JLBY

JLBY

Этот запах…

Слышите дуновение ветра?

Нет, тогда вы точно оглохли.

И звук, он доносится как из-под земли, утробный и тяжкий.

А земля? Она же подмерзла, а здесь нет.

Это начинается обезлюдевший без армейских караулов Блокпост Зоны Отчуждения.

Она огорожена колючкой в несколько рядов.

За ним расположен Кордон, обиталище новичков и отдыхающих старателей после вылазок.

Я нахожусь в Баре.

За темным, из-за вечера, окном пылью сыпет дождь.

Его капельки мерцают в невесомом падении, слезинками стучат по крыше, беззвучно падают на землю и потом превращаются в обычную воду, которая потом сливается в грязные лужи. Небо плачет, и я вместе с ним.

Водворяется приход новой весны.

Наверно мы произведены также: рождаемся бесполыми как ангелы, а потом становимся в нечто нечистое, подчиняясь семантическим программам, заложенным в эгоистическое ядро разума, отнюдь уже не человеческого, а скорее машинного киборга, и зомбированного сознания.

Там за колючкой, тоже весна.

Но мир тоже совсем не тот, что был раньше, как и наш изменившийся разум.

Уже непонятно кто мы на самом деле: люди, или заведенные винтики в одной гигантской системе.

Достаточный набор простейших алгоритмов для биологического сосуществования, разумеется, больше чем заложено в птицах или рыбах.

Тут мы ходим в рейды, собираем мелочной хабар, охотимся за сокровищами, которых уже нет, ищем смысл выживания, иногда убиваем, друг друга в перестрелках, потом бухаем в Баре после возвращения, в нём травим и слушаем одни и те же приевшиеся разговоры и бородатые шутки. И снова по новому циклу каждый день.

Нет ничего неизвестного, как сотни раз в пройденной когда-то поднадоевшей игре от первого лица.

Но и там, вне Зоны, не лучше обстоят дела: людские особи ходят на работу, едят, спят, рожают свежеиспеченных детей на потребности родимого, в кавычках, государства, — всё одно и то же.

Как понятие Завтра возможно не наступит: Мир не перед гранью катастрофы, а он уже за гранью.

Его трясет в агонизирующей лихорадке: кончаются и тут же начинаются новые войны, лавиной накатываются финансовые и политические кризисы, банки печатают новые деньги, превращённые в пустые фантики.

Неведомый квантвирус вырвался, наконец, на волю из секретных лабораторий, он косит толпами насмерть население без иммунитета и вакцины, и теперь возникают пандемии на всех заражённых континентах.

Медийные персоны бьются в экстазе, хайпожоры провоцируют людей ради контента, партийные кликуши всех рангов, — лидеры и подлидеры общественных движений и разных движух, — призывают народ сплотиться и быть, или бывать, заодно.

Аналитики и вирусологи мудро рассуждают с экранов, что вирус побеждён и получено лекарство, но на деле лишь разводят руками, или бодро рапортуют: капитан, все отлично, корабль идет ко дну, но всё будет хорошо, ведь в этом и состоит великий ваш План.

Еврейские католики трясут кошерными пейсами как перед великой Пасхой, исламисты пачками разбирают Коран в мечетях, оголтелые религиозные фанатики голосят на пустых площадях в рупор о начале Судного дня и призывают молиться о спасении души и каяться в грехах. Ведь блажен кто верует, и только блаженные останутся в живых.

А здесь мы как запертая самоизолированная команда доисторических викингов, насквозь пропитанных радиацией и находящихся на большущем дракаре посреди бушующего моря страстей.

Инфекция сюда не донеслась, по двум причинам;

первое — радиация убивает вирус, и второе — больше нет новоприбывших «оттуда».

Мудрецы говорят, что истиной является, то, на что смотришь с любовью, а всё остальное это легкомысленные домыслы, но теперь мы все вовсе не заслуживаем ничего этого, вокруг нас одна пустота и фальшь в жизни, и мы блуждаем во тьме.

Наш Периметр сейчас толком не охраняется, войсковые подразделения отозвали на другие более важные рубежи обороны и для обеспечения карантинного режима.

Можно свободно бежать отсюда, но куда и зачем?

Теперь это наш дом, милый дом.

Куда бы я раньше ни забирался в других странах, меня тянуло сюда, да и других тоже.

Звучит песня из молодости.

Это я в очередной раз заказал печальную композицию Стинга про потери в сердце, у бармена.

У него же, время от времени делаю заказ на выпивку и потягиваю водку «немирофф». За соседним столом слышится отголосками блатного жаргона пьяный базар стаи залётных уркаганов. Они промышляют темными делишками, и входят в бандитский клан.

Помнится, у неё передо мной старый должок висит, наверно надо бы спросить с них, да пока случай не подворачивался. Конечно, помню: кто старое забудет…

Сейчас они делятся новостями и хвастаются подвигами:

— Сука, я достаю нож…

— Режь по горлу…

— Хавай по кропалям…

Там за всеми столами такой примерно шум, как на воровской сходке. Мне всё равно.

Потом пью горячий кофе из кружки.

По экрану телевизора прикреплённого в углу, немого из-за громкого шума, мелькают кадры старого ток-шоу, транслированного по какому-то дерьмо-каналу «тиви».

То ли «поле чудес», то ли «о, счастливчик».

— Это моя территория! Плати дань мужик!

Рыкает голос под ухом и громадная ручища с треском опускается на стол здоровенной пятернёй.

На столе всё подрыгивает и дрожит, от солонки с солью и тарелок с закуской и гранёного стакана с водкой и кофейной кружкой. Стажер рядом, молчит, сопит.

— Ты кто? — Меланхолично спрашиваю.

— Я-то Кречет. Кречет — моё фамилиё!!

Каждая здешняя шавка знает! А ты сам кто, пиратский мазафакер?!— вскипел здоровяк, скорчив свирепое лицо.

Тихо-тихо ползет рука стажера к ножу под столом, он спрятан в поясных ножнах, который сам подарил.

Зачем? Так я ведь научил, моя школа.

— А ты пацан прихлопни уши, — поворотил Кречет раскрасневшееся лицо к стажёру. — Покуда взрослые дяди общаются!

Теперь он обернул воловью шею в мою сторону, устремив пустой бесцветный взгляд исподлобья, уперевшись ладонями в стол:

— Что-то мы раньше не встречались. Я бы запомнил такого лоха.

Здесь нейтральная территория.

По неписаным законам стрельба, разборки, убийства с ножом, — на всём Кордоне негласно запрещены, тем паче в Баре, кроме драк на кулаках.

Нож уже готов острием вверх вонзиться под ребра.

Знаю заранее. И всё. Уже конец зародившийся бойне.

О начале речи и не идёт.

— Ну, чего молчишь, ущербный...

Я пинаю стажера ногой под столом, и кладу ладонь на пятерню похожую на ковш:

— Я Джон. То есть Джоник.

Это непросто, заставлять себя улыбнуться, раздвинуть губы в ухмылке. Очень непросто. По многим причинам

Улыбка вышла не ахти какая, но я правда старался.

Гримаса, да хоть куда фотографируйся, и вешай фото на стенд погибших героев за отчизну.

В каждой школе есть такой.

Он прибит к стене и обтянут ватманом, поверх звездочки или флага. Хотя здоровяк не оценивал мои старания

— Да ну нах? Джоник?

Он присел и хлопнул себя по ляжкам

— бля, бля… уважуха тебе и респект. Слышь, а чего повязка на глазу?

— Долго рассказывать Кречет. Иди отсюда, не мешай думать.

Я ещё раз пнул стажера.

Может для острастки, или для проформы — не важно.

Это хорошо, он, стажер, прикроет мою задницу, когда будет совсем жарко, в прямом и переносном смысле.

Здоровяк почтительно согнулся и также задом удалился поминутно кланяясь.

Что ж. Ладно. Я легенда. Наверно.

То есть, я не из того кинца «я — легенда», где всё вымерли.

Совсем наоборот. Людей вокруг до хрена и больше.

Джон, Джоник. Кто не слышал мой позывной.

Мои рейды стали классикой и занесены уже в учебники.

Шучу. Мне остается только шутить.

Когда есть стажер, который свалился на мою голову.

И больше нет глаза.

Вот вы говорите, глянь «сторис» по утру.

Но кроме шлюх, там нет людей.

Да – шлюхи достойные. Так получается.

И больше нет людей на свете.

Как-то раз зашел, посмотрел, и с тех пор больше никогда не смотрю ни утром, ни вечером.

Что вы знаете о жизни, люди на блюди…

Когда вам отрезают глаз.

Похожее чувство.

Чтобы пройти — надо отдать.

Тогда я чуть не подох.

Стажер притащил меня к Доктору, который живет на болотах. Зараза, из поврежденного лба, перешла на глаз.

Ну и пришлось. Ампутировать, так сказать.

Черная повязка наискось, теперь закрыла шрамированную впадину на лице. Меня больше не узнают при встречах.

Да и ни к чему известность, только так, когда назовусь, тогда вроде опознают.

— Джоник, — я повторил это слово.

Позывной с армии, когда был силовиком, или кличка из детства, кто это уже помнит, зачем так приклеилось.

Джоник — снова повторил нараспев, уже тише и почти про себя, чтобы стажер не заметил.

Это слово, нет набор букв и согласных звучаний, навевало тоску о чем-то неизбывном.

О чем... да странно всё, странное место, да и вообще.

Это я тогда выиграл в той передаче миллион рублей.

Обросший. С жуткого похмелья, после остановки на бурную ночь в гостинице, и с помятым пиджаком.

Всё было настроено против меня, и тот добрый ведущий в очках, у него тоже фамилия такая добрая, и каверзные вопросы, и громкий шум в зале с криками, кто этот плебей.

Дало ли мне это право на счастье?

Вряд ли. Целый миллион мне так и не отдали.

Безумцы меняют Мир, но вряд ли они спасут его, как последний вопрос в том раунде ток-шоу.

Так говорит Фрейд, это психолог бывший, он учился где-то в заграничных университетах всей этой головомойной науке, пока сюда не попал.

Там, в армейке, тоже случились Фрейды.

Один из них был военнообязанный фельдшер, с купленным дипломом психолога, поэтому прозвище такое, усугублявшим свое положение изрядным потреблением войскового спирта из аптеки.

Из которой систематически бывали недостачи, и нам, младшему комсоставу, конкретно прилетало.

— Фрейд должен заканчивать со спиртом. Довожу до вашего сведения. И должен трахатся в анально… — Так я доложил нашему начальству на утреннем построении батальона.— А то распустились бля…

Смешно – Фрейд анально.

Тот Зигмунд Фрейд в гробу перевернулся, увидев сейчас какие мы делаем умозаключения насчет полового акта.

— Молчать!… — хотя тут должно следовать троекратное уставное «ура».

— Это что за на хер…

На полковом плацу солидно вышагивал поросенок.

Это была свинья, дворовой породы, из хозроты, продовольственного обеспечения, и тоже по кличке Фрейд.

Говорят её солдатики ебали.

Но сегодня на свинской спинке был нарисован красками триколор. Кто-то из шутников раскрасил её и выпустил на плац ради хохмы.

— Сука…!

— Под трибунал!

Свинью спецрейсом от греха подальше отправили для генерала Лебедя. Дальнейшая судьба неизвестна.

А мы из Моздока пошли домой.

Это всё дождь навевает временами странную заунывную тоску. Давно это было, так давно, что даже не верится.

Что ж, может он прав, только пусть они пробуют на своей шкуре. Я тоже безумен, как никогда, по его словам, но в тоже время разумен, тоже как никогда.

Это выяснилось в ходе непринуждённого общения, когда мы долго-долго сидели возле костра ночью вдвоём, пили самый крепкий чай из помятых жестяных кружек, и разговаривали о многом, пристально вглядываясь в темное небо, будто стараясь там отыскать ответы на наши потаённые вопросы.

Ещё тогда он сказал, что у меня глаза, точнее один глаз, против которого объединился весь мир.

И спросил, ты верно рыцарь Дон Кихот, не надоело ли мне бороться с ветреными мельницами.

Ну, пришлось сознаться, как было дело.

Так бывает, когда выходишь на ринг с кем-то, и вот ты измотан и выдохся, сил нет и тут звонок гонга, отдых и на боксерские маты выходит красивая девушка в купальнике с номером раунда.

И вдруг снова непонятно откуда берутся силы для драки.

И нет мыслей о первенстве, о пьедестале, о золотой медали или чемпионском поясе.

Или даже о престиже города, или Родины.

Нет ничего.

Кровь с разбитого лица капает на ковер, подбитый глаз не видит, рассеченная губа мешает говорить рефери, что я в норме, но всё не важно.

Только драка за эту самку в купальнике.

Я победил, значит, и обладать её тоже буду я.

Так бывает, это жизнь, и только в бою можно обрести желаемое счастье.

Да нет,— прервал я свои мысли о развитии сюжета, как было у меня в реальности, и будущий вопрос Фрейда.

Да нет, это бой с собственной Тенью.

То есть Бой с самим собой.

Отступника с самим Богом.

Тут Фрейд крепко задумался, потом выдал:

— Бог есть я, и отступник тоже я. Выходит вы сам Христос?

— Да нет, я просто человек, которого не поняли в мире.

— Позвольте, Иисуса тоже понимали, однако казнили.

Но опять же Жизнь побеждает жизнь

— Напротив, это только временно.

Снова он может быть правым.

И что с другими безумцами тогда делать.

Безумие составляет большую часть психического состояния человека.

Люди истребили китов, акул.

Люди истребили тигров, львов, слонов, крокодилов.

Если продолжать, то список будет очень огромным, и это безумие, делать вид, что всё нормально с экологией.

Также и человеческая память странная штука, или божья шутка явившаяся на белом свете.

Она имеет изменчивую склонность к забывчивости, или даже приукрашиванию мест и событий, друзей и врагов.

О забытье предательства соратников, и о дружбе.

Я же помню и знаю, что тогда, в том крайнем рейде, — это я толкнул Михея под убийственные клешни кровососа.

Знал, думал, и не предотвратил.

Зато выжили потом все из моей поисковой группы сталкеров. Но только снова не надолго.

Этому миру, и миру Зоны, под маркой « я легенда» нужен больше, чем я самому себе, или кому-нибудь больше.

Когда-то нам приходиться делать выбор, правильный или нет, это жизнь покажет, или уже показала.

У меня в голове два голоса

Один твердит— я не боюсь

Другой — я боюсь.

Так не бывает в нормальной жизни.

Хотя. Что тут подразумевать.

Я безумен. Этот мир превратил меня в чудовище.

Посему приходиться пить дорогую, но палёную водку, чтобы унять не знамо что, на что сам Фрейд, то есть настоящий «зигмунд фрейд», не знает ответа и не додумал дальнейших объяснений в психологических учебниках.

Да полными стаканами, а стажер ведь не пьет.

Мертвые уже в безопасности, как всегда.

Наступила безлунная ночь, я стал совсем нетрезвым.

— Стажер, помоги.

Я, шатаясь, оперся на подставленное щуплое плечо.

— Идем же.

Стажер подхватил меня под руку.

Я сшибал столы и стулья в зале, валил людей, что-то говорил, кого-то обнимал.

Но людям насрать на тебя, на нас, им по барабану всё вокруг. Заверните дерьмо в красивую обертку, и они сожрут эту упаковку с начинкой как голодные гиены.

Будьте покойны…

Стажер тянул всё меня дальше и дальше, к нашему жилищу, расположенному в доме барачного типа.

В здание Бара есть гостиничные номера с удобствами и обслуживанием, но стоят дорого.

Очень дорого, чтобы проживать в них больше трёх месяцев.

В кромешной темноте улочки, вдруг я обо что-то мягкое споткнулся и чуть не свалился на землю.

Оно тявкнуло в ответ, потом заскулило и затаилось.

Тут я догадался, наконец, включить фонарик.

Блеснули глазёнки, из волосяной завесы.

— Ты откуда тут? — спьяну удивлённо поинтересовался у мохнатого существа, оказавшейся собакой.

Не мутантом псевдособакой, а именно обычным псом, помесью крупного пуделя с алабаем, размером с овчарку.

Естественно, он не мог говорить, и поэтому пес пролаял, и чуть куснул ладонь, когда я его потрепал по загривку, покрытому курчавой мокрой шерстью.

— Слушай, — обратился я к стажёру. — Надо бы его взять с собой.

— Этого что ли зверя? С такой образиной! Фуу!

— Да. Видишь, вроде умный и понимает, а так пропадёт он, или пристрелит кто-нибудь ради забавы.

— А как мы его назовем? Его надо окрестить новым именем?

Я задумался. Да, верно. Надо наречь нового спутника.

— Что ж, пусть будет Арте…

Я хотел было проговорить »Артемон», как звали того верного пуделя из сказки с Мальвиной.

Но понял, что так не пойдет.

— Пусть будет Арт. Пойдем с нами, Арт.

Пёс послушно поплёлся позади, соблюдая дистанцию.

Наверно, если бы вместо собаки оказался бродяга под забором, то вряд ли бы я предложил помощь.

Человек не знает и не помнит, что такое есть добро и такое верность, не говоря о других добродетелях.

Не умеет пользоваться этим качеством, возможно, так было раньше, но не сейчас.

Хотя и раньше так было, поговаривали умные люди.

Человек человеку — волк — Homo homini lupus est.

Даже пресловутый Зигмунд Фрейд согласился с латинской цитатой римлян, написав в научной работе:

«…Всегда есть искушение сделать ближнего своего средством удовлетворения агрессивности, воспользоваться его рабочей силой без вознаграждения, использовать как сексуальный объект, не спрашивая согласия, лишить имущества, унизить, причинить боль, мучить и убивать.

У кого хватит смелости оспаривать это суждение, имея весь опыт жизни и истории?»

— А где твои крылья… Ворона…

Дома пёс сразу устроился на коврике, и наверно, задремал в тепле и в сухом месте.

Девчонка скинула защитную маску с головы.

Это оказалась она вместо стажёра.

Брюнетка с короткими волосами, будто неровно подстриженными ножницами, в залихватском комбезе с фенечками и нашивками под стиль »че гевары».

Она кое-как дотащила пьяное тело до дивана, которое потом тут же захрапело и уснуло.

Потом отозвалась совсем тихо, чуть с заметным акцентом.

— Крылья, крылья… К добру, или к худу, не знаю.

***

Снилось, будто я ступаю по мраморной лестнице дворца.

Как очутился там, меня не волновало, видно так нужно сну. А наверху стоит Император.

Я иду вниз по ступеням.

А вверху надменный он, словно памятник, или не живая парадная картина портрета в полный рост.

И такая недосказанность между нами возникла.

Потом я проснулся.

—Эй, Ворона.

Никто не откликнулся.

Тут я помнил, про вчерашний бар и про собаку пуделя.

Правда, смутно. Пёс должен быть где-то рядом.

Да и мой стажёр тоже, с позывным Ворона.

— Стажер, ты где?

Утреннее солнце било в окно.

Я поднялся со смятой постели, и стал обходить комнату.

На столе лежала записка, с неровным почерком, на испанском языке:

«Прости пиратик, спасибо за всё, я ухожу, больше не могу так жить. Хочу вернуться домой. Твоя Зулейха».

Тут было без перевода понятно »грацио…», и всё такое.

— Да, тут было без перевода понятно, — я уже это повторил что ли вслух?

Я быстро осмотрел комнату и место, где хранились её вещи: их не было, она забрала рюкзак с припасами, оружие, и всё остальное, что могло пригодиться в рейде.

Значит, это была не шутка.

«Я ухожу…» Ладно. Не привыкать. Пусть уходит.

Надо отпускать людей от себя, которые хотят уйти.

Что ж не будем слезы лить, надо жить всё равно.

Хотя стоило бы лить, наверно по-своему я любил её и дорожил её близостью и обществом преданного друга.

Но это было бы раньше, а сейчас у меня больше нет ничего.

Я бесстрастен, как судья на процессе, когда от моего решения зависит чья та судьба.

Я не знаю — кто я. На самом деле.

Кто это сотворил со мной, уже не узнать.

Это было, это было... там.

И я уже не помню кто я.

Не знаю, пройду ли тест Тьюринга.

Кто я, человек, или кибермашина, вернувшаяся с войны.

Да нет, всё же человек.

Новый человек проекта «отступник».

У сейчас меня нет эмоций.

Не заложено программой.

И приходится вот так нарабатывать.

Странное слово — нарабатывать.

Продолжим что ли, я сел на широкую постель, для нас двоих, и принялся вспоминать события, четыре месяца назад, случившиеся в Зоне Отчуждения, с нами: с бывшей испанской рабыней Зулейхой и мной, тоже сейчас уже бывшим, рейдовым проводником Джоником, изменившие…

***

Человеческие фигурки, — одна большая, другая поменьше, — облаченные в потрёпанные комбинезоны, медленно, но уверенно двигались по извилистой, только им понятной траектории.

Насколько хватало обзора, простилалась запустелая, неровно выжженная земля, усеянная редким кустарником, с острыми как бритва шипами.

Лишь вдалеке темнело ржавое пятно низкорослого леса. Изредка вспыхивали яркие огоньки по пути движения пары одиночек. Иногда внезапно возникал, закручиваясь столбом, вихрь спрессованного воздуха.

Низкое солнце печет, словно сходит с ума и жарит как никогда раньше.

Утомляющий пейзаж — одновременно пустынный из миров фантастических и марсианских.

… Я неторопливо передвигал ноги, дабы подольше сберечь силы, двигаясь к виднеющемуся краю спасительного леса.

Комбез надет на голое тело, из-за невыносимого пекла.

Остальное бельё пришлось снять и выкинуть.

Нестерпимо хотелось пить и есть. Больше, конечно, пить, да стоявшая жара не давала покоя, насаждая мысли о прохладе.

«Почему не случится дождю?!» — выругался внутри себя, проклиная всё подряд. В глазах рябило, виски сдавливало так, что окружающая реальность двоилась. Начинало шуметь в голове, будто рядом бил в колокола, не жалея сил, самый звонкий звонарь.

В очередной раз сел для передышки на землю: «Вот и приехали, походу радиации нахватались…»

Автоматически похлопал по накладным карманам комбеза, где должны находиться, кроме рейдовой аптечки в разгрузке и в рюкзаке, необходимые таблетки антирада.

Да во всех абсолютно пусто.

Лишь висел на поясе, пристёгнутый к нему нож, в специальной кордуре, с фиксацией для мгновенного выхватывания из ножен.

Обычного размера, тактический нож выживания.

— Блайд — сталь, кнауф — нож, а это больстер,— пора бы запомнить после десятка повторений.

Это я объяснял Зулейхе в который раз, показывая на ладони устройство ножа.

Снова устроил привал.

А как иначе идти с прицепом в виде женщины?

Да не просто женщиной, а дьяволом в юбке, то есть в штанах!— чёртом, даже сто чертей, всех взятых воедино.

Исплевался весь: что? куда? зачем?— достали бабские вопросы! Ээх. Мужики. Как я вас понимаю.

Был бы мужик, да хотя бы прикурить попросил бы у него.

Для поддержания видимости какой-то нормальной беседы.

А то баба в Зоне — смех один, да курам на смех.

Ну куда её деть? Сам не знаю.

Обнялась, прижалась — я не могу без тебя. Пропаду.

Пропасть — это да, запросто.

Спаси меня, умоляю. Я умру здесь.

Тебе стирать, готовить буду.

Я ей говорю: ну куда ты, со мной всегда опасно, я переправлю тебя в безопасное место.

Слёзы, истерика. Не конкретно, а очень конкретно.

Зулейхе трудно придется, думал наивно с начала вынужденного похода. Только хрен там!

Сразу же вопросы пошли: — где тут вода? где еда?

Быстро она здесь обвыклась.

Не хватало извечного женского вопроса про алмазы.

Да! Блин!— я сейчас пойду алмазы добывать!

Убил бы. Да жалко… живая же.

Но насчет алмазов она держала пока рот на замке.

До поры. До времени.

Опасливо поглядывая на мой весьма грозный ножичек.

Да ладно, пусть живёт.

А длинные, чёрные как смоль волосы, пришлось ей отрезать, под самый корень. Как есть, откромсать лишние пряди. Тем же ножом.

Сама же спасибо скажет, мешаться только будут потом, да лишние разговоры и хлопоты тоже ни к чему.

Угу. Чуть глаза мне не выцарапала!

Муэрде! — ругается как сапожник.

Вот кошка дрянная! Точнее ворона!

Да осталось волос, ещё на вполне приличную косичку.

Она так и сделала, быстро соорудив короткий хвостик, обиженно посвёркивая чёрными глазищами на меня.

Я тоже себя чувствовал неловко.

Ещё бы, главную женскую гордость ампутировал.

Это как из красавца попугая выдрать его хохолок.

Кто не знал: попугаи обожают смотреть в зеркало на свое отражение. Их хлебом не корми, дай покрасоваться собой.

Но Зулейха так и осталась ничего, даже очень.

Ладная фигурой и лицом, ноги стройные и длинные, прямо как из ушей растут. Правда, ножки, привыкшие к грубой обуви, а не к дамским туфлям безделушкам.

Но это скорее плюс, а не недостаток для передвижения по Зоне.

— Ладно, не сердись, отрастут новые…

Снова короткий взгляд из-под ресниц.

Злится она. Не отошла от ожесточения.

— Слушай, ведь по закону Зоны ты должна обрести новое имя. Хочешь тоже получить его?

— Снова врёшь ты! Нет никакого нового имени.

— Не вру. Это обычай, понимаешь, традиция такая. Кто попадает сюда, должен получить новое имя. У меня вот Джоник, хотя старое имя Евгений.

— Как это? И кто даёт?

— Всегда по-разному. Обычно новичок, попадая в Зону, ходит в паре с бывалым сталкером. Тот его обучает, натаскивает всем премудростям. И в конце обучения крестит его. Даёт новое имя, подходящее для новичка, под его характер, становиться ему крестником.

— А у тебя как прошло? Кто крестник?

— Потом как-нибудь подробно расскажу, а был моим крестником Голландец, старатель такой. Не знаю, что с ним сейчас.

— И какое имя ты мне дашь? Крестник Джоник.

— Я подумаю. Посмотрю на твоё поведение.

Зулейха фыркнула, как умеют только женщины.

А еще перекатывалась в карманах небольшая горсть болтов, для обнаружения аномалий.

Горстка болтов, которых нашёл и подобрал возле места моего неожиданного появления, или выброски сюда.

Кусок клеёнки валялся рядом, ненужным мусором, приличного размера. Но нам пригодится любая мелочь.

«Болтов тоже негусто», — размышлял над ситуацией, хотя к счастью, аномалий встречалось довольно немного.

Парочка «жарок», по одной «грави», «трамплинов», «воронок»: мелочь короче!

К примеру, надо прощупать подозрительную тропку, то кидаем в то место болт, и смотрим на результат.

Если окажется аномалия «грави», то болт стрельнёт рикошетом от неё, и куда-то унесется со скоростью пули.

Попадёт в проявившуюся «воронку», пропадет и раствориться в ней. Угодит в «жарку», там он вспыхнет огнём, а если нет ничего, тогда благодарим бога и матушку Зоны, подбираем болт и топаем дальше.

Ничего сложного, каждый зелёный новичок первоход так умеет. А у бывалого старателя, тем более у проводника, нюх на такое дело, да навороченные детекторы аномалий имеются. Хотя электроника есть электроника, заглючит она, не покажет опасность, и пиши привет с того света.

Лучше простого болта не придумали сталкеры, так надёжней.

А отрезанные волосы пригодятся, можно ловушек из них наделать, тетиву для лука сплести, там видно будет.

Набежала тучка на небо, пролился небольшой дождик, откликнувшись на наши мольбы, оросил каплями влаги измученные жаждой тела.

К счастью, нам удалось набрать немного воды для питья, в расстеленную клеёнку, которою мы тут же жадно осушили.

Да, чего хочет женщина, того хочет бог.

Снегопад, снегопад, если женщина просит… значит он пойдёт. Даже снег в Зоне!

Хотя он здесь никогда отродясь не шёл.

А может она тоже превратилась в Видящую?!

И ей передалась частичка умений всяких.

Как же Виландия так хитро сделал?

Ломал я голову над этим вопросом.

Оставалась ещё одна загадка, и я пристал с расспросами к Зулейхе, что да как произошло там в Испании — она рассказала что помнила.

Видно Виландия каким-то образом скопировал абсолютно все данные–генотип Зулейхи, себе на «флешку».

В смысле, не на обычную флеш–карту, а на особый отдел мозга. Потом после «смерти», трудно поверить, но он сумел извлечь эти данные, в своё временно покинутое тело.

Вселяя в это тело разум, память, сознание Зулейхи, с моей помощью, когда я «там» принял «подарок».

Потом пошла быстрая трансформация опустевшего тела, под биометрические параметры девушки. И вот она здесь.

Может вправду осталось в ней что-то от него.

Вот и язык русский уже знает, хотя иногда тоже мешает речь со словами на испанском, особенно когда ругается.

Хотя мне так чертовски не хватает Виландии.

«Ничего, я, то есть мы, выберемся отсюда, я вам всем покажу…», — непонятно кому грозил и хорохорился, хотя шансы на выживание здесь, в таких обстоятельствах, почти нулевые. По меркам Зоны мы голые, только в трусах, если так можно выразиться.

Хотя был маленький плюсик: за время, что передвигались — не встретилась ни одна живность.

Ни стай диких кабанов, ни псевдособак, ни даже мерзких тушканов. Довольно странно и необычно.

Куда мы попали, приблизительно узнал визуально.

Это вроде Ржавый Лес, или как говорят братья славяне — Рудый Лес, бывший Лиманский заповедник, возле Припяти.

Место довольно тихое и спокойное, только никого не встретишь тут. По сплетням и байкам, знал что вольные, да и все из людишек Зоны, предпочитают здесь не ходить. Место хоть и "тихое", да неизведанное до конца.

Люди ведь, бояться неизвестности!

Ладно, с этим потом разберёмся.

Нужно добираться до Кордона, остальные населённые места слишком далеки, других вариантов что делать и как, чтобы выжить — больше нет.

Вытерев скупой пот со лба, задумчиво засунул руку под вверх комбеза, выудил медальон, висевший на шелковом шнурке. Его я носил, не снимая никогда.

Личный Артефакт, добытый в тяжелейших испытаниях.

Старинный амулет, сделанный в форме круга, из неизвестного мне металла, по кругу вязь непонятных слов, похожих на санскрит.

Ещё на медальоне нанесено изображение мифического зверя, то ли дракона, то ли тигра.

Потёр медальон пальцем, потом зажал и держал в кулаке, чувствуя выпуклые грани металла.

Медальон для меня как весточка с той жизни, поэтому дорог, как памятная вещь.

Против воли полезли воспоминания о том, как он там, достался, и что с этим связано немалого отрезка времени.

В раздумьях обо всём, наметил нам двоим цель — дойти до леса, там спрятаться в тени куцых деревьев, дать небольшой отдых уставшим телам.

С надеждой на «авось», упрямо поднялся на ноги, и мы с Зулейхой двинулись по направлению опушки леса.

Она шла примерной ученицей за мной, четко присматриваясь ко всему, что я делаю, вышагивая длинными ногами в несуразных ботинках, в точности как лукавая ворона.

Может правда окрестить её Вороной?

Ладно, посмотрим.

«Дошли, значит, привал…», — устало подумал, примерно через полчаса пути, после последнего перерыва.

Не стали углубляться внутрь леса. Облюбовав одно деревце на краю опушки, измождено повалился на землю прямо около него, с наслаждением вытягивая ноги, проваливаясь в дремотную полуявь, без снов.

Зулейха тоже рядом свалилась без сил.

Сон, или моя жизнь в той реальности. Так бывает иногда.

Этот сон хватает меня за руку, и несёт прямо в ад.

Только не боюсь я его, страшного ада.

Ведь я же там был!

… — Эй, Джоник очнись!— меня тормошила Зулейха, раскачивая всем телом. Я подскочил с земли как ужаленный, вываливаясь из сна, больно треснувшись головой об ствол дерева — где, и что я?!

Когда просыпаюсь, спрашиваю сам себя, ибо всё непонятно в жизни, — Я, где, сей час?! Я в этой реальности? или в новой Яви уже? Где по-другому устроена жизнь.

Все счастливы, нет зависти между людьми, нет богатых и нет бедных. И вечно безусый Окуджава, который умер в 1977 году. Но нет.

Суровая реальность остается, никуда не деваясь.

Почему так.

Ведь я же твердо знаю — всё должно быть иначе.

И эта реальность сон... Сон. Где я иду куда-то.

Просто иду и всё, вместе с остальными.

Вдруг сзади догоняет Ильгиз.

— Хочешь курить?

— Давай. Только ты же умер там.

Ильгиз достаёт мятую пачку сигарет с фильтром:

— Это не важно, брат. Держи.

Я беру одну сигарету, не отказываться, раз угощают от души. Похлопал по карманам, в поисках спичек — да нету их. Напарник достал старую бензиновую зажигалку, щелкнув колёсиком, высек огнь на фителёк, прикурил сам и поднёс мне.

— Держи, Джон.

Прикоснувшись концом сигареты к жёлтому огню зажигалки, я втягиваю, ещё, и ещё раз.

Но огонь тухнет, почему-то.

Ильгиз задорно смеётся, ширкает колёсиком:

— Давай!

Давай, так давай.

Я пытаюсь прикурить, тыкая кончик сигареты прямо в дрожащий огонёк зажигалки в руке напарника.

Со всей дури затягивая в себя угар, пламя, или нет, что-то иное. Не получается! Чёрт возьми! Да что же это такое!

Пламя гаснет и гаснет. Ильгиз растворяется в тумане

И тут доходит, что это нежизненно…

— Иногда, я завидую необратимости смерти.

Такой твёрдой определённости, и в минуты слабости я стараюсь гнать эти мысли,— задумалась Зулейха, делясь сокровенной мудростью.— Нам никогда не понять такое, Джоник.

Нет, в ней положительно что-то осталось от Виландии.

От напавшей бессонницы натаскал дровишек, запалил небольшой костерок.

В ножнах ножа вмонтировано огниво, с помощью стали ножа и огнива высек искры на труху, так и зажёг.

Потом мы долго сидели с ней возле костра, под старым деревом, внимая беззвучным словам из ночной тишины.

Почему-то с ней было хорошо сидеть и молчать обо всём.

Потом, под утро, мне стало плохо и дурно.

Воспалилась недавняя рана на лбу, полученная в схватке с мутантом контролером.

Видимо время действия антидота закончилось.

Рубец налился непонятно чем: то ли клейким гноем, то ли какой-то субстанцией.

Тело, голову, и мозги особенно, жгло липким огнём, как из огнеметов, которыми немцы тогда на войне палили всё подряд. Суставы скручивало, потом они немели, ни чем не мог согнуть. Иногда я не мог двигаться, только ползти.

Тогда Зулейха почти взваливала меня на себя, и тащила из последних девичьих силёнок.

Это то, что я помню из тех проклятых дней, наполненные страданием и болью.

Наверно для меня лучше было бы остаться там, где-то в пустоши, превратится в оборотня, тем более для неё.

Так бывает, когда сначала пьёшь, чтобы забыться.

Потом пьешь, чтобы забыть, что творил тогда в забытье.

Какой-то замкнутый круг пьянства получается, так и с этим. Бредил, ничего не узнавал вокруг, и впадал в беспамятство. Это со слов Зулейхи.

А что было на самом деле, не узнать.

Я никогда особо не допытывался, а она молчала об этом.

Наверно для неё это был какой-то кошмарный треш.

Идти трое суток в неизвестном месте по Зоне, куда-то тащить полумертвое тело, почти превращенное в зомби, это что-то запредельное для психики.

Не знаю, что она там испытала, и как мы всё-таки выжили.

Получилась так, что Зулейха отволочила меня в болотистую местность, называемую кратко Болота.

Там нас подобрал Доктор, точнее ему сообщили о нас, где мы находимся. Потом было долгое лечение.

Месяц пробыли там, в обиталище Доктора.

А потом когда я физически окреп, мы вернулись на Кордон

Ещё тогда перед уходом он спросил:

— Может тебе протез глазной поставить? Я смогу изготовить, не отличишь от настоящего.

И видеть будешь как киборг, у меня есть для этого случая подходящий артефакт.

— Нет, спасибо вам. Стажёр мне повязку сошьет, лучше буду её носить.

— Ладно, но если передумаешь, заходи как-нибудь, если буду на месте.

На том и распростились.

Тем временем, пока отлёживался, везде произошли перемены. Там, в большом мире, теперь свирепствует вирус, и большим шишкам не до нас, мелких червячков. Здесь тоже многое изменилось: той глубокой зачистки не произошло, войны между кланами тоже не началось.

Вместе с исчезновением Чёрного Сталкера и Хозяина Мёртвого Города все мутанты пропали, как и не бывало, вместе с артефактами. Отныне они не нарождались в местах аномалий. Правда, еще кое-где находились маломощные пустышки. Про Монолит, каменный обелиск исполнения желаний, и его клан, тоже ничего не было слышно. То ли он пропал, то ли замолчал, больше не издавая никакого излучения.

Больше я не ходил в длительные рейды вглубь Зоны. Подарил мой любимый нож Зулейхе, которую окрестил всё-таки Вороной. Приобрёл ей самое крутое снаряжение и оружие, которое имелось в наличии на складе, но не для себя. Подержанный и старый карабин «вепрь» с оптикой, меня вполне устроил.

Только взял себе и ей, по навороченному планшету.

КПК последней модели, с прошивками дешифратора и детектора обнаружения других устройств.

Благо моих денежных накоплений хватало пока.

Учил и тренировал её всё больше в неглубоких вылазках. Да я и сам, скорее всего, учился всему заново, приспосабливаться к мировоззрению одним глазом.

Это тоже непросто, поверьте мне.

Мы редко появлялись на людях.

Зулейху, то есть Ворону, когда мы возвратились на Кордон, я сразу представил обществу сталкеров моим новым стажером. Никто из мужиков возражений не имел, особых и конкретных.

Наверно опасались необычную парочку; человека с изуродованным лицом, где сияет полубезумный взор одного правого глаза, и то ли девку то ли пацана, весьма хитрющей наружности, появившуюся буквально из ниоткуда. Руководство лагеря выделило нам жилье, в качестве моих былых заслуг.

Поэтому мы большую часть времени проводили вдвоем.

У нас, в уютной комнатке барака для семейных, которую с поистине женским изяществом обустроила Ворона.

Она сшила занавески разные на окна, яркие скатерти постелила на стол и на кухонный столик.

Оказались цветастые простыни на постели, лежали тёплые коврики на полу.

Она комнату называла: «это наше любимое гнёздышко вороны, а ты мой любимый вороньей пиррратик».

Так и говорила, раскатывая букву «р», на испанский манер.

Со швейными принадлежностями, материалом, тканями, здесь в Зоне было туго, приходилось заказывать с Большой земли, плюс ещё конечно женские принадлежности: крема, шампуни, и многое другое.

Когда происходила доставка, так сказать, гуманитарной помощи: продовольствия, выпивки, оружия, боеприпасов, которое потом выгружали на склады местным барыгам.

А мы уже покупали за деньги у них.

В общем, потихоньку выкручивался, и Вороне было чем заняться в свободное время.

Либо тихо не привлекая внимания, сидели в Баре в углу помещения, слушая сплетни и новости от других старателей возвратившихся из далёких рейдов.

Иногда выбирались в несложные однодневные походы возле Кордона, взаимно уча друг друга в засадах, в перебежках под огнем, и в тактике скрытных передвижениях, когда надо обходить опасные места. Бывало, я не замечал то, что замечает мой стажёр, хотя это было явно на виду.

Один раз чуть не попал в обыденную для новичков аномалию «разрыв», которая чуть не разодрала меня на мелкие части.

Это было знаком провала моего профессионального чутья.

Да, я терял былую сноровку, боевые умения, выработанные рефлексы.

С этим ничего было нельзя поделать, ведь я расслабился, или сказать по-простому — обабился, раскис и сдулся, как проколотый мяч, который долго пинала ногами детвора.

Хотя я не возражал самому себе, с одной стороны было комфортно проживать с Вороной: уют, готовая еда, общение, постель по ночам.

Это я понимал чётко, и что предшествующего «себя» не вернуть. Поэтому я тренировался, для поддержания элементарной физической формы, а стажёр для того, чтобы превзойти учителя.

Честно признаться, я уже не мог никого убивать, не мог драться, держать нож в руке, тем более поднять на кого-то руку. Насилие в любом виде претило мне.

Разумеется, в своём окружения приходиться поддерживать репутацию циника, жёсткого парня без принципов и всяких моральных устоев.

А люди, всегда не так понимают других людей.

Ведь с одной стороны мнения общества обо мне было примерно таким: отщепенец со странностями, людей чурается и пугает их своим видом, друзей не заводит, помощи не просит и сам не оказывает, по душам ни с кем не общается, нашёл молоденького стажера и живет с ним, может он вдобавок содомит и педофил.

Но себя-то не обманешь. Наверно у меня теперь новый путь, как у евангельского проповедника.

Как там было в древней Индии: один добрейший души, не будем говорить кто именно, буддийский мудрец, муху не обидит без нужды, и просветлённый насквозь, хотя раньше всех родичей переубивал пачками, учителей гнобил почем зря, а святым человеком потом прослыл.

Так он, тот мудрец, не считал это грехом и не брал в душу.

Такой секрет кармы. Так и у меня видимо.

Уже не было того старого, легендарного проводника Джоника. Осталась от него одна фикция, или фетиш.

Не знаю, как правильно обозначиться в нынешнем положении, тех старых спившихся доходяг, обретающихся на Кордоне безвылазно, и на которых я тогда смотрел с презрением. Теперь я сам такой: ненужный и никудышный.

Вот ещё вчера был нужен своему стажеру, а сегодня уже нет. Хотя… тут я тихонько произнёс:

— Арт, Арт.

Пёс где-то заворочался за стенкой и выскочил из коридорчика возле входной двери, радостно завилял хвостом и подскочил ко мне ближе, и просовывал морду на колени, чихая и отфыркиваясь от полноты чувств.

— Хороший, хороший, — приговаривал я, ласково трепля его рукой по морде живое существо.— Вот и остались мы вдвоем. Да уж: кто-то уходит, кто-то приходит. Такова жизнь, всё равнозначно выходит, понимаешь ты.

— Есть хочешь?

Арт коротко гавкнул, и помотал головой, да так что висячие уши встрепенулись веером,— тут и без слов понятно.

Я полураздетый встал с постели, и достал из наших припасов большую банку мясной тушенки, открыл и дал ему всю полную, пусть отъедается, мне не жалко.

Себе же стал неторопливо готовить кофе в маленькой кухне.

В состоянии полной отрешённости от всёго, что окружает вокруг, когда уже некуда спешить, ведь впереди ещё целая жизнь, до места в событии, называемое смертью…

Наверно это хорошо когда никто и ничего не отвлекает, не мешает думать. Ну, кроме безголосого пса, который с аппетитом чавкает тушёнкой и облизывает уже пустую жестянку.

Я думал про истину.

К примеру, если взять человека, и разделить его жизнь на возрастные этапы, то получиться, что в детстве он думал про игрушки и детские игры с ребятами, в юности про девушек и что с ними связано, потом про деньги и карьеру, и уже когда становился дедушкой, наверно про надвигающуюся смерть и прожитую жизнь.

До старика ещё далековато, деньги и власть не интересуют. Мне осталось только думать про нечто иное.

… Истиной может быть абсолютно всё: от зеленой травинки, растущей на краю тротуара; бесхозный камешек, лежащий на бездне горы; девушка, возможно неважно какая — симпатичная или не очень, ведь единого критерия красоты нет ни для кого, идущая независимой походкой впереди и наделяющей вас настороженным взглядом, либо одаривающей улыбкой, легко проходя мимо.

Об этом не говорят в храмах первосвященники, когда ставят во краю всех углов затасканного идола.

И относиться нужно к ней бережно и с осторожностью.

Они, — предметы и девушка, — возможно, сами не знают, не понимают об этом.

Но вы то догадываетесь с моих слов.

То есть, я, наверно знаю.

Не собираюсь объяснять, — все и так очевидно.

Если хорошенько подумать, и очень хорошо.

Так бывает; вы думаете.

И долгожданная мысль приходит в голову.

Но она тут же уходит, оставляя вам проблески воспоминаний, о чём-то хорошем и светлом.

Наверно, что было в прошлом, которого уже нельзя изменить.

Мы ищем истину, а её не надо искать по всему свету.

Она в нас заложена.

Ничего нового здесь нет.

Каждый толковый философ уже изрёк про это откровение, от Сократа до Канта, просто у каждого человека сугубо своё личное понимание этого понятия.

Интерпретация субъективизма, называется.

Или как сказать ещё проще: каждый смотрит на мир своими глазами.

Можно смотреть глазами клоуна, можно глазами солдата, глазами врача, глазами художника, глазами мужчины или женщины, а сначала глазами детей.

Приходящие к нам мысли и мечты, — неважно какие,— это и есть мы сами, и если мы стремимся к чему-то внешнему, то исключительно из-за непонимания того, что внешнего нет нигде, кроме как внутри, а внутри нет нигде вообще. Часто окружающий кошмар так беспросветен, что мы говорим – нет в жизни счастья.

Но оно всё равно где-то есть.

То есть, мы истина, что являемся сами собой, — плохими, хорошими — наверно не важно.

Мы просто являемся. Не имеет значения кем в этой жизни: дворником или артистом.

Кто говорит обратное — ха! полежите в могиле сто веков пока вас случайно не откопают и выпустят на свободу, проживать новый цикл возрождения.

Я уже был там, в той, или в этой жизни, кто это знает, кроме меня. Спускался, если назвать это действие словом.

Там тихо и темно, и никого нет. Ни бога, ни дьявола, — одна пустота, кроме наваждений и оживших воспоминаний.

Это вроде Лимба, только круче.

Не перейти Стикс — и ни в какую пропасть там навечно.

Вам не советую. Для здоровья, то есть для психики чревато.

Мы, люди, сами себя сознательно убиваем, запертые в тюрьме человеческого существования.

Когда мы убиваем себя, то покушаемся на живущего в нас бога. Мы наказываем его за то, что он обрек нас на муки, пытаемся сравниться с ним во всемогуществе, или даже берем на себя его функции, внезапно заканчивая начатое им кукольное представление.

Если он создает мир, то в нашей власти опять растворить его во тьме; поскольку бог – просто одна из наших идей, самоубийство есть тем самым и убийство бога.

Причем оно может быть повторено бесчисленное количество раз, по числу тех, кто решится на этот шаг, и каждый раз бог перестает быть богом, навсегда исчезая во тьме. И сколько в этой тьме уже исчезло богов, чьи имена люди даже не помнят! А сохранить для вечности своего бога – и себя заодно – все равно невозможно, сколько ни щелкай фотоаппаратом перед казнью.

Но в те минуты отрешённой ясности и покоя, стоя над кофейником, я снова пережил то, что так поразило меня несколько месяцев назад. Потом опять позабыл – наверно, потому, что не мог выразить сути этого переживания, а удержать в сознании мы можем лишь то, что сумеем облечь в мыслеформы.

… Тут кофейник закипел на огне электрической плитки.

Я налил кофе в кружку, сел за стол, и стал ждать, пока оно немного остынет.

Арт. насытившись, прилёг на пол рядом, изредка поглядывая на меня с любопытством.

Всего полгода назад я планировал и предполагал, что вот схожу в пару рисковых ходок, срублю деньжат по-крупному, подыщу стажера, обучу его на достойную замену себя, и можно выходить на пенсию в какой-нибудь заморский островок, где всегда тепло.

Не сложилось, почти не сложилось. Теперь уже требуется выйти в отставку, но границы везде перекрыты, а куда можно попасть, там непригодная обстановка для здоровья.

Инфицированные люди сознательно заражают здоровых людей, чтобы не было так обидно: сегодня сдохну я, а завтра уже ты.

Тут мне вспомнилось кое-что, но тогда не придал этому особого значения. Я напряг память, и она стала восстанавливать события с механической точностью, каждую деталь происходившего неделю назад.

Мягкий полумрак, тени от обстановки и от нас, складки на шторке, трещинки на потолке, производимые звуки.

У нее на руках колышаться от движений медные браслетики, ногти аккуратно пострижены, лоб наморщен от усердия и внимания, женственная осанка с челкой, которая спускается на глаза.

Да, это было в один из милых, последних вечеров, проведённых с ней.

Я полулежал на диване, вполуха слушая старенький фильм в записи на планшете.

Можно было слушать радио: музыку или новости, копаться в интернете, зайти в тот же «сторис», или в другую соцсеть. Но меня это нисколько не интересовало, теперь я отдавал предпочтение прослушиванию «классики», поэтому смотрел или слушал фильм.

Наверно если бы я мог озвучить свою жизнь — то это была та мелодия из фильма Вонга Карвая «любовное настроение», загадочное и целомудренное.

Конечно, да. Расставание с первой любовью.

Тогда курить начал втихаря в туалете, и всё остальное.

В общем, взрослел как все подростки в моё время.

Помню тогда отрастил волосы до плеч на радость окрестным бабушкам и моей тоже, когда она отрывала из «хаера» клок за клоком.

Моя гордая грива начинающего «металлиста» редела и лысела не по дням, а по часам, и я начал смазывать её на ночь снадобьями, они стояли в баночках возле её кровати и холодильника.

Воровал эти мази напропалую, и мазал прическу, чтобы она дыбом стояла, и что даже черти пугались.

Вскоре обман раскрылся — бабушка готовила из трав настойки и мази, по её словам этим мази были наоборот. Вот я орал на весь дом.

Не знаю, но волосы с тех пор нормально росли.

Правда, сейчас седые больше растут.

Радиация, возраст, да и жизнь такая.

При чем это? Так, вспомнилось.

Прошлого можно коснуться в памяти.

Наверное, если оно позволит.

Ах, если бы можно, вернуть вспять

Хоть чуть… я бы простил всё бабушке.

Но время прошло, она умерла, и лежит уже там.

Вместе со всеми. То есть покойниками.

От слова покой, вечный покой

Я когда-то хотел всё стереть.

Знаете, как в фантастическом фильме: провода, наушники, приборы к мозгу. Наверно получилось.

Тут начинается волшебство и магия.

Кто ждет фентази — того тут ожидает облом.

Так бывает после операции и сильного наркоза.

Хотите, пробуйте, может получиться, флаг в руки.

Она рукодельничала, сидя перед столиком, где на нём горел маленький огонёк светильника.

Вроде, по-моему, сшивала себе новую вышивку на свой разукрашенный комбез, по выкройкам из потрепанного толстого журнала моды «Бурда моден». Он завалялся в пожелтевшем от времени шкафу от прошлых жильцов, и Ворона постоянно что-то в нем вычитывала и срисовывала.

В комнате негромко звучал фильм, иногда стрекотала швейная машинка, я погружался в далёкие воспоминания.

Если забыть на некоторое время что за окном суровый мир Зоны, здесь было так мирно в одном отдельно взятом островке счастья, словно затишье перед грозой, и ничего не предвещало её.

Хотя нет, не так: я предчувствовал её где-то глубоко внутри, эту метафорическую грозу, всё же я давно живу на этом свете, чтобы понять, — она когда-нибудь уйдет от меня, или мы расстанемся по многим причинам.

Живя здесь на Кордоне, в этой маленькой комнатке, я не строил никаких планов на дальнейшее.

Вообще никаких, просто жил, от дня ко дню как бог на душу положит, и всё.

Да, полгода назад планировал, а сейчас уже нет.

Мы не обсуждали планы на будущее: я не хотел обсуждать, ибо обсуждать было нечего, а она молчала на эту тему.

Наверно сама догадывалась женской интуицией, что на свете существует другая жизнь для девушек, нежели жизнь в Зоне, кроме как быть стажёром и любовницей.

Я старше её раза в два, если не больше.

Ей нет двадцати лет — мне за сорок, гожусь ей в отцы.

Со мной у неё нет никаких перспектив, как выражаются современные девушки, стремящиеся к комфорту и благополучной жизни.

Наверно вы сами знаете, как трудно объяснить окружающим и самому себе, почему случилось именно так,

свое положение в личной жизни: почему вы переспали с этим, почему она вышла замуж за другого или не вышла, почему тот вдруг женился на этой, а ту бросил.

Не будем наивными, и не надо упреков.

Если же судьба вдруг дает маленький шанс провести короткое время счастливо, то плевать на всякие людские предрассудки.

Нам было хорошо вместе жить в этот отрезок времени нескольких месяцев, она была маленькой женщиной, я взрослым мужчиной, и этим всё сказано.

Что будет дальше, мы не задумывались.

И я подсознательно оттягивал этот момент ухода.

Точно так, когда приходит время, из родительского гнезда вылетает оперившийся птенец.

Да, не зря окрестил её Вороной, — я улыбнулся себе, и своим мыслям. И продолжил вспоминать тот вечер.

… У неё в руках мелькала иголка с ниткой, щёлкали ножницы, с тихим стуком строчила портативная машинка.

Мы о чём-то беседовали, точно не помню о чём.

В основном о бытовых пустяках, или обсуждали кого-то, иногда перекидываясь словами и малозначительными фразами, так мне казалось.

Она встала со стула, что-то надела, чем-то зашуршала и обернулась ко мне, с восторгом спрашивая:

— Ну как я тебе? — зажав в губах иголку с ниткой, и пару булавок. Я не разобрал ничего, что она произнесла, потому что сами понимаете, с иголкой во рту тяжело выговаривать слова. Для меня это прозвучало как шепелявое бормотание.

— Аа, что? — произнес, не открывая глаз, точнее глаза.

— Хватит бурчать, и всё время спать, — она вытащила иголку и булавки из губ.— Посмотри на меня, пиратик.

— Я не сплю,— пробурчал я, отрываясь от воспоминаний и наконец, приоткрыл глаз.

Это не было вышивкой или нашивкой на комбез, или ещё какая-нибудь безделица, вроде кружевной накидки на тот старый шкаф. Это оказалось платьем, почти сшитым и готовым, за исключением нескольких приколотых булавок, которые поддерживали формы по бокам.

Именно дамское платье из бежевой, блестящей ткани, такое средней длины, обтягивающее её точёную фигурку, с вырезом на груди, как говорит светская богема «вечернее», и наверняка сшитое по чертежам с того журнала «Бурды» за 1986 год.

Я был, даже немного поражён, что так она сумела самостоятельно сделать.

Она гордо вздёрнула носик, и кокетливо крутанулась на носочках без приподнятых пяток, точно заправская балерина на сцене.

— Ну как, нравлюсь? Красиво мне в нем?

— Да, ты красавица в нём. Но дамы у нас говорят «как я выгляжу?», или «мне это идёт к лицу?».

— Не придирайся!

Конечно, я придирался: это выглядело прекрасно, и столь же, мягко говоря, нелепо — словно одевать шикарное вечернее платье в деревне Малое Зюзюкино на вечернюю дойку коров в коровнике полным коровьего дерьма.

Тут я понял, что перебрал и решил извиниться, на всякий случай.

— Извини, ты мне очень нравишься в нём, да и вообще в любой одежде.

Она обиженно фыркнула и юркнула за ширму.

Занавеску, которую иногда она растягивала на протянутой веревке, чтобы переодеваться днём или вечером.

При мне она стеснялась, видимо воспитание давало о себе знать. Оттуда она вышла уже в привычной одежде: штанах шароварах и в мужской рубахе, маленького размера.

Ворона одевалась без халатиков и блузок, чтобы не выделяться из нашей мужской братии, на случай если кто-нибудь нечаянно нагрянет в гости, а если на выход в Бар, то тем более, — ничего женского, и маску на голову.

Ей не привыкать, ведь раньше она носила никаб.

Она по пути надела тапочки, села на стул, и стала складывать лежавшие на столе швейное имущество, потом уставилась в окно, подперев подбородок ладошкой.

После молчания спросила.

— Джоник, а вот скажи: что такое дом? ну вообще.

— Хмм, ну как, дом — это дом. Так банально говорят люди, когда хотят сказать, что вот мол, это место где я живу.

— То есть, где я сейчас живу с тобой, это дом для меня?

— Ну конечно.

— А место где я раньше жила, и где родилась?

— Хмм, можно сказать, что это тоже дом. Правда, старый дом.

— Получается, у меня есть много домов: старый и новый?

— Получается, что так.

— Всё равно, что-то я не пойму. У нас в Сулейманском царстве (Турция 17 века) в мечети муллы говорили, что дом един.

— Наверно они правы.

Я не хотел вступать с ней в спор.

Как вот ей объяснить про дом понятливей.

Честно говоря, я и сам не знал внятного определения.

Помнится, в молодости на слуху всех поколений, от пацанов до дедушек, была песня:

«Мой адрес Советский Союз», и каждый порядочный гражданин патриот почитал своим домом именно весь Союз. Если пойти думать в этом направлении, то можно считать планету Земля домом.

«Планета — наш дом!», громкий лозунг экологических активистов. Конечно, они правы с одной стороны.

Также можно полагать домом Солнечную Систему, потом галактику,— если верить песне «Мы дети Галактики», — и потом можно считать моим домом даже саму Вселенную.

Поэтому я ответил.

— Может быть, или как, по-вашему сказать: «кисас…»

— Всё равно непонятно, — она насупилась и прикусила губку, видно тоже вспоминая о чём-то далёком и что было в детстве у неё. Она мало рассказывала о нём, и совсем не делилась историческими впечатлениями.

Может стыдилась необразованности и отсталой дремучести от нашей цивилизации.

Ей же исполнилось пятьсот лет со дня рождения, просто сохранилась хорошо.

Я понимал, что мне не стоит зло шутить над этим, и на самом деле у нас такая громадная разница в возрасте, в половину тысячелетия.

Поэтому мы держались на равных в общении и в жизни:

она была старше в своем времени, я старше в своём.

И кто был более старше — было непонятно в наших отношениях.

Но мы это и не выясняли: где и когда, кто родился.

— Послушай Воро…, Зулейха, — это трудно объяснить на словах.

Я поставил на планшете фильм на паузу, залез в поиск «Яндекса», ведь «Гугл» был заблокирован, и нажал первую же попавшую ссылку:

— Вот слушай, что пишут. Дом, может означать:

Дом — место обитания, жилище.

Дом — единица земельного владения.

Дом — официальное название жилых или производственных корпусов, также служебных строений, расположенных на одном земельном участке и имеющих один учётный номер. К примеру: Дом Быта, Дом Культуры, Дом Техники. (Дом Хрен Знает чего)

Дом — круг, цель в кёрлинге.

Дон или дом — форма вежливого обращения, произошедшая от лат. dominus — «господин».

Добавляется к имени монахов бенедиктинцев и картезианцев.

Дом — новогвинейский язык восточной группы семьи чимбу.

— Ну и так далее. Понятно? — спросил я, хотя самому тут стало вообще ни черта непонятно.

Причём тут новогвинейский язык племён семей чимбу, монахи бенедиктинцы, обезличенный и официальный Дом Культуры под номером «один дробь два».

Керлинг, боулинг, бейсбол со спортивными терминами.

Причем тут они? Если разобрать всё по полочкам.

Она горько расхохоталась.

— Ха-ха, ну как может быть, ведь это не так? Правда?

— Да. Понимаешь, люди сами вечно напутывают, что к чему. Так и с этим понятием «дом», сейчас тоже творится полная неразбериха. Во всех языках такая мешанина.

Вот на твоем испанском «каса» или «корал», тоже дом.

Не бери в голову. Просто забей.

— А мне нужно ясно знать, что такое дом…— упрямо заявила она.

— И зачем тебе это?— задумчиво проговорил я, отключая значок «Яндекса» и запуская вновь фильм с паузы.

— Ладно, забей. Ха, такое смешное у вас слово.

— А у вас «кисас», оно похоже на кис-кис, когда кастрированных кошек подзывают.

Она неожиданно сменила тему:

— Ты не слышал о мужчинах, которые ушли в рейд и скоро вернуться?

— Да нет, не слышал.

— Они должны через три дня вернуться и потом будут отдыхать вечером в Баре. Сходим туда?

— Кисас. Ведь ты знаешь, что я не люблю там бывать.

— Дей нада (пожалуйста), пиратик, — она вроде бы чуть ли не заплакала и взмолилась. Трудно понять женские чувства, что в них правдиво, или это актерская игра, притворство или жеманство. Хотя женщины в основном в наш век, стали совсем без чувств, почти как я.

Мне пришлось уступить:

— Ладно, сходим. Только учти, я опять там закидаюсь в дрова водкой. Стану пьяным. Так что будешь меня тащить, ведь не смогу идти. Потом буду домогаться любви, как одноглазый пират. Я усну, буду храпеть, а ты меня разденешь, и я снова просплю до обеда. Вот видишь стажёр, я всё знаю заранее.

— Ну и что. Давай всё равно сходим в Бар?

Я устала находиться здесь постоянно…

— Ладно, ладно. Завтра у нас по расписанию стрельбы в лесу. Надо бы встать пораньше. Ты винтовку почистила кстати?

— Нет ещё. Ведь я шила…

— Ну так, давай чисть стажёр. Что сидим?! Эх, дать бы тебе три наряда вне очереди, да ты всё равно не поймешь.

Смотри, заклинит — и пиши пропало, останешься с голой задницей…

Я без злобы ворчал на неё, дабы не обидеть её окончательно, и не испортить любовное настроение, что царило в фильме и в жизни.

Конечно, я бы сам всё почистил и смазал, но порядок есть порядок. Она встала и уныло пошла в коридор, где были стойки с нашим оружием.

— Пиратик, ну у меня же потом ручки пахнут маслом.

А ты этого не любишь на ночь.

Вот чертовка Ворона! Знает ведь мою слабость.

— Хорошо, достань и приготовь, я сам почищу.

Тут она захлопала в ладошки, взвизгнула как девчонка, и кинулась ко мне на постель…

Потом полетел в сторону планшет, с неоконченным фильмом, потом наша одежда.

Ах да, тут уже не было замусоленных дел до чистки оружия в тот вечер, или уже в ночь.

И кто кому готовит кофе, ведь его надо ещё размолоть в кофемолке.

Так бывает, когда уже ничего не надо делать по приказу

И нам было хорошо, в этом запоздалом мирке, который мы создали сами, отгородившись от всех бедствий, тоненькой задёрнутой шторкой.

Что тут сказать и добавить: »кисас, кисас, кисас…»

Когда можно подозвать котов и кошек, всех заодно на свете.

Олигархи и президенты, тоже сооружают свои личные мирки. Кто-то из беспомощных правителей, скрывается от заражения в подземном бункере, выходя на связь с народом в режиме видеоконференций, кроме появления на публике в скафандре цвета яичного желтка, чтобы выглядело символично.

Или спрятавшись на даче, превращённой в крепость.

Кто-то из толстомордых нувориш швартует свою фешенебельную яхту возле отдалённого испанского острова.

Одинокий старик с иконой, наивно думающий, что он наперсник Господа, православный патриарх, едущий в бронированном «мерседесе» с кортежем охраны по МКАДу, и потом скрывающейся в монастырской кельи, под пение братьев монахов, потом сочиняющий новые молитвы.

Что является лишь простой аффирмацией, то есть словесным обращением ко внутреннему «Я», а не к придуманному богу.

Но все они это делают с помощью затратных энергий силы, карательных институтов, власти и денег, а мы непонятно из чего, что есть сейчас под рукой. Для всего этого есть слова.

А как насчет того, для чего их нет?

Кто знает. Сложно ведь сказать на самом деле, что такое говорящий рояль, под странным названием «моцарт», и в тоже время обреченный на вечное одиночество, болотная тина, думающая одно и то же десять тысяч лет, луговой запах фиалок, наглухо запаянный в стеклянном флакончике, или отблеск последнего заката на глазном яблоке замерзшего альпиниста на вершине Эвереста.

… Да, что тут добавить.

Мой налитый кофе в стакане совсем остыл на столе, и стал холодным, чуть ли не покрываясь изморосью, хотя в комнате был «плюс». Наверно, это есть шутка.

И все, что было с Вороной,— тоже была шутка, как этот остывший стакан с кофе.

Форма и содержание, да помню этот закон.

Сам же и придумал тогда.

А если есть нечто другое.

Так, ни о чём, простая шутка от судьбы.

Размышления прервал звонок по КПК.

Это было сообщение от Вороны:

«Если окажется лишний билетик, ты возьмешь меня с собой?».

Она была на связи, это хорошо. Пока хорошо.

— Пес, давай собираться.

Арт с готовностью прорычал, и поднял морду вверх.

Надо бы к тебе опознавательный знак привязать.

Я покопался в шкафу, и нашел отрез алой материи.