Каэрн

Глава 1. Во тьме

«Когда двое играют в кости, кто видит больше? Игрок, который следит за столом, или игрок, который не сводит взгляда с противника? Или, быть может, зритель? Один из десятков, что украдкой наблюдает за партией. Спросите, и я отвечу, что в шумном кабаке внимательнее всех слепец, сидящий в дальнем углу. Ведь только он пробыл здесь так долго, что научился различать удары костей о дно стакана».

Отрывок из письма Каина, адресованного Михаэлю

Смертные.

Мерзкое слово вертелось на языке и отдавало горьким привкусом осеннего луга. Увядшими травами и мокрой землёй. Полынью.

Скорбью.

Её терпкий вкус был Виарину хорошо знаком. Каждая буква в проклятом слове пропиталась отчаянием, и оно наполняло рот, точно густой белёсый гной.

Смертные.

Бич творцов, гвоздь в крышке гроба Вселенной. Жалкие, расплодившиеся душонки разбежались по мирам, словно муравьи, растащили огонь творцов, запрятали в укромные норы, и спустя века удивились, отчего муравейник стал тёмен, а солнце снаружи охладело или вовсе погасло.

Смертные. С их сотворения всё началось.

В Мортууме, когда Лирэ ступила в портал и оказалась на маяке, Виарин узрел истину. Ручеёк между душами истончился, и во всполохах искр, будто во сне, демон увидел фрагмент далёкого прошлого.

Каэрн. Башня старого маяка

два года до раскола Преисподней

Круглая площадка маяка со всех сторон продувалась ветрами. Балки отсырели, пропитались тиной и солью, проросли ракушками. С наступлением сумерек моллюски открывали крепкие серые створки, дразнили призраков мерцанием рыжих жемчужин.

Лираэль нравилось это время суток. С восходом первой луны воды окрашивались серебристым сиянием, пена становилась угольно-чёрной, а водоросли наливались яркой бирюзой и колыхались на волнах, подобно тончайшим магическим нитям. Гавань превращалась в жемчужно-зелёное полотно, в прорехах которого мелькали хвосты русалок, вздымались кривые плавники морских змеев, и призраки, утробно гогоча, выползали со дна на тёмный вулканический берег. Они тянулись к ракушкам, обступали сомкнутые створки и замирали в долгом, томительном ожидании.

Лираэль свесила ноги с башни, прислонилась плечом к прогнившей деревянной колонне. Портовые бесы давно порывались снести здание и на пустыре отстроить пару причалов, даже подали прошение о ремонте доков, но она не позволила. Только отсюда Лираэль могла созерцать настоящий Каэрн и наслаждаться песнью сирен.

Стайка из пятерых демонов-птиц как раз облюбовала здешний берег. Они прилетали, когда первая луна касалась границы воды, а вторая, насыщенно-синяя, зависала над городом, точно гигантский серп. Сирены принимали облики прекрасных дев и, кутаясь в лунный свет, точно в кружевную вуаль, нагими прогуливались по песку, мурлыча маняще-печальную песнь. От сладких голосов ракушки раскрывались, обнажали жемчужины с ярким пламенем внутри. Берег становился похож на чёрный луг с россыпью рыжих цветов.

Близость огня дурманила призракам головы, и к мелодичным голосам присоединялся низкий вой мёртвых.

Но всё это будет позже.

Пока первая луна лениво взбиралась в небо над гаванью, Лираэль соткала уголёк, сбросила с башни. Камень ударился о хребет серой раковины и отскочил в воду. Моллюск приоткрыл створки, высунул два белых, похожих на сгустки слизи, глаза и, брызжа ругательствами, точно старый моряк, зарылся в песок.

Лираэль создала ещё один уголёк, но, не приметив цели, сжала тёплый камень в руке.

Луна заслонила половину небосвода. Огромная, бледная, изрытая горами, лесами и вечно стылыми морями – один из последних миров, что начал, но не закончил создавать Нихаэль, теперь вращался вокруг Каэрна и иногда засыпал сады снегом.

С железной лестницы, что ужом поднималась к вершине маяка, раздались шаги. То могла быть сирена, которой полюбились открытая ветрам крыша и чаша с давно погасшим сигнальным огнём.

Два месяца назад среди углей и пепла Лираэль приметила крупное жёлтое яйцо, покрытое сетью багровых прожилок. Его заботливо укрыли липкими водорослями и присыпали тёплым песком так, что издали гнездо походило на кучу прибрежного мусора. Тогда Лираэль дождалась восхода второй луны и познакомилась с хозяйкой.

Сирена оказалась завсегдатаем местного пляжа, частенько наведывалась в порт и кабаки, чтобы послушать похабные стихи моряков. Особенно по вкусу ей пришлось творчество Балаашира. Лираэль даже не удивилась – вот уж кто совсем не чтил порядков и не имел ни малейшего представления о приличиях. Немудрено, что после пары совместных прогулок по полуночному побережью демон назвал свой фрегат «Песнью сирены».

Лираэль отвлеклась и не заметила, как сумеречный гость поднялся на площадку.

– Знал, что найду тебя здесь. – Нихаэль обошёл чашу, примяв сапогами пучки белого мха.

– Следил за мной? – поддела она.

– Это без надобности. Достаточно хорошо тебя знать, чтобы понимать, куда ты направишься. Маяк в меру высок, чтобы видеть отсюда всё побережье, и расположен на подходящем расстоянии от воды, дабы наблюдать за мерцанием водорослей, но не чувствовать запаха тины.

– И здесь достаточно тихо, чтобы поговорить со звёздами.

Нихаэль сел рядом, не касаясь тонкой руки, опиравшейся на влажную доску.

– И о чём же творец решил поведать своим творениям?

– Не называй их так. – Лираэль подняла голову к небу. Бледный лунный свет рассыпался по лицу мелкой пылью, засеребрился в длинных рыжих волосах. – Я вложила в каждого частицу своего огня, но дальше они разгорались сами. Это больше не пламя. Это жизнь. Взгляни, как она прекрасна.

За ледяным диском луны мерцали разноцветные огоньки. Тысячи, сотни тысяч миров, каждый из которых не был похож на другой, ныне полнились смертными.

– Однажды и здесь тебе станет тесно. – Нихаэля не интересовали миры, он смотрел только на девушку, мечтательно изучавшую небеса.

– К тому моменту я восстановлю пламя и смогу побывать в каждом из миров, что ты сотворил.

– Не все удались.

– Первая работа художника всегда далека от шедевра. То, что не получилось, поправит Михаэль. То, что исправить нельзя, уничтожит Самаэль. Остальное лишь дело практики.

Нихаэль перевёл взгляд на незаконченную луну, зависшую над гаванью.

– Не жалеешь? – спросил он. – Ты ведь едва не стала смертной.

– Испугался за меня? – уголки губ тронула улыбка. – Как только Михаэль наладит поток душ, моё пламя начнёт восстанавливаться. До тех пор я останусь в Каэрне.

– Скажу Михаэлю, чтобы не торопился.

Лираэль рассмеялась звонким, искренним смехом.

Они просидели на краю башни, слушая шипение волн и вой призраков, блуждавших по побережью, пока ледяная луна наполовину не утонула в море. С порта налетел прохладный ветер, прихватив запах молодой листвы и едва распустившихся лилий.

– Видела, как отчалила «Песнь сирены». – Лираэль покосилась на город, залитый чарующим светом синего полумесяца.

– Я попросил Балаашира доставить кое-что в Никсию. Хочу доработать круг.

– Окрылён вдохновением?

Нихаэль украдкой бросил взгляд на девушку:

– Можно сказать и так.

– И что же это будет?

– Храм.

– Любопытное название. – Лираэль развернулась вполоборота, подтянула колено к груди. Сырое дерево прижалось к спине, промочив рубаху над чёрным кружевным корсетом. – Для чего он?

– Чтобы не чувствовать одиночества.

Девушка улыбнулась:

– Я создала столько смертных. Разве можно чувствовать себя одиноким?

– Ты чувствуешь.

Лираэль растерялась, провела пальцами по волосам, силясь скрыть непрошенное волнение.

– Вовсе нет, – протараторила она, – меня окружает множество душ.

– От общества которых ты сбежала сюда. – Нихаэль не дал ей возразить. – Утрата пламени тебя тяготит. Я вижу это, и Михаэль тоже. Поэтому он настоял, чтобы ты не покидала Каэрн.

– Я не смертная и не умру, спустившись на пару кругов.

– Но хватит ли сил вознестись?

Лираэль отвернулась, от обиды закусила губу.

– Я размышлял над этим, – проговорил Нихаэль, не заметив стаю сирен, пронёсшихся над маяком. – Думаю, я смогу создать врата на каждом из кругов, чтобы никому не приходилось тратить силы на перемещения.

– Чтобы слабаки, вроде меня, могли бывать где-то помимо хрустальной клетки, – съязвила она в ответ. – Не пытайся юлить, отсюда звёзды нас не услышат.

– Тебе нужно отвлечься. Как насчёт того, чтобы обучиться ближнему бою?

Лираэль оживилась:

– Это было бы интересно.

– Попрошу Балаашира доставить во Флумейн немного хрусталя и солнечного металла. Может, Творец гор вдохновится на ещё один шедевр. Я бы рекомендовал копьё.

– Муза, может, и запоёт в руках мастера, но даже с его копьём я вряд ли стану умелым воином.

– Не ты ли сказала, что первая работа художника всегда далека от шедевра? – парировал Нихаэль, вернув ей улыбку.

Голубой огонёк заискрился в его ладони. Вытянулся, раскрыл хрустальные лепестки и повернулся к Лираэль стеклянным бутоном орхидеи. Девушка вспомнила про уголёк, который всё это время держала в руке. Камень зарделся, раскалился и юркнул в бутон крохотной огненной змейкой.

Цветок распустился, лепестки налились густым красным светом её пламени.

– Может, стоит добавить Никсии цвета? – Она приняла цветок из рук Нихаэля. – Построить храм посреди бескрайних лугов, а вокруг посадить миллионы красных орхидей.

– Я подумаю. – Нихаэль встал.

Лираэль отказалась уходить и повернулась к морю:

– Хочу побыть здесь ещё немного. Мне есть что сказать звёздам. Подожди, – окликнула она, когда Нихаэль коснулся шатких железных перил. – Какой мир получился лучше всего? Хочу посетить его первым.

– Ты вольна выбирать. Но для меня давно существует только один.

«Опять он о своём Хрустальном граде», – подумала Лираэль, поднесла орхидею к губам.

Цветок пах печалью и невысказанной тоской.

Поначалу Виарин не придал значения глупому видению. Здесь, на краю Бездны, он успел повидать немало грёз. Однако позже, когда глазами Лирэ он узрел Планарию, выползающую из-за горизонта, точно горящая мумия из саркофага, он понял всё.

Частицы мозаики, которые старательно выкладывала Лираэль на протяжении нескольких циклов, сложились в единую картину. И то, что Виарин увидел на полотне, привело в ярость.

Лираэль желала смерти. Себе и всей прогнившей Вселенной. Творец, который некогда создал смертных, ныне презирал их и ненавидел, ведь в каждом тупоголовом детище тлела частица её огня. Искорка пламени, что могла защитить Преисподнюю от раскола, спасти от пасти Бездны ещё в те далёкие времена.

А Виарин не хотел умирать. Он был рождён, чтобы править, и ни природа его появления, ни поражения, следовавшие одно за другим, не поколебали уверенности. И раз уж демон не собирался потакать воле творца, ему нужен был план. Более надёжный, нежели два предыдущих.

Виарин повёл плечами, расправил крылья. Затёкшие суставы захрустели, и он оскалился в удовольствии.

Задумка Лираэль оказалась до наивности проста, поэтому игроки, привыкшие к сложным ходам, не удостоили вниманием безобидную детскую выходку. Когда-то падение Каэрна едва не разрушило Преисподнюю, и творец решила пойти той же дорогой – собрать в мире смертных, близкому к Аду, много лишних душ, стравить их друг с другом, дабы затянуть Эсхатон, и попросту дождаться, когда Рэвилт столкнётся с Фоэдо. Гениальный в своей простоте ход.

Даже почувствовав себя куклой в чужих руках, Виарин восхитился создателем. Лираэль продумала всё, каждый чёртов шаг.

Расколов душу, она избавилась от пламени и отправила Виарина сеять хаос в Аду. Мятеж, два похода до Аркса, показательные казни в обход всяческих правил – демон стал марионеткой, ряженым пугалом, что привлекало внимание к сцене. А основной спектакль тем временем разворачивался в Рэвилте.

Шанкриа отыскала душу Нихаэля и спрятала за Гранью. Однако истинной целью манёвра была не попытка избежать Эсхатона, а желание удержать творца в Рэвилте до момента, когда мир начнёт опускаться. А помог осуществить замысел не кто иной, как Владыка Смерти – он же Балаашир, он же дохлый уродец и дьявол, дери его ангелы, смастеривший клетки для всадников, в одной из которых ныне заседал будущий правитель Вселенной.

Виарин улыбнулся, с довольством толстого гуся вытянул шею и почесал подбородок острым когтем.

Итак, по сему получалось, что Лираэль и Балаашир были союзниками. Их, как и многих, мог связать контракт, если бы не одно «но». После раскола души контракты Лираэль утратили силу, однако Грань, Шанкриа и Балаашир всё равно оказались в Рэвилте.

Виарин провёл языком по клыкам, звонко цокнул.

Должно было быть что-то ещё. Настолько важное, чтобы заставить Владыку Смерти выполнять условия сделки даже после гибели партнёра по контракту. Нечто ценное, что мог дать только творец. Подарок невиданной, колоссальной, непостижимой мощи.

Демон поднял голову.

Ну конечно. Что мог пообещать творец, желавший смерти? Только самую главную ценность вселенной.

Вдалеке, за бирюзовыми прутьями клетки бесновался и выл водоворот душ. С границы Бездны воронка казалась ровной и походила на мерно вращающееся колесо прялки. С каждым оборотом белые нити тянулись к печам Чистилища и возвращались с другой стороны голубыми, чистыми. Виарин часто представлял, какое они могли бы соткать полотно, не будь внизу жадно раскрытой пасти.

Значит, на кон был поставлен водоворот.

Хитро и глупо. Самонадеянно и дерзко.

У вихря не могло быть хозяина, никто бы не справился с буйством душ. Балаашир не мог об этом не знать. Тогда почему согласился?

Виарин сдвинул брови, отчего воронка вдалеке сузилась до крохотной бело-голубой точки.

Или хозяин всё-таки был?

Самаэль? Нет, обладай заморыш подобной мощью, не прозябал бы в едва живом Арксе. Михаэль – тоже маловероятно. Птичка, запертая в хрустальной клетке, не стала бы петь под чужую дудку, если бы могла сбежать. Лираэль, Нихаэль? Виарин хохотнул от того, что вообще допустил подобную мысль.

До раскола водоворот был спокоен и, вероятно, подчинялся всем четверым. После падения Каэрна баланс сил изменился, и тот, кто взялся контролировать поток душ, не сумел удержать вихрь в узде. Существо с меньшей силой, но большими амбициями.

Каин.

Виарин несколько раз повторил имя, но не уловил эха воспоминаний. Они не встречались, по крайней мере, в этом цикле. Однако Каин лично знал каждого из творцов, ведь его стараниями во вселенной появились первые контракты.

Демон вытянул ноги, лезвия на голенях проскрежетали по дну клетки.

Первый контракт. Раньше Виарин об этом не думал.

В то время как Лирэ искала ложь в словах Тэна и беспокоилась за свою никчёмную жизнь, Виарин внимал каждому произнесённому слову. Его не обременяло смертное тело, не отвлекали шум дождя и грохот сломанной башни. Сидя в клетке во тьме, демон видел больше, чем остальные.

Виарин заложил руки под голову и, пожалев, что поблизости не завалялось сушёного хвоста саламандры, вспомнил рассказ Тэна.

Первым, кто столкнулся с Каином, был Михаэль. В результате ожесточённого боя Каэрн и Хрустальный град пали. Самаэль наверняка бросился на подмогу, но разрушение Аркса и появление Бездны помешали присоединиться к битве.

После сотворения смертных Лираэль лишилась огня и едва могла защитить себя, не говоря о Преисподней или одном из кругов.

Нихаэль стал последней преградой на пути к господству, и отступил, согласился на контракт, зная, что остальные творцы уже были повержены.

Виарин почесал голову, пальцы ощупали опалённую, неровно сросшуюся кожу и обломок рога, торчавший во лбу, словно кривая поджаренная заноза.

Из воспоминания демон узнал, что Никсия и Хрустальный град были созданы Нихаэлем. После раскола шестой круг стал непригодным для жизни, а город ангелов обратился клеткой для Михаэля. Могло ли всё это быть условиями первого контракта?

Битва с владыкой Хрустального града наверняка истощила Каина, и потому прийти к соглашению было лучшим вариантом для обеих сторон. Но если Каин получил контроль над водоворотом, запер двоих творцов в Преисподней, ещё двоих обязал участвовать в вечных циклах, чтобы кормить Бездну, то что же получил Нихаэль?

– О, – протянул Виарин, облизнув губы.

Лираэль создала смертных и позволила их пламени расти и развиваться самостоятельно. Спустя время из огня родилось два чувства – страх и любовь. И если с первым Виарин был хорошо знаком, то второго не понимал, почитал за недуг. И эта болезнь в итоге поразила творцов.

Одного из них.

Виарин хмыкнул. Ради возможности быть подле любимой Нихаэль отдал всё. Продал себя и вселенную во имя девчонки, которая спустя тысячи циклов вонзила копьё ему в спину. Воистину злая насмешка судьбы.

Вряд ли тогда он знал, что первый же цикл завершится смертью возлюбленной. Вот откуда это безумное чувство вины. Бедняга так корил себя, что не мог даже смотреть на Лирэ, пока они находились рядом. И он добровольно принял бы сотни смертей от руки Лираэль, если бы это могло искупить вину.

Лирэ была слишком напугана, чтобы заметить изъяны в поведении. Нихаэль избегал взглядов, держался в стороне и подолгу подбирал слова, а после не постеснялся взять грех на душу, попросив Самаэля не выпускать добряка Виарина из клетки. Да он ведь попросту надеялся, что девчонка не вспомнит о предательстве до конца цикла. Проще умереть в неведении, чем ждать клинка под ребро.

Нихаэль не лгал, когда сказал, что творцы пытались изменить цикл, однако Каин давно прознал о его маленькой слабости. Единственный способ убедить творца пожертвовать пламя Бездне заключался в обещании Каина, что в следующем цикле они с Лираэль вновь воссоединятся.

На маяке Нихаэль разозлился, узнав, что девчонка возродилась в другом мире, ведь это означало, что Каин нарушил контракт. Если, конечно, не принимать во внимание факт, что несколько ранее Лираэль расколола душу, послав в пекло циклы, Каина и всю вселенную.

Виарин растянулся на полу клетки, в голос расхохотался. Величайший секрет Преисподней был раскрыт заключённым. Вот так ирония.

– Эй, Самаэль, – крикнул он в пустоту, – хочешь снова назвать меня слабоумным?

Демон знал, что его не услышат, но от желания поделиться открытием сводило скулы. Он повернулся к висевшей неподалёку клетке Раздора.

Всадник пролежал без сознания несколько месяцев, прежде чем Эсхатон снова призвал его в смертный мир. В Рэвилт. Теперь это было известно наверняка.

Виарин закинул ногу на ногу, щёлкнул пальцами. Огонёк поднялся к бирюзовым прутьям, сложился в фигурку скелета в дырявом балахоне, подвешенную на нитях, словно игрушка над детской колыбелькой.

– Смертная, ты меня слышишь? – Демон махнул рукой, и фигурка качнулась, забавно потрясывая костлявыми конечностями. – Знаю, что слышишь. Нам нужен контроль над водоворотом. Мне нужен. Убеди Балаашира, что вы по-прежнему союзники, и ты намерена сдержать обещание. А после заставь мертвяка выпустить меня из поганой клетки.

Виарин улыбнулся, восхищаясь собственной гениальностью.

– Эсхатон нам на руку. Ты больше не Вестница и можешь действовать из-за кулис. В каждом сметном тлеет частица нашего огня, и, если забрать её, мы станем сильнее. Поддержи Эсхатон, втяни в войну весь мир, притворись жертвой, глупышкой, готовой умереть во благо вселенной. А потом сожги их всех. Пламени мёртвого мира хватит, чтобы я мог сразиться с Каином. Вместе мы уничтожим выродка и изменим цикл.

Горящая игрушка запуталась в нитях, и костяная голова, повиснув в узле, отвалилась.

– А что касается Балаашира, – Виарин шумно втянул воздух, будто то был запах долгожданной свободы. – До раскола Преисподней контрактов не существовало. Они появились вместе с Бездной. За нарушение условий водоворот сбрасывает души вниз. И если Каин им управляет или хотя бы пытается, то именно он решает, что можно счесть за нарушение договора. Иными словами, прохвост должен знать обо всех заключённых контрактах. Балаашир и Лираэль планировали обыграть его и потому предпочли сделку. Ни крови, ни пламени, ни бумаг, только слова. Рискованно, однако шаг мудрый. Именно поэтому не стоит ждать верности от Владыки Смерти. Он предаст, как только получит желаемое. Но до того ещё далеко. Всё должно идти по плану, покуда Каин не станет уязвим.

Виарин подул на огонь, фигурка рассыпалась алой пыльцой.

– Остерегайся Михаэля. И постарайся сблизиться с Истиннорождённым. Для тебя это не составит труда, – губы растянулись в хамоватой улыбке. – Нихаэль знает о Каине больше, чем кто-либо. Мне необходимы его знания.

Демон схитрил, не признался, что в его великолепной, гениальной, дьявольски-коварной теории были дыры. Громадные прорехи, которые нечем было залатать. Пока. Девчонка стала лучшим решением, идеальной марионеткой с огненной петлёй на шее.

Он ощутил, как присутствие смертной ослабевает, услышал отголоски разговора в бедно обставленной комнатушке в Рэвилте.

– Нет, подожди. – Виарин удержал связывающий их поводок. – Не просыпайся. Я хочу послушать разговор старых друзей.

Глава 2. Глас мертвеца

«Он молвил, а я внимал. Он молчал, я спрашивал. Мы спорили об истине, не понимая, что только в тишине звучало настоящее откровение».

Отрывок из пьесы, написанной Балааширом

Солнце выползало из-за шпиля деревенского храма, окидывало сонным взглядом зелёные равнины с проседью одуванчиков и, точно невинное дитя, прятало круглый лик за колокольней. Озорные лучи отражались в окнах, жёлтыми зайчиками скакали по соломенным крышам, резвились на тракте, играя в осколках стекла и норовя перепрыгнуть на хмурое лицо Владыки Смерти. Метили в глаз, заставляя кривить губы и отступать глубже в благодатную тень, коей близ старого пепелища осталось немного.

С запада разливалось над горизонтом зарево горящей Планарии, отчего Рэвилт наполнялся светом насыщенно-рыжим, густым и вязким, словно свежий гречишный мёд. Макушки хвойного леса за домом Мисарры приобрели тёмно-красный оттенок, с ветвей заструились багровые тени, что оседали на траву и расползались по земле мутной кровавой росой. Туман, по обыкновению блуждавший по равнинам, забился в овраги, укрылся среди бурелома и трусливо шипел на ненавистный рассвет.

Балаашир тоже не прочь был окопаться в норе: забраться под землю, во тьму и холод, прикрыть вход валежником, мхом да шишками и, наплевав на всё, дождаться, пока безжалостное время не погасит одно из солнц. Увы, времени у него не было.

Дьявол протиснулся между камней, задержался в тени просоленных каменных плит. От разрушенных стен пахло морем – застарелой тиной, рыбьей чешуёй, помётом чаек и гнилыми моллюсками. Сырой древесиной и корабельной смолой. Домом.

Балаашир пробыл в Рэвилте три года и по сей день лелеял надежду вернуться в родной полюбившийся Мортуум. В мрачный порт Тиземпсиса, ставший единственной безопасной гаванью после падения Каэрна.

Он затруднялся сказать, сколько циклов минуло с тех пор. Три миллиона, четыре, может быть, больше. Только одно Балаашир знал наверняка: за десятки столетий, сменявшихся смертью и перерождением, он так и не смог примириться с адской вонью прочих кругов. Запах серы, запёкшейся крови и жареной плоти был неприятен, также как в первый день после раскола.

Дьявол прикрыл нос рукавом балахона.

Над обугленным трактом поднимался дым, лепестки молодой травы тлели, слово нити сухой прошлогодней соломы. В узкой, прокатанной телегами колее бесновались всполохи огня. И в центре пожара, как в последний день Каэрна, Нихаэль удерживал девчонку, которая не могла совладать со своим пламенем.

В Наранте Балаашир не ошибся – прислуга дракона на деле оказалась творцом, смертной половиной Лираэль. С Виарином договориться не удалось, и Владыка Смерти рассчитывал исправить ошибку, заручившись поддержкой девчонки. Для осуществления давнего плана хватило бы одной, искренней половины души.

Впрочем, честность никогда не была сильной стороной творцов. Четверо создали первых творений по разумению и замыслу своему, и не вложили в души качеств, которыми не обладали сами. Балаашир не хотел признавать, но смертные получились лучше всего. Слабые плотью, без лишнего пламени, которое часто пьянило и морочило головы жителям Преисподней, люди существовали вне игры, жили, не ведая об устройстве Вселенной – свободные, наивные и своевольные в мелких житейских делах. И в том была некая благодать, милость творцов к своим последним детям.

Девчонка обмякла в руках Нихаэля, голубые оковы сомкнулись на запястьях в точности, как цепи на теле Владыки Смерти. Пламя на дороге погасло, воздух наполнился дымом и тяжёлым запахом серы.

Во рту засвербело, ком подступил к горлу. На глаза навернулись слёзы, и Балаашир припомнил Бриссу, рыдавшую на пирсе от трупной вони.

– Запечатать её пламя – не лучшее решение. – Владыка Смерти смахнул со щеки бирюзовую каплю. – Демон уничтожит оковы, как только вольёт в тело смертной достаточно огня.

– Знаю. – Нихаэль взял девушку на руки. – Но другого варианта у меня нет. Твои цепи держатся долго, может, и с ней повезёт.

– Я-то не творец, – съязвил дьявол, – и не вожу дружбу с демоном, способным из скуки сжечь целый мир.

Нихаэль оглянулся на на круглую площадку с железной чашей, за которой сквозь трещины в стекле виднелась красная полоса чуждого Рэвилту солнца.

– Нужно убраться от света Планарии.

– Тут соглашусь. – Балаашир набрал воздуха в грудь, переступил границу тени. – Неподалёку деревня. Керден вас проводит.

Над трактом стелился дым. Жёлто-серые струйки поднимались от обугленной травы, вились над пепелищем, точно горячий пар над эрлунским источником. По округе расползался запах кислого молока и залежавшейся на солнце еды – прелой, тронутой плесенью. Но куда хуже вонь исходила от рукава, которым Керден прикрывал лицо.

Серая рубаха прилипла к телу, ткань пропиталась водой, грязью, кровью, пропахла лошадиной мочой и помоями. Края рукавов болтались на запястьях мокрой бахромой, будто Кердена протащили по земле и бросили подыхать в одной из сточных канав. На плече висел вырванный лоскут ткани. Держался он на честном слове и листе лопуха, прилипшего к коже.

На рубахе ткач насчитал по меньшей мере четыре дыры с бордовыми ободками по краям. Пуговиц почти не осталось – всего одна на груди тужилась удержать петлю, забитую рваными листьями клёна. На худых, сбитых коленях виднелись синяки и розовые пятна молодой кожи.

– Даже знать не хочу, где мы были минувшей ночью, – пробормотал он, выудив из волос тонкую кленовую ветвь. Вместо побегов на ветке висели лоскуты чужой плоти.

Ткач припомнил чёрного змея и маяк, упавший с небес. Плетение Балаашира удерживало башню, пока рассветные лучи не коснулись лица. Керден пробудился, но лишь на мгновение. Маяк рухнул на тракт, и ткача снова окутал блаженный мрак.

Кабы не рассвет, Владыка Смерти не вернул бы Кердену контроль над телом. Свет был для дьявола бичом, огненной плетью, которая теперь нависала с обеих сторон, точно гигантская раскалённая гильотина.

Солнц действительно взошло два. И, если первое медленно поднималось с востока, второе алело у горизонта яркой неподвижной полосой.

– Идём в деревню. – Клиос вынул меч Тэна из земли, взвесил в руке. – Балаашир сказал, ты знаешь дорогу.

Керден знал, но не хотел когда-либо туда возвращаться.

Тропа от дома Мисарры поросла сорняком. Стебли дикого укропа вытянулись в полный человеческий рост, хвастали пушистыми ветвями, крупными соцветиями щекотали затылок. Лепестки чертополоха касались босых ног, норовили ужалить пальцы.

К деревенской улочке пробирались в молчании, слушая трель кузнечиков и стрёкот полевых птиц, ворчание пчёл у цветов одуванчика и писк мышонка в крохотной норке в земле. Умостившись на деревянной оградке близ косого сарая, надрывала горло ворона, отгоняя людей от гнезда с двумя голубовато-зелёными яйцами.

Керден слышал биение птичьих сердец также чётко, как собственное дыхание. Чувствовал жизнь. Однако куда острее ощущал присутствие смерти. Какую бы подлость ни сотворил Балаашир прошлой ночью, это сделало его сильнее.

Среди сотен звуков отчётливо слышался зов мёртвых. Злобный, вкрадчивый шёпот, переливчатый смех, гортанный вой и крик предсмертного ужаса сливались в неблагозвучную, отвратительную какофонию, побуждавшую закрыть глаза и слепо следовать за голосами, пока они наконец не затихнут.

В домике на опушке лежали двое. Мужчина и женщина, оба в годах, приняли смерть от лап порченного, успев вооружиться столовым ножом и кружкой для чая. В сарае напротив мужичок кормил скотину да так и погиб, повиснув на калитке стойла. Дальше по улице протянулось кладбище домашних птиц. Убийца забрал клювы и лапы, а мясо бросил гнить в сырой земле. Осенние ветра, снега и талые весенние воды превратили тела в горстки костей и разбросали по канавам, словно грязные камни.

В доме с пробитой крышей свет играл в осколках разбитого зеркала. Красные отблески скользили по полу и распятых на стенах телах. Семья, шесть человек.

Керден не смог дольше прислушиваться к голосам. Мёртвых в деревне было слишком много. Полгода назад Грань забрала всех.

Он усмехнулся, вспомнив, как по наивности считал купол главным злом несчастного мира.

«Уничтожим Грань, спасём Тернорт», – так полагал каждый ткач обречённой страны. Но купол был инструментом, очередной игрушкой в костлявых руках маниту. Как и сам Керден, и весь Рэвилт в придачу.

– Можем укрыться в храме, – предложил он. – Когда Грань накрыла деревню, никто не успел обратиться к Единому.

– К храмам лучше не приближаться. – Тэн прижал девушку к груди, голубые кандалы зазвенели, точно мелкие хрустальные бубенцы. – Будем у Михаэля как на ладони.

– Неужто святилища не пустышки?

– Здания безобидны в отличие от статуй. Для Михаэля они словно вторые глаза. Попадём под взор, и на нас натравят орду фанатиков.

– Безумцы отыщут нас и без помощи Михаэля. – Клиос шёл рядом с Тэном, изредка поглядывая на цепи на запястьях девушки. Иногда оглядывался на западный горизонт, хмурился, но в разговор прежде не вступал. – Отсюда до побережья пара дней пути. Ночь, если сумеют разжиться порченным зверьём и повозкой. Маяк лежит посреди тракта, его и слепой за три лиги приметит. Деревню обыщут первой.

– Продолжать путь рискованно, – отозвался Тэн. – По крайней мере, пока Лирэ не придёт в чувства.

– Хуже, чем отсиживаться в деревне, ожидая толпу ткачей, что явятся по наши души?

Тэн ответил без злобы:

– Ты пробыл с Лирэ какое-то время и должен знать, сколь переменчиво её настроение.

Клиос повёл плечом, поморщился и сбавил шаг, отстав на дюжину ярдов.

– Вы знакомы? – полюбопытствовал Керден.

– Не думаю.

Тэн отошёл к обочине, стараясь держаться в свете одного солнца.

– А с девушкой? – спросил ткач.

– Не уверен.

За высоким зелёным забором виднелась покатая крыша низкого домика. Прошлой осенью на дверях порченный распял старика, в чём местные споро обвинили Кердена, а после не упустили шанса наказать ни в чём не повинную целительницу.

Ткач прислушался. За воротами, в маленьком дворике, заросшем малиной и полынью, смердел прошлогодний труп. Комнаты в скромном домишке отзывались угрюмой тишиной.

Керден первым толкнул калитку на ржавых петлях. Протяжный скрип огласил утопленный в красном зареве дворик, облетел собачью конуру с грузной, втоптанной в грязь цепью. Кожаный ошейник, некогда сжимавший мощную шею, валялся на земле, обнимая позвоночник с кусками разложившейся плоти. Пасть покоилась на дне пыльной миски.

Ткач проникся сочувствием к псу, сошёл с тротуара, опустился на колено у круглого лаза. Конура оказалась глубокой, длиной ярда в полтора, по углам заросшей осотом и побегами одуванчика. Собаку убили цепь и голод, а это куда страшнее когтей порченного.

Закатав рукав, Керден обнаружил на запястье рисунок шестигранного кубика. На верхней грани отчётливо различалась «шестёрка», на боковой едва заметно розовело пятно от выжженной на коже «единицы».

– Это что за дрянь? – выругался ткач.

«Спрячь и никому не показывай», – прозвучал над ухом мягкий голос, будто его обладатель, облачённый в рясу храмового певчего, стоял за спиной и в нетерпении переминался с ноги на ногу.

Керден огляделся. Двор по-прежнему купался в ярких оттенках багрянца, из дома доносились шаги и скрип половиц.

«Спрячь кубик, – повторил голос. – Ещё не хватало, чтобы кто-то узнал, что я позаимствовал часть сил Раздора».

– Балаашир? – Ткач сел у конуры, словно забитый пёс. – Ты научился говорить или решил окончательно меня извести?

«Предпочитаешь общаться символами? Помню, когда я тебя учил, ты скулил и рыдал в трюме моего корабля, словно портовая девица, ублажавшая матросню».

Керден сжал кулак да так и не нашёл, куда ударить. Проклятая тварь сидела внутри и пресекала всяческие попытки навредить – как себе, так и ему.

Бирюзовые кандалы звякнули о конуру, плетение нырнуло в щель между досок. Поводок соскользнул с жёлтых костей, позвонки, поочерёдно щёлкая, начали собираться в длинную цепь. Лапы с кусками дряхлой, осыпающейся плоти прилипли к зелёным хрящам, и мёртвая псина выскочила во двор, выломав доски и перевернув миску.

– Зачем тебе дохлый пёс? – простонал ткач.

«Пригодится», – ответил Балаашир и громко свистнул.

Псина с бирюзовым пламенем в круглых глазницах махнула облезлым змееподобным хвостом, рванула к воротам. Когти сдвинули засов, оставив на дереве глубокие борозды.

«Нуждается в доработке», – посетовал дьявол.

Положив морду на костлявые лапы, пёс лег у калитки. Дикий огонь в глазах несколько потускнел.

«Зайди в дом, нужно поговорить с Нихаэлем. После займёмся деревней».

– С кем? – не понял Керден.

«Иди в дом», – рявкнул Балаашир.

Кухню с низким потолком облюбовала местная живность. На ковре, сплетённом из тройки полотнищ, засыхал крысиный помёт, под потолком с пятнами чёрной плесени сохли в паучьих сетях мухи да комары.

Склонив голову, Керден протиснулся в пыльную горницу, прикрыл окно занавеской с белой кружевной оборкой по краю. Крепление сорвалось, и ткань упала на сундук с мощным железным замком. Ругнувшись, ткач воткнул гвоздь между брёвен, намотал на него сухую верёвку и наконец сдвинул клятую штору. Комнату наполнил жидкий полумрак.

Нихаэля искать не пришлось – в бедном крестьянском домике, помимо печи, комода да старой дубовой прялки имелось всего одно место для сна. Жёсткая лежанка из стопки сосновых поленьев с матрасом, набитым слежавшимся пухом – вот и все удобства бывших хозяев. Девчонка спала, по пояс укрытая шалью, руки, обмотанные цепями, предусмотрительно лежали поверх одеяний.

– Не хочешь рассказать, что на самом деле случилось в Каэрне? – Балаашир сел на порог, в тень от комода и выбеленной печи.

– Случился Каин. – Нихаэль подошёл ко второму окну, закрыв спиной свет, упрямо пролезавший сквозь шторы. – Остальное – дела далёкого прошлого.

– Каин не выглядел опасным. Скорее чудным.

– Когда-то мы тоже так считали.

– После раскола он получил контроль над водоворотом?

Нихаэль посмотрел на девушку, вымучил краткий ответ:

– Да.

Пламя в душе Балаашира ликовало. В прошлом цикле Лираэль сделала рискованный ход, и ставка сыграла. Теперь дьявол надеялся, что прочие расчёты тоже будут удачными. Все, кроме одного. Владыка Смерти не собирался отдавать Преисподнюю на потеху Бездне, даже если платой за это стала бы жизнь творца. Любого из четверых.

– Мы встречались в Соледре два года назад. – Дьявол откинул рукава балахона. – Ты меня не узнал. Проделки Каина? – Нихаэль кивнул, и Балаашир не смог сдержать сарказма. – Зачем ты впустил поганца в тело? Нихаэль, которого я знал, не был глупцом.

– Только им я всегда и был. – Он отвернулся к окну, свет Планарии расписал лицо нездоровым румянцем. – Хрустальный град пал, Каэрн разрушен. С тех пор имена творцов перестали хоть что-то значить. Зови меня Тэн.

Владыка Смерти огладил бледную скулу со следами давнего плетения. Зимой щёку пришлось штопать в спешке, рана до конца не затянулась и служила напоминанием о вероломстве людей.

– Смертное имя не сделает тебя смертным, – съехидничал дьявол.

– Предлагаешь расколоть душу? Один опыт у нас уже есть.

– Справедливости ради смертная из Лираэль тоже вышла неважная. – Балаашир улыбнулся дерзкой, по-матросски нахальной улыбкой.

Тэн не оценил насмешку.

– Она убила меня. В конце прошлого цикла солгала, что собирается растопить Никсию. Заманила меня на круг, вонзила копьё в спину и бросила умирать в снегах. Но прежде попыталась выторговать проход в Хрустальный град.

– Гиблая затея. Торговаться с тобой – всё равно что просить рыбу нести обсидиановые яйца.

– Лираэль туда нельзя. Если Михаэль покинет клетку, Преисподняя развалится на части.

Улыбка сползла с лица дьявола. Совет Тиземпсиса издавна полагал, что важность владыки Хрустального града была порядком преувеличена. Не требовалось знаний и пытливого ума, чтобы согревать задом какой-либо трон. Уж Балаашир-то знал об этом не понаслышке. Да и Самаэль тоже. Тот вообще имел привычку появляться в неподходящем месте в неудобное время, отчего после рушились заговоры, и пролилась кровь предателей.

С Михаэлем дело обстояло иначе. Лучезарный властитель и до раскола редко покидал город и почти не светил нимбом перед почитателями, а после падения Каэрна, должно быть, совсем сроднился с обломками.

– Я впустил в тело Каина, потому что не хотел помнить, – проговорил Тэн. Балаашир уже не ждал ответа, поэтому притих и замер, не донеся руки до дверного косяка. – Каин предложил забвение, и я сдался. Также, как Лираэль когда-то. Она убила меня и была права. После всего, что я совершил, у меня не было права даже смотреть ей в глаза.

Цепь проволочилась по порогу.

– Нихаэль, которого я знал, может, и был глупцом, но не трусом, – парировал Балаашир.

– Я был упрям.

Ехидство пробралось в голос, точно молитва в уста грешника:

– Был?

Рука Лирэ соскользнула с лежанки, звякнув оковами. Розовые губы приоткрылись, веки дрогнули. Девчонка всхлипнула и затихла.

– Демон её не отпускает, – сказал Владыка Смерти.

– На тракте они пытались поменяться местами, – согласился Тэн. – На какое-то время цепи закроют для смертной проход в Ад.

– На все круги? – присвистнул дьявол.

– На всё, что ниже Рэвилта.

– Тогда мне несказанно повезло. – Балаашир продемонстрировал дюжину звеньев под рукавом. – Для меня под запретом только Мортуум.

Тэн поправил шаль, вернул руку девчонки на край лежанки, придержав пальцы дольше, чем следовало.

– Я могу избавить тебя от оков Самаэля, – предложил он.

– Творцы нынче щедры на подарки. Не подумай, я благодарен и с радостью бы согласился, но это не освободит меня от контракта. – Балаашир вытянул ноги, проскрежетав цепями по полу. – Так что, если не хочешь отправить старого друга в Бездну, будь добр, не возвращайся за Грань.

– Я догадывался, что Данте причастен к моему побегу. Возможно, даже не к одному. – Тэн присел на стопку поленьев, не касаясь закутанных в шаль девичьих ног. – Но ты?

– Это случайность. Данте предложил контракт по защите порченного, и я не знал, о ком идёт речь, пока мы не столкнулись у амбара рядом со Стонфордом.

– И, разумеется, мой старый друг не стал раскрывать карты.

Балаашир ответил, не покривив грешной душой:

– В Соледре ты не узнал меня в истинном облике. Какова вероятность, что спустя два года ты признал бы друга в теле смертного? Я выжидал и, как видишь, не зря.

– А в итоге Каин оставил с носом нас обоих.

– Ещё нет. Прохвост остался в Наранте и пока не подозревает о девчонке.

Тэн замолчал, соткал на ладони хрустальную ветвь персикового дерева. Лепестки мерцали в свете алого солнца, наливаясь густой багровой краской.

– Помнишь пьесу, которую часто ставили на площади Каэрна? Историю о садовнике и наивной мечте о персиковом саде. – Бутоны распустились, обнажив, словно отлитые из стекла, цветы. – На перевале в Сонных горах я встретил Раздора. Он поведал мне ту же историю, но с иной концовкой.

– К чему ты клонишь? – сдвинул брови Балаашир.

– Раздор – гений, в решении головоломок ему нет равных, и всё же Каин всегда опережает его на цикл. Каин пишет за нас историю мира. Раз за разом, на каждые тридцать лет. Как думаешь, знает ли он о Лирэ? – Тэн хотел произнести полное имя творца, но осёкся.

– С каких пор ты утратил веру?

– А в кого здесь стоит верить? – Он скривил губы, будто к столу вместо десерта подали недожаренного вислу. – Я верил в мир, ради которого сражался все эти годы.

– В Хрустальный град? Город можно восстановить из обломков. Тиземпсис тоже стоит на фундаменте древних руин.

– Хрустальный град – худшее из моих творений. Я ненавидел город всем сердцем.

Сражённый откровением, Балаашир поперхнулся. Жители Каэрна от худосочных соллини до светоносных гарпий преклонялись перед могуществом и восхищались красотой Хрустального града. Дворец почитали за чудо, а мастера, что его сотворил, – за величайшего скульптора Преисподней. Нихаэль каждый день посещал башни, подолгу засиживался в залах, где неустанно исправлял, доводил до совершенства шедевр, будто баюкал дитя, которого никогда не любил.

– Город сводил Преисподнюю с ума. Гавань, созданная как пристанище для душ, превратилась в символ власти, – произнёс Тэн. – Рад, что он разрушен. Жаль, не весь.

Однако Балаашира заботили отнюдь не терзания творца:

– Так ты не планировал восстанавливать трон?

– Зачем?

– Затем, что ангелам некуда возвращаться. – Владыка Смерти поднялся, цепи царапнули угол печи, содрав слой извести. – Падение Хрустального града нарушило их цикл. Души не могут очиститься, и грехи смертных со временем превращают ангелов в монстров. Я схоронил всех, кого смог.

– Я видел крипту под Тиземпсисом. Их сон длится слишком долго, вряд ли хоть кто-то сумеет пробудиться.

Голос, лишённый сожаления, разозлил Балаашира:

– Сто сорок восемь крипт, Нихаэль. Почти семьдесят тысяч душ.

– И я благодарен тебе за попытку. Пусть каждый из них обретёт покой. – Персиковая ветвь осыпалась сухими красными лепестками. – Но я не буду восстанавливать город и никого не пущу на границу руин. Ни мёртвых, ни живых.

Пожалуй, Лираэль не лукавила, назвав Нихаэля упрямцем. Балаашир подобрал бы иные слова, нечто сродни твердолобой мурены, кусающей якорь в надежде разжиться жемчугом. Или медузой, что забралась на верхушку рифа и во время прилива оказалась на берегу. Моряки предлагали бедняжке вернуться в море, но жидкий, расплавленный солнцем мозг отказывался принимать помощь. Владыка Смерти запомнил Нихаэля именно таким. И ни раскол, ни циклы не изменили сути творца.

– Я не собираюсь врываться в Хрустальный град, – заверил дьявол. – Мы с Михаэлем не ладили до раскола, а с тех пор, как он присвоил всадников, отношения совсем накалились. – Тэн кивнул, принимая на веру маленькую ложь, и Балаашир спешно увёл разговор в другое русло. – Кроме того, не могу не согласиться с драконом. На побережье вас ждали, погоня наверняка в пути. Я осмотрю деревню, оставлю гостям пару сюрпризов, а перед закатом мы двинемся к Эрлуну. За Гранью сейчас безопаснее всего. – Он хмыкнул, добавил небрежно: – Особенно для Лирэ.

Крыльцо под соломенным козырьком нежилось в тепле весеннего утра. Тени от молодого вьюна расползлись по ступням, протянули кривые стебли к перилам. Дерево успело нагреться, жгло балахон и кусало кожу. Балаашир отпрянул от солнечных лучей, прижался к двери, точно грузная, неповоротливая черепаха.

История о садовнике и персиковом дереве назойливым мотыльком вилась в голове. Жужжала, свербела в горле застарелым привкусом горечи. Владыка Смерти помнил день, когда злосчастную пьесу впервые сыграли на главной площади Каэрна.

Каэрн. Центральная площадь

10 месяцев до раскола Преисподней

Зрители рукоплескали. От свиста и криков актёры шутливо прикрывали уши, с улыбкой отвешивали поклон за поклоном. История о смертном, мечтавшем взрастить персиковый сад, снискала славу в грязном рыбацком кабаке и постепенно дошла до главной площади города.

Балааширу льстил успех произведения, однако он наотрез отказывался признавать авторство. Для моряка, бороздившего воды потока душ, сюжет получился излишне простым, наивным, лишённым привычной суеты и сладкой музыки моря. Ах, если бы сирена согласилась спеть хоть одну из его баллад, тогда шум зрительских голосов достиг бы шпилей Хрустального града.

Со скукой окинув взглядом толпу, Балаашир приметил девушку, сидевшую в верхней чаше фонтана. Яркие рыжие волосы, словно потоки горячей лавы, струились по плечам и, опускаясь в чашу из обсидиана, испаряли воду. Хрупкое тело окутывал пар с ароматом цветов и свежескошенной ржи. Запах, принадлежавший смертным.

Лираэль – самая капризная из творцов, огненный бич Каэрна, спрыгнула в нижнюю чашу, распугав жёлто-зелёных рыбок.

– Постановка получилась любопытной, – промурлыкала она, усевшись на бортик.

Девушка не была щедра на добрые слова, за редкой похвалой, невзначай срывавшейся с губ, всегда следовал упрёк или совет. Весьма настойчивый. В Каэрне Лираэль не любили – терпели, побаивались, избегали, поэтому она создала послушных игрушек, названных смертными. По крайней мере, слухи ходили именно такие.

– Но меня не впечатлила концовка.

Балаашир натянул улыбку. Вежливую, насколько позволяло матросское воспитание. Мнение избалованной жизнью создательницы он сбросил бы в море, как бесполезный ржавый якорь.

– Оставлять выбор за зрителями весьма опасный ход, – сказала девушка.

– По-моему, сюжет предельно ясен, младшая из творцов. – Демон сделал вид, что не заметил, как риф по имени Лираэль, вознамерился пробить его корабельное дно. – Садовник получил семечко и теперь сумеет вырастить дерево, о котором мечтал.

– Разве? – Девушка выудила из воды прядь волос. – Садовник завладел семечком, но мы не знаем каким. Его снова могли одурачить, и что тогда? Рискнёт ли смертный посадить семя? А если вырастет не персик, срубит ли дерево или обезглавит торговца? Вдруг семя погибнет или ураган уничтожит сад? – Лираэль отбросила прядь за плечо. – Столько неучтённых вариантов.

– Почему бы вам не насладиться представлением вместо того, чтобы раздумывать о возможном будущем? Мечта садовника осуществилась. К чему условности?

– С чего ты решил, будто садовник мечтал о персике?

Вопрос озадачил моряка:

– Я создал пьесу. Героев, события, сюжет.

– Ты создал куклу. Марионетку, которая потакала капризам автора на протяжении всей истории. – На миловидном лице застыла улыбка. Балаашир счёл бы её робкой, по-своему очаровательной, если б не знал, в каких водах плавала эта рыба. В бездне чёрных зрачков сгинуло множество душ, ещё больше сгорело в алой радужке глаз. – А как же садовник? Вдруг он мечтал не о персике? Или актёр – знаешь ли ты, о чём мечтал он, когда примерял эту роль? – Голос творца зазвучал жёстче, и к разговору стали прислушиваться прохожие. – У каждого события сотни вариантов, как и у каждого варианта – тысячи последствий. Когда создаёшь что-то новое, нужно продумывать всё. – Лираэль поднялась, отряхнула безукоризненно чистую блузу. – Я покажу, как маленькая безобидная история может стать легендой с тысячью концовок.

Следующим утром Балаашир проснулся в скверном настроении. Третье солнце запустило лапу в просвет между штор, настойчиво щекотало шею, словно жадная до любви и монет блудница. Скорее до монет, ибо после вчерашнего кутежа демон не был способен даже на скромные плотские утехи.

В полдень «Песнь сирены» отчаливала в Никсию. Нихаэль попросил доставить на круг тюки паучьего шёлка и семена пламенных орхидей. Трюм набили до отказа, отчего корабль погрузился в воду ниже обычного. Пришлось раскошелиться и подкупить пару призраков, чтобы присматривали за бортом да при необходимости латали течь.

Балаашир натянул сапоги со стёртой, измазанной смолой подошвой, ругнулся, вспомнив про исподнее. В Каэрне не дозволялось появляться в истинных обликах, и потому приходилось скрывать чресла под лоскутами ткани, маскировать крылья под цветные ленты и рога под кошмарные шляпки или, хуже того, волосы. Да и вообще выглядеть подобно смертным. Говаривали, будто и это было капризом Лираэль, злобной шуткой, дабы поглумиться над славными жителями города.

С десяток минут Балаашир раздумывал о том, чтобы отправиться на корабль в одних сапогах. Не дерзости ради, а в силу лени. Когда фрегат покинет бухту, в маскараде не будет нужды, и вещи полетят за борт под свист и ругань.

Поколебавшись и простонав в потолок, демон-таки обрядился в дешёвый матросский костюм.

В зале кабака, насквозь пропахшего рыбой и кислой духовной эссенцией, шумели гости. Гвалт женских голосов застучал в висках корабельным колоколом. Почёсывая ягодицу с круглым, налившимся кровью синяком, Балаашир подошёл к лестнице.

– Вот же он!

– А ну, держи, пока не удрал.

Толпа девиц в цветастых сарафанах, от которых рябило в глазах, и подбиралась к горлу морская болезнь, обступила демона.

– Вот мы сейчас и узнаем, чем взаправду дело закончилось. – Широкоплечая дама, за обликом которой наверняка скрывался пузатый слизень Флумейна, упёрла руки в бока. – Вздёрнул садовник торговца али кожу содрал?

– Да больно нужна кому-то шкура лжеца. Срам! В Эйкуте пауки даже задарма не возьмут.

– А сосед? Экий грубиян. – Женщина с необычно густыми волосами, вьющимися у лица, словно змеи, выступила вперёд. – Солгал, чтобы чужое добро прикарманить.

– Все демоны так поступают, – ответили ей из-за стойки бара.

Девицы накинулись на кабатчика стаей голодных пираний. Балаашир попытался проскользнуть к выходу, однако цепкая рука удержала за воротник.

«Надо было пойти в одних сапогах», – успел посетовать он.

– Говори, подлец, какая концовка верная.

– Садовник получил семечко персика. – Балаашир извернулся, ткань затрещала. В порванную шнуровку тотчас вцепилась когтистая лапа совсем юной девы. – А уж что дальше было, решайте сами.

– Как это? А ну, признавайся! Или то тайна какая? Ритуал нужен?

– Садовник посадил семя в землю и вырастил персиковое дерево. Конец истории. – Демон высвободил край рубахи, поправил воротник, когда пышнотелая девица потянула его за рукав.

– Врёшь! Смертные мстительны. Не простили бы.

– Так поди, и садовник смертным не был? – крикнули из толпы. – Торговец соврал про семя, может, и про смертного приукрасил?

– И то верно. Ангел, значит.

– А что это, как с умом не в ладах, сразу ангел?

Спор разгорелся с новой силой. Женщины сцепились, словно суккубы, не поделившие сладкую душу мученика.

Балаашир юркнул к двери, прищурился, ослеплённый вспышкой рыжего света. Лираэль вскочила на стол, подняла кувшин с духовной эссенцией.

– Столько вариантов, и каждый имеет право назваться единственно верным. – Она поманила демона тяжёлым костяным кубком. – Объявляю состязание! Тот, кто сумеет выведать правду, будет вознесён мною в Хрустальный град.

Публика завизжала. Балаашир, теряя сапоги, побежал к порту.

Вне всяких сомнений, тот день был худшим в жизни Балаашира. За исключением, пожалуй, дня его смерти. Когда рухнул Каэрн, и поток душ слился с водами Мортуума, демон застрял в центре воронки. Ярость водоворота содрала плоть с костей, остудила пламя и потянула вниз, к Бездне. В отчаянии он взмолился творцам, но ответил на зов только Каин.

По сей день Владыка Смерти гадал, чем заслужил его внимание, и раз за разом приходил к одному ответу. Вариант и последствия.

Клиос вынырнул из-за поленницы у невысокого, в пять колышков, заборчика.

– Деревня не защищена. Ни рва, ни укреплений, ни оружия. На сталь я бы тоже особо не рассчитывал. – Он бросил меч Тэна у крыльца. – Придут ткачи. Атаковать будут с севера и юга. Западный и восточный фронт для них прикроют два солнца. Ты ведь как раз не в ладах с солнечным светом.

– Лучше бы занялся обороной, а не поиском чужих слабостей, – огрызнулся Балаашир.

– Одно другому не мешает. – Клиос поднялся на ступень, привстав на носочки, заглянул в прикрытое шторой окно. – Их безопасно оставлять наедине?

– Да, пока девчонка в цепях. Видел в окрестностях что-нибудь интересное?

– Яму с трупами в поле за мельницей, – шепнул он.

Близость мертвецов для Балаашира была только на руку, к тому же из тел в общей могиле можно было смастерить куклу поинтереснее привычных скелетов.

– Поищи телегу или добротные сани, – попросил дьявол, шагнув к скрипучим ступеням. – Если девчонка не очнётся к закату, запряжём мертвецов.

– Куда направимся?

– В Эрлун.

– Город на равнинах? Я могу перенести вас туда.

– Дракон слишком приметен, – отозвался Владыка Смерти, скрыв облик за внешностью Кердена. – А я не хочу, чтобы у стен моего города толпились фанатики. Как начнут петь оды Михаэлю – не заткнёшь.

За воротами запах смерти ощущался острее, чётче. Дорога, у обочины заросшая крапивой и стеблями молодого осота, вилась вдоль крестьянских домиков. Несмотря на ясное весеннее утро, ограды заливал душный сумрак с затхлыми, злыми тенями. Недружелюбными, таящими обиду на живых.

Балаашир сунул руки в карманы, сказал Кердену:

«Идём в храм».

Ткач не сдвинулся с места. Пальцы нащупали рыхлый, скользкий кусок сырого мяса.

«Печёнка. Можешь выбросить».

Кровавый комок шлёпнулся на дорогу. Керден вытер руку о штанину:

– Тэн велел держаться подальше от статуи Михаэля.

«Разве я говорил, что нужна статуя? Мне нужно в храм, поэтому заткнись и пошевеливайся».

Разумеется, ткач не справился ни с одним из поручений. Вместо бодрого шага побрёл по дорожной колее, сминая ногами кусты подорожника. И ожидаемо не сумел не раскрывать рта.

– Видел твои воспоминания. Водоворот уничтожил «Песнь сирены». Часть команды сгинула во льдах Никсии, остальных выбросило на острова уровнем ниже. В Салту?

«Я видел много твоих воспоминаний, но не кричу об этом на каждом углу. К примеру, ночь на сеновале с одноглазой Элли. Позор, каких поискать».

У Кердена кровь прилила к лицу:

– Я тогда был мертвецки пьян.

«А я сейчас дьявольски зол и не желаю откровенничать со своей смертной игрушкой».

За полгода деревня не изменилась, лишь смолкли петухи во дворах да погасли огни в маленьких окнах. Промозглый туман убрал с улиц когтистые лапы, затаился в подлеске за невспаханным пшеничным полем.

Неподалёку от храма Керден свернул на тенистую тропку между заборами.

«Что на этот раз?» – проворчал Балаашир.

– Хочу навестить старого друга. – Ткач сорвал прилипшую к рукаву колючку. – Это не займёт много времени.

Неприметный бугорок на земле размыли дожди. По краям насыпи наросли сорняки, и одинокая ромашка устало покачивалась, понурив белую голову. Безымянная могила молчаливо встречала рассвет.

Керден укорил себя, что прошлой осенью не нашёл времени задержаться, заказать надгробную плиту или, на худой конец, разжиться свечой в храме и поставить на могилу вместо памятника. Ткачи, при жизни блуждавшие во тьме, после смерти нуждались в свете как никто другой.

– Обещал вернуться, и вот я здесь. – Керден опустился на колени, убрал прошлогодние листья и пару шишек, пригнанных зимним ветром. – Первое обещание, которое мне удалось сдержать. Ты бы гордилась. – Ветер зашелестел мелкой берёзовой листвой. – Прости, Орана. Если бы тогда я знал, что келифос после Соледры стал безделушкой, всё бы сложилось иначе.

«Души Ораны здесь нет, – вмешался Балаашир. – Болтаешь с горсткой земли и костей».

– Ты напрочь лишён уважения к мёртвым, – шикнул ткач.

«Смерти не нужно почтение. Она существовала и будет существовать всегда, как к ней не относись. Но ваши нелепые ритуалы, – дьявол изобразил крик чайки, срыгнувшей тухлую рыбу. – Могу поднять девчонку как мертвеца. Всё лучше, чем говорить с могилой».

Керден сжал в кулаке пучок сухой листвы:

– Не вздумай.

«Разницы не заметишь. Что так, что эдак не ответит».

– Лучше бы ты и дальше молчал.

Балаашир разжал кулак Кердена, выпрямил указательный палец и вывел на могиле два неровных символа.

«Глупый смертный», – прочитал ткач.

Керден стёр надпись, но палец снова вывел прямую линию и перевёрнутую птицу в треугольнике.

«Слабак».

Рисунок походил на символ, которым Балаашир пользовался прошлой осенью. Ткач снова стёр каракули дьявола, на теперь сам по памяти начертил два треугольника с крестом в центре.

– Что означает этот символ? – Владыка Смерти не торопился с ответом, и Керден добавил: – Прошлой осенью на тракте, когда ты заключил контракт с Данте, в твоей руке был такой же символ. Я не смог определить значение.

Балаашир отозвался после долгой паузы:

«Егерь».

– И что это значит?

«Егеря – отряд сильнейших воинов Преисподней, присягнувших на верность Самаэлю. Данте один из них. И он был первым, насколько мне известно».

Керден убрал демонический символ с могилы:

– Поэтому ты избегаешь открытого боя?

«Глупцы ищут сражений, мудрецы, – Балаашир дёрнул щекой, – просчитывают варианты».

В деревню возвращались той же тропой. Ткач вышел на дорогу, срывая с плеч почки репья, остановился, чтобы вытащить из стоп мелкие жёлтые колючки. Без помощи маниту босоногие прогулки по полям доставляли ряд неудобств. Кроме того, от одежды по-прежнему разило кровью и помоями, а стойкий запах мертвечины, стелившийся за Балааширом, казался издёвкой, надругательством над безмятежными стенами храма.

Внутри святилища неприкаянным духом блуждал сквозняк – гонял сухую листву, шуршал бумагой, выл и скрипел в щелях округлого свода. Блёклый свет пробирался сквозь окна, окрашивая скамьи медным блеском рэвилтского солнца.

Владыка Смерти толкнул ногой створку двери, прислушался к скрипу металла. Масло в петлях высохло, отчего дверь сдвинулась на половину ярда, качнулась и замерла, точно трухлявая ширма. Благо пространства хватило, чтобы ткач протиснулся в мрачный зал.

Балаашир тотчас взял тело под контроль, каркнув хриплой вороной, двинулся к алтарю. Взор Михаэля дьявола не страшил – глаза изваяния были выцарапаны, прорыты до дыр в камне. Обглоданный нос валялся на полу среди крошек и пыли.

– Умница, – похвалил он псину, лежавшую на плечах статуи. – Заберу с собой в Мортуум.

Под потолком, где свод сужался и переходил в колокольню, закружились бирюзовые огоньки.

Храм располагался в центре деревни, что делало его идеальным местом для создания погребального колокола. В округе лежало с полсотни трупов, Балааширу стоило только позвать.

– И всё же я никак не возьму в толк. – Голос Кердена прорвался сквозь нарастающий шёпот мёртвых. – Все эти годы Каин находился в теле Тэна. Потом они разделились, и по счастливому стечению обстоятельств Данте сумел признать Каина в теле Бриссы. Почему сейчас? Почему за столько лет Данте не узнал его в Тэне?

Меж ветхих перекладин сплетался колокол. Владыка Смерти поправил плетение, чтобы усилить звон.

«После смерти тело Бриссы использовали в качестве вместилища для другой души. Во вселенной лишь пара существ способны провернуть подобное. Данте подозревал меня, поэтому устроил тот спектакль на палубе. К счастью, Каин сознался раньше».

– Но в этом не было смысла, – упорствовал Керден. – Зачем Каину, которого разыскивает половина Преисподней, так просто раскрывать свою личность?

«Он отрицал».

В юбке колокола показался бирюзовый язычок.

– Поначалу. Но стоило Данте надавить, как он тут же согласился. Неужели Каин, одурачивший творцов, не сумел бы найти отговорку? И есть ещё одна деталь, которая не даёт мне покоя. Помнишь плетение, которым Тэн разрушил ворота в столице? Это ведь была его магия, а не Каина. Поведение Каина с самого начала было присуще скорее актёру, нежели хозяину водоворота.

Колокол рухнул на алтарь, проломил камень, оставив в полу глубокие трещины.

Актёр. Балаашир настолько увлёкся погоней за Нихаэлем, что не придал значения мелким деталям. Упустил варианты. Как и садовник, он уверовал, что получил семечко персикового дерева, и чуть не посадил в землю апельсин. Торговец солгал? Или то семечко подбросил на прилавок предприимчивый сосед?

«Выдвигаемся в Эрлун прямо сейчас». – Владыка Смерти выбежал на улицу, позабыв о колоколе.

– Тот, кто назвался Каином, вовсе не он? – догадался Керден. – Где тогда настоящий?

«Где угодно. Лираэль разыскивала его со времён раскола и напала на след триста лет назад».

– И вы решили заманить его в Рэвилт?

Владыка Смерти оставил вопрос без ответа.

В конце улицы, где на стыке дорог стоял домик с зелёным забором, поднимался дым.

Керден перемахнул через канаву с пышными перьями рогоза, рванул к воротам. Заметил человека у крыльца, юркнул во двор, в тень развалившейся конуры и кустов малины. Впереди что-то щёлкнуло. В ушах зазвенело, в нос пробрался запах полевых трав. Лицо обдало жаром, и в следующее мгновение крохотный домишко взорвался, точно бурлящий вулкан.

Глава 3. По ком звенят колокольчики

«Неверные да убоятся знамения Единого. Дланью Его благословлены будут. Очищены от греха в священном пламени Его гнева».

Откровения Единого. Послание о прощении

От всполохов огня рябило в глазах. Дым обжигал горло, растекался по лёгким горьким полынным сиропом. Густая тёмная кровь заливала одежду и обломок рамы, застрявший в груди. Дерево горело с другого конца, и Керден никак не мог изловчиться, чтобы вытащить палку или погасить пламя. Без Балаашира умирать оказалось слишком больно.

Крестьянский домик вспыхнул, точно стог сена. Взрыв выбил стёкла, раскидал по двору обломки печи и куски горящего дерева. С обугленной крыши разлетелись перья соломы, над воротами кружились хлопья горячего пепла.

Огонь подбирался к рубахе, дышал жаром и норовил испробовать на вкус сухую, покрытую шрамами кожу. Керден обмотал ладонь тканью, щедро пропитанной кровью, взялся за обломок у самого края раны. От боли голова пошла кругом.

– Оставь, сделаешь только хуже. – Голос прозвучал сбоку, из малинника, присыпанного углями и битым стеклом.

Чёрно-красная пелена заволокла глаза. Керден ощутил, как слабеет, проваливается в темноту, но незримые путы упрямо вытаскивают обратно.

Его и впрямь тащили, держа под руки, волокли по земле, невзирая на кол в груди и хрипы, что ненароком срывались с губ. С трудом разомкнув веки, он различил объятый пламенем двор и столбы дыма, тянувшие к небесам сизые рукава.

Затем вернулись боль и обжигающе-холодная пустота.

Когда Керден снова пришёл в себя, дорога пошла под уклон. Листья крапивы ужалили лицо, дикий бурьян опутал ноги. Кто-то споро выругался над ухом, схватил за ворот рубахи и рывком затащил в тень.

– Слишком нерасторопен для дракона, – проворчал Балаашир, тотчас погрузив Кердена в сон.

Взрыв едва не прикончил его вместе со смертным. И если с огнём Владыка Смерти мог совладать, то свет двух солнц напрочь лишал сил. Плетения рассыпались, таяли прошлогодним снегом, превращая ткача в слабую, уязвимую оболочку.

– Ты не мог бы? – Балаашир указал на кусок дерева, торчавший из груди на две полных ладони.

– Просишь о помощи нерасторопного дракона? – съехидничал Клиос, но палку всё же достал.

Сердце ткача забилось, точно рыба в сети, а после резко затихло. Владыка Смерти закрыл рану круглым плетением, прислушался. По дороге от дома до тени, в которой они с позором укрывались, сердце Кердена дважды останавливалось, и каждый раз Балаашир ощущал смрадное дыхание Бездны, обжигавшее кожу больнее проклятых солнц. Он подстраивался под ритм, вливал пламя в смертное тело, которое никак не могло отказаться от такого пустяка, как дыхание.

Будь Керден мертвецом, сотрудничать было бы проще. Крохотная ошибка в контракте в итоге обязала дьявола стать нянькой для трусливой смертной душонки. Смех, да и только.

Плетение занялось бирюзовым огнём. Балаашир различил тихие удары сердца, уловил слабый вздох и, убедившись в сохранности оболочки, удостоил Клиоса вниманием.

Убежище, где схоронились дракон и дьявол, оказалось канавой с худым деревянным мостиком, нависшим над головами. По весне здесь собирались талые воды, журчали озорные ручьи, унося из деревни пожухлую траву и мелкий мусор. Земля подолгу сохраняла влагу, быстро зарастала сорняком и источала стойкий запах прелой листвы и гнилых кореньев. Балаашира аромат не смущал, в отличие от кривившего нос дракона.

Впрочем, причиной недовольства, помимо вони и колючего бурьяна, могли быть как рана под бронёй, которую Клиос старательно прятал, так и обожжённая взрывом половина лица. Балаашир принюхался – к смраду земли примешивался запах горелых волос, тлеющей плоти, застарелых останков и пепла. Воняло прахом Зонтаносты.

Пару столетий назад Владыка Смерти был не прочь обзавестись драконом в качестве личного питомца. Хозяйка врат Фоэдо в подчинении дьявола – неплохая демонстрация растущей мощи. Кабы не Лираэль и огненное копьё, сидел бы сейчас на троне Тиземпсиса, отправлял неугодных жариться в пекле первого круга да изредка припугивал Совет мордой Зонтаносты, отражавшейся в столичных зеркалах. Эдакая потеха в скучных веках его безмерно долгой жизни. Всё лучше, чем знаться со смертными.

– Где Тэн и девчонка? – спросил он.

– Ушли к мельнице. Я планировал забрать всех оттуда, но, раз уж мы с тобой делим место в канаве, – Клиос воткнул горящий конец рамы в землю, – можно считать, что всё пошло не по плану. На кой чёрт ты вернулся?

– Я велел тебе разыскать телегу, – вместо ответа прошипел Балаашир.

– Она не спасла бы нас от фанатиков. – Клиос вынул из земли головёшку, осмотрел острый дымящийся кончик.

– Послушники не добрались бы с побережья так быстро.

– Разумеется. Но я говорю о тех, что стоят лагерем за деревней. – Он метнул палку в Балаашира. Остриё вонзилось в лист лопуха близ правого уха. – Я приметил их, когда сбросил маяк на тракт. Дюжина палаток, рясы, размалёванные красной краской, три костра на окраине. И уж поверь, они не оленину там обжигают.

Балаашир сдвинул брови, позабыв о струйке дыма, назойливой мухой вившейся у носа.

На пороге Эсхатона мир всегда заполоняли фанатики. Толпы безумцев проходили по странам, точно гигантский плуг, оставляя за собой рыхлую, глубокую рану, что наполнялась слезами и кровоточила, покуда пламя пожаров не обращало мир в безжизненный огненный шар. Неверных пытали в темницах, публично истязали, казнили на алтарях, прикрывая деяния Откровениями и оправдывая грехи благословением Михаэля.

За тысячи Эсхатонов Балаашир видел, как извращённые желания выползали из тёмных уголков людских душ, словно слизни в непогоду, извивались и пачкали гноем добропорядочных прихожан, обнажая злобные лица с налитыми кровью глазами. Видел и всякий раз дивился неоправданной, не знавшей границ жестокости.

Откровения не были приговором. С сотворения циклов священные тексты призывали людей сплотиться, покаяться и обрести в вере путь к Хрустальному граду. Однако пороки всегда брали верх над смертными, и стоило вспыхнуть одному еретическому костру, как пожар казней охватывал целые континенты.

Балаашир много лет изучал людское безумие, но не продвинулся дальше названия – «Глупое стадо, ведомое страхом». Впрочем, одна закономерность всё же присутствовала: чем меньше времени оставалось до Эсхатона, тем чаще звучали крики сжигаемых заживо праведников.

Три жертвенных костра в лагере за деревней ещё не сулили скорого завершения Эсхатона, чего не скажешь о висельниках в Груне, беспорядках в столице и солнцах, пучивших глаза на мир, точно два исполинских циклопа. У Рэвилта оставалось полгода, прежде чем он превратится в близнеца пылающей Планарии. И это по самым оптимистичным прогнозам.

О неудачном сценарии Владыка Смерти старался не думать. Время утекало, а он по-прежнему не успевал заниматься главной задачей.

Плетение заканчивало штопать рану. Балаашир повернулся набок, вытянул ноги. Места в тесной канаве недоставало, и босая нога дьявола сначала упёрлась Клиосу в грудь, а после соскользнула с брони, приложив пяткой между металлическими пластинами. Удар пришёлся по ране, полученной в небе над побережьем. Дракон зашипел, и Балаашир, изобразив невинную улыбку деревенского дурачка, приложил палец к губам.

По затылку пробежали колючие мурашки, голова загудела, будто сдавленная узким металлическим обручем. К мостику над канавой приближались живые. Балаашир прислушался к ощущениям, сжал зубы. Хуже живых могли быть только верующие.

Хлопнула калитка старой ограды. До убежища в тени донеслись степенные голоса.

– Ежели Пророчица сказала, значит, так оно и случится.

– Я не сомневаюсь в её словах, но за неделю мы трижды обыскали деревню. Никого как не было, так и нет.

Второй голос принадлежал пареньку с изъеденным язвами лицом. Балаашир мельком различил низкую, сгорбившуюся фигуру с излишне выдающейся вперёд шеей, и деревянный символ солнца, болтавшийся на груди, словно талисман.

– Двоих изловили, – отозвался мужчина постарше. – Значится и третьего отыщем.

– Так это на тракте было, – посетовал паренёк. – Сколько уж дней прошло? Останками даже вороньё брезгует.

Две пары ботинок застучали по деревянному мостику.

Владыка Смерти погасил плетение, вжался в землю. Большим пальцем ноги подцепил стебель крапивы, наклонил, прикрыв отблески солнца на броне Клиоса. Жгучие листья коснулись обожжённой части лица. Дракон напрягся, но не издал ни звука.

– Вороны не сунутся, ибо страшатся гнева Пророчицы, – ответил пареньку старик. – Да и тебе следовало бы. За сомнения должно палками отходить да на костёр спровадить.

– А то не вам судить, – огрызнулся малец. – Я служу Единому и повинуюсь только гласу Его. Вам ли не знать, что без дозволения Его убийство служителя грехом тяжким будет.

Люди сошли с моста, вышли на дорогу. Под ботинками зашелестела смятая молодая трава.

– Грехом будет, ежели мы и сегодня никого не найдём.

– Так, знать, нашли уже. Эвон как полыхнуло.

– Небось, сама Пророчица светом Его жилище неверных озарила.

К двум удаляющимся голосам присоединились ещё с десяток. Расстояние приглушало звук, однако не было сомнений, что люди толпились у пожарища.

– За тобой следили? – шёпотом спросил Балаашир, словно боясь распугать и без того зыбкую тень.

– Да. – Клиос убрал ветвь крапивы от лица, поймал Владыку Смерти за щиколотку. – Но не думай, что я нарочно привёл их к дому. Пока вы с Тэном щебетали, словно бабки на базаре, я обошёл деревню и присмотрелся к лагерю. Среди фанатиков много ткачей, а я не из тех, кто может тягаться с магией. И уж точно не в этой форме. – Он указал на броню.

К удивлению Балаашира, дракон не лукавил. При жизни Зонтаноста имела колоссальные размеры и едва умещалась на горном хребте, окружавшем врата Фоэдо. Клиос унаследовал её тело. И пусть Кашииру не удалось воссоздать старуху в былом величии, размеры дракона оставались внушительными. Одного неловкого шага было достаточно, чтобы растоптать лагерь фанатиков и всю деревню в придачу. Хвала творцам, Клиосу хватило ума не менять облик, пока поблизости находились союзники.

– Мог бы предупредить о лагере, а не заманивать к мельнице сказкой о трупной яме. – Владыка Смерти дёрнул ногой, под рваной штаниной мелькнула бирюзовая цепь.

– Нас могли подслушать. – Клиос не отпустил щиколотку дьявола. – Я назвал единственное место, достойное внимания, но ты, как последний осёл, поплёлся в другую сторону. Мы застряли здесь по твоей вине.

Он разжал руку, и Балаашир, осев на траву, тихо ругнулся.

– Стоило сразу рассказать обо всём.

Клиос скривил губы, будто ненароком сожрал кусок гнилого мяса:

– Не сочти за откровенность, но я тебе не доверяю и буду действовать исключительно по своему усмотрению. Меня заботит только девчонка. Увы, ради её безопасности пришлось рассказать Тэну о фанатиках и задержаться у дома, чтобы прикрыть их побег. Отступи я минутой раньше, спасать твою жизнь было бы некому.

Балаашир понимал, на что намекает дракон, но не спешил соглашаться на сделку. В Наранте Клиос просил пожертвовать Стиксу сто тысяч душ, и минувшая ночь вряд ли изменила ставку. На другую чашу весов наверняка будет брошена жизнь Владыки Смерти.

– Я дал подсказку, которой ты не воспользовался, – добавил Клиос, сдвинув лист лопуха и приглядевшись к калитке.

– А ты, стало быть, не смог пройти мимо умирающего, – съязвил Балаашир.

– Отнюдь. Мне было бы в удовольствие наблюдать, как кто-нибудь вспорет тебе брюхо или проломит череп. Даже жаль, что это буду не я. – Клиос вернул лист на прежнее место, с вызовом посмотрел на дьявола. – Живой в Рэвилте ты для меня полезнее, нежели мертвец в Мортууме. Отправь Стиксу сто тысяч душ. По пятьдесят за каждый раз, когда я спасал твою жизнь.

– Что-то не припомню второго, – проворчал Владыка Смерти.

– Отсюда до мельницы можно добраться через огороды. Перебежишь дорогу и дальше по прямой до дома с разбитыми окнами. После сориентируешься. – Клиос выбрался из тени, чешуйки на броне окрасились тёмным багрянцем. – Не опаздывай. Как отведу фанатиков от деревни, сменю облик и подберу вас в поле за мельницей. Ждать не буду, – бросил он и вышел на дорогу.

Балаашир не проникся благодарностью, не ощутил беспокойства, когда толпа у пожарища взорвалась криками, и дракон, умело изобразив испуг, помчался к калитке. Лишь подивился, насколько наглыми стали первые творения Самаэля, да подтянул колени к груди, чтобы укрыть рукавами цепи. Затаился и обратился в слух.

Одна пара сапог простучала каблуками близ мостика. Человек часто дышал, связка деревянных дощечек ударялась о пояс. Вторая пара ботинок промчалась по другу сторону, вдоль канавы. Полы холщовой рясы цеплялись за колючки пышного лопуха. Десяток сандалий прошуршали по мосту стоптанными подошвами, один человек прихрамывал на левую ногу.

Владыка Смерти насчитал одиннадцать служителей, прежде чем улицу окутала робкая, благозвучная тишина. Жужжала пчела над цветком одуванчика, в кусте клевера стрекотал одинокий кузнечик, вдалеке трещал огонь утихающего пожара. Голоса до убежища больше не долетали, только проказник-ветер лениво шелестел листвой у обочины.

Выбираться под солнце он не хотел. До завершения Эсхатона Балаашира вполне бы устроила жизнь древесной личинки, забившейся под корягу, или ленивой толстозадой жабы, из уютной тени наблюдавшей, как солнца сменяют друг друга до последнего вздоха Рэвилта.

Дьявол ругнулся, с отвращением высунул руку на свет. Кляня мир до времён сотворения, заставил себя выползти навстречу солнечным лучам и, цепляясь за траву, взобраться по крутому склону.

С дороги убежище под мостиком казалось совсем маленьким. Никто в здравом уме не стал бы искать там человека, а двоих и подавно.

Керден сбивчиво задышал. Он ещё помнил мгновения смерти, боль и липкую холодную пустоту, обволакивающую со всех сторон, будто пуховое одеяло. Разум не успел осознать, что опасность миновала, и оттого заставлял сердце стучать не хуже копыт несущегося галопом жеребца.

Ткач ощупал грудь.

«Я залатал дыру, – сказал Балаашир. – Пошли».

Единственная пуговица потерялась на пепелище, рубаха, испачканная кровью, дорожной пылью и зеленью, болталась на плечах, словно тряпка на соломенном пугале.

В растерянности Керден перевёл взгляд на столб дыма:

– Что произошло?

«Теряем время, – буркнул Владыка Смерти. – Иди к мельнице».

Огонь над пожарищем перестал скалить зубы, изредка выплёвывал искры да ворчал горячей золой. Половина ворот лежала у соседнего дома поверх кустов сирени, вторая половина тлела у обочины, рядом с тёмным комком влажной земли. В сгустке грязи Керден узнал печень, которую давеча нащупал в кармане и бездумно выбросил на дорогу.

Над куском зловонного мяса, помимо мух и мелкой мошкары, склонялась девушка в простом одеянии священнослужителя. Драную, засаленную рясу подпоясывала плотная бечёвка с двумя деревянными солнцами, подвязанными к концам нитей. На груди красовался вышитый алый круг с четырьмя лучами для каждой из сторон света.

Девушка надавила пальцем в центр печени, щедро измазала палец вязкой тёмной кровью. Придержав рукав, вывела на земле несколько символов.

«Иди, пока нас не заметили», – приказал Балаашир.

Керден сделал шаг к огородам и замер, едва в нос пробрался сладкий запах полевых трав и свежеиспечённых каштанов. Аромат шишек, смолы и домашнего очага. Тепла. Манящего, дурманящего голову тепла, такого знакомого, что ткач не смог удержаться. Повернулся и окликнул:

– Мисарра?

Пальцы девушки остановились, не дочертив символ. Она отняла взгляд от рисунка, золотое сияние в зрачках быстро сменилось привычной тёмно-карей радужкой.

Балаашир, не стесняясь, сравнил ткача с призрачным скатом, которые славились скудоумием и абсолютной неспособностью выполнять простейшие поручения.

– Как ты здесь оказалась? – Керден сделал пару шагов навстречу.

Мисарра встала, подол рясы приподнялся над землёй, обнажив босые ноги и золотые колокольчики на цепочках, подвязанных вокруг щиколоток.

– Могу задать тот же вопрос.

– Разве, – Керден замешкался, – ты не должна быть в Груне?

– Должна быть? – мягкий голос стал жёстче. – А, я поняла. Игрушке следует оставаться там, где её бросил хозяин, верно?

– Я не это имел ввиду. – Ткач остановился, хотел, но не решался приблизиться.

– Неужели? Раньше ты отводил для меня именно эту роль. Глупая кукла, способная скрасить одиночество – большего не требовалось. Игрушки не плачут и не жалуются. Вот и Мисарра помолится, простит и забудет. Так ты думал?

Взгляд исподлобья, полный ненависти и скрытой, невысказанной злобы, заставил Кердена отступить.

– Нет, я всегда ценил твою помощь.

– Помощь неверным обходится слишком дорого. – Девушка вскинула подбородок, процедила сквозь зубы: – Мой дом. Моя деревня. Шрамы, оставленные палачом. Мой храм в Груне. Даже жизнь моего брата. Вот какую цену я заплатила, – отрывисто произнесла Мисарра. – А у тебя не хватило смелости сказать правду. Все вы лжецы и предатели. Брисса, Данте, ты – каждый солгал, что Райнер в безопасности, а его тело тем временем тлело, прикованное к дверям храма. Единый поведал, что это ты отнял у меня последнего родного человека.

– Что? – опешил Керден. – Я даже не знал, что Райнер в Груне. Если только, – ткач побоялся признаться, что плохо помнил события ночи, проведённой в городе. Большую часть времени тело контролировал Владыка Смерти, а редкие проблески воспоминаний в основном сводились к просьбам убить Шале и отомстить за Эллою. – Балаашир?

Дьявол не отозвался.

– Ха, ещё один предатель. – Девушка наступила на рыхлый кусок плоти, капли крови разлетелись по сторонам, разукрасив символы. – Колокольчики на щиколотках озорно зазвенели. – Впрочем, ничего удивительного. Души с одинаковыми грехами всегда тянет друг к другу.

– О чём ты говоришь? – Ткач отступил на шаг, чтобы сохранить дистанцию. Жест совершил Балаашир, но отчего-то движение показалось Кердену правильным. К запаху трав, окутывающему Мисарру, точно вуаль, примешивался тонкий, почти неуловимый аромат скорой грозы.

Владыка Смерти красочно выругался, соединив в одной фразе якорь, корабельные ванты, часть тела пса и русалочью мать.

– Даю шанс покаяться. – Колокольчики затрепетали, тронутые листьями осота. – Вам обоим.

– То, о чём она говорит, правда? – прошептал Керден. – Ты убил Райнера?

«Я убил множество смертных, – ответил дьявол. – И никогда не имел привычки спрашивать имена и узнавать родословную».

– Если Балаашир не согласен, у тебя всё равно есть шанс, – настаивала Мисарра.

– Да что на тебя нашло? – не сдержался ткач. – Молитвы совсем задурили голову? Или служители Единого напели сказок о приближении Эсхатона?

Взгляд девушки стал отстранённым, лицо – бесстрастным.

«Скорее это она задурила головы верующим», – успел обмолвиться Балаашир, прежде чем Мисарра заговорила высоким, надломленным голосом.

– «Нет глупости большей невежества смертных», – процитировала она строку из Откровений. – Мир, где неверные мнят себя праведниками, люди добровольно заключают сделки с маниту, а ткачи, запятнавшие души контрактами, молят Небеса о прощении – разве не заслуживает он очищения? Истребления еретиков и искоренения очагов ложной веры? Разве не нуждается более других в любви и защите хранителя своего? В свете и пламени творца? – Губы Мисарры изогнулись в полуулыбке. – Ведь если «двери храмов всегда открыты для праведников», значит, у Единого достанет милосердия и для столь грешных душ.

«Вот же трюмная крыса, – рявкнул Балаашир. – Беги. – Керден не пошевелился, и дьявол с раздражением добавил: – Беги, пока мы оба живы».

В ладони Мисарры соткался золотой лук, между тонких пальцев вытянулась стрела. Нити плетения мелко вибрировали, наполняя воздух низким гулом, и зашипели рассерженной кошкой, когда древко стрелы легло на тетиву.

«Ты нас обоих прикончишь, – распалялся Владыка Смерти. – Беги! Беги, чтоб тебя».

Не сдерживаясь, он продолжил сыпать ругательствами на демоническом языке.

Керден перестал прислушиваться. Будто заворожённый смотрел на натянутую тетиву и не мог поверить ни глазам, ни словам дьявола. Деревенская целительница, которая осенью не нашла сил выстрелить в Тэна, а после предпочла разбить лук о голову Данте, чтобы ненароком не убить порченного, теперь, не дрогнув, запустила в Кердена плетением.

– Как? – произнёс он, когда золотое остриё сорвалось с тетивы.

Балаашир среагировал быстрее ткача. Увернулся от стрелы, вернул Кердену контроль над телом и гаркнул:

«Беги».

Ему пришлось повторить трюк, чтобы уберечь смертного болвана от ещё одной стрелы и подтолкнуть к огородам.

«Я трачу на это слишком много сил. Шевелись».

От рывка Керден с трудом устоял на ногах. Рванул к обочине, перемахнул через куст крапивы и скрылся в малиннике, ободрав о ветки локти и грудь.

Над головой просвистела стрела, верхушки колючих ветвей занялись огнём.

– Что она вытворяет? – продираясь через заросли, спросил ткач. – Как?

«Быстрее».

За плотной стеной малинника петляла между грядками узкая тропка. Керден побежал напролом, утопая пятками в земле, сминая израненными пальцами пышную мокрицу. У вишнёвого дерева с редкими, пока не раскрывшимися бутонами, свернул к воротам во двор. Щеколда не поддалась. Он дважды ударил в дверь, уловил протяжный свист, рванул в сторону и споткнувшись, растянулся на узком дощатом тротуаре. Золотая стрела пролетела над головой, подпалив кривую яблоню впереди.

– Мисарра не была порченной в Груне. – Керден перекатился за куст смородины, не выпрямляя спины, побежал вдоль забора.

«Уверен?» – отозвался Балаашир.

– Мы же были вместе той ночью.

«А смердело от неё также».

– Смердело? – Ткач юркнул за пристрой, окружавший отхожее место. – Да ты едва не давился слюной от запаха.

«Это дурман, – фыркнул дьявол. – Вонь ангелов».

Стрела угодила в постройку, разворотила крышу, выбила стену. Керден прикрыл голову от горящих обломков, на четвереньках отполз от накренившихся досок и разлетевшейся мелкой трухи.

– То есть ты уже тогда знал?

«Вправо».

Керден перекатился, уткнулся носом в землю.

– Знал и не рассказал. – Поднялся и припустил мимо затянутого брезентом парника.

«Ты хорошо провёл время той ночью».

– И поэтому Мисарра сейчас так зла.

За парником тропа сворачивала ко двору. Хозяева не озаботились закрыть калитку, за что Керден был им несказанно благодарен. Запинаясь о связки берёзовых веников, он промчался по тротуару, юркнул за угол дома. Прислушался, но не уловил звуков, помимо ударов дико колотящегося сердца.

– Я думал, ангелы не являются к смертным, – силясь выровнять дыхание, проговорил он.

«Заглядывают иногда. Если позовут».

– Их зовут все кому не лень, – бросил ткач, оглянувшись на распахнутую калитку.

Среди веников и мотков бечёвки резвился, играя пылью, сквозняк.

«Не всякий молящийся чист душой, невежда. Ангелы возносятся только к верующим, которые добровольно и безвозмездно предложат им душу и тело. Много таких глупцов ты встречал?»

Керден двинулся вдоль стены, к высоким воротам.

– Мисарра не могла согласиться на подобное. Кто-то её надоумил.

«Правда?» – спросил Владыка Смерти, не скрывая сарказма.

– Она доверчива. Особенно если дело касается религии.

Ткач отодвинул створку ворот. Улица была пустынна и утопала в вязком, безжизненном молчании. По правую руку, за крышами виднелся дым догоравшего дома, с другой стороны дорога упиралась в загон для скота.

«К мельнице», – напомнил Балаашир.

Лопасть с надорванной парусиной выглядывала из-за серой трубы здания впереди. Оставалось перебежать дорогу, вломиться во двор, миновать огороды и пару пристроек, возможно, ещё один двор по ту сторону улицы.

– Проще простого, – проворчал Керден, оглянувшись на двор.

«Не ной. Иди».

За воротами стояла та же тишина. Ткач добежал до досок, сложенных в подобие мостика, задержался, балансируя на древесине, просевшей под его весом, и наконец выбрался на дорогу.

– Можно как-то достать из Мисарры эту дрянь?

Балаашир крякнул с довольством сытой утки:

«Не сравнивай ангела и маниту».

– Можно или нет?

Золотая вспышка ослепила его. Над запястьем соткался бирюзовый диск. Плетения столкнулись и рассеялись, осыпав лицо горячими искрами. Керден ощутил тупую боль в животе и горечь слюны, вдруг наполнившей рот. За яркими всполохами различил рясу с алым солнцем на груди.

С лука Мисарры соскользнула стрела, Балаашир укрыл ткача зелёным щитом. Под светом солнца нити оплавились, захрустели, точно хворост под ногами. Плетение замигало, то полностью исчезая, то появляясь бледной бирюзовой тенью.

Удар опрокинул Кердена навзничь, перед глазами взорвался сноп искр, ослепив и опалив волосы у виска. Ткач тихо застонал, не в силах подняться, повернул голову.

– «И грешникам, недостойным прощения, совершившим деяния по умыслу своему из злобы али корысти, завещал Единый искупление болью, очищение в священном огне, дабы познали нечестивцы и пережили те же мучения, что причинили», – зачитала Мисарра строки Откровений. Босые ноги неспешно приближались, колокольчики позвякивали в предвкушении. – Ибо «именем Его я вершу суд земной».

Девушка остановилась в шаге от Кердена, кончиком золочёной стрелы провела по его подбородку. В ответ на безобидный жест взвыл Балаашир – не то от боли, не то в бессильной ярости.

– «Ибо молвил Он, что всякий, связавший жизнь с силами, природа которых ему не ведома, живёт во грехе и отравляет лжеучениями братьев своих». Мне жаль, – добавила Мисарра, – ведь ты избрал ложный путь. И да простит…

Дерзкий голос, донёсшийся с крыши, прервал пламенную речь:

– И да простит тебя Михаэль, его пернатое святейшество, правитель хрустального гнезда и главный петух всея петухов, – с издёвкой откланялся Рейз. Не дождавшись оваций, сел на каменную трубу, свесив ноги, словно беззаботный подросток. – Столько титулов для златопёрого гордеца. И как смертным не надоедает? – Белая игральная кость скользнула в ладонь из рукава. – Прошу прощения, что посмел вас прервать. Продолжайте. Обещаю не вмешиваться, только наблюдать. Не каждый день можно увидеть, как ангел избивает смертного. Будет, что потом рассказать в Преисподней.

Мисарра утратила всяческий интерес к Кердену, будто ткач и Владыка Смерти были никчёмными мошками в сравнении с улыбающимся во весь рот Рейзом.

– А ты всё никак не уймёшься. – Стрела в её руке засияла, стала короче и шире, увесистее, а после заблестела в лучах солнца, обратившись остриём золочёного копья. Только вместо древка из рукава выскользнула цепь. Звенья посыпались на землю, бренча в такт колокольчикам. – Плохо усвоил прошлый урок?

На лице Рейза расцвёл испуг. Бледные лепестки страха выбелили щёки, выгнали краску из тонких губ.

– Йен, у меня здесь небольшая проблема, – крикнул он, глядя через плечо во двор. – Йен!

Мисарра замахнулась с невиданной грацией, лёгкостью, свойственной воинам, годами оттачивающим мастерство на войне. Цепь удлинилась, остриё прошло сквозь трубу, будто заточенный нож через лист бумаги, разрезало стену, окно и вошло в землю, пробив пол.

– Осторожнее, – Рейз сместился к краю крыши, – а то ещё попадёшь ненароком.

Девушка потянула за цепь, остриё вернулось в руку.

– Йен! – снова заголосил Рейз.

Золотое лезвие взмыло в воздух, метнулось к крыше, точно ручная голодная кобра. Треск камня и дерева заполонил улицу. В это же мгновение всадник схватил Кердена за воротник и, переместившись за лиги от деревни, швырнул в тюк сена.

По крыше барабанил дождь. Мелкий, ленивый, уставший от суеты и убаюканный монотонной песнью равнинных ветров. Капли прибивали пыль, разбивались о ящики, сваленные у входа, бросали редкие брызги в рваную мешковину, намотанную на столбик загона. Сверху, держась на ржавом гвозде, болталась табличка в форме подковы с надписью – «Бронзовый скакун».

Всадник перенёс Кердена к дому, на задний дворик конюшни близ Эрлуна.

– Не хочешь меня подлатать? – Он медленно сел, приложил руку к ноющему животу. В затылке разливалась жгучая боль, живот скручивало, а лёгкие грозились выбраться из тела через горло. – Это было до жути больно.

«Не тебе одному, – сквозь зубы процедил Владыка Смерти. – Грань рядом. Нам нужно под купол».

На то, чтобы встать, ткач потратил с дюжину минут, столько же ушло, чтобы добраться до столбика с вывеской.

Снаружи веяло прохладой. За рябью дождя просматривались угрюмые стены Эрлуна и очертания чёрного купола, укрывшего город, словно огромная меховая шапка.

– Ты знаешь, кто перенёс нас сюда? – Керден привалился к столбу. Его тошнило, как в первый раз после разрыва плетения в далёкие довоенные годы.

«Йен, судя по всему. И пока ты не задал очередной бестолковый вопрос, будь добр, начни тащить свой смертный зад к куполу».

Вода приятно защекотала лицо. Керден прикрыл глаза, вдохнул аромат запоздалого утреннего дождя. Порыв ветра бросил мокрую пыль за воротник, всколыхнул вывеску и ворвался в стойла потоком горячего воздуха. За ним в грязь и солому рухнул человек. Он появился будто из ниоткуда и принёс запах жжёного воска и серы.

– Йен, ты в порядке? – Рейз вынырнул из пелены дождя. – Вот же гад. Давай, поднимайся. – Он сбил огонь с одежды, помог Йену перевернуться и сразу получил кулаком по лицу.

– За то, что не рассказал.

Они были похожи: те же черты, белые волосы, серые глаза и колкий, дерзкий взгляд. Разве что Йен был шире в плечах, жилист и подтянут, в отличие от щуплого близнеца с обезображенным шрамом лицом.

– Клянусь, я не знал, – пролепетал Рейз в ответ.

– Это ещё хуже.

– Точнее, я знал, что там будет ангел, но в Откровениях не было ни строчки о том, кто именно.

– Значит, ты плохо изучил тексты.

– Расшифровал дословно. – Рейз облизнул верхнюю губу, прикрыл алую струйку крови под носом. – Но с этим Эсхатоном творится что-то неладное.

Йен сел, уперев локти в колени:

– Также ты говорил и в прошлый раз. Напомнить, чем всё закончилось?

– Не спеши обвинять меня во всех бедах.

– Хорошо, обвиню только в одной. Ты – наша главная беда.

Они спорили, не обращая внимания на Кердена и дождь, стучавший по крыше.

– Не строй из себя невиновного. – Рейз размазал кровь тыльной стороной ладони. – Если бы в своё время ты сразу поддержал Мора…

Йен развернулся и снова врезал близнецу по носу.

– Абигор был моим братом так же, как и твоим. А теперь его нет. И, если ты не возьмёшься за ум, меня тоже не станет. А то и всех нас.

Рейз плюхнулся в ворох сена:

– Просто послушай. Дай договорить, а потом решай, хорошо? – Йен не ответил, но и попыток разбить лицо близнецу не предпринимал. Рейз счёл это за согласие, пусть и вынужденное. – До восхода второго солнца всё шло согласно Откровениям, но сейчас даже я не знаю, чего ожидать. Над Рэвилтом поднимается Планария, Вестница из прошлого Эсхатона выжила и тоже находится в этом мире. Какой-то порченный, похожий на тень, жаждет моей крови, и, я уверен, что он знает о всадниках больше, чем мы о нём. Ах да, ещё среди смертных затесался Балаашир, который не высовывал носа из Мортуума невесть сколько лет. Неужели всё это не вызывает у тебя вопросов?

– Вопросы у меня вызывает только Михаэль, который из-за тебя воплотился в девчонке, – прорычал Йен в ответ.

– Я ни при чём!

– Скажешь, что в ночь, когда был убит её брат, тебя рядом не было?

Рейз бросил в близнеца охапку соломы, сухие стебли рассыпались по спине.

– Был, – нехотя признал он. – Но цель была другая.

– Твоя миссия, как Раздора, заключается в расшифровке Откровений и заботе о безопасности Вестника. Не в погоне за мифами и не в поиске Истиннорождённого. Священные тексты и Вестник – вот всё, что от тебя требуется. Как ты умудрился снова облажаться?

– Не преувеличивай, – обиделся Рейз, махнув в сторону Кердена. – Вестника я сберёг.

– И пропустил воплощение Михаэля.

– Подождите, – вмешался Керден, наконец сообразив, о ком идёт речь. – Хотите сказать, что в Мисарре воплотился Единый?

– Да, – в голос ответили близнецы. – Сам, дери его вислу, Михаэль, – добавил Раздор.

Глава 4. Причина всех бед

«Жизнь наша преисполнена тревогами и беспокойствами. Но не это тягостно, а то, что мы, будучи в состоянии сделать тревоги более слабыми и без боли переносить волнения, не забоимся ни о том, ни о другом, и оттого всегда пребываем в унынии: один скорбит о прошлом, другой сетует на настоящее. И, будучи в одних и тех же условиях, мы видим причины печали в противоположных вещах».

Откровения Единого. Послание о покое

Дым стелился над крышами, густым испорченным молоком разливался по огородам, оседал на деревьях перьями чёрной сажи. Дурной знак, вестник беды.

Однако сама беда, имя которой Клиос, пришла несколько раньше, налетела, овеянная морским ветром и драконьими крыльями, чтобы забрать маяк с эсадровского побережья, а после бросить среди полей и покинутых деревень. Эта же беда сообщила, что к дому приближается толпа фанатиков.

Лирэ поднырнула под сучковатой жердью забора, оглянулась на пожарище.

Золотое копьё, рухнувшее с небес, в одночасье превратило скромный крестьянский домишко в выжженные руины. Поток раскалённого воздуха пронёсся по улицам, выбил стёкла и опалил деревья. После всё стихло, об атаке напоминали лишь треск горящей древесины да шелест камня, осыпавшегося с разбитой печи. Вскоре смолкли и они.

Клиос пообещал, что встретит Лирэ в поле за мельницей, сам задержался в деревне, чтобы прикрыть побег. Балаашир ушёл немногим раньше.

Разделиться, чтобы сбить фанатиков со следа, казалось мудрым решением до тех пор, пока стены дома не разлетелись по двору дождём обугленных щепок. Генерал предупреждал, что среди слуг Единого затесались ткачи, но Лирэ до последнего надеялась, что праведники не станут использовать магию.

Голубая цепь зацепилась за куст крыжовника, растопырившего ветви, точно пугало кривые соломенные пальцы. Звенья сорвали пару колючек, скользнув по траве, ударились о лодыжку.

Неудобное украшение Лирэ обнаружила после пробуждения. По словам Тэна, оковы защищали от влияния Виарина, будь то передача пламени или попытка переместиться. С одной стороны, Лирэ более не представляла угрозы для окружающих, с другой – угрозы она не представляла вообще. В нынешней ситуации слабость, даже временная, грозила скорой кончиной, а умирать девушка не хотела.

Перед побегом Тэн заверил, что позаботится о её безопасности, однако Лирэ не спешила принимать слова на веру. Последним, кто клятвенно обещал спасение, был Раздор, и ещё одного такого защитника она едва бы пережила.

Несмотря на общее прошлое, девушка не прониклась доверием к Нихаэлю – Тэну, как он предпочитал именовать себя в этом цикле. Будь он человеком или на худой случай ткачом, Лирэ смогла бы преисполниться благодарности и завязать прохладную, граничащую с предательством, дружбу, но в отношении творца дело обстояло иначе.

Первый творец, с которым она имела несчастье познакомиться, пребывал в облике адского гонца и наблюдал, теша самолюбие, как смертная и демон штурмуют Преисподнюю круг за кругом, словно два таракана, носившихся по дну банки. Второй создатель воплотился в теле невинного мальчика и, позабыв о праведности, попытался её прикончить. Третьим творцом была Лираэль и, судя по рассказам, она заслуживала доверия меньше, чем бес-попрошайка в трущобах Тиземпсиса. Последним стал Нихаэль.

Лирэ покосилась на Тэна, шагавшего по тропе среди грядок. Мужчина казался спокойным, крепким, как монолит, надёжным, точно Цитадель Самаэля, и столь же скрытным, опасным, как тьма четвёртого круга. И даже знай Лирэ каждый её уголок, не рискнула бы утверждать, что в глубинах лабиринта скорби не осталось тайн.

Последнее путешествие в Преисподнюю ещё не затерялось в памяти. Шанкриа назвала Тэна предателем, позже на маяке он обмолвился, что в прошлом цикле Лираэль с этой женщиной были дружны.

Она нахмурилась, вновь бросила на Тэна быстрый взгляд, словно достала и, испугавшись, спрятала под одеждой смазанный ядом кинжал.

Нихаэль предал Шанкриа в прошлом цикле, ничто не мешало предать Лирэ в этом. Сегодня, завтра, дюжиной дней после. В конце концов, в преддверии Эсхатона время больше не измерялось числами – когда мир сгорит, важными останутся лишь добродетели.

Девушка с горечью усмехнулась. Они с Клиосом потратили годы на расшифровку священных писаний и поиски способа остановить Эсхатон, а в итоге слепо прошли по тропе Откровений. Чёрный змей принёс на крыльях второе солнце, и «не было более спасения от жара его ни на земле, ни в небесах».

Она перекинула цепь через низкую изгородь, придержав подол, спрыгнула на траву по другую сторону забора. Отсюда начинались длинные ряды парников, за деревьями впереди виднелись лопасти старой мельницы. Лирэ намотала цепь на запястье, протиснулась между ветвями дикой вишни.

Согласно Откровениям, за вторым солнцем последует долгий день, который принесёт жару и горячие ветра. Опалённые земли не дадут урожая, и люди, измученные голодом, начнут войну за пропитание. Раненых будет столько, что целители не успеют вылечить и половины. Зловоние гниющих тел отравит воздух, эпидемия чумы захватит деревни и опустошит города, а к исходу дня сгонит выживших к «рассветной колыбели», где люди вступят в решающий бой со смертью.

Лирэ закусила губу.

В Планарии события развивались в точности, как предсказано: от жертвоприношений в храмах Отца до убийства Вестницы в заснеженном саду.

Она обратила взор на алую полосу солнца, мелькавшую между парниками.

Если Рэвилт опустился к Преисподней настолько, что Планария взошла над горизонтом, значит в мир прибыла ещё одна лишняя душа. Та, что качнула дрожавшую чашу весов.

Лирэ ослабила цепь на запястье, потёрла покрасневшую кожу.

Раздор сбежал, чтобы встретить брата. Мог ли Война стать решающей фигурой в неизбежном столкновении? Виарин наверняка размышлял об этом, однако не счёл нужным раскрывать карты. Хитрый поганец, даже сидя в клетке, будучи оторванным от смертных и Ада, слышал и замечал больше других, предсказывал и ведал куда больше своей смертной половины.

Проницательность демона пробуждала в Лирэ не дюжую злость. За три года, проведённых вдали от Преисподней, она по-прежнему носила клеймо удобной марионетки, служила глазами, ушами и смертным телом для самодовольного кукловода, который не брезговал использовать любые методы в борьбе за власть.

– Спрашивай, – сказал Тэн, поймав брошенный исподлобья взгляд.

Виарин утверждал, что до раскола Нихаэль был влюблён в Лираэль, и оттого делал ставку на давнюю привязанность. Но, будучи рождённым в Преисподней, демон плохо понимал человеческую натуру, иначе не стал бы пренебрегать обстоятельствами. С падения Каэрна минуло множество циклов, десятки тысяч столетий, за которые заключались и рушились союзы, давались и обращались прахом обещания, остывали некогда горячие чувства. Иначе как объяснить вонзённое в спину копьё? Удар исподтишка – позорная смерть для предателя.

– Что заставляет тебя возвращаться в Хрустальный град?

– Сейчас не подходящее время для этого разговора, – ответил Тэн.

– Ты обещал, что обо всём расскажешь. – Лирэ нарочно упомянула обещание, как напоминание о давно ноющей ране.

– Я сдержу слово, не сомневайся. Но сначала разыщем Балаашира.

За парниками тропа круто поворачивала направо и убегала в поля вдоль скудной лесополосы. Тэн придержал ветви яблони с молодыми ярко-зелёными листочками, огляделся и следом за Лирэ юркнул навстречу солнцу.

Поля простирались до горизонта – покинутые, одичавшие, с волдырями жёлтых стогов и чёрными плешами голой земли, возвышавшимися над травой, словно гнойники. По левую руку, за высоким деревянным забором сторожила угодья старая мельница. Лопасти, брошенные на потеху ветрам, мерно покачивались, скрипели балки, хрустела рваная высохшая парусина.

Лирэ подняла руку, чтобы спрятать глаза от яркого света, спросила:

– Без Балаашира не обойтись?

У забора, поросшего белой плесенью, ютился приземистый сарайчик. Строение обветшало, низкая оградка, служившая загоном для пахотного скота, развалилась, в треснувшей кормушке обустроила гнездо пара полевых жаворонков.

– Он будет полезен, – отозвался Тэн. – Когда-то мы были друзьями.

Петляя между рядами, устланными прошлогодней ботвой, они двинулись к сараю.

– До раскола Преисподней? – продолжила расспрашивать Лирэ.

– То есть об этом ты помнишь? – Слова прозвучали с укором, однако лицо Тэна сохранило прежнее задумчиво-отрешённое выражение.

– Предположила, – соврала она.

Ситуация складывалась незавидная, Лирэ понимала это как никто другой. Виарин жаждал информации, которой Тэн не торопился делиться, и девушке приходилось искать баланс между враждующими сторонами. Это походило на испытание, попытку удержаться над водой, стоя на двух дощечках, когда любое неверное движение могло отправить ко дну. И со временем Лирэ непременно бы утонула, если бы не нашла за что ухватиться. Более того, она с радостью спрыгнула бы на берег, оставив щепки барахтаться в зловонной трясине, где они тщетно пытались отыскать драгоценный клад. Сокровище, которого на самом деле не существовало.

Воспоминания подтвердили былые догадки. Игра, участницей которой Лирэ невольно стала, началась очень давно, и за минувшие циклы никто не приблизился к победе. События повторялись и перемалывали игроков, точно чудовищный жёрнов. С каждым оборотом колеса крупинки мельчали, лишались жизни и пламени, высыхали и падали прямиком в Бездну. Балаашир, всадники, егеря – все были расходным материалом, пылью под каменным колесом, именуемым творцами. Но даже оно, тяжёлое и несокрушимое, подчинялось воле мельника – незримого, безжалостного, всеведущего Каина.

Будучи песчинкой, Лирэ не подозревала о его существовании. В Планарии кошмаром казалось колесо, грозившее раздавить её и весь мир. К счастью, от жёрнова удалось спастись, руку помощи протянул не кто иной, как Самаэль.

Девушка видела в том иронию. Заклятый враг Виарина в итоге спас их обоих, перенёс двух песчинок на вершину колеса и напоследок упомянул об истинных масштабах бедствия.

Теперь Лирэ знала причину катаклизма, имя существа, повинного в расколе Преисподней.

Каин.

Всего лишь имя и его роль, возможную, в событиях прошлого. Настоящего, будущего.

Всё перемешалось настолько, что Лирэ с трудом отличала воспоминания от реальности. И сложнее всего дело обстояло с Тэном. Облик Нихаэля из цикла в цикл не менялся, а девушка со времён раскола примерила множество личин, будь то смертная, демон или творец. Однако она всегда оставалась собой – одиноким игроком, сражавшимся против Вселенной, песчинкой, пожелавшей столкнуть мельника в жёрнов, перемолоть и, наконец, сломать дьявольское колесо.

Но разве возможно устоять над водой без опоры?

Сандалии запутались в локонах чахлой травы, помянув пламя, Лирэ налетела на оградку. Тонкая жердь завалилась, распугав кузнечиков.

– Смотри под ноги. – Тэн подхватил брёвнышко с другого конца. – Я никуда не денусь.

Девушка действительно снова наблюдала за ним, вглядывалась в черты лица, следила за движениями, изучала походку, но не могла отыскать чего-то знакомого. Она не помнила человека, который знал о Лираэль всё.

– Будь здесь, – сказал Тэн, – я осмотрю сарай и мельницу.

Подобрав подол, Лирэ присела на поваленный столбик забора.

В западной части мира весна только начинала набирать цвет. Поднимали жёлтые головы одуванчики, тянулись к солнцу ромашки, раскрывали широкие ладони листья репья. У бутонов белого колокольчика вилась стайка бабочек, долговязый жук, забравшись на макушку бычьего черепа, лениво поглаживал чёрные усики. Рядом валялся сломанный плуг.

Под крышей сарая Лирэ разглядела сваленные в тачку инструменты и стопку досок высотой в два полных ярда. Владелец планировал заняться ремонтом, но погожее время так и не наступило.

Здание и правда нуждалось в отделке. В двух местах сквозь дыры в крыше виднелось оранжево-голубое небо, с перекрытий свисали пучки сухого мха, в полу недоставало досок, а дверь во внутренний двор отсырела и не закрывалась, поскрипывая ржавыми петлями на сквозняке.

Лирэ не нравились заброшенные места. Люди редко покидали дома по доброй воле, а если уходили, значит не оставалось выбора. Что-то согнало их с родных земель. Или убило.

В Наранте девушка, бывало, подслушивала разговоры моряков. Слухи о чёрном куполе, захватившем Эсадру и добрую половину Тернорта, ходили давно, но прежде не вызывали интереса. Грань появилась в Рэвилте задолго до второго похода Виарина, и потому не могла быть связана Эсхатоном.

Лирэ припомнила один из советов Раздора, облизнув нижнюю губу, прошептала:

– Или могла?

Первые вести о куполе достигли берегов Наранты около двадцати лет назад, примерно в это же время Лираэль расколола душу, и Виарин бросил вызов Самаэлю. Бунт провалился, демона вышвырнули в Бездну. Балаашир не препятствовал.

Три года назад, когда Михаэль призвал всадников в Планарию, именно Балаашир возвратил Виарина в Преисподнюю, дождался встречи в Мортууме и неожиданно для всех сбежал. Не куда-то, а в Рэвилт, где вскоре должен был начаться следующий Эсхатон. Кроме того, дьявол при всей своей мощи по сей день не вернулся в Тиземпсис. И на то явно была причина.

– Мне претит эта мысль, но ты не ошибся, – прошептала Лирэ, зная, что Виарин наблюдает, ловит каждое произнесённое слово. – Балаашир здесь из-за Лираэль. И он знал, что я окажусь в Рэвилте ещё до того, как сгорела Планария. Откуда?

Она намотала на палец длинный лист пырея.

Всё было частью плана. Каждая встреча, каждое решение, каждая совершённая ошибка. Бесконечное вращение колеса.

– Тэн сказал, что Грань висит над Эрлуном, – проговорила Лирэ, – и мы отправимся туда, когда разыщем Балаашира. Значит, купол принадлежит Владыке Смерти? Но для чего в Рэвилте такое мощное плетение?

Ответ нашёлся незамедлительно.

Купол здесь по прихоти Лираэль.

Девушка натянула травинку так, что та лопнула. И в этот момент драконий рык сотряс небеса.

Вдали, за деревней, чёрные крылья заслонили небо, мощная шея поднялась над крышами, сверкая чешуёй и отливая глубоким багрянцем. Голубые глаза с узкими полосами зрачков осмотрели пустынные улицы, задержались на пепелище, метнулись к мельнице.

Лирэ вскочила, подобрав цепь, побежала в поле. У оградки кто-то грубо схватил её за талию, прижал к груди и закрыл рот ладонью.

– Тихо, мы здесь не одни, – прошептал голос над ухом.

Девушка не разобрала слов, рванула в сторону, не сумев высвободиться, упёрлась ногами в землю. Мужчина перехватил цепь, намотал на локоть, потянул на себя. Чужие прикосновения прошлись по коже калёным железом, от отвращения скрутило желудок. В отчаянии Лирэ вцепилась зубами в горячую ладонь. Человек зашипел, поднял девушку над землёй и поволок к сараю.

Она пыталась вырваться, силилась закричать, но губы почти не шевелились под крепким захватом. Хотела позвать Клиоса и не могла произнести ни слова.

Да и дракон отчего-то бездействовал. Повернул голову и, припав на крыло, снова утробно зарычал. Рана, полученная на побережье, не успела затянуться – в центре крыла виднелась дыра с обугленными, рваными краями, и от неё к земле тянулась толстая золотая цепь.

Клиос дёрнул крылом, ударил хвостом по блестящей нити. Цепь зазвенела, точно десяток колокольчиков, с недюжинной силой потянула дракона обратно. Задняя лапа пробороздила тракт, когти снесли дом на окраине. Под грохот падающих стен Клиос раскрыл пасть.

Поток голубого огня обрушился на деревню раскалённым дождём. Зацепил огороды на западе, прошёлся по улицам, затопил храм и вышел с другой стороны поселения, превратив поле в объятое пламенем озеро. Плотные тенты парников вспыхнули, точно облитые маслом, ветки молодых яблонь осыпались мелкими угольками.

Волна жара опалила траву, сбила жерди с загона, облизнула плуг и стены сарая. Мужчина успел затащить Лирэ в здание за секунду до того, как горячий воздух ураганом пронёсся над крышей.

– Прекрати, – прошипел он.

Рёв дракона, полный боли и ярости, сотряс стены. Грохот растоптанных зданий затопил деревню. Кончик чешуйчатого хвоста рухнул в поле неподалёку от сарая, жирной змеёй скользнул по огородам, сметая деревья и парники.

Лирэ вскрикнула, пнула мужчину по ноге, что было сил надавала пяткой на стопу. Освободив руку, попыталась дотянуться до лица.

В ответ на сопротивление её потащили глубже в сарай, мимо досок и инструментов.

Заметив тачку, девушка закинула ногу на бортик, краем сандалии подцепила ржавые грабли. Упёрлась второй ногой в колесо и выгнула спину. Её должны были отпустить, в такой позе держать человека попросту неудобно.

Хватка и впрямь ослабла. Над дырой в крыше мелькнуло чёрное крыло, и Лирэ во весь голос закричала:

– Клиос!

За спиной звякнула цепь, голубые оковы до боли врезались в запястья. Девушка не удержалась, опрокинув тачку, упала, приложившись локтем о железный таз.

– Клиос! – снова крикнула она.

Чужое дыхание обожгло кожу над ухом:

– Ты ему не поможешь.

Лирэ и не собиралась, напротив, хотела, чтобы дракон помог ей.

Мощные когти оставили в поле глубокие борозды, хвост сбил макушку у мельницы. Сквозь щели в стене Лирэ увидела золотую цепь с острым наконечником, разрезавшую воздух в месте, где мгновение назад мелькнула драконья чешуя.

Память подбросила картинку из прошлого. Заснеженный двор, ледяные фигурки людей, сломанный бортик фонтана и тело Раздора, по пояс залитое кровью. Коса Смерти, торчавшая из груди, и золотые цепи в руках мальчика.

Драконье пламя разукрасило небо голубыми искрами. Край крыла неловко врезался в землю.

Повисла тишина.

Пару секунд Лирэ слышала только стук своего сердца и шелест дыхания.

А после деревню накрыла разрушительная волна. Рокот зародился вдали, быстро приблизился и оглушил до звона в ушах.

Дракон упал, похоронив под собой поселение. Шея, обмотанная золотыми цепями, рухнула на парники, чёрная корона рогов склонилась к земле где-то среди полей.

Лирэ бросилась к Клиосу. Мужчина поймал её в ярде от выхода.

– Пусти! Пусти меня, – вырываясь, закричала она и, наконец, увидела похитителя. Тэн обхватил её плечи, развернул, увлекая за стопку досок. – Отпусти. – На сей раз голос прозвучал не так уверенно. – Нужно ему помочь.

Тэн покачал головой и поднёс палец к губам.

Улица полнилась голосами. Близко, по другую сторону маленького сарайчика. Вскоре за ветхими стенами замелькали серые рясы. Из толпы, навстречу дыму и горящим обломкам, вышла девушка.

– Меняй облик, – прогремел звучный голос. – Я не собираюсь тащить твою тушу до Кронсборга. – Благочестивое выражение лица совершенно не подходило словам, которые срывались с заветренных губ.

Клиос тяжело дышал, шея, сдавленная цепями, вздрагивала с каждым вздохом.

– Не люблю повторять дважды. – Девушка откинула с плеча прядь каштановых волос, позвякивая колокольчиками на щиколотках, подошла к дракону. – «Ведь слово Его есть воля. А коль непонятны тебе Его изречения, неведом и смысл праведности». – Золотое лезвие выскользнуло из рукава. – Я научу дитя Самаэля послушанию.

Остриё разрезало чешую, словно броня дракона была мягкой кожей младенца. Шаг за шагом, не отнимая лезвия от чешуек, девушка двинулась к голове Клиоса.

– Нужно ему помочь, – прошептала Лирэ, однако Тэн остался безучастен к просьбе. – Помоги ему. Неужели у творца нет ни капли сочувствия?

– Если не сменишь облик, я лишу тебя глаз, – промурлыкала служительница Единого. Хрупкая фигура уже затерялась в толпе бредущих следом фанатиков. На спине каждого красовался символ алого солнца.

– Клиос на нашей стороне, – не унималась Лирэ. – Почему ты не хочешь помочь?

Она ждала ответа долгие секунды. Минуту. Вторую. Вечность. Пока дракон не захрипел, и тело не задёргалось в судорогах.

– Почему? – От безысходности Лирэ потянулась к Виарину. Оковы накалились, с металла посыпались белые искры.

Тэн сжал её запястья, чтобы спрятать свечение цепей.

– Та девушка – это воплотившийся Михаэль, – последовал сухой ответ.

Оковы погасли.

– Он убьёт Клиоса, – с дрожью в голосе сказала Лирэ. Шея дракона металась по полю, билась, точно рыба в силках, разбрасывая чешую и щедро поливая землю чёрной кровью. – Михаэль его убьёт.

В уголках глаз скопились слёзы, от дрожи, захватившей тело, цепочка на кандалах тряслась, ударяясь о пол и ноги.

– Я не хочу, – Лирэ всхлипнула, – не хочу, чтобы это случилось. Это неправда. Просто дурной сон. Они часто снились мне в Планарии.

Тэн придержал цепь, чтобы звон не привлёк внимания к их скромному убежищу.

Сгусток крови вылетел из-под чешуйки, разукрасил плуг тёмными пятнами.

– Нет, – взмолилась Лирэ. – Я не хочу на это смотреть. Не хочу, чтобы всё было правдой.

Тёплые руки с силой прижали её к груди. Носа коснулся лёгкий аромат хвои и жжёного воска. По привычке Лирэ попыталась вырваться, сбросить чужие, колючие объятия, чтобы избавиться от обжигающих кожу прикосновений. Но Тэн держал крепко.

От драконьего рыка, похожего на кашель болезненного старика, в голове помутилось. Грубые пальцы Тэна зарылись в растрёпанные волосы, прикрыли ухо.

– Скажи, что мне это снится, – попросила Лирэ, и голос Лираэль, произнёсший те же слова, эхом отозвался в памяти.

Никсия. Берег зеркального озера

день раскола Преисподней

– Скажи, что мне это снится, – попросила Лираэль, крепче прижавшись к груди Нихаэля.

Он обнимал её плечи, гладил по волосам, изредка касался макушки губами. Но этого было недостаточно. За стуком двух сердец и шорохом одежды Лираэль отчётливо различала далёкий грохот разрушающегося мира. Слышала, как трещат скалы, и гладкие, шлифованные ветрами камни катятся по кругам, словно по лестнице, крушат и сминают веками стоявшие города. Чувствовала, как дрожит земля, взрываются вулканы, и моря вгрызаются в берега, сметая порты и обращая в щепки корабли. Видела рябь у кромки озера и отражавшийся в воде алый купол.

Лираэль укрыла Никсию, насколько хватило сил. Огненная сеть растянулась от края до края круга, защитив город от обломков. То, что осталось от новой столицы.

Когда Никсию тряхнуло в первый раз, демоны лишились слуха от грохота. Земля пошла трещинами, поток душ ворвался в прорехи, и половина круга откололась. Что стало с ней дальше, Лираэль не знала.

Затем воздух наполнился гулом. Низким, глубоким, похожим на вой тысячи барабанов. Упругих, вибрирующих.

Бум-бум-бум.

Звук приближался быстро и, казалось, доносился отовсюду. Усиливался, превращаясь в затяжной рокот десятков одновременно сходивших лавин. И, когда с неба посыпался каменный град, Лираэль поняла, что на верхних кругах случилось нечто непоправимое.

На вознесение не хватило ни сил, ни времени. Всё, что ей оставалось – соткать купол над кругом в надежде сберечь крупицу мира.

Нихаэль накрыл рукой её ухо. Шум отдалился, затаился на границе сознания вместе с запоздало пришедшим страхом. Всё-таки Лираэль была одной из творцов, а им не пристало бояться.

– Тебе нужно идти, – прошептала она.

– Нет. – Губы прижались к её макушке.

– Кто-то должен помочь Михаэлю.

– Я тебя не оставлю. – Нихаэль запустил пальцы в рыжие волосы. С момента, как Лираэль создала купол, яркий оттенок закатного солнца заметно побледнел. – Самаэль…

– Самаэль займётся пострадавшими.

Они замолчали, и это молчание звучало красноречивее слов. Нихаэль не хотел уходить, Лираэль не хотела его отпускать. Никто не знал, что произошло несколькими кругами выше, и потому просчитать варианты не представлялось возможным. Только одно было известно наверняка – падение купола над Никсией вопрос времени.

Оба это понимали, но не решались произнести вслух. Порою правда действительно звучала как приговор. Поэтому Лираэль уговаривала творца соврать, что разрушающийся мир – всего-навсего дурной сон.

Однако даже сейчас Нихаэль оказался неумолим.

– Иди, – повторила она, не решаясь отступить первой, – иначе нам некого будет спасать.

Кольцо крепких рук сжало хрупкие плечи:

– Мне придётся заморозить Никсию.

– Нет, должен быть другой путь.

На самом деле Лираэль понимала, что иного варианта попросту нет. Когда купол рассеется, обломки, скопившиеся наверху, обрушатся на круг метеоритным дождём. В лучшем случае Никсия превратится в руины, в худшем – скалы изрешетят землю и провалятся в Салту. Никто на двух кругах не выживет. О последнем девушка боялась даже подумать.

– Да и где ты за раз возьмёшь столько пламени? – не согласилась с решением, но всё же спросила она.

Нихаэль ответил без колебаний:

– Уничтожу вторую луну над Каэрном.

Мир, укрытый снегами, был его излюбленным проектом. Последние месяцы творец пропадал там часами: менял ландшафт, что-то строил, перемещал с других кругов растения и звёздную пыль. Создавал новую жизнь и никогда не исправлял, даже если не был доволен результатом.

Он собирался закончить луну к исходу года, а до тех пор ни одной душе не дозволялось возноситься к ледяным землям.

Иногда, наблюдая за звёздами с маяка, Лираэль замечала на поверхности стылого мира очертания хрустальных строений, моря из жемчужного шёлка и бескрайние сады, усыпанные бело-красными лепестками. Но стоило приглядеться, как миражи рассеивались.

Девушка вдруг осознала, что втайне мечтала увидеть на холодной земле кристальный город – величественный и чистый, справедливый к порокам и беспристрастный к добродетели. Такой, каким не сумел стать любимый всеми Хрустальный град.

Нихаэль по-своему расценил молчание:

– Это ничтожная плата за то, что мне по-настоящему дорого.

– Боюсь, Хрустальный град тоже мог пострадать, – тихо отозвалась она.

– Да пусть хоть весь сгинет, – горячо прошептал Нихаэль, касаясь губами её виска. – Я говорю о тебе.

Лираэль затаила дыхание, пальцы, перебиравшие кожаные ремешки на броне Нихаэля, замерли.

Творец действительно любил её. Маленькая интрижка, затеянная из скуки, её мимолётное увлечение для Нихаэля стало смыслом жизни.

Острые когти совести ржавыми крюками вонзились под рёбра.

– Я справлюсь, – сказала девушка.

– Уверена?

Она не стала лишать творца надежды:

– Если ты поторопишься.

Нихаэль вдохнул запах её волос, нехотя отступил.

– Дай мне пару минут.

Земля под ногами покрылась инеем, звякнули хрустальные перья на крыльях. Лицо обдало кусачим ветром, холодом горных вершин и запахом свежей хвои. Лираэль прикрыла глаза, а когда открыла, на месте творца кружилась горсть серебристых снежинок.

Она осталась одна. Слабый, тлеющий огонёк под днищем кипящего котла, который Лираэль соткала сама. Обломки над куполом трещали, крошились и бурлили, точно жуткое варево. Рвались ткани, хрустела древесина, камни перемалывали кости погибших, превращали в кровавую кашу ещё живых.

Страшно было представить, какой слой мусора скопился над огненной сетью, но с каждой уходящей секундой Лираэль ощущала, что ноша становится неподъёмной. Будто над тонкими нитями нависла тяжесть целого мира. И девушка сумела бы её удержать, не раздай она пламя смертным.

На другом берегу озера мелькали тёмно-багровые силуэты.

Когда половина круга откололась, врата рухнули в пропасть вместе с городским портом, и жители оказались в ловушке. Без порталов и кораблей демоны не могли покинуть Никсию и были вынуждены искать убежище в единственном уцелевшем строении – храме, недавно построенном Нихаэлем.

Вопреки ожиданиям, здание получилось простым: без лишней помпезности, блеска и безмерно высоких, пронзающих облака шпилей, коими щерился в небеса Хрустальный град. Скромным, с просторным залом, белоснежной колоннадой и гирляндами красных лент, подвешенных под потолком. В полумраке паучий шёлк медленно тлел, переливался, словно пламя костра, отбрасывая мягкие тени на алтарь у дальней стены.

В первый же день жители Никсии завалили постамент цветами. Красными орхидеями, собранными в поле за храмом. Зал быстро наполнился приторно-сладким ароматом мёда и жжёного воска, от которого перехватывало дыхание, и очищалась от дурных помыслов голова. Смертные называли это надеждой. Что-то похожее Нихаэль написал на табличке у входа.

Лираэль попыталась вспомнить фразу, но слова горьким пеплом застряли в горле. Всего пять символов. Это не могло быть так сложно. Что-то о помощи и надежде, вере в силу Небес. Слова, в которых Лираэль отчаянно нуждалась.

Купол над озером понемногу прогибался. Растягивался, точно пузырь, готовый в любой момент лопнуть. Под весом гор нити скрипели, истончались, покуда в прорехи не прокрались первые капли.

Лираэль подняла лицо к небу.

В Никсии не бывало дождей, зеркальных озёр хватало на нужды круга. Выше, во Флумейне, воды не было вовсе, а осадков Арриона не доставало, чтобы родился даже маленький ручеёк. Могли ли моря Мортуума выйти из берегов? Если так, то каковы масштабы катастрофы?

Девушка сосредоточилась на расчётах, опомнилась, когда лепестки орхидей покрылись моросью.

Сколько времени прошло с тех пор, как Нихаэль оставил её? Минута? Казалось, будто Никсия рыдает целую вечность.

Лираэль укрепила купол, отдав плетению больше пламени. Скромная жертва отозвалась тягучей болью в затылке. До сотворения смертных она не испытывала подобного.

Должно быть, люди её проклинали. Творец создала их несовершенными – тела страдали от болезней и с годами портились, души легко подвергались соблазнам, а воля таяла от сладких речей и обещаний никчёмных земных благ. Смертные родились слабыми, ничтожными в своём существовании. Покорными, как подобает инструменту, терпеливыми – каким и должен быть вариант, способный однажды спасти Вселенную. Люди стали рискованной ставкой, которую сделала Лираэль задолго до начала игры. Но, глядя на рассыпающийся мир, она впервые подумала, что ошиблась. Возможно, восемьсот лет назад стоило прислушаться к Михаэлю и копить пламя, а не распалять душу ради событий, которые, быть может, никогда не настанут.

И всё же, несмотря на усилия, Бездна явилась по души творцов, а Нихаэль до сих пор не знал, с каким врагом предстояло сражаться.

Вспомнив о Нихаэле, девушка снова обратила взор к небу. Творец должен был вернуться с минуты на минуту. Лираэль ждала блеска ледяных крыльев у границы купола, искала голубой свет среди обломков. Помнила об обещании, оставалось только дождаться.

Слой камня над сетью увеличился. Крупные капли воды просочились сквозь нити, застучали по траве и алым бутонам орхидей. Цветы склонили головы к земле, почернели и зачахли, будто сражённые тяжкой болезнью.

Что бы ни случилось кругами выше, это повлияло на Мортуум и поток душ. Полные жизни тихие воды ныне несли холод и смерть.

Лираэль обернулась к руинам, остовам квартала, где раньше располагался порт. На месте лазурной бухты бесновался бело-голубой вихрь. Гигантская воронка заслоняла горизонт, скалилась обломками кораблей, плевалась стылой водой. Души, потерянные и злые, цеплялись за край круга, вгрызались в камни, раскалывая статуи и вырывая с корнем деревья. Словно чудовищный жёрнов, перемалывали демонические тела, вырывали перья из ангельских крыльев.

Наверняка от криков стыла кровь в жилах, а рёв и грохот заставляли дрожать, падать ниц перед дикой, неконтролируемой мощью. Но купол заглушал звуки, до озера доносился свист ветра да шелест дождя, гулявшего по цветочному полю.

Что-то тяжёлое врезалось в сеть, на мгновение нити в месте удара померкли, и через прореху посыпались камни. Сначала мелкие, затем фрагменты крыш с чешуйками черепицы, а после в небе над кругом появилось основание башни.

Старый маяк, стоявший на берегу Каэрна, проскользнул в дыру и рухнул по другую сторону озера. Мшистые, покрытые приливной тиной стены вошли глубоко в землю, увязнув в песке и иле. От удара здание сбросило вековую пыль и, закряхтев, точно столетний старик, накренилось.

Лираэль удержала башню огненными цепями, направила поток пламени к куполу, силясь залатать брешь. Бледные нити споро заштопали дыру в плетении.

Но сил уже было недостаточно. Дождь обратился убийственным ливнем, сметающим с круга крупицы жизни.

Девушка подставила руку под холодные капли, поморщилась, ощутив, как вода разъедает кожу и гасит слабый огонёк, пульсирующий в душе.

Слишком тяжело. Больно.

Расправив огненные крылья, Лираэль небрежными взмахами, лишёнными былого изящества, поднялась к площадке маяка.

Небо алело ярким плетением с бледно-розовым шрамом над озером. Далеко впереди буйствовал поток душ, веселясь и разбрасывая мусор по руинам. Чуть в стороне виднелись белая крыша храма и частокол низких гор, оставшихся от длинного хребта. Дальше не было ничего. Ни города, ни порта, ни врат. Даже море исчезло, оставив лишь тьму и яростную воронку. Половина Никсии сгинула, будто её никогда не бывало.

Ливень усиливался, Лираэль больше не могла сдерживать натиск воды.

Сколько ещё ждать? Почему Нихаэль до сих пор не вернулся?

На смотровую площадку спикировала сирена. От мокрых перьев разило гнилью, холёное лицо разукрасили пятна ожогов. Босые ноги по щиколотку были испачканы кровью и илом, но певица нашла силы выпрямить спину и подогнуть колени в неловком поклоне.

– Вы видели Балаашира, госпожа? – мелодичный голос зазвучал визгом расстроенной скрипки.

– Его корабль ушёл в Каэрн, – с обидой ответила Лираэль. Подругу беспокоила жизнь недостойного демона, а не судьба творца.

– Я видела над куполом обрывки парусов. Если вы не ослабите плетение, команду раздавит камнями.

Лираэль постыдилась признаться, что, появись в куполе новый разрыв, она не сумеет залатать дыру.

– Им придётся потерпеть.

Вода над сетью всё прибывала, вместе с дождём на землю падала мелкая галька.

– Лети к водовороту, – приказала Лираэль. – Когда увидишь Нихаэля, расскажи, где меня искать.

В просьбе не было необходимости, творец нашёл бы её в любом уголке Никсии. Лираэль попросту не хотела, чтобы сирена видела, как угасает младшая из создателей. Отвернулась, чтобы не провожать взглядом тень мокрых крыльев, будто вместе с подругой маяк покидала последняя искра надежды.

Ожидание становилось невыносимым. Секунды ползли, точно хромые слизни из пещер Эйкута.

Лираэль закрыла глаза, тихо произнесла:

– Один. Два. Три.

Долго. Она держала купол мучительно долго.

– Четыре. Пять.

Ноша была слишком тяжела для её остывшей души.

– Шесть.

Огромная статуя из белого камня врезалась в сеть, повисла, словно жирный поросёнок в гамаке, и, качнувшись, рухнула в центр зеркального озера. Верхняя часть откололась, в бесстрастном лице Лираэль узнала одну из скульптур Хрустального града.

Катастрофа добралась до вершин Преисподней. Не удивительно, что Нихаэль не успел вознестись и вернуться.

Нужно было держаться. Сжать зубы, забыть о боли, терпеть. Ещё минуту. Или чуть больше.

Голова статуи завалилась набок, упёрлась лбом в илистый берег. Ноги, укрытые полами рясы, скрылись под водой, над поверхностью озера остались только сложенные треугольником пальцы. Будь вокруг суша, они походили бы на нелепую арку, творение сумасшедшего скульптора.

– Семь, восемь, – сбиваясь, пробормотала Лираэль. – Девять.

Купол, словно отлитое из огня зеркало, пошёл трещинами.

– Десять.

Голос надломился.

Она не справится.

Вместо следующей цифры с губ сорвался вскрик.

Гигантский каменный меч раскрошил скалы над куполом, влетел в сеть, точно нож в паутину, и, не встретив преград, вонзился в землю у основания башни. Одна из цепей лопнула. Маяк тряхнуло, и Лираэль, придержавшись за балку, с трудом устояла на ногах.

Массивный клинок наполовину вошёл в плоть круга, пробил дыру и высунул острый нос в небе над Салту. К разлому тотчас потянулись холодные ручейки.

В сердцах девушка помянула пламя.

Круг под Никсией создавался как бескрайний океан, полный жизни и подводных чудес. Если отравленные воды Мортуума попадут в Салту, круг погибнет. И что тогда скажут дети создателей? Кому нужны творцы, не способные уберечь собственные творения? Гордость Михаэля не выдержит такой пытки.

Блёклые розовые нити окружили эфес, плотным слоем легли на рукоять.

– Где же ты, Нихаэль? – прошептала девушка, из последних сил потянув за плетение.

Меч приподнялся, камни скатились к разлому, перекрыли трещины.

Как творцы допустили всё это? Почему позволили кругу погибнуть? Неужели Бездна все эти годы дышала в спину и наступала на пятки? Как они могли этого не заметить?

Нити, тянувшиеся с маяка до эфеса, хрустели. Искрились трещины в куполе, стонал и выл у границы водоворот.

Что могло случиться в Хрустальном граде? Стоит ли ещё дворец Михаэля?

Мимо пронеслись остовы корабля, на покорёженном борту мелькнула половина старательно выведенной надписи:

«Песнь».

Просмоленные доски разбились о голову статуи далеко внизу.

Слёзы в уголках глаз смешались с дождём. Плетение, державшее меч, лопнуло. Лираэль создала новое, но сумела лишь замедлить скольжение клинка через плоть круга. И, когда в озеро рухнула крыша каэрнского кабака, голос за спиной девушки прошелестел:

– Мне любопытно, ты будешь тратить огонь, пока не умрёшь, или оставишь немного, чтобы спастись?

Мягкий багровый свет проникал сквозь щели в стене, разукрашивал пол тонкими полосами, золотил паутину на ржавых граблях, играл с крупинками пыли, кружившейся в воздухе. Иногда к забаве присоединялся сквозняк, и носа касался запах дыма. Он уже не был густым, чёрным, пропитанным копотью, и походил на туман, низко стелившийся над землёй. Молочно-белый, прохладный, сырой.

Очнувшись на полу старого сарайчика, Лирэ долго вслушивалась в тишину. После грохота Преисподней покой, царивший в тёмном закутке, казался благодатью, и девушка не спешила возвращаться в шумный, враждебный мир. Ей не были рады ни тогда, ни сейчас.

В каждом воспоминании она была одна. Окружённая куклами, в обрамлении немых декораций, бесконечно одинокая, уставшая. Отчаявшаяся.

Их с Лираэль судьбы были похожи – даже спустя тысячи лет рядом мелькали те же лица.

На этот раз Лирэ долго пробыла в забытьи. Оба солнца по-прежнему согревали землю, но рэвилтское, крохотное в сравнении с алым гигантом, теперь сползало к горизонту.

Подобрав цепь, девушка села, откинула с плеч лоскут парусины. Жёсткая ткань сползла, зацепив уголком железный таз. Со дна донёсся скрежет, натужный писк, и из-за бортика выглянула полосатая мордочка. Лапки, покрытые золотистой шерстью, вцепились в край таза, влажный нос с любопытством изучил воздух.

Существо походило на бурундука с нелепо большими чёрными глазами-бусинами, в которых, точно в зеркале, отражались растерянное лицо девушки и голубые оковы на её руках. Оттолкнувшись задними лапами, зверёк с третьего раза запрыгнул на бортик, свесив пушистый хвост, принюхался. Кандалы пришлись ему по нраву. Быстро перебирая лапками, бурундук пробежал по складкам парусины и, подпрыгнув, вцепился зубами в одно из звеньев.

Цепь вспыхнула ярким голубым светом, золотистая шерсть на холке зверька встала дыбом. Пискнув, он шлёпнулся на пол и, показав обожжённый язык, заскулил.

Лирэ отползла подальше от таза, путаясь в парусине, поднялась и попятилась. Спина упёрлась в согретые солнцем доски.

– Проснулась?

От неожиданности девушка вздрогнула, повернулась к входу, залитому красным светом Планарии. В тёмной фигуре, сидевшей на пороге, узнала Тэна.

– Здесь маниту. – Лирэ указала на пустой пыльный таз. – Был. – Взгляд пробежал по скомканной ткани, рваному мешку и гладкому брёвнышку, на которых она лежала. – Я видела.

– Кто-то мог остаться после того, как Грань отступила, – ответил Тэн, не отрывая взора от тёмной линии горизонта. – Но мы им неинтересны.

– Не уверена. – Она осмотрела цепь, но не смогла отыскать место укуса. – Маниту набросился на кандалы.

– Голоден.

Поле за мельницей заволакивал дым – жидкий, сливавшийся с синевой наступающих сумерек. Пожары стихли, оставив после себя пятна жжёной травы и чёрные силуэты обугленных деревьев. Земля, где лежал дракон, пресытилась кровью, в свете багрового заката походила на яму, залитую густым маслом. Самого генерала видно не было, как и толпы орущих молитвы фанатиков.

– Клиос?.. – Лирэ сглотнула, не решаясь произнести страшное слово.

– Жив. – Тэн услышал вздох облегчения, понурил голову. – Михаэль забрал его в Кронсборг.

– Для чего?

– Кто знает. Может, решил позабавиться и обратить дракона в свою веру? К пыткам он всегда относился с особым усердием. Как и к наказанию грешников.

– Кронсборг? – повторила Лирэ, однако слово не отозвалось в памяти. – Это город? Далеко отсюда?

– Больше недели пути. Но не рассчитывай, что я позволю тебе к нему приблизиться. Судьба дракона в его руках, а мы отправимся в Эрлун.

– В убежище Балаашира? Нет гарантий, что он ещё жив.

Тэн свистнул, тень под обломками плуга зашевелилась. Костяной хвост проскользнул между спицами колеса, и над сжатыми бутонами одуванчиков поднялась собачья морда – череп, начисто лишённый плоти. В глубине пустых глазниц вспыхнули два бирюзовых уголька. Псина ухватила зубами мешок, на котором лежала, натянула на спину, спрятав от солнца связки зелёных плетений.

– Балаашир не покидал Рэвилт, – сказал Тэн, – иначе его творение обратилось бы прахом.

– Но он не пришёл, – возразила Лирэ. – Не помог Клиосу. И ты тоже.

– Разве дракон здесь не для того, чтобы защищать хозяйку? – Тэн встал, на хмуром лице не было ни тени сочувствия. – Свою задачу он выполнил.

– Клиос не разменная фигура, он… – Девушка осеклась. Не знала, как назвать человека, три года делившего с ней крышу над головой. Дракон, оживший мертвец, генерал, раб, друг – ни одно слово не отражало их отношений в полной мере. – По-своему мне дорог, – наконец сказала она.

Тэн усмехнулся, будто иного ответа не ждал:

– В таком случае утрату ты не заметишь.

Гончая подбежала, стоило Тэну переступить порог сарайчика. Угли в глазницах налились бирюзой, хвост проволочился по траве, сбив с листьев пыль и пепел.

– Она проведёт нас до Эрлуна, – повернув голову, но не подняв взгляда, произнёс Тэн. – За Гранью ты будешь вне досягаемости Михаэля.

– Какой ему прок от моей смерти? – Звякнув цепью, Лирэ шагнула следом. – И что насчёт Каина? Разве не в нём причина всех бед?

Несмотря на солнца, почти слившиеся у горизонта, от земли веяло холодом. Трава, щедро присыпанная золой, липла к сандалиям, оставляла на коже грязные полосы.

– Я не знаю, где он. Но сражаться с одним врагом проще, чем тратить силы на два фронта.

– Против Каина Грань бесполезна?

– Грань всего лишь плетение. Если бы с Каином могла справиться магия, мы не застряли бы в циклах.

После сражения Клиоса с Михаэлем деревня превратилась в руины. Лопасти мельницы разбросало по полю, огонь ещё доедал доски, причмокивал и огрызался искрами, быстро тающими в вечерней прохладе.

Гончая повела мимо тлеющих огородов, перебежала тракт и углубилась в равнины. Тэн мрачной тенью следовал за ней.

Лирэ старалась не отставать, но неудобная цепь, ноги, изрезанные полевой колючкой и спорый шаг мёртвой псины поедали силы не хуже марша по горным перевалам Флумейна. Тогда рядом скользила молчаливая фигура Диинтаса, столь же задумчивого и угрюмого, как её нынешний спутник.

За последние годы сменилось много попутчиков, и каждый оказался предателем – от Рейза, обещавшего избавление от грехов, до егеря, всегда служившего Самаэлю. В конце Эсхатона все получили по заслугам. Раздор вернулся в клетку, Тамиш пал от руки Виарина, Диинтас сгинул в стылых пустошах. Лирэ сомневалась, что егерю удалось найти выход из Никсии. Во время раскола круг лишился врат, и вернуть демона в Ад могла лишь дьяволица из храма. Однако платить за свободу егерю было нечем.

Поначалу Виарин сожалел, даже раздумывал вернуться на круг, а, узнав о предательстве, вспоминал и сетовал только об утерянном копье. Демон не прощал и никогда не забывал об обидах.

С недавнего времени к числу ошибок второго похода добавился новый пункт – сделка с Балааширом. Виарин поверил Диинтасу и поспешил причислить Владыку Смерти к врагам, закрыв глаза на очевидную выгоду. Тогда он не знал о связи Балаашира с Лираэль, и теперь упущенный контракт мог сыграть с обоими злую шутку.

Впрочем, дьявол оказался на редкость скользким пройдохой, который с удобством расположился сразу на двух стульях. В башне Совета он не выступил против Самаэля, но и не поддержал Виарина. Удрал, имея в запасе преимущество в виде сделки с Лираэль, и потому Виарин разумно не спешил ему доверять. В текущих обстоятельствах союз напрашивался сам собой, а то, что легко приходило, столь же легко исчезало.

– Ты назвал Балаашира другом. – Лирэ сдвинула оковы, растёрла кожу на запястьях. – Как вы познакомились?

Гончая клацнула челюстью, потрясла головой, накрыв мешком голую черепушку.

– Ты позвала меня в кабак, чтобы показать «самое отвратительное существо во вселенной», – скупая улыбка тронула уголки губ.

– Он и впрямь таким был?

– Балаашир был обычным моряком, как и сотни других в Каэрне. Хамоватый демон с развязной походкой и пристрастиями вороватого матроса. Когда не уходил в море, проводил время в компании демонесс и игральных костей. Любил выпить, выбежать нагим на берег и до рассвета горланить похабные песни на потеху сирен да русалок. – Тэн украдкой посмотрел на девушку и добавил: – Он тебя не сторонился, за это ты его недолюбливала.

– Балаашир и Лираэль не ладили?

– Он бы сказал, что на дух друг друга не переносили. Особенно после истории с пьесой.

Лирэ покачала головой, показав, что не помнит об этом.

– Ты спустила на него всех демонесс Каэрна, – пояснил Тэн. – Бедняга боялся сойти на берег до самого раскола.

– Пьеса тоже была сомнительного содержания?

– История о садовнике и персиковом дереве.

Лирэ обогнула куст молодого репья.

– Я слышала её от Раздора.

– Один из тысяч вариантов. Никто так и не сумел докопаться до истины.

– Также, как с легендой об Истиннорождённом?

Тэн скривил губы и обронил короткое:

– Да.

Девушка поняла, что коснулась неприятной темы, но отступать не стала.

– Откуда взялось это прозвище?

– Не знаю.

– Но кто-то ведь назвал тебя так в первый раз?

Тэн отвернулся, нарочито долго рассматривал заходящее рэвилтское солнце. Когда золотистый диск растворился в свете Планарии, с неохотой ответил:

– Я плохо знаком с этой легендой.

Лирэ не сдержала улыбку: ложь была слишком очевидной, чтобы её не заметить:

– Отчего-то мне кажется, что ты врёшь. Не только про легенду, но и во многом другом. Почему? Считаешь это ложью во благо?

– Ложь есть ложь, чем её не оправдывай. – Тэн замедлил шаг, его длинная тень заслонила Лирэ от красного солнца. – Но у меня нет причин что-то скрывать от тебя.

– Равно как нет причин говорить правду, – парировала девушка. – Лираэль убила тебя. Чем не повод отомстить? – Тэн остановился, и Лирэ, пользуясь замешательством, затараторила: – Я ничего не помню о прошлых циклах, не знаю, кем была Лираэль, и что между вами случилось. Сейчас я лишь смертная, но не стоит думать, что мне недостаёт ума, чтобы понять, сколь выгодна для тебя сложившаяся ситуация. Я такая же разменная фигура, как Клиос. Так ты считаешь?

На лице Тэна сменилось столько эмоций, что девушка не успела оценить эффективность манипуляции. У неё был превосходный учитель, однако на деле недоставало практики. Действовать пришлось грубо, напролом, точно слепому быку. Виарин хотел, чтобы она заручилась поддержкой творца, а для этого требовалось завоевать доверие. Лирэ долго подбирала ключ и, наконец, вложила его в замочную скважину. Искренность и наивность могли открыть эти дубовые двери.

Какое-то время Тэн подбирал слова:

– Я никогда бы не стал тебе мстить.

– Просто бросил бы, как ту женщину в крипте?

Радужка в глазах творца налилась ярким голубым светом.

– Я ничего не обещал Шанкриа. Предательство, о котором она говорила, существовало в её голове, и только. Мы не были даже союзниками, чтобы она могла обвинять меня в измене.

– Она была на стороне Лираэль. И ты её предал.

– Всё было не так. – В порыве Тэн схватил девушку за плечи. Почувствовал, как кожа покрылась мурашками, и Лирэ задрожала, отпрянул, поднял руки, показав раскрытые ладони. – У меня был выбор – спасти тебя или освободить Михаэля. И я ни разу не пожалел о том, что сделал.

– Спасти? – словно эхо, повторила Лирэ. – Видимо, что-то пошло не по плану, ведь Лираэль умерла в конце цикла.

– Она погибла, когда расколола душу. К тому моменту я уже возродился в Рэвилте и ничего не мог сделать. Лираэль забрала моё пламя, чтобы создать тебя и демона. Всё остальное ушло на раскол.

– Ты всё ещё слаб? Поэтому отказался встречаться с Михаэлем? Без них, – Лирэ подставила оковы багровому солнцу, – я могла бы помочь.

– Сражение с Михаэлем завершит Эсхатон. – Тэн потянул за цепь, заставив девушку опустить руки. – Я не готов расставаться так скоро.

На напускную искренность творец ответил болезненным откровением, и всю дорогу, до поздних сумерек Лирэ гадала, кто из них на самом деле угодил в западню.

Маленькое солнце давно скрылось за горизонтом. На синем небе зажглись первые звёзды, и из-за леса лениво выполз костлявый месяц. Планария потянулась к нему, поднявшись над Рэвилтом чуточку выше.

Свет мёртвого мира накрыл равнины алым кружевом, облачил тени в кровавый бархат. Темнота принарядилась, косоглазой горбатой старухой проковыляла к роще, прогулялась по ельнику и залегла в овраге, похрапывая сухим валежником да опадая шишками в папоротник.

У облезлой ели, изъеденной белым лишайником, Тэн подозвал гончую.

Выходить на тракт было опасно. Из деревни до Эрлуна и Кронсборга вела одна дорога, которой давеча ушли Михаэль и фанатики. Они же могли занимать постоялые дворы, изредка встречавшиеся на пути, блуждать по пустынным тропам в поисках неверных, жечь костры и распевать молитвы в полях, будто культисты или безумные праведники.

Незадолго до полуночи Тэн и Лирэ наткнулись на один из святых лагерей. Серые знамёна из драных ряс и мешковины развевались на ветру, хвастаясь рисунками солнца из старой выцветшей краски. Над одиноким костром поднимался дым, звучали монотонные певучие голоса.

Гончая повела в обход, за четверть лиги от таинства. У рощи Тэн окликнул творение Балаашира.

Лирэ не привыкла к долгим дорогам. В Наранте приходилось перемещаться между островами, но на вёслах всегда сидел Клиос. Вылазки были нечастыми, из необходимости пополнить запасы да послушать портовые сплетни. В остальном девушка не покидала домика в персиковом саду и быстро выбилась из сил в этих безжалостных к чужакам землях.

Она не жаловалась, но испытала благодарность, когда Тэн обмолвился о привале.

В пути они мало говорили, каждый размышлял о своём и не спешил беспокоить другого. Будто любой невинный разговор мог обязать к откровению, разрушить хрупкую иллюзию перемирия.

Лирэ воспринимала союз именно так. Эсхатон был войной, Рэвилт – полем боя, где каждый солдат мог оказаться шпионом или врагом. Врагов она подпускала близко, «друзей» держала ещё ближе. Благо, последних можно было пересчитать по пальцам.

– В глубине рощи небольшая лощина. – Тэн отодвинул лапу пушистой ели. – Много веток и старого бурелома. Костёр с окраин не видно, а дым не поднимается выше сосен.

– Откуда ты знаешь?

– Ночевал здесь осенью.

В еловой роще пахло хвоей. От земли, покрытой слоем жёлтых иголок, веяло сыростью, прохладой ночного леса, свежестью молодых трав и гнилью древесных корней. На ветвях молодого папоротника белым кружевом лежала паутина, капли густой смолы медленно стекали по шершавым стволам.

Земля быстро пошла под уклон, и закатный багрянец исчез в темноте, забравшись к верхушкам пушистых ёлок.

Тусклого света цепей едва хватало, чтобы различать дорогу на ярд впереди. Тэн держался поблизости, придерживал ветви, предупреждал о ямах. Гончая шелестела листвой чуть в стороне.

Вскоре склон стал ровнее, а земля прохладнее. Туман нагло запустил пальцы под платье, обнял за талию, ледяным дыханием прошёлся по коже. Лирэ поёжилась, без внутреннего огня в полуночном лесу было по-дьявольски холодно.

Задержавшись у поваленной ели, Тэн зашарил руками в траве, нащупал пару камней и влажный лоскут тёмной ткани. Побродив между деревьями, насобирал коры и сухих веток, под любопытным взглядом гончей взялся за костёр.

Спустя десяток минут над горкой хвороста затанцевал робкий огонёк.

Лирэ стянула мешок со спины гончей, села на край, обхватив плечи руками. Пламя спугнуло тьму и отогнало туман, но не избавило от промозглой лесной сырости. Прикрыв ноги, насколько позволяла длина подола, девушка подползла к огню. Горький дым облизнул озябшие пальцы.

– Что же заставило творца ночевать в глуши? – Голос Лирэ дрожал в такт стучащим зубам.

– Шанкриа.

Тэн сел на влажный, рассыпающийся пень, прислушался к звукам ночного леса. Неподалёку хрустнула ветка, немного поодаль прошелестела трава, гаркнула птица на дереве. Природа затаилась, но за обманчивым молчанием скрывался мир, полный жизни.

– И всё? – От незнакомых, пугающих звуков Лирэ стало совсем неуютно. Дрожа всем телом, она вновь завела разговор. – Никаких объяснений?

– Шанкриа ставила надо мной опыты, забирала пламя ради экспериментов над Гранью. Потом я сбежал. Путь до Наранты лёгким не был.

– Почему ты её не остановил?

Тэн остался на границе света, среди мха и гниющих веток:

– Потому что забыл. О том, кто я, и для чего попал в этот мир. Каин запечатал воспоминания. По моей просьбе.

Девушка отняла взгляд от огня:

– Каин тоже в Рэвилте?

– Был здесь с начала цикла.

– А сейчас?

– Последний раз я видел его в Наранте. Куда он направился и сменил ли тело – кто знает?

– Так он здесь как маниту? – Лирэ потёрла замёрзшие плечи. – Один из демонов Преисподней?

Струйка дыма скрыла лицо Тэна.

– До раскола Каин служил Михаэлю в Хрустальном граде. Возможно, мы встречались, но я не запомнил лица. А после того как он продал душу Бездне, никто не видел его настоящего облика.

Огонь поедал хворост неохотно, будто ему самому было зябко.

– Прежде Каин не вмешивался? – Лирэ подтянула мешок ближе к костру.

– Бывало, приходил торговаться. Каждый раз в новом обличии. Я давно перестал их различать.

– Контракт запрещает тебе вредить ему?

– Можно сказать и так.

Тэн обошёл костёр, опустился на мешок рядом с Лирэ.

– Я не буду тебя касаться, – сказал он, когда девушка по наитию отодвинулась. – Но ты можешь подсесть к огню и опереться на меня. Будет теплее. – Развернулся, подставив ей спину.

Лирэ хотела бы отказаться, но стучавшие зубы и онемевшие пальцы заставили на какое-то время забыть о страхах. Она подвинулась, нерешительно отклонилась и вздрогнула, когда их спины соприкоснулись. Отпрянула. Тэн не шелохнулся, и девушка снова наклонилась, задержавшись чуть дольше.

Прикосновение оказалось тёплым, не скользким и липким, как в тот день с Клиосом. Мягким и горячим, приятным. Лирэ прижалась к Тэну всей спиной и подвинула ноги к огню.

Они просидели пару минут, прежде чем Тэн тихо заговорил:

– Ты спросила о моём контракте с Каином. Вспомнила что-то?

Девушка закусила губу, сочинила бесстыдную ложь:

– Мне приснился сон. Я стояла на открытой площадке старого маяка, а с неба вместо дождя сыпались камни. Огромные глыбы. Если бы одна попала в крышу, я бы не выжила. Но они всегда пролетали мимо. А потом голос из тьмы спросил о контракте, сказал, что каждый из творцов уже выбрал свой путь. Когда настало время ответить, я проснулась. – Крупица правды, завёрнутая в одеяло лжи. Рейз бы ею гордился. – Иногда я вижу подобные сны, и часть из них сбывается. Раньше я думала, что это влияние Виарина, но теперь, – Лирэ изобразила вздох отчаяния, – даже не знаю. То, что со мной происходит, не должно случаться со смертными.

– Ты отрицаешь своё происхождение, но сути это не меняет.

– Или же ты видишь лишь то, что желаешь видеть, – не уступила девушка. – Неужели у нас с Лираэль так много общего?

Тэн ответил после короткой паузы:

– Твоя правда, тебя я не знаю. Но слова, жесты, взгляды – не представляешь, как вы похожи. Настолько, что я могу угадать твои мысли.

Зная, что Тэн не видит её лица, девушка сдвинула брови.

– На маяке ты сказал, что ты плохо знал Лираэль. Сейчас утверждаешь обратное.

– Не думаю, что кто-то знал Лираэль лучше, чем она сама. Я изучил её вкусы, научился понимать желания, привык к капризам и смеху, за которым часто таилась печаль. И всё же познать её душу не смог. Не успел. Или она не пожелала открыться.

– За столько циклов?

– Мы провели вместе только первый. Потом Каин давал нам всё меньше времени.

– Вы любили друг друга?

Мышцы Тэна напряглись. Лирэ отстранилась, а после почувствовала мягкое прикосновение его одежды к спине.

– Были друг другу по-своему дороги, – повторил он фразу, которую девушка сказала о Клиосе.

Из уст творца слова прозвучали не как признание, скорее, осторожное обещание, возможность, которая могла не осуществиться. Излишне фальшиво, неправильно. Однако других слов у обоих попросту не было.

Если бы в ответ Лирэ солгала, он бы догадался. А может, Тэн и раньше видел насквозь её ложь, принимал и поддерживал болезненную игру. И девушка молчала. Стиснув зубы, закрыла глаза, медленно провела пальцами по мешковине, не оборачиваясь, нащупала горячую ладонь.

Творец открылся незнакомке, пустил в самое сердце, показав прямую дорогу к единственной слабости. Виарин испепелил бы Лирэ изнутри, упусти она шанс сблизиться с Нихаэлем.

Девушка сжала его ладонь, переплела пальцы.

Терпеть. Ей просто нужно было потерпеть.

Тэн ответил на прикосновение, даже понимая, какую игру она затеяла, с готовностью проглотил наживку.

– Возможно, я смогу поверить тебе, – соврала Лирэ, – если ты больше ни разу мне не соврёшь.

Обещание и условие – в переменчивой вселенной всё зависело от обстоятельств.

Лирэ разбудил холод. Ледяные пальцы тумана легли на кожу влажной вуалью, вцепились когтями в мокрые от росы ноги.

Костёр почти погас, над горкой углей поднималась тонкая струйка дыма.

Девушка спала, укутавшись в мешок с головой, Тэн обнимал её поверх грязной ткани.

Ночью они заговорили о пьесе Балаашира, и Лирэ, измученная дорогой, задремала. Тэн знал, как ей холодно, понимал, что оковы мешают согреться, но не предложил снять проклятую цепь. Вчера это расстраивало, сегодня злило. К тому же она не одобряла и уж тем более не давала согласия на объятия.

Лирэ сжала губы.

Ради правды стоило потерпеть. Как Лираэль обманывала себя в день раскола Преисподней – муки продлятся минуту. Или чуть больше.

Робкий язычок пламени устало ласкал влажную ветку, облизывал, оставляя на жёсткой коре вязкую жёлтую слюну. Приглядевшись, Лирэ различила среди углей измазанную сажей золотистую шерсть, почти сливавшуюся с землёй и пеплом.

В центре костра хозяйничал знакомый бурундук, рылся в золе, чесал за ухом и чихал, распыляя надо мхом свежую сажу.

Лирэ шевельнула рукой, из-под мешка выскользнула голубая цепь, тотчас привлёкшая внимание маниту. Полевой мышью зверёк прошмыгнул в траву, поднырнув под листом папоротника, выскочил у ног Тэна. Дёрнул носом. Тряхнул головой, снова пошевелил чёрным носишкой. Накрыл уши пушистым хвостом и, крадучись, подобрался к карману холщовых брюк. Золотистая лапка осторожно ощупала небольшой шарик в складках ткани.

Глаза бурундука округлились. Маниту задёргался, сбросил шерсть и лысым пауком прокрался вглубь кармана. Шарик находился у края, и существо с лёгкостью вытолкнуло на землю круглое семечко. То самое, что Самаэль передал Лирэ в Мортууме – семя порчи, принадлежавшее пятому всаднику Эсхатона.

– Не трогай, – шикнула девушка, но паук, в миг обратившись раздутым карасём, раззявил беззубую пасть и заглотил семя целиком.

От дикого визга птицы сорвались с деревьев. Маниту подпрыгнул, точно мячик, отскочил к гнилому пню, закрутился на месте, истошно вереща.

Пальцы Тэна сжали плечо Лирэ, помешав встать.

– Не шевелись, – прошептал он.

Свалившись с пенька, маниту укатился в заросли папоротника. Зелёные ветви окрасились золотистым свечением, затряслись, и над низким кустом поднялось мощное серое крыло. Хрустнули кости, перья осыпались, и обессилевший ангел свалился лицом в мягкий древесный мох.

– Абигор, – тихо сказал Тэн.

– Мор? – вскрикнула Лирэ.

Глава 5. Цикл грехов

«Привычка ко лжи есть метка, пятно грязное, пропитанное гнилью, и всякая душа, отмеченная однажды, легко отваживается на неправое дело, потому что предшествующий грех становится поводом к греху новому».

Отрывок из писаний Хрустального града

От воды поднимался горячий пар. Густые завитки клубились над чашей фонтана, собирались под потолком в плотное облако, так что округлый свод терялся в молочной дымке. От влажного воздуха было тяжко дышать, глаза щипало, кожа на пальцах давно размокла, но Керден не торопился покидать тёплый источник. Впервые за долгое время ему выпал шанс помыться.

Ткач уже и не помнил, когда последний раз смывал с тела пятна засохшей крови, отдирал со стоп прилипшую грязь и вычищал шрамы, коих за минувшие годы скопилось немало.

Первыми рубцами он обзавёлся в Соледре – незадолго до встречи с Балааширом порченный пёс проделал клыками четыре дырки в плече. Спустя год пострадала рука: в Кронсборге плетение Хейна выжгло кожу до кости, превратив ладонь и предплечье в кровавый рубель. С полдюжины шрамов осталось после пыток в столичной тюрьме, а с появлением Владыки Смерти тело и вовсе превратилось в тренировочный манекен с мишенью на груди и соломой вместо мозгов. Дьявол менял оболочку под свои нужды, не спрашивая хозяина.

Керден откинулся головой на бортик бассейна, мокрые волосы коснулись холодного пола.

Осенью он гнался за справедливостью, искал поддержки короны и мудрости тесоновских ткачей. Как много переменилось с тех пор.

Расправив плечи, ткач положил локти на мраморный бортик. Тёплые воды источника облизнули шею.

В череде долгих снов и резких пробуждений визит в термы за эрлунским храмом стал роскошью, последним подарком Балаашира перед Эсхатоном, и Керден наслаждался иллюзией свободы с тем же отчаянием, с которым в Груне просил Мисарру остаться на ночь.

«Опять думаешь о девчонке, – проворчал Владыка Смерти. – Михаэль запустил когти в её душу. Мисарра, почитай, уже труп».

Творец явился в Рэвилт. Керден не поверил бы, если бы не увидел собственными глазами. За всё время существования Откровений прихожане верили не в сказку о Едином, а в реально существующего создателя – могущественного, безжалостного и, похоже, глухого к молитвам смертных.

Ткач вдохнул влажный воздух, закрыл глаза, вспоминая утренний разговор.

С деревянной подковы, болтавшейся над входом в конюшню, стекала вода. Обрывок мешковины, намотанный на столбик загона, промок и насквозь пропитался грязью, в точности как лохмотья на плечах Кердена.

– Я готов поверить в существование Единого, но что он вдруг явился в наш мир – это слишком. – Капли дождя стекали по волосам, попадали в глаза, но ткач был слишком взволнован, чтобы обращать внимание на мелочи.

– Воплотился, – уточнил Йен.

– Да какая разница.

– О, разница очень большая, – вмешался Раздор. – Если бы пернатый явился лично, у нас был бы шанс подпалить ему крылья и размозжить голову. С воплощением этого не получится. – Всадник шмыгнул разбитым носом, откинулся на солому, заложив руки под голову. – В лучшем случае сможем изгнать Михаэля из мира. Но, пока нас только двое, даже воплощённый ангел будет проблемой.

– Меня беспокоит, что он забрался в тело Мисарры, словно какой-то вшивый маниту, – ответил Керден.

Рейз хихикнул, толкнув ногой близнеца, произнёс:

– Я говорил, что Вестник будет на нашей стороне.

Его беспечный, пренебрежительный тон окончательно разозлил Кердена.

– А вы вообще кто такие? С тобой понятно, – он указал на Раздора. – Вечно появляешься там, где тебя не ждут, будто грешник среди молебна. А этот? Твой брат-близнец?

«Ты нас позоришь», – шикнул Балаашир.

– Переживёшь, – рявкнул ткач, развернулся и, звучно шлёпая по лужам, зашагал к куполу. – Угораздило же связаться с занозой, вроде тебя. И ладно, был бы один, но ты же вечно таскаешь за собой неприятности.

Скатившись по стогу, Рейз поравнялся с братом, с сочувствием протянул:

– Да у парня знатно течёт крыша.

– Я всё слышал! – крикнул Керден из-за пелены дождя. Остановился, смахнул воду с лица и выпалил: – Но скажите мне вот что. Хоть кто-то, хотя бы один из вас может исправить то, что Единый сотворил с Мисаррой?

Йен, доселе не заинтересованный перепалкой, ответил:

– А с чего ты решил, будто это нужно исправлять? Девчонка позвала Михаэля, предложила душу и тело, взамен получила силу Хрустального града. Всё честно.

– Честно? – взбеленился ткач. – Мисарра даже не знала, чем это для неё обернётся.

«Знала», – отозвался Балаашир с тем же спокойствием, что и всадник.

– Тебя я не спрашивал!

«А стоило бы. – Голос Владыки Смерти стал жёстче. – Я знаю о вселенной больше, чем всадники. Слушай меня, и всё закончится безболезненно. Для нас обоих».

– Безболезненно? – распалялся Керден, перекрикивая шум капель, стучавших по тракту. – Я тебя послушал, и вот что из этого вышло. – Он ткнул пальцем себе в грудь. – У меня над сердцем застрял обломок горящей рамы. Рамы, Балаашир! И это было…

«Дьявольски больно?» – подсказал Владыка Смерти.

– Да чтоб тебя! – выругался Керден, когда ноги против воли понесли его к куполу.

– Я слышал, что у смертных бывают трудности с маниту, – сказал Йен, глядя на удаляющуюся фигуру.

– Тот самый случай, – согласился Рейз. – Балаашир! – крикнул вслед Кердену. – Нам нужен Вестник. В здравом уме! Желательно.

Стоило ткачу пересечь границу купола, как сознание смертного померкло.

– Встретимся здесь же после заката, – бросил напоследок Владыка Смерти.

Тёплые воды термов коснулись подбородка, и Керден, вынырнув из нахлынувшей дрёмы, проговорил:

– Мисарра никогда меня не простит.

«Да кому нужно прощение смертной, – отозвался дьявол. – Вот Михаэль – да, отпустить грехи может, причём все сразу. И чаще всего посмертно. Если прижало покаяться, лучше обратись к Раздору».

– Сомневаюсь, что он поможет.

«Торжественную речь произнесёт точно. А коли повезёт, даже зачитает пару молитв».

– Речей я уже наслушался.

Керден задержал дыхание и погрузился в воду с головой. Балааширу это не помешало.

«Если свербит от желания насолить Михаэлю, при следующей встрече напомни пернатому, как лапал предназначенное ему тело».

Поперхнувшись, ткач вынырнул.

– Мисарра не была такой в Груне, – сказал он отплёвываясь.

«Может, попробуешь использовать голову? – хриплой вороной прокаркал Владыка Смерти. – Цикл ангелов отличается от циклов маниту. Пернатые занимают разум людей постепенно, заставляют усердно молиться и говорить стихами священных текстов. Воплощение началось в Тесоне, когда над девчонкой глумился королевский палач. Мисарра подходила идеально – добрая душа, праведница, не чурается веры. Михаэлю такие нравятся».

– А ты, стало быть, уже тогда обо всём знал?

«Откуда? Я ведь не Каин».

Керден поднялся, накинул полотенце на бёдра. Балаашир скривил губы, но удержался от замечания.

– Кстати, о Каине. – По мокрым ступеням ткач выбрался из бассейна. – Знаешь, где он?

«Думал расспросить нашего общего друга».

Босые ноги зашлёпали по холодной плитке.

– Актёра, который остался в Наранте?

Дьявол протянул задумчивое «угу», а после добавил:

«Всё равно нужно вернуть «Песнь сирены» под купол».

Керден собирался выспросить о скором путешествии на острова, однако Балаашир не позволил раскрыть рта.

«Я всё просчитал, так что веди себя смирно и помалкивай. Надоело тратить силы на свою вздорную оболочку».

Тропка за термами вела к храму. Зимой, после сражения, серая плитка потрескалась, между осколков забилась земля, по сей день не тронутая травой. Балаашир собирался навести порядок в саду, но из раза в раз находил занятие утомительным, а порою просто ленился. Вот и сейчас, отложив ремонт на времена более подходящие, он толкнул заднюю дверь храма и, прошагав по пустынному коридору, вышел в главный зал.

Солнце его измотало. Настолько, что даже под куполом Балаашир оставался в облике Кердена и не спешил выбираться из уютной скорлупы. А ещё Михаэль. О, как бы дьявол хотел насадить пернатого на пику и поджарить над костром, словно перепёлку, а после скормить тушку рыбам, пусть для того и пришлось бы вернуть к жизни косяк-другой пираний. Или кто там водится в местных зловонных водах.

Вспомнив запах рэвилтской тины, дьявол наморщил нос. Воды в мирах смертных не шли ни в какое сравнение с морями Мортуума, а реки походили на больных, многострадальных детей, в благоговении тянувших руки к отцу-океану. От них разило гнилью, застоялым илом и камышами в болотистых заводях. Благо ни в Аду, ни в Каэрне такой дряни не было.

Балаашир до сих пор вспоминал, как ходил под парусами «Песни сирены» задолго до раскола. Ловил лицом сладкий бриз, наслаждался шёпотом душ в гаванях, а в перерывах глотал эссенцию в кабаках и засыпал в объятия русалок на вулканических берегах.

Лираэль уничтожила всё. После злосчастной пьесы гонимый демонессами он взбежал на палубу корабля и не сходил на сушу до раскола. За десять месяцев в море Балаашир успел потерять вкус к жизни, а с разрушением Каэрна утратил и жизнь тоже. Многие погибли в тот день, Владыке Смерти не повезло оказаться в их числе. Не услышь Каин его молитвы, на голых землях Мортуума не расцвёл бы Тиземпсис, Грань не попала бы в Рэвилт, и Лираэль не обрела бы союзника.

Впрочем, слово «союзники» едва ли подходило для тонкой нити, связавшей дьявола и творца, поэтому Балаашир предпочитал называть Лираэль партнёром. Как только один из них получит желаемое, сделка завершится, и каждый отправится своей дорогой. По счастью, путь смертной половины творца как раз лежал в Эрлун.

Дьявол обратил взор на гончую, лежавшую в тени старого плуга. Угольки в глазницах засияли, и он увидел ветхий сарайчик, залитый ядовито-красным светом. Тэн битый час сидел на пороге, охраняя вход не хуже сторожевого пса, Лирэ лежала внутри. Пока Михаэль забавлялся с драконом, девчонка провалилась в забытье и до сих пор не проснулась.

Это было дурным знаком. Виарин удерживал её сознание или Лирэ блуждала в воспоминаниях – в любом случае разум смертной страдал, а вместе с ним страдало и пламя. Рэвилт снижался слишком быстро, связь с демоном крепла, а приготовления к воссоединению половинок творца пока не были завершены. Откровенно говоря, с зимы дела не сдвинулись с места.

Он подошёл к трону, сел на пропитанные холодом камни.

За первым рядом колонн зажглись в лампадах зелёные огоньки, мертвенно-бледный свет разлился по полу, очертил дремавших в темноте стражей. Балаашир совсем позабыл о скелетах и теперь, устало вздохнув, отправил мертвецов стучать костями в портовой кузне. Порченный кузнец наверняка сподобится создать из бесполезных марионеток нечто стоящее. Трёхярдовое пугало или черепаху с рёбрами вместо ног – всё равно, лишь бы трупы не докучали скрипом позвонков и хрустом сухих костей.

Владыке Смерти предстояло столько дел, что тратить время на игрушки стало непозволительной роскошью. Мертвецы, которые покинули грот близ Катафа, прошли через Тернорт и притащили за Грань множество трупов. Перерыли кладбища, огласили звоном погребальных колоколов давние поля битв, выпотрошили живых, встретившихся на пути. Восемьдесят тысяч оживших покойников добрались до купола невредимыми, ещё двенадцать тысяч пали от рук ткачей. По донесениям разведчиков в последние дни мёртвых слуг прибывало всё меньше, и Балаашир полагал, что фанатики на равнинах тоже взялись за его гниющее войско.

С поддержкой Михаэля это было не удивительно. В конце концов, именно он написал Откровения, ему и править местным маскарадом. Пернатый не погнушался даже использовать священные тексты в личных целях и встал лагерем у деревни, куда дракон перенёс эсадровский маяк.

Их ждали, в том не было сомнений. На побережье ткачи не позволили дракону спуститься к земле, а Раздор позаботился, чтобы к рассвету Вестник оказался у старого пепелища. Пути враждующих сил пересеклись в заброшенной деревеньке, как и было предсказано.

Балаашир скрипнул зубами.

В Груне доверчивый Керден выболтал Мисарре про свою сделку с маниту, назвав имя дьявола. Михаэль прознал о Владыке Смерти, и Балаашир потерял преимущество. От досады решил отыграться, поэтому заставил ткача остаться с девчонкой, искренне надеясь, что страстная ночь надолго засядет у Михаэля в памяти.

Снаружи купола время клонилось к закату, стоило поспешить, чтобы застать всадников у конюшни. Дьявол пообещал Рейзу встречу с Вестником, но, пока чёртово солнце не скроется за горизонтом, не соглашался высовывать носа за Грань.

Поначалу Балаашир раздумывал не покидать уютного трона и пообщаться с помощью символов, однако вовремя вспомнил, что всадники не знали древнего языка. Не скупясь на слова, выругался. Даже никчёмный ткач теперь знал больше четверых остолопов. Каждый раз, погружая Кердена в сон, Владыка Смерти позволял ему изучать воспоминания, познавать тайны Преисподней, учиться. После встречи с Каином это тоже стало частью плана.

На корабле актёр мастерски всех обдурил, спектакль удался на зависть лучшим пьесам Тиземпсиса. Будь они в амфитеатре, Балаашир рукоплескал бы стоя. Неизвестный маниту настолько вжился в роль, что ни дьявол, ни егерь не распознали подделку.

В тот день на палубе, овеянной солнцем и парусами, маску примерил каждый. Маниту сыграл Каина, Данте прикинулся хранителем легенд, не имевшим отношения к творцам, Балааширу же досталась самая незавидная роль. Владыка Смерти стал рыбой, которую приложили о фальшборт, напрочь отбив мозги. Избежал маскарада только Нихаэль, и дьявол гадал, знал ли творец об истинной личине Каина.

Балаашир с ленцой оторвал зад от трона, подхватил соскользнувшее полотенце. Вспомнив о Каэрне, с минуту раздумывал, стоит ли возвращать ткань на бёдра, и наконец нехотя замотал чресла. Иначе, когда Керден проснётся, снова начнёт зудеть над ухом, и не прогонишь.

Эрлун полнился мертвецами. От количества тел, сновавших по улицам, становилось дурно. Хруст костей, скрип ржавых доспехов, шарканье сотен ног разливались над площадью рваной, истерической музыкой, от которой звенело в ушах, и тяжелела голова. Слишком шумно, слишком много суеты для мёртвого города.

Спускаясь по лестнице перед храмом, Владыка Смерти с отвращением наблюдал за суматохой. Скелеты волокли белые кости к монументу, который за минувшую неделю вырос на дюжину ярдов, тощие псы разрывали корни деревьев, не обращая внимания на галдящую листву. Белёсые призраки водили хоровод у фонтана, безголовый всадник примерял к доспехам рваную половицу.

Над головой пронеслась стайка зелёных огоньков, следом, вереща и клацая клювом, проскакал скелет ворона. У подножия лестницы в спину Балаашира врезалось колено гигантского пугала. Лязгнув серпами, существо раззявило соломенный рот и, уклонившись от обглоданной кости, прилетевшей откуда-то из толпы, утробно загоготало.

Владыка Смерти сжал кулаки, над предплечьями зажглись десять бирюзовых браслетов. Волна ледяного света пронеслась по улицам, и город мгновенно затих. Наступила благодатная тишина.

Зевнув, Балаашир оттолкнул замершего на пути мертвеца, шаркая, точно скелет, поплёлся к границе купола.

Пока «Песнь сирены» бороздила моря Наранты, дьявол продолжал отстраивать город. За неделю в центральных кварталах выросли новые мастерские, задышали в кузнях призрачные меха, обзавелись глубокими ямами узкие улочки. В переулках, где марионетки не успели выровнять дорогу, на обочинах громоздились кучи сырой земли, отливали бирюзой цепи в ямах. Мертвецы трудились денно и нощно, закапывая мощные звенья, но сейчас замерли, точно брошенные куклы.

Балаашир укорил себя за неосмотрительность. Тишина принесла покой, но остановила работу. Постояв у ямы, мешавшей пройти, дьявол поленился прыгать и побрёл в обход. Дабы скоротать время, ослабил ошейник Кердена.

– Оденься, – тотчас взмолился смертный.

«Мне удобно и так», – с ехидством старой лисы отозвался Балаашир.

– Не хочу, чтобы кто-то видел, во что ты превратил моё тело.

«Улучшил», – хохотнул дьявол, однако полотенце всё же поправил.

Оживлённая по дороге чайка, принесла в клюве синий холщовый халат. Подпоясав одежду, Балаашир направился к границе купола.

В свете заходящего солнца фигуры всадников казались облитыми жидким маслом, тронутые лучами белые волосы отливали огненным золотом. На вороте белой рубахи Раздора алели горошины высохшей крови, монета, плавно скользившая между пальцев Йена, отбрасывала блики в лужу у дороги.

Они снова о чём-то спорили, словно дети, что никак не могли поделить любимую игрушку.

– Предложи что-нибудь дельное или не мешай мне думать. – Рейз склонялся над Откровениями, палец споро бегал по строчкам.

– Книга должна была избавить тебя от этой необходимости. – Йен поймал взгляд брата, без интереса пояснил: – Думать.

– Я говорил, что многое не сходится. – Рейз вернулся к фолианту, лежавшему на влажной траве. – К примеру, здесь. Согласно писанию, на равнинах должен быть город, поражённый болезнью. Или тюрьма. Или крипта. Когда он падёт, «ангел расправит крылья и возвратится в рассветную колыбель».

– Ангел, полагаю, Михаэль?

– Других у нас нет, – согласился Раздор. – А городов достаточно. Если рассматривать Эрлун как тюрьму или крипту, то он подходит под описание. Но я считал этот город «рассветной колыбелью», да и болезнь, – всадник цокнул языком, – не подходит.

Йен привалился спиной к столбику загона, сдул прядь волос, спавшую на лицо:

– Михаэлю противны создания Мортуума, при случае он попытается уничтожить Грань.

– Да ты, никак, решил поразмыслить? – Рейз упёр локоть в стык страниц, подпёр кулаком подбородок. Не знай Балаашир характера всадников, решил бы, что Раздор заворожён логикой брата. – И чем же удивит твоя интуиция?

Йен с недовольством фыркнул, но всё же ответил:

– Чтобы устранить мерзость Мортуума, надо убить хозяина. – Рейз с улыбкой закивал, и близнец, нахмурившись пуще прежнего, продолжил: – Целью Михаэля станет Балаашир. И Керден, коли он Вестник. Ангелу придётся окружить город, чтобы лишить их путей к отступлению. Не для того ли он собирает на равнинах фанатиков?

– А ты молодец, – похлопал Раздор, – за тысячи циклов приловчился не только махать мечом.

Монетка замерла между костяшками пальцев:

– Что бы ты делал без моего клинка.

– Чаще возвращался бы в клетку. – Рейз закрыл Откровения, встал, не потрудившись поднять книгу с земли. – Но, возвращаясь к тексту, – он отряхнул штаны, размазав по ткани свежую грязь, – Эрлун не поражён болезнью, что снова ставит нас в тупик.

– А мертвецы, по-твоему, не чума? – Монетка продолжила танцевать между пальцев.

– Мертвецы – это трупы, а трупы не болеют.

– Зато заразу переносят похлеще мора.

Балаашир обошёл лужу, вынырнул из-под купола в двадцати шагах от конюшни:

– Мои творения безобидны, покуда нет угрозы для хозяина.

Багровая макушка Планарии по-прежнему выглядывала из-за горизонта, окрашивая небо и землю в цвета свежей крови. Крохотный светоч Рэвилта почти растворился в пламени чуждого мира, точно малёк, проглоченный гигантским китом.

Владыка Смерти зашипел и скрылся внутри смертной оболочки.

– А вот и главный дохляк, – не удержался от колкости Йен. – Какую заразу принёс? Страх перед солнцем?

Рейз проследил за взглядом Балаашира, в бессилии развёл руки:

– Тут Откровения не солгали, дракон стал предвестником долгого дня. Или последнего, смотря какую формулировку предпочитаешь.

– Знаешь, сколько это продлится? – Керден ступил в колею некогда людного тракта, босые ноги утонули в грязи. Балаашир со злорадством хихикнул над ухом. – Меня солнце не беспокоит, а вот старой занозе некомфортно.

– Могу лишь предполагать. – Рейз поднял исписанный чернилами томик. – В любом случае, если мы не хотим, чтобы Рэвилт столкнулся с Фоэдо, а мы этого не хотим, – уточнил он, – нужно избавить мир от лишних душ.

– Вернуть Балаашира в Ад, например, – предложил Йен.

– Тогда Рэвилт перестанет снижаться, и Планария будет выглядывать из-за горизонта также, как сейчас, – продолжил Рейз, не заметив ехидства брата. – Иначе ваш мир рухнет на первый круг Преисподней. Планарию вы больше не увидите, зато тесно познакомитесь с Бездной. А она не самый приятный компаньон.

Шлёпая по вязкой грязи, Керден приближался к конюшне:

– С чего ты решил, что лишний здесь только Балаашир? В Рэвилте много маниту, одна Грань чего стоит.

– Эти души слишком легки, – ответил за брата Раздор. – Из тех, что могли повлиять на движение мира, подходят Балаашир, Михаэль, Лирэ, точнее Истиннорождённый, который с ней связан, и мы.

Тень заслонила Кердена от тёплого солнца.

– Хочешь, я поделюсь с тобой знанием, мальчик? – Глаза ткача налились чёрной смолой с бирюзовыми огоньками вместо зрачков. – Оно в корне изменит твоё мнение о вселенной.

Рейз сунул книгу за пояс, будто невзначай отступил к загону, изукрашенному светом:

– Вряд ли тебе известно больше моего.

– Я жил до раскола, – Балаашир скривил губы в циничной улыбке, – и меня не пропускали через Чистилище.

– Не назвал бы это преимуществом.

Торги Балааширу быстро наскучили:

– Тебе нужны знания Мортуума или нет?

– Смотря насколько они ценны, – не раздумывая, ответил Раздор. – И что ты за них попросишь.

– Хочу всадников Эсхатона себе в услужение. – Дьявол поднял руку, попросив Йена, едва раскрывшего рот, умолкнуть. – Взамен предлагаю правду об Истиннорождённом. – Заметив, что сделка Рейза не заинтересовала, поднял ставку: – И судьбе вашего дражайшего братца.

Йен сжал монету в кулаке, схватился за меч:

– Не смей порочить имя Абигора.

– Иначе что? – Вскинув бровь, с издёвкой спросил Балаашир. – Убьёшь Вестника? Не глупи, всадникам нужен этот Эсхатон. Без пищи ещё тридцать лет в клетках вы не протянете.

– Будто тебя заботит наша судьба, – прорычал Йен.

– Чуть больше, чем ты себе надумал. – Балаашир обратился к Рейзу. – Я предлагаю контракт. Вся известная мне информация об Истиннорождённом и Абигоре взамен на службу в этом и следующих циклах.

– Не слушай его гнусную ложь, – вскинулся Йен. – Что он мог знать, сидя в Тиземпсисе? Когда Ваалберит убивал Мора, Балаашира там даже не было.

– Ваалберит не трогал Абигора, – промурлыкал Владыка Смерти. – Если так сказала Лирэ, девчонка солгала. – Под глазами Рейза залегли тени, и Балаашир не без удовольствия заметил: – Похоже, я угадал. Считайте это задатком в счёт будущего контракта.

Йен не унимался:

– И не мечтай. Мы не станем менять одного хозяина на другого.

– Мешаешь, – цыкнул Балаашир, махнув рукой в сторону всадника.

Цепи обвили тело Йена, привязали к столбику у конюшни. Деревянная подкова сорвалась и, приложив всадника по затылку, упала в лужу. Бирюзовые звенья сдавили шею, лицо покраснело не то от нехватки воздуха, не то от злости.

– Решай быстрее, – попросил дьявол. Цепями Войну не сдержать, это он знал наверняка.

– У меня будет условие. – Рейз посмотрел на брата, поджал губы, точно напакостивший ребёнок. – Я понимаю твои опасения, но лучше так, чем служить Михаэлю. – Лицо его выражало сосредоточенность и волнение, совершенно не свойственные вздорному характеру. Всадник задумал проказу, и Балаашир уже знал какую. – Освободи нас из клеток.

Просьба дьявола не удивила.

– После этого Эсхатона.

– Сейчас.

– Чтобы сломать клетки, нужно спуститься в Преисподнюю. – Балаашир поднял руку, встряхнул цепями, намотанными на запястье. – Как видишь, пока это проблематично. – Он соткал контракт, бирюзовый лист завис над землёй у границы тени. – Но готов пообещать, что освобожу вас при первой возможности. – Под текстом начерталась новая строка символов.

Былая досада от того, что всадники не помнили демонического языка, сменилась сладким привкусом скорой победы. Дьявол действительно внёс поправку в контракт, немного исказив смысл. «Обязуюсь освободить всадников Эсхатона из клеток, когда представится шанс» с помощью пары знаков превратилось в «когда наступит подходящий момент». Фраза не ограничивала временные рамки и с лёгкость трактовалась как – «когда мне будет удобно».

Рейз прикоснулся к контракту, капля белого пламени впиталась в бумагу. Смятение на лице тотчас сменилось бесстыдной улыбкой:

– Вот только души всадников принадлежат Михаэлю. Чтобы сделать нас слугами, тебе придётся уничтожить его воплощение. – Йен перестал ёрзать в цепях и с удивлением уставился на брата. – А пока этого не случилось, выкладывай всё, что знаешь про Истиннорождённого.

Балаашир поленился продолжать игру, отпустил Йена.

– Информацию ты получишь после того, как воплощение Михаэля исчезнет из Рэвилта. Я прописал это в контракте. – Зевнув, Владыка Смерти почесал кожу, натёртую воротом халата. – Ты ведь уже заметил, что Эсхатон пошёл не по сценарию Откровений? На ваше счастье, я знаю, что произойдёт дальше. Давайте поможем друг другу, вам – Эсхатон, мне – корабль. Кто из вас подбросит меня до Наранты?

– Справишься сам, – процедил Рейз.

– Стоило ожидать. – Сунув руки в карманы, Балаашир направился к Грани. – Раз уж никто не торопится встретиться с Абигором…

Слушая, как ругаются близнецы, он подошёл к куполу, усмехнулся, различив среди шёпота глухой удар ладони о затылок. Позади раздался голос Йена:

– Так Абигор жив?

– Да, – не оборачиваясь, ответил Балаашир. – И мне известно, где он сейчас.

От купола уже повеяло знакомыми сыростью и прохладой.

– Я провожу тебя до Наранты, – сказал Война.

Владыка Смерти улыбнулся. Частицы мозаики, разбросанные по миру, наконец собирались в картину.

Глава 6. Обиды давно минувшие

«Дым гонит прочь пчёл, как гнев изгоняет из душ здравомыслие».

Надпись на базальтовой плите, затонувшей в Мортууме

Ночной бриз блуждал по пустынному берегу. Тёмные волны, окрашенные неспящим солнцем, выбрасывали на песок ленты пальмовых листьев, шипели розовой пеной, шептались и ворчали, лаская босые ноги. На подоле халата досыхала полоска морской соли, блестел завиток ракушки, прилипший к поясу.

Если бы Йен потрудился направить коня в верном направлении, никто не потревожил бы покоя нарантских островов. Керден всадника не винил, чего не скажешь о Балаашире, сыпавшем проклятиями каждый раз, когда они оказывались на новом берегу по колено в воде.

Причиной тому был сам Владыка Смерти. Йен прокладывал путь, опираясь на воспоминания дьявола, и не предполагал, что в далёкой стране поджидали десятки одинаковых берегов. Начавшийся прилив лишь осложнил поиски, и отыскать нужный остров удалось, когда небо на востоке распустилось бледным цветком приближающейся зари.

– Что ты пытаешься здесь найти? – Йен ткнул носком ботинка синюю медузу, выброшенную на песок глумливыми волнами.

Керден указал на чёрный скелет корабля:

– Уже нашёл.

Мачты со спущенными парусами возвышались над палубой мрачными деревянными крестами. Носовая фигура, заглотив бушприт, воротила клюв от красного солнца, постанывала такелажем, с нетерпением дожидаясь хозяина. Членов команды видно не было, даже хромой мертвец, по обыкновению ошивавшийся у фальшборта, куда-то запропастился.

«Вот же трюмные крысы, – без злобы проворчал Балаашир. – Стоило отлучиться, сразу разбежались по норам. Вернёмся в Эрлун, задам дармоедам знатную трёпку».

Керден воздержался от замечания, что дьявол в сути своей не отличался от команды. Мёртвый капитан идеально подходил для мёртвого корабля – прятался в чужом теле, точно балласт в душном трюме, брюзжал на солнце и ленился шевелить дряхлыми костьми.

За непомерно долгую жизнь лень стала его главным пороком. Пламя, собранное в Мортууме, позволяло дьяволу тягаться с Самаэлем, если не самим Каином, но за тысячелетия Владыка Смерти даже не взглянул в сторону Цитадели.

Изучая воспоминания Балаашира, Керден наткнулся на пару любопытных деталей.

Первым, что его впечатлило, были события в день раскола Преисподней.

Когда Никсия треснула, поток душ обратился яростным вихрем и затянул «Песнь сирены» в воронку. Корабль швыряло между кругами, пока гигантский каменный меч, рухнувший с небес, не распорол палубу пополам. Нос фрегата налетел на скалы Флумейна и осыпался грудой щепок где-то над Никсией, корма вместе с Балааширом провалилась в Аркс. Точнее, в место, где раньше располагался круг.

Теперь там клубилась пыль, и растекалась пустота. Исчезли цветные шатры портового рынка, пропала гавань, вмещавшая тысячи кораблей, а сотканная из огня и камня Цитадель затерялась в песчаной буре. Всё, что Балаашир знал и любил, в одночасье стало воспоминанием.

Бедствие, бушевавшее на верхних кругах, не пощадило никого. В хаосе вихря душ Балаашир видел, как рушились города, и обломки знакомых стен каменным ручьём скатывались к Чистилищу, слышал крики сотен демонов, чьи тела разрывало на части, чувствовал тепло чужой крови, омывавшей лицо, словно полуденный дождь, от которого не было ни спасения, ни защиты. Исполинская воронка поглощала всё – от плоти кругов до горячих ангельских душ. И ни один из творцов отчего-то не объявился, будто стонущий мир отказался недостоин их бесценного пламени.

Мимо пронёсся хрустальный шпиль, остриё срезало мачту и скрылось за пыльной завесой, прихватив двух матросов. Это случилось так быстро, что Балаашир не успел разглядеть лиц, только услышал протяжный, а после резко оборвавшийся крик, треск камня и звон стекла. Палубу окатило хрустальными осколками, борт накренился, врезался в выступ отвесной скалы, и часть корабля, вращаясь, вылетела к краю воронки.

Балаашир вцепился в фальшборт, вознося молитвы творцам. Кто-то должен был спасти его и команду – давний друг Нихаэль, Самаэль, неравнодушный к судьбам страждущих, или Михаэль, чаще других откликавшийся на зов. Кто угодно, моряк принял бы помощь от любой души в этой сошедшей с ума вселенной.

Из пыльного облака вынырнул ствол векового дуба, зацепив кормовые огни, обрушился на палубу тяжёлой кузнечной киркой, разворотил доски, выпотрошил содержимое трюма. Тюки паучьего шёлка, разматываясь, посыпались в пустоту, бледно-розовые ленты закружились в вихре. Слабый свет ткани озарил руины Аркса.

Круга больше не существовало, на месте былой твердыни парили среди бури тысячи островов, соединённые между собой белыми призрачными цепями. На них, держась за звенья, дрейфовали раненые – ангелы со сломанными крыльями, вислу без задних лап, суккубы и бесы с оторванными конечностями. Они хватались за цепи, извивались и корчились, перекатывались и наползали друг на друга, точно пузыри над трясиной, ещё живые, но уже не способные подняться. И среди стонущего кровавого болота испуганной сардиной носился Самаэль.

Творец метался от острова к острову, опутывал цепями обломки, на которых замечал выживших, вытаскивал из вихря и соединял с парившей над пропастью паутиной. Он не выбирал, спасал тех, кого успевал, остальные падали в чёрную голодную пустоту.

Призрачная цепь пронеслась над кормой, вцепилась белыми зубами в крышу каэрнского театра. Округлый свод развернулся, снёс основание мачты, и Балааширу пришлось отпустить фальшборт, чтобы каменная громадина не размозжила его кости вместе с остовами корабля. По треску, раздавшемуся за спиной, моряк понял, что «Песнь сирены» не пережила бедствия. Как и команда.

Балаашир не питал надежд, что матросы сумеют выжить в песчаной буре. Погибнут все, и он в том числе. Жаль, что могилой станет не бескрайнее море.

Увлекаемый вихрем, Балаашир вдруг осознал, что не заметил, куда исчезла вода. Поток душ пронизывал всю Преисподнюю, и полный жизни океан не мог исчезнуть бесследно. Воронка уносила обломки к печам Чистилища, но до сих пор за воем ветра не прозвучало плеска волн. Под Арксом тоже что-то было не так. Проводив взглядом пламенный след крыльев Самаэля, Балаашир повернулся лицом к пропасти.

Увиденное стало вторым потрясением, которое не покидало мысли Кердена.

Устье потока, где собирались души перед спуском в Чистилище, походило на кратер, изрыгающий наружу содержимое печей. Объятые огнём, напуганные, озлобленные грешники вырывались из пекла и устремлялись обратно в миры смертных. Страшно было представить, что могли сотворить безумцы, снова родившись среди людей, но куда страшнее было нечто, ожидавшее под Чистилищем.

С каждым выдохом печи выплёвывали бело-голубые массы полупереваренных душ, часть из которых не успевали коснуться вихря и опадали в густой непроглядный мрак.

В Бездну.

Кердену почудилось, что через призму воспоминаний тьма смотрела на него столь же хищно, как в прошлом не спускала голодного взгляда с Балаашира. От её липкого, алчного внимания тело бросало в жар, кожу покрывали мурашки, а на лбу выступали капли едкого пота. И ткач метался, противился безликому омуту также рьяно, как в день раскола боролся за жизнь обречённый моряк.

Балаашир с трудом отвёл взгляд от трещины в земле, огляделся в поисках лодочника.

После сотворения смертных течение потока душ переменилось, и Михаэлю пришлось приставить к Чистилищу смотрителя – опытного морехода, знавшего воды лучше собственной души. Им стал юнга, давеча прославившийся путешествием из Каэрна до Аркса на крохотной лодке, без рулевого, карт и ориентиров. Мальца звали Харон, в те времена он действительно был лучшим.

Лодка с дырявым бортом лежала на скалах у входа в Чистилище. Ни Харона, ни душеловных сетей рядом не было.

С третьим оборотом вихря Балаашир сумел коснуться пальцами носа лодки, с четвёртым – ухватился за судно и вместе с ним вернулся в поток. Разумеется, план состоял не в этом. Моряк хотел зацепиться за лодку и таким образом перебраться на скалы, чтобы в одиночестве, точно гордый пеликан, усесться над обрывом и дожидаться спасения, однако судьба никогда не была к нему благосклонна.

Забравшись в хлипкое судно, Балаашир упёрся локтями в борта, прижался к днищу, будто сом, не желавший покидать любимую корягу. Это был первый раз, когда он искренне молился.

Печи выдохнули сгусток душ, поток горячего пара оттолкнул лодку от Чистилища. Вихрь тотчас подхватил добычу, с задорным воем протащил вверх на несколько оборотов и, ударив дном о хрустальную статую, выбросил судно в центр воронки.

Балаашир позабыл, как дышать. Внезапная тишина ударила по ушам громче погребального колокола, а быстрое, безмолвное падение испугало до мокрых штанов. Он сорвал голос до хрипа, саднящего горла и боли в лёгких, но не услышал даже эха собственных криков. Словно вокруг не было ничего, кроме прожорливой темноты.

В лодке Харона, точно в открытом гробу, Балаашир окунулся в Бездну.

В чувства его привели солёные капли. Морская вода смочила губы, окропила лицо, растекаясь по щекам, забралась в нос и уши. Открыв глаза, Балаашир различил бело-голубое мерцание вдалеке, ощутил дыхание ветра на сальных волосах.

Под тяжестью морей Мортуума вихрь душ опускался к пропасти следом за крохотным судном с едва живым моряком.

Балаашир не помнил, как лодку снова затянуло в водоворот, не знал, сколько времени провёл, дрейфуя в диких течениях. Его швыряло между кругами, било о скалы, точно морскую пену о рифы, накрывало мёртвыми водами с головой. Он перестал чувствовать своё тело и готов был поклясться, что в нём не осталось ни одной целой кости. Не ощущал холода волн, ибо лишился кожи, не видел миллионов душ, проносившихся мимо, потому что давно ослеп. Балаашир стал мертвецом, застрявшим в глубинах воющего океана.

Последним, что явилось Кердену в жутком воспоминании, был голос.

Поначалу Балаашир счёл его за мираж, затем – за навязчивый сон, и лишь когда просоленных костей коснулось чужое тепло, моряк задрожал, боясь спугнуть призрак надежды. Голос предложил контракт и озвучил условия: избавление от хрупкого тела, звание Владыки Смерти и столь желанная для него жизнь в обмен на вечную службу. И, когда слепой, измученный моряк оставил на бумаге мокрый отпечаток, спаситель сказал: «Имя мне Каин. Я пришёл, потому что услышал твои молитвы. Запомни, кто даровал тебе новую жизнь. И никогда не забывай, что ни один из творцов не откликнулся на зов».

При всей неприязни к Балааширу Керден не осуждал принятого тогда решения, на месте несчастного моряка любой поступил бы так же. Каин избавил от мук, но забрал свободу, и не было ничего удивительного в том, что все последующие века Владыка Смерти искал способ разорвать контракт. В конце концов, каждой марионетке претили нити, за которые время от времени дёргал кукловод.

Голос Йена прорвался сквозь дымку воспоминаний, Керден не разобрал слов, тряхнул головой:

– Что?

– Я сказал, что ты мог выбрать корабль поближе, – повторил всадник чуть громче. – В Эсадре полно похожих корыт.

Ткач ответил словами Балаашира:

– Сердцу мил только этот.

– Ещё бы оно у тебя было.

Лодка, брошенная на берегу двумя днями ранее, качалась на волнах, царапая песок и собирая у бортов нити жёлтых водорослей. Взмах драконьих крыльев перевернул судно вверх дном, но добротная верёвка, подвязанная к пальме, помешала морю утащить развалюху вглубь бухты. Керден закатал рукава, запустил руки в воду, нащупывая края гнилых досок. Маленькая с виду лодочка оказалась неожиданно тяжёлой.

– Помоги. – Он потеснился, освободив место для всадника.

Йен перевернул судно одной рукой.

Синяя медуза лениво сползла по корме, подняв стайку брызг, плюхнулась в море. На днище заметались среди пальмовых листьев мелкие серебристые рыбки.

«Вёсел нет», – буркнул Балаашир.

– Должно быть, унесло волнами, – отозвался ткач, оглядев бухту.

«Пусть всадник найдёт мои вёсла».

Йен догадался о просьбе:

– И не мечтай. Если собрался тащить на корабль эту рухлядь, греби руками.

Смягчив формулировку, Керден озвучил всаднику ответ дьявола:

– Присмотри за лодкой, мы скоро вернёмся.

– Куда дохляка потащило на этот раз?

– Хочет взять на корабль ещё одного пассажира, – сказал ткач.

Пальмовая роща походила на ельник после жестокого урагана. Сломанные лапки ветвей болтались на кронах, шелестели острые листья, вторя влажному ветерку. Под ногами шуршала сухая трава, лопались жёлтые недозрелые финики.

Оказавшись в тени лиан и крупного южного папоротника, Балаашир подавил ткача и скорым шагом направился вверх по склону, к заброшенной деревне. Керден не возражал, с любопытством взирая на мир глазами дьявола.

Владыка Смерти подмечал вещи, недоступные взгляду смертного: видел в темноте паутину, растянутую под кронами, и её толстопузого хозяина, чей мех сливался с древесной корой, слышал топот лап сколопендры, кружившей у кокона полуночной бабочки, и шелест змеиной чешуи, скользившей по тенистой земле. В зарослях трав различал тельца муравьёв, потрошивших останки недоеденной кем-то птицы.

Керден порадовался, что в первый визит на остров обошёлся без встреч с местными обитателями. Было то везением или влиянием дьявола, но в мыслях он благодарил Балаашира за избавление от прогулок по дикому сумеречному лесу.

Разрушения, оставленные Клиосом, затронули даже деревню, скрытую в сердце острова. Стебли бамбука погнулись, склонились к земле, будто смятая плугом пшеница, узкие тропки укрыл колючий ковёр пальмовых листьев.

Ткач до сих пор с трудом верил в увиденное на берегу. Человек вдруг обратился жуткой крылатой тварью, способной не только раздавить когтем «Песнь сирены», но и пожрать само солнце. В настоящем облике Клиос был воистину огромен.

Керден искал в памяти Балаашира упоминания о драконах, но чаще всего они ограничивались разговорами да пыльными рисунками в древних книжках. Лишь однажды, мельком, в отражении огненного зеркала он увидал увенчанную рогами голову и чёрную чешую, в свете двух солнц отливавшую золотом и багрянцем. Внешнее сходство с Клиосом оказалось настолько сильно, что поначалу ткач счёл, будто совсем повредился рассудком. Позже Балаашир объяснил, что нынешнее тело Клиоса собрали из останков другого дракона. Работа вышла грубой, неумелой и вовсе недостойной внимания, как и её нерадивый мастер, однако трепета перед созданием не умаляла. Было удачей, что за три войны Шанкриа не обзавелась похожим питомцем, иначе от Тернорта давно бы остались одни головёшки.

Персиковый сад утопал в розовых цветах, каменная дорожка, припорошённая лепестками, точно первым снегом, вела к знакомому двухэтажному домику.

«Позови Каина», – попросил Балаашир, нырнув в густую тень арки.

На востоке занималась заря, жидкие лучи солнца, касаясь макушек бамбука, растекались над садом нежной золотистой дымкой.

– По имени? – спросил Керден.

«Разумеется, – в голосе дьявола зажужжало раздражение, которое он не потрудился скрыть. – Мы же не хотим, чтобы актёр удрал, едва завидев недовольную публику».

Усталый ветерок разнёс по саду голос ткача. Каин не отозвался – ни близ арки, ни среди деревьев, ни у крыльца. Керден задержался у чёрного пятна обгорелой травы. Под бледно-розовыми лепестками угадывался рисунок, похожий на круг о пяти лучах.

– Тэн переместился в Ад. Почему ты не можешь?

«Могу, – протянул дьявол с ленцой. – Мы с тобою уже спускались».

– Когда ты возвращал душу Шанкриа?

«Это был второй раз. Первый – когда в столице тебя опоили иссопом. Пришлось протащить твою душу по границе водоворота двенадцать тысяч раз, прежде чем тело соизволило снова начать дышать».

Керден вспомнил повторяющееся видение, в котором раз за разом наблюдал за прибоем с городского пирса, поднимался на борт корабля и ждал, когда раскроются паруса. Слушал песнь вод и шёпот ветра, робкий плеск волн, разбивающихся о берега. Оборачивался и провожал исчезающие в тумане огни. И, когда призрачный корабль подходил к водовороту душ, ткач снова возвращался на пирс. Пока в застенках королевской тюрьмы палач истязал тело, в Преисподней дьявол боролся за его жизнь. Это звучало столь нелепо, что Керден не сразу нашёлся с ответом:

– Спасибо.

Балаашир растерялся, однако собрался куда быстрее:

«Благодари контракт. Без него я бы и костью не пошевелил».

– Охотно верю. – Колкость Кердена не задела. – После того, что случилось во время раскола, ты, верно, перестал доверять всем, даже творцам».

«О, добрался до самого грязного белья?»

Поднявшись на крыльцо, ткач сдвинул бамбуковые створки.

Комнату наполнял предрассветный сумрак. Посуда, забытая на столе, выглядела нетронутой, в чашках темнел давно остывший чай. Среди стопок бумаг и огарков свечей витал запах трав, мирры и застоялого вчерашнего тепла.

Керден подошёл к доске, увешанной мятыми записками. За прошлый визит рассмотреть надписи он не успел, теперь перевязь символов с лёгкостью складывалась в слова. Названия адских кругов, имена дьяволов, строки из Откровений соединялись между собой жёлтыми и красными нитками с крохотными узелками.

– Ты перестал прятать воспоминания, – в задумчивости проговорил ткач.

«Надоело объяснять общеизвестные истины».

– Решил сделать меня частью плана?

Керден сорвал листок с надписью «Вестник». Буквы обводили десятки раз, пока бумага под пером не разошлась.

«Не хочу терять лицо перед всадниками».

Ткач положил обрывок бумаги на стопку книг:

– Тогда ты открыл бы меньше.

«Так ты хоть чем-то занят и не зудишь, точно больной зуб».

Ступени, ведущие к чайному столику, были усыпаны огрызками яблок и мягкими ягодами багрового винограда, в нише, поверх циновки, валялись пустые кувшины для вина. Один, с широким горлышком из зелёного стекла, Клиос вскрыл ещё в присутствии Кердена, перед разговором с актёром.

– Так та бутылка на берегу была далеко не первой. – В потёмках ткач насчитал одиннадцать опустошённых кувшинов и два графина с густым жёлтым осадком. – Сколько же Клиос выпил?

«Он не заметил бы, проглоти даже бочку рома. Хмель не кружит головы мертвецам, равно как яд и нектар мотыльков Анмейи».

– Что за мотыльки? – Керден обошёл нишу по верхней ступени, заглянул в закуток с крутой лестницей.

«Жила во дворце Тысячи Желаний одна демонесса, любила встречать гостей у врат», – сально протянул Владыка Смерти.

Разглядев в темноте очертания деревянных перил, ткач снова позвал Каина и, не услышав ответа, спросил у Балаашира:

– Жила?

«Кто-то прикончил красотку в Аду, а с неделю назад я скормил её душу кораблю».

– Иными словами, ты встретил в Рэвилте очередную знакомую. Есть хоть один маниту, о котором тебе ничего не известно?

«Есть и довольно много. Но все они мусор, недостойный упоминания».

В последний раз оглядев комнату, Керден задержал взгляд на восточном окне.

«Ангелово солнце, – ругнулся Балаашир. – Надо убраться с острова до восхода».

– А как же Каин?

«Ты его видишь? Я – нет».

– Видел следы на песке неподалёку от лодки, – припомнил ткач. – Если он и хотел отплыть, то не успел до прилива.

«Предлагаешь обыскивать остров? За неделю не управимся».

– Можно использовать плетение поиска. – Керден спустился к чайному столику. – У меня есть идея.

Взяв кружку, из которой давеча пил Каин, ткач почувствовал себя до безобразия глупо. Переплетения нитей, сложные узоры с начертанием сторон света, рисунки и образы, необходимые для использования магии, вдруг утратили смысл. Керден не помнил, когда в последний раз использовал знания, полученные в Академии. Тайны келифосов и магическое мастерство, хранимые поколениями ткачей, на деле оказались лишь пылью на крышке саркофага, в коем была сокрыта настоящая мощь демонического огня. И всё же ткач не постеснялся, готовясь выслушать ехидные замечания, поставил кружку в центр стола и вывел на дереве два круга в обрамлении символов.

Балаашир цыкнул, рукой ткача исправил три ведущих знака:

«Мы же не смертного ищем в конце концов».

– Без чирэ получится с огрехами.

«Сдался тебе какой-то кристалл, когда есть я».

Тонкая бирюзовая нить повела к северу острова, обратно в деревню. Спускаясь по склону, дьявол то и дело поглядывал на золочённые солнцем пальмовые головы, хмурил брови и шипел на скользивших по тропе змей.

«С порченными сражался, но дрожишь при виде тараканов, – хмыкнул он, поднырнув под гладким зелёным листом. – Коленки трясутся, аж идти неудобно».

– Так что же ты меня не усыпишь? – спросил Керден с тем же ехидством.

«Скучно».

Под ногой раздался мягкий хруст, вязкая тёплая жижа просочилась между пальцев. В кустах истошно заверещала птица.

«В следующий раз складывай яйца повыше, – отмахнулся дьявол. – Рыбы и те умнее, пернатая ты трещотка».

Балаашира злил рассвет, каждый лучик проклятого солнца, пробиравшийся через густую зелень, раздражал до скрипа зубов и загонял глубже в тень, в нетронутую людьми чащу. Следуя за плетением, он перебрался через муравейник, скатился по рыхлой земле в лощину с холодным родником, поймал за голову змею, упавшую на плечо. На десяток минут она завладела вниманием дьявола, однако быстро наскучила и, скрутив тварь в узелок, Балаашир выбросил свёрток в заросли.

Когда за листвой показались ветхие крыши домов, Керден не смог скрыть радости. Дьявол в обыкновении своём не жаловал маниту и смертных, а в скверном настроении мог запросто прикончить актёра до начала переговоров. Или скрутить в узел, как бедную красно-белую змейку. Ткач покачал головой и предпочёл дальше мысль не развивать.

Плетение обрывалось у оградки бамбуковой хижины. «Каин» сидел на крыльце, сосредоточенно сматывая бечёвкой деревянный черенок и сковороду. Двухдневная жара, влага и голод не оставили следов на мёртвом теле, а комаров, облепивших пышную грудь, маниту попросту не замечал.

– Глазеешь, – прошептал Керден, вместе с Балааширом невольно разглядывая холмы под тонкой женской рубахой.

Владыка Смерти скривился:

«Тело Бриссы напоминает мне о давней знакомой».

– Сирене?

«Да», – ответил он чуть слышно.

– Что с ней случилось?

Дьявол перевёл взгляд на загорелое лицо с белой полоской шрама на подбородке.

«Кто-то из творцов приковал её душу к Никсии. Я пытался помочь, но, когда скопил достаточно сил, она меня не узнала».

– И ты оставил её во льдах?

«Иногда лучше не вмешиваться, – сказал он с тоской и тотчас добавил: – Вот не таскался бы ты за Мисаррой, глядишь, девчонка издохла бы вместе с деревней и теперь не пыталась снести тебе голову».

Плохо подвязанная сковорода выскользнула из узелка, «Каин» захныкал, надул губы, словно капризная девица, и, бранясь, заколотил черенком по крыльцу. Ткач уклонился от полетевших в стороны щепок.

Глаза «Каина» округлились:

– Керден! Поверить не могу. – Он подскочил, тряхнув полуприкрытой грудью. – Как же я рад, что вы вернулись. – Пнув несчастную сковороду, подбежал к ткачу. – Ох, хвала Небесам, я уж подумал, что меня бросили. Здесь! Одного! – От крепких объятий мертвеца Кердену стало не по себе. Он попытался высвободиться, но женские руки вцепились в одежду ещё сильнее. – Корабль остался в бухте, поэтому я ждал, когда вы вернётесь. А потом начался прилив, и вёсла унесло. Я попытался сделать новые, но ничего не вышло. К тому же я не знаю, как ими пользоваться, ведь раньше это было заботой Тэна. – «Каин» вдруг опомнился, отстранился, в нетерпении заглянул за спину Кердена. – Кстати, где он?

«Подыграй, – прошелестел дьявол, точно кот, загнавший в угол тощую мышь. – Надо заманить его на корабль».

– Мы разделились, чтобы прочесать остров, – соврал Керден. – Договорились с рассветом встретиться на корабле.

«Каин» покосился на небо, затем на заросли позади Кердена:

– Значит, Балаашир нашёл его в Преисподней и убедил вернуться в Рэвилт?

Ткач прикусил язык. С исчезновения Тэна с острова прошло два дня, однако из-за событий, что успели приключиться, казалось, будто минули недели.

«Осторожнее, – шикнул Владыка Смерти. – Мы всё ещё не знаем, с кем имеем дело».

– Тэн не сказал, по какой причине вернулся, – ушёл от ответа Керден.

– Ах, это так на него похоже. – «Каин» расслабился, простодушно полюбопытствовал: – А Лирэ?

«Не лги, – посоветовал дьявол. – Он может знать правду, если связывался с настоящим Каином напрямую».

– В Тернорте. Клиос нашёл её и Тэна в Эсадре и перенёс на материк. – Керден пригляделся к полосе света, мелькавшей среди молодых бамбуковых стеблей. – Долгая история. – И, прежде чем «Каин» задал новый вопрос, сказал: – Поговорим по дороге. Или Тэн расскажет обо всём, пока мы будем в море. – Он отвернулся, показав, что разговор окончен, направился к тропке, убегающей к берегу.

– Ну конечно, с него станется. – Актёр засеменил следом. – Но я верил, что он не бросит лучшего друга в беде. Мы ведь столько пережили вместе, почитай, с самого детства, всегда рядом, как две капли масла. Рассказать тебе пару историй?

Балаашир притих, и Кердену пришлось согласиться, чтобы избежать лишних вопросов. Врать он умел, однако в отношении «Каина», ничем не навредившего ему лично, подобное отношение казалось кощунственным, злым. Предвзятым и несправедливым. Не было доказательств, что маниту, занявший тело Бриссы, знал о настоящем Каине или владел хоть какой-либо полезной информацией. Он, скорее, походил на ребёнка, который услышал сказку и привязался к героям настолько, что примерил маску любимого персонажа да так и не смог её снять. Роль пришлась по вкусу, и образ намертво прилип к лицу.

«Намертво», – мысленно повторил ткач.

«Подходящее слово, – согласился Владыка Смерти. – Когда прохвост разболтает все тайны, скормлю его душу кораблю».

Берег мерцал прежним багрянцем. Гора в восточной части острова скрывала фрегат от рэвилтского солнца, что позволяло выиграть время и, нырнув в тень прибрежных скал, переместиться в уютный эрлунский порт.

Керден опасался, что встреча со всадником породит у актёра массу вопросов, однако Йен предусмотрительно ретировался, оставив на белом песке лодку с веслом.

«Пришлось использовать детские рисунки, но всадник понял, – объяснился Владыка Смерти. – Он не объявится, пока наш болтливый дружок не спустится в трюм».

– А, – протянул ткач.

Он готов был поклясться, что управляй телом Балаашир, тот непременно закатил бы глаза.

«Йен взял весло с корабля. Ты же не думал, что у меня нет запасных?»

Актёр забрался в лодку, уселся у носа, понаблюдал за чёрным силуэтом фрегата и, заскучав, принялся вылавливать плескавшихся на дне мальков. Беззаботный, доверчивый, словно сынок деревенского простака. Или дивной красоты дочь, увы, обделённая разумом. Керден посмотрел на него с сочувствием и, измочив по пояс синий халат, сел за вёсла.

Фрегат пел волнам песню скорби. Скрипел такелаж, стонали канаты, силясь согнать с мачт черноголовых чаек, обиженно ныли свёрнутые паруса. На палубе скучал одинокий штурвал, ворчала, вторя прибою, носовая фигура.

Перебравшись через фальшборт, «Каин» принюхался, с сомнением оглядел пустые марсы и воронье гнездо без тени вперёдсмотрящего.

– Куда все подевались?

Керден ненавязчиво подтолкнул его к трюму:

– Внизу. Балаашир велел команде не показываться людям.

– Разумное решение. – Актёр засеменил к деревянному люку. – Эти ходячие трупы такие жуткие, брр. – Он дёрнул плечами, будто от холода, потянул за стальное кольцо. Крышка поднялась с тихим скрипом.

– Тэн, я вернулся!

От крика у Балаашира свело челюсть.

– Тэн, дружище, – повторил «Каин», вглядываясь в темноту.

– Отсюда не слышно, – подсказал Керден. – Спускайся.

С лестницы веяло прохладой и гнилью, свежей смолой и плесенью. Ступени, поначалу скрипевшие в такт шагов «Каина», смолкли, затаили дыхание вместе с фрегатом. Шум моря стих, и в абсолютной тишине тонкий голосок Бриссы прозвучал до жути неуместно:

– Как же здесь темно.

Эхо не подхватило голоса, сжалось и забилось в тёмный уголок, подальше от хозяина корабля.

Люк позади захлопнулся, над лестницей разлился яркий бирюзовый свет.

– Да, так лучше, спасибо. – Актёр продолжил спуск. – Тэн! Тэн?

Балаашир неспешно шагнул с верхней ступени:

– Его здесь нет.

– Почему? Он не вернулся с острова? – Придержавшись за перила, «Каин» обернулся к дьяволу. – Ты же сказал, что вы прибыли вместе.

Балаашир сделал второй шаг:

– К несчастью для тебя. – Ещё один медленный, ленивый шаг. – Здесь только ты. – Шаг. – И я.

Актёр вскинул подбородок.

– Если это шутка, то весьма неудачная.

– Ты. – Дьявол продолжал сокращать расстояние. – И я.

«Каин» попятился:

– Забыл? – Вздрогнул, не нащупав под ногами ступеньки. – Забыл, с кем разговариваешь? Я только с виду добрый, но злить меня не стоит. – Он пригрозил пальцем и, развернувшись на каблуках, спрыгнул с лестницы.

Просмоленные доски сохранили молчание.

– Мне очень, очень, – дьявол выдержал паузу, наслаждаясь моментом, – страшно. Чувствуешь, как трепещет душа? – От актёра его отделяли всего две пары шагов. – Мечется пламя в жалком демоническом сердечке? А этот запах. – Ноги Балаашира коснулись влажного пола.

– Смердит ужасно, согласен, – выдавив улыбку, закивал «Каин».

– Воняет страхом. – Бирюзовые цепи врезались в доски двумя тяжёлыми якорями. – Ужасом, что заставляет тело дрожать, словно свечу на ветру. – Губы растянулись в дерзкой матросской улыбке. – Давай-ка посмотрим, чей уродливый лик скрыт за этой прекрасной оболочкой.

– Ты меня не запугаешь, – успел пискнуть «Каин», прежде чем цепи опутали тело, точно кокон бабочку.

Не обращая внимания на вопли маниту, Балаашир скомандовал в темноту:

– Готовьте корабль, трусливые крысы. Снимаемся с якоря.

«Песнь сирены» ожила. Отовсюду зазвучали шарканье ног, удары разбухшей плоти о доски, глухое мычание и вой носившихся по каютам призраков. Палубой ниже застучали крышки на орудийных портах, вёсла поочерёдно ударялись о воду.

В трюм Балаашир спускался нарочито долго, с ухмылкой, находя удовольствие в каждом ударе головы «Каина» о ступени. Он мог выбрать путь покороче или начать пытку в любой из кают, но не смог отказать себе в прихоти поквитаться за лишнее время, проведённое на острове. Актёр голосил похлеще глашатаев, вещавших о королевской свадьбе, стучал зубами при каждом ударе, рыдал и заикался, словно дева впервые на брачном ложе. И Владыка Смерти, будто заботливый муж, не торопился – вдали от клятого солнца некуда было спешить.

Призраки не удосужились убрать с пола разбитые фонари. Стекло захрустело, чем вызвало у «Каина» новый приступ истерии.

– Я ничего не сделал, – пролепетал он, когда цепи, протащив между рядами бочек, подвесили тело Бриссы под потолком. – Керден, мы ведь были друзьями, столько раз выручали друг друга. Например, в Тесоне, когда ты сорвал казнь Тэна. Помнишь?

– Тогда я беспокоился не о твоей шкуре, – бросил Владыка Смерти.

Вид смертной девы, извивающейся в цепях, взбудоражил кровь, напомнил о лаборатории в Тиземпсисе, где много лет назад дьявол корпел над телами городских стражниц. В те времена он коллекционировал демонесс – отлавливал в Мортууме или приплачивал слугам за доставку с других кругов, затем провожал в подвал, заковывал в кандалы и плавил тела в угоду своих желаний. Когда плоть становилась податливой, точно тёплая глина, демонессы переставали кричать, и он приступал к главной части эксперимента – обнажал души в поисках частицы огня творцов. И раз за разом разочаровывался. В результате, спустя два века исследований, неудачные образцы были выброшены в город под видом послушных стражниц, а Балаашир предался столетней хандре. Сейчас созерцание распятого тела отозвалось в сердце приятной ностальгией.

– Ну разумеется, никому нет дела до бедного Каина, – простонал актёр, развеяв иллюзию прошлого.

– Забудь это имя, – рявкнул Владыка Смерти. – Я знаю, что к тебе оно отношения не имеет.

– Что за, – актёр всхлипнул, – что за глупости?

– Довольно. – Цепи сдавили запястья, «Каин» заверещал от страха. Мёртвое тело не чувствовало боли, отчего разговорить прохвоста становилось сложной задачей, но Балаашир, будучи крайне жадным до трат личного пламени, всё же предпринял попытку договориться. – Ты до сих пор остаёшься в Рэвилте исключительно из моей доброты. Но один щелчок пальцев, и твоя гадкая душонка отправится туда, где Каин её откопал. А то и прямиком в Бездну, если досрочное возвращение в Ад нарушит ваш контракт. Так что опустим любезности и перейдём к делу. Я хочу знать, где находится настоящий Каин, и в каком облике он сейчас пребывает.

Актёр сбивчиво заголосил:

– Здесь. Он здесь. То есть, это я. Всегда был я.

Цепи побелели, отражая злость дьявола.

– Тогда я жду доказательств. – За всхлипами и причитаниями актёр не расслышал просьбу, и Балааширу пришлось медленно повторить: – Докажи. Используй пламя душ из водоворота и уничтожь цепи. Можешь даже спалить «Песнь сирены», клянусь, я не затаю обиды. Даже не стану атаковать в ответ.

«Каин» заскулил побитым дворовым псом.

– Ну же, – подначивал Балаашир, – смелее. Когда ещё выпадет шанс безнаказанно напасть на Владыку Смерти?

– Я не в лучшей форме. – Актёр нащупал ногой край бочки, неловко опёрся на крышку, залитую густым маслом. – То есть не в своём, не подходящем, в неудобном для меня теле. – В очередной раз поправившись, он поджал губы. Игра пришлась бы по вкусу неискушённой публике мортуумского амфитеатра. – Тебе ли не знать, что смертное тело порою становится сущей проблемой.

Дьявол поставил ногу на бочку, где, точно на сцене, выплясывал «Каин».

– И чьё же тело ты хочешь? – Бочка накренилась, встав на ржавый железный обруч. – Творца?

– Да адское пекло с тобой, – взвыл актёр. – О таком даже думать грешно.

– Однако Тэном ты не побрезговал. Или, правильнее сказать – Нихаэлем?

Бочка завалилась, откатилась вглубь трюма, с тихим стуком ударившись о борт корабля.

Широко раскрытые глаза, округлившийся рот, стройные ноги, вдруг переставшие искать опору, подсказали Балааширу, что маниту не знал, с кем многие годы делил тело.

– Я, я, я, – с придыханием заговорил «Каин», – я бы не стал, не посмел. Один из творцов… Нет. Нет-нет, это просто попытка ввести меня в заблуждение. Не думай, что я поддамся на гнусную ложь мертвеца.

Дьявол терял терпение:

– Контракт запрещает тебе говорить?

– Нет никакого контракта. Святые юбки ангельских женщин, я совсем запутался и не понимаю, отчего ты ко мне прицепился. Разве мало вокруг кандидатов на роль Каина?

Балаашир окончательно взбеленился. Со вскинутой руки соскользнула зелёная лента, разрезала рубаху на груди «Каина» и ловким червём прошмыгнула в дыру, где раньше билось смертное сердце. Мёртвая плоть затрещала, словно клочок раздираемой ткани. Бирюзовые когти вспороли кожу изнутри, раздвинули рёбра, обнажив маленький красный огонёк.

Актёр заорал, на сей раз от боли.

– Когда ты видел Каина в последний раз?

Маниту надрывал глотку, не видя и не слыша ничего вокруг. Тело зашлось судорогами, забилось мухой в паучьей сети, но когти Владыки Смерти держали душу крепче любых оков.

Пытка, придуманная Балааширом во времена становления Тиземпсиса, за долгую жизнь выручала не раз. Он давно не практиковался, однако помнил, что жертвы описывали боль как чудовищную, невыносимую, крайне жестокую. Одну дьяволицу, шпионку Лилит, как-то приставленную писчей к Совету, Балаашир истязал до иссушения души, пока от яркого пламени не остался серый, едва тлеющий уголёк.

Ослабив хватку, дьявол позволил «Каину» перевести дух.

– Когда? – повторил он.

Актёр качнул головой, белая струйка слюны протянулась от подбородка, прилипла к груди. Обливаясь мутными серыми слезами, пробормотал:

– В самом начале цикла.

Балаашир усмехнулся: духовные пытки всегда делали демонов сговорчивее.

– Где?

– В Тиземпсисе.

Дьявол нахмурился, отчего когти снова сжали душу актёра. Враг разгуливал по улицам столицы, и ни Совет, ни хозяин города этого не заметили. Оставалось надеяться, что сделка с Лираэль не коснулась чужих ушей.

– Какие указания тебе дал Каин?

– Нет. Я не знаю. – Захлёбываясь слюной, взвыл актёр. – Ничего не знаю. Я всего лишь танцор из амфитеатра. – По телу пробежала дрожь, и он невнятно затараторил: – Был. Был им. Но теперь я самый настоящий Каин. Меня ищут творцы, поэтому приходится прятаться. И контроля над водоворотом у меня нет. Не было никогда.

– Врёшь.

Балаашир сжал кулак, пытка продолжилась.

На сплетённом из вант гамаке зашевелился рой чёрных теней, натянулись канаты, просев под весом возникшего из тьмы человека. Свет бирюзовых цепей блеснул на начищенных сапогах.

– Крики несчастной души слышны на другом конце мира. – Данте свесил ноги над бочками.

– Ты вовремя, – отозвался Балаашир, ослабив плетение. – Может, в присутствии егеря паршивец станет более разговорчив.

Данте оглядел цепи и ярко-зелёные когти, торчавшие между рёбер Бриссы, словно тычинки из распустившегося цветка. На лице отразилось любопытство, которое егерь тотчас озвучил:

– И как же так получилось?

– Возникла необходимость обсудить важное дело, – не вдаваясь в детали, ответил Владыка Смерти. – Мне показалось, что корабельный антураж располагает к беседам. Согласен? – Он подмигнул «Каину», отчего тот разрыдался пуще прежнего. – А где тебя носило?

– Хотел обсудить не менее важное дело с Раздором, – сказал егерь. – Но он удрал, прикрывшись братцем.

– Что у тебя за проблема со всадниками?

Данте качнул гамак:

– Кроме той, что они хотят начать Эсхатон?

Его беззаботный тон Балаашира не убедил.

– Не похоже на искреннее желание спасти мир. Ты напал на Раздора, едва завидев.

– Всадники – это зараза. Не вырежешь сразу, пустят корни и отравят землю, опомниться не успеешь. А потом вместо одного сорняка придётся спалить весь сад. Предпочитаю обходиться малой кровью.

– Редкое качество для егеря.

Данте зашёлся мягким бархатистым смехом:

– Много ли егерей ты знаешь, чтобы сравнивать?

Замечание прозвучало уместно. В Аду визит егерей был сравним с пиратской чёрной меткой. Когда объявлялась охота, жители Преисподней бежали от жертвы, точно от ангельской святыни, отказывали в помощи и отклоняли предложенные контракты. Каждый знал – коли Самаэль снял ошейники с верных псов, кто-то сегодня не досчитается головы. И всякий надеялся, что гнев Владыки обойдёт его стороной.

Балаашир не имел привычки ссориться с Самаэлем, поэтому сталкивался с егерями всего пару раз в увеселительных заведениях Тиземпсиса, куда наведывался по молодости, дабы развеять тоску. О близком знакомстве с Диинтасом, случившемся три века назад, он предпочёл умолчать.

Не дождавшись ответа, Данте спрыгнул с вант, обошёл распятую девицу по кругу, задержался за хрупкой спиной. Актёр, в панике чуть не пустивший струю, запричитал:

– Ты обещал не вмешиваться.

– Разве? – вскинул бровь егерь.

– Да. На этом самом корабле, когда мы плыли сюда, – подвывая, ответил «Каин». – Сказал, что моя сущность не представляет интереса, значит, до меня тебе дела нет.

– До тебя, – Данте исчез и вынырнул из теней на краю гамака, – мне действительно дела нет.

Балаашир расценил фразу двояко: с одной стороны, егерь утверждал, что маниту в теле Бриссы его не интересовал, с другой – проявлял излишнее любопытство к ситуации. Актёр тоже подметил прозвучавший акцент:

– Так ты пришёл за Тэном? Тоже поверил, будто он здесь?

– К слову о Тэне, – вмешался Балаашир. – Ты кое о чём позабыл. – Он выпрямил руку, тряхнув связкой цепей на запястье. Звон металла раскатистым эхом пронёсся по трюму. – Шанкриа ему больше не угрожает, моя часть контракта исполнена. Будь любезен выполнить свою.

От мерцания света Данте прикрыл глаза:

– Шанкриа убил не ты.

– Она мертва. Уговор был такой.

Губы егеря растянулись в ядовитой улыбке, но, прежде чем с них сорвались пропитанные злорадством слова, в разговор ураганом ворвался «Каин»:

– Данте выполнит свою часть контракта, не сомневайся. Ни один егерь не хочет окунуться в Бездну. Никто в здравом уме не хочет. Поэтому контракты надёжны и всегда исполняются, в конце концов, это главное правило вселенной. – Актёр обвёл дьяволов мутным взглядом. – А всё почему? Да потому что я так повелел. – Заметив, как театрально закатил глаза Балаашир, поспешил оправдаться: – Ты ведь слышал, что душу первого егеря закалял Творец Гор, и наверняка знаешь, что демоны, прошедшие ковку, не могут лгать.

В тёмных глазах Данте острым клинком отразился бирюзовый свет. «Каин» этого не заметил, продолжив самозабвенно болтать.

– В Преисподней давно позабыли эту легенду, ведь она появилась, когда Хрустальный град ещё возвышался над нами. Тогда в Салту родился из морской пены маленький демон. Слабый, с хрупким панцирем, почти слепой, он долгие годы блуждал по дну в поисках еды и друзей, но всякий раз становился чьей-то добычей. Над бедняжкой насмехались русалки, играли, словно мячом, морские змеи, и избивали до полусмерти косоглазые креветки. Он был настолько ничтожен, что хищники брезговали им даже в самый голодный год. И спустя много лет, предавшись отчаянию, маленький демон решил всплыть на поверхность. В те времена это было запрещено, ведь яркое солнце над Салту в миг разрушало глубинную чешую.

Но демон решился, и тридцать лет потратил на то, чтобы сделать свой первый и последний вздох.

В день, когда крошечный панцирь поднялся над водой, в небе над Салту кружил ангел. Он сжалился над умирающим демонёнком, и, укрыв золотыми крыльями, отнёс бедняжку во Флумейн. Когда тело попало к Творцу Гор, от панциря остались два костяных осколка да несколько кривых багровых усиков, вскоре обратившихся в камень. Сам демон едва дышал.

Тогда, по просьбе ангела, Творец Гор поместил душу крохи в кузнечный горн и закалил адским огнём. Морская пена, из которой состояла душа, обратилась паром, впитала копоть и золу горячей печи, а после вырвалась из сопла яростной чёрной тенью. Демон потерял тело, и, преисполненный обидой и болью, помчался обратно в Салту, чтобы во мраке глубоких вод навеки спрятаться ото всех.

Однако море не приняло его. Вода растворяла тени, точно чернила, разрывала душу на части, но не приносила желанного покоя.

И тогда гнев малютки обратился на ангела – того, что спас его от верной смерти.

Демон возвратился к Творцу Гор и попросил выковать из своих останков два кинжала. Первый предназначался для души ангела, второй – для него самого.

В ярости демонёнок вознёсся к Хрустальному граду и, ослеплённый сиянием, тотчас сорвался с круга. В городе, где не существовало теней, для малютки не было места.

Он вынужден был отступить, спуститься в Эйкут и затаиться, учиться сражаться и оттачивать мастерство в надежде однажды встретиться с ангелом. Именно там, на Арене, заключая союзы в попытке выжить, демон обнаружил одну странность. Пожелай он приправить слова даже щепотью лжи, с языка всегда срывалась только правда.

Слухи о демоне, что говорит лишь истину, быстро разлетелись по Преисподней, и тогда…

Балаашир звучно зевнул:

– Это старая байка Тиземпсиса. Пьесу по ней ставили в амфитеатре десятки тысяч раз.

– Но всё случилось взаправду, – возмутился актёр. – Данте же здесь, настоящий. Значит, и легенда настоящая. И ангел тоже. Только я забыл, как его звали, – в растерянности протянул он.

– Гавриил, – подсказал Балаашир.

– Точно! – выпалил «Каин», но, вспомнив, что по-прежнему скован цепями, вмиг стушевался. – Никогда бы не подумал, что Владыка Смерти интересуется сказками.

– Мы с Гавриилом имели опыт знакомства, весьма печальный. К слову, – не без удовольствия добавил Балаашир, – я убил его прошлой ночью.

Они замолчали по разным причинам. Тишину нарушил Данте:

– Руины на площади Тесона – твоих рук дело. – Егерь не спрашивал, уверенный в своей правоте. – Я планировал устранить Гавриила сам. – За фальшивой любезностью проскользнула угроза.

– Зимой у тебя был шанс. – Владыка Смерти не дрогнул. – Но ты его упустил.

– Во дворце ты тоже не рвался в драку.

– Тогда я не подозревал, что в теле Регана скрывается ангел. Да и на воплощённого ткач не тянул. А ты, похоже, знал обо всём задолго до нашей встречи.

Голос Данте полоснул по ушам ржавым ножом:

– С Гавриилом у меня личные счёты.

Балаашир ответил с иронией:

– Были.

Егерь не счёл нужным продолжать спор.

– Прикончив ангела, ты помог Раздору призвать Войну.

Злость Данте забавляла Владыку Смерти, он даже позабыл о солнце, которое жарило спину всю проклятую ночь.

– Рейз справился бы и без моей помощи.

Впрочем, Данте не остался в долгу, укутавшись тенями, произнёс:

– А я всё гадал, с чего у тебя вдруг развязался язык.

– Будешь лить слёзы по ангелу или, наконец, пустишь в ход егерское очарование? – Балаашир указал на притихшего «Каина».

Данте поднял руки:

– О, нет, теперь я к нему не притронусь.

– То-то же, – зазвенел цепями актёр, – ни капли лжи от первого егеря.

Не удостоив «Каина» вниманием, Данте оскалился:

– А вот Владыке Смерти я посоветую не упускать шанс. Другого может не представиться.

Осознав, что инициатива вернулась к Балааширу, актёр задёргался. Бессвязные причитания заполнили трюм гулким жалобным эхом.

– Цепи, – напомнил Владыка Смерти.

– Твоё счастье, что Самаэль дал на это согласие. – В руке егеря появилась красная нить.

Балаашир не заметил, что голос его в предвкушении задрожал:

– Или твоё, ведь иначе контракт был бы нарушен.

Намотав нить на пальцы обеих рук, Данте растянул алую паутину. Цепи на теле Балаашира пришли в движение.

Вот он – момент, ради которого заключались контракты, бросок монеты на поле здравомыслия, когда сторона, уже получившая плату, решала, готова ли бросить вызов Бездне. Соблазн предательства всегда был велик. Как и страх.

Он натяжения цепей в смертном теле хрустнули кости. Ключица и третье ребро справа. Лодыжка и левое запястье. Данте ломал ткача, словно соломенную куклу, упивался властью, дарованной Самаэлем, и ждал, когда правитель Мортуума взмолится о пощаде. Так поступал каждый егерь с загнанной жертвой. Но он не подозревал, как часто Балаашир латал сломанные тела.

Наконец, красная нить лопнула, бирюзовые оковы осыпались на пол чёрной золой.

– Надеюсь, теперь ты не задержишься в Рэвилте. – Данте стряхнул с ладоней обрывки плетения. – И, возвращаясь в Ад, не забудь прихватить Грань. Этому плетению не место среди живых.

Балаашир слушал вполуха. Пламя водопадом хлынуло в душу, выбило воздух из лёгких. Мелко и часто дыша, выплёвывая зелёный ледяной пар, он силился удержать внутри смертного тела мощь дьявола.

Сбоку заскрипели бочки, занялись бирюзовым огнём ванты под потолком. В нише у дальней стены лопнула бутылка, масло янтарной змеёй поползло по полу. Треснула балка над головой, уровнем выше зазвенели стеклом лопнувшие фонари.

С лестницы донеслись шаги и встревоженный голос Йена:

– Эй, костлявый, ты, часом, совсем не издох?

В холодном бирюзовом свете на ступенях показались тяжёлые ботинки с тугой шнуровкой, тёмные льняные штаны с пятнами белого песка, серая рубаха и смурная физиономия в обрамлении белокурых волос.

Медленно, словно хищник, Данте повернул голову и, встретившись взглядом со всадником, сорвался с места.

Они исчезли одновременно, звякнул металл в темноте. Егерь вынырнул из теней у подножия лестницы, всадник возник рядом с гамаком с длинным мечом наперевес. Без лишних слов каждый снова пошёл в атаку.

В трюме, раскрашенном бирюзой и тенями, замелькали размытые силуэты, зазвенела, сливаясь с треском дерева, сталь. Размашистый удар Йена задел цепь на руке «Каина», вспышка света выбила Данте из тьмы, и всадник, схватив за горло, приложил егеря головой о пол. Тело Данте рассыпалось шелухой за миг до удара, чёрная дымка прошмыгнула за спину Йена. Кинжал с костяной рукоятью, метив в шею, рассёк воздух, развернулся и, исчезнув вместе с хозяином, ужалил полумрак в другом конце трюма. Всадник поднырнул под клинком, выставил ногу, помешав егерю сделать выпад, и резким движением снизу-вверх ударил Данте локтем под подбородок.

Оба вновь исчезли, в нише под лестницей раздались глухие удары и звон клинков.

Балаашир не успевал следить за поединком – всадник перемещался быстро, а егерь и вовсе пропадал из вида, полностью растворяясь в тенях. Как они находили друг друга в хаосе, царившем вокруг, даже для Владыки Смерти было загадкой. Он планировал поразмыслить об этом на досуге и, будь настроение подходящим, провести пару экспериментов, но для начала следовало обуздать собственный огонь.

Тело Кердена, привыкшее к боли и доселе вмещавшее тяжёлую душу дьявола, оказалось не готово к такому потоку. Всё равно, что ставить плотину из веток и глины на пути каменистого оползня – сметёт и разорвёт на части, и неважно, кем был при жизни – ткачом или пасечником. Оба полетят в Бездну да сгинут, точно сточный мусор. Не к этому финалу Балаашир готовился последние триста лет.

Йен вылетел из темноты, приложился боком о бочку, сверху диким коршуном спикировал егерь. Ясно различив хруст рёбер, Владыка Смерти вспомнил о Кердене. Пламя восстановило кости и залечило плоть, но трат оказалось слишком мало.

Доски под ногами вибрировали, наливались бирюзой извилистые трещины, наполнялись светом узкие щели. Истошно вопил «Каин». Слов было не разобрать, голос сливался с низким гулом, наполнившим воздух затхлого трюма. Также гудело солнце Фоэдо перед вспышкой.

Воспоминание о первом круге зародило в мыслях Балаашира идею. Небольшой выброс магии, рассеянной, без чётких границ плетения, не повредил бы кораблю, но вполне мог уберечь от распада хрупкое тело ткача.

Прикрыв глаза, дьявол сконцентрировал пламя на кончиках пальцев. Увы, сосредоточиться не удалось – даже сквозь опущенные веки Балаашир различал силуэты Данте и всадника, точно яркие всполохи белого и красного света посреди лазурного океана.

Они мешали.

Втянув воздух через сжатые зубы, Балаашир процедил:

– Прочь с моего корабля.

Вспышка магии озарила трюм, осветив каждый уголок. Ослеплённый, егерь рухнул на одно колено, чем тотчас воспользовался Йен. Ударом под дых опрокинул Данте на спину, схватил за грудки и, подняв, швырнул в борт корабля. На силу не поскупился – тело егеря пробило доски, и, пролетев с три дюжины ярдов, упало в воду неподалёку от берега.

Брань застряла у Балаашира в горле.

После поглощения хозяйки мотыльков фрегат ослаб на правый борт, и по насмешке судьбы удар пришёлся именно туда. В пробоину хлынула вода, следом просочился самый заклятый враг – ненавистный, дери его ангелы, солнечный свет.

По счастью, удача не показала Балааширу пухлые ягодицы – обычная течь помогла решить проблему с избытком пламени. Бирюзовые нити залатали дыру, зашипели, точно яйца на раскалённых камнях. Пришлось постоянно питать плетение, чтобы свет Планарии не отправил на дно любимый фрегат.

– Балаашир, что они творят? – проверещал «Каин». С появления Йена рот его не закрывался ни на секунду. – Они ведь не всерьёз? И Война, это же всадник войны, да? Эсхатон начался? Нам всем нужно вернуться в Ад, в Рэвилте больше не безопасно.

– Заткнись, – рявкнул Владыка Смерти. – Просто, – не сдержавшись, прикрикнул: – заткнись!

«Каин» всхлипнул, втянул белёсую соплю и уставился на берег, видневшийся через пробоину.

Сражение продолжалось на острове. Солнечный свет давал всаднику преимущество, и Данте вынужденно отступал, защищаясь и успев порядком изваляться в песке. Очередная атака сбила егеря с ног, Йен появился рядом верхом на коне. Копыта врезались во влажный песок, оставив у воды глубокий след. Данте откатился, увернулся от копыта, просвистевшего в дюйме от уха, нырнул под коня и, вонзив кинжал глубоко в плоть, вспорол животному брюхо.

Скакуна это лишь раззадорило. Рана занялась огнём, и, конь, встав на дыбы, приложил егеря копытами в грудь.

Балаашир скривил лицо, уж слишком живо помнил, как это больно.

От удара Данте растянулся на берегу, тяжёлыми шагами, будто в марше, конь принялся вбивать егеря копытами в землю.

Мертвецы тем временем взялись за работу, и корабль начал быстро набирать ход.

– Веди правее, на северо-восток, – сказал Балаашир.

Носовая фигура каркнула канатами над бушпритом, развернула судно кормой к солнцу. На несколько минут егерь со всадником исчезли из вида.

Вмешиваться в сражение Владыка Смерти не собирался. Издохнет Данте – туда и дорога. В Преисподней станет на одного егеря меньше, а с Балаашира снимутся обязательства по второму контракту. Необходимость держать Тэна подальше от Грани доставляла определённые неудобства, поэтому дьявол бы не огорчился, сбросив с плеч лишний груз.

За Йена он не беспокоился вовсе. Убить всадника Эсхатона и без того было делом непростым, а если кому и удавалось, всадник не умирал, а лишь возвращался в клетку.

Будто в насмешку, в пробоину влетел Йен. Плетение удержало тело всадника снаружи, чего нельзя было сказать о его ярости. Ухватившись за руслень, он оторвал щёку от нитей и зарычал, точно взбешённый бык.

Следом прилетели кинжалы. Один пробил предплечье всадника, пригвоздив руку к борту, второй – разрезав плетение, исчез в темноте трюма.

Лицо Йена утратило человеческие черты, обратилось маской неукротимого бешенства. Раскачиваясь на одной руке, словно вяленая сардина, всадник сжал зубами костяную рукоять и, вытащив кинжал, швырнул его в море. Проступившая на коже кровь загорелась, как и раны на теле коня парой минут ранее.

Владыка Смерти, давно привыкший к способностям всадников, проговорил:

– Я возвращаюсь в Эрлун. Не задерживайся, развлекать Раздора мне не с руки.

В ладони Йена блеснула монета, оттолкнувшись, он спрыгнул с корабля и мягко, верхом на коне, приземлился на чёрно-алые волны, будто под ногами была земля, а не капризное море. На кончиках белых волос заиграли отблески пламени, лезвие меча загорелось, и всадник замахом отправил в сторону острова волну огня.

Удар прошёлся по берегу пылающей косой, срезал верхушки многострадальных пальм, опалил стволы и поджёг листву.

Балаашир возвёл взгляд к небу:

– Ну что за дети.

Вопиющее, непростительное расточительство. Ярость Войны да в нужное бы русло.

Поразмышлять, куда применить силы всадника, дьявол не успел. Отовсюду зазвучал топот копыт, воздух вокруг корабля замерцал рубиновой пылью.

– Не вздумай, – прошептал Балаашир.

За спиной Йена собиралось горящее воинство. Тысячи закованных в броню всадников с мечами и копьями, щитами и луками обретали очертания, вырастали из рубиновых искр, слетавших с меча Войны.

– «Сирена», дорогая, – пискнул Владыка Смерти, – прибавь ходу. Скорее.

Не жалея магии, дьявол раскрыл и наполнил ветром паруса. Заскрипел такелаж, взвыли призраки на реях.

Звякнула щитами конница.

– «Сирена», милая. – Балаашир не сводил взгляда тени, лежавшей на воде вблизи скал. Места, где гора закрывала море от обоих солнц.

Облако рубиновой пыли во главе с Йеном двинулось к берегу. Под каким бы кустом не прятался Данте, пламя Войны обратит его в прах вместе с островом, а, может, и самим морем.

Бушприт грузным тараном ворвался в тень, задышали полной грудью паруса на фок-мачте. Плетение в пробоине перестало шипеть, остыл обласканный солнцем штурвал. Прохладный сумрак накрыл палубу, зажглись кормовые огни.

Балаашир щёлкнул пальцами. Последним, что он увидел в Наранте, была несущаяся к берегу орда с огненной бурей за плечами.

На полном ходу фрегат вошёл в русло Элиры, пробороздил речное ильное дно, смёл носом деревянный причал, зацепил гранитный бордюр на набережной и, пробив бушпритом крышу корабельной мастерской, встал, дав крен на правый бок.

Владыка Смерти придержался за лестницу, похлопав по перилам, сказал:

– Прости, дорогая, я всё исправлю.

«Песнь сирены» ответила стуком бочек и треском древесины.

– Вёсла, я понял. – Балаашир повернулся к «Каину». – Клянусь Преисподней, тебе лучше начать говорить, трусливый чёрт. За этот корабль я любую душу наизнанку выверну.

Тело Бриссы безвольной куклой болталось на цепях.

Прошлёпав по мокрому полу, дьявол забрался на бочку, по крышку утопленную в воде, оттуда тремя прыжками подобрался к пленнику. Не дотянувшись, убрал цепи. Тело скользнуло в воду, по пояс окатив халат брызгами.

Души маниту в развороченной груди больше не было.

От ругательств Балаашира у Кердена заалели уши. Списку бранных слов, умело соединённых с описанием действий весьма непристойных и местами даже абсурдных, позавидовали бы столичные пьянчуги. Более того, зауважали и предложили бы пропустить стаканчик-другой, слушая необычный матросский слог.

– Он мёртв? – спросил Керден, когда воздух в груди иссяк, и словесная бравада сменилась краткой передышкой.

«Хуже. Съеден Бездной».

– Уверен?

Голос дьявола захрипел от злости:

«Уверен ли я? А как ты, жемчужину тебе в раковину, думаешь? Если бы поганец удрал в Ад, я выследил бы его по пламени. Но следа нет. В этом бесполезном дохлом теле ничего нет. И я скажу, кого за это стоит благодарить. – Он пнул труп в плечо, затем ещё раз и ещё, с каждым ударом выплёвывая слова. – Егерь, вошь сухопутная, отомстил мне за ангела. За треклятого пернатого ангела! Метнул второй кинжал прямиком в душу этого болванчика. Думал, я не замечу. И знаешь, я ведь и правда не обратил на это своего поганого внимания. Столько трудов русалке под хвост!»

Тело Бриссы погрузилось в воду по шею, и Балаашир, известный бережливостью и трепетным отношением к мёртвым, сжёг труп, а после растоптал искры, звонко шлёпая по воде босыми пальцами.

«Чтоб тебя. Чтоб тебя. Чтоб тебя!»

Керден не сопротивлялся, наблюдал, как нога по щиколотку погружается в воду, выплёскивая досаду Балаашира:

– Хоть что-то из сказанного «Каином» будет для нас полезным?

«Легенда о первом егере? От неё нет толка. Как и от факта, что паршивец родом из моего города и действительно ставит бездарные пьески в амфитеатре. – Дьявол рассвирепел, рявкнул: – Моём амфитеатре! Поверить не могу. – Он совсем по-людски схватился за голову. – Жалкий актёришка заключил контракт с Каином прямо у меня под носом».

– Это уже случилось, забудь. Сейчас лучше сосредоточиться на том, как их сделка отразится на Рэвилте.

«Никак, потому что актёр испустил дух. И, если Каин позволил этому случиться, значит, марионетка исполнила свою роль».

– Ты не мог бы выражаться яснее? – попросил Керден.

«Не моя вина, что ты непроходимый тупица. Актёр стал не нужен, и от него избавились, да так, что души не сыщешь. Нас водят за нос. И очень умело».

– Каин не мог этого просчитать. Встреча Йена и Данте – случайность, как и то, что ты рассказал егерю про Гавриила.

Голос Балаашира угрожающе зашелестел:

«Намекаешь, что я виноват в смерти актёра? Сболтнул лишнего и поплатился? Да не будь меня в вашем смердящем жизнью мирке, Рэвилт уже бы пылал в точности, как Планария. А ты выл и бился бы в фонаре над входом в портовый кабак».

– Не думаю, что водоворот определил бы мою душу в Мортуум, – поддел дьявола ткач. – Скорее в Эйкут или Аррион.

«До Арриона ты не дорос», – фыркнул Балаашир.

Керден окинул взглядом бочки, дыру в корабле и развороченную мостовую с толпой озадаченных мертвецов.

– И что теперь?

Дьявол замолчал, а после нехотя признался:

«Теперь нам понадобится помощь Лираэль», – и обратил взор на гончую.

Глава 7. Слепец и хитрец

«Беда не в том, что не имеем мы чистого сердца, а в том, что, имея его, отрекаемся мы от заветов, забываем о праведности и закрываем глаза, когда впускаем в душу любовь».

Отрывок из пьесы, исполненной сиреной на побережье Каэрна

Тени расползались неохотно, полевыми мышами зарывались в листву, разбросав густые хвосты, прятались в норы, залегали у корней пышных кустарников. Особо ленивые растянулись вдоль кромки леса, дразня солнце кривыми ветвями и прохладным сумраком, по-хозяйски блуждающим по подлеску. В нём, укрытая лопухом и крапивой, лежала гончая. От кучи костей её отличали лишь бирюзовый огонь, что порою разгорался в глазницах, да взгляд иногда излишне осмысленный. Будто по ту сторону угольков таились чужие глаза, холодные и злые, с высокомерием взиравшие на умирающий мир.

В том, что Рэвилт одной ногой уже стоял в могиле, сомнений не возникало. Если восход Планарии получалось объяснить тяжестью лишних душ, то появление Мора разрушало теории, закрывало лазейки и задавало единственный возможный курс – Эсхатон. Исход, от которого Лирэ смогла убежать на родной земле, всё же нагнал её здесь. И на сей раз удрать не удастся – в этом она убедилась, пока слушала рассказ всадника.

В Салту Виарин убил Мора, но, в силу собственной жадности, приберёг истощённую душу. Что демон планировал с ней сделать, так и осталось загадкой, ведь почти сразу с трофеем пришлось расстаться. Назло егерям Виарин отпустил всадника, и крохотный огонёк устремился в водоворот.

Очнулся Мор уже в Рэвилте, в глухой чаще елового леса. Вылупился из яйца, как новорождённая душа. О прошлом помнил мало, о настоящем не знал ничего. Пару недель провёл в гнезде с тремя птенцами, пока одного изнутри не сожрали черви, второму изгрызла глаза неизвестная хворь, а третий срыгнул свой желудок на лапы матери. Птица, очевидно, сочла птенчика проклятым и следующим утром улетела в степи на угодья более плодородные.

Благо крылья к тому моменту окрепли, пламя почивших наполнило душу, и скромных сил хватило, чтобы покинуть гнездо, не переломав кости.

На земле пламя напрочь иссякло. Несколько месяцев Мор провёл, скрываясь от хищников и избегая встреч с забредавшими в чащу маниту. Но силы не восстанавливались.

В тюрьме он по наивности полагал, что душе не хватает простора – свободы, о которой грезили заключённые, однако причина крылась в чём-то другом: в знании или воспоминаниях, которые после Чистилища стали для него недоступны. Абигор знал, что черпал силы в болезнях, подобно паразиту, питался муками жертв и разносил чуму, словно поветрие. Как всадник, он был частью каждого Эсхатона, но после второго визита в Чистилище не ведал иной жизни, кроме заточения.

В Рэвилте для Мора всё было ново. Здесь он обнаружил, что дерево не гниёт, когда он садится на ветку, не высыхает мох, когда лапы касаются влажных корней, и лисы не харкают пеной от одного его взгляда. Удел всадника Эсхатона, на который его обрёк Михаэль, исчез вместе с прошлым. Спустя тысячи лет заключения, Абигор получил, что желал.

В стремлении познать мир минула весна, за ней – лето, и на заре осени, когда лес окутал первый туман, Мор столкнулся с человеком. Девушка, держа стрелу на тетиве, шла заячьей тропой, прислушиваясь и озираясь по сторонам. Сюда её привели голод и безрассудство, что часто шли рука об руку. Всадник наблюдал за смертной с ветки, раздумывая, стоит ли приближаться, и, протянув звонкое «ку-ку», всё-таки полетел следом.

Его заметили раньше, чем серые крылья затерялись в тумане. Маниту в облике золотого бурундука взобрался по стволу и с интересом уставился на невзрачную птицу. Впрочем, любопытство быстро сменилось агрессией, и на верхушке старой сосны завязалась драка.

Потеряв в бою добрую половину перьев, Мор одолел противника и поспешил впитать его облик. Это произошло случайно, по наитию или в силу давней привычки, но побитая птица вдруг обернулась грызуном с пушистым хвостом и золотистой шерстью, а после, ошарашенная, с визгом упала в куст орешника. Там Абигора и нашла девушка, отругала, точно ребёнка, и предложила взобраться на плечо.

Позже Мор узнал, что охотницу звали Мисаррой. Жила она в деревушке неподалёку, где почиталась за целительницу, иногда выбиралась в лес, собирала травы в полях и много лет водила дружбу с ныне покойным маниту. Хотя дружбой их отношения назвать было сложно. Демон питался огнём смертной души, взамен играл роль послушного домашнего зверька.

Абигор не стал упускать шанс – примерил маску и предпочёл сыграть роль питомца-бурундука со странным именем «Рики». И всё было бы хорошо, кабы осенним вечером Мисарра не последовала за тенью и не нашла на тракте ткача.

С тех пор душа всадника не знала покоя.

Мор хорошо помнил разговор с Ваалберитом и понимал, что не стоит раскрывать свою сущность кому ни попадя. У всадников Эсхатона было много врагов, и каждый желал попировать на костях. Каково было удивление, когда он узнал, что под личиной Кердена скрывался Балаашир.

Должно быть, до второй чистки Абигор ненавидел Владыку Смерти столь же рьяно, как Йен и Рейз. Но печи Чистилища выжгли былые чувства вместе с памятью, и вместо ярости душа преисполнилась грустью. Балаашир, который создал клетки над Бездной, долгое время возглавлял Эсхатоны, направлял и обучал всадников, ныне, как и Мор, прозябал в забытом творцами мирке. Разве это не было наказанием? К тому же Абигор не видел смысла в запоздалой мести. Сотни веков в тюрьме сделали его терпимым к чужим ошибкам, научили смирению и, сколь непривычно не звучало бы слово – прощению. Всем воздаётся за грехи, а у всадников их накопилось сполна.

Однако от мелких пакостей Мор всё же не удержался: задирал и подначивал Балаашира, заставляя явить смертным своё истинное нутро. И пусть всадник не преуспел, зато душу отвёл.

Гончая махнула хвостом, сбив с лопуха капли росы, выгнула спину, вонзив в землю костлявые лапы. Бирюзовые огоньки затрепетали, и Лирэ, ощутив на спине тяжёлый взгляд, отодвинулась от теней, подставив плечи тёплому солнцу.

После ночи, проведённой в сырости и холоде, свет Планарии не казался губительным, по-прежнему искажал цвета, окрашивая мир в оттенки Преисподней, и навевал воспоминания весьма неприятные, но не пугал, как в день восхода второго солнца. Обволакивал, точно махровое покрывало или любимая домашняя шаль. Колючая, с прижившейся в уголке молью; из тех, что стоило выбросить, да пользы пока было больше, чем вреда.

Лирэ подтянула колени к груди, положила ладони на плечи. Пока Мор говорил, синие бретели на платье успели нагреться, кожа впитала тепло, разогнав толпу мелких мурашек.

– Думаю, Михаэль получил полный контроль над Мисаррой, когда она узнала о смерти брата, – сказал всадник.

Абигор сидел на земле, привалившись спиной к полуголой осине, кончик сломанного крыла влажными перьями касался травы. Вместо второго крыла из-под лопатки торчал обломок кости. Внешне Мор оставался тем же стариком, которого Виарин повстречал в тюрьме Салту, только глаза утратили слепую белизну, став пепельно-серыми, живыми.

– В Груне он воплотился, и город тотчас обратился в стадо фанатиков. Ты знаешь, как это бывает. – Тэн кивнул, и Мор с натугой продолжил: – Потом Михаэль отправился в столицу, собрал ткачей и перенёс на побережье, чтобы они атаковали дракона, когда тот сунет нос из Эсадры. Священников отправил собирать паству в деревнях, а особо верующих взял с собой на равнины, охотиться за отступниками. То, что все мы оказались в одной деревне… – Абигор перевёл дух.

– Не случайность, – заполнил Тэн затянувшуюся паузу.

Он стоял в стороне, вполоборота к солнцу, отчего на коже играли тени, делая лицо мрачным, укрытым вуалью не до конца развеявшихся сумерек. В коротких взъерошенных волосах путался запоздалый рассвет, окружая голову невесомым ало-золотым ореолом.

– Теперь Михаэль возглавляет Эсхатон, – согласился Мор. – Он точно знал, где вас искать.

– Боюсь, что о тебе ему тоже известно, – в тихом голосе Тэна прозвучала печаль.

– Я себя не выдавал. А необходимость держать Рики поблизости скорее каприз Мисарры, нежели желание Михаэля. – Абигор вытянул ноги, подставив лучам жёлтые потрескавшиеся стопы. – Ангел позабыл обо мне, едва увидел в небе дракона.

– Надолго ли? – откликнулся Тэн. – Не забывай, что семя порчи вернуло тебе силы Мора, а, значит, всадников у нас снова пятеро.

– Я не заключал контракт с Михаэлем и останусь верен тебе, как и обещал.

– А с Балааширом? – вмешалась Лирэ. Мор повернул голову, на изъеденном морщинами лице отразилось недоумение. – В прошлом Балаашир направлял Эсхатоны. Всадники заключали контракты с ним?

– После Чистилища он обещал нам дом, безопасное место в обмен на службу. – Абигор коснулся затылком сухого ствола, ответил с сарказмом. – Клетки над Бездной – место весьма безопасное.

– Виарин бы не согласился, – парировала девушка.

– Виарин, – с гортанным акцентом протянул всадник, помолчал, отыскивая имя в памяти. – При чём здесь храм в Никсии?

– Храм? – не поняла Лирэ.

Абигор прищурился, размышляя, был ли вопрос провокацией:

– «Ви’Ар Ин» на языке Каэрна означало: «Если ищешь надежду, смотри в небеса». Эта надпись венчала храм в Никсии. По крайней мере, так мне сказал Ваалберит.

«Ви. Ар. Ин», – в мыслях повторила Лирэ.

Фраза, которую Лираэль не смогла вспомнить в день раскола, засела в голове демона столь крепко, что стала именем после его рождения. У Виарина не было ничего своего – имя, прозвище, облик, плетения, даже цель – всё состояло из воспоминаний творца, осколков памяти, оставшихся после того, как душа Лираэль развалилась на части.

Лирэ посмотрела на Тэна:

– «Если ищешь надежду, смотри в небеса» – ты произнёс эти слова, когда мы были на маяке. И всякий раз отводил взгляд, стоило мне назвать демона по имени. Ты знал.

Тени на лице творца стали темнее.

– Это не тайна.

– Для тебя. Чего ещё ты мне не сказал? – По сжатым губам Лирэ поняла, что ждать ответа не стоит, поднялась, стряхнула с подола прилипшие листья. – Вот и вся твоя искренность. Очередное пустое обещание.

– Я не лгал, – выпалил Тэн слишком быстро. – Просто об этом не заходило речи.

– Вот как? Знаешь, я бы спросила, – с издёвкой сказала она, – но беда в том, что я не знаю, о чём следует спрашивать. – Голос прозвучал громче, выдав неуместное беспокойство. – И я устала повторять, что я – не она. Я не Лираэль!

Гончая высунула пасть из-под лопуха, на влажной листве заиграли бирюзовые отблески. Лирэ прикусила язык. Виарин велел добиться расположения Тэна и убедить Балаашира, что прошлые договорённости в силе, несмотря на раскол души, однако с каждым неосмотрительно брошенным словом, оба плана летели саламандре под хвост. Лирэ не могла заручиться доверием человека, которому не доверяла сама, а Владыку Смерти вообще упустила из вида. Небось, от негодования Виарин залил клетку огнём и вырвал оставшийся рог.

Абигор будто не слышал разговора и, погружённый в раздумья, произнёс:

– Надпись подходила для храма. У меня почти не осталось воспоминаний, но сияние Хрустального града над Каэрном помню, словно видел вчера. Девять хрустальных столпов, искрящихся в свете трёх солнц, и кристальный дворец в середине. Мерцающий, яркий, способный выжечь глаза, когда солнца замирали в зените. За всю жизнь я не видел творения прекраснее.

Лирэ отмахнулась от ностальгии старика, подобрав колкость, вдруг осеклась. Случайная фраза зазвенела в ушах тревожным колокольчиком.

– Из Каэрна был виден Хрустальный град? Разве Каэрн не принадлежал смертным?

Сбитый с толку Мор хлопнул седыми ресницами. Ответ нашёлся у Тэна:

– Каэрн – десятый круг Ада. Был им когда-то. – Он поднял лицо к небесам, разглядывая редкие облака. – Раньше исчисление шло в обратном порядке. Аркс был первым, Каэрн – последним. Над ним, стоя на девяти столпах, возвышался Хрустальный град. После раскола Каин многое изменил.

– Каин, – повторил Абигор, словно эхо. – Кто это?

– Давний враг. – Тэн покосился восточный горизонт. – Нам стоит продолжить путь. – Взгляд скользнул по Лирэ от лодыжек, обтянутых лентой сандалий, до шнуровки сарафана, туго затянутой на груди. – Если ты согрелась, – добавил он почти шёпотом.

– Что это? Забота? – Девушка вскинула подбородок. – Ты заковал меня в цепи, отрезал от пламени, заставил ночевать в холодном лесу, а теперь справляешься о здоровье? Не слишком ли поздно?

Упрёки Тэна не смутили:

– Всё ради твоей безопасности.

– И от кого ты хочешь меня защитить, заковав? – Лирэ упёрла руки в бока, цепь растянулась между запястьями голубой бахромой.

– От самой себя.

Девушка фыркнула, подражая Виарину, произнесла тоном, не терпящим возражений:

– Верни мне доступ к пламени.

– Нет.

От сухого, невозмутимого ответа захотелось рыдать, топнуть ногой и заголосить на округу, точно ребёнок, не получивший леденец на празднике. С отчаянием и надеждой, что жалкий трюк смягчит упрямое сердце. Но Лирэ отвлеклась, ощутила касание жаркого ветерка, примчавшегося с востока, колючего и беспокойного, пропитанного дымом и серой. Он обдал степи затхлым дыханием, зашумел молодой листвой, всколыхнул шёлковые травы у ног. Стебель полыни прильнул к лентам сандалий, и Лирэ заметила, как бледная макушка цветка окунается в алый солнечный свет. Тень, лежавшая на земле, стала короче, а затем мир резко тряхнуло.

Земля задрожала, пыль взвилась в воздух, будто по полю галопом пронеслась тяжело вооружённая конница. Красный свет, разлитый над миром, стал ярче, насыщенней, а небо, доселе отливавшее мягким пурпуром, скрылось за густой рубиновой вуалью. И из-за знойного кружева, словно сквозь плотную занавеску, взирало на Рэвилт полуприкрытое око Планарии. Пылающий мир на треть поднялся над горизонтом, и теперь среди огня отчётливо различались тёмные пятна высыхающих океанов да пепельный песок раскалённых пустынь.

– Что происходит? – Лирэ ухватилась за ствол молодого клёна, трясущего листвой в такт дрожащей земле. – Почему Рэвилт опускается?

Причина была известна – мир приближался к Преисподней из-за избытка душ, однако сейчас он не снижался, как прежде. Рэвилт падал. И причина на то явно была иная.

– Из-за Каина? – предположила она.

– Нет, – отозвался Мор. – Это Йен. Он созвал пылающее воинство.

– Что ещё за воинство?

– Орда горящих душ из Фоэдо. – Всадник взялся за ветку, подтянулся, неловко встав на ноги. – Йен призывает их в конце каждого Эсхатона, чтобы ярость войны превратила мир, – дряхлый палец указал на Планарию, – в это.

– Но Эсхатон ещё не начался.

– Трое всадников пришли в этот мир. Эсхатон сейчас в самом разгаре.

– В Откровениях не было ни слова о пылающей орде, – не уступала Лирэ. – А Эсхатон начинается с прибытия всадника Смерти.

Она поняла, что ошиблась, когда Тэн, понурив взгляд, отвернулся.

– Рейз так сказал? – За шелестом листвы тихий голос творца прозвучал едва различимо.

Её обманули. Снова.

– Эсхатон начинается с приходом Раздора, – с горечью сказала Лирэ, чувствуя себя той же наивной деревенской девочкой, что стояла на коленях в церкви Ортиса и просила Отца о милости. – Правда очевидна настолько, что не хочется верить. – Дрожь земли стихла, и Лирэ, прикрыв лицо от солнца и пыли, с усталостью добавила: – Был ли хоть кто-то, кто мне не солгал?

Болезненно-жёлтое лицо Мора выглянуло из-за ветвей:

– Улеглось. Йен отозвал орду. – Ноги подкосились, всадник с протяжным хрипом припал на колено. Тэн подоспел на помощь, но Абигор лишь отмахнулся. – Оставь, я слишком слаб для этого облика. Будет проще, если дальше компанию вам составит Рики.

– Как скажешь, – согласился творец.

– Подыграйте, будто взяли в попутчики маленького капризного зверька. – Мор зашёлся кашлем, сплюнул в кулак. – Но сначала расскажите, чем завершился прошлый Эсхатон.

Кровь прилила к лицу. Виарин был одним из тех, кто застал последние минуты Планарии, но вряд ли бы захотел делиться знанием. С другой стороны, на маяке Лирэ упоминала, что была свидетельницей гибели мира, и молчание сейчас Тэн мог расценить как очередную ложь.

– Всадники выступили против Михаэля, но не преуспели, – ответила она, намеренно избегая деталей. – Ангел вернул их в клетки.

– Значит, Йену не хватило сил, чтобы удержать орду, – заключил Мор.

– Или он понял, чем чревато падение Рэвилта, – добавила девушка.

– Нет. – Всадник опустился на колени, зашипел сквозь зубы, поправляя сломанное крыло. – Орда – это ярость. Слепая и бесконтрольная. Пока Йен ведёт за собой пылающее воинство, он не осознаёт происходящего вокруг. Один из нас его направляет. Чаще всего – Смерть.

– Тогда зачем призывать орду сейчас?

– Не знаю. Возможно, то был вынужденный шаг. Где-то в Рэвилте идёт война?

Тень Тэна заслонила всадника от солнца:

– Мелкие стычки между Эсадрой и Тернортом. Далеко до крупных сражений.

– Тогда, боюсь, ответов у меня нет. – Ветер подхватил серую прядь сальных волос, разметал по лицу Мора, словно плотную паутину. – О всадниках я знаю лишь по рассказам Ваалберита.

Ошибку, допущенную в Салту, Лирэ запомнила надолго. Желая освободить особо буйных заключённых, Виарин спустился на нижние ярусы тюрьмы, где повстречал пятого всадника Эсхатона. Знакомство показалось удачным совпадением, и только в Арке демон узнал, что в тот день вляпался по самое горло. Незадолго до встречи Ваалберит заключил сделку с Мором – освобождение в обмен на разговор с мятежником. И, пока всадник развлекал Виарина беседой, егеря окружили тюрьму и атаковали дракона. Мышеловка захлопнулась, а любопытный хомяк так и не отведал заветного ореха.

На сей раз Лирэ не стала юлить:

– Ты знал, что Ваалберит это Самаэль? – прямо спросила она.

– Для смертной у тебя крайне неудачные шутки. – Всадник смахнул с лица седую прядь, несколько волосков остались на пальцах.

– Я не шучу. Он использует образ Ваалберита, чтобы не появляться на публике в истинном обличии. Поэтому многие полагают, что Самаэль не покидает Аркс. Ты один из немногих, кого угораздило заключить сделку с творцом.

– Угораздило, – прохрипел Мор, – и правда. Мне обещали свободу, а в итоге снова посадили на цепь Эсхатона. Я тот же пленник, только клетка стала чуть больше.

По дряхлому телу пробежала дрожь, серые перья обросли золотистой шерстью, и спустя мгновение на траве сидел не старый побитый ангел, а крохотный бурундук с мягкой лоснящейся шёрсткой. В чёрных глазах-бусинах отражались половинки красного солнца.

В путь двинулись сразу, маленькой молчаливой процессией с угрюмым творцом во главе и тощим грызуном в роли замыкающего. Мор то и дело отставал, путался в стеблях вьюна и подскакивал на ярд всякий раз, когда крапива касалась влажного носа. К полудню всадник-таки снискал сочувствие в чёрствой душе Балаашира, и гончая, натянув мешок глубоко на морду, склонила голову, позволив бурундуку взобраться на спину.

Отряд тотчас пошёл быстрее, однако радости Лирэ не испытала. Всё чаще поглядывала на Абигора, в блаженстве раскинувшего лапы и беззаботно гревшего пузо на солнце, кусала губы и мечтала хотя бы на миг занять его место.

Скорый переход по бездорожью изматывал. Трава кусала лодыжки, застревала в сандалиях, степные колючки жалили кожу. Вставшее в зенит рэвилтское солнце припекало голову, Планария жарила спину, словно гигантская сковорода. Ветра не было вовсе.

От духоты тело покрывалось потом, платье неприятно прилипало к бёдрам.

После полудня, когда над полями поднялось знойное марево, Лирэ вспомнила о Планарии, о тёплых летних днях, что предшествовали Эсхатону. Тогда она вместе с культом и всадниками пряталась в крепости в горах и потому не застала жары, за месяц сгубившей плодородные земли. Высох урожай на плантациях, сады зачахли, пересохли реки, и отступили от берегов моря.

От мыслей о воде рот наполнился вязкой слюной. Утром Лирэ удалось смочить губы прохладной росой – этого бы хватило до сумерек или ближайшего поселения, которое она надеялась увидеть немногим за полдень, но в жару силы быстро иссякли, и вскоре девушка могла думать только о воде.

За пару часов до заката она сдалась.

– Я голодна, – сказала Лирэ. – И хочу пить.

Гончая подняла морду, сверкнув бирюзовыми угольками.

– В отличие от вас я всё ещё смертная, – добавила Лирэ.

– Да, прости. – Тэн оглядел алые поля, простиравшиеся на лиги вокруг, признался: – Я забыл.

Ей стоило сказать раньше, пока вдалеке виднелись багровые пятна рощ. Небольших, но в них могли прятаться пруды или болотные заводи – Лирэ бы не побрезговала. А ещё птицы и мелкое зверьё, которое гончая могла бы поймать.

Живот звучно откликнулся на мысли о жареном мясе.

Бурундук пробежал по спине гончей, скатился по мешку, натянутому на глаза, и, ухватившись задними лапами за ноздри, указал золотистым пальцем на горизонт. Псина тряхнула головой, и, получив пушистым хвостом в глаз, глухо зарычала.

– Что там? – спросил Тэн.

Мор почесал пушистый загривок, обратился мышью и юркнул в мешок, между рёбер гончей протиснулась мохнатая голова. Всадника не смущало, что он, забравшись в оживший скелет, болтался над землёй кверху лапами и, точно плетью, бил хвостом по жёлтым костям.

Гончая выдохнула сноп зелёных искр, огоньки осели на лист лопуха, образовав символ.

– Башня, – прочитал Тэн. – Далеко? – Мор завертел головой, словно сдуревшее водяное колесо. – Сделаем остановку, – согласился Тэн. – Сможете раздобыть что-то съестное?

Костлявая лапа гончей выцарапала на земле символ: «Да».

Они разделились – марионетка Балаашира умчалась на запад, Мор дикой кукушкой полетел следом. Тэн и Лирэ двинулись на север, куда указывал всадник.

В надежде скоротать время девушка завела разговор.

– Итак, Хрустальный град стоял на девяти столпах. Каин разрушил их, поэтому город пал?

– Никто не знает наверняка. Когда я вознёсся из Никсии, кристальный дворец уже рассыпался на части, а Каэрн походил на решето. Земля осыпалась, словно мука через сито. Обломки уничтожили всё живое в Фоэдо и продолжали скатываться до Аркса. Одно солнце погасло. Водоворот подхватил его, растёр в порошок и обратил в пыльную бурю, которая потом много лет окружала Чистилище. Из лун уцелела только одна.

– Ледяная?

Тэн сбавил шаг:

– Вспомнила?

– Пару моментов, – слукавила Лирэ. – Маяк на побережье и синий серп луны в небесах, вулканический берег с рыжими жемчужинами. Какой-то портовый город. – Тэн кивнул. – Поле красных орхидей и храм у озера. – Лирэ наблюдала за реакцией и, когда размеренный шаг Тэна сбился, поняла, что угадала. Чувство вины, которое он старательно прятал, родилось в день падения Каэрна. – Ты сказал, что разрушишь луну и вернёшься. Никсия застыла, значит, ты сдержал обещание. Но что случилось потом?

Слова, которые он произнёс, отразились на лице нестерпимой болью, будто веками истязаемая душа наконец получила смертельный удар.

– Я опоздал.

– Но Никсия…

Тэн остановился, посмотрел на Лирэ с мольбой. Рука дрогнула, словно хотела коснуться, но, не получив разрешения, в бессилии сжалась в кулак.

– Лучше тебе не знать, – прошептал он. – Не помнить, покуда возможно. Если это воспоминание вернётся, ты совершишь ту же ошибку, что и всегда. Прошу, не заставляй переживать это снова. – Костяшки пальцев всё же коснулись цепи, легко, почти невесомо, обладили металл на запястьях. – С нас обоих уже достаточно.

Последние слова Лирэ прочла по губам.

Желание продолжать разговор исчезло вместе с прикосновением. Её не покидало чувство, что речь шла об одних и те же, но совершенно разных вещах, будто за каждым словом скрывался смысл, который ей не дано было понять. Не сейчас, не в Рэвилте. Не будучи частью творца.

Быть может, Лираэль расколола душу именно для того, чтобы в назначенный час не помнить о прошлом, не знать, куда привели былые ошибки, и впервые, без груза тысяч циклов, принять решение, которое доселе ей не давалось. Возможно, Тэн об этом догадывался и потому настоял, чтобы Виарин оставался в клетке. Пока половинки творца находились далеко друг от друга, шансы вспомнить о событиях в день падения Каэрна оставались ничтожны.

Для игры, которую вела Лираэль, то было лучшим раскладом. Расколов душу, она начала цикл с чистого листа, с пустого мольберта и двух неровных мазков – серым для мира смертных и красным для Преисподней. Только так, не зная итога, она могла написать новую картину, не повторив узор прошлого.

По той же причине душа была расколота. Не очищена в печах Чистилища, а разделена, чтобы в нужный момент вернуться к изначальному состоянию. Некое событие в конце цикла требовало присутствия Лираэль, и ни смертная, ни демон не смогли бы её заменить.

Сей факт также означал, что для воссоединения творца Лирэ и Виарин должны умереть. Здесь девушку одолевали сомнения.

А было ли вообще решение Лираэль верным? Единственное ли оно из возможных? И почему ношу за судьбу вселенной она решила нести одна? Ведь если воссоединение не случится, цикл уже пойдёт по иному пути. Если всадники убьют Михаэля до окончания Эсхатона, если Балаашир покинет мир, если Рэвилт перестанет снижаться…

Лирэ оторвала от подола степную колючку.

Слишком много «если». Но что…

– Если Мора убьют, здесь, в Рэвилте, он вернётся в клетку, как всадник? – спросила Лирэ.

– Да.

Впереди замаячила рыжая лента старого тракта.

– Но в его клетке сейчас находится Виарин. – Тэн не ответил, и девушка, просеменив по пыльной дороге, задала следующий вопрос: – Они будут заперты вместе или поменяются местами?

– Зависит от настроения Балаашира.

Отстав на пару шагов, Лирэ тихо захныкала. Ключ к её судьбе находился в руках дьявола, не просто прожившего тысячу лет, а заставшего Каэрн и убитого Виарином три года назад. Хуже того – у Балаашира были причины мстить, и вряд ли уговор, не скреплённый контрактом, стал бы препятствием.

Виарин полагал, что Лираэль обещала дьяволу контроль над водоворотом. Но разве можно отдать то, чем не владеешь? Или цикл был спланирован таким образом, чтобы у Каина не осталось выбора? Кроме того, до сих пор никто, даже Тэн, не знал, где находится Каин. Капкан, если существует, поставлен не для него.

Да и сама сделка с Балааширом вызывала много вопросов. Если Лираэль желала смерти, зачем просить дьявола о встрече в Рэвилте? Зачем перемещать сюда Грань и разделять душу, когда можно было просто нырнуть в Бездну?

Текущие события опровергали теорию Виарина. В мозаике мира недоставало деталей, чтобы увидеть рисунок и понять, какое будущее уготовано Рэвилту.

Лирэ была уверена, что в том и состоял план Лираэль. Половинки души не должны были вспоминать о расколе Преисподней до самого конца, каким бы он ни был. И этот факт делал Лирэ и Тэна союзниками.

Подобрав цепь, девушка прошмыгнула между сухими стеблями чертополоха.

– Мор сказал, что поддержит тебя. – Нагнав Тэна, она вытащила забившуюся в сандалии траву. – Означает ли это, что он выступит против братьев?

– Если обстоятельства сложатся так, что ему придётся выбирать, Абигор не обратит клинок против меня.

– Но вступится за всадников?

– В защиту. Насколько сумеет.

– За что его бросили в Чистилище во второй раз? Я слышала, Мор нашёл Истиннорождённого, который рассказал ему правду о прошлом и указал на истинного врага. Но говорил об этом Раздор, так что, – Лирэ вымучила ироничную улыбку, – сам понимаешь.

– Абигор нашёл Каина.

У неё зашлось сердце:

– Как?

– Благодаря стечению обстоятельств. Тогда Эсхатон был прерван в первый раз, а душу Абигора почистили раньше, чем он успел что-либо рассказать. Пару веков в Преисподней царил хаос, ходили слухи, что Самаэль даже закрывал Тиземпсис на какое-то время.

– На чьей он стороне?

– А сколько сторон ты видишь? – спросил Тэн без тени насмешки. – Самаэль всегда поддерживал Лираэль, какой бы безумный план ни рождался в её голове. Но его помощь и необходимость следовать приказам Каина давно идут рука об руку. То, что он отдал тебе семя порчи, могло быть как идеей Лираэль, так и просьбой самого Каина. К текущему циклу всё стало слишком запутанным.

Лирэ стало трудно дышать. С каждым шагом цепи тяжелили, становились горячими и неподъёмными, словно оплавленные стальные доспехи. Чёрная линия горизонта раздвоилась, замерцала бирюзовыми волнами. Девушка пошатнулась, ноги по щиколотку утонули в листьях пырея.

Виарин звал её, требовал явиться в клетку для разговора, но голубые оковы, тихо проскрежетав звеньями, отогнали назойливого демона прочь.

Лирэ потёрла висок:

– Воспоминания, выжженные Чистилищем, можно вернуть?

– Вряд ли. – Тэн, шедший чуть впереди, не заметил вторжения Виарина. – Но наверняка будут те, кто попытается. – Под «теми» он явно подразумевал Лираэль. – Оставь Абигора в покое. Он был мне хорошим другом.

– Владыка Смерти и Мор, – хмыкнула девушка. – У тебя вообще были нормальные друзья?

Губ Тэна коснулась улыбка:

– Из всех, что были, ни один тебе не понравился.

– Надеюсь, эти двое не притащат на ужин что-то гнилое или заразное.

Вскоре на горизонте вырос тёмный силуэт старой сторожевой башни. Её, как и десятки других, возвели во время второй войны с Эсадрой и использовали в качестве указателя, обозначавшего границу чёрного купола. При каждой башне имелась сторожка на одного-двух человек, где месяцами прозябали солдаты, призванные следить за движением Грани да по ночам подкидывать иссоп в огонь, дабы отвадить от тернортовских земель бродячих маниту.

Минувшей осенью границы купола расширились на восток, солдаты погибли, сторожки остались бесхозными. Завоеватели успели поглумиться над брошенными строениями: опрокинули с башни тяжёлую чашу, разрушили лестницу, разворошили пристройку с провизией. От былых запасов остались разбитые банки да пара корзин с сухой серой плесенью.

Пока Тэн осматривал сторожку, Лирэ блуждала среди пыльных поломанных полок в надежде отыскать соленья или старый кусочек сушёной рыбы. Сгодилось бы всё, даже бочонок забродившего кваса.

Она прошла мимо ящиков с тёмным гнилым зерном, заглянула в разбитый ушат, понюхала банку с мутным бело-коричневым содержимым. На полке, рядом с дырой в потолке, нащупала железный ковш. Увесистый, будто внутри лежало что-то густое и липкое. Лирэ поднесла ковш к свету – внутри, смешанная с пылью и прелой соломой, плескалась дождевая вода. Не дожидаясь, пока грязь осядет, девушка приложилась к посуде и пила столь жадно, что не заметила возникшего за спиной человека.

– Ну что, врунишка, соскучилась? – промурлыкал голос над ухом.

Ковш выпал из рук, мутная вода потекла по подбородку, заляпала платье. Откашливаясь, Лирэ отпрыгнула в сторону, схватила плетёную корзину и запустила в незнакомца. Впрочем, нежданный гость оказался персоной давно знакомой.

– Какого дьявола, Рейз? – выпалила она.

Всадник поймал корзинку:

– Я бы ответил – Балаашира, но, бытует мнение, что это имя не стоит произносить вслух.

Лирэ оперлась на комод, перевела дыхание.

– Я тебя напугал? – Рейз поставил корзину на полку. – Извини, я так и планировал.

Она не оценила шутку:

– Что тебе нужно?

Раздор улыбнулся, игриво потёр подбородок.

– Вчера до меня дошли слухи, которыми я не мог не поделиться с тобой. – Несмотря на мягкий, ленивый голос, серые глаза неотрывно наблюдали за девушкой. – Говорят, последний Эсхатон случился в Планарии, и Вестницей там была маленькая, но очень хитрая мышка. Мнила себя лисой среди глупых дворняг. – Улыбка не сходила с лица, отчего доброжелательный тон походил на предупреждение, угрозу приторно-сладкую, удушающую своим благозвучием. – Там она познакомилась с волком и по наивности решила сыграть с ним в игру. А, когда поняла, что проигрывает, решила сжульничать. Воспользовалась слабостью волка и соврала.

Рейз исчез и появился рядом с Лирэ, обезображенная шрамом щека замерла в дюйме от её носа.

– Сказала, что Ваалберит убил Абигора. – Его горячее дыхание обожгло ухо. Девушка отпрянула, всадник преградил путь, уперев руку в крышку комода. – И теперь из-за её маленькой лжи стае волков пришлось заключить контракт с Балааширом. Как думаешь, будет ли справедливо наказать мышку за предательство?

Лирэ едва дышала. Уставшее тело ослабло, голова закружилась, веки налились горячим воском, и девушка осела на пол, стоило Рейзу отстраниться. Тьма окутала пыльный сарай, расползлась по полкам, чёрным саваном повисла под потолком. Перед глазами заплясал хоровод бирюзовых прутьев, и Лирэ, схватив ртом воздух, провалилась в темноту.

Клетка над Бездной

настоящее время

Виарин стоял, уперев лоб в решётку, единственный рог торчал между прутьев. Хвост скользил по полу бурой змеёй, изредка выбрасывая во мрак золотистые искры.

Демон был зол. На Лирэ, на всадников, на Балаашира, да на весь ангелов мир. Вот только выплеснуть ярость было некуда. Он столько раз заливал клетку огнём, что устал смотреть, как угольки плавятся в бирюзовом свете магии. Словно Балаашир раз за разом с насмешливой улыбкой тушил его демоническое пламя.

Надоело. Смотреть тошно.

Виарин погонял слюну во рту, высунул морду, насколько позволяли прутья, медленно сплюнул. Прозрачная нить протянулась от губ в пустоту. Собрав остатки слюны, демон приправил её огнём. Искра потухла, едва соскользнув с языка.

Энтузиазм погас вместе с пламенем.

Что бы он ни делал, вырваться из уютного домика всадников не получалось, а после того как на запястьях Лирэ сомкнулись оковы, прикрылась последняя лазейка. Виарин примерялся к цепям и так и эдак, пробовал поджечь, растопить, расплавить, разрезать, перекусить, да едва ли не танцевать с бубном и дуть в губную гармошку. И всё не мог пробиться к девчонке.

Благо, Раздор напугал её столь сильно, что смертная сама потянулась к демону за помощью. Иначе бы так и сидели по разные стороны Преисподней – каждый себе на уме иль без ума вовсе.

Последнее, разумеется, относилось к смертной. Виарин готов был дать рог на отсечение (кому угодно, кроме Михаэля), что жизнь девчонки не изменилась бы, выколи она глаз. Или оба – в любом случае подсказок Лирэ не увидит. А, коли заметит, сочтёт за совпадение или, хуже того – обыденность.

Он по сей день не понимал, как можно не замечать редких взглядов, которые бросал на неё Нихаэль, и игнорировать, пусть и скупую, заботу. А слова, что он говорил…

С губ демона соскользнула прозрачная капля.

Сколько тайного смысла в них было.

Как можно было упустить столько подсказок?

Хвост замер, когда Виарин почувствовал тяжесть в затылке и лёгкую щекотку на кончиках пальцев. Демон оторвался от прутьев, заложив руки за спину, прошествовал к другому концу клетки.

– В следующий раз, когда я тебя позову, – проговорил он, глядя в темноту, – изволь явиться незамедлительно. У нас каждый союзник на счету, а ты отметаешь их, точно мусор.

Демон не ждал ответа. Общение со смертной всегда сводилось к монологу, что было к лучшему, ибо возражений он не терпел.

Сначала Виарин планировал обрушить на Лирэ всё своё негодование, злость, обиду, ненависть и ещё много чувств, названий которых он не знал, точнее, предпочитал не вспоминать об их существовании. От ярости Преисподней девчонку спасла единственная дельная мысль, попавшая в смертную голову не иначе как с ветром.

– Я склонен согласиться, что на кону цикла стоит не контроль над водоворотом. – Виарин развернулся на пятках, продолжив мерить клетку шагами. – И пока у меня нет предположений, какая ставка была сделана. С учётом медленного падения Рэвилта, разрушение Фоэдо с последующей сменой баланса сил казалось не плохим вариантом, но слова Раздора отметают эту теорию.

Демон оскалился, представив удивлённое лицо девушки. Лирэ слышала те же слова, но была слепа, нема и глуха, точно цирковая обезьянка. Виарин представил, что слышит её наивный вопрос, и снисходительно, подобно королю, обратившему взор на челядь, объяснил:

– Что же сказал нам Раздор? – Демон остановился в центре клетки, развёл в сторону руки и крылья. – Всего несколько слов, ну же, смелее. – Он вообразил, что стоит на пьедестале, окружённом тысячью демонов, жаждущих ответа, молящих его, истинного владыку Ада, о милости. – Всадники заключили контракт с Балааширом. – Виарин хлопнул крыльями, тьма по ту сторону клетки поглотила звук. – Снова!

Он обернулся вокруг себя, отвесил воображаемым зрителям пару поклонов. Хотел присесть в реверансе, да хвост помешал.

– О-о, ты хочешь узнать, какое значение имеет для нас чужой контракт? – Демон огладил лоб, стряхнув пылинки, которых там никогда не было. – Всё просто. Дело в том, что наш друг Балаашир ведёт собственную игру. Я с удовольствием поясню.

Виарин сел на пол, подогнув под себя ноги и расправив багровые крылья.

– В прошлом Балаашир возглавлял Эсхатоны и направлял всадников. Спустя множество циклов не кто иной, как один из его питомцев, вдруг вышел на след Каина. И не просто нашёл отпечатки, а обнаружил самого хозяина водоворота, после чего память Мора была стёрта, а Балаашир отстранён от участия в Эсхатонах. – Виарин встряхнул рукой, прогоняя непрошеные мурашки. – Несложно догадаться, что Мор обнаружил Каина с подачки Балаашира, и теперь Каину невыгодно, чтобы всадники подчинялись Владыке Смерти. Ведь, если выследил раз, выследит и другой. – В ладони вспыхнул огонёк, заскользил между пальцев алой ласковой змейкой. – И вот, путём долгих манипуляций, псы Эсхатона вернулись к Балааширу, что на деле означает только одно – Владыка Смерти вернулся к первоначальному плану, каким бы он ни был. И здесь я склонен полагать, что для осуществления своего замысла Балааширу не хватает того, что пообещала Лираэль.

Демон погасил огонёк, выдохнул протяжное «пф-пф-пф».

– Что же это? Что же это? Что же это за секрет? – грубо пропел он детскую песенку. – Всадники не помогут ему получить контроль над водоворотом. Не смогут. Слишком слабы и никчёмны. Сама Лираэль вряд ли будет полезна, пока её душа разделена на части. Кстати, здесь кроется вторая, не менее важная загадка. Разве тебе не любопытно, о чём Лираэль могла попросить Владыку Смерти?

Виарин оживился, хвост заёрзал по полу.

– Ради неё он пришёл в Рэвилт, ради неё притащил с собой Грань. Небось, ноги стёр в поисках Лираэль, а, когда нашёл смертную половину, помнишь, что предпринял? Ни-че-го.

Демон облизнул губу, коснулся языком кончика носа.

– Заключается ли его роль в том, чтобы помочь нам объединиться? Я уже в его власти, с тобой хлопот не будет. Хотя Нихаэль, хм, может не согласиться.

Он замолчал на пару долгих минут.

– Нет, идея столь хороша, что становится очевидной. Должно быть что-то ещё, другое, до сих пор от меня ускользающее.

Виарин встал, обошёл клетку по кругу, затем ещё раз в обратную сторону.

– Поговори с Балааширом при случае. В момент триумфа дьяволы бывают крайне разговорчивыми. – Демон раздумывал отпустить Лирэ, откланяться и торжественно опустить занавес, но вспомнил о другом, не менее интересном разговоре. – Ты ведь не забыла о Каэрне? Как оказалось, он не был миром смертных, значит, любая версия легенды об Истиннорождённом, в которой смертный мир падает в Преисподнюю – ложь.

Виарин зашёлся чистым, искренним смехом.

– Поэтому подумай вот о чём, – с гадкой ухмылкой добавил он. – Если легенда лжёт, может ли сама суть Истиннорождённого тоже быть ложью? Допускала ли ты мысль, что ошиблась с выбором?

Под потолком висела ржавая железная лампа, серые дорожки стылого воска собирались у края, двумя кривыми сосульками свисали с потемневшего днища. Красный свет, пробиравшийся из окна, отражался в квадратных стёклах, рассыпался по дымоходу белой домашней печи. Очаг не горел, но в комнате витал стойкий аромат жареного мяса, дыма и горьких специй.

Запах вскружил голову, и Лирэ сразу позабыла о выступлении Виарина. Актёром он был неважным, роль выбрал не подходящую, а речь подобрал под стать деревенскому шуту, что было кстати, учитывая, в каком цирке они оказались.

Взгляд скользнул по полосатой печной занавеске, задвижке с отпечатками сальных пальцев, чугунном котелке, забытом рядом с горнилом, и остановился на глиняном блюде с кусочками пряного мяса. От тёмно-багровой корочки поднимался ароматный пар, капельки жира стекали по тарелке янтарными ручейками.

Опомнилась Лирэ, когда блюдо опустело наполовину, а руки, по локоть измазанные маслом, оставили на скамье жирные отпечатки. Она ела, сидя на полу, не заботясь о приличиях и не обращая внимания на прилипшие к щекам волосы. Даже гончая, всё это время не сводившая с Лирэ глаз, не представляла интереса, покуда костлявый хвост не снял со стены полотенце и не сбросил ткань ей на голову.

– В первый раз вижу, чтобы смертным пришлась по вкусу человечина. – Мягкий, приятный слуху голос прозвучал издалека, будто Лирэ и говорившего разделяла дюжина ярдов. – Да ещё и не первой свежести.

Девушка узнала голос Балаашира:

– Тэн не стал бы готовить тухлятину. – Однако кусок в горло больше не полез.

– Считаешь, что хорошо его знаешь?

– Могу задать тебе встречный вопрос. – Лирэ вытерла руки, смахнула капли жира, оставшиеся на губах.

Огоньки в глазницах марионетки разгорелись чуть ярче.

– Нихаэля одолевает обида. Едва ли он сможет простить твоё предательство. Удар в спину – подлость даже по меркам Ада. Но я предупреждал. – Кончик хвоста царапнул белую стенку печи. – А также не раз повторял, что Мор принадлежит мне.

– С чего бы? Ваш контракт утратил силу после смерти всадника.

Лирэ старалась не показывать, что взволнована, не поднимала глаз и нарочито медленно вытирала о полотенце каждый палец.

– Утратил бы, – ответил Балаашир, приоткрыв зубастую пасть. – Но душа Мора не прошла через водоворот. В Рэвилт его переместил Самаэль. – Голос стал тише, зазвучал из недр пустой утробы. – Всё, как договаривались.

– Зачем тебе всадники?

– В качестве гарантии, что следующий Эсхатон не случится.

Лирэ посмотрела в горящие бирюзой глаза:

– А этот? Неужели Рэвилт обречён?

– С каких пор тебя волнует судьба смертных миров? – Гончая склонила голову набок. – Столкнётся ли Рэвилт с Фоэдо зависит лишь от того, как быстро ты выполнишь свою часть сделки.

Девушка положила полотенце на скамью.

– Знать бы, о чём мы договаривались.

– Да, лучше бы тебе вспомнить. – Гончая села, хвост обвил лапы в пять оборотов. – И побыстрее.

– А ты, стало быть, не расскажешь.

– Я дьявол, а не нянька. Однако могу тебя порадовать. То, о чём ты просила, доставлено в условленное место. И ты сможешь его забрать, когда я получу обещанное.

Проще Лирэ не стало. Она пожалела, что Виарин устроил театр до разговора с Балааширом – у демона наверняка имелись догадки о предмете сделки.

В комнату пробрался горячий степной ветерок, и на пороге, окутанный светом Планарии, появился Тэн. Следом, волоча увесистые щёки, прокрался маленький золотой бурундук. Еды зверёк набрал куда больше, чем мог унести. Худенькие лапки с усилием положили на порог левую щёку, затем правую, острые коготки оцарапали дерево, пока к раздутой мордашке не присоединилось тощее тело. После, пятясь, Мор проволок щёки по полу, остановился у другого конца порога, раздумывая, как спуститься. Развернулся, задней лапой ощупал воздух. Примерился, присел и, соскользнув, неловко повис на щеках.

– Проснулась? – Тэн отвернулся к печи, спрятав улыбку.

Бурундук подтянулся, быстро перебирая лапками, попытался взобраться на порог. Рассерженно пискнул и снова повис, раскачиваясь, точно носок на бельевой верёвке.

– Долго я спала? – Лирэ умилилась шалости всадника, поспешила на помощь.

– По меркам Рэвилта сейчас немногим за полночь. – Тэн взял с печи чугунный котелок. – Гончая поймала зайца, но мяса немного. Похлёбка на костях тоже получится скромная.

Девушка спустила бурундука на пол, состроив недовольную гримасу, посмотрела на Балаашира.

– Заяц, значит, – прошипела она.

Гончая спрыгнула со скамьи, задрав голову к потолку, ушла в угол сторожки, где солнечный свет не мог коснуться жёлтых костей. Мор, с трудом волоча тяжёлую ношу, посеменил к ней.

– Удача, что здесь осталось мелкое зверьё. – Тэн закинул на плечо сальное полотенце. – Обычно животные удирают подальше от Грани.

– Фанатики тоже где-то поблизости? – спросила девушка.

– Балаашир видел три отряда по четыре-пять человек. Блуждают в окрестностях, ищут неверных или охотятся на порченных, двое из которых обосновались в деревне за лигу отсюда.

Бурундук, наконец, добрался до гончей, раздулся, как кожаный мяч, и звучно срыгнул содержимое щёк перед мордой Балаашира. Дьявол в отместку прихлопнул озорника лапой. Из-под когтей раздался протяжный писк.

– Костёр рядом с домом. – Тэн толкнул дверь, дождался, когда Мор, обратившись жёлтым пауком, умчится на улицу. – Приходи, если станет скучно.

Лирэ присела на низкую скамью, осмотрела тёмные полосы на груди сарафана. Грязь успела впитаться и теперь не оттиралась от ткани.

– Раздор был здесь, – сказала девушка. – Ты его отправил?

Гончая положила морду на передние лапы.

– Всадники не подчинятся мне, покуда воплощение Михаэля не будет уничтожено, – ответил Балаашир. – Мисарра – наша первоочередная цель.

– А как же Каин?

– Он не объявится, пока Эсхатон следует его плану. Убьём воплощение Михаэля – позвоним в колокольчик.

– Что ты предлагаешь?

– Для начала отдай мне Мора, – оскалился Владыка Смерти. – Он не отходит от Нихаэля с тех пор, как мы углубились в степи. Если попытаюсь забрать всадника сам, рискую столкнуться с определённого рода, – глаза гончей осветили тёмный уголок, – неудобствами.

– Решил переложить эти неудобства на мои плечи? – нахмурилась Лирэ.

– Уверен, ты сумеешь подобрать подходящие слова. Язык твой всегда был острее клинка. – Из пасти вырвалась струйка лазурного дыма. – На худой лад просто завладей вниманием Нихаэля на пару минут. Большего не потребуется.

Лирэ представила с десяток вариантов, в которых Тэн разгадывает уловку задолго до того, как девушка успевает открыть рот. Всё-таки лжецом она была никудышным, а обмануть нужно было опытного игрока.

– Что ты сделаешь с Мором? – полюбопытствовала Лирэ. – Попробуешь вернуть воспоминания о Каине?

Голос Балаашира заскрипел, точно ржавый засов:

– Убойся пламени Преисподней, – взмолился он. – Я не глупец, чтобы тратить столько сил ради сомнительных результатов. Мор вернётся к братьям.

– Тогда зачем скрывать это от Тэна?

– Возможно, не сразу, – тотчас нашёлся дьявол. – В любом случае всадник – моя игрушка, и я не намерен делиться.

Лирэ прикусила губу, чтобы ненароком не сравнить Владыку Смерти с Виарином.

– Ты мог забрать Мора, пока вы были в степях, – заметила она.

– И оставить тебя изнывать от жажды, голодать и страдать от неведения? – каркнул дьявол. – С союзниками так не поступают.

– А подставлять меня перед Тэном, видимо, обычное дело, – съязвила Лирэ, поправив синюю ленту на щиколотке.

Балаашир проигнорировал выпад, заговорил устало:

– Когда я заберу Абигора, отправляйтесь на север, к Элире. К моему городу стягиваются фанатики, разведка насчитала более двухсот тысяч смертных. В большинстве своём это жители степей Альмана и беженцы, сумевшие пережить войну. Под покровительством Михаэля в их душах разгорается пламя, и, когда к верующим присоединятся ткачи, начнётся штурм Эрлуна. Будет бойня, я не пощажу никого. – Дьявол отвлёкся, крикнув что-то про корабль и клешни вместо пальцев. – Я пошлю за вами лодку и мертвецов. Они доставят вас вверх по течению, до границы купола. За Гранью мы сможем свободно поговорить.

Лирэ наморщила нос – план звучал слишком уж складно.

– По-твоему, Тэн ничего не заподозрит?

– Нихаэль не должен заходить под купол. Напомни ему об этом при случае.

Какое-то время Лирэ собиралась с мыслями, бродила по комнате, меряя шагами ковёр в серо-голубую клетку, разворачивалась на пятках, подражая Виарину. Воображала предстоящий разговор, подбирала слова, репетировала интонации и улыбку. Гончая, поначалу с любопытством наблюдавшая за метаниями, вскоре уснула, бирюзовые угольки в глазницах почти погасли.

Завершив круг, Лирэ выстроила стратегию.

Мор недолюбливал Балаашира и потому не упускал случая подбросить дьяволу гнилую кость. Присутствие и поддержка творца лишь добавляли всаднику храбрости. Узнав о больной мозоли Балаашира, Мор бы не удержался от мелкой пакости и помчался в дом, прямиком в цепкие лапы Владыки Смерти. Дело оставалось за малым – найти подходящий повод, чтобы заинтересовать всадника и не вызвать подозрений у Тэна. На ум пришло несколько вариантов, и Лирэ, потоптавшись у двери, шагнула за порог.

Солнце над западным горизонтом пылало несмотря на полночь. Зыбкие сумрачные облака наползали с севера, касались разлитой над степью багровой дымки и, раскрасневшись, торопились умчаться подальше от огненного гиганта. Планария провожала их злобным взглядом, дышала в спину жарким полынным ветром.

Скромный костерок поедал дрова в десяти ярдах от дома.

Тэн узнал Лирэ по шагам, стянул с плеча полотенце, бросил на горку сложенных треугольником мелких полешек.

– Наскучило общество Балаашира?

– Не назвала бы его приятным собеседником, – ответила девушка, ничуть не слукавив.

– Некоторые души никогда не меняются, – сказал он с угрюмой печалью.

В котелке закипала похлёбка: бурлили мелкие полупрозрачные пузырьки, поднимались со дна и сбивались в кучу зелёные лепестки какой-то душистой травы. Редкие капли вылетали за край, шипели на углях и заставляли ворчать золотого лягушонка, лениво чесавшего пузо среди горящих поленьев. Крохотные лапки подгорали, и Мор изредка подтягивал их к груди, чтобы с важным видом потушить обожжённую плоть липким языком.

Лирэ присела на полотенце, сложила руки на груди. Почувствовала, что ладони становятся влажными, поднесла их к огню. Пальцы дрожали – едва заметно, но достаточно, чтобы привлечь ненужное внимание. В надежде скрыть волнение, девушка сжала подол платья и завела разговор.

– Расскажи о Каэрне.

Тэн не заметил смятения в её голосе или же предпочёл подыграть, дабы не накалять и без того напряжённую обстановку.

– Каэрн был слишком большим, чтобы рассказать о нём в двух словах.

– Тогда о местах, которые тебе нравились, – уточнила Лирэ.

Тэн размешал похлёбку деревянным черпаком, положил поверх котелка.

– Я помню беседку в персиковом саду. В последний год перед расколом мы проводили там много времени.

– Ты учил Лираэль сражаться на мечах.

– Пока Творец Гор ковал для неё копьё, – кивнул Тэн. – Мы встречались после полудня и уходили вместе с закатом. Лираэль улыбалась только в те дни, когда побеждала. И я уступал ради этой улыбки.

Лирэ показалось, будто разговор коснулся тайны, чужой, не предназначенной для посторонних ушей, но готовой открыться по одной её просьбе. Однако девушка промолчала, испугалась ответов, что таились за этим воспоминанием, прошлого, которое она принимать не желала. Кроме того, обсуждение давних отношений с Нихаэлем не приближало её к нынешней цели.

– Не слышала, чтобы в прошлом Лираэль владела копьём.

– Михаэль забрал его за пару дней до раскола. – Тэн сел на землю, не чураясь золы и пыли. – Обещал закалить светом Хрустального града, но не успел. Копьё сгинуло вместе с Каэрном. – Он бросил в костёр стебель сухой травы, добавил вполголоса: – Если бы оно было у Лираэль в день раскола, всё могло бы сложиться иначе.

– Как Балаашир сумел пережить раскол?

– Каин что-то с ним сделал. – Тэн в задумчивости посмотрел на огонь. – Балаашир упомянул, что тот его спас, но у спасения порою множество лиц.

– Думаешь, они заключили контракт?

– Уверен. Каин ничего не делает просто так.

В подтверждение его слов золотой лягушонок звучно икнул и закатил глаза так, что чёрные зрачки полностью скрылись за веками.

– Возможно, Балааширу пришлось тяжелее, чем всем нам. – Тэн подвинулся к костру, снова окунул черпак в котелок. – Всё это время я считал его мёртвым, а имя, которое часто подставляли к титулу Владыки Смерти – насмешкой над прошлым. Я видел в Никсии обломки «Песни сирены», никто из команды не выжил.

– Может быть, в день раскола Балаашира не было на корабле?

Тэн усмехнулся с тоской и печалью:

– Из-за вашей ссоры он не сходил на сушу. И, может быть, не сходит по сей день.

– Что ты имеешь ввиду? – удивилась Лирэ.

Мор, крякнув, вперил в Тэна два чёрных глаза.

– Тело, в котором Балаашир пребывает, принадлежит смертному, – ответил творец. – Я ощущаю в нём тепло смертной души, но не чувствую огня дьявола. Пламя, которым Балаашир управляет, не похоже на то, что было в Каэрне. Теперь это сила Мортуума, каждой души, что обитает на третьем круге. А облик Владыки Смерти всего лишь иллюзия, души Балаашира в нём нет. Боюсь, мой друг до сих пор находится там, где нашёл его Каин. Во тьме, где нет ни тепла, ни света так долго, что в Рэвилте он их испугался.

– Хочешь сказать, душа Балаашира находится в Бездне? – Лирэ надеялась на откровение, но не могла и помыслить о подобной удаче.

Ставка сыграла, и Мор, заинтересованный разговором, вытаращил круглые глазища на полный дюйм.

– У поверхности или в верхних слоях, – подтвердил догадку Тэн. – Балаашир способен поглощать чужое пламя, не повреждая смертное тело. Только он имеет доступ к клеткам всадников, и лишь ему под силу управлять Гранью – единственным плетением, которое не пропускает солнечный свет. Больше всего это похоже на силы Бездны. Ко всему прочему, – Тэн исподлобья глянул на девушку, – кто-то же должен был вернуть из Бездны твою демоническую половину.

Мор застрекотал диким кузнечиком, Лирэ, затаив дыхание, нервно сглотнула.

О том, что Балаашир приложил руку к возвращению Виарина из Бездны, упоминал Самаэль три года назад. Лирэ не поверила, сочла, что Лукавый в силу гордыни пытается присвоить достижения уже поверженного врага. Растоптать и уничтожить, стереть из памяти и истории любые упоминания о демоне, сумевшем добраться до Цитадели. И как же горько стало сейчас, когда Лирэ осознала, что дьявол говорил правду. На девяти кругах Преисподней и ныне мёртвой Планарии Самаэль оказался врагом, который ни разу ей не солгал.

Но хуже было другое. Тэн, не знавший и половины событий, недавно потрясших Ад, разгадал тайну Владыки Смерти раньше других игроков. И сейчас Лирэ гадала, как много он знал и о чём не торопился рассказывать.

Она решила подумать об этом позже и, возвращаясь к прежнему плану, сказала:

– Вряд ли Балаашира обрадует, если кто-то поделится с ним этой догадкой. – Лирэ осторожно покосилась на Мора. – Но на кислую физиономию дьявола я бы взглянула.

Лягушачий рот расплылся в широкой злорадной улыбке, тело просияло ярким золотым светом.

– Это плохая затея, – одёрнул всадника Тэн, но озорного лягушонка уже было не остановить.

Длинный язык приклеился к днищу котелка, взвизгнув, Мор подтянулся, раскачался и прыгнул за пределы кострища. Золотистый комок помчался к крыльцу, язык шёлковой лентой развевался следом.

Тэн отложил черпак.

– Это плохая затея, Лирэ, – повторил он. От укора, с которым Тэн произнёс её имя, желание спорить тотчас исчезло, заранее подготовленные слова застряли в горле. – Пока Мор пребывает в другом облике, разум его сравним с умом трёхлетнего ребёнка. Ты используешь доверие и наивность невинного существа, чтобы отомстить врагу.

– У меня нет причин мстить Балааширу. – Тэн не поверил, и Лирэ, продолжая игру, затараторила. – Я не держу зла за то, что он надел на Виарина кандалы и попытался затащить в свою лабораторию. Вовсе нет, ведь ты сделал то же самое. Видимо, заковывать в цепи людей, которые так или иначе связаны с Истиннорождённым, у многих вошло в привычку.

– Твой демон – не человек, – сухо ответил Тэн, брови едва заметно сползли к переносице.

– Как выяснилось, Истиннорождённый тоже. – Лирэ не позволила творцу возразить, перебила, прервав на полуслове. – Ты так и не рассказал об этой легенде. Откуда она взялась? Сколько в ней правды? Кто в первый раз назвал тебя Истиннорождённым? И кому вообще пришло в голову придумать такое длинное прозвище?

Она хотела задать ещё десяток, два, полсотни вопросов, пусть и понимала, что ответов ждать не стоит. Тэн с лёгкостью говорил обо всём, что касалось устройства вселенной, и превращался в немую статую из серого воска, стоило ей упомянуть о прошлом. С какой бы стороны Лирэ не подбиралась, какой бы хитрый не задавала вопрос – натыкалась на стену, высокую и неприступную, точно мрачный тупик в лабиринте скорби.

И, когда с губ Тэна сорвались первые слова, а Лирэ замерла в волнительном ожидании, из сторожки донёсся звон стекла.

Тэн взялся за меч, лежавший у кострища.

– Фанатики? – выпалила Лирэ первое, что пришло на ум.

– Балаашир.

Сбросив ремни с клинка, Тэн направился к дому.

Девушка не спросила, как он догадался, не стала спорить и убеждать в обратном, ибо не видела смысла. Творец разгадал уловку, с самого начала заподозрил неладное, но позволил игре продолжаться, дабы узнать, куда приведёт Лирэ безрассудный план.

– Подожди. – Девушка побежала за ним. – Объясни, что стряслось.

Она продолжала спектакль, зная, что маски с актёров давно сняты. Балаашир просил выиграть пару минут, и Лирэ отчаянно искала причину, чтобы заставить Тэна остаться. Задержаться, помедлить – не важно. В этой игре она должна была победить.

– Нихаэль!

Тэн остановился, не дойдя двух шагов до крыльца.

От внезапно пришедшей идеи на душе стало мерзко. Прежде Лирэ не задумывалась, как далеко готова была зайти ради победы. В конце концов, никто не говорил, что игра должна вестись честно.

– Ты обещал дать ответы. – Она нарочно выделила слово «обещал», словно наступила на больную мозоль. – Но избегаешь разговора. Снова и снова. И каждый раз по совершенно нелепой причине. О чём я должна подумать? Что ты не сдержал обещание? Или тебя забавляет водить за нос глупую смертную? Неужели ты думаешь, что я не уйду лишь оттого, что одна, на руках моих цепи, а вокруг чужая, враждебная к порченным страна?

Тэн молчал. Лирэ и сама понимала, насколько нелепо звучали надуманные обвинения, но время шло, и каждая секунда приближала её к победе.

– Могу ли я тебе доверить? – спросила девушка.

На обычно угрюмом лице Тэна отразилось сомнение, большой палец неловко огладил затёртую рукоять меча. Губы сжались в тонкую линию, на пару мгновений творец прикрыл глаза. И, к ужасу Лирэ, шагнул к дому.

Она ошиблась. В мыслях пронеслись сотни вопросов: вдруг Балаашир не успел, вдруг Мор отказался идти или, хуже того, погиб в неравной схватке? Как отреагирует Тэн, на чью сторону встанет? Как поступит с предателями?

От страха подкосились ноги.

Нужно было что-то предпринять, и быстро.

Лирэ поймала Тэна за руку.

– Подожди, я… – Слов не нашлось. Тепло чужой кожи обожгло пальцы. – Хотела сказать. – Она боролась с собой, со страхами, что терзали разум после объятий Клиоса – холодных, пропахших тиной и солью за долгое путешествие через Салту.

Тэн склонил голову, словно его тоже держали десятки незримых цепей, сотканных из запретов и былых обещаний, и были они куда крепче страхов смертной девчонки.

– Я знаю, что ты пытаешься сделать, – прошептал он.

– Нет, я, – Лирэ не хватало воздуха, щёки пылали от обиды и паники. Шанс задержать Тэна у крыльца янтарным песком осыпался сквозь пальцы.

В отчаянии она прибегла к последнему, абсолютно безумному варианту.

Хватило одного шага, чтобы оказаться с Тэном лицом к лицу. Быстро, лишая себя возможности отступить, Лирэ приподнялась на носочках и целомудренно, точно эктелей, благословлявший праведников, прильнула губами к его щеке.

Пульс застучал в висках кузнечным молотом, в мыслях пронеслись запоздалое сожаление, чувство вины и стыда. Испугавшись последствий, девушка закрыла глаза.

Каэрн. Переулок за кабаком

4 месяца до раскола Преисподней

Даже с закрытыми глазами Лираэль чувствовала, как разливается по лицу серебряный свет, и ресницы, окрашенные жемчугом ледяной луны, дрожат от волнения. Трепет, смешанный с детским, необъяснимым восторгом, стучал в висках озорным молотком и обжигал жаром раскалённого горна всякий раз, когда губы Нихаэля касались её раскрасневшихся щёк. Нежно, подобно лепесткам персика, согретым тройкой солнц, что порою срывались с ветвей и ласково касались лица.

Днём, после боя на деревянных мечах, Лираэль лежала на траве под сенью цветущего сада, наблюдала за игрой света и перевязью теней у коней молодых лилий. Пара розовых лепестков опустилась на лоб, Нихаэль сдул их, подобно летнему ветру. Жест показался забавным, и Лираэль рассмеялась.

Какое-то время они болтали о фестивале в северных землях Каэрна и обсуждали новый порт на берегу Салту. После – Лираэль не интересовало, что было после.

Губы Нихаэля прижались к её губам, дыхание перемешалось, став горячим и рваным. Лираэль с трудом сдержала порыв расправить крылья и взмыть к небесам – слишком уж ярким оказалось незнакомое чувство.

Это был первый раз, когда они зашли так далеко. Прежде хватало невинных касаний, случайных объятий за тренировкой и долгих взглядов по дороге в Хрустальный град. Но сегодня, после ссоры с Михаэлем в Нихаэля будто вселился дьявол. Запреты и правила его больше не волновали.

На закате он нашёл Лираэль у маяка, вместе они прогулялись по берегу, напитали огнём пару жемчужин, послушали сплетни русалок и под хитроватые взгляды зубастых девиц свернули к кабаку.

Увы, до него они так и не дошли.

Лираэль не могла вспомнить, с чего всё началось, и в какой момент они потеряли контроль. Робкое касание, взгляд, томный вздох, и вот она уже прижата к стене кабака, дрожит и хватает воздух в кратких мгновениях между поцелуями.

Тело горело, губы пылали от настойчивых жадных касаний. Дыхание сбилось, пальцы, ставшие вдруг неуклюжими, блуждали по чёрной рубахе, стянутой тонким ремнём.

В какой момент она позволила Нихаэлю оказаться так близко?

Его горячий язык проник между губами, не встретив сопротивления, принялся изучать её рот. Грубые ладони, привыкшие держать меч и тесать камни, скользнули вниз по корсажу, сжали тонкую талию.

Лираэль ахнула, вцепилась в кожаный ремешок ножен, наброшенных на плечо Нихаэля.

Происходящее было для неё столь ново, столь неожиданно, что Лираэль растерялась. Впервые со времён сотворения Преисподней творец, привыкший просчитывать века наперёд, оказался не готов к подобному повороту событий.

Где она допустила ошибку? Почему вообще не учла такой вариант?

И отчего ей так нравится находиться в руках Нихаэля?

Будто в миг, когда тела переплелись, а дыхание стало единым, они сбросили груз, что веками несли на плечах, и на секунду, украдкой, позволили себе стать смертными.

Руки Нихаэля сошлись на её талии, выгнув спину, Лираэль подставила под поцелуи оголённую шею. Колено Нихаэля скользнуло между её бёдер, кончик носа очертил скулу, шумное дыхание согрело ключицу. Из груди девушки вырвался стон, и творец притянул её ближе, не оставив даже намёка на расстояние. Стоило ей вздохнуть, как шнуровка корсажа, ставшая непомерно тугой, упёрлась в его грудь, моля о продолжении пылкой ласки.

Лираэль доверилась нежному чувству, окунулась в него с головой, будто нырнула в тёмный неизведанный омут, манящий и притягательный, как и мужчина, державший её в объятиях. В этот момент, украденный из рутины забот и спрятанный в тени портового кабака, она доверилась Нихаэлю и убедила себя, что сколь глубокой не оказалась бы бездна, вместе они сумеют выбраться на поверхность.

Отрезвил Лираэль холод, коснувшийся кончиков пальцев. Ледяные усики мороза пробрались в сапоги, укусили кожу под тонкими лямками корсажа. Кожаные наручи Нихаэля, стянутые серебряной нитью и украшенные пряжками из металла, обожгли ладонь.

– Нихаэль, – выдохнула девушка ему в губы, – что мы творим?

Он с жадностью припал к её губам, шершавая ладонь скользнула по спине и ниже.

– Что-то не так. – Лираэль разорвала поцелуй, сжав руку Нихаэля, выглянула из-за широкого плеча.

С луны падал снег. Крупные мягкие снежинки опускались на крыши, облепляли окна и покрывали дороги пышным белым полотном. Деревья успели покрыться инеем, листва замёрзла, а розовые цветы на раскидистых вишнях обратились в кристаллы.

Лираэль улыбнулась:

– Что ты наделал. Михаэль будет в ярости, когда увидит Каэрн.

Нихаэль коснулся губами её шеи, от горячего дыхания по озябшему телу побежали мурашки, а груди в шелковом корсаже стало совсем тесно. Лираэль запустила пальцы в его тёмно-русые волосы, мокрые и холодные от снега.

– Ты затеял всё это, чтобы разозлить Михаэля? – шёпотом спросила она.

– Забудь о нём.

Нихаэль хотел поймать её губы, но девушка извернулась, подставив щёку под поцелуй.

– Да он же волосы на себе вырвет от злости, – хихикнула Лираэль. – И будет горланить на весь дворец, точно сварливый петух.

– Ему это только на пользу.

Лираэль расхохоталась:

– Теперь я уверена, что ты причастен к прозвищу Михаэля. Кто бы ещё посмел назвать его петухом.

– Ты. Только что. – Губы коснулись её холодного лба.

– Нет, я не верю, – с улыбкой промурлыкала девушка. – Наш доблестный Нихаэль не опустится до подобного.

– Идея принадлежала Балааширу.

– Ах, вот оно как. – Лираэль вынырнула из кольца его рук. – Теперь ты ещё и выдал друга.

– Тебе я врать не стану.

– Даже во благо?

Лираэль собиралась смахнуть снег с низкой калитки, но Нихаэль поймал её руку, переплёл пальцы.

– Нет того блага, что приправляется ложью. – Он привлёк девушку ближе, положив руку на голову, прижал к груди. Лираэль услышала, как зашипели снежинки, тая в её огненных волосах.

– В споре о копье ложь могла сгладить ситуацию.

Упоминание причины ссоры с Михаэлем, случившейся нынешним утром, разозлило Нихаэля.

– Копьё всего лишь повод. – Улыбка исчезла с лица, мягкие, распалённые поцелуем черты, ожесточились. – Оно не сделает тебя сильнее, только позволит использовать пламя Хрустального града, чтобы исцелить душу.

– Исцелить, – повторила Лираэль с несвойственной ей меланхолией. – Я не больна. Истощена, но не настолько, чтобы ты проводил со мной дни напролёт, опасаясь, будто я могу умереть, случайно сорвавшись с круга.

Слова задели Нихаэля, однако он успел спрятать обиду, прежде чем Лираэль обратила на него взгляд алых глаз.

– Я провожу время с тобой, потому что хочу быть рядом. Не из жалости и сочувствия, а потому что, – он осёкся, сглотнул и сказал вовсе не то, что хотел. – Я был бы рад провести с тобой остаток своей бессмертной жизни.

Лираэль отстранилась, собрала в ладонь горсть снега.

Ей следовало рассказать, признаться Нихаэлю ещё когда Каэрн представлял собою неотёсанный, шершавый клочок земли без света, тепла и жизни, а небо над десятым кругом не искрилось кристаллами Хрустального града. Когда не существовало смертных, и души свободно блуждали между кругами. Он имел право знать, сколь хрупким было хвалёное бессмертие творцов, и что за враг вынудил их бежать из родного мира. Но Михаэль заставил её молчать – угроза, прозвучавшая восемь веков назад, жила в памяти по сей день.

– Вечность. – Лираэль слепила из снега маленький шарик. – Разве это не слишком долго? – Она подняла голову к небесам, прищурилась, силясь разглядеть луну за пеленой снегопада. – За это время Михаэль точно сойдёт с ума. И куда быстрее, если после каждого нашего поцелуя Каэрн будет засыпать снегом.

Нихаэль подтянул ремешок от ножен, стряхнул снежинки с плеча.

– Я буду контролировать свои силы.

– Нет-нет, не стоит, – спешно прощебетала Лираэль. – Не хочу, чтобы ты или твои творения пострадали из-за нашей маленькой тайны.

– Хочешь скрыть наши чувства от остальных?

– Михаэль не должен узнать. – Она вложила комок снега в другую руку, подула на замёрзшие пальцы. – Иначе он заберёт копьё, а меня запрёт в кристальном дворце.

– Я не позволю. – Нихаэль поднёс её ладонь к своим губам. – Почему мы вообще считаемся с его мнением? Михаэль немногим сильнее меня или Самаэля.

Лираэль подбросила снежок, поймала, хитро глянув на Нихаэля.

– Дело не в силе и даже не в пламени. Без Михаэля нам не покинуть эту вселенную.

– Ты хочешь уйти?

От растерянного взгляда творца девушка снова расхохоталась:

– И доверить вам судьбу Преисподней? Неровен час, из ваших ссор родится раздор, а за ним – война, голод и смерть. И кто тогда спасёт моих смертных?

– Катастрофы не случится. – Нихаэль улыбнулся уголками губ. – Уверен, ты всё давно просчитала.

Лираэль игриво надула губы.

– Катастрофой станет твоё упрямство.

Снежный шарик прилетел в грудь Нихаэля, и девушка, звонко смеясь, побежала к крыльцу кабака. На углу, где прежде разлили воду нерасторопные моряки, Лираэль поскользнулась. Снежинки разлетелись по сторонам, лёд хрустнул, и девушка, не удержавшись, упала на дорогу вместе с подоспевшим на выручку Нихаэлем.

Огненно-рыжие волосы рассыпались по плечам, укрыли лицо Нихаэля тёплой вуалью.

– Твоё упрямство, – смеясь, повторила Лираэль, – однажды погубит всех нас. Но, кажется, я не хочу отступаться.

Она снова прильнула к его губам.

Лирэ задыхалась, воздуха не хватало, редкие вздохи, которые удавалось сделать между поцелуями, не успевали наполнить лёгкие. В груди жгло, щёки пылали, губы, терзаемые чужим языком, нещадно горели и с каждым стоном молили о пощаде всё громче.

Вынырнув из видения, Лирэ побоялась открыть глаза, ориентировалась по ощущениям, обострившимся и не желавшим замечать ничего, кроме державших её рук.

Она могла с уверенностью сказать, что была нагло прижата к стене сторожки, кожу обжигал нагретый Планарией камень, и шаловливый ветер путался в волосах, разбрасывая по плечам светлые пряди. Тэн держал её под ягодицы, скомканный подол платья болтался, едва прикрывая бёдра. Ноги обвивали Тэна за талию – крепко, будто Лирэ боялась упасть и сокращала расстояние, насколько позволяла одежда. Руки лежали на его плечах, обнимали за шею и теребили ворот рубахи, словно в лихорадке.

Поначалу Лирэ испугалась, хотела вырваться, но вовремя сообразила, что не знает, как долго пребывала в видении. Прислушалась, различила лишь стрёкот степных кузнечиков да бешеный стук своего сердца.

В игре, развернувшейся у костра, она одержала победу. Правда, с ценой, которую пришлось заплатить, ещё предстояло разобраться.

– Кхм-кхм. – Кто-то из вежливости прокашлялся за спиной у Тэна.

Лирэ замерла в немом ужасе. Кабы не цепи, она с радостью поменялась бы с Виарином местами и юркнула в клетку, где сгорала бы со стыда пару-тройку столетий. И гори адским пламенем Рэвилт, Преисподняя, дьяволы и всадники во главе с Михаэлем.

– Что за бесстыдство, – повторил грубый мужской голос. – Блуд и прелюбодеяние караются в соответствии с третьим посланием Откровений. Вам теперь сутки на горохе стоять, а нам, верным служителям Единого, глаза благословенной водой мыть, дабы срам увиденный вывести.

Тэн оторвался от губ Лирэ нехотя, прислонился лбом к её лбу, силясь унять частое сбивчивое дыхание.

– Живее, живее, – настаивал человек. – Господин ткач вас на порчу проверит, а после послушники сопроводят в Кронсборг для покаяния.

– Фанатики, – прошептала Лирэ. – Михаэль нашёл нас? – С последним словом изо рта вырвалось облачко пара.

Тэн опустил девушку на землю, под подошвами сандалий раздался тихий хруст. Пальцы обдало холодом, и Лирэ готова была поклясться, что чувствует, как ленты на лодыжках покрываются инеем.

Она догадалась, что произойдёт дальше. Закрыла глаза и, когда услышала сдавленный хрип, булькающий гортанный звук и четыре глухих удара грузных тел о землю, спросила:

– Они мертвы?

– Да. – Голос Тэна прозвучал совсем близко, над ухом, будто творец даже не оборачивался.

– Я не хочу видеть.

Тэн взял её за руку, медленно повёл прочь от сторожки. Лирэ насчитала тридцать шагов, когда любопытство всё же взяло верх над страхом.

– Ты не о чём не спросишь?

– О том, что ты отдала Абигора Балааширу? Или о том, как отвлекла меня, чтобы не вмешивался?

Кровь прилила к лицу, Лирэ опустила голову, чтобы спрятать за волосами покрасневшие уши.

– Всё было настолько очевидно?

– Ты неплохо справлялась. – В голосе прозвучала насмешка. – Просто я очень давно тебя знаю.

– Догадался, но позволил себя обмануть. Какой в этом смысл?

– Я сделал выбор. – Тэн помедлил, добавил чуть тише: – Ты никогда этого не понимала.

Лирэ разжала пальцы, ладонь выскользнула из тёплой руки.

– Балаашир сказал отправляться к Элире. – Она приоткрыла глаза, не решившись смотреть на творца, повернулась к солнцу. – Знаешь, где это?

– Да. – Тэн затянул ремешок ножен на поясе. – Будем надеяться, что ты не ошиблась с союзником.

Глава 8. Во славу Его

«Полагаясь на удачу, будь готов ошибиться».

Поговорка каэрнских моряков

– «И в день, когда пойдёт снег, в сиянии льда и злата свершит грешник последнее предательство. Чаша войны переполнится, кровь окрасит мрачные стены, и не будет покоя более ни на земле, ни в небесах». – Палец бегал по строкам. – «Ибо не стоит солнцу входить в рассветную колыбель на погибель свою, не во благо. Ведь не может быть благом гибель души невинной, пусть и несла она в себе семя разрушения». – Палец остановился, вернулся на пару строк выше. – «Рассветная колыбель». Место, где рождается солнце? Или место его упокоения? – Рейз закусил обветренную губу, постучал ногтем по жёлтой бумаге. – В Откровениях рассвет всегда был символом рождения, чистоты и света. Михаэль не стал бы менять значения ради одного Эсхатона. – Размазав чернила, палец вновь заскользил по строкам. – Возрождение? Избавление от грехов? Город праведников или земля, где грешить уже некому?

За минувшие сутки Рейз не приблизился к разгадке. Сколько вариантов бы не подбирал, всякий раз возвращался к двум городам. Под описание «рассветной колыбели», где должно было случиться «последнее предательство», подходил как Кронсборг, ныне ставший оплотом фанатиков, так и Эрлун – обитель мертвецов во главе с их бессмертным хозяином.

Текст и многовековой опыт утверждали, что речь шла о Кронсборге, тем более сам Михаэль с недавнего времени свил там праведное гнездо. Интуиция же настаивала на Эрлуне, и в этот раз не шептала на ухо, а кричала во весь голос и едва ли не била в барабаны.

Отчего-то Рейз хотел к ней прислушаться. Должно быть, за тысячи Эсхатонов научился чувствовать, предугадывать события задолго до их свершения.

Предчувствие скорой беды выручало его не раз, и с прошлого утра настойчиво скребло когтями по сердцу, мешая сосредоточиться. Всадника не покидала уверенность, что Йен призвал орду понапрасну. Рано, в неподходящем месте – в противоречие Откровениям.

Однако выяснять причины спешки Рейз не пошёл – слишком хорошо знал характер брата и помнил, что во время буйства лучше держаться подальше. Когда он вмешался в атаку горящего воинства в прошлый раз, на несколько циклов лишился коня.

В Рэвилте идти на подобный риск было нельзя. Ставки здесь оказались до неприличия высокими и привлекли внимание доселе невиданных хищников.

Рейз подвинулся, чтобы остаться в центре алого пятна света, лежавшего на полу бархатистым ковром.

Сколько бы ни ворчал Йен, восход Планарии всадникам был на руку. Солнце защищало от нападок Балаашира, мешало порченному, вдруг объявившему охоту за Рейзом, подобраться незамеченным и, что самое приятное, раздражало Михаэля. В последнем Раздор убедился, пока помогал Йену стащить Кердена из-под носа у ангела.

В красных оттенках унылые пейзажи Рэвилта напоминали круги Преисподней, в особенности Флумейн и Фоэдо, которые Михаэль ненавидел, небось, от самого рождения – своего или вселенной, не важно.

Рейза сей факт забавлял, порою даже радовал, ведь страдать в смертном мире приходилось не только ему. А назвать текущий Эсхатон иначе, чем пыткой, у всадника не поворачивался язык.

Раздор не любил, когда что-либо шло не по плану. В Рэвилте же промашки случались на каждом шагу.

Чего только стоила история становления Вестника.

Рейз потратил уйму времени и сил, чтобы создать удобного, послушного кандидата, а в итоге угодил в капкан Балаашира. В Груне дьявол разыграл карты столь ловко, что, не успел Раздор насладиться представлением, как Керден вошёл в горящий храм. Всадник осознал масштаб бедствия, лишь когда крыша обрушилась, и небо над городом окрасилось светом зелёных искр. Тогда он и понял, какую змею пригрел на груди доверчивый ткач. Да и гадюка оказалась не из простых – сделав смертного Вестником, Балаашир на весь мир заявил о своей неприкосновенности, ведь какие бы чувства не питали всадники к дьяволу, против Вестника пойти не могли. Тут Балаашир не соврал – этот Эсхатон был им нужен как никогда.

Больше Рейз не верил ни единому его слову, и даже контракт не убедил в обратном. Владыка Смерти был хитёр, точно старый лис, и изворотлив, как морской угорь. Иначе костлявый зад не протирал бы трон Тиземпсиса столько лет, а Балаашир просидел на нём сорок тысячелетий. И это только с последней смерти.

Рейз знал, что Владыка Смерти родился задолго до раскола Преисподней, о всадниках в те времена даже не слышали. Быть может, их вообще не планировали создавать, ведь до первого Эсхатона пятеро ангелов не седлали коней, а носили белые крылья.

Это единственное, что Рейз помнил о прошлом. Прочие воспоминания, как и жизнь до раскола, сгорели в печах Чистилища.

Он вернулся к тексту Откровений, пробежал взглядом по строкам.

«Город, поражённый болезнью».

Упоминаний о чуме и хвори не встречались в священных стихах очень давно. С одной стороны, Рейз лелеял надежду на возвращение Абигора, с другой – не был уверен, что брат до сих пор жив. И никакие увещевания Балаашира не смогли убедить его в обратном.

Будь в Рэвилте и впрямь пятеро всадников, они уничтожили бы воплощение Михаэля, а после обратили клинки против Владыки Смерти. К концу Эсхатона сил было бы достаточно.

Рейз достал из кармана белый кубик, покрутил в ладони, рассматривая гладкие грани с чёрными шершавыми точками.

Сегодняшней ночью «шестёрка» мерцала ядовитой бирюзой и к утру стала бледной, серой, точно капли выцветшей краски.

Дурной знак.

Балаашир, верно, думал, что Рейз не заметил пропажи. В ночном небе у побережья Наранты, когда они сошлись в поединке, дьявол завладел кубиком и нагло присвоил часть сил Раздора. Две грани с тех пор отливали мерзким зелёным светом.

Но, если «единица» очистилась той же ночью, «шестёрка» переливалась до сего дня. Означало это только одно – перед рассветом Балаашир использовал последнюю грань.

Рейз до крови прикусил сухую губу.

«Шестёрка» использовалась им крайне редко, в основном для влияния на крупные группы фанатиков или чей-либо сильный разум. Грань позволяла на время подчинять умы своей воле, но требовала колоссальных затрат пламени. Эффект был сродни «театру мертвецов», а само плетение – менее хлопотно, расточительно и, увы, крайне недолговечно. На какую несчастную душу Балаашир потратил «шестёрку», Рейз не хотел даже гадать. Не во благо уж точно.

Всадник различил шаги за окном, спрятал кубик в кулаке и нарочито небрежно подпёр рукой подбородок.

Не с этой встречи он планировал начать утро.

В воротах старой конюшни выросла тень, удлинилась, наползая на стойла, заглянула за стойку с упряжью и растянулась на полу, не касаясь алого островка. Хозяин её прошествовал следом, оставив на гладких досках отпечатки босых ног.

Рейз с ленцой поднял взгляд, всем видом показывая неприязнь к гостю.

– Мне нравилось утро, – скривив губы, произнёс всадник, – до этого момента.

– Я здесь не по своей воле, – ответил Керден.

Солнце согревало его силуэт со спины, отчего лицо, по обыкновению хмурое, казалось тёмной восковой маской. Кожа утратила мягкий розоватый оттенок и походила на луковую шелуху, натянутую поверх костей. Худое тело, напрочь лишённое крови и значительной части мышц, передвигалось неловко, резкими, ломанными движениями, от которых Рейзу хотелось схватить факел и спалить к чертям несчастное пугало, до сих пор именуемое человеком. А после отпеть бедолагу Кердена и помолиться за душу – не забавы ради, но со всей искренностью. Пару-тройку молитв всадник ещё помнил.

– Мы все здесь не по своей воле. – Рейз размял плечи, вытянув руки к потолку, зевнул. – Кроме одного дохляка. Даю руку на отсечение, что Балаашир пришёл в Рэвилт сам. В отличие от всех остальных.

Тень наползла на лицо ткача, губы дёрнулись:

– Балаашир спрашивает, какую руку ты отдашь – правую или левую?

– Твою, – хохотнул всадник. – И пусть даже не пытается врать, будто сюда его привела нужда. Прихоть – согласен, отчаяние – увольте.

Пока Владыка Смерти возглавлял Эсхатоны, они успели неплохо узнать друг друга. Схватка на острове это доказала. Балаашир предугадывал ходы, но ошибался в тактике, и за века на троне Тиземпсиса в бою не поднаторел.

Рейз закрыл томик Откровений, сунул книгу за пояс.

– Паршиво выглядишь, – признался он и, указав на рваный у ворота халат, добавил: – Ещё пара дыр да веер костей над лысой башкой, и станешь совсем неотличим от своего дохлого друга.

– Внешний вид меня мало заботит.

Керден не уходил со света назло дьяволу. Рейза ситуация позабавила:

– Всё начинается с малого. Будь ты хоть трижды безгрешной душой, но всего один разговор с костлявым прохвостом, и вот ты уже собачонка на привязи, лаешь и скулишь по указке хозяина.

Ткач молчал пару мгновений.

– Балааширу польстило, что ты сравнил себя с собачонкой.

Рейз спрятал кубик в рукаве, натянул привычную улыбку:

– Сделай одолжение – не уходи в тень. Пусть гад сгрызёт себе локти, пока мы мило болтаем. И, во имя ликов святых, не повторяй его слов. Захочет поговорить, пусть подставляет рожу под солнце.

Керден огляделся в поисках места, куда можно сесть, и, не найдя подходящего, опёрся на стойку с упряжью.

– Йен призвал пылающую орду, – сказал ткач.

Стоило ожидать, что дохляк будет в курсе происходящего в мире, даже если что-то случилось на другом континенте. Йен не поскупился на силу, отголоски боя прокатились жаркой волной по степям и были слышны у берегов Эсадры. И потому сообщать Рейзу об очевидных вещах казалось бессмысленным шагом. Говорил Керден, но слова явно принадлежали Балааширу. Старая змея затеяла очередную игру и выбрала Раздора в качестве закуски.

На лице Рейза не отразилось эмоций, брань, которую он с удовольствием затолкал бы дьяволу в глотку, так и осталась на языке.

– Йен призывает её каждый Эсхатон. – Голос прозвучал беззаботно, с толикой наивности и детского веселья.

– Данте напал на него, – произнёс ткач.

Рейзу потребовалась пара секунд, чтобы понять, о ком идёт речь. Из всего Рэвилта на жизнь всадников могли позариться только двое – Михаэль, занятый самолюбованием где-то в Кронсборге, и похожий на тень порченный. Последнего, судя по всему, и звали Данте.

– А, тот выскочка, – отмахнулся Раздор. В присутствии Балаашира не стоило проявлять к новостям излишний интерес и уже тем более сознаваться в неосведомлённости. – Йен с ним управится.

Пальцы Кердена дёрнулись, будто в судороге.

– Всадник Эсхатона сильнее егеря?

Рейзу захотелось сплюнуть, ругнуться и сплюнуть ещё раз.

Тёмная лошадка, прискакавшая из Ада, оказалась егерем – дьяволом, который доносил, шпион и убивал по приказу Самаэля. Прежде Владыка Преисподней не имел конфликтов со всадниками и не водил привычки вмешиваться в течение Эсхатона. Они не мешали делам друг друга, и потому появление Данте, точившего клинки на Раздора, выглядело по меньшей мере противоречиво. Необычно и подозрительно, будто егерь явился в мир, не побоявшись ни смерти, ни гнева творца.

– Йен сильнее, – не меняя интонаций, ответил всадник. – Егеря – охотники и убийцы, а мой брат – Война, воплощение разрушения.

– Значит, Йен справится и с Михаэлем?

– В одиночку никто не справится с Михаэлем, – хмыкнул Рейз. – Мы пытались. Мору почти удалось. Слышал, что костлявый тоже бросал пернатому вызов, но не преуспел, как и все.

Керден поднял на всадника усталый взгляд:

– Я не могу понять сути твоего контракта с Балааширом. Он обещал информацию, ты – подчинение, но сделка не вступит в силу, пока Мисарра жива. – Слова дались ткачу нелегко, парень успел всерьёз привязаться к девчонке. Жаль, праведники всегда выбирали веру. – Вам нужно объединить силы, а не сидеть по углам, шипя и плюясь ядом.

– Доверие, мой друг, – промурлыкал Рейз. – Всё дело в обычном людском доверии.

– Контракт гарантирует, что условия сделки будут исполнены.

Всадник снисходительно улыбнулся. Ткач не подозревал, что Балаашир пригнал его в конюшни этим утром в надежде заручиться поддержкой Раздора.

Рейз прыснул в кулак, обнажив зубы, расхохотался:

– Ты прожил слишком мало, чтобы понимать, какими скользкими бывают формулировки. Будь я проклят, если Балаашир не воспользовался шансом и не исказил условия контракта.

Ответом стали молчание и отрешённый взгляд Кердена. А ведь Рейз начал верить, будто сумеет разузнать правду. Вонючий кусок гнилого тряпья снова покрыл его карту.

С минуту всадник рассматривал глаза Кердена, отыскивая внутри проблески бирюзового света и моля Небеса о капле воли, дабы сдержать порыв и не изукрасить лицо смертного синяками. Ткача он не винил, а по физиономии дьявола с радостью прогнал бы коня. Туда-обратно, раз пять.

Керден собирался ответить, но рот закрылся на полуслове.

– Не хочет, чтобы я знал, – хмыкнул Рейз. – Не беспокойся, на месте Балаашира я поступил бы также.

Ткач набрал воздуха в грудь, кожа на шее натянулась, грозясь вот-вот растрескаться. Пальцы юркнули в карман.

Рейз напрягся, незаметно выудил кубик из рукава.

– Балаашир просил тебе передать. – Керден поставил на стойку пузатый флакон. На дне, за стеной резного стекла, сидел крохотный золотой бурундук.

Всадник с опаской покосился на склянку:

– Я меньше бы удивился, предложи он руку и сердце. Что это за дрянь? Спёр душу из Тиземпсиса или исказил местную?

Ткач пробормотал что-то неразборчивое, выругавшись, ответил:

– Балаашир не хочет лишать тебя удовольствия разобраться с дрянью самостоятельно. – После каждого слова звучала пауза, словно фраза не давалась Кердену целиком и даже за слоги приходилось сражаться. – Это подарок. Знак его доброй воли.

На последних словах его губы скривились в улыбке. Был то дьявольский хамоватый оскал или насмешка смертного над словами Балаашира – выглядело жутко, даже по меркам Ада.

– Можешь забрать его добрую волю обратно, – съехидничал всадник. – И осторожнее, не обляпайся.

Зрачки Кердена налились бирюзой, ткач неловко вскочил, будто неопытный кукловод дёрнул за нити уставшую куклу. В три быстрых шага фигура смертного исчезла за воротами, молчаливая тень скользнула вдогонку.

Прикасаться к подарку Рейз не спешил – мало ли пакостей могло прийти на ум давнему врагу. Сидел, раздумывая, стоит ли выпускать тварь из клетки.

Зверёк агрессивным не выглядел. Ходил по кругу, стучал по стеклу, изредка облизывал деревянную пробку длинным золотым языком. Пищал. В какой-то момент схватился за горло, изображая удушье, и свалился на дно кверху лапами. Вывалив язык, с минуту лежал. Затем приоткрыл левый глаз и, заметив, что игра Рейза не впечатлила, сел, надув щёки и скрестив на груди пушистые лапки.

Всадник листал Откровения, украдкой наблюдая за бурундуком. Поймав его беглый взгляд, зверёк фыркнул и отвернулся, продемонстрировав пышный хвост. Безмолвная обида продлилась около часа, пока Рейз не поднял склянку с пола и, вернувшись в пятно алого света, не начал крутить флакон в руке, высматривая следы плетений.

– И с чем я должен здесь разобраться? – Он вынул пробку, перевернул склянку кверху дном. Бурундук соскользнул к горлышку, расставив лапы, завис над полом. – Вылезай, пока я не передумал.

Всадник встряхнул флакон, пушистый золотой шар звучно шлёпнулся на пыльные доски. Шерсть на крохотном тельце встала дыбом, яркая жёлтая вспышка озарила конюшню.

Томик Откровений выпал из рук Рейза.

– Абигор? – прошептал он, боясь поверить глазам. – Как? Невозможно. Откуда? – Впервые за многие годы Раздор не мог подобрать слов. – Не может быть. Мой брат мёртв. Кто ты такой? Зачем взял его облик? – Он схватил ангела за грудки, заставив поднять измученное лицо.

Снизу на Рейза взирали серые родные глаза. За белыми, ныне седыми волосами, острыми скулами, расписанными рисунком морщин, и щеками с кривыми полосами старых шрамов с трудом угадывались знакомые черты. В щуплом немощном старике всадник узнал брата.

– Что они с тобой сделали? – Рейз помог ему подняться, пальцы скользнули по обрывкам одежды, зацепили кончик сломанного крыла. Абигор зашипел от боли. – Сейчас. Сюда. – Всадник толкнул дверцу в стойло, осторожно опустил Абигора на солому. – Кто это сделал? Михаэль? Виарин? Самаэль? Кто?

Мор посмотрел на него без былой теплоты, осипший голос прозвучал отстранённо:

– Так ты и есть Раздор? Балаашир сказал, что меня встретит брат.

Рейз поперхнулся воздухом. Слишком много веков минуло с их прошлой встречи. За это время Абигор пережил вторую чистку в Чистилище, заключение в тюрьме Салту и ещё Небеса знают сколько передряг, сломивших волю и превративших ангела в старика. Раздор ни за что бы не признался, что сейчас на брата было больно смотреть. Даже после стычки с Михаэлем, когда всадники впервые очнулись в клетках над Бездной, Абигор выглядел куда лучше.

– Балаашир сделал это с тобой? – процедил Рейз, едва сохраняя самообладание.

– Он делал что-то с моей памятью, – ответил Мор. – Искал, – он задумался, на время утратив интерес к разговору.

– Да что мог найти этот кусок гнили в очищенном разуме! – Рейз всё же дал эмоциям волю, а следующая мысль и вовсе привела его в ярость. – Подонок посмел использовать на тебе «шестёрку». Клянусь, я разотру в прах его кости и плевать на проклятый контракт.

– О какой «шестёрке» ты говоришь?

– Не забивай голову, просто знай, что я найду способ тебе помочь. – Рейз опустился на колено, спросил как можно мягче: – Ты помнишь, как использовать силы Мора?

– Да. – Абигор погладил сломанное крыло. – Но семя порчи почти пустое.

Второй раз за пару минут Рейз помешкал с ответом.

– Семя у тебя? – наконец произнёс он.

Абигор отозвался с детской наивностью:

– Я получил его благодаря Лирэ. Так мне сказали.

– Кто сказал? – Рейз постарался, чтобы голос звучал спокойнее, с привычными лёгкостью и насмешкой, хотя огонь в душе бесновался от злости.

– Балаашир.

Скрип зубов Рейза был слышен в другом конце конюшни.

– Он знал, что тебе это не понравится, – добавил Абигор, – поэтому просил рассказать о том, что ему удалось отыскать в моей памяти. – Мор посмотрел на брата чистым, доверчивым взглядом. – Балаашир нашёл Каина.

Имя прозвучало, как пустой звук, стрёкот кузнечика за окном или крик чайки над побережьем. Незнакомое имя, принадлежавшее незнакомому человеку – для Рейза оно ничего не значило. Он видел лишь брата, измученного тюрьмой и истерзанного Балааширом в потёмках за Гранью. В трёх десятках ярдов от места, где всадник читал Откровения и разглядывал игральную кость.

– И ещё он просил, чтобы мы не покидали конюшню до возвращения Йена.

– Просьбы свои пусть засунет промеж своих же костей, – прошипел Рейз.

Абигор не понимал, отчего взбеленился брат:

– Думаю, это важно.

– Важна сейчас только твоя жизнь. С остальным разберёмся позже. – Он поднялся, подбросил кубик к потолку. – Будь здесь, я приведу смертного.

На белой грани выпала «единица», и всадник переместился на восточное побережье материка.

Рейз специально выбрал дикий пляж, пустынный, спрятанный в маленькой бухте вдали от людей. В одиночестве он позволил себе упасть на колени, поднять голову к ало-золотым небесам и, надрывая глотку, закричать.

В последний раз он делал подобное в Планарии, когда узнал о смерти Абигора. Тогда Рейз колотил кулаками в песок до сбитых в кровь пальцев, переломал в труху пару пальм и сорвал голос так, что сутки не мог говорить. Пришлось даже использовать кубик, чтобы заставить умолкнуть людей, деливших с ним телегу по дороге к особняку лорда Дуана. В тот день Лирэ заподозрила неладное, но предпочла не искушать судьбу.

В Рэвилте спрятаться ото всех оказалось намного проще.

Рейз тяжело дышал, горькая слюна стекала с губ, вязкими каплями падала на песок. Он проклинал себя, Балаашира и судьбу за всё, что братьям пришлось пережить, и пережить ещё предстояло.

Эмоции давно были на пределе. Минувшие десять циклов Рейз совершал поступки излишне импульсивные, нелогичные и непредсказуемые порою даже для него самого. Полагался на удачу, когда следовало использовать ум и холодный расчёт. И всё же череда неудач и случайностей привела к цели.

Тысячелетиями Рейз искал Истиннорождённого, чтобы с его помощью вызволить Абигора из темницы Тиземпсиса. И пусть он ошибся с местом заключения, не преуспел в поисках и пару раз успел умереть, брата в итоге обрёл. Впервые за сотни циклов всадники могли встретить Эсхатон в полном составе, словно одна проклятая семья.

О большем Рейз не мечтал.

Когда Абигор возвратит силы, в Рэвилт придут Голод и Смерть. Вместе всадники уничтожат воплощение Михаэля и заставят Балаашира сдержать обещание. Клетки будут открыты, и никто больше не заставит Раздора называть тюрьму «домом».

Он успокоил дыхание, выбросил на кубике «единицу». Конь перенёс в рыбацкую деревушку в лиге от Катафа. Чистивший сети старик не заметил, как Рейз подошёл, почувствовал лишь чужую ладонь на своём плече и гул жаркого ветра в ушах. Мир на мгновение утратил чёткость, и ясное небо над головой сменилось деревянной крышей конюшни.

Пропахшая рыбой сеть опустилась на пол.

– Вот. Зарази его чем-нибудь. – Рейз подтолкнул смертного к Абигору.

Мор неловко отодвинулся на пол-ярда:

– Я не стану трогать этого человека. Час его ещё не пришёл.

– Придёт вместе со Смертью. До Эсхатона как раз осталось недолго. Давай.

Стоило отдать должное старику. Второпях Рейз не потрудился скрыть облики, и перед смертным предстали дряхлый, раненый ангел и подросток над ним насмехающийся. Рыболовная сеть взлетела, накрыла Раздора с головы до ног.

– Прости, Единый, сотворивший мир наш, за деяние моё постыдное, – затараторил смертный, затянув сеть. – С дозволения Твоего и во славу Твою совершаю поступок, полный греха и мерзости…

Рейз не стал слушать бредовые речи верующего, перевернул кубик и, оказавшись за спиной старика, втолкнул того в стойло.

– Тебе нужен огонь смертных душ, – обратился он к брату. – Заражение – самый простой способ.

Мор опустил голову, точно кающийся грешник, седые липкие пряди рассыпались по лбу тонкими сосульками.

– Я не могу, – признался он. – Души смертных сейчас горячее моей.

Вместо брани, готовой вот-вот сорваться с языка, Рейз натянул дружелюбную улыбку, от которой едва не затрещали щёки.

– Тогда начнём с простого.

Оборот кубика, женский визг у крыльца, тяжесть в руке и снова бросок на «единицу». Всадник обернулся до Ирса так быстро, что не успел запыхаться.

– Зарази его. – Рейз протянул Абигору гуся. Жирная птица билась в руке, хлопала крыльями, раздувая солому. Мор посмотрел на брата, сомневаясь в здравии его рассудка. – Давай, – взмолился Раздор. – Знаешь ведь, как я ненавижу чёртовых птиц.

Абигор боялся – Рейз прочёл это по дрожащим пальцам и плотно сжатым губам. Старший брат, которого он некогда знал, больше не верил в себя. Тюрьма растоптала дух, Балаашир уничтожил остатки воли. От былого всадника остались слабая оболочка да опустевшее семя порчи.

Но даже сломленную душу можно было исцелить. Рейз верил в это всем сердцем.

Потребовалось время, чтобы убедить Абигора коснуться белых перьев. Кончики пальцев Мора засияли слабым фиалковым светом, птица затихла, чёрные бусины глаз заволокла мутная серая пелена. Перья осыпались, и гусь, раскрыв клюв, обмяк.

Рейз бросил тело в соседнее стойло.

– Славно, – просиял он, когда на впалых щеках Мора проступил лёгкий румянец. – Теперь то же самое нужно проделать с ним. – Рейз указал на старика.

Абигор повиновался. С вытянутой руки соскользнула тонкая фиолетовая нить, коснулась груди смертного. Старик захрипел, схватился за горло, силясь прочистить лёгкие.

Раздор не сдержал ликования – пусть брат утратил воспоминания, но инстинкты остались. При должной сноровке для разогрева души этого будет достаточно.

Кожа старика покрылась влажными красными пятнами, изо рта вырвалось облачко лилового дыма, и смертный упал в ворох соломы, забрызгав стебли слюной и кровью.

Увы, одной жизни для наполнения семени порчи было недостаточно. Хворь забирала семьи, чума опустошала деревни и сёла. Для восстановления Абигору требовалось много душ – с десяток поселений или один крупный город.

«Город, поражённый болезнью».

Рейз издал нервный смешок. Идея была дерзкой и походила на безумие, но чем дольше он размышлял, тем сильнее убеждался в правильности выбранного пути.

Какой глупец сунет нос в логово Михаэля? Безумец, отчаянный, всадник? На сей раз Раздор готов был поставить на кон свою руку и заявить, что вторжения в Кронсборг Михаэль точно не ждёт.

Если пройти аккуратно, по окраинам города, заражая святош и праведников и не покушаясь на жизнь Мисарры, удастся лишить пернатого армии и остаться незамеченными. Уйти, напитав Мора и потешив гордыню, а после дождаться прибытия остальных и впятером порубить Михаэля на куски.

Рейз почувствовал солоноватый привкус во рту, облизнул прокушенную губу.

– Ты по-прежнему теряешь рассудок при смене облика?

– Не знаю, – отозвался Абигор. – Возможно.

Из уст Мора ответ звучал как абсолютное «да».

– Ладно, рискнём. У меня есть план, но тебе придётся в точности следовать моим словам. Раньше это помогало, попробуем. – Рейз положил ладони брату на плечи, поймал растерянный взгляд. – Запоминай. Тебе нужно превратиться в жука и сидеть у меня в рукаве. Когда услышишь щелчок пальцев, незаметно лети к смертным и заражай всех, до кого сумеешь добраться. Возвращайся в рукав, если услышишь свист.

Они повторили последовательность несколько раз, медленно, точно стишок, в котором нельзя ошибиться. Затем Абигор, кряхтя и смущаясь, проговорил те же слова в одиночку. Трижды. Обратился в маленького пузатого жучка, отрепетировал действия при щелчке и свисте, после чего юркнул в рукав.

Рейз перевернул грань «единицей» вверх, с наглой улыбкой сжал кубик в ладони.

Над Кронсборгом таяли последние облака, алые копья солнечных лучей раскрашивали улочки пятнами яркого света, румянили дома густыми багровыми тенями.

Всадник появился на крыльце гостиного дворика, где, несмотря на недавно отступившую Грань, успели похозяйничать мародёры. Из тёмных провалов выбитых окон веяло утренней прохладой, в осколках стекла отражались блики Планарии. Выше по улице трое мужчин в серых поношенных рясах латали вывеску над скромной свечной лавкой. Ушастый и долговязый, стоя на шаткой лестнице, орудовал молотком, коренастый с округлым брюхом подавал гвозди, седобородый щурил косые глаза и ворчал.

До Рейза донеслись обрывки фраз и лёгкий аромат пряной медовухи. Всадник усмехнулся: чему бы ни учили людей Откровения и сколь преданными не казались бы праведники, в сердце каждого смертного тлело зерно греха, и только Михаэлю удавалось искоренить заразу на корню. К счастью, воплощался он редко, благоволил не всякому, и потому Раздору всегда было где разгуляться.

За множество Эсхатонов Рейз привык, что его находчивость и внимание к деталям люди принимали за удачу и ошибочно причисляли к способностям всадника. В действительности никакого трюка в том не было. Большая часть его сил исходила из логики, опиравшейся на богатый жизненный опыт.

Не требовалось особого мастерства, чтобы добиться расположения недотёп.

В городе, полном фанатиков, куда явился сам Михаэль, троица смертных вдруг взялась за ремонт заброшенной лавки. То могло быть распоряжением настоятеля, однако отсутствие инструментов, досок и тачки с сырьём говорило о том, что работа носила стихийный характер. Да и запах забродившего мёда никак не вязался с ремонтом.

Наверняка послушники наткнулись на склад с медовухой и улизнули со службы, чтобы тайком предаться греховному удовольствию. По пути разжились молотком и гвоздями и, дабы спрятать деяние от Единого, занялись бесполезной работой. А бутылки припрятали – взгляд Рейза задержался на бочке с неплотно закрытой крышкой – сюда.

Три чёрные овцы отбились от белоснежного стада. Что бы ни утверждали святоши, подобное случалось сплошь и рядом в каждом творцами забытом мире.

Рейз представил, как на его плечи ложится ряса послушника и округлый живот со складками жира подпоясывает тонкая медная цепь. В правой руке появляется тонкий молитвенник с отпечатками сальных пальцев на обложке. Кожа на пухлых щеках блестит от капелек пота, будто он торопился найти и вернуть к свету глупых овечек. Люди увидят его таким, и в том будет главная сила Раздора.

– Вот вы где. – Изобразив одышку, Рейз согнул спину и опёрся руками на колени. – А я уж думал народ на поиски созывать.

Послушники побросали дела, обмерли, будто сам Михаэль застал бедолаг за непристойностью.

– Да мы тут, – с опаской откликнулся долговязый, – решили вот городу помочь, так сказать. Во славу Его доброе дело сделать.

– Во славу Его, – тотчас подхватили толстяк и старец.

– Во славу Его, – повторил Рейз. От слов захотелось сплюнуть, но ситуация не позволяла. – Там настоятель гневается, говорит, мол, отправил послушников город обыскать, а они с рассветом не обернулись. Али случилось чего, али неверных поймали.

– Неверных, – прыснул толстяк. – Да кто ж нашему славному городу сунется? Всех ужо изловили.

– А вот и не всех, – буркнул старец, ненавязчиво заслонив спиной бочку с медовухой. – Девку-то с парнем никто не видывал.

Слишком охотно мужчины поддержали разговор, им и впрямь было что скрывать. А там, где есть место секрету, всегда находился повод для ссоры.

Рейз стукнул пальцем по обложке молитвенника.

– Да, может, и видывал, – сказал толстяк, – но кто ж их теперь разберёт? Мали ли таких по степям шляется. Поди-ка, сыщи.

– А глаза-то тебе почто даны? – Хмыкнул с лестницы долговязый. – На девок в бане смотреть?

– Веру испытывать, – поддержал старец.

– А ежели и так, то во славу Его это сделаю, чтобы срам моим глазам достался, а не Его, – ответил толстяк с блаженной улыбкой.

Хмель всегда развязывал смертным языки. Рейз снова стукнул кончиком пальца по обложке.

– Так ты и руки под юбку запустишь, Его восхваляя. – Долговязый икнул, гвоздь выпал из рук.

Старая вывеска с изображением свечки повисла на одной цепи.

Пальцы Рейза дважды ударили по молитвеннику.

В каждом людском разговоре рождался определённый ритм – то, с какой интонацией говорили смертные, какие слова подбирали, когда делали паузы. Поймав его, Раздор получал контроль над нитью беседы и, медленно затягивая клубок, создавал основу для будущей ссоры. Стук помогал сосредоточиться. За многие годы это стало привычкой.

– Скажешь, это не правое дело? – вскинулся толстяк. – В Откровениях говорится, что для спасения своего надобно уберегать души близких от греха.

– И когда же тебе Он близким стал? – Долговязый огляделся в поисках гвоздя. – На тело Пророчицы, небось, позарился?

Старец покосился на Рейза, сказал нарочито громко:

– Не гоже речи подобные допускать в присутствии служителей Его.

Раздор стукнул пальцем по книге.

– А он, – толстяк указал на Рейза, – коли ещё не сказал ничего, стало быть, не осуждает.

– Судьёй нам будут священные Небеса. – Раздор склонил голову, скрыв розовощёкое лицо. Для почитателей Михаэля подобной жест означал смирение и покладистость.

– То-то же. – Толстяк запустил руку в бочку, выудил бутылку с густым янтарным пойлом. – Коль не побрезгуешь, угостись.

Палец дважды ударил по обложке.

– А чагой-то добычу разбазариваешь? – Долговязый пригрозил послушнику молотком. – Общее дело, общий прибыток. Я делиться не собираюсь.

Рейз улыбнулся: ставка на людскую жадность никогда не проигрывала. Кончики пальцев огладили переплёт, сделав три размеренных удара.

– Будто я тебя спрашивать собираюсь. – Толстяк зубами выдернул пробку, сплюнув на землю, припал губами к горлышку.

– Вот значится как?

Рейз завёл руку за спину, тихо щёлкнул пальцами. Крохотный золотистый жучок выпорхнул из рукава, слился с солнечным светом и, подобно случайному отблеску, опустился на затылок старца. Лапки зарылись в тёмные, тронутые сединой волосы.

– А что ты мне сделаешь? – Тем временем распалялся толстяк. – Убийство – грех, рукоприкладство – грех, сквернословие – грех. Даже рукоблудие и то в списке грехов. – Он оттолкнул послушника, полезшего к нему с кулаками. – Увидит настоятель, что ты натворил, сразу к неверным причислит. И что тогда делать изволишь?

Жучок скатился по волосам, не издав ни звука, устремился к толстяку.

– Вздумал стращать меня верой? – Долговязый закатал рукава рясы. – Так и это грех. А вот раздам тебе тумаков во славу Его, похвалу получу.

Мор опустился на ухо толстяка, вцепился в мочку маленькими жёлтыми жвалами. Взбудораженный спором послушник ударил по уху, не заметив, как смахнул с кожи паразита.

– Полно вам ссориться, – окликнул мужиков Рейз. Люди повернулись к всаднику, оставив жука без внимания. – На выпивку я не претендую, но от славной компании не откажусь. – Долговязый почесал нагую шею, где мгновение назад сидело золотистое тельце. – Настоятель сказал, что двоих неверных доставили в город сегодняшней ночью. Велел разыскать ткача и проверить их на порчу. – Из разговора послушников легко сплелась подходящая ложь. – Все сейчас заняты утренней службой, я не решился их беспокоить. Быть может, вы подсобите?

Старец повернулся, звякнув цепью на поясе:

– Далеко идти-то?

– Туда, где неверных содержат, – ушёл от ответа Рейз.

– Все четыре лагеря проверять? – обнажил жёлтые зубы толстяк.

– Четыре? – Рейз свистнул. – Возьмите те, что поближе. Я проверю дальний. – Троица переглянулась. – И замолвлю за вас словечко перед настоятелем. Во славу Его.

– Во славу Его, – хором повторили послушники.

– Небо с тобой, – буркнул старец, – поможем.

Они заговорили об улочках, местах и ориентирах, о которых Рейз прежде не слышал. Не обустрой Михаэль гнездо в несчастном городишке, всадник, как и неверные, обошёл бы степные земли стороной. Прежде здесь побывала Грань, и воздух до сих пор смердел гнилью и разложением.

– На тебе останется площадь, – объявил Рейзу толстяк. – Последнего пойманного неверного держат там.

Раздор закивал споро и с благодарностью:

– Весьма признателен. – Золотистый жучок вернулся в рукав. – Будете на месте, обнимите за меня всех верующих. – Он отвернулся, сказал с улыбкой: – Да помогут вам Небеса.

Завернув за угол, всадник снова подбросил кубик.

– Во славу Его!

– Во славу Его!

– Во славу Его!

Эхо сотен голосов разлеталось над площадью, поднималось к багровым облакам и гудело над городом тяжёлым церковным набатом. Грубую песнь подхватывал женский хор, вплетая отголоски молитв и священных стихов.

От обилия звуков у Рейза закружилась голова, унылые церковные напевы вызвали приступ тошноты и хоровод искр перед глазами. Прикрыв лицо, он отшатнулся к железной оградке, окружавшей дворик местного храма.

– Во славу Его! Во славу Его! – скандировала толпа.

Свет двух солнц заливал городскую площадь и высокий помост в центре брусчатки. На нём, подвешенный на золотых цепях, распятый между двумя столбами, висел человек. Длинные чёрные волосы в беспорядке лежали на плечах, прикрывали нагую грудь, прилипали к штанам, изрезанным в тонкую бахрому. Лицо, измазанное кровью, приобрело землисто-белый оттенок и казалось едва живым. Если бы не кровавый пузырь, надувавшийся в уголке губ от каждого вздоха, Рейз счёл бы пленника за покойника.

– Во славу Его! – закричала толпа.

Лицо осуждённого исказила гримаса боли, серая повязка, небрежно намотанная на глаза, опустилась, обнажив пустые, выжженные глазницы.

– Вот же, – собирался выругаться Рейз, но умолк, вспомнив, что сквернословить в присутствии фанатиков стоило с осторожностью. Или не стоило вовсе.

С балконов домов, обступивших площадь строем безликих солдат, полились женские голоса. Толпа затянула молитву об исцелении.

От воя праведников у Раздора зудело между лопатками – так отзывалось тело бывшего ангела на священные песнопения. Будь за спиной крылья, Рейз воспарил бы над крышами и даровал благословление всем кающимся.

Однако времена, когда он мог отпускать грехи, давно прошли. На смену благоговению пришла ненависть, заботу о чаяниях страждущих сменили личная выгода и мечты о свободе братьев.

И виной тому был Михаэль.

На помосте, рядом с осуждённым, стояла босоногая девушка – та самая, что впустила в тело отродье Хрустального града. Смертная. Мисарра.

– Во славу Его! – вновь взревела толпа.

Фанатики подняли руки, низко поклонились, ударив ладонями по коленям. Эхо сотен ударов разлетелось по прилегающим к площади улочкам. Звук походил на щелчок пальцев, тысячу раз отражённый от стен пустого храма.

Золотистый жучок выскользнул из рукава.

– Куда? – шикнул Рейз. – Стой, Абигор.

Маленький паразит исчез под рясой послушника. Человек дёрнул ногой, не отрывая взгляда от помоста, почесал красное пятнышко на голени.

Рейз свистнул, звук затерялся в вое молитв. Две дюжины фанатиков, стоявших в последних рядах, повернулись к нарушителю. Споро примерив образ священнослужителя, всадник склонил голову в раскаянии.

Иллюзия рассеялась, сила Раздора была не властна над чистыми душами. Рейз сглотнул, пролепетал виновато:

– То по ошибке, не по злому умыслу. Каюсь и обещаю вознести три тысячи молитв во славу Его.

Он исподлобья глянул в белые недвижимые глаза. У смертных, вкусивших дары Михаэля, пропадали мирские желания, а души очищались настолько, что становились пустыми. Они по-прежнему горели и источали людское тепло, но более не ведали забот и постыдных страстей. Смертные, которых Михаэль называл верными, превращались в кукол, идеальных солдат для борьбы с мертвецами Балаашира.

Рэвилт и вправду стоял на пороге войны.

– Во славу Его, – синхронно произнесли фанатики и поочерёдно развернулись к помосту.

«Во что же мы вляпались», – подумал Рейз и медленно попятился к переулку.

За пределами площади дышать стало легче, зубы не сводило от песнопений, и от запаха ладана не свербело в носу. Прикинувшись забывчивым стариком, Рейз раздобыл настоящее церковное одеяние, подпоясался грязной бечёвкой. Сменив облик на хоровую певицу, убедил жительницу степей пожертвовать вязаный белый платок. Маскировка получилась не лучшая, но на большее попросту не было времени.

По возвращении на площадь Рейз обнаружил, что толпа увеличилась втрое. Фанатики заполонили храмовый дворик, перекрыли ближайшие улочки и вплотную обступили помост. Пробираться в центр сборища пришлось едва ли не по головам. Извиняясь и через слово желая здравия Михаэлю, Рейз протиснулся в первый десяток рядов у помоста, где в последний раз видел золотистого жука. С минуту назад Абигор укусил тощего фанатика в шею и скрылся в складках серого балахона. Привстав на носочках, Раздор оглядел толпу.

Мор передвигался от одного смертного к другому, прыгая, точно блоха по звеньям цепи. Добирался до балконов, перескакивал на ряд вперёд и продолжал движение в обратную сторону. За два десятка минут, пока Рейз метался в поисках одеяний, Абигор успел пометить зубами половину присутствующих.

– Во славу Его, – произнёс Раздор вместе с фанатиками, не спуская взгляда с человека, чесавшего спину на другом конце площади.

– Ещё не наигрался? – донёсся с помоста усталый голос.

Рейз покосился на осуждённого. Занятый поиском брата, он не следил за происходящим на сцене: слишком уж плотной была толпа, и слишком маленькой – цель.

– Надеешься, что я верну тебя в Преисподнюю? – Мисарра вытерла каплю крови с щеки неверного. – Лелеешь мечту об избавлении? – Тонкий палец вывел незнакомый символ на лбу пленника. – Я подарю тебе муки, а не свободу.

– Ты ничего не знаешь о муках, если не бывал во чреве у Стикса.

– О Стиксе мне неизвестно, а вот о муках я знаю больше, чем ты себе надумал. – Мисарра вытерла палец о рясу. – Мы можем договориться. Или ты продолжишь молчать, пока мои верные не выжгут в тебе остатки разума. Впрочем, безумие всегда было у драконов в крови. Не исключаю, что разницы ты не заметишь.

Рейз сдвинул брови.

Вот для чего Михаэль устроил весь этот фарс. Решил приручить дракона и разжиться информацией о Лирэ, а то и подобраться к Виарину. Проклятый петух пачкал перья и не в таких норах. Чёртов предатель.

– Твоё влияние утратит силу, когда закончится Эсхатон, – ответил Клиос.

– И сколько же раз до этого, следуя моим приказам, ты нарушишь контракт с девчонкой? – Мисарра огладила его скулу, провела рукой по груди, не касаясь полос высохшей крови. – Для Бездны хватит одной попытки.

– Если ты веришь, что совладаешь с Лирэ столь же легко, как и со мной, – Клиос вымучил подобие улыбки, поднял подбородок, – ты глупец.

Капля кровавой слюны попала Мисарре на щёку. Не теряя достоинства, девушка вытерла лицо рукавом.

– Во славу Его! – разразилась криком толпа.

Мышцы на руках Клиоса напряглись, красный символ на лбу на секунду вспыхнул золотом.

Фанатик по соседству от Рейза потряс ногой, из стоптанных сандалий выглянула пара жёлтых усиков. Раздор присел, протянул руку к проворному жучку.

– Мне не придётся сражаться ни с ней, ни с Виарином. – Мисарра повернулась к дракону спиной, оглядела толпу. Рейзу пришлось встать и опустить голову, скрыв лицо под вуалью платка. – Нихаэль вернёт цикл в прежнее русло. Он делал этот выбор всегда и повторит его снова.

Крохотные жвала впились в кожу Рейза немногим выше поясницы. Всадник шикнул, шепнул:

– Ну, спасибо, братец. А теперь живо полезай в рукав.

Мор прополз вниз по ноге, юркнул под рясу стоявшего рядом фанатика.

– Да гори ж ты огнём, – сквозь зубы ругнулся Рейз. Аккуратно протиснувшись между смертными, он перебрался на ряд ближе к помосту, чтобы перехватить Абигора на обратном пути.

– Что бы ты ни задумал, – сказал Клиос, – надеюсь, твои чаяния обратятся прахом.

– Надежда – штука опасная. – Мисарра подняла руку, толпа подхватила звучавшую с балконов молитву. – Каждый, кто верит, подвержен влиянию идола и ограничен законами своей религии. – Девушка сжала ладонь, люди склонились в поклоне. – Я управляю, смертные подчиняются.

– Смертные, может, и покорятся, но остальные вряд ли.

– Ты говоришь о всадниках или о шайке Виарина?

Кровавый символ на лбу Клиоса засиял мягкой позолотой.

– Какая разница? – сплюнул дракон. – Тебя не слушают ни те ни другие.

– «Ибо тот, кто не внемлет гласу Единого, познает вкус смерти и боль утраты, ведь нечиста душа его и оттого не способна ступить в небесный храм», – ответила девушка строчками Откровений.

Клиос хотел рассмеяться, но зашёлся долгим гортанным кашлем:

– Знают ли верующие, что никому из них не дано ступить во врата Хрустального града? Об этом ведь ты умолчал?

Рейз выпрямил спину, вытянул шею, высматривая капризного жука в толпе серых ряс.

– Хрустальный град не место для грешных душ. – Мисарру прервали хвалебные речи фанатиков. «Во славу Его» уже звучало из каждого уголка Кронсборга. – Кристальный дворец пал, когда первый грешник принёс дыхание Бездны к священным столпам. Именно он заключил первый контракт и погрузил Преисподнюю в водоворот бесконечных циклов.

Фанатики слева от Рейза взволновались, подросток в заляпанной сажей рясе поднял руку. Между пальцев жужжал и извивался маленький золотистый жук.

Медлить было нельзя. Рейз перевернул кубик на «единицу», качнулся, по привычке хватая за гриву белого коня, и с удивлением обнаружил, что не сдвинулся ни на ярд. Конь не явился на зов, игральная кость пустой безделушкой лежала в руке.

На освящённой Михаэлем земле у Раздора не было сил.

– Принеси, – приказала Мисарра с помоста.

Фанатики расступились, образовав для подростка живой коридор. Рейз оказался в первом ряду.

Клиос не видел происходящего и по ошибке подумал, что Михаэль решил продолжить пытки:

– Много ли святости в том, чтобы истязать мертвеца?

– Считаешь, будто грехи стоит выжигать на корню? – Мисарра не сводила взгляда с подростка. – Тогда у религии не будет последователей. Каждый из присутствующих когда-то грешил, не один и не десяток раз. Но я всё равно даровал им очищение, ведь если не будет веры в прощение, не будет и страха перед великой карой.

Подросток, державший жука в кулаке, поравнялся с Рейзом. Всадник натянул платок на глаза, громко чихнул и, будто невзначай, в порыве налетел на молодого фанатика. Под ледяным взором Михаэля оба упали на брусчатку.

Молитвы стихли, мёртвая тишина окутала площадь.

– А вот и самая непослушная кукла. – Мягкий голос Мисарры разлился над помостом густым удушливым облаком.

Рейз надавил коленом на руку фанатика, убедился, что Мор затерялся среди тысяч ног, и сделал то, что умел лучше всего. Широко улыбнулся, показав Михаэлю обезображенное шрамом лицо.

– Я начал опасаться, что не признаешь, – съехидничал он, поднимаясь. – Устал бродить среди этих пустых, отрешённых лиц. Занятно, что спустя столько веков главный петух всё ещё забавляется с куклами. Детство не отпускает?

Упоминание о домашних птицах вызвало вспышку света в глазах Мисарры. Кто бы ни пожаловал Михаэлю крестьянское прозвище, сделал Раздору одолжение. Знай всадник имя проказника, пожал бы руку да расцеловал в щёки.

– Неверный, – процедила Мисарра. От злости на веках проступили кривые золотистые полосы. – Подвесить его на столбе.

Тысячи фанатиков обратили взоры на Рейза, будто безумный кукловод указал зрителям на непокорную куклу. Всадник попятился, живой коридор резко сузился до двухъярдового кольца.

– На сей раз даже руки марать не станешь? – крикнул он Михаэлю.

Безмолвная толпа сделала шаг.

– Нет нужды, – ответила девушка. – Кронсборг теперь стоит на святой земле. Здесь для Раздора места нет.

– А я всё думал, чем так смердит. – Фанатики обступили Рейза со всех сторон. Взгляд метался между блаженными лицами, выискивая тень сочувствия или хотя бы каплю греха. – Искал, вдруг здесь кто-то издох, но нет, – Рейз нервно повёл плечами. – Это петух снова раскидал по улицам навоз и на радостях купается в собственном дерьме, кудахча о благодати.

– Мне следовало укоротить твой язык ещё в Планарии.

– Следовало, да не вышло. – Рейз увернулся от пары протянутых рук. – Виарин знатно подпалил твои перья. До сих пор чую запах палёных крыльев.

Фанатики накинулись на него, точно грифы на пустынную падаль. Скрутили руки, сжали шею и поволокли к помосту. Рейз едва успевал перебирать ногами.

В сопротивлении не было смысла. Раздор черпал силы в грехах и конфликтах, о которых в присутствии Михаэля не мог помыслить ни один смертный. Кроме Клиоса, открыто поправшего веру. Они могли стать союзниками, пары мгновений было бы достаточно.

Рейз запустил пальцы в разум дракона, «шестёрка» на кубике отозвалась жгучей болью в висках. Мелочь в сравнении с возможным исходом событий.

«Мы не знакомы, но я помогу тебе выбраться, – произнёс Рейз. Слышал его только Клиос. – Меня зовут Раздор, и я один из всадников Эсхатона. Уверен, ты обо мне слышал. Давай поможем друг другу».

Пленник не подал вида, что в его разум пробрался ещё один гость.

«Мы находимся на площади Кронсборга, вокруг пара тысяч фанатиков. И конечно же Михаэль. Однако пернатый не знает, что среди его стада затесался второй всадник. Превратись в дракона, об остальном мы позаботимся».

Рейз немного приврал. Спасение Клиоса не входило в планы, участие дракона требовалось, чтобы отвлечь Михаэля и получить возможность удрать с площади, прикрывшись массивным телом.

«Я дам тебе время и обеспечу тишину».

Он не ждал согласия, чувствовал смятение в разуме Клиоса и понимал, что тот примет любые условия ради призрачного шанса на свободу. Ведь всякая смерть лучше, чем Бездна.

Ноги Рейза коснулись деревянных ступеней.

– Неужто ты научился смирению? – Он повис на руках фанатиков, не собираясь помогать смертным с подъёмом. Процессия встала на третьей ступени. – В прошлую встречу напал, не распаляясь на разговоры.

Мисарра осталась безучастной к сарказму:

– Где твой брат?

– Который из?

– Который ещё не сгнил в тюрьме.

О возвращении Мора Михаэль не знал, преимущество от внезапной атаки оставалось на стороне всадников.

Рейза заволокли на помост, окинув взглядом толпу, он громко присвистнул.

– Сколько же людей ты созвал. Я впечатлён. – Фанатики подвели его к Мисарре. – И, кстати, тела всадников не гниют, уж ты-то должен об этом знать. Или законы вселенной писаны не твоим курятником?

Михаэль поддался на провокацию, напрочь позабыв о драконе.

«Будь готов, – шепнул Рейз Клиосу, – я подгадаю удачный момент».

– В Каэрне за подобные речи жителям выжигали на лице клеймо, а после сажали на кол на городской площади. – Мисарра приблизилась к Рейзу, нежные женские пальцы сдавили шею стальными тисками. – Шрам у тебя уже есть. – Зрачки окрасились золотом, и девушка без усилий подняла всадника над помостом. – Так почему бы не использовать вторую часть наказания?

Мисарра повернулась к толпе. Рейз захрипел, схватился за худые женские руки, твёрдые и холодные, будто выточенные из камня.

– «Ведь только в боли рождается истина», – сказала девушка и сбросила Рейза с помоста.

Всадник приготовился к удару, но вместо жёстких камней мостовой ощутил спиной острую боль. Она пронзила тело горячим металлом, сломала рёбра и вышла из груди пылающей пикой. Не касаясь земли, Рейз повис на древке золотого копья.

– Продолжайте песнь, – приказала Мисарра.

Толпа затянула частое «во славу Его». Клиос забился в цепях, символ во лбу загорелся рассветным солнцем.

Жучок пискнул над ухом, жужжа, зарылся в белые волосы. Смерть Рейза они не репетировали, малютка попросту не знал, что сейчас следует сделать.

– Собирай жатву, – прохрипел Раздор, – и возвращайся в конюшню. Йен защитит. Чего бы ни стоило. – Пика пылала, медленно выжигая тело изнутри. – Забери мою, – Рейз прервался, воздух застрял в горле, – игральную кость. Устройте Михаэлю Ад на земле.

Из последних сил он подбросил кубик над головой. Мутный взор различил росчерк золотого света и фиолетовую дымку, накрывшую площадь.

Тысячи фиалковых нитей протянулись от смертных в небеса, где, сидя на вороном коне, держал клубок плетений беловолосый всадник.

– Абигор! – прогремел с помоста голос Мисарры. – Кто выпустил тебя из тюрьмы?

В правой руке Мора соткался из дымки чёрный серп. Одним движением острое лезвие перерезало нити.

Тысячи фанатиков замертво свалились на землю. Город утонул в траурной тишине.

Рейз улыбнулся, глядя на опадавшую с неба пурпурную пыль. Он не ошибся в трактовке Откровений. Кронсборг – город, поражённый болезнью, пал, и теперь Война придёт в «рассветную колыбель». И «в день, когда пойдёт снег, грешник совершит последнее предательство». Жаль, он этого уже не увидит.

В мертвенной тишине затрещали доски помоста, дома содрогнулись от драконьего рыка.

– Беги, братец, – прошептал Рейз. – На этот раз ты должен выжить.

Дракон взмыл над площадью, раззявил хищную пасть. Жёлтое пламя залило площадь.

Тело Раздора рассыпалось пеплом.

Глава 9. Лабиринт памяти

«Какая польза знать, что нужно делать, не делая этого? Порою, осознанно лишив себя знания худого, мы обретаем доброе неведение и совершаем дела благородные, не ведая иного пути».

Откровения Единого. Послание о былом

Покуда в Рэвилте день сменялся ночью, а ночь вновь перерождалась в день, в клетке над Бездной властвовала тьма. Она клубилась на востоке, мрачным облаком дремала на севере, укрывала западный горизонт чёрным саваном.

Виарин обернулся вокруг себя и, бросив на юг скучающий взгляд, пробормотал:

– Кто бы мог подумать, и тут тоже. – Он посмотрел на хвост, лежавший на полу клетки, едва различимый в тусклом бирюзовом свете. – Даже сюда забралась. – Демон встряхнул ногой, сбрасывая воображаемую тину. – Уходи. Кыш!

Тьма не повиновалась, и Виарин, подпалив пол по краю клетки, уселся в центре горящего круга.

– Теперь это моя территория, – объявил он в пустоту. – И я не разрешаю тебе пересекать границу, когда вздумается. Сии хоромы пожаловал мне Самаэль, и отнестись к подарку без должного уважения было бы, – демон замолчал.

Догадка неуловимая, как сама Бездна, тощей вороной прокралась в разум.

Самаэль заточил Виарина в клетке, доступ к которой имел только Балаашир. Слишком уж подозрительно для стечения обстоятельств. Дьяволы могли спланировать всё заранее и использовать цепи, надетые на Владыку Смерти, в качестве средства для снятия подозрений с обеих сторон.

– Но от кого же вы хотели скрыть проделки Балаашира? – Виарин поднял голову. Вдалеке маленькой голубой звездой мерцал водоворот. – От Каина?

Предположение прозвучало логично. Каждый демон, однажды заключивший контракт, получив желаемое, мечтал так или иначе избавиться от обязательств. Балаашир не стал исключением и, либо намеренно затягивал с выплатой, либо до сих пор не мог исполнить свою часть договора. Или же его контракт с Каином не был ограничен временем, подразумевая, к примеру, вечную службу.

Виарин соткал из огня маленького беса, внешне похожего на Ксафана.

– Что я должен предложить, чтобы ты согласился стать моим рабом? – спросил демон у пламени.

Нити зашевелились, изобразив движение губ:

– Силу, власть и покровительство, – озвучил Виарин ответ писклявым голоском.

– Рабство продлится вечность, – сказал он обычным голосом.

– Тогда, – снова пропищал Виарин, – быть может, бессмертие?

– А ты не глупец, – похвалил он себя. Огненный бес отвесил низкий поклон. – Вечная жизнь в обмен на вечную службу. Не даром же Балаашира кличут бессмертным. – Виарин оживился. – Кстати, помнишь, что нам сказал Тэн? Душа Балаашира находится в Бездне. Каин оставил её балансировать над пустотой, чтобы дьявол не мог и помыслить о предательстве.

– Господин, – снова озвучил беса Виарин, – разве это не означает, что всё происходящее в Рэвилте – результат тщательно продуманного плана?

Демон улыбнулся, обнажив клыки:

– О да. За минувшие дни имя Балаашира звучало слишком часто и в самых неожиданных обстоятельствах. Его костлявая рука коснулась каждого игрока, и метка, оставленная ею, для многих сулила несчастье. Думаю, Балаашир не может открыто выступить против Каина, поэтому замысел его воплощается в жизнь чужими руками.

– Но чего же хочет Владыка Смерти? – пропищал Виарин.

– Того же, чего и все мы. – Он продолжил наблюдать за водоворотом. – Свободы.

Бес сел рядом, также уставившись в небеса:

– Тогда зачем он строит козни против нас? Лираэль пыталась прервать череду циклов, к которым Балаашир не привязан.

Над бесом появилось дымное грозовое облако, яркая жёлтая молния ударила в алые нити. Плетение почернело и осыпалось мелкой пылью.

– Именно поэтому, тупица, – рявкнул Виарин. – Если творцы сумеют уничтожить Каина, что, по-твоему, станет с душой Балаашира?

Он вновь соткал беса, дабы разговор, который Виарин вёл сам с собой, не походил на откровенное сумасшествие.

– Бездна сожрёт его душу, – огласил клетку взволнованный писк.

– Именно. Балааширу нужно избавиться от контракта до того, как цикл завершится. А если не удастся, или что-то пойдёт не по плану, он откажется от сделки с Лираэль и благополучно вернётся в Тиземпсис, где в безопасности отсидится до следующего Эсхатона.

– Господин столь же прозорлив, как и умён. Но как Балаашир вернёт душу из Бездны?

– Хороший вопрос. – Виарин огладил подбородок. – Но уверен, что у Владыки Смерти давно есть ответ. Мою же душу он как-то достал. – Демон окинул взглядом клетку. – Связь Балаашира с Бездной более тесная, чем я полагал. И Грань – порождение этой связи. Плетение не пропускает солнечный свет, что делает купол проблемой для Михаэля. Пернатый угрожает Лирэ, и потому возможность спрятать девчонку за Гранью кажется лучшим вариантом. Единственным. – Виарин покосился беса. – А вариант, который не вызывает сомнений, всегда ведёт в западню.

Бес подскочил, всплеснул горящими лапками:

– Но девчонка! – пискнул Виарин. – Девчонка совсем нас не слушает! Мы велели разузнать об Истиннорождённом, прошлом цикле и контракте Балаашира с Лираэль, но смертная не сделала ничего. Отдала Мора в надежде, что дьявол взамен снимет с неё цепи. Но Балаашир этого не сделает. – Бес топнул пылающей ножкой. – Не сделает! Потому что именно он запер нас здесь. Все, кто нас окружает – враги! Никому нельзя верить.

– И правда. – Виарин махнул рукой, бес исчез, погас огонь на границе клетки. – Я снова один против целой вселенной, жду и надеюсь, что судьба любит глупцов. Иначе как объяснить, что моя смертная половина до сих пор жива?

Он прикрыл глаза. Бирюзовое сияние прутьев исчезло, и тьма, окружавшая клетку, сменилась яркой картинкой весеннего луга.

День в Рэвилте близился к закату. Степные травы укрылись багровой вуалью и обросли длинными тенями, разбросавшими тёмные рукава вдоль тракта. Лёгкий северный ветерок раскачивал стебли диких маков, рисовал пыльные узоры у обочины опустевшей дороги.

Лирэ почти добралась до Элиры, где, по заверению Балаашира, должны ожидать лодка и мертвецы.

Под взором Виарина кандалы на запястьях нагрелись, девушка прикусила губу и с опаской бросила взгляд на Тэна.

Наблюдать за происходящим в Рэвилте с каждым днём становилось сложнее. Демон чувствовал, как по мере снижения мира связь с Лирэ крепла, однако и цепи становились тяжелее. Всякий раз, созерцая Рэвилт глазами смертной, Виарин тратил всё больше сил, а на предложение вмешаться получал решительный отказ. Девчонка не хотела сотрудничать, боялась, что однажды демон заставит её поменяться местами.

Вот и сейчас Лирэ отмахнулась от него, точно от прилипшей к лицу паутины, и Виарин, грязно ругнувшись, открыл глаза. Его окружили знакомая тьма и тишина, опостылевшая до зуда в печёнках.

– Я же велел тебе проваливать. – Демон замахал руками, отгоняя воображаемую дымку. – Заявляешься, будто тебя здесь ждут, гадишь по углам. Устал прибирать. – Мощный взмах крыльев разбросал по полу горящие угольки. Темнота отступила за прутья, зашипела, оскалившись тысячью щупалец. – Нечего возмущаться, здесь не проходной двор.

С важным видом, словно знаток, опробовавший дорогое вино, Виарин оглядел свои скромные владения, повернул нос на восток мимо клетки Раздора, скривил губы, не увидев проблесков света среди пустоты. По затылку пробежала толпа колючих мурашек, и демон медленно, не двигая головой, вернулся взглядом к клетке всадника.

– Да быть того не может, – простонал он. – Я здесь совсем рассудком тронулся?

Он несколько раз моргнул, тряхнул головой, на всякий случай протёр глаза.

На полу клетки, распластавшись, точно распятый грешник, лежал Раздор. Глаза были закрыты, грудь мерно вздымалась, волосы, обычно взъерошенные, пребывали в небывалом порядке. Белая рубаха, в которой всадник прошёл не один Эсхатон была непривычно чиста, а штаны, всегда стёртые у пяток, и вовсе казались только что сшитыми. Если бы Раздор не дышал, Виарин решил бы, что глазеет на обряженного мертвеца.

В прошлый раз, когда Рейз возвратился в клетку после Эсхатона в Планарии, на него было больно смотреть. Обрывки одежды липли к обожжённой коже, кровь заливала пол и с неделю стекала в Бездну тонкими ручейками. Тогда Виарин не сомневался, что Михаэль бросил в клетку труп. Минуло два месяца, прежде чем всадник впервые пошевелился, и ещё с три недели, прежде чем сумел встать.

Сейчас дела обстояли намного лучше. Для Рейза, не для Виарина.

Возвращение Раздора в клетку означало только одно – Эсхатон в Рэвилте уже не случится. План по захвату смертных душ, над которым демон корпел последнюю неделю, рассыпался прахом.

Виарин пригляделся, силясь рассмотреть клетку Йена. Она висела намного дальше и походила на горошину, невесть как оказавшуюся во мраке. Прутья сливались в маленький зелёный шар, мешая разглядеть гостя далёких хором. До клетки Рейза тоже было не близко, ярдов сто пятьдесят, однако острого демонического зрения хватало, чтобы различать мельчайшие детали.

Он постучал когтем по нижней губе.

– Кто-нибудь объяснит, как? – взревел демон. – Как такое могло случиться? Куда смотрел Йен? И чем, дери его за ногу, занят Балаашир?! – Виарин смерил клетку шагами, с каждым движением выплёвывая ругательство. – Болваны. Слепые, тупоголовые вислу. Безмозглые ослы, чтоб вас всех бесы побрали. Один краше другого.

Хвост тёмным кнутом стегнул по бирюзовым прутьям. Плетение Балаашира зашипело, или то Виарину почудилось – демон не стал разбираться. Продолжил ворчать и браниться, пока не устал и, измотавшись, упёрся рогом в клетку.

– Нужен план, – пробормотал он. – Новый, рассчитанный с учётом всех обстоятельств. На девчонку полагаться не стоит. – Демон дважды стукнулся лбом о плетение. – Но что я могу сделать, сидя в ангельской, пламя его, клетке?!

Взгляд метнулся к Раздору, и Виарин с удивлением обнаружил, что всадник сидит на полу, прикрывая ладонью шрам на щеке.

– Рейз! – во всё горло закричал демон. – Рейз!

Три года назад они это уже проходили. Тьма за пределами клеток поглощала звук, и со стороны пленники походили на рыб, частенько открывавших рот, но так и не сумевших заговорить. До отбытия Раздора в Рэвилт им удавалось общаться с помощью жестов и рисунков, которые Виарин ткал из огня.

Ему пришлось поджигать клетку, пока Рейз, заметив вспышку света, ни обратил к демону усталый взгляд. Алая нить сложилась в огромный знак вопроса.

Вместо ответа всадник отполз к краю клетки и, подтянув колено к груди, уставился в потолок. По губам Виарин прочёл нечто похожее на «тебя не хватало», но в более грубой, язвительной форме.

Демон нарисовал второй вопрос. Взмахнув крыльями, погасил пламя, затем с небывалой щепетильностью изобразил всадника с огромной косой в жилистых руках. Зажёг огонёк на кончике пальца и указал на клетку Раздора.

Вопрос звучал просто: «Как ты умер?»

Рейз ответил быстро, движения губ слились в затяжной неразборчивый слог.

– Пошёл я? – взъярился Виарин.

Рисунок вспыхнул, клетку на время затопило пламя.

На губах Раздора проступила улыбка, всадник хмыкнул, а после в голос расхохотался. Сложил ладони, изобразив два крыла, затем согнул руки в локтях, дважды ударил ими в бока. Поразмыслив, провёл пальцем по горлу и указал себе на грудь.

«Петух убил меня», – в жестах прочитал Виарин.

– Михаэль, – с рыком произнёс он. – Разумеется, кто же ещё. – Демон ударил кулаком по решётке, на пол посыпались бирюзовые искры. – Девятое пекло. Жаль, в Планарии не удалось сжечь ему крылья, щеголял бы сейчас по миру ощипанной индюшкой. – Виарин пнул решётку. – Проклятье!

– Проклятье, – подхватило эхо.

Демон подпрыгнул, огляделся. Тьма, окружавшая клетку, затаила дыхание.

– Неужели ты не понимаешь? – Женский голос звенел, отражаясь от стеклянных стен.

– Мне почудилось, – сказал Виарин. – Клянусь, рассудок пока при мне. Просто почудилось. Рядом с Бездной всякое может привидеться.

– Михаэль! – крикнула девушка.

В ушах демона зазвенело, и мир изменился.

Каэрн. Кристальный дворец

800 лет до раскола Преисподней

– Проклятье. – Голос Лираэль эхом отражался от стеклянных стен. – Неужели ты не понимаешь?

За белоснежной дверью, украшенной золотым орнаментом виноградной лозы, открывался недостроенный холл. Кристальный мост, протянутый над облаками, начинался у входа и упирался дальним концом в круглую площадку с хрустальным троном. Купол над ней был укрыт стеклом только наполовину, и в брешах, шипя и ругаясь, резвились голубые молнии.

– Михаэль! – крикнула девушка.

Ветер подхватил рассерженный голос, разнёс по холлу, отражаясь и множась.

– Сквернословя в священных стенах, ты подаёшь дурной пример ангелам. – Михаэль шёл впереди, белая ряса, у ворота обшитая серебром и украшенная позолотой на рукавах, волочилась за ним длинным жемчужным шлейфом.

– С каких пор небесный дворец стал священным местом?

– Жители Преисподней верят, что здесь творятся великие чудеса. – Он обвёл рукой холл, под мостом, в густых пушистых облаках заиграли чешуёй радужные змеи. – Творцы создают для подданных новый, прекрасный мир.

– Его создаёт Нихаэль, а не мы.

Упрёк не тронул души Михаэля:

– Именно поэтому история нашей родины должна оставаться тайной. – Они шли по мосту, вдыхая прохладный воздух утренних облаков и затаившегося над куполом дождя. – Нихаэль единственный, кто ещё способен творить. Если он узнает о Бездне, то позабудет о созидании и бросит силы на борьбу с несуществующим врагом. Хочешь, чтобы он пошёл по твоему пути, и совершил те же ошибки?

– Бездна реальна, и ты это знаешь. – Волосы Лираэль пылали, мелкие искры оседали на мост алой пыльцой, оставляя на стекле тёмные пятна сажи. – Отрицание очевидного не поможет нам избежать катастрофы. Прошло шестнадцать тысячелетий. Если бы кто-то на родине сумел выжить, они давно связались бы с нами.

– Ты боишься, и страх твой туманит разум. Мы не знаем, как течёт время в этой Вселенной. На родине могла пройти лишь пара минут, бои с Бездной могут продолжаться по сей день. – Михаэль поднял руку, пресекая всяческие возражения. – Если борьба продолжается, любая попытка связаться с нами укажет Бездне путь к этой Вселенной. Если же Бездна была повержена, нас могли счесть достаточно самостоятельными, чтобы управлять этим местом до конца вечности.

От удара каблуков из-под чёрных сапог Лираэль разлетелись багровые угольки:

– Или же родина уничтожена, и выйти на связь некому. Нам следует затаиться, спрятать свет душ, чтобы Бездна не увидела их сияния. Ты последний, кто не хочет отказаться от крыльев.

Михаэль огладил белые, отливавшие золотом, перья.

– Спрятать гордость и уподобиться нашим творениям – что может быть постыднее?

– Это не слабость, а проявление мудрости. Твоя душа сияет слишком ярко, Хрустальный град усиливает её свет. Бездна примчится на пламя маяка, которым ты стал.

Они вышли на площадку. Через дыру в потолке пробралось грозовое облако, и голубые молнии с шипением принялись шлифовать белоснежную голову статуи.

Нихаэль возвёл вокруг платформы трёх каменных великанов, облачив их в длинные мантии и вручив каждому по увесистому мечу. Клинки располагались под наклоном, так что острия соприкасались друг с другом точно в центре под прозрачной площадкой, и в месте касания серебрилась ярким светом утренняя звезда. В полдень, когда три солнца замирали над кристальным дворцом, их свет сливался со звёздным сиянием, и благодать Хрустального града окутывала Каэрн. Ангелы и впрямь почитали это за чудо и шёпотом называли покои Михаэля священным местом.

– Если Бездна посмеет явиться сюда, я буду единственным, кто сможет ей противостоять. – Михаэль подошёл к трону, провёл рукой по хрустальному изголовью. – Вы с Самаэлем тратите пламя на шалости вместо того, чтобы готовиться к возможной войне. – Он опустился на трон, три пары белых крыльев окутали площадку от пола до потолка. – Если война вообще случится. Пока это лишь догадки.

– Ты прав, войны не будет, – ответила Лираэль. – Бездна проглотит эту Вселенную целиком, если ты не рассеешь свой огонь.

Михаэль разгладил широкие рукава:

– Сколько вариантов ты просчитала?

– Больше четырёх миллионов, и каждый ведёт к гибели, если мы не изменим постоянные.

– И ты решила изменить суждения Нихаэля?

Голубая молния скользнула по лицу статуи, камень раскололся, обнажив правильно очерченный нос и шершавую, пока ещё неровную губу.

– Если он будет знать правду, – начала Лираэль, но Михаэль её перебил.

– Исключено. – Жёсткий голос взлетел к верхушке купола, отразился от крыльев и обрушился на девушку мелким колючим градом. – Когда мы покинули родину, Нихаэль не успел узреть Бездну, и сейчас он продолжает творить лишь потому, что не ведает страха. Я не позволю тебе лишить нас надежды.

Хрусталь под ногами Лираэль почернел.

– Надеждой ты именуешь власть. Тебя восхваляют и превозносят, называют Отцом сущего, Всевышним, Создателем и благодарят за чудеса, которые тебе не принадлежат. Всё, что тебя окружает, создано Нихаэлем. Его стараниями твоя душа насыщается пламенем. Вот на чём строится вера, которую ты проповедуешь.

– К счастью для всех нас, Нихаэля это ничуть не заботит. – Взгляд творца стал тяжёлым, крылья, окутавшие платформу, опустились на дюжину ярдов, заключив трон и Лираэль в плотный бело-золотой кокон. – Его интересует только твоё внимание.

В свете тысяч перьев алые волосы Лираэль побледнели. Понурив голову, девушка ответила:

– Я избегаю встреч, как ты и просил.

Михаэль кивнул:

– Нам всем стоит действовать осторожно. Пока Нихаэль создаёт миры, пламя его не выйдет из-под контроля. Но один неверный шаг, одно потрясение, и даже моих сил едва ли хватит, чтобы устранить последствия.

– Поэтому и нужно рассказать о Бездне сейчас! – вскинулась девушка. – Пока в Каэрне нет ни городов, ни жизни. Мы можем пожертвовать пустым кругом ради безопасного будущего.

– Эта жертва лишит нас творца! – Крылья Михаэля вспыхнули золотым светом, отчего Лираэль пришлось прикрыть глаза ладонью. – Если миры перестанут рождаться, жизнь остановится, и тепло Вселенной со временем угаснет. Как угаснут и наши души. О том, чтобы рассказать Нихаэлю о прошлом, не может быть и речи.

Девушка стиснула зубы.

Голос Михаэля прогремел на весь холл:

– Я запрещаю тебе говорить об этом. Ослушаешься, и я оставлю тебя в этой вселенной на поживу Бездне, если она вдруг соизволит явиться.

Лираэль сжала кулаки, развернулась на каблуках.

– Тебя испортил Хрустальный град или ты отравил стены своим безумием? – процедила она. – Все мы пытаемся выжить. Так почему ты решил, будто твоя душа ценнее остальных?

– Ответ тебе давно известен, – в тон ей отозвался Михаэль. – Только я знаю, как увести нас из этой Вселенной.

Виарин вынырнул из видения, жёсткий, ледяной голос Михаэля по-прежнему отдавался в ушах долгим расплывчатым эхом. После яркого сияния Хрустального града глазам снова пришлось привыкать к темноте, однако теперь демон не пытался её прогнать. Враг, что таился по ту сторону клетки, оказался хитрее и опаснее самого древнего хищника.

Тварь, которую боялась Лираэль задолго до раскола, всё-таки отыскала эту Вселенную.

Виарин вспомнил видение, застигшее Лирэ во время поцелуя. Он успел подсмотреть лишь фрагменты, но этого хватило для понимания важной детали – спустя восемьсот лет Лираэль всё ещё хранила секрет и каждый день сожалела, что не рассказала Нихаэлю о Бездне.

– Бессмертие творцов и правда очень хрупко, – фыркнул демон. – Я – живое тому доказательство. – Он подтянул хвост к ногам в надежде оказаться подальше от клятой решётки. – Но какой смысл раскалывать душу Лираэль спустя столько лет? Бездна давно здесь, для Нихаэля это уже не секрет. – Виарин почесал затылок. – О-о, – он округлил глаза, – в том, что случилось во время раскола Преисподней, есть и его вина, так?

Демон окинул взглядом молчаливую пустоту. Голова пошла кругом, и его вновь поглотили воспоминания.

Аркс. Цитадель

800 лет до раскола Преисподней

Логово Самаэля встретило девушку тишиной, сумраком хмурых небес, затянутых вулканическим пеплом, и шестью факелами, брошенными у зубчатого базальтового моста. Отпечатки десятков копыт свидетельствовали о том, что недавно к творцу заявилась толпа просителей, которые быстро ретировались, не добившись аудиенции.

Подобные инциденты случались в Арксе каждую луну, и Самаэль не упускал шанса позабавиться. Творца просили о многом – от тепла вдоль лавовых рек до победы на Арене Эйкута. Порою Самаэль отвечал, и тогда на одном из кругов начинался хаос.

Последняя шалость, за которую Михаэль запер творца в Цитадели на два с лишним года, случилась прошлой весной. Морские ежи пожаловались на холодные течения, захватившие берега Фоэдо после возведения столпов Хрустального града, и попросили Самаэля немного подогреть воду. С тех пор побережье Фоэдо обратилось в пустыню с рассадником мерзко пищащих кактусов. На обвинения Михаэля творец ответил со всей искренностью: «Откуда я знал, что «немного» в их понимании отличается от «немного» по меркам творца?»

Лираэль ступила на мост, окутанный едким облаком испарений. Разобиженный на Михаэля, Самаэль переместил Цитадель в западную часть Аркса, оставив крепость висеть над серным озером. С тех пор ангелы сюда не захаживали.

Пахло отвратно, Лираэль прикрыла нос рукавом.

После разговора с Михаэлем сердце снедали злость и обида. Эмоции мешали мыслить рационально, и во множественных расчётах то и дело появлялись ошибки. Лираэль нуждалась в подсказке, новой переменной или возможности изменить одну из постоянных, благо, последних – столпов, на которых держалась Вселенная, было всего четыре. Однако Михаэль отказался от перемен и запретил вмешиваться в жизнь Нихаэля, и потому оставалось лишь двое творцов, способных повлиять на исход.

Вскоре серная дымка рассеялась, и перед девушкой выросли чёрные ворота крепости. Гладкий, похожий на зеркало, металл отражал вспышки огня в тёмных тучах и не имел ни намёка на ручку или замочную скважину.

– У меня нет настроения на игры, – крикнула Лираэль. – Открой ворота.

Две горгульи, дежурившие у входа, встрепенулись, с массивных тел, покрытых буграми мышц, посыпалась каменная крошка.

– Приветствую вас, госпожа, – проскрипела горгулья справа. – Владыка рад, что вы его навестили.

– Он встретит вас на вершине западной башни, – объявила та, что стояла слева. – Когда вы туда доберётесь.

Обе статуи раскатисто загоготали.

Встреча с Самаэлем всегда была сопряжена с неожиданностями и частенько сулила загадки – порою простые, решавшиеся взмахом руки и парочкой мёртвых слуг, порою сложные, над которыми приходилось ломать голову не один день. Подобные игры помогали девушке отвлечься от бесконечных расчётов и взглянуть на события под иным углом.

Её тяжёлые шаги, горящие волосы и алый блеск в глазах наверняка натолкнули Самаэля на мысль подбросить загадку посложнее, чтобы к концу пути Лираэль растеряла пыл, а ярость в душе сменилась привычным спокойствием. Тогда они смогли бы обсудить очередную безумную идею, пришедшую в её голову.

Идея у Лираэль действительно была. Самая безумная из всех и отчаянная настолько, что девушка боялась передумать.

– Откройте ворота, – потребовала она. – Дело не терпит промедления.

– Сначала загадка, потом проход, – хором отозвались горгульи.

– Я могу взлететь до западной башни. – Лираэль скрестила руки на груди. – Как насчёт такого решения?

– Можете. – Горгулья справа закивала до трещин на шее. – Но кто же вам сказал, что хозяин находится там?

Лираэль указала на левую статую:

– Она.

– Наглая ложь! – Правая горгулья, разбрасывая каменную крошку, повернулась к близнецу. – Сегодня хозяин собирался отужинать в подвале.

– А завтракать хотел в башне, – фыркнула левая. – Но сейчас, вообще-то, время обеда.

– Посмотри на небо, полдень уже закончился, – прыснула правая. – И солнца не видно. А, когда нет солнца, в Цитадели наступает время для полдника.

– В полдник приходят просители. Но они ушли около получаса назад, и, значит, хозяин отправился в тронный зал.

– А в тронный зал можно прийти только через западную башню. Хозяин выходит туда строго перед рассветом.

Горгульи повернули головы к Лираэль, хором произнесли:

– Одна из нас лжёт. Ответьте, где сейчас находится хозяин?

Лираэль хмыкнула, загадка оказалась слишком лёгкой.

– Самаэль совсем не старался, – пожаловалась она. – Ответ кроется в последней фразе, которую вы произнесли вместе. Одна из вас лжёт. Я думаю, лжёте вы обе, и Самаэль сейчас не находится ни в одном из перечисленных мест.

Горгульи отступили на шаг, каменные спины с натугой склонились к земле.

– Добро пожаловать в Цитадель, – прогремели хриплые голоса.

Ворота, подняв облако пепла, отворились.

Двор представлял собою площадку для игр. Поле три на пять квадратов, щедро посыпанное серым песком, очерчивали тонкие огненные ручейки. На первой линии в центральном квадрате стояла каменная фигурка Лираэль. Крайний левый квадрат в центральном ряду занимала статуя крупного демона с увесистой булавой в руках. В дальнем ряду расположились ещё три противника: тощий соллини в левой угловой позиции и две суккубы на соседних клетках по правой стороне поля. Цель была одна – достигнуть противоположного края двора, не потеряв свою фигуру.

Лираэль оглядела игровое поле. Статуи перемещались по одной клетке за ход, и при любом раскладе через два шага фигурка творца оказывалась под ударом. Смещение на клетку вправо позволяло выиграть время, но загоняло в тупик. Шаг влево сталкивал Лираэль с демоном, уклониться от булавы которого не представлялось возможным. Можно было сделать ставку на союз с соллини, однако мелкие хитрецы славились скверным характером и тягой к предательству – слишком рискованным получался расклад.

В этой партии в одиночку у неё не было шансов.

– Мне нужен союзник, – сказала девушка. – Тот мертвец подойдёт. – Она указала на груду камней за пределами поля, которая осталась во дворе с прошлой партии.

Над камнями закружилась пыль, спустя пару секунд у границы поля стоял новый игрок.

Девушка передвинула свою фигурку на клетку вперёд. Демон с секирой подступил вплотную, соллини сместился вправо, нависнув над суккубой и преградив Лираэль дорогу. Вторая суккуба изящно перемахнула в центральный ряд.

Баланс сил переменился, Лираэль осталась в невыгодной позиции.

– Игра с подвохом, да? – улыбнулась она, бросив взгляд на союзника.

Свободные клетки позади позволяли отступить, вывести на поле воскресшую фигуру и, пожертвовав ею, обойти врагов по левому краю. Долгий и расточительный, зато эффективный ход, ещё вчера Лираэль поступила бы именно так. Однако утренний разговор с Михаэлем заставил искать иные пути для спасения Вселенной.

Сдвинув брови, девушка направила свою фигуру к соллини, между ними тотчас завязалась драка. Суккуба воспользовалась шансом и атаковала Лираэль с воздуха, тяжёлый удар булавой добил истерзанную фигурку творца.

Когда пыль осела, на поле остались трое – демон с булавой в центре площадки, суккуба, так и не вступившая в бой, и фигурка воскресшего демона, тайком добравшаяся до другой стороны двора.

Лираэль проиграла бой, но выиграла войну. Партия вселила в душу надежду.

По длинной винтовой лестнице девушка поднялась на вершину центральной башни. С открытой площадки открывался вид на половину Аркса.

Пару веков назад Михаэль приказал привести круг в порядок, и Самаэль, точно послушный житель Преисподней, расставил по краям Аркса вулканы и затопил овраги густой дурно пахнущей магмой, заявив, что таким образом ликвидировал неугодный ангелам бардак. С тех пор над кругом роились жидкие серые облака, а с небес порою срывался пепельный дождь.

Самаэль сидел между кривыми зубцами башни, свесив ноги над пропастью. Чёрные волосы косматой гривой лоснились между рогов, на хвосте, скользившем по полу, позвякивал серебряный колокольчик.

– Ты сделала интересный выбор, – сказал он, не отрывая взгляда от игрового поля, мелькавшего в дымке далеко внизу.

– Удивлён? – Лираэль подошла к краю площадки, оперлась локтями о тёплые камни. Партия помогла успокоить мятежную душу, и теперь девушка могла беспристрастно оценить ситуацию. – Раньше мы не пробовали изменять постоянные. Творцов всегда было четверо, и за каждым стояла своя правда.

Ветер донёс до неё тихий смех:

– Снова завела с Михаэлем тот разговор? И он опять отказал?

– Пригрозил, что оставит меня в этой Вселенной, если нам вдруг придётся бежать.

Из-за каменного зубца выглянуло юное лицо Самаэля:

– Значит, он всё же допускает пришествие Бездны?

– Не исключает, но и верить отказывается. Опасается, что Нихаэль перестанет творить.

Глаза творца заволокла чёрная пелена, голос прозвучал с меланхолией:

– Путь, которым ты хочешь пройти, подобен лезвию кинжала. Один неверный шаг, и даже память о нас будет поглощена.

– Ты меня не поддержишь? – Лираэль с мольбой заглянула в его глаза.

– Отчего же? – Колокольчик на хвосте озорно затрепетал. – Я охотнее доверю жизнь стратегу, нежели проповеднику. Но тебе следует просчитать каждый шаг, а после выбрать путь, который не приведёт к смерти кого-то из нас. В том числе и тебя.

– Считаешь, что Нихаэлю не стоит знать?

– Возможно, не сейчас. – Самаэль потянулся, наслаждаясь обликом демона фоэдских степей. – Но ты ведь пришла не для того, чтобы услышать моё скромное мнение? – Голос, ставший низким и грубым, напомнил девушке, что перед ней вовсе не робкий чудаковатый подросток. – Что ты задумала на сей раз?

– Если ради спасения нам придётся изменить постоянную, можно начать с меня. – Лираэль сглотнула слюну, вдруг показавшуюся горькой и вязкой. – Хрустальный град сияет слишком ярко. Если мне удастся рассеять своё пламя по этой Вселенной, свет Михаэля затеряется среди миллионов миров. – Взволнованная молчанием Самаэля, она поспешила объясниться. – Я пожертвую своим пламенем, чтобы создать миллиарды недолговечных душ – смертных существ, которые будут рождаться и умирать, насыщая Преисподнюю пламенем и не позволяя свету Михаэля стать маяком для Бездны.

Самаэль молчал, с неба бесшумно сорвались первые хлопья пепла.

Должно быть, она предлагала безумие, огромный, неоправданный риск в обмен на сомнительную выгоду. Если Михаэль окажется прав, и Бездна не угрожает этой Вселенной, то при малейшей ошибке Преисподняя лишится творца. Или же вспышка при сотворении смертных будет столь яркой, что сама привлечёт внимание хищника. В плане Лираэль было слишком много непросчитанных вероятностей и столь же много шансов на ошибку.

– Звучит хуже бреда умалишённого, – наконец ответил Самаэль. – Но я в деле. Что бы ни случилось, ты всегда можешь рассчитывать на мою помощь.

Девушка не ожидала подобного откровения, спросила чуть слышно:

– Почему ты согласился?

Гортанный голос творца не выдал эмоций:

– Михаэль сказал, что оставит тебя здесь, если ослушаешься. Это уже не шантаж, это угроза. В своей гордыне он зашёл слишком далеко. – Пепел повалил с небес, точно первый снег. – Я верю, что наш родной мир ещё существует, как и ценности, что прославлялись нашим народом. Помнишь, какой была самая важная из них?

– Жизнь, – ответила Лираэль.

– Да, – кивнул Самаэль, почти неразличимый в пепельной метели. – Михаэль единственный, кому под силу создать переход между Вселенными, но это не делает прочие жизни менее ценными.

Лираэль смахнула с ресниц комочек пепла:

– Я запомню эти слова. Надеюсь, в будущем ты от них не откажешься.

– Надеюсь, в будущем ты не заставишь меня пожалеть об этом.

– Я всё рассчитаю, обещаю, – заверила девушка и, прежде чем уйти, попросила. – Только, – слова дались нелегко, – не говори ни о чём Нихаэлю.

Бирюзовые прутья двоились перед глазами, тьма за пределами клетки шелестела тысячью голосов. Хвост скользнул по полу, и Виарину почудилось, будто вдали озорно зазвенел колокольчик. Десятки мутных чёрных глаз раскрылись по другую сторону решётки и, не моргая, уставились на пленника.

– Прочь, – рявкнул демон. – Прочь из моей головы. Я не позволю играть с моим разумом! Самаэль всегда был врагом, с самого моего рождения и до этой самой секунды.

Клетка Раздора, мерцавшая вдалеке, раздвоилась, размножилась и закружилась в темноте бешеным бирюзовым вихрем.

– Прочь! – взревел Виарин. – Уходи! Моя память принадлежит только мне!

Фоэдо. Южная пустыня

День сотворения смертных

Огненный смерч ревел, выжигая земли вокруг. Золотистый песок плавился, мутные жёлтые ручейки расползались по кругу вязкой паутиной. Гром сотрясал небеса и заставлял Фоэдо стонать, кричать от боли и визжать от ужаса.

Пламя творца вышло из-под контроля.

Тяжело дыша, Лираэль опустилась на землю, раскалённый песок обжёг пальцы. Прикосновение горячих песчинок отрезвило рассудок – раньше она не чувствовала чужого тепла. Душа творца была столь горяча, что ни одно творение, будь то создание живое или бездушное, не могло соперничать с её жаром.

Теперь песок был горяч, а душа Лираэль стремительно остывала.

Чтобы затмить свет Хрустального града, пришлось сотворить неисчислимое количество угольков и, наделив их своим огнём, раздуть до пылающих искр. А после рассеять по мирам, точно мельчайшую пыль.

И, когда свет Михаэля растворился в алом ореоле Вселенной, Лираэль поняла, что не может остановиться. На то, чтобы прервать поток сотворения, попросту не хватило сил.

Смерч продолжал бушевать, всполохи пламени срывались с пальцев, обращались каплями лавы и, опадая на землю, прожигали каменную плоть Фоэдо.

Виною всему была не ошибка в расчётах, проблема крылась в Хрустальном граде. За столетия подготовки огонь Михаэля воссиял так ярко, что всего пламени Лираэль едва хватило, дабы укрыть его свет.

По волосам пробежала волна тепла, и девушка ощутила, как ещё один мир наполнился смертными душами.

На сколько хватит её огня? Ещё на семь или шесть миров? А после? Обратится ли тело в пепел, погаснет ли уголёк души? И что скажет Самаэль, узнав, что она не справилась?

Очередная волна тепла прокатилась по телу, впиталась в землю, точно вода в песок раскалённой пустыни. По спине пробежала дрожь.

За миллионы проведённых расчётов текущий вариант событий появлялся с десяток раз, но отметался ввиду крайне низкого шанса. Лишь дважды Лираэль допускала вероятность ошибки и причисляла последствия к крайне неблагоприятным. Иначе она не могла сделать ставку на будущее.

Тепло скопилось на кончиках пальцев, просочилось в горячую землю.

Ещё три мира, и душа Лираэль навеки погаснет.

Глаза девушки стали влажными. Впервые в истории творец лил горькие слёзы.

Горячие рыжие капли стекали по щекам, опадали на дно клетки густыми маслянистыми кляксами.

– Хватит, – взмолился Виарин. – Для одного дня этого более чем достаточно. – Он размазал по лицу тёплые ручейки, выдохнул облако пара. – Какого ангела здесь стало так холодно?

– Холодно, – повторило эхо.

Виарин пригляделся к клетке Раздора, не найдя в темноте бирюзового света, в панике завертел головой. Зрение помутилось, ком подступил к горлу. Ноги обмякли, и, утратив опору, демон свалился на пол.

Тьма обступила его стаей чёрных ворон. Виарин схватился за голову и закричал.

Преисподняя

День сотворения смертных

Лираэль не знала, где находится. Чувствовала, как ветер щекочет лицо и путается в волосах. Слышала мерные взмахи крыльев и шелест перьев, едва уловимый, похожий на полуночный морок. Ощущала тепло чужих рук и биение сердца где-то совсем рядом, у самого уха.

Кто-то нёс её на руках.

– Где? – одними губами спросила она.

– Мы возвращаемся в Каэрн, госпожа, – ответил ей мягкий бархатный голос. – Михаэль приказал разыскать вас и доставить к твердыне у северного столпа. Отдохните, вам следует поберечь силы.

Лираэль расслабилась на мгновение, а когда пришла в чувства, спаситель уже укладывал её на гладкий холодный камень.

– Холодно, – с трудом произнесла она.

Тело била мелкая дрожь, зубы стучали, мешая собирать слоги в слова.

– Я принесу паучьего шёлка, он поможет согреться.

Эхо принесло звук размеренных шагов. Кем бы ни был спаситель, двигался он плавно и легко, мягкие подошвы ботинок почти не касались пола.

Лираэль подтянула колени к груди, в мыслях из раза в раз повторяя фразу: «Слаба, но жива».

Ей следовало ликовать и восхищаться собственной волей. С последним миром, где зародилась смертная жизнь, поток сотворения оборвался, и девушка, в душе которой едва теплился огонёк, упала на горячий песок. Мир вокруг погрузился во тьму и пробудился от шелеста ветра в остывших волосах.

Слаба, но жива. Слова звучали, словно молитва.

Тёплая ткань опустилась на плечи, в благодарности Лираэль чуть не расплакалась.

Откуда вообще у творца могли взяться слёзы? И почему в Каэрне стало так холодно?

Девушка по шею укуталась в мягкую ткань.

– Кто ты? – Говорить стало несколько проще.

– Меня зовут Каин, госпожа. Прошу, оставайтесь здесь, я доложу Михаэлю о вашем возвращении.

Лираэль нашла силы, чтобы открыть глаза. Сквозь мутно-алую пелену различила белые крылья.

Её спас ангел.

Издалека донёсся лязг тяжёлых дверей, ангел повернулся к гостю. На худой обнажённой спине Лираэль различила белые шрамы – вырезанный на коже треугольник с вершинами у лопаток и шеи – символ Хрустального града, которого удостаивались приближённые к Михаэлю ангелы.

– Что ты с ней сделал? – Голос Нихаэля прокатился по залу, треснули цветные витражи под потолком.

От ледяного ветра Лираэль задрожала, словно лист на промозглом осеннем ветру.

– Я выполнил приказ Светоносного Владыки, – с достоинством ответил Каин. – Он сумеет исцелить остывшую душу.

Нихаэль его будто не слышал:

– Я спросил, что ты сделал с ней? Почему я не чувствую её пламени?

Каин склонил голову, поднёс руку к груди.

– Боюсь, я не в силах дать вам ответы. – Кончики его перьев подёрнулись инеем. – Михаэль приказал отыскать младшую из творцов и доставить сюда. О большем мне знать не дано.

Лираэль пошевелила рукой, некогда тёплый шёлк захрустел, точно промёрзшая тряпка. Изо рта вырвалось облачко пара – маленькое, тотчас растаявшее на морозе. Алтарь, на который положил её ангел, заблестел алмазной изморозью, по краям, сверкая прозрачными гранями, выросли ледяные кристаллы.

– Простите, господин. – Плечи ангела опустились под тяжестью стылых крыльев. – Если я могу хоть чем-то помочь…

Виарин содрогался всем телом – жалкий, свернувшийся в клубок, точно побитый вислу.

Двадцать лет назад, когда он впервые окунулся в Бездну, тьма использовала тот же трюк. Исследование его разума началось с голосов – размытых и далёких, похожих на тающее в сумерках эхо, и завершилось чередой бесконечных видений, которые терзали бы душу по сей день, не смилуйся над ним Балаашир.

Впрочем, назвать деяния Владыки Смерти милостью у демона не повернулся язык. Договорённость и холодный расчёт – то, чем руководствовался дьявол во время первого восстания Виарина и чему не изменял до сих пор.

Темнота расступилась, уступая место серебристой глади залива, и демон изо всех сил вцепился руками в клетку, чтобы сохранить связь с реальностью. Он был частью Лираэль, испытывал те же эмоции и проживал события прошлого вместе с ней, будто всё происходило сейчас, наяву, а не миллионы циклов назад.

Боль и горечь, обида и разочарование, отчаяние и надежда – чувства Лираэль сливались с душой Виарина, сколько бы он ни противился. И, когда демону стало тесно в собственном теле, разум вновь предался воспоминаниям.

Каэрн. Побережье близ порта

6 лет до раскола Преисподней

Морская вода касалась кожи, пальцы утопали в сером песке и с каждой волной погружались всё глубже, путаясь в красных водорослях и осколках чёрных ракушек. Мелкие панцири ощущались липкими и острыми, холодными, как и душа Лираэль.

За годы, проведённые в стенах Хрустального града, она почти привыкла, научилась жить, как смертная.

После случившегося Михаэль запер её в кристальном дворце и ограничил всяческие контакты с ангелами, даже спуск в Каэрн на многие годы оказался под запретом. Пару раз Лираэль пыталась тайком улизнуть в Аркс, однако капитаны отказывались брать её на корабль, а на создание перехода более не хватало сил.

О событиях в святилище у столпа тоже никто не упоминал. В тот день, содрогаясь от холода, девушка закрыла глаза и очнулась уже в Хрустальном граде под строгим, полным молчаливой ярости, взором Михаэля.

Разговор получился тяжёлым.

После ангелы объявили произошедшее чудом сотворения, а смертных признали новыми жителями вселенной. Цикл их душ ещё предстояло настроить – хотя бы в этом Михаэль был с ней солидарен. Если проигнорировать полную утрату пламени, расчёты оказались верны, и всё сложилось удачно.

Минуло несколько лет, прежде чем Лираэль смогла покинуть Хрустальный град. Раны на душе затянулись, внешность стала прежней, даже остывшие волосы приобрели привычный рыжий оттенок, однако в Преисподней, полной горячих душ, девушка чувствовала себя чужой. Ей всё ещё кланялись, приносили дары и посвящали молитвы, но в мягких улыбках скользила фальшь. Обитатели десяти кругов презирали смертных за слабость тел и прохладу душ, и Лираэль боялась признаться, что теперь была ничуть не сильнее их.

С крыши театра следили за нею двое ангелов. Михаэль отправил последователей наблюдать за творцом и докладывать о любых странностях. Экая глупость – разве могла Лираэль сейчас пойти на безумство?

– Скажи, что ты не сбежала. – Нихаэль спикировал на тёмный берег прямиком с ледяной луны.

Девушка приметила блеск кристальных крыльев издалека, но не стала прятаться. От одного разговора с творцом мир не распадётся на части.

– Я не сбежала. Меня отпустили, – съязвила Лираэль. – Хвала Всевышнему Отцу нашему Прародителю и Создателю грешной вселенной, храните Его светозарную душу святые Небеса.

– Я сделаю вид, что не слышал, как ты снова попрала веру.

– Мы не в Хрустальном граде, – ответила она – А от напыщенных ангельских речей уже зудит в ушах.

Нихаэль убрал крылья, опустился на песок рядом с девушкой.

– Рад, что тебе лучше. Михаэль сказал, сколько времени понадобится, чтобы восстановить твоё пламя?

Лираэль просчитывала варианты весь минувший год и всегда получала один результат – её душа останется холодной, покуда в мирах смертных теплится жизнь. Иными словами, пока свет смертных душ затмевает сияние Хрустального града, Лираэль будет страдать. Не великая плата за безопасность вселенной.

– Пару десятков лет. Или век, – соврала она.

На самом деле согреть душу творца могла только гибель всех смертных, однако об этом девушка старалась не думать – слишком уж низкой была вероятность. И всё же шанс оставался шансом, даже когда он был абсолютно ничтожен. Недавние события стали тому наглядным примером.

– Я найду способ тебе помочь, – пообещал Нихаэль.

– Справлюсь, – бросила она в ответ. Едва речь заходила о помощи, Лираэль чувствовала себя по-настоящему несчастной. – Время для душ лучший целитель. – Вода стала прохладнее, девушка подтянула колени к груди, зарылась пальцами ног в сухой песок. – Помнишь ангела, который принёс меня из Фоэдо? Я спрашивала о нём в Хрустальном граде, но все отказываются говорить. Куда он запропастился?

Лираэль не подпускали к святилищу у столпа. Среди русалок ходили слухи, будто там произошло нечто ужасное, и до выяснения обстоятельств ангелы заморозили здание вместе с ближайшими полями.

Нихаэль ответил, не отрывая взгляда от морской глади, серебрившейся в свете холодной луны:

– Он был низвергнут в Салту.

– За что? – опешила девушка. – Он ведь пытался помочь.

– Я дал волю эмоциям, – признался Нихаэль. – Всего на пару минут утратил контроль, но этого хватило, чтобы… – Он замолчал, затем шумно вздохнул и добавил: – Я попрошу Гавриила разыскать его.

Виарин держался за голову, хлюпал носом и содрогался всем телом, точно мертвец в лихорадке. Видения сменялись одно за другим, и он не успевал различать реальность и прошлое. Страшился пошевелиться, вздохнуть, даже подумать о чём-то, что могло снова окунуть его разум в омут чужой памяти.

Когда бирюзовые прутья закружились и слились в яркий непроницаемый шар, демон зашептал строки молитвы. Увы, на краю Бездны священные песни не имели силы.

Каэрн. Портовый кабак

2 месяца до раскола Преисподней

– Говорят, в Эйкуте новый чемпион, – промурлыкала демонесса в облике пышногрудой кабатчицы. – Силён, хорош собой, в меру жесток. Не хочешь прогуляться до Арены и своими глазами взглянуть на следующий бой?

– Демон, который не лжёт, пф. – Суккуба, примерив облик розовощёкой девицы, поправила белую бретель сарафана на смуглом плече. – Должно быть, зануда, каких поискать.

– Не о том рассуждаешь, – пожурила кабатчица. – Только подумай, какая редкость, настоящий вулкан среди груды костей. – Она бросила на стол влажное полотенце. – Сезон боёв завершится через неделю. Я облизала ушко одному знакомому дьяволу, и он расчистил нам пару мест в первых рядах. Представь, – томно прошептала она, – мы в истинных обликах, он весь перемазанный кровью. Тело к телу, язык к языку.

– Мерзость, – буркнула Лираэль, бросив на стол опустевший стакан.

– Нет, – рыдал Виарин, точно Лирэ в подвале аббатства. – За двадцать лет, что я провёл в твоём чреве, разве ты увидела недостаточно? – Демон говорил с Бездной, словно с живым, разумным существом, будто знал, что она наблюдает и ждёт, скалит острые зубы из темноты. – Чего ещё ты от меня хочешь?

Должно быть, тьма была ни при чём. Должно быть, Виарин просто сходил с ума. Три года заключения в одиночестве, среди густой, непроглядной темноты, затуманили пылкий рассудок.

Рэвилт снижался, связь с Лирэ крепла. Так отчего видения терзали только его?

Каэрн. Побережье

1,5 месяца до раскола Преисподней

– Ещё один корабль пропал в водах Аркса, – сказала русалка, взбив хвостом солёную пену.

С восходом синей луны воды отступили от берегов, обнажив россыпь жемчужных ракушек на тёмном песке и гладкие, сточенные течением камни близ старого маяка. Озорные девицы тотчас побросали дела и шумной толпой устремились к побережью, дабы поплескаться на мелководье и покрасоваться причудливой чешуёй на округлых грудях.

– Я тоже об этом слышала, – поддержала русалка с густыми зелёными волосами, сунув за ухо кривой коралловый гребешок. – Все порты вокруг Цитадели только о том и судачат. Говорят, корабль вышел из Эйкута и держал курс на Аркс по просьбе чемпиона Арены.

– Да-да, – закивала русалка постарше, – в награду за победу в этом сезоне он попросил Самаэля о встрече, но так и не сумел добраться до круга.

– Ложь, да и только, – протянула девица с красным хвостом, лежавшим на чёрных камнях. – Наверняка Самаэль выдумал сказку об исчезновении корабля, чтобы прибрать чемпиона к рукам. С него станется.

– И правда, – согласилась первая. – Каких проказ от творца только не видывали.

– Самаэль не стал бы похищать и тем более прятать корабль, – вмешалась Лираэль, наблюдавшая за русалками с маяка. – В том нет забавы.

– И что тогда? – взволновались девицы. – Куда мог исчезнуть корабль вместе с командой?

– Хватит! Умоляю, достаточно, – успел крикнуть Виарин, прежде чем тихий залив сменился шумным портом.

Каэрн. Городской порт

2 дня до раскола Преисподней

– В чём дело? – спросила Лираэль.

Нихаэль выглядел обеспокоенным, пытался спрятать смятение за привычной полуулыбкой, однако сдвинутые брови и голубой блеск в глазах выдавали волнение.

Радость от путешествия в Никсию быстро сменилась тоской и тревогой. Впервые после сотворения смертных Лираэль получила разрешение покинуть Каэрн и не хотела омрачать прекрасный день тяжёлыми мыслями.

– Балаашир прислал призрака со срочным донесением, – нехотя ответил творец. – Неподалёку от Чистилища дрейфуют обломки корабля. Из сорока душ, находившихся на борту, выжил только один.

– Чемпион Эйкута? – припомнила девушка разговор русалок.

Нихаэль покачал головой:

– Ангел, отмеченный символом Хрустального града. По крайней мере выглядит таковым. Балаашир сообщил, что не чувствует тепла в его душе.

От услышанного ком встал в горле, догадка ржавым крюком оцарапала сердце. Неужели создание смертных было напрасным, и Бездна всё же постучала в дверь уютной вселенной?

– Похоже, Балаашир снова перебрал с выпивкой, – отшутилась Лираэль. – Души ангелов горячи, и мало кому под силу принять их облик. А если облик украден, значит, его хозяин должен быть мёртв. Не припомню, чтобы кто-то из ангелов умирал, – улыбнулась она.

В глазах Нихаэля девушка прочитала ответ, который боялась услышать.

За всю историю Преисподней погиб лишь один ангел – приближённый Михаэля, по нелепой случайности низвергнутый до морской пены и сосланный в Салту.

По вине Лираэль. Из-за её ошибки.

Смерть, о которой запретили говорить в Хрустальном граде. Переменная, изменившая капризное течение будущего.

Ангел, принёсший её из Фоэдо.

Каин.

Виарин хохотал, точно умалишённый. Смеялся до боли в рёбрах и стянутых судорогой скул.

Все они были слепы.

Каждый игрок, втянутый в партию, оказался глупым, недальновидным ослом. Птенцом гарпии, едва сбросившим скорлупу, но уже заявившем, будто умеет летать.

Как же они были слепы.

Виарин хохотал, пока не охрип.

Каин.

Как же всё было просто.

Всё это время Лираэль знала, кто он. Знала его историю и роль в круговороте циклов.

Хитрая, прозорливая лиса знала всё.

Это знание мешало ей победить, сделать последний, решающий ход в бесконечной игре. И тогда она избавилась от помехи – расколола душу на части, стерев воспоминания, будто истории Каина и его самого никогда не существовало.

В текущем цикле перед ней лежал чистый лист: два игрока по обе стороны поля и Балаашир в роли союзника. Партия, некогда сыгранная во дворе Цитадели, воплощалась в жизнь в масштабах вселенной.

В новой попытке расхохотаться Виарин зашёлся кашлем.

Никсия. Затопленный храм

300 лет назад

– Здравствуй, Сирена. – Голос Лираэль озорным колокольчиком разлетелся по залу, зазвенел сосульками под потолком.

Тяжёлые цепи проскрежетали по льду, с вершины колоннады опустилась призрачная фигура.

– Госпожа, вы вернулись, – взвыло стылое эхо, – значит, скоро снова случится беда.

Глядя в полупрозрачное, измученное лицо с неподвижными стеклянными глазами, Лираэль натужно улыбнулась:

– Это происходит всегда. Цикл за циклом.

Сирена поднесла тонкие пальцы к треснувшим белым губам:

– Как можно говорить о великом горе так спокойно? – Зарывшись пальцами в волосы, она вырвала с затылка серебристую прядь, которая тотчас разлетелась горстью снежинок. – Моё сердце рвётся на части всякий раз, когда я вижу вашу смерть.

– Однажды у меня получится, – ответила Лираэль. – В запасе ещё два миллиона вариантов.

– Ох, – встряхнула цепями Сирены, отчего в храме сразу стало холодно, – всё это так горько. Но у меня есть подарок. – Белая дымка метнулась к статуе, извлекла из-под слоя льда клочок пергамента. – Вот. – Звякнули цепи, и призрачный силуэт вырос рядом с Лираэль, обдав лицо стылым дыханием. – Недавно ко мне наведался егерь, просил передать вам вот это.

– Егерь? – Девушка расправила мятую записку.

– Да, – хихикнула Сирена. – Такой горячий и вкусный. Мы славно повеселились, я даже его не убила, уж слишком пришёлся мне по душе.

На пергаменте мерцали бирюзой ровные символы:

«У меня есть то, что ты ищешь. И я готов его обменять. Обсудим условия при личной встрече. Балаашир».

Ниже кривым размашистым почерком пьяного моряка чернела приписка: «Я всё ещё ненавижу тебя за ту историю с пьесой».

Если бы не оговорка, Лираэль сочла бы послание за розыгрыш.

– Тот егерь всё ещё жив? – спросила она у Сирены.

Женщина обнажила два ряда острых клыков:

– Припасла остаток души на потом.

– Отпусти его, пусть передаст Балааширу мой ответ.

На оборотной стороне пергамента Лираэль вывела алым пламенем:

«Свяжись с Самаэлем. Через него мы сможем договориться».

Виарин сглотнул пропахший серой воздух, широко раскрыв глаза, уставился в темноту.

Флумейн. Край круга

Прошлый цикл. День, когда Лираэль расколола душу

Всё было готово. Жертвы принесены, фигуры расставлены, союзы заключены, враги затаили дыхание в предвкушении.

Преисподняя замерла в ожидании нового цикла.

Жаль, Каин не объявился. Из тысяч вероятностей в половине он должен был прийти незадолго до убийства Нихаэля, ещё в трети случаев – попытаться остановить Лираэль сейчас. Однако давний враг не спешил показать лицо, которое с раскола Преисподней сменил уже трижды.

В первый раз, когда Мор случайно раскрыл его личность, второй – во время первого столкновения всадников с Михаэлем, третий – недавно, с три века назад, когда по Аду поползли слухи о пропаже золотого копья.

В тот день Лираэль была близка к цели, как никогда. Кабы не Нихаэль…

Девушка закусила губу.

Семь лет назад она заставила Нихаэля спуститься в Никсию раньше срока и, обливаясь слезами, умоляя о прощении, вонзила клинок ему в спину, словно жалкий, трусливый предатель. Даже вспоминать о том было тошно. Благо орудием убийства стало копьё, сотканное из её пламени, иначе, будь то золотое копьё Михаэля, душу творца постигла бы участь страшнее смерти.

Каждый цикл Нихаэль делал то, что считал правильным, выбирал один и тот же вариант, почитая его за единственно верный. Он давно устал бороться с судьбой и слепо следовал ходу истории, которую писал для них Каин.

За миллионы прожитых циклов Лираэль перестала бояться смерти. Тьма находила её всякий раз, будь то мир смертных или Преисподняя, и отправляла в место, где всё началось.

В Никсию.

Однако сейчас, стоя на краю Флумейна, Лираэль хотела показать Каину, что не сдалась, не перестала бороться и не смирилась. Расчёт, начатый восемьсот лет до раскола Преисподней, шёл до сих пор, и окончание этого цикла – доказательство, что всё случившееся не было напрасным.

Она завершит цикл одна. Умрёт там, где сама пожелает.

Пусть маленькая, но это всё же была победа, плевок в лицо Каину.

Лираэль вскинула подбородок, подставила влажные щёки свирепому ветру. Водоворот, ревущий в сотне ярдов впереди, пугал до стука зубов, но она не могла отступить. Не теперь, не после того, как своими руками направила копьё в сердце любимого.

Девушка смахнула слезу, начертила в воздухе первый символ.

Балаашир предупреждал, что за плетением последует боль. Тело её пронзят сотни мечей, и пламя, которое вырвется наружу, спалит плоть, обратит в пепел кости и превратит творца в струйку пара, что в миг растает на ветру.

Но, даже зная об этом, Лираэль не могла отказаться. Слишком высоки были ставки, и слишком свежа и болезненна – память.

Двадцать рядов символов окружили Лираэль плотным пылающим кольцом.

Душа расколется надвое. Одна половина отправится в Планарию, где возродится как смертная, вторая – осядет в Аду и во что бы то ни стало доберётся до Самаэля. Балаашир поможет.

Таковы были условия сделки.

Воздух на краю Флумейна загудел и нагрелся.

За расколом души последует взрыв, который отвлечёт внимание Каина от Аркса и Мортуума, и каждый из дьяволов воплотит в жизнь свою часть плана.

Лираэль прислушалась к гулу, вспомнила разговор с Балааширом, звучавший, казалось, в полной тишине.

– Я пришла за копьём Михаэля, – объявила она, толкнув дверь в мрачный холодный зал.

Из пяти советников Мортуума в башне находился только Балаашир. Он стоял в центре зала, созерцая трибуны с пятью тронами из серого камня, будто сам был пленником, а не хозяином этого мёртвого места.

– И, как всегда, позабыла манеры за дверью, – откликнулся дьявол десятком звучавших невпопад голосов.

– Моряк вздумал поучать творца, – огрызнулась она. – Мир и в правду сходит с ума.

– Скорее Владыка Мортуума напоминает будущей смертной о тщетности её бытия, – прохрипел Балаашир голосом старика. – Ты здесь, потому что я позволил тебе ступить за Грань. Без моего разрешения ты не вошла бы в Тиземпсис.

– И твоё приглашение здесь совершенно ни при чём, – съехидничала девушка, поравнявшись с дьяволом. – Копьё Михаэля в обмен на твою свободу от контракта с Каином. Об этом мы договаривались.

Балаашир повернул к Лираэль голую черепушку. Девушка ожидала скрипа костей, старческого оханья, морщин на иссохшем лице, но вместо дряхлого дьявола увидела белый скелет, обмотанный рваными, грязными лоскутами. В глубинах чёрных глазниц тлели бирюзовые угольки, и из груди, путаясь в нитках и паутине, звучал суровый, отточенный командирскими криками голос:

– Как видишь, я всё ещё связан контрактом.

– А без копья я не в силах тебе помочь.

– Есть вероятность, что и с копьём не сможешь, – бросил дьявол в ответ. – И она довольно высока, чтобы я согласился расстаться с оружием без какой-либо платы.

– Научила матроса мудрости, – проворчала Лираэль. – Чего ты хочешь в качестве гарантий?

– Информацию о Каине. Всё, что тебе известно. Если он прознает о нашей сделке, то, не раздумывая, скормит мою душу Бездне. – Угольки в глазах потускнели, иных эмоций на гладких выбеленных костях было не разобрать. – Я буду крайне опечален, если это случится.

– Мне не известно, в каком облике он пребывает сейчас, – честно ответила Лираэль, – как и личность, за которую он себя выдаёт. Но, можешь не сомневаться, Каин наблюдает за каждым циклом и чаще всего оказывается на шаг впереди.

– Значит, нам следует обогнать его, скажем, – Балаашир задумался, но лишь на мгновение, будто давно просчитал вариант, – на два цикла.

Девушка усмехнулась:

– Хватит ли в этой черепушке мозгов, чтобы держать под контролем столько событий?

– С твоей помощью, – ответил он благородным женским голоском. – Предлагаю обсудить детали. В ближайшие сутки нас никто не потревожит.

Они обсуждали план с утра до ночи и с ночи до рассвета, планировали события на два цикла вперёд, обговаривали варианты и просчитывали альтернативы, если события отклонятся от курса. В предстоящую партию вводилось всё больше фигур – от Самаэля и всадников до запертого в Салту Мора и случайных смертных – лишь для того, чтобы скрыть в декорациях двух главных актёров. Балааширу и Лираэль предстояло затеряться в пучине всеобщего хаоса, и, пока Преисподняя сходит с ума, бросить кости на стол.

Увы, план не был идеальным. Сейчас, стоя на краю Флумейна, Лираэль страшилась ошибки как никогда.

Круг содрогался, водоворот ревел и противился пламени, рвущемуся из души творца. До раскола оставалось совсем немного, Лираэль уже ощущала жар сотен мечей, касавшихся тела горячими остриями.

Почему Каин не пришёл? Не испугался изменений в цикле или был занят душой Нихаэля, возродившейся в Рэвилте? Не счёл раскол души Лираэль угрозой?

– Или… – прошептала девушка, – с самого начала Каин знал про мою сделку с Балааширом?

В памяти промчался и растаял фрагмент разговора в пустом зале Совета.

– Я смогла пересечь Грань, потому что ты позволил, – сказала Лирэ. – Дал ли ты такое же разрешение Каину?

– Да, – ответил Владыка Смерти. – Я не могу что-либо ему запретить.

Лираэль ахнула.

Всё время, пока они вели разговор в башне Тиземпсиса, Каин был рядом.

Прерывать раскол души было уже слишком поздно.

Виарин метался по клетке ошпаренной индюшкой. Колотил прутья, поджигал пол, ругался на чём стоит свет.

Раз за разом, подобно тупому ослу, тянулся к Лирэ и натыкался на преграду из голубых оков.

Демон хотел рассказать, предупредить глупую, упрямую смертную об опасности, убедить не пересекать Грань и бежать без оглядки в другой конец мира. Или в саму Преисподнюю.

Сюда, в клетку.

Поменяться с Лирэ местами теперь виделось Виарину не свободой и избавлением, а единственным шансом остаться в живых. Ведь демон узнал, под чьей личиной скрывается Каин, и знание это могло спасти или погубить их обоих.

Глава 10. Ради тебя

«И в день, когда пойдёт снег…»

Откровения Единого. Вольное толкование Раздора

Вода шелестела о бортики старой лодки, мерно покачиваясь, судно шло на северо-восток, вверх по течению Элиры. Пальцы мертвецов, распухшие от сырости и изъеденные червями по краям жёлтых ногтей, то выныривали из воды, словно поросшие тиной коряги, то полностью скрывались из вида, царапая доски. Дюжина покойников, шаркая по ильному дну, волокла лодку к Грани.

Тэн всматривался в горизонт, украшенный перьями запоздалой зари, и изредка подглядывал на девушку, сидевшую на носу дряхлого рыбацкого судна. За минувшие сутки Лирэ не проронила ни слова.

Причиной тому был страх. Она не признавалась, но во взглядах, брошенных тайком, исподлобья, Тэн замечал обиду и вопрос, терзавший её с первой встречи в Наранте. Лирэ гадала, могла ли ему доверять.

На самом деле вопрос этот мучил обоих. Расколов душу, Лираэль попрощалась с прошлым, вычеркнула Нихаэля из жизни и памяти, а, вонзив копьё ему в спину, поставила точку в и без того непростых отношениях. Девушка нарушила течение циклов и возродилась в Планарии, не пожелав разделить с Нихаэлем ещё одну смертную жизнь. Он стал для Лираэль помехой, очередным нежелательным вариантом.

Но, даже зная об этом, Нихаэль не мог отказаться от чувств. Смотрел на смертную, внешне совсем не похожую на творца, и в каждом жесте, каждой брошенной фразе слышал и видел женщину, которую любил. Облик, мир и вселенная не имели значения, где и кем бы она ни была, для Нихаэля она всегда оставалась Лираэль.

Его Лираэль.

И оттого больнее было видеть страх в её глазах. За один цикл они стали друг другу чужими.

Оковы на запястьях Лирэ раскалились, девушка поспешила спрятать металл под складками сарафана. Частица души творца, прозванная Виарином, рвалась на свободу.

Поначалу Нихаэль счёл имя демона за насмешку. С храмом в Никсии было связано множество воспоминаний, каждое из которых обжигало сердце болезненным клеймом, и всякий раз, произнося «Виарин», Лирэ напоминала о событиях в день раскола Преисподней. Лишь в разговоре с Мором, случившемся на окраине рощи, Нихаэль осознал, сколь глубоко заблуждался.

Смертная не искала мести и не таила злобы, она действительно не помнила прошлого.

С одной стороны, ему это было на руку. Без воспоминаний о прежних циклах у Лирэ не было причин снова спускаться в Никсию. Каин стал для девушки призрачной, неуловимой угрозой, маячившей вдалеке, в то время как Михаэль сделался врагом настоящим. В сложившейся ситуации решения, которые Лираэль принимала прежде, казались бессмысленными. Это давало Нихаэлю надежду, и потому он всячески подогревал уголёк её страха перед ангелом.

С другой – в закулисье по-прежнему рыскал Каин, желавший заполучить пламя творцов. И, если он до сих пор не вступил в игру, шансы на иной исход цикла приближались к нулю.

О новой личине прислужника Бездны Нихаэль не стал даже гадать. Враг был неуловим, а смертная жизнь скоротечна, и потому бесконечной гонке за тенью он предпочёл мирные годы рядом с любимой. В конце концов, возможность быть с ней, стать её мечом и опорой – всё, что его когда-либо волновало. Задолго до раскола Преисподней Лираэль стала для него единственным значимым миром, его Хрустальным градом.

Лирэ зашипела от боли, быстро огляделась и сунула в воду раскалённые кандалы.

Тэн сдвинул брови.

Существо, запертое в клетке над Бездной, которому смертная так противилась, было всего лишь осколком, сгустком пламени, принявшим облик демона. Им следовало объединить силы, перестать мучить друг друга и вновь стать единым целым, и Тэн бы помог, но…

Всегда было «но».

Если память вернётся, обе частицы души помчатся в Никсию, и Нихаэль не знал, что тогда с ними делать. Впервые он уповал на помощь Каина, ведь кто-то должен был уберечь Лираэль от себя самой. Даже понимая, к чему приведёт этот выбор, и зная, как завершится цикл, Нихаэль бы не отступил – лучше уж всё повторится, нежели он навсегда потеряет любимую.

Лираэль и раньше была своенравной, вспыльчивой и упрямой, точно непокорный вулкан. Она не признала ошибку, когда сотворила смертных, не поступилась гордостью, чтобы забрать из Хрустального града золотое копьё, и не покинула круг, когда купол над Никсией рухнул.

Если бы в тот день Нихаэль её не послушал, остался рядом и обратил клинок против Каина, всё бы могло сложиться иначе. Циклов, контрактов, смертей и застывшего в Никсии времени – всего этого бы сейчас не было. Возможно, сама вселенная канула бы в Бездну вслед за Каэрном, но Нихаэль был бы рядом – до последней секунды, последнего общего вздоха.

Исправить ошибки прошлого не удалось, сколько бы он ни пытался. Выбор, сделанный в Никсии в день раскола, повторялся из цикла в цикл, и Нихаэль был не в силах принять иное решение. Сколько бы Лираэль ни просила, ни умоляла и ни проклинала его упрямство, глядя в алые, влажные от слёз глаза, он всегда отвечал суровое: «Нет». С того страшного дня, когда Преисподняя раскололась, и до момента, когда их взгляды вновь встретились.

Лирэ поджала губы и отвернулась, цепь голубой лентой заскользила в мутной воде.

С момента, когда лодка отчалила от берега, минуло около часа. За это время Грань, издалека походившая на серую тучу, обрела очертания – округлилась, прильнула к земле и раздулась, словно чёрный зловонный гнойник. Непроглядная хмарь заслонила рэвилтское солнце, бросила на запад длинную тень и затаила дыхание в ожидании гостей.

Желающих посетить угодья Балаашира оказалось немало – по обе стороны Элиры расположились лагеря фанатиков. Поначалу Тэн замечал вдалеке дым одиноких костров и группы послушников, блуждавших вдоль заросших рогозом заводей, но по мере приближения к куполу у берегов всё чаще появлялись палатки да толпы людей в серых церковных рясах. Он насчитал больше двухсот знамён с символом солнца и уловил запах пяти десятков келифосов.

Михаэль стягивал к Эрлуну армию.

В последний раз Нихаэль встречался с пернатым около ста циклов назад, и за три тысячи лет привычки ангела не изменились. Тогда Михаэль собрал воинство, освятил землю и раздавил оплот еретиков, точно высохший улей, а после, обозвав Нихаэля глупцом, ринулся в бой. Битва творцов разрушила мир, обломки несколько лет опадали в Фоэдо мелким метеоритным дождём.

Никто не вышел победителем. Незадолго до гибели мира Нихаэлю пришлось спуститься в Никсию, а ангелу – вернуться в Хрустальный град, в крохотный осколок, оставшийся от знаменитого кристального дворца. С остальным справились всадники.

Обычно четыре бедствия смертных вели себя достойно и были крайне послушны, поэтому присутствие Михаэля во время Эсхатонов не требовалось. То, что за текущий цикл ангел воплощался уже во второй раз лишь подтверждало догадку – убийство Нихаэля в конце прошлого цикла позволило Лираэль изменить привычный ход истории.

Тэн сжал кулаки; мысль, что девушка отчаялась и готова была отказаться от этой вселенной, обожгла сердце калёным железом. Не глядя на Лирэ, он укрепил оковы. От количества влитого пламени звенья покрылись инеем.

Незадолго до падения Хрустального града Нихаэль пообещал девушке, что научится контролировать силы, однако чуда по-прежнему не случилось. За миллионы лет он стал спокойнее, сдержаннее, терпимее к смертным, даже научился уважать их страхи и слабости, но не сумел подавить бушевавший в душе гнев. Стоило забыться, хоть на мгновение отпустить жёсткие вожжи эмоций, как земли вокруг обращались в холодную пустошь – безжизненную, лишённую всякого будущего.

Тэн тряхнул головой, прогоняя воспоминания. День, когда Никсия застыла, а время близ храма зациклилось, не должен был повториться. Он обещал сделать для этого всё возможное.

От горьких мыслей на душе стало гадко. Ещё одно обещание – и очередной провал.

Нихаэль пережил события прошлого столько раз, что давно перестал различать смертные жизни. Тридцать лет от рождения до спуска в Никсию слились в один бесконечный миг – день, когда он встречал и снова терял Лираэль.

Услышав голоса, Лирэ выудила из воды застывшую цепь.

На дальнем берегу четверо фанатиков стирали пропахшие дымом рясы. На пыльных, стёртых дорогой полах виднелись тёмные пятна золы и застарелой крови.

Послушники не видели лодки, неспешно скользившую по воде. Едва отчалив, Тэн окружил судно россыпью мелких кристаллов, отражающих солнечный свет, и творцы с дюжиной мертвецов стали неразличимы для глаз смертных.

Лирэ проводила фанатиков долгим задумчивым взглядом.

Тэн хотел бы узнать, что у неё на душе, однако не стал спрашивать – меньше всего он желал слышать ложь из прекрасных уст.

В молчании, слушая шёпот реки и песнь желторотых лягушек, они приближались к Грани.

Шатров, изукрашенных солнцем, становилось всё больше, с обоих берегов звучали молитвы тысяч голосов. Священные напевы сливались в низкий гул, от которого звенел воздух, и мертвецы кривили тощие пальцы.

Лодка замедлилась, увязнув в освящённой воде, точно в трясине.

Песнопения смертных приобретали подобную силу только в присутствии Михаэля. Тэн огляделся, но, прежде чем успел обронить хоть слово, Лирэ вскочила на ноги и, позабыв о цепях, прокричала:

– Клиос!

За долгие часы первым словом, сорвавшимся с её губ, было имя дракона.

Тэн ощутил укол ревности, острой иглой вонзившейся между лопаток и оцарапавшей сердце тонким колючим остриём. Девушка, которой он посвятил всю свою жизнь, предпочла довериться мертвецу. Сначала Балааширу, теперь дракону – кому угодно, но не творцу, тысячи циклов защищавшему её от напастей. И это оказалось больнее, чем самая наглая ложь и вонзённое в спину копьё.

– Он смог сбежать, – с улыбкой сказала Лирэ, не отрывая взгляда от алого горизонта.

С запада к Эрлуну приближалась чёрная тень, жилистые крылья рассекали горячий воздух.

– Клиос! – закричала девушка. – Мы здесь. Сюда!

На лбу дракона, поверх гладкой чешуи, сиял золотой символ – идеально ровный треугольник, знак Хрустального града.

Тэн поднялся, сбросил ремни с меча:

– Драконом управляет Михаэль.

– С чего ты взял? – возмутилась Лирэ, но, будто в подтверждение его слов, Клиос раззявил пасть и выдохнул струю ярко-жёлтого пламени.

Огонь прошёлся по полю раскалённым плугом, вспахал землю и врезался в Грань ослепительным солнечным лучом. Поверхность купола пошла рябью, всколыхнулась, точно вода в застоялом болоте. Чёрная волна с гребнем золотой пены пронеслась над городом и угасла, коснувшись реки.

Лодка остановилась, со дна донёсся жалобный вой мертвецов.

– Я отвлеку Михаэля. Когда молитвы затихнут, мертвецы доставят тебя за Грань, – сказал Тэн. – Там ты будешь в безопасности, по крайней мере, пока Балаашир занят обороной.

Клиос скрылся за куполом, вдалеке раздался утробный рык, и жёлтая вспышка озарила небо по другую сторону города.

– Ты сможешь одолеть Михаэля? – На лице девушки залегла тень беспокойства.

Тэн помедлил с ответом: не хотел врать, давать напрасных обещаний, но и признавать, что победа могла остаться за ангелом, не желал.

Лирэ неверно истолковала его молчание:

– Если бы мог, Михаэль бы не убивал Лираэль каждый цикл, так ведь? Какой смысл вступать в заведомо безнадёжный бой?

Лёгкая улыбка тронула губы Тэна. Смертная, столь непохожая на творца, говорила её словами. Он повторил ответ, множество раз звучавший в Никсии:

– Ради тебя.

– Если радеешь о моей безопасности, лучше сними чёртовы цепи, – фыркнула Лирэ.

Воздух вокруг лодки похолодел.

– Эти оковы – единственное, что защищает тебя от демона. Не станет их, и ты займёшь его место в клетке. За пару дней Бездна сведёт тебя с ума.

– Или здесь меня прикончит Михаэль!

Тэн не отвёл глаз, встретив её озлобленный взгляд:

– Я сделаю всё, чтобы этого не случилось.

– Также, как сделал во всех прошлых циклах? – съязвила Лирэ.

Тэн проглотил обиду. Смертная не знала о трагедии в Никсии, и лучше уж он стерпит боль, чем хрупкая душа получит ещё один шрам.

Дракон обогнул город с востока, поливая купол огнём, пронёсся над мрачной рекой. Мертвецы вцепились в днище, силясь удержать лодку на волнах.

Какое-то время Тэн рассматривал лицо смертной, выискивая знакомые, милые сердцу черты, и, так и не сумев подобрать слов, шагнул за борт. Вода под ногами покрылась коркой льда, не задерживаясь, творец побежал к берегу.

На этот раз не было долгих прощаний, пылких признаний и обещаний, которым не суждено было сбыться. Не было ничего, кроме тяжкого груза на сердце и тупой, за годы приевшейся боли. Смертная отказалась от помощи, Лираэль отвергла его любовь, но, как и прежде, цикл за циклом, Нихаэль продолжил сражаться – с тем же упрямством, ради того, чтобы Лираэль смогла прожить ещё одну жизнь.

На берегу звучала монотонная песнь Откровений. Фанатиков не смутил круживший в небе дракон и не испугало благословенное пламя, рвущееся из чудовищной пасти. Смертные утверждали, что всё случается с дозволения и во славу Его, и потому в сердцах, где есть вера, не было места страху.

Не опуская меча, Тэн помчался вдоль купола.

Навязать сражение Михаэлю не составило бы труда, однако делать это следовало подальше от берега, чтобы в горячке боя случайно не зацепить лодку. Иначе маленькая ложь о том, что убийцей Лираэль является ангел, могла ненароком стать правдой.

Впрочем, откровенной ложью его слова тоже не были. На маяке Тэн сказал смертной, что причиной её смерти всегда был Михаэль. Причиной, но не убийцей. Нелепая игра слов сыграла с Лирэ злую шутку, ведь по неопытности девушка сочла ангела врагом. Также, как Виарин счёл врагом Самаэля.

В итоге две ошибки привели к наилучшему варианту. Те, кто мог рассказать Лирэ правду о событиях в день раскола, оказались недостойны её доверия. Тэну оставалось лишь уберечь смертную от разговора с Балааширом.

Мелкая рябь пробежала по куполу, Тэн ощутил жар и уловил едва различимый треск десятков зеркал. Будто кто-то водил по стеклу горячим ножом, не в силах сломать, но в надежде расплавить преграду.

Дракон заложил над Гранью крутой вираж и, оставив на куполе кривой жёлтый шрам, взмыл над равниной. Бирюзовое пламя тотчас залатало трещины.

Впереди замаячила лента старого тракта, Тэн свернул к конюшне у обочины.

Поблизости не было священных знамён и угрюмых церковных патрулей, будто фанатики намеренно обходили строение стороной. Причина стала ясна, едва Тэн приблизился к воротам.

У столба с покосившейся вывеской громоздилась куча гниющих тел. Скромные одеяния послушников пропитались кровью, из бесчисленных язв на коже сочилась густая белая слизь. Жижа покрывала одежду и перекошенные, мертвенно-бледные лица, из-за чего казалось, будто трупы залиты свежим, ещё тёплым воском.

На вонь разложения успели слететься мухи, чёрные тельца кружили над покойниками жужжащей тучей. Их плотный строй на мгновение рассеялся, ветер всколыхнул обрывок рясы, и Тэн, отступив, едва успел подставить меч под удар.

Серп оставил в воздухе длинный фиолетовый след, со звоном полоснул по клинку.

– Абигор! – крикнул Тэн и, заметив выросшую за спиной тень, снова прикрылся мечом.

Косое лезвие врезалось в клинок, высекая искры, скользнуло до рукояти. Всадник исчез и появился верхом на коне в пяти ярдах над землёй.

– Нихаэль, – прохрипел он. – Не признал.

В глазах Абигора клубился фиалковый дым, он же стекал с гривы и копыт вороного коня, словно плоть животного кровоточила едким густым туманом. Белый кубик в ладони бешено вращался. С очередным оборотом всадник спустился на тракт, спрыгнул с коня и, сунув серп под широкий кожаный пояс, сказал:

– Балаашир велел мне дождаться Йена. Здесь. – Он указал на конюшню. – Но пока сюда заявились только фанатики.

– А Раздор? – спросил Тэн, уже догадываясь, какой услышит ответ.

Всадники не расставались с игрушками из Хрустального града, а кубик Рейза сейчас бесновался в руках Мора.

– Мёртв, – сухо ответил Абигор. – Стараниями Михаэля. – В вытянутой руке соткался из дыма второй серп, лезвие разрезало воздух, словно отсекая голову ангелу.

Мор повернул рукоять и, насадив на остриё фигуру Михаэля, что равнодушной статуей стоял между драконьих рогов, очертил клинком траекторию полёта Клиоса.

Дракон сделал круг над полем, расправил крылья и с рыком изверг на Грань новую порцию священного пламени. Жидкий огонь стёк по краю купола, залил тракт, жарким потоком устремился к конюшне.

Абигор подхватил Тэна под руку, подбросил кубик и поймал, когда оба переместились к северным воротам Эрлуна.

– Спалил конюшню до углей, – посетовал всадник. – И где теперь ждать Йена?

Судьба Войны творца не заботила:

– Сможешь заглушить песнопения? – Тэн проследил за драконьим хвостом, чёрной змеёй скользнувшим за купол.

– Перебить фанатиков? – уточнил Абигор.

– Если так проще всего, – отозвался творец. – Тех, что молятся у реки.

Мор почесал краем серпа жёсткую щетину:

– А ты? Разве тебе не нужна помощь?

Дракон вынырнул с западной стороны Грани, обратив пасть к городу, полетел над полем.

– Только с фанатиками, – ответил Тэн.

– Сделаю.

Кубик взлетел, и всадник исчез, оставив на траве пятна пышной фиолетовой плесени.

Тэн вонзил меч в землю, по ясному небу прокатилось эхо далёкого грома.

– Михаэль! – Голос его прогремел, точно тысячи молний. – Может, сразишься с тем, кто тебе ровня?

Он знал, что ангел услышит и непременно обратит взор к воротам.

Дракон перестал поливать купол огнём, повернул зубастую пасть к Тэну. Воздух задрожал от голосов тысяч фанатиков:

– Ровня? С каких это пор?

Смертных близ города было слишком много, голоса звучали отовсюду стройным певучим хором. Сто пятьдесят тысяч человек вторили гласу Михаэля.

Тэн пожалел, что отправил Абигора сражаться в одиночку.

Рядом чёрной стеной возвышалась Грань. Балаашир был бы глупцом, не позаботься он об обороне, когда к городу потянулись первые отряды фанатиков, и потому стоило ожидать, что во тьме, по ту сторону купола, ожидала приказа армия мертвецов.

– Мы повторяем первые циклы, – пробормотал Тэн, вскинув руку к небесам.

В те времена творцы сражались друг с другом, не понимая, кто виноват в расколе Преисподней. Михаэль воплощался, Самаэль отправлял к смертным полчища демонов, Нихаэль уничтожал собственные миры, пока Лираэль просила остановиться и бросить силы на усмирение водоворота. Тогда они были молоды и горячи, но, увы, до сих пор остались слепы.

Над Гранью сгустились синие тучи. Плотные, тяжёлые облака заслонили землю от света солнц, погрузив равнины Зари в полуночные сумерки.

– Игрушки Балаашира тебе не помогут, – прогремел Михаэль. – Мертвецы – ничто против истинной веры. Пойте, мои куклы!

В ушах загудело от рокота тысяч молитв.

Дракон снижался, грудь, окованная чешуёй, мерцала золотом от бурлящего внутри пламени.

За спиной Тэна тихо зазвенели кристальные крылья. Минуло две сотни циклов, когда он расправлял их в последний раз. Мир, где это случилось, давно перестал существовать.

Поток благословлённого пламени вырвался из драконьего горла, Тэн уклонился, резко взяв в сторону и взмыв в небо.

В сумраке границы купола стали размытыми, на городских стенах замерцали бирюзовые огоньки.

– Не прекращайте петь! – подстегнул фанатиков Михаэль.

Самодовольный петух всегда любил поболтать.

Нырнув в облака, Тэн вслепую пронёсся сквозь сизое марево, сложил крылья и спикировал вниз, чудом разминувшись с шипами на кончике драконьего хвоста.

– Убегаешь, как и всегда, – взревел Михаэль. – Трус!

Дракон был огромен и неповоротлив, мощные лапы и острые когти годились, чтобы крушить стены да рвать на части фоэдских демонов, а не гоняться за мотыльком. Поднырнув под чешуйчатое брюхо, Тэн промчался мимо массивных, израненных лап и, взмыв над короной рогов, вытянул руку. Меч, оставленный на земле, взлетел в небеса яркой голубой вспышкой. Ледяной клинок насквозь прошёл через шею дракона, затёртая рукоять привычно легла в ладонь.

Клиос не заметил густо кровоточащей раны, выгнул шею до хруста позвонков, как мог сделать только мертвец, и, обратив на врага пустые обожжённые глазницы, исторг струю золочёного пламени. Тэн укрылся за щитом из белоснежных кристаллов.

– Мы скрещивали клинки столько раз. – Михаэль, воплотившийся в теле Мисарры, неспешно развернулся. Драконий рог заслонил от ветра девичье лицо. На щеках уже проступили золотые прожилки, вены на тонкой шее вздулись и источали слабое желтоватое сияние. Смертное тело разрушалось, будучи не в силах вместить мощь творца. – Напомни, сколько раз ты вышел из боя победителем?

Провокации ангела давно перестали трогать сердце Нихаэля. У границы облаков закружился тёмно-синий вихрь, вспыхнули молнии, и из недр хмурых грозовых туч вынырнули два меча –таких же, что некогда держали статуи в башне Хрустального града. Кристальные лезвия вспороли воздух.

Гигантский клинок пронёсся в ярде от морды Клиоса, второй, разрезав крыло, утянул дракона к земле. Под яростный рёв чудовище рухнуло в поле, похоронив под собой часть священного воинства. Хвост смёл городские ворота.

Михаэль, не дрогнув, завис над куполом, лениво покачивая золотыми крыльями. Тэн не удержался от колкости:

– Раньше у тебя было шесть крыльев.

– Раньше ты мог творить, – не остался в долгу ангел. – Только взгляни, в кого Лираэль тебя превратила. Живёшь, как смертный, и умираешь, точно один из них. – Из широкого рукава медленно выползла золочёная цепь. – Не можешь смириться с прошлым и цикл за циклом заставляешь себя страдать. – Остриё на кончике цепи игриво качнулось. – Всех нас. И её тоже.

Тэн подавил желание обернуться к реке.

– Сколько раз Лираэль просила тебя открыть врата Хрустального града? – с издёвкой спросил Михаэль.

– Врата, – повторил Тэн, не скрывая ехидства. – Твоя способность отрицать очевидное до сих пор восхищает. Вратами ты называешь дыру, которую я запечатал? А клетка, должно быть, святые покои? – Цепь в рукаве ангела дрогнула, Тэн крепче сжал рукоять меча. – Как крылья? – Он вернул Михаэлю усмешку. – Ещё не устали?

Цепь изогнулась, ядовитой змеёй метнулась к противнику. Остриё врезалось в лёд, выросший на пути плотной стеной.

– Преисподняя стоит, благодаря мне! – рявкнул ангел, дёрнув за звенья. Золочёное лезвие вернулось к хозяину и тотчас снова вонзилось в преграду. – Если я сложу крылья, твой драгоценный меч не поднимется, а круг, которым ты так дорожишь, отправится в Бездну следом за Каэрном.

Удар следовал за ударом. Звенел металл, осыпались на землю крохотные ледяные осколки, словно кристальная пыль или мелкий колючий снег.

Тэн оглянулся на город. У обломков ворот носились бирюзовые огоньки, распускались над лагерями цветы рыжих плетений. Дракон, припадая на сломанное крыло, поливал мертвецов огнём, попутно глотая кружившую над головой нечисть. У реки, мелькали фиолетовые вспышки, и жизни смертных обрывались, точно тонкие нити в скрипящем прядильном колесе.

Лодки на волнах больше не было.

Тэн завёл меч за спину, обратил остриё к небесам. Лирэ пересекла Грань, теперь можно было не сдерживаться.

Глава 11. Колыбель смерти

«Война есть продолжение прежних грехов».

Отрывок из письма Каина, адресованного Михаэлю

Грань трещала, маниту, питавшие купол, в ужасе разбегались от благословенного пламени, из-за чего поверхность плетения покрывалась мелкими волнами. Рябь расходилась по куполу, шипела золотой пеной и гасла в мутных водах Элиры.

Балаашир не ожидал, что Михаэль обзаведётся драконом и посмеет напасть на «рассветную колыбель» до призыва всех всадников. События свернули с пути Откровений слишком рано.

Вспомнив, что Йен до сих пор не вернулся, дьявол помянул морских крабов. В былые времена сорванцы обладали скверным характером и, вдоволь отъевшись, могли обратить в труху небольшое судно. При должной сноровке удавалось обучить их паре простых команд, вроде, ждать, атаковать или возвращаться к хозяину, однако твердолобый всадник не смог усвоить даже этого.

Драконий огонь оставил на куполе рваный шрам, Балаашир залатал прореху тремя плетениями.

Если не приструнить проклятого зверя, Эрлун мог остаться без тьмы над крышами, а в мире, наполненном светом, для Владыки Смерти не было места.

Балаашир сплюнул на мостовую.

Лирэ тоже не объявилась. Лодка, отправленная за смертной, давно причалила бы к городскому пирсу, кабы фанатики не освятили реку неистовыми молитвами.

– Вот же поганцы. – Дьявол свернул в переулок между свечной лавкой и кузницей. Поверхность купола всколыхнулась, и он, наступив в лужу чёрного масла, ускорил шаг. – Притащились к моему городу, понаставили шатров, разукрасили знамёна, благо, морды себе не разрисовали. И нет бы заткнуться, так ещё воют и топчутся у моих стен.

Дьявол пнул бочку у крыльца ветхого сарайчика. Что-то хрустнуло, Балаашир перевёл взгляд на сломанный палец.

– Замечательно, – разъярился он. – Что ещё сделает этот день более гадким?

Гром принёс отголоски скорого шторма, небеса содрогнулись от голоса Нихаэля. Осыпая землю ругательствами, дьявол припустил к северным воротам.

Сражение началось под облаками, над Гранью, изрезанной бирюзовыми шрамами, мелькали тени драконьих крыльев и вспышки голубого пламени. Затем крыши домов заслонили обзор.

«Возьми на себя управление мертвецами», – бросил Балаашир, не сбавляя шага.

– Какими? – спросил Керден. Он только что пробудился и не мог понять, что происходит, и куда они оба несутся очертя голову.

«Всеми», – отмахнулся дьявол.

За пределами купола солнца скрылись за тучами, ткач не чувствовал жжения света, что досаждало Балааширу последние несколько дней. Город окутали сумерки и прохлада, несвойственная для жарких весенних дней.

– В какую драку ты снова ввязался? – Керден ощупал тело. Кровавых подтёков, ран и застрявших в груди предметов на сей раз не нашлось, лишь цеплялся за кривую брусчатку сломанный палец.

«Живее, – рявкнул Балаашир. – Особенно южный фланг».

Вприпрыжку дьявол пронёсся по узкому тротуару из грязных, шершавых досок, выскочил на главную улицу.

– Хочешь, чтобы я командовал армией? – растерялся Керден. – У меня нет подходящего опыта.

«У меня тоже. Но ты, кажется, мечтал быть полезным. Это твой шанс, герой минувшей войны».

Мимо мелькали мрачные силуэты пустых домов.

– Не сравнивай свои конфликты с битвой при Соледре. Одно дело сражаться с порченными, другое, – ткач осёкся, спросил осторожно: – С кем вообще мы сражаемся?

«Фанатики, дракон, Михаэль, – быстро перечислил Балаашир. Впереди показались отряды мертвецов и сторожевые башни северных ворот. – Южный фланг, – напомнил он. – И больше меня не отвлекай».

Добежать до городских стен дьявол не успел. Драконий хвост чёрным молотом рухнул с небес, прошёл сквозь купол и врезался в землю, превратив в груду костей два стрелковых отряда. Шипы разворотили мостовую, смели некогда жилой дом и ненадолго увязли в обломках, прежде чем обрушить ворота и ускользнуть за пределы Грани.

Балаашир проводил чешую злобным взглядом, верхняя губа нервно дёрнулась.

Над разрушенной башней тотчас закружились бирюзовые огоньки, взор дьявола переместился к сгустку пламени. Им оказался призрак – один из сотен, отправленных Керденом за Грань в качестве авангарда. Чужими, затянутыми лёгкой дымкой глазами Балаашир узрел сражавшихся в небе творцов. Золотые цепи, точно молнии, разрезали тучи, порхал проворной стрекозой ярко-голубой клинок. Когда они встречались, небосвод озаряли вспышки белого света, а земля содрогалась от гулких раскатов грома.

Балаашир ощутил неприятное тепло, повернул призрачную голову и едва не ослеп. Поток драконьего пламени прошёлся по полю, обратив в золу отряд мертвецов. Призраки у ворот взвыли и рассеялись облачками горячего пара.

«И зачем я ушёл из Тиземпсиса, – потирая глаза, посетовал дьявол. – Знал ведь, что от сделки с творцом добра ждать не стоит».

Сквозь жёлтые пятна он различил зарево пожаров по обе стороны тракта и силуэты мертвецов, неуклюже сновавших среди развалин. Сбоку раздался грохот, нечто большое и тяжёлое шаркнуло по мостовой и сбило с ног. Пролетев с полдюжины ярдов, Балаашир приложился спиной о камни.

– Хоть раз, – взмолился Керден, – хотя бы один проклятый раз можешь ты ничего во мне не ломать?

Удар разогнал яркие вспышки перед глазами. Две бирюзовых руки выросли из земли, поймали драконий хвост и с силой прижали к дороге. Над чешуёй соткалась высокая гильотина, не издав ни звука, зелёное лезвие опустилось, разрезав плоть и древние кости.

По другую сторону купола взревел Клиос.

Взор Балаашира переместился к покойнику, ковылявшему между развалин. Не сумев различить ничего, кроме дыма и пыли, метнулся дальше, за ворота, к двухголовой марионетке с шестью руками-лезвиями. Хохоча, кукла разрезала пополам тело фанатика, насадила верхнюю часть на остриё, точно на вертел, и тут же рассыпалась, раздавленная лапой дракона.

Другая марионетка, похожая на облезлую дикую кошку, обогнула серый шатёр, забралась в телегу с припасами и, выпустив когти, прыгнула на человека с раскрытой книгой в руках. Синие нити плетений порубили мёртвое тело в труху. Ещё одна кукла зарылась в землю, быстро прокопала лаз от городской стены до лагеря фанатиков и, вынырнув из травы, вцепилась в горло послушника. Священная песнь, слетавшая с его губ, сменилась вязким, хлюпающим звуком.

Балаашир не стал наблюдать за агонией, обратил взор на ворону, кружившую близ драконьих рогов. Птичий скелет опустился на голову Клиоса, настойчивым дятлом принялся выклёвывать плоть между повреждённых чешуек.

Ощутив ползущий по спине холодок, дьявол забросил игрушку, подставил лицо небесам и всматривался в росчерки света над куполом, пока крохотная снежинка не коснулась бледной щеки.

На крыши медленно падал снег.

Над его городом начинался треклятый снегопад. В место, где Балаашир контролировал всё – от движения пыли до случайного вздоха, непрошеным гостем ворвался хоровод мелких снежинок.

От негодования холодная кровь закипела адским вулканом. И в миг, когда он готов был поджечь чёртов купол, чтобы не видеть мерцания снега, вдалеке, у восточной границы, забилось живое сердце.

Смертная душа пересекла Грань.

«Девчонка. – Балаашир погасил незаконченное плетение. – Отправь кого-нибудь ей навстречу. Наш хромой друг с «Песни сирены» подойдёт».

– Корабельный смотритель? – откликнулся Керден.

«Это не так называется, – процедил дьявол, а после добавил голосом, каким обычно кричали проклятия с плахи: – Да, его. И пусть мертвецы подтащат лодку к пирсу. У реки сейчас безопаснее всего».

Яркий свет озарил мир за пределами купола. У восточных границ молния врезалась в землю, над рекой разлилось бело-голубое сияние.

Балаашир отыскал мертвеца у ближайших ворот, развернул долговязое тело к Элире.

«Вот же кракенова отрыжка», – ругнулся он.

Кристальный клинок шириной в два десятка ярдов торчал из земли, возвышаясь над куполом на полную рукоять. Берег, куда пришёлся удар, оброс слоем льда, кривая трещина быстро ползла к городу.

«Отведи войско от восточных стен», – успел крикнуть Балаашир, прежде чем земля под воротами провалилась. Марионетка рухнула в пропасть вместе с обломками.

Дьявол взглянул на мир глазами другого покойника, но успел рассмотреть лишь камни, падающие во тьму. Каждая кукла, за которую он пытался зацепиться, уже летела в пропасть.

Он был готов к подобному исходу событий, но до последнего надеялся, что запасной план не понадобится. Эрлун стал удобен, порою даже мил сердцу, и терять город, столь похожий на дом, казалось непростительным грехом. К тому же в отместку Керден мог обратить в руины Тиземпсис, а этого допускать не стоило.

Паутина бирюзовых цепей, заложенных под городом, пришла в движение. Огромные, неповоротливые звенья поползли вдоль извилистых улочек, достигли пропасти и стальными гарпунами вонзились в восточный берег. От натуги металл раскалился добела.

– Я видел Мора на юге, – сказал Керден.

«Немного не вовремя», – прорычал Балаашир, вливая пламя в цепи.

– Его оттесняют ткачи.

«Помоги, если хочешь. – Трещина перестала расти, маленькая часовня в центре Эрлуна, которую дьявол не успел разобрать, рухнула в пропасть последней. – И найти, наконец, Йена!»

Поле по левую руку окрасилось золотом, чёрные лапы дракона смели городскую стену, словно песочный домик.

– А ты куда? – спросил ткач, когда Балаашир горным козлом припустил по развороченной мостовой.

«Я велел не отвлекать».

Дьявол перескочил через обломки коричневой черепицы, нырнул в узкий, заваленный хламом переулок. Оттуда в десяток прыжков добрался до заднего дворика постоялого двора, обогнул фонтан с пятнами серой плесени и остановился у круглой беседки с гирляндой из птичьих клювов. От лёгкого касания кости затянули нескладную песнь.

– Тихо, – рявкнул Балаашир.

Встав в центр беседки, он сложил ладони в треугольник. На прогнившем полу ровным кольцом занялся бирюзовый огонь. Внутри круга начертались пять пересекающихся линий.

– Что ты творишь? – вскинулся Керден, узнав рисунок. – Совсем из ума выжил? Только представь, сколько сил на это понадобится.

«Ого. – Балаашир скривил губы в усмешке. – Неужто ты стал беспокоиться о моём пламени?»

– Да я плевать на него хотел, – огрызнулся ткач. – Меня волнуют жизни. Ты подумал о людях? Сколько смертных ты погубишь за пару минут?

«К Стиксу фанатиков».

Ответ прозвучал как издёвка, колкость с толикой пренебрежения, которая в полной мере отражала отношение дьявола к смертным, однако из пары невзрачных слов родилась идея. В Каэрне, будучи моряком, Балаашир усвоил главное правило матросской жизни: «всегда возвращай долг, если тебя о том попросили». Ранее Клиос вытащил Кердена из огня, вынул из груди горящий обломок, а после отвлёк фанатиков, позволив ткачу удрать. Как ни крути, они оба задолжали дракону, и в тот же день Клиос попросил однажды вернуть долг.

Две жизни в обмен на свободу от Стикса – не самая плохая сделка.

– Расширишь Грань и будешь ничем не лучше Шанкриа, – не унимался Керден.

«Так ты теперь заговорил? – Балаашир изогнул бровь. – Что ж ты тогда до сих пор на моей стороне?»

– Я бы ушёл, да ты не пускаешь.

Между пальцами дьявола натянулись чёрные нити.

«Видел, что ждёт твою душу в Аду, и всё равно стремишься туда?»

– С радостью забрал бы тебя с собой в Чистилище.

«И не мечтай».

Балаашир развёл руки, нити растянулись, осыпав кожу крупицами пепла. Кончики пальцев стали угольно-чёрными, от ногтей потянуло смрадом горящей плоти. Такие же следы были на коже Шанкриа, когда она призналась, что расширение Грани почти лишило её жизненных сил.

«Отправь мертвецов в атаку, – сказал дьявол. – Пусть попируют».

Купол расширялся, границы отступали от городских стен, пожирая поля, реку, лагеря со знамёнами солнца, накрывая людей и покойников. Гасли огни, стихали молитвы, скрипели костями толпы марионеток.

Керден молчал, не в силах отдать приказ.

«Ну вот, – с обидой протянул дьявол, – а я уж подумал, что мы подружились. – Он оскалился и прошептал: – Ешьте».

Голос его услышали тысячи кукол.

– Надеюсь, твоя душа канет в Бездну, убийца, – процедил ткач.

«Если это случится, то не сегодня».

Напротив сложенных треугольником пальцев соткался контракт.

– Я, Владыка Смерти Балаашир, – вслух заговорил он, – принимаю на себя обязательства по контракту Клиоса. – Бирюзовые символы появлялись на бумаге, повторяя каждое слово. – Сто тысяч душ, что покинут Рэвилт во время сегодняшней битвы, отправятся к Стиксу в счёт уплаты долга.

– Остановись, – взмолился Керден, – ты обрекаешь души людей на вечные муки.

«Фанатиков, – уточнил дьявол, подписав контракт каплей пламени. – Стикс ненавидит праведников. Не пройдёт и десяти лет, как он срыгнёт их обратно в водоворот».

– Десять лет, Балаашир!

«Лишь жалкий миг в нашей вечной жизни».

Грань коснулась тела дракона, золотой символ на лбу замерцал и померк. Вернувшись к облику человека, Клиос упал на землю.

Балаашир обратил взор на пугало, что собирало кровавую жатву в лагере смертных. Чучело подогнуло соломенные колени, щедро смазанные трупной желчью, оттолкнулось и приземлилось перед лицом Клиоса.

Дракон едва дышал, обугленные глазницы таращились в небо, но не видели ничего, кроме темноты.

– Должно быть, всё это ангельски больно, – сказал дьявол, склонив над драконом тело марионетки. – Спи. Долг Стиксу уплачен. Твоя душа отправится сразу в Чистилище.

Серп из точёной кости просвистел над ухом и вонзился в сердце дракона. Сухие, разбитые губы дрогнули, силясь ответить. Однако Балаашир точно знал, куда следует бить. Плетение Кашиира, некогда вернувшее Клиоса к жизни, рассыпалось, тело обмякло, отпустив душу в Преисподнюю.

Дьявол вынырнул из разума пугала, чертыхнулся, заметив, что огонь в беседке погас, а плетение, расширявшее Грань, болтается на пальцах обрывками паутины. Левая рука была поднята, на запястье пылал бирюзой широкий браслет.

– Заткнись, – сказал Керден, опередив Балаашира. – Ты чуть не угробил нас обоих.

В ярде над раскрытой ладонью парила в воздухе ледяная глыба. Кристалл размером с крестьянский домишко вращался, окутанный мягким зелёным сиянием. Крыша беседки лежала вокруг грудой камней.

Над вторым запястьем зажглись два браслета, махнув рукой, Балаашир вышвырнул кусок льда за городскую стену.

«Эти двое решили разнести мир, не дожидаясь Эсхатона? – Он посмотрел в небеса, плетением поймал осколок кристального меча, упавшего из пелены облаков. – Вот же…» – не договорив, дьявол бросился прочь.

Следом за снегом город накрыл каменный дождь.

Выход из переулка был перекрыт серым стержнем базальта, от основания камня ещё поднимался горячий пар. Балаашир юркнул в заднюю дверь заброшенной швейной мастерской, миновав кладбище манекенов, протиснулся в дыру на углу здания. Оказавшись на знакомой мостовой, огляделся.

Северная часть Эрлуна превратилась в руины. Спасать что-то, кроме собственной жизни, не имело смысла. Держа наготове пару защитных плетений, дьявол устремился к пирсу.

Зоркий взгляд быстро отыскал хромого мертвеца с «Песни сирены». Марионетка с перебитыми конечностями лежала на дороге, не подавая признаков жизни.

«Видел девчонку?» – спросил Балаашир, выискивая во взглядах мертвецов следы людского тепла.

Юг, лагерь, горстка фанатиков. Берег, один раненый ткач. Запад, вспышки плетений, крики проповедников. Восток, трещина, четверо трусов удирают от пугала.

Всё было не то. Под куполом оставалось много живых, которые мешали отыскать нужную душу.

– Отвлёкся, – признался Керден.

Не оставляя попыток увидеть Лирэ беглым взглядом марионетки, Балаашир добрался до площади.

Монумент, столь полюбившийся мертвецам, обрушился, белые кости укрывали землю хрустящим саваном. Редкие снежинки, что по-прежнему срывались с небес, припорошили птичью черепушку и алтарь, сложенный из могильных камней.

– Балаашир, – окликнул Керден, едва смолк грохот рухнувших вдалеке стен.

«Нашёл девчонку? – Дьявол бежал по костям, оставляя позади тёмный кровавый след. – Если хоть слово скажешь про обувь, клянусь, я засуну первый попавшийся ботинок тебе в глотку».

– Там Данте.

Дьявол остановился, хребет карася глубоко вонзился в стопу.

– Чего встал? – буркнул ткач. Костлявый ковёр под ногами вдруг стал непростительно острым.

«Есть кое-что, о чём я тебе не сказал», – ответил Балаашир и, крадучись, точно карманный воришка, перебрался к алтарю, заваленному сухими рыбьими потрохами.

– Много о чём.

Дьявол присел, скрывшись за могильной плитой, закатал рукав халата.

«Ты, верно, не заметил, но кубик Раздора исчез с запястья. Я использовал «шестёрку» на Абигоре».

– Не удивил, – проворчал ткач.

«В обрывках его памяти сохранился образ: ангел со шрамом в виде треугольника между белоснежных крыльев. Он стоял к Мору вполоборота, затем отвернулся, перья его почернели и осыпались, словно луковая шелуха. Тело слилось с тенью, и воспоминание оборвалось».

– И что с того?

«Это последнее, что Абигор видел перед чисткой». – Балаашир выглянул из укрытия.

На плоской крыше городской купальни стоял Данте. Колкие снежинки оседали на мятой рубахе, прилипали к волосам человека, сидевшего на коленях подле него.

– Погоди, это? – прошептал Керден.

«Вот же девятое пекло», – в тон ему отозвался дьявол, вновь спрятав нос за кучей костей.

– Зачем он притащил Рейза под купол? – Ткач хотел выйти навстречу, но Балаашир подавил его благородный порыв. Смертное тело осталось на месте, продолжив марать кровью рыбий хребет.

«Это Йен. А Рейз, должно быть, уже скучает в клетке над Бездной».

– С чего ты взял?

«Помнишь легенду о первом егере? На корабле актёр дал нам подсказку, и Данте его прикончил, чтобы бедняга не сболтнул лишнего. Демон, родившийся в Салту из морской пены, это низвергнутый ранее ангел. Тот, чьи крылья сгорели в кузне Флумейна, а тело обратилось золой, став единым с тенями. В Каэрне крылья терял только Каин, Нихаэль когда-то сказал мне об этом».

Кердену потребовалось время, чтобы сложить воедино частицы мозаики.

– Ты забыл рассказать, что Данте это и есть настоящий Каин? – медленно проговорил он.

Вымучив многострадальную улыбку, дьявол выглянул из-за могильной плиты.

Лицо всадника покрывала корка запёкшейся крови, белые волосы, зажатые между пальцев егеря, топорщились, словно гнилая солома. На правой щеке темнел уродливый шрам, будто в насмешку вырезанный тем же узором, как и у брата. Только у Йена отметина была на другой половине лица, чтобы строптивых близнецов всегда можно было отличить.

– У тебя же контракт со всадниками, – прошептал Керден. – Так и будешь сидеть, точно напуганный заяц?

«Забудь, – отрезал дьявол. – Нам не справиться с Каином».

– Не ты ли недавно бахвалился своей мощью?

«Я силён, но не лишён головы. Нападём на Каина, и он прикажет мне убить тебя. Сделаю – нарушу контракт с тобой, откажусь – отвергну контракт с ним. Оба варианта приведут к Бездне».

Под зарево голубых молний, разрезавших небосвод, Каин приложил Йена коленом по лицу, потянув за волосы, заставил поднять голову к куполу. Губы его шевелились, но слов не было слышно.

Приметив тёмный проулок между двухэтажными домиками, Балаашир на четвереньках пополз по костям, стараясь держаться в тени развороченного монумента.

– Разве нам не нужно на пирс? – прошептал Керден.

«Обойдём через восточный квартал».

– Там трещина, не забыл?

«Лучше молись, чтобы девчонка была жива», – огрызнулся дьявол.

– Чем вообще нам поможет смертная?

«Нужна не она, а огонь творца».

– Виарин?

Грохот над куполом стих, творцы разлетелись по разные стороны города. Золотое сияние разлилось над рекой, над полями закручивался чёрно-голубой вихрь.

В тишине, окутавшей площадь, прозвучал бархатный голос:

– Что ты, веселье только начинается. – В ладони Каина появился кинжал. – А ну-ка, напомни, какими стихами твой брат перевёл Откровения. – Он склонился к уху Йена, произнёс нарочито громко: – Всего одна строчка про войну. Раздор не смог бы её пропустить.

Всадник плюнул ему в лицо, вязкая слюна багровой нитью повисла на подбородке. Каин расхохотался:

– «Чаша войны переполнится, кровь окрасит мрачные стены, и не будет покоя более ни на земле, ни в небесах», – зачитал он строки из Откровений. – Ибо война есть продолжение прежних грехов.

Кинжал разрезал плоть, словно горячий нож церковную свечу. Окатив кровью белую рубаху, тело всадника полетело с крыши, в руке Каина осталась отсечённая голова. Подняв, он покрутил трофей, и, не узрев какой-либо ценности, бросил в кучу рыбьих потрохов.

«Девчонка, – нервно сглотнул Балаашир. – Нужно срочно найти девчонку».

Глава 12. Кладбище орхидей

«Ибо не стоит солнцу входить в рассветную колыбель на погибель свою, не во благо. Ведь не может быть благом гибель души невинной, пусть и несла она в себе семя разрушения».

Откровения Единого. Вольное толкование Раздора

Борт лодки ударился о столбик деревянного пирса, распухшая рука мертвеца ухватилась за лестницу, подтянула судно к опутанным тиной ступеням. На ощупь, едва различая мокрые доски, Лирэ поднялась на мостик.

Несмотря на позднее утро, под куполом было темно. Густые, влажные сумерки обволакивали дома, клубились у берегов липким туманом, холодили затхлый воздух. Вонь стояла невыносимая, будто добрые жители выплеснули из окон по ушату помоев и оставили гнить под палящим солнцем. Пахло разложением, трупами. Смертью.

Девушка намотала цепь на предплечье, медленно двинулась к набережной, где ожидал сгорбленный, одетый в стёганку силуэт.

– Мне нужно к Балааширу, – сказала она, ступив на мостовую, выложенную из камня и гальки.

В ответ прозвучало протяжное «ыа».

Мысли о встрече с Владыкой Смерти терзали Лирэ с тех пор, как гончая забрала Мора из приграничной сторожки. Дьявол заполучил желаемое, и девушка надеялась, что взамен он не откажет в просьбе снять ледяные оковы.

В последнее время цепи доставляли всё больше неудобств: металл то раскалялся, грозясь оставить на коже кольца ожогов, то остывал, пока запястья не начинало щипать от холода. Не говоря о том, что цепь была тяжела, постоянно ударялась о ноги, и синяки не успевали сходить с колен.

И, конечно, Лирэ не забывала о Виарине. Минувшие пару дней демон сходил с ума – рыдал, свернувшись на полу клетки, точно улитка, хохотал до пены у рта и нёс несусветную чушь про русалок, Арену и боевых петухов. В редкие моменты в красных глазах появлялись проблески разума, тогда Виарин переставал бормотать и часами сидел, уставившись в пустоту. Верил, что с ним говорит Бездна.

Три года заключения не прошли бесследно, и оттого предупреждение Тэна о последствиях снятия кандалов не ощущалось простой угрозой. Демон рвался на свободу с немыслимой яростью, будто от этого зависела жизнь.

Сегодняшним утром зов его стал тише, а после пересечения Грани совсем умолк. Впервые за несколько лет Лирэ погрузилась в блаженную тишину, жаль, что продлилась она недолго.

Вдалеке грохотали над полями раскаты грома. Купол приглушал звуки, сохраняя в городе иллюзию покоя, вечная темнота погружала улицы в благоговейный сон, из-за чего Эрлун всё больше напоминал окраины Тиземпсиса.

Оказавшись по эту сторону Грани, Лирэ обратила внимание на мягкое бирюзовое свечение в небесах. Изумрудные звёзды игриво мерцали, бросая на крыши рваные тени и отражаясь в поверхности вод россыпью мелких горошин. Поначалу то было единственным светом, разлитым над городом. Позже в прибрежных домах стали встречаться белые огни кузнечных печей и серебристые искры, слетавшие с наковален. Изредка в окнах мелькали тёмные силуэты, из переулков доносился топот ног и слышались хриплые голоса.

Слов было не разобрать. Сколько бы Лирэ ни прислушивалась, не могла различить за сиплым дыханием грубую рэвилтскую речь. Город жил, но жизнь та казалась неправильной – мрачной, лишённой всякого смысла, далёкой от света.

Девушка подошла к провожатому, стараясь говорить без акцента, попросила:

– Зажгите огонь, тяжело ориентироваться в темноте.

Мужчина, похоже, не имел языка, в Наранте такие встречали сплошь и рядом. В калек рыбаков превращали пираты, когда не получали платы за защиту или отказывались отдавать жён в ночное услужение. Дважды Лирэ становилась свидетельницей жуткого зверства, и всякий раз Клиос убеждал не вмешиваться.

Вспомнив о генерале, девушка подняла взгляд к небесам. За безмолвными звёздами виднелись вспышки плетений.

– Ы. А-ыы-а, – промычал человек.

– Свет, – повторила она в надежде, что мужчина хотя бы её понимал. – Прошу вас.

Человек огляделся, почесал меховую шапку и проковылял к телеге, доверху загруженной бочками. Отломил оглоблю, сплюнул в ладонь что-то жидкое, похожее на моллюска, насадил на обломок. Поразмыслив, поднял над головой и прохрипел протяжное: «хыа-а-а». Моллюск засиял бледным жемчужным светом.

Лирэ отшатнулась. Мужчина, которого она приняла за калеку, на деле оказался мертвецом, поднятым Балааширом.

– Хых. У. А-а-ш, – прошипел покойник, обнажив гнилые редкие зубы.

Языка у него и впрямь не было, из пасти торчал серый, покрытый волдырями обрубок. Прочую часть лица закрывали рыбацкая сеть и сползшая на левый глаз шапка. Зимняя стёганка плотно облегала фигуру, прикрывала подвязанный к поясу влажный мешок. Судя по запаху, внутри прели рыбьи потроха.

– Ыху, – гаркнул мертвец, развернулся и неуклюже зашагал вдоль мостовой. Ржавый гарпун вместо ноги звонко застучал о камни.

Лирэ ожидала совсем иного приёма. После событий в Тиземпсисе отношения с Балааширом нельзя было назвать дружескими, но до открытого пренебрежения всё же не доходило. К тому же дьявол сам прислал за ней лодку, пусть и не потрудился встретить.

– Мне нужно к Балааширу, – повторила девушка.

– Ахы-ахы, – закивал мертвец, ткнув палкой в сторону пристани.

– Надеюсь, это означает, что он ждёт меня там, – пробормотала она.

Мертвенный свет моллюска разгонял темноту на тройку ярдов вокруг, позволяя различить мостовую, усыпанную мелкими костьми, и очертания зданий, лениво выползавших из сумрака. В большинстве своём то были рыбацкие домики, частично перестроенные в склады да оружейные арсеналы. Проходя мимо широких окон, Лирэ замечала звенья огромных цепей, клинки без рукоятей и полумесяцы серпов, заточенные настолько, что лезвия блестели в лучиках света.

Позже по правую руку стали встречаться остовы торговых судов, паруса, растянутые над лодками, и скелеты чаек, что провожали гостью пустыми глазницами. Они смотрели без злобы и интереса, будто невольные, равнодушные наблюдатели. С момента, как девушка ступила на пирс, чей-то невидимый взгляд всегда следовал попятам.

Блёклый свет выхватил из темноты силуэт корабля. Фрегат дремал у причала, закатав паруса и похрапывая канатами. На правом борту красовалась окованная металлом надпись: «Песнь сирены». Такие же символы Лирэ видела в воспоминаниях о дне раскола Преисподней. В Никсии корабль был уничтожен, в Рэвилте Балаашир воссоздал милое сердцу судно.

Издав отрывистое «ха», мертвец свернул на узкую улочку.

К этому времени над куполом не прекращались вспышки жёлтого света, издалека доносился приглушённый грохот.

– Битва уже началась, – сказала Лирэ. – Мы можем поторопиться?

Покойник ускорился, насколько позволяла металлическая нога, размеренный стук сменился отрывистым «тук-тук-тук». Девушка почти не прибавила шаг.

Вдали от реки воздух стал холоднее. В мрачные переулки не добирались степные ветра, и застоялая сырость висела над подворотнями ледяным мороком. Косые, низкие крыши заброшенных домиков тянули друг к другу листы черепицы, нависали над дорогой ломанным козырьком. Сквозь щели пробирались колючие снежинки.

Лирэ распустила остывшую цепь, потёрла озябшие руки.

В Откровениях упоминался жаркий день, испорченный снегом, однако девушка не предполагала, что слова следует трактовать столь буквально. В обоих мирах писания состояли из сравнений и аналогий, чей смысл удавалось постичь только Раздору.

О всаднике давно не было слышно. Рейз появлялся и исчезал, словно ураган, оставляя за собой хаос и разрушения, и хуже вздорных проказ был только Йен. За последние дни Лирэ не раз благодарила Небеса, что в Рэвилте роль Вестницы досталась не ей. Дважды за цикл умереть от вонзённого в грудь клинка – для судьбы слишком злая насмешка.

Земля мелко завибрировала, камни у крыльца гончарной мастерской покатились по дороге, подскакивая, точно игральные кости. Затем раздался треск, оглушительный грохот, разорвавший, казалось, саму плоть мира.

Здание поблизости пошло трещинами, стена раскололась, и половина дома в долю секунды ушла под землю. Строения дальше по улице посыпались, точно карточный домик.

Мертвец отбросил палку, грузно дыша, припустил обратно. Не разбирая дороги, Лирэ бросилась к порту.

Гончарная лавка рухнула в пропасть, обломки крыши завалили соседний переулок. Следом рассыпался ветхий торговый домик. Тяжёлая дверь упала на дорогу, заставив девушку отшатнуться и, прикрыв голову руками, прижаться к стене дома напротив. Сбоку рухнул цветочный горшок, затрещал, разваливаясь, деревянный балкон.

– Осторожно, – прошелестел голос над ухом.

Чья-то рука обхватила Лирэ за талию, отвела в сторону, в узкий просвет между крышами. Балкон позади рухнул, разворотив крыльцо и засыпав дорогу обломками.

– Сюда, – сказал незнакомец, подтолкнув девушку к переулку.

Под треск осыпавшихся зданий они побежали вверх по улице.

На вопросы не было времени, равно как и на то, чтобы рассмотреть лицо спасителя. В суматохе Лирэ замечала лишь тёмную фигуру, скользившую между развалинами, и слышала грохот, что неотрывно следовал попятам.

У развилки здание впереди накренилось, лопнули стёкла, засыпав дорогу осколками. Взвизгнув, Лирэ отскочила к забору близ часовни Единого. Стены позади пошли трещинами, башенка откололась и рухнула на вымощенную плиткой дорожку. Перекрёсток накрыло облаком пыли, а после всё стихло.

Лирэ стряхнула с волос обломки черепицы, выглянула из-за низкого каменного заборчика.

В тридцати ярдах впереди разверзлась широкая пропасть, комки земли и камней ещё скатывались в пустоту. Из глубин доносился низкий гул, похожий на вращение скрипучего колеса, и разливался густой бирюзовый свет. Будто плоть Рэвилта раскололась, и Преисподняя, которой все так страшились, раскрыла зубастую пасть в ожидании грешников.

У обрыва, окружённый оседающей пылью, стоял мужчина. Белая рубаха, смятая на локтях, пестрела пятнами сажи, от раскалённых колец на поясе поднимались струйки серого дыма. Погасив угольки на одежде, мужчина склонился над пропастью, присвистнул:

– А наш мёртвый друг подготовился.

Свет упал на худое лицо, Лирэ узнала спасшего её человека:

– Я видела тебя в Наранте. – Девушка поднялась, вытащила цепь из обломков. – На маяке и в деревне. Ты пытался убить Раздора.

– Жалеешь всадников? – Мужчина по локоть закатал рукава.

– Хочу разобраться в причинах.

– У Раздора много врагов. – Он, не спеша, двинулся навстречу. – Едва ли во всей Преисподней найдётся демон, который откажется пустить всаднику кровь. – Кончик ботинка задел доску, с шелестом сломанные перила скатились в пропасть.

– И ты, стало быть, один из них. – Лирэ выудила камушек, упавший за воротник сарафана.

– Спрашиваешь о мотивах или интересуешься, кто я такой?

– Оба варианта.

Мужчина улыбнулся:

– Меня зовут Данте. Я первый егерь Самаэля.

– И что ты делаешь в мире смертных? – спросила девушка.

– А ты? – усмехнулся он.

Вопрос прозвучал двусмысленно, будто Данте намекал на секрет, известный только ему и Лираэль.

– Я смертная и живу среди смертных, – не стала откровенничать девушка.

– Как будет угодно. – Он остановился у забора, поравнявшись с Лирэ и спуская взгляда с разрушенной башни часовни. Само здание ушло под землю пару минут назад. – Жаль, – проронил егерь, – местечко было уютным.

– Что произошло? Почему земля раскололась? – Лирэ оглянулась на переулок, желая спросить о хромом мертвеце, но, увидев заваленную хламом дорогу, замолчала. Калека не смог бы сбежать из подобного хаоса.

– Разве мог быть иной исход, если столкнулись творцы? – отозвался Данте. – Я не раз говорил Михаэлю, что сила, не ограниченная ответственностью, всегда будет причиной разрушений.

– Ты знаком с Михаэлем?

Купол на севере заискрился бирюзой, эхо принесло отголоски далёкого боя.

Данте указал на невзрачный домик на окраине улицы:

– Поговорим внутри. – Заметив сомнение на лице девушки, добавил: – Так будет безопаснее, если город вдруг наполнится мертвецами.

В комнате с печью, столом да тремя скамьями витал запах плесени. Света цепей едва хватало, чтобы различить половик, заляпанный мышиным помётом, и огарки свечей, лежавшие у порога.

В потёмках Лирэ добралась до погасшего очага, сдвинула сальную заслонку. В недрах печи покоились три берёзовых полешка и связка влажной бересты. Девушка зашарила по полкам в поисках огнива.

– Грань поглощает свет, – сказал Данте из темноты. – Огонь здесь не развести.

– Но мертвец, – отозвалась девушка, вспомнив про медузу на кончике оглобли.

– Нужна магия, которая сейчас тебе недоступна. – По шороху одежды и звуку шагов Лирэ поняла, что егерь расположился на скамье, привалившись к стене и закинув ноги на стол. – Цепи – весьма неприятное обстоятельство.

– Ты можешь их снять? – Она вернула заслонку на прежнее место.

– Сложный вопрос, который порождает множество других.

– Но ответ прост. Да или нет, – парировала Лирэ.

– Возможно. Но, как любил повторять Раздор, «всегда есть обстоятельства».

Егерь намекал на сделку и торги.

– Забудь. – Держась у стены, девушка добралась до узкого окна. – У меня есть тот, кто поможет.

– Балаашир? – донеслось из темноты. – Подобный ход не в его интересах.

За вязаной занавеской угадывались очертания домов, тронутых бирюзовым свечением.

– А ты, стало быть, близко знаком и с ним, и с Михаэлем? – съязвила Лирэ.

– Хочешь поговорить об ангеле?

Девушка покосилась на залитую мраком комнату:

– Михаэль ненавидит демонов, и не стал бы опускаться до разговоров с кем-то вроде тебя. Либо ты лжёшь, либо разговор ваш случился очень давно.

– В Каэрне. Хрустальный град в то время ещё стоял.

Взгляд Лирэ замер на месте, откуда звучал бархатный голос. Она ошиблась в двух вещах. Первая – перед ней был не молодой демон, недавно заступивший на службу к Самаэлю, а дьявол, заставший падение Каэрна. Вторая – Данте и правда мог знать Михаэля, ведь в прошлом творец одинаково благоволил всем жителям Преисподней.

Чем больше девушка размышляла, тем больше возникало вопросов.

– Как ты выжил во время раскола?

– Это тебя волнует больше всего? – прошелестел егерь. – Не контракты, не Бездна, не то, куда запропастился Хрустальный град?

– Знаешь, где находится город? – Она побоялась поверить в удачу.

В тишине зазвучал мягкий смех:

– Такая лёгкая загадка. Удивлён, что ты до сих пор не справилась.

Егерь точно был знаком с Лираэль, но пока девушка не понимала к добру или к худу.

– Я знаю, что город пал вслед за Каэрном. Часть сразу рухнула в Бездну, остальное какое-то время висело над Никсией. В легендах говорилось, что кристальный дворец откололся, и ныне трон Михаэля дрейфует где-то между мирами. Это всё, что мне известно.

– Легенды – ложь, – произнёс Данте. – Справишься или нужна ещё подсказка? – Он не дождался ответа, добавил разочарованно: – Важно не то, где располагается часть Хрустального града. Подумай, где находится Михаэль.

– В Хрустальном граде. Это одно и то же.

– Ммм, – протянул егерь. – Начни сначала.

– Почему ты не хочешь просто дать мне ответ? – разозлилась Лирэ. – К чему эти загадки?

– Если расскажу я, ты будешь сомневаться. Догадаешься, и никому из нас не придётся лгать.

Девушка сложила руки на груди, надув губы, прислонилась спиной к подоконнику. С минуту в комнате звучало лишь недовольное сопение.

– Михаэль не отправился в Бездну вместе с обломками, – наконец процедила она. – Значит, после падения Каэрна он спустился в Никсию. Но круг застыл, сейчас там нет жизни.

– Разве в Преисподней всего один круг? Виарин прошёл через все. Много ли ангелов он встретил по пути?

– В Аду нет ангелов.

– Правда? – рассмеялся егерь. – А как насчёт петуха о золотых крыльях?

Лирэ перебирала в памяти каждый круг, каждую встречу и сражение, что приключились с Виарином во время восстания. Жаркий Фоэдо, Эйкут с подземной Ареной, город мёртвых, грозы Арриона, Флумейн с его беспокойными вулканами, холодную Никсию, штормы Салту с редкими проблесками света, дворец Тысячи Желаний…

Воспоминания вернулись к Салту – кругу из островов, омываемых исполинскими волнами, где властвовали дожди и вечная слякоть, клубились грозовые тучи и парил в небесах каменный меч. В его рукояти, точно в клетке, расправлял крылья одинокий ангел, чтобы поднять к облакам тяжёлый клинок.

– Тот ангел в Салту, – задохнулась Лирэ. – Это Михаэль?

Из темноты донеслись ленивые хлопки.

– Лучше сейчас, чем в конце цикла, не правда ли?

Лирэ не могла поверить. И Виарин, и она видели золотое сияние в рукояти, и никому не пришло в голову задаться вопросом: «Откуда в Аду взялся ангел?»

– Ты знала, – хохотнул егерь, – просто забыла. И это, и многое другое, что было важно для циклов. Хочешь, помогу вспомнить? Как друг, с которым связано общее прошлое.

Силясь унять дрожь, Лирэ намотала цепь на кулак.

– Кто ты такой на самом деле? – прошептала она.

В голосе Данте только добавилось озорства:

– В прошлом меня называли Истиннорождённым.

– Ты не один из творцов.

– Не претендую. – Одежда прошуршала по крышке стола. – Но, как я уже сказал, все легенды – ложь. – Ботинки застучали по деревянному полу, Лирэ до боли вжалась спиной в подоконник. – Истиннорождённым меня прозвали на Арене Эйкута вскоре после того, как Творец Гор по ошибке сжёг мои крылья в кузне Флумейна. Демон из Салту, который отчего-то не мог солгать – жителям Каэрна показалось это забавным. Они придумали сказку, в которой тень являлась за душами и перед убийством рассказывала правду о совершённых грехах. В то время не было смертных, а демоны возрождались сразу после смерти. Услышал истину и вновь родился. Нелепая насмешка, не более.

Данте смерил комнату шагами, не приближаясь к Лирэ, но и не позволяя уйти.

– Я был чемпионом Арены двенадцать сезонов подряд. Слухи множились, мои силы росли. В историях я стал несокрушимым демоном, способным бросить вызов Небесам. Нет ничего удивительного, что после раскола прозвище отдали Нихаэлю, ведь он единственный из творцов, кому ещё под силу усмирить водоворот. Ирония в том, что впервые Истиннорождённым назвала его ты. – Данте остановился, Лирэ ощутила его снисходительный взгляд. – В этом цикле всё повторилось, ведь так?

– Нихаэль не отрицал, – прошептала девушка.

– Признался? – хмыкнул егерь.

Лирэ прикрыла глаза; то было ещё одной глупой ошибкой.

– Сказал, что недолюбливает это прозвище.

– Выходит, не солгал.

Девушка не разделила его веселья:

– Самаэль тоже утверждал, что Истиннорождённый – один из творцов.

– Язык Самаэля принадлежит мне, согласно контракту. Всё, что изрекает его лживый рот, происходит с моего дозволения. И в конце цикла я обязательно покараю его за подсказки.

– Имя, личность, твоё служение Самаэлю – всё это ложь, – сказала Лирэ.

– Нет. Сейчас я и впрямь тот, за кого себя выдаю. Первородное имя, как и история, давно позабыты. Ангел, которого низверг Нихаэль, умер в тот день.

– Нельзя отказаться от прошлого, Каин, – произнося имя, голос девушки дрогнул.

– Неужели? А ты отказалась. – Он вынырнул из теней рядом с Лирэ. – Впрочем, сейчас я тебе напомню.

Удар выбил воздух из лёгких.

Никсия. Вершина маяка

День раскола Преисподней

Лираэль обернулась на голос, на продуваемой ветром площадке было пусто.

Должно быть, ей почудилось, или внутренний голос, который последние пару минут уговаривал бросить Никсию, наконец обрёл форму.

Ей стоило сбежать, собрать остатки огня, питавшего купол, и вознестись в Каэрн. Найти Михаэля и, опустившись на колени, умолять о создании моста в другую вселенную. Творцы ещё могли спастись, судьба Преисподней и смертных, увы, оставалась печальной.

– Занятно. Неужто решила погибнуть вместе с кругом?

Голос не был частью воображения, Лираэль отчётливо различила бархатные интонации ангела и манеру поддерживать высокопарный михаэлевский слог. Соткав копьё, бледно-розовое, едва тёплое, она вонзила остриё в край площадки, подвязала к древку нити, по-прежнему державшие меч.

– Покажись, – потребовала девушка.

К этому времени воды Мортуума заливали круг непроглядной стеной. Купол стал неразличим в непогоде, а плеск воды и грохот камней слились в истошную какофонию, поглощавшую всяческий звук.

– Только трус будет скрываться от женщины, – крикнула Лираэль.

Из пелены дождя вынырнули два белых крыла, холодные капли, опавшие с перьев, окатили площадку.

Девушка не ошиблась, по голосу определив ангела.

– Я ожидал от творца много, но не пустых обвинений. – Он сложил крылья, но остался стоять на краю круглой площадки.

– Каин! – Лираэль задохнулась от удивления.

Ангел, который нашёл её среди вихрей Фоэдо и вернул в Каэрн, а после поплатился за доброту, став морской пеной, ныне стоял перед девушкой во плоти, взирая на мир с прежним смирением.

– Мне сказали, что ты был низвергнут, – прошептала она.

– Да, – последовал равнодушный ответ.

– Но, – Лираэль с трудом подбирала слова, – как?

В сбивчивой речи Каин прочёл нужный вопрос:

– Разве Нихаэль не просил Гавриила разыскать мою душу?

– Он говорил об этом, но я не знала…

– Что Гавриил нашёл? – сказал за неё ангел.

Лираэль слабо кивнула.

– В следующий раз, обращаясь за помощью к ангелу, пусть выбирает тех, что поумнее.

– Михаэль знает, что ты жив?

Кривая ухмылка коснулась тонких губ:

– Теперь уже да.

Девушка вглядывалась в бесстрастное лицо и не могла понять, какая деталь не давала ей покоя. Взгляд задержался на зрачках – чёрных, лишённых всяческой радужки и тёплого внутреннего света. От страшной догадки ком встал в горле.

– Что ты наделал? – Прошептала она одними губами.

– Я? – Глаза ангела злобно сузились. – Это ты привела Бездну в нашу вселенную. Вспышка пламени, которая должна была рассеять свет Михаэля, оказалась столь яркой, что привлекла самого страшного зверя. Не смей причислять мне ошибку, к которой привела твоя неосмотрительность. Наверняка ты знала, что такой вариант тоже возможен.

Под взором ангела Лираэль чувствовала себя беззащитной, хрупкой стеклянной куклой, способной сломаться от неловкого прикосновения.

Из миллионов вариантов, которые она просчитала, лишь малая часть имела «нежелательные последствия», и шансы на успех значительно превышали риск. Если бы раньше девушка предвидела появление Каина, а пламя в день сотворения смертных не вышло из-под контроля, если бы Михаэль набирал силу чуть медленнее, если бы восемьсот лет назад в башне кристального дворца она бы прислушалась к ангелу – катастрофы можно было бы избежать. Или отсрочить, как часто говаривал Михаэль.

Лираэль отказалась нести ответ за содеянное, обратила ярость на Каина:

– Ты коснулся Бездны и выжил. Как?

– Мы заключили контракт.

– Она должна была поглотить тебя, как и всех остальных.

– Сложно увидеть тень в темноте. – Он хлопнул крыльями, смахнув с перьев холодные капли. – Если я дам Бездне пламя творца, она не тронет эту вселенную. Думал, ты согласишься на жертву, чтобы исправить свою же ошибку. Однако душа твоя так слаба, что не сможет утолить её аппетит.

Лирэ попятилась, в правой руке соткалось из пламени бледно-розовое копьё.

– Ты не понимаешь, с какой силой связался. Бездна ненасытна, голоду её нет предела.

– Я предусмотрел такой вариант. Если каждые сто лет жертвовать ей огонь, Преисподняя продолжит существовать.

– Творцов всего четверо. Четыре века отсрочки ничем не помогут.

– Разве я говорил, что жертва непременно должна отправиться в Бездну? – Каин шагнул под крышу, крылья волочились по камням, оставляя вязкие чёрные полосы. – Ей нужен только огонь. Жизни творцов для пустоты ничего не стоят.

Девушка встала в защитную стойку, как прежде учил Нихаэль. На сей раз никто не пожурит за уловки и не отчитает за безрассудство. Жаль, золотое копьё осталось у Михаэля, с ним Лираэль смогла бы продержаться чуть дольше.

Каин остановился в центре площадки, не нападая и с любопытством осматривая её покрытый испариной лоб и блёклые, с толикой желтизны волосы.

– Почему ты осталась? – вдруг спросил он. – Пламени не хватит, чтобы удержать купол над Никсией. Вскоре меч упадёт, и воды Мортуума дождём разольются над Салту. Оба круга погибнут. Но ты всё ещё здесь. – Каин прищурил глаза. – Надежда? Стратег, вроде тебя, не надеется, он считает. На какой из вариантов ты сделала ставку?

В пелене дождя мелькнул силуэт, выпустив когти, сирена спикировала на площадку и напала на Каина. Лираэль воспользовалась моментом, юркнула за спину ангела, крутанул копьё, срезав белые крылья. Лезвие прошло сквозь перья, сбоку ахнула от боли сирена.

– Я же сказал, что Творец Гор сжёг мои крылья. Это всего лишь иллюзия, – процедил Каин, вынув кинжалы из-под рёбер певицы. Сирена, жадно хватая ртом воздух, отшатнулась к краю площадки.

Лираэль ушла от атаки, отбила древком тёмное лезвие, соткала из пламени пику и швырнула в голову Каину. Оружие осыпалось ворохом искр, не долетев до цели.

Сверху надрывно затрещал купол.

Каин взвесил в ладони костяную рукоять, повёл плечом, будто сбросив невидимое покрывало. Белые перья обратились золой и развеялись по ветру. Убийце наскучил облик благородного ангела.

Теперь перед девушкой стоял чемпион эйкутской Арены, наречённый длинным, замысловатым прозвищем, которое она не потрудилась запомнить.

– Про…простите…госпожа, – прохрипела сирена.

Лираэль хотела помочь, отбросить копьё и подбежать к подруге, чтобы заполнить раны горячим пламенем. Но ни огня, ни времени, ни возможности у неё больше не было.

Мимо, в толще воды, пронеслись обломки каэрнского порта. Широкие сваи из вековых клёнов, скульптура русалки из вулканического стекла, фрагменты десятков кораблей. Всё, что скопилось над куполом, цепляясь за бледные нити, падало в Никсию.

– У меня нет того, что ты ищешь, – сказала Лираэль. – Моя душа едва тлеет.

– Верно. – Каин вскинул клинок. – Но я знаю у кого есть.

Лента из золотых клинков окружила маяк тугой спиралью, площадку между колоннами вспороли лучи яркого света. Обжигающим ураганом Михаэль спустился с небес и, схватив Каина за горло, вместе с ним полетел с башни.

– Сирена! – Лираэль бросилась к подруге.

Поток горячего ветра сбил певицу с ног, окружённая мокрыми крыльями, словно коконом, она упала с вершины маяка. Соткав две цепи, Лираэль поймала тело в нескольких ярдах от воды.

– Михаэль! – что было сил прокричала она. – Я дольше не продержусь!

Купол над кругом осыпался мелкой оранжевой крошкой, будто осколки витража осыпались с ветхого потолка. Озеро давно вышло из берегов, ядовитые воды затопили луга, бутоны орхидей качались на волнах мёртвыми серыми лепестками. Храм по крышу накрыло волнами, табличка, начертанная Нихаэлем, упокоилась на ступенях.

– Михаэль! – крикнула девушка.

Лента клинков закружилась над маяком, голодной змеёй ринулась к основанию башни.

– Нет, – прошептала Лираэль, – нет.

Копьё, державшее нити, распалось, ей пришлось вновь подхватить меч и плетение.

– Михаэль, – на крик больше не было сил.

Лираэль опустилась на колени, нити, обвивавшие каменную рукоять, лопнули. Подняв штормовую волну, гигантский меч по гарду вошёл в землю, расколол Никсию и полетел в Салту. Над дырой тотчас образовалась воронка, течение потянуло вниз цветы и обломки.

Михаэль нырнул в центр водоворота, Каин тенью скользнул следом.

Девушка закрыла лицо руками, разрыдалась, не в силах сдержать эмоции. Она всех подвела. Её ошибка привела Преисподнюю к гибели – сначала привлекла Бездну, теперь уничтожила круг. Возможно, не один.

Пальцы, залитые слезами, защипало от холода. Ливень, который длился, казалось, целую вечность, обратился густым пушистым снегопадом.

Нихаэль всё же пришёл. Вернулся, как обещал. Высоко в небе мерцали голубые крылья.

Девушка выглянула за край площадки, за хороводом снежинок различила поднимавшийся из земли каменный меч и три пары золотых крыльев, окруживших клинок ярким ореолом. Вода расступалась перед сиянием Михаэля, обращалась в пар и собиралась над Салту в плотные облака.

Получилось. Им удалось предотвратить катастрофу.

Лираэль не заметила, как за спиной возникла тень, острая боль пронзила тело от груди до лопаток. Опустив взгляд, девушка увидела остриё кинжала, торчавшее над сердцем.

– Не вынимай, – прошелестел над ухом бархатный голос. – Иначе не успеете попрощаться.

После пришла боль.

Лираэль чувствовала холод и снег, что оседал на пальцах. Слышала рваное биение сердца и грохот, звучавший у основания маяка. Видела кровь на руках и обломки Каэрна, что рассыпались над озером снежной пылью.

Холод и утекавшее из тела тепло.

Боль.

Бесконечную, беспросветную боль. Такую похожую на мрак, вдруг окутавший Никсию. Отчего-то внизу больше не было света, а круг вместе с башней вдруг превратился в заснеженную пустыню.

Лираэль слышала стон льдистых оков, треск стылой воды и вой голодного ветра.

Она дрожала. Седые длинные волосы развевались над маяком рваным безжизненным стягом.

Затем раздался голос, тихий, совсем не похожий на те, что Лираэль слышала прежде. Полный отчаяния и скорби.

О чём он просил? Разве могла Лираэль хоть чем-то помочь? Зачем обращаться к творцу, загубившему собственное творение? Она не та, кто сумел бы помочь. Нужно молить Михаэля о милости. Покуда есть шанс, пока ещё не поздно.

Девушка хотела об этом сказать. Почему голос отказывался слушать?

«Лираэль, – неустанно шептал он. – Лир…эль, Лир…э».

Лирэ – такое милое имя. Будь она смертной, назвалась бы именно так.

Огонь души угасал.

Последним, что девушка слышала, была тихая песнь. Мелодичный голос сирены звенел в темноте.

На мир опустилась теней синева,

То души проснулись от долгого сна.

В ручей окунулся цветка лепесток,

То в древних снегах зародился порок.

Баллада, исполнить которую многие годы просил Балаашир, ныне звучала в вечных снегах.

Вскоре затихла и она.

Лираэль слышала лишь тишину.

Боль распускалась в груди кровавым бутоном. В тусклом свете цепей Лирэ видела гладкую костяную рукоять и тёмное лезвие, обагрённое кровью. Капли стекали по гарде, пачкали ладонь, сжимавшую руку Каина.

Убийца стоял вплотную, чуть склонившись над ухом.

– Я бы советовал не вынимать кинжал, – шепнул он, – но в этот раз мы никого не ждём.

Клинок растаял, осыпавшись луковой шелухой. Ахнув, Лирэ с трудом удержалась на ногах.

– Помнишь, где находится Михаэль? – спросил Каин. – Увидимся в Никсии. Или в следующем цикле.

Ветхий домишко в восточном квартале Эрлуна погрузился в тишину.

Глава 13. Скованные

«И пусть слова твои обернутся долгом».

Отрывок из Откровений, зачитанный Мисаррой на похоронах брата

Из трещины исходил изумрудный свет, цепи внизу тихо гудели. Балаашир остановился у пропасти, мельком взглянул на плетение. Идею удержать город в Рэвилте с помощью магии он позаимствовал у Самаэля – именно так держался на плаву всеми любимый Тиземпсис.

«Здесь ты видел девчонку в последний раз?»

– Да, – ответил Керден. – Хромой вёл её к часовне Единого.

«Я же велел оставить девку в порту». – Дьявол оглядел руины гончарной мастерской, поленившись идти в обход, соткал лестницу из черепов.

– Когда упал меч, река вышла из берегов. – Бирюзовые челюсти щёлкали, когда ноги ткача касались ступеней. – Девушку унесло бы течением. Даже «Песнь сирены» едва устояла. Как же ты, самовлюблённая заноза, это пропустил?

«Будь один ткач порасторопнее, умнее и сообразительнее, мне не пришлось бы разменивать пламя на мелочи».

– Расширять Грань и платить за дракона было вовсе не обязательно.

Лестница исчезла, стоило Кердену спуститься с последней ступени, ноги по щиколотку утонули в снегу.

От переулка мастеровых остались только руины, в кучах мусора и камней с трудом угадывались черты знакомых строений.

«Если придумал, как избавиться от дракона и армии фанатиков, что же не поделился своей чудесной идеей? – Дьявол вытащил из стопы рыбий хребет. – Не рассчитывал же ты, будто война обойдётся без жертв?»

– Война – это сражение. То, что устроил ты – бойня.

Балаашир скрутил рыбьи останки в кольцо, скрепил плетением, бросил на дорогу. Бирюзовый шарик, быстро перебирая косточками, покатился по снегу.

«А ты ожидал честного боя? С дьяволом на твоей стороне. – Он последовал за огоньком. – Михаэлю не ведома жалость, равно как и всем его куклам. В Преисподней либо побеждаешь ты, либо уничтожают тебя. Это закон».

– Вот только мы не в Преисподней, – буркнул ткач.

«Не больно-то отличается».

На земле, припорошённой снегом, лежал одноногий мертвец. Ржавый гарпун придавило обломками, длинный лист черепицы отсёк бедолаге подгнившую черепушку.

– Здесь они точно были. – Керден осмотрел руины поблизости. – Может, Лирэ где-то под развалинами?

Дьявол принюхался:

«Разило бы смертью».

Над ладонью зажёгся лазурный колокольчик, на погребальный звон никто не откликнулся.

– Ты поднял все кости, что здесь когда-либо были. – Керден сжал кулак, рассеяв плетение.

«Раз на раз не приходится».

Петляя между осыпавшимися стенами, разбитыми рамами и остовами печей, что белыми кольями возвышались над развалинами, Балаашир вышел к дворику часовни Единого. Само здание рухнуло в пропасть, каменный конус башни, упав поперёк дороги, возвышался над улицей узким мостом. Соткав черепушку, дьявол запрыгнул на башню, костяной шарик, жужжа, покатился вперёд.

Небо над Гранью взорвалось золотым ливнем, святые клинки превратили поля в решето, застучали по куполу, точно град по стеклу.

– Такими темпами творцы уничтожат Рэвилт. – Керден взмахнул рукой, отправив к куполу сеть плетений. Паутина символов разукрасила небо мертвенной бирюзой.

«Наиболее вероятный исход», – согласился Балаашир.

– И ты ещё хочешь притащить сюда Виарина?

Дьявол шёл по конусу, высматривая в снегу свежие следы, кровь или тело.

«Как говорят в Тиземпсисе, жаркое бесом не испортишь».

Ткач вскинул бровь:

– Ты пытался приобщиться к культуре?

«Не забывай, что когда-то я был моряком».

Костяной шарик, оставив в воздухе длинный след, ринулся к дому у перекрёстка. Запрыгнув на черепушку, Балаашир рванул за ним.

Лирэ сидела у крыльца, на лице, обращённом к небу, таяли мелкие снежинки. Голубые оковы, испещрённые красными трещинами, мерцали в такт биению сердца – слишком редкого для живых, но пока не достигшего границы смерти. На запястьях алели ожоги, кровь пропитала тонкое платье.

– Каин добрался до неё раньше, – прошептал Керден.

Балаашир подбежал к девушке. Опытный взгляд, видевший несчётное количество мертвецов, задержался на ране. Какое-то время дьявол молчал.

Проиграли – было неподходящим описанием ситуации. Разгромлены – ближе, но всё же не то, ведь пока оставался призрачный шанс. Не для творца – они оба знали её судьбу наперёд, но для дьявола, который по-прежнему рассчитывал получить обещанную свободу. С самого начала это было единственным, что его заботило.

– Слышишь меня? – Балаашир склонился над девушкой. – Сосредоточься на голосе.

– Ба… – выдохнула Лирэ, не открывая глаз, – …шир.

– Молчи. Всё, что от тебя требуется – продержаться как можно дольше.

– Ты… поможешь?

– Нет. Спасение смертной не входило в условия сделки. – Цепи вспыхнули, опалив кожу на тонких запястьях. В нос ударил едкий запах жжёной плоти. – Каин оказался на шаг впереди. Нам придётся срочно разыгрывать последние карты. Ты знала, каким будет финал.

– Цепи, – шепнула девушка.

Балаашир покачал головой:

– Ты умрёшь при попытке переместиться. Но, даже если удастся, в клетке Бездна заберёт твою жизнь. Виарин не успеет помочь. – Дьявол поднялся. – Я сделаю, что обещал, а ты не дай сердцу остановиться.

По тропинке из черепов, возвышаясь над крышами, Балаашир ринулся к берегу. Три городских квартала пронеслись под ногами рыхлыми сугробами, у причала замаячили мачты фрегата.

– Что ты задумал? – спросил Керден. – Очередное предательство?

«Я никогда не утверждал, что собираюсь в точности следовать условиям сделки. – Дьявол спрыгнул на палубу. – И могу гарантировать, что Лираэль тоже внесла в договорённость корректировки. Каин ускорил процесс, поставив меня перед выбором: сделка с творцом или личная выгода».

– Ты, разумеется, выбрал последнее.

«Хорошо, что даже смертный так думает». – Балаашир щёлкнул пальцами.

«Песнь сирены» исчезла из порта.

Мортуум. Открытое море

Настоящее время

Мертвецы сновали по палубе, штопая паруса, призраки выли на реях. Без хромого смотрителя, который поддерживал хоть какой-то порядок, команда утратила всяческий стыд и едва не подняла бунт против капитана.

Причиной стало спешное отбытие из мира смертных. Фрегат не успел набрать ход, не раскрыл паруса и даже не снялся с якоря, из-за чего в борту снова образовалась течь, а на грот-мачте лопнули ванты. Сам корабль тоже выражал недовольство: кряхтел сварливой старухой, скрипел канатами и иногда самовольно крутил штурвал, поворачивая нос против ветра.

Керден не вмешивался, в матросских делах он понимал куда меньше мёртвого капитана. Балаашир терпел на удивление долго и подал голос, когда пушки обратили дула друг против друга. Ругань мгновенно стихла, даже вой душ, исходивший от моря, ненадолго опустился до шёпота.

Ткач оперся на фальшборт, с любопытством уставился в адские воды. Прежде он видел Мортуум в воспоминаниях дьявола, наяву всё оказалось на порядок ярче.

От моря исходило зелёное свечение, в переливах волн и пены мелькали незнакомые лица. Керден силился рассмотреть размытые черты и разобрать слова, что срывались с бесплотных губ, но слышал только ворчание Балаашира над ухом:

«Живее, трюмные крысы, или я зря трачу своё пламя?»

– Почему ты сбежал из Рэвилта? – спросил Керден. – Испугался Каина?

«Девчонка вот-вот умрёт, в твоём мире нам больше нечего делать».

Лирэ действительно умирала, костяной шарик, оставленный подле неё, следил за слабым дыханием.

– Не ты ли утверждал, будто смертным не место в Аду?

«А кто здесь смертный?»

Дьявол снова над ним насмехался, в последние дни шутки стали острее, звучали грубее и обиднее. Керден и впрямь ощущал себя куклой в покоях капризной девицы.

«Быстрее!» – рявкнул Владыка Смерти.

Трупы, вращавшие рычаг металлического колеса, шустрее заработали окоченелыми конечностями.

Едва корабль очутился в Мортууме, Балаашир пнул колесо, и длинная цепь с крюком на конце плюхнулась в воду. Теперь мертвецы с натугой поднимали что-то со дна.

Вскоре в глубине появились очертания призрачных цепей.

– Это одна из созданных Самаэлем? – полюбопытствовал ткач.

«Да, – ответил Балаашир. – Самая маленькая, удерживает остров с порталом. Пусть поднимут повыше».

Крюк рывками подтянул цепь к фальшборту.

«Выше», – приказал дьявол.

Колесо обернулось один раз, затем, надрывно скрипя, встало на пол-оборота. Крюк резко качнулся, цепь Самаэля выскользнула.

«Лови!» – крикнул Балаашир.

Керден вытянул руку, призрачные звенья упали в ладонь. Ледяной озноб прошиб тело, краем глаза ткач заметил фигуру, склонившуюся над ухом.

– Наконец-то. – Голос Балаашира впервые прозвучал не в его голове. – Моё заключение в смертном теле закончилось.

Дьявол выпрямил спину, расправив плечи, шагнул к фальшборту, костяная ладонь мягко коснулась влажного дерева. Лоскуты чёрной ткани, в беспорядке намотанные на кости, игриво раскачивались на ветру.

– Ты… – Керден перевёл взгляд на существо, возвышавшееся над ним на полных два ярда. – Всё это время мы могли разделиться?

– Не нарушив контракт, только сейчас. – Благозвучный голос, украденный у Гавриила, совершенно не подходил жуткой внешности.

– И что изменилось?

Острые кончики пальцев с заботой огладили кромку фальшборта:

– Сейчас ты держишь в руке пламя творца.

В сердцах Керден попытался выбросить цепь, однако звенья намертво прилипли к коже.

– Во время битвы при Соледре ты пожелал вечной жизни. – Балаашир повернул к ткачу белую черепушку, в пустых глазницах дрожали свечи бирюзовых огоньков. – Я нашёл способ выполнить условие, не ограничивая себя смертной оболочкой. Самаэль с раскола удерживает Тиземпсис наплаву, его пламя не позволит тебе умереть. – Дьявол повёл рукой, «Песнь сирены» послушно повернула штурвал.

– Я просил помочь с обороной города. – Цепь творца плавила кожу ткача, словно воск.

– Нужно точнее формулировать желания.

Фрегат разворачивался, цепь увлекала Кердена в море.

– Будь ты проклят, Балаашир. – Ткач попятился. – Будь ты проклят!

– Готовьтесь к спуску, – объявил дьявол. – Курс на Бездну.

Керден ухватился за фальшборт:

– Лучше убей меня. Я видел, что тебе довелось пережить во время раскола, не обрекай меня на те же муки.

– Я был бы не прочь взять тебя с собой, – без сожаления отозвался дьявол, – место старпома ещё свободно. Но повторю то же, что прежде сказал девчонке. Смертному в Бездне не выжить. Даже граница пустоты для вас смертельно опасна. А я собираюсь спуститься намного глубже.

– Контракт с Каином не позволит тебе забрать свою душу, – прорычал Керден.

Балаашир задрал голову так, что хрустнули позвонки.

– У нас не осталось времени на болтовню, – сказал он, но, прежде чем отойти к штурвалу, бросил через плечо: – Когда море тебя отпустит, отправляйся в Тиземпсис. Кашиир вредит городу, от дьявола нужно избавиться. – Балаашир помедлил и снизошёл до ещё одного совета. – И никогда не заключай контракт с Каином. Ты видел, к чему это привело.

Фрегат набирал ход. С дюжину долгих секунд Керден цеплялся за борт, пока цепь, оплавив кисть до кости, не натянулась. С проклятиями на устах он погрузился в мёртвые воды.

Голодные души потащили на дно смертную плоть. За рябью и пятнами крови ткач различил тающие во тьме кормовые огни.

Эрлун. Домик близ трещины

Парой минут ранее

Снежинки перестали холодить кожу, цепи больше не обжигали запястья. Виарин не успокоился, просто Лирэ перестала чувствовать боль. Девушка вообще перестала что-либо чувствовать.

Предательство Балаашира теперь казалось неважным, событием мелким и незначительным, сродни кристалликам льда, что неторопливо опускались на землю.

Партия приближалась к концу, дьявол лишь озвучил итог, который Лирэ отказывалась признавать.

Они проиграли. Всё было напрасно.

Ступив за Грань, девушка сама зашла в мышеловку. Дьявол не обещал, что снимет цепи, обижаться и проклинать его было бессмысленно. Лирэ сделала ставку и, к несчастью, ошиблась. Сейчас, оглядываясь назад, она понимала – какой бы путь не избрала, любое решение привело бы сюда. Не к крыльцу, занесённому снегом, а к смерти. Так или иначе.

В глубине души девушка давно ожидала такого исхода. Ещё в Планарии, когда Дуан нажал на спусковой крючок арбалета, она поняла, что не выживет. Возможно, не в этом мире, не в это время, но смерть, что настигала Лираэль в каждом цикле, доберётся и до неё.

От судьбы, навязанной Каином, спасения не было.

Должно быть, с раскола Преисподней цель Лираэль не изменилась. В тот роковой день она просила помощи у Михаэля – единственного, кто мог соткать мост и увести творцов из этой вселенной.

Даже зная, что Лираэль с ними уже не уйдёт. Осознавая, что сил не осталось.

Умирая, девушка просила Нихаэля о том же.

Он не послушал. Ни тогда, ни миллионами циклов после. Предпочёл заключить контракт с Каином, запечатать Михаэля в каменной рукояти и цикл за циклом кормить Бездну своим огнём, чтобы иметь возможность снова увидеть улыбку любимой.

В конце каждой партии Каин отправлял душу Лираэль в мир смертных и после кормления перемещал туда же Нихаэля.

Жертва во имя эгоизма.

Вот почему каждый, кто знал Нихаэля, упрекал того в гордости. Пороки смертных – любовь и гордыня – запятнали душу творца и превратили в марионетку Каина. Отдать своё пламя или увидеть гибель любимой – для Нихаэля никогда не существовало второго варианта.

Лирэ вздрогнула, сердце, что должно было биться, остановилось.

Клетка над Бездной

Настоящее время

Девчонка умерла. Крохотный уголёк души просочился сквозь мир и устремился к Преисподней, точно мотылёк к огоньку. Его манил водоворот, и завлекала Бездна шёпотом несбывшихся обещаний.

Душа летела к ненасытной утробе.

– Балаашир! – Виарин метался по клетке. – Балаашир, выпусти меня. Открой клетку! Балаашир! – Он колотил по прутьям что было сил, поливал пол огнём, пока не сжёг кожу на пальцах. – Балаашир! Самаэль, Каин! Кто-нибудь!

Частица души достигла первого круга. Запах Фоэдо – копоть и сера – коснулся носа. Виарин того даже не заметил.

– Выпустите! – Орал он, надрывая глотку. – Откройте!

Душа пролетела мимо кристаллов Эйкута.

– Нет, нет. Нет! – Алая вспышка осветила верхние слои Бездны, заиграла бликами на печах Чистилища.

С третьего круга повеяло тиной и солью, вдалеке показались огни Тиземпсиса.

– Балаашир, где бы ты ни был, Балаашир, – кричал демон.

Огни приближались, спустя мгновение перед клеткой остановился знакомый корабль.

– Где тебя носит, чёртов дохляк? – Виарин прильнул к решётке, высунул лапу, силясь дотянуться до борта, протиснуться в узкий проём рогом, шеей или головой – не важно. – Выпусти меня. Сейчас же. Пока она не упала.

Дьявол отпустил штурвал, неспешно прошествовал к борту.

– Ну же, давай-давай, – торопил Виарин.

Мир вокруг осколка души погрузился в темноту, у горизонта бушевали грозы Арриона.

– Чего ты ждёшь, открывай! – Хвост проскользнул между прутьев, не достав до корабля, обвился вокруг решётки. – Балаашир, чтоб тебя!

– Клетка блокирует звук. – Заложив костлявые руки за спину, дьявол остановился у фальшборта. – Я не слышу, что ты бормочешь.

Лицо демона побагровело, Виарин готов был поклясться, будто слышал, как трещат уши.

– Но могу догадаться. Вот. – Балаашир соткал контракт, бросил в клетку. – Подписывай.

Демон поймал бумагу, смял, не удосужившись прочитать.

– Какой, в пекло, контракт! Открывай, пока я здесь не издох.

– Это твой ключ к свободе. – Костлявый палец указал на бумагу. – Подпиши и можешь проваливать.

Грозы Арриона сменились плотными вулканическими облаками.

Второпях Виарин развернул листок, пробежал взглядом по строкам.

– В твоей черепушке совсем мозгов не осталось? – взревел он. – Взять на себя обязательства по всем твоим контрактам? Тебя наверху творцы покусали или Михаэль какой чумой заразил?

– Подписывай, – рявкнул Владыка Смерти. – Частица твоей души скоро достигнет Никсии.

Выдохнув сноп искр, демон заголосил:

– Я вернусь за тобой и поджарю костяшки до угольной корочки. – С размаха он приложил к бумаге всю пятерню. – Открывай!

Контракт растаял, вместе с ним исчезла решётка. Виарин взмахнул крылом, выпустив когти, ринулся к Балааширу, но точёная плоть вспорола лишь пустоту. Корабль нырнул в Бездну, не оставив позади даже следа.

С рыком демон помчался к Чистилищу.

За три года он позабыл, что такое полёт, затёкшие крылья с трудом разрезали упрямый воздух. Вблизи водоворота стало только сложнее.

Потоки голодных душ сбивали с пути, оттесняли к изменчивым землям Аркса. Виарину пришлось схватить один из парящих островов и прикрыться, точно щитом, чтобы вихрь не разорвал крылья.

Выше, близ Анмейи, дорогу преградила паучья сеть. Маневрируя между жемчужными нитями, он ненароком зацепил кокон алого шёлка, яркая лента осветила извечную темноту.

Мимо Салту демон пронёсся, не обращая внимания на прилипшие к лапам души. Перед глазами, в бело-голубом омуте, стояла лишь яркая рыжая звезда.

Виарин коснулся огня у края Никсии, поймал в кулак, будто глупого слепого мотылька.

Сознания перемешались, кровь забурлила в венах кипящей лавой. Огненный вихрь с проблеском красных молний закружился над пропастью, и в буйстве искр и света демон истлел, и возродился творец.

Глава 14. Место, где всё началось

«Упрямство подобно болезни, и всякий больной будет сопротивляться лечению».

Надпись на стене Цитадели, со скуки нацарапанная Самаэлем

Лираэль помнила всё, каждый фрагмент из жизни двух половинок. Помнила, как, будучи смертной, пряталась от отца за старой поленницей и мазала глиной новые сандалии сестры. Знала, как, будучи демоном, скручивала в шар толстых личинок Эйкута и швыряла на другой конец пропасти, желая превзойти рекорд Диинтаса.

Прошлое вызывало улыбку. Сколько веков минуло с тех пор, как она радовалась мелочам? Сломанный цикл подарил ей надежду.

Череда неудач всё-таки привела к цели. Сбросив груз прошлого, Лираэль сделала ставку на ошибки и не прогадала. Каин уверился, будто прознал каждый её шаг, и девушка поддерживала иллюзию до конца партии. Враг вёл Лираэль тем же путём, что и всегда, но в этот раз Балаашир кидал хворост в костёр.

Исход был один, последствия разные.

Девушка взмахнула крыльями, распугав души водоворота, скользнула в Никсию – место, где всё началось и однажды должно закончиться.

Но не сейчас. Не в этом цикле и, возможно, не в следующем. Даже творец не знал, сколько веков уйдёт, чтобы растопить лёд.

Впрочем, об этом тоже судить было рано, кое-что важное ещё предстояло сделать.

Заснеженный эшафот ждал Лираэль впереди.

Без воспоминаний сделать последний шаг было бы проще. Её не терзала бы боль, не мучила совесть, не сжигала изнутри проклятая любовь. Один выбор без оглядки на прошлое изменил бы ход истории.

Увы, на эту уловку Каин не поддался, и потому вскоре придётся начать всё сначала – возродиться, как смертная, прочувствовать каждый миг жизни, пройти десять адских кругов, чтобы здесь, на краю Никсии, вновь умереть в тёплых руках.

Сколько раз они это проходили?

Снег коснулся горячих крыльев, изо рта вырвалось облачко пара. Девушка пролетела над стылой пустошью, мягко приземлилась у храма.

– Здравствуй, Сирена, – сказала она, заглянув под высокий свод.

За циклы, которые им довелось пережить, приветствие стало традицией и своего рода прощанием.

– Госпожа, вы вернулись. – Призрачный силуэт возник из темноты, цепи со звоном проволочились по льду.

В том, что певица осталась прикованной к Никсии, была вина Лираэль. В день, когда Преисподняя раскололась, в попытке спасти подругу, она удержала сирену цепями. Откуда ей было знать, что тело успело коснуться воды и по шею застряло во льдах, когда Нихаэль заморозил круг?

– Значит, хозяин скоро придёт, – проскрежетала певица.

Отчего-то она называла Нихаэля хозяином. В прошлом девушка пыталась расспросить о причинах, но не получила однозначного ответа. Творец, создатель Никсии, архитектор, некогда спасший круг – сирена нарекала его разными именами, порою не понимая смысла собственных слов. Голод и одиночество сводили певицу с ума.

Балаашир упоминал, что посещал Никсию после раскола, однако сирена не признала в нём близкого друга, и дьявол, отдав последние почести, упокоил тело несчастной во льдах. С тех пор её нрав заметно смягчился.

– Надеюсь, в этот раз он задержится, – ответила Лираэль.

Грань находилась в Рэвилте не только ради защиты от солнца. Купол надёжно скрывал содержимое от всех любопытных глаз.

Первоначальной целью Шанкриа были поиск Нихаэля и необходимость спрятать его от Каина. Покуда плетение находилось во власти смертной, бывшему ангелу требовалось разрешение, чтобы войти под купол, не став его частью. К несчастью, Каин нашёл Нихаэля раньше, а прежде успел заключить контракт со смертной. Условия были невыгодны, однако ангел пошёл на риск.

Этот шаг уже был частью большого плана.

Позднее, не раскрывая своей истинной сущности, Каин обратился за помощью к Балааширу, зная, что дьявол ему не откажет. С этого момента партию контролировал Владыка Смерти.

Дальше последовала череда ошибок, нужных и предсказуемых, чтобы уверить Каина в собственной непогрешимости и отвлечь внимание от деталей. Даже вонзив кинжал в грудь Лирэ, ангел упустил главное – фигуру, стоявшую на краю поля, которая равнодушно взирала, как враги разрывают тело творца на куски, пока невзрачная статуэтка ждёт своего часа.

Узнает ли Каин о промахе?

Лираэль не сдержала улыбку.

– Госпожа снова желает смерти хозяину? – Полупрозрачное лицо сирены возникло перед глазами.

– Нет, что ты, – ответила девушка. – Просто сейчас он занят сражением с Михаэлем.

Творцы не знали, что происходило за Гранью. Не видели тела, остывшего в снегу у ветхого домика и корабля, который спешно покинул порт. Для Нихаэля бой за Рэвилт ещё продолжался, и в том заключалось главное предназначение купола.

Сирена задумалась, острый коготь насквозь прошёл сквозь призрачную щёку.

– Раньше хозяин всегда приходил, – с тоской изрекла она. – Даже если был очень занят. Для него нет ничего важнее госпожи.

– Я знаю, Сирена. И я уверена, что в этот раз он тоже придёт. Но пусть это случится попозже. – Лираэль повернулась к озеру, кончики крыльев царапнули лёд. – Друг обещал передать мне подарок. Где-то в снегах лежит золотое копьё.

Певица зашипела рассерженной кошкой, скользнула за колоннаду, звонко брякнув цепями:

– Мерзкая горячая вещь. – Эхо разнесло голос по храму. – Из-за неё я не смогла сожрать егеря. А ведь он так, та-а-а-ак вкусно пахнет.

– Где он?

– Спрятала. – Белые когти оцарапали колонную поблизости. – Не отдам. Моё. Мой!

– Может, ты хочешь что-то взамен? – предположила Лираэль.

На четвереньках, будто хищная гарпия, певица взобралась под потолок.

– Хочу, – ответила она с лёгким кокетством. – Если госпожа заберёт горячую штуку, егерь достанется мне.

Сыграл самый простой из вариантов.

– Хорошо, – согласилась девушка. – Мы разделим подарок.

Сирена зашлась резким гортанным смехом:

– Вы – моя любимая госпожа. – Проволочив стылые цепи, она спрыгнула с крыши. – Сюда. Покажу.

Они двинулись к центру озера, мимо холодных вихрей и шепчущих ледяных фигур. За пеленой снежинок выросла треугольная арка, белая ладонь статуи возвышалась над озером прощальным мемориалом. Под сведёнными пальцами, окружённый кусачей вьюгой, сидел чернокрылый демон. Жёлтые глаза сияли в полумраке.

Копьё Михаэля описало дугу, просвистев в дюйме от пасти сирены.

– Не подходи, тварь, – бросил егерь.

Подобно саламандре, добравшейся до гнезда ехидны, певица засуетилась у каменных пальцев. Демон не водил с неё взгляда, провожая призрачный силуэт плавным движением золочёного острия.

– Диинтас, – позвала Лираэль.

– Кто ты? – отозвался егерь. – Морок?

Он пробыл в Никсии достаточно долго, чтобы перестать различать видения и реальность.

– Я пришла за копьём.

– И с чего ты решила, будто я отдам последний источник тепла в этих проклятых землях? – Егерь повернул древко, отпугнув сирену.

– Потому что «театр», проведённый Балааширом, до сих пор действует, – ответила девушка. – Владыка Смерти приказал отдать копьё Виарину.

– А ты не больно-то на него похожа, – обнажил зубы Диинтас.

– Виарин – часть меня. Всегда был и навсегда останется.

Лираэль протянула ладонь.

Плетение, в давние циклы созданное Балааширом, позволяло контролировать чужой разум, влиянию магии невозможно было противиться.

Три века назад, сбежав из лабиринта Арриона, Диинтас обратился за помощью к Владыке Смерти. Демон искал защиты от цепких когтей Ламии, становление егерем под покровительством Самаэля виделось наилучшим вариантом. Однако услуга Балаашира не была бескорыстной, уже тогда дьявол планировал выкрасть у Самаэля золотое копьё, и шпион, которого можно было заслать в Цитадель, подвернулся как нельзя кстати. В то время Балаашир не подозревал, что Лираэль и Самаэль давно действовали за одно.

Злая ирония в итоге лишила Диинтаса воли, демонического огня и вот-вот готовилась отобрать жизнь. Егерь сопротивлялся, но всё же сделал шаг навстречу. Сирена затрепетала от предвкушения.

– Ты и Балаашир отравляете Преисподнюю хуже яда, – прошипел егерь. – Я отдам копьё, но мою душу вы не получите. – Он обратил оружие остриём к груди и быстрым движением вогнал глубоко в плоть.

– Нет, – взвизгнула певица. – Мой егерь, мой сладкий егерь. – Бледные когти коснулись обмякших крыльев. – Госпожа, – она с мольбой обратилась к Лираэль.

– Он сделал свой выбор. – Девушка прикоснулась к золотому древку. – Душа Диинтаса отправится в смертный мир и возродится как маниту. Быть может, в будущем вы ещё встретитесь. – Копьё растворилось в руке, приятным теплом разлилось под кожей.

Никто не должен был знать, какое оружие она получила.

От арки до маяка пролегал путь длиною в тысячи циклов. Лираэль помнила каждый шаг и точно знала, где остановится. Свирепая вьюга настигала её всякий раз, и ледяная стена, тонкая, словно зеркало, но прочнее любого металла, преграждала дорогу.

Тридцать два шага – столько ей удавалось пройти с раскола Преисподней.

Откинув с плеча прядь алых волос, Лираэль начала считать.

Один, два.

С первого цикла минула без малого вечность.

Три, четыре.

На шестом круге по-прежнему холодно.

Пять, шесть, семь.

Танец снежинок не изменился.

Восемь, девять.

Ледяные пушинки всё так же оседают на черно-багровой броне.

Десять, одиннадцать, двенадцать.

Сражения не избежать.

Тринадцать.

Нихаэль не послушает.

Четырнадцать.

Лираэль не отступит.

Пятнадцать, шестнадцать.

Сколько раз это всё повторялось? Скрипучее колесо циклов продолжало вращаться, с каждым оборотом увлекая телегу вселенной к Бездне.

Двадцать пять.

Что ей стоит сказать?

Двадцать шесть.

Извиниться?

Двадцать семь.

Разве сможет кто-то простить убийство?

Двадцать восемь, двадцать девять.

Близко.

Тридцать, тридцать один.

Лираэль сделала глубокий вдох.

Тридцать два.

Лёгкий ветерок трепал волосы, красный паучий шёлк под кольчугой белел от снега. Творцы давно перестали использовать истинный облик, оставили только детали и возможность соткать себе крылья.

Тридцать три.

Лираэль выдохнула белый пар.

Получилось? Слишком сложно было поверить.

Тридцать четыре, тридцать пять, тридцать шесть.

Девушка шла по льду.

Тридцать семь.

Одинокий маяк, не видевший света после раскола, несокрушимой скульптурой темнел впереди.

Тридцать восемь.

Лираэль никогда не подходила к башне так близко.

Тридцать девять. Сорок.

Во льдах впереди переливался мягкий золотой свет. Последний обломок Хрустального града поднялся в небо над Салту, коснулся льдов Никсии.

Сорок один.

Ноги упёрлись в прозрачную стену. Лираэль сжала губы и сделала шаг назад.

Из снежной бури, что разворачивалась впереди, вышел Нихаэль. Сражение с ангелом его измотало, но взгляд, суровый и ледяной, был полон решимости. Под глазом алела царапина, рукав на левой руке до сих пор тлел.

Творец остановился у незримой границы, впервые за тысячи циклов не убрал в ножны горячий голубым огнём кристальный клинок.

Лираэль следовало что-то сказать: принести извинения, объясниться, рассказать, как скучала. Но вместо слов, вертевшихся на языке, с губ сорвалось холодное:

– Отойди. Прошу, Нихаэль, уйди с дороги.

Вьюга с остервенением играла длинными рубиновыми волосами.

Творец не шевелился, меч в ладони продолжал пылать.

– Не вынуждай меня делать это снова и снова, – сказала девушка. – Михаэль – наш единственный шанс на спасение.

– Для всех, кроме тебя, – наконец произнёс он.

– Это необходимая жертва. Я останусь, но вы трое ещё можете спастись. Если Михаэль создаст мост…

– Ты умрёшь, – прервал девушку Нихаэль. – Без шанса на возрождение. Больше никакой смертной жизни, только Бездна. Мне не нужна вселенная, в которой не будет тебя. Ни эта, ни какая-либо другая.

– И ради этого ты готов погубить всех нас? – вскинулась Лираэль. – Во имя собственной гордости?

– Ради любви. Ради тебя, – ответил он и добавил чуть тише: – Ты никогда не понимала.

– Ради любви ты заставляешь меня умирать! Каждый цикл мешаешь добраться до Михаэля, а ведь ты мог освободить его давным-давно. Нам придётся бросить эту вселенную, война с Бездной давно проиграна.

– И что потом? – вспылил Нихаэль. – Михаэль уже не тот, что был раньше, он обезумел. Растопишь Никсию, и ангел освободится, но нет гарантий, что он создаст переход и заберёт хоть кого-то с собой. Никсия растает, меч упадёт в Салту, и Преисподняя посыплется, словно дворец из песка. Наверняка ты предвидела такой вариант.

– Этот исход не единственный. Если Михаэль заберёт вас с собой…

– Бездна сожрёт эту вселенную и последует за ним. У Михаэля контракт с Каином, не забыла? – Меч выплюнул снов голубых искр.

– Я возьму на себя все его обязательства, – ответила Лираэль.

– И останешься здесь! – Нихаэль перевёл дух, заговорил спокойнее. – Нет. Об этом мы уже говорили.

Каждый раз из его уст звучал неизменный ответ.

«Нет». В коротком слове было так много смысла.

В ладони Лираэль соткалось алое копьё. Не то, что прежде принадлежало Михаэлю – его роль заключалась в ином – а простое оружие из огня, которым чурался размахивать Виарин.

– Не надо. – Взгляд Нихаэля смягчился, в голосе прозвучала тихая мольба. – Ты снова не справишься.

За множество циклов Лираэль не сумела его одолеть, но с тем же упрямством, с которым Нихаэль отказывался уходить, девушка отказывалась отступать.

– Пожалуйста, Лираэль, – прошептал он.

До окончания цикла оставался последний шаг.

– Вижу, ты приберёг силы для этого момента, – сказала девушка. – Как и всегда.

– А ты, как всегда, натравила на меня Михаэля.

– Всего лишь пыталась уравнять шансы. – Расправив крылья, она взмыла в небо.

Это будет её лучшее представление. Будучи Виарином, она успела опробовать тактику на Самаэле.

Тысячи оружий окрасили тучи Никсии в алые оттенки. Копья, глефы, пики и топоры обрушились на прозрачную стену. Плавился снег, трещал вековой лёд над озером, шипели и выли испуганные ветра.

Лираэль сплетала клинки, пока волосы не побелели, а душа не остыла настолько, что не сумела удерживать крылья. Огненный дождь, щедро посыпавший Никсию пеплом, иссяк. Закрыв глаза, девушка полетела к земле.

Так было всегда. Лираэль нападала, пока огонь в её теле не угасал, пару мгновений парила под облаками и падала, окружённая искрами тающих крыльев. Тёплые руки Нихаэля ловили её в половине пути до земли. Тогда оставалась пара секунд до смерти, но в этот раз девушка сохранила чуточку больше.

– Зачем? – Нихаэль бережно сжал холодное тело. – Почему ты не хочешь прислушаться?

Звон его перьев приятно щекотал слух.

– Прости, – прошептала Лираэль, – за то, что я совершила в конце прошлого цикла.

– Не важно. – Он огладил бледное лицо. – Всё это не важно. Я отдам Каину всё, что попросит. Добровольно. Лишь бы ты перестала сюда возвращаться.

– Когда-то ты сам обещал, что не вернёшься в Хрустальный град. И вот мы оба здесь.

– Я должен поддерживать Никсию. – Нихаэль прильнул лбом к её седым волосам. – И сохранять клетку Михаэля. – Губы коснулись виска.

– Отпусти. – Рука в тёмной броне выскользнула из объятий. – Всех нас.

– Нет. Кого угодно, но не тебя. – Голос дрожал.

Лираэль завела руку за спину:

– Я, – потянулась губами к его лицу, – люблю тебя.

Когда губы встретились, золотое копьё выскользнуло из ладони, яркая звёздочка скрылась за вуалью снегопада.

Лираэль обмякла в руках творца. Над Никсией вновь зазвучала скорбная песнь.

Эпилог

Небо над Арксом озаряло голубое сияние, поток пламени горной рекой стекал вдоль водоворота и исчезал в чёрной утробе Бездны.

Каин нашёл Самаэля на вершине Цитадели, свесив ноги с парапета в форме горгульи, творец наблюдал за водопадом. Сегодня он пребывал в облике розовощёкого демонёнка с синими глазищами, круглым носом и крохотными рожками, едва торчавшими над острыми ушами. Нижнюю половину тела прикрывала набедренная повязка, судя по запаху, взятая из вольера гончих.

– Цикл завершился также, как и всегда. – Каин подошёл к парапету. – Душа Лираэль отправлена в мир смертных. Когда Нихаэль закончит кормить Бездну, ты переместишь его душу туда же.

– Не втягивай меня в циклы, – ответил творец звонким голоском подростка. – Раз уж ввязался в игру, делай работу сам.

– Это не просьба, а плата за твой непокорный язык. – Каин привалился к спящему изваянию. – В этот раз ты не только много болтал, но умудрился передать Лираэль семя порчи.

Длинный хвост Самаэля стряхнул пепел с морды горгульи.

– Чем закончилась битва в Рэвилте? – полюбопытствовал творец. – Ты наверняка задержался, чтобы поглазеть на бой.

– Нихаэль уничтожил воплощение ангела. – Каин соткал кинжал, подбросил, поймав за рукоять. – Из-за чего припозднился с возвращением в Никсию. К несчастью для вас, эта задержка ничего не меняет, разве что Михаэль не сможет воплотиться в следующем цикле. Телу Мисарры здорово досталось. – Он зажал остриё между пальцев. – Поэтому я отослал Лираэль в мир, далёкий от Преисподней, дабы на преждевременный спуск не было ни сил, ни соблазна. И вот фигуры вновь на своих местах.

– А как же Мор?

Кинжал взлетел над парапетом.

– Балаашир призвал его в Тиземпсис.

Самаэль рассмеялся:

– Всё, как предвидела Лираэль. – Облик переменился, красный ворон с жёлтыми точками глаз, опустился на плечо Каина. – Ты не замети главного.

– Для уловок уже поздновато. – Он согнал птицу тёмным клинком.

– Как насчёт сделки? – каркнул Самаэль. – Я расскажу, что ты пропустил, взамен твоя рожа больше не появится в Цитадели.

Каин усмехнулся, щёлкнул ворона по клюву:

– Если не сможешь меня удивить, я заберу Цитадель и на следующие десять циклов сделаю тебя палачом для Лираэль.

– Договорились.

Ворон вылетел в центр площадки, из опадающих перьев выросла длинная мантия. Столетний монах, сложив ладони в треугольник, заговорил поучительным тоном:

– Тебе ведь известно, что Балаашир заключил сделку со всадниками?

– Конечно. – Каин уселся на парапет, уперев одну ногу в морду горгульи. – Мне известно о каждом контракте.

– Нихаэль уничтожил воплощение Михаэля, поэтому всадники перешли в подчинение к Балааширу.

– Не вижу в этом проблемы. Душа Балаашира принадлежит мне согласно контракту, дьявол прибежит, стоит мне поманить.

Монах сузил морщинистые глаза.

– Но у Балаашира был контракт с Керденом. Когда ты видел смертного в последний раз? – Улыбка исчезла с лица Каина и искривила губы Самаэля. – Если Балаашир вновь занял трон Тиземпсиса, куда пропал ткач?

– Балаашир не нарушал контрактов, я бы узнал. Душа Кердена не касалась водоворота и не проходила Чистилище, значит, он до сих пор жив.

– Но где же он?

Камень под ногой Каина хрустнул, на самодовольном лице появилась тень осознания. Самаэль продолжал говорить, не обращая внимания на бывшего ангела:

– А если в Тиземпсисе находится Керден, куда запропастился Балаашир?

Брови Каина сползли к переносице.

– Душа Балаашира находится в верхних слоях Бездны, согласно контракту, он не может к ней прикоснуться. – Каин повёл рукой, но вместо контракта над площадкой разлетелась бирюзовая пыль.

– Я расскажу, как всё было, а после ты исчезнешь из моей Цитадели. – Самаэль примерил облик Ваалберита, прогоготал, глядя на ангела свысока. – Пока ты, уверенный в собственной непогрешимости, наслаждался битвой творцов, Балаашир спустился в Мортуум и привязал душу Кердена к моим цепям, а после отправился ниже и передал все свои контракты Виарину. Когда демон и смертная соединились, оба погибли, и контракты утратили силу. Все обязательства Балаашира исчезли. Пуф. – Самаэль развёл когтистые лапы. – Балаашир больше не отмечен контрактами и не связан с Бездной, поэтому отныне и впредь будет ускользать от твоего взгляда. Представь, какую помощь он сможет оказать Лираэль. – Чёрные глаза поочерёдно сомкнулись, творец с удовольствием проурчал. – Девчонка оставила тебя в дураках. А теперь пошёл прочь.

Каин поднялся.

– Ах, чуть не забыл, – с издёвкой добавил Самаэль. – Не подскажешь, куда запропастилось золотое копьё?

– Ты всё ещё должен отправить в мир смертных душу Нихаэля, – прошелестел Каин.

– Пошёл вон!

В Никсии выли ледяные ветра, после раскола Преисподней круг никогда не видел солнца. Огненный дождь, который Лираэль обрушивала на озеро каждые тридцать лет, не мог растопить вечные льды. В том заключалось величайшее достижение и самое жестокое наказание. В конце концов, каждому воздавалось за грехи и ошибки.

Каин никому не рассказывал о своих.

Когда Творец Гор перековал его душу, молодой демон не смог вернуться в Салту, где прежде возродился из морской пены, равно как не смог вознестись обратно в Хрустальный град. Всё, что ему оставалось – осесть на Арене Эйкута и подчинить вновь обретённый демонический огонь. Именно там Каин сроднился с тенью, а после впервые стал чемпионом.

С победой пришла слава, с полных трибун всё чаще звучало прозвище «Истиннорождённый». Не пожелав раскрывать свою личность, после второго сезона боёв Каин отказался от первородного имени и назвался «Данте».

Награду за победы он не просил. Сражался, чтобы унять ярость и растопить холодные оковы прошлого. Сохранив титул чемпиона на протяжении двенадцати циклов, Каин во всеуслышание объявил, что покидает Арену и отправляется в Аркс на встречу с Самаэлем.

То было правдой: отточенные сотней боёв навыки убийцы могли пригодиться своенравному творцу. Каин готовился стать первым охотником – егерем на службе Владыки Преисподней.

С ближайшим кораблём он покинул берега Эйкута и устремился в Аркс.

Неподалёку от Цитадели судно попало в шторм. Вечно спокойные воды почернели, забурлили и поглотили корабль вместе с командой.

Каин очутился в темноте. Казалось, он падал, но не чувствовал ветра, тонул, продолжая дышать, парил, не имея крыльев. Будучи тенью, он растворился в такой же тени.

Понимание пришло многим после. Хищник, который жаждал огня творцов, безмолвно наблюдал за горячей вселенной. И он сожрал бы Каина, кабы сумел его разглядеть.

Бездна – так назвали охотника.

Они ощущали друг друга, но не могли прикоснуться. За пару месяцев общение превратилось в слепую игру. Разгневавшись, тьма предложила контракт – пламя творца за возможность вернуться в тёплую вселенную. Каин принял условия.

Вскоре его нашли в море – слабого, раненого, дрейфующего на обломках. Он до сих пор помнил название фрегата, вернувшего его в Каэрн.

«Песнь сирены».

Балаашир не бросил бывшего ангела, позже это решение сохранило дьяволу жизнь.

К несчастью, Бездна не отличалась терпением и потребовала плату сразу по возвращении. Целью Каина стала Лираэль.

«Виновна. За сотворение смертных. За вспышку, что привлекла внимание Бездны. За низвержение и его смерть». – Он повторял себе снова и снова, высматривая девушку на улицах Каэрна.

Случайный прохожий обмолвился, что творцы отбыли в Никсию. Все, кроме Михаэля.

Для Каина это был шанс.

Тогда он по наивности полагал, что властитель Хрустального града прислушается, внемлет голосу разума и поднимет священное воинство на борьбу с общим врагом. Как же Каин в тот день ошибался.

Едва завидев в демоне следы Бездны, Михаэль бросился в атаку. В горячке битвы пламя творца зацепило потоки душ, и мерное течение превратилось в дикий водоворот. А, когда буйные воды отступили от сердца шторма, в глубине, под Чистилищем, разверзлась гигантская пасть.

Каина затянуло в воронку и выбросило в пространство над Бездной. Там он пресытился тьмой, впитал пламя водоворота и обрёл контроль над контрактами. О том, как это происходило, он по сей день предпочитал не вспоминать.

Достаточно того, что, возвратившись в Каэрн, Каин с трудом стоял на ногах. Одержать верх в сражении с Михаэлем не было шансов, а подоспевший на выручку Нихаэль окончательно склонил чашу весов в пользу творцов.

В этот момент Каин вспомнил о девушке. Разыскать Лираэль не составило труда.

Спустившись в Никсию, тень просочилась в прореху на куполе и обратилась ангелом близ круглой площадки маяка. К этому времени Каин едва мог поддерживать облик.

Шаг был отчаянным, но необходимым. Увы, на добровольную жертву девчонка не согласилась. Да и могла ли? Огня в её душе было меньше, чем в тощей вулканической пиявке.

Переговоры зашли в тупик, тут Каина и настиг Михаэль.

Бой был коротким, ангельский свет отбросил тень к краю круга, а властитель Хрустального града, измотанный и побитый, нырнул в Салту за исполинским мечом. Вдобавок, выбравшись из воды, Каин увидел в небе кристальные крылья.

Отчаявшись, он сделал последнюю ставку – прикончил девчонку и предложил Нихаэлю контракт, ибо только творец, давеча впитавший пламя луны, мог усмирить Михаэля и запереть в вечно повторяющемся мгновении.

Замороженный круг, клетка для ангела, огонь творца в качестве пищи для Бездны – Нихаэль согласился на всё ради жизни любимой. Каин удерживал душу Лираэль на границе Бездны и, когда условия были выполнены, отправил в ближайший мир. Там ей суждено было возродиться как смертной.

Ради возможности последовать за ней Нихаэль подписал второй контракт, отныне и впредь обязавший его следовать намеченным циклам. Только так, каждый раз отдавая Бездне пламя творца, вселенная получала право на жизнь.

Предав Преисподнюю, Каин сделал то, чего не сумели творцы. Он спас всех. И теперь Лираэль пыталась нарушить хрупкое равновесие.

Каин осмотрел озеро близ маяка.

Тридцать два шага – место, где всегда начиналась и заканчивалась битва влюблённых.

Лёд был спокоен, пушистые снежинки оседали на гладь зеркального озера. В девяти шагах впереди снег едва различимо мерцал.

Каин подошёл ближе, смахнул снежинки краем ботинка. Внизу, запечатанное во льдах, вибрировало золотое копьё медленно, дюйм за дюймом, прожигая путь к парившему над Салту мечу.

Ключ от темницы Михаэля неспешно подбирался к клетке.

Пару часов Каин колотил лёд, холодная корка не поддалась.

«Лираэль оставила тебя в дураках», – насмехался в памяти голос Самаэля.

Девчонка проиграла войну, но изменила суть сражения. Однако для вселенной это был ещё не конец.

Тень исчезла из Никсии и появилась в зале Совета Тиземпсиса.

Четыре каменных кресла пустовали, на центральном, откинувшись на резную спинку и подперев щёку рукой, дремал Владыка Смерти. Белые кости опутывала чёрная ткань, над голой черепушкой, вращаясь, парила корона из мелких рыбьих костей.

– Владыка Смерти Балаашир. – Каин вышел в центр зала, где три года назад, скованный цепями, сквернословил и поливал камни огнём разъярённый Виарин. – Или величать тебя по настоящему имени? – Он развёл руки, отвесив шутливый поклон. – Керден О’Картэ.

В пустых глазницах лениво зажглись бирюзовые огоньки, голос прозвучал со смертельной тоской:

– Я думал, в новом цикле ты сменишь облик и личность.

– Так и будет, – выпрямил спину Каин. – Но прежде, – губы изогнулись в усмешке, – не хочешь ли ты заключить контракт?