К вящей славе Божией?

Глава 1

Глава I. Рим

Звук открывающейся двери заставил секретаря отвлечься от бумаг. В приемную вошел невысокий, слегка лысеющий священник.

— Отец Октавио? — скорее констатировал, чем спросил секретарь.

— Да, — кивнул вошедший.

Нажав кнопку селектора, секретарь негромко произнес:

— Ваше Высокопреподобие, к вам отец Октавио.

Из динамика донеслось:

— Пусть войдет.

Секретарь встал из-за стола, приоткрыл дверь кабинета и жестом пригласил гостя войти.

Генерал Ордена встретил вошедшего стоя.

— Отец Октавио.

— Ваше Высокопреподобие.

После обмена короткими поклонами — поклон отца Октавио был чуть глубже — Генерал предложил гостю сесть и сам занял свое место.

— Отец Октавио, простите, что отвлек вас от служения. Если бы не экстраординарная ситуация с российским региональным отделением, поверьте, я бы вас не побеспокоил.

Обычно улыбчивое лицо отца Октавио мгновенно заострилось. Не меняя тона, Генерал продолжил без предисловий:

— Три дня назад я получил сообщение, что в Москве были убиты отцы Виктор и Отто.

Отец Октавио, не веря услышанному, растерянно переспросил:

— Кто?

Генерал слегка поморщился.

— Мне повторить?

Отец Октавио сник, будто из него разом выкачали весь воздух. Генерал тяжело вздохнул:

— Я знаю, что вы знали убитых лично.

Несколько секунд он помолчал, отдавая дань переживаниям собеседника, но когда он заговорил, его голос, как и прежде, звучал бесстрастно:

— Да, известие тяжелое. Мы все скорбим. Но за скорбью должно следовать действие. Именно поэтому я и просил вас навестить меня.

Отец Октавио, всё еще оглушенный услышанным, лишь механически кивнул:

‑ Да, Ваше Высокопреподобие, но чем я могу помочь?

‑ Вы много лет служили в Москве и сложили обязанности ректора Института святого Фомы всего лишь пару месяцев назад — ответил Генерал. — Вы знаете местную специфику не понаслышке. Поэтому мне интересно были ли хоть какие-то знаки того, что могло бы предвещать эту трагедию? Кому Общество в целом или сами отцы могли так помешать? И вообще, было хоть что-либо, что имело место, но не было отражено в официальных отчетах.

Священник, вспоминая, задумался.

— Нет, Ваше Высокопреподобие, ничего подобного не происходило или я об этом не знаю…

‑ Но не могла же эта трагедия случиться без каких-либо причин, вот так, внезапно.

‑ Ваше Высокопреподобие, не имея информации, я могу объяснить это лишь каким-то роковым стечением обстоятельств.

— Может быть, и так, — не стал спорить Генерал. — Но мы оба знаем, что обстоятельства создают люди.

‑ И Господь, ‑ еле слышно добавил священник.

Генерал, задумавшись, эти слова не услышал.

‑ Ну чтож, ‑ прервал он свое молчание, ‑ обстоятельства вынуждают меня отправить в Москву официального легата с чрезвычайными полномочиями.

Отец Октавио, печально возразил:

— Ваше Высокопреподобие, я вынужден с прискорбием отметить, что полномочия нашего Ордена, какими бы широкими они ни были, в России не стоят ничего, — на пару секунд он помолчал. — Мы в этой стране даже не гости, мы изгои. Нас там едва терпят. – Он снова помолчал и добавил: — И, судя по всему, это терпение закончилось.

Генерал подался вперед, не сводя с него взгляда:

— Иными словами, вы полагаете, что за этим убийством стоит желание выдавить нас из России?

— Нет, Ваше Высокопреподобие, я так не считаю: у меня нет на это никаких оснований. Но если бы там захотели изгнать нас из России, им не надо было прибегать к столь грубым методам.

Генерал задумчиво побарабанил пальцами по столу:

— Как бы там ни было, мы должны знать, что произошло в Москве. Поэтому есть еще один аспект, в котором вы мне можете помочь. Может быть, вы знаете людей в Москве, к которым наш представитель без особого риска, мог бы обратиться за помощью или информацией?

Возникла пауза, которую первым прервал отец Октавио:

— Ваше Высокопреподобие, позволено ли мне высказать свои соображения?

Генерал кивнул.

— Есть один человек. Но прежде чем произнести его имя, я должен сказать… В бытность мою ректором Института святого Фомы у меня учился один студент — молодой, но уже познавший войну и прошедший через её испытания. Он привлек мое внимание не столько способностями, сколько внутренним поиском. Я наблюдал за ним несколько лет и увидел признаки подлинного призвания. Поразмыслив, я взял его под духовное сопровождение. Спустя год я окончательно убедился, что его путь может быть связан с Обществом, и предложил подумать о вступлении. Он долго размышлял, но в итоге ответил согласием. Пройдя все испытания, он принес обеты.

По лицу Генерала скользнула тень нетерпения. Заметив это, отец Октавио смутился и оборвал свое затянувшееся вступление:

— Я полагаю, он лучшая кандидатура для решения этой задачи. Но сразу скажу: я рекомендую его с тяжелым сердцем.

— Почему? — Генерал удивленно взглянул на него.

— С моей стороны это фактически предательство, — с печалью в голосе произнес священник.

— Каким образом, отец Октавио?

— Когда брат Андрэ принес обеты, главным его желанием было навсегда оставить войну в прошлом. Он искал у нас мира и порядка. А теперь я сам возвращаю его на прежний путь.

Во взгляде Генерала мелькнуло сочувствие, но тон остался прежним — тоном человека, привыкшего мыслить несколько иными категориями:

— Всё, что я слышу, отец Октавио, говорит лишь о вашей личной привязанности к этому брату. Однако, учитывая сложность ситуации, нам нужен человек с особым набором качеств. Но почему именно он?

Отец Октавио тяжело вздохнул. Его голос потерял краски и стал сухим:

— Брат Андрэ родился и вырос в Москве. Он там свой. Но это лишь малая часть. Главное — на той войне он не просто выживал. Он служил в армейской разведке.

Генерал откинулся назад:

— Вот как!

Священник лишь молча склонил голову.

— Это существенно меняет дело. — Генерал на секунду задумался, барабаня пальцами по столешнице. — Странно, что мне о нем ничего неизвестно.

— Ничего странного, Ваше Высокопреподобие. Брат Андрэ бежал от своего прошлого, и я по мере сил помогал ему в этом… До этого момента.

Комната погрузилась в тишину. Генерал медленно поднялся из-за стола, подошел к узкому окну и несколько секунд смотрел на залитые солнцем черепичные крыши Рима, прежде чем заговорить снова:

— Я понимаю вашу боль, отец Октавио. И поверьте, мне самому невыносимо возвращать этого человека к тому, от чего вы пытались его уберечь. Но гибель братьев в Москве — это не просто утрата. Это рубеж, за которым может начаться хаос.

Отец Октавио обреченно кивнул.

‑ Я понимаю, Ваше Высокопреподобие.

— Благодарю вас за искренность, отец Октавио. Я тщательно обдумаю все аспекты предложенной кандидатуры.

Генерал жестом показал, что аудиенция закончена.

‑ Во славу Божию. Да хранит вас Господь.

— И вас, Ваше Высокопреподобие, — вставая, едва слышно ответил священник.

Генерал несколько секунд смотрел на закрывшуюся за отцом Октавио дверь. Через пару минут он решительно нажал кнопку селектора:

— Личное дело брата Андрэ. Он из России, в новициат его рекомендовал отец Октавио. Прямо сейчас, сын мой.

***

— Вы хотели меня видеть, отче?

Стоящий у окна кельи пожилой священник в черной сутане повернулся к вошедшему:

— Да, брат Андреа, проходите.

Андрей закрыл за собой дверь и, не поднимая глаз, прошел в центр комнаты. Священник некоторое время молча рассматривал его, затем произнес:

— Отец Октавио весьма высоко оценивал ваши способности, – сказал он, подходя к столу.

— Отец Октавио был бесконечно добр ко мне, отче, — тихо отозвался Андрей.

Священник едва заметно кивнул:

— Я знаю, что он был не только добр, но и прозорлив. Судя по отзывам ваших преподавателей, вы делаете успехи …

Андрей еще ниже склонил голову:

‑ Благодарю вас, отче.

Священник на секунду задержал руку на корешке лежащего на столе массивного фолианта, словно собираясь с мыслями, а затем продолжил:

‑ Да, ваши академические успехи впечатляют, но сейчас я должен обсудить с вами дело особой важности. Я вас вызвал по прямому распоряжению отца Генерала.

Андрей не выдержал и, против правил, поднял удивленные глаза на ректора. Спокойствие, с которым он вошел в кабинет, такой новости не выдержало.

— Что-то случилось, отче?

Ректор не ответил сразу. Медленно вернувшись к окну, он несколько секунд молча смотрел во двор, ярко освещенный осенним солнцем.

— К сожалению, у меня есть печальные новости, которые требуют вашего внимания. Три дня назад в Москве были убиты отцы Виктор и Отто. – буднично произнес он и, помолчав, спросил: — Вы были знакомы с ними лично?

‑ Да, ‑ так же буднично ответил Андрей. ‑ Как это произошло?

‑ Дело в том, брат Андреа, что отца Генерала интересует этот же вопрос.

Ректор посмотрел на Андрея, ожидая, как отзовутся его слова в молодом схоласте. Тот же стоял неподвижно, ожидая, что ректор скажет дальше.

Священник тяжело вздохнул:

‑ Отец Генерал поручил мне передать вам его волю.

— Что я должен сделать?

— Ответить на вопрос, который интересует и его, и вас. И, учитывая ваши особые способности и знание культурных контекстов в Москве, отец Генерал остановил свой выбор именно на вас.

Андрей кивнул.

— Я понял, отче, — тихо ответил он.

— В чем вы нуждаетесь? — не ожидая другого ответа, деловито осведомился ректор.

Андрей медленно поднял голову и впервые встретился взглядом со священником. Тот увидел, как за кротостью на мгновение проглянуло что-то жесткое.

— Мне нужно знать, кто в курсе нашей беседы?

Священник удивленно посмотрел на него, но ответил:

— Помимо нас двоих — наверняка только Генерал Ордена. Однако было бы наивно полагать, будто заинтересованные лица сочтут, что Орден оставит такое событие без внимания.

Андрей внутренне поморщился ‑ эта неопределенность не сулила ничего хорошего, но …

— И больше ничего? — истолковав по-своему молчание схоласта, прервал его мысли отец ректор.

Андрей чуть склонил голову:

— Сколько времени мне отведено?

— Сроки… Божья мельница должна молоть медленно… и верно. Так что — festina lente. ‑ сухой деловой голос ректора неожиданно смягчился до пастырского шёпота.

Андрей смиренно произнес:

‑ Благословите, отче

‑ Преклоним колени, сын мой.

Андрей подошел и опустился на колени. Священник возложил на его голову руку и произнес традиционную формулу:

— Benedicat te omnipotens Deus, Pater, et Filius, et Spiritus Sanctus. — Символически помогая Андрею подняться, он добавил: — Идите и поступайте так, как того требуют вящая слава Божия и благо Церкви. … Но прежде давайте обсудим практические аспекты вашего задания. Прежде всего, надеюсь ваши документы в порядке?

Андрей кивнул:

‑ Да, отче.

‑ Тогда деньги вам передадут сегодня же.

И уже собираясь покинуть кабинет ректора, он услышал:

‑ И да, Отец Генерал дает вам особое разрешение действовать per modum actus — вне рамок монастырского устава. Встречи, одежда, контакты — на ваше усмотрение..

***

Выйдя из здания университета, Андрей свернул с крутого подъема Пьяцца делла Пилотта в лабиринт темных римских улочек. Осенний Рим радовал солнцем и неожиданным для конца октября теплом.

Мир вокруг тек своей чередой: мимо потемневших от времени стен Палаццо Колонна, мимо гогочущих туристов у фонтана Треви, в тесные каменные каньоны старого города. Его путь лежал ближе к Пантеону — на Виа дель Семинарио, в тишину Колледжо Сан-Роберто Беллармино.

Когда тяжелая деревянная дверь захлопнулась за Андреем, его встретил привычный прохладный полумрак.

Поддавшись смутному порыву, Андрей решил побродить по гулким коридорам. Ноги сами привели его к угловой келье, где пару лет назад он в последний раз виделся с отцом Октавио перед его отправкой в Мексику. Замерев у порога, Андрей задумался: «Зачем я здесь?»

Пока он стоял, размышляя, дверь комнаты неожиданно открылась, и в дверном проеме появился тот, кого он меньше всего ожидал увидеть в Риме — отец Октавио, который, казалось, был удивлен этой встречей не меньше Андрея.

— Входи, сын мой, — только и сказал священник, освобождая проход.

— Отец, — выдохнул Андрей и быстро шагнул в комнату.

Они обнялись. Не разжимая объятий, Андрей прошептал:

— Благословите, отче.

Он не видел, как старик на мгновение зажмурился, словно от физической боли. Когда они отстранились друг от друга, на лице отца Октавио была лишь печальная и чуть виноватая улыбка.

‑ Мое благословение всегда с тобой, мой мальчик.

Андрей все еще не мог прийти в себя от изумления:

— Отче, вы же продолжили своё служение в Мексике, какими судьбами вы в Риме?

На мгновение в глазах отца Октавио промелькнула тень усталости, которую он тут же попытался скрыть за мягкой улыбкой. Он опустился на жесткий стул у стола, жестом предлагая Андрею присесть на узкую кровать.

— Административные дела, что же еще. Я привез отчет мексиканского отделения Общества. Ну и... — священник замялся, — еще в июле врачи обнаружили у меня проблемы с кровью, — негромко продолжил он. — А итальянская медицина даёт мне шанс справиться с этим недугом. Так что я застрял здесь, в Сан-Роберто, ожидая очередного вердикта от эскулапов.

— Вы хотели сказать — надежду, отче? — тихо переспросил Андрей, не сразу совладав с неожиданно сжавшимся горлом.

Эта новость его обескуражила: несмотря на современную медицину, он понимал, что на самом деле может стоять за «проблемами с кровью». Когда они виделись в предыдущий раз, отец Октавио выглядел совершенно здоровым и ни словом не обмолвился о будущей болезни.

— Да, разумеется, надежду, — грустно усмехнулся священник, заметив перемену в лице собеседника. — Иначе зачем бы я терпел все эти римские клистиры?

Андрей тяжело вздохнул, возвращая себе привычную иезуитскую выучку и напускное спокойствие, но сочувствие жгло изнутри, смешав радость от встречи с болью от осознания того, что она может оказаться последней.

Отец Октавио, заметив беспокойство Андрея, мягко продолжил:

— Знаю, мой мальчик, эта новость тяжёлая. Но давайте поговорим о тебе. Как ты... как твоя учеба? Не посрамил свою альма-матер?

— Вашими молитвами, отче, — Андрей ободряюще улыбнулся.— Сегодня я, например, удостоился личной похвалы отца ректора.

‑ Почему-то я не удивлен, ‑ священник улыбнулся. – С нетерпением буду ждать защиты твоей докторской диссертации.

Потом он замялся и через силу произнес:

— Я должен попросить у тебя прощения, брат Андрей.

— Вы? — искренне изумился Андрей.

Отец Октавио тяжело вздохнул и кивнул. Затем он с видимым усилием встал и, отойдя к узкому окну кельи, куда уже начали просачиваться сумерки, спросил:

—Ты уже в курсе о том, что произошло в Москве?

Андрей кивнул:

‑ Да, мне сообщил об этом ректор.

‑ Так быстро … – пробормотал священник.

Затем он снова глубоко вдохнул, словно собираясь прыгать в холодную воду, и продолжил:

‑ Я виноват, потому что рассказал отцу Генералу о тебе… Я ведь знал, что это тебя не обрадует. И все равно назвал твое имя.

— Пустое, отец Октавио, — Андрей мягко улыбнулся. — Как говорят в России: чему быть, того не миновать. Вы мне лучше скажите, что думаете о случившемся в Москве?

— Увы, могу лишь повторить то, что уже говорил отцу-генералу: у меня нет никаких оснований для каких-либо умозаключений. Возможно, наши отцы кому-то невольно перешли дорогу. Да так перешли, что их устранение показалось кому-то самым простым решением… Не знаю. Но я могу дать тебе один совет.

Отец Октавио подошел ближе:

— У погибшего отца Отто есть родной брат. По счастливому стечению обстоятельств — если тут вообще уместно такое выражение — он тоже член нашего Общества и служит в Мюнхене, в церкви Святого Михаила. Они были близки, и если у отца Отто были проблемы, отец Иероним о них точно знает.

— Вот за это, отче, огромное спасибо. И не корите себя, — Андрей тепло улыбнулся. — Нам не дано предугадать, как слово наше отзовется. И берегите себя, отче. Итальянские эскулапы хоть и ворчуны, но дело свое знают, — добавил Андрей, сожалея, что ничем кроме пустого ободрения, он помочь неможет.

Священник лишь слабо улыбнулся в ответ, с видимым усилием опускаясь на стул. Его прощальный кивок поставил точку в этой встрече.

Андрей шагнул к двери. Уже выходя, он услышал за спиной:

— Благодарю тебя. Ты снял груз с моей совести.

Андрей обернулся:

— Это вам спасибо… За всё.

И вышел.

***

Переступив порог своей комнаты, Андрей замер. Появился легкий запах, которого раньше не было. Или он его раньше не чувствовал ‑ запах пыли и чего-то кисловато-горького. Ему показалось, что так могла бы пахнуть старость.

Закрыв за собой дверь, Андрей подошел к кровати, лег и закрыл глаза. Вообще-то днем такое не поощрялось, но так лучше думалось. Прошло немало времени, и, казалось, его сморил сон, как вдруг он резко открыл глаза — в них не было ни капли сонной мути — и сел.

Взгляд упал на висевшее на стене Распятие. Андрей вглядывался в лицо Иисуса, чувствуя, как внутри закипает глухое, ледяное несогласие.

— За что? — прошептал он одними губами. — Почему ты оставил двоих преданных Тебе солдат?…

Господь молчал. Увы, Он практически никогда не отвечал на подобные вопросы, оставляя людей один на один с их миром. «Ну нет, так нет», — подумал Андрей. Внезапно он улыбнулся. Глаза сверкнули — словно его обрадовало то, что в нем ожило погребенное под принесенными обетами.

И Андрея это ничуть не огорчило.

«В самом деле, — сказал он себе, глядя на Распятие. — Мне давно надо было …».

Внезапно его внимание привлек тихий стук в дверь. Прежде чем он успел что-либо сказать, дверь приоткрылась. На пороге стоял молодой монах. Не поднимая глаз, он молча протянул плотный крафтовый пакет без печатей — обычную почтовую бандероль, какими в Курии обменивались служебными записками.

Получив пакет, Андрей развернул его. Внутри, под листом плотной бумаги с машинописным текстом, описывающим все, что на данный момент было известно об убийстве, лежали россыпью разнокалиберные наличные евро, явно бывшие в употреблении. Он оценил практичность финансовой службы Общества. Сегодня расплачиваться в Европе новыми хрустящими купюрами – откровенный моветон. Пересчет показал, что он стал обладателем двух с половиной тысяч. Ну что ж, не пораскошествуешь, но и на паперти стоять не придется.

Положив рассыпающуюся пачку на стол, Андрей принялся изучать сообщение, предоставленный настоятелем церкви Святого Людовика в Москве отцом Бернаром. Из него следовало, что отца Виктора последний раз видели в субботу в храме. В воскресенье он должен был служить мессу, но к положенному времени не пришел. На звонки в резиденцию никто не отвечал. Так как отец Отто в этот момент находился в Германии на конференции, и вскоре он должен был вернуться, было решено особого шума не поднимать, и дожидаться его возвращения. Во вторник вечером тела убитых были обнаружены в резиденции Общества. Вот, собственно и вся информация.

Андрей поморщился, отчет был составлен человеком, который явно не был иезуитом. В нем не было ни структуры, ни предварительного анализа. Тут он себя одернул ‑ нужно работать с тем, что есть, не досадуя. Отец Бернар не иезуит, и он не обязан придерживаться интеллектуальных правил принятых в Обществе. И его отстраненное поведение после того, как отец Виктор не явился к мессе, скорее всего, объясняется простым нежеланием вмешиваться в иезуитский монастырь.

Но то, что тела погибших были обнаружены через три дня после того как отец Виктор перестал выходить на связьтребовало особого внимания. В этой ситуации, совет отца Октавио навестить брата отца Отто выглядел особенно разумным. Значит, первым пунктом должен стать Мюнхен.

Андрей встал с кровати и подошел к узкому шкафу...

Снимая черную сутану, ему показалось, будто он снимает доспехи, и сменив их на мирские вещи: мягкие фланелевые брюки, хлопковая рубашка и неформальный пиджак, почувствовал себя не в своей тарелке.

Переодевшись, он привычным движением помахал руками и пару раз присел, проверяя удобство. Новая одежда сидела отлично и движений не сковывала.

Ну что ж, он готов вернуться в мир, который теплой встречи не обещал.

****

Когда двери Колледжо Сан-Роберто Беллармино со стуком закрылись за спиной Андрея, навалилось чувство странного одиночества. Нет, не того, от которого принято страдать. Это было одиночество человека, которому никто не нужен и который не нужен никому. Андрею пришла мысль, что такова, наверное, оборотная сторона медали свободы.

Оставив за спиной свой новый дом, он почти с удовольствием вдохнул загазованный римский воздух и зашагал к станции подземки. Ближайшая цель — вокзал Термини.

Римское метро разительно отличалось от метрополитена в его родном городе. Здесь было душно, а обильные ядовитые граффити придавали станциям неопрятный и захламленный вид. К тому же требовалась постоянная бдительность: среди разношерстной толпы туристов открыто шныряли наглые карманники. Надо сказать ‑ это бодрило.

Через полчаса толкотня метро сменилась вокзальной суетой. Светить лицом и российским паспортом перед кассиром не хотелось, и Андрей направился к билетным автоматам. Покупка там была менее личным делом, чем беседа с кассиром.

До ночного экспресса оставалось несколько часов. Чтобы провести время с пользой, Андрей отправился на вокзальный фудкорт: путь предстоял неблизкий, и отправляться на голодный желудок не имело смысла.

Свой выбор он остановил на поркетте — сочном свином рулете с розмарином и чесноком, который при нем отрезали от огромной запеченной туши и подали с порцией картофеля. Чревоугодие, конечно, грех, но правила Ордена на этот счет были либеральными.

Забрав заказ, Андрей устроился за небольшим столиком у стены. Отсюда весь просторный зал вокзала просматривался как на ладони. Пока зубы впивались в хрустящую корочку мяса, глаза рефлекторно следили за снующими людьми.

Время еще оставалось. Размышляя, чем занять себя без риска привлечь внимание, Андрей огляделся и увидел вывеску книжного магазина Borri Books. Магазин занимал несколько этажей, и, прогуливаясь между его стеллажами, можно было незаметно провести не один час.

Книги Андрей любил. Он начал с бесцельного променада вдоль бесконечных полок. Цепляясь взглядом за корешки, он иногда замедлял шаг, но в итоге его выбор пал на «Бесов» Достоевского в переводе на итальянский.

Оплатив покупку и вызвав этим благожелательное удивление кассира — здесь мало кто покупал увесистые тома перед дорогой, предпочитая просто листать их на полках, — Андрей отправился в зону отдыха. Выбрав кресло с отличным видом на платформы, он устроился поудобнее и углубился в чтение, изредка поглядывая поверх страниц по сторонам.

«Бесов» в оригинале он перечитывал не раз, поэтому перевод часто вызывал улыбку. Итальянский — замечательный язык, язык Данте, Макиавелли и Петрарки. Но мрачный дух Федора Михайловича показал переводчику фигу.

Время близилось к одиннадцати вечера, когда международные ночные экспрессы начинают принимать пассажиров. За полчаса до отправления Андрей захлопнул книгу и встал. Проходя мимо стеллажа русской классики, он аккуратно вернул томик на полку, быстрым шагом вышел из магазина и направился к перрону.

У вагона проводник-австриец с дежурной улыбкой проверил билет и жестом пригласил пассажира внутрь. Войдя в трехместное купе, Андрей вежливо кивнул двум попутчикам. Оценив обстановку и поняв, что экономия не стоит лишних ушей и ночных разговоров, он решил подожать отправления.

Едва поезд плавно тронулся и перрон поплыл назад, Андрей вышел в коридор. Дождавшись, пока проводник закончит первичный обход, он попросил перевести его в одноместное купе, протянув билет вместе с карточкой вида на жительство.

Проводник бегло взглянул на паспорт с карточкой вида на жительство.

— Добрый вечер, герр... — чуть замявшись на славянской фамилии, вежливо произнес он. — Четвертое купе свободно на всем пути до Мюнхена. Доплата семьдесят евро — и оно ваше. Багажа у вас я посмотрю нет?

— Vielen Dank, я налегке, — мягко улыбнулся Андрей, протягивая деньги.

Заняв предложенное купе, он снял только обувь, вытянулся на полке и мгновенно заснул.

Глава 2

Глава II. Мюнхен и Нюрнберг

***

Мюнхен встретил ночной поезд прохладным влажным воздухом и густым осенним туманом.

Ступив на перрон, Андрей поежился. В начале ноября в Баварии, в отличие от Италии, уже по-настоящему чувствовалась осень: электронное табло на Главном вокзале показывало всего плюс шесть, а изо рта вырывался легкий пар.

Поняв, что одет явно не по погоде, Андрей засомневался, стоит ли сразу идти в город, обращая на себя внимание из-за одежды не по сезону. Забирая у проводника свои документы, он спросил, где поблизости можно быстро купить теплую одежду.

— Natürlich, герр …, — ответил проводник, возвращая документ. — Если вам нужна одежда, далеко ходить не надо. Пройдите в главный холл вокзала — на нижнем уровне есть торговая галерея. Там найдете всё необходимое.

Следуя его совету, Андрей спустился на нижний ярус и, побродив по ярко освещенным павильонам, остановил свой выбор на магазине C&A. В осенней коллекции он быстро присмотрел то, что искал: темно-серое шерстяное полупальто, в котором наступающие холода были не страшны.

Надев его прямо в магазине, он поднялся обратно в главный холл и отыскал глазами сине-белую стойку информации Deutsche Bahn.

Узнав, что до церкви Святого Михаила не более десяти минут пешком, Андрей покинул вокзал и быстрым шагом направился к центру.

***

Церковь Святого Михаила располагалась на Нойхаузерштрассе — одной из самых оживленных пешеходных улиц Мюнхена. Первые этажи зданий, как и положено на туристических маршрутах, занимали сувенирные лавки, сетевые магазины и уютные кафе с террасами, над которыми только-только открывались маркизы.

Пройдя метров двести от ворот Карлстор, Андрей остановился. Прямо перед ним, выбиваясь из привычного ряда аккуратных баварских фасадов, монолитной стеной высилась церковь Святого Михаила. Её монументальный фасад с фигурой Архангела, поражающего змея, резко контрастировал с мирской суетой торговой улицы. Невольно вспомнилась сцена из Писания, где Иисус изгоняет торговцев из храма. Отогнав эти аллюзии, Андрей шагнул под своды церкви.

У входа пришлось задержаться, чтобы дать глазам привыкнуть к полумраку. Затем привычным быстрым взглядом он оценил пространство. Туристов не было. Возле одной из боковых капелл темнела дверь с латунной табличкой Sakristei.

На доске под стеклом висело расписание служб и исповедей. Судя по нему, отец Иероним как раз служил утреннюю мессу. В полумраке величественного нефа уже звучал ровный, размеренный голос священника. На скамьях сидел от силы десяток человек — в основном пожилые горожане, привыкшие начинать свой день с молитвы.

Не привлекая внимания, Андрей скользнул в один из задних рядов и опустился на дубовую скамью. У алтаря, под пышным лепным сводом, стоял пожилой священник. В тишине огромного храма его одинокая фигура на фоне позолоченного алтаря казалась почти бестелесной.

— Gehet hin in Frieden, — произнес отец Иероним, осеняя немногочисленных прихожан крестным знамением. — Dank sei Gott, dem Herrn, — эхом отозвался тихий шепот верующих.

Месса завершилась. Встав со скамьи и перекрестившись, Андрей неторопливо направился к выходу. Он решил, что начать разговор лучше в исповедальне, а не в сакристии. Уточнив время приема исповедей, он ненадолго вышел из церкви, чтобы перекусить в каком-нибудь кафе неподалеку.

Когда он вернулся, кабинка отца Иеронима оказалась занята. Андрей сел на скамью поблизости с единственной целью — оценить акустику. Очень скоро он заметил, что отдельные эмоциональные реплики доносились сквозь дерево достаточно отчетливо.

Вскоре из кабинки вышла дородная женщина. По её поджатым губам и недовольному взгляду было видно, что исход исповеди её совсем не устроил.

Андрей выдержал паузу, давая ей отойти, затем поднялся со скамьи и занял место в полумраке дубовой кабинки.

— Benedic me, Pater, quia peccavi… — тихо произнес Андрей на латыни. — Я снова вынужден скрывать правду и подвергать опасности тех, кто мне доверился.

За решеткой последовала короткая пауза. Голос Иеронима прозвучал мягко, но с той особой внимательностью, которая присуща иезуитам: — Вы военный, сын мой? — Нет, отче. Я здесь по делам Общества.

За решеткой послышался легкий шорох сутаны. Отец Иероним понизил голос: — Во внутреннем дворике, у статуи Святого Игнатия, нас никто не побеспокоит.

Они вышли через боковую дверь сакристии в закрытый садик Иезуитского коллегиума. По его периметру тянулась строгая арочная галерея из серого камня. В самом центре, среди аккуратно подстриженных кустов самшита, возвышалась темная бронзовая фигура Святого Игнатия Лойолы. Перед застывшим взглядом основателя у каменного фонтана стояла одинокая скамья. Отец Иероним жестом предложил Андрею сесть, а сам с видимым усилием опустился рядом.

Прежде чем начать разговор, они некоторое время молча смотрели на статую.

— Отец Иероним, прежде всего я хочу выразить вам искренние соболезнования по поводу безвременной кончины вашего брата, — не отрывая взгляда от бронзового лица, произнес Андрей.

Иероним печально вздохнул, но посмотрел на нежданного гостя вопрошающе и цепко. Андрей выдержал паузу и продолжил:

— И именно поэтому я здесь.

— Кто вы? — тихо спросил отец Иероним.

— Я лично знал вашего брата, — с искренней грустью ответил Андрей. — Несколько лет назад я стал студентом Института Святого Фомы в Москве. Там мы с ним и познакомились. Нас представил друг другу отец Октавио.

Напряжение во взгляде иезуита сменилось сдержанным пониманием.

— Наша связь не прерывалась до самого моего отъезда из России. И именно отец Отто вместе с отцом Октавио готовили меня к вступлению в Общество.

Пожилой священник медленно произнес:

— Отто всегда заботился о тех, кто готов вступить на этот путь. — Отец Иероним чуть наклонил голову: — Но вы говорите, что вы здесь по делам Общества. Чьё именно поручение вы выполняете? Отца-провинциала?

— Его Высокопреподобия, — скромно ответил Андрей, глядя прямо перед собой.

Отец Иероним слегка вздрогнул.

— Даже так… — задумчиво произнес он, глядя на Андрея уже совершенно иным взглядом.

Уловив в глазах собеседника тень сомнения, Андрей неторопливо пояснил: — Целый регион остался без управления. Такое событие просто не могло не обеспокоить Его Высокопреподобие.

Отец Иероним понимающе кивнул.

— Как мне обращаться к посланнику Его Высокопреподобия? — тихо спросил он.

— Зовите меня брат Андрэ, — скромно ответил Андрей. — И на всякий случай: если у вас возникнет естественное желание проверить, тот ли я, за кого себя выдаю, лучше делать это не через Римскую курию. О моей миссии не знает никто, кроме Его Высокопреподобия и отца-провинциала. Может возникнуть неловкая ситуация, если вы станете вынуждать их нарушить молчание в столь деликатном вопросе. Проще и быстрее связаться с отцом Октавио и передать ему привет от брата Андрэ.

— Брат Андрэ, чем я могу помочь? — голос отца Иеронима стал суховато-деловым.

Андрей слегка нахмурился:

— Отче, мне бы не хотелось, чтобы наша беседа стала разговором двух равнодушных людей, — тихо произнес он. — Я искренне разделяю вашу боль, и поверьте, это не просто слова. Для меня отец Отто не был чужим человеком.

В отце Иерониме будто лопнула какая-то пружина. Напряжение спало, он как-то ссутулился и обмяк.

— Простите, брат Андрэ… но смерть брата…

— Понимаю и скорблю вместе с вами, — участливо проговорил Андрей и, выждав паузу, продолжил: — Но мы живём в мире, где за сопереживанием всегда должен следовать поиск истины. Смерть отца Отто должна быть очищена от тайны.

Отец Иероним медленно кивнул. В этом движении угадывалась не столько усталость, сколько согласие человека, принявшего неизбежное.

— Искать истину — всегда крест, брат Андрэ… — голос старика звучал отстраненно.

— Ad maiorem Dei gloriam, — едва слышно произнес Андрей и уже обычным тоном добавил: — Главное, чтобы этот крест оказался по силам. Вы поможете мне, отче?

— Чем могу, сын мой, — и, немного помолчав, добавил: — Всем, чем могу.

— Тогда начнем с того, чем отец Отто жил в последние год-два.

— Год или два — это огромный срок, брат Андрэ, — произнес Иероним, взглянув на него с легким сомнением. — Мой брат жил делами своей миссии. Уточните, что именно вас интересует?

Андрей понял, что взял слишком широкий замах. Не отводя взгляда от глаз иезуита, он признал промах и скорректировал вопрос:

— Простите, отче. Спрошу иначе. Не замечали ли вы за это время каких-либо изменений в его поведении, письмах или словах? Может, у него появились неожиданные знакомства? Или тревоги, о которых он раньше не упоминал?

Пожилой священник задумчиво опустил взор.

— Не знаю… — неуверенно начал он. — Отто достаточно часто, раз в три-четыре месяца, приезжал в Германию по делам общины и личным нуждам. Обычная жизнь руководителя региональной миссии: стандартные проблемы, рутинные хлопоты. Хотя…

Отец Иероним умолк, погружаясь в воспоминания. Андрей, хотя его и подмывало задать наводящий вопрос, прерывать тишину не стал, понимая, что торопить собеседника сейчас нельзя.

— А вот его последний приезд обычным не был, — отец Иероним наконец прервал затянувшуюся паузу. — Нет, повод казался самым рядовым — участие в осенних заседаниях Попечительского совета и Программного комитета Jesuitenmission и фонда Caritas-Pirckheimer-Stiftung в Нюрнберге. На них распределяются гранты на следующий бюджетный год и утверждаются отчёты по зарубежным миссиям, в том числе по Институту Святого Фомы и приходу в Москве. Отто был обязан там присутствовать. Ну и, естественно, он навестил нашу мать, которая по счастливому стечению обстоятельств живет там же. Но в этот раз брат неожиданно прервал участие в форуме досрочно и срочно засобирался в Москву. Он был очень взволнован. Не по-хорошему взволнован.

— Когда он вылетел в Москву? — Андрей, словно почувствовавшая след гончая, весь подался вперед.

— Вечерним рейсом в воскресенье, двадцать шестого.

«А в понедельник его убили, — пронеслось в голове у Андрея. — Слишком сомнительное совпадение».

— Отче, прошу вас как можно подробнее вспомнить детали того приезда.

Отец Иероним медленно перевел дыхание и потер виски, собираясь с мыслями.

— Брат прилетел в среду утренним рейсом. Сюда он пришел около десяти утра. Служба как раз закончилась. Он отнес вещи в гостевую комнату в нашем общинном доме — ее приготовили заранее, — позавтракал, и мы, как водится, поговорили о пустяках.

— Отец Иероним, постарайтесь вспомнить ту беседу дословно.

Пожилой иезуит на секунду прикрыл глаза, прокручивая перед мысленным взором события тех дней:

— Выглядел Отто, надо сказать, как обычно — бодро. Помню, пожаловался на скверный кофе в аэропорту, а потом пошутил: мол, у вас в обители хоть и настоящая аскеза, но твой монастырский кофе по сравнению с аэропортовским — просто божественный нектар. Я ответил: «Папа Климент VIII с тобой бы согласился». А брат улыбнулся и добавил: «За одно это его стоило бы канонизировать!» Потом, как обычно, заговорили о службе в Москве. Это привычный круг наших тем. — Отец Иероним тяжело вздохнул: — Россия — не курорт.

Андрей понимающе кивнул. Отец Иероним тем временем продолжал:

— Брат был искренним, мягким, тонко чувствующим человеком. А по долгу службы ему приходилось решать вопросы с людьми, которые не стесняются открыто выражать недоверие, а искреннюю улыбку воспринимают как признак иезуитского лицемерия.

Андрею это было хорошо знакомо. В своё время его занимал вопрос: почему для соотечественников решение доверять или не доверять чаще всего иррационально? Причем чем больше от этого решения зависит, тем больше в нем иррациональности. Нутром чуют.

Пожилой священник тем временем продолжал:

— А здесь он отдыхал… Потом я попросил его возглавить полуденную мессу. Он без восторга отнесся к моему предложению, но, поразмыслив, согласился.

— Это не было обычной практикой?

— Нет. Как правило, он просто молился с прихожанами, иногда, когда кающихся было много, занимал место в исповедальне. А вот чтобы возглавить мессу — это в первый раз. — Предвосхищая напрашивающийся вопрос, отец Иероним добавил: — Я почему-то почувствовал, что ему это необходимо.

Андрей кивнул, оценив чуткость и проницательность пожилого иезуита.

— Что было потом, после мессы?

— После мессы он отправился на прогулку. Заседания, в которых Отто должен был принимать участие, были назначены на утро четверга, поэтому у него оставалось время.

— А куда именно отец Отто отправился?

— Я не знаю, куда он пошел в тот раз. Но когда мы гуляли вместе, то обычно шли в Английский сад, а потом спускались к Изару. Обычно наши прогулки длились не более двух — двух с половиной часов. Тот раз не был исключением.

— Каким он вернулся?

Отец Иероним задумался, вспоминая.

— Знаете, если я скажу, что все было как обычно, то я согрешу против истины. Что-то его… нет, не мучало, скорее, беспокоило.

— То есть, — уточнил Андрей, — иными словами, он вернулся не таким, каким ушел?

— Да.

— Как вы думаете, что могло послужить причиной этого? — Ума не приложу. Может, он встретился с кем-то, или ему позвонил кто-то. А может, просто размышляя о чем-то, он пришел к неутешительному для себя выводу. Не знаю…

«Интересный факт», — подумал Андрей, а затем спросил:

— Хорошо, что было дальше?

— Когда он вернулся, мы пообедали, поговорили о наших братьях и сестрах. — Отец Иероним тепло улыбнулся. — Нас всего пятеро братьев и четыре сестры. Около пяти попрощались, и он отправился на вокзал...

Священник замолчал, но вскоре, без понуканий, перешел к событиям субботы и воскресенья:

— В воскресенье он вернулся в крайнем расстройстве чувств. Сказал, что ему нужно срочно лететь в Москву, так как там стряслась какая-то беда. Попросил поменять билет со вторника, когда он планировал вылет на ближайший воскресный рейс. Свободные места были только на вечерний рейс в 21:40. На вечерней мессе он присутствовал как обычный прихожанин.

Отец Иероним заметно смутился. Андрей вопросительно посмотрел на него.

— Если бы не смерть брата, я бы не придал этому значения: это было необычно, но вполне в его духе. Но сейчас… Когда я проходил через узкий коридор у ризницы, дверь в капеллу была приоткрыта. Отто стоял на коленях перед Распятием и шептал… Я не хотел подслушивать, но там такая акустика, что я не мог не услышать. Всего одна фраза: «Domine, confirma gressus meos in margine barathri» (Господи, укрепи стопы мои на краю пропасти). Вплоть до самого выезда в аэропорт, он провел в капелле.

— Воистину, — задумчиво произнес Андрей, — он действительно нуждался в помощи Господа нашего Иисуса.

«И не получил её», — добавил он про себя. Вслух же произнес:

— Спасибо, отец Иероним, — поблагодарил Андрей. — Вы дали мне обильную пищу для размышлений. А сейчас о насущном: могу ли я рассчитывать на гостеприимство церкви Святого Михаила?

— Брат Андрэ, вы могли бы и не спрашивать. — Было видно, что пожилому священнику стало немного легче. — Сейчас не сезон… — отец Иероним улыбнулся. — Вы можете отдохнуть с дороги, а позже, если будет желание, принять участие в мессе. После нее у нас обед.

— Отлично. И еще одна просьба. Вы говорили, что в Нюрнберге живет ваша матушка. Я могу с ней встретиться?

Священник кивнул:

— Я дам вам адрес и предупрежу её о вашем визите.

Андрей покачал головой:

— Лучше, если это будет записка, написанная вашей рукой. И предупреждать не надо.

Отец Иероним с пониманием кивнул, встал и жестом предложил следовать за ним.

***

Оказавшись в комнате, в которой предпочитал останавливаться отец Отто, Андрей в первую очередь, но без каких-либо особых надежд, тщательно её осмотрел. Как и следовало ожидать, надежды обнаружить хоть какие-нибудь следы пребывания священника оказались напрасными. Комната была тщательно убрана.

Потом он подошел к окну. К его удивлению, сквозь стекло открывалась панорама не тихого переулка или внутреннего дворика церкви, а суетливой Нойхаузерштрассе, что несколько не вязалось с тем образом отца Отто, который рисовали память и рассказ отца Иеронима.

Отметив про себя этот факт, он быстро разделся и наскоро принял душ.

Выходить на улицу сырым Андрей не спешил: осенний ветер не сулил ничего хорошего. В комнате ощущалась осенняя прохлада, но радиатор под окном уже нагрелся, и тепло уже быстро распространялось по помещению.

Чтобы как-то занять себя, Андрей снова подошел к окну. Наблюдение за броуновским движением прохожих, как ни странно, успокаивало. «Успокаивало», — подловил он себя на мысли. А отца Отто тоже успокаивало? А он в этом нуждался?

По словам отца Иеронима, отец Отто с обычной ранее прогулки вернулся встревоженным. Что там могло произойти? Допустим, он встретился с кем-то. Поговорил и встревожился. Или ему позвонили. Хотя вряд ли он, будучи встревоженным, продолжил бы после этого гулять. Для священника, да еще и иезуита, логичней было бы вернуться в церковь и молиться. Значит, встречи или звонка не было. Или они произошли в самом конце прогулки… А если он не молился, значит, ничего подобного, скорее всего, и не происходило.

Надо пройтись по парку. Результат наверняка будет, как и с этой комнатой, но вдруг …

Размышления прервал звонок ручного колокольчика, созывавший священников облачаться к службе. Сменив рубашку, Андрей оделся и вышел из комнаты.

Для него месса не была просто красивым барочным ритуалом для туристов. Для члена Общества Иисуса она всегда была жестким каркасом духовной дисциплины — тем самым «созерцанием в действии», которому учили еще на этапе новициата.

Когда настало время Евхаристии, Андрей поднялся со скамьи и встал в вереницу прихожан, медленно движущуюся к алтарю. Отец Иероним служил со строгой, почти хирургической точностью, отличавшей старую школу иезуитов.

Подойдя ближе, Андрей встретился с ним взглядом. В глазах старика промелькнуло узнавание, но жест остался безупречно каноническим.

— Corpus Christi, — тихо произнес священник.

— Amen, — ответил Андрей, принимая Дары.

Вернувшись на место, он опустился на колени, закрыл лицо ладонями и замер. Внутри сладко зашевелилась потребность действовать.

***

Когда после мессы поток прихожан выплеснулся на шумную Нойхаузерштрассе, Андрей не стал спешить. Он неторопливо прошёл вдоль рядов, омочил пальцы в чаше со святой водой и, осенив себя крестом, отправился в комнату — утеплиться перед прогулкой по Английскому саду.

В коридоре он встретил молодого брата-помощника.

— До Английского сада отсюда легко дойти пешком? — спросил Андрей по-немецки.

— Прямо по нашей улице до Одеонсплац, а там через королевский садик сразу попадете в парк, — с мягким баварским акцентом ответил тот.

Парк начался с мостика через Айсбах. Под настилом бурлил свинцово-серый ручей, несущийся с невероятной скоростью. Вымощенные камнем тротуары сменились широкими гравийными аллеями, усыпанными влажной опавшей листвой.

Впереди разворачивалась бескрайняя холмистая поляна, окаймленная древними дубами. Большинство деревьев уже облетели, но дубы держались: их потемневшие кроны еще радовали глаз глубокими тонами охристого и темно-коричневого цвета. Вдали, на высоком холме, сквозь ветви проглядывал Моноптер — ротонда в античном стиле, казавшаяся парящей над парком, подобно осколку летучего острова Лапута.

Андрей сверился с картой на информационном стенде и решил начать с короткого пути к Изару. От входа он свернул с центральной аллеи вправо и пошел вдоль Айсбаха.

Стремительный поток несся в том же направлении — на восток. Всего через сотню метров гравийная дорожка привела его к узкому деревянному мостику. На нем Андрей задержался, вглядываясь в бурлящую воду и прислушиваясь к собственным ощущениям. Затем, перейдя на противоположный берег, миновал рощицу и вышел к восточной границе сада.

Пара десятков шагов вдоль гранитной ограды — и перед ним открылся совсем иной Мюнхен. Парк остался позади, а впереди зашумела широкая, полноводная река. Изар встречал холодной серой гладью, в которой отражалось низкое октябрьское небо.

Остановившись у парапета, Андрей взвесил мысли и вынужден был признать: эта короткая прогулка ничего ему не дала.

Решив проверить дальний маршрут, он вернулся к входу и свернул налево. Пологий подъем вел к ротонде. Чем ближе Андрей подходил к Моноптеру, тем отчетливее выступал его силуэт: двенадцать белых каменных колонн, поддерживающих купол, казались почти невесомыми.

«Прямо-таки Витрувий», — подумал Андрей.

Снизу павильон казался пустым. Подниматься по крутой каменной лестнице Андрей не торопился. Вместо этого он пошел по кольцевой тропе у самого основания холма: так было привычнее — сначала оценить объект со стороны, не выходя на открытую площадку.

Скамейка у подножия пустовала — в такой холод гуляющих почти не было, лишь редкие бегуны проносились по дальней аллее.

«Если бы отец Отто и искал уединения, то точно не здесь», — подвел итог Андрей и медленно пошел по дуге, оставляя ротонду за левым плечом. По дороге мелькнула мысль: «Тебя видят все, но и ты видишь всех». Покрутив ее, он отбросил догадку как бесплодную и решительно поднялся по ступеням.

Наверху между колоннами гулял пронизывающий ветер. Зато весь Английский сад лежал отсюда как на ладони. Полуоголенные дубы не скрывали обзора: просматривались и мосток через Айсбах, и бесконечная гравийная аллея, и шпили Старого города, маячившие вдалеке. Андрей медленно обошел ротонду, опираясь ладонью о холодный камень. Человек здесь был слишком заметен со всех сторон. Бросив последний взгляд на панораму Мюнхена, он спустился по противоположному склону.

Широкая аллея плавно уходила влево, огибая небольшой пруд. Сквозь облетевшие ветви ив проглядывала темная, почти черная вода. На противоположном берегу угадывались контуры деревянной беседки — полускрытой в зарослях, с подгнившими ступенями.

Андрей замедлил шаг. Это место разительно отличалось от парадного Моноптера. Сюда не забегали спортсмены, отсюда не открывался вид на город. Зато отлично просматривался единственный пешеходный мостик к жилым кварталам.

Он свернул с гравийной тропы и пошел по влажной траве к деревянному настилу. У самого края глубоко вдохнул тяжелый, болотный запах застоявшейся воды и гниющих водорослей. Затем медленно обошел беседку, присматриваясь к каждой мелочи: облупившейся краске, темным стыкам под крышей, трещинам в брусьях. Ничего. Только опавшая, раскисшая от сырости листва.

Андрей оперся о перила. Тихо. Лишь у мостика какой-то кулик коротко всплеснул крыльями и замер в камышах. «Слишком очевидно», — вздохнул Андрей. Беседка оказалась лишь заброшенным павильоном, продуваемым всеми ветрами. Любой человек промерз бы здесь до костей за десять минут.

Он вернулся на аллею. Похоже, Английский сад был для отца Отто просто местом, где можно долго идти и думать.

Дорога обратно к Нойхаузерштрассе заняла чуть меньше получаса.

Отец Иероним ждал его в сакристии — уже без литургических облачений, в простой сутане. В руках он держал аккуратно сложенный листок.

— Как прогулялись, брат Андрэ? — тихо спросил он.

— Нашел то, что позволяет отбросить лишние фантазии, отче, — отозвался Андрей, сдержанно наклонив голову.

Иероним понимающе кивнул и протянул бумагу.

— Здесь адрес матушки в Нюрнберге. И пару строк, написанных моей рукой. Она плохо видит, но мой почерк узнает сразу.

Андрей бегло взглянул на четкие строчки и спрятал записку во внутренний карман полупальто.

— Благодарю вас, отец Иероним.

— Да хранит вас Господь в Нюрнберге, брат мой, — произнес старый иезуит и с легким вздохом добавил: — И да дарует Он вам мудрость разглядеть истину за чужой греховностью.

Андрей коротко поклонился, еще раз перекрестился и направился к выходу.

***

Билет на ближайший экспресс ICE до Нюрнберга Андрей, как и в Риме, купил в автомате. До отправления оставалось всего десять минут. Поднявшись на перрон, он зашел в вагон и занял свободное место у окна.

Вскоре поезд плавно тронулся. За окном проплыли серые пригородные станции, индустриальные окраины, а затем — бесконечные осенние поля Баварии, подернутые туманной дымкой.

Час дороги пролетел незаметно. Скоростной поезд сбавил ход, за окнами снова выросли каменные стены и переплетения путей, а басовитые динамики объявили прибытие на Главный вокзал Нюрнберга.

Андрей ступил на перрон. Нюрнберг встретил его резким, прохладным ветром и совсем иным, строгим ритмом. Сумерки уже начали сгущаться над готическими шпилями и древними городскими стенами.

Достав из кармана карточку, полученную от отца Иеронима, он в справочном бюро узнал, как добраться до нужного ему адреса, вышел из вокзала и направился в сторону Старого города, к Лоренцкирхе.

***

Дом в старом квартале возле Лоренцкирхе оказался мрачным четырехэтажным зданием с узкими фахверковыми пролетами. В подъезде пахло старой древесиной, полиролью и давним аптечным угаром.

Андрей поднялся на третий этаж и тихо постучал. За дверью долго слышались шаркающие шаги. Когда замок наконец щелкнул, в проеме появилась сутулая старушка в темно-сером вязаном кардигане. Её лицо было серым, словно присыпанным пеплом, а глубокие тени под глазами выдавали человека, давно забывшего про нормальный сон. Тем не менее в её выправке еще проглядывала былая бюргерская строгость.

— Фрау Мария? — тихо спросил Андрей по-немецки и, дождавшись молчаливого кивка, достал из кармана карточку. — Я от отца Иеронима из Мюнхена.

При упоминании этого имени взгляд женщины оживился. Она поднесла бумагу к самым глазам, вглядываясь в почерк.

— Заходите, — просипела она и отступила в глубь узкой прихожей.

Квартира была погружена в полумрак. На столе под тканевым абажуром горела одинокая лампа, освещая небольшое распятие и портрет молодого Отто в простой деревянной рамке — еще до принятия сана, с открытым и немного наивным взглядом. На столе Андрей заметил детские рисунки и свежие фотографии с семейных праздников: было видно, что старушка не одинока, просто, как и многие немецкие вдовы, она предпочитала жить в собственном доме.

Женщина с кряхтеньем опустилась на стул. Ей потребовалось несколько секунд и глубокий, ломаный вдох, чтобы взять себя в руки. Когда она подняла глаза на Андрея, в них уже не было слез — только собранная аккуратность отчаяния.

— Вы ведь из Ордена? — спросила она скрипучим, безжизненным голосом. — Иероним пишет, что я могу вам доверять.

— Да, фрау Мария. Я брат Андрэ. И я пытаюсь понять, что происходило с Отто в его последние дни.

Она молча кивнула, будто давно ждала этого разговора, и заговорила, взвешивая каждое слово:

— Мой сын приехал двадцать второго октября, в среду вечером. В четверг с утра у него были какие-то дела, и он ушел. Вернулся ближе к вечеру. Я его накормила, мы поговорили и он пошел спать. В пятницу и субботу всё было так же, как и в четверг ‑ с утра он уходил и возвращался вечером. Только в субботу он вернулся взволнованным. Наверное, это из-за того маленького красивого портфеля, который он принес. Ворчал что-то вроде: «Я увидел, как алчность вошла в Твой дом».

Старушка всхлипнула и скорбно умолкла. Андрей сочувственно спросил: — Отец Отто уехал в субботу?

Фрау Мария отрицательно покачала головой.

‑ Нет, в воскресенье утром он также ушел по своим делам, но вернулся днем. Очень сильно переживал. Быстро попрощался со мной и уехал.

Старушка еле сдерживала рыдания. Наступила особая тишина — какая бывает лишь в домах, в которых поселилось большое горе.

Андрей поднялся со стула, но не стал сразу идти к выходу. Вместо этого он замер напротив фрау Мария, встречаясь с ней взглядом.

— Господь наградил вас, фрау Мария, большой и дружной семьей. А я обещаю вам разобраться, почему он лишил вас любимого сына. Память Отто не будет осквернена ни ложью, ни домыслами.

Он опустил правую руку на её сцепленные узловатые пальцы — короткое, едва ощутимое касание, выражающее сопричастность, которую не передать словами.

— Pax tecum, — произнес он тихое благословение. — Мир дому сему и вашему сердцу.

— И духу твоему, брат Андрэ, — просипела она в ответ, и впервые за весь разговор её губ касалась благодарная улыбка. — Берегите себя. Тот, кто убил Отто, может убить и вас.

Андрей коротко поклонился и, не сказав больше ни слова, тихо прикрыл за собой древнюю дверь и начал спускаться по темной лестнице традиционного фахверкового дома.

***

На город уже опустились сумерки. Экспресс до Мюнхена, как уточнил Андрей сразу по приезде, отправлялся через полчаса, и у него оставалось время неспешно прогуляться до вокзала пешком.

Купив билет, он поднялся на ветреную платформу и шагнул в пустой, мягко освещенный вагон. Когда поезд набрал ход, Андрей откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, восстанавливая в памяти события этого длинного дня.

Итак, что мы имеем? Есть портфель, который отец Отто получил во время конференции. От кого? Поразмыслив, Андрей пришел к выводу, что искать ответ на этот вопрос в текущих условиях бесперспективно. Да и какая разница? Главное — содержимое портфеля, которое, по словам фрау Мессмер, его взволновало, но… не более, так как на следующий день он продолжил участие в конференции. Но в этот же день он резко всё бросает и мчится в Москву.

Значит, портфель должен был оказаться в столице срочно. Но неужели дело было в одном дне? Какая разница — прилететь в воскресенье утром или в понедельник? Festina lente. Нет, срочность была вызвана другим… Господи, я идиот. Ну конечно же, отец Отто узнал о катастрофе в Москве. Папочка могла и подождать. Но что-то мне подсказывает, папочка к этому всему прибита гвоздями.

«Я увидел, что алчность вошла в Твой дом»... Значит, речь идет о деньгах. Чьих? Для кого предназначались эти бумаги? Бюджет маленького регионального отделения по нынешним меркам крошечный. Непонятно. Одним словом, без новостей с полей гадать можно до морковкина заговенья.

И вдруг его пронзила мысль: отец Отто, получив что-то важное, в любом случае был обязан связаться с руководством Общества. У него было на это время. А он не сообщил. Что это значит? А значить это может только одно: о передаче документов руководство Общества знало. Или всё-таки сообщил? Но тогда почему мне ничего не известно? Впрочем, я бы на месте Генерала тоже не стал посвящать меня в это: незачем. Помочь это не поможет, а разглашать подобное простому агенту — глупо и опасно. Если мне нужно будет узнать правду, я узнаю её сам.

Придя к такому выводу, Андрей расслабился и вполглаза вздремнул.

Спустя полтора часа, войдя в церковь Святого Михаила, Андрей застал отца Иеронима у заношенного дубового аналоя в глубине сакристии. Старый иезуит медленно перелистывал служебник, но при звуке шагов тут же поднял голову.

— Я навестил фрау Мария, — с порога сообщил Андрей. И подойдятяжелому столу, продолжил, — Ей очень тяжело, но она сильная женщина. У вас замечательная мать… Святая женщина.

Священник слегка нахмурился, вслушиваясь в сдержанный тон собеседника:

— Спрашивайте, брат Андрэ.

— Вы провожали Отто или видели его только перед отъездом?

— Отто не любил, когда его провожают, — коротко ответил отец Иероним.

Андрей понимающе кивнул.

— Был ли при нем небольшой портфель, который ваша мама назвала бы красивым?

Священник на мгновение прикрыл глаза, восстанавливая в памяти события той последней встречи.

— Красивый портфель… — медленно проговорил Иероним, качнув головой. — Да. У него была темно-коричневая кожаная сумка через плечо — он никогда с ней не расставался, в ней лежал требник и вещи для дороги. Но когда я зашел попрощаться перед его поездкой в аэропорт, я видел, как он укладывал в нее небольшой портфель-атташе из темной кожи с латунным замком. Раньше я у него такого не замечал.

— Он не говорил, что в нем? — Андрей чуть сузил глаза.

— Нет, — Иероним вздохнул и опустил взгляд на сцепленные сухие пальцы. — Я подумал, что это отчеты по грантам для представительства в Москве…

Андрей коротко кивнул. Картинка складывалась простая: если в Москве этого портфеля не обнаружится, значит, искать причину убийства нужно прежде всего в нем.

— Огромное спасибо, отче. И спокойной ночи.

Андрей уже собирался идти к себе, но у самых дверей остановился: — Отец Иероним, я рискую навлечь на себя ваше недовольство бесконечными просьбами, но мне нужна еще одна услуга. Мне нужны авиабилеты в Москву.

Иероним понимающе кивнул.

— У епархии есть прямой контакт с кассой Lufthansa на Центральном вокзале, — спокойным голосом произнес пожилой иезуит, снимая трубку. — Мы всегда обращаемся к ним в подобных случаях. У вас паспорт с собой?

Андрей достал и протянул свои документы. Отец Иероним взял его, внимательно посмотрел на данные и добавил: — Сейчас я попытаюсь что-нибудь сделать. Расчет, естественно, произойдет по орденским каналам позже.

После непродолжительных переговоров по допотопному аппарату — что Андрею очень понравилось, — отец Иероним положил трубку, записал на клочке бумаги шестизначный код и деловито произнес: — Вылет сегодня вечером в 21:20, рейс LH 3180. Место 4C, бизнес-класс. Бронь подтверждена, билет распечатают на стойке в Терминале 2. До вылета оставалось около двух часов.

Андрей в очередной раз поблагодарил священника и вышел. Времени оставалось только заскочить в комнату, в которой ему так и не удалось переночевать, и захватить свои вещи.

****

Платформа электрички S-Bahn до аэропорта была почти пуста. Андрей занял место у окна. Поезд плавно тронулся, погружаясь в темные туннели, а затем вынырнул на ночные окраины Мюнхена. За стеклом проплывали огни редких станций, размытые дождевыми каплями. Через полчаса поездка к аэропорту имени Франца-Йозефа Штрауса закончилась, и состав остановился у ярко освещенного перрона.

В Терминале 2 царила привычная ночная суета. Поздний рейс «Люфтганзы» до Москвы проходил регистрацию без лишнего шума. Андрей предъявил на контроле паспорт, получил посадочный талон и прошел рамки досмотра с въевшейся в плоть и кровь легкостью опытного оперативника.

В его небольшом кофре, взятом скорее для того, чтобы не привлекать внимания, не было ничего лишнего. Когда серебристый «Аэробус» оторвался от бетонной полосы и взял курс на восток, Андрей откинул кресло и стал отстраненно смотреть на оставшуюся внизу россыпь золотых огней Мюнхена, наполовину затянутую пеленой облаков.

Три с небольшим часа полёта прошли в гулком полумраке салона. Андрей, притомившийся за день, который оказался сверхнасыщенным, задремал, предвкушая встречу с родиной, о которой еще два дня назад не смел и помыслить.

Самолет начал снижение за полчаса до полуночи. В иллюминаторе появились первые пригородные огни, а затем — бесконечное море московского света с яркими щупальцами автострад.

Шереметьево-2 встретило Андрея пронзительным запахом авиационного керосина. Пограничник с суровым взглядом громко клацнул штампом, и Андрей, с деревянной улыбкой отказываясь от услуг надоедливых таксистов, вышел на улицу.

Предстояло решить: остановиться на ночь в гостинице, призывно подмигивающей невдалеке, или ехать сразу в город. Посчитав, что встреча с Москвой вполне может подождать до утра, он быстрым шагом двинулся в сторону отеля.

Глава 3

Глава III. Москва. Виолетта Степановна

С самого утра перед Андреем встал вопрос: где жить? Вариант с гостиницей он отбросил сразу: дорого и неконфиденциально. Перспектива остановиться у сестры, жившей в родительской квартире, тоже не привлекала — слишком много любви, заботы… и настороженности со стороны её мужа. Не дай бог стать причиной семейных ссор. Оставалась аренда — желательно квартиры, но на крайний случай сойдет и комната.

По давним воспоминаниям, аренда жилья и Банный переулок ассоциировались жестко и неразрывно. Поэтому, наскоро расправившись с завтраком и расплатившись на ресепшене наличными, Андрей зашагал к платформе электрички, идущей на Белорусский вокзал.

Электричка, качнувшись, со скрежетом замедлила ход и подкатила к перрону. Андрей вышел из вагона и на мгновение замер, пропуская мимо себя торопливый поток пассажиров. Москва. Город, который он покинул десять лет назад, встречал его не сентиментальным объятием, а оглушительным, настойчивым гулом.

В девяностых столица была серой, угрюмой и захламленной, с бесконечными рядами уличных торговцев, остовами брошенных долгостроев и постоянным ощущением тревоги. Теперь перед ним простирался совсем иной город — сытый, увешанный гигантской рекламой, заполненный снующими иномарками и пропитанный запахом бензина и кофе.

Андрей вышел на площадь Белорусского вокзала. Мимо проносились троллейбусы, мигали огнями светофоры и неоновые вывески. Знакомые с детства фасады старых домов вокруг площади отремонтировали и подсветили. Вместо сберкасс и булочных первые этажи пестрели вывесками коммерческих банков, бутиков и стеклянных кафе.

Город вырос и заматерел. Это был уже не тот город, из которого он уезжал десять лет назад разочарованным человеком. Но Москва оставалась Москвой: она приняла его обратно — сухо, деловито, без лишних расспросов. И это ему нравилось.

Обменяв в мутном обменнике три сотни евро на рубли, Андрей с трудом преодолел сопротивление тяжелых дверей, подпираемых потоком теплого воздуха, и зашел в вестибюль станции «Белорусская-кольцевая».

У касс змеились очереди. Жетоны ушли в прошлое — вместо них к турникетам прикладывали пластиковые карты. Выстояв очередь, Андрей купил проездной и шагнул на эскалатор. Рекламные щиты вдоль чугунного тюбинга предлагали кредиты, дорогие авто, зарубежный отдых — город не просто зарабатывал, он торопился эти деньги потратить.

Выйдя на «Проспекте Мира», Андрей свернул в Банный переулок и сразу понял: время здесь будто притормозило. Вдоль тротуаров по-прежнему дежурила пестрая толпа. Пожилые женщины в шерстяных кофтах держали помятые листы формата А4 с надписями от руки: «Сдам комнату, без посредников», «1-к. кв., метро рядом». Между ними прохаживались юркие маклеры с уставшими глазами. Здесь по-прежнему правили бал наличные и договоренности на словах.

Из этой толпы Андрей сразу выхватил пожилую ухоженную женщину, которая смотрелась тут как-то неуместно. Что-то в ней было такое, что, несмотря на скромность одежды, к ней захотелось обратиться «Мадам». В самом хорошем смысле.

Он подошел и уважительно кивнул:

— Mille excuses, мадам, но мне безумно интересно, что такая женщина делает в столь неподходящем месте.

Женщина окинула его оценивающим взглядом, и в глазах ее мелькнула ехидцa. С легким, едва заметным грассированием она ответила:

— Господин из Парижев?

— Никак нет, мадам, из Берлинов, — в ответ улыбнулся Андрей.

‑ Это обнадеживает. – Уже серьезно сказала она. – Да, я и правда чувствую себя неловко в таком окружении, но у меня есть комната на Китай-Городе, которую я хотела бы сдать подходящему человеку. И согласитесь, не с табличкой же мне тут стоять, отбиваясь от назойливых неподходящих вариантов.

‑ Пожалуй. А как я вам?

‑ Не скрою, первое впечатление скорее положительное.

‑ А что мне сделать, чтобы оно стало весьма положительным?

Женщина оценивающе посмотрела на Андрея и ответила вопросом на вопрос:

‑ Вы ведь москвич, зачем вам чужое жилье?

‑ Вы правы, но сейчас я живу в Европе. Сейчас приехал по делам, но останавливаться в отчем доме для меня – не вариант. Я стесню семью сестры, чего бы мне очень не хотелось.

Она помолчала, изучая его лицо, и в ее взгляде мелькнуло что-то теплое:

— Понимаю. Надолго пожаловали в Москву? — уже деловито поинтересовалась она.

— Неделю, две, три... — Андрей пожал плечами. — Но в средствах не стеснен и могу оплатить сразу за месяц.

— Ну что ж, молодой человек, я думаю, мы договоримся, — улыбнулась женщина. — Ко мне можете обращаться — Виолетта Степановна. Да, вот такой оксюморон.

Андрей понимающе улыбнулся и представился:

— Андрей… Будете смеяться, но тоже Степанович.

— Вы не шутите? — женщина с недоверием посмотрела на него.

— Бог с вами, мадам, и в мыслях не было, — сказал Андрей, доставая из внутреннего кармана российский паспорт.

В паспорте действительно значилось такое отчество.

— Ну, значит, судьба, — задумчиво произнесла Виолетта Степановна. — Поехали смотреть комнату.

***

Андрей медленно обвёл взором комнату. Небольшая, плотно заставленная далеко не новой, но сохранившейся мебелью, она напоминала старого, породистого пса. У окна, за которым шелестел листвой тополь, ютилось вычурное бюро с множеством ящичков и парой потаённых отделений. Вместо стула перед ним стояли козлы с потрескавшимся кавалерийским седлом.

Практически вплотную к бюро примыкала антикварная кушетка, напротив темнел книжный шкаф. В углу у окна стояло массивное кресло-качалка — из тех, в которых удобно коротать долгие зимние вечера за чтением толстых романов.

В центре, под выцветшим бордовым абажуром с серебристыми кистями, занимая добрую треть пространства, возвышался круглый стол с массивной мозаичной столешницей. Вокруг замерли четыре стула с высокими резными спинками.

Осмотрев всё это, Андрей недоверчиво взглянул на хозяйку:

— Я вас правильно понял? Всё это стоит пять тысяч рублей в месяц?

— Плюс коммунальные услуги, – ответила женщина, внимательно наблюдая за жильцом.

— Недорого, — тихо произнес Андрей, — если не сказать — даром.

— Может быть, — согласилась она и, улыбнувшись, добавила: — Но если это вас смущает, платите сколько считаете нужным, но не меньше названной суммы.

Андрей прошелся по комнате. По пути провел рукой по столешнице, потрогал седло, выдвинул пару ящичков бюро и, остановившись у книжного шкафа, попытался рассмотреть книги сквозь помутневшее стекло. Ничего не разобрав, он обернулся к женщине:

— Вы позволите?

Получив молчаливый кивок, Андрей со скрипом отворил дверцы и выбрал наугад один том.

— Ого! — невольно вырвалось у него. — Да это же прижизненное издание!

Он взглянул на хозяйку почти с укором: — И вы не боитесь доверять такое сокровище незнакомому человеку?

— Как правило, людей, нечистых на руку, видно с первого взгляда, — спокойно ответила женщина.

Андрей хмыкнул, но, вовремя уловив двусмысленность этого звука, быстро перешел к делу: — А что с соседями?

— С соседом, — поправила она. — Ничего о нем сказать не могу… кроме одного: появляется он здесь редко.

— Что ж, не худший вариант. Словом, если я вас устраиваю, то комната меня — и подавно.

— Замечательно, — кивнула женщина. — Только прежде чем мы договоримся окончательно, вам следует узнать еще об одном… вернее, о двух условиях.

Андрей бросил на неё быстрый взгляд, ожидая подвоха. Женщину это не смутило.

— Первое касается телевизора, — спокойно продолжила она. — Как вы наверняка понимаете, ему здесь не место. Второе связано с курением. Сигареты в комнате исключены. — Помолчав мгновение, она добавила: — А вот трубку — можно.

— Принимается, — кивнул Андрей.

— Вот и славно. Что касается коммуналки — квитанции будете оплачивать сами… Как это делается, вы знаете.

Новый жилец утвердительно кивнул.

— Далее, — продолжила женщина, — мне недосуг беспокоить вас каждую неделю, поэтому внесете оплату за месяц, — она положила на стол связку ключей, — а там посмотрим по обстоятельствам.

Андрей молча достал из кармана кошелек и положил рядом с ключами две купюры по сто евро. Женщина аккуратно, с достоинством взяла деньги и с добродушной иронией спросила:

— А удобства смотреть не будете?

— Пустое, — беспечно отмахнулся Андрей, но тут же исправился: — Впрочем… покажите.

Осмотр начался с ванной, половину которой занимала глубокая чугунная ванна на львиных лапах. К слову, недавно отреставрированная. Умывальник был ей под стать — массивный, из белого фаянса, с тяжелыми латунными кранами и глубокой чашей, изрезанной сеткой кракелюра.

— Здесь всё исправно, — произнесла Виолетта Степановна, поправляя полотенце. — Горячая вода есть всегда, колонку недавно перебирали.

— Колонку всегда любил больше центрального водоснабжения, — отозвался Андрей.

Туалет напоминал узкий глубокий колодец, где казалось, что воздуха под потолком больше, чем пространства на полу. Высоко, словно угрожающий чугунный монолит, висел хоть и старый, но недавно покрашенный бачок. Из его чрева вниз свисала потемневшая латунная цепочка с массивной фарфоровой рукояткой. Андрей был знаком с такой конструкцией ‑ стоило дернуть за нее, как наверху что-то с грохотом сокрушалось, и по длинной вертикальной трубе с ревом устремлялся настоящий ниагарский поток, заставляя всю конструкцию вибрировать и гудеть на весь дом.

О кухне стоит сказать отдельно ‑ она напоминала купеческий закром, вытянутый вертикально: при скромной площади потолок уходил на четыре метра вверх, теряясь за лепным карнизом. Высокое, двустворчатое окно с форточкой под самым верхом, до которой без табуретки или специальной деревянной палочки-крючка не дотянуться. Подоконник был настолько широким и массивным, что на нем можно свободно сидеть, свесив ноги. Под окном спрятался деревянный люк встроенного в стену зимнего холодильника — оттуда, стоит приложить ухо, доносился тихий свист уличного ветра. У окна стоял небольшой дубовый стол.

На стене притихла старая газовая колонка, от которой во все стороны ветвились закрашенные масляной краской трубы, под которой расположилась тяжелая, эмалированная раковина с рифленым крылом для сушки посуды, прикрученная к стене мощными чугунными угольниками. Над ней примостился длинный, изогнутый дугой смеситель, который слегка подтекал, оставляя на белой эмали незамываемую рыжую дорожку.

Всё это вызывало у Андрея какое-то щемящее чувство о чем-то навсегда уходящем. Он с признательностью произнес:

‑ Благодарю, Виолетта Степановна, ваш подарок поистине – царский. Лучшего я себе и пожелать не мог. Остался только один мелкий, чисто бытовой вопрос – я нигде не увидел стиральной машины. Помыть посуду или подмести пыль мне труда не составит, а вот со стиркой – Андрей помялся, ‑ я, боюсь, не справлюсь. Не обучен-с. Может, какой-нибудь совет дадите?

‑ Совет говорите …, ‑ Виолетта Степановна задумалась, потом её лицо посветлело, ‑ а знаете, дам. Моя приятельница зарабатывает на жизнь помощью по хозяйству различным людям. Женщина, заслуживающая всяческого доверия. К её услугам, не поверите, даже иезуиты прибегали. – Женщина печально вздохнула. ‑ Правда, сейчас это в прошлом …

‑ А что, случилось? – с интересом спросил Андрей.

‑ А вы не в курсе, ‑ невольно нарушив этикет, вопросом на вопрос, ответила Виолетта Степановна, ‑ вся Москва гудит. Намедни, на Петровке убили двух священников-иезуитов. Нехорошо убили, жестоко. И Любочка – моя приятельница, у них служила и стала невольной участницей этого кошмара.

‑ Бедная женщина, ‑ сочувственно произнес Андрей.

‑ И не говорите. И в кошмаре поучаствовала и работу потеряла. Так что я могу поговорить с ней, если она будет в состоянии, то ваша проблема будет решена на раз. – Виолетта Степановна улыбнулась и, понизив голос, она, добавила, ‑ И недорого берет.

— Вы меня крайне обяжете, Виолетта Степановна. И Любовь… — Андрей выжидательно посмотрел на хозяйку.

— Леонидовна, — правильно поняв паузу, подсказала та.

— …и Любовь Леонидовну я не обижу, — Андрей широко улыбнулся. — Позвольте спросить: могу ли я пригласить свою спасительницу на чашечку кофе с кусочком торта? — Он тут же легко смутился: — Только выбор за вами, я пока совершенно не знаком с топографией местных кофеен.

— А вы сердцеед, Андрей, — женщина хитро улыбнулась. — Ну как вам откажешь? Да и, честно сказать, нечасто мне молодые люди предлагают предаться маленьким женским слабостям. Есть тут неподалеку одно милое местечко. Достаточно демократичное, чтобы я в своих одеждах не выглядела как сверчок не на своем шестке, но кофе и выпечка там отменные.

— Мадам, я весь к вашим услугам. Ведите! А за чашечкой кофе, — Андрей улыбнулся, — вы как раз расскажете мне все московские сплетни об этом ужасном событии.

Выйдя на улицу, Виолетта Степановна взяла Андрея под руку и сказала:

— На Мясницкой, аккурат неподалеку, всего в пяти минутах ходьбы, есть «Кофейня на Паяхъ», — уголки её губ чуть приподнялись. — Местечко тишайшее, без этой нынешней громкой музыки и суеты. И торт «Прага» там подают — прямо как в моей молодости…

— М-м-м, — мечтательно промычал Андрей, — старорежимная «Прага»… Что может быть лучше? Наверное, именно этого мне сейчас и не хватало. Вы, Виолетта Степановна, без преувеличения — мой ангел.

***

Тяжелая дверь «Кофейни на Паяхъ» закрылась за ними, отсекая шум Мясницкой улицы. Внутри царил уютный полумрак, густо пропитанный ароматами свежемолотого кофе, корицы и поджаренных орехов. Андрей помогал Виолетте Степановне снять пальто с той подчёркнутой, почти забытой галантностью, от которой пожилая дама невольно приосанилась и чуть кокетливо улыбнулась.

Заняв маленький столик у окна, Андрей сразу заказал два кофе и два внушительных ломтя «Праги». Когда официант принес десерт — темно-шоколадный, с блестящей глазурью, — Виолетта Степановна аккуратно отделила вилочкой край кусочка и, прикрыв глаза от предвкушения наслаждения, отправила его в рот .

Андрей улыбнулся, сделал глоток обжигающего кофе и тоже отломил вилочкой край шоколадного бисквита. На мгновение замер, смакуя давно забытый густой вкус, и тут же отправил в рот второй кусочек.

Протерев губы белоснежной салфеткой, Андрей аккуратно отложил её на край стола, и с неподдельным интересом обратился к собеседнице:

— И всё-таки, Виолетта Степановна… Что за жуть стряслась на Петровке? Вы упомянули, что вся Москва гудит. Так о чем она гудит?

Женщина пригубила кофе и, последовав примеру Андрея, промокнула губы. Затем тоном светской сплетницы, понизив голос до полушепота, произнесла:

— О-о, Андрей… это, конечно, только сплетни, но поговаривают, что одного священника убил его любовник. Чуть ли не во время оргии.

Андрею даже не пришлось изображать удивление:

— Священник, любовник, оргия… Это какая-то инфернальная картина!

Виолетта Степановна не стала спорить:

— Мне тоже это кажется странным. Нет, я далека от идеализации современных священнослужителей, но тут явный перебор. Впрочем, … злые языки страшнее пистолета. К тому же, как мне рассказывала Любочка, крови там было по колено. Ну захотел убить — убей по-человечески: задуши или ткни ножом. А тут … Ой, простите, что-то меня занесло! В таком месте, с таким угощением — и о крови. Простите, Андрей.

— Да, «Прага» и кровь очень диссонируют, — мягко улыбнулся Андрей. — Но виноват в этом исключительно я, Виолетта Степановна. Меня оправдывает лишь то, что подобный кошмар мне и в голову не мог прийти. Любопытство, как говорится, кошку губит, но… — он вилкой отделил ещё кусочек торта, — этот десерт выдержит всё. Виолетта Степановна, вы говорили, что убили двух священников. А что же со вторым?

Женщина пожала плечами:

— Странное дело, но про него — молчок. Поговаривают, будто его просто убрали как свидетеля первого убийства? Хотя… не смешите мои тапочки. Люба говорила, что его убили спустя сутки. И вообще, во всей этой истории смущает какая-то инфернальная жестокость. Я сразу вспомнила историю об отце Мене. Его так же топором… — Виолетта Степановна передернулась.

— Вы не только прекрасная женщина, но ещё и чрезвычайно проницательная, — серьезно произнес Андрей, открыто взглянув ей прямо в глаза. — А какие ещё предположения на этот счёт бродят в умах?

— Любочка считает, что без сатанистов тут не обошлось, — понизила голос Виолетта Степановна. — Уж очень, говорит, похоже на ритуальное убийство. Кстати, пикантную тему с любовником она сразу назвала чушью. А Любочка знает, о чём говорит.

— Кстати, о Любочке, — словно случайно вспомнил Андрей. — Как мне с ней связаться? У меня есть чем её озадачить.

Виолетта Степановна проглотила последний кусочек торта, допила кофе и аккуратно вытерла губы. Андрей всё это время смотрел на неё с терпеливой, тёплой улыбкой. Наконец дама произнесла:

— Я позвоню ей сразу же, как приду домой. Но, Андрей, у неё сейчас непростой период… Не думаю, что она откажется, но приличия ради её всё же стоит спросить. А потом я вам перезвоню.

Андрей умело изобразил легкое смущение:

— А не будет наглостью попросить номер вашего телефона? Я ещё не обзавёлся мобильным и, честно говоря, не горю желанием делать это без крайней надобности. А когда я снова окажусь в вашей «цитадели времени», спрогнозировать не могу.

— Конечно, я всё понимаю. У вас есть на чём записать?

Бумаги под рукой не оказалось, поэтому Андрей жестом подозвал официанта и с извиняющейся улыбкой попросил клочок бумаги и карандаш. Записав номер под диктовку Виолетты Степановны и бережно пряча листок в карман пиджака, он, без малейшей тени спешки, поинтересовался:

— Может, ещё по кусочку «Захера»?

— Увы, но вынуждена отказаться. Я и так отправилась в разгул, за который мне придётся вообще отказаться от сахара дня на три.

Андрей сочувственно улыбнулся, подозвал официанта и рассчитался. Помогая Виолетте Степановне надеть пальто, он спросил, когда ему лучше перезвонить. Дама ответила, что к шести вечера она точно успеет поговорить с Любой, и после этого ему будет удобно набрать её в любое время.

— Но не позже одиннадцати вечера. У меня режим, — с лёгкой улыбкой добавила она.

Андрей предложил проводить её до дома, но Виолетта Степановна остановилась и внезапно спросила с мягкой серьёзностью:

— Андрей, а вы не устали от галантности?

— Ничуть, — коротко ответил он, тепло улыбнулся, и на этом они расстались.

Главы 4 и 5

Глава IV. Москва. Город

Выйдя из кофейни, Андрей не стал спешить. Прохладный московский воздух — с лёгкой примесью запахов бензина и прелой листвы — мгновенно выветрил из головы сладкий угар чревоугодия и камерный полумрак заведения.

Андрей шёл неторопливым, размеренным шагом человека, который просто гуляет в своё удовольствие, но ум уже работал, раскладывая по полочкам услышанное.

«…Суточный интервал между убийствами… , впрочем, нужно будет уточнить, почему Люба так решила. Крови по колено… Сатанисты или инсценировка? Хотя какие, к чёрту, сатанисты — тьфу-тьфу-тьфу, — чай не Калифорния. Тогда кто?»

Версия про «любовника» и оргию сразу оформилась в его голове как обычный обывательский шум. Если не сказать больше — намеренный вброс. А вот суточный разрыв, о котором так проницательно заметила Виолетта Степановна, был фактом тяжёлым и неудобным. Если второй священник приехал через день, значит, преступник либо возвращался на место убийства, либо всё это время находился внутри.

Андрей миновал Лубянскую площадь, ненадолго задержав взгляд на монументальном, тяжёлом здании из жёлтого кирпича. От него почему-то всегда тянуло особым, холодным сквозняком.

Свернув в Театральный проезд и направившись к Кузнецкому Мосту, он попал в совершенно иную атмосферу: витрины дорогих бутиков, шумящие кафе, запах дорогого парфюма и кофе.

На углу Петровки Андрей остановился, с удовольствием глубоко вдохнул неожиданно свежий ветер, доносившийся со стороны Неглинной, и не спеша застёгнул пуговицу пальто.

Арку дома девятнадцать Андрей миновал, даже не замедлив шага. Идти во двор сейчас было не просто бессмысленно, но и откровенно опасно. Со дня убийств прошло менее недели. Следственная группа еще толком не остыла ‑ у опечатанного подъезда или в глухой подворотне почти наверняка дежурила «наружка». Появись там незнакомый мужчина с внимательным, цепким взглядом — и его зафиксируют раньше, чем он успеет чихнуть.

Напротив арки Андрей приметил ресторан «Барашек». Перейдя Петровку, он толкнул тяжёлую дверь. Внутри его мгновенно обволокло уютное тепло. В воздухе витал соблазнительный аромат свежевыпеченных лепёшек, запечённого с травами мяса и пряных специй. Ресторан был наполовину полон или наполовину пуст. Андрей был пессимистом.

Из глубины зала доносился тихий гул дневных разговоров и звон посуды. Выбрав незаметный столик в глубине ‑ но так чтобы арка дома девятнадцать хорошо просматривалась, ‑ он заказал у подскочившего официанта чайник крепкого чая с чаберецом и откинулся на мягкую спинку дивана, вяло листая меню.

Сейчас ему нужна была просто пауза. Отдельным бонусом – заесть сладость «Праги», которая до сих пор чувствовалась во рту. Мысли поневоле вернулись к его визитам в резиденцию общества. Он помнил, как первый раз он пересек эту арку.

Двор был категорически не похож на классические уютные московские дворики. Это был угрюмый, беспорядочный лабиринт, порожденный сверхплотной застройкой разных эпох. Ни единого дерева, ни травинки — всё пространство до последних сантиметров закатано в побитый, испещрённый трещинами асфальт. Никакого намёка на жилой уют.

Здесь не было ни единой скамейки, на которой могли бы коротать дни любопытные дворовые старушки — главная агентурная сеть любого оперативника, — и ни малейшего пятачка, пригодного для выгула собак. Никаких собачников, спозаранку и вечером кружащих по двору, а значит, никаких случайных свидетелей.

В углу кучей громоздился строительный мусор: куски отбитой штукатурки, обломки кирпича и обрезки досок. Входы в подъезды выглядели одинаково неприветливо — низкие, прямоугольные, глухие двери из толстого листового металла, покрашенные унылой серой суриковой краской. Чтобы войти внутрь, человеку хоть сколько-нибудь высокому пришлось бы инстинктивно пригнуть голову.

Резиденция общества располагалась в глуби дворового лабиринта, в массивном пятиэтажном доме — бывшем элитном доходном доме конца XIX века. Андрей вспомнил, как его удивила строгая мемориальная доска, извещавшая, что именно здесь, в конце девяностых годов позапрошлого века жил и работал Чехов.

«"Человек в футляре", — вспомнил свою мысль Андрей, глядя на неё. — Какая ирония».

Дом, когда-то видевший цвет московской интеллигенции, теперь выглядел не столь помпезно, как в былые времена, но и не удручал. Парадный дубовый вход давно выломали, заменив его низкой, прямоугольной дверью из толстого листового металла, покрашенной серой суриковой краской, но фасады были свежеотремонтированы в классическом московском стиле – в цвета светлой охры.

Это тогда искренне удивило Андрея. Сразу пришла мысль: «Если человек покупает огромную квартиру на Петровке, он явно не считает деньги. Так почему отцы выбрали не дом с уютным, тихим, зелёным двором, а этот мрачный асфальтовый лабиринт, где даже дышать неприятно?»

Но потом он понял очевидное: это было идеальное место для резиденции Общества Иисуса. Никаких лишних глаз ... Как оказалось, у любой палки два конца.

Официант бесшумно поставил на стол пузатый армуд с горячим чаем. Андрей сделал глоток. Горечь чабреца и обжигающий теплотой напиток окончательно вернули его в реальность «Барашка».

Через несколько минут на столе появилась овальная фарфоровая тарелка. Андрей заказал кутабы — два тончайших, полупрозрачных конверта из пресного теста, только что сошедших с раскалённого саджа.

Они были подпёкшиеся, с золотистыми подпалинами, и обильно смазанные сверху топленым сливочным маслом, отчего тесто аппетитно глянцевело в мягком свете ресторанной лампы. Один кутаб — классический, с бараниной: из него при надрезе вырывался ароматический пар с нотами чеснока, зиры и горячего мясного сока. Второй — с зеленью: начинка из свежего кисленького щавеля, шпината, укропа и кинзы просвечивала сквозь тесто нежным изумрудным оттенком. К ним подали пиалу с густым, прохладным катыком, щедро присыпанным сумахaми — рубиновыми крупинками кислых пряных ягод.

Андрей взял полукруглый конверт с зеленью прямо руками, отломил краешек — тесто тонко хрустнуло, обжигая пальцы — и обмакнул его в холодный соус. Простая, понятная, земная еда.

Теперь, когда первые воспоминания улеглись, следом пришли личные. Он вспомнил свой разговор с дедом по матери, который посвятил его в семейную тайну. Собственно, особой тайной это не было. Она была из тех, что сами себя берегут. Никому, кроме деда и самого Андрея, она была не интересна. Но Андрей узнал её очень своевременно. Именно эта тайна поставила точку в его сомнениях — стоит ли вступать в Общество Иисуса.

Когда он пришёл со своими метаниями к деду, которого любил больше, чем отца,… да и мать тоже, тот выслушал его и рассказал главное. Оказывается, у них в роду был родственник — аристократ, принявший католичество и ставший иезуитом. За что и пострадал безмерно. Но о своём поступке не жалел никогда.

— Его лишили всего, Андрей, — рассказывал дед, наливая чай в старые фаянсовые чашки. — Титула, родовых поместий, дворянства. Государь лично подписал указ об изгнании: «Без права возвращения в пределы Империи». В Петербурге его имя вымарали из всех родословных книг, будто такого человека и не было вовсе. Для семьи он умер.

Дед сделал паузу, разглядывая потертую серебряную ложку.

— А он ведь был из лучших. Дипломат, образованнейший человек своего времени, перед которым открывались любые двери в столице. И вдруг — Орден. Бедная чёрная сутана, обет послушания и уход в полную неизвестность.

Андрей тогда слушал деда, затаив дыхание.

— Да, шуму тогда это наделало изрядно. Полемика разразилась на всю Империю. Но что удивительно: все, кто его знал, независимо от того, осуждали его решение или нет, пусть и не одобряли, но относились с пониманием и это решение уважали. Кроме, естественно, Синода и Государя…

Андрей заказал вторую порцию катыка и, дождавшись, когда официант принесет её, отломил хрустящий край кутаба и отправил его в рот, чувствуя, как пряная зелень и катык гасят остатки сладости «Праги».

Разговор с дедом тогда не просто разрешил его сомнения. Он дал ему фундамент. Андрей понял, что его шаг — не предательство корней и не экзотический каприз, а … карма.

Покончив с едой и воспоминаниями, он рассчитался и вышел в уже начинающиеся сумерки. Часы на столбе показывали 17:30. Было время прогуляться до метро и позвонить из автомата.

***

Ближайший таксофон можно было найти на «Лубянке» или «Охотном ряду», но логика подсказывала идти к «Библиотеке имени Ленина». На ближайших в полшестого вечера закипал ад: плотные людские волны подхватывали тебя прямо у эскалаторов и несли вдавленным в толпу до самого вагона. Какая уж там конспирация.

У «Библиотеки» всё было иначе. Просторный подземный узел с широкими переходами глотал пассажиропоток гораздо мягче. В длинном мраморном коридоре, ведущем к «Александровскому саду», у самой стены выстроился ряд серых таксофонных будок МГТС. Из шести автоматов занят был только один — какой-то мужчина в потертой куртке вполголоса доказывал кому-то про застрявший на складе груз.

Андрей подошёл к крайнему аппарату, достал из кармана пластиковую карточку, купленную в газетном киоске в подземном переходе, и вставил её в приемник. На маленьком монохромном экране высветился баланс.

Достав клочок бумажки, на котором Виолетта Степановна записала свой номер, он проверил память и быстро набрал семь цифр. На другом конце провода трубку подняли практически сразу.

— У аппарата! — раздался бодрый женский голос.

— Виолетта Степановна, это сегодняшний Андрей… тот, который тоже Степанович.

— А, Андрюша! — почти пропела женщина. На Андрея прямо-таки пахнуло какой-то уютной домашней наливкой. — Ты очень вовремя. Любочка как раз заглянула ко мне в гости. Я дала ей для тебя самые исчерпывающие рекомендации, и она с удовольствием снимет с тебя бремя быта.

— И опять я ваш должник, Виолетта Степановна, — Андрей, не удержавшись, улыбнулся, представляя себе слегка порозовевшее от вкусного алкоголя лицо собеседницы. — Вы представите нас друг другу лично?

— Ну а как же! — всплеснула руками Виолетта Степановна так громко, будто стояла в соседней будке. — Не по телефону же вам такие вопросы решать. Тем более Любочка здесь, и расходиться мы не собираемся… Ты где сейчас?

— Передо мной Кремль, — обтекаемо ответил Андрей.

— Вот и отлично! Ноги в руки и дуй к нам. Вознесенский переулок знаешь? Дом шестнадцать. На домофоне набираешь восемнадцать, и я открою. Чайник на плите, наливка на столе. Сладкого не бери — на сегодня уже достаточно. Ждём!

В трубке раздались короткие гудки.

***

Идти с пустыми руками было неправильно, но инструкция Виолетты Степановны прозвучала предельно чётко: «Сладкого не бери». Покупать продукты казалось нелепым — у хороших хозяек свой взгляд на закуски. Оставались цветы.

И здесь Андрей мгновенно просчитал расклад: букет нужен не один. Принести цветы только хозяйке дома — значит соблюсти сухую вежливость. А вот персональный знак внимания для Любы… Люба бриллиантовый свидетель. Расположить её к себе с первой же секунды, дать ей чувствовать себя не персоналом, а дамой, о которой позаботились, — это не только приятно, но и крайне полезно.

В широком мраморном переходе «Библиотеки имени Ленина» ярко светились стеклянные витрины торговых павильонов. Андрей подошёл к круглосуточному цветочному киоску, где за прозрачным стеклом в прохладе стояли вазоны с ватерфлорой. Флористка — бойкая женщина в фартуке — аккуратно подрезала стебли.

Андрей выбрал два разных букета: для Виолетты Степановны — строгие, благородные кустовые хризантемы глубокого бордового оттенка, а для Любы — нежные, кремовые герберы, простые и искренние.

Флористка ловко упаковала их в крафтовую бумагу. Расплатившись, Андрей перехватил букеты и поднялся наверх, на свежий воздух вечерней Москвы.

К дому Виолетты Степановны можно было пройти более коротким путем – по Брюсову переулку. Но он специально пошел через Вознесенский. Его вдруг заинтересовало, что сейчас идёт в театре «Около дома Станиславского», который он знал исключительно как театр Погребничко.

Сегодня давали Достоевского — «Русский дворянин-Сёмин и гражданин цивилизованного мира».

«Как символично», — подумал Андрей, улыбнувшись про себя. Эх, сейчас бы заглянуть на спектакль, но дела…

Вскоре он уже стоял перед массивными дверями дома 16. Набрав на панели домофона номер 18, он дождался отклика.

— Да-да, открываю! — тут же отозвалась трубка, и электронный замок щелкнул, впуская его в теплый, пахнущий старым московским бытом подъезд.

Глава V. Москва. Любовь Леонидовна

Когда Андрей поднялся на нужный этаж, дверь восемнадцатой квартиры была уже слегка приоткрыта, но металлическая решётчатая дверь перед ней оказалась запертой. Андрей постучал по массивной раме:

— Виолетта Степановна?

— Сейчас-сейчас, Андрюша! — раздался из глубины квартиры звенящий голос.

В дверном проёме появилась хозяйка со связкой ключей. Выбрав нужный, она с металлическим щелчком открыла внешнюю дверь и впустила гостя:

— Проходи, мы тебя уже заждались!

Андрей с достоинством снял верхнюю одежду, перехватывая букеты, и вслед за хозяйкой прошёл в ярко освещённую, уютную кухню-гостиную, где за круглым столом под антикварной люстрой сидела ровесница хозяйки.

Она была под стать Виолетте Степановне — с аккуратной серебристой укладкой, в строгом тёмно-синем кардигане с перламутровыми пуговицами. Она смотрела на вошедшего невероятно живыми, пытливыми глазами. В её осанке чувствовалась та особая старая выправка, которая даётся либо годами преподавания в консерватории, либо работой в каком-нибудь академическом институте.

— Любочка, знакомься! — с гордостью провозгласила Виолетта Степановна. — Это тот самый Андрей, о котором я тебе говорила. А это, Андрюша, Любовь Леонидовна. Моя лучшая подруга еще со времён истфака!

— Добрый вечер, дамы, — Андрей сделал шаг вперёд и, улыбнувшись, протянул бордовые хризантемы хозяйке: — Это вам, Виолетта Степановна. За гостеприимство и безупречную оперативность.

— Ах, Андрюша! — Виолетта Степановна даже приложила руку к груди, и лицо её вспыхнуло искренним, девичьим восторгом. — Ну какой же ты… Ну прямо из прошлого века!

Пока хозяйка ахала над хризантемами, Андрей повернулся к Любе. Он сделал шаг к ней и протянул второй букет — кремовые герберы.

— А это вам, Любовь Леонидовна. Чтобы наше знакомство началось со светлых тонов. Я — Андрей.

Люба на секунду опешила. В её глазах мелькнуло удивление — явно не каждый день потенциальные работодатели с порога вручают ей цветы. Помявшись полсекунды, она поднялась из-за стола, принялa букет и прикоснулась пальцами к лепесткам. На её щеках выступил едва заметный румянец.

— Спасибо, Андрей Степанович, — низким грудным голосом произнесла она. — Цветы замечательные. Очень неожиданно. Признаться, давненько мне молодые люди не дарили цветов без официального повода.

— Так, — решительно вмешалась Виолетта Степановна, подхватив оба букета. — Цветы немедленно в воду! А вы пока садитесь. Любочка, налей Андрею смородиновой. Она у меня удалась на славу, а человеку с холода надо согреться!

Любовь Леонидовна аккуратно налила из хрустального графинчика рубиновую наливку в пузатую рюмку и с мягкой улыбкой подвинула её Андрею.

— Прошу, Андрей, — предложила она. — Виолетта действительно превзошла себя. Я, признаться, сначала отказывалась, но против её аргументов устоять невозможно.

Андрей присел на свободный стул с резной спинкой, взял тяжёлую рюмку и приподнял её, глядя на дам:

— Тогда я даже не буду пытаться отказываться, – Андрей улыбнулся. ‑ За ваше гостеприимство и за этот тёплый дом.

Смородиновая наливка оказалась густой, терпкой, с лёгкой кислинкой и приятным хмельным теплом, которое мгновенно разошлось по телу.

— Ну а теперь к делу, — Виолетта Степановна поставила два вазона с хризантемами и герберами в центр стола и присела на своё место. — Любочка у нас человек фундаментальный. До пенсии преподавала историю искусства, так что порядок и дисциплина у неё в крови. Живёт она буквально через два дома от твоей квартиры. Ей скучно сидеть в четырёх стенах, а тебе, холостяку с непонятными графиками, нужен надёжный человек, который и обед приготовит, и ключи не потеряет.

— Ну, Виолетта, ты прямо характеристику для парткома зачитала, — с легким смущением улыбнулась Любовь Леонидовна. Затем она повернулась к Андрею и посмотрела на него прямо, с умным и добрым прищуром: — Андрей, давайте сразу на берегу. Вы человек занятой, наверняка часто в разъездах. Моя задача — чтобы в доме было чисто, тихо и всегда стояла свежая еда. Никаких лишних вопросов я задавать не привыкла, чужие бумаги на столах меня не интересуют. Два или три раза в неделю — как вам будет удобно. Что скажете?

Андрей мгновенно оценил её слова. В исполнении Любови Леонидовна это звучало не как заученный инструктаж, а как естественная этика воспитанного человека старой закалки.

— Любовь Леонидовна, — искренне ответил Андрей, — вы сформулировали всё так, что мне остаётся только согласиться.

— Вот и чудно! — хлопнула в ладоши Виолетта Степановна. — Значит, по рукам?

Любовь Леонидовна смущенно замялась. Андрей понял без слов:

— Что касается оплаты, Любовь Леонидовна, — Андрей чуть наклонил голову, — я могу предложить две тысячи рублей за визит. Скажем, два раза в неделю.

Любовь Леонидовна на секунду замерла с рюмкой в руке, а Виолетта Степановна победоносно поджала губы.

— Андрей, ну что вы, это… это слишком много за пару часов уборки, — качнула головой Любовь Леонидовна, слегка смутившись. — В наше время такие деньги…

— Это плата не за уборку, Любовь Леонидовна, — мягко, но уверенно перебил её Андрей. — Это плата за моё полное спокойствие. За то, что я буду знать: дом в надёжных и честных руках. Поверьте, для меня это гораздо важнее. Кроме того, — приврал Андрей, — я узнавал: услуги надёжного человека именно столько и стоят.

Дамы переглянулись. Виолетта Степановна под столом тихонько подтолкнула подругу локтём:

— Соглашайся, Люба, не мешкай. Мужчина сказал — аргумент железобетонный!

Любовь Леонидовна с наигранным смирением вздохнула:

‑ Стало быть, так тому и быть.

— Вот и чудно! — с торжеством хлопнула ладонями по столу Виолетта Степановна. — Вопрос решён. Любочка, доставай свои подшефные рецепты. Андрюша, за такое дело надо выпить ещё по маленькой!

Андрей, пока Виолетта Степановна наполняла рюмки, спросил:

— А как мы поступим с ключами? Я, увы, не счёл себя вправе сделать дубликат.

— Ой, не беспокойся! — отмахнулась хозяйка. — У меня есть ещё один комплект. Я его и дам Любе.

Андрей поставил опустевшую рюмку на стол. Разговор о быте и ключах плавно подошёл к той черте, за которой либо нужно уходить, либо предложить интересную тему для дальнейшей беседы. И у него такая была.

— Виолетта Степановна… Я под огромным впечатлением от вашей комнаты. Признаться, это даже не впечатление, а шок. Если я вас не спрошу, кто был её хозяином прежде, я не смогу спокойно спать.

Виолетта Степановна выслушала Андрея, чуть склонив голову набок. Её лицо, до этого хранившее выражение светской ироничности, вдруг опечалилось. Она неспешно поправила шаль на плечах, словно собираясь с мыслями, и посмотрела Андрею прямо в глаза.

— Спите спокойно, Андрей, — произнесла она с лёгкой, едва уловимой грустью в голосе. — Никаких зловещих тайн в этих стенах нет. Разве что призраки ушедшей эпохи, но они, поверьте, весьма деликатны.

Она сделала паузу, обведя взглядом пространство кухни, словно возвращаясь на много лет назад.

— Эта комната… — Виолетта Степановна вздохнула. — Это, если хотите, мой личный музей. Все эти вещи — и бюро, и книги, и даже эти нелепые козлы с седлом — принадлежали моему покойному мужу, Михаилу. Он был неординарным человеком.

— В молодости ему посчастливилось побывать в Веймаре. Там есть дом Гёте. Он побывал там с экскурсией, и ему запомнилось, что Гёте часто писал, сидя в таком вот седле. Михаил загорелся этой идеей, обегал все антикварные лавки Москвы и таки нашёл похожее седло. С тех пор он наотрез отказывался работать в нормальном кресле. Говорил, что ни на одном стуле в мире спина не держится так прямо и мысли не текут так ясно, как на старом кавалерийском ленчике.

Виолетта Степановна перевела дух:

— Он был библиофилом, собирал те самые прижизненные издания, которые вы так зорко углядели. Он мог отдать последние деньги за пыльный томик, найденный у букинистов на Арбате.

Андрей слушал, затаив дыхание. Образ прежнего хозяина проступал сквозь вещи с поразительной чёткостью.

— Когда Миши не стало, — тихо продолжила Виолетта Степановна, — я не хотела ничего менять. Я просто закрыла дверь. А сдавать… сдавать кому попало рука не поднималась. Пускать в его кабинет людей, которые притащат туда телевизор или будут стряхивать пепел от дешёвых сигарет на мозаичную столешницу? Увольте.

Она снова посмотрела на Андрея, и в её глазах мелькнула прежняя живая искра.

— Но комнаты не должны умирать, Андрей. Вещам нужен живой человек, чтобы они не превратились в труху. Когда вы подошли ко мне там, в Банном, и когда я увидела, как вы смотрите, как говорите… Я поняла, что вам можно доверить эту тишину. И трубку я вам разрешила курить именно поэтому. Миша курил трубку, хороший вирджинский табак. Этот запах должен снова жить в тех стенах.

Андрей молчал, чувствуя, как сжимается сердце от той степени доверия, которую только что оказала ему эта удивительная женщина. Пять тысяч рублей были не платой за аренду. Они были формальностью. На самом деле Виолетта Степановна выбрала его в качестве хранителя.

И ему было больно, что хранитель из него получится недолговечный. В гостиной повисло молчание. Любовь Леонидовна, видимо хорошо знакомая с этой историей, смотрела на хозяйку с искренним сочувствием настоящей подруги. Андрей, чтобы выйти из этой ситуации, пригубил наливку и произнес:

‑ Простите меня. Я не хотел будить у вас печальные воспоминания.

‑ Не извиняйтесь, Андрей. Это светлая печаль. – Виолетта Степановна широко улыбнулась. ‑ Из тех печалей, которые на смертном одре вызывают улыбку от предстоящей встречи.

‑ Amor vincit omnia, – прошептал Андрей, с трудом удержавшись от желания положить свою руку на голову Виолетты Степановны.

Любовь Леонидовна остро взглянула на него. В её прищуренных глазах мелькнуло удивление — словно она разом прибавила к портрету нового жильца штрих, который до этого не просматривался. Но вслух она ничего не сказала. Андрей сделал вид, что не заметил этого.

— А что вы расскажете о соседе? — сменил он тему разговора. — Если, конечно… — он замялся.

Виолетта Степановна искренне рассмеялась:

— Не волнуйтесь, Андрей, тут точно нет печали. Фёдор — вы будете смеяться — тоже Степанович, друг детства моего мужа. Они выросли вместе в этой квартире. Также вместе они закончили археологический факультет МГУ. Интереснейший человек! И я уверена, что вы ему тоже понравитесь. Сейчас он живёт на Университете и в вашей квартире бывает лишь изредка. Я предупрежу его о вас. Он неделикатен, и, уверена, ему захочется с вами познакомиться. Не обессудьте, но это и его дом.

— Я с радостью, Виолетта Степановна, — искренне ответил Андрей. — Только нам нужно будет как-нибудь договориться о встрече, а то будет неловко, если он приедет, а меня не будет. Хотя… если вечером… но нет, я ничего гарантировать не могу. Лучше всё-таки договориться заранее.

— Я всё понимаю, — кивнула Виолетта Степановна. — Скажем так: если судьбе будет угодно, познакомитесь. В конце концов, это не жизненная необходимость.

Андрей с благодарностью посмотрел на хозяйку, затем на Любовь Леонидовну, и извиняюще вздохнул:

— Дамы, злоупотребив вашей благосклонностью, боюсь, я уже нарушил все правила приличия. К моему великому сожалению, мне пора уходить, — уже обращаясь к подруге хозяйки, добавил он. — Любовь Леонидовна, вас не затруднит завтра навестить меня? Скажем, утром, в часов… десять. Я только сегодня прибыл в Москву, а дорога была долгой. Мне есть чем вас озадачить, — с просящей улыбкой попросил он. — Вы проводите меня, Виолетта Степановна?

— Конечно, Андрей.

Хозяйка встала и вслед за Андреем вышла в прихожую.

— Ваша подруга — золото, — прошептал он, одеваясь. — И она такая же мудрая, как и вы.

Виолетта Степановна улыбнулась:

— Я всегда буду рада вас видеть.

На том они и расстались.

Решив пройтись после столь эмоционально насыщенного дня, Андрей свернул в Брюсов переулок. Сумерки уже сгустились и вспыхнули фонари уличного освещения. Пройдя через арку, которой заканчивался переулок, он окунулся в разноцветные огни Тверской.

Андрей Тверскую никогда не любил: слишком шумная, слишком яркая, слишком пафосная. Поэтому он сразу нырнул в подземный переход у Главпочтамта и неторопливо зашагал по Камергерскому переулку.

Моросило. Свет фонарей в Камергерском казался слегка размытым из-за этой измороси. Пришлось поднять воротник, чтобы хоть как-то отгородиться от вездесущего ветерка.

Миновав разношерстную толпу студентов-театралов, он вышел к Театральному проезду. Вскоре агрессивно оранжево-чёрным глянцем засиял ЦУМ, резко контрастировавший с тёмным обветшалым силуэтом Китайгородской стены.

Миновав огромный серый пустырь Лубянки с вечно кружащимся нескончаемым потоком автомобилей, Андрей вышел к Ильинскому скверу. Сквер настраивал на меланхоличный лад. Обычные обитатели сквера – любители дешевого пива и неформалы уже разбрелись, спасаясь от непогоды в переходах метро и разливайках, которых здесь было достаточно.

Поднявшись по Маросейке, которая, как обычно, гудела толпой тусовщиков и шумом голосов у заведений, Андрей протиснулся сквозь этот поток и, наконец облегченно выдохнув, свернул в спасительную тишину Хохловского переулка.

Когда Андрей зашёл в квартиру, он не мог отделаться от ощущения, что его здесь очень ждали. Как пёс ждёт хозяина, когда тот слишком задерживается, — с тонким, едва уловимым оттенком упрёка.

Есть и пить не хотелось. Опьянение, вызванное наливкой Виолетты Степановны, полностью выветрилось после прогулки. Навалилась тяжелая усталость. Сил осталось только на то, чтобы заглянуть в ванную и туалет.

С неудовольствием он обнаружил, что постельного белья нет: надо будет завтра попросить о нём Любовь Леонидовну. После чего разделся, лег на кушетку и, даже не закончив вечернюю молитву, заснул.

Глава VI. Москва. Первый свидетель

Андрей проснулся совершенно выспавшимся. Внутренние часы подсказывали, что сейчас около восьми утра. Тело после ночи на жёсткой кушетке ныло, во рту пересохло, и первой отчётливой мыслью стало желание выпить чаю.

Он поднялся и, не удосужившись одеться, направился на кухню. В холодильнике — это был вечный ЗиЛ — он увидел то, что и ожидал: пустые полки, ни намёка на что-нибудь съестное. В список поручений для Любови Леонидовны добавился ещё один пункт.

Зато на верхней полке шкафчика обнаружилась жестяная банка с заваркой, а на плите стоял небольшой чайник. Значит, жить можно.

Первый глоток Андрей сделал с наслаждением. Как бы там ни было, а чай его сердцу был милее кофе.

До прихода помощницы времени было много, и, чтобы скоротать его, Андрей подошел к книжному шкафу, пробежал глазами по корешкам и остановил свой выбор на Боборыкине в дореволюционном издании. Затем уселся в кресло-качалку и открыл книгу.

«Да, трубки не хватает, — подумал Андрей, — нужно будет обзавестись… на время».

Время пролетело незаметно. От чтения его оторвал звонок в дверь.

Он отложил книгу, поднялся из кресла-качалки и, быстро накинув на себя рубашку, направился в прихожую.

Как и ожидалось, это была Любовь Леонидовна. В руках у неё — старорежимная авоська, в которой просматривались несколько небольших свёртков и батон.

— Доброе утро, Андрей, — с порога начала она. — Я была уверена, что Виолетте в голову не пришло оставить вам какую-нибудь провизию, а ушли вы в ночь.

Андрей приветливо улыбнулся и, пропуская помощницу, подумал: «Старая добрая Москва. Ночных магазинов в её мире точно нет».

Судя по всему, Любовь Леонидовна была знакома с планировкой квартиры и поэтому, не задумываясь, отправилась на кухню.

Когда Андрей вслед за ней прошел на кухню, помощница уже мазала маслом нарезанные ломти батона. Выглядывающая из свёртка колбаса ждала своей очереди. Пришлось сглотнуть слюну.

— Чай я заварю заново, я с собой принесла мяту, — деловито сказала Любовь Леонидовна. — Я не знаю ваших вкусов, поэтому скромно, по-монастырски, но в скоромные дни.

Андрей с благодарностью смотрел на неё.

— Не знаю, почему и чем я это заслужил, но Москва определенно от меня без ума, если она посылает мне таких ангелов-хранителей, как вы и Виолетта Степановна.

Любовь Леонидовна отмахнулась:

‑ Полноте, Андрей, не ищите мистики там, где её нет. Просто случай. Садитесь завтракать, ‑ сказала она, наливая пахнущий мятой чай в большую кружку.

Андрей послушно присел за стол.

— Ну-с, — Любовь Леонидовна опустилась на стул напротив, складывая руки на столе с видом человека, привыкшего больше говорить, что надо делать, чем слушать указания. — Уверена, спали вы сегодня без постельного белья.

Андрей кивнул и, с трудом проглотив слишком большой кусок бутерброда, откушенный от жадности, спросил:

— Откуда вы это знаете?

— Я знаю Виолетту, — коротко ответила она. — Наливки у неё получаются отменные, но вот подумать о бытовых проблемах другого человека — увольте. Но любим мы её не за это. Кушайте, кушайте.

Когда голод отошел на задний план, Андрей перевел дух и сказал:

— Спасибо, Любовь Леонидовна. Вы совершенно правы: мне понадобятся постельное бельё и небольшой запас продуктов. Без изысков: бородинский хлеб, сыр, яйца, творог, сметана, овощи для салата — пожалуй, и всё. И неплохо бы следить, чтобы это не переводилось. Вас не затруднит?

Любовь Леонидовна, внимательно слушавшая поручения, кивнула:

— Исполним в лучшем виде, было бы на что.

Помощница продолжала смотреть на Андрея, словно ожидая продолжения. Он её не разочаровал:

— Уборка пока не требуется, я ещё не успел наследить, — подумав, добавил он, — а вот дня через три…

Помощница приняла к сведению, но её взгляд по-прежнему оставался взыскующим. Андрей, наконец, решился.

— Но это всё пустяки, — он глубоко вздохнул и, прямо глядя ей в глаза, произнёс: — Любовь Леонидовна, я лично знал отцов Виктора и Отто.

Любовь Леонидовна замерла, но как-то расслабилась. На секунду в кухне стало так тихо, что за окном отчётливо послышался стук редких утренних трамваев.

Её взгляд, только что взыскующий, мгновенно обмяк, отбросив всю напускную бытовую браваду.

— Вот как, — тихо произнесла она. — Когда я вчера услышала латынь, что-то подобное я и ожидала.

— Тем лучше, — скорее самому себе, чем собеседнице, тихо сказал Андрей, а затем обычным голосом продолжил: — Любовь Леонидовна, я фатально нуждаюсь в вашем уме и наблюдательности. Я могу на это рассчитывать?

‑ Несомненно, всем, чем могу.

‑ Спасибо. Тогда давайте начнем по порядку. Вас, наверняка, вызывали на место преступления.

Помощница кивнула.

‑ Постарайтесь как можно подробнее описать то, что вы увидели.

Любовь Леонидовна закрыла глаза и, вспоминая детали, неспешно начала свой рассказ

— Когда я зашла в квартиру, в ней было полно народу. Первое, что я увидела, — тело отца Отто, которое лежало у дверей между прихожей и гостиной. Ему нанесли несколько рубящих ударов кухонным топориком по голове и плечам, — Любовь Леонидовна судорожно вздохнула, вновь переживая ту страшную картину, — …которым я рубила и отбивала мясо. Тело отца Виктора лежало в его комнате у двери. Его голова была размозжена. Лица не было вообще. На груди и плечах, кроме этого, были видны следы ударов ножом. — Любовь Леонидовна продолжала свой рассказ бесцветным, как у автомата, голосом. — На столе в беспорядке валялись остатки еды и бутылки с алкоголем.

Она умолкла, с трудом сдерживая готовые вырваться наружу рыдания. Андрей положил свои руки на её нервно подрагивающие пальцы.

— Простите меня за это, — тихо сказал он, слегка сжав её ладони. — Я даже представить не могу, как это тяжело для вас. Но мне больше некому задавать эти вопросы.

Любовь Леонидовна всхлипнула, с видимым усилием воли собралась и сказала:

— Андрей, я всё понимаю. И кто, если не вы? Уж точно не тот недоумок-следователь. Хам и идиот, — в сердцах произнесла она. — Для себя он сразу решил: бытовуха с оргией. Ещё с такой гнильцой поинтересовался, а уж не пидорасы ли эти священники. Это они-то! Я ему сразу сказала, что это откровенный идиотизм и что в этой квартире никогда алкоголя не было, за исключением пары бутылок вина для причастия. А он с ухмылкой ответил: мол, там, где вино, всегда найдётся место и для абсента. – Она уточнила, ‑ одна бутылка на столе была из-под абсента.

— Говорите, у них сразу была готовая версия? — задумчиво произнес в воздух Андрей. — И следователь хам...

Любовь Леонидовна кивнула:

— По крайней мере, у меня сложилось именно такое впечатление.

Андрей, не выпуская её ладони из своих рук, со всей серьёзностью спросил:

— Постарайтесь вспомнить, может, вы слышали что-нибудь из разговоров следственной группы?

Любовь Леонидовна задумалась, напряженно вспоминая.

— Пожалуй, да. Я слышала, как судебный эксперт обмолвился, что наиболее вероятное время убийства отца Виктора — вечер субботы, а отца Отто — более чем на сутки позже. Впрочем, это и так понятно было. От тела отца Виктора уже начал идти тяжелый запах.

Андрей, видя, что Любовь Леонидовна наконец успокоилась, отпустил её руки.

— У меня осталась только пара вопросов, и я перестану вас мучить.

— Не переживайте, Андрей, я не кисейная барышня, спрашивайте столько, сколько нужно.

— Ну смотрите, — Андрей улыбнулся. — Потом не жалуйтесь. Мне известно, что вылетая из Германии отец Отто при себе имел небольшой темно-коричневый портфель с латунной застежкой, размером чуть больше листа формата А4, ‑ руками он показал приблизительный размер. – Вы его видели в квартире?

— Определенно нет. Ни в прихожей, ни в гостиной, ни в комнатах отцов, ни на кухне такого портфеля я не видела. А я всё осмотрела досконально. Меня ведь попросили определить, пропало что-то из квартиры или нет. Кому, как не мне, это знать.

— И как, всё было на месте?

— Да, всё, что находилось там, когда я приходила в последний раз, осталось на своих местах.

Андрей кивнул. Этого и следовало ожидать.

‑ И точно последний вопрос: вы не знаете, кто первый обнаружил тела?

‑ Знаю, это был Павел – бухгалтер миссии.

‑ А что это за человек?

Любовь Леонидовна пожала плечами:

— Наше знакомство близким не было, скорее шапочным. Он достаточно часто приходил на Петровку. Оно и понятно — главбух. Только там мы и пересекались. Но одно скажу точно: отец Отто его ценил и доверял. А он умел разбираться в людях.

— Да, в этой области его проницательности можно было позавидовать, — согласился с последним Андрей.

Наступила долгая пауза. Напряжение в комнате постепенно уходило, уступая место насущным вопросам. Андрей кашлянул, извиняясь за возврат к прозе дня, вышел на минуту из кухни и вернулся, аккуратно складывая на край стола пять тысячных купюр.

Любовь Леонидовна, уже окончательно успокоившись, прикинула, что хватить должно, кивнула и встала из-за стола.

‑ Я не знаю, как выразить вам свою благодарность, ‑ говорил Андрей, провожая гостью к выходу.

‑ Полноте, Андрей. Мне нужно было это рассказать. Эффект законченного действия. Сейчас осадок от общения с тем следователем-хамом смыт окончательно и бесповоротно. К вечеру продукты и белье я принесу. И спасибо вам.

На этом они и расстались.

***

Проводив помощницу, Андрей вернулся в комнату. Подойдя к окну, он некоторое время глядел наружу, позволяя взгляду бесцельно блуждать по ландшафту Ивановской горки. Сначала он зацепился за силуэт Троицкой церкви в Хохлах — её приглушенно-зелёные купола и одинокий крест чётко выделялись на фоне свинцового неба. Потом скользнул чуть дальше, в сторону Старосадского, где над крышами старых особняков едва угадывался островерхий шпиль лютеранской кирхи, а оттуда перевёл глаза на серые, изрезанные трещинами фасады соседних домов, в чьих запыленных окнах отражался скучный пасмурный день.

В голове крутился ворох мыслей, и каждая из них кричала: «Я главная! Нет, я!». Андрей мысленно отогнал их всех и отвернулся от стекла. Первое, что ему попалось на глаза, — кресло-качалка. Несколько секунд он смотрел на него, словно пытаясь поймать что-то ускользающее. И вдруг, неожиданно для него самого, уголки губ дрогнули в усмешке: до чего же прихотливыми бывают ассоциации. В памяти всплыл классический образ с трубкой в руке, в кресле напротив камина, в дождливый день.

А почему, собственно, нет?

Желание вдохнуть ароматный клуб дыма, качаясь в кресле и глядя в окно с умным видом, стало нестерпимым. Он вспомнил, что на Маросейке был табачный магазин, где всегда можно было купить сигареты самых неожиданных сортов, которые в обычные табачные палатки никогда не завозили. Он точно помнил, что там продавали сигары и трубочный табак. Вероятнее всего, магазинчик канул в Лету, но… вдруг?

***

Удача была на его стороне. Это уже даже стало немного настораживать. Магазин по-прежнему был на своем месте. Его дверь открылась с серебристым звоном колокольчика. Время здесь словно застыло лет на сто назад: темные деревянные витрины с разноцветьем сигаретных пачек на полках, старая люстра под потолком и пара покупателей неопределенного возраста.

За прилавком стоял пожилой мужчина с аккуратной бородкой клинышком и в неизменных нарукавниках, больше похожий на архивиста или провизора, чем на продавца табака. Пока он обслуживал покупателей, пришедших ранее, Андрей внимательно рассматривал витрину с трубками. Выбор был небольшой, но его невзыскательный вкус не требовал большего.

Наконец продавец освободился:

— Чем могу служить?

Андрей повернулся к нему и благодушно признался: — Сегодня утром меня посетила блажь. Мне вдруг очень захотелось покурить трубку. Вы можете помочь начинающему трубкокуру?

Уголки губ продавца едва заметно тронула понимающая полуулыбка.

— Думается, для начала лучше всего остановиться на чём-нибудь недорогом, но приличном. Ещё неизвестно, понравится вам или нет, и тратить существенные деньги неосмотрительно. Поэтому беру на себя смелость порекомендовать вам Savinelli — трубку из итальянского бриара. — Продавец выдвинул витринный ящик, взял одну из трубок и протянул Андрею. — Вот, идеально держит температуру и не прогорает. Может служить десятилетиями, и при этом не нужно переплачивать как за эксклюзивный ручной труд топовых мастеров.

Андрей взял в руку гладкое, теплое дерево трубки, провел пальцем по мундштуку. Наваждение, начавшееся у окна в Хохловском переулке, вдруг обрело совершенно осязаемую, уютную форму.

— Убедили — беру. А что с табаком? Что можете порекомендовать новичку?

— А у вас есть предпочтения во вкусе? Или отторжение? Например, далеко не всем нравится вишня.

— Я склоняюсь к чему-нибудь нейтральному.

— Тогда Mac Baren — Vanilla Cream? Вы против ванили ничего не имеете?

— Заверните, — вместо ответа улыбнулся Андрей. — И, пожалуй, вон те спички в коробке с картинкой старого Лондона.

Продавец, упаковывая выбранный товар, заметил:

— Если для вас это не разовый опыт, я должен вас проконсультировать. Прежде всего, курение трубки — это не суетливый перекур на ходу, а полноценный ритуал, требующий неспешности и внимания. Вот главные правила, которые помогут вам получить удовольствие и не испортить впечатление с первого раза.

Табак нельзя утрамбовывать намертво, иначе трубка погаснет. Существует классическое правило плотности: сначала табак засыпается легко, как пух, второй слой — поплотнее, а третий — плотно. Воздух должен проходить сквозь чашу с легким сопротивлением, как через коктейльную трубочку.

Второе: главная ошибка новичков — пытаться раскурить трубку как сигарету, делая частые и глубокие затяжки. От этого трубка раскаляется («горит» в руках), табак начинает горчить, а язык обжигает горячим дымом. Трубка должна быть лишь приятно теплой, но не горячей. Затяжки должны быть плавными и редкими.

Далее: трубка создана для того, чтобы гаснуть. Это нормальный процесс. Зажигать её заново по 3–5 раз за сеанс — стандартная практика, а не признак неумения.

Следующее: трубочный табак гораздо крепче сигаретного, его курят «взатяжку» ртом, смакуя вкус и аромат (ретроназальное курение, когда дым слегка выпускается через нос), а не отправляя его в легкие.

И, наконец, — продавец, выкладывая на стол приспособления для чистки, сделал небольшую паузу, — после курения трубке нужно дать полностью остыть. Ни в коем случае нельзя разбирать горячую трубку, иначе расшатается шип мундштука. После остывания оставшийся пепел аккуратно вытряхивают, а трубку чистят специальным ершиком, убирая влагу из дымового канала. Вот так.

Продавец наглядно показал, как именно пользоваться ершиком.

— И самое главное: чтобы трубка заработала в полную мощь, её поначалу нужно «обкурить». Это необходимо для формирования внутри чаши тонкого защитного слоя из спекшихся частиц табака, сажи и смол. Поэтому знатоки советуют обкуривать новую трубку так: первые разы забивать её лишь на треть, потом — наполовину, и только спустя несколько сеансов переходить к полной набивке. Ну что, — продавец улыбнулся, — пожалуй, всё, что я должен был вам сказать, я сказал. Удачи.

Андрей внимательно выслушал лекцию, горячо поблагодарил и вышел из магазина.

***

Дома Андрей разложил свои покупки на столе. Открыл пачку табака, глубоко вдохнул его аромат и, припоминая советы продавца, набил трубку на треть.

После чего сел в кресло, немного покачался и только потом осторожно поднес зажженную спичку к чаше трубки. Сделал первую, совсем короткую, «прикурочную» затяжку, а затем — вторую, уже полноценную.

Ожидание резкого табачного удара, свойственного сигаретам, не оправдалось. Вместо этого густой, прохладный дым мягко коснулся нёба, и комнату мгновенно заполнил густой, уютный аромат дорогой ванили и легких сливок. Во рту осталось приятное, сладковатое послевкусие, словно от хорошего десерта. Дым не щипал язык и не драл горло; он оказался удивительно бархатным и обволакивающим.

Мысли действительно стали выстраиваться в благовоспитанную очередь. Андрей с удивлением выдохнул первое облачко ванильного дыма, чувствуя, как вместе с ним уходит и мысленная суета. Раздумья потекли неспешно и стройно.

Итак. Документы, что бы в них ни было, пропали. Отец Виктор убит в субботу вечером — значит, на утренней воскресной мессе быть не мог. В этом случае первое, что должны были сделать отцы-священники, — сообщить об этом факте руководителю миссии, отцу Отто. Следовательно, его спешка вызвана не получением документов, а тревожным звонком из Москвы.

Андрей сделал вторую затяжку и выпустил шикарный клуб дыма.

Отец Отто был убит через сутки после убийства отца Виктора. Причем оба были убиты нарочито зверски — гантелью и топором. Ритуальное убийство отметаем сразу. И вот тут впервые начинают проступать знакомые уши Конторы. Слишком многое совпадало с её почерком: скорость, неуместная жестокость, заранее созданная удобная версия для следствия. И целью был именно отец Отто с документами. Поэтому убийца или убийцы и ждали его более суток. И кто еще мог спокойно находиться на месте кровавого убийства? Только тот, кто был уверен, что если соседи донесут о подозрительных людях и шумах, милиция не нагрянет.

«Логично? Логично.»

Последовала следующая затяжка, для которой трубку пришлось прикурить вновь.

«К тому же только у Конторы есть ресурсы и возможности провернуть эту акцию так быстро и цинично. В четверг-пятницу-субботу отец Отто получает документы, а уже вечером в субботу отец Виктор убит.»

Змеёй вползла крайне неприятная мысль: «это значит, что на форуме был информатор». Андрей затянулся и вместе с дымом выдул эту мысль — «не время».

Её следствием было только умозаключение, что убийство отца Виктора — это всего лишь способ вытащить отца Отто в Москву в контролируемое время и место.

Всё выстроилось в четкую и логичную линию. Что делать дальше? Выбор небольшой: поговорить с человеком, который первым обнаружил тела убитых отцов. Может, он папочку и прибрал? Отец Отто ему доверял, но всякое бывает — человек слаб. И надо выяснить: что же в этих документах было такого, что Контора вписалась в это дело? Или её вписали?.. Ладно, сейчас на очереди Павел. Рискну довериться чутью отца Отто.

Андрей охнул:

— Так сегодня же вигилия Дня всех святых! В храме будет полно народу, и бухгалтер должен быть на рабочем месте допоздна. Нет, Господи Иисусе, как же я был не прав. Вот это помощь! — Андрей рассмеялся от счастья.

Потом он вспомнил Виолетту Степановну и Любовь Леонидовну. Его неправота тогда, в римской келье, стала еще отчетливей. Андрей опустился на колени, сложил руки в молитвенном жесте, склонил голову и горячо зашептал:

«Domine, misericordia tua in aeternum... Gratias tibi, quia oculos meos aperuisti» (Господи, милосердие Твое вовек... Благодарю Тебя, что Ты открыл мне глаза).

Повторив молитву трижды, он поднялся с колен. На душе стало легко и тепло. До 18:00, когда начнется праздничная месса, оставался целый день. Неплохо бы прикупить полдюжины пар носков потеплее, да и белье не помешало бы сменить. Значит, ГУМ ждет!

***

Выйдя из подъезда, Андрей бодрым шагом — в ритме собственной ходьбы, шепча про себя: «Gratias tibi, Domine!» — пересек Ивановскую Горку, чудом сохранившую дух дореволюционной застройки с её кривыми улочками и старыми церквями. Вскоре Камерный уют Горки сменился продуваемым ветром помпезным официозом Старой площади, а еще несколько минут неспешной ходьбы привели его к Красной площади с её торговыми рядами ГУМа.

Пройдя сквозь стеклянные арки, Андрей среди блеска люксовых витрин быстро нашел неприметный отдел трикотажа. Купив все необходимое, он вышел из магазина и оглянулся. Часы над стеклянным выходом показывали около двух часов дня. До праздничной службы оставалось много времени.

Андрей вдруг ощутил, что не на шутку проголодался. Озираясь по сторонам в поисках хоть какого-то фастфуда, он заметил на одной из колонн указатель: «Столовая № 57. 3-я линия, 3-й этаж». Название прозвучало многообещающе. Столовая, значит недорого.

Цены в «Столовой № 57» и впрямь оправдали его ожидания. Взяв на поднос большую тарелку щей, куриную котлету с картофельным пюре и стакан компота, Андрей устроился за свободным столиком в углу. Еда была самой обычной, но горячей и сытной — именно то, что нужно человеку, которому следующий раз светит поесть только ночью. Если повезет.

Глава VII. Москва. Второй свидетель

Глава VII. Москва. Второй свидетель

Андрей подошел к храму святого Людовика без четверти шесть. Вычислять наружку не имело смысла, более того, это было небезопасно. Попадись остроглазый оперативник — одинокий человек, рыскающий взглядом по припаркованным машинам, сразу попадет на карандаш. А в суетящемся потоке, протискивающемся в приоткрытые ворота, приличный человек, спешащий вместе со всеми на праздничное богослужение, останется совершенно неприметным.

Смешавшись с толпой, он зашел в храм. Первое, что он увидел, — объявление о том, что пятого ноября в 10:00 состоится заупокойная месса по отцам Виктору и Отто. Отметив для себя эту важную дату, Андрей, не дожидаясь, пока грянет органная музыка и толпа плотно заполнит проходы, решительно — словно ему срочно требовалось по делу — двинулся вдоль боковой стены в сторону приоткрытой по случаю наступающего праздника двери, ведущей внутрь хозяйственной части общины. Воспользовавшись тем, что всеобщее внимание было приковано к расставлению скамей и шепоту молящихся, он незаметно нырнул внутрь. В коридоре царила тишина, резко контрастировавшая с гудящим храмом. Пока всё шло хорошо.

Андрею доводилось здесь бывать, поэтому комнату бухгалтера ему искать не пришлось. Свернув в первый поворот налево, он оказался перед нужной дверью. Она была притворена. Постучав, он для приличия выждал пару секунд и толкнул её.

Бухгалтер поднял голову, и на секунду в его глазах мелькнуло неудовольствие, мгновенно сменившееся настороженностью.

Андрей поднял руки и, улыбаясь, сказал:

— Спокойно, Паша, я Дубровский, — затем он шагнул вперед и уселся на стул напротив без приглашения.

Заметив лежащую на столе нокию, он тихо, почти шепотом, произнес: — Павел, может, я дую на воду, но мне кажется, вашему телефону будет удобней в ящике стола.

Бухгалтер удивленно посмотрел на непрошеного гостя, но без вопросов убрал трубку в стол.

«Уже неплохо», — подумал Андрей. — Вы меня не помните?

Бухгалтер внимательно посмотрел на него, мучительно вспоминая. Наконец:

— Кажется, что-то припоминаю, — медленно произнес он.

— Мы с вами встречались лет пять тому назад, перед моим отъездом на учебу в Рим. Вы тогда оформляли расходные документы, — напомнил Андрей.

— А, да, конечно помню. Не часто такое происходит. Какие-то проблемы? — уже с профессиональным интересом спросил он.

— Спустя пять лет? — Андрей улыбнулся. — Нет, я тут совершенно по другим причинам. Если говорить откровенно и в лоб, я остро нуждаюсь в вашей помощи. — Видя, что бухгалтер нахмурился, он поспешил его успокоить: — Совершенно не связанной с финансами.

— Человеку моей профессии это отрадно слышать, — серьезно произнес бухгалтер. — Тогда какой помощи вы от меня ждете?

— Павел, мне просто нужно с вами поговорить. И я пойму, если вы откажетесь. Только перед этим скажу, что я не представляю для вас абсолютно никакой опасности. Напротив, я сделаю все от меня зависящее, чтобы наш разговор остался тайной для всех, кроме нас двоих.

Нельзя сказать, что слова Андрея успокоили его полностью — настороженность никуда не делась, но испуга в глазах уже не было, и бухгалтер, соглашаясь на разговор, кивнул:

— Любовь Леонидовна сказала мне, что вы первый обнаружили тела отцов Виктора и Отто. Это так?

Бухгалтер вздрогнул. Андрей с досадой на себя подумал: «Зачем же так с ходу было жестить?» Но, видимо, услышав знакомое имя, настороженность Павла даже чуть ослабла.

— Да, это так, — бесцветным голосом ответил он.

Андрей с сочувствием посмотрел на него. Захотелось как-то приободрить, но времени для этого, увы, не было — служба длится максимум час.

— Скажите, когда в воскресенье утром отец Виктор не явился к мессе, кто первый проявил озабоченность?

— Не знаю. Я вообще не был в курсе, что отец Виктор пропустил утреннюю мессу. Но думаю, что обеспокоились все: случай-то экстраординарный.

— А когда вы сами об этом узнали?

— Ближе к обеду. У меня был выходной, и в храме меня не было. А где-то около часа мне позвонил отец Бернар и попросил дать ему номер отца Отто и попробовать связаться с отцом Виктором.

— А почему бы ему самому не связаться? — удивленно поинтересовался Андрей.

— Я задал ему тот же вопрос, — спокойно ответил Павел, — но он ответил, что уже дважды набирал, однако трубку никто не поднял. А звонить в третий раз ему неудобно — дескать, куча дел.

«Куча дел? — с сомнением подумал Андрей. — Хотя… ненаказуемо. Не все священники иезуиты».

— Ну и как, позвонили?

— Ага, три раза, — сразу сообразив, как это звучит, Павел под внимательным взором Андрея с видимым смущением поправился: — В смысле, звонил три раза. Первый раз никто не взял трубку, а два остальных раза отвечал мужской голос: мол, отец Виктор устал, отдыхает, будить его не надо.

— Вас это не удивило?

— Нисколько. Квартира, где жил отец Виктор, была резиденцией Общества. Там нередко бывали разные люди.

— А когда вы звонили?

— Первый раз я набрал сразу после звонка отца Бернара. Тогда трубку не подняли. Потом звонил с интервалом в три часа. Выходной всё-таки.

Андрей с пониманием кивнул.

— После того как вы позвонили в последний раз, у вас возникли какие-нибудь мысли? Например, о том, что это ненормально и следует что-то предпринять?

Павел усмехнулся:

— Такие мысли у меня возникли сразу после звонка отца Бернара. Но кто я такой, чтобы лезть со своими советами к священникам — простой светский наймит, к тому же православный? Да и не чувствовал я беды.

— И тем не менее первым трупы обнаружили вы, — медленно, словно про себя, сказал Андрей. — Кстати, когда это произошло?

Павел не смутился:

— Во вторник вечером, где-то около девяти.

— То есть, — удивился Андрей, — искать начали в воскресенье утром, а самая очевидная идея заглянуть на квартиру пришла только во вторник вечером?

Павел пожал плечами:

— Вопрос не по адресу. Я просто знал, что 28 днем должен был вернуться из Германии отец Отто, и у нас с ним была запланирована встреча. Был уговор еще до его вылета: мы должны были обсудить итоги форума, где решались вопросы по бюджету и спонсорским программам на следующий год.

У Андрея в голове не укладывалось: пропал заместитель руководителя миссии, три дня от него ни слуху, ни духу, а всем хоть бы хны?.. Хотя, если отец Отто попросил ничего до его приезда не предпринимать, это объяснимо. Если тому, кто уведомил его о пропаже отца Виктора, он сказал, что вылетает ближайшим рейсом, не уточняя когда именно, то звонивший, переложив всю ответственность на него, вполне мог успокоиться и забыть об этой истории. Логично? Логично. Но всё равно, это неправильно.

— Павел, расскажите, что вы увидели, войдя в квартиру?

Бухгалтер тяжело вздохнул:

— Всё началось с того, что я пришел к их квартире на Петровке около девяти вечера, — тихо начал он, глядя куда-то мимо Андрея. — По плану мы должны были созвониться с отцом Отто еще днем, сразу после его прилета, но он на связь не вышел. Телефон молчал. Я подумал: мало ли, вдруг аппарат разрядился. Нагнетать ситуацию не стал и решил застать его вечером, когда он точно будет дома. К тому же у меня были ключи.

Павел замолчал, сглотнув подступивший к горлу ком, и продолжил:

— Когда я подошел к дому, во дворе никого не было. Впрочем, вы ведь бывали там?

Андрей утвердительно кивнул.

— Тогда сами знаете почему. В подъезде царила тишина. Поднявшись на этаж, я обнаружил, что ключи не понадобятся: дверь квартиры оказалась приоткрытой. Мне это сразу не понравилось. Я осторожно вошел в прихожую и включил свет. И тут же увидел отца Отто.

Павел перевел дыхание:

— Он лежал на спине. Голова была изуродована, будто её рубили. Крови было очень много. Меня бросило в жар и тут же в ледяной пот. Первым желанием было бежать. Всем известно, что для милиции первый подозреваемый — тот, кто обнаружил тело. Желание-то было, — Павел горько усмехнулся, — а вот возможности нет: ноги стали ватными, и мне прямо в коридоре пришлось присесть. Переведя дух, я подумал, что побег — не выход. Обязательно найдется какой-нибудь сосед, выносящий мусор, или нежданный прохожий-свидетель, которому именно в этот момент приспичило пройти мимо. Потом я почувствовал тяжелый сладковатый запах. Встал и осторожно пошел на него. Отец Виктор лежал в своей комнате у дверей, и запах шел от него. Голова представляла собой кровавое месиво, словно её в исступлении колотили чем-то тяжелым. А в самой комнате… на столе стояли: пустая бутылка из-под водки, початая бутылка абсента. Валялась какая-то закуска, которой место разве что на засаленной газете в притоне какого-нибудь маргинала. Я сразу подумал: что за бред, быть такого не может. Мне стало казаться, что всё это какой-то кошмарный сон.

Павел поморщился, вспоминая ту картину, и голос его чуть сел:

— Я хотел броситься к телефону, вызвать скорую, полицию, но вовремя опомнился: еще не хватало оставить там свои отпечатки. Не дай бог, на трубке оказались бы следы крови — потом доказывай, что не верблюд. Поэтому позвонил со своего мобильного. Вызвал скорую и полицию, мечтая лишь о том, чтобы медики приехали быстрее.

Андрей вопросительно посмотрел на Павла. Тот понял немой вопрос и, пожав плечами, ответил:

— Мне не хотелось в самом начале оставаться с милицией один на один. Я боялся, что меня за белы ручки с ходу утащат в кутузку. Но, на удивление, подъехавший следователь — к слову, крайне неприятный тип — отнесся ко мне очень лояльно: не давил, не обвинял. Хотя, судя по милицейским сериалам, должен был.

«Значит, у них уже был козел отпущения», — подумал Андрей. Затем, внимательно вглядываясь в лицо бухгалтера, задал самый важный вопрос:

— Павел, сейчас постарайтесь вспомнить: была ли рядом с отцом Отто его дорожная сумка?

Павел, не отводя глаз, спокойно ответил:

— Нет, ни рядом, ни в гостиной, ни в комнате отца Виктора никаких сумок не было. За кухню и ванну ничего сказать не могу. И, к слову, сейф был заперт — по крайней мере, его дверца не была открыта.

Он замолчал, ожидая следующего вопроса. Но у Андрея вопросы закончились. Понимая, что до окончания мессы, после которой он сможет безбоязненно покинуть храм, осталось совсем немного, он уже собирался поблагодарить бухгалтера и уйти, как тот неожиданно добавил:

— Не знаю, может быть, это неважно… но у человека, который отвечал мне по телефону, был ярко выраженный испанский или латиноамериканский акцент.

Андрей удивленно посмотрел на него: «Вот те раз, этого еще не хватало».

А Павел продолжил:

— Но я могу сказать определенно: акцент был деланный. Так в старых советских фильмах отечественные актеры изображали иностранцев.

Андрея эта новость обеспокоила:

— Павел, решать, конечно, вам, но мой совет: никому больше об этом не говорите, — Андрей задержал взгляд на собеседнике. — Отцам это уже не поможет, а вам неприятности ни к чему.

Он поднялся со стула и протянул Павлу руку на прощание:

— Спасибо. Вы мне очень помогли. Храни вас Бог.

***

Богослужение подошло к концу. Андрей вместе с плотным потоком прихожан двинулся к выходу. Как и все, он перекрестился на прощанье у массивных дубовых дверей и вышел на Малую Лубянку, уже подсвеченную желтоватым светом фонарей и их тусклым отражением на мокром асфальте. Воздух был прохладным, по-осеннему, с едва уловимым привкусом тлеющих листьев.

Свернув направо, он вскоре оказался в тихом Фуркасовском переулке. Здесь шаги звучали чуть звонче, отражаясь от стен теснившихся друг другу старых домов. Оживив в памяти карту города, он уверенно снова повернул направо. Спустя десять минут, оставив позади шумные, забитые вечерними пробками Мясницкую и Маросейку, он нырнул в Большой Спасоглинищевский переулок и, дойдя до улицы Забелина, повернул налево. Огни здесь горели реже, тени ложились длиннее, а воздух казался гуще, словно пропитавшись вековой историей этого района.

Андрей шел не спеша, намеренно отгоняя от себя все мысли по поводу недавней беседы с Павлом. Первый опыт размышлений с трубкой ему понравился, и он хотел его повторить, чувствуя, как с каждым шагом отпускает дневное напряжение.

Вскоре он вышел к скверу, с которым у него было связано одно, вернее два, странных события. Когда-то давно он своими глазами видел, как дворовая кошка бесшумно скользнула прямо в глухую кирпичную стену. Сначала он подумал, что просто издалека было не разглядеть подвального окна, в которое она юркнула, но, подойдя ближе, он не обнаружил ни лазейки, ни трещины — только монолитный, потемневший от времени кирпич. И второе… строго говоря, это было не событие, а странная визуальная иллюзия. Как-то раз, впотьмах, он сидел здесь в машине, кого-то ждал. И когда он бросил взгляд в зеркало заднего вида, отражавшее пересечение Большого Трехсвятительского и Подкопаевского переулков, то вместо привычного тупика увидел совершенно другой город — чужие, незнакомые силуэты крыш, призрачная улица, которая начиналась там, где в реальности стоял низкий, полутораэтажный домик, и блеклые огни незнакомой эпохи. Обернувшись, он убедился, что всё на месте, всё знакомо; но стоило снова глянуть в зеркало — и там вновь проступала часть какой-то параллельной, затягивающей Москвы. Потом он несколько раз специально повторял тот опыт, но зеркало упорно показывало лишь обычную ночную улицу.

Андрей чуть заметно улыбнулся этим романтическим воспоминаниям. Наконец он свернул в свой переулок, поднялся по скрипучей, тускло освещенной лестнице и тихо отпер дверь квартиры.

Изнутри пахнуло ностальгией и какой-то успокаивающей пустотой. На кухне в холодильнике он обнаружил, что Любовь Леонидовна таки выполнила поручение насчет провизии. Поэтому, идя в комнату, он не сомневался, что на узкой кушетке его ждет аккуратная стопка свежего постельного белья. Включив верхний свет, он в этом убедился. Поверх белья лежала короткая записка с номером телефона и предложением звонить в случае необходимости. Андрей мысленно поблагодарил Любовь Леонидовну, и, бросив ключи на стол, взял с бюро пачку табака и трубку.

Кресло приняло его с легким скрипом. Ритуал набивки трубки он, вспоминая рекомендации табачного сенсея, произвел ответственно, набив её чуть полнее, чем в первый раз. Чиркнул спичкой и в тишине комнаты зазвучал тихий, уютный шорох тлеющего табака. Густое облако ванильного дыма отправилось под потолок.

«Ну что-ж, приступим. Первое: искать какой-то подвох в столь долгом отсутствии интереса местного католического клира к тому, куда пропал священник-иезуит учитывая ревностное отношение Общества к своей внутренней жизни не стоит. Ничего странного в том, что квартиру-резиденцию в субботу, воскресенье и понедельник, в поисках отца Виктора, никто не навещал нет. Отец Отто, просто обязан был попросить, до его приезда ничего не предпринимать. Тем более, что с момента звонка ему в Германию до его прилета в Москву должно было пройти всего 14-16 часов. Да, срок не малый, и случись у отца Виктора инфаркт или инсульт, заведомо фатальный, но … все мы смертны, и только Общество вечно. А вечно оно потому, что не порет горячку, там, где для этого нет видимых причин. К слову, это здорово упростило жизнь братьев по вере. А других священников-иезуитов в Москве не было.»

Трубка погасла, и её пришлось прикуривать заново.

Второе: Бухгалтер, судя по всему, чист, как горный хрусталь. Если бы это была актерская игра, то он был бы идиотом, закопавшим такой талант. А он не идиот. Да и не врал он. Игру, даже гениальную, я бы увидел. Да, то, что его не взяли сразу в беспощадный оборот, однозначно указывает на то, что козел отпущения уже был. И возиться с заведомо невиновным подозреваемым, навешивая на него всех собак, недосуг. А вот если бы не было, тогда другое дело. – Следующее ароматное облако размыло свет от люстры. ‑ У бухгалтера не было бы шансов сидеть на своем рабочем месте спустя всего лишь двое суток после последнего убийства. Мотив, пусть и надуманный, возможность – ключи от квартиры, наверняка отсутствие железного алиби и орудие преступления – полный комплект. Но нет, отпустили. Следовательно, со дня на день кого-нибудь арестуют. Наверняка какого-нибудь уголовника.

Пффф. Комната постепенно наполнялась дымом.

Третье: факт того, что к этим убийствам причастна Контора, можно считать установленным окончательно и бесповоротно. То есть – искать убийц бессмысленно и крайне опасно. Да и зачем ловить неуловимого Джо, если у него тысяча личин.

Пффф. Свет люстры уже растворился в дымном ароматном мареве. Мелькнула неожиданная мысль – так должно быть выглядит Рай.

Четвертое: как убийцы проникли в квартиру — не бином Ньютона. Приняли отца Виктора, наверняка, у дверей. На улице лениво: зачем тащить бесчувственное тело или орущего, сопротивляющегося человека, а потом еще искать ключи по карманам? А так жертва сама открыла дверь — и на ее плечах легко и непринужденно входишь следом. Есть еще, правда, вариант с «трояном». Но кого отец Виктор мог вечером безбоязненно впустить в квартиру? Незнакомца по рекомендации? Чьей? … Да хоть бы отца Отто: он в Германии, и звонить по таким пустякам отец Виктор точно бы не стал. Ну что ж, вполне рабочая гипотеза. Что это мне дает? По большому счету — ничего. Совершенно без разницы, как убийцы проникли в квартиру. Важнее вопрос: можно ли было этого избежать? Ответ однозначный — нет. При высоких ставках, если Конторе надо, она проникнет куда угодно. Все упирается в мотивацию.

Андрею пришлось снова раскурить погасшую трубку.

Пфф. Что же было в пропавших документах? Тут гадать можно до скончания века, пока не узнаешь, кто их адресат. А кому вообще могли предназначаться бумаги, ради похищения которых Контора провернула такую операцию? Бизнес и политику отметаем сразу: руководство Общества никогда бы на это не пошло. Нет, на политическом поле Общество — игрок опытный, но опыт этот узконаправленный: все для вящей славы Господней... и Общества.

Стоп. А ведь это стимул. Если документы, попади они в руки, которым предназначались, могли бы усилить позиции Общества в России, то руководство просто обязано было сделать все возможное и невозможное, чтобы они дошли до адресата. Вопрос: а от кого зависит положение Общества в России? Ответ: только от власти и РПЦ.

«Пффф».

Чем могло Общество потрафить власти? Да собственно ничем: кесарю кесарево, а слесарю слесарево. Не стало бы Общество впутываться в чужие политические интриги. А вот потрафить РПЦ — это другое дело. Но тут возникает несуразица. Если адресат — руководство РПЦ, а власть ни при чем, то кто боялся этих документов так, что пошел на ликвидацию руками Конторы главы регионального отделения Общества и его заместителя? Только сама РПЦ. А о ее прочных связях с Конторой не говорил только ленивый. То есть Общество, само не ведая, вмешалось во внутрицерковные разборки РПЦ. Причем на самом высоком уровне. … А кто мог дать ощутимые преференции Обществу, и главное кому могло оно поверить, чтобы ввязаться в эту авантюру? Это мог быть только Субъект, то есть сам Патриарх»

Трубка догорела. Ай да Пушкин, ай да сукин сын. Следующий шаг очевиден ‑ пришла пора навестить свою альма-матер. А сейчас молитва и сон.

***

Утро выдалось на редкость бодрым. Андрей проснулся легко. Уже рассвело, значит было уже около 8:00. Солнечные лучи, беспрепятственно проходившие сквозь чистое — явно стараниями Любови Леонидовны — стекло, причудливо разукрасили комнату в теплые тона позапрошлого века: потертые обои мягко и уютно зазолотились, а темный лак старого бюро обрел какую-то благородную, почти голографическую глубину.

После такого насыщенного вечера он решил вознаградить себя горячей ванной по-царски. В ванной комнате он повернул кран, дождался, когда колонка нагреется, отрегулировал её так, чтобы вода не была обжигающе горячей, и пока ванна с шумом наполнялась, Андрей отправился на кухню готовить себе завтрак.

Размышляя, чем себя порадовать на завтрак, он открыл холодильник. Яичница, пара кусков бородинского с сыром и творог, щедро политый сметаной, который он очень любил, но забыл, когда ел в последний раз. Ну и куда же без чая, не испорченного сахаром.

Пока на сковороде шкворчали яйца, резались хлеб с сыром, а творог соединялся со сметаной, Андрей пару раз заглядывал в ванную, боясь пропустить момент, когда она полностью заполнится. Этот момент совпал с тем, когда все, что было пожарено, нарезано и смешано, он живописно расставил на кухонном столе.

Подкравшийся утренний голод заставил повременить с ванной, с чем Андрей охотно согласился.

Он устроился за столом, с удовольствием втягивая ароматы свежей яичницы и бородинского хлеба. Сначала под вилку пошла глазунья. Мягкие желтки были безжалостно раздавлены кусочками хлеба, который после такого купания в золотистой лужице, прихватив ломоть сыра, отправлялся в рот. Вслед за первым блюдом наступил черед холодного творога со сметаной. Тут явно не хватало бабушкиного малинового варенья, однако вся эта вкусовая композиция оказалась настолько цельной, что Андрей реально почувствовал на языке его вкус. Запив все это великолепие чаем с мятой, и снова спасибо Любови Леонидовне, Андрей решил, что пора.

Ванная уже полностью прогрелась от горячей воды, превратившись в этакий московский хамам. Сбросив то немногое, что на нем было, он с удовольствием погрузился в теплую ванну. С ленивой медитацией не сложилось: едва над водой осталась только его голова, как сразу стали роиться мысли о визите в стены заведения, где он некогда начал свой путь русского иезуита.

Первое — безопасность. В целом, за этот пункт можно не переживать. Даже если его таки срисовали у церкви святого Людовика, и дежурившие тогда оперативники обладали феноменальной памятью на лица, ничего подозрительного в его визите в институт не было. К тому же вероятность того, что у института дежурят те же оперативники, была ничто жна. Значит, по сторонам глазами не рыскаем, слежку не выявляем.

Второе: мне нужен Валерий Георгиевич. Если у кого и была возможность личного контакта с Патриархом, так это у него. Да и просто будет приятно встретиться, если он, конечно, не забыл своего студиозуса.

Третье: могу ли я ему доверять и говорить с ним открыто, без маски? Не знаю. Придется решать на месте.

Вода потихоньку остывала, и лежать в ней становилось уже некомфортно. Андрей подумал: «Для монаха отсутствие комфорта — не проблема, но только тогда, когда это оправдано. Такая вот иезуитская хитрость» ‑ и быстро выбрался из ванной.

Заупокойная месса начиналась через полчаса.

***

Воздух в полумраке церкви Святого Людовика был густым от аромата ладана, горького воска и холодной сырости старых сводов. Орган молчал. Здесь не было места для театральной скорби. Похороны и поминальные службы Общества Иисуса всегда напоминали строгий воинский развод, где плакальщики были неуместны.

В центре пресвитерия, прямо перед главным алтарем, возвышался катафалк, укрытый тяжелым черным сукном с серебряными галунами. На нем покоились два массивных дубовых гроба. Вокруг гробов мерцали венчики высоких свечей, их дрожащие язычки выхватывали из темноты золоченые оклады икон и скорбные лики святых на витражах, сквозь которые тускло сочился ноябрьский свет.

Отец-целебрант в черной сутане и казуле, расшитой темным серебром, стоял спиной к залу, лицом к Распятию. Его голос, сухой и монотонный мерил латынь, как метроном:

‑ Requiem aeternam dona eis, Domine, et lux perpetua luceat eis (Покой вечный даруй им, Господи, и свет вечный да светит им). Звуки катились под сводами, разбиваясь о тяжелые колонны, словно прибой о скалы.

Движения священника были скупыми, выверенными до миллиметра, лишенными обычной церковной театральности — каждый жест казался данью суровой необходимости запечатать врата между миром живых и мертвых.

Андрей стоял на коленях во втором ряду, упершись взглядом в темную дубовую панель скамьи. Вся эта церемония — латынь молитв, мерный стук кадила, запах тлеющих благовоний —давила на грудь плитой скорби и, одновременно, приносила облегчение. Отцы ушли безгрешными мучениками, и за них уже не стоило переживать.

Когда хор затянул скорбный секвенциальный гимн Dies Irae (День гнева), описывающий судный день и трепет человеческой души перед лицом вечности, Андрей почувствовал, как по спине пробежал холодок. Обычно в этот момент духовные упражнения святого Игнатия требовали composition loci – мысленного представления места – Ада или Вечности. Но ни того, ни другого Андрей не видел. Вместо этого, в полумраке, он видел невидимые нити, которые тянулись от этих двух молчаливых гробов прямо туда, вверх к сияющему Престолу.

Наступил момент Communio – причастия. Андрей поднялся, чувствуя странную легкость в коленях. Когда священник вложил ему в рот гостию, никакого мистического экстаза не случилось. Только вкус пресного хлеба и решимость.

‑ Ite, missa est, ‑ глухо разнеслось под сводами.

Месса окончена. Андрей перекрестился и вышел из церкви.

Глава VIII. Москва. Третий свидетель

Институт располагался на Бауманской. Идти туда пешком, несмотря на то, что распогодилось и начало ноября порадовало неожиданно теплой солнечной погодой, казалось абсурдным, но и спускаться в метро Андрею не хотелось. Вот не хотелось — и всё. Тем более, до Бауманской от Покровки можно было добраться и на троллейбусе.

На Покровку Андрей рискнул выйти дворами. Конечно, был риск, что где-нибудь он упрется в тупик, но потеря времени будет незначительной. Всегда можно вернуться. И пройти путь переулками.

Лабиринт старых басмановских дворов встретил его хрупкой тишиной, дробящейся от глухих звуков, доносящихся сначала от Маросейки, а потом, когда она осталась за спиной, с Покровки. Время здесь словно замедлило ход: сюда на удивление еще не дотянулись руки алчных застройщиков, и отчетливо создавалось ощущение какого-то безвременья. Глухие кирпичные брандмауэры дореволюционных построек смыкались над головой, асфальт бугрился, уступая силе пробившейся сквозь трещины травы, а во дворах то и дело виднелось сохнущее на веревках, натянутых между деревьями, белье.

Андрей шел уверенным шагом человека, который знает, куда направляется, хотя в любой момент мог упереться в тупик с глухими воротами или забором стройки. Но ничего подобного не случилось: спустя несколько минут он уже был на Покровке. До ближайшей остановки оставалось сделать всего несколько десятков шагов.

Троллейбуса долго ждать не пришлось. Зайдя в полупустой салон, Андрей оглянулся и выбрал свободное место в самом хвосте. Усевшись, он внезапно почувствовал себя экскурсантом в автобусе, следующем по историческим местам. И это было неудивительно: маршрут оставался чуть ли не единственным в городе, который даже за пределами Садового кольца, вплоть до самой Бауманской, сохранил дух старой Москвы.

Едва троллейбус тронулся от Покровки, перед глазами поплыли тяжелые, обветшалые фасады дореволюционных доходных домов с лепниной, закрашенной десятками слоев желтой и серой краски, низкие, двух-трех этажные домики, которые прежде любили занимать государственные конторки, и узкие тротуары, со спешащими по своим делам людьми. Вот мелькнул купол какой-то затерянной в переулках церкви — темный, с облупившейся позолоченной главкой, окруженный голыми ветвями высоких клёнов, с которых ветер срывал последние сухие листья.

Андрей впал в полумедитативное состояние, и в памяти сам собой всплыл тот давний разговор с дедом. Дед тогда рассказал ему о древнем родственнике — человеке, чью судьбу он, по крайней мере внешне, теперь так точно повторял.

Его тогда очень сильно интересовали мотивы предка, отказавшегося от блестящих перспектив ради чёрной сутаны. Но дед смог припомнить лишь подслушанный разговор, в котором маменька и какой-то мужчина говорили о том, как родственник ответил своим родным, попытавшимся передать ему во Францию деньги. Точных слов дед не помнил — лишь то, что в письме шла речь об обретении свободы. Позже Андрей отыскал точную формулировку. Предок ответил всего одной строчкой:

«Я обрел свободу, о которой вы не имеете представления, и служу Истине, которая не знает границ».

Сейчас это звучало бы излишне пафосно, но во второй половине девятнадцатого века в устах романтичного аристократа такой ответ выглядел искренне и вполне естественно. Личная проблема Андрея была в том, что к словам «свобода» и «Истина» он относился глубоко скептически, считая их формой без содержания.

Позже, когда он глубже погрузился в тему, ему попались письма самого предка, где тот — в переписке с близкими друзьями — подробно объяснял, почему отринул лоно православной церкви в пользу католической. Справедливости ради, с высоты двадцать первого века для Андрея главная причина — поиски той самой вселенской церкви, свободной от государственной власти, — тоже отклика не находили.

Эх, прекрасный век, прекрасные сердца.

Впрочем, в его биографии тоже было нечто подобное. Он тоже столкнулся с непониманием родных и близких, когда, будучи золотым медалистом, вместо поступления в какое-нибудь респектабельное учебное заведение решил отправиться не просто в армию, а на настоящую войну. На призывном пункте его анкета попала в руки майора из армейской разведки — так он оказался в разведывательной учебке, а через полгода — в пекле Первой чеченской.

Тут в окне замаячили голубые купола Елоховского собора, и Андрей понял, что ему скоро выходить.

Троллейбус мягко затормозил у нужной остановки. Старинный особняк из красного кирпича, в котором располагался институт Святого Фомы, скрывался в тихом переулке всего в паре минут пешком.

За тяжелой дверью его встретила субботняя суета: в вестибюле шуршали голоса студентов, кто-то спешил на лекцию, перелистывая конспекты, кто-то оживленно говорил у расписания.

Пробившись сквозь толпу к широкому щиту, облепленному листами формата А4. Андрей замер, а глаза заскользили по колонкам: «История теологии», «Патрология», Нужная фамилия отыскалась быстро. Семинар «Святоотеческая письменность и византийское богословие» шел с 14:00 до 15:45. Ловить преподавателя перед семинаром — сродни преступлению, а значит, у него оставалось почти пять часов свободного времени, которое нужно как-то занять.

Район Бауманской в качестве места прогулок никогда Андрея не вдохновлял: старая застройка в ветхо-аварийном состоянии, а советская многоэтажная эстетика — на любителя. Но и удаляться никуда не хотелось. Парк МВО? Почему бы и нет. Правда, гулять по нему пять часов — удовольствие сомнительное, не такой он большой. Час, максимум два, если заглянуть в тамошнюю шашлычную… если она еще жива. А после можно навестить Лефортовское кладбище. Там народу наверняка будет немного, но оно и к лучшему. Такая вот ирония: живые среди мёртвых и мёртвые среди живых.

Шашлычная, как и ожидалось, канула в Лету. Причем недавно: на её месте еще торчал недоразобранный каркас и валялись кучи строительного мусора. Голод еще не давал о себе знать, но Андрея гибель шашлычной немного расстроила. Сколько он себя помнил, она всегда работала. Даже когда в Москве весь мало-мальски приличный общепит изображал из себя дольче виту, здесь всегда можно было погрызть вполне пристойный шашлык и выпить рюмку — да-да, рюмку, а не стакан или стопку, водки.

Увы, но ничто не вечно под Луной.

Оставив за спиной недоразобранный скелет некогда уютного заведения, Андрей двинулся вглубь парка. Он шел по центральной аллее, мимо старых парковых павильонов и гротов, которые казались декорациями к какому-то любительскому спектаклю. Воздух здесь был особенным — смешанным с сыростью несвежей реки и прелой листвы, которую рабочие парка еще не удосужились собрать в кучи и подпалить.

Парковая аллея вывела его на Госпитальную площадь. Массивные корпуса госпиталя Бурденко, в котором его когда-то собирали по частям, возвышались над округой монументальным серым монолитом, напоминая о временах Екатерины Великой, когда этот комплекс только начинал строиться.

Андрей остановился на мгновение, поправил воротник полупальто и перевел взгляд через дорогу — туда, где за старыми оградками начиналось Лефортовское кладбище.

На территорию кладбища можно было попасть через два входа: парадный, со стороны Госпитального Вала, украшенный массивными воротами, и через воротца с улицы Логиновской. От Госпитальной площади оба входа были равноудалены, но если пересекать кладбище насквозь, лучше выходить через парадный — он ближе к Яузе. Значит, заходить лучше с улицы Логинова.

Андрей повернул направо, зашагал по Солдатской и через десять минут уже входил на территорию кладбища. Когда он практически пересек административный двор и перед ним открылся древний погост с его покосившимися крестами и потемневшими от времени гранитными плитами надгробий, он услышал оклик:

— Монах?! Ты?!

Андрей обернулся. Пересекая двор, к нему почти бежал коренастый человек в куртке цвета хаки. Подбежав, он крепко обнял Андрея:

— Живой, чертяка! А я тебя уже давно похоронил. А ты — живее всех живых.

— Седой, аккуратней, — Андрей улыбнулся. — Не все такие буйволы, как ты.

— Пардонте, не сдержался, — человек быстро ослабил объятья, но не разжал их полностью. — Я же тогда думал, что несу труп, а ты… Пойдем, у меня тут каморка своя, где нам никто не помешает за встречу, да и поесть чуть-чуть, а?

— Не вопрос. Отказать тебе, что я черт что-ли. Только …‑ Андрей замялся, — насчет чуть-чуть я припасну, не обессудь. Нельзя мне. А чай есть?

Человек, которого Андрей назвал Седым, сочувственно покачал головой, а потом с ехидной улыбкой спросил:

‑ Монах чтоле?

Андрей разыграл смущение:

— Не сыпь мне соль на сахар. Врачи не велят.

Седой на этот раз с пониманием кивнул, и от этого Андрею стало неловко, ему вспомнилась его исповедь в Мюнхене.

— Ну, на нет и суда нет, — согласился Седой. — Пойдем, хоть чаем накачаю и бутеры впихну.

***

Каморка Седого представляла собой небольшую комнату в здании бывшей сторожки с толстыми кирпичными стенами, за которыми от врага можно отбиваться до тех пор, пока боекомплекта хватает. Узкое окно с двойной деревянной рамой выходило на аллею, уходящую вглубь кладбища, но за пыльным стеклом вдалеке виднелись лишь тяжелые серые ветки лип, растущих у здания.

— Один момент, я стул притащу, — сказал Седой и вышел.

Андрей осмотрелся. У окна стоял массивный письменный стол из ДСП, покрытый потрепанным зеленым сукном с жирными пятнами от чая и чернильными разводами. За ним стояло потрепанное крутящееся мягкое кресло, которое, наверняка, было выброшено из какого-то бизнес-центра при обновлении интерьера.

У стены примостился крашеный масляной краской в унылый серо-зеленый цвет шкаф для одежды. Дверца его закрывалась неплотно, и из щели торчал край заношенного рабочего бушлата. Рядом, прямо на полу, стоял потрепанный электрочайник с облезлым носиком и пара разномастных кружек.

Стены были оклеены выцветшими бумажными обоями в едва заметную полоску. На одной из них висел отрывной календарь с уже давно прошедшими днями и старая топографическая карта кладбища, на которой химическим карандашом были прочерчены его сектора.

Тут в дверях появился Седой, таща с собой где-то подрезанный массивный табурет. Поставив его у стола, он задумался.

— Решаешь, куда правильней усадить гостя? — ехидно поинтересовался Андрей.

— Ну да. Как ни посади, лажа получается.

— Не парься. Занимай свое законное место. Это наименьшее из зол.

— Заметь, не я это предложил, — буркнул Седой.

Андрей улыбнулся, вспоминая, откуда эта цитата.

Седой, тем временем, поднял с пола чайник и кружки, поставил их на стол и воткнул штепсель в розетку. Пока чайник закипал, он вытащил из стола пакет, две тарелки с выщербленными краями, пару стопок и початую бутылку «Зеленой марки». Из пакета он выложил на тарелку по три бутерброда с вареной колбасой и ноздреватым сыром. На вторую тарелку он положил извлеченные из того же стола два помидора, два огурца и солонку. Завершили сервировку пузатый заварочный чайник и пачка Ahmad Earl Grey.

Закипевшей водой Седой сполоснул заварочный чайник, вылив воду прямо на пол, и засыпал свежей заварки. Нарезав крупными ломтями овощи, он взялся за бутылку.

— Я солидарность с тобой проявлять не буду, — сказал он, разливая водку по стопкам. — Хотя нет, проявлю — выпью и за себя, и за тебя. Ну, за встречу.

Он решительно опрокинул первую стопку. Андрей отсалютовал пустой кружкой.

— За тебя, Монах.

И, не закусывая, отправил следом вторую. Тут Андрей поблагодарил, как это было принято у старорежимных офицеров, — резким кивком головы.

Седой хрустнул огурцом и жестом предложил Андрею не стесняться и последовать его примеру. Андрей в ответ молча помахал пустой кружкой. Поняв намек, Седой с кивком стал разливать заварку по кружкам.

‑ Какую крепость предпочитаешь?

‑ Давай как прежде.

— Понял, — кивнул Седой и доверху налил заварки. — Ну, рассказывай: как ты? Где ты?

— Да о чем тут рассказывать. После того, как ты меня тогда вытащил, отвезли меня в Москву, по месту прописки, так сказать. Мне потом говорили, что я в самолете кони двинул, но откачали. Затем уже в Бурденко два раза попытался склеить ласты, но, видимо, у Бога на меня были другие планы. Да и врачи были отличные. Короче, год в госпитале, потом полгода реабилитация. Вышел я в люди и понял: не по мне такая жизнь. Чужой я для нее.

В глазах Седого мелькнуло понимание.

— Поступил в лесотехнический. Закончил. Теперь браконьеров гоняю в Псковской области. А нонче приехал на курсы повышения квалификации.

— Как браконьеров лучше гонять? — удивленно спросил Седой.

— Не, этому нас в Чечне неплохо научили, — отмахнулся Андрей. — А вот как отчетность по ним правильно вести, в соответствии с курсом партии... О ребятах что-нибудь знаешь?

‑ Да нет ребят – мрачно ответил Седой, вновь наполняя стопки. – Все в горах остались. Так что только ты да я да мы с тобой небо коптим.

Андрей некоторое время смотрел на свою пустую стопку, потом неожиданно взял бутылку, налил водку до краев, и сразу выпил. Седой последовал его примеру. В комнате повисло молчание. Андрей взял бутерброд с сыром и, не чувствуя вкуса, стал его жевать.

‑ А я тут приземлился, ‑ наконец нарушил молчание Седой. – Мне тоже все эти крысиные гонки не по нраву. А здесь всё покойно. Мертвые сраму не имут и подставить не норовят. Еще будешь? – кивнул он на бутылку.

Андрей отрицательно покачал головой.

‑ Ну и я не буду. Работать еще.

Андрей допил чай и виновато на него посмотрел:

‑ Пора мне. Через полчаса последний семинар. А потом на поезд. Не хочу я в Москве задерживаться. Проводишь?

‑ А где твой семинар?

‑ На Энгельса.

‑ Тогда тебе к главному входу. – Седой встал. ‑ Пойдем, провожу тебя самой короткой дорогой, а то времени у тебя действительно немного.

Всю дорогу они молчали. Только расставаясь, Седой сказал:

‑ Сейчас ты знаешь, где меня найти. Если чего, заходи.

Затем они обнялись и разошлись.

***

Андрей двинулся в сторону Электрозаводской. Встреча с Седым его расстроила. Нет, поначалу он искренне обрадовался, но потом душевное равновесие, на обретение которого у него ушли годы, смыло волной навалившихся воспоминаний. За решение посетить кладбище он себя не корил — что ни делается, всё к лучшему, но пока это лучшее не просматривалось.

По его ощущениям, с момента как он вышел из института, прошло не более двух часов. До встречи оставалось столько же. Есть не хотелось, и Андрей решил оставшееся время провести в библиотеке альма-матер. Он удивился, почему это сразу не пришло ему в голову вместо того, чтобы переться на кладбище.

В переходе под железнодорожной станцией его подхватил плотный поток пассажиров, вывалившийся из только что прибывшей электрички, и, сжав со всех сторон, вытолкнул на площадь перед станцией метро «Электрозаводская». Здесь шла масштабная реконструкция, из-за чего пространство казалось еще более тесным и пыльным.

Чтобы заглушить назойливый внутренний монолог и хоть как-то отвлечься от тяжелого осадка после кладбища, Андрей вдруг захотел купить какую-нибудь газету. Он уже третий день в Москве, а так и не удосужился узнать, чем дышит информационное поле столицы.

На углу у выхода из метро, спрятанного за строительными лесами и зеленым забором, примостился фанерный лоток с газетами и журналами. За прилавком, зябко кутаясь в потертую болоньевую куртку, стоял пожилой мужик с уставшими глазами интеллигента, вынужденного, подавив чувство собственного достоинства, податься в уличные лоточники.

Андрей остановился перед лотком, разглядывая трепыхающуюся на ветру периодику, придавленную небольшими, округлыми булыжниками.

— Добрый день... — он чуть запнулся, не зная, как обратиться к пожилому человеку, в чьих глазах затаилось горькое смирение с судьбой. Не найдя подходящего слова, он просто с неловкой улыбкой попросил: — Подскажите, пожалуйста... Что бы мне почитать, чтобы, так сказать, погрузиться в местное информационное поле, но так, чтобы без излишнего официоза и без откровенной желтухи? Что-нибудь респектабельное, чего можно не стыдиться, читая в приличном обществе.

Продавец смерил покупателя усталым взглядом, окинул глазами свой товар и со вздохом протянул ему свежий номер «Коммерсанта»:

— При всем богатстве выбора, молодой человек, альтернативы этому нет, — добавил он, кивнув на газету. — Новости как есть, аналитика толковая, и даже если вам идти в Думу, на вас с этой газетой с презрением смотреть не будут.

Андрей кивнул, протянул сторублевую купюру, дождался сдачи и тихо сказал:

— Благослови вас Господь.

Продавец со скептической улыбкой посмотрел на него, но промолчал. А Андрей, взяв толстые страницы с фирменной розовой вкладкой, зашагал дальше в сторону улицы Фридриха Энгельса.

***

Толкнув тяжелую, обитую темным дерматином дверь, Андрей шагнул в помещение читального зала, где он провел немало часов. Здесь время пролетало незаметно, и всегда нужно было следить за ним, чему помогали круглые часы, висевшие над входом.

Нос защекотал знакомый, умиротворяющий запах старой бумаги, сухих переплетов и чуть заметный шлейф недорогого ладана, тянущийся откуда-то из глубины здания.

За массивным дубовым столом в самом центре зала сидела седовласая библиотекарша в строгих очках на цепочке. Она что-то сосредоточенно писала перьевой ручкой в огромной амбарной книге учета, не поднимая головы. Вокруг нее полукругом высились монументальные стеллажи темного дерева, забитые тяжелыми фолиантами, подшивками богословских журналов и тонкими корешками научных монографий.

Узкие высокие окна пропускали блеклый солнечный свет, в лучах которого суетились пылинки. Зал был практически пуст — лишь в дальнем углу за зеленым сукном склонился над раскрытой рукописью какой-то студент или аспирант, изредка шурша страницами.

Андрей прикрыл за собой дверь так тихо, как только мог, чтобы не нарушать эту хрупкую изоляцию от мира. Однако, как он ни старался, у него это не получилось. Библиотекарь подняла глаза, строго взглянув на вошедшего, но, не сказав ни слова, вновь их опустила.

Медленно ступая по поскрипывающему паркету, он направился к самому дальнему от входа столу. До встречи оставалось полтора часа.

Усевшись, Андрей включил настольную лампу — так было уютней, — развернул листы «Коммерсанта» и погрузился в суетные проблемы мира. На первой странице крупный заголовок кричал о новом витке финансового шторма, обвалившего рынки, и победе Обамы на выборах за океаном — событиях, казавшихся в тиши церковного укрытия чем-то далеким и смешным.

Он глубоко вздохнул и усилием воли заставил себя читать дальше. Сухие цифры падения индексов и аналитические выкладки экспертов, пытавшихся угадать курс доллара на ближайший месяц, он пропускал, так как в этом ничего не смыслил. Но прочие заметки, несмотря на то что для него они были просто информационным шумом, прочитывал внимательно и почти со вкусом. Журналисты издания были талантливы и в любую тему старались внести толику иронии и юмора. Поэтому истории про ЮКОС с Лебедевым и антикоррупционные чистки в регионах занудством не грешили и внимание удерживали.

Следом шло большое интервью Патриарха Алексия с программными положениями, из которых следовало, что свою миссию он видит в отделении государства от церкви.

Стрелки часов уже показывали, что до 16:00 осталось не более четверти часа, и Андрей уже собирался сворачиваться. К тому же как раз осталась полоса с новостями культуры. Среди прочего его взгляд зацепился за небольшую, но приметную колонку с интригующим заголовком — «Тень с окладов».

Если в двух словах, речь в заметке шла о ренессансе активности на черном рынке церковного антиквариата и связанном с этим криминале — в частности, о хищениях и контрабанде. Только за последнее время столичная таможня совместно с оперативниками пресекла несколько попыток переправки за рубеж старинных икон, украденных в храмах Ярославской, Владимирской и Тверской областей. Эксперты связывали это с устойчивым спросом на контрабандный вывоз церковной утвари для аукционов и частных коллекций в Европе. Часть контрабанды изымалась транзитом через московские аэропорты в багаже «частных лиц», другая оседала на подпольных площадках. Специалисты отмечали, что грабители все чаще «чистят» провинциальные церкви под конкретный заказ коллекционеров из Европы и США, готовых платить твердую валюту за распиленные пополам или варварски вырезанные из иконостасов святыни. На этом фоне Русская православная церковь и Минкультуры публично призывали ужесточить контроль за перемещением предметов религиозного культа.

Андрей медленно перевел дыхание, чувствуя, как строки из газеты занозой застряли у него в мозгу.

***

К дверям кабинета он подошел как раз вовремя: немногочисленные студенты только-только начали расходиться. Двое задержались у кафедры, обсуждая с преподавателем богословские тонкости. Андрей не хотел им мешать и терпеливо ждал, слушая чуть севший голос профессора:

— ... у Максима Исповедника нет разделения на чистую теорию и мистику. Он полагал, что умозрение неразрывно с аскетикой. Загляните в главы о любви, вы там увидите...

Разговор затянулся еще на пару минут, прежде чем шаги стихли, студенты вышли, а профессор стал укладывать материалы семинара в потертый кожаный портфель.

Андрей постучал костяшками пальцев по открытой двери:

— Профессор, можно?

Профессор прервал сборы, нехотя оторвавшись от бумаг, и поверх очков окинул взглядом посетителя.

— С кем имею честь?

— Я ваш бывший студент, Андрей... Может, вы меня помните?

Профессор вгляделся в лицо гостя, силясь зацепиться за знакомые черты, но только покачал головой:

— Простите, не припоминаю.

— Не мудрено, прошло уже пять лет, как я окончил институт, — чуть улыбнулся Андрей. — Но, может, вы вспомните мою курсовую о домонгольской темпере? Вы тогда еще сказали, что она написана не без таланта.

— Андрей?.. Боже мой, — он опустил портфель обратно на стол и шагнул навстречу. — Конечно помню! По этой теме редко удавалось сказать что-то свежее, но вам это удалось.

Профессор радушным жестом предложил Андрею занять место за партой и, пока тот усаживался, сунул в портфель последнюю стопку листов, щелкнул замком и, отодвинув его в сторону, искренне поинтересовался:

— Ну, рассказывайте... Как сложились ваши дела после окончания института? До меня доходили слухи, что вы уехали в Европу... По крайней мере, именно на это мне намекал отец Октавио. Или вы уже на вольных хлебах?

— Хлеба мои далеко не вольные — я продолжаю обучение в Папском Григорианском университете.

Профессор с уважением взглянул на своего бывшего студента.

— Отрадно слышать.

— И в этом ваша немалая заслуга, — с искренней благодарностью сказал Андрей.

Профессор улыбнулся:

— Спасибо, польщен.

Потом улыбка пропала, и профессор серьезно поинтересовался:

— И что же тебя привело в альма-матер спустя столько лет?

— Жажда знаний, Валерий Георгиевич, что же еще.

— Странно, — искренне удивился профессор. — Насколько я представляю, колодец знаний Ватикана в полном вашем распоряжении, и он глубок и обилен.

— Сейчас мне нужен не колодец, а источник, — так же серьезно ответил ему Андрей.

Профессор молча вышел из-за преподавательского стола, взял стул, стоявший за соседней партой, и, поставив его напротив Андрея, сел. Сняв очки, он принялся покусывать дужку, внимательно глядя на гостя. Потом вздохнул и сказал:

— Красиво. Но колодец — это не только дыра в земле, веревка и ведро. Колодец — это еще и сруб, защищающий воду от грязи. А источник — это сырая вода из-под земли. Там не только истина, но глина, песок и… чужие грехи.

— Да, всё так, но именно поэтому вода из родника практически всегда вкуснее воды из колодца, — тихо ответил Андрей.

— Вкуснее — не значит полезнее.

— Настоящему не нужно быть полезнее.

Профессор задумался, а потом неожиданно широко улыбнулся:

— Побороли. Хорошо, вернемся к вопросу: какие знания вы, студент Григорианского университета... — профессор вдруг замолчал и внимательно посмотрел на Андрея. — Кстати, на дворе начало ноября. И что-то мне подсказывает, что каникулы в Папском университете еще нескоро. А вы в Москве. Что это за знания, жажда которых заставила вас прервать учебный процесс? Насколько мне известно, там правила куда строже, чем в скромном провинциальном институте.

Андрей печально ответил:

— Мне предоставили краткосрочный отпуск в связи со смертью отцов Виктора и Отто.

Лицо профессора мгновенно окаменело и посерело.

‑ Что с вами, Валерий Георгиевич? – не ожидав такой реакции, с тревогой спросил Андрей. – Может нужна помощь?

Но тот отрицательно покачал головой.

— Нет-нет, помощь не нужна, — пробормотал профессор и, вымученно улыбнувшись, спросил: — Так чем я тебе могу помочь, господин схоласт?

Андрей, по-прежнему с тревогой, смотрел на него.

— Вы меня пугаете, профессор. Я понимаю, это тяжелая утрата, но, право, на вас лица нет...

— Пустое. Возраст, — выдавил профессор. Пытаясь взять себя в руки, он повторил свой вопрос: — Так всё-таки, чем я могу тебе помочь?

Видя состояние профессора и не желая его усугублять, Андрей отчаянно пытался найти способ сменить тему и увести разговор в безопасное русло. На ум пришла только статья в газете, которую он читал перед встречей. Он надеялся, что скучные детали хроники и газетная суета отвлекут профессора и дадут ему время успокоиться и вернуть душевное равновесие.

— Простите, Валерий Георгиевич, я и подумать не мог... — виновато начал Андрей. — Вот, давече мне на глаза попалась одна статейка, — продолжил он, доставая газету. Развернув ее на нужной странице, положил перед профессором и ткнул пальцем в текст:

— Я нахожусь в некотором недоумении: интерес к православным иконам в протестантско-католической Европе ... Такое ощущение, что я упускаю что-то важное.

Вопрос прозвучал глупо, натянуто — Андрей это понимал, но ничего другого на ум не пришло.

Профессор нацепил очки и собрался пробежаться по статье, но стоило ему бросить взгляд на заголовок, как его лицо, которое уже стало розоветь, вдруг побелело окончательно, превратившись в безжизненную маску. Его пальцы судорожно вцепились в край стола так, что побелели суставы.

Андрей в растерянности замолчал, чувствуя себя последним идиотом и сволочью. Он окончательно запутался, исчерпал все спасительные маневры и, не найдя лучшего выхода, решил рубануть с плеча.

— Профессор, ради Бога, простите! — выдохнул он, подавшись вперед. — Вы правы, я пришел не за отвлеченными знаниями. Я здесь по поручению Его Высокопреподобия.

Это признание настолько удивило профессора, что он моментально вышел из ступора и удивленно посмотрел на Андрея:

— Так-таки самого Генерала? Ты так высоко залетел?

У Андрея отлегло от сердца — он всерьез переживал за состояние старого наставника.

— Вот уж не думаю. Просто опытного брата, знакомого с российскими реалиями, под рукой не нашлось, — скромно произнес он.

— И тем не менее... ты делаешь успехи. Того гляди и сам станешь Генералом.

— Чур меня, — Андрей улыбнулся. — Да и невозможно это для человека с моим бэкграундом.

В наступившей тишине было слышно, как за окном заморосил ноябрьский дождик. Профессор долго сидел неподвижно, глядя перед собой. Наконец он тяжело вздохнул, перевел глаза на Андрея и горько усмехнулся:

— Это, — он кивнул на газету, — цветочки. А ягодки... Самое страшное в этой истории... — профессор понизил голос до шепота, — то, что за этим стоит тот, кто должен был этого не допускать.

— Патриарх?

— Бог с тобой, конечно нет. Его то, как раз, эта ситуация его очень сильно беспокоит.

Профессор вновь умолк.

— Только беспокоит? — мягко подтолкнул его Андрей.

Профессор долго не отвечал. Он встал, подошел к окну и некоторое время смотрел на капли, стекающие по стеклу. Потом обернулся, резко подошел к столу, оперся на него руками, нависнув над Андреем, и тихим голосом горячо заговорил:

— Не только, Андрей, не только. Но что может сделать старый, больной, уставший человек, который сейчас больше думает о горнем, чем о дольнем? Но и сидеть сложа руки, когда...

— ...видишь, как алчность вошла в Твой дом, — еле слышно прошептал Андрей.

— Что?

— Так, воспоминание. Эти слова обращал к Господу отец Отто накануне своей гибели: «Я увидел, как алчность вошла в Твой дом».

— А знаешь, его убийство на моей совести, — горько проговорил профессор.

Андрей чуть не охнул от удивления:

— Как так? Каким образом?

— Как-то еще летом мы обсуждали эту проблему с Патриархом. Он тогда сказал, что если у него получится покончить с этим уничижением церкви, он бы умер с улыбкой на устах. И у меня, дурака, тогда возникла идея: если искать концы в России бессмысленно — тут всё схвачено, — то почему бы не попытаться это сделать в Европе? Ведь конечный пункт назначения контрабанды именно там. А там у бенефициаров этого дела нет силы... а у Общества Иисуса есть.

— И вы обратились к отцу Отто, — предположил Андрей.

Профессор кивнул:

— Я подумал, что всем, кроме …, от этого будет только лучше. Патриарх получит необходимые доказательства и козырь в виде угрозы блокирования их западных счетов, а Общество Иисуса получит благодарность Патриарха. А Патриарх умеет быть благодарным.

— Я знаю, что отец Отто привез в Москву какие-то документы, которые пропали после его убийства, — тихо произнес Андрей.

— Да, они, наверное, предназначались мне... Но отец Отто убит, а они пропали. И если там, ‑ профессором глазами показал на потолок» узнают, что документы предназначались мне, меня может ждать такая же участь. А тут ты...

Андрей непонимающе посмотрел на профессора. Тот наконец перестал нависать над ним и сел напротив.

— Нет, я не об угрозе с твоей стороны. Просто ты за несколько минут встречи два раза ударил туда, где у меня и так болело, — профессор жалко улыбнулся. — И я искренне рад, что ты появился. Нести бремя вины без возможности исповеди невыносимо тяжело.

Андрей сочувственно посмотрел на профессора.

— Валерий Георгиевич, увы, но я не священник и, к моему великому сожалению, не могу принимать исповедь, — тихо, с сожалением произнес он. — Но я брат, принявший на себя это послушание. А значит, этот груз мы теперь будем нести вместе. У меня есть несколько вопросов. Первый: с кем вы делились своей идеей?

Профессор с признательностью посмотрел на Андрея и не задумываясь ответил.

— Только с отцом Отто.

— Где проходила беседа?

— Тут, в институтском книгохранилище...

Андрей кивнул, цепляясь за каждую деталь.

— Кто-нибудь присутствовал при вашем разговоре?

— Нет, конечно.

— А кто-нибудь мог слышать?

Профессор на секунду прикрыл глаза, напрягая память:

— Прежде чем начать, я проверил: в соседних проходах между стеллажами никого не было. Говорили мы тихо. Если бы кто-то подходил, мы бы услышали скрип половиц. Так что нет, никто не мог слышать.

— Вы предварительно договаривались о встрече?

— Нет. В этом не было надобности: отец Отто регулярно бывал в институте, и мы с ним часто пересекались по научным делам.

Андрей выдержал короткую паузу, взвешивая услышанное, и облегченно вздохнул.

— Отлично, — спокойно произнес он. — По крайней мере, прямой утечки из этих стен не было. Значит, дыра в другом месте. Для тех, кто зачищает хвосты, вы — всего лишь рядовой контакт отца Отто. Они работают по бритве Оккама: если пропали документы и убит курьер, значит, виноваты сами иезуиты и их излишнее любопытство. Им нет смысла копать глубже. Так что лично вам переживать не о чем.

Андрей поднялся, застегивая пальто.

— Спасибо, Валерий Георгиевич. И простите своего непутевого студента за то, что чуть не довел вас до инфаркта. И не поминайте лихом.

Профессор, все еще выглядевший бледным, поднялся следом и слабо улыбнулся:

— Спасибо тебе, Андрей. И… береги себя. В этом мире, — он кивнул на окно, за которым продолжал моросить ноябрьский дождь, — «иезуитская пронырливость» — опасный дар.

Андрей коротко поклонился и вышел, оставив профессора в тишине пустой аудитории.

***

На улице уже давно стемнело. Дождь прекратился, оставив вместо себя водяную пыль, оседающую на воротник. В голове стояла ватная пустота — та самая, что наступает, когда все вопросы заданы, ответы получены, картина полностью сложилась, но что делать с этим знанием, еще совершенно непонятно.

На остановке было пусто и зябко. Подступил зверский голод, и в то же время сама мысль об общепите вызывала легкую тошноту. Очень хотелось горячего чая с мятой — домашнего, обжигающего. Но Андрей решил потерпеть до дома. Не впервой.

На этот раз троллейбус пришлось подождать.

По дороге домой он намеренно гнал мысли об этом деле. Неожиданно на помощь пришел пра-пра-пра дядя. Ну как пришел — возник в голове молчаливым ментальным призраком, которому только и можно, что поплакаться, попенять на судьбу, выругаться, в конце концов, а в ответ получить только воображаемый взгляд, который одновременно мог выражать и одобрение, и осуждение.

— Ну что, товарищ князь, — мысленно обратился к нему Андрей, глядя на темные окна троллейбуса. — Позвольте полюбопытствовать: почему благие намерения хороших и умных людей обернулись такой трагедией? Мученическая смерть отцов — во имя чего?

Ad maiorem Dei gloriam. К вящей славе Господней.

Еще полтора века назад это был сияющий, абсолютный свет, горевший в глазах тех, кто шел на эшафоты и в ледяные пустыни ради высшего смысла. А сейчас в чем этот высший смысл? В том, чтобы войти в чужой монастырь с гордо поднятой головой и со своим уставом? Зачем? Тут есть кому окормлять того, кому это необходимо. Да, согласен, Ватикан и сам, и в лице Общества зачастую проникал на уже занятые территории. Но тогда всё было всерьез, по-взрослому. Это была война подобного с подобным за спасение душ. И только мученичеством можно было доказать свою правоту. А сейчас?

Гордо... Гордыня. Может быть, именно поэтому этот некогда чистый металл покрылся толстым слоем... нет, не ржавчины, скорее, патины. Но не благородной вековой, а химической, декоративной, скрывающей процесс разрушительной коррозии.

Хотя … А может это не гордыня вовсе, а так … просто благие намерения, ведущие по известному адресу?

***

Дверь поддалась тихо. Уже в прихожей Андрей понял, что он в квартире не один. На кухне горел свет, кто-то гремел чайником, и пахло трубочным табаком.

Бесшумно подойдя к кухонной двери и заглянув внутрь, он увидел нежданого гостя. Ему было слегка за семьдесят — в прошлом, как вспоминалось из слов Виолетты Степановны, полевой археолог, наверняка исходивший полстраны. Внешне он был похож то ли на строгого сельского батюшку, который за словом в карман не лезет, то ли на матёрого попа-расстригу, сохранившего и резкую стать, и въевшуюся в кости привычку смотреть на всё и всех с прищуром.

Почувствовав, что на него смотрят, старик резко вскинул глаза и сразу же встретился взглядом с Андреем.

— Не боись, паря. Сосед я твой, — хмыкнул он, даже не смутившись. — Заглянул чисто из любопытства — просто чтобы посмотреть, кого это Виолетта рискнула пустить пожить в комнату, набитую сокровищами.

Андрей, не входя на кухню, посмотрел на закипающий чайник, неожиданно для самого себя спросил:

— У вас чай с мятой?

Старик качнул головой, оценивающе щурясь из-под седых бровей:

— С ней, родимой. И с чабрецом. От нервов знаешь как помогает? Проходи, наливай, голубчик, не стесняйся.

‑ Сей момент, только разденусь.

Андрей вернулся в прихожую, снял отсыревшее пальто и повесил на вешалку. Тяжело вздохнул — как же не вовремя этот разговор — и вернулся на кухню.

На столе, напротив его табурета, уже стояла большая кружка ароматного чая. Из второй, точно такой же, старик громко и смачно прихлебнул, не сводя с Андрея лукавого, но пронзительного взгляда.

Андрей опустился на табурет и обхватил ладонями горячую кружку, чувствуя, как тепло медленно разливается от пальцев к сердцу.

Старик смотрел на него из-под кустистых седых бровей, затем шумно выдохнул воздух через бороду и хмыкнул:

— Вижу я, паря, что устал ты очень. От дела или от безделья?

Андрей про себя горько усмехнулся, глядя на темную гладь чая, а вслух просто устало сказал:

— Скорее, от того и другого сразу.

Старик недовольно качнул головой:

— Загадками отвечаешь. Ну да твое дело. Молодежь нынче вся такая. Мы-то в свое время проще были. Есть задача, есть лопата. Накопаешь за сезон какую-нибудь глиняную черепушку, и рад до усрачки: есть артефакт. А сейчас… — он махнул рукой. — Сейчас всё больше пустую философию разводят. Как это там… о, вспомнил, десигнаты без денотатов обсуждают, интеллектуальными письками меряются. А земля пустеет, паря. Земля-то — она истинный пригляд любит, а не резонерство.

Андрей не выдержал и улыбнулся — коротко, уголками рта. Старик ему определенно нравился. С таким, пожалуй, и в разведку можно было идти, и в любой шурф спуститься без страха, что наверху предадут.

— Не из таких мы, — он предпринял робкую попытку оправдаться, отводя взгляд от чужих пронзительных глаз. — Просто сегодня завершил одно дело, а удовлетворения нет.

Старик хмыкнул:

— Любопытно мне, что это за дело, — продолжил он уже тише, с какой-то тяжелой, прожитой усмешкой. — Я же вижу, человек ты, ой, как непростой. И убивать тебе доводилось. И умирать тоже. Но настырничать не буду. Я не исповедник, чтобы в душу тебе лезть.

Андрей на миг замер, чувствуя, как по спине пробежал холодок. Такой проницательности он не ожидал.

Некоторое время они посидели в тишине, нарушаемой лишь завыванием ветра за окном да странными, жалобными звуками в водопроводных трубах. Старик тем временем принялся неторопливо раскуривать свою трубку. Глядя на него, Андрею вдруг резко захотелось составить ему компанию.

Извинившись, он вышел в свою комнату, взял всё необходимое и вернулся на кухню. Когда он неуверенными движениями начал набивать трубку, старик, с первого же взгляда распознав в нем новичка в этом деле, лукаво прищурился:

— Что, Виолетта настрополила?

— Да, — не стал отнекиваться Андрей. — И я ей за это очень благодарен.

— Это скорее её покойного мужа благодарить надо, — хмыкнул старик, выпуская густое облако дыма. — Виолетта табак на дух не переносила, но мужа любила сильно. А когда любишь, даже недостатки становятся достоинствами.

Последние слова старика неожиданно согрели Андрея. Как лучик света в кромешной тьме. И ведь это было так просто, так очевидно: когда по-настоящему любишь, любые изъяны и шероховатости превращаются в достоинства. И иначе просто быть не может.

Андрей затянулся, наблюдая, как плотный клуб дыма медленно тает под тусклым кухонным абажуром. Затем он решился:

‑ Давеча, отец, любопытствовал ты, что за дело у меня было. Тяжелое дело. Убили двух близких мне людей. Вот я и разбирался, что, да как и почему.

‑ Это ты про иезуитов убитых? – серьезно поинтересовался старик.

Андрей, уже не удивленный проницательностью старика, коротко кивнул.

‑ Ну и как, разобрался?

‑ Разобрался, и ответ меня обескуражил. По всему получается, что произошло это из-за благих намерений хороших людей. И сейчас я не могу понять, если даже благие намерения хороших людей заканчиваются абсолютным злом, то почему добро до сих пор существует. И существует ли оно вообще?

— Не дрейфь, паря, существует. Только тебе нужно сменить оптику. Со злом борется не добро, а только другое зло. Орлу с бегемотом делить нечего.

Сказав это, старик затянулся последний раз, выбил трубку и стал собираться.

‑ Пора мне, засиделись мы с тобой. А ты голоден, поди. И устал. Так что пока. – Старик внезапно строго произнес. ‑ Не ошиблась Виолетта. … Все, нет меня.

Андрей проводил старика до двери, запер её и вернулся на кухню. Старик был прав. Во всем. Особенно насчет голода.

Заглянув в холодильник, он увидел, что стараниями Любовь Леонидовны, в нем ждала его гречневая каша с мясом. Будем жить. Остальное все завтра.

Глава IX. Москва. Прощания

Андрей проснулся под звук сильного дождя. В Москве его дела закончились, значит, пора отправляться восвояси. Взглянув на окно, подумал о том, что без зонта сегодня будет непросто и его надо будет приобрести при первом удобном случае. Или может все послать … на задворки разума и провести весь день в кресле, ни о чем не думая. Книжку почитать, трубку покурить. Если все дороги ведут в Рим, то Рим может и подождать.

Запах табака на кухне за ночь полностью не выветрился, и он сразу напомнил Андрею события вчерашнего вечера. Формула старика красива, но какая-то уж очень еретическая. Особенно для солдата Господня. … Нет, когда я ем, я глух и нем. Жаль, что радиоточки нет. Сейчас самое время для чего-нибудь бодренького.

Быстро соорудив себе завтрак из чая, пары вареных яиц и хлеба с сыром, Андрей уселся за стол лицом к окну. Попивая горячий чай, он смотрел на то, как за стеклом хлещет дождь, и испытывал одновременно наслаждение от того, что он «в домике» и ему не страшны никакие погодные катаклизмы, и острое сочувствие к тем, у кого этого «домика» нет или кто вынужден покинуть его ради хлеба насущного.

Покончив с завтраком, он сполоснул чашку, ссыпал шелуху от яиц в мусорное ведро и вернулся в комнату. Предстоял ответственный момент: нужно было выбрать книгу.

Итак, что нам могут предложить книжные закрома Виолетты Степановны? Александр Сергеевич? Беспроигрышный выбор, но... нет. Он порою очень серьезен, большей частию игрив, если не сказать фриволен, а мне сейчас ни то, ни другое не нужно. Фонвизин? Тяжеловат. Грибоедов? Вот странно: практически все вечные цитаты в его «Горе от ума» произносят те, кого он, мягко говоря, не жалует. Странно. Нет, не хочу. Да и Чацкий мне неприятен. Михаил Юрьевич? Помню, помню. Класс тогда хулил его за эгоцентризм, а он... одному абреку просто помог угнать коня у другого абрека и получил взамен наложницу. Джентльмены снимают пробковые шлемы. Впрочем, шотландскую кровь не пропьешь. Федор Михалыч? Глыба, но у него очень специфический юмор, а опять спорить с Великим Инквизитором недосуг.

Антон Палыч? Умница и сибарит. Но нет. Никаких «Вишневых садов» и «Трех сестер». Удовольствие от наблюдения за людьми, которым хочется дать хорошего пинка весьма сомнительное. Описать кунсткамеру с малоприятными персонажами, и ради чего? Ради трагедии старика Фирса и смакования беспросветного уныния провинциального женского бытия.

О, Николай Лесков. Железный характер. Смешная история. То, что нужно.

Определившись с выбором, Андрей забил трубку — сейчас не для размышлений, а лишь для того, чтобы войти в резонанс с сибаритом, — закурил и, покачиваясь в кресле, погрузился в чтение.

«Дождь шел, и перестал, и вновь пошел»...

Книга уже была близка к концу, когда от чтения Андрея отвлек звонок в дверь. Пережив несколько неприятных мгновений, он со вздохом закрыл книгу и вышел в прихожую. Когда звонок звякнул во второй раз, он уже отворял дверь, за которой оказалась Любовь Леонидовна с двумя сумками.

— Не соскучился? — вместо приветствия с улыбкой произнесла она.

— Не то слово, Любовь Леонидовна, не то слово, — ответил Андрей, возвращая улыбку. — Оголодал, обветшал и запаршивел. Проходите.

— Погоды нынче стоят чудные, — сказала она, проходя в прихожую и снимая полиэтиленовую накидку, с которой ручьями лилась вода. — Молодец, что никуда не пошел. Промок бы, заболел бы.

— Теперь я в неловком положении, матушка, — вздохнул Андрей. — Хоть и невольно, но вынудил вас пуститься в путь сквозь такую непогоду.

— Такова тяжелая женская доля, — картинно вздохнула Любовь Леонидовна. — Как львица кормит своего льва, так и я не могла пережить мысль о том, что ты тут в голоде и холоде. Вот, — она слегка взмахнула сумкой, — и исподнее тебе постиранное принесла.

Андрей почувствовал легкое смущение, которое женщина тут же заметила:

— Не смущайся, как красна девица, — отмахнулась она. — Впрочем, хочешь смущайся, главное — в чистом ходи.

Андрей внутренне усмехнулся от уместности этого житейского афоризма.

— На, — Любовь Леонидовна протянула Андрею сумку. — Бери, иди, переоблачайся, а я на кухню — разогрею тебе домашнее. Сегодня будет отварная говядина с салатом из свежих овощей (специально на рынок заскочила!) и, соответственно, говяжий бульон. Будет готово — позову.

Андрей вернулся в комнату и сменил белье, которое и правда в этом нуждалось. Потом он уселся в кресло и, покачиваясь, закрыл глаза. Слушая, как на кухне гремит посуда, он поймал забытое, детское ощущение: он, голодный после вечерней тренировки, сидит в своей комнате, которую он делит с сестрой, и терпеливо ждет, пока мама, вот так же гремя посудой, готовит что-то вкусненькое — гуляш с рисом или домашние котлетки с жареной картошкой. А вот супы у неё не получались, но, зная об этом, она иногда варила только бульоны — куриный или говяжий, которые каждый солил сам.

Вторгаться в её кухонную епархию в этот момент было чревато: можно было попасть под горячую руку. Поэтому и сейчас Андрей идти на кухню не торопился, терпеливо ожидая, когда его позовут.

Примерно через полчаса из кухни донесся долгожданный и абсолютно мирный призыв:

— Андрей, готово, садись за стол!

Он поднялся из кресла, тряхнул головой, сбрасывая остатки полудремы и детских воспоминаний, и вышел в прихожую.

На кухне уже витал густой, аппетитный аромат домашних яств. На столе стояла глубокая фаянсовая тарелка с прозрачным, золотистым бульоном, рядом — аккуратно нарезанная отварная говядина, фаянсовая же мисочка с нарезанными овощами и зеленью, и ломтики черного свежего хлеба.

Андрей уселся на привычное место, лицом к плите, у которой суетилась Любовь Леонидовна, пододвинул к себе солонку — ровно так же, как когда-то за маминым столом, — но, едва пригубив ложку горячего бульона, решил, что на этот раз солить не надо. Не стесняясь поуркивать от удовольствия, он приступил к трапезе.

Очень скоро судьбу бульона, исчезнувшего в мгновенье ока, повторила и отварная говядина с овощами. Видя это, Любовь Леонидовна поставила перед Андреем кружку с ароматным чаем и вазочку с малиновым вареньем. А сама села напротив.

Сделав глоток чая вприкуску с вареньем, он оперся локтями о стол и, глядя поверх кружки прямо в глаза женщине, печально произнес:

— А ведь я, матушка, скоро уезжаю.

Любовь Леонидовна замерла:

— Уже?

— Да. Мои дела здесь закончены.

— И кто убил-то в итоге? — спросила она, скептически прищурившись.

‑ Вы помните историю с убийством священника Александра Меня?

‑ Да кто ж её не помнит?

‑ А чем закончилась, помните?

‑ Нет, конечно. Громких заявлений об окончании следствия и суде не было.

‑ Ну вот вам и ответ. Вся все органы на ушах стояли, десять лет землю носом рыли, а в итоге – пшик. А дело нераскрытым сдано в архив. – Андрей виновато улыбнулся. ‑ Я не Джеймс Бонд, Любовь Леонидовна. Да и не было у меня задачи – найти убийцу. Мне нужно было только разобраться, почему это произошло и как сделать так, чтобы такого впредь не происходило. Хотя …, честно говоря, последнее от меня не зависит совершенно.

Она нахмурилась, скрестив руки на груди, скорее не спросила, а утвердила:

— Разобрался?

Андрей утвердительно кивнул, прихлебывая чай и глядя в окно, за которым уже темнело. Дождь стихал.

— Причина стара, как мир, ‑ алчность того, кому она совсем не к лицу.

‑ Чья? Отцов Отто и Виктора?

‑ Бог с вами, Любовь Леонидовна, конечно, нет. Они – невинные жертвы, оказавшиеся между молотом и наковальней.

Любовь Леонидовна помолчала, осмысливая услышанное, и тихо спросила:

‑ А зачем так жестоко?.

Андрей глубоко вдохнул и выдохнул.

— Оперативная необходимость, рассчитанная именно на этот вопрос.

— Значит, зло опять уйдет от расплаты?

Андрей медленно поднял на нее взгляд — спокойный, но тяжелый.

— Зло — да. А я — нет.

— Бедный мальчик, ‑ только и сказала женщина, вставая.

Андрей, вставая вслед за ней спросил:

— Любовь Леонидовна, подскажите, где тут поблизости можно купить билеты на самолет?

Женщина вздохнула:

— Прогуляйся по Маросейке, милый. Там полно авиакасс, точно не заблудишься.

— Спасибо, Любовь Леонидовна. И простите, я вам должен. Одну минуту.

Андрей вышел в прихожую, достал из внутреннего кармана пальто кошелек, вернулся на кухню и протянул ей шесть тысяч. Женщина с достоинством кивнула, взяла деньги и сунула их в карман своего кардигана.

Тогда Андрей достал из кошелька еще две тысячи и с неловкой улыбкой протянул их. Женщина непонимающе посмотрела на купюры:

— Это еще зачем?

— Как минимум за тем, что в Риме мне эти деньги не нужны.

— А как максимум? — серьезно спросила она.

Готового ответа у него не было, поэтому он выпалил первое, что пришло в голову:

— Я хочу увидеть вашу улыбку.

Женщина неожиданно рассмеялась:

— Ну чисто мальчишка, давай свои деньги.

***

По дороге на Маросейку Андрей мысленно вернулся к афоризму соседа: со злом борется только другое зло. Да, афоризм цепляющий. Самое неприятное, что его оспаривать не хочется ‑ история знала немало примеров, когда рэволюционэры, свергнув тиранов, становились тиранами, перед которыми предшественники нервно курят в сторонке. Примеры Великих революций соврать не дадут.

Но ему, солдату Иисуса, как-то претило воспринимать себя как другое зло. Каприз, конечно, но за этот каприз стоять хотелось до конца.

Он как раз миновал Ильинские ворота, когда впереди показались указатели метро. Китай-город. Интересно, причем тут Китай? Сознание неожиданно зацепилось за это, вызвав ассоциативную цепочку — Китай – китайская философия. Лао Цзы, помнится, утверждал, что когда узнаешь, что добро – это добро, возникает и зло. А может быть наоборот, когда узнаёшь, что зло - это зло, вслед за этим возникает и добро? Андрей почувствовал, как по сердцу провело мягкой, беличьей кисточкой.

И тут ему на глаза попалась вывеска турагентства, предлагающего авиабилеты по всему миру. До его закрытия оставалось немного времени, и нужно было срочно решить: брать билет сразу в Рим или сделать пересадку в Мюнхене.

Потом возникла осторожная мысль: а стоит ли светить здесь, а затем в аэропорте итальянский вид на жительство, да еще и по религиозному основанию? Скандал-то с убийством иезуитов, скорее всего, в самом разгаре, и кто его знает, что у параноидальных органов на уме. Может, это и дутье на воду, но береженого Бог бережет. В России ему лучше оставаться приличным законопослушным россиянином, а не ватиканской вороной. А что, если через Киев? Лететь туда можно по внутреннему российскому паспорту, а там к католикам куда более спокойное отношение, да и киевская погранслужба не встанет на уши при виде экзотического ВНЖ. Решено.

Турагентство застряло где-то между респектабельностью и демократизмом. В небольшом помещении стояло несколько столов, но только за одним скучала девушкав форменной блузке и с огромными пластиковыми серьгами-кольцами.

— До закрытия полчаса, успеете? — услышав, что вошел клиент, сразу заявила она, не отрывая глаз от монитора.

— Это зависит только от вас, — улыбнулся Андрей. — Спасайте от суровой московской погоды. Ревматизм разыгрался.

— В таком возрасте и ревматизм? —оживилась она, поняв, что перед ней молодой человек. – И где планируете греть косточки?

‑ Мне бы билет до Киева, если можно – Андрей задумался, прикидывая завтрашние дела, ‑ на завтрашний вечерний рейс.

‑ Думаете в Киеве лучше? Мне подруга жаловалась, что у них там также и слякотно, и холодно. Может на Мальдивы? Или на Канары? – и игриво добавила, ‑ могу составить компанию.

‑ Увы, я этого рая, да еще и с такой Евой, еще не заслужил, ‑ печально парировал столь заманчивое предложение Андрей.

— Жаль, ‑ шутливо расстроилась девушка. – Ну, тогда посмотрим, что у нас на завтра с Киевом.

Пощелкав клавишами, она предложила,

‑ Завтра на 21:20 есть место, но без меня, оформляем?

‑ Давайте – Андрей, сделав расстроенное лицо, протянул свой паспорт.

***

Выйдя из турагентства, он на несколько мгновений остановился, раздумывая, чем занять свой вечер. Холодный ветер пробрался под воротник. Небо угрожало вот-вот разродиться дождем, поэтому о томной прогулке лучше не думать.

Засунув руки в карманы пальто, Андрей нащупал телефонную карточку и подумал, что неплохо бы предупредить Виолетту Степановну о своем скором отъезде.

Таксофонов в зоне прямой видимости не было, но метро, где они точно имелись, находилось рядом.

— Алло, на проводе.

— Виолетта Степановна, добрый вечер. Это Андрей. Я не поздно?

— Узнала, узнала. А сколько сейчас времени?

— Четверть девятого.

— Тогда мог бы и не спрашивать. В гости хочешь напроситься?

— Очень, но не сегодня. Завтра в любое удобное для вас время.

— Подходи к часам к двенадцати. Я должна буду себя привести в порядок, а рано вставать мне не к лицу.

— Отлично, тогда до завтра.

— Пока, дорогой.

Он повесил трубку и поднялся из метро. Под ногами шуршали мокрые листья, толпы прохожих спешили спрятаться от подступающей сырости за дверями клубов и кафе, а впереди ждал спокойный вечер … или нет…

Не думай о добре — не породишь зла. Этакая китайская аллюзия на благие намерения.

Старик Лао явно льстил людям. Это зло идет в авангарде. Добро лишь подтягивается следом. Падать всегда проще, чем карабкаться. Уж сколько примеров того, как человек, возвысившийся над добром и злом, быстро говорит: привет, Алистер. А «делай, что изволишь», всегда заканчивается откровенным паскудством.

Но как, позвольте спросить, отделять семена от плевел? Иисус предлагает по делам судить. Хорошо, Валерий Георгиевич как поступил — хорошо или плохо? И сердцем, и разумом — хорошо. Уничтожение духовных святынь, а это именно уничтожение — и перед людьми, и перед Богом величайший грех, который должен быть прекращен. Значит, это семя. Отец Отто как поступил? Опять хорошо. Он оказал помощь в прекращении преступлений против Веры. Тоже семя. Руководство Общества как поступило? Снова хорошо — помощь в изгнании алчности из Божьего Дома, пусть даже чужого, это хорошо. Тоже семя. А в итоге — мученическая смерть двух священников. Вот и получается, что Добро, перед лицом Бога, открыло дверь Злу.

Сорняк алчности таки уничтожил добрые семена. То есть, мы воочию видим итог боевого столкновения того, что очевидно является злом, ибо смертный грех алчности, с чем? С добром? А если по гамбургскому счету? …

С Валерием Георгиевичем все вроде бы понятно. Хотя тот и считает себя виновным в этих убийствах, его вина минимальна… По крайней мере, на данный момент представляется именно так. Но почему так представляется? Нет, Игнатий бы спросил иначе: что заставляет так думать? Добрый дух или злой? Если отбросить личное отношение, сходу и не поймешь. В благих намерениях злой дух разбирается даже получше доброго. Народная мудрость брехать не будет. А если зайти от обратного — что будет, если думать иначе? …Если признать правоту его самообвинений? … Ничего кроме апатии и уныния в голову не лезет. А это, суть – духовное запустение. Что и требовалось доказать.

С отцом Отто уже немного сложнее. У него был выбор. На просьбу профессора можно было отозваться, но можно было и отказать. Но он выбрал послушание и следовал правилам. И именно поэтому его нельзя ни полностью оправдать, ни полностью обвинить. Но от обратного: если принять эту вину, куда это ведет? К миру, свету и смирению? Нет. Отец Отто уже мертв, и даже если он виновен, он заплатил за всё высшую цену. Обвинять его — бессмысленная жестокость, которая порождает лишь тяжесть, тупик и уныние.

А вот с Генералом немного сложнее. Ответственное решение об оказании помощи Патриарху, принял он. Предложение, не вопрос, заманчивое. Этакая печоринская необременительная операция: помочь одному абреку увести коня у другого абрека и получить кучу плюшек от последнего.

Но откажи он, и отцы были бы живы. Так чем он руководствовался на самом деле? Если исходить из того, что Генерал чист перед Господом, то очевидно, что?

И различение духов тут не работает. Порукой тому сам Генерал. Уж он-то специалист в этой практике номер уно, и при принятии своего решения выполнил её безупречно … но мы все получили, то что получили. Или он был готов к этой жертве? Не хочется в это верить.

Если это просто ошибка, это не беда. Ошибку можно проанализировать и исправить. Страшно если это не ошибка, а системный сбой … Пострашнее, пожалуй, проблем с алчностью в Божьем храме.

Всё, на сегодня размышлений хватит. И так мозг кипит.

Вернувшись домой, Андрей первым делом открыл форточку, впустив в натопленную комнату прохладный вечерний воздух. На скорую руку перекусил тем, что нашлось в холодильнике, забил табаком уже любимую трубку — в этот раз не для того, чтобы думать, а чтобы отгонять думы, сосредоточившись на ощущениях от курения. Развернув кресло к окну, он устроился в нем и прикурил

Он мысленно отслеживал каждый нюанс: как дым касается пупырышков языка, как проникает в горло, а затем в легкие. Как выходит обратно и, вдыхаемый через нос, минует гематоэнцефалический барьер, даря наслаждение от аромата ванили, облагороженного нотками табака. И так раз за разом.

Сон сморил его прямо в кресле — глубокий и без сновидений.

***

Проснулся он от того, что солнечный луч, неожиданно пробившийся сквозь облака, скользнул по его закрытым глазам. Скользнул и пропал, словно и не было. Тело после ночи, проведенной в кресле, тут же принялось жаловаться. «Стареем», — подумал Андрей. Он с кряхтеньем встал из кресла и пересел на край кровати.

По уже почти утраченной привычке он начал новый день с утренней молитвы «Прими, Господи, всю мою свободу, память мою, разум и всю волю мою...». Затем последовал короткий «Отче наш».

Тело требовало горячей ванны, а не душа, и Андрей решил позволить себе эту слабость. С завтраком он решил повременить.

С температурой воды он немного переборщил и в ванну опускался медленно, со стоическим шипением. Погрузившись, наконец, полностью, он замер. Постепенно привыкнув, он понял, что вода не такая уж и горячая ‑ в самый раз. Просто он не удосужился закрыть форточку, и в комнате к утру стало весьма прохладно.

Через полчаса, когда вода уже снизила температуру до некомфортной, он выбрался из ванной, активно растерся полотенцем и, выйдя в коридор, сделал несколько наклонов из стороны в сторону, проверяя, как чувствуют себя мышцы. На этот раз они молчали. Удовлетворенный этим, Андрей вернулся в комнату и оделся. Сейчас можно и позавтракать.

Неспешный завтрак, как обычно, состоял из пары яиц, бутерброда с сыром, творога и большой кружки чая. После завтрака он сполоснул посуду и собрал всю оставшуюся в холодильнике провизию, решив, что сам все выбросит в мусорный контейнер, который приметил во дворе.

В комнате он с грустью осмотрелся, побросал свои немногочисленные пожитки в дорожную сумку и в последний раз набил трубку табаком ‑ Андрей решил их оставить, так как эти вещи принадлежали скорее не ему, а комнате, где он провел четыре последних дня.

Утро выдалось серым, но сухим. В гости к Виолетте Степановне идти с пустыми руками Андрей счел моветоном. Он вспомнил осторожное отношение Виолетты Степановны к сладкому, поэтому по дороге к остановке, он заскочил в французскую кондитерскую на Покровке, где попросил упаковать пару изысканных пирожных в аккуратную маленькую коробочку с тиснением.

Выйдя на Покровку, он некоторое время шел, не разбирая дороги. Идти ему от силы полчаса, и можно было позволить городу самому решать, как вести его. В этой части улица напоминала увядающую женщину, которая отчаянно не желала смириться со своим возрастом и потому изо всех сил молодилась, как умела. Невысокие и порой весьма обветшавшие дома по обе стороны, наспех и безвкусно подкрашенные яркой краской, соседствовали с пестрыми вывесками обменников, аптек, магазинчиков со всякой мелочью — от сигарет до мобильных телефонов, — а также дешевых забегаловок и старорежимных продуктовых, старающихся выглядеть современно за счет новых пластиковых окон и кричащей световой рекламы.

Миновав тихие проулки и пройдя мимо оглушающих своей суетой Детского Мира и ЦУМа, Андрей вскоре вышел на Тверскую. Здесь Москва уже не просто молодилась — она лоснилась, накачанная ботоксом шальных нефтяных денег. Здесь все было подчинено извращенной логике, когда необходимость превращается в роскошь, а роскошь — в необходимость.

Часы на Главпочтамте показывали без четверти двенадцать.

Неприятное чувство его отпустило, как только он нырнул в Брюсов переулок. Всего несколько шагов, и он снова в тихой, уютной Москве.

Чтобы оказаться возле дверей подъезда в оговоренное время, Андрей шел неспешно, и немного кругом ‑ через Большую Никитскую.

Домофон отозвался не сразу. Прошло не меньше минуты, когда, наконец, из него донеслось:

‑ Кто там?

‑ Виолетта Степановна, это Андрей.

‑ Как часы, проходи.

Поднявшись на нужный этаж, Андрей нажал на кнопку звонка. За дверью послышались неторопливые шаги. Дверь открылась. Виолетта Степановна выглядела именно так, как и обещала — подготовленной: безупречно уложенные волосы, в меру макияжа, удлиненный темно-зеленый кардиган поверх фисташковой блузки, свободные брюки классического силуэта и тот самый внимательный, все понимающий и чуть ироничный взгляд.

Виолетта Степановна бросила взгляд на легкую коробку с пирожными в его руке, а затем чуть ниже — на дорожную сумку.

— Уезжаешь? — в её голосе была лишь спокойная констатация факта с нотками сожаления. И только потом уголки её губ чуть дрогнули в полуулыбке: — Подсластить решил? Правильно, только так нужно женщине приносить неприятные новости. Проходи.

Андрей, оставив сумку и обувь в прихожей, прошел на кухню.

‑ Не торопишься? Чайку успеем испить? ‑ поинтересовалась хозяйка, входя следом за Андреем.

— Совершенно не тороплюсь, — ответил он, усаживаясь за стол. – У меня самолет только вечером.

Виолетта Степановна поставила чайник на плиту, а после опустилась на стул напротив Андрея.

‑ Уже закончил все свои дела?

Он кивнул. Некоторое время они молчали. Молчание тягостным не было, как молчание людей, присевших на дорожку. Вскоре тишину прервал свисток чайника, истерично возвестивший, что пора заваривать чай. Виолетта Степановна, вздохнув, встала и принялась колдовать над заваркой.

— А ведь мне посчастливилось таки познакомиться с соседом, — сообщил Андрей.

— А я знаю, — не оборачиваясь, ответила хозяйка. — Сначала я ему позвонила, чтобы он не удивлялся и не беспокоился, если ему взбредет блажь навестить свой второй дом, а там кто-то чужой на кухне хозяйничает. А потом Антон позвонил мне — с отчетом о вашем знакомстве.

Закончив сложные манипуляции с заваркой, она накрыла пузатый чайник полотенцем и вернулась к столу.

— Одобрил он тебя. Сказал, что ты человек.

Андрей не смог удержаться от улыбки:

— Вот как. Польщен. А он не говорил, почему так решил?

— Нет, — коротко бросила она, выкладывая на фарфоровую тарелку пирожные.

— Жаль.

— Почему? — Виолетта Степановна взглянула на гостя.

— Да так, просто захотелось узнать, почему он так решил.

— А ты не догадываешься?

— Теряюсь в догадках. Может быть потому, что просто сидел и внимательно слушал.

Виолетта Степановна поставила перед ним чашку с крепким, ароматным чаем и усмехнулась.

— Знаешь, однажды он притащил с раскопок тяжеленный каменный жернов девятого века — волок его на себе через полстраны, в электричках и на попутках, потому что «эти неучи не знают от чего отказываются». Так этот жернов до сих пор у него в прихожей стоит, он о него каждый раз ноги спотыкается, но выбросить никому не позволяет.

Она сделала небольшой глоток чая и посмотрела на Андрея:

— Знаешь, откуда у него эта ощетиненность? — она обхватила чашку ладонями. — Все думают, он просто старый сварливый ворчун. А мало кто помнит, как в девяностые он в одиночку держал оборону на раскопе под Новгородом, когда туда заявилась свора черных копателей, готовые срыть под корень древнее городище ради мифического золота.

Она помолчала, глядя в окно.

— И тогда он не стал писать жалобы или взывать к совести. Он просто за ящик водки нанял несколько отчаянных парней из местных, занял круговую оборону и открыто пообещал валить всех, кто на выстрел подойдет к капищу. Те отступили. Петр тогда ужасно за него боялся, отчитывал за самоуправство, а он только отмахивался: «Это с интеллигентами надо по-интеллигентному, а с нечистью... только злом, Петя, иначе нельзя. Оно другого языка не понимает».

Тут Андрей понял, что неправильно интерпретировал афоризм соседа. Ну, как — неправильно? Просто увидел в нем смысл, который старик изначально и не вкладывал. Он вовсе не стремился быть добрым. Никакой высокой поэзии. Он не просто допускал, что со злом борется злом, — он считал его единственно возможным рабочим инструментом.

— Так что, если он тебя одобрил, Андрей, — продолжила Виолетта Степановна, — значит, разглядел в тебе человека, способного наносить и держать удар.

‑ Не знаю, не знаю, может он и ошибся во мне – задумчиво сказал он. – Во всяком случае, в первом я точно не уверен.

— А это и не обязательно, — заметила она, чуть улыбнувшись своим мыслям. — Как-то муж сказал в разговоре с кем-то: умный всегда найдет выход из любого положения, а мудрый никогда в это положение не попадет.

Андрей улыбнулся. Конечно, раньше он уже слышал эту присказку, правда, в несколько иной интерпретации. Но только сейчас эта присказка стала для него актуальна.

Потом они молча пили вкусный чай и ели пирожные. Когда и то и другое закончилось, Андрей почувствовал, что пора закругляться.

‑ Виолетта Степановна, я ваш вечный должник. – Андрей достал ключи и положил их на стол. – Не знаю, чем я заслужил, но наша встреча для меня стала судьбоносной. Вы пустили меня в комнату своего мужа и я чувствовал себя в ней, как в своем гнезде. Вы познакомили меня с Любовь Леонидовной, которая очень помогла мне в деле, которое привело меня в Москву. Именно благодаря вам, я познакомился с Антоном … ‑ Андрей выжидательно посмотрел на хозяйку.

‑ Сергеевичем.

‑ С Антоном Сергеевичем, который сам того не ведая, помог мне с решением одной моей экзистенциальной проблемки. И наконец, вы сами, помогли мне сложить разрозненные кусочки в единую картину, и там где не было смысла, он вдруг появился.

Виолетта Степановна внимательно выслушала панегирик Андрея, приняв его слова без лишнего кокетства и фальшивого жеманства — так принимают только искреннюю благодарность люди старой закалки.

— Жаль, что ты так быстро уезжаешь, — мягко сказала она, — Я успела к тебе привыкнуть. Сейчас даже не знаю, как я смогу пустить в твой дом кого-нибудь еще.

Андрей понимающе кивнул, чувствуя, как у него возник, пусть маленький, но моральный долг, который неизвестно как и когда будет погашен.

‑ Я понимаю, что это никак не решает эту проблему, так как проблема совершенно в другом, но, ‑ он достал деньги, ‑ я прошу вас взять деньги еще за один месяц. Не отказывайтесь. Иначе я решу, что я вас, пусть и невольно, обидел, и эта мысль для меня невыносима.

Виолетта Степановна хитро улыбнулась:

‑ А я не буду кривляться и возьму, …как залог. А ты пообещаешь мне, если вновь окажешься в Москве, будешь жить только там.

‑ Вы золото, ‑ Андрей улыбнулся с облегчением. – Клятвенно вам это обещаю. И что-то мне подсказывает, что это обязательно произойдет.

— Ну, долгие проводы лишние печали, — Виолетта Степановна поднялась из-за стола, опершись ладонями о столешницу. — Ступай, самолеты не любят опозданий, а дороги нынче не предсказуемые.

Андрей встал. В прихожей он быстро обулся, подхватил дорожную сумку и обернулся на пороге. Виолетта Степановна стояла в полумраке коридора, скрестив руки на груди — всё такая же собранная и элегантная.

— Храни вас Господь, — сказал он и вышел.

***

Москва провожала Андрея ноябрьской непогодой. Он плотнее запахнул воротник пальто и быстрым шагом направился к центру. Небо давило на город, а ледяной ветер со снегом и дождем пробирал до костей. В такую погоду метро выглядело наилучшим решением.

Оставив позади небольшой сквер перед посольством, Андрей свернул в Леонтьевский переулок. Пройдя мимо приземистых, облупленных двух- и трехэтажных домов дореволюционной постройки, он вышел на Большой Гнездиковский.

По пути возвышался массивный силуэт дома номер десять. Андрей не раз бывал в этом знаменитом гнездиковском «тучерезе» — с его мрачноватыми, гулкими подъездами, бесконечными лабиринтами коридоров и крошечными квартирами-«клетушками» без кухонь. По замыслу архитектора, столичная богема и холостяки не должны были утруждать себя готовкой, что для нынешних жильцов оборачивалось сплошными неудобствами.

Выйдя на Тверскую, Андрей нырнул в спасительную полутьму подземного перехода — ту самую «трубу», длинную, гулкую бетонную кишку с неизменными сквозняками. Проскользнув сквозь суетливую толпу, он вскоре добрался до стеклянных дверей вестибюля метро.

Выйдя на станции «Аэропорт», он быстрым шагом двинулся в сторону Аэровокзала. Войдя внутрь здания, Андрей увидел, что огромные пространства бывших касс и залов ожидания превратились в настоящий рынок с рядами палаток и мини-павильонов — с одеждой, кожгалантереей, пиратскими DVD-дисками, книгами и всякой мелочью. Из каждого угла выглядывали будки экспресс-займов, где можно было без лишних вопросов перехватить денег, чтобы тут же их и потратить. Всё это было щедро сдобрено кричащей рекламой на баннерах. На фоне этого базара еще теплились одинокие кассы, где всё еще можно было выписать бумажный билет, но они выглядели как пришельцы из другой эпохи, зажатые между точек сомнительного общепита и лотков с носками.

Купив билет на ближайший автобус-экспресс до Шереметьево, Андрей, чтобы не мерзнуть на улице, некоторое время послонялся среди павильонов и лотков, но вскоре не выдержал и решил уже выйти на перрон, как вдруг на газетном развале ему на глаза попался «Коммерсант» на первой странице которого кричал заголовок: «В убийстве иезуитов обвинили бомжа». Андрей молча купил этот номер и, не разворачивая, сунул его в карман пальто — до нужного автобуса оставалось не более десяти минут, а читать на улице под моросящим дождем и ветром не хотелось.

Усевшись на свое место, он сразу развернул газету и принялся читать.

В материале статьи сообщалось, что сотрудники Московского уголовного розыска и следственного управления СКП РФ по Москве раскрыли резонансное убийство двух священников Ордена иезуитов — главы российского отделения Отто Месмера и священника Виктора Бетанкура, тела которых с черепно-мозговыми травмами были обнаружены в резиденции Общества Иисуса на Петровке.

По подозрению в совершении преступления 6 ноября 2008 года в Москве был задержан 38-летний уроженец Тверской области Михаил Орехов. Задержание произошло в районе Свиблово, где подозреваемый посещал местные увеселительные заведения.

Согласно приведенным данным следствия, Михаил Орехов ранее был трижды судим за грабежи и кражи, не имел постоянного места жительства и работы в Москве, фактически ведя бродяжнический образ жизни.

По версии правоохранительных органов, Орехов познакомился с Виктором Бетанкуром на улице и пришел к нему в гости. В квартире между ними возник конфликт на бытовой почве (в том числе после совместного распития спиртного), в ходе которого визитер нанес отцу Виктору одиннадцать ударов гантелей по голове. Когда позже в квартиру вернулся отец Отто, нападавший убил и его как нежелательного свидетеля, после чего забрал ценные вещи, деньги и скрылся.

В заметке указывалось, что после задержания подозреваемый дал признательные показания и подробно описал хронологию того вечера.

«Кто бы сомневался, — подумал Андрей. — А о том, что между убийствами прошло больше суток, это мелочи».

Больше его ничего в газете не интересовало, и он сунул ее в дорожную сумку.

***

Добравшись до аэропорта и пройдя предполетный контроль, он подошел к щелкающему табло, выяснил номер стоек регистрации своего рейса, после чего стал искать глазами нужные указатели.

Вокруг бурлила обычная аэропортовая жизнь: без остановки бубнил голос из динамиков, извещавший о начале и конце регистрации и о том, что приземлилось и что улетело. Во все стороны катили груженные чемоданами тележки и чемоданы на колесиках. И всё это звучало на фоне смешанного гула сотен голосов, звонкого смеха провожающих, шуршания плотных пакетов из Duty Free и обрывков фраз на разных языках, отражавшихся от высоких потолков терминала гулким эхом.

Часы над стойками регистрации показывали, что ждать придется несколько часов, и Андрей оглянулся в поисках того, что помогло бы ему скоротать это время.

Не найдя ничего достойного, он занял свободное кресло в зале ожидания и принялся разглядывать окружающих его людей.

Левее от него, у стены сидел холеный мужчина в расстегнутом пальто. Даже на неискушенный взгляд Андрея вещь выглядела дорого — из тех, что покупают, не глядя на ценники. Странно было видеть такого персонажа в таком месте: обычно люди его круга подъезжают к Аэровокзалу на пафосных машинах, а время до вылета коротают в VIP-зале. Ах да, на дворе же бушевал кризис. И правда, из обрывков его приглушенного разговора по телефону следовало, что его строительный холдинг сегодня утром лопнул. Значит, теперь было не до понтов.

Справа, в окружении чемоданов, перемотанных скотчем, сидело шумное семейство — муж, жена и двое детей примерно пяти и семи лет от роду. Разговаривали они с характерным оканьем; наверняка летели в отпуск. Печальное, с нотками недовольства лицо жены навевало мысли о возможном сокращении и полной неуместности этого ноябрьского отдыха, когда завтра, возможно, и вовсе нечего будет жрать. Мужчина, уже принявший на грудь грамм двести пятьдесят водки, в отличие от неё был преисполнен оптимизма:

— Надя, не куксись, отдохнем, оттопыримся, а там видно будет. — Видя, что этот аргумент не работает, он зашел с другого бока: — Ну ведь свезло же, мы эти путевки еще в августе взяли, по старому курсу. Глупо отказываться.

— Завязывай бухать, в самолет не пустят, — огрызнулась жена. Мужчина насупился: — Пойду покурю, — сказал он и оставил жену наедине со спорящими о чем-то детьми.

Мимо, с трудом толкая тележку с четырьмя огромными баулами, прошел… наверное, всё-таки экспат. Видимо, в услугах дорогого банковского консультанта в Москве больше не нуждались, и впереди его ждало возвращение на родину.

И тут, прямо напротив него, села молодая женщина с малышом лет трёх. Несмотря на то, что рядом были свободные места, ребенка она посадила себе на колени. Усталое выражение лица прибавляло ей лет десять. Первое, что бросалось в глаза, — это резкое различие в одежде её и ребенка.

Сама она была одета более чем скромно: в темно-коричневое пальто, к которому слово «мода» не подходило вовсе. На ногах — сапоги, сбитые носки которых, тщательно заретушированные обувным кремом, кричали о своем почтенном возрасте. Голову украшал простой фетровый берет. Одним словом — нужда, как есть.

А вот ребенок выглядел так, будто сошел со страниц журнала детской моды. С ног до головы он был одет в дорогие брендовые вещи. Андрея это поразило, и он уже начал выстраивать в уме возможные объяснения этому странному контрасту, как вдруг малыш повернулся, посмотрел прямо на него, и они встретились взглядами.

Андрей не ожидал от трехлетнего ребенка такого взгляда. Мало того, что у его несоразмерно больших глаз практически не было радужной оболочки — впервые он воочию увидел, что стоят за словами «черные глаза», — у них было такое выражение, что на мгновение Андрею показалось: этот крошечный мальчик смотрит ему прямо под кожу. Отстраненно так смотрит, изучающе. «Иезуит растет», — подумал он, усмехнувшись про себя. Но от этого долгого, пронизывающего взгляда все равно стало не по себе.

Но не к лицу солдату отводить глаза, и Андрей, отключив эмоции и сосредоточившись на внутренней молитве, продолжил смотреть в глаза малыша.

Непонятно, сколько бы эти гляделки продолжались, но вскоре мама встала и, продолжая держать мальчика на руках, ушла. Провожая их взглядом, Андрей поймал себя на мысли, что ему очень хотелось бы посмотреть на этого ребенка лет через двадцать. Вдруг вся эта инфернальность была лишь плодом его перегретого разума?

Чтобы снять странное и неоднозначное послевкусие от этого мимолетного столкновения, Андрей решил перекусить перед вылетом.

По дороге Андрей приметил вывеску «Теремка». То, что надо: нажористо и без излишеств и переплат за бессмысленный аэропортовский снобизм. В обширном меню его прельстил фирменный блин «Царский» — с красной рыбой и зеленью под сливочным соусом. И, естественно, горячий чай с мёдом.

Устроившись за свободным столиком в самом углу, подальше от снующих потоков пассажиров, он принялся за еду. Блин был невероятно вкусным и сытным. Всё-таки блины с начинкой — это вам не пицца.

Андрей вспомнил шутку о происхождении последней: мол, в средние века приехал итальянец в Россию, так впечатлился её блинами, что, вернувшись домой, решил осчастливить соотечественников новым блюдом. Но ничего путного не вышло — тесто получилось жестковатым и пресным. И чтобы хоть как-то реабилитироваться, он поверх своей лепёшки накидал всякой всячины и засыпал сыром. Так и родилось знаменитое итальянское блюдо.

Допивая чай, Андрей посматривал через панорамное окно на летное поле, по которому в свете прожекторов, размытом серым туманом, медленно рулили тяжёлые лайнеры. Он никак не мог для себя решить, что же ему милее — итальянское солнце или российская хмарь. Пушкин мечтал о первом. Хотя… он только мечтал, и еще неизвестно, как бы жил, если бы эта мечта сбылась. Но Андрею почему-то казалось, что Александр Сергеевич вряд ли бы расстроился.

Правда, Виолетты Степановны под итальянским солнцем не произрастают.

Когда Андрей относил поднос к фирменной мусорке, как раз объявили о начале регистрации на его рейс. Москва становилась прошлым.

Глава X. Снова Рим

Прилетев в Киев глубоким вечером в промозглом ноябрьском воздухе 2008 года, Андрей решил лететь сразу в Рим. Поначалу у него была идея заскочить в Мюнхен, но он понял, что, по сути, ему нечего было сказать ни брату отца Отто, ни его матери.

Подойдя к окошку информации, он выяснил, что ближайший рейс завтра утром, в семь сорок пять. Места были, но цена за срочность кусалась.

Оглядевшись в поисках обменника, он быстро нашёл его неподалёку — крошечное окошко банка работало круглосуточно. Наверняка курс был заведомо грабительский, но выбора всё равно не было. Андрей всунул в окошко триста пятьдесят евро и с саркастической усмешкой наблюдал, как капитал в очередной раз наживается на чужой безвыходности.

Получив распечатку электронного билета, Андрей прикинул оставшееся время. До вылета оставалось чуть больше девяти часов. Шляться по ночному Борисполю в поисках ночлега не было никакого резона. Оставалось только провести эту ночь здесь, в терминале. Устроившись в полупустом зале ожидания на жестком кресле и плотнее запахнув воротник, Андрей закрыл глаза и под монотонный гул уборочных машин задремал.

Ночь выдалась спокойной, но навевающей тоску. Терминал потихоньку затихал: рейсы прекращались, магазины duty-free и киоски закрывались, погасла часть света. Томительное ожидание утреннего рейса проходило под звук шагов редких уборщиц, скрип пластиковых кресел под товарищами по несчастью, застрявшими в этом безвременье, и назойливого жужжания автоматов с растворимым кофе.

***

Когда самолет оторвался от взлетной полосы, Андрей вновь погрузился в размышления.

Вопрос не в том, что истинней: церковь-страдалица — гонимая, терпящая скорби, несущая свой крест в падшем мире, церковь мучеников, юродивых и тех, в ком фонтанирует боль человечества, — или церковь-победительница: небесная, торжествующая, пребывающая во славе Божьей после победы над смертью и грехом. Каждому свое.

К вящей славе Божией. Это очень по-человечески. Особенно если считаешь, что отблеск этой славы падает и на тебя тоже.

Но нужна ли самому Господу эта слава? Не похоже, чтобы Иисус думал о ней, когда шел на Голгофу. Евангелие напрямую говорит: учение Христа — это учение страдания. И тут возникает прагматичный вопрос: а кому это нужно?

Уж точно не законопослушному обывателю. Ему церковь нужна надежная, величественная и в своем величии великодушно прощающая все его грешки. И всегда приятней, не вдаваясь во всякие сложные моральные и этические заморочки, просто ощущать себя на стороне победителя. Это при допущении, что ему вообще это надо. В нынешнее время обыватель вообще может обходиться без любой церкви.

А кому тогда нужна церковь-мученица? Сирым и убогим? Зачем? Чем она может им помочь? Утешением? Может быть. Но утешение — слабый стимул для сирых и убогих перестать быть сирыми и убогими. Вернее, никакой не стимул. Надеждой на справедливость? Хотя бы посмертную… Да, это аргумент. Но тоже какой-то хлипкий. Человек о посмертном бытии думает не часто. И его больше волнует страх собственной смерти, чем воздаяние тем, кто его обидел.

Зато такая церковь очень удобна всякого рода кесарям, чтобы сирые и убогие смирились со своей сиростью и убогостью. Сегодня делать из этого тезиса обвинение церкви — излюбленный интеллектуальный мейнстрим.

Но всем этим «вольнодумцам» невдомёк, что именно церковь страдания, в отличие от церкви торжествующей, отказывается допускать зло как приемлемое средство достижения добра. Она принимает на себя последствия существования в мире, где зло — наиболее эффективная жизненная стратегия, и призывает не отвечать на него злом же. А вот церковь-победительница постоянно балансирует на острие, рискуя органично перенять логику зла. Ведь если добро — с кулаками, то чем оно, в конечном счете, отличается от зла? За историческими примерами далеко ходить не надо. Достаточно вспомнить Альбигойские войны.

И всё же... представим себе Общество на пике его влияния в XVII–XVIII веках. Мог ли кто-то в те времена помыслить поднять руку на регионального настоятеля Ордена? Вот уж вряд ли. Но тогда всё держалось на страхе и неотвратимости жестокой расплаты. На страхе и жестокости … К вящей славе Божией? Да! Ибо: «Верую, потому что абсурдно».

Парадокс истории в том, что почти абсолютная земная власть Ордена породила недоверие, перешедшее в ненависть, и, в итоге, приведшее к его упразднению.

И тогда максима старика заиграет новыми красками: это не борьба в обычном понимании. Это значительно тоньше и тяжелее. Это вам не мечом махать, стоя по колено в крови и трупах поверженных врагов. Это Голгофа, где победа достигается не мечом, а абсолютной беззащитностью перед лицом зла.

Только вот... избавляет ли смирение от гордыни? А от глупости? А от фанатизма? Риторические вопросы. Очевидно же — нет. И вот опять ‑ распутье. Тогда получается, что и церковь-страдалица не дает надежной защиты от внутреннего распада.

К тому же она не дает ответа на простенький такой вопрос: а зачем поддерживать существование мира, где правит Князь мира сего? Зачем Творцу всё это?

И тут Андрей неожиданно вспомнил читанную им еще в детстве фантастическую книжку о том, как советские астронавты, потерпев аварию, оказались на обитаемой планете. Книжка так себе, без претензий, но финал заставляет задуматься.

На той планете когда-то давно силами ученых был создан настоящий рай, каким его видел обычный человек: прекрасный климат, вкусная еда, всесторонняя безопасность. Но что увидели астронавты? Человекоподобных приматов без единой мысли в глазах. Такого коммунисты допустить не могли и, оставив установки, выдающие еду, отключили климатические системы.

И сразу же началась движуха. Кто-то скулил и дрожал, а кто-то принялся мастерить себе гнездо. А ведь пока не стало плохо, все просто счастливо жрали, совокуплялись, на солнышке грелись... Да и счастливо ли? Счастье, это функция разума. Но всегда ли страдание порождает разум?

А может, Творцу просто надоело наблюдать за праздношатающимися, беззаботными Адамом и Евой. И он подослал Искуссителя, а потом бац ‑ получите, распишитесь: «...умножу скорбь твою... В поте лица твоего...». Как-то очень круто для Всеблагого? И за что? Значит, это Его Замысел. Зачем Ему счастливые идиоты? Он наверняка знает, а мне было бы скучно.

Хотя… плоды-то были с Древа познания Добра и Зла… и что? Привет, Лао? Вот казалось бы, где Кура, а где твой дом? А вывод один и тот же: невозможно познать природу добра без погружения в природу зла.

И что получается? А получается, что: В начале было Слово. И Слово было у Бога. И Слово было — плохо. И — если Бог всеблаг, — это хорошо.

И тогда церковь Христа следует называть не Церковью Страдания, а Церковью Преодоления? Преодоление плохого.

А потом пришло еще одно озарение: если начинаешь считать себя достаточно умным, чтобы безошибочно отличать добро от зла, ты уже сделал первый шаг к тому, чтобы начать оправдывать собственное зло божественным добром.

Мультик такой был, назывался он вроде «Мальчик и дракон»? Там совсем не детская идея была: если ты золото побежденного дракона начинаешь считать своим, то неизбежно сам становишься драконом. Мальчик, победивший дракона, не стал драконом только потому, что он мальчик. «…и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное». А взрослый рыцарь на его месте, уж точно знал бы, как потратить сокровища на свои благие дела.

И какой вывод для меня лично? Да банальный до пошлости — делай, что должен, но не умножай зла. Я стал иезуитом, потому что такова была моя воля. Я остаюсь иезуитом, потому что для меня нет лучшего места, чтобы попытаться научиться понимать, какое добро не является волей Бога.

В этот момент Андрей испытал успокоение. Он знал, что это временно, но сейчас, по крайней мере, он знал, что и как он скажет Его Высокопреподобию.

***

Кабинет Генерала встретил Андрея отчетливым запахом хороших кубинских сигар. А он сам переживал по поводу собственной трубки, считая её потаканием слабости. Хотя… то, что дозволено Юпитеру, быку не пристало. При этом высокие темные сводчатые потолки давили на психику не меньше, чем строгий портрет Игнатия Лойолы в темной раме на стене.

Плотные бархатные портьеры глубокого бордового цвета почти полностью отсекали свет заходящего солнца, оставляя лишь самую малость, которая в сочетании со светом тяжелой латунной лампы с плафоном из матового янтарного стекла придавала фигуре Генерала, сидевшего за массивным столом из мореного дуба, неестественную объемность.

Теплый, сгущающийся к краям луч от лампы, выхватывал из полумрака идеальный порядок: стопку папок с документами, тяжелую мраморную чернильницу с пресс-папье и массивную пепельницу из темного стекла, которая стояла здесь явно не для декора.

Тишину комнаты нарушало вязкое тиканье старинных напольных часов — казалось, они отсчитывали не секунды, а эпохи.

Когда скрипнула дверь, Генерал не оторвал взгляда от бумаг, погруженный в их изучение. Лишь дверь захлопнулась и молодой иезуит замер на пороге, он взмахнул кистью — коротко, едва заметно, приглашая ближе, — а затем, не отрывая взгляда от записей, тем же скупым кивком указал на кресло напротив своего стола.

Андрей на секунду засомневался, приличествует ли ему садиться в присутствии самого высокопоставленного лица в Обществе, но решил подчиниться, так как это был жест не гостеприимства, а приказа, замаскированного под вежливость. Подчиняясь, Андрей сделал несколько шагов и опустился на край стула.

— Итак, брат мой. Давайте послушаем, что из узнанного вами заслуживает того, чтобы о нем говорить. — сухо произнес Генерал.

‑ Если говорить коротко, — подбирая слова, медленно начал Андрей, — то итог моего задания можно сформулировать в трех вопросах и трех ответах.

Андрей сделал небольшую паузу, ожидая реакции. Генерал лишь слегка качнул головой:

— Я слушаю вас, брат мой.

— Итак, — продолжил Андрей. — Вопрос первый: можно ли было предотвратить это убийство? Ответ однозначный — нет. Вопрос второй: можно ли было не допустить обстоятельств, приведших к убийству? Ответ столь же однозначный — да. Вопрос третий: этично ли было не допущение этих обстоятельств? … Если честно – я не знаю.

Генерал медленно отодвинул бумаги в сторону и, переплетя пальцы на столе, внимательно посмотрел.

— Ответ на третий вопрос интересный, — задумчиво произнес он. — Интересный, но коварный. Давайте с него и начнем. Итак, почему вы не знаете?

Андрей чуть помедлил, собираясь с мыслями, и затем уверенно произнес:

‑ Потому что оптика различения духов не дает однозначного ответа. У меня получалось, что люди, руководствуясь исключительно светлыми побуждениями, которые принято относить к проявлениям доброго Духа, запустили цепь событий, которые привели к трагедии.

Генерал несколько секунд молча смотрел на него. В паузе отчетливо чувствовалось, как он тщательно взвешивает услышанное.

‑ Да, сейчас я вижу, что, не разобравшись с обстоятельствами, предметно обсуждать вашу этическую проблему невозможно. Давайте по порядку. Вернемся к первому вопросу. Как он звучал?

‑ Можно ли было предотвратить это убийство? – напомнил Андрей.

‑ Я вас внимательно слушаю.

Все покатилось по намеченному руслу.

— Отправной точкой трагедии стало желание Патриарха Русской Православной Церкви прекратить разграбление и вывоз за границу церковных ценностей, которое обрело катастрофические размеры. И он подозревал, что в этом замешана часть высокопоставленного церковного клира. Но только подозревал. Доказательств, позволяющих ему обоснованно пристыдить злоумышленников, у него не было. Следующее действующее лицо – приглашенный преподаватель института Святого Фомы, у которого есть возможность личного контакта с Патриархом, в обход бюрократических процедур. Кроме того, озабоченность Патриарха касалась и его лично, так как сфера его научных интересов – православная иконопись. Он на свой страх и риск решил помочь Патриарху с поиском доказательств причастности клира РПЦ к преступным схемам. Для этого он обратился к отцу Отто, с просьбой задействовать ресурсы Общества. Отец Отто мог ответить обоснованным отказом, но ему была предложена личная благодарность Патриарха, которая могла бы существенно облегчить деятельность руководимой им миссии, и ради дружеских отношений с просителем он откликнулся.

Андрей замолчал, понимая, что наступил самый опасный момент доклада. На его стороне были только слова людей и его умозаключения и если он ошибается, в Обществе ему делать нечего.

‑ Следуя правилам, принятым в нашем Обществе, он обратился к своему непосредственному руководителю...

Андрей глубоко вдохнул и на выдохе произнес:

— То есть — к вам, Ваше Высокопреподобие.

Генерал откинулся на спинку кресла.

— Ко мне? — в вопросе Генерала не было ни тени растерянности.

Андрей замер, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Он понял, что, скорее всего, попал точно в яблочко — если только у Генерала в этот момент не созрела какая-нибудь изощренная иезуитская идея, способная перевернуть всю его логику с ног на голову.

‑ Продолжайте – приказал Генерал бесцветным голосом.

‑ Ради очевидных преференций для Общества в таком неоднозначном регионе, как Россия, поиск требуемых доказательств был санкционирован.

Генерал выдержал паузу. Затем он встал, подошел к окну и раздвинул шторы. В кабинет хлынул поток дневного света.

— Вы хотите сказать, брат мой, — произнес он тихо, без тени угрозы или раздражения – но напряжение отчетливо слышалось, — что орденский порядок и дисциплина, которые мы выстраиваем столетиями, в этот раз не сработал?

— Ни в коей мере, — спокойно прозвучал голос Андрея. — Эти правила доказывали свою эффективность с момента возникновения Общества. Проблема не в них. С ними или без них, гибель отцов всё равно была неизбежна. Только это была бы уже не мученическая смерть, а расплата за самонадеянность.

Генерал медленно повернулся к столу, но садиться не спешил.

— Мученическая смерть... — повторил он тихо, словно пробуя эти два слова на вкус. — Это тяжелая ноша для тех, кто отправляет на неё людей, брат мой. Вы говорите о неизбежности гибели. Значит ли это, что те, кто поднял руку на священников, действовали не в порыве ярости, а исполняли чей-то холодный расчет?

Андрей почувствовал себя уверенней. Судя по всему, в главном он не ошибся, а значит, всё остальное — даже если в его выводах таилась доля домыслов — уже не имело решающего значения.

— В том, что это была четко спланированная операция, исполненная по лекалам спецслужб, я могу поручиться. Поэтому выяснение имен я счел бессмысленным и крайне опасным.

Генерал кивнул, признавая разумность такого решения, и, наконец, опустился в кресло.

— Спецслужбы? … Каким боком к этой церковной истории с контрабандой спецслужбы?

— Региональная специфика, Ваше Высокопреподобие. То, что было сочтено локальной внутрицерковной проблемой, на поверку оказалось метастазами в куда более широком контексте.

В кабинете повисла тяжелая пауза. На секунду в глазах Генерала промелькнула тень досады — реакция шахматиста, прозевавшего детский мат.

— Спасибо, брат Андрэ, — голос Генерала обрел привычную сухость. — А теперь давайте перейдем ко второму вопросу.

Андрей повторил:

— Можно ли было избежать трагедии? Да, можно...

То, что самое простое и очевидное решение — вообще не впутываться в эту историю, Андрей предпочесть не озвучивать. Отказаться от столь перспективной операции и упустить шанс записать в свой актив личную благодарность Патриарха мог только идиот.

— Есть три момента, которые могли бы помочь избежать непоправимого. Первое: передавать документы следовало не на открытой конференции, где факт встречи мог заметить кто угодно, а исключительно в закрытом контуре — например, в этом кабинете. Второе: если дипломатические каналы по каким-то веским причинам были неприемлемы, в качестве курьера должен был выступить надежный светский человек, никак не связанный с Обществом. Третье: если бы отец Отто нарушил внутренний протокол и не стал следовать букве «ничего не предпринимать до его возвращения», а сразу после исчезновения отца Виктора забил тревогу вплоть до обращения к властям — по крайней мере, сам отец Отто остался бы жив. Хотя отца Виктора это, увы, уже не спасло бы.

Андрей умолк, взвешивая, стоит ли озвучивать то, что может задеть Генерала. И всё же решил, что стоит:

‑ Есть одно обстоятельство, которое следовало учитывать еще на начальном этапе планирования ‑ Патриарх Алексий, стар и болен. Его жизненный путь близок к финалу и не факт, что новый Патриарх взял бы на себя его моральные обязательства, скорее наоборот.

— Почему? Разве он не будет заинтересован в том, чтобы очистить свою церковь от скверны?

— Я не уверен в этом. Более того, я не исключаю, что имя следующего Патриарха фигурирует в тех самых документах, из-за которых погибли отцы Виктор и Отто.

Генерал строго взглянул на Андрея

— Вы видели эти бумаги?

— Нет. Это только логический вывод. Отдать приказ на устранение руководителей регионального отделения Общества Иисуса и обеспечить при этом стопроцентное прикрытие со стороны органов внутренних дел — это уровень, близкий к Директору ФСБ. Клирик, имеющий прямой выход на руководство спецслужб такого ранга, вряд ли остановится на полпути в карьерном росте.

Генерал качнулся в кресле:

— Ну что же, я весьма доволен вами, брат Андрэ.

Андрей благодарно склонил голову. Тяжелое напряжение последних минут отпустило. Не только его, но, как казалось, и Генерала. С интонацией университетского наставника он поинтересовался:

‑ А как ваши успехи в обучении? Вы вроде бы в следующем году заканчиваете лицианат. Вы уже знаете тему своей дипломной работы?

Андрей уже знал ответ:

— Я бы хотел досконально разобраться с той исключительной свободой, которую обрел князь Гагарин, препочтя Общество Иисуса блестящей светской карьере. И главное — с тем, как эта его свобода отзывается в наших делах сегодня.

— Похвально. Давайте назовем тему так: «Conscientia et Obedientia: Проблема духовной автономии и личной свободы члена Общества Иисуса на примере интеллектуального наследия князя И. С. Гагарина», — Генерал искренне улыбнулся. — Изучая ту старую историю, вы коснетесь главного нерва нашего Общества, брат Андрэ. Я буду следить за вашими успехами. Ступайте с миром… и с моим благословением.

Андрей ответил коротким поклоном, в котором не было ни малейшего намека на раболепие — лишь осознанное принятие субординации. Уже подойдя к двери, обернулся и сказал:

‑ Ваше высокопреподобие, позвольте мне проявить неслыханную в этом кабинете дерзость, но мне кажется, что я должен это сказать.

Генерал с недоумением посмотрел на него:

‑ Обычно я сказал бы нет, но для вас я сделаю исключение, рискните.

‑ Ваше высокопреподобие, суд по этому делу будет откровенным фарсом. Я полагаю, что для Общества будет полезно, не акцентировать на этом внимание. Это делу не поможет, а миссию в России очень осложнит. И извините меня, что я взялся судить о том, что мне не по рангу.

‑ Да, это действительно не по вашему рангу ‑ строго сказал Генерал, ‑ но я вас прощаю.

***

Андрей открыл дверь своей комнаты, переступил порог и замер. Запах тут стал другим. Теперь здесь пахло ветром. Андрей подошел к окну и вдохнул этот ветер полной грудью. Затем он подошел к кровати, лег, закрыл глаза и неожиданно улыбнулся. Улыбнулся, как человек, уставший от хорошо проделанной работы.

Эпилог

Журнал Московской Патриархии

Москва. 5 ноября 2008 года

По завершении Первосвятительских трудов и совершения праздничных богослужений в дни празднования Казанской иконы Божией Матери, Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II отбыл в Испанию с кратким пастырским визитом для ознакомления с работой приходов Корсунской епархии и для отдыха.

«КоммерсантЪ»

№214 от 26 ноября 2008 г.

Как стало известно «Ъ» Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II был экстренно доставлен из Испании в Германию. По данным «Ъ» во время частного отдыха на иберийском побережье у 79-ти летнего Предстоятеля РПЦ резко ухудшилось самочувствие. В обстановке строгой секретности спецборт доставил Его Святейшество в Мюнхен, где он был госпитализирован в одну из специализированных кардиологических клиник. В Московской Патриархии факт госпитализации напрямую не подтверждают, заявляя лишь о «плановых консультациях».

Собеседники «Ъ» подтверждают, что состояние Алексия II удалось быстро стабилизировать.

«Вестник» Германской епархии РПЗЦ

30 ноября 2008 г.

30 ноября 2008 года, в день памяти святителя Григория, епископа Неокесарийского, Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий II посетил Кафедральный собор Русской Православной Церкви Заграницей во имя святых Новомученников и Исповедников Российских в Мюнхене.

Владыку-Предстоятеля встречали архиепископ Берлино-Германский и Великобританский Марк, духовенство и многочисленные верующие.

В Кафедральном соборе Святейший Патриарх Алексий II совершил Божественную литургию.

После богослужения в трапезном зале состоялся официальный прием, на котором выступили представители Католической и Евангелическо-лютеранской Церквей Мюнхена и Верхней Баварии.

РИА Новости

Москва 5 декабря 2008 года

Патриарх Алексий Второй, 18 лет возглавлявший Русскую Православную Церковь, скончался на 80-м году жизни, подтвердил РИА Новости представитель пресс-службы Московской патриархии.

Святейший Патриарх возвратился в Москву 1 декабря после поездки в Германию. По словам представителей Московской Патриархии, после возвращения Святейший Патриарх чувствовал себя удовлетворительно и продолжал исполнять свои обязанности. Однако 4 декабря состояние Патриарха резко ухудшилось.

Алексий II скончался 5 декабря в своей резиденции в Переделкино.

Тело Патриарха было найдено утром, когда он не вышел к завтраку. Дверь в его личные покои и ванную комнату была заперта изнутри, охране пришлось взламывать замок.

Позже в церковных и околоцерковных кругах (в частности, со слов диакона Андрея Кураева) распространились подробности о том, что Патриарху стало плохо в ванной комнате. Падая, пожилой человек получил сильную травму головы (удар о твердый предмет/угол), что привело к обильной кровопотере. Из-за того, что дверь была заблокирована изнутри, помощь вовремя не подоспела.

Официальное сообщение Российского региона Общества Иисуса после вердикта и приговора Михаилу Орехову.

28 августа 2009 года

Потерпевшая сторона благодарна участникам судебного процесса.

Суд проходил в серьезной деловой обстановке, дал возможность сторонам обвинения и защиты высказать свои мнения, задать вопросы, представить доказательства.

Противоречивым версиям подсудимого относительно обстоятельств убийства священника Виктора Бетанкура дана надлежащая оценка – Михаил Орехов признан присяжными не заслуживающим снисхождения.

В то же время признание присяжными недоказанности факта лишения жизни священника Отто Месмера при указанных следствием обстоятельствах предполагает недостаточность раскрытия преступления.

КО ВСЕМУ СООБЩЕСТВУ

О послушании и апостольском различении

Дорогие отцы и братья!

Мир Христов!

XXXV Генеральная конгрегация вновь напомнила нам о необходимости идти туда, где наша миссия встречается с новыми границами и новыми вызовами. Это требует от нас не только щедрости и готовности быть посланными, но также способности внимательно смотреть на реальность и различать волю Божию в обстоятельствах, которых мы не выбирали.

Послушание и реальность

Послушание составляет самую глубокую часть нашего образа жизни. Оно объединяет нас в одно апостольское тело и делает возможной нашу универсальную миссию. Но послушание никогда не означало отказа от разума и ответственности.

Тот, кто послан, принимает миссию не как исполнитель заранее составленного плана, освобожденный видеть и понимать происходящее. Напротив, оказавшись в конкретной ситуации, он может увидеть то, чего не мог видеть тот, кто его посылал.

В таких случаях верность первоначальному решению не может состоять просто в его механическом исполнении.

Когда обстоятельства, на которых основывалось решение, существенно изменились, мы призваны к новому различению.

Это не уменьшает значения послушания. Напротив, оно требует более глубокого послушания – не букве распоряжения, но реальной цели миссии, ради которой это распоряжение было дано.

Ответственность того, кто послан

Мы должны избегать двух противоположных опасностей.

Первая – своеволие, когда человек принимает собственное мнение за достаточное основание для того, чтобы отказаться от общего пути.

Вторая – стремиться укрыться за полученным распоряжением, когда реальность уже требует от нас другого ответа.

Иезуит не может сказать: «Я не отвечаю за последствия, потому что лишь исполнял приказ». Получивший миссию, остается ответственным за то, что видит, знает и понимает. Он должен сообщить об изменившихся обстоятельствах, предложить их к новому различению и, при необходимости, действовать благоразумно и свободно, оставаясь готовым отвечать перед Обществом.

Доверие

Это возможно лишь при взаимном доверии. Настоятель должен доверять посланному, а посланный – иметь мужество говорить правду, даже если она ставит под вопрос прежнее решение. Мы не служим правилам: правила служат миссии.

История Общества учит нас уважать прошлое, но также искать волю Божию в новых обстоятельствах. Святой Игнатий оставил нам не готовые ответы, а путь различения.

В заключение.

Миссия требует людей одновременно и послушных и свободных: свободных от страха, перекладывания ответственности, и стремления к безопасности.

Новое различение может подтвердить прежнее решение или потребовать его изменить. В обоих случаях целью остается более верное служение Господу и Его Церкви.

Пусть Господь даст нам мудрость видеть реальность, смирение вновь обращаться к различению и мужество отвечать за доверенное нам.