Израненная Полуэльфийка и Маг Северного Озера

Глава 1

Глава 1

— Снимай с неё всё.

Голос донёсся откуда-то сверху. Она слышала его и раньше, но сейчас не смогла вспомнить лицо.

Лошадь больше не шла. Под щекой застыла грубая ткань, пахнувшая конским потом. Что-то твёрдое упиралось в живот, и от этого каждый вдох давался с трудом. Когда её потянули назад, она попыталась удержаться за край седла. Пальцы скользнули по коже.

— Давай быстрее.

Её стащили на землю. Единственная нога подвернулась, плечо ударилось о чей-то сапог. Она прижала локти к бокам, ожидая удара, но руки уже тянули рубаху через голову. Ткань зацепилась за губы. Стало больно.

— Резать будешь?

— Ещё чего. Целая почти.

Руку вывернули, освобождая из рукава. Она открыла рот, но ветер забрал едва слышный выдох. Потом с неё стянули остальную одежду. Кто-то поторопил товарища, кто-то выругался на лошадь.

Снег касался голой кожи.

Она не понимала, почему её не поднимают обратно.

— До ночлега не дотянет, — сказал тот, что стоял ближе. — Кобыла и без неё встаёт.

— Так поехали.

Чужая рука ещё раз коснулась её плеча. Она вздрогнула, но её лишь оттолкнули с протоптанного места к краю дороги. Щека погрузилась в снег.

Скрипнула кожа. Звякнул металл.

Она ждала, что её схватят за волосы.

Лошади тронулись. Одно копыто прошло совсем близко от лица, отбросив на неё рыхлый снег. Послышалась короткая перебранка, затем слова утонули в ветре. Ещё некоторое время она различала тяжёлые шаги животных.

Потом перестала.

Она лежала, подтянув к животу то, что осталось от левой ноги. Правая не слушалась. Хотелось спрятать руки, прикрыться, но пальцы только чуть шевельнулись возле лица. На ресницах таяли снежинки, и веки становились тяжёлыми.

Надо было подняться.

Эта мысль возникла ненадолго. Вслед за ней пришло воспоминание о дороге, о седле, о боли при каждом неловком движении лошади. Если подняться, всё продолжится. Опять нужно будет куда-то идти. Опять кто-нибудь рассердится.

Она закрыла глаза.

Ветер ещё свистел над головой, но теперь словно издалека.

Под босыми ногами лежала тёплая доска. Она стояла у собственного дома, держалась за дверной косяк и смотрела, как отец пытается вытащить из забора застрявшую ветку. Ветка цеплялась за всё подряд. Отец сердился, а мать смеялась из окна и советовала зайти с другой стороны.

Она знала, что он сейчас ответит.

Не вспомнила.

Между домами бежали друзья. Кто-то обернулся к ней, помахал рукой. За крышами шумел лес, и солнце просвечивало сквозь листья. Нужно было догнать остальных до ручья, иначе они опять займут большой плоский камень.

У ручья её ждали. Один из друзей уже перебрался на другой берег и теперь стоял на камнях, подставив лицо солнцу. Другие звали её, смеялись, спорили, кто первым добежит до лесной тропы.

Она хотела попросить их не торопиться.

Потом вспомнила, что здесь может идти сама.

Она сделала шаг.

Нога легко приняла вес.

От этого стало так хорошо, что захотелось заплакать. Она посмотрела вниз, но доски уже исчезли. Перед ней была тропинка, вся в пятнах солнечного света. По краям росла высокая трава.

Мать позвала её домой.

Она не разобрала слов, только голос. Он доносился с той стороны, где между стволами виднелась крыша.

Сейчас.

Наконец-то можно было вернуться. Не нужно было объяснять, почему она задержалась, просить воды, прятать руки. Мать увидит её на пороге и сама всё поймёт.

Снег больше не казался холодным.

Она лежала спокойно, почти не чувствуя собственного тела. Даже боль куда-то отступила. Ей хотелось удержать голос матери, услышать его ещё раз.

Скоро всё закончится.

Верёвка в очередной раз соскользнула с плеча.

Кевин остановился, подтянул её и оглянулся на тушу. Олень лежал боком, упираясь связанными ногами в снежный валик. Пришлось вернуться на несколько шагов, развернуть добычу и снова взяться за верёвку.

— Ну что ты, — проворчал он, натягивая обледеневшую петлю. — Осталось-то ничего.

Утром он рассчитывал вернуться до обеда. Потом нашёл след, ушёл дальше обычного и слишком поздно заметил, как потемнело небо. Пока разделывал оленя, снег уже валил так густо, что за деревьями исчез противоположный край поляны.

Теперь оставалось радоваться, что успел выйти на дорогу.

Кевин поправил ворот медвежьей шубы. Снег забивался под шапку, колол щёки и налипал на щетину. Он провёл варежкой по лицу, прищурился и пошёл дальше.

Добыча была хорошая. Часть мяса можно было оставить себе, часть отвезти в деревню. Шкура тоже пригодится, если завтра хватит времени заняться ею как следует.

Сегодня он хотел только добраться до печи.

На дороге показались свежие следы. Несколько лошадей прошли здесь совсем недавно: ветер ещё не успел сгладить края глубоких отпечатков. Кевин посмотрел вдоль колеи, но никого не увидел.

Нашли время для поездки.

Он сам был немногим умнее. За день погода предупреждала не раз, а он всё убеждал себя, что успеет.

Тропа к озеру начиналась за поворотом, возле раздвоенной сосны. Кевин уже искал её взглядом, когда заметил что-то у обочины.

Сначала решил, что с лошади свалился мешок.

Тёмное пятно почти скрылось под снегом. Он сделал ещё несколько шагов и различил руку.

Верёвка упала с плеча.

Кевин подошёл быстро, на последних шагах проваливаясь в рыхлый снег по колено. Присел, отгрёб ладонью белую крошку с лица лежавшей женщины.

— Эй.

Она не ответила.

Зелёные волосы облипли лоб и щёку. Под ними виднелся потемневший кровоподтёк, почти закрывавший глаз. Кевин осторожно убрал прядь, повернул её лицо настолько, чтобы увидеть рот.

Губы были разбиты.

— Слышишь меня?

Он снял варежку и поднёс пальцы к её носу. Ветер мешал. Кевин наклонился ниже, заслонил её собой и замер.

Дыхание было.

Он расстегнул шубу, стянул её с плеч и расстелил рядом мехом вверх.

Только теперь увидел, что одежды на женщине нет совсем. На бледном бедре темнели несколько больших синяков. Правая ступня почти утонула в снегу. Левая нога заканчивалась значительно выше щиколотки.

Кевин задержал взгляд на старом рубце.

Рядом натоптали. Лошади стояли поперёк дороги, оставив глубокие ямы, а между следами копыт различались отпечатки сапог. Возле её плеча снег был смят и разрыт. Пурга ещё не успела всё спрятать.

Он посмотрел в ту сторону, куда уходила колея. Там уже ничего не было видно.

— Сволочи.

Кевин отвернулся от дороги.

Подсунув руки под её плечи и бёдра, Кевин перенёс женщину на шубу. Она чуть слышно застонала. Он остановился, выждал мгновение и завернул её плотнее, прикрывая голову краем меха.

— До дома близко. Слышишь? Сейчас донесу.

Она была высокой, но под шубой казалась удивительно лёгкой. Когда он поднял её, из складок выскользнула кисть. Два пальца лежали под неправильным углом.

Кевин спрятал руку обратно.

Осторожно устроил свёрток на плече, придержал так, чтобы голова не запрокидывалась, и поднялся. Ветер тут же забрал тепло из-под распахнутого кожаного жилета. Он подтянул ремень, подхватил женщину удобнее и направился к сосне.

Олень остался на дороге.

За ним можно будет вернуться.

Под деревьями снег не бил прямо в лицо, зато тропу успело занести. Кевин нащупывал ногами плотное основание и старался ступать ровно.

— Здесь поворот, — говорил он, хотя не знал, слышит ли она. — Сейчас немного вниз. Потом уже изба.

Ответа не было.

Он слышал собственное дыхание и скрип снега. Один раз остановился, чтобы поправить шубу возле её лица. Губы оставались приоткрытыми. Кевин наклонился, прислушался и только потом двинулся дальше.

Вид у неё был такой, что хотелось прибавить шагу, почти бежать. Но под свежим снегом лежали корни, и он заставлял себя смотреть под ноги.

— Только потерпи немного.

У самого озера ветер снова усилился. Пространство слева от тропы сливалось с небом; лишь ближайшие стволы обозначали границу берега. Кевин знал, где под снегом заканчивается земля, но всё равно держался ближе к лесу.

Пальцы на правой руке начали неметь. Он перехватил женщину, подставив под неё предплечье, и на мгновение прижал ладонь к собственному боку.

Через мех почти не чувствовалось движения.

Кевин остановился.

— Эй.

В ответ раздался слабый выдох. Он постоял ещё несколько мгновений, склонив голову.

— Вот так. Хорошо.

Слова звучали увереннее, чем он себя чувствовал.

Изба начала прорисовываться: сначала тёмный угол среди летящего снега, потом низкая крыша. У двери намело сугроб.

Кевин прошёл последние шаги, боком протиснулся под навес и толкнул дверь коленом. Та не поддалась. Он выругался, вспомнил про щеколду и нащупал её свободной рукой.

— Пришли.

Кевин открыл вторую дверь и внёс женщину в избу. Подошёл к кровати, но на ней лежали запасные рукавицы, рубаха и свёрнутое одеяло. Он одной рукой смахнул всё на пол, потом остановился и ногой отодвинул табурет, мешавший подойти.

— Сейчас. Сейчас уложу.

Ему пришлось присесть, чтобы снять её с плеча без рывка. Он поддержал голову, опустил женщину на постель вместе с шубой и несколько мгновений просто стоял, не убирая рук.

Она дышала.

Кевин распрямился, стянул шапку. За ней потянулся короткий хвост волос, выбившихся из завязки. Он машинально пригладил их и оглядел комнату.

Нужен свет.

Он зажёг лампу, поставил на стол, затем переставил ближе к кровати. Поднял одеяло с пола. Проверил, сухое ли оно. Расправил поверх шубы.

В печи ещё держались угли. Кевин подложил щепу, дождался огня и только тогда добавил поленья. Привычные движения немного успокоили его.

Когда он вернулся к постели, женщина лежала в той же позе.

Кевин сел на край и отогнул мех возле её лица.

При свете лампы волосы оказались зелёными даже у корней. Их обрезали неровно: одна прядь доставала до основания шеи, другая едва прикрывала ухо.

Он убрал её в сторону.

Ухо было вытянутым. Вернее, таким когда-то было: верхней половины не хватало. По краю шёл старый, давно затянувшийся рубец.

Кевин посмотрел на другое.

То же самое.

Он никогда прежде не видел таких ушей вблизи. Слышал рассказы, видел грубые рисунки на привезённых торговцами листках. Этого оказалось достаточно, чтобы понять, кого он принёс домой.

Кевин помолчал, придерживая прядь волос.

Потом осторожно освободил её из зацепившегося меха.

При свете стали видны оба кровоподтёка: фиолетово-синие, расплывшиеся под глазами и по скулам. Нижняя губа треснула в нескольких местах. Кевин невольно потянулся прикрыть её лицо ладонью от света, но вовремя остановился.

Если Создатель дал ей жизнь, кто-то другой не получал права выбросить её на дорогу только из-за формы ушей. С этой мыслью у Кевина никогда не возникало затруднений. Сейчас затруднения были совсем другие.

За годы в лесу Кевин привык считаться с чужой жизнью. Он охотился, убивал зверей, случалось — отбивался от монстров. В лесу и его самого могли выследить, загнать, разорвать. Он принимал это и старался не забывать о таких возможностях. Но раненую добычу добивал быстро, а мяса брал столько, сколько мог унести.

Посреди дороги лежала женщина, которую раздели и оставили замерзать.

Кевин ещё раз посмотрел на её лицо. Искать объяснение поступкам уехавших сейчас было некогда.

Нужно было понять, чем он может помочь.

Он снял с пояса охотничий нож, положил на стол подальше от края и расстегнул футляр с палочкой.

В ведре возле двери оставалась вода. По поверхности схватился тонкий лёд. Кевин разбил его ковшом, наполнил небольшой котелок и поставил на стол. Пальцы слушались плохо. Кевин положил палочку, растёр собственные ладони и стянул с себя жилет. Хлопковая рубаха под ним отсырела на спине. Он не сразу сообразил, что всё ещё стоит в мокрых сапогах посреди комнаты.

Оставил их у двери, вернулся к столу и снова взял палочку.

На этот раз вода мелко задрожала.

Он удерживал заклинание, пока над котелком не поднялся пар.

Потом отставил его, нашёл чистое полотенце и принялся рыться в сундуке в поисках простыни. Достал рубаху, пару чулок, мешочек с пуговицами. Всё оказалось не там, где он ожидал.

— Сам же складывал, — пробормотал он.

Когда Кевин обернулся, женщина смотрела на него.

Один глаз открывался чуть шире другого. Радужка была бледно-голубой, почти терялась между припухшими веками.

Он замер с тканью в руках.

— Очнулась?

Взгляд не изменился.

— Я тебя на дороге нашёл. Здесь мой дом.

Он говорил негромко, стараясь не подходить сразу. Женщина смотрела на его руки.

Кевин заметил это не с первого раза.

— Меня Кевин зовут.

Её губы чуть разошлись. Он подался вперёд, ожидая слова, но она только втянула воздух и закрыла глаз.

Кевин постоял ещё немного, затем положил простыню на свободный край кровати.

Снег в шубе уже начал таять. Нужно было убрать мокрое. Он объяснял каждое движение, хотя ответы не появлялись.

— Сейчас поверну тебя немного. Подстелю сухое.

Когда он поддержал её под плечом, она попыталась сжаться. Движение получилось слабым, но он почувствовал, как напряглась спина.

— Осторожно. Держу.

На коже под лопатками темнели длинные следы ударов. Некоторые заходили один на другой. Кевин стиснул зубы, затем заставил себя разжать челюсти и продолжил говорить тем же голосом.

Он убрал мокрый край меха, подложил сухую ткань и снова укрыл её. Дольше, чем следовало, поправлял одеяло возле плеча, пока не понял, что просто боится отойти.

Женщина снова лежала неподвижно.

Согретая изба постепенно наполнялась обычными звуками. Потрескивали поленья, дребезжал край печной дверцы. За стеной ветер задевал навес, под которым Кевин складывал дрова.

Он вспомнил про оленя.

Тут же забыл.

Вода успела остыть. Кевин проверил её, смочил чистую ткань и осторожно коснулся засохшей крови у брови.

Женщина резко отдёрнула голову.

— Хорошо. Подожду.

Он убрал руку, хотя ждать казалось самым трудным из всего, что пришлось сделать за этот вечер.

Из-под одеяла показались её пальцы. Она зацепилась ими за край ткани, неловко, почти без силы.

Кевин смотрел на неправильно сросшиеся суставы. Он умел ускорять восстановление тканей. Раны, которые без помощи заживали долго, под его рукой затягивались быстрее. Но здесь кости уже срослись. Что с этим делать, он сейчас не знал.

До деревни было далеко. В такую пургу туда трудно добраться даже налегке. Кевин машинально посмотрел на дверь. Если бы кто-нибудь сейчас постучал, он был бы рад даже торговцу, который в прошлый приезд полчаса доказывал ему, что оленья шкура ничего не стоит.

Дверь оставалась закрытой.

Раньше его это вполне устраивало. В доме всё было рассчитано на одного человека: узкая кровать, вещи под рукой, нехитрый запас еды. Даже за чистой простынёй пришлось лезть на дно сундука. Теперь Кевин с досадой думал, почему так и не смастерил вторую лавку, почему не сходил за припасами ещё на прошлой неделе.

Он заметил, что опять сжимает ткань в кулаке, и расправил её.

Сначала нужно пережить ночь.

— Я только кровь уберу, — сказал Кевин. — Возле глаза. Видишь?

Он показал ткань.

Женщина не отпустила одеяло, но на этот раз осталась неподвижной.

Кевин работал медленно. Засохшая кровь размокала, открывая рассечение. Он несколько раз менял чистый край ткани, стараясь не задеть опухшее веко.

Затем взял палочку.

Небольшое количество воды поднялось над миской и легло на повреждённую кожу. Кевин удерживал тонкий слой у раны, направляя в него ману.

Привычное заклинание потребовало непривычного усилия. Он слишком пристально следил за её дыханием и всё время отвлекался. Пришлось удобнее поставить локоть, успокоить собственные руки.

Вода чуть порозовела.

Рана не исчезла. Кевин и не ждал этого. Он продолжал, пока не почувствовал, что сейчас сделал всё, что мог, и отвёл воду обратно в миску.

Женщина смотрела на него.

На этот раз он различил в её взгляде не только слабость.

Кевин положил палочку на стол.

— Всё. Закончил.

Она продолжала держаться за одеяло.

Он потянулся поправить его у шеи, и она сразу зажмурилась. Подбородок прижался к плечу, правая рука дёрнулась вверх, прикрывая лицо.

Кевин остановился.

Несколько мгновений он сидел, не двигаясь. Потом медленно опустил руку.

— Не буду.

Она не сразу открыла глаза.

Кевин поднялся, взял табурет и поставил его у кровати, чуть дальше прежнего. Сел так, чтобы оставаться у неё на виду.

Он хотел сказать ещё что-нибудь. Что утром станет легче. Что найдёт помощь. Что ей больше не придётся лежать в снегу.

Вместо этого Кевин поправил фитиль в лампе.

— Свет оставлю, — сказал он. — Я здесь посижу.

Её пальцы по-прежнему сжимали одеяло.

Глава 2

Глава 2

К утру Кевин успел съехать со шкуры, которую расстелил не далеко от кровати.

Плечо лежало на голой половице, под боком собрался жёсткий край. Он приподнялся на локте и несколько мгновений смотрел на ножку кровати, вспоминая, почему спит здесь. Потом услышал дыхание.

Одеяло едва заметно шевелилось.

За ночь он просыпался четырежды. В последний раз долго сидел, положив руку на край постели: ему показалось, что женщина перестала дышать. Когда она наконец выдохнула, он остался в той же позе, пока не затекла спина.

Теперь в окно проходил серый утренний свет. Лампа ещё горела. Кевин погасил её, поднял с пола старую лосиную шкуру и сложил её вдвое. Раньше он стелил её возле печи для пса; после его смерти убрал в сени и почти не доставал.

Женщина спала, отвернув лицо к стене. Одна рука оставалась поверх одеяла. За ночь она так и не разжала пальцы до конца.

Кевин осторожно подложил дрова.

На чердаке скребнули когти. Затем послышался короткий стук — сокол перебрался с насеста на край открытого ящика.

— Сейчас, — негромко ответил Кевин.

В сенях он достал из запаса замёрзшую рыбу. Прежде ему хватало отрубить кусок, бросить в котелок и добавить горсть крупы. Сегодня он долго выбирал между двумя рыбинами, будто от этого зависело больше, чем на самом деле могло зависеть. Взял ту, что помельче, принёс доску и сел к столу.

Нож несколько раз скользнул по твёрдой чешуе. Кевин покосился на постель и стал работать тише.

Он не знал, когда она ела в последний раз.

В котелке начала нагреваться вода. Кевин опустил туда очищенную рыбу, добавил немного соли. Пока поднималась пена, вынес обрезки соколу, вернулся и поймал себя на том, что слушает уже с порога.

Дыхание было слышно. Короткое, неглубокое.

Он подошёл к кровати.

Женщина смотрела на него.

— Доброе утро, мисс.

Она дёрнулась, пытаясь отодвинуться. Лицо сразу изменилось; из приоткрытого рта вырвался слабый звук. Рука потянула одеяло выше, но согнутые пальцы соскользнули.

— Осторожно. Не надо вставать.

Кевин наклонился помочь.

— Простите.

Слово прозвучало хрипло, почти без голоса.

Он остановился.

— За что?

Она повторила что-то другое. Быстро, сбивчиво, на незнакомом языке. Потом ещё раз — уже с иным звучанием, старательно выговаривая несколько коротких слов. Кевин не разобрал ни одного.

— Я вас не понимаю.

Она зажмурилась.

— Простите.

Теперь он услышал знакомое слово отчётливее. После него женщина продолжала шевелить губами, но звука больше не было.

Кевин медленно выпрямился и отступил к столу.

— Хорошо. Я здесь.

Она не могла понять, чем уже провинилась.

В комнате было светло. На ней лежало чужое одеяло, возле кровати стоял мужчина. Предыдущего она не помнила так отчётливо: руки, голос над головой, движение лошади. Этот говорил иначе. У него были тёмные волосы, собранные сзади, и короткая щетина.

Она попыталась вспомнить, что нужно сделать. Встать было нельзя: стоило сдвинуть плечо, как под рёбрами становилось так больно, что исчезал воздух. Но лежать, пока он стоял, тоже, наверное, было нельзя.

Надо было извиниться ещё раз.

Мужчина что-то сказал. Она не поняла. Из всей фразы знакомым оказалось одно короткое слово; без остальных оно ничего ей не объясняло.

Он взял кружку.

Она проводила её взглядом.

Кевин заметил, как шевельнулись губы, и присел, стараясь не нависать над постелью.

Он показал кружку. Женщина попыталась поднять руку, но та почти сразу опустилась.

Кевин сначала хотел поднести питьё прямо к её рту. Потом посмотрел, как она лежит, и отставил кружку.

— Я помогу. Чуть-чуть приподниму. Можно?

Она кивнула, хотя наверно и не поняла на, что согласилась.

Поддерживая её через одеяло, Кевин попробовал поднять плечи. Женщина вцепилась в ткань. Он почувствовал, как всё её тело застыло, и сразу остановился.

— Больно?

— Простите.

— Не надо извиняться. Я спрашиваю, больно ли вам.

Она смотрела на его рот.

Кевин замолчал. Несколько мгновений они оставались так: его рука под её плечами, её взгляд на его лице. Затем он осторожно опустил её обратно.

Она ведь почти ничего не понимает.

Он подложил под спину свёрнутое одеяло, приподнимая понемногу и каждый раз дожидаясь, пока она снова начнёт дышать ровнее. Получилось лишь немного изменить положение. Этого хватило, чтобы попробовать дать воду с ложки.

Первую она проглотила сразу. Ко второй потянулась так поспешно, что едва не ударилась губами о край.

— Ещё будет, — сказал Кевин. — Здесь много.

Он показал кружку, но женщина смотрела только на ложку.

После нескольких глотков часть воды вытекла у неё изо рта. Она попыталась подобрать её губами и вдруг резко втянула воздух. На глазах выступили слёзы.

Кевин убрал ложку.

Снизу, вдоль челюсти, под вчерашней припухлостью проступал тёмный кровоподтёк. Теперь, при дневном свете, он заметил и то, как неестественно она бережёт рот: почти не размыкает зубы, старается говорить одним дыханием.

— Покажите.

Он потянулся к её подбородку.

Женщина закрыла лицо руками.

Кевин успел остановиться, но она всё равно ждала. Между кривыми пальцами виднелся один глаз.

Он опустил руку себе на колено.

— Не буду.

В котелке за его спиной поднялось кипение. Крышка задребезжала, и женщина сжалась ещё сильнее.

Кевин снял котелок с огня. Отставил крышку так, чтобы она больше не стучала. Потом вернулся с пустыми руками и сел на табурет.

Он показал на собственную челюсть.

— Больно?

Она не ответила.

Кевин повторил только одно слово, медленнее. Коснулся своего подбородка, затем указал на неё, не приближая руки.

Женщина едва заметно кивнула.

Осмотр занял почти всё утро.

Кевин делал то, что умел: смотрел, спрашивал, сравнивал с собственными травмами. В двадцать шесть лет его ударило в грудь поваленным деревом. Несколько недель он спал полусидя и просыпался каждый раз, когда пытался повернуться. Теперь он узнавал эту осторожность в каждом её вдохе.

Однако у неё болело не только ребро.

Челюсть, по всему выходило, что была сломана. Кевин не стал проверять это тщательнее: хватило припухлости, боли от лёгкого касания и того, как она пыталась открыть рот. Он не умел вправлять такие переломы.

Он заставил себя убрать руку.

Женщина лежала неподвижно. Даже когда он случайно задел больное место у неё под правой рукой, она не оттолкнула его. Только вдавила затылок в подушку и перестала дышать.

Кевин выждал, прежде чем отогнуть край ткани ниже.

Он открывал ровно столько, сколько требовалось, и сразу снова укрывал её. С каждым разом это давалось труднее.

Некоторые следы он понимал. Широкая полоса поперёк спины могла остаться от палки; тёмный кровоподтёк на боку — от сапога. Другие успели побелеть. На коже возле локтя несколько небольших круглых рубцов, один возле другого.

Кевин подержал ткань в пальцах, не двигаясь.

Потом прикрыл локоть.

Старая культя левой ноги давно зажила. Её край был стянут неровным рубцом. Неправильно сросшиеся пальцы тоже не имели отношения ко вчерашней дороге. Он осторожно положил её кисть обратно на постель.

Чтобы исправить такие пальцы, пришлось бы ломать кости заново и накладывать шины. Кевин вспомнил деревянные планки, оставшиеся в сундуке после собственного перелома, — и тут же остановил себя.

Он посмотрел на женщину.

Она следила за его руками.

Не сейчас. Даже думать об этом сейчас незачем.

Кевин поправил одеяло. На столе остывала вода; рядом лежала палочка.

Четвёртый ранг. Он впервые за много лет подумал о нём с такой злостью. Четвёртого хватало, чтобы защитить себя, добыть пищу, справиться с раной в лесу. Согреть воду, обмыть порез, ускорить заживление. Унять боль настолько, чтобы добраться домой.

Новую ногу могли вырастить маги Воды или Света не ниже девятого ранга. Кевин ни одного такого человека в жизни не встречал.

Даже свежую кость он не мог срастить заклинанием.

Он снова взглянул на её грудь, поднимавшую одеяло короткими неровными толчками. При таком истощении, после побоев и мороза…

Может быть, полу-маг. Первый ранг, второй. Хоть какая-то поддержка тела.

Когда Кевин взял палочку, женщина проследила за ней взглядом.

— Вы маг?

Она не ответила.

Он указал на себя, потом на палочку.

— Маг.

Помедлил и показал на неё.

Женщина с трудом шевельнула головой.

— Нет.

У Кевина опустилась рука с палочкой. Он некоторое время смотрел на неё, невольно задержав дыхание. Она уже вчера должна была умереть на той дороге. Он и сам едва дошёл до избы — сытый, здоровый, в тёплой одежде.

Потом повернулся за миской.

Вода поднялась над краем и потянулась к его ладони. Женщина втянула руки под одеяло.

— Это лечение, — начал Кевин и осёкся.

Он опустил воду обратно. Выбрал на собственной руке небольшой порез, оставшийся со вчерашней разделки оленя, и провёл над ним палочкой. Тонкий слой воды закрыл повреждённую кожу.

«Малое исцеление» подействовало привычно: сперва чуть уменьшилась царапина, затем перестали так резко выделяться края пореза. След остался, но рука уже выглядела практически чистой.

Кевин убрал воду и показал ладонь.

— Вот. Помочь.

Женщина смотрела. Не на порез — на палочку.

Он не знал, поняла ли она хоть что-нибудь.

Начал с рассечения у брови, которым занимался вечером. Прежде чем приблизиться, показал миску, затем смоченную ткань. Дождался, пока она опустит руку от лица. На каждое движение уходило гораздо больше времени, чем на само заклинание.

Вода подхватывала размокшую кровь. Кевин отводил её в отдельную посудину и брал чистую. Мелкая дрожь в веках женщины постепенно стихла; она по-прежнему держала голову неподвижно, но уже не так сильно вжимала её в подушку.

Он работал небольшими участками. Возле челюсти задержался дольше, пытаясь облегчить боль в повреждённых тканях. Знал, что кость от этого не срастётся, и всё равно с трудом заставил себя остановиться.

Когда он отодвинулся, женщина осторожно сомкнула губы.

Не до конца. Но без прежнего судорожного вдоха.

Кевин вытер собственный лоб рукавом. В комнате стало жарко, хотя печь топилась как обычно.

— Ещё немного. Потом поедим.

Он уже говорил скорее для себя.

Ни разу за всё утро она не попросила его прекратить. Сначала это помогало. Теперь начинало пугать: она кивала и тогда, когда явно не понимала вопроса, и тогда, когда от прикосновения у неё выступали слёзы.

Кевин положил палочку.

— Если больно…

Он попробовал объяснить жестом: показал на её руку, затем выставил свою ладонь перед собой. Остановиться. Отодвинуться.

Женщина сразу убрала пальцы под одеяло.

Кевин некоторое время держал поднятую руку. Потом медленно опустил её.

— Ладно, — тихо сказал он. — Пока я сам буду смотреть.

Уха остыла.

Кевин вынул рыбу, процедил бульон через чистую ткань и долго рассматривал его на свет, проверяя, не осталось ли костей. На завтрак себе отложил мясо. Прежде чем вернуться к кровати, съел несколько кусков стоя: голод уже мешал думать.

На полке над сундуком стояли его зелья. Четыре бутылочки, каждая с завязанной вокруг горлышка ниткой своего цвета. Подобрать травы в лесу и сварить простое средство от боли он умел.

Кевин снял одну бутылочку, проверил содержимое. Слабое зелье, горькое. Себе он делал именно такое: оно не усыпляло, только немного облегчало боль и помогало пережить первые дни после ранения. Чудес от него ждать не приходилось.

Он принёс его вместе с едой.

Женщина смотрела на миску. Кевин заметил это ещё от стола.

— Сначала вот это.

Показал бутылочку. Налил немного, поднёс ложку к себе, коснулся языком. Невольно поморщился.

— Невкусно. Знаю.

Она открыла рот, насколько смогла.

Горечь свела язык. Ей хотелось отвести голову, но он держал ложку, и она проглотила.

Первая ложка бульона коснулась губ. Тёплая, солоноватая. Она проглотила и сразу попыталась потянуться за следующей. Бок пронзило болью. Перед глазами на мгновение поплыло.

Мужчина убрал миску.

— Простите.

Он что-то сказал. Она знала, что торопиться было нельзя. Вспомнила об этом поздно, когда ложки уже не было перед лицом.

— Простите.

Мужчина поставил миску на табурет. Она смотрела на его пальцы, ожидая, что они сейчас сожмутся у неё на затылке.

Он подтянул сбившуюся опору под спиной.

— Тише. Я не уношу.

Снова взял миску. Подождал, пока она сможет вдохнуть.

Ложка вернулась.

Кевин кормил её понемногу, с долгими паузами. Несколько раз она пыталась проглотить раньше, чем бульон попадал в рот. Тогда он показывал полную ложку и держал её на виду, пока женщина не переставала тянуться.

От кухни его матери в памяти сохранилось удивительно мало. Но сейчас он вдруг вспомнил, как она постукивала ложкой о край миски, собирая последние капли, и осторожно проверяла, не слишком ли горячо. Он сделал то же самое, хотя бульон давно был едва тёплым.

У женщины закрылись глаза.

Кевин подождал. Она снова открыла их, когда почувствовала прикосновение ложки.

Он дал ещё немного и остановился.

— Пока хватит. Потом ещё.

Она проводила миску взглядом.

Кевин накрыл её чистой тканью и поставил так, чтобы было видно с кровати.

— Здесь. Видите? Здесь останется.

Женщина долго смотрела на табурет. Потом медленно перевела глаза на него.

Он не знал, был ли это вопрос.

К полудню снег за окном почти перестал лететь поперёк двора.

Кевин выходил только за дровами и водой. Возвращаясь, каждый раз негромко окликал женщину ещё из сеней. Она всё равно вздрагивала, но хотя бы успевала увидеть его прежде, чем он оказывался возле кровати.

День распался на короткие дела. Подложить полено. Сменить воду в миске. Убрать полотенце. Проверить, не остыл ли бульон. Подождать, пока она уснёт, и наконец самому сесть.

Он собирался починить крепление на снегоступе ещё позавчера. Теперь принёс его прямо к постели, но за всё время проделал в ремне лишь одно отверстие.

Пришлось осваивать вещи, о которых он прежде почти не задумывался. Как поправить ткань под неподвижным человеком. Как помочь ему с самой обыкновенной нуждой, не причиняя лишней боли. Когда отвернуться, когда остаться рядом, куда поставить воду, чтобы не пришлось тянуться через всю кровать.

Женщина извинялась всякий раз, когда он менял испачканную тряпку.

К вечеру Кевин перестал отвечать на каждое «простите». Просто брал чистую и продолжал делать необходимое. Иногда говорить становилось труднее, чем молчать.

Она поела ещё несколько раз. Всё так же с ложки, всё так же поспешно вначале. После лечения дышать ей было немного легче, но малейший поворот по-прежнему причинял боль. Кевин не трогал ни пальцы, ни челюсть без необходимости.

Когда стемнело, он разжёг лампу и сел чинить снегоступ.

От очага в сенях его старого дома когда-то оставался такой же свет на полу. Дочь любила переступать через освещённую полосу, уверяя, что это ручей. Ей было четыре, и она каждый раз требовала, чтобы он подал руку, хотя могла перешагнуть сама.

Кевин слишком сильно натянул ремень.

Кожа треснула возле старой дырки.

Он посмотрел на неё, ослабил пальцы и взял шило снова.

Десять лет. Иногда целый месяц проходил спокойно, а потом хватало нелепой мелочи: света на досках, детской варежки на заборе, чьего-нибудь голоса за стеной. В ту ночь он тоже был уверен, что успеет. Это оставалось с ним дольше всего.

На постели зашевелились.

Кевин поднял голову. Женщина пыталась высвободить край одеяла, зажатый под боком.

— Сейчас помогу.

Он отложил работу и встал.

На этот раз она увидела его руку заранее. Пальцы всё равно напряглись, но к лицу не поднялись.

Кевин поправил одеяло и вернулся к табурету.

Только через некоторое время заметил, что так и сидит с шилом в опущенной руке.

На следующее утро Кевин достал из сундука меха.

Он откладывал эту поездку со вчерашнего дня. Перебирал свои рубахи, прикладывал к ним мерку на верёвке, вытаскивал обратно то, что уже забраковал. Самая просторная оказалась слишком грубой; у другой разошёлся шов под мышкой. Надевать любую пришлось бы через голову, поднимая ей руки.

Чистого полотна тоже осталось мало.

После второй ночи женщина выглядела чуть лучше. Припухлость у брови немного спала. Она дольше спала без пробуждений, могла глотать с меньшей болью. Но поднять кружку по-прежнему не могла.

Кевин стоял над открытым сундуком.

Взять её с собой было немыслимо. Оставить — страшно.

Он уложил меха в мешок и ещё раз вернулся к постели. Дал ей воды и бульона, помог устроиться удобнее. Убрал от печи всё, что могло упасть на горячую заслонку. Проверил запас дров, хотя собирался вернуться задолго до того, как изба остынет.

Женщина смотрела, как он надевает шубу.

— Мне нужно в Сивый Брод, — сказал Кевин. — За вещами. Я вернусь.

Она молчала.

Он показал на дверь, потом на пол возле себя.

— Уйду. Вернусь. Сюда.

Женщина перевела взгляд на мешок.

Кевин хотел что-то добавить, но не нашёл слов проще. Подошёл к кровати ещё раз, поправил край одеяла, предварительно показав руку.

— Здесь тепло. Лежите.

Он долго возился с уже застёгнутой пряжкой снегоступа.

Потом всё-таки вышел.

До развилки пришлось пробивать собственный след. Дальше снег уплотнился; у берега ветер сдул его местами до твёрдой корки. Кевин пошёл быстрее.

На полпути он остановился подтянуть ремень и посмотрел назад. Избы отсюда видно не было.

Накормил. Напоил. Печь топится.

Он повторил это ещё раз и двинулся дальше.

Сивый Брод начинался с рыбных сараев. Низкие, перекошенные, они стояли за деревенской околицей, чтобы весной было проще подвозить лодки к воде. Сейчас лодки лежали под навесами, а возле сараев сушились на жердях обледеневшие сети.

После пурги деревня откапывала себя.

На первой улице двое мужчин рубили наст у ворот. Дальше женщина выносила снег в плетёной корзине; рядом мальчишка с деревянной лопатой старательно засыпал им только что очищенный проход.

— В сторону, говорю! В сторону сыпь!

Кевин обошёл их, придерживая мешок.

В Сивом Броде жило около полутора тысяч человек. Дома тянулись от берега к невысокому холму, а за ним пряталась ещё одна улица, на которую Кевин не заходил уже несколько лет. Он знал пристань, кузницу, лавку Марты и дом старосты.

На площади расчистили узкую полосу между колодцем и рядами. По ней тащили сани с мешками. Возчик покрикивал, требуя уступить дорогу, хотя уступать особенно было некуда: по обе стороны стоял снег до пояса.

— Кевин!

Он поднял голову.

Кузнец вышел из-под навеса с ведром золы.

— Живой? Я уж думал, тебя вместе с озером занесло.

— Всё нормально и не такое проходил.

— Добыча есть?

— Шкуры принёс.

— Ну, проходи. Марта с утра считает, кому сколько за крышу счищать. Пока не обсчитала — успеешь.

Кевин кивнул и пошёл к лавке.

Обычно он остановился бы. Спросил, не привозили ли хорошие гвозди, послушал про дорогу. Сегодня разговор отнял всего несколько мгновений, а ему уже казалось, что он задержался.

Вход в лавку очистили, но ступеньки оставались скользкими. Кевин стряхнул снег с подола шубы и протиснулся в дверь вместе с мешком.

Марта стояла за прилавком, пересчитывая мотки верёвки.

— Закрой плотнее. Там снизу заедает.

Он потянул дверь до упора.

— Мне нужны рубахи.

— Опять локти протёр?

— Не мне. Женские.

Марта подняла глаза.

Кевин положил мешок на прилавок и развязал.

— Лисьи. И две куницы.

Она вынула верхнюю шкурку, провела ладонью против ворса.

— Посмотрю. Какие рубахи?

— Мягкие. Чтобы спереди расстёгивались.

— На кого?

Он помолчал.

— На высокую женщину. Почти с меня. Только… уже.

Кевин развёл руки, пытаясь показать, и тут же опустил их.

— Сильно худую.

Марта отложила шкурку.

— Больная?

— Да.

Она больше не спрашивала. Достала из-под прилавка свёрток, затем полезла на нижнюю полку. Кевин смотрел, как на доски ложатся две рубахи, тёплая кофта с завязками, чулки.

— Вот эту легче надевать, — сказала Марта, расправляя ткань. — Рукав широкий. И шов мягче. А эта потоньше, под низ.

Кевин провёл пальцами по внутреннему шву. Попробовал расстегнуть пуговицу.

— Ещё полотна. Для постели и на тряпки. Чистого.

— Грязным не торгую.

— Я не об этом.

— Знаю.

Она отмерила ткань, перегнула по краю и разрезала.

— Платок возьмёшь?

Он посмотрел на сложенные вещи. Представил зелёные волосы, обрезанные почти у самой шеи, уши с неровным краем.

— Возьму. Тёплый.

Марта достала ещё один свёрток.

Когда дошли до расчёта, оказалось, что за куниц она готова дать меньше, чем он рассчитывал. Кевин начал спорить, уже открыл вторую шкурку показать подпушь — и вдруг устал от собственного голоса.

— Ладно. Давайте так.

Марта посмотрела на него внимательнее.

— Тебе самому-то что-нибудь нужно?

Он оглядел полки. Вспомнил, зачем собирался прийти сюда ещё на прошлой неделе.

— Крупы. Соли. И свечей.

На выходе пришлось посторониться: в лавку входила женщина с ребёнком. Девочка тащила за собой санки и сердито отряхивала варежку, в которую набился снег.

— Снимай сначала, — говорила мать. — Ну сними ты её.

Кевин придержал дверь.

Ребёнок дёрнул завязку зубами. Из варежки выскользнула маленькая красная ладонь.

Он вышел на улицу прежде, чем женщина успела поблагодарить.

У колодца пришлось остановиться и поправить мешок. Кевин затянул узел, проверил второй. Жена тоже вечно завязывала дочери варежки очень крепко, а он ворчал, что потом не развязать.

Когда он добежал до горящего дома, крыша уже обвалилась. Подойти удалось не сразу; люди держали его за плечи. Больше всего потом мучило именно это ожидание: он ещё рвался туда, а они уже знали, что вытаскивать некого.

Кевин поднял мешок.

Ему нужно было домой.

Когда дверь в сени открылась, она не сразу подняла глаза.

Всё утро ей слышались шаги. Иногда наверху что-то скребло, и она переставала дышать, ожидая, что мужчина войдёт. Но дверь оставалась закрытой.

В доме было тепло. В углу стояла миска, накрытая тканью.

Она не пыталась до неё дотянуться.

Тот, кто ушёл, мог вернуться с кем-нибудь. Мог не вернуться вовсе. Она не знала, какой из этих случаев хуже, и старалась не думать ни об одном. Когда боль становилась терпимее, перед ней возникала дорожка между домами. За поворотом росло дерево с раздвоенным у самого корня стволом. Нужно было только дойти до него.

Дальше она знала дорогу.

— Это я, — донеслось из сеней. — Кевин.

Она открыла глаза.

Он вошёл один.

Сначала поставил мешок, потом подошёл к кровати. Остановился возле табурета и наклонился так, чтобы она видела его лицо.

— Как вы тут?

Она смотрела поверх его плеча.

Дверь закрылась. Других голосов не было.

Кевин подождал, затем взял воду.

После первых нескольких ложек она перестала следить за дверью.

Деревянную ванну пришлось вытаскивать из-за запасных жердей.

Обычно Кевин мылся в ней редко: слишком много возни с водой, особенно зимой. Чаще хватало таза и тряпки возле печи. Теперь он отнёс жерди к стене, перевернул ванну и оглядел клёпки. Дерево рассохлось, но обручи держали крепко.

Он налил на дно немного воды и оставил постоять. Пока щели затягивались, согрел бульон, покормил женщину и достал принесённые вещи.

— Это вам.

Развернул рубаху, показал рукава. Она смотрела на его руки с тем же вниманием, с каким следила за ложкой.

— Одежда, — сказал Кевин. — Тёплая.

Он положил вещи на сундук. Платок оставил сверху.

Затем принёс ванну.

Женщина сразу перестала смотреть на одежду.

Кевин поставил её неподалёку от печи. Проверил, не тянет ли от пола, подложил старую рогожу. Воду пришлось носить несколькими вёдрами. Для последнего он использовал растопленный снег, заранее пропустив его через плотную ткань.

Нагревать всё сразу было ему не под силу. Он наполнял котелок, применял «Нагрев воды» и подливал горячее понемногу. Часть работы сделала печь. Даже так к концу пришлось отложить палочку и немного посидеть: мана расходовалась на каждую порцию, на каждый удержанный поток.

Он проверил воду рукой, перемешал и проверил снова.

Тёплая. Не обжигающая.

Кевин принёс чистые полотнища. Свернул одно, положил у края ванны там, куда должна была прийтись её спина. Прикинул, как удобнее поддерживать плечи.

Когда он обернулся, женщина лежала, закрыв глаза.

По её виску стекала слеза.

— Мисс?

Она услышала, как он поставил ведро.

Вода плеснула о дерево.

Тогда тоже было дерево. Шершавый край под животом, в который невозможно было не упираться. До этого её несколько раз ударили. От одного удара справа под рёбрами стало так больно, что она не смогла разогнуться, когда велели.

Из-за этого рассердились ещё больше.

Она пыталась объяснить. Слова кончились, когда чужая рука взялась за волосы.

В бадье плавало то, что осталось после свиней. Она успела увидеть это прежде, чем лицо оказалось в воде.

Ей нельзя было пить. Нельзя было дышать. Нужно было терпеть, но тело не слушалось: дёргалось само, искало воздух, делало всё, за что потом становилось лишь больнее.

Когда её подняли, во дворе кто-то смеялся. Не над ней — в стороне рассказывали что-то своё. Человек возле бадьи не смеялся вовсе. Поправил рукав и велел держать крепче.

Она успела вдохнуть совсем немного.

После второго раза уже не помнила, что говорила. Просила прощения на языках, которых почти не знала, перебирала выученные слова. Хоть одно должно было подойти.

Никто не ответил.

— Мисс.

Она открыла глаза.

Мужчина стоял возле кровати. Обе руки были у неё на виду.

Вода всё ещё шевелилась в деревянной ванне за его спиной.

— Простите.

— Я здесь, — сказал Кевин.

Она зашевелила губами. Снова эти короткие фразы, одна за другой. Он не знал языков, но теперь узнавал просьбу и без знакомых слов.

Кевин присел.

— Не нужно. Я ничего вам не сделаю.

Женщина смотрела на него широко открытыми глазами.

Он просидел так несколько минут. Потом показал на воду и смочил в ней край полотна. Приложил к собственной руке.

— Тёплая.

Она не пошевелилась.

Кевин поднёс ткань ближе, остановился, дождался, пока её взгляд вернётся к его руке. Осторожно коснулся неповреждённого участка у запястья.

Женщина дёрнула пальцами.

Он убрал ткань, а затем, немного погодя, повторил движение. На этот раз она не закрыла глаза.

Переносить её пришлось вместе с простынёй. Кевин заранее открыл край одеяла, показал, куда положит руки. Поддерживал спину и бедро, стараясь не давить на больной бок. Она напряглась ещё до того, как он поднял её, и всю короткую дорогу не отпускала ткань.

У самой ванны он остановился.

— Медленно. Держу.

Сначала вода коснулась уцелевшей ступни. Женщина вздрогнула. Кевин опускал её понемногу, удерживая плечи над водой и не убирая руки из-под спины.

Она смотрела на край ванны.

Он не двигался ей навстречу. Никто не хватал за волосы.

Под спиной оказалась мягкая ткань. Вода поднялась до живота, задержалась в складках простыни и медленно пропитала её. Мужчина поправил опору, устроился сбоку на коленях. Его предплечье оставалось за её плечами.

Она ждала.

Кевин видел, как натянулась кожа возле рта. Подумал, что снова причинил боль, и уже собрался приподнять её, когда женщина слабо выдохнула.

Потом ещё раз.

Тепло добралось до поясницы.

Она не сразу поняла, что происходит. Вода оставалась вокруг неё, касалась живота, бедра, ладони. Ей не нужно было удерживаться на ноге. Не нужно было поднимать голову: мужчина поддерживал её сам.

По щеке скатилась слеза.

Кевин перестал двигаться.

— Больно?

Она не ответила. Губы задрожали, и из груди вырвался короткий неровный звук. Сразу заболел бок. Она попыталась сдержать дыхание, но следующий всхлип пришёл сам.

— Простите.

Кевин посмотрел на воду, затем на то место, где лежала его рука. Всё ещё не понимал, что сделал не так.

— Достать вас?

Он осторожно переменил положение, собираясь поднять её.

Женщина слабо качнула головой.

Кевин замер.

— Оставить?

Она не ответила, но больше не пыталась втянуть уцелевшую ногу под себя.

Он остался на коленях.

Она плакала тихо, обрывисто: глубоко вдохнуть было слишком больно. Слёзы попадали в трещины на губах. Она несколько раз начинала извиняться и не могла закончить слово.

Мужчина не сердился.

В какой-то момент её пальцы ослабли. Мокрая простыня выскользнула из ладони и осталась лежать на коленях.

Кевин смотрел, как она лежит в воде, укрытая тканью, и не решался ничего менять. Его собственная рука уже затекла, но он лишь осторожно переставил ногу, чтобы удобнее опереться.

— Посидим немного, — сказал он.

Женщина закрыла глаза.

В памяти вдруг возникли руки матери. Большое полотенце, которое та заранее держала возле очага. Мать всегда брала её лицо в обе ладони, прежде чем обтереть волосы, и что-то говорила, наклонившись совсем близко.

Она не смогла вспомнить слова.

Зато вспомнила, что полотенце было тёплым.

Позже Кевин уже не мог бы сказать, сколько они просидели возле печи.

Он всё время проверял воду свободной рукой. Помог смыть то, что ещё оставалось на открытых участках кожи, не касаясь лица. Всё остальное сделал настолько бережно и быстро, насколько сумел. Когда вода начала остывать, поднял женщину и перенёс на заранее разложенное сухое полотно. Мокрую простыню убрал понемногу, сразу укрывая освобождённые плечи и ноги.

Рубаху пришлось надевать в несколько приёмов. Кевин заранее расстегнул её, разложил на чистой постели и отворачивался всякий раз, когда мог обойтись без взгляда. У женщины не хватало сил даже удержать край ткани у груди.

Когда всё закончилось, он застегнул последнюю пуговицу и укрыл её одеялом.

Она смотрела вниз, на ворот.

Кевин провёл ладонью по складке возле плеча, проверил, не давит ли шов. Потом, спохватившись, показал руку прежде, чем потянуться снова.

— Только поправлю.

Женщина не зажмурилась.

Он разгладил ткань и отошёл.

В избе было тесно: ванна, вёдра, мокрые полотнища, раскрытый мешок с покупками. Чтобы подойти к столу, приходилось переступать через угол рогожи. Кевин вынес воду, повесил ткань сушиться и только тогда вспомнил, что сам с утра почти ничего не ел.

Рыбу пришлось разогревать вместе с бульоном.

Он поставил возле постели две миски, сел и взял ложку.

— Поедим?

Женщина приоткрыла губы.

Теперь Кевин уже знал, сколько она может проглотить за раз. Не торопился. Давал отдохнуть, сам съедал кусок рыбы, потом снова набирал немного бульона.

Один раз ложка задержалась: он почувствовал языком кость и отложил её на край своей миски.

Женщина смотрела на его руку.

Кевин поднял глаза и увидел, что она ждёт. Не пытается приподняться, не тянет голову вслед за ложкой. Просто лежит, следя за ней.

Он набрал ещё бульона.

Она проглотила.

Когда с едой было закончено, Кевин убрал посуду и подошёл проверить лампу. За окном уже стемнело. Он собирался достать шкуру, но с постели донеслось слово.

Кевин обернулся.

Женщина шевелила губами.

— Что, мисс?

Он подошёл и присел.

Сначала она сказала что-то длинное, на своём языке. Голос срывался, слова цеплялись одно за другое. Кевин покачал головой, показывая, что не понимает.

Она замолчала.

Потом попробовала снова.

— Не… продавать.

Кевин не ответил сразу.

— Простите, — добавила она.

Он посмотрел на её руку поверх одеяла. Пальцы опять зацепились за ткань; костяшки побелели.

— Я вас не продам.

Женщина смотрела ему в лицо.

— Никому, — сказал Кевин. — И не отдам.

Он повторил медленнее. Потом понял, что снова произносит слишком много, и замолчал.

До неё дошло знакомое слово. То самое, которое она с таким трудом выговорила. Мужчина произнёс его ровно, без раздражения, но она не знала, что означали остальные.

Ей хотелось понять.

Кевин ещё немного посидел рядом. Не трогал её рук, не пытался заставить отпустить одеяло. Затем придвинул табурет так, чтобы она могла видеть его, не поворачивая больную шею.

— Я здесь.

Она следила за ним, пока он садился.

У его ног лежала старая шкура. Рядом стояли снятые сапоги. В комнате больше никого не было, и мужчина, кажется, никуда не собирался.

Кевин потёр затёкшую руку и посмотрел на постель. Только теперь до него дошло, что за два дня он так и не узнал, как обращаться к той, ради которой сегодня бегал в деревню с мешком мехов.

— Кевин, — сказал он, коснувшись собственной груди.

Женщина перевела взгляд с его руки на лицо.

Он повторил имя, затем осторожно указал на неё.

— А вас как зовут, мисс?

Она долго молчала.

Кевин уже решил, что вопрос снова остался непонятным. Не стал повторять. Взял со стола крышечку от бутылочки, чтобы наконец закрыть зелье.

Тогда она разомкнула губы.

— Розалия.

Глава 3

Глава 3

Своё имя она услышала раньше, чем успела вспомнить, где лежит.

— Розалия.

Она открыла глаза и стала ждать продолжения.

Кевин сидел возле постели. Волосы после сна выбились из завязки; одну прядь он безуспешно заправлял за ухо, держа в другой руке кружку. Увидев, что она проснулась, оставил волосы в покое.

— Доброе утро.

Она узнала голос. Потом кровать, светлый прямоугольник окна, рубаху с мягким воротом. Под одеялом было тепло. Ни один из этих предметов за ночь никуда не исчез.

Кевин показал кружку.

— Пить?

Розалия смотрела на его губы. Вчера она уже слышала это короткое слово, но не знала, какое из нескольких действий оно обозначало.

Он поднёс кружку к своему рту, сделал глоток.

— Пить.

Потом указал на неё.

Она кивнула.

Ложку он держал так, чтобы не приходилось тянуть голову. Розалия проглотила воду и на мгновение закрыла глаза. Во рту больше не было той сухости, от которой язык словно прилипал к зубам. Однако стоило чуть шире разомкнуть челюсти, как боль напоминала о себе.

Когда Кевин отошёл за миской, Розалия попробовала повторить новое слово беззвучно. Она знала, как попросить воду. Но «вода» была и в ведре, и в котелке, и в деревянной ванне, которую мужчина вчера вынес из комнаты. А это слово, кажется, означало то, что с ней делают.

Она посмотрела на кружку.

Пить.

Кевин вернулся, помог ей устроиться повыше и принёс бульон. Дал отдохнуть после еды, затем снова взял палочку. Розалия следила за ним, пока он менял воду в миске. Теперь она хотя бы знала, к каким участкам кожи он обычно прикасается.

Закончив, Кевин некоторое время перебирал вещи возле двери. Проверил верёвку, поднял с пола широкие деревянные полозья с поперечинами. Надел шубу.

Розалия сжала край одеяла.

— Я вернусь, — сказал он.

Она узнала всю фразу по звучанию. В прошлый раз после неё он ушёл, а потом снова появился в доме один, с мешком одежды.

Кевин показал на дверь и на себя. Подождал, будто давая ей время запомнить, затем вышел.

Розалия продолжала смотреть на место, где он стоял.

Оленя Кевин нашёл по верёвке.

Её конец торчал из наста возле поворота. Всё остальное пурга убрала так тщательно, что он прошёл бы мимо, не знай точно, где бросил добычу.

Кевин поставил волокушу, опустился на одно колено и принялся разгребать снег.

Туша промёрзла насквозь. На боку виднелись мелкие следы: кто-то успел добраться до неё после метели. Крупные звери сюда, похоже, не подходили. Кевин осмотрел шею, заглянул в разрез на животе. Внутренности он вынул ещё в лесу, до того как вышел на дорогу. Сейчас снег заполнил пустую полость и смерзся у рёбер.

Он осторожно выбил рыхлые куски рукоятью ножа. За остальное браться здесь было бессмысленно.

Привязывая тушу, Кевин нащупал старую петлю, которую тогда таскал на плече. Несколько мгновений держал её в руке. Потом затянул новый узел и поднялся.

От места, где лежала женщина, не осталось даже углубления.

На обратном пути волокуша дважды застревала между корнями. Кевин освобождал полозья, возвращался за верёвкой и тянул дальше. С собой он взял палочку, нож и обычную походную бутылочку с зельем; до дороги было совсем близко, но за годы в лесу он привык собираться одинаково.

Возле избы остановился только затем, чтобы отстегнуть снегоступы.

— Это я.

Из-за внутренней двери не ответили. Он вошёл и увидел, что Розалия смотрит на него.

— Вернулся, — сказал Кевин, снимая шапку.

Она перевела взгляд на его руки. Они были пустыми.

С оленем пришлось повозиться ещё на другой день. Кевин подвесил тушу в сенях, подальше от пола, у внутренней стены. Через приоткрытую дверь туда понемногу проходило тепло. Он следил, чтобы в сенях сохранялась прохлада: отогревать мясо возле печи, пока середина оставалась ледяной, не годилось.

Когда наружные слои наконец начали поддаваться ножу, он снял шкуру, срезал загрязнённые участки и разделил ещё твёрдую тушу на крупные части. Суставы разъединял ножом, для кости взял чистую пилу. Полностью размораживать весь запас не стал. Большую часть мяса завернул и убрал на мороз в закрытый ларь; небольшой кусок оставил для котелка.

Работу он то и дело прерывал. Снимал грубые рукавицы, мыл руки, проверял постель, подливал воду. Возвращался к ножу и не сразу вспоминал, где остановился.

Зато теперь, открывая ларь, мог не прикидывать, хватит ли рыбы до следующего выхода.

Кружка называлась «кружка».

Розалии понадобилось несколько повторений, чтобы это понять.

Сначала она принимала слово за другое название воды. Кевин наливал, подносил питьё к её губам, показывал на посуду и говорил. Она смотрела на воду. Тогда он опорожнил кружку, перевернул её и постучал пальцем по донышку.

— Кружка.

Розалия осторожно повторила.

— Да.

Он налил немного воды.

— Вода.

Сделал глоток.

— Пить.

Теперь получилось связать все три слова. Она посмотрела на миску, стоявшую рядом, и чуть шевельнула рукой.

Кевин проследил за её взглядом.

— Миска.

Она повторила, стараясь не двигать больной челюстью.

Он подождал. Назвал ложку, стол, окно. Когда слов стало слишком много, Розалия перепутала два последних и замолчала.

— Потом ещё, — сказал Кевин.

Она знала слово «ещё». Приподняла глаза, ожидая следующего предмета, но он уже убирал посуду.

Розалия посмотрела в окно и попробовала удержать в памяти то, что услышала. Снаружи к нижнему краю стекла прислонился снег. Выше была видна ветка, на которой висел один сухой лист.

Окно.

Только бы не забыть до следующего раза.

После обеда Кевин поставил кружку ей на колени, поверх сложенного полотенца. Сам продолжал придерживать её снизу. Розалия обхватила тёплые стенки обеими руками.

Вес оказался больше, чем она того ожидала. Пальцы не сомкнулись как следует. Она попыталась перехватить кружку, и та повернулась в ладонях.

Вода побежала по рукаву.

Кевин успел подхватить посуду прежде, чем она упала. Но Розалия уже отдёрнула руки и закрыла лицо.

— Простите.

Он что-то произнёс.

Она не разобрала. В голове оставалось только одно: мокрая рубаха, мокрое одеяло, вода, которую принесли для неё. Руки сами поднялись выше. При этом потянуло под ребром, и Розалия согнулась, пытаясь одновременно защитить лицо и не пошевелить больным боком.

— Простите.

Кевин поставил кружку.

Теперь он мог подойти.

Она зажмурилась так сильно, что заболели веки.

Рядом заскрипели доски. С кровати потянули полотенце, придерживая его край, чтобы не задеть её колено. Потом шаги удалились.

Розалия ждала.

Мужчина вернулся. Она услышала, как он сел, но прикосновения не последовало. Прошло столько времени, что руки начали дрожать от неудобной позы.

— Розалия.

Она приоткрыла глаза.

Он держал сухую рубаху. Другой рукой показывал на намокший рукав.

— Сменим.

Всё происходило как вчера: он расстегнул пуговицы, помог освободить одну руку, укрыл плечо, пока менял ткань. Розалия старалась успевать за его движениями. Уже когда последняя пуговица оказалась застёгнута, она заметила на его колене тёмное пятно. Вода попала и на него.

Кевин посмотрел вниз, провёл ладонью по штанине и потянулся за тряпкой.

Он даже не показал ей это пятно.

Позже кружка снова появилась возле постели. На этот раз он держал её сам, пока Розалия пила с ложки.

Она всё ещё ожидала, что он вспомнит о случившемся.

На третье утро сокол не захотел садиться на рукав.

Кевин стоял на лестнице с поднятой рукой, а птица переступала по краю чердачного люка и смотрела мимо него. Крупная, светлая, с тёмными пестринами на груди, она занимала весь проём.

— Вчера сам просился.

Сокол наклонил голову.

Кевин подождал. Кожаная рукавица скрипнула, когда он пошевелил пальцами.

Наконец птица спрыгнула ему на руку и немедленно попыталась добраться до ремешка, который он держал в кулаке.

— Конечно. Так бы сразу.

Перед выходом Кевин ещё раз заглянул в комнату. Розалия смотрела на сокола. Он задержался у двери, давая ей разглядеть птицу, и только потом вышел.

Обход был коротким: вдоль озёрного берега, к молодому ельнику и обратно через старую вырубку. Кевин проверил две пустые петли, поправил одну, которую занесло снегом. Сокол держался над просекой, то уходя вперёд, то возвращаясь к оставленной посреди вырубки сухой сосне.

Зайца подняли возле поваленной ели.

Кевин успел увидеть только уши и короткую полосу снега, взметнувшегося за задними лапами. Сокол снялся с сосны. Пошёл низко, едва не задевая крыльями верхушки кустов, затем набрал немного высоты и резко опустился.

Заяц свернул слишком поздно.

Когда Кевин подошёл, птица уже распластала над добычей крылья. Молодой беляк был ненамного крупнее её. Поднять его сокол не пытался, зато подпускать к нему человека захотел не сразу.

Кевин опустился на корточки, дождался удобного мгновения и быстро закончил охоту. Отдал птице положенное, не торопясь убирать добычу в мешок.

— Твоя, твоя. Ешь.

Сокол продолжал коситься на его руку даже с мясом в клюве.

До дома они вернулись, когда на оконном стекле ещё держалось утреннее пятно света.

Розалия обратила внимание на зайца.

Кевин держал его за задние лапы, показывая ей из дверей. Вторую руку занимал сокол. На когтях остался снег, а одна пёстрая перьевая полоска возле шеи стояла торчком.

— Заяц, — сказал Кевин.

Она перевела взгляд на птицу.

Он заметил это и чуть приподнял руку.

— Да. Он поймал.

Слов она не поняла, но суть уловила.

Когда-то Розалия сама возвращалась домой с добычей. В жаркие дни оставляла лук в тени, прятала одежду между корнями и уходила в реку, пока вода не смывала с плеч усталость. После дождя любила сворачивать с дороги на лесную тропу. Там следы держались лучше, а чужаков встречалось меньше.

Вспомнился колчан, упиравшийся в спину. Она всегда передвигала его чуть в сторону, когда садилась на поваленное дерево.

Ей было двенадцать, когда отец дал ей первый настоящий лук.

Тетива оказалась гораздо туже, чем на маленьком, с которым она бегала прежде. Отец привязал к мешку с сухой травой кусок светлой коры, отошёл и велел попробовать.

Стрела ушла ниже.

— Землю поймала, — сказала она раньше, чем он успел открыть рот.

Отец посмотрел на торчавшее из травы оперение.

— Большая добыча. Как домой понесём?

Она сердито протянула ему лук, но он не взял. Только поправил положение её руки и показал движение ещё раз.

Следующая стрела попала в край мешка.

Розалия побежала смотреть. Ей хотелось немедленно выдернуть её и попробовать снова, а отец позвал обратно: сначала нужно было убрать остальные стрелы с земли. Пока она собирала их, он поднял упавшую кору и привязал покрепче.

В тот день они занимались до самого вечера.

Мать дважды выходила на крыльцо. В первый раз позвала есть; во второй молча принесла хлеб и поставила на пень. Розалия съела кусок, не выпуская лука. На предплечье уже наливался синяк от тетивы, но домой она всё равно не собиралась.

К концу лета отец стал брать её с собой.

Много позже ей уже не нужно было оглядываться на него перед выстрелом. Она сама выбирала место, ждала, находила уходивший между деревьями след. Помнила, сколько терпения требует зверь.

На постели возле бедра лежала её рука.

Розалия попробовала чуть разогнуть пальцы. Два из них остались согнутыми, как бы она ни старалась. Такими пальцами нельзя было тетиву ровно.

Она спрятала кисть под край одеяла.

Кевин вернулся без птицы. Поставил возле кровати табурет и указал в сторону сеней.

— Заяц.

Она повторила слово.

Потом осторожно подняла левую руку, будто удерживала что-то перед собой. Правая послушалась хуже. Розалия всё же отвела её к плечу и остановилась.

Кевин посмотрел на её руки.

— Лук?

Она кивнула сразу.

Он повторил жест, показывая, как натягивают тетиву. Снова назвал предмет.

Розалия смотрела на него, и ей впервые за эти дни захотелось сказать больше, чем позволяли выученные слова. Что она умела. Что ходила одна. Что могла по едва примятой траве понять, где зверь свернул к воде.

Но она знала только новое слово.

— Лук, — тихо повторила Розалия.

Кевин кивнул и не стал задавать вопросов, на которые она пока не могла ответить.

Ночью Розалия проснулась от жажды.

Кевин лежал на шкуре возле постели. Из-под одеяла виднелась рука, ладонью вверх. Лампа была убавлена; свет доходил только до края стола.

Она знала, где стоит кружка. Знала слово, которое он поймёт.

Розалия долго смотрела на воду, прежде чем решилась потянуться. Не хватило совсем немного. Край одеяла зажал локоть, и, пытаясь его высвободить, она сдвинула корпус.

Боль прошла под ребром.

Она застыла, пережидая, пока сможет снова вдохнуть. Потом осторожно убрала руку. На этот раз ничего не упало.

Утром Кевин заметил, как она смотрит на кружку, и сразу принёс воду. Розалия пила поспешно. Он отнял ложку, подождал, снова поднёс.

— Зовите меня, — сказал он.

Она узнала имя, когда он произнёс его следом и показал на себя. Но не поняла, зачем нужно повторять уже известное.

Он устроился на полу, закрыл глаза, будто спал. Потом открыл их, посмотрел на неё и снова коснулся груди.

— Кевин. Позовите.

Розалия опустила взгляд.

Сказать его имя, пока он спит, было совсем не то же самое, что повторить «кружка».

Кевин поднялся. Переставил табурет ближе и подобрал кружку поменьше. Сам помог ей проверить, дотягивается ли рука, подложил ткань, чтобы посуда не скользила.

На следующую ночь вода оказалась рядом.

К четвёртому дню ей стало труднее объяснять себе происходящее.

Разлитую воду мужчина так и не вспомнил. Говорил с птицей тем же тоном, которым разговаривал с ней, только чаще ворчал.

Если он купил её, то зачем?

Розалия перебирала возможные ответы. Может быть, ждал, пока она поправится. Может быть, хорошая одежда понадобится, когда за ней придут. Но он разрезал полотно на тряпки, тратил зелья, снова и снова приносил еду. Никто не заходил смотреть на неё.

От этого возникала другая мысль, которой она боялась сильнее прежних.

Он ждёт, когда я поверю.

Тогда будет что отнять. Сейчас она ещё помнила снег, а потом привыкнет к этой кровати, начнёт ждать еды и думать, что утром никто не причинит ей боли.

Розалия подтянула одеяло.

После полудня Кевин положил рядом высохшие полосы полотна. Она видела, как он складывает их: концы внутрь, потом ещё раз пополам. Когда он отвернулся к печи, взяла одну.

Пальцы цеплялись за край. Розалия прижимала ткань к колену, расправляла другой рукой, перекладывала. Получился неровный маленький свёрток. Она сразу взялась за следующий.

Кевин заметил, когда их было уже три.

Розалия замерла с четвёртым. Подняла глаза, не отпуская ткань.

Он посмотрел на сложенное полотно, взял верхнюю полоску и положил в коробку к остальным.

— Спасибо.

Кевин перенёс оставшееся полотно ближе к её руке, а сам вернулся к печи. Розалия ещё немного посидела неподвижно и закончила четвёртую полоску.

На пятый день Кевин принёс в комнату длинную берёзовую палку.

К этому времени Розалия уже могла сидеть, опираясь на свёрнутое одеяло. Ненадолго: потом начинал ныть бок, спина уставала, и приходилось снова ложиться. Челюсть всё ещё не позволяла жевать. Кевин продолжал процеживать бульон, растирал разваренную крупу и не ждал, что несколько заклинаний исправят всё остальное вслед за рассечением у брови.

С палкой он возился с самого утра. Укоротил, снял неровности, подогнал поперечину. Обернул верх мягкой кожей. Несколько раз сам нажал на опору всем весом, проверяя, не поддастся ли соединение.

Розалия смотрела на него, потом на собственную ногу под одеялом.

Кевин подошёл к постели.

— Попробуем встать?

Она кивнула прежде, чем он показал движение.

Он помедлил, затем отставил палку и помог ей сесть. Подождал, пока Розалия перестанет сжимать край постели. Только после этого спустил её уцелевшую ступню на пол.

Доска оказалась прохладной.

Она помнила, как нужно распределять вес. За время после потери ноги приходилось учиться этому много раз, без такой кровати и без человека, который терпеливо ждал рядом. Но сейчас даже удержать стопу ровно было трудно: та непроизвольно подгибалась, и Кевин придвинул её чуть ближе.

— Держу вас.

Он поддержал её за спину и таз, стараясь не давить на больной бок. Опору поставил там, куда она могла дотянуться. Розалия нащупала обёрнутую кожей перекладину.

Подниматься начали вместе.

На мгновение Кевину показалось, что получится. Потом её колено задрожало, рука съехала с опоры, и почти весь вес лёг на него.

Он сразу вернул Розалию на кровать.

— Всё. Посидим.

Она дышала через приоткрытые губы. Одной ладонью продолжала держаться за палку.

Кевин не стал забирать её. Подтянул одеяло, прикрыл ступню и сел рядом.

Снова попробовали после отдыха. На этот раз он заранее принял на себя больше веса, а ей оставалось только понемногу выпрямить правое колено. Розалия поднялась. Смотрела на пол, ждала, пока пройдёт дурнота.

Кевин чувствовал, как дрожит её спина под ладонью.

Они простояли всего несколько вдохов. До первого шага дело не дошло, но, когда он снова усадил её, Розалия опустила глаза на ногу и осторожно пошевелила пальцами.

Палку Кевин поставил возле изголовья.

Убирать её в сени не стал.

Розалия раньше не видела озера.

С кровати были заметны только край навеса и ближайшие ветки. Теперь, стоя у окна с Кевином, она могла разглядеть широкое белое пространство между деревьями. За ним темнел другой берег.

До окна она добралась следующим утром. Кевин всё время поддерживал её, а два коротких перемещения дались так тяжело, что возле подоконника пришлось сразу опереться на его руку. Позади оставалась кровать. Расстояние было небольшим, но прежде она не могла преодолеть даже его.

— Озеро, — сказал Кевин.

Розалия посмотрела на него.

Он указал за стекло, потом коснулся кружки, стоявшей на подоконнике.

— Вода. Там вода.

Она поняла.

Под этим снегом было озеро. Значит, когда-нибудь снег сойдёт, и вода подойдёт почти к самому дому.

Розалия ещё раз посмотрела на дальний берег. Попыталась представить его без снега, но затянуло под ребром, и Кевин сразу переменил положение руки.

— Обратно?

Она узнала вопрос по жесту и кивнула.

Позже он показывал, как идёт от стола к двери.

— Идти.

Повторил движение. Розалия следила за его ногами, затем перевела взгляд на свою опору.

Кевин остановился возле постели и указал на палку.

— С ней. Со мной.

Она знала не все слова, но смысл поняла.

В тот же день он достал из сундука долото и сухую деревянную заготовку. Розалия наблюдала, как на стол ложатся кожаные полосы, кусок мягкого войлока, верёвка. Кевин подошёл с меркой. Сначала приложил её к уцелевшей ноге, затем показал на левую и на дерево.

Его намерение она поняла задолго до того, как он сумел объяснить его жестами.

До вечера со стола падала стружка.

Получилась грубая деревянная опора с ещё слишком широкой верхней частью. Кевин долго примерял к ней кожаные полосы, менял положение мягкой подкладки. Один раз поднёс заготовку к ноге Розалии, посмотрел, где придётся давление, и снова унес её к столу.

Надевать не стал.

Она видела, как он срезал часть дерева, потом отложил нож и принялся делать другую деталь. Работа продвигалась медленно. Кевин хмурился, возвращался к мерке, что-то чертил угольком прямо на дощечке.

Розалия старалась запомнить, где он держит инструменты. Когда он искал маленький нож, лежавший под кожей, она указала на него.

— Спасибо, — сказал Кевин.

На этот раз слово оказалось знакомым.

К вечеру сокол сам спустился к чердачному люку и начал скрести когтями по краю.

Кевин поднял голову, не отрывая рук от заготовки.

— Слышал. Сейчас.

Птица продолжала скрести.

Розалия давно смотрела на потолок. Когда Кевин потянулся за ножом, она негромко произнесла:

— Кевин.

Он обернулся.

Она испугалась собственной поспешности и едва не извинилась. Но он просто ждал.

— Сокол.

Розалия указала наверх.

Кевин посмотрел на люк, потом на неё.

— Принести?

Она не знала слова. Однако он уже отложил нож и доставал рукавицу.

Сокол спустился гораздо охотнее, чем в прошлый раз. Устроился на руке, отряхнулся, задел хозяина крылом по щеке и принялся выглядывать еду.

Кевин принёс его к постели, держа на некотором расстоянии.

Розалия разглядывала светлые перья, тёмные пестрины, цепкие лапы поверх старой кожи. Ей хотелось поправить одно торчавшее перо, но она удержала руку на одеяле. Птица уже вытянула шею к карману Кевина.

— Знаешь ведь, где лежит, — проворчал он.

Достал кусочек мяса. Сокол выхватил его и тут же потянулся за следующим.

— Ещё, — сказала Розалия.

Кевин посмотрел на неё.

— Ещё? Он с вами договаривается, что ли?

Она поняла только первое слово, но услышала знакомое ворчание. Сокол схватил клювом свободный конец ремешка на рукавице и дёрнул, заставив Кевина неловко согнуть руку.

— Да погоди ты.

Розалия посмотрела ему в лицо и улыбнулась.

Движение тут же отозвалось болью в челюсти. Она осторожно сомкнула губы, но взгляд не отвела.

Кевин перестал тянуть ремешок. Птица немедленно воспользовалась этим и ухватила его покрепче.

— Вот и всё, — сказал он соколу. — Теперь у тебя помощница.

Розалия не знала, что он сказал. Ей было достаточно того, как он посмотрел на неё, прежде чем снова полез в карман за мясом.

Под конец недели Кевин решил пройти дальнюю часть своего обычного круга.

За несколько дней там могло что-нибудь попасться. Он не любил оставлять петли без проверки и с утра достал мешок, собираясь выйти сразу после еды.

Однако сначала пришлось сменить ткань под спиной Розалии. Потом она не смогла удобно устроить левую ногу, и он заново свернул подкладку. После лечения Кевин вытер палочку и положил на подоконник, чтобы освободить руки для миски.

Уходил он уже позже, чем собирался.

Проверил нож, поправил на поясе футляр, затянул шубу. Бутылочка с зельем привычно упиралась в бок сквозь подкладку.

— Я вернусь.

Розалия посмотрела на него и медленно кивнула.

Кевин вышел за дровами, занёс охапку, положил несколько поленьев возле печи. На этот раз она не проводила его до двери напряжённым взглядом: пыталась удобнее поставить маленькую кружку на табурет.

Он помог передвинуть ткань под ней и пошёл.

На старой вырубке было пусто. За ельником Кевин нашёл свежий лисий след. Зверь прошёл вдоль поваленного ствола, задержался у корней и свернул к низине. Кевин двинулся следом: в той стороне у него стояла ещё одна петля, и стоило проверить, не добралась ли до неё лиса раньше.

Кевин шёл по краю следа, стараясь его не затаптывать. Один раз остановился подтянуть ремень снегоступа.

Впереди хрустнула ветка.

Он поднял голову.

Сначала белое пятно показалось снегом, сорвавшимся с нижних лап ели. Затем оно сдвинулось поперёк ствола и выпрямилось.

Существо стояло на двух мощных ногах. От плеч отходили две короткие руки с тремя загнутыми когтями на каждой — длиной сантиметров пятнадцать. Густой белый мех почти скрывал плечи. Посреди головы над острым клювом смотрел один жёлтый глаз.

Кевин узнал взрослого белого клювача.

Четвёртый ранг.

Он потянулся к поясу и откинул крышку футляра.

Пальцы коснулись пустой кожи.

Перед глазами сразу возник подоконник: миска, сложенная тряпка, палочка рядом с ней.

Кевин медленно убрал руку.

Клювач наклонил голову. Сделал короткое движение передними лапами, будто пробовал воздух. Затем присел глубже на задние ноги.

Кевин отступил к ближайшей сосне. Бежать по снегу от зверя было бессмысленно. До дома он его не оторвёт. Здесь хотя бы были деревья.

Четвёртый ранг. Такой же, как у него.

Он ещё мог справиться.

Вода собралась перед ладонью неровным комком. Без палочки удерживать её было труднее: края расползались, и Кевин потратил лишнее усилие, прежде чем сумел направить поток вперёд.

Клювач прыгнул.

Струя ударила ему в грудь. С палочкой этого хватило бы, чтобы заметно сбить прыжок. Сейчас зверя лишь развернуло боком.

Кевин успел уйти за ствол, но когти всё равно достали правое плечо. Шубу распороло так легко, будто на нём была одна рубаха. Боль пришла вслед за ударом.

Он прижался к сосне, выставил левую руку.

Клювач уже разворачивался. На мокром меху груди белели схватывавшиеся коркой капли. Жёлтый глаз следил за Кевином, не мигая.

Первый ледяной шип получился коротким и неровным. Кевин послал его в голову.

Зверь поднял лапу.

Лёд с сухим треском раскололся о когти. Один осколок ударил в клюв, остальные ушли в снег.

Клювач снова присел.

Кевин рванулся вдоль ствола, но снегоступ зацепился за скрытый корень. Ему пришлось удержаться правой рукой за кору. Плечо отозвалось такой болью, что на мгновение потемнело перед глазами.

Лапа прошла по спине.

Он вывернулся, ударил водой почти вплотную и почувствовал, как отдача сдвинула его самого. Зверь отступил на полшага. Этого хватило, чтобы выдернуть снегоступ.

Кевин дышал открытым ртом.

Ворот шубы начал липнуть к шее. Под одеждой по спине стекало тёплое. Он не стал проверять, насколько глубоко его задели: клювач обходил дерево, и единственный глаз всё время оставался на нём.

Следующий прыжок Кевин встретил струёй по лапам. Протиснулся между двумя молодыми елями, оставив на ветке клок меха. Зверь перелетел низкие сучья и приземлился слишком близко.

Когти скользнули по внешней стороне левого бедра.

Кевин едва не сел в снег. Удержался, шагнул в сторону и закрыл лицо предплечьем, когда над ним щёлкнул клюв. Под удар попал рукав. Зубов у этой твари не было — острые края клюва сами разрезали кожу.

Он высвободил руку и ушёл за толстый наклонный ствол.

Место было знакомым. Прошлой весной сосну подмыло, она легла на соседнюю ель и с тех пор висела над землёй. Под ней ещё можно было пройти согнувшись. Клювач был крупнее, и ему пришлось бы либо обходить комель, либо лезть в низкий просвет.

Кевин остановился с другой стороны.

Теперь он слышал собственное дыхание громче треска ветвей.

Создавать воду, удерживать её, придавать ей форму — без проводника всё это приходилось делать с непривычным напряжением. Он направлял в заклинания больше маны, но они всё равно выходили слабее. Раненая рука дрожала. Струи растекались раньше, чем он успевал придать им нужную силу.

Он посмотрел на широкую голову за стволом.

В грудь не бить. Лапы ледяной шип ломают. Оставался глаз, и попасть в него издали пока не получалось.

Клювач попробовал протиснуться снизу. Зацепил когтями кору, толкнулся задними ногами. Кевин отступил, увлекая его дальше под дерево.

Ещё немного.

Тварь вытянула переднюю лапу. Когти достали ногу над голенищем правого сапога. Кевин дёрнулся, и край снегоступа снова зарылся в наст.

Он упал на колено.

Клювач рванулся следом, но плечами упёрся в ствол. Вырвал когти из дерева и пошёл вокруг комля.

Кевин поднялся, держась за нижнюю ветку. От ноги по снегу потянулись капли. Правый сапог становился тесным и мокрым изнутри.

Вода собралась возле его левой ладони. На этот раз он не спешил замораживать её. Удерживал вытянутую форму, пока она не перестала колебаться, потом начал стягивать лёд к острию.

Шип получился длиной с предплечье.

Клювач показался за комлем. Расставил передние лапы, приготовился прыгнуть через торчавшие из земли корни.

Кевин остался на месте.

Ему хотелось бросить заклинание уже сейчас. Отойти, укрыться за деревом, выиграть ещё несколько мгновений. Но тогда зверь снова успеет закрыть голову когтями.

Он опустил руку ниже.

Клювач прыгнул, вытянув лапы к его плечам.

Кевин шагнул вбок и послал шип снизу вверх, почти в упор.

Лёд вошёл в единственный глаз.

Тяжёлая туша всё равно задела его. Кевина сбило с ног, протащило боком по насту. Над ухом ударили когти, в снег врезался клюв.

Он попытался оттолкнуть зверя здоровой рукой. Не смог. Упёрся коленом, вытащил из-под него плечо и отполз настолько, насколько позволили ноги.

Клювач дёрнулся ещё раз.

Кевин замер.

Больше существо не двигалось.

Некоторое время он просто смотрел на него. Потом перевёл глаза на свою левую штанину. Ткань разошлась широкой полосой; под ней быстро темнело.

Кевин попытался вызвать воду.

Над ладонью дрогнуло совсем немного — едва хватило закрыть край пореза. Он направил в неё ману, дождался знакомого ощущения работающего заклинания. Кровь выступала медленнее, но рана оставалась открытой.

Для следующей воды уже не хватило сил.

Он опустил руку.

Бутылочка оказалась на месте. Кевин вытащил её, зубами выдернул пробку и выпил зелье. Горечь стянула рот. Слабое заживляющее средство действовало постепенно; ждать, пока оно справится с такими порезами, посреди леса он не мог.

В мешке нашлось запасное полотно. Кевин прижал сложенную ткань к бедру, закрепил полосами, перетянул повязку над сапогом. До спины не дотянуться. Плечо удалось кое-как прикрыть, стянув порванные края одежды.

Он пробовал всё это делать быстро, но пальцы слушались всё хуже.

Поднялся со второй попытки.

Поправил крепление правого снегоступа. Нашёл обломанный сук, проверил, выдержит ли вес. Первые шаги делал почти боком, опираясь на него обеими руками, пока не добрался до собственного следа.

Дом был недалеко.

Нужно было дойти до вырубки. Потом к берегу. Там он уже увидит крышу.

Кевин заставлял себя смотреть под ноги. Один раз остановился поправить съехавшую повязку и долго не мог разогнуть пальцы, которыми держал ткань. Кровь на повязке проступала медленнее, но под шубой всё ещё было мокро.

На вырубке он свернул к озеру.

Снег здесь сдуло до твёрдой корки. Идти стало легче. Кевин попытался прибавить шагу, правая нога подвернулась, и он едва успел упереть сук перед собой.

Остался стоять, согнувшись.

Потом двинулся дальше.

Розалия услышала его раньше, чем открылась дверь.

Сначала что-то ударилось о стену под навесом. Потом заскребло по доскам. Она подняла голову от полоски полотна, которую держала на коленях.

Обычно он говорил ещё из сеней.

Сейчас голоса не было.

Розалия прислушалась. За дверью тяжело переступили, задели ведро. Она потянулась к своей опоре, но остановилась, когда щеколда наконец поднялась.

Кевин стоял на пороге без шапки. Волосы прилипли к виску. С одного плеча свисал разрезанный край шубы, а ниже, возле руки, снег на меху был красным.

Она посмотрела ему в лицо.

— Кевин?

Он попробовал ответить. Губы шевельнулись, но Розалия не услышала слова.

Кевин шагнул в избу и упал на пол.

Глава 4

Глава 4

Кевин ещё двигался.

Розалия увидела, как он упёрся ладонью в пол, попытался приподнять плечо и снова опустился. Дверь осталась открытой. По доскам возле его сапога растекалась вода, розовая там, где в неё попадали капли с подола шубы.

Она ждала, что он встанет.

Кевин всегда вставал. Подкладывал дрова, уносил посуду, поднимался ночью с расстеленной шкуры, стоило ей неловко повернуться. Даже когда засыпал сидя, голова его клонилась всего на несколько мгновений. Потом он открывал глаза и смотрел на кровать.

Сейчас лицо было обращено к полу.

— Кевин.

Он шевельнул рукой. Что-то ответил, но слишком тихо.

Розалия откинула одеяло. Опора стояла возле изголовья; она потянулась к ней, потом посмотрела на неподвижные сапоги у двери и отпустила палку. Подняться одной она не сумеет. До пола было ближе.

Пришлось сначала повернуться, опираясь на локоть. Потянуло бок. Розалия замерла, переждала и спустила правую ступню с постели. Руками держалась за край матраса, пока нога не приняла часть веса. Потом медленно опустилась ниже.

Колено стукнулось о доску.

Она втянула воздух сквозь зубы, подложила под второе колено край сползшего одеяла. Пальцы разъезжались по гладкому дереву. Приходилось опираться на основания ладоней и переставлять руки понемногу, не разгибая их до конца.

Кевин повернул голову.

— Розалия… подождите.

Она узнала своё имя. Остального не разобрала.

Кровь была на его шее, на рукаве, на полу под ним. Розалия смотрела на тёмную полосу у воротника и старалась понять, откуда она идёт. Когда-то ей приходилось видеть охотников, которых приносили домой товарищи. Двое держали под плечами, третий шёл впереди и отворял двери. Этот человек дошёл сам.

Больше здесь никого не было.

Мысль заставила её передвинуться быстрее. Если он перестанет дышать, она останется рядом с ним в этой комнате. Будет слушать шаги снаружи, не зная, кто войдёт. Никакого другого голоса, который она узнавала бы здесь, у неё не было.

— Кевин.

Он смотрел на неё. Розалия добралась до края шубы и остановилась, тяжело дыша. Хотела коснуться плеча, но там ткань разошлась, обнажив мокрый рукав. Она перенесла руку на его предплечье.

— Больно?

Слово получилось едва слышным.

— Есть немного, — ответил он.

Голос был хриплым, но теперь она его услышала.

На полу больше всего хотелось полежать ещё минуту.

Кевин уже мог различить щель между досками перед самым носом. Когда входил, вместо комнаты видел серое пятно, а ноги перестали держать прежде, чем успел дотянуться до косяка. Теперь дурнота понемногу отпускала. Плечо ныло, левая штанина липла к бедру. До стола оставалось четыре шага.

До табурета, дурак. Всего-то нужно было дойти до табурета.

Розалия стояла перед ним на коленях. Ворот рубахи съехал набок, волосы прилипли к влажной щеке. Он посмотрел на одеяло, протянувшееся от кровати, потом на её руки.

Теперь ещё и её заставил ползти по полу.

— Я встану. Сейчас.

Он сказал это медленно и положил левую ладонь поверх её запястья. Дождался, пока она поднимет глаза.

— Живой я. Видите?

Розалия не отняла руку.

Кевин осторожно сел, прислонился здоровым боком к косяку. Подождал, пока комната окончательно перестанет качаться. Кровь на перевязанной ноге уже не текла так, как в лесу; по дороге он потерял больше, чем стоило, но сейчас мог заняться собой без спешки. Только сперва нужно было убрать Розалию с холодных досок.

Он прикрыл дверь, затем поднялся, держась за косяк. Розалия следила за каждым движением. Попробовала отодвинуться, освобождая место, и тихо выдохнула от боли.

— Подождите. Вместе.

Кевин присел рядом с ней. Правую руку далеко отвести не смог, зато левой поддержал за спину. Подвинулся так, чтобы она могла опереться о его бок и поставить уцелевшую ступню под себя.

Поднимались долго. На полпути пришлось остановиться; Розалия вцепилась в целый участок рукава, а он опустил голову, пережидая новую слабость. Потом разогнулся ещё немного. До постели они добрались, держась друг за друга, и Кевин усадил её на самый край.

Некоторое время сам сидел рядом.

— Вот. Уже лучше.

Она продолжала держать рукав. Он подождал, пока пальцы ослабнут, и только тогда поднял одеяло.

Шубу пришлось снимать возле печи. Кевин стянул её с левого плеча, освободил правое, разрезал прилипшую рубаху там, где ткань не хотела отходить. Пустой футляр на поясе упирался в бок. Он отцепил его и положил на стол. Палочка всё ещё лежала на подоконнике, рядом с утренней миской.

Он посмотрел на неё и отвернулся за чистым полотном.

Сейчас от палочки было бы мало толку. Маны не хватало даже на то, чтобы удержать воду над глубокой царапиной. Пришлось обходиться руками: размочить приставшую ткань, осторожно очистить порезы, прижать сложенное полотно там, где ещё выступала кровь. Когти прошли по коже длинными полосами. Шуба пострадала сильнее, чем он сам; Кевин лишний раз порадовался, что не пожалел когда-то меха на спину и плечи.

Розалия смотрела с постели. Когда он потянулся за чистой полосой, она уже пододвигала к нему несколько сложенных лоскутов.

— Спасибо.

Он взял верхний. Плечо перевязал сам, пропустив ткань под рукой; до спины дотягивался боком, ругаясь сквозь зубы на каждую неудачную попытку. В конце концов закрепил чистую подкладку рубахой. Этого до утра хватит. Стянул правый сапог, заменил съехавшие повязки на ногах, затем долго сидел, не решаясь наклониться за вторым.

Розалия следила за его лицом так внимательно, что он попробовал улыбнуться.

— Сапог жалко. Хороший был.

Она перевела взгляд вниз и ничего не ответила.

Кевин больше не шутил. Снял второй сапог, укрыл ноги, налил воды. Еду разогрел уже сидя возле печи, передвигая котелок кочергой. Себе оставил рыбу, ей протёр разваренную крупу с бульоном. Сегодня всё делалось медленнее, зато после еды руки перестали дрожать.

Прежде чем лечь, он подвинул шкуру ближе к кровати.

Розалия дважды окликнула его ночью. В первый раз Кевин спросонья потянулся за кружкой. Она покачала головой и долго смотрела, как он приподнимается на локте.

Во второй раз он сразу ответил:

— Здесь я.

Она лежала лицом к краю постели. Кевин подложил свёрнутую одежду под больное плечо и не закрывал глаз, пока её голова снова не опустилась на подушку.

Утром вода послушалась с первой попытки.

Кевин сидел на табурете, держа палочку левой рукой. Тонкий слой воды лёг на плечо, прошёл вдоль порезов. Он чувствовал, как постепенно ослабевает жжение. Больше всего времени отняла спина: приходилось смотреть через плечо в маленькое потемневшее зеркало и несколько раз менять положение, чтобы вода попадала куда нужно.

Розалия проснулась, когда он уже убирал миску.

— Доброе утро.

Она приподнялась на локте.

— Больно?

— Меньше.

Он коснулся повязки, повторил слово и приблизил большой палец к указательному, оставив небольшой промежуток. Розалия посмотрела на его руку, потом на кружку. Кевин налил немного воды, показал уровень. Добавил ещё.

— Больше. Меньше.

Знакомые вещи помогли понять. Она осторожно коснулась своего бока.

— Меньше.

— У вас тоже?

Розалия кивнула.

Он заметил это и без её ответа. Вчера она сумела сама спуститься с постели; сейчас сидела, придерживая одеяло, и ей уже не приходилось замирать после каждого вдоха. Боль оставалась, челюсть всё ещё не позволяла нормально есть, но тело понемногу отзывалось на еду, тепло и лечение.

Кевин подвинул к ней миску. Розалия неловко взяла ложку, зажав её между теми пальцами, которые ещё могли удерживать черенок. Другой рукой поддержала запястье.

Он собирался помочь, но опустил руку на колено.

Первая ложка дошла до губ почти пустой. Часть бульона пролилась обратно. Розалия посмотрела на миску, изменила наклон руки и попробовала ещё раз.

Кевин занялся своей едой.

Следующие два дня они провели в избе. Он выходил только под навес, брал понемногу дров и возвращался, волоча правую ногу чуть сильнее, чем хотелось бы. Дальний обход мог подождать. Олень лежал в ларе, рыбы тоже хватало; тратить силы на новую добычу сейчас не было смысла.

Шубу Кевин чинил прямо за столом. Подкладывал с изнанки куски кожи, сводил разошедшиеся края. Толстая игла плохо проходила через старый мех, и он сердился на неё вполголоса. Розалия сидела на постели, прислонившись к стене. Иногда подсказывала, куда укатилась катушка, или придвигала полотенце, на которое он складывал обрезки.

Один раз Кевин заснул, так и не выпустив иглы. Голова опустилась, тёмная прядь упала на лицо. Розалия долго смотрела на неё, затем негромко позвала его.

Он вздрогнул.

— Что? Воды?

Она указала на руку.

Кевин посмотрел на иглу, зажатую возле собственного колена.

— А. Да.

Убрал её в коробку и потёр лицо.

Розалия опустила глаза, пряча улыбку. Он успел её заметить.

— Сплю, — сказал Кевин, положив щёку на ладонь. — Я сплю.

Она снова посмотрела на него и повторила:

— Кевин спит.

— Уже нет.

Он потянулся за кружкой, но та оказалась пустой. Пришлось встать.

Новую фразу Розалия запомнила сразу.

Время для разговоров теперь находилось само. Кевин звал её поесть, спрашивал, не холодно ли, показывал, куда поставить миску. Если видел, что она не поняла, повторял короче и делал то, о чём говорил. Розалия начала различать слова даже тогда, когда он произносил их, отвернувшись к печи.

Больше всего мешали окончания. Один и тот же предмет словно менял имя каждый раз, когда Кевин брал его в руки. «Ложка» вдруг становилась «ложку», кружка — «кружкой». Розалия пыталась повторять в точности, но чем усерднее вспоминала правила, тем дольше молчала.

Кевин понял, в чём дело, когда она трижды начала одну просьбу и так и не закончила.

— Дайте… кружка.

Он сразу подал её.

Розалия посмотрела на посуду в руках.

— Кружку, — осторожно поправилась.

— Да. Я понял.

Он повторил последние слова и показал на себя. Она нахмурилась. Пришлось вернуться к знакомому: Кевин попросил ложку, получил её, кивнул и снова произнёс:

— Я понял.

Потом Розалия сказала ему, как ложка называется на её языке.

Это вырвалось само. Она посмотрела на дерево у него в руке и назвала вещь так, как называла всю жизнь. Кевин поднял глаза.

— Ещё раз?

Розалия повторила.

Он попробовал следом за ней и сразу запутался. Короткое слово требовало непривычного движения языка; Кевин произнёс его по частям, затем соединил. Получилось ещё хуже.

Она закрыла рот ладонью.

— Получилось?

Розалия покачала головой. Повторила медленнее, следя за его губами. Он послушно попробовал снова.

На этот раз она рассмеялась.

Смех вышел коротким, придушенным. Розалия тут же прижала ладонь к боку, но продолжала смотреть на него, и Кевин тоже улыбнулся.

— Совсем плохо?

Она знала последнее слово.

— Очень плохо.

Кевин положил ложку.

— Понятно. Начнём с чего-нибудь полегче.

Розалия отдышалась. Прикрыла глаза на мгновение, потом указала на воду и произнесла другое слово. Он повторил. Она кивнула, всё ещё улыбаясь, и Кевин сказал его ещё раз, уже увереннее.

Вечером она услышала, как он бормочет у печи. Думала, зовёт её, но Кевин мешал кашу и пытался выговорить название ложки.

На этот раз получилось почти правильно.

К деревянной ноге Кевин вернулся на четвёртое утро.

Заготовка лежала возле сундука, завёрнутая в мешковину. Он достал её, сравнил с оставленными на дощечке отметками и долго разглаживал войлок внутри верхней части. Дерево там, где оно могло задеть кожу, приходилось снимать понемногу. Ошибиться было легко; Кевин несколько раз откладывал нож, чтобы заново проверить рукой край.

Розалия сама откинула одеяло, когда он подошёл.

— Можно?

Она кивнула и помогла приподнять подол длинной рубахи.

Кевин устроил опору, придерживая её снизу. Расправил подкладку, подтянул кожаный ремень. Розалия смотрела на его склонённую голову. Обычно в такие минуты ей хотелось угадать, чего он ждёт, и успеть сделать это прежде, чем придётся просить. Сейчас он ждал ответа на простой вопрос.

— Больно?

Она покачала головой. Потом посмотрела на место, где край подкладки собирался складкой.

— Здесь. Больно здесь.

Кевин сразу ослабил ремень.

Снял опору, поднёс ближе к свету и провёл пальцем внутри. Нашёл выступ, которого прежде не заметил.

— Хорошо, что сказали.

Она поняла только «хорошо», но увидела, что он снова берётся за нож. Следующую примерку Кевин начал с того же места. Розалия провела по нему пальцем и кивнула.

Подниматься в тот день не стали. Она посидела с деревянной ногой, привыкла к весу, попробовала немного переместить её. Кевин помог снять ремни и внимательно осмотрел кожу. Один край всё-таки оставил красный след.

До вечера он переделывал подкладку.

Утром Розалия поднялась с постели и впервые опустила деревянный конец на пол.

Звук оказался негромким. Она почему-то ждала, что будет громче.

Кевин стоял сбоку. Одной рукой придерживал её за талию, другую держал наготове. Розалия опиралась на широкую перекладину палки основанием ладони и смотрела вниз. Правая ступня оставалась немного впереди. Нужно было перенести часть веса, дать дереву принять его и только потом попробовать двигаться.

Она знала, как трудно удержаться на одной ноге. За два года после увечья тело научилось искать стену, выступ, чужой рукав. Теперь под ней было что-то ещё, и поверить этому оказалось неожиданно тяжело.

Кевин не торопил.

Розалия понемногу ослабила правое колено. Почувствовала давление подкладки. Остановилась, прислушиваясь к себе.

Опора держала.

Она подняла глаза на Кевина. Он смотрел на её лицо, ожидая, не придётся ли сразу усадить её обратно.

— Хорошо, — сказала Розалия.

Он чуть ослабил руку.

Первый шаг получился слишком длинным. Деревянный конец задел выступающую половицу, и она замерла, вцепившись в перекладину. Кевин помог вернуть опору ближе. Показал носком сапога короткое движение.

Со второй попытки получилось.

Розалия переставила палку, осторожно подвела правую ногу. Из окна на доски падал свет; край светлого пятна теперь оказался позади её пятки. Она посмотрела на него и сделала ещё одно движение, прежде чем Кевин предложил вернуться.

— Ещё.

Он услышал просьбу, но заметил и то, как задрожала рука на перекладине.

— После отдыха.

Розалия хотела возразить. Не нашла нужных слов, сердито выдохнула и позволила усадить себя. Кевин спрятал улыбку, наклоняясь к ремням.

Прежде она соглашалась на всё, даже не дослушав его.

К концу первой недели они уже доходили до стола. Кевин придвинул к его торцу сундук, вплотную к стене, положил на крышку сложенное одеяло. Подушку устроил так, чтобы Розалия могла откинуться на неё спиной. Изба была тесной и прежде, а теперь приходилось следить за каждой вещью. У печи больше нельзя было бросать кочергу поперёк прохода. Мешок со стружкой переехал под стол, сапоги Кевин ставил к стене. Розалия однажды указала на выступавшую ножку табурета, и он подвинул его, даже не подумав спорить.

За едой они сидели напротив друг друга.

Розалия всё ещё ела медленно. Кевин разваривал крупу, растирал её, добавлял бульон; рыбу пока оставлял себе. Она могла уже почти без боли пить маленькими глотками, но жевать не пробовала. Иногда уставала рука. Тогда Розалия клала ложку на край миски, немного отдыхала и бралась за неё снова.

Сидеть здесь ей нравилось больше, чем на кровати. Было видно, что делает Кевин. Можно было придвинуть к нему соль, следить, как он чинит ремешок, самой потянуться за чистой тканью. После обеда он иногда оставался за столом, хотя посуда уже была убрана и ничего не требовало, чтобы он продолжал сидеть.

Однажды Розалия подняла на него глаза.

— Что?

Кевин не сразу понял, что она спрашивает о его взгляде.

— Ничего. Задумался.

Она повторила новое слово про себя и вернулась к ремешку, который он дал ей подержать.

Порезы уже стянулись, и Кевин начал снова выходить к ближним петлям. Дальние снял: пока хватало работы у дома. Прежде чем открыть дверь, поднимал крышку футляра и касался пальцами рукояти палочки.

Розалия провожала его словами:

— Скоро домой?

— Скоро.

Дожидаться она предпочитала у стола. Кевин оставлял рядом воду и еду. Иногда, вернувшись, заставал её задремавшей, с головой на сложенных руках. Тогда тихо снимал сапоги и успевал подложить дрова прежде, чем она просыпалась.

На девятый день Розалия сама налила себе воды.

Кевин был под навесом. Она слышала, как он передвигает поленья, отбирая сухие из середины поленницы. Кружка стояла пустой, а кувшин — на другом конце стола. Позвать его было легко. Розалия уже открыла рот, но посмотрела на палку возле колена.

Сначала нужно было встать.

Она придвинулась к краю сундука, упёрлась ладонью в перекладину палки и поднялась, перенося вес понемногу. От движения заныл бок. Розалия выждала, пока боль утихнет, и переставила палку.

До кувшина удалось добраться, держась свободной рукой за стол. Она развернулась к нему боком, убедилась, что деревянная нога не скользит, и прислонила палку к столу. Придвинула кружку. Кувшин был небольшой: Кевин специально не наполнял его доверху. Однако взять за ручку не получилось. Пальцы не желали складываться так, как требовалось.

Розалия попробовала иначе. Прижала кувшин к краю ладонью, обхватила второй рукой снизу и осторожно наклонила, оставив донышко на столе.

Вода попала на ободок. Она чуть сдвинула кружку.

Теперь струя лилась в середину.

Розалия выпрямила кувшин и постояла, глядя на воду. В кружке было меньше половины. Несколько капель собрались на досках, одна висела под носиком.

Она выпила стоя, опираясь бедром на стол. Вода была прохладной. Розалия проглотила ещё немного и поставила кружку. Хотелось налить снова, хотя жажды уже не было.

Открылась дверь.

Кевин вошёл с дровами и остановился, увидев её на ногах. Она заметила, как он переменил хват, собираясь бросить охапку и подойти.

— Я сама.

Он остался у печи.

Розалия перевела дыхание. Подвинула кружку вдоль стола, взялась за палку и медленно вернулась к сундуку. Кевин сложил дрова, но не отвернулся, пока она не села.

— Далеко стоит? — спросил он, показывая на кувшин.

Она посмотрела на место, где оставила его.

— Здесь хорошо.

Он кивнул и вернулся к печи.

Розалия провела пальцем по влажной стенке кружки. Руки немного дрожали. Нужно было отдохнуть, прежде чем снова подняться и добраться до кровати; спина уже уставала держаться прямо.

Но воду она налила сама.

Позже, когда Кевин снимал деревянную ногу, Розалия попросила оставить её рядом.

— Утром ещё ходить.

Он поставил опору у изголовья и положил ремни так, чтобы они не спутались.

Из Сивого Брода Кевин вернулся на следующий день, когда Розалия уже успела поесть.

Она сидела за столом и пыталась расправить спутанный конец нитки. Прежде чем уйти, он показал, как наматывать её на пустую катушку. Теперь половина была намотана, а оставшаяся петля упрямо затягивалась при каждом движении.

— Вернулся, — сказал Кевин, входя.

— Вижу.

Он остановился, потом усмехнулся и стянул шапку.

— И хорошо.

Розалия подняла на него глаза. Это слово он сам часто говорил ей, когда она показывала что-нибудь совсем очевидное. Теперь она попробовала произнести его с такой же интонацией и осталась довольна тем, как он посмотрел на неё.

Кевин поставил мешок возле сундука. Достал крупу, свёрток полотна, новые ремни. Один ремень сразу сравнил со старым креплением на её опоре и отложил к инструментам. На дне мешка осталось что-то ещё.

Розалия ждала, что он сейчас уберёт покупки и подойдёт помочь с ниткой. Но Кевин принёс к столу два маленьких горшочка, затянутых тканью.

— Это вам.

Она посмотрела на его руки.

Он развязал один горшочек. Внутри оказалась густая светло-жёлтая масса. Кевин помешал её чистой ложкой, проверил, не попадаются ли твёрдые кусочки, и подвинул к Розалии.

— Яблоки. С мёдом.

Она поняла только последнее слово. Кевин показал на горшочек и повторил название фруктов. В деревне он выбирал то, что можно было есть с ложки, не пытаясь жевать; протёртые печёные яблоки подошли лучше всего. Во втором горшочке было сливовое повидло.

Розалия опустила нитку на стол.

Ложку он положил рядом. Она взяла её сама, набрала совсем немного и осторожно поднесла ко рту.

Сначала почувствовала мёд. Потом яблочную кислинку. Лакомство было ещё холодным после дороги, но язык быстро согрел его, и вкус стал сильнее. Розалия замерла с ложкой возле губ.

Кевин подумал, что больно, и уже наклонился к ней, когда она зачерпнула ещё.

Она смотрела в горшочек. Губы чуть приподнялись в уголках, а уши под зелёными прядями едва заметно дрогнули. Кевин не сразу понял, что увидел. Она проглотила ещё немного, и движение повторилось: короткое, невольное, от которого неровные пряди возле висков слегка качнулись.

Он улыбнулся.

Оказывается, она так умела.

Розалия подняла глаза и протянула ложку к нему.

— Вы тоже.

Кевин взял свою ложку, попробовал. Яблоки были хорошими. Он давно не покупал ничего подобного: возле прилавка всегда находилось что-то нужнее.

Розалия наблюдала за ним, ожидая, понравится ли.

Кевин снова посмотрел на её уши. Взгляд задержался на заживших краях. Улыбка ослабла. Представилась чужая рука с ножом возле этой головы, и он стиснул черенок ложки. Несколько мгновений смотрел на свои побелевшие пальцы, прежде чем разжать их.

Он положил ложку.

— Не вкусно? — спросила Розалия.

Кевин посмотрел ей в лицо. Она ждала ответа, чуть склонив голову. На нижней губе остался светлый след мёда.

— Вкусно. Очень.

Он подвинул ей чистую ткань и снова взял ложку.

Розалия вытерла рот. Потом указала на второй горшочек.

— Это тоже мне?

— Тоже.

Она провела пальцем по узелку, которым была стянута ткань. Не стала развязывать. Поставила горшочек возле своего места, повернула так, чтобы узел был к ней, и вернулась к яблокам.

Кевин смотрел, как она ест. Теперь уже медленно, понемногу, задерживая ложку во рту. Когда-то ему приходилось отнимать миску, чтобы она успела перевести дыхание. Сейчас Розалия сама остановилась, хотя на дне ещё оставалось.

— Потом, — сказала она.

Кевин накрыл горшочек. На ночь убрал оба в прохладные сени.

Вечером Розалия ещё раз попробовала выговорить слово «яблоко». Не справилась со стечением звуков и сердито качнула головой. Кевин произнёс его медленнее. Она повторила, на этот раз удачно, и тут же напомнила ему название ложки на своём языке.

Он ошибся на прежнем месте.

Розалия начала смеяться ещё до того, как он закончил.

Через несколько дней она попросила у него зеркало.

Кевин снял его с полки. Хотел подержать перед ней, но Розалия указала на подоконник. Там было светлее. Он подставил под потемневшую рамку деревянный брусок, придвинул табурет. Когда Розалия уселась, вернулся к столу.

Она долго смотрела на себя.

У брови остался тонкий след от рассечения. Синяки на скулах побледнели, под одним глазом ещё виднелось желтоватое пятно. Лицо было чужим от худобы, но, когда Розалия чуть нахмурилась, между бровями появилась знакомая складка.

Она отвела глаза от отражения и взяла гребень.

Расчёсываться приходилось короткими движениями. Несколько прядей не хотели лежать рядом с остальными: слишком короткие, обрезанные в разное время. Розалия пригладила их ладонью, потом посмотрела на полоски ткани возле Кевина.

— Дайте синюю. Вот эту.

Он подал узкую тесьму, которую собирался пустить на завязки. Розалия попробовала стянуть ею волосы с боков. Перед зеркалом удалось уложить их как хотелось, но завязать узел за затылком пальцы не позволяли. Стоило перенести туда вторую руку, как пряди распадались.

Кевин встал, когда она позвала.

— Помогите. Здесь держать.

Она показала, где, и осталась сидеть к нему спиной. Он собрал пряди, принял тесьму. Розалия придерживала один конец, пока он завязывал другой.

— Не туго?

— Хорошо.

Кевин подровнял концы. Розалия посмотрела в зеркало, немного повернула голову, проверяя сбоку. Потом обернулась к нему.

— Красиво?

Он собирался сразу ответить. Вместо этого посмотрел на её открытый лоб, на голубые глаза под неровно отросшей прядью. Она чуть улыбалась. Ждала, что он скажет о тесьме, и от этого простого ожидания Кевин вдруг смутился.

Его рука оставалась возле её плеча. До лица было так близко, что он различал светлые волоски у виска.

— Да, — сказал он. — Вам идёт.

Розалия коснулась узла, повернулась к зеркалу. Кевин убрал руку и вернулся за стол.

Несколько мгновений смотрел на лежавший перед ним ремень, не помня, зачем взял его. Потом нашёл нож и попробовал продолжить работу.

За спиной Розалия тихо повторила новое выражение. Ей, видимо, хотелось запомнить его целиком.

Кевин провёл лезвием по уже обрезанному краю, заметил это и отложил нож. Когда он снова взглянул на окно, она поймала его взгляд в зеркале.

Розалия улыбнулась ему через зеркало.

К концу недели стук деревянной ноги стал для Кевина обычным звуком.

Он слышал его, когда Розалия подходила к столу, возвращалась к постели или добиралась до окна. Ходила она понемногу, с палкой, всё ещё отдыхая после каждого перехода. Ремни застёгивал Кевин; самодельную опору приходилось поправлять почти каждый день. Зато за кружкой она больше его не звала.

Однажды он вошёл и застал её возле печи. Розалия стояла боком, опираясь на край стола, и грела свободную ладонь. Она подвинулась, когда Кевин протянул к теплу озябшие руки. Немного постояли рядом. Потом Розалия взяла палку и вернулась к своему месту. Когда он проходил мимо, коснулась его рукава.

— Вы воду хотите?

Кевин посмотрел на кувшин.

— Да. Спасибо.

Розалия налила ему, придерживая посуду обеими руками. Подвинула кружку по столу и занялась своим гребнем: с утра между зубьями застрял узелок волос. Кевин выпил воду стоя. Потом сел напротив неё, хотя собирался сразу заняться поленьями под навесом.

Они долго разбирали слова «хочу» и «надо». Кевин объяснял их хуже, чем названия вещей. Показывал на кружку, на дрова за дверью, пробовал составлять короткие фразы. Розалия слушала, иногда останавливала его движением руки и просила повторить.

В конце концов указала на горшочек с яблоками.

— Я хочу ещё.

— Вот. Правильно.

Он подвинул лакомство, но она покачала головой, улыбнулась и вернула горшочек на место.

— Потом хочу.

Кевин засмеялся. Розалия всё ещё путала окончания, зато всё чаще заставляла его откладывать работу.

В тот вечер она сама добралась от стола до кровати. Он шёл рядом, держа в руках гребень и зеркало, которые она попросила перенести. На последнем шаге Розалия придержалась за его плечо. Кевин помог ей повернуться и сесть. Она продолжала говорить о тесьме: узел за затылком мешал лежать, нужно было развязать.

Он поставил вещи, освободил волосы. Розалия наклонила голову, давая ему добраться до затянувшейся петли. Потом потёрла затылок и с облегчением выдохнула.

— Спасибо.

Кевин сел на табурет, чтобы снять ремни с деревянной ноги.

Розалия смотрела, как он работает. В свете лампы был виден розовый след на предплечье. Рана уже закрылась, и повязку он больше не носил. На рукаве возле локтя темнела старая заплатка, которой она прежде не замечала.

Он поднял глаза, спрашивая, не тянет ли кожу.

— Хорошо, — ответила она.

И поняла, что хочет сказать ему больше.

Нужные слова на её языке сразу находились. Можно было объяснить всё, ни разу не запнувшись. А здесь приходилось выбирать из того, что они повторяли за столом, возле окна, над миской с остывающей кашей. Розалия уже не раз пробовала составить длинную фразу про себя. Каждый раз в середине обнаруживалось место, через которое она не могла перебраться.

Кевин снял опору, расправил мягкую подкладку. Поставил возле изголовья, как она просила. Потом поднялся, собираясь постелить себе на полу.

Розалия протянула руку.

Его пальцев удалось коснуться прежде, чем он отвернулся. Кевин остановился, посмотрел на неё. Она осторожно обхватила его ладонь обеими руками и опустила их к себе на колени.

Он остался возле кровати.

— Что, Розалия?

Она смотрела на их руки. Под её пальцами была тёплая шершавая кожа. За последние дни он столько раз помогал ей подняться, придерживал за пояс, поправлял рукав, а она всё чаще замечала его прикосновение уже после того, как продолжала начатое движение или заканчивала фразу.

Эту руку можно было взять самой.

Розалия подняла голову.

— Мне здесь хорошо.

Кевин не ответил. Она увидела, как изменилось его лицо, и на мгновение задумалась, правильно ли сказала. Но он сел, оставив руку в её ладонях.

— Мне тоже.

Она знала оба слова. Всё равно повторила их про себя, чтобы не ошибиться.

Кевин ждал. Розалия провела большим пальцем по его ладони, собираясь с силами для нескольких последних слов. Хотелось, чтобы он услышал их как следует, даже если голос снова станет слишком тихим.

— Спасибо, Кевин. За всё.

Он осторожно повернул ладонь, поддерживая её искривлённые пальцы снизу. Розалия позволила ему это сделать и чуть придвинулась к краю постели.

— Пожалуйста, — сказал он.

За потолком переступил сокол, устраиваясь на ночь. Розалия подняла глаза, прислушалась и снова посмотрела на Кевина. Уголки её губ дрогнули, словно она вспомнила что-то смешное, но говорить больше не стала.

Глава 5

Глава 5

— Подвинь локоть, горячее.

Кевин оторвался от пряжки и поспешно собрал разложенные по столу ремни. Розалия поставила перед ним миску, придвинула хлеб. Она уже добралась до печи, когда он начал искать нож.

— Вот же, рядом с ложкой, — подсказала она через плечо. — Я тебе отрезала.

Он обнаружил нож под краем полотенца и усмехнулся. Пока возился с кожей, завтрак успел появиться сам собой.

Майское солнце доходило до окна ещё до того, как они просыпались. Снег остался только за поленницей, где почти весь день лежала тень. Озеро освободилось ото льда; из распахнутых сеней доносился плеск. Иногда порыв ветра поднимал короткую волну, и вода с глухим стуком ударяла в нижние доски настила, с которого Кевин полоскал сети. После зимнего безмолвия эти звуки поначалу будили его.

Розалия ходила по комнате без палки. Освоилась с деревянной ногой, научилась поворачиваться в тесном проходе и уже не следила за каждым шагом. Готовила, рыбачила с Кевином, разделывала мелкую добычу, помогала солить и развешивать мясо. Челюсть и рёбра окончательно срослись. Два пальца на правой руке остались кривыми, но она приспособилась придерживать вещи ладонью, а тонкую работу выполняла левой. Только тугие узлы по-прежнему выводили её из себя.

Кевин стал оставлять на завязках длинные концы.

Вдоль стены, где прежде висели запасные сети, появилась вторая кровать. Он собрал её ещё в марте. Одна ножка вышла короче остальных, и под неё пришлось подбить клинышек. Как-то Розалия вымела его вместе со стружкой. Вечером Кевин сел разуваться, кровать качнулась, стукнула о стену — и только тогда он сообразил, что именно нашёл утром в совке.

На следующий день клинышек был прибит намертво. Розалия иногда спрашивала, крепко ли спится на такой замечательной кровати. Он уверял, что лучше и не бывает.

— Ты ведь сегодня в деревню собирался? — Она опустилась напротив, убирая под колено складку юбки. — Я пойду с тобой.

Кевин отложил недоделанный ремень.

Последние недели она всё чаще расспрашивала о Сивом Броде: что привезли торговцы, где покупают хлеб, далеко ли от пристани до лавок. Он ожидал этой просьбы, хотя ещё утром был уверен, что пойдёт один.

— Дорога длинная. К тому же у кузницы, говорят, совсем развезло.

— Будем отдыхать. — Розалия придвинула к себе миску. — Я не собираюсь за тобой бежать. Хочу сама нитки выбрать. И Марту поблагодарить.

Она потянула за неподшитый край рукава. На подоконнике лежала катушка, которую он принёс в прошлый раз: нитки толстые, вощёные, годные для кожи.

— Эти тоже пригодились, — заметил Кевин.

— Тебе пригодились. А попробуй моей иглой такую нитку продеть.

Он усмехнулся и взял ложку.

— Ладно, выберешь сама. Поедим и выйдем.

Розалия принялась за кашу с таким усердием, что ему пришлось напомнить: лавка до вечера никуда не денется. Она ответила, что прекрасно это понимает, но вскоре уже собирала посуду со стола.

Для обмена Кевин отобрал несколько зимних шкурок. Завернул их в полотно, уложил в мешок, добавил флягу, хлеб и варёное мясо. Проверил палочку в футляре. Медвежью шубу оставил на крючке: в шерстяной куртке и идти легче, и на солнце не так жарко.

Розалия закончила с посудой и села на постель подтянуть крепление протеза. Ремешок вывернулся под подкладку; Кевин присел, высвободил его и дождался, пока она застегнёт пряжку. Поднявшись, Розалия перенесла вес на левую сторону, сделала пробный шаг.

— Теперь держит. Подай палку, пожалуйста.

Он протянул опору, затем снял с крючка платок. Некоторое время держал ткань в руках, хотя она уже заметила и ждала.

— В деревне лучше спрятать уши. Волосы тоже убери.

Розалия взяла платок, разгладила на коленях.

— После всего, что было, я иначе и не пошла бы, — отозвалась она тихо. — Только… здесь тоже плохо относятся?

Кевин устроился на табурете перед ней.

— По-разному. Одни просто сторонятся чужих. Другие могут и наговорить лишнего. Нелюдей здесь редко видят, а слухов хватает.

Она провела ногтем по шву. Движение повторилось несколько раз, прежде чем удалось продолжить:

— Мне всё же хочется думать, что таких людей, как ты, много.

Он потеребил свободный конец мешочного ремня. Утешать её чужими обещаниями не хотелось.

— Марта тебе помогла, даже имени не зная. Сама одежду выбирала, чтобы легче надевать.

— Она не знала про уши.

С этим Кевину спорить было нечего. Он ответил коротким кивком. Розалия отпустила натянутый угол платка и повернулась к зеркалу. За прошедшие месяцы волосы отросли, и собрать их на затылке стало проще, хотя короткие пряди у висков ещё выбивались.

— Скажем, что я с юго-востока, как договорились. — Она набросила платок, проверяя, достаточно ли низко лежит край. — Поэтому язык плохо знаю.

— Да. Недавно в королевстве.

— А если спросят, как оказалась у тебя?

Кевин подождал, пока она расправит ткань над ухом.

— Расскажу, где нашёл. Остальное им знать незачем.

Розалия встретилась с ним взглядом в зеркале.

— Хорошо. Я пока не хочу сама об этом говорить.

Узел лёг под подбородком. Она повернула голову в одну сторону, в другую, спрятала выбившуюся прядь и поднялась. У двери ещё раз ощупала платок, словно проверяя непривычный шов на одежде.

Кевин уже закинул мешок на плечо, когда она придержала его за рукав.

— Постой, ворот завернулся.

Он наклонил голову. Пальцы Розалии скользнули по шее, расправляя шерсть; на миг задержались у верхней застёжки. Она отступила, удовлетворённая своей работой, и взялась за палку.

Кевин открыл дверь, пропуская её вперёд. На нижней ступеньке подставил локоть: земля после ночного дождя ещё не просохла. Спустившись, Розалия отпустила его и сама выбрала место, куда поставить опору.

По правую руку от тропы серебрилось озеро. Над тёмной водой низко летела птица, касаясь крылом собственного отражения. Розалия проводила её глазами, но вскоре повернулась в другую сторону — туда, куда уходила дорога в Сивый Брод.

В знакомом лесу Розалия шла уверенно: знала, какой корень обойти, за какой ствол придержаться. На большой дороге пришлось замедлиться. В колеях блестела вода, края осыпались под палкой, и перед каждым неудобным местом она сначала прикидывала, куда поставить ногу.

На развилке попросила передохнуть. Кевин снял поклажу, подал флягу и устроился на поваленном дереве, оставив ей сухую часть ствола.

— Марта, наверное, удивится, когда меня увидит. — Розалия закрыла флягу, провела влажной ладонью по юбке. — Ты ведь не говорил, что я приду?

— Не говорил. Только что поправляешься. Она спрашивала в прошлый раз.

Оказывается, в деревне кто-то думал о ней, пока она жила у озера. Представлял себе, как она выглядит, интересовался здоровьем. Розалия попыталась вообразить Марту и вспомнила лишь кофту с удобными завязками.

Отдохнув, она сама потянулась за палкой.

Первых людей они встретили у рыбных сараев. На берегу лежала перевёрнутая лодка; двое мужчин прижимали к борту доску, третий орудовал молотком. При их приближении работа ненадолго остановилась.

Розалия придвинулась к спутнику, задев плечом его локоть.

— Утро доброе! — Кевин приподнял свободную руку.

— И вам. К пристани идёте? — Мужчина с молотком указал на низину. — Там под мостками разлилось. Лучше верхом, мимо кузницы.

Кевин поблагодарил и свернул между заборами. Стук за спиной возобновился. Розалия ещё некоторое время ждала оклика, но мужчины уже спорили о чём-то своём.

Дома теснились вдоль дороги. Из-за одного двора выглядывал другой, выше по склону чернели свежевскопанные грядки. Между заборами сушилось бельё. Там, где ручьи пересекали улицу, лежали мостки. Двое детей пускали под одним из них щепки и чуть не столкнулись лбами, пытаясь заглянуть снизу.

При виде прохожих старший отвёл сестру в сторону.

— Спасибо, — поблагодарила Розалия, осторожно ступая на доску.

Девочка проводила её любопытным взглядом, но брат уже показывал на застрявшую щепку. Через несколько шагов Розалия услышала, как они снова затеяли спор.

У колодца стояли телеги. Под навесом спорили из-за треснувшего горшка: покупательница поворачивала его к свету, а продавец сердито стучал пальцем по целому боку. Здесь говорили быстро, перебивая друг друга. Розалия улавливала знакомые слова, пыталась связать их, но всякий раз отставала.

Кевин придержал её за локоть, указывая на ступени лавки. В тот же миг дверь распахнулась, и наружу вышел широкоплечий человек со связкой железных скоб.

— Твой нож готов, — сообщил он Кевину. — Будешь мимо идти, загляни.

На его предплечье темнела сажа. Розалия поймала себя на том, что следит за этой рукой, и поспешно перевела взгляд на лицо.

— Доброго дня, — произнесла она, легонько сжимая рукав Кевина.

— Здравствуйте. Что-то я вас прежде не встречал.

— Меня зовут Розалия. Я с юго-востока, недавно здесь живу.

Она даже сумела улыбнуться, хотя пальцы крепче сжали рукав его одежды.

— Тогда как раз к хорошей погоде поспели, — отозвался мужчина. — Зимой у нас сурово.

— Зима была трудная, — согласилась Розалия.

Он посторонился, перехватил железо и придержал дверь. Она поднялась по ступенькам, всё ещё касаясь Кевина, и только за порогом разжала пальцы.

Внутри потребовалось немного времени, чтобы глаза привыкли к полумраку. На полках теснились горшки, свечи, свёрнутые ткани; под потолком висели мотки верёвки. Из-за прилавка доносился недовольный женский голос:

— Я за этот воз уже платила. Ещё до ремонта моста.

— Здесь его дважды записали, — ответили от окна. — Посмотри: даты разные, а поставка та же.

За небольшим столом сидела девушка с распущенными белыми волосами до плеч. Она убрала прядь со щеки, выровняла два листа и прижала пальцем нужную строку.

— Этот расчёт я исправлю. Только квитанцию сохрани, Марта.

Хозяйка лавки отвлеклась на вошедших.

— Кевин, ставь пока… — Она осеклась, разглядев его спутницу.

— Это Розалия. Пришла выбрать нитки, пока я снова не те купил.

У Розалии чуть дрогнули губы. Марта обошла прилавок, на ходу отодвигая ногой мешок из прохода.

— Так вот ты какая. Как кофта, подошла? Я всё думала, не широкая ли.

— Очень удобная. Спасибо вам. — Розалия коснулась застёжек. — Я хотела сама сказать.

— Носи на здоровье. — Хозяйка поправила завязку собственного передника. — Ты откуда приехала? Выговор нездешний.

Пришлось ещё раз повторить приготовленный ответ: с юго-востока, недавно в королевстве, язык пока учит.

— А как сюда добралась одна? У нас ведь места глухие.

Кевин остановился, развязывая принесённое полотно.

— Я её зимой на лесной дороге нашёл. Изувечили и бросили в снегу. Принёс домой.

Розалия рассматривала вмятину на краю прилавка. Сквозь щель в половицах тянуло холодом, хотя в помещении было тепло. Женщина у окна перестала шелестеть бумагами.

— Вот ведь… — Марта потянула к Розалии табурет. — Садись, с дороги устала небось.

Та опустилась на сиденье, прислонила палку к колену. Хозяйка вернулась к шкуркам, провела ладонью против ворса и спросила о покупках. Никто не потребовал подробностей. Розалия выдохнула и перестала сжимать рукоять палки.

Кевин перечислил припасы. Дойдя до гвоздей, запнулся и сам усмехнулся:

— Да, и нитки. С них бы и начать.

Марта достала коробку с катушками. Розалия сравнила одну из них с рукавом, затем ещё одну.

— Чуть темнее лучше подойдут, — подсказала девушка у окна и придвинула свой стул. — Я Эля. Вот эти попробуй.

Она указала на нужную катушку. На среднем пальце расплылось чернильное пятно; заметив это, Эля досадливо потёрла кожу.

— Второй раз за утро. Пока на рукав не попало, и ладно.

— Ты Марте помогаешь со счетами? — Розалия отложила выбранные нитки.

— Я у отца работаю. Он староста. Веду налоговый учёт: кто уплатил, кто должен, что торговцы привезли. Вот с этой поставкой разбираемся.

Она сгребла со стола листы, ещё раз проверила нижнюю строку.

— Школу окончила — отец сначала один список переписать попросил. Потом второй. Теперь, как у кого ошибка, сразу ко мне.

В голосе звучала привычная досада, но последний лист она просмотрела так же тщательно, как остальные. Убедившись, что всё в порядке, вернула его хозяйке.

Пока Кевин торговался за мех, Розалия попробовала маленькие ножницы с широкими кольцами. В левую руку они легли удобно. Марта дала обрезок ткани; лезвия сошлись, отделив узкую полоску.

— Получается? — Кевин отвлёкся от шкурок.

— С этими легче. И иглу возьмём побольше, чтобы нитку продевать.

Он попросил добавить ножницы и иглу к покупкам. Розалия осторожно завернула их в обрезок: дома найдётся чем заняться, пока он будет чинить сети.

Когда Марта ушла в кладовую за крупой, Кевин вспомнил о кузнице.

— Я за ножом схожу. Через два дома отсюда. Хочешь со мной?

Розалия задержала взгляд на двери. Отсюда не было видно ступеней, и ей невольно вспомнился мужчина с железом в руках. Но за стеной хозяйка уже пересыпала крупу, постукивая меркой, а Эля освобождала уголок стола для катушек.

— Я здесь подожду.

Сказав это, она сама удивилась тому, как легко вышло.

Кевин обещал скоро вернуться и прикрыл за собой дверь. Розалия проводила слухом его шаги, затем начала сматывать распустившийся конец нитки.

Эля закончила с бумагами и спросила о жизни у озера. Узнав, что Розалия там с февраля, сокрушённо покачала головой: нынешней весной даже на верхней улице со дворов воду отводили. Пришлось рассказать о канаве вокруг избы. Нужное слово забылось; Розалия показала ладонью, как талая вода огибала крыльцо, и Эля сразу поняла.

Из кладовой вернулась Марта. Выгрузила на прилавок припасы, а Эле напомнила про свечи, за которыми та собиралась ещё вчера.

— И полотно посмотри. Хорошее привезли, плотное. На приданое откладывать пора.

Эля вздохнула и подперла щёку рукой.

— Марта, у меня с утра мать про свадьбу говорит. Хоть здесь дай передохнуть.

— Так ведь женихи есть. Ты всё выбираешь.

— Мне двадцать пять. Успею.

Хозяйка лавки фыркнула, но спорить не стала. Эля отвлеклась на Розалию, которая переводила взгляд с одной женщины на другую.

— Она про вещи к свадьбе. Все уже беспокоятся, что я одна останусь. Хотя хороших мужиков здесь хватает, не подумай.

Она подобрала сползавший с колен лист.

— Работящие, сильные. Дом поставят, лодку вытащат, зимой семью прокормят. Только мне хочется, чтобы мы ещё и поговорить могли. О книгах, о песнях… — Эля задумчиво разгладила смятый угол бумаги. — Мне нужен человек культуры. Чтобы позвал танцевать и не считал это глупостью. Песню для меня сочинил, вышел на площадь и спел. Почему нет?

Марта невольно улыбнулась, взвешивая крупу.

— У пристани вчера пели. Слышала?

— Слышала. На три двора. Вся песня про драку. — Эля развела руками. — А мне про любовь хочется.

Розалия не удержалась от смеха. Прежде чем смутиться, заметила, что Эля сама смеётся, и прикрыла рот ладонью.

— А ты ему тоже споёшь? — поинтересовалась она, наконец переведя дыхание.

— Конечно. Особенно если песня хорошая получится.

Эля ответила без колебаний. Она вообще говорила о своих желаниях так уверенно, что Розалия невольно заслушалась. Не оправдывалась, не пыталась убедить Марту, что такая мечта ей позволена.

— Она и без жениха споёт, — вмешалась хозяйка. — У них в школе на празднике учитель уже доски убирать начал, а она всё на помосте.

— Он сам меня там оставил! Сначала младшим помогать, потом петь.

Эля выпрямилась, изображая строгость учителя: сдвинула брови, подняла указательный палец. Розалия снова улыбнулась.

— Мы тогда представление делали, — продолжила девушка. — Во дворе, за старой занавеской переодевались. Я слова так хорошо выучила, а вышла к людям — всё забыла. Стою, молчу. Учитель подсказывает, только ветер мешает, ничего не слышно.

Она повернулась к окну, показывая, как тщетно пыталась расслышать подсказку.

— Пришлось своими словами говорить. А парень, который со мной играл, испугался ещё сильнее. Возьми да и позови меня замуж раньше времени. Нам по пьесе ещё ссориться надо, а он уже жениться собрался.

Теперь смеялась даже Марта. Розалия попыталась представить лица детей перед занавеской, растерянного учителя. Ей вспомнились собственные праздники: люди собирались между домами, спорили, кто лучше помнит историю, подхватывали чужую песню.

Эля опустила руку, немного помолчала.

— Я бы свой театр открыла. Хоть маленький. С крышей, лавками, чтобы зимой тоже можно было собираться.

Она порылась под счетами и вынула сложенный вчетверо лист. По сгибам бумага истёрлась почти до дыр. На обороте старой записи были начерчены стены, несколько рядов сидений и помост.

Розалия подвинула коробку с нитками, освобождая место.

— Вот здесь зрители, здесь сцена. — Эля прижала загибавшийся край. — За ней можно переодеваться и выходить с двух сторон.

— У нас на праздниках тоже рассказывали истории так. Один говорил, другие показывали. Только на улице, летом.

Пока она объясняла, Эля слушала внимательно. Розалия уже хотела описать площадь возле своего дома, высокие деревья по краям, но вовремя остановилась. Пришлось наклониться над рисунком, будто рассматривая детали.

— А это ты где хочешь поставить?

— В старом амбаре. Там сухо, крыша целая. Отец обещал подумать, а потом снова отвёл его под зерно. Никак не получается.

Розалия провела пальцем вдоль нарисованной сцены.

— Если эти доски соединить… как щиты. Чтобы разбирать после представления. Тогда можно убрать к стене.

— И лавки вынести, — подхватила Эля. — Я думала сплошной настил делать. А так, пожалуй…

Она потянулась к чернильнице и записала несколько слов на свободном краю.

— Надо будет ещё амбар померить. Там вход узкий.

— Кевин кровать тоже разбирал, когда переставляли. Поэтому я подумала. Только она сначала качалась.

На вопросительный взгляд Эли пришлось рассказать про короткую ножку. Розалия показала ладонью, как накренился край, и попыталась объяснить, что он в тот момент снимал сапог. Нужное слово не находилось; она изобразила движение, и Эля прыснула.

Кевин вошёл как раз в тот момент, когда обе смеялись. Остановился с рукой на дверной скобе.

— Я что-то пропустил?

— Розалия твои работы хвалит. — Эля поспешно отодвинула бумаги от края, чтобы не уронить. — Говорит, кровати делаешь.

Он перевёл взгляд на спутницу. Та спрятала улыбку за ладонью, и объяснений больше не понадобилось.

— Ножку я исправил, — сообщил Кевин, подходя к прилавку. — Теперь стоит крепко.

— Она так и сказала, — заверила Эля и всё-таки рассмеялась снова.

Розалия следила, как он укладывает покупки. С возвращением знакомого голоса стало спокойнее. Однако она уже успела провести без него какое-то время — и, увлёкшись разговором, даже перестала прислушиваться к улице.

Эля тем временем свернула рисунок.

— Ты в следующий раз заходи ко мне. Дом у колодца, со ставнями наверху. До полудня я обычно со счетами сижу, а потом можно пройтись.

— Хорошо, приду. — Розалия потянула к себе свёрток с нитками. — Только ты иногда чуть медленнее говори. Я не всё понимаю.

— Напоминай мне. Я как увлекусь, совсем забываю.

Они улыбнулись друг другу. Кевин убрал покупки в мешок, проверил, надёжно ли лежит масло, и забрал сдачу за шкуры. Вдобавок Марта отрезала подходящий кусок полотна, а Розалия выбрала небольшую миску с удобным краем. Из прежней было трудно сливать воду, перебирая крупу.

На площади прибавилось людей. Розалия вновь встала вплотную к Кевину. Он взял её свёрток, чтобы освободить руку для спуска, и подставил предплечье.

Внизу пришлось пропустить мальчишку с ведром. Пока стояли, Розалия заметила перекрутившийся ремень на плече Кевина, подцепила его пальцами и расправила.

— Так давить не будет.

Он поблагодарил, поправляя поклажу. Эля, задержавшаяся на верхней ступеньке, проводила их улыбкой. Розалия помахала ей свободной рукой и догнала спутника.

За последними домами Кевин переложил мешок на другое плечо. Розалия шла рядом. Вскоре сама попросила остановиться.

Он выбрал сухое место у сосны, расстелил полотно на толстом корне. Пока она устраивалась, достал хлеб, мясо и флягу. Розалия вытянула ногу и с удовольствием прислонилась спиной к стволу.

— Дома я всё-таки меньше хожу, — призналась она, принимая еду. — Сидишь в лавке и думаешь, что уже отдохнула. А потом встаёшь…

— До вечера успеем. Торопиться некуда.

Кевин устроился сбоку. Под локтем темнело мокрое пятно: поднимая мешок у кузницы, угодил рукавом в лужу. Он соскоблил подсыхавшую грязь, и Розалия без слов протянула влажный угол полотенца.

Некоторое время ели молча. Мимо поворота прогрохотала телега; Розалия подняла голову на мужской окрик, но вскоре опять занялась хлебом.

— Эля мне понравилась. — Она вытерла пальцы и расправила полотенце на колене. — Смешная. И столько всего хочет сделать. Ты слышал, как она поёт?

— Слышал на празднике. Хорошо поёт, голос сильный.

— Она хочет, чтобы ей мужчина песню написал. Ещё и на площади спел.

Кевин представил колодец, лавки, знакомых, которые непременно остановились бы послушать.

— Смелый ей понадобится.

Розалия засмеялась, затем машинально поправила платок. Из-под края выбилась зелёная прядь. Спрятав её, она некоторое время держала ладонь у виска.

— Я чуть не рассказала ей про наш дом. Про праздники. Приходилось всё время думать, как сказать, чтобы она не догадалась.

Кевин закрыл флягу. За годы знакомства Эля ни разу его не подвела, но разговаривали они обычно о расчётах, покупках, делах её отца.

— Познакомьтесь получше. Может, со временем сможешь рассказать больше.

— Мне очень хочется. Тебе я говорю, конечно. Но и ей хочется.

Он кивнул. У озера ей уже было тесно в тех разговорах, которых ему самому прежде вполне хватало.

Розалия собрала крошки с юбки, приняла палку и поднялась. Остаток пути прошли с ещё одной остановкой. Кевин запоминал места, где ей приходилось тяжело: размытую колею, крутой спуск, участок с выступившими корнями. В следующий раз попробуют обойти низину по старой тропе.

Изба показалась между деревьями, когда солнце уже перешло на другую сторону крыши. Розалия остановилась у навеса перевести дыхание. За домом разливалось озеро — открытое до самого противоположного берега. На воде дрожала светлая полоса; дальше ветер собирал её в мелкие складки.

Она глубоко вдохнула и потянула за узел платка.

После дороги Розалия немного полежала. Сняла протез, расправила подкладку и устроила ногу на сложенном одеяле. Сквозь дремоту слышала, как Кевин разбирает покупки, пересыпает крупу, убирает гвозди. Один раз попросила оставить ножницы на столе и снова закрыла глаза.

Проснулась от щелчка дверной щеколды.

— Ты куда? — Она приподнялась на локте.

— К воде. Попробую наловить к ужину. — Кевин поднял удилище, показывая из сеней. — Я внизу, на настиле.

Когда дверь закрылась, Розалия ещё немного полежала, прислушиваясь к плеску. В комнате было тепло, и лежать больше не хотелось. Она застегнула ремни, потянулась, затем собрала зелёные волосы тесьмой. Платок оставила на крючке.

Розалия дошла до берега и задержалась перед настилом. Положенные на опоры доски потемнели от воды по краям, но середина уже просохла.

Кевин сидел у самого конца, держа удилище над озером. Рядом стояло ведро. Поплавок покачивался за редкими прошлогодними стеблями.

— Что-то поймал?

— Пока только ветку. Садись, здесь сухо.

Он сдвинул ведро и подал руку, помогая опуститься на доски. Розалия устроилась боком, вытянула ноги вдоль настила, расправила юбку. Палку уложила позади себя, чтобы не укатилась в воду.

Близко к берегу дно ещё просматривалось. Между камнями колыхались тонкие остатки прошлогодней травы; дальше начиналась зеленоватая глубина. За зиму Розалия привыкла к белой неподвижной равнине за окном. Теперь озеро всё время менялось. По нему проходили тёмные полосы ветра, поднимались и опадали блики. Небольшая волна докатывалась до опор и плескала на нижние доски.

Она наклонилась, опустила пальцы в воду и тут же отдёрнула.

— Холодная, — выдохнула, растирая ладонь о ладонь.

— Недавно лёд сошёл. До купания далеко ещё.

Кевин не отрывался от поплавка. Тот наклонился, выпрямился, пошёл в сторону. Удилище приподнялось плавным движением; на поверхности мелькнул светлый бок.

Розалия подалась вперёд.

Рыба упиралась, заставляя тонкий кончик сгибаться. Кевин подвёл её к настилу, подхватил и быстро освободил крючок. В ведре плеснула вода.

— Вот и ужин, — заметила Розалия, заглядывая через его плечо.

— Для тебя. Себе ещё поймаю.

— Тогда эту большую мне, не перепутай.

Он искоса взглянул на неё и улыбнулся, поправляя наживку. После короткого взмаха поплавок лёг на бок, затем встал возле камыша.

Некоторое время они сидели молча. Поодаль проплыла сухая щепка, покружилась за опорой, застряла. Розалия дотянулась до неё и отпустила на свободную воду. Согретые солнцем доски приятно грели ладонь; она снова опустила пальцы за край, привыкая к холоду.

Кевин чуть наклонился вперёд, сосредоточенно следя за поплавком. На затылке выбилась из завязки тёмная прядь. Розалия зачерпнула воду обеими ладонями. Пока поднимала, половина успела утечь между пальцами.

Брызги попали ему на рукав и шею. Кевин вздрогнул, приподняв плечо, и обернулся.

Она уже смеялась.

Сначала пыталась сдержаться, прижав губы, но его озадаченное лицо оказалось последней каплей. Розалия отвернулась, согнулась от смеха и одной рукой ухватилась за край доски.

Кевин провёл ладонью по мокрой шее.

— Только рукав высох. Спасибо тебе.

— Тут совсем чуть-чуть! — Она указала на несколько тёмных пятнышек, но голос опять сорвался на смех.

Он установил удилище в деревянную развилку, закреплённую у края настила. Проверил, что держится, после чего неспешно закатал рукав.

Розалия поняла, что он собирается сделать, и поспешила набрать ещё воды. На этот раз плеснула раньше, чем успела поднять ладони как следует. Брызги разлетелись между ними; большая часть досталась её собственной юбке.

Кевин рассмеялся вслух. Зачерпнул одной рукой и лёгким движением отправил воду ей на плечо.

— Кевин! Она холодная!

— Я предупреждал.

Смеясь, Розалия попыталась заслониться ладонью. Капли повисли на волосах, сбежали к уху; она встряхнула головой и тут же брызнула в ответ. Кевин отпрянул, прикрыв лицо локтем. Теперь смеялись оба.

Она уже тянулась за новой пригоршней, когда он поднял раскрытую ладонь.

— Ладно, сдаюсь. Дай хоть вторую рыбу поймать.

Розалия замерла над водой, словно обдумывала условия, затем позволила набранному вытечь сквозь пальцы. Вытерла мокрую щёку и убрала прядь со лба. Щёки горели; от смеха никак не получалось вдохнуть ровно.

Кевин стряхнул капли с рукава, забрал удилище из развилки. Ещё некоторое время уголки его рта подрагивали. Стоило встретиться с ней взглядом, как улыбка возвращалась сама.

Розалия перебралась с мокрых досок поближе к нему, устроилась у плеча и расправила отсыревшую манжету на солнце.

— Я раньше всё лето к реке бегала, — произнесла наконец. — Могла до вечера в воде сидеть. Мать уже домой звала, а мне всё мало.

Кевин слушал, глядя на поплавок.

— Быстро там вода прогревалась?

— Быстрее, чем здесь. И берег был другой. Песок, местами камни. Один большой, плоский — мы на него вылезали греться.

Она вспомнила шероховатую поверхность под животом, горячие плечи, воду, которая постепенно высыхала на коже. На мгновение захотелось рассказать ещё, но слова спутались. Розалия лишь провела ладонью по тёплой доске.

— Здесь тоже хорошо, — добавила она.

Кевин немного сдвинулся, освобождая ей сухое место.

Вторую рыбу пришлось ждать. Он сменил наживку, забросил чуть дальше и передал удилище Розалии, пока сам расправлял намокший рукав. Она устроила его поудобнее в левой руке. Они просидели так ещё немного, прежде чем поплавок начал медленно погружаться.

— Есть, — негромко сказала Розалия и подсекла.

Он придержал её за пояс, пока она подводила рыбу к настилу. Та оказалась меньше первой, зато билась так, что вода летела во все стороны. Розалия отвела её от опоры, дала Кевину подхватить добычу и довольно выдохнула.

— Вот теперь и тебе ужин.

Кевин заглянул в ведро.

— Посмотрим ещё, у кого вкуснее будет.

Он помог ей подняться, дождался, пока она возьмёт палку, и подхватил ведро со снастью. Дом был совсем близко. Розалия шла первой, время от времени трогая влажные волосы за ухом. На крыльце обернулась и поймала его взгляд.

Оба снова улыбнулись.

В сенях Кевин повесил куртку на крючок. Розалия, проходя мимо, расправила влажный рукав, чтобы быстрее высох. Сама ненадолго скрылась за дверью в комнату — сменить кофту. Когда он внёс улов, она уже убирала покупки со стола.

— Доску дай, пожалуйста.

Не оборачиваясь, Розалия сняла её с полки и подала ему. Рядом появились нож, миска с водой, чистая тряпица. Новую посудину она несколько раз повернула в руках, примеряясь к широкому краю, и осталась довольна.

Кевин принялся чистить рыбу. Чешуя липла к пальцам; он потянулся смыть её и обнаружил, что миску уже передвинули ближе. Розалия села рядом, придержала доску за угол и начала рассказывать о нарисованном театре.

— Эля говорит, что можно сделать с крышей. И зимой приходить. Я только не поняла, кто там будет… ну, изображать людей.

— Играть, — подсказал он, не отрываясь от работы. — Тех, кто согласится, и позовёт. У неё таких знакомых хватает.

— А ты смог бы доски для сцены сделать?

Кевин отложил нож, прикинул.

— Посмотреть надо. Если простой настил, то смогу.

Розалия улыбнулась, словно уже предвкушая, как расскажет об этом Эле. Он заметил её оживление и попросил сначала всё-таки дать ему увидеть амбар.

— Я скажу: Кевин посмотрит, — заверила она. — Только это.

Пока рыба обсыхала, Розалия насыпала муку в миску, добавила соль. Кевин разогрел сковороду. Она как раз обваляла первый кусок, когда понадобилось передать его к печи.

— Рукав у тебя сполз, — предупредила Розалия, придерживая его запястье.

Он приподнял локоть. Она отвернула манжету, закрепила ещё одним сгибом и легонько похлопала по предплечью: готово. Кевин перенёс рыбу на сковороду. В масле затрещало; Розалия убрала пустую тарелку и без просьбы подала следующую.

За окном ходили тени ветвей. Ветер стихал, и плеск у берега сделался ровнее. Кевин поставил на стол подогретую кашу, а она разложила хлеб, наполнила кружки и дождалась, пока он сядет.

Первый кусок достался ей.

— Помнишь всё-таки, — заметила Розалия, берясь за вилку.

— Ты же сама распределила улов.

Она сдержала улыбку и попробовала рыбу. Кевин следил, как она осторожно выбирает кость, прижимая край куска пальцами. Несколько влажных прядей прилипли к щеке. Вспомнив, с каким возмущением она закрывалась от воды, он усмехнулся.

— В следующий раз подальше от тебя сяду, — пообещал он, разламывая хлеб.

Розалия откинула прядь со щеки и лукаво прищурилась.

— Всё равно достану.

После ужина они остались у стола. Розалия распустила старый шов на манжете, а Кевин разобрал ремни, которые отложил с утра. За разговором про деревню она потеряла короткий конец нитки, попыталась подцепить ногтем. Кевин потянулся к свёртку с покупками.

Ножницы легли ей в ладонь прежде, чем она успела попросить.

Розалия на мгновение коснулась его пальцев, благодаря, и вернулась к шитью. Он придвинул табурет, чтобы обоим хватало света из окна.

Глава 6

Глава 6

Розалия нашла обломок стрелы, когда разбирала корзину под навесом.

В ней лежали деревянные колышки, кусок рыболовной сети и рукавица, которую Кевин искал ещё весной. Стрела зацепилась оперением за прутья. Розалия высвободила её, сдула пыль и провела большим пальцем вдоль потемневшего древка. От наконечника ничего не осталось, одно перо было смято, зато выемка под тетиву сохранилась.

Она поднесла её к свету.

За последние недели берёзы возле избы покрылись листьями. Сквозь молодую зелень проглядывало озеро; на другой стороне уже нельзя было различить тот светлый камень, который всю весну служил ей ориентиром. Кевин стоял у поленницы спиной к дому. Расколол последнее полено, поставил топор и потянулся.

— Твоё? — Розалия показала находку, когда он подошёл.

— Давно потерял. Всё думал, куда сунул.

Он протянул руку, но она ещё не насмотрелась. Повернула обломок, поправила перо. Кевин опустил ладонь и прислонился плечом к столбу.

— Ты ведь умеешь делать луки?

— Простые делал. Этот ещё до зимы сломался, нового так и не собрал.

Розалия посмотрела на собственную правую руку. Два пальца охватывали древко неровно; между костяшками и деревом оставался просвет.

— Я хочу попробовать снова.

Кевин спросил:

— Раньше тетиву правой тянула?

Она кивнула и показала, как держала лук. Левая рука вытянулась сама, плечо вспомнило привычное положение. Правую удалось довести до щеки, но разогнуть пальцы так, как требовалось для выстрела, не получилось.

Розалия опустила локоть.

— Я зимой пробовала. Ещё в постели. Думала, потом лучше станет.

Кевин взял с лавки гладкую палочку, которой размешивал клей, и подал ей другим концом.

— А держать этой рукой можешь?

Она обхватила дерево правой ладонью. Пальцы мешали, пришлось немного повернуть кисть, однако палочка осталась на месте. Кевин придержал её снизу, пока Розалия выбирала хват.

— Сделаем рукоять под тебя. Натягивать попробуешь левой.

— Я с левой никогда не стреляла.

— Значит, сначала будет непривычно. Мне тоже придётся посмотреть, как удобнее.

Она подняла воображаемый лук ещё раз. Теперь всё происходило наоборот: хотелось развернуться в другую сторону, правая кисть напрягалась через чур сильно. Розалия недовольно выдохнула, но палочку не вернула.

— Только слабый не делай. Совсем детский.

— Начнём с такого, который сможешь натянуть без боли. А дальше посмотрим.

Кевин сказал это, разглядывая её ладонь, и Розалия вдруг вспомнила отцовское терпение возле мешка с сухой травой. Он тоже никогда не сердился на неудачный выстрел. Зато прекрасно умел рассердить её замечанием про добытую землю.

Она улыбнулась своему воспоминанию.

— Ладно. Но если получится, я потом сама себе сильнее сделаю.

— Мне тоже сделаешь, — отозвался Кевин и отодвинул корзину ногой. — Раз уж возьмёшься.

В глубине навеса хранились доски, жерди и несколько расколотых вдоль заготовок. Розалия прежде считала их запасом для рукоятей. Кевин вынул одну, стряхнул паутину, повертел перед глазами. Древесина была светлой, с длинными извилистыми полосами.

— Вяз. С прошлого лета лежит. Для твоего попробуем выбрать.

Розалия пересела, освобождая лавку. Он разложил перед ней две заготовки, принёс инструменты. Обломок стрелы она положила отдельно, на верхнюю полку, где его уже не могли придавить ненужные вещи.

В тот день до работы добрались только после обеда. Розалия то и дело поглядывала в открытые сени, пока Кевин ел, и наконец он поднял голову от миски.

— Я быстрее жевать от этого не начну.

— Я ничего не говорю.

Она пододвинула ему хлеб и сама рассмеялась, поняв, что только продлевает ожидание.

Сначала будущий лук больше напоминал плохо обструганную оглоблю.

Кевин работал под навесом, устроив заготовку на козлах. Светлая стружка цеплялась за рукава, падала ему на сапоги. Розалия сидела рядом и перебирала старые кожаные лоскуты, время от времени отодвигая корзину: длинное дерево мешало наклоняться к ней.

— Всё время кажется, что ты уже закончил, — сказала она, подобрав стружку с юбки. — Потом снова берёшь нож.

— Я и сам иногда так думаю.

Он отступил, посмотрел на работу со стороны и потёр поясницу. Розалия придвинула ему кружку. Он выпил почти всю воду, вернул посуду и указал на место, которое до этого долго разглядывал.

— Здесь дерево упрямится. Если торопиться, испорчу.

Розалия помнила, как отец выбирал новый лук у мастера. Тот тоже подолгу вертел его в руках, хотя ей тогда казалось: два конца, рукоять, чего ещё разглядывать? Теперь хотелось сидеть возле Кевина до вечера, чтобы увидеть каждую перемену.

На следующий день он отдал ей заготовку, чтобы она сгладила уже обработанную рукоять. Шероховатости цепляли кожу. Розалия устроила дерево поперёк колен, нашла удобное положение для правой руки и принялась за работу левой. Вскоре на юбке собралась светлая пыль.

Кевин несколько раз подходил посмотреть. На третий она подняла голову.

— Если ты будешь так стоять, я стану отвлекаться.

— Я за молотком.

Молоток действительно лежал у её локтя. Розалия подала его с самым серьёзным видом, а когда Кевин отвернулся, улыбнулась.

Сухожилия нашлись в свёртке под самой крышей.

Он достал его вместе с пучком тонких ремешков и коробкой костяных обрезков. Розалия развернула полотно. Внутри лежали жёсткие желтоватые полосы, сухие, почти стеклянные на просвет.

— Оленьи. Эти лосиные, — Кевин отделил несколько более длинных. — Для починки оставлял. На тетиву хватит.

Она выбрала одну полоску, попробовала согнуть.

Работа с сухожилиями оказалась однообразной и неожиданно приятной. Под ударами жёсткие полоски постепенно теряли плотность; в них проступали волокна, которые можно было разбирать. Розалия подолгу возилась с одним клочком, осторожно отделяя тонкие светлые нити. Самые упрямые участки отдавала Кевину. Он принимал их, не отвлекаясь от рассказа о лосе, однажды забредшем к поленнице и сбросившем рог прямо в запасные сети.

— Ты поэтому всё так высоко теперь вешаешь?

— Поэтому и потому, что там суше. Он мне половину поплавков растоптал.

Розалия попыталась представить большого зверя между козлами и поленницей и засмеялась. Лось уже стоял у неё перед глазами на пороге и заглядывал в миску с кашей.

Когда они занялись самой тетивой, пришлось придвинуть табуреты. Кевин держал работу, пока она расправляла липнущие к пальцам волокна. У Розалии получалось неровно; в одном месте собралась утолщённая полоска. Они разобрали её, и она попробовала ещё раз, уже терпеливее.

Временами его плечо касалось её плеча. Раньше Розалия сразу замечала такое прикосновение и ждала, когда он отодвинется. Теперь могла увлечься разговором и обнаружить близость только после того, как Кевин вставал за инструментом. Освободившееся место казалось прохладным.

Тетива осталась сохнуть отдельно от лука. Розалия наведывалась к ней по утрам, прежде чем начать завтрак. Кевин всякий раз замечал это, но молчал.

Само дерево менялось медленнее. Он проверял, как оно гнётся, подолгу смотрел на обе стороны, снова брался за работу. Однажды Розалия услышала короткое сердитое ворчание и вышла с полотенцем в руках.

— Сломалось?

— Нет. Пока только мне терпения не хватает.

Он отложил инструмент. Она присела рядом, протянула ему полотенце вытереть лицо. День выдался тёплым; на виске у Кевина блестел пот, а к шее прилипла стружка. Розалия сняла её, прежде чем он успел дотянуться.

Его рука остановилась возле воротника.

— Спасибо.

Она опустила глаза на полотенце, вдруг слишком ясно почувствовав, как только что коснулась его кожи.

Вечером они выбирали кожу для рукояти. Кевин предлагал плотную тёмную полосу, Розалия — мягкую, с потёртого пояса. Она обернула ею дерево и показала, как ложится ладонь. После примерки пришлось согласиться с ней. От широкого хвата правая кисть уставала меньше, хотя удерживать лук долго ещё не получалось.

— Здесь оставь, — попросила Розалия, коснувшись небольшого тёмного пятна на древесине. — Похоже на рыбку.

Кевин наклонился посмотреть.

— По-моему, на сучок.

— Ты совсем не умеешь выбирать красивые названия.

Он сохранил пятно. Позже, протирая дерево, Розалия каждый раз находила его большим пальцем.

К началу июня лук уже можно было узнать издали. Он лежал на двух деревянных опорах под навесом, рядом сохла тетива, а у стены стояли несколько старых стрел, которые Кевин отобрал для будущих занятий. Розалия заново привела в порядок их оперение. Одно перо всё время ложилось криво; она поворачивала древко, хмурилась, снова принималась поправлять.

За ужином вдруг выяснилось, что рыба успела остыть.

— Ты меня не позвал.

— Дважды звал же.

Собирать травы Кевин позвал её после двух дождливых дней.

Утро они переждали дома: с листвы ещё капало, а мокрая земля забивалась в углубление на конце палки. К полудню распогодилось. Розалия взяла неглубокую корзинку и повесила на пояс нож в кожаном чехле. Кевин посмотрел, удобно ли ей идти, затем свернул от берега на пригорок.

Здесь лес расступался. Между берёзами лежали полосы света, в траве чернели старые пни. Розалия привыкла искать взглядом грибы или заячьи следы и потому сначала прошла мимо того, ради чего они пришли.

Кевин остановился возле невысокого растения с продолговатыми листьями.

— Серебролист. Посмотри снизу.

Она осторожно повернула лист. Нижняя сторона оказалась светлой, словно припудренной золой. На подушечке пальца остался прохладный травяной запах.

— В зелье регенерации идёт. Сейчас как раз собирать.

Розалия присела на поваленный ствол, прислонила к нему палку и подтянула корзину. Кевин подал ей стебель, чтобы можно было рассмотреть ближе. Она провела ногтем вдоль прожилки, понюхала растёртый край.

— Ты мне такой давал?

— В составе был. Один серебролист слабее работает.

Она помнила горечь на языке. Тогда по вкусу невозможно было понять, что ей дают: всё смешивалось с болью во рту и постоянной жаждой.

— Я думала, это всё ты магией делал.

Кевин присел напротив и поставил корзину между ними.

— Магией тоже. А зелья помогали заживлению. Их и без дара готовить можно, если знаешь растения и рецепт.

Розалия посмотрела на лист в руке с новым интересом.

— Меня научишь?

— Для этого и позвал. Дома запас заканчивается, вместе пополним.

Она выпрямилась на стволе, устроила корзинку удобнее. Несколько следующих растений нашла сама. Кевин проверил каждое, прежде чем позволить положить к остальным. Одно отложил в сторону.

— Это горькая смолка. Издали похожа. Потрогай стебель.

Пальцы слегка прилипли. Розалия сравнила оба растения и нахмурилась: теперь разница казалась очевидной, хотя ещё минуту назад она радовалась находке.

— Их рядом много. Я бы набрала.

— Поэтому сначала показывай мне. Потом привыкнешь различать.

Он положил ошибочно сорванный стебель отдельно, на плоский камень. Розалия ещё несколько раз наклонялась к нему, сверяя листья. Когда нашла следующий серебролист, уже не спешила тянуться за ножом.

Дальше они шли медленно. Кевин показывал, какие растения лучше оставить, где листья побиты насекомыми, где ещё рано собирать. Розалия рассказывала о знакомых травах возле родного леса. Некоторые здешние запахи напоминали ей прежние, но названия были другими, да и листья отличались. Он слушал и задавал вопросы, на которые она не всегда могла ответить.

— Я больше зверей высматривала, — призналась она, придерживая ветку, чтобы Кевин прошёл. — Мать говорила: под ногами целая кладовая, а ты всё в кусты смотришь.

На обратном пути она заметила у тропы знакомый след. Остановила Кевина, показала на примятый край травы. Они немного постояли рядом, разглядывая землю. На этот раз рассказывала она, а он слушал, придерживая её корзинку.

Дома травы разложили под навесом. Розалия привыкла подвешивать всё большими пучками, но для новых сборов Кевин освободил несколько плетёных решёток. Она осторожно расправляла листья, стараясь не примять, и поглядывала на лежащий по соседству лук. Под крышей становилось теснее с каждым днём.

Для первого зелья взяли прошлогодний запас.

Кевин достал из сундука тетрадь в потёртой обложке. Между страницами хранились отдельные листки, один был прихвачен ниткой к корешку. Розалия разглядела рисунок растения и несколько крупных слов возле него.

— Сам писал?

— Переписывал у травника. Часть он потом исправлял. Вот здесь его рука.

Он указал на тесную строчку сбоку. Розалия проследила её пальцем и попросила прочитать. Пока Кевин объяснял, она разложила на столе чистое полотно, придвинула маленькие весы и поставила ступку на сложенную тряпицу: так та меньше скользила.

Сухой серебролист ломался легко. Другая трава, луговая вязница, оказалась жёсткой и упруго выскакивала из-под пестика. Розалия прижала ступку правой ладонью, растёрла несколько стебельков и подняла глаза на Кевина.

— Так хватит?

Он посмотрел, наклонившись через её плечо.

— Ещё немного. Потом отдельно уберём.

Розалия невольно задержала движение. Он стоял близко, рукав касался её спины. Кевин взял пустую мисочку, поставил перед ней и отошёл к печи. Она снова принялась растирать траву, теперь с неожиданным усердием.

С приготовлением оказалось больше хлопот, чем она ожидала. Одни листья требовалось подготовить заранее, другие Кевин пока не позволял трогать. Он следил за жаром, время от времени поднимал посудину, проверял запах. Розалия боялась забыть очередность и просила повторить то, что ещё утром казалось понятным.

— А если вязницы побольше? Зелье сильнее будет?

— Испортится. Рецепт целиком менять придётся. Одной лишней щепоткой хорошее зелье не сделаешь.

Она убрала руку от мешочка.

Над столом поплыл горьковатый пар. Кевин отодвинул край полотенца от горячей посуды, Розалия поймала его за манжету и подвернула рукав. Они продолжили разговор, почти не заметив привычного движения.

— И рана быстрее срастётся?

— Понемногу, за несколько часов. Сразу ничего не исчезнет. Если рана тяжёлая, сначала её всё равно надо обработать, кровь остановить. Этим одним человека не поднимешь.

Розалия опустила взгляд на пальцы, лежавшие возле ступки. Кевин заметил, но она уже подняла голову и спросила о соседнем рисунке в тетради.

Там был состав для бодрости. Он объяснил, что такой помогает не заснуть в дороге, однако потом человеку нужен отдых. Розалия вспомнила Элю, которая жаловалась на счета до позднего вечера.

— Ей бы понравилось.

— А утром опять сядет за бумаги и решит, что можно ещё выпить.

— Она так и сделает, — согласилась Розалия после короткого раздумья. — Лучше я ей помогу раньше закончить.

Первую порцию они испортили.

Кевин отошёл к рукомойнику, а Розалия решила, что пора снять посудину с жара. Вернулся он вовремя, чтобы остановить её, но растерянность уже сделала своё: она задела ложку, и часть ещё не добавленного сбора просыпалась в отвар.

Оба посмотрели на плавающие листья.

— Я не хотела…

Розалия поставила миску и поспешно вытерла ладони. Кевин убрал горячую посуду с края стола.

— Давай сначала вытрем. Здесь на пол натекло.

Он подал тряпицу. Она присела, собрала пролитое, несколько раз провела по одному месту. Кевин тем временем отложил испорченный состав и взял чистую посудину.

— Запаса на второй хватит. Начнём вместе, я тоже отвлёкся.

Розалия поднялась. Он ждал, придерживая для неё табурет. Сев, она ещё немного смотрела на весы, потом потянулась к мешочку.

Во второй раз получилось.

Остывшее зелье разлили по небольшим тёмным склянкам. Розалия завязала на горлышках одинаковые нитки, а Кевин написал название и день приготовления на узких полосках бумаги. Одну оставил ей для образца. Она медленно повторила крупные буквы на своей полоске, придерживая бумагу согнутыми пальцами.

В Сивый Брод Розалия теперь ходила два раза в неделю. Иногда получалось и три, если погода держалась и нога не натиралась после предыдущей дороги.

Первые походы Кевин устраивал под свои дела. Потом она начала договариваться с Элей сама. Уходили они по-прежнему вместе, но возле рыбных сараев расходились: ему требовалось к пристани или кузнице, ей — к дому со ставнями у колодца. На обратном пути Розалия уже знала, где лучше присесть и какой участок обойти после дождя.

Рыбака, который в первый день предупредил их о разлившейся низине, звали Савелий. Он ремонтировал сети возле своего двора и всякий раз поднимал голову на стук её палки.

— Доброе утро, Розалия. К Эле?

— Сначала к Марте. Нитки опять закончились.

— Тогда передай, что за солью вечером зайду. А то вчера обещал, так и не дошёл.

Она повторила про себя поручение и, добравшись до лавки, первым делом сообщила о соли.

Сначала здоровались те, кого она помнила. Позже стали окликать люди, с которыми она ещё не успела познакомиться. Женщина возле колодца придерживала для неё калитку. Кузнец, встретив у лавки, спрашивал, как держатся ножницы. Дети перестали останавливаться, разглядывая деревянную ногу, хотя младшая девочка по-прежнему заглядывала Розалии в корзинку.

Платок перед деревней приходилось поправлять всякий раз. Особенно когда становилось жарко. Розалия проводила пальцами под краем ткани, проверяла волосы, закрытые уши и только после этого выходила из-за последних деревьев. Иногда ей хотелось пройти прямо, не вспоминая об узле под подбородком. Пока она продолжала останавливаться.

У Эли всегда находилось чем занять руки. То требовалось разобрать чистые листы, то смотать шнур, которым связывали счета. За этим удобно было разговаривать: если нужное слово не находилось, Розалия могла немного помолчать, будто сосредоточившись на работе.

Про лук она рассказала, едва сев.

Эля отложила перо.

— Ты охотилась? Сама?

— Раньше. Дома часто ходила. Теперь придётся с другой руки учиться.

Розалия показала движение. Эля придвинула чернильницу подальше и попросила повторить: ей захотелось понять, как именно это выглядит. Потом попыталась сама и так высоко подняла локоть, что обе рассмеялись.

— Меня бы с таким луком в представление, — заметила она, снова усаживаясь. — Издали грозная, а попадать ни во что не надо.

— Ты сначала свой амбар получи.

— Уже почти. Отец разрешил после летних перевозок его померить. Я теперь стараюсь не напоминать каждый день, чтобы не передумал.

Она говорила об этом с таким довольным видом, что Розалия попросила снова показать рисунок. Они расстелили его поверх счетов, поспорили о ширине прохода. Кевин обещал посмотреть доски; Эля успела узнать, у кого можно попросить несколько лавок.

Потом разговор вернулся к избе. Розалия описывала сухожилия, травы под крышей, первый испорченный отвар. Эля слушала, обрезая конец шнура, и время от времени уточняла незнакомые слова. Про травы она знала меньше, чем Розалия ещё неделю назад.

— Значит, ты теперь тоже зелья будешь делать?

— Простые. Кевин проверяет. Я хочу научиться, чтобы он мог взять с собой, когда далеко уходит.

— Он обрадуется.

Розалия улыбнулась и потянулась за новым листом.

— Он иногда так смотрит, когда у меня получается… — Она замолчала, выбирая слова. — Словно сам всё сделал. Хотя я только листья правильно разложила.

Эля приподняла голову. Розалия увидела её улыбку и поспешно вернулась к шнуру.

— Что?

— Ничего. Ты про него сегодня много рассказываешь.

— Мы вместе живём. Про кого ещё?

Эля легко согласилась и начала укладывать счета. Однако Розалия, уже выйдя на улицу, вспомнила этот разговор. У колодца ждал Кевин. Он разговаривал с Савелием, одной рукой придерживая мешок на плече. Заметив её, повернулся и улыбнулся.

Она вдруг поняла, что заранее искала его глазами.

В середине июня Розалия решила подстричься.

Мысль появилась ещё за завтраком, когда пришлось в третий раз вытаскивать прядь из воротника. Волосы отросли неровно, на затылке мешали в жару, а возле лица ложились так, как им вздумается. Обычная тесьма собирала лишь часть; остальные вскоре выбивались и щекотали щёки.

После еды Розалия принесла зеркало к окну, села боком к свету. Собрала верхние пряди рукой, повернула голову. Потом свернула их в небольшой пучок на затылке, оставив нижние свободными.

Так было лучше.

У Эли она недавно видела похожий способ убрать волосы во время работы. Белые пряди всё равно выбивались возле ушей, и подруга сердито задувала их вверх, не выпуская пера. Розалия улыбнулась, вспоминая это, затем немного ослабила свой пучок. Хотелось, чтобы он лежал выше, а возле лица оставались длинные мягкие пряди.

Она взяла ножницы.

Кевин появился в дверях как раз в тот момент, когда первый зелёный клочок упал на полотенце.

— Ты что делаешь?

— Волосы меняю, — ответила Розалия, разглядывая результат.

Он задержался у порога.

— Подстригаешь?

— Да. Только немного. Сзади поможешь?

Кевин поставил принесённую корзину, вытер руки. Подошёл к окну и посмотрел на ножницы так внимательно, словно раньше их не видел.

— Я себе только концы подрезаю.

— Мне тоже концы. Вот до этого места.

Она показала на шею и повернулась, чтобы он понял. Несколько прядей должны были остаться длиннее остальных; Розалия отделила их сама. Кевин ещё раз уточнил, где стричь, и взял ножницы.

Первые минуты они почти не разговаривали. Она держала зеркало, наклоняла голову по его просьбе. Лезвия негромко щёлкали возле затылка. В какой-то момент Розалия напряглась всем телом, сама не успев понять почему.

Звук прекратился.

Кевин убрал ножницы из её поля зрения и остался рядом. Она различала его дыхание, слышала, как за окном скрипит подвешенная корзина. Провела ладонью по полотенцу, нащупала мягкие остриженные волосы.

— Уже, — сказала она через несколько мгновений. — Можно дальше. Только говори, когда у уха будешь.

— Хорошо.

Он предупредил прежде, чем снова поднять руку. Розалия наклонила голову сама.

Когда с затылком закончили, она забрала ножницы и занялась чёлкой. Длинная прядь ложилась наискось, почти доходя до глаза. Розалия укоротила край, оставила его неровным и провела пальцами от макушки ко лбу. Отдельные пряди у щёк сохранила длиннее, нижние теперь свободно касались шеи.

Кевин стоял возле стола, собирая остриженное с полотенца. Она видела его в зеркале и почему-то начала медленнее двигать гребнем.

— Подержишь здесь?

Он подошёл. Розалия собрала верхнюю часть волос, свернула её и прижала ладонью. Пока Кевин придерживал пучок, ей удалось обвести тесьму вокруг. Последний узел потребовал его помощи. Она проверила пальцами, не слишком ли туго, и снова посмотрела в зеркало.

Зелёные пряди легли вокруг лица свободнее. Небольшой пучок приподнимал волосы на затылке; под ним оставались мягкие неровные концы. Открылась часть шеи. Розалия повернула голову, наблюдая, как длинная прядь скользит вдоль щеки.

— Что скажешь?

Кевин смотрел на неё в отражении. Потом перевёл взгляд на лицо, когда она развернулась на табурете.

— Тебе хорошо.

— Хорошо или ты просто рад, что закончили?

Он улыбнулся.

— И это тоже. Я боялся лишнее состричь.

Розалия подняла к нему зеркало, будто предлагая проверить результат ещё раз. Он осторожно убрал с её плеча короткий волосок.

— Мне нравится, — добавил он уже тише.

Она опустила зеркало на колени. Ещё минуту назад хотелось расспросить его про чёлку, попросить поправить нижнюю прядь. Теперь слова закончились.

Кевин отошёл убрать ножницы.

За обедом Розалия дважды ловила его взгляд. В первый раз он потянулся за хлебом. Во второй остался смотреть, и она почувствовала, как теплеют щёки.

— Что-то криво?

— Нет. Привыкаю.

Она кивнула и взялась за ложку, хотя есть в эту минуту совершенно не хотелось. Хотелось, чтобы он посмотрел ещё.

Пучок к вечеру немного ослаб. Розалия смогла поправить его сама, придерживая волосы согнутыми пальцами, и осталась довольна почти так же, как утром. Перед походом в деревню пришлось распустить тесьму: под платком всё топорщилось. Она убрала волосы привычным способом, а вернувшись домой, первым делом снова села к зеркалу.

Кевин из сеней спросил, нужна ли помощь.

— Пока нет. Я уже умею.

Но когда он заглянул, она всё-таки повернулась, чтобы он посмотрел, ровно ли получилось сзади.

Первую стрелу Розалия выпустила мимо мешка.

Они устроились за навесом, где Кевин расчистил место перед земляным откосом. Он принёс устойчивую лавку, чтобы сначала можно было заниматься сидя. Розалия хотела встать, однако, взяв лук, сразу поняла, сколько всего приходится удерживать в голове.

Правая ладонь искала привычное движение и не находила. Левая поднималась слишком высоко. Даже смотреть вдоль стрелы оказалось неудобно: лицо всё время поворачивалось не туда.

Стрела ткнулась в землю возле мешка и легла набок.

Розалия молча опустила лук.

Кевин принёс её обратно, положил рядом с остальными. Она потянулась за следующей и почти сразу остановилась, чувствуя усталость в правой кисти.

— Подожди, рукоять повернулась.

Он присел сбоку. Розалия показала, где кожа съезжает под ладонью. Пришлось вернуться под навес, поправить обмотку, снова примерить. Пока Кевин работал, она сердито стряхивала с юбки приставшую траву.

— Я раньше могла долго держать. И даже не думала об этом.

Он поднял голову, но отвечать не спешил.

— Сейчас все руки чужие, — продолжила она, подбирая слова. — Знаю, что надо сделать, а они делают другое.

Кевин отложил кожу.

— Скажи, что удобнее поменять. Посадку? Саму рукоять?

Розалия взяла лук, попробовала повернуться. Он подвинул лавку по её просьбе, принёс сложенное полотно под локоть, потом убрал: оказалось хуже. Несколько раз ей хотелось сказать, что на сегодня хватит. Вместо этого она просила попробовать ещё одно положение.

До мешка в тот день долетели две стрелы. Одна задела край, другая вошла так низко, что оперение почти касалось травы.

Розалия долго смотрела на неё.

— Рука? — спросил Кевин, заметив, что она не двигается.

Она покачала головой. Встала, взяв палку, подошла к мешку. Потрогала древко, словно только так могла убедиться в попадании.

Кевин остался возле лавки. Когда Розалия обернулась, на его лице была та самая улыбка, о которой она рассказывала Эле.

Ей захотелось немедленно пройти обратно и обнять его.

Она только подняла стрелу, показывая добычу, и засмеялась.

Занимались теперь понемногу, в сухие дни. После дождя Кевин проверял тетиву особенно внимательно; Розалия быстро научилась убирать её в полотно, не оставляя возле открытой двери. Как-то, торопясь на кухню, сама про это забыла. Вспомнила уже с миской в руках и вернулась под навес прежде, чем он успел напомнить.

Попадания случались чаще. Иногда после удачного утра следующий день приносил одни промахи. Она сердилась, пересаживалась, просила Кевина отойти и перестать смотреть. Через некоторое время сама звала обратно.

Однажды он тоже попробовал с непривычной руки. Стрела ударила в склон выше мешка. Розалия так поспешно прикрыла рот, что он сразу всё понял.

— Ну, говори.

— Ничего. Очень далеко попал.

Кевин рассмеялся и вернул ей лук.

К концу июня Розалия уже могла стрелять стоя, если находила ровное место и не торопилась. Палку оставляла под рукой, следила за креплениями протеза. Долго заниматься всё ещё не выходило, но она перестала требовать от себя целого утреннего урока за один раз.

После упражнений её ждали травы.

Новые сборы высохли, и под крышей больше не пахло свежей зеленью. Теперь запах был густой, пряный; он оставался на одежде, когда Розалия долго сидела под навесом. Названия на мешочках она уже различала без помощи, хотя в тетради по-прежнему путалась.

Кевин проверял приготовленное, а она сама следила за запасами и откладывала пустые склянки. Несколько понадобилось выменять у Марты. Розалия принесла их завёрнутыми в тряпицу и весь обратный путь прислушивалась, не стукаются ли друг о друга.

Следующим взялись за тепловое зелье. Оно пригодилось бы осенью, когда Кевин снова начал бы уходить надолго, и Розалия хотела разобраться с ним заранее. Для него требовались другие сборы; знакомый запах серебролиста сменился терпким, почти древесным. Она уже увереннее обращалась с весами, сама освобождала место для горячей посуды.

— Выпьешь и весь день можно по холоду ходить? — спросила она, заглядывая в тетрадь.

— Легче переносить. Шубу всё равно возьму.

В один из вечеров Кевин вернулся с порезанной ладонью. Разделывая добычу, неудачно взялся за нож; теперь держал свёрнутое полотно и пытался свободной рукой снять ремень мешка.

Розалия подошла, расстегнула пряжку.

— Сядь. Я принесу всё.

Он устроился у стола. Она поставила воду, принесла чистую ткань и знакомую склянку с ниткой на горлышке. Кевин уже осмотрел порез. Розалия дождалась, пока он закончит с раной, затем подала приготовленное зелье.

— Из последней порции. Ты вчера проверял.

Он посмотрел на бумажную полоску, где название ещё немного заваливалось вправо, и взял склянку.

— Помню.

Розалия держала его ладонь, пока закрепляла повязку. Справляться с полосами ткани было неудобно; несколько раз пришлось прижать конец к столу. Кевин спокойно ждал, лишь поворачивал руку, когда она просила.

— Теперь я тебе завязки подлиннее оставляю, — заметила она, расправляя концы.

Он посмотрел на свою ладонь, потом на неё.

— Удобная привычка.

Она улыбнулась и ещё раз проверила, не давит ли ткань. Его пальцы лежали у неё на коленях. Поднимать голову почему-то не хотелось: от этого разговор мог закончиться, а руку пришлось бы отпустить.

Кевин тоже не спешил её забирать.

Снаружи ветер качнул ветку, тень прошла по стене и исчезла. Розалия наконец разгладила последний край повязки.

— Готово.

Он поблагодарил, однако убрал ладонь только после того, как она сама осторожно высвободила пальцы.

Наутро порез всё ещё был заметен. Кевин сменил повязку, показал, как стягиваются края. Розалия выслушала его, стараясь задавать вопросы по делу, а потом пошла проверять склянки и переставила свою порцию ближе к переднему краю полки.

Через несколько дней она впервые отправилась к Эле одна.

Кевин собирался заняться крышей навеса: после последнего дождя обнаружилась протечка. Розалия уже пообещала подруге прийти, и переносить встречу не хотелось. Она сложила в сумку флягу, хлеб, запасное полотно для подкладки и поставила всё возле двери.

— Я дорогу знаю, — сказала она за завтраком. — На развилке отдохну. К вечеру вернусь.

Кевин посмотрел на собранную сумку.

— У нижней тропы ещё сыро. Верхом иди.

— Я помню.

На крыльце она сама поправила платок, спустилась и обернулась. Кевин поднял руку, прощаясь. Розалия ответила таким же движением и пошла вдоль берега, прислушиваясь к новому ощущению: сегодня решать, когда остановиться, предстояло только ей.

На развилке оказалось спокойно. Она посидела на знакомом стволе, выпила воды. Проехала телега; возница поздоровался, и Розалия ответила, хотя ладонь сильнее сжала палку. Дождавшись, пока осядет пыль, она поднялась и продолжила путь.

Кевин закончил с крышей ещё до полудня.

По привычке хотел позвать её посмотреть, как легла новая доска, и только тогда вспомнил, что дома никого. Убрал лестницу, отнёс инструменты. В комнате было тихо. На подоконнике лежали её ножницы, возле зеркала — свободный конец синей тесьмы.

Он поел, занялся сетями, несколько раз выходил за разными мелочами под навес. После полудня начал узнавать за каждым хрустом ветки знакомые шаги. Однажды даже встал, но возле дома прошумел только ветер.

Розалия появилась, когда он уже собирался разводить огонь к ужину.

Увидев его у двери, помахала свободной рукой. Кевин спустился за сумкой, но она прежде успела остановить его и достать небольшой свёрток.

— Марта сегодня пекла. Я купила нам. Только немного помялось.

В полотне лежали две сдобные лепёшки. Одну Розалия уже разломила в дороге, и теперь он узнал оставленный ему большой кусок по нетронутой корочке.

— Спасибо. Как нога?

— Устала. Но я отдыхала, как сказала.

Она придержалась за его локоть на ступеньках и начала рассказывать ещё до того, как они вошли. Кевин слушал, ставил сумку, пододвигал ей скамью. Когда Розалия наконец села, он устроился рядом с лепёшкой в руке. Огонь можно было развести немного позже.

Июль начался тёплыми дождями.

Они приходили ненадолго, заставляли поспешно закрывать ставни, загоняли под крышу развешенное бельё. Потом солнце снова выходило, и от мокрых досок поднимался запах дерева. Вдоль тропы к деревне трава поднялась Розалии почти до колен; после дождя она придерживала юбку повыше, а вернувшись, развешивала просохнуть даже платок.

К Эле удавалось выбираться по-прежнему часто. За неделю Розалия успевала накопить столько мелких новостей, что боялась забыть половину по дороге. Однажды она начала рассказывать ещё во дворе, пока подруга снимала бельё. Эля прижимала простыню к груди и просила подождать: ветер норовил завернуть мокрый край ей на лицо.

В следующий раз Розалия принесла Марте решётку для сушки трав. Хозяйка попросила починить старую: Кевин помог заменить лопнувший обод, а плетение Розалия закончила сама. Марта повертела работу, провела пальцем вдоль ровного края.

— Хорошо вышло. А я уже думала выбросить.

Она положила рядом свёрток ниток, которыми они договорились рассчитаться. Розалия спрятала его в сумку и ещё на улице проверила, не забыла ли. Нитки были её, заработанные собственной работой. Уже представлялось, как она покажет их Кевину.

Возле колодца Савелий поднял руку в приветствии. Сегодня он был в чистой рубахе и нёс под мышкой свёрнутую сеть.

— Розалия, скажи своему охотнику: верёвку принесли. Пусть заглянет ко мне, если ещё нужна.

— Скажу. Он к вечеру придёт за мной.

Рыбак кивнул и пошёл дальше. Розалия задержалась возле ограды, поправляя сумку. Слова «своему охотнику» почему-то никак не выходили из головы.

Эля услышала о них уже после рассказа про решётку.

Она как раз раскладывала на полу куски старого полотна. Удалось уговорить мать отдать его для будущего занавеса. Пока хватало лишь на половину, но Эля уверяла, что, если соединить с другим, издалека никто не заметит.

— Положи здесь кружку, а то угол заворачивается, — попросила она, подползая к краю с мерной лентой. — Ну назвал и назвал. Ты же с ним живёшь.

Розалия поставила кружку, придержала полотно носком правого сапога.

— Я понимаю. Просто как-то…

Она не договорила. Эля подняла голову, откинула белые волосы с лица.

— Тебе не понравилось?

— Наоборот.

Слово вырвалось само. Розалия присела на стул, почувствовала, как горят щёки, и принялась расправлять складку юбки.

Эля некоторое время молчала, продолжая мерить. Потом поднялась с пола, положила ленту на стол.

— А ему ты говорила?

— Что Савелий так сказал?

— Что тебе нравится с ним быть.

Розалия опустила глаза. Такие слова она, наверное, произносила. После помощи, после трудной дороги, когда Кевин подавал ей руку. Но сейчас Эля спрашивала о другом, и это было понятно даже без хорошего знания языка.

— Я каждый день с ним. Он видит.

— Может, видит. Мужчины разными бывают.

Эля расправила рукав, заметила на нём нитку и сняла. Розалия была благодарна ей за то, что она не смотрит слишком внимательно.

— Я теперь, когда он уходит, сначала делами занимаюсь. Травы, еда, иногда стреляю, если всё приготовлено. А потом замечаю, что слушаю дверь. Хотя до его возвращения ещё долго.

— Скучаешь.

— Да. Хочу ему что-нибудь рассказать. Даже если глупость какая-нибудь.

Эля улыбнулась, села на край стола.

— Я бы тоже хотела такого дождаться. Чтобы приходил и ему хотелось говорить со мной. А то один мне прошлой зимой два вечера объяснял, как хорошо умеет лошадей выбирать. Я теперь сама их, кажется, выбирать могу.

Розалия засмеялась. Подруга пожала плечами, однако на этот раз в её улыбке было немного усталости.

— Он хороший был. Только я ему про представление, а он мне про овёс. Так весь вечер и поговорили.

Они ещё немного посидели, прежде чем вернуться к полотну. Розалия помогала придерживать края, Эля намечала будущий шов. Разговор переместился к амбару, потом к новой ткани у Марты. О Кевине больше не спрашивали.

Под вечер он появился во дворе со свёртком под мышкой. Эля вышла проводить гостью и сразу попросила подержать второй конец полотна: хотелось показать, сколько места займёт занавес.

Кевин послушно отошёл к забору. Ткань провисла между ними. Розалия смотрела, как он щурится против солнца, как терпеливо переступает по просьбе Эли, чтобы выровнять край.

Подруга поймала её взгляд поверх полотна.

Розалия поспешно занялась сумкой.

До середины июля оставалось несколько дней, когда вечер выдался особенно тихим.

Кевин пришёл домой раньше обычного. Розалия услышала шаги под навесом и выглянула с гребнем в руке. Он стоял возле козел, снимал мешок и разглядывал новую сушильную решётку, которую она начала утром.

— Ещё одну?

— Эта нам. Марта свою уже забрала.

Она вернулась в комнату и принесла нитки. Развернула на столе, показала цвета. Кевин потрогал моток, расспросил, сколько времени ушло на плетение. Розалия рассказывала охотно; когда он похвалил ровный край, вспомнила, сколько раз пришлось его переделывать, и сообщила об этом тоже.

До ужина ещё оставалось время. Они вынесли решётку под навес, устроились с двух сторон. Кевин придерживал обод, Розалия протягивала прут. За несколько недель они привыкли так работать, и теперь достаточно было чуть повернуть ладонь, чтобы он понял, куда наклонить заготовку.

— Савелий верёвку получил, — вспомнила она. — Просил тебе сказать.

— Завтра загляну.

Розалия ждала удобного мгновения, чтобы передать остальные слова рыбака, но Кевин спросил о завтрашней погоде. Она ответила и упустила возможность. Позже повторить уже казалось труднее.

Он заметил, что она задумалась, и придержал обод крепче.

— Прут не идёт?

— Идёт. Сейчас.

Розалия протянула его до конца. Кевин повернул работу, их руки встретились на гладком дереве. Она могла бы сразу убрать свою. Вместо этого подержала ещё немного, пока он смотрел на переплетение.

Он поднял глаза.

Розалия первой отвела взгляд, однако рука осталась на месте.

Поужинали поздно. Солнце уже спряталось за верхушки сосен, и длинная тень от двери легла через всю комнату. Кевин убрал миски, а она выбрала из волос застрявшую щепку и снова подтянула тесьму. После работы маленький пучок держался набок.

Он подошёл помочь, без просьбы подхватил свободный конец. Розалия сидела тихо, чувствуя, как его пальцы касаются затылка. Когда узел был готов, Кевин убрал руку, но ещё мгновение оставался позади неё.

— К озеру пойдём? — спросила она, не поворачивая головы.

— Сейчас?

— Я посидеть хочу. Сегодня красиво.

Он посмотрел в окно, затем достал с кровати покрывало.

К настилу спустились вместе. За день доски нагрелись, и даже теперь от них ещё шло тепло. Кевин сложил покрывало у опор, Розалия опустилась рядом, вытянула ноги вдоль края. Он подвинул ей палку поближе и сел, оставив между ними место для сложенной куртки.

Некоторое время они смотрели на воду.

Озеро постепенно теряло дневной цвет. У берега оно ещё казалось прозрачным, дальше становилось серо-синим, а под дальними соснами уже лежала широкая тёмная полоса. Последнее облако вытянулось над лесом. Его отражение было мягче самого облака и колебалось даже там, где поверхность выглядела неподвижной.

Розалия рассказывала про Элин занавес, потом вспомнила смешную ошибку в новом слове. Кевин попытался объяснить разницу. Она несколько раз повторила, нарочно запуталась ещё сильнее и увидела, как он сдерживает улыбку.

— Ты тоже попробуй наше сказать.

Она произнесла слово, которым дома называли озеро. Он повторил, глядя на неё, и так непохоже, что Розалия рассмеялась.

Пришлось объяснять заново. Теперь уже он слушал, следил за движением её губ. От этого она сама начала сбиваться и наконец махнула рукой.

— Завтра продолжим. Ты пока запомни это.

Кевин ещё раз повторил. На этот раз получилось лучше.

За разговором стемнело. Лес на другом берегу слился в неровную тёмную стену. Над северной частью озера сохранялась бледная полоса, но выше небо уже потемнело и в нём проступили первые яркие звёзды. Одну Розалия заметила сначала в воде. Светлая точка дрожала далеко от настила, то исчезая, то возвращаясь на прежнее место.

Она подняла голову.

— Смотри.

Кевин проследил за её взглядом. Они помолчали, дожидаясь, пока глаза привыкнут к сумеркам. Постепенно звёзд стало больше. На озере под ними появлялись такие же маленькие огни; слабая рябь вытягивала их, разрывала и снова собирала.

Где-то у камыша плеснула рыба.

Розалия подтянула к плечу край покрывала. Кевин заметил, взял куртку из промежутка между ними и накинул ей на спину. Ткань ещё хранила дневное тепло и знакомый запах леса.

Она придержала ворот. Освободившееся место осталось пустым недолго: поправляя покрывало, Розалия подвинулась ближе. Плечо коснулось его руки.

Кевин не отстранился.

Ночь была короткой, и где-то впереди уже ждал ранний рассвет. Но сейчас можно было сидеть, слушать редкий плеск и смотреть, как отражения покачиваются на тёмной воде. Розалия опиралась ладонью о доски. Рядом лежала его рука, та самая, которую она недавно перевязывала. На коже оставалась тонкая розовая линия.

Она осторожно коснулась её пальцем.

— Уже почти не видно.

Он повернул ладонь, посмотрел на заживающий порез.

— Хорошо помогло.

Розалия улыбнулась, хотя в темноте он едва ли мог это разглядеть. Её пальцы остались у него в ладони. Кевин медленно согнул свои, придерживая их, и положил соединённые руки на покрывало.

Она посмотрела на воду. От волнения не сразу удалось найти отражение той первой звезды.

— Я сегодня хотела кое-что сказать, — произнесла она наконец.

Кевин повернул голову.

Она прижала его ладонь чуть крепче.

— Мне нравится так с тобой сидеть.

Он пока не ответил. Смотрел на неё, и Розалия вдруг испугалась, что сказала слишком мало.

Она придвинулась ещё немного, почти вплотную.

— И я ждала тебя сегодня. Хотя знала, что ты к вечеру придёшь.

Кевин опустил взгляд на их руки. Большой палец осторожно прошёл по краю её ладони.

— Я тоже домой торопился.

Розалия повернулась к нему всем корпусом.

Теперь его лицо было совсем близко. В слабом свете можно было различить линию скулы, выбившуюся у виска прядь. Кевин смотрел на неё уже открыто. Потом поднял свободную руку и остановился возле её щеки.

Розалия чуть наклонилась к его пальцам.

Он убрал длинную зелёную прядь с лица. Ладонь осталась у щеки, тёплая и шершавая. Она слышала собственное дыхание, тихий шорох ткани, воду под досками.

Кевин наклонился ближе.

Розалия подняла лицо ему навстречу. Его взгляд на мгновение опустился к её губам, и она невольно приоткрыла их, забыв, что собиралась сказать ещё.

За его плечом в озере дрожали звёзды. Его дыхание коснулось её губ.

Глава 7

Глава 7

Кевин уже чувствовал, как Розалия подалась ему навстречу, когда вспомнил Эми.

Она сидела с ним на этом же берегу, подобрав под себя ноги. Поправляла волосы, растрепавшиеся за день, и недовольно щурилась: он опять отвлёкся, услышав плеск рыбы.

— Кевин. Я вообще-то сюда ради тебя пришла.

Он тогда засмеялся, притянул её за талию. Эми ещё пыталась сохранить сердитый вид, но, оказавшись совсем близко, сама взялась за ворот его рубахи.

Воспоминание было таким ясным, что он задержал дыхание.

Розалия открыла глаза. Его ладонь всё ещё лежала у её щеки, однако сам он смотрел куда-то мимо. Она заметила, как изменилось его лицо, прежде чем Кевин убрал руку и выпрямился.

Между ними осталось совсем немного места. Теперь Розалия чувствовала это расстояние, даже не глядя на него.

Она осторожно высвободила пальцы.

— Прости. Я, наверное…

Договорить не получилось. Щёки горели. Ещё мгновение назад Розалия была уверена, что понимает его.

Кевин повернулся к ней.

— Розалия…

— Я, пожалуй, пойду в дом.

Она потянулась за палкой. Деревянный наконечник стукнул о настил. Хотелось встать спокойно, без суеты, а руки почему-то мешали друг другу.

— Останься, пожалуйста.

Розалия замерла, опираясь на палку. Кевин чуть подался к ней, но остановился, заметив, как она отвела глаза.

— Я сам хотел, — произнёс он. — Ты всё правильно поняла.

Она посмотрела на него. Голос у Кевина был непривычный, сдавленный; пальцы, оставшиеся на покрывале, медленно согнулись.

— Тогда почему ты…

— Вспомнил кое-кого. Не вовремя.

Он сразу покачал головой, рассердившись на собственные слова.

— Плохо сказал. Дело не в этом. Посиди со мной ещё немного. Я попробую объяснить.

Розалия опустилась обратно. Палку положила поперёк ног, придерживая её обеими руками.

Кевин долго смотрел на воду. Возле опоры колыхался лист, прибитый к дереву слабой рябью. Розалия тоже следила за ним, ожидая, пока Кевин заговорит, и старалась дышать ровнее.

— У меня была жена. Эми.

Она повернула голову.

— И дочь. Аня. Десять лет назад они погибли.

Кевин произнёс имена отчётливо, но следом пришлось сглотнуть. Розалия заметила, как напряглась его шея. Приготовленный ею вопрос о том, чем она его огорчила, теперь показался ужасным. Она чуть разжала пальцы, вдавившиеся в палку.

— Я не знала.

— Я никому здесь не рассказываю. В деревне помнят, а больше и говорить некому было.

Он провёл ладонью по лицу и опустил её на колено.

— Мы с Эми иногда приходили сюда вечером. Ещё до того, как я поселился у озера. Сидели, пока совсем не становилось холодно. Сейчас ты повернулась ко мне, и я вдруг вспомнил один такой вечер. Даже её голос услышал. Вот и…

Он не закончил. Розалия посмотрела на место возле его руки, куда только что собиралась придвинуться.

— Я на неё похожа?

Кевин сразу поднял голову.

— Нет. Ни лицом, ни голосом. Просто мы тогда тоже были вдвоём, и я держал её за щёку. Так же.

Розалия кивнула, хотя он продолжал всматриваться в неё, будто хотел убедиться, что она поняла.

— Давно вы были вместе?

— Поженились, когда мне восемнадцать исполнилось. Я в ту пору думал: дом есть, ремесло знаю, чего ждать? А она сказала, что ждать и не собиралась. А чуть позже у нас родилась дочка.

Уголок его рта дрогнул. Розалия впервые увидела, как Кевин улыбается, вспоминая эту женщину, и почувствовала неловкость оттого, что присутствует при чём-то очень личном.

— Она решительная была?

— Ещё какая. Если сердилась, начинала очень отчётливо выговаривать моё имя. Я уже по тому, как она произносила «Кевин», понимал, что сделал что-то не то. А потом Аня за ней повторять стала.

Он тихо выдохнул, почти рассмеявшись.

— Представляешь, стоит передо мной, руки в боки. До стола ещё не доросла, а уже отчитывает: «Пап, ты опять сапоги не снял».

Розалия невольно улыбнулась. Представить это оказалось легко: маленькая девочка, пытающаяся выглядеть строгой перед таким большим отцом.

— Сколько ей было?

— Четыре.

Он посмотрел на свои ладони. На одной ещё виднелась полоска зажившего пореза.

— Только четыре. Иногда мне кажется, я с ней и поговорить толком не успел. Всё собирался чему-нибудь научить, куда-нибудь сводить. Думал, подрастёт немного, тогда…

Кевин потёр большим пальцем костяшку. Розалия убрала палку с колен и положила её рядом, чтобы ничто не мешало повернуться к нему.

— Что случилось?

— Дом загорелся. Ночью. Я был на охоте, собирался вернуться через два дня. Эми знала, мы так и договаривались.

Он говорил ровно, глядя перед собой.

— Через два дня. Я не опаздывал.

Она подвинулась и накрыла его руку своей.

Кевин посмотрел на их пальцы. Некоторое время молчал, затем перевернул ладонь, принимая прикосновение.

— Когда заметили пожар, внутри уже всё было в дыму. Соседи выбили дверь, вынесли их. Эми лежала с Аней. Дочка иногда ночью к нам перебиралась, особенно когда меня дома не было. Они обе спали. Лекарь сказал, надышались дыма и не проснулись.

Розалия стиснула его ладонь, не заметив, как сделала это.

— Их пытались…

— Да. Пытались.

Он ответил сразу, угадав вопрос, и отвернулся к озеру.

Розалия больше ничего не спросила. Сидела, касаясь его плечом и чувствуя, как неподвижно он держится рядом.

— Я вернулся к полудню, — продолжил Кевин. — Ещё обрадовался, что рано вышел. Можно было остаток дня дома провести. У поворота встретил соседа, он ко мне почти бегом пошёл. Я решил, помощь нужна. А он взял меня за плечо и никак не начинал говорить.

Кевин ненадолго зажмурился.

— Я всё понял по его лицу. Только ещё не знал, что именно случилось. Спрашиваю про Эми, он молчит. Про Аню спрашиваю — опять молчит. Потом сказал: «Послушай». Я его оттолкнул. Побежал домой.

Розалия слушала, опустив голову.

— Крыша провалилась. От двери один косяк стоял. Я сначала подумал, что они у соседей. Сам себе сказал: вышли же, значит, у кого-то лежат, лекарь возле них. Побежал обратно, а люди уже навстречу идут.

Он сжал губы. Розалия повернула к себе его руку, ощутив напряжение в пальцах, и осторожно провела по ним большим пальцем.

— Меня отвели в другой дом. Они там были. Вместе, на кровати. Я ещё у порога сапоги вытер. Помню, что вытер сапоги, понимаешь? О такой глупости помню, а что мне говорили, пока я к ним шёл, — нет.

— Тебе, наверное, всё казалось…

Розалия запнулась, не найдя слова. Кевин кивнул, словно она всё-таки его произнесла.

— Я подошёл к Ане и потрогал щёку. У неё волосы к губам прилипли. Я убрал. Всё ждал, что откроет глаза.

Его голос стал тише.

— Потом Эми за руку взял. Долго держал. Они уже… Я понимал, что они умерли. Видел. Всё равно не отпускал.

Кевин выдернул свободной рукой край рубахи из-под пояса, зачем-то расправил и отпустил. Ткань осталась смятой на колене.

— Прости. Тебе не нужно такое слушать.

— Я здесь, Кевин.

Она сказала это тихонько и, заметив, как он собирается отстраниться, подвинулась вместе с ним.

— Я хочу тебя выслушать. Просто не знаю, что сказать.

Он посмотрел на неё. На ресницах Розалии блестела влага; она быстро стёрла её основанием ладони, сердясь на себя за это движение. Сейчас ей хотелось удержать его рядом, а собственные слёзы только мешали.

Кевин снова опустил глаза на их руки.

— Ты и так слушаешь. Спасибо.

Они помолчали. На дальнем берегу прокричала птица, и Розалия невольно вздрогнула.

— А почему начался пожар? — спросила она, когда он немного выровнял дыхание.

— Никто не знает. Говорили, из камина могла вылететь горящая щепка. Попасть на какую-нибудь ткань. Может, так и было. После пожара уже не разобрать.

— Значит, даже неизвестно…

— Неизвестно. Я потом всех расспрашивал. Кто первым дым увидел, когда выбежали, что возле камина лежало. Будто, если узнаю каждую мелочь, смогу что-нибудь исправить.

Кевин наклонился, упираясь локтем в колено.

— Мне двадцать два было. Маг Воды, охотник. Я дом для них содержал, еду приносил. Всё казалось простым: работай, заботься о своих — и будет у тебя семья. Я даже гордился иногда. Думал, справляюсь.

Розалия почувствовала, как его пальцы дрогнули в её ладони.

— Если бы я был дома, мог бы проснуться. Услышать что-нибудь. Воды бы хватило, там колодец рядом. Мог хотя бы окно выбить, Аню вынести. Она ещё маленькая была, я одной рукой её поднимал.

Он показал свободной рукой, невольно согнув её возле груди. Посмотрев на собственный локоть, резко опустил его.

— Одной рукой, — повторил он почти беззвучно.

Розалия придвинулась вплотную и обхватила его предплечье. Хотелось сказать, что он не виноват, но она видела, как пристально он смотрит в пустое место перед собой. Сейчас Кевин, кажется, снова представлял, как поднимает дочь.

— Ты ведь не знал, что случится пожар.

— Знаю.

Он ответил быстро, затем устало потёр переносицу.

— Мне это говорили. Много раз. Я и сам понимаю. Охота была обычная, я сотни раз так уходил. Эми спокойно меня проводила. Аня попросила лодочку вырезать, когда вернусь. Я сказал: выберем хорошую деревяшку и сделаем. Она даже не стала уговаривать остаться. Уже привыкла, что отец уходит, потом приходит.

Он вдохнул и не сумел выдохнуть.

— Она ждала меня. Просто ждала, когда я вернусь и сделаю ей эту дурацкую лодочку.

Последнее слово прозвучало с такой злостью, что Розалия крепче обняла его руку. Кевин отвернулся, прижав ладонь к глазам. Плечи у него поднялись; несколько мгновений он сидел неподвижно, стараясь справиться с дыханием.

Ей хотелось обнять его целиком, прижать к себе, но он так сильно согнулся, что она могла только оставаться рядом.

— Ты любил её, — произнесла она. — Она это знала. По тому, как ты о ней рассказываешь… Кевин, она ведь с тобой играла, ждала тебя. Ей было хорошо с тобой.

Он покачал головой, не убирая ладони от лица.

— Я так хотел, чтобы у неё всё было хорошо.

Голос сорвался. Розалия прижалась щекой к его плечу, и он наконец позволил себе выдохнуть, коротко, неровно. Когда поднял голову, на щеке осталась мокрая полоса.

— Поэтому ты уехал из деревни? — спросила Розалия спустя некоторое время.

Кевин кивнул.

— Сначала жил у соседей. Меня кормили, работу предлагали, звали вечерами посидеть. Хорошие люди. А я всякий раз, выходя от них, поворачивал в сторону своего дома. Несколько шагов проходил и вспоминал.

— Туда ведь годами ходишь. — Продолжил он. — По дороге думаешь, что скажешь, что надо сделать. И вдруг приходится вспоминать, что идти больше некуда. Потом мне стали предлагать отстроиться. Помочь брёвна привезти, сруб поставить. Я смотрел на это место и понимал, что нового дома там не хочу. Не могу представить, как буду в нём ложиться спать.

Розалия подняла голову с его плеча. Сквозь деревья виднелась крыша их избы, темневшая на фоне неба.

— А эта уже была?

— Была. Маленькая, для ночёвок. Я сюда перебрался, когда стало совсем тяжело у людей жить. Думал, побуду один, потом решу, что делать дальше. Починил крышу, запас дров привёз. За одной работой другая нашлась. Так и остался.

— На десять лет.

— В деревню ходил, конечно. Торговал, помогал кому-нибудь. Мог весь день с людьми провести. Но вечером возвращался сюда и знал, что в доме никого нет. Привык понемногу. Иногда даже казалось, что мне уже хорошо одному.

Розалия вспомнила, каким увидела его впервые: большой человек, говоривший с ней терпеливо, пока она пыталась понять, где очнулась. Он столько всего умел, заранее замечал любую неудобную мелочь. Ей и в голову не приходило, что вечерами ему самому может требоваться чьё-то присутствие.

— Я думала, тебе просто нравится лес, — призналась она.

— Нравится. И озеро нравится. Здесь есть чем заняться, есть на что посмотреть. Только я ведь мог жить в деревне и приходить сюда. Раньше так и делал. Я боялся опять к кому-нибудь привыкнуть. Чтобы меня ждали, чтобы я сам торопился домой. Ты начинаешь строить планы, обещать что-то, а потом оказывается, что не можешь сберечь даже тех, кто тебе дороже всех.

— И ты решил, что больше никого не будешь любить?

— Наверное. Прямо так себе не говорил. Просто отказывался, если звали куда-то, где могли с кем-нибудь познакомить. Мне хватало обычных разговоров. На что-то большее я не соглашался.

Ветер прошёл по воде, и до настила докатилось несколько мелких волн. Розалия подождала, пока стихнет плеск под опорами.

— Но совсем далеко ты не уехал.

— Здесь их могилы. Я хожу к ним. Да и люди, которые их знали, здесь остались.

Он произнёс это спокойнее. Розалия тоже немного ослабила объятие, всё ещё придерживая его руку.

— А потом появилась я.

Кевин повернулся к ней. Выбившаяся зелёная прядь лежала у её щеки; он посмотрел на неё, но поправлять не стал.

— Ты умирала, Розалия. Когда я тебя нашёл, я только и думал, как быстрее донести до тепла. Потом — как согреть, чем напоить. Боялся заснуть, потому что ты могла перестать дышать, а я бы не заметил. Там некогда было решать, кого я готов впустить в свою жизнь.

Она слушала, чуть склонив голову. О тех первых часах Розалия помнила очень мало. Обрывки звуков, боль, от которой хотелось снова уснуть, незнакомые руки возле лица.

— Я хотел помочь тебе. Чтобы ты выжила, поправилась. Потом смогла сама решить, куда пойти. Сначала думал только до утра дотянуть. Потом ждал, когда ты поешь, когда перестанешь вздрагивать, если я подхожу. За этим и дни проходили.

— Я долго тебя боялась, — тихо сказала она. — Теперь вспоминаю, сколько ты со мной мучился…

— Ты меня не мучила.

Кевин произнёс это твёрдо, впервые за весь разговор почти привычным голосом.

— Тебе было больно и страшно. Ты не должна была ещё и обо мне заботиться. Я видел, в каком ты состоянии.

Розалия опустила глаза. Он придержал её пальцы, прежде чем она успела их убрать.

— А потом ты начала со мной разговаривать. Спорить, если что-то не нравилось. Помнишь, как требовала одежду помягче и ванну побольше?

На этот раз она улыбнулась.

— Мне нравилось, как ты радуешься, когда получается. Как сердишься на стрелы, хотя сама их мимо мишени посылаешь. Я стал придумывать, чем бы заняться рядом с тобой. Иногда дела никакого не было, а я всё равно шёл под навес посмотреть, что ты делаешь.

Розалия подняла на него глаза. На щеках, ещё влажных после слёз, опять появилось тепло.

— Я замечала, что ты часто приходишь.

Он осторожно провёл пальцами по её ладони.

— Почти полгода уже вместе живём. Когда ты недавно одна к Эле ушла, я крышу закончил, собрался тебя позвать. Потом вспомнил. Вернулся в избу — там твои вещи, а самой тебя нет. Я поел, за сети взялся. Всё время прислушивался. Хотелось, чтобы ты пришла и начала рассказывать, как день провела. Я даже и не сразу понял, насколько сильно тебя жду.

Кевин замолчал. Розалия не шевелилась, боясь пропустить то, что он скажет дальше.

— Я влюбился в тебя, — произнёс он, глядя ей в лицо. — И сегодняшний вечер… Я весь день хотел к тебе вернуться. Сидел здесь, держал тебя за руку и думал, что давно мне не было так хорошо.

Розалия судорожно вдохнула. Слова, которых она ждала, прозвучали посреди этого тяжёлого разговора, и ей стало стыдно за собственную радость. Она всё ещё помнила рассказ об Ане, чувствовала под пальцами его влажный рукав. А улыбка сама появилась на губах, маленькая, растерянная.

Кевин смотрел на неё. Увидев эту улыбку, провёл ладонью по её руке до локтя.

— Я тоже, — сказала Розалия и тут же покачала головой, недовольная тем, как мало сумела произнести. — Я тебя тоже люблю. Давно собиралась сказать, только всё думала: вдруг ты ко мне совсем по-другому относишься. Тебе нравится со мной жить, разговаривать, но…

Она остановилась, стиснув край накидки у груди.

— Хотела, чтобы мы посидели вдвоём. Я даже заранее думала, что скажу. Потом всё забыла, когда ты руку взял.

Её щёки порозовели ещё сильнее. Кевин, слушавший с чуть приоткрытыми губами, наклонился к ней, но на этот раз только коснулся лбом её виска.

Розалия закрыла глаза.

— Когда ты остановился, я решила, что тебе неприятно, — прошептала она. — Прикасаться ко мне. Я знаю, что ты никогда так не говорил. Просто в тот миг…

Он отодвинулся ровно настолько, чтобы увидеть её лицо.

— Мне хотелось тебя поцеловать. Я смотрел на тебя, на твои губы. И сейчас хочется. Прости, что заставил тебя подумать такое.

Она медленно кивнула, всматриваясь в него, и наконец выпустила скомканный ворот.

— Я всё чаще замечаю, как ты на меня смотришь. Когда волосы подстригли, мне хотелось ещё раз спросить, нравится ли тебе. Хотя ты уже ответил. А когда завязываешь их… Я иногда специально сижу подольше, даже если узел готов.

Кевин провёл пальцами по свободной пряди возле её шеи. Розалия повернулась к этому прикосновению, и он задержал руку.

— Нравишься, — сказал он. — Очень.

Она выдохнула, крепче прижимаясь к нему плечом.

Какое-то время они сидели так. Кевин чувствовал тепло её щеки возле своей. Хотел обнять, притянуть к себе, услышать ещё раз то, что она только что сказала. Но стоило закрыть глаза, и он вспоминал Эми, державшуюся за ворот его рубахи.

Рука остановилась у плеча Розалии.

Она заметила.

— Опять вспомнил?

Он кивнул, не отодвигаясь.

— Я слушаю тебя, мне хочется улыбаться. А потом думаю о них. Как будто я сейчас соглашусь на всё хорошее, что у меня может быть, а их окончательно оставлю там.

Кевин провёл ладонью по затылку.

— Глупо звучит. Я понимаю, что они умерли десять лет назад. Но Эми я ведь тоже говорил, что люблю. Что всегда буду рядом. А когда это понадобилось, меня не оказалось. Теперь сижу с тобой на том же берегу, и мне опять хочется говорить такие слова. Будто я хоть что-нибудь могу обещать. Я не знаю, как с этим быть. Хочу снова прийти сюда с тобой завтра. И послезавтра. А потом становится стыдно даже за то, что я об этом думаю.

Розалия подняла голову. Его лицо было совсем близко, и она видела, как он сжал зубы, закончив говорить.

— Я не знаю, что ответить про Эми, — произнесла она после паузы. — Я её не знала. Не могу сказать, что она подумала бы или чего хотела. Но ты о ней рассказываешь, и я слышу, как сильно любил. Я ведь тоже это слышу, Кевин. Даже сейчас, когда ты признался мне.

Он отвёл глаза.

— Тебе, наверное, больно такое слушать.

— Больно, что тебе так плохо. И немного страшно. Когда ты сказал про жену, я подумала: вдруг ты всё это время видел во мне её. Поэтому и спросила, похожа ли я.

Розалия взяла его за рукав, заставляя снова посмотреть на себя.

— Но сейчас я понимаю, что ты говоришь обо мне. Про мелочи, про то, как ждал из деревни. Я же это помню. Я в тот день почти всю дорогу представляла, как приду домой, а ты спросишь, что нового у Эли. И сама не заметила, как начала тебе рассказывать ещё на крыльце.

Она попыталась улыбнуться; глаза опять наполнились слезами.

— Я хочу быть с тобой. Смеяться с тобой хочу, спорить. И сейчас тоже хочу остаться. Только, пожалуйста, если снова станет тяжело, скажи мне. Хоть несколько слов. Когда ты молчишь и отстраняешься, я начинаю думать, что сделала что-то не так.

Кевин накрыл её ладонь своей.

— Я постараюсь. Сегодня надо было сразу сказать.

— Ты сказал. Я ещё даже встать не успела.

Он тихо, прерывисто выдохнул, и Розалия погладила его по щеке. Щетина царапнула пальцы. Она не убрала руку, хотя он снова прикрыл глаза.

— Я столько лет с этим живу, — сказал Кевин. — Думал, хотя бы привык. А сегодня всё рассказал, и будто опять стою в той комнате. Вижу, как Аня лежит. Мне хочется ещё раз к ней подойти.

Розалия придвинулась, расправляя затёкшую ногу. Кевин сразу потянулся помочь, однако она удержала его за запястье.

— Подожди. Я сама.

Она устроилась боком, поближе к нему, и убрала руку с его щеки. Кевин проводил её взглядом, потом наконец обнял Розалию за плечи.

Розалия чувствовала его дыхание на коже. Оно сбивалось, и всякий раз он ненадолго замирал, прежде чем вдохнуть снова. Она положила ладонь ему на затылок, погладила выбившиеся из хвоста волосы. Другой рукой держалась за рубаху между лопатками.

— Я по ним скучаю, — произнёс он совсем тихо. — Очень скучаю.

Розалия кивнула, прижимаясь к нему щекой.

Кевин первым немного отстранился. Вытер щёку, посмотрел на мокрые ресницы Розалии и осторожно коснулся их большим пальцем.

— Совсем я тебя расстроил.

— Я рада, что ты рассказал.

Она произнесла это уверенно, хотя голос ещё дрожал, и снова прислонилась к его груди.

— И что попросил остаться. Я бы лежала сейчас дома и всё думала, зачем полезла к тебе целоваться.

Кевин прижал её к себе, уткнувшись подбородком в макушку.

— Хорошо, что полезла.

Розалия невольно фыркнула. Короткий смешок получился с мокрым всхлипом, и она спрятала лицо у него на груди. Кевин тоже слабо улыбнулся, поглаживая её плечо.

Они ещё долго сидели на настиле.

Когда Розалия заговорила снова, голос у неё был уже спокойнее.

— Ты потом расскажешь мне ещё про них? Если захочешь. Как вы с Эми познакомились. Что Аня любила делать.

Он посмотрел на неё сверху вниз.

— Тебе правда хочется знать?

— Да. Я сегодня впервые услышала их имена. Мне хочется понимать, о ком ты вспоминаешь.

Кевин задумался, проводя большим пальцем по шву её рукава.

— Аня любила за мной повторять. Всё, что делаю, ей тоже надо. Я сеть разбираю — она рядом верёвку теребит. Сама узлов навяжет, потом сердится, что не получается распутать. Эми говорила, что мне досталась помощница ровно по заслугам.

Он помолчал, улыбаясь воспоминанию, и добавил:

— Расскажу. Только давай в другой раз. Я что-то совсем вымотался.

Розалия кивнула и осторожно высвободилась из его объятий.

— Пойдём домой. Я тоже устала.

Кевин поднялся первым, подобрал палку и подал ей. Опираясь на неё, Розалия приняла его свободную руку и встала. Перенесла вес на правую ногу, подождала, пока он соберёт покрывало.

На крыльце он отпустил её, чтобы открыть дверь, и пропустил внутрь. Розалия поставила палку у стены.

Он проверил дверцу, пригнулся, осматривая пол перед ней. Розалия остановилась возле стола. Раньше она много раз видела, как он делает это перед сном, и всегда считала обычной хозяйской привычкой.

Поднявшись, Кевин встретился с ней взглядом. Ничего не объяснил. Она тоже промолчала, только протянула ему руку.

Он подошёл, задержался возле неё. Розалия подняла лицо, и Кевин прижал её к себе, уже без прежнего колебания. Она обняла его в ответ, чувствуя под щекой тёплую ткань рубахи.

— Посиди со мной ещё немного, — попросил он.

Глава 8

Глава 8

— От колодца отойдите. Проход освободить!

Всадник натянул поводья перед самой телегой, заставив возницу попятиться. Колесо съехало с камня, и лежавшие в кузове доски стукнулись друг о друга. Розалия отступила к ограде. Кевин придержал её за локоть, пропуская лошадь, и посмотрел вдоль улицы.

О приезде нового владельца объявили только утром. Кевин и Розалия узнали об этом у Савелия, куда зашли за верёвкой. Рыбак сунул приготовленный моток под прилавок и начал закрывать ставни: всех велели собрать на площади.

Теперь Савелий стоял впереди, рядом с двумя соседями, и пытался разглядеть подъезжавшую карету.

Кевин смотрел на сопровождение.

Двадцать человек. Он пересчитал их, когда последние всадники спешились возле дома старосты, потом проверил ещё раз. Большинство носило мечи. У нескольких были посохи, и один из этих людей, сняв дорожные перчатки, уже занял место у крыльца. Другой остался возле колодца, откуда хорошо просматривались улица и край площади.

Рангов Кевин определить не мог. Лица незнакомые, одежда добротная, без знаков, которые что-нибудь ему подсказали бы. Они не разговаривали, занимаясь лошадьми и освобождая место перед каретой.

— Почему их столько? — спросила Розалия.

— Не знаю.

Он провёл её ближе к лавке, где было меньше людей. Здесь можно было опереться о забор и при необходимости выйти через узкий проход между дворами.

Розалия поправила платок. Под ним было жарко; выбившаяся прядь прилипла к щеке. Она заправила её, проверила, закрыты ли уши, и отыскала взглядом знакомые лица.

Эля появилась со стороны отцовского дома, прижимая к груди тетрадь. Увидев их, торопливо подошла.

— Вы тоже здесь. Хорошо. Марта сейчас выйдет, она лавку запирает.

— Что за владелец? — спросил Кевин. — Савелий толком ничего не знает.

— Отец сам только сегодня бумаги увидел. Земли продали вместе с деревней, лесом и озером. Управляющий говорит, сделку уже утвердили.

Она оглянулась на крыльцо. Староста, стоявший возле приезжего в тёмном кафтане, что-то говорил, указывая на раскрытый документ. Тот слушал, придерживая листы ладонью.

— Нам бы хоть заранее сообщили, — добавила Эля. — Старые записи поднять нужно. Я половину оставила дома, думала, разговор до вечера будет.

Из лавки вышла Марта. Следом показалась молодая девушка с пустой корзиной на локте. Она дважды дёрнула дверь, проверяя запор, и только потом догнала хозяйку.

— Мила, ключ мне отдай, — попросила Марта. — Потеряешь опять.

— Я тогда не потеряла. Он за полку упал.

Девушка улыбнулась, положив ключ в протянутую ладонь. У неё была толстая русая коса, перевязанная красной тесьмой, и светлые глаза, чуть прищуренные от солнца. Заметив Розалию, она поздоровалась и подвинулась, освобождая место у ограды.

Розалия видела её в лавке, но прежде разговаривать не приходилось. От Марты она знала, что после смерти родителей Мила жила одна. Родственники остались в другом городе и редко писали.

— Ты сегодня одна работаешь? — спросила Эля.

— До вечера у Марты. Потом бельё забрать надо, я у соседки сушиться оставила. Если опять дождь, придётся всё заново.

Мила посмотрела на ясное небо, будто оно уже собиралось её подвести. Марта пригладила ей вывернувшийся воротник.

— Заберёшь. Сначала послушаем, чего от нас хотят.

На крыльце подняли руку, требуя тишины.

Из кареты вышел мужчина в светлом дорожном камзоле. На вид ему было около сорока. Гладко зачёсанные волосы открывали высокий лоб; у висков уже заметно серебрилась седина. Он снял перчатки, передал стоявшему рядом человеку и некоторое время рассматривал площадь, задерживая взгляд на лицах.

Розалия видела его через плечо Кевина. Мужчина повернулся к старосте, и край каретной дверцы заслонил его почти целиком.

Приезжий с бумагами прочистил горло.

Он зачитал объявление о смене владельца, назвал границы приобретённых земель и показал старосте печать. До задних рядов слова плохо доходили. Люди переспрашивали друг друга, тянули шеи; кто-то рядом с колодцем недовольно попросил говорить громче.

Новый хозяин поднялся на ступеньку крыльца.

— Барон Эдгар Вальден, — представился он. — С сегодняшнего дня все вопросы, касающиеся этих земель, решаются через моего управляющего. Ваш староста должность сохранит. При условии, что исполнять обязанности будет добросовестно.

Эля сильнее прижала тетрадь к груди.

— Прежние договорённости мне известны, — продолжил барон. — Часть из них будет пересмотрена. Земля долго приносила меньше, чем могла бы. Я намерен исправить это положение.

Кевин почувствовал, как Розалия коснулась его рукава. Повернул голову, но она смотрела вперёд. Нижний край платка сбился у подбородка.

— Тебе плохо?

Она едва заметно покачала головой.

Управляющий развернул следующий лист.

Первым распоряжением вводился полный учёт жителей. Старосте надлежало записать каждого, кто жил на купленной земле, включая тех, чьи дома стояли за пределами деревни. О прибывших и уехавших требовалось сообщать отдельно.

Затем заговорили об охоте и рыбной ловле. Разрешения от прежнего владельца должны были пройти проверку, новые обещали выдавать через управляющего. Савелий обернулся к Кевину, нахмурился, но ничего сказать не успел.

— Кроме того, устанавливается ежегодная подушная подать, — прочёл приезжий. — Первый сбор будет произведён этой осенью.

Он назвал сумму.

Возле Кевина кто-то коротко присвистнул. Эля опустила тетрадь, прижав указательный палец к нижней строке раскрытой страницы. Марта повернулась к ней, ожидая объяснения, хотя услышала всё сама.

— Это с хозяйства? — выкрикнули из толпы.

— С каждой души, состоящей в списках.

Шум усилился. Заговорили сразу в нескольких местах; люди, прежде слушавшие молча, начали протискиваться ближе.

— С детей тоже?

Управляющий посмотрел на барона и, получив короткий кивок, ответил:

— Со всех жителей. Возраст значения не имеет.

— А кормить их чем? — спросила Марта вполголоса.

Эля смотрела в тетрадь, но уже не пыталась считать.

— Они до зимы скот распродадут, если это собрать. У многих после прежнего налога едва на себя остаётся.

Староста сошёл на одну ступеньку, подняв обе ладони.

— Потише. Дайте объясниться. Господин барон, нам нужно обсудить порядок сбора. Здесь есть семьи, которым такую подать сразу не выплатить. После прошлой зимы долги ещё…

— До осени время есть, — перебил Вальден. — Для того вы и оставлены на должности, чтобы подготовить людей.

Управляющий что-то отметил на полях. Староста посмотрел на его перо и опустил руки.

— Подготовить! — возмутился старик возле колодца. — У меня внуки хлеб до крошки подбирают. К чему мне их готовить? К голоду?

Кевин узнал Трофима, жившего на нижней улице. Весной тот приносил Савелию чинить сеть, а пока ждал, выстругивал из обрезка дерева ручку для собственного ведра. Сегодня он пришёл в той же выцветшей рубахе, только чистой, застёгнутой до ворота.

Стоявший рядом мужчина тронул его за плечо.

— Погоди, Трофим. Староста ещё говорит.

— А что он скажет? Сам слышал, сколько с нас хотят. Я спину всю жизнь гнул. Теперь и за то плати, что жив остался?

Несколько человек заговорили вместе с ним. Кто-то поддержал, кто-то просил не шуметь. Вальден дождался, пока старик повернётся к крыльцу, и указал на него.

— Этого сюда.

Двое стражников пошли через толпу. Люди отступали, задевая соседей локтями. Савелий оказался у них на пути; один оттолкнул его предплечьем, и рыбак ударился спиной о край колодезного сруба.

Трофим перестал говорить.

Когда его взяли под руки, он попытался высвободиться, скорее от неожиданности, чем сопротивляясь. Стражник вывернул ему кисть. Старик охнул и наклонился, поспешно переставляя ноги, чтобы успеть за ними.

— Да я сам иду. Пусти руку, слышишь? Я спросил только.

Мужчина, стоявший с ним, шагнул следом. Его жена поймала край рубахи обеими руками и потянула назад. Он резко обернулся, собираясь одёрнуть её, но увидел лицо и остановился.

Перед крыльцом Трофима поставили на колени. Он неловко упёрся ладонью в землю, поднял глаза на барона.

— Встань ровнее, — приказал державший его стражник.

— Господин барон, — староста спустился ещё на ступеньку. — Человек погорячился. Он не отказывается платить, я за него отвечаю. Позвольте нам поговорить без…

Вальден поднял палец, прерывая его.

Розалия перестала дышать.

Она видела эту руку. Помнила широкий перстень на указательном пальце, светлую кожу над ним. Вспомнила, как человек поднимает палец, требуя тишины, и все вокруг сразу замолкают.

Площадь оставалась перед глазами, но Розалия больше не могла уследить за происходящим. Голоса доносились отдельными словами. У неё свело челюсть, давно переставшую болеть, и пальцы сами прижались к щеке.

— Подними голову, — сказал барон.

Розалия послушалась раньше, чем поняла, кому он приказал.

Кевин почувствовал, как её рука резко сжала его предплечье. Повернулся, увидел открытый рот, неподвижный взгляд.

— Розалия?

Она не ответила.

— Я ещё не закончил, — произнёс Вальден. — А ты уже взялся учить меня, какие налоги собирать.

Трофим торопливо закивал.

— Услышал я. Услышал. Только с детьми как быть, господин? Я про детей…

— Казнить.

Кевин сразу обернулся.

Стражник, стоявший справа от старика, вынул меч. Другой заломил Трофиму руки и нагнул его вперёд. Несколько человек в толпе одновременно сказали «нет», ещё не веря, что приказ собираются исполнить.

Старик дёрнулся.

— Постойте. Да постойте же!

Кевин шагнул вперёд, поднимая свободную руку.

Вода была рядом, в колодце. Ударить по стражнику он успел бы. Может быть, даже свалить второго, державшего Трофима. А дальше на него повернулись бы остальные.

Двадцать человек. Часть уже смотрела на толпу, ожидая сопротивления. Маг у колодца переложил посох в обе руки.

У Кевина не было заклинания, которым можно разом остановить всех. Пришлось бы бить по одному, тратя ману на каждый удар и на собственную защиту. Даже если бы перед ним стояли только обычные мечники, сил не хватило бы. А здесь он не знал и половины того, на что способны противники.

Розалия висела на его руке, едва удерживаясь на ногах. Между ним и крыльцом стояли люди. Тот мужчина всё ещё держал дочь на плечах.

— Не надо! — выкрикнул староста.

Удар!

Кевин увидел, как упала голова, как дёрнулось и завалилось набок тело. Рука, которой Трофим недавно придерживал ворот, скребнула по утоптанной земле и осталась согнутой возле груди.

Из толпы вырвался высокий женский крик.

Мужчина с ребёнком резко снял девочку с плеч, прижав лицом к себе. Она не понимала, почему отец так сильно держит её, и заплакала. Рядом пожилая женщина осела на колени; соседка пыталась поднять её, повторяя одно и то же имя.

Савелий стоял, опершись ладонями о колодезный сруб. Он смотрел на тело Трофима, приоткрыв рот, потом перевёл взгляд на собственную руку. На коже осталась ссадина от толчка. Рыбак растерянно потёр её.

Эля уронила тетрадь. Наклонилась было за ней, но остановилась, увидев отца на ступеньках. Тот держался за перила; пальцы побелели, а губы продолжали двигаться, хотя слов уже не было слышно.

— Трофим… — произнёс мужчина, которого удержала жена.

Он сделал ещё один шаг и снова остановился. Теперь жена стояла перед ним, закрывая дорогу собственным телом. Он смотрел поверх её плеча, тяжело дыша, и никак не мог решить, куда деть руки.

Марта закрыла рот ладонью. Мила прижалась к ней так тесно, что корзина оказалась зажатой между ними.

Кевин медленно опустил руку. В пальцах было столько напряжения, что разгибать их пришлось с усилием.

Он видел последний взгляд старика, обращённый к людям. Трофим ещё искал того, кто объяснит ошибку, остановит стражника, скажет, что всё зашло слишком далеко.

Кевин стоял здесь и тоже не остановил.

Розалия потянула его к себе.

Он повернулся. По её виску стекала капля пота, губы побелели. Она смотрела на крыльцо так, словно не могла отвести глаз, и беззвучно шевелила ртом.

— Что? — Кевин наклонился ближе. — Я не слышу.

— Он.

Слово прозвучало с усилием. Розалия сглотнула, но во рту было сухо; язык цеплялся за нёбо.

— Кто, Розалия?

Она дёрнула его за рукав, прячась за плечом.

— Он. Кевин, это он.

Кевин подхватил её под локоть.

— Пойдём отсюда. Сейчас уйдём.

Она сделала шаг, но здоровая нога подогнулась. Пришлось удержать её обеими руками. Розалия хватала воздух короткими вдохами; он чувствовал, как часто поднимается её грудь, и не мог добиться, чтобы она посмотрела на него.

На крыльце снова заговорил Вальден.

— Надеюсь, остальные меня услышали.

Он дождался, пока стражник отойдёт от тела. Староста стоял рядом, прижав руку к животу. Казалось, его вот-вот вырвет, однако он продолжал смотреть на барона, силясь понять, что требуется теперь.

— И ещё. За дерзость мне полагается компенсация.

Вальден обвёл площадь взглядом. Люди, на которых он смотрел, опускали головы. Мила тоже попыталась спрятаться за Мартой, но барон уже заметил её.

— Девушку с красной лентой. Приведите.

Мила замерла. Потом посмотрела на свою косу, будто на площади могла стоять другая девушка с такой же лентой.

— Меня? Зачем?

Марта выступила вперёд.

— Господин барон, она ничего не говорила. Она здесь со мной стоит.

Стражник обошёл её, взяв Милу за руку. Девушка отдёрнулась, прижала корзину к животу.

— Не надо. Я не пойду.

— Пойдёшь.

Второй взял её с другой стороны. Мила резко повернулась, пытаясь освободить локоть. Корзина упала, покатилась по земле и упёрлась в сапог Кевина.

— Марта!

Хозяйка ухватилась за её запястье. Стражник ударил Марту по руке, заставив выпустить девушку, затем выставил перед ней локоть.

— Назад.

— Ей девятнадцать лет! Она сирота, господин, у неё родителей нет. Она никого не обидела!

Вальден уже отворачивался к управляющему.

Мила упёрлась в землю. Её протащили несколько шагов, и она вскрикнула от боли в вывернутом плече. Сразу попыталась идти сама, чтобы ослабить хватку, но стражники продолжали тянуть.

— Пустите. Пожалуйста, я пойду домой. Я ничего не сказала!

Савелий оттолкнулся от колодца. Увидев его движение, маг развернул посох поперёк прохода. Рыбак остановился так резко, что шагавший за ним человек наткнулся ему на спину.

В толпе кто-то тихо выругался. Другая женщина стала протискиваться к Марте, схватила её за плечи, удерживая от нового рывка. Та отбивалась, не замечая, кто её держит.

— У неё тётка в другом городе, — повторяла Марта. — К ней собиралась. Мы письмо отправили. Вы хоть скажите, куда её везёте!

Ответа не было.

Розалия прижалась лицом к груди Кевина. Она слышала Милу. Каждую просьбу, торопливые шаги, скрип кожи, когда один из стражников поправил хватку. Ей казалось, стоит поднять голову — и её тоже возьмут за руки.

— Не отдавай, — выговорила она. — Кевин. Не отдавай меня.

— Я здесь.

Он развернул её к ограде, закрыв собой от крыльца. Край платка съехал; Кевин поправил ткань, придерживая её затылок. Розалия вздрогнула так сильно, что он мгновенно ослабил прикосновение.

— Это я. Нам нужно уйти.

В узком проходе между дворами стоял один из сопровождающих. Увидев Кевина, он вытянул руку.

— Назад. Ещё не отпустили.

— Ей плохо.

Стражник скользнул взглядом по Розалии. Она пыталась вдохнуть, не поднимая лица; пальцы, державшие рубаху, дрожали.

— Пусть сядет.

Кевин посмотрел ему в глаза. Очень хотелось оттолкнуть эту руку, заставить человека отступить хотя бы на шаг. Он уже переносил вес вперёд, когда Розалия тихо застонала.

Пришлось остановиться.

У кареты хлопнула дверца. Милу посадили внутрь; она успела обернуться и найти Марту в толпе. Её губы двигались, но слов не было слышно. Дверь закрыли, стражник остался возле неё.

Барон вошёл в дом старосты. Управляющий последовал за ним, приказав людям расходиться и ждать дальнейших распоряжений.

Преграждавшая проход рука опустилась.

Кевин наклонился, подхватил Розалию под коленями и поднял. Она судорожно обняла его за шею, пряча голову у плеча. Эля, до этого стоявшая неподвижно, подобрала палку и вложила ему под локоть.

— Что с ней?

— Потом. Дай пройти.

Эля отступила. Кевин нёс Розалию между оградой и стеной сарая, стараясь не задеть протезом выступавшие доски. Она была напряжена всем телом; даже когда площадь осталась позади, пальцы на его шее не разжались.

Из-за домов ещё доносились голоса. Марта что-то кричала, ей отвечали сразу несколько человек. Потом Кевин услышал плач — громкий, с короткими перерывами, когда человеку не хватало дыхания.

Розалия прижала ладонь к уху.

— Быстрее.

Кевин прибавил шагу.

За последними дворами она попросила опустить её.

Он остановился возле ограды, осторожно поставил Розалию на землю. Она сразу согнулась, упираясь ладонью в бедро. Несколько раз попыталась вдохнуть глубже, но получалось только чаще. Кевин придерживал её под локоть, чувствуя мелкую дрожь.

— Розалия, мы уже вышли. Посмотри на меня.

Она мотнула головой. Вцепилась в протянутую палку, выпрямилась с таким усилием, словно долго несла тяжесть, и шагнула к дороге.

— Нельзя здесь.

— Хорошо. Идём.

Он встал слева от неё, обнял за пояс. Розалия двигалась быстро, сбиваясь с привычного шага. Протез цеплялся носком за неровности; всякий раз она сильнее наваливалась на палку и пыталась ускориться ещё.

— Не торопись так, упадёшь.

— Пожалуйста, пойдём.

Кевин перестал уговаривать. Поддерживая её, повёл к лесу. Когда последние дома скрылись за деревьями, Розалия оглянулась, потом ещё раз. Сзади никого не было, но она продолжала смотреть через плечо, едва не пропустив поворот.

В тени деревьев стало прохладнее. Кевин ощущал, как мокрая рубаха липнет к спине. Руки устали, дыхание после быстрой ходьбы ещё не восстановилось. Хотелось остановиться хотя бы ненадолго, но Розалия не отпускала его.

— Он нас видел? — спросила она.

— Я не заметил, чтобы смотрел на тебя.

— Он смотрел туда. К Марте.

— На Милу. Ты за мной стояла.

Розалия резко остановилась.

Кевин успел удержать её, когда палка соскользнула с корня. Девушка смотрела на него с таким выражением, будто он сообщил что-то новое, чего она до сих пор не знала.

— Он её забрал.

Кевин кивнул.

Она прижала ладонь ко рту. Долго стояла, глядя на тропинку. Когда заговорила, голос был почти неслышным.

— Она просила. Она ведь просила их.

— Я слышал.

Розалия зажмурилась. Перед глазами снова всплыли воспоминания. Хотелось перестать это видеть, но, открыв глаза, она обнаружила, что не там.

— Мне нужно домой, — выговорила она. — Кевин, пожалуйста.

Он поднял её снова. Розалия не стала спорить. Обняла его за плечи, прижалась виском к шее и некоторое время молчала, пока он шёл по тропинке.

К знакомому поваленному стволу добрались медленнее. Здесь Кевин всё-таки остановился. Посадил её, не выпуская руки, и опустился на корточки рядом.

— Мне нужно перевести дыхание. Совсем немного.

Розалия смотрела на него, стараясь понять слова. Потом кивнула. Дыхание у неё тоже стало реже, однако пальцы всё ещё не слушались. Попытавшись поправить платок, она только сильнее стянула узел под подбородком.

Кевин помог ослабить его. На коже осталась красная полоса.

— Ты давно его узнала?

Она посмотрела в сторону деревни.

— Когда заговорил. Сначала подумала, не может быть. Он же… Он далеко был. Я думала, далеко.

Она снова потянулась к узлу, но остановилась, не коснувшись ткани.

— Я лицо видела. Это он. Я знаю.

— Я тебе верю.

— Он велел меня вывезти, — сказала она. — Тогда, зимой.

Ей пришлось остановиться. Кевин взял её за левую руку, стараясь не сжимать слишком сильно.

— Сейчас можешь не рассказывать.

— Но ты понимаешь? Он меня отпустил не потому, что…

Она не закончила, с трудом сглотнув.

— Понимаю.

Он и раньше знал, что её бросили умирать. Теперь слышал подтверждение от неё самой, видел, как она пытается объяснить это сквозь дрожь. Человек, стоявший на крыльце, распорядился её жизнью с той же лёгкостью, с какой убил человека.

Кевин ощутил, как напряглась челюсть. На миг захотелось вернуться, найти Вальдена хотя бы взглядом, заставить посмотреть на то, что он сделал.

Розалия потянула его за руку.

— Пойдём. Я могу идти.

Остаток пути они прошли вместе. Она несколько раз останавливалась, прислушиваясь, затем сама торопила его. Кевин не спрашивал, что ей слышится. Оглядывался на тропинку, проверял, не идёт ли кто-то следом, и снова поддерживал её под локоть.

Возле избы Розалия чуть не споткнулась на ступеньке.

Он помог подняться, открыл дверь. Едва оказавшись внутри, она обернулась к нему.

— Запри.

Кевин задвинул засов.

Розалия следила за его рукой, пока тот не отошёл от двери. Потом сама дотронулась до дерева, проверила, плотно ли вошёл засов, и только тогда сняла платок.

Она подошла к окну и закрыла ставню.

В комнате стало темнее. Розалия потянулась ко второй, но Кевин уже оказался рядом и помог закрепить её. Девушка отступила, несколько раз моргнула, привыкая к полумраку, затем опять посмотрела на дверь.

— Сядь. Я воды принесу.

Она кивнула, однако к кровати не пошла. Кевин налил из кувшина, подал кружку. Розалия взяла её обеими руками и долго смотрела на воду.

— Попробуй немного выпить.

Она поднесла кружку к губам. Зубы стукнули о край, вода пролилась на пальцы. Розалия поспешно поставила её на стол и вытерла ладони о юбку.

— Я не могу.

— Хорошо. Потом.

Кевин отодвинул стул. Она села на самый край, упираясь правой ногой в пол. Он присел напротив, стараясь не загораживать ей дверь, на которую она всё время смотрела.

— Здесь только мы. С дороги за нами никто не шёл.

Розалия кивнула. Быстро поднялась, обошла его и приблизилась к окну. Потрогала закрытую ставню, прижалась к щели между досками. Снаружи шелестели листья.

Кевин произнёс её имя.

Она не обернулась.

Тогда он подошёл, остановился сбоку. Розалия вздрогнула, заметив движение, и поспешно отступила к столу. Пальцы левой руки оказались возле рта. Она грызла ноготь большого пальца, не сводя глаз с окна.

— Ты себе больно сделаешь.

Кевин протянул ладонь. Розалия позволила отвести руку, но через несколько мгновений снова поднесла её к губам. Он замер, не зная, чем помочь ещё.

По комнате раздался неровный стук протеза. От окна к двери, обратно к столу. Розалия задела бедром стул, поправила его и сразу пошла дальше, будто забыла, зачем остановилась. На вопросы отвечала не всегда. Иногда поднимала голову слишком поздно, когда Кевин уже переставал ждать ответа.

Он вынул из-под стола дорожную сумку. В ней лежали свёрток запасного полотна для подкладки и хлеб, взятый из дома на случай долгой дороги. Кевин смотрел на свёрток, не понимая, куда его положить. Потом убрал на полку и повернулся к Розалии.

Она стояла возле своей кровати, держа запасную рубаху.

— Где мешок?

— Какой?

— Большой. В который еду кладёшь. Кевин, где он?

— Под навесом. Зачем тебе?

Розалия посмотрела на него с растерянностью, постепенно сменявшейся испугом.

— Нам нужно собираться.

Он промолчал.

— Уехать, — пояснила она. — Сегодня. Пока он не знает.

Рубаха выскользнула из рук и упала на край постели. Розалия наклонилась, подняла её, потом зачем-то расправила рукава.

— Возьмём еду. Одежду. Твои деньги, сколько есть. Я всё сложу, только мешок принеси.

Кевин посмотрел на дверь. Выйти во двор за мешком было просто. Сделать первый шаг к тому, о чём она просила, оказалось гораздо труднее.

— Розалия, подожди немного. Ты едва дошла.

— Я отдохну по дороге.

— Нам нужно решить, куда идти. Как добираться. Где переночевать.

— Подальше. Сначала подальше отсюда, потом решим.

Она прижала рубаху к груди, всматриваясь в него.

— Ты знаешь лес. Я пойду с тобой. Буду отдыхать, когда скажешь. Только давай уйдём.

Кевин взял её за плечи. Под ладонями снова почувствовал напряжение; Розалия стояла, почти не двигаясь, и ждала ответа.

— Он тебя не узнал. Если бы узнал, нас бы не выпустили с площади.

— Сейчас не узнал.

— До нас ещё нужно добраться. Дом в стороне, он не знает, кто здесь живёт.

Розалия отшатнулась, заставив его убрать руки.

— У людей спросит. Здесь все знают, где ты живёшь. Я сама говорила, что у озера. Кевин, я людям говорила!

Её голос поднялся. Она оглянулась на окно, словно кто-то уже мог услышать, и продолжила шёпотом:

— И записывать всех велели. Ты слышал? Всех. Даже тех, кто в лесу. Я здесь, со мной ничего делать не надо, только прийти.

— Я тебя ему не отдам.

Розалия смотрела на него, часто моргая. Потом медленно покачала головой.

— Ты же видел их. Как ты один? Ты сам видел.

Кевин не нашёл ответа. На площади он успел подумать об этом за несколько мгновений. Теперь то же самое спрашивала она, и произнести обещание ещё раз было бы нечестно.

Розалия ухватила его за руку.

— Поэтому уедем. Пожалуйста. Я не прошу тебя идти к нему. Не надо с ним драться. Давай просто уйдём.

Он смотрел на её пальцы, сжимавшие его ладонь. На ногте большого пальца остался неровный край; возле него покраснела кожа. Кевин осторожно погладил её кисть, но она нетерпеливо потянула его к двери.

— За мешком. Пойдём.

Он позволил довести себя до порога. Розалия отодвинула засов, тут же испугалась открытой двери и отступила. Кевин вышел во двор, оглядел берег и тропинку.

Под навесом всё было как утром. На козлах лежал обод для новой решётки. У стены стояли приготовленные стрелы, а чуть выше висел лук Розалии, за которым она теперь ухаживала сама. Кевин снял мешок с крюка, вытряхнул сухую травинку и некоторое время держал его в руках.

Из дома позвали:

— Кевин?

— Иду.

Розалия встретила его у двери. Забрала мешок, с трудом развязала стягивавший горловину шнур и понесла к кровати. Первой положила рубаху. Затем запасное полотно для протеза, нитки, вторую пару чулок. Через несколько мгновений вынула чулки обратно, растерянно посмотрела на них и снова убрала внутрь.

Кевин закрыл дверь. Прислонился к ней спиной.

— Дай мне пару дней, — сказал он.

Розалия перестала складывать вещи.

— Сколько?

— Два дня. Мне нужно подумать.

Она медленно опустила руки. В одной осталась полоска полотна, которую она собиралась положить поверх одежды.

— О чём?

Кевин отвёл взгляд к столу.

— Как уехать. Что взять. Мы не можем просто выйти из дома и идти, пока не устанем.

— Можем выйти сейчас и до вечера уйти дальше, чем он станет искать.

— Ты не знаешь, где он станет искать.

— А здесь он нас точно найдёт!

Розалия выкрикнула это и сразу прижала ладонь ко рту. Несколько мгновений слушала, не ответят ли снаружи. Кевин оттолкнулся от двери, подошёл к ней, но она подняла руку, не давая себя обнять.

— Ты видел, как он убил человека? Просто сказал, и всё. Все стояли. Никто ничего не смог сделать. Он и сюда так придёт. Ты будешь говорить, что нельзя, а ему всё равно.

— Я понимаю, что он опасен.

— Тогда почему два дня?

Кевин провёл ладонью по лицу. Ему хотелось, чтобы она села, выпила воды, перестала смотреть на дверь. Чтобы он сам успел спокойно обдумать хоть одну вещь, прежде чем придётся решать следующую.

— Нужно понять, что происходит в деревне. Как далеко тянутся его владения. Какие дороги свободны. Если пойдём наугад, можем выйти прямо к его людям.

— Ты собираешься вернуться туда?

— Я не сказал, что вернусь. Можно расспросить Савелия, если он…

Розалия схватила его за запястье.

— Не уходи туда. Пожалуйста. Ты говорил, что будешь рядом.

— Я рядом. Никуда сейчас не иду.

Она держала его ещё несколько мгновений, потом выпустила. Опустилась на постель возле открытого мешка, сгорбилась, прижав локти к животу.

— Я всё время думала, что он далеко, — сказала она. — Когда сюда приехали, когда в деревню стали ходить. Мне иногда казалось, я его слышу, но я знала, что это не он. Здесь тебя знают. Марта, Эля. Я думала, можно…

Кевин сел рядом, оставив между ними мешок. Хотел взять её за руку, но она спрятала пальцы под локти.

— В тот раз я тоже просила, — продолжила Розалия. — Как Мила. Думала, если объяснить, он поймёт. Что мне больно, что я больше не могу. Он слушал. Иногда даже кивал.

Она подняла голову. Глаза были покрасневшими, ресницы слиплись.

— Ты понимаешь, что он слышит? Он всё слышит. Просто ему нравится, когда просят.

Кевин почувствовал, как напряглись мышцы под рёбрами. Захотелось встать, пройтись, ударить во что-нибудь, но Розалия смотрела на него, ожидая ответа. Он остался сидеть.

— Я верю тебе, — повторил он. — Тебе не нужно это объяснять.

— Тогда забери меня отсюда.

Он посмотрел на мешок. Розалия уже сложила почти всё, что принадлежало ей. Несколько месяцев жизни уместились в вещи, помещавшиеся между ними на кровати. Можно было добавить еду, свои запасные сапоги, деньги — и выйти за дверь.

Кевин представил, как запирает дом снаружи.

Десять лет назад он не смог вернуться в прежний. Здесь сам поставил полки, пристроил навес, заменил половицы, которые прогибались возле печи. Весной сделал вторую кровать. Всё, что находилось вокруг, он постепенно приводил в порядок, пока не привык считать свою жизнь устроенной.

До кладбища отсюда можно было дойти за одно утро. Он знал дорогу в любую погоду, помнил, где задерживается вода после дождя и какой участок лучше обходить зимой. Эми и Аня лежали рядом. Кевин чинил ограду, убирал ветки, поправлял землю, оседавшую после оттепели.

Там от него ещё что-то зависело. Можно было прийти и сделать хоть это.

Я опять их оставлю.

Кевин стиснул край постели. Он понимал, что они умерли и ни в чём больше не нуждаются. Сам говорил об этом Розалии. Но стоило представить чужую дорогу, незнакомый дом, годы, за которые могилы зарастут травой, — и он уже искал причину отложить уход.

Розалия следила за ним.

— Ты не хочешь уезжать, — произнесла она.

Кевин поднял голову.

— Я не могу так сразу всё бросить.

Она долго молчала. Затем посмотрела на полки, на его кровать, на дверь, возле которой сохли сапоги.

— Дом?

— И дом тоже.

Он почувствовал стыд ещё до того, как договорил.

Розалия опустила глаза. Потрогала край мешка, провела пальцем вдоль шва. Когда заговорила снова, голос стал тише.

— Эми и Аня?

Кевин кивнул.

Розалия отвернулась, прижав ладони к коленям. Он видел, как она сжала рот, стараясь удержать то, что собиралась сказать. Потом она повернулась обратно.

— Можно сходить к ним. Перед тем как уйдём. Я подожду тебя, только скажи, когда вернёшься. Или вместе пойдём. Как ты захочешь.

Кевин посмотрел на неё. Даже сейчас она пыталась придумать, как сделать ему легче, и от этого стало ещё труднее произнести ответ.

— Дело не только в том, чтобы сходить.

— Я знаю.

Она вытерла щёку, сердито смахнув мокрую прядь.

— Я понимаю, что тебе тяжело. Я вчера слушала. Но мне страшно здесь, Кевин. Я не смогу ещё раз. Я не хочу, чтобы он ко мне прикасался. Не хочу снова туда.

Он подался к ней. На этот раз Розалия позволила обнять себя, но продолжала говорить ему в рубаху:

— Я даже спать не смогу. Буду слушать, когда придут. Пожалуйста, не проси меня ждать. Давай уйдём сегодня, пока светло.

Кевин держал её, глядя на закрытое окно. Свет проходил сквозь щели, ложился на стол узкими полосами. День ещё не закончился. Они действительно могли успеть уйти далеко от озера.

Нужно было только согласиться.

— Дай мне эти два дня, — повторил он. — Я разберусь. Мне нужно понять, как нам быть дальше.

Розалия перестала говорить.

Он почувствовал, как она медленно разжала руки у него на спине. Отстранилась, села прямо. Слёзы ещё текли, но теперь она не пыталась их вытирать.

— А мне что делать эти два дня?

Кевин открыл рот и не сразу ответил.

— Я буду с тобой.

Она ничего не ответила.

Кевин поднялся за кружкой. Вода успела согреться, на деревянной стенке остался влажный след её пальцев. Он подал кружку, и Розалия на этот раз выпила несколько глотков.

Потом отдала ему и затянула горловину мешка.

До вечера они почти не разговаривали. Кевин нарезал хлеб, достал оставшуюся рыбу, поставил всё на стол. Розалия сказала, что не хочет есть. Он тоже не смог проглотить больше нескольких кусков.

Она сидела на кровати, прислонившись к стене, и держала мешок рядом с собой. Иногда начинала грызть ноготь, замечала это и прятала руку под юбку. Потом снова подносила пальцы к губам.

Кевин хотел сказать, что нужно снять протез, дать ноге отдохнуть, но всё откладывал. Когда Розалия попыталась переменить положение и поморщилась, он всё-таки подошёл.

— Подкладка натёрла?

Она кивнула.

— Давай ослабим ремни.

Розалия посмотрела на дверь.

— Потом долго надевать.

Он присел перед ней. Раньше на такую просьбу она просто протянула бы ногу. Теперь придерживала ремень, не позволяя расстегнуть, и слушала звуки за стеной.

— Я помогу, если понадобится быстро, — сказал Кевин. — Буду здесь.

Розалия поколебалась, затем убрала руку. Он осторожно освободил крепления, снял протез и положил возле кровати. Потрогал влажное полотно, принёс сухое. Она следила за его движениями, время от времени оборачиваясь к окну.

— Палку подай, пожалуйста.

Он прислонил её к краю постели. Розалия проверила, дотягивается ли, и придвинула ещё ближе.

Кевин сел на стул рядом.

За ставнями постепенно стихали дневные звуки. Ветер несколько раз качнул ветку возле стены; Розалия вздрагивала и смотрела на него, ожидая объяснения. Он называл то, что слышал сам: листья, доска под навесом, вода у берега. Иногда она кивала, иногда продолжала прислушиваться.

Ночью она задремала, сидя у стены. Голова опустилась на плечо, пальцы ослабили шнур мешка. Кевин медленно поднялся, чтобы поправить покрывало.

Под ногой скрипнула половица.

Розалия вскинулась, хватаясь за палку.

— Кто?

— Я. Только я.

Она смотрела на него, пока не узнала. Затем повернулась к двери, проверяя засов, и подтянула мешок к себе.

Кевин снова сел. Розалия осталась сидеть с открытыми глазами.

Глава 9

Глава 9

Розалия всё-таки уснула. Прежде она несколько раз закрывала глаза, но всякий раз просыпалась раньше, чем успевала склонить голову. Теперь

Нужно было встать. Взять еду, деньги, тёплые вещи. Он мог сделать всё это, пока она спала.

Вместо этого прислушивался к её дыханию.

Когда он наконец поднялся, Розалия открыла глаза.

— Куда?

— К воде выйду. Ненадолго.

Она приподнялась на локте, собираясь откинуть покрывало.

— Не в деревню, — добавил Кевин. — Мне воздуха нужно. Ты позовёшь — я услышу.

Розалия посмотрела на дверь. Потом медленно легла обратно.

— Только не уходи далеко.

— Не уйду.

Он вышел, прикрыв за собой дверь, и остановился у берега. Сквозь лес тянуло сыростью, а вода у камней казалась совсем тёмной. Над противоположным берегом были видны звёзды. Кевин опустился на толстую доску, оставшуюся после ремонта настила, и положил ладони на колени.

Кевин наклонился и поднял из воды щепку. Повертел в пальцах, заметив прилипшую к ней нитку водоросли, потом положил рядом. Он постоянно подбирал что-нибудь на берегу. Убирал ветки, поправлял доски, следил, чтобы не размывало землю у опор. Десять лет занимался этим.

На кладбище тоже всегда находилась работа. Весной оседала земля, летом под оградой пробивалась трава. Однажды после сильного ветра на могилу Ани упала ветка, и он сердился на себя, что не пришёл раньше. Будто дочь всё это время ждала его.

Он знал, насколько нелепо это было. Знал и всё равно торопился туда после каждой непогоды.

У ограды ему хотя бы удавалось оставаться человеком, которого когда-то любили. С уходом из Сивого Брода исчезло бы и это. Кто-нибудь другой мог выдернуть траву, если попросить. Савелий не отказал бы. Но Кевин никак не мог представить, что сам в это время будет жить за много дней пути, ложиться спать в чужом доме и любить другую девушку.

Именно этого он боялся сильнее всего.

Не дороги. Не того, что придётся снова искать работу и обустраиваться. Он умел жить в лесу, мог прокормить семью, был достаточно молод, чтобы выстроить другой дом. Страшно было обнаружить, что спустя некоторое время ему станет легче.

Кевин провёл ладонью по мокрым волосам у затылка.

Иногда он уже не мог вспомнить голос Эми. Помнил слова, выражение лица, движение губ — а голос приходилось искать. Зато тот день, когда сосед взял его за плечо возле поворота, вспоминался без всякого усилия. Он так часто возвращался к нему, что перестал замечать: из четырёх лет семейной жизни больше всего думает о последнем дне, в котором самой жизни уже не было.

Неужели это всё, что я им оставил? Как они умерли?

Он попытался вспомнить что-нибудь другое. Не заставляя себя, подождал.

Аня сидела на полу, натянув его сапог до самого бедра. Второй не налезал: она пыталась засунуть в него ногу вместе с домашним башмачком. Эми стояла возле стола, делая вид, что страшно занята, хотя плечи у неё тряслись от смеха. Дочка сердито требовала помощи. Ей хотелось встретить его у порога.

Кевин усмехнулся и тут же зажал рот ладонью.

Никто не запрещал ему смеяться. Здесь вообще не было никого, кроме уснувшей за стеной Розалии. Но за короткой улыбкой привычно пришёл стыд, и Кевин впервые задержался на нём, вместо того чтобы поспешно подумать о чём-нибудь другом.

Он давно требовал от себя доказательств. Достаточно ли часто вспоминает, достаточно ли скучает. Если целый день проходил спокойно, к вечеру обязательно находилась причина испортить себе настроение. Если становилось хорошо рядом с Розалией, он вспоминал, кому прежде говорил о любви.

А сколько ещё нужно?

Пять лет? Ещё десять? Что должно произойти, чтобы он решил, что уже достаточно просидел один?

Ответа не было. Ни один срок ничего не менял в том пожаре. Он всё равно не оказывался рядом с Эми в ту ночь, не успевал вынести Аню из дома. Зато Розалия вчера несколько часов просила его уйти.

Кевин посмотрел на закрытую дверь.

Ему хотелось оправдаться хотя бы перед собой: не всё так просто, нельзя за один день отказаться от целой жизни. Но сам он когда-то поставил в этой избе вторую кровать. Освободил место на полке. Начал покупать больше хлеба, узнавать знакомый стук протеза на крыльце, ждать рассказов о деревне. Он уже согласился, чтобы жизнь изменилась. Только почему-то полагал, что сможет сохранить все прежние привычки, даже если рядом будет человек, которому они причиняют боль.

Розалия знала об Эми и Ане. Слушала, когда он рассказывал. Просила рассказать ещё. Она не требовала ни убрать их вещи, ни перестать произносить имена.

Кевин потёр глаза. Кожа под пальцами была сухой и горячей.

Я могу увезти с собой всё, что помню. Но они останутся здесь.

Мысль не принесла облегчения. Он представил заросшую ограду, перекосившуюся дощечку с именем дочери и сразу ощутил прежнее желание отложить разговор хотя бы до завтра.

Кевин не знал, как заранее сделать отъезд менее болезненным. Он так и не нашёл мысли, после которой смог бы спокойно собрать вещи.

Небо над лесом понемногу светлело. Кевин поднял голову, заметив, что различает отдельные доски крыльца.

Из дома донёсся негромкий звук.

Он сразу поднялся.

Розалия сидела на кровати, придерживая край покрывала. Увидев его, перестала искать палку и опустила глаза.

— Мне показалось, ты ушёл.

Кевин закрыл дверь и подошёл к ней.

— Мы уедем сегодня.

Она некоторое время смотрела ему в лицо, словно пыталась отличить эти слова от тех, которыми он успокаивал её вчера.

— Ты решил?

— Да. Пойдём северной тропой, потом выйдем на старую дорогу. Там можно обойти деревню. За вечер далеко не доберёмся, но первую ночь переночуем в лесу.

Розалия медленно выпустила покрывало.

— Сейчас?

Он хотел ответить сразу. Не получилось.

— Соберёмся. Подкладку тебе поменяем. Еды возьмём на несколько дней.

— Я собрана.

— Знаю.

Кевин опустился перед кроватью, протянул руку к лежавшему на полу протезу. Розалия следила за ним, не двигаясь.

— Прости, что заставил ждать.

Она кивнула, однако улыбки, которую он невольно ожидал, не было. Розалия подтянула мешок ближе и принялась развязывать шнур.

— Полотно сверху. Я положила, чтобы не искать.

Кевин разложил на столе нож, огниво, моток бечёвки. Несколько раз возвращался к полкам, каждый раз замечая вещь, без которой сперва не представлял дороги. Потом взвесил мешок на руке и выложил половину.

Розалия помогала заворачивать рыбу. Пальцы слушались плохо; она дважды уронила один и тот же шнурок, после чего Кевин молча подвинул свёрток к себе. Девушка осталась стоять возле стола, глядя на освободившиеся руки.

— Лук возьмём? Я могу нести. — Спросила она.

— Хорошо.

Ей хотелось ещё что-нибудь спросить, но вместо этого она села и вытянула перед собой ногу. Под свежей подкладкой уже начинало саднить.

К полудню Розалия снова задремала, не раздеваясь. Кевин перенёс готовые мешки к двери и вышел под навес за топором. Его тоже следовало взять: в дороге предстояло рубить ветки для ночлега.

Человек на тропинке появился, когда Кевин проверял крепление топорища. Шёл пешком, не торопясь, придерживая у бедра плоскую кожаную сумку. На нём был тёмный кафтан с расстёгнутым воротом; сбоку висел короткий меч.

Кевин положил топор на чурбак и шагнул навстречу, прежде чем пришедший успел приблизиться к крыльцу.

— Кевин? — спросил тот.

— Я.

— От управляющего. Жителей записываем. Староста сказал, здесь ваш дом.

Он достал из сумки дощечку с зажатыми под ремешком листами, затем небольшую чернильницу. Кевин смотрел, как человек открывает её и проверяет перо.

— Староста меня знает. Всё мог у него спросить.

— Велено обойти дома. Давно здесь живёте?

— Десять лет.

— Занятие?

— Охота. Рыбу ловлю.

Пришедший записал, подложив дощечку под левый локоть.

— Сколько в доме человек?

— Один.

Перо ненадолго остановилось.

— Семьи нет?

— Умерли.

— Родственники, работники? Жильцов держите?

— Я сказал: один живу.

Человек посмотрел на него, потом перевёл взгляд на развешанные под навесом снасти.

— Разрешение на ловлю у вас есть?

— От прежнего владельца.

— Придётся предъявить управляющему. Приходите с бумагой в деревню.

— Когда?

— В ближайшие дни.

Он снова опустил перо в чернильницу. Держался спокойно, без той грубой торопливости, которую Кевин вчера видел у стражников. От этого было легче продолжать разговор и одновременно труднее понять, что именно он замечает.

За спиной скрипнула дверь.

— Кевин?

Он обернулся слишком быстро.

Розалия стояла на пороге, опираясь на косяк. Проснувшись в пустой комнате, она успела растрепать волосы; зелёная прядь выбилась из пучка и лежала поперёк щеки. Платок остался на кровати. Девушка смотрела под навес, туда, где ожидала увидеть Кевина, и лишь затем заметила незнакомца возле поленницы.

— Я думала, ты…

Она замолчала.

Пришедший поднял глаза. Кончик пера коснулся бумаги, оставив маленькое пятно. Человек прижал к нему палец и провёл по листу, прежде чем снова посмотреть на Кевина.

— Один?

— Она здесь временно.

— Но живёт у вас.

— Остановилась. Скоро дальше пойдёт.

Кевин переместился, заслоняя крыльцо. Розалия следила за кожаной сумкой, за бумагами. У неё начали дрожать губы.

— Имя? — спросил человек, обращаясь уже к ней.

— Роза, — ответил Кевин.

Тот подождал, словно предоставляя девушке возможность поправить его. Розалия молчала, сжав пальцы на косяке. Лицо незнакомца ничего ей не говорило. Она видела только чужого мужчину с мечом, стоявшего слишком близко к дому.

— Откуда пришла?

— С юго-востока. Что, гостей тоже в подать запишете?

— Всех положено учитывать. А как считать подать, решать управляющему.

Он сделал ещё одну короткую запись. Розалия отступила за порог, стараясь скрыть ногу за дверью. Мужчина не повернул головы вслед за ней, только дождался, пока она исчезнет, и закрыл чернильницу.

— Если кто уедет, сообщить старосте. Вам вчера говорили.

— Слышал.

— Вот и хорошо.

Он убрал листы, подтянул ремень сумки и направился обратно к лесу. Кевин дождался, пока человек минует последний поворот. Тот не оглянулся ни разу.

Розалия ждала за дверью.

— От него?

— От управляющего. Для переписи.

— Ты сказал, что один живёшь?

Кевин кивнул. Он не стал повторять, что до дома ещё нужно добраться. Человек только что проделал этот путь и спокойно ушёл, унося с собой листок, на котором были записаны их имена.

Розалия нагнулась к мешку.

— Пойдём. Всё уже готово.

— Мне нужно сначала сходить к ним.

Она так и осталась стоять, держась за лямку.

Кевин посмотрел на её затылок, на съехавший набок пучок волос. За всё утро он ни разу не нашёл подходящего мгновения, чтобы сказать это. Теперь подходящего мгновения не было вовсе.

— На кладбище, — добавил он.

— Я поняла.

Розалия выпрямилась.

— Тогда вместе. Я вчера говорила, что пойду.

— Это в другую сторону. Придётся возвращаться почти до деревни, потом снова сюда, в обход. Ты уже натёрла ногу.

— Я дойду.

— А потом ещё весь вечер идти. В темноте, по корням. Я один быстрее обернусь.

Она смотрела на него, прижимая мешок к бедру.

Кевин опустил глаза.

Ему хотелось объяснить, что это последнее дело. Он произнёс бы так, если бы не понял, насколько знакомо прозвучит обещание. Сначала требовалось решить, куда идти. Потом собрать вещи. Теперь оказалось, что невозможно уйти без ещё одной дороги, которую Розалия должна ждать дома.

— Да, — сказал Кевин. — Ещё несколько часов. Я прошу тебя.

Она отвернулась к столу. На краю лежали перетянутые бечёвкой свёртки. Розалия поправила один, сдвинув на ширину пальца, и убрала руку.

— Мне здесь страшно одной.

— Знаю.

— Ты всё время говоришь, что знаешь.

Он не ответил.

Розалия опустилась на стул. После сна лицо у неё стало совсем бледным, и теперь Кевин отчётливо видел тёмные круги под глазами. Она провела ладонью по лбу, убирая прилипшие волосы.

— Ты не можешь уйти, пока не попрощаешься?

Он поднял голову.

— Я всё время представляю, что потом уже не вернусь. Говорю себе: можно будет когда-нибудь прийти. А сам не знаю, можно ли.

Розалия тихо выдохнула. У Кевина было мучительное желание услышать, что она понимает. Что несколько часов ничего не изменят и он имеет право хотя бы на это прощание. Но, глядя на неё, он уже знал, что такого она не скажет.

— Я быстро, — произнёс он вместо объяснения.

— Ладно, я буду ждать.

Кевин кивнул.

Он проверил крепления протеза, положил палку у её стула. Налил воды в кружку. За этими движениями хотелось задержаться: пока поправлял ремни и подавал знакомые вещи, ещё можно было чувствовать себя полезным. Розалия наблюдала молча.

— Если кто придёт, не открывай, — сказал он у двери.

Она посмотрела на него так, что Кевин сразу пожалел о сказанном.

Он взял топор, заткнув его за пояс, и вышел. Засов за спиной встал на место. Кевин задержался на ступеньке, прислушиваясь, потом спустился во двор.

Несколько раз по дороге ему хотелось повернуть назад. Он каждый раз говорил себе, что уже прошёл достаточно далеко и теперь быстрее закончить начатое. Кевин знал эту тропу до отдельных корней, мог бы идти по ней, почти не глядя под ноги. Сегодня всё время спотыкался, оглядываясь туда, где за деревьями давно исчезло озеро.

К деревне он подходить не стал. Свернул раньше, миновал заросший овраг и вышел к кладбищу с тыльной стороны, где ограда покосилась над старой канавой.

Здесь было тихо. На дальнем конце кто-то оставил возле свежей земли лопату, прислонив её к столбу. Кевин остановился, подумав о Трофиме, но не пошёл смотреть. Он не хотел знать, кто сегодня стоял над этой могилой и что сумел сказать детям старика.

Эми и Аня лежали рядом, под двумя простыми надгробиями. Возле калитки вырос пучок травы; Кевин привычно нагнулся и потянул за стебли, но корни держались крепко.

Он отпустил их.

Открыв калитку, некоторое время стоял между могилами, не понимая, куда смотреть. По дороге готовил слова. Они казались простыми, пока он не оказался здесь.

— Я уезжаю.

Кевин услышал собственный голос и замолчал. Раньше он иногда рассказывал им о деревне, о погоде, о том, кого встретил. Говорить такое было легче.

— Вчера стоило бы уйти. Не смог.

Он сел возле могилы Эми, положив ладонь на верхнюю перекладину ограды. Под пальцами выступала старая заноза.

— У меня теперь живёт девушка. Я тебе говорил весной. Розалия.

Он запнулся на имени. Почему-то казалось, что произнести его здесь будет особенно сложно, однако, произнеся, он почувствовал только усталость.

— Она меня ждёт. Боится одна оставаться, а я всё равно пришёл.

На могиле дочери лежал сухой лист. Кевин протянул руку и убрал его, стараясь не задеть молодые стебли у основания надгробия.

Аня никогда не видела его тридцатилетним. Для неё он так и остался молодым отцом, который обещал вернуться с охоты. Кевин давно привык считать прошедшие годы временем без неё; теперь впервые подумал, что это ещё и годы, о которых ей уже невозможно рассказать.

Он мог бы просидеть здесь до старости. Она всё равно не узнает, что у него поседели виски.

Кевин нагнулся, вытер большим пальцем землю, попавшую в вырезанную букву имени. Рука дрожала. Он хотел сказать, что будет помнить, но обещание показалось слишком маленьким для того, что собирался оставить.

Тогда просто посидел, держась за ограду.

Ему никто не ответил. Он не почувствовал ни прощения, ни разрешения уйти. По-прежнему хотелось остаться, а рядом с этим желанием теперь было другое: вернуться домой.

— Я не знаю, когда приду снова, — сказал он наконец. — Не буду обещать.

Он встал, прикоснулся по очереди к обоим надгробиям. У калитки заметил, что одна петля держится непрочно. Посмотрел, как она ходит в древесине, когда он закрывает створку, и убрал руку.

Назад Кевин шёл быстрее. На открытых местах свет уже ложился сбоку; тени от стволов удлинились, пересекая тропу. Он несколько раз переходил на бег, потом сбавлял шаг, чтобы выровнять дыхание. Впереди предстояла долгая дорога, силы ещё понадобятся.

У последнего поворота донёсся крик.

Кевин остановился на полушаге.

Голос был её.

Следующий крик оборвался резко, сменившись глухим ударом. Кевин побежал, выхватывая топор из-за пояса. Ветка хлестнула по лицу; он не пригнулся и не отвёл её.

Первым увидел распахнутую дверь. На нижней ступеньке лежал кусок доски с торчавшим из него железом. Засов выломали вместе с креплением.

Розалию тащили наружу двое.

Один, стоявший во дворе спиной к лесу, держал её за предплечье. Второй вытягивал из-за двери, сжимая рубаху между лопатками. Она упиралась здоровой ногой в порог, вцепившись свободной рукой в косяк. Протез волочился по ступенькам, ударяя носком о дерево.

— Отцепи ей пальцы!

Розалия закричала снова. Человек позади потянул сильнее; ткань натянулась у горла. Она закашлялась, но руки не разжала. Тогда тот, что стоял внизу, навалился всем весом, отрывая её от косяка.

Она ударилась боком о край двери.

Кевин вскинул свободную руку.

В корыте возле навеса плеснулась вода. Узкая струя поднялась над бортом, на ходу стянулась в остриё и побелела. Человек во дворе только начал оборачиваться, когда лёд ударил его под челюсть.

Он выпустил Розалию. Колени подломились, и, падая, он задел её плечом. Девушка соскользнула со ступеньки, повиснув на руке второго.

— Кевин!

Тот, кто остался у двери, увидел топор и мгновенно втянул её обратно на крыльцо. Развернул перед собой, прижимая спиной к груди. Короткий меч вышел из ножен, поднялся к её лицу.

Кевин остановился.

До ступеней оставалось несколько шагов. Лезвие лежало у Розалии под подбородком; человек держал её так тесно, что она не могла развернуть плечи. Вода, поднятая Кевином из корыта для следующего удара, дрогнула и выплеснулась на землю.

— Бросай, — сказал мужчина. — На землю бросай!

Розалия не смотрела на меч. Она вцепилась в удерживавшее её предплечье, пытаясь оторвать от груди, и заскребла ногтями по коже. Из горла вырывались короткие сиплые звуки. Плечи судорожно поднимались; она всё ещё пыталась вырваться вперёд.

— Не двигайся, — выговорил Кевин. — Розалия, замри.

Она не услышала.

На миг перед ней снова оказался другой дверной проём, тесный и тёмный. Пальцы сжимали одежду сзади, отрывая от пола, и она не могла понять, почему нога не находит опоры. Нужно было держаться. За доску, за руку, за что угодно, только не дать унести себя дальше.

Мужчина дёрнул её, пытаясь унять.

— Тихо! Дура!

Розалия резко повернула голову и вцепилась зубами в предплечье, оказавшееся возле рта.

Он вскрикнул. Рука с мечом отдёрнулась, а другая ударила её в лицо, разжимая хватку.

Кевин уже двигался.

Он врезался в них плечом, оттолкнул Розалию к косяку. Лезвие прошло возле его рукава. Кевин поднял руку с топором, но в тесноте мужчина успел перехватить запястье; они ударились о стену, прижав друг друга возле двери.

Розалия сползла на крыльцо.

Мужчина снова двинул мечом, пытаясь подвести острие под рёбра. Кевин отвёл его руку предплечьем, почувствовал, как металл задел кожу, и ударил лбом в переносицу.

Хватка на запястье ослабла.

Кевин рванул руку вверх. На мгновение освободилось место для удара, и он опустил топор мужчине в шею, почти не замахиваясь.

Мужчина навалился на него всем телом. Кевин с трудом оттолкнул его от себя. Меч звякнул о ступеньку; человек упал следом, перекатившись на бок у ног Розалии.

Она закричала, пытаясь отползти.

Кевин выдернул топор, отбросил ногой меч и повернулся к лесу. Прислушался. Ветки после его пробежки ещё покачивались; за ними никого не было видно.

Двое. Он видел только двоих.

На крыльце Розалия скребла ладонями по доскам, не в силах подняться. Здоровая нога скользила; протез зацепился за тело. Кевин шагнул к ней, и она заслонила лицо обеими руками.

— Нет! Нет, не надо!

Он остановился, присев возле ступеньки.

— Это я. Розалия, посмотри.

Она трясла головой. Кевин положил топор рядом и поднял пустые ладони.

— Я вернулся. Слышишь? Кевин. Мы сейчас уйдём.

Девушка посмотрела между пальцами. Её взгляд задержался на его рубахе, скользнул вверх. Узнав лицо, она судорожно подалась вперёд, схватила его за ворот и потянула к себе.

— Я не открывала, — выговорила она. — Кевин, я не открывала им!

— Вижу. Знаю.

Он осторожно освободил протез. Розалия вцепилась крепче, не позволяя отодвинуться.

— Они дверь… Я держала. Я не пускала.

— Тебе не нужно было их удерживать.

— Я кричала. Тебя звала.

Кевин прижал её голову к своей груди. На скуле наливалась припухлость, у губы выступила кровь. Он видел край выломанного засова и понимал, как бесполезно было его последнее наставление перед уходом.

— Прости меня.

Она не ответила. Схватившись за его плечи, попыталась подняться.

— Уйдём. Сейчас. Пожалуйста.

Кевин помог ей встать. Ремень на протезе сполз, крепление повернулось; он быстро поправил его, стараясь не касаться распухшей кожи под коленом. Розалия дрожала, держась за его плечо. Когда он наклонился, она тоже согнулась вслед, не желая выпускать рубаху.

— Мне нужно внутрь. Мешки забрать.

Он провёл её через порог, заслоняя лежавшего возле ступеней человека.

Стол сдвинули к печи. На полу валялся стул, возле него рассыпались стрелы; лук Розалии лежал под кроватью, куда его отбросили во время борьбы. Одну створку ставни сорвали с крючка, и она покачивалась от сквозняка. Кевин увидел всё это сразу, но ни на чём не задержался.

Он поднял палку, вложил Розалии в ладонь. Подхватил мешок с едой, присоединил к нему её вещи, вытряхнув собственную запасную рубаху. Наполнил флягу из кувшина. Вода потекла мимо горлышка: ладонь была липкой, фляга выскальзывала из пальцев.

— У тебя кровь, — сказала Розалия.

Кевин посмотрел на предплечье. Разрез на рукаве промок, по кисти стекала тонкая струйка. Он оторвал полосу от оставленной рубахи, обмотал руку. Затянуть узел одной ладонью не получалось.

Розалия поймала свободный конец. Потянула, почти не глядя на повязку, и сразу обернулась к двери.

— Всё? Пойдём?

— Всё.

Кевин подхватил топор. Хотел сунуть за пояс, но, увидев лезвие, взял кусок полотна со стола и завернул его. Розалия уже двигалась к выходу. Протез стоял чуть неровно, однако времени разбирать крепления не было.

Они обошли дом, направившись к лесу с той стороны, где между деревьями начиналась северная тропа. Здесь редко ходили, и высокая трава сразу намочила Розалии юбку.

У первых стволов Кевин оглянулся.

Дверь оставалась открытой. На ступенях темнела неподвижная фигура, дальше, возле корыта, лежал второй человек. Кевин ждал какого-нибудь движения: что один из них приподнимет голову, схватится за рану. Ничего не произошло.

Он убил их. Оба так и останутся у его дома, пока сюда не придут другие.

Розалия потянула его за руку.

Кевин отвернулся и повёл её между деревьями.

Первое время она шла почти бегом. Торопилась настолько, что перестала выбирать место для палки; та проваливалась в траву, соскальзывала с корней. Кевин придерживал Розалию за пояс, принимая её вес каждый раз, когда протез цеплялся за землю.

— Помедленнее. Здесь можно ногу подвернуть.

— Они пойдут за нами.

— Знаю. Но если упадёшь, быстрее не будет.

Она кивнула, но затем снова прибавила шагу.

Вещи били Кевина по спине. Он подтянул лямку, стараясь освободить плечо, к которому прижималась Розалия. Рана на предплечье начала болеть. Теперь он чувствовал и ссадину над глазом, оставленную веткой, и боль во лбу после удара.

Позади не было слышно голосов.

Пока не было.

Тропа поднималась на сухой гребень, проходивший между низкими заболоченными участками. Кевин рассчитывал по нему добраться до старой лесной дороги. Уйти дальше в чащу, срезав напрямую, он мог бы один. С Розалией пришлось бы перебираться через поваленные стволы и вязнуть в сырой земле, где она не сумела бы даже поставить палку.

Он выбрал тропу и каждый раз, оглядываясь на примятую траву, видел, насколько легко их будет найти.

Розалия вдруг остановилась.

— Что?

Она поднесла руку ко рту, не отвечая. Тёрла губы, потом язык, пытаясь что-то стереть. На пальцах осталась кровь.

— Я его укусила.

Кевин снял флягу.

— Прополощи.

Розалия взяла воду в рот, выплюнула, наклонилась, упираясь ладонью в ствол. Её несколько раз дёрнуло. Кевин поддерживал её, слушая лес и стараясь не торопить.

— Я не могла… Он всё держал. Я тянула, а он…

Она резко повернулась.

— Они опять могут.

Кевин не сказал, что не могут. Подал ей флягу ещё раз, затем закрыл и убрал на ремень.

— Идём. До дороги уже ближе.

Розалия попыталась шагнуть, но поморщилась и повисла у него на руке.

Он присел перед ней спиной.

— Держись за меня.

Она обхватила его шею. Кевин подхватил её под бёдра и поднялся. Мешок пришлось передвинуть на грудь; палку Розалия держала поперёк, то и дело цепляя ею ветки.

Розалия прижалась щекой к его затылку. Кевин чувствовал горячее дыхание возле уха и то, как мелко дрожат её колени, зажатые у него под руками.

— Они знали, — сказала она.

— Что?

— Моё имя. Не Роза. Они Розалией меня назвали.

Кевин чуть замедлил шаг.

Он вспомнил пятно на листе. Как человек вытер его пальцем, прежде чем задать следующий вопрос.

— Говорили, господин велел привести. Что он ждёт.

Её руки сжались у него на груди.

— Кевин, он уже знает.

— Держись крепче. Здесь вниз.

На склоне он едва не поскользнулся, успев подставить ногу между корней. Розалия вскрикнула. Пришлось остановиться, переступить осторожнее и лишь потом спускаться дальше.

Впереди было ещё достаточно света, чтобы различать тропинку. Кевин смотрел на землю, выбирая каждый шаг, и старался не вспоминать, сколько раз за сегодняшний день сам решил подождать.

Теперь приходилось останавливаться через каждые несколько десятков шагов: подламывались колени, начинала болеть спина. Всякий раз Кевин считал вдохи, заставляя себя отдохнуть ровно столько, сколько нужно, чтобы идти дальше.

Он задержался у сосны, прижавшись плечом к стволу.

— Опусти, — попросила Розалия. — Я немного сама.

— Сейчас отдышусь.

— Ты уже не можешь. Я чувствую.

Кевин поставил её на землю. Она вцепилась в палку, постояла, пережидая боль, затем сама потянула его вперёд.

Сначала они услышали лошадь.

Звук донёсся справа, с дороги, до которой оставалось совсем немного. Кевин остановил Розалию, обняв поперёк груди, и отвёл за ствол. Над травой на мгновение показалась голова всадника. Затем ещё одна.

Оба двигались в ту сторону, куда собирались выйти они.

Розалия втянула воздух. Кевин приложил палец к губам.

Он подождал, пока всадники скроются за деревьями. Можно было повернуть. Углубиться в лес, спуститься к низине и попытаться пройти вдоль воды. Он уже смотрел назад, прикидывая, где свернуть, когда со стороны тропы раздался голос:

— Здесь прошли. Свежий след.

Розалия судорожно схватила его руку.

Кевин потянул её вниз по склону. Если успеть к ручью, пройти по мелководью за изгиб, между берегами их хотя бы перестанет быть видно. Потом можно будет искать место, где выбраться на другую сторону.

Они не успели.

— Стоять!

Мужчина появился между деревьями выше по склону. За ним показался второй. Кевин отпустил Розалию, толкнув её за толстую ольху, и развернулся, выдёргивая флягу.

Пробка упала в траву. Вода выплеснулась ему на ладонь, вытянулась вперёд узким ледяным шипом.

Первый преследователь успел закрыться рукой. Удар отбросил его к стволу; мужчина вскрикнул, схватившись за плечо. Второй сразу ушёл в сторону, скрывшись за деревом.

— Маг! Осторожно!

Кевин подхватил Розалию под локоть.

— К воде. Быстрее!

Они сбежали последние несколько шагов. Берег оказался круче, чем он помнил; пришлось спрыгнуть, удерживая девушку обеими руками. Холодная вода ударила по голеням. Розалия потеряла палку, но Кевин успел прижать её ногой ко дну и поднять.

У изгиба, куда он хотел уйти, стояла лошадь.

Всадник натягивал поводья, заставляя её спуститься с дороги. Второй уже объезжал его по мелководью. За спиной треснули ветки.

Кевин вывел Розалию на низкий песчаный выступ у противоположного берега и обернулся.

Теперь их было видно почти всех. Двое с конями, трое среди деревьев, ещё двое спускались к дороге с посохами. Один из тех, что шёл пешком, придерживал плоскую кожаную сумку.

Человек, приходивший для переписи.

Он больше не притворялся, что спешит по хозяйственным делам. Смотрел прямо на Розалию, осторожно выбирая место, куда поставить ногу.

Кевин отступил к ней. Выдернул топор из-за пояса, сбросив намокшее полотно с лезвия.

— Если сможешь подняться по берегу, иди в лес, — сказал он вполголоса. — Не жди меня.

Она стиснула его рукав.

— Я не пойду с ними.

— Знаю. Попробуй найти, где можно вылезти.

Розалия посмотрела на высокий берег. Ухватилась за корень, но мокрый протез соскользнул с песка. Она опустилась обратно, едва не выронив палку.

С дороги крикнули:

— Живыми брать! Обоих!

Один из всадников спешился. Второй остался наверху, перекрывая выход из ручья. Кевин смотрел на них и ждал, пока человек с посохом появится между двумя стволами.

Вода поднялась у его ног, стянулась в тяжёлый узкий поток. Он ударил прежде, чем маг успел поставить посох перед собой.

Тот отшатнулся, ударившись спиной о дерево. Посох выпал, но человек удержался на ногах и нырнул за ствол, пригнув голову. Кевин уже поворачивался к мечнику, ступившему в ручей слева.

Ледяное острие ударило в выставленный клинок, расколовшись. Мужчина прикрыл лицо от осколков и отступил. Следующий шип попал ему в бедро. Мечник упал на колено; вода вокруг сапога потемнела.

Справа зашуршал песок.

Кевин развернулся. Человек, только что спешившийся, уже поднимался на выступ к Розалии. Она отпрянула, ударила палкой по протянутой руке и закричала. Кевин направил струю ему в грудь, сбив обратно в ручей.

В тот же миг над плечом прошёл жар.

Он пригнулся, накрывая Розалию собой. Пламя ударило в берег, обожгло выступавшие корни. На рубахе у плеча затлела ткань. Кевин плеснул на неё водой, сорвал прилипший к коже край и снова обернулся к дороге.

Маг, стоявший между деревьями, уже поднимал посох для следующего удара.

Кевин послал в него ледяную иглу. Она вонзилась в дерево возле лица; человек спрятался. Другой мечник тем временем обошёл раненого, стараясь зайти с противоположной стороны.

Кевин отступил ещё на шаг. Пятка упёрлась в песчаный склон.

Их не удавалось удерживать на одном месте. Стоило повернуться к одному, как другой приближался к Розалии. После каждого удачного удара приходилось сразу прикрываться, тратить ещё, не успевая даже понять, выведен ли противник из боя.

Он снова поднял воду. Лёд ударил в посох, который высунулся из-за дерева, обломал навершие. Маг выронил его, схватился за кисть. Кевин увидел открывшийся проход и на мгновение решил, что теперь они смогут уйти вверх по ручью.

— Розалия, за мной!

Она шагнула, цепляясь за его пояс.

Воздух ударил сбоку. Кевин пошатнулся, едва удержавшись на скользких камнях, и плечом врезался в берег. Девушка упала на колени. Второй маг опустил посох и отступил за спину мечника.

Кевин попробовал попасть в него, но между ними оказался человек с поднятым клинком. Пришлось направить ледяной шип ниже. Мужчина отскочил, закрывая колено, а маг уже сменил место.

Розалия цеплялась за корни, пытаясь встать. Кевин помог ей подняться и оттеснил за спину. Мечник шагнул следом; пришлось вскинуть свободную руку, поднимая воду ему навстречу. Клинок вошёл в плотный поток, на мгновение замедлился. Этого хватило, чтобы оттолкнуть его топорищем, но вода сразу распалась, обдав их обоих.

Кевин тяжело вдохнул.

Внутри уже появилась знакомая пустота.

Сейчас мечник снова подбирался слева.

Кевин ударил в него. Потом в человека, обходившего выступ. Ещё раз повернулся к магу, успевшему подобрать сломанный посох, но струя потеряла силу раньше, чем достигла дерева.

Он стиснул зубы и заставил воду подняться снова.

Воду становилось всё труднее удерживать. То, что обычно получалось одним усилием, теперь приходилось делать по частям: собрать поток, сжать, придать направление. Пока он справлялся с одним, противник успевал заметить движение и отойти.

Розалия кричала ему что-то. Кевин различил только своё имя.

Он повернул голову и увидел, что человек с кожаной сумкой перебрался через ручей ниже по течению. Теперь стоял у Розалии за спиной, схватив её за пучок волос. Она обеими руками вцепилась ему в кисть, пытаясь разжать пальцы.

Кевин вскинул руку.

Вода ударила мужчину в лицо, заставив выпустить волосы. Тот отшатнулся, закашлялся. Розалия сползла по откосу, прикрыв голову локтями.

Кевин попробовал ударить ещё раз.

Над ручьём поднялись несколько капель и упали обратно.

Он повторил движение. Знал, что делает правильно, видел воду совсем рядом, чувствовал её холод через сапоги. Поток не подчинялся.

Маны больше не было.

Человек с сумкой вытер лицо, заметил опустившуюся ладонь и крикнул:

— Всё, выдохся! Заходи!

Кевин перехватил топор.

Первого встретил ударом по руке, заставив отдёрнуть меч. Шагнул следом, ударил плечом, стараясь протиснуться к Розалии. За спиной плеснула вода. Кевин резко обернулся и принял следующий удар на топорище.

Древесина треснула возле ладони.

Он толкнул клинок вверх, локтем ударил противника в рот. Тот отступил, поскользнувшись. Кевин успел сделать ещё шаг, прежде чем что-то тяжёлое ударило под колено.

Нога подогнулась.

Он упал, опираясь свободной рукой о камни. Кто-то схватил запястье с топором, повис на нём, выкручивая наружу. Кевин дёрнулся всем телом. Руку удалось немного освободить, но по пальцам ударили, и топор выпал в воду.

Розалия вскрикнула.

Кевин увидел, как двое подняли её с песка. Она извивалась, пытаясь укусить державшего справа; тот отворачивался, зажимая ей плечо под мышкой. Другому она попала ногтями по щеке. Мужчина выругался и потащил.

— Кевин! Не надо! Кевин!

Он вырвался из хватки, ободрав ладонь о камни, и бросился к ней.

Мечник оказался на пути. Кевин ударил его кулаком в скулу, промахнулся вторым ударом, налетел грудью. Вместе они повалились в ручей. Мужчина вцепился ему в повязку, рванув раненую руку.

Кевин почти не почувствовал боли. Он видел только Розалию над чужими плечами. Её несли к дороге, протез бил по сапогу одного из стражников. Она всё ещё пыталась упереться палкой, пока её не вырвали и не бросили на берег.

Нужно было встать.

Он поднялся на локте. Чужая рука схватила волосы, дёрнула голову назад. Кевин ударил вслепую, попал по челюсти; хватка ослабла. Он подтянул колено, успел выпрямиться наполовину.

Удар в живот согнул его снова.

Воздух вышел из груди. Кевин раскрыл рот, пытаясь вдохнуть, и получил ещё один удар — сбоку, под рёбра. Его развернуло. Щека ударилась о мокрый песок.

— Держи руку! Да эту, левую!

Кто-то навалился на спину. Кевин дёрнулся, попытался сбросить тяжесть. Руку заломили выше, до резкой боли в плече. Он всё равно подтянул ноги, пытаясь подняться вместе с сидевшим на нём человеком.

— Лежи!

Удар пришёлся по затылку.

На несколько мгновений Кевин перестал понимать, где находится. Перед глазами была вода, очень близко. По ней расходились круги; он следил за ними, пока снова не услышал Розалию.

— Не бейте его! Пожалуйста, перестаньте!

Он попытался повернуть голову.

Её уже держали возле лошади. Один из мужчин стягивал руки за спиной, другой придерживал за волосы, не позволяя наклониться. Розалия смотрела вниз, туда, где лежал Кевин. Даже отсюда было видно, как она дрожит.

Он должен был ответить. Хотя бы сказать, что слышит.

Кевин приподнял голову и почувствовал, как запястья стянула верёвка. Ноги перестали удерживаться под ним. Он ещё попытался упереться локтем, но рука не послушалась, и лицо снова опустилось на песок.

Последним он услышал её голос, сорвавшийся на его имени.

Потом Кевин потерял сознание.

Глава 10

Глава 10

Кевин открыл глаза и некоторое время смотрел в темноту, не понимая, почему не видит потолка.

Под щекой было холодно. Что-то кололо шею, застряв между кожей и воротом рубахи. Он попробовал убрать это рукой, но рука не поднялась. Тогда повернул голову, и боль в затылке заставила его замереть.

Во рту стоял неприятный привкус. Кевин провёл языком по губам, почувствовал трещину и только после этого заметил свет.

Слабый, желтоватый, он падал сбоку, оставляя на полу полосы от решётки. За ней виднелась ещё одна каменная стена. Выше, у самого свода, висела масляная лампа с почерневшим стеклом.

Окон не было.

Кевин попытался сесть. Верёвка впилась в грудь, удерживая руки вдоль туловища. Локти были прижаты к бокам, запястья закреплены отдельными витками. Пальцы шевелились, однако повернуть кисть и раскрыть ладонь он не мог. На раненом предплечье натянулась засохшая повязка.

Он резко вдохнул и согнулся: под рёбрами отозвалась боль.

Ручей. Люди на берегу. Розалия, которую тащат к лошади.

Кевин перекатился на бок, подтянул колени и, упираясь плечом в камень, всё-таки сел. Перед глазами поплыли полосы света. Пришлось переждать, прижав затылок к стене.

— Очнулся?

Голос прозвучал слева.

За боковой решёткой сидела девушка: тёмное платье сливалось с полом, а лицо было отвернуто от лампы. Потом она подвинулась, и на плечо упали красные волосы, спутанные, длиной примерно до груди.

— Тебя за что сюда?

Кевин подался к прутьям.

— Со мной была женщина. Зелёные волосы. Ты её видела?

Девушка посмотрела на дверь в конце коридора.

— Тише говори.

— Где она?

— Здесь её нет.

Он начал подниматься. Ноги ещё плохо слушались; без рук пришлось дважды упереться плечом в стену, прежде чем удалось встать. Кевин дошёл до передней решётки и заглянул вдоль коридора.

Напротив кто-то лежал, подложив под голову свёрнутую одежду. Дальше на полу сидел мужчина, обхватив колени. За следующим простенком не было видно ничего, кроме ноги, выступавшей из темноты.

— Розалия!

Соседка резко выдохнула.

— Не зови. Услышит смотритель — спустится.

— Пусть спускается.

— Он тебе ничего не скажет.

Кевин приложил лоб к холодному пруту. Пытался расслышать хоть какое-нибудь движение за дальними решётками. В ответ донёсся только кашель, долгий, заставлявший человека останавливаться между вдохами.

— Когда тебя принесли, наверху кричала девушка, — сказала соседка. — Я волос не видела. До лестницы отсюда не видно. Она всё повторяла одно имя. Твоё, наверное.

— Кевин.

— Да. Это.

Он повернулся к ней.

— Что потом?

— Потом её увели. Дверь закрыли.

— Куда?

— Не знаю.

Кевин постоял ещё немного, затем опустился возле боковой решётки. В тусклом свете её глаза выглядели тёмно-красными; под одним залегла глубокая тень. Она была моложе Розалии, но истощённое лицо мешало угадать, насколько.

Её тоже связали. Верёвка проходила поверх платья, перехватывая грудь и руки. На левом рукаве темнело пятно.

— Это поместье Вальдена? — спросил Кевин.

Она кивнула.

— Ты его знаешь?

— Вчера узнал.

— Значит, недавно приехал в ваши места.

Девушка ненадолго опустила глаза.

— У нас он давно хозяин.

Кевин дёрнул плечами, пытаясь ослабить верёвку. Узел сзади упёрся в позвоночник. Соседка проследила за движением.

— Ты что-нибудь умеешь?

Он посмотрел на неё, не поняв.

— Магия у тебя есть? Не просто же так замотали.

— Есть.

— Какая?

Кевин снова взглянул в коридор. Никто не поднимался, никто не пытался прислушаться к ним открыто. Мужчина напротив лежал всё в той же позе, отвернувшись к стене.

— Я Огонь, — сказала девушка. — Третий ранг.

Она произнесла это тихо, наклонившись к прутьям.

— Здесь всё равно знают. А ты?

— Вода. Четвёртый.

Соседка выпрямилась. Впервые за всё время на её лице появилось что-то, кроме насторожённой усталости.

— Мана осталась?

Кевин закрыл глаза. Он уже чувствовал, что после последней схватки что-то успело восстановиться, но запас был слишком мал. Тело сильно болело, что сосредоточиться удавалось лишь ненадолго.

— Немного.

— К следующему кормлению станет больше?

— Может быть. Сколько прошло?

— Тебя принесли после последней еды. Потом был обход. Скоро опять принесут.

— Утро сейчас?

Она посмотрела на лампу.

— Наверное.

Кевин провёл большим пальцем по верёвке, ощущая жёсткие волокна. Без свободной кисти воспользоваться вернувшейся маной он не мог. Здесь даже палочка или посох ничем бы не помогли: они усиливали заклинание, но нужного движения не заменяли.

— Нужно выбираться, — сказал он.

— Я поэтому и спрашиваю.

— Давно ты здесь?

— Почти три недели. Если ничего не перепутала.

— И ни разу…

— Не выбралась? Как видишь.

Она ответила сухо, но сразу отвела взгляд, словно сама была недовольна тоном.

— Прости. Я Эрика.

— Кевин.

— Это я уже поняла.

Девушка чуть пошевелила правым плечом. Верёвка над локтем сместилась, однако кисть осталась прижатой к боку.

— У меня здесь кое-что получается. Только одной этого мало.

Кевин хотел спросить подробнее, но она качнула головой, глядя в коридор. С той стороны прошуршала солома. Мужчина напротив сел, несколько раз потёр лицо и снова улёгся.

— За что тебя держат? — спросил Кевин тише.

Эрика некоторое время молчала.

— Семья не заплатила подать. Всю сразу не смогли. Отец просил подождать, ему сначала разрешили. Потом приехали другие люди и сказали, что разрешения нет.

— Совсем ничего не отдали?

— Отдали. Всё, что было. Только когда начали считать недоимки, оказалось, мы ещё должны. За просрочку, за то, что сборщиков пришлось присылать повторно. Я уже не помню, что они называли.

Она говорила, глядя на каменный пол между своими ногами.

— Соседи стали собирать. Кто зерно принёс, кто деньги. Один дед даже сапоги вынес, новые, ни разу не надевал. Ему велели забрать обратно. Сказали, время вышло.

Кевин вспомнил Трофима, стоявшего на коленях перед крыльцом.

— И что сделали?

— Нас вывели на площадь. Меня, отца, мать и брата. Объявили, что имущество забирают за долги, а нас продадут. Чтобы остальным было понятно, чем кончается неповиновение.

Эрика замолчала, прикусив губу. Кевин подождал.

— Я раньше видела, как скот выбирают, — продолжила она. — За зубы смотрят, ноги трогают. В тот день отец стоял и показывал покупателю руки. Тот хотел знать, сможет ли он ещё работать. У отца пальцы плохо разгибаются после зимы. Он старался выпрямить. Всё повторял, что может.

Она повернулась к стене и несколько мгновений смотрела в пустое место возле плеча.

— Ты пыталась сопротивляться?

— Пыталась. Мать схватили раньше, чем я успела закончить заклинание. Подвели нож к горлу. Ещё брат рядом стоял. Они ему руку так вывернули, что он на носки поднялся. Что я должна была делать?

— Я не упрекаю.

Эрика кивнула, но не сразу сумела продолжить.

— Простили бы мне всё, что угодно, только чтобы я замолчала тогда. Мать сама просила. Я и замолчала.

Кевин опустил голову.

В коридоре капала вода. Он раньше не замечал этого звука; теперь каждая упавшая капля отчётливо слышалась в паузах.

— Их продали вместе?

— Отца отдельно. Мать с братом увёл другой человек. Я не знаю куда. Покупателей к нам не подпускали разговаривать. А меня оставили.

— Из-за магии.

— Управляющий ещё до этого знал, что я умею. Позвали служить господину. Сказали, нечего такой способности пропадать.

В голосе впервые прозвучала злость, заставившая Кевина поднять глаза.

— Как будто мне подарок сделали. Родных увезли у меня на глазах, а потом объясняют, как повезло.

— Ты отказалась?

— Сначала потребовала вернуть семью. Мне сказали: принесёшь клятву — выкупят их для поместья. Они будут здесь работать, я смогу приходить. Если заслужу.

Эрика подалась к нему, почти коснувшись решётки лбом.

— Мне даже не сказали, у кого они теперь. Прошу назвать — отвечают, что ещё не заслужила. Спрашиваю, живы ли, — велят быть сговорчивее. Они видят, что я каждый раз слушаю, когда открывают дверь. Думаю, может, сегодня хоть что-нибудь скажут.

Она судорожно выдохнула.

— И я всё равно слушаю.

Кевин посмотрел на её верёвки. На правой стороне один виток выглядел заметно свободнее других.

— Если согласишься, окажешься наверху. Может, там будет проще узнать.

— Я думала.

— Тогда…

— Думала, Кевин. И про то, что можно притвориться, тоже. А если первым делом пошлют с такими же сборщиками? Мне уже говорили, Огонь очень хорошо помогает вразумлять упрямых.

Она прикрыла глаза.

— Представляю, как мать спросит, чем я здесь занимаюсь. А я должна буду сказать, что служу человеку, который её продал. Как животное, понимаешь? Стоял рядом, пока на неё торговались. И я ещё за него людей пугать буду.

— Ты сама здесь пленница.

— Знаю. Может, они сказали бы соглашаться, лишь бы выбраться. Я об этом тоже думаю. Но он не вернёт их. Найдёт ещё что-нибудь, что я должна заслужить. А потом я уже сама не смогу уйти, потому что станут грозить им.

Эрика подняла на него покрасневшие глаза.

— Мне нужно узнать, кто их купил. Выйти отсюда и искать. Я больше ничего не хочу.

Он кивнул.

— Мне нужно найти Розалию.

— Ту девушку.

— Да.

— Она тебе жена?

Кевин покачал головой.

— Любимая.

Эрика посмотрела на его лицо, затем на повязку, выступавшую из-под верёвки.

— Из-за неё попал?

— Её пытались забрать из моего дома. Я убил двоих. Мы ушли, но нас догнали.

Соседка долго ничего не говорила.

— Тогда за тобой ещё придут, — сказала она наконец.

Кевин сжал пальцы.

— Пусть приходят.

— Лучше, чтобы мы успели раньше.

Она повернула правую кисть. Совсем немного, но на этот раз Кевин ясно увидел движение.

— Смотри сюда. Только голову сильно не наклоняй.

Он придвинулся к решётке.

Розалия узнавала шаги Вальдена раньше, чем он оказывался перед ней.

Он обходил её медленно, иногда останавливался за спиной. Тогда она переставала следить за дверью и пыталась услышать, что он делает. Шелест рукава, прикосновение подошвы к камню, короткий выдох — всё заставляло напрягаться.

Руки были вытянуты вверх. Верёвку, охватившую запястья, закрепили под потолком. Розалия ещё могла опираться на ноги, но, стоило чуть согнуть колени, плечи сразу тянуло болью. Она то выпрямлялась, то переносила вес на правую ногу, пытаясь найти положение, в котором могла бы простоять подольше.

Дверь закрыли. Возле неё остался стражник.

В стене напротив горел небольшой очаг. Розалия смотрела на выступавший из углей конец полена и старалась думать только о нём. Дерево чернело постепенно, по краю тянулась узкая светлая трещина.

— Ты меня очень удивила, — сказал Вальден.

Он снова оказался перед ней. Свет лампы, стоявшей на столе, попал на широкий перстень.

Розалия перевела взгляд выше, к вороту камзола.

— Когда мне доложили, я сначала решил, что человек ошибся. Мало ли по дорогам калек ходит. А потом он рассказал про волосы. Про уши.

Барон остановился совсем близко.

— Про охотника, который так старательно уверял, что живёт один.

Розалия прижала язык к нёбу. Очень хотелось спросить о Кевине. Она уже спрашивала, пока её вели сюда, и получала только толчки в спину. Теперь боялась произнести его имя перед этим человеком.

— Я ведь велел вывезти тебя зимой, — продолжил Вальден. — Там был хороший мороз. Мне сказали, всё сделали как положено.

Она почувствовала, что начинает дрожать, и попыталась прижать локти к голове. Верёвка не позволила.

— Сколько тебя не было? Несколько месяцев? Я уже и думать забыл.

Он говорил почти дружелюбно. Так иногда расспрашивают человека, вернувшегося из дальней дороги, прежде чем предложить ему сесть.

Розалия перестала смотреть на ворот. Подняла глаза к лицу.

Он забыл.

Она помнила, как лежала в снегу, не в силах пошевелить губами. Как пыталась понять, почему больше не чувствует пальцев. Даже у Кевина первое время боялась проснуться одна, потому что одиночество сразу означало: он тоже ушёл, оставил, больше не придёт.

А Вальден забыл.

— Кто тебя подобрал?

Она не ответила.

— Охотник? Этот Кевин?

Розалия дёрнулась раньше, чем сумела остановить себя.

Барон заметил.

— Значит, он. Ну конечно. Самоотверженный человек. Несколько месяцев кормить чужую обузу — это надо уметь.

Она сглотнула. Горло пересохло настолько, что пришлось повторить движение.

— Где он?

Вальден чуть наклонил голову.

— Вот и голос появился.

— Где Кевин?

— Здесь. Никуда не делся. Ты за него беспокоишься?

Она открыла глаза.

— Он жив?

Вальден не ответил сразу. Оглядел её лицо, словно выбирал, насколько долгой сделать паузу.

— Пока да.

Розалия потянулась к нему, забыв о верёвке. Руки резко дёрнуло вверх; пришлось выпрямиться, часто дыша.

— Пожалуйста. Он ничего вам…

— Двух людей убил.

Она замолчала.

Барон выдержал паузу и продолжил уже спокойнее:

— Смотри, как просто. Ты оказалась у него в доме. Он решил, что может оставить тебя себе. Потом взялся за оружие. И теперь лежит внизу, а я должен решать, сколько ещё ему жить.

Розалия мотнула головой.

— Он мне помог.

— Да. Именно это его сюда и привело.

Он снова зашёл ей за спину. Она повернула голову, насколько позволяли поднятые руки, но увидела лишь часть его рукава.

Вальден коснулся выбившейся пряди.

Розалия вздрогнула всем телом.

— Даже волосы тебе привёл в порядок. Или сама постаралась?

Она вцепилась пальцами в верёвку над запястьями.

— Посмотри на меня, — сказал Вальден.

Он уже стоял спереди.

Розалия подняла лицо.

Страх никуда не исчез. Она видела его руки, знала, что не сможет уклониться, и всё равно больше не могла опустить глаза. Он произносил имя Кевина, трогал её волосы, говорил о доме так, будто имел право войти туда и распорядиться всем, что нашёл.

Ей хотелось, чтобы он умер.

Вальден перестал улыбаться.

— Что это?

Она молчала.

— Ты как на меня смотришь?

Розалия чувствовала, как дрожит нижняя губа. Её трясло, она едва держалась на ногах, но отвести взгляд по-прежнему не получалось.

Барон ударил её в живот.

Она согнулась, насколько позволила верёвка. Воздух вышел коротким звуком; вдохнуть сразу не удалось. Розалия попыталась подтянуть ногу, закрыться, но следующий удар заставил её потерять опору.

Боль в плечах вернула её вверх. Она судорожно переставила здоровую ногу, пытаясь встать, и получила ещё один удар.

После него её затошнило.

Розалия отвернула голову. Из горла вырвался спазм, и её вырвало на камни перед собой. Она кашляла, хватая воздух, не в силах ни наклониться ниже, ни убрать с лица прилипшие волосы.

Вальден отступил, посмотрев на носок сапога.

Несколько мгновений в комнате было слышно только её дыхание.

Потом он засмеялся.

— Вот до чего дошло.

Он поправил манжету. Дыхание уже стало ровным.

— Ну ничего. Мы это исправим.

Розалия пыталась отдышаться. Она больше не могла стоять прямо: живот сводило, колено дрожало при каждой попытке выпрямить ногу. Приходилось опускаться, терпеть боль в плечах и снова приподниматься, когда руки начинало тянуть слишком сильно.

Вальден посмотрел на стражника.

— Воды.

Тот взял кружку со стола. Поднёс к её лицу, но не дал сразу пить: барон удержал его за запястье.

— Теперь будешь слушать?

Розалия закивала. Ей хотелось смыть с языка неприятный вкус, проглотить хоть немного, перестать кашлять.

Стражник наклонил кружку. Вода попала на губы, потекла по подбородку. Девушка сделала один глоток, второй, слишком поспешно, и снова закашлялась. Кружку убрали.

— Довольно, — сказал Вальден. — А то опять испачкаешь мне пол.

Он подождал, пока Розалия перестанет вздрагивать от кашля.

— Твой охотник, говорят, крепкий. Даже когда магия кончилась, никак не успокаивался. Моим людям пришлось его держать вчетвером.

Розалия подняла глаза.

— Значит, сразу не умрёт, — продолжил он.

Она медленно покачала головой, ещё не решаясь перебить.

— Я мог бы велеть повесить его за убийство. Вывести утром во двор, собрать прислугу. Всё закончилось бы очень быстро. Только ты тогда ничего не успеешь понять.

— Я понимаю. Пожалуйста…

— Нет. Ты ещё надеешься, что он за тобой придёт.

Розалия замерла.

Вальден заметил это и придвинул к себе стул. Сел перед ней, расправив полы камзола. Теперь ей приходилось опускать голову, чтобы смотреть ему в лицо, и напряжение в шее стало ещё сильнее.

— Ты всё на дверь поглядываешь. Когда он тебя нашёл, наверное, показалось, что наконец повезло? Хороший человек, собственный дом. Кормит, лечит. Даже не брезгует.

— Он меня любит.

Вальден усмехнулся.

— Тем лучше.

— Не надо, — произнесла она. — Я прошу вас. Он не знал, кто вы.

— Узнает.

Барон положил руки на колени. Перстень блеснул в свете лампы.

— Я не стану торопиться. Ты увидишь его ещё много раз. Сначала он будет пытаться подняться, когда тебя приведут. Будет что-нибудь обещать. Такие люди очень любят обещать.

Розалия смотрела на его рот, стараясь не понимать слова.

— Потом перестанет вставать. Станет лежать и слушать, как ты его зовёшь. Ты ведь будешь звать?

— Перестаньте.

Он продолжил, будто не услышал:

— Успеешь привыкнуть к тому, что он рядом, а помочь уже ничем не может. Живой ещё, но смотреть не на что.

Розалия рванулась к нему. Верёвка натянулась, заставив её вскрикнуть. Барон даже не отодвинул стул.

— Нет. Нет, вы не… Не надо его. Я буду слушать. Слышите? Буду.

Голос сорвался на последнем слове. Ей казалось, если произнести достаточно отчётливо, он обязан будет услышать разницу: теперь она просит всерьёз, теперь понимает, теперь можно остановиться.

Вальден поднял голову.

— Поздно. Ты уже научила его лезть не в своё дело.

— Я не просила с вами драться. Я хотела уехать.

Она выкрикнула это и сразу сжалась, ожидая нового удара.

Барон некоторое время смотрел на неё. Затем встал и подошёл ближе.

— Тише.

Розалия зажмурилась. Его голос опять стал почти мягким, и от этого ей хотелось отступить ещё сильнее.

— Он умрёт здесь. Медленно. Ты увидишь, как твой спаситель превращается в живой труп, и всё время будешь знать, из-за кого это с ним случилось.

Она открыла глаза. Слёзы мешали различать его лицо.

— Ублюдок… я обещаю тебе, что убью собственными руками, — прошептала она.

— Что?

Розалия сглотнула. Всё внутри требовало замолчать, исправиться, сказать то, что он хочет услышать. Она уже знала, что за следующими словами может последовать удар.

Вальден смотрел на неё, не шевелясь. Потом коротко кивнул, словно убедился в чём-то для себя.

— Значит, пока ещё споришь.

Он отступил и посмотрел вниз.

Розалия пыталась переменить положение. Деревянная стопа протеза скользнула по камню, негромко стукнув о неровность. Она сразу застыла, однако Вальден уже заметил.

— Покажи.

Девушка покачала головой.

Он указал стражнику на её левую ногу.

Тот подошёл, поднял край юбки ровно настолько, чтобы добраться до креплений. Розалия отдёрнулась, едва не потеряв равновесие.

— Не трогайте.

— Стой спокойно, — сказал стражник.

— Не надо снимать. Пожалуйста, не снимайте.

Вальден присел, рассматривая деревянную часть.

— Сам сделал?

Она не ответила.

— Кевин твой. Это его работа?

Розалия прикусила губу. Барон дотронулся до края кожи, отогнул его, посмотрел на аккуратно пробитые отверстия.

— Под тебя подгонял. Видно, что возился.

Вальден постучал ногтем по древесине.

— Хорошая вещь. Без неё далеко не уйдёшь.

Розалия сразу посмотрела на очаг.

Он проследил за её взглядом.

— Снимай.

— Нет.

Стражник взялся за застёжку. Розалия попыталась ударить его здоровой ногой, но, потеряв опору, повисла на руках и вскрикнула. Протез выскользнул из креплений. Мужчина отступил, держа его за верхний край.

Девушка торопливо искала правой ступнёй пол. Когда наконец удалось встать, колено задрожало. Она выпрямилась, стараясь ослабить натяжение верёвки.

— Отдайте. Я не буду уходить. Просто отдайте его.

Барон взял протез у стражника. Повернул, осматривая снизу, словно хотел решить, годится ли вещь для дальнейшего употребления.

— Зачем? Здесь тебе ходить некуда.

Он направился к очагу.

Розалия потянулась вслед. Верёвка впилась в запястья, но она не замечала, как пытается снова и снова сделать невозможный шаг.

— Пожалуйста! Не надо. Он мне нужен. Это моё!

Вальден остановился возле огня.

— Твоё?

Вальден положил протез на угли.

Сначала ничего не случилось. Дерево лежало между поленьями, и Розалии показалось, что ещё можно успеть. Вытащить, стряхнуть золу. Кевин починит ремни. Он ведь умеет.

— Заберите, — попросила она. — Сейчас ещё можно. Ну пожалуйста, сейчас…

Барон подвинул протез дальше в очаг.

Один из ремней свесился между углями. От кожи пошёл дым, затем показалось пламя. Розалия смотрела, как оно подбирается к месту, которое каждое утро держала пальцами, затягивая застёжку.

— Я могу сама снять ремни, — сказала она вдруг. — Только достаньте. Дерево останется, без ремней можно будет…

Она остановилась, услышав собственный голос.

Вальден стоял рядом и наблюдал за ней. Он никуда не спешил, ничего не решал. Уже сделал именно то, что хотел.

Розалия перестала уговаривать.

Ей пришлось опуститься, когда здоровая нога больше не выдержала. Боль в руках заставила тут же подняться снова. Она стояла, дрожа, и старалась смотреть мимо огня, но всякий раз возвращалась к нему глазами.

— Вот так, — произнёс барон.

Он подошёл к столу, налил себе воды. Выпил медленно, не поворачиваясь к ней.

Розалия смотрела на его спину.

Вальден поставил кружку.

— Я ещё вернусь. Подумай пока, с каким лицом меня встречать.

У двери он остановился, обернувшись к стражнику.

— Пусть досмотрит. Потом снимешь.

Дверь закрылась.

Розалия некоторое время продолжала слушать шаги за ней. Только когда они стихли, позволила себе опустить голову. Слёзы падали на рубаху; вытереть лицо было нечем.

Под потолком тихо скрипела верёвка, а в очаге треснуло дерево.

Эрика перестала двигать кистью, когда из коридора донёсся шорох.

Кевин замер вместе с ней. Некоторое время оба слушали, но это оказался мужчина из дальней камеры: он переворачивался на соломе, тихо ругаясь от боли.

— Получается? — спросил Кевин.

— Уже больше, чем вчера.

Девушка чуть отвела правое запястье от бока. Между кожей и верёвкой появился небольшой промежуток.

— После последнего допроса связали хуже. Я сначала не поняла. Потом почувствовала, что рука ходит. С тех пор понемногу расшатываю.

— Почему не освободилась совсем?

— А дальше? Решётку огнём не разнесёшь. Пока буду греть замок, сюда все сбегутся. Заберут, свяжут заново. Больше так не оставят.

Она снова прижала руку к туловищу. В прежней позе ослабленный виток почти не отличался от остальных.

— Я ждала, когда появится хоть какая-то возможность.

Кевин посмотрел на свои путы. Его вязали старательнее.

— До моего узла не достанешь?

Эрика придвинулась к боковой решётке, прикидывая расстояние.

— Тут ещё плечо держит. Кисть освобожу, но далеко руку не высуну. И у тебя всё сзади.

Он попробовал развернуться спиной к прутьям. Верёвка натянулась, давя на ушибленные рёбра; перед глазами снова поплыл свет лампы. Эрика подождала, пока Кевин остановится, затем медленно покачала головой.

— Так не получится.

— Если подпалить верёвку?

— На тебе? Вместе с рубахой? Ты даже убрать её не сможешь.

— Нужен нож, — сказал он.

— У смотрителя есть.

Эрика посмотрела на переднюю решётку, за которой проходил коридор.

— Он им хлеб режет. Иногда себе еду приносит, сидит возле лампы, пока мы едим. Нож в открытых ножнах на поясе, без застёжки.

— А ключи?

— Наверху.

— Он не носит?

— Нет. Перед лестницей пост у них. Когда меня выводили, один брал связку там, потом возвращал. Этому для кормления ключи не нужны.

Она кивнула на нижнюю часть двери. Между вертикальными прутьями находилась широкая откидная створка, за которой помещалась миска. Засов открывался снаружи.

— Несвязанным просто проталкивает еду. Нас кормит. Ему нравится.

Кевин посмотрел на створку, затем на высоту, где должен был оказаться пояс присевшего человека.

— Близко подходит?

— Очень. Особенно если хочет поговорить.

— Тогда надо заставить его задержаться здесь.

Эрика внимательно посмотрела на него.

— Думаешь, получится выхватить?

Кевин потянул подбородок вниз, прикидывая, насколько может повернуть голову при стянутых плечах. Рана на затылке отозвалась болью.

— Руками не получится.

— Зубами?

— Если окажется достаточно близко.

— Он тебе лицо разобьёт раньше, чем ты его к ножу поднесёшь.

— Поэтому ты должна его отвлечь.

Эрика перевела взгляд с него на коридор. Некоторое время сидела неподвижно, затем снова пошевелила кистью.

— Я могу ударить пламенем.

— Достанешь из своей камеры?

— Если он будет у самого края твоей двери. Потоком. На третьем ранге я его освоила.

Она подняла глаза.

— Только это будет не искра, Кевин.

— Мне нужно, чтобы он хотя бы на мгновение перестал следить за мной.

— Он закричит.

— Сюда часто спускаются, если кто-то кричит?

— Если мы — нет. Если он, могут прийти сразу.

Кевин кивнул. Лёгкого способа не было. Любое действие требовало, чтобы стражник подошёл близко.

Эрика опустила голос ещё сильнее:

— Даже если схватишь нож, что будешь делать? Так и резать зубами?

— Сначала освобожу кисть. Остальное потом рукой.

— А если выронишь?

Кевин посмотрел на пол.

— Придётся поднимать.

Она поджала губы, но спорить не стала. Оба видели, насколько мало места оставалось для ошибки.

— Лучше передать мне, — сказала Эрика после паузы. — Если смогу просунуть руку, хотя бы у тебя под грудью перережу. Сможешь наклониться ко мне?

Он попробовал, придвинувшись к боковым прутьям. Эрика посмотрела, куда приходится верёвка, и чуть отодвинулась, чтобы самой не мешал узел.

— Может получиться. Только руку сначала надо освободить полностью.

— Сколько тебе нужно?

— Не знаю. Я не могу дёргать сильно. Сдеру кожу, всё распухнет, и тогда уже точно не вытащу.

— Мы должны успеть сегодня.

Эрика посмотрела на него.

— Я тоже не хочу здесь оставаться.

— Знаю. Прости.

Он прислонился виском к решётке. Камень под ним был холодным, рубаха давно потеряла оставшееся после сна тепло.

— Ты понимаешь, что с ней могут делать, пока мы сидим?

— Понимаю.

— Я вчера оставил её одну. Она просила не уходить. Я всё равно ушёл.

Эрика посмотрела на его связанные руки, потом снова в лицо.

— Поэтому сейчас давай продумаем всё до конца. Ты не поможешь ей, если нас просто обездвижат.

Кевин несколько раз медленно вдохнул. Дождался, пока перестанет так сильно стучать в висках.

— Хорошо. Нож будет. Руки освободим. Теперь двери.

Они оба посмотрели на запор. Тяжёлая железная накладка закрывала часть механизма; замочная скважина темнела между следами старой ржавчины.

— Сможешь достать ключи водой? — спросила Эрика.

— С этажа выше? Я даже не знаю, где они лежат.

— Тогда что?

Кевин некоторое время рассматривал дверь.

— Попробую открыть сам замок. Загнать внутрь воду и заморозить.

Эрика повернулась к нему.

— Он от этого откроется?

— Может разойтись крепление. Или сломается внутри. Нужно удержать воду, чтобы её не вытолкнуло наружу, когда начну замораживать. Попробую распереть запор изнутри.

— Ты уже так делал?

— С тюремным замком — нет.

Она посмотрела на железную накладку ещё раз.

— А если просто заклинит?

— Придётся смотреть, что поддастся. Я не обещаю, что дверь сама распахнётся. Может, останется выбить ослабленное крепление.

Эрика помолчала.

— Без палочки много потратишь.

— Да.

— На два замка хватит?

Кевин встретился с ней взглядом.

— Твою дверь я тоже открою.

— Я не об этом. Ты сможешь после этого идти за своей Розалией? Там ведь не один человек наверху.

Он снова посмотрел в коридор. После вчерашней схватки слишком хорошо помнил движение ладони, на которое вода уже не ответила.

— Сейчас не хватит, — признал он. — Нужно ещё время.

Эрика кивнула.

— Значит, к следующему разу. Нам ещё есть над чем поработать.

Кевин закрыл глаза. Соглашаться на ожидание было невыносимо.

— Воду откуда возьмёшь? — спросила Эрика.

Он открыл глаза и посмотрел туда, где из шва между камнями медленно собиралась капля.

— Здесь сыро. И пить принесут. Немного я могу создать, только на это тоже уйдёт мана. Лучше сохранить всё, что дадут.

— Он может не дать.

— Тогда соберём, сколько сможем.

Эрика проследила за упавшей каплей.

— Что наверху? — спросил он.

— Небольшая комната перед лестницей. Дальше коридор. Меня уводили направо, через хозяйственную часть. Один раз видела двор, когда открывали дверь.

— Сколько охраны?

— На посту чаще двое. Только когда меня ведут, людей больше. Не знаю, сколько остаётся в другое время.

— Значит, сначала найдём ключи. И чем колдовать, если наши вещи держат там же.

— А потом?

— Потом я пойду искать её.

— А я — наружу, — сказала Эрика.

Она произнесла это твёрдо и, увидев его лицо, добавила:

— Я помогу тебе подняться. Но по всему поместью искать не буду. Мне нужно своих спасать.

— Я не прошу тебя оставаться здесь за меня.

— Я должна была сказать заранее.

Кевин кивнул.

В соседней камере опять закашляли. Они оба обернулись на звук.

— Остальных ключами откроем, — сказал он. — Если доберёмся до связки, на них ману тратить не придётся.

Эрика посмотрела на лежавшего напротив мужчину.

— Некоторые сами не дойдут даже до лестницы.

— Будем помогать друг другу.

Она опустила глаза. Кевин видел, что у неё есть ещё возражения, и почти ждал их. Она ничего не сказала, только снова осторожно повела плечом, ослабляя верёвку.

— Когда он будет возле твоей двери, я должна видеть…

Наверху стукнуло.

Эрика замолчала. Мгновенно прижала кисть к боку, приняв прежнюю позу. Кевин тоже отодвинулся от решётки.

За дверью послышались шаги, затем скрежет засова. Мужчина напротив поднялся раньше, чем в проёме появился смотритель.

Тот принёс ведро и небольшой мешок, перекинутый через плечо. Поставил всё под лампой, неторопливо вытер ладонь о штаны.

— Сидим? — спросил он.

Никто не ответил.

Смотритель оглядел камеры, задержался взглядом на Кевине и усмехнулся. Это был плотный мужчина с тяжёлым подбородком и маленькими глазами. Короткий нож действительно висел у него на поясе. Ключей не было.

Он достал из мешка деревянные миски. Налил в первую из ведра, зачерпнув большой ложкой что-то густое, и протолкнул через нижнюю створку в дальнюю камеру.

Мужчина, сидевший там, подхватил миску обеими руками. Ещё прежде, чем смотритель отошёл, поднёс к губам.

Запах добрался до Кевина через несколько мгновений.

Он сначала подумал о мокром зерне, забытом в тепле. Потом различил кислый запах и ещё что-то затхлое. Живот, почти пустой после вчерашнего дня, неприятно свело.

Смотритель остановился возле Эрики.

— Ну что, рыжая? Есть будем?

Она кивнула.

Он открыл створку, поставил миску на выступ и присел, поднося ложку к её рту. Эрика наклонилась, не шевеля руками. Проглотила. Смотритель подождал, глядя на неё, и только потом зачерпнул снова.

Кевин отвёл глаза. Не хотел, чтобы тот заметил, как пристально он следит за ножом.

— Так-то лучше, — сказал смотритель. — А первое время нос воротила. Теперь ничего, привыкла.

Эрика молчала. Он дал ей ещё немного, затем оставил миску у створки и перешёл к Кевину.

Внутри плавали картофельные очистки. К одной прилип ком земли; другая свернулась длинной серой полосой. Между ними лежало разбухшее, скисшее пшено, слипшееся в плотные комки. Смотритель размешал всё ложкой и поднял со дна ещё немного мутной жидкости.

Потом сунул в миску кусок хлеба. С одного края корка была покрыта зеленоватой плесенью.

Кевин отвернулся.

— Не буду.

Смотритель задержал ложку возле его лица.

— Не будешь?

— Убери.

Тот посмотрел на него с любопытством, затем спокойно вернул ложку в миску.

— Как хочешь.

Он поднялся, забрал еду и направился к следующей камере.

Мужчина напротив уже сидел возле решётки. Сухое лицо, седоватые волосы, рубаха, висевшая на плечах. Он следил за миской так внимательно, что Кевин сначала не понял, смотрит ли тот вообще на самого охранника.

— Тебе добавки? — спросил смотритель.

Человек быстро кивнул.

Миска прошла через створку. Мужчина не взял ложку. Пил через край, придерживая большим пальцем хлеб, чтобы тот не упал. По подбородку потекла мутная капля; он поймал её губами, не опуская посуду.

Кевин почувствовал, как снова подступает тошнота. Хотел отвернуться, но заметил выражение его лица.

Мужчина прикрыл глаза. На несколько мгновений перестал торопиться, пережёвывая размокший хлеб. Плечи чуть опустились, рот дрогнул. Ему было хорошо оттого, что он наконец ел.

— Спасибо, — сказал он хрипло. — Спасибо вам.

Из дальней камеры тоже поблагодарили. Кто-то протянул миску, показывая, что уже пусто. Смотритель качнул ведро, прислушиваясь к оставшемуся на дне, и усмехнулся.

Кевин посмотрел на собственные колени.

Вчера утром у него на столе лежали хлеб и рыба. Он съел мало, потому что не лезло в горло. Потом выложил из мешка часть вещей, выбирая, что важнее нести. Эти люди давно ничего не выбирали. Мужчина напротив даже пальцем провёл по стенке миски, собирая то, что Кевин не захотел поднести ко рту.

Смотритель достал из-за пазухи завёрнутый в тряпку свёрток. Развернул, выбрал небольшую кость. На ней ещё держался кусочек мяса.

Он некоторое время вертел её перед решёткой.

Мужчина с пустой миской поднял голову. Попытался улыбнуться.

— Хороший, — сказал смотритель. — Вежливый.

Кость полетела между прутьями и упала на камень. Мужчина сразу наклонился, подобрал её обеими руками. Провёл большим пальцем по мясу, убирая прилипшую грязь, и поднёс ко рту.

— Спасибо, — повторил он.

Кевин увидел, как тот старается откусить маленький кусок, как не сразу справляется и бережно поворачивает кость. Смотритель ещё постоял рядом, довольный тем, что на него поглядывают после каждого движения.

Потом повернулся к Кевину.

— А ты пока гордый.

Кевин молчал.

— Ничего. Здесь это проходит.

Он подошёл к двери, опёрся ладонью о прутья. Нож на поясе оказался совсем близко. Кевин заставил себя смотреть выше, в лицо.

Эрика сидела неподвижно. Он заметил её краем глаза, но поворачиваться не стал.

— Будешь себя хорошо вести, — продолжил смотритель, — тоже станешь моей собачкой. И тебе косточку дам.

Кевин сжал челюсти.

Охранник присел, заглядывая ему в глаза. На щеке у него темнело пятно копоти, возле губ застряла крошка.

— Понял? Научим просить.

Кевин подался вперёд и плюнул ему в лицо.

Смотритель не отшатнулся. Только моргнул, затем медленно провёл ладонью по щеке. Посмотрел на мокрые пальцы.

В камерах перестали двигаться. Мужчина напротив замер, держа кость возле рта.

Смотритель снова поднял глаза на Кевина и улыбнулся.

— Что ж. Будем воспитывать.

Глава 11

Глава 11

Наверху открыли дверь, и вместе со сквозняком в подвал проник тёплый запах. Настоящий хлеб, недавний, с поджаренной коркой. Кто-то задержался у лестницы, разговаривая с набитым ртом. Потом дверь закрылась, и снова осталось только сырое дыхание камня.

Кевин сидел у стены. За время ожидания он несколько раз проваливался в короткий сон. От жажды болела голова, язык цеплялся за нёбо.

Однако мана вернулась.

Он ощущал её так же отчётливо, как затёкшие плечи. Прежний запас, с которым можно было работать. Ни слабость в ногах, ни ноющая рана на предплечье от этого не исчезли.

— Эрика.

Девушка открыла глаза. Должно быть, тоже не спала.

Он кивнул.

Она осторожно повернула правую ладонь. Кисть вышла из ослабленного витка; кожа на запястье покраснела и припухла. Эрика поморщилась, подвигала пальцами, затем спрятала руку обратно.

— Сегодня, — сказал Кевин.

Что-то тихо щёлкнуло. Мужчина вынул кость изо рта, внимательно осмотрел, повернул другим концом. Кевин встретился с ним взглядом. Тот сразу посмотрел вниз.

Потом долго ничего не происходило.

Ожидание было хуже усталости. Кевин прислушивался к каждому движению наверху, чувствуя, как слабеет решимость сидеть неподвижно.

Наконец скрипнули петли.

Смотритель спускался неторопливо, задевая ведром ступени. На поясе висел нож.

— Не сдохли ещё?

Он поставил ведро возле двери Кевина и присел на корточки. Засов кормовой створки скользнул в сторону.

— Ну?

Кевин смотрел на его руки.

— Воды дай.

— Не расслышал.

— Дай воды.

Смотритель усмехнулся и поднял кружку.

— А попросить?

— Господин.

Голос раздался из камеры напротив. Тихий, торопливый.

Кевин поднял глаза.

Мужчина вцепился в прутья. Кость была зажата у него в кулаке, а язык обводил уголки губ при каждом слове.

— Господин, они бежать удумали.

Кружка остановилась.

— Чего?

— У рыжей рука свободная. А этот замки водой хочет. Я слышал. Они сегодня, сейчас хотят. Я вам…

Смотритель резко повернулся к Эрике.

Она уже вытянула ладонь.

Пламя ударило сбоку, осветив свод, решётки, лица прижавшихся к ним людей. Кевин отшатнулся от жара. Смотритель вскрикнул, выронил кружку и ударился плечом о его дверь. Вода разлилась по полу. Мужчина пытался закрыть лицо, но руки запаздывали; крик оборвался, перешёл в хрип.

Нож оказался возле самых прутьев.

Кевин подался вперёд, схватил рукоять зубами и дёрнул. Затылок отозвался такой болью, что на мгновение потемнело в глазах. Он едва удержал нож. Смотритель осел, зацепив плечом открытую створку.

— Сюда, — прошептала Эрика. — Ко мне.

Кевин повернулся. Лезвие задело железо; звук показался оглушительным. Девушка протянула свободную кисть между прутьями и приняла нож из его рта.

— Не двигайся.

Сначала ослабла верёвка на её груди. Затем Эрика смогла высунуть руку дальше и перерезать виток, стягивавший его локоть.

Кевин высвободил ладонь. Пальцы дрожали и плохо сгибались.

В коридоре смотритель лежал на боку. Обгоревшее лицо он закрывал руками. Кевин слышал его дыхание и всё ждал, что наверху откроют дверь.

— Держи.

Нож лёг ему в пальцы.

Остальные путы он разрезал сам. Когда руки наконец освободились, плечи пронзило болью, и Кевин едва не выругался вслух. Нож он вернул Эрике.

— Давай, — сказала Эрика. — Кевин, давай.

Он повернулся к двери.

На полу ещё блестела вода из кружки.

Кевин поднял ладонь. Лужа потянулась за движением, собралась в неровный прозрачный комок и скользнула к замку.

Без палочки заклинание приходилось контролировать на пределе внимания. Вода просачивалась обратно, текла по железной накладке. Он подвёл её снова, нащупывая внутри тесные промежутки, и только потом дал холоду схватить запор.

Ничего не произошло.

Кевин нажал на дверь плечом. Железо даже не скрипнуло.

— Ну? — спросила Эрика.

— Подожди.

Он не мог заморозить всё одним движением и надеяться, что дверь откроется. Вода искала выход; лёд выпирал наружу, туда, где ему ничто не мешало. Кевин удержал его внутри, направляя усилие к краю старого крепления. По металлу пополз иней.

Смотритель застонал. Кевин вздрогнул, едва не потеряв заклинание.

Из замка донёсся короткий сухой треск.

Он ударил плечом. Под рёбрами вспыхнула боль, зато дверь сдвинулась. Ещё один толчок — и накладка отошла от рамы.

Кевин шагнул в коридор.

Ноги подломились. Он успел ухватиться за решётку и несколько мгновений стоял, тяжело дыша. До свободы было ещё всё поместье, а сил уже приходилось добиваться у собственного тела.

— Теперь моя, — сказала Эрика.

Когда дверь открылась, девушка протиснулась мимо него, придерживая разрезанную верёвку на плече.

— Я не хотел, — торопливо произнесли напротив.

Мужчина с костью отступил от прутьев. Смотрел уже не на смотрителя, а на поднятую руку Эрики.

— Я только сказал. Он спросил бы, я бы всё равно…

Огонь лизнул его рукав и край ворота.

Человек вскрикнул, ударился спиной о стену. Кость выпала. Эрика шагнула ближе, но Кевин перехватил её за запястье.

— Хватит.

Она попробовала вырваться.

— Он нас сейчас бы…

— Я слышал.

Кевин погасил тлеющую ткань водой. Мужчина прижал руку к груди, стоял, зажмурившись, и часто втягивал воздух через зубы.

— Он давно не в себе, — сказал Кевин. — Оставь его. И ману побереги.

Эрика повернулась к нему.

— Очень даже в себе. За добавку нас сдал.

— Ещё.

Они оба посмотрели в камеру.

Мужчина открыл глаза. По лицу текли слёзы, но рот уже растягивался в улыбку.

— Ещё надо, — повторил он. — Здесь. Чтобы видно было.

Он тронул ворот, попытался оттянуть его от шеи и болезненно дёрнулся.

Эрика опустила руку.

— Ты что несёшь?

— Увидят, что мешал. Что не пускал вас. Скажу: господина защищал. Они же не знают. А так увидят.

Мужчина закивал, обрадованный собственными словами. Посмотрел на смотрителя, на мокрые пятна под ногами, снова на Эрику.

— Хорошо кормить будут. Мяса дадут. Не это, — он ткнул босой ногой в упавшую кость, — нормального. С зубами у меня плохо, можно мягкое попросить.

Кевин всё ещё держал девушку за запястье. Она больше не пыталась вырваться.

— Ещё немного, — попросил мужчина. — Я потерплю.

Он засмеялся. Смех вышел тонким, задыхающимся; сам он, кажется, не мог остановиться. Прижался лбом к решётке, затем ударился о неё. Раз. Другой.

— Перестань, — сказал Кевин.

Мужчина замер с открытым ртом.

— Это я сам. Это можно. Я же сам.

— Мы уходим, — сказал Кевин.

Мужчина перестал улыбаться.

— Куда?

— Наружу.

Он посмотрел на лежавшего смотрителя.

— Нет. Нет, я не с вами. Я им скажу, что не с вами.

Присел, торопливо подобрал кость и отступил в угол. Спрятал её за пазуху, хотя никто не собирался отнимать.

— Я хороший, — добавил он сердито. — Я вам ничего не сделал.

Кевин отпустил Эрику.

Она молча отдёрнула руку.

Во сне Розалия никак не могла поставить чашу на стол.

— Допивай, — говорил Вальден.

Она пыталась объяснить, что больше не может. Язык не слушался. Комната медленно наклонялась, и Розалия держалась за край стула, потому что иначе бы упала.

Барон отнял чашу и сам поднёс к её губам.

Дальше сон распался на короткие, не связанные друг с другом мгновения. Чужой рукав возле лица. Свет над столом. Вальден стоял рядом и говорил, но слов она уже не разбирала.

В тот раз он напоил её до беспамятства, а затем отрубил левую ногу ниже колена. Позже она пыталась вспомнить, предупреждал ли он, объяснял ли зачем. Ничего, за что можно было бы удержаться, в памяти не осталось.

Во сне он снова потянулся к ней.

Розалия проснулась, отталкивая его обеими руками.

Запястья дёрнулись вместе. Верёвка натянулась, и боль окончательно вырвала её из сна.

Над ней был потолок.

Потолок, потемневшая балка, свисающий конец верёвки. Той самой, на которой её держали вчера.

Розалия несколько мгновений смотрела на него, не двигаясь. Затем повернула голову.

Она лежала возле стены. Под боком был скомкан старый тюфяк; на него её опустил стражник, когда приказали снять. Руки связали перед собой, запястье к запястью.

Под дверью светлела узкая полоска. В коридоре прошли, разговаривая, два человека.

Утро.

Розалия приподнялась на локте и сразу опустилась обратно. Живот болел. Она переждала, потом попробовала ещё раз, медленнее.

В очаге остыла зола.

Среди неё торчала тёмная металлическая пряжка.

Розалия долго смотрела на неё, потом невольно потянула левую ногу под себя, как делала каждое утро, собираясь встать.

Остановилась.

Она закрыла лицо связанными руками.

Он отнял у неё ногу, снова…

В её жизни были недели, когда переход от кровати к столу означал целый день усилий. Для него всё это уместилось в движении руки.

Она поймала себя на том, что снова прислушивается к коридору. Не идёт ли. Не пора ли заранее опустить глаза.

Розалия отняла ладони от лица.

Ей было противно от собственного послушания, которое появлялось раньше мысли. Она ненавидела его и всё равно тело торопилось сделать удобнее тому, кто причинял боль. Тише дышать. Не мешать. Не сердить.

Она с силой потёрла щёку о плечо, вытирая слёзы.

— Нет.

Слово ничего не изменило. Сердце продолжало колотиться. Она всё ещё боялась услышать шаги, и при одном воспоминании о вчерашних ударах подступала тошнота.

Розалия подвинулась к стене и села.

На полу стояла оловянная кружка. Ночью ей дали немного воды; почти всю она расплескала, потому что руки дрожали. На дне оставался глоток. Она выпила его, затем обхватила кружку обеими ладонями.

Достаточно тяжёлая.

Если подойдёт близко, можно ударить. Если отнимет — укусить. Не думать о том, что будет потом, иначе снова не сделает ничего.

Розалия попробовала поднять руки. Плечи не позволили занести кружку над головой, и она опустила её, зажмурившись от боли.

Значит, ниже. В лицо, когда наклонится.

Умереть она боялась. От мысли, что больше не увидит озера, что Кевин останется где-то один и не узнает, что с ней случилось, холодело под рёбрами. Но ещё раз прожить всё с самого начала, день за днём ожидая, что он отнимет следующим, она не могла.

Пусть убьёт, если не удастся вырваться.

Эта мысль не принесла храбрости. Розалия прижала кружку к груди и тихо заплакала.

За стеной засмеялись.

Люди разговаривали, не понижая голоса. Кто-то просил передать ему полотенце. Начинался обычный день в доме, где Кевина собирались медленно убивать.

Розалия попыталась представить, где он сейчас. Не позволила себе увидеть то, что описывал барон. Вспомнила его склонённую голову над рыболовной снастью, большие руки.

Только живи.

Она не произнесла это вслух. Боялась, что, если начнёт звать, уже не остановится.

Смотритель ещё дышал.

Кевин переступил через его ногу, собираясь идти к лестнице, но Эрика остановилась. Подняла с пола остатки верёвок.

— Что ты делаешь?

— Что требуется.

Она опустилась рядом с мужчиной и стянула ему руки. Тот попытался повернуться на голос. Кевин не понял, узнал ли он её.

— Руки, ноги свяжи и пойдём, — сказал он.

— Ага именно этим я и занимаюсь.

Оставшаяся верёвка легла смотрителю на шею.

Кевин шагнул ближе.

— Эрика.

Она даже не взглянула.

— Не мешай.

Мужчина дёрнулся. Эрика побледнела, крепче стиснула зубы, но рук не отвела. Кевин стоял так близко, что мог схватить её за плечо. Он уже поднял ладонь и остановился.

Когда всё закончилось, Эрика отпустила верёвку. Потом выпрямилась, опираясь рукой о стену. Смотрела в сторону, часто сглатывая.

— Пойдём.

Кевин подумал о том, что своим бездействием согласился на убийство уже беззащитно, но решил, что лучше так, чем он будет издеваться над другими до конца своей жизни.

В камере он видел девушку, которой хотелось найти мать, отца и брата. Теперь перед ним стояла та же девушка. Ему было трудно удержать в голове и её рассказ о матери и то, что она сейчас сделала.

— Ты могла остановиться, — сказал он негромко.

Эрика подняла глаза.

— А ты мог меня остановить.

Он не ответил.

Она вытерла ладони о платье, хотя на них ничего не было, и пошла к лестнице.

У верхней двери они остановились.

Кевин слушал, прижавшись ухом к дереву. Ни шагов, ни разговора. Только снаружи, далеко, скрипело колесо.

Он потянул дверь на себя.

В комнате никого не было.

Свет из узкого окна оказался таким ярким, что пришлось прищуриться. Под ним стоял стол с двумя кружками. На скамье лежали свёрнутые вещи; над столом, на крюке, висела связка ключей.

Эрика заглянула за дверь, потом к окну.

— Во дворе, — прошептала она. — Двое.

Кевин увидел их между оконными переплётами. Стражники шли вдоль здания, разговаривая. Один держал в руке недоеденную лепёшку.

Он снял ключи.

— Ты куда?

— Обратно.

Эрика поняла и зажмурилась на мгновение.

— Быстро, Кевин.

На лестнице он едва не оступился. Хотелось перескакивать через ступени, но ноги пока не позволяли.

В подвале все смотрели на дверь.

Кевин открыл ближайшую камеру, вложил связку в руку седого мужчины, который всё утро кашлял.

— Откроешь остальных. Наверху сейчас пусто. За дверью коридор, налево хозяйственный двор. Не выходите все сразу.

Тот держал ключи на раскрытой ладони, словно не понимал, зачем ему дали.

— А нас там…

— Не знаю. Я пойду дальше. Кого можно поднять — помогайте. Здесь уже оставаться нельзя.

Мужчина посмотрел на смотрителя. Затем обернулся к лежавшему в глубине камеры товарищу.

— Я один его не…

Из соседней камеры протянули руку.

— Мне открой. Вдвоём понесём.

Кевин дождался, пока ключ войдёт в следующую скважину, и повернул к лестнице.

— Мне не надо! — выкрикнул человек с костью. — Слышите? Мою не трогайте!

Кевин не обернулся.

Наверху Эрика уже перебирала вещи на скамье. Раскрыла один свёрток, второй. Увидев его, покачала головой.

— Моего нет.

Кевин узнал собственную одежду. Палочка была завёрнута в неё вместе с мелочами, которые вытряхнули из его карманов. Он сжал знакомое дерево и вдруг почувствовал, насколько устали пальцы.

Остальное оставил.

На столе стояла пустая кружка. Кевин собрал в ней немного воды из воздуха и выпил, едва не захлебнувшись от поспешности. Горло заболело, но язык наконец перестал прилипать к нёбу.

Он наполнил кружку ещё раз и протянул Эрике.

Она посмотрела на него, потом взяла. Пила обеими руками; край негромко стучал о зубы. Несколько капель осталось на подбородке. Эрика вытерла их рукавом и поставила кружку.

Эрика ещё раз посмотрела на скамью.

— Идём.

Он взял её за локоть, прежде чем она вышла.

— Там люди. За нами пойдут.

— Я слышала.

— Не жги, если кто-то…

Она резко повернулась.

— Я поняла, Кевин. Пусти.

Он разжал руку.

Коридор тянулся вдоль двора. Редкие окна пропускали полосы света; между ними стояли закрытые двери.

Они двигались у стены, останавливаясь возле каждого проёма.

У первого окна Кевин увидел палисад.

Высокие заострённые брёвна окружали поместье; между ними не было просветов, через которые мог бы пройти человек. За стеной поднимались лесные вершины. До них, казалось, можно было добежать за несколько минут.

Внутри лежала широкая мощёная площадь.

Каменная мозаика расходилась от центра узором, который Кевин не мог охватить взглядом. Между дорожками росли кусты, подстриженные шарами и вытянутыми спиралями. Дальше, у плодовых деревьев, листва уже местами желтела по краям. На фоне густой зелени стояла беседка из красного дерева.

Рядом возвышалась мраморная статуя.

У её основания женщина на коленях выскребала грязь из швов между плитками.

Чуть дальше двое несли тяжёлую кадку. Ещё несколько людей собирали с мозаики листья. Одежда висела на них, как на тех, кто остался в подвале. За каждым перемещением следили вооружённые люди.

Один из работников поднялся с охапкой мокрых веток. Колено не разогнулось, он качнулся и упал на дорожку, прямо перед двумя стражниками.

Тот, что ел лепёшку, остановился.

— Под ноги-то зачем?

Человек попытался отползти, бормоча извинения. Стражник ударил его ногой под рёбра, в середину живота. Удар отбросил мужчину на бок; тот согнулся, открывая рот, и замер без звука.

— Ну, а он ей что? — спросил второй стражник.

Первый переступил через рассыпанные ветки.

— Говорит: «Я к твоей козе свататься пришёл. У неё приданое лучше».

Оба засмеялись и пошли дальше.

Женщина у статуи перестала скрести камень. Посмотрела им вслед, дождалась, пока отвернутся, и только тогда поднялась помочь упавшему.

Кевин почувствовал, как палочка поворачивается в ладони.

Эрика коснулась его руки.

— Пойдём.

У конца коридора находилась небольшая лестница. За ней начинался главный дом — длинное двухэтажное здание, занимавшее всю противоположную сторону двора. Слева коридор разветвлялся: один проход вёл к конюшне, другой заканчивался низкой дверью наружу.

Эрика остановилась у последнего окна.

— Мне туда.

Она показала на хозяйственный двор за конюшней. Там стояли бочки, были сложены жерди; вдоль каменного цоколя шёл широкий сток, уходивший под палисад.

— Когда меня привезли, с той стороны дороги проезжали. Видела отверстие. Вода наружу идёт, в овраг.

Кевин подошёл ближе.

У входа в сток лежала решётчатая крышка. Её откинули, видимо, чтобы вычистить набившиеся ветки, и подпёрли обрубком дерева. Под низким каменным сводом чернела вода.

— Думаешь, пролезешь?

— Думаю да, по моей памяти места там должно хватить.

— А снаружи?

— Там было открыто. Если ничего не поставили.

Кевин ещё раз оценил расстояние от двери до жердей. Через главный двор пришлось бы идти на виду у всех. Здесь между ними и стеной хотя бы стояла конюшня.

— Под забором долго ползти?

— Там насыпь и дорога вдоль стены. Шагов двадцать, может, больше. Я не мерила.

Кевин кивнул.

— Я тоже попробую там. Когда найду её.

Эрика отвернулась к окну.

— Я не могу ждать.

— Понимаю…

Она провела пальцем по краю подоконника, оставив дорожку в пыли.

— На второй этаж её могли увести. Там комнаты господина. Внизу кухня, прислуга, кладовые.

— Лестница где?

— Через дверь прямо, потом справа. Дальше не знаю.

Из конюшни донёсся мужской голос. Оба замолчали. Кто-то назвал лошадь ленивой скотиной; заскрипело колесо, послышался стук копыт.

Эрика отступила от окна.

— Найди её.

Кевин хотел пожелать ей найти родных, но слова показались слишком лёгкими для того, о чём она рассказывала в камере.

— Помнишь человека, который увёл мать?

Девушка кивнула.

— Лицо помню. И герб на повозке. Туда сначала.

— Пусть у тебя всё получится.

Она посмотрела на палочку в его руке.

— И у тебя, удачи.

Несколько мгновений они стояли, не зная, нужно ли сказать ещё что-нибудь. Потом Эрика коротко коснулась его плеча и направилась к низкой двери.

Кевин дождался, пока она скроется за стеной, и поднялся по ступеням.

Он миновал комнату с большим обеденным столом. Кевин машинально отметил воду в кувшине, двери, расстояние до окон.

Справа действительно оказалась лестница.

На площадке между этажами Кевин остановился. Внизу кто-то переставлял посуду; если прислушаться, можно было разобрать раздражённый женский голос, требовавший принести чистую тряпку.

Он поднялся выше.

Первую дверь открыл лишь на ширину ладони.

Пустая спальня. Широкая кровать, сундук, сложенное покрывало.

Следующая вела в небольшую комнату с письменным столом. Кевин заглянул за створку, проверил, нет ли другой двери, и закрыл.

В третьей лежали тюки ткани.

Он двигался быстро. За каждой дверью могла оказаться Розалия. За каждой пустой комнатой вставала мысль, что её уже увели, что Эрика ошиблась.

В конце коридора хлопнула дверь.

Кевин обернулся.

Двое стражников остановились. Один ещё держался за ручку, другой поправлял перевязь. Оба смотрели на него.

— Это ж…

Кевин поднял палочку.

«Утопление».

Влага из воздуха собралась перед лицами мужчин, сомкнувшись прозрачными, дрожащими оболочками. Тот, что начал говорить, открыл рот шире. Слово не прозвучало. Он закашлялся в воду, и по поверхности пробежали пузырьки.

Второй сразу потянул меч.

Кевин отступил, удерживая обе оболочки. Заклинание мешало кричать и вдохнуть, но не лишало способности двигаться. Стражник сделал шаг, ещё один; клинок вышел из ножен наполовину.

Палочка дрогнула в руке Кевина.

Из удерживаемой воды вытянулись два острых отростка, стремительно схватываясь льдом. Он направил их вниз, к груди каждого из мужчин.

Первый стражник ударился спиной о дверь. Второй сделал ещё полшага и опустился на колени, не выпустив меча. Кевин успел подхватить его за ворот, смягчая падение, но тише от этого не стало: ножны всё равно стукнули о пол.

Ледяные шипы пронзили обоих в сердце. Когда Кевин отпустил заклинание, по доскам потекла вода.

Он несколько мгновений стоял между телами.

Внизу продолжали разговаривать.

Он сглотнул, переступил через чужую руку и заставил себя оттащить сначала одного, потом второго в комнату с тюками.

Прежде чем закрыть дверь, Кевин снял с пояса одного из стражников нож в простых кожаных ножнах. Засунул за собственный пояс, проверил, не выпадет ли. Затем притянул створку до щелчка.

Он вытер мокрые пальцы о рубаху и пошёл дальше.

Ещё одна спальня. Комната с коврами, свёрнутыми у стены. Узкий проход к другой лестнице, откуда тянуло кухонным дымом.

Кевин вернулся в коридор.

Дальняя дверь отличалась от остальных. Поперёк неё снаружи проходил засов. Под ручкой дерево было потёрто, словно здесь часто останавливались с чем-то тяжёлым в руках.

Он отодвинул засов и толкнул створку.

Сначала увидел очаг.

Потом свисающую с потолка верёвку.

Розалия сидела у стены. Подняла связанные руки, обеими ладонями сжимая кружку, и подалась вперёд, готовясь ударить. Кевин успел заметить, как изменилось её лицо: страх никуда не исчез, но она уже двигалась ему навстречу.

— Розалия.

Она замерла.

Кружка осталась перед лицом, закрывая рот. Глаза смотрели на него так внимательно, что он остановился в дверях, испугавшись сделать ещё шаг.

— Это я.

Розалия медленно опустила руки.

— Кевин?

Он прикрыл за собой дверь.

Она попыталась встать.

Всё произошло слишком быстро: ладонь скользнула по стене, правая нога не удержала, и Розалия качнулась в сторону. Кевин оказался рядом прежде, чем успел подумать о собственной боли. Опустился на колени, подхватил её под спину.

Кружка покатилась по тюфяку.

— Тихо. Я держу.

Розалия коснулась его лица связанными руками. Пальцы прошли по щетине, остановились у рассечённой губы. Она смотрела то на глаза, то на рот, словно боялась, что одна из этих деталей окажется чужой.

— Ты живой.

— Живой.

— Он сказал…

Она не смогла продолжить. Обхватила его шею, насколько позволяли путы, и уткнулась лицом в плечо.

Кевин прижал её к себе.

Розалия тихо вскрикнула.

Он сразу ослабил руки.

— Где?

— Плечи. Не сжимай. Пожалуйста.

— Хорошо. Прости. Вот так?

Она кивнула, не отрывая лица от его рубахи.

Кевин держал её ладонью между лопаток, почти не надавливая. Другой рукой поддерживал под бок. Чувствовал, как она дрожит, как пытается вдохнуть и снова сбивается на плач.

— Я тебя искал, — сказал он наконец.

— Я думала, он тебя…

Она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть на него.

— Тебя били?

— Потом расскажу, надо идти.

Розалия снова провела пальцами по его щеке.

— Дай руки. Надо снять это.

Кевин заметил обожжённую пряжку в золе. Посмотрел на её левую ногу.

— Он…?

Розалия опустила глаза.

— Да…

Она сглотнула и покачала головой.

— Я не смогу идти.

Розалия попыталась ещё что-то сказать, но вместо слов вдруг вырвался короткий, неверящий смешок. Она сразу закрыла рот ладонью. По лицу продолжали течь слёзы.

Кевин прижался лбом к её лбу.

Он закрыл глаза на один вдох.

Нельзя было оставаться. Он знал это с той минуты, как открыл дверь, и всё равно никак не мог заставить себя первым отпустить её. Розалия нашла его ладонь, сжала. Слабо, обеими руками.

— Ты один выбрался?

— Девушка помогла. Маг Огня. Мы вместе были в подвале.

— Она здесь?

— Уже уходит. Сказала, где можно пройти под стеной.

Розалия посмотрела на дверь.

Он подхватил лежавшее на краю тюфяка грубое покрывало. Сложил, накинул ей на плечи; Розалия придержала его у груди.

Он убрал нож в ножны, а палочку сунул за пояс с другой стороны, чтобы оставить обе руки свободными.

Подняться с ней оказалось тяжело. Пришлось опереться коленом, переждать резкую боль под рёбрами и уже потом выпрямиться. Розалия заметила, хотела соскользнуть обратно, но Кевин удержал.

— Всё. Держу.

— Я могу помогать. Скажи как.

Он поправил покрывало, закрывая её обрубленные уши.

— Пока просто смотри назад. Если кто-то появится, скажи.

В коридоре никого не было.

Кевин вышел, повернулся боком, чтобы не задеть её ногу о косяк. Розалия придержала дверь, не давая захлопнуться.

Он пошёл к лестнице.

Возле комнаты, где остались стражники, на полу ещё темнела вода. Кевин перенёс Розалию через лужу. Она увидела след, посмотрела на его лицо, но ничего не спросила.

С каждым шагом раненая рука немела.

Он пробовал держать её иначе, переносил вес, прижимал к груди. Розалия сразу чувствовала перемену и старалась не шевелиться. От этого становилось только тяжелее: он понимал, как старательно она пытается ничего у него не отнять — ни сил, ни времени.

— Если больно, говори, — прошептал он.

У лестницы снизу донеслись шаги.

Кевин отступил в ближайший дверной проём. Повернулся, заслоняя Розалию плечом, и замер.

По нижнему коридору прошла женщина с охапкой белья. Видно было только часть её платка и локоть. Она остановилась, окликнула кого-то, дождалась ответа и пошла дальше.

Розалия не дышала.

Кевин посмотрел на неё, чуть качнул головой. Она осторожно выдохнула.

Он добрался до прохода, соединявшего дом с хозяйственной частью, и только там позволил себе перевести дыхание.

Во дворе, кажется, что-то изменилось.

— Всё нормально?

— Не знаю. — Ответил Кевин и пошёл быстрее.

Низкая дверь открылась с тихим скрипом. В отличие от парадного двора, здесь под ногами лежал неровный камень; вдоль стены тянулись ящики, сломанные оглобли и связки прутьев.

Кевин обогнул штабель жердей.

Вход в водосток оказался ниже, чем виделось из окна. Широкий, но низкий, с потемневшими камнями по краям. Решётчатая крышка лежала на боку. Подпиравший её обрубок откатился в грязь.

Здесь уже кто-то прошёл.

Кевин осторожно опустил Розалию на край каменного желоба.

Она сразу схватила его за рукав.

— Я рядом. Нужно посмотреть.

Он присел, заглянул под свод. Вода едва покрывала дно, а в глубине виднелось светлое пятно выхода. Между ними было несколько шагов тёмного прохода под насыпью.

Розалия посмотрела в темноту.

Он заметил, как сжались её пальцы.

— Там выход. Видишь свет?

Она кивнула.

— Я тебя держать буду. За шею цепляться не надо.

Кевин сел спиной к выходу и устроил Розалию перед собой, боком у себя на коленях. Одной рукой поддерживал её; другой опёрся о камень и осторожно подался назад.

Свод оказался возле самого затылка.

— Голову ниже, — прошептала она.

Он наклонился.

Они продвигались медленно. Кевин отталкивался пятками, помогал себе ладонью, всякий раз проверяя, не зацепилась ли она.

Снаружи раздался короткий свист.

Оба замерли.

Потом где-то над ними прошли. Камешек скатился в желоб, стукнул рядом с ногой Кевина.

Он ждал, стиснув зубы.

Шаги удалились.

— Давай, — едва слышно сказала Розалия.

Он снова подался назад.

Воздух стал холоднее. Кевин повернул голову и увидел траву за выходом — длинные мокрые стебли, клочок неба. Они уже миновали стену. Над ними оставался только край насыпи.

Розалия подняла голову.

— Вышли?

— Вышли.

Она закрыла глаза. Всего на мгновение, подставив лицо холодному воздуху.

До деревьев оставалось совсем немного. Там можно будет уйти с дороги, найти воду, остановиться хотя бы на несколько минут. Он уже выбирал место между кустами, где пройдёт, не зацепив её ветками.

Из-за поворота донёсся тихий звук.

Кевин остановился.

Сначала подумал, что кто-то кашляет. Потом звук повторился — короткий, сдавленный, совсем близко.

Он сделал ещё два шага и увидел красные волосы.

Эрика лежала на боку возле дорожки. Одна рука упиралась в землю; она пыталась отодвинуться, но ноги не помогали. Кевин опустил взгляд и понял почему.

Сухожилия над пятками были перерезаны.

Девушка подняла голову. Увидела его, открыла рот — и вместо предупреждения только покачала головой.

Чуть дальше стоял Вальден.

Барон держал небольшой нож, опустив руку вдоль бедра. Камзол на нём был чистым, светлым; на пальце блестел широкий перстень. Он смотрел на Кевина без удивления.

С обеих сторон дорожки стояли стражники.

Кевин почувствовал, как Розалия застыла у него на руках.

Вальден перевёл взгляд с него на неё и улыбнулся.

Глава 12

Глава 12

Кевин опустил Розалию возле дерева.

— Посиди здесь.

Он выпрямился и достал палочку.

Вальден перевёл взгляд на неё. Рядом с ним стоял худощавый мужчина в светлой накидке; над поднятой ладонью уже собиралось сияние защитных чар. Остальные держались по обе стороны дороги. У троих были луки, у других — мечи. Кевин видел ещё несколько лошадей за кустами.

До барона было недалеко. До леса — тоже. Он успел прикинуть, кого придётся остановить первым, и понял, что даже удачное начало ничего не решит. Сколько бы он ни успел сделать, мана закончится раньше, чем люди вокруг.

— Убери, — сказал Вальден.

Кевин не шевельнулся.

— Здесь? После всего, что вы устроили? — Барон покачал головой. — Нет. Просто связать вас и отнести обратно было бы слишком скучно.

Он передал нож ближайшему стражнику.

— Давайте сыграем.

Кевин смотрел на его руки.

— Чего ты хочешь?

— Посмотреть, как далеко вы уйдёте.

Вальден указал на лошадей. Один из людей вывел на дорогу невысокую широкую гнедую.

— Одна лошадь. Три минуты. Потом поедем следом.

Никто из стражников не удивился.

— Можете бежать, можете прятаться. — Барон посмотрел на Розалию. — Только советую поторопиться.

Эрика попыталась сесть. Связанные перед собой руки скользнули по земле.

— Её развяжи, — сказал Кевин.

Стражник оглянулся на Вальдена. Тот кивнул.

Кевин следил за ножом, пока мужчина перерезал верёвку. Хотелось ударить сейчас, пока барон улыбается, пока считает, что всё уже решено. Но перед ним, чуть сбоку, стоял маг Света, готовый прикрыть господина. Даже добравшись до Вальдена, Кевин оставил бы девушек среди вооружённых людей.

Он убрал палочку за пояс.

Эрика подняла голову, когда он подошёл к ней.

— Меня тоже?

— Держись за плечи. Как сможешь.

Её пришлось поднимать вдвоём с Розалией, которая, опираясь о ствол, помогла придержать спину. Эрика села впереди седла, сжав зубы. Кевин забрался следом и поднял Розалию за собой. Та устроилась на попоне, крепко обхватив его за пояс.

Гнедая переступила, тяжело принимая тройной вес.

Вальден улыбнулся шире.

— Всех? Ну что ж.

Он отвернулся к своим людям, будто разговор был окончен.

Кевин направил гнедую на дорогу.

Лошадь пошла, затем перешла на неровную рысь. За спиной кто-то засмеялся. Розалия сильнее прижалась к нему, и Кевин не стал оборачиваться.

— Он этого и ждёт, — сказала Эрика, когда деревья скрыли поместье.

Её подбрасывало на каждом шаге. Она держалась за переднюю луку, стараясь не смотреть на собственные ноги.

— Чего?

— Когда ты меня сбросишь. Решишь, что троих не унести. Сначала возьмёшь, а потом…

Она оборвала фразу, переведя дыхание.

Кевин выругался.

— Не сброшу.

— Я не говорю, что ты… Он на это смотрел. Когда ты меня поднимал.

Кевин придержал лошадь. Гнедая охотно пошла шагом.

— Тогда не будем делать, как ему хочется.

Розалия потянула край собственной юбки. Ткань не поддавалась, пришлось попросить нож.

— Зачем? — спросил Кевин.

— Ей ноги перевязать. Хоть чем-нибудь.

Он передал нож рукоятью назад.

Эрика попыталась повернуться.

— Сейчас не стоит. На ходу всё равно…

— Подожди. Я попробую.

Первая полоса вышла узкой и кривой. Кевин удерживал поводья одной рукой, другой помог Эрике приподнять согнутую ногу к своему бедру. Розалия потянулась сбоку, почти ложась ему на спину.

На неровности лошадь качнулась. Эрика вскрикнула.

— Прости, — торопливо сказала Розалия. — Сейчас. Ещё чуть-чуть.

Кевин остановил лошадь. Потерянные мгновения он чувствовал кожей.

Со второй ногой получилось быстрее. Повязки были грубыми, уже темнели, и всё же голые раны больше не касались грязной одежды.

— Слушайте, — сказал Кевин, снова трогая лошадь. — Она троих долго не понесёт. Я останусь здесь. Вы поедете дальше.

Розалия сразу выпрямилась.

— Нет.

— Я заберу другую лошадь.

Он посмотрел на лес. Деревья подходили к самой обочине; за первым рядом стволов начинался густой подлесок.

— Они поедут за вами. Пережду основную группу. Кто-нибудь отстанет. Мне нужно выждать момент, когда проедут один или два человека.

Эрика оглянулась на него.

— А если никто не отстанет?

— Тогда придётся искать другую возможность, к примеру до конюшни в поместье не далеко, а стражи там будет минимум.

Он не стал обещать больше. Розалия слышала это и молчала, прижавшись лбом к его спине.

— Видишь гору? — спросила Эрика.

В просвете над дорогой поднималась далёкая вершина, бледная на утреннем небе.

— Отсюда верхом почти сутки. Дорога петляет. Возле неё, к востоку, деревня. Я давно там проезжала. Следующее жильё уже в нескольких днях.

— Там тебя знают?

— Нет. Но, может, помогут. Встретимся там.

Кевин кивнул.

— Сможешь держать поводья?

Эрика протянула руку.

— Да. Мана ещё есть. Если догонят, надеюсь смогу отбиться.

Когда ему показалось, что отпущенные три минуты уже вышли, Кевин спешился в тени елей. Помог Эрике передвинуться в седло. Розалия осталась сзади.

Она схватила его за запястье.

— Ты только будь осторожен.

— Хорошо, обещаю, что догоню вас.

— Кевин.

Он поднял глаза.

Розалия смотрела так, что обещание застряло в горле. Он только сжал её пальцы и отпустил.

— Держитесь друг за друга.

Эрика тронулась. Лошадь пошла заметно легче.

Кевин дождался, пока они скроются, и сошёл с дороги.

Топот появился раньше ожидаемого.

Кевин пригнулся за вывороченным корнем. Мимо прошли первые всадники, затем Вальден. Маг Света ехал рядом, не отставая от господина.

Кевин стиснул подобранную жердь.

Он ждал, пока топот уйдёт вперёд. Казалось, больше никого не будет. Потом из-за поворота показался ещё один всадник. Ехал медленнее, поглядывая на обочину, и возле примятой травы придержал коня.

Кевин выскочил из-за дерева.

Удар получился неловким, с короткого замаха. Жердь треснула; мужчина потерял равновесие, повис сбоку седла и упал. Лошадь шарахнулась к кустам.

Кевин замер над стражником. Тот не двигался, он торопливо снял с него тёплую верхнюю куртку. Под ней осталась полотняная рубаха.

На поясе нашлись фляга, кошель с несколькими монетами и короткий меч. Кевин забрал всё. Пальцы не попадали в пряжку, и он злился на них.

Конь убежал не далеко. Кевин поймал повод, несколько раз провёл ладонью по шее, дождался, пока животное перестанет пятиться.

Только оказавшись в седле, он позволил себе вдохнуть глубже.

Девушки получили фору. Теперь надо было успеть самому.

Розалия услышала погоню на подъёме.

Сначала ей показалось, что за ними едет одна лошадь, и она обернулась, уже готовая позвать Кевина. Между стволами мелькнул светлый камзол.

— Они.

Эрика подалась вперёд. Гнедая прибавила ходу, однако дорога шла вверх, и расстояние за спиной продолжало сокращаться.

— Держись крепче.

Розалия обняла её за талию.

Сзади окликнули. Она узнала голос и втянула голову в плечи прежде, чем разобрала слова.

— Не так быстро дамы! — крикнул Вальден.

Эрика не ответила.

Барон что-то приказал своим людям. Розалия успела увидеть поднятые луки.

— Эрика!

Девушка обернулась и выбросила ладонь назад.

За ними сомкнулся выпуклый прозрачный щит. Стрелы ударили одна за другой: три, потом ещё три. Поверхность вздрагивала от каждого попадания; древки отскакивали на дорогу, крутясь в воздухе.

Розалия зажмурилась, ожидая удара в спину. Его не было.

— Не отпускай меня, — выдохнула Эрика.

Она убрала магический щит, снова повернулась к преследователям.

«Воспламенение».

Заклинание второго ранга не могло охватить человека целиком. Зато сухие хлопковые завязки, потрёпанный мех у воротника, торчащая из шва пакля легко. На одежде нескольких всадников вспыхнули маленькие огни.

Один бросил повод и ударил себя по плечу. Другой рванул ворот. Лошади шарахнулись от пламени и резких движений, сбивая строй.

Вокруг Вальдена вспыхнула светлая защита. Маг удержал её и другой рукой потянул за узду баронского коня, не давая тому понести.

Эрика отвернулась, направляя гнедую за поворот.

— Ещё немного, — сказала Эрика. Непонятно кому: ей, лошади или самой себе.

На узком участке между откосом и густыми елями Эрика подняла руку в последний раз. Позади, поперёк дороги, встала стена пламени.

Жар коснулся спины. Гнедая рванулась вперёд.

Это заклинание третьего ранга держалось, около пятнадцати секунд. Эрике хватало сил только на эту полосу. Но преследователи уже входили в поворот. Перед огнём их лошади встали на дыбы, попятились, развернулись навстречу тем, кто ехал следом.

Розалия слышала крики, звон снаряжения, испуганное ржание.

Когда пламя исчезло, дорога за ним опустела.

Эрика ещё некоторое время гнала лошадь. Потом неловко опустила руку на седло.

— Смотри назад, — попросила она. — Я больше не могу так оборачиваться.

Розалия кивнула и прижалась к ней крепче.

Кевин нагнал людей Вальдена возле развилки.

Услышав впереди голоса, свернул на боковую дорогу. Привязал коня в стороне, за деревьями, и вернулся пешком, стараясь не задеть ветви.

Всадники остановились у выгоревшей поперёк колеи полосы. Один стражник снимал испорченную перчатку, другой отряхивал ворот. Маг Света не отходил от барона, сохраняя вокруг него защиту.

Девушек среди них не было.

Кевин осторожно выдохнул.

— По следу дальше? — спросил стражник. — Господин, простите. Мы не думали, что у неё ещё…

Вальден рассмеялся.

— Да оставьте вы её. Ушла — значит, ушла.

Люди переглянулись.

— Лошадь под ними долго не протянет. Догнать ещё можно.

— Я знаю.

Барон поправил перчатку и посмотрел вдоль дороги.

— Только мне сейчас гораздо интереснее, куда они приедут. Вы видели, в какую сторону рыжая сразу повернула? Она эти места знает. Я потому и вывел их здесь. С лошадью через чащу не пойдут, а дорога у них одна.

— К горе?

— К деревне возле неё. Другого жилья на несколько дней пути нет. Куда ещё им идти?

Кевин медленно убрал ладонь с мокрого ствола.

— Гонца я отправил ещё до того, как пришёл к стоку, — продолжил Вальден. — Пусть встретят, накормят, постели дадут.

Один из стражников усмехнулся, поняв.

— А после нас дождутся.

— После я приеду. Когда они уже согреются. Когда решат, что наконец получилось.

Барон улыбался, разглядывая обгорелый край дороги.

— Люди там понятливые. Помнят, чем кончается желание мне перечить. Эти же заботливые хозяева сами вынесут их навстречу. На вииииилах!

У Кевина напряглась рука.

— Хочу посмотреть, как они будут на них глядеть, — добавил Вальден. — Ведь только что хлеб у них ели, спали в их кроватях, слушали их переживания.

Кевин уже вытащил палочку наполовину, когда заметил поворот головы мага Света.

Тот просто оглядывал лес. Но вокруг барона ещё держалось слабое сияние, а рядом стояли люди, которых Кевин не успел бы остановить. После боя в доме маны оставалось на два тяжёлых заклинания четвёртого ранга, не больше. Он потратит их здесь — и никто не предупредит девушек.

Кевин убрал палочку.

Назад пробирался медленно, хотя всё внутри требовало бежать. Только добравшись до коня, позволил себе заспешить.

Боковая дорога обходила этот участок леса и возвращалась к основной за невысоким кряжем. Он видел её продолжение между стволами. Нужно было опередить Вальдена и добраться до деревни раньше, чем там появятся Эрика и Розалия.

Сначала конь шёл охотно.

Кевин давал ему шаг на подъёмах, но стоило дороге выровняться, снова торопил. Встречались старые ответвления к вырубкам; основной путь можно было узнать по свежим следам подков и глубоким полосам от колёс.

Он искал среди них след лошади девушек, но не знал её подков. Несколько раз замечал на обочине примятую траву и замедлялся, надеясь увидеть их.

К полудню солнце поднялось над верхушками. Потом начало клониться, освещая дорогу сбоку. Кевин пил из чужой фляги, не слезая с седла. От воды сводило пустой желудок.

Он всё представлял дом, в который войдут девушки. Розалия опустится на лавку, поблагодарит за кружку. Эрика наконец перестанет держаться прямо. Кто-нибудь возьмёт у них поводья, скажет, что лошадь напоят. Они поверят, потому что больше не смогут не верить.

Кевин снова торопил коня.

Гора выросла над лесом. Теперь были видны полосы голого камня, тёмная расщелина под вершиной. Казалось, осталось совсем немного.

На очередном подъёме конь споткнулся.

Кевин удержался, вцепившись в гриву. Животное сделало ещё несколько шагов, остановилось и медленно опустилось на передние колени.

Он соскочил, едва не упав сам.

— Тише. Стой… Не надо.

Конь поднялся, но идти отказался. Стоял, широко расставив ноги, тяжело раздувая ноздри. Кевин потянулся к поводу и остановил руку.

Больше тот не выдержит.

Эта мысль пришла без оправданий. Он видел, что делает, ещё час назад. Продолжал, потому что на дороге впереди были Розалия и Эрика.

Кевин ослабил подпругу, отвёл коня в сторону от колеи. Снял с себя тёплую накидку, бросил на траву. Руки тряслись так, что палочку пришлось держать обеими.

В неглубокой ложбине между корнями понемногу собралась вода. Конь потянулся к ней прежде, чем Кевин закончил заклинание. Тот опустил руку и присел рядом, не отпуская повод.

Некоторое время слышно было только питьё и тяжёлое дыхание.

Кевин смотрел на гору. Она оставалась на прежнем месте, близкая и совершенно недоступная. До деревни нужно было ещё обогнуть склон, найти поворот на восток. Он не знал, сколько уже прошли девушки. Мог проехать мимо места, где они свернули отдыхать, и даже не заметить.

— Прости.

Конь поднял голову, вода стекла с губ на траву.

Кевин остался сидеть. Ждал, пока дыхание животного станет ровнее, хотя с каждой минутой всё труднее было не вскочить. Потом поднял накидку, перебросил через седло и пошёл рядом, ведя коня в поводу.

До темноты Эрика ещё удерживалась в седле сама.

Потом Розалия заметила, что та всё чаще клонится вперёд. Один раз повод выскользнул из пальцев. Розалия успела подхватить его.

— Надо остановиться.

— Немного осталось.

— Я это уже четвёртый раз слышу.

Эрика повернула голову, собираясь возразить. Ничего не сказала. В темноте её лицо было бесцветным, губы сухими и бледными.

Они давно перестали слышать погоню. За весь день никто не показался сзади, и Розалия то радовалась этому, то начинала бояться ещё сильнее: Кевина тоже не было.

После первого отрыва Эрика берегла лошадь. Возле ручья задержались, дали лошади напиться. Слезать не решились: обе понимали, что без Кевина забраться обратно будет трудно.

Днём Розалия несколько раз предлагала остановиться подождать его. Эрика спрашивала, чем они встретят погоню, если следом появится Вальден. После огненной стены у неё оставалось совсем немного сил.

Теперь ждать пришлось из-за самой Эрики. Сначала она просила поправить ремень, потом никак не могла удержать спину прямо. На последних подъёмах Розалия уже поддерживала её грудью и чувствовала, что сама начинает засыпать от усталости.

Дорога огибала нижние отроги горы. Камня под копытами стало больше, деревья поредели. Где-то внизу шумела вода. По памяти Эрики до поворота к деревне оставалось несколько часов пути, но теперь она уже не была уверена ни в расстоянии, ни в том, какой из тёмных склонов они видят.

— Утром разберёмся, — сказала Розалия. — Ты сейчас упадёшь.

Эрика несколько мгновений держала поводья, затем отдала их.

С дороги свернули возле старой сосны. За ней оказался небольшой ровный участок, закрытый кустами. Розалия остановила лошадь и долго смотрела вниз, примеряясь.

Соскользнуть было легче, чем она боялась. Устоять — труднее.

Правая нога подогнулась. Розалия повисла на седле, уткнулась лбом в лошадиный бок и переждала, пока перестанет кружиться голова. Гнедая шевельнула ухом, но осталась на месте.

— Не слезай пока.

Эрика уже перекинула руку через луку.

— Я не могу больше сидеть.

Розалия опёрлась плечом о лошадь и протянула руки.

— Тогда на меня. Только медленно.

Удержать её вес она не сумела. Они скорее сползли вдвоём: Эрика ухватилась за седло, Розалия прижала её к себе и опустилась на здоровое колено. Когда добрались до земли, обе некоторое время не двигались.

— Ударилась? — спросила Розалия.

Эрика мотнула головой. Глаза у неё были закрыты.

— Просто больно.

Розалия осталась рядом, поддерживая её спину. Потом достала своё покрывало и свёрнутую попону. Покрывало подстелила на сухую хвою, а попоной укрыла Эрику до груди.

С собой не было ни еды, ни посуды. Вода журчала совсем близко, однако путь до неё занял у Розалии немало времени. Она передвигалась, опираясь на колено и ладони, останавливалась, когда боль в плечах становилась сильнее. Возле ручья напилась, намочила чистую внутреннюю складку отрезанной ткани. Нашла под берёзой большой кусок коры и кое-как согнула, чтобы принести воды Эрике. Обратно ползла ещё медленнее, стараясь не расплескать.

Розалия дала ей напиться из кое-как сложенного куска бересты. Края расходились, вода капала на покрывало, но Эрика придержала их пальцами и выпила почти всё.

— Ещё принесу.

— Потом. Посиди.

Розалия некоторое время сидела возле неё, прислушиваясь к лесу. Гнедая щипала траву неподалёку; повод был закреплён за низкую ветку. Иногда звякало железо на уздечке. Каждый раз Розалия поднимала голову, хотя уже знала этот звук.

Огонь разводить не стали.

Утренние повязки сбились и прилипли. На них засохла грязь с дороги.

— Нужно поменять.

Эрика посмотрела вниз.

— Только не дёргай.

— Хорошо.

Розалия смочила ткань. Ждала, пока та начнёт отходить, снимала понемногу. Когда Эрика резко втянула воздух, остановилась.

— Продолжай.

Розалия осторожно убрала оставшуюся полосу, отложила её подальше и принялась стирать землю с кожи вокруг раны.

Эрика держалась обеими руками за одежду. Пальцы то сжимались, то разжимались. Иногда она ругалась сквозь зубы.

От юбки пришлось отрезать ещё полоски ткани.

— У тебя ничего от неё не останется, — сказала Эрика.

— До колена ещё много.

— Замёрзнешь ведь.

— Потерплю, ничего страшного.

Вторую перевязывали дольше. Розалия устала, пальцы слушались хуже. Пришлось несколько раз расправлять полосу заново, чтобы она не собиралась жгутом.

— Я никогда такого не делала, — призналась она.

— Заметно.

Эрика повернула к ней голову.

— Прости. Я не хотела.

— Ничего.

Некоторое время слышно было только шуршание ткани.

— Ты всё равно осторожно, — добавила Эрика. — Просто больно от всего.

Розалия кивнула. Закончила, убрала мокрые тряпки и накрыла ей ноги. Лишь после этого заметила, что сама сидит на голой земле.

— Сюда давай.

Перебраться оказалось труднее, чем прежде. Розалия помогала себе руками, стараясь не задеть чужие ноги. Когда легла, плечи наконец перестали держать вес, и от облегчения стало немного дурно.

Она закрыла глаза.

— Давно вы с Кевином знакомы? — спросила через некоторое время.

— Со вчерашнего дня.

Розалия повернулась к ней.

— Со вчерашнего?

— Его принесли в подвал. Очнулся — сразу про тебя спрашивать. Даже не понял толком, где сам находится.

Эрика подтянула попону к подбородку.

— Я ему говорю: тише, смотритель услышит. А он встаёт, идёт к решётке и зовёт. Всё равно ему было, кто услышит.

Розалия смотрела на тёмные ветви над ними.

— Он сказал, что ты помогла выбраться.

— Мы друг другу помогли.

Она помолчала.

— Только я думала, дальше каждый сам. До сих пор не понимаю, зачем он меня поднял возле лошади. Тебя саму на руках нести надо, люди кругом, а он ещё других спасает.

Розалия повернулась к Эрике.

— Ты хотела, чтобы оставил?

— Нет.

Эрика сглотнула.

— Нет. Я очень боялась, что оставит.

Розалия нащупала её ладонь. Не стала сжимать, просто коснулась пальцев.

Долго обе молчали.

— У тебя кто-нибудь есть? — спросила Розалия.

— Родители. Брат. Только я не знаю, где они теперь.

Она рассказала коротко. О долге, который всё увеличивался. О площади. Об отце, которого увёл один покупатель, и матери с братом, доставшихся другому.

Розалия слушала, не перебивая. В темноте трудно было различить выражение лица Эрики, но голос менялся, когда та доходила до матери. Становился тише.

— У повозки был знак на борту, — сказала Эрика. — Я запомнила. Доберусь до города, буду узнавать.

Она осеклась и посмотрела туда, где лежали ноги.

— Сначала бы до деревни добраться.

— Доберёмся.

Розалия сама не знала, откуда взялась уверенность в голосе.

Эрика прикрыла глаза.

В лесу хрустнуло.

Розалия приподнялась на локте. Слушала, пока не заболело плечо. Хруст не повторился.

— Думаешь, он нас найдёт? — спросила она.

Эрика открыла глаза.

— Он знает, куда мы поехали.

— Я всё думаю: если там с ним что-то…

— Я не знаю, где он сейчас, но мы условились у деревни. Надо туда добраться. Если начнём искать друг друга по лесу, точно разминёмся.

Розалия медленно опустилась обратно.

Ей хотелось услышать другое: что Кевин уже едет, что у него всё получилось, что скоро послышатся копыта. Эрика этого не знала. И всё же рядом с ней стало немного легче ждать.

Лошадь перестала жевать и тихо фыркнула. Розалия снова прислушалась, затем подтянула край попоны на плечо Эрики. Та лежала с открытыми глазами.

— Ты спи, — прошептала Розалия. — Я пока послушаю.

— Разбудишь, если что?

— Да.

Эрика устроилась чуть удобнее, осторожно перемещая ноги.