Je suis volontaire. Доброволец Иностранного Легиона

Глава 1. Je suis volontaire (фр. Я доброволец)

Je suis volontaire — Легион вчера и сегодня — Естественный отбор — Добровольцы — "мой дядя Пабло Эскобар" — Пивная в казарме

Весенним утром, когда Париж только просыпался, я допил символическую чашку крепкого кофе в районе Фонтене-су-Буа (Fontenay-sous-Bois) и уверенным шагом направился к расположению Форта де Ножан (Fort de Nogent). Фортификация из серого камня, с массивными высокими стенами возвышалась над восточной частью Парижа. Я остановился перед калиткой в воротах, в десятый раз проверил, на месте ли документы, убедился, что они на месте, и глубоко вдохнув, нажал на кнопку звонка. Ничего не случилось. Я подождал и надавил на кнопку ещё раз, снова тишина. Появились сомнения, начались колебания. Пресекая их, я позвонил в третий раз. За воротами послышалось движение. Калитка отворилась, и передо мною появился военный в зелёном берете и с нашивками капрала. Он не поздоровался, а лишь вопросительно посмотрел на меня. Я собрался с духом и выдал заученную фразу:

— Je suis volontaire pour la Légion étrangère. (фр. "Я доброволец в Иностранный Легион")

Капрал приветственно кивнул, взял протянутые мною документы, изучил их и, отступив от калитки, пригласил пройти внутрь. Не без колебаний, перешагнув через порог, я оказался во дворе крепости. Казармы, казематы, склады всё это напоминало иллюстрации из книг о Французской революции и Парижской коммуне.

Капрал, судя по фамилии на патче, был чехом. Он спросил, говорю ли я на французском языке? Я честно ответил, что нет. Несмотря на то, что я учил язык в школе, в полевых условиях я мог спросить только: "Как пройти туда-то?" и "Сколько это стоит?". При этом гарантии того, что я правильно пойму ответ, не было. Но для Легиона это не было помехой, о чём мне радостно и сообщил капрал.

Меня сразу же привели в административное здание. Внутри нас встретил капрал, родом из Казахстана, говоривший на русском. Сопровождающий передал мои документы, вещи и ушел. Капрал Мухамедов посмотрел на документы и стал спрашивать на русском языке стандартные вопросы, касающиеся биографии, физического состояния, судимостей и причин, по которым молодой человек из другой страны хочет служить Французской Республике.

Здесь надо заметить, что в Легион я пришел спустя несколько лет после того, как тот начал интегрироваться во французскую армию. Как мне рассказал один из старожилов, раньше Легион "как бы" нанимался Францией, потому как "не граждане" во французской армии служить не могли, однако все офицеры, как и сейчас, были кадровыми французскими военными. В начале нулевых Французский Иностранный Легион пошел по пути Испанского Иностранного Легиона, который еще раньше был полностью включен в действующую армию как элитное соединение. Он сохранил все регалии, знамена, но прекратил прием иностранцев (были исключения для испаноязычных граждан бывших колоний, но они и так имеют право на испанское гражданство).

Французы прием иностранцев не отменили, но ужесточили требования к кандидатам. Прежде всего ограничили самую известную особенность Легиона прием людей с судимостями и находящихся в розыске. Более тщательно стали изучать биографии кандидатов на криминальное прошлое. Согласно правилам, если ты находишься в бегах от долгов или правосудия, ты обязан сообщить об этом при поступлении; только в этом случае Легион может тебя защитить. Если информация была сокрыта, то при обнаружении данного факта кандидата могли выдать или наказать самостоятельно. Надо ли говорить, что в случае поступления скрывающийся должник или преступник попадал в полную зависимость Легиона.

По новым правилам приема в Легион проблемным кандидатам отказывали. Сообщали ли о них куда следует, не знаю. Однако для тех, кто поступил до их введения, сохранялись старые условия, и в различных подразделениях можно было встретить капрал-шефов, имевших больше пятнадцати лет службы, так и не вернувших себе настоящего имени. Данное при рождении имя меняется при поступлении на вымышленное, причем не всегда соблюдались конфессиональные особенности: так, некоторых мусульман записывали христианскими именами и фамилиями и наоборот. Меняются также прочие установочные данные: место и дата рождения. Вернуть их можно через несколько лет службы. Мои данные изменили в тот же день, когда я подписал предварительный контракт.

Капрал Махмудов осмотрел мои вещи и, не найдя ничего предосудительного, вернул сумку. Сдав паспорт и подписав документы, с новой личностью я отправился в небольшую комнатку, где сидели остальные добровольцы, пришедшие раньше. Кандидаты собирались в "отстойнике" и в определенные дни отправлялись в Обань (Aubagne) — городок, находящийся под Марселем. Там расположена штаб-квартира Легиона, куда свозились со всех вербовочных пунктов Франции энгаже волонтер (фр. engagé volontaire - нанятый доброволец. Engagé — нанять, привлечь и volontaire — доброволец). Далее просто доброволец или кандидат. Энгаже волонтера так продолжают называть до присвоения ему звания легионера второго класса.

Первый, с кем я познакомился в отстойнике, был Семён. Он был русским из Прибалтики и, по его словам, в Легион он поехал из-за притеснений русскоязычных. Он здорово знал английский, отлично разбирался в машинах и быстро наладил связь со всеми «мафиями», где был хотя бы один англоговорящий. Запомнилось, как он переводил мне рассказ одного сенегальца о традициях и нравах на его родине: истории про тамошних шаманов, странные языческие обычаи, нищету и быт. Слушать было чрезвычайно интересно, но Семёна перевод быстро утомил, и он через некоторое время закончил наш диалог. О себе он особо не говорил. В Легионе вообще не принято расспрашивать о жизни до, да и нарушать только что выданное инкогнито не хотелось. С энтузиазмом мы приняли правила новой игры.

В ожидании отправки добровольцы выводились на хозяйственные работы, смотрели фильмы о Легионе на старой VHS-видеодвойке в комнате-отстойнике, а незримая система вела отсев негодных, по её мнению, кандидатов. В первую очередь выставлялись за дверь наркозависимые (или те, у кого в анализах были обнаружены следы любых наркотиков), залётчики, негодные по морально-психологическим причинам, а также люди с явно выдуманными биографиями и сомнительными документами.

Записаться в Легион можно только на территории Франции. Однако я слышал истории, как кто-то поступал, просто "придя на ворота" в расположение подразделения, находящегося на заграничной миссии, например, в миссии KFOR в Косово или на блокпосту в одной из африканских стран. Как мне кажется, это могло быть правдой в XX веке, но сомнительно в текущей реальности. Сам я таких людей не встречал. Все мои сослуживцы в учебке попадали туда с одного из сборных пунктов на территории Франции. Лишь один француз был зачислен непосредственно в самом учебном полку, но это скорее исключение.

В парижском сборном пункте нас собралось несколько десятков молодых мужчин в возрасте 18-35 лет, разных национальностей, языков и культур. Старшим назначили Рене, француза, человека интеллигентного, в прошлом юриста. Чуть позже он рассказал, что в свои 28 лет он на эмоциях оставил жену с ребенком и ушел в Легион, чтобы доказать себе и кому-то еще истину, которую он и сам не мог внятно сформулировать, и правоту, которую, кроме него самого, никто не ставил под сомнение. Рене был одним из нескольких урожденных франкофонов в нашем отстойнике, коренным парижанином, что было невероятной редкостью не только для Легиона, но и для Парижа.

Согласно обычаю, в Легион не принимали граждан Франции. Поэтому французов записывали бельгийцами, канадцами и швейцарцами. Рене записали швейцарцем, и это было постоянным поводом для шуток. Когда кто-то из капралов или сержантов спрашивал про национальность, все понимали, что швейцарец в здравом уме в Легион служить не пойдёт. Только уж из-за слишком серьёзных проблем, а, как я упоминал выше, кандидатов с такими проблемами уже не рассматривали.

В обязанности Рене входило быстро вскакивать и громко кричать: "Garde à vous!" (фр. Смирно), когда в комнату заходил капрал или, что случалось реже, сержант. Докладывать о количестве людей внутри, количестве людей на работах и тому подобное. Рене знал английский, что редкость для француза, но ценное качество для налаживания межнационального общения. В отстойнике все разбивались на "мафии" — этнические и языковые группы, где, как правило, французский не знал никто, а английский знал хотя бы один человек; он-то и выступал "толмачом" для прочих.

Вместе со мной в комнате находилось больше дюжины русскоязычных — выходцев из бывшего СССР, латинос из Колумбии, Эквадора и Бразилии, румыны и небольшая группа славян из Центральной и Восточной Европы: чехов, поляков, словенцев. Выходцев из стран так называемого первого мира почти не было. В Легионе они были скорее экзотикой наравне с непальцами или островитянами маори.

О бразильцах скажу несколько слов отдельно, я был удивлён тем, как их много. Запомнилось, как радостно реагировал один из кандидатов, Рикардо, на встречающихся ему легионеров-земляков. Практически с каждым он обменивался приветствиями, словно со старыми знакомыми. Как-то после его очередного приветствия я спросил его, откуда у него здесь столько знакомых. Рикардо ответил, что тот, с кем он обменялся приветствиями, был его сослуживцем в бразильской армии, как и другие, кого он приветствовал до этого.

Оказалось, что множество бразильцев, в том числе кадровых военных, уходят в Иностранный легион. Зарплаты, пенсии и социалка у военных Пятой Республики были лучше, чем на родине. Плюс существует возможность служить во Французской Гвиане или на Мартинике, то есть рядом с домом.

В ожидании формирования группы добровольцев для отправки в Обань кандидаты не сидят просто так: их привлекают к хозработам на территории форта. В основном это помощь персоналу на кухне, складах и уборка территории. Участие в работах дает несколько ощутимых плюсов. Во-первых, не дает заскучать: смотреть одни и те же документальные фильмы на незнакомом языке становится утомительным уже через час. Болтовня с одними и теми же людьми занимает чуть дольше, но тоже быстро надоедает. А работы, как правило, не очень тяжелые, помогают с пользой провести день, познакомиться с реальным бытом Легиона, получить информацию от действующих легионеров, что куда познавательнее пропагандистских фильмов.

Во-вторых, на работы вызывают добровольцев, и лучше всегда вызываться первым, причём на любые работы, даже если об их характере ничего не говорят. "Volontaire toujours" (фр. "Всегда доброволец" или "Постоянный доброволец") — это неофициальное кредо легионера. Естественно, каждого добровольца начинают оценивать "с порога", и активное, добровольное участие в работах помогает сделать это в наиболее выгодном для кандидата свете.

Я всегда, с первого дня, вызывался добровольцем и за две недели довольно неплохо изучил сам форт и нравы его обитателей. Помимо самих кандидатов и постоянного персонала, в крепости квартировалась масса транзитной публики. Крепость выполняла функции логистического хаба Легиона в Париже. Сюда прибывали и останавливались легионеры из командировок в заморские территории, прибывающие на прохождение различных специальных курсов и тренингов (здесь их называют "стажами", от фр. stage — стажировка), спортсмены, музыканты, демобилизованные, комиссованные и прочие. Также в гарнизоне было много бывалых ветеранов, ожидавших выхода на пенсию и охотно рассказывавших новичкам о службе "как она есть".

Питались добровольцы в общей столовой, вместе со всеми, однако рассадка и общий порядок выглядели необычно. Легион — наиболее консервативная часть французских вооружённых сил, консервативнее флота. Это отражается и на организации приёма пищи. Рядовые легионеры и капралы едят за одним столом. Для сержантов в общем помещении стоят отдельные столы. Офицеры же едят в собственной столовой, за столом, покрытым белой скатертью, с фарфоровыми тарелками и серебряными приборами. Их обслуживают официанты (одетые как гражданские официанты легионеры из наряда). В регулярной армии такого разделения нет, и офицеры обедают за одним столом с солдатами.

Все работы по кухне выполняет дежурный наряд и постоянный состав кухни, что, интересно, почти везде состоит из китайцев. Наряд обслуживает общую и офицерскую столовую, на различные мероприятия к ним присылают на помощь дополнительный персонал. В один из таких, "усиленных нарядов", нас отправили на обслуживание большого приёма по случаю какого-то праздника. Сержант собрал команду из пятнадцати человек во главе с Рене и отправил нас в офицерскую столовую, где уже вовсю готовились к торжеству.

Дежурный капрал разделил наш отряд на небольшие группы по языковому признаку. На этапе отбора от нас особо не требовали говорить на французском, а для дежурного капрала на первом месте стояла эффективность, а не педагогика. Поэтому было предпочтительнее использовать в одном деле людей, которые хорошо понимают друг друга. Так было собрано четыре команды: две русскоязычных, одна из латиносов и ещё одна из нескольких франкофонов, куда вошли французы и выходцы из колоний.

Мою группу поставили в посудомойку. В окошко официанты ставили подносы с грязными тарелками, недоеденными или вовсе нетронутыми продуктами, блюдами и вином. Последнее подаётся в офицерской столовой с обычным приёмом пищи.

Солдат постоянно испытывает легкое чувство голода. На это влияют распорядок дня, нормированные порции и постоянные физические нагрузки. Хотя последнее обстоятельство нас пока не касалось, к исходу первой недели первые два фактора уже давали о себе знать. Праздничное кушанье из офицерской столовой и красное вино с собственных виноградников пришлось нам как нельзя кстати. Уже тяжело вспомнить, чем конкретно угощали гостей на том торжестве, но еда была обычная, хорошо приготовленная и сервированная. Вино пили из стеклянных бокалов.

Наевшись сами, по неписаному правилу подневольных работников кухни, мы собрали несколько подносов еды и пару бутылок вина нашим товарищам, трудившимся в не столь хлебном месте. Когда мы принесли подносы в соседнее помещение, где латиносы вытирали и убирали в шкафы вымытую посуду, они были сначала удивлены, не ожидая подобного камрадери (fr. camaraderie — товарищество), и с растерянностью во взгляде приняли угощение, поблагодарив на испанском и французском. Размышляя над такой странной реакцией, а их замешательство и впрямь было удивительно, мне подумалось, что подобное не в их национальных традициях, а в будущем «такая народная дипломатия» помогала нашему «русскому» набору и подкрепила взаимную симпатию между народами. Видимо, такой, в сущности, пустяк, как поделиться едой с голодным товарищем, был отнесён к свойствам «загадочной русской души».

Работа шла своим чередом. Изредка заглядывавший к нам дежурный удивлялся нашей скорости: тарелки, подносы, графины и бокалы становились чистыми значительно быстрее, чем он рассчитывал, и это его очень радовало. Праздник уже закончился, капрал хотел поскорее сдать наряд и уйти пить пиво с сослуживцами. Наша работа приближала его мечту к реальности, и, убедившись, что грязной посуды больше нет, он поставил для нашей дюжины ещё вина с офицерских столов, после чего удалился на доклад командиру.

Мы, уже слегка захмелев от выпитого в процессе работы (и добавив из капральского поощрения), слегка расслабились, расселись у посудомойки, пили вино и пытались перезнакомиться на смеси русского, французского и испанского. Старшим испаноязычной команды был рослый колумбиец Пабло. Поскольку у большинства с Колумбией и именем Пабло первая ассоциация это знаменитый наркобарон, то Пабло с этой ассоциацией сразу ознакомили. Тот заулыбался и, кивнув, добавил: — Мой дядя Пабло Эскобар. К заявлению колумбийца мы тогда отнеслись с иронией, списав на выпитое вино и дружеское желание поддержать шутку. Позже выяснилось, что он действительно приходится каким-то дальним родственником знаменитому колумбийцу.

Бутылки "легионерского" иссякли к тому моменту, когда за нами явился капрал. Ничуть не удивившись чуть осоловелым глазам и характерному запаху перегара, он повёл нас к нашим казармам (к пьянству в Легионе вообще терпимое отношение). Уже протрубили "отбой", и в разрезаемой фонарями полутьме мы шли среди серых казематов, по старой парижской брусчатке, предвкушая крепкий сон после напряжённого рабочего дня.

Вернувшись в казарму, мы застали полный разгром. Двухъярусные кровати располагались в мансардном помещении, по 15-20 коек. В нашей комнате жило около десятка человек, большая часть из которых весь день работала в столовой. Одна из коек, где спал француз, не задействованный в работах, была пуста. О том, что случилось в наше отсутствие, рассказал словенец, уже дремавший к моменту нашего возвращения.

Оказывается, двое кандидатов, турок и живший в нашей комнате француз, курили в туалете марихуану, что было довольно глупо с их стороны, так как дежурные постоянно находились на этаже, а по коридору ходили служащие из постоянного гарнизона форта. Травокуров сразу же выставили «за ворота», а среди вещей остальных провели тщательный обыск. В сумке одного из добровольцев нашли какие-то лекарства, и его тоже оперативно «выселили». Легион проводит политику нулевой толерантности к наркотикам, и начиная с этапа отбора, все проходят регулярные тесты. Тех, у кого анализы показывают следы запрещённых веществ, не принимают. Если же их находят у действующего легионера, применяются санкции вплоть до ареста. Однако наркотики всё же имеют своё хождение, и время от времени мы слышали характерный запах на территории части или видели неадекватное поведение людей в форме, явно связанное с веществами.

Колумб открыл Америку,

Затем открыл другую.

Дурак!

Он лучше бы открыл на КПП пивную!

Этот незатейливый стишок из старого дембельского альбома я вспомнил, когда нашу группу добровольцев в очередной раз отправили на такелажные работы. Мы быстро справились с поставленной задачей, перетащив шкафы, кровати и прочее имущество из казарм на склад и обратно. Руливший процессом каптёр, капрал-шеф, весь покрытый татуировками, остался очень доволен. За хорошую работу нас поощрили походом в пивбар, расположенный там же, на складах, и поставили пива за счёт заведения. Настоящим культурным шоком стало открытие, что такие бары есть во всех казармах Иностранного Легиона! Дембельская мечта стала реальностью! Более того, до 2003 года кран с пивом был в столовой, рядом с кофемашиной и автоматом, откуда наливали воду или газировку.

Каждая казарма закреплена за отдельной компани (fr. compagnie — рота), и расположенный внутри бар является чем-то вроде неформального центра жизни подразделения: он украшается фотографиями, артефактами, привезёнными из командировок, и спортивными трофеями. Выглядят такие места очень атмосферно и при всём армейском однообразии отличаются одно от другого. В появлении казарменных баров есть своя предыстория и вполне рациональные резоны, проблемы, впрочем, тоже имеются.

Иностранный легион исторически был наёмной армией, в которую принимали «сброд» со всего мира: уголовников, авантюристов, военных преступников и просто головорезов. Подобная публика не чуралась стакана и плотских утех, а потому командование постановило открыть кабаки и бордели прямо в частях. Во-первых, чтобы деньги не шли «мимо кассы», не покидали «семью» (Legio Patria Nostra — лат. «Легион — наша семья», девиз Иностранного легиона). Во-вторых, чтобы хмельное войско не усугубляло криминогенную обстановку в местах дислокации. Буйный нрав легионеров — известная притча во языцех.

Бар, в который привёл нас капрал-шеф, представлял собой небольшое помещение, напоминающее сельский ирландский паб. Приглушённый свет, деревянная барная стойка с пивными кранами. За спиной бармена распологались стеллажи с бутылками. Простая грубая мебель: столы, стулья. И самое интересное это неповторимый антураж из висящих на стенах заморских диковинок, фотографий легионеров в неформальной обстановке где-то на других континентах. Артефакты войн, вымпелы, кубки, знамёна, такие бары своим неповторимым, уютным декором и вправду похожи на провинциальные пабы, где по стенам висят фотографии, газетные вырезки в рамках и артефакты знаменательных событий размеренной сельской жизни. Почти домашний уют бара ощутимо контрастировал с уставным бытом казармы и воспринимался как островок гражданской жизни.

Капрал-шеф, исполнявший роль бармена, много лет прослужил во Французской Гвиане. За кружкой пива он рассказал пару баек про тамошнюю «злючую» фауну и тяжёлый для европейца климат, однако добавил, что платят на заморских территориях больше, чем в других полках, и многие легионеры стремятся попасть именно в Гвиану. В связи с реформами в Легионе этот поток желающих только усилился.

В таком обществе и таких трудах мы прожили две недели. За это время из кандидатов, прошедших предварительный отсев, сформировали группу для отправки в Обань. Мы прошли очередное медобследование в парижском военном госпитале и, по завершении, через несколько дней уже мчались на юг в скоростном поезде Париж-Марсель. С вокзала в Марселе автобусами нас привезли в Обань — место расположения 1-er RE, штаб-квартиры Иностранного легиона.

Глава 2. Rouge (фр. Красный)

Географическое положение — Новые порядки — Утро в музее — Лавочник в погонах — Медкомиссия — Дом Ветеранов — Гестапо — Руж

Первое впечатление от Обани было звуковым: сверчки, кои в этой местности присутствовали в избытке, непрерывно издавали свой треск, иногда перекрывая шум работающего двигателя автобуса. Постепенно к этому фоновому шуму привыкаешь, и когда он внезапно утихает, тишина "бьет по ушам". Ты даже не сразу осознаешь, что именно изменилось; понимание приходит, когда стрекот начинается вновь.

В Обани расположен 1-er RE (фр. Régiment étranger — Иностранный полк). Полк является штаб-квартирой Легиона. Здесь расположено командование, структуры управления, спортивная рота, музыканты и другие подразделения, включая редакцию журнала «Кепи Блан» (фр. Képi Blanc — Белая Кепи, парадный головной убор легионеров), в котором я увидел единственную женщину, носившую зелёный берет легионера.

До передислокации в Обань в 1962 году 1-er RE находился на территории Алжира, который являлся частью Франции на правах нескольких департаментов. Из Северной Африки во время переезда также вывезли монумент компаниям, в которых участвовал Легион. Внушительная композиция из глобуса и скульптур легионеров в форме разных эпох стоит на плацу. Этот памятник — первое, за что цепляется взгляд у человека, входящего в ворота картье (fr. quartier — квартал, территория воинской части, место постоянного расположения подразделения). Картье может занимать огромную площадь, сравнимую с реальным городским кварталом; для удобства территория части разделена на улицы, носящие имена героев, знаменательных событий и географических объектов, связанных с историей части и Иностранного Легиона в целом. Согласно традиции, картье обозначается не номером, а именем выдающейся личности, военного героя или исторического сражения. Картье Вьено (Quartier Vienot) было названо в честь полковника Рафаэля Вьено, командира 1-er RE, погибшего во время Крымской войны под Севастополем в 1855 году.

Добровольцы, доставленные в Обань, размещались в небольшом двухэтажном здании отборочного центра. Эта территория была отделена забором от остальных построек части. Здание центра чем-то напоминало знакомые всем восточноевропейцам двухэтажные корпуса детских садов. Внутри — спальные места с двухъярусными кроватями, душевые, санузел и даже пивная.

Территория отборочного центра расположена на краю плоского холма, южной и западной стороной выходящего на Обань и Карну-ан-Прованс, откуда время от времени дует свежий ветер со Средиземного моря. На западной стороне находился покрытый галькой внутренний двор, в котором проводили день добровольцы, не задействованные в работах и отборочных мероприятиях. На восточной стороне центра располагался плац. С северной и восточной стороны центр окружен постройками квартала. Вся территория огорожена сплошным забором с воротами и своим КПП.

В Обани распорядок дня становился несколько интенсивнее. Утро начиналось с построения на плацу, где людей вызывали на работы, а также зачитывались имена выбывших и прошедших отбор в руж (fr. rouge - красный). Это название отсылает к старой легионерской традиции помечать прошедших отбор новобранцев красной повязкой. Там же на плацу впервые прозвучал вопрос: "Ки вё парти о цивиль?" (fr. "Qui veut partir au civil?" - Кто хочет уйти на гражданку?). Были те, кто вовремя одумались и решили уйти до того, как одели форму. Иногда вопрос задавался с ехидным дополнением: "PapA, MamA (с ударением на последнем "а"), Sony PlayStation" и характерным жестом руками, изображающим игру на джойстике. Впоследствии этот вопрос повторялся почти на каждом утреннем построении в учебке. Дни в отборочном центре состояли из хозяйственных работ, медкомиссий и тестов на физподготовку.

Я по-прежнему вызывался добровольцем на все работы и несколько раз попадал в интересные места. Работа в Обани оплачивалась по минимальной для Франции рабочей ставке. За две-три недели, пока шёл отбор, кандидат мог заработать примерно 200 евро. Небольшие суммы наличности были у многих на руках, и это создавало благоприятную почву для бизнеса, обмана и мелкого криминала. Легально потратить деньги можно было в небольшом "чепке" (он же бар), правда, там не было алкоголя, а была газировка, шоколад, какие-то бутерброды. Распоряжался торговлей капрал-шеф, "смотрящий" за зданием центра. Работал лабаз в определённые дни, два или три раза в неделю.

Здесь же начинало применяться то, что можно назвать "спортивная мера наказания": за провинности (часто надуманные) одного человека или коллектива всех наказывали занятием спортом. Нас гоняли до изнеможения, соизмеримого со степенью вины, которую определял устанавливающий наказание по своему произволу. Про рукоприкладство к кандидатам я не слышал.

Одним из примечательных мест, где мне довелось побывать во время хозработ, был музей Иностранного легиона. Там случилось какое-то мероприятие, и по его окончании нужно было подмести территорию и вымыть полы. С работой мы управились довольно быстро, а предоставленное самим себе время мы использовали для осмотра коллекций. Экспозиции были похожи на любой военный музей мира, но был и свой, особенный шарм, всё таки 200 лет непрерывной истории и традиций, окутанных флёром загадочности и романтики.

В музее были представлены артефакты разных эпох, начиная с осады Севастополя, мексиканской кампании и заканчивая современными миссиями в Афганистане, Африке и на Балканах. Застывшая история в виде экспоната под стеклом оживает при личном контакте и становится частью воспоминаний человека. Мы посетили музей не как экскурсанты, и это давало свои уникальные преимущества для знакомства с экспозицией.

Музейная история самого одиозного военного подразделения была приукрашена и причесана, как родители приводят в порядок шпанистого забияку перед приходом гостей, показывая с виду приличного юного джентльмена с пятёркой по пению и физкультуре. За скобками остаются жалобы соседей на замученную кошку, частые вызовы в школу, порванную одежду, разбитые кулаки и постоянно испачканное своей и чужой кровью лицо.

Выставку открывала картина с классическим сюжетом: я видел её в разных вариациях почти во всех зданиях Иностранного легиона. Гасиенда Камерон, Мексика. Кучка выживших легионеров, раненный офицер забаррикадировались в комнате и героически отстреливаются до последнего патрона. Двадцать против двух тысяч — сюжет достойный античного поэта, но, в отличие от "Трёхсот спартанцев", за чужое богатство. Что они, эти герои-авантюристы, забыли в Мексике? Что здесь забыл я сам?

— Ограбили мексиканцев и погибли, защищая награбленное, — словно прочитав мою мысль, прокомментировал батальную сцену Стас. В прошлом кадровый военный, он иллюзий не испытывал и к военному мифотворчеству относился с сарказмом, иногда переходящим в презрение. Подобное же отношение я встречал и среди действующих легионеров.

Стоит сказать, на вопрос "Что делали французы в Мексике?" никто из командиров нам так и не ответил. Единственное, что они сказали уверенно, это то, что Франция не воевала с Мексикой. Мой напарник смотрел на произошедшее со своей колокольни, упирая на то, что погибшая рота Иностранного легиона сопровождала обоз с золотом, мексиканским золотом.

Редко можно встретить такое, чтобы в вопросах жизни и смерти официальное мнение государства совпадало с частным мнением простого человека. Применительно к Иностранному легиону, кто будет спрашивать мнение наёмника: "За что он рискует жизнью?" Или вообще, "хочет ли он умирать?" Ответы на эти вопросы всем известны заранее, поэтому первейшая задача офицера — выбить возможность самой постановки таких вопросов из головы солдата. Для этого и создаётся вся эта военная мифология. Причём касается это всех армий, "думающий солдат — плохой солдат". Я помню, как нас ещё в школе привезли на экскурсию в воинскую часть. Усатый полковник, командир части, сразу взял быка за рога и выдал квинтэссенцию рабоче-крестьянского Хагакурэ: «Солдат думать не должен, за него всё продумано в уставе». Поэтому суть не в том, что рота капитана Данжу погибла, защищая чужое золото, суть в том, что она исполнила свой долг до конца. Каждый из погибших подписался под это добровольно, даже не догадываясь, что это приведёт его на гасиенду Камерон. Только один вопрос имеет смысл: зачем ты вообще подписываешь этот контракт?

Размышляя, неспешно беседуя и не задерживаясь надолго перед экспонатами, мы шли от стенда к стенду. Миновав экспозицию, посвящённую Крымской войне, мы остановились около стендов с формой солдат Первой мировой войны. Моё внимание привлекла военная форма североафриканских частей, стилизованная под традиционную одежду тех мест. Великая война стала тяжким испытанием для европейцев, но каково это было для выходцев из традиционного общества Африки, жизнь которых протекала «вне» цивилизации? Ещё вчера этот бербер водил караваны верблюдов через Сахару, а сейчас вжимался в месиво крови, грязи и снега под свист шрапнели где-нибудь на Марне или полях Вердена.

У стендов, посвященных войнам в Индокитае, состоялся другой примечательный диалог. Он начался с того, что, проходя мимо экспозиции, посвященной Второй мировой войне, мы заговорили о том, что часть Легиона перешла на сторону немцев. Оказавшиеся по обе стороны линии фронта легионеры сражались весьма достойно. Части Иностранного Легиона воевали против союзников в Северной Африке под командованием фельдмаршала Роммеля. Естественно, такие сомнительные исторические вехи в экспозицию не попали. Наш разговор у стендов сводился к вопросу: как поступит Легион, если начнется большая война? Разбежится или нет? Сохранит ли верность? Исторический опыт показывал, что лояльность обеспечивалась на уровне частей. Не из дезертиров собиралось подразделение, а подразделение, то есть солдаты и офицеры, занимали ту или иную сторону с оружием и знаменами.

— Но то были мировые войны, — говорил Стас. — А после? Мы как раз остановились у стенда, посвящённого Дьенбьенфу.

— А что после? — Я повернулся лицом к стенду. — Вот куда отсюда сбежишь? Вокруг джунгли, вьетнамские партизаны, до Европы недели пути на пароходе, до которого ещё надо добраться и сесть без денег и документов.

— Дьенбьенфу, — повторил название вьетнамского местечка Стас. — Иностранный легион был на проигравшей стороне практически во всех войнах, в которых участвовал.

На Иностранном легионе лежит печать фатализма, она присутствует везде: в песнях, живописи. В музее, присмотревшись, это можно было увидеть наглядно, если, конечно, знать, что искать. Фатализм также в том, что легионер лишён даже теоретической поддержки со стороны народа, как солдаты национальных армий. Солдаты для непопулярных войн, гробы которых не будут оплакивать, о них не будут писать на передовицах, картинно заламывая руки со стенанием: "Доколе наши солдаты будут умирать в неведомых и ненужных нам краях?" Музей Легиона оставил больше вопросов, впрочем, иногда деликатное молчание говорит громче долгих речей. Я же по своей тогдашней наивности ещё не умел видеть за молчанием скрытых смыслов.

Вернувшись из наряда во второй половине дня, мы сидели на прогулочном дворике, обсуждали наши перспективы поступления, выбывших знакомых и работу военной полиции — контрразведки, которую называли гестапо. Внезапно всё вокруг пришло в движение. Прозвучала команда к сбору, и добровольцы, поднимая пыль, побежали на плац. Построившись, капрал-шеф с видом явного негодования что-то прокричал на ещё непонятном в таких нюансах французском. Что произошло на самом деле, неважно: то ли кто-то загадил уборную, то ли нагрубил капрал-шефу, но произошедшее стало поводом для ремассе (фр. ramasser — собрать; термин также использовался для обозначения наказания, собрать разболтавшееся, взбодриться). Объявление об этом для пущей наглядности сопровождалось понятным всем народам и племенам жестом ладоней, подсекающих по нисходящей.

После своей гневной тирады прозвучала команда: построиться на прогулочном дворике. С той же скоростью стадо побежало вспять. Так продолжалось около двадцати минут, пока жажда возмездия не была удовлетворена, и капрал-шеф объявил об окончании экзекуции. Через пять минут открылся "чепок" с холодной газировкой. Выдохшиеся и уставшие от бега на жаре добровольцы выстроились в очередь. Я пошел пристроиться в конец, позвав Виктора, бывшего офицера спецназа, но тот лишь отмахнулся, добавив непечатное.

— Да шли бы они (в известном направлении) со своим чепком! Специально по пыли полчаса гоняли, чтобы выручку сделать. Из принципа не пойду.

С таким подходом трудно было не согласиться, но пить всё же хотелось, поэтому я встал в конец очереди. Впрочем, газировки для стоявших в хвосте всё равно не хватило. Предприятие капрал-шефа сделало выручку и без моих нескольких евро. Своих сбережений я чуть было не лишился на следующий день. Кто-то из добровольцев курил гашиш, который контрабандой пронёс с собой. Нас построили на плацу, объявили об инциденте, провинившиеся, пойманные с поличным, стояли перед строем. Пока укуренных распекали перед выставлением за ворота, а нас назидали их примером, пугая последствиями употребления наркотиков, руж проводил в казармах "шмон". После построения мы нашли вещи разбросанными, кровати перевёрнутыми, шкафчики с личными вещами вскрытыми и выпотрошенными. Я обнаружил, что пропало 10-15 евро монетами. Не было никаких сомнений в том, что их украли при обыске. Сообщив о краже русскоговорящему капрал-шефу, он пообещал разобраться. После вечернего построения деньги обнаружились уже в виде бумажных купюр. Впрочем, эти финансы я потерял чуть позже, по глупости одолжив капрал-шефу, который проиграл мои последние наличные на скачках.

Отсев кандидатов шёл постоянно, с момента пересечения ворот вербовочного центра. Оценивались физическое состояние, психологические качества, поведение и общая адекватность. Также шла проверка биографии. За две недели добрый десяток человек выгнали за неадекватность: они спорили с капралом, конфликтовали с другими кандидатами, устраивали драки, спали в подъём и тому подобное. Таких персонажей отчисляли даже несмотря на хорошие результаты тестов.

Физические тесты стандартны: отжаться пятьдесят раз, сто раз поднять корпус в положении лёжа (качать пресс), подтянуться на турнике десять раз и пробежать тест Купера. Бег, наверное, самый важный из всех прочих испытаний, так как показывает выносливость кандидата. Сдавали тест Купера не на стадионе, а на плацу. На противоположных сторонах ставили флажки, рядом стоял стул с магнитофоном, к которому был приставлен наблюдающий за кандидатами капрал, записывающий результаты. Когда магнитофон включали, динамики издавали сигнал, напоминающий гудок, и добровольцы начинали бежать от одного флажка к другому. Динамики издавали ещё один сигнал, и бежать нужно в обратную сторону. Постепенно временной промежуток между гудками сокращался, заставляя увеличивать темп. Всего требовалось пробежать три километра за двенадцать минут. Сдав этот тест со средними результатами, я впервые серьёзно задумался о пределе своих возможностей, впереди меня ждала ещё масса открытий.

Психологические и умственные тесты были довольно простые. Например, давалась карточка с тремя картинками: на них изображен лёд в виде большого цельного куба, небольшой кучки кубиков и колотой массы. Нужно было отметить, в каком из вариантов лёд быстрее растает. Текст вопроса дублировался на родном языке. Была серия вопросов по логике и механике. Например, на карточках нарисована система валов и шестерёнок, нужно было определить, в какую сторону повернётся указанная шестерёнка или вал, если другая обозначенная шестерёнка начнёт вращение в направлении, указанном стрелкой. Были задания вроде "нарисовать дерево, дом" и тому подобное. Тесты, помимо прочего, определяли профессиональные склонности и способности кандидата.

Медицинская комиссия также была вполне стандартной процедурой, хорошо знакомой всем, у кого в государстве существует призыв, разве что осмотр проводился более тщательно. Медкомиссия шла в несколько этапов, и дни, когда мы проходили профильных врачей, чередовались с днями, когда нас вызывали на работы. В один из таких рабочих дней нескольких добровольцев, в числе которых был я и Семён, с которым мы познакомились в Париже, отправили в потрясающее место — дом ветеранов.

Дорога тянулась по живописным окрестностям Марселя и захватывала Лазурный берег. Средиземное море сливалось с голубым небом, и лишь мириады белых парусов напоминали о линии горизонта. Мы прильнули к окнам и жадно вкушали открывшуюся красоту. Семён всю дорогу был молчалив и погружен в себя. В нём чувствовалось некоторое внутреннее борение, надрыв, казалось, он хотел сказать что-то важное. Но молчал. Я не стал его ни о чём спрашивать, в такие моменты лучше промолчать.

Каждый легионер, отслуживший пятнадцать и более лет в Легионе, получает пенсию, равную минимальной оплате труда во Франции (примерно 1200 евро), и право на пожизненный пансион в доме ветеранов Иностранного легиона (La Maison du Légionnaire), неподалёку от городка Орьоль (Auriol), в одном из самых живописных мест Южной Франции. Дом ветеранов существует с 1934 года для отставных служащих и инвалидов. Многие легионеры отдают службе всё активное время жизни и подходят к пенсии, совершенно не представляя себя вне армии. У таких нет семьи, друзей и близких во внешнем мире, нет гражданской или смежной специальности. Для таких людей Легион действительно становится семьёй, и стоит сказать, что в данном случае это не пустые слова: о них заботятся, дают достойное занятие на старость, а крыша над головой такова, что на склоне лет её могут позволить себе лишь немногие богачи.

Дом ветеранов представляет собой большое фермерское хозяйство, виноградники, винокурня, где делают уже упоминавшееся легионерское вино, ремесленные мастерские, хозяйственные постройки, столовая и жилые помещения. Ветераны готовили свой семейный праздник под открытым небом, и для подсобных работ требовались дополнительные руки. Меня и Семёна поставили под начало старого капрал-шефа, жителя пансиона, который занимался подготовкой места под торжество.

Поляна, которую предстояло обустроить, выглядела очень уютно: у подножия холма, под раскидистыми ветвями столетнего дуба, в окружении таких же почтенных акаций и кипарисов. Огромный каменный стол с гранитной плитой-столешницей. По сторонам стояли скамейки, сколоченные из крепких досок, уложенных на массивные пни. С поляны открывался великолепный вид на холмы и виноградники.

Весь день мы работали, готовясь к празднику. Ездили по живописным окрестностям пансиона в прицепе небольшого красного трактора, в который загружали и разгружали дрова, столы и стулья, продукты и всё необходимое. Аллеи из платанов и кипарисов, по которым мы проезжали в тени деревьев, ярко запечатлелись в моей памяти.

На обед нас вывели в столовую с огромным панорамным окном во всю стену; за ним открывался вид на долину с виноградниками. Внутри нас не ждали, но всё-таки накормили. Передохнув минут сорок, мы вернулись к работе, где и трудились, пока солнце не стало клониться к закату. Здесь он был особенно красив.

Обратный путь занял куда меньше времени. Видимо, мы ехали по какому-то другому маршруту. Снаружи было уже темно, не было видно яхт, Лазурного берега, долин и холмов, только холодный свет дорожных фонарей, домов, заправок, магазинов и ночных клубов. Семён, видимо, проникшись молчаливой красноречивостью прошедшего дня, глядя на проносящуюся за окнами жизнь, изрёк: — Имеем — не ценим, потеряем — плачем. Вернулись мы уже в полной темноте, уставшие и под сильным впечатлением.

Несмотря на то что все тесты я прошёл удовлетворительно, мне не особо верилось в поступление. Оставалось ещё одно испытание, как говорили, самое важное — проверку в «гестапо». Об этом этапе говорили разное, замечу только, что именно на нём заворачивали самых упорных, тех, которые пытались поступить пять раз и более.

Как-то мы сидели на прогулочном дворе с Николаем, он пробовал поступить уже третий раз. Как он сам выражался, "крайний". В путь он отправлялся уже без особой надежды, как он сказал, для "очистки совести": "Бог троицу любит". Все его предыдущие попытки как раз закончились на "гестапо". Он узнал одного из парней, стоявших с группой выходцев из бСССР, и поделился своим наблюдением:

— Я его уже два раза видел, сейчас третий. Сто процентов он работает на гестапо. Толку от него, если у них здесь нет людей? — Эта мысль меня несколько озадачила, но показалась вполне здравой.

Проверка гестапо походила на обычный приём у госслужащего. Нас небольшой группой привели в административное здание, где мы, сидя в коридоре, ожидали, пока не прозвучит фамилия, коротая время, рассматривая затертые до дыр журналы «Кепи Блан», лежащие в картонном ящике под скамейкой. Видимо, смеха ради, кто-то положил в подшивку несколько порножурналов. С каждым кандидатом беседовал сержант или младший офицер на родном языке. Были конфузы, например, когда украинцев собеседовал поляк, и оба по-разному понимали украинский.

Вопросы были те же, что и при приеме: биография, откуда, куда, зачем. Спрашивали про мотив. Я сказал стандартно: гражданство. Французский сержант-особист с татуировкой "За ВДВ" на пальцах кивнул и сказал: — Есть способы проще, чем здесь.

Дальнейшее подтвердило его слова. Спрашивали про знание языка, как узнал про Легион, как добирался и тому подобные вопросы. Удовлетворившись ответами, меня отпустили и в комнату позвали следующего. Всего собеседование заняло пять или десять минут, впрочем, у некоторых разговор затянулся на час и более.

Оставшиеся несколько дней мы провели в ожидании. Представляли, как уже скоро поедем по домам, а в своё поступление особо никто не верил. Очередное построение началось со стандартного вопроса, и несколько человек ушло на цивиль. Потом начали называть фамилии прошедших в руж. Когда прозвучала моя фамилия, я даже не сразу понял, что случилось. Капрал-шеф повторил её вновь, я вышел из строя и встал рядом с прочими оглешенными. Затем нас завели внутрь отборочного центра и по очереди стали вызывать в один из кабинетов, где сидело несколько офицеров. Нам через капрала-шефа, переводчика, стали задавать те же стандартные вопросы: кто, откуда. Меня спросили, откуда я узнал про Иностранный легион. Я ответил, что прочитал о нём в одной из книг Уилбура Смита.

Наше положение изменилось, хотя мы прошли первые испытания, отсев не закончился. Один из поступивших румын где-то достал алкоголь, был разоблачён и отчислен на следующее утро. Это напоминало, что пока вылететь можно очень просто, однако уже через полторы недели за "косяк" ждала гауптвахта. Нас отделили от прочих кандидатов, переселив в отдельное помещение. Мы следили за подъёмом остальных кандидатов, занимались нарядами по отборочному центру и по ночам стояли в карауле, правда, пока без оружия. Через несколько дней нас повели на склад, где выдали несколько комплектов военной формы, спортивный костюм, стандартные армейские баулы и прочее вещевое довольствие. Отмечу, что склад располагался в старой постройке с толстенными стенами и гранитными плитами на полу, истёртыми миллионами подошв. Кто-то сказал, что эта постройка тут ещё со времён Римской Империи, дескать, здесь были казармы одного из легионов. Вспомнились строки Николая Туроверова из стихотворения "Нам всё равно, в какой стране…"

Наш Иностранный легион ― Наследник римских легионов.*

Выданный зелёный берет имел кокарду без номера — такую носят все добровольцы, пока не попадут к месту службы. Уже в полку легионер крепит на берет новую кокарду. Почти такую же, в виде гранаты с семью языками пламени, но другого цвета (золотая или серебряная) и с номером полка. Парашютисты, в отличие от остальных частей легиона, носят на зелёном берете кокарду парашютных войск: расправленное крыло и рука, сжимающая меч. Береты мы намочили в ведре с водой и носили на голове пока те не высохнут приняв нужную форму.

В тот же день мы увидели одного из наших будущих инструкторов и командира взвода это был сержант-шеф Перейра. Он стоял на ступеньках отборочного центра и оценивающе смотрел на попавшее к нему воинство, слушая вполуха, что ему говорит местный капрал-шеф. Также с сержант-шефом прибыло два капрала, которые сразу же стали вводить нас в курс дела. Нам объяснили базовый протокол, он был очень простой: как приветствовать, как отвечать на приветствие, как обращаться к капралу, сержанту, офицеру. Как ходить строем. Легион, в отличие от прочих, ходит строем со скоростью 60 шагов в минуту. Такой неспешный темп марша это одна из традиционных привилегий Легиона. Так же нам объяснили звания и как они обозначаются на погонах и патчах. В довершение всего нас отправили на финальное медосвидетельствование в военный госпиталь Марселя. Среди прочих тестов мне запомнилось то, что у нас на специальной машине делали объёмный снимок челюсти. Сопровождавший нас капрал мрачно пошутил: "Чтобы легче опознать останки".

В последнюю ночь перед отправкой мы почти не спали. Я и серб Рушетич стояли в карауле: один на посту, в будке у ворот, а другой ходил вокруг здания. Это была скорее педагогическая процедура, потому что у нас даже не было инструкций, что нам делать в случае ЧП. Завершая круг, я ненадолго останавливался у торцевой стороны здания, где был пологий спуск и открывался вид на огни ночного Карну. Сделав очередной круг, я увидел Ивана, сидящего на портике над склоном. Он смотрел на огни внизу и курил сигарету. До этого я его с сигаретой не видел. Я спросил, чего он не спит.

— Вообще, я бросил, — сказал Иван, — но в такие моменты бывает, срываюсь.

— Ты знаешь, что будет завтра? — спросил я, сам подивившись нелепости своего вопроса.

— Нет, — ответил Иван, — но нам об этом можно больше не беспокоиться. В прошлом он был профессиональным военным и на будущее смотрел со спокойным оптимизмом.

Мы ещё какое-то время молча стояли в тишине, изредка нарушаемой уставшими за день сверчками. Ловили всем телом прохладный ветер, который вместе с ароматом Средиземного моря приносил обрывки дивных арабских мотивов мизмар из неспящего города, раскинувшегося под нами.

* Н.Н Туроверов «Нам все равно, в какой стране…»

Князю Н.Н. Оболенскому

Нам все равно, в какой стране Сметать народное восстанье, И нет в других, как нет во мне Ни жалости, ни состраданья. Вести учет: в каком году ― Для нас ненужная обуза; И вот, в пустыне, как в аду, Идем на возмущенных друзов. Семнадцативековый срок Прошел, не торопясь, по миру; Все так же небо и песок Глядят беспечно на пальмиру Среди разрушенных колонн. Но уцелевшие колонны, Наш Иностранный легион ― Наследник римских легионов.

Глава 3. Ферма

Code d'honneur du Légionnaire — Отправка и прибытие — Обучение азам — Отцы командиры — Кунцкамера сержанта Фуко — Спорт — Тактический марафон

Code d'honneur du Légionnaire 1. Légionnaire, tu es un volontaire, servant la France avec honneur et fidélité. 2. Chaque légionnaire est ton frère d'armes, quelles que soient sa nationalité, sa race, sa religion. Tu lui manifestes toujours la solidarité étroite qui doit unir les membres d'une même famille. 3. Respectueux des traditions, attaché à tes chefs, la discipline et la camaraderie sont ta force, le courage et la loyauté tes vertus. 4. Fier de ton état de légionnaire, tu le montres dans ta tenue toujours élégante, ton comportement toujours digne mais modeste, ton casernement toujours net. 5. Soldat d'élite, tu t'entraînes avec rigueur, tu entretiens ton arme comme ton bien le plus précieux, tu as le souci constant de ta forme physique. 6. La mission est sacrée, tu l'exécutes jusqu'au bout et s'il le faut, en opérations, au péril de ta vie. 7. Au combat, tu agis sans passion et sans haine, tu respectes les ennemis vaincus, tu n'abandonnes jamais ni tes morts, ni tes blessés, ni tes armes.

Кодекс чести Легионера 1. Легионер, ты доброволец, служи Франции с честью и верностью. 2. Каждый легионер — ваш брат по оружию, какой бы ни была его национальность, раса, религия. Вы всегда проявляете к нему тесную солидарность, которая должна объединять членов одной семьи. 3. Уважение к традициям, следование за своими командирами, дисциплина и товарищества - ваша сила, бесстрашие и верность - ваша добродетель. 4. Гордость статусом легионера ты демонстрируешь своим безукоризненным внешним видом, своим всегда достойным но скромным поведением, постоянным чистотой и порядком в своей казарме. 5. Как элитный солдат, ты всегда будешь упорно тренироваться, обращаться со своим оружием как с самым дорогим имуществом, постоянно поддерживать себя в хорошей визической форме. 6. Приказ для тебя священен, ты должен исполнять его до конца, во время операции, в случае необходимости рискуя жизнью. 7. В бою ты действуешь без страсти и ненависти, уважаешь поверженных врагов, ты никогда не оставляешь на поле боя ни своих убитый, ни своих раненых, ни своего оружия.

Кодекс чести легионера, приведённый выше, мы начали заучивать с первого дня в Руже и коллективно повторяли его перед каждым отбоем в Обани. В дальнейшем повторением главного текста предварялись все приёмы пищи и мероприятия; любая заминка или ошибка грозила суровыми карами, вплоть до физического насилия. Заучивать фразы на незнакомом языке для некоторых было равносильно подвигу. Текст записывался в звуковой транскрипции на родном алфавите и зубрился, не особо вникая в содержание. Глубокого осмысления слов кодекса не требовалось, на первом месте стояло внятное произношение. Для многих слова "код д'онёр" стали первыми выученными словами на французском языке.

Французский язык становился основным языком коммуникаций. Уже в руже деление на "мафии" становилось криминалом само по себе и являлось поводом для замечаний, в учебке санкции ужесточались до рукоприкладства. Национальность изничтожалась из жизни новобранца со всеми прочими атрибутами прошлой жизни: религией, расой и языком. Легион начинал работу по превращению разноцветной и разноязыкой человеческой массы в слаженную боевую машину цвета хаки.

В заранее объявленный день, примерно через полторы недели после зачисления в полк, мы построились рано утром с вещами перед отборочным центром для отправки в учебку. Обритые наголо, без бород и усов, все выглядели непривычно одинаково. На ступеньках собралась представительная публика из провожающих в лице дежурного капрал-шефа, аджудана и нашего командира сержант-шефа Перейры. Аджудан прочитал небольшую речь, смысл которой был понятен только франкофонам. В общих чертах он говорил о том, что нам предстоит 4 месяца тяжёлого труда и испытаний, где на выходе из нас должны получиться настоящие легионеры. После этих слов он скомандовал начать погрузку в заранее поданные автобусы. Сержант-шеф, которому предстояло проделать с нами описанную аджуданом трансформацию, задумчиво наблюдал за отъездной суетой нашего нелепого воинства.

Всего в учебную часть отправилось 48 человек. В полку нас разделят на несколько взводов, один из которых будет ещё неделю ждать следующий руж. Автобусы довезли группу до вокзала в Марселе, откуда поездом она отправилась в Кастельнодари — старинный город на юге Франции, в провинции Лангедок-Руссильон, в часе пути от Тулузы. Во время транспортировки появился первый дезертир. Молодой немец после очередной переклички шагнул в бурлящую вокзальную толпу и был таков. Пропажу заметили уже в вагоне, когда делали очередной пересчёт по головам, найти беглеца так и не смогли.

Пять или шесть часов пути мы провели в обычном сидячем вагоне. Кто-то из предыдущих путешественников оставил маркером на стене надпись "les moutons" (фр. бараны). Один из нас поиронизировал, сказав, что это исчерпывающая характеристика нынешних пассажиров. В Кастельнодари мы приехали днём. От платформы до картье капитана Данжу (названного в честь командира роты, погибшей в битве при Камероне), нас так же везли на автобусах. В салоне играло радио. Когда транспорт прибыл на место и остановился, в динамиках зазвучала композиция Status Quo "You're in the army now". Выходя наружу, прямо над нами с оглушительным рёвом пролетела пара военных вертолётов "Пума". Мы вступали в другой мир.

Прибывших построили напротив казармы третьей роты. Перед нами лежал нехитрый солдатский скарб, все гражданские вещи мы оставили в Обани. Затем, называя пофамильно, каждого заводили внутрь и распределяли по комнатам. Они были смежные, имелся сквозной проход из одной в другую, каждое помещение со своими умывальниками. Внутри, вдоль стен, стояло пять железных коек: три с одной и две с другой, аналогично было и у соседей. Балкон, там мы сушили бельё после стирки, в прочее время выходить на него было запрещено. С двух сторон спального места стояли металлические шкафы, пользоваться можно было тем, что был справа, левым пользовался сосед. Сверху металлическая тумба, кровать стояла изголовьем под аркой. Капралы показали, как распределить поклажу по шкафчикам согласно правилам, и добавили, что всегда, когда кто-либо откроет его дверцу, всё в нём должно быть именно так, как сейчас. Впрочем, фотографию любимой девушки, у кого она была, на двери разрешили оставить. Постель застилать оказалось очень просто, требовались лишь аккуратность и соблюдение армейского принципа: "Хоть и безобразно, зато однообразно".

Позже нашу группу повели в армейский магазин для покупки недостающих элементов униформы. По совокупности мы были в Легионе чуть больше месяца, и нам перевели первую зарплату. Каждая рота имеет свой цвет и эмблему. У нас цвет был жёлтый, поэтому все мы купили толстовки жёлтого цвета с надписью "Légion Étrangère" на спине и знаком роты с изображением грузовика на груди.

Несколько слов о материальном довольствии. Форму выдают на год. Через этот период комплект меняется на новый. Если износился или порвался раньше, то замена — за свой счет. Также за свои деньги легионер покупает спортивную одежду, расходники и даже награды. Отличившийся легионер идет с бумагой о награждении в магазин, где и покупает знак, который ему впоследствии вручат в торжественной обстановке. Стоит сказать, что на награды Легион не скупится, и заслуженные ветераны носят на груди только самые важные для них ордена и медали, в основном за участие в той или иной кампании и реальные боевые заслуги.

До отправки на ферму, где, собственно, и должна была начаться наша подготовка, оставалось два дня. В первый день мы сдавали расширенные спортивные нормативы и обучались нехитрому армейскому этикету, а так же уставным взаимоотношениям. Понимая, что иностранцам непросто усвоить массу нюансов, всё было предельно упрощено: простейшие команды, как входить и выходить из помещения, делать воинское приветствие, совершать уставной доклад и вообще "как оно должно быть". В числе прочих объясняли воинские звания и как к ним обращаться.

Звания в Легионе те же самые, что и в регулярной армии. Единственное различие — это первые два звания, «легионер», которые эквивалентны званию «рядовой». Они делятся на классы: 2-й класс присваивается после успешного окончания учебного курса, 1-й — через два года службы.

Следом идёт звание капрал. Для его получения нужно пройти подготовительный курс. Обычно учиться на капрала отправляют через 2-3 года. Он имеет привилегии, например, не убирается в казарме и может накладывать дисциплинарные взыскания. Капрал — это правая рука сержанта.

Капрал, который решил не продвигаться далее по служебной лестнице, а служить в своём звании, автоматически, через 8 лет службы, получает звание капрал-шеф. Капрал-шеф может командовать отделением и близко стоит к званию сержанта. Капрал-шефы, как правило, занимают большинство хозяйственных и административных должностей на складах, кухне или в бюро.

Вслед за капрал-шефом идёт звание сержанта. Для его получения нужно пройти очень серьёзную подготовку и иметь звание капрала или капрал-шефа. Как правило, на сержантов отправляют учиться тех, кто заключает второй контракт и имеет перспективу роста. Сержант также может быть направлен для поступления в офицерскую школу. Следующее звание — сержант-шеф — выдаётся за выслугу 5 лет в звании сержанта. Сержант-шеф может командовать взводом, и к нему обращаются просто "шеф". Капралы и сержанты — это основа Легиона, и по сути именно они управляют всем на местах, регулируют жизнь в казармах и держат контроль над солдатской массой.

После шефа начинаются звания младших офицеров: аджудан, аджудан-шеф, мажор. Они выдаются за выслугу лет в звании сержант-шеф, и при обращении к ним добавляется приставка "мон", как и ко всем прочим офицерам. По сути, это аналог звания прапорщик в постсоветских армиях. Мажор — это потолок военной карьеры иностранца. Теоретически, перспективный легионер, получивший гражданство и прошедший сержантские курсы, если он достаточно молод, может быть направлен в офицерскую школу. Я слышал о таких историях и даже видел офицеров с русскими фамилиями, но не могу утверждать, поднялись они из легионеров или являются урождёнными гражданами, которые, окончив школу, пошли в военное училище. Каждое звание имеет свои привилегии и денежные надбавки. В целом, зарплаты у младшего командного состава достаточны, чтобы они служили в этих должностях всю жизнь до выхода на пенсию. Встречал таких людей, которые служили капрал-шефами по тридцать и более лет.

Офицерские звания начинаются с аспиранта (это учащиеся старших курсов военного училища), затем идёт звание младшего лейтенанта и просто лейтенанта. К ним обращаются: "мон лейтенант". Следом стоит капитан (как правило, это командир роты), за ним идёт командант (майор в советской системе), и выше идёт лейтенант-колонель (подполковник) и колонель (полковник). К ним обращаются одинаково: "мон колонель". Колонель, как правило, командир полка. Выше идут генеральские звания. Большую часть службы легионер взаимодействует с капралами, капрал-шефами и сержантами. Реже — с сержант-шефами и младшими офицерами. Совсем редко — с офицерами, как правило, в медсанчасти или бюро (так назывался штаб полка). Полковника можно увидеть на общем построении, а генерала — только на параде или по случаю какого-то экстраординарного события.

Так же отмечу, что в Легионе нет устава как такового, в том смысле, некой книги, где описано от и до, как ходить в штыковую и застилать кровать. Наверное, такая книга все же есть (хоть в виде книги, хоть в виде вороха разных документов), но нам о ней даже не говорили и на неё никогда не ссылались. Армейский быт регулировался устоявшимся обычаем, здравым смыслом и личным видением дежурного капрала. Церемониальная часть, как то приветствие, доклад и тому подобное, те же, что и в регулярной армии. В остальном, как мне видится, казарменную жизнь досконально регулировать не требовалось: для этого были капралы, да и в казарме мы по большей части только ночевали. Вместо книги устава у нас было две брошюры. В первой вкратце были изложены нехитрые армейские истины, те же, что нам объясняли в первые дни, а также общие сведения о Легионе, присяга легионера, его обязанности и совсем кратко, на последней странице, "права", состоящие из пяти пунктов: личный телефон через два года службы, вернуть настоящую фамилию через три года, жениться через пять лет. Вторая брошюра — это сборник песен, многие из которых нам предстояло выучить наизусть.

Перед отправкой на ферму взвод отвели на очередной медосмотр. По результатам меня и ещё нескольких человек оставили в медсанчасти на сутки. Заняться там было особо нечем, поговорить не с кем, поэтому большую часть времени я смотрел на оленей, мирно пасущихся перед офицерской столовой. Животные были ручными и принимали еду от людей. Полковые олени были местной достопримечательностью.

Утром меня обрадовали хорошими результатами и, пожелав удачи, передали сержант-шефу и капралу. С ними я отправился на ферму, где к тому моменту уже находился остальной взвод. По пути заехали на автозаправку, где сержант-шеф купил ящик пива и передал его мне "под охрану", с улыбкой пообещав спустить шкуру, если с грузом что-нибудь случится. В серьёзности его слов я не сомневался ни мгновения. Думаю, сейчас самое время рассказать несколько слов о людях, которые без всякой иронии определяли нашу жизнь следующие четыре месяца, пока длился курс молодого бойца.

В дороге шеф Перейра болтал с капралом о каких-то своих неясных мне вещах. Из обрывков разговора я только понял, что они вместе служили во 2-em REI. Сам шеф был из региона Амазонии в Бразилии, в его внешности явно читалась принадлежность к коренным народам Америки. Свою службу он начал чуть ли не в конце 80-х годов, успев поучаствовать в операции "Буря в пустыне" — освобождении Кувейта от войск Саддама Хусейна в 1991 году. Служил в подразделениях коммандос и отметился, наверное, во всех значимых миссиях Легиона 90-х годов. Перейра имел множество боевых наград и знаков отличия, среди которых особо выделялся золотой знак "Инструктор Коммандос", который означает, что владелец прошел полный курс бойца спецподразделения (коммандос по смыслу похож на нашивку рейнджер в американской армии). Он прошел курс в качестве "монитора" — наблюдателя, помощника инструктора, а после специального обучения сам стал инструктором на таких курсах. Стажи коммандо имеют разный профиль в зависимости от местности: горы, джунгли или пустыни. Но их объединяет то, что проходят они очень жестко и являются настоящим испытанием. Например, одна из таких программ предусматривает выброску курсантов с вертолетов в глухие джунгли с последующим многодневным выживанием без помощи извне.

Большую часть из почти двадцати лет службы сержант-шеф Перейра провел во 2-em REI, как позже выяснилось, большая часть инструкторов была оттуда. В учебном полку он служил больше года, в жесткой форме преподавая "науку побеждать" новым поколениям будущих легионеров. В общем, шеф был выдающейся личностью. В каком-то смысле на таких и стоит Легион, да и любая профессиональная армия – человек войны. Такие на своем уровне передают знания и традиции, не лезут в начальство, а все, что хотели доказать, уже доказали себе и другим. Отмечу, что на всех инструкторских должностях стояли заслуженные профессионалы и опытные ветераны.

Шеф Перейра был огромен, выглядел как спортсмен-бодибилдер, любил в свободное время потягать железо и в нашей подготовке упирал на силовые упражнения. Когда ему приходилось бить, удары были точны и сокрушительны. Одного из наших здоровяков, чеха Зирека, он как-то свалил одним ударом, а Зирек был реально большим парнем. Несмотря на габариты, двигался шеф плавно, каждое движение было выверено и экономно, как у профессионального рукопашника. Не знаю, как он вёл себя в домашней обстановке, если у него вообще был дом, но на службе он одновременно был как утёс среди бушующего моря — спокойный и невозмутимый, и одновременно как вулкан, готовый взорваться в любой момент. Но эта взрывоопасная часть его характера серьёзно контролировалась и получала волю скорее в педагогических целях. Шефа побаивались даже капралы. Когда этот гигант с чертами лица индейского воина из конкистадорских хроник заходил в помещение, все замолкали не из потакания уставу или традиции, а чувствуя суть вошедшего: все сразу ощущали, что появился главный. Перейра сканировал окружающее пространство своими пронзительными чёрными глазами, и не обнаружив ничего предосудительного или просто убедившись в прежнем эффекте своего появления, чуть расслаблялся, суровое выражение на бронзовом лице чуть смягчалось, и он произносил с сильным португальским акцентом, со звонким ударением на букву "Р": — Репо (фр. Repos — дословно «отдых», в армии команда «вольно»).

Перейра командовал нашим взводом в течение всего курса. Через две недели прислали лейтенанта, который принял командование, а шеф стал его замом. Несмотря на новую должность, фактически он продолжал исполнять прежние обязанности.

В Иностранный легион лейтенант Вильён перевёлся из парашютных частей, служив там командиром взвода миномётчиков. У него имелись награды за участие в нескольких кампаниях, но по их количеству он явно уступал шефу и другим инструкторам. И хотя я не общался с ним лично (всё-таки в Легионе огромная дистанция между рядовым и офицером), отмечу, что он производил впечатление образованного, интеллигентного человека, возможно, даже интеллектуала. Худоба, высокий рост и некоторая холодная аристократичность подчёркивали его отличие от остального инструкторского состава.

Почему лейтенант перевелся в учебный полк, мне неизвестно. Предполагаю, что служба в Иностранном легионе дает хорошие карьерные перспективы, даже если это командование взводом новобранцев. У меня сложилось впечатление, что в учебке он надолго не задержится, а быстро пойдет на повышение. Возможно, даже станет генералом.

Наш взвод состоял из четырёх отделений, в каждом из которых было примерно десять-двенадцать человек. Отделением командовал сержант или капрал-шеф; им помогал капрал, который жил вместе с новобранцами и контролировал личный состав, когда вышестоящие отсутствовали. Функции дежурного капрала они выполняли по очереди.

Первым отделением командовал сержант Вильён (произносилась его фамилия так же, как и у лейтенанта, но имела другое написание), молодой спортсмен, инструктор по спортивной подготовке, молчаливый и жизнерадостный. Он буквально излучал оптимизм, а также всегда был готов до обморока гонять взвод по полям и весям в качестве экзекуции или просто из любви к спорту. На ферме ему помогал капрал Гарсиа, парашютист родом из Аргентины. Капрал был простым и открытым человеком, он часто проявлял к нам милосердие, когда его назначали экзекутором (отмечу, что выходцы из 2-em REP вообще были самыми великодушными, и какой-то лютости от них я не припомню).

Вторым отделением командовал сержант Торез, француз из Нима, предки которого были испанцами. Человек не злой, но взрывного характера, который время от времени терял чувство меры, и у него "падала планка". Ему помогал капрал Ковальски, поляк из кавалерии, добряк и флегматик.

Третьим отделением командовал сержант Фуко, наверно, самая яркая личность не только нашего взвода или роты, но, я не побоюсь этого утверждения, всего полка. Ходили слухи, что сержант перевелся в Легион из флота, где проходил службу на подводной лодке. Шёл его третий контракт в Легионе. Он был весь покрыт татуировками на кельтско-скандинавскую тему и хорошо знал историю, откуда часто приводил примеры, разъясняя в процессе нашей подготовки какой-нибудь вопрос. Имел знак монитора коммандос и медали за участие во множестве кампаний Легиона. Эрудированный, артистичный, харизматичный, наделенный живым умом и чувством юмора, он вольно или невольно превращал в шоу всё, за что брался, а поскольку всё он, как правило, делал как надо, артистизм всегда шёл в плюс. Его правой рукой и полной противоположностью был капрал Ву, молчаливый и спокойный китаец.

Командиром четвертого отделения был капрал-шеф Чонг, старый солдат, ожидающий скорой отставки. Он рассчитывал вернуться на родные острова Французской Полинезии и жить на солидную по местным меркам пенсию, коротая дни, рыбача в океане на своей моторной лодке. В помощниках у него был капрал Болек из Чехии.

Ферма, на которой нам предстояло провести ближайший месяц, называлась Раиссак (Raissac, что в переводе с окситанского означает "возделанный участок земли"). Она располагалась примерно в тридцати километрах на юг от Кастельнодари, рядом с деревенькой Рибуис (Ribouisse). Ферма, таковой буквально. Типичные для сельской местности постройки: основное здание, в котором располагалась наша казарма, рядом спортзал, в котором раньше был или крытый загон для скота, или гараж для сельхозтехники. Что интересно, неподалёку выращивали овец, и мы часто слышали в утреннем тумане доносящееся до нас блеянье и звон колокольчиков.

По прибытии на место меня сразу же определили в третье отделение. Помимо вашего покорного слуги, в нём было ещё десять добровольцев, плюс капрал и сержант. Что интересно, помимо меня, в нём находилось ещё четверо русскоязычных. Это было скорее нетипично, так как Легион активно борется с языковыми мафиями, но в нашем наборе, как я уже говорил, половина состояла из бывшего Союза. Нас разделили по гражданству, но "великий и могучий" по-прежнему оставался объединяющим фактором. В выгодном положении оказались молдаване, которые знали румынский, украинский, польский, многие говорили по-итальянски и быстро схватывали французский. Наш командир, сержант Фуко, творчески подходил к своей работе и получал от происходящего неподдельное удовольствие. Он стремился собрать в своём отделении наиболее заметных добровольцев, неважно, в чём это выражалось: в экзотической национальности, как у непальца Ганеша, или спортивных достижениях, как у американца Мура, в котором сочетались два качества, и его "перекупили" из другого отделения уже после фермы.

На месте мне первым делом дали FAMAS и отправили на занятия по тактике, которое уже вовсю шло на заднем дворе фермы. Сержанта Фуко я сначала принял за русского, потому что первое, что я от него услышал, была отборная русская матерная брань. Один из наших соотечественников никак не мог точно выполнить упражнение на базовые стойки с оружием. В конце концов сержант не выдержал, подошёл к добровольцу и дал ему подзатыльник, ещё раз показав, как правильно выполнять упражнение. Тут я обратил внимание, что многие "frère d'armes" уже имеют синяки. Оказалось, что в первый день, когда я ночевал в медсанчасти, вновь прибывших хорошенько побили инструктора: в ход шли кулаки, ботинки и палки. Особенно сильно "отоварили" человек пять. Причина насилия — в борзости нескольких добровольцев, пререканиях с инструкторами, а в паре совсем запущенных случаев — оскорбления и агрессия. В тот день сильно побили Ганеша. Непалец, как и все горцы, очень болезненно воспринимал вопросы мнимого понимания чести. Многое из его представлений не совпадало с воззрениями командиров, гармонию восприятия восстановили кулаками.

Все последующие дни на ферме были похожи на предыдущие, но в то же время сильно отличались друг от друга. Подъем в пять утра, построение на поднятие флага, завтрак, спорт, тактические занятия или занятия в классе, обед, снова тактические занятия или спорт, в десять часов — отбой. Спорт заполнял все зазоры, возникающие в расписании. Физподготовка была самым популярным наказанием и методом воздействия. За любую провинность, мнимую или реальную, отжиманиями и бегом наказывали как индивидуально, так и коллективно. Впрочем, в качестве наказания не пренебрегали и рукоприкладством. Просто пинки и зуботычины были без счета: за оплошность, недостаточное рвение или проявление усталости. За косой или любой двусмысленный взгляд (даже истолкованный таковым), не говоря уже о слове, за всё это, да и просто так, можно было легко нарваться на проблемы. На следующий день после моего прибытия побили еще несколько человек, среди них были и те, кто получил своё в первый день. После случившегося им сказали, что они теперь на особом счету и любой залет с их стороны может закончиться военной тюрьмой, так же несчастным была прописана повышенная спортивная нагрузка.

На утренних и вечерних построениях вновь начал звучать вопрос: "Ки вё парти о цивиль?" Здесь этот вопрос имел уже провокационный подтекст, так как никто, одевшего форму добровольца, отпускать не собирался. Поддавшийся на провокацию доброволец наживал себе серьёзные неприятности, получая статус ненадежного, слабого, потенциального дезертира, вечного залётчика и становился объектом для издевательств. Если человек передумывал, то отметка о ненадёжности навсегда оставалась в личном деле и преследовала давшего слабину всю дальнейшую службу.

Мне запомнилось, как я впервые попал в залётчики. Мы выстроились перед оружейкой для получения FAMAS. Процедура была простой, но и здесь можно было легко споткнуться. Нам требовалось получить оружие, громко, уставным образом, об этом сообщить, и, показав оружие сержанту, повторить процедуру безопасности, после чего встать в строй. На FAMAS приклеивалась бумажка с личным номером владельца, закрепляя оружие за одним человеком. Мне выдали "чужое" оружие, о чём я сказал сержанту. Это была моя ошибка. Несколькими ударами меня свалили на землю и, пнув пару раз, заставили отжиматься, положив FAMAS на тыльную сторону ладоней. Не имеет значения, твой или не твой автомат попал к тебе в руки, процедура его получения должна оставаться в неизменном виде.

Интенсивность нагрузок на ферме постоянно возрастала. Сержант Вивьен на построении сказал, что к концу фермы третьей спортивной группы не будет. После первых тестов в картере добровольцев разбили на три спортивные группы, исходя из их результатов. В первой группе были те, у кого нормативы были выше средних, и далее по нисходящей. Программа подготовки легионера уделяет ключевое значение физической форме, однако не ставит задачи сделать из каждого добровольца профессионального спортсмена. Поэтому тренировочный процесс построен так, чтобы на выходе все имели примерно одинаковую, хорошую физическую кондицию. Выдающиеся спортивные достижения на этом этапе никаких преимуществ не дают, а даже скорее наоборот, и самому добровольцу, и всей его группе просто увеличат нагрузку. К тому же одним из главных критериев оценки является прогресс и его динамика. То есть мастер спорта по легкой атлетике покажет результаты выше среднего, соответственно, от него ожидается прогресс, то есть улучшение результата, а поскольку армейский режим, к тому же режим фермы не спортивный, то роста, скорее всего, не будет, даже наоборот, пойдёт регресс. Для Легиона более предпочтителен доброволец со средней физической формой, который показывает хороший рост показателей, например, изначально он не мог подтянуться на турнике десять раз, а после фермы может сделать это пятнадцать. Поэтому мудрые ветераны своих армий на тестах всем советовали не выделываться, а показывать результаты средние или чуть ниже.

Всю спортивную активность на ферме можно свести к нескольким базовым упражнениям: бег, отжимания, подтягивание на турнике, подъём корпуса (упражнение на пресс), подъём по канату. Помимо этого, были чисто армейские спортивные забавы вроде бега в полной выкладке или полосы препятствий. Этой активностью мы занимались всей гурьбой, невзирая на спортивные группы, и, что примечательно, ломались там и профессиональные спортсмены, и "хлюпики" примерно в равных количествах. Конечно, курс подготовки включал в себя не только совершенствование физической формы. Не меньше внимания уделялось тактической подготовке. Собственно, ею мы и занимались всё то время, когда не занимались спортом.

Мне хорошо запомнилось, как в первую неделю тактическим занятиям были посвящены целые сутки. Нас сразу после зарядки построили с рюкзаками и FAMAS, выдав в большом количестве холостые патроны. Их сыпали горстями из шестидесятилитровых прочных пакетов, куда обычно упаковывают строительный мусор. Мы набили ими все магазины и напихали с запасом в разгрузку. Надо сказать, совершенно зря: в тот день мы отстреляли от силы два или три магазина.

Затем наше отделение поднялось на вершину холма Анна-Мари. На ферме все холмы имели женские имена. Это, видимо, отсылало как к особенностям женской физиологии, так и к обороне Дьенбьенфу, где опорные пункты на возвышенностях носили те же названия.

Поднявшись, сержант Фуко разрешил снять рюкзаки и сесть. Он кратко опросил отделение на предмет ориентирования на местности, результат у ветеранов хороший, у прочей публики — ниже среднего. Он кратко восполнил пробелы на примерах, сослагая карту местности из камней и веток. Там же он объяснил суть задачи нашего отделения. Нам предстояло закрепиться на холме, замаскировать позиции и открыть огонь по неприятелю, роль которого исполняло отделение сержанта Тореза.

Выполнив главную часть — инструктаж, сержант оставил организационные вопросы капралу Ву, а сам ушел на ферму по каким-то своим командирским надобностям. Капрал Ву был человеком мягким, не замеченным в жести, производил впечатление человека, совершенно равнодушного к власти. Он указал каждому на его индивидуальную стрелковую ячейку, вырытую кем-то из предыдущих поколений добровольцев, и приказал спать. Отделение с энтузиазмом приступило к исполнению.

Проснулись мы минут через сорок. Сержант Торез со своим отделением прошёл мимо холма Жанин, где его проморгало отделение сержанта Вивьена; собственно, поднявшаяся там стрельба нас и разбудила. Мы для приличия сделали по несколько выстрелов в сторону мелькавших под нами фигурок, после чего откуда ни возьмись прибежал сержант Фуко и начал нас распекать на предмет того, что мы слишком рано открыли огонь и надо было дождаться, пока условный противник подойдёт ближе. Закончив это упражнение, мы приступили к отработке перемещения по местности в составе двоек, четвёрок, а так же всем отделением. Двойка — это базовая тактическая единица Легиона, почти все упражнения делаются в парах. В тот день мы учились двигаться по открытой местности, прятаться в лесополосе, старались бесшумно пройти через заросли, тренировались в перемещении среди искусственных объектов и построек, а так же преодолевали естественные преграды в виде болота и небольшого пожарного водоёма.

При отработке передвижения в составе отделения основной задачей было не попасть под перекрёстный пулемётный огонь. Совершая манёвры, нам следовало учитывать особенности окружающей местности и постоянно прикидывать, где может находиться пулемётная точка. Главная задача упражнения — не оказаться всем отделением на линии огня, причём сержант Фуко повторял это по несколько раз. По его словам, грамотно установленный пулемёт ДШК превращает в "фарш" отделение одной длинной очередью, для иллюстрации приводя примеры из своего боевого опыта в Африке. По ходу капрал и сержант давали пояснения, где и почему в данной ситуации может находиться пулемёт неприятеля. При этом мы не сделали ни единого выстрела, а в основном отрабатывали перебежки, рассредоточения, залегания от огня условного противника и имитировали штурм.

После манёвров из оружейки принесли старый пулемёт AA-52, и мы несколько часов посвятили его изучению: делали сборку и разборку, потом отрабатывали разные способы передвижения под прикрытием "митральёзы". Здесь особый упор делался на то, чтобы не попасть под "дружественный огонь".

Апофеозом тактического марафона стала ночная оборона холма Жанин. Наше отделение и отделение капрал-шефа Чонга заняли оборону на вершине холма, перекрыв основные тропинки наверх. Два других отделения, под общим руководством сержант-шефа, осуществляли штурм. Оставшееся световое время мы пехотными лопатами углубляли и маскировали лежачие окопы и ячейки, оставленные предыдущим населением фермы. Устроив и замаскировав свои позиции, мы расположились в них, взяв под прицел каждый свой сектор.

Мой бином, бывший румынский пограничник, был левшой. Его FAMAS был установлен под эту особенность стрелка, стреляные гильзы при этом летели соответственно влево. У меня оружие было установлено в "режиме правши". В окопе мы разместились так, что при стрельбе гильзы полетят в лицо друг другу, о чём я своему соседу и сообщил. Он на мгновение задумался и согласился. Поменявшись местами, я устроился на новой позиции и почти сразу уснул. Проснулся я от начавшейся стрельбы и света взмывавших в воздух сигнальных ракет.

Ночью сержант решил провести разведку у подножия холма и, взяв с собой двух добровольцев, покинул позиции. Возвращался он другой дорогой, с противоположной стороны. О своём тактическом замысле он не сообщил капралу. Активность группы сержанта приняли за поднимающегося по склону противника и открыли огонь. К счастью, это были учения с холостыми патронами. Стрельба была остановлена криком и матом сержанта. Позиции были демаскированы, весь план учений шёл коту под хвост. Хотя наша вина была в том, что мы спали вместо чуткого ожидания врага, разнос всем устроили за "дружественный огонь".

На утро, когда мы уже собрались возвращаться на ферму, сержант приказал зарядить оружие и устроил одно из своих фирменных представлений.

— Что, вам надоел ваш любимый сержант Фуко? Я настолько вас замучил, что вы решили в меня стрелять? Ладно, вот он я, давайте, стреляйте.

Никто не решался стрелять в сержанта даже холостыми.

— Огонь! — закричал сержант во всё горло. Первым начал стрелять румын Мадеру, мгновение спустя подключились прочие. Сержант картинно изобразил содрогание от попадания в него невидимых пуль, осел на колени и пал на землю, изображая смерть.

Сержант похвалил Мадеру за исполнительность и распорядился выдать ему на завтраке дополнительную порцию.

Глава 4. Марш, марш, марш

Визитная карточка Легиона — Section TJV — Заблудились — Волшебное виденье

Марши — это «визитная карточка Легиона». Иностранный легион создавался для несения службы в самых труднодоступных уголках Земли, в экстремальных климатических зонах, там, где использование гужевого и автомобильного транспорта затруднено или вовсе невозможно. Огромные расстояния преодолевались в пеших колоннах. От легионера былых времён требовалась особая выносливость для многодневных переходов через пустыни, горы или джунгли, во враждебном окружении, с риском постоянного нападения и необходимостью нести на себе всё необходимое. Отставшего от колонны ждала неминуемая смерть и отметка о дезертирстве в списках полка. Хотя кодекс предписывал не оставлять своих раненых и убитых, в реальности длительных маршей случалось всякое. Общее смягчение нравов в последние двадцать-тридцать лет до известной степени гуманизировало службу, оставив марши «не на жизнь, а на смерть» предметом легионерского фольклора. Однако продолжительные пешие переходы по-прежнему занимают важное место в программах подготовки.

Так же важная причина внимания к маршброскам в Легионе — это дань традициям. Хотя в условиях войны моторов не проблема перебросить любое количество людей на любое расстояние, многокилометровые пешие переходы являются исторической связью между нынешним поколением легионеров и их предшественниками. Марши, пешие колонны и связанные с переходами тяготы являются одной из самых популярных тем для легионерских песен. Ко всему прочему, многокилометровые маршброски добавляют ещё один камень в пьедестал элитарности легионеров по сравнению с прочими родами войск, у которых условия службы менее суровы, а подготовка более лёгкая.

На ферме маршем заканчивалась каждая неделя, а дальность переходов шла по нарастающей. Однако в других взводах бывало так, что инструкторы проводили два марша в неделю. Наш первый марш был на десять километров, второй — на пятнадцать, третий — на двадцать, четвертый — на тридцать, пятый, заключительный, составлял шестьдесят километров. Этот марш назывался "марш кепи блан", после его удачного прохождения волонтёру давалось право носить белое кепи и называться "легионер". После фермы марши продолжают оставаться частью программы подготовки, а учебный курс завершает так называемый "рейд-марш" протяжённостью сто пятьдесят километров, которые надо преодолеть за пять дней. До начала нулевых белое кепи легионера получал только тот, кто прошёл "рейд-марш", а само испытание имело вид тактических учений с засадами, ночными вылазками и прочей подобной активностью.

Если про первый марш сказать особо нечего, то второй выявил серьёзную проблему. Французская армейская обувь, так называемые "ранджерсы", серьёзно уступали своим аналогам из других европейских армий. Ожоги ног, в просторечии мозоли, были, наверное, у двух третей взвода, про ноги оставшейся трети можно было сказать, что они были просто убиты. Вернувшись на ферму, капрал-медик заставил всех предварительно вымыть ноги, после чего вскрывал волдыри лезвием и заливал их йодом. Капрал Ковальски смотрел на происходящее с неизменной иронией. Проходя мимо рядов ожидавших вскрытия, он подошёл к одному из сидящих добровольцев и, посмотрев на его стоптанные в кровь ноги, с притворным сочувствием в голосе сказал:

— Бедняга, кожа нежная, как у младенца, — а потом, немного подумав, добавил — Ничего страшного, мы это поправим.

Шварц, бывший фельдфебель бундесвера, и Лучано, горный стрелок из Италии, были удивлены ожогами на своих ногах и сетовали, что в Италии и Германии армейская обувь и носки намного лучше, что предотвращало появление мозолей. Немец, сидевший рядом со мной, наблюдая за тем, как капрал вскрывает лезвием волдыри, постоянно повторял, что при первой же возможности выпишет из Германии себе специальные носки, которые носят альпинисты, и закажет обувь из более мягкой кожи, аналогичную по дизайну, так как смягчать жесткие "ранджерсы" с помощью крема — это сизифов труд. Лучано, слушавший этот монолог, пошутил, что стопчет эти ботинки раньше, чем они разносятся и размякнут до приемлемого состояния.

У сержантов была привилегия носить свою обувь. Все инструкторы на маршах носили гражданские трекинговые ботинки, напоминающие армейские. Они даже шнуровались как обычно, крест-на-крест, а не по-легионерски, параллельно. Особых проблем с обувью не было только у служивших в бывшем Союзе и некоторых странах Латинской Америки. Бывшие военные тоже "кривились" от "ранджерсов", но, по их словам, на родине ботинки были ещё хуже.

Добровольцы шли на всевозможные ухищрения, чтобы предотвратить ожоги или смягчить их последствия. Будущее увеличение дистанции иных приводило в ужас, заставляя заранее оплакивать собственные ноги. Для защиты ступней использовали пластыри, вторые носки и всё, что было доступно. Крем для размягчения обуви втирался чуть ли не каждую свободную минуту. Впрочем, толку от этого было немного: количество мозолей на ногах уменьшалось по естественным причинам вследствие огрубления кожи ног из-за ранее полученных ожогов. Парадоксально, но избавиться от ожогов можно было только постоянно их получая. Однако этот процесс был не быстрым, и бойцы, стоящие в строю в кроссовках, составляли до половины состава после каждого марша, и это продолжалось практически до конца учебки.

Курс молодого бойца был насыщенным и тяжёлым, но его никак нельзя было назвать скучным. Сержанты-инструкторы творчески разбавляли армейскую рутину, внося в неё дух здорового соревнования. Каждое упражнение становилось конкурсом со своим зачётом. Личная победа или выигрыш отделения редко приносили что-то осязаемое, например дополнительную порцию в столовой, однако, к моему удивлению, моральное поощрение приносило не меньшую радость.

Сержант Фуко стремился вывести наше отделение на первые места везде, где это было возможно. Он по-детски радовался, когда это получалось, и расстраивался, если нет. Он часто спорил с другими сержантами и иногда даже ругался с ними из-за реальной или мнимой несправедливости. Сержант в такие моменты был похож на тренера футбольной команды во время матча, который искренне болеет за своих подопечных. На маршах эта черта его натуры выражалась особенно ярко.

О том, что наше отделение теперь называется "Section TGV" (фр. Train à Grande Vitesse — поезд высокой скорости, то есть высокоскоростное отделение), сержант сообщил нам на самом первом марше, хотя и пришли мы в тот день третьими. Это обстоятельство его сильно расстроило, так как форма никак не соответствовала содержанию. Сразу же был найден остроумный выход из ситуации. В отличие от поезда, человек сам волен выбирать маршрут, этим преимуществом человека перед машиной он и решил воспользоваться.

Каждое отделение выходило на марш с небольшим интервалом, по заранее определённому маршруту, чтобы группы не пересекались и не шли одной растянувшейся колонной. Сержант часто пытался схитрить и выйти на контрольные точки раньше других, срезая маршруты через поля, леса или городки. Это порой приводило к трагикомичным ситуациям.

Так, однажды, уже подходя к финальной точке маршрута, он заметил, как на гребне холма, в нескольких километрах от нас, появилось четвёртое отделение. Это наводило на мысль, что капрал-шеф Чонг тоже нарушал правила. Это также означало, что наше лидерство в гонке ускользало прямо из-под носа. Особенно обидно это было потому, что буквально пару часов назад мы их обогнали с победным возгласом "Victim!" (фр. Жертва) в адрес оставшихся позади.

Такого позора сержант допустить не мог и приказал бежать по свежевспаханному полю на контрольную точку, которая располагалась на противоположной стороне. Со всей возможной в нашем положении расторопностью, нагруженные и уставшие, мы затрусили за сержантом, матерясь и чертыхаясь.

Уже у самой кромки поля, в каких-то двухстах метрах, Шварц, бежавший следом за сержантом, рухнул как подкошенный, а над полем пронёсся крик боли, смешанный с потоком тяжёлой немецкой ругани. Оказалось, что Шварц сильно вывихнул ногу, подскользнувшись на свежей пашне, но мы этого не знали и предполагали перелом. Из-за того что отделение ждало эвакуацию, наша группа пришла последней, под смех "братьев по оружию" и насмешку "victim!", правда, уже в наш адрес.

Надо сказать, что с первого дня всем добровольцам навязывается определённая философия, делящая людей на хищников (prédateur) и жертв (victime). Волков и овец. По определению, каждый легионер должен быть хищником, а не жертвой, и нахождение в статусе жертвы должно ощущаться как крайне унизительное. Инструкторы активно насаждали такой взгляд на мир. В одной из своих речей наш сержант-шеф сформулировал это примерно так: "Весь мир делится на хищников и жертв. Даже в Легионе есть хищники и жертвы. Например, повара, водители, каптёры — это овцы, жертвы. Я хочу, чтобы каждый из вас по окончании курса стал хищником в боевых подразделениях. Не позорьте себя и Легион, желая отсидеться в тылу. Вы всегда должны стремиться в бой, на передовую". После этой речи Стас заметил, что "шакал тоже хищник". Надо отметить, что некоторые с ходу приняли такое мировоззрение и стали его активно исповедовать.

Травма немца оказалась не такой серьёзной, как мы сначала подумали. Рентген показал, что перелома нет, однако неделю Шварц ходил с фиксатором на ноге, опираясь на костыли. Впрочем, бездельничать ему не посчастливилось: "инвалида" приспособили на кухонных работах. Лейтенант после инцидента сделал инструкторам внушение, однако от практики мухлежа на маршрутах командиры не отказались, что продолжало приводить к конфузам и травмам.

Один из последних маршей на ферме, перед маршем кепи-блан, проходил в предгорьях Пиренеев. Сложная местность с глубокими оврагами, отвесными утёсами и густыми лесами порой напоминала настоящие джунгли. Живописная сельская местность с редкими фермами и древними поселениями, восходящими к поздней античности. Отклоняться от маршрута в этом районе было опасно, но сержант решил рискнуть, полагаясь на профессиональное чутьё, воинскую удачу и диковинную тогда штуку — GPS. Она представляла собой небольшую чёрную коробочку размером со спичечный коробок, где на чёрно-белом ЖК-дисплее отображались цифры координат местоположения.

Примерно на середине пути мы сделали привал в небольшой долине. В тени деревьев, скрывающих нас от полуденного солнца, мы приступили к трапезе, а сержант углубился в изучение карты, сверяясь по ориентирам и показаниям GPS. Он наметил дорогу, по которой мы могли бы срезать маршрут и, продолжая двигаться по долине, обойти стоящую перед нами скалу. Если бы нам пришлось точно следовать маршруту, то предстоял тяжёлый подъём по дороге, с солнечной стороны, на который бы ушло более двух часов. По густо заросшей долине препятствие можно было обойти за час, так, по крайней мере, предполагал сержант. Подкрепившись, мы двинулись в путь.

Сразу же выяснилось, что короткий путь не был так прост. Высохший ручей, по руслу которого мы планировали двигаться, оказался плотно завален упавшими деревьями и намытым мусором, пройти по нему оказалось невозможно. Пытаясь обойти завалы с разных сторон, мы натыкались то на нагромождения валунов, то на выход на поверхность горных пород, то на густые заросли молодого леса, через которые можно было пройти только прорубая путь с помощью мачете, как в джунглях. Сержант тогда заметил, что скорость продвижения в джунглях — три-пять километров за световой день, темнеть там начинает быстро, и нужно к сумеркам успеть обустроить бивуак на ночёвку.

Около часа мы пытались найти хоть какую-то тропинку через долину, но непроходимые препятствия окружали нас со всех сторон. В конце концов сержант взял двух бойцов, в числе которых был и я, чтобы без рюкзаков попробовать перелезть огромные валуны и разведать возможный путь. Не обременённые грузом, мы быстро залезли наверх и, углубившись на двести метров, остановились. Сержант задумчиво сверился с картой и матюгнулся.

— Заблудились? — спросил я.

Сержант подозвал нас к себе и показал на карте место, где мы должны быть. Место очевидно не то. Я обратил внимание, что GPS выключен. Сержант, проследив мой взгляд, пояснил, что здесь, из-за рельефа и магнитного излучения, он работает неправильно. Подтвердив мою догадку, он жестом приказал молчать, для пущего эффекта пригрозив кулаком. Впрочем, не удержавшись, сам сообщил об этом вымотанному маршем отделению. Надежды срезать путь рухнули. На гору всё равно предстояло подниматься, сама мысль об этом вызывала сдавленный стон. Сержант резко осадил паникёров, спокойно и даже как-то буднично заметив, что "это армия, детишки, и так порой случается", а следующий, выразивший недовольство, получит в лоб сейчас и день здоровья по возвращении на ферму. Как ни странно, но мысль о возвращении на ферму успокаивала и вселяла оптимизм. После разговора с некоторыми сослуживцами я понял, что пребывание на ферме им начинает нравиться. С удивлением это я заметил и у себя.

На маршах я пересмотрел свои представления о географии Европы. Мне всегда казалось, что западноевропейские государства обжиты настолько плотно, что буквально яблоку негде упасть, чтобы не попасть на чью-то землю. Это оказалось и так, и не так. Обжитые фермерские земли соседствовали с густыми непроходимыми лесами и болотами. Среди непроходимых лесов и болот неожиданно вырастали старинные поселения с римскими мостовыми, а посреди совершенно дикой местности, куда, как казалось, не ступала нога человека, неожиданно вырастало одинокое жилище.

Вернувшись к исходной точке наших блужданий, мы стали перед выбором: штурмовать два часа гору или рискнуть ещё раз пойти по другому пути. Выигранный в этом случае час не пошёл бы в отрыв, однако нивелировал бы потерю времени на блуждания, и таким образом мы выходили на контрольную точку вовремя. Сержант посоветовался с капралом, сделал какие-то расчёты, сверяясь с картой, и объявил о том, что риск — дело благородное, и мы выдвигаемся. Добровольцев к участию в военном совете не допустили.

Пройдя по обходному пути ещё час, отделение зашло в тупик. Миновав две развилки, мы подошли к одиноко стоящей ферме, окружённой густым лесом, расположенным в ущелье, похожем на чашу. Это привело командиров в замешательство. Сгоревшими ногами мы уже предчувствовали неизбежность подъёма в гору. Пока мы сидели в тени, облакотившись на рюкзаки и переводя взгляд с живописных окрестностей на командиров в ожидании команды к дальнейшему продолжению пути, из фермы вышел человек. Это был пожилой мужчина среднего роста с явно иберийскими чертами лица. Он подошёл к символической калитке и, помахав рукой, поприветствовал сначала командиров, потом нас.

Появление местного жителя было как нельзя кстати. Обменявшись дежурными приветствиями, сержант углубился в вопросы нашей диспозиции. Пожилой фермер оказался ветераном Алжира, из числа "черноногих" (так называли французских колонистов). Он развеял сомнения: мы шли правильной дорогой, но прошли нужный поворот чуть ниже. Местный житель объяснил на карте и ориентирах, где нужно повернуть и куда пройти, чем, несомненно, ободрил наше отделение.

Однако прежде чем нас отпустить, фермер вынес немного вина и домашнего козьего сыра. Мы выпили его из наших солдатских кружек за его здоровье, заев сыром, вкуснее которого я ничего не ел. Солнце играло лучами в колыхающихся листьях деревьев, заставляя жмуриться от бликов, падающих на лицо. Кожу приятно щекочет прохладный ветер, а теплота вина приятно греет горло и чрево. В этот момент я чувствовал, что жизнь продолжается, и она прекрасна.

Несмотря на правильную дорогу, мы по-прежнему отставали от графика. Если на промежуточный чекпоинт мы вышли с опозданием почти в час, то, учитывая общую усталость, к конечной точке дневного марша мы рисковали опоздать часа на два-три. Мысль об этом была невыносима для командира "высокоскоростного" отделения. Напоминанием об этом служила ожившая рация, которая начала принимать сигнал лучше, когда мы вышли на открытую местность. По рации лейтенант пытался с нами безуспешно связаться и теперь выяснял наше местонахождение.

Позывные в учебке были самыми банальными: первый, второй, третий. Однако на миссиях командиры "отрывались" по полной, вызывая в эфир "Чёрную Мамбу", "Тин-Тина" и других примечательных персонажей из французского фольклора и голливудских фильмов.

Помощь пришла откуда не ждали. Расположившись на привал у дороги, мы старались не думать о предстоящем трёхчасовом поджигании пяток, и без всяких медитаций постигали глубину момента "здесь и сейчас". Неожиданно у нашего походного дцана остановился небольшой грузовик с кузовом, затянутым тентом. Водителем оказался давний приятель командира, гражданский местный житель, который предложил подвезти уставшее "воинство". Сержант недолго колебался: чистота спортивного соревнования уже была нарушена суетными попытками смухлевать, а перспектива услышать "Victim!" в свой адрес от более "скоростных" товарищей склонила чашу весов в пользу очередной авантюры.

Мы набились в кузов, как сельди в бочку, с рюкзаками это было непросто. Командиры ради конспирации пренебрегли передним сиденьем и расположились с нами. Трёхчасовой пеший путь мы преодолели минут за 30, обогнав по пути два вырвавшихся вперёд отделения. Мы выгрузились в километре от конечной точки дневного пути со строгим наказом молчать о мошенничестве.

Лейтенант и сержант-шеф заподозрили неладное, но доказательств мухлежа не было. На различные уловки шли командиры всех подразделений, что существенно повышало травматизм и нарушало утверждённую программу подготовки. Когда, по мнению командования, дух соревновательности перешёл все разумные пределы, проконтролировать ход предпоследнего марша подвязался лично командир взвода. Если обычно лейтенант и шеф осуществляли контроль, сопровождая колонны на джипе, то в этот раз офицер решил идти часть пути с каждым отделением, задавая весьма резвый темп. Лейтенант и исполняющий роль радиста залётчик поочерёдно шли с каждым отделением, догоняя предыдущее на привалах. Это исключало возможность незаметно срезать дорогу.

Отличная физподготовка лейтенанта легла дополнительным тяжким бременем на сбитые в кровь ноги взвода и особенно на радиста-залетчика Зитека, который вынужден был успевать за темпом командира, таская на себе, помимо рюкзака и всей амуниции, ещё и двадцатикилограммовую рацию.

На нашу долю выдался подъём в гору, отрезок пути, который предстояло преодолеть под командованием лейтенанта, составлял пять или семь километров. Когда нас на привале догнало четвёртое отделение, на радиста Зитека было тяжело смотреть: он свалился на землю и тяжело дышал, у него не было сил даже выпить воды. Не тратя много времени на отдых, мы двинулись на вершину горы. Лейтенант занял место во главе колонны, сержант — в середине, а капрал шёл замыкающим. С первых минут стало ясно, что командир задаёт нереально быстрый темп. Замучить нас на марше можно было и куда более конвенциональными методами, поэтому, отбросив нелепые теории заговора, мы пришли к выводу, что лейтенант просто выделывается. Обычно не принимая участия в процессе подготовки непосредственно, лейтенант такими акциями показывал, что он на самом деле "ого-го". Но это как раз под сомнение никто и не ставил.

Логика марша на вершину горы была проста: взойти одним рывком, на ускорении, не успев выдохнуться. Под палящими лучами средиземноморского солнца мы поднимались всё выше и выше. Пот стекал с нас градом, камуфляж и берет можно было просто выжимать как мокрую тряпку. Ноющая боль от разбитых в кровь ног смешалась в голове со всей прочей композицией ощущений, оставляя в голове абсолютную какофонию мыслей, чувств и эмоций. Куфр — как это состояние называют арабы. Маяком в этом царившем хаосе была только одна главная мысль: двигаться вперёд и ни в коем случае не останавливаться. В какой-то момент я осознал, что, остановившись сейчас, вновь продолжить путь у меня уже не получится. Дойти до вершины, не останавливаясь, нужно было во что бы то ни стало. Уперевшись взглядом в камуфляжный чехол на рюкзаке идущего впереди, стараясь игнорировать боль в ногах и сдавленно матерясь, споткнувшись или наступив на камень, я шёл в колонне, не помня себя и пытаясь не отставать. Казалось, этот подъём будет бесконечен. Никто не говорил, даже сержант не отпускал свои привычные остроты. Единственные звуки, которые издавала колонна, — это едва слышная сдавленная ругань от наступивших на острый камень и тяжёлое дыхание. Увидев в заходящих солнечных лучах крепостную стену средневекового городка, я уже готов был принять её за галлюцинацию. Однако наша цель теперь была видима, и это пробудило внутренние резервы для последнего рывка.

В городок мы не вошли, а ввалились. Несколько старинных зданий высотой в три-четыре этажа окружали покрытую брусчаткой площадь. У стены одного из них стояла старая чугунная колонка с колесом, которое нужно вращать, чтобы накачать воду. Отделение расположилось вокруг неё, в тени одного из домов. Те, у кого остались силы, скинув рюкзаки, устремились к колонке, чтобы умыться, освежить себя прохладной водой, напиться и наполнить фляги. Остальные лежали не шевелясь. Звуки дыхания перекрывал только плеск воды и скрип бронзового колеса. Зитек лежал словно при смерти. Мне казалось, что каждый выдох может стать для него последним. Как он ещё пройдёт столько же, с рацией и в таком же диком темпе, было решительно неясно. Чуть отдохнув, я подошёл к колонке, попил воды, умылся и наполнил опустевшую флягу. В тот момент вода из колонки казалась мне вкуснее всего на свете.

Чуть отдышавшись, я осмотрелся по сторонам. Местных жителей вокруг не было, окна были закрыты простыми досчатыми ставнями. Казалось, дома уже давно не обитаемы. Тишина, пасторальные пейзажи, в которые органично вписывается этот древний городок в предгорьях, и закатное солнце, и наше уставшее воинство. Присев на нагретую булыжную мостовую, я расслабился, и мне хотелось просто остаться здесь, не думая ни о чём, а просто раствориться в окружающей меня красоте, забыв об усталости и боли в ногах.

Второе отделение расположилось за высокой каменной стеной, окружавшей городок. Теперь им предстояло галопом скакать за лейтенантом. Наш путь продолжался по другому маршруту. Более спокойный ритм движения позволял немного отдышаться и восстановить силы. Знакомые здания, которые мы уже видели в наших походах, говорили, что ферма уже рядом, и чем ближе мы к ней приближались, тем сильнее давала о себе знать усталость. До нашего дома оставался последний, пятикилометровый отрезок пути. Мы остановились на последний привал, на сельской дороге, между двумя деревнями. Лёжа на земле или облокотившись на рюкзаки, мы предвкушали скорое возвращение и отдых, впрочем, весь отдых будет заключаться только в том, что мы снимем тяжёлые рюкзаки и сдадим автоматы в оружейку. Однако даже это воспринималось как благословение.

Краткая передышка подошла к концу. Нехотя, кряхтя и вздыхая, мы начали подниматься, взгромождая на спины свою поклажу. Когда колонна двинулась вперёд, на стороннего зрителя она могла произвести угнетающее впечатление: сгорбленные под тяжестью рюкзаков и пройденных километров, хромающие (иные сразу на обе ноги), покрытые дорожной пылью, с трассами стекающего по лицу грязного пота, с жестко сосредоточенным взглядом вперёд, с одной мыслью — дойти эти оставшиеся километры во что бы то ни стало. Всё это исчезло в один момент.

Спускаясь с холма, к нам навстречу шёл ангел. Так сначала могли подумать некоторые, но нет. Это была неземной красоты девушка, невысокая, стройная, белокурая, лет шестнадцати-семнадцати. Она обычным шагом шла нам навстречу, и по мере сближения невероятно изменялся вид нашего воинства. Оно перестало хромать, горбиться, подтянулось и вообще к моменту пересечения траекторий выглядело так браво, как это вообще возможно. Поравнявшись с нами, неземная красота поприветствовала нас очень приятным, мелодичным голосом:

— Бонжур! — сказала дева.

— Бонжур! — лихо ответило отделение с уместно глупыми выражениями на лицах.

Наши траектории разошлись. Когда видение неземной красоты скрылось за поворотом сельской дороги, по которой она шла не оглядываясь, отделение выдохнуло и вернулось в прежнее состояние: хромая, прихрамывая, шаркая, горбясь и запинаясь. Шедший позади меня сказал:

— Если получится, я вернусь, разыщу её и женюсь. — Некоторые слышавшие лишь ухмыльнулись, но я почему-то подумал о том же.

Глава 5. Залётчики

Бананье — Зитек — Провокации — Странности отбора — Король залётчиков — Full Metal Jacket

Как и в любой армии, наказание в Иностранном легионе является важным инструментом боевой подготовки военнослужащего. С этой точки зрения групповое наказание — один из самых эффективных способов сплачивания подразделения и укрепления в нём товарищеских отношений, где в первую очередь должна учитываться не личная выгода, но польза или вред для всего коллектива. В учебке наказание применялось всегда, когда надо было взбодрить взвод или легитимно поднять нагрузки, а вслед за ними и предельную планку возможностей каждого отдельного бойца, достигая тем самым такого желанного прогресса в показателях. Естественно, наказание использовалось и в своём изначальном смысле как воздаяние за реальное или надуманное преступление. Как уже упоминалось, в Легионе нет какого-то единого писаного устава, есть всем понятный набор требований армейской службы. Есть правила жизни в иерархическом мужском коллективе. Есть правосознание тех, кто в этой иерархии занимает более высокое положение, и они определяют сам факт преступления, степень вины и соразмерность наказания для провинившегося. Такая вольная трактовка диспозиции и санкции является эффективным инструментом для поддержания дисциплины в подразделении и профилактики её нарушений. За любым проступком следует наказание, оно неотвратимо, молниеносно и тяжело, как удар ботинка капрала.

Наши командиры выбрали совершенно верную стратегию насаждения дисциплины в подразделении. Они резко, на максимум, закрутили гайки и потихоньку отпускали их, когда подчинение стало естественной нормой. Полностью их не откручивали никогда, но очевидно, что дисциплинарное давление на личный состав первых и последних недель учебки разительно отличалось. Всё это напоминало всем известный эксперимент с блохами, помещёнными в закрытую банку: когда через определённое время крышку снимали, насекомые даже не пытались подпрыгнуть выше той высоты, где раньше был барьер. В других подразделениях было иначе: там командиры, затянув гайки на максимум, не отпускали их вообще, и людей подвергали ремассэ на постоянной основе, находя поводы для групповой экзекуции ежедневно, всё время КМБ. К сожалению, такая практика часто присутствовала и во многих полках, куда распределялись новобранцы.

Залётчиков в Легионе называли бананом или бананье (то есть месье банан). Однократный, несерьёзный проступок ограничивался не слишком болезненной санкцией. Провинившегося могли заставить отжиматься, подтягиваться на турнике. Реже назначали индивидуальную пробежку, так как это ограничивало возможности контроля. Обычная провинность, за которую назначали наказание, — недостаточная расторопность при выполнении приказов и упражнений, несерьёзное нарушение дисциплины, незнание чего-либо, касающегося службы, или неумение объяснить это на французском. Например, человеку могли внезапно приказать спеть одну из легионерских песен, которые разучивали накануне, или спросить, как называется часть снаряжения, на которую указывает вопрошающий. Наказать в принципе могли за всё что угодно, в том числе без повода. Проходящий мимо капрал, глядя на новобранца, говорил что-то вроде: "Какой-то ты хилый, отожмись раз двадцать" — и, проконтролировав, шёл дальше по своим делам.

Серьёзный залет, как правило, приводил к наказанию отделения или всего взвода, а также к отдельной каре для самого виновника, которая часто продолжалась весь день, а то и несколько дней подряд. В "bananier de jure" (фр. банан дня, сегодняшний банан) определяли добровольцев, совершивших серьёзный залет либо серию мелких косяков. К серьёзным проступкам относились неопрятный внешний вид, неубранное спальное место, припрятанная еда, курение в неположенном месте и в неположенное время, мусор вокруг казармы и тому подобное. Кажется, что это несерьёзные провинности, но это с какой стороны посмотреть. Задача инструкторов — сломать привычные стереотипы о границах допустимого и возможного, принудить к беспрекословному подчинению очень специфический контингент, поэтому машина работает на внушение страха и неотвратимости наказания за любой, даже самый незначительный проступок. Из мухи всегда можно сделать слона, тем более в педагогических целях и при абсолютной власти.

Очень серьёзным проступком считались неисполнение приказа, кража, драка или самоволка. Надо сказать, что даже при тотальном контроле над курсантами, особенно на ферме, у нас были индивиды, которые умудрялись, улучив ночью несколько часов, сбегать в соседнюю деревню, чтобы воспользоваться телефонным автоматом. Если бы такого человека поймали, то ему было бы очень сложно оправдаться от обвинений в дезертирстве. Что касается кражи и драк, то это, наверно, самое серьёзное, что мог сделать доброволец. На первый раз, если ущерба как такового не было, то есть кража была предотвращена, провинившемуся делали внушение с нанесением побоев и ставили особую отметку, что человек склонен к воровству. Если инцидент повторялся, то вора сдавали военной полиции и отправляли на гауптвахту. Если кража была серьёзной, то преступника отправляли в трибунал. Относительно драк: в учебке драчунов очень быстро и эффективно ставили на место путём намного более организованного и брутального насилия со стороны инструкторского состава. Поднять руку на любого инструктора было самым тяжким преступлением, и если посягнувший не отправлялся в военную тюрьму, то до конца учебки на нём стояло клеймо вечного отброса и залётчика. Он всегда ставился на самые грязные и тяжёлые работы, всегда попадал под горячую руку и был в положении "Bananier toujours" (фр. Постоянный банан, вечный залётчик). Так или иначе, в залётчиках оказывался каждый, но список имел и постоянный состав.

Примером такого постоянного залётчика в нашем взводе был чех Зитек, про него я уже упоминал. Он ничем особым не выделялся среди прочих добровольцев: средняя внешность, средние физические и умственные способности. Проблемой Зитека был неуживчивый характер, причём эта неуживчивость была так ярко выражена, что сам он не знать о ней не мог. Не могли её не заметить и при проведении отбора. Зитек с первого дня относился к капралам с пренебрежением: он мог проигнорировать замечание, огрызнуться или даже ответить оскорблением, а на ферме, когда его начали воспитывать, он попытался рыпнуться на капрала с кулаками. Это была его стратегическая ошибка, после которой он был жестоко избит и прописан в залётчики пожизненно.

По какой причине между чехом и капралами случилась такая неприязнь, я не знаю. Но инструктора в долгу не остались, к тому же их возможности для возмездия были практически безграничны. Если Зитек не давал повода к экзекуции с самого утра, то к вечеру ему этот повод создавали капралы. Грязная обувь, потрепанная после упражнений штанина, негладко выбрит, недостаточно быстрое или четкое воинское приветствие — в общем, наказать всегда было за что. Старшие командиры тоже не отставали в намерении "поставить на место борзого новобранца", и Зитека почти сломали. Насколько я знаю, марша кепи блан его отправили на второй круг фермы, и что с ним случилось потом, мне неведомо.

Мировоззрение, разделяющее людей на хищников и жертв, активно насаждаемое в Легионе, не могло не привести к тому, что даже в общей массе "плотоядных обезьян" (как изволил выразиться один мой сослуживец, иронизируя над господствующей идеологией), это деление неизбежно начинало происходить. Даже те, кто не принимал такой подход, всё же старались всеми доступными способами избегать попадания в жертвы, но это место не могло оставаться пустым. Для масс всегда был необходим наглядный пример, показывающий возможную глубину падения и его последствия; сама мысль оказаться на этом месте должна была вызывать ужас. Для этого инструкторы использовали провокацию.

На этапе отбора у каждого кандидата существует возможность безболезненно отказаться от дальнейшего поступления в Легион. Достаточно заявить об этом дежурному или выйти из строя на ежедневной поверке, когда задается вопрос: «Кто хочет уйти на гражданку?». Таких людей никто не осуждает, и это даже поощряется, так как человек вовремя осознаёт свою неготовность связать судьбу с военной службой. Это исключает массу проблем в дальнейшем.

Однако после подписания предварительного или основного контракта этот же вопрос приобретает совсем другой смысл. Спустя первую неделю на ферме, когда все уже поняли, куда они попали, тот же самый вопрос использовался для выявления наименее стойких. Большинство, конечно, ещё ни о чём не знают и подвоха не видят. Естественно, на ферме никто курсанта никуда не отпустит, но изъявление желания уйти определяет его в постоянную жертву, которая до самого конца инструктажа будет объектом для наказания и унижения. И, как я впоследствии понял, некоторые просто не могли не попасться на эту провокацию.

От системы отбора в Легион остались противоречивые впечатления. С одной стороны, отбраковывались люди настойчивые и мотивированные, с другой стороны, зачислялись люди, к военной службе непригодные по морально-психологическим качествам. И это вряд ли можно списать на протекцию землячеств, хотя последняя, вероятно, и имела место быть. Я видел, как на эту провокацию попалось несколько человек, которые просто не выдерживали физических нагрузок, жёстких издевательств и сурового армейского быта. Про Зитека и его ситуацию уже сказано выше: в конце первой недели, когда впервые прозвучала эта провокация, он, уже изрядно устав от постоянного давления, вышел из строя, что никого не удивило. Но его не отправили за вещами, как ожидалось, а поставили перед взводом и объяснили, что это так просто не будет, после чего приказали встать обратно и в будущем припоминали ему эту слабость при каждом удобном случае. В дальнейшем на провокацию поддалось ещё несколько человек, которые не вывозили физические нагрузки и постоянно то ли симулировали, то ли действительно испытывали проблемы со здоровьем. Их также определили в постоянные залётчики. Но один человек, который проходил с нами КМБ и был главным залётчиком, достоин отдельного описания. По словам командиров, такого они не припомнят за всю их долгую службу в Легионе.

До Легиона Мадеру работал водителем электрокара на фабрике мороженого в Румынии. Развозил палеты с готовой продукцией и укладывал в штабеля на складе. Такая работа ему, судя по всему, нравилась. Однако жажда странствий и приключений, порой охватывающая лиц совершенно с ней несовместимых, завела Мадеру на другой конец Европы и поставила в такое причудливое положение, что оно повергало в изумление даже бывалых.

В нём всё было не так: форма сидела нелепо, физического прогресса не было, движения были неуклюжи, ответы постоянно давались невпопад, предметы сами собой ломались или валились из рук, а смекалка и уловки обращались в самые нелепые конфузы. Мадеру представлял из себя абсолютно гашековского персонажа. Как он прошёл систему отбора, прежде всего психологический, осталось загадкой. То, что в медкомиссии нет психиатра, на мой взгляд, огромное упущение.

Наблюдая за десятой попыткой сделать простейшее упражнение с FAMAS, мы сразу поняли, что этот парень спокойной службы не увидит. Он неизменно первым падал на маршах и спорте. Опаздывал, хотя шёл со всеми вместе, терял то, что держал в руках, и умудрялся сломать то, что, казалось, в принципе сломать было нельзя. Через неделю уже всё командование оценило, что за фрукт к ним попал, и вместе с Зитеком он был определён в вечные залётчики. Однако, в отличие от чеха, над Мадеру сильно не лютовали, считая его безобидным дурачком.

Доброволец Мадеру имел скверный характер: редко что-то давал, когда его просили, никогда никого за помощь не благодарил, а надо сказать, что без помощи он не прошёл ни одного марша. В довершение всего он не имел чувства юмора; его шутки были плоскими и нелепыми, почти всегда неуместными и часто довольно злыми. Однажды он нагло влез в разговор немца с итальянцем, и после двусмысленной колкости они прогнали Мадеру пинками. После этого уже никто не допускал его в своё общество. Помогали ему только земляки из национальной солидарности, и то нехотя, потому как своими выходками он им тоже порядком надоел.

Мадеру был в чём-то наивен, но в переплетении с прочими чертами характера армейский быт выплетал из этой наивности нелепые и комичные узоры. Однажды, после очередной серии изматывающих физических упражнений, сержант Фуко начал свою привычную буфонаду. Поставив Мадеру перед строем, он заставил петь популярную в то время песню румынского коллектива O-Zone — Dragostea Din Tei. Голоса и слуха у него не было, и под смех взвода, безбожно фальшивя и срываясь, он пел "Дуба дуба е". Было видно, что Мадеру принимает всё за чистую монету, ему реально казалось, что он действительно хорошо поёт, а всем, кто его слушает, это очень нравится. В довершение всего сержант назначил Мадеру королём, "передав" взвод в его подчинение. — Взвод переходит в подчинение короля Мадеру! — гаркнул сержант с совершенно серьёзным выражением лица и лихо козырнув перед растерявшимся залетчиком.

На этом празднике непослушания он с серьёзным видом дурачился, изображая крики сержантов и капралов под общий смех. В конце концов он разошёлся, окончательно поверив в новую должность, когда ещё недавно "короновавший" его сержант подзатыльником низложил монарха и отправил его в общий строй. За Мадеру после этого закрепилось прозвище "Roi Maderu" (фр. король Мадеру).

На маршах мы заранее прикидывали, кто потащит амуницию, кто оружие, а кто самого "короля". Впрочем, он не прошёл и половины маршей, умудряясь попасть в историю на ровном месте. Как-то сержант в очередной раз решил срезать маршрут, пройдя через поле, на котором паслась мелкая скотина. Чтобы животные не разбежались, а баранов не поели волки, поле было огорожено изгородью из тонкой проволоки, находившейся под небольшим напряжением. Защита от двуногих "хищников" на изгороди не была предусмотрена. Под проволокой был довольно большой лаз, и первые четыре человека пролезли в него без проблем, даже не снимая рюкзаков. Некрупный, но неуклюжий Мадеру без приключений пролезть не мог. Верхней частью рюкзака он зацепил проволоку. Увидевшие это сослуживцы закричали ему: "Стоп!", но он, поняв всё, своему напротив рванул вперёд. Проволока порвалась, обвившись вокруг шеи несчастного. Ток, предназначенный для защиты скотины, начал поступать в "короля". Мадеру с криком задергался, катаясь по земле. От нелепости случившегося все на мгновение замерли, а затем, давясь от смеха, попытались спасти товарища. Кто-то палкой пытался стащить проволоку, кто-то уже был готов схватить несчастного за рюкзак и силой выдернуть из лаза, когда капрал складным ножом с плоскогубцами перекусил провод, и, вдаренный током, тут же затих. С "королём" всё было в порядке, и он, как ни в чём не бывало, продолжил путь, свалившись от усталости через пару километров. После этого происшествия он получил ещё одно прозвище — "Energizer".

Через бананы так или иначе проходили все. Наказание было постоянным фоном пребывания в учебке, и, наверное, невозможно вспомнить такого дня, когда никто не был наказан. Скорее можно вспомнить редкие дни, когда взвод не наказывали коллективно. Как я говорил в начале, групповое наказание являлось не совсем наказанием в привычном смысле, это скорее эффективный педагогический инструмент для воспитания у курсантов сопричастности к общему делу, коллективной ответственности и чувства товарищества, того, что по-французски называется "комрадери" (camaraderie — фр. товарищество). Ты отвечаешь не только за себя, но и за тех, кто рядом с тобой, вы больше не индивиды, каждый из которых сам по себе, а коллектив, в котором каждый должен учитывать интересы остальных. Одно из коллективных наказаний, которое было произведено над нами на ферме, запомнилось особенно и стало чем-то вроде нашего локального мема, когда достаточно было сказать одно слово, и все сразу понимали, о чём идёт речь.

Каждый приём пищи на ферме сопровождался определённым ритуалом: нужно было громко продекламировать "Legion d'honneur" и спеть первый куплет "Le Boudin" (главной песни Иностранного легиона). Ошибка, неточность, мнимое или подлинное пренебрежение ритуальным действом немедленно каралось; зачастую воронка наказания по принципу коллективной ответственности затягивала в себя вслед за несчастным и весь взвод.

В начале второй недели, исполняя перед обедом "Le Boudin", произошёл конфуз. Часть поющих немного сбилась с ритма, и это событие очень огорчило дежурного сержанта Вивьена и капрал-шефа Чонга. Последний громким выкриком остановил нестройное пение. Всё началось сначала. Новая попытка, по мнению капрал-шефа, была ещё менее удовлетворительной. Начав в третий раз, "дал петуха" наш бельгийский запевала. Грянувший после этого нестройный хор вызвал взрыв.

— Поскольку вы находитесь здесь уже неделю и никак не можете спеть один куплет, я вижу, что есть вы не хотите, — сделал парадоксальное умозаключение капрал-шеф, после чего добавил: — Пошли вон.

На кухне остался только наряд, остальной взвод отправился разучивать главную песню Легиона в перерывах между забегами на холм Анна-Мари. За неделю на ферме мы уже втянулись в изматывающую рутину, так происходит, когда живешь одним днем. Можно даже сказать, что мы начали привыкать к такой жизни и, как ни странно, расслабились. Это не могло пройти мимо внимания инструкторов; в этот раз мы сами подали повод поднять градус, впрочем, при необходимости поводы всегда можно было найти в избытке.

Пока наши сослуживцы несли наказание, мы мыли посуду на кухне и, чего уж там, втихаря подъедали, пользуясь возможностью пообедать хотя бы так. Есть на ферме нам хотелось постоянно. Зирек — огромных размеров чех, настоящая гора мышц — наложил себе еды сразу на поднос. Он держал его в одной руке и ел с него как с тарелки. Всё это он делал стоя прямо посередине прохода в помещение посудомойки, лицом к нам, спиной к столовой. Широко улыбаясь набитым ртом, он рассказывал какую-то весёлую историю, когда за его спиной возникла фигура сержанта Фуко. Мы замерли в ужасе. Зирек ещё не понимал, что случилось, а лишь ещё шире заулыбался, из-за чего часть пережёванной пищи выпала на поднос. Сержант, видя наши лица и осознавая всю комичность ситуации, сам еле сдерживал хохот и закрыл лицо руками, как ребёнок, увидевший что-то невероятно смешное, но вынужденный всеми силами не показывать этого остальным. Поняв по нашему поведению, что у него за спиной творится неладное, гигант обернулся и чуть не уронил от удивления свою тарелку. Этого не произошло только потому, что сержант практически мгновенно выбил у него поднос из рук, так что вся еда полетела на Зирека. Шторм начался.

Пинками нас выгнали на плац. Взвод возвращался с очередного штурма Анна-Мари, подгоняемый криками и тычками командиров. До их прибытия дежурный капрал усиленно приводил нас в нужную кондицию через отжимания.

Построенному взводу сообщили о нашем проступке, отдельно отметив "наглого желудка" Зирека. Нас порицали в отсутствии чувства товарищества и солидарности, всё это сообщалось присутствующим, пока мы находились в упоре лёжа. Но всё это лишь предваряло дальнейшее, а уже порядком умаявшийся коллектив на этом распекании получил короткую передышку. Зирек был оставлен с капралом готовить свой эшафот, а нас, не попавшихся на несанкционированном утолении голода, поставили в общий строй и снова погнали на покорение холма, ставшего за эту неделю почти родным.

После пятого или шестого раунда казалось, что силы покинули меня навсегда, но почти каждый думал о себе то же самое. Добежавшие до вершины или спустившиеся к подножью раньше остальных не отдыхали, а, приняв упор лёжа, ждали отстающих. Учитывая, что некоторым такой бег давался тяжело, отстающих приходилось ждать долго. От желанного контакта с землей ожидающих удерживал ботинок капрала. Получив пинок под рёбра, в уставшем теле просыпалась дремавшая доселе бодрость духа.

Вернувшись на плац после неизвестно какого по счёту забега, эшафот для Зирека был установлен и сервирован. Увидев его, мы поняли, что все наши мучения до этого момента были разминкой, само наказание ждало впереди. На плацу стоял стол из столовой, а на нём громоздились остатки нашего обеда. Поскольку не ел весь взвод, гора была внушительных размеров. Зирек был временно возвращён в строй, а сержант-шеф держал вступительное слово.

— Перед каждым приемом пищи вы читаете Legion d'honneur и поёте Le Boudin. Вы делаете это отвратительно. — Нам было объявлено, что перед приемом пищи мы должны отлично, нет, безукоризненно прочитать Кодекс. Как и следовало ожидать, наша очередная декламация была отвратительной. Сержанты, капралы, сам шеф ходили вдоль шеренг, внимательно слушая и оценивая правильность и четкость произношения у каждого. Сразу же выяснилось, что произнести слова основного текста Легиона так, как нужно, не может никто, даже франкофоны. После пятой или шестой декламации терпение сержант-шефа Перейры иссякло. Первой жертвой взорвавшегося вулкана стал Шварц, получивший внезапный болезненный удар кулаком в грудь. Шварц мало чем уступал шефу в габаритах, поэтому устоял на ногах. Другим, которые, по мнению сержант-шефа, проявили особое пренебрежение при чтении Legion d'honneur, повезло меньше, так как нерадение не соответствовало габаритам, и удары отправляли нас на землю одного за другим.

Избиение сопровождалось вдохновенной речью в лучших традициях "Цельнометаллической оболочки" Стэнли Кубрика. Нет возможности процитировать сказанное из-за обилия виртуозной армейской матерщины, лишь замечу, что французская матерная брань мало уступает славянской. Общий же смысл можно передать так.

— Вы ничтожества, самый никчёмный набор, который когда-либо видела эта ферма! Ленивые, слабые, тупые. Своим поведением вы проявляете неуважение к принципам Легиона, самому Легиону, инструкторам, ферме, друг другу! Так же вы проявляете неуважение лично ко мне, сержант-шефу Перейре! Вы банда нахлебников, пустая трата денег и ресурсов Легиона — проницательности шефа можно было позавидовать. — Легион совершил огромную ошибку, то что всех вас зачислил в свои доблестные ряды! Это моя личная трагедия, то что я сейчас ваш командир, за всё это вы должны ответить. Перемежая декламации и обличения с зуботычинами, валившими несчастных с ног, сержант-шеф, удовлетворённый достигнутым внушением, перешёл к сути. — Я наблюдаю за вами уже неделю, здесь, на ферме, и нахожу ваше поведение, ваше отношение к Легиону, который моя семья и которому я отдал столько лет, оскорбительным. С этого момента я займусь вами всерьёз и не допущу, чтобы вы, ничтожества, надели белую кепи.

Экзекуция Зирека, оставленная на десерт и заготовленная к подаче, началась. Несчастного поставили рядом с сервированным эшафотом, слово взял сержант Фуко, речь его была как всегда театральна:

— Вы не понимаете, что такое чувство товарищества! Это один за всех, и все за одного! Ваш товарищ Зирек очень голоден, настолько голоден, что посчитал возможным есть в одиночку, пока его товарищи работают. Это говорит о том, что ситуация серьёзна! Мы Иностранный легион! Мы одна большая семья! Мы не можем равнодушно смотреть, как страдает от голода наш товарищ, и должны ему помочь. Вы согласны?

— Да, сержант! — проорал взвод.

— Зирек! Садись, отдыхай, кушай, а твои товарищи тебе помогут. — Сержант скомандовал запевать Le Boudin, и на этот раз намятые бока добровольцев способствовали почти идеальному исполнению.

Зирек сел за стол, а взвод принял упор лёжа. Дальнейшее можно описать так. Сначала мы отжимались, сопровождая каждый подъём общим возгласом: "Bon appétit, camarade Zirek!" (фр. Приятного аппетита, товарищ Зирек!). Вскоре командирам это наскучило, и взвод погнали пробежаться. По возвращении гора еды перед казнимым уменьшилась очень незначительно, а лицо гиганта, обычно флегматично-отрешённое, выражало гамму чувств, в которой смешалась усталость, страх и переедание (я впервые увидел, как выглядит человек, который переел по-настоящему, но ему нужно продолжать заталкивать в себя пищу). Он уже явно съел больше, чем мог, но это была даже не четверть.

Вновь в упоре лёжа мы "благодарили" нашего товарища за эти незабываемые "часы здоровья" и дополняли их призывами "manger" (фр. еш), иногда добавляя известное всем славянам слово, означающее падшую женщину. Зирек старался изо всех сил, но лицезрение наших страданий ему уже не могло помочь. Тогда сержант-шеф предложил наиболее уставшим помочь Зиреку лично. За этим последовали довольно неприятные сцены гнобления сослуживцами своего товарища с применением силы. Я рад, что не принимал в этом участия. Уставшие, измученные и озлобленные люди получили возможность излить негодование на разрешённую цель. Доброволец вставал из упора лёжа, выходил из строя, подходил к столу и на фоне монотонного ритма для отжимающихся "haut bas" (фр. вверх-вниз) кричал Зиреку оскорбления, тыкал его лицом в поднос с едой и требовал съесть всё немедленно, пока взвод не умер тут перед ним.

День клонился к закату, а объем съестного на столе составлял около половины от изначального. Привлечение сослуживцев к прямому воспитательному процессу было прекращено, когда иные начали сверх меры входить в раж и происходящее стало травмоопасным. Чтобы развеяться и провести оставшееся до отбоя время с пользой для ума и тела, взвод покорял доселе неизвестные нам закоулки фермы, окрестные холмы и водные преграды с постоянными декламациями "Le Boudin" и "Legion d'honneur".

До самого заката рёв сорока глоток разносился по окрестностям. Этот день завершился пением "Le Boudin", стоя по горло в болоте. Когда прозвучал отбой, Зирек под надзором капрала продолжал сидеть за своей недоеденной порцией.

Утром, к моему удивлению, тело после вчерашней экзекуции почти не болело. Зирек же сидел за столом до подъёма, к рассвету, когда он убирал стол с плаца перед построением. Там оставалась примерно четверть, может, чуть меньше. Хочется верить, что капрал ночью ему всё же помог. Сержант-шеф не обманул, сказав, что возьмётся за нас всерьёз. Нагрузки, казавшиеся на тот момент запредельными, со следующего дня стали восприниматься как разминка.

Глава 6. Képi Blanc (фр. Белое Кепи, парадный головной убор легионера)

Занятия на ферме — Последняя неделя — Плен — Марш Кепи блан — Церемония

Жизнь на ферме бежала своим чередом, неизбежно выходя на финишную прямую — марш "кепи блан". Если кратко резюмировать программу, которую мы прошли на ферме, то она состояла из нескольких блоков. Первый блок — это спорт. Его было много: спортом день начинался, продолжался и заканчивался. Его задачей было подготовить будущего легионера физически к тяготам военной службы и вывести всех новобранцев примерно на один уровень, подвести под общий стандарт. Выдающиеся спортивные успехи, конечно, приветствовались, но не были самоцелью. Случалось и так, что бывшие в гражданской жизни спортсменами даже ухудшали свои изначальные показатели. Всех новобранцев разбили на три группы здоровья в соответствии с их первоначальными показателями. С каждой группой занимались индивидуально соответствующие инструкторы. Под конец второй недели третья группа была сокращена, так как показатели отстающих поднялись до приемлемого уровня. Под конец третьей недели всех свели в одну группу, так как особых различий в результатах больше не наблюдалось, и уровень физподготовки стал примерно одинаковым для всего взвода. Основной физической активностью был бег: различные кроссы составляли, наверное, пятьдесят процентов спортивной активности. Остальное — это отжимания, подтягивания на турниках, качание пресса и подъём по канату. Впрочем, были и чисто армейские спортивные забавы вроде игры в футбол в костюмах химзащиты, где проигравшая команда ходила в таком виде до конца дня. Один раз инструкторы проводили занятия по рукопашному бою, вся премудрость которого заключалась в том, чтобы, оказавшись без оружия, найти камень поувесистей или дубину посучковатей. Как сказал сержант-шеф: "Брюса Ли из вас всё равно не получится", да и нет смысла делать из солдата мастера рукопашного боя. Высокая интенсивность спортивных занятий часто приводила к травматизму. В официальном бюллетене, который висел в столовой, была статистика по травмам, и бег неизменно занимал первую строчку. Мышцы ног постоянно забивались, многие испытывали постоянную боль и использовали различные мази, снимающие отёки. Впрочем, это не сильно помогало. Вкупе с прочими нагрузками проблемы с ногами были практически у всех.

Второй блок подготовки — это тактические занятия. FAMAS становился буквально частью тебя: ты жил с ним, ходил в столовую, в уборную и даже спал. Время от времени по ночам инструктора заходили в казарму и пытались украсть оружие. Если у них это получалось, то потерявший оружие становился залётчиком на ближайшие несколько дней и предметом постоянных издевательств со стороны командиров. В результате таких проверок мы натурально боялись расстаться с оружием и потерять его из виду хотя бы на мгновение: даже ложась спать, мы клали его на грудь, укладываясь в спальный мешок. Когда под конец фермы мы сдали автоматы в оружейку, я, отходя ко сну или после подъёма, несколько раз ловил панику. Я чувствовал, что потерял нечто очень важное и ценное, испытывал дискомфорт и тревогу. Только через некоторое время до меня доходило, что причина волнения в отсутствии оружия. Осознав это, меня накрывала паника, я пытался вспомнить, где последний раз был с автоматом, пока наконец не вспоминал, что оружие сдал весь взвод.

Помимо FAMAS изучались основные виды стрелкового оружия, стоящего на вооружении Франции, а также обращение с гранатами и работа со взрывчаткой.

Сама программа тактических занятий была очень насыщенной. Нас учили ориентироваться на местности с помощью компаса и природных ориентиров, рисовать кроки, ориентироваться по карте, читать условные обозначения. Нас обучали маскировке, скрытному перемещению, различным тактическим приёмам, действиям индивидуально, двойками и в составе подразделения. Объяснялись азы фортификации: как выбрать место для окопа, как его замаскировать, как определить пулемётную точку на местности, как обустроить блиндаж и тому подобное.

Классные занятия проходили один или два раза в неделю. Они длились несколько часов и в основном были посвящены изучению французского языка. Также нам рассказывали об истории Иностранного легиона, общую информацию о минах, снайперах, способах им противодействия. Например, показывали реальные фотографии из зон конфликтов и на примерах, как по косвенным признакам определить заминированную территорию, понять, какая часть застройки наиболее безопасна при артобстреле, как вычислить на местности укрытие снайпера и так далее.

Третий блок подготовки был связан с церемониалом. Иностранный легион — это соединение со столетней историей, поэтому в нём живёт множество традиций и условностей, которые следует знать каждому легионеру. Сюда относятся песни, униформа, символика, строевая подготовка. О последней надо сказать, что она никогда не была предметом наказания, как, например, в других армиях, где разнообразная шагистика — это ключевой элемент насаждения дисциплины. Медленный, размеренный темп шагов и неспешная песня для нас всегда воспринимались скорее как отдых. В последнюю неделю фермы, когда осень была не за горами, строевые занятия шли почти каждый день. Под надзором капрала мы маршировали в тени аллеи платанов по грунтовой дороге, зажатой между подсолнуховыми полями, и распевали ротную песню. Бывший кадровый военный одной из постсоветских армий так охарактеризовал строевую подготовку Легиона: "Это даже в кайф: после обеда не спеша, почти в развалочку, с песней идти до казармы. Не то что у нас, как на параде, чеканя шаг, что аж все потроха выпрыгивают". В ту же неделю мы часто репетировали саму церемонию посвящения в легионеры и готовили нашу парадную форму так, чтобы всё выглядело идеально.

Сержант-шеф резюмировал наш курс подготовки на ферме как стаж коммандо в сокращённом варианте. Этот стаж легионеры проходят в одном из тренировочных центров во Франции или на заморских территориях. Он направлен на подготовку военнослужащих к экстремальным условиям боевых действий и быстрой адаптации к стрессовым ситуациям. Эти стажи проходят в разных климатических зонах: в горах, пустынях, джунглях. По завершении программы все выдержавшие суровые испытания получают базовый знак commando (фр. коммандос). У него есть ещё несколько степеней: monitor (фр. наблюдатель) — его получают те, кто имеет унтер-офицерское звание и прошёл более углублённый и продолжительный курс, и instructor (фр. инструктор) — высшая степень, которую получают унтер-офицеры и офицеры, у которых уже есть знак монитора, и они могут руководить такими программами подготовки в качестве инструкторов.

Одним из элементов стажа коммандо является имитация попадания в плен. В рамках этого упражнения отрабатывается протокол поведения в плену или в заложниках. Когда нашему взводу решили провести такой курс, нас, как водится, не поставили в известность, но задним числом стало понятно, что сигналы к этому были. В последнюю неделю с нами провели краткий теоретический инструктаж на тему "Как себя вести в плену". В общем, всё сводилось к тому, что ты можешь называть только данное тебе в Легионе имя и порядковый номер. Почти никто не заметил подвоха в том, что после этого оружие было сдано в оружейку.

Около полуночи мы проснулись от грохота взрывов светошумовых гранат. В спальном помещении хозяйничали люди в военной форме, без знаков различия. Лица незнакомцев скрывали балаклавы, но по голосам, которые узнаешь и через много лет, мы безошибочно узнали наших инструкторов, что во многом уберегло от эксцессов. Мат, крики, взрывы, стрельба в замкнутом помещении, дым, пыль, гарь. В спортивной форме, с незашнурованными берцами нас выгнали на улицу и положили лицом в землю. Традиционные тычки, пинки и удары теперь дополнялись философскими вопросами:

— Имя, фамилия, — получив ответ, обычно следовал удар: — Херня, говори настоящие! Что ты тут забыл? Кто ты такой? Что ты здесь делаешь? — Простые вроде бы вопросы, но над ними ломали головы поколения мыслителей. Прямо так, с ходу, удовлетворительные ответы давали немногие.

— Кто твой командир? Где располагается полк? — Учитывая топографический критинизм некоторых добровольцев, ответы, если бы им последовали, могли завести террористов в ситуацию поляков и Ивана Сусанина.

На все задававшиеся вопросы, кроме имени и порядкового номера, правильный ответ был только один — "Не знаю", но за него тоже били. Закончив базовый опрос, нас с натянутыми на голову толстовками, ничего не видящих перед собой, согнали на пятачок за фермой и стали натурально закидывать в кузов подъехавшего грузовика. Швырять навалом, штабелями, друг на друга. Слышались крики придавленных, прижатых и задыхающихся. Набив таким образом кузов в три слоя, сзади стоял человек в балаклаве с толстой палкой, в задачу которого входило подавление любых форм адекватной оценки обстановки и возможного сопротивления.

Машина ехала по неизвестному, но очень ухабистому маршруту, о чём свидетельствовал дружный всхрипо-крик, когда подкинутая на очередном ухабе человекомасса под воздействием гравитации падала вниз и вдавливала живых людей в грязные доски кузовного настила. Сколько времени ехал грузовик, я не знаю, но нас выгрузили возле болота, свалив пинками на илистый берег, в заросли камыша. На мгновение мне удалось стянуть с головы толстовку, и увиденное вызвало живые ассоциации с кадрами из фильма "Апокалипсис сегодня" Фрэнсиса Форда Копполы. Ночь, камыши, болото, копошащиеся в грязи человеческие тела — всё это в бледном, мертвенном свете сигнальных ракет, взмывающих в воздух и медленно спускающихся на парашюте вниз. Взрывы гранат, автоматная стрельба, мат, стоны, невнятные крики.

Когда все грузовики опустошили свои кузова, нас повторно, в ещё более жёсткой форме, опросили на предмет готовности "сдать военную тайну". "Плохишей" среди пленных не оказалось.

Всё в той же натянутой на голову толстовке нас построили в колонну, напоминающую человеческую многоножку. Заставив просунуть правую руку между ног, левой рукой держаться за правую руку впередиидущего. Когда колонна была сформирована, её погнали через болото.

Наполненный стоячей, вонючей жижей водоём был неглубоким, что, впрочем, не сильно облегчало движение. Неудобное положение тела, незавязанные ботинки на босую ногу, тут же набиравшие воду и грязь, натянутая на голову мокрая толстовка, из-за которой ничего не видно и тяжело дышать. Подскользнувшись и упав в вонючую жижу, ты не сразу соображаешь, твоя голова под или над водою.

На берегу допрос с пристрастием продолжился. У не самых стойких начали сдавать нервы, и таковым доставалось сверху. Всё той же человеческой многоножкой мы шли в неизвестность, постоянно физически терзаемые вопросами о нашем подлинном имени и целях пребывания на этой ферме, в этой стране и на этой планете.

Как оказалось, грузовик сделал несколько болезненных кругов вокруг фермы и сбросил нас в близлежащее болото, откуда мы и вернулись в изначальную точку. В скрюченном положении, с песнями и под ударами палок. Это выяснилось, когда взвод в очередной раз вдавили в землю, и по характеру рельефа, который так хорошо помнило наше тело, стало понятно, что мы дома.

Закончилась экзекуция в четвёртом часу ночи в крытом спортзале позади казармы. Под конец у некоторых инструкторов начало срывать тормоза, и они стали жестить. Дознаться об истинном имени и цели пребывания на ферме они решили через пытку огнём. Одного из парня из бСССР придавили к земле, и каждый вопрос сопровождался прижиганием спины раскалённой от постоянной стрельбы холостыми дульной насадки. После каждого ответа окрестности оглашал жуткий крик боли, а мы чувствовали запах горящей плоти. Возросший градус насилия стал ощущаться физически. С толстовками на голове мы не видели происходящего, но резонно предполагали, что и нам скоро предстоит кричать так же. По счастью, шеф остановил беспредел, и крики прекратились. Вся спина у несчастного была покрыта ожогами, которые, вероятно, сохранятся на всю жизнь.

В зал мы ввалились, пробежав в согнутом виде через строй инструкторов, осыпавших наши спины градом палочных ударов. В помещении взвод поставили на колени лицом к стене. Через некоторое время нам разрешили снять толстовку с головы, встать и повернуться. Я осмотрелся: вдоль стен стояли мои сослуживцы, такие же побитые, усталые и грязные. Посередине зала, сняв маски, стояли наши инструкторы и доброволец Лопес из Аргентины. В отличие от нас, он был в чистой форме, улыбающийся и с бутылкой пива. Перед началом мероприятия Лопес как-то услышал или увидел готовящееся действо и за секунды до захвата вылез через окно на крышу, где и благополучно пересидел до конца наших мучений. Инструкторы оценили смекалку.

Через два или три дня после тренинга захвата в заложники, ставшего последним аккордом фермы, мы отправились на наш самый главный марш. На рассвете, в полной выкладке. Всё, что можно было оставить или выбросить для облегчения ноши, было оставлено или выброшено. Для защиты ног были использованы все доступные ухищрения. Помогло это не сильно. По опыту предыдущих маршей мы знали, что прогулка не будет лёгкой, но другого пути не было, поэтому мы настраивались идти до конца. Провалившие марш отправлялись на второй круг фермы со следующим взводом. "Умри, но сделай!" — по духу это вполне подходящий девиз для Легиона.

Марш продолжался два дня, за которые взвод прошёл 65 километров в предгорьях, по сложной, холмистой местности. Описывать все сложности и трудности нет смысла, они ничем не отличались от описанных ранее, да и особо запоминающихся событий тогда не было. Разве что момент на последних километрах, когда мы шли через виноградники и на ходу жевали спелые, сочные гроздья.

Под конец первого дня выбыл "Король", на следующий день выбыл Зитек и ещё один парень, чьего имени я не запомнил. На второй день у меня открылось "второе дыхание". Накануне боли в ногах от ожогов и общая усталость толкали меня к малодушным мыслям. Перспектива с "бананами — но в кузове" казалась куда заманчивее, чем в белой кепке, но пешком. Тогда я, наверно, впервые стал искренне молиться: откуда ещё, как не Свыше, найти силы, которых внутри больше нет? И в соответствии со старой истиной, что "Бог помогает через людей", я помощь получил: последние километры второго дня мои товарищи вели меня вперёд, подтягивая за лямки рюкзака. За это я благодарен им по сей день.

Марш завершился в маленьком и старом городке. Здесь, в Окситании, кажется, все городки такие: маленькие, уютные, красивые. На покрытой брусчаткой площади мы выстроились для церемонии в парадной форме, подготовленной накануне и доставленной в грузовиках. Церемония проходила при большом стечении местных жителей, гражданского и военного начальства; присутствовало даже несколько телеканалов. После серии непродолжительных, протокольных речей гражданских и военных чиновников, содержание которых с трудом понимали даже франкофоны, мы преступили к самой торжественной церемонии. Громко и чётко мы произнесли, отлетавший от зубов Code d'honneur du Légionnaire, и по команде, отточенным движением, водрузили на голову белую кепи. Затем "отцы-командиры" нацепили каждому на грудь ротный значок для верности и надёжности, с усилием вдавив его кулаком. С этого момента мы были уже не engagé volontaire (то есть добровольцы), а légionnaires (легионеры). Почувствовали ли мы в этот момент что-то особенное, возвышенное? Скажу за себя: нет. Надо отметить, что сам факт того, что нас стали называть легионерами, было скорее внутренним поощрением. Во всех официальных процедурах, на полковых построениях, между офицерами и, видимо, в документах мы по-прежнему оставались engagé volontaire.

После церемонии была небольшая неформальная часть. Около часа было в нашем относительно свободном распоряжении: мы могли выпить немного пива, пообщаться в том числе с местными, среди которых были и дамы, а также между собой и легионерами из более ранних наборов, прибывших при параде для торжественной части.

Согласно неформальному дресс-коду легионера среди гражданских, в одно и то же время можно держать в руках или сигарету, или пиво. Мы, с итальянцем и румыном, стояли на краю площади с несколькими местными дамами для ничего не обязывающего, праздного общения, у которого абсолютно не было и не могло быть никаких перспектив. Но само лицезрение прекрасных юных девушек, звук их тонких голосов и заливистый смех остались в памяти самым светлым воспоминанием марша кепи блан. Когда общение было в самом разгаре, один из нас нарушил неформальный дресс-код, и это не укрылось от взгляда сержант-шефа, который вместе с прочими командирами бдил за происходящим. Краткая аудиенция с внешним миром закончилась под формальным предлогом. Шеф подошёл к нашей компании и очень учтиво сообщил, что "нам пора". Ни у кого не было иллюзий, что обращение адресовалось не к нам, а к девушкам.

По пути к остальным сержант-шеф каким-то новым, ранее нам не известным, почти гражданским голосом сказал:

— Держать в одной руке пиво, а в другой сигарету перед гражданскими — неприлично.

Это было сказано без панибратства, но с такими неожиданными нотками человечности в голосе, которые от этого бронзового гиганта нами никак не ожидались. Эта способность к простому человеческому общению так меня удивила, что я забыл о досаде от прерванного общения и проникся к нашему командиру ещё большим уважением.

По окончании церемонии мы погрузились в грузовики и поехали в часть. Ферма для нас закончилась, и мы туда больше не возвращались. По правилам хорошего тона на вопрос "устал ли ты?" принято отвечать "нет", в противном случае занятия спортом принудительно поднимали порог усталости. Капрал Ву, сидевший с нами в кузове, спросил меня:

— Ты устал?

— Да, — ответил я не задумываясь. Капрал только кивнул. За бортом, в закатных лучах, проплывала красота Прованса, к которой невозможно привыкнуть. Кто-то дремал от усталости, кто-то тянул припрятанное на торжестве спиртное, кто-то тихо общался между собой. Мы возвращались в картье. Ферма для нас закончилась, и хотя "за глаза" мы и добавляли "как страшный сон", однако внутри себя, возможно нехотя, признавались, что будем её вспоминать и, возможно, даже скучать.

Глава 7. Армейские байки эпохи неолита

Кастельнодари — Монсегюрский романс — Что не отдых то активный — Армейские байки эпохи неолита — Водопады — Mont-Louis — Чад кутежа

Вернувшись с фермы, мы недолго оставались в казарме. Она воспринималась нами не как постоянный дом, а скорее как транзитная точка между полевыми лагерями. Из полутора недель, которые мы провели в картье, мне запомнилось несколько событий. Первое: у нас изменился состав капралов. Те, кто был с нами на ферме, отправились на продолжение сержантских курсов. Командование новобранцами во время прохождения КМБ было частью их программы подготовки. Новый состав капралов был своеобразен, но я считаю, что нашему отделению повезло. В нашей комнате поселился капрал-шеф, болгарин, серьёзный, взрослый мужчина, хорошо за тридцать, служивший в своей армии ещё во времена Варшавского договора. Он неплохо говорил по-русски и в целом производил приятное впечатление.

По прибытии мы заселились в комнаты, которые нам определили ещё месяц назад. На следующий день взвод отправили на медкомиссию, поставили прививки, после которых мы сутки лежали на койках, а придя в себя, не теряя времени, отправились сдавать спортивные нормативы. Прогресс был отмечен практически у всех, и этот факт неподдельно радовал командиров.

Второе важное событие состояло в том, что взвод организованно выпустили в город Кастельнодари, где нам разрешили пару часов пошляться по барам, сделать телефонные звонки и зайти в гражданские магазины. Кстати, там же нам посоветовали купить наручные часы. Хронометры, с которыми многие приехали во Францию, отобрали на пункте вербовки, и первый месяц в учебке у нас вообще не было никаких средств узнать, который час. Мой приятель, в прошлом кадровый военный, предположил, что это сделали для того, чтобы выработать у нас чувство времени. Я купил себе часы Casio за несколько сотен евро и замечу, что даже спустя более чем двадцать лет они продолжают работать без нареканий.

Сам город имеет древнюю историю, восходящую ещё к античности; под его стенами разворачивались битвы времён альбигойского крестового похода и Столетней войны. Здесь сошлись в битве войска кардинала Ришельё и герцога Монморанси, которую последний проиграл, был пленён и казнён в Тулузе. Весь этот регион имеет богатую историю, но, наверно, самым примечательным для меня оказался тот факт, что, по некоторым французским преданиям, именно здесь находилась мифическая страна изобилия — райское место, воплощение чаяний замученных войнами, голодом и болезнями средневековых европейцев. В будущем я посетил множество стран и с уверенностью могу сказать, что если бы Земля изобилия действительно существовала, для неё не было бы более прекрасного места, чем Окситания.

Кастель, как его называли между собой, мы до этого видели лишь мельком и могли только оценить издалека его седой средневековый силуэт. Второй раз мы посетили город во время спортивных занятий, когда взвод бежал вдоль канала дю Миди. Было раннее утро, стоял плотный туман, и мы неслись по каменным мостовым, петляя узкими улочками. Казалось, что сейчас из-за угла покажется сидящий верхом на коне средневековый рыцарь или, на худой конец, карета, запряженная четверкой лошадей. Мы пробежали по набережной, свернули на широкую, пустынную улицу, утопающую в дымке, миновали готический собор, по старому каменному мосту перешли на другой берег и двинули восвояси. Единственные люди, которых мы увидели в то утро, были подростки, курившие на ступеньках школы. Их современный вид настолько не соответствовал окружающему пространству и атмосфере, что их удивленные взгляды, провожавшие нашу группу, я живо представляю перед собой и сегодня.

Во время нашего организованного выхода было мало времени погулять по городу. Вместе с французом из Бордо пообедал местной кухней в небольшом ресторане, выпили молодого вина. Затем я прошёлся по магазинам городского центра, сделав нужные покупки, позвонил родным, которые были очень рады меня слышать, после чего присоединился в пабе к уже сидевшей там русской мафии. Заведение, видимо, часто посещали легионеры, и на стенах было множество фотографий и вымпелов, чем-то он напоминал уже упомянутые мною казарменные бары на территории частей. Когда оставшиеся сослуживцы к назначенному часу подтянулись в бар, нас построили на улице, пересчитали, и на автобусе взвод вернулся обратно в часть. В картье нас построили перед казармой и приказали выложить перед собой всё, что есть в сумках и карманах. У меня при себе не было ничего криминального, однако у других нашли алкоголь, радиоприёмник, телефонные карточки и какие-то витамины. Всё было у нас на глазах уничтожено со строгим наказом впредь извне ничего запрещённого с собой не приносить. Предупреждение оказалось излишним.

Всего за время учебного курса предполагалось два выхода в город. Второй должен был состояться по возвращении из Кайлуса, но он был отменён из-за прискорбного инцидента. Один из курсантов другой роты так напился в баре, что в автобусе ему стало плохо. К несчастью, в этом же автобусе находился начальник медицинской службы в чине подполковника, который решил из гуманных соображений привести несчастного в чувство. Но тот ответил на благородный порыв извержением желудка на парадный китель начмеда. В наказание за такую выходку всю часть лишили выхода в город на два месяца. Хотя мы в это время вообще находились в другом месте, нас это никак не извиняло: "Один за всех, все за одного".

Спустя неделю после возвращения с фермы взвод вновь засобирался в дорогу. О деталях поездки мы ничего не знали, кроме того что едем в горы. Кто-то говорил, что мы едем в санаторий отдохнуть. Но я, если честно, воспринял это как шутку. Оказалось, что мы действительно едем в санаторий. Большую часть имущества и вещей мы оставили в полку, отправившись налегке, но никто не надеялся на то, что отдых будет лёгким.

Иностранный Легион обладает своей системой гостиниц и санаториев. Гостиница в Мальмуске, в одном из районов Марселя с видом на замок Иф; ранее упоминавшийся дом ветеранов в Ороле. Во Французских Пиренеях, в департаменте Формигер (фр. Formiguères) у Легиона есть своя база отдыха — шале Пик Перик (Chalet Pic Péric).

Легионер, получив отпуск, волен провести его как ему захочется. В исключительных случаях ему могут даже разрешить покинуть территорию Франции. Однако большинство предпочитают проводить время в стране. Легионер может остановиться в любой гостинице, санатории или снять квартиру. В общем, в отпуске он почти гражданский человек.

Статус военнослужащего даёт хорошие льготы, в том числе на общественный транспорт. Фактически, тариф "милитер" — это чисто символическая сумма, которая может быть в 10 раз ниже обычной стоимости проезда. Поэтому некоторые легионеры за время контракта успевают побывать практически во всех уголках Франции. Впрочем, за символическую плату можно остановиться в одном из домов отдыха для легионеров.

По своему оснащению Пик Перик практически ничем не уступает гражданским горнолыжным курортам. Свой набор досуга и активностей для каждого сезона, высококвалифицированные инструкторы, аренда снаряжения — и всё это значительно дешевле, чем у гражданских. Поэтому многие военные отпускники останавливают свой выбор на нём. Так же там размещаются курсанты, которые проходят базовый курс горной подготовки, совмещённый с активным отдыхом.

За окном пролетали типичные в своей неповторимом очаровании пейзажи Южной Франции. Взгляд было просто невозможно отвести в сторону. Казалось, что сама красота ведёт твоё внимание, раскрываясь в своей глубине и продолжительности. Ты не волен изменить дорогу, а лишь пассажир, безучастно смотрящий на проносящуюся перед тобой историю. Вот уже поля и виноградники уступают место предгорьям, вот уже видневшиеся вдали горы стали нависающими над дорогой отвесными скалами и бездонными пропастями. Автобус обгоняют вертлявые малолитражки. По улочкам старых городов гуляют обыватели. За окном проносилось всё то, что, находясь так близко, было так бесконечно далеко. "Имеем — не ценим, потеряем — плачем". С отвесных скал, глазницами многочисленных бойниц, равнодушно взирали древние крепости, уставшие от непрерывной туристической осады и штурмов. Взгляд зацепился за большой указатель с надписью "Монсегюр". "Монсегюрский романс", почему-то подумалось мне.

Без приключений взвод доехал до шале Пик Перик. Нас быстро расселили по номерам, и чтобы размяться, тут же вывели на пробежку. Принцип "что не отдых, то активный; что не праздник, то спортивный", характерный для Легиона, соблюдался и на "отдыхе". В столовой санатория были развешены фотографии экстремалов за активным досугом, видимо, сделанные постояльцами шале. Люди в гидрокостюмах, камуфляже и альпинистском снаряжении взбирались на отвесные скалы, висели над пропастью в тёмных пещерах, прыгали с горных водопадов, катались на лыжах и сноуборде. Тут же за стеклом витрин были выставлены многочисленные награды, памятные знаки, вымпелы, отмечающие выдающиеся достижения, победы в соревнованиях, полученные здешними гостями и работниками.

Набор активностей зависел от сезона и погодных условий. Поскольку на дворе стояла ранняя осень, нам предстояло окунуться в мир альпинизма и пеших прогулок по горам. Так как обычный армейский "вес" мы не взяли, это настраивало на позитивный лад. Инструкторский состав гостиницы состоял из заслуженных капрал-шефов с большим опытом горного туризма и неистощимым запасом чёрного юмора. Помогали им альпинисты-спасатели из местной пожарной команды. Без лишних церемоний взвод приступил к активному отдыху.

Дни проходили насыщенно, каждый запомнился своей историей. Обычный спорт состоял из бега и заезда на велосипедах, последнее было особенно забавно, потому что кататься на двухколёсном умели далеко не все. Невзирая на возражения, взвод разделили на тех, кто едет на велосипеде, и тех, кто бежит ногами. Из-за такого формального подхода два раза массовый заезд закончился массовой же аварией, и обеспокоенные тем, что отдых начался с роста травматизма, командиры разжаловали велосипедистов в бегуны.

В первый день взвод пешим маршем прошёл по окрестным горам. Без тяжёлых рюкзаков, с лёгким прорезиненным ранцем, внутри которого было только самое основное, прогулка была простой и приятной. Правда, погода стояла пасмурная, время от времени накрапывал мелкий дождик. Однако скрытые в тумане и низких облаках горы обретали особый, интимный шарм. Пейзажи напоминали фильм «Властелин колец». В тот же день вечером нам выдали альпинистский бандаж, научили вязать основные узлы, пользоваться карабинами и «восьмёрками».

Следующим утром мы отправились покорять учебную альпинистскую трассу в один из национальных парков. Здесь "весельчак" капрал-шеф провёл краткий ликбез по основам альпинизма, опустив ненужные подробности. Он попросил нас об одном: во время падения постараться не повредить казённое имущество. С таким напутствием мы вышли на маршрут.

В нашем взводе было несколько человек, которые в гражданской жизни занимались альпинизмом. По их словам, это была самая простая учебная трасса, однако сорваться умудрялись и на ней, спасала страховка. Подъём продолжался несколько часов, за которые пара человек особенно остро оценили скоротечность жизни. По мере того как новые и новые курсанты поднимались к финишу, мы собирались на вершине утёса, под которым раскрывался потрясающий вид на солнечную долину. Капрал-шеф, инструктор, провёл по долине рукой и спросил:

— Есть ли цветные?

Во взводе их было двое. Увидев африканцев, капрал-шеф начал рассказ об истории этих мест. По его словам, живописная долина под нами с древних времён была полем ожесточённых сражений. Здесь разворачивались баталии многочисленных франко-испанских противостояний, войн с арабами, варварскими племенами, по ней шли на Рим войска Ганнибала, а ещё раньше, на этих полях было остановлено продвижение чернокожих племён, двигавшихся на Европу из Африки. Это происходило ещё до того, как Гомер сложил свою «Илиаду», примерно в эпоху неолита.

Спускаться предстояло другим маршрутом. Над пропастью были натянуты тросы с подвижным блоком, а на противоположной отвесной скале крепилась сеть-улавливатель. Капрал-шеф подцеплял легионера к блоку за альпинистский бондаж и, придав ускорение, отправлял его в полёт. Пролетев над пропастью, нужно было ухватиться за сеть, отстегнуть блок и спуститься на помост. Зацепиться с первого раза получалось не у всех. Отскочив от сети, незадачливый альпинист повисал над пропастью, смешно дёргая конечностями и истошно крича. Перед полётом инструктор щедро фонтанировал чёрным юмором, потешаясь над испуганными подопечными: то "забыв" застегнуть карабин на блок, то "забыв" пристегнуть страховку, то подбадривал особо нерешительного легионера информацией о том, что высота небольшая, лететь недолго, "даже испугаться не успеешь". К счастью, все выжили, но экстремальный отдых был ещё далёк до завершения.

Спустя ещё один день мы встали затемно, надели под камуфляж ранее выданные гидрокостюмы и, рассевшись по кузовам грузовиков, отправились на каньонинг — прыжки с горных водопадов. В начале пути из-за поломки одной из машин мы вынуждены были встать на горной дороге. Случайная остановка оставила самое яркое впечатление от Пиренейских гор.

Долина древнего поля битвы под нами утопала в утреннем тумане, которого ещё не коснулись лучи восходящего солнца. Мутную ткань белой пелены прорезали увенчанные крестами шпили старых деревенских костёлов. Церкви были самыми высокими постройками в этих деревнях, кои во множестве были разбросаны по всей долине. Редкие точки расплывающегося в тумане света от фонарей казались отражениями близких звёзд, купающихся в облаках. И над всей этой величественной картиной в глухой тишине был слышен лишь доносящийся издалека колокольный звон. Мне хотелось, чтобы машину не чинили как можно дольше, чтобы ещё хоть мгновение умиротворённо внимать рождению нового дня под перезвон деревенских колоколов, зовущих людей на утреннюю мессу. Впрочем, машина вскоре завелась, и мы продолжили путь.

Инструктаж перед спуском был более основателен: технику безопасности объясняли альпинисты-спасатели, они же двигались по маршруту вместе с нами и контролировали весь процесс. Спуск начался с небольших уступов горной речки, примерно в высоту человеческого роста, однако спустя десять минут стало ясно, что подняться наверх уже невозможно и единственный путь — пройти все водопады вниз до самого подножья. Высота постепенно увеличивалась, и вместе с тем рос страх. Особо запомнилось два момента. По самому первому большому водопаду, высотой около пятнадцати метров, нужно было опускаться по верёвке, однако, спустившись на расстояние, не позволяющее подняться, я, словно койот из мультскетчей Уолтера Ланца, обнаружил, что верёвка закончилась, а внизу, подо мной, десять-двенадцать метров высоты и чаша с водой, где барахтаются в белых касках и зазывающе машут руками мои предшественники. Назад пути не было, перекрестившись и зажмурившись, я отпустил верёвку и, сгрупировавшись, полетел вниз. Тут я почувствовал, что значит прилив адреналина: приземлившись, мне хотелось двигаться, чувствовалась лёгкая эйфория, и страх куда-то исчез.

В середине спуска нас ждал прыжок с самого высокого утёса. Высота — примерно пяти или семиэтажного дома. Решиться на такой прыжок было под силу не каждому, поэтому для поддержания уверенности у сомневающихся и придания решимости колеблющимся на краю утёса стоял капрал-шеф. Он пинками отправлял вниз замешкавшихся, провожая улетающих своими фирменными чёрными остротами. Больше таких высоких уступов на маршруте не было, однако несколько прыжков заставили сердце колотиться быстрее. На одном из участков предстояло съезжать вниз по каменному желобу. Примерно через пять метров он заканчивался резким обрывом. Мы этого не видели, но предполагали, что высота небольшая. Смесь удивления и ужаса настигла после осознания, что подо мною внезапно оказалось где-то десять метров пустоты. С нечленораздельным криком я полетел вниз, успев сгруппироваться, но всё равно довольно болезненно вошёл в воду. Судя по крикам следовавших за мной, остальные испытывали примерно ту же гамму эмоций.

На базу мы вернулись поздно вечером, уставшие, довольные и, к счастью, без потерь. Воспоминания об этом каньонинге стали, наверное, одним из самых ярких и запомнившихся опытов в Легионе.

На следующий день бельгиец, читая за завтраком утреннюю газету, сообщил, что из нашей части два человека сбежали с оружием. Их сейчас активно ищут по всему району жандармы и военные. В газете были опубликованы фотографии с призывом сообщать властям, если их где-то увидят. С удивлением я узнал в одном из дезертиров Семёна, с которым мы были в одном наборе и работали в доме ветеранов. Вторым был поляк Войцех, которого я встречал лишь однажды, когда мы шли маршем через ферму второй роты. Дезертиры стали темой дня, однако подробности случившегося мы узнали лишь вернувшись в картье.

Заключительным аттракционом нашего отдыха был визит в Centre national d'entraînement commando, сокращённо CNEC-1er, учебный центр по подготовке коммандос в форте Мон-Луи (Mont Louis). Крепость была построена знаменитым архитектором и военачальником Себастьяном де Вобаном в 1681 году. Она по сей день функционирует как военный объект, являясь самым высокогорным гарнизоном Франции, расположенным на высоте 1600 метров над уровнем моря. На этой базе французские военнослужащие и военные из разных стран ЕС проходят стаж Commando mountane (фр. горные коммандос). Общий курс подготовки включает в себя тренинги по альпинизму, ориентированию, выживанию в горах, лыжной подготовке и прочим дисциплинам. Также на базе центра проходят курсы выживания в экстремальных ситуациях военные репортёры и студенты профильных вузов.

В форте нам предстояло пройти специальную полосу препятствий, которую проходят все сдающие стаж. Упор на ней сделан именно на отработку альпинистских навыков и преодоление страха высоты. По словам нашего капрала, проходившего здесь подготовку, курсанты должны преодолеть эту полосу в полной выкладке и ночью. Пройдя несколько раз по всем этим натянутым между крепостными стенами тросам и верёвкам, спускам на карабине с вышек и проходам по канату над пропастью, рассказ капрала представлялся чем-то практически невыполнимым. Там же, в Мон-Луи, я впервые увидел девушку-коммандос из французской морской пехоты. Проходя полосу препятствий, она не преодолевала её, а казалось, пролетала над ней. Грацией и силой этого хрупкого существа невольно залюбовались все видевшие, а у меня живо всплыли в памяти истории об амазонках и женщинах-воительницах древности.

Наш «отпуск» продолжался неделю. По традиции Легиона фуршет с возлияниями завершает любое оконченное дело. В окончании «отдыха» не избежали его и мы. За несколько дней до отъезда сержанты собрали с нас по сто евро для аренды помещения и небольшого стола. Началось празднество в баре под тентом, на берегу горного озера. После Le Boudin группа каких-то местных бизнесменов, проводившая тут же переговоры с презентацией, спешно ретировалась, и кабак оказался полностью в нашем распоряжении. Началась классическая пьянка. Узнав, что среди нас есть русские, бармен решил бесплатно налить водки всем русским — это была его стратегическая ошибка. Бывший Союз за полчаса опустошил водочные запасы щедрого хозяина. Толпа уже была изрядно навеселе, когда официант в шутку предложил нам освежиться, искупавшись в озере. После этих слов самого официанта подняли на руки и сбросили с пристани. К счастью, он не пострадал, отделавшись намокшей одеждой. Отдохнув в одном месте, шумная ватага погрузилась в грузовики и поехала в город для продолжения банкета. Под прицелом оказался бар недалеко от нашей гостиницы.

Здесь разгорячённая толпа уже ничем себя не сдерживала и, распугивая мирно пьянствующих гражданских, во всю глотку горланила песни на своей вавилонской многоголосице, танцевала на столах и, в общем, делала всё те вещи, из-за которых легионеров не пускают ни в одно приличное заведение во Франции. Увиденное буйство военных произвело гнетущее впечатление.

Места в помещении было немного, и я, в компании ещё двоих утомившихся от веселья, подсел за стол к трём гражданским мужчинам среднего возраста, равнодушно взиравшим на проявление радости военных. Здесь я впервые столкнулся с неприятием легионеров многими французами. Причины этой неприязни разнообразны: левые, которых во Франции множество, припоминают участие Легиона в подавлении Парижской коммуны, колониальные войны и участие в попытке госпереворота после объявления независимости Алжира в 61-м. Обычные горожане опасаются буйного нрава, устоявшейся репутации пьяниц и драчунов. Сидевшие с нами за столом, видимо, в равной степени сочетали в себе все эти причины для нелюбви. Один из мужчин, лицо которого показалось мне смутно знакомым в мерцающей полутьме, внимательно посмотрел мне в глаза и тихо, ничуть не напрягаясь от гремящей музыки, спросил:

— Зачем ты пошёл в Иностранный легион, парень? Хочешь убивать незнакомых тебе людей за деньги?

Я не нашёл, что ему ответить, лишь встал и вышел из-за стола. Первая группа, утомившихся от веселья, готовилась выдвигаться в шале. Я присоединился к ним, прокручивая в хмельной голове этот вопрос, пытаясь найти на него честный ответ.

Глава 8. Дезертиры

Статистика — Очевидные причины дезертирства — Ожидания и реальность — Побег Семёна

Узнав о дезертирстве Семёна, я был удивлён. Он был в отличной физической форме, неконфликтный и производил впечатление вполне разумного, вменяемого человека. Я не видел причин, почему Семён мог попасть в вечные злётчики и стать объектом унижения. Других причин для побега я себе тогда не представлял. Однако эта громкая история заставила глубже погрузиться в изучение вопроса.

Забегая вперёд, скажу, что масштабы дезертирства в Легионе огромные. Хотя нигде нет официальной информации об этом, я ориентировался на косвенные данные. Закончив учебку, сопровождавший нас капрал высказал конкретные цифры, исходя из своего опыта, и они в целом совпали с моими подсчётами. Хотя оговорюсь, что выводы могут быть неверными, так как всей полнотой информации я не располагаю.

Журнал Képi Blanc каждый месяц публикует на последних страницах информацию о выходящих в отставку. Выглядят эти сообщения примерно так: "Капрал такой-то вышел в отставку после восьми лет безупречной службы". Подаётся это так, что названные — это все завершившие службу общим порядком, полностью отработав контракт. Иногда сообщение сопровождается фотографией счастливчика. Имён было немного, обычно не больше пятнадцати человек. Этот факт меня немного озадачил, казалось, что списки отставников должны быть длиннее. Я даже предположил, что журнал по каким-то причинам публикует не все имена. Однако точных сведений на этот счёт у меня не было. Про дезертиров в журнале, естественно, не писали, и казалось, что причина короткого списка в том, что для всех прочих девиз "Легион — наша семья" далеко не пустой звук, никто просто не хочет уходить в отставку.

Легион в начале нулевых по своей численности был далеко не тот, что раньше, пятьдесят или сто лет назад. Всего он насчитывал восемь крупных формирований от пятисот до тысячи двухсот человек, из них 4 RE имеет небольшой кадровый состав и учебные роты, находящиеся в постоянной ротации. Общая численность Иностранного Легиона составляла примерно семь-восемь тысяч человек, из которых приблизительно 1/5 — это старший унтер-офицерский и офицерский состав. То есть рядовые и младшие унтер-офицеры составляют примерно пять-шесть тысяч человек. При этом каждую неделю из Обани в Кастельнодари отправлялся новый руж примерно в сорок-пятьдесят человек. Например, в нашем наборе было сорок восемь человек. То есть в год Легион привлекал где-то две тысячи триста новобранцев. Если предположить, что в отставку уходит примерно столько же, сколько приходит новичков, то количество отставников, с учётом остающихся на новый контракт, должно быть не менее ста — ста пятидесяти человек в месяц. Цифры не сходились. Получалось, что до конца контракта не дослуживает больше 50%! Активных боевых действий Легион не вёл, потери, которые также публиковал журнал Képi Blanc, составляли примерно от трёх до десяти человек в год. Конечно, было некоторое количество комиссованных из-за травм, но вряд ли эта цифра превышала двести человек в год. Разрыв в цифрах был колоссальный, и здесь, естественно, встал вопрос: а сколько реально людей дезертирует из Легиона или уходят в отставку до окончания контракта и почему это происходит?

Одна из очевидных причин — это насилие и издевательства. Причём здесь стоит оговориться и пояснить, что речь идёт о своеобразной дедовщине. В Легионе она выглядит иначе и связана с тем, что старослужащие, как правило, имеют звание капрала, и это даёт некоторый иммунитет от ответного насилия. То есть, если, например, в советской армии новобранцы теоретически могут дать отпор и на этом всё закончится, то в Легионе сопротивление, напротив, станет поводом для более организованного давления. Причём не обязательно жертву будут бить, её могут преследовать и условно конвенциональными способами. Например, мучить спортом, заставлять выполнять издевательские приказы, назначать дисциплинарные взыскания за любую мелочь. Если человек пойдёт жаловаться, то обидчиков могут наказать, но нужно иметь в виду, что это армия, а дедовщина — это контур системы, и любое сопротивление, даже легальное, всегда будет иметь последствия: жалобщика просто выживут каким-то другим способом. Здесь всё зависит от удачи: если человек попал к адекватным командирам, то он может никогда не столкнуться ни с чем подобным, а если нет, то тут всё зависит от многих факторов. Большинство столкнувшихся с беспределом предпочитают никуда не жаловаться, а решают просто сбежать.

Приведу несколько инцидентов, о которых мне было известно.

Первый случай был связан с вымогательством денег со стороны инструктора в учебном полку. Сержант-шеф обложил данью взвод новобранцев, каждый месяц они должны были платить ему по сто евро. Кто-то сообщил об этом в Обань, и командира арестовали. Как я слышал, ему предложили сделку, тюрьма или дослуживать текущий контракт, разжалованным в рядовые, а после — отставка. Им было выбрано последнее.

Второй инцидент был связан с насилием непосредственно в части. Легионер попал в категорию виктимов, и над ним регулярно измывались некоторые сослуживцы. Он сбежал и попал на рапорт командованию в Обань. В результате парня перевели в другой полк, а особо активные понесли наказание. Правда, какое именно, не знаю, но сам пострадавший говорил, что у мучителей были проблемы по службе.

Одна история была совсем вопиющей и закончилась трагически. Один из капралов в учебном полку убил новобранца. Как я понял из рассказов, которые до меня дошли, сам капрал был не вполне психически уравновешенным и держал в страхе весь взвод. Во время утреннего туалета на ферме один из курсантов зашел в зону умывальников, когда там находился капрал. Тому это не понравилось, и он ударил новобранца кулаком в шею. От травмы человек скончался. Капрал был осужден и заключен в тюрьму за убийство.

Историй на самом деле гораздо больше, их простое перечисление может занять целую главу. Я рассказал лишь те, про которые слышал в подробностях. Не берусь судить об их стопроцентной достоверности, но все они были рассказаны либо непосредственными свидетелями, либо людьми, знавшими свидетелей.

По словам тех, кто служил ещё до интеграции Легиона во французскую армию, в то время насилия было намного больше и нравы были намного суровее, вплоть до жёсткой чернухи, которую здесь пересказывать не буду. В целом же, в тот период, о котором я могу свидетельствовать лично, избиения имели место быть, травля и измывательства также происходили. Однако, говоря об этом, всегда нужно помнить, что Легион — это всё-таки не детский лагерь, а интернациональное воинское соединение, к тому же, куда ещё совсем недавно брали людей с криминальным прошлым. Однако, служившие со мной бывшие советские военнослужащие и служившие в странах СНГ сходились во мнении, что то насилие, которое они видели здесь, не идёт ни в какое сравнение с тем, что они видели или испытали в своих армиях. Со мной в учебке был парень, который служил в начале 90-х во Владикавказе. По его словам, в части людей калечили едва ли не каждую неделю, ломали об головы мебель и забивали молодых чуть ли не до смерти. Причём наказания за это никто никогда не понёс. Даже та ночь на ферме, где нас "брали в заложники", по его словам, была просто "детский сад" по сравнению с тем, через что он прошёл у себя. Однако, для среднего человека, особенно не имеющего за плечами армейского опыта, градус насилия в Легионе действительно можно считать высоким.

К этой теме ещё стоит добавить тот факт, что военная и полицейская служба, в силу своей специфики, которая связана с легальным насилием и властью, выглядит привлекательно для всевозможных патологических личностей. Садисты, убийцы, просто крайне агрессивные люди считают, что силовые структуры это отличное место для легальной реализации своих наклонностей, а форма является отличным прикрытием. Не буду утверждать, что таких людей в Легионе много, но они встречаются. Они как бы инстинктивно выбирают себе жертву и методично приступают к её уничтожению, подключая к этому окружающих. Надо сказать, что теория доктора Ломброзо о преступнике и жертве имеет под собой серьёзное основание. Наблюдая за людьми в закрытом коллективе, поневоле начинаешь обращать внимание на некоторые паттерны поведения и чётко понимать, кто жертва, а кто хищник. У иных виктимность, то есть предрасположенность к тому, чтобы стать жертвой насилия, прямо сочится во все стороны, привлекая к себе внимание. Как такие люди проходят психологический отбор, мне неведомо, но предположу, что по-настоящему эта особенность личности раскрывается в полной мере только внутри закрытого коллектива, когда начинает устанавливаться неформальная иерархия. Выявить таких людей до этого момента или невозможно, или крайне сложно.

Армейская среда это особый, закрытый мужской коллектив, и в нём очень важно правильно себя заявить или, как говорят более простым языком, "поставить", определить своё место. Если человек в силу своих физических и морально-психологических качеств не может сделать это должным образом, то судьба его в таком обществе незавидна. Особенность Легиона в том, что это добровольческое формирование, и поступающие хотя бы в общих чертах понимают, куда они попадают, особенно те, кто уже имел за плечами опыт службы. Но где-то 20 процентов всё-таки не могут правильно определить свои возможности ещё "на берегу" и легко попадают в категорию жертвы. Конечно, есть и патологические случаи, когда в жертву выбирают человека адекватного и вполне устойчивого, не имеющего виктимных черт, и в таком случае события могут развиваться непредсказуемо.

Даже если и не знать обо всех случаях неуставных отношений, у меня сложилось мнение, что насилие — это далеко не единственная и даже не главная причина дезертирства. Нередки случаи, когда в бега срываются люди после нескольких лет службы, со вполне устоявшимся положением, убегают даже капралы и сержанты, о насилии к которым не может быть и речи.

Ещё одна причина дезертирства это физподготовка. Вкратце я уже говорил об этой проблеме. Физические нагрузки, которые испытывает легионер, особенно на начальном этапе, действительно высокие, зачастую они выше, чем те, с которыми сталкиваются многие профессиональные спортсмены. Режим Легиона это не спортивный режим. Первое время стресс, который переживает доброволец, можно с уверенностью назвать экстремальным. Часто происходят травмы, во время бега забиваются мышцы, и боль в ногах — постоянный спутник учебки. Но здесь надо оговориться: при поступлении подразумевается, что кандидат осознаёт то, что ему предстоит. Физическая форма новобранца, хотя и не должна быть идеальной, но он должен быть морально готов к постоянным физическим нагрузкам, и эта готовность часть контракта. На этапе отбора идёт отсев всех очевидно негодных по физическим показателям, хотя ошибки неизбежны, основная масса поступающих вполне пригодна к спортивному интенсиву и быстро к нему привыкает.

Проблема в том, что далеко не все командиры могут правильно организовать спортивную подготовку в своем подразделении. Нам в учебке повезло: сержант-шеф сам увлекался спортом, а инструктор по физподготовке был профессиональным спортсменом, легкоатлетом. Поэтому, хотя нагрузки и были тяжелыми, все же имели баланс, смену активностей, профилактику травматизма и тому подобное. Помогало не всегда, но все же. Иным повезло меньше, я знаю, что в других взводах людей гоняли почём зря, люди сыпались, попадали в больницы, другие сбегали. В боевых частях тоже нередкость, когда людей гоняют физухой сверх всякой меры, тупо выполняя планы или просто не зная, чем занять служебное время. Но, на мой взгляд, физ-нагрузки так же не основная причина побегов и досрочных отставок.

Я перебирал в памяти все известные мне случаи дезертирства. Про первый я рассказал во второй главе: один парень, уже надев военную форму, осознал, что попал не туда, и просто сбежал во время транспортировки на вокзале в Марселе. Второй случай был где-то на середине фермы: сбежал француз, который не справлялся с физическими нагрузками. Он и ещё двое действительно не вытягивали и постоянно то ли симулировали, то ли действительно имели какие-то медицинские проблемы. Их всё время возили на проверки в медсанчасть полка и военный госпиталь. Хотя на ферме они жили с нами, их держали отдельно, не запрещая напрямую контактировать, но всячески сводили этот контакт до минимума, постоянно оставляя "больных" в наряды и на хозработы. Один из этой троицы, видимо, решил, что уйти по медицинским показаниям у него не получится, поэтому ночью просто сбежал. Его не нашли и, видимо, даже не искали. Причина ещё двух известных мне побегов доподлинно не известна. Дезертиры не вызывали подозрений, не жаловались, находились где-то в середине общего зачёта и не попадали в бананы чаще остальных. Правда, про одного из них уже по окончании курса мне рассказали, что беглец хотел пересидеть в Легионе проблемы у себя на родине и, узнав, что опасность миновала, он при помощи своих друзей с гражданки утёк уже в самом конце учебки. Ну и, конечно, был ещё случай Семёна и Войцеха, о котором я расскажу дальше. Сюда ещё можно добавить троих комиссованных по медицине и добрый десяток ушедших в отставку легально по окончании учебного курса. То есть почти двадцать человек за четыре месяца! В других взводах ситуация была примерно такая же или даже хуже.

Собрав все известные мне факты по теме, я попытался их осмыслить и составить какую-то классификацию причин, но быстро понял, что размышляю не в том направлении. Казалось, у беглецов нет ничего общего, но, учитывая масштаб явления, что-то общее у всех безусловно имелось. Эти размышления привели меня к, наверное, главной общей причине или даже комплексу причин, которые объединяют всех дезертиров, отставников и в первую очередь тех, кто вполне хорошо переносит физические нагрузки, а также никогда не был объектом травли. Мне кажется, что эта объединяющая всех причина — разочарование в Иностранном легионе. Несоответствие ожиданий и реальностей службы. Романтик создал своё представление по художественным книгам и фильмам, дорисовав прочее в своём воображении. Профессионал ищет применения своим навыкам за достойную оплату. Рационалист — гражданства и возможность зацепиться и легализоваться в европейской стране.

Реальная служба разрушает практически все эти представления. Более-менее оправданна только точка зрения профессионала, да и то лишь отчасти. Профессионал уже свыкся с реальностью и бытом своей армии, у него есть адекватное представление об военной службе, основанное на предыдущем опыте; он быстро перестраивается и адаптируется к новым условиям. Нравы и порядки одинаковы практически во всех армиях мира. Люди, ушедшие из своих национальных вооруженных сил, сознательно приходят в Легион, часто заранее зная обо всех деталях от уже устроившихся земляков и бывших сослуживцев. Мне видится, что эта категория легионеров наименее склонна к побегам.

Иностранный легион с начала нулевых подвергся серьёзным реформам и стал плотно интегрироваться в регулярную армию Франции. Ещё раньше нерасформированные после колониальных войн части перевели на континент, оставив незначительные подразделения в различных заморских территориях. Туда, кстати, и стремилась попасть большая часть нашего набора, почти все безуспешно. В заморских территориях выше оплата, да и по идеальным представлениям служба там больше соответствует мифологическому образу Легиона. Этот образ довольно быстро выветривался из голов новобранцев. После учебки большинство распределяется в полки на территории Франции, где начинаются обычные армейские будни, и вот эта неумолимая рутина порой натурально сводит людей с ума.

Где-то с 2003 года подразделения Иностранного легиона стали отправляться в горячие точки на общих основаниях, по ротации с прочими французскими частями. Мне встречались легионеры, и замечу, что таких было немало, которые за пять лет службы ни разу не побывали в командировке. На многих это производило гнетущее впечатление, особенно на тех, кто ожидал реализации своих навыков в Легионе. Так, например, один из наших капралов как раз согласился на второй контракт и сержантские курсы, поставив условием то, что его до окончания первого контракта отправят в командировку. Командование согласилось, но поскольку его часть не попадала в ближайшие ротации где бы то ни было, его отправили в Афганистан с подразделением другого полка.

Что касается французского гражданства, то получают его далеко не все отслужившие пятилетний контракт. Скорее, большинство его не получает. Во-первых, это сознательная политика Легиона, направленная на склонение к подписанию второго контракта тех, для кого паспорт был основным мотивом. Обычно тому, кто собирается в отставку по окончании первого контракта, предлагают паспорт со вторым контрактом на три года. Таких отправляют на курсы капралов или сержантов, предлагают им массу бонусов. Уже отслужив восемь лет и имея паспорт, перспектива отслужить ещё столько же за пожизненную пенсию выглядит заманчиво. Половина дела уже сделана, ещё восемь лет не рядовым, а капралом, с перспективой получить капрал-шефа или сержанта. Во-вторых, важно понимать, что гражданство контрактом не гарантировано, а выдаётся за хорошую службу. То есть без выговоров и нареканий, однако, по словам многих легионеров, с которыми я общался на эту тему, такое практически нереально. От одного из собеседников я слышал примерно такую формулировку: "Попробуй отслужи пять лет, ни разу ни с кем не подравшись и даже не сцепившись". Закрытый мужской коллектив сотни национальностей и культур, хотя в целом конфликты стараются не допускать, но они неизбежно происходят. Добавьте ко всему этому дедовщину, самодурство командиров, которое тоже далеко не редкость. Каждый конфликт, да и просто залёт, в конце концов, может стать причиной или поводом не давать гражданство. Цель Легиона — получить в лице добровольцев послушный инструмент, а не выдавать им французские паспорта.

Что касается денег, то зарплаты легионеров на самом деле копейки по французским меркам. В то время, о котором идёт речь, что-то около 1000 евро в месяц. Спасает только то, что военный находится на полном довольствии государства и имеет льготы. Я знаю несколько человек, которые накопили себе за 8 лет на собственную квартиру в одной из стран ЕС, но таких на самом деле немного. Хорошо платят на заморских территориях и в командировках, но, как уже сказано раньше, в колонии попасть практически нереально, а на миссии можно вообще ни разу не побывать за пять лет. Идея пойти в Иностранный легион, чтобы заработать, — это пустая трата времени, рациональнее приложить свои силы в каком-то более реальном направлении.

Полная картина открывается легионеру не сразу и вкупе с прочими обстоятельствами приводит к переоценке своего решения пойти на службу. Ко всему прочему часто добавляются и сугубо личные мотивы: семья на родине, обстоятельства непреодолимой силы, несложившиеся отношения с командирами и сослуживцами, залёты, которые ставят крест на карьере, и многое другое.

Важно также сказать о том, что первый контракт на пять лет в современных реалиях — это очень долго, особенно если возраст добровольца приближается к тридцати годам или переваливает за него. Молодой человек до двадцати пяти ещё может относительно безболезненно обменять пять лет на интересный жизненный опыт, однако с возрастом потеря времени становится необратимой проблемой, и планировать свою жизнь приходится более рационально. Например, на первом контракте легионер фактически не может устроить личную жизнь, находясь на казарменном положении; женатые могут легко потерять семью, к тому же утрачиваются существующие связи, а с возрастом заводить новые знакомства всё сложнее. Понимая, что план как-то реализоваться за счёт Легиона не срабатывает, а это происходит на втором-третьем году, легионер просто не видит для себя смысла продолжать службу. Понимая, что просто теряет время, он фиксирует убытки и уходит. Заманчивые перспективы, нарисованные по большей части в воображении, разбиваются при столкновении с реальностью. Легион как система ставит человека туда, где он ему нужен, а не туда, куда сам человек хочет.

Что же касается дезертирства Семёна и Войцеха, то все обстоятельства мы узнали, вернувшись в часть и поговорив с их сослуживцами. Оказывается, Семён находился в розыске в одной из стран бывшего СССР за автоугоны. Причём это были не отдельные эпизоды, а реальное участие в организованной криминальной группировке, которая занималась кражей авто по всей Европе с последующей перепродажей. Когда местная полиция на него вышла, Семён подался в Иностранный легион, рассчитывая скрыться там от преследования. Однако он не учёл текущих реалий. Современному Легиону уже не нужны разыскиваемые преступники. Но это было для него только частью проблемы, главная, на мой взгляд, ошибка была в том, что Семён скрыл при поступлении свои проблемы с законом, и как следствие, легион не имел перед ним никаких обязательств. Рано или поздно факт нахождения в розыске всё равно стал бы известен командованию, так как гестапо имеет доступ к базам данных полиции и Интерпола.

В один из дней на ферму, где проходил инструктаж взвод Семёна, приехала военная полиция и о чём-то долго говорила с инструкторами. Он быстро почувствовал неладное, ощутив на себе пристальное внимание командиров. Догадаться о том, что его обман раскрыт, было несложно, и не дожидаясь дальнейшего развития событий, Семён решил идти ва-банк. Сбежав, он прихватил с собой оружие. Также ему удалось подбить на побег Войцеха, что достаточно странно, так как поляк был значительно старше и служба его в целом устраивала. Хотя их сослуживцы говорили, что Войцех тяжело переносил физические нагрузки.

Побег обнаружился утром. На ферме ты постоянно находишься с оружием, и информация о том, что дезертиры вооружены, всех не на шутку встревожила. Никто не знал, были ли у беглецов боеприпасы. Хотя на ферме боевые патроны не давали, никто не мог поручиться за то, что они их каким-то образом не смогли достать. На поиски дезертиров подняли все силы, включая вертолёты. Жандармы и военные прочёсывали окрестности, но нашли сбежавших не сразу. Несколько дней они прятались неподалёку от фермы, подворовывая еду у местных крестьян, но, осознав, что кольцо вокруг сужается, решили пойти на прорыв. Семён и Войцех вышли на дорогу и под угрозой оружия завладели машиной, для острастки дав очередь холостыми. В машине их и задержала жандармерия, перекрыв дорогу грузовиками. Бежать в поле не было смысла, а отстреливаться холостыми было невозможно. Обоих арестовали и отдали под суд. Не объясняя никому всей подноготной, историю почти сразу замяли, и от неё осталось лишь несколько упоминаний в местных СМИ. Всем запретили обсуждать происшествие, но бывалый капрал-шеф по мотивам случившегося дал житейский совет будущим дезертирам.

— Будете бежать – не берите с собой никакого казённого имущества, тем более оружия. Вы никому не нужны, а имущество будут искать.

Дезертирство уже не преследуется так, как в былые времена. Санкция, конечно, предусмотрена, но никто не будет специально ловить беглеца, тем более искать его в другой стране, как в знаменитом фильме с Ван Даммом. Проблемы могут быть и достаточно серьёзные у французских граждан, так как дезертирство — уголовное преступление, и француза может арестовать обычная полиция. Ещё при поступлении в гестапо пугают, что документы сбежавшего отправят в правоохранительные органы его страны, где есть статья за наёмничество, однако, никогда не слышал, чтобы такое практиковалось. Уже через некоторое время, вернувшись к этой теме, у меня родилась гипотеза, что возможность легальной отставки стала доступна как раз для того, чтобы показатели дезертирства не дискредитировали Легион в глазах высшего командования и в конце концов не привели его к расформированию.

Структура наказаний и поощрений в Иностранном легионе сформировалась в те времена, когда солдату, да и обычному человеку, требовалось немного. Обстоятельства, такие как служба в колониях, отсутствие сообщения с континентом, враждебное окружение, где выжить можно было только находясь рядом с сослуживцами, препятствовали дезертирству сами по себе. Лояльность системе была залогом выживания и примиряла с самыми дикими обстоятельствами. Сейчас, в связи с тем, что Легион расквартирован на континенте, а мир значительно изменился, удержать легионера от дезертирства стало значительно сложнее, при том что многие негативные пережитки массовой колониальной армии всё ещё сохранились. В современных условиях старая политика кнута и пряника больше не работает. Кнута больше нет, реальные санкции за дезертирство крайне туманны, к тому же есть возможность разорвать контракт и уйти в отставку легально и без последствий на любом сроке службы. Пряник в виде получения чистой биографии, французского гражданства и возможности заработать денег в значительной степени просто исчез. Мне кажется, что такая текучка кадров рано или поздно заставит пересмотреть условия отбора рекрутов и мотивации к службе.

Глава 9. Всесоюзное стрельбище Кайлус

Вторая ферма — Слава КПСС — Внутренний зверь — Между субординацией и здравым смыслом — Равнение на Луну и звезды — Пейнтбол — Cpt. Jack — Падение короля Мадеру — Самый тяжелый легионер

Французский язык, спорт, марш, тактика и обращение с оружием — вот основные принципы, на которых зиждется подготовка легионера. Тактические занятия с использованием холостых патронов проходили регулярно: на ферме каждый день, в части — как минимум один раз в неделю. Стрельбы боевыми патронами происходили значительно реже; тир на территории картье мы посещали всего трижды. Этот недостаток был с лихвой компенсирован на третий месяц учебки. Наша рота отправилась совершенствовать стрелковую подготовку в военный лагерь Кайлус (Caylus) на Северо-Западе Окситании, в департаменте Тарн и Гаррона (Tarn-et-Garonne). Франкофоны произносили названия лагеря и местности, где он расположен, — Каюс. Огромный полигон, который действует уже сто лет, в разное время был военным складом, лагерем для беженцев, интернированных после испанской гражданской войны, концлагерем для евреев при правительстве Виши, базой дивизии СС "Райх", снова концлагерем, но уже для восставших туземных частей во время Индокитайской войны. С 1962 года Кайлус стал учебным полигоном.

Время нахождения подразделения на полигоне было подчинено определённому графику ротаций. Военный лагерь никогда не простаивал: заехавшая рота выполняла свою программу подготовки, убывала, и тут же её место занимала следующая. Наша учебная рота отправилась на полигон в полном составе, включая взвод добровольцев, которые ещё не закончили ферму. Следующие несколько недель во многом повторяли наш недавний опыт, который мы ещё не успели забыть. Мы собирались как на ферму, и шеф прямо сообщил: "Готовьтесь, вас ждёт вторая ферма". Но к этому времени тяготами и лишениями нас было уже не напугать, да и всего нам предстояло пережить лишь три недели, которые, как мы уже знали, пролетят едва заметно. С точки зрения военной подготовки опыт Кайлуса был наиболее интересен. Мы обучались обращению со всеми основными видами оружия стран НАТО, включая гранатомёты, а почти все тактические упражнения выполнялись с использованием боевых патронов.

На дворе стояла осень. В той местности деревья уже скидывали свою листву, погода стремительно портилась, и всё чаще и чаще утро встречало нас промозглым туманом, а день сопровождал постоянно зудящий мелкий дождик. Таким типичным осенним днём мы и прибыли в военный лагерь Кайлус, носящий имя героя французского сопротивления, подполковника Нормана. Дорога от карьера до полигона занимала примерно два с половиной часа, которые мы провели в кузове грузовика, и это время в пути казалось нам бесконечным. Наконец рота прибыла на место, в один из бивуаков, или полевых лагерей. По периметру не было никакого ограждения, только въезд на территорию преграждали ржавые ворота, поверх которых кто-то написал белой краской, по-русски: "Слава КПСС!"

Наше временное пристанище представляло собой несколько каменных сараев с земляным полом и дырявой крышей, сквозь которую внутрь помещения постоянно лилась вода. К счастью, в сараях мы только ночевали, а всё остальное время проводили "в поле". Офицерский и унтер-офицерский состав располагался в помещениях поприличней, рядом с бывшим хлевом, который исполнял функции столовой. Умывальники и туалет находились на улице, в общем, удобств было ещё меньше, чем на ферме. На земляном полу мы поставили раскладушки, кинули на них спальные мешки, и на этом обустройство жилища было закончено, но подлинный уют нам предстояло наводить снаружи.

До нас в бивуаке располагалась рота морской пехоты, и склон холма, обращенный к грунтовому плацу, где проходили построения и поднимался флаг, украшал якорь — символ наших предшественников. Сержант-шеф приказал изменить ландшафт в соответствии с его чувством прекрасного и выложить из камней эмблему легиона: гранату с семью языками пламени. Предполагалось, что мы ограничимся только этим, но шеф этим не удовлетворился и приказал дополнить композицию надписью "Legio Patria Nostra". Камней нужного размера для воплощения шедевра ландшафтной калиграфии поблизости не было, поэтому под руководством капрала закипел активный поиск. За этим делом, а так же прочей обычной армейской активностью, прошёл оставшийся день и часть ночи. Утром на плац смотрела инсталляция, заслужившая скромную похвалу от нашего командира.

За три недели в Кайлусе нам предстояла интенсивная программа подготовки, включающая стрельбы из различных видов оружия, тактические занятия и работу со взрывчаткой. Конечно, всё это сдобривалось доброй порцией спорта и специфических армейских забав. С самого раннего утра рота, разделённая на взводы, рассредоточилась по отведённым для занятий местам согласно своим учебным планам. До некоторых стрельбищ от бивуака можно было дойти пешком или, что мы делали чаще, бегом, до самых дальних полигонов нас отвозили в кузове грузовика. Все дороги в военном лагере имели указатели, лишённые избыточного текстового сопровождения, но с понятными для человека с интеллектом военного пиктограммами гранат, прицелов, миномётных мин, указывающими направление на соответствующее стрельбище. Для "продвинутых" рядом с картинкой стояли цифры, смысл которых был открыт только посвящённым в тайны армейской нумерологии.

После самых первых стрельб сержант-шеф решил, что следует обозначить присутствие Иностранного легиона в военном лагере. Помимо чисто имиджевых задач, действо должно было иметь и некий педагогический эффект для демонстрации и выхода агрессии. Легионер должен быть в меру агрессивен; меру определяют правила общежития и военная необходимость. Регулируется уровень агрессии соблюдением воинской дисциплины и физическими нагрузками. Других методов в современной армии нет, выдавать легионерам бром в еде просто никому не приходило в голову. Поощряется демонстрация агрессии в спорте, соревновательности и неких почти ритуальных действиях, оставшихся в войсках различных стран как вполне утилитарный атавизм, нечто вроде бы уже ненужное и архаичное, вроде штыкового боя, где нужно проткнуть соломенное чучело, вложив в выпад всю злость.

Полигон, на котором проводились наши первые стрельбы, находился в трёх-пяти километрах от бивуака, и это расстояние в обратном направлении нам предстояло преодолеть бегом, в ногу и горланя кричалки. Поскольку сие действо было демонстративным, оно должно было излучать соответствующую энергетику, легко считываемую внешними наблюдателями, на которых всё и было рассчитано. Для этого следовало поднять градус агрессии в подразделении.

Кулачный бой выглядел неплохим вариантом, но, разделившись для потасовки стенка на стенку и встав друг напротив друга, уже готовые к насилию, командиры, посовещавшись, отказались от такого метода. Конечно, не из гуманных соображений, а по имиджевым причинам. Побитые лица могут быть превратно истолкованы "шлаборами", а также присутствующими на полигоне гражданскими, полицией и жандармерией. Поэтому уже раздетые по пояс, нам приказали надеть разгрузки, взять автоматы и демонстрировать агрессию перед строем, в индивидуальном порядке.

Стоит пояснить значение слова "Шлабор", оно имеет немецкое происхождение. Schlabor можно перевести как "мягкий, висящий, податливый, рыхлый, пассивный". Это сленговое название регулярной армии в Иностранном легионе. Оно подразумевает, что армия отличается от Легиона слабостью, расхлябанностью и отсутствием строгой дисциплины. Наш сержант объяснял, что такое название пошло ещё с Первой мировой войны и связано с головными уборами французских военных, имевших мятую тулью. Впрочем, стопроцентно точного определения этого слова и его этимологии мне не известны.

Демонстрация агрессии походила на финальную сцену из фильма Рома "Обыкновенный фашизм", там, где показывали тренировку американских морпехов. Легионер поднимался на высокую каменную площадку заброшенного сарая, теперь от него требовалось скорчить максимально злую рожу, издать воинственный крик, "напугав" стоящий перед ним взвод. Шеф не давал сойти с этого постамента ненависти и агрессии, пока его личный "азверинономтер" не показывал приемлемое значение.

Каждый из нас по очереди поднимался на площадку и, как мог, пытался придать себе звероподобное выражение лица, издав при этом громкий, дикий крик. У всех это более или менее получалось, пока вперед не вышел Зирек. Он был огромен, и в повседневной жизни ему не нужно было никак демонстрировать агрессию, сами его габариты внушали страх любому, кто с ним сталкивался. При всём при этом он обладал совершенно добродушным характером, как и все по-настоящему сильные люди. Наверное, как и все прочие люди, в том числе сильные и добродушные, он был способен на агрессию, но решительно не мог или не хотел, да и, наверное, неумел показывать её просто так, по приказу.

— Зирек, разозлись! — командовал шеф.

Зирек только попытался скорчить злобное лицо, как оно невольно начинало расплываться в улыбке. Стараясь вновь придать лицу грозный вид, он раз за разом терпел неудачу, вместо злобной гримасы на нём было лицо человека, готового вот-вот расхохотаться. Он повторял попытки ещё и ещё, до последнего честно стараясь удержаться, но от этой пантомимы всё выглядело ещё смешнее. В конце концов он не сдержался и захохотал, а вслед за ним хохотать начал уже весь взвод, вместе с командирами и сержантом-шефом.

Отсмеявшись, Зирек сделал ещё одну попытку, как мог скорчил, как ему казалось, страшное лицо и издал громкий крик. Шеф был удовлетворён: недостаток вербальной агрессии в его случае адекватно компенсировался габаритами.

Впечатление произвёл "король Мадеру", маленький рост, большая голова, непропорциональное тело, неуклюжесть. Он не вызывал страха, но когда показывал свою агрессию по команде, смеяться не хотелось, хотя внешне и выглядел нелепо. В нём действительно была реальная агрессия и злость. В глазах этого солдата было что-то по-настоящему тёмное, какая-то недобрая сумасшедшинка. От взгляда на него мне было не по себе. Шеф это оценил и, не заставляя его, вопреки ожиданиям, повторять, сказав что-то вроде "нормально", позволил ему сойти со сцены в строй.

Построившись и взяв ритм, мы побежали в сторону бивуака, хором повторяя легионерские кричалки. При приближении к КПП гарнизона была дана команда кричать во всё горло, "Чтобы у шлаборов окна дрожали!" Приказ был исполнен. Со стороны несущаяся в одном темпе масса, слаженно выкрикивающая ритмичный мотив, наверное, смотрелась эффектно, но, добравшись до бивуака, мы практически не стояли на ногах. Подобные демонстрации считаются в Легионе особым, кастовым форсом и хорошим тоном, поэтому такие забеги повторялись постоянно, когда с полигона мы возвращались на своих двоих, а не на грузовиках.

В один из дней, первую половину, мы практиковались в стрельбе винтовочными гранатами, а во второй половине должны были состояться ночные стрельбы. Готовясь к этим мероприятиям, одна половина взвода изучала уже знакомую нам матчасть пулемёта АА-52, а вторая закидывала гранатами мишень. После того как одна часть закончила упражнение на стрельбище, группы менялись местами.

Особенность FAMAS в том, что в нём отсутствует штатный подствольный гранатомёт, и для поражения противника используются специальные винтовочные гранаты. Это имеет свои преимущества и недостатки. Преимущества в том, что для стрельбы не нужен специальный механизм, как для стрельбы ВОГ с АК. Прицельные приспособления для ведения огня из различных стоек, а так же с закрытых позиций это часть штатного комплекта оружия. Чаще всего используются несколько типов надкалиберных боеприпасов, один предназначен для поражения пехоты, другой, для поражения бронетехники. Таким образом, в виде FAMAS каждый боец имеет небольшой персональный миномёт. При должных навыках и сноровке стрельба гранатами может быть очень эффективна. Недостаток видится лишь в том, что для использования нужен специальный пиропатрон повышенной мощности, который даёт сильную отдачу. В Кайлусе нам предоставилась возможность поупражняться в стрельбе штатными боеприпасами. В качестве мишени выступал давно отживший свой век американский танк М46, покрытый следами предыдущих стрелковых экзерсисов.

Мы уже имели опыт учебных стрельб винтовочными гранатами, где в качестве боеприпаса выступал холостой патрон и массогабаритная имитация. При этом у многих сложилось ложное ощущение, что правильный захват FAMAS и стойка не так важны, так как холостой патрон был маломощным и удержать оружие было легко. При работе со штатным боеприпасом эти беспечные стрелки поплатились разбитыми лицами. Удержать отдачу от пиропатрона было непросто даже при правильном хвате и просто невозможно, находясь в обычной стойке.

Первая серия выстрелов, как и следовало ожидать, была характерна полным отсутствием попаданий и разбитыми лицами. Сержант-шеф сначала обругал бойцов, а затем, немного подумав, подозвал к себе ближайшего стрелка. Ближе меня никого не было. Шеф взял в руки мой FAMAS и, изучив состояние прицела, быстро понял, в чём причина постоянных промахов. В том же направлении думал и лейтенант, который руководил стрельбами непосредственно на рубеже. Последний тоже смекнул, что дело в прицеле, но дальше в своих рассуждениях не пошёл и просто приказал всем целиться выше. Шеф, как более опытный военный, решил проблему радикально. Прицел FAMAS для стрельбы гранатами представлял собой пластиковый элемент в металлических пазах. Со временем он опускался вниз, и из-за этого при стрельбе необходимо было делать поправку.

Приказ лейтенанта возымел эффект, где-то треть гранат попадала в цель, в прочих же был недолёт или, что реже, перелёт. Шеф Перейра взял раскладной ножик и поднял пластиковый элемент до стопора в верхней точке пазов, до едва слышного щелчка, сообщавшего о фиксации планки в нормальном, штатном положении. Прицел таким образом становился исправен, и вести огонь можно было, целясь как есть, без поправок.

Сержант-шеф вернул мне FAMAS и, построив остальной взвод, приступил к починке. Нас же, с уже исправленными прицелами, отправили на огневой рубеж, куда мы выходили по одному. В этой очереди я стоял первым. Не будучи в курсе оружейных изысканий шефа, лейтенант приказал, так же как и предыдущим стрелкам, брать прицел выше. На моё робкое возражение, дескать, сержант-шеф всё починил, офицер указал на свою лейтенантскую нашивку как на козырную карту, бьющую весь прочий расклад. Как часто жизнь ставит нас в необходимость пожертвовать здравым смыслом во имя условностей. В армии, где условности, обличены в "священную" субординацию, такая жертва — не доблесть, а естественный порядок вещей.

Оставив пререкания, я подчинился и произвёл выстрел, как было приказано, взяв цель выше. Как и следовало ожидать, случился перелёт. Лейтенант промолчал, выслушав штатный доклад о завершении стрельбы, и отправил меня восвояси. Вернувшись ко взводу, я увидел, как лейтенант уже сам осматривает FAMAS следующего стрелка, и он уже поражает цель как надо. За этим внимательно следил не только я, но и шеф. В момент после точного выстрела наши взгляды встретились, и мне показалось, что я увидел в них одобрение.

Ночные стрельбы, начало которых было запланировано на вечер, состоялись лишь частично. Миномётчики, проводившие учения на соседнем полигоне и по договорённости дававшие подсветку, запуская осветительные мины, дали возможность "отстреляться" только половине роты. Дальше погода внезапно испортилась, и наш взвод остался на этих стрельбах лишь наблюдателем, глядя со стороны за тем, как трассы пулемётных очередей, словно неровные строки, слагались в светопоэзию смерти и разрушения.

Помимо постоянно ротируемых подразделений французской армии и флота, в Кайлусе квартировались на постоянной основе части жандармерии. В отличие от командированных, прибывающих и убывающих согласно графику, гарнизон военного лагеря жил не в сараях с земляным полом, а в комфортных казармах, на территории картье. Казармы, что характерно для всех французских воинских частей, имели свои имена. В Кайлусе они носили имена сражений Первой мировой войны.

На территорию самого картье мы ходили в баню. Действующие легионеры, в нашем случае командно-инструкторский состав, могли свободно пользоваться магазином, баром и прочими благами цивилизации. Нас же, состав подневольный, к благам цивилизации приобщали дозированно, в качестве поощрения и под бдительным присмотром командиров. Впрочем, наличие пристрастного надзора не уберегало от эксцессов.

В учебке новобранец получал жалование, равное минимальному размеру оплаты труда во Франции. Часть амуниции, бытовые и гигиенические принадлежности, спортивную одежду и обувь, а также всякую прочую мелочь мы покупали в таких вот армейских лавках. В качестве поощрения отоварившимся в первых рядах разрешили выпить "по пиву" в ожидании рядов последних. Армейская расторопность и надзор, казалось, должны были лишить добровольцев времени и возможности перебрать, однако чужую безалаберность предусмотреть невозможно.

Кто-то из предыдущих посетителей, прилегающего к магазину бара, оставил недопитое пиво на столе и небольшую ёмкость, около полулитра, чего-то более крепкого под столом. Француз Инели вызвался добровольцем убрать безобразие. Когда капрал подошёл к бару вместе с первыми затоварившимися, Инели уже выпил всё под чистую и начинал клевать носом. Когда подошла вторая группа, он предпринимал вялые попытки сориентироваться в пространстве в поисках ёмкости, чтобы выплеснуть из себя излишки. Наиболее подходящей оказалась кадка с пальмой, куда он, при всеобщем внимании, громко изрыгнул содержимое желудка. Согласно принципу "один за всех и все за одного", своим поступком он поставил жирную точку на перспективе остального взвода немного расслабиться. Прозвучала команда на построение перед входом, однако без посторонней помощи выполнить её могли не все. Сослуживцы вывели несчастного под руки, после разрядки он окончательно осоловел и потерял всякую ориентацию в пространстве. Следуя присяге Легиона, мы не могли бросить тело своего товарища отсыпаться там, где оно упало. Верные принципам солидарности и взаимовыручки, взвод потащил рыгающее тело товарища в ночь.

Случившееся не могло не остаться без наказания. Бесчувственное тело добровольца было свалено на землю возле плаца. Взвод начал претерпевать коллективное наказание за чрезмерное удовольствие одного. Экзекуцию и надзор за исполнением возложили на капрала-парашютиста Лукача и капрала-оружейника. Без всякой выдумки они гоняли нас около часа из казармы на плац, где мы декламировали "Legion d'honneur" или исполняли случайную песню из легионерского репертуара, после чего объявляли сбор в другой форме одежды на плацу, вновь заставляя что-то петь, потом гнали переодеваться обратно и так до полного изнеможения. Если кто-то замешкался и не успел выбежать по форме со всеми, то взвод гнали на переодевание по новой.

Одурев через час такой активности мы уже втайне завидовали лежащему в алкогольном коматозе виновнику торжества и сами втайне мечтали оказаться на его месте. Прокричав уже охрипшим голосом, неизвестно в какой раз, Legion d'honneur команды к смене туалета не последовало, а наступила вызывающая замешательство тишина. Капрал Лукач сидел на высоком каменном цоколе, который примыкал к плацу. Свет луны и звёзд контрастно высекал его силуэт на фоне темнеющего леса и ночного неба. На его зелёном берете блестела кокарда десантника. Он как бы рассеянно глядел на окружающее пространство, переводя взгляд от одной точки к другой, равновыделяя вниманием звёзды, их отражение в лужах и глаза смотрящих на него людей.

"Смирно!" — крикнул он, но тут же, скомандовав: "Вольно!", быстро повторил эти команды серией 5-6 раз. Капрал остановился, приказав поднять головы вверх, приняв равнение на луну и звёзды. После этого последовала команда пересчитать все видимые светила на ночном небе. Чуть помолчав, он добавил: "Я потом спрошу у каждого, сколько он насчитал", предупредив, что знает их точное число. Если кто-то нарушит тишину, то взвод будет собирать курган из камней, а затем возвращать их на свои места. После этих слов капрал ушёл, оставив нас наедине самими с собой.

Мы стояли в состоянии смиренного недоумения, ещё не до конца понимая, что с нами происходит. Это наказание, его отсутствие или какая-то неведомая нам квантовая суперпозиция? Доселе заглушённая нашим криком тишина оживала стрекотом насекомых, редкими перекличками птиц, отзвуками стрельбы и взрывов на дальних полигонах, а также биологическими звуками так и не пришедшего в себя виновника торжества. Такой странный, нелепый и невероятный прорыв в бытие. Спустя двадцать, сорок минут или час медитацию прервал сержант Торез. Он вышел из казармы по каким-то своим надобностям, увидел на плацу стоящий в абсолютной тишине взвод, который смотрел куда-то ввысь. Он также посмотрел наверх и, не увидев там ничего интересного, разорвал тишину командой "Отбой". Пьяное тело Инели убрали с плаца и положили на раскладушку. Свою порцию наказания этот бананье получит завтра, впрочем, никакой обиды или осуждения спящего никто уже не испытывал.

Как я уже писал, тактические занятия — важная составная часть учебной программы. В Кайлусе тактическим упражнениям было отведено особое место. Огромные, незнакомые пространства, сложный, разнообразный рельеф и неистощимая выдумка инструкторов — всё это располагало к активному изучению новых способов перемещения, маскировки и решению необычных задач. Ко всему прочему, для совершенствования тактических навыков на территории полигона были оборудованы специальные стрельбища с выдвижными мишенями, которые позволяли отрабатывать упражнения с боевыми патронами. Условия на таких стрельбищах имитируют динамику городского боя. Стрельба боевыми патронами позволяет оценить меткость и общую скорость реакции на внезапное изменение ситуации. В Кайлусе обычный день состоял из двух блоков: первый — это стрельбы, второй — это тактические занятия с использованием боевых или холостых патронов. Как и на ферме, все временные лаги, возникающие между этими двумя главными активностями, плотно заполнялись спортом.

По идее, за боеприпасами, которые нам выдавались, должны были строго следить. Постоянно проверялись на наличие патронов магазины в подсумках и само оружие. Время от времени нас заставляли выкладывать всё находящееся внутри разгрузок и рюкзаков. В идеале все эти меры должны были исключить возможность вынести боеприпасы за пределы полигона. Но, когда стрельбы идут постоянно, а боевые патроны привозят россыпью, в объёмных мешках для мусора, как до этого привозили холостые, полный контроль за боеприпасами невозможен в принципе, а сдача неотстрелянного остатка остаётся на совести самого легионера. С этим, кстати, проблем не было, я не видел, чтобы кто-то из рядового состава выносил или пытался выносить патроны. Это было бессмысленно да и опасно, в случае обнаружения провинившегося скорее всего бы отдали под суд. Однако иной раз наличие боевого патрона оказывается как нельзя кстати. Отрабатывая манёвры в перелеске, я заметил притаившегося в траве рябчика и указал на него стоящему рядом капралу, тот дал жест группе замереть, вытащил из кармана боевой патрон и вставил в FAMAS напрямую через затвор. С небольшого расстояния шансов у добычи не было. Впрочем, в итоге дичью полакомилось непричастное к охоте командование.

К слову о питании, обед на полигон привозила полевая кухня из гарнизонной столовой. Кормили отменно, однажды наших воинов подчивали кус-кусом и виноградом. Стас замер с гроздью винограда в одной руке и автоматом в другой и в состоянии культурного шока смотрел на удаляющийся кузов полевой кухни.

— Расскажу у себя, что нам на стрельбы виноград привозили, не поверят!

Ещё одним интересным аспектом занятий в Кайлусе была возможность со стороны оценить профессионализм военнослужащих различных армий. Сержанты иногда устраивали такие неформальные соревнования, разделив команды по мафиям. Если в спорте подготовка была примерно у всех одинаковая, плюс-минус, то на таких тактических занятиях уровень армейской выучки выявлял разницу более наглядно. На меня произвела сильное впечатление подготовка бразильских военных. На очередных занятиях четвёрка бразильцев (все бывшие военные) под командованием бывшего офицера-парашютиста организовывала засаду, а отделение под командованием сержанта должно было их найти и условно уничтожить. Бразильцы так хорошо замаскировались, что атакующие несколько раз буквально проходили по ним, ничего не заметив. Уже потеряв всякую надежду их обнаружить, мы склонялись к мысли, что бразильцы заблудились, вышли с полигона и нужно подключать к поискам остальных, когда, проходя в очередной раз по уже исхоженной тропинке, у нас за спиной и сбоку раздались выстрелы, своей продолжительностью и близостью к нам ознаменовавшие условное уничтожение отделения. Бразильцы очень профессионально замаскировались, терпеливо ждали и точно рассчитали место и время для атаки. Сержант Фуко был в восторге, несмотря на поражение. После нас тем же способом были "уничтожены" и остальные отделения взвода.

Для отработки приёмов боя в городской застройке на полигоне был выстроен небольшой городок с несколькими улицами. Тут инструктора учили нас правильно передвигаться между зданиями, безопасно вести наблюдение, оценивать обстановку, проводить штурм и прочим важным навыкам, необходимым, чтобы выжить и побеждать. Для закрепления полученных умений взвод играл в пейнтбол в переоборудованном для этой цели большом, старом особняке. Так случилось, что на этом же полигоне перед нами в пейнтбол играло специальное подразделение жандармерии. Какое именно, я затрудняюсь вспомнить. Наши инструктора договорились провести с ними серию учебных боёв.

Две команды по десять человек, имея ограниченный запас шаров, обороняли и штурмовали здание. Бой шёл до последнего выжившего. Первый показательный бой провели инструкторы, четыре капрала, четыре сержанта, сержант-шеф и лейтенант. Этот бой они в роли штурмующих выиграли. Уж не знаю, уступили ли жандармы в педагогических целях, но профессионализм и боевые навыки инструкторов я никогда под сомнения не ставил. Три последующих боя новобранцами были закономерно проиграны. Мизерный шанс был у нашего отделения, где было больше всего бывших военнослужащих, но это практически не давало никакого преимущества перед общей выучкой и слаженностью действий настоящего спецподразделения. Отыграв четыре матча, спецназ удалился, а мы провели ещё с десяток учебных боёв между собой.

План занятий также имел свою ночную секцию. Она состояла из тактических упражнений по обороне и наступлению, а также ночных стрельб. Последние состоялись лишь частично, о чём уже было рассказано, а ночные тактические упражнения проходили с изрядной долей типичного армейского абсурда.

Сами учения состояли в следующем, наш взвод, в очередной раз вернувшись бегом с полигона, с закатом занял оборону на рубеже в перелеске, окружавшем наш бивуак. Перед нами, за деревьями, находился один из сараев, в котором размещался состав роты, и по легенде атака должна была начаться оттуда. В спускающихся сумерках не было видно практически ничего. Наша линия обороны представляла собой старую, обвалившуюся стену из камней, обозначавшую периметр некогда находившейся на этом месте фермы. Высота стены редко доходила до пояса, и в общем позиция казалась нам естественной и очень удобной для обороны. С закатом, в кромешной тьме, что-то разглядеть было решительно невозможно, и единственным способом, по которому мы надеялись узнать о приближении противника, был наш слух. Мы чутко вслушивались в лежащее перед нами пространство, пытаясь уловить малейшее движение, стараясь при этом сохранить тишину. Час подобного ожидания нас порядком утомил, и уставших бойцов потянуло в сон. Бодрость духа поддерживали пинки капрала, проходящего позади рядов оборонявшихся.

Часа через полтора, когда в голову уже начала закрадываться мысль, что нападения вовсе может не случиться, условный противник пошёл в психическую атаку. Нет, он не спешил гибнуть от наших холостых патронов в отчаянном ночном штурме, а, предварительно накосячив в столовой, был построен на плацу для коллективного исполнения популярных армейских песен. Точнее, одной песни, известного хита 90-х Captain Jack, которая была, видимо, очень по душе проводившему экзекуцию капралу-американцу. Песня, переделанная в незатейливые армейские частушки, усиленная голосом сорока глоток, разносилась по ночным окрестностям, постоянно дополняясь новыми куплетами и скабрезными подробностями из личной жизни капитана, его родственников и подчинённых. Поначалу это было весело, но через полчаса, перебрав все возможные продолжения песни и дополнив её похабными импровизациями, сводный хор начал повторяться. Через час в обороне взвод уже сам был готов идти в атаку, о чём было сообщено капралу, и тот даже согласился её возглавить. Впрочем, чувство субординации и долга, идущие в нагрузку с капральскими лычками, оказалось сильнее. Через полтора часа психологическая атака добилась своего, и обороняющиеся стали засыпать.

Когда большинство наших дремали, послышался треск веток и шуршание опавшей листвы. Неизвестно, кто нажал на спусковой крючок, но через мгновение весь спящий периметр покрылся вспышками и грохотом выстрелов. Когда команда «прекратить огонь» дошла до каждого, иные отстреляли по два или три магазина холостых. Оказывается, треск подняли командиры, которые шли проверить наши позиции и заодно сообщить, что атака отменяется, так как противник был наказан за плохое поведение.

Для многих выглядело странно, что «короля Мадеру» не выгнали после всех его косяков и не отправили на второй круг фермы после провала марша кепи блан. Он продолжал чудить, и это не могло не закончиться скверной историей.

Мадеру, так же как и остальной взвод, выполнял упражнения на стрельбище и никак не выделялся среди прочих, за исключением повышенного внимания со стороны инструкторского состава, справедливо ожидающих от него какой-нибудь нелепой выходки. А учитывая постоянное присутствие вокруг оружия и боеприпасов, такое внимание никто не считал излишним. Особые опасения вызывали метания гранаты, и хотя ожидающие своей очереди находились за бетонной стеной, на значительном удалении, когда подошла очередь Мадеру и он решительно двинулся к ящику с гранатами, все инстинктивно напряглись, готовые в любой момент прыгнуть в укрытие. К счастью, всё прошло штатно. Лейтенант, контролировавший легионеров во время выполнения упражнения, удержал ситуацию, хотя Шварц, стоявший с ним в паре, говорил, что "король" их чуть не угробил, еле удержав в трясущихся руках приведённую в боевое состояние гранату. Когда на специальном полигоне мы работали с тротиловыми шашками, Мадеру просто убрали подальше, так как, взяв взрывчатку в руки, он буквально оцепенел от страха и ничего не мог с собой поделать. Но настоящее ЧП случилось, как полагается, внезапно.

Во время очередных стрельб, при отработке "стрельбы с колена", находящегося на огневом рубеже Мадеру кто-то окликнул, точнее, громко произнёс его имя. То, что последовало за этим, никто не ожидал, "король" резко развернулся в сторону, откуда ему послышался окрик, при этом описав стволом линию по скоплению людей и, не удержав равновесие, начал падать на бок. Как мне показалось, в этот момент случился выстрел. Мы стояли на значительном удалении, и угол обзора не позволял полностью разглядеть произошедшее. Но о том, что выстрел был, свидетельствует последовавшая реакция. Когда Мадеру только начал разворачиваться, капрал, стоявший неподалёку, тут же рванул к нему и в момент, когда он завалился на бок, мгновенно вырвал FAMAS из его рук. Всё случилось в считанные мгновения. Стрельбы остановили, поваленного на землю "короля" капрал бил ногами, а на помощь к нему бежал прочий командный состав.

Сержант-шеф тут же построил нас по команде в противоположную от инцидента сторону и, передав управление дежурному капралу, сам побежал к месту происшествия. Несмотря на это, некоторые украдкой поворачивали голову и наблюдали за происходящим. Виновника уже стащили с рубежа и продолжали лупить руками и ногами в усиленном составе. В какой-то момент казалось, что несчастного забьют до смерти. Шеф остановил насилие, дав в финале несколько смачных ударов ногой в корпус; тело стрелка лишь безвольно содрогнулось. Взвод продолжил стоять спиной к происходящему по стойке «смирно».

Появился невесть где пропадавший лейтенант. Начался предварительный разбор полётов. Причина инцидента была в смеси случая и безумия. Армейский быт довёл психологические проблемы Мадеру до крайности. К окончанию фермы он уже крайне нервно реагировал на окрики или даже простые обращения, постоянно дёргаясь, вздрагивая и затравленно озираясь. В момент инцидента, как ему показалось, он услышал свою фамилию и, не соображая, что происходит, повернулся на звук вместе с оружием, тем самым грубо нарушив технику безопасности. Стрелять он не собирался, всё произошедшее выглядело как случайность. Если выстрел и был, то пуля ушла куда-то в сторону и никого не задела. Никто из командиров по существу инцидент не объяснял, ограничившись дополнительным инструктажем по правилам обращения с оружием и протоколу действий на огневом рубеже.

Через некоторое время Мадеру пришёл в себя. Ему дали воды умыться, после случившегося он выглядел жутковато. Пока залётчик сидел в стороне, стрельба возобновилась, а шеф и лейтенант держали совет. Минут через тридцать-сорок приехала военная полиция, которая забрала стрелка, а вместе с ним на рапорт отправились лейтенант и капрал, находившийся в момент инцидента на рубеже. После этой истории я видел Мадеру в последний раз через две недели, когда наш взвод вернулся в часть. "Король" сидел в автобусе, который отправлялся в Обань. После окончания учебки я слышал, что его комиссовали из-за психического состояния.

Надо сказать, что в целом к технике безопасности при работе с оружием в Легионе всегда относятся очень внимательно, строго карая за малейшее отклонение от регламента. Нарушение правил обращения с оружием является серьёзным залётом, и эти простые истины каждому из нас прочно вбили ещё на ферме, иногда вбили в буквальном смысле ботинками и прикладами. Я видел статистику по погибшим и раненым в том же журнале "Кепи Блан", выходило так, что от неосторожного обращения с оружием каждый год Легион терял людей больше, чем на всех вместе взятых миссиях в Африке и Афганистане. Хотя цифра эта не превышала пяти или восьми человек, всё же показатель, по мне, довольно высокий. Я думаю, что такая статистика это естественное следствие постоянного нахождения легионеров в контакте с боевым оружием. Легион это в полном смысле вооружённые силы. Поэтому несчастные случаи неизбежны, как бы тщательно ни подходили к обучению и соблюдению техники безопасности. Единственный способ сократить количество инцидентов это отобрать оружие и боеприпасы, но есть ли тогда смысл в такой армии?

Погода в последний день нашего пребывания в военном лагере стояла скверная. Над полигоном стоял утренний туман, моросил мелкий дождик, было сыро и промозгло. В общем, день был не самый приятный, однако это никогда не мешало занятию спортом. Этот день можно было назвать "днём здоровья". После десяти-километровой пробежки взвод целый день отжимался, подтягивался, лазил по канатам, вспоминая дни, проведённые на ферме. К полудню распогодилось и выглянуло солнце. Время от времени шёл "грибной" дождик. Мы бегали и прыгали по всему лагерю, когда между сержантами случился спор: "У кого в отделении был самый тяжёлый легионер?" Пробегая очередной поворот, где за опушкой леса начинались поля, а по краям дороги стояли старые ветряные мельницы, сержант скомандовал сойти в поле.

Взвод построился по отделениям, и самого крупного легионера приказали взять на руки. С этой ношей нам нужно было пробежать первыми до противоположного края поля. Зирек оказался в наших руках, которые едва-едва удерживали его мощную тушу. Оказавшись на весу, он сначала насторожился, а затем растянулся в благодушной улыбке от осознания, что бежать ему больше не надо, а ближайший километр-два его понесут товарищи. По команде толпа молодёжи с криком, матом и смехом, спотыкаясь о полевые препятствия, побежала в закат. Зирека несколько раз роняли, называли нехорошими словами и сетовали на то, что он много ест, припоминая его экзекуцию за обжорство на ферме. Память об этом эпизоде у меня до сих пор вызывает улыбку.

Глава 10. в/ч имени капитана Данжу

Бытовые вопросы — Дикий бригадир — Немецкая мафия фельфебеля Шварца — Рене — Гард 24 — Осенняя экзестенция — Рейд Марш — Экзамены — Test TAP — Вождение — На задворках больших полковых учений — Прощане с 4-em RE

4-em RE несколько раз менял свой статус, расформировывался, воссоздавался вновь, пока наконец в 1980 году окончательно не получил свой статус главного учебного центра Иностранного легиона. В состав полка входят три роты, где проходят базовую подготовку поступившие в легион добровольцы, одна рота по подготовке младших командиров, капралов и сержантов. Ещё одна рота занимается обучением специалистов, таких как повара, механики, связисты и других профессий. А также административно-хозяйственная рота, которая является штабной. Каждая рота имеет свой цвет, который используется в повседневной униформе для обозначения принадлежности военнослужащего к конкретному подразделению. Учебный курс в 4-em RE проходят все будущие легионеры.

Если сложить общее время, которое мы провели в казармах за весь период прохождения учебного курса, то его в совокупности было не больше двух месяцев. Однако половину из этого мы не ночевали в казармах, а были заняты на учениях, маршах, полевых бивуаках и прочих времяпровождениях на свежем воздухе. То есть всего мы спали в кроватях три или четыре недели, в основном на завершающем этапе обучения.

Занятия в картье были не менее интенсивны, чем на ферме. О спорте можно было бы не упоминать, но весьма однообразный набор упражнений в полевых условиях, находясь в части, разбавлялся походами в тренажёрный зал, бассейн, а также различными командными играми на стадионе и спортзале. Причём в футбол мы играли не только между собой, но несколько раз провели товарищеские матчи с другими ротами.

На территории части был стрелковый тир, но там мы в основном сдавали экзамены и нормативы. Хотя само стрельбище было неплохо оборудовано и позволяло отрабатывать широкий спектр упражнений, в том числе динамических, когда стрельба чередуется с перемещениями. Однако мы ни разу так и не воспользовались этими возможностями.

Кормили хорошо, но порции, по мне, были маловаты. На кухне работали штатные повара, такие же легионеры, в основном это были китайцы. Что интересно, такой же расклад был, наверное, во всех частях Легиона. Своя отдельная столовая была у офицеров. Она представляла из себя небольшой особняк в типичном стиле "прекрасной эпохи". Он располагался на территории части, в небольшом парке, на некотором удалении от основных построек картье.

Несколько раз наш взвод привлекали к обслуживанию крупных торжеств, которые проводились для офицерского состава. Во время одного из таких праздников, длившегося до поздней ночи, наш сводный отряд был отправлен на помощь кухне. Мы мыли посуду, таскали тяжести и занимались прочей неквалифицированной работой. Командовал нами странный капрал, про которого можно было сказать: "Блаженный". Капрал пытался подражать в повадках и жестах бывалым ветеранам. Эта неестественность интонаций, жестов и выражений легко по нему читалась и выглядела очень комично. Даже нелепые попытки "застроить" подчинённых не вызывали негатива, а скорее заставляли улыбнуться. Капрал был приписан к кухне и находился на своём месте. Глядя на его смешное, глупое лицо с оттопыренными ушами, носом-картошкой, наблюдая за его несуразными жестами и восклицаниями, ко мне пришло понимание, что "в Легионе есть место для каждого", и стало чуть понятнее попадание в Легион таких, как Мадеру.

Участь курильщика в учебке была незавидна, однако у него появлялась хорошая возможность отказаться от этой пагубной привычки. С доступом к сигаретам часто возникали проблемы. Будучи новобранцами, мы не могли просто так сходить в армейский магазин и купить что нужно, в том числе сигареты. Ситуацию спасали капралы, которые покупали курево добровольцам. В основном это были Marlboro, во Франции они считаются "армейскими сигаретами", как, например, Camel в армии США. Сигареты во Франции стоили дорого, около пяти евро, и на этом делали бизнес кадровые служащие полка и проходящие специальные стажи в других учебных ротах. Они, пользуясь своим статусом, могли пронести в картье что угодно, но для нас в основном приносили сигареты. Занимались этим китайцы, продавая Marlboro с китайской акцизкой, но по французской цене, разница оседала в кармане контрабандистов. Как говорили курильщики, по вкусу эти сигареты были редкостной дрянью, "как опилки", — заметил попробовавший их капрал. Впрочем, снаружи в часть попадали и куда более экзотические вещи.

Однажды Шварц появился в нашей комнате в каске времён Первой мировой войны, с характерными вентиляционными "рожками". Где и как он её достал, тевтонец так и не рассказал. Однако каска попала на глаза командирам, сразу превратившись в переходящую корону казарменного банана.

Однажды кто-то не смыл за собой в уборной. Узнав об этом безобразии, капрал провёл блиц-расследование, и виновным был назначен легионер Мур. В наказание его, в спортивной майке, шортах и армейских ботинках на босу ногу, поставили в "караул" у входа в туалет, надев тот самый стальной шлем и вручив швабру вместо винтовки.

Стоя в позиции "смирно", он должен был проверять чистоту уборной после каждого посетителя, заглянув в кабинку. Удостоверившись в чистоте, он громко докладывал по установленной форме "о завершении стрельбы" с небольшими смешными дополнениями. О результатах состоявшихся "стрельб" слышала и гоготала вся казарма.

Особенно охотно в бананы определял капрал из первого кавалерийского, он требовал, чтобы его называли на манер принятого в его полку обращения — бригадиром. Об этом человеке стоит сказать пару слов особо, как о ярком представителе отморозков в Легионе, которые, впрочем, есть в любой армии.

Бригадир был человеком, плохо контролируемых крайностей. Периоды равнодушия и флегматизма мгновенно сменялись в нём безудержным буйством без каких-то серьёзных на то причин. Это выражалось во всём, начиная от музыкальных пристрастий и заканчивая межличностным общением.

У капрала была CD-магнитола, которую он по выходным включал в казарме на полную громкость, и плейлист удивлял своим радикальным разнообразием. Рёв блэк-метала чередовался с мелодиями классики, та, в свою очередь, переходила в какие-то попсовые песни, и так продолжалось до тех пор, пока не приходил дежурный и не просил сделать потише.

Приглушив или выключив музыку, бригадир начинал маяться, и если спорт не мог его удовлетворить, он начинал докапываться до новобранцев всего взвода. Причин и поводов вовсе могло не быть: залетчики назначались им произвольно. Демонстрация власти за пределами своей зоны ответственности порождала споры между бригадиром и командирами других отделений. Словесные перепалки иногда едва не переходили в кулачный бой.

Насколько мне известно, у него не было друзей, и другие капралы держались с ним на дистанции.

Наши командиры строго соблюдали внутреннюю субординацию и некий вассалитет. После фермы, без веских причин, находящихся в подчинении у одного командира, не мог застраивать никто другой, разве что старший по званию, но такое случалось очень редко. Исключения делались ситуативно или для матёрых залётчиков. Бригадир начисто игнорировал это неформальное правило, что часто порождало конфликты. Одно из таких противостояний привело бригадира к последствиям. В выходной день он по какой-то причине остался в казарме и со скуки начал ремасэ в своём отделении. Сочтя, что масштабы слишком ничтожны, бригадир решил провести ревизию в других отделениях, но понимания со стороны капралов не нашёл. Даже обычные залётчики ничем не отличились и были заняты обычными выходными делами: стирались, штопали форму, убирались во всегда и без того прибранных комнатах. Один из новобранцев, по мнению бригадира, сачковал, за что и был избран новой жертвой. Но не тут-то было, ему возразил капрал, непосредственно командующий отделением, из-за чего началась перепалка. Из комнат стали выглядывать обитатели казармы. Публичный конфликт между капралами или инструкторами был редкостью. Этот случай на моей памяти, наверное, был единственным. В конце коридора был кабинет командира, там над решением бюрократических вопросов и бумажной волокитой работали лейтенант и сержант-шеф. В выходные их обычно не было, однако в этот день шеф работал с бумагами, он не мог остаться в стороне и тоже удовлетворил своё любопытство.

Парой отрывистых команд он прекратил свару и очистил коридор от любопытных. Жестом позвал скандалистов к себе в кабинет. Через короткое время вышел визави бригадира, а ещё через несколько минут показался и сам виновник переполоха. Он кипел злобой, явно получив хорошую взбучку. Ища выход накопившейся ярости и негодованию, бригадир ударом ноги снёс висящий на стене огнетушитель. Тот с грохотом покатился по коридору. На шум выглянули капралы, приписанные к учебной роте, в чьё крыло улетела подача. Не остался в стороне и шеф, вновь выглянувший из кабинета. Он безошибочно определил источник безобразия и пальцем позвал его к себе для повторной беседы. Когда бригадир был уже в кабинете, шеф Перейра посмотрел по сторонам. Увидев нас, стоящих у комнаты капралов, где мы ожидали каких-то распоряжений, жестом приказал свалить, в подтверждение серьёзности погрозив пудовым кулаком. Мы скрылись из виду в тот момент, когда дверь закрылась и изнутри послышались глухие удары. Как долго и в каком формате шла воспитательная беседа, не знаю, но после бригадир слегка успокоился и творить беспредел за пределами своего отделения не посягал.

Однажды вечером, вернувшись из столовой, мы обнаружили на парковке перед казармой колёсную бронетехнику. Её происхождение было быстро установлено, так как немцы из 2-em REI уже пили пиво в казарменном баре. Их отряд возвращался своим ходом с учений и остановился на территории полка переночевать. Прямиком из бара, взяв в дорогу пару коробок пива, немцы остановились в нашей комнате, где было несколько свободных коек. Гости оказались бывшими сослуживцами Шварца по Афганистану. Радости от встречи у однополчан не было предела. Немцы поделились пивом с нами и продолжили встречу в узком "мафиозном" кругу на балконе, предаваясь воспоминаниям, делясь планами, наслаждаясь пивом и беседой. Всё происходящее показалось мне очень яркой, почти кинематографической сценой: свежая осенняя прохлада, ночная тишина, отходящий ко сну полк и случайно встретившиеся старые боевые товарищи, предающиеся воспоминаниям в своей тесной компании.

Это может показаться странным, но командование даже поощряло подобное общение между новобранцами и действующими легионерами-земляками, чтобы новенькие глубже проникались духом предстоящей службы и получили более ясное представление для профориентации.

Под конец учебной программы мы заполняли анкеты. В числе прочего там следовало указать три полка, в которых желал бы продолжить службу свежеиспечённый легионер. Пожелания учитывались, но мало на что влияли. Право выбирать полк было только у топ-3 закончивших курс. Однако нам строго-настрого, под страхом наказания, запретили указывать полки, дислоцируемые на заморских территориях. Наплевав на запрет, я указал 3-em REI (Французская Гвиана), 13 DBLE (Джибути), DLEM (остров Майот), про себя уже решив, что если откажут, то я буду искать способ уйти в отставку. Через неделю после заполнения анкет взвод проходил рапорт у командира роты. Капитан кратко интервьюировал новобранцев, в числе прочих был вопрос: "В каком полку желает служить опрашиваемый?" Я повторил то же, что написал в анкете. На удивление, никаких обещанных санкций ни за анкету, ни за рапорт не последовало. Капитан сказал, что мой мотив ему хорошо понятен, но попасть в вышеозначенные полки после учебки практически невозможно даже для лучших из лучших ввиду огромного количества желающих.

Показателен был диалог Шварца с капитаном. Его спросили, в каком полку он хочет служить, и тот ответил: "В 2-em REI". Капитан спросил, почему тот не выбрал парашютный, так как Шварц в бундесвере служил именно в десантных частях.

— Могу ли я говорить откровенно?

— Конечно, — ответил капитан.

— Французские парашюты — дерьмо, — ответил Шварц. Комроты, сам в прошлом десантник, засмеялся. Неожиданный и честный ответ его явно развеселил.

— Это правда, — отсмеявшись, сказал капитан.

Возможно, этот диалог повлиял на результат, так как Шварц по итогу попал во второй пехотный, несмотря на то что в топ-3 не вошёл.

А насчёт французских парашютов среди легионеров ходила следующая апокрифическая история. Франция вела боевые действия в ЦАР в 70-е годы, и во время выброски десанта большое количество людей, ещё находясь в воздухе, погибли от огня зениток. В результате разбора полётов было найдено оригинальное решение, сократить площадь купола, чтобы увеличить скорость приземления. В результате десантирование стало более травматичным, зато попасть в спускающихся парашютистов стало сложнее, но только теоретически, ведь с 70-х годов массовых выбросок десанта под огонь зенитной артиллерии больше не случалось.

Здесь, пожалуй, стоит рассказать ещё об одном моём сослуживце, французе Рене. Нашего командира, ружа в Обани. Человека умного и физически развитого, но в остальном он был полной противоположностью профессионального солдата Шварца. Я думаю, контраст этих двух людей лучше всего отображает разные типажи, поступающих в Иностранный легион.

Рене был гражданским человеком от мозга до костей. Ему было 27 лет, и он работал адвокатом в солидной парижской юридической фирме. Женат, был отцом пятилетней дочки, и всё у него в жизни было хорошо, с какими бы формальными стандартами к ней не подходить. О военной карьере Рене никогда не задумывался, да и доходы парижских адвокатов не шли ни в какое сравнение с армейскими зарплатами, включая все возможные и невозможные надбавки.

Но, несмотря на всю внешнюю благость, чего-то ему в жизни не хватало. Начались ссоры в семье, и во время очередного скандала преуспевающий юрист не выдержал и заявил благоверной, что оставит практику и уйдёт в Легион. Супруга, естественно, ему не поверила (а кто бы в здравом уме поверил?) и подняла на смех. Тут Рене взяла злость, и он пошёл на принцип, наплевав на зарплаты и обязательства перед семьёй. Как он прошёл отбор, неясно, ведь решение явно принималось на эмоциях. Впрочем, в то время система рекрутинга в легион ещё несла на себе отпечаток наборов в массовую колониальную армию.

Под конец фермы, на которой он, к слову, очень хорошо себя проявил, Рене немного успокоился и осознал, что погорячился. Перспектива ночёвок в казармах и полевых лагерях, в зной и стужу, явно уступала семейному, мещанскому уюту парижского пригорода, а жёсткая субординация с элементами унижения тяжело переносилась на контрасте с недавним уважением коллег и начальства. В общем, столкнувшись с грешной реальностью военного быта, Рене затосковал и стал искать выход из ситуации, благо юридический склад ума подсказывал, что есть варианты уйти в отставку досрочно. По окончании фермы Рене подал рапорт с просьбой о коротком отпуске, чтобы повидаться с семьёй, и ему его предоставили, видимо, рассчитывая тем самым удержать.

В отпуске Рене ожидаемо помирился с супругой, которая тоже успела пересмотреть свои взгляды. Без любящего, состоятельного мужа в доме женское счастье рассыпалось, а домашний уют не грел душу. В Париже адвокат навёл справки по юридической линии и нашёл, а потом указал остальным интересующимся легальный способ досрочно уйти в отставку. Однако учебку нужно было всё же закончить. Вдохновлённый перспективой скорого окончательного возвращения к милой сердцу конторской рутине, Рене продолжил службу в явно приподнятом настроении.

Помимо учебных занятий, закончивших ферму, новобранцев начинают привлекать к выполнению обязанностей по охране и обороне объектов полка. Легионеры стоят в карауле на КПП, надев парадную форму, приветствуя въезжающих и уезжающих. Тревожная группа в полной боевой готовности мирно спит в специальной комнате в ожидании атаки террористов, а залётчики несут дежурство по автопарку, вооружённые видавшей виды деревянной дубинкой.

Отправляя караульного в автопарк, капрал напутствовал меня словами, суть которых сводилась к тому, что не надо сразу бежать лупить палкой перелезающего через забор человека, ведь это может быть не диверсант-террорист, а камрад, возвращающийся из самоволки. Через автопарк это было сделать удобнее всего. Увидев безобразие, прежде всего надлежало доложить дежурному по рации.

Оставшись один на один с автомобильным имуществом полка, я приступил к его изучению, но это мне быстро наскучило. Куда интереснее было изучать наскальную живопись на стене спортзала, примыкавшего к автопарку. Тут был настоящий пир духа для социального антрополога: письмена на всех возможных языках и наречиях, с самым экзотическим алфавитом, буквально провоцировали скучающего караульного оставить свой след в истории. Не владеющие никаким, в том числе родным языком, увековечивали своё пребывание на задворках полка неприличными изображениями (тем самым подтверждая теорию о скорой деградации человеческой письменности и возвращении к наскальным рисункам, минуя стадию иероглифов). Знакомые с письменностью, но обделённые фантазией, оставили шаблонные скабрезности, понятные даже не знающим иностранные языки. Были там и имена неизвестных городов в далёких странах; по этой стене можно было изучать географию без всяких атласов и карт. Были там стенания, проклятия в адрес сослуживцев, командиров, Легиона и своей судьбы. Была сконцентрированная до афоризма любовная лирика, поверх которой не решался написать свою пошлость даже самый заправский хулиган. На месте командования я бы вырезал этот участок стены и выставил бы его на самом видном месте в музее Иностранного Легиона, разбавив этим живым арт-объектом суровую, по-военному пуританскую атмосферу музея.

Читать чужие письмена было занимательно, однако усталость брала своё, и после того как разводящий в очередной раз проверил мой пост, я нашёл место для своего скромного автографа. После, убедившись, что вокруг нет посторонних глаз, поставил на часах будильник, залез в открытый внедорожник и погрузился в сон.

Время, отведённое на учебную программу, неумолимо подходило к концу, впереди маячили выпускные экзамены. Наверное, самым страшным для нас испытанием казался Рейд-марш. За пять дней взводу предстояло пройти сто пятьдесят километров. В нашем случае марш был просто маршем, на очень длинную дистанцию. Однако наши капралы рассказывали, что у них ещё пять лет назад Рейд-марш совмещался с тактическими упражнениями, имитацией засад, атаками на условного противника и тому подобным. Также капралы утверждали, что проваливший Рейд-марш отправлялся на второй круг и проходил всю учебку по новой.

Рассказать об этом испытании особо нечего, кроме того, что оно было действительно тяжёлым и до конца дошли далеко не все. На третий день выбыл первый, двое свалились на четвёртый, и столько же сошли с дистанции в заключительный день. Всего до конечной точки не дошли пять человек. По окончании ноги были убиты в кровь практически у всех, и на построении в первые несколько дней после марша взвод почти в полном составе выходил в кроссовках.

После марша начались заключительные экзамены, охватывавшие весь курс подготовки. Проводились они в два этапа и занимали несколько дней. Экзамены состояли из теоретической и практической части, а также сдачи спортивных нормативов. С самого начала курса добровольцев отправляли проходить различные профессиональные тесты. Например, отбирая людей в связисты, курсантов посадили в классы перед аппаратурой, выдающей сигналы азбуки Морзе. Мы слушали и выстукивали ключом тире и точки, подчиняясь звукам в наушниках, интенсивность которых постоянно возрастала. На вопрос: "А зачем нам это надо? Ведь азбука Морзе в современной армии не используется", капрал-шеф, проводивший тест, пояснил, что в Африке повстанцы могут купить самый современный радиосканер, но морзянку "бу-бу" и не понимают ("бу-бу" — на легионерском сленге собирательное обозначение чернокожих повстанцев, с которыми им приходится сражаться в Африке, ближайший аналог — слово "духи" в постсоветских армиях, обозначающее боевиков исламистских группировок).

Теоретическая часть экзаменов состояла из вопросов на знание основных фактов об Иностранном легионе, его истории, личностях и ключевых событиях. Также нужно было рассказывать о ТТХ оружия, технике безопасности, действиях в чрезвычайных ситуациях, в том числе бытовых, вроде поведения при пожаре или автомобильной аварии, показать основы медицинской помощи, включая "невоенные травмы", например, что делать, если у человека начался приступ эпилепсии. Также были вопросы, связанные с оружием массового поражения. Этот экзамен включал в себя скоростное одевание противогаза и костюма химзащиты.

Практическая часть состояла из сдачи зачётов по стрельбе и тактической подготовке. Нужно было продемонстрировать различные стойки с оружием, способы перемещения, стрельбу из FAMAS и использование наствольных гранат. Самая интересная часть этого экзамена была учебная атака на противника, где в составе двойки нужно было атаковать группу условного противника. Скрытно приблизиться к вражескому отряду, закидать гранатами и уничтожить огнём из FAMAS. Тут был забавный случай: метнув учебную гранату, я чуть было не попал ею в голову капралу-шефу, изображавшему условного противника. Он лишь в последний момент смог от неё увернуться.

Спортивные тесты были те же, что и в первые дни учебки. Отмечу, что очевидный прогресс был отмечен у всех. Новобранцы, испытывавшие в начале курса явный недостаток физподготовки, теперь без затруднений, словно обезьяны, быстро, на одних руках лазили по канату, крутились на турниках, бегали, прыгали, отжимались и переносили тяжести. Самая сложная часть экзамена — прохождение полосы препятствий. На неё давалось три попытки, и в зачёт шёл лучший результат. В норматив уложились все, но скорость прохождения, которая не приближалась к рекорду, вызывала у командования негодование.

Последним экзаменом был тест Troupes AéroPortées, сокращённо TAP (фр. Воздушно-десантные войска). Тест определяет физическую готовность человека для службы парашютистом. Суть испытания была в том, что за час нужно было пробежать 10 километров с двадцатикилограммовым рюкзаком на спине. Инструктора пугали, что сдавать тест мы будем в полной выкладке, то есть к рюкзаку добавятся каска, автомат и бронежилет. Несколько раз мы испытывали на себе эту типичную военную забаву, любимую во всех армиях мира, и перспектива такого забега нагнетала уныние. Перед тестом, на завтраке, нам рекомендовали есть поменьше или не есть вовсе. Некоторые этим советом опрометчиво пренебрегли. То, что тест пробежали не все, не вызвало удивления, однако удивительно было то, кто не смог его пробежать. Плетясь в конце растянувшейся на сотни метров вереницы бегущих, я с удивлением увидел блюющих на обочине сначала мальгаша Бо, а затем Мура, которые, плотно позавтракав накануне, исторгали содержимое желудков в канаву. Двое первых атлетов взвода сошли с дистанции, я же пришёл предпоследним, едва уложившись в норматив.

На этом экзамены были закончены, однако за обедом капрал "обрадовал" нас тем, что на завтра назначен большой полковой праздник, разумеется, спортивный, и взвод будет участвовать в забеге на 15 километров. Безмолвный, не выраженный ни одним вздохом или движением, подавленный стон прокатился волной по цепочке сидящих за столом. Но что делать? Бежать так бежать! Этот забег оказался нашим кругом почёта. Фактически курс был уже закончен, и наша физподготовка была оставлена на откуп нам самим.

Здесь случилось, наверное, самое странное дезертирство. Когда курс уже был окончен, бежал бельгиец. Утром, перед завтраком, капралы построили нас в коридоре и долго копались в комнате, в которой жил беглец, а спустя полчаса сообщили о факте побега. Чуть позже, уже в Обани, Рене, с которым беглец был в хороших отношениях, сказал, что тот прятался в Легионе от властей, так как занимался каким-то криминалом. За пару дней до побега он ночью сходил в самоволку, позвонил друзьям, и те ему сообщили, что опасности для него нет и власти его больше не ищут. Бельгиец не стал дожидаться окончания курса, когда можно было уйти вполне легально, и ночью сиганул через забор, где его уже ждали приехавшие за ним на машине товарищи. На вопрос: "Какой в этом смысл? Ведь ждать оставалось буквально несколько недель", Рене пожал плечами, заметив, что бежавшего военная служба сильно тяготила, он как-то сказал: "Что не собирается здесь задерживаться ни на минуту больше необходимого". Впрочем, уже позже, обдумывая это происшествие, мне пришла в голову мысль, что здесь могла быть та же ситуация, что и с Семёном.

На спортивном празднике предстояло бежать вдоль канала дю Миди через Кастельнодари. Мероприятие было полковым, поэтому участвовать в нём обязали всех, кроме дежурных, больных и освобождённых. Это было довольно забавным зрелищем, так как на дистанцию вышли все не сумевшие спрятаться или как-то "прогаситься" каптёры и обитатели бюро, пузатые капрал-шефы, повара и заслуженные работники автопарка. Одетые в камуфляж, берцы, получившие индивидуальные номера, вольные и невольные спортсмены по команде двинулись по маршруту. Зелёная масса растянулась в длинную зелёную "кишку", где в начале задавали темп настоящие атлеты, а в конце нехотя плелись те, кто был уверен, что попал на праздник спорта по недоразумению. Я, конечно, находился ближе к последним, впрочем, стараясь держаться ближе к середине.

На бегунов с интересом смотрели туристы, сидящие в открытых кафе и в шезлонгах на палубах пришвартованных дебаркадеров. Вокруг стояла осень — удивительное время в этом регионе, когда буквально за неделю деревья меняют цвет с желтого на красный и, буквально в одну ночь, сбрасывают всю листву на землю. Этот момент приближался уже вот-вот, я старался насытиться впрок этой удивительной атмосферой осенней Окситании: строгая аллея из солнечно-багряных платанов и кленов, мокрая брусчатка мостовых, древние каменные стены, синее небо, открытые веранды кафе, сидящие в них люди из другого мира, лодки, катера, флаги. Те же желто-красные листья, словно продолжающие свой бесконечный полёт, колыхались на воде канала, в которой отражалось бездонное, голубое небо.

Поскольку результаты ни на что не влияли, выйти в лидеры стремились только несколько наших главных спортсменов, остальные же относились к происходящему как к неизбежной, обременительной обязанности, в которой главное — не победа, а участие. Но сержант-шеф был недоволен тем, что наш взвод не возглавил первую сотню. Мы же воспринимали это скорее с иронией, нежели со страхом, как это могло бы быть на ферме, курс приблизился к своему завершению.

Последним аккордом учебки стала сдача экзамена на водительские права. Те, кто уже имел действующее национальное удостоверение, должны были его подтвердить, после чего отправлялись учиться на управление грузовиком и автобусом. Завалившие тесты через некоторое время проходили курс вождения заново. Если тест проваливался неоднократно, несостоявшийся военный водитель рисковал залететь под арест.

Подготовка к экзаменам длилась несколько недель и выглядела примерно так же, как и в гражданских автошколах. Половину дня мы занимались в классе, где нужно было учить теоретическую часть и отвечать на вопросы из билетов. Разбирались типичные ситуации на дороге, после чего на экране появлялись вопросы с несколькими вариантами ответов. Нужно было выбрать верный, нажимая на кнопки прикрученного к столу пульта. Сделавшие неправильный выбор осыпались язвительными насмешками старого мизантропа в звании капрал-шефа, который распоряжался действом.

Практическая часть проходила в паре с другим экзаменуемым, причём не обязательно новобранцем. Со мной, например, сдавал легионер из бывшей Родезии, которая сейчас называется Зимбабве. Что интересно, курсант был потомком белых колонистов. Он не сдал с первой попытки и был направлен на пересдачу из своего полка. Учебный автопарк состоял из гражданских машин «Пежо 204», а подготовка шла на имеющемся в полку треке, а также на дорогах общего пользования. Последнее было наиболее увлекательно не столько из-за разъяснения практических премудростей вращения баранки, сколько из-за возможности посмотреть на золотую пору в Южной Франции. Проехать мимо Каркасона и небольших городков, словно сошедших со средневековых гравюр. Испытать почти мистический восторг, глядя на величественные крепостные руины давно забытых королевств, которые появлялись словно из небытия в расступавшемся на время густом тумане. И всё это среди терпких ароматов осени, в огне красно-жёлтых листьев.

Перед началом курса вождения мы уже сдали всё выданное нам полковое имущество, включая оружие. Так как наша подготовка уже считалась оконченной, на завершающий этап больших учений Иностранного Легиона, который совпал с окончанием курса вождения, мы отправились как на пикник. Собственно, для нас он и был таковым, в отличие от остальных новобранцев, для которых учения были совмещены с рейд-маршем или маршем кепи-блан. Они познали на себе "старую школу", где изнуряющий марш-бросок совмещался с тактическими упражнениями. По итогам учений несколько человек получили обморожения, другие серьёзные травмы и были комиссованы.

В дорогу мы отправились налегке, в кузове грузовика, в составе длинной колонны, с прочим непричастным к учениям полковым людом, решившим почтить своим присутствием лишь их завершающую, торжественную часть. С собой у нас было только самое необходимое для обустройства бивуака на одну ночь, нехитрая солдатская полевая посуда и умывальные принадлежности.

Само торжество проходило в арендованном частном поместье, принадлежавшем потомкам автомобильного магната Генри Форда. Содержать такую большую недвижимость во Франции финансово очень обременительно, и владельцы с удовольствием сдают свои особняки для различных мероприятий. Сотни легионеров разместились по паркам и аллеям поместья, нарушая их тишину звуками суеты военного лагеря. На обочинах стояла военная техника, покрытая осенней грязью; между палатками и тентами мелькали солдаты, весело приветствуя знакомых и малознакомых, которых свели вместе завершившиеся учения.

Перед началом банкета командовавший манёврами генерал сказал небольшую дежурную речь с благодарностями и похвалами всем причастным, выслушал уставные формальности, после чего собравшихся пригласили к столам. При этом офицерство гуляло в хозяйском особняке, всем же прочим предстояло отдыхать под открытым серым небом и занудным мелким дождиком.

В поместье до поздна горели окна, в них мелькали силуэты кавалеров и дам, вызывая у бросавших в ту сторону взгляды чувство грусти. У полевых костров шёл свой, праздник попроще. Кто-то доставал алкоголь, кто-то жевал сухпайки. После формальной части все разбрелись по своим мафиям. То тут, то там гремели взрывы смеха, выкрики очередного тоста и заунывные легионерские песни. К десяти часам всё начало стихать, огромный военный лагерь стал отходить ко сну, и только продолжавшие мелькать в окнах особняка силуэты и едва слышная оттуда музыка сообщали миру, что внутри продолжается праздник.

К отбытию полк стал готовиться засветло. Землю прихватил лёгкий морозец, и на лужах появилась тонкая корка льда. Дыхание людей превращалось в пар, и чтобы согреться, предотъездная активность сопровождалась большей, чем обычно, суетой. В обратный путь караван двинулся с первыми рассветными лучами. Дежурный капрал, явно невыспавшийся, погрузившись с нами в кузов, запаковал себя в спальник, через оставшийся просвет вытащил наружу снятые ботинки и закрыл молнию, чем окончательно отделил себя от вверенного ему на попечение личного состава. Оставаясь в таком окукленном состоянии до конца пути. Мы были предоставлены сами себе. Дорога предстояла долгая, и народ развлекал себя как мог, в основном глядя на внешний мир через откинутый брезент заднего борта. Считал машины с красивыми девушками или молча смотрел на уходящие в даль пейзажи.

На следующий день мы были построены для объявления итогов учебного курса. По традиции на это построение взвод идёт под командованием лучшего выпускника, занявшего первую строчку общего рейтинга. У нас это был молодой француз, которого зачислили как раз в самой учебке. В полк прибыло пополнение из Обани, а с фермы вернулся новый набор. Мы стояли на плацу, ожидая остальную роту, когда некоторые из нас стали прислушиваться к звукам приближающейся песни. Сначала, улавливая её отдельные русские слова, можно было поклясться, что нам показалось. Однако, по мере приближения взвода, только что закончившего ферму, мы действительно услышали известную песню времён гражданской войны:

Этих лет не смолкнет слава,

Не померкнет никогда!

Партизанские отряды

Занимали города.

Распеваемая под медленный шаг Легиона с десятком всевозможных акцентов, русская песнь навсегда запечатлела в памяти то холодное утро. В новом наборе русскоязычных было ещё больше, чем в нашем. Командир взвода в звании адъютанта, болгарин по национальности, был большим любителем русской культуры (кстати, это далеко не редкость среди командиров Легиона, причём всех национальностей). Он сделал песню "По долинам и по взгорьям" взводной, заставив выучить её всех прочих, в том числе и не владеющих "великим и могучим". Случай вполне обычный для Иностранного легиона. Наиболее представленные в нём народы оставляют свой культурный отпечаток. Множество песен, специфических жаргонных слов осталось в повседневном обороте после сотен тысяч немцев, прошедших через службу здесь после двух мировых войн. Есть песня "Kozak", посвящённая казакам, служившим в 1-er REC, оказавшимся на чужбине после поражения в гражданской войне. Тысячи граждан бывших советских республик служили и продолжают служить Франции "с честью и верностью", и, вероятно, скоро их культурный вклад также будет увековечен, и русские песни внесут в новое издание "Carnet de chants Légion étrangère" (фр. "Песенник Иностранного легиона").

На построении командиры зачитали общие результаты взвода по окончании курса: сколько пришло и ушло, дезертировало, комиссовано и так далее. Точных цифр я уже не помню, но дезертировало из учебки четыре человека. После общих цифр командиры перешли к конкретике, и был оглашён список окончивших с указанием занятого места в общем зачёте по совокупности баллов. На первые места выходили ребята, ранее не служившие в армии. И это, как видится, была принципиальная позиция для Легиона, который стремится стереть все различия между военнослужащими, а также предотвратить неизбежное соперничество между странами и родами войск. Эту версию озвучил обычно молчащий китаец, слушавший наш спор о результатах, так как мы думали, что первое место в общем зачёте получит бывший десантник из Молдовы, получивший в итоге четвёртое место. Мой же номер был ближе к концу, что было вполне ожидаемо и исключало возможность выбора места службы. Впрочем, меня это уже не особо волновало, так как я, хоть ещё и не озвучил, но принял решение об отставке.

Весь последующий день был посвящён сборам в Обань. Вещи упаковывались в баулы, казарма вычищалась до идеального состояния, готовясь принять следующих новобранцев. Командиры предвкушали отпуск после окончания курса. Для инструкторов четыре месяца учебки приравнивались к участию в заграничной миссии с соответствующими надбавками и отпуском.

Вечером взвод по уставу, неформально, как обычно, то есть организованно и под чутким надзором, собрался в ротном баре для прощания. Мы выпили немного пива, поговорили о том о сём. Сержант-шеф лично пожал каждому руку и дал пару слов напутствия. К отбою мы разошлись по своим комнатам, у кого осталось немного алкоголя, допили его в узком кругу и ещё какое-то время болтали после команды "отбой". Утром мы быстро погрузились с вещами в автобусы и отправились на станцию, покидая учебный полк почти все из нас навсегда.

Послесловие. "Non, je ne regrette rien" (фр. "Нет, я ни о чём не жалею". Известная песня Эдит Пиаф)

Вечером мы приехали в Обань. Нас временно разместили в казармах, специально предназначенных для транзита. На следующий день были назначены рапорт и церемония посвящения в легионеры в зале славы музея Иностранного Легиона. Тогда же легионеру сообщали его дальнейшее место службы. Рене, уже имевший чёткий план действий, поделился советами с желающими уйти. По его словам, впоследствии подтвердившимся, процедура легальной отставки действительно существует; он подробно описал детали: где, когда, что необходимо говорить и что не подписывать.

Перед отбоем мы пили пиво, купленное в полковом чепке. Сидевший с нами капрал, уже понявший опытным путём, кто будет проситься на гражданку, посоветовал: "Не включать задний ход" и не поддаваться на уговоры остаться, если решился начать процедуру. Прошение об отставке в личном деле испортит всю дальнейшую службу, и, решившись, надо идти до конца. Капрал также заметил, что из всего взвода до конца пятилетнего контракта дослужат от силы человек пять. Он сообщил, что всем желающим уйти придётся какое-то время подождать и не дезертировать, так как это не имеет смысла, но грозит юридическими последствиями, особенно для граждан Франции.

Когда наступило время рапорта, я, в числе прочих, сообщил о своём желании оставить службу. Таких, как я, набралось около десятка. Двое из которых сообщили о своём желании разорвать контракт на последней неделе учебки. Подполковник, принимавший рапорт, отнёсся к этому спокойно, как к обычной рутине, задал несколько вопросов и сообщил, что рапорт будет рассмотрен в течение некоторого времени, которое придётся ожидать в одном из полков.

Своей отставки я ждал в административной роте 1-er REG, расположенном в городе Лаудан, недалеко от Авиньона. Моим временем в полку распоряжался старый капрал-шеф, за плечами которого было больше тридцати лет службы. Свою карьеру в Легионе он начал ещё в 70-е и часто предавался воспоминаниям о службе в Африке. Пожилой военный ещё 15 лет назад мог спокойно уйти на заслуженную пенсию, но продолжал служить, так как крепко врос корнями в армейскую рутину и совершенно не представлял себя на гражданке. Досиживая последние месяцы в бюро, командир не напрягался сам и не напрягал других, в том числе меня. Я же, в свою очередь, добросовестно выполнял все порученные мне работы, даже самые бессмысленные, соблюдал субординацию и вообще старался максимально незаметно "прогаситься" всё время ожидания. О капрал-шефе мне ещё запомнилось то, что он часто хохмил, оставляя нас в бюро: на своём месте налепив на кого-нибудь из молодых свою нашивку капрал-шефа, затем сидя в стороне и попивая кофе, наблюдал за реакцией окружающих. Постоянно провоцируя неловкие и смешные ситуации, он заразительно смеялся и метко острил, комментируя происходящее.

К моему удивлению, находясь в полку, я не чувствовал никакого негатива в свой адрес, несмотря на то, что все знали о моей отставке. Это вообще никого не интересовало, что резко контрастировало с отношением к желающим уйти в учебном полку. Время, проведённое в части, особенно неформальное общение за кружкой пива с действующими легионерами, не прошло даром, и представление о том, что такое Иностранный легион, стало для меня вполне ясным и определённым. В то же время сержанты и младшие офицеры, у которых я находился в подчинении во время работ, видя мою ответственность и добросовестность, несколько раз мне предлагали остаться, обещая забрать в своё подразделение. Однако я уже принял решение, а также, памятуя советы Рене и капрала, оставался непреклонен.

В выходные дни легионеры, не задействованные в нарядах и не имеющие взысканий, выпускались во внешний мир. Сумку с моими гражданскими вещами, оставленную в Обани, потеряли. Капрал-шеф на складе заверил, что её совершенно точно не украли, но помочь он ничем не может. Поэтому на мой первый выходной одеждой выручили знакомые легионеры, а в городе я уже сам приобрёл всё, что нужно. Некоторые старослужащие уже имели круг гражданских знакомств, иные обзавелись формальными и неформальными семьями. Вновь прибывшие предоставлялись сами себе, что на контрасте с тотальным контролем во время КМБ ощущалось как абсолютная свобода. Несколько раз я прошёлся по барам, однако это быстро наскучило, и в следующие выходные я ходил в музеи, осмотрел Авиньонскую крепость, гулял по старинным городским улицам и живописным окрестностям.

Ожидание продолжалось примерно месяц, может быть, чуть больше. За это время я в основном привлекался к хозяйственным работам и поддержанию порядка на и без того идеально убранной территории казармы. Несколько раз мы ходили на рапорт к командованию полка, где формально спрашивали о том, не изменилось ли наше намерение, и, удовлетворившись отрицательным ответом, возвращались восвояси. Когда в часть привезли новый набор, закончивший учебку, нам сообщили, что прошение удовлетворено и завтра мы поедем в 1-er RE. Среди вновь прибывших оказалось несколько знакомых, с которыми мы познакомились в Париже и вместе попали в Руж. Был там и "племянник Пабло Эскобара", который очень обрадовался, увидев знакомое лицо. Небольшой компанией мы на прощание посидели в полковом баре, и на следующее утро меня и ещё одного человека, ожидавшего отставки, с оказией отправили обратно в Обань.

На заключительном рапорте командованию мы ещё раз подтвердили своё решение. В тот же день сдали остававшееся на руках казённое имущество, после чего мне вернули паспорт. Дежурный капрал проводил меня за ворота КПП, пожелав напоследок удачи. Я повернулся, посмотрел на оставленную мною навсегда часть жизни, отдал последний воинский салют и не спеша побрёл прочь. "Non, je ne regrette rien".

Барселона — Мадрид — Богота — Картахена

Декабрь 2019 - Февраль 2026