Каэль

Глава 1

Глава 1. Сукровица и медь

Дождь вонял палёной шерстью, мокрой конской кожей и тухлой речной тиной. Он сноровисто затекал под подкладочный войлок, превращая портянки в склизкое месиво и заставляя зудеть старые шрамы.

Каэль слез с коня, но ноги не сдержали вес — левое колено отозвалось сухим трескучим хрустом, и он едва не рухнул прямо в серое пойменное месиво. Пришлось вцепиться в намокшую луку седла. Пальцы сводило. Кожа на суставах растрескалась до сукровицы, стала сухой и желтоватой.

Ему было двадцать один. Сейчас он чувствовал себя на все тридцать с гаком. Болели зубы, в пояснице тупо стреляло, перед глазами плыла мутная плёнка.

— Сдохнуть можно, — прохрипел Серый. — Если простоим здесь ещё пять минут, я сам зажгу этот сарай.

— Заткнись, Серый, — буднично ответил брат Линн, оттирая меч сырой соломой.

— Томас, отпирай уже, — сказала Ирина. Правый рукав у неё был распарыт, под жгутом темнела кровь.

Брат Томас не спешил. Снял самострел, обернул замок ветошью и достал ключи.

Томас был Хранителем. Одним из тех, чей организм полностью отторгал чужую жизненную силу. Сферы для него были просто дорогими шариками — никаких лет, никакого тепла, никакого эффекта. Именно поэтому Орден и ставил таких людей на выдачу и охрану сфер. Воровать «для себя» им не имело смысла.

— В доме чисто, — проворчал он. — Заводите коней. Не расседлывайте до конца.

Они ввалились в низкую избу.

Серый задвинул засов. Линн швырнул ножны на стол и посмотрел на Каэля:

— Ну и морда у тебя. На десятку утянуло?

Каэль молча прислонился лбом к столбу.

В амбаре пришлось выжечь всё кинетической волной. Десять лет. Он чувствовал, как высыхает хрящ и сморщивается кожа.

— Не лезь к нему, — сказала Ирина. — Он нам всем жизни спас.

Томас подошёл к сундуку, приложил медный амулет Хранителя. Замок щёлкнул. Он открыл ларец. Внутри лежали сферы — мутные шары с вишнёвой густой жидкостью.

— Серый. Полгода за разведку.

Следопыт прижал сферу к шее. Хруст, вдох.

— Линн. Год.

Линн раздавил свою в кулаке.

— Ирина. Два года.

Она вмяла сферу в раненое плечо и зашипела сквозь зубы.

Томас повернулся к Каэлю. В руках у него была самая крупная сфера.

— Каэль. Десять лет в возмещение. Два сверх нормы — за голову иерея. Двенадцать. Забирай.

Каэль взял сферу. Тёплая, пахнет озоном и кровью.

Он сжал её у груди. Оболочка лопнула. Жидкость хлынула и впиталась.

Боль пришла сразу — горячая, жёсткая, как расплавленный свинец в груди. Сердце заколотилось. Сморщенные руки налились соком, кожа разгладилась, седина ушла, колено перестало стрелять. Лёгкие раскрылись.

Ему снова было двадцать один.

Он поднялся.

— Опять юнец, — усмехнулся Линн.

— Глаза те же, — коротко заметила Ирина.

— По коням в четыре утра, — сказал Томас, закрывая ларец. — Серый — первая стража. Каэль, спать. Завтра ты в авангарде.

Каэль отошёл в тёмный угол, сел на солому, положил меч на колени.

В тишине, под шум дождя, защита на мгновение дрогнула.

Каменный алтарь. Запах горелого жира. Семь или восемь лет. Костяной нож. Удар слева… и промах. Сердце оказалось не с той стороны.

Воспоминание рванулось.

Каэль привычным холодным усилием захлопнул его и выжег. Того мальчика больше нет.

Он открыл глаза.

Тело снова было молодым и сильным.

Внутри оставалась только пустота.

Он закрыл глаза и стал ждать рассвета.

Глава 2

Глава 2. Личина и железная печать

Рассвет пах сырой известью и конской мочой.

Дождь к утру утих, уступив место густому, липкому туману, который цеплялся за верхушки частокола и заставлял глаза слезиться от въедливой сырости. Каэль проснулся за четверть часа до того, как Серый пнул сапогом догорающие угли в очаге.

Тело отзывалось на движения непривычной, почти забытой лёгкостью. Вчерашняя дряхлость ушла, но внутри остался сухой, свербящий осадок — будто после хорошей выпивки, когда голова уже свежая, а во рту всё ещё горчит. Каэль встал, молча застегнул ремни стеганки, натянул заскорузлые от высохшей грязи сапоги и привычным движением проверил, легко ли идёт меч из ножен. Сталь скользнула без звука.

— Двигаем, — прокряхтел Томас, затягивая пояс с арбалетными болтами. — Рыцарь-декан долго ждать не станет. Если перейдёт на крик, у него снова приступ жёлчи случится, а нам потом его сопли выслушивать.

Они вывели коней во двор. Породистый мерин Линна глухо фыркал, уткнувшись мордой в грязь, а кобыла Ирины заметно прихрамывала на левую заднюю. Ирина шла рядом с ней, молча поглаживая лошадь по спутанной гриве. На лице девушки не осталось и следа вчерашней бледности — двухлетняя сфера затянула рану на плече, оставив лишь ровный багровый шрам.

Командующий сектором, рыцарь-декан Годфри, обосновался в укреплённой дозорной башне в трёх верстах от безопасного дома. Башня росла прямо из сухой известняковой скалы: серый, облупленный столб, от которого воняло квашеной капустой, собачьим дерьмом и дёгтем.

Годфри сидел за дубовым столом, прогнувшимся под тяжестью суконных фолиантов и оловянных кружек. Это был грузный человек лет пятидесяти с наливными красными щеками, испещрёнными синеватой сеточкой лопнувших сосудов. Его левая рука лежала на столе, парализованная после старого проклятия культистов — пальцы были скрючены, словно птичья лапа.

— Пришли, значит, — буркнул Годфри вместо приветствия. Он даже не поднял глаз от доклада. — Томас, сундук с трофеями сдал в обоз?

— Сдал. Три десятка костяных амулетов, чаша из человеческой тазовой кости и две банки солью пересыпанных ушей. Всё по описи.

— Хорошо. — Годфри наконец поднял взгляд. Его глаза, жёлтые и мутные от вечной болезни печени, задержались на Каэле. — Вижу, мага вылечили. Опять молокосос. Сколько выделили?

— Двенадцать, — коротко сказал Каэль.

— Не густо для такой шкуры, но Ордену сейчас тяжелее, чем вам. Хватит зубы скалить. Есть работа. Новая. И чистить придётся не амбар с оборванцами, а кое-что погрязнее.

Серый, стоявший у двери, насторожился.

— Опять приграничные бароны?

— Каменный Брод. Вольное баронство. Три года назад барон Реннар — тот ещё сукин сын, но парень с хваткой — вышиб оттуда ячейку Жаждущего. Вышиб жёстко, с висельницами вдоль всей трактовой дороги. Орден за это признал его права на земли, дал ему патент. Реннар поставил церковь Единого, согнал крестьян, наладил торговлю. Земля живая, сытая. Была.

— А сейчас? — спросила Ирина.

— А сейчас оттуда не возвращаются податные. Месяц назад пропал обоз с лесом. Позавчера — семейство ремесленников, шесть душ, шли в Брод на заработки. И до кучи — наш связной, брат Вальтер. Пошёл проверить слухи и канул. Ни трупов, ни следов нападения. Просто люди заходят в баронство — и привет.

— Культисты недобитые? — подал голос Линн.

— Если бы это были просто оборванцы из лесов, Вальтер прислал бы ворона. Вальтер — тёртый волк. Он умел чуять гидру за версту. Каменный Брод стал чёрной дырой. Нам нужно знать, что там происходит. Но барон Реннар — вассал Ордена только на бумаге. У него три сотни кметских копий и дюжина наёмников. Если мы завалимся туда под флагами Единого с обнажёнными мечами, он закроет ворота и объявит нас бунтовщиками. А войне с местным дворянством Святой Престол сейчас не обрадуется.

— Задача? — Каэль сделал шаг вперёд.

— Первая: узнать, кто и куда тянет людей. Вторая: найти крысу. Если за этим стоит Культ — вырезать всех подчистую. Если сам барон решил сыграть в две руки и продаёт подданных Жаждущему за золото или лишний десяток лет жизни — взять документы. Нам нужны доказательства для Трибунала. Без доказательств Реннара не трогать.

— Работаем тихо? — уточнил Серый.

— Как вши в пакле. Никакого шума. Никаких демонстраций силы. Магию, Каэль, прибереги. Если вспыхнешь на площади, как в прошлый раз, я лично сдеру с тебя шкуру. Вопросы?

— Входить всей ячейкой? — спросил Томас.

— Нет. Ячейка станет лагерем в полудне пути, в старой углежогской артели на краю Серых топей. Серый ведёт разведку по периметру, Линн и Ирина — прикрытие и связь. Томас держит руку на пульсе и связывается со мной. А в сам Каменный Брод пойдёт Каэль.

Каэль даже не моргнул.

— Опять легенда?

— Опять. — Годфри пошарил в ящике стола и вытащил потёртую кожаную суму. — Ты у нас парень неразговорчивый, лицо непримечательное. Морда жёсткая, смотришь как волк из кустов — для наёмника из Южных марок самое то.

Он швырнул суму на стол.

— Внутри личина. Патент на имя Керна из Зурки. Мелкий дворянчик, обеднел, пошёл в наёмное копьё. По легенде — ищешь службу или работу по охране караванов. Документы подлинные, печать канцелярии настоящая. Керн выслугу имел, но прошлым летом сдох от кровавого поноса в придорожном трактире. Документы мы перекупили, имя чистое.

Каэль развязал бечёвку. Вытащил плотную бумагу с пожелтевшими краями. На ней красовалась тяжёлая сургучная печать — перекрещенные мотыги и кабанья голова.

— Вкладыш с описанием внешности подправлен. Шрам под левым глазом придётся нарисовать или сделать самому. Лучше сделать. Прижизненный шрам убедительнее.

— Сделаю.

— Одежда в суме. Поношенная стеганка, простой кожаный колет. Никаких орденских знаков, никакой чистой стали. Твой меч слишком хорош для нищего наёмника — обмотай гарду пенькой, обдери лак с ножен. Ты должен вонять дешёвым пойлом, прогорклым салом и голодом.

— А магия? — спросила Ирина. — Если его зажмут в углу?

— Если его зажмут в углу, он должен работать мечом. Каэль фехтует не хуже Линна. А если придётся кастовать… что ж, значит, хреновая была легенда. Но помни: сфер у тебя с собой не будет. Все сферы остаются у Томаса. Выжжешь годы — будешь ходить стариком, пока не вернёшься в лагерь. Если вернёшься.

Томас молча кивнул.

— Когда выходить?

— Сейчас. Томас, забирай людей, дуйте к углежогам. Каэль — переодеваешься в прихожей, берёшь коня и уходишь вперёд. Встреча со связным в Каменном Броде — в трактире «Кривой Вяз». Хозяин — наш человек, кличут Дорном. Скажешь ему, что пришёл от «Длинного Якова». Он даст зацепку.

Каэль взял суму и повернулся к выходу.

В прихожей башни было сыро и холодно. Он сбросил свою курту, натянул посконную рубаху, пахнущую чужим потом, и затасканный кожаный колет. Достал из сапога малый охотничий нож. Нащупал пальцем скулу под левым глазом.

— Давай я, — тихо сказал Серый. — У тебя рука не так заберёт.

— Сам.

Каэль прижал лезвие к коже и резко, без колебаний протянул вниз на полтора дюйма. Боль была острой, но привычной. Кровь толчком брызнула на щеку, затекла в угол губ. Он размазал её грязным рукавом, давая ране забиться пылью — чтобы край загноился и остался топорным, грубым рубцом.

— Ну и дурак, — буркнул Серый, но в голосе проскользнуло подобие уважения. — Настоящий Керн из Зурки. Сволочь сволочью.

Каэль ничего не ответил. Вытер нож о штаны и шагнул во двор — навстречу серым туманным сумеркам, стекавшим с холмов Каменного Брода.

Глава 3

Глава 3. Дорога на восток

Лошадь под Каэлем шла тяжело, спотыкаясь на каждом третьем шаге. Серая в яблоках кобыла — раскормленная, с сырыми бабками и вечно заложенными ушами — досталась ему от лагерного обоза и к длинным переходам приспособлена не была. Каэль не торопил её. Он вообще ничего не торопил: путь через приграничье Вольных баронств требовал не скорости, а въедливой, паршивой осторожности.

Дождь сеял третий день подряд. Не ливень, а мелкая, едкая водяная пыль, которая не стучит по крышам, а тихо, без остатка пропитывает сукно, кожу и кости. От плаща разило мокрой шерстью, прелой соломой и старым салом, которым Каэль щедро смазал швы, пытаясь спастись от сырости. Не помогло. Под курткой, в районе лопаток, давно застрял липкий, въедливый холод.

Дорога на Каменный Брод превратилась в сотню колеин, заплывших бурой, пузырящейся жижей. Вольные баронства всегда были ямой, куда стекалась вся дрянь с двух сторон — от границ Ордена и с проклятых земель Тёмных. В сухое время здесь промышляли скупщики краденого скота и мелкие барыги, сейчас же — в пору бездорожья и очередного «затишья», больше похожего на вялотекущую гниль, — на тракте остались лишь те, кому совсем некуда было деться.

Каэль поправил ремень перевязи. Рукоять меча, обмотанная промасленной бечёвкой, привычно упёрлась в ладонь через толстую кожаную перчатку. Под личиной Керна из Зурки он выглядел именно так, как должен был выглядеть обычный наёмник средней руки: потёртый стеганый гамбезон поверх кольчужного койфа, перепачканные грязью поножи, угрюмый взгляд из-под капюшона и ни единой лишней детали, которая могла бы выдать в нём кого-то, кто умеет заставлять кровь в жилах закипать одной лишь мыслью.

Сфер у него с собой не было. Ни единого шарика. Настоятель был непреклонен: в Каменном Броде любые следы орденской магии могли сработать как сигнальный костёр. Всю внутреннюю жилу приходилось держать запечатанной, глухой, точно заваленный колодец. От этого в затылке второй день тупо и нудно ломило.

На повороте у сгоревшей мельницы тракт упёрся в затор.

Воз с обломанной осью перегородил узкую гать. Вокруг него копошилось десятка полтора человек. Пахло палёным жнивьём, немытыми телами и кислым перегаром дешёвого репового первача. Беженцы. Каэль остановил кобылу в двадцати шагах и прищурился.

— Эй, мил-человек! — окликнул его один, в порванном овчинном тулупе шерстью наружу. На ногах вместо сапог были намотаны грязные тряпки, обвязанные лыком. — Подсоби! Ось треснула, а у тебя кобыла вишь какая сытая! Дернем — полушку дадим!

Каэль молчал. Глаза его медленно скользили по группе.

Мужик в тулупе улыбался — зубов через один не хватало, губы потрескались до крови. Но руки он держал за спиной. Чуть в стороне, за кустами ракитника, переминались ещё двое. У одного в руках был тяжёлый дубовый колок с вбитым на конце дверным крюком, у другого — ржавый фальшион без ножен. Не беженцы. Или беженцы, которые слишком быстро поняли, что резать проезжих выгоднее, чем просить хлеба.

— Я спешу, — прохрипел Каэль. Голос под личиной Керна приходилось делать ниже и грубее, будто горло прополоскали песком.

— Да куда ж спешить-то в такую погоду, господин наёмник? — Мужик сделал шаг вперёд. Жижа под его ногами чавкала, как сырая печень. — В Каменном-то Броде всё равно радости мало. А у нас тут девки есть… тёплыми ногами поделиться могут.

Из-за воза действительно выглянула баба — серое, истощённое лицо, под глазами синяки, на руках грязный охабень. Глаза пустые. Она даже не смотрела на Каэля, просто стояла, подставив лицо мокрому снегу с дождём.

— Назад, — коротко сказал Каэль.

— Чего ты суровый такой, парень? — Улыбка на лице мужика погасла, проступила злая, мелкая оскалина. — Лошадка у тебя хорошая. И куртка суховата. А у нас дети третий день лебеду жуют. Не грешно делить…

Двое из кустов двинулись одновременно. Тот, что с фальшионом, попытался зайти кобыле сбоку.

Каэль не стал ждать. Он не стал выкрикивать угрозы и не стал призывать заклинания, хотя пальцы на левой руке привычно дёрнулись. Магия должна была спать.

Он просто съехал с седла — быстро, с сухим шорохом намокшей кожи.

Мужик с дубовым колком замахнулся, метил в висок. Каэль сделал полшага в сторону, пропуская дерево мимо головы, и мгновенно сократил дистанцию. Вонючий дух изо рта нападавшего — гнилая капуста и лук — ударил в нос. Каэль коротко, снизу вверх, всадил локоть ему в кадык. Хрящ хрустнул с сухим щелчком. Мужик поперхнулся, выронил дубину и повалился на колени, судорожно скребя ногтями грязь.

Тот, что был с фальшионом, замахал железом хаотично, пытаясь достать живота.

Каэль выхватил меч. Сталь вышла из ножен с тихим, хищным звоном. Он не делал красивых финтов. Один прямой, тяжёлый батман — выбил ржавый клинок в сторону, и тут же короткий колющий удар прямо в горло.

Остриё вошло легко, с негромким «вчпок», пробило жилы и упёрлось в позвонок.

Нападавший дёрнулся, глаза выпучились. Каэль провернул лезвие на четверть оборота и выдернул клинок. Горячая, густая струя брызнула на сукно рукава. Пахло железом, парным мясом и скорой смертью.

Третий — тот, что был в тулупе, — даже не успел достать скрытый за спиной топор. Он застыл, глядя, как двое его подельников заваливаются в жижу.

— Матерь Божья… — прошептал он, отступая. — Ты кто ж такой…

Каэль сделал шаг к нему. Лицо под капюшоном оставалось абсолютно неподвижным.

— Пошёл вон.

Мужик развернулся и побежал, шлёпая тряпками по грязи, спотыкаясь и падая на четвереньки. Баба у воза даже не шелохнулась.

Каэль вытер клинок о сухой кусок тулупа убитого. Осмотрел кромку. Нахмурился, заметив тёмное пятно на манжете. Паршиво. Вонять будет до самого вечера.

Он поднялся в седло. Кобыла прядала ушами, чуя запах свежей крови.

— Пошла, — буркнул он.

К полудню тракт стал шире, но не лучше. По обеим сторонам всё чаще попадались брошенные хутора. Где-то торчали только печные трубы, похожие на гнилые зубы, где-то строения были целы, но ворота хлопали на ветру, а во дворах гулял один лишь сквозняк.

В сумерках Каэль добрался до постоялого двора — приземистого, выстроенного из тяжёлого бревна строения под названием «Три пескаря». Над крышей курился тонкий, вонючий дымок.

Внутри пахло пригоревшими шкварками, мокрой псиной и нестиранным бельём. За длинными столами сидело человек десять — беглый люд, парочка мелких торговцев и три наёмника в помятых кирасах.

Каэль сел в самый дальний угол, спиной к стене, так, чтобы видеть и вход, и кухню.

Девка с красными, распухшими от холодной воды руками ткнула перед ним миску с чем-то серым и густым.

— Медяк.

Каэль бросил монету. Похлёбка пахла прогорклым жиром и варёной брюквой, но была горячей. Он стал есть медленно, тщательно.

За соседним столом спорили. Каэль ловил каждое слово.

— …я тебе говорю, туда сейчас только конченый попрётся, — сипел один из наёмников, с заплывшим глазом и шрамом через всю верхнюю губу. — Мы с Гансом оттуда едва ноги унесли. В самом Броде стража на воротах стояла, да только лица у них… как у восковых кукол. Спросишь чего — молчат, только глазами хлопают. А налог берут не серебром.

— А чем же?

— Со скотины — каждой третьей головой. А с людей… Реннар-барон оборзел в край. Оброк людской ввёл. Из деревень пришлых парней да девок забирают. Говорят, на работы в замок. Только из замка-то никто ещё не выходил.

— Врут. Зачем барону столько рабочих? Там замку-то — три башни да стена из булыжника.

— А ты съезди, проверь! Послушай, как по ночам оттуда воет! Не по-человечьи воет, а будто железо по стеклу скребёт. В деревнях вокруг Брода живого народа почти не осталось. Кто уйти успел — в лес подался. А остатки… Баронских слуг боятся больше, чем Тёмных. Те хоть сразу режут, а эти… придут, в глаза посмотрят, пальцем ткнут — и человек сам за ними идёт. Как баран на бойню. Без крика, без слёз.

— Говорят, барон сам из замка не выходит уже второй месяц, — вступил старик в рваном сермяжном кафтане. — Ворота на засов, а из труб дым валит. Только не дровами пахнет… А тухлятиной да жжёной костью.

Каэль аккуратно положил ложку.

В донесениях Реннар фигурировал как обычный приграничный феодал — скупой, жёсткий, но предсказуемый. Если он начал собирать людей и жечь в замке не дрова, значит, ситуация зашла куда дальше, чем думали в лагере у Серой топи.

То, что рассказывали наёмники, пахло не мелким колдовством. Это пахло глубокой, старой гнилью.

Каэль не стал допивать похлёбку. Поднялся, надвинул капюшон и пошёл к выходу.

— Эй, парень, — окликнул его наёмник со шрамом. — Ты куда на ночь глядя?

— На север.

— Ну и дурак. Бывай. Если кости твои найдём — сапоги заберём, не обессудь.

Дорога после «Трёх пескарей» пошла под уклоном вниз. Дождь к ночи сменился ледяным туманом. Он висел над землёй плотным саваном, въедался в глаза, мешал дышать.

Кобыла шла совсем медленно, фыркая и выдыхая густые клубы пара.

Шаг за шагом, верста за верстой приграничные земли уступали место угодьям Каменного Брода. Изменился сам воздух. Исчез даже тот паршивый, но живой запах прелой травы и дыма. На смену ему пришёл стойкий, въедливый дух стоячей воды, застарелого перегноя и чего-то ещё — сладковатого, тошнотворного, напоминающего запах немытого тела, густо засыпанного дешёвой пудрой.

Каэль остановил лошадь на вершине безымянного холма.

Перед ним в темноте разворачивалась долина.

Никаких огней. Ни единого светящегося окна. Только чёрные, неровные силуэты крыш, потонувшие в белёсом тумане, да редкие, мертвенно-бледные вспышки.

А дальше, на высоком каменном утёсе над самой рекой, высился Каменный Брод.

Замок не был красивым. Тяжёлая, угрюмая глыба из чёрного гранита, въевшаяся в скалу, как опухоль. Из его единственной высокой башни поднимался тонкий, едва заметный в темноте хвост чёрного дыма.

И оттуда, с той стороны, где находились замковые ворота, ветер донёс звук.

Каэль замер, сжав поводья.

Это был не волчий вой. Не крик птицы. Звук был низким, протяжным, похожим на стон тысяч ржавых петель, которые медленно, с усилием проворачивают в сухой петле. Он длился секунды три, затем оборвался, оставив после себя лишь оглушительную тишину.

Кобыла задрожала, прижала уши и сделала шаг назад.

Каэль успокоил её короткой, жёсткой судорогой поводьев. В груди, глубоко за рёбрами, где спала запечатанная сила, откликнулась тихая, зудящая боль.

Орден послал его сюда не для того, чтобы спасать этих людей. Не для того, чтобы вершить правосудие. Каэль был пальцем на рукояти меча, инструментом, который должен был проверить, насколько опасна эта опухоль.

Он поправил перевязь, нащупал холодную гладь рукояти и тронул кобылу шпорами.

Впереди был Каменный Брод. И он ждал.

Глава 4

Глава 4. Каменный Брод

Ворота Каменного Брода не затворяли, но поднятая решётка зависла над проездом подобно челюсти, готовой рухнуть в любой миг. От закопчённого дубового бруса разило дёгтем, мокрой железистой ржавчиной и собачьей мочой.

Каэль пустил кобылу шагом. Подковы вязли в липкой смеси конского навоза и размокшей глины.

У воротных быков стояли двое. Оба — в грязных стеганках со следами вырванных металлических блях и помятых чешуйчатых горжетах. В руках — короткие пики с гранёными остриями.

Один из них, кряжистый, с перебитым носом и гноящимся левым глазом, шагнул наперерез.

— Стопь, — процедил он. Изо рта пахнуло сушёной воблой и кислым пойлом. — Кем будешь, откуда шлёпаешь?

— Керн из Зурки, — ответил Каэль. Голос под личиной был хриплым, глубоким. — Меч напрокат. Ищу работу.

Второй стражник — молодой, с угрями на подбородке и совершенно пустыми глазами — смотрел куда-то в область стремени и ритмично скреб ногтем древко пики.

— Наёмник, значит, — старший сплюнул под ноги кобыле. — В Броде для бродяг работы нет. Барон своих кормит. За въезд — два гроша. Или вали назад в топи.

Каэль достал две стёртые медные монеты и бросил. Стражник поймал их и ткнул подмышку.

— В замковые угодья не лазь. По ночам по улицам не шатайся — патруль спустит кобелей без разговора. Жрать хочешь — дуй в «Кривой Вяз». Только серебро приготовь.

— А народ где? — спросил Каэль, кивнув в сторону затихшей улицы.

Молодой стражник дёрнулся. На секунду в его глазах мелькнул сухой, дикий ужас, потом взгляд снова погас.

— Меньше спросишь — дольше прокоптишь, — огрызнулся старший. — Проезжай.

Каэль тронул шпорами.

Каменный Брод казался вымершим. Это была не тишина после трудового дня. Это была тишина затаившейся твари.

Дома стояли с плотно закрытыми ставнями. На крюках не висело бельё, у порогов не копошились куры. Лишь изредка сквозь щели Каэль ловил на себе взгляды — короткие, лихорадочные, мгновенно исчезающие.

Запах здесь стоял особый. К обычному дыму и нечистотам примешивалась слащавая, зудящая вонь — так пахнет матрас, на котором долго лежал умирающий.

На перекрёстке у сломанного колодца в луже утонула детская деревянная лошадка. Дерево ещё не успело потемнеть.

Каэль почувствовал спиной лёгкое давление. Кто-то шёл за ним от самых ворот, держась тени. Шаги сухие, чуть прихрамывающие на правую ногу.

Он не оглянулся. Только чуть сместил вес в седле, освобождая рукоять меча. Магия отозвалась тупым давлением в висках, но он сдавил её. Никакого волшебства.

«Кривой Вяз» накренился набок. Из вывески торчали ржавые гвозди.

Каэль спешился, привязал кобылу и толкнул низкую дверь.

Внутри пахло чадом дешёвого сала, прелой капустой и немытыми ногами. За столами сидело человек пять. У очага суетился хозяин.

Дорн. Высокий, сутулый, с лысиной в крупных каплях пота и подпалёнными бровями.

Каэль подошёл к стойке и бросил на дуб кусок сумрачного сукна, сложенный особым образом: три угла внутрь, один наружу.

Дорн застыл с половником.

— Пива и мяса, — сказал Каэль. — Найдётся угол для ночлега?

— Пиво дрянь, мясо — солонина, — сухо ответил трактирщик. — А угол найдём. В мезонине. Пойдём.

Он взял свечу и двинулся к узкой лестнице. Каэль пошёл следом.

Каморка под крышей была тесной и холодной. Пахло мокрым мохом и голубиным помётом.

Дорн закрыл засов, повернулся и коротко преклонил колено.

— Брат Керн?

— Каэль, — ровно сказал он, откидывая капюшон. — Для всех остальных — Керн из Зурки. Внизу хвост. Хромой.

— Это Ежи. Баронский доносчик. За полмедяка мать продаст. В дом не пойдёт.

— Что здесь происходит, Дорн? Настоятель ждёт отчёта. В донесениях писали о мелкой ереси. Но город мёртв.

— Кабы ересь… Тут хуже. Тут гниль.

— Кто пропал?

— Все подряд. Сначала думали — дезертиры. Но три недели назад пропал Марк-коваль. Из собственной кузни. Двери изнутри заперты, молот на наковальне, горнило ещё тёплое, а Марка нет. И крови нет. Ни капли.

— Ещё?

— Яна, дочь дубильщика. Пошла вечером за водой — ведра остались, девки нет. Отец, старик Годек, попёрся в замок. Верещал на всю площадь, что баронские слуги её уволокли. Стража скрутила его. На следующий день принесли кафтан и сапоги. Сказали — Годек сознался, что дочь сбежала, а сам утопился. Только сапоги были сухие.

Каэль молчал.

— Настоятелю шепчут, что барон остаётся верным вассалом. Подати платятся.

— Печать-то его. И подати идут. Только Реннара никто не видел уже сорок дней. Всё через управляющего, через фогта Валька. Каждые три дня из замка выезжают крытые телеги. Едут не на тракт, а на восток, к Старым копям.

— Что в копях?

— Заброшенные железоделательные штольни. Их лет двадцать как затопило. Но оттуда по ночам вонь идёт. Не железная. Паршивая. Как из скотобойни, которую в жару забыли почистить.

— Кто ещё пропал из знающих?

— Купец Микула. Поставлял в замок смолу и селитру. Зашёл в ратушу — и пропал. Бродячий врачеватель Исаак… Все, кто хоть немного соображал. Их берут ночью. Соседи видят, как у дома останавливается возок, выходят люди в серых плащах. Человек выходит сам. Без крика. Сел и уехал.

Внизу скрипнула дверь. Тяжёлые шаги.

Дорн побледнел.

— Фогт… Валек. С патрулём.

Каэль надвинул капюшон, лёг на солому и натянул рядно, изображая пьяного.

Дверь распахнулась.

В проёме стоял человек в тёмно-коричневом дублете поверх кольчуги. Лицо фогта Валька казалось вырезанным из сухой репы — жёлтое, сморщенное, с бескровными губами. Глаза были чёрными — зрачки затопили всю радужку.

За ним маячили двое стражников с взведёнными арбалетами.

Валек подошёл ближе. От него пахло пеплом, сухой мятой и тем самым сладковатым духом разложения.

Он наклонился над Каэлем и медленно втянул носом воздух.

— Зурка, — сухо прокаркал фогт. — Дрянная кровь. Мясо жёсткое, жира мало.

Выпрямился.

— Завтра до полудня чтобы убрался из Брода. В баронстве объявлен карантин.

Он развернулся и вышел.

Каэль сел. Пальцы правой руки слегка затекли — так сильно он сжимал рукоять кинжала.

«Мясо жёсткое».

Это была не фигура речи. Фогт оценивал его как тушу.

Через десять минут в каморку проскользнул Дорн.

— Видел его глаза? Он раньше таким не был. Валек всегда был вором и бабником, но он был человеком. А это… кукла.

— Где живут слуги, которые выезжают к копям?

— У замкового взвоза, в старой караульне. Местных туда не пускают.

— А люди, которых забрали последний раз?

— Вчера ночью из слободы увезли семью ткача. Четыре человека. Повезли сразу в сторону Старых копий.

Каэль поднялся, натянул плащ, проверил меч.

— Ты куда? Скоро комендантский час!

— Патрули состоят из таких же мясников. Если буду сидеть здесь до утра — меня вышлют или зарежут. Барон может писать Настоятелю хоть сотню писем, но его фогт собирает живой товар и везёт его в копи.

— А если барон ничего не знает? Если его держат?

— Мне плевать на барона. Мне нужно знать, что они строят в Старых копях. И ради чего Ордену лгут прямо в глаза.

Он подошёл к узкому окну. На другом берегу, над тёмными елями, поднимался тонкий столб чёрного дыма. Там был вход в штольни.

— Дай сухую пайку и флягу. Лошадь останется у тебя. Если не вернусь до следующей полночи — жги трактир и уходи к ячейке. Передашь Брату Томасу: в Каменном Броде больше нет людей. Здесь только скот и пастухи.

Дорн сглотнул и выскользнул за дверь.

Каэль остался у окна. Пальцами вывел на подоконнике знак Единого — три скрещенные линии — и стёр его ладонью.

Загадка приобрела конкретный адрес: Старые копи.

Он проверил шнуровку сапог, перемахнул через подоконник и бесшумно канул в ледяную, пахнущую гнилью тьму прибрежного оврага.

Глава 5

Грязь у Старых копий была не такой, как на тракте. На тракте она пахла дождём, прелой соломой и лошадиным навозом — обычной, честной крестьянской бедой. Здесь, в низине между двумя лысыми, поросшими можжевельником холмами, жижа казалась живой и клейкой, точно пролитый и забродивший под забором кисель. К её суглинку примешивалась угольная пыль, железный купорос и стойкий, въедливый дух стоялой, застоявшейся воды, в которой долго гнило что-то потрошёное.

Каэль полз по осыпи на брюхе, подтягиваясь на локтях. Каждый локоть уходил в бурое месиво по самый сустав. Под гамбезоном, в районе лопаток, давно застрял и прочно укоренился ледяной, мокрый ком; шерстяное сукно подмышками натёрло кожу до ссадин, раны жгло от собственного пота.

Он остановился за вывороченным с корнем пнём старой лиственницы. Корни пня, облепленные сухой глиной, торчали в темноту, словно переломанные пальцы исполинской лапы.

Внизу разворачивалась пасть штольни.

Заброшенные железоделательные копи выглядели как гниющий зуб в десне холма. Деревянные крепи обвалились, дубовые сваи расщепились и почернели от сырости. Из главного штрека, укреплённого потемневшими от времени железными скобами, неторопливо валила копоть. Это был не легкий печной дымок и не чад лесного костра. Дым выходил густой, тяжелый, словно сусло, и валил понизу, затапливая дно раскопа бурым, сальным саваном. Пахло парным костным жиром, жжёным волосом и той самой сладковатой, зудящей дрянью, которую Каэль впервые уловил ещё у ворот Каменного Брода.

У входа горели две смоляные бочки. Свет от них был не багровым, а каким-то болезненно-жёлтым, сухим.

На вымощенной плитняком площадке перед шахтой стоял крытый рогожей воз. Лошадей в оглоблях не было. В грязи вокруг воза суетились двое.

Каэль аккуратно, без единого звука, выпростал из-под плаща левую руку, оттер пальцем грязь с века и прищурился.

Погрузчики в серой холщовой ветоши двигались с молчаливой, тошнотворной выверенностью. Они тащили из воза длинные, обмотанные пенькой и рогожей тюки. Из одного тюка выскользнула и мотнулась по грязи человеческая нога — истощённая, с синими, обломанными ногтями и засохшей коркой грязи на пятке. Погрузчик даже не потянулся поправить поклажу. Он просто наступил на эту ногу подкованным каблуком — раздался сухой хруст, словно переломили сухую ветку, — и потащил тюк дальше, в темноту штольни.

А у самого входа, прислонившись к гнилой свае, стояли двое других.

На этих не было холстины. На них были добротные, сшитые по фигуре дублеты из темной, хорошо выделанной юфти, высокие сапоги с серебряными пряжками и небрежно накинутые на одно плечо короткие плащи с подкладкой из серого меха. Они не таскали тяжести. Они цедили что-то из узких фаянсовых кружек и неторопливо разговаривали, едва слышно посмеиваясь.

Каэль втянул носом воздух.

Вольный ветер принёс со дна раскопа их запах. Не было ни человеческого пота, ни перегара, ни вони немытого тела. От этих двух разило холодным озоном, сухой мятной травой, дорожной пылью и тонким, застарелым духом запекшейся, глубоко застрявшей под ногтями крови.

Вампиры. Не лесные дикие бродяжки, что жрут падаль по оврагам и дохнут от первого же крестьянского вила. Высокие. Чистокровные пиявки из Древних Земель.

— Я тебе говорю, Валек оборзел, — донёсся снизу сухой, породистый баритон. Говорил тот, что повыше, с длинными, собранными в хвост смоляными волосами. Он крутил в пальцах изящный тонкий сттилет. — Привозит одну шваль. В последней партии половина — ткачи да сапожники. У них кровь кислая, как реповый уксус. Нам нужен материал для нижней залы, а не этот перегной.

— Из города больше не выгребешь, Гвидо, — ответил второй, коренастый, с коротким ежиком седых волос и шрамом, рассекавшим левую бровь. — Наместник и так затянул гайки. Если пропадет еще хоть один купец с грамотой — Орден пришлёт сюда не ищеек, а инквизиторский патруль с факелами. Тебе охота сидеть в крематории?

— Орден глух, как дохлая собака в яме, — Гвидо сплюнул на плитняк. Слюна у него была темной, густой. — Они заняты своими внутренними крысами. Пока подати из Брода идут без задержек, Великий Магистр будет спать спокойно...

Каэль медленно, сантиметр за сантиметром, сместил корпус вправо, уходя за ствол лиственницы. Рукоять меча, обмотанная промасленной бечевкой, привычно прижалась к ладони через толстую мокрую перчатку.

Сфер у него с собой не было. Ни единого стеклянного или янтарного шарика, в которых братья по ячейке привыкли дергать запас силы. Настоятель был непреклонен: в Каменном Броде любые следы орденской магии могли сработать как сигнальный костер. Всю внутреннюю жилу приходилось держать запечатанной, глухой, точно заваленный колодец. От этого в затылке второй день тупо и нудно ломило.

Но сейчас выбор стоял просто: либо он уходит незамеченным обратно в топи к Ирине и Брату Томасу, так ничего и не узнав о содержимом шахты, либо берёт то, за чем пришёл.

Каэль съехал по осыпи вниз.

Шлаковая крошка под его сапогами не хрустнула — он умел переносить вес тела с пятки на носок, превращая шаги в едва слышное шуршание. Но упыри услышали. Не слухом — чутьём.

Гвидо паучьим, нечеловечески быстрым движением повернул голову на сто восемьдесят градусов. Его узкое, бледное, будто выточенное из слоновой кости лицо оставалось абсолютно спокойным. Губы чуть тронула брезгливая, сытая ухмылка.

— Смотри-ка, Криворукий, — ровно проговорил он, не выравнивая осанки. — К нам на ужин сам пришел мясной окрошек. Да ещё и с железякой.

Седой — Криворукий — даже кружку не опустил. Перевёл на Каэля прозрачные, желтоватые, как у рыси, глаза без зрачков.

— Откуда ж ты вылез, чучело? — спросил он со скучающим любопытством. — С тракта? Или из Дорновой конуры? Тебе же сказано было на воротах: в Броде карантин. Читать не умеешь?

Каэль не ответил. Он остановился в десяти шагах от них, чуть согнув колени и опустив правую руку с мечом вдоль бедра. Острый кончик клинка смотрит в грязь. Левая рука легла на пояс, пальцы привычно сложились в полупозицию перед жестом.

— Молчит, — Гвидо аккуратно поставил фаянсовую кружку на деревянный тюк. — Смотри, Криворукий, у него гамбезон в грязюке, а глазки злые. Наёмничек. Подыхать пришел? Заблудился, кусок мяса?

— Сними с него сапоги, — лениво отозвался седой. — У меня в правом подборе гвоздь вылез, ноги колет. А у этого юфть вроде свежая.

Гвидо шагнул вперед. Шаг его был бесшумным, пластичным, как у сытой пантеры. Он не доставал оружия. В правой руке оставался лишь тонкий стилет, которым он только что ковырял в зубах.

— Ну давай, парень, — Гвидо чуть наклонил голову, обнажив в легкой улыбке ровные, иссиня-белые зубы с удлинёнными, как иглы, клыками. — Ткни меня железкой. Порадуй перед смертью.

Каэль сделал полушаг назад, изображая испуг и неуверенность. Кобылья привычка наёмника — попятиться, перед тем как броситься наутёк.

Гвидо клюнул на это мгновенно. Он сделал молниеносный, смазанный рывок вперед, целя стилетом Каэлю прямо в глазницу — сухой, профессиональный удар палача, которому лень марать руки.

Каэль этого и ждал.

Он не стал отбивать клинок. Он сделал короткий вольт влево, пропуская лезвие у самого уха — Каэль успел почувствовать ледяной сквозняк от пролетевшей мимо кисти упыря. И тут же, без замаха, снизу вверх, снизу от бедра, всадил собственный меч прямо под подбородок Гвидо.

Сталь вошла легко, с сухим, хрустящим «вчпок». Тяжелое, гранёное остриё пробило язык, нёбо, прошло сквозь мозг и со страшным треском упёрлось изнутри в теменную кость.

Гвидо застыл. Глаза его вытаращились, превратившись в две белые, налитые сукровицей плошки. Стилет выскользнул из его пальцев и тихо упал в жижу.

Каэль не стал рассматривать его лицо. Он с силой уперся сапогом в грудь упыря и выдернул меч. Черная, густая, как деготь, кровь брызнула из раны, заплескав Каэлю рукав гамбезона.

Гвидо мешком повалился в грязь. Его ноги дважды судорожно дернулись и замерли.

Седой упырь — Криворукий — застыл с поднятой кружкой. Прозрачные желтые глаза его округлились. В них ещё не было страха — только дикое, злое удивление существа, которое пятьсот лет считало себя вершиной пищевой цепи, и вдруг увидало, как скот в загоне выхватил нож и снёс башку забойщику.

— Ты... — выдохнул Криворукий. Кружка из его руки с глухим стуком упала в грязь, мутная жижа заплескала сапоги. — Ах ты мразь...

Седой выхватил из-за спины палаческий клыкач — тяжелое, широкое железо с прямым обухом, предназначенное для срубания голов на эшафоте. Век ленивой сытости слетел с него в одну секунду. Он зарычал — звук был похож на хриплое рыканье голодного гиены — и кинулся на Каэля.

Скорость седого была выше. Он не пытался красоваться. Тяжёлый клинок рассек воздух над самой головой Каэля с гулом, от которого зазвенело в ушах.

Каэль едва успел подставить крестовину.

Дзинь!

Отдача от удара была такой силы, что у Каэля мгновенно онемели пальцы правой руки от запястья до локтя. Внутренний сустав плеча отозвался острой, жгучей болью. Его отбросило на два шага назад, сапоги проехали по жидкой глине, чуть не уложив его на спину.

Седой не дал ему выровняться. Он наступал, как молот по наковальне — рубка шла быстрая, жесткая, бескомпромиссная. Каждый удар клыкача отзывался в костях Каэля тяжелым гулом. Сталь высекала из стали сухие, желтые искры, мгновенно гаснувшие в ледяном тумане.

Каэль уворачивался, работал на ногах, принимая удары на скользящие блоки, но чувствовал: упырь сильнее. Физически выносливее в три раза. У него не рвутся жилы, не сбивается дыхание, не затекают ноги от жидкого киселя под подошвами. Ещё три удара — и седой просто перерубит ему крестовину вместе с пальцами.

Погрузчики в серой холстине бросили тюк и начали обходить Каэля с флангов. В руках у одного возникла короткая железная пика, у второго — тяжёлый колок.

Нужно было вскрывать врата.

«Прости, Единый», — мысленно проговорил Каэль.

Он замкнул пальцы левой руки в жест Засова и резко, без подготовки, рванул силу из самого глубинного, запретного очага — из собственного жизненного срока. Сфер не было. Платить приходилось кровью, мясом и годами, которые ему ещё причитались на этом свете.

Внутри за грудиной что-то с сухим треском лопнуло. Словно глубоко под ребрами разбили сухую стеклянную склянку с ледяной желчью.

Адская, скручивающая в бараний рог боль вспыхнула в затылке. В глазах на секунду потемнело, во рту проступил отвратительный, горячий вкус соды и ржавчины.

Ускорение.

Цвета мира мгновенно полиняли, превратившись в грязно-серую, блеклую дрянь. Капли дождевой пыли застыли в воздухе хрустальной мелкой дробью. Замах седого упыря замер на полупути — его широкое лезвие медленно, с неохотой рассекало воздух, отжимая в стороны мутные туманные нити. Погрузчик с пикой застыл в нелепой, выгнутой позе, вывалив из рта серый, сухой язык.

Каэль сделал шаг.

Каждое движение давалось с нечеловеческим трудом. Воздух стал плотным, как остывший кисель; мышцы на бедрах рвались с сухим треском, а суставы вопили от дикой перегрузки. Но он был быстрее.

Каэль проскользнул под зависшим клыкачом седого, повернулся на пятке и слитным, коротким выпадом снизу всадил меч упырю под левую лопатку. Пробил куртку, сухие ребра и вогнал сталь по самую гарду прямо в холодное, небьющееся сердце.

И тут же рванул клинок на себя, проворачивая лезвие на четверть оборота.

Спелл осыпался.

Время с грохотом и тошнотворной резвостью рухнуло обратно на Каэля.

Седой заверещал. Это был не человеческий крик — так воет кобыла, которой на ходу перерезали сухожилия. Из его рта и носа брызнула черная пена. Он развернулся, шатаясь, налитыми кровью глазами уставился на Каэля.

— Маг... — выдохнул седой, и в его голосе впервые проступил дикий, суеверный ужас. Он узнал эту технику. Узнал сухую, беспощадную быстроту орденских убийц. — Орденский... ублюдок!

Он попытался поднять клыкач, но пальцы его не слушались.

— Гнездо... — прохрипел упырь, заваливаясь на колени перед Каэлем. — Вас всех... тут закопают... Суки...

Каэль не стал слушать. Он сделал короткий шаг вперед и сверху вниз, ровным диагональным ударом, снес седому полчерепа вместе с ухом и куском седого ежика.

Туша упыря с тяжелым хлюпом ткнулась лицом в грязь.

Двое погрузчиков в серых балахонах застыли. Их агатовые, бездумные глаза перескакивали с обезглавленного тела Гвидо на бьющегося в судорогах седого. Механизм, управлявший их скудными умами, дал сбой.

Но Каэль уже не мог радоваться победе.

Сзади, из темноты штольни, выскочила третья тварь. Каэль не услышал ее — после взрыва магии в ушах стоял сплошной, высокого тона сухой звон.

Упырь-стражник в сермяге выскочил из засады и сходу, без замаха, ткнул его короткой подгородной пикой.

Гранёное остриё ударило Каэля в правый бок, чуть ниже ребер.

Хрясь!

Плотный гамбезон и кольчужный койф частично сдержали удар, но металл пробил сукно, порвал плотную юфть и вошел в тело локтя на два. Острая, ослепительная боль вспыхнула в боку, словно туда загнали раскаленный докрасна ломик.

Каэль захлебнулся собственным криком, перешедшим в хриплый, сиплый стон. Ноги подкосились. Он рухнул на правое колено, ткнувшись левой рукой в бурую жижу.

Стражник заржал, пытаясь выдернуть пику для нового удара, но лезвие застряло между ребрами Каэля.

Каэль, не поднимая головы, на одном инстинкте, выхватил из-за голенища левой ноги короткий засаленный нож. И снизу вверх, с диким, звериным рыком, снизу всадил его твари в пах. Затем рванул рукоять на себя, вскрывая брюшину до самого пупка.

Погрузчик заверещал, из его живота вывалились серые, пахнущие гнилью петли кишок. Он выронил древко пики и повалился набок, судорожно сгребая собственное нутро из грязи.

Четвертый погрузчик — с колком — развернулся и побежал. Он бежал не к штольне, а вверх по осыпи, спотыкаясь, падая на четвереньки и вереща от дикого, животного страха.

Каэль остался один на площадке среди трупов.

Он сидел в грязи, прислонившись спиной к колесу крытого воза.

Каждое дыхание давалось с трудом — правое легкое будто зажали в раскаленные тиски. Каэль осторожно взялся за древко пики, торчавшее из его бока, сжал зубы так, что эмаль заскрипела, и рванул железо на себя.

Заоранный крик вырвался из его горла и потонул в шуме дождя.

Горячая, густая кровь — настоящая, красная человеческая кровь — хлынула из раны, мгновенно пропитав гамбезон и брюки. Каэль сорвал с шеи грязный шейный платок, сложил его в четыре погиба, сунул прямо под куртку, на рану, и изо всех сил прижал локтем к ребрам.

Боль была тупой, пульсирующей, мучительной. При каждом шаге, при каждом движении диафрагмы внутри будто проворачивали ржавый гвоздь.

Он поднял правую руку, чтобы утереть холодный пот со лба.

И застыл.

Пальцы. Кожа на них сморщилась, потемнела, покривилась глубокими сухими морщинами. Крупные суставы выпирали, как у старика, всю жизнь махавшего киркой в каменных каменоломнях. Ногти пожелтели, и под ними запеклась черная сукровица.

Каэль дотянулся до фаянсовой кружки, лежавшей в грязи, набрал в нее немного дождевой воды и посмотрел на свое отражение.

Из мутной глади на него смотрело чужое, побитое жизнью лицо.

Щеки провалились, прочертив глубокие, злые борозды от крыльев носа к уголкам губ. Кожа вокруг глаз сморщилась сухим веером. А из-под капюшона на лоб свисала прядь волос — уже не темных, а совершенно белых, сухих, как луковое перо.

Он постарел лет на десять. Может, на двенадцать.

Плата за Ускорение без сферы. За выпитую из собственного тела силу. Ему было двадцать два года, а выглядел он теперь как потрепанный жизнью наёмник, перешагнувший за тридцатник и успевший пожевать дерьма на десятке чужих войн.

— Мать твою... — выдохнул он. Голос звучал глухо, с хриплым, старым дребезжанием.

Каэль заставил себя подняться. Колени хрустнули с сухим, мерзким щелчком. Нога скользнула в грязи, но он удержался, опираясь на меч.

Он подошел к телу седого упыря — Криворукого.

Ногой перевернул туловище. Под плащом, на плотном дублете из юфти, висела бронзовая бляха.

Каэль наклонился, преодолевая дикий приступ боли в боку, от которого перед глазами поплыли желтые круги, и сорвал украшение.

Это была не просто застежка.

На черной бронзе был выгравирован герб. Не барона Реннара. И не местных лесных кланов.

Двуглавый змей, обвивающий перевернутую чашу, из которой каплет кровь.

Знак Великого Магистратура Клана Носферату из глубоких Тёмных Земель. Это была высшая знать упырей. Тех самых, что правили на Юге за триста лет до основания Ордена Единого.

Каэль сжал бляху в ладони. Углы металла больно въелись в старую, сморщенную кожу.

Это была не мелкая ячейка беглых сектантов. Это была не просто банда упырей, решивших полакомиться крестьянами на окраине Вольных баронств.

Это была полноценная, тщательно спланированная экспансия. Древние возвращались. Они строили под боком у Ордена гнездо, восстанавливали старые подземные коммуникации и использовали барона Реннара и его фогта Валька как скотников, поставлявших им живой материал для каких-то невероятных, жутких ритуалов.

И Орден об этом не знал. В лагере у Серых топей Ирина и Брат Томас до сих пор думали, что отправляют его на обычную разведку — проверить слухи о пропавших ковалях и швеях.

Каэль взглянул на темный, пахнущий костной гарью и старой кровью зев главной штольни.

Оттуда, из глубины горы, доносился низкий, мерный гул. Так гудит огромный печной мех, когда в него нагнетают воздух перед ковкой сложного, тяжелого железа.

Каэль прижал раненый бок локтем. Боль спала, сменившись тяжелым, тупым онемением — знаменем начавшегося воспаления. В запасе у него было от силы часа три, пока рана не загноится окончательно и не свалит его с лихорадкой.

Нужно было возвращаться к ячейке. Немедленно. Доложить Брату Томасу. Привести сюда боевые хоругви Ордена с факелами, очищенным серебром и святыми маслами.

Он сделала шаг назад, прочь от входа в шахту.

И замер.

Из темноты штольни медленно, один за другим, вышагивали новые фигуры. Не два и не три. В свете смоляных бочек блеснули десятки агатовых, бескровных глаз. В руках у них было железо — арбалеты, пики, тяжелые подземные топоры.

А впереди них шагал человек в длинном, расшитом серебряной нитью суконном кафтане.

Барон Реннар.

Лицо барона было сухим, серым, как пепел из сгоревшей печи. Глаза — такие же черные, бездумные, как у фогта Валька. На губах застыла недвижимая, заученная ухмылка.

— Ты припоздал, Керн из Зурки, — проскрипел барон. Голос его звучал сухо, как шорох сухой соломы на ветру. — Или как там тебя зовут на самом деле? Хозяин ждёт. Нам как раз не хватало свежей маговской крови для нижнего венца.

Каэль медленно поднял меч.

Рука с оружием дрожала. Кровь из пробитого бока уже текла по бедру, затекая в сапог и превращая сухую юфть в скользкое, липкое месиво. В затылке гудело. Старое, истощенное тело требовало покоя.

Но назад дороги больше не было.

Каэль набрал в легкие вонючего, пахнущего жженой костью воздуха, сжал зубы так, что изо рта проступила кровь, и сделал шаг навстречу приближающейся темноте.

Глава 6

### Глава 6. Барон

Дождь смешался со снегом — мелким, колючим, похожим на битое стекло. Ледяная крупа секла щёки, но Каэль почти не чувствовал этого. Вся чувствительность тела собралась в одну точку — чуть ниже правых рёбер, где в пробитом гамбезоне зияла рваная дыра.

Платок давно намок и сполз. Каждое дыхание ощущалось так, словно внутри медленно проворачивали ржавый скобель. В сапоге уже хлюпало — не от грязи, а от его собственной крови.

Барон Реннар стоял в трёх саженях.

Кафтан цвета выдержанного бордо был чист. Серебряное шитьё на воротнике мерцало в свете смоляных бочек. Лицо казалось вырезанным из сухой кости. Губы оставались влажными и алыми.

За его спиной — восемь человек в серых плащах. Справа стояла женщина в тёмно-зелёном бархатном плаще. Из-под капюшона блестели агатовые глаза без зрачков.

— Ты плох, парень, — тихо сказал Реннар. Голос был глубоким, почти ласковым. — Очень плох. Дыра в боку, а лицом ты за последние минуты постарел лет на десять. Зуркийцы не седеют в двадцать. И уж точно не ломают шеи чистокровным за три вздоха.

Каэль молчал. Рукоять меча казалась чугунной. Пальцы дрожали.

— Орден Единого… — Барон качнул головой. — Всегда посылает мальчиков делать мужскую работу. Настоятель думал, что отправляет ищейку к пьяным браконьерам?

— Ты пёс, — прокряхтел Каэль. Голос вышел старческим скрипом.

— Пёс служит тому, кто бросает кость, — спокойно ответил Реннар. — Орден бросал мне грамоты. Мой новый Хозяин пообещал, что я не сдохну от рака, который грыз меня пять лет. Я не чувствую боли. Я не чувствую холода. Я вечен.

— Ты труп.

— Мы все тут трупы. Вопрос лишь в сроках. Сложи оружие. Хозяину нужен живой маг. Не для пыток. Для крови. Сдашься — боль отключат сразу. Девочка из Клана умеет выпивать разум так, что ты даже не успеешь испугаться.

Женщина в зелёном тихо зашипела. Из-под губы выскользнули длинные прозрачные клыки.

— А если нет? — прохрипел Каэль.

— Тогда мы вырежем из тебя печень наживую. А остатки бросим в шлаковую яму. Три секунды.

Каэль не стал выбирать.

Он сложил пальцы в жест Искры — самый дешёвый фокус первого года.

Из ладони вырвался трескучий сноп белых искр. Он швырнул их прямо в лицо барону.

Реннар закричал от неожиданности и слепящего света, отшатнулся, закрывая глаза рукавом.

— Убейте его! — визгливо залаял он. — Ноги перебейте, чтобы не сбежал!

Женщина в зелёном рванулась первой. Она не бежала — скользила над грязью, выставив чёрные ногти.

Каэль рухнул на раненое бедро, подставил меч. Ногти ударили по клинку. Он всадил меч ей в подъём стопы, прижал к камню, потом ножом снизу вверх — в пах.

Тварь повалилась на него. Каэль сбросил её и покатился по грязи, выплёвывая кровавую пену.

Два арбалетных болта свистнули в тумане. Один вонзился в борт воза, второй пробил икру левой ноги.

Каэль заорал — грязно, отчаянно. Боль заставила двигаться.

Он перекатился за колесо воза. Перед ним встали двое в серых плащах — с багром и топором.

— Сдохни, дед! — рыкнул тот, что с топором.

Каэль выбросил короткий импульс Щита. Плата пришла сразу: внутри лопнул ещё один пузырь, изо рта вырвался сгусток сукровицы. Топор ударил в невидимую стенку и расколол топорище. Каэль рухнул вперёд и вонзил меч Стражу в горло.

Второй попятился.

— Он магует! — заверещал он. — Он нас всех уложит!

— Трусы! — Барон выхватил шпагу. — Он дышит через раз! Навалитесь!

Каэль лежал в грязи. Левая нога не держала. Из бока текло. В затылке стоял гул.

«Конец», — подумал он.

И тут из оврага донёсся короткий хрип и тяжёлый удар металла о мясо.

Один из арбалетчиков упал лицом в грязь. Из затылка торчал железный кол.

Из ивняка выскочил Серый.

В одном гамбезоне, перемазанном сажей. В руках — два тяжёлых фальшиона.

Он двигался как волк.

Первому арбалетчику снёс голову. Второму всадил клинок в живот и вывернул.

— Каэль! — заорал Серый. — Вставай, сучий потрох!

Он отбил шпагу барона так, что тонкое железо переломилось.

Реннар отшатнулся. На лице впервые появился настоящий ужас.

— В копи! — закричал он. — Затворяй решётку!

Оставшиеся бросились за ним, спотыкаясь о трупы.

Серый подскочил к Каэлю, сгреб за шиворот и выдернул из грязи.

— Матерь Божья… — выдохнул он, разглядев лицо. — Ты что с собой сделал? Ты же дед!

— Нога… бок…

— Вижу. Держись за меня. Наступишь на левую — пришибу.

Они шли через ивняк уже третий час.

Дождь со снегом выбивал остатки тепла. Каэль двигался на одном упрямстве. Каждый шаг отдавался в пробитой икре и раненом боку.

Серый тащил его на себе, матерился и периодически совал флягу с первачом.

— Пей. А то замерзнешь. До выселок ещё полверсты. Там Томас с лошадьми.

Каэль сделал глоток.

— Реннар… не один.

— Я видел, — буркнул Серый. — Это не беглые сектанты. Это Хранители. Клан Носферату. Высшая знать Древних Земель. Они не вылезают просто так. Если они здесь — значит, в Новиграде у них есть свой человек.

Каэль закрыл глаза.

В затылке тупо ныло.

Он молчал.

Они вышли на опушку. В ельнике теплился огонёк — волокуша Брата Томаса.

Каэль оглянулся.

Над хребтом, где лежали Старые копи, всё ещё поднимался тонкий чёрный дым.

Глава 7

### Глава 7. Сулема

Лагерь не пах костром. Настоящий костёр у края Серых топей — смертный приговор: сырой дым виден за три версты.

Брат Томас жёг уголь в глубокой землянке под корнями поваленного бука. Внутри разило прелым мхом, сырой землёй, лошадиным потом и застоявшейся мочой. В углу Брат Линн точил косарь. Швирк-швирк.

Когда Серый вволок Каэля через узкий лаз, в землянку ворвался ледяной воздух.

— Затвори! — прошипела Ирина.

Она сидела у очага. На коленях — плашка с полосками холста.

Серый сгрузил Каэля на свой плащ. Каэль не удержался — раненый бок принял вес тела. Из горла вырвался сухой хрип. Он впился зубами в губу до крови.

— Матерь Божья… — тихо сказал Томас.

Он откинул капюшон. При свете углей лицо Каэля казалось вырезанным из сушёной репы. Глубокие борозды, обтянутые скулы, белая прядь на лбу.

— Сколько? — спросил Томас.

— Пятьдесят. Может, больше , — ответил Серый. — Без сферы. На жилец.

— Дурак, — сказала Ирина.

Она подошла ближе. Лицо сухое, губы поджаты, глаза холодные.

— Режь сукно. Томас, держи ноги. Линн, склянку с красной пробкой.

Серый распорол гамбезон. Ткань отошла от раны с чавкающим звуком.

Ирина наклонилась. Края раны посинели и покрылись серой плёнкой. При каждом вдохе из дыры выталкивалась сукровичная пена.

— Наконечник прошёл между рёбрами. Кишка цела. Если бы пробило — ты бы уже вонял дерьмом.

Она откупорила склянку. В землянке мгновенно расползся едкий запах чеснока, купороса и ртутной гнили. Сулема.

— Зажми, — Ирина сунула Каэлю в рот дубовый корешок.

Каэль закусил дерево.

Первая капля упала в центр раны.

Мир исчез.

Это была не боль. Казалось, прямо в живот сунули кипящий свинец и начали проворачивать буром. Каэль выгнулся дугой. Мышцы окаменели. Из пробитой икры хлынула кровь. Дерево во рту затрещало, эмаль крошилась.

Он не закричал. Из горла вырвался только низкий, животный хрип.

Ирина прижала раскалённые щипцы к краям раны. Запахло палёным мясом.

Каэль обмяк.

Он пришёл в себя на рассвете.

Боль изменилась — стала тяжёлой, тупой, пульсирующей. Бок туго перетянут. Нога тоже.

У очага сидели все трое.

— Очнулся, — сказал Серый.

— Воды, — проскрипел Каэль.

Линн подал кружку. Вода была ледяной.

— Докладывай, — сказал Томас.

— В копях гнездо. Барон Реннар и фогт. Собирают людей. Не для работы.

— Я видел, — кивнул Серый. — Таскают туши в нижний штрек. Выпарные котлы. Сукровицу сливают в цистерны.

Томас нахмурился.

— Выпарные котлы — техника Великого Магистрата. Зачем они здесь?

— Они строят Линию, — сказал Каэль. — На бляхах герб. Двуглавый змей и чаша.

Тишина стала плотной.

— Клан Носферату, — тихо произнесла Ирина. — Высшая знать. Они не переходили границу со времён Красного брода.

— Они сидят здесь минимум полгода, — продолжил Каэль. — Барон у них на поводке. Ему обещали жизнь. Он гниёт от рака.

Томас поднялся.

— Дело не в Реннаре. Дело в Новиграде. Подати из Брода идут каждые два месяца. Золотом. Грамоты с печатью Реннара. Но если барон сорок дней не выходит из замка… кто принимает эти подати?

Каэль молчал.

Внутри поднимался тяжёлый, глухой ком.

— Настоятель послал меня просто проверить, — прошептал он.

— Настоятель послал тебя, потому что ему нужен отчёт, — сказала Ирина. — Если бы ты сдох — прислал бы второго. Ему не нужна война с Кланом. Война — это убытки.

— Заткнись, — сухо сказал Томас. Но уверенности в голосе уже не было.

— Смотри на него! — Ирина ткнула пальцем в белую прядь Каэля. — Ему двадцать два. А он выглядит как старик. Выпился досуха, чтобы узнать, что барон торгует человечиной?

— Мы должны отправить депешу, — сказал Линн.

— Кому? — Серый поднял голову. — Тому, кто берёт процент с этих обозов? Ворон прилетит прямо к нему. Через три дня нас зачистят как свидетелей.

Томас кивнул.

— Мы не будем писать Настоятелю.

— Это измена, — тихо сказал Линн.

— Измена — продавать людей упырям под видом податей. Мы проверим сами.

Он посмотрел на Каэля.

— Ты остаёшься здесь. Будешь пить отвар и лежать. Встанешь раньше времени — сулема выжрет остатки печени.

— Я могу ходить.

— Ты не можешь ссать без помощи, — отрезала Ирина. — Лежи.

— Серый и Линн проверят тракт у Красного ручья, — сказал Томас. — Перехватят обоз. Нам нужен живой возница. Человек. Тот, кто знает, куда везут сукровицу.

Серый поднялся.

— Сделаем.

Когда они ушли, в землянке стало тихо.

Каэль остался один.

Он лежал на папоротнике и слушал, как капает вода с корней.

Пальцы нащупали повязку на груди.

В затылке больше не болело. Там стояла сухая, звонкая пустота.

Он вспомнил присягу: «Моя жизнь — медяк, брошенный на алтарь».

Теперь он знал, какую сдачу получают за этот медяк.

Каэль повернулся лицом к стене и закрыл глаза.

Ему нужно было зажить.

Потому что скоро снова понадобится меч.

Глава 8

### Глава 8. Скользкая бумага

Дождь застрял в кронах Серых топей, превратившись в холодную липкую морось. Она висела в воздухе, въедаясь в глаза и растрескавшиеся губы.

Каэль шёл, опираясь на ясеневый шест. Каждое движение правой ноги отзывалось в боку сухой судорогой. Пробитая икра ощущалась чужой. Лицом он окончательно застрял где-то под пятьдесят. Голос сам собой проседал до глухого скрипа.

Серый шёл впереди. Ирина замыкала.

Они шли не в Новиград. Их целью был трактир «Под ржавым крюком» — место, где писари и досмотрщики Вольных баронств отмывали медники и переписывали пошлинные книги.

— Дьяк Гвидон — мразь, — сказал Серый. — За два гроша подставит всю хоругвь.

— Он регистрирует грамоты, — добавила Ирина. — Каждая податная телега от Реннара проходила через его стол.

Каэль молчал.

Внутри ворочался тяжёлый ком.

«Под ржавым крюком» встречал вонью прогорклого сала и мокрого конского волоса.

Дьяк Гвидон сидел в дальнем углу. Жирный, с сальным затылком и заплывшими глазками. Перед ним стоял кувшин вина и тарелка со свиными ушами.

Серый сел напротив без приглашения.

— Ты кто такой? — поперхнулся Гвидон. — Это стол Канцелярии!

— Заткнись, — тихо сказала Ирина, откидывая капюшон. — Или я всажу тебе прижигалку в ухо.

Дьяк обмяк.

— Ирина?.. Вы из лагеря на Топях? Настоятель же сказал…

— Что сказал Настоятель? — спросил Каэль.

Голос вышел ледяным скрежетом.

— Мне велели не давать вам подвод и овса! Сказывать, что всё ушло на хоругви!

— На какие хоругви? — Серый наклонился ближе. — У вас на заставе три калеки.

— В замок! В Каменный Брод! Обозы идут каждую субботу!

— Грамоты на обозы. Кто подписывает? — спросил Каэль.

— Барон Реннар!

— Реннар сорок дней не выходит из башни, — отрезала Ирина. — Грамоты приходят с печатью Канцелярии. Кто ставит печать?

Гвидон побледнел.

— Я простой регистратор! Мне привозят тюки, я ставлю отметку и отдаю Вальку!

— Что в тюках?

— Соль! Порох!

— В тюках сукровица, — Серый сгреб его за ворот. — Вытянутая из людей. И ты это регистрируешь?

— Канцелярия получает тридцать процентов с каждого воза! — выкрикнул Гвидон. — Настоятель лично подписал указ о льготном налогообложении четыре месяца назад!

Каэль застыл.

Четыре месяца назад Настоятель давал ему перстень и говорил о «мелкой ереси».

А указ уже лежал в сундуке.

Двери трактира скрипнули.

На пороге стояли четверо в орденских кафтанах. На груди — лилии Единого. В руках — взведённые самострелы.

Старший, рябой, с сухим лицом, переступил порог.

— Дьяк Гвидон. Ты болтлив.

Потом его глаза остановились на Каэле.

— Брат Каэль. Ячейка Брата Томаса отстранена от расследования. Сдать оружие и следовать в Новиград.

— А если нет?

— Ты стар, ранен и от тебя разит сулемой. Сдай сталь. Умрёшь в келье, как подобает брату.

Серый хмыкнул.

— Ты совсем мозги отсидел?

— Я говорю это еретикам, — отрезал Мартин. — Снимите их.

Первый самострел хлопнул.

Каэль рухнул плашмя, увлекая стол. Болт вонзился в горло Гвидону.

Ирина швырнула на очаг глиняную сбиру. Зал заполнил густой белый дым.

Серый врезался в ближайшего стражника. Тот вылетел в окно.

Каэль поднимался на коленях. Бок горел. Он воткнул меч в половицы и заставил себя встать.

Из дыма выскочил стражник с тесаком.

Каэль сделал короткий шаг и ударил снизу вверх. Клинок вошёл под подбородок и вышел через затылок.

Горячая кровь брата по Ордену залила рукав.

Мысль пришла сухая и тяжёлая: он только что убил своего.

— К задней двери! — крикнула Ирина.

Серый дорубил третьего. Мартин вскинул арбалет.

Каэль швырнул в него ясеневый шест. Болт ушёл в потолок.

Они вырвались на задний двор и побежали вдоль ручья, пока трактир не скрылся в ельнике.

Остановились у заброшенного смолокуренного сарая.

Каэль сполз по стене. Из-под повязки снова сочилась сукровица.

— Мартин из личной хоругви Настоятеля, — сказал он.

— Знаю, — ответила Ирина. — Он ничего не делает без личного приказа.

— Значит, Гвидон не врал.

— Не врал, — кивнул Серый. — Канцелярия берёт процент. Настоятель знает. А нас отправили, чтобы не мешали. Если поднимем шум — спишут как еретиков.

Томас появился с лошадьми.

— На заставах тревога. Нас ищут как изменников. Мартин пустил слух, что мы перешли на сторону Реннара.

Ирина зло расхохоталась.

— Даже платить не начали, а уже списали.

Томас посмотрел на Каэля.

— Можешь ехать?

— Могу.

— Куда? — спросил Линн.

— Не в Новиград, — сказал Томас. — Перехватим обоз. Нам нужны пергаменты с печатью Канцелярии. Не слова — бумага.

Каэль поднялся.

Бок горел. Нога не держала. Но рука на рукояти лежала твёрдо.

Сталь теперь принадлежала только ему.

— Дай лошадь, — сказал он.

И сделал первый шаг.

Глава 9

### Глава 9. Чистый сургуч

Ночью у Чёрного Оврага сушь не жила. Морось застревала в хвое и стекала тяжёлыми каплями.

Обоз стоял в промоине между двумя глинистыми кручами. Три крытые телеги. Без гербов. Лошади по колено в жиже. В воздухе висела кисловатая вонь парного сала, воска и уксуса.

Охраны было пятеро. Живые люди в стеганых гамбезонах.

Ячейка взяла их за три вздоха.

Серый сломал шейные позвонки первому часовому. Линн достал второго косарем. Спящих Ирина убрала перечным порошком, Серый добил сапогом.

Выжил один — возница третьей телеги.

Под серым плащом обнаружилась чистая дублёнка и кафтан младшего эконома Ордена. Круглое сытое лицо, аккуратная бородка, тонзура.

Сейчас это лицо было серым.

Серый прижал его затылком к колесу. Фальшион капал сукровицей на кафтан.

— Не режь… Я орденский. Из экономата Святого Мартина…

Томас опустился на корточки.

— Имя.

— Отец Валериан. Помощник ключаря Канцелярии. У меня подорожная…

— Подорожную, — проскрипел Каэль.

Он стоял, опираясь на шест. Бок горел. Нога почти не гнулась. Лицом он окончательно застрял в пяти десятках.

Ирина вытряхнула суму. Среди мелочи оказался кожаный тубус, запечатанный зелёным воском.

Она поддела печать. Внутри — плотная телячья велень.

Томас развернул первый лист и читал вслух:

«…Принять от фогта Валька: шесть возов сукровицы очищенной, два воза костной муки, три цистерны жира. Груз доправить без досмотра до подворья Святого Лазаря…»

Томас поднял глаза.

— Подворье Святого Лазаря. Личная резиденция Настоятеля.

Ниже шёл перечень выплат и приказ:

«…В случае прибытия поисковых групп направлять оные в район Старых копий под предлогом разведки. Оперативное руководство возложить на боевого брата Каэля из новиградского подворья. По завершении контакта обеспечить невозврат указанного брата силами патруля фогта Валька или Клана Носферату. Указанный брат не должен иметь при себе магических сфер…»

Под текстом стояла зелёная печать с тремя лилиями и терновым венцом.

И размашистая подпись:

«Ансельм, божьей милостью Наставник».

Тот самый Ансельм, который десять лет назад вытащил Каэля из сгоревшей деревни. Который сам надевал на него кольчугу и говорил: «Ты — наша сталь».

Серый тихо выругался.

Ирина смотрела на Каэля.

Каэль молчал.

Там, где раньше жгло чувство долга, теперь стояла сухая пустота.

Он был не мечом Ордена. Он был расходным материалом. Сапогом, который надели, чтобы пройти через грязь, а потом выбросили.

— Кто составлял приказ? — спросил он.

— Брат Ансельм. Лично. Две недели назад. Сказал, что ты слишком жёсткий. Что если увидишь котлы — поднимешь хоругви. А Канцелярии нужна эта сделка. У нас долг перед банком за собор.

Каэль посмотрел на Валериана.

Тот скулил, закрывая лицо.

— Я просто исполнял указ… Я никого не резал… Отпусти…

Каэль выхватил нож.

Линн попытался остановить:

— Он сдался. Он священнослужитель…

Каэль не слушал.

Он схватил эконома за подбородок, запрокинул голову и ровным движением перерезал горло от уха до уха.

Кровь брызнула на пергаменты и на зелёную печать.

Каэль вытер клинок о кафтан и убрал нож.

— Что с обозом? — спросил Серый.

— Жечь, — сказал Томас. — Сукровицу вылить. Лошадей забрать.

— Документы?

— Заберёт Каэль. Это его счёт.

Каэль сунул тубус за пазуху, прямо к ране.

— Куда теперь? — спросил Линн.

— В замок Реннара, — сказал Каэль.

Серый шагнул вперёд.

— Там упыри. Там Валек. Гарнизон.

— В замке подлинники книг. Списки тех, кто покупает сукровицу. Всех.

Томас смотрел на него долго.

— Ты хочешь разрушить Канцелярию?

— Я хочу отдать счёт.

Каэль развернулся и пошёл вверх по склону.

Сзади вспыхнуло. Серый бросил факел в бочку. Пламя поднялось густым столбом.

Каэль не оглянулся.

Он шёл, втыкая шест в глину. Боль в боку больше не просила пощады.

Орден больше не был домом.

Орден стал просто ещё одним врагом.

Глава 10

### Глава 10. Повисающий клинок

Снег падал тяжёлыми мокрыми крупицами и сразу растворялся в раскисшем суглинке.

Заброшенная смолокурня пахла старым дёгтем, мышиным помётом и мочой. Крыша просела. Сквозь щели капала холодная жижа.

Каэль сидел на перевёрнутой бочке. Левая нога, распухшая и негнущаяся, лежала вытянутой. В боку пульсировала острая печь. Каждое дыхание отдавало сухожильным хрустом.

Ему было двадцать два.

Когда он поднял руку, чтобы убрать с лица мокрую седую прядь, то увидел узловатые коричневые пальцы с растрескавшимися ногтями и печёночными пятнами. Внутри, за рёбрами, стоял глухой тяжёлый гул.

Серый молча точил фальшион. Швирк. Швирк.

Ирина у окна смешивала травы с купоросом.

— Они идут за нами, — сказала она. — Не из Брода. Из Канцелярии. Шестеро конных. Новиградская ковка. Конвойная хоругвь.

— Мартин, — проскрипел Каэль.

— Или тот, кто вместо него. Для них мы теперь еретики. Нас не будут спрашивать. Нас просто зажгут.

Томас стоял у дверей с косарём.

— В Топи Каэль не дойдёт. Рана откроется, и он сдохнет от заражения.

— Я дойду.

— Заткнись, — сказал Серый. — Тебя придётся нести. А если понесём — догонят через два часа.

На щите между ними лежал тубус с зелёной печатью. Доказательство. Бумага, за которую их уже приговорили.

Снаружи раздался хруст ледяной корки под сапогами. Потом — короткое фырканье лошади.

— Конные, — шепнул Томас. — Шестеро. Окружают.

Голос из тумана был высоким и хорошо поставленным:

— Брат Томас! Выходи! С тобой говорит брат Габриэль, инквизиторский викарий! Настоятелю известно, что вы пленили эконома Валериана! Сложите оружие! Вам обещают соборный суд и причастие перед казнью!

Серый оскалился.

— Причастие обещают.

— Не верь, — сказал Каэль. — Убьют за забором.

Двери смолокурни вынесло внутрь направленным ударом. Томаса впечатало в стену. В проём хлынул едкий дым селитры.

За дымом шагнули трое в воронёных латах с серебряными лилиями. За ними — викарий с янтарной сферой.

— Зачистить!

Серый встретил первого рыцаря грудью, пропустил удар и всадил фальшион в горло под горжетом.

Ирина швырнула купорос второму в забрало. Металл зашипел.

Третий вскинул самострел прямо в неё.

Каэль увидел палец на спуске.

Времени на страх не было.

Он замкнул пальцы в жест и рванул последние годы.

Внутри рухнула стена. Ледяной мороз ударил в затылок. Во рту появился вкус горелой крови.

Ускорение.

Мир полинял. Стрела застыла в воздухе в локте от лица Ирины.

Каэль шагнул к рыцарю с самострелом, схватил его за кирасу и вбил затылком в несущий столб. Череп внутри шлема превратился в месиво.

Не останавливаясь, он подошёл к викарию, вырвал сферу и левой рукой сжал ему горло.

Хрящи хрустнули. Викарий повалился.

Спелл рухнул.

Каэль упал плашмя в грязь.

Боль накрыла сразу. Из носа и ушей текла тёмная кровь. Вся левая сторона головы стала седой. Кожа на щеках провисла глубокими складками. Он выглядел человеком за шестьдесят.

Серый стоял среди трупов. Все шестеро были мертвы.

— Всё, — выдохнул он. — Теперь за нами пришлют Инквизицию с гончими.

Ирина села рядом с Каэлем и взяла его за руку.

— Живой?

Каэль молчал.

Внутри больше не было ничего. Ни веры. Ни злости. Ни страха. Только сухая пустота.

Он посмотрел на тубус, лежавший в грязи.

— Подними.

Томас протянул ему документы.

— Куда теперь? — спросил Серый. — В Новиград нельзя. В Топи нельзя. Мы изгои.

Каэль с трудом сел, опираясь на локоть. Натянул капюшон на седую голову.

— На юг.

— Там Тёмные земли.

— Там нет Ордена.

Он поднял меч и вложил его в ножны.

Старая жизнь закончилась здесь, в смолокурне у Чёрной Речки.

Новая ещё не началась.

— Собирайте коней, — сказал Каэль. — У нас мало времени.

И шагнул в туман.

Глава 11

Глава 11. Перевал серого пепла

Первые сутки слились в мутную, лихорадочную полосу из чавкающего суглинка, стука сухих ветвей по впалым щекам и мерного, вытягивающего жилы толчка конского крупа.

Каэля привязали к седлу запасного гнедого мерина — сырого, широкого в мослах животного, которое Серый вывел из обоза эконома. Привязали жестко, вымоченными в дегте кожаными сжгутами, чтобы он не сполз лицом в грязь, когда забывался мутным, проваливающимся полусном. Правая нога висела мертвым грузом; стремя пришлось подтянуть под самое брюхо, но стопа все равно не чувствовала железа.

Снег с дождем не прекращался. Он выдувал из оврагов остатки осеннего тепла, ложился на плечи серым салом и превращал шерстяные плащи в тяжелые, пахнущие псиной панцири.

От Каэля разило. Не просто мокрой суконной ветошью или немытым телом — от него пёрло глубоким, въедливым духом сожженного мяса, старого сырого перегноя и кислой сулемы. Рана под повязкой на правых ребрах при каждом шаге коня тихо, с влажным хлюпаньем отдавала горячим толчком. Повязка промокла насквозь еще в полночь: деготь и сапожный жир не сдерживали сукровицу, и на правое бедро Каэля непрерывно текла узкая, липкая струйка.

— Не спать, — проскрипел Серый, шагавший сбоку и державший гнедого под уздцы.

Серый шел пешком уже двенадцать часов. Его гамбезон был пробит на левом плече — след от клевеца орденского рыцаря, — и края дыры окаймляла заскорузлая черная корка. Но Серый даже не хромал. Он двигался тяжело, переставляя подкованные сапоги с отработанной мужицкой упрямством, периодически сплевывая под ноги густую, желтую от махорки слюну.

Каэль медленно, со щелчком в шейных позвонках, поднял голову.

Седая пакля, в которую превратились его волосы с левой стороны, слиплась и висела перед глазами грязно-белым мочалом. Взгляд собирался с трудом. Мир казался лишенным красок — сумеречный, затянутый мутной водянистой пеленой, в которой черные стволы елей выглядели как колья забора вокруг чужого кладбища.

— Я... не сплю, — прокряхтел Каэль.

Голос не принадлежал ему. Это был голос древнего, изношенного деда, перешагнувшего за пятьдесят лет, у которого из груди выжгли не только силу, но и сам механизм, рождающий человеческий звук.

— Спишь, — отрезал Серый. — Глаза закатываешь. Если свалишься — я тебя подбирать не стану. Привяжу за ноги к хвосту и поволоку.

— Не поволочешь, — тихо подала голос Ирина, шедшая за задней лукой.

Она не несла оружия — только тяжелые, разбухшие от влаги сумы, перекинутые через одно плечо. Лицо её иссохло, под глазами залегли глубокие, сине-черные тени, а губы потрескались до сухих, черных корок.

— Если он сдохнет — сдохнем все, — сказала она, вытирая мокрый нос тыльной стороной митенки. — Спирт у эконома был дрянной, реповый. Но ничего другого нет. На привале надо жжечь.

Привал устроили только к исходу вторых суток, в глубокой промоине под навесом из нависавшего песчаника.

Место пахло барсучьей норой и прелой хвоей. Воды поблизости не было — Брат Линн наскреб в медный котелок мокрого снега с лапника, развел под нависом крошечный, почти бездымный огонек из сухих можжевеловых веток.

Когда Серый срезал кожаные сжгуты и сдернул Каэля с седла, тот не удержался на ногах. Суставы левой ноги просто сложились, как сухие веточки, и он грохнулся ничком на глиняную осыпь.

Он не закричал. Затяжная боль в боку за последние двое суток перестала быть острой вспышкой — она превратилась в плотную, онемевшую плиту, которая весила пуда три и Давила на печень.

Ирина опустилась рядом с ним прямо в грязь. Разложила на плоском камне три фаянсовые склянки и засаленный костяной скальпель.

— Томас, держи плечи, — коротко проговорила она. — Серый, садись на ноги.

— Не надо... держать, — тихо сказал Каэль, уткнувшись лбом в мокрый мох.

— Заткнись, — Ирина привычным, злым движением распорола бинты на его боку.

Пахнуло так, что Брат Линн у очага поперхнулся и выронил деревянную ложку.

Рана выглядела гнилой ямой. Край мяса, отожженный сулемой в смолокурне, почернел и отошел от ребер, из глубины сочилась серая, пузырящаяся сукровица. Трупный яд, которым было измазано железо погрузчика в копях, не выгорел до конца — он въелся в брюшину, выедая живую ткань изнутри.

Ирина не стала лить сулему. У нее не было больше купороса.

Она взяла из котелка тряпичный сгусток, вымоченный в кипящем реповом перваче с толченой мелом и дёгтем, и без предупреждения сунула его прямо в дыру между девятым и десятым ребром.

Каэль выгнулся.

Подштанники его мгновенно намокли от пота, пальцы рук с выпирающими, узловатыми суставами въелись в глину, вырывая сухие коренья можжевельника. Но из его горла не вырвалось ни звука. С сухим, трескучим хрустом он только сжал челюсти — остатки крошеной зубной эмали на задних резцах снова въелись в десну, во рту стало густо и солено.

— Жить будешь, — процедила Ирина, выгребая скальпелем черные сгустки запекшейся сукровицы из раны. — Мясо поганое, сухое, но жилы крепкие. Не знаю, из какого дерьма тебя бабка сработала, Каэль, но другие от такой дряни на третьи сутки в судорогах сдыхают.

— Орденская... закваска, — проскрипел Серый, сидевший у него на икрах. В голосе рубилы не было насмешки — только тяжелая, свинцовая усталость.

Ирина наложила свежий пластырь из березового дегтя, туго перетянула бок остатками суконного плаща, вытерла окровавленные пальцы об полы своей свитки и поднялась.

— Всё. Больше у меня ничего нет. Ни сулемы, ни спирта, ни травы. Если завтра рана загноится опять — я ее выжгу каленым железом.

Каэль лежал на боку, слушая, как в его затылке медленно, ритмично отбивает удары тяжелый молот. Тук. Тук. Тук.

Внутри у него ничего не изменилось.

Боль больше не порождала ярости. В первый день после смолокурни — когда он видел зеленый воск печати Настоятеля и слушал скулеж эконома Валериана — где-то в глубине его груди еще шевелился злой, горячий чад. Ему хотелось вернуться. Хотелось вломиться на подворье в Новиграде, снести башку викарию и выпустить кишки Наставнику Ансельму прямо на белые плиты соборного хора.

Теперь чад погас. На его месте осталась только холодная, тяжелая, прозрачная ясность.

Он понимал всё.

Орден не был предателем. Орден просто был торговцем. Настоятель Ансельм не был слугой Дьявола — он был простым экономом большой, прожорливой машины, которой требовалось серебро на камни, на золото для икон, на жалование хоругвям и на взятки епископам в столице. А Каменный Брод с его упырями, выпарными котлами и сукровицей был просто удобной доходной статьей.

А сам Каэль... Каэль был даже не мечом. Он был костяной пуговицей на кафтане этой машины. Пуговица оторвалась, отпала в грязь — и машина просто отправила шесть конных, чтобы поднять её и выбросить в овраг.

Ничего личного. Просто расчет.

К утру третьего дня они вышли из ельника на открытый хребет.

Морось прекратилась, но небо опустилось еще ниже — свинцовые, налитые ледяной водой тучи висели над самой головой, казалось, задень их шестом — и на землю рухнет целое море мокрого снега.

Они стояли на высокой гряде дикого, поросшего сизим лишайником плитняка.

Сзади — за трехверстовой полосой чахлого, вымокшего леса — оставались земли Ордена и Вольных баронств. Вдалеке едва угадывался изгиб тракта, уходившего на Новиград.

Спереди разворачивалась пасть.

Это была Небыль. Пограничье Древних Земель.

Земля здесь изменила цвет. Вместо бурого новиградского суглинка под ноги уходила плоская, голая равнина, покрытая серой, похожей на пепел супесью. Ни деревьев, ни хуторов, ни дымка над печными трубами. Кое-где из пепла торчали черные, обугленные ребра древних бревенчатых крепей — остатки застав, сгоревших еще во времена Моровой войны сто пятьдесят лет назад.

Пахло иначе.

Исчез даже тот привычный, хоть и паршивый дух прелой травы и конского навоза, который сопутствовал людским дорогам. Воздух здесь был сухим, звенящим, с четким, металлическим оттенком — так пахнет наковальня, на которой только что ковали холодное железо, или глубокий колодец, вырытый в сланцевой жиле.

Брат Томас остановил своего коня на самом краю гряды. Старый заплечный мастер казался меньше ростом, его плечи под отсыревшим кафтаном совсем сгорбились, а самшитовые четки в руке висели неподвижно.

— Вот и граница, — проговорил он. Голос тонул в сухом, ледяном свисте ветра, дувшего с юга.

— Назад дороги нет, — Серый оперся на фальшион, глядя в серую пустоту равнины. — Заставы Ордена у Красного Ручья уже подняли хоругви. Настоятель дал депешу по всем заставам: «Ячейка Брата Томаса объявлена вне закона. За головы — по двадцать марок серебром. Живыми не брать».

— Двадцать марок? — Ирина сухо, без радости расхохоталась. — Подешевели мы. За эконома Валериана сто двадцать давали.

— Мы теперь никто, — тихо сказал Брат Линн. Он стоял у крупа гнедого, теребя пальцами обрывок повода. — У нас нет Канцелярии. Нет подворья. Если нас зажгут в этой пустыне — даже поминальной свечи в Новиграде не поставят.

Томас развернулся в седле, взглянул на Каэля.

Каэль сидел на гнедом, опустив руки на луку. Его сморщенные, старые пальцы были цепкими, хотя ногти посинели от холода. Белая прядь волос развивалась на ветру, закрывая левую сторону седого, иссохшего лица.

— Каэль, — проговорил Томас. — Ты везешь документы. Пергаменты с печатью Ансельма.

Каэль медленно ладонью прижал тубус, сунутый за пазуху, прямо к раненому боку.

— Везжу, — проскрипел он.

— Кому ты их отдашь? — спросил старик. — В Древних Землях нет Канцелярии. Там сидят Кланы. Им плевать на грехи нашего Настоятеля. Для них эти пергаменты — просто сотрет для отхожего места.

Каэль взглянул на Томаса.

В его серых, глубоко запавших глазницах не было ни сомнения, ни страха. Только холодный, ледяной пепел.

— Я отдам их тем, кто платит серебром, — сказал Каэль.

— Упырям? — сузила глаза Ирина.

— Тем, кто покупает сукровицу, — отрезал Каэль. — В документах Валериана есть имена. Не только Ансельма. Там есть имена баронов Юга. Торговцев из Вышеграда. Высших офицеров Инквизиции.

Серый молча перевел взгляд с Каэля на равнину.

— Ты хочешь зажечь весь Орден? — тихо спросил рубила.

— Орден уже сгорел, — проскрипел Каэль. Голос его звучал ровно, как удар обуха по мерзлому бревну. — Они просто забыли погасить свечи в соборе.

Томас долго смотрел на него. Затем тяжело, со вздохом, перекрестился — старым, каноническим крестом Единого, складывая три пальца щепотью.

— Да простит нас Бог, — прошептал старый мастер. — Потому что люди нас уже не простят.

Они тронули коней.

Копыта гнедого утонули в сером, похожем на пепел суглинке. Ветер с юга налетел с новой силой, поднимая над равниной сухие, шуршащие вихри пыли.

Каэль не оглядывался.

Он шел впереди ячейки — седой, искалеченный, постаревший на двадцать лет парень с пробитым боком и тяжелым тубусом за пазухой.

Впереди лежал Юг. Древние Земли. Мир, где не было святых лилий, не было сургучных печатей Епископа и не было лжи о спасении человечества. Там была только сталь, кровь и холод.

И Каэль был готов шагнуть в эту темноту.

Глава 12

Глава 12. Зола на языке

Серый пепел равнины сменился чахлым, искривленным березняком, росшим прямо из выходов черного сланца. Берёзы здесь не белели — их береста была серой, шелушащейся, облепленной сухим сукровично-красным лишайником, от которого разило сырым жженым волосом и мелкой ржавчиной.

Каэль больше не ехал привязанным к гнедому. На четвёртый день пути он потребовал развязать сжгуты. Серый долго ругался, сплевывал махорку, но ножом ремни срезал.

Слезать и садиться без чужой помощи Каэль всё равно не мог. Нога от колена до щиколотки раздалась в толщине, превратившись в синеватый, заскорузлый чурбан, который с трудом влезал в распоротый по шву сапог. Каждое опускание стопы на землю отзывалось под правыми ребрами сухим, коротким хрустом — будто зашитое сулемой мясо отрывалось от кости вместе с березовым дегтем пластыря.

Но он держался в седле сам.

Пальцы его правой руки — узловатые, старые, со сморщенной кожей и пожелтевшими ногтями — мертвой хваткой впивались в переднюю луку. Белая, сухая, как ковыль, пакля волос свисала с левого виска, закрывая провалившуюся щеку с глубокой злой бороздой. Ему было двадцать два года, но если бы сейчас его увидели новиградские послушники, с которыми он три года назад толкал чугунные валы на колокольне Святого Мартина, они опустились бы на колени и сотворили Крест Милосердия — как перед дедом, вернувшимся из виселичного оврага.

Запахи изменились.

Исчез даже тот привычный новиградский дух навоза, мокрого сукна и выпекаемого в печах ржаного хлеба. В приграничье Тёмных Земель пахло глухо и сукровичным холодом. К воздуху примешивался стойкий тонкий чад селитры, сухой мятной травы и кислой, застоявшейся соленой сыворотки.

Здесь не было церквей Единого. Не было дубовых крестов у дорог. Вместо них на межах и перекрестках сухих конных троп стояли «чуры» — низкие, тесаные из серого гранита столбы, обмотанные грязными холщовыми тряпками и измазанные у основания заскорузлым конским жиром. На вершине каждого чура был высечен один и тот же знак: перевернутая чаша, из которой каплет сукровицей рог.

Знак Кланов.

— Смотрите, — тихо проговорил Брат Томас, осаживая своего коня у поворотного камня.

В низине за березняком теплился хутор.

Пять или шесть приземистых, сложенных из дикого сланца построек под плоскими крышами из дерна. Ни дымка над дымоходами, ни лая дворовых псов. Вокруг построек тянулся плетень из сухой ракиты, на кольях которого висели не глиняные горшки, а высушенные, выбеленные солнцем и ветром конские черепа.

На подворье стояли люди.

Не упыри. Живые, смуглые мужики в сермяжных кафтанах без пуговиц, подпоясанные витыми мочальными веревками. В руках у двоих были тяжелые двухрогие вилы с гранёными остриями, у третьего — старый широкий косарь на березовом древесе.

Они не бежали. Они не кричали и не звали на помощь. Они стояли молча, уставившись на въезжавших в низину всадников сухими, прищуренными глазами.

— Тише, — шепнул Серый, поглаживая пальцем деревянное ложе своего самострела под плащом. — У них глаза не агатовые. Настоящие.

— Настоящие-то настоящие, — пробормотала Ирина, выравнивая коня у левого плеча Каэля. — Только смотрят они на нас так, будто мы им в колодец дохлого кобеля сбросили.

Каэль пустил гнедого шагом.

Мужики у плетня даже не шелохнулись. Старший из них — высокий, искривленный в пояснице дед с седой, клочковатой бородой и глубоким шрамом от ожога на левой щеке — шагнул вперед. На нем не было ни орденского знака, ни лилии, ни вышивки. Зато на груди, на кожаном шнурке, висела бронзовая бляха с перевернутой чашей.

— Чьи будете? — спросил дед. Голос его был твердым, сухим, как треск сухой бересты. Говорил он с тяжелым южным оканьем, отсекая окончания слов. — На чей тракт заехали?

Томас чуть приподнял ладонь без оружия.

— Прохожие, — сказал старик. — Идем с севера. Нам нужен проход к Вышеграду.

Дед сплюнул на серую супесь. Слюна у него была обычной, смуглой, без крови.

— На севере остался ваш Единый, — сухо проговорил он. — А здесь его лилии на растопку пускают. Уходите, старик. У нас для новиградских бродяг ни хлеба, ни соломы нет.

— Мы не бродяги, — вступил Серый, трогая повод. — И не из Канцелярии.

Дед мельком взглянул на Серого, потом на Ирину, и наконец его взгляд остановился на Каэле.

Старик вглядывался долго. С прищуром, оценивающе, словно скупщик на конном тогу. Его глаза задержались на белой пакле волос, на сухой сморщенной коже лица и на распухшей ноге, свисавшей из распоротого сапога.

— Этот... — дед ткнул кривым пальцем в Каэля. — Этот жилу рвал. Без сферы.

Каэль молчал. Голос под мышкой отозвался тяжелым тупым давлением — от разинутого рта старика разило чесноком, сушеной воблой и тем самым сладковатым духом дегтя.

— Выпился, — продолжал дед, и в его голосе впервые проступила не вражда, а сухая, мужицкая брезгливость. — Ваша Канцелярия из вас, парней, все соки выцеживает, а потом за межу выкидывает, как труху из матраса. Насмотрелись мы на таких. Прошлым летом двое приползли. Тоже седые, тоже с дырами в боках.

— И где они? — тихо спросил Брат Линн.

— Где-где... — дед качнул головой в сторону яра за хутором. — В яме. Упырям из Вышеграда свежее мясо нужно, а выжатая труха даже для подкормки нижнего венца не годится. Кровь пустая, как вода из мыльницы.

Серый сжал рукоять фальшиона так, что кожа на наручах заскрипела.

— Ты языком-то не размахивай, дед, — прорычал рубила. — Мы пока железо держать умеем.

— Умеете, — согласился старик, даже не глянув на его оружие. — Да только здесь ваше железо ничего не стоит. Здесь за каждый шаг платить надо. Не Ордену. Хозяевам Клана.

— А чем платят? — проскрипел Каэль. Голос его вырвался из обожженного горла с глухим, ледяным треском.

Дед снова уставился на него.

— Чем принесли, тем и платят, — ровно ответил старик. — Есть серебро — идешь по тракту. Есть сукровица в бочках — проходишь на заставу. Нет ничего — становишься оброком. У нас сегодня вечером из Вышеграда десятник прибывает. За сбором. Если он вас у нашей ограды застанет — он вас не задержит. Он вас просто в возок погрузит и на выпарку отправит.

Они не стали заходить на хутор.

Обогнули овраг по северному хребту, укрываясь в заросшей ракитником лощине. Лошади устали — гнедой под Каэлем спотыкался на каждом пятом шаге, фыркая и выдыхая густые клубы серого пара.

Солнце за тучами опустилось к западу, превратив небо в ровный, блеклый кусок свинца. В лощине быстро сгущались сумерки, пахнувшие ледяным туманом и старой сырой сосной.

— Дед не врал, — тихо проговорил Брат Томас, опустившись на сухой валун у ручья. — Здесь нет Ордена. Но здесь есть Канцелярия Клана. Система та же самая, Каэль. Только вместо сургуча — бронзовые бляхи, а вместо соборных податей — живой оброк.

— А ты думал, тут рай? — сухо отозвалась Ирина. Она сидела на корточках, перебирая в пальцах сухие коренья. — В Тёмных Землях те же мясники. Только они не рассказывают сказок про спасение души перед тем, как выпустить кишки.

— Нам нужен Вышеград, — проскрипел Каэль, опираясь спиной о ствол березы.

— Зачем? — Серый повернулся к нему. — Зачем тебе Вышеград, Каэль? Нам надо уходить дальше на юг, к Морским баронствам! Затеряться там среди торговой швали, наняться на галеры, уехать за море!

— Пергаменты... — Каэль прижал ладонь к тубусу за пазухой. — В пергаментах имена вышеградских скупщиков. Тех, кто переводит серебро в Канцелярию Ансельма.

— И что ты им сделаешь? — закричал Серый, теряя терпение. Голос его разорвал сумеречную тишину лощины. — Ты посмотри на себя! Ты дед! У тебя нога гниет! Ты два шага без шеста сделать не можешь! Ты хочешь прийти к вышеградским скупщикам и показать им бумагу? Да они тебя засмеют и с потрохами отдадут первому же патрулю Клана!

Каэль молчал.

Он смотрел на свои сморщенные, узловатые пальцы. Серый был прав. Во всем прав.

Он был калекой. Выжатым, выпитым досуха парнем, от которого Орден избавился за ненадобностью. У него не было войска. Не было сфер. Не было золота.

Но внутри у него — там, где когда-то жгла вера в Единого — стояла сухая, нечеловеческая уверенность. Если он не отдаст этот счет, если он не доведет эту прямую линию до конца — его выпитые годы окажутся обычной глупостью. Ошибкой мальчишки, который поверил в сургучную печать.

Вдруг из темноты березняка над лощиной раздался звук.

Это был не шум ветра. Это был тонкий, длинный свист — так свистит сухая костяная свистулька, когда ею подают сигнал на охоте.

— Вставать! — рявкнул Серый, выхватывая фальшион.

Из ивняка по обеим сторонам лощины выскочили фигуры.

Не люди в сермягах. И не рыцари Ордена.

Преследователи.

Их было пятеро. Высокие, сутулые твари в легких доспехах из вываренной воловьей кожи, обтянутых серым войлоком. На лицах — кожаные маски с узкими щелями для глаз. В руках — короткие подгородные самострелы с уже взведенными тетивами и гибкие ловчие плети с коваными тройниками на концах.

Охотники Клана Носферату. Сборщики оброка.

— Нашлись бродяжки, — проскрипел старший сборщик из-под маски. Голос его звучал глухо, с характерным для упырей сухим прищелкиванием языка. — С хутора подали сигнал. Живая кровь с севера.

— Назад! — закричал Томас, заслоняя собой Ирину и вскидывая косарь.

Твинг!

Самострел в руках первого сборщика хлопнул сухим щелчком.

Томас коротко крякнул. Короткий, трехгранный болт вонзился ему прямо в правое плечо, пробив войлочный кафтан и выбив сноп суконной пыли. Старик пошатнулся, но удержался на ногах, перехватив косарь в левую руку.

Серый кинулся вперед, как подстреленный кабан. Его фальшион рассек воздух с тяжелым гулом, сходу срубив край самострела у второго сборщика вместе с двумя пальцами в кожаной митенке.

Но третий — самый рослый — взмахнул ловчей плетью.

Кованый тройник со свистом захлестнул шею Серого. Упырь рванул снасть на себя, затягивая стальные зубья на горле рубилы. Серый захлебнулся собственным хрипом, фальшион выскользнул из его рук, и он рухнул на колени в мокрый мох, судорожно хватаясь пальцами за въевшуюся в кожу бечевку.

— Серый! — закричала Ирина, бросаясь к нему с ножом.

Четвертый сборщик перехватил ее за запястье, легко скрутил руку за спину и ткнул лицом в землю.

Каэль сидел на гнедом.

Он видел всё. Видел, как бьется в судорогах Серый, как Ирина плюет кровью в мох, как Брат Томас, стекая кровью из пробитого плеча, пытается достать косарем до ноги упыря.

«Опять», — пронеслось в его затылке.

У него больше не было лет. Внутри не оставалось ничего, кроме самого последнего, глубокого очага — того, что держит человека на этом свете, когда выпито всё остальное. Если он дернет силу сейчас — он сдохнет прямо в седле. Сердце просто лопнет, превратившись в сухой мешок с запекшейся сукровицей.

«Ну и пусть», — подумал Каэль.

Он не стал складывать пальцы в сложные орденские фигуры. У него не было времени на узоры.

Он просто разжал внутренние врата. Все. Настежь.

Он выдрал силу из самой сути своей плоти — из костей, из мозга, из последних капель крови, бежавших по его старым, склеротичным венам.

Внутри вспыхнул не огонь. Вспыхнул ледяной, разрывающий ребра абсолютный ноль.

Сжатие. Волна.

Воздух в лощине между березами застыл.

Хлопок был не громким — он прозвучал как сухой щелчок переломанной надвое сухой доски. Но от гнедого под Каэлем во все стороны разошлась видимая глазом, мутная полупрозрачная волна сжатого воздуха.

Сборщик, державший плеть Серого, просто застыл. Его кожаная маска лопнула вдоль переносицы, а из-под войлочного воротника брызнула черная, густая сукровица — кинетический удар раздробил его шейные позвонки в мелкий песок.

Второй сборщик — державший Ирину — вылетел из лощины обратно в ивняк, сшибая спиной сухие берёзовые стволы.

Лошади заверещали. Гнедой под Каэлем рухнул на колени, не выдержав отдачи, и Каэль вылетел из седла прямо в мокрый мох.

Спелл осыпался мгновенно.

Каэль лежал на животе.

Он не чувствовал раненого бока. Не чувствовал пробитой ноги. Он не чувствовал вообще ничего ниже шеи.

Из его рта, носа и ушей на мох текла густая, темная кровь — настоящая, красная человеческая кровь, смешанная с серой мокротой. Он судорожно, со свистом попытался втянуть воздух, но легкие не работали. Они спались, словно сдувшийся кожаный мех.

Перед глазами стояла чисто-белая, сплошная стена.

Он поднял правую руку. Пальцы...

Пальцы были не просто старыми. Кожа на них почернела, обтянула суставы, как у египетской мумии из купеческих лавок. А на тыльной стороне ладони выросли сухие, глубокие трещины, из которых не текла кровь.

Волосы.

Вся его голова — вся без остатка — стала совершенно белой. Сухой, ломкой сединой, похожей на саван.

Ему было двадцать два года. Теперь ему было шестьдесят. Или семьдесят. Он допил чашу до самого дна.

— Каэль... — донесся до него откуда-то сверху, словно сквозь сажень сухой земли, голос Серого.

Серый полз к нему, срывая с шеи захлестнутую плеть. Лицо рубилы было багровым, из разодранного горла текла кровь.

— Каэль! Выпей... сука... выпей!

Серый ткнул ему в губы склянку.

Не спирт. Не сулему.

Это была янтарная сфера, выбитая Каэлем из рук викария в смолокурне. Серый раздалвил стекло сферы своими тяжелыми сапогами, смешав волшебную жилу с остатками репового первача, и затолкнул эту огненную, горячую массу Каэлю прямо в рот.

Огонь ударил по обожженному пищеводу.

Жила чужой сферы — чистая, орденская, концентрированная магия Канцелярии — хлынула в его выпитый, пустой очаг.

Каэль захлебнулся.

Его грудная клетка с диким, хрустящим треском раскрылась. Легкие судорожно втянули воздух — пахнувший дёгтем, кровью и жжёной берестой.

Он закричал.

Крик был не человеческим — так воет старый, покалеченный пес, которого пытаются прирезать заживо в запертом сарае. Чужая магия жгла его изнутри, сшивая оборванные жилы раскаленной нитью, но она не могла вернуть ему выпитые года. Она просто запечатала его старое, изношенное тело в том состоянии, в котором оно находилось.

Он пришел в себя, когда наступила глухая ночь.

Они сидели у малого огня в глубине сухой сланцевой пещеры.

Сборщики Клана были мертвы. Их туши Серый и Брат Томас сбросили на дно яра, закидав сухим валежником.

Ирина сидела у входа, держа на коленях самострел. Брат Томас перевязывал свое пробитое плечо сухим холстом.

Каэль сидел у стены.

Он смотрел на свое отражение в фаянсовой кружке с водой.

В воде отражался старик.

Совершенно седой, с глубокими, злыми морщинами вокруг сухих, бескровных губ. Глаза — серые, провалившиеся глубоко в глазницы — казались двумя кусками замерзшего льда. На щеках проступили коричневые старческие пятна, а руки... руки дрожали мелкой, неукротимой дрожью паркинсоника.

Чужая магия сферы спасла ему жизнь. Но она навсегда зафиксировала его в теле семидесятилетнего старика.

— Каэль... — тихо проговорил Томас, опустив голову. — Мы... мы не должны были пускать тебя в Брод.

Каэль поднял голову.

Его взгляд был ровным. В нем не было ни боли, ни сожаления, ни обиды.

— Пергаменты целы? — проскрипел он. Голос его стал совсем старческим — сухим, дребезжащим скрипом.

— Целы, — Серый показал тубус, лежавший у него на коленях.

— Тогда идем в Вышеград, — сказал Каэль.

Серый взглянул на него с диким, нечеловеческим уважением, смешанным с тихим ужасом.

— Ты сдурел, дед... Ты же калека.

— Я не дед, — тихо ответил Каэль. — Я Каэль. И я дойду до Вышеграда.

Он поднялся, опираясь обеими руками на ясеневый шест. Колени его хрустнули с сухим щелчком, раненый бок отозвался тяжелой, привычной болью, но он удержался на ногах.

Впереди был Вышеград — главный оплот Клана Носферату на Юге. Город, где сходились нити от Новиградской Канцелярии и вышеградских скупщиков сукровицы.

И старик с белоснежной паклей волос был готов сделать свой следующий шаг.

Глава 13

Глава 13. Сухой вес

За Вышеградским трактом река Чёрная Мельница сужалась до глубокого, выбитого в сланцевом ложе каньона. Пахло здесь не водой и не озерным илом. Пахло вымоченной в извести юфтью, квасцами, сырой овечьей шерстью и стойким, приторным духом застоявшейся сукровицы, которую процеживали сквозь сухой дубовый уголь.

На дне каньона стояла «Водяная сажа» — каменная мыза, выстроенная из дикого сланца без единого куска дерева в нижнем венце. Раньше здесь сушили коноплю и били масло, теперь же над трехсаженной круглой башней курился тонкий, тяжелый, сизоватый дым. Дым не поднимался к свинцовым облакам, а спадал по круче вниз, затапливая камыши мутной, пахнущей костной гарью поволокой.

Каэль слез с гнедого сам.

Он не дал Серу подставить плечо. Левая нога — распоротая, туго перетянутая вываренной холстиной поверх распухшей щиколотки — коснулась гальки с сухим, глухим хрустом. Бок отозвался тупым, въевшимся в ребра давлением. Но чужая магия янтарной сферы, загнавшая его распадающееся тело в форму семидесятилетнего старика, дерном держала каркас.

Каэль опирался на ясеневый костыль, вытесанный Серым из молодого комля. Пальцы — узловатые, с сухожилиями, выпирающими точно кованые струны, — мертво впивались в гладкое дерево. Белая пакля волос свисала с левого виска, полностью закрывая провалившуюся, обтянутую сухой коричневой кожей щеку.

За его спиной молча стояли Серый и Ирина. Брат Томас остался в верховом овраге с лошадьми — его пробитое плечо напухло, под войлоком кафтана застрял дурной, горячий запах воспаленного мяса, и старик уже едва дергал левой рукой.

— Сюда, — шепнула Ирина, указывая ножом на забранный железом проезд в нижний ярус мызы.

Перед тяжелыми дубовыми воротами, подбитыми полосовым кованым железом, стояла крытая рогожей телега. Лошадей в оглоблях не было. Из-под намокшей рогожи на бурую, засыпанную мелкой сланцевой крошкой гальку капало. Кап. Кап. Скрап.

Капля была не красной. Она была густой, темной, маслянистой, с мутно-желтыми прожилками.

Из выходящей на реку калитки вышагнул человек.

Не упырь. На нем не было ни кожаной маски сборщиков, ни войлочного плаща. Это был плотный, кряжистый мужик лет пятидесяти в подбитом куньим мехом дублете из дорогого новиградского сукна. На широком кожаном поясе висела тяжелая кованая сумница и костяные счеты. В правой руке он держал короткий, глубокий фаянсовый половник, перемазанный чем-то серо-бурым.

Он не испугался. Увидев трех оборванных, пахнущих сулемой и дикой гарью бродяг, вынырнувших из камышей, мужик лишь досадливо поморщился и вытер половник о край бочки.

— Назад, — сказал он. Голос звучал ровно, с сытым, спокойным выговором городского купца, привыкшего взвешивать муку и пошлинную пеньку. — На мызе забор без расписки не открывают. Если вы от фогта Валька — то подводы принимают с заднего подвоза, через садок.

Каэль сделал шаг вперед, втыкая ясеневый костыль в гальку.

— Я не от Валька, — проскрипел он. Голос его вырывался из сожженного горла с ледяным, дребезжащим хрустом.

Купец прищурился. Вгляделся в его белую паклю волос, в провалившиеся глазницы и в распоротый сапог на опухшей ноге.

— А, — ровно проговорил он, и на его круглом, гладко выбритом лице не отразилось ни удивления, ни жалости. — Выжатый. Из орденских ищеек, надо полагать. Продавать пришел что, дед? Запоздал ты. Мы утиль из бойцов не берем. В вашей сукровице после Ускорения одна желчь да выжженный фосфор. Нам нужна чистая, крестьянская, от парней не старше тридцати.

— Ты с кем разговариваешь, паскуда? — Серый сделал шаг вперед, фальшион в его правой руке чуть приподнялся, острие смотрело купцу в живот.

Купец даже не взглянул на клинок. Он аккуратно повесил фаянсовый половник на край ворот и перекрестил руки на брюхе.

— С бывшими братьями по Единому, — сухо сказал он. — Я — Мастер Гурт. Гильдейский фактор Вышеграда. И если ты, мил-человек, ткнешь в меня своей железякой, то через две минуты из башни выйдет десяток егерей Клана с арбалетами, и вас тут зажгут прямо на галечнике. Понял?

Серый замер. Пальцы на рукояти фальшиона побелели.

Каэль молча поднял правую руку, останавливая Рубилу.

— Ты принимаешь груз от Настоятеля, — не спросил, а проскрипел Каэль.

Гурт хмыкнул. Вытащил из засаленного кармана замшевый платок, вытер пальцы, испачканные жиром.

— Я принимаю груз от всех, у кого есть качественный товар и сургучная печать Канцелярии, — спокойно ответил фактор. — Настоятель Ансельм — мой давний торговый партнер. У него хорошая, выдержанная сыворотка. Его подворья берут парней из горных деревень — там народ крепкий, мясистый, на овсе выросший. Сукровица от них идет первой категории. Для нижних венцов Вышеграда — самое то.

— Он продает своих, — тихо проговорила Ирина из-за плеча Каэля. Голос ее дрожал от злого, брезгливого изумления. — Он забирает крестьян, которых присягал защищать!

Гурт взглянул на нее с легким, искренним удивлением — так смотрят на дурочку, которая удивляется тому, что на скотобойне пахнет кровью, а не фиалками.

— Девушка, — ровно проговорил фактор. — Вы, похоже, из тех сумасшедших, что верят в книжки, которые вам читают на подворьях. Настоятель защищает свой собор. Собор требует камня. Камень требуют новиградские каменщики. Каменщики хотят серебра. Откуда Ансельму брать серебро? С нищих мужиков, у которых из имущества — одна коза на три двора да мешок гнилой репы?

Он шагнуть к передней телеге, поддел пальцем край намокшей рогожи, показывая аккуратно уложенные в соломе дубовые бочонки, запечатанные зеленым воском.

— Здесь — тридцать бочек, — продолжал фактор. — Это сто пятьдесят марок чистого новиградского серебра. На эти деньги Ансельм купит три сотни пудов хлеба для городских сиротников, накормит хоругви и заплатит за ремонт крыши в монастыре Святой Марты. Какая разница, из кого выжали эти тридцать бочек — из двух десятков бродяг с Вольных баронств или из дезертиров? Бродяги все равно сдохли бы в овраге от голода или сифилиса. А так они послужили общему делу. Порядку.

Каэль слушал.

Внутренний его слух — тот, что выгорел вместе с молодыми годами, — ловил каждое слово этого фактора. В нем не было дикого безумия сектантов. Не было жажды крови, как у диких упырей из лесных банд.

Перед ним стоял обычный, здравомыслящий делец. Настоятель Ансельм не был монстром в его глазах. Он был разумным правителем, который умел правильно вести книги и оптимизировать убытки.

— А Клан? — проскрипел Каэль. — Носферату?

Гурт пожал плечами.

— Клан — это власть на Юге. Они сидят здесь пятьсот лет. Они построили эти каналы, они вырыли эти штольни. Они поддерживают порядок, при котором торговля идет без задержек. У них свои потребности. Им нужен материал для обновления крови и укрепления жил. Мы поставляем им материал, они дают нам серебро и гарантируют, что их дикие сородичи не будут грабить купеческие караваны на трактах. Взаимная выгода. Сухой вес.

— Твари... — выдохнула Ирина.

— Мы не твари, — ровно возразил Гурт. — Мы — система. Единственная система, которая удерживает этот край от того, чтобы он не превратился в сплошную кровавую кашу. Если Ансельм перестанет швырять им подводы с заставы — Клан просто поднимет хоругви и заберет весь Каменный Брод за одну ночь. Со всеми вашими церквями, попами и сиротами. Вы этого хотите?

Каэль сделала шаг ближе.

Ясеневый костыль со скрежетом вошел в гальку. Старое, сморщенное лицо Каэля в сумерках казалось маской, вырезанной из вымороженной берёзы.

— Пергаменты, — проскрипел Каэль, левой рукой полез за пазуху и вытащил кожаный тубус с разбитой зеленой печатью. — В них расписки. Имена.

Гурт мельком взглянул на тубус. Его глаза — серые, маленькие, опытные — мгновенно оценили качество велени и цвет воска.

— Настоятеля расписки? — спросил он.

— Его, — ответил Каэль.

Гурт вздохнул. В его взгляде проступила не тревога, а глубокая, профессиональная досада.

— Значит, вы всё-таки утащили архив из смолокурни, — проговорил фактор. — Эконома Валерика, я полагаю, уже нет в живых?

— Нет, — отрезал Каэль.

— Дураки, — тихо проговорил Гурт. — Какие же вы дураки. Вы думали, что найдете эту бумагу, прибежите с ней к купеческой гильдии или к епископам и устроете великий суд? Вы думаете, кто-то в Новиграде не знает про эти бочки?

— Знают, — проскрипел Каэль. — Мы знаем.

— И что вы сделаете с этим знанием? — Гурт наклонился к нему, от него пахло сухой мятой и дорогим табаком. — Пойдете в Вышеград? Попробуете шантажировать Совет Клана? Да вас закроют в нижней галерее раньше, чем вы успеете вытащить свой костыль из грязи.

— Кто... — Каэль заставил себя выговорить слово, преодолевая дикое жжение в обожженном горле. — Кто принимает товар в Вышеграде? Имя.

Гурт молчал секунды три. Затем качнул головой, на его губах проступила сухая, злая усмешка.

— Граф Моркар, — сказал фактор. — Глава Торговой Палаты Вышеграда. Высший чиновник Клана Носферату. Он подписывает векселя для Канцелярии Ордена. Он держит все нити — от подвалов Ансельма до нижних венцов Юга.

— Моркар... — повторил Каэль.

— Да, Моркар. Если вы пойдете к нему с этим тубусом — он вас даже резать не станет. Он выкупит у вас эти пергаменты за две тысячи марок серебром. Даст вам поддельные подорожные в Морские баронства и отпустит на все четыре стороны. Поняли? Ему плевать на вашу орденскую честь. Ему нужны бумаги, чтобы держать Настоятеля за горло еще сильнее.

Вдруг из темноты ворот мызы раздался звук.

Это был не человеческий шаг. Это был сухой, мерный скребок железных шипов по камню.

Из калитки вышагнул один из Стражей мызы.

Высокий, сутулый упырь в сером войлочном балахоне. В его руках был тяжелый, двухзарядный арбалет с квадратными гранёными болтами.

— Мастер Гурт, — проскрипел Страж из-под капюшона. — Фогт Валек дал сигнал с верхнего поста. Чужаков распоряжено зачистить на месте. Без выкупа.

Гурт оглянулся на Стража, потом на Каэля. В его взгляде не проступило ненависти — лишь сухая, коммерческая оценка риска.

— Извините, парни, — ровно проговорил фактор, отступая за тушу передней телеги. — Валек — важный поставщик. Я не могу портить с ним отношения из-за трех выжатых калек. Зачищайте.

Твинг!

Тетива двухзарядного арбалета хлопнула с сухим, плотным треском.

Каэль не стал восстанавливать магию. Чужая жила янтарной сферы в его очаге спала, и он знал: один лишь попытка выдрать из нее силу разорвет его выпитое сердце прямо в грудной клетке.

Он сделал другое.

Каэль просто рухнул плашмя на гальку, подсекая своим ясеневым костылем ноги Стражу.

Тяжелый гранёный болт пролетел над его седой головой, с сухим хрустом вонзившись в дерево ворот. Страж пошатнулся, его шипованные сапоги скользнули по влажному сланцу.

Серый оказался рядом мгновенно.

Его фальшион рассек воздух по короткой, снизу вверх, дуге. Тяжелое лезвие вошло упырю прямо в сочленение войлочного воротника и подбородка. Раздался сухой хруст пробитых хрящей. Серый провернул клинок, выдернул его с мясным хлюпаньем и тут же, без замаха, всадил лезвие Стражу в животную брюшину.

Упырь забился, рухнул на гальку, Захлебываясь черной дегтярной сукровицей.

Гурт — фактор — попытался прошмыгнуть в калитку.

Ирина оказалась быстрее. Она выскочила из камышей, как дикая кошка, и сходу всадила ему под лопатку короткий засаленный нож.

Гурт коротко, удивленно крякнул. Споткнулся о порог, выронил свои костяные счеты. Со сломанным хребтом он повалился на гальку, судорожно хватая ртом мокрый воздух.

— Сука... — выдохнул фактор, глядя на Ирину круглыми, наливающимися сукровицей глазами. — Вы... вы же все равно... сдохнете...

Каэль с трудом поднялся на колено.

Ясеневый костыль выскользнул из рук, но он удержался, упершись пальцами в колесо рогожной телеги. Из его рта текла тонкая струйка горячей соленой крови — чужая жила сферы внутри него бунтовала от напряжения.

Он подошел к лежащему фактору.

Гурт смотрел на него. В его глазах больше не было коммерческого расчета — только сухой, человеческий страх перед этим седым, старым, выпитым до дна парнем, который стоял над ним с тубусом в руках.

— Граф Моркар... — проскрипел Каэль. — Где он?

Гурт захлебнулся кровью, но проговорил — судорожно, торопясь высказать всё перед смертью:

— В Вышеграде... В нижней Палате... На подворье Серого Клыка... Он... он закроет вас... всех...

Каэль не стал слушать.

Он развернулся и пошел к калитке мызы.

— Каэль! — позвал Серый, вытирающий фальшион об одежду убитого Стража. — Что делаем с мызой?

— Жечь, — проскрипел Каэль.

— Там бочки, — тихо проговорила Ирина, переводя взгляд на крытую телегу. — Сукровица...

Каэль оглянулся.

Тридцать бочек с зеленой печатью Настоятеля стояли в соломе. В них была сукровица людей — крестьян, бродяг, парней из горных деревень, которых Орден Единого продал Клану Носферату за сто пятьдесят марок серебром.

— Пробить бочки, — сказал Каэль. — Вылить в реку.

Серый не стал спорить. Он подскочил к телеге и с трех ударов фальшиона расколол дубовые клепки первой бочки. Густая, темная, маслянистая жижа хлынула на гальку, смешиваясь с речной водой и превращая берег в черное, пахнущее костной гарью месиво.

Через десять минут «Водяная сажа» горела.

Сухая конопляная труха во верхнем ярусе мызы вспыхнула быстро. Черный, густой, вонючий дым поднялся над каньоном Чёрной Мельницы, закрывая собой свинцовое небо.

Каэль стоял на хребте, опираясь на ясеневый костыль.

Рядом стояли Серый, Ирина и Брат Томас, державший под уздцы коней.

Внизу горела мыза. В реку текла сукровица. А за грядой холмов, на юге, в ледяной туманной дымке угадывались острые шпили Вышеграда — главного города Клана Носферату.

Каэль прижал тубус к раненому боку.

В его голове больше не было вопросов. Не было пустоты. Появилась конкретная, ледяная, как горный сланец, цель.

Граф Моркар. Торговая Палата. Человек (или упырь), который подписывал векселя для Настоятеля Ансельма.

Он не собирался продавать ему пергаменты. Он не собирался просить выкупа или поддельных подорожных в Морские баронства.

Он собирался принести этот счет лично. И заставить Клан заплатить за каждый локоть сожженной велени своей собственной, холодной, древней кровью.

— Пошли, — проскрипел Каэль.

И сделал первый шаг по тракту, ведущему в Вышеград.

Глава 14

Глава 14. Мокрое корыто

Фактория «Свиная Гать» не знала чистого снега. Здесь снег, едва касаясь бревенчатых настилов и глинобитных завалинок, превращался в серо-бурый, пузырящийся кисель, густо заправленный дегтем, шелухой от подсолнуха, вываренными гиблыми костями и человеческой мочой.

Место выросло вокруг старого новиградского мытного форта, сгоревшего еще во времена Первой Моровой. Внешнюю стеновую ограду давно разобрали на дрова и пластины для перекрытий, зато в глубине, между двумя вымороженными сланцевыми кручами, ублюдочным грибом разрослась слобода.

Пахло здесь одуряюще, тяжело и слитно. К привычному духу стоячей болотной тины и прелой суконной ветоши примешивалась густая, слащавая вонь купороса, заскорузлого мыла, пережженной костной муки и той самой кипяченой сукровицы, которую на нижних дворах фактории сгущали в открытых медных тазах.

Каэль шел, втыкая ясеневый костыль в щели между скользкими бревнами гати.

Каждый шаг давался так, будто в его правое бедро наживую вгоняли тупой плотницкий костыль. Негнущаяся левая нога, забитая в распоротый по шву сапог, шумно и тяжело волоклась по мокрому дереву, оставляя за собой узкий, темный след от тающей грязной наледи. Из-за чужой янтарной сферы, удерживавшей его распадающиеся жилы от окончательного хлада, внутри у него постоянно стоял ровный, зудящий гул. Так гудит остывающее горнило, куда больше не бросают угля, но железо на наковальне всё еще остается алым.

Ему было двадцать два года.

Но когда из-под глубокого, надвинутого до самого подбородка капюшона видна была лишь белая, сухая, как перекати-поле, пакля волос да сморщенная, покрытая печеночными пятнами щека, прохожие уступали ему дорогу без брани. Не из уважения. От Каэля разило тем особым, тяжелым сулемовым духом и давней, въевшейся в кости смертью, от которого даже факторийные дворняги с прижатыми ушами забивались под сваи.

За его спиной шла ячейка.

Серый — с фальшионом, спрятанным под драным, измазанным ворсом плащом, и вытаращенными, красными от бессонницы глазами. Ирина — молчаливая, сухая, с зажатым в рукаве костяным скальпелем. И Брат Томас, подпиравший плечом деревянный шест; его пробитая рука совсем усохла, превратившись в темную, неживую плеть, обмотанную вываренным холстом.

Они шли сквозь Нижний Рынок «Свиной Гати».

Здесь не было храмов. Не было орденских застав. Не было и чистокровных упырей в войлочных плащах.

Здесь жила дрянь, которая кормилась вокруг Клана и Ордена, как мухи вокруг выгребной ямы.

Слева от гати, прямо на настиле из дубовых плах, сидел новиградский расстрига-дьякон в измазанной жиром рясе с оборванным подолом. Перед ним на вымороженном рогожном ларе стояли три глиняных горшка и кованая чаша.

— Очищенное! — вопил расстрига, потрясая сухой, желтой от табака костяшкой. — Сукровица первой выварки! С горных выселок! Не еретическая, православная! Принимай по три медяка за ложку — и ноги болеть не будут, и рабская сила вернется! Личная печать Епископа-Настоятеля на каждом горшке!

Рядом со школяром стоял молодой парень — крестьянин из приграничных деревень Вольных баронств. На нем была рваная свитка, лицо серые от голода, глаза выпученные, дикие. Он протягивал расстриге две стертые медные монеты и засаленный кожаный мешочек.

— А малых девок не берете? — лебезил мужик, заглядывая дьякону в рот. — У меня дома меньшая осталась... Ослабла совсем, не ходит. Если я вам девку приведу на нижний двор — дадите два горшка?

— Девку фогту Вальку неси, — отмахивался дьякон, не глядя перегребать медники в суму. — Нам шваль без жира не нужна. Нам сукровица от парней требуется, чтоб выварка густая шла. Пошел прочь, не задерживай гать!

Каэль остановился.

Ясеневый костыль со скрежетом уперся в щель между бревнами. Под капюшоном его глаза — провалившиеся, обведенные сине-черными кругами — застыли на личной печати Епископа, оттиснутой на сургуче горшка.

Три лилии Единого, перевитые терновым венцом.

Тех самых лилии, перед которыми Каэль пять лет назад давал присягу на соборе в Новиграде.

Парень с рогожным мешочком бережно прижал горшок к груди, сутулясь и оглядываясь, точно вор, и быстро затопал по гати в сторону нижних бараков.

— Видел? — тихо проскрипела Ирина из-за плеча Каэля. Голос ее был сухим, безжизненным. — Они покупают ее сами. Деревенские. Покупают сукровицу собственных детей, которую Орден вываривает на верхних мызах, а потом продает через факторию.

— Циркуляция, — шепнул Брат Томас. Голос старого заплечного мастера звучал как шорох опавшей, прелой хвои. — Одни сдают, другие вываривают, третьи пьют, чтобы не сдохнуть от голода. И все довольны. И Настоятель, и Клан, и этот расстрига.

— Молчите, — оглянулся Серый, сжимая рукоять фальшиона под сукном. — Не крутите языками. Тут на каждых трех оборванцев — один доносчик Валька или факторийный егерь.

Они прошли дальше, к «Мокрому корыту» — единственному крупному постоялому двору, срубленному из тяжелого черного моренного дуба.

Здание накренилось набок, словно пыталось сползти в болото. На вывеске — закопченном железном обруче — висела высушенная, скорченная тушка огромной летучей мыши с переломанными крыльями.

Внутри разило кислым перегаром, прогорклым смальцем, сухой мятной травой и... человеческим потом.

За длинными дубовыми столами, заплывшими застывшим жиром, сидел самый паршивый сброд приграничья. Беглые дезертиры из орденских хоругвей в помятых кирасах со сбитыми гербами; подгородные барыги с костяными счетами; дьячки из Канцелярии в грязных суконных мантирках; и трое наёмников из южных кланов — узкоглазые, смуглые мужики в куртках из вываренной буйволовой кожи, с кривыми клыкачами на поясах.

Они не дрались. Они не спорили про веру или про Единого.

Они считали деньги.

На столе у окна двое — орденский старшина с перебитым носом и вышеградский торговец в добротной лисьей душегрейке — аккуратно столбиками выкладывали на засаленный дуб серебряные новиградские гроши.

— Двенадцать возов, — говорил орденец, цедя из фаянсовой кружки мутную сливовицу. — Соль, селитра и шесть бочек под завязку. Патруль на Красном Ручье пропустит без досмотра. Грамота с зеленой розеткой у меня за пазухой.

— Качество какое? — спросил лисий воротник, не отрываясь от пересчета серебра.

— Свежее. Из слободы у Каменного Брода. Ткачи да сапожники. Жиру мало, но костная мука чистая.

— Ладно, — торговец сгреб один столбик монет в свою кожаную суму. — Завтра в полночь у Смолокурни. Если патруль поднимет тревогу — серебро вернешь с процентом.

Каэль опустился на край скамьи у самой двери.

Ясеневый костыль лег на колени. Смолокуренная рана под повязкой отозвалась тупым, тягучим ожогом.

Он смотрел на орденского старшину.

На его суконном кафтане всё еще темнел след от сорванного шелкового бляхи — знака III боевой хоругви. Каэль знал эту хоругвь. Двумя годами ранее они вместе стояли на заставе у Черной Речки, вместе делили сухую солонину и вместе ходили в молебную палату перед походом на лесные банды.

Этот старшина не был захвачен Культом. Он не был превращен в агатовоглазого упыря.

Он просто продавал списки своей же хоругви вышеградскому фактору за тридцать серебряных грошей и фаянсовую кружку сливовицы.

«Вот она, — подумал Каэль. Мысль текла медленно, без ярости, как холодная дегтярная жижа. — Вот вся наша война. С этой стороны продают, с той стороны покупают. А в середине — мы. Со своими пергаментами, присягами и сожженными годами».

Внутренний его очаг, запечатанный чужой янтарной сферой, ответил тихим, ледяным уколом.

— Каэль, — шепнула Ирина, садясь рядом на грязную солому. — Нам надо уходить из фактории. Здесь вонь такая, что рана у тебя загноится до заката.

— Нет, — проскрипел Каэль. Голос вырвался из его иссохшего горла с ледяным дребезжанием. — Нам нужен тот, кто держит подвоз.

— Зачем? — к ним наклонился Серый. В его глазах — впервые за все дни пути — проступило нечто, похожее на глухую, зверскую усталость. — Каэль... Братик... Посмотри вокруг. Кому ты собирешься отдавать эти пергаменты? Этому старшине? Или лисьему воротнику? Они же всё равно их сзогут и посмеются!

— Я не отдам пергаменты старшине, — сухо сказал Каэль.

— А кому? Вышеградскому Моркару? — Серый сжал кулаки так, что костяшки побелели. — Да Моркар — это тот же Ансельм, только в шелковом кафтане и с клыками! Он берет ту же сукровицу, только платит за неё не золотом, а серебряными векселями! Мы бежим из одной скотобойни в другую!

— Мы не бежим, — тихо проговорил Брат Томас. Старик сидел, прислонившись седым затылком к бревенчатой стене. Глаза его были закрыты. — Мы просто смотрим на то, как устроена эта земля.

— Какая земля?! — шёпотом зарычал Серый. — Тут нет земли! Тут одно говно и кровь! Давай заберем лошадей, уедем на запад, к Морским баронствам! Нанимемся на корабли! Там море, там ветер, там нет этих упырей и этих сургучных печатей!

— В Морских баронствах те же корабли везут ту же сукровицу в столицу, — ровно проговорила Ирина. — Только в бочках из-под южного вина.

Серый замолчал.

Он опустил голову на руки, тяжело и глухо вздохнул. Его широкие плечи под драным плащом задрожали мелкой, нервной судорогой.

Каэль молчал.

Он смотрел на свои руки. На сморщенные, старые пальцы, на коричневые печеночные пятна, на растрескавшиеся ногти.

Он не чувствовал ярости к Серу. Он не чувствовал ярости даже к орденскому старшине, пересчитывавшему серебро у окна.

Он чувствовал только тяжелый, холодный стыд.

Стыд за те пять лет, когда он верил каждому слову Настоятеля. За каждый шар магии, который он выжег из своего тела на заставах, думая, что защищает живых людей от темноты. За каждое заклинание, за каждый шаг по грязи.

Темноты не было.

Была просто большая, прожорливая торговая лавка, у которой с одной стороны висел дубовый крест Единого, а с другой — бронзовая бляха Клана Носферату. И с обеих сторон стояли одинаковые мясники с фартуками, заляпанными сукровицей.

Вдруг у дальнего стола поднялся шум.

Дверь «Мокрого корыта» со скрежетом отворилась. В зал вошел человек.

На нем не было орденского сукна и не было мужицкой сермяги. Это был высокий, сутулый субъект в длинном, подбитом серым волчьим мехом плаще с глубоким капюшоном. Под плащом темнел отличный доспех из вороненой сланцевой чешуи. На широком поясе висела тяжелая, украшенная серебряным шитьем кобура для двухзарядного кавалерийского арбалета.

Человек откинул капюшон.

Лицо его было желтым, сухим, как вымороженная репа, с глубокими шрамами на щеках. Глаза — два черных агата, лишенных зрачков.

Фогт Валек.

Слуга барона Реннара и главный доверенный представитель Клана в приграничье.

Он зашел не один. За его спиной стояли трое егерей фактории в кожаных масках — с ростовыми щитами и гибкими ловчими плетями.

Зал «Мокрого корыта» мгновенно затих.

Орденский старшина у окна торопливо сгреб свое серебро со стола и бочком, не поднимая глаз, отполз к кухне. Лисий воротник поднялся, коротко и почтительно поклонился фогту, прижав ладонь к груди.

Валек даже не взглянул на них.

Его агатовые глаза медленно скользнули по залу, миновали пьяных дезертиров у очага, задержались на засаленных бочках с пивом и остановились на угловом столе, где сидел Каэль с ясеневым костылем.

Губы Валька — сухие, бескровные ниточки — чуть тронула злая, торжествующая ухмылка.

— Ну надо же, — сухо прокаркал фогт. Голос его звучал как шорох сухой соломы, которую проворачивают в жестком деревянном корыте. — Зуркийский меч. Или как там тебя зовет твой Наставник Ансельм?

Каэль не шелохнулся.

Пальцы его правой руки — старые, с выпирающими костяшками — чуть плотнее сжали ясеневое дерево костыля. Ранена икра в распоротом сапоге ответила тупым, горячим толчком.

— Ты долго полз, дед, — Валек медленно шагнул вглубь зала. Сланцевые чешуйки его доспеха тихо и сухо звякали при каждом шаге. — Я думал, ты сдохнешь еще у Черной Речки. Но у тебя, я вижу, жила крепкая. Орденская.

— Валек... — тихо проговорил Серый, медленно опуская руку под плащ, к рукояти фальшиона.

— Не дергайся, рубила, — холодно отозвался фогт. — У меня за дверью еще два десятка арбалетчиков. Один ваш шаг — и этот сарай зажгут вместе с вами и всеми этими пьяными орденскими крысами.

Валек остановился в трех шагах от Каэля.

От фогта разило пеплом, сухой мятной травой и тем самым глубоким, тухлым духом сгущенной сукровицы, который затапливал всю «Свиную Гать».

— Настоятель прислал мне депешу вороном, — продолжал Валек. — Вчера ночью. Ансельм очень просил вернуть ему кожаный тубус с пергаментами. Наставник переживает. Говорит, что в документах слишком много личных имен, которые не должны знать в Вышеграде.

Каэль взглянул на фогта.

В его провалившихся, серо-ледяных глазницах не было страха. Там остался лишь сухой, безжизненный пепел.

— Ансельм... платит? — проскрипел Каэль.

Валек расхохотался — сухо, беззвучно, только его сухие щеки задрожали мелкой судорогой.

— Платит, дед! Еще как платит! — сказал фогт. — Наставник дает за этот тубус триста марок серебром и право на зачистку двух приграничных выселок. Без досмотра. Без налогов.

Он наклонился к Каэлю, уперев руки в сланцевые чешуйки доспеха.

— Понимаешь ли ты, старикашка, какую ценную вещь ты тащишь на своем гнилом брюхе? Вы думали, что утащили компромат на Настоятеля? Вы утащили ключ от его Канцелярии! С этими пергаментами граф Моркар может заставить Ансельма пригнать в Вышеград целый новиградский гарнизон — под видом 'духовных учений'!

Каэль молчал.

Он смотрел на тубус, выпиравший из-за пазухи его драного гамбезона.

Разгадка была простой. Слишком простой.

Настоятель Ансельм не просто продавал крестьян. Он готовил сдачу всего приграничья. Пергаменты в тубусе были не просто отчетами о сукровице — они были договором о разделе Вольных баронств между Новиградской Канцелярией и Кланом Носферату.

— Отдай тубус, Каэль, — ровно проговорил Валек, протягивая руку в сухой кожаной перчатке. — Настоятелю ты больше не нужен. Клану ты тем более не нужен. Но я могу пообещать тебе легкую смерть. Без выпарки. Без нижней галереи. Просто легкий укол стилетом в затылок.

Каэль медленно поднял левую руку.

Пальцы его — старые, сморщенные, с печеночными пятнами — легли на тубус за пазухой.

— А если не отдам? — проскрипел он.

Валек вздохнул. На его желтом лице проступила сухая досада.

— Тогда я сдеру с тебя кожу наживую, дед. Прямо здесь, на этом засаленном столе. А твоих друзей отдам егерям фактории. Им давно не хватало свежего мяса для выварки.

Серый выхватил фальшион.

Клинок выскочил из ножен с сухим, хищным звоном. Серый сделал короткий, звериный выпад вперед, метив фогту прямо в горло.

Но Валек был быстрее.

Нечеловеческим, смазанным движением упыря он отшатнулся в сторону, его hand в кожаной перчатке перехватила кисть Серого, и с диким, сухим хрустом фогт сломал лучевую кость рубилы.

Серый заорал. Фальшион с грохотом упал на засаленный дуб стола.

Егеря Клана в кожаных масках мгновенно шагнули вперед, выставив ростовые щиты и перекрывая единственный выход из «Мокрого корыта».

— Зачистить, — ровно скомандовал Валек, вытаскивая из кобуры двухзарядный арбалет.

Каэль смотрел на него.

Внутри у него — глубоко за ребрами, где спала чужая жила янтарной сферы, — не осталось ничего. Ни времени, ни лет, ни сил.

Но у него остался тубус. И у него остался ясеневый костыль.

Каэль со скрежетом поднялся на колено.

— Серый... — проскрипел он. — К заднему проходу.

— Каэль, нет! — закричала Ирина, пытаясь поднять сломанную руку Серого.

Каэль не стал слушать.

Он не восстанавливал Ускорение. Он не дергал жизненный запас.

Он просто сложил пальцы левой руки в жест Пепла — разрушительное, грязное проклятие новиградских моров, которому учат только тех, кого отправляют на верную смерть.

Из его сморщенной, старой ладони вырвался не сгусток огня и не сжатый воздух.

Вырвалось облако сухой, раскаленной, пахнущей сажей и ядовитым купоросом пыли.

Пыль ударила прямо в лицо Вальку и егерям фактории.

Упыри заверещали. Сухая сажа въелась в их агатовые глаза, в щели кожаных масок, в открытые рты. Валек отшатнулся, судорожно роняя двухзарядный арбалет и дико раздирая собственное лицо ногтями в перчатках.

— Уходим! — проскрипел Каэль, хрипя и выплевывая из рта черную, сукровичную пену.

Серый — с переломанной, висящей плетью рукой — зарычал, плечом выбил тяжелую деревянную заслонку на заднюю кухню «Мокрого корыта».

Ирина подхватила Брата Томаса под плечо, проталкивая старика в узкий проход, пахнущий помоями и гнилой репой.

Каэль шел последним.

Он опирался на ясеневый костыль, вытягивая негнущуюся левую ногу, чувствуя, как под повязкой на боку со свистом и клекотом разрываются зашитые сулемой жилы. Из его носа текла густая, темная кровь, оставляя следы на берестяной ручке тубуса.

Они выскочили на задний двор фактории — прямо к мокрым сланцевым кручам, откуда вниз, на юг, уходил узкий конный тракт, ведущий к Вышеграду.

Сзади, в «Мокром корыте», уже орали егеря, гремели сапоги по дубовым плахам и рвались сухие арбалетные тетивы.

Но Каэль не оглядывался.

Он шел по трассе — седой, семидесятилетний старик с распоротой ногой и пергаментами Настоятеля за пазухой.

Старая жизнь — с её присягами, лилиями, проповедями и верой в Единого — осталась сзади, в вонючей грязи «Свиной Гати».

Впереди был Вышеград. Граф Моркар. И окончательный расчет, за который Каэль уже отдал все свои молодые года до последнего дня.

Глава 15

Глава 15. Сухая печать

Река Чёрная Мельница за мызой осталась позади, но её тухлый, въедливый дух висел над трактом ещё две версты. Здесь тракт упирался в Черный Плес — заброшенную сукновальню, разрушенную во времена выселения приграничных хуторов.

От сукновальни остался лишь каменный остов с провалившейся крышей да две дубовые чаши, в которых раньше вымачивали сукно в собачьем дерьме и моче. В одной из чаш застряла туша конского трупа — раздутая, с вытекшими глазами, пахнущая прокисшей кровью и сухим мелом.

Там они и взяли человека.

Это был не егерь Валька и не бродяга с «Свиной Гати». Узкоглазый, кряжистый мужик в кафтане из вываренной буйволовой кожи с медными накладками на локтях — гонец из конвоя личной канцелярии Вышеграда. Его лошадь сломала бабку на сланцевой осыпи, и гонец пытался дорезать кобылу коротким косарем, когда Серый сзади просто обрушил ему на затылок ясеневый комель.

Гонец лежал на земляном полу сукновальни, привязанный к столбу сукновального ворота воловьим поводком.

Серый сидел напротив на перевернутом ушате. Правая рука Серого — сломанная фогтом Вальком в «Мокром корыте» — висела на грязной холщовой косынке, подвязанной к шее. Рука внутри опухла и посинела, каждый шаг давался со скрежетом зубов, но левой рукой он привычно, с выверенной мужицкой аккуратностью проворачивал острие шила над малым углем, подожженным в черепке.

— Не жги, — проскрипел Каэль.

Он сидел на каменном уступе у дыры, где раньше вращалось колесо.

Левая нога, забитая в распоротый сапог, не чувствовала холода. Ожог от сулемы на боку, под давящей повязкой, больше не горел раскаленным железом — там поселилось тяжелое, неживое онемение, от которого по животу ползли сине-зеленые разводы гнили. Из-за чужой янтарной сферы, удерживавшей его распадающийся каркас, во рту непрерывно стоял сухой соленый вкус запекшейся крови.

Белая, сухая, как перекати-поле, пакля волос свисала на левый глаз. Ему было двадцать два года, но лицом, руками и треском в суставах он принадлежал старику, которому пора лежать в яме под терновым кустом.

Гонец пришел в себя.

Он не стал визжать. Его узкие, темные глаза без зрачков — не агатовые как у упыря, а обычные, человеческие, налитые сукровицей — метнулись по сукновальне, оценили сломанную руку Серого, сухую руку Брата Томаса и застыли на Каэле.

— Орденские... — выдохнул гонец. Голос его был твердым, со степным, твердым акцентом. — Выжатые. Из ячейки Томаса.

— Ты знаешь нас? — Томас сделал шаг из тени. Старый заплечный мастер Ордена казался высохшим скелетом, обтянутым войлоком.

Гонец сукровичной слюной плюнул на мокрые камни пола.

— Вас все знают, старик. Настоятель Ансельм за ваши головы триста марок выставил. И Великий Магистр... тоже.

Каэль не шелохнулся. Он только чуть плотнее сжал ясеневый костыль, лежавший на коленях.

— Магистр? — тихо переспросила Ирина, перебиравшая в углу свои склянки.

— Магистр, — гонец хмыкнул, скривив разбитые губы. — А вы думали, это Ансельм придумал? Вы думали, простой епископ-эконом может пять лет гонять обозы с сукровицей через пять застав и менять их на серебряные векселя Вышеграда?

В сукновальне стало тихо.

Только вода за стеной — Чёрная Мельница — ритмично и с глухим буханьем разбивалась о сланцевые пороги. Бух. Скрап. Бух.

Серый медленно опустил шило.

— Говори, — проскрипел Каэль. Голос его вырвался из сожженного горла с ледяным треском.

Гонец взглянул на тубус с веленовыми пергаментами, торчавший из-за пазухи Каэлева гамбезона.

— Вы таскаете эту бумагу, как дурачки со святыми иконками, — выдохнул привязанный. — Вы думаете, там компромат на Настоятеля? Там указания. Приказы из Главного Собора Новиграда. Из Канцелярии Ордена Единого.

— Ансельм подписывал, — отрезала Ирина.

— Ансельм подписывал то, что ему присылали скрепленным Большой Печатью Магистрата! — гонец подался вперед, насколько позволял поводок. — Великий Магистр... Святой Отец Иероним. Тот самый, который вас в Новиграде на коленях крестил и говорил, что вы — щит от гнили!

Каэль закрыл глаза.

Слова гонца не выбили из него ни слезы, ни проклятия. Внутри, где когда-то жила присяга Ордену, стояла тихая, абсолютно сухая пустота.

Великий Магистр Иероним. Старик с белоснежной бородой и добрыми, слезящимися глазами, который лично благословлял каждого послушника, отправляемого в приграничные ячейки. Тот самый Иероним, чьи проповеди о чистой крови и спасении человечества учили наизусть в подворьях.

— Иероним... — тихо проговорил Томас, и самшитовые четки в его левой руке с тихим треском развалились, шарики раскатились по мокрым камням. — Магистр...

— Он самый, — улыбка гонца была злой и сухой. — Вы думали, Орден воюет с Кланом Носферату? Орден и Клан — это две руки одного и того же тела, дураки! Клан держит Юг, Орден держит Север. А в середине — мыза, на которой вываривают людей, чтобы оба этих старика могли жить вечно!

— Вечно? — проскрипел Каэль.

— А ты думал, Иерониму сколько лет? — гонец уставился на Каэля. — Ему сто девяносто! Восемьдесят лет он на кафедре сидит! Он не на овсе да на молитвах держится, дед! Он пьет ту же очищенную сукровицу, что и граф Моркар в Вышеграде! Только Моркар берет ее в бочках с зеленой печатью, а Магистру везут опечатанные флаконы из чистой фаянсовой глины — с личной лилией Единого!

Серый поднялся с ушата.

Его сломанная рука висела плетью, но левой он сгреб гонца за отворот куньего воротника и вжал его затылком в столб.

— Ты врешь, тварь! — зарычал Серый. — Магистр... Святой человек! Он...

— Он мясник! — заорал гонец ему в лицо. — Самый главный мясник этой земли! Спроси у этого седого калеки! Он же сам видел котлы в Каменном Броде! Для кого эти котлы строили? Для Клана? Клану столько не надо! Котлы строили по чертежам Новиградской Академии! Для подворья Святого Лазаря! Для Иеронима!

Серый замер.

Пальцы его левой руки ослабли, выпуская воротник. Он медленно оглянулся на Каэля.

Каэль сидел неподвижно.

Перед его внутренним взором встали выпарные котлы в Старых копях. Укрепления из кованного железа. Точный, математический расчет канавок для слива жира и сукровицы. Не азиатская, дикая клановая работа. Новиградская ковка. Работа мастеров гильдии механиков, которых лично опекал Великий Магистр.

Пазл сложился.

Не было никакого «проникновения ереси». Не было «предательства барона Реннара». Барон Реннар был просто управляющим на отдаленной ферме. А Настоятель Ансельм — приказчиком, который следил за тем, чтобы убой скота проходил без лишнего шума и по графику.

Орден Единого не защищал людей от Клана Носферату.

Орден выкармливал их. Выращивал в деревнях, учил смирению, молитве и послушанию, чтобы в нужный момент согнать в загоны Каменного Брода или Вышеграда и переработать на омолаживающую сыворотку для высших священнослужителей и клановой знати.

Они были не воинами света. Они были пастушьими собаками, которые следили за тем, чтобы стадо не разбежалось из загона раньше времени.

— А Клан? — проскрипел Каэль. — Граф Моркар...

Гонец вытер окровавленный подбородок о плечо.

— Моркар — партнер, — сухо ответил он. — Они делят товар. Половина идет в Вышеград, половина — в Новиград. Но сейчас... сейчас у них раздор.

— Раздор? — Томас подался вперед.

— Магистр Иероним хочет согнать весь Каменный Брод за один раз, — гонец вытаращил глаза. — Ему нужна большая выварка. Для ритуала 'Великого Венца'. Он хочет запечатать границу намертво, чтобы Клан больше не мог получать сырье. А Моркар против! Моркару нужна постоянная торговля, сухой вес каждый месяц!

Гонец засмеялся — хрипло, уродливо.

— Понимаете вы, идиоты? Вы тащите эти пергаменты Моркару, а Моркар ждет их, чтобы шантажировать Иеронима! Он хочет заставить Магистра отдать ему Нижние Выселки! Вы не спасители! Вы просто две ночи тащили в засаленном тубусе чужую торговую гирю!

В сукновальне наступила оглушительная тишина.

Только Чёрная Мельница за стеной продолжала свой мерный, тупой стук. Бух. Скрап. Бух.

Ирина опустилась на сухой валун у стены, закрыв лицо окровавленными руками.

Серый стоял посреди помещения, глядя на свой фальшион. Клинок, которым он пять лет служил Ордену, казался теперь обычной ржавой полосой железа, предназначенной для забивания свиней.

— Все... — тихо проговорил Серый. — Всё ложь. От начала до конца.

— Всё ложь, — согласился гонец. — И вы сдохнете в этом овраге, как собаки, потому что вы никому не нужны. Ни Иерониму, ни Моркару.

Каэль медленно поднялся.

Ясеневый костыль со скрежетом уперся в щель между камнями. Рана от сулемы на боку не отозвалась болью — там давно всё выгорело. Только чужая янтарная жила в его запечатанном очаге тихо и ледяно зудела.

Ему было двадцать два года.

И он отдал сорок лет своей жизни за то, чтобы стать пастушьей собакой на скотобойне Великого Магистра.

Он подошел к привязанному гонцу.

Гонец взглянул на него. На это седое, сморщенное лицо с провалившимися глазницами, на белую паклю волос, на узловатые старые пальцы.

— Убей меня, дед, — спокойно сказал гонец. — Ты все равно ничего не изменишь. Великий Магистр сидит в Новиграде. Моркар сидит в Вышеграде. А ты сидишь в говне.

Каэль не стал вынимать нож.

Он просто сложил пальцы левой руки в жест Засова и коротко, без замаха, ткнул гонца двумя пальцами в точку под левым ухом.

Удар был бескровным.Гонец просто обмяк на поводке, глаза его закатились, вывалив узкие мутные белки. Сердце у него остановилось сразу — быстро и без боли.

— Зачем? — тихо проговорил Брат Томас.

Каэль вытер пальцы о полы своего драного гамбезона.

— Он сказал то, что нужно, — проскрипел Каэль. Голос его был совсем старческим — глухим, дребезжащим скрипом.

— И что теперь? — Серый поднял голову. В его глазах стояла дикая, зверская пустота. — Куда идти, Каэль? В Новиград? К Иерониму? Да у нас ни сил, ни людей! Нас Инквизиция на подступах к собору из самострелов завалит!

— Не в Новиград, — проскрипел Каэль.

— А куда? В Вышеград? К Моркару?

Каэль достал из-за пазухи тубус.

Взглянул на разбитую зеленую печать. На три лилии Единого, перевитые терновым венцом.

— В Вышеград, — сказал Каэль.

— Зачем?! — закричала Ирина. — Ты же слышал его! Моркар — такой же мясник! Он просто заберет эти бумаги и договорится с Иеронимом!

— Не договорится, — проскрипел Каэль.

Он сделал один шаг к выходу из сукновальни. Левая, негнущаяся нога волоклась по мокрому сланцу, но спину он держал ровно.

— Если Иерониму нужен 'Великий Венец'... — тихо проговорил Каэль, — а Моркару нужна сукровица... я отдам эти пергаменты не Моркару.

— Кому? — шепнул Томас.

Каэль оглянулся.

Из-под надвинутого капюшона блеснули его серые, замерзшие глаза.

— Низу, — сказал он.

— Низу? — не поняла Ирина.

— В Вышеграде есть Нижние Галереи, — проскрипел Каэль. — Там сидят те, кого не выварили до конца. Выжатые. Сектанты-расстриги. Беглые бродяги. Все, из кого Иероним и Моркар двадцать лет выцеживали сукровицу.

Серый замер.

— Ты хочешь... поднять Нижние Галереи?

— Я хочу зажечь Вышеград, — сказал Каэль.

Голос его звучал без пафоса. Без ненависти. В нем не было ни капли той пылкой орденской романтики, с которой он пять лет назад принимал меч в Новиграде.

Это был расчет. Простой, ледяной, ремесленный расчет человека, у которого забрали всё — молодость, имя, веру, друзей и само будущее — и у которого осталось только одно оружие.

Пергаменты Настоятеля с личной печатью Великого Магистра.

Если швырнуть этот документ в сухую солому Нижних Галерей — Вышеград вспыхнет за одну ночь. Вспыхнет так, что копоть от сгоревших вышеградских палат закроет солнце над Новиградом. И Иерониму с Моркаром придется делить не сукровицу в бочках, а собственные обгорелые кости.

— Вы можете уйти, — проскрипел Каэль, обращаясь к ячейке. — К Морским баронствам. Серый... Томас... Ирина. Уходите. У вас еще есть время.

Серый взглянул на свою сломанную руку. Потом — на фальшион, лежавший на камнях.

— А ты? — тихо спросил рубила.

— А я дойду до Нижних Галерей, — сказал Каэль.

Он не стал ждать ответа. Развернулся и вышел из сукновальни — в ледяной туман, в серо-бурый кисель Чёрной Мельницы, ведущий на юг.

Сзади раздались шаги.

Серый подхватил фальшион левой рукой, сунул его за пояс. Брат Томас взял под уздцы гнедого. Ирина молча вскинула на плечо свои тяжелые сумы с ядами.

Никто ничего не сказал.

Они пошли за ним. Четыре изгоя, четыре смертельно, уставшых калеки, у которых больше не было ни Ордена, ни Бога, ни дома.

Впереди был Вышеград — Главное гнездо Клана Носферату и место, где сходились все нити великой орденской скотобойни.

И Каэль шел туда, чтобы старой, быстро остывающей сталью поставить в этой истории последнюю, самую тяжелую точку.

Глава 16

Вода в Серых топях не замерзала, но от неё веяло таким глубоким, костяным холодом, будто под слоем бурого торфа и гниющих корней лежала вечная наледь. Мох-сфагнум казался обманчиво плотным, но стоило ступить на него сапогом, как ковёр из мокрой зелени прогибался, хлюпал, и сапог уходил в черную, маслянистую жижу по самую щиколотку.

Каэль сидел, прислонившись спиной к корявому, поломанному ветром стволу болотной березы.

Каждое дыхание вырывалось из его груди с сухим, свистящим клекотом. Правый бок, где запеклась и загноилась рана от вражеской пики, горел тяжелым, дергающим жаром. От гамбезона разило не просто мокрой шерстью и старым дегтем — от него несло застоявшейся сукровицей, тухлым мясом и сладковатой, тошнотворной вонью начавшегося распада. Под пропитанной сукровицей повязкой кожа распухла, посинела и покрылась мелкой, зудящей сыпью.

Ему было двадцать два года, но тело его, выжженное собственным жизненным резервом, принадлежало глубокому, перешагнувшему шестидесятилетний рубеж старику. Волосы над левым виском и вдоль затылка висели сухой, белой как перекати-поле паклей. Кожа на скулах провисла тяжелыми, желтоватыми складками, в которых навсегда въелась сажа и болотная грязь. Пальцы — узловатые, искривленные ревматизмом, с пожелтевшими, треснувшими ногтями — мертво сжимали ясеневый костыль. Движения давались с трудом: правое колено не гнулось, а в суставах рук при каждом повороте вспыхивала острая, колючая боль. Такова цена за магию, плата, собственные годы жизни.

Рядом, в трех шагах, на куче сухого вереска сидел Серый. Его сломанная рука была туго привязана к груди вываренным холстом, а левой он медленно и ритмично проводил бруском по кромке фальшиона. Швирк. Швирк. Швирк. На оселке оставалась темная, пахнущая сланцем и железом грязь.

Брат Линн стоял чуть дальше, укрывшись за чахлым кустом ракитника. Он непрерывно вглядывался в серое, висящее над осокой колыхание тумана. Мокрый воротник его кафтана подмок до самой шеи, с подбородка капала холодная водяная пыль.

Ирина подошла к Каэлю молча.

В правой руке она держала небольшую фаянсовую чашку, от которой веяло резким, химическим чадом — смесью сулемы, вываренного дёгтя и азотного купороса. В левой у нее был сложенный вчетверо кусок серого новиградского сукна и костяной шпатель.

Её лицо — сухое, исхудавшее, со следами въевшейся болотной копоти вокруг глаз — казалось высеченным из серого известняка. Губы были сжаты в узкую, бескровную черту.

— Снимай кафтан, — сказала она. Голос звучал сухо, без единой интонации.

Каэль не шелохнулся. Он только глубже натянул капюшон, пытаясь заслонить лихорадочно блестевшие глаза.

— Сам сниму, — проскрипел он. Голос проседал до дребезжащего, старческого хрипа.

— Снимай, сказалa, — Ирина опустилась перед ним на колени прямо в мокрый мох. Вода мгновенно пропитала её юбку, но она даже не вздрогнула.

Она не стала ждать. Её пальцы — цепкие, холодные, со сбитыми ногтями — грубо схватили полы его гамбезона и с треском рванули их в стороны. Сукно, присохшее к запекшейся гнойной корке, отошло от тела с мерзким, чавкающим звуком.

Каэль дернулся. Зубы его с оглушительным хрустом сжались, пробив нижнюю губу. Во рту проступил горячий, соленый вкус крови. Он попытался отвернуть лицо в сторону, уперевшись затылком в шершавую кору березы, чтобы она не видела, как дрожат его обвисшие щеки.

— Не крутись, — процедила Ирина.

В её движениях не было нежности. Она действовала с жесткой, почти злой въедливостью скотовода, обработавшего не один десяток паршивых овец.

Она поднесла к ране суконный ветошь, обильно смоченный сулемой.

Едкий раствор упал на открытое, воспаленное мясо.

Под сукном мгновенно зашипело. Воспаленная плоть поддалась химическому ожогу, свернувшись серовато-желтыми хлопьями. Из глубины раны выплеснулся сгусток густого, горячего гноя, смешанный с сукровицей.

Тело Каэля окаменело.

Его пальцы с нечеловеческой, судорожной силой въелись в мокрый мох, вырывая с корнем стебли вереска и забивая черную болотную грязь под пожелтевшие ногти. Спина выгнулась дугой, мышцы на животе превратились в жесткие, вздувшиеся узлы. Из его сжатого горла не вырвалось ни крика, ни стона — только низкий, прерывистый, животный хрип, похожий на звук, с которым из глубокого колодца вытягивают ржавое ведро.

По сморщенному, покрытому глубокими бороздами лоб пробился крупный, холодный пот. Он стекал по бровям, въедался в щели вокруг глаз и капал на заскорузлый воротник.

Ирина не остановилась. Она взяла костяной шпатель и с силой, с нажимом выскребла из глубины раны оставшиеся сгустки мертвой ткани.

— Ты сдохнешь, Каэль, — тихо, но со злым, дерганым нажимом проговорила она, не поднимая глаз. Пальцы её, перемазанные гноем и раствором сулемы, туго натягивали свежую полосу сукна вокруг его ребер. — Не в бою с упырями. Не от меча. Ты просто однажды не встанешь с этого дерьма, потому что в тебе ничего не осталось. Ты выпит.

Каэль тяжело, со свистом втянул через нос холодный болотный воздух. Его грудная клетка поднялась с сухим хрустом.

— Встану, — выдохнул он, не поворачивая головы.

— Заткнись, — отрезала Ирина.

Она рванула узел бинта с такой силой, что Каэль снова захлебнулся собственным дыханием. Из его носа текла узкая струйка темной, густой крови.

Ирина встала. Она не стала вытирать руки о свитку. Подошла к краю торфяной лужи, опустила ладони в ледяную, черную воду и долго, тщательно оттирала пальцы от сулемы и гноя, не обращая внимания на то, как синеет кожа под ногтями.

Разговор оборвался.

Никто больше не произнес ни слова.

Ночь спустилась на Серые топи не разом, а просочилась сквозь туман плотным, свинцовым саваном.

Укрытие устроили в промоине под навесом из нависавшего торфяного пласта и поваленного бурелома. Огонь разводить не стали — Брат Линн наскреб лишь кучку сухих сосновых шишек и накрыл их куском дерна, чтобы едва тлеющие угли давали хоть немного тепла, но не выбрасывали вверх ни искры, ни дыма.

Одежда на всех была мокрой. Она не сохла в этой сырости, а просто остывала, превращаясь в тяжелые, ледяные чехлы.

Спали по очереди. Первым у входа в промоину лег Серый, положив здоровое плечо на фальшион. Линн сидел у воды, поджав колени к подбородку и положив на них короткий косарь.

Туман сгущался. Он стлался над осокой густым, молочным киселем, затапливая низины и скрадывая очертания деревьев в десяти шагах. В этой тишине исчезли все обычные болотные звуки: не трещали ночные птицы, не всплескивала в окнах воды мелкая рыбешка, не шуршали в камышах водяные крысы.

Тишина стала тяжелой, звонкой, как натянутая медная струна.

Серый открыл глаза первым.

Он не сделал резкого движения. Просто его здоровый локоть едва заметно сместился, пальцы левой руки легли на рукоять фальшиона.

Брат Линн у воды медленно пригнул голову, въедаясь взглядом в белесую муть тумана.

Причина была не в звуке. Его не было.

Исчез сам запах болотной гнили. Ветер, тянувший с севера, принес едва уловимую, чужеродную примесь: дух сырой, недубленой юфти, собачьего жира, которым смазывают арбалетные тетивы, и слащавый, кислый запах немытого человеческого пота, застрявшего в толстом сукне.

На мху у края промоины, в трех саженях от укрытия, тихо, едва слышно хлюпнула вода.

Кто-то вытащил сапог из глубокого ила. Слишкой осторожно, слишком выверено для дикого зверя.

— Следопыты, — едва слышно прошелестел Брат Линн, даже не повернув головы.

— Орденские, — добавил Серый. — По следам шли. Из Канцелярии.

Они не стали кричать. Не было никаких боевых кличей, никакого орденского пафоса.

Серый поднялся из грязи бесшумно, точно серый лесной дух. В его левой руке фальшион смотрел острием вниз, параллельно бедру.

Из тумана вынырнула первая фигура.

Не упырь. Не слуга барона Реннара.

Человек в короткой куртке из вываренной воловьей кожи поверх суконного кафтана. На голове — плотно надвинутый суконный шлик, закрывавший уши. В руках — короткий охотничий арбалет с прижатым к ложу трехгранным болтом. Охотник из новиградских инквизиторских егерей.

Следопыт даже не успел вскинуть ложе.

Линн шагнул из камышей. Его косарь вошел егерю под подбородок — быстро, без замаха, с сухим, плотным «чпок». Сталь пробила мягкие ткани, пробила нёбо и уперлась в затылочную кость.

Егерь не закричал. Он лишь коротко, глухо крякнул, арбалет выскочил из его пальцев и тихо упал в черную, болотную, воду. Линн подхватил падающее тело за отвороты куртки и мягко опустил его в темную воду оврага, чтобы не было громкого всплеска.

Но сзади, из молочной гущи тумана, уже выдвигались еще трое.

— Взяли одного! — рявкнул хриплый голос из темноты. — Здесь они! В промоине!

Второй егерь успел спустить курок.

Твинг!

Короткая арбалетная стрела со свистом рассекла туман и вонзилась в завалинку из бурелома над самой головой Каэля, выбив сноп сухой коры и мелкой хвои.

Серый метнулся вперед.

Несмотря на сломанную руку, он двигался с тяжелой, зверской быстротой матерого рубаки. Он не пытался фехтовать. Он просто врезался своим здоровым плечом в грудь второму следопыту, сбивая его с ног и увлекая за собой в грязную торфяную жижу.

Они покатились по ковру из мха.

Егерь пытался выхватить из-за пояса широкий тесак, но Серый налег на него всем весом, въедаясь пальцами левой руки в его горло. В темноте раздался сухой, трескучий хруст кадыка, смешанный с бульканьем болотной воды, заполнявшей разинутый рот нападавшего.

Третий егерь — рослый мужик с заросшим черной бородой лицом — выхватил из-за спины охотничью рогатину и бросился на Линна.

Сталь звякнула о сталь. В узком пространстве между березовыми стволами бой был коротким, вязким и грязным. Сапоги скользили по размокшей глине, люди падали на колени, вымазываясь в черной маслянистой жиже, вырывая руками пучки осоки и пытаясь достать друг друга железом в упор.

Каэль попытался подняться.

Ясеневый костыль выскользнул из его сухих, дрожащих пальцев. При попытке перенести вес на негнущуюся левую ногу раненый бок отозвался такой дикой, ослепляющей вспышкой боли, что перед глазами снова поплыли зеленые, налитые сукровицей круги.

Он не мог встать.

Сморщенная кожа на его лице натянулась, из носа снова потекла темная кровь.

Каэль закрыл глаза. Внутренний его очаг — пустой, иссушенный — отозвался ледяным уколом.

Сфер не было. Магии не было. Оставались только остатки физической силы в старых, искалеченных руках.

Каэль нащупал в грязи у колена тяжелый, облепленный глиной кусок сланца.

Четвертый егерь — прорвавшийся сквозь ракитник — уже замахивался короткой сулицей, метив в спину Брату Линну, который боролся с бородачом.

Каэль не стал кричать.

Он изо всех сил — на одном лишь упрямстве и старой мышечной памяти — швырнул кусок сланца следопыту в лицо.

Тяжелый камень попал егерю прямо в висок. Переносица мерзко хрустнула, следопыт пошатнулся, выронив сулицу, и этого мгновения Линну хватило.

Линн развернулся на пятке и коротким, диагональным ударом косаря снес бородачу полчерепа вместе с суконным подшлемником.

Черная, густая кровь брызнула на мокрый мох, перемешиваясь с болотной водой.

Все закончилось так же быстро, как и началось.

Туман снова сомкнулся над промоиной. В воздухе висел только тяжелый, парной дух свежей человеческой крови, выбитого из болота метана и мокрого сукна.

На полу укрытия лежали три трупа егерей.

Серый сидел у воды, тяжелой левой рукой оттирая с лица черную болотную грязь, перемешанную с кровью убитого им следопыта. Его сломанная правая рука висела на холщовой косынке, подвязанной к шее, но он даже не стонал.

Линн вытирал косарь о полы кафтана мертвеца.

Ирина наклонилась над первым убитым, вытряхивая содержимое его кожаной сумы прямо на сухой вереск.

Вывалились две пайки сухой солонины, кованое огниво и пачка пергаментов, запечатанных сургучом.

Не зеленым.

Печать на пергаментах была из темного, почти черного воска. На ней отчетливо проступал герб: двуглавый змей, обвивающий перевернутую чашу.

Знак Клана Носферату.

Линн поднял пергамент, поднес к глазам в тусклом свете едва тлеющих углей.

— Это не орденские, — тихо проговорил он. Голос звучал без удивления — лишь с глухой, застарелой усталостью. — Это факторийные егеря. У них подорожная от Вышеградской Палаты.

— Но шли они с севера, — добавил Серый, не поднимая головы. — От застав Канцелярии.

Томас опустился на колени рядом с Каэлем. Старый мастер казался совсем высохшим, его пробитая рука под войлоком уже не двигалась.

— Они соединились, — тихо сказал Томас. — Орденские патрули и вышеградские егеря. Настоятель и граф Моркар работают в пару.

Каэль молчал.

Он лежал, прислонившись спиной к березе. Белая пакля волос свисала на его сморщенное, побитое жизнью лицо.

Ему не нужны были авторские выводы. Не нужны были слова про то, что кольцо сжимается.

Он видел это сам.

С севера их гнала Канцелярия Ордена Единого, желавшая вернуть свои сургучные ведомости и зачистить свидетелей. С юга им навстречу шли егеря Клана Носферату, защищавшие свои выпарные мызы и торговые векселя.

Два огромных, прожорливых жернова, между которыми они оказались, начали вращаться в одну сторону.

— Надо уходить, — сказал Серый, поднимаясь с вереска. — На крики и шум драки через полчаса придут остальные.

Линн торопливо собрал пайки солонины и сунул их в свою суму.

Ирина подошла к Каэлю.

Она не стала помогать ему вставать. Просто взяла его ясеневый костыль и вложила в его сухие, узловатые пальцы.

Их взгляды встретились на секунду.

В её серых, глубоко запавших глазах не было ни проклятий, ни слез. Там была сухая, злая решимость женщины, которая знает, что этот седой калека всё равно сделает свой следующий шаг — даже если его ребра треснут от сулемового ожога, а негнущаяся нога подвернется на первом же камне.

А в его взгляде остался лишь ледяной, застывший пепел.

Каэль сжал деревянную ручку костыля.

Он не сказал ни слова.

С трудом, с сухим, хрустящим звуком в суставах, он перенес вес тела на костыль и заставил себя подняться из мокрого мха.

Они пошли дальше — глубже в Серые топи, в сырую, пахнущую снегом и гнилью темноту, туда, где за грядой холмов их ждал Вышеград и окончательный, тяжелый расчет.

Глава 17

Мох-сфагнум под ногами не пружинил. Он проседал бесшумно, точно намоченное в жиру сукно, и через щели между стеблями сразу выпирала черная, маслянистая вода. От нее разило болотным газом, вымоченной в извести овечьей шерстью и старым, слежавшимся торфом.

Каэль шел, перенося вес тела на ясеневый костыль. Дерево уходило в мох на два пальца, упиралось в скрытые под водой сланцевые плиты и выходило обратно с сухим, чавкающим звуком.

Каждый шаг давался тяжело. Негнущаяся левая нога, забитая в распоротый по шву и перетянутый бечевкой сапог, цеплялась за вересковые кочки. Под давящей повязкой на правых ребрах, где запеклась сулемовая рана, сидело густое, плотное онемение. Оно больше не жгло раскаленным железом, но отдавало в пах и под мышку тупым, тягучим давлением — будто под кожей разбухал тяжелый, налитый свинцовой сукровицей жгут.

Ему было всего двадцать два года, но в черной, болотной воде отражалось лицо старика. Из-под надвинутого капюшона в такт его медленным шагам, на мокрый лапник крупными каплями стекал пот. Кожа на скулах провисла глубокими, сухими бороздами. Волосы вдоль левого виска висели сухой, белой как луковое перо паклей. Пальцы на ручке костыля казались выточенными из темного, высохшего на солнце комля: узловатые суставы выпирали, ногти пожелтели и потрескались, а на тыльной стороне ладони темнели крупные печеночные пятна.

А за его спиной, молча двигалась Ирина.

Серый шел первым, опираясь здоровой рукой на ясеневую палку. Его сломанная правая рука была туго примотана к животу вываренным холстом, под кафтаном на груди застрял душный запах старого пота и костной муки. Брат Линн держался справа, непрерывно поворачивая голову и держа косарь наготове. Замыкала ход Ирина. На ней была грязная, подмокшая до самых колен свитка, из-под которой виднелись юфтевые сапоги, облепленные бурой болотной тиной.

Серый остановился первым.

Он не стал поднимать руку. Просто его правое плечо дёрнулось, сапог замер на половине шага, не опустившись на вересковую кочку.

— Встали, — тихо проговорил он. Голос просел до хриплого, едва слышного шепота.

Каэль остановился, опираясь на костыль. Рука на гладком дереве задрожала меленькой, мелкой дрожью.

— Что там? — проскрипела Ирина, подступая к нему вплотную. От неё пахло дегтем, сухой мятной травой и пережженным купоросом.

Серый наклонился к самому мху.

В трех шагах перед ним, на белесом ковре сфагнума, темнел след. Не человеческий сапог с широким каблуком и не подкованная подошва орденского егеря. Это был узкий, длинный отпечаток голой стопы с длинными, глубоко ушедшими в торф пальцами. Вода в отпечатке не мутилась. Мох вокруг не был смят или разорван — его словно срезали бритвой на ширину ладони, не потревожив сухих верхних стеблей.

Рядом, на низкой ветке болотной ракиты, висел обрывок сукна. Не серый новиградский холст, а тонкая, плотная юфть цвета выдержанного вина. На срезе ветки темнела капля. Она не сохла на ледяном ветру, но и не стекала на мох. В воздухе над ней висел тонкий, едва уловимый дух холодной мятной травы, сухой селитры и застоявшейся озонной пыли.

— Не егеря, — сказал Серый. — И не Валек.

— Клан, — проскрипел Каэль. Голос вырвался из горла с сухим, деревянным хрустом.

— Высшие, — поправил Брат Линн, вытирая мокрый нос тыльной стороной митенки. — Чистокровные. Они не бегают по болоту, Каэль. Они идут по следу так, будто по настилу в своем замке шагают.

Тишина в Серых топях изменилась.

Исчез даже тот легкий, шуршащий шорох, с которым ледяная водяная пыль оседала на осоку. Перестала капать вода с березовых веток. Воздух стал плотным, звенящим, как сухой пергамент, который натянули на барабан перед выстрелом.

— Надо менять ход, — Линн указал косарем на восток, где среди тумана угадывалась осыпь черного сланца. — Уйти в канавы. Там вода глубже, след заплывет за десять вздохов.

— Каэль не пройдет канавы, — отрезала Ирина. Она даже не взглянула на Каэля, но её рука в драной кожаной митенке жестко, до боли въелась в его плечо под гамбезоном. — У него нога не гнется. Он в первой же яме останется.

Каэль молчал.

Он попытался сделать шаг вперед, но левое колено отозвалось сухим, щелкающим треском. Опухшая стопа в распоротом сапоге соскользнула с верескового корня, и он повалился бы лицом в грязь, если бы Ирина не удержала его за отворот кафтана.

— Держись, паскуда, — зашипела она ему прямо в ухо. Ей пахло горелым дегтем и холодным потом. — Не смей валиться.

Нападение произошло без крика, без хруста ломающихся веток и без шума арбалетной тетивы.

Туман перед ними просто раздался в стороны, точно его разрезали широким лезвием.

Первый упырь вынырнул из белесой мути слева. На нем не было плаща или войлочного балахона — только узкий, сшитый по фигуре дублет из черной, хорошо выделанной юфти и серебряные налокотники. Его лицо — выточенное из слоновой кости, без единой морщины, с бескровными губами-ниточками — казалось абсолютно недвижимым.

Он не бежал. Он скользил над мхом с такой скоростью, что воздух за его спиной схлопывался с сухим, свистящим, хлопком.

Серый попытался подставить фальшион.

Его левая рука — единственная здоровая — рванула клинок снизу вверх, метив упырю в пах. Но скорость чистокровного была иной. Упырь даже не стал отбивать сталь. Слитным, едва уловимым движением он проскользнул под лезвием, его рука в кожаной перчатке с длинными стальными накладками на пальцах ударила Серого прямо в левое плечо.

Хрясь!

Раздался сухой, трескучий звук ломающейся кости. Серый закричал — коротко, со свистом выдохнув из легких воздух, — фальшион выскочил из его пальцев и с глухим стуком упал в мокрый сфагнум.

Упырь не остановился. Вторым ударом — сверху вниз, обухом стальной перчатки — он обрушился на затылок Серого.

Рубила повалился ничком в маслянистую жижу. Его тело дважды судорожно дернулось, из разинутого рта выплеснулся сгусток черной, перемешанной с торфом крови. Упырь опустил сапог ему на лопатку, готовый сломать позвоночник третьим движением.

Второй чистокровный возник на кочке перед Братом Линном.

Он стоял молча, опустив длинный тонкий клыкач без гарды. Его прозрачные желтоватые глаза без зрачков фиксировали каждое движение Линна с сухой, механической точностью. Линн замер, подняв косарь, но не смея сделать шаг — он понимал, что лезвие клыкача войдет ему в горло раньше, чем он успеет сместить локоть на полпальца.

Каэль видел всё.

Он стоял, опираясь на ясеневый костыль. Правый бок горел тупой, тяжелой болью. Левая нога не держала.

Второй шаг упыря — и он сломает Серу шею.

«Всё», — пронеслось в его затылке.

У него не было времени на фехтование. Не было сил на стальной бой. Без магии они все останутся в этом болоте через пять вздохов.

Каэль сунул левую руку во внутренний карман гамбезона.

Пальцы — узловатые, старые, с пожелтевшими ногтями — нащупали на дне сумы некрупный, тяжелый предмет.

Янтарная сфера. Последняя из тех, что были взяты на подворье в Новиграде.

Стекло сферы было холодным, гладким, с глубокой внутренней трещиной, сквозь которую просвечивал сухой золотистый свет запечатанной жилы.

Каэль сжал сферу в кулаке.

Сжал с такой силой, что хрупкое стекло треснуло. Мелкие, острые осколки впились в старую, сморщенную кожу ладони, пробив ее до сукровицы.

Хрусть.

Чужая, концентрированная магия Ордена хлынула из разбитого сосуда прямо в его разорванные жилы.

Первым ощущением была не молодость. И не легкая, звенящая сила, о которой пишут в гримуарах Академии.

Первым ощущением был дикий, иссушающий мороз, ударивший в глубокую пустоту за его ребрами.

Каэль почувствовал, как огромная часть высвобожденной энергии сферы — почти вся она без остатка — мгновенно ушла куда-то в глубину его выпитого тела. В его личный жизненный резерв.

Его резерв — тот самый очаг, который раньше вмещал три или четыре года жизни, — был высохшим, растрескавшимся колодцем. Сила сферы рухнула в эту сухую яму, точно ведро воды, вылитое на раскаленный сланец.

Внешне не изменилось ничего.

Его руки остались старыми, сморщенными, с коричневыми печеночными пятнами. Волосы над левым виском не потемнели — они так и висели сухой, белой паклей. Спина осталась согнутой, а лицо — лицом шестидесятилетнего старика, источенного болезнями и сулемовым ожогом.

Чужая магия не вернула ему молодость. Она просто заполнила часть пустой сухой ямы внутри.

И только потом — когда резерв проглотил большую часть силы — крошечный, ничтожный остаток высвободившейся энергии просочился наружу, в его физическую плоть.

Каэль почувствовал, как в ране под ребрами прекратился распад. Сладковатая, тухлая вонь перестала проникать в горло. Кровотечение из зашитых жил замедлилось, превратившись в редкую, густую каплю. Дыхание стало ровнее — легкие перестали клекотать при каждом выдохе, а боль в затылке отступила, сменившись тяжелым, плотным онемением.

Он не стал здоровым. Он не стал бессмертным.

Он просто получил возможность сделать то, что должен был сделать сейчас.

Каэль выпустил костыль.

Ясеневое дерево с глухим стуком упало в мокрый мох.

Каэль сделал шаг вперед. Левая нога — распоротая, опухшая — коснулась мха ровно, без дрожи.

Первый упырь — тот, что стоял на лопатке Серого, — повергнул голову. В его прозрачных желтых глазах проступило не удивление, а сухой, профессиональный интерес. Он узнал этот запах. Запах свежевскрытой орденской сферы.

Упырь оттолкнулся от тела Серого и рванулся к Каэлю.

Скорость его была невероятной. Загнутый клыкач в его правой руке превратился в узкую, блестящую полосу, метившую Каэлю прямо в сухую, незащищенную шею.

Каэль не стал уворачиваться. У него не было скорости, чтобы уйти от такого удара.

Он сделал короткий, экономный шаг вправо, пропуская остриё клыкача в локте от своего кафтана, и нанес прямой, короткий удар левой рукой с разбитой сферой прямо в грудь упыря.

Не сталью. Сжатием.

Короткий, концентрированный кинетический импульс, высвобожденный из остатков силы сферы, хлопнул на расстоянии пальца от чешуйчатого дублета чистокровного.

Хлоп!

Звук был похож на щелчок лопнувшей на морозе сухой доски.

Вороненная кожа дублета на груди упыря вогнулась внутрь вместе с ребрами и грудиной. Черная, как деготь, кровь брызнула из его рта и носа, заляпав Каэлю седую прядь волос. Тварь отшатнулась назад, споткнулась о вересковую кочку и повалилась в торфяную яму, судорожно загребая руками болотную жижу.

Каэль не остановился.

Он шагнул к второму упырю — тому, что держал Брата Линна.

Но второй чистокровный не стал атаковать.

Он застыл на своей кочке, переведя желтые глаза с бьющегося в судорогах сородича на Каэля. Взгляд его был холодным, оценивающим. Он видел сморщенную кожу Каэля, видел его белую паклю волос, видел, как тяжело поднимается его грудная клетка под гамбезоном.

Упырь понял всё.

Он понял, что перед ним не всемогущий маг Ордена, а выжатый калека, который только что сжег последнюю сферу ради одного-единственного удара. И что второй такой удар просто разорвет его выпитое сердце прямо в грудной клетке.

Но рисковать упырь не стал.

Чистокровные Клана не умирали ради чужого азарта.

Второй упырь сделал медленный шаг назад, растворяясь в белесой гуще тумана. Через два вздоха на том месте, где он стоял, остался лишь слегка примятый мох да едва уловимый запах холодного озона.

Бой окончился.

Каэль стоял у березового ствола.

Остаток силы из сферы иссяк. Раненый бок снова ответил тупым, тягучим давлением. Дыхание стало тяжелым, со свистом.

Он не помолодел. Кожа на руках оставалась сухой, покрытой печеночными пятнами, а левое колено снова налилось свинцовой болью.

Он медленно нагнулся, поднял из грязи свой ясеневый костыль и опирался на него обеими руками, чтобы не соскользнуть в болотную яму.

Ирина уже была у Серого.

Она перевернула рубилу на спину, судорожно расстегивая полы его кафтана. Левое плечо Серого было раздроблено — кость торчала из-под рваного сукна сухим, окровавленным осколком. Рубила стонал — глухо, сквозь сжатые зубы, выплевывая на мох черные сгустки запекшейся крови.

Брат Линн стоял у края оврага, подбирая фальшион Серого. Его руки в кожаных перчатках дрожали.

Ирина закончила перевязку, поднялась из мха и повернулась к Каэлю.

Она смотрела на него долго. Внимательно.

Её серые, глубоко запавшие глаза сканировали его лицо, его белую паклю волос, его согнутую спину, его сморщенные, старые пальцы, впившиеся в ручку костыля.

Она видела, что сфера не вернула ему двадцатилетний возраст. Она видела, что он остался тем же шестидесятилетним стариком с выпитым телом и распадающимися жилами.

— Сколько? — тихо спросила она. Голос звучал сухо, без единой эмоциональной ноты.

Каэль вытер кровь с губы тыльной стороной ладони.

— Полгода, — проскрипел он. — Может... четыре месяца.

Ирина застыла.

Она поняла. Поняла, что его личный резерв — тот самый очаг, который держал его на этом свете, — практически уничтожен. Сфера заполнила лишь крошечную щель в этой сухой яме, дав ему запас жизни еще на три или четыре месяца. Не больше.

Она ничего не сказала.

Не было проклятий. Не было слез. Не было сухих орденских молитв.

Ирина просто повернулась к Серому, подхватила его под здоровую руку и помогла подняться из мокрого мха.

— Дальше идем ночью, — тихо проговорил Брат Линн, вытирающий клинок о сукно кафтана убитого упыря. — Днем спрячемся в сланцевых каменоломнях. У них на нас два чистокровных вышли. Если пойдем днем — нас снимут с хребта за три версты.

Томас — молчавший весь бой — кивнул. Старый заплечный мастер казался окончательно высохшим, его пробитая рука висела вдоль тела мертвой плетью.

— Ночью, — согласился Томас. — Клан не ждет, что мы пойдем в темноте через выработки.

Они собрали вещи.

Линн забрал кавалерийский самострел и две пайки сухой солонины из сумы убитого упыря. Ирина затянула давящую повязку на плече Серого, заставив рубилу сжать зубы до хруста.

Каэль стоял у березы, выжидая, пока они закончат.

Ирина подошла к нему перед самым выходом.

Она не стала спрашивать, как он себя чувствует. Не стала трогать его раненый бок.

Она просто наклонилась, взяла ремень его кожаной сумы, в которой лежал тубус с пергаментами Настоятеля, и ровно, без суеты затянула пряжку на три отверстия туже. Чтобы сума не болталась при ходьбе и не била его по сломанным ребрам.

Каэль не сказал «спасибо».

Ирина не оглянулась.

Они двинулись дальше — в густеющий, пахнущий ледяной водой и снегом ночной туман Серых топей.

Победы не было.

Они просто отбились от первой пары чистокровных. Но за их спинами оставался Клан Носферату, пославших за ними не простых егерей, а древних охотников. А впереди — за грядой сланцевых холмов — лежал Вышеград и окончательный, сухой расчет, до которого у Каэля оставалось всего четыре месяца его быстро остывающей жизни.

Глава 18

Туман над оврагом у Забытой Вальницы не шевелился. Он висел между стволами вымокшего ольхача тяжелой, серой пеленой, от которой разило прелым листом, мокрым дерном и кислым духом застоявшейся болотной воды.

Ячейка шла в сумерках. Серый, прижимая к животу сломанную и туго перетянутую вываренным холстом правую руку, спотыкался на каждом корне. Брат Линн держался чуть впереди, нажимая на косарь и непрерывно прислушиваясь к сырому шуршанию камышей. Ирина шествовала замыкающей. Её суконная свитка вымокла до колен, а на подбородке заскорузла черная корка грязи. Каэль двигался следом, тяжело упираясь на ясеневый костыль, каждый шаг давался ему с сухим хрустом в левом колене, а раненый бок горел тугой, застарелой ноющей болью.

Наемники Клана выскочили из ивняка без рога и без оклика.

Трое. Мужики в коротких куртках из вываренной бычьей кожи, с узкими подгородными клыкачами и тяжелыми двухрядными самострелами.

Бой вышел тесным, грязным и коротким. Серый, зарычав, сбил первого с ног здоровым плечом, повалившись вместе с ним в размокший суглинок и въедаясь пальцами в горло нападавшего. Линн успел достать второго косарем в пах, но третий — кряжистый наемник с рваным ухом — взвел самострел прямо перед лицом Ирины.

Брат Томас перехватил его.

Старый заплечный мастер Ордена шагнул вперед без крика. Его высохшая, полупарализованная правая рука висела плетью, но левой он слитным, тяжелым движением всадил свой плотницкий топор наемнику под вздернутый подбородок.

Сталь вошла в горло, пробив нёбо. Но наемник успел спустить тетиву.

Тяжелый трехгранный болт ударил Томаса в грудь с сухим, плотным хрустом.

Металл пробил суконный кафтан, вошел между ребрами и со страшным треском застрял где-то у самого позвоночника. Томас пошатнулся, но не упал. Он уперся ногами в глинистый откос, навалился всем весом на топор, загоняя лезвие глубже в шею врага, пока наемник не захлебнулся собственной кровью и не рухнул ничком в овраг.

Серый добил своего сапогом. В ивняке снова стало тихо.

Томас стоял, опершись плечом о ствол вывороченной ольхи. На его сером, заострившемся, лице не было страха. Из-под рваного сукна кафтана, вокруг торчавшего из груди деревянного древка болта, мелкими, частыми пузырями толкалась темная, пенистая кровь. При каждом выдохе из раны со свистом вырывался холодный воздух.

Линн подскочил к нему, попытался подхватить под локоть, но старик медленно отрицательно качнул головой.

— Не надо... — прохрипел Томас. Голос его тонул в сухом, пузырящемся клекоте. — Легкие... пробиты. Не донесете.

Каэль подошел ближе, втыкая костыль в мягкую глину.

Томас опустился на колени прямо в мокрый мох. Его пальцы, перемазанные черной грязью и кровью, судорожно хватались за вересковые стебли. Левая нога подогнулась, старик завалился набок, но Серый успел подставить здоровое плечо, придерживая его у ствола ольхи.

— Слышите... — Томас заставил себя выпрямить шею. Глаза его, мутные, налитые кровью, остановились на Каэле. — Не в Топи... В Вальницу. Старая известь.

— Что в извести? — тихо спросила Ирина, опускаясь рядом и пытаясь прижать пальцами края рваного сукна на его груди. Кровь текла сквозь ее скрюченные пальцы, вымывая из-под ногтей болотную грязь.

— Шкатулка... — выдохнул Томас. И из его рта вместе со словом вывалился сухой, запекшийся сгусток. — Моя. Двадцать лет... складывал. С каждой хоругви... по штуке. Для себя держал... На старость.

Он коротко, уродливо оскалился — беззубым, окровавленным ртом.

— А достанется... вам. Потребите... ублюдки.

— Где в Вальнице? — проскрипел Каэль.

— Третий аршин... от ворот. Под просевшим подполом. Плита с крестом... выбить долотом.

Томас сделал последний глубокий вдох. Грудная клетка его поднялась с тяжелым, ломающимся хрустом. Пальцы левой руки, сжимавшие топор, медленно расправились, выронив рукоять в мокрый сфагнум. Голова старика уткнулась подбородком в заскорузлый воротник, глаза застыли, уставившись в серую гущу тумана.

Никто не произнес молитвы. Никто не сотворил орденского креста.

Каэль наклонился, протянул сморщенную, старую руку и положил пальцы на шею Томаса. Пульса не было. Сосуд под сухой кожей был мертв и холоден. Каэль продержал пальцы на его кадыке чуть дольше, чем требовалось, затем медленно снял с пояса старика кожаный чехол с оселочным камнем и сунул себе за пазуху.

Ирина посмотрела на Каэля. В её серых, провалившихся глазницах стоял лишь сухой, тяжелый пепел. Она ничего не сказала.

Линн взвалил тело Томаса на плечи, и ячейка двинулась к остову Забытой Вальницы.

От Вальницы осталась лишь россыпь дикого сланца да завалившийся каменный свод печи для обжига извести. Внутри разило старой гашеной известью, прелым птичьим пометом и вымороженным мышиным гнездом.

Искали долго.

Серый одной левой рукой отваливал тяжелые, покрытые сухим лишайником пласты сланца. Линн скреб косарем сухую, спрессованную известь у фундамента третьей арки. Известь крошилась с сухим, пыльным треском, забиваясь в нос и глаза, вызывая тяжелый, надрывный кашель.

Каэль сидел на обломке заслонки, положив костыль на колени, и следил за движениями Линна. Раненый бок горел тупой, пульсирующей, болью.

— Здесь, — прорычал Линн.

Под плоской сланцевой плитой, закрытой слоем слежавшейся золы, темнела ниша. В нише лежал сверток из вываренной, пропитанной дегтем и конским салом кожи.

Серый сдернул кожу.

Под ней оказалась тяжелая, кованая дубовая шкатулка. Дерево почернело от времени, железные накладки по углам покрылись глубокой, шершавой ржавчиной. На засаленной крышке все еще висел старый новиградский замок с выбитой лилией.

Линн без лишних слов сбил замок одним коротким ударом обуха топора.

Крышка откинулась с сухим, визгливым скрипом.

Из нутри разило застарелым сукном, оружейным салом, высушенной мятой и глубоким, озонным холодом.

На дне шкатулки, уложенные в ячейки из суконных обрезков и переложенные пожелтевшими листами новиградских податных ведомостей, лежали сферы.

Их было девять.

Разные. Небольшие янтарные шарики с смутными, помутневшими внутренними жилами — обычный запас младших братьев; две крупные стеклянные сферы из темно-зеленого новиградского хрусталя, наполненные густым, как деготь, светом; и одна — лежала на самом дне в замшевом мешочке.

Каэль вытащил её.

Сфера была размером с кулак взрослого мужика. Смоляно-черная, из древнего сланцевого стекла, тяжелая, как кусок свинца. Внутри неё не было видно света — но когда Каэль сжал ее своими сморщенными, узловатыми пальцами, из глубины сосуда в его ладонь ударил такой дикий, ледяной холодок, что у него перехватило дыхание.

Личный резерв Томаса. Высшая сфера Канцелярии, которую старый заплечный мастер берег на случай, если придется выкупать собственную шкуру перед Инквизицией.

— Бери, — сказала Ирина. Голос её был тихим и сухим. Она села на корточки перед шкатулкой, не касаясь остальных сфер. — Серу нужна небольшая, чтобы плечо затянулось. Линну — чтобы ноги держали. Тебе нужна эта.

— Она большая, — проскрипел Каэль.

— Бери, сказалa, — отрезала Ирина. Её рука в драной перчатке ткнула его в плечо. — Ты еле дышишь. Ты до Вышеграда не дошагаешь.

Серый молча взял одну из зеленых хрустальных сфер, зубами сорвал защитный сургучный клапан и прижал стекло к пробитому плечу. Линн забрал две янтарные.

Каэль остался сидеть у сланцевой стены с черной сферой в руке.

Он не стал давить стекло сапогом.

Каэль поднял сферу к губам, зубами выдрал кованую медную пробочку, закрывавшую заливочное горлышко, и прижал холодное горлышко сосуда к растрескавшимся губам.

Чужая, концентрированная магия высшего порядка хлынула в его горло.

Это была не вспышка света. Не красивое сияние.

Первым ощущением был тяжелый, раскаленный пламень, обрушившийся в его выпитое, иссушенное тело. Пламень не жёг — он ломал.

Каэль согнулся пополам, выронив ясеневый костыль. Пальцы его с нечеловеческой силой впились в мокрую известь пола, вырывая ямки в слежавшейся золе. Грудная клетка окаменела, дыхание сбилось на частый, прерывистый свист.

Энергия сферы рванулась внутрь.

Первой отозвалась рана на правых ребрах.

Ткани внутри воспаленного, гниющего ожога начали судорожно сокращаться. Накопившийся за все дни пути гной — густой, желто-зеленый, с тошнотворным тухлым запахом — выплеснулся наружу под нечеловеческим давлением сжавшихся мышц. Сгустки гноя, смешанные с черной сукровицей и остатками березового дегтя, хлынули сквозь давящую повязку, стекая по сморщенной коже живота, затекая на ладони. Эта смердящая жижа, капала с пальцев Каэля, пачкая рукава гамбезона.

Разило так, что Серый у стены поперхнулся и отвернулся, зажав нос здоровым рукавом.

Края раны начали подтягиваться. Каэль чувствовал, как рваные волокна мышц внутри восстанавливаются, сшиваясь раскаленной, колючей нитью. Кровь, бежавшая из сосудов, загустела, превратившись в тёмную, плотную корку. На месте разрывов проступал свежий, алый, натянутый рубец.

Каэль стиснул зубы так, что эмаль на резцах затрещала. Он не кричал, только пот градом капал с его висков в известь.

Изменения пошли дальше.

Кожа на его руках — сухая, покрытая печеночными пятнами — начала уплотняться. Выпиравшие склеротичные вены погрузились глубже в ткань. Мелкие трещины на фалангах затянулись, морщины разгладились, исчезла старческая обвислость.

Затем перешло на лицо.

Глубокие борозды от крыльев носа к губам начали уменьшаться, становясь мелким рельефом здоровой кожи. Щёки перестали быть впалыми, под ними проступила плотная мышечная масса. Морщины вокруг глаз разгладились. Лицо несколько раз судорожно дернулось, мышцы сводило судорогой, но Каэль не разжимал челюстей.

Пальцы рук.

Слышен был сухой, частый хруст. Хрясь. Хрясь. Щёлк.

Суставы, искривленные ревматизмом и застарелой болью, с силой выравнивались, вставая в анатомические ложа. Хруст прошел по кистям, поднялся к запястьям, прошел через локти и уперся в плечи.

Каэль сжал ладонь в кулак. Дрожь исчезла. Пальцы слушались.

Позвоночник.

Каэль попытался выпрямиться — и согнулся от дикого, разрывающего спину прострела. Затем позвонки начали вставать на места. Помещению Вальницы огласилось тихими, слитными щелчками. Плечи ушли назад, сгорбленность исчезла. Грудная клетка раскрылась.

Он сделал глубокий вдох.

Воздух вошел в легкие свободно, без прежнего хрипа, без боли, без сулемового клекота. Каэль задержал дыхание, чувствуя, как расширяются ребра, и медленно выпустил воздух через нос.

Седые волосы.

Белая пакля над левым виском начала темнеть. Не мгновенно. Сначала отдельные сухие пряди стали серыми, затем начали наливаться темным, природным тоном. Но часть седины осталась — над висками залегли широкие, инеистые проседи.

Мышцы под гамбезоном налились плотной, тяжелой массой. Наручи легли на предплечья плотно, выпирающий живот втянулся.

Но процесс давался с дикой, тошнотворной нагрузкой.

Каэля выворачивало. Его потянуло наземь, он упал на одно колено, уперся ладонями в известь и судорожно выплюнул на камни сгусток желчи и старой сукровицы. Тело горело. Одежда прилипла к спине от холодного пота.

Он поднялся.

Перед ячейкой стоял человек.

Не двадцатидвухлетний послушник из Новиградского подворья.

Перед ними стоял мужчина лет тридцати пяти. Высокий, с широкими плечами, с выпрямленной спиной и сильными, плотными руками. На его лице оставались шрамы, над висками серебрилась седина, но в нем больше не было разрушения. Это был зрелый, жесткий, выносливый воин в самом соку своей физической силы.

Энергия сферы всё еще бурлила в его очаге.

Каэль чувствовал, как сланцевая сфера готовит следующий отдачу. Он мог направить остаток силы дальше. Выжечь шрамы, вычистить седину, вернуть себе двадцать два года — то самое тело, с которым он впервые вышел из ворот Новиграда.

Каэль заблокировал поток.

Жестким, мгновенным усилием воли он перекрыл внутренний канал, перенаправив остаток магии сферы в свой личный жизненный резерв.

Запас сил ушел на дно его внутреннего колодца. Он запечатал его там — как заначку на следующий бой. Ему не нужна была гладкая юношеская кожа. Ему нужен был резерв, чтобы выжить, когда они дойдут до Вышеграда.

Процесс перестройки остановился.

Каэль остался тридцатипятилетним.

Ирина смотрела на него долго. Внимательно.

Она видела его стариком полчаса назад. Теперь перед ней стоял мужик с плотной шеей, с темной щетиной на подбородке и ясным, серым взглядом.

Она заметила, как он перехватил поток силы. Как замерла перестройка на его лице.

— Почему остановился? — тихо спросила она.

Каэль сжал и разжал правую ладонь. Пальцы двигались быстро, без единого зацепа.

— Мог бы дальше, — проговорила Ирина, шагнув к нему.

— Мог бы, — ответил Каэль. Голос его изменился. Исчез дребезжащий стариковский скрип — вернулся глубокий, ровный, хрипловатый баритон.

— Зачем остановился?

Каэль взглянул на тубус с пергаментами, лежавший на камнях.

— Впереди Вышеград, — коротко сказал он. — Мне нужен запас.

Ирина смотрела на него секунды три. Затем её губы чуть тронула сухая, злая линия.

— Ты всё-таки не научился беречь себя, Каэль.

— Я берегу, — ответил он.

Она не стала спорить. Шагнула вплоклотную, взяла ремень его перевязи и жестко, с нажимом поправила пряжку на его плече, укладывая ножны меча ровно вдоль бедра.

Каэль не отстранился. Никаких слов произнесено не было.

Он взял свой меч, выдернул его из ножен на пол локтя. Сталь вышла с сухим, чистым звоном. Хват был плотным, рука не дрожала. Он сделал короткий батман в воздухе — клинок прорезал чад извести без малейшего усилия.

Тело работало. Раненый бок молчал. Левое колено держало вес.

Томаса похоронили прямо у задней стены печи.

Копали быстро, используя косари и сланцевые плиты. Земля была сырой, тяжелой, вымоченной подземными водами.

Тело старика опустили в яму прямо в отсыревшем кафтане. Серый бросил сверху его самшитовые четки, развалившиеся на отдельные шарики. Засыпали сухой известью и заложили сверху тяжелыми сланцевыми плахами, чтобы болотные лисы не растащили кости.

Церемоний не было. Кто-то вытер испачканные в извести руки о штаны.

Они вышли из Забытой Вальницы в глухую, ледяную ночь.

Каэль шел первым.

Без костыля. Ровным, размашистым шагом человека, восстановившего свои жилы.

Ирина шла следом, не спуская глаз с его широкой спины. За ними двигались Серый с перевязанным плечом и Линн.

За их спинами осталась свежая плита над Братом Томасом. В сумах у них лежали оставшиеся сферы из шкатулки.

А впереди — за грядой сланцевых хребтов — вставал Вышеград. И Каэль шел туда с тридцатипятилетним телом и внутренним резервом, сознательно сохраненным для того, чтобы зажечь Главное гнездо Клана Носферату до самого основания.

Глава 19

Забытая смолокурня в овраге у Чёрного Брода давно вымерла. Крыша из драночных плах просела по центру, прогнившие бревна обросли жирным, маслянистым лишайником, а из старой каменной печи разило густым, застоявшимся духом соснового дегтя, мокрой сажи, прелой соломы и мышиного помёта.

Огонь развели в самом глубоком углу, под каменным навесом, где раньше стояли перегонные кубы. Серый сгреб туда охапку сухих сосновых шишек и накрыл их плоским сланцевым гольцом. Дым не поднимался вверх, а тонкими, едва заметными нитями просачивался сквозь щели в бревенчатой стене, растворяясь в сыром ночном тумане.

Впервые за последние две недели вокруг была тишина. Никто не выкрикивал команд, не щелкали арбалетные тетивы, не хлюпала болотная жижа под подкованными сапогами преследователей.

Но спокойствия это не принесло.

В смолокурне стоял тяжелый, въедливый запах человеческой усталости, запекшейся крови и соленого пота. Серый сидел на перевернутом ушате, прижав сломанную правую руку к животу. Левой рукой он медленно, с усилием расстегивал ремни своего гамбезона. По его шее стекала грязная струйка пота, вымывая светлые полосы в слое болотной копоти. Брат Линн у завалинки мокрым лоскутом вытирал от крови и мелкого сланцевого крошева лезвие своего косаря.

Каэль сидел у самого очага, поджав ноги и опираясь спиной о закопченную каменную кладку печи.

Он больше не был тем беспомощным стариком, которого Серый три дня назад тащил на загривке через Серые топи.

Черная сфера Брата Томаса сделала свое дело. Разрушенный, выпитый до дна организм перестроился, выжег из раны гниль и вернул суставам прежнюю плотность. Позвоночник расправился, плечи легли ровно и широко, расправив ткань драного гамбезона. На руках исчезли коричневые печеночные пятна и искривление суставов — пальцы снова были сильными, с плотными, ровными ногтями и широкими костяшками. Исчезло лихорадочное, скрежещущее дыхание: воздух входил в его грудь свободно, глубоко и бесшумно.

Ему можно было дать тридцать пять лет.

Зрелый, крепко скроенный мужчина с темной, коротко подстриженной щетиной на подбородке, густыми бровями и ясным, холодным серым взглядом. Только у висков — там, где волосы раньше висели сухой паклей, — залегли две широкие, серебристо-белые проседи, да на правых ребрах темнел свежий, плотный, глубокий рубец от ожога сулемой, напоминавший о выжженном мясе.

Каэль самостоятельно расстегнул пряжки оружейного ремня, снял меч вместе с ножнами и положил его на сухое бревно рядом с собой. Движения его были экономными, точными, без прежней стариковской дрожи и без юношеской суеты.

Внутри него — под ребрами, в том самом очаге, который раньше казался выжженной ямой, — лежала сила.

Каэль не стал тратить всю энергию сферы на то, чтобы вычистить седину и вернуть себе двадцатилетний возраст. Он сознательно оставил часть полученной энергии в своем личном резерве. Внутренний запас сидел там плотным, прохладным и тяжелым комом, готовым откликнуться на первый же жест пальцев, если в темноте за стеной смолокурни раздастся свист арбалетного болта.

Он не растрачивал его. Он берег его для Вышеграда.

Серый тяжело вздохнул, роняя измазанный кафтан на грязный пол, и ткнулся затылком в стену.

— Томаса надо было у сукновальни закопать, — прохрипел рубила, не открывая глаз. — Там земля суше. Известь его за два года в труху перетрет.

Линн не ответил. Он молча сунул косарь в деревянные ножны, обмотанные бечевкой, и затих в углу, поджав колени к груди.

Каэль машинально опустил левую руку в карман гамбезона. Пальцы нащупали гладкий, прямоугольный оселочный камень в кожаном чехле — личную вещь Томаса, взятую им у печи. Каэль провел подушечкой большого пальца по шершавой грани камня, затаил дыхание на два вздоха, но ничего не сказал и не вытащил чехол наружу.

Ирина подошла к очагу с фаянсовой чашкой, в которой плавали обрезки чистого сукна и остатки гусиного жира, смешанного с дегтем.

Она сперва опустилась на колени перед Серым, проверяя повязку на его сломанной руке. Серый даже не шевельнулся — только челюсти его сжались с сухим хрустом, когда она туже перетянула сукно вокруг опухшего сустава.

Затем Ирина повернулась к Каэлю.

Она встала перед ним, держа чашку в правой руке, и на секунду застыла.

Две недели она обработала раны старика с провалившимися щеками, белыми волосами и дрожащими руками, который валился с ног при каждом шаге. Теперь перед ней сидел мужчина с ровной спиной, выпуклой грудью и сильными руками, на которых отчетливо проступали плотные вены.

Её пальцы в драной митенке на мгновение зависли над его плечом. Она не вскрикнула, не изменилась в лице, но её серые, провалившиеся глаза едва заметно сузились, сканируя его новое лицо, ровную шею и сухую проседь на висках.

Каэль смотрел на неё снизу вверх. Пола его гамбезона была распахнута, оголяя плотный, еще розовый рубец под правыми ребрами.

Ирина опустилась на колени. Её пальцы — шершавые, пропитанные духом сулемы и дегтя — коснулись рубца. Нажим был твердым, без капли нежности. Она провела подушечкой пальца вдоль всей линии ожога, проверяя, нет ли под кожей глубокой, скрытой сукровицы или воспалительного жара.

Рубец был сухим и плотным.

— Затянулось, — коротко сказала она. Голос звучал сухо, просевши от ночного сырого тумана.

— Затянулось, — ответил Каэль.

Она взяла из чашки немного гусиного жира с дегтем и без предупреждения втерла его в рубец, размягчая натянутую ткань. Каэль даже не моргнул. Его дыхание осталось ровным, а мышцы живота — твердыми, точно вытесанными из сухого дуба.

Ирина отстранилась, вытерла пальцы о край своей свитки и села напротив него на плоский камень.

Серый и Линн в углу затихли. В смолокурне установилась та редкая, глубокая тишина, которой у них не было со времени выхода из лагеря у Серых топей. Снаружи, за бревенчатой стеной, капала вода со стрехи. Кап. Кап. Скрап.

Ирина смотрела на огонь, скрытый под сланцевым гольцом. Смоляной чад тонкой струйкой уходил в щель между бревнами.

— Зачем? — тихо спросила она.

Голос её был настолько низким и ровным, что Каэль не сразу понял, к кому она обращается.

— Зачем ты идешь в Вышеград, Каэль?

Каэль не ответил сразу. Он достал из-за пазухи тубус с веленовыми пергаментами Настоятеля, переложил его с колена на колено. Разбитая зеленая печать с лилиями Единого темнела в тусклом свете углей, точно кусочек спекшейся грязи.

— В пергаментах имена, — проговорил он.

— Я знаю, что там имена, — Ирина повернула к нему лицо. В полутьме её щеки казались совсем впалыми, а на лбу залегла острая, темная складка. — Там имена Ансельма, Иеронима, Моркара и еще десятка таких же сук, которые наладили этот выварочный промысел. И что ты с ними сделаешь? Покажешь в Вышеграде?

— Швырну в Нижние Галереи, — сказал Каэль.

— И они вспыхнут? — Ирина коротко, зло усмехнулась — без малейшего веселья. — Ты думаешь, выжатые из Нижних Галерей пойдут штурмовать Палату Моркара? Их там порубят егеря Клана через пятьдесят шагов. А тебя закроют в сушильне раньше, чем ты успеешь вытащить меч из ножен.

Каэль смотрел на красные угли под сланцем.

— Потому что так правильно, — сказал он.

— Этого мало, Каэль, — в ее голосе проступила жесткая, въевшаяся от усталости резкость. Она подалась ближе, впиваясь взглядом в его новое, тридцатипятилетнее лицо. — Томас сдох. Серый остался без руки. Линн молчит третьи сутки, потому что заново учится не сходить с ума. А ты сидишь здесь с новым телом и говоришь мне, что идешь дальше просто потому, что так правильно?

Каэль не отвёл глаз

— Другого ответа у меня нет, — ровно проговорил он. — Орден продал нас еще до того, как Настоятель отправил меня в Каменный Брод. Если я выброшу этот тубус в болото и уеду в Морские баронства — я буду просто еще одним сбежавшим псом, которого выперли со скотобойни.

— А так ты кем будешь? — тише спросила она. — Героем?

— Псом, который искусал хозяина перед смертью, — ответил Каэль.

Ирина поставила фаянсовую чашку на камень с резким, стукающим звуком. Жир в чашке выплеснулся. Пальцы её на мгновение сжались в кулак, ногти въелись в ладонь.

— Ты урод, Каэль, — проговорила она, не повышая тона. — Сухой, орденский урод. Из тебя пять лет выбивали все человеческое, и выбили дочиста.

— Возможно, — сказал он.

Его спокойствие раздражало её сильнее, чем спор. Она тяжело выдохнула через нос, оперлась ладонями о колени и взглянула на его широкие плечи, на темную проседь у висков, на сильные руки, лежавшие на веленовом тубусе.

— Сфера Томаса... — проговорила она, изменив тон. — Она могла вернуть тебе двадцать два года. Ты мог стать таким же, каким вышел из подворья в Новиграде.

— Мог, — согласился Каэль.

— Почему остановился на тридцати пяти?

Каэль провел ладонью по чехлу оселочного камня в кармане.

— Двадцатидвухлетний парень красив на плацу, — ответил он. — Но у него пустой очаг. Если бы я потратил всю силу сферы на то, чтобы разгладить морщины на щеках — я остался бы без резерва. А молодой парень без силы против егерей Клана сдохнет так же быстро, как и дед.

— И ты оставил запас, — сказала Ирина. Это не был вопрос.

— Оставил.

— На следующий бой?

— На следующий бой.

Она смотрела на него несколько секунд, затем качнула головой, в её глазах проступило глухое, тяжелое понимание.

— Ты думаешь только о том, как будешь умирать, Каэль.

— Я думаю о том, как буду убивать, — поправил он.

Разговор затих.

Серый в углу задышал ровнее, погружаясь в тяжелый, полуобморочный сон раненого человека. Линн уткнулся лбом в колени, его косарь лежал рядом на земляном полу, готовый к рывку.

Каэль остался сидеть у очага.

Ирина не ушла к своему углу. Она сдвинулась с плоского камня, опустившись на сухую сосновую хвою прямо рядом с ним. От неё пахло сырой шерстью, холодным дегтем, въевшимся в кожу купоросом и легким, живым теплом человеческого тела.

Она наклонилась к его боку, проверяя, не сползла ли давящая повязка. Её рука в сбитой митенке коснулась его талии, пальцы легли на край свежего рубца.

Каэль не отстранился.

Он поднял левую руку и положил свою широкую, плотную ладонь поверх её пальцев.

Его рука была горячей. Не лихорадочным, воспаленным жаром больного, а здоровым, тяжелым теплом восстановившегося мужчины. Его пальцы накрыли её сухие, замерзшие фаланги, прижав её ладонь к своему боку.

Ирина замерла.

Она не выдернула руку. Напротив, её пальцы чуть расправились под его ладонью, вжимаясь в плотные мышцы его живота. В её движении не было романтической нежности или словесных признаний. Это была жесткая, глухая, тяжелая близость двух людей, которые прошли сквозь кровь и смерть близкого человека и которым просто нужно было чувствовать, что живая плоть рядом еще не остыла.

Ирина медленно подалась плечом к его плечу, положив голову ему на плечо.

Каэль ощутил вес её тела, ровное дыхание у своей шеи и запах её мокрых волос. Он не стал прижимать её к себе, не произнес ни слова. Он просто держал свою ладонь на её руке, укрывая её пальцы от ледяного сквозняка, дувшего сквозь щели смолокурни.

Через полчаса её дыхание стало глубоким и редким. Ирина уснула, прижавшись щекой к его суконному рукаву.

Каэль аккуратно, чтобы не потревожить её сна, выпростал левую полу своего сухого плаща и накрыл её плечи, укутывая от холода.

Он остался бодрствовать.

Сидя у гаснущего очага, Каэль прислушивался к звукам ночи.

Снаружи шелестел туман, капала вода с драночной крыши, за оврагом изредка хрустели сухие ветви под лапами болотных лисиц. Внутри смолокурни ровно дышали Серый и Линн.

Каэль приподнял внутренние врата на незаметную долю.

Присутствие резерва откликнулось под ребрами немедленно. Сила сферы Томаса сидела там — плотная, чистая, запечатанная в сухом очаге. Она не расходовалась на поддержание его тридцатипятилетнего тела. Тело теперь держилось само, своими собственными восстановленными жилами и крепкими костями. Резерв ждал своего часа.

Каэль закрыл врата.

Он опустил взгляд на лицо Ирины. В тусклом красноватом свете тлеющих углей её сухие щеки казались мягче, темная складка на лбу разгладилась. На её нижней губе запеклась тонкая полоска сухой крови.

Он не стал читать молитв. Не стал думать о том, что будет завтра, когда они перейдут Черную Мельницу и выйдут к заставам Вышеграда.

Он просто сидел, ощущая тепло её тела, тяжесть своего меча на коленях и холодный вес веленового тубуса за пазухой.

Утро пришло не солнечным светом, а серым, выцветшим просветом в щелях между бревнами смолокурни.

Туман снаружи осел, превратившись в мелкую, ледяную росу, облепившую сухую ракиту в овраге. Воздух внутри строения стал совсем холодным, от выдохов поднимались сухие белесые клубы пара.

Угли под сланцем окончательно остыли.

Серый поднялся первым, тихо ругаясь через сжатые зубы и пробуя двигать сломанной рукой. Плечо, обработанное зеленкой из сферы, больше не висело мертвой плетью — кость внутри зафиксировалась, хотя глубокая синева всё еще заливала всю правую сторону его груди. Линн уже стоял у завалинки, проверяя натяжение бечевки на ножнах своего косаря.

Каэль поднялся с пола легко.

Без помощи стен. Без ясеневого костыля, который остался гнить в извести Забытой Вальницы.

Его ноги встали на грязный пол смолокурни ровно и твердо. Правое колено не щелкнуло, бок не отозвался болью. Он нагнулся, поднял свой меч, пристегнул перевязь к поясу и привычным движением проверил, как клинок выходит из ножен. Сталь скользнула легко, с тихим сухим звоном.

Ирина уже стояла у дверей, затягивая ремень своей сумы. На ней был ее драный плащ, под мышкой темнела фаянсовая чашка.

Она повернулась к Каэлю, взглянула на него — прямо, в упор.

Перед ней стоял муж с ровной спиной, седыми висками и суровым взглядом.

— Всё равно пойдешь? — спросила она. Голос звучал без вызова — ровно и сурово.

Каэль поправил тубус за пазухой, укладывая его плотнее под кафтаном.

— Пойду, — сказал он.

— Даже если я скажу остаться?

Каэль чуть наклонил голову, его серые глаза встретили её взгляд.

— Ты всё равно пойдешь со мной, — ответил он.

Ирина ничего не возразила. Она лишь суше сжала губы, повернулась к выходу и толкнула плечом полусгнившую дубовую калитку смолокурни.

Они вышли на холодный утренний воздух.

Серые топи оставались позади. Впереди — за грядой сланцевых хребтов, усыпанных мелким серым пеплом, — поднимались далёкие, острые силуэты вышеградских башен.

Каэль остановился на пороге.

Он сделал глубокий вдох. Легкие раскрылись полностью, без малейшего зацепа, вбирая чистый, пахнущий хвоей и снегом воздух раннего утра. Он поправил перевязь меча на левом плече, не чувствуя тяжести железа.

Сзади щелкнул засов. Серый и Линн вышли на тракт, дерша оружие наготове.

Ирина встала рядом с Каэлем, натянув капюшон на глаза.

Каэль не оглянулся на темный проём смолокурни. Он ступил на сырую сланцевую крошку тракта и пошел на юг — ровным, размашистым шагом человека, у которого больше не было дома, но у которого оставалось достаточно силы, чтобы дойти до самого конца.

Глава 20

Колея Чёрного тракта не просыхала.

Это был уже не путаный конский волок сквозь Серые топи и не дикая лощина у Забытой Вальницы. Чёрный тракт пробивали столетиями — тяжелыми купеческими возами, армейскими хоругвями, паломническими подводами и этапными крытыми возками. Широкий, глубокий, выбитый в плотной глине проезд раскис от непрерывного дождя и превратился в бурое, чавкающее месиво. В глубоких выбоинах стояла грязная вода, смешанная с конским навозом, давленым гравием и прелой соломой.

От тракта разило живым и опасным духом: прелым конским волосом, дегтем, мокрой овечьей шерстью, чадом придорожных смолокурен и душным немытым потом людей, привыкших жить на дороге.

По обеим сторонам тракта тянулись черные, оголенные ивняки, за которыми изредка угадывались нависшие крыши придорожных выселок. Кое-где у перекрестков торчали поваленные орденские столбцы с сгнившими резными лилиями, а рядом — свежие, срубленные из березы чуры Клана, обмотанные сухими конскими кишками.

Ячейка шла по обочине, держась намокшей сланцевой осыпи.

Каэль шел первым.

Его шаг был длинным, ровным и размашистым. Он больше не опирался на ясеневый костыль. Восстановленное сферой Брата Томаса тело тридцатипятилетнего мужчины держало нагрузки легко: позвоночник расправился, широкий разворот плеч натягивал сукно драного гамбезона, а правая нога опускалась на скользкие камни без малейшего прихрамывания. Дыхание входило в грудную клетку свободно, без прежнего стариковского клекота.

Но он не стал двадцатилетним юношей с гладким лицом. На его висках залипла густая серебристо-белая проседь. На скуле темнел старый шрам от задевшего его клыкача, а на правых ребрах сидел плотный, глубокий рубец.

И главное — под его ребрами, в запечатанном очаге, лежал сохраненный резерв. Каэль чувствовал его как плотный, тяжелый, прохладный комок энергии. Он сознательно не потратил его на омоложение кожи, берег для дороги.

За его спиной шел Серый. Его сломанная правая рука была туго примотана вываренным холстом к животу, но левой он уверенно придерживал фальшион. Следом двигался Брат Линн с косарем у пояса. Замыкала ход Ирина.

Ирина шествовала в пяти шагах от Каэля. Её суконная свитка вымокла до самого подола, а на щеке залегла корка болотной копоти.

Несколько раз за последнее утро Каэль ловил на себе её взгляд. Она не смотрела на дорогу. Она смотрела на его широкую спину, на уверенный разворот плеч, на то, как легко он перешагивает через глубокие промоины, в которых раньше застревал.

Каэль остановился на гребне осыпи, не поворачивая головы.

— Что? — проскрипел он. Голос его оставался хрипловатым, но глубоким и сильным.

Ирина сделала шаг вперед, не отводя глаз от его седого виска.

— Ничего, — сухо ответила она.

— Тогда не смотри.

— Я не смотрю, — отрезала Ирина.

Она обогнала его на полушаг, с силой вогнав сапог в размокшую глину, но через десять саженей снова чуть отстала, выравнивая ход с его шагом.

Чем дальше они уходили на юг по Чёрному тракту, тем гуще становились следы.

Людей на тракте хватало. В сумерках проехала крытая рогожей подвода, запряженная двумя заморенными меринами. Возница — угрюмый мужик в овчинном тулупе — даже не поднял головы, только судорожно хлыстнул коней по бедрам, завидев четырех оборванных путников с железом на поясах. Позже у сломанного мостка через пересохший ручей им встретились трое бродяг с коробами.

Встречи перестали быть случайными.

На повороте у сгоревшей корчмы дорогу преградили четверо.

Не упыри и не егеря Клана. Местный придорожный сброд — беглые кметы в драных сермягах, вооруженные тяжелыми дубовыми кольями с вбитыми на концах дверными крюками и ржавыми топорами.

— Стоп, прохожие, — сказал старший, калека с бельмом на левом глазу, выступая на раскатанный плитняк. — На тракте пошлина. За проход — по полтине с головы. Или складывайте железо.

Каэль даже не стал вынимать меч.

Он сделал один быстрый, экономный шаг вперед, перехватил поднятый колок старшего левой рукой за самое древко, слитным движением поддал врага коленом в пах и с коротким, сухим хрустом вывернул ему плечевой сустав.

Калека с завыванием повалился в грязь.

Второй сунулся с косарем на Серого. Серый — одной левой рукой — сделал короткий выпад фальшионом, обухом выбил косарь из пальцев нападавшего и коротким ударом тяжелого сапога в колено уложил мужика рядом со старшим.

Брат Линн просто выставил свой косарь перед грудью оставшихся двоих.

— Валите, — коротко сказал Линн.

Оставшиеся двое не стали спорить. Они подхватили скулящего калеку под мышки и задом, спотыкаясь о колею, побежали прочь в ивняк.

Стычка заняла не больше десяти вздохов. Группа действовала молча, сработано, без лишних движений.

Но когда Ирина наклонилась над брошенным косарем нападавшего, её пальцы замерли.

На рукояти косаря — прямо у обуха — висела свежая полоска серого новиградского сукна. Не тряпка. Кусок от кафтана новиградских инквизиторских егерей. А на чехле — свежевыжженный клеймом знак: перевернутая чаша.

— Они не пошлину просили, — проговорила Ирина, поднимая взгляд на Каэля. — Они проверяли, кто идет по тракту.

— Впереди патруль, — сказал Серый, вытирая фальшион о полы плаща мертвеца. — Клан и Канцелярия перекрывают развилку у Малеграда.

Каэль взглянул на дорогу.

Грязь на колее хранила следы. Множество следов. В буром суглинке отпечатались подкованные сапоги орденских пехотинцев, узкие отпечатки юфтевых сапог упырей и глубокие, тяжелые следы подкованных конных копыт.

Две силы больше не искали их порознь. Они шли в загонном поиске, сжимая кольцо вокруг тракта.

За развилкой у Враньего Камня тракт углублялся в узкую каменистую лощину. Стены из дикого сланца сжимали дорогу с обеих сторон, нависая над колеей трехсаженными кручами.

Здесь тракт вымер.

Исчезли следы возов, не слышно было окликов, даже придорожные вороны затихли в ветвях карликовых сосен. В воздухе висел стойкий, въедливый дух холодной озонной пыли, сухой селитры и застоявшейся сукровицы.

Серый остановился первым.

Его левая рука с фальшионом опустилась, здоровое плечо напряглось.

— Впереди, — прошептал он.

Линн бесшумно скользнул к левой сланцевой стене, вжимаясь спиной в мокрый камень.

Из тумана на том конце лощины вышел человек.

Он был один.

На нем не было легкого доспеха егерей или сермяги. Он носил длинный, подбитый серым куньим мехом кафтан из тёмно-вишневого сукна. На поясе висел узкий, изящный клыкач с посеребренной гардой. Лицо — сухое, бледное, словно выточенное из слоновой кости, с аккуратно подстриженными седыми усами. Глаза — прозрачные, желтоватые, без зрачков.

Древний охотник Клана. Из тех, кто служил лично Вышеградской Палате графа Моркара еще до того, как Настоятель Ансельм принял орденский сан.

Он остановился в десяти шагах от ячейки на плоском сланцевом валуне.

Его движение было плавным, экономным, без суеты. От него не веяло дикой злобой. Разило сухой, глубокой, умелой смертью.

— Брат Каэль, — ровно проговорил охотник. Голос его звучал мягко, с легким вышеградским акцентом, без выкриков и угроз. — Ты изменился. Сфера Томаса оказалась жирной.

Каэль сделал шаг вперед. Его рука ровно легла на рукоять меча.

— Ты знаешь имя, — сказал Каэль.

— Я знаю все имена, — ответил древний. — Имя Томаса. Имя Серого. Имя девочки. Граф Моркар не любит неопределенности. Вы таскаете с собой тубус, который принадлежит Палате. Пора отдать долг.

— Попробуй забрать, — проскрипел Каэль.

Древний качнул головой с сухой, сожалеющей ухмылкой.

— Ты думаешь, что если ты вернул себе тридцатилетнее тело, то стал равным мне? — тихо спросил охотник. — Ты — выжатый маг, который запечатал чужую жилу под ребрами. Ты сгоришь от второго же удара.

Он не стал призывать слуг. Он не стал выхватывать арбалет.

Древний сделал шаг с валуна.

И в этот же миг он исчез.

Скорость чистокровного была страшной. Он не бежал — он буквально перетек сквозь пространство лощины.

Каэль успел выхватить меч. Сталь вышла из ножен с тихим, хищным звоном.

Клац!

Узкий клыкач древнего ударил по клинку Каэля. Отдача была такой силы, что Каэль почувствовал, как напряглись мышцы его правого плеча, а сапоги скользнули по мокрому сланцу на полулокоть назад.

Древний не дал ему выровняться.

Он наступал с сухой, математической точностью профессионального фехтовальщика. Клыкач расчерчивал воздух над Каэлем серыми, блестящими дугами. Удары сыпались один за другим — в шею, в пах, под мышку. Сталь высекала из стали желтые искры, гаснувшие в ледяном тумане.

Каэль работал на ногах. Его тридцатипятилетнее тело откликалось быстро, мышцы слушались, но он мгновенно понял: противник сильнее.

У древнего не было одышки. У него не рвались жилы. Его реакция была на полвздоха быстрее, чем у любого человека, вернувшего себе силу.

Древний обманул его на третьем выпаде.

Сделав короткий финт вправо, он не стал рубить, а слитным, быстрым движением левой руки в стальной наручи ударил Каэля прямо в правое плечо.

Хрясь!

Каэль задохнулся. Удар сбил его с ног, ноги разъехались на мокром суглинке, и он тяжело завалился на правый бок — прямо на свежий рубец от сулемового ожога.

Острая, ослепительная боль вспыхнула под ребрами. Каэль захлебнулся собственной слюной, клинок выскользнул из его пальцев, ткнувшись острием в грязь.

Древний шагнул вперед, поднимая клыкач для завершающего укола в затылок.

Ирина закричала.

Это был не женский визг. Это был сухой, отчаянный звук. Она выскочила из-за спины Серого, выхватив свой костяной скальпель.

— Назад, Ирина! — прорычал Серый, хватая ее здоровой рукой за локоть и удерживая на месте. — Не встревай! Он тебя снесет!

Ирина рвалась из его хватки, её глаза были дикими, распахнутыми, дыхание сбилось на частый, прерывистый хрип. Она смотрела не на древнего — она смотрела на Каэля, лежавшего в грязи у ног упыря.

Каэль видел её взгляд.

Он лежал на животе. Лицо его было измазано бурой грязью, из прокушенной губы текла кровь.

Древний замахнулся.

«Нет», — подумал Каэль.

Он не стал фехтовать. Он не стал пытаться подняться на ноги.

Каэль замкнул пальцы левой руки в жест Засова и с диким, разорвавшим затылок усилием выдрал из своего сохраненного резерва крошечный, ничтожный кусок силы.

Не всю сферу. Лишь малую каплю той энергии, которую он берег.

Внутри что-то тихо, с ледяным хрустом лопнуло.

Ускорение.

Мир для Каэля мгновенно потерял цвета.

Замах древнего охотника застыл в воздухе. Клыкач завис в полулоктях от шеи Каэля, медленно рассекая мелкие капли тумана.

Каэль не стал выпрямляться.

Он перекатился на спину, выхватил из-за голенища левой ноги короткий засаленный нож и снизу вверх, с нечеловеческой, выпитой из резерва быстротой всадил клинок древнему прямо под подколенную чашечку левой ноги.

Пробил вываренную юфть, рассек сухожилие и провернул лезвие.

Спелл осыпался.

Время с грохотом рухнуло обратно.

Древний закричал — коротко, со свистом выдохнув воздух. Его раненная нога подогнулась, и он тяжело, потеряв равновесие, завалился на одно колено прямо перед Каэлем.

Каэль уже поднимался.

На одном упрямстве, на опыте десятка старых боев. Он не стал вынимать нож. Он схватил лежавший в грязи меч обеими руками и слитным, тяжелым ударом снизу вверх снес древнему охотнику голову вместе с серебряным воротником кафтана.

Горячая, густая черная кровь брызнула Каэлю прямо в лицо, заляпав седые виски и гамбезон.

Обезглавленное тело охотника еще две секунды простояло на коленях, а затем с глухим хлюпом валилось ничком в размокшую колею Чёрного тракта.

Каэль стоял над тушей.

Он тяжело, со свистом дышал. Лицо его было измазано черной кровью и глиной, правое плечо ныло от удара наручи, а под ребрами горел потревоженный рубец.

Он чувствовал свой внутренний резерв.

Запас уменьшился. Часть силы, выпитой из сферы Томаса, ушла безвозвратно. Это злило его — злило сухо, холодно и без эгоизма. Каждая капля этого резерва была ему нужна для Вышеграда, а он сожрал ее ради одного подрезанного сухожилия.

Ирина подскочила к нему первой.

Она не стала смотреть на труп древнего. Её пальцы в драной митенке судорожно схватили Каэля за отвороты гамбезона, притягивая его к себе.

— Живой? — выдохнула она. Голос её дрожал.

Каэль вытер кровь с губы рукавом.

— Живой, — проскрипел он.

— Покажи рану! — Ирина рванула полы его кафтана, проверяя рубец на ребрах.

Каэль перехватил её ладонь. Его хватка была плотной, сильной — хваткой тридцатипятилетнего мужчины.

— Ничего там нет, — ровно проговорил он.

— Покажи, сказалa! — закричала она, выдергивая руку. — Я думала, ты не встанешь, Каэль! Я думала, он тебя прямо там зажжет!

Каэль смотрел на её лицо. На её дрожащие губы, на дикие серые глаза, в которых стоял не страх перед Кланом — страх за него.

— Встал, — сухо ответил он.

— Я видела! — Ирина сделала шаг назад, переводя дыхание. Пальцы её судорожно сжимали костяной скальпель. — Не делай так больше. Не выходи один.

— Не обещаю, — ответил Каэль.

Ирина замерла. Её губы сжались в узкую, бескровную линию, она занесла руку, будто хотела ударить его по плечу, но опустила её, повернувшись к Серому.

Серый стоял у сланцевой стены, опираясь на фальшион. Рубила смотрел на Каэля, потом на Ирину. В его красных от бессонницы глазах проступило глубокое, молчаливое понимание. Он ничего не сказал. Лишь тяжело вздохнул и повернулся к дороге.

Линн уже обшаривал тушу убитого охотника.

Он сорвал с его пояса сумку, вытряхнул содержимое на плоский камень.

Вывалились три серебряных вышеградских векселя, кованое огниво и кусок сухого пергамента.

Линн поднес пергамент к глазам.

— Что там? — проскрипел Каэль, подходя ближе.

— Приказ, — тихо проговорил Линн. — Из Канцелярии Малеграда. Застава у Красного моста перекрыта двумя хоругвями Инквизиции. Нам перерезали тракт, Каэль. В Вышеград по прямой дороге не пройти.

Каэль взглянул на пергамент.

На нем стояли два оттиска. Один — из зеленого воска с лилиями Единого. Второй — из черного сургуча с двуглавым змеем Клана.

Обе силы соединились окончательно.

— Пойдем в сланцевые каменоломни, — ровно проговорил Каэль. — В обход заставы.

Ирина подошла к нему, встала рядом.

— Болит? — тихо спросила она, не глядя на него.

Каэль провел ладонью по правому боку.

— Да, — ответил он.

Ирина коротко, быстро, взглянула на него из-под капюшона.

— Значит, жив, — проговорила она.

Она надела плащ, подхватила свои сумы с ядами и двинулась по Чёрному тракту на юг.

Каэль пошел следом.

За их спинами остался труп древнего охотника в раскисшей колее. Впереди был Малеград, сланцевые каменоломни и оставшийся резерв силы, который Каэль сжимал под ребрами для самого главного, последнего боя.

Глава 21

Дождь шел четвертые сутки.

Он не затихал ни на час, превращая лесные тропы в липкое месиво из грязи и размокшей глины. Старая дорога окончательно затерялась среди промоин и размытых оврагов.

Их осталось четверо.

Четыре пары сапог месили мокрую землю. Еще недавно их было пятеро, но об этом никто не говорил вслух. Когда Серый споткнулся на скользком коленчатом корне и чуть не полетел в грязь, Линн молча подхватил его под левую мышку, не давая задеть сломанную и туго примотанную к животу правую руку. Никто не оглянулся назад, на темень оврагов, где они оставили Томаса.

Каэль шел первым.

Сила сферы, которую он принял в каменоломнях, держала его тело крепко. Позвоночник расправился, дыхание было ровным, а широкий разворот плеч натягивал промокшую куртку. Но даже в этом восстановленном тридцатипятилетнем теле, под ребрами которого лежал тяжелый, прохладный запас магии, долгий подъем по камням давался тяжело. На сапоги налипали тяжелые комья мокрой земли, от куртки пахло сырой шерстью и дегтем, а ледяные капли забивались под воротник.

— Свернуть надо, — прохрипел Серый, не поднимая головы. Ему приходилось прижимать сломанную руку к животу через плащ, чтобы плечо не гуляло при каждом шаге. — Дорога внизу заплыла. Там под водой скользкий камень, ноги переломаем.

— Нам не нужны дороги, — сказал Каэль. Голос его звучал глухо из-под надвинутого капюшона. — Нам нужны каменоломни.

Линн шел чуть сбоку. Свой арбалет он бережно прятал под плащом, закрывая дугу и колоду от дождя отрезком промасленной ткани. Намокшая тетива из конских жил вытянется и испортится — тогда болт упадет в пяти шагах. Деревянная ложа арбалета, вытесанная из седого ясеня, потемнела от сырости, а затвор поблескивал оружейным салом.

Ирина замыкала цепочку.

Она шла молча, поджав губы и не сводя глаз с затылка Каэля. Её плащ намок до самого подола, с капюшона капала частая грязевая капель. За все утро она не произнесла ни слова. Но каждый раз, когда Каэль останавливался, чтобы срубить ножом прилипшую к подошве глину, она замирала за его спиной. В её взгляде читалась сухая, въевшаяся тревога за человека, который снова вел их в темноту.

Запах изменился, когда до старых отвалов оставалось не больше полверсты.

Сначала дорога пахла привычной сыростью: мокрым вереском, гнилыми листьями и застоявшейся лужной водой. Но когда каменистые кручи сжали путь, вытесняя мелкий кустарник, из оврагов потянуло чужим.

Сначала проступила тяжелая вонь вымоченной в извести кожи и прелой шерсти. Затем добавился сладковатый, тошнотворный дух — так пахнет тухлое мясо, которое долго лежало в закрытом сыром погребе.

— Запах гнили, — тихо проговорила Ирина, впервые за три часа разомкнув губы.

Каэль не ответил.

Он остановился у завала, где размытая земля упиралась в каменную стену. У подножия, полузасыпанная мелкими плоскими камнями, лежала туша.

Это была собака. Или то, что раньше было выселковым волкодавом.

Тварь подохла не от ножа или стрелы. Её длинные, уродливые лапы застыли в растопырку. Суставы на них повернуло и вывернуло наружу, словно кости внутри росли неправильно. Вдоль хребта выпирал сплошной гребень из костяных наростов, пробивших шкуру и покрытых черной засохшей кровью. Челюсть была расщеплена: нижняя кость лопнула, и из разрыва торчали мелкие, частые зубы, похожие на щучьи.

Линн осторожно ткнул тушу носком сапога.

Шкура лопнула с сухим чавкающим звуком, выплеснув на камни густую черную слизь.

— Отходы с мызы, — проскрипел Серый, зажимая нос здоровым рукавом.

— Не отходы, — Каэль наклонился, разглядывая искаженную челюсть. — Она жила здесь. Напилась воды из нижнего стока. Местная сила ломает кости за три месяца, если пить её вчистую.

— Значит, мы на месте, — Ирина огляделась.

Каменистые кручи смыкались над ними, оставляя лишь узкий проход шириной в пару метров. Сверху свисали нити черного мха. Вода стекала по камням сплошными блестящими струями.

Они вошли в проход.

Здесь дождь почти не доставал их, но воздух стал плотным. Запах гнилой шерсти и застоявшейся крови сгустился, превратившись в тяжелую взвесь, от которой во рту оседал кислый, медно-соленый вкус.

— Стой, — сказала Ирина.

Она опустилась на одно колено прямо в грязь, покрывавшую дно прохода.

На мокрой земле отчетливо проступали следы.

Много следов. Они налегали один на другой, размытые стекавшей со стен водой, но свежие. Здесь прошли десятки ног. Обычные подкованные сапоги, узкие отпечатки мягкой городской обуви и длинные, узкие вмятины с глубокими зацепами когтей — следы тех, кто уже забыл, как ходить на двух ногах.

— Свежие, — прошептала Ирина, потрогав пальцем край глубокого отпечатка. — Прошли сегодня ночью.

— Их сгоняют внутрь, — сказал Брат Линн. Он сдвинул промасленную ткань с арбалета, выпростал ложу и проверил затвор. Латунный зацеп защелкнулся с тихим сухим щелчком. — Город закрыл нижние ворота. Всех, кто остался в оврагах, давят к каменоломням.

Каэль взглянул на свои ладони. Пальцы были сухими, хватка — плотной. Под ребрами надежно сидел ком сохраненной силы.

— Идем тихо, — сказал он. — Нам не нужно очищать штольни. Наша цель — пройти сквозь выработки к южному выходу. Кто встанет на пути — режьте без шума.

Проход сделал крутой поворот и вывел их на первую открытую площадку.

Это была старая подземная выработка. Огромный зал с провалившимся потолком, сквозь который с высоты падала серая дождевая пыль. На полу лежали огромные каменные плиты, брошенные деревянные козлы, подгнившие стойки от подъемников и ржавые железные клинья.

В противоположной стене темнели три прохода. Три широких входа в штольни, уходящие в глубину горы.

Серый подошел к краю площадки, прислушиваясь. В зале стоял лишь гул падающей сверху воды да редкий капель с потолка.

— Откуда воняет сильнее? — тихо спросил Линн, наводя арбалет на средний проход.

Каэль сделал два шага вперед.

Он поднял подбородок, вдыхая воздух.

Из правого прохода веяло простым сырым холодом подземелья и мокрым камнем. Из среднего тянуло стоячей, мертвой водой.

А из левого...

Из левого проема выплескивалась настоящая волна.

Это был не просто запах гнили. Это был запах долгого, запертого в тесноте человеческого голода, смешанный с духом вареной крови, немытых тел, кала и сухой едкой гари — той, что остается от сожженного жира.

Так пахло в загонах Каменного Брода перед забоем.

Ирина замерла за плечом Каэля. Её дыхание на секунду прервалось, она невольно схватила его за рукав.

— Там люди, — шепнула она.

— Были людьми, — поправил Каэль.

Он вытащил меч из ножен на пару пальцев. Сталь вышла без единого звука — клинок был обильно смазан жиром.

— Линн, держи затылок, — проговорил Каэль, не оборачиваясь. — Серый, шагай за мной, перекрывай левую сторону. Ирина — в середине. Если кто выскочит из темноты — никаких криков. Работаем ножом или коротким ударом.

Линн коротко кивнул, уперев приклад арбалета в плечо. Серый поднял меч левой рукой, проверив, не цепляются ли ножны за плащ.

Каэль сделал шаг к левому проходу.

Каменная арка была низкой, сглаженной годами работы. На стенах у входа темнели маслянистые пятна копоти от факелов.

Каэль переступил порог.

Густая темнота подземелья мгновенно накрыла его. Дождевой шум остался за спиной, превратившись в глухой гул.

И прямо в лицо из глубины тоннеля ударил сухой, горячий дух чужого голодного дыхания.

Темнота за порогом штольни была не обычной ночной тьмой, а плотной, сырой толщей, от которой сразу заложило уши. Сзади остался шумящий дождь, а из глубины подземелья ударил сухой, парной дух. Пахло застоявшейся кровью, вареным жиром, немытыми людскими телами и тем самым сладковато-кислым чадом, который оседает на стенах загонов перед забоем.

Каэль сделал три шага вперед и остановился.

Капли воды со свода падали на сланец с частым, тяжелым стуком. Кап. Кап. Скрап.

— Без шума, — прошептал Каэль. Голос прошел по узкому тоннелю тихим шуршанием. — Работаем коротким. Если зажмут — резать в упор, без замаха.

Серый сзади коротко крякнул. В темноте было слышно, как он переступил ногами, упираясь сапогом в мокрый камень. Его сломанная рука была крепко примотана к животу, и Серый придерживал её левым локтем, а в левом кулаке сжимал обнаженный меч.

Ирина шла за Каэлем так близко, что он чувствовал её частый, горячий выдох за своим правым плечом. Её рука на мгновение коснулась его пояса — не для поддержки, а чтобы сверять ход в полной мгле.

— Не трать болты без нужды, — шепнула она в сторону Брата Линна.

— У меня осталось одиннадцать, — отозвался Линн из темноты.

Первый звук появился шагах в двадцати впереди.

Это был не человеческий шаг и не цоканье когтей. Это был сухой, мешающийся скрежет, будто по камню тащили связку высушенных костей.

Из трещины в правой стене вывалилось нечто мелкое, искривленное. Щепенец — искалеченный, уродливый обрубок человеческого тела, изъеденный местной силой. У него не было пальцев, вместо них из рук торчали сухие костяные шипы. За ним из отвала вылезли еще двое.

А вслед за ними из бокового отнорка вышагнули собаки.

Те самые твари, что пахли тушей на подходе к каменоломням: вывернутые суставы лап, гребни из роговых наростов вдоль хребта и расщепленные челюсти с двойным рядом щучьих зубов. Собаки не лаяли. Из их разинутых пастей вырывался лишь тяжелый, влажный сип. Они шли медленно, цепко, держась боковой стены, и по тому, как они распределялись в узком пространстве, было видно: ими управляют.

— Идут, — проскрипел Серый.

Первая собака рванулась без прыжка — просто скользнула по мокрому сланцу, метя Каэлю прямо в пах.

Каэль не стал делать красивого блока. В каменоломне для красивых выпадов не хватало места. Он сделал короткий полушаг влево, подставив под челюсть твари подкованный носок сапога, и слитным движением всадил меч ей под затылок.

Сталь пробила костяной гребень, прошла сквозь мозг и с хрустом уперлась в нёбо. Тварь задергалась, забилась на клинке, заляпав Каэлю ноги черной густой слизью.

Каэль провернул лезвие и выдернул клинок обратно.

Второй щепенец прыгнул на Серого. Серый — одной левой рукой — сделал короткий, тяжелый выпад снизу вверх. Тяжелое лезвие вошло уродцу в живот, рассекая высушенную брюшину.

— Линн! — тихо рявкнул Серый, удерживая тушу сапогом.

Брат Линн прижал ложу арбалета к плечу. Его пальцы лежали на цевье, затвор сработал без промаха. Тетива из конских жил хлопнула с коротким, плотным треском, ложе арбалета отскочило от отдачи, и тяжелый трехгранный болт вошел второй собаке прямо в глазницу. Тварь рухнула ничком, не успев долететь до Ирины.

Ирина сработала в упор. Она проскользнула под лапой третьей собаки, снизу всадила длинную костяную иглу твари под лопатку и рванула руку на себя, вскрывая сердечную жилу.

Бой в узком тоннеле занял не больше двадцати вздохов.

Все четыре туши остались лежать в грязи, изливая на сланец черную, пахнущую известью и гнилью жижу.

— Натяни тетиву, — бросил Каэль Линну.

Линн упер сапог в железное стремя у колоды, перехватил натяжитель поудобнее и с диким кряхтением натянул тетиву на зацеп. Новый болт с сухим шорохом лег на деревянную ложу.

— Дальше пошли, — сказал Каэль.

Они углублялись в штольню.

Здесь, в боковых отнорках, прятались бывшие люди — выжатые, полуслепые упыри, которых Клан сгонял с верхних выселок. Они били из темноты без предупреждения, цепляясь когтями за одежду, пытаясь зубами достать до горла.

Стычки были частыми, но короткими. Помещения не давали развернуться: сапоги скользили по размокшей глине, сталь звякала о камень, высекая сухие желтые искры. Серый рубил только левой, задыхаясь от боли в сломанном плече, Ирина работала ядами и ножом, Линн экономил болты, убивая врагов тяжелым прикладом арбалета по черепам.

Через триста шагов тоннель расширился, выведя их в широкую подземную выработку.

Здесь пахло иначе.

Исчез дух сырой собаки. В воздухе стоял тяжелый, сухой чад селитры, жженой кости и вареной крови.

У противоположной стены, у каменного очага, над которым висел огромный медный котел, стояли трое.

На них не было плащей. На них были длинные, подбитые суконной тканью кафтаны с широкими рукавами, измазанными запекшейся черной сукровицей. Тёмные маги. Из тех, что вели выварку для Вышеграда.

Один из них — высокий, с длинной бледной шеей — развернулся к пришельцам. В его правой руке темнел небольшой сланцевый шар, наполненный мутным, густым светом.

Маг не стал задавать вопросов. Он сложил пальцы в жест и швырнул перед собой тяжелую волну плотного, давящего воздуха.

Волна ударила ячейку с силой упавшего бревна. Серый пошатнулся, оперся спиной о каменную стойку. Линн выронил арбалет на мокрый сланец.

Каэль чувствовал, как чужая магия прижимает его к полу.

«Мало времени», — подумал он.

Он не стал разжимать внутренние врата полностью. Каэль забрал из своего сохраненного резерва лишь малую, крошечную каплю силы.

Сжатие.

Физическая цена ударила по его телу мгновенно.

В деснах вспыхнула дикая, острая боль — старые зубы заскрипели, во рту проступил соленый вкус крови. В коленях сухо, со щелчком хрустнули суставы, а перед глазами на полсекунды встала чисто-черная муть.

Но его собственный кинетический импульс вырвался наружу.

Воздух между Каэлем и магом с сухим треском схлопнулся. Сланцевый шар в руке мага лопнул, осыпав его лицо стеклянной крошкой. Маг заверещал, прикрывая глаза окровавленными руками.

Каэль покрыл расстояние в четыре шага за один вздох.

Его меч прошел магу через горло. Сталь рассекла хрящи, вышла сзади через шею, заляпав суконный кафтан черными брызгами.

Второго мага достал Серый. Серый подошел сбоку и левой рукой всадил меч ему прямо под левую лопатку, пробивая сукно и ребра.

Третий — самый молодой, с перепуганными, бегающими глазами — попытался сбежать в дальний тоннель. Но Ирина нагнала его у самого поворота, прыгнула на спину и сходу засадила длинную костяную иглу ему в висок.

В выработке стало тихо. Только котел над очагом продолжал с глухим бульканьем кипеть, источая вонючий, сладковатый пар.

Каэль опустился на одно колено перед телом первого мага.

Он не искал золото или серебряные монеты. Пальцы Каэля — сильные, тридцатипятилетнего мужчины — торопливо обшарили внутренние карманы кафтана мертвеца.

Он снял два предмета.

Тяжелое латунное кольцо с мутным черным камнем, в котором еще оставались крупицы запечатанной силы, и плоский сланцевый амулет на кожаном шнурке, измазанный застывшим воском.

Это были не волшебные сокровища. Это были простые, рабочие вещи, хранящие в себе чужой запас — то, что можно было раздавить сапогом в критический момент и перехватить лишний глоток магии.

Каэль сунул их во внутренний карман своей куртки.

— Пригодится, — проскрипел он.

— Путь свободен? — тихо спросила Ирина, утирая иглу о рукав кафтана убитого.

— Дальше главный зал, — Каэль вытер клинок о суконную ткань мага и вложил его в ножны. — Прорубаемся. Без остановок.

Они прошли еще две выработки.

Здесь уже не было магов. Были только перепуганные, голодные упыри, которых они сносили с дороги быстрыми, экономными ударами. Линн больше не стрелял — он берег оставшиеся восемь болтов, работая только клинком. Серый задыхался, его лицо покрылось серым потом, но левая рука действовала безотказно.

Наконец, тоннель начал подниматься вверх.

Воздух изменился. В нем проступил не только дух выварки — из широкого проема впереди потянуло ледяным сквозняком с южных склонов хребта. Выход был близко.

Но на выходе из штольни стоял человек.

Точнее, то, что казалось человеком в тусклом свете сальной масляной лампы, висевшей на каменном столбе.

Высокий, кряжистый муж в длинном кафтане из вываренной толстой кожи, заскорузлой от древней запекшейся крови. У его ног, не издавая ни звука, сидели четыре крупные собаки с костяными гребнями на хребтах.

Это был Мах.

Тот самый, что держал нижние загоны каменоломен и управлял всей этой подземной гнилью.

Он не выхватил оружия. Мах стоял, прислонившись широкой спиной к каменной арке, и неторопливо ковырял в зубах костяной зубочисткой. Его глаза — не агатовые, а обычные, человеческие, но абсолютно мертвые и сухие — оценили всю четверку.

Они оценили пробитое плечо Серого, арбалет Линна, окровавленные руки Ирины и застывшего впереди Каэля с седыми висками.

Мах выплюнул щепку на сланец.

— Мясо... — сухо и скучающе проговорил он. Голос звучал как хруст сухих костей под тяжелым сапогом. — Вы совсем охренели сюда лезть?

Каэль сделал шаг вперед.

Его не молодое тело держало тело ровно. Рука лежала на рукояти меча. Под ребрами сидел остаток сохраненного резерва.

— Мы не из Интернациональной Трансформации, — сказал Каэль.

Мах замер.

Зубочистка в его пальцах переломилась с сухим щелчком.

Его мертвые глаза чуть сузились. Улыбка — сухая, злая, нехорошая — медленно проступила на его обветренных, потрескавшихся губах. Он понял. Понял, что перед ним не посланники торговых гильдий и не беглые сектанты.

— Не из Трансформации... — тихо повторил Мах, и в его голосе впервые проступила тяжелая, застарелая угроза. — Значит, за вами идут и те, и другие. Тем лучше.

Глава 22

Железный тесак с зубчатым обухом рванул воздух без замаха. Мах бил в шею Каэлю — быстро, плотно, с тяжелым коротким выдохом.

Каэль успел подставить клинок. Сталь ударила о железо с хрустящим сухим звоном, высекая сноп желтых искр. Отдача отдала в локоть, но тридцатипятилетнее тело выдержало урон, не подавшись назад ни на полпальца.

Четыре собаки у ног Маха раздались в стороны, затаившись у каменных стоек. Они не бросались скопом. Они держали периметр, поворачивая незрячие морды на каждое движение.

Мах сделал второй короткий выпад, метив Ирине в горло. Ирина отвела удар костяным скальпелем, клинок скользнул по вываренной коже его рукава, оставив темный, пахнущий ядом порез.

— Сука с ядами, — прохрипел Мах, даже не глянув на рану.

Он развернулся на пятке, отмахиваясь от Брата Линна. Линн сходу поднял арбалет, уперев приклад в плечо. Деревянная ложа вздрогнула, затвор щелкнул, но Мах успел прикрыть грудь широким лезвием тесака. Трехгранный болт со свистом ударил в железную полосу, отскочив в сланец.

— Трус с арбалетом, — сплюнул Мах.

Серый шагнул из тени, нанося тяжелый боковой удар левой рукой. Мах встретил фальшион обухом, оценил неполную силу замаха и коротко ткнул сапогом в перевязанное плечо рубилы. Серый задохнулся, но устоял, не выронив оружия.

— Мечник, — бросил Мах.

Каэль сузил глаза. Под ребрами, в запечатанном очаге, шелохнулся сохраненный резерв. Каэль не стал выжимать сферу до дна — зачерпнул лишь микроскопическую каплю.

Сжатие.

В деснах мгновенно вспыхнула дикая, острая боль. Во рту проступил соленый вкус запекшейся крови, а суставы пальцев сухо, со щелчком хрустнули. Но меч Каэля набрал ту самую, нечеловеческую скорость.

Короткий, слитный батман сбил тесак Маха в сторону. Клинок Каэля чиркнул Маху по щеке, оставляя ровную, глубокую черту.

Мах отшатнулся на шаг, вытирая кровь засаленным рукавом. Его сухие мертвые глаза зафиксировали мгновенную вспышку силы, седые виски Каэля и ровную поставку его ног.

— Молодой мах в старом теле, — тихо проговорил Мах.

Он не стал атаковать снова. Застыл у сланцевой арки, тяжело и часто дыша через нос. Глаза его медленно обвели всю четверку.

— Интересно… — Мах прищурился, вглядываясь в темноту за их спинами. — А где еще один? Походу сдох. Вас же должно быть пятеро.

Никто не ответил. Ирина только туже сжала рукоять скальпеля, а Серый перехватил фальшион удобнее.

— И что ячейка Ордена Единого здесь забыла? — Мах вытер окровавленный подбородок. — Пришли меня убить?

— Подожди, — ровно проговорил Каэль, опустив острие меча на полладони. — На хрен ты нам нужен. Мы идем в Вышеград. К тем, кто сидит Наверху.

Мах коротко, злобно оскалился.

— В Вышеград? Да вы дальше первой выработки не дойдете. Там застава Палаты.

Каэль не стал спорить. Он запустил руку под гамбезон, достал кожаный тубус с веленевыми пергаментами Настоятеля и без предупреждения швырнул его прямо в грудь Маху.

Мах перехватил тубус левой рукой. Сорвал зубами остатки зеленой сургучной печати, выпростал толстый, засаленный велень и развернул его прямо перед сальной лампой.

Сначала он окинул строчки беглым, злым взглядом.

— А, — прохрипел Мах. — Так вас списали.

Он перевернул страницу. Взгляд его зацепился за списки выварок, за подписи Настоятеля Ансельма, за печати Главного Собора и счетные ведомости Вышеградской Палаты. Мах читал медленно, вслух разбирая выведенные чернилами названия выселок, нормы сбора сукровицы и даты поставок.

Тишина в штольне стала звонкой, как натягиваемая жила.

Лицо Маха постепенно темнело. Вены на его бледном лобе вздулись тяжелыми, синеватыми узлами. Пальцы с такой силой впились в сухой велень, что плотный пергамент хрустнул и лопнул по краю.

— Ни хрена себе… — выдохнул Мах. Голос его просел до низкого, вибрирующего рыка. — Ах вы суки. Твари.

Он поднял мертвые глаза на Каэля.

— Эти твари Наверху не просто загнали нас вниз, — проскрипел Мах. — Они еще и продали нас святошам.

В пергаментах стоял чистый, бухгалтерский расчет. Клан внутри Вышеграда и высшее руководство Ордена Единого не воевали за границу. Они делили товар. Вышеградская Палата сдавала орденским инквизиторам не только беглую ячейку Каэля, но и все подземелья — с щепенцами, выжатыми и людьми Маха. Их продали оптом, по весу, как скот на забойную мызу.

Мах свернул пергамент в трубку и с треском забил его за отворот своего вываренного кожаного кафтана.

— Ничего, — тихо сказал Мах. И в его голосе проступила дикая, безумная злость человека, которому больше нечего терять. — Сейчас я им покажу.

Он не стал выкрикивать длинных заговоров.

Мах издал короткий, шипящий звук сквозь прижатый к зубам язык. За ним последовала пара сухих, щелкающих горловых клекотов — клик-клик-сшш.

Четыре собаки у его ног мгновенно вскинули головы.

Из боковых отнорков, из глубоких трещин в сланце и из нижних забойных ям донеслось тяжелое, нарастающее шуршание. По камням зацокали сотни когтей, послышался сухой хруст ломающихся костей и влажный, пахотный сип десятков голодных глоток. Из темноты на свет лампы начали вываливаться щепенцы, искалеченные упыри и беглые выжатые.

Толпа заполнила выработку за десять вздохов.

Мах не указал тесаком на Каэля. Он развернулся к крутому сланцевому подъему, ведущему к верхним воротам каменоломен, и опустил тесак вперед.

— Наверху! — прорычал Мах. — Жрать Палату!

Вся эта масса — рваная, голодная, пахнущая сукровицей и жженым жиром — рванула не на ячейку. Она захлестнула тоннель, устремляясь вверх, к выходу в город.

Каэль не стал вставать на пути.

— За ним! — бросил он ячейке.

Они вклинились в этот живой, бешеный поток. Каэль шел плечом к плечу с Махом на самом острие прорыва. Сзади двигался Серый, работая фальшионом левой рукой и отбивая локтями налегавших щепенцев. Линн дергал арбалет за ремень, бережно прижимая ясеневую ложу к боку. Ирина двигалась следом, держа скальпель напоготове.

Штольня поднималась круто вверх.

Сверху уже доносились первые крики. На верхнем ярусе заскрипели железные засовы, вспыхнули факелы, раздался частый, испуганный стук набатного колокола. Стража Вышеградской Палаты попыталась перекрыть галерею тяжелыми дубовыми щитами.

— Сдавай заслон! — зарычал Мах, врезаясь своим широким плечом в первый щит.

Железо звякнуло о дерево. Каэль шагнул следом, всадив меч под край щита и рассекая стражнику воротник. Черная кровь брызнула на каменные ступени.

Стая Маха захлестнула заставу. Щепенцы впивались зубами в суконные кафтаны стражников, собаки сносили бойцов с ног, вминая их в мокрый сланец.

— Думал, ты умнее, Каэль! — крикнул Мах на ходу, перерубая тесаком засов верхних ворот. — А ты такой же дурак, как и я! Нас обоих в одну бочку списать хотели!

— Зато бочка лопнула! — проскрипел Каэль, нанося короткий выпад в шею выскочившему егерю.

Они выломали дубовую калитку верхнего яруса и вывалились из подземных каменоломен на свежий воздух.

Дождь обрушился на них ледяной, хлесткой стеной.

Они стояли на верхней террасе. Внизу — за деревянными палисадами и сланцевыми отвалами — раскинулся Вышеград. В темноте горели огни Нижних Галерей, дымили выварные мызы, а на сторожевых башнях Палаты уже метались факелы и заходились в диком гуле бронзовые рога.

Город еще не был взят. Впереди лежал узкий, раскисший тракт, ведущий к городским воротам, и сотни егерей, поднятых по тревоге.

Мах стоял на краю террасы. Его вываренный кафтан был залит чужой кровью, из пробитого плеча текла сукровица, но на его мокром, грязевом лице застыла злая, торжествующая ухмылка.

Он повернулся к Каэлю.

— Ну что, орденский? — прохрипел Мах. — Дошли до города. Теперь держись, если кишки крепкие.

Каэль вытер клинок о рукав и не ответил.

Он поправил перевязь, почувствовал тяжелый ком сохраненного резерва под ребрами и взглянул на Ирину, стоявшую рядом.

Ячейка была жива. Мах был рядом — временный, злой союзник, ведомый лишь жаждой мести. А впереди вставал Вышеград, который им предстояло зажечь этой ночью.

Глава 23

Дождь лупил по верхней террасе без передышки, превращая сырую сланцевую крошку в серый, постоянно чавкающий кисель. Холодная водяная пыль забивалась под воротники, липла к ресницам, оседала на лезвиях мечей мутной ледяной пленкой, но пар от кафтанов поднялся густой, плотный и горячий. Запах застоявшихся подземелий, выварной сукровицы, мокрого пса и жженого костного жира въелся в сукно, в вываренную кожу ремней и под саму ногтевую пластину так глубоко, что его не мог выбить даже сквозной южный ветер, рвавший суконные полы плащей.

Внизу, за просевшими палисадами, рваными глиняными кручами и отвалами, Вышеград уже захлебывался звуком бронзовых рогов. Верещали сигнальные трубы Палаты, на сторожевых башнях тревожно метались желтые огни факелов, разрывая туман сухими вспышками света и копоти, а по узким, затопленным грязевыми ручьями улицам Нижних Галерей катился частый, нарастающий стук деревянных набатных досок.

Стая Маха шла впереди сплошным, тяжелым, не ведающим страха тараном.

Первая трехсаженная окованная свая вылетела из земляной насыпи с треском, разрывая дубовые сваи и вываливая наружу куски размокшей глины. Костяная собака, прыгнувшая на надолб, со всего размаху насадилась грудью на заостренный дубовый кол — толстое острие пробило её ребра и вышло из спины прямо между плотными роговыми наростами. Тварь не закричала. В её вывернутой груди лишь заклокотала черная слизь. Она судорожно дергалась, гребла вывернутыми лапами по скользкому, обледенелому дереву, подминая под себя острие и сантиметр за сантиметром продвигаясь вперед по собственным вывалившимся кишкам, пока её расщепленные челюсти с двойным рядом щучьих зубов не замкнулись на лице первого егеря, пытавшегося ткнуть её сулицей за палисадом.

Щепенцы перли следом. Они взбирались по спинам издохших и еще бьющихся в судорогах собак, наваливаясь обрубками тел на железные зацепы. За оградой забился в дикой истерике человеческий голос — стражник пытался перерубить крепежную веревку, но под тяжестью десятков сбившихся в кучу голодных тел плетень с треском лопнул и рухнул. Кости щелкали, грязь с отвратительным чавканьем выплескивалась из-под сотни скользящих лап, и вся эта лавина живого, изувеченного мяса захлестнула первый верхний заслон.

Каэль и Мах двигались вторым эшелоном, держась сланцевой обочины и не сбивая дыхания.

Рядом шел Серый, прижимая сломанную правую руку к животу и жестко упираясь сапогами в раскисшую глину. Каждый неудачный шаг отдавал в его разбитый сустав тупой, тошнотворной болью, но левой рукой он уверенно держал обнаженный фальшион, на лезвии которого запеклась черная, пахнущая известью сукровица. Брат Линн двигался чуть сбоку: его арбалет висел на кожаном ремне, пальцы покоились на ясеневом цевье, а намокшая ложа была туго прижата к боку под полами кафтана. Тетива из конских жил стояла на зацепе, затвор и металлическая дуга блестели от нанесенного оружейного сала, защищавшего железо от влаги. Ирина замыкала цепочку, натянув капюшон на самые глаза и сжимая длинную костяную иглу в правой митенке.

— Жрать будем весь город! — прохрипел Мах на ходу, вытирая залитое дождем и черной сукровицей лицо рукавом. — От нижних забойных загонов до вышеградских палат! Каждую суку из Палаты на решетку положим!

— Весь Вышеград нам не нужен, — отрезал Каэль. Голос его прошел сквозь шум дождя ровно, тяжело и глубоко. — Не трать стаю на бедные кварталы.

— Что? — Мах коротко, зло скалился, перепрыгивая через промоину и с хрустом давя сапогом обрубок чьей-то кости. — Они двадцать лет выварку с наших жил пили!

— Мне нужны те, кто сидит Наверху, — проскрипел Каэль. — Настоятель Ансельм, учетные ведомости Палаты и те, чьи печати стоят на пергаментах списания. Если мы застрянем в Нижних Галереях — Канцелярия успеет спалить главные архивные книги и уйти через северные ворота.

— Не размазывай собак по вольерам. Режь голову, а не хвост, — подала голос Ирина из-за спины Каэля. Голос её звучал ледяным отзвуком.

Серый молчал, только тяжело стонал, когда сапог соскальзывал с мокрого, покрытого лишайником камня. Линн, не поворачивая головы, тихо бросил:

— Девять болтов. И колода от сырости разбухает. Много шума не вытяну.

Из-за завалившейся поленницы сбоку выскочил егерь в коротком кафтане, занося двухрогую пику. Серый подскочил сходу: не имея возможности замахнуться правой, он наотмашь ударил фальшион слева, снося егерю полщеки вместе с подбородком и хрящами.

Мах даже не затормозил. Он перехватил падающего егеря за сальные, вымокшие волосы, слитным, зверским движением дернул его голову назад и прямо на ходу въелся зубами ему в открытое горло. Сделав три глубоких, чавкающих глотка горячей сукровицы, Мах швырнул обмякшее, судорожно дергающееся тело под ноги бегущим щепенцам и пошел дальше, вытирая окровавленный подбородок тыльной стороной митенки.

Каэль видел это боковым зрением. Он не сказал ни слова, не изменился в лице, только жестче сжал рукоять меча и скользнул вперед, рассекая ледяную сетку дождя.

На подходе к нижним воротам тракт упирался в выварную мызу.

Это было длинное, закопченное строение из дикого сланца с низкой крышей из дранки, откуда сквозь щели валил густой, кисло-соленый пар. Из-за каменной ограды мызы выскочил заслон — полтора десятка егерей Палаты в вываренных кожаных кафтанах с трехгранными подгородными сулицами и тяжелыми дубовыми щитами.

— Держи надолбы! — заорал десятник егерей, взводя арбалет. — Не давай стае войти на двор!

Первый дубовый щит треснул вдоль под ударом трех напавших щепенцев. Сулица егеря вошла костяной собаке в самую середину груди, но тварь не остановилась — она перебирала лапами, ползя рывками прямо по гладкому деревянному древку к сжатым пальцам стражника, пока её раскрытая пасть не замкнулась у него на запястье.

Выжатый с выбитыми глазами вцепился егерю в лицо, вырывая куски кожи прямо вместе с суконным шликом. Снизу, из подвального стока мызы, уже выхлестывала кипящая, вонючая слизь — дух вываренной сукровицы ударил в ноздри кислой гарью еще до того, как с треском повалился медный котел.

Десятник егерей развернул арбалет в сторону Каэля. Тетива спустилась с сухим треском.

Каэль не стал уворачиваться. Под ребрами, в запечатанном очаге, он перехватил микроскопическую каплю сохраненного резерва.

Сжатие.

Цена ударила по его телу мгновенно.

В деснах вспыхнула дикая, сверлящая боль, во рту проступил густой соленый вкус запекшейся меди. В правом колене сухо, а седина на висках жестко пробилась глубже, налившись сухим инеистым блеском.

Но полученный импульс дал ему ту самую скорость.

Каэль сделал короткий полушаг вправо. Трехгранный болт со свистом чиркнул по воздуху в пальце от его плеча, вонзившись в сланцевую стойку ворот. В то же мгновение меч Каэля вошел десятнику под подбородок, пробив нёбо и затылочную кость.

Каэль провернул клинок и выдернул сталь обратно. Черная, густая сукровица брызнула на мокрый камень.

Ирина проскользнула под занесенным тесаком и снизу, в узкую щель между кафтаном и бедром, вогнала костяную иглу одному из егерей в пах. Линн прижал ложу арбалета к плечу, затвор щелкнул, и болт вошел второму стражнику ровно в глазницу, выбив сзади кусок затылочной кости. Серый с диким кряхтением выдрал фальшион из лопатки третьего, сдирая лезвием сукно и сгустки спекшейся мякоти.

Заслон Палаты был смят и затоптан. Котел у выварной печи опрокинулся, выплеснув на сланец ведро кипящей, тошнотворно пахнущей коричневой слизи.

Каэль опустился на одно колено перед мертвым десятником. Не отряхивая измазанных рук, он сорвал с его пояса засаленный кожаный кошель и рванул отворот кафтана. Пальцы нащупали два сухих, мутных восковых шарика размером с крупную горошину — спекшиеся печати с концентрированной вываркой.

Каэль сжал одну горошину прямо в кулаке.

Хрусть.

Сжатие не отозвалось зубной болью. В ладонь хлынул и тяжелой липкой волной расплылся прямо под ребрами чужой, мертвый холод. Это была не его природная жила — чужая, украденная сукровица, выжатая в котлах, вошла под кости сухим чужеродным заслоном. Боль в деснах от его собственного заклятия потухла, смененная этой ледяной тяжестью.

Вторую горошину он не стал трогать — забил во внутренний карман куртки.

Ирина стояла над ним, вытирая скальпель о рукав. Её серые глаза застыли на его пальцах, перемазанных восковым крошевом.

— Ты теперь как они, — тихо проговорила она.

Каэль не ответил. Он поднялся с мокрого камня, вытер клинок о сукно убитого и двинулся дальше.

Они вошли в Нижние Галереи.

Здесь кончилась каменистая осыпь. Под сапогами пролег раскисший город: узкие, заплывшие грязью улицы, низкие деревянные дома с забранными железом окнами и каменные склады, над которыми висел тяжелый, городской дух. Пахло не просто дождем — разило старой гашеной известью, прелой соломой, человеческими нечистотами и въевшимся в брусчатку сухим чадом вываренной сукровицы.

Деревянные ставни на окнах с грохотом захлопывались прямо перед наступающей стаей. Из-за железных решеток доносился сухой, перепуганный шорох обывателей.

У подножия крыльца трактира стая уже рвала замешкавшегося охранника. Твари с визгом сцепились над ним сбившись в ком: черная, чадная кровь потекла по наклонной брусчатке, и даже тяжелый ледяной дождь не мог смыть эти густые, маслянистые струи. С верхнего настила с глухим стуком повалился на камни сбитый щепенцем стражник. Каэль переступил через его перерубленную шею, не опустив взгляда, и повел ячейку дальше по улице.

Впереди, на развилке у торговых рядов Нижних Галерей, возвышалась надвратная башня второго яруса.

На деревянный ярус башни выскочил человек.

Не рядовой егерь или кмет. Высокий, кряжистый муж в длинном кафтане из зеленого сукна с серебряными накладками на локтях — учетчик Палаты, ведавший распределением сукровицы по выселкам. В одной руке он держал взведенный арбалет, во второй — тяжелый железный рог.

Учетчик взглянул вниз, на рваную массу щепенцев, на Маха с его кровавым тесаком и на застывшего впереди Каэля с седыми висками.

Лицо учетчика перекосилось от дикой, неверящей злости.

— Мах?! — заорал он с башни так, что голос сорвался на визг. — Мах со своей собачьей стаей... и орденская шваль?! Вы что, подонки, в одну канаву сбились?!

— В одну бочку, сука! — зарычал Мах. — В ту самую, в которую вы нас двадцать лет заживо сцеживали! И сейчас эта бочка вам Наверх выльется!

Каэль даже не поднял головы к башне.

— Заткнись, Мах. Не трать голос, — ровно проговорил Каэль.

Он указал острием меча прямо сквозь арку торговых рядов — туда, где над деревянными крышами Нижних Галерей поднимались острые, вымощенные из дикого камня, стены Квартала Палаты.

Там стоял трехэтажный дом из серого гранита с литыми бронзовыми решетками на окнах. Дом, над воротами которого висел тот самый знак — перевернутая чаша, скрепленная лилиями Единого. Дом, где лежали главные счетные книги и где сидели люди, подписавшие пергаменты списания.

— Туда. Пробиваем нижний ярус, — проскрипел Каэль.

Учетчик на башне не успел приложить рог к губам.

Брат Линн поднял арбалет. Пальцы легли на спуск, ясеневая ложа уперлась в плечо, тетива из конских жил хлопнула с коротким, сухим звуком.

Трехгранный болт пробил суконный кафтан и кольчужный воротник войдя учетчику прямо в горло. Труп не успел долететь до земли. Собаки сорвались с места еще когда тело было в воздухе, встретив падающую тушу разинутыми челюстями. Раздался сухой, трескучий хруст ломаемых ребер и рвущихся жил. Тяжелый железный рог выскочил из мертвых пальцев, с громким звоном покатился по брусчатке, задевая сапоги наступавших. Мах даже не затормозил, переступив через кровавое месиво и выбивая сапогом тяжелую задвижку калитки.

Дубовые ворота Квартала Палаты не просто хрустнули — стая рвала их, вклиниваясь в щели когтями и собственными костями. Тяжелые дубовые полотна, окованные полосовым железом, трещали и подавались внутрь под диким, наваливающимся весом.

Стражник в зеленом кафтане закричал, когда три костяные собаки сбили его с ног прямо в проеме, и его вопль захлебнулся под тяжестью навалившихся туш. В дыру прорвался Мах. Он вдавил второго стражника спиной в бронзовую решетку ворот, с хрустом переломил ему шейные позвонки и снова на ходу впился зубами в жилу на его шее, жадно глотая горячую кровь.

Каэль зачерпнул еще одну каплю сохраненного резерва. В деснах снова вспыхнула дикая боль, правое колено отозвалось сухим треском, но его меч работал как стальной пропеллер. Слитным, крестообразным выпадом он снес головы двоим егерям, выскочившим из караулки: лезвия рассекли сукно, хрящи и кости без малейшего зацепа.

Ирина вклинилась в щель между створами, короткими точными уколами костяной иглы ударив стражника в сочленения доспехов и в открытое горло. Серый, задыхаясь и едва удерживая равновесие на скользком камне, левой рукой всадил фальшион в живот упавшему стражнику и сапогом вмял его череп в брусчатку.

Наклонившись над павшим егерем у самых ворот, Каэль коротким, заученным движением выдрал из его подшива еще одну восковую горошину и раздавил в пальцах. Чужой ледяной холод мгновенно въелся под ребра, перекрывая спазм в колени и гася отдачу от собственного заклятия. Ирина перешагнула через труп, её взгляд на секунду задержался на его сжатом кулаке, испачканном серым воском. Каэль не стал оправдываться. Он даже не взглянул в её сторону, просто перехватил меч удобнее и ступил дальше.

Первый ярус города был пробит.

Под сапогами Каэля теперь звучал не мягкий сланец, а твердый, скользкий камень городских улиц. Воротный проем за спиной был забит искромсанными телами и выломанными дубовыми щитами. С капюшонов ячейки капала черная чадная грязь, но под ребрами Каэля все еще держался плотный ком сохраненного резерва.

В глубине Вышеграда — на самых верхних ярусах Палаты — ударил главный бронзовый колокол. Тяжелый, низкий гул — бум... бум... бум... — поплыл прямо над их головами, созывая к главному подворью личную хоругвь графа Моркара и инквизиторские заставы.

Мах стоял у выломанных ворот Квартала Палаты. Его вываренный кафтан был полностью залит чужой кровью, но на его грязном лице застыла сухая, торжествующая ухмылка.

— Слышишь, орденский? — прохрипел Мах, вытирая тесак о тушу убитого стражника. — Бьют! Воют Наверху!

Каэль ступил на мокрые камни Квартала Палаты. Дождь смывал с его меча черную сукровицу.

Он поправил перевязь, почувствовал жесткую хватку Ирины на своем локте и взглянул наверх — туда, где за решетками серых гранитных палат уже вспыхивали первые факелы и захлебывались от страха чужие голоса.

Резня только началась. Но те, кто подписал пергаменты списания, все еще были живы — и Каэль шел к ним.

Глава 24

Бронзовый колокол над гранитными крышами Квартала Палаты не просто бил — он сотрясал мокрый воздух низким, гудящим ударом, от которого закладывало уши и вибрировали литые бронзовые решетки на окнах.

Грязь Нижних Галерей осталась за выломанными воротами. Под сапогами пролег ровный, скользкий гранит мостовой. Здесь пахло иначе: исчез тяжелый дух открытого болотного стока, его сменил въедливый, «чистый» аромат канцелярий — смесь расплавленного воска, дорогого ладана, вымоченного веленя и той самой очищенной сукровицы высшей выварки, от которой над гранитными дворами висел сладковатый озонный холодок.

Стая Маха частично растеклась по узким проездам. Щепенцы и псы штурмовали флигеля дворни, выламывали деревянные заслоны сушилен и рвали выскочивших на шум мелких писцов в серых суконных кафтанах. Вопли застигнутых вплоть до подвалов слуг тонули в непрерывном гуле колокола.

Каэль вел ячейку прямо по центральному проезду — к трехэтажному дому из серого гранита. Над его двойным резным крыльцом, под нависающим карнизом, темнел высеченный из камня знак: перевернутая чаша, перевитая терновыми лилиями.

— В доме дворня и стража! — прохрипел Мах на ходу, вытирая окровавленное лезвие тесака о подол своего кафтана. — Выжрем все три этажа! Ни одной палатной суки не оставим!

— Нам нужны книги, — отрезал Каэль. — Второй этаж, архив и печатная комната. Если кто встанет у дверей — валить сразу.

Ирина шла в полушаге за его правым плечом. После тех слов у мызы она не произнесла ни звука. Ее сухие губы были бескровно сжаты, в правой митенке зажата костяная игла, но взгляд серых, глубоко запавших глаз не отрывался от затылка Каэля и его ровной, широкой спины.

Двор трехэтажного дома был заставлен крытыми возками Палаты. Из сеней первого этажа выскочили шестеро личных егерей графа Моркара — в стеганых зеленых гамбезонах с посеребренными бляхами и с короткими подгородными клыкачами.

— Не пускай к крыльцу! — заорал старший, поднимая короткий рогатый щит.

Линн поднял арбалет. Пальцы легли на цевьё, намокшая ясеневая ложа уперлась в плечо. Тетива из конских жил хлопнула с коротким сухим звуком, и трехгранный болт вошел старшему егерю прямо под край железного воротника.

Серый наскочил сбоку, левой рукой всадив фальшион второму под ребра. Мах сходу снес третьего тяжелым ударом тесака в висок, рухнул на падающее тело и за секунду впился зубами ему в сонную артерию, жадно глотая теплую сукровицу.

Каэль не задержался на дворовом настиле. Он сходу ударил сапогом в тяжелую дубовую дверь сеней. Засов с сухим хрустом вылетел из каменного гнезда, и дубовое полотно рухнуло внутрь.

Внутри сеней разило сгоревшим салом и разлитыми чернилами.

На узкой гранитной лестнице, ведущей на второй ярус, их встретили трое писцов с длинными узкими ножами для веленя и двое егерей с ростовыми щитами. Пространство не давало развернуться. Гранитные стены глушили звуки, превращая каждый удар стали о сталь в сухой, оглушительный треск.

Каэль сунулся первым. Под ребрами, в запечатанном очаге, он снова зачерпнул каплю собственного сохраненного резерва.

Сжатие.

Цена ударила в тело без пощады. В деснах вспыхнула дикая, сверлящая боль, на мокром лбу проступил сухой лихорадочный пот, а проседь на висках мгновенно пробилась глубже к макушке, налившись стальным инеем.

Но его меч прорезал воздух с нечеловеческой скоростью.

Слитным, крестообразным выпадом Каэль перерубил руки старшему егерю, пробил щит второго и со скрежетом вогнал лезвие писцу в горло. Черная кровь брызнула на белые гранитные ступени, заляпав оббитые сукном стены.

Егерь рухнул навзничь. Каэль опустился на одно колено прямо у его головы.

Пальцы Каэля — еще сильные, но на вид как у зрелого мужчины, перешагнувшего четвертый десяток — судорожно обшарили подшив его кафтана. Он выдрал из сукна две серые восковые горошины с концентрированным выварным суррогатом.

Замрев на секунду, Каэль посмотрел на эти мутные шарики. В деснах все еще ныло от собственной выжженной силы, колено горело. Это была не его природная жила. Это была мертвая, украденная сыворотка, взятая с трупа.

Пауза длилась ровно один удар сердца.

Каэль сжал одну горошину в кулаке.

Хрусть.

Чужой ледяной заслон мгновенно расплылся под его ребрами, погасив боль в деснах и сняв судорогу в колене. Седина опять практически пропала, вернувшись на виски, все тело вернулось назад, в прежнюю форму, вернув свой первоначальный вид, как перед боем. Вторую горошину он жестко забил во внутренний карман куртки.

Каэль поднял взгляд.

В трех шагах от него Мах, стоя на коленях над поверженным егерем, жадно пил горячую кровь прямо из вскрытой жилы на шее еще дёргавшегося человека.

А рядом стояла Ирина. Она смотрела на Каэля. В ее взгляде не было ужаса — была только сухая, страшная пустота. Он не пил кровь с живого, как Мах. Но он брал мертвый воск с трупов, по капле превращая свое восстановленное тело в такую же выварную мумию.

Каэль не стал оправдываться. Он поднялся со ступеней, вытер сталь о полы кафтана мертвеца и пошел дальше вверх по лестнице.

Второй этаж встретил их развороченными дубовыми ларями и хаосом высыпанных пергаментов.

В главном печатном зале разило горячим сургучом и свежим сукном. Под окном стоял массивный дубовый стол с тяжелым железным прессом для печатей. На полу валялись разбитые фаянсовые чернильницы и обрывки ведомостей.

Из-под нижнего ларя выскочила тень.

Это был не воин. Младший печатник Палаты — тощий, плешивый муж лет сорока в засаленном суконном кафтане. В его дрожащей правой руке зажат был короткий резак для веленя, а к груди он судорожно прижимал кожаный планшет с бронзовой пряжкой.

Серый нагнал его у самого окна, левой рукой всадив фальшион в подоконник прямо перед его носом. Печатник визгливо закричал, роняя резак и валясь на колени.

Мах шагнул к нему с налитыми сукровицей глазами, поднося тесак к его горлу.

— Не трогай, — проскрипел Каэль.

Он перехватил печатника за воротник, вздергивая его с пола и прижимая спиной к дубовой стойке пресса.

— Где Главные книги? — спросил Каэль. Голос его звучал глухо, ровно и страшно. — Где Настоятель Ансельм?

Печатник забился в его хватке, задыхаясь от ужаса и от запаха крови, исходившего от всей ячейки.

— Нету... нету их здесь! — заверещал он, брызгая слюной. — Час назад... час назад все унесли! Настоятель Ансельм... и эконом Валерик... они забрали все подлинники с зелеными печатями!

— Куда? — Каэль жестче сжал его горло.

— Наверху! В Соборный Квартал! К личным палатам графа Моркара! Они там... они там закрыли верхние ворота! Здесь только копии выселковых норм!

Печатник ткнул дрожащим пальцем в разбросанные по полу пергаменты.

Мах сухо хохотнул из-за плеча Каэля, утирая окровавленный рот.

— Ушли святоши, — прохрипел Мах. — Унесли свои книжки Наверх, к Моркару под юбку.

Каэль разжал пальцы. Печатник мешком повалился на пол, судорожно хватая ртом воздух. Каэль не стал его добивать. Он наклонился, подхватил с пола один из веленевых свистков со свежим восковым оттиском перевернутой чаши и пробежал строчки взглядом.

Там стояли те же имена. Ансельм. Валерик. Моркар. Главный Собор.

Ничего не изменилось. Все нити вели Наверх.

Из нижнего яруса дома потянуло густым, черным дымом.

Щепенцы или сам Мах перед штурмом перевернули в сенях масляные лампы — дубовые перекрытия первого этажа уже разгорались с сухим, трескучим гулом. Дым валил сквозь щели в полу, застилая печатную комнату.

Каэль подошел к окну второго этажа и выбил мечом остатки оконной рамы.

Ледяной дождь и ветер ударили ему в лицо.

Внизу пылал Квартал Палаты. Стая Маха доедала остатки дворовых егерей. А прямо перед ними — за высокой гранитной стеной второго яруса — поднимался Соборный Квартал Вышеграда.

Там, на самом верху, среди готических шпилей Собора Единого и угрюмых башен резиденции графа Моркара, горели сотни факелов. Наверху выстраивалась в каре личная хоругвь Клана и заплечные мастера Инквизиции. Они не бежали. Они ждали.

Мах встал рядом с Каэлем у окна, перевешивая через подоконник окровавленный тесак.

— Ну что, орденский? — тихо прохрипел Мах, и в его глазах блеснул дикий, безумный огонь. — Наверху книги. Наверху Настоятель. Пойдем брать Собор?

Каэль поправил оружейный ремень.

Под его ребрами сидел ком сохраненного резерва, подкрепленный двумя забранными у мертвецов горошинами. Тридцатипятилетнее тело держало тяжесть меча без малейшей дрожи.

Он оглянулся на Ирину.

Она стояла у дверей печатного зала, сжимая в руке свой костяной скальпель. В ее взгляде, направленном на Каэля, больше не было гнева. Там застыло осознание: человек, стоящий перед ней, дойдет до самого Собора — даже если для этого ему придется выпить весь мертвый воск этого города до последнего куска.

— Пойдем Наверх, — ровно сказал Каэль.

И шагнул из горящего дома Палаты прямо к подножию верхних ворот.

Глава 25

**Глава 25**

Горящий дом Палаты остался за спиной тяжёлым, трещащим костром. Чёрный дым от смоляных перекрытий валил сквозь выбитые окна, смешивался с ледяным дождём и заволакивал узкие переулки.

Впереди поднималась стена Соборного Квартала.

Это были не рушащиеся деревянные надолбы нижних выселок. Четырёхсаженная кладка из серого диорита стояла гладкая, мокрая, глухая. На бойницах не было паники. Вдоль парапета уже выстроились люди — подтянутые, скованные железным порядком. Личная хоругвь графа Моркара в воронёных кирасах с серебряными накладками и заплечные мастера Инквизиции в длинных кожаных фартуках поверх сукна. На угловых башенках взводили тяжёлые двухрядные арбалеты.

Бронзовый колокол над Собором Единого бил редко и оглушительно.

Стая Маха поредела. Половина щепенцев и костяных собак осталась внизу — жечь мызы, рвать лари, сидеть на тушах. К подножию стены вышли самые живучие: десяток ободранных упырей и сам Мах, пропитанный чужой кровью от затылка до сапог.

Мах остановился у наклонного въезда и сплюнул на гранит.

— В лоб попрём! Высадим центральную решётку!

— В лоб нас с башен положат за тридцать шагов, — сказал Каэль. — Там двухрядные арбалеты. Перекроют заслон в три слоя.

— И куда ты предлагаешь идти?

Каэль указал вправо, туда, где между жилым корпусом и подножием стены темнел узкий проезд.

— Сток для шлака и угольного утиля. Служебный всход. Калитка дубовая, без железа. Сверху арбалеты не развернут.

Ирина шла за его плечом и молчала. Пальцы в мокрой митенке держали иглу. Взгляд не отпускал седые виски Каэля.

Серый дышал через рот, упираясь здоровым локтем в камень. Правое плечо, примотанное к животу, налилось чёрной опухолью. Фальшион он держал в левой. Линн прижался к стене: пальцы на затворе, тетива на зацепе, колода блестела от дождя.

Каэль остановился.

Достал из-за пазухи одну горошину — серую, мутную — и сунул не Серому в здоровую ладонь.

— Сожми.

Серый посмотрел на шарик.

— Это чужое.

— Да. Сожми.

Серый сжал.

Хруст.

Он согнулся, как от удара под дых. Из горла вырвался короткий сухой звук. Под холстом на правом плече что-то щёлкнуло — не кость встала на место сама, а чужой холод вполз в мясо и насильно собрал обломки. Пальцы правой руки дрогнули. Потом сжались.

Серый разорвал повязку зубами. Рука слушалась. Плохо, зло, чужим теплом — но слушалась. Он переложил фальшион в правую ладонь, встряхнул кистью и коротко кивнул.

Мах хмыкнул.

— Подкормил пса. Хорошо.

Каэль не ответил.

Под рёбрами у него уже сидел не ровный запас, а горячий гул. Слишком часто за ночь. Своё и чужое мешалось. Перед глазами на миг вспыхнул белый край, будто кто-то ударил по виску изнутри. Горло пересохло. Руки хотели бить раньше, чем он сам успевал решить.

Он моргнул и пошёл в проезд.

Служебная калитка была на двойном засове.

За ней ждали. Хоругвь Моркара держала вход не так, как кметы снизу.

Стая рванула дерево. Полотно треснуло. В щель сразу вошли пики с широкими крестовинами. Первую собаку пришили к порогу. За щитами встало каре: десять человек плечом к плечу, воронёные шлемы, ростовые щиты.

— Держать строй! — рявкнул капитан за спинами пикинёров. — Не давать развернуться!

Каэль вошёл в пролом первым.

Зачерпнул уже не каплю.

Сжатие ударило сразу. В дёснах вспыхнула сверлящая боль, во рту проступил вкус меди, колено щёлкнуло, седина жёстко пошла к затылку. Вместе с болью пришло короткое, злое опьянение. Мир сузился. Стал очень ясным. Он видел щель между щитами раньше, чем думал.

Удар пошёл не клинком.

Каэль шагнул в упор и положил ладонь на кирасу первого пикинёра.

Железо даже не вмялось. Под кирасой хрустнуло так, будто внутри сложили сухие дрова. Человек закричал и выплюнул чёрный сгусток на подбородник, тело грузно осело вниз, не понимая, что уже мёртво.

Второй занёс пику.

Каэль ударил навершием меча в шлем.

Шлем вомнуло внутрь вместе с черепом. Из прорезей выплеснулась, смесь крови и мозгов. Тело стояло несколько секунд, потом сложилось.

Третьему он не дал поднять щит. Короткий бросок силы — резкая белая вспышка света ударила по глазам. Человек моргнул. Каэль схватил его за горло поверх латного воротника и вырвал кадык вместе с ремнём. Кровь ударила фонтаном смешиваясь с дождем.

Серый вошёл следом орудуя уже двумя руками. Фальшион рубанул от плеча, коротко, со всей силы,так как он делал это раньше. Правая рука слушалась с опозданием, но била сильно. Он засмеялся — коротко, нехорошо: чужая сила чесала изнутри только что собранную кость.

Линн снял капитана болтом под край воротника. Затвор щёлкнул, тетива хлопнула по ложе. Ирина ударила в щель забрала и перерезала горло тому, кто пытался подняться. Мах вцепился в живого пикинёра, рванул жилу и пил, не отрываясь.

Каре служебного входа рухнуло за десять дыханий.

Каэль стоял над капитаном и уже не думал. Пальцы сами нашли в подшиве две горошины. Одну сжал сразу. Чужой холод перекрыл боль в дёснах и судорогу в колене. На место боли пришло, сухое тепло. Вторая горошина ушла в карман.

Он поднялся.

Глаза секунду не фокусировались. Потом калитка, трупы и дождь встали слишком резко, слишком близко. Он вытер ладонь о сукно убитого и не почувствовал брезгливости. Ни к воску, ни к тому, как Мах чавкал рядом.

Ирина переступила через капитана и посмотрела на Каэля. В её взгляде уже не было упрёка. Только тишина.

Калитка рухнула целиком.

Они не выломали главные ворота Квартала. Они вклинились служебным проездом узким, окровавленным клином и вышли на верхнюю брусчатку Соборного Квартала.

Здесь кончилась гарь Нижних Галерей.

Перед ними лежала площадь, мощённая светлым диоритом. Дождь смывал с камня первые струи чёрной сукровицы. Над площадью стоял чад ладана и воска.

В глубине поднимался Собор Единого — чёрный сланец, узкие шпили в свинцовых тучах. Справа — трёхэтажные палаты графа Моркара с бронзовыми балконами.

На площади их не встретила дворня.

Перед ступенями выстроился основной строй. Полсотни бойцов хоругви в полных доспехах стояли замкнутым каре. Впереди застыли семеро заплечных мастеров Инквизиции с двуручными фальшионами. Они не кричали. Ждали.

От палат Моркара к боковому приделу Собора только что тянулась цепь слуг. Каэль успел увидеть последнюю подводу. Два крытых кожей возка, окружённых заплечными мастерами, втягивались в предел. На подводах громоздились сундуки с коваными полосами — архивы, Главные книги, подлинники.

Ансельм, Валерик и Моркар уже были внутри. Пятисаженные бронзовые двери закрылись на внутренние засовы.

Мах выскочил на брусчатку, вытирая окровавленный подбородок.

— Убежали суки! В храме заперлись! Думают, их там ихний Бог от щепенцев спрячет!

Линн навёл арбалет на передний край каре.

— Семь болтов. Строй плотный. В лоб не пробить.

Серый стоял рядом, уже с фальшионом в правой руке. Лицо оставалось серо-жёлтым, но плечо держало вес.

Каэль смотрел не на пятьдесят мечников.

Он смотрел на бронзовые двери предела, куда ушли подводы.

Те, кто подписал пергаменты, больше не могли бежать. Они заперлись в своём гнезде.

Каэль нащупал в кармане оставшиеся горошины. Под рёбрами гудел смешанный запас — свой и чужой. Опьянение ещё не ушло. Руки зудели.

Он посмотрел на Ирину. С её капюшона капала вода. В глазах был тот же сухой огонь.

— Ломаем двери Собора, — сказал Каэль.

И сделал шаг вперёд по скользкому граниту — прямо навстречу выстроившемуся каре.

Глава 26

Каре не двинулось.

Пятьдесят человек стояли на светлом, омытом ледяным дождем диорите так, будто площадь была полом их собственного замка, а заливающий глаза ливень — привычным повседневным делом. Щиты из дуба, окованные полосовым железом, были смыканы без единой щели. Из-за верхнего края щитового заслона щетинился первый ряд трехгранных подгородных сулиц. За плечами пехотинцев застыли заплечные мастера Инквизиции в длинных кожаных фартуках поверх суконных кафтанов, держа наголе тяжелые двухручные фальшионы. Ни выкрика, ни ругани, ни единого шага навстречу.

Каэль шел к ним медленно.

Дождь со стуком забивал под промокший капюшон. Под сукном, под пропитавшейся соленым потом рубахой, сила сферы больше не лежала спокойным комком под ребрами. Каэль жестким, привычным усилием воли вытянул её вниз — в жилы, в плечи, в предплечья, в шею. Мышцы налились мгновенно, грубо, без изящества и красивой лепки. Рукава гамбезона сели внизу, крепкие новиградские нитки на плечевых швах затрещали и лопнули с сухим, частым треском. Сам гамбезон стал тесен в груди, давят в ребрах, пальцы на рукояти меча сами раздвинулись, набрякли и стали тяжелее.

Перед глазами на самый край поля зрения наплыла густая, темная красная кайма. Не сразу, а тонкой мутной пленкой. Мир вокруг потерял лишние детали, сузившись до узкого туннеля, в конце которого темнел железный край первого дубового щита.

Серый шел справа. Его сломанное правое плечо, примотанное к животу, судорожно дергалось, но он держал тяжелый фальшион обеими руками, наваливаясь на рукоять здоровым левым локтем и задыхаясь от тошнотворной боли. Ирина двигалась чуть сзади и левее, натянув капюшон на самые глаза и дерша костяную иглу острием вниз. Мах не прятался и не отставал: он шагал рядом с Каэлем, полностью черный от чужой спекшейся сукровицы, и тихо, по-звериному щелкал зубами.

Двадцать шагов.

Пятнадцать.

Каре все так же стояло неподвижно, выставив стальные острия.

На десяти шагах Каэль пропал.

Он не побежал и не сделал разбега — он просто исчез из ровного шага и в то же мгновение оказался прямо в центре чужого строя.

Первого стражника Каэль взял за верхний край дубового щита обеими руками и слитным, зверским рывком вырвал дерево вместе с ремнями и локтевыми зацепами. Пальцы егеря с сухим хрустом лопнули в кожаной перчатке. Щит улетел в ледяной дождь. Вторым движением, не останавливая инерции, Каэль наотмашь ударил мечом прямо в железную лицевую пластину шлема.

Пластина не отскочила и не отбила сталь. Она ушла внутрь черепа вместе с лицом. Из глазных прорезей забрала выплеснулась густая, чадная смесь — мозг, кровь и мелкие осколки выбитых зубов. Человек грузно сел на колени и так и остался сидеть, бессмысленно держа пустые, окровавленные руки там, где только что стоял щит.

Каэль уже брал следующего.

Кольчуга на втором егере была хорошая, клепаная, тяжелая, намокшая от дождя. Каэль сгреб ее у самого ворота в кулак и рванул на себя. Железные кольца разошлись по шву, точно истлевшая мокрая рубаха. Грудь открылась. Каэль не стал тратить время на укол — бросил человека через свое бедро прямо на скользкий гранит.

Ирина упала на упавшего сверху.

Без красоты, без фехтовальной ужимки. Она рухнула коленями ему на грудь, всадила костяную иглу в прорезь забрала, выдернула и вогнала снова — под мышку, в узкую щель между суконным рукавом и доспехом. Человек орал, плевался черной пенистой кровью, дико бил подкованными каблуками по диориту площади. Ирина не давала ему подняться, навалившись всем весом. Короткие, частые уколы. Снова в глазную щель. Снова под подмышечный жир. Стражник захлебнулся собственной сукровицей и перестал стучать сапогами.

Каэль уже рвал кольчужное плечо на третьем.

Тут Мах оказался рядом. Короткий, звериный бросок. Чёрные, заскорузлые пальцы Маха сомкнулись на голой шее стражника поверх оборванных колец. Рывок. Голова выскочила из суконного ворота с мокрым, хрустящим звуком. Горячий фонтан сукровицы ударил Каэлю прямо на грудь и на руки. Мах швырнул обезглавленное туловище под ноги наступающему строю и засмеялся — низко, глухо, довольно.

Каре дрогнуло, но не рассыпалось.

Трехгранная подгородная сулица вошла Каэлю в левое плечо.

Не насквозь — застряла в налитом, набрякшем мясе, пробила сукно кафтана, кольца поддевки и со скрежетом уперлась в кость. Боль пришла сразу — честная, горячая, трезвая. Каэль коротко зарычал и левой рукой сломал дубовое древко поперек. Обломок с железным наконечником остался в плече, торча торчком из окровавленного сукна.

Красная пелена перед глазами стала гуще. Туннель сузился. Ничего вокруг больше не существовало — только железо перед ним, только вымоченные в поте горла, только черные прорези шлемов.

Заплечный мастер Инквизиции рубанул двуручником сверху.

Тяжелый клинок прошел сквозь мокрый капюшон, рассек сукно, ключицу и глубоко засел в груди. Не разрубил пополам — застрял. Набрякшие, налитые чужой силой мышцы держали сталь так же мертво, как сырой дубовый кряж держит плотницкий топор.

Каэль схватил оголенное лезвие двуручника голой правой ладонью. Пошел вверх по стали, на себя, вплотную к мастеру. Тот не успел выпустить рукоять — сам подлетел вплотную, ввязанный в собственный нерассчитанный удар.

Каэль ударил его снизу в подбородок открытой ладонью.

Зубы мастера хрустнули сразу. Нижняя челюсть ушла в сторону, перекосив лицо. Мастер еще держался за рукоять двуручника и орал. Каэль взялся за его обрушенный подбородок обеими руками и рванул. Челюсть вышла из суставов вместе с языком и рваным куском горла. Крик мгновенно превратился в черную дыру.

Каэль схватил его за шлем и коротким, диким движением оторвал голову от плеч.

Кинул ее прямо в середину каре.

Сам заорал — коротко, хрипло, почти с сиплым хохотом. Это был уже не тот голос, которым он говорил Ирине на осыпи. Это был голос человека, с которого магия сняла последний верхний слой.

Он упал на одно колено, выдрал из внутреннего кармана серую восковую горошину и раздавил в кулаке.

Хрусть.

Ледяной, чужой холод мгновенно пошел по груди и раненому плечу. Обломок сулицы мясом вытолкнуло наружу — железо со звоном упало на гранит. Рана на ключице затянулась грязным, быстрым рубцом. Двуручник выскочил из груди и звякнул о камень. Каэль встал, слегка покачиваясь. Красное перед глазами не ушло, только боль отступила на самый край сознания.

Штыковая пика пригвоздила его правую ногу к брусчатке.

Удар снизу, в бедро, прямо в диорит. Каэль снова сел на колено. Взял древко обеими руками, сломал, вытащил железный зазубренный наконечник из живого мяса. Кровь хлестнула широкой струей. Он нащупал в кармане вторую горошину и раздавил не глядя. Рана закрылась прямо на глазах — сначала спалась черная дыра, потом затянулось сырое месиво, и осталась лишь рваная дыра в суконных штанах.

Каэль поднялся и снова пошел в строй.

Серый рубил справа, тяжело, со свистом выдыхая воздух, но работая обеими руками. Линн не стрелял в каре вслепую: один болт ложился точно в открытую забральную щель, второй — в бедро мастеру, замахнувшемуся на Ирину. Ирина не выходила на середину площади. Она ползала по камням, добивая тех, кого Каэль и Мах валили на гранит.

Каре держалось еще долго.

А потом передний край просто кончился.

Кто мог бежать — пятился к высоким ступеням Собора Единого. Кто не мог — лежал на камнях. Дождь разбавлял черную сукровицу по диориту широкими, маслянистыми веерами.

Каэль стоял посреди этого месива, тяжело дыша ртом. Рукава кафтана лопнули на плечах полностью, обнажив набрякшие мышцы. Грудная клетка ходила ходуном. Перед глазами все еще стояла узкая труба туннеля, в конце которой темнели бронзовые двери, шпили и белые пятна перепуганных лиц.

Сила чужой сукровицы все еще гудела в его жилах. Разум едва успевал за руками.

И тогда из-за остатков разбитого строя, от самого высокого порога Собора, вышли четверо.

Не щепенцы. Не дворовые упыри.

Высокие, сухие, в длинных черных плащах Клана Носферату. Лица почти человеческие, бледные, без единой морщины. Глаза сытые, прозрачно-желтые. Один неторопливо поправил серебряный перстень на пальце. Второй легким движением стряхнул чужую сукровицу с кожаной перчатки, будто это была обычная дождевая капля.

Мах остановился.

Впервые за весь штурм площади.

— Вот это уже не мясо, — проговорил он тихо.

Каэль поднял меч. Пальцы плохо слушались от налипшей чужой крови и от своего собственного, пьяного, гудящего тепла.

За спинами четверых чистокровных, в открытой щели соборных дверей, стояли белые суконные капюшоны. Святоши Ордена Единого. Настоятель Ансельм и экономы стояли бок о бок с высшими слугами графа Моркара. Не прятались и не бежали.

Ирина встала у левого плеча Каэля.

Дождь со стуком бил по железу мертвых.

Каре было пробито и осталось позади.

Дальше начиналось совсем другое.

Глава 27

Пятисаженные бронзовые двери Собора Единого закрывали проход тяжелым литым монолитом. На чеканных полотнах из зачерненной меди высились барельефы: коленопреклоненные грешники, льющие сукровицу в Чашу, и святые покровители Палаты в каменных венцах. Сквозь двухпальцевую щель между створами несло не дождем, а сухим духом кадильного ладана, старого воскового нагара и мытого гранита.

Каэль стоял перед ними.

Красная туннельная пелена перед его глазами не спала — она лишь налилась густой, багровой тяжестью. В его жилах все еще догорали восковые горошины с трупов, разрывая мышцы чужеродным сухим холодом, а из пробитых суконных рукавов капала черная смешанная кровь.

Он не стал толкать решетку руками. Каэль просто пропал из шага.

Воздух перед бронзовыми створами взвизгнул от страшного, сжатого давления. По всей площади прокатился один единственный удар — гулкий, тяжелый, похожий на взрыв каменного ядра в подземной штольне.

Левая бронзовая створка вылетела внутрь Собора вместе с засовами, железными петлями и вырванным из стены гранитом.

Один из егерей хоругви, дежуривший у внутреннего засова, не успел даже вскрикнуть. Многотонное медно-бронзовое полотно со всего размаху прибило его к каменной колонне нефа. Его туловище, кости и стальной нагрудник размазало по серому диориту в плоский, хрустнувший блин, из-под края которого выхлестнула маслянистая сукровица.

Двое оставшихся пикинеров у входа попытались среагировать слаженно. Заученным движением они вскинули трехгранные сулицы, меча острия в проем.

Каэль возник между ними до того, как древки завершили замах.

В нем не осталось ни капли фехтовальной науки. Зверь, разбуженный силой spheres и мертвым воском, не искал красивого захода. Каэль впился пальцами правой руки в плечевой сустав левого пикинера, а левой схватил его за подбородок. Рывок — и рука с хрустом выскочила из сумки вместе с мясом, а голова пикинера завернулась за спину. Второго он встретил ударом ноги в колени, сгибая суставы назад, после чего слитным движением взял его за ребра обеими руками и сжал. Кольчуга и грудина егеря сломались внутрь с мокрым, чавкающим звуком.

Вся стычка у дверей заняла три удара сердца.

Внутри нефа Собора Единого стояла тишина.

Огромный трехнефный зал уходил ввысь стрельчатыми сводами из черного сланца. Под ногами пролег гладкий, вычищенный до блеска диорит. Вдоль центрального прохода, прямо перед дубовым алтарем, забранным золоченой резьбой, громоздились тяжелые подводы и два десятка окутанных железом сундуков. Из них вываливались веленевые свитки, Главные книги Палаты и учетные фолианты с зелеными сургучными печатями Канцелярии.

За сундуками выстроились люди.

Там стояли полтора десятка егерей из хоругви графа Моркара и высшие чиновники. Сам граф Моркар — плотный, сытый муж лет пятидесяти в кафтане из черного бархата с куньим воротником — стоял у самого алтаря. На его пальцах блестели тяжелые перстни, а на бледном, холеном лице не было святости: чистый клановый расчет, скрепивший выварные мызы с за застенками Инквизиции.

А перед строем стоял Настоятель Ансельм.

Он не выглядел перепуганным стариком-писцом из канцелярии. На нем был простой, подбитый сукном белый хабит Ордена Единого, но под тканью угадывалось мощное, страшное тело. Из-за его воротника проступали синеватые вздутые вены, а глаза — без зрачков, налитые ровным, густым мутно-желтым светом — смотрели на пролом в дверях с полным, холодным спокойствием.

Ансельм сделал три шага вперед по диориту, подняв сухую, длиннопалую ладонь.

— Каэль, — проговорил Настоятель. Голос его был ровным, глубоким, будто он начинал воскресную исповедь в тишине закрытого храма. — Ты зашел слишком далеко. Вас списали в каменоломни — это была ведомственная ошибка. Расчетная погрешность Палаты. Остановись. Мы примем тебя обратно. Ты получишь чин, собственный заслон и нормальную норму выварки. Нам не нужна война внутри Вышеграда.

Сзади Каэля прозвучал хриплый, залитый сукровицей смех.

Мах, переваливаясь и вытирая зубчатый тесак о край оборванного кафтана, ступил на плиты нефа. His мертвые глаза горели злой, торжествующей насмешкой.

— Куда обратно, святоша?! — заржал Мах, выплевывая на чистый диорит сгусток запекшейся крови. — Кому он теперь служить будет? Тебе? Или вот этой жирной суке с перстнями? Вы же его с потрохами сдали, а теперь про погрешность поете!

Мах указывал тесаком прямо в грудь графу Моркару. Граф лишь сузил глаза, жестче сжав набалдашник своей трости.

Пока шел разговор, егеря хоругви начали медленно, без команды скользить по боковым проходам, пытаясь замкнуть ячейку в полукольцо.

В этот момент сквозь разбитый проем дверей в неф вошли остальные.

Ирина, Брат Линн и Серый. Серый едва держался на ногах — его лицо было серым от боли, правое плечо висело плетью под окровавленной повязкой, но здоровой левой рукой он все еще сжимал фальшион. Ирина и Линн подхватили его под локти, отвели к боковой гранитной колонне и прислонили спиной к холодному камню.

Они не ввязывались в строй. Ирина встала перед Серым, сжимая в митенке костяную иглу. Брат Линн упер намокшую ясеневую ложу арбалета в бедро. Пальцы его покоились на латунном затворе, тетива из конских жил на промасленной колоде была натянута, трехгранный болт лежал на деревянной ложе без малейшего колебания. They просто смотрели.

— Разговоры кончились, — проскрипел Мах.

Он не стал ждал ответа. Слитным, зверским броском Мах рванул через сундуки с книгами прямо к графу Моркару.

Двое личных стражников графа попытались перекрыть ему дорогу, но Мах смял их в одну секунду: первого снес боковым ударом тесака в висок, второму вцепился зубами в горло прямо на лету. Вырвав кусок живого мяса, Мах настиг Моркара у самого алтаря.

Граф выхватил короткий стилет, но Мах перехватил его кисть, заломал руку за спину и с диким, чавкающим хрустом вогнал собственный зубчатый тесак Моркару прямо под подбородок, пробивая язык и черепную коробку.

Граф Моркар задергался на клиноке, заляпав золоченую резьбу алтаря черной, тухлой сукровицей. Мах жадно, с сиплым вздохом въелся зубами в его вскрытую шею, глотая густую, богатую выварку прямо из жилы мертвеца.

— Готов, сука... — прохрипел Мах, вытирая окровавленный рот.

Он повернулся обратно к нефу — и замер.

Из полутьмы центрального алтаря к нему неторопливо шаг ушел Настоятель Ансельм.

Ансельм не выхватил оружия. Он просто протянул сухую, длиннопалую руку, взял мертвую, стокилограммовую тушу графа Моркара за суконный воротник и одним коротким движением поднял её в воздух на высоту локтя. Без видимого напряжения. Будто на его пальцах висела не туша взрослого мужчины в железном доспехе, а пустой холщовый мешок.

В мертвых глазах Маха впервые за всю ночь вспыхнуло чистое, неверующее удивление.

— Что, удивлен, дворовый пес? — тихо проговорил Ансельм. His голос не дрогнул. — Мне восемьсот лет. Я пил чистую выварку еще тогда, когда твоих каменоломен и в проекте не было. Ты против меня — щенок из забойной ямы.

Ансельм качнул кистью.

Он швырнул тушу Моркара прямо в Маха. Тяжелое тело графа сбило Маха с ног. Не останавливаясь, Ансельм сделал шаг вперед и слитным, нечеловечески быстрым ударом сапога всадил грудину Маха.

Раздался треск ломаемых ребер, похожий на хруст сухого хвороста.

Мах отлетел на десять шагов назад, со всего размаху врезался спиной в гранитную стену нефа и с глухим стуком сполз на плиты. Тесак выскочил из его пальцев. Мах остался висеть у балюстрады — живой, с посеревшим лицом, но полностью выбитый из боя.

Каэль и Ансельм остались один на один по центру нефа.

Между ними не было речей.

Они пропали из видимости одновременно. Воздух над книжными сундуками взорвался сухим, непрерывным скрежетом стали и хрустом ломаемого гранита.

Они пропадали и появлялись в разных точках нефа — у подножия колонн, перед запертыми боковыми приделами, прямо на сундуках с Главными книгами. Каждый удар Ансельма нес в себе страшную, выдержанную столетиями плотность. Он не просто бил — он ломал Каэля.

Первым ударом сухой ладони Ансельм перебил Каэлю левое предплечье. Вторым — ткнул пальцами в колено, выбивая сустав наружу. Каэль рухнул на плиты, его меч выскочил из пальцев.

Каэль судорожно достал из кармана последнюю восковую горошину с трупа десятника и раздавил в кулаке.

Хрусть.

Чужой мертвый холод хлынул под ребра. Кости с диким хрустом встали на место, рваное мясо на предплечье затянулось грязным рубцом. Каэль подхватил меч и снова бросился вперед.

Они опять пропали.

Но мертвый воск не мог дать бесконечного ресурса. Каждая вспышка скорости, каждое восстановление за счет выжатого суррогата сжигало собственную жизнь Каэля до самого дна.

С каждым новым проявлением в пространстве Каэль менялся на глазах.

Его спина начинала сутулиться. Кожа на руках и лице сушилась, обтягивая скулы и покрываясь глубокими, старческими морщинами. Зубы в деснах шатались и выпадали один за другим, выплевываясь вместе с запекшейся медью. Густая седина на висках за секунды затапливала всю голову, превращая его волосы в сухую, белую как лунь паклю.

После пятого схождения Каэль не устоял.

Он тяжело, со стоном рухнул на оба колена перед алтарными ступенями. Из его рта вырвался хриплый, стариковский сип. Пальцы — дрожащие, покрытые пигментными пятнами и высохшие до костей — едва сжимали рукоять меча. Внутренний резерв сферы Томаса выгорел дотла. Горошины кончились. Пред ними стоял не тридцатипятилетний воин, а запредельно старый, выжатый глубокий старик, у которого не осталось жил.

Ансельм медленно подошел к нему. His белый хабит был идеально чист. Настоятель смотрел на согнутого старика сверху вниз с сухой, надменной ухмылкой.

— Ты сам выбрал этот путь, Каэль, — тихо сказал Ансельм. — Мы продавали вам этот воск по капле, чтобы вы жили. А ты решил выпить его за одну ночь. Сдыхай.

Ансельм поднял узкий, граненый стилет для окончательного удара в затылок.

Сбоку из-за колонны выскочил последний выживший егерь хоругви.

Увидев стоящего на коленях седого старика, егерь решил выслужиться. Он занес двухрогую пику и с коротким криком ткнул острие Каэлю в бок.

Это была его главная ошибка.

Каэль не стал смотреть на Ансельма. В последнюю секунду, когда острие пики уже коснулось его суконного кафтана, Каэль вытянул наружу самое последнее. Не мертвый воск с горошин. Не остаток сферы. Он вытянул чистый, животный инстинкт выживания.

Он пропал на полвздоха.

Каэль оказался у груди пикинера быстрее, чем древко успело продвинуться на палец.

Его высохшая, старая ладонь впилась егерю прямо в открытое горло. Пальцы сжали живую, бьющуюся жилу.

Каэль не стал выжимать воск. Впервые за всю жизнь он затянул в себя живое.

Волна чистой, горячей, не суррогатной человеческой жизни хлынула в его высохшие жилы. Это не был ледяной мертвый заслон с трупов — это было жидкое, неочищенное пламя.

Тело Каэля собралось мгновенно.

Сгорбленная спина выпрямилась с сухим треском. Сморщенная кожа на лице и руках натянулась, наливаясь плотным мясом и живой кровью. Седина на висках не ушла полностью, но старый, просевший каркас тридцатипятилетнего мужчины вернулся на место за один выдох. Пикинер в его руках обмяк, мгновенно превратившись в сухую, выжатую ветошь, и повалился на плиты.

Каэль переступил черту.

Ансельм увидал это. В его желтых глазах без зрачков впервые проскочило что-то, похожее на понимание. Но было поздно.

Ансельм слитным, страшным выпадом всадил свой граненый стилет Каэлю прямо в левую сторону груди — туда, где у людей бьется сердце.

Сталь пробила кафтан, кольчужную поддевку, вошла между ребер по самую рукоять.

Каэль упал на левое колено. Ансельм стоял над ним, тяжело навалившись на рукоять стилета и сжимая пальцы на груди Каэля.

— Все... — выдохнул Ансельм. — Конец.

Каэль медленно поднял голову.

Его глаза больше не были застланы красной пеленой. Они были абсолютно чистыми, сухими и темными.

Каэль поднял правую руку, мертвой хваткой взял Ансельма за запястье и начал медленно — миллиметр за миллиметром — вытягивать стилет из собственной груди вместе с рукой Настоятеля.

В глазах Ансельма вспыхнул дикий, суеверный ужас. Сердце было пробито насквозь. Сталь прошла сквозь левую мышечную сумочку. Но этот человек стоял, наливаясь той самой забранной с пикинера живой силой, и его пальцы не дрожали.

Каэль полностью выдрал стилет из своей груди.

Не останавливая движения, Каэль слитным, коротким выпадом снизу вверх всадил этот же граненый стилет Ансельму прямо в основание шеи — под кадык, пробивая позвоночный столб.

Горячая, пахнущая озоном сукровица выплеснулась на белый хабит Настоятеля.

Каэль нагнулся к самому уху седеющего Настоятеля и проскрипел прямо в его умирающее лицо — глухо, ровно и с запредельным холодом:

— Ты хотя бы дело мое читал, ублюдок... У меня сердце с правой стороны.

Настоятель Ансельм осел на плиты нефа Собора Единого. His пальцы судорожно поскребли по диориту, выбивая мелкую каменную пыль, а затем тело застыло, выплескивая остатки сукровицы на Главные книги Палаты.

В Соборе настала абсолютная, звенящая тишина.

Дождь за выбитыми бронзовыми дверями почти утих, сменившись редким, ледяным капелем. Чертные шпили храма больше не гулели от набатного колокола.

Каэль стоял над телом Настоятеля.

Он не был стариком. His тело держало форму ровно, под кафтаном перекатывались живые, забранные у егеря мышцы. Но это был уже другой человек. В нем не осталось ни орденской выучки, ни прежней сухой усталости. Это был чужой, переступивший последнюю черту забойщик, в жилах которого текла украденная живая кровь.

У боковой колонны стояли Ирина, Брат Линн и Серый.

Серый тяжело дышал, опираясь на фальшион. Линн опустил арбалет, но пальцы его все еще лежали на затворе. Ирина смотрела на Каэля из-под капюшона. В ее глазах не было ни вопросов, ни обвинений. Только сухая, бездонная тишина.

У стены приподнялся Мах. Держась за сломанные ребра и сплевывая кровь, он посмотрел на Каэля, на мертвых Ансельма и Моркара, а затем на сундуки с Главными книгами.

Никто не произнес ни слова.

В центре нефа лежали разорванные веленевые свитки с зелеными печатями, залитые черной сукровицей. Книги были найдены. Те, кто подписал пергаменты списания, лепетали на камнях мертвыми губами.

Каэль вытер клинок о белый хабит Настоятеля, вложил меч в ножны и повернулся к выходу из Собора.

Глава 28

Мах поднимался тяжело, с чавкающим, грудным хрипом. His сломанные ребра трещали при каждом выдохе, а из углов губ на вываренный, измазанный сукровицей кафтан текла густая темная струя.

Он подошел к телу Настоятеля Ансельма, пару секунд молча смотрел на пробитую шею и вывернутую гладкую голову, а затем без злобы, сыто пнул труп носком тяжелого сапога.

— Сдох, святоша... — проскрипел Мах.

Опустившись на одно колено, Мах без лишних церемоний начал оглаживать карманы белого хабита Настоятеля. Пальцы его сдирали серебряные застежки, вытаскивали плоские сланцевые амулеты, восковые горошины с вываркой и тяжелые латунные сферы. Все, что имело вес и чужую силу, Мах без разбора пихал за пазуху своего драного кафтана.

От Ансельма он перевалился к телу графа Моркара, лежавшему у самого алтаря. Обыскал и его: сорвал с мертвых пальцев перстни, выдрал из-за пояса кошелек с чеканными марками и серебряный стилет.

В углу нефа, за рассыпанными Главными книгами Палаты, зашевелился кто-то живой.

Эконом Валерик. Он забился между двумя дубовыми сундуками, сжавшись в комок и закрывая голову окровавленными рукавами. Увидев приближающегося Маха, Валерик тонко, по-заборному визгнул, вздергивая руки вверх:

— Пожалуйста... Пожалуйста! Не режьте! Я всё скажу!

Мах подошел вплоть, наступил сапогом ему на голень и надавил всем весом. Валерик забился, захлебываясь собственными соплями.

— Скотина, — ровно проговорил Мах, не снимая ноги с его кости. — Давай. Где казна? Где скрытые склады выварки? Где подлинники с черными печатями?

Валерик зазаикался, путаясь в словах, сыпля обрывками названий, именами учетчиков и номерами подвальных реестров. Он готов был сдать всю Палату до последнего медного копейника, лишь бы оттянуть удар тесака.

Мах слушал его три вздоха, а затем повернул голову в сторону Каэля:

— Что с этим ублюдком делать? Нужен он тебе или нет?

Каэль стоял посреди нефа, не шевелясь. His меч скользил острием по скользкому диориту. Он смотрел прямо перед собой — сквозь алтарь, сквозь черные стены Собора Единого — и не ответил ни слова.

Мах хмыкнул, выплюнул на камни сгусток запекшейся крови и еще раз от души пнул Валерика в бок:

— Ну ладно. Вижу, ты еще не отошел. Посиди пока, писец.

Ирина отделилась от боковой колонны. Она шла к Каэлю медленно, тихо, не выпуская из правой митенки костяную иглу.

Остановившись рядом, она положила руку ему на плечо.

Каэль дернулся всей спиной. Слитным, слишком быстрым движением он развернулся к ней, и его рука на рукояти меча побелела.

Ирина замерла, не снимая ладони с его суконного кафтана.

His глаза больше не были прежними. Узкие карие зрачки тридцатипятилетнего человека исчезли — они расширились на весь глаз, превратившись в глубокие, абсолютно черные и влажные провалы, в которых не отражался свет соборных свечей. Такие же зрачки были у чистокровных Носферату, растерзанных на площади.

— Что ты наделал... — тихо, почти без дыхания проговорила Ирина. — Ты перешел черту, Каэль.

Каэль смотрел на нее сквозь черную муть.

— Какую черту? — проскрипел он. Голос его был сухим, чужим, выжженным изнутри. — Кто ее рисовал?

— Ты сам знаешь, — ее пальцы на его плече чуть сжались. — Ты всю жизнь стоял против них. Ты ломал их заставы, ты берег людей. А теперь... теперь ты на стороне тьмы. Ты пьешь живое.

Каэль коротко, зло перебил ее:

— И где была ваша тьма? Кто сказал, что это тьма? В твоих подвалах? В крови этого ублюдка, — он указал острием меча на Ансельма, — который восемьсот лет жрал людей за золоченым алтарем, а вам продавал воск по капле?

Он молчал полвздоха, переводя этот страшный, темный взгляд с Ирины на Линна и стоящего у колонны Серого.

— Можете идти куда хотите, — сказал Каэль. — Все. Теперь вы свободны. Вас больше никто не заставит ходить в ячейке. Вас никто не будет искать.

Он развернулся и пошел к выбитым проломам соборных дверей, оставляя на светлом диорите темные мокрые следы.

Ирина сделала шаг следом.

— Каэль! — окликнула она его в спину. — Ты куда?

Каэль остановился у самого порога, где лежал раздавленный бронзовой створкой пикинер, но не повернул головы полностью — лишь скосил темный зрачок назад.

— А ты думала, в этих книгах все кончено? — проговорил он. — Там столько имен, Ирина... Настоятели, экономы, подгородные бароны и клановые старшины. Мне на всю жизнь хватит. И за каждым из них я приду.

Он ступил наружу, под падающие капли ледяного дождя.

Ирина, Серый и Линн стояли у алтаря.

Линн опустил арбалет, перехватил ясеневую ложу обеими руками и посмотрел на Ирину. Серый, тяжело задыхаясь и опираясь фальшионом о гранит, молча перешагнул через тело Моркара.

Они переглянулись. Без речей. Без клятв.

Серый хромая, задевая за разорванные веленевые свитки, поплелся к выходу первым.

— Эй, Каэль! — крикнул Серый в проем дверей, вытирая серый пот со лба. — Подожди, сука! Сам ты не справишься. Кто, если не я, тебе спину прикроет?

Ирина молча натянула капюшон на самые глаза, сжала костяную иглу и пошла за ним. Брат Линн, привычно проверив затвор арбалета и промасленную колоду, замыкал шаг.

Они вышли из Собора Единого.

На верхней площади Соборного Квартала резня уже затихала.

Дождь смывал широкие веера черной сукровицы в подвальные стоки. Остатки стаи Маха — пять или шесть уродливых, израненных щепенцев и выжившие костяные собаки — сидели на гранитном парапете. Завидев спускающуюся ячейку, твари подняли морды, оскалили расщепленные челюсти и начали медленно, полукругом смыкаться вокруг Каэля.

— Эй! Подождите меня, ублюдки! — донесся сзади хриплый, заливистый голос.

Из пролома Собора вышел Мах.

При его появлении стая мгновенно опала, твари вжали уродливые головы в плечи и расступились, освобождая дорогу.

Мах шел, переваливаясь и держась за сломанные ребра. За ним два выжатых упыря тащили за воротник полуживого, трясущегося Валерика.

— Вы куда без меня собрались? — заржал Мах.

Каэль остановился на верхних ступенях, не оборачиваясь.

— Заткнись, Мах, — ровно бросил Каэль. — Ты куда собрался?

— Как куда? — Мах утер окровавленный рот тыльной стороной митенки и пожал широкими плечами. — Что мне тут делать? Мое королевство внизу уничтожено. Ты тут тоже постарался: врагов пожег, верхних снял. Впереди тысячи лет, Каэль. На что их тратить? А с тобой интересно. У тебя слишком много врагов. Первую часть я точно проживу. Пока тебя не прирежут.

Мах снова засмеялся — низким, сухим, бесстыдным смехом.

Упыри швырнули Валерика к сапогам Каэля. Эконом сжался, боясь поднять глаза на седые виски и черные зрачки Каэля.

— Плюс мне надо пошариться по тайникам этих ублюдков, — продолжал Мах, пихая Валерика носком сапога. — Эй, ты, писец. Где ближайший тайник вашего Ордена?

Валерик, заикаясь и брызгая слюной, торопливо пролепетал:

— Мыза... выварная мыза за южным отвалом... У Квирина! Там три подвала... там запечатанный воск и серебро!

Мах посмотрел на Каэля и ухмыльнулся:

— Слушай, орденский. Если тебе все равно куда идти — сначала зайдем туда. Посидим. Подумаем. Набьем карманы. А потом пойдем искать твоих по списку.

Каэль молчал. Он посмотрел на раскисший тракт у подножия Вышеграда, на туманную низину, уходившую к границам, и на поправившую капюшон Ирину.

— В мызу, — проскрипел Каэль.

Они спускались с верхнего яруса Вышеграда уже не той ячейкой, что входила в штольни под началом Брата Томаса.

Это была новая, странная, сплетенная из крови и ненависти связка: Каэль с темными зрачками Носферату, Ирина с костяным скальпелем, Серый со сломанным плечом, Линн с разбухшим от сырости арбалетом, Мах со своей оскаленной стаей и эконом Валерик, ползущий следом как живая карта будущих плах.

За их спинами Вышеград все еще дымил черным чадом горящих выварок. Дождь над хребтом постепенно стихал, открывая извилистую, раскисшую дорогу, уходившую вниз — к первой орденской мызе.

Каэль поправил перевязь, переступил через разбитый дубовый надолб и сделал первый шаг по тракту.