Кафе "У Хоттабыча"

Пролог. Двор-колодец на Лиговке.

Июнь в Питере выдался тоскливым.

Небо, набрякшее влагой, сутки напролёт сочилось мелкой, противной моросью, превращая двор-колодец на Лиговке в подобие каменного мешка, наполненного сыростью и эхом чужих шагов.

Наташа стояла у окна своей квартиры на первом этаже и смотрела, как по истёртому булыжнику мостовой разбегаются круги от редких капель. Время здесь действительно застыло. Казалось, ещё мгновение и из подворотни вынырнет ростовщик в сюртуке или городовой при шашке. Вместо этого из арки вырулил курьер на велосипеде, матерясь в голос, объезжая лужу.

Кафе «Кофейня» занимало бывшую коммунальную кухню.

Помещение с лепниной на потолке, которую Наташа собственноручно закрасила белой краской, не подозревая о её ценности, и огромным окном, выходящим во двор.

Дела шли… никак. Три столика из пяти пустовали, кофемашина пыхтела вхолостую, а вчерашний капучино пришлось вылить. Денег едва хватало на аренду и закупку дешёвых зёрен кофе у оптовиков.

Наташа поправила съехавшую с плеча бретельку сарафана, зябко повела плечом.

Двадцать девять, почти тридцать. Возраст, когда подруги уже обзавелись семьями, ипотеками и детьми, а у неё — только этот угол с разбитой плиткой и долги.

Из личной жизни — воспоминания о предательстве десятилетней давности, когда первый парень, Сашка, сбежал к её же подруге, напоследок бросив: «С тобой, Наташа, как в склепе. Ни страсти, ни огня». Отец ушёл от них с матерью, когда Наташе было двенадцать.

Просто собрал чемодан и ушёл к другой, даже не обернувшись. С тех пор внутри, там, где должно быть тепло, зияла холодная пустота. Мужчины стали существами из другого мира: опасными, лживыми, способными сделать больно в любой момент. Легче было не подпускать их вовсе.

Взгляд скользнул по окнам дома-кольца.

Напротив, в квартире номер сорок два, горел свет. На подоконнике, как на театральных подмостках, восседали двое.

Чёрная кошка, изящная, как статуэтка из египетской гробницы, и рыжий кот — наглый, лохматый, с мордой, выражающей глубочайшее презрение ко всему миру.

Кошка, которую Наташа про себя называла Бастет (за египетский разрез глаз), застыла в неподвижности. Рыжий Хотеп (имя пришло само, созвучно «хотеть») лениво наматывал хвостом круги.

— Хорошо вам, — прошептала Наташа, касаясь пальцами холодного стекла. — Есть друг у друга. А у меня никого.

В этот момент во дворе появилась ещё одна фигура.

Женщина в непромокаемом плаще, с потрёпанным планшетом в руках. Она остановилась у стены, на которой висело объявление, приклеенное скотчем.

«Вниманию жильцов! Производится историко-культурная экспертиза для сноса ветхого фонда (литер Б)».

Женщина, её звали Виктория, смотрела на эту бумажку так, будто та сообщала о смертном приговоре близкому человеку.

Наташа видела эту женщину впервые, но что-то в напряжённой спине незнакомки, в том, как она сжимала лямку планшета, отозвалось внутри щемящей нотой.

Коты на подоконнике синхронно повернули головы, проводили Викторию взглядами, а затем уставились прямо на Наташу. Ей показалось, или в глазах рыжего мелькнуло что-то похожее на иронию?

Из подъезда вышел сутулый старик с огромным рюкзаком, доверху набитым чем-то, издававшим при каждом шаге подозрительный звон. Профессор Генрих Вениаминович, по прозвищу Хоттабыч.

Живая легенда двора: археолог, в одиночку, кажется, раскопавший пол-Израиля в своей голове. Он помахал Наташе рукой и крикнул, перекрывая шум дождя:

— Наташа! Я завтра уезжаю! Зайди, присмотри за кошаками! Я им всё объяснил, они не кусаются!

— Хорошо, Генрих Вениаминович! — отозвалась Наташа.

Старик скрылся в арке. Наташа ещё раз взглянула на незнакомку, которая наконец оторвалась от объявления и пошла прочь, низко опустив голову. Двор опустел. Только коты на подоконнике продолжали свой безмолвный спектакль, и в их неподвижности чувствовалось ожидание. Словно вся эта промозглая питерская сцена — двор, дождь, две одинокие женщины и древний профессор — была лишь декорацией к чему-то, что вот-вот должно было начаться.

Часть 1. Квартира 42. Обретение дара. Глава 1. Командировка на Синай.

Утром следующего дня Питер накрыло солнцем.

Редкое, драгоценное явление. Лучи, пробившись сквозь колодезное жерло двора, упали на стены, высветив облупившуюся краску и древнюю, довоенную ещё, плитку.

Наташа, вооружившись связкой ключей, поднялась на третий этаж. Дверь квартиры сорок два была обита дерматином, из-под которого торчала пакля. Звонок не работал. Она постучала.

Открыл Генрих Вениаминович. Он был в дорожном, несмотря на жару, твидовом пиджаке и сандалиях на босу ногу.

— Заходи, заходи, дочка! — засуетился он, пропуская Наташу в прихожую, заваленную книгами, свёртками и странными предметами, напоминающими то ли обломки амфор, то ли части скелетов. — Я как раз инструктаж провожу.

Квартира оказалась классической питерской коммуналкой, но профессор отвоевал себе две смежные комнаты.

В первой, служившей одновременно кабинетом и кухней, царил божественный беспорядок. Полки ломились от фолиантов на иврите, английском и русском. На подоконнике, в горшках, буйно цвёл базилик, мята и ещё какая-то пахучая зелень.

Рядом с цветами, на специальной подставке, лежали восточные амулеты — «руки Фатимы», полумесяцы, глаза от сглаза. А в центре этого великолепия, на продавленном диване, развалились коты. Рыжий Хотеп лениво чесал задней лапой за ухом, чёрная Бастет взирала на мир с надменностью британской королевы.

— Значит, так, — профессор подвёл Наташу к дивану. — Кормить два раза в день. Сухой корм вот в тех мешках. — Он указал на два огромных, по пуду каждый, мешка, стоящих в углу. — Баночные паштеты — по праздникам. Вода свежая каждый день.

Коты синхронно зевнули, продемонстрировав розовые пасти.

— И главное, — Генрих Вениаминович понизил голос до заговорщицкого шёпота, — форточку не закрывай никогда. Они сами гуляют, где хотят. Это свободные духом создания, Наташа, их нельзя запирать.

— Поняла, — кивнула Наташа, оглядываясь.

Взгляд её упал на подоконник. Рядом с горшком базилика стояла раскрытая пачка соли. Не обычная картонная коробка, а холщовый мешочек, перевязанный бечёвкой, из которого торчали крупные, сероватые, слегка влажные на вид кристаллы. Соль. Очень странная соль.

— А это что? — спросила она, кивнув на мешочек.

Профессор обернулся, и на мгновение в его глазах мелькнуло что-то неуловимое — то ли испуг, то ли хитрость.

— А, это? Соль. Обычная соль, — слишком поспешно ответил он. — Крупного помола. Для готовки. Из Мёртвого моря привёз. Полезная, йодированная. Можешь пользоваться, если своя кончится.

— Спасибо, — улыбнулась Наташа, но что-то в его интонации показалось ей странным.

— Я на раскопки, в Ашкелон, — профессор снова засуетился, застёгивая молнии на рюкзаке. — Там интересный слой нашли, времён крестоносцев. Месяца на полтора, может, на два. Ты, главное, не волнуйся. Если что, коты умные, сами разберутся. Правда, ребята?

Рыжий кот приоткрыл один глаз и коротко мявкнул, словно подтверждая.

Через полчаса профессор, громыхая рюкзаком, скрылся в лифте. Наташа осталась одна в компании двух котов и странного запаха восточных трав, витающего в комнате.

— Ну что, граждане, — обратилась она к котам, чувствуя себя немного неловко. — Будем знакомы. Я Наташа.

Бастет отвернулась и принялась вылизывать лапу. Хотеп, наоборот, спрыгнул с дивана, подошёл к Наташе и с чувством потёрся о её ногу, оглушительно мурлыча.

— Хороший мальчик, — Наташа присела на корточки, почесала рыжего за ухом. — А подруга твоя — гордячка.

Кот согласно мурлыкнул, покосившись на чёрную кошку с выражением «что с неё взять, женщины».

Наташа подошла к подоконнику, чтобы закрыть форточку (вечером обещали похолодание), но вспомнила наказ профессора и руку отдёрнула. Взгляд снова упал на мешочек с солью.

«Странная какая», — подумала Наташа, развязывая бечёвку и зачерпывая щепотку. Кристаллы были тяжёлыми, чуть маслянистыми на ощупь и пахли… морем? Нет, не морем. Чем-то более древним, горьковатым, минеральным, смешанным с запахом полыни. Она лизнула крупинку. Вкус был непривычным: солёный, но с горьковато-пряным послевкусием, которое долго не таяло на языке.

— Ну и гадость, — поморщилась Наташа. — Наверное, для каких-то восточных блюд.

Она завязала мешочек и пошла домой, забыв о странной находке ровно до того момента, пока вечером, собираясь жарить яичницу, не обнаружила, что обычная соль в её собственной кухоньке кончилась.

Глава 2. Солёная яичница.

Сковорода уже шипела, масло потрескивало, два яйца, выпущенные из скорлупы, растекались аппетитными глазуньями.

Наташа шарила рукой по полке — соли не было. Совсем. Перебрала все баночки: паприка, приправа для курицы, сушёный чеснок. Пусто.

Взгляд упал на ключи от квартиры сорок два, лежащие на столе. «Профессор же разрешил пользоваться», — подумала Наташа, борясь с неловкостью. — «Сказал же: «Можешь пользоваться». Я потом куплю новую, такую же обычную, и положу обратно».

Решившись, Наташа накинула кофту и через минуту уже стояла в профессорской кухне.

Коты встретили её настороженными взглядами. Бастет даже привстала на подоконнике, выгнув спину.

— Тихо, тихо, свои, — пробормотала Наташа, забирая холщовый мешочек. — Я на минуту.

Вернувшись, она, недолго думая, отсыпала из мешочка приличную щепотку сероватых кристаллов прямо на сковороду. Яйца зашипели громче, края желтков схватились белой пеной.

Яичница получилась необычной.

Запах стоял такой, будто на кухне жарили не просто яйца, а какое-то ритуальное блюдо. Наташа отправила первый кусок в рот. Вкус взорвался на языке. Это была не просто солёность. Это была симфония: горьковатая, пряная, с лёгкой кислинкой и долгим, тёплым послевкусием, от которого почему-то защипало в глазах.

— Ничего себе, — выдохнула Наташа, проглатывая. — Вот это соль.

Тарелка опустела за минуту. Наташа сидела, чувствуя, как по телу разливается странное, приятное тепло.

Оно поднималось откуда-то изнутри, концентрировалось в груди и тонкими, чуть покалывающими ручейками растекалось по рукам, к самым кончикам пальцев. В ушах зашумело, но не противно, а словно отдалённый прибой.

«Что за ерунда?» — подумала Наташа, встряхивая головой.

Шум утих, тепло осталось. Она посмотрела на свои руки — они слегка дрожали. Наташа перевела взгляд на мешочек с солью, стоящий на столе. «Может, там какие-то галлюциногены?» — мелькнула дикая мысль. Она тут же отогнала её. Профессор — археолог, а не наркоторговец.

Собравшись в кафе, Наташа машинально сунула мешочек с остатками соли в свою большую сумку, где уже лежали блокнот для заказов, сменная футболка и кошелёк. «В кафе тоже соль нужна. Для посетителей. А эту я потом верну, купив точно такую же», — успокоила она совесть.

Весь день в кафе прошёл обычно. Три посетителя, два кофе, один чай с сушкой. Наташа крутилась у стойки, протирала чашки, считала копейки. Странное ощущение после завтрака не проходило. Оно притупилось, но стоило ей на мгновение замереть, как Наташа снова чувствовала это лёгкое покалывание в пальцах и ещё странную, непривычную остроту слуха.

Она слышала, как за стеной ругаются коммунальные соседи, как на улице, за два квартала, сигналит машина, как в соседнем доме звякнула чашка. Мир будто приблизился, стал объёмнее, громче.

Вечером, закрыв кафе, Наташа, как и обещала, поднялась в квартиру сорок два, чтобы покормить котов.

Насыпала корм в миски, поменяла воду. Коты, синхронно спрыгнув с подоконника, приступили к трапезе. Наташа присела на диван, наблюдая за ними. Тишина в комнате была звенящей, только слышалось дружное хрумканье.

И вдруг тишину прорезал голос. Низкий, ворчливый, с лёгкой хрипотцой.

— Ну всё, допрыгались. Надо было прятать эту соль, Бастет. Теперь она привязана. Говорил же тебе, убери подальше!

Наташа вздрогнула, подскочила на месте. Голос шёл… от миски с кормом. Точнее, от рыжего кота.

Хотеп, не оборачиваясь, продолжал жевать, но его хвост нервно подёргивался.

Второй голос — грудной, мурлыкающий, с нотками высокомерия — ответил:

— Судьба, Хотеп. Ты же знаешь, случайностей не бывает. Она была готова. Я чувствовала это ещё тогда, в окне.

Это говорила Бастет. Она подняла голову от миски и, не мигая, уставилась на Наташу.

Наташа вскочила с дивана, вжавшись спиной в стену. Сердце колотилось где-то в горле. Коты разговаривают. Коты, мать их, разговаривают человеческими голосами!

— Спокойно, женщина, — Хотеп наконец развернулся и, усевшись на полу, начал умываться лапой. — Истерику прекрати. Мы не кусаемся.

— В-вы… вы… — Наташа заикалась, не в силах связать двух слов. — Как?

— Соль, — коротко ответила Бастет, грациозно подходя ближе и запрыгивая на диван. — Соль из Мёртвого моря, которую ты съела.

Она впитала кристаллы древней памяти. Ещё во времена, когда здесь, на этом месте, было дно океана. Она открывает то, что у людей называется «третий глаз». Позволяет видеть и слышать суть вещей. И нас, например.

— Но… но вы же просто коты! — выдохнула Наташа, хватаясь за сердце.

— Обижаешь, — фыркнул Хотеп, прекратив умываться. — Мы не просто коты. Мы — хранители. Наследники древнего рода. Наша прапрабабка жила в храме Бастет в Бубастисе. А я, между прочим, происхожу от кота самого пророка Мухаммеда. Того самого, что отрезал рукав, чтобы не будить спящего кота.

— Он врёт, — перебила Бастет. — Он просто уличный хулиган из Астрахани. Но дар у него есть. У нас обоих.

— В смысле — врёт?! — возмутился Хотеп. — Я тебе покажу «уличный хулиган»! Я между прочим...

— Замолчи, — осадила его Бастет и снова повернулась к Наташе. — Твоё сознание расширилось. Ты слышишь не только нас. Ты будешь слышать других. Их истинные мысли. Это дар. И проклятие. Сила требует ответственности, Наташа.

Наташа медленно сползла по стене на пол. Мысли путались.

Коты разговаривают. Соль из Мёртвого моря. Третий глаз. Она сошла с ума? Или это всё сон?

— Продемонстрируй ей, — приказала Бастет Хотепу.

Рыжий кот лениво зевнул, прищурился, глядя на стоящую на столе тарелку с остатками профессорского ужина, на которой лежала наполовину съеденная сосиска.

Хотеп мявкнул, и сосиска… исчезла. А через мгновение материализовалась прямо в пасти у Хотепа, который довольно захрустел ею.

Наташа икнула.

— Видишь? — Бастет вздохнула. — Элементарная телепортация. Для нас — плёвое дело. Но мы существуем по законам этого мира. Мы не можем вмешиваться напрямую. А ты — можешь. Соль дала тебе ключ. Что ты будешь с ним делать — решать тебе.

Глава 3. Кошачий разговор.

До утра Наташа не сомкнула глаз.

Вернувшись к себе, она рухнула на кровать и уставилась в потолок, прокручивая в голове события вечера.

Разговор с котами. Исчезающая и появляющаяся сосиска. Спокойные, мудрые глаза Бастет и хулиганский прищур Хотепа. Это не укладывалось в голове.

Она включила телевизор, надеясь, что привычный шум приведёт мысли в порядок. По первому каналу шла какая-то комедия, по второму — ток-шоу, где мужики с перекошенными лицами орали друг на друга.

«Вот они — настоящие звери», — подумала Наташа, выключая звук.

Она чувствовала странную лёгкость. Тепло от съеденной соли не исчезло, а будто бы стало частью её. Оно пульсировало в висках, в кончиках пальцев.

Наташа встала, подошла к зеркалу.

Из зеркала на неё смотрела бледная, взлохмаченная девушка с огромными, расширенными зрачками. «С ума сошла?» — спросила Наташа у отражения. Отражение промолчало, но в глазах его читалась та же тревога и… надежда.

Утром, налив себе крепчайший кофе, Наташа снова поднялась в квартиру сорок два. Коты сидели на подоконнике, греясь в лучах солнца. Увидев её, Хотеп приветственно мявкнул, Бастет лишь повела ухом.

— Доброе утро, — тихо сказала Наташа, присаживаясь на диван. — Я не спала всю ночь.

— Видим, — отозвалась Бастет, не оборачиваясь. — Глаза красные, под ними круги. Ты переживаешь.

— А ты как думала? — Наташа повысила голос. — Вчера вы говорили, сегодня — молчите. Я хочу понять! Что происходит? Кто вы на самом деле? Зачем эта соль? И что мне теперь делать?

— Вопросы, вопросы, вопросы, — Хотеп спрыгнул с подоконника и подошёл к Наташе, запрыгнул к ней на колени, больно впившись когтями в джинсы, и начал топтаться, урча. — Поменьше вопросов, побольше мурчания. Жизнь станет проще.

— Отстань от неё, — Бастет грациозно спрыгнула следом и уселась напротив, обернув хвостом лапы. — Она имеет право знать. Слушай, Наташа. Мы — то, что мы есть. Коты. Но мы жили здесь долго. Очень долго. До Генриха, до прежних хозяев, до войны. Мы — часть этого дома, этой земли. А эта земля, Питер, стоит на костях и древних болотах. Здесь много силы. Места силы.

— А профессор? — перебила Наташа. — Он знает?

— Генрих? — усмехнулся Хотеп, продолжая топтаться. — Генрих — чудак. Он думает, что мы просто умные коты. Он привозит нам эти игрушки, — кот мотнул головой в сторону мешков с кормом, — и разговаривает с нами, как с людьми. Но по-настоящему он не знает. Догадывается, наверное. Но не знает.

— А соль? Та, из Мёртвого моря? — Наташа погладила Хотепа, и тот довольно зажмурился.

— Соль — это накопитель, — объяснила Бастет. — Мёртвое море — уникальное место. Там кристаллы впитывают энергию тысячелетий. Генрих привёз её с раскопок. Просто привёз, как сувенир. Поставил на подоконник. А она… заряжалась. Энергией солнца, луны, наших с Хотепом разговоров, запахами базилика и мяты. Стала артефактом. А ты её съела.

— И что теперь? — прошептала Наташа.

— А теперь ты носишь эту соль в себе, — вмешался Хотеп, открывая один глаз. — Она в твоей крови. Ты теперь — как антенна. Будешь слышать мысли. Не все, не всегда. Но будешь. И, возможно, сможешь делать другие штуки. Маленькие, но полезные.

— Какие штуки? — насторожилась Наташа.

— Ну, например, — Хотеп спрыгнул с колен и сел на пол, задрав голову. — Смотри.

Он уставился на пустую миску для воды. Миска покачнулась, приподнялась на дюйм над полом и плавно перелетела на подоконник, где стояла всегда.

— Вот так, — довольно сказал кот. — Левитация мелких предметов. Я могу. А ты? Попробуй.

Наташа, чувствуя себя полной дурой, уставилась на ту же миску. Она сосредоточилась, представила, как миска поднимается в воздух. Ничего.

— Не напрягайся, — посоветовала Бастет. — Это не мышцы. Это воля. Просто пожелай. Не головой, а вот отсюда, — она коснулась лапой своей грудины. — Из центра.

Наташа закрыла глаза, выдохнула, попыталась отключить бесконечный внутренний диалог.

Представила миску, почувствовала её вес, фактуру пластика.

И вдруг внутри, в груди, запульсировало то самое тепло. Оно толкнулось в руку, в ладонь.

Наташа, не открывая глаз, мысленно сказала: «Лети». И почувствовала, как что-то изменилось.

Открыв глаза, она увидела, что миска медленно, неуклюже, но поднимается над подоконником. Дрожа, как осиновый лист, она зависла в воздухе на секунду, а потом с грохотом рухнула обратно.

— Ух ты! — выдохнула Наташа, чувствуя, как сердце колотится от восторга.

— Молодец, — похвалила Бастет. — Способности есть.

— А что ещё я могу? — глаза Наташи горели.

— Всё понемногу, — уклончиво ответила Бастет. — Но главное — мысли. Это и дар, и испытание. Ты узнаешь о людях такое, что не захочешь знать. Увидишь их грязь, их страхи, их тайные желания. Сможешь ли ты с этим жить?

Наташа задумалась. Она вспомнила своё кафе, пустые столики, посетителей, которые приходят, чтобы просто посидеть в тишине. Вспомнила свой страх перед мужчинами, свою боль. А что, если она сможет понимать их? Их истинные мотивы? Может, тогда страх уйдёт?

— Я справлюсь, — твёрдо сказала она.

Коты переглянулись. В их взглядах читалось что-то, похожее на одобрение.

Глава 4. Кошачьи нежности и человеческие страхи.

Прошла неделя. Наташа втянулась в новую жизнь.

Днём она работала в кафе, вечерами пропадала в квартире сорок два, обучаясь у котов премудростям управления даром.

Хотеп оказался балагуром и лентяем, но, когда дело касалось магии, проявлял чудеса изобретательности. Он учил Наташу концентрировать волю на примере сосисок, мух и профессорских носков.

Бастет была строгой наставницей: заставляла медитировать, слушать тишину, чувствовать пульс города за окном.

Однажды вечером, застав котов за странным занятием, Наташа стала невольной свидетельницей кошачьей драмы.

Хотеп, наглый и самоуверенный, притащил с улицы тощую, но очень кокетливую трёхцветную кошку по кличке Муська (местную дворовую знаменитость) и пытался угостить её кормом из профессорской миски. Бастет сидела на шкафу и сверлила эту пару взглядом, полным ледяного презрения. Её хвост медленно, угрожающе двигался из стороны в сторону.

— Хотеп, — голос Бастет звенел, как натянутая струна. — Ты бы ещё весь двор сюда привёл.

— Бастет, детка, — Хотеп попытался изобразить невинность, но его усы предательски подрагивали. — Это просто знакомая. Муся замёрзла, проголодалась. Мы же не звери?

— Мы — коты, — отрезала Бастет. — И у нас есть свои правила. Или ты забыл?

— О, да ладно тебе, — Хотеп подошёл к шкафу и попытался запрыгнуть, но Бастет ловко ударила его лапой по носу. — Ревнуешь, что ли?

— Я? Ревную? К этой… этой… подзаборной? — Бастет фыркнула, отвернулась, демонстративно глядя в окно. — Иди, развлекайся.

Хотеп спрыгнул, посмотрел на Муську, которая уже вовсю уплетала корм, потом на Бастет, застывшую гордой статуей. В его кошачьих глазах мелькнула растерянность. Он подошёл к шкафу, сел под ним и жалобно мяукнул.

Бастет не оборачивалась.

Тогда Хотеп сделал неожиданное.

Он подпрыгнул, уцепился когтями за висящий на стене половик и, подтянувшись, вскарабкался на шкаф. Уселся рядом с Бастет, осторожно ткнулся носом в её шею и начал вылизывать ей ухо. Бастет дёрнулась, но не убежала.

Через минуту она расслабилась и даже прикрыла глаза от удовольствия. А ещё через пять минут они уже мурлыкали в унисон, сплетясь хвостами, а Муська, доев корм, с чувством собственного достоинства удалилась в открытую форточку.

Наташа, наблюдавшая эту сцену, сидела на диване и улыбалась. Ей было немного завидно. У котов всё просто: поссорились — помирились, поревновал — признал неправоту. А у людей?

Вечером, когда коты, утомлённые примирением, уснули на подоконнике, Наташа задержалась.

Она сидела в кресле профессора, пила чай с мятой и смотрела на ночной двор. Тишина была особенной, питерской: с лёгким гулом города где-то вдалеке и редкими шагами запоздалых прохожих.

— Странно всё это, — тихо сказала Наташа, обращаясь то ли к котам, то ли к самой себе. — Вы тут живёте своей жизнью, любите, ссоритесь, миритесь. А я…

Хотеп приоткрыл один глаз, но не пошевелился.

— А я боюсь, — призналась Наташа. — Боюсь мужиков. Боюсь, что снова сделают больно. Что предадут.

Папа ушёл, когда я маленькая была. Даже не обернулся.

А Сашка… первый парень. Сказал, что я холодная, как рыба. Что со мной скучно. И ушёл к подруге. С тех пор я никого не подпускаю. А внутри… внутри так пусто, так одиноко. Хочется тепла. Но как только кто-то приближается — сразу паника, сразу хочется убежать, спрятаться.

В комнате повисла тишина. Наташа смахнула набежавшую слезу.

— Глупости говорю, да? Кошкам про свою личную жизнь жалуюсь. С ума сошла совсем.

Она допила чай, поставила кружку в раковину и тихо вышла, прикрыв дверь.

В комнате, после её ухода, воцарилась тишина.

А потом Бастет открыла глаза и посмотрела на Хотепа. Тот уже не спал. В темноте его глаза светились жёлтым огнём.

— Слышал? — спросила Бастет.

— Слышал, — вздохнул Хотеп.

— Страх перед самцами. Глубокий, застарелый. И одиночество.

— Да уж, не кошачья жизнь, — Хотеп потянулся. — У нас всё проще: захотел — получил, не захотел — убежал.

— Она страдает, Хотеп. Она хорошая. Добрая. Кормит нас, разговаривает, заботится. Она заслуживает счастья.

— Ну и что ты предлагаешь? — Хотеп привстал. — Сводить её с каким-нибудь котом?

— Дурак, — фыркнула Бастет. — Ей нужен человек. Но страх мешает. Этот страх надо лечить.

— Лечить? Чем? Валерьянкой?

Бастет задумчиво посмотрела на луну, висящую над двором-колодцем.

— Не валерьянкой. Ей нужно показать, что тело — это не стыдно, не страшно. Что близость — это красиво. Что мужское и женское начало могут соединяться в гармонии, а не в борьбе.

Хотеп притих, осмысливая.

— Ты хочешь сказать… эротическая терапия? — в его голосе послышалось неподдельное любопытство.

— Я хочу сказать, что ей нужно увидеть красоту того, чего она боится. Увидеть, прочувствовать, освободиться. Но как это сделать, не нарушая правил?

Коты замолчали, уставившись друг на друга. В их глазах, светящихся в темноте, зрел какой-то план. План, которому было суждено изменить всё.

Часть 2. Соль на раны. Встреча и первая магия. Глава 5. Мысли на капучино.

Утро в «Кофейне» начиналось с запаха кофе и вчерашних пирожных. Наташа возилась за стойкой, взбивая молоко для капучино. Посетителей было двое: пожилая дама с собачкой, которая вечно требовала кипяток бесплатно, и мужчина в дорогом костюме, который что-то нервно строчил в телефоне.

Вдруг Наташа отчётливо услышала голос. Он шёл не извне, а звучал прямо в голове. Мужской, резкий, с нотками раздражения: «Чёртова баба, опять пересолила кофе. Специально, что ли? Глаза б мои не видели эту забегаловку. Но тут всё равно дешевле, чем у Гуревича».

Наташа вздрогнула, пролив молоко на стойку. Она обернулась. Мужчина в костюме сидел за столиком и, не поднимая головы, продолжал тыкать в экран. Рот его был закрыт. Дама с собачкой что-то бубнила своей таксе.

— Это… это что? — прошептала Наташа, хватаясь за голову.

Голос в голове повторился: «И пирожное резиновое. Сделать бы ей замечание, да связываться себе дороже».

Это были его мысли. Мужчины в костюме. Она слышала его мысли!

Наташа медленно поставила чашку на стол.

Вот оно. Дар, о котором говорили коты, начал действовать в полную силу. Она слышала мысли не только котов, но и людей.

Наташа подошла к столику, стараясь выглядеть спокойной.

— Вам ещё кофе? — спросила она, глядя мужчине прямо в глаза.

Тот поднял голову, и Наташа снова услышала: «Глаза красивые, а остальное так себе. Оделась бы поприличнее, может, клиентов бы больше было».

Наташа стиснула зубы. Внутри закипала злость. «Ах ты, хам», — подумала она. — «Сидишь тут, пьёшь мой кофе за копейки, и ещё обсуждаешь, как я одета?»

И вдруг её осенило.

Она вспомнила наставления Бастет: «Воля. Просто пожелай. Не головой, а центром».

Наташа сосредоточилась, глядя на мужчину, и мысленно, из самой груди, приказала: «Уйди. Встань и уйди отсюда сейчас же».

Мужчина дёрнулся, как от удара током. Лицо его побледнело. Он посмотрел на неё с испугом, открыл рот, словно хотел что-то сказать, но вместо этого резко встал, бросил на стол мятые купюры и, не допив кофе, пулей вылетел из кафе.

Наташа смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри разливается пьянящее чувство власти. Это сработало! Она приказала — он подчинился.

— Офигеть, — выдохнула она.

В этот момент дверь кафе снова открылась, и вошёл грузный мужчина с красным лицом и дорогим, но безвкусным перстнем на пальце. Ресторанный магнат Гуревич, владелец сети пышечных и кофеен «Царская пышка».

Он уже приходил на прошлой неделе, предлагал Наташе продать помещение за бесценок, утверждая, что она всё равно разорится. Тогда Наташа его выставила. И вот он снова здесь.

— Наташечка, здравствуйте, — пропел Гуревич, усаживаясь за столик. — Я к вам с деловым предложением. На этот раз — очень выгодным.

Наташа сразу услышала его мысли.

Они были громкими, жирными, отвратительными: «Сдохнешь ты здесь, дура, без денег. Лучше бы продала, я бы тут такой ресторан отгрохал. А она всё ломается. Упрямая овца. Надо надавить посильнее, припугнуть проверками».

— Слушаю вас, — холодно сказала Наташа, подходя к его столику.

— Я понимаю, прошлый раз мы не сошлись в цене, — начал Гуревич, сверля её маслеными глазками. — Но ситуация на рынке меняется. Ваше кафе, простите за прямоту, дышит на ладан. Я предлагаю вам партнёрство. Я вкладываю деньги в ремонт, в раскрутку, а вы остаётесь управляющей. С процента.

Мысли Гуревича зазвучали громче: «Проценты, как же. Получишь ты копейки, а я всё оформлю на себя. Через полгода вылетишь отсюда, как пробка. А может, и раньше, если будешь артачиться».

Наташа смотрела на него и чувствовала не страх, не злость, а… спокойную силу. Теперь она знала, что у неё есть оружие.

— Семён Маркович, — ласково сказала она, наклоняясь к нему. — А давайте я вам кофе сварю? Особенный. По моему фирменному рецепту.

Гуревич опешил от такой сговорчивости.

— Ну… давайте, — кивнул он, насторожившись.

Наташа отошла к стойке. Руки её дрожали, но не от страха — от предвкушения. Она достала из-под прилавка свою сумку, нащупала на дне холщовый мешочек с солью. Оглянулась — Гуревич уткнулся в телефон. Наташа быстро отсыпала на ладонь щепотку крупных кристаллов, в два раза больше, чем обычно, и всыпала их в турку, поверх свежемолотого кофе. Залила водой, поставила на плиту. Когда кофе закипел и поднялась пенка, она перелила его в чашку, не процеживая, и понесла Гуревичу.

— Прошу, — поставила она чашку перед ним. — Турецкий кофе по-нашему, по-питерски. С солью.

Гуревич подозрительно понюхал, но запах был обалденный: пряный, густой, необычный. Он отхлебнул.

И тут началось.

Сначала его лицо покраснело ещё сильнее. Потом глаза расширились. Он открыл рот, словно рыба, выброшенная на берег. Чашка задрожала в его руках. И вдруг Гуревич заговорил. Громко, неконтролируемо, на весь зал.

— Я… я вор! — выпалил он. — Я налоги не плачу! Я мясо для пышек покупаю просроченное, на два дня, а потом списываю как свежее! Я главного санитарного врача города подкупил, чтобы он на мои заведения глаза закрывал! У меня любовница в бухгалтерии сидит, она мне деньги отмывает! И Силуанов, чиновник из комитета по строительству, мой должник! Я ему на машину дал, чтобы он разрешение на снос того дома на Лиговке подписал, где этот… как его… Достоевский гулял!

Наташа замерла. Она ожидала чего-то, но не настолько мощного признания. Гуревич продолжал изливать душу, перечисляя всех, кого он подкупил, сколько украл и кого ненавидит. Посетители, зашедшие в этот момент, застыли в дверях, слушая разоблачительную речь ресторатора.

Наташа опомнилась первой. Она шагнула к Гуревичу, положила руку ему на плечо и мысленно, изо всех сил, приказала: «Замолчи. Сейчас же замолчи. Забудь, что говорил. И уходи».

Гуревич захлопнул рот. Посидел секунду, глядя в одну точку, потом тряхнул головой, словно очнувшись. Посмотрел мутным взглядом на Наташу, на недопитую чашку, на застывших в дверях людей.

— Я… что? — прохрипел он. — Я говорил что-то?

— Вы? Нет, — мягко сказала Наташа. — Вам показалось. Вы, наверное, переутомились, Семён Маркович. Идите домой, отдохните.

Гуревич встал, пошатываясь, бросил на стол купюру (крупнее, чем надо) и, не глядя по сторонам, вывалился на улицу.

Наташа проводила его взглядом и медленно выдохнула. Сердце колотилось, подскакивая до самого горла.

Она посмотрела на свою руку: на пальцах всё ещё блестели микроскопические крупинки соли.

Вот это сила. Вот это дар.

Глава 6. Виктория. Встреча на Лиговке.

После ухода Гуревича Наташа долго не могла прийти в себя.

Она вытерла стойку, пересчитала выручку (Гуревич оставил пять тысяч — щедро), и всё время поглядывала на холщовый мешочек, лежащий в сумке. Соль. Маленький мешочек, который менял реальность.

Ближе к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, залив двор тёплым, медовым светом, в кафе вошла женщина.

Наташа узнала её: та самая незнакомка в плаще, которую она видела во дворе в день отъезда профессора. Сегодня на женщине была лёгкая льняная рубашка, джинсы и удобные кроссовки. В руках — всё тот же потрёпанный планшет и свёрнутая карта.

Женщина села за столик у окна, откуда открывался вид на двор и на стену с тем самым объявлением о сносе, заказала чай с мятой и надолго застыла, глядя на улицу. Наташа, наливая чай, снова услышала мысли. Тихие, грустные, мелодичные.

«Господи, какой же он красивый, этот дом. Эта лепнина, эти окна… Неужели снесут? Неужели никому нет дела? Здесь же Достоевский ходил, здесь душа Петербурга. А они отель хотят построить, стеклянную коробку. Сволочи».

Наташа поставила чай на столик.

Женщина подняла голову, и их взгляды встретились. Глаза у неё оказались серыми, глубокими, с тёмными кругами от недосыпа.

— Спасибо, — тихо сказала женщина.

— Пожалуйста, — ответила Наташа и вдруг, повинуясь порыву, добавила: — У меня сегодня пирожные свежие, с вишней. Хотите попробовать? Угощаю.

Женщина удивилась, но кивнула.

— Спасибо. Только… почему?

Наташа пожала плечами.

— Просто так. Вы грустная. А вишня поднимает настроение. Я так думаю.

Она принесла пирожное, села напротив, хотя обычно никогда не садилась с посетителями. Что-то тянуло её к этой незнакомке, какая-то невидимая нить.

Женщина отломила кусочек пирожного, попробовала и улыбнулась. Улыбка преобразила её лицо: оно стало тёплым, почти детским.

— Вкусно, — сказала она. — Спасибо. Меня Виктория зовут.

— Наташа.

— Красивое имя. Как в стране чудес.

— А вы, наверное, как королева Виктория, — улыбнулась Наташа. — Только добрая.

Виктория рассмеялась, и в её смехе Наташа услышала отголоски давней боли, прикрытой смехом.

Мысли Виктории снова ворвались в сознание: «Какая светлая девушка. Искренняя. Жаль, что мужики все козлы. Но с ней, наверное, можно дружить. Давно у меня не было подруг».

Наташа вздрогнула. «Мужики козлы». Общая травма. У них это общее.

— А вы на Достоевского экскурсии водите? — спросила Наташа, кивнув на планшет.

— Да, — оживилась Виктория. — Я краевед. Изучаю историю города. И борюсь, по мере сил, чтобы его не уничтожили. Вон, видите дом напротив? — она указала на трёхэтажное здание с облупившейся штукатуркой. — Его хотят снести. Под отель. А это ведь памятник эпохи. Здесь в девятнадцатом веке жил чиновник, который послужил прототипом для одного из героев «Бедных людей». Я документы нашла, письма. А им всё равно. Им деньги нужны.

Голос её дрогнул.

Наташа слушала и понимала: перед ней не просто экскурсовод. Перед ней человек, для которого город — живой. Который чувствует его душу так же, как коты чувствуют древнюю силу этой земли.

— А вы здесь живёте? — спросила Виктория, отпивая чай.

— Здесь и работаю, — Наташа обвела рукой кафе. — Вот, кормлю людей. Точнее, пытаюсь.

— Тяжело одной?

— Бывает, — честно ответила Наташа. — Но я привыкла.

Виктория посмотрела на неё внимательнее.

— А почему без мужа? Или есть кто-то?

Вопрос был прямым, даже бестактным, но в устах Виктории он прозвучал не как допрос, а как искреннее участие. И Наташа, сама не ожидая от себя такой откровенности, вдруг выпалила:

— Боюсь я их. Мужиков. Папа ушёл, когда маленькая была. А первый парень… предал. Сказал, что я холодная и скучная. С тех пор я одна. Так и живу.

Виктория отставила чашку и внимательно посмотрела на Наташу.

— Значит, у нас с тобой много общего, — тихо сказала она. — Мой отец тоже ушёл. К другой. А потом, когда я выросла, все мужики, которые попадались, либо пользовались, либо сразу исчезали, как только понимали, что я не буду прыгать вокруг них на задних лапках.

Один даже сказал, что я «слишком умная для бабы». И что с такими, как я, только Достоевского читать, а не детей рожать.

Она горько усмехнулась.

— Так и живём, две дуры на Лиговке. Боимся того, чего хотим больше всего.

Наташа смотрела на неё и чувствовала невероятную, почти физическую связь. Вот оно. Человек, который понимает без слов. Который прошёл через то же самое. Подруга. Настоящая, не та, что увели Сашку, не та, что смеялась за спиной.

— Будешь ещё чай? — спросила Наташа, чувствуя, как к глазам подступают слёзы.

— Буду, — улыбнулась Виктория. — И, может, ещё одно пирожное? Ты права, вишня реально поднимает настроение.

Глава 7. Коты строят планы.

Вечером Наташа, закрыв кафе, прибежала в квартиру сорок два, сияющая.

Коты, как обычно, восседали на подоконнике, наблюдая за ночной жизнью двора.

— Вы не поверите! — выпалила Наташа с порога. — У меня появилась подруга! Настоящая! Виктория! Она краевед, борется за город, и у неё такая же история с мужиками! Мы проговорили три часа! Она такая умная, такая интересная!

Коты переглянулись.

— Подруга — это хорошо, — одобрительно сказала Бастет, спрыгивая с подоконника. — Рассказывай.

Наташа подробно пересказала весь разговор, не упустив ни одной, даже мелкой детали. Рассказала про отца Виктории, про её борьбу за дом Достоевского, про её боль и одиночество.

Когда она закончила, Хотеп присвистнул (насколько кот может свистеть).

— Две травмы на двоих, — резюмировал он. — Классика.

— Они обе одиноки, обе боятся мужчин, обе страдают, — задумчиво произнесла Бастет. — Но они встретились. Это не случайно.

— Судьба, — кивнул Хотеп. — Как я и говорил.

— Что будем делать? — спросила Бастет, глядя на Хотепа.

Тот задумался, почесал лапой за ухом, потом хитро прищурился.

— А что, если устроить им… эротическую терапию? — предложил он.

Бастет подняла бровь (насколько кошка может поднять бровь).

— Поясни.

— Смотри, — Хотеп встал, прошёлся по подоконнику. — Они боятся мужчин, боятся близости, боятся своего тела. Им кажется, что это стыдно, грязно, опасно. А на самом деле, если посмотреть на это со стороны… Это же красиво! Танец! Искусство! Вот если бы они увидели, как красиво может быть соединение мужского и женского, без пошлости, без грязи, а как в древности, как в храмах… Может, их страх отпустит?

Бастет молчала, обдумывая.

— Ты предлагаешь нам… — начала она.

— Я предлагаю нам на одну ночь стать людьми, — перебил Хотеп. — Красивыми людьми. И станцевать для них. Танец страсти. Танец свободы. Без слов, без прикосновений к ним, просто — показать. Как в театре.

— Но это вмешательство, — возразила Бастет. — Прямое вмешательство в человеческие судьбы. Это запрещено.

— А соль она уже съела, — напомнил Хотеп. — Это было вмешательство? Мы не виноваты, что профессор привёз эту дрянь, а она её лопать кинулась. Цепочка уже запущена. Мы просто… поможем природе.

Бастет колебалась. Она посмотрела на Наташу, которая, не слыша их разговора (они перешли на мысленную речь), сидела на диване и счастливо улыбалась, вспоминая встречу с Викторией. Потом вспомнила её слова: «Боюсь я их. Мужиков. Одна я».

— Хорошо, — наконец сказала Бастет. — Я согласна. Но только танец. Только показать. Без прямого контакта.

— Договорились! — обрадовался Хотеп. — Операция «Афродита» начинается!

Оставшуюся часть ночи коты шептались, обсуждая детали.

Им нужна была соль: та самая, магическая, чтобы на время принять человеческий облик. А соль была у Наташи. Оставалось только выбрать момент и уговорить девушек задержаться в кафе допоздна.

— У нас всё получится, — мурлыкнул Хотеп, прижимаясь к Бастет. — Мы же команда.

— Команда, — согласилась Бастет, и впервые за долгое время лизнула его в ухо не для того, чтобы поставить на место, а просто так. От нежности.

На подоконнике, в свете питерской луны, два кота — чёрный и рыжий — застыли в объятиях, глядя на спящий город.

Внизу, в своей каморке, спала Наташа и видела сны, полные вишнёвых пирожных и серых глаз новой подруги. А где-то в коммуналке на Лиговке ворочалась без сна Виктория, перебирая в голове аргументы для завтрашней встречи с чиновником Силуановым.

И никто из них не знал, что всего через несколько дней их жизни перевернутся с лап на голову.

Глава 8. Первая победа и козырь.

Встреча с Силуановым была назначена в арт-пространстве на улице Рубинштейна.

Место модное, кирпичные стены, неоновые вывески, толпа креативных питерцев с бокалами просекко.

Виктория пришла за час, надев единственное приличное платье и туфли на каблуках, в которых немилосердно натирало.

Силуанов, грузный мужчина с лицом, изъеденным куперозом, и маленькими, бегающими глазками, явился с опозданием и сразу направился к фуршетному столу.

— Виктория Сергеевна, — процедил он сквозь зубы, жуя канапе. — Рад видеть. Вы по поводу этого… дома на Лиговке?

— Именно, Павел Игнатьевич, — твёрдо сказала Виктория. — У меня есть документы, подтверждающие его историческую ценность. Я хочу, чтобы их рассмотрели на комиссии.

Силуанов усмехнулся, обнажив жёлтые зубы.

— Голубушка, вы бы лучше романы писали, чем ерундой страдать. Комиссия уже всё решила. Дом пойдёт под снос. Там инвестор, деньги, городскому бюджету польза. А ваши бумажки… — он пренебрежительно махнул рукой.

Виктория сжала кулаки. Внутри всё кипело. И вдруг рядом раздался голос:

— Павел Игнатьевич, а вы не против, если я ваши мысли почитаю?

Силуанов обернулся. Рядом стояла Наташа, которую Виктория пригласила за компанию, боясь идти на светское мероприятие одна. На Наташе был скромный сарафан, но глаза её горели странным, нехорошим огнём.

— Чего? — опешил чиновник.

— Шучу, — улыбнулась Наташа и, взяв Викторию под руку, увлекла её в сторону.

— Ты что делаешь? — зашипела Виктория. — Это же важный разговор!

— Я знаю, — шепнула Наташа. — Слушай меня внимательно. Силуанов берёт взятки от застройщиков. Конкретно от фирмы «Невский берег». У него есть счёт в швейцарском банке, оформленный на тестя. И ещё у него любовница, Марина, которая работает в его же комитете секретаршей. Она ведёт чёрную бухгалтерию.

Виктория замерла.

— Откуда ты…

— Неважно. Просто знай. Используй это.

Весь вечер Наташа, как тень, следовала за Силуановым, читая его мысли. Они были масляными, самодовольными, полными мелкой злобы и крупных махинаций.

Она узнала о подкупе санитарных врачей (перекликалось с признаниями Гуревича), о липовых тендерах, о том, как он «крышует» нелегальные хостелы в центре города. К концу вечера у Наташи голова шла кругом от обилия компромата.

Она пересказывала всё Виктории, которая лихорадочно записывала в блокнот.

— Ты уверена? — переспрашивала Виктория.

— На сто процентов.

На следующий день Виктория, вооружившись блокнотом, отправилась в приёмную Силуанова. Она не стала угрожать, просто зачитала несколько фактов, глядя чиновнику прямо в глаза. У того лицо пошло пятнами.

— Это… это клевета! — заорал он. — Я буду жаловаться!

— Жалуйтесь, — спокойно ответила Виктория. — А я пока отправлю запрос в Швейцарию. И Марине вашей привет передавайте.

Она вышла из кабинета, чувствуя, как дрожат колени. В коридоре её ждала Наташа.

— Ну как?

— Он в бешенстве. Но, кажется, испугался.

— Это только начало, — загадочно сказала Наташа.

Через час в кафе «Кофейня» ворвался разъярённый Силуанов. Он подлетел к стойке, за которой Наташа мыла чашки, и заорал на весь зал:

— Ты, сумасшедшая! Это ты ей всё нашептала! Что ты про меня знаешь? Откуда?

Наташа спокойно вытерла руки о полотенце, взглянула на него и… улыбнулась.

— Садитесь, Павел Игнатьевич. Выпейте кофе. У меня тут особенный, турецкий. С солью. Успокаивает нервы.

Она поставила перед ним чашку. Силуанов, тяжело дыша, схватил её и жадно отхлебнул.

И началось.

Те же симптомы, что у Гуревича.

Покраснение, расширенные зрачки, и поток сознания. Силуанов заговорил. Громко, чётко, с подробностями.

О взятках, о счетах, о том, как он подписывал разрешение на снос дома Достоевского за новые часы «Брегет». О любовнице Марине, которая спит с ним за повышение, а сама крутит роман с его водителем. О том, как ненавидит свою жену и тёщу.

Наташа слушала и кивала. Когда чиновник дошёл до особо пикантных подробностей своей личной жизни, она щёлкнула пальцами. Силуанов захлопнул рот, заморгал и уставился на неё мутным взором.

В этот момент из-за столика, где сидела, делая вид, что читает меню, поднялась Виктория. В руках у неё был диктофон. Она нажала кнопку «стоп».

— Спасибо, Павел Игнатьевич, — ласково сказала она. — Очень познавательная лекция. Думаю, на комиссии она всем понравится.

Силуанов побелел так, что куперозные пятна стали багровыми.

— Вы… вы не посмеете… — прохрипел он.

— Посмеем, — ответила Наташа. — А теперь идите. И передайте своим друзьям-застройщикам: дом на Лиговке останется стоять. Если, конечно, они не хотят, чтобы запись вашей исповеди попала в интернет и в прокуратуру.

Силуанов встал, пошатываясь, и, не говоря ни слова, вылетел из кафе.

Виктория смотрела на Наташу круглыми глазами.

— Ты… ты колдунья? — выдохнула она.

— Что-то вроде того, — улыбнулась Наташа. — Но это долгая история. Главное — у нас есть козырь. И теперь мы поборемся за этот город по-настоящему.

Девушки обнялись прямо посреди пустого кафе. За окном, на подоконнике дома напротив, сидели двое: чёрная кошка и рыжий кот. Они наблюдали за этой сценой, и в их глазах светилось довольство.

— Кажется, операция «Афродита» переходит в активную фазу, — мурлыкнул Хотеп.

— Рано, — остановила его Бастет. — Победа над одним чинушей — это ещё не победа над страхом. Им нужно исцеление. Настоящее. И мы им его подарим.

— Скоро? — нетерпеливо спросил кот.

— Скоро, — пообещала кошка. — Очень скоро.

В кафе зажгли свет. Наташа и Виктория, обнявшись, смотрели на ночной Питер, не подозревая, что всего через несколько дней в их жизни появится нечто, что навсегда изменит их отношение к мужчинам, к себе и к миру. И это нечто будет носить рыжую шерсть и чёрную, и уметь танцевать так, как не снилось ни одному балету.

Часть 3. Нагота, правда и исцеление. Глава 9. Кошачий консилиум: операция «Афродита».

Неделя после победы над Силуановым пролетела как один счастливый миг.

Виктория приходила в кафе каждый день. Они с Наташей сидели допоздна, пили вино, строили планы по спасению города, смеялись и молчали тем особым молчанием, какое бывает только между людьми, понимающими друг друга без слов.

Впервые за много лет Наташа чувствовала, что она не одна. У неё есть подруга. Настоящая, верная, родная.

Но коты, наблюдавшие за этим зарождающимся счастьем с подоконника квартиры сорок два, видели то, чего не видели девушки.

Они видели боль, которая никуда не делась. Она притаилась, залегла на дно, маскируясь под радость. Но стоило во дворе появиться мужчине — обычному прохожему, почтальону, соседу, — как Наташа напрягалась, отводила взгляд, её плечи приподнимались в защитном жесте.

Виктория тоже не была свободна. Она могла говорить о мужчинах с иронией, даже с презрением, но когда высокий парень с собакой остановился у подъезда и улыбнулся ей, она вспыхнула, растерялась и буквально вбежала в подъезд, хлопнув дверью.

— Видела? — спросил Хотеп, когда они с Бастет остались одни в ночной квартире.

— Видела, — вздохнула Бастет. — Страх сидит глубоко. Его так просто не вытравить. Поддержка подруги — это хорошо, это первый шаг. Но нужен второй.

— Афродита, — веско произнёс Хотеп. — Я же говорил. Им нужно увидеть. Прочувствовать кожей. Без этого — никак.

— Ты уверен, что справишься? — Бастет прищурилась, глядя на него. — В человеческом облике? Не начудишь?

— Я? — Хотеп оскорблённо фыркнул. — Да я, может, в прошлой жизни был танцором в храме Исиды! У меня в крови ритм!

— В твоей крови — бродячие гены и любовь к помойкам, — парировала Бастет, но в голосе её не было злости, только лёгкая насмешка.

— Это мы ещё посмотрим, — обиделся Хотеп. — А ты сама? Сможешь стать женщиной? Не зашипишь, не выпустишь когти при первом же движении?

Бастет встала, потянулась, выгнув спину, и посмотрела на него с высоты своего кошачьего величия.

— Я — Бастет. Во мне течёт кровь древних богинь. Я справлюсь лучше, чем ты, помоечный воин.

— Ох, люблю, когда ты злишься, — мурлыкнул Хотеп, придвигаясь ближе. — Глаза горят, шерсть дыбом…

— Отстань, — фыркнула Бастет, но не отодвинулась. — Лучше подумай, где мы возьмём соль. Наташа почти всю извела. Осталось на дне мешочка, граммов пять, не больше.

— А нам много и не надо, — деловито сказал Хотеп. — На одну ночь хватит. Главное — чтобы она принесла этот мешочек в кафе. А мы уж подсыплем себе в миску, когда она отвернётся.

— А если не сработает? Если соль потеряла силу?

— Не потеряла, — уверенно ответил Хотеп. — Я чувствую. Она всё ещё гудит, как трансформатор. Профессор привёз хорошую партию, древнюю. Там энергии на сто лет вперёд.

Бастет задумчиво посмотрела в окно. Над Питером висела огромная, неестественно жёлтая луна. Город спал, укрытый белыми ночами, которые уже подкрадывались к горизонту.

— Завтра, — решила она. — Завтра они снова будут допоздна сидеть в кафе. Пятница, посетителей мало. Им никто не помешает.

— А если испугаются? — вдруг спросил Хотеп. — Если увидят нас и сбегут?

— Не сбегут, — Бастет мягко коснулась его усатой морды своей лапой. — Мы покажем им не похоть. Мы покажем им любовь. Танец двух начал, которые ищут друг друга. Они поймут. Они готовы. Я вижу это.

Коты замолчали. Луна поднималась всё выше, заливая комнату призрачным светом. На стене колыхались тени, и в их причудливом переплетении мерещились древние иероглифы, фигуры богов, силуэты храмов. Питер на миг перестал быть Питером. Он стал Фивами, Мемфисом, Вавилоном — местом, где боги ходили по земле, а звери говорили человеческими голосами.

Утром Наташа проснулась с ощущением, что сегодня произойдёт что-то важное. Она не могла объяснить, откуда взялось это чувство. Просто внутри, под ложечкой, сладко и тревожно ныло.

Она выглянула в окно: двор был пуст, только на подоконнике квартиры сорок два, как всегда, сидели двое. Рыжий и чёрная. Они смотрели прямо на неё, и Наташе показалось, что они улыбаются. Коты. Улыбаются. Бред.

Днём пришла Виктория. Она была возбуждена больше обычного.

— Ты не представляешь! — выпалила она с порога. — Силуанов сдался! Он отозвал своё согласование на снос дома! Говорит, заболел, уходит на пенсию по состоянию здоровья! Представляешь?!

— Представляю, — улыбнулась Наташа. — Наш козырь сработал.

— Твой козырь, — поправила Виктория, обнимая её. — Ты гениальна. Если бы не твоя… способность… ничего бы не вышло.

— Способность, — эхом отозвалась Наташа. Она до сих пор не рассказала Виктории всей правды. Про соль, про котов, про магию.

Виктория знала только, что Наташа как-то читает мысли и может заставить людей говорить правду. Деталей она не спрашивала: то ли боялась, то ли догадывалась.

— Отметим? — предложила Наташа. — Посидим сегодня допоздна. Вино у меня есть, сыр, оливки. Поболтаем, как раньше.

— С удовольствием, — кивнула Виктория. — У меня как раз экскурсий завтра нет. Могу хоть до утра.

— До утра так до утра, — загадочно улыбнулась Наташа.

Вечер опустился на Лиговку медленно, как занавес в старом театре. Солнце, уставшее за день, нехотя сползало за крыши, окрашивая двор-колодец в тёплые персиковые тона.

Наташа закрыла дверь кафе, повесила табличку «Закрыто» и зажгла свечи на столиках. Виктория уже сидела в углу, разложив на столе карту старого Петербурга.

— Смотри, — показывала она, водя пальцем по пожелтевшей бумаге. — Здесь, где сейчас наш двор, в восемнадцатом веке был канал. Его засыпали позже. А этот дом, — она ткнула в точку напротив, — построил архитектор, ученик Растрелли. Понимаешь? Здесь каждый камень — история.

Наташа слушала вполуха. Её взгляд то и дело уходил в окно, туда, где в квартире напротив горел свет. Коты сидели на подоконнике. Оба. Неподвижные, как изваяния. Казалось, они ждут.

— Наташ? Ты слушаешь? — Виктория тронула её за руку.

— А? Да, да, слушаю. Каналы, Растрелли, — спохватилась Наташа. — Вика, а ты никогда не задумывалась… ну, о том, что мы здесь не случайно? Что всё это — и двор, и кафе, и наша встреча — может быть частью какого-то плана?

Виктория задумалась, отпила вина.

— Раньше не задумывалась. А теперь… теперь, глядя на тебя, начинаю. Ты странная, Наташа. Ты появилась в моей жизни в тот самый момент, когда я была готова всё бросить. И сразу всё изменилось. Это не может быть просто так.

— А мужики? — вдруг вырвалось у Наташи. — Ты думаешь, они тоже часть плана? Или так, помеха?

Виктория усмехнулась, но усмешка вышла горькой.

— Мужики… Я столько раз обжигалась, что уже не верю.

Вот смотри, — она загибала пальцы. — Первый — альфонс чистый. Жил за мой счёт, пока я диссертацию писала. Второй — женатый, скрыл, конечно. Третий — вообще психопат, ревновал к каждому столбу. Четвёртый… а, что четвёртый. Сказал, что я «слишком правильная», и ушёл к какой-то стриптизёрше. Я, видите ли, в постели скучная.

Наташа вздрогнула. «Скучная». То же слово, что говорил Сашка.

— И ты тоже? — тихо спросила Виктория, глядя на неё.

— И я, — кивнула Наташа. — Сказал, что холодная. Что страсти нет. И ушёл. К моей же подруге.

— Сволочи, — выдохнула Виктория.

— Сволочи, — согласилась Наташа.

Они чокнулись бокалами и выпили до дна.

Вино было терпким, чуть горьковатым, и в этой горечи смешивались обида, злость и какая-то странная, тёплая близость.

За окном стемнело окончательно. Фонари во дворе не горели (их разбили местные алкаши ещё на прошлой неделе), и только свет из окон квартир выхватывал из темноты отдельные фрагменты: кусок стены, мусорный бак, силуэт качелей. В квартире напротив погас свет. Наташа подняла голову — окно сорок второго было тёмным. Коты исчезли с подоконника.

Странное беспокойство шевельнулось внутри.

— Вика, — начала она, но договорить не успела.

Свет в кафе погас.

Разом, без предупреждения. Просто тьма — густая, плотная, хоть глаз выколи. Виктория вскрикнула, бокал упал на пол и разбился.

— Наташа! Что это?

— Не знаю… пробки, наверное… — Наташа шарила рукой по стойке в поисках телефона. — Сейчас, фонарик включу…

Но телефон не находился. Пальцы скользили по холодному пластику стойки, по салфеткам, по чашкам — и ничего. Темнота давила на глаза, казалась живой, пульсирующей.

И вдруг в этой тьме зажёгся свет.

Он шёл ниоткуда: просто воздух наполнился мягким, золотистым сиянием. Свет исходил от двух фигур, стоящих в центре кафе, там, где только что был пустой пятачок между столиками.

Наташа замерла, чувствуя, как сердце проваливается в пятки.

Фигуры были обнажены.

Мужчина и женщина. Мужчина — высокий, широкоплечий, с гривой огненно-рыжих волос, падающих на плечи. Тело его было покрыто лёгким золотистым загаром, мышцы перекатывались под кожей при каждом движении, но не было в этом ничего накачанного, искусственного — только природная, звериная грация. Глаза — жёлтые, кошачьи, с вертикальным зрачком — горели в полумраке.

Женщина — чуть ниже, но столь же совершенная.

Кожа её отливала слоновой костью, длинные чёрные волосы струились по плечам, прикрывая грудь. Талия тонкая, бёдра округлые, каждое движение — текучее, плавное, словно танец под водой. И глаза — зелёные, огромные, с тем же вертикальным зрачком.

Они смотрели на девушек. Не мигая. Как коты.

— Не бойтесь, — произнесла женщина. Голос её был низким, грудным, чуть вибрирующим, как мурлыканье. — Мы не причиним вам зла.

— Мы хотим показать вам правду, — добавил мужчина. Голос его, напротив, был тёплым, чуть хрипловатым, с ленивыми интонациями. — Ту правду, которую вы забыли.

Наташа открыла рот, чтобы закричать, позвать на помощь, но голос пропал. Рядом с ней Виктория вцепилась в её руку мёртвой хваткой, но тоже молчала.

— Смотрите, — сказала женщина. — Просто смотрите.

И они начали танцевать.

Глава 10. Ночь в кафе. Эротический танец.

Сначала было только движение. Медленное, тягучее, как патока. Мужчина и женщина стояли друг напротив друга, не касаясь, и только руки их двигались: плавно, текуче, описывая в воздухе невидимые узоры. Пальцы женщины скользили по собственному плечу, по шее, по ключице, и в этом жесте не было ничего вызывающего — только любование, только изучение собственного тела, словно она впервые видела его и находила прекрасным.

Мужчина следил за её движениями. Глаза его горели, но в этом огне не было похоти — было восхищение. Он тянулся к ней всем телом, но не спешил, смакуя каждое мгновение, каждую линию, каждый изгиб.

— Тело — это храм, — раздался в голове Наташи голос Бастет. Она узнала бы его из тысячи — грудной, мурлыкающий, с лёгкой высокомерной ноткой. — Вам внушили, что это стыдно. Что это грязно. Но посмотрите. Разве это стыдно?

Женщина в танце подошла ближе к мужчине.

Теперь их разделяли сантиметры. Она провела рукой по его груди, очертила контуры мышц, задержалась на соске. Мужчина замер, закрыв глаза. В этом жесте не было подчинения — было доверие. Полное, абсолютное доверие.

— Близость — это не борьба, — голос Хотепа ворвался в сознание Виктории. — Это не игра, где кто-то выигрывает, а кто-то проигрывает. Это танец. Это диалог.

Мужчина открыл глаза и подхватил танец. Его руки легли на талию женщины, скользнули по бёдрам, поднялись выше. Она выгнулась, запрокинула голову, открывая шею — самое уязвимое место. И он прильнул губами к этому месту, но не укусил, не оставил засос: просто прикоснулся, почтительно, благоговейно.

Наташа почувствовала, как по щеке течёт слеза. Она не могла отвести взгляд. Внутри, там, где много лет сидел ледяной ком страха, что-то таяло. Таяло медленно, болезненно, но неотвратимо.

Танец становился быстрее. Мужчина и женщина кружились, переплетались, расходились и снова сходились. Их тела говорили на языке, понятном без слов: языке желания, языка страсти, языка любви. Они падали на пол, катились по нему, не размыкая объятий, и вставали, подхваченные невидимой силой. Их губы встречались в поцелуях — долгих, глубоких, но не пошлых. В этих поцелуях была жажда, была неутолённая тоска тысячелетий, было обещание рая.

Виктория всхлипнула. Она смотрела на танцующих и вспоминала все свои неудачные романы, все свои страхи, все свои защиты. Она всегда боялась открыться, боялась показаться слабой, боялась, что её используют. А эти двое были обнажены — буквально и метафорически — и не боялись ничего. Они были прекрасны в своей уязвимости.

— Можно бояться и идти вперёд, — шепнул голос Хотепа. — Можно дрожать и продолжать. Можно быть уязвимой и сильной одновременно. Это и есть жизнь.

Танец достиг кульминации.

Мужчина подхватил женщину на руки, поднял высоко над головой, и она застыла, раскинув руки, словно птица в полёте. Он держал её легко, без усилий, и смотрел снизу вверх с таким обожанием, что у Наташи перехватило дыхание. Потом он медленно, бережно опустил её, прижал к себе, и они замерли, сплетясь в единое целое.

В кафе повисла тишина. Только слышно было, как потрескивают свечи, да как где-то далеко за стеной лает собака.

Наташа и Виктория сидели, прижавшись друг к другу, и плакали. Плакали беззвучно, не скрывая слёз. Это были слёзы освобождения. Слёзы благодарности. Слёзы узнавания.

Танец кончился. Мужчина и женщина, всё так же обнажённые, стояли посреди кафе, глядя на них. В их глазах больше не было кошачьих зрачков — только человеческая теплота и усталость.

— Теперь вы знаете, — тихо сказала женщина. — Теперь вы видели.

— Кто вы? — прошептала Виктория, вытирая слёзы.

— Мы те, кто всегда был рядом, — ответил мужчина, улыбаясь знакомой, чуть нахальной улыбкой. — Те, кого вы кормили и за кем убирали лоток.

Наташа ахнула.

— Хотеп? Бастет? Это… это вы?

— Собственной персоной, — поклонился Хотеп, и в этом жесте было что-то невероятно комичное, учитывая его наготу. — Простите за самодеятельность. Но другого способа до вас достучаться мы не нашли.

— Вы… вы ради нас? — голос Наташи дрожал.

— Ради вас, — подтвердила Бастет. — И ради себя тоже. Мы поняли, что наша задача здесь, в этом городе, в этом дворе — не просто наблюдать. Мы должны помогать тем, кто готов принять помощь. А вы были готовы. Обе.

— Но как? — Виктория всё ещё не могла прийти в себя. — Как вы превратились? Это магия? Это колдовство?

— Соль, — коротко ответила Бастет. — Та самая, что привёз профессор. Её остатки мы съели перед тем, как прийти. На одну ночь мы люди. На одну ночь мы можем говорить с вами на равных.

— А потом?

— А потом снова станем котами, — пожал плечами Хотеп. — Мы не жалуемся. Кошачья жизнь тоже неплоха. Особенно когда рядом есть любимая, — он покосился на Бастет с такой нежностью, что та смутилась и отвернулась.

— Идиот, — буркнула она, но беззлобно.

Виктория вдруг рассмеялась. Смех её был нервным, истерическим, но в нём прорывалась настоящая, искренняя радость.

— Я сижу в кафе, пью вино, а передо мной танцуют голые коты! — выдохнула она. — Голые коты, которые объясняют мне, что такое любовь! Это Питер, да? Это норма для Питера?

— Для Питера — вполне, — улыбнулась Наташа. Она встала, подошла к Хотепу и Бастет, взяла их за руки. Руки у них были тёплые, живые, человеческие.

— Спасибо, — сказала она просто. — Спасибо вам. Я не знаю, как вы это сделали, но… я чувствую. Внутри всё иначе. Страх… он ушёл. Совсем. Я не боюсь больше.

— И я, — Виктория подошла и встала рядом. — Я смотрела на вас и понимала: это же можно. Можно быть уязвимой, можно быть открытой, можно доверять. И это не больно. Это… это как домой вернуться.

— Возвращайтесь, — сказала Бастет. — Возвращайтесь домой. В своё тело. В свою жизнь. Вы заслужили.

Они стояли вчетвером посреди тёмного кафе, освещённого только свечами, и молчали. Молчание это было полно смысла. Оно было теплее любых слов.

Глава 11. Утро без страха.

Наташа проснулась от солнечного луча, бьющего прямо в лицо. Она лежала на диване в своём кафе, укрытая чьим-то пальто. Рядом, на соседнем диване, спала Виктория, подложив под голову свёрнутую куртку.

В кафе пахло кофе и почему-то мятой. Свечи оплыли, оставив на столиках восковые лужицы. На полу валялись осколки разбитого бокала.

Наташа села, потёрла виски. Голова была ясной, удивительно ясной после вчерашнего вина.

Она огляделась. Никаких следов ночных гостей. Ни рыжего мужчины, ни чёрной женщины. Только на подоконнике, снаружи, сидели двое. Рыжий кот и чёрная кошка. Они смотрели на не сквозь стекло и… щурились на солнце.

— Вика, — позвала Наташа. — Вика, просыпайся.

Виктория застонала, перевернулась на другой бок, потом открыла глаза.

— Где я? — спросила она хрипло. — А, в кафе. Наташа… нам это не приснилось?

— Что именно? — осторожно спросила Наташа.

— Ну… эти двое. Голые. С кошачьими глазами. Танец.

— Не приснилось, — выдохнула Наташа. — Вон они, на подоконнике.

Виктория подошла к окну. Коты синхронно повернули головы и уставились на неё. В их взглядах не было ничего необычного: обычные коты, обычное кошачье любопытство.

— Но… как? Они же были людьми! — Виктория потёрла лоб. — Я не сошла с ума?

— Если сошла, то мы обе, — Наташа встала, подошла к окну, постучала по стеклу. Рыжий кот зевнул, демонстрируя розовую пасть, и принялся умываться.

— Хотеп! — позвала Наташа. — Хотеп, это ты?

Кот дёрнул ухом, но даже не обернулся.

— Бастет?

Чёрная кошка лениво повела хвостом и отвернулась.

— Не разговаривают, — разочарованно сказала Наташа. — Видимо, магия кончилась. Они снова просто коты.

— Просто коты, — эхом отозвалась Виктория. — Которые вчера танцевали для нас голышом. Нормально. В Питере всё нормально.

Она вдруг рассмеялась, и смех её был лёгким, свободным, без той горькой нотки, что звучала в нём раньше.

— Знаешь, Наташа, а мне хорошо. Очень хорошо. Я встала, и у меня ничего не болит. Ни голова, ни душа. Я смотрела на этих котов и думала: какая же я была дура. Боялась, закрывалась, строила стены. А жизнь-то проходит. А счастье — оно вот, рядом. Только руку протяни.

Наташа смотрела на подругу и видела перемены.

Виктория словно помолодела лет на пять. Глаза её сияли, на губах играла улыбка, плечи расправились. Исчезла та вечная напряжённость, та готовность защищаться, что читалась в каждом её жесте.

— Ты красивая, — вдруг сказала Наташа.

— И ты красивая, — ответила Виктория. — Мы красивые. Мы свободные. И мы справимся.

Они обнялись прямо у окна, на виду у всего двора. Коты на подоконнике синхронно повернули головы и посмотрели на них. И Наташе показалось, что в глазах рыжего мелькнуло довольство, а чёрная кошка — та, кажется, подмигнула. Но, скорее всего, просто показалось.

День пролетел незаметно.

Наташа открыла кафе (посетителей было мало, но она не расстраивалась), Виктория ушла по своим краеведческим делам, пообещав вернуться вечером.

Наташа возилась за стойкой, перебирала в памяти события прошлой ночи и никак не могла поверить, что это было наяву. Но внутри, в груди, жило тёплое, пульсирующее чувство — свобода. Страх ушёл. Совсем. Она попробовала представить мужчину — любого, абстрактного, — и не почувствовала привычного холодка, сжимающего горло. Вместо страха пришло любопытство. А что, если?..

Вечером, когда солнце уже клонилось к закату, дверь кафе открылась. Вошёл мужчина. Высокий, чуть выше среднего, с резкими, но правильными чертами лица. Тёмные волосы, тронутые ранней сединой на висках, внимательные серые глаза, тонкие губы, сложенные в лёгкую, чуть ироничную усмешку. Одет просто: джинсы, белая рубашка с закатанными рукавами, тёмный пиджак через плечо. В руках небольшая сумка для ноутбука.

Мужчина сел за столик у окна, положил сумку на соседний стул и поднял взгляд на Наташу.

— Добрый вечер, — сказал он. Голос низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой. — У вас есть капучино?

— Есть, — ответила Наташа и вдруг поняла, что не слышит его мыслей. Ни одной. В последнее время, стоило ей взглянуть на человека, как в голову врывался поток сознания. А сейчас — тишина. Абсолютная, звенящая тишина.

Она попыталась сосредоточиться, напряглась... и ничего. Мужчина смотрел на неё и ждал заказ. Его лицо было непроницаемым, глаза — спокойными.

— Вам какой? Обычный? Двойной? С сиропом? — спросила Наташа, чувствуя странное волнение.

— Обычный. Без сахара, — ответил посетитель. И добавил, чуть усмехнувшись: — Я сладкое не люблю.

Наташа кивнула и отошла к кофемашине. Руки её слегка дрожали, когда она взбивала молоко. Странно. Она не боялась. Совсем не боялась. Но волновалась — по-другому, по-новому. Как перед чем-то важным, долгожданным.

Она принесла кофе, поставила перед клиентом. Их пальцы случайно соприкоснулись, когда он брал чашку. Лёгкое, мимолётное касание, но по руке пробежал ток.

— Спасибо, — сказал он, глядя на Наташу в упор. — Вы здесь хозяйка?

— Да. Меня зовут Наталья.

— Владислав, — представился он. — Красивое имя. Как в сказке.

— Вы уже второй, кто мне это говорит, — улыбнулась Наташа. — Первая была подруга. Тоже сравнила со страной чудес.

— А вы похожи, — заметил Владислав, отпивая кофе. — На Алису. Из страны чудес. Там тоже всё было странно, непонятно, но в итоге — хорошо.

— Вы оптимист?

— Я реалист, — поправил он. — Просто считаю, что в любой странности есть смысл. Надо только его найти.

Наташа хотела ответить, но в этот момент дверь кафе снова открылась, и вошла Виктория. Она была оживлена и разгорячена быстрой ходьбой.

— Наташа! Ты не поверишь! Я нашла в архивах документы ещё об одном доме! Если их приложить к делу, то… — она осеклась, увидев Владислава. — Ой, извините, я не вовремя.

— Ничего, — Владислав поднялся. — Я как раз собирался уходить. Спасибо за кофе, Наташа. Зайду ещё.

Он кивнул Виктории, взял сумку и вышел. Наташа смотрела ему вслед, пока дверь не закрылась.

— Кто это? — спросила Виктория, подходя к стойке.

— Не знаю. Просто посетитель. Владислав.

— Красивый, — оценила Виктория. — Очень красивый. И смотрел на тебя так… внимательно. Ты его мысли слышала?

— Нет, — Наташа покачала головой. — В том-то и дело. Не слышала ничего. Вообще. Он пустой.

— Пустой? В смысле?

— В прямом. Обычно я слышу мысли сразу, как только вижу человека. А он — тишина. Как стена. Я даже не знаю, понравился ему кофе или нет.

Виктория задумалась.

— Странно. Но, может, это и к лучшему? Ты же сама говорила, что дар — это и проклятие. Что слышать всё подряд — тяжело. А тут человек, от которого тишина. Может, это знак?

— Может, — согласилась Наташа. — Только вот что это за знак?

Она посмотрела в окно. Владислав как раз выходил из арки на Лиговку. Он обернулся, взглянул на окна кафе, и Наташе показалось, что он улыбнулся. Но расстояние было слишком большим, чтобы быть уверенной.

На подоконнике, греясь в лучах закатного солнца, сидели двое. Рыжий кот проводил взглядом удаляющуюся фигуру и довольно мурлыкнул. Чёрная кошка лизнула его в ухо.

— Интересный экземпляр, — прошептал Хотеп еле слышно. — Нечитаемый. Давно таких не встречал.

— Молчи, — шикнула на него Бастет. — Не отсвечивай. Всё идёт своим чередом.

Глава 12. Владислав и Алексей.

Владислав появился в кафе через три дня.

Вошёл, как и в первый раз, под вечер, когда посетителей почти не было, сел за тот же столик у окна и заказал капучино без сахара.

Наташа, увидев его, почувствовала, как сердце застучало в груди. Она постаралась взять себя в руки, подошла к столику.

— Здравствуйте, — сказала Наташа, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Здравствуйте, Наташа, — ответил Владислав, и его губы тронула та же лёгкая, чуть ироничная усмешка. — Я обещал вернуться.

— Я помню. Капучино без сахара?

— У вас отличная память.

Наташа приготовила кофе, стараясь делать всё как обычно, но руки предательски дрожали. Она принесла чашку, поставила на стол. Владислав взял её, отпил глоток и удовлетворённо кивнул.

— Хорошо. Очень хорошо. Вы чувствуете кофе, Наташа. Это редкость.

— Вы бариста? — спросила она, присаживаясь за соседний стул.

— Нет. Я владелец галереи.

Современное искусство, иногда старые мастера. Но кофе — моя слабость. Я объездил полмира в поисках идеального. И нашёл его здесь, на Лиговке, в маленьком кафе с таким простым названием.

— «Кофейня», — улыбнулась Наташа. — Название придумала я сама, когда открывалась. Думала, будет просто, понятно и привлекательно. Теперь уже не уверена.

— Просто, — подтвердил Владислав. — Но в хорошем смысле. Здесь чувствуется характер. У кафе есть душа. Это редкость. Обычно заведения — как стерильные коробки. А здесь — живое.

Наташа смотрела на Владислава и пыталась понять, что он за человек. Мысли его были по-прежнему закрыты, но это не пугало, как раньше, а интриговало. Загадка. Настоящая загадка, которую хотелось разгадать.

— А вы давно в Питере? — спросила она.

— Всю жизнь, — ответил Владислав. — Родился здесь, вырос, учился. Потом много путешествовал, но всегда возвращался. Питер — это болезнь. Если подхватил, не вылечишься.

— Знакомая песня, — кивнула Наташа. — Моя подруга, Виктория, которую вы видели в прошлый раз, тоже так говорит. Она краевед, борется за сохранение старых домов.

— Краевед? — Владислав оживился. — Это интересно. У меня в галерее как раз готовится выставка, посвящённая старому Петербургу. Фотографии конца девятнадцатого века, гравюры, документы. Может, вашей подруге будет интересно?

— Думаю, да, — улыбнулась Наташа. — Я передам.

Они проговорили ещё около часа.

О Питере, об искусстве, о кофе, о путешествиях. Владислав оказался начитанным, остроумным, но без тени снобизма.

Он слушал внимательно, задавал вопросы, не перебивал. И всё время, пока он говорил, Наташа ловила себя на мысли, что ей хорошо. Просто хорошо. Спокойно и тепло, как будто она знает его тысячу лет.

Когда Владислав ушёл, пообещав заглянуть на днях, Наташа долго сидела у окна, глядя на пустеющий двор. Внутри пульсировало странное, забытое чувство. Интерес. Любопытство. Желание узнать человека ближе. И ни грамма страха.

— Кажется, я выздоравливаю, — прошептала Наташа, обращаясь к котам, которые по обыкновению сидели на подоконнике напротив. Рыжий Хотеп приветственно махнул хвостом. Чёрная Бастет зажмурилась от удовольствия.

Пока Наташа приятно общалась с Владиславом, Виктория переживала свою собственное приключение.

На одной из экскурсий, которые она водила по старому городу, к ней подошёл мужчина.

Невысокий, коренастый, с бородкой и умными, чуть близорукими глазами за стёклами очков в тонкой оправе. Он слушал её рассказ о доме Достоевского, не отрываясь, а в конце подошёл и представился:

— Алексей. Я архитектор-реставратор. Работаю в КГИОПе. Ваш рассказ… это не просто экскурсия. Это исповедь. Спасибо.

Виктория смутилась. Обычно после экскурсий к ней подходили с банальными вопросами: «Где здесь туалет?», «А сколько стоят ваши услуги?». Этот мужчина смотрел на неё иначе: с уважением, с пониманием, с какой-то тихой радостью узнавания.

— Вы правда работаете в КГИОПе? — переспросила она. — Тогда вы, наверное, знаете о проблеме с домами на Лиговке?

— Знаю, — кивнул Алексей. — И, если честно, возмущён тем, как наш комитет их «защищает». То есть почти не защищает. Я пытался бить тревогу, но начальство не слушает. У них свои интересы.

— У них взятки, — жёстко сказала Виктория. — Я знаю точно. У меня есть доказательства на одного чиновника.

Алексей присвистнул.

— Серьёзно? На Силуанова?

— На него самого.

Они проговорили два часа, стоя посреди двора на Лиговке, не замечая времени.

Алексей рассказывал о своей работе, о том, как реставрирует старую лепнину, как ищет в архивах чертежи утраченных зданий, как борется с варварскими проектами застройки.

Виктория слушала и чувствовала, как внутри оттаивает ещё один замёрзший уголок.

Этот человек говорил на её языке. Он понимал её боль, её страсть, её одержимость городом.

— А вы… — она запнулась. — У вас есть семья?

— Нет, — просто ответил Алексей. — Был брак, давно. Разошлись. Она не выдержала моей «женитьбы на городе», как она говорила. А вы?

— Тоже нет. Тоже не сложилось. Мужики… — она махнула рукой, но в этом жесте уже не было прежней горечи. — Сложно с нами, наверное. С теми, кто любит камни больше людей.

— Не больше, — мягко поправил Алексей. — По-другому. Камни — это память. Это души тех, кто жил до нас. Если мы их не сохраним, мы потеряем себя. Это не замена людям. Это дополнение.

Виктория посмотрела на него и вдруг поняла, что улыбается. Улыбается просто так, оттого, что он рядом, что говорит такие правильные слова, что смотрит на неё с теплотой.

— Знаете, — сказала она, — а давайте я вас кофе угощу? Здесь рядом есть одно место. Кафе «Кофейня». Хозяйка — моя подруга. Она варит лучший кофе в городе.

— С удовольствием, — ответил Алексей.

Виктория и Алексей вошли в кафе, когда уже смеркалось.

Наташа встретила их улыбкой и понимающим взглядом.

Она сразу поняла, что этот мужчина — не случайный прохожий. В его глазах, когда он смотрел на Викторию, читалось то же, что и в глазах Владислава, когда тот смотрел на неё саму. Интерес. Уважение. Начало чего-то большого.

— Знакомься, Наташа, это Алексей, — сказала Виктория, и голос её звучал по-новому: мягко, чуть взволнованно. — Он архитектор-реставратор. Представляешь, он тоже борется за старый город!

— Очень приятно, — Наташа протянула руку. — Проходите, садитесь. Я сварю вам особенный кофе.

Пока Наташа возилась за стойкой, она краем глаза наблюдала за ними. Виктория и Алексей сидели рядом, склонившись над картой, которую Виктория всегда носила с собой.

Алексей что-то показывал, объяснял, Виктория слушала, кивала и улыбалась. Впервые за всё время знакомства Наташа видела подругу расслабленной, спокойной, счастливой.

«Вот оно, — подумала она. — Начинается. У них начинается».

И в груди кольнуло: не болью, а светлой, доброй завистью.

Захотелось, чтобы и у неё было так же. Чтобы рядом сидел кто-то, с кем можно говорить часами, кто понимает с полуслова, кто смотрит так, будто ты — самое важное, что есть в его жизни.

В этот момент дверь кафе открылась, и вошёл Владислав.

Глава 13. Кошачья любовь и человеческие отношения.

Он вошёл и замер на пороге, увидев компанию за столиком. Наташа поймала его взгляд и вдруг поняла, что улыбается. Сама, безотчётно.

— Владислав! — позвала она. — Проходите. У нас сегодня вечер знакомств. Знакомьтесь, это Виктория, моя подруга, я о ней рассказывала. А это Алексей, архитектор.

Владислав кивнул, подошёл к столику, поздоровался.

— Я вам не помешаю? — спросил он.

— Нет, что вы! — Виктория замахала руками. — Садитесь с нами. Чем больше компания, тем веселее. Наташа, тащи ещё кофе! И вина, может?

— Вина можно, — согласилась Наташа, чувствуя, как внутри разливается тепло.

Они сидели вчетвером до глубокой ночи.

Говорили обо всём: о Питере, об искусстве, о политике, о жизни.

Алексей и Владислав быстро нашли общий язык: оба оказались людьми творческими, мыслящими, неравнодушными.

Виктория сияла, Наташа ловила на себе взгляды Владислава: внимательные, изучающие, но не навязчивые.

Когда часы пробили двенадцать, Алексей предложил проводить Викторию до дома.

— Я живу рядом, — сказал он. — Нам по пути.

— Я тоже недалеко, — добавил Владислав, глядя на Наташу. — Если вы не против, я провожу вас до подъезда.

— Не против, — ответила она, и сердце её забилось чаще.

Все вышли во двор.

Ночь была тёплой, почти летней. Белые ночи уже вступили в свои права, и небо над двором-колодцем светилось призрачным, молочным светом. Где-то вдали лаяли собаки, пахло сиренью и сыростью.

— Красиво у вас здесь, — сказал Владислав, глядя наверх, где в светлом небе чернели силуэты крыш. — Необычно. Как в колодце, но уютно.

— Это да, — согласилась Наташа. — Я сначала боялась здесь жить. Двор тёмный, страшный. А потом привыкла. Даже полюбила.

Они остановились у её подъезда. Наташа достала ключи, но не спешила открывать дверь.

— Спасибо за компанию, — сказала она, глядя на Владислава. — Мне было очень приятно.

— Мне тоже, — ответил он. — Наташа, можно вопрос?

— Конечно.

— Вы замужем?

Вопрос был прямым, даже дерзким, но в его устах прозвучал естественно.

— Нет, — ответила она. — Не была.

— И никогда не хотели?

— Хотела. Но боялась.

— Чего?

— Мужчин, — честно сказала Наташа. — Предательства. Боли. Глупо, наверное.

— Не глупо, — серьёзно ответил Владислав. — У каждого есть свои страхи. Важно не то, боишься ты или нет. Важно то, что ты делаешь со своим страхом.

— А вы чего боитесь?

Он задумался.

— Пустоты, — наконец сказал он. — Боюсь, что внутри у меня пустота. Что я не способен на настоящие чувства. Что все мои отношения — игра, театр. Что я сам — театр.

Наташа смотрела на него и понимала: он говорит правду. Абсолютную, беззащитную правду. Впервые за всё время знакомства она почувствовала, что видит его настоящего.

— Вы не пустой, — твёрдо сказала она. — Я чувствую. Просто вы это прячете.

Владислав улыбнулся — впервые не иронично, а тепло, по-настоящему.

— Спасибо, — сказал он. — Спокойной ночи, Наташа.

— Спокойной ночи.

Наташа открыла дверь и вошла в подъезд.

Сердце колотилось, готовое выпрыгнуть из груди.

На лестничной клетке она остановилась, прижалась лбом к холодной стене и выдохнула.

— Ну как? — раздался голос сверху.

Наташа подняла голову. На подоконнике между вторым и третьим этажом сидели двое. Рыжий кот и чёрная кошка.

Они смотрели на неё, и в их глазах светилось откровенное любопытство.

— Хотеп? Бастет? — удивилась Наташа. — Вы как здесь?

— Мы везде, — важно ответил Хотеп, спрыгивая с подоконника и подходя ближе. — Как прошло свидание?

— Это не свидание, — поправила Наташа, но щёки её предательски покраснели. — Просто прогулка.

— Ага, просто прогулка, — фыркнула Бастет, спускаясь следом. — А у тебя глаза горят, как у кошки в марте. Не обманывай старших.

— Вы не старше меня, — возразила Наташа, но беззлобно. — Вы вообще коты. Хотя… после той ночи я уже ничего не понимаю.

— И не надо понимать, — философски заметил Хотеп. — Надо чувствовать. Ты чувствуешь?

— Чувствую, — призналась Наташа. — Мне хорошо с ним. Спокойно. И в то же время волнительно. Я не боюсь. Совсем.

— Прогресс, — одобрила Бастет. — Значит, наша терапия сработала.

— А вы как? — спросила Наташа, глядя на них. — У вас всё хорошо?

Коты переглянулись. Хотеп подошёл к Бастет, ткнулся носом в её шею, и та не отодвинулась, а, наоборот, прильнула к нему, мурлыча.

— Видишь? — сказала Бастет. — У нас тоже всё налаживается. Мы столько лет прожили рядом, а только сейчас поняли, что мы друг для друга — всё. Спасибо вам, людям. Вы нас научили.

— Мы вас научили? — удивилась Наташа. — Это вы нас учили.

— Это взаимный процесс, — важно сказал Хотеп. — Мы вам — про магию и про любовь. Вы нам — про нежность и про… как это… про умение прощать.

— Прощать?

— Ну да, — Хотеп смущённо потупился. — Я же дурак был, к Муське бегал, ревновать её заставлял. А она, — он кивнул на Бастет, — терпела. Ждала. Прощала. Теперь я понял: это и есть любовь. Когда тебя ждут, даже когда ты идиот.

Бастет фыркнула, но в этом фырканье слышалась нежность.

— Ладно, идиот, пошли спать. Поздно уже.

Они развернулись и, синхронно вильнув хвостами, направились вверх по лестнице, к квартире сорок два. Наташа смотрела им вслед и улыбалась.

Наверху, в своей комнате, она долго не могла уснуть. Смотрела в потолок, вспоминала сегодняшний вечер, разговор с Владиславом, его слова про пустоту. И думала о том, что завтра новый день. И в этом новом дне будет он.

Той же ночью, в квартире сорок два, на подоконнике, двое котов — рыжий и чёрная — сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели на светлеющее небо.

— Кажется, у них всё получится, — тихо сказала Бастет.

— У них — да, — согласился Хотеп. — А у нас?

— А у нас уже получилось, — ответила Бастет и лизнула его в ухо. — Мы есть друг у друга. А это главное.

— Главное, — эхом отозвался Хотеп. — Хотя мышь бы сейчас не помешала. Жирненькую такую.

— Дурак, — беззлобно сказала Бастет. — Вечно ты со своим желудком.

— А что? Любовь любовью, а кушать хочется всегда. Это закон природы.

Бастет закатила глаза, но продолжила мурлыкать.

За окном светало. Питер просыпался, готовясь к новому дню. А в старом дворе на Лиговке, в маленькой квартирке с восточными амулетами на подоконнике, начиналась новая глава жизни: для людей и для котов, для города и для магии, которая, оказывается, живёт рядом, стоит только захотеть её увидеть.

Часть 4. Борьба за Питер и кризис магии. Глава 14. Пропажа Бастет.

Месяц пролетел как один счастливый миг.

Июнь сменился июлем, белые ночи набрали полную силу, заливая город призрачным светом, в котором реальность мешалась с сюрреализмом. Наташа просыпалась каждое утро с улыбкой. Владислав заходил в кафе почти каждый день: выпить кофе, поговорить, просто посидеть за столиком у окна, наблюдая, как она возится за стойкой.

Иногда они гуляли по вечернему городу, бродили по набережным, молчали и говорили без умолку. Он не пытался торопить Наташу, не делал резких движений. Просто был рядом. Надёжный, спокойный, тёплый.

Виктория с Алексеем тоже не отставали.

Они пропадали в архивах, вместе вели экскурсии, спорили до хрипоты о стилях и эпохах.

Алексей оказался не просто архитектором, а настоящим фанатиком своего дела. Он мог часами рассказывать о том, как правильно реставрировать лепнину, какой состав штукатурки использовали в восемнадцатом веке и почему современные материалы убивают дух старых зданий.

Виктория слушала, раскрыв рот, и влюблялась с каждым днём всё сильнее.

Кафе «Кофейня» потихоньку оживало. Слухи о необычной хозяйке, которая варит волшебный кофе и знает какие-то секреты, разлетались по району.

Посетителей стало больше, выросла выручка. Наташа даже подумывала нанять помощницу, но всё откладывала: хотелось самой контролировать процесс.

Коты наблюдали за этой идиллией с подоконника квартиры сорок два. Хотеп довольно жмурился, Бастет мурлыкала. Казалось, всё идёт как нельзя лучше.

Идиллия рухнула в одно утро.

Наташа, как обычно, поднялась в квартиру профессора, чтобы покормить котов.

Открыла дверь своим ключом, вошла. В комнате было тихо. Слишком тихо. Хотеп сидел на подоконнике, но не на своём обычном месте, а сжавшись в комок, и смотрел в одну точку немигающим взглядом.

— Хотеп? — позвала Наташа. — Ты чего? Где Бастет?

Кот медленно повернул голову. В его жёлтых глазах плескалась такая тоска, что у Наташи сжалось сердце.

— Пропала, — тихо сказал он. Голос его, обычно насмешливый и бойкий, звучал глухо и безжизненно. — Её нет. Со вчерашнего вечера.

— Как пропала? — Наташа подошла ближе, присела рядом с подоконником. — Может, гуляет где? Форточка же открыта.

— Я всю ночь искал, — Хотеп дёрнул хвостом. — Обошёл все крыши, все подвалы, все чердаки. Её нигде нет. Я чувствую её запах везде, но самой — нет. Как сквозь землю провалилась.

— Может, в гости к кому ушла? — предположила Наташа без особой надежды.

— Нет, — отрезал Хотеп. — Мы никогда не уходим надолго, не предупредив друг друга. Это закон. Тем более она знала, что ты придёшь утром. Она бы вернулась.

Наташа почувствовала, как холодок пробежал по спине. За месяц, прошедший после той волшебной ночи, она привыкла к котам, привыкла к их мудрости, к их присутствию.

Бастет стала для ней не просто кошкой, а наставницей, подругой, почти матерью. Мысль о том, что с ней могло что-то случиться, была невыносима.

— Что будем делать? — спросила Наташа.

— Искать, — Хотеп спрыгнул с подоконника и направился к двери. — Я пойду. Ещё раз обойду всё. А ты… ты можешь попробовать почувствовать её. У тебя же дар. Соль ещё осталась?

Наташа похолодела.

Она полезла в сумку, где всегда носила холщовый мешочек. Нащупала на дне — пусто. Совсем пусто. Только несколько крошек, прилипших к ткани.

— Кончилась, — прошептала она. — Последний раз я сыпала в кофе тому журналисту, который статью про двор писал. И всё. Больше нет.

— Плохо, — Хотеп остановился у порога. — Без соли твой дар слабеет. Ты можешь не услышать её.

— Но я попробую, — твёрдо сказала Наташа. — Я буду пробовать. И Викторию подключу. И Владислава. Мы найдём её, Хотеп. Обещаю.

Кот посмотрел на Наташу долгим, тяжёлым взглядом.

— Найди, — сказал он. — Пожалуйста. Я без неё не могу. Совсем не могу.

И выскользнул в приоткрытую дверь.

Наташа осталась одна в профессорской квартире. Она подошла к окну, посмотрела на пустой подоконник, где всегда сидели двое. Теперь там было пусто. Только ветер шевелил занавески.

— Бастет, — прошептала она. — Где ты? Отзовись.

Тишина. Ни мыслей, ни шёпота, ни намёка. Только гул города за окном и стук собственного сердца.

День тянулся бесконечно. Наташа пыталась работать, но мысли всё время возвращались к пропавшей кошке.

Она закрывала глаза, сосредотачивалась, пыталась нащупать хоть какой-то след — ничего. Дар, питавшийся магической солью, иссяк. Остались только слабые отголоски, невнятный шум в голове, который невозможно было расшифровать.

Виктория прибежала в кафе под вечер, запыхавшаяся, с папкой документов под мышкой.

— Ты не представляешь! — выпалила она с порога. — Силуанов всё-таки ушёл! Его заместитель — наш человек! Он согласился рассмотреть документы по всем домам на Лиговке! Это победа!

Наташа слушала её вполуха.

— Вика, — перебила она. — Бастет пропала.

— Что? — Виктория замерла. — Кошка? Чёрная?

— Да. Со вчерашнего вечера. Хотеп с ума сходит, ищет. А я не могу её почувствовать. Соль кончилась. Дар почти не работает.

Виктория помрачнела. Она уже знала всю историю: и про соль, и про магию, и про котов. После той ночи в кафе скрывать что-то было бессмысленно.

— Чем я могу помочь?

— Не знаю, — Наташа покачала головой. — Может, просто быть рядом. И думать. Думать, куда она могла деться.

— Она же кошка, — рассуждала Виктория. — Кошка в Питере… могла пойти куда угодно. Но если она волшебная, если она хранительница… может, ей нужно было куда-то, где сила?

— Где сила? — переспросила Наташа. — Что ты имеешь в виду?

— Ну, места силы. В Питере их полно. Исаакий, Сенатская, стрелка Васильевского… Но это слишком далеко для кошки. Хотя… — она задумалась. — Есть же ещё старые дома. Те, которые помнят историю. Которые хотят снести. Может, она пошла туда? Подпитываться?

Наташа вспомнила, как Бастет говорила о связи с землёй, с духом города. Как она любила сидеть на подоконнике и смотреть на двор, на стены, хранящие память веков.

— Дом Достоевского, — выдохнула она. — Тот, за который мы боролись. Он же ещё не снесён, стоит.

— Точно! — Виктория схватила её за руку. — Там же подвал есть, старый, ещё дореволюционный. Если где и может быть сила, так это там. Поехали!

Они примчались к дому на Лиговке через полчаса. Здание стояло мрачное, с заколоченными окнами первого этажа и облупившейся штукатуркой. Вокруг уже начали ставить забор: подготовка к сносу, который остановили в последний момент.

— Здесь, — Виктория подошла к подвальному окошку, забитому фанерой. — Смотри, тут щель.

Наташа нагнулась. Фанера отошла от стены ровно настолько, чтобы в щель могла пролезть кошка.

— Бастет! — позвала она в темноту. — Бастет, ты там?

Тишина. Только пахло сыростью, плесенью и ещё чем-то древним, неуловимым.

— Я полезу, — решительно сказала Наташа.

— С ума сошла? — испугалась Виктория. — Там же пол провалиться может, крысы, бомжи!

— А если она там? Если ей плохо? Я полезу.

Наташа отодвинула фанеру, насколько смогла, и, зажмурившись, протиснулась в узкий лаз. Внутри было темно, хоть глаз выколи. Воняло сыростью и кошачьей мочой. Она сделала несколько шагов, вытянув руки вперёд.

— Бастет, — позвала она шёпотом. — Ты здесь? Отзовись, пожалуйста.

И вдруг в темноте зажглись два зелёных огонька. Наташа замерла. Огоньки приближались, и через мгновение из мрака выступила Бастет. Живая, целая, но какая-то… другая. Шерсть её стояла дыбом, глаза горели неестественным светом, а от всего тела исходило слабое, едва заметное свечение.

— Бастет! — Наташа бросилась к ней, присела на корточки. — Ты жива! Господи, мы так испугались!

Кошка смотрела на неё, не мигая. В её взгляде читалась усталость и какая-то древняя, нечеловеческая мудрость.

— Я знаю, — наконец произнесла она. Голос её звучал глухо, как из глубокого колодца. — Прости, что заставила волноваться. Мне нужно было уйти.

— Зачем? — Наташа погладила её, чувствуя, как дрожит кошачье тело. — Почему не предупредила?

— Потому что вы бы не поняли, — Бастет вздохнула. — А может, поняли бы, но испугались.

Я искала силу. Ту силу, что питает нас, хранителей.

Соль кончилась, Наташа. Совсем. Та, что была у профессора, ушла. Я чувствую, как магия утекает из этого мира. Нам нужно было новое топливо. И я знала, где его искать.

— Здесь? — Наташа оглядела тёмный подвал. — В этом доме?

— В этом доме — душа старого Петербурга, — ответила Бастет. — Та, что ещё не убита бетоном и стеклом. Здесь, в этих стенах, в этой земле, хранится память. Я пришла сюда, чтобы подпитаться. Чтобы вернуть себе силы. И нашла.

Она мурлыкнула, и свечение вокруг неё усилилось.

— Теперь я снова могу. И вы сможете, если понадобится. Но запомни, Наташа: магия — это не игрушка. Она не должна стать зависимостью. Ты должна научиться жить без неё. Иначе потеряешь себя.

— Я поняла, — кивнула Наташа. — Пойдём домой. Хотеп с ума сходит, места себе не находит.

— Знаю, — в голосе Бастет послышались тёплые нотки. — Дурак. Любимый дурак.

Она первой направилась к выходу, ловко лавируя между грудами мусора. Наташа последовала за ней. Когда они выбрались наружу, Виктория ахнула и бросилась к ним.

— Нашлась! Слава богу! Бастет, ты как?

— Жить буду, — сухо ответила кошка. — И даже, возможно, выйду замуж за этого идиота, если он перестанет рыдать по углам.

— Я не рыдал! — раздался голос сверху.

Все подняли головы. На крыше соседнего сарая сидел Хотеп. Рыжий, лохматый, с глазами, полными облегчения и злости одновременно.

— Я искал! Я, между прочим, все помойки в округе перерыл! А она в подвале прохлаждается!

— Я не прохлаждалась, — фыркнула Бастет, направляясь к нему. — Я работала. Между прочим, ради вас всех.

— Ага, работала, — Хотеп спрыгнул с сарая и подошёл к ней. — А могла бы и предупредить. Я же волновался.

— Вижу, — Бастет лизнула его в нос. — Прости.

— Ладно, — он ткнулся мордой в её шею. — Прощаю. Но если ещё раз так сделаешь, я… я не знаю что.

— Знаю, — мурлыкнула она. — Ничего ты не сделаешь. Потому что любишь.

— Люблю, — буркнул Хотеп. — Дурак я, да?

— Дурак, — согласилась Бастет. — Но мой.

Они пошли в сторону дома, синхронно виляя хвостами. Наташа и Виктория смотрели им вслед и улыбались.

— Вот это любовь, — сказала Виктория. — Настоящая. Кошачья.

— Человеческая, — поправила Наташа. — У них больше человеческого, чем у многих людей.

Девушки обнялись и тоже направились к выходу со двора.

Впереди был долгий вечер, разговоры, чай и, возможно, визит Владислава, который обещал зайти после работы в галерее. Жизнь продолжалась. Магия утекала, но любовь оставалась.

Глава 15. Казино на Крестовском.

Приглашение пришло неожиданно.

Конверт из плотной кремовой бумаги, вензеля, тиснение золотом. Наташа нашла его в почтовом ящике вечером того же дня, когда нашлась Бастет. Внутри — открытка с видом на яхт-клуб на Крестовском острове и несколько строк каллиграфическим почерком: «Дорогая Наташа! Имею честь пригласить вас на закрытый вечер в яхт-клубе „Золотой штурвал“. Буду рад видеть вас среди гостей. Ваш талант и чутьё могут быть нам полезны. С уважением, Семён Маркович Гуревич».

Наташа перечитала открытку три раза.

Гуревич. Тот самый ресторатор, которого она опоила солёным кофе и заставила каяться в коррупции. И он же приглашает её на закрытый вечер? Что за странная логика?

— Ты не пойдёшь, — категорично заявила Виктория, когда узнала о странном приглашении. — Это ловушка. Он что-то задумал.

— Не думаю, — вмешался Владислав, который как раз зашёл в кафе. — Гуревич — делец до мозга костей. Если он увидел в Наташе выгоду, он забудет оскорбления и попытается её использовать. Это стиль таких людей.

— Использовать? — переспросила Наташа. — Как?

— Ну, ты же у нас теперь экстрасенс, — усмехнулся Владислав. — Читаешь мысли, видишь людей насквозь.

Для такого вечера, как у Гуревича, это бесценный навык. Там собираются сливки питерского бизнеса, политики, криминала. Все друг друга боятся, все друг друга ненавидят, все врут. Если кто-то сможет узнать правду о конкурентах — это миллионы.

— Я не хочу никого использовать, — нахмурилась Наташа. — Тем более так.

— А тебя и не просят, — пожал плечами Владислав. — Просто приди, посмотри, послушай. Если что-то узнаешь — это твоё дело, рассказывать или нет. Но Гуревич явно надеется, что ты поделишься.

— Я пойду, — неожиданно для самой себя сказала Наташа. — Но не ради Гуревича. Ради себя. Хочу проверить, работает ли ещё дар. После того как соль кончилась, я почти ничего не чувствую. Может, в таком месте, где много людей, много эмоций, он снова проснётся?

— Опасно, — покачал головой Владислав. — Если дар не сработает, ты будешь просто девушкой в стае волков. А если сработает — узнаешь такое, с чем потом трудно жить.

— Я справлюсь, — твёрдо сказала Наташа. — Ты со мной пойдёшь?

Владислав улыбнулся.

— Я-то пойду. Меня Гуревич тоже пригласил. Как владельца галереи — спонсора искусств. Так что будем вместе.

— Тогда я тем более иду, — обрадовалась Наташа.

Яхт-клуб «Золотой штурвал» встретил их морем огней, швейцарами в ливреях и запахом дорогого парфюма, смешанного с йодистым дыханием залива.

Наташа надела единственное вечернее платье, купленное пять лет назад на распродаже и ни разу не надёванное.

Владислав, в идеально сидящем костюме, выглядел так, будто всю жизнь только и делал, что ходил по таким мероприятиям.

Гуревич встретил их у входа, сияя улыбкой, как начищенный самовар.

— Наташечка! Владислав! Рад, рад! Проходите, проходите! Сегодня будет интересно. Собрались сливки общества. Наташечка, вы будете моей тайной гостьей. Никто не знает, кто вы. Просто наблюдайте, слушайте, а потом, если захотите, поделитесь впечатлениями.

Он подмигнул, масляно, противно, и исчез в толпе.

Внутри яхт-клуба было шумно.

Гремел джаз, официанты лавировали между гостями с подносами, уставленными шампанским и чёрной икрой.

Наташа оглядывалась, пытаясь настроиться на мысли окружающих. Сначала было пусто. Только гул, только обрывки фраз, только музыка. Но потом, когда она расслабилась и перестала стараться, тишина в голове дрогнула.

Мысли поплыли. Рваные, бессвязные, но всё более отчётливые.

«…надо сбросить акции до понедельника, иначе прогорим…»

«…эта дура в красном платье — новая любовница губернатора, надо подкатить…»

«…Гуревич — жулик, но без него никак, придётся терпеть…»

«…дом на Лиговке отстояли, сволочи, сколько денег потерял…»

Наташа вздрогнула.

Последняя мысль принадлежала мужчине, стоящему у бара.

Крупный, лысоватый, с тяжёлой челюстью и маленькими, глубоко посаженными глазками. Он пил виски и смотрел в сторону Гуревича с такой ненавистью, что, казалось, воздух вокруг плавился.

«Кто это?» — спросила она у Владислава шёпотом.

— Шатилов, — ответил тот. — Крупный застройщик. Конкурент Гуревича. Тот самый, который хотел снести дом Достоевского. Его проект и отклонили.

Наташа похолодела. Шатилов. Враг. Настоящий враг, не чета Силуанову. И его мысли были полны яда.

Она сосредоточилась, впилась взглядом в затылок Шатилова. Мысли поплыли громче, отчётливее.

«…Гуревич мне заплатит. У меня на него компромат, такой, что мало не покажется. И на эту девку, что с ним, — он покосился в сторону Наташи, и та чуть не вскрикнула, — тоже компромат есть. Экстрасенс доморощенный. Силуанов мне всё рассказал, пока не свалил. Надо её убрать, пока она дел не наделала. Способ найдётся. Здесь, сегодня…»

Наташа отшатнулась, вцепившись в руку Владислава.

— Что? — встревожился он. — Что случилось?

— Он… он хочет меня убить, — выдохнула она. — Шатилов. Он знает про меня. Силуанов рассказал. Он хочет меня убрать.

Владислав мгновенно напрягся, его лицо стало жёстким, почти хищным.

— Уходим, — коротко сказал он. — Сейчас же.

— Но… Гуревич…

— К чёрту Гуревича. Здесь опасно. Пошли.

Он взял её за руку и повёл к выходу.

Они уже почти дошли до дверей, когда путь преградили двое. Крепкие парни в одинаковых чёрных костюмах, с одинаковыми пустыми глазами.

— Наташа? — спросил один. — Семён Маркович просил вас задержаться. У него к вам разговор.

— Мы уже уходим, — жёстко сказал Владислав, заслоняя Наташу собой. — Передайте Гуревичу, что у неё срочные дела.

— Не положено, — парень шагнул ближе. — Приказ — задержать. Выполняем.

Владислав не шелохнулся. Он стоял, как скала, и смотрел на амбала снизу вверх с таким спокойствием, что тот на мгновение растерялся.

— Вы знаете, кто я? — спросил Владислав тихо, но отчётливо.

— Владелец галереи, — пожал плечами амбал. — Ну и что?

— А то, что у меня в этой галерее висят картины, принадлежащие людям, которые сейчас стоят вон там, — он кивнул в сторону группы пожилых мужчин в дорогих костюмах. — И если со мной или с моей спутницей что-то случится, эти люди очень расстроятся. А когда они расстраиваются, они звонят своим знакомым. А у тех знакомых — серьёзные полномочия. Вы меня понимаете?

Амбал замялся. Он явно не был готов к такому повороту.

— Мы… мы просто выполняем приказ…

— Приказ можно перевыполнить, — отрезал Владислав. — Скажите Гуревичу, что мы ушли по личным обстоятельствам. И что я ему перезвоню.

Владислав взял Наташу за руку и, не оборачиваясь, направился к выходу. Амбалы расступились. Через минуту они уже были на улице, в свежем воздухе залива.

— Господи, — выдохнула Наташа, прижимаясь к нему. — Спасибо. Ты… ты гениально это сделал.

— Блеф, — усмехнулся Владислав. — Чистой воды блеф. Те мужики, на которых я кивал, — просто бизнесмены из провинции, я их даже не знаю. Но амбалы этого не проверят. Главное — говорить уверенно.

— Ты рисковал.

— Тобой — нет, — просто ответил он. — Тобой я не рисковал бы никогда.

Наташа посмотрела на него.

В свете фонарей лицо Владислава казалось высеченным из камня — резкие черты, твёрдый подбородок, и глаза… глаза были тёплыми, живыми, полными той самой правды, о которой он говорил в первую встречу.

— Владислав, — тихо сказала она. — Мне кажется, я…

— Тсс, — он приложил палец к её губам. — Не здесь. Не сейчас. Давай сначала выберемся отсюда.

Они сели в такси и уехали. Наташа смотрела в окно на уплывающие огни Крестовского, на тёмную воду залива, на мосты, и думала о том, что только что едва не погибла. И о том, что рядом с ней человек, готовый защитить её любой ценой.

Дар молчал. Но сердце говорило громче любых мыслей.

Глава 16. Исповедь в коммуналке.

Они не поехали к Наташе. Владислав назвал таксисту адрес на Петроградской стороне. Старый дом, дореволюционный, с парадной, где ещё сохранились витражи на окнах и чугунные перила. Они поднялись на третий этаж, и он открыл дверь ключом с массивным брелоком.

— Заходи, — сказал Владислав. — Это моя квартира. Здесь никто не помешает.

Наташа вошла и замерла.

Квартира была огромной, с высокими потолками, лепниной, камином и окнами во всю стену. Но главное — она была живой.

Старинная мебель соседствовала с современными картинами, книги на полу лежали стопками, на подоконниках цвели герани. Пахло деревом, пылью и ещё чем-то неуловимо родным.

— Садись, — Владислав указал на большой диван. — Хочешь чай? Или что покрепче?

— Чаю, — попросила Наташа, чувствуя, как дрожат руки.

Владислав ушёл на кухню, а Наташа осталась одна в этой незнакомой, но удивительно уютной комнате.

Взгляд упал на полку с книгами: искусствоведческие фолианты, альбомы по архитектуре, томики стихов Серебряного века. Рядом — фотография в рамке. Женщина, очень красивая, с тёмными глазами и грустной улыбкой.

Владислав вернулся с чайником и двумя чашками. Перехватил её взгляд.

— Мама, — сказал он. — Умерла десять лет назад. Рак.

— Прости, — тихо сказала Наташа.

— Ничего. Она была хорошим человеком. Учила меня искусству, водила по музеям. Во многом из-за неё я стал тем, кто я есть.

Он разлил чай по чашкам, сел напротив.

— Рассказывай, — сказал он. — Всю правду. Я вижу, что ты носишь это в себе. Давай сюда.

Наташа смотрела на него и понимала: вот он, момент истины. Момент, когда нужно либо открыться полностью, либо потерять всё.

И она рассказала. Всё. Без утайки.

Про отца, который ушёл, когда ей было двенадцать, даже не обернувшись. Про Сашку, первого парня, который назвал её холодной и сбежал к подруге. Про годы одиночества и страха. Про профессора Хоттабыча и его странную квартиру. Про соль из Мёртвого моря. Про котов, которые оказались древними хранителями. Про дар читать мысли. Про то, как она опоила Гуревича и Силуанова. Про танец в кафе, который исцелил её от страха. Про то, что дар уходит вместе с солью, и она снова становится обычной.

Владислав слушал молча, не перебивая. Только иногда кивал или чуть заметно улыбался.

Когда Наташа закончила, в комнате повисла тишина. Слышно было, как за окном шумит город, как где-то лает собака, как тикают старые напольные часы.

— Ты веришь мне? — спросила Наташа шёпотом.

Владислав встал, подошёл к окну, посмотрел на ночной город.

— Знаешь, — сказал он, не оборачиваясь, — я коллекционирую не только картины. У меня есть небольшая коллекция артефактов. Древности, амулеты, вещи с историей.

Однажды мне попался египетский скарабей, которому три тысячи лет. Я долго не мог понять, почему он кажется мне живым. А потом один старый археолог, профессор, объяснил: вещи впитывают энергию. Особенно если они связаны с ритуалами, с верой.

Наташа замерла.

— Профессор? — переспросила она. — Генрих Вениаминович?

Владислав обернулся, и в глазах его плясали чёртики.

— Он самый. Мы познакомились лет пять назад на одной выставке. Он показывал свои находки с раскопок. С тех пор иногда общаемся.

Он говорил, что у него есть соседка, очень хорошая девушка, одинокая, и что ей нужен друг. Представляешь?

— Так это… — Наташа вскочила. — Это он тебя подослал?

— Нет, — Владислав покачал головой. — Никто меня не подсылал.

Я пришёл в твоё кафе случайно. Искал место, где выпить кофе перед встречей в том районе. А когда увидел тебя — понял, что профессор был прав. Ты особенная. И не из-за магии. Ты сама по себе — особенная.

Владислав подошёл ближе, взял Наташу за руки.

— Я поверил тебе, Наташа.

Во всё. Потому что я и сам чувствую этот город, эти стены, эту древность. Потому что я видел, как светятся глаза профессора, когда он рассказывает о своих раскопках. Потому что я знаю: мир больше, чем мы привыкли думать.

— И ты… — Наташа запнулась. — Ты не боишься? Не думаешь, что я сумасшедшая?

— Я думаю, что ты самая настоящая из всех, кого я встречал, — ответил Владислав. — И я… я очень хочу быть с тобой. Не из-за магии. Не из-за дара. Просто так. Потому что ты есть.

Наташа смотрела в его глаза и видела в них то, что не могла прочитать мысленно — правду. Чистую, беззащитную, настоящую.

Она шагнула к Владиславу. Сама.

Впервые в жизни сделала первый шаг навстречу мужчине. Обняла его за шею, прижалась щекой к груди, чувствуя, как бьётся его сердце: ровно, сильно, спокойно.

— Я тоже, — прошептала она. — Очень хочу быть с тобой.

Владислав подхватил её на руки, легко, будто она ничего не весила, и понёс в спальню.

Там, в полумраке старой питерской квартиры, под скрип половиц и шум дождя, начавшегося за окном, они узнали друг друга.

Не магически, не по-кошачьи, а по-человечески: нежно, бережно, чуть неуклюже, но искренне.

И не было в этом страха, который мучил Наташу столько лет. Было только доверие. Только тепло. Только двое, нашедших друг друга в огромном, холодном городе.

Потом они лежали, переплетясь руками и ногами, и смотрели, как по стеклу бегут капли. В форточку, оставленную открытой, залетал свежий воздух, пахло мокрым асфальтом и сиренью.

— Я люблю тебя, — вдруг сказал Владислав. Просто, без пафоса, как само собой разумеющееся.

— И я тебя, — ответила Наташа. И поняла, что это правда. Самая главная правда в её жизни.

В этот момент в форточку влезло нечто мокрое, лохматое и возмущённое. Хотеп, весь в каплях дождя, с горящими жёлтыми глазами, плюхнулся на подоконник и уставился на них.

— Ну вы даёте! — выпалил он, отряхиваясь. — Я тут по всему городу ношусь, ищу её, а она — вон где! И ты, Наташа, туда же! Любовь у них! А у меня — инфаркт!

— Хотеп! — Наташа привстала, прикрываясь простынёй. — Бастет же нашлась! Мы же её нашли! Вот, ты тут мокрый по городу шатаешься и подглядываешь, куда не надо. А Бастет ждёт...

— Точно? — в голосе Хотепа звучало недоверие и надежда одновременно.

— Точно. Она же дома. Ждёт тебя...

Кот выдохнул так, что колыхнулись занавески.

— Слава всем кошачьим богам, — пробормотал он. — А вы тут… ну, вы это… продолжайте, что ли. Я пойду. Мне к ней надо.

Он развернулся и исчез в форточке, только мокрый хвост мелькнул.

Наташа и Владислав переглянулись и рассмеялись.

— Жизнь налаживается, — сказал Владислав, притягивая Наташу к себе.

— Налаживается, — согласилась Наташа. — Только соль кончилась.

— К чёрту соль, — ответил Владислав, целуя её в плечо. — У нас есть мы.

Глава 17. Возвращение Хоттабыча.

В этот день, утром Наташу разбудил звонок в дверь.

Настойчивый, требовательный, с короткими паузами. Наташа привстала, спросонья не понимая, где находится. Рядом, на подушке, спал Владислав, раскинув руки.

Звонок повторился.

— Кого там носит в такую рань? — пробормотал Владислав, не открывая глаз.

— Я открою, — Наташа накинула халат (свой? его? огромный, явно мужской) и поплелась в прихожую.

Открыла дверь — и замерла.

На пороге стоял Генрих Вениаминович. Загорелый дочерна, с огромным рюкзаком за плечами и клетчатой кепке на голове. За его спиной маячили двое — Хотеп и Бастет, синхронно виляющие хвостами.

— Наташа! — заорал профессор, сияя улыбкой. — Я вернулся! Раскопки прошли успешно! Нашли слой четвёртого века! Столько артефактов! А это что за халат?

Наташа почувствовала, как краснеет до корней волос.

— Генрих Вениаминович! Здравствуйте! Я… мы… понимаете…

— Понимаю, понимаю, — профессор бесцеремонно отодвинул её плечом и ввалился в прихожую. — Где этот счастливец? Показывай!

Из спальни вышел Владислав, уже одетый в джинсы, но босиком и с взлохмаченными волосами. Увидев профессора, он улыбнулся.

— Генрих Вениаминович! Какими судьбами?

— Ага! — профессор ткнул в него пальцем. — Так это ты тот самый галерист, что ли? Ну, здравствуй, здравствуй. А я тебя помню, мы на выставке встречались. Хороший ты парень, правильный. Наташе с ним повезло, — это уже коту под ноги.

— Вы их знаете? — удивилась Наташа.

— А как же! — профессор сгрузил рюкзак на пол и тяжело опустился на стул. — Владислав у меня несколько лет назад консультировался по поводу древностей. Я ему тогда скарабея одного помог опознать. Хороший скарабей, между прочим, восемнадцатая династия. Ну, давайте, рассказывайте, что тут без меня произошло?

Наташа и Владислав переглянулись. Рассказывать? Всю правду? Про соль, про магию, про котов, про танец?

— Рассказывай, — разрешила Бастет, входя в комнату и запрыгивая на подоконник. — Он должен знать. Он же профессор.

— Коты разговаривают? — профессор уставился на Бастет круглыми глазами. — Я всегда подозревал, что они умные, но чтобы так… Наташа, это ты их научила?

— Это долгая история, — вздохнула Наташа. — Садитесь поудобнее. И, может, чаю?

И она рассказала всё. Снова. С самого начала.

Про соль, которую взяла без спроса. Про яичницу, после которой открылся дар. Про котов, заговоривших человеческими голосами. Про Гуревича и Силуанова. Про Викторию. Про танец в кафе. Про то, как магия кончилась вместе с солью. Про то, как они с Владиславом… ну, в общем, тоже.

Профессор слушал молча, только иногда покачивал головой и прихлёбывал чай.

Когда Наташа закончила, он отставил чашку и задумчиво посмотрел в окно, где на подоконнике сидели двое — рыжий и чёрная, — и о чём-то перешёптывались.

— Ну что ж, — наконец сказал профессор. — Всё сходится.

Я всегда знал, что эта соль не простая. Я же её не в магазине купил. Я её нашёл в одной пещере на берегу Мёртвого моря. Там, по преданию, останавливались караваны ещё во времена Соломона.

Соль там впитывала энергию тысячелетий. Я думал, она просто для вкуса, для восточных блюд. А она, оказывается, вот какую силу имела.

— Вы не сердитесь? — робко спросила Наташа. — Я без спроса взяла.

— Сердиться? — профессор рассмеялся. — Глупая! Ты же столько хорошего сделала!

Людей от коррупции прикрыла, дом от сноса спасла, подругу нашла, мужика вон какого отхватила, — он кивнул на Владислава. — Да это же лучше любого артефакта!

А соль… эх, жалко, конечно, что кончилась. Но не в соли сила, Наташа. Не в соли.

— А в чём? — спросила Наташа.

— В правде, — профессор посерьёзнел. — И в любви к родной земле. Вон Виктория твоя: она же без всякой магии горы сворачивает. Потому что любит этот город, понимаешь? До дрожи, до слёз. Это и есть самая сильная магия. Соль была только катализатором. Она помогла тебе проснуться, увидеть, что ты можешь.

А теперь ты и сама справишься.

— Но дар ушёл, — возразила Наташа. — Я почти не слышу мысли.

— И хорошо, — отрезал профессор. — Нечего в чужих головах копаться. Там, знаешь, такого накопаешь — не расхлебаешь. Живи своей головой. Своим сердцем. Этого достаточно.

В комнату вошла Бастет, грациозно прошествовала к профессору и запрыгнула к нему на колени.

— Умные слова, старик, — одобрительно сказала она. — Не зря мы тебя терпели столько лет.

— Так вы всё это время… — профессор погладил её. — Вы же могли мне сказать!

— А зачем? — Бастет прищурилась. — Ты и так хороший. Добрый. Заботился о нас. Кормил. Разговаривал. Мы и так знали, что ты свой.

Хотеп тоже подошёл, потёрся о ноги профессора.

— Ладно, — вздохнул Генрих Вениаминович. — Чудеса, да и только.

Но я, знаете, всегда верил, что мир не так прост, как кажется. После всех этих раскопок, после того, что я видел в пещерах и гробницах… чудеса — это норма. А нормальность — это иллюзия.

Он встал, подошёл к окну, посмотрел на двор-колодец, залитый солнцем.

— Хороший двор, — сказал он. — Добрый. Много всего повидал. И ещё увидит. А вы, молодёжь, живите. Любите. Боритесь за свой город. Это главное.

— Генрих Вениаминович, — Наташа подошла к нему. — Спасибо вам. За всё.

— Не за что, дочка, — он обнял её за плечи. — Ты сама молодец. А теперь — кормить меня давай! Я с дороги голодный, как сто котов!

— Мы не голодные, — фыркнул Хотеп.

— А я и за вас готов перекусить! — рассмеялся профессор.

Наташа убежала на кухню готовить завтрак.

Владислав помогал ей, а профессор сидел в комнате, гладил котов и смотрел в окно на свой любимый двор, который за время его отсутствия стал немножко волшебным.

Глава 18. Битва за дома.

Общественные слушания назначили на пятницу, в два часа дня, в здании городской администрации.

Виктория готовилась к ним неделю, ночами не спала, перебирала документы, спорила с Алексеем, который тоже подключился к подготовке. Шатилов и Гуревич, объединившиеся против общего врага, тоже не дремали. По городу поползли слухи, что решение по домам на Лиговке уже принято, слушания — простая формальность, и дома снесут всё равно.

В день слушаний Наташа проснулась рано.

Сердце колотилось. Она оделась строго, по-деловому, хотя внутри всё дрожало. В кафе забежала Виктория: бледная, но решительная.

— Готова? — спросила она.

— Готова, — ответила Наташа, хотя не была готова совсем.

В дверях появился Владислав.

— Я с вами, — коротко сказал он. — У меня там знакомые в прессе. Если что — подключу.

За ним вошёл Алексей с огромной папкой чертежей.

— Экспертиза готова, — сообщил он. — Полное заключение: дома имеют историческую ценность, снос недопустим.

— Поехали, — скомандовала Виктория.

У дверей их ждал сюрприз. На ступеньках кафе сидели двое: Хотеп и Бастет. Чинно, как два сфинкса.

— А вы куда? — удивилась Наташа.

— С вами, — заявил Хотеп. — Это наше дело тоже. Мы же хранители. Без нас никак.

— Вас не пустят, — возразил Владислав.

— Ещё как пустят, — фыркнула Бастет. — Увидите.

Они поехали все вместе.

Таксист косился на котов, но молчал: в Питере всякое бывает.

Зал заседаний был полон. Шатилов сидел в первом ряду, рядом с Гуревичем и группой поддержки в дорогих костюмах.

Силуанова не было: он ушёл на «больничный». Зато было много журналистов, общественников, просто жителей Лиговки.

Виктория заняла место за трибуной. Рядом с ней, на полу, под стулом, примостились двое — рыжий кот и чёрная кошка. Никто, кроме Наташи, их не замечал.

Слушания начались.

Выступал представитель застройщика: нудно, скучно, с цифрами и графиками, доказывал, что дома ветхие, спасать нечего, проще снести и построить новые.

— Ветхие? — взвилась Виктория, когда ей дали слово. — А вы знаете, что в этих домах жили люди, чьи имена вписаны в историю города? Что здесь бывал Достоевский? Что здесь снимали сцены для фильмов? Что это — лицо Петербурга, его душа?

Она говорила страстно, горячо, не по бумажке. Говорила о том, что город — это не только Невский и Дворцовая. Это дворы, подворотни, старые стены, хранящие память поколений. Что нельзя убивать прошлое ради сомнительного будущего.

Наташа сидела в зале и сжимала руки. Дар молчал, но она и без дара чувствовала настроение зала. Люди слушали. Кивали. Кто-то даже вытирал слёзы.

Потом выступал Алексей. Разложил чертежи, показал заключения экспертов, доказал, что дома не аварийные, что их можно и нужно реставрировать.

Шатилов ёрзал в кресле. Гуревич шептался с адвокатами.

Наступил момент голосования.

Наташа закрыла глаза. Вспомнила наставления профессора: «Не в соли сила. В правде и в любви».

Открыла глаза и посмотрела на комиссию. Семеро мужчин и женщин в строгих костюмах. Лица усталые, равнодушные. Они уже всё решили. Наверное.

— Есть предложение, — начала председатель, — отклонить заявку застройщика и присвоить зданиям статус охраняемых памятников. Кто за?

Наташа замерла.

В этот момент из-под стула Виктории выскользнула Бастет.

Медленно, величественно, она прошла вдоль стола комиссии, глядя каждому прямо в глаза. За ней, чуть отставая, следовал Хотеп. Они шли, как два призрака, и никто, кроме Наташи, их не видел.

Бастет остановилась напротив самого хмурого члена комиссии, толстого мужчины с красным лицом. Посмотрела на него и он вдруг поёжился, словно ему стало холодно.

— За, — неожиданно для себя сказал он.

— За, — эхом отозвался сосед.

— За… за… за…

Голоса посыпались один за другим. Члены комиссии поднимали руки, словно во сне. Шатилов вскочил.

— Что за цирк? — заорал он. — Это подкуп! Это давление!

— Тишина в зале! — рявкнула председатель. — Голосование окончено. Шесть — за, один — против. Решение принято.

Зал взорвался аплодисментами. Виктория обернулась к Наташе, глаза её сияли.

— Получилось! — крикнула она. — Получилось!

Наташа смотрела на котов. Бастет и Хотеп, закончив обход, сидели теперь у трибуны, синхронно умываясь лапами. Бастет поймала взгляд Наташи и подмигнула. Зелёным, кошачьим глазом.

— Это вы? — одними губами спросила Наташа.

— Мы, — мурлыкнула Бастет. — Но не магия. Просто взгляд. Когда смотришь на человека долго и пристально, он начинает соглашаться. Мы, коты, это умеем.

— А магия?

— Не нужна, — ответил Хотеп. — Правда победила. Ну, и мы немножко помогли.

К выходу победители пробивались сквозь толпу журналистов.

Шатилов, выходя, зыркнул на Наташу с такой ненавистью, что у неё похолодела спина. Гуревич, напротив, улыбался: делец до мозга костей, он уже чуял новые возможности.

— Не обращай внимания, — Владислав взял Наташу за руку. — Теперь у них руки коротки. Ты под защитой города.

— И котов, — добавила Наташа, глядя на двух пушистых хранителей, шествующих впереди, как маленькие львы.

Они вышли на улицу. Солнце заливало площадь, в небе кричали чайки, пахло Невой и свободой.

Виктория и Алексей обнялись прямо посреди тротуара, не стесняясь прохожих. Наташа и Владислав стояли рядом, держась за руки.

— Победа, — сказала Наташа.

— Победа, — согласился Владислав. — Твоя победа.

— Наша, — поправила Наташа. — Общая.

Коты сидели на парапете, глядя на воду, и щурились на солнце.

Хотеп лизнул Бастет в ухо. Она не отодвинулась. Только прикрыла глаза от удовольствия.

— Хороший день, — сказала Бастет.

— Лучший, — согласился Хотеп. — А мышь бы сейчас, а?

— Вечно ты со своим желудком.

— А что? Победу надо отмечать.

Бастет вздохнула, но в этом вздохе слышалась нежность.

— Пошли домой, обжора. Наташа накормит.

Они спрыгнули с парапета и направились в сторону Лиговки.

Люди шли за ними: четверо взрослых, двое котов, одна победа и целый город впереди.

Часть 5. Пресная жизнь? Нет, настоящая. Глава 19. Суп для бездомных.

После победы на слушаниях город словно выдохнул.

Дома на Лиговке получили охранный статус, Шатилов затаился, Гуревич сменил тактику и даже предложил Виктории спонсорскую помощь в создании музея Достоевского в одном из спасённых зданий.

Виктория долго сомневалась, но Алексей убедил её, что деньги не пахнут, если идут на благое дело. Гуревич, наученный горьким опытом, вёл себя тихо и больше не пытался давить.

Наташа вернулась к обычной жизни. Без магии, без чтения мыслей, без соли.

Поначалу было странно: словно отключили одно из чувств.

Мир казался плоским, тихим, пресным. Но постепенно она привыкла. Оказалось, что жить без дара тоже интересно.

Люди не говорили ей своих мыслей, но она научилась читать их по глазам, по жестам, по интонациям. Это было сложнее, но честнее. И как-то… человечнее.

Профессор Генрих Вениаминович, отдохнув неделю после возвращения, снова засобирался в дорогу. На этот раз в Перу, на раскопки инкских поселений.

— Там, говорят, нашли мумию жреца, — рассказывал он Наташе, укладывая рюкзак. — Представляешь? Шестьсот лет, а сохранность идеальная. Хочу посмотреть, может, и мне повезёт.

— Опять котов оставляете? — улыбнулась Наташа.

— А куда деваться? — профессор развёл руками. — Они же со мной не поедут. Им здесь хорошо. Да и тебе, я смотрю, с ними веселее.

Коты, как всегда, сидели на подоконнике. Бастет смотрела на сборы с философским спокойствием, Хотеп лениво позёвывал.

— Не волнуйтесь, — сказал профессор, обращаясь к ним. — Я ненадолго. Месяца на три. Наташа вас покормит, приласкает. Вы уж тут без меня не балуйте.

— Поезжай спокойно, старик, — ответил Хотеп. — Мы присмотрим.

Профессор, привыкший уже к говорящим котам, только кивнул.

— Чудеса, — пробормотал он, застёгивая рюкзак. — Раньше только в сказках такое было, а теперь — в собственной квартире. Хорошо, что я археолог. К чудесам привычный.

Он обнял Наташу, пожал руку Владиславу (который как раз зашёл), погладил котов и уехал в аэропорт.

Квартира сорок два снова перешла под опеку Наташи.

Через неделю после отъезда профессора Наташе приснился странный сон.

Будто она стоит на Дворцовой площади, а вокруг — сотни людей.

Грязных, оборванных, замерзающих. Они тянут к ней руки, и в глазах у них голод и отчаяние. А она держит в руках мешочек с солью: тот самый, холщовый, почти пустой. И понимает: если она отдаст им эту соль, они согреются. Если нет — замёрзнут насмерть.

Она проснулась в холодном поту. За окном светало. Рядом спал Владислав, тихо посапывая.

Наташа долго лежала, глядя в потолок, и думала.

Утром она позвонила Виктории.

— Вика, у меня идея.

— Какая?

— Помнишь, профессор говорил про правду и любовь к земле? Что это главная магия?

— Помню.

— Я хочу сделать суп. Много супа. И накормить бездомных. На Дворцовой. Прямо там, у Александровской колонны.

Виктория помолчала.

— Ты серьёзно?

— Вполне. У меня осталась соль. Совсем чуть-чуть, на дне мешочка. Я хочу добавить её в суп. Не для магии, не чтобы управлять. А просто… чтобы отдать. Чтобы последняя магия ушла на доброе дело.

— Это… это красиво, — сказала Виктория. — Я с тобой.

Через час подключились и остальные.

Владислав вызвался достать большую полевую кухню: у него были знакомые в ресторанном бизнесе: не у Гуревича, а у других.

Алексей предложил привезти продукты: знакомые фермеры согласились отдать овощи бесплатно.

Профессору, в Перу, отправили сообщение. Он ответил одной фразой: «Правильно, дочка. Так и надо».

День Х назначили на субботу.

С утра Наташа с Владиславом приехали на Дворцовую. Полевую кухню уже установили: огромный котёл, в котором можно было сварить сто литров супа.

Алексей привёз ящики с картошкой, морковкой, луком и свежей рыбой для ухи: решили варить уху, сытную, наваристую.

Виктория приехала с плакатами: «Бесплатный обед», «Уха от сердца». Рядом крутились журналисты — Владислав подключил прессу.

К полудню у котла собралась очередь.

Человек пятьдесят, потом сто, потом больше.

Бездомные, старики, просто прохожие, которым было любопытно.

Наташа стояла у котла с поварёшкой и разливала суп. Рядом Виктория раздавала хлеб. Владислав и Алексей поддерживали порядок.

Солнце светило, хотя уже чувствовалось дыхание осени. Небо над Дворцовой было высоким, прозрачным, с лёгкой рябью облаков.

Наташа достала из кармана холщовый мешочек. На дне его ещё оставалось немного сероватых кристаллов: грамма два, не больше. Последняя магия. Последняя соль из Мёртвого моря.

Она высыпала соль в котёл.

Кристаллы упали в бульон и исчезли, растворились без следа.

— Что ты чувствуешь? — спросила Виктория, подходя ближе.

— Ничего, — честно ответила Наташа. — Совсем ничего. Магия ушла.

— Жалко?

— Нет. Не жалко. Она сделала своё дело. А теперь… теперь я сама.

Наташа зачерпнула поварёшкой суп и налила в миску, которую протягивал дрожащий старик в рваном пальто. Старик взял миску, понюхал, улыбнулся беззубым ртом.

— Спасибо, дочка, — сказал он. — Вкусно пахнет. Как в детстве.

— Ешьте на здоровье, — ответила Наташа.

И вдруг Наташа почувствовала тепло.

Оно поднялось откуда-то из груди, разлилось по рукам, по спине, по всему телу.

Не то тепло, что давала соль. Другое. Живое. Настоящее. Тепло благодарности. Тепло, идущее от людей, которых ты накормил.

Она обернулась. На парапете, у Александровской колонны, сидели двое. Рыжий кот и чёрная кошка. Они смотрели на неё, и в их глазах светилось одобрение.

— Молодец, — услышала Наташа голос Бастет у себя в голове. — Ты всё сделала правильно.

— Я думала, магия кончилась, — мысленно ответила Наташа.

— Магия не кончается, — возразила Бастет. — Она просто меняет форму. То, что ты делаешь сейчас — это и есть настоящая магия. Магия милосердия.

Наташа улыбнулась и снова взялась за поварёшку.

Очередь не кончалась. Люди шли и шли. И каждому она наливала полную миску горячей ухи, пахнущей рыбой, луком и чем-то ещё — неуловимым, тёплым, родным.

К вечеру котёл опустел. Люди разошлись. На Дворцовой зажглись фонари, и Александрийский столп взметнулся в темнеющее небо, увенчанный ангелом с крестом.

Наташа сидела на ступеньках, усталая, но счастливая. Рядом примостились Виктория, Владислав и Алексей. У их ног, свернувшись клубками, дремали двое котов.

— Хороший день, — сказала Виктория.

— Лучший, — согласилась Наташа. — Знаете, я только сейчас поняла, что профессор имел в виду. Правда и любовь к земле — это не метафора. Это и есть магия. Просто мы её не замечаем, потому что она слишком простая.

— Сложное — всегда простое, — философски заметил Владислав. — В искусстве то же самое. Гениальные вещи — они простые. Как этот суп.

— Суп гениальный? — рассмеялся Алексей.

— Суп — да. Потому что в нём была душа.

Они помолчали, глядя, как гаснет закат над Невой.

— А магия? — вдруг спросила Виктория. — Она совсем ушла?

Наташа прислушалась к себе. Внутри было пусто и тихо. Ни шума мыслей, ни голосов, ни видений. Только спокойствие.

— Ушла, — сказала она. — Но мне кажется, так даже лучше. Я наконец-то могу просто жить.

— Просто жить — это роскошь, — кивнул Владислав. — Позволить себе быть обычным человеком. Без сверхспособностей, без миссии. Просто любить, работать, варить суп.

— И иногда — спасать города, — добавила Виктория, улыбаясь.

— Это мы уже сделали, — отозвалась Наташа.

Коты заворочались, зевнули.

— Домой хотим, — заявил Хотеп. — Спать пора.

— И мы домой, — сказала Наташа, вставая. — Завтра кафе открывать. Работа не ждёт.

Они пошли через Дворцовую площадь: мимо Зимнего дворца, мимо арки Главного штаба, в сторону Лиговки. Город сиял огнями, и в этом сиянии была своя, особая магия — магия живого, дышащего, любимого города.

Глава 20. Двойное счастье.

Осень вступила в свои права.

Лиговка пожелтела, двор-колодец наполнился шорохом листвы, которую никто не убирал. В кафе «Кофейня» было тепло и уютно.

Наташа поставила на окна новые горшки с цветами, повесила гирлянды, и теперь по вечерам кафе светилось изнутри, как маленький маяк в каменном мешке двора.

Сегодня был особенный вечер.

Во-первых, у Виктории и Алексея была годовщина: полгода, как они познакомились на экскурсии.

Во-вторых, Владислав наконец сделал Наташе предложение.

Просто, без пафоса: встал на одно колено прямо посреди кафе, достал кольцо с крошечным бриллиантом и сказал: «Выходи за меня. Без магии, без чудес. Просто так».

Наташа расплакалась и сказала «да».

Вечером они собрались вчетвером.

Сидели за тем самым столиком у окна, откуда когда-то началась вся эта история.

Наташа накрыла поляну: пироги, салаты, вино.

Коты, как обычно, заняли свой пост на подоконнике снаружи, но иногда заглядывали в окно и одобрительно щурились.

— За нас, — поднял бокал Владислав. — За то, что мы есть.

— За встречу, — добавил Алексей. — За то, что нашли друг друга в этом безумном городе.

— За котов, — улыбнулась Виктория. — Без них ничего бы не было.

— За котов, — согласилась Наташа.

Они выпили. За окном моросил дождь, но в кафе было тепло и сухо. Горели свечи, пахло корицей и ванилью.

— А знаете, — сказала Виктория задумчиво, — я только сейчас поняла, как мне повезло. Я столько лет боялась. Боялась мужчин, боялась отношений, боялась, что снова предадут. А потом появился ты, — она посмотрела на Алексея, — и всё изменилось. Ты просто был рядом. Не давил, не требовал. Просто ждал. И я… я перестала бояться.

— Я тоже боялся, — признался Алексей. — После первого брака думал, что больше никогда не рискну. А с тобой… с тобой рискнул. И не жалею.

— А ты? — Виктория повернулась к Наташе. — Ты как?

Наташа задумалась. Вспомнила ту, прежнюю себя — замкнутую, напуганную, одинокую. Которая боялась выглянуть на улицу, чтобы не встретиться взглядом с мужчиной. Которая жила в скорлупе, считая, что это и есть безопасность.

— Я выздоровела, — просто сказала она. — Совсем. Благодаря вам. Благодаря котам. Благодаря этой дурацкой соли, которая перевернула всю жизнь. Я теперь не боюсь ничего. Даже Шатилова, который, говорят, затаил злобу и ждёт момента.

— Шатилов — не проблема, — отмахнулся Владислав. — Шатилов — пешка. Главное, что мы вместе. Что у нас есть этот двор, это кафе, эти стены. Это наш мир.

Они чокнулись снова. За окном дождь усилился, но в кафе было уютно.

В дверь поскреблись.

Наташа открыла: на пороге стояли двое мокрых котов. Хотеп и Бастет, с каплями на шерсти, с независимым видом.

— Пустите погреться? — спросил Хотеп. — Там ливень.

— Заходите, — рассмеялась Наташа. — Для вас всегда открыто.

Коты вошли, отряхнулись прямо на пол (Наташа сделала вид, что не заметила) и устроились у камина, который Владислав собственноручно сложил ещё в начале осени. Огонь весело потрескивал, бросая блики на их шкуры.

— Хорошо у вас, — довольно сказала Бастет, жмурясь.

— А вы как? — спросила Виктория. — Не ссоритесь больше?

— Мы? — Хотеп удивился. — Мы никогда не ссорились. Так, лёгкие разногласия.

— Лёгкие разногласия, — фыркнула Бастет. — Которые ты каждый раз начинал.

— Но заканчивала-то ты! — парировал Хотеп.

— Потому что ты без меня пропадёшь.

— Пропаду, — неожиданно легко согласился Хотеп. — Поэтому я с тобой.

Он лизнул Бастет в нос. Бастет не увернулась.

— Смотрите-ка, — улыбнулся Алексей. — У них всё серьёзно.

— Серьёзнее некуда, — подтвердил Хотеп. — Мы, между прочим, уже почти муж и жена. По кошачьим меркам.

— А по человечьим? — спросила Наташа.

— А по человечьим… — Бастет задумалась. — По человечьим мы просто есть друг у друга. А это главное.

Виктория и Алексей переглянулись. В их взглядах читалось то же самое: мы есть друг у друга. Наташа и Владислав сидели рядом, держась за руки, и молчали. И в этом молчании было больше счастья, чем в любых словах.

Дождь за окном стих. Выглянула луна, залив двор призрачным светом. Кафе «Кофейня» светилось в ночи, как маленький ковчег, плывущий по каменным волнам Лиговки. Внутри сидели люди и коты, пили чай, ели пироги и были счастливы.

Просто счастливы. Без магии. Без чудес. По-настоящему.

Глава 21. Форточка нараспашку.

Профессор вернулся из Перу в конце ноября.

Загорелый, с новыми артефактами в рюкзаке и массой историй.

Инкские мумии оказались не такими уж древними, зато нашёлся другой слой доколумбовой эпохи, с керамикой, которой не было цены.

— В общем, — рассказывал профессор, разбирая вещи, — опять повезло. Чую, везение теперь моё второе имя.

— Может, потому что вы в хорошее место вернулись? — предположила Наташа.

— Может, и так, — согласился профессор. — Питер — город сильный. Он своих не бросает.

Он оглядел квартиру: чисто, уютно, коты сыты и довольны, на подоконнике цветут герани.

— Спасибо, дочка, — сказал он Наташе. — Без тебя я бы не справился.

— Это там без меня, — улыбнулась Наташа. — Я, пока, тут столько всего натворила…

— Натворила — в хорошем смысле, — перебил профессор. — Я всё знаю. Коты рассказали. Про соль, про магию, про слушания. Ты молодец. Всё правильно сделала.

— А соль… жалко, что кончилась?

— Нет, — твёрдо сказал профессор. — Своё дело она сделала. А теперь живите без неё. Так даже интереснее.

Он подошёл к окну, распахнул форточку. Холодный ноябрьский воздух, пахнущий снегом и Невой, ворвался в комнату.

— Форточку всегда открытой держите, — сказал профессор. — Коты гулять любят. Да и я тоже. Воздух должен быть свежим.

— Мы запомним, — кивнула Наташа.

Она попрощалась с профессором, погладила котов и спустилась к себе. Вечером нужно было работать в кафе: пятница, посетителей много.

Ноябрь тянулся долго, по-питерски сырой и тёмный.

Наташа работала, встречалась с Владиславом, иногда виделась с Викторией и Алексеем.

Коты приходили в гости, пили молоко из блюдца, грелись у камина. Иногда они разговаривали, но всё реже: словно магия окончательно покинула их, оставив только память о былом.

— Ты скучаешь? — спросила как-то Наташа Бастет.

— О чём? — кошка лениво открыла глаз.

— О магии. О том, что могли раньше.

— Нет, — просто ответила Бастет. — Мы и сейчас можем. Просто не хотим. Зачем? Мы есть. Мы любим. Мы сыты. Чего ещё желать?

— А люди? — спросила Наташа. — Вы будете им помогать?

— Если попросят, — ответил Хотеп, подходя ближе. — Мы же хранители. Но теперь — по-настоящему. Без фокусов. Просто быть рядом. Иногда это важнее любой магии.

Наташа погладила рыжего кота. Он замурлыкал, довольно жмурясь.

— Какие же вы… — начала она и не договорила.

Потому что в этот момент в форточку влетел снег. Первый снег в этом году. Крупный, пушистый, он кружился в воздухе, оседал на подоконнике, на спинах котов, на полу.

Наташа подошла к окну. За окном двор-колодец преобразился: стал белым, чистым, сказочным. Горели фонари, падал снег, где-то играла музыка.

И вдруг она услышала обрывок мысли. Чей-то голос, случайный, далёкий: «Красиво… как в детстве…»

Наташа вздрогнула, прислушалась. Тишина. Только снег шуршит по стёклам.

— Показалось, — прошептала она.

Она обернулась.

Рыжий кот, сидящий на подоконнике, подмигнул ей. Чёрная кошка потянулась, выгнув спину, и зевнула.

— Нет, не показалось, — мурлыкнула Бастет. — Иногда прорывается. Остатки.

— Но магии же нет?

— Магии нет, — согласилась Бастет. — А связь осталась. Мы же теперь одна семья. А в семье мысли иногда слышны без слов.

Наташа улыбнулась. Подошла к окну, закрыла форточку — но только наполовину. Пусть будет открыто. Пусть коты гуляют... Пусть снег летит...

Эпилог. Кафе «У Хоттабыча».

Год спустя.

Снова июнь, снова белые ночи, снова двор-колодец на Лиговке, залитый призрачным светом.

Но двор изменился: его отремонтировали, заасфальтировали дорожки, поставили новые скамейки и даже разбили крошечный палисадник.

Дома получили охранный статус, и теперь их фасады потихоньку реставрировали.

Кафе Наташи больше не называлось «Кофейня».

Над входом висела новая вывеска, стилизованная под старину: «У Хоттабыча».

Наташа долго сомневалась, но профессор настоял.

— Я же всё-таки главный волшебник в этой истории, — шутил он. — Пусть будет в мою честь. Тем более я теперь тут постоянный посетитель.

Профессор и правда заходил часто.

Раскопки он забросил: сказал, что наездился, пора и честь знать.

Теперь он сидел в кафе с ноутбуком, писал мемуары и пил кофе, который Наташа варила специально для него: с корицей и щепоткой обычной, магазинной соли.

Кафе процветало. Оно стало модным местом: сюда приезжали туристы, студенты, краеведы.

Виктория вела там авторские экскурсии «По следам Достоевского и не только», собирая полные залы.

Алексей помогал ей с материалами, а иногда и сам выступал с лекциями по архитектуре.

У Виктории и Алексея родился ребёнок. Мальчик, назвали Генрихом — в честь профессора.

Крёстными стали Наташа и Владислав.

Малыш рос спокойным, улыбчивым и, как говорила Бастет, «с кошачьим прищуром», хотя это, конечно, было преувеличением.

Наташа и Владислав поженились в мае. Свадьбу играли во дворе — накрыли столы, позвали всех соседей, котов, профессора, Викторию с Алексеем и малышом.

Было шумно, весело, немного странно (коты сидели на почётных местах и ели с тарелок), но главное — по-настоящему.

После свадьбы Владислав переехал к Наташе. Его квартира на Петроградской опустела, но он не жалел. Говорил, что в этом дворе, в этом кафе, в этой суете больше жизни, чем в любом музее.

Сегодня был обычный вечер.

Июнь, белая ночь, окна кафе распахнуты настежь.

За столиками — посетители. Кто-то пьёт кофе, кто-то слушает джаз (Наташа завела традицию — по пятницам живая музыка), кто-то читает книги из маленькой библиотеки, которую устроила Виктория.

В углу кафе, на специальной лежанке, обитой бархатом, дремали двое. Рыжий кот и чёрная кошка. Они спали, сплетясь хвостами, и изредка подёргивали усами: наверное, видели сны о древних храмах и волшебной соли.

Наташа стояла за стойкой, протирала чашки. Рядом Владислав помогал ей — раскладывал пирожные по тарелкам.

— Устала? — спросил он.

— Нет, — улыбнулась она. — Мне хорошо.

В кафе вошёл посетитель. Пожилой мужчина, с рюкзаком за плечами, в клетчатой рубашке и сандалиях на босу ногу.

Наташа на мгновение замерла: показалось, что это профессор вернулся из очередной поездки. Но нет, это был просто турист. Похожий, но не он.

— Добрый вечер, — сказал турист с лёгким акцентом. — У вас есть свободный столик?

— Да, пожалуйста, — Наташа указала на место у окна. — Что будете заказывать?

— Кофе. Чёрный. И, если можно, что-нибудь из выпечки.

— Корицу? — спросила Наташа.

— Что?

— Корицу в кофе? Это наша фирменная фишка.

— Да, — улыбнулся турист. — Конечно. В Питере нужно пробовать всё фирменное.

Наташа сварила кофе, положила пирожное, отнесла на столик. Турист поблагодарил, углубился в путеводитель.

За окном шёл дождь — тёплый, летний, быстрый. Он стучал по подоконнику, по листьям палисадника, по спинам котов, которые даже не пошевелились: спали себе и спали.

В кафе пахло корицей, кофе и джазом. Саксофон пел о чём-то грустном и светлом одновременно.

Наташа вернулась за стойку, взяла Владислава за руку.

— Смотри, — кивнула она на окно.

На подоконнике, снаружи, сидели двое. Рыжий кот и чёрная кошка. Они не спали. Они смотрели внутрь кафе, на людей, на огни, на дождь. И довольно щурились.

— Красиво, — сказал Владислав.

— Да, — согласилась Наташа.

Она прислушалась к себе. Тишина. Ни голосов, ни мыслей, ни магии. Только покой. Только счастье. Только любовь: к этому городу, к этому человеку, к этим котам, к этой жизни.

— А знаешь, — сказала Наташа, — я ведь ни разу не пожалела. Ни о той соли, ни о том безумии, ни о чём. Всё было правильно.

— Всё было правильно, — эхом отозвался Владислав. — Потому что привело нас сюда.

За окном дождь стих. Выглянуло солнце — позднее, вечернее, но всё ещё тёплое. Белая ночь набирала силу. Коты на подоконнике зевнули, потянулись и снова улеглись спать, положив головы друг другу на спины.

Наташа налила себе чашку кофе, села рядом с Владиславом и стала смотреть на этот странный, безумный, любимый город, который умеет творить чудеса. Даже без магии. Даже без соли. Просто так...

К О Н Е Ц