоколада с чилийским перцем и две тарелки нежнейших чуррос Андрес так и не написал ни строчки. Он уже выучил наизусть вопросы анкеты, отколупал короткостриженым ногтем каждый кусочек застывшей глины на джинсах, десять раз смял и расправил несчастный листок бумаги.

– Не знаешь, какой ответ вписать? – скрипучий голос застаёт Андреса врасплох, заставляет подпрыгнуть.

Молли чудом не опрокидывает горячий напиток на него.

– Знаю, но не хочу, – честно признаётся Андрес, разглядывая пузатую зелёную кружку с отбитым кусочком глазури. Отпивает, исследует руками каждый изгиб и выемку, словно пытаясь вспомнить те неумелые руки, создавшие кривое чудовище. Чудовище, которое тётушка Молли даже не разрешает заменить новым творением.

– Разве можно решать, кем хочешь стать в семнадцать лет? Это же на всю жизнь! Конечно, все решают, и я решу, но… – Андрес беспомощно взмахивает руками, не зная, как выразить мысль.

– А кто сказал, что ты должен решать раз и на всю жизнь? – Молли глядит с удивлением, непониманием, будто впервые слышит подобную глупость.

Андрес замирает на несколько мгновений, а затем снова сминает бумажку в руках:

– Нет, тётушка Молли, с моим отцом вы выбираете один раз и навсегда.

– В таком случае выбирай то, о чём никогда не пожалеешь, – Молли с мягкой улыбкой забирает давно опустевшие кружки и, шаркая галошами, уходит обратно за барную стойку. Тёмно-алое платье, надетое старушкой утром, подчёркивает желтизну её кожи.

– О чём не пожалеешь?.. – Андрес вздыхает, отодвигая от себя чуррос. – Да я уже жалею, что вообще родился на свет.

Какое-то время он сидит недвижимо, как статуя, теряется в страхах, тонет в мыслях, крепко сжимая анкету в пальцах. Крутит помятый лист по столу, поднимает над головой, кладёт на кресло, на диван, прилепляет к окну, но так и не оставляет на нём чернильный след. Взгляд упирается в золотую оправу часов над камином.

– Тик-так, тик-так, – злорадно хихикают часы, вплотную приближая часовую стрелку к четвёрке.

Андрес вскакивает:

– Да разобьёт меня молния! Сеньор Рамос опять прогонит меня.

Парень торопливо бросает парочку смятых купюр на стол, подхватывает потрёпанный рюкзак и на бегу прощается с Молли.

– Тётушка, я приду в другой раз.

Дверной колокольчик звенит, когда Андрес ураганом проносится мимо.

– Жизнь тебя любит, дорогой, – ласково отвечает старушка, опрыскивая жёлтые орхидеи у входа.

Длинные ноги в потрёпанных джинсах ускоряются, выскрипывают страдательные мелодии кедами и несут своего хозяина в рай. Цветастые витрины магазинов пролетают слева и справа, встречают ароматами круассанов, острого супа и сочной зелени, дурманят сладкими духами, сводят с ума боем часов. Андрес хватается за круглую ручку, тянет на себя погрызенную короедами дверь, оставляет за спиной последние две секунды до четырёх.

– Проваливай жарить спаржу! – с ходу рычит Пако Рамос, не отрываясь от вращающегося круга.

– Я сегодня не опоздал, мастер, – жизнерадостно улыбается Андрес, пряча рюкзак в маленький шкафчик. Ловкие пальцы быстро подхватывают чистый фартук, сжимают скользкую ткань, тянут за лямки, затягивают их в замысловатый узел. – Часы не успели пробить до конца.

– Успели-успели. Мои пробили четыре раньше, чем ты показался в конце улицы, – старый гончар ворчит, отпуская педаль. Тонко вытянутая ваза готова склонить широкое горлышко вниз, но, видимо, из уважения к мастеру, не позволяет себе такого позора.

– Городские вернее, – счастливо ввязывается в вечный спор Андрес, перебирая пальцами глину, как клавиши фортепиано.

Серая, коричневая, красная, голубая и чёрная масса отвечают ему едва слышным глухим стуком.

– Белую не трожь, на неё заказ, – тут же окрикивает ученика сеньор Рамос.

– Вы её уже отложили, мастер, – напоминает Андрес, отрезая струной кусок чёрной глины.

Руки подрагивают в нетерпении, мнут, отбивают плотную массу, выколачивая из неё пузырьки воздуха. Фантазия уже рисует в голове, творит кружку, напоминающую извержение вулкана. Неравномерно размешанная смола уже стекает по глубоким щелям и разломам, внушает благоговение и капельку страха. Андрес прикрывает глаза, погружается в ощущения. Удар. Удар. Хлопок. Нежная, прохладная, с землистым запахом болот глина сталкивается с кожей, дарит восторг.

Для всех пятница – тот день, которого ждут, чтобы расслабиться, отдохнуть, прожить за короткие выходные всю усталость рабочей недели и отпустить. Андрес же считает часы до пятницы, потому что ему разрешено заниматься своей собственной коллекцией, отдаваться воображению, а не выполнять заказы, за которые платят деньги.

Громкое «бум» разлетается по комнате, растягивает пласт глины на столе. С каждым новым «бум» уголки губ Андреса поднимаются выше и выше. Страхи забываются, расползаются, как тараканы, когда на кухне внезапно включается свет. Безликий кусок чёрной глины скоро становится достаточно плоским, отбитым и готовым к использованию. Гладкая деревянная скалка ласкает, раскатывает чёрный комок в большую, достаточно толстую лепёшку. Скальпель, вырубка, вода. Тонкий пласт становится стенами, небольшой круг занимает место дна. Андрес колдует не руками, а сердцем.

Глина под пальцами кажется куда податливее, мягче и сговорчивее, чем жизнь, когда послушно выгибается, принимает форму изогнутой ручки. Андресу кажется, что он парит, твёрдо стоя на земле. Создать целый мир легче лёгкого, если у него есть гладкая масса любого цвета. Создавать же реальную жизнь… тяжело. Андрес грустно усмехается, мечтая вылепить себя из глины и посадить за гончарный круг навечно. Позволить обрести свободу хотя бы маленькому, фальшивому себе.

Часы летят незаметно, пока шликер надёжно скрепляет стенки будущей кружки, удерживает дно и ручку, испещрённую вулканическими трещинами. Андрес работает сосредоточенно: пальцы крутят, мнут, берут стеки и всё выводят горные массивы, создают неведомые растения, склоны и тропки. Кажется, что ещё миг и глина затрещит, разразится грохотом, выплюнет потоки магмы, запоёт сотнями испуганных птичьих голосов.

– Красиво, – с нотками уважения произносит мастер над ухом, выводя Андреса из творческого транса.

– Да, – нескромно соглашается парень. Сегодня он и правда создал шедевр, которому, как и всем остальным, суждено покрываться пылью на полке.

Андрес прислушивается к бою часов, отсчитывает удары. Семь. Бессердечные стрелки продолжают откусывать по кусочку от его надежд, мечтаний и стремлений, отсчитывают минуты до возвращения домой. Домой, где всё подчиняется правилам, мыслям и фразам отца. Домой, где есть только одно мнение, одна правда и лишь две полки для душевных порывов. С тяжёлым вздохом Андрес оставляет своё творение сушиться, чтобы запечь его через неделю. Жизнь от пятницы до пятницы – что может быть печальнее?

– Сеньор Рамос, мне пора, – Андрес поджимает губы, мнёт в руках фартук, оставляет на нём отпечатки. Аккуратно кладёт запечённую мастером кружку в рюкзак.

– Иди-иди, малыш, – несколько раз кивает Пако Рамос, обмахивая новую вазу кистью. – Возьми выходные, у тебя скоро экзамены.

– Нет, не нужно, – Андреса передёргивает от одной мысли о нескончаемой учёбе. – Я справлюсь.

Некстати вспоминается измятый листочек анкеты. Точно ли справится? Вопрос следует за ним по пятам, сидит на плече, нашёптывает сомнения, угрожает, умоляет, запугивает изо всех сил до самой обычной деревянной двери. Дом встречает Андреса ароматом куриного супа, маминых французских духов и тяжёлым запахом отцовских сигар.

Серые кроссовки бесшумно опускаются в обувницу.

– Опять в своей грязи ковырялся? – рыкающий голос отца бьёт по ушам, вызывает желание забиться в уголок и стать невидимкой.

– Глина, папа, я леплю из глины, а не из грязи. И мне за это деньги платят, – негромко возражает Андрес, поправляя и так идеально висящую джинсовую куртку.

– Да? И тогда почему ты висишь на моей шее? Плати за еду, за воду и обслуживание. Деньги ему платят, ха! – отец не выдерживает и выскакивает из кухни, вытирая руки ржаво-зелёным, давно не отстирывающимся полотенцем. Выглаженная синяя рубашка обтягивает его расплывшееся тело, подчёркивая каждую складку на животе.

– Этим на жизнь не заработаешь, сынок, – пытается смягчить жестокие слова мать, прячущаяся за плечо мужа. Рыжие кудри опять идеально выпрямлены и собраны в конский хвост.

– А чем заработаешь? – шёпотом наступает на мину Андрес.

– Юриспруденцией и медициной. Спасай жизни и никогда не останешься без денег. Люди вечно болеют и влезают в неприятности! – широко размахивает руками отец, вдалбливая в глупую голову сына непререкаемые истины. – Сотню раз уже объяснял, а ты всё в грязи. Завтра же отправишься к тётушке Селии. Уж она тебе растолкует историю, искусство, философию и литературу.

– Вито, Андрес, хватит. Вы сейчас весь аппетит перебьёте, – мама наконец набирается смелости, чтобы вмешаться. – Я позвоню Селии и договорюсь.

Андрес стоит на пороге, глядя на отца и мать как будто впервые. Ему мерещится, что им уже глубоко за восемьдесят, а мама всё ещё по три часа в день выпрямляет кудряшки, чтобы угодить отцу. Отец уже обрюзгший настолько, что занимает собой целый дверной проём, но всё так же недоволен мамой, им самим и жизнью. Андрес протирает глаза. Галлюцинация отступает. Отступает и Андрес:

– Я не голоден.

– Мать сказала…

– Оставь его, Вито! – тянет отца за рукав Альба, отбирая замызганное полотенце. – Поест потом.

– У нас принято ужинать семьёй! – рычит Вито в сторону сгорбившегося сына.

Андрес сбегает. Прислоняется спиной к двери комнаты, впивается взглядом в полки, покосившиеся, прогнувшиеся под тяжестью керамических кружек, тарелок, вазочек, фруктовниц, чайников и сахарниц. Они толпятся, сжимаются, пытаются ускользнуть от ожесточённой злобы создателя, защищаются слоями серой пыли.

– Может, папа прав, а? Для чего мне вся эта… грязь? – Андрес всматривается в каждый скол, каждый неудачный узор, плохо продавленный изгиб и злится.

Бездарно. Бесполезно. Никудышно. Никчёмно. Уродливо.

Никому не нужно.

Длинные пальцы дрожат, вытаскивая из рюкзака кружку, скрученную в форме морской раковины. Рука поднимает последнее запечённое творение повыше и замирает. Раз, два, три. Кружка с грохотом летит на скрипучие доски, раскалывается на несколько крупных кусков. Вместе с ней разбивается и что-то внутри Андреса. Что-то доброе, светлое, надеющееся и верящее. Андрес жмурится, крепко сжимает веки, медленно идёт к полке, хранящей тепло его души. Ему хочется наступить на осколок, вспороть ногу, остановиться, не позволить себе сотворить задуманное, но даже с закрытыми глазами он умудряется не окрасить стопы кровью.

Сто двадцать восемь пятниц его жизни выглядят осиротевшими, тусклыми, безжизненными, когда творец собирается превратить их в разноцветные осколки. Андрес берёт в руки ту самую первую кривую тарелку в виде глазуньи. Жёлтый центр для соуса и белый край для еды. Как он гордился своей гениальной идеей, когда впервые пришёл в мастерскую, как хохотала мама, перебирая возможные блюда для этой тарелки. Как кривил губы отец.

Пальцы гладят изгибы, неровности, а мозг лихорадочно перебирает воспоминания. Высокий маяк, как колпак для ночной свечи. Мамины аплодисменты. Супница с весёлой собакой на дне. Мамино выдавленное сквозь смех «кто быстрее вычерпает суп и позволит собачке дышать». Мельница. Мамина тоска, ведь он слепил ту самую, на которой она раньше жила. Телега с покосившимися колёсами. Мама, с восторгом предлагающая подавать в ней варенье на стол. Шкатулка в виде подсолнуха. Мамино удивлённо-восторженное спасибо за так давно не даренные цветы.

И каждый раз папино недовольство: взгляд, полный презрения, губы, сжатые в тонкую полоску, сморщенный нос и лекция «головастый парень тратит своё время на грязь, как свинья вонючая». Упрёки, намёки, прикрикивания, угрозы. Слышал ли он от отца что-то другое?

– Тупее бы и не родился, – тянет Андрес, взъерошивая рыжие волосы.

Как он мог быть так слеп? Всё, что хотел от него отец, – престижная специальность, дипломы с отличием, дом в Саррии… Достичь того, чего не смог он сам, так сможет ли Андрес? Сможет ли посвятить себя учёбе, карьере, зарабатыванию денег? Сможет ли заслужить хотя бы одно «я горжусь тобой»? Ответов на эти вопросы нет, как и на тот, что был в анкете. Он будто маленькая гирька, которая должна нарушить равновесие рычажных весов своим выбором.

Андрес решается. Включает свет над столом, собирает осколки с пола, сметает их веником, который украдкой удаётся добыть из кладовки, убирает маленький кактус в сомбреро, берёт в руки телефон и делает сотни кадров. Щёлкает камерой, выкладывает объявления одно за другим, продаёт мечту всего за два евро – меньше стоимости кружечки кофе. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Ваза с эффектом вмятин от пальцев подставляет белоснежные бока телефону. Клац. Клац. Клац. Горшок в виде кита выставлен на продажу.

Андрес справляется за два часа. Двести пятьдесят четыре евро – столько стоят осколки гончарского сердца. Андрес смотрит на объявления пустым взглядом, машинально листает их пальцем, прокручивая ленту от начала к концу и обратно. Полки снова прогибаются под тяжестью изделий из глины. Андрес сворачивает Wallapop, открывает браузер и торопливо, словно боясь обжечься, печатает в поиске «Автономный университет Мадрида». Теряется в требованиях, условиях поступления, составляет план подготовки к экзаменам.

Горло пересыхает, будто стягивается невидимой петлёй от каждого слова. Ручка настойчиво обводит первый пункт плана: уволиться из мастерской. Будто выдавленный круг возле единицы может облегчить задачу.

– У взрослых нет времени на глупости, – повторяет Андрес слова отца, мучительной болью пронзающие тело.

Он ложится в кровать, накрывается одеялом с головой, не желая больше никогда выходить за пределы спасительного покрывала. Не отвечает на тихий стук матери, не открывает дверь воплям отца. Не спит. Лишь молча смотрит, как луна сменяется солнцем, слепящим до слёз, а не открывающим новый день тёплым лучиком.

Тошнотворные запахи томатов, чеснока и обжаренного хлеба проникают даже через плотно закрытую дверь. Андрес с трудом выкатывается из одеяла, трёт покрасневшие глаза, забегает в ванну, пытается смыть мерзость родительского завтрака со своего лица. Возвращается в комнату, хватает рюкзак, набирает в лёгкие побольше воздуха и сбегает. Ноги впрыгивают в старые кеды, а в спину летит рык отца:

– Не сдашь анкету – не возвращайся!

Андрес не отвечает. Уличная свежесть приносит облегчение, стирает тошноту. Андрес пинает маленький камушек под ногами, преследует его до самого кафе «Жизнь», которое так и манит горячим шоколадом с перцем чили, свежими чуррос и надеждой. Андрес смотрит на плющ, увивающий колонны под вывеской, разглядывает жёлтые лампы сквозь высокие окна. Отворачивается. Уходит. Идёт полупустыми улицами, заглядывает в окна, ловит чужие улыбки, слёзы, ругань, объятия. Внутри отчего-то пусто, словно бездна вытянула эмоции, оставив после себя тоскливое ничего.

Школа встречает своего первого ученика светлыми коридорами и гулким эхом. Андрес садится за стол, смотрит в окно и отрывается от созерцания, только когда класс пустеет. Подхватывает рюкзак, который так и не открывался сегодня, вздыхает. Бредёт длинными улицами, глядя лишь на брусчатку под ногами, пинает камушек, пока не возвращается к плющу, жёлтым лампам и тёмно-зелёной вывеске. Колокольчик задорно звенит, впуская его в объятия шоколада и кофе.

Зелёная кружка с отколотым бочком согревает ладони, чуррос манят золотыми волнами, но Андрес лишь смотрит, не решаясь попробовать.

– Тётушка Молли, мой анкетный лист ещё у вас?

– Конечно, дорогой. Ты решил вопрос? – Молли с мягкой тоской роется в кармане шали, выуживая абсолютно гладкую бумажку.

– Да, решил, – Андрес упрямо сжимает губы в тонкую полоску, повторяет как мантру название института и факультета.

Ручка быстро скользит, оставляет аккуратные буквы в строчках, рассказывает о принятом решении. Молли сжимает плечо Андреса, печально смотрит и забирает пыльную зелёную кружку с отбитым бочком. Шаркающие шаги удаляются, оставляя Андреса наедине с сожалениями. Одинокая слеза едва касается бледной щеки и тут же вытирается крепко сжатым кулаком. Громкий вдох и шаркающие шаги сплетаются с горечью крепкого кофе, налитого в высокую белую кружку с глупой надписью «у работы три плюса: зарплата, отпуск и пятница».

– Тётушка Молли, я ведь поступаю правильно?

– А что, по-твоему, правильно? – Молли не уходит, роется в многочисленных карманах, будто что-то ищет.

– Когда все счастливы – это правильно? – Андрес спрашивает, оттягивая момент, когда придётся хлебнуть мерзкий напиток.

– Тю, разве кто-то один может сделать счастливыми всех? – Молли придвигает стул поближе к столу и величественно садится.

– Нет, но можно же попытаться? – Андрес вертит ручку в пальцах, смотрит на взбитую пенку в кружке.

– Зачем?

– Что?

– Зачем пытаться? – уточняет Молли, видя растерянность собеседника. – Можно плыть по течению, сложив вёсла в лодку, совершенно не зная, куда приведёт тебя жизнь. Можно грести веслом против течения, просто борясь с обстоятельствами и жизнью, доказывать, что достаточно силён и вынослив. Можно грести, складывать вёсла, снова грести и снова складывать. Можно спланировать всё и потратить половину жизни на расчёты, размышления, но потом сесть на мель через десяток миль. А можно просто идти по воде, потому что никогда не думал, что нужно бороться и куда-то плыть.

– Вы снова говорите загадками, – давит улыбку Андрес, поднося кофе к губам. Морщится.

– На то я и старушка, – смеётся Молли, складывая руки на круглом животе.

– Наверное, я гребу против течения, да? – Андрес спрашивает нервно, неуверенно, как двоечник, отвечающий на сложный вопрос.

– Ты плывёшь по реке так, как выбираешь сам, – Молли подмигивает мальчишке, отражающемуся в стёклах её очков, и встаёт, откликаясь на очередной звон колокольчика.

Только с уходом старушки Андрес замечает, что золотистые чуррос сменились кусочком яблочного пирога. Он разглядывает маленькие коричневые точечки-вкрапления корицы, небольшие кубики яблока, воздушное хрустящее тесто, но не видит их. Кислая сладость выпечки кусает язык, возвращает вкус жизни. Андрес морщит нос, украдкой косится на Молли, которая о чём-то радостно болтает с высоким блондином, похожим на того самого крутого агента 007. Дышит.

– Давай, соберись, ты не должен жалеть, – убеждает он себя, поглаживает синие буквы, будто пытается соскрести ногтями слова. Не получается.

Кофе обжигает язык, оставляет три коричневых капли на бумаге. Дышать становится легче от мысли, что лист вот-вот разгорится, обуглится в этих местах, исчезнет. Андрес идёт на сделку с совестью:

– Хорошо, хорошо, если там будет хотя бы десять заказов, то я…

Он замолкает, оставляет лазейку для побега из ловушки собственных слов. Жмурится. Тянется к телефону, запускает светло-зелёную иконку. Поток сообщений обрушивается уведомлениями о продажах, заказах и благодарностях. Веки забывают моргать, красные искусанные губы приоткрываются, дрожащие пальцы не попадают по кнопкам. Кофе остывает, пирог становится сухим и обветренным, пока Андрес на салфетках записывает адреса, имена и заказы.

Шаркающие шаги приближаются, вздымают волнами радость в сердце.

– Тётушка Молли, тётушка Молли! Они… они… – Андрес не знает, как объяснить, рассказать о том, что его выбрали. Купили, заказали, просят ещё. Слова скатываются слезинками по щекам, скользят по шее, впитываются в растянутый воротник.

– Конечно, сынок, – улыбается Молли, убирая на поднос кофе с пирогом. – Всё купили. Да и я себе танцующий наборчик отхватила.

Молли надтреснуто смеётся, выставляя на стол сияющую зелёную кружку с отколотым бочком и такую же зелёную тарелку, полную чуррос, присыпанных пудрой. Вкус горячего шоколада укутывает в знакомое с детства тепло.

– Спасибо, – тихо роняет Андрес, пытаясь стереть остатки неостановимых слёз.

Он торопливо макает чуррос в кружку, забрасывает в рот, погружаясь в воспоминания. Туда, где любят, обнимают, утешают и обещают, что всё будет хорошо. Туда, где верят и считают, что из него обязательно выйдет толк. Туда, где просто можно быть собой и знать, что тобой гордятся. Андрес ест и ест, делает глоток за глотком, пока не обнаруживает пустую тарелку и перепачканное дно кружки. Андрес смотрит на мазки шоколада и видит в них горы, крылья феникса и нежнейший закат.

Ярко-розовый язык торопливо проходится по губам, слизывая остатки сладкой жижи. Андрес осторожно подхватывает стопку исписанных салфеток и летит к стойке, пружинит, подпрыгивает, торопится.

– Тётушка Молли! Сожгите! – Андрес протягивает старушке белый гладкий лист, на котором аккуратно написано название университета.

– Конечно, сынок. Жизнь тебя любит, – прощается Молли ритуальной фразой, одним щелчком пальцев стирая следы ручки с бумаги.

Андрес звенит входным колокольчиком вместо ответа. Спотыкается на каждом шагу, смеётся, вытирает слёзы, пытается не кричать от избытка противоречивых чувств. Бежит домой, влетает в подъезд и замирает возле двери. Тянет руку, но не решается сразу открыть. Улыбка соскальзывает с губ, оставляя наедине с мрачной тревожностью.

Андрес выдыхает, вытирает о футболку вспотевшие ладони и решительно поворачивает ручку. Дверь заперта. Андрес с облегчением хихикает, достаёт ключи и заходит домой. Украдкой проскальзывает в комнату, бросает рюкзак на пол, хватает одну за другой кружки, тарелки, вазы и расцеловывает их. Нежно заворачивает в бумагу, раскладывает вместе с записками по кровати, рисует эскизы новых заказов и никак не может стереть дурацкую улыбку с лица. Не может, пока из прихожей не раздаётся звон брошенных на тумбу ключей.

– Мам? – рыжая голова Андреса высовывается из-за двери.

– Сынок, ты уже дома? – голос Альбы звучит удивлённо, словно ей сложно поверить в такое чудо.

– Помочь? – Андрес выходит из комнаты, забирает у матери пакеты с продуктами и тащит их на кухонный стол.

– Что-то случилось, дорогой? – Альба заходит на кухню следом и не может понять, почему её сын то хмурится, то сияет улыбкой.

Андрес молча качает головой, хватает из пакета мясо, сыр, сливки, ягоды распихивает по полкам холодильника. Альба отбирает у взволнованного сына батон, который тот пытается засунуть в отдел для зелени.

– Андрес, – Альба откладывает хлеб и берёт сына за ледяные ладони. За хлопком холодильника не слышно открывшейся двери.

– Мам, я хочу быть гончаром, – одним выдохом отвечает Андрес. Выжидает секунду, не слышит возражений и торопливо продолжает: – Хочу лепить и продавать посуду, учить других видеть в куске серой глины шедевр. Я распродал свои полки за сутки! Люди заказывают…

– Гончаром? Всю жизнь в грязи? Я тебя растил семнадцать лет для того, чтобы ты всю жизнь был хуже свиньи? – Вито врывается в кухню, пугая рыком жену и сына. Альба подпрыгивает, рука Андреса выскальзывает из её ладоней. – Я давно должен был разбить эти дрянные безделушки, чтобы они не забивали тебе мозги!

– Папа… – Андрес не успевает возразить, как Вито хватает его за ворот футболки.

– Не бывать тебе грязелепом, пока ты мой сын! Выброси эту дурь из головы! – Вито с силой отталкивает Андреса от себя, припирает его к холодильнику. Раздутые от гнева ноздри отражаются в перепуганных чёрных зрачках. – А ты его поддерживаешь, да, Альба? Если бы не я, то ни у кого из вас не было того, что вы имеете. Ни одежды, ни дома, ни возможности ходить в школу. Хотите скитаться по свалкам?

Альба молчит, прикрывает руками дрожащие губы, пытается удержать блестящие слёзы. Андрес сглатывает, пытается вдохнуть, но отец заполняет собой всю кухню, весь дом и душит одним взглядом. Вито замечает единственную скользнувшую по щеке жены каплю хрустальной влаги. Выходит из себя, совершенно слетает с катушек:

– Давай, давай, заплачь! Какой же плохой муж, кричит на тебя, на твоего драгоценного бестолкового сына. Иди пожалуйся на меня Пилар. У той от любви мужа синяки на лице, а на тебя разок прикрикнули, и всё, сразу в сопли, – Вито размахивает руками, едва не задевая чужие лица и плечи.

– Ты прав, – дрожащим голосом отвечает Андрес. Плечи сгорблены, дыхание прерывисто, но взгляд острее, чем вкус халапеньо. – Я больше не хочу быть твоим сыном.

– Что-о-о-о-о?! – Вито краснеет, белки глаз наливаются кровью, но от оплеухи Андрес лишь ловко уворачивается, пригибается и выносится вон из кухни.

Под звериный рёв задвигает дверь в комнату тяжёлым резным столом. Вытряхивает из огромной спортивной сумки наколенники, защитный шлем, бутылку с водой и аптечку, которая не раз выручала его на соревнованиях по скейтбордингу. Заполняет сумку футболками, бельём и парой джинсов. Осторожно закладывает готовые к отправке частички своей души, вздрагивает от каждого пинка в дверь. Сердце громко стучит, отдаётся барабанным боем в ушах, не давая Андресу услышать ни единого слова. Ни криков отца, ни слёзной мольбы матери. Застёгивает с характерным вжиком молнию. Вдыхает, как пловец перед прыжком.

Подходит к окну, распахивает его шире, ловко перекидывает одну ногу, вторую, вытягивает сумку, балансирует на узком подоконнике, смотрит вниз. Сумку бросать не решается, закидывает на плечо и быстро, привычными шагами спускается по увитой плющом стене. Плющом, который скрывает вбитые намертво колышки-подставки для ног и рук. Становится босыми ступнями на разогретую солнцем плитку. Делает глубокий вдох полной грудью.

Свобода.

5. Жизнь четвертая. Чуда

– Чудес не бывает! – сердито кричит семилетний мальчик, озлобленным львёнком зыркая на Синтию.

– Бывает! Мне тётушка Молли в прошлый четверг снежок подарила! Тогда ещё был август! – не менее громким криком отвечает тонюсенькая белокурая девочка.

– Да она его из холодильника достала, – упрямо продолжает отвергать любую магию и волшебство Бекс.

– Нет, не достала! Он бы растаял, пока тётушка Молли пришла на площадку. Не носит же она холодильник в кармане, – Синтия стоит на своём, пусть и тянет последнее предложение весьма задумчиво.

– А вдруг носит? – вклинивается в спор Тиа, дёргая себя за хвостик. – Она ведь достала тогда лошадку от карусели из кармана.

– Это был сухой лёд, а не снег, – с видом профессора доказывает Бекс. – И лошадь она не доставала, только парочку деталей.

– Это был самый настоящий снег! – Синтия топает ножкой и задирает нос повыше, как делает её мама, когда чем-то недовольна. – Лёд не бывает сухим, он влажный. Ты просто глупый!

– Дети, звонок уже прозвенел, рассаживайтесь по местам! – миссис Лорнелли заходит в класс, бегло осматривая спорщиков. Да, она подслушивала, стоя под дверью, но не вмешивалась, не зная, что сказать. В её тридцать три верить в чудеса неловко и странно, но всё же…

– Миссис Лорнелли, скажите им, что чудес не бывает, – требует Бекс, не желая возвращаться за парту.

– Миссис Лорнелли, чудеса бывают, скажите ему! – тянет за край юбки Синтия.

Вирджиния улыбается, поглаживая обоих детей по головам.

– Чудеса случаются с теми, кто в них верит, – примирительно заявляет она, перебирая светлые и тёмные волосы прохладными пальцами.

– Хорошо, я верю в чудеса, поэтому пусть прямо сейчас появится банка шоколадного мороженого! – Бекс жмурится, скрещивает пальцы, открывает глаза и осматривается. Мороженого нигде нет. – Видите, никакого чуда не произошло. Значит, я прав, и их не бывает.

Синтия дует губки, складывает руки на груди, собираясь что-то ответить нахалу, но нежная рука учительницы похлопывает по плечу, успокаивая девочку.

– Бекс, даже для чудес нужно немного времени.

– Сколько? – морща нос, мальчик соглашается на чужие правила.

– Дай чудесам хотя бы неделю, чтобы набраться сил и прийти к тебе в гости, – миссис Лорнелли подмигивает Бексу, подталкивая детей к их партам. – Рассаживайтесь по местам, сегодня будем собирать бумажные цветы для мам.

Бекс спотыкается, летит на пол, но вовремя хватается за парту.

– Прости, – шепчет он испуганной однокласснице, на которую чуть не упал, и хмурой тучей садится на свой стул.

Уроки тянутся долгой протяжной воющей нотой. По голове словно стучит маленький молоточек, каким-то волшебным образом находящий одну и ту же точку. Бам. Бам. Бам. Трррр. Звонок с последнего урока становится точкой в мучениях Бекса, но в отличие от других он не торопится уходить. Медленно поднимается из-за парты, складывает вещи в рюкзак. Не скидывает их одним движением руки в сумку, а каждую вещь аккуратно по одной укладывает на место, протирает парту платком, медленно задвигает стул.

– Бекс, у тебя всё в порядке? – мягкий голос миссис Лорнелли окликает мальчишку.

– Да.

– Бабушка тебя сегодня не встречает?

– Она занята. Я дойду, не переживайте, – очень по-взрослому убеждает учительницу Бекс.

Миссис Лорнелли хочет возразить, предложить остаться и подождать Людмилу Павловну вместе, только её саму ждут собственные дети и дела, от которых, конечно, можно отказаться, но…

– Вы можете отвезти меня к бабушке Молли, они с моей ба подруги. Ба заберёт меня вечером, – мягко уговаривает Бекс.

– Хорошо, но пусть Людмила Павловна обязательно позвонит мне, когда заберёт тебя, чтобы я не волновалась, – соглашается на сделку с совестью миссис Лорнелли.

Бекс кивает, закидывает толстый рюкзак на плечи и медленно шагает за учительницей к её синей подержанной машинке, падает на твёрдые сидения и щёлкает ремнём безопасности.

– У тебя дома точно всё хорошо?

Бекс хмыкает, понимая, к чему начинается этот мини-допрос.

– Да, просто там никого нет. Бабушка на занятиях, мама работает, – перечисляет Бекс, но тут же машет руками, как бы успокаивая. – Вы не волнуйтесь, за мной присматривают бабуля Молли и соседка, тётя Зина. Всё в порядке, правда.

– Хорошо, – наконец успокаивается миссис Лонрелли и выруливает с парковки.

В кафе «Жизнь» они едут молча, погружённые каждый в свои мысли. Бекс старается улыбаться. Рассматривает серые безвкусные здания, аляпистые деревья с листьями разного оттенка мерзости. Заставляет себя приподнимать уголки губ от мысли о вкусном курином супе, вредных сэндвичах с кетчупом и самом сладком в мире какао с горсткой маршмеллоу, хрустящими вафлями и шоколадным сиропом. Добрая старушка, конечно, поможет сделать уроки, ответит на сотню вопросов и отведёт его домой, когда бабушка в очередной раз о нём забудет. А утром он соврёт учительнице что-нибудь про то, как они с бабушкой весь вечер веселились и играли, что совсем забыли ей позвонить. Такое бывает, правда-правда. Не у него.

– Большое спасибо, миссис Лорнелли, увидимся завтра, – с радостью прощается Бекс, легонько хлопая дверью автомобиля.

Не по-осеннему тёплый день тяжестью безразличия давит на плечи, сжимает что-то светлое и доброе в груди, вызывает желание заплакать. Нет, не так громко в голос, как делают маленькие дети, а тихо, неуловимо, удушая болезненный вой где-то в горле, пряча дрожь за натянутой улыбкой. Как взрослый. Раньше бабушка забирала его со школы. Раньше они гуляли узкими и широкими улочками, крутились на каруселях, катались на качелях и придумывали, какой формы облака. Раньше по вечерам его ждала вкусная пюрешка с котлетками, пирожки или даже плацинды с капустой. Раньше. Дома его больше никто не ждёт.

Дзинь.

Входной колокольчик звенит от столкновения с тяжёлой дверью, в чисто вымытом стекле которой отражается грустный маленький мальчик со взъерошенными волосами.

– Жизнь тебя любит, сыночек, – ласково здоровается старушка Молли, уже выставляя на стол тарелку с горячим борщом, баночкой сметаны и печёными пирожками.

– И вас любит, – возвращает чужую вежливость Бекс, плюхается на мягкое кресло и усаживает портфель на соседний стул. Протирает руки густой жидкостью с ядрёным запахом спирта. – Бабуля Молли, откуда вы всегда знаете, когда я приду?

– Тю, тоже мне секрет, – Молли складывает руки на бока, с удовольствием наблюдая, как мальчишка ест. Коричневое платье делает старушку слишком древней, но та никогда не обращает внимания на такие мелочи, как возраст. – Ты просто приходишь каждый раз, как я подумаю о тебе.

– Выходит, вы думаете обо мне даже чаще, чем моя мама, – с затаённой печалью помешивает ложкой борщ Бекс, теряя всякое желание его есть.

– Ну-ну, я уверена, что она не забывает о тебе ни на секунду.

– И поэтому не приезжает домой? – Бекс отодвигает от себя тарелку, упирается локтями в стол, укладывая круглые щёки на ладони. – Вот вы взрослая, вы скучаете по мне, и мы видимся каждый день. Раз мама так скучает, то где она? Почему её никогда нет?

– Сандра много и усердно работает ради тебя.

– Бабушка так же говорит, только вот ради меня нужно меня обнимать, а не работать, – упрямо спорит Бекс, шмыгая носом.

Тёплые объятия с запахом спелого яблока позволяют слезинкам впитываться в колючую серую шаль.

– Однажды всё изменится, мальчик мой. Однажды, – скрипит Молли, похлопывая по детской спинке.

– Если хоть что-то изменится, то это уже будет волшебство, – гундосит Бекс, отстраняясь. – Скажите честно, откуда вы тогда взяли снежок для Синтии?

– Да это не иначе как чудо, что он завалялся у меня с позапрошлого января, – всплёскивает руками Молли, делая два шага назад. – Остальные-то я раздала.

Бекс улыбается по-настоящему впервые за последние две недели:

– Это был какой-то фокус, да? Вы можете рассказать мне честно, я никому не скажу.

– Фокус в том, что нет никакого фокуса. Я просто забыла о нём. Какао? – старушка спрашивает и, не дожидаясь ответа, шаркает галошами в сторону кухни.

Бекс гремит ложкой, запихивая в себя борщ с улётной скоростью, даже забывая про сметану. Какао с пирожками, что может быть лучше? Только бабушка учила, что вкусное едят обязательно после полезного, поэтому тарелка стремительно пустеет, обнажая дно с парой ниточек моркови.

– Да ты прям Флэш! – удивляется Молли, ставя на стол огромную белую кружку, в которой не просто какао, а целое произведение искусства.

Горячая шоколадная жидкость укрыта шапочкой из сливок, посыпана малюсенькими маршмеллоу размером с ноготок ребёнка, сверху яркими крупинками манит разноцветная посыпка, а во главе всего, как перо в шляпе, торчит треугольная хрустящая вафелька.

– И чего же нельзя найти в ваших волшебных карманах? – со счастливым вздохом сытого человека спрашивает Бекс, придвигая поближе пирожки и божественный напиток.

– Порядка. Всё есть, а порядка нет! – Молли хохочет над своей шуткой так же заразительно, как дятел Вуди.

– А если он там будет, то мир трижды с ног на голову перевернётся от чудес? – хихикает Бекс, с громким сёрбанием делая первый глоток. Сливки рисуют над его верхней губой белые усики.

– Конечно, – соглашается Молли. – Тогда в соревновании «кто угадает, в каком кармане печенье» наконец появится победитель.

– Ой, так вы о нём слышали? – смущённо краснеет Бекс, чувствуя стыд за жителей города, которые в этом участвуют.

– Тю, я его организовала!

– И в каком же кармане печенье? – хитро спрашивает Бекс, желая победить, пусть и не самым честным образом.

– Во всех! – старушка смеётся как ребёнок, сильно запрокидывая голову и не контролируя громкость. – У меня здесь чудеса смешиваются с пирожными, пока никто не видит, – Молли похлопывает по шали ладонью, как обычно приободряют давнего друга.

– Бабушка Молли, давайте поговорим серьёзно, – Бекс переплетает пальцы, смотрит на старушку сурово, как раньше делал дед. Сливочные усики не слишком помогают ему казаться взрослее и серьёзнее. – Чудес не бывает. Вы ведь из морозилки снежок тогда достали?

– Тю, зачем морозилка, когда у меня карманы набиты всякой всячиной? – искренне не понимает Молли. – И чудеса там отыскиваются. Только в них нужно верить, чтобы поймать. Вот ты не веришь и, если залезешь в карман, то ничего не достанешь.

– Ба говорит, что в чужие карманы, даже её, лазить нехорошо, – тут же отчитывает старушку Бекс, а затем тушуется. – Ой, простите, не гоже яйцу курицу учить. То есть вы не курица, это тоже так ба говорит.

Молли искренне от души хохочет, запускает морщинистую руку в карман и вытаскивает из него горшок с почти высохшим цветком.

– Как думаешь, будет ли чудом, если он зацветёт?

– Если так и будет лежать в вашем кармане или стоять в темноте, то да, – уверенно отвечает Бекс. – А если вы будете его поливать и за ним ухаживать, то нет.

– Почему ты думаешь, что во втором случае это не чудо?

– Это труд, – пожимает плечами Бекс, делая глоток какао и чуть не обливается. – А труд из обезьяны человека сделал, так почему из сухой травинки не сделает цветок?

– И ты думаешь, что человек из обезьяны – совсем не чудо? – улыбается смешинками на морщинистых щеках Молли, хитро сияя глазами.

– Не-а, это эволюция, бабуля Молли, – назидательно сообщает Бекс, чувствуя себя профессором университета, не меньше.

– Какой умный мальчишка! – Молли всплёскивает руками в очередной раз и поправляет съехавшую шаль. – Тогда я попрошу тебя сотворить чудо через труд, но чур сам, без бабушки.

– Как будто она бывает дома, – ворчит Бекс, обречённо глядя на горшок с умирающим растением. Хочется принести его домой, спрятать в самый тёмный угол и позволить умереть, чтобы доказать, заставить других верить…

– Тогда мы договорились. Если он оживёт через неделю, то чудеса бывают. Если нет, то ты прав и чудес не существует! – Молли протягивает сухую ладонь, чтобы Бекс пожал её и их спор начался.

– Я принесу вам самое мёртвое растение из всех мёртвых растений, – клянётся мальчик, выливая остатки какао в горшок. – Это ему сладенькое, в честь праздника.

Молли хохочет и отвлекается на новое «дзинь» от входной двери.

Невысокая девушка с длинными чёрными косами заходит в кафе, осматривается, тонет в безумном страхе, мелко дрожит.

– Тен, дорогая, – начинает Молли, но гостья лишь отмахивается и сбегает по лестнице наверх. Старушка прячет сожаления и боль глубоко в сердце.

Бекс не обращает внимания на взрослые проблемы, ведь у него есть свои – любой примерный ребёнок садится в это время за уроки. Он решает странные задачки, в которых слоны постоянно теряют ананасы, пишет буквы, которые давно уже знает, читает по слогам, когда давно может складывать слова в предложения. Читает книгу, взятую в школьной библиотеке, бросает настороженные взгляды на цветок, будто тот его обвиняет в бесчувственности и невнимательности.

– Хорошо-хорошо, не смотри на меня так опавшими листиками, – не выдерживает Бекс. – Почитаю я тебе, слушай…

И действительно читает. С выражением, меняет голоса, подбирая каждому персонажу свой, жестикулирует, показывает на зубочистках, ложках и трубочках, как выглядит сражение на мечах и что нужно, чтобы взять корабль на абордаж. Разыгрывает целый спектакль, не замечая, как за ним наблюдают из-за соседних столов, явно с увлечением слушая про приключения капитана Врунгеля.

– Дзинь, – в тысячный раз за сегодня здоровается с посетителем дверь, впуская ощущение жизни и радости в уютно-застывшее кафе.

– Беккери, ты не собрался? Что за копуша! – с ходу возмущается Людмила Павловна, подкрадываясь к внуку со спины. – А это что за зверь?

– Не зверь, цветок, – оправдывается мальчик, стыдливо захлопывая книгу и пряча в рюкзак тетрадки. На столе уже скопилось целых четыре кружки от какао и две тарелки от сэндвичей и венских вафель. Бабушка смотрит на эту гору посуды и тощего внука очень неодобрительно.

– Сколько раз говорила, не докучай тётушке Молли? Закончились уроки – иди домой или жди меня в школе, – назидательно поучает мальчика Людмила Павловна, с недовольством отсчитывая купюры. – Это же всё не бесплатно!

– Продлёнка заканчивается в три, а сейчас уже семь, – шепчет Бекс.

– Что ты там мямлишь опять? – возмущается Людмила Павловна, торопливо махая Молли и кивая головой на мятые бумажки, оставленные на столе.

– Ба, дай мне ключ, я не потеряю больше, обещаю. И не буду торчать в «Жизни», – просит мальчишка, пряча руки в карманы тоненькой куртки. – И позвони миссис Лорнелли, она волнуется.

– Волнуется, ага, как же. Пришла домой и забыла про тебя тут же. Вот в наше время были учителя, это да! – бухтит высокая стройная женщина, не собираясь оставлять эту тему так просто.

Бекс и не спорит, молчит, пропускает бабушкины стенания мимо ушей. Эти истории про её учителей, про детство, про институт он знает уже наизусть и может рассказывать сам, только слушать некому. Поэтому Бекс смотрит. Смотрит, как опадают редкие жёлтые и красные листики, как белый кудрявый щенок гоняет белку по дереву, как пакет перекатывает прозрачные бока по асфальту, пытаясь взлететь в небеса. Смотрит, как мама в розовой шапке с помпоном ведёт за руку ревущего малыша, как отец с красными ушами несёт на руках девочек-близняшек, как рыжий котёнок жмётся к такой же рыжей маме. Смотрит, смотрит, смотрит.

– Ба, когда мама вернётся? – Бекс перебивает, влезает в бабушкин монолог, желая услышать что-то вроде «через три дня», «через неделю» или уже хотя бы «никогда», чтобы перестать надеяться.

– Я разве не говорила тебе, что перебивать взрослых нельзя? – тут же возмущается Людмила Павловна, отвешивая внуку лёгкий подзатыльник. – Я из-за тебя с мысли сбилась!

Бекс плотно сжимает зубы, не позволяя соскользнуть с языка склизким и неприятным обидам, которые давно поселились в лёгких.

– Когда приедет, тогда приедет, прекращай уже меня спрашивать. Я не знаю, что творится в голове у этой легкомысленной дурочки, – отчитывает внука Людмила Павловна, а затем, словно ничего не случилось, продолжает рассказывать про одноклассников.

Бекс смотрит только под ноги: на жалкие грязные лужи, по которым шлёпают его резиновые сапожки, на отражение неба и оголившихся веток, на кусочки отбитой плитки. Пинает ногами мелкий камушек, каждый раз считая, сколько раз он подпрыгнет, надеется докатить его до самого дома, но теряет на первом же перекрёстке.

– Прекрати ерундой заниматься, мы на дороге! – одёргивает бабушка и тянет за руку, как маленького. – Белены, что ли, объелся? Веди себя прилично и не создавай неудобств.

Неудобство. Он – одно сплошное неудобство, которое никому не нужно. Ни отцу, которого Бекс никогда не видел, ни матери, которая постоянно работает, а дома не появляется, ни бабушке, которой теперь даже сложно забрать его домой из школы.

Отойди.

Не мешай.

Замолчи.

Слова, которые он слышал за свою маленькую жизнь чаще, чем собственное имя.

Посиди тихо.

Поиграй сам.

Не позорь меня.

Вот то, что он знает о заботе, любви и семье. Да и какая семья, если первые пять лет его передавали от маминой сестры к брату, затем к бабушке и обратно? Бексу кажется, что в детстве, когда ему не было года, нежный голос рассказывал сказки, напевал колыбельные. Добрые руки гладили по голове, перебирали волосики, а сухие потрескавшиеся губы чуть царапали нежное ушко, когда шептали:

– Ты самый лучший, самый драгоценный мой дар. Мама любит тебя, Бекс.

Было это сном или правдой – Беккери Грин не знает и вряд ли когда-то найдёт ответ. Но хочется верить, что не показалось, не придумал, не приснилось, не принял фантазию за реальность. Хочется верить, что и его когда-то любили. Верить, что и у него могли быть тёплые объятия, когда на душе тоскливо и в сердце стужа, и у него мог быть звонкий смех после просыпанной гречки, вместо стояния на ней же в углу, и у него могли быть приключения и другие миры, а не скупое «спокойной ночи, Беккери». Хочется верить, что где-то в параллельной вселенной есть Бекс, который каждый день обнимается с мамой и папой.

Дверь в их «скромную, но уютную» квартирку протяжно скрипит, впуская домой.

– Ключ на комоде, – недовольно ворчит Людмила Павловна, разуваясь, сбрасывая своё тонкое истрёпанное пальто и, как обычно, вешает его на единственную деревянную вешалку. – И попробуй только потерять!

– Спасибо, ба! – радостно отзывается Бекс, припрыгивая на одной ножке по придверному коврику. Пожухлый цветок опасно шатается на круглой табуретке у входа.

Мальчишка наконец справляется с обувью, спасает будущее чудо от падения и забирает в комнату. Растение занимает почётное место в центре крохотного рабочего стола.

– Совсем помираешь, жалко же, – Бекс осторожно поглаживает пересохшие листики пальцем. – Удобрить тебя кашей, что ли? Ба говорит: от неё дети растут сильными и крепкими, как думаешь, тебе поможет?

Цветок ничего не отвечает, но мальчишка и не ждёт. Он же не дурак, знает, что растения не разговаривают, особенно такие мёртвые, как это.

– Беккери, мыть руки и за стол! – кричит бабушка с кухни, из которой не доносится ни одного приятного запаха.

Бекс уныло топает в ванну, растирает желтовато-коричневый кирпич мыла в ладонях, морщится от зловония, похожего на смрад половых тряпок, и быстро-быстро смывает пену под струёй чуть тёплой воды. Старается не дышать, когда заходит в кухню, садится за стол. Еда на столе источает такое же зловоние, как и хозяйственное мыло.

– Опять брокколи и варёная курица?

– И яйцо перепела, знаешь, как трудно их достать? – с явной гордостью спрашивает Людмила Павловна, вытирая руки вафельным полотенцем.

– Ба, а нормальная еда у нас когда будет? – с тоской интересуется Бекс, принимаясь ковырять вилкой в тарелке.

– Ах еда ему не нравится! – откладывает вилку возмущённая бабушка. – И что мне, по-твоему, тут выготавливать: утку по-пекински и торты трёхъярусные?

– Пирожки, – тихонько отвечает Бекс, чувствуя, как горло душат слёзы. – Я просто хотел твои пирожки с капустой. Больше ничего. Спокойной ночи.

Бекс еле выдавливает из себя слова, швыряет вилку в тарелку с громким звоном. Сбегает из-за стола, прячется в объятиях одеяла, вытирает солёные капли подушкой и беззвучно всхлипывает. Трясётся всем телом, пытается остановиться, сдержаться, ведь мальчики не плачут. Совсем не плачут такими жгучими и болючими слезами, совсем не скучают по маме и вообще не чувствуют. Никогда. Поэтому отец оставил их? Потому что Бекс много плакал? Или потому, что папа разучился чувствовать, и они с мамой были ему не нужны?

Беккери не знает, никогда не узнает ответы на эти вопросы. Сегодня, только один раз, он будет плакать, а потом больше не станет. Будет как сильный бесчувственный папа, будет как очень послушный и терпеливый внук, никогда не вспомнит о маме. Робот. Бекс станет роботом, которому без разницы, что на ужин – брокколи или пирожки, что у всех есть друзья, а над ним смеются за серьёзность, за афоризмы, за «ты чё как бабка моя».

Дверь беззвучно открывается, и матрас прогибается под тяжестью ещё одного тела.

– Беккери, я не знаю, когда она вернётся. Но мне уже шестьдесят два и я не могу жить остаток жизни только для тебя, – тихим голосом убеждает то ли ребёнка, то ли себя Людмила Павловна. – Брокколи на ужин не так уж плохо, твой желудок за это спасибо скажет. Вырастешь и поймёшь. И маму, и меня.

Папу Людмила Павловна не упоминает, поэтому Бекс делает вывод, что его он никогда не поймёт. Или поймёт, потому что он мальчик, а мама и бабушка не смогут понять никогда. В тишине оглушительно тикают часы, отсчитывая секунды, минуты, часы, сутки, месяца и года до того момента, как жизни закончатся, до долгожданных и несбыточных встреч.

– Спишь? – уточняет бабушка, не получив ответа.

Бекс делает вид, что да. Людмила Павловна уходит и долго гремит чем-то на кухне. Бекс ворочается, не может уснуть, смотрит в потолок опухшими от слёз глазами. Людмила Павловна негромко спорит с кем-то за стенкой. Бекс смотрит на умирающий цветок и просит о чуде.

Чтобы мама вернулась домой.

К утру ничего не меняется. Цветок мёртв, мама в дверь не звонит, а пирожками не пахнет на кухне. Правда, они находятся в холодильнике. С капустой. Бексу снова хочется плакать, но он обещал, поэтому затыкает слёзы жирным жареным тестом. Запивает чаем с одной ложкой сахара и долькой лимона. Самостоятельно собирает портфель, достаёт из шкафа рубашку с брюками, застёгивает каждую пуговичку, расчёсывается, чистит зубы. Людмила Павловна показывается из комнаты, только когда пора выходить – заспанная, потрёпанная и совершенно не выспавшаяся.

О вчерашнем не говорят. Садятся в автобус, слушают дурацкие песни по радио и разговоры соседей, желают водителю приятного дня, шагают по лужам и листьям, между ними только шелест пакета, хлюпанье сапог и звон язычка змейки о саму змейку. Бекса сдают охраннику на руки.

– Учись прилежно, – напутствует, как обычно, бабушка, и Бексу кажется, что вчерашний вечер ему приснился.

Приснился вечер, день, утро. Миссис Лорнелли не спрашивает о звонке, одноклассники не вспоминают о чуде, тётушка Молли опять с доброй улыбкой кормит куриным супом. Только высохший цветок гордым напоминанием стоит на столе.

– Ты здесь, – Бекс выдыхает с таким облегчением, будто от существования этого горшка зависела его жизнь.

Оказывается, что куда веселее решать математику вслух, спрашивая у сухого растения, сколько шариков у поросёнка или сколько яблок упало с дерева. Веселее пропевать буквы и читать бессмысленные наборы слов вроде: «аист, лук, поэт, селёдка». Веселее погружаться в приключения, смеяться над шутками и переживать любые проблемы. Веселее, когда ты не один.

Людмила Павловна возвращается поздно вечером, и брокколи с курицей на ужин уже не кажутся столь отвратительными, если с другом можно поделиться отваром. Цветок Бекс поливает каждый день по чуть-чуть, чтобы не перелить сразу: он ведь как-то читал, что даже человеку после долгого голода нельзя много есть поначалу, чтобы не стало плохо.

Теперь каждый день кажется радостнее, веселее и чуточку теплее. Тоска никуда не уходит, тревожность не исчезает, не пропадает жажда простых человеческих объятий, любви и поддержки. Чего-то такого нежного, родного, своего.

Я люблю тебя.

Ты замечательный.

Я на твоей стороне.

Цветок рассыпается от касания пальцев. Хочется чего-то такого невыдуманного, искреннего, значимого.

Я в тебя верю.

Ты справишься.

Я принимаю всё в тебе.

Седьмой день приносит то самое чудо – новый маленький росточек зеленеет на том же мёртвом стебле.

– Ба, он выжил! Он расцвёл! – тем же утром Бекс врывается в комнату бабушки раньше звонка будильника, пытаясь поделиться своей эйфорией, ощущением восторга и счастья. Верой в чудо.

– Беккери, кто выжил, куда расцвёл? – сонно лепечет Людмила Павловна.

– Мой цветок! – продолжает возбуждённо носиться по комнате Бекс.

– Это всего лишь цветок, а не миллион долларов и квартира в придачу, – фыркает бабушка, переворачиваясь на другой бок.

«Всего лишь цветок» бьёт по солнечному сплетению не хуже кулака. Бекс замирает, улыбка стекает с лица, как капля дождя с лобового стекла.

– Прости, что разбудил, ба.

В ответ слышится неразборчивое ворчание, пока дверь чужой спальни не оставляет мальчишку в коридоре, как в вакууме. Пуговички рубашки, молния на штанах и змейка куртки. Ноги ныряют в сапоги перед самым выходом и вместо школы несутся в кафе «Жизнь», чтобы показать чудо тому, кто поймёт.

Бекс бежит, не оглядываясь, не выискивая автобус, он просто знает направление, знает, где свернуть и как срезать, чтобы оказаться у тётушки Молли за десять минут вместо двадцати. Запинается, спотыкается и едва удерживает равновесие, чтобы перед самым кафе столкнуться с высоким незнакомцем в стильном сером пальто и уничтожить чудо самостоятельно. Разбитый горшок, земля повсюду, ладони с сочащейся кровью и страшная мысль: мама никогда к нему не вернётся.

Глаза горят от желания плакать, в носу киснет, и губы предательски дрожат. Израненные осколками надежды руки загребают землю, складывают её в черепушку горшка, усаживают в рыхлую коричневую подушку маленький кривой корешок.

– Нет-нет-нет, не надо, умоляю, пожалуйста… – Бекс не обращает внимания на осколки, продолжая загребать и загребать землю в одну кучу. – Прошу, только живи…

Беккери бережно подхватывает остатки чуда и вбегает в «Жизнь».

– Бабушка Молли, спасите, – голос звучит гнусаво, надрывно, и мальчику безразличны осуждающие и презрительные взгляды, сокрушающиеся комментарии.

– Что такое, милок? – в морщинках Молли радость и какой-то особенный свет, от которого в разы труднее признаться, что уничтожил чудо собственноручно.

– Цветок, ваш цветок, он ожил, начал расти, а я… – Бекс трёт щёки грязными руками, не позволяет слезинкам коснуться кожи. – Я разбил…

– Тю, дорогой, ты бы на руки посмотрел, – добродушно возмущается старушка.

Бекс смотрит. Смотрит на окровавленные перепачканные землёй руки и видит каждое несовершенство. Слишком кривые и неловкие пальцы, слишком по-детски пухлые ладони. Бесполезные, слабые, уничтожающие.

– Их нужно помыть и обработать, ведь именно руки способны творить чудеса, – продолжает мысль Молли, подталкивая Бекса в сторону туалета. – Иди, я сейчас принесу лекарства.

– Не надо, я сам. Спасите чудо! – мальчишка умоляет, просит дрожащим голосом и послушно идёт оттирать руки мылом и полотенцем.

Он даже не морщится от боли и пощипывания, ведь перед взором по-прежнему одинокий зелёный росток, лежащий на стылом асфальте. Бинты, обеззараживающую мазь и антибактериальную присыпку приносит девочка с золотыми, как из сказок, волосами.

– Ну ты даёшь, – причитает кареглазка, ловко заматывая обработанные ладони. – Ходи аккуратнее, амигос.

– Спасибо, – благодарит Бекс, пропуская мимо ушей странное слово.

Он возвращается в зал практически бегом, чтобы обнаружить цветок в совершенно новом блестящем горшке.

– Он… с ним всё будет хорошо?

– Тю, конечно, будет. Ты ведь о нём заботишься, – сверкает зубами Молли. – И каково это – верить в чудо?

– Здорово, классно, обалденно! – восклицает Бекс, крепко обнимая керамический горшок. – Спасибо вам, бабуля Молли. Вы лучшая бабушка на свете!

– Крошка Фрай, передавай Сэвену, что у него тут ученик нарисовался, – хохочет старушка, обращаясь к златовласой помощнице, усевшейся на высокий барный стул.

– Да Беккери и сам кого хочешь научит, – фыркает Фрай, болтая ногами.

– Я отнесу чудо домой, – не прислушиваясь к разговору, утверждает Бекс. – И больше не буду выносить никуда. Спасибо!

– Жизнь тебя любит, малыш, – хором отвечают Молли и новая знакомая.

В обратный путь Бекс отправляется медленно, неторопливо, крепко обнимая цветок. Он наслаждается каждым мигом золотой осени, дышит не выхлопами машин, а дождём и сырой землёй, греется в лучах последнего солнца и со всей аккуратностью обходит ямки, кочки и людей. Больше он своё чудо не подвергнет нелепым опасностям. Из-за цветка Бекс отказывается ходить в школу, выходить из комнаты и оставлять растение без присмотра. Вдруг ветер выбьет окно и чудо упадёт на пол? Или соседский кот проберётся через балкон? Или землетрясение?

Людмила Павловна до сих пор не считает важным брать трубку на звонки миссис Лорнелли, верит самому ненатуральному кашлю в мире, пичкает внука кислыми лимонами в меду и забивает холодильник едой.

– Если закончится, сходи к Зинаиде Петровне, – в сотый раз повторяет бабушка, проверяя каждую полку, уставленную доверху овощами, фруктами, котлетками да йогуртами. – Я вернусь через два дня, лекарства пей.

Бекс соглашается на что угодно, лишь бы его поскорее оставили одного: и на бабушкины соревнования, и на дополнительное домашнее задание, и даже на сладкий перец, варёную морковь и сухую куриную грудку – это не имеет значения. Не имеет значения до тех пор, пока не приходит завтра. Наливающийся бутончик расцветает и раздаётся чирикающая трель дверного звонка.

Звонка, который может ознаменовать только появление самого долгожданного чуда, от которого сердце замирает, переворачивается, раскрывается как цветок.

– Мама…

6. Жизнь первая. Одержимо

– Людмила Верховая, Алекса Вингуз, Элиза Фэй, – объявляет громкоговоритель имена для следующего заплыва.

Словно знаком судьбы становится первая дорожка. Людмила Павловна скалится самоуверенно, ярко. Тянет носочек, чтобы казаться грациознее, плавнее, гибче. Трибуны аплодируют, свистят, поддерживают кричалками. Людмила Павловна поднимается с первым свистком на тумбу, со вторым – цепляется пальцами ног и рук за край, отклоняет корпус назад. Ждёт, выжидает третий, как комодский варан свою жертву. Свисток. Толчок. Прыжок.

Вода поддаётся рукам и ногам, как кусочек подтаявшего масла ножу – легко, нежно, играючи. Людмила Павловна не гребёт, не борется с волнами, она чувствует себя частью воды, а воду – частью себя. Они действуют сообща, обгоняют соперниц и первыми достигают противоположного бортика. Кувырок, разворот, толчок. Пузырьки расходятся из-под рук после каждого взмаха, вода её держит так ловко, будто Людмила Павловна не плывёт, а скользит на животе по льду. Вторые двадцать пять метров даются легче, быстрее, кажутся незаметными из-за адреналина, бушующего в крови. Кувырок и обратно. Переломный момент.

Вода забивается в нос, обжигает глотку, мышцы гудят от нервного напряжения, сердце тарабанит забытой в стиралке монеткой. Гребок, вдох. Людмила Павловна чувствует, что ни один глоток воздуха не унимает покалывание в конечностях, не дарит облегчения. Семьдесят пять метров. Разворот. Финишная прямая. Кислорода совсем не осталось.

Людмиле Павловне кажется, что она тонет и никогда не сможет всплыть. Соперницы, чьи имена она даже не пыталась запомнить, обгоняют, уходят вперёд минимум на полкорпуса, а она не может пошевелиться. Нити, липкие чёрные нити ужаса обматывают запястья, фиксируют, не позволяют самой решать, куда двигаться. Ниточки дёргаются. Людмила Павловна вслед за ними. Дёрг. Дёрг. Дёрг. Кажется, что свобода никогда не наступит. Кажется, что в мире не осталось и капельки кислорода. Кажется, что она вот так и умрёт посреди заплыва. Жажда победы борется со страхом смерти.

Гребок. Вдох. Ноги тяжёлые, неподвижные, непослушные, металлическими якорями тянут ко дну. Руки ватные вяло плещутся, пытаются дотянуться до бортика. Взмах, вздох, стон. Стопы касаются дна, пальцы впиваются в пластиковую решётку-слив. Людмила Павловна жадно дышит, будто вгрызается в воздух, заполняя им всю себя. Проиграла – это всё, о чём она думает, всё, что она замечает вокруг. Отмахивается от врача, выползает на мокрую плитку. Первая. Как же. Возгордилась, возомнила о себе невесть что! Пьедестал подавай поскорее.

Награждения не дожидается – уходит сразу, как чувствует себя твёрдо и уверенно на ногах. Результат знать не хочется, но до отчаяния нужно. Нужно увидеть цифры, поверить в очередной провал, почувствовать боль поражения, разорвать собственными руками ожидания, чтобы обнаружить реальность. Она остаётся в раздевалке до самого конца. Обнимает себя за плечи, накинув на мокрые волосы полотенце, машинально кивает, прощается, поздравляет. Её место – четвёртое. Не самое позорное, не так далеко от победы, но такое до слёз обидное.

В памяти сразу проносятся хороводом обзывательства, унизительные слова:

Слабачка.

Уродина бесталанная.

Топор в себя поверил.

Жгучая обида змеёй впрыскивает яд в сердце, травит вены, разрывает сосуды. Не смогла. Не справилась. Потратила месяцы жизни зазря. Бесполезная. Бестолковая. Мама была права – к чему эти страдания, диеты, тренировки, когда пьедестал ускользает в последний момент? К чему было мучать себя, если ничего не изменилось, и ты остался ничтожеством?

– У вас всё нормально? Вы уходить собираетесь? – интересуется безразличный к чужим поражениям голос уборщицы.

– Я… – Людмила Павловна хрипит, нервно оглядывается. – Задремала, да, задремала. Вы уже закрываетесь?

– Нет, просто соревнования закончились, я думала, вы из спортсменов, – пожимает плечами немолодая женщина, отжимая тряпку. – У вас осталось два часа.

Людмила Павловна поднимается, скидывает спортивную форму, натягивает шапочку на высохшую шевелюру, надевает очки, которые делают мир немного приятнее, немного добрее. Прыгает в воду прямо с бортика, гребёт неистово, остервенело, словно спрашивает у безразличной дорожки «почему не я». Её одинокие всплески эхом пробегают по пустому бассейну, как и жадные вдохи. Лёгкие отказываются заполняться кислородом, руки не могут больше грести, она тянется, торопится, плывёт к чему-то, не жалея сил, но никак не может схватить. Кажется, что стоит чуть-чуть приложить усилий, чуть-чуть постараться, и пальцы ухватятся за что-то бледное и маленькое, но сил нет.

Людмила Павловна больше не видит голубую воду, не видит красно-белые разделители дорожек, не чувствует хлорки. Мерещится запах тины, руки будто царапают мелкие водоросли, а свет ускользает от неё дальше с одной единственной мыслью:

«Прости меня, пожалуйста, мне так жаль!»

Как мантра, как заклинание, как проклятие – идея крутится в голове, пока не приходит та же уборщица, чтобы сообщить, что наступил час закрытия. Людмила Павловна обессиленно выныривает и почти ползёт в раздевалку. Открывает железный шкафчик, натирается полотенцем, сушит волосы феном и всматривается в отражение. Стройная измотанная женщина смотрит прямо на неё. Упрямая, уверенная, угасшая. Одевается, негромко прощается на выходе, вдыхает нагретый вечерний воздух.

Яблочным ароматом реальность бьёт по голове. Реальность, в которой кроме плавания есть что-то другое. Люди, сериалы, вязание. Бекс! Мир разлетается, обломками корабля надежды растекается по океану сожалений. Двенадцатая среди всех, четвёртая в возрасте от шестидесяти до семидесяти. В «Жизни» пахнет яблоками и уютом, а именно этого хочется сейчас больше всего. Жёлтое такси встречает неизменным:

– Добрый вечер, красотка! Куда едем?

– В «Жизнь».

Сэвен с ухмылкой подмигивает и жмёт педаль газа. Людмила Павловна пристёгивается, больше не пугаясь резких поворотов и высокой скорости. Двадцать минут – и она наслаждается липовым чаем, вспоминая приторный до зубного скрежета мёд, горькие слова мамы, выброшенные медали. Сердце не щемит, не отзывается болью, не кровит от тонн сожалений прошлого.

– Разве я была недостаточно хороша? – сгорбившиеся плечи, ладони крепко сжимают кружку.

– Ты просто слишком хотела выиграть, – Молли сжимает плечо подруги.

– Разве плохо мечтать о победе?

– Не плохо, – соглашается Молли, натягивая на плечо шаль. – Только не стоит закрывать победой мир. Как ты будешь плыть, если не знаешь, что вокруг? Акула ли, кандалы на ногах, обломки затонувшего корабля. Оглянись. Победа – это просто победа, сочетание везения, упорства и труда.

Людмила Павловна хочет понять, очень хочет понять, о чём говорит Молли, что жизнь нашёптывает ей на ушко скрипучим голосом старушки. Не может.

– Тю, разве ты умрёшь от одного поражения? – задаёт наводящий вопрос хозяйка кафе, подмигивая мутно-зелёным глазом за толстой оправой очков.

– Нет, – мгновенно отвечает Людмила Павловна и понимает.

Победа – это достижение лишь одной цели. Но всю её жизнь не уложить в одну маленькую победу или поражение. В её жизни есть Бекс, Александра, Алиса, Антон, Виктория и Максим. Вязание, пирожки, сериалы и зелень на подоконнике, облезлый старый кот. Она состоит из лоскутков, из разноцветных нитей, а не из единого полотна.

– Пирога? – уточняет Молли с россыпью весёлых морщинок у рта.

Золотистое тесто укрывает одеялом тёмные ягоды ежевики, прячет под ними заварной крем и ласковой сладостью щекочет язык. Завтра она снова наденет купальник, прыгнет с тумбочки в воду, отведёт, наконец, Бекса в парк покататься на карусели и, может быть, заглянет к Энрике на латинские танцы. Может. Даже в шестьдесят два Людмила Павловна может выбрать жизнь.

7. Жизнь пятая. Спасают

Громкая музыка бьёт по ушам, сводит с ума дёргающуюся в экстазе толпу, опьяняет быстрее алкоголя, реками проливающегося за пределами танцпола. Перегар смешивается с потом, маскируется под сладкие нотки коктейлей. Сэвен сидит, закинув ногу на ногу, с любопытством наблюдает за человеческим сумасшествием и медленно болтает бейлис в стакане, больше наслаждаясь зрелищем, чем выпивая. Изредка он хмыкает, ухмыляется, вбрасывает острые шутки, подмигивает проходящим дамам и леди, как Сэвен их называет, даже если по внешнему виду не скажешь, что это женщины. Он похож на кота, объевшегося до такой степени, что не в состоянии отползти от тарелки хотя бы на пару миллиметров. Эта леность, уверенность в себе, знание собственной цены притягивает неуверенных и сомневающихся пташек. Сэвен мог бы выбрать любую, поманить пальцем и увести хоть сейчас, но он просто сидит, развалившись в кресле, и ищет в этом томном вечере смысл.

Красивый кривоватый оскал делает привлекательное лицо чрезвычайно высокомерным. Чуть длинноватые для мужчины каштановые пряди волос отбрасывают причудливые тени под переменчивым светом диско-шара.

«Красиво», – думают те, кто ещё способен думать.

«Раздражает», – выносит вердикт Сэвен, потирая уставшие от бликов глаза.

Часы вибрируют, и длинные пальцы с кучей колец отключают будильник. Полночь.

– Мне пора, – сообщает знакомым незнакомцам Сэвен. В голосе нет и капельки разочарования.

– Она совсем тебя замучила, – тянет первый незнакомец, чьё имя Сэвен даже не пробовал запоминать.

– Все хорошие парни встречаются с ревнивыми закомплексованными истеричками, – заводит надоевшую шарманку Эльза, чьё имя забывать опасно для здоровья. Психического.

– Да бросай ты её, оставайся, повеселимся!

Третий, четвёртый, пятая. Сэвен больше не считает людей, не запоминает голоса, чтобы хоть как-то отличать незнакомцев, стирает из памяти бесполезный хлам. Просто отмахивается, надевает шляпу трилби в клеточку, прячет под пуговицами рубашки верхние кубики пресса от жадных взглядов, накидывает пиджак. Уходит, машет ладонью, не оглядываясь на беснующуюся толпу, вываливается на улицу, сразу теряя шальной и подвыпивший вид. Океанский прохладный ветер дразнит солёным привкусом на губах, стягивает духоту с души, умывает свежестью и чистотой. Сэвен глубоко вдыхает, расправляет плечи и, приплясывая, шагает по деревянным дорожкам. Домой, наконец-то можно домой.

Узкие запутанные улочки виляют, уводят в противоположную от желаемой сторону, путают, закручиваются, заканчиваются тупиками. Жёлтые, красные, оранжевые и белые дома вырастают со всех сторон как грибы после дождя, каждый раз восхищая Сэвена отсутствием логики, последовательности и структуры. Как здесь вообще хоть что-то умудрились построить с таким подходом? Если бы хоть один код в его программах выглядел так, то он точно сошёл бы с ума, пытаясь найти ошибку. Широкая улыбка ярко сияет на губах от мысли, что больше ему не придётся торчать за компьютером весь день напролёт. Никогда. Уголки губ вздрагивают в желании опуститься вниз, но мужчина усилием возвращает их на место. Подпрыгивает, пританцовывает, распевает похабные песни на всю улицу и сбегает от чьих-то выкриков из окон.

Он заплутал, но уверен, что ноги приведут в одно место – к деревянной табличке «Жизнь», висящей на двух воткнутых в землю досках для сёрфинга. Так и случается. Кафе на месте, жизнь – не сон. Сэвен разводит руками висящие в дверном проёме деревянные бусины, ныряет в совершенно чуждое прибрежному городу пространство. За завесой солнце рисует причудливыми тенями на полу, редкие в такой ранний час посетители лениво болтают, и пахнет чем-то похожим на согретое летним воздухом сено.

– Милашка Молли, – пальцы складываются в пистолет, выпускают незримую пулю амура прямо в пухленькую старушку.

– Жизнь тебя любит, Сэвен, – добродушно приветствует его Молли, отдавая Бексу тарелку с венскими вафлями, украшенными черникой, взбитыми сливками и шоколадной посыпкой.

– Конечно, – Сэвен усмехается, подмигивая ей в ответ, но не удерживается и искренне от души хохочет, находя в этом приветствии лучшую в мире иронию. – Молли, вы лучшая!

Старушка цокает языком, покачивая головой, будто всем видом говоря «какой льстец». Больше не теряя времени, он поднимается на второй этаж по скрытой сбоку от барной стойки лестнице. Ключ крутится на пальце, открывает замок, летит мимо вазочки-ключницы. Радость и предвкушение уже переполняют, распирают изнутри... Разбиваются о её кеды, нелепо разбросанные возле входа. Сэвен не двигается, долго и мучительно не двигается, глядя на соседствующие красные лодочки и кислотно-зелёные тапочки, вытряхнутые из обувницы.

– Тен, ты… – голос выходит слишком тихим, слишком писклявым, слишком испуганным. Слишком. Сэвен прочищает горло и повторяет громче: – Тен, ты дома?

Ответом становится недолгое шебуршание одеяла в комнате. Сэвен судорожно вздыхает, медленно дышит, осторожно расставляет обувь. Настраивается обезвреживать бомбу. Бесшумно крадётся в комнату, невесомо садится на простыни возле бугорка, стянувшего к себе все подушки и покрывала в доме. Глупость про то, что после таких посиделок можно и не ходить в парилку, быстро выветривается из головы.

– Я просто мыла окна, – доносится приглушённое тканью не то утверждение, не то вопрос.

– Да, – костяшки длинных пальцев белеют от напряжения, когда ладонь сжимается в кулак.

– Мы не встречаемся.

Уже который год эта фраза бьёт Сэвена прямо в солнечное сплетение, заставляя мечтать задохнуться, но он через силу произносит своё ритуальное:

– Да.

– Я абсолютно свободна в своих движениях, мыслях и чувствах, – новая фраза звучит уже уверенно, а чёрная макушка немного вылезает наружу.

– Да, – вновь не спорит Сэвен, дрожащими пальцами поглаживая любимые и родные волосы.

– М-м-м. Хорошо, – тянет довольный низковатый голос. Тен позволяет стянуть с себя одеяло.

– Как ты? – Сэвен улыбается. Правда, пытается улыбаться по-настоящему искренне, но в душе до сих пор есть что-то от щемящей тоски и зубодробительной боли.

– Хорошо, – жмурится Тен, и по ней видно, что кризис действительно остался позади.

Сегодня одного ритуала ей достаточно, можно выдохнуть, расслабиться, но Сэвен не может. Ему кажется, что ничего не закончилось, что сейчас Тен начнёт раскачиваться, бросаться подушками и долго надрывно плакать. Вместо того чтобы соответствовать его воображению, она жизнерадостно спрашивает:

– Сколько сегодня?

Вопрос звучит так легко и свободно, как будто её интересует, не сколько девушек он соблазнил и развёл сегодня, а сколько яблок он добавил в утренний сок.

– Восемь, – Сэвен сглатывает, понимая, что это просто работа. Просто работа, просто числа, просто сценарии жизни. Просто хочется всё бросить и уйти, но он не может. Они не могут.

Тен кивает. Её чёрные косы танцуют по смуглым плечам. Сэвен залипает, глядя на это движение так, будто ничего изящнее и красивее не видел. Каждый раз он думает, что любить сильнее уже не сможет. Каждый раз он разбивается карамельными осколками о её тихое «мы не встречаемся». Нет, не встречаемся. Просто вместе живём, укрываемся одним на двоих одеялом, сжигаем яичницу, смотрим сериалы ночь напролёт, украдкой касаемся кожей кожи, оставляем дорожки поцелуев везде, где дотянемся, зарываемся в объятия, когда больно и плохо, тихо молчим об одном. Нет, конечно, нет. Мы. Не. Встречаемся.

– Будешь ужинать? Я сделала японский карри, – Тен приподнимает подбородок, гордится собой и ждёт похвалы.

Сэвен как болванчик машет головой, не находя букв алфавита, чтобы составить нечто среднее между «да» и «с удовольствием». Тен оставляет жгучий сухой след губ на щеке с короткой щетиной, напевает гнусавым альтом что-то про голубой вагон и день рождения. Сэвен какое-то время сжимает пальцами одеяло и простынь, затем приходит в себя и практически срывает пропахшую перегаром и табаком рубашку, бросает в корзину для белья, следом прячет под пластиковой белой крышкой брюки. Хотелось бы ногой втоптать в пол пиджак, но вместо этого – на плечики и в шкаф. Спортивные штаны обнимают ноги, белая футболка с растянутым воротом душит последние остатки терпения.

Бесит. Бесит. Бесит. Сэвен пинает диван в ритме гнева. Выдыхает быстро, резко, словно пытается задохнуться поскорее, но не выходит. Он хочет сдаться, уволиться, прекратить это первым. Действительно верит, что именно он здесь случайно, что это большая ошибка, но… Сэвен шлёпает босыми ногами по мраморной кухонной плитке, прижимается к Тен со спины, ставит подбородок на родную макушку. Он здесь случайно, но эта случайность закончится через восемь лет. Он сможет уйти, а она останется. Без него. От этого страшно, безудержно страшно и больно – кто вместо него подтвердит её свободу? Кто вместо него вернёт ей веру? Кто…

– Ужин подан, – скалит желтоватые зубы Тен, приподнимая ароматную тарелку повыше. – Будешь есть стоя или присядешь?

– Из твоих рук хоть стоя, хоть сидя, хоть лёжа, хоть яд, – отшучивается Сэвен, где-то на задворках понимая, что вовсе не шутит.

Тен смеётся. Заливисто, ярко, с капелькой безумства, но ему нравится. Всегда нравилось в ней всё, кроме треклятого ритуала. Если бы он только встретил её раньше… К его сожалению, жизнь не знает условностей. Сэвен зачерпывает ложкой рис и картофель с мясом в остром соусе, рассказывает про новый сериал, в котором снялся её любимый актёр, жуёт морковь, сжимает смуглые пальцы своими, уводит Тен как можно дальше от бесед о работе. О ней он хочет вспомнить лишь утром, когда будет выбираться из кольца тёплых рук, спасать шею от щекотки нежного дыхания… Врёт. Не хочет вспоминать о работе вообще. Но приходится.

Эйт и Ван ждут его в парке и на причале, а ночь слишком коротка, чтобы забыть об обещаниях. Сэвен ускользает из кровати, состригает с ловкостью парикмахера лишние волосы, покрывает каждую прядь светлой краской. Сегодня он – шикарный блондин с собственной яхтой, который только-только вернулся из долгого плавания. Смотрит на себя в зеркало, пытаясь понять, чего не хватает. Хлопает ладонью по тумбе, хватает тюбик автозагара, мажет каждую видимую часть кожи, проклиная идиотские сценарии. Кто ж поверит, что такой бледнолицый только из моря? Выходит весьма натурально, поэтому, чтобы войти в роль, достаточно простого щелчка пальцами. Расстёгнутая аляповатая рубашка, стильные белые шорты, обтягивающая торс майка – вот его мачо-набор на сегодня. Ослепительная улыбка с кошачьими клычками заряжает энергией, лениво-покачивающаяся походка выводит из ванной, из квартиры, из кафе.

Сэвен перебирает имена пассий, используя их вместо ругательств. Поскальзывается на первом снеге, чуть не врезается головой в дверь. Продолжая изощряться в изобретении оскорблений, возвращается в кафе, влетает в гардероб, где прямо поверх шорт натягивает классические брюки, меняет рубашку на белую, даже не застёгивая на все пуговицы, накидывает сверху пальто и поднимает повыше серый ворот. Выходит снова.

– Районы попутал? – Эйт уже ждёт с добродушной улыбкой. Его кудри усыпаны хлопьями снега, щёки раскраснелись, а в глазах, как и всегда, плещется восторг и радость.

Сэвену всегда кажется, что в этом пареньке есть что-то от самой Молли, но разгадать эту тайну пока не выходит.

– Угу, мне с Ваном на яхте отрабатывать позже, – Сэвен ёжится от зимней свежести, натягивая перчатки. Он бы воспользовался шарфом и шапкой, но они покоятся в самых глубоких недрах гардероба милашки Молли, а значит, ему так просто не дотянуться.

– О-о-о-о, – глубокомысленно выдает Эйт, оглядываясь по сторонам, прежде чем перейти дорогу по пешеходному переходу.

Сэвен бы давно перебежал на ту сторону, если бы не упрямство их кудряшки, который обязательно прочтёт целую лекцию о том, как небезопасно переходить дорогу в неположенном месте, к каким последствиям это всё приведёт... Как будто никто из них не знает, что не умрёт раньше срока.

– Я вечером с Тен, – добавляет Эйт, первым ступая на белую полосу перехода.

– О, – отвечает Сэвен, не задумываясь слишком сильно. Если Тен будет с ним, то вряд ли ночью понадобится ритуал. – Хорошо.

Эйт тихо смеётся от этого неосознанного передразнивания, благодарно кивает остановившемуся водителю. Сэвен закатывает глаза, пожимает плечами и с виноватой улыбочкой подмигивает девушке за рулём последнего в ряду автомобиля. Она пытается скрыть улыбку, но в итоге та расползается по лицу, светится в глазах и выходит через кончики пальцев, пританцовывающие на руле. Очередь Эйта возмущённо пытаться увидеть небо, но он лишь фыркает, похлопывая друга по плечу:

– Прекращай работать сверхурочно.

Сэвен смеётся и заглядывается на витрину ближайшего магазина выпечки. Новогодние огоньки сияют, превращая магазин в одну огромную ёлку: фасад обклеен пушистыми лапами сосны, они же украшают собой прилавок, красные и золотые игрушки блестят, делают булочки в десять раз аппетитнее. Продавцы в колпаках Санты носятся между посетителями и кухней, напевают рождественские песни и даже вальсируют друг с другом под громкие аплодисменты. Сэвен отводит взгляд, делая вид, что это веселье его не касается и прикупить на обратном пути любимую ореховую улитку Тен он не планирует.

– У нас есть десять минут. Можешь зайти, – Эйт не проявляет такта к самым сокровенным тайнам и желаниями Сэвена, выставляя их напоказ. К счастью, только для них двоих. – Главное, вовремя сыграй принца и не бей меня по лицу, как в прошлый раз. Это неприятно.

– Да понял я, понял, – примирительно машет Сэвен. Всего-то разок по невнимательности пнул не в живот, а в лицо. Несильно. – Чего бубнить-то.

Эйт хохочет, сгибаясь пополам, стряхивая снежинки с кудряшек. Успокаивается, тащит напарника вглубь узких улиц к деревьям и вымощенным дорожкам. Парк, полный лавочек, хвойных деревьев – от сосны до ёлочки, протоптанных тропок и проложенных плитами пешеходных дорог, встречает их мелким ураганом снежинок, которые кусают покрасневшие щёки, заставляют щуриться, подтягивать воротники на уши. Холодно и неприятно. Сэвен с удовольствием спрятался бы за стеклом булочной, а не играл роль спасителя посреди снежной бури.

Но они идут, оставляют следы на снегу, громогласно хрустят первыми снежинками под ногами. Эйт всё время скользит, пытается удержать равновесие, выписывая странные пируэты. Падает. Сэвен фыркает, усмехается, похихикивает, сдерживается изо всех сил. Не справляется. Хохочет, выдавливая из себя насмешливый малфоевский тон:

– Учишься балету, Эйт?

Эйт замирает, пытаясь понять, про какой балет идёт речь, и по какому сценарию он должен учиться. В нём нарастает непонимание и паника.

– Ну же, шутка из «Гарри Поттера», – подталкивает мысли в нужном направлении Сэвен, передразнивает Драко ещё активнее: – Учишься балету, Поттер?

Эйт неловко улыбается, делает вид, что понял, щёлкает Сэвена по носу и торопливо машет рукой на прощание. Сбегает под предлогом работы. Новоиспечённый блондин растерянно смотрит в спину уходящего напарника, прочёсывает пальцами шевелюру, пожимает плечами, решая не разбираться в этом вопросе. Бодро перепрыгивает через две ступеньки, чтобы оказаться на тропинке, ведущей вглубь парка. Сэвен подставляет лицо снежинкам, растирает основанием ладони замёрзшие уши, насвистывает засевшую в голове мелодию и ждёт.

– Стой! Верни! – женский визг заставляет уголки губ Сэвена приподняться. Началось. – Ловите его!

Он бросается наперерез бегущему с чужой сумочкой Эйту, делает подсечку, представляя себя кем-то вроде Джеймса Бонда.

– Да аккуратнее ты, – возмущается кудрявый, приложившийся затылком о промёрзшую землю.

– Виноват, – быстро извиняется Сэвен, выхватывая сумочку из рук «негодяя». Затем добавляет уже громче, чтобы весь парк слышал: – А теперь вали отсюда, пока я полицию не вызвал!

Эйт вскакивает, картинно (или нет) поскальзывается, уносится обратно в тёплое и уютное кафе «Жизнь», оставляя Сэвена с перепуганно-восторженной незнакомкой.

– Ваше? – Сэвен улыбается самодовольно, отвешивает шутливый полупоклон, отдаёт небольшую кожаную сумочку высокой шатенке. – Вы в порядке? Не ранены?

Сэвен прекрасно знает, что у Эйта в плане не было ран, поэтому они бы никак не могли появиться. Что только не скажешь, чтобы завести разговор. Ответ незнакомки благополучно пролетает мимо ушей, поэтому мужчина лишь нервно демонстрирует белоснежные зубы, решая просто представиться:

– Уильям.

– Валери, – девушка улыбается, демонстрируя милую щербинку между зубами. – Ещё раз спасибо, что спасли мои вещи.

– Проверьте, ничего ли не стащил, – советует Уильям, полностью погружаясь в роль заботливого парня.

Валери открывает сумочку, роется в содержимом, игнорирует кошелёк и телефон, выискивает маленькую квадратную штучку, рассматривает со всех сторон и с облегчением выдыхает:

– Фух. Там разработки за последние два месяца, босс убьёт меня, если я посмею прийти на совещание без этой флешки.

– Всегда к вашим услугам, – Уильям сжимает протянутую для рукопожатия ладонь, наклоняется и едва заметно касается губами кожаной перчатки. Валери смущённо краснеет. – Может, кофе? Признаюсь, я чертовски замёрз.

– Да, да, конечно! – радуется шатенка, чувствуя, что воришка не только не обобрал её, но и принёс огромный подарок судьбы.

Сэвен мог с ней поспорить, пообещав стать самым ужасным кошмаром, отвратительным воспоминанием. Тем, кто делит жизнь на до и после. Если бы умел читать мысли, конечно. Вместо угроз и страшных клятв, он просто предлагает Валери руку.

– Не думал, что выйду прогуляться на обеде, а встречу кого-то настолько похожего на мечту, – Уильям говорит искренне, с восхищением ловит взгляд серых глаз и, засмотревшись, получает веткой по лицу.

Валери испуганно вздрагивает, касается мягкими варежками невидимого следа на широком мужском лбу:

– Ох, очень больно?

– Нет, порядок, – Уильям потирает покрасневшую полоску на коже и даже смеётся так тихо и уютно, как будто ласкает нежную шёрстку кота.

– Будьте осторожнее, ветки коварны, – Валери волнуется, поэтому говорит серьёзно, убедительно настолько, что, кажется, будто у веток есть какой-то всемирный злодейский замысел против человечества.

– Коварнее, чем моя коллега, сделавшая в тесте абсолютно все правильные ответы под буквой «В»? – приподнимает бровь Уильям.

– Думаю, на одном уровне, – Валери смеётся, представляя себя на месте учеников. – Я бы на всякий случай выбрала парочку других букв.

– Так сделал практически каждый, а Стейси запретили шутить с тестами. – Уильям пожимает плечами, выискивая нужную ему булочную. – Хотите в «Трдельник»? У них вкусный кофе и неплохая выпечка.

– О, хорошо, – Валери обаятельно улыбается, желая визжать от восторга.

Она ведь так хотела в эту кофейню, но цены… кусались слишком сильно, несмотря на её усердную работу. А тут! Загорелый принц на белом снегу зовёт в мечту. Её сегодняшнее утро сродни выигрышу в лотерею, а может, и немного лучше. Колокольчик звенит, и Уильям помогает Валери снять пальто, сделать и принести заказ – две кружки вишнёвого какао с маршмеллоу, трдельник с корицей и орехами, вишнёвый чизкейк. Они усаживаются на мягкие красные диваны, разглядывают высокую ёлочку в центре зала. Неловкость расцветает в воздухе, пока Уильям с интересом смотрит на четыре серебристых шара и чёрный маркер, лежащие на столе.

– Ты работаешь где-то рядом? – спрашивает Валери, поправляя причёску, чуть выпячивая грудь так, чтобы натянулись пуговички на голубой рубашке.

– Да, в школе тут за углом, – убедительно говорит Уильям, галантно помогая хорошенькой официантке расставить заказы на столике. – Преподаю историю.

– Ого, как интересно! – слишком громко восклицает Валери, закусывая тонкую нижнюю губу.

– До Рождества проходит акция – напишите на ёлочном шарике желание и повесьте на нашу рождественскую красотку, тогда Санта обязательно исполнит вашу мечту, – официантка игриво прижимает к груди круглый поднос, тянет время, стреляет подведёнными глазками в гостя.

– Точно исполнит? – Сэвен лукаво ухмыляется, пробиваясь сквозь мягкий и интеллигентный образ Уильяма.

Валери удивлённо приподнимает бровь.

– Если вы были хорошим мальчиком весь год, то думаю да, – официантка полностью игнорирует недовольную женщину, продолжая флирт.

Уильям смеётся.

– Спасибо, мы подумаем, – вклинивается Валери, намекая, что кому-то давно пора идти.

– Если что-то будет нужно, обращайтесь ко мне, – ослепительная улыбка, и официантка наконец удаляется.

Валери выдыхает с облегчением.

– Как думаете, сбудется ли желание? – Уильям с энтузиазмом хватается за серебристый шарик, вертит его шутливо в руках, осыпая себя и стол вокруг блёстками.

– Зависит от того, чего вы хотите, – женщина хитро прищуривается, тем же отвечает и Уильям. Думают они явно о разном.

– Глупости какие, – фыркает Сэвен, укладывая шарик на место. – Единственный Санта в моей жизни – я сам.

– Неужели вы настолько плохой мальчик, что вам не приносят даже уголёк? – смех Валери пробирает Сэвена до мурашек, настолько он кажется родным и знакомым.

Тен до того дня смеялась так же. Эта мысль оглушает, неприятно сдавливает что-то в груди, раздражает и злит, пытается окончательно вытолкнуть Сэвена из роли. Однако ничто не смеет мешать работе.

– Я пару раз кричал на кошку, разбрасывал по квартире носки и один раз не перезвонил маме, – Уильям делится самыми жуткими проступками, размазывая блёстки по линиям жизни. – О! Я однажды положил коллеге в кофе одну ложку сахара вместо трёх. Совершенно ужасный плохой мальчик.

Уильям картинно вздыхает, помешивая длинной ложкой пенку от какао, Валери громко смеётся. Сэвен сжимается где-то внутри, чувствует, как сходит с ума и больше не хочет смешить её. Никогда. Уильям заталкивает Сэвена с его мнением поглубже, продолжая сыпать вопросами, смешными историями. Валери хихикает, хохочет, улыбается, похрюкивает и поддерживает разговор, ничуть не смущаясь чужих реакций.

Какао медленно остывает на дне кружек, от десертов давно остались только крошки, а часовая стрелка неумолимо подползает к двум часам. Валери перестаёт краснеть от каждой удачной шутки и заинтересованных взглядов. Уильяму кажется, что они достигли той стадии общения, когда женщина будет восхищаться всем, что бы он ни делал: даже если прямо сейчас прольёт на неё остатки какао, то вряд ли услышит что-то кроме «ох, ничего-ничего, мне в офисе есть во что переодеться». На сегодня этого достаточно.

Уильям расстроенно смотрит на часы, прикидывает, как долго ему идти к школе и обратно, потом очаровательно строит глазки, умудряясь даже так изобразить печаль и тоску – на самом деле он всегда предельно честен.

– Мне пора возвращаться, – эти слова совсем не то, чего ждёт Валери, но бархатность и глубина голоса чаруют, смягчают разочарование.

– Да, конечно, мне тоже! – она выпрыгивает с сидения, заставляя Уильяма хохотнуть. – Совещание скоро и всё такое, ну, рабочее.

Девушка снова смущается от собственной глупости. Неловкость на первом свидании Уильяму тоже передаётся.

– Дадите ваш номер? И позволите проводить до работы? Ученики вряд ли расстроятся, если я задержусь, – Уильям усмехается, потому что не имеет ни малейшего понятия о школьных уроках и переменах.

– Я думала, ты уже и не попросишь, – Валери первой переходит на «ты» и улыбается, как маленький ребёнок, получивший подарок. Торопливо диктует цифры.

Уильям записывает, сохраняет, но не даёт девушке даже случайно заметить подпись «Р12/8/10 Валери». Сэвен никогда не забывает, что это просто работа, хоть и сомневается, что кто-то кроме него поймёт цифры верно. Звонит и отбивается после первого гудка. Помогает укутаться в тонкое пальто, накидывает своё, запахиваясь поплотнее – больше он здесь без свитера не появится.

– Идём?

– Идём, – Валери взволнованно берёт Уильяма под руку и уверенно тянет в сторону светофора. – Мне рядом, так что твои старшеклассники не успеют соскучиться!

Уильям смеётся: школьники даже не знают о его существовании. Смех обрывается резко. Как бумажка в воде растворяется образ Уильяма, стоит ему только взглянуть на противоположную сторону дороги. Сэвену хочется спрятаться, отвернуться, исчезнуть, сделать вид, что его здесь нет, но в итоге он выбирает виноватую улыбку с кошачьими клычками. Зелёный свет загорается, и он ступает на дорогу как преступник, поднимающийся к палачу. Тен на секунду встречается с ним взглядом, оставляет нежность в воздухе между ними, спокойно отворачивается, смеётся с подругами по сценарию и не собирается устраивать сцены. Сэвену совсем немного хочется, чтобы сцену ему всё же устроили. Сломали сценарий, вытрясли душу, попытались растоптать ревностью, но…

Валери о чём-то болтает, спрашивает, задаёт ему вопросы, на которые Сэвен вроде как знает ответы, но почему-то выдаёт их не в том порядке, как суперкомпьютер, считающий число «сорок два» смыслом жизни. Прощаются неловко, скомкано, торопливо. Картонный Уильям обещает вечером позвонить, кивает заведённым болванчиком даже тогда, когда Валери уже скрывается за вращающейся дверью, а над дорогой вновь сияет зелёный.

Сэвен широким шагом перебегает на другую сторону, торопливо оглядывается по сторонам, заглядывает в каждое окно, выискивая чёрные косы, но не находит нигде. Тен исчезла, потерялась на расстоянии вытянутой руки. Паника и тревога то взлетают комом в горле, то падают дрожью в щиколотки. Сэвен скрипит зубами, возвращается в булочную, трижды пропускает очередь.

– Молодой человек, вы что-нибудь будете брать? – с жалостью интересуется пухленькая кассирша, недавно восхищавшаяся влюблённой парой за столиком.

– Я? – Сэвен выныривает из омута страхов и переживаний, не сразу понимает, что он в «Трдельнике». – О. Да, я. Мне четыре трайфла с разными вкусами в одну коробку и три улитки с орехами и корицей в другую.

Сэвен возвращает соблазнительную кошачью ухмылку, совсем капельку флиртует, отвешивая комплименты ловкости женских рук, расплачивается и собирается уходить, когда замечает усыпанную серебристыми шарами ёлку.

– Спасибо, и вам! – отвечает он на пожелание «счастливого Рождества».

Коробки со сладкими эндорфинами опускаются на ближайший столик, ёлочная игрушка снова оставляет блёстки на ладонях и длинных пальцах. Чёрный маркер Сэвен открывает зубами. Ровные буквы криво ложатся на изогнутые бока шарика, выдают самые сокровенные просьбы и мечты. Сэвен не верит, что это сработает. Сэвен знает, что Она получит его просьбу, даже если он просто будет усердно думать. Шарик он вешает поближе к макушке, едва не сбивая звезду. Ему кажется, что эта игрушка сверкает ярче и ослепительнее, чем остальные.

Возле выхода оборачивается, проверяет своё желание и усмехается с облегчением, сдавливающим горло сильнее петли. Серебристый шар больше не болтается возле звезды, донося единственную просьбу и мольбу до адресата. Мольбу, которую он отправляет Ей последние три года:

«На четыре года отложить смерть».

8. Жизнь третья. Воспоминания

Круг вращается, раскручивает кусочек глины, пока ловкие пальцы разглаживают морщинки, утончают стенки. Руки Андреса ныряют в ёмкость с водой, смачивают кожу и возвращаются к изящной пузатой кружке. Мысли витают, парят где-то далеко от мастерской, поэтому зоркие глаза не успевают отследить тот миг, когда глина уже достаточно тонкая для красоты, но недостаточно тонкая для прорыва. Почти идеальная кружка совсем неидеально рвётся. Андрес убирает ногу с педали и смотрит на испорченное изделие, как астронавт на пришельца.

Пальцы растягивают, заворачивают куски глины, выгибают их, создавая волну, похожую на раскрытые страницы книги. Правда, книга разделена на две половины, но Андреса это не пугает. Не вышла кружка, так сделает подставку для ручек и карандашей. Он меняет форму на ходу, даёт волю фантазии. Ангобы, стеки, лопатки, кисти, шило, штампы – всё идёт в дело, кроме сердца. Сердце почему-то не на месте, танцует, выплясывает тревожные па в душе, позволяет создавать только бездушную красоту.

– Что-то ты сегодня не в духе, малец, – Пако Рамос похлопывает парня по плечу, с любопытством рассматривая странный шедевр подмастерья. – Давненько ты глину не рвал.

– Угу, – тоскливо и виновато отзывается Андрес, прикидывая, сколько придётся просидеть за кругом, чтобы выполнить обещанный заказ.

Поясницу немного тянет, мышцы рук очевидно забились, а голова гудит от оравы идей и мыслей. Казалось бы, такое состояние бывает только поздно вечером, когда ты весь день отработал, тебя обхамили на улице, облили из лужи, а дома недовольная жена впихивает в руки ребёнка, утверждая, что иначе сойдёт с ума. Но время на часах едва перевалило за двенадцать.

– Пойди-ка ты проветрись, сынок, – принимает решение сеньор Рамос, похлопывая Андреса по спине. – Я сделаю, отдохни.

– Нет, я… мне… – Андрес мнётся, мечется между желанием согласиться и оспорить предложение. – Я хочу ещё немного поработать, мастер.

– Ты уже месяц работаешь почти без сна и выходных. Вали жарить спаржу! – тут же вспыхивает от гнева Пако, подталкивая парня в плечо. – И не возвращайся до вечера: погуляй, девчонку себе найди, спрячь слёзы в дожде. Что угодно делай, но чтобы сегодня я тебя за работой не видел!

Андрес уныло опускает голову, разглядывает трещины в деревянных досках пола, зная, что сеньор Рамос кричит на него не со зла. Снимает заляпанный фартук, бросает в кучу для стирки, заглядывает в небольшую каморку, где раньше складировались мешки с глиной, а теперь лежит застеленный простынёй матрас. Андрес подхватывает рюкзак, проверяет содержимое, пересчитывает деньги и с ощущением жуткого стыда впервые покидает мастерскую, когда сеньор Рамос остаётся.

Улица встречает оглушающим шумом машин, выкриками людей, жгучим солнцем и запахом бензина, смешивающимся с завлекающим ароматом свежего хлеба. Андрес теряется, не понимает, где находится, смотрит на мир так, будто вышел из дома не на привычную испанскую улочку, а как минимум переместился в Россию. Всё одновременно знакомое и неузнаваемое – слишком светло, слишком громко, слишком людно, слишком много жизни. Андрес хмыкает, нервно поправляет рюкзак и шагает в сторону ближайшей автобусной остановки, чувствуя себя жутким стариком, которому всё не то и всё мешает.

– Помешать себе могу только я сам, – усмехается Андрес, переделывая фразу из аниме, название которого не запомнил.

Автобус приходится ждать удивительно долго. Жар потом стекает по лбу, как противное насекомое крадётся куда-то под промокшую футболку. Паника давит желанием сбежать как можно дальше от парочки, размахивающей в споре руками. Скрипящее, уставшее от жизни чудовище прибывает на остановку спустя двадцать минут, в которые чувствуешь себя томлённым на сковородочке судаком. Надеяться на кондиционер в этой рухляди не приходится. Андрес всю дорогу жалеет, что не прикупил бутылочку воды в ближайшем ларьке.

Прислоняется головой к стеклу, трясётся, подпрыгивает на каждой кочке, стучит зубами, оставляет след от взмокших рыжих волос, но упрямо не желает сидеть ровно. Надеется, что встряска мозгов поможет хоть немного прийти в себя. Уже почти месяц он живёт в мастерской, изредка покидая её. Зарплату ему, конечно, повысили, но снять жильё получится разве что через пару лет. Андрес кусает губы, находя очередной повод утонуть в чувстве вины.

Нет, он никогда не винил отца, что тот недостаточно зарабатывает. Только просил немного свободы, чтобы выбирать между скейтбордом и курсами математики. Никогда не жаловался, что тяжело успевать в школе и на подработке. Только просил не устраивать пытку, хуже капания воды на голову, в которой ему рассказывали, что он такая же грязь, как и глина на ладонях. Никогда не нарушал приказы и запреты отца. Только научился неуловимо и незаметно их обходить. Никогда, никогда, никогда – все они разбиваются о маленькое незаметное «но».

Он всё ещё любит отца. Он всё ещё скучает по маме. Всегда послушный, склонивший голову, позволявший решать за себя всю жизнь. Взбунтовался, нарушил установленные многолетние правила, уничтожил сердца родителей. Вито не жалко, разве что самую капельку, самую малость. Андрес ведь помнит. Помнит корабли под обоями, помнит рассказы про дальние океаны, помнит первую ласку волн и как нырнул в море с головой. Его крутило, болтало, било о камни, затягивало обратно в пучину. Сильные загорелые руки вытащили на сушу, помогли избавиться от воды в лёгких, обнимали, утешали. Грубый сиплый голос произносил самые нежные тёплые слова:

– Ничего, сынок, так бывает. Это же природа – играется, заигрывает с человеком, а ты вон какой молодец, справился. Испугался немного, но это нормально, нормально. Всё чего-то боятся.

Вито похлопывает сына по спине, прикладывается ухом к рёбрам.

– Даже ты? – маленький Андрес хрипит, как курильщик со стажем, заходится кашлем.

– Все, кроме меня, – усмехается Вито, растрёпывая мокрые рыжие пряди малыша.

В воспоминаниях отец молодой, с чёрными вьющимися волосами, таким же, как и сейчас, горбатым носом, с подтянутой фигурой и счастливой улыбкой. И взгляд другой, как будто тогда Вито ещё верил, что всё возможно, считал, что скоро корабль расправит над ним свои паруса, точнее двигатели и под ним, но это мелочи для мечты. Теперь верит Андрес. Верит, что сможет стать лучшим гончаром, верит, что сможет однажды открыть свою школу и фабрику, верит, что из его посуды будет есть даже король. Только не понимает, почему тот, кто должен давать за спиной крылья, пытается их сломать.

Автобус останавливается, выпускает парнишку в жару, которая кажется чуть ли не арктической свежестью после духоты транспорта. Андрес, как к оазису в пустыне, бросается к автомату напитков на остановке. Покупает три бутылки холодной воды: одну проглатывает сразу же, половину второй выливает на голову. Дышать становится легче. Разминает затёкшие ноги, начинает крутой подъём в гору.

– И? Ты дальше собираешься во всём подчиняться? Побунтовал месяцок и обратно? – мистер Рамос в его голове на каждое сожаление бросает едкие комментарии. – Тупее бы и не родился.

Хочется спорить, кричать, доказывать, что, возможно, лучше бы и не родился. Отец тогда ушёл бы в плавание, дослужился до капитана, привозил заморские сладости и ткани, а мама – занялась реставрацией картин и рисованием, стала самой известной и богатой женщиной в Испании. Они бы построили огромный дом с собственным бассейном, наняли горничных и поваров, праздно гуляли у моря, когда отец возвращался с рейса, и любили. Любили друг друга, нелепого водяного пса и жизнь. Вместо этого у них появился ребёнок да потрёпанная квартирка, полная истёртых в пыль грёз.

– А ты их просил себя рожать? Вот прям с пушкой у виска стоял? – вмешивается голос сеньора Рамоса.

Андрес смеётся, считая, что вот-вот сойдёт с ума, если продолжит думать о родителях, судьбе, глине и том, что мог бы сказать наставник. Вместо сумасшествия он признаёт, что просто скучает. Скучает по смеху и нежным рукам, по мимолётным объятиям, по жгучей шакшуке, от которой весь день горит рот, по фирменному какао и чуррос, политым мягким пломбиром и шоколадным сиропом. Скучает по ворчанию, вечному недовольству вперемешку со смешными историями об осле, сбежавшем от извозчика вместе с грузом, по фокусам с монеткой и поглаживанию по голове, спрятанному за попыткой растрепать ему волосы. Скучает. Задыхается.

Подъём тяжёлый, высокий, но ещё три шага – и Андрес окажется на вершине. Нет, не мира, но по ощущениям близко. Шум падающей стеной воды мурашками пробегает по рукам, разбегается дальше по телу. Андрес заворожённо оглядывается, рассматривает скалы, поднимающиеся в самое небо, вздрагивает от грохота врезающегося в реку потока воды. Представляет, как сам стекает вместе с разрозненными струйками, облизывает скалы, летит капелькой вместе с другими такими же капельками, с вершины на самое дно. Разбивается о камни, о воду, о жизнь.

Странное чувство тревожит, бередит душу. Андресу кажется, что он уже здесь был, смотрел на эти пейзажи, ходил по щиколотку в прохладной воде, бездумно смотрел на вершину. Переживал, что скалолазка с короткой, как у мальчика, стрижкой сорвётся, упадёт, разобьётся, и ему придётся всю жизнь просыпаться от кошмара, в котором будет слышаться бесконечно испуганный женский крик. Голова разрывается от ощущения дежавю, но Андрес отмахивается. Он здесь точно впервые.

Неторопливо обходит несколько мест, встаёт на носочки, присаживается, ложится на землю, как художник или фотограф, выискивает лучший ракурс. Ему хочется сесть под скалой, спрятаться в тень, но страх получить отлетевшим камушком по голове перевешивает. Побеждает малюсенькая тень под одиноким деревом и кепка. Блокнот укладывается листами на острые колени, на разгорячённой земле находят приют погрызенный карандаш и ластик. Андрес закрывает глаза, вдыхает глубоко-глубоко и задерживает воздух в лёгких. Изнутри распирает, горло сдавливает, но он упрямо сопротивляется выдоху. Начинает дышать как обычно, только когда в груди печёт от покалывания и мыслей в голове не остаётся.

Андрес пристально оглядывается по сторонам, выхватывает сюжеты из мира. Рисует, рисует, рисует. Рисует брызги водопада на кружке, лестницу в скале непреодолимых препятствий, изгибает ветвями вазы, вылепляет корзины из мощных корней, вычерчивает обрывы горы для стилизованного кувшина. Выдыхает, отвлекается, фиксирует взгляд на теле девушки, хватающейся двумя руками за отвесную скалу. Замирает в восторге, забывает дышать. Ему кажется, что упадёт, сорвётся, что верёвка не выдержит, но незнакомка легко, будто играючи, взбирается наверх. Андрес закрывает глаза, точно зная, что случится через мгновение. Раз, два, три.

Снова смотрит слезящимися глазами на самую вершину, щурится от солнечных лучей, но не может отвернуться от стройного силуэта. Скалолазка купается в лучах солнца, обессиленно садится по-турецки, и Андрес абсолютно уверен, что она улыбается. Широко, недоверчиво, радостно, будто наконец убеждаясь, что может. Андрес светится вместе с ней, хоть и не понимает, откуда эти чувства.

Что-то внутри подсказывает, что ему надо следом за ней, наверх и исключительно той же дорогой по скале. Цепляться пальцами за крошечные выступы и ямки, дотягиваться ногой так далеко, как возможно, висеть на одной руке над пропастью, зная, что обязательно окажется на вершине.

– Какая глупость! – прогоняет наваждение Андрес.

Он никогда даже не пробовал трассы в зале, а тут скалы. Повредит руки или потеряет чувствительность к глине, что тогда? Девушка на вершине оборачивается, машет Андресу двумя руками, словно приветствует и зовёт за собой. Парень неуверенно отвечает взмахом руки, берёт в руки карандаш и пытается зарисовать силуэт в лучах солнца. Сидя, стоя, с поднятыми вверх руками – три быстрых эскиза ложатся на бумагу, как будто годами рисовал только её. Андрес не знает, для чего зарисовка, но считает, что это безумно красиво.

Когда заканчивает, девушки на вершине уже нет. Она обнаруживается внизу, у самого водопада – подставляет воде ладони, лицо. Андрес вырисовывает на бумаге вздёрнутый нос с широкими крыльями, приподнятые будто в удивлении брови, прикрытые от удовольствия глаза, оставляет место для шкодливой улыбки, позволяет воображаемым капелькам стекать по будущей кружке.

– Красиво, – низкий голос возле уха мёдом оседает на кончиках пальцев, липнет, обволакивает и звучит по родному привычно.

– Я, прости… Увлёкся и зарисовал, – Андрес оправдывается, выпадая из наваждения. – Хочешь, отдам?

– Ты дизайнер? – вместо ответов незнакомка задаёт лишь больше вопросов.

– Нет, то есть да, отчасти, – Андрес нервничает, теряется, не зная, как объяснить. – Гончар. Леплю всякие там кружки, вазы, тарелки…

– А ты, случайно, не тот подмастерье, которого нанял дядюшка Пако? Андрес, кажется?

– Ты знаешь сеньора Рамоса?

– Всё-таки ты! – Девушка радостно хлопает в ладоши. – Я Луз, Луз Ортега.

– Андрес Гаудино, – он встаёт, отряхивает штаны, оказываясь сразу на голову выше скалолазки. – Вы с мастером родственники?

– Я его племянница, – отмахивается Луз, будто это всем известный факт. – А ты выше и симпатичнее, чем я представляла.

– Спасибо? – тушуется Андрес, не зная, считать ли это комплиментом.

Луз смеётся громко, в голос, не стесняясь и не боясь показаться странной. Она яркая, искренняя и совершенно свободная. Совсем чуточку, но Андрес завидует.

– Ты так ловко парила над землёй. Не в смысле, что ты летела и не напрягалась, просто это выглядело так легко и волшебно… То есть, конечно, это тяжёлый труд, а не легко, – Андрес путается в словах, пытается сделать комплимент, но выходит не то и не так. Бьёт себя ладонью по лбу. – Прости, несу какую-то чушь.

– Приятная чушь, – усмехается Луз. – Хочешь попробовать?

Пальцы Андреса зудят от желания, внутри всё скачет, переворачивается от предвкушения восторга и полёта.

– Нет, мне ещё нужны мои пальцы.

– Дядюшка Пако тоже так говорит, – Луз смеётся, запрокинув голову.

Андрес выдыхает, потому что не кажется девушке странным. Это неожиданно приятно – говорить, что думаешь, и получать понимание. Поэтому становится немного смелее:

– Тебе не страшно?

– Взбираться наверх? Я ведь со страховкой, – Луз приподнимает брови от удивления, словно ей в голову не приходило, что нужно бояться.

– А если порвётся?

– С такой высоты разобьюсь и умру быстрее, чем успею испугаться, – Луз пожимает плечами, будто бы ей безразлично, в какой день жизнь скажет ей «игра окончена».

– Родителям будет страшно и больно, – шепчет Андрес, стыдливо разглядывая муравьёв под ногами.

– Будет. Но мама и не такое пережила, справится, если что, – Луз говорит не ожесточённо, не задумчиво, не огорчённо. Равнодушно.

– Ты не думаешь, что это жестоко? – Андрес морщится от этих слов, как будто ему защемило нерв.

– Жестоко что? Не отказываться от своей мечты ради «возможно что-то случиться»? Или жестоко хотеть покорить каждую скалу мира, соблюдая правила безопасности? Жестоко жить так, как не нравится окружающим? – Луз раздражается, возмущается искренне, защищает свою позицию, скрещивая руки на груди. Андрес молчит. – Жестоко за всю жизнь ни разу не испытать счастья.

– Я… – Андрес подбирает слова, не зная, как донести мысль. – Представь, что твоя мама сорвалась со скалы. Разве ты не будешь думать что-то вроде «зачем она сломала себе жизнь»?

– Буду, наверное, – Луз улыбается как-то странно. – Но… Человек, который упал, сожалеет об этом больше остальных.

Андрес кивает. Внутри переворачивается, жжётся, подташнивает, будто бы хочется плакать, но нельзя. Ещё до того, как Луз снова откроет рот, он знает каждое слово, которое прозвучит. Знает, что ей было двенадцать, когда скалы покорили сердце и душу. Знает, что Луз сбегала с уроков, но ни разу не пропустила тренировку. Знает, что она взобралась высоко, чтобы разбиться.

– Я полезла без страховки, когда тренировка закончилась. Сеньоры Гарсия уже не было в зале, она не виновата, не выдвигайте никаких обвинений, – голос Луз болезненно-хриплый, но ровный, спокойный, будто не она сорвалась с трёх метров, будто не у неё подозревают компрессионный перелом четырёх позвонков грудного отдела. – Я сама упала.

Луз смотрит только на врача, не отводит взгляд, не оглядывается на бледно-серую маму. Сама не плачет. Сжимает зубы, отвечает на все вопросы чётко, уверенно, как в армии. Позволяет себе прикрыть глаза и пару раз нервно вздохнуть, только когда оказывается на выдвижном столе МРТ. Магнит шумит, бьёт по мозгам размеренным стуком, вращается по кругу, но не пугает. Кажется, что эмоции высохли, исчезли, ушли в волшебную страну, в которой радужные пони приносят суп счастья, коктейль восторга и прочую ерунду.

– Шесть позвонков, – констатирует врач. – Будем класть.

Луз соглашается. Ей всего тринадцать, но для подростка она удивительно спокойно принимает жизнь – не спорит, не сопротивляется, не плачет. Не плачет, пока не остаётся одна. То есть, конечно, в палате, заполненной четырьмя маленькими детьми и их мамами. Накрывается одеялом, прячет слёзы под тонкой тканью, заглушает вой подушкой. Когда мама возвращается с вещами, Луз снова натягивает улыбку, разбрасывается шутками. Никто из них не говорит про опухший нос, про красные глаза, диагноз и шансы встать на ноги. Слёзы, безразличие окружающих, притворная улыбка для друзей и семьи. День за днём, цикл за циклом. Одно и то же.

То ли от ярких шариков, то ли от пищащих игрушек, то ли от мыльных пузырей, которые малыши так радостно ловят в воздухе, становится лучше. Легче дышать, хоть лёгкие сдавливает, легче смеяться, хоть от каждого движения прошибает болью, легче верить, что всё будет хорошо, хоть до этого хорошо ещё очень долго. Выходные наступают неожиданно, подкрадываются потрясающими новостями – мама забирает её домой, чтобы вернуть обратно в понедельник.

Дома по-своему уютно, пахнет выпечкой и мамиными духами, на месте все игрушки, любимые мультики и жёсткие подушки. Дома смех старшей сестры, истории, полные неожиданных поворотов, вкусные эмпанадас и целые джунгли из растений. Луз расцветает. Понедельник наступает быстрее, чем семья успевает достать своей опекой и заботой. Пять дней в больнице – два дома. Увеличить количество выходных хочется даже отчаяннее, чем когда бесит школа.

Неделя, две, три. Выписка. Пение, плавание, ЛФК. Лёгкие, мышцы, нагрузки. Луз нравится петь, ведь учительница согласна учить с ней её любимую музыку. Луз нравится плавать, ведь вода обволакивает, сжимает, подталкивает вперёд. Луз нравится ЛФК, ведь она может. Просто может двигаться, тренироваться. Не лежать. Не сдаваться. Не опускать руки.

Она просыпается каждое утро с одной идеей, с одной мыслью – график тренировок, способы научиться жить заново. Луз идёт вперёд напролом. Всё, что можно, и даже чуточку того, что нельзя делать – пробует, пробует, пробует. Если ей скажут, что бабушка-ведунья в соседней деревне может снять порчу и спина восстановится быстрее, то Луз даст маме адрес.

Сделать всё возможное – вот прививка от сожалений. Прививка, которая срабатывает лучше любых лекарств.

Через полгода кажется, что Луз состоит только из мышц, правильного дыхания и музыки. Самый важный вопрос звучит почти каждый день:

– Когда можно на скалодром?

Мама никогда не отвечает, но всегда проверяет. Проверяет интернет в поисках упущенных вариантов лечения, спрашивает у врачей, у знакомых, вышедших из похожего состояния, у каждого, кто может дать незамеченный ранее способ. Наконец, спортивная комиссия. Спокойный кивок врача на враньё, что вот это всё – результат исключительно ЛФК. Справка с заветным разрешением.

На первой тренировке мамины руки дрожат, трясутся, поправляя карабины системы. Мешочек магнезии болтается на поясе дочери, подпрыгивает в такт шагам. Луз оборачивается, чувствуя от мамы смесь тревоги, любви, восхищения и веры. Веры, что больше Луз не упадёт. Тренер страхует её лично. Зацепки натирают, кажутся чужеродными, странными, забытыми. Пальцы не слушаются, всё время хватаются не туда, не так. Срыв. Страховка удерживает в воздухе. Спина не отзывается болью. Эйфория.

Зацепки мелькают перед глазами, трассы выстраиваются по цветам, руки вспоминают, как нужно, как правильно, подсказывают ногам развороты. Скальники скручивают стопу, помогают вставать даже на самые крошечные зацепки. Луз парит, летит, взбирается выше, зная, что страховка обязательно удержит, не даст рассыпаться снова. Месяцы кошмара заканчиваются, освобождают от фальшивых улыбок, беззвучных слёз и любящего, но потухшего взгляда мамы. Мамы, которая с тихим шорохом выходит из зала после первого срыва.

Луз её понимает, только не знает, откуда в этой хрупкой с виду женщине столько силы, столько веры, столько материнской магии и выносливости. Луз поддерживал каждый – врачи, одноклассники, тренер, друзья, сестра, родители, бабушки, сменяющиеся соседи по палате. Маму лишь долгих, но невыносимо коротких пять минут обнимал папа. Дальше она справлялась сама.

Больше всего на свете Луз хочется сейчас оказаться там, на земле, броситься к этой сильной женщине в любящие объятия, заплакать, сказать «спасибо» и не отпускать до тех пор, пока не заплачет сама миссис Ортега, пока не расскажет, как ей было страшно, тревожно, одиноко и тяжело. Луз знает, что мама никогда не позволит горючим слезам оказаться на её плече. Тренировка заканчивается раньше обычного, но все понимают. Рано в полную силу. Рано до изнеможения. Самое время для тёплого взгляда, нежного «спасибо» и обещания. Обещания, что Луз покорит все скалы, доберётся до каждой вершины, чтобы сказать маме:

– Благодаря тебе я всё ещё могу.

Скорость, трудность, боулдеринг. Луз снова осваивает их, возит домой медали, ездит на самые настоящие скалы и даже прокладывает свои маршруты. Мама отпускает с дрожащей улыбкой и самыми вкусными эмпанадас с вялеными помидорами и домашним сыром. Каждая вершина помогает поверить, почувствовать, понять, что справились. Именно так. Справились. Вместе. Не скатились в обвинения и вину, не сдались, поверив, что встать невозможно, не свели друг друга с ума, находясь наедине месяцами. Снимки каждого восхода, заката или полудня постепенно становятся новыми обоями в родительской комнате. Так они смотрят на восхождения её глазами.

– Вы очень сильные. Обе, – шепчет Андрес, потирая пальцами левой руки ладонь правой.

– Думаю, да, – Луз улыбается, будто и не было этих страшных событий в её жизни.

Андрес не отвечает, лишь разглядывает розовеющее солнце, припоминает расписание автобусов. Луз ничего не добавляет, только расслабленно смотрит на скалы.

– Скоро последний автобус.

– Ага.

– Мне надо возвращаться.

– Ага.

– Ты не поедешь?

– Ага.

– Тогда я пойду.

– Ага.

Андрес еле сдерживает смех от их странного диалога и принимается собирать вещи. Сегодня он, кажется, нашёл ответы на вопросы в своём сердце. Застёгивает рюкзак, оборачивается для прощания, но Луз нигде нет. Исчезла, растворилась в воздухе. Андрес на миг удивляется, нелепо моргает выпученными глазами, пожимает плечами и забывает об этой девочке-видении. Срывается с места и до жжения в лёгких бежит вниз со склона.

Прежде чем двери последнего автобуса закрываются, Андрес запрыгивает в салон, занимает свободное сиденье и пытается отдышаться, трясущимися пальцами с пятой попытки попадает по кнопкам, набирает нужный телефонный номер. Едва раздаётся один гудок, как трубку снимают, будто только и ждали звонка. Его звонка.

Андрес заговаривает первым:

– Мам, привет.

9. Жизнь пятая. Если

Сэвен опаздывает. Катастрофически не успевает к Вану вовремя, но уже и не пытается спешить – вальяжно шагает, разглядывая широкие улицы, гудящие сотнями автомобилей, красные кирпичи стен зданий. Прохожих, присыпанных снегом, как булочки сахарной пудрой. Снежинки оседают на волосах, слепляют ресницы, неприятно лезут в нос, дразнят, уговаривают чихнуть. Да Сэвен и не сопротивляется слишком долго.

– Апчхи! – громкое, уверенное, сильное чихание способно довести чихуахуа и её седовласую хозяйку до инфаркта. К счастью, сегодня никто не умрёт.

Школьные ворота выглядывают из-за угла, манят хвойной рощей за металлическим забором, обещают воздух чище горного, любовь как в первый раз и даже нежнее. Охранник поначалу пытается преградить дорогу, но быстро узнаёт Дэмиана в Сэвене и отступает в сторону на шаг:

– Я и не признал вас, совсем с зимой слились, – добродушно замечает дядюшка Вэйн, стряхивая со своей куртки налипший снег.

– Разве не вы скоро превратитесь в снеговика? Может, в каморку зайдёте?

– Так сейчас перемена будет, кто этих оболтусов сбегающих поймает, если не я? – подпоясывается мужчина, воодушевлённый своей великой миссией. – У меня у самого трое таких, я знаю, о чём говорю.

– В таком случае удачной вам охоты, – слова скользят змеями по языку, неприятно отзываются в горле.

Сэвен смотрит только под ноги, широкими шагами пересекает двор, прячется под козырьком, но не торопится зайти внутрь. Ждёт, пока из глубины школы разнесётся трель: ненавистная, когда сообщает о начале урока, и желанная, когда объявляется перемена. Вглядывается в разноцветные шапки, светлые и тёмные макушки, переживает, когда очередной снежок прилетает кому-то в ухо, и сам не замечает, как начинает улыбаться. Не тянет губы в соблазнительной ухмылке, не усмехается нагло и дерзко, не скалится, не прячет за зубами печаль. У-лы-ба-ет-ся.

Улыбается детским проблемам, возмущениям, дурачеству и самым искренним «меня мама убьёт». Улыбается, скрывая горечь, жадность и сожаление. Возможно, в следующей жизни…

– Дэмиан? – удивлённый голос Стейси бьёт реальностью по солнечному сплетению. – Почему ты здесь стоишь? И что с твоими волосами?

– Хотел устроить сюрприз, – искренность на губах тает, обращается обычной соблазнительностью. – Занёс твои любимые пирожные перед работой.

– Ох, не стоило только ради меня тащиться в такую даль, – Стейси замечает исказившееся лицо возлюбленного и торопливо добавляет: – Должно быть, это тяжело, но я благодарна за заботу. Зайдёшь на чай?

Дэмиан отрицательно качает головой, пока Сэвен пытается отделаться от навязчивой мысли «это не для тебя». Всё, абсолютно всё, что он делает последние три года – не для неё, не для себя, не для сотен обманутых девушек. Он мог бы соврать про долг, про обязанности, про ошибки, но прекрасно знает, что остаётся здесь только для Тен. Ради неё играет однообразные роли, ради неё обманывает, лжёт, изворачивается, ради неё разобьётся в блин.

– Мне нужно на работу, – Сэвен коротко обрывает начинающийся речевой поток сознания Стейси, вызывая чужое недоумение выходом из привычной роли обольстительного и притягательного Дэмиана.

Он отгораживается, черствеет, словно становится кем-то другим, кто может управлять губами, целующими щёку, руками, приобнимающими талию. Сегодня Сэвен слишком часто проглядывает за другими лицами, слишком часто ломает сюжеты, слишком вмешивается в сценарии, разрушая то, что так долго строил. В конце концов, может же и он разок ошибиться за девятнадцать лет? Сэвен оставляет последний поцелуй на щеке Стейси и уходит медленно, неторопливо, будто на работу не только не спешит, но и не собирается возвращаться. Да и работы, скорее всего, уже никакой нет – к Вану опоздал на целый час. Перенесут, не в первый раз.

Голос совести, слишком похожий на голос Тен, напоминает, что для него, вообще-то, в первый. С ней у него вообще многое в первый раз: искренность и открытость, понимание и принятие, желание быть рядом и паника, когда её слишком долго нет, страх, тревога и ужас от мысли, что она может уйти, исчезнуть, ведь они не встречаются. Даже не встречаются. Сэвен расхохотался бы, но ирония слишком обидно и больно бьёт по душе – ведь именно он всегда был тем, кто не воспринимал всерьёз чувства, отношения, желание стать единственным на всю жизнь. Он тот, кто сбегал от ответственности, встретил ту, кто не хочет больше оков семьи. Ха. Ха. Ха.

Горечь снова скрывается за улыбкой. А если бы встретились раньше? Может ли одна встреча изменить жизнь, перевернуть смерть и окрасить мир любовью? Перестал бы Сэвен сбегать, бросаться под скрип тормозов, чтобы не стать чьим-то женихом или мужем? Стал бы обрывать связи, менять причёски и имена? Стал бы разбивать сердце каждой встречной, заигрывать и флиртовать с любой симпатичной девушкой? Стал бы отдавать всего себя и бояться лишь того дня, когда он случайно разобьёт хрупкое сердце? Сэвену хочется верить, что Тен могла не сломаться, а перевернуть его жизнь. Сэвену страшно от мысли, что сломать её может он сам. К счастью, ему не дано узнать, что случится с этими «если».

Сценарий, сценарий, сценарий. Вся его жизнь теперь подчиняется сценариям. Маска, маска, маска. За сотнями масок Сэвен, кажется, теряет настоящее лицо. Снег капельками стекает за шиворот, имитацией слёз скатывается с ресниц, когда Сэвен обнаруживает себя мокрым и продрогшим в до боли знакомом аромате пекана и кофе.

– Прекрасная Молли, я вернулся, – привычно отчитывается перед старушкой Сэвен, усаживаясь на высокий стул возле барной стойки, даже не раздеваясь. Кофе с бейлисом уже налит в белую кружку без рисунка и ждёт замёрзшие руки.

– Двух зайцев одним ударом, да? – хохочет Молли, ставя возле длинных пальцев тарелочку песочного печенья с шоколадными вкраплениями и пеканом.

– Ага, – как-то вяло ухмыляется Сэвен, передавая ярко-оранжевую коробочку из булочной. – Отдадите ей?

– Я начинаю подозревать, что вы не любите мою еду, – улыбается Молли, подхватывая улитки с орехами и корицей.

– Лучше вас никто не готовит ни в одном из районов, – живо умасливает старушку Сэвен. – Просто иногда хочется чего-то такого… неидеального.

Молли нежно улыбается, находя второй смысл в обычных словах. Сэвен неловко смеётся, отводит взгляд, как нашкодивший школьник, чьи проделки обнаружил строгий учитель.

– Жизнь тебя любит, – Молли подмигивает мужчине, кажущемуся мальчишкой. – Даже если порой тебе так не кажется.

– Если бы ты меня любила, то дала бы больше времени, – фыркает Сэвен, набивая рот сладковато-солёным печеньем.

– Порой даже одна минута может перевернуть мир на сто восемьдесят градусов, – мягко напоминает Молли. – Восьми лет хватит.

– Хватит? – горечь мыслей делает даже любимую сладость кислой, неприятной и отталкивающей. – Хватит ли ребёнку двух минут в день рядом с матерью? Хватит ли выброшенному на улицу котёнку еды и ласки? Хватит ли утопающему одного глотка кислорода? Хва…

– Ты думаешь, что она без тебя утонет и не справится, – перебивает Молли, и взгляд её придавливает сильнее слов. – Ты не веришь даже в то, что она может выбраться в одиночку. Не веришь, что она сильная, что в ней есть всё. Бросаешься спасать, не потому что ей тяжело, а потому что тебе страшно, Билли.

Собственное имя добивает, заставляет разлетаться взрослого мужчину на десятки маленьких комочков ужаса. Ему страшно, до умопомрачения страшно, что Тен может справиться без него, что может «не встречаться» с кем-то другим. Страшно, что может его заменить так же просто, как он заменял других.

– Да, мне страшно, понятно? – Билли сдаётся, срывает маски окончательно, зная, что Молли не осудит.

– Бойся, но верь.

Вместо лекций, вместо тысячи слов лишь короткая фраза, которая не даёт ответов, не помогает, не вытягивает из омута.

– Ага, так и сделаю, – отмахивается Сэвен, залпом допивая остатки кофе с ликёром. – Я пойду.

– Я вернула тебе два часа, – печально улыбается Молли и шелестит вслед: – Жизнь тебя любит.

Сэвен на ходу стягивает с себя пальто, неудобные брюки, скидывает туфли и ныряет в белые сетчатые мокасины. Рубашку менять совершенно не хочется, поэтому просто подкатывает рукава, расстёгивает пуговицы, обнажая майку. Врывается в лето. Запах океана кружит голову, солью дразнит язык и даёт по-настоящему дышать. Сэвен прокручивает в голове сценарии, но не находит нужный. Посылает проблемы лесом, приплясывая, шагает по ленивым размеренным улицам, от одного взгляда на которые хочется замедлиться, не торопиться, а ползти улиткой. Он не поддаётся манипуляциям коварного городка, почти деревушки, торопливо шагает, нарушая застоявшийся ленивый ритм.

Ван, разодетый в кричащую красно-зелёную и нелепую пляжную одежду, машет рукой с причала, светит акульей улыбкой:

– Сев, сюда!

– Как будто тебя можно не заметить, – Сэвен хлопает друга по спине, приобнимает за плечи и отпускает. – Напомни-ка, что я должен делать?

Ван выпучивает глаза, корчит страшные мины, пытается мимикой молчаливо угрожать, запугивать и намекать одновременно. Его брови пляшут вверх и вниз, изгибаются невообразимыми дугами. Сэвен старается не расхохотаться и сохранить серьёзность, ведь понимает, что даже с двумя часами Молли всё равно опоздал, и игра началась.

– Это и есть твой друг? – в тянущемся, как карамель, голосе слышится пренебрежение на грани презрения. – Представь нас.

– Я могу представиться и сам, – Сэвен делает шаг вперёд, наклоняется, галантно целуя тыльную сторону ладони смуглой девушки в белых одеждах. – Северус, для друзей просто Сев.

Первое попавшееся в голове имя опять оказывается из «Гарри Поттера». Сэвен улыбается светло, ярко, старается не хихикать от ощущения, что Ван за спиной скоро взорвётся от выкрутасов и глупостей, рождающихся в его светлой голове.

– И вот с ним ты хочешь познакомить мою сестру? – нарисованная бровь надменно приподнимается.

– Просто нервничает, – акулий оскал Вана становится озлобленно-угрожающим.

– Уверен, что я не так плох, как вам кажется, прекрасная незнакомка, – Северус задорно подмигивает, удерживает доброжелательное выражение лица, даже когда Ван незаметно щипает его за бок.

– Уверена, что не собираюсь знакомить Ленни с придурками, называющими себя выдуманными именами.

Сэвен и Ван обмениваются долгими агрессивными взглядами, но уже ничего не могут сделать с этой ситуацией. Сюжет летит в адский огонь, оставляя им двоим чистую импровизацию. Импровизацию, которая полностью ломает сюжет. Ванесса уходит с Ваном, то есть Ивано, а не остаётся на яхте Севастьяна. Она весь день таскается за своим парнем, не позволяя ему сбежать в кафе Молли и отправиться играть роли. Севастьян вместо прекрасного вечера на яхте носится от Туту к Файву и обратно к Эйту, на ходу картонно отыгрывая роли танцора (не так ужасно), бармена (весьма неплохо, если не считать разбитой бутылки виски) и нищего (отвратительно переигрывает). Голова разрывается от усталости, от провалов и неудач уже тошнит, но худшее ждёт вечером, когда Десятка соберётся на очередную планёрку в кафе «Жизнь».

Сэвену не хочется, от всей души не хочется даже близко подходить к огромным блестящим дверям, не хочется чувствовать удушливые ароматы кокоса, кофе, какао и всей той бурды, что пьют другие. Ему просто хочется лечь ниже уровня асфальта и смотреть, как над ним проезжают машины. Вместо этого глубокий вдох и мягкая кошачья ухмылка. Три очень красноречиво злых взгляда встречают под громкое «дзинь».

– Я не актёр, – разводит руками Сэвен, хватая бокал. Жадный глоток, секунда непонимания и разочарованный взгляд на Тен. – Серьёзно?

– Тебе нужно меньше пить, – пожимает плечами девушка, откидывая за спину длинный хвост.

Сэвен со звонким стуком опускает стакан с карамельным молоком вместо ликёра обратно на стол. Ловит обиженные и злобные лица каждого, кого подвёл сегодня.

– Да, я облажался. Да, у вас рухнули сюжеты. Простите, – он говорит ровно, спокойно, не испытывая и капли вины.

– Серьёзно? Простите? Да ты знаешь, что я, твою ж наковальню на голову, четыре месяца вёл к этой точке?! – взрывается Файв, которого давно следовало переименовать в Фаера.

– Могу ещё на колени встать, – тем же ровным тоном предлагает Сэвен, выискивая ближайший коврик.

– Ты… да ты… – Файв теряет буквы, слова разбегаются от него, как тараканы от загоревшейся лампочки.

– Самый эгоистичный виадук естественной наглости? Сельдерей экологический, вакуумно ежами насушенный? – подсказывает ругательства собственного сочинения малышка Фрай, болтая ногами под столом.

– Что? – Файв смотрит, пытаясь понять, шутка это или слетел с катушек не только Сэвен, который уже тащит круглый красный коврик и на полном серьёзе становится на колени.

– Простите меня, о достопочтеннейший из Сотни Файв, я был совершенно неправ, когда посмел надеяться на свою великолепную память и запорол вам бесценные и невосстановимые труды. Покорнейше кланяюсь и умоляю вас о снисходительности, – тон ядовитый, раздражающий, бесящий только сильнее.

– Да пошёл ты! – Файв подхватывает со стола стакан с клубнично-персиковым соком и одним взмахом выплёскивает на голову Сэвена.

Синие глаза с какой-то тоской наблюдают за красно-оранжевыми капельками, стекающими с волос на белую рубашку. Пятна расцветают на деревянном полу, на ворсе ковра, на длинных пальцах, которые следом зачёсывают выкрашенные волосы назад. Все молчат. Сэвен встаёт с колен, промакивает салфетками с соседнего стола макушку, размазывает грязь по одежде, глядя только на Файва, сжимающего губы до побеления.

– Таких извинений достаточно? – Сэвен наклоняется, пропуская мимо головы летящий стакан.

Крак. Бесценный труд и усилия какого-то стеклодува распадаются на хрустящие осколки.

– Ван, ты разрушил двадцать восемь сюжетов за десять лет. Туту – пятьдесят за двенадцать. Фрай – пятьсот тридцать одна ошибка за сорок восемь лет. Фор – по сюжету в год. Файв – тринадцать ошибок за семь. Эйт – восемь за двадцать один…

– Хватит, мы поняли, – влезает Найн, когда очередь доходит до неё.

– Я сыграл неправильно впервые за девятнадцать лет, – упрямо продолжает Сэвен, пронзая каждого взглядом. Только Эйт встречает укор доброжелательной улыбкой, а не стыдом, злостью или виной, вместо этого приподнимает кружку с травяным чаем, согласно кивая. – Думаю, на этом мы сегодня закончим.

– Как тебя зовут? – дрожащий голос Туту приглушает ропот и бурчание, заставляет замолчать остальных.

– Сэвен, маленький лебедёнок. Я прошёл Кару пять лет назад.

В этот момент Туту даже не возмущается на ненавистное обращение, лишь облегчённо выдыхает.

– А ты не… – начинает конопатый Фор, но его перебивают.

– Нет, он не сломался, как я, – Тен откидывается на спинку стула с мерзким скрипом.

– Тогда закончили, – выносит вердикт Сэвен, разворачивается на пятках и с мстительной яростью проходится белыми мокасинами по осколкам.

Хруст, хруст, хруст.

Ему больше не хочется оставаться в этом удушливом месте, поэтому Сэвен без раздумий хватает из гардеробной чью-то толстовку, укутывается и выскакивает в ночь, искренне радуясь, что выбрал вполне тёплое лето. Дверь за ним закрывается, но мужчина не спешит уходить – считает. Медленно, вдумчиво называет одну цифру за другой, замирая лишь перед десяткой. Никто не идёт за ним. Сэвен пинает металлическую банку, валяющуюся прямо возле урны, срывает листочек плюща с колонны у кафе и уходит.

Уворачивается от шумной компании на скейтбордах, уважительно показывая «класс» рыжеволосому парню, которого раньше считал пай-мальчиком, знающим только историю и лепку. Парни уезжают, а Сэвен дальше шагает по улочкам, прячется от мыслей между витринами, выискивает зеркальные отражения, пытаясь узнать в себе себя – единственного человека, перед которым ему и правда стоит извиняться.

– Прости, дружище, но мы опять вляпались из-за меня.

Отражение передразнивает, повторяет за ним движения, а не говорит что-то вроде «я тебя прощаю, иди и живи» или хотя бы так порой раздражающее «жизнь тебя любит». Нет, в это Сэвен не верил, не верит и не поверит никогда. Сколько бы не сменил имён за эти девятнадцать лет, он не посмеет забыть свою жизнь. И, конечно, не провалится в сожаления, как Тен, хотя её боль как никто понимает, правда, с другой стороны. Жалеет лишь об одном.

Не встретились раньше. Тогда, когда она ещё была Лизеттой, а он – Билли. Тогда, когда она ещё счастливо улыбалась, мечтала о семье, а он бежал от любого упоминания о свадьбе так быстро, что мог бы опередить и гепарда. Сэвен тихо смеётся. Цеплялся бы так же за Тен, как сейчас? Решился бы сделать хоть что-то «серьёзное»?

– Ты серьёзно? Да этим младшеклассники только маются, найди себе что-то по возрасту.

– Это ты называешь серьёзным исследованием? «Почему коты всегда приземляются на лапы»! Британские учёные идею подбросили?

– Серьёзнее надо быть, готовиться к моим занятиям, а не по барам ходить!

Серьёзнее. Сэвен ненавидит это слово всю жизнь – слишком громко смеётся, нелепо дурачится, кривляется по-детски даже в пятнадцать и отмахивается от предрассудков друзей, учителей, родителей, тренеров. Весь мир и так достаточно хмурый, сложный, серый. Серьёзный.

Билли мечтает купить костюм клоуна и развлекать малышню в больницах. Серьёзнее. Ночами подрабатывает барменом, смешивает коктейли, устраивая из этого представления. Серьёзнее. Защищает курсовые на пять, с трудом умудряется не засмеяться от слов «многочлен» и «пипидастр». Серьёзнее. Тайком поступает в театральное и, как мальчишка, бежит на арену цирка. Серьёзнее. Серьёзнее. Серьёзнее. Билли становится программистом.

Нет, не тем, кто разрабатывает игры, дарит людям радость и восторг, а тем, кто создаёт бюрократические круги ада для врачей, медсестёр, учителей, госструктур. В его программах вас ждут только боль, страдания и ненависть к интерфейсу, а никак не «добро пожаловать в мир розовых пони». Билли исчезает из жизней тех, кто планирует с ним через десять лет открыть компанию, отправляет в чёрный список тех, кто намекает на свадьбу, скрывается от любителей в понедельник обсуждать планы на выходные. Никакого плана, никакой стабильности, никаких чёрствых «я вкладываю в акции, потому что судя по графику…»

В тридцать лет наконец покупает клоунский нос, цветастый парик и устраивает незабываемое шоу в больнице. В следующий раз его на порог не пускают:

– Серьёзнее надо быть! Они же дети, больные, а вы!..

Билли влюбляется и расстаётся. Билли пытается быть серьёзнее и пытается заставить улыбаться всех. Билли сбегает на красный свет светофора, когда мама очередной девушки намекает, что пора бы жениться.

Сэвен со звоном пинает банку и улыбается. Могла бы Тен изменить всё для него? Или же…

Смуглые тонкие пальцы поднимают измятую банку, доносят до урны. Чёрные волосы распущены и нитями разлетаются по ветру, щекочут её спину, ласкают его лицо.

– Мы не встречаемся, – первый вопросительный ответ срывается с губ по привычке.

– Да, – отвечает Тен с нежностью.

– Я просто переходил дорогу, – второй факт звучит смешным и нелепым оправданием для самого себя, но Сэвен верит, что Тен поймёт.

– Да, – смуглые пальцы скользят по его бледным запястьям, перебегают по рукавам синей толстовки к плечам.

– Я могу не быть серьёзным.

Тен кивает. Сэвен наклоняется, крепко сжимает её, зарывается носом в вишнёвый родной аромат и мелко дрожит.

– Ты скоро получишь свободу, – шуршит низким голосом Тен прямо на ухо. – Хватит просить тётушку Молли обменять года.

– Я устал быть свободным, – Сэвен упрямый до зубовного скрежета. Спорит, сопротивляется, повторяет одно и то же всегда: – Я не хочу свободу от тебя.

– Ты не бросаешь меня, – Тен поглаживает сгорбившуюся спину. – У меня есть Фрай, Найн, Туту и даже…

– Они – не я, – возражение жалкое, слабое, скорее жалобное, чем твёрдое. – Кто из них скажет тебе…

– Ты, – Тен улыбается, словно говорит очевидные вещи. – Твой голос в моей голове всегда спросит. Твой запах всегда успокоит. Твоя забота всегда согреет. Даже когда ты уйдёшь, ты останешься со мной.

– Я загадал желание. Глупо, конечно, но вдруг оно доберётся до бабушки С…

Тен не даёт больше говорить глупости, спорить с жизнью, крошить судьбы – просто целует. Касается губами упрямого рта, прикусывает, прижимается крепче. Успокаивает своей нежностью, убаюкивает своей искренностью. Сэвену кажется, что быстрее с ума сойдёт он, чем его Тен сломается окончательно.

В конце концов, у Сэвена осталось ещё восемь лет, чтобы всё изменить.

10. Жизнь шестая. Слушаешь

Быстрые раздражающие гудки в трубке сообщают, что разговор окончен. Пальцы тяжело вжимают клавиши в клавиатуру, твёрдо, но медленно вбивают цифры и буквы в программу. Телефон снова истошно орёт, принося очередные проблемы:

– В порту не принимают погрузочный ордер? – Вито нервно тарабанит подушечками пальцев по столу, ищет в папках копию документа. Подписи действительно не хватает. – Позвоню в Картахену. Есть два часа?

Собеседник убедительно сообщает, что на крайний случай сможет потянуть время четыре часа. Вито сбрасывает звонок, торопливо находит нужный номер, вежливо уговаривает менеджера помочь поставить подпись и отвезти документы в порт до погрузки.

– Ты тупой или причёсываешь лысых людей? За что вам только платят? – злится скрипучий голос на том конце связи. – Не ищи меня, ты можешь меня найти!

Быстрые гудки, новый настойчивый звонок – никакая брань, возмущения и крики не способны заставить Вито сдаться. Проще согласиться и помочь, чем отвязаться от упрямого Гаудино. Победа. Через полтора часа документы из Картахены окажутся в порту. Вито вздыхает, принимаясь снова стучать по клавиатуре, звонить водителям, грузчикам, грузоотправителям и десяткам всевозможных людей, мешающих его работе. К семи вечера мужчине больше не хочется разговаривать. Желательно ни с кем и никогда.

Из офиса выходит последним, мрачно слушая щебечущие голоса молодых коллег. Кто-то даже пытается пригласить его в бар на какой-то тимбилдинг. Вито отбивается, отказывается, оправдывается бесконечными «мне надо домой».

– Зачем? У вас же нет маленьких детей, один вечер семья без вас точно переживёт, – бросает коллега в кривоватых очках с белым пятном на рубашке. Все дружно смеются над молодым папой, который обычно использует те же оправдания.

Вито остаётся серьёзным. Лишь задумчиво пожимает плечами, решая, что действительно спешить больше некуда. Сын ушёл из дома, жена бесконечно заливает слезами квартиру. И совершенно никому нет дела до его нормальных мужских потребностей – поесть и побыть в тишине после очередного дня ада. Впрочем, коллегам тоже, видимо, на это плевать, ведь приходят они не в обещанный бар, а в дурацкого вида кафе «Жизнь». Правда, сам Вито зовёт его «Гудроуский монстр».

И самый главный монстр там – старушка Молли, которая слишком нагло лезет в чужие дела и высокомерно берёт на себя право решать, кто и что будет есть. Вито, когда попадался на уловки семьи и приходил сюда, обязательно спорил с ней и заказывал не то, что ему принесли. Даже если принесли самое любимое и желанное. Кофейня встречает всех горьким ароматом кофе, сладковатым привкусом заварного крема и джазовой музыкой, льющейся из старого джук-бокса.

Вито кривится, но сдерживает негодование. Приятно, что из всех старожилов компании, сегодня пригласили только его. Значит, он достаточно мудр и хорош в своём деле, есть чему поучить молодёжь! По крайней мере, так кажется до дна первых двух бокалов хереса. Никому, совершенно никому не интересно говорить о работе. Вито в раздражении отправляет в рот уже двадцатый кубик сыра, а следом грецкий орешек, попавшийся под руку. Глоток янтарной жидкости оставляет на языке солёно-горький привкус, окутывает миндально-ореховым ароматом.

Звон колокольчика приносит в кафе духоту летнего вечера и посетителя с растрёпанной рыжей макушкой. Пыльная футболка, рваные джинсы и слишком знакомый рюкзак. Вито сжимает крепче ножку бокала, следит за посетителем, который размахивает руками и что-то торопливо рассказывает старушке Молли. Вито скрипит зубами – дома сын никогда не проявлял подобной живости. Глаза в пол, односложные ответы и попытки сбежать в комнату каждые пять минут. Радостный смех становится последней каплей.

Вито срывается с места, широкими шагами направляется в угол. Десять удивлённых взглядов накинуты на его плечи, как плащ.

– Ты! Невоспитанный мальчишка, мать ночами не спит, рыдает, а он здесь хохочет, как умалишённый… – Вито хватает парня за плечо, тянет на себя и натыкается на удивлённое незнакомое лицо.

– Простите? – рыжий парик стягивают с волос парой ловких рук, подставляя свету каштановые кудри. – Вы меня с кем-то перепутали?

Вито выплёвывает сквозь зубы что-то очень похожее на извинения.

– Вы думали, что это Анд… – добродушный голос старушки в васильковом платье натягивает до предела самые нервные струны души.

– Не ваше дело, что я там думал! Извинился и хватит, – ревёт Вито и с красным от гнева лицом выскакивает на улицу, оставляет за дверью плащ чужих насмешек и осуждения.

Озверело пинает какую-то жестяную банку, топчет её ногами, вбивает в асфальт. Так и видит ехидное лицо старушки Молли и потрескавшиеся губы, бросающие вслед очередное «жизнь тебя любит».

– Не лезь туда, куда тебя не зовут, – разъярённо плюётся словами Вито, глядя в глаза Молли, оставшейся в зале кафе. Та лишь улыбается, стоя за стеклом.

Вито поджимает губы, раздувает ноздри, но законопослушно поднимает растоптанную банку и бросает в урну. Уходит домой, не прощаясь с коллегами, но прощаясь с их уважением. Вряд ли после сегодняшнего кто-то решится разговаривать с ним.

– Да разобьёт тебя молния, тупоголовый щенок!

Вито угрюмо бредёт домой, отчаянно желая что-нибудь пнуть, выплеснуть неуёмный гнев, получить проценты за страдания. Как назло, на дороге не валяется даже самой последней газетки. Только доска объявлений манит кричащими заголовками, яркими листовками и просит купить, продать, прийти на мероприятие. Вито презрительно скалится, рассматривая каждое из них доли секунды. Замирает.

«Познакомься с миром керамики – сделай то, чего ещё не было в мире!»

Безмолвно пялится на «кораблик мечты» и «самый яркий маяк вашей жизни». Звереет. Остервенело срывает каждый номерок телефона, рвёт само объявление на части, борется с клеем.

– Не позволю вам отнимать всё у нормальных детей! – Вито ревёт на всю улицу, не замечает пары возмущённых выкриков из окон ближайших домов. Где-то совсем близко заливается плачем разбуженный криком младенец.

Гнев находит выход в отрывании бумаги, уничтожении призывов возиться в грязи, висящих на каждой доске по пути домой. Не забивать мозги глупостями. Не предаваться идиотским мечтам. Не закапывать таланты в землю. Не бросать свою жизнь на дно океана. Вито останавливается, крепко сжимая в пальцах последнюю бумажку с номером телефона и маленьким плывущим по волнам корабликом. Взгляд стекленеет. Мятый лепесток объявления бережно прячется в кармане. Корабль мечты ослепляет белоснежными боками в памяти.

– Эй, Вито! Хорош, а? – крепкая ладонь с въевшимся загаром опускается на худое плечо двадцатилетнего паренька с ярко-синими глазами.

– Хорош, – благоговейно соглашается с боцманом Вито.

– Что, не верится, да?

– Не верится, – подтверждает Вито, крепко сжимая ремешок сумки.

Ему не верится, что завтра он отправится на этом корабле в первое путешествие, получит первую зарплату и, наконец, исполнит мечту. Ему кажется, что от волнения сегодня даже не сможет уснуть. Только бы не встречаться с отцом.

– Во сколько отходим? – в сотый раз уточняет Вито.

– В двенадцать. Не опаздывай и не забывай вещи. Ближайшая земля через месяц, – добродушно повторяет Карлос, снова хлопает по плечу и затаскивает верёвку по трапу наверх. – Главное, детей не нагуляй в последнюю ночь!

Вито, опьянённый восторгом и предвкушением, смеётся над глупой шуткой. Любуется ярким игривым солнцем, скачущим по волнам, дышит солью и криками чаек, понимая, что ближайшие восемь месяцев проведёт в море. Будет преодолевать качку, штормы, садиться на мель, если не повезёт, и любоваться бескрайней синей, как его глаза, рябью. Сделает всё, чтобы ни один моряк не скучал по домашней еде, пока он стоит на кухне.

– Завтра, – обещает Вито самому себе и медленно тащит ноги домой, считает минуты до полудня и готовится испытать трепетное счастье.

Сорокалетний Вито заходит в двухкомнатную узенькую квартирку, швыряет ключи на тумбу у входа, бросает запылённые туфли на пороге.

– Альба, ты дома? – крик проносится по коридорам, ныряет в кухню, спальню-гостиную, заглядывает в санузел, облетает комнату Андреса. Тишина.

– Альба! – новый рык и никакого ответа.

Тишина. Ломающая, выгрызающая что-то там внутри.

– Проваливай давай, валите к пятой сосне вместе с этим никчёмным сыном!

Робкий голос жены не появляется, даже когда Вито включает свет в спальне. Кровать идеально застелена, и её явно никто не касался с самого утра. Вито устало усаживается поверх одеяла. Исчезла. И Альба, которую он когда-то любил больше моря, и сын, которому он дал всё, чего не было у самого. Неблагодарные. Бесполезные. Забравшие всё, что смогли получить, а затем бросившие его в одиночестве.

Вито прячет лицо в ладонях. Слишком долго он жил для других. Для отца, для семейной лавки чуррос, для Альбы, для Андреса, для клиентов, чьи грузы нужно доставить среди ночи. А что в итоге? Лишь пустая квартира с тысячу раз подклеенными обоями, синяя рубашка, застиранная до голубого цвета, седые волосы на голове и пустота в сердце. Вито озлобленно трёт лицо, складывает руки на колени, смотрит на стены с дурацким узором из цветочков.

Горько усмехается, вспоминая, что где-то там под ними похоронены корабли. Теплоходы, лодки, лайнеры, линкоры, парусники, яхты, подводные лодки. Вито помнит, как выводил их карандашами на голых стенах. Помнит, как Андрес, перепачканный краской, хохотал и размахивал кистями. Помнит, как каждую ночь обещал, что сын ещё немного подрастёт, и он сможет ступить на палубу, взять в руки деревянную лопатку и… Андресу уже семнадцать, но Вито не прошёл на корабле ни мили.

Вито устало растирает лицо, давит в горле очередной отчаянный рык. Выдыхает. Сдувается, стремительно падает, как воздушный шар, у которого погасла горелка. Опускается на колени. Вытягивает руку вперёд. Тянет чуть отклеившийся уголок обоев. Дрожащими пальцами ведёт по парусу, спускается на грот-мачту, через топенант к брасам и на бизань-мачту, по вантам к рулю. Сжимает крепче зубы. Приглаживает обои обратно, отворачивается, сбегает из комнаты, скрывается от воспоминаний, прячется от себя самого в комнате Андреса.

В небольшой комнате дышать становится легче. Вито закрывает за собой дверь, постукивает по столу, который совсем недавно не пускал его к сыну. Открывает ящики, перебирает эскизы и карандаши длиной не больше фаланги пальца. Усмехается. Бедность закончилась так давно, но Андрес всё ещё помнит мудрость отца. На бумаге не остаётся свободного места, умещается по восемь идей с каждой стороны. Маяки, фрукты, ракушки, мельницы, дома и океаны с волнами. Кружки, тарелки, вазы, пепельницы, фруктовницы, супницы.

Вито захлопывает ящик, не решаясь смотреть слишком долго. Шкаф пугает пустотой, заставляет шевелиться притаившуюся змею вины. Колёса скейтборда выглядят стёртыми, поверхность доски – затоптанной, но аккуратно залакированной. Хочется протянуть руку, коснуться пальцами, попробовать устоять на доске, но… стыдливо отворачивается, переползает к пустым полкам. Таким незнакомым и возвращающим чувство потери. Вито тяжёлым взглядом сверлит оставшуюся на подоконнике мельничку-подсвечник. Подходит ближе, ковыряет ногтем маленькую свечу-таблетку, царапает глазурь на алой крыше, обнимает ладонями, баюкает творение сына. Прикрывает глаза, падает в омут воспоминаний.

Лопасти мельницы медленно вращаются, поднимают ветер, треплют чёрные волосы. Вито стоит, заложив руки в карманы, разглядывает облака. На небе без движения застыла курица, высиживающая яйцо, под охраной русалки, чей хвост так и сияет на солнце чешуёй.

– Долго ждёшь? – нежное прикосновение тонких пальцев к спине возвращает на сухие губы Вито улыбку.

– Нет. Совсем нет, – Вито оборачивается, подхватывает Альбу руками за талию и кружит под заливистый смех.

– Отпусти, дурак, я тяжёлая! – Альба стучит по плечам Вито шутливо, легко, наслаждаясь трепетной лаской.

– Не тяжелее ящиков на погрузке, – Вито опускает Альбу на землю, торопливо оглядывается, прежде чем оставить едва заметный след поцелуя на нежной щеке. – Отец тебя отпустил?

Уголки губ Альбы опускаются. Вито замирает. Сжимает руки на тонкой талии немного крепче.

– Альба…

– Снова хочешь сбежать?

– Мы могли бы…

– Могли бы жить на твою зарплату грузчика и ждать, пока я закончу университет? Жили бы у твоего отца и подчинялись сотням странных правил?

Вито молчит, не смотрит на девушку. Рыжие кудряшки щекочут щёки, когда Альба встаёт на носочки, касается губами горбинки на носу.

– Хорошо. Давай убежим.

Шальная улыбка, полная недоверия – его. Светлый взгляд, полный веры – её. Тяжёлые годы во имя любви – их.

Вито скрипит зубами, бросает на пол керамическую мельничку. Звонкий удар. Крупные осколки скользят по полу. Один впивается в ногу. Вито рычит страшнее льва. Падает на мягкую кровать сына, швыряет носок куда-то под стол, вытаскивает осколок и зачарованно смотрит на яркие капельки крови. Крови, которая всё сильнее закипает в венах. Он отдал им мечты, молодость, деньги. А что получил взамен?

Сын, которого Вито ежедневно наставлял на верный путь, которому отдавал свой кусок хлеба за обедом, которого учил всему, что знал сам. Жена, которую носил на руках, которой дал возможность сидеть дома, а не впахивать в поле. Оба бросили его. Идиот! Вито надрывно смеётся.

– Папа-папа, хочу машинку! Можно, можно? – пятилетний Андрес с восторгом обнимает ярко-жёлтый грузовик.

– У нас нет на это денег, – отмахивается Вито, выбирая купить пять литров оливкового масла по пять евро тридцать один цент за литр или взять литровую бутылку всего за пять евро шестьдесят три цента.

Каждый поход в магазин портит ему настроение.

– У меня порвалась куртка, я присмотрела новую всего за… – начинает неловкий разговор Альба.

– Нечего деньги зря тратить. Отдай моей сестре – зашьёт со скидкой.

Альба уходит со сгорбленной спиной в девятый раз пришивать лоскуты.

– Пап, наш класс собирается в парк Гауди на экскурсию… – в голосе десятилетнего Андреса таится робкая надежда, за которую безумно стыдно. Он стоит, потупив взгляд.

– Вот пусть и собираются, а мы в выходные будем чинить кран и дверцы кухонного гарнитура. Мать давно жалуется, что они плохо закрываются.

Андрес поджимает губы, мрачно кивает и уходит так, будто ему на плечи закинули два десятикилограммовых мешка.

Вито считает сентимо, песеты. Андрес ломает ногу. Вито достаёт все монеты из банки с кривоватой надписью «на мечту». Вито считает евро и центы. У Альбы умирает мать. Вито достаёт банкноты из банки с потёртой надписью «на мечту». Андрес разбивает соседское окно. Альба одалживает денег подруге. Андрес. Альба. Андрес. Альба. Вся жизнь Вито крутится вокруг денег, нужд семьи и банки без надписи. Очередные «нет денег» встречаются не смирением, а тем, что жена становится поломойкой, а сын – грязелепом.

Вито с горьким криком вылетает из комнаты Андреса, зубодробительно хлопает дверью. Остервенело пинает тумбочку в коридоре, разбивает зеркало кулаком, размазывает кровь по стене. Бьёт, бьёт, бьёт. Воет, рычит, завывает. Ни одна слезинка не смеет подобраться к уголку глаз. Вито сползает по стенке. Пытается пнуть ногой ближайший осколок. Дрожащие руки закрывают лицо, запахом натёртой железной монеты возвращают адекватные мысли в голову. Где-то глубоко за обидами, болью, неправильными решениями, предательствами и неудачами до сих пор бьётся отчаянно сердце моряка.

Водой смывает кровь с ладоней, льёт перекись на раны, заматывает их бинтами из аптечки. Здоровой рукой умывает лицо, остужает буйный нрав.

Рабочий телефон дребезжит, сверлит мозг противной мелодией. Напоминает, что даже в четыре утра ты остаёшься работником фирмы. Вито впервые не отвечает за тридцать секунд. Второй звонок. Третий. С личного мобильного уходит короткое сообщение абоненту «жена»:

«Можете не возвращаться».

Четвёртый звонок. Доброжелательный тон:

– Я вас слушаю.

11. Жизнь седьмая. Попробуй

Длинные спутанные пряди лежат на плечах, спадают водопадом на спину, скрывают бледное лицо от мира. Аккуратные пальцы с загрубевшими подушечками медленно перебирают струны, пока губы беззвучно подбирают слова. Сулин крепко жмурит глаза, пытаясь успокоиться и убедить себя, что всё в порядке. Торопливые вдохи замедляются, выравнивают сердечный ритм.

– Вэнь Сулин, кто здесь Вэнь Сулин? – торопливо интересуется взмокший от постоянной беготни кудрявый молодой человек в очках.

– Я… – голос срывается на сиплый шёпот, тонет среди десятков голосов.

– Вэнь Сулин?! – повышает голос парень, оглядываясь по сторонам.

– Я! – пальцы крепче сжимают гриф гитары, когда Сулин вскакивает с чуть покосившегося стула и тихо повторяет, будто пытаясь убедить себя: – Я…

– Выход через две минуты, – Эйт зачёсывает назад влажные кудри, недоверчиво проходится взглядом по перепуганной незнакомке. Задаёт не тот вопрос, на который хочет получить ответ: – Ты же… можешь петь?

– Угу, – тихонько откликается Сулин, наклоняет голову ниже, прячется за волосами. Сердце бьётся где-то в горле, вызывая тошноту.

Эйт лишь поджимает сухие губы, выкрикивает следующее имя, но останавливается на мгновение возле девичьего плеча. Едва уловимо касается своим и шепчет:

– Не бойся, ты справишься.

Сулин кивает, неосторожно дёргая струну. Отвратительный звук помогает прийти в себя и дышать ровнее.

– Я справлюсь, я справлюсь, я справлюсь, – как заклинание шепчет хрупкая девушка, шагая в сторону сцены.

Аплодисменты оглушают, врезаются в барабанные перепонки вместе со свистом и подбадривающими криками. В уголках глаз скапливаются блестящие слезинки. Вокруг туман, расплывчатые пятна страха и громом звенящее имя «Вэнь Сулин». Кажется, её зовут со всех сторон, давят гомоном голосов, душат, лишают кислорода. Гитара трагично стонет, ударяясь о деревянный пол за сценой.

Тёплая влага скользит по щеке, проясняя дрожащую картинку. Яркое сияние пятна света на сцене в абсолютной тишине заставляет задыхаться. Сулин отчаянно машет головой из стороны в сторону, останавливается, не доходя до края кулис, отступает шаг за шагом от шторы, которая отделяет от свободы. Гитара снова ускользает из рук, падает на ногу, тоскливо выдыхает эхом в зал. Дрожащие пальцы вцепляются в гриф, крепко сжимают, тянут вверх. Подрагивающие ноги бегут быстрее, чем заплаканные глаза способны разглядеть меняющиеся локации.

– Эй, Сулин… – голос Эйта лишь слегка касается маленьких ушей, но не проникает глубже. Спутанные чёрные волосы задевают очки, забивают нос тонким ароматом цветов и чего-то похожего на ежевику. Ускользают.

Торопливый бег заканчивается вместе с кислородом в лёгких. Сулин дышит рвано, резко, до боли обжигаясь каждым вдохом. Незнакомая улица незнакомого города скрывается под зонтами, прячется от редких капель дождя. Сулин дрожит от холода, обиды, ненависти и сожалений. Тяжёлым грузом они тянут плечи вниз, выбивают злые слёзы, смешивающиеся с небесной скорбью. Медленные шаги отзываются эхом стука каблуков по брусчатке. Сулин практически не смотрит, куда идёт, просто считает капли, стекающие за шиворот, успокаивает взбунтовавшийся разум. Капли почему-то заканчиваются.

Сулин поднимает голову от земли, причмокивающей её шагами, упирается взглядом изумрудных глаз в кирпичную кладку подмостья. Дождинки больше не смывают слёзы с ресниц, а яростно тарабанят по лужам и асфальту, словно включились десятки тысяч поливалок. Для Сулин же завеса ливня создаёт уютный кокон, отрезает от мира, позволяет глубоко дышать и забывать о существовании людей. Здесь и сейчас нет никого, кроме неё, гитары и акустики. Сулин отбрасывает намокшие волосы назад, убирает прилипшие пряди с измученного лица, открывая миру высокомерно вздёрнутый носик и искусанные до красноты губы.

Первый аккорд срывается со струн, отражается эхом от стен. Второй. Третий. Четвёртый. Всё громче и громче, пока вступление не заканчивается. Пусть не на сцене, пусть не в окружении сотен людей, пусть под дождём, но её голос будет услышан:

«Похоже, что опять мне причинили боль,

Из старых ран моих сочится снова кровь»[1].

Мягкий голос смешивается с шумом дождя, звучит в одном ритме с гитарой, очаровывая серые камни и красные кирпичи моста. Слова поднимаются из сердца, стекают с губ, раскрываются глубоким звенящим голосом. Упрямство, упорство, уверенность. Она не может сдаться. Ни вчера, ни сегодня, ни завтра. Никогда.

«Когда одни невзгоды у меня на пути,

Считать ли вправе, что смогу чего-то достичь?

Я держусь упрямо за свои сомненья,

Только вот зачем?»1

Песня звучит, разлетается, отражается от стен, задерживается под невидимым зонтом над кудрявой головой. Летит, звенит, приносит Сулин ощущение полёта, свободы и крохотной мысли – ей не нужно «искать себя», если она сможет каждый день петь прямо здесь. Магия момента рушится в чужих медленных аплодисментах. Сулин вздрагивает и прячет многострадальную гитару за спину, ударяя её об стену. Эйт морщится.

– И чего убежала? Песня хорошая, – парень складывает руки на груди, сочувственно глядя на инструмент.

– Я не… – Сулин оглядывается, думает, не сбежать ли опять, но незнакомец кажется ей дружелюбным и безопасным. Она чуть расправляет плечи, приподнимает повыше подбородок, собирается всё отрицать.

– Да-да, ты не сбегала, а просто решила принять душ перед выступлением и спеть парочке крыс, лягушек и камней, – отмахивается Эйт, не давая сказать и слова. – Рассказывай давай. Что там у тебя? Мать-тиран, которая ненавидит музыку? Отец, который считает, что певицами становятся через постель? Сестра или брат, покрывающиеся пятнами от зависти к твоему таланту?

Эйт безразлично загибает пальцы на каждое предположение, продолжает давить до тех пор, пока две ладони не оказываются сжаты в кулаки. Сулин молча теребит ремешок гитары, перекинутый через плечо.

– Что, не угадал?

– Моя мама не такая. И папа тоже. И братья. И с деньгами нет проблем. И вообще, всё мимо, – голос у Сулин тихий, пугливый, как и она сама. – Я пойду.

– Да стой ты! – Эйт вздыхает и ловит девушку за плечо. – Я сегодня тут за бесплатного психолога побуду.

– Обойдусь, – Сулин настороженно смотрит на незнакомца, дёргает плечом, чтобы стряхнуть навязчивую пятерню.

– Твою маму… Твою маму зовут Ли Сяоминь? – Эйт решается задать вопрос, который жжёт изнутри с первых мгновений встречи. Второй сдерживает, оставляет при себе.

– Как ты узнал? – глаза персикового цветения[2] удивлённо расширяются, а напряжённые от волнения мышцы наконец расслабляются.

– Мы были однок… знакомыми. Меня звали Джей. Джей Пирсон, – Эйт нервно растрёпывает волосы на затылке и выдавливает кривую улыбку. – Если ты… То есть, когда увидишься с ней, передавай привет. И что мне очень жаль.

– Жаль? О чём ты? – Сулин напрягается от странных слов, путается в разговоре и совсем не понимает, откуда Джей знает маму. Вряд ли он старше самой Сулин больше чем на десять лет.

– Не важно, просто забудь, – Эйт справляется с эмоциями, возвращается к сдержанному безразличию. – Так почему ты решила постирать одежду вместо выступления на сцене?

– Постирать одеж… – Сулин недоумённо смотрит на Эйта, а потом понимает. Смешок. – М-м-м, мне показалось, что я выгляжу недостаточно хорошо для такого блистательного места.

– Поэтому решила осветить собой эту глушь? Хитро. Обычно девочки заводят страшненьких подруг для этих целей, а ты завела целый мост.

Сулин смеётся, прикрывая ладонью рот.

– Отлично, ты развеселилась. Теперь пойдём переоденем тебя в сухое, иначе мир потеряет величайшую звезду на небосводе.

– Ага, ты ещё добавь «известная китайская поговорка», – слабо улыбается Сулин, следуя за Эйтом. Он в ответ лишь фыркает.

Они идут рядом, но достаточно далеко друг от друга, чтобы соблюсти приличия. Сулин поглядывает на спутника, пытаясь понять, что с ним не так. Кажется, что всё как надо, но одновременно безумно не так. Джей выше неё на целую голову, с мягкими морщинками смеха в уголках глаз и ямочками на щеках от улыбки, шоколадные кудри задорно подпрыгивают на каждом шагу…

Вэнь Сулин спотыкается и останавливается. Отходит на шаг, два, три назад. Стена дождя обрушивается на макушку, тарабанит по плечам, смывает с лица удивление.

– Как ты это делаешь? Ты кто вообще? – Сулин в ужасе отходит спиной вперёд, бросает в абсолютно сухого и не мокнущего посреди дождя Эйта гитару.

– Дьявол! – Эйт ловит скользкий гриф руками, дразнит пальцами струны, вызывая отвратительный скулящий звук. Вздыхает. – Какая разница, кто я, если я здесь для тебя?

– Не подходи! – вскрикивает Сулин, выставляет ладони вперёд и крепко жмурится, отчаянно мечтая поскорее проснуться. Проснуться и не видеть незнакомый город, забыть странный мост и оказаться как можно дальше от Джея, сжимающего ярко-синюю гитару.

– Да стой ты, дурёха! – Эйт тянет руку к ней, пытается остановить, задержать.

Сулин открывает глаза. С недоумением смотрит на упорядоченные кирпичики подмостья, на небольшой ручеёк дождевой воды, подбирающейся к ногам, на маленькие травинки, пробившие путь сквозь камень. Сжимает в объятиях колени и убеждается, что Джей был лишь кошмаром в её голове. Нос утыкается в сгиб локтя. Пахнет успокаивающе, сладковатой ванилью. Сулин удивлённо смотрит на руки, пытаясь понять, куда делся аромат духов с бузиной.

– Вернулась? – спокойный голос Эйта накрывает Сулин колпаком, захлопывает ловушку.

– В-в-вернулась?

– Да не съем я тебя, не дрожи ты так. Просто тебе здесь ещё не место, понимаешь? – Эйт присаживается перед девушкой на корточки, внимательно смотрит в глаза, будто ищет ответы, которых она не знает.

Сулин кивает, хоть и не понимает, какое место, почему «ещё» и где выход из кошмара. Её гитара почему-то ремешком обнимает чужую грудь. Грустная улыбка Джея больше не кажется пугающей, а каштановые кудри прибиты дождём.

– Ну же, пойдём, – Эйт дёргает щекой, протягивая ладонь. – Если мы замёрзнем и заболеем, то пропустим слишком много интересных дней.

– Ты ведь не ангел смерти? – на всякий случай спрашивает Сулин, понимая, что честный ответ ей не светит.

– Скорее демон жизни, – усмехается Эйт, поднимаясь во весь рост. Ладонь продолжает тянуть вниз.

Сулин хватается за холодные влажные руки, встаёт с земли и снова пытается верить Джею, решает, что это лишь сон, хоть и лицо в родинках кажется очень знакомым. Только слишком цветным.

Та же брусчатка, но с неба сыпется лишь мелкая морось. Тот же парень, но футболка бордовая вместо серой. Те же деревья, но совсем без листьев. Та же она, но как будто немного другая. Вопросы в голове роятся, плодятся и пытаются свести с ума. Эйт будто бы не видит, не замечает, не хочет замечать её состояние – лишь направляет, подсказывает и рассказывает:

– Здесь обувная лавка, но лично я не рекомендую. Дерут втридорога, а при первом же дожде отправишься домой босиком. Там через дорогу булочки неплохие, а вот кофе лучше не брать. Но всё это меркнет и бледнеет по сравнению с чаем мисс Молли. А какие у неё штрудели! – Эйт прищёлкивает языком от удовольствия, пока Сулин пытается уловить хоть какую-то связь с реальностью.

Машины рассекают лужи, поднимают брызги, заливают грязью неудачливых пешеходов. На другой стороне дороги Сулин замечает бодренькую старушку, с чьей красивой фетровой шляпы на землю капает грязь. Та снимает с головы шляпку, достаёт из авоськи оранжевый помидор и метким броском оставляет след на багажнике дорогого чёрного автомобиля, притормозившего возле аптеки.

– Людмиле Павловне бы в метание копья или гири идти, – уважительно тянет Эйт, а затем в полушутливом поклоне представляет: – Перед тобой чемпион районных соревнований по плаванию – Людмила Павловна, шестьдесят два года.

Сулин кивает, глядя на разлетевшиеся внутренности помидора и гордую старушку, бодро уносящую ноги с величием королевы.

– Здесь все такие странные?

– Странные? – Эйт удивляется такой постановке вопроса и неопределённо пожимает плечами. – Каждый странный по-своему. Для Людмилы Павловны владелец чёрного «Ауди» – как можно облить старушку из лужи? Для меня ты – как можно сбежать со сцены с таким талантом? – Эйт указывает пальцем на прохожих и людей за окнами магазинов. – Странный, странная, странные. Все мы такие.

Сулин смеётся, прикрывая рот ладошкой, находит всё больше невероятной непохожести других на себя. Манеры, форма глаз, рост, вес, характер, акцент. Здесь словно каждый человек – инопланетянин, пытающийся найти общий язык с другим пришельцем. Сулин точно знает, что здесь именно она самая необычная и странная, но не может до конца понять, в чём это неуловимое отличие. В жестах? Мимике? Словах? Мыслях? Чувствах? Ей кажется, что ещё секунда, ещё один шаг – и она всё поймёт, разгадает тайну этого сна, но тонкий звон дверного колокольчика приносит знакомый успокаивающий запах. Бузина.

– Мисс Молли, я привёл гостью, – Эйт вежливо улыбается, но что-то в этих словах настораживает Сулин, словно холодным лезвием ножа ласкает кожу.

– Гостью? – скрипучий голос звучит из-под прилавка с аккомпанементом из шаркающих шагов. – Добро пожаловать, милая.

Молли поправляет круглые очки, задорно звенит их золотой цепочкой и сияет жизнерадостностью. Сулин выдыхает, задерживается взглядом на крупной родинке на щеке и расслабленно опускает плечи.

– Здравствуйте, мисс Молли!

– Да брось, тётушка или старушка мне больше подходит, – владелица кафе задорно подмигивает Сулин. – Иди к камину, погрейся. Я сейчас принесу напитки.

– Я помогу, – мгновенно вызывается Эйт, совершенно спокойно бросая девушку в одиночестве.

Сулин медленно бредёт мимо резных столов на одной ножке, мимо аляповатых кресел, цветных подушек, в которых с её ростом можно спрятаться целиком, неудобных пластиковых и по-королевски шикарных стульев с бархатной обивкой. Весь интерьер мог бы казаться диким, несочетаемым, но только в этом странном кафе такое разнообразие кажется уютным, приятным и идеальным. Пушистый ковёр пружинит под каждым шагом, треск огня манит, чарует, гипнотизирует. Сулин тянет руки к теплу и понимает, что не чувствует холода. Одежда абсолютно сухая, волосы пушатся, а тело давно не дрожит от мелкой уличной мороси. Тонкие брови хмурятся, придают лицу жалостливое выражение.

– …не место… не пора… – обрывки шёпота Эйта достигают ушей, беспокоят, волнуют, но не настолько, чтобы откровенно подслушивать.

– Ей решать, – голос старушки негромкий, но твёрдый и уверенный.

– ...мерцает… жить… – продолжает спорить Эйт, доказывая правоту.

– Попробуй, – ответ Молли запечатывает все слова, которые мог бы произнести Эйт, дарит Сулин какую-то необъяснимую надежду и тепло.

Его шаги неуверенные, медленные. Так обычно ходят те, кто подбирает выражения, собирается с мыслями, наливает чай до самого бортика кружки и пытается потом не пролить.

– Спой для меня, – Эйт подкрадывается по ковру, ставит поднос с аккуратным бокалом. Лёд тихонько стучит по стенкам, придавливает лимоны и поднимает со дна пузырьки.

– Бузина, – улыбается Сулин, делая первый глоток.

Родной запах и сладкий вкус согревают каждую клеточку тела, дарят чувство спокойствия и безопасности. Сулин кажется, что сейчас она может всё.

– Отвернись. То есть, отойди за спину, чтобы я тебя не видела. Пожалуйста, – тревожность по привычке летит с губ, и маленькие ладони зажимают рот, не дают губам нести всякую чушь.

– Как скажешь, – просто хмыкает Эйт, передавая гитару. – Закрой глаза и представь, что ты под мостом. Не думай. Пой!

Сулин кивает, набрасывает на плечо согретый чужим теплом ремешок, пробегает пальцами по струнам. Вскоре звучит знакомая мелодия. Звучит как прежде, но неуловимо иначе. Чуть радостнее, едва уверенней, на каплю смелей. Голос больше не дрожит, не срывается, не пытается сбежать от внимания, раскрывается в полную силу. Она одна, и ей ни к чему смущаться, сбиваться и ошибаться. Удар по струнам. Начать сначала.

Неуверенно, тихо, боязливо, будто боишься соврать.

«Из круга вырвись и тогда себя найдёшь,

Мечта предстанет явью, лишь поверь в неё».1

С каждой строчкой сомнения растворяются, разлетаются эхом, отражаются от кирпичей, вылетают под дождь, смывающий город плотной стеной. Страхи впервые проигрывают вечную битву с надеждами и желаньями, отступают, отпускают душу, прекращают стягивать паутиной сердце. Дышать становится легче. Песня из тонкого ручейка превращается в цунами, накрывающее с головой, втягивающее в водоворот событий и не отпускающее до последней строчки.

«Но боль не так сильна,

Раз пока я ничего не предприняла.

Но лишь пока…

Но лишь пока!»1

Пальцы ещё какое-то время скользят по струнам, завершают мелодию. Дождь сменяется треском огня, запах озона – бузиной и травяным чаем. Эхо смолкает. Хлоп. Хлоп. Хлоп. Громогласные хлопки Эйта разгоняют туман эмоций, повисший в воздухе.

– Хорошо, очень хорошо, – скрипит Молли, сжимая в руках бежевое полотенце. – Замечательно!

– Ты вся сжалась, – Эйт подходит к Сулин совсем близко, стискивает хрупкие плечи, негромко задаёт вопрос, касаясь дыханием уха. – Боишься?

– Не боюсь. Отойди, – Сулин машет головой, задевая волосами чужое лицо.

Эйт фыркает как недовольная лошадь, но отходит.

– Как только ты услышала аплодисменты, ты сгорбилась, попыталась сбежать. Не любишь, когда тебя оценивают?

– Не люблю.

– Почему? – в голосе Эйта неподдельное любопытство и интерес.

– Я не хочу знать, кто и что думает обо мне, о степени наивности моей песни, о моей внешности, репутации и остальном. Я просто хочу петь, – Сулин шепчет так, будто делится самой страшной тайной своей жизни.

– Тогда просто пой, – Эйт пожимает плечами, словно не видит никакой проблемы.

– Разве я не должна делиться своим голосом с миром? – Сулин оборачивается и с детским удивлением смотрит на Эйта. – Разве я не обкрадываю мир, когда скрываю таланты?

– Разве ты должна для мира страдать? Разве мир столь обидчив, чтобы выбросить тебя только потому, что ты не хочешь петь для всех? Кто сказал такую глупость? – Эйт насмешливо хмыкает, складывает руки на груди, уводит взгляд немного в сторону. – Ты можешь просто петь. Для себя. Под мостом, в кладовке, в душе – да где угодно. Не каждое хобби должно становиться работой. Не каждое увлечение должно быть отдано под микроскоп десятков и тысяч людей, не готовых тебя понять и услышать. Хочешь петь – пой, кто тебя остановит?

– Но мама и папа так верят в меня, – Сулин опускает голову, рассматривает яркие ромбики на ковре. – Братья поддерживают, говорят, что найдут и место для выступлений, и все конкурсы оплатят, лишь бы я могла засиять…

– Какая разница, чего хотят они, когда мы говорим о тебе? – Эйт делает два широких шага вперёд, сжимает узкий подбородок пальцами, заставляет изумрудные глаза смотреть на него. – Ты можешь быть продавцом, ассистентом фокусника, секретарём, разделывать рыбу или мясо на рынке, мыть посуду на кухне, печь десерты, работать в офисе и при этом петь. Для себя, а не для других. Что хорошего в том, чтобы умирать от страха на сцене, которая тебе не нужна? Что хорошего в том, чтобы положить свою жизнь для осуществления чужих желаний? Что хорошего…

– Эйт, – Молли обрывает его, не даёт договорить. В потускневших зелёных глазах плещется предостережение, жалость и что-то похожее на надежду.

Эйт замолкает, отпускает Сулин, оставляя два небольших красных следа на её подбородке. Отступает.

– Прости.

– Ты прав.

Они произносят слова одновременно и с удивлением встречаются взглядами.

– Ты прав, – повторяет Сулин громче. – Я просто хочу, чтобы они были счастливы, поэтому…

– Они будут счастливы, если будешь счастлива ты, – Молли умудряется шаркать галошами даже по ковру. – Печенье?

Тонкие губы старушки улыбаются, когда морщинистая рука роется по десяткам карманов шали в поисках имбирного пряника в красивом пакетике с милым кроликом. Сулин с радостью принимает подарок.

– Сегодня рис уже приготовлен, а завтра… – Сулин улыбается, снимая ремешок гитары. – Ты, случайно, чехол от гитары не прихватил, Джей?

Молли удивлённо приподнимает брови. Эйт со всем усердием игнорирует этот взгляд и отрицательно машет головой, отвечая обеим.

– Ты можешь сходить за ним сама. В клубе уже никого нет.

– О. Спасибо, – Сулин не знает, как попрощаться, поэтому лишь мнёт между пальцев упаковку от пряника, слегка кланяется. – Спасибо за печенье, разговоры и вот это всё. Увлекательный сон.

Молли и Эйт кивают ей в ответ с улыбками: с яркой и жизнерадостной – Молли; с потерянной, но доброй – Эйт. Колокольчик звенит, выпуская Сулин на залитую солнцем улицу. Она делает шаг в сторону, пропуская в кафе «Жизнь» семью из четырёх человек. Жгучие лучи ласкают кожу, пекут, отдаются странной болью в голове. Глаза слезятся от нарастающей ослепительности света.

Пип. Пип. Пи-и-и-ип.

Сулин открывает глаза.

[1] Здесь и далее – слова Элли, песня Sati Akura — Hysteria

[2] Здесь и далее: китайская идиома, описывающая красивую изогнутую, как лепестки персика, форму глаз.

12. Жизнь шестая. Вернуть

Отрицание.

Вито неделю опаздывает на работу, потому что его никто не будит, а ставить будильник сам забывает. Две – уходит на работу голодный, ведь завтрак, оказывается, готовить тоже некому. Три недели тратятся на то, чтобы прекратить с порога кричать:

– Андрес, Альба, я вернулся.

Их нет дома уже больше месяца.

Гнев.

Вито сходит с ума и переворачивает весь лоток с яйцами, когда неудачно падает только одно. Разбивает кухонные шкафы слишком сильными хлопками, чинит их, ломая дом ещё больше. Сдирает обои там, где не помогает клей. Рычит на сотрудников, которые всегда теперь звонят не вовремя, разговаривают не так и сами идиоты, что потеряли разнарядки, букинг-ноты, доверенности и акты.

Торг.

С работы выставляют в принудительный отпуск на две недели. Вито сопротивляется, пытается ходить на работу, но его не пускают. Вскоре яйца получается жарить уже до состояния «как я хотел», а не «как-то так получилось и ладно». Номера жены и сына давно (уже целых три дня!) вытащены из блокировки, но никто не пишет и не пытается позвонить. Вито для себя решает милостиво простить, как только они попытаются вернуться домой. Альба и Андрес не приходят, и это не укладывается в седеющей голове.

Депрессия.

У тётушки Молли кормят не так уж плохо, но слишком сверлят печальными и тоскливыми взглядами. Еда – безвкусная. Мир – бесцветный. Работа – нудная. Вито – ненужный. Апатия мешает жить, крадёт кислород из клеток, силы из тела и превращает некогда яркий и желанный жизненный путь в мусор, который некому даже убрать. Вито гипнотизирует цифры на телефоне, отображающие три практически нетронутые зарплаты и просто не понимает, что делать с этим богатством. Всё, чего хочется, – просто лежать и смотреть в потолок. Вито смотрит.

Принятие.

Они не вернутся. Его номер заблокирован. В квартире нет ни одной вещи Андреса или Альбы. Вито не сразу даже понимает, что у жены был ключ, и она возвращалась, чтобы уйти навсегда. Квартира становится пустой, просторной, огромной. Вито усмехается, присаживаясь на край дивана. Сколько лет ему было душно в этих стенах, которые, казалось, могли рухнуть в одну секунду от количества спрятанных в ней вещей?

Дышать легко, свободно, но слишком больно. Вито снимает обои в комнате со стены и ночами обводит их с Андресом корабли. Чтобы не стёрлись. На кухне царит идеальный порядок. Специи стройными рядами стоят на полках, свежие зелень, мясо и овощи занимают своё место в холодильнике. Дома снова пахнет тушёными помидорами с чесноком, жареным хлебом, сочным мясом и хрустящим салатом с горчичной заправкой.

Неожиданно для себя Вито учится петь. В начале насвистывает тихо, едва заметно, пугается, когда понимает, что этот звук издаёт он, обливается горячим соусом. Затем мычит. Мычит громче закипающего чайника, вспоминает корабельные мотивы. Ищет в голове и интернете тексты, заучивает их вместе с рецептами эскабече из дорадо, паэльи, оладий из трески и креветок. Поёт громогласно, неумело, доводит басом до инфаркта и заикания соседей. Улыбается.

Засыпает каждый вечер быстро, пока мысли и тревоги не успевают накинуться на него своей волчьей сворой. Вито вообще сделает что угодно, чтобы не думать, не вспоминать, не анализировать. Только когда отвечает на ночные звонки, иногда может прошептать в темноту, прикрывая рукой динамик:

– Альба, принеси воды!

Сбивается, теряет мысль, идёт за водой сам. На стене уже появляются новые корабли, целые фрегаты, которые не с кем разрисовывать яркими красками. Вито несколько раз набирает номера сына и жены, но сбрасывает звонок до первого гудка. Боится. Не может. Скучает?..

Жизнь крутится колесом судьбы, вращается, поворачивается то спиной, то лицом, но в груди всегда трещина, разрыв, который не так просто исцелить и совершенно невозможно вытряхнуть перед доктором. Они сталкиваются в магазине. В корзинах – лепёшки, яйца, длинный лук, душистые травы, перцы с томатами, паста, чеснок, молоко, говядина и даже парочка апельсинов. В руках – две одинаковые пачки мороженого. В глазах – удивление, радость, беспокойство и страх.

– Привет, – мягко здоровается Альба, неуверенно поправляя старую новую причёску.

Вито пытается ответить что-то вроде «здравствуй», но голос не слушается. Из горла вырывается странный хрип, поэтому Вито просто кивает. Не может отвести взгляд. Её волосы снова вьются буйными кудрями, торчат во все стороны задорно и весело, джинсовая рубашка наброшена на красное в белый цветочек платье с тонкими лямками, а на ногах легкомысленные сандалии с кучей завязок и верёвочек. Вито уверен, что никогда не видел жену настолько красивой. Красивой не из-за него, не для него. Без него.

– Я… – всё же умудряется совладать со словами Вито. – Кофе?

– Чай, – просто соглашается Альба, не собираясь сбегать от него, как от проказы.

– Хорошо, отлично, я угощаю, – лепечет Вито, не зная, что делать с тёплым огоньком счастья и восторга в груди. – Здесь или может…

– Здесь, – прерывает поток мечтаний Альба, догадываясь, что дальше ей предложат отправиться в «Мельницу», где прошли первые десять их свиданий, свадьба и даже первый день рождения Андреса. – Здесь будет удобно.

Она кладёт на место коробку с мороженым. Вито повторяет за ней. Она заправляет за уши волосы с обеих сторон, отчего немного напоминает русского чебурашку. Вито хочется пальцами прикоснуться к кудрям, коснуться веснушек на щеках и спросить, куда это исчезло после свадьбы. Куда делись кудри, яркие платья, стильные рубашки и россыпь коричневых и оранжевых поцелуев ангелов на лице, шее, плечах. Вито не спрашивает, потому что знает ответ.

Сделай что-нибудь со своими волосами, вечно лезут мне в рот.

Сделай что-нибудь со своим лицом, мне надоело объяснять, что ты не заразная.

Сделай что-нибудь со своей одеждой, у меня уже на работе спрашивают, сколько стоит дамочка, с которой я изменяю жене.

Слова, слова, слова. Сколько жестоких, болючих, выламывающих руки слов он бросал в неё, свято веря, что прав? Сколько раз ошибся, решая за две вверенные ему жизни?

Вито вздрагивает, оглядывается. Они сидят в кафе за столиком у окна прямо в гипермаркете, наблюдают за проезжающими машинами, бродящими с тележками людьми. Кофе пряный: с корицей, гвоздикой и кардамоном – не идёт в горло, оставаясь обжигающим теплом в ладонях. Альба пьёт ароматный клубничный чай со сливками с такой блаженной улыбкой, что Вито готов душу продать лишь за один глоточек. Переглядываются. Молчат.

– Ну, – начинает мужчина, больше не способный выносить тишину. – Как ты?

– М-м-м, – задумчиво тянет Альба, и на неё не хочется кричать за то, что не умеет выражать мысли, не отвечает быстро. Хочется любоваться, наслаждаться и улыбаться глупее идиота. – Хорошо. Устроилась на работу.

Альба смущённо и испуганно смотрит на Вито, но тот не реагирует. Ждёт.

– Пока что ночным сторожем в галерее «Грант и Корт», а днём там же учусь на реставратора. Ты помнишь, я начинала ещё в институте? – мечтательный взгляд в окно, и то же очаровательное восхищённое выражение лица, в которое Вито когда-то влюбился. – Неплохо получается. Может, через месяц-другой доверят настоящую работу.

– Отдыхаешь? – хрипит Вито и делает жадный глоток коричневой жижи. Сладко, волшебно, по-новогоднему. В начале осени.

– Днём сплю у Андреса, пока он на уроках или работает. Сеньор Рамос говорит, что у него все шансы стать Гауди в мире керамики.

– Правда? – Вито изображает удивлённую радость, но не имеет ни малейшего понятия, кто такой Гауди.

– Да. Думает учиться на дизайнера-архитектора и продолжать работать в мастерской. Его кружки и вазы раскупают уже тогда, когда они только нарисованы, – Альба нервно размешивает чай, прежде чем шёпотом добавляет: – Мы воспитали отличного сына.

– Ты, – поправляет Вито. – Ты воспитала отличного сына.

Это всё, на что хватает у него внутренних сил – признать, что жена была права с самого начала. Он ошибался. Сказать вслух что-то ещё сложно, слишком сложно. Гнев и ярость пока кипят в душе, выворачивают, обжигают внутренности, оставляя глубокие язвы неуверенности и сожалений. Вито пока не готов признать, насколько был неправ, насколько часто ошибался во всём и жил не так. Его хватает на короткую фразу и корабли на стенах. Больше на Альбу не смотрит. В тишине кружки быстро пустеют.

– Спасибо за чай, – вежливо, как чужого, благодарит Альба, поднимаясь с хлипкого пластикового стула.

– Мне не было сложно, – отвечает Вито, имея в виду не только чай.

– Мне было, – нежно шепчет Альба, увозя продукты в сторону кассы.

Вито остаётся стоять на месте, не зная, куда деть руки, как спрятать себя, сделать вид, что ты не ты и вообще шёл мимо. Но сбежать от мыслей, чувств и вопросов не выходит – куда бы ты ни пошёл, всегда берёшь с собой себя. Кассир пробивает покупки ловко, быстро, пока Вито трижды роняет кошелёк, сбивает жвачки возле кассы, не может никак раскрыть пакет и расплатиться. Из магазина сбегает в панике, стыде и непонятном желании действовать.

Не смиряться. Не принимать. Не отступать. Вито возвращается домой в лихорадочном желании не сдаваться, продолжать, идти вперёд и снова мечтать. Яйца медленно закипают в кастрюльке, мясо сильной рукой прокручивается в мясорубке, укладывается насыщенным розовым фаршем в чёрную блестящую миску с шероховатым дном. Репчатый лук щиплет нос, глаза, но не выбивает ни одной слезинки из железного Вито. Помидор заливается кипятком из закипевшего чайника, а через минуту бросается в ледяную воду – кожурка снимается лёгким движением ножа, который быстро-быстро измельчает мякоть. Следом измельчаются и горький зелёный лук, оливки, сладкий красный перец. Всё хрустит, скрипит, заполняет ароматом маленькую уютную кухоньку.

В глубокую миску через сито точными движениями просеивается мука, всыпается разрыхлитель, соль, сахар, натирается подтаявшее на окне сливочное масло. Вито двигается по кухне легко, ловко, словно он не грузный стареющий мужчина (пусть и сбросил парочку килограмм), а тонкая балерина, изящно тянущая ножку перед прыжком. Вито разбивает яйца одной рукой, уверенно замешивает тесто, скворчит овощами и фаршем на сковороде, тушит, жарит, раскатывает, начиняет, залепляет, отправляет в духовку.

Рыба несколько раз выскальзывает из рук, прежде чем Вито удаётся её разделать так ловко, будто он за всю жизнь перечистил не одну тонну. Рыбное филе румянится в гриле, морковь, лук-порей с лавровым листом шипят и золотятся на плите. Все ингредиенты смешиваются, заливаются бульоном, пару минут тушатся под крышкой. Ужин готов. Тот самый ужин, который должен был стать шедевром в первый рабочий день на корабле. Противень выскальзывает из духовки.

Тарелка дрожит, трясётся в крепких пальцах, чёрным пятном красуется на столе рядом с сияющей ложкой и вилкой. Вито садится на мягкую подушку стула, гипнотизирует еду.

Первая ложка. Вторая. Третья.

Первая слеза. Вторая. Третья.

Эскабече из дорадо обжигает рот, эмпанадас звучно хрустит на зубах. Слёзы добавляют блюдам соли, но Вито не пытается их остановить, позволяя себе верить, что это всё от жгучести и остроты, а вовсе не оттого, что он своими руками разрушил семью. Разрушил тогда, когда не ушёл в море в год болезни отца и в следующий за ним. Разрушил тогда, когда зациклился на выживании и деньгах вместо любви. Разрушил тогда, когда проблемы с деньгами ушли, а маниакальная экономия и страх бедности остались. Вито позволяет каплям стекать по щекам прямо в тарелку, пока та не опустеет.

Холодная вода трижды плещет в лицо, возвращая ясность мыслей. Вито достаёт личный телефон, быстро отыскивает нужный, естественно, совершенно случайно записанный, номер. Набирает и, крепко зажмурившись, ждёт ответа, убеждая себя не бросать трубку.

– Пако Рамос слушает, – бодро отвечает хрипловатый мужской баритон.

– Я хотел бы… – голос Вито срывается на писк. Прокашливается. – Хотел бы научиться лепить.

– Приходите, научим! – коротко отвечает владелец мастерской и сбрасывает звонок.

– Зараза! – рыкает Вито, швыряя телефон в диван. Не хватало ещё разбить его и покупать новый.

Трижды пинает какую-то подушку на полу, решая обязательно завести дома боксёрскую грушу. Выдыхает. Успокаивается.

16:39

Шальная, совершенно дикая мысль появляется в голове. Вито хохочет как безумец, но ведётся, соглашается. Почему бы не пойти прямо сейчас? Тем более онлайн-карты показывают заманчивые «добираться восемь минут пешком».

Звон ключей, эхо тяжёлых шагов, гудки велосипеда и шум разговоров. Вито пытается сосредоточиться хоть на чём-то, что уймёт панику, смешивающуюся с гневом и раздражением, поможет поверить, что нет ничего ужасного и страшного в том, чтобы хотя бы попытаться быть хорошим отцом. Хорошим отцом. Вито горько усмехается, вспоминая, что всю жизнь обещал не стать, как Марко Гаудино.

Обещал, что поддержит любое увлечение сына, даже если он вдруг возомнит себя великим балеруном. Обещал, что будет привозить из каждого рейса сувениры и то, чего никогда не было у других. Обещал, что выслушает, обнимет, утешит после каждой раны или обиды. Обещал, но солгал тысячу раз.

Критиковал и говорил: дорого, невозможно, глупо, у тебя не получится, тупее бы и не родился, оставь это тем, у кого действительно есть талант. Говорил то, что ненавидел слышать в своём детстве. Делал всё, за что винил отца. Единственное настоящее, искреннее и обещанное он делает именно сейчас, когда уверенно стучит и распахивает дверь мастерской.

– Добро пожа… – Андрес прерывается на середине слова, смотрит испуганными глазами оленёнка, который заметил нападение хищника слишком поздно. Находит силы и смелость закончить: – …пожаловать. Добро пожаловать в мастерскую сеньора Рамоса.

– Да, – сипло отвечает Вито, ощущая, как горло словно натирают наждачкой изнутри.

– Вы хотели бы что-то приобрести? – нерешительностью в голосе Андреса можно затопить целый «Титаник», а то и три.

– Нет, я хочу научиться, – немного резко заявляет Вито, вздёргивая подбородок.

– Научиться… лепить? – с глупым выражением переспрашивает Андрес. Кажется, что в гуляющего по улице динозавра он поверил бы быстрее, чем в своего отца за гончарным кругом.

– Да. Что у вас можно сделать? Кружки, тарелки, вазы? – Вито раздражённо перечисляет всё, что видел на полках сына.

– Что угодно можно, – удивлённо шепчет Андрес, тревожно оглядываясь в поисках сеньора Рамоса, который ушёл за глиной, но почему-то не вернулся. – Вы… Ты можешь взять фартук на стуле и надеть. Часы и кольцо нужно снять.

Вито чрезвычайно послушно накидывает на шею чёрный фартук, завязывает за спиной как можно туже. Освобождает руки от тяжести металлов, чувствует себя таким же обнажённым и нелепым, как лошадь в компьютерном магазине.

– Садись за стол, – Андрес говорит негромко, успокаивающе, будто с ребёнком. – Начнём с ручной лепки, это попроще, чем с кругом.

Андрес подхватывает со стола заготовку для вазы, разрезает на два равных куска толстой проволокой.

– Возьми, – командует парнишка, удивляясь покладистости отца. – Для начала надо отбить глину от пузырьков воздуха, чтобы не треснула при запекании. Вот так.

Младший Гаудино привычным жестом колотит основанием ладони по глине, постепенно формируя плотный шар.

– Это легко, – усмехается Вито, выполняя указания сына.

Глина прохладная, мягкая, гладкая. Она податливая и позволяет вымещать на себе всю неловкость и раздражение.

– Отлично, теперь можно положить на стол. Сейчас раскатаем.

Андрес сильным движением впечатывает шарик в стол, застеленный гибким стеклом. Выкладывает по бокам две дощечки одинаковой толщины, забирает чашу с водой и губкой с гончарного круга.

– Глина любит воду, поэтому трещинки мы замазываем, щедро смачиваем, раскатывая с обеих сторон по очереди.

Вито внимательно следит за руками сына и медленно повторяет. Мочит руки, пропитывает немного глину, катает, замазывает, переворачивает. Не замечает, насколько его поглощает процесс, и монотонные советы Андреса выполняются им практически автоматически. Глина доверчивая, послушная, льнёт к рукам, соглашаясь принимать любую форму. Любую, какую Вито пожелает.

– Что бы ты хотел слепить? Кружку или тарелку? – вопрос явно звучит не в первый раз, но увлечённый Вито не сразу находится с ответом.

– Тарелку, – на языке так и крутится продолжение, которое ни в коем случае нельзя произносить, но Вито борется с собой и выдавливает: – С кораблём.

– Хорошо, – с сияющей улыбкой соглашается Андрес. – Я покажу, как делать бортики.

Вито кивает и цепенеет, когда сын становится рядом, задевает бедром его плечо. Давно ли Андрес стал таким высоким? Когда в последний раз они были так близко друг к другу и не ссорились? Аккуратные пальцы молодого человека показывают, как проминать края, смазывать их водой и прищипывать, чтобы бортик тарелки хорошо стоял. Вито медленно присоединяется, пробует аккуратно формировать стенки и даже гордится собой, когда получается с первого раза. Андрес показывает ему два больших пальца.

– Ты будешь корабль рисовать сам или выдавим штампом? – Андрес роется на ближайших полках в прозрачных пластиковых коробах. – У нас, правда, только шаблонный детский кораблик, никаких линкоров, фрегатов и подводных лодок нет.

– Ты помнишь названия? – голос Вито снова сипит от спазма, а в носу подозрительно свербит.

– Мы ведь разрисовали ими целую стену, – Андрес улыбается тепло, мечтательно. Прячет взгляд за длинной рыжей чёлкой, выискивает ангобы.

Вито кажется, что ему снова двадцать шесть, а сыну пять. Они вновь дома с карандашами в руках у чистой белой стены. Рисуют паруса, ватерлинии и матросов, громко смеются и мечтают построить настоящий корабль. Видят океан возможностей и ветер перемен, вращающий лопасти мельницы, верят в будущее, удачу и знают, что любую мечту можно создать яркими красками.

Андрес растёт, учится плавать, смело штурмует кухню, криво нарезая помидоры для завтрака. Вито взрослеет, ненавидит счета и то, как вынужден говорить «нет» желаниям и мечтам семьи. Альба бледнеет, выцветает под тяготами жизни, избавляется от кудряшек, не вылезает из заношенных платьев. Андрес собирается в школу. Вито устраивается на ночную подработку, чтобы денег хватило есть хлеб каждый день. Хотя бы хлеб.

– Скажи, тебе достаточно платят? Ты сможешь содержать семью? – Вито спрашивает громко, грубовато, но не давит гневом и яростью. Глаза прикованы к кисти, выводящей белые паруса.

– Нет, пока нет, – неуверенно отвечает Андрес. – Но у меня есть заказы, постоянные клиенты. Через пару лет я смогу снять квартиру, а через десять – открыть свою мастерскую.

Вито кивает, впервые не пускаясь в споры, не начиная противостояния. Андрес косится на него, несколько раз открывает рот, порываясь что-то сказать, но не решается.

– Хорошо, – наконец выдаёт старший Гаудино. Непонятно, адресует он это сыну или вырисовывающемуся на тарелке кораблю.

– Пап, почему ты тогда не уплыл? – робкий вопрос с треском уничтожает хрупкое равновесие.

Вито вскипает мгновенно, хочет нагрубить, наговорить гадостей и выставить вон ничего не понимающего в жизни мальчишку, но… Опускает взгляд на незаконченный фрегат, жмурится, считает до десяти.

– В первый раз заболел отец. Во второй – ты решил родиться раньше срока, и я опоздал на рейс. В третий – уже не смог оставить вас с мамой. Боялся, что деньги кончатся, а я не смогу вам вовремя перевести и вы умрёте от голода. Потом, вроде, становилось получше, и, только я задумывался о море, как ты ломал ногу, мама попадала в больницу… – Вито разводит руками, показывая: сделал что мог. – Тогда я понял, что некоторым мечтам не суждено стать реальностью. Пошёл в логистику, чтобы быть ближе к кораблям и сводить концы с концами.

Кисть торопливо макается в баночку с коричневым ангобом, строит на глине корму и мачты.

– Пап, а может, сейчас? – спрашивает Андрес, шликером замазывая соединение ручки и основания кружки. – Ну, в море. Я уже вырос, мама работу нашла.

– Я… – Вито запинается, не зная, как продолжить. Размазывает тонкую чёрную линию по тарелке.

– Ничего страшного, исправим, – тут же подскакивает с места Андрес, осторожно влажной кистью и салфеткой без ворса стирая лишнюю краску.

– Всё исправим, – фыркает Вито. Замирает. С надеждой смотрит.

– Всё исправим – не беда, всё исправим, если есть мечта, – хором тянут отец и сын, вспоминая рекламу десятилетней давности.

Глупая песенка становится последней капелькой, которая прорывает плотину недопонимания и взаимной неприязни. Мазки кистей укладывают море – на кружку, корабль – в тарелку, ямочки от улыбок – на щёки, трепетное тепло – в воспоминания. Лучшие игрушки из подушек и одеял, города из бумаги и пакетов с кастрюлями, придуманные отцом сказки и звёздные ночи на маленьком уютном балконе. Вито рассказывал Андресу о морях и океанах, о китах и дельфинах, рисовал в небе скатов и запускал штормы, не вставая с места. Относил в постель, не прерывая ярких снов, а утром обязательно целовал в лоб, желая исследовать как можно больше незнакомых вещей сегодня.

Андрес тянет и тянет время, не желая, чтобы мастер-класс заканчивался. Его море утягивает за собой, манит, просит скорее нырнуть, но гончар продолжает искать неидеальности. Ведь если ошибок нет, ему придётся прощаться, брать деньги с собственного отца, которого до зуда в груди хочется назвать «папой».

– Твоё море как настоящее… – Вито закашливается, прочищает горло, пытаясь скрыть волнение и неловкость от первой за долгое время похвалы.

– Это тебе, – улыбается Андрес, уставившись мутным от накатывающих слёз взглядом на белый кончик кисти. – Комплект к тарелке.

– М-м-м. Ясно, – тянет Вито, не зная, что делать: брать кружку, пожать руку, кивнуть или попросту обнять сына.

– Наш урок закончен, надеюсь, вы получили удовольствие от работы, – выдаёт дежурную фразу Андрес, желая треснуть себя по голове от проскользнувшего «вы». – Через две недели изделие ждёт первый обжиг, потом покрытие глазурью, ещё один обжиг. Я позвоню, когда можно будет забрать…

– Не звони, – обрубает Вито и что-то светлое, яркое, любящее во взгляде Андреса тухнет. – Возвращайся. Вместе с кружками, тарелками, вазами и что ты там лепишь? Прибьём новые полки.

– Пап… – младшего Гаудино потряхивает, пробивает мелкой дрожью, и он с громким стуком роняет стул, практически перепрыгивает через стол и крепко обнимает отца. Цепляется пальцами за новую ультрамариновую рубашку Вито, ищет слова, сдерживает слёзы.

Грубые загорелые руки неторопливо ложатся на сгорбленную спину, на которой прощупывается каждый позвонок. Сжимает в медвежьих объятиях. Чувствует, что ему снова двадцать шесть, и весь мир полон возможностей, любую мечту можно исполнить, даже если кроме тебя в неё больше никто не верит.

Теперь в Андреса верит ещё один человек, который стоит тысячи неверящих.

13. Жизнь восьмая. Имя

Мокрые кудри липнут ко лбу, застилают глаза. Джей трижды встряхивает головой, прежде чем понимает, что это не поможет. Длинные пальцы зачёсывают волосы назад, наконец, позволяя увидеть ту пустоту, которая уже несколько дней расцветает в груди. Он подставляет лицо каплям дождя, позволяет скользить прохладной влаге по скулам, плавно стекать к подбородку и скатываться по шее за шиворот, как по вертикальной водяной горке. Сделай шаг – и мост накроет гигантским зонтом, завернёт в тёплые объятия сухости, но Джей безмолвно разглядывает алые кирпичики, поднимающиеся дугой наверх. Закрывает глаза. Вспоминает слова. Беззвучно напевает, чтобы не разрушить иллюзию её голоса в голове. Уходит.

Хлюп, хлюп, хлюп. Новенькие кроссовки задорно плюхают по лужам, поднимают брызги, пачкают штанины до щиколотки. Джею кажется, что впервые за много лет он по-настоящему дышит. Дышит мокрой землёй, прибитой пылью, промокшей листвой и яркими красками осени. Дышит её голосом, её словами, её музыкой. Дышит жизнью. Жизнью, навстречу к которой хочется не идти, а бежать со скоростью света. И ноги бегут, знают верный маршрут лучше любого навигатора и уверенно ведут туда, где пахнет выпечкой и раздаются шаркающие шаги.

Кафе «Жизнь» встречает непривычным сладко-пряным ароматом с нотками цитруса и удивлёнными взглядами коллег.

– Запишите меня к офтальмологу. Кажется, я вижу, как Эйт опаздывает на собрание, – первым реагирует Сэвен, покачиваясь на стуле.

– Угу, а меня к психологу. Я чувствую, как теряю титул «самый непредсказуемый из Сотни», – добавляет Ван с широкой улыбкой.

– Простите, задержался, – выдавливает из себя Джей, катая на языке слова, готовые вырваться следом. Слова, которые никогда бы не произнёс раньше. Сдерживается.

– Отстаньте вы от него, – закатывает глаза красноволосая Туту, стряхивая с юбки крошки шоколадного печенья. – Садись. Тен вернётся, и начнём.

Джей послушно кивает, выбирая своё любимое кресло-подушку изумрудного цвета. Шарканье галош приносит с собой многозвучную палитру их любимых ароматов. Кисловатое красное вино с букетом пряностей и привкусом апельсина. Шоколадно-сливочный моккачино с нежной сладостью кокоса. Крепкий чёрный чай с парой ложек вишнёвого варенья. Кислая клубника сплетается с сочным абрикосом в стакане сока. Терпкий брусничный отвар с мятной свежестью. Сливочно-кофейный ликёр, похожий на карамельку. Сладкая корица в объятиях тёплого молока. Тропический ананас с кремовым кокосом в пина коладе. Хлопья острого перца в нежнейшем какао. Незнакомый цветочный цитрус, которым уже дышал на пороге кафе. Джей задумчиво разглядывает розоватые пузырьки, которые поднимаются со дна, как маленькие рыбки, норовящие выскочить из аквариума.

– Это моё, мисс Молли? – Джей кивает на единственный стакан, оставшийся на подносе.

– Твоё, Эйт, твоё, – ласково улыбается Молли, скрывая радость в глубине зелёных глаз.

– Спасибо, – Джей морщится от своего нового имени, как от зубной боли.

Длинные пальцы прочёсывают сухие кудри, а затем торопливо, но бережно хватают стакан, похожий на алюминиевую банку лимонада, сделанную из стекла. Первый глоток щиплет язык противоречивой кислой сладостью, приносит свежесть лимона, тягучесть чего-то похожего на ежевику и лепестки роз одновременно. Джей сводит брови и пару мгновений гипнотизирует кубики льда в стакане.

– Бузина, – лаконично сообщает он остальным. Хватает несколько мгновений, чтобы найти ответ на своё «почему изменился напиток».

Молли медленно кивает, роется в карманах шали, выкладывая на стол жестяную коробку печенья, засахаренные фиалки, новогодний букет из шишек и хлопка, подтаявший снежок, банку кошачьих витаминов и наконец крепко сжимает стопку канцелярских папок.

– Вы уж тут разберитесь без меня сегодня, милые, – Молли ласково треплет светлую шевелюру Вана и отдаёт всю разноцветную стопку в загорелые руки.

– Спасибо, бабушка Молли, – тепло отзывается он с искренней улыбкой.

Джей удивлённо вздрагивает на слове «бабушка». Смотрит на Вана внимательно, как в первый раз. Подмечает плетёный шнурок с кулоном в виде продырявленной ракушки, лёгкую помятость цветной рубашки и сияющую белизну футболки под ней. Почему-то в голове сразу всплывает картинка о прошлой жизни этого вечно расслабленного и улыбчивого мужчины. Воображение рисует золотые пляжи, яхты, сёрфинг, охоту на акул, сочные ананасы и высокие пальмы. Ван приподнимает бровь:

– Что? Я снова забыл надеть шорты, и никто мне об этом не сказал?

На эту шутку Сэвен хохочет в голос, Тен закатывает глаза, Туту хихикает, а остальные давят улыбки, пытаясь казаться взрослыми и серьёзными. Джей лишь хватает первую попавшуюся папку, открывает, делая вид, что погрузился в чтение. Украдкой разглядывает остальных, не в силах прочесть ни слова. В мыслях крутится только один вопрос к каждому из девяти человек за столом. Почему? Почему каждый из них? Кем они были? Чем жили тогда? Погрузиться, утонуть в бездонной пропасти чужих воспоминаний. Лишь бы не искать ответ на вопрос «почему он сам»? Строки сценариев на бумаге расплываются, не затрагивают мысли и чувства, воспринимаются фоновым шумом.

– Ну, нет. Я этого делать не буду! – Туту с перекошенным лицом отбрасывает сценарий от себя подальше. Складывает руки в умоляющем жесте, хлопает жалобными глазками. – Тен-Тен, поменяйся со мной, а? Я согласна обменять этот на два других. Пожалуйста-пожалуйста!

Тен с усмешкой протягивает две небольшие прошитые стопки бумаги. Туту расплёскивает слова благодарности, обнимает спасительницу за широкие плечи, дёргает за чёрную косу и со смехом плюхается в мягкое кресло. Джей какое-то время следит за тем, как лицо Туту то бледнеет, то сливается цветом с собственными волосами. Сэвен украдкой заглядывает в текст и давится ликёром. Сочувственно хлопает по ровной спине. Как обычно, наивная балерина получила совсем не то, чего ожидала. Оставшаяся часть собрания проходит под бесконечные возмущения, стенания и мольбы Туту. Другие же обмениваются сценариями без слов, прячут улыбки среди страниц, весело переглядываются.

Джей листает сюжеты не вчитываясь, бездумно отдаёт их другим и принимает. Кивает на все вопросы, не слышит ни слова. В конце концов, вместо двадцати шести прошитых стопок у него в руках остаётся тридцать пять.

– Опять без сна работать собрался? – с беспокойством, спрятанным за усмешкой, спрашивает Сикс, болтая ложкой бруснично-мятный отвар. – Так и помереть недолго.

– Напугал кота сметаной, – фыркает Джей. – Я справлюсь.

– Никто и не сомневается, Эйт, – закатывает глаза Тен. – Мы волнуемся.

– Я в порядке, – Джей делает глоток бузинного лимонада, сосредотачивается на пузырьках в стакане.

Отчего-то забота друзей давит на плечи, затягивает узел на сердце, напоминает, сколько лет он ждал этого вопроса. Жаждал услышать его от других людей. Родные лица калейдоскопом проносятся перед глазами, раздирают старые душевные раны.

– Мы закончили? – позёвывая спрашивает Фрай, болтая ногами под столом. Ей явно не терпится сбежать подальше.

– Уже хочешь нас бросить, картошечка Фри? – с ухмылкой поддразнивает девчушку Ван.

Фрай лишь отворачивается, надувая губы. Блондин жизнерадостно смеётся:

– Да, закончили, закончили, малышка Фрай. Если кому-то будет нужна помощь…

– Да-да, мы знаем, как друг с другом связаться, – отмахивается Сэвен и залпом допивает ликёр. – Тен, идёшь?

– С тобой? С чего бы вдруг? – приподнимает бровь Тен, но влюблённый взгляд выдаёт фальшивую актёрскую игру.

– Только после вас, – галантно протягивает руку Сэвен, помогая своей «не девушке» подняться по лестнице.

Джею кажется, что он слышит, как Тен закатывает глаза под скрип ступеней.

– Эйт, завтра в двенадцатом, да? – живо интересуется Файв, отстукивая костяшками пальцев мелодию по столу.

– Двенадцатом? – Джей растерянно листает сценарии, пытаясь понять, о чём идёт речь.

– Ну, в парке, – напоминает Файв, выуживая нужный сценарий из чужой стопки. – Ты подвернёшь ногу, я позвоню мисс Лэй…

– Ага, понял, – быстро соглашается Джей, запоминая номер сюжета. Тридцать второй.

– Эйт, ты точно в порядке? – Туту хмурит брови, касается холодными пальцами прямого лба.

– Джей. Меня зовут Джей, – упрямое, но тихое возражение, заставляет оставшихся из Десятки замереть.

– Зараза, – Ван отшатывается, будто боится подхватить неизлечимую болезнь. С недоверием смотрит на Эйта. – Ты серьёзно? Почему сейчас?

Джей не отвечает. Кусает губы, прогрызает их до густого привкуса металла во рту. Отворачивается. Бросает роли на столе и сбегает в дождь. Никто не пытается его вернуть. Джей ругает себя за несдержанность.

Мелкие редкие капли бьют в лицо, отрезвляют мысли и медленно превращают тонкую спортивную куртку в бесполезную тряпку. Чёрные кроссовки с фиолетовыми и синими полосками топчут грязь, купаются в лужах и жизнерадостно хлюпают.

– Зараза, – повторяет чужое ругательство Джей, оказываясь в шумном потоке машин, мчащихся по мосту. Бурное течение реки вторит многоголосому гудению. Каждый новый шаг отдаётся эхом прошлого.

Ещё до того, как он начал жить на втором этаже «Жизни», его путь домой освещался яркими фонарями моста Альберта. Каждую ночь жёлтые лампочки ждали Джея, каждое раннее утро туман обнимал сгорбленные плечи. Туда и обратно. Восемь лет подряд. Без отдыха, без выходных, без болезней, без праздников. Без выбора. Грузчик, курьер, чистильщик рыбы на рынке, дворник, мойщик окон, уборщик помещений, секретарь, продавец, санитар, разносчик газет. Сотни разных профессий. С одной работы на другую, со второй на третью, четыре часа беспамятного сна – и снова по кругу. О такой ли жизни мечтал он в восемнадцать лет?

Джей несдержанно смеётся, перебрасывает старшему брату маленький бейсбольный мячик. Альберт кажется бледным, тощим, слишком слабым рядом с энергичным младшим, но тёплое счастье в глазах придаёт болезненности вид лёгкой усталости.

– Ты уже выбрал, куда поступать? – бросает вопрос вместе с мячом Альберт.

– В Кэмбридж или Оксфорд, конечно, – невозмутимо сжимает шар в ловких пальцах Джей и несколько секунд наслаждается удивлённо-восхищённым лицом брата. Бросок. – Конечно, я не поступлю туда, дурень. Меня уже приняли в Королевский лондонский колледж.

– Королевский лондонский колледж? – Альберт ловит. Колупает красные нитки, удерживающие вместе потёртую белую кожу. Задумчиво смотрит в пол, а затем пронзает взглядом младшего брата. – Ты же поступил туда не из-за меня, да?

Джей на мгновение теряется с ответом. Маленькой задержки хватает, чтобы Альберт понял всё.

– Ты ведь действительно мог бы поступить в Кембридж или Оксфорд. Думаю, даже Гарвард не был бы для тебя проблемой, – Альберт сжимает мячик в руках до побелевших костяшек пальцев.

– Ал, ты слишком много думаешь. Я просто хочу получить выпускную мантию с тёмно-красной подкладкой, – Джей счастливо улыбается, изо всех сил стараясь не расстроить брата.

– Кто тебе поверит, маленький лжец, – усмехается Альберт. Бросок.

– Я не… – Джей не успевает закончить мысль, когда по спине прилетает дверью. Морщится, тянется к месту удара прохладной ладонью. Шипит от боли, но всё равно не достаёт.

– Джей, не утомляй Альберта играми и болтовнёй. Не всем повезло быть такими… как ты, – Урсула врывается в комнату, и ни одна прядка волос не шевелится от движений. Презрение в глазах матери больно кусает Джея, но он лишь отступает с дороги и тихо соглашается:

– Я больше не буду, мам, – давит желание задать самый важный вопрос, но всё же не удерживается от намёка: – У меня сегодня выпускной в школе.

Мать смотрит на младшего сына, как смотрят обычно на не самую привлекательную горгулью у входа и отворачивается, берётся покрепче за ручки инвалидного кресла и вывозит притихшего Альберта из комнаты. Джей молча выходит последним, прячет под пиджаком брата заношенную школьную рубашку, затягивает на воротнике отцовскую бабочку и долго-долго всматривается в отражение, пытаясь найти в нём хоть что-то своё. Тихий писк мобильника заставляет его отвлечься.

«Выходи!»

Джей натягивает улыбку на губы, не прощаясь выходит из дома. Вдыхает летнюю духоту, чувствует приближающийся ночной ливень каждым миллиметром кожи, задерживается на пороге. Лайл дважды сигналит. Подгоняет. Улыбка становится чуточку искреннее.

– Торопишься? – Джей пристёгивает ремень безопасности, устраивается поудобнее на сидении слева от водителя.

– Обещал, что заедем за Сяоминь и Тесс к семи, – пожимает плечами Лайл, выруливая с парковки. – Твои придут?

– Нет, – безразличным тоном отвечает Джей, разглядывая привычные пейзажи за окном. Совсем скоро привычным станет совершенно другой вид.

– Мои тоже. Это надо отпраздновать! – Лайл демонстрирует кривоватые зубы и выворачивает руль в сторону, заставляя внедорожник повернуть налево.

Ещё двух поворотов и короткой остановки у двухэтажного дома достаточно, чтобы машина наполнилась ароматом женских духов и кокетливым смехом. Джей неловко шутит, смущается, поддерживает разговоры, отчаянно пытаясь не выставить себя дураком перед той, которая ускоряет пульс, сбивает сердечный ритм. Сяоминь то и дело шлёт ему нежные взгляды, задаёт вопросы и напрашивается на комплименты. Лайл и Тесс могли бы почувствовать себя лишними на этом празднике зарождающейся любви, но предпочитают подбрасывать дрова в разгорающийся костёр – они уже несколько месяцев делают ставки на то, кто из этих двоих решится на первый шаг. Машина плавно останавливается у школы, не замедляя гонку чувств. Ремни отстёгиваются, причёски приглаживаются, и первым покидает машину штурман водителя.

– Прошу вас, миледи, – придерживает дверь Джей, помогая Сяоминь справиться со струящимся серебристым платьем в китайском стиле. От неё нежно и сладко пахнет духами с бузиной.

– Вы так галантны, – подыгрывает Джею китаянка, обвивая рукой его предплечье.

– Да женитесь вы уже! – не выдерживает Тесс, самостоятельно выскакивая из машины под громкое присвистывание Лайла.

– Только после вас, – дружелюбно огрызается Джей, смущённо глядя в любимые глаза персикового цветения2.

– О, я ещё слишком молода, чтобы выходить за такого идиота, – Тесс смеётся, похлопывая Лайла по чёрному нагрудному карману голубого пиджака. Сигналка пищит, сообщая о блокировке машины.

– А потом ты постареешь или я поумнею? – тут же с неподдельным любопытством интересуется Лайл, прислоняясь к машине.

– Боюсь, что скорее я стану английской королевой, чем ты умным, – шутит Джей, получая в награду тихий смех, похожий на лучик солнца среди тумана.

– Каждая неудача делает человека умнее, – добавляет китайской мудрости Сяоминь.

– Видимо, я слишком везуч, – счастливо тянет Лайл, быстрым движением оставляя мимолётный поцелуй на щеке Тесс.

– Ты обещал не портить мне макияж, пока нас не сфотографируют, – ворчит та с довольным лицом.

– Пойдёмте в зал, мы уже и так опаздываем, – Джей похлопывает по ладони Сяоминь, утягивает её с парковки по дорожке к цветочной арке, которая уже завтра станет для них воспоминанием.

Джей не может прекратить улыбаться – этот вечер кажется ему благословением небес. Школа заканчивается, престижный колледж вот-вот распахнёт перед ним дорогу в успех, возлюбленная готова идти с ним рука об руку всю… ну, хотя бы на школьные танцы. А там кто знает, что преподнесёт жизнь. Сегодняшний день – последний шаг перед долгим путешествием вольного корабля, та самая судьбоносная точка невозврата. Больше он не будет несчастен.

Музыка гремит на весь зал, вырывается на школьный двор, собирает десятки смутно знакомых людей. Смех, разговоры, споры и танцы затягивают, поглощают выпускников, превращают в толпу, едва ли понимающую, что происходит вокруг. От раздирающей изнутри свободы, смелости, набатом стучащей в груди, Джей решается. Один танец – и он, наконец, скажет Сяоминь о своих чувствах. Один взгляд, один сок, одна шутка. Пора. Сердце в панике пляшет чечётку.

– Ли Сяоминь, послушай…

Настойчивый звонок телефона, пробивающийся даже сквозь громкую музыку, заставляет оцепенеть. Три пропущенных вызова. На экране угрожающая подпись.

– Мама… – вскрикивает Джей и просыпается.

Этот кошмар снится ему каждый год, когда весна встречается с летом. Он всегда открывает глаза до того, как поднимает трубку. Ему незачем снова проживать тот момент раз за разом. Не вспоминать. Только бы не вспоминать, как дрожали в панике руки. Не вспоминать, как немели ноги под нескончаемые рыдания матери. Не вспоминать, каково это – задыхаться на улице, полной кислорода. Не вспоминать слова, выжженные с того дня в сердце.

«Как ты можешь веселиться, когда твой брат умирает в реанимации?!»

Слова, стирающие в пыль призрачное стекло надежды. Джей выключает будильник, растирает лицо. Со вздохом шепчет:

– Я же просил не вспоминать, дурацкий мозг!

Джей потягивается, встаёт, закутывается в одеяло, пытается согреться горячей водой – чай закончился дней десять назад. Смотрит в пестрящее разными маркерами расписание на эту неделю, запоминает, куда и во сколько должен успеть. До обеда экспресс-доставка продуктов на дом, вместо обеда раздавать листовки на площади, до ужина мыть окна восьмиэтажного бизнес-центра, а вечером последнее шоу у фокусника, взявшего его на замену приболевшей ассистентки. Сегодня, если повезёт, он рухнет в кровать до полуночи. Джей поворачивает дверную ручку, подхватывает очередной пакет с витаминными напитками – их раз в неделю вешает на дверную ручку сердобольная старушка из квартиры напротив. Счастливо улыбается. Новый день обойдётся без голодных обмороков.

Новенький блестящий велосипед от компании надёжно пристёгнут внизу и ждёт, пока его оседлают. Джей откручивает крышечку пауча, ловким баскетбольным движением бросает в ближайшую мусорку, зажимает пластиковое горлышко зубами и наслаждается завтраком на ходу. Очередной бесконечный день закручивается тугой петлёй на его жизни.

– Эй, пойдёшь с нами на обед? Ребята нашли классную кафеху за углом, – высокий парень с банданой на голове утирает пот, защёлкивает замок на своём велосипеде.

– Нет, – коротко отвечает Джей, глядя на время. У него есть всего десять минут, чтобы пробежать три квартала.

– Ясно, – собеседник недовольно поджимает губы.

Джею кажется, что напарник совсем скоро добавит что-то вроде: «Масло и вода не смешиваются, куда нам до вас». Маслом, очевидно, был тот, кто каждый раз отрывался от коллектива. Джей не стал бы оправдываться, объяснять, доказывать. Он уже это проходил. Проходил, когда сказал Сяоминь, что им лучше оставаться друзьями. Проходил, когда пропускал очередной звонок Лайла. Проходил, когда отказывался от приглашений на вечеринку, сутками не отвечал на сообщения. Он не просил о помощи. Они не знали, что помощь нужна. За восемь лет одиночества Джей забыл значение слова «друг».

Вечер наступает стремительно, приносит лёгкую сырую прохладу. От усталости Джей уже не понимает, сколько времени и где находится. Лишь чётко соблюдает инструкции, написанные в первый рабочий день его рукой, дрожащей после разгрузки двух тонн рыбы. Джей улыбается, подаёт реквизит, распиливается надвое, исчезает, перемещается по сцене, прикрывает ошибки мастера. За это платят сотню фунтов.

– Сейчас здесь произойдёт чудо! – в тридцать седьмой раз за последние два месяца слышит Джей несбыточное обещание.

В глубине души он согласен считать чудом только внезапное исцеление Альберта от всех болезней или что-то вроде огромного наследства от незнакомого дядюшки из Австралии. Ни того, ни другого в реальности никогда не случится. Джей знает, что фокусы закончатся, оставляя вместо чуда разъедающую пустоту.

Ночь приносит пробирающий до костей ветер, мелкий накрапывающий дождь и тихий гул машин. Последний автобус Джей даже не пытается ждать – тот никогда не бывает вовремя. Хочется упасть, развалиться хотя бы на продавленном старом диване, но домой идти около часа. Через длинный автомобильный мост, узкие запутанные улочки, мимо квартир, в которых живёт смех и счастье.

Влажный речной воздух заставляет ёжиться, прятать голову в плечи, замёрзшими пальцами набирать код для перевода родителям заработанных денег. Подтверждение сияет зелёной галочкой на экране, приносит облегчение и слабое чувство свободы. Сегодня Джей в очередной раз справился. Глубокий вдох. Из динамика доносятся долгие, длинные гудки.

– Чего ты названиваешь, а? Чего названиваешь, я тебя спрашиваю? – резкий озлобленный голос матери бьёт по ушам, как молот по наковальне.

Джей перепроверяет номер и подпись «Ал». Крепко сжимает пальцы в кулак. Молчит.

– Твой брат восстанавливается после тяжёлой операции, а ты только и думаешь о себе. Сегодня ни пенса не перевёл…

– Я перевёл вам шестьсот восемьдесят три фунта, – тихо перебивает Джей, мечтая только об одном: услышать Альберта, а не мать.

– Ты хоть знаешь, во сколько нам обходится лечение твоего брата?! Шестьсот восемьдесят три фунта, тьфу! Собачий корм дороже твоей помощи.

Джей с пустым выражением на лице нажимает красную кнопку, обрывая поток мерзкой ругани. Как давно он вообще говорил с братом? Сколько дней не слышал мягкий голос? Прошли месяцы или годы? Простой ответ звучит в голове: на ещё один день больше. Завтра, послезавтра, через неделю – когда Альберт спросит, поел ли он, не болеет ли, расскажет о мостах, которые мечтает проектировать?

Крак.

Три тысячи восьмой день беспроглядной работы завершается тихим треском подошвы единственных кроссовок. Носок, как измученный жаждой человек, всасывает воду из лужи. Джей останавливается и долгим тяжёлым взглядом смотрит на обувь, как Цезарь на Брута.

Безразлично подсчитывает, сколько ему нужно денег, чтобы купить замену по ту сторону моста. Нервный смешок срывается с губ. Купить. Себе. Обувь. На карте всего девятнадцать фунтов, которых должно хватить на полторы недели. Кроссовки или мешок риса? Кеды или пакет макарон? Пальцы сжимаются в кулаки, зубы издают отвратительный скрип. Джей делает несколько шагов. Лужа остаётся позади. Лужа уходит вместе с ним.

Тридцать секунд возле уха идут гудки. Сброс звонка. Повторить. Снова нет ответа. Повторить. Тишина. С тихим вздохом Джей набирает номер, который хотел бы стереть из памяти навсегда.

– Это отродье знает, как бросать трубку, а затем звонить матери! – мгновенно кидается в бой всё ещё заведённая Урсула.

– У меня порвались кроссовки, и нет денег на новые, – спокойно сообщает Джей, чувствуя ледяной комок, подкатывающий к горлу.

– А мы с отцом деньги печатаем, что ли?! Кроссовки у него порвались, проблема у него, видите ли. У брата сердце остановилось, а у него кроссовки! – Урсула срывается с крика в булькающий плач и бросает трубку.

Джей рассматривает своё отражение в потухшем экране телефона минут пять, прежде чем задаёт шёпотом вопрос:

– А если остановится моё сердце, то это будет проблемой или нет?

В носу становится неприятно кисло, но Джей только шмыгает и упрямо продолжает брести по мосту. Шаг. Шаг. Шаг. Нитки трещат, открывают пасть кроссовка сильнее. Вспоминается детство, когда Альберт ещё был здоров, мама читала на ночь сказки и каждый день говорила, что любит их обоих.

Шаг. Шаг. Шаг.

Отец приходит с работы, приносит маленькие шоколадные конфеты с орешками и прячет их под подушки, когда думает, что они с Альбертом спят. Утром им говорят, что сладости принёс зайчик.

Шаг. Шаг. Шаг.

Альберт постоянно падает, не может нормально встать со стула или кровати. Джей всегда рядом, чтобы не дать брату удариться. Первый сердечный приступ.

Шаг.

Шестилетний Джей получает удар по лицу за вопрос «когда же братик вернётся домой». Мама долго плачет и извиняется.

Шаг.

Врачи разводят руками, диагноза нет. Мама каждую ночь воет в подушку, когда думает, что все уснули. Зайчик давно не приносит конфет.

Шаг.

Мама кричит, что ручки для левшей слишком дорогие, и выбрасывает в мусор перепачканные чернилами тетради. Альберт помогает переписывать задания Джея до полуночи.

Шаг. Шаг. Шаг.

Джею десять, и ему в истерике ломают левую руку, чтобы стал правшой, как нормальные люди. Мама больше не извиняется.

Шаг.

Альберт учит Джея заново рисовать простые карикатуры. Джей учится говорить жестами и беззвучно смеяться, чтобы его опять не обнаружили в комнате брата и не выгнали.

Шаг.

Отец неделями не приходит с работы. Когда наконец приходит, хочется, чтобы скорее ушёл. Мама больше не плачет. Их крики не затихают всю ночь.

Шаг. Шаг.

В двенадцать Джей умеет оказывать сердечно-лёгочную реанимацию, но не понимает, о каком «Докторе Кто» и «Гарри Поттере» говорят все вокруг. Руки Альберта покрыты шрамами от игл, берущих анализы. Он всё ещё улыбается.

Шаг. Шаг. Шаг.

Врачи ставят диагноз и обещают Альберту всего двадцать лет в лучшем случае. Мама снова воет в подушку. Дома бесконечно кричат и бьют дешёвую посуду. Тихо только у Альберта.

Шаг.

Джей ныряет под кухонный стол со скатертью, закатывается под диван, скрывается в комнате брата, стоит услышать крик матери. Ему больно быть невидимкой, когда хороших слов для него не осталось. Ему нравится быть незаметным, когда его, наконец, видят.

Шаг. Шаг.

Альберт заражается простудой от Джея. Простуда быстро становится пневмонией. Мать вешает замок на дверь Джея. Теперь она открывается только снаружи.

Шаг. Шаг. Шаг.

Альберт часами говорит с Джеем по телефону. Их разделяет только стена и клятва матери убить младшего, если старший хотя бы раз подцепит от него заразу.

Шаг.

Кроссовок окончательно рвётся, когда ему восемнадцать, и вместо руки и сердца он обещает Сяоминь быть хорошим другом.

Шаг. Шаг. Шаг. Шаг.

Разделённый на две части кроссовок летит в воду.

Шаг. Шаг. Шаг.

Целый кроссовок отправляется следом.

Шаг. Шаг.

Промокшие носки скользят, взбираются на перила. Джей закрывает глаза.

Шаг.

Эйт стоит возле потухшего фонаря, опирается на перила моста. Промокший, замёрзший, как будто вылезший из реки, а не стоящий на мосту Альберта под затяжным дождём. Целый час взгляд не отрывается от тёмно-синих, почти чёрных вод. Пальцы неспешно отбивают ритм по металлу. Бом-бом-бобом. Медленный вдох. Скрип кроссовок. Эйт разворачивается и уходит, продолжая выстукивать мелодию по воздуху, когда мост заканчивается, отбивает её пятками по грязи, стучит ей по асфальту, вышаркивает по брусчатке, звенит колокольчиком. Втягивает носом кислый аромат яблок со сладкими нотками бузины. Горькая улыбка касается губ:

– Тётушка Молли…

– Джей.

Мягкий взгляд и скрипучий голос заставляют пролиться те слёзы, которым давно следовало коснуться щёк.

– Тётушка Молли, я… Я сожалею.

Шаг. Шаг. Шаг.

Тёплые объятия обещают только одно: жизнь его всё ещё любит.

14. Жизнь девятая. Жизни и

– Принцесса, я спасу тебя от злобного дракона! – высокопарно пищит девчачий голосок, рассекая воздух вместе с ручкой швабры, изображающей непобедимый меч.

– О да, мой принц, только подожди ещё пять минут, я закончу решать математику, – без капли энтузиазма отвечает запертая в куче книг принцесса.

– Люсиль, принцессы не учат математику!

– Может, я просто неправильная принцесса? – с тяжёлым вздохом отвечает старшая из сестёр, дёргая себя за кончик высокого хвоста. Ручка шуршит по бумаге, пока Люси выводит очередной правильный ответ.

– Да ты… ты как взрослая! – Тори возмущённо топает ножкой. – Такая же скучная, неинтересная, и вообще я тебя больше не хочу спасать!

– Тогда я ещё историю успею почитать, – не отвлекаясь делает вывод светловолосая Люсиль, решая последнее уравнение. – То есть жду не дождусь своего спасителя.

– Мама, Люсиль опять не хочет со мной играть! – кричит на весь дом Тори, готовая расплакаться.

– Люси нужно заниматься, а не играть в глупые игры. Тебя книжки тоже уже заждались, – доносится из глубины дома приглушённый строгий голос.

Тори поджимает губы, и первые тихие слезинки скользят по пухлым щёчкам, заставляя прилипнуть тёмные пряди волос.

– Ну и пожалуйста. Ну и читайте свои книги! Вы все злые, злые и скучные. Ненавижу вас и спасать не буду! – малышка топает ножками, махает шваброй, разрушая хрупкую книжную крепость. Люсиль едва успевает убрать ручку от листа тетради, чтобы не испачкать идеальные записи.

– Тори! Я же могла испортить домашнюю работу!

Люсиль расставляет повалившиеся учебники, боковым зрением замечая слёзы сестры. Вина оводом кусает сердце и заставляет смягчить тон:

– Хочешь, я тебе почитаю? Мы проходим Троянскую войну и…

– Не хочу! Я хочу нормальных игр, а не ваши глупости. Уходи из моей комнаты! – четырёхлетняя Тори упирается ручками в поясницу сестры, но не может сдвинуть её и на сантиметр.

Восемь лет разницы – это огромная пропасть, которую может переступить только старший ребёнок. Люсиль изо всех сил старается не сделать этот шаг, чтобы не утонуть в бесполезном мире фантазий.

– Торрес, что это за поведение, не подобающее леди из семьи Грант? – мама грациозно спускается на первый этаж, смотрит сердито, но не теряет величественный вид, даже надевая серьги с сияющим изумрудом. – Через пять минут приедет Арнольд. Если не хотите идти пешком, то живо собирайтесь.

Порог комнаты, где разыгралась драма, Софи Грант не переступает, будто ей противно находиться в месте, где себя ведут настолько ужасно.

Люсиль молча подхватывает сумку и рюкзачок Тори, намертво вцепляется в маленькую пухлую ручку и тащит упирающуюся сестрёнку к выходу. Малышка лишь молча всхлипывает, смотря куда угодно, но только не на семью. Люси не остаётся ничего, кроме как тихо вздохнуть, усаживаясь на обтянутое светлой кожей сидение. Ещё один день закончится через шесть часов сорок три минуты и двенадцать секунд.

Впрочем, в своих подсчётах девочка ошибается, пусть и не катастрофично, но достаточно для того, чтобы хмурить брови, морщить симпатичный носик-картошку и негромко пыхтеть. Курсы китайского, как всегда, зубодробительны и мозгомешательны, а домашнее задание явно отправит Люсиль к стоматологу за вставной челюстью. Ей даже приходится отказать Тори в ежевечерней сказке на ночь, что окончательно вбивает рыцарский меч в отношения сестёр.

Она вздыхает, продолжая подступаться к задаче по физике с разных сторон под надрывный плач из соседней комнаты.

– Торрес, уменьши громкость, можешь пореветь через полчаса, ты мешаешь мне работать, – кричит с первого этажа Софи, принуждая младшую дочь внести поток слёз в семейный график.

Люсиль отбрасывает волосы за спину и начинает расчёты в восьмой раз. И ведь даже списать не выйдет – эту задачу дали только ей, чтобы скучно не было «от простой домашки». Но ей ведь не было! Люсиль скрипит зубами, затем вспоминает скорость разрушения зубов и звук буровой машинки. Расслабляет челюсть, украдкой смотрит на часы, на пухлую тетрадь, едва выглядывающую из ящика, и до треска сжимает тонкие пальцы вокруг карандаша.

– Да невозможно это! – Люси захлопывает тетрадь, раздражённо бьёт по выключателю в комнате и выдыхает, как уставший от жизни старик.

Оправдания лезут в голову лавиной вариантов: от дурацкого «сестрёнка съела» до «ночью меня украли инопланетяне». Скажет, что забыла тетрадь, а если спросят про результат, то она его знает – в этом учебнике мама почему-то забыла вырвать последние страницы с ответами.

Люсиль окунается в мягкое блаженство кровати, зарывается в подушки глубже, чтобы выдохнуть и забыть про очередной день, который закончился пятнадцать минут назад.

– Спокойной ночи, мама! – мастерски изображая сонный голос, прощается аудиосообщением в телефоне Люси.

В ответ прилетает лишь безэмоциональное «+». В расшифровке:

«Тебе тоже спокойной ночи, отдыхай хорошо, любимая доченька».

По крайней мере, такую версию придумала себе Люсиль.

В наступившей ночи Люси вытягивает обычную толстую тетрадь в клетку из ящика, как ловкий шпион достаёт налобный фонарик из гущи подушек. День для Люсиль Грант закончился, и наступила чудесная ночь для Исюль Тнарг. С псевдонимом она никак не определится, поэтому меняет его примерно раз в два месяца, зачёркивая на форзаце предыдущий. Тонкие пальчики гладят каждую из пяти перечёркнутых надписей и резким движением ручки добавляют к ним шестую. С сегодняшней ночи она Люситория.

Буквы складываются в слова, слова в строчки, строчки в страницы под узким лучом налобного фонаря. Ночь давно уже укрыла лживым покровом сна её маму, отца и сестру – Гранты желают друг другу спокойной ночи в десять, но ни один из них не ложится спать. Люсиль то и дело утыкается фонариком в бумагу, ручка всё чаще оставляет резкие полосы через всю страницу, но она никак не может уснуть сейчас. Сейчас, когда так близка к завершению этой истории и победе прекрасной принцессы над драконом. Не всё ж принцам девчонок спасать, можно бы и наоборот. Люси уже предвкушает, как будет рассказывать Тори эту историю несколько ночей, как придумает новый сюжет, расскажет о жизни дракона или Злой ведьмы невезения...

Очередной тычок носом в тетрадь – и Люсиль сдаётся. Придётся принцу подождать свой поцелуй ещё один бесконечный день. Она может дописать и завтра, Тори всё равно не выдержит слушать всю историю за раз – уснёт быстрее, чем Люси сможет остановить поток важнейших подробностей. Со сладкой улыбкой Люсиль засыпает, крепко сжимая в кулаке ручку. Засыпает, чтобы через пару часов проснуться от громогласного набата птичьих голосов, кусачего солнца и объятий ворвавшейся в комнату сестрёнки.

– Люси, Люси, доброе утро! – радостно прижимается к сестре Тори, натыкаясь ладошкой на край тетради. – Ой, что это у тебя там? Секретики?

Тори звонко хохочет, вытягивает бесценную рукопись из-под расфокусированного взора проспавшей Люсиль, которая трёт глаза и медленно приходит в ужас от перепачканной чернилами подушки и исчезновения самой важной вещи в её жизни.

– Отдай сейчас же!

– Не отдам, не отдам, – вступает в игру Тори, листая странички. – Я узнаю, кто тебе нравится и чем закончился фильм про сахар!

– Это не личный дневник, отдай! – Люсиль путается в одеяле, пытается выскользнуть из кровати как можно быстрее, запинается и падает на пол одним коленом, шипит, но пытается выхватить тетрадь из маленьких рук. – Прошу, сейчас же мама поднимется…

Тори уворачивается, отбегает, судорожно листает страницы в поисках тайн. Люсиль бросается вперёд, вцепляется пальцами в обложку, успевает вдохнуть, чтобы отчитать сестру, когда дверь бесшумно открывается.

– И что вы здесь устроили? Люсиль, тетрадь, – тон у мамы спокойный, уверенный, тяжёлый. Именно так разговаривает злодейка-ведьма.

Тори пристыженно прячется за старшую сестру, которая дрожащими руками лично отдаёт маме улики, способные посадить её под пожизненный домашний арест. Сейчас Софи откроет рукопись, всё узнает, и сказкам на бумаге и в голове придётся умереть. Умирать они, конечно, будут долго, мучительно, чтобы никогда не забылся этот позор и ужас.

– Там просто физика, я решала задачи, но Тори мне помешала, – пытается оправдаться Люси, умоляя небеса, чтобы мама не открывала.

– Правда? Значит, про личный дневник мне послышалось? – изящная бровка Софи Грант приподнимается, сильнее подчёркивая излом.

– Тори просто неправильно всё поняла, – Люси тянет руки к тетради, но та уходит из-под ладоней, оставляя лёгкий ветерок.

Миссис Грант пролистывает тетрадь, не находя в ней ни одной формулы. Взгляд голубых глаз сканирует, видит насквозь, обвиняет в смертных грехах не хуже прокурора.

– Значит, в физике теперь задачи про принцесс, драконов и лосей на половину тетради? – безэмоциональный, холодный голос заставляет дрожать и мечтать умереть быстро.

– Ослов, – вступается за старшую Тори. – Осёл постоянно делает глупости, а принцесса его спасает.

– Мам, я всё объясню… – Люсиль замолкает после обещания, не зная, с чего начать и что сказать.

– Люси пишет волшебные сказки для меня, рассказывает перед сном про фей, волшебство и чудеса! – Тори восторженно хлопает в ладони, веря, что мама поймёт.

– Значит, тебе не подкинули, – констатирует мама, опуская лишние факты. – Где остальные?

– Какие остальные? У меня только одна… – отчаянно врёт Люсиль, и уши предательски краснеют вслед за глазами.

– Ясно. Джордж обыщет твою комнату, пока ты будешь в школе. Больше никаких самописных сказок Торрес ты не рассказываешь. Я выберу вам приемлемые книги для вечернего чтения, – мама поджимает губы, смотрит на Люси как-то по-особому разочарованно.

Тори прижимается к сестре, утыкается лицом в спину и сдерживает всхлипы. Глаза Люси печёт, застилает влагой, но она упрямо сжимает зубы, чтобы не разреветься. Все члены семьи Грант умеют держать лицо. Все члены семьи Грант умеют отвечать за свои поступки. Все члены семьи Грант знают, что чудес не бывает – только тяжёлый труд может привести на вершину. Люси хочет вернуться обратно и родиться где угодно, но не в семье Грант.

Люси заплетает высокий хвост, проходится расчёской, сбрызнутой лаком, чтобы убрать торчащие волоски, натягивает колготки, не оставляя зацепок, застёгивает молнию на серой юбке в клеточку, проталкивает в петельки блестящие пуговички на рубашке, закрепляет уголками губ вежливую улыбку. Спускается в тапочках вниз, как леди обувает начищенные туфельки, машет на прощание дворецкому, берёт сестру за руку и садится в машину. Пристёгивается.

– Поехали, – командует Софи с переднего сидения. На дочерей не смотрит.

Короткая дорога до школы сегодня кажется тягомотной, тошнотворно скучной и долгой. Люсиль бы выпрыгнула из машины, пробежалась по траве в лакированных туфлях, чтобы скорее скрыться от десятков наблюдателей, не оставляющих без присмотра. Люсиль сидит с безразлично-спокойным выражением лица, умело скрывая волнение и тревогу – никто не должен догадаться заранее. Автомобиль, как всегда, останавливается у ворот, Люси медленно и грациозно выходит:

– До свидания, Роберт. До свидания, мама, Торрес.

Тори уныло машет ладошкой с заднего сидения, мама кивает, не отрываясь от телефона, водитель ободряюще улыбается, как обычно желая:

– Успешного дня, мисс Грант.

Дверь закрывается, Люсиль неторопливо шагает к охраннику у входа, наблюдая боковым зрением за машиной мамы. Роется в кожаном рюкзачке.

– Ох, я, кажется, забыла пропуск, – девочка взволнованно закусывает губу, большими и честными глазами смотрит на усатого мужчину.

– Я не могу впустить вас без него, но… – Алонсо не теряется, чётко следует инструкциям: – Могу позвонить вашим родителям, чтобы они привезли.

– Нет, умоляю, пожалуйста! – чуть не плачет Люси, вцепляясь в рукав чёрной формы. – Мама утром отчитала меня и на работу опаздывает… Я живу совсем рядом, через две улицы. Я быстро туда и обратно, до звонка успею!

Мужчина хмурит брови, размышляя, как поступить – по совести или по правилам.

– Я должен уведомить твоих родителей, иначе меня уволят, – голос не такой строгий, как был раньше, скорее извиняющийся.

– Тогда вы можете позвонить не маме, а домой? Горничная отыщет пропуск и с водителем передаст.

– Это можно, диктуй номер, – радостно соглашается Алонсо на компромисс.

Люсиль с улыбкой диктует набор цифр, по которому никто и никогда не возьмёт трубку.

– Только вы попробуйте два-три раза набрать, миссис Стелла может не услышать за шумом пылесоса.

Охранник кивает, возвращается в свою каморку к телефону, пытается дозвониться. Люсиль бесшумно отступает, шагает назад почти к самой дороге, стягивает с ног туфли и в колготках бежит за ближайший угол. Мелкие камушки оставляют зацепки, больно впиваются в стопы. Ветер растрёпывает идеальную причёску, торопливый бег выдёргивает рубашку из юбки. Свобода адреналином разбегается по каждой клеточке кожи.

Сегодня в когда-то давно любимой школе не досчитаются одной ученицы. Люсиль глубоко дышит, пытаясь успокоить нервы. Забегает в маленький магазинчик с продавщицей, что едва разлепила глаза, слёзно просится в туалет. В кабинке меняет школьную форму на одежду попроще – джинсы, футболка и тонкая кофточка, на ноги – кеды. Волосам позволяет свободно стекать по плечам. Незаметно ускользает из магазина на улицу.

Тёплый ветерок холодит душу, когда Люсиль заставляет себя медленно шагать по улицам, заходить в какие-то магазины возле дороги, когда кажется, что из-за поворота выглянет семейный автомобиль. Ей требуется около часа, чтобы наконец окунуться в приятный полумрак с запахом кислого крыжовника и освежающего лимона. На самом деле в кафе «Жизнь» куда больше ароматов, но именно эти чаруют и заставляют замирать на пороге каждый раз, когда она приводит сюда сестру. Вряд ли после сегодняшнего побега ей ещё когда-нибудь удастся оказаться здесь без надсмотрщиков за спиной.

Люсиль выпрямляет спину, гордо приподнимает подбородок, помня, что она всё-таки Грант, и уверенным шагом проходит к барной стойке:

– Тётушка Молли, я…

– Имбирно-малиновый чай и рогалики с вареньем из крыжовника и лимона? – ласково улыбается старушка, позволяя смешным морщинкам у глаз стать ещё глубже.

– Да, конечно, – вежливо соглашается Люсиль, собираясь задать самый важный вопрос. – Тётушка Молли…

– Присаживайся и расслабься.

– Нет, мне…

– Я знаю, что тебе нужно, – печально кивает Молли, доставая пузатую фиолетовую кружку из ящика. – Я помогу.

Люси выдыхает, расслабляется и падает на ближайший стул, скрытый от любопытных с улицы. Сидение твёрдое, жёсткое, почти как в школе, но Люсиль улыбается. Последние несколько лет её школьный стул был больше похож на электрический. Неверный ответ – удар. Оценка ниже высшего балла – ток крадётся по венам. Не смогла объяснить однокласснику, как решать задачу – электричество касается сердца, заставляя его замереть навсегда. Страшно, страшно, страшно. Нельзя ошибаться, иначе дома ждёт выговор и наказание в виде разочарованного взгляда матери. Горничные, дворецкий, гувернантка смотрят так, будто она предала семью Грант, проиграла семейное богатство в казино или стала блогером.

Люсиль передёргивает плечами, сбрасывая наваждение.

– Эй-эй, Сикс, притормози! – Ван скалит акулью ухмылку, приобнимая друга за плечо возле гардеробной.

– Притормози, не тормози, – дёргает щекой Сикс с удивлённым выражением лица. – Ты как инструктор в автошколе.

– Лови ритм, подстраивайся под шторм, чтобы вернуться в тихую гавань, – наставительно советует Ван, подмигивая Люсиль.

Она смущается, делает вид, что за окном происходит что-то интересное. Прислушивается, но два странных парня больше не разговаривают. Только через минуту закутанные в тёплые куртки дёргают дверь и выходят в метель.

Дзинь.

Люси трёт глаза, не понимает. Встаёт из-за стола, нажимает ручку, но на улице зеленеет трава, светит солнце и нет двух странных незнакомцев. Возвращается за стол, на котором уже стоит любимая кружка с запахом малинового лета и пряно-острого Нового года. Молли с круглым подносом не уходит, ждёт Люсиль.

– Ты можешь остаться у меня на три дня, – заговаривает старушка первой. – Мне как раз нужна помощница.

Люсиль недоумённо хлопает ресницами, подозрительно щурится, разглядывая бойкую старушку. Неужели мама уже позвонила в кафе? Но откуда узнала, куда пойдёт Люси? Почему не встретила её здесь сама? Беглянка убирает за ушко светлые пряди волос, стекающих по плечам к груди.

– А вы откуда знаете, что мне нужно пожить у вас?

– Тю, будто в этом мире есть хоть что-то, чего я не знаю, – смеётся Молли, озорно подмигивая. – Маме твоей не скажу.

– Спасибо, – по-деловому соглашается Люсиль. – В чём заключается моя работа?

– Вечером будет важный гость, я одна не управлюсь со всеми столами, – Молли улыбается добродушно, но хитринки в глазах настораживают. – Нужно будет собирать пустые тарелки и кружки, относить их на кухню и сообщать мне, у кого закончилось угощение.

– Я справлюсь, – Люси важно задирает нос, с достоинством, будто была рождена для того, чтобы убирать столы.

– Вот и славно, дорогая.

Галоши шаркают обратно в сторону барной стойки. Люсиль обжигает язык горячим чаем, морщится, достаёт красивую белую ручку из рюкзака вместе с тетрадью по физике. Со злорадством выдирает из центра двойные листочки. Пальцы стягивают с запястья резинку, чтобы заплести волосы в высокий, закрученный и немного кривой пучок. Ветер свободы целует голую шею, звоном колокольчика сообщает о новом посетителе.

Шариковая ручка парит, скользит по бумаге, вытанцовывает буквы на клеточках, дразнит проходящих мимо людей, уговаривая заглянуть в записи хотя бы одним глазком. Люсиль не обращает внимания на происходящее вокруг. Пишет, незаметно для себя откусывает хрустящие рогалики, кислой сладостью освежающие мысли. Она останавливается, когда листы внезапно заканчиваются и под ручкой остаётся только потёртый деревянный стол. Глупо смотрит на него, ковыряет ногтем, словно не может понять, как он здесь оказался вместо продолжения сказки. Люси оглядывается по сторонам, замечая заполненный зал, вечереющее небо за окном и хохот детишек. Вскакивает, сворачивает листы, без разбору засовывая их в сумку.

– Тётушка Молли, простите, я обещала помочь, а сама…

– Тю, тише ты, нельзя же так с рукописью! – Молли всплёскивает руками, упирает их в пышные бока. – Они, конечно, не горят, но очень даже мнутся.

– Вы видели?..

– Подглядывала, – добродушно соглашается Молли, сияя глубиной зелёных глаз.

– О… и… ну… – Люсиль прочищает горло, выпрямляет спину, вспоминая мамины наставления. – И как вам?

– Думаю, ты можешь спросить это у малышей, когда они закончат слушать нашего гостя, – Молли указывает головой в сторону детворы, суетящейся возле высокого кресла под треск камина.

В нём сидит высокий и тонкий как жердь мужчина с седыми волосами.

– А кто он? Тоже писатель? – в голосе на миг проскальзывает высокомерное раздражение, желание сразиться в искусстве и доказать, что она лучше.

– Ты можешь пойти и узнать сама, – Молли подмигивает, достаёт поднос с чистой белоснежной тряпочкой, протягивает их Люси. – А заодно пройдись по столам и посмотри, у кого что закончилось.

Люсиль бодро подхватывает поднос и грациозно шагает к ближайшим гостям. Она улыбается, важно отвешивает лёгкие поклоны, собирает пустые тарелки и чашки, сметает крошки и краем уха прислушивается к разговорам у камина. Воображение рисует принцессу и влюблённого рыцаря, встречающих льва, сражающихся с крокодилами и дирижаблями. На летательные аппараты кони смотрят так, будто вот-вот откинут копыта. Люси хихикает, в очередной раз возвращаясь к Молли.

– Нравится? – скрипит старушка, пододвигая тарелочки с десертами и напитками.

– Очень. Тоже хочу уметь так. И чтобы малыши смеялись, радовались жизни и жили мечтами.

– Воображение может привести тебя куда угодно, да такими путями, что любой рогалик покажется дирижаблем, – хихикает Молли. – Однажды весь мир увидит твои сказки.

– Правда?.. – в душе девушки загорается неподдельный огонёк восторга, и хочется бросить поднос, схватить ручку и писать, писать, писать.

– Тю, конечно. А я буду хвастаться, что ты начинала путь прямо здесь.

– Путь великого официанта или писателя? – отшучивается Люсиль, подхватывая нагруженный поднос.

Она порхает по заведению, ловко шутит и звонко смеётся, очаровывая незнакомцев искренностью. Ей кажется, что дышать становится с каждым разом легче, что плечи расправляются от уверенности и силы, что от улыбки щёки не болят, как на маминых дурацких приёмах.

– Не-е-е-е-е-ет, ещё крокодилы, воздушный шар и про зебру, – кричат дети у камина, привлекая внимание всего зала.

Родители пытаются их успокоить, уговорить, договориться, но вой только становится громче. Люси смотрит на Молли, дрожит, не решается. Старушка подмигивает.

– Я… – тихий, почти беззвучный шёпот тонет в гвалте. Люсиль откашливается, берёт себя в руки и уверенно пробует снова: – Я могла бы рассказать сказки.

– Сказки, сказки, мы хотим сказки! – скандируют дети под предводительством Эль. Родители выдыхают, возвращаются за столы, чтобы и дальше вести праздные разговоры.

Люсиль трясущимися руками отдаёт старушке поднос вместе с тихой благодарностью, теряющейся в добрых морщинках хозяйки кафе. Книжкой, которая ждёт на кресле, оказывается давно известная «Русалочка».

– Читай скорее, мы в прошлый раз так и не закончили! – трясёт Люси за штанину именинница.

Люсиль откладывает книгу под возмущённый вздох пятерых малышей.

– Мне не нужна книга, чтобы закончить эту историю. Все знают, что Русалочка бросилась в море и обратилась в пену.

– Не-е-е-е-е-ет! Она не могла умереть! – тут же поднимает вой Эль.

– Конечно, не могла. Пена клубилась, катилась по волнам, соревнуясь с дельфинами в скорости, пока не достигла берегов Кифера. Хотите знать, что было дальше?

– Да! – недружный хор голосов вселяет в Люсиль всё больше уверенности.

– И тогда пена забурлила, закипела, взбудоражила море, чьи волны начали походить на буйных коней, и выплыла на берег девушка, чьё лицо было прелестнее, чем мог вообразить себе великий скульптор и талантливый художник, – выдумывает на ходу Люси, понимая, что уже не сможет увести эту историю к сказкам про принцесс и драконов. Впрочем, никто не мешает сочинять истории на ходу, рассказывая выдуманную версию греческих мифов.

– Это какое у неё лицо было?

– Я знаю, знаю! С конопушками, огненными косами и улыбкой без двух передних зубов! – восторженно кричит рыжеволосая Алиша, демонстрируя всем свою улыбку Афродиты.

– Фи! Жуть какая. Она была блондинкой с огромными зелёными глазами, – вмешивается светловолосый Мигель, описывая понравившуюся девочку из сада.

– А я думаю, что она похожа на тебя, – ворчит Фред, поправляя очки.

– Меня? Нет. Киферея была высокой стройной женщиной, с глазами чернее безлунной ночи, пухлыми губами и золотыми локонами, которые кудрями спускались до самой талии. Тонкий вздёрнутый носик добавлял новой богине очаровательности, создавая впечатление, что мир удивляет её каждую секунду, – продолжает придумывать на ходу Люсиль.

– Но Русалочка была рыжей, – продолжает вредничать Эль.

– Ты права, но Русалочка стала пеной, чтобы возродиться новой невероятно прекрасной Богиней любви, той самой любви, за которую она так смело бросилась в море. Её ждали войны, раздоры, приключения, загадочные происшествия и нежная любовь от самого железного Бога… – Люси замолкает, создавая драматическую паузу.

– Хочу про войну! – первым заявляет Мигель.

– Приключения! – спорит Алиша.

– Любо-о-о-о-о-овь! – тянет Эль, укладывая пухлые щёки на ладони.

– Загадки, – припечатывает Фред с самым серьёзным видом.

– Расскажи всё! – впервые за вечер заговаривает Варвара, топая ножкой.

Родители с тревогой поглядывают на шумную компанию, но Люсиль ободряюще улыбается им, принимаясь сочинять истории, которые даже отдалённо не похожи на мифы об Афродите. Она погружается в волшебный мир фантазий и выныривает из него, когда лысый мужчина забирает с её колен спящего Фреда – последнего, кто оставался с ней.

– Спасибо, – благодарит отец Фреда шёпотом. – Я и сам заслушался.

Люси сияет начищенной кастрюлькой, машет на прощание и потягивается, разминает затёкшие ноги и руки, зевает, хрустит суставами и мечтает только об одном – в душ и спать.

– Прекрасный был день, правда? – Молли улыбается, протягивая кружку малиново-имбирного чая.

– Замечательный, – радостно отвечает Люси, готовая повиснуть на шее чудесной старушки. Правда, облить её кипятком не хочется, поэтому девушка сдерживает порыв.

– Проголодалась? Пойдём, у меня есть запечённое филе курицы под сметанно-сырным соусом, грузинский салат с хрустящей ореховой заправкой и целый чайник пряного чая, – Молли перечисляет блюда с такими подробностями, что у Люси сразу появляется аппетит. – В твоём возрасте нужно хорошо питаться.

– Вы лучшая бабушка на свете! Ой, я не хотела сказать, что вы старая, просто такая добрая и вкусно готовите, как бабушка… – тут же лепечет Люси, вызывая скрипучий смех.

Атмосфера кафе укутывает душу, обнимает любовью сердце, и Люси кажется, что она попала в пряничный домик из сказки. Только злой ведьмы здесь нет. От мыслей о маме становится одновременно неприятно и стыдно. Люсиль замирает на стуле с ножом и вилкой в руках, пытаясь проанализировать ситуацию с холодной головой, как её всегда учили. Мама постоянно тыкает, задевает, унижает и обижает, говорит, что она недостаточно хороша, недостаточно старается, не может соответствовать фамилии Грант. Тори тоже не соответствует, ни на капельку, даже меньше, чем сама Люсиль. Но Торрес почему-то можно играть в принцессу, слушать сказки и мечтать. От мыслей про сестру стыд разрастается ещё больше. Волнуется ли она? Плачет о сбежавшей Люси?

– Неужели невкусно? – хитро спрашивает Молли, будто напрашиваясь на комплименты.

– Вкусно, очень вкусно! – оправдывается Люсиль, наконец по кусочку присоединяясь к вечернему пиру.

– Вот я, когда была в твоём возрасте, хотела делать людей счастливыми, – начинает Молли, грея морщинистые ладони о кружку. – Постоянно думала, как же им помочь, как сделать всех несчастных счастливыми? Дать им много денег? Но богатые тоже разбиваются о бесчисленные кочки и проблемы. Научить всех заботиться, говорить приятные слова и любить каждого как брата или сестру? Так этого даже Бог пока не сумел. Решать все проблемы за людей тоже плохой вариант – я одна, а их много. Так хотелось дать им немного чуда, немного магии, немного понимания, что жизнь – вот она. И она прекрасна!

Молли с печальной улыбкой качает головой, делая глоток пряного чая.

– И что же вы сделали? – девушка задаёт вопрос только после того, как заканчивает жевать очередную вилку салата.

– Всё и понемногу. Одному помогла деньгами, другому – советами, третью научила заботиться, но… Мир не изменился, моя дорогая. Мир остался таким же серым, несчастным, унылым местом, в котором даже анг… человек, не может спасти хотя бы одного человека.

– И вы сдались?

– Нет, – Молли хихикает. – Я построила это кафе и дала каждому шанс изменить свою жизнь самому. С моими советами или без, но жизнь продолжается и любит каждого.

Люси кивает, совершенно не понимая, какой намёк ей хотят дать. Сдаваться? Дать людям шанс? Дать шанс маме? Что она должна сделать?

– Бабушка Молли, я не понимаю…

– Тю, чего тут понимать? Старая я уже, глупости говорю, – улыбается Молли, запутывая ещё больше.

– Неправда, вы…

Дзинь.

Дверной колокольчик звенит тревожно, предупреждает об опасности, скручивает полный желудок до тошноты.

– Добрый вечер, миссис Гудроу, – спокойный деловой тон Софи Грант мурашками пробирает тело Люси. – Люсиль.

Девочка съёживается, горбит плечи лишь на миг. Когда оборачивается – спина выпрямлена, подбородок вздёрнут, в глазах уверенность и твёрдость.

– Мама, – голос чуть вздрагивает от напряжения.

– Миссис Грант, – Молли щёлкает пальцами и шаркает галошами в сторону барной стойки.

– Итак, ты наигралась в побег? – Софи ставит сумочку на стул и садится на соседний, жестом приглашая дочь пересесть к ней.

– Я не хочу домой, – Люси послушно пересаживается, но это единственное, в чём она собирается подчиняться.

– И чем ты собираешься заниматься? Сидеть на шее у мисс Гудроу? Подрабатывать официанткой и писать книжки, положив под крест годы труда и упорства?

– Не нужны мне эти труды и упорство, – Люси отвечает шёпотом, теряясь в собственной неуверенности.

Действительно ли она хочет бросить всё, чем занималась, отказаться от всех достижений, выбросить часть самой себя? На этот вопрос нет ответа или же он ей просто не нравится, поэтому так страшно его озвучить.

– И даже твои сказки? – Софи усмехается как-то устало, будто эта железная женщина способна скрипеть, как несмазанные качели.

Перед глазами Люсиль появляются две гигантские кружки какао, украшенные сверху взбитыми сливками, маршмеллоу и шоколадными вафельными трубочками. Люси смотрит на тётушку Молли недоумённо, смотрит на маму, которая обнимает ладонями кружку. Не возмущается, что это слишком много калорий, она на диете и не хочет иметь жирные бока, как у коровы. О.б.н.и.м.а.е.т.

Незнакомая, непривычная женщина напротив берёт длинную чайную ложку, подхватывает белую пену и без раздумий отправляет в рот.

– Мам? Всё в порядке? – Люси спрашивает осторожно, медленно, как обычно успокаивают разъярённого пса.

– Отлично, замечательно, просто лучше всех, – выдаёт Софи, и в её голосе тонна усталости, десяток килограмм сожалений и щепотка разочарования. – Как ещё могут быть дела у Злой ведьмы неудач?

Люсиль вздрагивает, сжимается, отворачивается. Пинает ножку стола. Она не хотела. Не хотела делать маму злым монстром, не хотела писать с неё ведьму, но… Отчего же ведьма всегда была так похожа? Говорила мамиными словами, уничтожала леса и миры мамиными жестами.

– Люси, почему? – мама откладывает ложку в сторону и смотрит на дочь долгим потухшим взглядом. – Почему не рассказала сразу? Разве я недостаточно старалась для тебя и Тори? Разве заслужила стать злодеем в твоей сказке?

Впервые Софи кажется обычным человеком, а не суперженщиной, которая может одним стуком каблучка перевернуть весь город с ног на голову. От этого неприятно сжимается сердце, в носу и глазах печёт, и хочется просто уткнуться лицом в плечо, пахнущее лемонграссом и мелиссой. Обнять покрепче и плакать. Плакать, пока не закончатся все слезинки, накопленные за десять лет.

– Я… я не хотела… оно как-то само, случайно… – Люси мямлит, но впервые не получает за это замечание.

– Что ещё у тебя получилось случайно?

– Мам… – Люси теряется, не знает, что сказать, как объяснить, как доказать, как стереть с себя боль чужого разочарования.

Софи сдёргивает с шеи рабочую флешку, с которой никогда не расстаётся, с силой кладёт на стол и подталкивает к дочери.

– Тебе. Мы оцифровали шестнадцать тетрадей. Я нашла для тебя редактора и корректора, которые согласны взяться за текст, подыскала несколько издательств, которые могли бы напечатать. Распорядись этими ресурсами мудро.

– Мам, ты… – Люсиль по привычке давит слёзы, не даёт себе дышать, пока не успокоится. Ей страшно и очень хочется знать, бросит ли её мама, оставит ли после этого разговора в кафе «Жизнь» навсегда вместе с книгами.

– Я расскажу тебе одну историю про девочку, которая мечтала стать художником. Она рисовала днём и ночью с пяти лет, всем говорила, что однажды станет великой и откроет выставку в Лувре. Рисовала на самом деле так себе, но верила в себя до последнего, – Софи улыбается задорно, посмеивается над самой собой. – До тех пор, пока однажды не обнаружила, что в комнате нет ни одного рисунка, никаких альбомов и цветных карандашей. Догадываешься, что произошло?

– Дедушка?

Софи кивает, явно гордясь сообразительностью дочери.

– Она не смирилась и рисовала в школе на уроках, на переменах, приносила свои художества домой, чтобы наутро снова увидеть пустой стол. Другим детям приносили подарки зубная фея, пасхальный кролик, лисичка и прочие. У неё же забирали, забирали и забирали. Она рисовала ручками, простым карандашом, мукой, макаронами, соусом на овсянке. Как думаешь, кем она стала? – Софи помешивает какао, размазывает сливки, выкладывает ложкой маршмеллоу так, чтобы появилась улыбка и глазки, а вафельки стали торчащими рогами.

– Владельцем картинных галерей, – тихонько отвечает Люсиль, до жгучей боли желающая обнять, прикоснуться, погладить по идеальной причёске ту, кого всегда считала препятствием на пути к счастью.

– Я так и не нарисовала ни одной картины. Отец сказал, что если я не одумаюсь, то до конца жизни он не проронит ни слова в моём присутствии, – Софи фыркает, насмехаясь над собой маленькой. – Как думаешь, какой урок есть в этой истории?

– Что близкие дороже мечтаний?

– Я когда-то сделала такой же вывод и поклялась, что моим детям не придётся выбирать, что я дам им всё, что у меня есть. Тебе нравилась Лара Фабиан – и я наняла тебе учителя французского, ты плакала, что самые интересные китайские мультики не переводят – и я записала тебя на китайский. Ты мечтала быть танцовщицей, фигуристкой, диктором, моей помощницей – и я водила тебя на балет, на каток, на постановку речи, на искусствоведение, – Софи зажимает пальцы по одному, перебирая то, о чём Люси когда-то мечтала. – Ты хотела писать, рассказывать истории всему миру, но продолжала прятать их под подушкой, исписывать тетради, которые никто не должен найти. Если прятать себя ото всех, то никто не узнает о твоём таланте. Я хочу, чтобы вы с Тори были счастливы, а не стали мной.

– Значит, мне можно?.. – голос Люси робкий, неуверенный, недоверчивый.

– Можно, но только не в ущерб сну, – Софи явно борется с собой, но всё же выдаёт продолжение: – И учёбе в школе. Мне бы хотелось, чтобы ты получила хорошее образование.

– Так и знала, что ничего не изменится, – надежда в Люси тает быстрее, чем комок снега, занесённый домой.

– Ты можешь не ходить на китайский и французский, оставить себе только фигурное катание или балет, – без размышлений идёт на уступки мама после глотка какао. – И читать Тори вечером то, что написала. Можешь пользоваться ноутбуком.

– А можно на курсы? – в вопросе надежды столько, что мир определённо рухнет от отказа.

– Можно, но после того как Джордж проверит квалификацию преподавателей.

– Мамочка, ты самая лучшая!

Люсиль вскакивает из-за стола, бросается к Софи, крепко обнимает за шею. Оказывается, от мамы и сейчас пахнет детством – лемонграссом с мелиссой, оказывается, её руки такие же тёплые и нежные, оказывается, обниматься, не сдерживая слёз, очень приятно. Ладонь с кольцом лаской проходится по спине, по волосам, стирая страхи и переживания этого дня. Тишина укутывает пушистым одеялом, давая пережить застарелую боль. Часы оглушительно отбивают полночь.

– Пошли домой? – мама предлагает едва слышно, словно громкостью боится порвать тоненькую красную нить, соединяющую их сердца.

– Поехали, – соглашается Люси, подхватывая сумку.

– Карета превратилась в тыкву, поэтому мы идём пешком, – смеётся Софи. Люсиль не понимает. – У Роберта рабочий день до десяти вечера, трамваи не ходят, а как вызвать такси, я не знаю.

– О, тогда я покажу тебе короткий путь домой! – Люси улыбается широко, сплетает свои пальцы с мамиными. Оборачивается, но не находит добродушную старушку в зале, кричит: – Бабушка Молли, спасибо!

– Помни, что ты всё ещё Грант, – наставляет мама с хитринкой во взгляде, а затем совсем по-детски кричит: – До свидания, мисс Гудроу.

Они вдвоём выныривают на улицу, тонущую в свете фонарей, не замечая, как сама по себе закрывается дверь, переворачивается на ней табличка, сообщая, что кафе «Жизнь» закрыто. Люсиль подпрыгивает, восторженно рассказывая маме о планах, на что та постоянно кивает и лишь однажды даёт ответ:

– Если бы ты была художником, твои картины однажды попали бы в Лувр.

15. Жизнь десятая. Дать

Густые волосы чёрными змеями разметались по подушке, сбились в вихри, закружили сны. Лизетта мечется по постели, невнятно бормочет, ладонями гладит простыни. Открывает глаза с первым писком дочери. Выпрыгивает из постели, бережно берёт малышку на руки, прижимает к себе:

– Тише-тише, кроха. Проголодалась?

Маленькая Илона хнычет вместо ответа, причмокивает губами, ищет мамину грудь. Лизетта защёлкивает на талии подушку для кормления, садится на диван и прижимает дочь к себе. Чёрные глаза смотрят в бездонное ночное небо, не находя там ни одной даже самой крошечной звёздочки. Лизетте кажется, что ослепла, что мир натянул ей на голову непроницаемый мешок и теперь она задохнётся. Лизетта вовсе не против прекратить дышать.

Через двадцать минут Илона сонно причмокивает, отлипает от матери, не просыпаясь. Лизетте хочется радоваться, что дочь хотя бы сейчас уснула быстро, хочется надеяться и верить, что малышка проспит до утра, что вот-вот и она сама ляжет спать. В её озере радости настолько пусто и сухо, что даже смешливый дождь и океан восторга не смогут пролить на поле отчаяния хоть каплю влаги. Лизетта отщёлкивает подушку, берёт Илону столбиком, бросает взгляд на часы.

04:44

Десять минут начинают бег. Лизетта ходит по комнате, переступает через скрипучие доски, неслышно пританцовывает, чтобы не заснуть на ходу от усталости. Не смеет выглянуть даже на кухню за стаканом воды, чтобы не разбудить дочь или мужа. Она в который раз забывает принести бутылку и маленький творожок, чтобы скрасить бессонные ночи. Замаскировать отсутствие сна больше двадцати минут за раз неспособна и самая дорогая косметика, которой у Лизетты навалом. Лежит, пылится на полочках, отматывает срок годности.

Сил едва хватает на то, чтобы жить.

Ещё пять минут ходить с ребёнком в трясущихся от слабости руках. Лизетта боится закрывать глаза, поэтому раскрывает их как можно шире, моргает как можно реже. Не спать, только не спать! Спотыкается, скрипит половицей, крепче сжимает Илону. Замирает. Прислушивается. Тишина. Давящая, удушливая, тошнотворная и чужеродная. Такая пугающая, будто в ней притаился сам дьявол, желающий украсть чистую душу. Лизетта аккуратно кладёт малышку в отдельную кроватку и устало падает на разложенный диван. Засыпает мгновенно и даже не жалуется утром на тянущую поясницу – тело болит и без дивана.

Сны ей не снятся уже девять месяцев, просто не успевают. Бессонница и тревога преследуют с беременности, когда она каким-то образом подхватила инфекцию. Свекровь кричала, муж возмущался и колотил стены, мама охала в трубку, причитая на непутёвую дочь, отец лишь строго сказал:

– Не о себе, так хоть о ребёнке подумай.

Лизетта думает. Всю беременность день и ночь гадает, на кого же будет похожа малышка, как звонко будет смеяться, сколько игрушек ей надарят и как придётся потом отбиваться от кавалеров. Выбирает имя. Красивое, нежное, твёрдое и одновременно сильное, уверенное, чтобы могла не идти, а лететь к своим целям. Муж кривится, но соглашается назвать дочь Илоной. Ему, вообще говоря, всё равно: это не сын, поэтому пусть хоть Люся, хоть Радомира – разницы никакой. Лизетта с улыбкой соглашается, всей душой считая, что дочь ничем не хуже.

Тихое хныканье будит женщину снова. Процесс повторяется по кругу и днём, и ночью без остановки. Зов дочери не даёт нормально сходить в душ, умыться, выйти на спасительную прогулку. Не даёт ни глотка воздуха. Лизетте чаще и чаще хочется не дышать. Но вместо этого она ласково поёт колыбельную, целует лысую макушку, пытаясь понять, как можно любить этот комочек ещё сильнее, ещё нежнее. Тонет во всеобъемлющей, всепоглощающей любви к ребёнку и не вспоминает то, что любила раньше.

Не вспоминает про танцы, в которых выплёскивала эмоции и мысли, выплясывала красками чувства на холст из музыки. Не вспоминает хор, где многоголосье сливается в один долгий и нежный звук, создавая удивительное полотно событий. Не вспоминает друзей, с которыми хоть в горы, хоть на балкон с ароматным вишнёвым чаем. Не вспоминает о свободе, пьянящей и желанной, когда можно в любое время дня и ночи изменить планы, сбежать из дома на волю. Не вспоминает про любимый эспрессо, про улитки с орехами и корицей, про жгучие соусы и сочную кислую вишню. Не вспоминает про лёгкость, про вольность и любовь к себе. Не вспоминает. Размазывает себя и остатки сил по домашней чистоте, трём блюдам на ужин, по детским массажам и развивающим играм, по чужим жалобам «ты всё делаешь не так».

Размазывает, растирает, растворяет свою уверенность, индивидуальность, делая всё, чтобы по-прежнему быть хорошей. Для мужа и дочери, для мамы и свекрови, для отца и свёкра, для друзей и подруг, которым абсолютно неинтересно слушать о детях и попытках не сойти с ума. Пытается, ломается, сдаётся. Придумывает десятки способов умереть, чтобы никогда их не осуществить. Живёт, как робот, которому не нужен сон, еда и отдых.

– Я тебя в шесть месяцев уже борщом кормила и по килограмму клубники давала. А что, отбирать, что ли? И ничего не сыпало, – возмущается мама, когда Лизетта заикается о том, что Илону обсыпало на первую в жизни гречневую кашу. – Самой нужно гречку обжарить, проварить и растереть, а не эти ваши порошки сыпать.

– Надо сажать, пусть привыкает. А там через пару недель и на горшок можно. Нечего ребёнку в подгузниках опрелости зарабатывать, – авторитетно заявляет свекровь, одним движением усаживая малышку в подушки на диване. Илона верещит, пытается сбежать из грубых рук. Лизетта находит последние силы, чтобы возразить.

– А чего ты споришь? Она уже двоих вырастила. И ничего, спина ни у кого не сломалась, – закатывает глаза сестра по видеосвязи, обмахиваясь журналом на пляже.

– Нет ужина? А чем ты весь день занималась? Ходишь как бледное привидение, по квартире всё разбросано, полы три дня немытые, жрать нечего. Мне дома женщина нужна, а не вот это! – устраивает разнос муж, вернувшийся с работы на два часа позже с тонким шлейфом запаха чужих духов. Женских.

Лизетта беззвучно воет в подушку, душит в себе жалкие слёзы. Плакать при дочке нельзя – кроха будет тревожиться, реветь громче и чаще. Не даст мужу выспаться. Нельзя плакать при матери и свекрови, ведь в их время не было ни стиралок, ни подгузников, ни прикорма в баночках. Нельзя плакать при сестре, ведь «ты сама ребёнка заводила, надо было думать раньше». Нельзя плакать при муже, ведь он терпеть не может женские сопли и слёзы. Нельзя плакать в душе наедине с собой, ведь тогда Лизетта не сможет остановиться. Нельзя плакать у врача на приёме и до хрипоты спорить, что с молоком у неё всё нормально и аллергия у ребёнка на гречку, ведь педиатр знает лучше всяких «неадекватных мамаш, которые дитё гробят». Нельзя плакать, пытаясь разобраться в составе смеси и доказывая, что это не ты исчадие ада, которое ребёнка от груди эгоистично отлучает, а показания по здоровью. Нельзя, нельзя, нельзя.

Лизетте можно улыбаться, можно быть счастливой мамой, которая радуется каждому писку ребёнка, можно быть всем довольной и постоянно доступной женой, можно быть послушной невесткой и дочерью, даже если свекровь и мама говорят делать противоположные вещи, можно быть слушателем и советчиком для одинокой сестры. Можно быть кем угодно, кто всегда абсолютно счастлив. У тебя ведь есть ребёнок.

– Дети – это счастье, – восторженно вздыхает сестра, которая видит Илону только по видеосвязи.

– Счастливая ты, у тебя всё есть, – горделиво причмокивает пивом муж.

– Ах, вот бы почаще вас видеть, я так люблю Илоночку, – томно вздыхает мама, которая находит время принять роды у кошки подруги на другом конце города, но никак не может дойти к дочери в соседний подъезд.

– Вот заберу у вас Линку на выходные, отдохнёте, побудете вместе, – каждый месяц обещает свекровь, коверкая имя ребёнка. И никогда не забирает.

Лизетта абсолютно согласна, что Илона – маленькое счастье и солнышко в её жизни. По крайней мере, станет им, когда усталость пройдёт, но больше не верит ни одному обещанию. Заставляет себя вставать, мыть полы дважды в день, готовить первое, второе и компот. Убеждает себя, что руки трясутся от плохой выносливости, швы и разрывы ноют, как и у всех, спина отваливается, но это обязательно пройдёт, стоит ей только заняться йогой и плаванием.

Дни тянутся бесконечностью, сливаются в месяцы, не отличаются один от другого, сводят с ума. Тридцать способов умереть каждый день пополняют список того, что Лизетта не сделает никогда. Там же находят приют мечты о танцах, хоре, плавании и походах в горы. В интернете говорят, что пелёнки, бессонные ночи, потоки слёз – пройдут, зубы – вылезут, а кризисы – останутся позади.

Лизетта знает, что это не закончится никогда.

Весна приносит немного светлой надежды. Приторно-сладкий аромат женских духов на рубашках мужа вызывает лишь благодарность – сегодня на один отчитывающий и унижающий голос станет меньше. Илона научилась сидеть и ползти, пытается делать первые шаги и даже может прожить две минуты без матери. Окна распахнуты, тряпка смывает грязь, запускает в дом солнце. Лизетта насвистывает мелодию из далёкого прошлого, высовываясь наружу наполовину. Только бы дотянуться до последнего пятнышка…

04:44

Тен резко открывает глаза, подскакивает на постели, вжимается в одеяло. Её трясёт, тошнит и разрывает от ужаса. Рядом на кровати пусто, под одеялом холодно и одиноко. Паника сжимает лёгкие, комом бьёт под дых, заставляет губы неметь и почти беззвучно звать:

– Сэв…

Тен давится кашлем, дрожит, рассыпается ледяной крошкой по воспоминаниям.

– Здесь, я здесь, – как из-под воды доносится ровный, спокойный голос Сэвена, чьи руки укутывают в кокон беззаботности и тепла с запахом карамели.

Тен кивает, прижимается, прячет голову на крепкой груди, жадно дышит, пытаясь избавиться от удушающего комка.

– Ты просто мыла окна, – хрипло шепчет мужчина, поглаживая густые чёрные пряди.

Тен мычит в ответ, утыкаясь носом в его ключицы.

– Мы не встречаемся, – вся фраза на коротком выдохе.

Тен стискивает пальцами белую футболку Сэвена.

– Ты абсолютно свободна в своих движениях, мыслях и чувствах, – шёпот прямо в ухо успокаивает, убаюкивает страх.

Тен раскачивается заведённым маятником, оставляет пятна-капельки на простынях и одежде. Сэвен касается невесомыми поцелуями лба, щёк, макушки, ледяных пальцев.

– Ты просто мыла окна, – раз за разом внушает Сэвен, убеждает, что они совсем не встречаются и рассказывает Тен про свободу. Цикл за циклом, час за часом.

Рассвет приносит опустошённость, облегчение и головную боль. Сэвен укладывает Тен на подушку, поправляет одеяло и мягко чмокает в нос.

– Поспи, я передам твои сюжеты Туту и Найн.

– Хочу сама.

– Тебе нужно отдохнуть и…

– Сэвен, я не больна. Это просто Кара, – Тен говорит спокойно, почти как строгая наставница несмышлёныша, будто бы не она раскачивалась в истерике и оставляла длинные красные борозды царапин на мускулистых руках.

– Кара прошла три года назад, Тен, – слова в его рту горче китайской тыквы. – То, что ты делаешь с собой, давно уже не Кара.

Тен молчит, упрямо сжимает губы, давит взглядом чёрных глаз. Сэвен безысходно вздыхает.

– Принесу чай и улитку, – он встаёт с постели, запрыгивает в белые гостиничные тапочки и такой совершенно домашний отправляется на первый этаж кафе.

Тен не произносит «спасибо», которое каждый раз рвётся из самого сердца, зажимает его зубами, не позволяет выплеснуться наружу. Спасибо не для него. Оно принадлежит чужим. Тем, кого нужно просить, кого приходится умолять о помощи, но никак не тем, кто протянет руку помощи до того, как Тен произнесёт хоть слово. Тен хочется благодарить его за то, что всё ещё не встречается с ней, что всё ещё любит и терпит ночные кошмары, что спасает раз за разом из самой страшной и тяжёлой тьмы, в которой она потерялась, утонула, спряталась.

Она знает, конечно, знает, что эти слова ритуала – ложь. Знает, что случилось в тот день, знает, что они вместе уже восемь лет, знает, что ей не видать свободы целых двенадцать. Знает, знает, знает. Отказывается принимать. Отказывается верить. Отказывается произнести правду.

Тен вылезает из одеяла. Босыми ногами идёт по холодному полу, вытаскивает отутюженные чёрные брюки, обувает аккуратные лодочки, но позволяет небольшую шалость – надевает его рубашку вместо своей. Объёмный пучок украшает затылок, красная помада идеально ложится на губы, тушь не оставляет комков на ресницах, золотая цепочка с крупными звеньями едва касается ключиц, сочетается с серьгами-кольцами. Обручальное кольцо долго греется на ладони, пока Тен внушает себе, что оно не снабжено шипами и кольями.

– Миледи, ваш завтрак… вау! – Сэвен замирает в дверях, с восхищением рассматривая сегодняшний бизнес-образ возлюбленной, прочищает горло. – Ты так хороша!

Тен знает, что это не только про внешность, но и про всю неё, знает, что вычурные, но пустые комплименты для других. С ней он искренний, настоящий. Родной. Смешок срывается с алых губ. Только Сэвен может так любить, так принимать любую правду, как не умеет она сама. Если бы они встретились раньше…

– Поможешь? – в ладони маленькое золотое кольцо с гравировкой внутри «суждено».

Сэвен сглатывает. Поднос с металлическим звоном опускается на столик возле кровати, напитки плещутся, пытаясь перепрыгнуть стеклянные бортики кружек.

– Да, – сипло шепчет Сэвен, и в этом ответе слышится нечто большее, чем просто согласие надеть украшение.

Длинные пальцы сжимают нагретый металл, крутят, вращают кольцо, несмело надевают на безымянный палец, будто всё по-настоящему. Тен кажется, что это неправильно. Фальшиво, не так, как должно. Но в груди тепло, словно маленькое солнышко сияет только для неё одной. Сэвен руку не отпускает, долго смотрит на это кольцо – всего лишь придуманную сценарием деталь.

– Поможешь и мне? – его голос не слушается, скрипит и срывается.

Тен кивает, пусть и знает, что и в сотне миров не найдётся сценарий, в котором Сэвен будет играть женатого. С трепетом ждёт, когда он вернётся с точно такой же бутафорией, как у неё и только тогда отвечает:

– Да.

Кольцо обнимает, согревает холодные бледные пальцы, прячет маленькую родинку под надписью «вместе». Это ложь, обман, о котором знают все. Это правда, по-настоящему, о чём знают только они. Чай остывает, укутывает комнату ароматом вишни и карамели, но двое молча рассматривают сплетённые пальцы, не решаясь их расцепить. В мыслях сотни «если бы». В чувствах – гаммы от трепета до желания плакать. В глазах – тысячи слов, которым рано зазвучать вслух.

– Если мы простоим так ещё пять минут, то я отправлюсь на работу без завтрака, – негромко говорит Сэвен, даже не пытаясь отодвинуться или пойти за стол.

– М-м-м-м, – гудит Тен. Она уже опоздала.

– Улитка с корицей ещё тёплая, хрустящая, – снова предпринимает попытку Сэвен, но слова продолжают расходиться с действиями. Точнее с бездействием.

– М-м.

– Как думаешь, я могу ошибиться второй раз за девятнадцать лет? – выдаёт он настоящие мысли.

– Можешь, но не можешь, – Тен улыбается мягко, ярко, совсем как до Кары.

– Как прикажете, миледи не миледи! – смех Сэвена бархатный, тёплый и по-домашнему уютный.

Губы осторожно касаются щеки, не смея испортить макияж.

– До вечера.

– До вечера, – повторяет Тен, отпуская широкую ладонь.

Сэвен надевает ещё пять колец на обе руки, цепляет браслеты. Уходит, подмигнув напоследок.

Тен жмурится, слушает то тревожное внутри, что сейчас довольной змеёй греется о золотой блеск на безымянном пальце. После такого пить чай в одиночестве совершенно не хочется. Тен подхватывает сумочку, стучит каблуками по лестнице, гордо расправляет плечи.

– Доброе утро, тётушка Молли!

– Жизнь тебя любит, малышка Тен! – Молли протирает столик, хитро подмигивает, поглядывает на кольцо, будто знает.

Тен запинается на последней ступеньке.

– Осторожно! – Хандред вовремя придерживает девушку, не позволяя упасть.

– Спасибо, – Тен отстраняется, поправляет рубашку и украдкой поглаживает кольцо. – Ты вернулся?

– Тц, а меня уже не ждали? – и снова этот раздражающий ответ вопросом на вопрос.

– О, так ты собирался возвращаться? – деланное удивление и невинный взгляд удаются Тен лучше всего.

– А вы хотели устроить мне приветственную вечеринку? – искреннее любопытство на грани сарказма, ангельская улыбка и изящная рука, убирающая со лба чёрную чёлку.

– Ах, неужели нам придётся всё отменить? – Туту пытается включиться в эту игру, но не выдерживает и хихикает, обнимая Хандреда. – Я соскучилась, честное балеринское.

– Прям-таки балеринское? – приподнимает бровь ссутулившийся парень в растянутой серой футболке, сжимая тонкую талию ладонями.

– Я рада тебя видеть, Хан, – Тен растрёпывает чёрный короткий ёжик почти забытого друга и поддавшись радостному настроению, щёлкает его по носу. – Жизнь тебя любит.

– И тебя тоже, Тен, и тебя тоже, – скрипит Молли, вытаскивая из кармана шали небольшие баночки с конфетами, которые вскоре займут почётные места на двадцати семи столах.

– Встретимся вечерочком? – поигрывает бровями Хандред.

Тен закатывает глаза. Разве кто-то не знает, что в следующий раз Хана к ним занесёт лет через десять?

Каблучки задорно стучат по паркету, приглушаются пушистым придверным ковриком, выбивают ритм по мощённой дорожке мимо лениво открывающихся магазинов, потягивающихся и зевающих работников, несущих прошитые портфельчики в офисы. Тен шагает широко, уверенно, неторопливо, с видом абсолютной победительницы. Колокол звенит вдалеке, словно возвещает других о её появлении среди простых смертных.

– Простите, задержалась, – обворожительный оскал даёт понять, что и вовсе ей не жаль и она задержалась бы ещё дольше. – То семья, то работа. Совсем ничего без меня не могут.

Чёрные глаза мгновенно фиксируют выражения лиц: натянутая улыбка и зависть – Луизы, глупое хлопанье глазками и фальшивое восхищение – Марты, доброжелательность и искренность – Викки, недовольство и понимание – Энн.

– Мы уже расстроились, что ты не придёшь, – в гигантском озере сожалений Марты можно устраивать соревнования по фридайвингу. Правда, сожалеет она скорее о том, что Тен пришла.

– Как здорово, что ты всё-таки вырвалась, – заискивает Луиза, сплетничающая о доходах Тен больше, чем кто-либо другой.

– Не могла же я оставить вас одних страдать, – Тен улыбается, изящным жестом прося у официанта дополнительный стул. – Что я пропустила?

– Да ничего, – отмахивается Энн, не желая признавать, что первым делом при встрече всегда обсуждают опоздавшую.

– Лили, расскажи, как близнецы засыпают? Я и одного Шона уложить не могу… – со вздохом интересуется Викки у Тен.

– Прекрасно! Они спят даже лучше, чем мы с мужем, – Тен вживается в роль Лили, мысленно накидывая на плечи белоснежное пальто. – Одному бутылку, второму, пять минут – и спят. Даже ночью не просыпаются, а утром хохочут, общаются в кроватках и ждут, пока мы придём сами. Вот что значит правильное воспитание.

Энн закатывает глаза, Луиза поджимает губы, Викки горестно разглядывает узор на салфетке.

– Мы с рождения их приучали засыпать без родителей, а утром не подходили, пока не прозвенит наш будильник. У взрослых должен быть свой здоровый сон, – припечатывает Лили, пальцем указывая официанту на пункты меню, которые следует принести.

– Он же плачет…

– Поплачет и перестанет. Зато родителям легче. Мы и к горшку очень рано и быстро приучались, – продолжает Лили, постукивая ноготочками по столу. – Вообще, мы с Севом очень много читали об этом до рождения детей, так что читайте, девочки, и всё у вас будет в шоколаде.

– Вам просто повезло с детьми, – обиженно тянет Луиза, ища взглядом поддержки.

– Так говорят только ленивые мамы, которым плевать на детей, – лучезарно скалится Лили, помешивая принесённый официантом капучино с вишнёвым сиропом.

Подруги раз за разом меняют тему, но Лили всегда даёт мудрый бесячий совет, подсказывает, кто в чём неправ, и делится идеальностью своей семьи. Бесит, бесит, бесит. Тен меняет имена как перчатки: Лили, Вероника, Алекса, Нинель, Зизи, Лола. Только сюжеты почти всегда остаются прежними – унижать, подавлять, рисовать недостижимые воздушные замки, рассказывать о жизни, которую всегда хотела для себя, но никогда не имела. Меняются и имена детей, мужей, работа. Не меняется лишь образ, который всплывает каждый раз в памяти: аромат карамели, синие глаза и надёжные руки, которые никогда не дадут упасть, ласковые слова, которые всегда обнимут и примут со всеми достоинствами и недостатками. В океанах лживых фантазий появляется ложечка правды, которая как фильтр начинает вбирать в себя боль и тяжесть прошлого.

Улыбка чуть искренней, взгляд немного ярче, ожидание конца дня вызывает всё больше предвкушения в груди. В конце она даже случайно даёт Бэтти дельный совет, который и правда сработает, если ему последовать. Ноги, вопреки желанию, едва плетутся домой, проклинают каблуки. Тен им вторит, ненавидя сценарии, однообразные лица, надоевшие жалобы и свою роль. Хочется в душ, чтобы смыть с себя пыль и грязь чужих проблем, хочется к любимым глазам, к остывшему утреннему чаю с размякшей улиткой, хочется в родные объятия с запахом карамели. Хочется. Осознание удивляет, легонечко бьёт плюшевым молоточком по голове. Ей. Снова. Чего-то. Хочется.

Стук каблуков сменяется беззвучным шлёпаньем босых ног по тёплой от дневного жара плитке, волосы обретают свободу и заигрывают с ветром. Растрёпанная, свободная, с чем-то разрывающим грудь изнутри Тен возвращается туда. Гладит пальцами тёмно-зелёную кожу, чертит ногтем дорожку по красному бархату, задевает ногой грубую ткань песочного цвета кресла-подушки, скользит стопами по затёртому паркету, впитывая его прохладу. Дышит запахами острого какао, медовой липы, бодрящего кофе, свежей бузины и кислого крыжовника с лимоном. Скользит взглядом по ярким пятнам жёлтого света и улыбается, пока не находит Молли. Улыбка становится шире, когда старушка одобрительно показывает «окей».

Тен поднимается по скрипучим ступенькам, с каждым шагом замедляясь, не в силах справиться с нежностью и трепетом в груди. Страх сковывает, когда ладонь уже лежит на ручке, кричит ей бежать, спасаться и прятаться в одном из сотни районов. Тен дышит, повторяет, что свободна, что может выбирать свою судьбу сама. Нажимает, открывает дверь и делает последний шаг. Жмурится, не закрывает спасительный выход, словно даёт себе путь отступления.

– Тен? – Сэвен в самом глупом из всех рабочих костюмов. Ярко-красные листья пальм разлетаются по рубашке с коротким рукавом и белым шортам. – Ты… ты просто мыла окна.

Голоса в голове стихают, разбегаются тараканами по углам.

– Мы не встречаемся, – продолжает Сэвен, обхватывая длинными пальцами её широкие плечи.

– Нет, – выталкивает из себя Тен. – Мы женаты.

– Да, конечно, мы давно перешли на «ты», – подтверждает мужчина, облизывая пересохшие губы.

Тен открывает глаза, в которых танцем сплетаются печаль и что-то живое, искрящееся, похожее на счастье.

– Сэвен, мы женаты, – для убедительности постукивает пальцем по золотому кольцу, надетому утром.

Сэвен замирает, думает, что у него галлюцинации, что его Тен не может так спокойно произносить подобные вещи. Но девушка перед ним пахнет вишней, светит любимой улыбкой, крутит золотую кругляшку и убеждает его в том, о чём даже страшно мечтать.

– Ты… как ты?.. – он не знает, как задать вопрос правильно, но точно знает, что поймут.

– Я не излечилась, – подтверждает самое страшное. – Но я хочу попробовать. С тобой. Можно?

Сэвен судорожно сглатывает, кивает, прячет под веками синие глаза и начинает сначала.

– Ты просто мыла окна.

Кивок.

– Мы женаты.

Кивок.

– Ты свободна в своих действиях, чувствах и мыслях.

Сладкий поцелуй со вкусом вишни на губах лучше любого ответа. Пусть падение не было случайностью, пусть до её свободы ещё долгие двенадцать лет, четыре из которых пройдут без него. Пусть. Сейчас у них есть ещё восемь, чтобы просто жить.

16. Жизнь одиннадцатая. Второй шанс

Седые волосы уже давно облизали виски, морщины глубоко поселились на некогда молодом лице, окружили глаза, нос, но едва ли тронули фальшиво улыбающийся рот. Дориан смотрит на плавающие в кружке маленькие косточки малины, вдыхает аромат мяты и думает. Куда же он потратил жизнь?

За спиной шепчутся люди, показывают пальцем, тыкают в телефон и незаметно фотографируют старичка с надкусанным греческим пирогом на оливковом масле, из мякоти которого задорно выглядывают орехи и цукаты. Дориан привычно не замечает других, только иногда меняет позу, едва заметно добавляет полуулыбок или задумчивости своему лицу, пока очаровательная юная леди в нежно-голубом воздушном платьице не решается подёргать его за рукав.

– А вы правда Дориан Фонэйгель?

– Правда, – старик как маску натягивает самое тёплое и умиротворённое выражение лица. – Как тебя зовут?

– Эль. То есть Изабэль, но друзья зовут меня Эль.

– Ты хочешь автограф, крошка Эль? – лицо старичка озаряется каким-то небывалым внутренним светом, в глазах плещется и переливается тепло и искренняя нежность.

– Нет, я хочу послушать истории, – твёрдо заявляет девчушка, натыкаясь на суровый взгляд матери. – Если вы не заняты. У меня сегодня день рождения, вот.

Дориан нежно похлопывает малышку по голове, кивая её обеспокоенной маме.

– Расскажу, отчего ж не рассказать истории такой очаровательной леди. Сколько же тебе исполнилось?

– Пять! – в голосе девочки слышна неподдельная гордость, и она даже совсем чуть-чуть задирает маленький носик.

– Совсем большая, – Дориан оставляет кружку недопитого чая, надкушенное сливочное пирожное и медленно бредёт к камину, возле которого уже собрались маленькие гости именинницы. – Да вас тут много, как я погляжу! О чём же вам рассказать?

– Крокодилы!

– Львы саванны!

– Бегемоты и медузы!

– Воздушный шар!

– Тихо всем! Я хочу послушать, как дедушка Дориан от акул спасался! – сурово топает ножкой Эль, усаживаясь на фиолетовую подушку.

– Слово именинницы – закон, – важно соглашается старик, отвешивая Эль полупоклон. – Но и остальные истории я непременно вам поведаю.

Детишки радостно хлопают в ладоши, рассаживаются по ковру, обнимают подушки и плюшевые игрушки, затихают так просто и быстро, как будто кто-то выключил звук.

– В тот год я впервые вышел на яхте в море один. Наслаждался переливами моря, грелся на солнышке и собирался вернуться через недельку-другую, когда закончится еда. Дельфины выпрыгивали мне навстречу, чайки пели музыку, и жизнь казалась настолько же прекрасной, насколько в вашем возрасте кажется великолепным поход в зоопарк. Девятнадцатое июля я не забуду никогда, – Дориан делает театральную паузу, оглядывается в поисках стакана воды, чтобы усилить драматичность. Натыкается взглядом на девчушку лет десяти с длинными светлыми волосами, манит её пальцем. – Мне бы водички.

Маленькая официантка кивает, а малыши в нетерпении подпрыгивают.

– Ну?! – не выдерживает Фред.

– Мне очень хотелось воды, самой обыкновенной чистой воды из бутылки все те восемьдесят дней, которые я провёл в море. Раненый кит появился из ниоткуда, рухнул на мой борт своей тушей. Пробоина ниже ватерлинии, яхта набирает воду, собирается затонуть. Хватаю самые важные вещи: ножи, консервы, еду, воду в бутылках, одеяло, аптечку, инструменты для заплаток и документы. Сбрасываю в надувную лодку, которую взял с собой по настоянию друга, повёрнутого на безопасности. Я тогда смеялся над ним, хохотал в голос каждый раз, когда видел её. Теперь же был благодарен за то, что небеса послали мне такого советчика.

– А кит? Что стало с китом? – дёргает за рукав Мигель, возвращая Дориану ощущение реальности.

– Не знаю, малыш. Может, уплыл, может, догнали китобои. В тот момент я лишь вспоминал, в какую сторону нужно плыть, чтобы оказаться на берегу. Грести было нечем, я мог использовать только руки, которые быстро уставали от нагрузки. Поэтому что нужно делать каждое утро, детишки? Правильно, зарядку! – вставляет наставление в рассказ Фонэйгель, поучительно потрясая указательным пальцем. – Скоро я понял, что грести бесполезно и лучше просто довериться течению. Бури и грозы вздымали волны, окатывали водой с головы до ног. Солнце в безоблачные дни палило нещадно. Еда заканчивалась, даже если я экономил и ел всего по одной банке консервов в день. Пил дождевую воду, терялся в подсчётах, сколько дней меня мотает по морю, а может, я и вообще в океан выплыл. Трижды мою лодку переворачивало, дважды я терял половину оставшихся запасов.

Дружные вздохи ужаса, прижатые к лицу ладошки и испуганные глазки заставляют сердце старика трепетать. В те дни он был молод, полон сил и жажды приключений. По крайней мере, убеждал себя в этом каждый день на суше и в море, отгонял бурной деятельностью мысли и робкое желание. Желание вернуться домой к своей Сандре, устроиться на самую обычную работу, где самое страшное, что может случиться, – закончится бумага в принтере перед совещанием, а ты не распечатал важные документы. Желание завести ораву детишек, ну, или хотя бы пятерых. Играть с ними, веселиться, учить уроки и исцелять разбитые сердечки душевными разговорами.

– Я думал, что умру, сдамся и сам прыгну за борт, но продолжал каждый день подкачивать лодку, латать в ней дыры своим набором и молиться о спасении. А потом я столкнулся с ними. Стая из шести узкозубых акул накинулась на мою лодку, пыталась перевернуть. Я отбивался ножом, одеялом, консервной банкой. Хватал всё, что попадёт под руку, и бросал, бросал…

Новый глоток воды и ещё одна драматическая пауза. Дети, кажется, перестают дышать.

– Акула выпрыгнула из воды, подставила своё белое брюхо солнцу и рухнула на лодку, вгрызлась зубами в борт. Я понял, что живым мне от них не уйти. Схватил нож в одну руку, последнюю банку консервированного горошка в другую и приготовился к неравной битве. Меня сбросило в воду новым ударом.

– Ой, как же страшно! Как страшно, – шепчет Эль, закрывая ладошками глаза.

– Не бойся, я уверен, что он выживет, – успокаивает её сосед.

Дориан усмехается и продолжает:

– Фред прав. Я бы погиб, если бы удача вновь не повернулась ко мне лицом. Две касатки приплыли на мою мольбу, начиная охоту на охотников. Только что я должен был стать акульей закуской, а теперь – раз – и закуска они сами. Правда, это не решало мою проблему окончательно. Я всё ещё был в воде, и мне было некуда выбираться. Силы могут закончиться в любой момент, или вдруг акулы вернутся, или приплывут другие? И в это мгновение случилось ещё одно чудо. Впервые за восемьдесят дней на меня наткнулось китобойное судно!

Фонэйгель переплетает пальцы рук, укладывает их на живот, пока малыши хлопают в ладоши и кричат «ура».

– Они вытащили меня из воды, накормили и дали отдохнуть. Я проспал двое суток, не открывая глаза, даже чтобы поесть. Некоторые из моряков думали, что я умер, но вот он я – живой, невредимый и самую капельку невероятный!

Дориан поднимается с кресла, кланяется детям и взрослым, которые слушали эту историю не менее внимательно. Старик улыбается всем и каждому, отдаёт частичку собственного тепла взглядом, радуясь, что может сделать хоть чьё-то детство ярче, интереснее и веселее своими невыдуманными историями.

– Ещё, расскажите ещё! – просят дети вначале вразнобой, а затем скандируют хором.

– Могу рассказать вам короткую, но поучительную историю о дельфинах, а потом перейдём ко львам, – потирает ладони Фонэйгель в предвкушении. Снова жестом подзывает девчушку-официантку. – Чаю мятного с сахаром, пожалуйста.

– Сейчас принесу! – Люсиль улыбается и прытко убегает в сторону кухни.

– Ещё до случая с яхтой я безумно любил море. Всегда заплывал поглубже, переплывал буйки. Я ведь ещё и чемпион по плаванию, зачем мне возиться на мелководье, – ироничная усмешка растягивает пересохшие губы. – У самых буйков меня встретила компания дельфинов. Штук десять. Я был в полнейшем восторге! Они кружили меня, игрались, толкали носами друг к другу, как морские котики подбрасывают мяч. Я хохотал, веселился, пока не понял одну вещь. Мне не дают уплыть. Дельфины не просто кружат вокруг, они окружают, не выпускают. Топят.

Кружечка мятного чая бесшумно опускается на придвинутый столик, официантка замирает рядом, прислушиваясь к истории.

– Уже на берегу я прочитал, что, скорее всего, это группа дельфинов-нянек, которые защищают детей. Я не знаю, как мне удалось вырваться тогда. Повезло или просто хватило смелости и неординарности мышления. Я плыл так быстро, что однозначно получил бы олимпийское золото.

– А вы потом заплывали за буйки? – подаёт голос Люсиль.

– Нет, но ещё не раз плавал к ним. Правда, теперь уже убеждался, что нет там ни дельфинов, ни акул. Бояться чего-то нормально, но не стоит из страха делать культ «почему не». И при этом стоит, конечно, помнить базовые правила безопасности, – назидательный тон возвращается, заставляя детишек ёрзать.

– Это что-то вроде бойся, но делай безопасно?

– Почти, – Дориан надтреснуто хохочет. – Нельзя ставить себя в заведомо опасное положение. Например, плыть за буйки, едва научившись плавать, или будучи ребёнком плыть куда-то без взрослых. Но можно усердно тренироваться, и тогда однажды буйки окажутся в ваших руках.

– Буйки не буйки, плыви не плыви, кому это интересно? Вы обещали про львов рассказать! – возмущается Мигель, дуя губки. Его мама пытается усмирить сына недовольным взглядом, но тот храбро смотрит в ответ.

– И про львов расскажу, – с мечтательной улыбкой соглашается Дориан. – Точнее, про льва. Мы встретились в сафари-туре, когда мне было двадцать восемь, а Джорджу – тридцать два. Маленький хиленький львёнок с раненой лапкой просто не смог убежать от приближающегося автомобиля, а львицы не стали спасать. Спасли мы. Посадили в машину, дали воды и рванули прямо к ветеринару. Точнее, это Джордж повёз Лайона к ветеринару, а меня высадил у библиотеки. О львах мы тогда знали, только куда стрелять, чтобы отбиться от нападения.

Глоток тёплого чая согревает, освежает воспоминания. Кажется, как раз тогда он полюбил мяту и начал мечтать, что однажды познакомит своего сына с Лайоном.

– Джордж вернулся весь расцарапанный, практически бросил львёнка в меня и сказал, что в этом больше не участвует, и ушёл. Оставил, правда, выписку с рекомендациями. Я кормил Лайона по часам строго отмеренной дозой молока и сырого мяса, смело запихивал в пасть горькие витамины, которые тот норовил выплюнуть. Кутал, баюкал, играл, выгуливал на заднем дворе, бинтовал лапку. В какой-то момент вся моя жизнь сомкнулась на этом ласковом малыше, который даже ни разу не цапнул меня. Я продолжал писать статьи, давать интервью и спускал почти все деньги на сырое мясо. Не заметил, как пролетел почти год и хиленький львёнок стал большим пятидесятикилограммовым львом.

– И он даже ни разу не разбил какую-нибудь вазу? – с неподдельным удивлением спрашивает Фред, который в свои шесть разбил уже пять кружек и любимый горшок мамы.

– А как же? Лайон разбил половину моей посуды, прикроватную тумбочку, ванну и телевизор, – хохочет Дориан. – Всё, что ставилось на стол и пахло как еда, сметалось огромной лапой на пол и съедалось, потому что пол – его территория. В ванну он влетел с разбега, только не рассчитал прыжок. Врезался мордой в стену, задними лапами упёрся в борт, и тот треснул под натиском пятисантиметровых когтей. А телевизор…

Дориан не может отсмеяться около минуты. Несколько раз открывает рот, чтобы что-то сказать, пытается выдавить из себя слова и снова заливается.

– Мы смотрели с ним фильм про дикую природу и львиные прайды. На сцене, где львы борются за доминирующую позицию… – старичок снова закатывается смехом до слёз, – …он просто… прыгнул прямо в телевизор… принимая… участие… в битве.

Наконец рассказывает о случившемся Фонэйгель под всеобщий хохот в кафе.

– Фух, – выдыхает Дориан, когда наконец успокаивается. Делает пару жадных глотков чая. – Львёнок вырос, и я решил, что ему пора домой, в дикую природу. Да-да, я знаю, что вы сейчас скажете: домашний лев не сможет жить с сородичами, охотиться, но я решил попробовать. Построил огромный вольер, воссоздал условия среды обитания и наблюдал, помогал, учил искать и добывать еду. И он научился. Следующим шагом стало обучение взаимодействию с сородичами, я привёл Лайону друга – львицу Пандору.

Дориан молчит, подбирает слова, не знает, как объяснить детям то, что слышать им ещё рано. Пытается не падать в те ощущения неловкости и зависти одновременно, когда у льва получается завести подружку, а у него нет. Все хотят быть парой известного Дориана Фонэйгеля, но кто бы из них захотел быть с простым неудачником Доуэлем Грином? Память подсказывает, что такая женщина была. Была его маленькая улыбчивая Сандра, которой было неважно, что он студент, получающий двести баксов в месяц. Она смеялась над шутками искренне и звонко, сочувствовала и сопереживала его проблемам и неудачам, любила и была согласна выйти замуж просто за обыкновенного никому неизвестного него. Горькая усмешка касается губ. Сбежал как последний дурак и трус.

– Лайон быстро сдружился с Пандорой, она учила его взбираться на деревья, ловить дичь, защищаться и взаимодействовать с другими животными. Следом, когда Лайон был готов, я привёл к нему вожака прайда. Это была битва века! Он нападал, Лайон убегал, уворачивался, отбивался, нападал в ответ. Вожак оставил моему выросшему львёнку несколько царапин, не пытаясь его убить, растерзать, только припугнуть, поставить на место, – Дориан вздыхает тоскливо, но торжественно. – Через пару недель я выпустил своего малыша в прайд заповедника. Навещал Лайона через год, два, три. Он отлично прижился, но не забыл меня.

– И вы совсем не скучали? – спрашивает Эль, крепко сжимая подушку.

– Скучал, переживал, но ему место здесь, среди львов, а не в квартире человека, который почти не бывает дома, – Дориан встаёт, потягивается, разминает спину, руки. – Вы не устали, детишки?

– Не-е-е-е-е-ет, ещё крокодилы, воздушный шар и про зебру, – тянет детское разноголосие.

– Так, тише, мистер Фонэйгель устал, оставьте его в покое, – включаются суетливые родители, пытаясь успокоить своих маленьких нехочух.

– Я могла бы рассказать сказки, – вмешивается Люсиль, неловко теребя официантский фартук.

Дориан выдыхает, благодарно сжимает плечо спасительницы и уходит к барной стойке, где жизнерадостной белочкой скачет Молли. Город уже укутывается в вечернее одеяло из звёзд и луны, сияет фонарями и навевает тоску. Совсем скоро ему возвращаться домой, где никто не ждёт. Дориан улыбается и никак не может стереть это странное выражение удовлетворения с морщинистого лица, словно пытается увековечить складки от улыбки на щеках, убедить себя, что он действительно счастлив. Молли приносит дымящийся чайник, окутывая гостя ароматом земляники и мелиссы.

– Выглядите счастливым, Дориан, – скрипит тётушка Гудроу.

– Даже не представляете, насколько, – практически не врёт Дориан. – Я всегда мечтал о большой семье, о внуках, детишках, бегающих вокруг моего кресла. Обо всех тех историях, которые я смогу им рассказать. Теперь историй у меня полно, а вот рассказать некому. Здесь будто бы почувствовал себя своим, этаким всеобщим дедом.

– Вы ведь уже приходили ко мне, верно? – Молли делает вид, что вспоминает, будто бы может забыть хоть одного гостя кафе «Жизнь».

– Моё путешествие шестьдесят три года назад началось именно здесь, в этом кафе. Я собирался жениться, завести детей, устроиться на заправку и дослужиться когда-нибудь до начальника… – Дориан фыркает, словно презрительно стряхивает эти глупые мысли. – Но я встретил вас, только никак не вспомню, что же вы тогда сказали мне, дорогая Молли?

– Перед тем как взбираться на скалы, убедись, что взял верную карту сокровищ, – негромко повторяет старушка, сказанную так давно фразу. Она медленно опускается на стул напротив Дориана, пока в уголках глаз блестит печаль.

– И я подумал – это знак! Нужно идти к своим мечтам, путешествовать, делиться с миром маршрутами, приключениями, не жить серой массой, а сиять, но…

Улыбка Сандры стоит перед глазами старика, слепит, выжигает оазис, который оказался миражом.

– Кажется, я ошибся. Нужно было остаться там, где моя милая Сан нервно сжимала и мяла в руках результаты обследования, где трепетным шёпотом рассказывала, что у нас обязательно всё получится втроём. А я…

– Сожалеете? – Молли спрашивает, уже и так зная печальный ответ.

– Да. Пока был молод – мечтал сиять и быть знаменитым. Но чем старше становился, тем чаще думал, что семья – моё истинное желание. Увы, я стал дряхлым стариком, у которого есть целый мир, но в этом мире нет ни одной родной души.

– Вы прожили хорошую жизнь, – вздыхает Молли, ставя перед гостем кружку очень дорогого, но горького кофе. – У вас ведь есть сын.

– М-м-м-м, хорошо, – узнаёт напиток по первому глотку Дориан. – Разве ж его найдёшь? Ни имён, ни фамилий – я помню только сокращённое Сандра. Она же иностранка с этими невыговариваемыми именами и отчествами, которые ломают язык. Да и разве не нашёл бы он меня сам? Я же вон, везде!

– Тю, так, может, он искал Доуэля Грина?

– Я… – Дориан стыдливо отводит взгляд, вспоминая, для чего когда-то изменил имя, а затем и внешность. Чтобы его не нашли.

– Вы ведь можете отыскать его. Вы же вон, везде! – передразнивает гостя Молли. – Связей поди тоже полно. Найдёте, извинитесь, посмотрите, каким он вырос.

Голос Молли кажется спокойной заводью, морем, полным штиля и спокойствия, но ниже, если нырнуть чуточку глубже, можно обнаружить крышесносные подводные течения.

– Сандра говорила, что мальчика обязательно будут звать Беккери, а девочку – Лили. Как жаль, что их никогда не было в моей жизни, – продолжает сокрушаться Фонэйгель, помешивая кофе.

– Жизнь всегда даёт второй шанс, – тётушка Гудроу встаёт из-за стола, понимая, что здесь уже ничем не помочь. – У вас много историй и много слушателей, Дориан. Вы можете написать книги, и тогда вас услышат тысячи и миллионы. Ваши истории расскажут родители своим детям и дети – родителям. И вы можете рассказать их тем, кто в этом нуждается. В мире много детских домов и домов престарелых, где людям не хватает капельки волшебства, общения с людьми. Вы всё ещё можете стать волшебником для незнакомцев, Дориан. Если только захотите.

– А почему бы и не стать? Историй у меня лет на десять хватит, чтобы не повторяться! – Дориан улыбается, делая второй глоток горького напитка. Улыбка становится на мгновение печальной и тоскливой, а затем исчезает. – Так кофе заваривала Сандра. Совершенно не умела этого делать, но очень старалась. А оказалось, что самый дорогой кофе в мире имеет такую же горечь.

Молли не отвечает, а Дориан пьёт кофе, смакует вкус сожалений, перебирает в голове мысли и идеи «что, если бы».

– Попрошу агента включить в расписание парочку домов престарелых, если будет время, – идёт на сделку с совестью Фонэйгель, как будто ему жизненно важно оправдаться именно перед Молли, рассказать ей, что он заслуживает прощения у жизни за свои поступки и слова.

– Обязательно найдите время, Дориан, – Молли кивает, но в её глазах больше нет огонька, нет улыбки. Только мягкая тоска, всепрощение и нотка жалости. – Жизнь вас любит.

Галоши шаркают куда-то глубоко в кухню, оставляя старика одного за барной стойкой. Молли никогда не спорит, не доказывает, лишь знает, что каждый в жизни выбирает свой путь. Никогда не поздно изменить дорогу, по которой идёшь, никогда не поздно взять новую карту, выбрать другую скалу. Поздно только тогда, когда ты отказываешься попытаться что-либо изменить.

Глава 17

– Тётушка Молли, тётушка Молли, спасайте! – отчаянно шепчет Александра, вцепившись в барную стойку. – Я просто умру, если вы мне не поможете!

– Тю, деточка. Если у тебя есть парочка минут перед смертью, то я с удовольствием тебя выслушаю, – Молли вытирает руки о свой припылённый мукой бежевый передник. На деревянной столешнице дышат мягкостью и печным теплом пряничные Деды Морозы, снежинки, ели и снеговики.

– Понимаете, я обещала Бексу на день рождения испечь самый вкусный торт в его жизни… – от отчаяния Александра сильнее сжимает пальцы, и барная стойка скрипит, будто вот-вот лопнет от силищи в её руках. – Понимаете, я совсем не умею печь!

– Тю, не умеешь – научим, – счастливо сверкает зелёными глазами Молли, ловко пряча выпечку в карманы. – У нас здесь и кухня имеется, сообразим что-нибудь.

– Он любит… кажется, вишню, шоколад, мороженое, орехи, мармелад… – Александра говорит медленно, перебирает в голове варианты, вспоминает, что говорила мать. – Понимаете, чем слаще и разнообразнее, тем лучше!

– Понимаю, а как же, – кивает Молли с доброй улыбкой и приглашающим жестом указывает на проход за барную стойку.

– Спасибо! – женщина, словно не веря своему счастью, спотыкаясь, подходит к старушке, постоянно оглядываясь на зал. – А ничего, что там гости? Мне как-то неудобно вас отвлекать…

– Дед всегда мне говорил «неудобно на потолке спать, всё остальное нормально», – Молли хрипло смеётся. – Да и Найн присмотрит за всем.

Последнее предложение старушка говорит погромче и не оглядываясь знает, что тонкая девушка с короткой асимметричной стрижкой, едва прикрывающей мочки ушей, кивает, не отрываясь от ноутбука. Справится, не в первый раз.

– Файв, подмени, – быстро скидывает задачу Найн.

– Почему опять я?! – взрывается парень с бритыми висками.

– Потому что только ты за семь лет не смог разгадать ни одну загадку, – насмешливо хмыкает девушка.

Молли тем временем открывает дверь в самое таинственное место этого города – свою кухню. Порядок вокруг поражает воображение. Молли бесконечно печёт пироги, торты, печенье, но на кухне всё идеально – нигде не лежит и песчинки муки или сахара. Формы блестят своими металлическими боками на солнце, стройные ряды стеклянных банок щеголяют белыми подписями на чёрных наклейках. Даже ложки находятся на местах, как и венчики с мисками. Совсем иная картина на кухне у Саши.

У Саши дома только хлопья, дешёвый чай, надколотая посуда, потемневшие серебряные ложки и вечно полупустой холодильник. В нём разве что йогурты свежие да парочка бессмертных овощей. Зато морозилка… морозилка – царство полуфабрикатов, чей производитель обещает «разогрей, и будет как стряпня бабушки». Врёт, конечно, но куда деваться, если сил и времени для готовки не остаётся после трёх работ? Не оставалось. Сейчас у Сандры, как зовёт её новый работодатель, спокойный график с восьми до восьми и постоянная головоломка: чем накормить растущий организм. И если с этим Саша хоть как-то разобралась, то с тортами и выпечкой…

С тортами и выпечкой пришлось идти в «Жизнь». Если быть точнее, то за ними. Ведь если она ещё хоть раз нарушит их уговор – Бекс поклялся больше никогда с ней не разговаривать. Поэтому, туго повязав на талии фартук, женщина со всем усердием гипнотизирует старинную, словно написанную несколько веков назад, кулинарную книгу. Знакомые буквы складываются во вполне читаемые слова, но Саша так и не решается прикоснуться к продуктам, которые как по волшебству появляются на столе.

– Тётушка Молли, у меня сейчас сердце от ужаса остановится, если я продолжу читать, что делать дальше. Не понимаю, как вы помните рецепты? – Саша вздыхает, размахивает руками, случайно опрокидывая пластиковый стакан с сахаром. Белые крупинки разлетаются по столу, разбегаются по полу, вносят хаос в идеальный порядок. – Простите, ради бога!

Александра мечется по кухне в поисках пылесоса или веника, разносит белые кристаллики повсюду, сбивает бедром со стола яйцо. С громогласным краком по её щекам катятся первые слезинки.

– Простите, простите, пожалуйста, я… Опять я всё испортила, понимаете… Простите, – Саша, наконец, замирает, забившись в уголок кухонного гарнитура.

– Тю, подумаешь, яичко упало и сахар просыпала. Я, когда только начинала, открытый мешок с мукой уронила, усыпав весь пол, стены, люстру и даже с горем пополам приготовленные в стаканчиках сливки с печеньем. Те самые сливки, которые уже взбиты в баллоне, и печенье, купленное в магазине. Бабушка См… Мирра хохотала так громко, что с полок кружки попадали, – хихикает Молли, вспоминая первый год в роли хозяйки кафе.

Александра смеётся, размазывает влагу по лицу, шмыгает носом и делает нерешительный шаг вперёд. Собирает скорлупки с пола, вытирает размазанное яйцо тряпкой. Такой же тряпкой чувствует себя и она. Чуть что, сразу в слёзы, никакого упорства, никакой силы и уверенности в себе, только всеобъемлющее желание нравиться, быть услужливой и приятной. Может, тогда её больше не бросят, не выгонят, не уволят.

– Давай приготовим для начала коржи, – решает Молли, пополняя уничтоженные ингредиенты на столе. – Два яйца можно разбить прямо в миску. Но если вдруг на пол, то пускай на пол.

Старушка мягко улыбается, успокаивает Сашу, которой удаётся уронить в тесто всего парочку кусочков скорлупы, а не всю. Они плавно всыпают, перемешивают муку венчиком, шутят и делятся историями, много смеются. Ванилью пахнет от рук, от стола, из духовки и в воздухе. В засыпанной мукой кухне уютнее, теплее и хочется немного больше делиться тайным, сокровенным, настоящим.

– Тётушка Молли, я правда ужасная мама?

– Тю, это ты с чего решила, дорогуша? – Молли всплёскивает руками, удивлённо оглядываясь на сгорбившуюся женщину.

– Я совсем не знаю, что Бекс любит, постоянно путаю Маршала с Гонщиком, пугаюсь, когда он приходит ночью из-за кошмаров. Одежду ему всегда покупает ма, потому что я путаю размер, цвет, материал. Постоянно кладу в суп лук, который он терпеть не может. Путаю, когда отвозить на волейбол, а когда на рисование… – руки трясутся, расплёскивая малиновый чай. – Вика, моя старшая сестра, всегда всё знает про Алису и Антона. Они лучшие друзья-подруги, а я…

Красные капли впитываются в муку, превращаются в странные цветы на столе. Их центрами становятся две слезинки, упавшие с ресниц. Молли кивает, внимательно слушает.

– Я ведь всегда только деньги ему присылала. На еду, на одежду, на первый велосипед и игрушки, о которых он мечтал. Делала то, что было в моих силах. Работала одна в чужой стране, боялась ночами идти домой по разбитым улицам. Всё ради его смеха, улыбки… А он не улыбается, не смеётся, постоянно серьёзный и жмётся ко мне только от страха, что-то всё время просит, требует.

Слёзы уже сложно отличить одну от другой. Они катятся по щекам, подбородку, шее, пропитывают собой фартук. В каждой капельке – бесконечная боль, разочарование в себе, обида на жизнь и тоска. Тоска по прошлому, в котором ей были открыты сотни дорог, солнце сияло ярче, люди улыбались искреннее, сил хватало на всё и немного больше. Прошлому, в котором был престижный университет, близкие друзья и любовь всей жизни. Разве что всей жизни хватило ровно на три года и ошеломлённое:

– Доуэль, я беременна.

Сбежал, растворился, оставил одну разбираться с тем, что не планировал ни один из них. Мир схлопнулся, дороги спрятались за железными вратами без замков и ключей, остался лишь бесконечный беспросветный повторяющийся день. Работа, работа, работа, ребёнок, работа, работа, работа.

– Ну-ну, милочка, ну-ну. Он всё ещё любит тебя и всегда ждёт домой, – Молли поглядывает на тесто в духовке, решая, что ему хватит ещё пары минут. – Ты знаешь, о каком чуде Бекс мечтал и просил?

– Чуде? – Александра спрашивает шёпотом, который заглушает настойчивое «тр-р-р-р-р» таймера на духовке.

– Чтобы мама вернулась домой, – Молли прячет печаль в морщинках, отворачивается от гостьи, вооружается светло-серыми прихватками и вытаскивает нежный золотистый корж из духовки.

Александра замирает. Тонкие губы дрожат, сжимаются и разжимаются в попытках себя оправдать, доказать, что нет, она сделала для сына всё, но… Слова остаются камнем в груди.

– Но это не делает тебя плохой матерью, – негромко говорит Молли, ставя на стол противень. – Ты думаешь, что ему не хватает денег, когда ему не хватает внимания. Ты думаешь, что ему мало внимания, когда он просто хочет быть с мамой. Ты думаешь, что нужно купить дорогой подарок, когда он просто хочет домашний торт и вечер наедине. Ты думаешь, что нужно испечь пиццу и весь вечер смотреть фильмы, когда он хочет на вечеринку к другу. Знаешь, в чём здесь проблема?

– В том, что я не знаю, чего он хочет? – голос Саши срывается на мышиный писк.

– В том, что ты слишком много думаешь и слишком мало спрашиваешь. Не пытайся читать мысли – говори.

Молли похлопывает плечо женщины силиконовой прихваткой-варежкой, передавая нежность и тепло.

– А что, если он не захочет говорить?

– Бексу далековато до подросткового бунта, – хохочет старушка, скидывая варежки с рук. – Просто попробуй. Дай ему шанс быть услышанным.

Александра не может сдержать улыбку, но та быстро исчезает в тревоге:

– И что мне делать дальше?

– А дальше делать крем! – Молли подмигивает, заряжает весельем.

Творожный сыр, жирные сливки и сахарная пудра появляются на столе так же незаметно, как начинается метель за окном. Они идут к большой чаше и блестящему на какой-то адской машине венчику. Белая творожная масса отправляется в чашу миксера первой. Венчик начинает крутиться, размазывая её по дну и стенкам. Тонкой струйкой уверенная старческая рука вливает туда же сливки, крем становится мягче, забавно чавкает, затем жадно начинает хрустеть и плеваться сахарной пудрой с щепоткой ванили. Через бесконечное количество оборотов приятный запах, похожий на мороженое, и плотная консистенция сообщают, что крем готов.

– Переложим в мешочек для удобства?

Молли подталкивает к Александре стакан, на который натянут прозрачный пакетик с красными надписями на китайском. Саша берёт силиконовую лопатку и очень аккуратно перекладывает творожный крем.

– Алиэкспресс?

– А то! – усмехается Молли, горделиво вскидывая нос. – Я, как говорится, в современных технологиях шарю.

Саша заливается хохотом, роняя пару белых капель на свои туфли. Золотистый корж ещё источает пар и потрясающий аромат свежей выпечки, который смешивается с запахом малины, земляники и черники. Это сразу напоминает детство, когда рвёшь ягоды с куста, набиваешь рот и сбегаешь от бабушкиного супа с горохом и луком, ведь ты уже наелся. Три керамических миски стучат о стол, являя буйное великолепие лета.

– Откуда вы их взяли? Сейчас же зима!

– Тю, у меня всё своё круглый год растёт, – Молли хмыкает, выставляя на стол больше и больше тарелок.

– Этот торт будет и правда самым вкусным в его жизни, – едва не плача, в очередной раз улыбается Саша, которой практически хватало денег на свежие фрукты разве что летом. – Давайте скорее украшать!

Но торт оказывается не таким быстрым делом.

– Сейчас мы немного остудим корж для начала. Ты можешь на пару часов сходить по своим делам, – предлагает старушка, протирая столешницу. Александра тут же бросается помогать, чуть не сшибая ягоды.

– Нет-нет, я здесь посижу. Мне сегодня никуда не нужно, а Бекс дома ждёт меня и торт. Я обещала, – нервно повторяет Александра, поправляя волосы.

– Как скажешь, дорогая. Я пока вернусь в зал и проверю, что Файв никого не придушил, – хихикает старушка, покидая кухню и окунаясь в привычную суету своего дня.

Пироги, печенье, чаи, горячий шоколад, кофе и очень редкий в её кофейне гость – Эйтин. Разговоры, советы, детский смех и улыбки. Бесконечные улыбки людей, которым на душе стало легче. Бесконечные обречённые взгляды тех, кто не хочет и не станет ничего менять.

– Найн, милая…

– Присмотрю, – быстро соглашается девушка, бросая небольшой свёрток точно в руки проходящему мимо Сэвену. Тот отправляет воздушный поцелуй в ответ и выскакивает в цветущую весну.

Молли возвращается на кухню, где пахнет разбитыми надеждами, разочарованием и сожалением. Виновник всех чувств стоит «шедевром» в центре стола. Криво порезанные коржи, неровные слои крема, съехавшая верхушка и кое-как держащиеся свечи встречают Молли печальным взглядом.

– Я так хотела сделать всё идеально… – голос Александры глухой, сдавленный, опустошённый.

– Если сделано хорошо, то необязательно делать ещё лучше. Главное, не испортить то, что было, – Молли ласково сжимает плечи расстроенной женщины. – Невозможно с первого раза сделать идеально. Можно не быть идеальной мамой, идеальной сотрудницей, идеальной женой. Всегда можно стать просто достаточно хорошей. Достаточно хорошей и внимательной мамой, у которой кривой торт, но самые ласковые слова поддержки и любви. Достаточно хорошей и усердной сотрудницей, которая может ошибаться, но усердно учится и совершенствуется.

– Этот торт никто не захочет попробовать. Даже Бекс, – Саша упрямо сжимает кулаки, выдавливает из себя слова: – Ты же Верховая, нельзя довольствоваться полумерами! Ты же Верховая, ты должна собирать все победы и преодолевать себя!

– Ты же Верховая, которая, как и все, просто человек, – добавляет Молли с доброй улыбкой. – Давай-ка просто исправим наш тортик и превратим его в потрясающий десерт.

Саша неуверенно кивает. По крайней мере, это страшное чудовище она точно не потащит домой. Молли приносит четыре новых горшка для цветов. Мармеладные червячки, капли шоколада, рубленые орехи, m&m’s, кислинки, вафельные трубочки, цветные посыпки, печенье «Орео» и даже желейные конфеты заполняют собой стол. Саша рассматривает разнообразие вкусов и не понимает, как из этого всего должен получиться торт.

– А теперь разрезаем торт на кусочки, – уверенно заявляет Молли, передавая Александре острый нож и кривое чудище.

– Я, конечно, всё испортила, но не пускать же его на удобрение… – Саша тихонько вздыхает, с сожалением глядя на измазанные кремом коржи и бесценные ягоды.

– Тю, какое удобрение? Это будет шедевр кулинарии – съедобный цветок!

Саша кивает, берётся за нож и неуверенными косыми движениями рассекает торт на неравные части.

– Меня надо отправлять на конкурс «самый криворукий человек в мире», – Александра говорит спокойно, будто подтверждает всем известный факт.

– А такой существует? – любопытство в голосе Молли неподдельное, словно она и правда размышляет о проведении такого соревнования.

– Сомневаюсь, но я всегда могу стать причиной создания, – хихикает Саша, разрезая пополам последний кусочек. Правда, половинами это назвал бы только очень добрый и заботливый человек, не умеющий обижать других.

– Отлично, отлично, нам подойдёт, – довольная тётушка Молли ставит два небольших керамических цветочных горшка перед гостьей. – Наполняй!

Александра смотрит с опаской, недоверием, в голове даже на миг появляется мысль, что старушка Молли сошла с ума, но, чтобы не задеть чувства тётушки Гудроу, принимается раскладывать торт по горшкам.

– Смотри, какая красота у меня есть, – старушка ловким движением руки достаёт из карманов шали две яркие цветущие розы, на которых видно каждый шип, каждую вмятинку, каждый листик и лепесток. – Из шоколада, бельгийского.

Молли кладёт цветы на стол, позволяя Александре подойти ближе и рассмотреть. Та боится рядом даже дышать и ни в коем случае не трогает даже пальцем, лишь восторженно шепчет:

– Они же прям как настоящие!

– А то! У нас такой мастер-шоколатье, который способен создать целый мир из шоколада, – восхищение и гордость в глазах Молли имеют и оттенок особой нежности. – Эйтин и не такое умеет.

– Вау, вот у кого бы мне поучиться, – с завистью выдыхает Саша, разглядывая заставленный продуктами стол. – Но я всё ещё не понимаю...

– У нас будет творческий полёт мысли! – Молли потирает ладони от предвкушения. – Только для начала нужен белковый крем.

– Диктуйте ваш рецепт, тётушка Молли, – мокрые щёки Александра утирает тыльной стороной ладони, а губы упрямо приподнимают вверх свои уголки.

Яйца умудряются не выскальзывать из рук, пока Саша трёт их мыльной мочалкой, не выпрыгивают и когда насухо вытирают, не сбегают при попытке разбить ножом, желток не вытекает, когда неумелые руки отделяют белок. Миксер негромко шумит, создавая первые пузырьки в чаше.

– Бабушка Молли, на полчаса можно? – рыжеволосый Эйт влетает на кухню.

– Конечно, дорогой, – старушка щёлкает пальцами, и парень уносится тем же вихрем, каким влетел.

Саша задумчиво кусает нижнюю губу, размышляя, что же не так. Голос кажется знакомым, напоминает того кудрявого парня, который часто помогает в кафе, но лицо…

– Пора добавлять сахар, – напоминает Молли, когда масса становится достаточно светлой.

– Ой, спасибо, – Александра застенчиво улыбается, подхватывает прозрачную чашку, просыпая совсем немного.

Крупинки попадают под вращающиеся венчики, забавно хрустят и заставляют белок становиться ещё белее и гуще. Всё это выглядит как невероятная, невозможная в обычном мире магия. Магия, которую умеют творить женские, да и не только, руки. Ещё пара минут – и крем готов.

– Да случится волшебство! – восклицает Молли, хлопая в ладоши.

Она выдавливает горочку крема, покрывает им куски торта, укутывая его как снег землю. Сверху сыпется всё, до чего Молли способна дотянуться – ягоды, мармелад, печенье, вафли, шоколад. Александра неуверенно повторяет за чудаковатой старушкой, задумчиво пробуя цветных червячков, выбирает самые кислые вкусы, бросает в горшок.

– Лимонный?

– С детства его ненавижу, бе! – дурачится Саша, вспоминая до зубовного скрежета сладкие лимонные дольки, которые не сможет разлепить даже Геракл.

– Тогда ягоды, – решает старушка, сгребая маленькие мармеладные вишенки в горшок.

Женщины с детским восторгом перебирают сладости, пробуют, выискивают тот самый вкус, о котором знают только они сами. Длинные кислые радужные ленты, ягодные дельфины и даже банановые машинки отправляются в горшок, скрываясь за следующим слоем торта. Фундук, миндаль, кешью и грецкий орех сыплются очень щедро, от всей русской души. Да так щедро, что Молли ещё дважды заполняет ими миски.

Последним слоем снова ложится крем. Александра рассматривает горшок, чуть хмуря брови:

– Земля ведь не бывает белая, да?

– Тю, конечно, деточка. Сейчас начинается самое интересное! – заговорщицки шепчет Молли.

Морщинистые руки быстро и ловко пересыпают шоколадное печенье в пакет, не просыпав ни крошки. Шурх, крак, шурх. Скалка бодро прокатывается туда-сюда, превращая узорчатые печеньки в равномерную кучу шоколадной муки, которая так сильно напоминает землю. В четыре руки они очень быстро наполняют горшки, превращая их в самые «настоящие» цветочные вазоны. Две изящные розы расцветают сверху.

– А есть вафельные цветы? Или что-то такое, – смущённо интересуется Саша, чувствуя себя невероятно наглой и требовательной клиенткой, которой и так помогли очень сильно, а ей всё мало.

– Где-то у меня тут были… – Молли задумчиво роется в карманах, вытаскивая на свет то попрыгунчики, то какие-то папки, то прищепки для белья и даже набор плоскогубцев с подписью «любимой бабушке». Кажется, никто не удивится, если старушка Гудроу однажды вытащит из своей шали детскую карусель в три человеческих роста.

– Да, детка! – радостно щурится Молли, вытаскивая из кармана коробочку засахаренных фиалок.

Александра боится сделать вдох, недоверчиво глядя на голубые и фиолетовые цветочки, которые можно достать только в Австрии. Да и в таком количестве, на которое не хватило бы и зарплаты. Пока женщина сидит в оцепенении, Молли успевает рассадить цветы по горшкам так плотно, что они напоминают первоцветы в лесу.

– Вот и всё, – старушка отряхивает ладони от сахарной крошки, любуется результатом трудов.

– Я… Тётушка Молли, я правда не знаю, как вас отблагодарить. У меня… у меня нет столько денег... – Александра извиняется шёпотом, неотрывно глядя на готовые угощения, прикидывает, успевает ли до ближайшего магазина, чтобы купить хоть какой-то торт, подбирает слова-объяснения для Бекса.

Хорошие мамы зарабатывают много, но работают мало. Хорошие мамы успевают утром отвезти ребёнка в школу, забрать его в обед и сделать с ним уроки, а не оставляют детей на продлёнке. Хорошие мамы всегда вкусно пахнут домашней выпечкой, много улыбаются и никогда не устают от собственных детей. Хорошие мамы всегда держат своё слово и даже не думают нарушать обещания. Хорошие мамы пекут трёхъярусные торты и украшают квартиру шариками и гирляндами, приносят гигантские подарки на день рождения. Хорошие мамы не пропускают выступления детей, с улыбкой встают в три часа ночи на любое детское «нам тут задали гербарий склеить…» Хорошие мамы – они идеальные, самые лучшие, самые любящие, самые понимающие. Самые несуществующие.

– Мне не нужны деньги. Я взамен попрошу лишь об одной услуге.

– Что я могу сделать? Я согласна, на всё согласна, тётушка Молли, – отчаяние смешивается с надеждой, сплетается в танце умоляющего взгляда.

– Просто выключить телефон и провести весь вечер с Бексом. Никакой работы, никаких звонков. Просто побудь с сыном, – Молли улыбается мягко, нежно, чуточку тоскливо.

– Конечно, я обещаю, обязательно! – Александра бросается в объятия старушки. – Вы просто ангел или сразу святая, тётушка Молли!

– Ну-ну, жизнь тебя любит, моя дорогая, – хозяйка кафе «Жизнь» ласково похлопывает Сашу по спине. – Заворачивай скорее свои десерты в подарочные пакеты и беги к Бексу, он уже заждался.

Александра аккуратно по сантиметру за раз перемещает заветные горшки, ставит в прозрачные пакеты, не отрывая от цветов восторженного взгляда. Дверь открывается.

– Бабушка Молли, бабушка Молли! – возбуждённая Фрай влетает в кухню, обнимает старушку, вцепляясь руками в её бежевое платье. – Представляешь, там Сикс чуть сюжет не запорол опять, – Фрай давится смехом, но проговаривает: – Андрес попросил его передать привет Луз, которая племянница мистера Рамоса. А Сикс, то есть Пако, спросил, кто это!

Фрай передразнивает «старшего брата», покатываясь со смеху. Молли тихо хихикает в ответ. Фрай набирает побольше воздуха в лёгкие, чтобы рассказать подробности:

– Представляете он… Ой! – девчушка наконец замечает Александру, которая уже справилась с горшками и теперь с любопытством прислушивается к разговору. – Я попозже забегу!

– Конечно, картофелинка моя, – фыркает Молли на энергичность девчушки, которая уносится, закатывая глаза. – Получилось?

Александра кивает, пытаясь припомнить хоть одного мистера Рамоса, Сикса или Андреса в их маленьком городке, в котором все друг друга знают. Никто с такими или созвучными именами в памяти не обнаруживается.

– Я думаю, Бекс будет визжать от восторга, – отбрасывает странные мысли Саша, осторожно поднимая свои драгоценности. – Много ли для счастья нужно в восемь лет?

– Целый мир, мама и, конечно, горшок сладостей! – хохочет Молли, придерживая дверь из кухни.

18. Жизнь тринадцатая. Смерти

Улицы городов пустеют с наступлением вечера. Молли впервые опускает шторы на окна, прячет кафе от несуществующих взоров. Несмотря на сотню человек, занимающих все кресла, подушки, стулья и даже ковёр, в «Жизни» очень тихо – только звук крутящейся по столу монетки сводит с ума всех, кроме Хандреда, запускающего её раз за разом.

– Завтра особенный день, – говорит Молли, и голос звонким эхом проносится по помещению. – Тот день, которого ждут и боятся многие из вас.

Несколько нервных смешков раздаются тут и там, кто-то просто кивает, а Хандред, наконец, убирает монетку в карман.

– Вы усердно работали целый год, чтобы заслужить единственный день свободы. Отдыхайте, вам незачем встречаться с ней, – Молли улыбается, обнимает каждого помощника взглядом, делится с ними теплом и своей безграничной любовью. – Фрай, ты со мной.

Тишина вновь укутывает собой людей. Для большинства в этой фразе заключён спасительный финал, но для первой десятки – это шторм в спокойном море. Они знали, давно знали, что для Фрай этот год последний, но как будто надеялись, что она останется с ними, что ничего не изменится…

– Спасибо, тётушка Молли, – Фрай говорит ровно, негромко, но голос писклявый, тревожный, взволнованный.

Первым реагирует Эйт. Он встаёт, подходит и крепко-крепко обнимает, сжимает плечи чуть сильнее, чем следовало бы.

– Эй, не забывай нас там, ладно?

– Тебя забудешь, тоже мне мистер Эрудированный йодом трудоголик, – фыркает Фрай, но хватается за ткань чужой футболки, как утопающий за спасателя.

– Восьмой желает тебе счастливой смерти, – Эйт произносит ритуальную фразу, касается большим пальцем средней фаланги мизинца, вытягивая три пальца вверх. Оставляет на собственных пальцах тепло губ и прижимает их к маленькому лбу Фрай. Она закрывает глаза, принимая прощальный дар.

Туту идёт следующей, как и Эйт, наплевав на верный порядок цифр.

– Картошечка, спасибо за всё! – Туту прижимается, оставляет поцелуй на макушке и пытается не заплакать. – Береги себя там.

Фрай кивает, упрямо сдерживая слёзы. Она взрослая. Её телу всего двенадцать, но здесь она уже сорок восемь лет. Безумно долгих и быстротечных сорок восемь лет. Фрай прощалась, отпускала, встречала новеньких, учила их и… Так никого и не научилась отпускать из своего сердца.

– Вторая желает тебе счастливой смерти, – Туту тянет фразу нараспев, целует три пальца и прикладывает их ко лбу Фрай, которая жмурит глаза чуть крепче.

– Не упусти свою жизнь так же глупо, – хлопает по плечу Ван.

– Не сдавайся, даже когда пора опустить руки, – советует Файв, растрёпывая золотую россыпь волос.

– Ты там это, не вешай нос, мы мигом за тобой, – подбадривает Сикс, нажимая кончиком пальца на тот самый нос, который нельзя вешать.

– Первый, Пятый и Шестой желают тебе счастливой смерти, – парни произносят ритуальную фразу вместе, будто годами репетировали синхронность. Три поцелуя теплом пульсируют в голове.

Глаза малышки Фрай блестят от слёз, но ни одной из них не позволено намочить нежные щёки.

– Эй, кроха, не кисни, как ананас, и будь крепче кокоса, – несёт загадочную и понятную лишь им двоим чушь Сэвен.

– Сам не кисни, мистер-мне-осталось-восемь-лет, – подначивает в ответ Фрай, вытирая глаза основанием ладони.

– Седьмой желает тебе счастливого дня смерти, кроха, – Сэвен прикладывает пальцы как положено, но не удерживается и тянет девчушку за пухлую щёчку.

Фрай лишь закатывает глаза на чужое дурачество, но её улыбка теперь сияет ярче прожектора. Девяносто девять поцелуев один за другим остаются на коже, обещая, что однажды они встретятся вновь. В следующей или через десять жизней – неважно. Они обязательно отыщут друг друга. Последней подходит тётушка Молли. Смотрит тепло, нежно, с любовью и безграничным принятием.

– Жизнь желает тебе счастливого дня смерти, – старушка улыбается, касаясь светлой макушки сухими губами. Когда Молли отпускает Фрай, в кафе остаются только они вдвоём.

Тишина и уединение не давят, лишь ласково обнимают, гладят по тонкой спинке, перебирают пряди волос и обещают, что всё будет хорошо.

– Как думаете, чем они займутся, пока мы, ну… – Фрай тушуется, не знает, как правильно задать вопрос. Девчушка расхаживает по кафе, гладит каждый узор, колупает царапинки на столе и стульях.

– Ван выйдет в море, чтобы снова увидеть китов, – скрипит Молли.

– А Туту пойдёт в балетный зал и будет прыгать свой лучший гранд-жете до самой Ночи Перемен, – смеётся Фрай.

– Фор проведёт день, обложившись книгами.

– Файв будет играть в приставку и бить посуду, – Молли перечисляет всё то, чем её помощники занимаются каждый год. – Сикс напишет реквием по тебе. Сэвен и Тен устроят свидание в горах.

– Найн займётся научными исследованиями и снова будет запихивать идеи в головы живых. Из года в год одно и то же, – тоскливо улыбается Файв, падая в кресло-подушку. – Тётушка Молли, если бы я тогда не… У меня была бы хорошая жизнь?

– Самая лучшая, которую ты только сможешь придумать, – подтверждает Молли, в последний раз принося горячее молоко с корицей и тарелку шоколадного печенья.

– М-м-м-м, хорошо, – жмурится Фрай, принимаясь фантазировать.

Она делится каждой идеей, смеётся, радуется победам, которые могли бы случиться, плачет горькими сожалениями, выдыхает всю боль, заполняя опустевшее пространство сладким молоком забвения и хрупким печеньем надежды. Молли слушает внимательно, не перебивая и не задавая вопросы. Для них не пришло время.

Рассветные лучи подкрадываются к ним незаметно, скользят между штор, как пугливая мышка, бегущая мимо спящего кота. Шум хлопающих крыльев заполняет улицы, на которых, как сугробы посреди лета, возвышаются белоснежные птицы. Снегири, журавли, аисты, воробушки, туканы – все птицы мира альбиносами усеивают города.

Дзинь.

Дверной колокольчик приветствует единственную гостью.

– Ну, здравствуй, бабушка Смерть, – улыбается Молли, не поворачивая головы.

– Здравствуй-здравствуй, дорогуша, – ухмыляется старушка с лицом Молли.

Жизнь поднимается из-за стола, скидывает с тонких округлых плечиков тяжёлую серую шаль, обнажая душу. Юная девушка с яркими зелёными глазами и крупной родинкой на щеке поправляет лямки нежного травянистого платья, увитого яркими бутонами цветов.

– Давно не виделись, – констатирует всем известный факт Жизнь, обнимая гостью за плечи. Запах старинной библиотеки щекочет нос, когда Молли зарывается лицом в пушистые волосы. – Сыграем?

– Вначале работа, потом партия, – назидательно сообщает Смерть.

– И так всегда, – хихикает Жизнь, нежно подмигивая замершей в нерешительности Фрай.

Щелчок пальцев – и зелёная кружка с отбитым на дне кусочком эмали оказывается на столе возле резного белоснежного стула. Горький запах кофе паутиной укутывает всё помещение, бодрит и тревожит птиц за окном. Смерть довольно потирает ладони, усаживаясь на своё место. Жизнь садится напротив на точно такой же белый стул, помешивает в красной кружке в виде яблока со срезанной шляпкой-крышкой чай.

– Малышка Фрай, – голос юной Молли торжественный, лёгкий, звучный. – Ты хочешь уйти первой или последней?

– Первой, – нервно выбирает девочка, облизывая губы.

– Смелая крошка, – ободряюще улыбается Смерть. – Имя?

– Эмма Фэйт.

– Обстоятельства и возраст? – деловито интересуется Смерть, вписывая первое имя в свой список шикарным пером павлина.

– Двенадцать лет. Выпила два десятка таблеток, чтобы родители плакали и жалели, что я из-за них умерла. Я бы потом проснулась, они радовались и разрешили всё, чего я хочу, – насмешливо-горько рассказывает о собственной глупости Эмма.

– Я принимаю тебя в свои объятия, – согласно кивает Смерть. – Твой срок окончен, твой путь открыт.

– Спасибо, – шепчет Эмма, бросая прощальный взгляд на Жизнь. – За всё спасибо.

– Жизнь тебя любит, – подтверждает Молли, прежде чем Эмма растворяется в жемчужно-белом сиянии.

Свет с хлопком исчезает, оставляя в руках Жизни белого свиристеля. Он едва уловимо клюёт Молли между пальцами и пролетает сквозь стекло наружу – к таким же свободным душам.

Молодая девушка и старушка встречаются взглядами, обмениваются нежными улыбками. Приступают к работе.

– Андрес Гаудино, девяносто три года. Умер от старости в своей квартире. Сожалел, что послушал отца и стал юристом, – начинает Молли перечислять людей, которые за год стали родными. – Александра Верховая, тридцать один год. От усталости заснула за рулём, съехала с горной дороги в обрыв. Всегда хотела больше времени уделять сыну.

Перо скрипит по бумаге, оставляет чернильные имена, возраста, сожаления и причины смертей. Жизнь и Смерть едины в своём порыве – верят и надеются, что года было достаточно, чтобы отпустить «если бы» и «почему». Если нет… Тогда в новой жизни им придётся начать сначала.

– Людмила Верховая, шестьдесят два года. Утонула, пытаясь вытащить из озера внука. Сожалела, что бросила плавание и не смогла вовремя прийти на помощь, – продолжает перечислять Молли, помешивая ложкой нетронутый чай. – Люсиль Грант, тринадцать лет. После ссоры с матерью выбежала на дорогу, сбита грузовиком. Мечтала издавать по две книги каждый год.

Жизнь называет всех по памяти, заполняет список Смерти людьми, которых любит:

Бекс Грин, восемь лет. Нога запуталась в водорослях. Хотел быть любимым мамой и бабушкой.

Вито Гаудино, шестьдесят шесть лет. Инфаркт. Сожалел о несбывшемся плавании и семье.

Доуэль Грин, восемьдесят четыре. Укус ядовитой змеи. Мечтал о детях и ласковой жене, собственном доме и безопасной работе.

Софи Грант, пятьдесят семь. Инсульт. Издала все книги Люси, но так и не простила себя за ту ссору.

Больше двадцати двух миллионов жизней умещаются у них в сотни страниц и восемнадцать часов диктовки. Ни Молли, ни Мирра не выглядят уставшими.

– Белые или чёрные? – интересуется Жизнь, выставляя шахматную доску на стол.

– Серебристые, – хихикает Смерть, вытаскивая из кармана блестящую ёлочную игрушку.

– Сэвен, да? – печально поджимает губы Жизнь, покачивая головой. – До чего же упрямый.

– Я не могу нарушать правила, – Смерть ритмично стучит ложкой по стенкам кружки, катая серебристый шарик по свободной ладони.

Жизнь задумчиво покусывает губы, сложив руки на груди.

– Мы не можем дать ему ещё четыре года, но…

– Да, – хитрая улыбка украшает старческое лицо Смерти. – Мы можем подарить им шанс...

Жизнь выхватывает серебристую игрушку из морщинистых пальцев, вытаскивает из висящей на стуле шали чёрный маркер и ловко исправляет написанное.

«Встретиться в следующей жизни», – гласит новое желание, перед тем как рассыпаться в нежных ладонях.

– Сделано, – Жизнь дурашливо сдувает блёстки, усеивая ими весь стол и шахматное поле.

– У нас осталось ещё два часа до полуночи, – деловито уточняет Смерть. – Сыграем?

– Сыграем, – соглашается Жизнь, выбирая белые.

Через два часа города опять зашумят миллионами незнакомых голосов, снова начнутся миллиарды сюжетов, вновь в кафе «Жизнь» расцветут новые запахи и вкусы. Через два часа свежие сожаления, неисправленные ошибки и океаны простой человеческой боли затопят улицы. Через два часа Жизнь укутается тёплой шалью с десятком карманов со всевозможными чудесами и улыбнётся морщинками возле мутных зелёных глаз. А сейчас…

Белая пешка делает ход.