К истокам зла

Глава 1: Драгоценность

Катрина Уинтер — март 2189 — Семь Ветров

Сказать, что я в ярости и на грани отчаяния — все равно что плюнуть в ревущий океан. Сначала Уинстон исчез с радаров. Затем появился и снова пропал Вайолет. Герион жив и возобновил охоту на нас, а Велиард — мой единственный друг на этой планете — возможно, мёртв из-за того, что согласился меня сопровождать.

А теперь еще и Джек. Человек, которого я считала союзником, явился пьяным и стал приставать, бормоча, что я его «второй шанс», ниспосланный небесами. То, что я спустилась с небес, отрицать нельзя. Но кто давал ему шансы? Джек старше меня на двадцать с лишним лет. Я благодарна ему за защиту и нашла бы способ отплатить, но ждать такой благодарности? Мерзость.

Кулон всё ещё на шее; засранец подобрал его под цвет моих глаз. Сниму, но выбрасывать не стану — ещё нужно купить патроны. Да и антиграв требует зарядки: почти вся энергия ушла на защиту от дронов, а запасную батарею я потеряла во время боя. Джек говорил, что в Семи Ветрах боеприпасы кому попало не продают, их только на «Пайн-Айленде» можно раздобыть. Что ж, мне и так туда...

— Привет. Ты Катрина? — окликает меня смуглая женщина.

На вид она моя ровесница. Опрятная, ухоженная, с мягкими изгибами фигуры. От неё пахнет духами — верный признак принадлежности к местной элите. Мы стоим на смотровой площадке, едва прикрытой навесом, ветер неистово хлещет её по волосам. Она здесь не случайно. Она меня выслеживала.

Мне не хочется доверять незнакомке. Джек предупреждал: именно так заманивают девушек в бордели. Часто на охоту за доверчивыми новичками отправляют женщин — от них не ждешь подвоха. Как изматывает эта вечная необходимость быть настороже!

— Мистер Хайдрих попросил меня найти вас, — пояснила она, заметив мою тревогу. — А ваш друг Джек… скажем так, он оказался в некотором роде полезен.

— Я думала, аудиенции у Хайдриха добиваются месяцами.

— Гостям, проделавшим столь долгий путь, не пристало спать где попало. Идёмте, если вы соскучились по брату.

Сердце колотится о рёбра так сильно, что, кажется, это слышно снаружи.

— Мой брат? Вы видели его сами? — быстро спрашиваю я.

— Да. Уинстон катапультировался без капсулы и получил серьезные травмы. Мистер Хайнрих объяснит подробности, он у нас ещё и врач.

Глыба льда в моем животе будто сдвинулась. Ладони мгновенно покрылись потом. Почему Уинстон не пришёл сам? С нашей регенерацией он должен был оправиться даже от тяжёлых ран за то время, что я сюда добиралась.

— Он точно жив? — мой голос звучит как чужой. — Его коммуникатор молчит уже много дней.

Девушка пожимает плечами.

— Я не особо разбираюсь в технике. Ваш брат жив, иначе мы бы не узнали о вас.

— Что ж он с вами-то не пришёл?

Незнакомка поморщилась.

— У него нелады с головой. Его охватывает паника, стоит только шагнуть за порог. Не волнуйтесь, он придет в себя, как только увидит вас.

Моя тревога раздувается до размеров сверхновой. Правда о Блэкауте и предательстве Майрона могла сильно ударить по такому человеку чести, как Уинстон. Но сломить его? Путь в космос закрыт для тех, кто легко ломается.

— Я готова, — говорю я. — Ведите.

— Отлично. Кстати, я Сэнди.

Я иду за ней, не чувствуя ног. Стены вокруг становятся прозрачными. Когда-то, в Золотой век, они, вероятно, сверкали чистотой, но десятилетия пыли и морской соли превратили их в мутную дымку. Сквозь грязную пленку проступает пассажирский терминал. Здесь нет уюта, но есть размах. Светлые композитные ленты выгибаются над головой без видимой логики, словно строились не для людей, а для созданий с другой анатомией.

Вот и атомный лайнер «Пайн-Айленд»: гладкий, длинный, с надстройкой, выгнутой, как кошачья спина. Гигант, спрятанный внутри архитектурного сна.

Палубы поначалу кажутся пустыми, иллюминаторы — темными провалами. Но затем я замечаю веревки с сушеной рыбой на леерах, бочки для сбора дождевой воды на корме и крошечные огороды на вертолетных площадках. «Пайн-Айленд» еще не стал кораблем-призраком. Он оброс бытом, подобно тому, как днище корабля покрывается ракушками.

Мы поднимаемся на лайнер по ребристому мостику. Я замечаю, что корма корабля открыта всем ветрам. В Золотой век здесь наверняка была крыша, но во время Блэкаута механизм заклинило, и с тех пор его не сдвигали. Запустение и упадок не могут скрыть былой роскоши этого транспорта для богачей: витражи с мифологическими сюжетами, деревянные полы и перила, когда-то гладкие, как бумага, высокие зеркала в кованых рамах и геометрическая мозаика на потолках. Всё это переносило зачарованного гостя в более далекие времена, чем Золотой век. Кажется, в «Прекрасную эпоху».

Впрочем, мой эстетический экстаз улетучивается, как только я замечаю вооруженных людей на балюстраде. Зрячие — то ли местное ополчение, то ли гвардия Хайдриха. Ничего необычного для Семи Ветров, но меня раздражает.

— Всё в порядке, парни! — щебечет Сэнди. — Это гостья мистера Хайдриха.

И снова мурашки по коже. Я боюсь, что у меня отберут шокер или, что еще хуже, антиграв. Но нас пропускают без обыска. Один из мужчин молча отступает в сторону. Второй открывает переборку; она отъезжает почти бесшумно. Внутри пахнет пылью и ароматной смолой.

Замок за моей спиной мягко щелкает — словно изящная шкатулка, в которой хранят что-то ценное. Обернувшись на звук, я вижу, как дверь сливается со стеной. Ручки нет, лишь едва заметный шов.

Анфилады «Пайн-Айленда» подбрасывают один сюрприз за другим. Вдоль стен и колонн тянутся прозрачные панели, внутри которых пульсирует мягкий свет — будто по стеклу текут живые вены. Свет неровный, дышащий, реагирующий на вибрацию шагов. В одних местах он золотистый, в других — почти белый или сине-зеленый. На Марсе такое биолюминесцентное освещение используется повсеместно и здорово экономит электроэнергию.

Здесь есть механические часы высотой в полстены: всё еще тикают, кто-то даже стирает с них пыль; массивные шестерни лениво вращаются за стеклянной дверцей. Дальше я вижу мраморный питьевой фонтанчик, ныне безмолвный и превращенный в чашу для мытья рук. В другом зале притаился колоссальный глобус, инкрустированный полудрагоценными камнями: лазурит для океанов, малахит и оникс для континентов, ледники из белого кварца.

Антарктида на этом глобусе находится наверху, и я замедляю шаг, высматривая Семь Ветров. Мой взгляд цепляется за рваные сколы на гладкой поверхности камня — следы от пуль.

— А, это осталось после клановых войн, — горько комментирует Сэнди, поймав мой взгляд. — Пока приличные люди соображали, как выжить, этим приспичило поиграть в стрелялки. Скатертью дорожка им всем!

Хорошо, что после Революции и Блэкаута мы не допустили кровопролития у себя дома, и даже с Новой Гаваной нам удалось не стереть друг друга в порошок. Надеюсь, мы сохраним порядок и теперь, после того, как заговор Майрона раскрыт.

— Нам еще далеко идти? — спрашиваю я.

— Двумя палубами выше, в библиотеку, — отвечает Сэнди. — Вам наверняка понравится. У нас есть даже таблички с клинописью — Хайдрих говорит, им тысячи лет. Книг здесь больше, чем где-либо на континенте, не считая Гелиополиса, но оттуда нет вестей уже пятнадцать лет — с тех пор, как ячейку "Крылатого Солнца" зачистили в Порт-Амундсене.

— Какой ужас…

— Пока что мы единственные, кто способен дать отпор Крестителям. Поэтому они к нам и не лезут, — Сэнди бросает на меня быстрый взгляд. — Было бы неплохо, если бы вы с братом решили остаться. Здесь безопасно.

От вида библиотеки я почти забываю, кто я и зачем пришла. Книжные стеллажи уходят под сводчатый потолок; между ними замерли уснувшие навсегда терминалы. Тысячи корешков, миллионы страниц, тоскующих по теплу человеческих рук. На широких дубовых столах лежат стопки распечаток, карты побережья и даже схемы энергосистемы лайнера. Воздух густой от смеси запахов: старая бумага, керосин, антисептик да какое-то курево.

Я двигаюсь по залу, ошеломленная тишиной этой сокровищницы, и только тогда понимаю, что здесь есть кто-то ещё. У дальнего окна спиной ко мне стоит мужчина. Высокий, поджарый, в темно-синей рубашке с небрежно закатанными рукавами и серых брюках-карго. Он не оборачивается сразу — словно намеренно дает мне время оценить масштаб его владений.

— Катрина Уинтер, — медленно произносит он. — Спасибо, что приняли наше приглашение.

Его лицо выглядит усталым, но ухоженным. Черные волосы с проседью; внимательные серые глаза, в которых не заметно ни враждебности, ни сочувствия. Вместо этого в них живой интерес — как у врача, изучающего редкий, но еще не опасный симптом.

— Меня зовут Хайдрих, — представляется он. — Располагайтесь. Чувствуйте себя как дома.

Последним усилием воли я подавляю в себе напряжение, похожее на скрученную пружину, готовую лопнуть, и отвечаю спокойно:

— Рада знакомству. Мне сказали, мой брат здесь.

— Верно, — кивает Хайдрих. — Мы выловили его из океана. Ему изрядно досталось. Сломанные ребра и ключица, внутренние ушибы, сотрясение мозга, посттравматическое расстройство… — Он отступает в сторону и кивает на уютное кресло у стола. — Пожалуйста, присядьте. Вы выглядите так, будто сейчас упадете в обморок.

Я не шевелюсь.

— Где он?

Хайдрих вздыхает, словно имея дело с ребенком, закатившим несвоевременную истерику, и направляется к новой двери-невидимке. Покрытие пола почти полностью гасит его шаги. Я ищу глазами Сэнди, но та словно испарилась.

Мужчина открывает проход в технический туннель. Здесь почти полная темнота: тонкие полоски янтарного света вдоль плинтусов, ступеней и поручней. Кое-где свет почти гаснет, дрожа, как дыхание умирающего. Похоже, освещение здесь питается от аварийных генераторов, рассчитанных на десятилетия автономной работы. Если мне не изменяет память, даже в Золотой век такие установки были редкостью и использовались в основном для космических путешествий.

****

Уинстон спит за толстой стеклянной стеной медицинского блока. Он лежит на широких нарах, пристегнутый за запястья и щиколотки - с голым торсом, очень худой. У его лица странный оттенок — то, что в старых книгах называют «восковым», — но следов от ран я не вижу. Его грудь мерно и медленно вздымается. Хайдрих поясняет, что мой брат находится под сильным воздействием седативных препаратов.

Во мне закипает возмущение, но благоразумие велит вести себя тихо. Нужно признать: без этого человека Уинстон мог замерзнуть, утонуть или стать добычей косаток.

— О, Хайдрих! — я слегка касаюсь его руки. — Спасибо, что спасли его, спасибо за всю вашу помощь! Представляю, каких усилий это стоит при дефиците самого необходимого! Но транквилизаторы? Неужели это действительно нужно? Как долго он пребывает в этом мертвом сне?

— Надеюсь, вы не думаете, что он лежит связанным по несколько дней. Я ваш коллега и понимаю, к чему это ведет. Ему разрешено вставать, двигаться и читать — по расписанию.

Я не могу припомнить ни одного психического недуга, который требовал бы такого обращения. Подобные процедуры относятся к временам, когда психиатрия была карательной. В памяти всплывает немецкое слово Dauerschlaf — практика удержания пациента под седацией в течение долгих часов или даже суток.

Хайдрих мгновенно улавливает мое замешательство.

— После крушения у вашего брата начались панические атаки. Он несколько раз пытался бежать. Бросался на меня и мой персонал, едва сам не покалечился.

Это может быть правдой — но лишь отчасти.

— Но у него хватило рассудка рассказать вам о крушении. И обо мне.

— Да. И о Вайолет. Она еще не в «Семи ветрах»?

Он думает, что наш Вайолет — женщина? Похоже, брат рассказал ему не всё. Или Хайдрих сам его неправильно понял. Пожалуй, не стоит его пока поправлять.

— Я ожидала, что она тоже придет на сигнал Уинстона, и мы встретимся здесь. По крайней мере, она знает, где нас искать.

Я лишь хочу дать понять: даже на Земле мы с Уинстоном не одни.

Хелдрич медлит с ответом; его взгляд метнулся к брату, который беспокойно заворочался, словно пытаясь вывернуться из ремней даже во сне.

— Вернемся в библиотеку, Кэт, и продолжим разговор там. Если всё, что говорит Уинстон, правда, то каждое наше слово может быть услышано там, наверху, — он выразительно посмотрел в потолок.

Так вот оно что. Уинстон успел рассказать ему о Герионе. Зная брата, я не сомневалась: едва придя в сознание, он бросился предупреждать землян об угрозе.

В приступе внезапной слабости моя рука соскальзывает по стеклу. Пазл наконец сложился: медикаментозный сон, ремни, пост охраны в конце коридора, который я раньше не заметила.

Мой брат на «Пайн-Айленде» не пациент. Он — ценный пленник.

— Что вам от него нужно? — спрашиваю я, глядя Хайдриху прямо в глаза. — Можете перестать лгать. Если бы вы просто хотели вернуть мне брата, вы бы не накачивали его наркотиками перед моим приходом. Он прошел через слишком много симуляций катастроф и вооруженных нападений, чтобы лишиться рассудка из-за гибели «Апсары». А раз я тоже здесь, значит, вам что-то нужно и от меня. Так?

Я говорю полушепотом, стоя почти вплотную к нему, чтобы лишние уши ничего не поймали. Хайдрих улыбается — одобрительно, словно учитель - ученице. Внезапная тяжесть его рук на моих плечах давит меня к полу.

— Хочу предложить сделку. Ваш брат спасет для этого города больше жизней, чем любой из Зрячих. Устойчивость к радиации, инженерные навыки... Редкое сочетание. Незаменимое.

Я сбрасываю его руки.

— Он не ваша собственность.

— Пока он здесь, он — ресурс. Как и я. Как и вы, если решите остаться. Неужели это слишком высокая цена за его спасение?

— Если вам нужен инженер, — говорю я, — то наш остался на Луне.

Но Хайдрих, похоже, уже всё решил. Его тон не допускает возражений; так хирург говорит с пациентом: "Операция прошла успешно, но ваша жизнь теперь будет другой".

— Как капитан корабля, Уинстон обучен достаточно хорошо. Он выполнит одну жизненно важную задачу для Семи Ветров — и тогда будет свободен. Никто другой с этим не справится. Я решил сообщить вам об этом лично, чтобы избавить от мук неизвестности.

— Как мило с вашей стороны.

— Было бы жаль, если бы вы бросились разыскивать его по всей Антарктиде и погибли в лапах Лунного Креста. Оставайтесь с нами, и вы будете видеть его каждый день. Будете жить в каюте класса "Палладий", принимать ванны и есть горячую пищу каждый день. Как вам такой план?

— И как же он должен работать? Привязанным к койке и накачанным дурью?

— Теперь, когда вы здесь, такие меры излишни. Мы станем союзниками, Катрина. Просто потому, что других у вас нет.

За стеклом зашевелился Уинстон. В наших организмах никакие лекарства не задерживаются надолго: метаболизм сжигает химию быстрее, чем у обычных людей. Сначала дернулись пальцы. Затем веки. Мгновение спустя всё его тело содрогнулось, словно от удара ледяной водой. Я рывком открываю сдвижную дверь.

— Уинстон! Я здесь! — Мои ладони ложатся на его лицо, согревая холодную кожу. Он с трудом фокусирует взгляд, пытаясь поднять руку, чтобы коснуться меня в ответ, но ремни впиваются в запястья.

— Кэт... жива, — хрипит он. — Почему я связан?!

Заметив за моей спиной Хайдриха, брат задыхается от ярости.

— Ты снова накачал меня дрянью, ублюдок!

Тот становится в дверном проёме, перекрывая путь к отступлению.

— Спокойно, Уинстон. Резкие движения сейчас ни к чему.

— Развяжи меня!

— Как только Катрина уйдет, тебя развяжут. Хватит прохлаждаться — пора приниматься за дело.

— Что именно он должен сделать? — я поворачиваюсь к Хайдриху, не убирая рук с лица брата.

— Оживить это чертово корыто! — выплевывает Уинстон, опережая возможную ложь своего захватчика. — Перезапустить реактор!

Хайдрих морщится, словно раскусил лимон. Разговор явно идет не по сценарию. Его взгляд становится хищным, но голос остается ледяным и размеренным.

— В день Блэкаута реактор заглушили в панике. Пора его разбудить. Городу нужно электричество, людям нужна защита. Это преступление — сидеть на колоссальном источнике энергии и смотреть, как мир вокруг замерзает и голодает.

— Вы так им сочувствуете, что отгородились от них армией охраны? — парирую я.

— Как бы то ни было, я спасаю жизни. Считаю эту семейную встречу оконченной.

Хайдрих хватает меня за локоть и оттаскивает от брата. Он не выглядит громилой, но его пальцы впиваются в мою руку, как гидравлический пресс. Мне стоит огромных усилий не впечатать кулак ему в переносицу. Мышцы сводит от желания ударить, но я знаю: это не спасет ни меня, ни Уинстона. Сейчас мой единственный шанс — выглядеть безобидной. Сломленной. Наивной. Хотя последнее уже, скорее всего, не получится...

В глазах Уинстона полыхает ненависть. Хайдрих выглядит почти довольным — вероятно тем, как быстро я, по его мнению, сдалась. И вот, в моей руке - стакан из почти невесомого хрусталя. Я осушаю его одним глотком и лишь секунду спустя задаюсь вопросом: а что, если в воду что-то подмешали?

— Я провожу вас в каюту, — говорит мучитель моего брата.

Я позволяю увести себя, не смея оглянуться на Уинстона. Мы углубляемся в недра корабля. Я стараюсь запомнить каждый поворот, каждую надпись на металлических переборках, чтобы позже вернуться за братом. Угодить в ловушку прямо у него на глазах унизительно. Но я утешаю себя одним: мы оба живы, а побег — лишь вопрос техники.

Путь по коридору кажется бесконечным, и звук чужого дыхания действует на нервы. От продолжительного чувства страха слабеют ноги. Пальцы моего спутника, сухие и жесткие, собственнически сжимают мой локоть, якобы не давая оступиться. Снова играет в джентльмена? Зачем?

У места моего заточения даже есть собственное имя: «Озеро Ванда». Каюта встречает меня приторным, пудровым ароматом орхидей, который напоминает мне о Mare Infinitum — коварном творении несостоявшегося диктатора Майрона Асано. Площадь каюты - раза в три больше, чем у модульного домика, который мы с Уинстоном делили в Арконе. И каждый сантиметр — словно вызов разрухе снаружи.

Стены задрапированы мерцающим жемчужным шелком. Под ногами - полированное дерево, укрытое толстыми коврами, в которых тонут ступни. Массивная кровать под балдахином из тяжелого матового бархата цвета штормового неба похожа на огромный алтарь, обещающий сон на грани полного забвения. Ровное голубое сияние приковатных светильников не имеет ничего общего с масляными лампами или нервным мерцанием аварийных огней.

Ванная комната не менее удивительна. От встроенной в пол ванны поднимается густой пар, пахнущий солью и маслами. Пушистые черные полотенца, скатанные в тугие цилиндры, лежат на теплой мраморной стойке, словно покорные слуги. Это клетка — но настолько роскошная, что узник рискует забыть, почему он вообще хотел быть свободным.

Откуда берется горячая вода? Вряд ли ее носили ведрами через весь корабль...

Отодвинув ростовое зеркало в массивной раме, я обнаруживаю гардеробную. Одежда Золотого века из тканей, которым я даже не знаю названий, висит в тонких защитных чехлах. Каждое платье выглядит как музейный экспонат, к которому страшно прикоснуться грязными пальцами. И ни одной вещи, в которой можно было бы просто жить.

Глубокие декольте, высокие разрезы, открытые спины, тончайшее кружево. Туфли, в которых невозможно нормально ходить, не то что бежать. Это гардероб дорогой любовницы, наложницы, чья единственная цель — радовать глаз хозяина. Каждое платье кричит о том, зачем меня сюда заманили.

— Шёл бы ты к чёрту! — я валюсь на кровать под сенью балдахина, больше не пытаясь удержать поток слёз.

Часы тянутся в тяжелой тишине. Сквозь герметичное панорамное окно я наблюдаю за наступлением ночи; полоска океана ловит последние отблески солнца — жестокое напоминание об утраченной свободе. Тело умоляет о покое, но разум не находит себе места.

Рой панических мыслей разгоняет мелодичный звон колокольчика. Звук доносится из той части каюты, в которую я еще не заглядывала. Там я вижу стол, длинный, как взлетная полоса, ниши с серебряной посудой и ряды запыленных бокалов. Из-за дверцы на уровне пояса доносится манящий аромат.

Внутри поднос: жареный картофель, грибы, густой суп из моллюсков. Раз уж вода в стакане оказалась просто водой, я решаю довериться и еде — другой всё равно не будет.

Насытившись, я осматриваю шкафчик, который спас меня от голода. Но это не шкафчик, а кухонный лифт. Через перфорацию в стенках тянет легким сквозняком.

Я прижимаю ухо к холодному металлу. Снизу доносится неразборчивый гул, звучат приглушенные голоса. Мне не втиснуться в этот тесный стальной ящик — такой трюк под силу только ребенку. Но это единственный путь из каюты без замков и охраны.

Я также осознаю, что усталость берет верх, а плана у меня нет никакого. Неудачная попытка бежать лишит меня единственной лазейки на волю.

В рюкзаке всё еще лежит разобранный «Ильмаринен». Раз на корабле есть хоть какое-то электричество, мне нужно найти способ зарядить батарею.

Я моюсь в остывшей воде и проваливаюсь в сон без сновидений под легким, как облако, одеялом.