К вопросу о водных ресурсах средней полосы

Глава 1

Руки дрожали так сильно, что открыть молнию на сумочке не получалось почти минуту. Язычок соскальзывал, вырывался, выкручивался, а когда наконец поддался, острые зубцы хищно чиркнули по пальцам. Оксана закусила губу, чтобы не завопить не перепугать дочку, не от боли даже, от чудовищного, душащего страха. Только уступи — и заорешь в голос, не удержишься, а потом за криком рванут слезы, захлебнешься в отчаянии и будешь реветь, пока не лопнет голова. Напугаешь зря малышку, потеряешь силы и время, которых и так в обрез…

Оксана подняла ладонь к глазам. Содранная кожа отошла белой стружкой, ссадина наливалась кровью. Кто-то говорил, что физическая боль перебивает душевную, отвлекает, заставляет заземлиться. Полная хрень это была! Страх отступил на миг, пока глаза смотрели на пораненный палец, а потом нахлынул с новой силой, замораживая все внутри.

Она отбросила сумочку, не помня, зачем вообще ее схватила. Бездумно дернула рукав куртки, висевшей на вешалке. Заметалась взглядом по коридору, ловя в фокус знакомые предметы один за другим. Что брать с собой? Что им понадобится обязательно? Вещи, документы... Какая будет погода? Куда Жанна, приходящая домработница, убрала Полинкину обувь? Она опять перепутала ящики. Теперь придется долго и муторно искать летние босоножки, из которых дочка, наверное, уже выросла.

Боже, о чем Оксана вообще думала? Мысли прыгали с пятого на десятое, никак не желая остановиться на чем-то одном, ныряли в никуда и снова начинали бешеный хоровод по кругу. Как будто она напилась в хлам, как когда-то давно, еще в студенческие годы, и ловила самолетики, сидя в холле темной, пустой и удивительно огромной квартиры. Оксана замерла, прикрыла глаза и прижалась лбом к закрытой двери в детскую. Ладони прилипли к створке. Одно только было ясно наверняка: им надо было исчезнуть. Сейчас. Немедленно. Собраться и скакать как сумасшедшим зайцам, не оглядываясь — без остановки. Завтра будет уже слишком поздно.

Несколько секунд она слушала, как бьется сердце в груди — быстро и оглушительно громко, будто сосед сверху играл в мяч тяжеленной гирей. Потом, как учил психолог, начала медленно и глубоко дышать: вдох через нос — пауза — длинный выдох. И так десять раз. От приступов тревожности это никогда не помогало, хотя она и врала, улыбаясь, что научилась справляться с паникой. А сейчас — надо же! — сработало. Ужас никуда не ушел: он поселился глубоко внутри, впился в ее ребра клешнями, как краб, но в голове чуть прояснилось.

Гладкая деревянная доска под пальцами, тишина в квартире, дождь за окном. За окном — это была данность, непреложность, именно это существовало. То, что металось обезумевшим черным комком в ее голове, данностью пока еще не было. Пока не случилось, не обрело формы, не застыло, выгравированное в ткани реальности самым безжалостным из грамматических времен, прошедшим, — все еще можно поправить, изменить и сгладить.

Взгляд мельком упал на табло электронных часов на кухне: было начало двенадцатого. Всего-то! В девять тридцать Полинка, как и всегда, заснула после дежурной вечерней сказки. А она сама зашла в кабинет Олега через десять минут. Вышла оттуда спустя час. Одного часа достаточно, оказывается, чтобы разрушить вселенную, перечеркнуть целую жизнь и заставить успешную, уверенную в себе женщину превратиться в загнанного маленького зверька.

Конечно, все давно уже было не так радужно, как ей нравилось себе представлять, но до сегодняшнего вечера Оксана могла хотя бы делать вид, что не замечала того или другого, как маленькие трещинки на потолке, которые появлялись постоянно в этом старом питерском доме, сколько бы денег Олег ни вкладывал в реставрацию. Могла притворяться, что это всего лишь элемент декора, что так и должно быть. Может быть, и дальше вышло бы, если бы не бесстрастный глазок камеры, который она заметила просто чудом. Оксана редко заходила в кабинет мужа, но голову на отсечение дала бы, что никаких камер раньше там не водилось.

Зачем Олег поставил их? В чем-то подозревал ее? Или кого-то другого? Чего боялся, кого ловил?

Сейчас это было не важно.

Оксана прислушалась: за дверью детской стояла мирная тишина. Разогнувшись, она медленно отошла от двери, прокралась по коридору обратно, к своей комнате. Не включая света, прошла до окна, встала рядом и чуть приоткрыла штору.

Ночь казалась густо-синей. Черный от дождя асфальт в переулке мерцал отсветами рекламы, падающими с билборда на проспекте. Там пролетали машины, желтые пятна от фонарей бликовали и рассыпались веером искр, взлетая с водой из-под колес. Жизнь в городе на больших улицах никогда толком не затихала. Но стоило сделать пару шагов в сторону, в такой вот переулок, — и весь этот безопасный свет, шум моторов, витрины, горящие даже ночью, начинали казаться чужими и чуждыми. Увидеть их можно только так: встав у окна, глядя вбок и отодвинув штору, как сейчас смотрела она. Смотрела, как из нескончаемого черного тоннеля, не мечтая уже выбраться к свету.

Темнота между высокими домами, в которых не горело ни одного окна, затягивала, засасывала — вязкая и липкая, как болото.

Дождь вдруг застучал по подоконнику мелкой дробью, несколько крупных капель глухо шлепнулись в стекло, и она отшатнулась, как будто те могли разбить окно и с размаху ударить по глазам. Чертовы нервы…

Она рванула плотную штору, как плотную крышку коробки захлопнула. Ливень заколотил по железу, ночь дернула ткань резким порывом ветра, ударившим в приоткрытую створку, — и рассмеялась: пьяно, гнусно, с привизгиванием, захлебываясь. Оксану передернуло, она схватилась за спинку стула и только через пару секунд выдохнула, опуская плечи. Ночь смеется, надо же, надумала она себе… Просто под окнами топала зигзагами от стены к стене подгулявшая парочка.

В комнате было сумеречно, из-за приоткрытой двери на пол и стену падал свет из коридора, приглушенный, как будто пыльный. Захотелось вдруг шарахнуть кулаком в стену, завизжать в голос — они тут как в клетке заперты! Ни убежать, ни спртаться, ни скрыться. Это только кажется, что Питер большой, а на самом деле мир до истерики тесен. Их найдут на любой улице, в любом магазине, торгушнике, отеле.

Все тело вдруг пробрало мелкой противной дрожью. Нет, так не пойдет. Так ничего не решишь и ничего дельного не придумаешь. Спать она точно не смогла бы, но время подумать есть, надо им пользоваться.

Подойдя к столу, Оксана сгребла блокнот и ручку, отключила от зарядки телефон и так же, на цыпочках, по ненавистному длинному коридору прошмыгнула мимо детской в кухню. Машинально закрыла за собой дверь, постояла оглядываясь. Все на своих местах, чистое, аккуратно прибранное и готовое к новому дню. Почему-то включить чайник, взять чашку и налить чая на миг показалось кощунством, но Оксана решительно пнула призрак материнского воспитания так, что тот отлетел в темный угол. Она давно уже сама мама и может есть и пить, когда ей захочется, даже если за каждый кусок и глоток, сделанный после шести часов, до сих пор было мучительно стыдно.

Кипяток полился в чашку — ее любимую, большую, гладкую, тяжелую, цвета нежнейшей мяты. Горячий пар свернулся на миг лепестком прекрасного цветка и тут же исчез. Но запах свежезаваренного чая остался, защекотал ноздри приятным и привычным — все как всегда, все хорошо. Ощущение было обманчивым, но таким приятным, что хотелось в нем и остаться. Съесть свой незаконный бутерброд с сыром, почистить зубы и забраться, как обычно, в пустую, но такую мягкую постель.

Взгляд замер на экране смартфона. Мама. В этот час Анжелика Георгиевна, главный консультант большого косметического магазина, уже видит сладкие сны и звонку дочери совсем не обрадуется, но рука сама потянулась к кнопке быстрого набора.

— Ксюша? — недовольный заспанный голос раздался в динамике очень не сразу, и внутри Оксаны все замерло, а не расслабилось. — Ты чего в такое время? Обалдела совсем?..

— Мам, я… — по горлу прокатился сухой глоток.

— Ну ты-то спишь до обеда... Что стряслось, говори.

Секунды молчания казались непомерно длинными и тяжелыми. «Я в беде, мам», — так и вертелось на кончике языка, кололо нёбо, обжигало губы. Оксана судорожно выдохнула:

— Мы с Полинкой уезжаем завтра.

Она старалась говорить как можно беззаботней, хотя чувствовала, что голос предательски срывается. Впрочем, мама этого не заметит, скорее всего, в кои-то веки можно этому порадоваться.

— Поздравляю, — тон матери стал ледяным, как Балтийское море, которое она так любила. — Ты бы в три часа ночи позвонила, чтобы сообщить мне радостную новость. Хорошей поездки.

Телефон коротко булькнул, смолкая. Оксана уставилась в пространство, провела ладонью вверх по руке и тут же выматерилась в сердцах: рукавом халата задела полупустую кружку и та, жалобно задребезжав, раскололась о дорогую итальянскую плитку, залив кафель остатками чая.

Как всегда. Неуклюжая, бесполезная, никчемная! Слезы потекли сами собой, как будто что-то порвалось внутри и те самые потоки, которые Оксана отчаянно хотела сдержать, просто хлынули наружу, сметая все на пути. Плакала она некрасиво, долго и беззвучно подвывая, пока не разболелась голова. Опустила обе ладони на скатерть, пораненный палец неприятно чиркнул по ниткам вытканного узора. Оксана посмотрела на него сквозь слезы: длинные стебли пшеницы и мятлика — тонкие травинки с зелеными метелками и бледно-золотистые колосья, выпуклые и настоящие до жути.

В затылок вдруг дохнуло легким ветерком, таким же зеленым и свежим, как летняя трава. Плечи обняло теплом, какое бывает в пасмурный день от солнца, спрятавшегося за облаками. Ноги по самые щиколотки словно окунулись в парное молоко, только что из-под коровы, нежно греющее кожу. Бабушка всегда говорила, что так парит земля, когда прогрета глубже самых глубоких корней…

Бабушка. Последний раз Оксана с ней виделась двадцать лет назад, а, может, еще раньше? Но именно сейчас образ высокой, полнотелой, не согнутой годами женщины встал в ее воображении так ясно, будто та вошла в комнату. Села напротив, протянула широкую горячую руку, чтобы накрыть ею ладонь внучки, глянула ясными синими глазами, спрятавшимися среди тонких смешливых морщинок.

«Все хорошо, родная, все наладится». Оксана будто наяву это услышала! Отчаянно завертела головой — и тут же сморщилась от острого укола боли в висок. Конечно, Полины Никифоровны тут не было. Вспомнилось, что мама бабушку Полину отчего-то сильно недолюбливала, а приехав по какому-то делу, всегда старалась тут же и уехать. Ей было неуютно в тихом дачном поселке, в старом деревянном двухэтажном доме с террасой, где в туалет полагалось ходить по ночам с фонариком через клубничные грядки, а воду для умывания таскать из колонки. Мать до сих пор держала обиду за то, что Оксана дочку назвала в честь этой старухи, а не в честь бабушки Тамары, которая «гораздо больше для нее сделала».

Но мысли о бабушке Томе, сухонькой, желчной, битой жизнью женщине, Оксану никогда не успокаивали. Ее дачное детство, бесконечное лето в кустах малины и смородины — вот что заряжало ее теплом и светом. Как память о потерянном рае. Смешно. И странно. Почему она вот уже много лет совсем об этом не вспоминала? А тут как накрыло. Может, потому, что давно уже ей не было так страшно, одиноко и темно?

Она медленно потерла виски и поднялась как во сне, сама не понимая, что делает и куда идет. Кухня была огромной — так захотел Олег, который мечтал о том, что однажды Оксана станет настоящей хозяйкой и опытной кулинаркой. Надежды эти не сбылись. Когда муж бывал дома, тут обычно хозяйничала другая повариха, настоящая. Это поначалу немного задевало, но обида давно уже испарилась. Во время мужниных командировок ей даже нравилось проводить здесь время. На двадцати квадратных метрах пространства все выглядело как на картинках в пинтерест: широкий остров с настоящим грилем, старинные изразцы на стене над плитой, привезенные из итальянской глуши, где Оксана когда-то пыталась поймать то самое дачное солнце из своего детства. В отличие от матери, она никогда не любила город: Питер был мечтой Анжелики, не ее.

В самом углу, втиснувшись между окном и краем гарнитура, притулился крохотный уродливый шкафчик, в который никто никогда не заглядывал, и сама Оксана тоже. Никто уже не помнил, откуда он здесь появился, почему его не выбросили, но, видимо, в каждой кухне должно быть место, где хранится всякий хлам, который может однажды понадобиться. Она выдвинула верхний ящик и вслепую сунула туда руку. Тут же зашипела, уколов уже раненный несчастный указательный палец обо что-то острое, а потом наклонилась, чтобы заглянуть внутрь.

В ящике царил ужасающий хаос. Оксана даже не могла понять, во что так болезненно врезалась пальцем. На роль поразившего ее оружия подходила и вывернутая в сторону скрепка, и пластиковая расческа с выломанными зубьями, и приоткрывший пасть степлер. Квадратики липкой бумаги для заметок были засыпаны заколками-невидимками, по углам ютилась какая-то мелочь. Слева одна на другой лежали три потрепанные записные книжки: маленькие, карманные — в такие бабушка записывала телефоны знакомых. Оксана взяла верхнюю, перелистнула. Ну да, тот самый почерк, округлый, плавный, ей показалось, что прямо сейчас бабушкина рука старательно выводит букву «О», замыкает кружок, отчеркивает аккуратный хвостик…

Взгляд зацепился за надпись на одной из страничек. “Уч. 27. Зайка, мал. зол.”. Строчкой ниже были какие-то цифры, но их было слишком много для телефонного номера. День рождения? Но никто не мог бы родиться девяносто седьмого числа, да и для даты цифр чересчур. Еще одна строка: “Поворот на лин. 5. Уч. 101. Вол”. Здесь никаких цифр не было, только росчерк: кружок и полумесяц над ним. Он напоминал Оксане что-то очень знакомое, но мозг отказывался соображать, что именно.

Она застыла в руках с книжкой, потом аккуратно положила ее обратно. Старые записи и ностальгия — это прекрасно, но ей они были не нужны, про них вообще не вспоминала сто лет! На мгновение она снова замерла. В голове отдалась гулким звоном пустота: а что искала?

И в ту же секунду Оксана увидела его.

Он лежал ровно в середине ящика, даже ничем не прикрытый — удивительно, в таком-то хламовнике! Гладкий, темно-серый, даже на вид очень весомый, какой-то значимый и прохладный.

Ключ.

Оксана взяла его, подивившись тяжести: будто из свинца отлит. От прохлады и веса ключа на сердце вдруг снизошла странная уверенность в том, что выход есть и он совсем рядом. Она задвинула ящик, но тут же открыла и вытащила книжки. Надо их взять — вдруг пригодятся.

Ей было нужно место, где Олег их не найдет, и оно существовало. Место, о котором он попросту не знал, потому что она никогда не рассказывала ему о бабушке Полине, о старом доме и своих счастливых днях среди северных комариных болот и сосновых лесов. Она и сама об этом почти забыла. Может быть, мать могла что-то рассказать, но Оксана сомневалась, что та вспомнит о ненавистной когда-то даче.

Оставалось подумать об отходных путях. Исчезнуть совсем, как Ежик, растворившийся в тумане, может не каждый. Нужны какие-то спецназовские навыки, подготовленные пути отступления, что-то там такое еще страшно-шпионское. Они так не смогут. Они с Полинкой обычные. А значит, чтобы не вызывать подозрений, и вести себя должны как обычные люди. И следы оставлять. Только пусть ведут совсем не в ту сторону, куда они на самом деле отправятся.

Надо не просто уехать. Нужен ложный след. По нему кинутся, будут искать, потратят время. А оно сейчас дороже всего.

Куда они могут поехать? Визы есть и у нее, и у Полинки. Есть разрешение на выезд, подписанное Олегом и оформленное у нотариуса, здесь им повезло. Купить билеты, забронировать отели в нескольких городах. Почему не во Франции, скажем? Они могли отправиться исторические памятники смотреть? Запросто. Вот и поехали, и бабушку Анжелику, кстати, уже предупредили.

На то, чтобы организовать достоверный План «П» («П» означает побег, конечно), у Оксаны ушло около часа и сколько-то сотен долларов с кредитки мужа, оставленной им «на булавки». Считать не стала. Пару раз оторвалась от экрана ноутбука, прошлась, разминая поясницу и затекшие ноги, сварила кофе, чтобы не клевать носом. Вопреки дикому напряжению, спать все-таки хотелось.

Кофе пила из гладкой белой чашки, круглой и безликой, из набора, который так любил Олег. Осколки своей любимой мятной кружки осторожно собрала в совок и высыпала в мусор в торжественном молчании. В этой квартире, если подумать, мало было такого, что ей действительно нравилось, что она могла назвать своим.

Когда все было сделано, стояла глубокая ночь. Дождь стих, звуки с проспекта не долетали сюда сквозь толстые каменные стены и надежные бронированные окна. Оксана часто удивлялась, для чего им такие.

Тупо глядя в пустое окошко браузера, она думала: что еще в таких случаях делают люди? Говорят о своих планах друзьям. Но друзей — таких, с которыми она могла поделиться чем угодно, — у Оксаны давно уже не было. Она поняла это как-то внезапно и вдруг, с легкой горечью вспомнив о девчонках, постепенно исчезавших из ее круга общения, потому что, по мнению Олега, они ей не подходили или чем-то ему не нравились. Те девчонки из прошлой, студенческой, вольной жизни, которым она могла бы набрать даже в это время и услышать тревогу или заботу в голосе.

Хватит. Не время было думать об этом.

Секунду подумав, открыла профиль в соцсети. За ее активностью муж обычно не следил, но это будет убедительным штрихом. Над содержанием поста она почти не думала — обычная хвастливая запись обеспеченной жены: «Уезжаем с дочкой в Диснейленд».

Глава 2

Поспать — одно из самых, казалось бы, доступных удовольствий. Но это только видимость. Когда обычной девочке, девушке, женщине это удается сделать? Школа, институт, работа, дети — никто не перенесет ради тебя зачет, начальство не сдвинет график работы, голодный ребенок не согласится подождать пару часов, пока ты доспишь.

Оксана любила спать. Это сладкое чувство разморенного тепла, мягкого одеяла и примятой подушки… Сколько себя помнила, вставать рано ей никогда не хотелось. Но трагедии из необходимости подскочить с петухами тоже не делала. И это утро после почти бессонной ночи она встретила вполне бодрой и довольной. Если не ситуацией, то самой собой. План был составлен, продуман и даже начал воплощаться в жизнь. Делать всегда проще, чем сидеть и чего-то ждать или бессильно шевелить лапками, как перевернутый на спину жук.

Когда Оксана услышала шаги по коридору, часы показывали половину восьмого. Она невольно улыбнулась, когда дочка показалась в дверях. Полинка со сна напоминала недовольного всем миром медвежонка — густые, темные, подстриженные по плечи волосы всклокочены, собранная в кулачок лапка трет мордочку и глазки. Но на маму девочка почти всегда смотрела с улыбкой, даже спросонья.

— Ты так рано встала?

Оксана приподняла брови и повернулась, чтобы включить чайник.

— Рано?

— Обычно ты в халате…

Дочка неловко развернулась, чтобы подойти и обнять ее, уткнуться в плечо носом и обхватить обеими руками. Оксана растерянно сморгнула. А правда, она и не заметила, что, поднявшись с постели, влезла не в халат, а сразу в джинсы и футболку.

Полинка завозилась под ее рукой. Она чмокнула дочку в макушку и отпустила.

— Топай умываться и завтракать.

Та кивнула и побрела по коридору, ведя пальцами по стене и что-то рисуя прямо на ходу. У дверей ванной она остановилась и посмотрела на мать.

— Ты уезжаешь?

Ей всегда было интересно, откуда у дочери такая интуиция. Полинка еще от горшка два вершка заранее знала, в какие выходные они пойдут все вместе гулять — бывало это совсем редко, — а когда отец отмахнется и скажет: “Сами девочки, сами”. Она будто чувствовала, когда приедет бабушка Аня-Лика — трудное “Ж” никак малышке не давалось — и заранее становилась строже и серьезнее, даже платье выбирала красивое, но не то, которое на самом деле хотела бы надеть. Это уже чувствовала сама Оксана. Вот и сейчас дочь стояла перед приоткрытой дверью в ванную и смотрела, чуть нахмурившись. Ответы на свои вопросы Полинка всегда ждала терпеливо и как-то… непреклонно.

Оксана покачала головой:

— Не я. Мы уезжаем.

Полинка посмотрела на нее серьезно еще несколько секунд, кивнула и закрыла за собой дверь.

Ни удивления, ни растерянности, ни испуга. Просто кивок — и шум воды в ванной. Потрясающая у нее девочка! Оксана вернулась к плите. На сковородке разогревалось масло, потом зашкорчал лук, быстро стал наливаться мягкостью болгарский перец. Она взбила яйца вилкой, добавила соли и молока и вылила смесь в овощи. По кухне поплыли запахи, от которых и у нее самой рот мгновенно наполнился слюной.

Что-то простое, деревенское, странно знакомое. По стене вдруг прыгнул солнечный зайчик, задорно пробежался по подоконнику и исчез. Он был светлый и свежий, как будто скакал до этого по траве, а не по бетонным стенам. Ветер пахнул в окно влажностью дерева, вымокшего под дождем. Оксана встряхнула головой.

— Полька, я еду кладу! Беги скорее!

***

С завтраком покончили быстро. Полинка все время посматривала на маму и, только допивая чай, задала наконец вопрос. И не тот, которого ожидала Оксана.

— Резиновые сапожки надо брать?

Они уставились друг на друга через стол. Дочка выжидающе, мать озадаченно.

— Почему сапожки?

Полинка пожала плечами, мол, не знаю.

— Так брать?

— Бери.

Дочка слезла со стула, помыла свою тарелку и чашку и деловито направилась в свою комнату.

— Возьми рюкзак! Я сейчас приду и помогу!

Оксана сполоснула за собой посуду и все еще немного ошарашенно посмотрела в сторону дочкиной комнаты. Сапожки… Надо же. Кстати, надо же!

После замужества любые сборы превратились для Оксаны в три слова: трусы, зарядник, карта. Все остальное можно купить. Да, трусы тоже можно, но нет гарантии, что быстро найдешь удобное белье, а для женщины это очень важно. Нет, не спорьте.

Но в этот раз было по-другому. Поездка планировалась не на отдых и не на экскурсии. Там не обойдешься картой, просто потому что не будет там банкоматов и тех штук, к которым прикладывают пластик, чтобы расплатиться. Да, надо будет снять наличку… Но и за бумажные деньги в поселке не купишь все, что душе угодно.

Анжелика — почему-то мать Оксана почти всегда звала по имени, мамой выходило плохо — обычно собирала столько вещей, что отец только глаза закатывал:.

— Тебе проще лямки к шкафу приделать, чем все это в чемодан утрамбовать.

На миг Оксана вспомнила, какое лицо у него было. Простоватое и доброе, оно гармонировало с жестким материнским примерно как прочные валенки на кожаной подошве с модной норковой шубкой. Но за этой простотой было что-то почти величественное и такое же терпеливо-выжидательное, совсем как у ее дочки. Повезло матери, что он ни разу, сколько Оксана себя помнила, голоса на нее не поднимал. Почему-то она была уверена, что Анжелика сбежала бы в темный уголок с позорным визгом.

Щеки горячо запылали. Так говорить про мать, даже думать — нельзя. По привычке она запихала образ в дальний угол небольшой комнатки в собственной голове, где хранились неправильные слова и поступки, прочно заперла ее на ключ и заложила тяжеленным засовом.

Сборы. Хотелось предусмотреть все, что только возможно, на любой случай, и одежду, и обувь, и таблетки, и девайсы. Только всего не предусмотришь, так что минимум и комфорт, как бы странно ни звучало. Оксана решительно направилась к комнате дочки, толкнула дверь и замерла на пороге.

Полинка старательно раскладывала вещи на полу. Белье, футболки, носки. Теплые штаны, свитер, худи. Пара легких шарфиков, один потеплее. Задумавшись, девочка посмотрела на пустой рюкзак и повернулась к маме:

— Сапожки и ветровку. Да?

Оксана подошла и присела рядом с ней на корточки. Поля улыбнулась:

— Все влезет, точно-точно!

— Зарядник не забудь, малышка.

Выйдя в коридор, она еще раз обернулась. Дочка что-то напевала, пакуя все в рюкзак. Ох, Оксане бы ее доверие к будущему…

Сколько она выслушала от мужа всякой трескотни, когда тот выбирал ей машину. И на мерсах-то ездить уже “не торт”, не бандюги из девяностых; и джип-то ей велик будет, а она и парковаться не умеет толком, тачку точно разобьет; и жука-то ей не купишь, за ребенка будет страшно, впечатается в столб — и привет. Машина была нужна, и точка. Какой она будет — черной, красной, белой, фиолетовой, паркетником или смартом, ее не волновало. Она должна была быть просторной, удобной и безопасной. Вот и все запросы. Оксане было все равно.

А сейчас, спустившись с Полинкой на парковку, она смотрела на свою машину с какой-то странной надеждой. Неприметная, но солидная “тойота камри” серебристого цвета на мгновение померещилась ей стремительной торпедой, которая сможет мигом унести их в даль далекую, никем не изведанную.

Черт, приключений ей захотелось, как будто мало… В даль далекую.

— Садись.

Она открыла дочке дверцу, забросила ее рюкзак и свою дорожную сумку в багажник, села за руль и в последний раз посмотрела на окна их квартиры. Солнце било прямо в стекла, и казалось, что за ними разгорается пожар. Но вчерашний дождь, убравшись к чертям с неба, остался на асфальте грязными лужами, где подсохшими, где глубокими, отвратительного серого цвета.

Именно одну из таких с разгона, нисколько не считаясь со стоящими на тротуарах и во дворе людьми, взрезал какой-то хрен на черной BMW. Лужа плеснула в две стороны сверкнувшими на солнце крыльями. Оксана схватила дочку, нырнув за машину. Грязная вода хлестнула “тойоту” по носу, плюхнула каплями по капоту. Хам на BMW, взвизгнув тормозами, вылетел из двора на проспект. Вслед ему заголосила какая-то бабка, оттирая куртку мальчишки, которого держала за руку — наверное, внука.

— Видали, да? Это ж Санек из первого корпуса, совсем обнаглели! Чтоб тебе в морду так, да грязью!

Оксана быстро оглядела Полинку. Та смотрела на мать, хмуря бровки.

— Не запачкал тебя?

Дочка покачала головой.

— Он плохой.

— Да, — Оксана кивнула. — Плохой. Садись.

Полинка послушно забралась на заднее сидение и завозилась с пристяжным ремнем: правила безопасности мать для дочери установила строгие и следила за ней. Сама Оксана обошла машину и уставилась на забрызганные грязью номера и фары.

— Твою мать… Козлина…

От ругани под нос легче не стало. Она сморщилась и полезла в карман задней двери, вытаскивая перчатки и салфетки для стекол. Хотя бы фары стоило протереть. Полинка с интересом смотрела, вытянув шею, что делает мама. А когда Оксана свернула грязные салфетки, чтобы выбросить в мусорное ведро у подъезда, опустила стекло и по-деловому осведомилась:

— Ты ей глаза умыла?

Оксана усмехнулась, вытерла руки о другую салфетку, бумажную, вытащенную из кармана, и села за руль:

— Да, именно.

Полина серьезно покивала:

— Теперь все хорошо видят. Поедем, мам?

Оксана щелкнула замком ремня и нажала кнопку зажигания.

— Поедем.

И только вырулив на проспект, вспомнила, что с номеров грязь так и не стерла. “Ну и пес с ними, — подумала она про гибддшников, — остановят, скажу, что только что залепились”.

Машина, поймав волну, стремительно летела сквозь город, и правда, как болид. Удивительно, но им будто стлали скатерть под колеса. Ни пробок, ни заторов, ни аварий, красный свет мигал им навстречу и тут же сменялся зеленым — мечта, а не поездка! Неизвестно, что будет, когда они вырулят на трассу, но пока Оксане нравилось просто нестись вперед, плавно скользя из ряда в ряд, то разгоняясь быстрее, то смиряя бег резвого табуна под капотом. Полинка смотрела в окно на проносящиеся мимо дома, кварталы, улицы, районы, пока за окнами не мелькнул Финский залив.

— Мама, мы далеко поедем?

Голос дочери прозвучал внезапно: Оксана совсем погрузилась в свои мысли. Идея сбежать к бабушке Поле казалась ей то верхом конспирации, то огромной глупостью. Да, ключ есть, они откроют дом. А калитка? А забор? А там есть въезд на участок, чтобы машину поставить? А в доме что, вода, еда, свет? Надо будет остановиться у какого-нибудь сетевика на трассе и купить сумку-холодильник, масла, молока, творожков Полинке, ей самой хоть сосисок…

— Как по мне, можно было бы и подальше, — негромко ответила она дочке.

Но поймав в зеркале заднего вида ее недоуменный взгляд, улыбнулась.

— Ну, несколько часов будем ехать. Если устанешь, остановимся, в кафешке поедим, может, в каком-нибудь мотеле по дороге остановимся, если очень устанешь.

Глаза у Полины потемнели.

— Мы так далеко от города будем? Станем ночевать в мотылях?

Оксана рассмеялась.

— В мотелях, малышка. Это маленький такой отель. Гостиница.

Полинка кивнула и поудобнее устроилась на сиденье.

Сетевой попался им километров через двадцать, а через тридцать Полинка, выпившая йогурт и съевшая булочку, начала задремывать, привалившись головой к стойке.

— Полька, возьми зверюшку для шеи.

— А?

Дочка посмотрела на нее сонно, и Оксана махнула рукой назад, под стекло.

— Мишку возьми.

Полина послушно повернулась, вытащила из-под заднего стекла воротник для путешественников, пристроилась щекой на мягком валике и тут же уснула. Оксана еще разок глянула на нее через зеркало и вернулась взглядом к дороге.

На трассе стало, кажется, еще легче, чем в Питере. Полосы летели под колеса — то закатанные в свежий асфальт, то словно побитые кусками рухнувшего где-то недалеко метеорита, приходилось следить, спасая подвеску от выбоин и ям. А еще следить за скоростью: леса по обеим сторонам дороги не очень помогали соизмерять, насколько быстро несется “тойота”. Стрелка спидометра то и дело стремилась рвануть вверх, в хорошей машине скорость почти не чувствуется. До ста пятидесяти. Но на такой скорости ездить не рекомендуется, во всяком случае, водителям, не освоившим практику экстремальной езды. Оксана не освоила, хотя хотела.

Ничего, когда вернутся, займется. Но тут же в висок стукнуло: а когда вернешься-то? И вернешься ли?

“Лишних мыслей только не хватало”, — в который раз оборвала она сама себя, еле успев вывернуть руль, чтобы не проехаться по глубокой рытвине в покрытии. Их становилось все больше, надо было сбросить скорость или выйти на крайнюю левую полосу, на которой пробоин не наблюдалось. Правда, когда она повернула руль влево, машину внезапно повело. Она дернулась, словно переваливала через косую морскую волну, ударившую в бок. Оксана вцепилась в руль, почувствовав, как авто на скорости закачало из стороны в сторону, и испугалась снова, куда сильнее. Про такое ей рассказывал кто-то из приятелей, у него так шатало его “Киа” перед тем, как отлетело колесо.

На мгновение перед глазами мелькнула раскореженная тачка, врезавшаяся носом в отбойник, искривленные двери, россыпь стекляшек на капоте и передних сиденьях. Только бы Полька выжила…

В приоткрытое окно внезапно ударил ветер: словно ладонями отхлестал по щекам — и Оксана коротко и глубоко вздохнула. Это же просто колея, прокатанная в теплом или просто плохо уложенном асфальте! Все еще чуть одеревеневшими руками она повернула вправо, возвращаясь на разбитую полосу. Лучше лавировать между выбоинами, чем так пугаться.

Минут через пятнадцать, отдышавшись и успокоившись, Оксана глянула на приборную панель и поморщилась. Бензин. Полбака всего. Тойота и на половине бака, конечно, протянет еще немало, но она, как и любая ответственная мамочка (слово это вызывало у Оксаны странное омерзение), прежде всего думала: а что если не. Вот заедут они черт знает куда — дорогу-то она помнила только пешком от станции, — и все. Что “все” уже не имело особого значения. Все что угодно. Именно поэтому с собой должна быть вода, еда, прокладки, наличка — и бензин, если едешь на машине.

Она сбросила скорость и перестроилась в правую полосу, вспоминая, когда она последний раз видела указатель о бензоколонке впереди. Кажется, что-то такое попадалось километров десять назад. Давно проскочили. Оксана сунула руку в карман на дверце и вытащила спортивную бутылку воды. Откинула крышечку и напилась, так же, не глядя, сунув ее обратно. Мы же не будем делать трагедии из этого, правда? Найдется колонка, не через пять километров, так через пятнадцать или двадцать. Тридцать. Да хоть пятьдесят!

Она уговаривала себя старательно, но насколько безуспешно поняла только тогда, когда справа мелькнул щит с указателем — бензин, кофе, туалет. Плечи отпустило и по спине прошла короткая дрожь. Если она будет так зажиматься на каждую проблему, вся окаменеет в конце концов. Нельзя так.

Повторив себе это еще пару раз, Оксана съехала на боковую полосу, а потом и на саму заправку. Здесь было пусто и почему-то очень пыльно, как будто небольшое здание с кассами и кафетерием стояло не возле трассы в Ленинградской области, а где-то в степях Техаса или что у них там. Жара, желтоватая мелкая пыль и мухи у них там. Здесь мух не было, да и жары особой тоже, зато пыли — по самую макушку.

Серо-желтым были припорошены подъездные дорожки, стойки со шлангами, даже стекла здания по нижнему подоконнику желтели. И пустота. Никого.

Оксана оглянулась. Полинка все еще сладко сопела на заднем сидении, ее надо было вывести из машины, с пассажирами заправляться нельзя. Но она сначала, пожалуй, найдет хоть кого-то. Снова взглянув на кафешку, Оксана подумала, что та кажется заброшенной и давно. Но тут внутри кто-то прошел через небольшой зал, и она, заглушив мотор, вышла, мягко закрыв дверь.

— Эй!

Оклик вышел каким-то жалким. Крикнуть еще раз Оксана почему-то не решилась. Воздух чуть подрагивал над остывающим капотом, и снова накатило ощущение запустения. Правда, теперь страшноватого, потому что дверь медленно открылась и на пороге появился здоровенный мужик в рабочем комбинезоне и тяжелых ботинках. У Оксаны вдруг мелькнула мысль, что ему не хватает маски и топора в руке. Она попятилась. Мужик гулко откашлялся, прикрыл за собой дверь и крикнул:

— Вам заправиться?

Оксана молча закивала. Медведь в комбинезоне неспешно направился к ним. Она приоткрыла дверцу, чтобы, если что, нырнуть в салон и ударить по газам. Но подошедший вразвалочку мужик улыбнулся добродушно.

— И вы испугались?

Она нервно хихикнула.

— Немного…

— Ну да, я как каланча.

— И так пусто тут у вас. И пыльно.

— Пыльно, ага. Рядом стройка, несет всякую дрянь. А пусто — так бензина нет.

— Как нет?

Оксана бросила взгляд в сторону табло и только тут поняла, что на нем нет цен на сорта бензина, везде прочерки.

— Даже дизеля нет. Хозяин чего-то там решает, поставок пока нет. Мы не сетевые, перебои запросто бывают, как чего не поделят.

— А-а-а, — она протянула тихо и уставилась на мужика растерянно. — А где тогда заправиться можно?

Тот утер под носом тыльной стороной ладони и махнул рукой в сторону.

— По трассе еще километра три, потом поворот направо. Там заправка. Бензин почти всегда есть, для местных привозят. Как свернете, так и пёхайте вперед, пока не увидите.

Оксана улыбнулась.

— Нам как раз в ту сторону.

— В гости едете?

Он улыбнулся в ответ добродушно и как-то хитровато прищурился, как ей показалось. А может, привиделось.

— Ну, типа того.

— Хорошей дороги. Пойду я, а то кашляю потом как с рудников…

Медведь повернулся и так же не спеша зашагал обратно. Дверь за ним закрылась, на АЗС снова стало пусто. Оксана заглянула в салон, открыв заднюю дверь, посмотрела на дочку и вернулась за руль. Прямо и направо. Как раз к бабушкиному дому, судя по карте. Прекрасно! Значит, для местных бензин почти всегда есть. Отличная новость!

Она вырулила на трассу опять, уже успокоенная, даже улыбающаяся. Они скоро приедут, а там — а там все будет как будет. И как надо!

Только, как выяснилось, до “как надо” еще необходимо добраться. Три км по трассе давным-давно остались позади, как и с десяток км по грунтовой, на которую Оксана повернула по указке заправщика. Вокруг стоял лес, никаких АЗС не наблюдалось и в помине. Она не могла понять, кажется ей или действительно становится все темнее? Дождь, что ли, собирается? За высокими стволами неба было видно мало, может, там давно грозовые тучи собрались. Еще через пару километров дорога еще сузилась, превратившись в одноколейку, где двоим приходится проползать бочком, чтобы разъехаться. Деревья шагнули к дороге вплотную.

Оксана остановила машину на условной обочине и вылезла наружу. И обалдела. Нет, никакой грозы, это были самые настоящие сумерки. Она посмотрела на Полинку, как будто хотела спросить у дочери, что видит она. Но та по-прежнему спала. Оксана глянула на панель — и обалдела снова. Бензобак почти в ноль.

Господи, у нее провалы в памяти?.. Они проехали-то от силы километров пятнадцать, ну, с большо-о-ой натяжкой, так-то десять еле бы набралось. Но бак пуст, а кругом сгущается настоящая ночь. Что им делать теперь?!

Оксана закрыла лицо ладонями и чуть не всхлипнула. Что с ней?

— Мамочка…

Голос дочери заставил ее резко выпрямиться и ответить спокойно, хотя горло сухо схватывало:

— Да, малышка?

— Мы приехали?

Она обернулась. Полинка, широко зевая, вылезла из машины и подошла к ней.

— Ну, как тебе сказать…

— А дальше нельзя ехать, да?

Оксана покачала головой. Но Полька не испугалась, а только еще раз зевнула.

— Мы пешком пойдем? Машинки здесь ставят, да?

Она огляделась и пошла обратно к машине.

— Я только рюкзак возьму, да, мам? Остальное потом отнесем?

— Если бы я еще знала, куда нам идти… — Оксана прошептала это себе под нос и тоже огляделась.

И вдруг поняла, что знает. Ну да, вон тот искривленный дуб, здоровенный, с большим дуплом, такой же, как она помнила. Заросли молодых березок были правее, теперь они высились, стройные и высокие. Полянка, куда дети прибегали обирать зеленый еще орешник, и она сама тоже сюда бегала… Как она проглядела заправку?! Да и важно ли? Они приехали, приехали, куда хотели!

Подошедшая Полинка влезла в лямки и посмотрела на маму снизу вверх.

— Сейчас, малыш.

Оксана вернулась к машине, забрала сумку с документами и едой, захлопнула багажник и дверцы, поставила машину на охрану. Лес вокруг зашумел, словно рассмеялся.

— К черту тебя! — буркнула Оксана.

Полинка взяла ее за руку, и они пошли. И шли вперед, пока перед ними не оказалась большая калитка в сетчатом заборе, густые заросли за калиткой, а за ними — большой темный дом.

Оксана полезла в карман и достала ключ.

Глава 3

Солнечный луч пробился между задернутых штор и косо лег на потолок. Он был похож на полосу белого кружева со странным темным узором. Рисунок этот трепетал, меняясь чуть не каждую секунду, но оставался в чем-то постоянным, а Оксана, глядя на пожелтевшую побелку, никак не могла понять, в чем. Она прищурилась, яркая светлая полоса немного размылась, и вдруг стало ясно, что это листья. Свет на потолок пробрался сквозь густую листву, вот тебе и узор.

Оксана тихонько завозилась под одеялом. Прогревшаяся за ночь нора была уютной и казалась безопасной, а покидать ее было страшновато. Вчера в ночи они с Полинкой как-то добрались до участка, продрались к крыльцу, приминая высокую траву, даже дверь открыли тем самым ключом, и замок не так уж сопротивлялся. Оксана на мгновение представила, что было бы, если бы тот заклинило. По плечам пробежалась стайка ознобных мурашек. Нет, все обошлось, а о плохом думать не надо.

Оксана не очень помнила, как они зажигали свет — удивительно, что лампочка загорелась! — и устраивались на ночлег, выпив по бутылочке йогурта. Две кровати в комнате оказались прочными, лежалое, но чистое белье нашлось в небольшом шкафу в углу. Оксана еще удивилась, что запаха плесени она не почувствовала, только сладковатую то ли пудру, то ли пыль. Простыни и пододеяльники были сухими. Быстро застелив обе постели, она уложила дочку и сама рухнула спать. Интересно, Полька тоже проснулась?

Оксана приподнялась и посмотрела в сторону второй кровати. Дочка еще мирно сопела, отвернувшись к стене. Конечно, умоталась вчера, и самой-то было тяжело, что про ребенка говорить. Снова звонко зачирикала птица, и стало вдруг понятно, что еще очень рано. Даже солнце светило как-то юно: легко, не жарко — и было оно свежего лимонного цвета. Комната, десять минут назад еще темноватая, наполнилась этим сиянием, проникшим, кажется, до последнего уголка. Теперь Оксана могла рассмотреть ее как следует. Она села на постели, подтянула одеяло повыше и обняла колени руками, переводя взгляд с одного предмета на другой.

Комната оказалась не очень большой, но удобной. Деревянный пол когда-то покрасили суриком. Оксана почему-то даже не удивилась, что помнит это слово, не просто «краска», а именно «сурик». Он был красновато-коричневого цвета и густым, на досках остались застывшие натеки, где краска скапливалась в небольших выемках от сучков. Половицы оказались широкими и прочными. Оксана спустила с кровати ногу и надавила пальцами на одну доску. Та негромко скрипнула. Дерево было ощутимо холодным, пришлось переставить ногу на коврик. Тот, собранный из тонких, плотных и объемных полосок, был даже не сплетен, а соткан. Она попыталась вспомнить, был ли у бабы Поли ткацкий станок — и не вспомнила.

Оксана спустила и вторую ногу, сгребла одеяло на колени и продолжила осмотр. Кровати, на которых они спали, были с металлическим изголовьем и изножьем, матрасы лежали на панцирных сетках, довольно старых и местами продавленных. Глянцевый когда-то, сейчас металл трубок облупился. Шкафчик справа от входа был небольшим, явно не тем гардеробным монстром, которого Оксана отлично помнила. Она любила прятаться в огромном коробе, а когда баба Поля вытаскивала ее оттуда, чихала: на полках и в глубине всегда было полно пучков пахучей травы.

Значит, тут есть комната побольше, где стоит эта громадина. Маленькой Оксане было трудно даже просто вытащить нижний ящик, а двери были очень тяжелыми. Кажется, монстр был не из фанеры, а из настоящего дерева. Массива, как сказали бы теперь.

А здесь, кроме шкафчика, стоял один стул и большой сундук в самом углу. Открытый. Оказывается, Полинка бросила свои вещи на него, как и Оксана. И теперь джинсы лежали там вперемежку с какими-то древними нарядами.

На потолке промелькнула тень. Оксана вздрогнула и перевела глаза на окно. Большое, в деревянной рассохшейся раме, ставнем оно закрыто не было. Сорвало его, что ли? Пожелтевшие занавески почему-то смотрелись не обветшавшими, а благородно состарившимися, ровного цвета слоновой кости, а не в противных ржавых пятнах. Кто все-таки скользнул за ними? Чей силуэт Оксана смогла уловить боковым зрением, но не опознала разумом?

Где-то на веранде раздался скрип, будто кто-то пробежался по половицам маленькими лапками, как по ксилофону. Ежик? Мышь? Крыса?.. Да хоть бы и так, но вставать было надо все равно. Может, это вообще кошка была. А там, где кошки, не водятся мыши и крысы. А ежики хоть и заразные твари, но кусаться просто так не полезут, главное — в руки не брать, тогда все будет хорошо.

Оксана решительно отложила одеяло и встала с постели во весь рост. Утренняя лимонная прохлада тут же облила ее с головы до ног. Это охренительно взбодрило, Оксана не собиралась устраивать себе воздушный контрастный душ. Мир на миг покачнулся и тут же расцвел миллионами звуков, запахов и цветов. Он словно прятался от нее все это время, проскальзывая одним лучом, одной тенью, одним ароматом и одной мелодией маленького певца за порядком перепачканными стеклами.

Застрекотала кобылка как будто прямо под ногами, вдалеке заголосил петух, померещилось мычание и свист пастушьего бича, стукнула в окно ветка, что-то прошелестело по крыше над головой, ударило в виски внезапным стуком топора вдали. Теплое постельное белье оставило на коже какой-то странный цветочный запах, похожий на лаванду и мяту, но размытый до прозрачной серости. В приоткрытую форточку пахнуло мокрой, росистой травой, холодной землей, почти мхами — и тут же закружился по комнате ветерок, принесший запах мелких луговых цветов, или для них еще рано? Пожелтевшая побелка отлично перекликалась с занавесками слоновой кости, темно-коричневый цвет пола — с голубеющим за окном небом. Само небо будто отражалось на выкрашенных голубым и белым досках стены, словно синь перебивали облачными полосками.

Все разом вывернули на полную громкость, Оксане пришлось схватиться за изголовье кровати. Здесь все было невероятно живым и настоящим — и при этом казалось совершенно нереальным, невозможным, сплошным обманом. Ей вдруг стало неуютно почти раздетой, хотелось защититься от этого странного мира. Шаг — и она оказалась рядом с сундуком. На миг подумалось, кто ж его открыл-то? Сама Оксана этого не делала, а крышка была слишком тяжела, чтобы Полинка просто так, в полусне, ее откинула. Стоял незапертым? Странно, снова все странно. Бабушка Поля все дела доводила до конца, уж брошенной крышки или распахнутого шкафа у нее увидеть было невозможно.

Оксана бросила взгляд на переднюю стенку сундука. На литой скобе висел пудовый замок. Ключа в нем не было. Она смотрела на него с минуту, не моргая, не шевелясь и ни о чем не думая. Просто смотрела, как на непонятное животное, у которого не разберешь, где хвост, а где голова среди пары десятков ног. Потом просто наклонилась и вытащила свои джинсы. И обомлела.

Вещи оказались истлевшими. Не испорченными, а именно истлевшими. Причем, самое странное было в том, что и в двух парах джинсов, и в кофте Оксаны, и в курточке Полины разрушилось то, что должно было надолго пережить их самих: синтетика. Волокна хлопка и льна, металл пуговиц, кожаные лейблы на карманах — все это осталось нетронутым. Сундук истончил то, что отвечало за стрейч и за то, чтобы ткани не мялись, то каленое, что не давало дышать коже и оставляло ее потной в жаркий день.

— Мам, — Полинка, проснувшаяся от того, как охнула мать, сидела на постели и смотрела на сундук, — а во что мы одеваться будем? В этом же нельзя так ходить.

Голос дочери отвлек Оксану от мыслей, которые с каждой минутой становились все более странными и тревожными. Устами младенца, как говорится. Правда, сейчас в чем только не ходят. Оксана метнулась к сумкам и рюкзаку дочери. Расстегнула, сунула руку, как в пасть опасной твари типа крокодила и вытащила свою рубашку, потом Полькин свитер. Шерсть свитера осталась цела. Рубашка светилась прорехами. Ее тление не затронуло, как те вещи, что попали в сундук. Но было ясно: пара дней — и с ней будет то же самое.

Она медленно отложила вещи и вернулась к сундуку. Наклонилась и вытащила оттуда сарафан.

— Ой! Мама! Это мне?!

Полинка спрыгнула с постели, босыми ногами пробежалась по полу, не замечая холода, и протянула руки к недлинному, разве что чуть ниже колена, расклешенному и тепло светящемуся цветом охры сарафанчику. По приятному светло-бежевому полю разбегались молочного цвета стебельки и цветы, похожие на лилии.

— Примерь…

Поля мгновенно стянула футболку, на миг исчезла в облаке ткани и появилась из него, сияющая и наряженная в этой чудо, будто сшитое точно по ее худой фигурке. Девочка рассмеялась и завертелась на месте, рассматривая себя и красуясь перед матерью.

— Смотри, прямо для меня!

Оксана кивнула и, все еще глядя на дочку, сунула руку в недра сундука снова. Кажется, ее совершенно не удивила длинная, в пол, юбка из небеленого льна, сшитая ярусами. Каждое кольцо ткани было обшито мелким кружевом. За самый край зацепилась и вылезла вместе с юбкой тонкая хлопковая рубашка со свободными рукавами и вырезом-лодочкой. Ее призрачно-оливковый цвет отлично сочетался со льном. В этом Оксана убедилась, когда натянула на себя все эти сундуковые дары. Полинка даже в ладоши захлопала.

— Как красиво-о-о! Мамочка! Ты такая молодая и красивая!

Оксана повернулась к окну, пытаясь в отражении поймать собственный образ. Луч солнца скользнул по поплывшему от старости стеклу, показавшись ей чьей-то странной ухмылкой. Она пожала плечами и посмотрела на дочь:

— В этом можно ходить?

Полинка отчаянно закивала:

— Нужно!

— Значит, так и пойдем.

Дочка тут же подошла ближе и заглянула ей в лицо.

— Ты сердишься?

— Нет, — Оксана помотала головой, чуть улыбнувшись. — Я расстроилась. Хорошие были джинсы.

— Знаешь, — Полинка вдруг заговорила очень серьезно, — мне кажется, нам тут другие дадут.

— Ну, хорошо, если так… — Оксана усмехнулась и взяла ее за руку. — Пойдем.

— Мы домик не посмотрим?

Оксана оглядела комнату.

— Обязательно. Только машинку сначала сюда привезем. Ей там без нас неуютно.

— Да! Конечно, мы же ее не бросим!

Полинка тут же рванулась к двери.

— Пошли скорее, мамочка, она же обидеться может!

На большой веранде, куда выходила комната, было еще прохладнее, явственно ощущалась сырость. Хотелось закутаться в одну из курток, что висели на общей вешалке у входа. Но стоило открыть дверь, как Оксана поняла: никаких курток, сегодня будет жарко.

Участок с крыльца смотрелся не как из-за забора — заброшенным, а просто художественно заросшим. Тропа, которую они проложили вчера в темноте от калитки до дома, смотрелась вытоптанной ногами фей. Трава лежала по обе стороны от тропки изящными широкими веерами. Деревья и кусты стояли в густой зелени, по обе стороны калитки росла не дикая трава и вездесущие одуванчики, а культурные посадки. Правда, Оксана не могла вспомнить, что за цветы тут росли.

Клубничные грядки, конечно, скрылись под полотном сорняков, но смородиновые кусты бодро держали оборону ровной полосой вдоль забора. Оксана вспомнила, как пыталась добраться до ягод, стоя на улице и просунув руку между штакетин. Баба Поля добродушно фыркала на крыльце, наблюдая за ней. Достать до ветки внучке не удалось ни разу, как будто Полина специально рассчитала так, чтобы смородина дразнилась, но в руки не давалась.

Большая бочка, водруженная на деревянный костяк сарайчика, по-прежнему лоснилась черными боками. Прямо рядом, как и раньше, стоял «домик неизвестного архитектора».

— Полька, тебе в туалет надо?

— Ой!..

Дочка покраснела и кивнула.

— А чего молчишь?

Та пожала плечами, и Оксана вздохнула, а потом махнула рукой в сторону туалета.

— Сандалеты возьми вот эти и беги. Там сбоку бумага должна быть, справа. На полу ведро с землей и совком.

— Зачем?

Полинка притормозила прямо на полпути к заветной цели и обернулась.

— Засыпь все. Потом расскажу.

Дочка растерянно сморгнула, но кивнула и припустила уже бегом.

Когда Оксана закрыла за собой калитку, ей показалось, что солнце стоит как-то уж очень высоко. Она нахмурилась, странности со временем ей категорически не нравились. Канувшие в никуда несколько вчерашних часов сильно ее нервировали. Они же не могли провозиться с сортиром, доеданием йогурта и прочими сборами несколько часов. Не могли же?

Правда, самой себе и где-то совсем в глубине души Оксана отвечала: «Могли».

Ей всегда казалось, что в доме бабушки Поли возможно абсолютно все. Только тогда она была маленькой девочкой. Она изменилась. А дом?

Но все вопросы Оксана отложила на потом, проблемы надо решать по мере поступления. Поспали? Хорошо. Поели? Еще лучше. Оделись в странное, но красивое — отлично! Сейчас машину перегонят и поставят рядом с забором, тогда и придет время разбираться с часами.

У Оксаны еще мелькнула мысль, что хорошо бы немного подзарядить телефоны, но Полинка уже нетерпеливо танцевала за забором на неширокой проселочной дороге, сандалетками пиная мелкие камешки. И она заперла калитку, сунув «волшебный» ключ в поясную сумочку, где были ключи от машины, паспорт и права.

— Пошли.

Солнечная погода — счастье для огородника. Можно не отсиживаться дома, глядя на унылые капли, падающие с навеса над крыльцом, а старательно полоть грядки, поливать кусты, косить траву и выполнять прочие необходимые вещи, которые на даче никогда не заканчивались. И люди действительно выползли из домов во множестве.

Большинство участков были ухоженными, но нигде Оксане не попался на глаза так называемый «ландшафтный дизайн» — только старые добрые теплицы, плиточные дорожки, клумбы, обведенные кругом из художественных кирпичных обломков. Грядки тянулись с востока на запад, как и положено, зеленели кустиками и чернели рыхлой землей. Бочки с дождевой или водопроводной, отстаивающейся водой торжественно высились на углах домов или прямо посреди огорода.

Все было как обычно, как на всех участках, сколько их Оксана видела в жизни. Странно было лишь одно: люди на этих участках ничего не делали.

Конечно, может быть, они и делали, до того, как Оксана с Полинкой приближались к участку. Но стоило бросить взгляд за любой забор — и хозяин или хозяйка домика и огурцово-кабачковой плантации замирали, глядя на них в ответ. Полинка то и дело кричала «здравствуйте!» — как учила мама, а не обычное некрасивое «драсти», — но в ответ получала разве что степенный кивок. Странно, но девочка не обижалась. Она вприпрыжку скакала по обочине дороги, нагибалась за какими-то цветочками, играла в «курицу-петушка» и улыбалась матери, оглядываясь через плечо, то убегая подальше вперед, то возвращаясь.

Оксана старалась не пялиться на дачников совсем уж откровенно, а вот они не стеснялись. Стоило ей с дочерью пройти мимо чьего-то забора, как люди выходили через калитку, собирались по двое, по трое и глядели им с Полей вслед, о чем-то негромко переговариваясь.

Один раз Оксана не выдержала этого ощущения сверлящего затылок взгляда, остановилась, развернулась и пошла к одной из группок, еще издалека окликая:

— Простите, пожалуйста, не скажете…

Но дачники тут же развернулись и разошлись по участкам, закрывая калитки чуть ли не у нее под носом.

— Что тут, нахрен, творится…

Оксана начала сердиться, злиться и, если уж совсем честно, пугаться, но ее мысли перебил звонкий голос дочери:

— Мамочка! Нам сюда, в лес, да?

Оксана еще раз оглянулась. Метрах в ста от нее прямо на дороге стояли две крепкие моложавые женщины. У калитки третьего по правую руку участка, опираясь на клюку, стоял старик. Две старушки собрались поворачивать на тропку в сторону севера, но притормозили на углу, глядя на нее.

Она передернула плечами, повернулась к ним спиной и решительно пошла к Полинке.

— Да! Сюда! Одна не ходи!

Когда позже Оксана вспоминала этот день, по ее плечам неизменно пробегалась толпа мурашек, и ощущение пережитого тогда страха, если не ужаса, неизменно перехватывало горло.

Тропа вела их с Полей через негустой лес. Ночью он казался непролазной чащобой, а сейчас свет легко проскальзывал между стволов, золотил землю, подмигивал сквозь листву… и выхватывал одну за одной фигуры людей, бредущих сквозь этот лес за ними. Оксана невольно ускорила шаг, догнала дочку и взяла за руку.

— Не убегай от меня.

— Что случилось, мам?

Чуткая на всякие неприятности Полинка сейчас была беспечна, как бабочка, и смотрела на Оксану совершенно непонимающе.

— Там люди, видишь?

Полинка оглянулась.

— Они, наверное, грибы ищут, мам.

— Не отходи от меня, — повторила Оксана, хмурясь и перебарывая ледяной комок в животе утешительным «ничего тут с нами не случится, это же просто дачный поселок, господи-ты-боже-мой».

Машина. Только бы добраться до машины. Если что тойота живо унесет их от любой опасности. Оксана твердила себе это раз за разом, и так уверовала в это, что чуть не застонала от облегчения, увидев родную красавицу. Полинка радостно пискнула и побежала к машине… у которой стоял тот самый «медведь» с пустой заправки.

Улыбка у него расплылась до ушей.

— Добрались все-таки, да?

Оксана бросилась вперед, хватая Полинку, дергая к себе и обхватывая обеими руками.

— Что вы тут делаете?!

Мужик усмехнулся.

— Вас жду. Мы все вас ждем.

Оксана обернулась, чувствуя, как холодеют пальцы.

Позади плотным молчаливым полукругом стояли дачники.

Глава 4

Когда Оксана в детстве представляла себя героиней кино, она никогда не думала, что это будет фильм ужасов. Хорроры она нежно любила еще со студенческих лет, но наблюдать за приключениями жертвы ей нравилось исключительно с уютного дивана, спрятавшись под теплым и безопасным пледом.

К тому же в ужастиках, которые она знала, были свои, четкие и понятные, правила.

Например, если на экране высились готические замки, сразу становилось ясно – это классическая история с вампирами и призраками. В мрачных, сырых и темных переходах порхали летучие мыши, в дыры на крыше лился дождь, гремел гром, а молния подсвечивала силуэт страшного монстра в дверном проеме. Здесь полагалось дрожать от ужаса, не верить никому и страдать от любви к плохому парню (если он был живым на момент начала отношений, считай, тебе повезло).

В других фильмах не было никакой сырости, только зной и жар раскаленного солнца. По пустынной равнине ветер нес скелетики перекати-поля, а ветер поднимал тучи рыжеватой пыли — точно такой, какая была на вчерашней заправке, кстати! В таком антураже обычно разыгрывались психологические драмы со сталкерами, маньяками и прочими техасскими убийцами с бензопилой. За каждым поворотом пустынного шоссе таилась семейка веселых каннибалов, а случайный попутчик носил в кармане бирку с тюремным номером или справку из сумасшедшего дома. Чтобы выжить в таком сюжете, необходимо было стать безумнее главного психа.

Оба варианта не сулили ничего хорошего, но их можно было распознать сразу же, по характерной, узнаваемой атмосфере. Десятки просмотренных фильмов не прошли даром, Оксана не была одной из тех героинь экрана, которые ведут себя так, словно в их вселенной кинотеатров не существует. Попади они с Полькой под готическую грозу или на пустынный хайвэй, она бы не испугалась и, наверное, даже не удивилась бы.

Проблема заключалась в том, что все происходило абсолютно неправильно. На небе светило солнце, березовая рощица за спинами дачников, как нарисованная на красивом заднике, светилась белоснежными стволами. Прозрачный воздух пах сладкой травой и теплом земли, а птицы радостно щебетали в мирно шумящих кронах.

Оксана похолодела от накатившей жути. Дачники выглядели в точности как ее соседи по многоквартирному дому или покупатели в ближайшей «Пятерочке»: совершенно обычные с виду люди в обычной одежде, с ничем непримечательными лицами. Никто из них не прятался от солнца, не носил ожерелий из человеческих ушей и их собственные уши, носы и прочие части тела находились на положенных им местам.

Только их взгляды, их улыбки и молчание были совершенно одинаковыми, как будто на Оксану надвигалась не толпа, а единый разум, живущий в нескольких десятках тел. Какое-то зловещее сознание, чужое и враждебное.

Руки все теснее прижимали Полинку, пока та не пискнула:

— Мам…

Оксана замерла, но объятья не ослабила, будто боялась, что стоит это сделать, как Полину оторвут от нее и утащат в ближайший лесок.

Мужик с заправки продолжал смотреть ей прямо в лицо и радостно лыбиться. От этого становилось еще страшнее, хотя казалось, что уже некуда.

— Зачем?..

Голос у Оксаны стал совсем тихим и сиплым. В горле першило, но откашляться она не решалась. Казалось, что любой громкий звук сработает как выстрел — спугнет эту томную послеполуденную тишь, хлестнет ее по нервам, и эти жуткие люди сорвутся с места, набросятся на них, раздерут на куски…

— Что «зачем»? — мужик озадаченно приподнял брови, но улыбаться не перестал.

Оксана прокашлялась так осторожно, как только смогла. Полинка переводила взгляд с матери на дачников и почему-то совсем не боялась. Это было очень странно, но разбираться с этим и выяснять причины сейчас было недосуг.

— Вы нас ждали. Зачем?

В лесу никогда не бывает полной тишины, вечно что-то скребется, свистит, кричит, — но Оксане казалось, что весь мир замер, ожидая ответа. Воздух загустел как прозрачная смола на сосновом спиле. Мужик с заправки открыл было рот, но прежде, чем он успел хоть слово сказать, напряженное молчание как когтями разодрал гулкий утробный смех.

Оксана дернулась и обернулась на звук. Было страшно отводить взгляд от заправщика, но этот смех пугал ее куда сильнее: булькающий, задыхающийся, как… влажный, что ли. Так лягушки на болоте квакают. Но смеялся именно человек.

Толстый дядька, коренастый, вялый и рыхлый, гоготал, захлебывался, втягивал воздух, складывался пополам и шлепал себя пухлыми ладонями по бедрам. Болотного цвета штаны, растоптанные ботинки и темно-зеленая майка — он смотрелся почти гротескно в таком наряде. Стоящие рядом поглядывали на весельчака искоса, но, похоже, не удивлялись.

— Зачем? Затем! — голос смеявшегося оказался таким же, как его смех, густым и каким-то склизким. — Сама как думаешь?

— Я?

Оксана понимала, что вопрос ее ужасно глупый, но сделать ничего с этим не могла. С перепугу она еще ближе притянула к себе дочку, и Полинка завозилась в руках, не протестуя, но пытаясь немного освободиться от крепкой материнской хватки.

— Прекрати.

Это единственное слово заправщик пробасил негромко, но очень веско. Только ржущему мужику было плевать.

— А ты мне не указывай, Вол! Тут вроде равноправие у нас, каждый что хочет, то и говорит!

— Ты еще про демократию скажи, — внезапно встрял лохматый парень, стоящий на самом краю полукольца людей, и рассмеялся.

Этот смех оказался совершенно обычным и ужасно заразительным, Оксана даже улыбнулась. Но тут же спохватилась, вновь внимательно и испуганно обегая лица дачников взглядом.

— Нету нигде вашей демократии, и тут не будет, не надейтесь.

Голос заправщика стал будто еще ниже, полнясь почти угрожающими нотками.

— Да брось, Вол! — снова забулькал смешками зеленый: — Все вопросы вече решает, кого пугаешь…

— И не начинал.

— Мать-Мокошь… Ну, поехали за орехами…

Из полукруга неспешно вышла старушка, одна из тех, что стояли на повороте дороги и глядели на Оксану и Полинку в поселке. Она была невысокой, сухонькой, немного сгорбленной годами, но, судя по всему, крепкой и живой. Проходя мимо Оксаны, задвинувшей Полину себе за спину, старушка глянула на них очень молодыми и по-хорошему неспокойными глазами. Сухие узкие губы тронула теплая, почти нежная улыбка.

— Не слушайте мужиков, девоньки, им бы вечно задираться, что твои петухи на бою.

Она дошла до Вола, как назвал его толстяк-хохотун, и потянула того за рукав.

— Сам знаешь, что с нашим Полидором Макарычем спорить без толку. Как начнет свое горланить, так не слышит никого.

Толстяк в зеленом нахмурился, переступил с ноги на ногу и потряс головой, как мух от башки отгонял.

— Несправедливо ты это, Алена Савельевна, неправильно!

— Ты, Квакшин, помалкивал бы про несправедливость, — откликнулся на его реплику кто-то из толпы.

— Я помалкивал?! — хохотун взъярился мгновенно и уперся кулаками в бока. — Да если все считать, так кого больше моего обделили?!

Кто-то засмеялся, кто-то переливисто свистнул, лохматый парень широко махнул рукой и ткнул локтем в бок стоящую рядом молодую женщину с суровым лицом, та отвесила ему подзатыльник…

Оксана вдруг почувствовала себя в какой-то кошмарной фантасмагории. Дачники, только что казавшиеся ей злобными и свирепыми сектантами, стремительно превращались или в давних соседей, погрязших в склоках, или в пациентов ближайшего дурдома.

Полинка вдруг потянула мать за руку и прошептала в самое ухо Оксаны:

— Какие у них имена забавные, правда?..

— Поля!

Оксана покраснела быстрее дочери, которая на окрик тут же спрятала нос в ее плечо.

— Поля? — старушка Алена Савельевна оглянулась на них и разулыбалась. — Полинка-Малинка, да?

Девочка откликнулась, радостно высовываясь из-за материнского плеча:

— Да! Меня так мама иногда называет… А вы как узнали?

— Похожа ты на ягодку, сладенькую, да спелую, да пригожую. У меня в огороде малинки-то полным-полно растет. Придешь собирать?

— Простите!

Оксана сказала это громко и внятно, перебивая поднявшийся шум голосов.

— Эй! Простите!

Заправщик поднял руку, дачники затихли.

— За что тебя простить? — Вол смотрел на нее выжидательно и немного удивленно. — Никого пока не обидела вроде.

— Это я… так просто сказала… внимание привлечь, — Оксана с досадой ощутила, как щеки краснеют снова. — Но вы не ответили… Зачем вы нас ждали?

Толстяк снова забулькал смехом.

— Глупая совсем, что ли? Праздник сегодня. Надо жертвы приносить!

У Оксаны сердце упало в пятки. Секта! Секта сумасшедших! Сразу надо было догадаться, когда они из домов выходить стали!

— Вот дурень! Чтоб тебя… Не слушайте его!

Старушка в сердцах махнула на Квакшина рукой, а дачники загомонили, пересмеиваясь, и рассыпались по опушке, как будто кто-то снял с них чары, державшие всю толпу вместе. Вол тяжело вздохнул и кивнул:

— Не слушайте, Полидор Макарыч любит глупые шутки шутить. Праздник сегодня — это правда. Про Ивана Купалу слышали?

— Да! — Полинка радостно подскочила на месте. — Надо через костры прыгать и венки плести, да?

Люди подходили ближе, отходили дальше, распадались на парочки и тройки — теперь не страшные, обычные, такие, как все, люди. Оксана с дочкой сделала несколько шагов и остановилась рядом с заправщиком и Аленой Савельевной.

— Надо, — серьезно покивала старушка, — обязательно надо. А у нас традиция праздновать всем селом, вот вас и ждали.

— Вы дочку-то пустите, — негромко сказал Вол Оксане, и она послушно разжала пальцы, выпуская худенькую Полинкину руку. — Никто худого ей тут не сделает.

— Вы же не знали, что мы сюда приедем, почему ждали тогда?

Полинка тут же заскакала, как застоявшаяся козочка, приплясывая вокруг Алены Савельевны.

— Ну, как не знали, — та хмыкнула и медленно пошла к краю опушки. — Волюшка вас вчера видел на первом повороте к нам. К ночи-то и прибыли. Вот мы тут и ждали. Пойдем, детка, нам туда, к речке.

Все потянулись следом. Просто дачники со странными именами, которые с какой-то радости поджидали их всем дружным дачным коллективом на праздник Ивана Купалы. Абсолютно ничего странного, ага.

— Пойдемте.

Вол приглашающе махнул рукой. Никакой он не жуткий, простой здоровенный мужик, такой же приятный, каким показался ей на заправке. Там ведь тоже сначала напугал. «И отправил в итоге черт знает куда», — ехидно прокомментировал внутренний голос. Но Оксана раздраженно на него цыкнула. В конце концов, они приехали именно туда, куда собирались, разве нет?

— Извините, а вас правда Вол зовут? Такое необычное имя…

Она все еще стояла у капота машины, словно не решаясь отойти. Заправщик тихо хмыкнул:

— Не тронут машинку вашу, не бойтесь. Идемте, а то отстанем.

Оксана кивнула и пошла следом, так же неспешно, как и он, как будто гуляли вместе.

— Владимир я по паспорту, Володя, значит. Вол. Сокращение такое, выходит. Непривычно звучит?

— Мне тут многое непривычно, — немного нервно хихикнула Оксана.

— Это я вижу. Почему все время извиняетесь?

— Что?

Оксана притормозила, удивленно посмотрев на Вола. Тот, кстати, и правда, чем-то походил на это животное: здоровенный, немного медлительный и, совершенно очевидно, очень сильный.

— Ну, вы часто извините-простите, почему?

Она задумалась, глядя, как Полинка по-прежнему подскакивает и что-то рассказывает старушке Алене, как целеустремленно, но совершенно спокойно дачники идут в сторону местной речки. Это совместное движение стольких людей разом создавало ощущение непонятного, почти родственного единства, которое напугало ее так сильно несколько минут назад, а сейчас казалось почти уютным.

— Кому-то сильно мешали и привыкли за это извиняться?

Голос Вола был негромким, и вопрос почему-то не показался Оксане наглым, хотя нарушал все границы приличий. Она поначалу хотела возмутиться, но передумала. Ничего провокационного в его тоне не было, оставалось надеяться, что и учительского тоже не будет. Ко всему прочему, ей и самой стало интересно, почему так. Наверное, дело было в Анжелике. Вот кому Оксана всю дорогу чем-то да мешала еще с детства.

— Похоже…

Она ждала уточняющего вопроса, даже чего-то менторского — той же Анжелике и скажем спасибо! Но Вол только кивнул, принял, значит, к сведению, и снова махнул рукой, указывая направление — немного левее. Минуты через три-четыре нечастая рощица расступилась, открывая низкий берег, мягко стекающий к реке.

— Вау!

Оксана не удержалась от возгласа.

Было ясно, что насчет традиции их не обманули. На невысоком взгорке с просторной поляной чернело старое костровище. На нем уже высились уложенные ветки, поленья и спилы стволов, все дерево было сухим. Такое вспыхнет, только спичку поднеси. Немного ближе к реке, не очень широкой и быстрой, хотя русло явно тщательно чистили, на низких столах белели широкие скатерти. Оксана присмотрелась и вздернула брови: лен с вышивкой, вот это точно — вау! Широкие блюда были заполнены пирожками, на досках лежали небольшие буханки хлеба, в горшках она разглядела мед и варенье. В крынках, кажется было молоко. Рядом с буханками то здесь, то там было видно небольшие кадушки, — так, кажется, называла их баба Поля, — оттуда тянуло квашенным, капустой или огурцами, этого Оксана не разобрала. В отдельных плетенках лежала копченая рыба, нарезанная кусками.

— Шашлыки прямо…

Она выдохнула восхищенно, и Вол негромко рассмеялся.

— Нет, мяса не будет. Этот костер для другого.

— Правда, будут прыгать?

У Оксаны от удивления глаза расширились совсем как у Полинки. Он покивал в ответ, усмехнувшись.

— Будут. И вы будете.

— Ой, не-е-ет!

— Вот и посмотрим, — улыбнулся Вол. — К бабе Алене ступайте, сейчас все за стол сядем, солнышко славить. А как оно на убыль пойдет, так костер и запалим…

— И потом искать цветок папоротника и венки пускать?

Но Вол уже не ответил, потому что на Оксану налетела Полинка, что-то возбужденно тараторя о хлебе, рыбе, ягодах, о том, что ужасно хочет соленых огурцов, но стесняется взять, и о том, что баба Алена звала их после гуляний заглянуть к себе в гости…

Сумерки снова спустились как-то незаметно и очень быстро.

Вот все только рассаживались на лавках, очень по-деревенски, а не по-дачному, раскладывали пироги и рыбу, наливали в блюдца мед и варенье, сыпали пальцами в тарелки капусту и огурчики. Оказалось, что и выпить было приготовлено — настоящая домашняя медовуха — Оксане кто-то сказал, что ее варил на все праздники местный бортник Михаил, — вино из черноплодки и даже водка на смородиновых почках. Для Полинки нашелся яблочный сок, домашний, мутный от мякоти, но невозможно вкусный.

Только-только — а вот уже тени слились с темнотой, подступающей из леса, и лохматый Витька первым подскочил к костру, поджег сухую длиннющую лучину от толстенькой квадратной зажигалки и сунул огонек в древесные недра.

Наевшись от пуза и позволив себе пригубить совсем немного медовухи, Оксана словно плыла в благостном тепле. Со всех сторон на нее смотрели веселые глаза, люди улыбались и смеялись, никаких тебе склок и обид. Кто-то из девчонок у реки запел, голоса зазвенели, парни откликнулись от костра, как-то сам собой закрутился хоровод — и все уже казалось нормальным, не удивляли ни эти старинные запевы, ни молодые девушки в сарафанах, хоть и не все, ни парни в рубахах, ни старушка, наливающая медовуху деревянным ковшиком, ни спор на то, кто быстрее цветок папоротника отыщет.

Мельком снова подумав о фильмах, Оксана рассмеялась:

— Полька, мы как будто в кино снимаемся, да?

Вопрос подходил скорее дочке, чем ей самой, но Полинка засмеялась в ответ:

— И мы тут главные будем?

— Вот не знаю…

Смеяться было легко. Костер разгорелся мгновенно, пламя выкидывало языки все выше, поленья и спилы трещали, рассыпая в воздухе снопы искр, взлетавших к мерцающим звездам. Серебро и золото — красотища! От костра веяло жаром, но не было привычного ощущения, что в свете огня тепло, а спину прихватывает холодком. Ночь была теплой и мягкой. В такие и речная вода становится как парное молоко, и Оксана решила проверить это.

Выбравшись с лавки, она наклонилась к дочкиному уху и попросила:

— Полечка, не уходи никуда, ладно? Я очень нервничать буду, если ты куда-то уйдешь и я тебя не найду.

— Я никуда, — серьезно пообещала дочь, кивнув. — Только можно я с дядей Волом схожу к костру, там скоро прыгать будут, он сказал. Я думаю, что он пошутил, это же ужасно опасно.

Нахмуренные брови Полинки говорили о том, что девочка и правда тревожится. Оксана погладила ее по голове, успокаивая.

— Здесь это традиция, малышка. Не переживай, они знают, как и что можно делать. Видишь, сколько взрослых? Все хорошо будет. Только держись рядом с дядей Волом или бабушкой Аленой. Хорошо?

— А ты куда? — дочка взяла ее за пальцы, чуть притянув к себе.

— Воду попробую, наверное, теплая.

— Ой, значит, потом купаться можно будет?!

— Посмотрим, — Оксана чмокнула ее в макушку. — Я скоро вернусь!

Она осторожно отошла от столов, внимательно глядя под ноги, чтобы не споткнуться и не слететь в воду. Берег хоть и пологий, но совершенно незнакомый, а еще чем дальше от костра, тем темнее. Оксана медленно приближалась к речке, пытаясь рассмотреть, нет ли камней и ям под ногами, и настолько увлеклась этим, что не сразу сообразила, что уже пришла. И стоит не на берегу, а на камнях, покрытых влажным илом. Прямо в речке, в которой… нет воды.