Изощрённое возмездие

Глава 1. День, изменивший всё.

Порой человек не в силах переменить свою жизнь и даже приблизительно не представляет, как выбраться из-под гнёта нищеты. А нищих в Ларнуэле было хоть отбавляй. Этим город мог не то чтобы похвастаться, но скорее отличиться тёмной репутацией множества людей с разбитыми судьбами, которые на своей шкуре прочувствовали всю опустошающую тяжесть обременённости.

Одна из таких девушек, некогда отчаявшаяся и желающая пробиться вверх особа, подальше от упадничества, шла неспешной походкой с ленцой по утренней улочке, по обе стороны которой высились солидные дома с высокими окнами и подоконниками, усеянными пышно-цветущими розами. Это был центр города, где в основном живут зажиточные торговцы, и здесь не было места беднякам. К счастью, Лауна была нечто вроде середнячком в прослойке разномастного населения и могла позволить себе чуть задержаться и не спешить.

Большую часть жизни Лауна недоедала. Она очень любит поесть, вот только случалось это довольно редко, и почти никогда ей не доводилось наедаться досыта. Но это было до тех пор, пока она не попала к господину Фальстафу Элькару в его именной Вундзорский дворец. Там её завсегда ожидал завтрак, а именно миска супа, ломоть хлеба, и обязанности, которые не могут ждать отлагательств. Туда-то она и направлялась по улицам родного города Ларнуэля, ступая по дорожке, вымощенной крупным камнем.

На центральном рынке, где пестрели и чуть трепыхались на ветру палатки и навесы, было шумно. Стоял оглушающий людской ропот и неумолкаемые восклицательные завлечения торговцев. У одной из лавки мясников, вжавшись спиной к стене у тротуара, обречённо протягивал руку мужчина средних лет. Одет он был простенько и его лохмотья в ближайшее время могут не пройти проверку на верность перед капризами погоды. По его глазам было видно, что он переступает через собственную гордость, унижаясь и выпрашивая на хлеб с протянутой рукой. Его руки были непростыми: они поражали своей мясистостью, бронзовым загаром, в который въелась тёмная грязь, и потрескавшимися углублениями ладоней и у фаланг пальцев, сморщенными как кожа у слона.

Всё это Лауна смогла увидеть за считанные секунды. Что-то побудило её остановиться и чуть более довериться глазам.

Мужчина, как оказалось, пытался прикрывать ноги, или точнее то малое, что от них осталось, тряпками, некогда бывшим отменным пледом с растительными узорами.

Лауна не впервой увидела бедняка. В своё время она достаточно на них насмотрелась, да и, говоря откровенно, она и сама большую часть жизни была не так уж и далека от них. И всё же мужчина, в ком боролось желание жить и наперекор своему характеру омерзительное желание прибегать к унижению и нужде, задели её за живое. У неё были времена, когда она почти отчаивалась и не склонялась, выпрашивая милостыню.

Она подошла к нему и, запихнув руку в передний карман кремово-тёмного платья горничной, не вовремя ослабшим голосом сказала:

– Сейчас… У меня немного… Вот. А у вас?..

– Гангрена не пощадила. Пришлось резать. Ещё повезло, что доверху не дошла. Спасибо. – мужчина оживлённо закивал и, с силой сжав дрогнувшую челюсть, добавил: – Теперь уж протяну ещё сколько-нибудь. Правда спасибо.

Лауна, одарив нищего понимающей улыбкой и весело подмигнувшим глазом, ушла и не могла увидеть, что мужчина, с отчаянием впившись ручищами в ненавистные остатки ног, расчувствовался, уже в который раз не в силах подавить нестерпимый стыд. И ещё она не видела, что его спина задрожала как в лихорадке и что он, казалось, дошёл до предела и больше не вынесет такого существования. Унижение большее всего бьёт по человеку, и глухая боль от него подолгу задерживается и часто напоминает о себе. Но порой человек не только способен смириться с трудностями, но и переступить через них и приспособиться к какой-никакой, но жизни.

Приблизительно это понял рыдающий мужчина, оставшийся позади, с надломленной гордостью почувствовавший, что должен и обязан взять себя в руки и воспрянуть духом. Ему предстоит столкнуться не с одной трудностью. И он, утерев скупую слезу и воззрившись в небо подумал: А вообще, разве без трудностей жизнь – это жизнь?.. Без них было бы слишком просто, скучно, и не интересно бороться за благополучие собственного «Я». Борьба и чувство маленькой, пусть и несущественной, победы и шага вперёд, и есть жизнь.

За углом щербатой стены жилого дома, из пекарни, до Лауны вместе с тепловатым дуновением ветра долетели душераздирающие аромат корицы, перемежающийся с еле ощутимой божественной ванилью. Она вспомнила, как днём ранее проходила мимо булочной и задержала взгляд на особенном высоком сливочном пирожном, щедро сдобренным горкой шоколадной крошки. Мгновение спустя она уловила другой, более притягательный сладковатый и щекочущий ноздри аромат. Она не почувствовала, а скорее с уверенностью осознала, что это именно то самое пирожное дразнит её издалека.

Лауна покачала головой и поникла. В её животе протяжённо заурчало и самой ей подурнело от коликов.

«Когда-нибудь накоплю на тебя, – думала она, позволив себе улыбнуться. – Только дождись меня».

В её жизни очень не хватало сладкого. Она вожделела овладеть им, как любовником, о котором и мечтать не приходилась, пылала желанием искусать его, растянуть удовольствие до предела, облизать вымазанные в пирожном пальцы, пресытиться сладким и вычеркнуть из жизни эту томительную мечту-идеал. Разве много нужно молодой Лауне?.. Совсем нет.

Раньше, когда она не справлялась с непосильными обязанностями в обширном дворце господина Фальстафа, беспощадно отнимающими большую часть времени и сил, возвращаясь куда-придётся ночевать, из-за терзающего голода перед её глазами темнело, силы покидали её, и она лишалась чувств. Глумливая детвора, а точнее карманники и беспризорники, в такие моменты пользовались случаем над бессознательной Лауной, обчищая карманы и срезая её пепельные волосы. Но это было позади, и её одинокая коса за спиной чуть подрагивала в такт неспешной походки. Она носила свою причёску не гордо и не робко, скорее не замечая и постоянно забывая, что её волосы разительно отличаются от других граждан Ларнуэля.

С некоторой опаской Лауна вступила через темноватый переулок, желая срезать путь и поскорее добраться до дворца. Было подозрительно тихо, прямо как тогда, когда ожидаешь чего-то нехорошего и где-то внутри себя знаешь, что это должно произойти, вот только всё же не теряешь надежду, что тебя это может обойти.

В стену покошенного дома с треском что-то ударилось. Совсем рядом с ней стали пролетать острые камни, некоторые из них попали в неё, а один даже расцарапал щёку.

– Ага, это и вправду она! – послышался бойкий, даже самодовольный голос какого-то мальчишки.

Лауну с такой скоростью и силой закидывали камнями, что она только и могла, что не шевелясь закрывать лицо руками и надеяться, что их запах скоро подойдёт к концу. Камни врезались в неё, и не столько боль от них заставляла её сжиматься в страхе, сколько то, чего они ждут от неё.

Уже не впервой бездомные парни положили на неё глаз. Они хотели от неё только одного, и часто случалось, что Лауне удавалось прошмыгнуть через этот переулок незаметно. Но, видимо, не сегодня.

– Прекратите! – крикнула она, не выдержав.

Броски камней прекратились. Лауна знала, что у неё мало времени, что сейчас всё пойдёт по накатанному, так, как уже было не раз. Вот только в этот раз она не будет унижаться и упрашиваться отстать от неё. Нет.

Она побежала прочь со всей возможной силой, и позади себя слышала улюлюканья и треск летящих камней. Но также она ясно расслышала от их главаря, Хицета, что-то вроде:

– Ты всё равно ОТДАШЬСЯ! Это только вопрос времени!

Лауна скрылась бегом и, тяжело дыша, поняла: они знают, что она не даст им отпор. Знают, но не понимают, почему. Она не воздаст им жестокостью на жестокость не из-за слабости, а потому, что ей их жаль. Что из них вырастит ей было ясно, и никто не в силах остановить их моральное разложение и падение в самые низы. Быть может даже они не знают, как низко опустятся и как сильно жизнь их накажет за враждебность и желание получить всё и сразу, не задумываясь о последствиях и чувствах других людей.

– Сволочи, – пробормотала она.

--------------------------------------------------------

Вундзорский дворец господина Фальстафа Элькара как бы внушал презрение к большинству из домов всего Ларнуэля и вытягивался небу на четыре этажа, имел просторные балкончики, обширные комнаты с высокими потолками и часто растворенными окнами; в них из-за загородного леса долетал свежий воздух, которого так не достаёт в загнивающих трущобах. Это было строение в виде буквы «Т», которое простоит ещё не один век и в котором прогремит ещё далеко не один бал-приём достопочтимых граждан высшего общества. И именно в этом дворце Лауне посчастливилось работать горничной. Для неё это было честью, но, как и бывает часто, всегда бывает это назойливое «Но», из-за которого всё не так гладко, как хотелось бы.

Каждый день Лауна прибиралась в комнатах, помогала одеваться господину Фальстафу и его супруге Нуаме, помогала ей же причёсываться и каждый раз по-новому заплетать и укладывать волосы (что уж говорить, тут требовалась смекалка и чисто творческий подход), заправляла кровати и частенько помогала повару на кухне. Не сказать, чтобы ей было тяжело (человек ко всему привыкает), но это требовало от неё собранности и частенько невероятной покорности, услужливости и даже безразличия к своим потребностям. Она знала: раз пришла на работу, так отдавайся ей сполна, и только потом, вне дворца думай о себе. За этой её и ценили, хоть и не подавали виду.

Немного рассвело. Солнце через высокие окна яркими прямоугольными линиями облагораживало покои Фасльстафа и, долетая через раскрытую дверь в коридор, подсвечивало девичью ручку, деловито смахивающими пыль с хрустальной статуи безмятежно-счастливого ангела.

– А я тебя всё ищу да ищу… – послышалось за её спиной.

Этот голос, в котором так и сквозило некоей сладковатой гордостью и будто бы наслаждением собственных чуть растягиваемых интонаций, она бы никогда и ни с чем не спутала.

– Добрый день, господин, – ответила она, сама не замечая того, что отчего-то вздохнула.

Лауна обернулась и увидела достаточно высокого мужчину в свободной белоснежной рубахе, с засученными рукавами и поблёскивающими золотыми манжетами. Его голова сама по себе была небольшого размера, будто несозревшая тыковка, лицо – гладко и, как она знала, с претензией на желание выделиться красотой выбрито. Фальстаф провёл ладонью по темноватым волосам, устремляющиеся строго назад; сами по себе его волосы завивались в колечки, и ему по утрам приходилось с помощью слуг умасливать их, бороться с ними и выравнивать так, как ему то желается.

– Ну что же ты? Иди сюда.

Чуть высунув язык, Фальстаф принялся тискать её так, как ему желалось, но при этом уши и его слух были навострены как никогда придирчиво, желая, в случае чего, остановиться. Но лишь на время.

– Ты моя хорошенькая… Даёшься… Даёшься своему господину… Умница такая… Вот так, вот так, немножко потрогать с утра не помешает для настроя. День будет длинный, и мне нужен особенный настрой… Кто твой господин?

Лауна вздохнула.

– Вы.

– Горяченькая. И я теперь весь горяченький. Давай-ка уединимся.

– Ваше высочество, так дальше не может продолжаться.

– И как это расценивать?

– В последние дни ваша любимая…

– Всего лишь супруга, прошу заметить. Люди моего положения способны добиться любой и сменить их так же, как перчатки, если надоест.

Лауна более чем поняла: Фальстаф, должно быть, сказал лишнего, и заодно указал ей на своё место. И это место стало казаться отвратительным.

– Ваша супруга не по-доброму на меня посматривает.

– Должно быть ты где-то провинилась. Уж не могла ли ты позволить себе допустить ошибку?

– Нет! Что вы… Нет…

– Подобная ошибка тебе бы дорого обошлась. Ладно уж, силой брать нет настроения. Моя Нуама сегодня будет присутствовать на балу. Опять, наверное, хочет мне все ноги оттоптать да нахохотаться с девицами над глупостями, которые понимает одно только их общество. Но знаешь, именно сегодня я пас и именно сегодня ты меня раздразнила. А так делать нежелательно. Словом, у меня найдётся время, чтобы тебя как следует наказать.

Лауна несчастно вдохнула и через силу, буквально переступая через самое я, кивнула.

Её господин пристально, как параноик, огляделся в обширном коридоре и под конец добавил:

– Я задумал кое-что… экстравагантное. Наверное, тебе и невдомёк, что это означает. В общем, сегодня будет особенная ночь.

И если бы, если Лауна знала, что её будет ожидать, она бы прямо сейчас сбежала с дворца как ошпаренная кипятком.

---------------------------------------------------

Ночь не заставила себя ждать, и время пролетело почти что незаметно. Тому была причина в виде трудовой загруженности. Иногда Лауне казалось, что её и ещё двух слуг совсем недостаточно, чтобы поддерживать дворец в должной ухоженности, которую требуют от неё требовательные хозяева.

Наконец-то отстрелявшись и покончив с обязанностями, девушка пожаловала в покои Фальстафа. К этому времени, когда за высокими окнами повисла непроглядная, будто бы тяжёлая тьма, слуги, повар и супруга отбыли с дворца. Но на этот раз в комнате Фальстафа, где на занавесках висела драгоценная парча, вышитая узорами из серебра и золота, и где имелся высокий камин, у величавой кровати как-то растерявшись и обнимая себя за плечи, стояла ещё одна девушка в темноватом платье до лодыжек. И чего-чего, а этого ещё ни разу не случалось.

Лауна прошла дальше, услышала позади себя как дверь с шумом захлопнулась, и увидела самодовольный азарт в глазах господина.

«Это более чем рискованно, – подумала она. – Когда двое знают тайну, это уже шатко. Но когда трое…»

– Девочки, сегодня повеселимся, – осоловевшим, чуть запинающимся голосом сказал Фальстаф. – Завязывайте стесняться и чувствуйте себя как дома.

Господин подошёл к столу, поддерживаемому изогнутыми ножками в виде золоченных раскрытых пастей львов, заканчивающихся у приличного ковра крупными лапами, уже в который раз насладился красотой мебели, предложил им выпить и сам решил отхлебнуть вина. Правда, именно себе он что-то подсыпал. Что-то…

«Переливающееся, словно крошево драгоценностей». – поняла Лауна, сняв с себя тёмный чепчик. – Развлеките меня, – выпалил господин, вздрогнув как от озноба от выпитого до дна напитка.

Как и обычно, Лауна взялась за флейту и для начала стала играть нечто медленное и незатейливое. Другая же девушка чуть потомилась в сторонке и всё же отдалась движениям тела. Она танцевала медленно, с закрытыми глазами, и её вело одно лишь звучание флейты. Казалось, оборвись оно, и оборвётся сам танец и настрой девушки.

Первое время господину доставляло удовольствие слушать чувственную музыку, и когда другая девушка прошла в центр его покое и принялась танцевать чуть более чувственно, он думал, что сейчас, вот ещё маленько, и она будет танцевать как бы более соблазнительно, завораживающе, чарующе так, что оторвать глаз нельзя было бы, пусть хоть в дверь начнут ломиться.

Об этом мечтал Фальстаф, но, увы, этого не происходило.

Ему казалось, что она не полностью отдаётся танцу и что её движения вялы и даются ей против своей воли. Словом, он был недоволен, стал больше налегать на вино и сильнее хмурить придирчиво выщипанные брови. И всё это определялось в его голове одним словом: «Недостаточно!»

– Послушай, – сказал он, – у тебя тело что надо, затем и выбрана была, но ты словно бы не умеешь… Себя преподнести! Это бросается в глаза и нервирует меня, как неуловимый комар над ухом. Тебе уплачена половина, и ты должна стараться лучше, чтобы заслужить вторую… А знаешь, а отпей-ка ещё вина, это тебя должно окрылить.

Хранившая молчание девушка-танцовщица повиновалась; ей пришлось выпить два бокала вина залпом, чтобы только высшая особа успокоился. Фальстаф обратно развалился на диванчике в вольготной позе и принялся дожидаться от неё чуда.

Вот только чуда и близко не намечалось. Ему даже показалось, что танцовщицу чуть развезло от выпитого… Или его самого утомило вино? Он точно не знал, но никак не мог не заметить в себе раздражения, как бывает, когда что-то долго ожидаемое идёт не по плану.

– Да что же такое-то! – выкрикнул он, подскочив как ужаленный в мягкое место. – Такая чудная музыка и такое чудовищное исполнение танца!

– Я стараюсь как могу, – наконец-то сказала танцовщица.

– В твоих движениях напрочь нет страсти!.. – его ошарашенные округлившиеся глаза, казалось, готовы были выскочить из орбит. – Ладно, хватить играться. Вы знаете, зачем вы здесь.

Лауна убрала от губ флейту, вздохнула и перед тем, как начать раздеваться, чуть задумалась: а правильно ли она поступает? Не пора ли это прекратить? Но если и так, то она станет не только неугодна своему господину, и он не только от неё избавиться, но ей и неминуемо придётся вернуться к нищете. Но однажды выбравшись хотя бы немного вверх, к свежему воздуху и чему-то хоть на чуть-чуть величественному, назад уж никак не потянет. И даже более, от воспоминаний о прошлом её временами прихватывала дрожь по всему телу и сильное нежелание оглядываться назад.

Словом, уже в который раз Лауне пришлось не по своей воле, но по воле человека более влиятельного, от которого она зависела, начать оголяться.

Новенькая танцовщица с недоумением взглянула на неё и замерла, как замёрзшая.

– Раз уж ты не умеешь как следует танцевать, – пояснял Фальстаф, – То, быть может, ты удивишь меня чем-то другим. Снимай с себя одежду.

Девушка резко замотала головой, чуть отстранилась и с ошарашенным голосом произнесла:

– Нет! Нет, мне нельзя нарушать… Нельзя. Никак невозможно. Не могу…

– Уж не думала ли ты, что я подобрал тебя с улицы только за красивые глаза и только для того, чтобы ты потанцевала, да и к тому же неумело? Мне это… – он с осушил бокал, скривился и выкрикнул: – Осточертело!.. Время идёт, а мы проводим его впустую.

– Простите, но я лучше уйду.

Танцовщица взялась за ручку двери, подёргала её и с отчаянием осознала: ей её никак не открыть.

– Нет, этому не бывать. Я так или иначе получу своё от вас обеих.

Лауна оживилась; подбежав к новенькой, она взяла её ладони в свои руки и, заглянув ей в глаза, прошептала:

– Лучше не противиться и перетерпеть, а то хуже будет.

Танцовщица оттолкнула её и завопила:

– Вы же не понимаете! Вы далеки от понимания! Да, мне нужны деньги, хоть сколько-нибудь, но не через «ЭТО!» Я не могу нарушить клятву и не пойду против свой природы.

Господин Фальстаф тяжело задышал. Он с такой силой сжал бокал, что расколол его и порезался. И при этом будто бы даже не заметил боли и врезавшихся в кожу острых, как акульи зубы, осколков. Ему стало ясно и на него стало давить то, что время от него ускользает и что ему не удастся развлечься. Руки-ноги задрожали, а сам он, не выдержав давки собственной ошибке при выборе девицы с улицы, резко подбежал к танцовщицы и попытался сломить её жестокой затрещиной.

– Разве можно позволить себе такую дерзость? Ты отпила исключительнейшего вина, на которые и в жизни не наскребёшь, ты попала в сказку и всё равно отказываешься в ней участвовать из-за неких призрачных и ничего не стоящих предрассудков… И из-за тебя…

Он подошёл к камину, и Лауна увидела, как в свете пламени его лицо исказила несвойственная этому человеку болезненная судорога, словно бы его кожу дёргали за ниточки и она сама собой пришла в некое извращённое движение. Лауна ужаснулась так, что в самый важный поворотный момент её сковал ужас и она только и могла, что безмолвно наблюдать.

Поворошив кочергой поленья и, крепко сжав сталь, Фальстаф докончил:

– И я словно соли наелся, так горько я разочарован в ЗАГУБЛЕННОМ и особенном вечере!!!

Танцовщица проронила:

– Подыщите для своих утех другую и…

Высшая особо как вихрь подбежал к ней и неистово обрушил кочергу на голову раз, другой, затем сбоку. Болезненно смеясь и запыхавшись, он после каждого удара выкрикивал желчную брань.

Жаркая кровь, разгорячённая выпитым вином танцовщицы, брызнула на лицо горничной. Она ужаснулась пуще прежнего и забилась в угол его личных покоев. Но где-то внутри себя она поняла, что это не выход, и нужно немедленно бежать. Она напрочь забыла, что дверь закрыта на ключ, и поняла это только спустя время, дёргая ручку туда-сюда. Казалось, выхода нет и она с головой втянута сама не зная во что.

Фальстаф истерично, надрывно зашёлся в яром смехе и, лихорадочно задрожав, воскликнул:

– Ну хоть что-то подняло мне настроение в этот вечер. Не такой уж он и плохой, этот вечер. Ох… Правда. Я, наверное, не успею… и прибраться тоже. И ты здесь. И мы вдвоём. И ты не успеешь смыть кровь и одеться... Ты, Лауна, молодец, что хоть ничего глупого не произнесла. Ну что ты так смотришь, словно я дикарь какой-то?.. Что, думаешь не выкручусь? Я – не я, если не выйду сухим из воды. А вот тебе не повезло, уж извиняй…

Лауна побежала к окну, попыталась его открыть дрожащими, как в ознобе руками, но почувствовала чугунную тяжесть в голове и то, как силы стали её покидать. Завалившись на ковёр, последнее, что она видела, был медленный и будто бы томный танец её господина, который то покорял диванчик, важно взбираясь на него, то, восходя как тигр на свою кровать, мотал головой и что-то по-звериному мычал.

После этого на глаза Лауны как бы накинули непроницаемую ткань, отчего она, ничего не видя, рассталась с чувствами.

28.06.2020. Лебединский Вячеслав Игоревич.

Глава 2. Поверить на слово.

Как раз в то время, когда Фальстаф торопился и заканчивал заметать следы в своих покоях, с улицы послышался грохочущий шумок колёс по камню подъезжающей кареты. К этому моменту его чувства были так обострены, что он мигом осознал: вернула его супруга.

Он выбежал из своих покоев, резко повернул вправо в коридор и, спускаясь и держась по за резные поручни красного дерева, через пару мгновений оказался на улице, у фонтана.

Косыми линиями лил хлещущий дождь. Достаточно быстро он вымок и не мог унять бешено бьющееся сердце. Этот человек совсем не знал, что должно сказать, но приблизительно понимал, как должен поступить. Заторопившись к остановившейся карете, он резко открыл и, встретившись с чуть прикрыто-томноватыми глазами супруги, видимо навеселившийся, выкрикнул:

– ОНИ УБИЛИ ДРУГ ДРУГА!!!

Казалось, его крик ошарашил супругу, отчего она даже клацнула зубами. Нуама не понимала, кто и кого убил, но сама по себе эта весть встревожила её и от этого она как бы на мгновение потеряла дар речи.

Этот крик нельзя было не услышать; на него сбежались из своих будок дворцовая стража, со всех глоток пытаясь допроситься до своего господина ясного ответа. Пятеро мужчин, на тот манер при усах и бакенбардах, с высокими шапками и при багровых мундирах, обступили карету и Фальстафа.

– Лауна зачем-то вернулась во дворец, – рассказывал он, оживлённо кивая и попеременно заглядывая каждому из присутствующих, и даже кучеру, в глаза. – Там эта новая служанка взяла её гребень, и они, похоже, его не поделили. Сцепились как чертовки, и стоило мне только отойти за подмогой, как я вспомнил, что во дворце-то никого больше нет, а есть только во дворе!.. А до стражи далеко!.. О боги!.. Когда я вернулся, там, там…

– Дорогой, не надо, – надтронуто произнесла Нуама. – Ты весь дрожишь. Того и глядишь простудишься. Давайте скорее пройдём во дворец и там всё осмотрим.

– Кучер, и вы тоже идёмте с нами, – позвал Фальстаф. – Такой ужас! Они сорвались с цепи как дичайшие звери. Я ещё никогда не видел такой жестокости. Должно сказать, что первые выкрикнутые им слова как бы на заранее определили его невиновность, потому как были сказаны с ошеломляющей убедительностью, на какую способен безумец в самый критически важный момент.

Когда они приблизились к дверям его покоев, Фальстаф остановил их вытянутыми вперёд руками с открытыми ладонями и шёпотом произнёс:

– Зрелище не из приятных. Я предупредил. Ох…

Он открыл двери и они прошли чуть дальше и, когда супруга чуть вскрикнула и поднесла ладонь ко рту, Фальстаф надеялся, что она потеряет сознание и он примется успокаивать её отобранными во время пути словами, которые напрочь развеют все сомнения о его возможной причастности к трагедии. Но, как оказалось, она выстояла и попросила только дать ей стул присесть и прийти в себя.

– Это кошмар… – проронила она.

Стражники загалдели согласия. Кучер икнул, взял из внутреннего кармана кожаной куртке флягу, отпил и ещё раз икнул.

У танцовщицы, раскинувшейся в неестественной позе, была раздроблена голова. Рядом с ней лежала, сжимая в руке кочергу, Лауна.

– Я думал что сознание потеряю, так мне подурнело от всего этого! – воскликнул Фальстаф.

– Так эта новенькая, она, что, должна была стать служанкой? – поинтересовалась супруга.

– Лауна мне намекнула, что ей трудновато в одни руки всё делать. Вот и я пошёл ей на встречу по доброте душевной… А оно вон как оказалось!.. Накипело у них что ли?

– Вы всегда были добрым, – сказал старший стражник с подкрученными горизонтальными усами. – Но зло оказалось ближе, чем мы думали.

– Точно!

– Вам, господин, очень повезло, что на вас не напали, – сказал другой стражник.

– И вы правы, уважаемый!..

– Но посмотрите! – взвизгнула супруга. – Одна из них дышит!

– И вправду! – удивился старший стражник.

– Что же нам делать? – озадачился Фальстаф.

Нуамой была высказана мысль, что не помешало бы отскочить от этого мрачного дела на мягких лапах. Она предложила двум мужчинам из дворцовой стражи вместе с кучером отправиться в город, пригласить городскую стражу и следователя. Она, как и её супруг (потаённо желая) хотела причислить к этому преступлению как можно больше людей, чтобы молва о них, несчастных, разлетелась как можно дальше, чтобы они были обсуждаемы и тем самым хоть ненадолго вызывали не безразличие, но хотя бы сочувствие. А там и недалеко до обожания, если всё преподнести так, что они оказались жертвами зверства мелочных простушек.

Это было всецело одобрено Фальстафом.

Когда супруга выпила успокоительное и легла спать, герцог Фальстаф вышел на балкон. Он подставил лицо дождю и, задрожав, скривившись в неестественной улыбке и лихо свистнув, признался:

– Я одурманен этой жизнью как никогда раньше.

28.06.2020. Лебединский Вячеслав Игоревич.

Глава 3. Второго такого шанса не будет.

Через силу открыв глаза, Лауна увидела толстые чёрные прутья клетки. Кое-как поднявшись, поняла: в ней отчего-то осталось мало сил. Должно быть тому было причиной душевной потрясение, опустошившее её до самого дна. В голове было пусто, за исключением тупой давящей боли от которой тошнило.

– Я в темнице… – прошептала она, оглядываясь.

Комнатка эта годилась максимум человека на три, но, по правде говоря, здесь не было не только где присесть, но и прилечь. Разве что, не брезгуя грязью и холодом крупной каменной кладки, прямиком на пол. Имелось неубранное отхожее ведро, от ненавистного смрада которого так резало в глазах, что у неё текли слёзы, несмотря на полное душевное спокойствие, граничащее с апатией и полной смиренностью перед любым разворотом судьбы.

Из зарешечённого скромного окна была видна вечерняя улица и редкие гуляки, гортанно хрипящие спьяну песни, и безразличные прохожие снующие по своим делам. Её захотелось закричать, что она не виновна, но вместо этого, схватившись за прутья, постаралась подналечь на сталь и попробовать разогнуть или пошатнуть хоть один из них.

Увы, решётка была не старой, и вовсе не желала давать слабину, несмотря на всё более и более сильное желание Лауны освободиться; чем больше она старалась, тем сильнее в ней разжигалось желание жить. Когда она бросила это занятие, то, смотря на налитые тяжестью руки, увидела, как их охватила судорога, которая переменила её настроение. Эта девушка поняла: по своей воле ей не выбраться. «Кричи сколько влезет, – понимала она, – никому нет до тебя дела».

Достаточно крупная каменная кладка без трещинки внушала и уважение, и тревогу.

Лауна при всём желании не могла прослыть глупой девушкой и, очнувшись здесь, соединила несколько ниточек и пришла к выводу, что господин Фальстаф подставил её. И теперь, видимо, её жизнь под большой угрозой.

К бормотанию заключённые примешался ещё какой-то шумок. Навострив слух, Лауна поняла, что это топот приближающихся шагов. И почему-то она готова была поставить всё на то, что идут именно к ней. Она из интереса проверила свои карманы, вот только в них ничего не оказалось. Должно быть её подчистую обобрали, когда доставляли сюда. Этого стоило ожидать. Людям только повод дай. Пропало и серебряное кольцо, и такая же простенькая цепочка, которую она носила с детства, и несколько печений и скромный кошелёк. Словом, единственное, что у неё осталось, это одежда и она сама.

– Осточертело это дрянное, припоганейшее место… – послышался старческий, сухой и низкий голос с желчью.

– Уже почти пришли, – донёсся до неё спокойный, ровный голос мужчины средних лет. – Так-так, вот и она, уже очнулась.

– Я не… – попыталась сказал она, но была оборвана, как струны гитары.

– Молчать! – рявкнул седой старик, одетый в тёмную кожаную накидку и гордо носящий на себе серо-серебристый парик. – В моём присутствии лишний раз рот не открывать запрещается! Меня тошнит от подобных тебе, и вы мне опротивели ещё десяток лет назад. Что ты так вылупилась? Ясное дело ты, как и тысячи до тебя, будешь вопить, что не виновна… М-м-м, а ну-ка, подойди поближе к окну.

Лауна повиновалась, и на её лик скатился хиленький лунный свет.

– Хороша, а? – усмехнулся старик, пихая локтем своих сподручных. – Совсем не дурна. Уже жду не дождусь, когда мы тобой займёмся.

– И мы можем не тянуть, – согласился мужчина, всем своим бесстыжим взглядом показывая и презрение, и удовольствие от созерцания девушки. – Совсем скоро ты всё нам выложишь.

– Но откуда в вас такая жестокость? – сухо спросила Лауна.

– Цыц! – проскрежетал старик. – Отпирай камеру.

И хоть Лауна и была решительна против злорадных намерений мужчин, её сил не хватило чтобы дать достойное сопротивление. Она не знала, куда её ведут под руки, крепко сжав запястья, и понимала только, что ничего хорошего её ждать там, ниже по ступеням, ведущим в полумрак, не будет.

– Куда вы меня ведёте?

– Скоро сама всё увидишь.

– Что вам от меня надо?

Мужчины сохранили молчание вплоть до прихода в комнату, озаряемую тремя жаровнями, вытягивающимися от входа к дальней стене. Это место изначально не понравилось девушке, несмотря на то, что она толком-то не успела осмотреть её.

Здесь было грубое деревянное кресло с кожаными креплениями, несомненно нужных для сдерживания человека; имелся длинный стол и множество закрытых сундучков. Но был и покрупнее, из резного дерева и лакированный, заставленный кипами бумаг и, как успела подглядеть девушка, сводом законов.

Лауна всё поняла, и само осознание того, что она оказалась в руках истязателей и то, что они скоро займутся её, выбили её из отрешённого настроя. Её хотелось бороться за жизнь, и она с неистовой силой упиралась ногами в пол и тормозила двух мужчин, бросалась в бока и с отчаянием пыталась вырваться… Но мужчины были изначально сильнее и их сердца, похоже, не знали пощады. В конце концов, когда один удерживал её лицом у холодного пола, другой приволок позорный столб и установил его в самом центре комнаты.

Тяжело дыша, Лауна прошептала:

– Не надо…

И всё же её руки и голову подставили под выемку в дереве, сверху опустили доску и закрыли на замок так, что теперь…

«Они навязывают мне свою волю, как в сношении, чтобы я не принадлежала самой себе». – поняла она.

Старик важно расселся за резным столом, и назвавшись экзекутором Авлиндином, взял чистую желтоватую бумагу, обмакнул перо в чернильницу и деловито-сладковатым тоном спросил:

– Имя?

– Лауна Мезви.

– Понимаешь, почему оказалась здесь?

– Меня подставили. На моём месте должен быть другой.

– Заканчивай с этими выдумками! Вдарьте ей!

Лауне саданули по лицу так, что зубы клацнули друг о друга.

– Я же не причинила никому зла…

– Все так говорят. А потом оказывается по-другому. Ночью ранее, что вы не поделили с погибшей?

– Я не понимаю…

– Ещё раз! – приказал экзекутор, испепелив взглядом истязателей.

Её ударили, что, возможно, означало, что допрашивающему совсем не были угодны её ответы.

Когда во вру почувствовался солоноватый вкус и когда боль пробралась в само сознание, устрашив тем, что эти люди не остановятся ни перед чем, Лауна поняла, что нужно соврать и признаться в вине, чтобы её не изувечили. Но это же и означало, что тогда она подпишет себе смертный приговор.

– Говори! – рявкнул старик.

– Вы всё равно не воспримете мои слова всерьёз…

– Мне это надоело, – злорадно хохотнул экзекутор. – Разорвите платье!

Платье горничной с треском пошло по швам.

– Достало, – признался старик, утерев вспотевший лоб белым платком. – Чернь, а ещё и противиться. Давайте-ка, постарайтесь, ребята. Пожёстче. Хочу, чтобы она повопила.

Всё тот же мужчина с достаточно приятным лицом и как бы добрыми, но и хитрыми глазами оказался на деле не совсем безобидным. Именно он вооружился хлыстом и обрушил первый удар кожаной плётки на чистую кожу без изъянов.

У Лауны перехватило дыхание задолго до боли. То был резкий режущий свист хлыста. Затем она почувствовала, как спине стало жарче и то, словно бы её оторвали пласт кожи.

Она болезненно замычала и выпалила:

– Ведь так же нельзя! В вас должно быть хоть что-то человеческое и вы должны понимать, что человек может быть жертвой обстоятельств, намеренно направленных против него!

– Ах как сладко заговорила! – сказал другой истязатель.

– Но, увы, не то, что надо, – ответил мужчина с плёткой.

– Последний раз повторяю! – рявкнул Авлиндин. – Что между тобой и погибшей произошло?

Мысли бешено метались в голове горничной. Она была в тупике. Любое сказанное слово могло сыграть против неё. И что-то ей подсказывало, что её сегодня не пощадят только из-за того, что она попала к ним в руки и оттого, что её правда им не нужна. Её даже подумалось, что Фальстаф их, возможно, подкупил. И если это так, то у неё нет никаких шансов. Но полной уверенности в этом не было.

– ФАЛЬСТАФ – УБИЙЦА!!! – вырвалось из неё. – НЕ Я!!!

Она так громко это прокричала, что Авлиндин чуть не свалился с кресла назад, но этого не случилось только потому, что позади была стена с пыточными инструментами на держателях. Старик покрутил пальцами в ушах и, мотнув головой, проорал:

– Я ни черта НЕ СЛЫШУ!..

Свободный истязатель подошёл к старику и, склонившись, со всей возможной дури крикнул ему в ухо:

– А СЕЙЧАС ТОЖЕ?!..

Авлиндин, подпрыгнув на кресле и поморщившись, огрел его по шее и сказал:

– Поди прочь!.. С какими всё-таки балбесами мне приходится иметь дело! Вижу ты, Лауна, девушка бойкая, до конца готовая стоять на своём. Мне раньше такие нравились, но быстро прискучили.

Впоследствии девушка более чем пожалела о своей выходке, но всё же после поняла, что по-другому себя повести не могла. В ней кричала несправедливость, в ней взывала злость на жестокость и протест против лжи, которая неминуемо будет ею озвучена. Всё просто, нужно просто на время расстаться с человечностью и переступить через себя, всего лишь сделать так, как то требуется.

Без команды Авлиндина на Лауна обрушился град ударов, и хоть она и пыталась прокричать «Остановитесь!», но жгучая боль так выбивала из её лёгких кислород, что она даже забывала дышать.

Одна капелька крови, зацепившись за кончик хлыста, перелетела через стол с инструментами и попала точно на губу старика. Он искоса оглядел своих сподручных, дождался, когда они не будут смотреть и с жадностью слизнул языком кровь. От этого весь он так возбудился, что, встав, захотел что-то прокричать, но не успел и услышал от обмякшей девушки следующее:

– Мы не поделили Фальстафа…

– Ч-что?.. – с жаром выдохнул Авлиндин. – То есть как это?.. Уж не играть ли ты со мной удумала?

– Это правда!.. Вы вынудили меня раскрыть её.

– Но, уважаемый Авлиндин, – сказал мужчина с хлыстом, – мы же с вами знаем, что это лишь одна из возможных правд и дальнейшее нас более чем сильнее может удивить. Да и того требует… случай.

– Д-да, действительно. Долг превыше всего. Что-то её слова меня аж ошарашили. Ну ты и выдумщица, Лауна Мезви!.. Даю последний шанс – что произошло между тобой и погибшей?

– Поссорились!

– Из-за чего?

– Я позавидовала её красоте, её роскошными чёрными волосами и чарующим ликом. Я не хотела, чтобы Фальстаф лишний раз смотрел на неё, и решила от неё избавиться, чтобы он не положил на неё глаз. До этого она, как новенькая горничная, ещё ни разу ему не попалась, но я сразу поняла, что она затмит меня!.. Вы довольны?!..

Авлиндин закусил губу и поводил пёрышком по носу. Он что-то промычал себе под нос на счёт того, что, что-то «складывается», неспешно, будто бы оттягивая и принижая важность времени долго расписывал показания задержанной и наконец произнёс:

– Неплохо. С этого и надо было начинать, неправда ли? Тогда бы обошлось без крови.

– Да, я была глупа. Не знала, какие здесь правила. Но теперь я всё поняла. Я поняла, какие вы ТВАРИ и мне ТОШНО от вас! Почему вас только по свету носит?..

Шмыгнув носом, старик лениво поднял руку кверху и, встретившись с глазами истязателя, звучно щёлкнул указательным и большими пальцами. Незамедлительно на спину Лауны обрушился кнут раз, другой, третий, но в этот раз удары были такой силы, что у неё проступили слёзы и ноги отказали. И если бы не сдерживающий позорный столб, она бы рухнула на каменный пол.

Казалось, ещё немного, и кнут сделает своё дело, сломит её волю и заставит сказать всё что угодно. И внушит возжелать и пойти на что угодно, только бы это прекратилось.

– Разверните её спиной ко мне.

И Авлиндин увидел работу истязателей, и она потаённой волной восторга посетила его сердце так, что он, отвернувшись, скрыл звериный оскал улыбки и, не имея сил расслабить мышцы рта, вместе с кашлем, прикрывающим смех, сказал:

– Кха-ха, однако, с пристрастием поработали. Кха-ха, преобразили девицу. Ха-кха-ха, с неё достаточно. Пусть дожидается утра, и дело с концом.

Лауны освободили из позорного столба, взяли под руки и потащили.

В её голове голове застоялась пьянящая муть, как бывает, когда долго не спишь или, когда изнуришься от монотонной, отупляющей работы. Ей на ум не приходила ни одна мысль. Всё её существо гудело нестерпимой, высказанной агонией. И всё же она радовалась, что хоть на какое-то время её ждёт передышка. А что будет дальше, её сейчас, после всего, не волновало.

Когда её дотащили через крутую лестницу наверх (стопы тупо натыкались на ступеньки, отчего истязатели злились её бездействием), то, открыв клетку, швырнули её на пол и закрыли. Она лежала, или, скорее, не могла сменить позу достаточно долго; все силы её покинули её.

Через какое-то время позади неё скрипнула дверь-клетка, и на её и без того измученную спину обрушилось что-то тяжёлое и до жути холодное. Она приблизительно представляла, что вытворили с её спиной, и всё же, не имея глаз позади, не знала, что произошло.

Под собой она почувствовала мокроту и поняла: на неё выплеснули целое ведро воды. Тухлой воды, от которой её прохватил озноб.

Неизвестно сколько она бездвижно лежала и собиралась с силами, только бы встать и почувствовать контроль над телом.

Где-то далеко, за углом, она услышала резкий шелест карт и еле слышный голос:

– Ты не слишком разошёлся с ней? Прямо ведь живого места не оставил!

Послышался смешок:

– Ничего, она всё равно теперь не жилец. Мы своё дело сделали и думать об этом нечего.

Затем послышался скрип дверь и единственный звук, что она слышала, было её же собственное сломленное дыхание.

– Изверги… – прошептала она.

Не ощущая и не находя себя, и даже позабыв, где она находится, Лауна напрягла руки и попыталась оторваться от пола. Трудно! Но возможно. Тело как бы было не её и словно бы осерчало за то, что она попала в такую передрягу и досталось им обоим, и оттого оно было сонным, будто бы мышцы устроили бунт против неё.

В большим трудом она поднялась на ноги, подошла к окну, и почувствовала в себе возвышенный подъём протеста против всего дальнейшего, что с ней произойдёт. С силой сжав кулаки, она сказала себе, что выдержит всё дальнейшее с достоинством. Правда на её стороне, и она, веря в могущество Высших сущностей, знала, что просто так её жизнь не может оборваться. «ОНИ» не позволят этому произойти.

Лауна долго стояла на месте и смотрела на льющийся свет утра, спадающий на неё лёгким теплом. И стал ей всё настойчивее и настойчивее слышаться приближающийся гул, как если бы по длинной ржавой трубе ударили кувалдой и этот отзвук всё нарастал и нарастал. Не принимая это как должное, но и где-то внутри себя понимая, что происходит нечто «другое», нетипичное, девушка не шевелилась, боясь своими движениями сглазить своё предчувствие и вычеркнуть его из реальности.

Её левый глаз уловил, как камера сбоку стала наполняться бледно-зелёным светом, словно бы под белой вуалью находилась что-то цветастое, вроде пышной зелени травы, но скрываемое и удерживаемое чем-то «призрачным». И когда она вспомнила значения этого последнего слова, то поняла, кто её посетил и позволила себе повернуть шею на гул и свет.

Сквозь боль и некую дурманную сонливость она поняла, что где-то уже видела эту девушку с чёрными длинными волосами.

– Ты…

Это было первым, что произнесла девушка-призрак; но оно не доносилось от неё, а плыло где-то позади Лауны, и при этом одновременно отовсюду.

– Тебе повезло больше, чем мне. Выжила… Будешь жить… А может и нет… Это уж как посмотреть.

Её тихий, ласковый голос отдавал безграничной и заразительной печалью, и к этому моменту Лауна, повстречавшись с чем-то сверхъестественным, почувствовала себя не песчинкой в море пустынных дюн, но чем-то большим и значимым.

– Дам тебе свободу и жизнь, – продолжала черноволосая девушка, подплыв к ней поближе. – Но и знания ты тоже получишь, если пожелаешь проникнуться моими словами.

Лауна не нашлась, что сказать, и только кивнула.

– Да, теперь я – ничто. Ничто, витающее меж двух миров, одним холодным, как пустота, где время замерло как на картине, и другим, неопределённым, меняющимся и суетным. Я вижу тебя насквозь, твоя кожа и твоим мысли видны мне как через чистое стекло. Ты думаешь, что задержишься здесь и будешь мучима неопределённое время из-за прихотной ошибки твоего господина, который кинул тебя на произвол судьбы. О, я вижу, ты была предана ему, но он же отплатил тебе другой монетой. А всё дело только в том, что завтра тебя повесят, и ветер будет раскачивать тебя как как униженное и обречённое ничтожество. И таким ты и являешься в глазах населения. «Убийца!» Так считают эти недалёкие, поддавшие слухам существа. О да, молва о тебе разошлась по всему Ларнуэлю. Тебя прозвали Ненасытной…

Лауной овладел гнев; она нахмурилась и сама того не зная с силой сжала зубы.

– Почему мне дали именно такое прозвище? – спросила она.

– Уж не знаю. Должно быть они думают, что невероятное число ударов, которые на деле нанёс мне твой господин, не могут причислить человека к нормальному и это как-то связано с сексуальным актом. Ревностью, должно быть.

Некоторое время они молча смотрели друг на друга. Было ясно как день: перед Лауной появилась погибшая танцовщица. Вот только ей было непонятно, зачем она навестила именно её и чего добивается.

– Пока не поздно ты должна изменить свой путь. Одними своими силами ты не справишься со всем дальнейшим. Стань моей последовательницей и прими это как дар.

Понимая, что она имеет дело с чем-то сверхъестественным и то, что погибшей хватило сил предстать перед ней, что означало наличие каких-никаких сил, многократно превышающих её, Лауна Мезви не думая ответила:

– Стану. Но есть ли силы, способные повиноваться вам, чтобы вызволить меня отсюда?

Призрак девушки не глядя выпростала руку вбок, сжала иссушённые пальцы в кулак, и пол под Лауной дрогнул. Стена, где находилось зарешечённое окно, содрогнулась и между сочленениями камней проступила пыль. Каменная кладка потрескалась и стала осыпаться мельчайшей крошкой, стала заполонять пол, как песок из песочных часов спадает вниз горочкой. Лауне показалось, что здесь замешано нечто, перед чем даже камень не смог выдержать. Должно быть, думала она, погибшая танцовщица невероятно ускорила время для всей стены в целом, и она дрогнула под тяжестью разрушения.

Песок ссыпался медленно, почти что тихо, еле-еле шурша. Когда от стены ничего не осталось, и когда захудалая подворотня предстала перед ней во всём отталкивающем, но до боли знакомым пейзажем нищеты и запустения, Лауна шагнула на какую-никакую свободу. Пахло, а точнее сшибало смрадом подгнивших овощей. Было прохладно, и израненная и оттого чувственная спина девушки ощущала любой, даже слабейший порыв ветра.

Обернувшись, она увидела, как призрак девушки нагнала её, неслышно воспарив по воздух и произнесла:

– А теперь подумай, Лауна Мезви, как далеко ты позволишь себе зайти, чтобы, обретя жизнь, подставленную под угрозу, отомстить за нас обоих.

28.06.2020. Лебединский Вячеслав Игоревич.

Глава 4. Намеченный путь.

Когда двое истязателей вошли в камеру Лауны Мезви, то на их ошарашенных лицах с широко открытыми проёмами чёрных ртов, из которых вылетала грязная брань, можно было прочесть неслыханное удивление. Они тут же сломя голову побежали к экзекутору докладывать о случившимся и, перебивая друг друга, оборвали его перерыв на обед, бессовестно сокрушив его настроение и испортив аппетит.

В связи с тем, что горничная выбралась из темницы никак не иначе, а именно с помощью потусторонних силы, в дело по поимке убийцы вмешался инквизитор, взявший на себя все возможные полномочия и привилегии по поимке преступницы.

– Вы поганцы дрянные! – орал старший надзиратель на двоих чуть было не вжавшихся в ближайшие стены стражников. – Как вас угораздило не услышать эту… эту чертовщину?! Какого чёрта тут вообще произошло?

Достаточно долго двое приятелей стражников оправдывались и, как могли, перекидывали ответственность на кого угодно, но только не на собственные шкуры. Когда старший надзиратель махнул на них рукой и удалился, тот, чьё лицо было в глубоких углублениях морщин, выдохнул и сказал:

– Это ещё ничего. Пережить давку этой шишки – раз плюнуть. Вот только мне Минкель перед уходом сказал, что сюда из резиденции направляется «САМ ОН»! – Только не «ОН»! – выпалил темнобровый мужчина с маслянистыми волосами, зачёсанными назад. – Может, Минкель решил так пошутить?

Стражник повернулся к нему, многозначительно взглянул на своего приятеля и по совместительству вечернего собутыльника, и воскликнул:

– Эх, если бы!..

– По-моему, он вообще не человек…

– Почему?.. О чёрт! Твёрдая и быстрая поступь! Это он!.. Чего глаза вылупил? Подровняйся!

– Добрый вечер, – послышался из-за угла сухой, как шелест листвы бесцветный голос, будто бы человек на заранее знал, что за углом его уже поджидают.

– Ха-ха! Вечер добрый, уважаемый инквизитор! – прилизанный стражник толкнул своего оробевшего товарища в бок и вывел из оцепенения.

– Действительно прекрасный! – выдавил из себя другой, посматривая на свои изгвазданные сапоги, не смея поднять глаза.

– Что стряслось? – последовал вопрос инквизитора, вооружившегося острым грифелем и скромным желтоватым пергаментом.

Стражник, что был наиболее смел и чьи волосы были прилизаны, не мог не заметить, что у инквизитора шляпа и накидка были не совсем необычными; промасленная кожа облачения отблескивала в свете настенных факелов и местами потрескалась, и, если уж что-то в особенности и бросалось в глаза и отчего трудно было оторваться, так это от рыбьего скелета, закреплённого на переднем поле шляпы. У крупноватой рыбы имелась бледно-жёлтая голова и хвост, а также хребет с длинными и несомненно острыми иглами, которыми вполне можно уколоться.

Доподлинно никто не знал, зачем инквизитор Скарамун носит эту рыбу и бережёт как зеницу ока. Люд простой, однажды прослышав о нём или будучи допрашиваемым им в виде свидетелей преступлений на улицах Ларнуэля, выдвигал самые невероятные предположения. Но сам инквизитор лишь посмеивался, заслышав ту или иную сплетню за своей спиной.

– Тут, это, мистика какая-то! Старший надзиратель ушёл, а мы…

Инквизитор, поправив кожаную шляпу оттолкнул мужчин с дороги, прошёл в камеру и резко остановился. Он увидел в более чем скромной и до крайности непримечательной камере приличную песочную горку, а позади неё ровный квадратный проём в человеческий рост, ведущий в подворотню. Присев и зачерпнув горсть песка, он поднёс его к носу, пропустил тепловатую пыль через пальцы и, отрицательно покачав головой, сказал:

– Я с ним уже поговорил. Что вы видели и слышали?

– Будто бы она с кем-то разговаривала…

– Но мы подумали, что она спятила и продолжили рубиться в…

– Продолжили блюсти порядок!..

– Чей это был голос?

Бывалый стражник с зализанными волосами повидал множество людей, включая несчастных заключённых, угодивших в эту дыру подвыпившими, подравшимися, а также причинивших ущерб городу и прочий сброд, но ничего похожего на инквизитора Скарамуна ему не доводилось лицезреть. Он думал, что не может быть так, чтобы человек ну совсем не выражал ни единым позывом души и лица хоть какой-либо эмоции. Казалось, безжизненный и сухой голос инквизитора под стать его лицу без единой морщинки, словно бы вылепленному из глины без единой задоринки, и только широко раскрытые и внимательные глаза, бездонные и тёмные как кромешная ночь, внушали, что ему не безразлично произошедшее. Это не было мимолётной заинтересованностью, – это цепкость знатока, прошедшего через множество ошибок и утвердившимся на месте пресловутого инквизитора Скарамуна.

Стражник от переизбытка чувств сглотнул и чуть было не ляпнул:

«Слишком тёмные… Нет, даже чёрные. Не по-доброму чёрные».

Другой стражник с лицом в морщинах набрался храбрости и выпалил:

– Другой голос тоже принадлежал девушке! Но лично я подумал и убедил своего напарника, что это она с нами злую шутку решила сыграть… И потому мы не обратили внимание на голоса. – И откуда она, эта другая девушка, взялась? – Знать не знаем! – в один голос выпалили они.

– Что из тех слов вы запомнили?

– Ну, эм, было время, когда разговор прерывался, и мы думали, что на самом деле заключённая общается через духовое окно с прохожими. А оно-то вот «КАК» оказалось! – Что оказалось? – Ей же кто-то помог, уважаемый инквизитор, мы правильно понимаем?

– Непросто кто-то, а нечто могущественное. И опасное, если пожелает того. И теперь наша обвиняемая на свободе… Так что это была за околесица?

– Про месть! – выпалили те ещё раз в один голос и оживлённо закивали.

Инквизитор и сам кивнул, снял шляпу и, схватившись одной рукой за голову, понизил голос до шёпота:

– Месть на пустом месте невозможна. Тут что-то не так. Но по допросу слуг из дворца ясно одно и точно – подозреваемая трезвомыслящий человек и не помешанная. Но вот сам её хозяин, этот Фальстаф… – (стражники недоумённо переглянулись, но не смогли сдержать соблазна и не навострить слух), – Утверждает, что в ту ночь она как с цепи сорвалась. Пожалуй, в этом деле я доверюсь показаниям большинства, а над именем хозяина отныне нависнет знак вопроса…

Стражники сообразили, что инквизитор сказал лишнее, или же позволил себе сказать лишнее, или же, что возможно точнее, просто говорил сам с собой вместо раздумья.

Инквизитор отряхнул шляпой кожаную накидку от пыли и добавил:

– Ясное дело, и я бы вышел на волю, не стал бы дожидаться виселицы и развлекать народ честной. Но… Куда ты направилась? Куда… Нет. Нет, конечно же нет… Кто тебя ведёт и что хочет от тебя?...

– Эм… – промолвил один из стражников. – С кем вы говорите?

Скарамун подошёл к ним вплотную, резко протянул руку, с силой пожал волосатые кисти и монотонно сказал:

– Я «так» думаю. И я рад, что вы мне не мешали думать. Вы можете гордиться собой. Ваше бездействие и непроявленное любопытство сыграло со всеми нами злую шутку. На свободе нечто, кто так или иначе смог распылить толстенную каменную кладку. И, судя по времени, этому нечто далось это скорее легко, нежели с трудом. Всего доброго. Надеюсь вас, обалдуев, больше не увижу.

Когда инквизитор вышел на улицу под вечерний скупой дождь, то смог узнать и подозвать знакомого гонца, тут же припахав его. Он наскоро написал записку, пока веснушчатый юноша закрывал бумагу его шляпой, и послал того в резиденцию, прямиком к верховному инквизитору Зарпулло, сообщив, что ему нужен денёк-другой поразмыслить над ситуацией. Под конец он добавил: «Я берусь за дело, но в одиночку. Достаточно смертей в наших рядах».

Инквизитор отпустил гонца и, нацепив шляпу, заглянул в грубосколоченный, с далека похожий на бочку трактир.

Раскрыв скрипнувшую дверь, он кивнул поджавшему губы долговязому трактирщику в фартуке, молча указал на бочонок пива, заплатил за наполненную до верху вспенившуюся кружку и уединился в самом углу, подальше от всех немноголюдных столов, погрузившись в себя.

Он мычал-думал себе под нос следующее:

– По словам слуг она была тише воды ниже травы, и вдруг, на тебе, прикончила девушку своего же сорта. Наверняка, у «зажиточной особы» на лице должно быть написано, что он знает больше, чем говорит. И всё же он не мой профиль действия. Уж лучше свои мыслишки я выскажу детективу, пусть помучает допросами хозяина горничной и в конце концов поставит его в тупик.

Пена в кружке с пивом осела, и он к ней так и не прибегнул. Казалось, мысли его так захватили, что ему было не до этого.

Тягучая и тёмная желчь с кровью хлынула из его рта со своеобразным кашлем, и он обрадовался только, что успел вовремя закрыться шляпой и, утёршись рукавом и оглядев каждого из присутствующего в трактире понял, что не был замечен за проделкой своего изъяна.

Отрицательно покачав головой, он подумал-сказал:

– Да, время не терпит…

Глаза Скарамуна резко округлились, приняли выражение как у ошарашенного зайца и его словно бы осенило:

– Та девушка… Раз уж я не могу ничего узнать о горничной, тогда я должен знать, что она делала в спальне зажиточной особы и к тому же вечером. Она… Как она может быть связана с горничной? Что привело её в такой поздний час в дом к Фальстафу Элькару, и кто пустил?.. – его глаза лихорадочно забегали, натыкаясь то на морщинистого и отталкивающего лица забулдыги, перескакивая на деревянный поднос с объедками, и затем на выскользнувшую из мозолистой руки бутылку, вдребезги разбившуюся и своим резким шумом подтолкнув его к мысли: – Пустил хозяин?.. Зачем? Так. А супруга что? Помню. Отсутствовала… Совпадение? Интрижка? Не могу позволить себе быть уверенным. Надо выяснить, была ли у погибшей семья или, на худой конец, знакомые. Они должны сказать больше, чем сам хозяин. Уж с ним-то дело не чистое и это только вопрос времени… – инквизитор вновь закашлялся и поспешил на улицу. – Которого у меня кот наплакал...

28.06.2020. Лебединский Вячеслав Игоревич.

Глава 5. Часть другой жизни.

Благодаря магии погибшей танцовщицы, назвавшейся Алель, у них получилось создать иллюзию вокруг Лауны Мезви и тем самым покинуть Ларнуэль через главные ворота; стражники только и рады были прогнать из города бродяжку в обмотках, вот только они не знали, что в первую очередь это на руку Лауне и Алель.

За вечерним городом, с западной стороны, разлеглось море с неизменно-бушующим настроением, чьи могучие волны, врезаясь в песчаный берег цвета созревшей тыквы, шуршали и пузырились на песке. Туда они и направились.

Было прохладно, и только свет луны и единственное желтоватое светило виднелось где-то впереди. Над головой девушкой, кружась, плыл призрак Алель, молчаливо преградившей ей дорогу, посмотревшей точно в глаза и внушившей спокойствие, словно бы дальше нечто могло её испугать.

Девушка призрак указала на огонёк и, когда они подошли к единственной мрачноватой в это время постройке, то чуть задержались и осмотрелись. У речки между полуостровом с иловым бегом находилась водяная мельница, до сих пор на ходу, чьё высокое колесо мерно крутилось в такт упрямому потоку воды, втекающему в бескрайнее море.

Лауна не могла не заметить, что ей одной дано видеть девушку-призрак, а прохожие, что прогуливались по берегу, не обращали на неё ровным счётом никакого внимания.

– И это неспроста, – выразилась по дороге Алель.

Но зато бродячие собаки, чуть приблизившись к ней с целью обнюхать, в испуге завывали и удирали прочь, поджав хвосты. Совершенно другая реакция была у единственной кошки на крыльце мельницы; то был, как оказалось, чёрный как гарь кот с крупной шерстью, нехотя пробудившийся и, спрыгнувший на землю, принявшийся юлить у ног девушки.

Поднялась по скрипучей деревянной лестнице и, только сжав кулак и пожелав постучать, Лауна удивилась: дверь как бы по собственной воле моментально открылась. Ничего не понимая, она прошла дальше.

Воздух в мрачноватом помещении был сух. Она ступила на соломенный пол, где местами была рассыпана пыль муки, кое-где даже горочками. Вдоль стен были приставлены чудаковатые мешки, во вмятинах которых Лауна разглядывала подобие хмурых и насмешливых лиц. Лауна была далека от понимания действия сложной конструкции мельницы, но одно она знала точно: зёрна пшеницы неспешно ссыпались и размалывались между каменными жерновами, а значит, здесь должен быть кто-то ещё, кто-то, приглядывающий за ходом работы. Какой-то тёмный и крупноватый силуэт выскочил из-за угла и выкрикнул:

– БУ!!!

Лауна попятилась, но, вроде бы, не особо испугалась.

То оказалась горбатая старуха с бледными глазами и крючковатым желтоватым носом. Её горб нельзя было назвать простым. Он как каменный массив возвышался над спиной и левым плечом старухи, приподнимая некогда роскошное платье с заплаткой на выступе, претерпевшее множество стирок и оттого полинявшее.

Старушка, опиралась на кривую тростью и, щуря глаза, наконец промямлила:

– Чего пришла? Почему не убежала?

– Меня этими глупостями не проймёшь. Я такое сегодня увидела… Вы бы померли со страху.

В воздухе возникла, как скопление пылинок света, погибшая девушка-танцовщица. Старуха отшатнулась, загалдела проклятье, но, узнав девушку, возвышенно произнесла:

– О-о-о, дело плохо. Вижу. Всё понимаю. Но кто посмел?

Погибшая девушка призрак отрицательно покачала головой.

– Герцог Фальстаф. Перебрал с чем-то, хотел от меня слишком многого. Я не далась. И вот что мы имеем…

Старуха сказала:

– Это не помеха. Я верну тебя. Должна вернуть. Правда не в изначальном состоянии… Твоя аура, Алель, слабеет. Я вижу, как ты бледнеешь из этого мира.

– Но я не хочу стать такой… как ты, Вергилия. Дряхлой, ненужной.

– А придётся, иначе никак. Это плата, ты же знаешь. А между прочим, что эта юная особа здесь делает?

И мёртвая девушка без лишних подробностей, словно бы поторапливаясь, рассказала о той злополучной ночи и о том, что горничной довелось выжить, и то, что она помогла Лауне с побегом и спасла тем самым её жизнь.

Горбунья Вергилия кивнула, повернулась всем неповоротливым корпусом к Лауне и с суровостью в голосе произнесла:

– Чего ты хочешь?

– Я… Меня никогда ни в грош не ставили… Унижали, пользовались, гнобили… Не могу понять только, за что... Сейчас понимаю: во мне много нехорошего накопилось. Я была добра к хозяину, но теперь из-за его безумной выходки я в нелёгком положении.

И девушка-призрак и горбунья увидели, что Лауну, сжимающую кулаки, забила лёгкая дрожь. Её заколотило как в лихорадке и она продолжила:

– Недавно меня исхлестали плёткой так, что во мне словно бы не осталось ничего живого. Я разрываюсь. Хочу жить и дышать свободно, ни на кого не полагаясь. Но теперь это… невозможно. Меня не оставят в покое… из-за него. Из-за своенравного и возомнившего себя невесть кем червя, не считающимся с жизнью человека, с самым бесценным, что есть у нас. И они думают, что я убийца, и я понимаю, что переубедить их будет очень сложно. Если это вообще возможно.

Лауна в бессильном исступлении злобы ещё сильнее сжала кулаки, и горбунья и девушка-призрак заметили, что её взгляд ожесточился.

– Я хочу унизить его. Не убить, но покарать. Хочу, чтобы он прошёл через всё то, через что я когда-то прошла. Пусть он попробует справиться с моей ношей. Пусть пройдёт через гнетущую нищету. Через отупляющий голод. Через изматывающие болезни. Через бессилие одиночества и коварное предательство от близких. Это – моя месть.

– Наша, – сказала погибшая девушка.

– Сложная задачка, – отозвалась Вергилия. – Но, несомненно, заслуживающая обрести форму и отразиться на том человеке. Если поднапрячься – справиться должны.

– Должны? – переспросила Лауна. – Но как? Я же это так… В мечтах произнесла…

– Мы стоим здесь по судьбе, – ответила Алель. – Три – сильное число. Если ты поднажмёшь в обучении, то у нас всё получится.

– Обучение? Чему?

– Мы обладаем умением низшей магии. И раз уж ты способна увидеть меня, уже погибшую, значит в тебе есть какой-никакой задаток магического потенциала.

– Вы… неужели вы? – девушка понизила голос до еле уловимого и как бы интимного шёпота. – Ведьмы?

– Потомственные! – осклабилась старуха, выпятив беззубые розоватые десна.

– Я ничего в этом не смыслю, – сказала Лауна, отступив на шаг назад. – Не хочу ввязываться в тёмные дела.

Девушка-призрак, подплыв к ней, погрозила пальцем и сказала:

– Задумайся над своей ситуацией.

С минуту, длившуюся в целую вечность, героиня молчала, а затем, оживлённо закивав, признала:

– Видимо меня и вправду ведёт судьба. Меня наверняка ищут. Да, в городе мне делать нечего – легко разыщут, но если… – она доверчиво и одновременно убедительно заглянула в глаза старухе… – Если бы вы мне дали кров и… немного еды. Мне большего и не надо.

Старуха задумчиво потопала ногой, потянула момент и спросит у витающей над полом девушки-призрака:

– Ты знала, что события пойдут этим путём? Что нас вновь станет три?

– Я бы уж точно это предвидела и заодно не позволила себя убить. Мы нужны ей, а она нам. Нужно напитать её, и как можно быстрее. Мне недолго осталось…

Старуха подошла к девушке и, взяв её кисти рук в свои мясистые ручищи, сказала:

– Я гораздо старее, чем ты думаешь. Вижу, ты не с худом пришла. И всё же я буду за тобой приглядывать. Ты принята в наше гнёздышко и скоро станешь одной из нас.

На дальней каменной стене, чёрной от копоти, старуха мелом нарисовала примитивную дверь. Отойдя на шаг назад, из мешка достала сажи и, дунув на дверь, преобразила её так, что она обрела форму и цвет совершенно подлинной резной двери с золотистой ручкой.

– А за хорошее поведение, – сказала Вергилия, обращаясь к Лауне, – и тебя этому могу обучить.

Они прошли через дверь, залитую молочным и будто бы особенно чистым светом дальше; за ними также последовала девушка-призрак.

Оказавшись в просторной комнатушке, где витал лёгкий запах успокаивающего сандала, Лауна стала осматриваться. Казалось, деревянные многоярусные полки, громоздящиеся у боковых стен, с трудом выдерживают вес многочисленных колб и баночек с разным содержимым, начиная от скрюченных желтоватых и бардовых кореньев, разноцветны порошков, и заканчивая лапками животных, включая копыта лошадей и баранов. В центре комнаты располагался кострище с синим пламенем; странный огонь своими лепестками лизал огромный чан, в котором что-то томно бурлило. Имелась резная мебель из тёмного дерева, стол и кресла, но не это приковало взгляд героини. Её глаза буквально впились в три метлы, под наклоном стоящие у дальней стены, напротив входа.

Лауна восторженно спросила:

– Неужели?..

– Да, – бойко вставила старуха. – Давненько я не резвилась над городом… Опасно нынче. Мы лишились своей… сестры. Раньше было поспокойнее. Дьявол забери эту ихнюю инквизицию, будь она, – старуха трижды топнула, – неладна, неладна, неладна!

– Кто-то погиб?

– Но заметь, она забрала за собой его душонку! – глаза старухи загорелись азартом.

– Вы убийцы?

– Мы не убиваем, если только нам не грозит смертельная опасность, – ответила Алель. – Тогда уж как получится… Сами никогда не нападаем, но на людей воздействовать умеем. На нашу долю выпала несладкая жизнь, да и задатков у нас не хватает на использование высшей магии. Словом, мы занимаемся тем, что облегчаем себе существование. Ни у меня, ни у Вергилии дома нет. С мужчинами не водимся, иначе силу потеряем.

Лауна прищурилась, а старуха кивнула:

– Вот именно: ни-ни. Об этом забудь.

– Да я и не думала...

– Что ж, – вздохнула пропавшая и тут же возникшая из воздуха погибшая девушка, – я теряю контроль над появлением в этом мире, поэтому могу застревать.

Алель подняла кулаки над головой и резко на выдохе опустила их, отчего покои ведьм содрогнулись, как от лёгкого подземного толчка. Из кладовой важно и неспешно вышли книжки и томики с ножками как у ящериц, с пушистыми бурыми как у кроликов, и молочно-белыми, как у младенцев; они были разными, диковинными, то в кожаном переплёте, то в металлическом, и даже с засушенной яблочной кожурой вместо обложки.

–Удивительно, – Лауна чувственно улыбнулась. – У меня от всего этого голова закружилась. Мне надо присесть…

Девушка-призрак подплыла к ней и погрозила пальцем:

–Повремени раньше времени напрасно утомляться! Возьми эту книгу и хорошенько наберись от неё. И будь готова погрузиться в неё надолго. Ты, должно быть, голодна желудком, но ты должна быть голодна до знаний, потому как вам с Вергилией предстоит меня вернуть.

– А потом и отомстить, – со сталью в голосе добавила Лауна.

Старуха кое-как нагнала одну бегающую книгу, принявшуюся дрыгать ноги и пытаться убежать по воздуху, передала Лауне и сказала:

– Теперь же приготовься понять то, к чему всю жизнь была непричастна и отчего была далека.

28.06.2020. Лебединский Вячеслав Игоревич.

Глава 6. Недопонимание, сделка, и угроза.

Было темно и сыро, будто бы человеку довелось оказаться в обширном и нескончаемом погребе. Ветхие хибары держались на честном слове и не давали обещания выдержать и простоять ещё день-другой. На разжиженной грязи под ногами запросто поскользнуться.

Да, давненько инквизитор Скарамун не удостаивал своим присутствием трущобы Ларнуэля.

Впрочем, они его и не ждали.

Между двумя угрюмыми и черноватыми домами, заслоняющих солнце, скучился настороженный люд. Инквизитор заметил, что у многих из них щёки впалые, и у большинства грязноватые лица, словно бы измученные лишениями и пропащим горем. Они были одеты, или скорее прикрывались лохмотьями или кафтанами, подпоясаны верёвками и, в чём не повезло инквизитору, его не могли не заметить. Будучи приодетым в кожаный плащ, промасленные кожаные перчатки и тяжёлые сапоги, блестящие в свете настенных факелов, он уж очень контрастировал на их обеднённом фоне. Они знали, кто он и что из себя представляет, и далеко не каждый бросился к нему, протягивая руки и даже падая на колени.

– Снизойдите, подайте! – проскулила исхудавшая босая девушка с заплаканными глазами.

– Послушайте… – промолвил инквизитор.

– Хоть немного, на хлеб только! – выдавливал из себя кривую и болезненную улыбку почерневших зубов сутулый старик.

– Я… – пытался он вставить слово, но под напоров наиболее отчаянных отстранился и упёрся в стену хибары; она пошатнулась и заскрипела.

– Им не надо, они всё врут! – закричал бойкий мальчишка, одетый в поношенный, посеревший и не по размеру большой фрак. – Я особенно голоден! ОЧЕНЬ!!!

Инквизитор взял себя в руки и резким движением сдёрнул шляпу с головы. Люди замерли, всматриваясь в его лицо. Но не столь лицо, сколько сами чёрные как тьма ночная глаза впечатлили их. А некоторых так даже и устрашили, заставив попятиться и скрыться за спинами более решительных, и, скорее всего, изголодавшихся и потерявших всякий страх и гордость бедняков.

– Я прямо сейчас могу каждому из вас выдать по две-три монеты, – сказал инквизитор, отойдя от стены дома и пройдя в центр переулка; его тут же окружили и принялись внимательно слушать. – Но что будет завтра, когда меня не будет? На что вы подобным образом жизни рассчитываете?

Некоторые стыдливо сглотнули нервную слюну, другие, сжимая кулаки, кое-как сдерживали гнев и хранили молчание.

– Подойдите поближе.

И они подошли.

– Так продолжать нельзя, понимаете? «ЭТО» – не выход. И «ЭТО» – не жизнь, а лишь скверное подобие низменного существования за счёт сочувствия других. Что вас всех объединяет?

– Ну-у-у-у, там, это… – спохватился старик и тут же умолк.

– Мы грешные! – крикнул кто-то за спиной верзилы.

– Нет, – сказал инквизитор. – Это вы унижаетесь, примеряя на себя ношу жертвы. Это проще всего – быть жертвой и плыть по течению.

– Мы… Притеснённые, во!

– И бедные!

– И это-то вас и объединяет и должно сплотить не только держаться вместе, но и работать сообща. Нет, не обчищать карманы и не подкарауливать в ночи гуляк, а именно работать.

– Но-но… как?

– Как?..

– За городом есть заброшенный дом, на юге, около Хрустального водопада. Тамошняя семья умерла от Красной Чумы несколько дней назад. Дом достойный, вместительный. Но там вас ждёт не только приют у огня, но и работа в поле. Урожай только и ждёт, когда им займутся. Если вы, конечно, хотите прокормиться. Денег я вам не дам. Это будет вашим стимулом к труду и новой жизни. Поверьте, я знаю, что говорю.

– Но мы… мы… – пробормотала одна из девушек со слипшимися длинными волосами.

– Привыкли, – подумал, а точнее ответил инквизитор. – Я знаю. Перемены всегда неприятны и порой болезненны. Но вам «ЭТО» нужно.

– Нам бы немножко денег, – осмелился один из приземистых мужчин.

– Но как же вы не понимаете… – пробормотал инквизитор.

– Ручку позолоти и кончай болтать глупости! – затараторила женщина в возрасте, к чьей открытой груди как пиявка присосался младенец.

– Почему вы…

– Да не даст этот упрямец денег, будет только гнуть своё и всё!

– Будь проклята вся ваша инквизиция!

– Проваливай пока не накостыляли!

Им стало не нравится то, как он на них смотрел. Их раздражало осознание того, что он смог разглядеть через их кожу, в самом человеческом нутре. Молчаливый и долгий взгляд словно бы догадывался, куда они потратят деньги, если им посчастливиться.

– Они ничего не поняли, – прошептал, или точнее подумал инквизитор, выйдя из людского круга. – Или… Не захотели понять. Не захотели ухватиться за возможность… Что-то мне подсказывает, что некоторые из них закидываются тем самым порошком. Я видел, как руки-ноги потрясывались у того и иного. Забываются… Радужный порошок… он дарует свободу отвлечься, позволяет лишь временно отстраниться от насущного, не смотря на самые горькие тяготы превратности судьбы. – инквизитор достаточно удалился от бедняков. – Но затем всё по новой. Поиск денег, любыми способами, быть может даже криминал, и опять новая доза. И опять и по кругу…

Инквизитор не хотел себе признаваться, но он и сам прибегал к радужному порошку. Пытался не то чтобы отстраниться от прошлого, а скорее заглушить поток терзающих мыслей о мрачном минувшем.

– А ещё я как идиот разговариваю сам с собой…

Завернув за угол отталкивающего переулка, где горьковато смердело протухшей рыбой, он вовремя отстранился к стене дома: мимо него неспешно проехала телега с трупами, накрытыми грязным брезентом. Ему запомнился зудящий скрип колёс, словно бы гвоздём въедливый в саму голову. Он проводил взглядом застревающую в грязи повозку, наткнулся взглядом на бескровные и худые ноги, которые подрагивали в такт ухабам и поморщился.

– Назидательно.

Инквизитор нашёл что искал: девушку лет двадцати с хвостиком, которая как бы не могла ровно стоять и всё время прижималась то к стене, то к прилавку. Оживлённо закивав, она затараторила:

– Я погибшую не очень-то и знала. Но да, жаль её, и я рада только, что она меня в это не втянула…

– Втянула во что? Говорите, я записываю.

– Развлекать богатенького зазнайку. Не хочу даже и думать о тех извращениях, что он купил и вытянул из них.

– Так-так-так. Что вы знаете о погибшей?

– Странная особа. Была скрытной до жути и молчаливой. Какое-то время мы жили под одной крышей того, вон, завалившегося дома, – она неопределённо махнула куда-то рукой. – У неё в котелке завсегда доверху еды было, и она сама не жадная была, делилась. Не пойму только, откуда она еду брала. Постоянно шасталась в обносках, но если жизнь вынуждала сойтись с торгашами или стражей, то принаряжалась пуще графини. Одним словом, не девушка, а загадка. И откуда у неё всё это…

– Действительно. Вот, возьмите.

Инквизитор протянул сомкнутую кисть в кожаной перчатке, в которой было нечто. Девушка отчаянно кинулась к нему и, пытаясь разглядеть глаза незнакомца, скрытые полем шляпы, огласила переулок ликованием:

– Ох, сегодня я!.. – она прищурилась на тройку шершавых и холодных серебряных монет, –Наемся, да!

– Только не тратьте всё и сразу. Не хворайте. Может ещё увидимся.

– Ах, если бы!

--------------------------------------------------------------

Мало кто был способен удивить Фальстафа Элькара, и он готов был отдать должное бывшей горничной: впервые за несколько лет он не находил себе места в обширных апартаментах дворца, нарезая круги по багровому, местами расшитому золотом ковру. Он бормотал себе что-то невразумительное под нос, покусывал заусеницы и слизывал с ухоженных пальцев капельки крови. Словом, герцог Фальстаф немного нервничал и это не было не замечено слугами.

Ровно в назначенный час в его кабинет с библиотекой и камином, окаймлённом гранитом, в котором потрескивал хворост, вошёл некий человек; никогда ранее они не виделись, но о нём Фальстаф был наслышан.

– Надеюсь, ты окупишься, – сказал высшая особа, плотно и тихо закрывая за ним резную дверь.

– О, не беспокойтесь. Я стою своих денег, – отозвался мужчина, убрав с головы тёмный капюшон.

– Нужно кое-кого найти.

– И прирезать, – с азартом в зеленоватых глазах продолжил мужчина. – Я прав?

– Говори тише. У стен есть уши. Но, да, ты прав.

Пришедший был облачён в кожаную куртку с многочисленными вшитыми карманами, в которые с лихвой могло поместиться множество хитроумных приспособлений, необходимых лишь для одного намерения.

– Речь ведь о той сбежавшей девке, да?

Высшая особа кивнула.

– И вы к её истории как-то причастны?

– Не лезь не в своё дело, – с надменностью бросил Фальстаф. – Лучше скажи, как ты её будешь искать?

– У меня есть глаза на улицах и в подворотнях. Множество внимательных глазок, которые с охотой поделятся со мной информацией. Но…

– Слушаю. – Скорее всего мне полюбому придётся прибегнуть к их помощи, и, я думаю, вам надо заранее чуть больше раскошелиться.

– Это почему же?

– Если стражники до сих пор не нашли её, значит, она хорошо прячется. Услуги моих глазок хоть и стоят гроши, но их множество.

– Деньги на самом деле не проблема. Совсем. Она же… Ей…

– Нельзя жить. Знаем, проходили.

– Схватываешь налету.

– Платите, и я приступлю к делу сегодня же.

Фальстаф пересёк свой кабинет через нескромный ковёр, обошёл стол из бардового дерева, взглядом попросил мужчину отвернуться. Тот, фыркнув как лошадь губами и покачав головой, повиновался. У одной из картин, обрамлённых золочеными рамами с крупными растительными узорами, Фальстаф задержался. В напряжённой тишине послышался шелест, щелчки, еле уловимый скрип чего-то отодвигаемого, и ещё щелчок и шелест.

– Всё, – сказал высшая особа, руку которого утяжелял достойный мешочек.

Монетки у горловины мешка были как близнецы и приманивали не хуже золотистого поджаренного картофеля.

– За остальным придёшь потом. Если, конечно, справишься.

– Не беспокойтесь, – сказал мужчина, принимая аванс. – Для меня прирезать деваху – плёвое дело.

– Я бы тебе поверил, если бы её побег не был столь… необъяснимым.

– Ручаюсь: даже необъяснимое не остановит мою занесённую руку.

Мужчина натянул капюшон, спрятал награду во внутренний карман и стал удаляться.

– Как твоё имя? – напоследок спросил высшая особа.

– Я просто наёмник. Просто делаю свою работу. Без имени, без сочувствия, без терзания. Ещё увидимся.

Когда наёмник потянул на себя дверь и вышел в длинный коридор, то встретился глазами с чёрными зрачками незнакомца в диковинной шляпе. Наёмник и пришедший какое-то время изучали друг друга (лицо инквизитора ничего не выражало, а вот другого мужчину так и распирала дерзкая улыбка), затем, когда они что-то поняли про друг друга, пошли своей дорогой.

Инквизитор Скарамун не снимая шляпы дошёл до центра кабинета и сказал:

– Вообще я не планировал сюда заходить…

Высшая особа, вздрогнув от безжизненно-монотонного голоса, обернулся.

– Вообще обычно я никого без записи не принимаю, – бросил Фальстаф. – Но по вам видно, что дело срочное. Здравствуйте, уважаемый инквизитор.

Инквизитор кивнул.

– Странных типчиков вы принимаете.

– Порой всякого заносит. Дверью ошибаются, двух слов толком связать не могут, время отнимают, ну, вы понимаете.

– Я не должен задавать следующих вопросов, но время не терпит, – Скарамун достал из глубокого нагрудного кармана грифель и пергамент. – К чему было присутствие погибшей в вашем дворце тем вечером? Зачем она вам понадобилась?

– Убийца, то есть горничная Лауна, не справлялась с обязанностями. Думаю, вы обратили внимание, что мои имения весьма… величавы, и им требуется должный уход, иначе всё придёт в упадок.

– Что могли не поделить обвиняемая и пострадавшая?

– Понятия не имею.

– Как вы объясните, что от погибшей был специфический эфирный душок?

– Какой-какой?

– Она выпила что-то. Что-то из ваших запасов, возможно.

Высшая особа развёл руками.

– Что поделать? За всем не уследишь. Слуги вольны входить в большинство из моих покоев. Порой, увы, что-то пропадает.

– Вам как будто безразлична её участь.

– И это вы-то говорите о безразличии?

Инквизитор приблизился к столу, за которым с надменной физиономией восседал Фальстаф. Его рот был чуть приоткрыт и словно бы насмешен, кисти рук сцеплены в замок и положены на объёмную книгу, а ноги под столом положены друг на друга. Словом, этот человек удобно расположился и готов был так просидеть и выдержать столько, сколько потребуется.

Но к следующим словам он не был подготовлен.

– Это вы убили Лауну Мезви?

Казалось, лицо высшей особы не дрогнуло. Но если его что-то и могло выдать, так это то, что его пальца рук сильнее впились друг друга; замок, образованный кистями, окреп до предела. Ноги под столом сами по себе съехали друг с друга, и чтобы не выдать себя высшая особа зашевелился, громко захохотал и прикрылся смехом:

– Это вы мне скажите!

– Я ещё не могу позволить себе быть уверенным, – немигающий и внимательный взгляд инквизитора был внимателен как никогда ранее.

– Вы припёрлись ко мне без спроса и кидаетесь беспочвенными обвинениями? Какая напыщенная наглость, какая…

– Убили, так? И теперь скрываетесь за пылкостью эмоций оттого, что вас застали врасплох, но я через это уже проходил.

– Вы!.. Невыносимы, заносчивы, и явно примерили на себя личину какого-нибудь… детектива! Вот только детектив из вас никакой. В ту ночь обвиняемая и жертва остались в спальне наедине, они могли заниматься чем угодно…

– И как удобно, что все, кроме них и вас, отсутствовали. Были, я бы даже сказал, распущены. И именно в этот день ваша жена отлучилась на бал.

Фальстаф резко подкинулся и, отвернувшись к картине с высокомерной дамой в богато расшитом чёрном платье, перевёл дыхание, собираясь с силами.

– Пока не поздно, – произнёс инквизитор, – признавайтесь.

– А признаваться не в чем. Во время инцидента я читал вот эту самую книгу в этом самом кабинете, как вдруг услышал крик и побежал на шум. Я бы их разнял, да было поздно, они уже лежали в беспамятстве и меня до ужаса перепугали. Я тогда не контролировал себя, искал помощи, и зачем-то выбежал на улицу, где к дворцу уже подъезжала карета. Ну а остальное вы знаете.

– Вижу, вы хотите пойти сложным путём. Пусть будет так. Но долго ли вы продержитесь? Вдруг я каждый день вас буду навещать, что тогда?

– Уверен, вы более не посмеете себе дерзость являться без весомых оснований. Или без веских доказательств. Которых у вас, как я думаю, совершенно нет.

– Но БУДУТ!

Эти слова поразили высшую особу, отчего он даже отшатнулся и нахмурился.

– Ведь подозреваемая-то жива, – закивал инквизитор. – И будет очень и очень интересно узнать, что она сможет сказать.

– Довольно. Вам пора.

– Действительно, на сегодня хватит.

Инквизитор резко развернулся и, схватившись за золоченую ручку двери, услышал:

– Я так понял, что вы не отстанете от меня, пока всё для вас не станет явно?

– Скорее не отступлюсь.

Инквизитор с силой хлопнул дверью и позволил себе, удаляясь по коридору, зловеще рассмеяться, отчего высшую особу пронял озноб, будто бы ему за шиворот на разгорячённую и вспотевшую спину подбросили кубики льда.

Выйдя из дворца во двор и направляясь к воротам, инквизитор закашлялся, согнулся в три погибели и с омерзением подметил: свой же кровью он испоганил приличные и только недавно начищенные сапоги.

– Да когда же ты меня уже заберёшь? Как долго будешь тянуть?..

Он выпрямился и, отдышавшись, подумал:

– Ладно-ладно, я шуткую. Не добивай меня хотя бы до тех пор, пока я не разберусь во всём и на другого не переложу свои домыслы. И если поднажму, всё выгорит и я уйду умиротворённым.

28.06.2020. Лебединский Вячеслав Игоревич.

Глава 7. Созвав всех приближённых.

Герцог Фальстаф сделал что мог: послал по следу горничной убийцу, в надежде, что дело окажется не пыльным и быстро уладится, а сам же, чтобы отстраниться от стресса, устроил приём в главном зале.

Когда сгустились сумерки, зажиточные гости прибыли в его покои пышно разодетыми и чуть скучающими. Но их ожидание, скрашиваемое словно бы ленивыми и хвалебными пересудами, окупилось: слуги подали угощения, да и к тому же в таком изысканном изобилии, что подвешенным к мраморному потолку люстрам из горного хрусталя было что озарить сотнями крошечных пламеней свечей; подавали запечённых молочных кабанчиков, рябчиков с поджаристой и хрустящей кожей, высокие фруктовые торты-мороженое, закуски на золоченых шпажках, утяжелённых очищенными креветками, варёных крабов, игривое вино разных сотов в избытке, а также устрицы, жирную и питательную рыбу без костей, мелко нарезанную в длинную и разложенную на богато украшенный поднос с оливками, лимонами и раздобревшими сочными томатами.

Словом, гости угощались и приятно проводили время, скрашиваемое незатейливым бренчанием чувственной арфы, а сам Фальстаф по большей части налегал на закуски, запивая всё вином и оттого краснея. В этот вечер он словно бы забылся и позволил себе вести себя так, как того велело ветреное настроение.

Приблизившись к жене, закивав ей, он поднял руку со шпажкой и указал на скучившихся у столика с мороженым гостей, прошептав:

– Видала? Могли бы и получше одеться. Не в свинарник, как-никак, пригласили.

– Да что ты говоришь? – придирчиво выщипанные и утончённые брови жены подскочили. – Вполне себе достойное одеяние.

– Но мы с тобой знаем достаточно об их окладе и то, что ни прибегают к нехилым взяткам. Посмотри, у Дзави Мшиви нижняя часть трико запачкана в грязи.

– На улице же льёт как из ведра, вот он и, должно быть, наступил не туда.

– А что ты скажешь о мадам Вельетты? Видишь в ней что-нибудь не «то»?

Жена прикрыла часть лица веером и, прищурившись, ответила:

– Нет. Она хороша собой. Более чем хороша.

– Эх ты, да она же перепудрила щёки, посмотри как они контрастируют на фоне лёгкого загара подбородка и лба!

– Не кричи, пожалуйста.

– Хочу и КРИЧУ! Они могли бы и получше поухаживать за собой перед приходом в мой дворец. Мой дворец, мой, и больше ничей! Они всего лишь гости, льстецы и угодники, которые довольствуются чужим и принимают это как само собой разумеющееся, а в сторонке шепчутся, что это я УБИЙЦА!!!

Теперь на герцога действительно обратили внимание. Ропот людских голосов смолк, лишь храбрецы позволяли себе, отвернувшись, выражать недовольства и подумывать об уходе.

Фальстаф надрывно и тяжело задышал, набрал в грудь воздуха и, уже собираясь выкрикнуть нечто, осёкся.

Отворились высокие двери, слуги в тёмно-серых строгих костюмах и перчатках ввезли белоснежную ванну, наполненную доверху чем-то желтоватым и пенящимся мельчайшими пузырьками.

– Я… – спохватился высшая особа. – Я, то есть, что это?.. Как?..

Супруга положила свою руку ему на плечо и, чуть повысив голос, оповестила гостей:

– Простите моего супруга. Недавно его навестил особенный гости и так испортил ему настроение ложными обвинениями, отчего у него совершенно вылетело из головы – сегодня его день рождения.

– Что?.. – подбородок высшей особы упал ниже некуда. – Вы все? Знали? Как я, о Боги, мог забыть? Простите, простите меня, далёкого глупца! Я совершенно потерял голову, я, вы же знаете, что я…

– И мухи в жизни не обидел, – понимающе закивала мадам Вельетта.

– Именно! – он ответно осклабился, начав важно и вольготно, словно бы нехотя подходить к величественной ванне золотой отделки.

– Мы знаем, вы, уважаемый Фальстаф, более чем невиновны. – произнёс господин Дзави. – Та ночь, несомненно, была ужасающей (высшая особа успел вставить своё слово: «О да!»), и вас она до сих пор не отпускает.

– И по прекрасному совпадению, – сказала супруга, – ты решил отвлечься от забот и устроить приём именно в этот знаменательный день.

Люди подняли руки и, держа их над головами, долго рукоплескали аплодисменты, а герцог, плюхнувшись в подогретую ванну из игривого вина, закрыл глаза, слепо протянул руку в сторону, ухватился за бокал и, окунув его в ванну, испил до дна.

– Да, да, всё мне, всё заслуженно… Более чем…

– Настрадался… – сказала супруга, поглаживая его по голове.

– Очень натерпелся…

– А я к тебе…

Супруга залезла в ванну, устроилась рядом и, нежась в тёплой жидкости, заметила:

– Жаль для всех места не хватит.

Послышались смешки, которые, казалось, разбавили обстановку. Всё забылось, и этому поспособствовала изысканная обстановка и раздобревшие гости, которые сами по большей части создавали себе настроение. Некоторые из них уединялись в углах и вдыхали пьянящие ароматы из кальянов, иные перекидывались в карты за игорными столами, делая состояние, или, наоборот, упуская его; другие же медленно вальсировали и, толкуя, отдыхали.

Всё это оценил высшая особа, улыбка с которого не желала сползать.

Он признал:

– Вот это жизнь! Вот это жизнь! И всё наше!

– Мы даже их способны купить с потрохами… – прошептала Нуама.

– Даже их! Ха-ха! Даже их и с потрохами! – высшая особа, испив следующий бокал игривого вина, погрузился в ванну и, выплеснув через губы шипящую жидкость, затараторил: – Я по-настоящему живой и мне можно позавидовать! Сегодня мой и больше ничей день! – он бросил пренебрежительный взгляд в сторону: – Эй, любезный , закусок, да побыстрей.

Слуга, торопясь, повиновался, но на пути к бедно-держащемуся столику, ломящемуся от угощений, поскользнулся на разбрызганном шампанском из ванны и, комично свалившись, встревожил гостей.

– Ха-ха! – рот высшей особы скривился, слёзы брызнули из его глаз, – Какая покорность!

Гости полопались от смеха.

Впившись в губы супруги и удостоив её страстным поцелуем, Фальстаф вылез из ванны, более аккуратно прошёл к столику, оставив за собой лужицы игривого вина, и, наевшись, подытожил:

– Вот так бы каждый день… Погоди-ка, а почему, собственно, и нет?..

28.06.2020. Лебединский Вячеслав Игоревич.

Глава 8. Так долго...

Небо было непроницаемо-мутным, как маслянистая лужа в захудалой подворотне. Если бы не непромокаемая кожаная куртка, наёмник бы давно промок до ниточки. Первым делом он нагрянул в трущобы; мешочек с монетами приятно оттягивал карман его кожаной куртки, но он понимал: этого хватит на время, но совсем недостаточно чтобы вылечить «её».

Он наведался на чёрный рынок, этот захудалый притон, где смердело дешёвым куревом, от которого словно бы черви выедали глаза, где под тканевыми навесами с дырками торговцы с внимательными и угодливыми глазами могли предложить всё что душе угодно, но, увы, несколько сомнительного качества.

«Ей хватит. – не думал, но уверял себя наёмник, спрятавшись от хмурого дождя под навесом около стойки торгаша. – Должно хватить».

Дождь частенько заглядывал в трущобы Ларнуэля, омрачая и без того печальную картину заброшенности хилых домов и множества грязноватых палаток. Но то, что тогда извергалось с чёрных и отягощённых людской скорбью небес вечернего неба, сложно было назвать дождём. Небо взирало на отрешённых людей, небо всё видело и знало. Перевоплотившись в ливень, он хлестал и потоплял с остервенелой беспощадностью. Словно бы наказывая или унижая.

«Ещё немного, – понимал наёмник, доставая монеты, – И я не только промочу ботинки, но осадки рекой доберутся до палаток и без того обездоленных».

– А-а-а, пришёл-таки! – осклабился толстощёкий торгаш, в чьём лице виднелись длинноватые углубления шрамов от оспы. – Всё за тем же?

– Да, и побыстрей. Заглядывал к «ней»?

– Нашлось время, заходил. Ты знаешь, что «она» еле держится?

Наёмник пропилил его ненавистным взглядом.

– Ладно-ладно. Ту-ту-ту, стой, что это?

– Тебе, что, очки теперь нужны?

– Теперь этого будет мало. Накинь сверху пятнадцать медяков, и по рукам.

– Что мне помешает тебя прирезать?

– Ты сам знаешь…

«Да, – процедил в своей голове наёмник, – Больше никто за ней присматривать в моё отсутствие не станет. Таких не сторонятся, а избегают».

– Знаешь, я же хотел именно сегодня побаловать её, на эти самые чёртовы деньги.

– Ничего не поделаешь, – развёл руками торговец. – У меня тоже есть дочь.

– Что б тебя, дерёшь втридорога…

Наёмник переступил через себя, расплатился и, схватив три склянки с мутной сиреневой жидкостью, натянул капюшон и вновь попал под ливень.

До дома…

«Если это можно назвать сносным домом…»

…Было недалеко.

Наёмник свернул за угол, перепрыгнул через лужу и, схватившись руками за ручку двери, не сдержал улыбки:

– Милёха, я с не пустыми руками!

Послышался кашель, вырывающийся с трудом и как бы дерущий хиленькое горло.

Пол протяжённо постанывал под его весом. В их распоряжении была лишь одна комната. В этом доме также сводили концы с концами другие люди, но им наёмник не доверял, хоть и видел их тяготы и иногда из непреодолимой жалости делился с ними едой.

Наёмник вошёл в комнату с облезлыми завитушками обоев, на краях которых поселилась белоснежная плесень. Имелись два матраса; на менее объеденном молью лежала девочка с запавшими глазами лет двенадцати. Она была накрыта розовым одеялом, под которым боролось за тепло худенькое тело.

Казалось, ей стоило больших трудов разомкнуть глаза, улыбнуться и сказать:

– Так долго…

– Вот, давай я тебя наклоню… – он приставил к её губам склянку. – Нет-нет, не всё сразу.

– Горько…

– И то правда. Большинство лекарств и правда таковы. Сегодня, вот… немного. Съешь.

Она залилась кашлем и через силу ответила:

– Я не голодна.

– И слышать не хочу. Это тебе так кажется. Просто прожуй хорошенько и проглоти.

– Не знаю, хватит ли у меня сил.

– Милёха, ты продержалась так долго… Я не знаю человека, сильнее тебя.

Он поднёс к её рту хлеб, с сам же, с силой сжимая дрожащий подбородок, радовался, что она ела с закрытыми глазами и не видит его мокроту под глазами.

– Все другие – дохляки! – говорил он. – Немощь! Они не заслуживают жить, вот и дохнут, не найдя в себе сил бороться.

– Но я жива только благодаря тебе.

Он не взял, а скорее приподнял её безвольную руку, оценил жар кисти и, поцеловав каждый пальчик, услышал:

– Не боишься заразиться?

– Нет. Я знаю, мне не суждено от тебя заразиться. Просто знаю. Не так я кончу.

– А как?..

– Ты не должна знать. Не бери в голову. Вот, ещё сыр успел купить.

Когда девочка подкрепилась, наёмник обратил внимание на то, что этим днём её не прошибают судороги конечностей.

– Жар есть? – спросил он, напоив её из кувшина молоком.

– То есть, то нет. То холодно, как на морозе, то обжигает, как на пекле.

– С кашлем кровь не вырывается?

– Не уверена. Проверь одеяло.

– Оно… почти чистое. Милёха, послушай…

Она открыла глаза и посмотрела на него с тоской.

– Я взялся за работу. Не протуплю – долго будем сыты. Вот увидишь, подыщем себе домик где-нибудь получше, где-нибудь под безоблачным небом и бескрайней травой по колено… Будем питаться не тогда, когда прижмёт, а когда захотим получить удовольствие. Я… Я всё сделаю, чтобы ты вылечилась.

– Папа, ты так говоришь, будто бы я уже скоро…

– Нет! Этому не бывать! О стену расшибусь, по головам пойду, но этого не допущу. Хочешь по нужде?

– Нет… Спасибо. Ты добрый. Такой добрый, каких не бывает. Я знаю, у нас всё плохо...

– Но мы держимся! – со стороны его улыбка могла показаться безумной. – И мы выстоим!

Она улыбнулась.

– Милёха, я вынужден идти. Не знаю, когда приду. За тобой, как и обычно, присмотрит Грабба. Поспи. Многие сны лучше этой жизни во сто крат.

– Куда ты?

– Попробую отыскать кое-кого и заработать нам на новую жизнь.

28.06.2020. Лебединский Вячеслав Игоревич.

Глава 9. Некто.

Единственное, что могло бы попытаться прервать вдумчивое чтение Лауны Мезви, так это монотонное и беспрестанное бурление в котле и страдальческие вздохи суетящейся горбуньи Вергилии, пытающейся поймать удирающий от неё томик на куриных ножках.

– Всё равно поймаю! – наконец не выдержала она и дала волю чувствам.

– Да оставьте их в покое. – сказала девушка, не прерываясь от чтения.

– В нашем гнёздышке должен быть порядок, – ответила возникшая, как туман, девушка-призрак.

– Но нельзя же подчинить в угоду себе абсолютно всё.

– Вижу, ты на последней главе, – заметила Алель.

– И у меня чертовски болит голова, – призналась та, добавив: – Я столько ни в жизнь не читала и, кажется, мне нужно проветриться.

– Это неразумно. – заметила ликующая другая ведьма, схватив в охапку брыкающуюся книгу.

Девушка призрак сказала:

– Более чем. Но… Нам нужны припасы для моего… прихода в этот мир. Вергилия не сможет отправиться за покупками, нужно караулить котёл и поддерживать его бурление.

– Вот и прекрасно. – улыбнулась Лауна, аккуратно закрыв увесистую книгу в тканевом переплёте бурого цвета. – Вернусь – докончу начатое раз и навсегда.

– Без куртки и капюшона не пущу! – закрыла собой проход грузная ведьма.

– Но мне есть чем прикрыть голову, – она показала за шиворот.

– Он никуда не годится. Моя одежонка поспособнее.

– Ладно уж. Я готова на всё, только бы вдохнуть что-нибудь не спёртое и не старческое.

Главная героиня переоделась и приняла список, нарисовала на стене дверь, прошла через тайный проход к мельнице. По правую сторону прохода, там, где громоздились мешки с мукой, имелось потрескавшееся зеркало, своим странноватым блеском приманившее её. Она протёрла его от пыли и муки и её брови вскинулись: её лицо было вовсе не её.

– Это хорошо для тебя, но лишь на время. – сказала девушка-призрак. – Я не последую за тобой, не смогу. Моя привязанность теперь граничит с мельницей и тайной комнатой. Будь осторожна.

Лауна кивнула и, выйдя из мельницы, приветливо помахали чёрному коту, приблизившемуся к ней так же поспешно, как к кормушке.

– Идём, – пригласила она. – Куплю и тебе что-нибудь.

Кот потёрся о её ноги и последовал за ней.

Она оказалась на свежем и бодряще-прохладном воздухе. Решив особо не торопиться, она прошлась по полуострову, где у течения речки, у берега, рос разноцветный мох. Она пошла дальше и с лёгкой задумчивостью побродила по песчаному берегу Чернильного моря, щедро усеянному скромными ракушками, и лишь изредка целыми раковинами величиной с ладонь. Некоторые из них, целые и вытянутые, она прихватила с собой в карман.

Приблизившись к тому городу, где она выросла с младенчества, она по настороженным стражникам поняла: Ларнуэль в напряжении и её, несомненно, ищут.

– Никогда ещё так не бывало, – услышала она позади себя голос молодого человека, беседующего то ли со своей девушкой, то ли с сестрой, – чтобы человек сбежал посредством магии и до сих пор не был найден.

– Им лишь бы устрашить нас бояться закона. – ответила девушка.

– А он не дремлет.

– Кто?

– Закон. Но подумай, как долго она будет жить скрываясь?

Лауна, ускорившись, надулась и дальше старалась не слушать. Она прошептала:

– О, не беспокойтесь, не всю жизнь уж точно.

Пройдя через высокие деревянные ворота, смастерённые из некогда молодой желтоватой древесины, но ныне почерневших от дыма жаровень и пыли, она направилась на рынок, рядом с которым располагался обширный порт. Ларнуэль встретил её дыханием близлежащего Чернильного моря. Ещё смолоду порт отталкивал её своим удручающим пейзажем запущенности, смрадом подгнившей рыбы и отсыревших досок. Но также она не ступала туда потому, что там орудовали не только банды, но и, как она однажды услышала и запомнила на всю жизнь…

«Клан убийц», – напомнила она себе.

Некто из прохожих увидел, что девушка в капюшоне сторониться стражников. Также некто заметил то, что когда она вынужденно проходит около них, то закрывает, откашлявшись, ту часть лица, к которой повёрнута к блюстителям закона.

Некто направился за ней.

В это дневное время рынок представлял из себя шумное столпотворение люда разных сортов, завлекаемых в пасть открытых шатров, где ловко орудовали торговцы и их помощники. Ассортимент мог удовлетворить буквально каждого пришедшего, при условии, конечно, что его карман не безнадёжно пуст. Продавали разноцветные специи, которые своей остротой щипали нос, предлагали нарасхват всяческое съестное, и шерсть, кожу и тряпьё, по которому с ума сходили женщины, продавали утварь и посудные принадлежности на любой вкус.

Лауна вошла в арку между двумя домами скупщиков, огляделась на попрошаек вдоль стены и остановилась как вкопанная. На стене висел плакат с розыском разных людей, в основном мужчин с угрюмыми лицами, не вещающими своими враждебными глазами ничего хорошего; но также там была и одна разыскиваемая девушка, и это была никто иная, как сама она.

– Чёрт… – прошипела она, топнув ногой.

Оглядевшись, девушка сорвала плакат, скомкала и растоптала его.

Некто выждал, когда она удалится, проверил, что та сделала у стены и немало удивился. В его руках был плакат общеизвестной и нашумевшей горничной.

– Так-так-так… – прошептал некто, чей краешек заострившегося рта подчеркнуло вышедшее из-за облаков светило.

Она вошла в шатёр, купила ингредиентов у молчаливой старухи, и вошла в противоположный, где щупленький торговец с выступающим вперёд верхним зубом сказал:

– Если что заинтересует, говорите, не стесняйтесь. Некоторую рыбу могу продать со скидкой. Не то, чтобы она с душком, просто ей как-то меньше интересуются.

– Мне, пожалуйста, вот эту. – она указала на ту рыбу, которая была чуть длиннее её ладони. – Три штуки.

Расплатившись, она подозвала замурлыкавшего кота в сторонку и по одной накормила его. Когда кот заканчивал насыщаться последней, он резко отпрыгнул и, ощерив шерсть, зашипел.

Некто с лязгом выхватил из ножен блеснувшее остриё и пошёл на неё. Когда Лауна обернулась, к ней уже близилась погибель.

Но что-то произошло.

Что-то необъяснимое.

Когда кот ожесточился, она интуитивно поняла, что что-то неминуемо должно произойти с ней. Что-то ужасное. Меньше чем за долю секунды она почувствовала, что это отразится на её жизни. Вспомнила слова предосторожности погибшей ведьмы и поняла: ещё мгновение, а то и меньше, и с ней будет покончено навсегда.

Время замедлилось, будто бы нарушилось восприятие реальности. Влюбчиво заточенное острие близилось к её сердцу. Злость расстаться с жизнью так рано, так и не поняв её смысл и не вкусив множество изумительного так воспылала в ней, что она неестественным голосом выкрикнула:

– Н-Е-Е-Т!!!

И в этот крик она вложила всю волю отречения от жестокого рока судьбы.

Крик получился настолько сильным, что птицы стрелами взметнулись в небо, прохожие позакрывали уши, а ненавистный убийца отлетел на несколько шагов назад.

Лауна изумлённо открыла рот, но тут же прикрыла его, надеясь, что никто ничего не понял.

Убийца оправился от падения и побежал на неё. Она не знала, на что способна против мужчины, одетого в кожаную куртку со множеством вшитых карманов. Сжав кулаки от досады, она пропилила его ненавистным взглядом, потаённо веря, что это ей поможет.

С соседнего прилавка, задрожав, поднялись в воздух стальные ложки, сковороды и кастрюли. Они обрушились и принялись нещадно молотить убийцу, а главная героиня, захохотав, воспользовалась передышкой, махнула коту рукой и принялась вместе с ним бежать прочь.

--------------------------------------------

Вернувшись на мельницу, главная героиня долгое время не могла перевести дыхание. И немудрено, она вместе с котом бежала что есть мочи не оглядываясь. Когда она вошла в тайное гнёздышко, ведьма-старуха не могла не заметить: на ней лица нет и она вся дрожит.

Из воздуха возникла девушка призрак и спросила:

– Что-то стряслось?

– Меня пытались убить.

– Но почему же ты улыбаешься как полоумная? – встряла старуха, приняв из рук девушки ингредиенты.

– Я… Спаслась. Я жива и буду жить. Это, мне кажется, великое счастье – жить.

Девушка призрак кивнула:

– Потому-то я и согласна на любых условиях вернуться в этот мир и быть частью этой жизни.

Прокашлявшись, старуха спросила:

– Как это было?

И главная героиня всё рассказала, и, быть может, с излишними подробностями и второпях, но женщины её поняли.

– … Мне словно бы кто-то или что-то помогло. – закончила она.

Алель подлетела к старухе и прошептала ей:

– Возможно низшие силы оценили её рвение к знаниям и посчитали нужным вступиться за её душу…

– Она и вправду очень быстро прикончила первые два тома. – тоже прошептала старуха.

– Я тебе больше скажу, она делала некие записи, что хранит у себя в кармане.

– Что вы там шепчетесь?

– Лауна, дочитай остаток. Скоро мы начнём приготовления к возвращению Алель.

– Разве это нам по силам? Не думаю, что я обладаю некими знаниями и могу вам помочь. Сдаётся мне, на рынке мне повезло и только.

– Ты использовала накопленную ненависть против человека, и он ещё легко отделался. – ответила девушка-призрак. – Низшая магия приходит на помощь тогда, когда посчитает нужным. Гнев и радость, грусть и ликование, тревога и спокойствие – всё это можно так или иначе использовать не только во благо, но и во вред. Вот только подчинить умение по-своему желанию вызывать магию не так-то просто. Но по сравнению с высшей магией всё это вообще несущественно. Подчинение её граничит с невозможного до еле уловимого шанса победы.

– Низшей магией можно научиться тренироваться?

– Это реально, но требует терпения, – отозвалась старуха, упорно продолжая помешивать варево в котле.

– И практики. – добавила девушка-призрак. – Пусть начальные неудачи тебя не огорчают: все мы ошибались.

– Если в двух словах, – сказала Лауна, – как происходит процесс воплощение магии в реальность?

Старуха, рассмеявшись, сказала:

– Через искреннее желание. Сначала проговаривается желание, затем происходит оценка высших потусторонних сил тебя на достоинство, затем или материализация мысли, или… безумие. Если услышишь грубые и властные голоса, знай, твоё дело плохо, с тобой заговорили с той стороны и хотят наказать за излишнюю самоуверенность. Тогда тебе немедленно потребуется помощь по искоренению магии, пока она не обратила твой ум в помешательство. Полоумные непросто так слоняются по городу, – они наказаны высшей карой и никогда не станут нормальными.

Лауна и сама не поняла, что её голова чуть приподнялась, словно бы от гордости и того, что ей удалось немыслимое, но больше всего её вдохновило то, что она, если получится, и в дальнейшем сможет пользоваться магией для своих желаний. Управлять тем, до чего многие очень далеки.

Но сейчас перед ней было лишь одно желание, и оно касалось того, что из-за обмана и злорадства одного человека она и сама не может быть нормальным человеком Ларнуэля, куда её непреодолимо тянет из-за множества возможностей каких-никаких самореализаций.

Она завела руку за спину и чуть прикоснулась к шрамам. Поморщившись, она взяла книгу и окрылённо произнесла:

– Скорее читать… Скорее…

28.06.2020. Лебединский Вячеслав Игоревич.

Глава 10. Новая цель.

– Я просто в это не верю! – вскричал герцог Фальстаф, с силой обрушив гранёно-золотистое блюдце о пол.

Фарфор разлетелся на мельчайшие кусочки, и наёмник понимал, кому-то придётся это прибирать.

– Немыслимо! Чтобы «ТЫ» и не справился!

Высшая особа, с мерзостью на лице допив чай, обрушил белоснежную чашку с росписью замков в стену. От неё осталось совсем немногое, и она не только не подлежит восстановление, но и…

«Больше никого не возвеличит, утяжеляя руку и ублажая изысканным вкусом напитка», – додумал наёмник.

Наёмник выждал момента, когда герцог поостыл и вставил:

– Произошла чертовщина. Я не был к этому готов.

– Как же так вышло, что ты оплошал и потерял её из виду?!

– Её словно бы защитило что-то. Что-то мистическое. Если бы я был к этому готов…

– Думается мне, второго шанса уже не будет! Она чёрта с два теперь покажется на улице!

– Ваше величество, мне очень нужны эти деньги. Нужны как никогда в жизни. Я готов даже…

Наёмник боролся с собой. С гордостью, с достоинством, и низостью, на которую необходимо пойти.

– … Просить на коленях.

– К твоему счастью – не придётся.

Фальстаф, поправив волосы, глубоко вздохнул и плюхнулся в кожаное кресло напротив резного стола. Сложил, поправил кипы бумаг и признал:

– Ох, что-то я и разошёлся. Ничего. Может, оно и к лучшему.

– Я ещё никогда не встречался с необъяснимыми силами…

– Довольно. Это в прошлом. Сейчас меня волнует ближайшее будущее. Деньги ты получишь, но на других условиях. И только тогда, если справишься с контрактом.

Наёмник нахмурил правую бровь, как бы силясь додумать остальное невысказанное.

– С этой чертовкой дело явно нечисто. – герцог покачал головой. – И вообще, откуда это у неё?..

Наёмник хранил молчание.

– Тут на меня один типчик уж больно дерзкий наезжает. Очень не хочу, чтобы он докучал мне.

– Вы меня нанимаете? – с охотой и несдержанной улыбкой, которая могла выйти боком, спросил наёмник.

– Да. И на этот раз, я надеюсь, с тебя будет большая прыть. Оплата только в случае успеха. Найди инквизитора Скарамуна и прерви его жизнь. Возвращайся только под ночь и с хорошими вестями. У тебя два дня. Не справишься – найму другого из твоих братьев.

Наёмник позволил себе слабо поклониться и удалился.

«С инквизиторами я ещё никогда не имел дел, – думал он, выйдя за пределы дворца и шлёпая по лужам, в которых желтоватыми бликами отражались настенные факела. – Но от него уж точно не придётся ожидать внезапного подвоха. И это мне очень даже на руку».

28.06.2020. Лебединский Вячеслав Игоревич.

Глава 11. Вернувшаяся.

День назад Лауна окончила последнюю книгу ведьм. Не сказать, чтобы прочтение пяти из них было делом весёлым, но она определённо считала…

«Я знаю больше прежнего».

Как и прежде, она безвылазно находилась в тайной комнате, куда вела нарисованная мелом дверь на внутренней стене мельницы, и как и прежде её мучали сомнения.

– Во что я ввязалась? – шептала она, подолгу смотря в зеркало на своё лицо.

– Мы готовы. – сказала Вергилия, подойдя к ней.

– Говорите за себя. Я же в этом не уверена.

– Это просто нужно сделать. Просто нужно и всё. Только так возможна реализация твоей мести.

– Дело не только в этом, – она повернулась и решительно посмотрела в глаза старухи. – Мы собираемся совершить противоестественное. Обмануть смерть и вернуть к жизни мёртвую.

Из скопления витающих светящихся пылинок кое-как появилась Алель; но на этот раз её образ вырисовывался гораздо дольше. Её появление затянулась и она со скорбным вздохом произнесла:

– Это моё последнее посещение этого мира. Больше сил не хватит. Как видишь, Лауна, не такая я уж и мёртвая, раз уж могу с вашим общаться. Но скоро и этого не будет. – Если мы этой ночью не справимся, – сказала главная героиня, – То ты окончательно погибнешь?

– Мой дух заберёт одно из божеств и поступит с ним так, как посчитает необходимым. Но я не хочу быть в чьём-то подчинении. Лауна, возьми себя в руки. Это, возможно, моя последняя ночь и вы должны поднажать чтобы этого не случилось.

Лауна протяжённо вздохнула и, похлопав себя по лицу ладонями произнесла:

– Так приступим же!

Вергилия и Лауна собрались у дымящегося котла. Свет ламп заменили на высокие пепельные свечи, выставленные на полу под некое подобие остроконечной пирамиды. Старуха-ведьма взяла черпак и, помешав варево, подсыпала туда морской соли. Девушка, качая головой, добавила человеческих ногтей.

Кивнув друг другу, они встали напротив котла и, схватившись за руки, принялись напевать:

Тебя забрали в междумирье, Но мы вернём…

Голос Лауны смутил даже её саму. Он прозвучал как-то далёко и разносился словно бы с призрачным эхом, чего она ранее ни в жизни не слышала.

Твою жизнь бесчестно прервали, Но такому не бывать. Мы жертву приносим, тебя просим, Вырвись с той стороны, явись. Отринь оковы смерти, высвободись!

Котёл задрожал, как если бы в нём закопошились мыши. Варево засверкало розоватым светом и, клубясь над их головами, улетучивалось через дымоход.

Не богам в угоду, но себе на свободу, Живи, восстань!

Казалось, котёл чихнули, да так, что столп розоватого дыма заполонил тайную комнату до основания. Когда дымка рассеялась, Лауна с ужасом попыталась отпрянуть от котла, но у неё не получилось: старуха ведьма держала её мёртвой хваткой.

В край котла вцепились бледно-морщинистые кисти. Руки с непреодолимой решительностью вытащили из варева голову с проседью чёрных и длинных волос, затем порозовевшие плечи, дряблые руки, и наконец голое тело.

Неизвестная старуха высвободилась и, пав на солому, скрючилась в позе эмбриона и принялась как от озноба или лихорадки содрогаться всем телом.

Вергилия расцепила руки от главной героини и, подбежав к креслу, схватила одеяла и накинула на ожившую.

– Обманувшая смерть, это твой триумф, ликуй! – вскричала она, приплясывая вокруг своей подруги.

Понадобилось какое-то время чтобы старуха пришла в себя. Её силы подкрепили молоком с мёдом, кое-как через не хочу омыли и одели в длинное чёрное платье. Ожившая была не лучше старой ведьмы; она тоже была низкой, уже успела показать сварливость в отказах от помощи, и её голос был скрипуч, как стерва-дверь, что давно не смазывали.

– Кажется, я уже жалею о возвращении, – заунывно протянула восставшая, поднимаясь на ноги. – И ты тоже чувствовала после сковывающего дух холода жар как из печи во всём теле?

– Это в тебе новая кровушка циркулирует, тебе на радость, – ответила Вергилия.

– Как это всё возможно? – спросила Лауна.

– Мы и сами до конца не знаем, – призналась восставшая. – Из поколения в поколение мы повторяем ритуалы не спрашивая себя, к кому на самом деле обращаемся за помощью. Ответа на этот вопрос, как ты поняла, в книгах нет.

– Но-о-о… – протянула другая ведьма, убедительно посматривая в глаза своей сестре.

– Да, стоит, пожалуй, уточнить: одна книга на позабытом языке потеряна. Нас однажды разыскали и напали на мельницу. Мы тогда… не смогли спасти ни сестру, ни книгу, и к магии не прикасались, побаиваясь, что двойная, а не тройная сила может сыграть с нами злую шутку.

– Но теперь нас трое, и ты Лауна Мезви, показала себя. – сказала Алель. – Я видела твой страх перед неизвестным, но мы прощаем тебе это по глупости незнания. Теперь ты знаешь больше, и мы готовы начать месть.

– Это правда в наших силах?

– Более чем. Мы утроим силы, мы возьмёмся за герцога, да так, что он будет молить о пощаде, но к его мольбам будут глухи.

– Но, Алель, ты теперь снова жива и я не понимаю прыть твоей мести. Зачем тебе рваться к злым поступкам?

– Разве ты не видишь? Я дряблая и никому не нужная старуха, и это не обратить. Переселение души возможно, но только в пожилой сосуд. Это, видишь ли, плата за вторую, но более длинную жизнь. И меня это не устраивает. Я, понимаешь ли, недостаточно нагулялась… и теперь я чувствую, что это на всю жизнь будет давить на меня. Как словно бы некий шанс на счастье, который упущен и который не нагнать. Не отомстить мерзавцу? Нет, никак невозможно.

– А что ты? – спросила не восставшая ведьма, обращаясь к девушке.

– Я не отступлюсь. – со сталью в голосе отозвалась та. – В кровь разобьюсь, но отомщу. В ту ночь всё пошло наперекосяк. Я словно бы втянулась в некую трясину и никак не могу вылезти из водоворота событий. Эти события мной руководят, но не я ими. Моя спина… я видел в зеркале, она изуродована и превращена в отталкивающую мерзость. Казалось бы, нужно винить тех, кто пытал меня, но дело-то не в них. Не они всё это изначально заварили. Нет, это всё Фальстаф, он, кто пользовался мной, пока я в его доме отрабатывала миску супа и трудилась за копеечки, пока сам он жировал и жил более вольно, нежели птицы в небе. Он может позволить себе многое, но подумайте, насколько ему будет больно потерять это и скатиться из князи в грязи?

Лауна улыбнулась, восставшая с азартом потёрла руки друг о друга, а горбунья с бледным глазом покачала головой и сказала:

– И близко не представляю, через что вы обе прошли. Так давайте же этой ночью не будем спать, утроим намерения и покажем ему нашу ведьмину силу!

28.06.2020. Лебединский Вячеслав Игоревич.

Глава 12. Сталь и кость.

Инквизитор присел на относительно свободную скамейку в парке и подумал-сказал:

– Должен идти в резиденцию, а не иду.

Напротив сидящая девушка в лимонном платье прервалась от чтения и, сняв очки в тонкой оправе и устремила на него заинтересованный взгляд из-под выщипанных светлых бровей.

– Оттягиваю момент. Надо отчитаться о своей деятельности, а говорить толком-то нечего.

Девушка огляделась по сторонам, выискивая, с кем мог говорить этот человек, поглядывая ввысь на колышущиеся на ветру кроны дубов-старцев.

– Всем им ясно, я в тупике. Топчусь на месте как дурак. Ищу, мол, ведьму, эту, возможно, невинную или изрядно хитрую девушку, которая так или иначе причастна к магическим явлениям. А ухватиться не за что.

Девушка, несомненно так или иначе приближённая к кругу высших особ, позволила себе деловито закашлять и приманить внимание инквизитора.

– А-а-а, извините, уважаемая. День добрый. Некрасиво с моей стороны, да. Меня ведьма прокляла. Не могу побывать наедине со своими мыслями. Всё проговариваю слух.

– А ведьмы и вправду существуют? – улыбнулась девушка.

– Пару лет назад точно существовали. Ситуация с ними на время утихомирилась, и вот опять какая-то чертовщина произошла.

– А вы сейчас подумали это, или сказали?

Инквизитор засмеялся:

– Правду сказать, я уже не разбираю, что говорю, и что думаю. Один чёрт всё изо рта вылетает.

Девушка расправила платье, заложила закладку в книгу и, встав, чуть поклонилась ему и произнесла с грустной ноткой:

– Нелёгкий жребий. Крепитесь.

– А что ещё остаётся?

Инквизитор остался наедине. Парочки неспешно прохаживались мимо него, беззаботно гуляя по парку.

– Ну вернусь я в штаб, и что, потеряю время и позабавлю неудачей напарников? Нет уж, не сегодня. Просто надо хорошенько поломать голову. Я явно что-то упустил…

– Добрый день.

То произнёс незнакомец, держась от инквизитора в трёх шагах.

– Могу я присесть рядом с вами?

– Прекрасный день. Разрешаю.

Незнакомец вольготно откинулся на спинке под наклоном и, заложив ногу за ногу, сказал:

– Мы уже виделись.

– Да, я помню. Мимолётно.

– Вы инквизитор Скарамун?

– Вы и так это знаете.

– Хочу лишь удостовериться.

– Я – Скарамун. Сдаётся мне, вы неспроста навещали герцога.

– У него и на вас есть зуб.

– Включительно и на меня? На кого же ещё?

– На «неё». Но с ней вышла загвоздка.

– Вы говорите мне это только потому, что уверены, что в ближайшую минуту одержите верх.

– Я более чем уверен.

Незнакомец расстегнул кожаную куртку на стальных пуговицах, вынул кинжал из ножен и сказал:

– Знали бы вы, скольких я…

– Да уж, представляю. Вот только боюсь вас огорчить. Вам не запугать меня этим ножичком. И вам не отнять мою жизнь.

Инквизитор резко оттолкнулся от скамьи, незнакомец подскочил и, перехватив кинжал сталью вниз, зверски ухмыльнулся. Его щетинистые щёки и подбородок натянулись как тетива, и было в этой улыбке что-то болезненное и…

– Безумное. – уточнил инквизитор. – Безумная решительность. Такая бывает только у отчаявшихся.

– Вы безоружны.

– Не совсем.

Инквизитор поднял руку к шляпе, отцепил кость рыбки и, надавив той на глаз, раздвинул костяной нож. Он с щелчком нажал на другой глаз, и кость воспламенилась.

– Внушает. – признал наёмник.

Они сорвались с места. Сталь схлестнулась с пылающей костью. При первом же соприкосновении оружия руку наёмника опалило, отчего он замешкался и пропустил удар в живот.

Наёмник кувыркнулся назад, замарал пальцы в крови и хохотнул:

– Интересные у вас, инквизиторов, фокусы.

– Этот только мой, фирменный. А у вас, наёмников, всё те же приёмчики. Сталь и напор.

– Мне и этого вполне хватит!

Казалось, пылающая кость никак не должна была выдержать мощь стали; но она не только не уступала кинжалу, но и своей необычностью вселяла сомнения в силы наёмника.

«Чертовщина!» – прошипел он про себя.

Перед наёмником ровно на одно мгновение всплыл образ болезненной Милёхи с заплаканными глазами. Содрогнувшись от видения, он всеми силами пожелал, чтобы она жила лучшей жизнью. И до него за какой-то кротчайший миг дошло, что сейчас и именно сейчас её жизнь зависит от его решительности.

Он с силой прикусил зубы и, озверев, схватился двумя руками за кинжал и в один единый удар сбоку вложил всю возможную и невозможную мощь. Удар, или точнее молниеносный выпад так быстро приблизился к инквизитору, что он не успел ничего сделать. Сталь отбросила руку инквизитора в сторону и вошла в него около груди.

Силы высвободились из Скарамуна, не обещая вернуться.

Инквизитор был более чем удивлён. Его не сдержали предательски ослабшие ноги. Он желал сказать хоть что-то, но истошный кашель и вырвавшаяся кровь из горла перекрыли все звуки.

Наёмник с омерзением скривился, словно бы съел лимон целиком с кожицей.

– Раз плюнуть! – крикнул он, вытирая клинок о накидку инквизитора.

Послышался истошно-тревожный и протяжённый свисток. Наёмник не долго думая вырвал из крепкого захвата инквизитора кость-клинок, сложил её и, запихнув в карман, побежал в гущу ротозеев.

Позади себя он отчётливо слышал тревожащий призыв остановиться. Он бросил мимолётный взгляд назад и увидел, что вокруг инквизитора собралась приличная напирающая толпа, через которых силились пробиться ворчащие стражники.

– Ох Милёха! Сегодня мы более чем живём!

Наёмник задал такого стрекача, что его и след простыл.

28.06.2020. Лебединский Вячеслав Игоревич.

Глава 13. Это должно прекратиться.

– Как он погиб? – был вопрос герцога.

Наёмник, перед тем как пожаловать под ночь к дворцу Фальстафа, некоторое время путал след по переулкам Ларнуэля и уже предвкушал то, как увидит радостные глаза Милёхи.

– Кровь конкретно брызнула из его рта, – ответил тот, проводя пальцем по вряд выложенным книгами на высокой полке.

– Что же ты с ним сделал?

Высшая особа старался не показывать виду, но потаённо он более чем ликовал. И если бы наёмник пригляделся к нему, то увидел, что напудренное лицо не в силах скрыть его взволнованного румянца и то, что его ноги нервозно подрагивают.

Наёмнику было предложено испить чаю из хрупкой кружки белого фарфора, но он из предосторожности с улыбкой отказался.

– Ну я ударил что есть дури. Должно быть задел лёгкое или сердце, не знаю. Бой вообще был недолгим. Но я должен признать, он силён и при этом сдержан как умный пёс. Ему было нелегко со мной. Я даже видел, что его лоб покрылся испариной.

Высшая особа, закрыв на мгновение глаза, медленно и с усладой облизал свои губы.

– Кстати, узнаёте?

Наёмник вытащил из кармана косточку рыбки.

– Мой трофей.

– О, да. Я доволен. – энергично закивал тот, с шумом отпив чаю. – Более чем доволен.

Фальстаф передал наёмнику мешочек с чем-то тяжеловатым и, когда убийца схватился за него обеими руками как за наиважнейшую надежду, посмотрел на него с до этого невыраженным почтением и сообщил:

– По такому поводу я позволил себе добавить к оплате чуть больше, – наёмник оживлённо и благодарственно закивал. – Может ещё когда-нибудь мне понадобишься.

– Я завязываю.

От неожиданной вести, которая словно бы перечеркнула некие планы, высшая особа закашлялся и выдавил:

– Что? Как?.. То есть почему?

– Хватит с меня крови.

– Но я ещё не всех убрал с дороги! Я хочу забраться выше, и без твоей твёрдой руки мне не возвыситься!

– Своё дело я сделал. С меня хватит отнятых жизней и сирот, которые гниют и ожесточаются в трущобах, превращаясь в отбросы общества и законченных мерзавцев.

Высшая особа выпятил грудь и бросил:

– А чем ты лучше их? А?

– По крайней мере своим бездействием в этой чёрной сфере деятельности я поубавлю насилие на улицах.

– Но это ничтожно!

– Это хоть что-то. Прощайте.

– Ты глуп и отказываешься от достойной награды. Чёрт с тобой, проваливай! Другого найму и может даже статься он окажется поспособнее тебя!

Наёмник, выйдя из дворца, попал в свежий и сыроватый ночной дворик, окружённые двухсотлетними липами. Он вдохнул полной грудью и сказал:

– Так и вправду больше не может продолжаться. Пора кончать, приятель. Как знать, может тот, кого я не трону, кого-нибудь да осчастливит. И теперь зная это я… одушевлён как юнец, что питает надежды на благополучное будущее. Ох, Милёха-Милёха… Я иду.

28.06.2020. Лебединский Вячеслав Игоревич.

Глава 14. Коварство.

Этой же ночью три ведьмы не покладая рук корпели над котлом. Они долго и вслух читали тёмное заклятье, раз за разом повторяя его и желая быть услышанными с той стороны. И если бы не их настойчивость и пылкое желание отомстить одному человеку, возомнившему себя пупом земли, у них бы не начало вырисовываться следующее…

Длинную резную кровать Фальстафа окружили. Его разбудил слепящий свет от серебряного подсвечника, бьющий в лицо. Он схватился за изголовье из слоновой кости, приподнялся и, поморщившись, прохрипел:

– Ч... Что случилось?..

– Вы должны немедленно выметаться, – не веря своим словам произнёс стражник с тонкими усами.

– Как, выметаться? Я сплю?..

– Поднимитесь и проваливайте! – закричал другой, более старший стражник так, что его щёки вздрогнули.

– Расступитесь. – послышался женский голос из-за спин мужчин.

– Дорогая, – заулыбался высшая особа, – Этим дурням что-то в голову взбрело, спать не дают, нежиться в постели мешают…

– Помнишь свой день рождения?

Герцог приподнял голову, посмотрел как бы на потолок и дальше, пытаясь выцепить тот день из памяти и… ничего не смог вспомнить.

Он отрицательно покачал головой.

– Той ночью я заметила, что ты пристрастился к радужному порошку. Буквально и заснуть без него не можешь. Сегодня ты вновь пожелал к нему прибегнуть, но твои запасы кончились. Ты разнервничался, но я к этому подготовилась. Мои люди купили одну дозу, и ты согласился на всё, только бы принять её и забыться сном.

– Не понимаю…

– Час назад ты дописал данный документ, – она потрясла раскрытым увесистым свитком с размашистой печатью под низом, – знаменующий, что ты более не жилец и не владелец этого дворца. Мне не нужен слабый и не контролирующий себя муж, подсевший на низменную привычку жалких нищих из трущоб.

Фальстаф оскалился и, сделав резкое движение, попытался зацепить свиток рукой и разорвать его в клочья.

– Держите его! – взвизгнула отпрянувшая супруга.

Его схватили и прижали к кровати.

– Но, но вот свидетели твоего коварства! – задыхаясь, выкрикнул он.

– Они на стороне той, у кого под рукой казна. Твоя казна. Они не останутся в обиде, я не позволю.

– Покорнейше благодарим, – произнёс за всех стражник с тонкими усами.

– Всё твоё, – она закружилась как в вальсе и обвела рукой нескромные покои, – Моё. Не знаю, зачем я медлила с этим, зачем ждала некоего побудительного толчка. Но теперь… теперь на меня будут смотреть по-другому. С почтением и превознесением. Я более не буду в твоей тени. Имя Нуама прогремит и ко мне слетятся более достойные кавалеры… А я ещё привередничать буду и похихикивать!

– Негодяйка… – высшая особа что есть сил пытался вырваться из крепких рук стражников.

– Жизнь не снисходительна к слабым. Ты сам виноват и прекрасно это знаешь. Весь твой круг общения узнает о твоём скверном и низменном пристрастии и отречётся от тебя.

– Нет… Н-е-е-т!!!

– Гоните его в шею! – приказала она. – Забудьте родословную этого человека! Его больше нет в нашей жизни! Он никто и зовут его никак!

– Н-Е-Е-Т!!! Я хочу проснуться!!!

Герцога схватили за шкирку как нашкодившего кота и, сопротивляющегося, поволокли по полу. Он дрыгал ногами, царапался, неистово вопил и силился убедить неумолимых стражников что готов им заплатить вдвое, а во дворике дворца, поняв, что всё это не шутка, и впятеро больше, только бы они переметнулись на его сторону.

Но это их не задело. Они вышвырнули Фальстафа за кованые ворота и, встав как безмолвные статуи у входа, смотрели на его выступления с большим интересом.

– Всё что угодно отдам! Ты, Минья, повышу, только впусти и дай с ней поквитаться!

Стражник с тонкими усами покачал головой.

– Да в конце-то концов, чего мелочиться-то в такую минуту! – выпалил герцог, приблизившись и топнув ногой по луже. – Будете жить в моём дворце припеваючи! Места всем хватит!

Более возрастной стражник лишь усмехнулся.

– Ах, вам всё это лишь смешно! Да чтоб вам пусто было! Ну уж нет, вы у меня сейчас попляшете.

Когда Фальстаф под напором горячих чувств приблизился к стражникам, один из них молниеносным движением вынул шпагу и, размахнувшись, ударил гардой высшую особу по лицу.

Не удержавшись на ногах, он прогнувшись назад как пружина и рухнул в лужу. Его белоснежные колготки и промокли; в туфли забилась вода, желтоватая ночная рубашка и жакетка, которую он не успел снять перед резким отходом ко сну, испачкались.

Дикая боль отозвалась в правой части лица его лица. Он, морщась, неистово закричал от боли и, почувствовав во рту горьковатый привкус, нащупал нечто языком.

Фальстаф выплюнул собственный зуб и, встав на дрожащих ногах как униженный отрицательно покачал головой не решился более приближаться к воротам дворца.

Он пошёл куда глада глядят и, не веря в произошедшее, прошептал:

– Слишком больно и гадко для сна.

Раздумья о собственном положении, а именно о том, что у него в кармане ни гроша и идти-то ему толком некуда, в конце концов привели его нелёгкими путями в трущобы.

В его душу стал закрадываться потаённый и нарастающий страх за собственную реальности нового бытия, как бывает, когда предчувствуешь нехорошее и непременно знаешь, что оно всё равно несмотря на твои противоборства произойдёт.

В трущобах было не то чтобы грязно, скорее погано. Дороги между завалившимися домами представляли из себя смесь грязи и экскрементов, на которые уложили доски, постанывающие под ногами прохожих.

С непривычки затыкая нос, Фальстаф услышал позади себя приближающийся вой. На него с широко раскрытыми глазами и поднятыми руками нетвердой походкой шёл бородатый мужчина. Его глаза блестели от слёз в свете настенного факела, одет он был в тёмное рваньё и всем своим видом и сосредоточенным взглядом показывал, что идёт он именно на него.

Не поддаётся сомнению, что на него напал дикий ужас быть застигнутым; он моментально покрылся испариной, пустился бежать и множество раз повернул за угол между домами и, кажется, оторвался от преследователя.

– Кажется я увидел настоящего безумца, – вырвалось у него. – Что же теперь делать?..

Он не то чтобы присел, скорее разбито плюхнулся на разорванный и грязный матрас и спиной прислонился к стене дома с закрытыми ставнями.

«Вчера всё было так хорошо, а сейчас я… так быстро скатился. Лицемеры и гости на моих балах мне, видимо, не помогут. Эту возможность мне перекроет Нуама. Денег… Дурак! Денег нет. Моя одежда… грязна. Меня не примут за простого горожанина и вышвырнут со светлых улиц сюда же. Голод меня ещё не мучает, но это лишь вопрос времени. Что же делать?..»

Некогда знатная особа сокрушённо вздохнул.

Он не хотел обманываться – работать он не умеет и сама мысль об этом претила ему более, чем не лезущий в горло заплесневелый и крупный кусок сыра. Если он что-то и умел, так это угодливо льстить, когда надо, мастерски лгать и прибирать к себе в карман то, что плохо лежит; правда, у него уж давно не было практики по воровству. Воровал он исключительно по молодости и оттого по глупости, и если его удавалось изловить в обширных комнатах или кабинете отца, то он никогда и ни за что не сознавался в преступлении, выдумывал всяческие небылицы, мол, его горничные подговорили, или стражники поставили на спор, словом, он изворачивался как мог и не желал быть виновным за шалость.

– Если что-то не предпримешь – опустишься как эти.

Злоба на самого себя отразилась в его брошенном презрительном взгляде на худосочную женщину в обносках, за которой поспевали несколько грязноватого вида детей лет шести. Женщина скрылась в перекошенном доме, а через пару минут выглянула из окна и, повесив на верёвку между противоположными домами дырявое бельё, закрыла треснутое окно и скрылась в комнате.

Сейчас Фальстаф понимал: если уж на то пойдёт, то он только «за» воровство, правда, если в его дворце дело могло кончиться лишь поркой, то здесь, на этих запущенных улицах, с ним могли обойтись более жёстче.

«Путь сначала попробуют заметить моё преступление. А если заметят, то пусть попробуют поймать. А если поймают, что ж, значит, таков мой жребий».

Высшая особа чуть прошёлся по трущобам, отыскал нечто вроде подозрительного рынка с не менее подозрительными торговцами и, подойдя к одной из палаток, за которым стоял выпятив пузо из-под багрового фартука мужчина с отталкивающим лицом, изъеденным шрамами, попытался заговорить мужчину. Вот только тот совсем не спускавшего с него глаз. Фальстаф принялся сопровождать свои изречения живой жестикуляцией; он говорил о вони, о обездоленных и их несчастных судьбах, тыкал на товар и часто переспрашивал цену. И тогда, когда к глазу торговца подлетела назойливая и крупная муха, когда он лишь на секунду зажмурился, ему удалось молниеносным движения схватить нечто, сам не поняв что и быстро спрятал это за своей спиной.

Торговец сказал:

– Много распыляешься. Покупать будешь что?

Фальстаф покачал головой.

– Да я просто поговорить хотел. Ладно, пойду я.

Когда высшая особа отвернулся и чуть отошёл, то улыбнулся как никогда в жизни: в своих руках он держал серебряную чернильницу.

– А ну-ка стой по-хорошему. – послышалось сзади него.

Но для высшей Фальстафа это прозвучало несколько иначе:

«Вот теперь надо делать ноги!»

И он дал дёру. Но побежал он как-то неуверенно: несколько раз споткнулся о щели в досках и упал, впрочем быстро набирал скорость и вновь падал, пачкая и без того перепачканное строгое облачение зажиточного гражданина.

Всё бы ничего, вот только кривые пути привели его к канализационному стоку и обрыву, куда в море сливались нечистоты. Высшая особа согнулся в три погибели и попытался перевести дух.

К этому времени прибежал, не менее запыхавшись, обиженный торговец, из-за спины которого показалась стража. Трое мужчин с мечами наголо стали медленно приближаться к нему.

– Послушайте, – сказал Фальстаф. – У меня нет времени объясняться. Мне не повезло, я весь на нервах и пропотел до ниточки.

– Ты вор! – рявкнул торговец. – У тебя в руке зажата моя чернильница!

– Это-то? – высшая особа бросил её в руки торговца и отступил назад к самому краешку обрыва. – Забирай.

Его туфли намокли и он, стоя по щиколотки в холодной воде и нечистотах, продрог.

– Не оставьте его безнаказанным! – торговец за плечи подтолкнул стражников к вору.

Высшая особа осознал: в тюрьме ему не протянуть. С ним там обойдутся по жёсткому. А этого ему никак не хотелось. Он знал, что было позади него, внизу, могли быть подводные валуны, о которые он мог разбиться. И всё же он резко как-то переборол не только инстинкт самосохранение, но и гордость.

Повернувшись, он с отчаянным воплем прыгнул с резкого обрыва в неспокойную пучину морскую.

28.06.2020. Лебединский Вячеслав Игоревич.

Глава 15. Второй шанс.

Он не хотел так просто, так нелепо сдаться и отпустить жизнь. По крайней мере не так скоро. «Клубок ещё не распутан». – твердил он себе, ползая на четвереньках в кромешном мраке. Барахтаясь на грани жизни и смерти, он цеплялся за тонкую нить существования и ему даже показалось, что с ним заговорил некто с тревожным голосом, сообщивший, что его час ещё не пробил. «Но разве я не должен поплатиться за ошибку в бою?» – промолвил он, пригибая голову над кем-то неистово вопящим над ним. «Должен. – был твёрдый ответ. – Но только в твоих силах повлиять на течение событий и изменить их, пока твои сподручные не добрались до «неё» и не перечеркнули «её» жизнь».

Затем он почувствовал, как нечто схватило его, как букашку, невероятно быстро подняло так, что в его ушах завыл воздух, и он с ошеломляющим воем вырвался из небытия.

Инквизитор Скарамун вернулся в свой мир. Он закашлялся, словно бы от гари, утёр с губ кровь и, поднеся пальцы к непривыкшим к свету глазам, как и обычно подумал-сказал:

– Кровь есть, значит, пока жив. Но… Как?..

Порой даже смерть слабее человеческих амбиций.

Он лежал на простыне, несомненно белой, как и одеяло, что было на нём и его стал нагнетать людской и словно бы чуть скорбный и причитающий ропот. Он был не один. В длинной комнате было множество таких же кровать и тоже имелись люди; у высокого окна вздыхал лежащий калека с культей вместо целой ноги; у прохода, облокотившись на стену спиной, торчала молоденькая девушка с перевязанной рукой; в центре комнаты стоял столбом мужчина и учился ходить на костылях. Множество человек словно бы пропадали и ожидали лишь одного…

– Выписки. – догадался инквизитор.

Сообразив, где он находится, попытался приподняться, почувствовал щемящую боль в груди и плотную повязку, обмотанную вокруг тела и раны. Время и незавершённое дело стали давить на него, отчего он предпринял все немыслимые усилия и наконец сел на кровать. Он через силу и «не могу» оделся непослушными конечностями, нацепил мантию, шляпу и нутром почуял: люди смолкли.

В его палату вошёл низенький и быстренький старичок, тут же принявшийся с улыбкой твердить:

– Нельзя-нельзя, уважаемый, ложитесь обратно.

– Это совершенно невозможно.

– Вам очень повезло, что вы остались живы.

– О да. Не знаю только, кому я этим обязан.

– «Чему!» – заулыбался старичок.

– Что вы имеете в виду?

– Вас отчасти спас пергамент, сложенный в несколько раз. К сожалению, он более нечитабелен. И всё же клинок задел вас и у это спровоцировало прис...

Инквизитор резко сорвался с места и, рывком подобравшись к старичку, оборвал его:

– Никто не должен знать.

Старичок понизил голос.

– Я доктор и могу смело судить: у вас последняя стадия Красной Чумы. Кровь всё чаще будет извергаться наружу. Не понимаю только, как у вас хватает сил двигаться. – инквизитор нахмурился. – Мне было бы очень даже на руку, если бы вы одобрили, чтобы я вас немножко поисследовал.

– Забудьте об этом!

Старушка, что до этого тихо-мирно сопела в подушку, резко подскочила и огляделась. Она не могла не заметить достаточно высокого человека, да и к тому же одетого и удаляющегося к двери; человека, что по своему желанию, понадеявшись на собственные силы, покидает эту опротивевшую ей палату, в которой она залежалась и подурнела как мумия.

Она мигом одела желтоватые тапочки и как борзая собачонка накинулась на доктора:

– Что же это делается-то?! Люди теперь по своему хотению могут покинуть это гиблющее место? Вот уж чудеса-то! – доктор попытался вставить слово, мол, тот человек инквизитор, но старушка с большим напором пригвоздила его: – Если он инквизитор, то пущай объяснит, как это средь бела дня на рынке сама по собственной воле посуда накинулась на нападавшего!

Скарамун так резко остановился, словно его сзади на верёвке дёрнули назад. Незамедлительно вернулся в палату и, с напором подойдя к отпрянувшей старухе, погрозил ей пальцем и сказал:

– Клевета на ближнего своего жестоко карается.

– Не я одна это видела! Вон, эти, тоже могут доказать!

Люди загалдели; парочка мужчин удовлетворённо кивнули, один старик у стенке, заикнувшись, поддакнул, и несколько женщин и девушек подтвердили слова старухи.

– Давайте сначала, – чуть повысил голос инквизитор, прервав шумиху. – Что случилось сперва?

Каждый на свой лад, но всё же люди сошлись в том, что некая девушка с капюшоном на голове смогла отбросить от себя нападавшего, а после же её защитили от убийцы стальные предметы кухонного обихода.

– А дальше?

– Она убежала с котом так, что только пятки сверкали! – женщина в подтверждении своих слов подняла ладонь.

– В каком направлении?

– К главным воротам из города. – закивал старичок с культей, самодовольно улыбаясь.

– А оттуда куда?

– Не знаю, не стал преследовать её.

Инквизитор кивнул, пошарил по карманам, воздал должное наиболее разговорчивым свидетелям и скорой поступью вышел из палаты.

– Да постойте же! – воскликнул доктор, еле поспевая за ним.

– Не ходите за мной. Это опасно.

– Но опасность в вас самих! Вы долго не протяните! У вас на коже…

– Я ни к кому не прикасаюсь. Заразу не передаю. Держите язык за зубами и занимайтесь собственным делом.

– Но ваша жизнь…

– Не мешайте мне вести расследование.

Доктор остановился, фыркнул что-то и далее не последовал за инквизитором на улицу.

– Так-так-так, – подумал Скарамун. – Значит теперь она уж точно обладает потусторонней силой. И к тому же разного вида. Хм, когда опасность свалилась на неё, она не расправилась с нападавшим, а защитилась и убежала. Не убила, но воспользовалась заминкой и скрылась. Скрылась по направлению загород. Вопрос в другом – куда от ворот она дальше направилась?

Инквизитор шёл быстро по каменной дорожке, обгоняя не только прохожих, но и пытаясь идти быстрее своих мыслей и поступи преследовавшей его смерти, такой же неотвратимой, как минута, сменяющая минуту, оставляя упущенные возможности позади.

В сердце города Ларнуэля большинство домов были двух и трёхэтажными; и хоть они и на совесть смастерены, но требовали ремонта, который, впрочем, ещё мог, затаив обиду на свои недостатки, подождать. В стенах построек торчали отошедшие доски, черепичная крыша тот тут то там проломилась, обнажая чёрные дыры, словно бы таящие в себе опасность для ребятни с богатым воображением. Поговаривали, что первые дома, построенные в центре города, были как-бы с живым духом внутри себя, и эти духи кого попало к себе не пускали. Стоило человеку с нехорошим умыслом зайти в добрую семью, как на него сверху сваливались картины, книги и прочие вещи, он обжигался о разгорячённые дверные ручки и поручни на лестницах, запинался о ковры; эти мелкие несчастья преследовали его до тех пор, пока нехороший гость не почувствует страха перед неизвестным и не покинет дом.

Две истеричного вида худющие девушки у овощной лавки разносили молву и убеждали окружающих: высокородный Фальстаф бесследно пропал.

Инквизитор заспешил, пустился бежать во весь опор. Он проскочил район порта и выбежал из города через главные ворота. Впереди, далеко вдаль, за холм и чуть вниз, расстелилась дорога в глухую чащобу старого леса. По левую сторона от города располагалось Чернильное море и полуостров, эдакий нечёткий треугольник, из которого в море впадала проворная речка; по правую находились продовольственные склады Ларнуэля и сердце порта, который частенько навещали новые корабли с богатой морской добычей.

– В лес? – подумал он. – Там несладко. Порт? Там нечего ловить девушке, если только она не лёгкого поведения. Остаётся…

Инквизитор устремил взгляд далёкую постройку у берега речки, рассекающего по центру полуостров. Из постройки валил дым, испаряясь на ветру, и дым этот сразу не понравился ему.

– Слишком густой и… не тёмный… Не понял...

Он нахмурился и пошёл к далёкой постройке. Чем ближе он подходил, тем явнее было то, что непогодица при всём своём старании не могла скрыть странноватого цвета дыма – розового и словно бы тягучего.

Постройка оказалась достаточно ветхой водяной мельницей. Некто напивал певучим голосом скорбно-волнующую песнь и словно бы что-то переставлял.

– Молодой голос. – подумал-сказал он, поднявшись по лестнице. – Но эта песнь старых времён, её давным-давно должны были позабыть. Позабыть как нечто запретное.

Инквизитор Скарамун схватился за ручку двери, опустил её вниз и понял:

– Мне это совсем не нравится.

28.06.2020. Лебединский Вячеслав Игоревич.

Глава 16. Яснее некуда.

Резким движением инквизитор открыл дверь и, влетев в мельницу как хищник, встретился с глазами испуганной девушки в сероватом холщовом платье. Она не сделала шага назад, но замерла, держа в руках нож и начищенную морковь.

Давно, достаточно давно не было такого, чтобы кровь Скарамуна с такой поспешностью не прильнула, набросившись, к затвердевшему сердцу, смягчая его и разносясь по полегчавшим конечностям. Он замотал головой, и приблизительно не понимая давно позабытых и словно бы новых чувств.

– Околдовала…

Его дыхание перехватило при взгляде на словно бы близкое его пониманию безгрешное лицо девушки, не спускающей с него взгляда.

– Не понимаю… – подумал, или скорее сказал он, отшатнувшись от пьянящего дурмана и с силой зажав свой рот ладонью.

Нет, он достаточно долго смотрел на плакат разыскиваемой, но совсем другое увидеть её, застигнутую врасплох и оттого настоящую, без прикрас.

Лицо главной героини не носило на себе отпечатка надменности, а значит, она не горда, скорее всего не зла, и оттого не опасна. В её испуганных глазах читался не только страх перед тем, чем он занимается и по чьему следу идёт, но и заинтересованность в его необычной реакции.

И всё же инквизитор сам не зная зачем быстро спрятался за опорную балку.

– Вы… Кха! Чёрт возьми, что с моим голосом? Кха-кха! Извиняюсь. Вы Лауна Мезви?

– Если только вы пришли с добром. Но что-то мне подсказывает по вашему облачению, что добра от вас ждать не стоит.

– Вы убили Алель Вишпи?

– Нет. Это была не я.

– Фух! Значит я с добром.

Инквизитор вышел из укрытия.

– Охотно верю! Я…

– Я знаю кто вы. И ведёте вы себя необычайно странно.

– Извиняюсь. Я сегодня что-то совсем… несобранный. Моё имя Скарамун. Я давно вас ищу.

– А я давно прячусь. Что меня выдало?

– По большей части свидетели на рынке. Но если бы не розоватая дымка, я бы, наверное, долго топтался на месте. Правда, дом на отшибе, пусть даже мельница, должна сама за себя говорить. Я бы, может, и додумался когда-нибудь о вашем местонахождении, но, мне кажется, тогда бы моё время вышло.

Главная героиня облокотилась плечом на балку и, заинтересованно склонив голову набок, улыбнулась. Его ошеломили, а затем и поразили её глаза, в которых тлела бесконечная и непринуждённая нежность. Но и скрываемая улыбкой грусть девушки не смогла спрятаться от него.

Инквизитор пытался взять себя в руки и шёпотом поругивался; он временами беспричинно и по-мальчишески кривился в улыбке; его достала своя же рука, поправляющая шляпу и оправляющая кожаную накидку; он чувствовал, что ведёт себя как идиот и при этом не может это контролировать. Казалось, ещё маленько, и он, наверное, пустится в пляс от свалившейся на его голову нервозности.

Усилием воли он перешёл к делу:

– Если не вы убили Алель Вишпи,, тогда вам известно, кто именно?

– Мой бывший господин. Герцог Фальстаф.

– Что произошло в ту ночь на самом деле?

И Лауна, присев на мешок с мукой и упросив присесть инквизитора подле неё, рассказала всё как есть. Рассказывала долго, от начала и до конца, полностью полагаясь на этого странноватого человека.

– Приблизительно так я себе всё и представлял, – закивал инквизитор. – Ваши слова сильно разнятся со словами герцога, но оно и не удивительно. Люди его сословия купаются во лжи и живую одной ею. Он должен понести наказание.

– О-о-о, – протянула девушка. – В это самое время наша магия в деле и у него всё только начинается.

– Вы его… околдовали? Вы причастны к тому, что он пропал?

– Он должен пострадать не хуже меня!.. – её взгляд округлился решимостью. – Вы бы знали… что со мной было и как мне теперь… и до сих пор… больно и гадко от унижений и ран.

– Я догадываюсь, через что вы прошли. Людям с низов легко никогда не бывает, так уж положено.

Позади них, у стены, беззвучно наметились черты двери; через пару мгновений она материализовалась и её открыли. Старушечий голос задребезжал:

– Лауна, с кем это ты толкуешь?

Инквизитор резко поднялся. При всём желании он никак не смог бы спутать или забыть этот суховато-повелительный голос.

Вергилия прищурилась на мужчину и, зверски оскалившись, подняла обе руки над головой и горбом, скрючила пальцы и завопила.

Вопль заложил уши инквизитора, заставил отшатнуться и даже потерять равновесие. Он завалился и не мог встать, потому как неистовый крик не умолкал. Краем глаза он заметил, что и девушка, склонившись в три погибели, тоже прикрывает уши.

Неизвестно как, но ведьма не только смогла чудовищно вопить, но и одновременно раскатисто, как удар грозы, проговорить:

– Презренный! Наша сестра пожелала твоей смерти, но она ни за что рассталась со своим разумом, будто бы ты – особенный!

Лауна, перекрыв вой, с мольбой в голосе крикнула:

– Вергилия, прекрати!

Вой стих, словно бы с эхом пропадая в самой горловине ведьмы. Она покривила ртом и усмехнулась.

– Не вставай, Скарамун. Униженным ты мне больше нравишься.

– И всё же ваша сестра прокляла меня перед смертью, – выдавит из себя он, пытаясь пошевелить онемевшими конечностями. – Я теперь и свободно подумать-то не могу. Все и всё знают про меня. Что в голове – то на языке.

Не пришла, но скорее через силу и охи с ахами притащилась из тайной комнаты Алель.

– О-о-о, боги, ещё одна старуха. – протянул инквизитор, пытаясь перевернуться и отползти к выходу из мельницы.

– Неужто не узнаёшь ту, благодаря кому ты мучаешься?

Скарамун замер, где-то в глубине себя понимая смысл слов.

– В самом деле, это ты? Будто бы мне и этого мало, будто бы мы с моим напарником желали вам смерти, так ещё ты, испоганившаяся Алель, обманула смерть. Мне, что, одного проклятья мало, так вы ещё сверху и второе накинули?

– И ты всё равно никак загнуться не можешь! – рявкнула Алель, выпростав руки с длинными и худыми скрюченными пальцами вперёд.

– Постойте! – крикнула Лауна, загородив собой инквизитора. – Что происходит?

– Твои сёстры убили моего напарника. Смышлёный был парнишка, многообещающий.

– Он – причина, по которой мы лишились сестры, – ответила Вергилия. – Она знала многое и могла ответить совершенно на любой вопрос.

И они по очереди выложили следующее; напарник Скарамуна, Интья, был влюблён в погибшую сестру ведьм и пылал желанием посвятить свою жизнь целиком ей, но её сестры были против лишиться своей помощницы. Однажды ночью напарник инквизитора не выдержал сердечных вздохов и отлучился из резиденции; его уход не был незамеченным Скарамуном, последовавшего за ним. Они вместе пришли в глубь канализации, в заброшенное логово ведьм, где и состоялось недопонимание. Каждый хотел своего и не мог разорваться. Инквизитор Скарамун не желал, чтобы его напарник имел дело с теми, с кем они ведут борьбу; молодая ведьма, в которую был влюблён напарник Интья, видела большую угрозу для себя и для него в Скарамуне; но она не мешкала перед выбором магического могущества и обоюдной любовью. Две её сёстры ведьмы затуманили Скарамуну разум и, объединив силы, растерзали душу его напарника. Третья ведьма, чья душа не чаяла любви по младшему инквизитору, разрыдалась, усомнилась в своих сёстрах и отдала себя всю своему желании о спасении возлюбленного. Она поставила всё на карту, включая магическую силу, только бы он жил. Но случилось так, что в тот день жизнь перечеркнулась не только для напарника инквизитора, но и для сестры ведьм, лишившейся разума и пожелавшей, видимо, слишком многого и оттого невозможного.

– Вы, Лауна, ещё с теми чертовками связались. – сказал инквизитор.

– А я сама не хуже, – ответила она. – Послушайте, ваша битва позади. Сейчас боем уже нечего решать. Хватит жестокостей!

Инквизитор кое-как поднялся и, отряхнув накидку, кивнул:

– Согласен. Не будем тревожить неприятное прошлое.

Горбунья надавила:

– Можешь уходить, но знай: мы не боимся того, что ты знаешь о нашем гнёздышке. Мы никуда не уйдём, и даже не надейся на добрые сны. Я буду тебя навещать и тревожить, потому как ты наш извечный враг.

– На другое я и не рассчитывал.

– Я нашлю на тебя ещё сотню, нет, даже две сотни проклятий! – выкрикнула Алель ведьма, топнув ногой.

Инквизитор, придерживаясь рукой за стенку, перед уходом улыбнулся и кивнул девушке; она поняла, что этот человек настроен по отношению к ней по-доброму, но также ей было явно то, что улыбка далась ему с не то чтобы с трудом, а скорее как нечто по-настоящему редкостное, словно бы изматывающая и бессонная работа этого человека, а быть может и проклятье от ведьм, сделали его менее эмоциональным. Улыбка на его лице выглядела как нечто дикое, даже непозволительное, но тем не менее он улыбнулся ей и саму заставил почувствовать себя чуть счастливее.

Искра счастья поселилась в сердце Лауне ещё и потому, что она осознала: если этот инквизитор, не проявивший ни одним своим движением, мимикой и словами зла теперь разузнал достаточно для расследования, то, быть может, когда-нибудь настанет время и в ней более не будут видеть убийцу.

«И тогда-то я перестану быть птицей в клетке». – поняла она.

Лауна бросилась к окну, принялась с надеждой провожать Скарамуна.

А надежда её была лишь одна:

– Обернись. – потребовала она. – Посмотри.

Нетвердой поступью инквизитор удалялся от полуострова, как вдруг почувствовал невероятный позыв оглянуться и словно бы что-то важное отыскать. Он обернулся и окинул взором двухэтажную мельницу, принялся неспешно водить глазами, как бы желая всё запомнить. У него бы никак не получилось не увидеть главную героиню, чьи локти были упёрты в подоконник и чьи ладони поддерживали голову с непростыми глазами: в них читался не только вызов мужчине, но и выжидательная ласка следующего шага.

Их разделяло большое расстояние, но оба понимали: они улыбаются друг другу. Для них стало ясно как день то, что они ещё не раз встретятся.

Инквизитор закивал главной героине и, обернувшись, пошёл к главным воротам города.

------------------------------------

– Дурак. – подумал он погодя. – Как дитё малое. Но если тебе до неповторимого ужаса приятно на неё только лишь смотреть, то представь, каково будет взять её нежную руку в свою и…

Он закашлялся. Кашель был не сухим, но всё равно давался с трудом, будто бы он пытается из своего нутра выплюнуть нечто такое, что не в силах пройти через тоненькое горло. Вместе с кашлем его как бы покидали силы. Сделав лишь пару шагов, он попытался пройти ещё немного и не смог: своя же нога предала его и словно бы изнурённо подломилась. Он рухнул на землю и перестал себя чувствовать.

Главная героиня подавила крик, зажав рот ладонями. Она резко обернулась на двух ведьм и только сейчас услышала слова Алель:

– Защитила-то неспроста – приглянулся.

– Ну а-то как же иначе-то. – закивала Вергилия, мечтательно посмотрев в потолок, словно бы пытаясь вырвать из памяти приятное воспоминание о минувшей и навсегда потерянной любви.

Лауна сообразила: Скарамун упал не по их воле.

Она молнией выскочила из мельницы и по сочной траве добежала до него. Кое-как перевернув его, она увидела на земле сгустки темновато-бордовой крови.

– О-о-о, чёрт, Красная чума. Так, я его не трогала, это хорошо. Упал – значит дело плохо.

Лауна взяла его за мантию и попыталась оттащить к мельнице, но это было выше её сил. Медлительные старухи, враждебно настроенные против инквизитора, ей всяко не помощницы. Склонившись над мужчиной, она расслышала, что он хоть и дышит, но хрипло и словно бы через раз.

Топнув от досады ногой, она туфелькой чуть задела выступающий кривой корешок. Вняв самообладанию, она присела, нежно охватила двумя руками корешок и всем сердцем пожелала помощи.

Вокруг неё вздрогнула земля. Сухая твердь потрескалась. Из-под земли с клубами пыли высунулись на свет бледного солнца длинные корни, подвижные как змеи и извивающиеся словно бы от боли и нового рождения. Корни, задрожав, собрались массой и, скрепляясь в крепкие узелки, соединились в конечности и подобие бесформенных тел.

Главная героиня не испугалась, потому как понимала: это и есть помощь, откликнувшаяся на зов её сердца.

Двое корневых существ поначалу двигались неловко, но они достаточно быстро оценили ситуацию и повиновались следующим словам:

– Поднимите его и отнесите к той мельнице.

Корневые существа подняли инквизитора за руки-ноги и достаточно быстро справились со своей задачей, доставили мужчину аж до тайной комнаты, а после закопались обратно в землю в том же месте.

– Как это понимать? – спросила ошарашенная некогда мёртвая девушка-призрак, переодевшаяся в чёрное платье, не открываясь от томика за столом.

– Мы должны о нём позаботиться. – ответила девушка.

– Он наш первостепенный враг, – сказала горбунья. – Так неможно.

– Уж не станете ли вы повторять подобных ошибок прошлого? Забыли свою сестру и свои заблуждения на их счёт?

– То – дело минувшее, – сказала Алель, вставая из-за стола. – Это – дело другое.

– И в чём разница?

– Ты хоть сама понимаешь, в чём призналась между строк?

– Это вас никак не касается. Наше дело, наша общая месть, вот что нас сплотило, а не это. Если желаете и дальше во мне видеть свою сестру, то просто и молча помогите его спасти.

Горбунья шаркающими шагами добралась до лежанки Лауны, на которой лежал инквизитор. Она взяла платок и стёрла кровь с подбородка мужчины, словно бы с затяжкой и боясь ошибиться внюхалась и отрицательно покачала головой.

– Красная чума. Последняя стадия... На издыхании.

– Мы должны… – с мольбой в глазах оглядела девушка ведьм.

– Это очень трудно! – в два голоса крикнули те.

– Он хороший и заслуживает жизни! Разве вы этого не видите? Он не накинулся на нас, а мог, действовал только разговорами. Мы ему не враги, и он – не наш враг! Почему хороший человек не имеет права дальше жить и радоваться жизни, если мы можем прямо сейчас помочь и это в наших силах? Спасти человека, подумайте, разве это не прекрасно? Очнитесь же!

Этим днём ведьмам ничего не оставалось кроме как пойти навстречу своей сестре. И хоть они и воротили нос и шли против своей воли, но утроив усилия они принялись извлекать смертельную болезнь из тела инквизитора.

Исцеление для Скарамуна давалось с мучением; по его лбу струился полосами пот, он мычал себе под нос что-то скорбное и нечленораздельное. Его пришлось привязать к кровати, потому как он сильно вздрагивал и падал на пол. Но и ведьмы, что изгоняли из него болезнь, утроив силы, не меньше изнурялись в течение долгих часов магического ритуала.

Инквизитора навещали ужасающие сны о том, будто бы за его жизнь боролись сразу же несколько источников непонятных ему сил. И в определённый момент ему, вспомнившему магию ведьм, стало непонятно, где же начинается неповторимая фантазия сна, такая близкая и такая, из которой не хочется уходить, и где заканчивается непостижимая и способная не раз удивить грань реальности.

28.06.2020. Лебединский Вячеслав Игоревич.

Глава 17. «Везунчик».

Над трущобами города Ларнуэль всей невозможной тяжестью нависло непроглядное небо, сквозь которое солнце при всём желании не могло пробиться и помочь своим светом Фальстафу. Дождь ещё не начался, но высшая особа знал: ещё маленько, и небо не выдержит и вскроется. И тогда-то ему придётся искать хоть какую-нибудь крышу под головой.

Он на корячках ползал по земле и через несвойственную серость дня пытался найти хоть одну единственную монетку. Пытаться не думать о еде не так уж и просто, но от щемящей и холодной, словно бы бездонной пустоте в животе – не так-то это просто. Ему казалось, что его чрево, это очень глубокий и пустой колодец, который его же и добьёт своей несдержанностью.

«Я-то может ещё чуть-чуть продержусь и не упаду, – думал он, плюнув на поиски и разогнувшись, – Но живот… он же сам себя не пожрёт. Или такого не бывает?»

Просил ли он милостыню, унижался ли? Да. Этому человеку пришлось переступить через себя и впитанную с молоком матери гордость; он упрашивал людей гораздо хуже одетых, нежели он сам, более далёких и отсталых, наиболее измученных и, должно быть, гораздо достойных денег, и всё же никто не смилостивился перед ним. Что-то отталкивало тех людей в образе и поведении высшей особы, вот только он сам не понимал, что именно. Быть может им не нравилась его надменность, смешанная с желанием произвести как можно большую жалость к себе, или нервный и срывающийся голос тому виной. Но сам себя он не мог увидеть со стороны, и не знал, что даже сидя на гнилых досках, под которыми скопилась грязь и нечистоты, он умел свысока не смотреть даже, а взирать, словно бы с какого-то трона и так, будто это они должны и даже обязаны пойти ему навстречу как никто другой.

Словом, удача не благоволила Фальстафу и он был даже более беден, нежели тюремный таракан.

Хлынул дождь. Растрёпанные волосы высшей особы быстро слиплись на голове и лбу. Но он понимал: дождь, быть может, продлиться долго, так как чугунные облака уж давно выжидали момента явить себя во всей мрачности. Он понимал: в такую беспомощную минуту промедление приравнивается смерти. Не пожелав выжидать перемену погоды в лучшую сторону, он безрадостно поплёлся по переулкам трущоб; шёл достаточно долго, пока его не приманил один попрошайка, уткнувшись спиной к стене покошенного дома, и тут же хищно и заискивающе поймавшего взгляд высшей Фальстафа.

– Подайте! – как на автомате загорланил привычное слово попрошайка.

– Очень смешно! – огрызнулся тот в ответ.

Высшая особа подошёл к худощавому в рваном свитере попрошайке и посмотрел на его треснутую глиняную тарелку с милостыней.

«Вот же проныра», – с досадой подумал он.

В отсвете кривой молнии, подсветившей тарелку и бедняка, высшая особа разглядел и зацепился взглядом за семь шершавых медяков и один серебряник. Он оценивающе окинул бедняка и заметил, что у него вместо одной ноги культя, плотно завёрнутая в мешковину.

Нищий с надеждой в глазах протягивая руку, кивал и твердил своё.

– Подайте. Нашепчу заветные и счастливые слова. Будете счастливей всех.

Высшая особа фыркнул.

– Одной надеждой на успешную магию сыт никогда не будешь. Да и вообще, если ты знаешь подлинные счастливые слова, то что же ты себе не обеспечил счастливое будущее?

– Ну, то есть…

– Вот-вот. О! смотри, это там не золотой ли затерялся позади тебя?

Нищий резко обернулся, но ещё резче высшая особа наклонился, сграбастал тарелку, высыпал монеты себе в ладонь и задал стрекоча.

«Ну давай, покажи мне магию, отрасти себе ногу, да подлиннее, и догони!» – ухмылялся высшая особа, на всякий случай петляя между домами.

Уж чего-чего, а гнева обездоленного человека, способного пойти на настоящую жестокость и догнать его, он по-настоящему страшился.

«А вдруг он просто притворяется? Вдруг подогнул ногу и ломал дурака?»

Но Фальстаф убежал достаточно далеко, чтобы почувствовать себя в безопасности. Оказался в темноватом закутке и, сев на доски, принялся с жадностью и ехидной улыбкой удачливого вора изучать добычу.

«Мои… – думал он, проводя по ним грязными пальцами с длинноватыми и потрескавшимися ногтями. – Усилия того стоили. Наконец-то поем. Куплю хлеба, и может даже сыра и выпрошу кружку вина. Устрою пир! А остаток уж приберегу до худших времён».

Но эти мысли отчего-то давались ему с трудом, или, что ближе, он скорее пытался убедить себя в том, что он более достоин этих денег, нежели тот пропащий бедняк. Вот только терзание пилило его, как плохо заточенная пила возится с отсыревшим поленом; он стал вспоминать того нищего, его культю, отчаянные и преисполненные надежды глаза и слабый голос. Мысли, или точнее контраст между ним и тем человеком так сшибали его и омрачали, принижая важность добычи, что у него даже появилась навязчивая мысль вернуться и искупить вину, вернув награбленное.

«Ну уж нет! Я весь взмок от нервов и вообще уже на пределе! Они мне нужнее!»

Но чем дольше он сидел, тем более сомневался в собственных словах. Он потрогал своё тело под некогда белоснежной рубашкой: с лёгкостью получилось нащупать рёбра, живот так и вовсе исхудал и, при его прикосновении, судорожно и недовольно вздрогнул и заурчал.

«И тем не менее тому бедняку, должно быть, хуже, чем мне».

Он встал и направился обратно к тому месту, где совершил кражу. Шёл не спеша, как бы оттягивая неприятный момент признания вины перед калекой. Миновал около восьми домов и, резко остановившись, отчего-то злорадно засмеялся:

– Меня жизнь жёстко ударила, и кто мне помог?! Почему я не должен выживать так, как могу?! Шёл бы ты к чёрту, дрянной нищий! Вас пруд пруди, а я такой один.

И с этими словами он, обернувшись, стал уходить размеренной и твёрдой походкой, в которой можно было прочесть не только гордость, но и презрение к жизни и неистовое желание оставаться хотя бы видимо достойным и до конца непокорённым нищетой.

Герцог достал монеты, подошёл к факелу и кивнул себе.

– Везунчик.

– И вправду везунчик! – послышался позади хрипловатый голос.

Если бы высшая особа так не светил монетами, не отвлекаясь только на свои мысли и награду за сомнительные труды, он бы обратил внимание, что за ним уж давно по пятам идут тёмной наружности подозрительные личности в тёмных одеждах.

Четверо мужчин, схожие по приметам в том, что у всех на неухоженных лицах была жёсткая щетина, азартно-уверенные улыбки победителей и кинжалы наголо, обступили его и заставились попятиться к стене.

Наиболее высокий из них протянул руку и сказал:

– Давай без глупостей.

– Не ори и отдавай всё, что при тебе. – отозвался другой.

– Или кровь пустим и так всё заберём.

Никогда ещё жизнь высшей особы не висела на столь ненадёжном волоске; и никогда ещё он не желал жить так, пусть даже в трущобах и по уши в проблемах, как сейчас. Понимая, что любое сказанное им слово будет в данной ситуацией большой глупостью, несомненно приблизившей его к кончине, он дрожащей рукой вложил монеты в огрубелую руку мужчины и поднял руки над головой.

– Молодцом.

– А теперь давай, делай ноги, пока цел.

Фальстаф думал, что если он развернётся и пуститься бежать, то его нагонят и ударят в спину из простой и человеческой жестокости и желания почувствовать себя сильным перед слабым и безоружным; и именно от этого он медлил.

– Живо!

Не выдержав грубого напора, он побежал так, что сам подивился своей проворности и из ниоткуда взявшимся силам. Он бежал и словно бы слышал позади себя топот, и от этого крюком обогнул трущобы и добрался до своего закутка.

Этот город и витавшая в нём опасность никогда не были понятны высшей особе, живущего особняком. Ларнуэль живёт по своим правилам: выживает не только сильнейший, но и хитрейший. Вторым качеством он мог немножко похвастаться, правда, высшая особа совсем не знал, куда направить свой ум и как хотя бы на чуть-чуть приподняться на ноги.

Одно для него было точно: город давил на него не хуже, чем тиран на своих боязливых верноподданных. Слабея изо-дня в день, ему всё яснее становилось понятно, – он потерял былую хватку, прежний контроль ситуации ускользнул от него; он не знал, кому можно доверять и уж тем более не понимал, как к себе расположить, чтобы в дальнейшем ему это стало выгодно. Ранее Фальстаф прекрасно переманивал на свою сторону людей взятками, убеждениями, лестью; но до тупоумных жителей трущоб не так-то просто достучаться, и если всё же попадались смышлёные обитатели кривых переулков, то они как бы на заранее его «читали» и словно бы понимали, откуда он и что ему нужно. Вот только дать это, а именно шанс на вторую жизнь, ему никто не хотел по простой причине: они видели его насквозь, и им было ясно как день, что он даже не жил с размахом, а нежился в счастье как сыр в масле. Так пускай же теперь, злорадно и завидно думал они, побарахтается в вонючих сточных водах и попробует выйти из непростой и гиблой ситуации победителем.

Высшая особа подтащил к своему закутку пыльный мешок, уселся на него и, с силой схватившись за волосы, с ошарашенными и округлёнными глазами посмотрел на лужу и своё отражение в центре бледно-желтоватого блюдца луны.

Из-за недосыпа, причиной которому в трущобах были людские крики нападавших на прохожих, заунывные лаи бродячих и, как он слышал, бешеных псов, а также вои полоумных безумцев, под его глазами образовались потемнения, отчего он стал выглядеть менее здоровым. В давно немытое лицо въелся слой грязи, отчего его кожа стала жёстче и темнее, как бронза. Под ногтями – грязь. Между пальцами – тоже. Он провёл рукой по некогда белой и нежной ткани костюма и отрицательно закачал головой: навряд ли его удастся когда-нибудь отстирать и предать ему достойный вид.

С особой жестокостью схватившись за свои волосы, он в порыве отчаяния будто бы попытался их с корнем вырвать.

Ему было холодно из-за влаги частых проливных дождей. В неприятном воздухе витала сырость, пропитывая одежду, отчего любое дуновение свистящего ветра приносило за собой лишь холод и дрожь. У него потрясывались руки-ноги, и это подтолкнуло его искать выход.

Сообразив, что он сидит на чём-то относительно мягком, до него дошло проверить содержимое мешка. Там оказалось рваное тряпьё, но и ему он был так рад, что принялся шёпотом благодарить сам не зная кого. Обмотав ноги сверху до низу, ему хватило серой ткани также на тело и немного на руки.

Сев на опустевший мешок и менее удобно расположившись на нём, он чуть приободрился: телу стало чуть теплее. Но момент радости длился недолго, потому как до него дошло:

«Что же получается, если бы я пошёл и вернул деньги, то поступил бы правильно и на меня не напали бы? Но я бы в любом случае расстался с ними. Чёрт возьми! Какой же у меня дрянной характер! Сам не знаю, как правильно поступить и потом из-за терзаний поступаю неверно. И я в любом случае ни с чем и меня ещё сильнее грызёт совесть».

Послышался тревожный лай приближающихся собак. Не зная как быть, не желая быть покусанным, а того хуже загрызенным до смерти, высшая особа резко развернулся к стене и, обхватив колени и сильно сгорбившись, притворился подобием серой глыбы.

Собаки пробежали мимо, а он, повернувшись и посмотрев в лужу, подумал:

«О боги! За что мне всё это?! Где достать еды и как сносно начать жить в этих ненастных и враждебных трущобах?.. Нет, воровство – дело гиблое. Неужели мне придётся… Унизиться? Пойти на низость и подчиняться тем, кто гораздо ниже меня по достоинству?..»

29.06.2020. Лебединский Вячеслав Игоревич.

Глава 18. Красная чума.

Всеохватная зараза, именуемая Красной чумой, предала множество семей некогда славного Ларнуэля тяжёлым мукам и под конец погибели. Лечение для бедных мира сего исключалось как понятие чего-то немыслимого и, если ближе, недоступного. Предотвратить же распространение болезни возможно было только посредством сожжения трупов. Многие живущие и топчущие город радовались, что болезнь не передаётся по воздуху; они понимали, что тогда бы все они были обречены. Заражение происходило через касание оголённых участков тела и взаимодействием с другим; пусть даже прохожего хоть чуть-чуть коснётся больной – его дело более чем плохо, и уже совсем скоро настанет пора прощаться с близкими.

Красная чума в особенности сосредоточилась в трущобах Ларнуэля, откуда каждый день вывозили на десятках повозок. В последнее время обитель бедняков и потерявших свой путь людей называли «Смердящим скоплением». Такое понятие быстро прижилось, так как в трущобах действительно смердело; но любую вонь заглушало зловоние мертвечины, которую, почуяв раз, никогда не забудешь.

К счастью для граждан Ларнуэля, трупы не сжигали прямиков в городе, а отвозили за его пределы на могильный холм и предавали огню. Некоторые люди перед сном предпочитали смотреть на дым, развеваемый ветром и предаваться размышлением о значимости жизни. До них как бы назидательно доходило, что им ещё повезло: они-то ещё хоть как-то живут и порой могут позволить себе хоть немного порадоваться жизни.

Красная смерть, как ещё именовали Красную чуму, ассоциировалась не столько с неминуемой потеряй близких при заражении, сколько с мухами. Если трупы вовремя не находили и не убирали, на погибшего слеталось множество ленивых и словно бы бесконечных скопищами мух, любящих лакомиться лопнувшими волдырями. Когда трущобы охватывал зной, от хлынувших роя противно жужжащих и располневших мух было только одно спасение: дым от костров. И без того удручающую обстановку самого беднейшего квартала омрачали серые и тёмные краски дымки.

Немудрено, что зажиточным особам повезло больше: они могли позволить себе раскошелиться на сомнительного вида настои, которые действовали на разных человек по-разному. Настой либо снимал симптомы и давал человеку свободно вздохнуть, либо временно вселял в индивидуума больного заряд сил, а то и вовсе излечивал на несколько дней, но затем, после того, как лекарство кончится, напасть вновь охватывала человека. Загадка была в другом: почему редкими счастливчиками, которым и один-единственный глоток настоя раз и навсегда спасал жизнь так, что им даже касания больных были не страшны, помогал во много раз лучше? Достоверно ответить на это никто не был в силах, но вот промычать и попробовать выдвинуть некую ничем не подкреплённую теорию в верхних слоях населения находилось множество зажиточных и, скажем прямо, менее страдающих от Красной чумы благородных особ.

«Хорошо что мы не видим и не живём в тех ужасных условиях!» – как-то призналась одна из высших дам на совете по поводу собрания в резиденции инквизиторов. И с ней более чем были всецело согласны все собравшиеся мужи. Зажиточные особы так или иначе были наслышаны о гиблых трущобах, – об этом везде трубили, – но сами же и пальца о палец не ударили, чтобы хоть как-то исправить скверную репутацию города, навеянную самым бесчеловечным кварталом и тамошними отчаявшимися людьми, которые погрязли в безвыходности и не жили, но пропадали и пытались выжить и хвататься за ниточку существования.

29.06.2020. Лебединский Вячеслав Игоревич.

Глава 19. Больше никогда.

Девочка Милёха и её отец спешно собирались в дорогу. Упаковывая какую-никакую одежду в кожаную наплечную сумку, она понимала: скорее всего они больше никогда сюда не вернуться и друзья её либо позабудут, либо заполнят пустоту одиночества кем-то другим.

– Не, Милёха, не-не-не! Я против такой жизни! Пропади всё пропадом! Раз уж ты встала на ноги, то это самый верный нам знак выметаться подальше с этого гниющего города.

– А мне здесь было хорошо…

– Просто ты не пресытилась здешним изрядно корыстными людьми и недостаточно насмотрелась.

– Насмотрелась?

– Это ненормальный город! – выкрикнул отец с ошарашенными глазами, с силой впихивая в кожаную суму тряпьё. – Самый грязный из грязных! Мы – чёртовы везунчики, потому как ещё живёхоньки. Я видел предостаточно трупов чтобы понять: люд здесь обречён. Ну что ты так смотришь? Загородом тебе найдётся с кем пообщаться и наиграться. Ну извини, что кричу.

Девочка, взгрустнув, вздохнула:

– Может оно и к лучшему…

– Вот такой настрой я готов понять. Сходи к Граббе на чёрный рынок, поблагодари нас обоих за помощь и дай ему на лапу. Он заслужил. Пропали бы без него. Никто бы не стал торговаться с тем, кто хоть как-то связан с Красной чумой. А он не только стал, но ещё и за тобой ухаживал… Почтенный человек!.. Но сущий жмот! Ступай.

Девочка взяла мешочек с монетами, легко помещающийся в её кулачке, и, выходя из дома, который скорее служил им пристанищем от дождя, нежели укромным и родным приютом, услышала:

– Погоди!

Их взгляды встретились. Было видно, что-то тревожило отца, но также и то, что он почувствовал что-то нехорошее, и оно заставило его сказать следующее:

– Я… Опасная у меня была жизнь. Гад гадом был… Ничего делать не умею, кроме как добывать деньги одним и тем же скверным способом. Людям жизнь портил. Но добрая мысль о тебе всегда меня грела и заставляла отстраняться и вынужденно закрывать глаза на многое и кормить нас. И это хорошо. Или мы, или они. Уж лучше они. Да. Эх, Милёха, ещё немного и ты станешь самостоятельной. Позабудешь, наверное, меня…

– Нет!

– Мать-то твоя слегла, и ты заболела, вот мне и пришлось изворачиваться и переступать через многое. Тебе лучше никогда не знать, чем я занимался и кто я на самом деле.

– Игрок?

Отец еле сдержал улыбку, грозящую превратиться в нескромный хохот и покачал головой.

– Лучше не гадай. Это может плохо кончиться. Я накопил нам. Есть теперь где жить. Простой дом в лесу, но он наш! Буду охотиться, тебе книги приносить, а рядышком и деревушка находится, буду разрешать тебе гулять и дружить с другими.

Милёха просияла.

Наёмник поторопил:

– Ступай скорее! Нельзя задерживаться!

Отец остался в комнате один.

Укладывая последние вещи у противоположного выходу окна, он остервенело и как околдованная змея под трансом дудочки шептал:

– Мы заслуживаем большего. И это большее нас уже ждёт! Нет-нет, оно не за горами, оно…

Речь наёмника прервала противно скрипнувшая половица позади. Мужчина осознал: кто-то подобрался тише кошки, кто-то не назвался, войдя к нему, и этот кто-то, как подсказывал жизненный опыт наёмнику, либо рисковый человек, либо забредший гуляка.

Когда он обернулся, его челюсть непроизвольно опустилась. Он даже не застыл, а скорее заледенел как глыба, боясь пошевелиться, видя перед собой ожившего мертвеца.

– Удивлён? – спросил инквизитор Скарамун. – И я не меньше.

– Но, но… невозможно… Никак невозможно!

– Что тебя сейчас больше впечатлило, что я жив и дышу, или то, что я отыскал тебя и разговариваю с тобой как ни в чём не бывало?

Наёмник попятился и чуть не споткнулся о разбросанные вещи.

– Я же тебя здорово приложил!

– Да, так здорово, что у меня аж приступ начался. Он-то и обманул тебя, и меня отчасти и спас. А искать тебя не пришлось долго, и это печально.

– Проклятый! Так значит ты болен!.. Дни твои сочтены!

– Уже нет. Та, кого ты не смог настигнуть, рассказала мне о встрече с тобой и твоей неудаче. Она же и вылечила меня. – инквизитор широко развёл руками. – И вот я здесь.

Наёмник дёрнулся с места, молнией побежал к выходу и успел оттолкнуть Скарамуна; но у самого выхода он вскрикнул от давящей и поглощающей все его силы боли в спине и, держась за дверную ручку, сполз на пол. Не боль, но даже агония пронзила его и обездвижила; совсем не хватало силы воли пошевелиться. Краем глаза через зеркало столе наёмник увидел, что из его спины торчит кинжал.

– Мне некогда играть в догонялки. – сказал инквизитор. – Вот если вытащу из тебя кинжал, кровь только так хлынет. Искать тебя не пришлось долго: все прекрасно знают, где орудует и каким районом заправляет клан убийц. Но мы-то с тобой понимаем, что не каждый смельчак поставит на карту свою жизнь и рискнёт наведаться в ваш притон. И, как я вижу, ты куда-то поспешно собирался, значит, я как раз вовремя. Но вопрос был только в том, сколько я готов отдать за информацию по поводу того, кто так кстати и мне на руку собирается залечь на дно. Что, пресытился кровью, или потерял хватку?

– Тебе просто повезло… – прошипел наёмник. – Повезло, только и всего…

– Возможно мирозданию угодно так, чтобы я оставался до поры до времени жив, а ты – нет.

Наёмник поддался гневу и, сделав рывок напротив отказавшему телу, обхватил сапог инквизитора и пожелал повалить его. Но сил в его руках было недостаточно, и Скарамун среагировал быстро. Он чуть поднял другую ногу и с силой саданул пяткой ботинка в челюсть наёмнику.

Казалось, наёмник потерял сознание, но нет; его дыхание лишь на время перехватило от боли, которая могла сравниться по силе с восторгом внезапного и всеохватного вдохновения.

Тяжело задышав, он попытался рукой достать за спину и нащупать кинжал.

– Без глупостей. Так только быстрее кончишься. Так вот, и раз уж ты уже более не у дел, значит, тебе и цена копейка в своих кругах. Понимаешь?

– Нет, они бы не стали…

– Свои же тебя и сдали со всеми потрохами. Они в тебе явно разочарованы. С твоей стороны было уж слишком дерзко поднять на меня руку. Ну да это даже пустяк. Я не могу забыть тебе, нахальной морде, кражу моего артефакта. А вот и, кстати… он.

Инквизитор нагнулся, с силой убрал от себя руки наёмника и забрал из его наружного кармана куртки скелет рыбки. Он вернул её на прежнее место, разместив на шляпе, отчего почувствовал себя несравненно лучше.

– Словно бы вернул назад частичку себя. Подожди-ка… Что это?.. Детские куклы?.. Ты ещё к тому же и извращенец?

Наёмник попытался ответить, но голосовые связки будто бы сковало морозом. Он злобно и неистово промычал, почувствовав в эту минуту всю тщетность своих сокрушённых надежд на прекрасное будущее, навсегда вычеркнутое, навсегда потерянное.

– Так, кинжальчик, будьте добры… назад. Знаю-знаю, больно. Не криви так лицо, тебе это не идёт. Вижу, ты растоптан и унижен. Но что поделать, я должен был навестить тебя. Прощай, безымянный наёмник.

Инквизитор покинул комнату и зашагал по трущобам преисполненный гордости за восстановленную честь.

Одолеваемый болью, наёмник пытался шевелиться, но это у него выходило хуже некуда.

– На… наверное сталь позвоночник пробила… Только бы «она» не увидела меня таким… ничтожным…

Девочка с приподнятым настроением возвращалась от торговца, который, разузнав об их уезде, выдал на дорогу конфет и передал привет её отцу. Её глаза привыкли к упадочному состоянию печальных трущоб, но она словно бы не видела того морального разложения, что окружает её. Нет, девочка понимала, что ещё немного, и её, и не только её, жизни изменятся.

Но она и приблизительно не представляла, как круто и совершенно по-другому перевернётся с ног на голову её реальность.

Уже на пороге осевшего дома она почувствовала нехорошее: было слишком тихо. Жильцы в обносках, что доживали своё в этом доме, как будто бы отчего-то хвосты поджали и смотрели на неё с диким ужасом, не смея проронить и слова. Но сами эти же слова и невысказанность будто бы пытались вылезти из глаз отчаявшихся мужчин и измучавшихся женщин. Их глаза безмолвно взывали: не иди дальше.

Но она пошла дальше, и неуверенная поступь привела её к комнате и отцу на полу. Его спина кровоточила и омрачила кровь пол и проход.

Не помня себя, девочка не ведала, что делает и зачем. Что-то заставило её немедленно подбежать к отцу и, склонившись, взмолиться Высшим сущностям о том, чтобы он был жив.

И он был жив, но жизнь, казалось, отступала от него в, быть может, более приятную обитель, где она продолжит до поры до времени скитаться и ждать своего черёда.

Девочку не то чтобы забила тревога, её пригвоздил страх неминуемого: отец умирал, и она не знала, возможна ли жизнь без него. Да и нужна лишь жизнь без того, кто был для неё всем? Без того, кто её выкормил, вырастил, одарил заботой, любовью и спас от жестокой смерти Красной чумы?

Понимая, что вместе с кровью отца покидает и жизнь, что промедление приравнивается к победе смерти, она сняла с родного человека куртку и как смогла перевязала рану.

По её щекам заструились серебристые слёзы-росинки. Стоя в крови, она закинула безвольную руку отца себе на шею и пыталась вместе с ним встать и поднять его на ноги; но это было гораздо выше её сил.

Она тяжело задышала и, зарыдав, обозлилась на собственную слабость. Неизвестно, к каким резервам воли она обратилась, но ей кое-как удалось водрузить отца на матрас на полу.

Отец закашлялся кровью, почему-то горько рассмеявшись.

– Ох, Милёха-Милёха, меньше всего я хотел, чтобы ты видела меня таким… сломленным.

– Нет…

– Как ты… меня вообще приволокла сюда?

– Не знаю. Папа, пожалуйста, пожалуйста, прошу тебя, не умирай!

В этом крике прозвучала вся её выстраданность и горечь величайшего несчастья. Девочке ещё никогда не приходилось так глубоко погружаться в скверную бездну гнетущей реальности. Так вышло, что Милёха до конца не знала, как погибла её мать; со слов отца помнила только, что это было после родов. Девочка не видела матери и, соответственно, не успела её полюбить, но была благодарна ей за неоценимый подарок жизни. Любовь же к отцу, с которым она каждый день проводила вместе, была более безмерна, чем океан.

– Это тебя… сделает только сильней.

– Нет…

– Милёха, дышать становится труднее. Мне крышка, это как пить дать. Молчи! Кха… Я убивал. Многих. Без сожаления. Долгие годы убивал без сожаления. Но чем дальше, тем более я стал сомневаться в себе, смотря на то, как ты, дитя моё, растёшь и лучишься счастьем. Наверное, из убитых мною тоже были отцы, матери, которые проявляли любовь к своим чадам. А я же разлучал их раз и навсегда. Да, твой отец – наёмник. Самое время тебе узнать об этом. Кха… Но меня предали свои же. Они сказали инквизитору, напавшему на меня, где искать мой дом. Он меня настигнул. Этот поганец как-то ухитрился выжить и перебороть смерть. Сволочь, вернул себе косточку, что я у него позаимствовал. Кха-кха… Но главарь клана убийц, Гемиль, нет, он тут не при чём. Он мой двоюродный брат, твоя какая-никакая родня. На него ты можешь положи… положиться. Жаль только, что я ещё хотя бы один прекрасный день, наполненный твоей жизнерадостностью… не проживу с тобой.

Глаза наёмника медленно закрылись, как закрываются створки окон, лишая девочку доброго света и смысла жизни. Этот человек больше никогда не увидит свет, больше никогда с улыбкой не зажмурится и не отвернётся от щедрого зарева солнца. Никогда не сможет порадовать одним своим присутствием дочь. Не застанет её врасплох и не защекочет, рассмешив. Не побалует и не погладит.

Этого больше не будет.

Никогда.

Приблизительно понимая это, девочка неистово завопила:

– Н-Е-Е-Т!!!

Её остеклённые заплаканные глаза широко раскрылись от осознания правды: теперь она одна. С силой вцепившись ногтями себе в лицо, она расцарапала его до крови, забилась в конвульсиях и рассталась с чувствами, не выдержав давящего момента.

------------------------------------------------------

Пробудившись, Милёха склонилась над отцом и, не веря в произошедшее, отрицательно качая головой, проронила:

– Если я в этом хоть как-то виновата – прости… Прости, если сможешь.

Девочку не клонило ко сну. Ей не хотелось ни есть, ни пить Ей даже не было холодно или жарко. Было как-то всё равно. Она смотрела на отца не то чтобы равнодушно, скорее так, будто бы она смогла принять это бремя и на время смериться со всей его тяжестью.

Пошарив по карманам куртки отца, она отыскала несколько серебряных монет и некое сложенное вчетверо письмо, кончики которого замарались в крови. В письме говорилось о условии контракта по устранению некоего буйного мужчины, который поднадоел одному трактирщику своими выходками и погромами так, что он осмелился его заказать клану убийц. За дело взялся и, несомненно, с делом справился её отец, вот только письмо почему-то он не уничтожил. В тексте как бы между строк был намёк на приблизительное местонахождение клана убийц.

– Доки… – прошептала она. – Папа говорил держаться от них подальше. Но теперь… его нет.

Она отстегнула куртку на стальных пуговицах и обнаружила кинжал, прикреплённый на ножнах к поясу. Точно не зная зачем, она сняла целиком пояс, приподняла своё сероватое платье и закрепила его на своей худенькой талии на первое отверстие.

Взяла одеяло со своей постели, как смогла плотно обвернула тело отца и так оставила его. Более ничего с собой не взяв, ничего не чувствуя кроме опустошённости, она направилась к докам.

Теперь мир девочки пошатнулся и, не удержавшись, вдребезги разбился; настала пора преждевременно распрощаться с детством и позабыть о прекрасных фантазиях.

Иначе она не выживет.

29.06.2020. Лебединский Вячеслав Игоревич.

Глава 20. Пыльная работёнка.

Ещё совсем недавно герцог Фальстаф спал до полдня, подолгу не выбирался из нежнейших простыней, с ленью и одновременно азартом балуясь с податливой жёнушкой, чьё завоевание требовало подозрительно всё меньше и меньше усилий; буквально несколько дней назад он скупал с аукционов невероятнейшие картины и драгоценности, которые ему надоедали уже на второй день; вкушал изысканную еду, пил всласть дорогостоящие напитки; часами напролёт просиживал в горячих ваннах с ароматическими средствами, вчитываясь в чувственные стихи, а сейчас же…

– Я буду молить о любой работе. – тупо сказал он сам себе, не веря собственным же словам.

Находясь в порту, всем телом и носом ощущая влажно-холодный бриз из-за поднявшегося ветра, знаменующего собой перемены в погоде, он понуро шёл к разгружаемому причалившему кораблю.

– Мне бы это… – начал он, подойдя к толстоватому мужчине в дорожном кожаном плаще, что-то записывающего в крупную книгу.

– Отвали. – послышалось.

– Я бы хотел…

– Проваливай!

– Я готов помочь!.. Довольны? Только подкиньте мне чуть-чуть, чтобы… не подохнуть как собаке.

– А ныть не будешь?

– Что?

– Я вижу откуда ты свалился. Насквозь вижу, с какой ты прослойки опустился. Одежда тебя выдаёт.

– Сделаю всё, чтобы помочь разгрузить корабль. Возьмите меня… По… Пожа…

Он и забыл, как произносится это слово. Но он через силу докончил его, увидев в поднебесной вспышке грозы, сверкнувшей на толстоватом лице мужчины, злорадную улыбку.

– Одна нога здесь, другая там. – скомандовал счетовод. – За дело. Может даже лишние монетки для тебя найдутся.

Фальстаф поспешил, забежал по трапу и, оказавшись на борту корабля, о который тщетно разбивались волны, спустился в трюм. Это, несомненно, был грузовой корабль; он был битком набит кулями, ящиками с рыбой и пряностями. Было не то чтобы темно, скорее мрачно и очень сыро; так сыро, что он быстро замёрз и даже успел пожаловаться усмехнувшимся грузчикам.

Один из мускулистых грузчиков в короткой рубахе, водрузив куль своему другу на спину, сказал:

– А ты не думай о холоде. Работай и согреешься.

Что герцог только не предпринимал, чтобы хоть на чуть-чуть пошевелить здоровенный куль. Он пытался брать его в охапку и, силясь приподнять, потащить, прижимая к телу; пытался справиться с ним и так и эдак, напрягал все усилия и, даже ещё не начав работать, вспотел до ниточки.

– Да что же там такое? – прошипел он, с силой выдохнув и убрав руки с горловины мешка.

В куле оказались мельчайшие кристаллики, сверкавшие в свете факела. Он зачерпнул самую малость, понюхал и, хмурясь и облизнув их.

– Сахар… Такой тяжёлый! Но соль, наверное, ещё тяжелее.

К тому моменту, когда он топтался у куля, грузчики уже вернулись за новой ношей. Терпя смешки, он воспользовался наблюдательностью и заметил, как один из грузчиков относительно легко управился с кулём и потащил его из трюма на свежий воздух.

Фальстаф подошёл к мешку, развернулся, присел, заложил руки за спину и, схватившись за грубую горловину, напряг все силы и оторвался от пола, присвистнув. Если встать с мешком было непросто, то нести его пришлось более затруднительно. Казалось, ноша всем своим бездуховным существом желает, чтобы он рухнул и над ним, ослабевшим, ещё разок и от души рассмеялись. Над слабыми, знал он, всегда смеются, но ровно до тех пор, пока они не станут сильнее и не начнут представлять из себя большую угрозу, над которой уже при всём желании никак не получится позабавиться. И теперь он понял: его ноги сильнее рук, и все его надежда только на них.

Первую ношу он доставил на склад и, возвращаясь к кораблю, услышал от счетовода:

– Отлыниваешь!

– Я просто долго соображал как его поднять.

– Догоняй остальных, разочарование ты наше.

Перетаскав ещё парочку кулей и выдохнувшись, он с одуревшей головой увидел, что все они, пятеро грузчиков, не перетаскали и половины. Самое сложное было не рухнуть с наклонного трапа с ношей прямиков в воду. Почувствовав, что без отдыха ему не обойтись, что без него он рухнет и от него в ближайшее время совсем не будет пользы, он исчез в боковом трюме, менее освящённым единственным округлым окном.

Свет как по знамению ниспадал из окна вечернего порта; луна подсветила несколько ящиков с капустой. Раньше бы он ни за что не задержал на них взгляда, но сейчас, обуреваемый голодом, он сам не помня себя приблизился к кочнам и, вырывая листы, почти не жуя и очень проглатывал их. В этот момент в его глазах особенно читался стыд приниженного человека, потерявшего всякую гордость за своё существо и уже не надеющегося, что жизнь наладится.

Он не знал или, точнее, ему не было дела, чистая капуста или нет, но по вкусу чувствовал, что она скорее свежая, нежели нет. Внутри кочна имелась размякшая гнильца и слизни; действуя как бы на автомате, заботясь лишь одной целью, урвать побольше и побыстрее, он смахивал насекомых и, скорее наощупь отыскивая цельные листы, а не полагаясь на глаза, наделся от пуза.

Не веря своим глазам он сообразил, что от жадности полакомился лёгкой добычей так, что вычеркнул из запасов три кочна.

– Надеюсь, не заметят. – сказал он, вернувшись в грузовой трюм к кулям.

Разгрузка дальнейшей партии груза далась ему чуть труднее: его отчего-то стало подташнивать, и на его раздутый живот изнутри что-то давило. Когда он тащил очередной куль и про себя шипел недовольство от хлынувшего ливня, скользя по грязи, счетовод крикнул ему:

– Подойди-ка!

Он опустил куль на землю и, втянув живот как только позволяли силы.

– Я здесь.

– Ребята трудятся в поте лица, а ты где-то задерживаешься. Хочешь остаться с носом? Думаешь, твоя сила в любом случае окупится?

– И ничего такого я и помыслить не мог!.. Я задержался по нужде…

– Два раза?

– Приспичило по страшному!

– Подожди-ка… Ты… Ты же был худее.

– Да это я… переусердствовал, вот и набух, честно!

Счетовод проигнорировал его слова и, с силой захлопнув учётную книгу, пошёл вслед за «пустыми» грузчиками на борт. Фальстаф почувствовал себя мальчишкой, застигнутым врасплох за шалостью. У него был выбор пока не поздно дать дёру и не заиметь за свои труды ровном счётом ничего, но также и другой – пойти следом и вести себя как ни в чём не бывало и дальше изображать видимость деятельности, авось спасительная монетка-другая перепадёт ему. Раньше этот человек брал высоко, отнимал у других многое, но теперь же корысть так в нём закричала, что переборола инстинкт самосохранения, подтолкнув идти вслед за счетоводом.

Пока они шли, высшая особа тараторил, мол, ему приходится тяжело, он старается как может и считает, что у него для первого раза получается «очень даже ничего!» Но убеждающие слова пролетели мимо ушей, не достигли цели сбить с толку счетовода, и, хуже того, откровенный и пустой трёп, увы, никак не помог ему сбить их с толку не дать им всем, шестерым крупным мужикам, пройти в боковой трюм.

У Фальстафа была мысль, но не было времени прибрать за собой, и сейчас он понимал:

«Уж лучше бы я ещё задержался».

– Так-так-так… – деловито произнёс счетовод, обратив внимание на оторванные листья капусты с гнильцой и слезней, еле ползающих и пытающихся спастись пока не поздно.

Высшая особа почувствовал неладное, словно бы он оказался на сковороде и ещё немного, и его живьём поджарят. Он, приблизившись к наёмщику, закивал и затараторил:

– Когда я пришёл, они уже валялись!

– Значит ты сюда всё же заходил? – усмехнулся один из грузчиков, гладковыбритый и стоящий подбоченившись.

«Чёрт!» – прошипел тот и чуть было от досады не топнул ногой.

Также он понял следующее: его же ноги его опять и выручат, и сейчас самое время не дать маху. Резко развернувшись и не успев даже повернуть голову от насмешливого выражения счетовода, он побежал, но сразу рухнул, врезавшись в могучую грудь грузчика. И хоть его ещё не начали бить, он чувствовал, что это произойдёт в ближайшую минуту; и осознание и предчувствие неминуемой боли от побоев придали ему смелости, которая при более ближнем рассмотрении могла сойти за истерику.

– Ну ладно уж! Поймали! И что дальше, изобьёте как собаку? А толку-то? Я был до безумия голоден и теперь набрался сил и готов вам… запросто так помочь, да!

– Слыхали, босс, как заворковал? – усмехнулся другой грузчик с косматыми бровями на мясистом лице.

Счетовод кивнул.

– Мои ребята безотказны и сами справятся с грузом. Я лишь хотел посмотреть, как ты помучаешься на непривычной для тебя работе. Но проучить мы тебя всё же по любому должны. Ребята, за дело. В назидание непростительной и неоправданной дерзости, так скажем.

Фальстаф прошипел проклятье и почувствовал, как его сзади с слой схватили за руку. Неведомая сила, а скорее боязнь пострадать влили в его жилы проворность: он вырвался из захвата, смог всем весом навалиться на грузчика, преграждающего путь и, не теряя времени, побежать прочь.

Ему удалось выскочить из корабля на сырую и дождливую улицу, и бежал он настолько быстро, не смотря под ноги, что на полном бегу запнулся о выступающую, и, как он выразился уже лёжа «проклятую доску». Пролетев вперёд некоторое расстояние, он сгиб головой деревянные коробки с фруктами и завалился как в канаву около тротуара, в которую некогда ударила молния.

Его, конечно же, нагнали.

Счетовод удивлённо присвистнул.

– Высшие сущности на нашей стороне. Они услышали меня и не дали тебе сбежать. Ты должен получить наказание. И получишь. Знаешь, говорят, лежачих не бьют… Но это не про нас. Да, ребята?

Приблизившись, грузчики со злорадно-надменными улыбками внушительно окинули взглядом высшую особу, мол, выкинет ли он ещё что-нибудь? Столкновение же головой о ящики как бы притупило его восприятие и словно бы на время отшибло память; он не понимал, почему находится на мокрой земле и почему над ним высятся мужчины с, так скажем, далеко не приветливыми лицами.

Один из грузчиков занёс ногу для удара назад, и, с силой устремив её вперёд, обрушил удар сапога на живот Фальстафа. Ушибленный не то чтобы скривился от боли, но его лицо как бы вжалось от боли внутрь, и тут-то он понял, что это только начало и то, что сейчас самое время хоть как-то защититься. Он хотел было попробовать встать и убежать, и даже предпринял эту попытку, но его тут же повалили на пол и начали с одушевлением дубасить.

Закрыв одной рукой лицо и другой рёбра, сжавшись в позе эмбриона и приподняв ноги к животу, защищая достоинство, ему только и приходилось, что ждать, когда тем либо надоест, либо они выдохнутся. Но что-то подсказывало высшей особе, к которой вместе с отвратительной и нестерпимой болью вернулась память, что силы тем не занимать и они могут достаточно долго не изнуряться.

Удары ногами как бы напрочь вышибали из него всякое своевольство, и они были настолько жестоки, что Фальстаф забывал дышать от захватывающей дух и уничтожающей агонии. Ему прилетало по спине, по рукам и ногам, и даже по голове. От особенного удара, в который грузчик вложил всю мощь, его вырвало всем съеденным содержимым.

– Ладно уж. – сказал счетовод. – Получил за своё и хватит. За работу!

Фальстаф остался корчиться один. Ему не верилось, что его оставили в покое. Он боялся открыть глаза и увидеть над собой никуда не ушедших грузчиков. На какое-то время притворился мёртвым.

Достаточно промёрзнув под дождём, он нашёл в себе силы подняться. Удаляясь из порта, он не бросал ненавистные взгляды; ему было не до этого. Его походка давалась ему с трудом. Он стал прихрамывать и почти что падал от болевого шока, охватившего всё тело. Никто и никогда его так не бил; и даже чудовищные сны были далеки от ужасов той боли, что угнездилась в нём.

Он кое-как дотащился к своему закутку в трущобах, разбито уселся и почувствовал жжение в лёгких. Горло как бы сдавило стальными и жёсткими рукавицами, отчего он, закашлявшись и прикрывшись кулаком, вздрогнул от попавшей тёплой мокроты на пальцы.

«Кровь» – мрачно понял он.

До него дошло, что произошло одно из двух: либо грузчики перегнули палку и отшибли ему органы, либо он заразился.

«Если это Красная чума, то она долго ко мне подбиралась».

Вдобавок к этому ему стало казаться, что кожа словно бы начала зудеть, как от свежих и расчёсанных укусов комаров.

Чувствуя, что это может отразиться на его жизни, оборвавшейся под конец под мучительные страдания и безразличие безликой толпы, он с ненавистью вцепился в свои мокрые волосы и, пытаясь вырвать их, неистово завопил.

Его крик был преисполнен капитуляцией перед жестоким роком судьбы, и он был так громок, что собаки, перекликаясь, огласили округу заунывным и протяжённым воем, отчасти разделяя противостояние Фальстафа всему сущему.

29.06.2020. Лебединский Вячеслав Игоревич.

Глава 21. Демонстрация зубов.

В отличие от подавляющего большинства жителей Ларнуэля, Милёха не терзалась сомнениями. Она не оттягивала момент и сразу направилась по стопам отца, выискивая клан убийц в порту. С большой опаской она не переставала как заговорённая твердить себе под нос:

– Молю, высшие силы, не нашлите на меня безумие, снизойдите до мольбы к вам…

Она не замечала, что на неё смотрели как на полоумную, разговаривающую самой с собой; ей было не до этого. Ноги сами шли за неё и рот как бы сам продолжал уже в который раз говорить:

– Пусть меня примут, пусть проникнутся доверием ко мне, ничтожнейшей. Молю, высшие силы…

В подобном роде она как заговорённая повторила более десятка раз одно и то же и, немного удивляясь, не замечала за собой помутнение рассудка, то есть того, что она не подурнела умом и морально не опустилась. Единственное, что сейчас охватило её, было всеобъемлющей и кричащей апатией, когда совершенно ничего не чувствуешь и видишь перед собой только одну цель. И пусть даже это цель казалась безумием или самоубийством, это было всё, что есть у Милёхи.

Достаточно долго она искала местонахождение клана убийц. Проверила, как смогла, самый огромный корабль в порту, думая, что он не на ходу и что в нём-то и обосновались; но она ошиблась. Тайком побывала на некоторых наиболее безлюдных складах, но, не найдя ничего подозрительного, только и подивилась собственной решительности идти до конца. Эта же решимость помогла ей не заснуть в отведённое для сна время и отыскать нечто особенное, приковавшее её взгляд.

– Там бы на их месте я и обосновалась. – пробормотала она.

На окраине порта, около моря, как бы улеглась огромная зарешечённая труба, в которую без проблем может войти человек среднего роста. Из трубы, журча, чуть вытекала вода, убегая в море. Промочить ноги она не боялась, но её несколько насторожило, что внутри – кромешная тьма. Не было ни единого намёка на то, что там кто-то обитает. Но она присмотрелась чуть лучше из зарослей камыша, из которого пришла, и только сейчас заметила, что путь-то был ещё до неё проложен.

Она шагнула вперёд, попробовала взять дверь-решётку силу, но не смогла её приоткрыть. С настойчивостью принялась стучать по ней кулаком, и, когда из тьмы послышался натужный мужской кашель, проверила наличие оружия и воскликнула:

– Я к вам с делом!

– Уж не послышалось ли мне? – донеслось неё из той же тьмы. – То есть девочка, что пришла туда, сама не зная куда?

– Я знаю, что вы убийцы. Мне нужен ваш лидер.

– У тебя кто-то из ребятни куклу или конфету слямзил и ты, осерчав на жизнь, хочешь заказать кого-то, наивно полагая, что мы берёмся за разрешение детских обид?

– Выходи из тьмы, трус, и скажи мне это в лицо!

Послышался смешок и, похоже, мужчина не захотел прослыть трусом и вышел из тьмы. То был тип сомнительной наружности; с одной стороны у него были добрые карие глаза, с другой, имелась щетина, прерываемая длинными, уходящими вниз шрамами на обеих щеках.

– Трус не побоится назваться, – произнёс он, открывая протяжённо и в этот момент особенно тревожно скрипнувшую дверь-решётку. – Я Маргус.

– А я… Только не смейтесь!.. – мужчина кивнул. – Милёха…

Мужчина не засмеялся, но отчего-то нахмурился.

– Я знаю, чья ты дочь… Я… позову нашего воротилу. Жди здесь.

Через пару минут добавился не только ещё один мужчина, но и с десяток человек разной наружности, которых объединяло лишь кожаное облачение, множество карманах на куртках, и сталь в ножнах. Все они вышли из тьмы и обступили девочку полукругом.

– Какая мелкая… – вырвалось у наиболее тучноватого из них.

Парочка мужчин не смогли сдержать смешки.

– А ты полнее крупной бочки! – девочка пропилила его ненавистным взглядом.

– Видите? – сказал седовласый мужчина с бородкой, тот, что был повыше всех. – Не даёт себя в обиду. Похвально. И это при том, что хотя бы приблизительно понимает, чем мы живём.

– Чё она, – протянул другой, с кривой челюстью. – Не боится нас, что ли? А если я наеду на неё, а, босс?

– Не надо. – сказал седовласый. – Девочка, ты молодец, что не строишь из себя недотрогу и рвёшься показать характер, но давай-ка ты не будешь отнимать время всех нас и прямо сейчас выложишь всё как есть. Что тебе нужно? И на самом ли деле тебе «оно» нужно?

Милёха ожидала этого момента, но и приблизительно не представляла, с каким напором, граничащим с дерзкой уверенностью, на неё будут смотреть. Это не то чтобы принизило её, а скорее разозлило.

– Ну вы, – сказала она, приподняв голову. – Вышли тут, козырите сталью, кривите рожами насмешливые улыбки, пытаетесь взят испугом и думайте, что я уйду? Чёрта с два. Я хочу к вам.

Мужчины переглянулись и, не сдержавшись, заржали как кони.

– Девка, которая даже не вымахали, и к нам? – поморщился один из них. – Такое разве бывает, а, босс?

– Не бывает. Никогда не было.

– Берега попутала!

– Ага!

Если что-то и раздражало Милёху, так это пренебрежительное отношение к себе.

– У нас девушек-то не особо жалуют, ну а несозревшими девицами так и вовсе нечего ловить, – сказал главарь. – Тебе отказано. Уходи пока не пожалела.

Главарь, развернувшись на носках и пожелав уйти, почувствовал, как нечто с силой толкнуло его и даже смого повалить на сырую от сточных вод землю. Уж никак он не ожидал, что его схватят за седые волосы, приподнимут голову и прижмут к горлу сталь.

– Нет. Будет по-другому.

Всё это произошло в одно молниеносное мгновение. Наёмники с лязгами вынули сталь, а девочка же, жёстче схватив главаря, надавила сталью на шею и сказанными словами.

– Стоять на месте!

– Девка, ты спятила… – выдавил из себя главарь.

– Ты смотри какая дерзкая! – выкрикнул один из наёмников, с азартом перекидывая кинжал из одной руки в другую.

– И быстрая!

– Босс, что нам делать?

– Уж точно не делайте резких движений! – вспылил тот не вовремя ослабшим голосом.

Некоторые наёмники загоготали.

– А мне нравятся такие рисковые. – признался тот, что наиболее тучен в теле.

Главарь, тяжело задышав от поставленного под сомнение достоинства, рявкнул:

– Да что же вы ржёте как идиоты? Нашли повод! Я просто не ожидал и не был готов…

– Я вас ещё не так удивлю и взбешу, если не примете.

Главарь примирительно поднял обе руки над землёй.

– Убери, пожалуйста, сталь.

– Принимаете к себе?

– Девка, да тебя прямо сейчас в клочья могут разорвать.

– Тогда они лишатся своего лидера. Давайте, попробуйте, попытайте удачу!

– Босс, босс, вы прикиньте, что с неё при такой прыти вырастит! – проорал, перекрывая недовольства остальных, Маргус.

– Против такой лучше ничего не иметь.

– Да дура она. Повезло ей, да и всё. Повезло взять верх и ситуацию под свой контроль.

– Но смелости ей не занимать!

Главарь, разочарованно протянув недовольное мычание, сказал:

– Чёрт же возьми-то! Ладно, я подумаю!

– Решение. – сказала Милёха. – Сейчас же.

Наёмники загалдели:

– Босс, босс, всяко берём!

– Никто вас не ставил в такое нелепое положение, а мы пытались!

– Пусть проваливает. Ей здесь не место.

– Так это, босс, если её отец «тот самый» из наших, то значит она вам почти как… родная?

– Да я её первый раз вижу! «Он» вообще её не показывал. Она с самого рождения заболевала. Мне нет до неё дела.

– Убит один из ваших. – сказала девочка. – И вам нет до этого дела? А если в другой день придут по твою, или твою душу? Тоже будете сидеть сложа руки и ждать, пока вас всех не прирежут?

– Босс, ну так-то она, это самое, права…

– О ком она вообще?

Девочка сильнее надавила сталью на горло.

– Последнее слово?

Глаза лидера округлились до невероятного.

– Берём!.. Стерва! Маленькая стерва! Везучая маленькая стерва!

Наёмники заржали пуще прежнего. Милёха убрала сталь от плоти, позволила главарю встать. Их взгляды встретились. Главарь смотрел на неё с ненавистью и словно бы интересом, а девочка же, как могла, всем своим существом выражала равнодушие и бесстрашие.

– Будь ты мне хоть дочерью, тебе не будет поблажек! Двоюродная племянница, ишь ты! Тебе придётся несладко и ты ещё пожалеешь о своей ошибке примкнуть к нам!

– Время покажет.

– Чёрт с тобой, упёртая, пошли! – главарь отрешённо махнул рукой, покоряясь судьбе. – Имя-то у тебя есть?

– Милёха. И попробуйте только засмеяться – прикончу на месте.

Низковатый наёмник прошептал:

– А она может…

– С ней надо держать ухо востро! – подмигнул ей Маргус.

Милёха, главарь клана убийц и ещё несколько смеющихся наёмников пожаловали в темень трубы; девочка не выпускали из рук кинжал и, бросая оценивающие взгляды на мужчин, попала в канализационную есть тоннелей.

Некоторые наёмники задержались на улице; один из них, скрываемый от жёлтого как сыр острого кусочка-месяца клочьями облаков, заунывно протянул:

– Это не дело, что она пришла.

– И не дело, что теперь она в наших рядах, – из-за сгустившихся сумерек лицо сказавшего второго наёмника также нельзя было разглядеть.

– Она может узнать о нас и о почившем собрате.

– Так просто ей бы не улыбнулась удача, – послышался третий, сухой как скрежет по металлу голос. – Она всяко обратилась с зовом и была услышана. Ей помогли, а значит, это только начало.

– Согласен. – отозвался первый, будто бы низко-женственный голос. – Но я также думаю, что она не пришла бы сюда и не рискнула всем, не зная о причине гибели своего отца. Она всё знает.

– Я не стану бояться какой-то девки. – отрешённо сказал второй из них.

– Высшие сущности ведут её. Куда-то и к чему-то направляют.

– И мы на её пути, – сказал третий наёмник. – Раз уж ей помогают высшие силы, значит, мы должны до поры до времени держаться тени и наблюдать.

– Ждать, пока она не станет более опасна?

– Она сама по себе, по натуре непредсказуемая. Я таких знаю. Они всё ставят на карту и рискуют всем, только бы добиться своего. Но это не всегда им на руку. Будем ждать её ошибки, её позора, когда она, злясь на собственную слабость, ослабит бдительность, поддавшись эмоциям.

– Она родня нашей шишке. Могут возникнуть осложнения.

– Когда придёт время, сделаем всё по-тихому.

– Сейчас, пока ей покровительствуют Высшие силы, мы должны проявить терпение. В противном случае нас постигнет смерть, так как ни один живой человек не может противостоять «им». Держите клинки наточенными и не смыкайте даже во сне один глаз. Она знает, что кто-то из здешних замешан в убийстве её отца, но не знает имён и, возможно, ей пока что не за что ухватиться. За этим она здесь. Так не дадим же ей вынюхать больше нужного.

В лица трёх наёмников подул сильный и холодный ветер. По их спинам пробежался холодок, как бывает от предчувствия чего-то нехорошего. То был ветер перемен, что уже вовлёк их в грядущие события, участниками которых они так или иначе станут.

29.06.2020. Лебединский Вячеслав Игоревич.

Глава 22. Начистоту.

Последнее время инквизитор Скарамун достаточно часто навещал ведьму Лауну в мельнице. В тайную комнату их пока что не пускали, но хозяйки чувствовали, что это будет недолго длиться и вскоре доверие к инквизитору только возрастёт. Он же не мог не приходить к ней, как не мог не дышать или не думать о ней. Они часто гуляли, и в тот день тоже решили пораньше, с самого утра, подышать свежим воздухом.

– Хочу с вами… – начал было он, но осёкся. – Только не смейтесь, ладно?

– Не обещаю, – она не смогла сдержать улыбки.

– Никуда не торопиться и стать свидетелями заката, а затем и рассвета.

– Это прекрасно.

Они шли по песчаному, шершавому и влажному как покрытие сковороды берегу совершенно не спеша. С моря, где в дали рыболовы изощрёнными уловками ловили добычу, задувал прохладный бриз. Они орудовали сетями, деревянными ловушками и всяческими хитроумными приманками. Чтобы добиться внимание девушки, инквизитор не прибегал ни к каким манипуляциям и говорил только начистоту. Ему казалось, что с ней он может говорить только правду, и пусть даже она посмеётся над его глупостями, он не воспримет это как оскорбление, напротив – как удачу приподнятого настроения Лауны. Стоило ему только увидеть её улыбку и ямочки на щеках, как он, отвернувшись, восторженно вздыхал.

Лауна не была дурой и всё прекрасно видела и чувствовала. Несомненно, инквизитор был человеком более чем серьёзным, но позволявшим себе в её компании как бы сбросить с плеч груз службы и, откровенно говоря, расслабиться. Она радовалась, когда он приходил и говорил, что зашёл мимоходом; она понимала: на загородную водяную мельницу, стоящую на отшибе, невозможно зайти мимоходом, и это каждый раз заставляло её посмеиваться над новыми оправданиями инквизитора, которые изо дня в день становились разнообразней.

– Давайте сегодня это и сделаем? Порадуемся жизни… Вместе.

– Я согласна. Расскажите о себе что-нибудь ещё.

– …Мой отец был человеком старой закалки и не хотел меняться. Хотя, наверное, все отцы такие. Я был хиленьким, плохо рос и мало ел. Он как-то подумал, что надо бы меня кому-нибудь сбагрить, чтобы я на шее не висел. Мы тогда жили, как и многие, в трущобах. И в то время там жилось более сносно. Матери до меня не было никакого дела, я у неё был далеко не первым, а сама она была гулящей, и мы вообще редко виделись. Отец отдал меня на воспитание в гарнизон стражникам, и наконец-то смог, как он мне потом проболтался, уйти в долгожданный запой. Поначалу мне пришлось туго, но я как-то в один из дней тренировок осознал: надо кончать ломать комедию и строить из себя недотрогу. Пора повзрослеть. Это значило, что я должен положиться сам на себя, не обращать внимание на боль и усталость и выполнять любые упражнения и практики. Я готов был преодолевать себя и каждый день только этим и занимался. Мою ярую прыткость заметили, и где-то через три года меня взяла под своё крыло инквизиция, мол, уж очень выделяюсь на общем сером фоне. Спустя ещё пару лет не совсем обычных тренировок по противостоянии колдовству я с напарником вышел на ведьмину охоту… Ну а дальше вы и сами всё знаете.

Лауна, остановившись, долго смотрела в глаза инквизитору и, наконец улыбнувшись более чем неотразимо, призналась.

– Я очень рада, что мы не враги и смогли всё решить без насилия. – сказала она.

Инквизитор не знал, что ответить. Не столь давно он и сам применил к одному человеку решительные меры, и теперь не знал, правильно он поступил, или сделал большую и непоправимую ошибку.

– …Скарамун?.. О чём вы задумались? Он как бы вышел из задумчивого транса и, оживлённо закивав, сказал:

– Против людей, чьи сердца и глаза цветут добротой, и чьи помыслы не настроены против ухудшения жизни человека, я никогда не пойду.

– Это вы заучили из какой-то книги?

– Нет. Это моё правило. Я каждое утро и перед сном повторяю его, чтобы не забыть.

– Вы как-то напряжены. Расслабьтесь!

– Вспомнилось плохое. Не берите в голову и давайте ещё пройдёмся. Так как мы сейчас дышим, в Ларнуэле не надышишься.

– Вам доводилось иметь дело с более опасными ведьмами?

– Увы. Их чёрные души были окончательно пропащими…

– Расскажите! – попросила она, взяв его под руку.

– Вы не понимаете, о чём просите…

– Пожалуйста!

– Только потом не сердитесь на правду, – (она кивнула). – Из-за смертельной худобы их прозвали Костлявыми ведьмами. Они обитали под землёй, глубоко в пещере и далековато от города. Ночами они рыскали по городу на мётлах и воровали из домов детей. Они… Нет я не могу…

Главная героиня пихнула его в бок.

– Они варили их головы в огромном котле, над которым проводили какой-то ритуал по обману времени. Он был доверху заполнен ими и кипел с отвратительнейшим зловонием. Одна из них перед смертью призналась, что нет ничего больнее, как видеть, что ты изо дня в день не молодеешь, но дряхлеешь и уродуешься под неотвратимым гнётом старости. Они… Пили это… я не знаю, снадобье ли? А если не пили, то неистовствовали от собственных ужасающих обликов. В истинном обличии они были по-настоящему страшны и отталкивающими. Обман – это всегда обман. Они скорее обманывали себя, нежели время, которое было всецело властно над ними. Прожили они долго и привнесли много горечи на наш город.

– Кажется, я тогда была ещё ребёнком.

– И вполне возможно, вам очень даже повезло не угодить в их лапы.

– Вы с ними справились? – Одна, будь она неладна, спаслась. Оказалась самой хитрой: пихнула сестёр вступить с нами в бой, а сама покинула обжитое место и предала своих же. Не только хитрая, но и наиболее старая, а значит озлобленная и более извращённая умом, направленным на зло.

– Как её зовут?

Инквизитор многозначительно посмотрел на неё и ответил:

– Мунгра... Поговаривают, это из-за неё людям всё чаще и чаще снятся ужасающие сны. Порой настолько ужасающие, что человек умирает прямо во сне.

– Не хочу о плохом. Давайте сменим тему... Мне, между прочим, всё чаще и чаще снятся разнообразные сны, многие из которых по большей части добрые и связанные с детством. Правда… В детстве выдалось не так уж и много славных деньков, но они были.

– Лауна, я много знаю о вашей теперешней жизни, и сегодня вы чуть больше узнали обо мне. Раскроетесь о своём прошлом?

– …Я никогда не отличалась умом, но, как поговаривала моя покойная матушка, умела радоваться мелочам. А уж когда выдавались замечательные выходные и приезжала ярмарка, – мой безмерности не было предела, и я раскошеливала своих родных на сладости… Жили мы бедно, и сейчас мне как-то неприятно, что они позволяли себе баловать меня, и при этом сами жили в укорот… А я… хотела опробовать все на свете сладости. И до сих пор очень хочу. Но когда Красная чума отняли их у меня, когда я всё выплакала, мне пришлось много работать и мало спать, чтобы не пропасть в самые низы трущоб. Работала в трактире, разносила еду, которую сама и готовила, подливала пива, тёрла столы и отмывала полы. Потом как-то заявился наш общий знакомый, Фальстаф Элькар. Было странно увидеть его, такого пёстро выделяющегося из толпы, в подобном заведении. Зашёл он уже навеселе и стал как бы окидывать всех высокомерным взглядом. Заметил меня, заговорил, наобещал золотых гор, словом, голову вскружил мне, дуре неопытной. Я ушла с трактира и стала у него служанкой… Не только прибиралась, но и стала у него в зависимости.

– То есть?

– Он не мог без меня. Его супруга ничего не знала. Когда мне стало страшно от разоблачения нашей связи, я дала намёк, что уйду, если он будет и дальше пользоваться своим высшим положением. Он припёр меня к стенке и надавил, сказав, что «Одно моё слово, и никто ни в жизнь тебя никуда не возьмёт!» И я попала в какой-то замкнутый круг. Наверное, он так и задумал, видя моё тяжёлое положение в трактире. Знаете, есть люди, которым в удовольствие наблюдать за чужими страданиями, тем, как их унижают и оскорбляют; это смешит их, высоко и гордо стоящих, и на их лицо даже наводит улыбку; они её, отворачиваясь, виновато прячут, чтобы не сойти за ненормальных. Я с подобным встречалась. Так вот, с одной стороны тогда мне нужна была работа, с другой, она у меня была и весьма несложной, вот только приходилось быть его… рабыней… Рабыней его извращённого и опьянённого ума. Я была игрушкой в его руках и словно бы ждала развязки… Вот и дождалась. Жизнь круто переменилась. И это даже… да, к лучшему. Я впервые, как и в своём детстве, свободна и не нахожусь ни под чьим контролем и властью.

Инквизитор остановился; его примеру последовала ведьма. Он поджал губы и, приблизившись, обнял её. Держал в молчаливых и как бы понимающих объятьях долго. Через синеватое платье почувствовал тепло её тела и нежный аромат луговых и тонко-ощутимых, но несомненно приятных цветов, от которой веяло свежестью и словно бы…

– Чем-то близким, из прошлого… – подумал-сказал он.

– Что?

– Извините. Я…

– Хотите попробую снять это проклятье? Ваши мысли должны быть только вашими.

– Мне кажется, тогда я перестану быть собой. Лучше не надо. Я привык, правда.

– И я привыкну.

Они многозначительно переглянулись и пошли дальше по берегу, испещрённому ракушками и раковинами.

– Смотрите, – инквизитор, поймав мысль и хлопнул в ладоши. – Ясное дело, вашим невзгодам виной Фальстаф, после же пошла цепная реакция и в темнице над вами надругался истязатель, по приказу экзекутора. Но вы недавно подняли тему зависимости, и я вспомнил: когда я был на приёме у высшей особы, он пил чай. Вот только в чаше этой, с свете свечей на люстре, на самом донышке что-то странноватое блестело.

– Это наркотик.

– Вот оно как… Как вы думаете, он принимал его в ту роковую ночь?

– Да, и он, наверное, переборщил с дозой.

– Лауна, это и есть цепная реакция. Наркотик раздражил его создание, ему не понравилось поведение той ведьмы, и он пошёл на убийство. Это начало. Стало быть, не было бы наркотика, не было бы всего этого.

– К чему вы ведёте?

– Кто-то производит этот наркотик, и он действует во вред людям. Каждый день по странным обстоятельствам гибнут люди, и наверняка есть те, кто к нему притронулся и поддался безумству. Я не инспектор, но у меня есть друг из тех кругов. Проинформирую его о причине многих бед, может, он что-нибудь сможет предпринять.

– Уж лучше вам за это взяться. Так будет надёжнее.

– У меня нет полномочий.

– А вы попробуйте игнорировать эти полномочия и идти дальше.

– Возможно, враг не один, а мне в одиночку не справится.

– Сегодня ночью я сделаю финальный аккорд по душу Фальстафа. Возможно, я смогу освободиться и когда-нибудь мы с вами пойдём по следу тех, кто производит радужный наркотик.

– Что ждёт высшую особу?

– Выбор из двух зол.

– Что-то мне подсказывает, что вы взялись за него обеими руками и ничего хорошего с ним в любом случае не произойдёт.

– Всё зависит от его выбора. Мы с моими новыми сёстрами запланировали и воплотили сложное заклятье в быль. Уже несколько дней Фальстаф сводит концы с концами и пытается выжить. Жестокая борьба за жизнь гораздо поучительнее смерти. Но такой человек, как он, пойдёт лёгким путём, нежели попытается пойти против собственного характера и измениться.

29.06.2020. Лебединский Вячеслав Игоревич.

Глава 23. Финальный аккорд Фальстафа Элькара.

Безрадостное утро началось не с истошного восклицания даже, а скорее болезненного хрипа старого петуха. Фальстаф, увы, не очнулся в своей тёпленькой кровати, укрытый мягким одеялом и его совсем не ждал завтрак в постель. Если все эти дни и были одним и длинным кошмаром, то он уж слишком затянулся.

Он прошёлся сухим языком по не менее иссушённым губам – очень хотелось пить. Вот только чистую воду не так-то просто было достать. Но усидчивость на пятой точке и безделье приоткрыло ему глаза: чтобы выжить, нужно повторять за другими.

Как-то в ненастную пору, когда с тяжёлых и серых туч, поглотивших людскую скорбь и, не выдержавших всю тяжесть бремени, хлынул ливень, высшая особа увидел, что одна из девушек предусмотрительно ставит на землю разные сосуды. Один из таких сосудов он «одолжил» у девушки, и спустя несколько минут смог отпить пол стальной кружки бодрящей дождевой воды. Это как бы и подняло его настрой, но и одновременно показало, в какой он плачевной и безвылазной ситуации оказался.

Город всей своей тяжестью и безразличием давил на него. Днём ранее он вновь просил милостыню, на этот раз стараясь не задирать носа; ему удалось разжалобить нескольких прохожих, направляющихся на чёрный рынок и оттого наиболее состоятельных. Фальстаф смог на какое-то время не то чтобы наесться, но скорее обмануть скудной едой стервозный и постоянно поругивающийся желудок. И всё это было наименьшими из его проблем.

Уже как два дня его мучала чесотка. Вначале он думал, что это оттого, что от скопившейся нечистот на теле, но затем, когда он со злостью кое-как достал за спины и, резко почесав, почувствовал боль, к своему ужасу он обнаружил на грязных пальцах с длинноватыми ногтями кровь с тёмным гноем.

Тем утром чесотка только усилилась, и причина тому была: его кожу без боя захватили вздувшиеся волдыри; это можно было бы сравнить с девственной кожей юнца и атаковавшими его прыщами, указывающими окружающим на его неопытность, но разница была более чем велика. Волдыри были размерами с ноготь большого пальца, и почесать их было невероятным соблазном, чтобы хоть на мгновение позабыть о нервозной чесотки, – вот только его останавливало то, что с лопнувшего волдыря струящуюся кровь было более чем сложно остановить. А главное – нечем. У не было ни чистой одежды, ни материи по рукой, у него был только он сам, болезненный и почти что сломленный.

«Я никому не нужен, – дошло до него. – Если я помру, никто обо мне не вспомнит».

Дальнейшее в своих мыслях он боялся даже произносить; то было осознание того, что совершенно ничего хорошего он в жизни ни для кого ни сделал, а всё только для себя. Если он баловал супругу, то только ради того, чтобы она возносила его в высшем обществе и была покорна ему одному; если он навещал свою мать, что было довольно редко и прекратилось с её смертью, то только затем, чтобы она думала о нём как о благом человеке, и это одновременно и почти завсегда был предлог ей, зажиточной особе, помочь ему забраться повыше посредством кумовства.

Отчаянно сжимая голову ладонями, он пытался вспомнить хоть какой-то, пусть даже мелочный и благой жест для другого… И ни один светлый образ не всплывал перед его глазами. Для него стало несомненно, что всю жизнь он прожил зазря, что людям нужен был не он, как человек и личность, а только его связи и деньги. Да, они проявляли некий интерес в общении с ним, но, как он понял сейчас, это был лишь предлог для услуг. Для них он был безразличен, и сейчас им более чем нет до него дела.

Супруга перекрыла всякую связь со знакомыми; пару дней назад он пытался зайти в менее величавые по сравнению со своим дворцом поместья, и там его приняли более чем холодно.

«Как давнишнего врага». – напомнил он себе.

Его даже не пропустили дальше ворот, и ему ещё повезло, что стражники не напали на него и он успел унести ноги.

Он один.

Неприспособленный выживать и трудиться даже во благо себе, он не может сделать усилие над собой и начать жить по-другому, не по накатанному пути, уже кем-то проложенному. Порой человека способна выручить хитрость, но иногда и она бессильна; случается так, что надо и попотеть, чтобы прокормиться. Но этот человек не хотел прогибаться и тем самым унижаться перед более низшими людьми, не с его сословия и не его образа мышления. И раз уж он не способен на это, не может пойти против собственной природы, значит, его ждёт крах и гибель от собственных мелочных предрассудков.

Он не сразу осознал всё это, но истинное понимание ситуации как острейший клин вошло в его ум и заставило ужаснуться собственной сущностью.

Понимая тупиковую ситуацию, он побежал сломя голову куда глаза глядят, словно бы пытаясь скрыться от самого себя. Конечно же это у него не получилось. От себя, каким бы человек не был, не убежишь. Природа человека такова, что только путём мучения и переосмысления собственного поведения он способен начать меняться, да и то это не всегда получается, потому как индивидуум недостаточно настрадался и обозлился для себя, а значит, запала для толчка к переменам может не хватить.

Фальстаф остановился. Сверху дома, большая часть окон которых были наглухо заколочены, на него вылили помои. Он весь испачкался, но совершенно ничего не почувствовал. Отчаяние поглотило его и убрало в сторону всякую чувствительность к реальности бытия. Упав на колени, он истошно на всю округу завопил. Вопль не прекращался до тех пор, пока в его лёгких не кончился воздух. Толстоватая женщина с большой родинкой на носу, которая случайно его и окатила, видела, его спина этого человека трясётся как от сильнейшего озноба. Она не могла знать, но чувствовала, что он сокрушённо рыдает, будто бы в одно мгновение потеряв более чем всё, или же оттого, что непростая ситуация не под его контролем.

До конца не веря в то, что он собирается сделать, и не веря в убедительность и силу своих слов, Фальстаф обратился к Высшим сущностям дрогнувшим голосом человека, который более не в силах пытаться плыть против течения:

– Всему есть предел. Это и есть мой предел и более я не смогу выдержать. Сильнейшие двух миров, к Вам обращаюсь! Моих сил недостаточно, чтобы бороться. Ещё немного, и я наложу на себя руки. Никогда в жизни я не просил вашей помощи, и вот теперь прошу: избавьте меня от такого низменного существования! Я хочу, чтобы всё было как впредь. Хочу обратно свой дворец и вольную жизнь в нём. С меня достаточно, я натерпелся. Я хочу отмыться от пагубной нищеты и счистить с себя язвы болезни. Услышьте же меня!!!

Далеко не один человек смог услышать мольбу высшей особы; то были прохожие, жители в покошенных домах с ненадёжным фундаментом, и парочка нищих калек удручающего вида, передвигающихся руками на более чем скромных тележках с колёсами, в которые они и их повреждённые конечности помещались в углубление; они отталкивались от сырой земли руками и упорно куда-то ехали, ища своё место и хотя бы частичку счастья в этом мире.

Фальстаф Элькар был услышан. Это поняли окружающие его люди и сам он по тому, что вокруг него поднялись небольших размеров мистические завихрения смерчей; в них задувал свистящий ветер, заставляя сильнее и сильнее вращаться и втягивать в себя пыль.

Ничего подобного он в жизни не видел и, почувствовав победоносный в вдохновенный прилив бодрости, посчитал, что его одежда волшебным образом преобразится в дорогущий костюм из багрового сукна, ну прямо как в сказке, а саму его персону как на крыльях перенесёт во дворец, откуда будут выдворены его неприятели благодаря ожившим стражам-доспехам. Он даже заулыбался и подставил лицо вышедшему из-за хибары солнцу, почувствовал тепло и благодать счастья.

Но что-то пошло не так.

Ветер, что кружил вокруг него, как бы накопил достаточно сил и, взметнувшись в небо, собрал и скучил над трущобами наичернейшие облака. Хлынул косой дождь. Послышались злорадные десятки разномастных насмешек; вот только окружавшие его люди уж никак не смеялись и, стоя с открытыми ртами понимали: дела этого человека плохи.

Кто или что смеялось раскатистыми голосами он понять не смог. И уж тем более ему не было ведома причина смеха, который, казалось, никогда не прекратится и будет всю жизнь преследовать его своим унижением.

– Разве я не признал, что слаб?! – выкрикнул он в небо, с силой топнув по луже. – Зачем же нагнетаете и насмехаетесь над более слабым?

Признать себя слабым, разве это весомый поступок для мужчины, скажете вы? Вовсе нет. Уж лучше никем себя не признавать и просто, молча карабкаться вверх. Пусть и медленно, но карабкаться и сносить любые невзгоды, всё что угодно, только не принижать собственные способности и не давить на жалость.

Высшие сущности уж давно дожидались этого момента. Если бы они могли, то потирали бы ручками друг о друга и чувственно облизывали свои губы в предвкушении надлома и падения этого человека.

Но вместо этого они поступили по-другому.

Неведомой силы могучий ветер влетел в Фальстафа и сбил его с ног; этот же ветер поднял его над землёй и, удерживая, принялся трясти как разозлившийся мальчик трясёт тряпичную игрушку своей сестры.

Собравшийся и скучившийся люд диву давался; они стояли с открытыми ртами и выдвигали предположения сверхъестественного явления. Подавляющее большинство считало и твердило, что этому человеку отказали высшие прогневавшиеся силы. Подобру-поздорову они отошли на несколько шагов назад, но, лицезрев нечто необычное, никак не смогли уйти по своим делам и пропустить зрелище.

На всю округу трущоб раздался громоподобный и нечеловеческий множественный смех; высшую особу всё это время не переставало трясти, и он же не прекращал кричать о помощи.

Когда смех прекратился, ветер ослаб, и он пал на землю. Люди отчего-то заохали. Фальстаф приподнял взгляд и, увидев нечто ужасающее, забыл как дышать и замер.

Перед ним возникла весьма высокая и почти что нагая девушка; правая половина её стройного тела была тёмно-синей, как спокойное море, другая же тёмно-жёлтой, будто бы золотой. Одну часть её головы украшали чёрные волосы, другая же была гладко выбритой. У неё был приятный овал лица, вот только портила его презренная и широкая улыбка и повелительный взгляд, какому нельзя и невозможно противиться; и если бы она что-нибудь не попросила, но потребовала у него, он бы не задумываясь выполнил это.

Взволнованные люди зашептал о появлении Высшей сущности; иначе они не могли объяснить появление более чем странной и аномально высокой девушки, о ком некогда шептались их бабки перед сном. Нескромную и притягивающую взгляд наготу сущности прикрывали две чёрных как грешная ночь повязки; одна на талии, другая охватывала прелестные груди, каким вполне могли позавидовать недоедающие и худосочные девушки, в это время поджимающие губы и ждущие дальнейшего разворота событий.

Сущность ни промолвила и слова; вместо этого она сделала шаг вперёд, чуть присела и положила ладонь на голову высшей особы. Рука девушки была холоднее льда; настолько холодной, что у него начала неметь и заболела голова.

Наиболее внимательные люди с острым зрением могли бы увидеть, как из высшей особы словно бы что-то улетучивается; такая рябь в воздухе бывает от газа или над огнём; но ни того и другого и в помине не было.

Люди закричали:

– Глядите, магия!

– И правда!

– Она снизошла до него!

Действительно, впервые за долгие и тягучие десятилетия Высшая сущность снизошла до обители смертных и самолично встретилась с вопрошающим; вот только стоило ей убрать руку и отойти назад, она растаяла, как туман на солнце, бесследно исчезнув.

Высшая особа почувствовал невероятную тяжесть головы и отшатнулся. Отдышавшись, он бросился к людям с широко раскрытыми глазами, зачем-то делая попытки щупать девушек за мягкие места. К счастью, у большинства девушек были какие-никакие ухажёры, противостоящие ему и не подпускающие к своим каким-никаким дамам; всё-таки это трущобы, и здесь в большинстве своём нет понятия красоты, разве что за исключительной редкостью. Как правило, на редкостных красавиц идёт та ещё охота, и зачастую конкуренция более чем невероятна и очень льстит подобным деликатесным девушкам.

Люди не могли сообразить, чего хотел этот человек, зачем он кидался на них, и уж тем более им было сложно разобрать из его неразберихи что-нибудь понятное для себя.

А Фальстаф тем временем вопил.

– Любимая рожек наставила!.. Чешусь!.. Дворец больше не мой!.. Денег бы!.. Волдыри бо-бо!.. В животе холод!.. Никто не понимает!..

Подобные короткие предложения он выкрикивал в лица людям; они не могли не заметить, что по его подбородку потекла белая пена и сам он, как бы ослабев, стал двигаться заторможено. С ним с лёгкостью справились и отстранили. Он завалился на лестничное крыльцо покосившегося чёрного дома, а одна из девушек, которую он в прямом смысле хотел раздеть, тоненьким, но режущим слух голосом с ужасом завопила:

– Вы гляньте, что средь бела дня делается! Его же подчистую опустошили! Никто из нас от этого не защищён!

– Замолкни! – крикнул кто-то из безликой толпы. – Это просто очередной невезучий безумец. Все в городе знают, что со своими желаниями нужно быть поосторожней.

Что-то подтолкнуло Фальстафа и заставило не только резко подняться, но и побежать на толпу со всей решимостью. Из столпотворения вышел здоровенный мужик с могучими тёмными усами; он поймал Фальстафа, схватил за шею и с силой откинул обратно на крыльцо. Рухнув в нетипичной и, несомненно, болезненной позе, он захныкал как дитя, стал надрывно дышать и более не решался «выступать».

Проводив ненавистным взглядом из-подо лба людей, он остался один и, держась за ушибленное колено, не переставал шёпотом разговаривать сам с собой.

– Какие злые! Всего-лишь пощупать хотелось! Жалко, что ли?.. Эх, сейчас бы поиграть, да игрушек нет… Но грязь, она тут кругом. Я могу из неё вылепить человечков. И страшилищ! А если они затвердеют на солнце, то могу собрать целую их коллекцию.

Он встал, отряхнулся как мог, разбито вздохнул и поплёлся по прямому переулку навстречу багровому закату.

Так началась совершенно новая жизнь этого человека с чистого листа. В глубине души он чувствовал, что никогда не сможет покинуть трущобы, но теперь же он видел их по-другому из-за того, что всё виденное до этого как бы пропало из его жизни, словно то было лишь сном, навсегда далёким и минувшим, навсегда забытым.

Впоследствии Фальстаф Элькар не раз терзался сомнениями на свой счёт. Он как бы проживал две реальности одновременно; одну во сне, весьма роскошную и остро ощутимую, и другую наяву, менее пышную и удручающую. И сны эти, в которых он задерживался дольше обычного, намекали ему, что у него, быть может, когда-то была другая, более вольная и сладкая жизнь, а сейчас, видимо, настала пора чёрной полосы и он обязан сносить лишения с достоинством.

Его уровень интеллекта так и не превысил возможности юнца, чем воспользовался один облысевший повар с хитренькими маленькими чёрными глазками, заманив его к себе на кухню под открытым небом; вместе они поддерживали бедняков, подкармливая их за ничтожные гроши. Ясное дело, приготавливаемая пища была скудна, но это была какая-никакая еда, своеобразная обманка желудка, с тревогой выжидающего что-нибудь более питательное.

Ему так и не удалось излечиться от волдырей; приходилось прятать их под рубашкой и никогда не засучивать рукава. В конце концов ему ничего не осталось, кроме как привыкнуть к изъедающей чесотке. Повар приютил его к себе как старшего сына, скрывая жалость улыбкой, дающейся ему с трудом. У повара была молчаливая жена, но не было детей. Жили они под одной крышей более чем скромно. Так случилось, что Фальстаф своей помощью и детской наивностью стал им близок. Он растрогал их своей доверчивостью. Они распахнули свои сердца, и он стал им как свой. Потаённо они с грустью выслушивали язвительные замечания по поводу его отсталости и ущербности от тех, кого кормили. Они лишь вздыхали и продолжали выполнять свою работу.

Каждый день Фальстаф просыпался вместе с приёмными родителями и принимался за работу; он отвечал за ощипывание и разделку кур, чистку и нарезку овощей, а также за мытьё посуды. Своей прытью ему удавалось разгрузить приёмных родителей, которые считали, что всё это дано им как компенсация за долгие годы тяжёлой работы. Вечером же он был предоставлен себе, играм и долго гулял по извилистым путям трущоб, где, как ни крути, кипела жизнь и борьба за неё вопреки обстоятельствам.

Повар и его жена всё же прознали о недуге Фальстафа и не могли не подкреплять его здоровье народными средствами и настоями. И мало-помалу он стал идти на поправку.

Да, жизнь высшей особы круто переменилась. Его не единожды ударила судьба и Лауна Мезви добилась своего: он настрадался не меньше её. Продуманное чёрное заклятье повлияло на быль и сделало своё дело. Распланированные события в точности повлияли на падение Фальстафа Элькара. Вот только теперь он зажил жизнью другого человека, а значит, молодая ведьма всё же смилостивилась над ним, дала возможность жить по-иному, более честно и так, как он того давно заслуживал. Не поставив в его истории жирную точку и не перечеркнув всё дальнейшее, она простила его.

29.06.2020. Лебединский Вячеслав Игоревич.

Глава 24. Новое дело. Инквизиция.

Скарамун с одной стороны прогуливался, а с другой стороны шёл по городу с определённой целью и не скрывал радости; его походка была то широка и размеренна, то быстра, словно он кого-то хотел нагнать, а то и вовсе из-за особенных внутренних позывов он откровенно приплясывал. Этот человек неизвестно почему направлялся в резиденцию и при всём желании он не мог, да и не хотел скрыть от прохожих своего счастья: думая и проговаривая сокровенное, он открывал своё доверчивое сердце окружающим:

– Что за чудесный день!

Правда, многие не разделяли его настроения и провожали настороженными взглядами.

– Вот бы всю жизнь так было! Вот бы каждый день стояла такая прекрасная погода и безоблачное небо с приветливым солнцем не сдавали позиций!

Некоторые из людей так и вовсе шарахались от него, шептались и сомневались в здравомыслии этого человека. Им было непонятно, почему он подмигивает прохожим, зачем перепрыгивает, а не обходит лужи, и что побуждает его подавать милостыню беднякам, изрядно раскошеливаясь.

– Это всего лишь деньги! – твердил он. – Мне за службу дадут ещё и ещё, и я только сегодня понял, что счастье не в них, а в единении с родственной душой!

Когда Скарамун всё же дошёл до резиденции инквизиторов, ему пришлось поумерить пыл. От этого величественного и старинного прямоугольного здания из крупного тёмного камня большинство из жителей предпочитали держаться подальше по той причине, что боялись вроде бы случайно, а может и не очень (вдруг есть за что?) загреметь и оказаться в жёстких рукавицах инквизиторов; они навсегда запомнили – с ними лучше не шутить и лишний раз не рисковать. Резиденция находилась на окраине города, вымощенной тёмной плиткой на пустой площади, где в это утреннее время был только он один. Раньше Скарамун восторгался широкой лестницей, на которую, восходя, человек не может не почувствовать свою ничтожность в сравнению с пустынностью площади и угрюмостью здания, пережившего поколения и перемены в городе, которые были как раз в этом здании обсуждены и приведены в исполнение.

С относительно недавних пор полное руководство над городом взял, а точнее силой захватил верховный инквизитор Зарпулло, и не сказать, чтобы это сказалось на городе хуже прежнего; лучше не стало, всё осталось на прежнем месте, вот только теперь совершенно другие люди грелись на солнце и нежились в его лучах. Ясное дело, эти люди стали богаче, потому как под их рукой была казна и право на неё; но сам Зарпулло не позволял своим людям усомниться в его силе и держал их на коротком поводке так, что они и помыслить не могли прибрать к рукам больше заслуженного.

Инквизитор пожаловал к главному входу, оказался в обширной приёмной, чьи высокие станы подпирали монолитными колонны. Служащий подозвал его расписаться у одного из многих дубовых столов, нагруженных кипами бумаг и доложил, что его уж давно ждут на совете.

И вновь Скарамуен взошёл по бело-мраморной лестнице с крупными резными поручными; он мог пойти направо, в оружейную или спальни резиденции, отыскать своих знакомых и более лучше разобраться в том, зачем же его так поспешно вызвали, но вместо этого почувствовал внутренний позыв явиться сразу и самому со всем разобраться.

Через длинные и широкие коридоры, устланные багровыми коврами с золотистыми кисточками, на которых стояли постаменты с урнами, инквизитор свернул в боковой проход и, чуть не столкнувшись с прислужником, облачённого в лимонную ливрею, назвался:

– Инквизитор Скарамун третьего ранга явился.

– Вы с ума сошли! Верховный Зарпулло рвёт и мечет!

– И давно?

– Больше часа!

– Значит он или почти, или уже полностью выдохся и у него осталось мало запала для меня.

– Входите скорее!

Скарамун прошёл в раскрывшиеся двойные двери и попал в несколько душноватое и обширное помещение, освящённое утренним светом из высоких окон. По угловатому кругу были расставлены длинные столы, накрытые тёмной материей. За ними восседали с одной стороны знакомые инквизитора, по большому счёту нейтральные особы, а с другой, как он не мог не заметить, люди, которые готовы придушить его на месте за медлительность, в которой они были уверены. Из-за него одного, владеющего особенной информацией, они задержались дольше обычного и по горло пресытились обществом друг друга. Эти люди уже успели из-за него переругаться. Они были так обозлены на него, что ещё бы чуть-чуть, и они подрались бы из-за любого пустяка.

– Добрый день! – поприветствовал он их. – Прошу прощения, что не смог прийти раньше. За мной уже как три дня установлена слежка и именно сегодня мне пришлось окончательно замести следы.

– Что вы несёте! – не сдержался один из дряхлых стариков в парике, ударив кулаком по столу и скривившись от боли.

– Но всё позади и я здесь, к вашим услугам.

В центре круга столов стоял достаточно высокий мужчина в кожаном плаще с остроконечными серебряными и золотыми медалями отличия. Как и у многих присутствующих инквизиторов, на нём были кожаные сапоги и такие же штаны. Этот человек стоял широко расставив ноги и крестом сложив руки на груди. Он выделялся среди остальных достоинством уверенной позы и благородным лицом, которое украшали тонкие седые усы и борозды морщин на щеках и в боках глаз, свидетельствующие, что он достаточно испил чаши не только горя, но и наслаждения.

К удивлению Скарамкна, его «шеф» лишь усмехнулся так, словно бы ему удалось подавить или позабыть злость.

Зарпулло прохрипел:

– Заставил ты нас, Скарамун, побеситься. Сегодня я узнал, что все мы друг для друга представляем угрозу в закрытом помещении. Отныне здесь будет присутствовать стража во избежание непростительных глупостей. Но, ближе к сути, а то люди замучались. К чему тебя привело расследование дела по поводу беглянки?

– Она оказалась простушкой, которой очень повезло.

– Подробности?

– Ей как-то удалось к себе расположить Высших сущностей и они дали ей шанс выжить. На какое-то время её наделили силой и дали сбежать. Я с ней говорил. Долго говорил. Допрашивал, как вы и учили, с холодным пристрастием. Ничего в ней особенного нет. Она более не владеет силами и не является ведьмой. Силы покинули её. Я как бы напал на неё, правда шутя, скрутил, и никакого ответа не последовало. Высшие сущности её не защитили. Ничего сверхъестественного не последовало.

– Как ты её нашёл?

– Мне бы не хотелось раскрывать свои методы перед остальными инквизиторами, чтобы в дальнейшем я не затерялся среди них и стал вам менее ценен.

Верховный инквизитор хохотнул и закивал.

– Твой вердикт по поводу расследования?

– Она представляет не большую угрозу для города, нежели клоп-одиночка или голодный комар при смерти.

Послышался недовольный гул голосов; люди зашуршали одеждами и, поругиваясь, закашлялись.

– Допустим, с этим разобрались, – сказал Зарпулло. – Но присутствующие здесь недовольны тем, что наиболее опасная из ведьм всё же выжила и продолжает жить. Возможно также продолжает и творить зло. Я говорю о Мунгре, той, с кем тебе пришлось иметь дело. Мы не можем оставить это на самотёк.

– Неужели вы говорите о последней из Костлявых ведьмам?

Глава инквизиции кивнул.

– Я не знаю, с чего взять след, – ответил Скарамун. – И вообще, с чего вдруг после столь затяжного затишья интерес к последней из «Костлявых»?

– Вновь стали пропадать дети. – вставил своё слово один из пожилых мужей, важно отложив в сторону монокль. – Младенцы, если точнее. Свидетели докладывают о некоем чёрном и высоком существе с длинными руками, которое не раз видели у окон домов. Чернь Ларнуэля требуют от нас ответа за пропажу детей, а наши люди топчутся на месте. Ты, Скарамун, один из немногих, кому довелось выйти из «встреч» с ведьмами живьём. У тебя есть опыт, чуйка и третий ранг. Это мы должны спрашивать тебя, с чего же нам начать?

Инквизитор закивал и, нахмурившись, попросил минуту на размышление.

– Так, все они полагаются на меня. Последняя из Костлявых наиболее опасна и наверняка знает цену своей жизни, если это сопоставлять со смертью её сестёр. Она, конечно, будет исподтишка мстить, и, возможно, этим и начала заниматься. В городе такую вмиг засекут, и здесь ей не место. Она и сама это наверняка понимала, когда спасалась бегством на метле в той битве. Куда она улетела, мне не известно и приблизительно. Но она должна быть не особо далеко от города, где она, или то её существо орудует…

Инквизитор прокашлялся и наконец сказал то, до чего додумался:

– Я не знаю, где её искать. Но это временно. Я возьмусь за это. Вот только думается мне…

– Что? – спросил всё тот же пожилой мужчина, вооружившись моноклем и прищурившись.

– Ведьмы трусливы по своей породе, и я считаю, что то чёрное существо – призвано ей на помощь. Она навряд ли будет рисковать собой и потому пользуется его услугами. Именно оно-то и похищает детей и относит их к ней. Осталось только при удачном стечении обстоятельств проследить за «чёрным» и его отступлением с добычей.

– Вы! – выкрикнул мужчина с рыжими бакенбардами, резко встав. – Вы, что же, хотите поставить жизнь ребёнка на карту?! Неслыханно!

– Лучше уж сразу не допускать его к этому делу! – послышалось второе недовольство.

– Возложите на меня обязанность по поимке ведьмы! – откликнулся молодой инквизитор, сняв шляпу и показав своё гладковыбритое лицо.

– Ваше Величество, – обратился вышесказанный пожилой муж к верховному инквизитору. – Я возьму слово и выскажу с вашего позволения мысли большинства: нам ничего не стоит пожертвовать ребёнком, но общественность этого совсем не оценит. Особенно в случае провала.

Верховный инквизитор убрал руки с груди и, подбоченившись, бросил:

– Вы не доверяете преданности моего человека с безупречной репутацией?

– Нет, что вы!

– Упасите! Помилуйте!

– У вас есть идея получше? – продолжал он, чуть раскачиваясь тазом в зад и вперёд, словно бы слыша одному ему доступную музыку. – Не вижу реакции и рук. Молчите? Вы лучше подумайте вот о чём: если в ближайшее время, для примера возьмём неделю, похитят не одного, а больше пяти младенцев, скажите, что сдержит людей не ввалиться к нам прямо сюда и не потребовать силой ответов? Общество накалено и ещё чуть-чуть, и оно треснет и перестанет нам доверять.

– А знаете, – сказал пожилой муж, отбросив на стол монокль, – вы правы. Неизвестно, что может взбрести им в головы.

– Стража на нашей стороне, нам нечего беспокоиться…

– Матери, потерявшие свои чада, могут быть очень непредсказуемы. – сказал другой, полноватый мужчина в деловом костюме. – И своим гневом они могут зарядить супругов против нас.

– И всё же рисковать не стоит!

– Власть в наших руках, подчинённые к нашим услугам, мы несокрушимы!..

– Хватит. – оборвал верховный инквизитор, махнув рукой.

Совет прервал ропот; многие уселись обратно и принялись выжидающе напрягать слуг, только бы не упустить ни единого слова.

– Вся надежда людей на нас, и мы не должны их подвести. Но самое главное то, что мы должны восстановить порядок, пресечь сомнения в нас, чтобы против инквизиции как можно меньше шептались. Нам как никогда необходимо, чтобы не нашлись те, кто захочет нас свергнуть.

У многих людей как-то сам собой открылся рот, словно бы их мышцы челюстей временно отказали им; они представили, как в одночасье могут потерять всё нажитое, и это чувство огромной финансовой и материальной утраты, нежелание лишиться всего щепетильного и дорогого, заставило их резко встать и яро рукоплескать.

– Значит, решено, – кивнул верховный инквизитор. – Скарамун, на твоём счету не одно раскрытое дело и не одна поимка ведьм, так что мы это вверяемся тебе. Даю тебе полномочия к архивам…

– И он-то мне как раз и нужен… – закивал инквизитор.

– Можем причислить к тебе любого из наших сподручных…

– Лучше не надо.

– …И с нетерпением ожидаем твоих результатов.

Верховный инквизитор похлопал себя по накидке, извлёк из внутреннего кармана длинноватый серебряный ключ и, вручив своему подчинённому, сказал:

– Ступай и не медли.

Скарамун низко поклонился и вышел из зала совета.

Первым делом он наведался в архив, расположенный в обширном подвале, щедро освящённом множеством пылающих настенных факелов, где ему пришлось достаточно долгое время провести за длинным столом с выложенными рядами капами разнообразнейших бумаг. Возня с делами пострадавших как бы обессиливала и даже словно бы отупляла его, как бывает, когда занимаешься монотонной работой; ему приходилось читать сухие и чисто деловые тексты и подробности гибели людей, не позволяя себе и думать о перерыве. Спустя какое-то время он отсортировал данные за последние три месяца и кое-что заметил.

– Похищенные дети было до двух лет от роду…

Он продолжил вчитываться и искать зерно истины.

– И судя по данным с госпиталей, младенцев в городе осталось не так уж и много… Значит, мой круг поисков сужается. А теперь попробуем понять по датам, когда чёрное существо, ведомое ведьмой, предпочитало выходить в ночь и похищать детей…

Этим днём Скарамун должен был встретиться с Лауной и вновь приятно прогуляться с ней. Но архив так задержал его, что он проторчал в нём до самого утра. Впрочем, думал он, закрывая на ключ подвальное помещение одной рукой, а другой придерживая данные, ему есть за что зацепиться и теперь у него есть дата, когда существо должно появиться в городе.

29.06.2020. Лебединский Вячеслав Игоревич.

Глава 25. Бедняки и беспризорники.

Новым днём Лауна Мезви с капюшоном на голове неспешно и как бы с ленцой прогуливалась по городу. Эти улицы и здешние жители не терпели слабость в любом её проявлении. Каким бы не был Ларнуэль, она здесь выросла и в чём-то обязана городу своим воспитанием. Она будто бы в последний раз задерживала взгляды на мрачноватые закутки трущоб, смотрела на поломанные повозки и ящики со сгнившими овощами, над которыми роились мухи. Её взгляд не мог не заметить главнейшую проблему города – унизительную бедность, причиной которой были сломленные духом и отчаявшиеся бедняки. Она и сама когда-то выпрашивала денег, и сейчас, поёжившись, не зная, как им можно более лучше помочь, подавала милостыню и говорила:

– Найдите работу.

– Да кто ж меня, такого, возьмёт? – спросил мужчина, верхняя губа которого была сильно повреждена и у которого не хватало одного уха.

– У вас руки-ноги целы, вас могут взять грузчиком в порту. Или сторожем, что проще.

– А вдруг со мной даже разговаривать не захотят?

– Захотят, вот увидите.

– Вы так говорите, как будто бы не видите моих уродств…

– Я вижу больше: у вас глаза добрые.

– Но разве могут быть глаза добрыми?.. – мужчина закусил губу и призадумался.

– Выражение глаз непременно может многое сказать о человеке. Знаете, бывает так, что посмотришь на человека, и он для тебя словно бы открытая книга и вам о нём известно уже достаточно. Словно бы наши глаза и наблюдательность могут нам подсказать, с кем стоит иметь дело, а с кем нет.

– …Вы сейчас сказали то, что я несколько раз чувствовал, но не мог выразить… Знаете, я наведаюсь в доки и… не отступлюсь, пока не заполучу работу. Да. Начну завтра же.

– Лучше сегодня.

– Это почему?

– Нужно жить этим днём. Завтра ваш настрой может смениться и, как знать, быть может вы упустите свою возможность.

– А вы… правы!

Лауна улыбнулась и пожелала ему удачи. С подобными советами она подходила к наименее увечным и пыталась вселить в них уверенность в собственные силы. Получалось ли у неё? Не всегда. Но после того, как она обошла десятки людей и когда стемнело, она зашла в безлюдный переулок.

Достав из кармана мешочек с соль, она аккуратно рассыпала её вокруг себя в замысловатые печати и, преклонив колени и с силой молитвенно сложив руки, склонила голову и зашептала:

– Пусть им повезёт. Нет более несчастных, нежели они. Нет более покинутых и ненужных. Среди них есть не озлобленные, и они заслуживают шанса на лучшую жизнь. Пусть им повезёт. Высшие, вы преобладаете силой над людьми и вершите мироздание, я знаю, вы слышите меня, так снизойдите и помогите им стать людьми. Не обозлитесь на меня, что я прошу за других и рискую собой. Они загнаны сюда и боятся просить за себя. Боятся вашего наказания. Я же не боюсь, так как вижу, как должно быть и как будет правильнее для них. Вам, Высшие, ничего не стоит переменить их жизни, так прошу же вас, – пусть им повезёт!

В спину главной героини подул сильный ветер, каких совсем не бывает в трущобах даже в самую ненастную погоду. Окончив взывающую молитву, она обернулась и никого вокруг себя не увидела.

Надеясь, что её услышали, что её потаённое желание исполнится и людям станет легче жить, она покинула переулок, попав на центральную улицу.

Какое-то время она шла по дорожке из досок, как вдруг завидела выходящих с другой улицы до боли знакомых беспризорников.

Они подросли за это время, но глумливость с их лиц вовсе не пропала, а только усилилась; они шли и смеялись как-то неправильно, как-то нескромно, словно бы слишком самоуверенно. На этот раз их было больше – шестеро, среди которых были ранее встречающаяся Лауне шпана.

Вспоминая все обиды и боль, причинённую ими, она сжала кулаки и не свернула с их пути. Наоборот – она перекрыла их путь собой и, стоя на месте, ждала, когда они подойдут.

– Ох ты, ничего себе! – воскликнул один из них, тот, у кого лицо было наиболее чистым и чьи тёмные волосы были зачёсаны назад. – Какие люди! Полуба, и не боишься гулять одна, после всего-то?

– На этот раз вам не запугать меня.

– Ух как заговорила! – цокнул языком другой, тот, что был несколько полноват и чьи щёки отчего-то зарумянились. – Пощупать бы тебя, да, наверное, просто так не дашься.

– Загнать бы в неё…

– Я даже рада, что мы встретились.

Другие трое молчали и нескромно разглядывали открытые плечи и одну выступившую чуть вперёд ногу Лауны. Один из них, тот, что был низок, облизнулся и заметил:

– Хицет, уж это не её ли вы предпочитаете закидывать камнями?

– Её, её! Мне особенно нравится смотреть, как она после этого зарёванная удирает. Как знать, может уж на этот раз она согласиться отдаться нам… Вы только посмотрите, как она гордо преградила нам путь. Делает вид, будто бы не боится нас. А сколько мы раз доводили тебя, уж не забыла ли?

– Я всё помню, – с силой сказала она, резко нагнувшись.

Лауна схватила камень между досками и, закинув руку назад, чуть помедлила, прицелившись в Хицета и хорошенько метнула камень. Прилетевший камень угодил в лоб, и беспризорник от неожиданности не удержался на ногах и упал назад.

– Во борзая! – заорал тот, схватившись за руки своих знакомых и поднявшись. – Попала! До… до крови!

– Не ожидал такого от меня, да? Думал всю жизнь буду терпеть встречи с вами?

– Сучка! Давайте-ка закидаем её хорошенько!

– Ага, попробуйте… – прошептала она, закрыв глаза и улыбнувшись.

Ошарашенные выходной девушки, беспризорники незамедлительно повиновались приказа своего раненного главаря. Они моментально нагнулись и, нащупав камни и вооружившись ими, сильно удивились. Камни в их руках были по-настоящему горячими. От них стал исходить такой интенсивности жар, что они закричали от ожогов и побросали их. Камни, что упали в грязь и лужу, были красными как зарево солнца, и тут же зашипели, попав на влагу.

– Чертовка! – проорал один из них, выдувая из губ холодный воздух на ладонь.

– Нет! Я знаю, что это за проделка! – заорал главарь, пытаясь схватить новый камень; но и тот был до жути горяч. – Ау-у-о-о!!! Наколдовала против нас!.. Она ведьма!

– И кто вам, ничтожествам подзаборным, поверит? Как жаль, что вы не можете взглянуть на себя и устыдиться собственной ущербности. – она жёстко усмехнулась и понизила голос: – А если вы ещё кого обидите, я превращу вас в слизистых и жирнющих жаб. Вас поймают, поджарят и слопают здесь же, в трущобах, и поминай как звали.

Беспризорники попятились; Хицет с широко раскрытым ртом проорал:

– Ну её к лешему!

Предосторожность вновь обжечься, а того и хуже перемениться в нечто отвратительное, заставило их повернуться и пойти прочь.

– Что-то медленно вы идёте, – сказала она. – Должно быть думаете, что обугленные камни это единственное, на что я способна? Получите вдогонку.

Лауна Мезви проколола себе палец иголкой, наметила на лбу горизонтальную линию и, закрыв глаза, сосредоточилась.

Подул сильный ветер. Поднебесные замки-облака затмили солнце. Беспризорники почувствовали нехорошее и обернулись. Они видели, что по телу главной героини пробегает дрожь. Не понимая, что происходит, они недоумённо переглянулись.

– Может, пока не поздно… – промолвил один из них, – Извинимся?

– Заткнись! – выкрикнул главарь шайки. – Это она нас страхом хочет взять!

Хлынул ливень. Раскатисто зашумела гроза. Ослепительная вспышка молнии угодила в каком-то метре от беспризорников, обрушившись на доски и расколов их в щепы; эти же щепы отлетели в них и заставили закричать от ужаса.

Она побежали врассыпную и стали слышать монотонное кваканье. Куда бы они не забегали, навстречу им прыгали крупные темноватые жабы с морщинистой кожей и безразличными глазами. Ноги и сердца беспризорников не знали покоя до тех пор, пока они не выбрались с трущоб за город.

Каждый из них осознал, что всё это проделки ведьмы и что лучше ей на глаза более не попадаться, потому как что-то им подсказывало, что всё это только «цветочки», что она более сильная, нежели может показаться с первого взгляда.

Лауна открыла глаза и оборвала заклятье. Ветер утихомирился. Дождь прекратился. Облака разорвались в клочья и расступились перед светилом. Она вздохнула и подумала:

«Наконец-то они хоть от кого-то получили отпор. Почувствовали другую силу, которую никогда не поймут… Я долго ждала этого дня, и даже не верила, что смогу воздать им по заслугам».

Неспешной походкой и с лёгкой грустью на душе она отправилась к водяной мельнице загород; увы, встретившись с неприятными подростками, всю дорогу перед ней как картинки вставали все их издёвки, с целью склонить на свою сторону и добиться своего превосходства над ней. Но несмотря на продолжительную давку, они не смогли сломили её.

29.06.2020. Лебединский Вячеслав Игоревич.

Глава 26. Бытие клана убийц.

Порой Милёхе казалось, что стокам и канализационным каналам нет конца и края. К счастью, здесь не воняло так, как в трущобах. Вот только нескончаемое журчание воды могло многих свести с ума. Девочка узнала у лидера убийц, что они обжились в системе водоотведения, на которую рукой махнули. По логике и по старой задумке совета инквизиторов, весь город должен был снабжаться водой. Но что-то пошло не так и это дело забросили. Возможно, думала Милёха, ступая за лидером, вся загвоздка как обычно в том, что кто-то что-то меж собой не поделил. Она знала со слов отца, что большинство тупиков и проблем людских случаются как раз из-за денег. Возможно кто-то оказался более жадным и оттого расточительным, и не дал ходу проекту, благодаря которому город зацвёл бы новыми красками.

– Подумай только, – говорил на ходу Гемиль, лидер клана убийц. – В каждом доме было бы приспособление, с помощью которого люди приводили себя в порядок.

– То есть отмывались? – уточнила Милёха.

– И даже, как я слышал, расслаблялись! В проекте были записи о котельной, где вода бы подогревалась и поступала по трубам в дома.

– В каждый дом? Вы хоть представляете, какие от этого последуют затраты?

– Вот до кого-то чуть запоздало это и дошло, и они на полпути свернули задумку. Что толку ворошить прошлое? Люди, наверное, ещё долго будут довольствоваться холодной и сырой водой.

Далее они шли молча.

Сети тоннелей были округлыми, сложенных из камней; по центру никак нельзя было идти – там был сильный поток пенящейся воды. Вода, казалось, была непростой. В свете редких жаровней её блики вкупе с разросшимися водорослями предавали воде разные оттенки, начиная с тёмно-синего, плавно переходя в бирюзовый, и заканчивая янтарным.

– А вода откуда берётся? – спросила Милёха.

– С моря, конечно же. Правда, как ты должно быть понимаешь, не с нашей стороны, то есть не у входа в наше убежище.

Девочка, нахмурившись, остановилась. За ней остановился и Гемильа, пояснив:

– Да, – он указал пальцем далеко вперёд, в неосвящённую темень, – С той стороны моря. Путь тоннелей пролегает через весь город.

– И всё это, – Милёха обвела рукой сыроватую и шумноватую округу, – В вашем распоряжении?

– Хотелось бы, но это не так. Некоторые сети тоннелей намертво закрыты хитроумными замками, перекрывая дальнейший и неизвестный нам путь. Но моим ребятам и мне хватает места.

– Пока мы шли, я видела, как ваши люди кирками долбили стены – зачем?

– Для новых комнат. Но это надо делать с умом, зная расположения водохранилища, иначе затопит… А между тем, мы пришли.

Милёха и Гемиль вошли в достаточно просторную комнату, пол которой местами был усыпан крошкой камня. На стенах были расположены с десяток полок с некими ёмкостями, от мала до велика, а под полками находились какой-никакой десяток столов; они были деревянными, протёртыми и местами поцарапанными. В этой комнате несколько мужчин, вооружённых пипетками, с поджатыми губами по капелькам добавляли в склянки некую жидкость; Милёха в свете факела увидела даже, что у них пот струился по вискам.

– Куда мы пришли? – спросила она.

– Лаборатория. Здесь мои люди учатся создавать яды. Где-то раз в несколько месяцев удаётся отыскать новую смертельную комбинацию, которую мы применяем против своих жертв. После посещения этой комнаты рекомендуется придирчиво отмывать руки.

Милёха чуть усмехнулась.

– Ну, – сказал Гемиль, приглашая её к одному из свободных столов, – с крысиным ядом ты наверняка знакома, правда, он хорошо подходит лишь тогда, когда под рукой ну совсем ничего нет. Здесь ртуть, она тёмная и её пары смертельны, запомни это. Это мышьяк; он и сам по себе хорош, но его лучше примешать куда-нибудь и сделать нечто… убойное и скоротечное. Вот белладонна…

– О ней я знаю. Она для наведения красоты также используется. Но с ней надо быть осторожным.

– Очень осторожным! Впрочем, против большинства ядов есть противоядия. А если ещё и нет, то мои люди здесь этим и занимаются – ищут спасительную лазейку. Сама понимаешь, по глупости коньки отбросить никому не хочется.

Милёха закивала.

– А это цианид. – сказал Гемиль, указав на склянку с белым порошком. – Имеет горьковатый запах и крайне смертелен.

Лидер клана убийц видел, как девочка так и тянет руку понюхать яд; да и вообще от его глаз не скрылось то, что ей всё это более чем интересно и что она не болтает лишнего и, скажем так, «мотает на ус».

– Послушай, – сказал он, отведя её чуть в сторонку, к столу, заставленному пустыми склянками и банками. – Ты добилась своего, – попала туда, куда редкая нога нечасто ступает. Об этом месте знают единицы, и ты в их числе. Так скажи же, чего ты хочешь?

– Мести.

– Какой?

– Жестокой, как крепкий и нещадный удар злого рока.

– Ты ещё мала…

– Я знаю, – она чуть улыбнулась. – Но с вами-то справилась.

– Тебе повезло.

– А вот и нет.

– А вот и да!.. Кому ты хочешь отомстить и почему?

– Мой отец, ваш брат, погиб от руки одного инквизитора и…

– Ох чёрт! – взревел Гемиль с воспылавшими глазами. – Так вот оно что!

Не понимая, что творит, лидер клана убийц с ожесточением пнул ближайший стол так, что стеклянные ёмкости отлетели к стене и в дребезги разбились.

– Я ещё даже не договорила!

– Уж лучше не договаривай!

– А придётся! И кто-то из ваших людей указал этому инквизитору на то, где искать моего отца.

– О-о-о-а-а-а!!! Мой брат! Последний из родни и тот ушёл на покой! Я же говорил этому опрометчивому глупцу – заимей привычку оглядываться и всё перепроверять!

– Что?

– В нашем деле предательство также ожидаемо, как и дневной блеск солнца на небе! На него покушались, и не раз… Порой кому-то из нанимателей не нравились нюансы по выполненному контракту, или свои же чего-то не поделят, вот и точат зуб и ждут, когда нанести удар в спину.

– Мы будем мстить?

– Мы?!

– Я и вы! Вы же ему не седьмая вода на киселе!

– Да, я понимаю, это так!.. Но… – он понизил голос: – Понимаешь ли, мы, ну, маловато с ним общались, в основном только по делу, то есть совсем не откровенничали и… Я веду к тому, Милёха, что я долго карабкался до своей власти и уважения в рядах клана убийц. Мне очень ценны эти… привилегии.

– Вы любите командовать?

– Обожаю! И даже жить без этого не могу. Я честен перед тобой, Милёха. Я понимаю твои чувства и то, что ты не сможешь жить, не отомстив ублюдкам, но мне нечего тебе сказать. Сейчас я знаю не больше твоего.

– Что-то вы всё же должны знать.

– Конечно. Я знаю своих ребят как свои пять пальцев.

– И вам неизвестно, у кого может быть обида на моего отца?

– Да у всех, и даже у меня! Он мне задолжал и, видимо, теперь не отдаст приличную сумму.

– Но, быть может, у кого-то в особенности? – прищурилась она, заглядывая ему в глаза.

– Так сразу не разберёшь. Тут надо всё хорошенько обмозговать, и на трезвую голову это совершенно неприемлемо и невозможно. Милёха, я тебя понял, и теперь у меня есть пища для ума. Ступай за мной.

Далеко идти не пришлось: выйдя из лаборатории, они чуть прошлись по тоннелю и свернули в первый проход справа. Милёха приблизительно понимала, где оказалась, и всё же Гемиль её просветил, широко разведя руками.

– Это наш тренировочный зал и по совместительству оружейная.

В этой обширной комнате у стен красовались доспехи на подставках и сверкали лезвия разнообразных оружий на настенных креплениях. По большей части центр был свободен, не считая тренирующихся меж собой мужчин с кинжалами наголо; создавалось впечатление, что они пытаются нанести друг другу смертельные удары, вот только под конец не донося руку до цели и лишь касаясь кожаного обмундирования. В этой комнате раздавался нескончаемый лязг затачиваемой и обрушивающейся друг на друга стали в бою.

Пол, конечно же, был каменным, но не простым: он был уложен замысловатой плиткой, изображающей гордые львиные головы, а в центре же было изображён некий крупный герб в виде короны, щедро украшенной драгоценными камнями.

Гемиль проследил за девочкой: она чуть прошлась по этой комнате, коснулась одного меча и потрогала кожаные наручи, задержала взгляд на полу, наклоняя голову то так, то эдак.

– Эта комната оказалась для нас большим сюрпризом, – признался он, залюбовавшись плиткой. – Она была знатно замурована и, когда мы всё же продолбили проход и осветили помещение, не могли не осознать, что попали на тайный королевский склад. До сих пор кормимся из этих запасов. Правда, теперь склад в другом, более скромном месте. Здесь были и снадобья от Красной чумы, и продовольствие в виде семян, злаков и орех, и доспехи с оружиями, и лекарственные настои. Словом, теперь мне думается, что, если «верхи» разузнают о нашей находке, нам несдобровать.

– Сколько прошло времени с момента, когда вы заселились сюда? – спросила Милёха.

– Оу! Лет пять, а то и шесть!

– Они явно забыли об этом месте. Но если что-то пойдёт не так…

– Если народ взбунтуется… – подмигнул Гемиль.

– Им придётся вспомнить об этом месте. – докончила она.

На Гемиля и Милёху обратил внимание человек, с которым девочка первой общалась у входа в убежище. То был Маргус, человек с длинными тёмными волосами, с щетиной и шрамами на щеках; он дал распоряжения тренирующимся и сказал им:

– Признаюсь, дожидался вашего прихода.

– Как обстоят дела с нашими? – спросил Гемиль. – Подают надежды?

– Только надежды, на большее не претендуют.

Они засмеялись; Милёха же даже не улыбнулась.

– Так, босс, зачем она здесь? – спросил Маргус.

– Я и сам до конца не знаю. Проверь её. Посмотрим, чего она стоит.

– Проверить как одного из наших?

– Точно.

– Милёха, значит? Хорошо, Милёха. Оружие, насколько я помню, у тебя припрятано. Встань в центр зала и попробуй напасть на меня.

– Я не умею драться.

– Так все говорят, пока их к стенке не прижмут. – закивал Маргус.

Маргус откуда-то достал запыленный деревянный меч; они прошли в центр тренировочного зала и встали напротив друг друга.

– Приступаем!

Девочка собралась, молниеносно вооружилась отцовским кинжалом и побежала на Маргуса. Признаться, этот человек ожидал от Милёхи многого, но только не следующего. Она попыталась нанести один удар ему в тело, но тот парировался, а затем, кувыркнувшись и молнией скользнув по плитке спиной, успела задеть его ногу и захохотать.

Лицо Маргуса побагровело. Он посмотрел на своего лидера и увидел, что тот хоть и пытался некоторое время сдерживать смех, но ему это не удалось.

– Я не могу поверить! Ха-ха! Обдурила и в дураках оставила!

– Босс, я, как бы… – проронил Маргус, не соображая, что произошло, – То есть не собрался…

– Да я же это шутя! – заулыбалась Милёха, хлопнув Маргуса по плечу.

– Наш учитель-фехтовальщик остался с носом! – не унимался Гемиль.

Другие тренирующиеся наёмники оставили свои занятия, побросали сталь и, переговариваясь, были крайне озадачены. Одни мужчины считали, что девочке повезло – опять. И им очень не хотелось, чтобы это везение так или иначе отразилось против них. Другие думали, что если она поднажмёт в тренировках и не будет полагаться на волю случая, то станет чем-то исключительным.

– Милёха, хвалю, – выдавил из себя Маргус, натянув на лицо подобие улыбки. – Если бы это был реальный бой, я был бы ранен и, наверное, не смог бы ходить, а значит и полноценно драться. Для твоего возраста это более чем… ловко. Но давай-ка теперь я попробую атаковать.

– Я не умею драться, – повторила девочка. – Не знаю, как бить и куда. Я слаба, а вы вон какой здоровый.

– Ты себя явно недооцениваешь. Не забывай, у меня в руках не сталь, а деревянный меч. Верь в собственные силы и пожелай победить. Приступаем!

Они сорвались с мест. Девочка сделала несколько попыток попасть по фехтовальщику, но на этот раз тот не желал повторно опозориться и успевал вовремя смещаться в противоположную от удара сторону.

– Быстрая… – прошептал Гемиль, смотря на бой одним глазом.

Маргус отразил удар Милёхи и почувствовал, как она давит на его сомнительное оружие сталью; желая не пасть в грязь лицом и восстановить хотя бы частичку потерянного достоинства, он обхватил деревянный меч двумя руками и с ожесточением отбросил девочку на пол.

– Нет, – сказал Гемиль. – Не могу смотреть.

Но на этом Маргус не кончил: подбежав к Милёхе и замахнувшись ногой, желая добить и проучить её, он в самый последний момент промахнулся. Наёмники восторженно выдохнули; некоторые из них так и вовсе принялись кусать ногти и щипать осточертевшие заусеницы.

К этому моменту лидер, качая головой, покинул тренировочный зал.

Девочка резко крутанулась на полу и приняла вертикальное положение; немедля, она прыгнула на Маргуса и словно бы пожелала его задушить. Она и вправду отбросила кинжал и сомкнула руки на его горле. Ему тоже пришлось бросить оружие; он силился расцепиться её мёртвую хватку и стал заметно слабеть и заваливаться.

Милёха как бы висела на его груди, всецело полагаясь на руки, Маргус же, теряя контроль над ситуацией и откровенно пасуя, так обозлился на собственную слабость, что взревел как дикий зверь. Он закусил обе губы, освободил одну руку и с силой обрушил удар кулака на лицо Милёхи, в район носа и щеки.

Удар был такой силы, что девочка отлетела от него как от огня или кипятка.

Маргус, закашлявшись и хватаясь за горло, пытался надышаться и прийти в себя. Его освистали наёмники, а он, кашляя, прохрипел:

– Да любой бы не пожелал сдаться и сделал бы нечто подобное! Она совсем с катушек съехавшая! Кха… Чуть не убила меня!

Милёха взболтнула головой, поднялась и, не обращая внимание на струящуюся кровь под носом спросила:

– Я проиграла?..

Никто ей не ответил, все смотрели на горько рассмеявшегося Маргуса.

– Вы не будете меня обучать? – вновь спросила она.

Фехтовальщик оттолкнулся от плиточного пола, принял вертикальное положение и сказал:

– Не смотря на всё, мне нравится в тебе только одно – твой напор. Ты пройдёшь обучение, но знай: мне не будет дела до твоих жалоб. Будет больно, понимаешь?

Девочка кивнула.

– Для разнообразия ты будешь тренироваться не только со мной, – Маргус обвёл своих приятелей широким жестом; парочка из них даже быстро отступили в бок, как бы прячась. – С ними тоже. Как ты сегодня поняла, пощады в этой комнате ждать не приходится. Тебе никто не поможет, а любой услышанный тобой совет я рекомендую накрепко запомнить – повторять я не собираюсь.

Девочка вновь кивнула, но на этот раз её лицо омрачилось особенной не то улыбкой, не то насмешкой, будто бы она готова была принять всё то нелёгкое, что её ждёт, и ещё поблагодарит и попросит добавки.

– Иди с глаз моих долой к Гемилю, – сказал Маргус. – Скажи, что ты принята.

Обрадованная Милёха медленно поплелась к выходу из тренировочного зала; её поступь была нетвёрдой и её заносило как пьяную, но она смогла выйти из помещения и, оставшись наедине в тоннеле, тяжело задышала. Она еле сдержалась от удушающей боли во всём черепе, только бы не выступили слёзы у неё под глазами. Только бы не выставить напоказ свидетельства собственной слабости.

– Постой! – окликнул её приблизившийся мужчина в кожаном пальто на грубых деревянных пуговицах. – Милёха, так?

Девочка кивнула, пряча за спиной руку с кинжалом.

Он был чуть полноват и почему-то он не переставал улыбаться. Казалось, в его ярко-зелёных глазах, как спелые яблоки, горит всезнающий огонёк.

– Давай без глупостей. Убери остриё. Моё имя Кезлас, я заведующий лабораторией.

– Опасненькая комнатка.

– Да, может вызвать осложнения. Ты уже была там?

– Гемиль объяснил мне самые азы. Наверное, мне есть чему там научиться.

– И как раз я берусь тебя обучать.

– Так просто, без всяких проверок?

– Я видел твою прыть и уверен, что и её тоже ты сможешь направить в весьма… смертоносную науку, отдыхая и восстанавливаясь после боёв.

– Когда начнём?

– Попридержи коней! Их ты обманула, но от меня не скроется то, что ещё чуть-чуть, и ты свалишься.

– Я в порядке… Так когда?

– Ладно уж. Завтра же сразу после фехтования. Ты к Гемилю? – (она кивнула). – Скажи ему что и я тоже тебя беру. Увидимся.

Кезлас оставил её одну. Милёхе не понравился этот человек. Да чего уж там – ей все они были не симпатичны!

Направляясь к дальнему боковому тоннелю, где располагалась комната лидера клана убийц, она думала:

«Непомерно раздуты от высоких самомнений. Надо это исправить. Девчонки не хуже парней, и тоже могут преподнести неожиданный сюрприз. Они предвзятого отношения о противоположном поле и думают, что все мы поголовно слабы, а я же покажу им, чего стою на деле и на что готова пойти».

29.06.2020. Лебединский Вячеслав Игоревич.

Глава 27. Исполненное желание и раскрывшаяся тайна.

В последнее время Скарамун и Лауна достаточно долгое время проводили в тайной комнате ведьм. Если они и шумели, то только из-за смеха, вызванного шутками инквизитора. И даже эти скромные выходки сердили возрастных и ворчливых ведьм, которые хоть постепенно и оттаивали по отношению к мужчине, но не могли пойти против себя и против ведьминой природы ненависти к первейшим врагам их рода. Лауна тайком поругивалась с ними и просила вести себя если не уважительно, то хотя бы нейтрально. В конце концов, не каждый раз выдастся случай пообщаться с приятным и умным человеком.

Шли дни. Навострившие уши возрастные ведьмы силились не смеяться над подслушанными шутками инквизитора, но однажды горбунья Вергилия не сдержалась и расхохоталась до слёз:

– Ой не могу! – она мешала варево огромной деревянной плошкой и она в её руках дрожала и билась о стенки котла, будто бы её бил неистовый озноб.

В конце концов и Алель не сдержалась и сбросила с себя маску гордости, присоединившись к хохоту:

– Я все эти дни сдерживалась, но больше не в силах! Ха-ха!

Скарамун, оглядев их и подмигнув Лауне, приободрился. Они сидели вдвоём напротив друг друга; по бокам стола громоздилось множество книг – их совершенно некуда было девать; множество и множество письменности появилось в последнее время по желанию Алель. Они занимали и пол, и большую часть прохода, вытеснили содержимое полок, перекочевавших в само здание мельницы, и заняли большую часто столов. Некогда красивая девушка, но ныне же старушка, подолгу зачитывалась и словно бы искала ответ на какой-то давний вопрос.

– Вот так-то. – прошептал Скарамун.

– Сработало, – втихомолку добавила Лауна. – Ты их сразил.

– Признаться, ещё немного, и мой запас анекдотов подошёл бы к концу.

– А я тоже кое-что знаю и тебе бы нашептала.

– Да, ты бы меня не оставила, спасла бы.

– Конечно…

– Ну, молодые, – сказала подошедшая и улыбающаяся Вергилия, – Всё забавляетесь?

– На то и дана молодость. – ответил инквизитор.

– Я на вас счёт, Скарамун, несколько ошибалась… Не может плохой человек так блистать шутками. Вижу, у вас нет по отношению к нам дурных намерений.

– И для меня это тоже стало явным, – сказала прервавшаяся от чтения Алель. – Вы не представляете для нас угрозы.

– Я же говорила, он хороший. – отозвалась Лауна. – Я хорошо чувствую людей и знаю, что не ошиблась.

– Мы с Алель должны пойти за закупками. – сказала Вергилия.

– Что? – спохватилась Алель, захлопав глазами. – То есть как?.. Почему сейчас?

– А я говорю мы «должны» пойти. – настаивала горбунья.

Вергилия так торопила и причитала неспешность Алель, что той пришлось на ходу одеться и через «не хочу» выйти из тайной комнаты из своеобразной двери-портала. Перед тем, как уйти, Вергилия двусмысленно и уж очень явно подмигнула одним глазом девушке, тем самым её, хихикнувшую, смутив.

– Одним как-то ловчее. – наконец произнёс инквизитор.

– Что они удумали? – спросила раскрасневшаяся девушка.

Скарамун позволил себе встать и наконец-то как следует рассмотреть тайную комнату ведьм. Здесь на стенных полках и в самом центре комнаты имелось множество всяческих ингредиентов в баночках; каждая из них была подписана, каждая была заполнена если и не полностью, то уж точно до середины, словно бы за количеством содержимого следили и оберегали.

Закусив губу и прищурив глаза, инквизитор просунул руку в открытую банку и, нащупав корешки, услышал:

– Не надо! Ещё разобьёте. Эти травы и коренья с порошками им как родные дети. Знали бы вы, сколько было шума и визгу, когда я уронила одну из банок. Конечно же это было не нарочно. Второй такой концерт я не выдержу.

Скарамун кивнул. Он взял не глядя одну из книг, какое-то время молча стоял и, отрицательно закачав головой, сказал:

– Муть какая-то. Этот… Нонсенс, во!

– Некоторые книги надо уметь читать между строк.

– Это как?

– Самому додумывать и искать подлинный смысл написанного. Скажем так, недосказанного. Мне это не сразу давалось, и я множество здешнего текста прочитала, ну, получается, впустую. Пришлось перечитывать и по-другому поводу ломать голову.

Скарамун улыбнулся.

– Сколько раз ты использовала свои силы?

– Не больше десяти. А что?

– На что были направлены магические усилия?

– На помощь. Другим и себе.

– И только?

– Да.

– Ты никогда не… вознаграждала себя?

– Не понимаю.

– Я знаю, у тебя была тяжёлая жизнь, но теперь с этими силами ты можете себе позволить всё что угодно.

– Нет, есть границы. За них лучше не выходить. В противном случае я лишусь связи с миром, то есть потеряю свой разум и мироощущение.

Скарамун подошёл к ней, взял за руку и, поцеловав её, попросил:

– Сделай себе приятное. Я хочу посмотреть на твою радость. Воплоти в жизнь долголелеянную мечту. Я очень хочу увидеть воплощение магии в реальность. Твоё и только твоё воплощение.

– Кое-что я очень давно хочу, – закивала она, не думая. – Да, попробую. Нужно только нечто по форме напоминающее, чтобы я хорошенько сосредоточилась на желании.

Лауна попросила Скарамуна оторвать и принести засохшие бутоны разноцветных роз у дальней тумбочке в вазе. Разложив их на столе, она достаточно долго смотрела на них, ясно для себя представляя, что должно дальше произойти. Инквизитор не мог видеть, но под этим же столом главная героиня чуть уколола палец булавкой, немного скривилась, провела им снизу по шероховатой части дерева, где как раз сверху и находились розы.

Засохшие бутоны задрожали. Инквизитор улыбнулся, не спуская глаза ни с роз, ни с девушки, чьи глаза были крепко-накрепко закрыты; он видел только, что она еле-еле шепчет что-то монотонное и неразборчивое. Розы медленно начали преображаться. Они увеличились в объёме и у некоторых из них появились острые края; остальные же округлились более пикантными формами. Изменился и цвет на более яркие оттенки кремов. Ноздри Скарамуна защекотало от аромата сладкого. Розы не изменились, но как бы выросли и расцвели множеством оттенок красок в нечто совершенно другое. Сколько было роз, столько и появилось разных пирожных – семь штук.

Она чуть приоткрыла глаза и, одарив мир ослепительной улыбкой победительницы, воскликнула:

– Угощайся!

– Я поражён…

Скарамун озадаченно плюхнулся напротив неё и чуть дотронулся до ближайшего заварного пирожного, щедро покрытого сверху белоснежным кремом и ореховой крошкой. Оно было мягким, чуть холодным и он с усмешкой на лице замарал и тут же облизал свой палец.

– Вкусно!..

– Ешь, не бойся.

Лауна схватила сразу два пирожных и попеременно начала надкусывать и будто бы жадно жевать их. Она чуть смутилась своим рвением и, извинившись, с набитым ртом и через улыбку сказала:

– Мечты-то сбываются!

Инквизитор, управившись с одним пирожным, замер, глядя на неё. Как сильно он пожелал зарисовать её улыбку, и как жаль, что рисовать-то он совершенно не умеет! Ведьма уже в который раз тронула его своей чувственной и чуть рассеянной девичьей улыбкой, на которую способны осчастливленные особы по пустяку. Но что для нас, мужчин, пустяк, то для них райское наслаждение, непонятое и далёкое нам одним. Странные создания эти женщины! Но такие хорошенькие, что им можно многое и многое простить за один единственный доброжелательный взгляд, преисполненный нежности.

Она ела немножко неаккуратно и чуть испачкала краешек рта. Он чуть придвинулся вперёд и, подмигнув ей, вытер салфеткой крем и слизал его. Не сдержавшись, она засмеялась и сказала:

– Ещё раз извиняюсь. Никогда не имела столь много богатства. Растерялась и позабыла о манерах.

– Лауна, что бы ты не делала, что бы ты произносила и не совершала, всё это приятно мне. Это… волнует меня и одновременно умиротворяет. И радует. Я восторгаюсь тобой, но мне почему-то ломит кости и сам я как-то изнемогаю перед тобой, такой доброй и чистой… Но я сам не чист перед тобой и понимаю, что так больше нельзя…

– Скарамун, что такое?

– Меня однажды чуть не убили, забрали особенно дорогую для меня вещь и я… настиг того человека и вернул украденное. Не смог бы, наверное, без боя вернуть свой артефакт. Я тогда не шёл против себя, а просто… убил человека. Просто забрал жизнь, поддавшись пылу возмездия. – (Лауна оторвалась от пирожных). – Мне… было стыдно от осознания, что меня спасла всего лишь воля случая. Я возжелал убить того, что хотел убить меня, чтобы он более не представлял для меня угрозу… Я никогда до этого не убивал, и контраст, который я вижу между тобой, такой чистой, и мной, чьи руки в крови, давит на меня. Ты меня считаешь за другого. Я убил человека и это навсегда останется со мной.

Девушка поднялась со своего места и, подойдя к нему, не думая влепила звучную пощёчину.

Они оба застыли; он от внезапно нахлынувшего шока, она от разочарования.

– Д-да, я заслужил, да, всё верно!..

Она ещё раз наградила его пощёчиной и у неё вырвалось:

– Я была о тебе гораздо лучшего мнения!.. Зачем ты, такой, связался со мной?

– Не могу не быть рядом с тобой! Всего ломает как от простуды, когда нахожусь далеко от тебя и гадаю, чем ты занята. И с кем…

– Скарамун, ты поступил очень скверно, прервав жизнь человека. Я не ожидала такого от тебя. Не знаю, что и думать теперь о тебе.

– Это был наёмник! Он знал, на что подписывался!

Она вспомнила свою стычку с неизвестным мужчиной на рынке и приблизительно представила то, с чем мог столкнуться Скарамун. Отрицательно закачав головой, она промолвила:

– Он тоже человек.

– Я понимаю!.. Возможно, у него была родня, или кто-то ещё, и теперь они лишились его… – инквизитор потупился и, сделав резкое движение, оказался у ног главной героини. – И виноват в этом я!.. Но как мне после этого жить дальше, когда совесть моя не знает покоя?

– Отпусти меня.

– Ни за что!

– Убить человека – это моральное падение. Но сохранить ему жизнь и простить – вот поступок. Ты лишил его и радости и горечи жизни. Но… Скарамун, ты мне небезразличен. Ты поступил плохо. – она стала медленно гладить его по голове. – Видят Высшие сущности, ты, возможно, допустил большую ошибку. Я… прощаю тебя, потому как знаю, что тебе это поможет. Все мы когда-то совершали ошибки. Но самое главное сейчас для тебя – научиться на этой ошибке.

– Я больше ни у кого не отниму жизнь!.. Будь я трижды проклят, если это будет не так!..

– В противном случае я тебя отрину.

– Тогда это условие выше любой клятвы… Сколь много для меня значит твоё понимание… Какая ты, Лауна, всё таки прелесть.

– Но отныне ты должен искупить чёрное злодеяние добрыми поступками, иначе твоя душа – пропащая.

– Так тому и быть, – он встал во весь рост и, взяв её руки, расцеловал. – Лауна, я весь пылаю…

– Нет…

– Больше не могу…

– Нельзя…

Инквизитор поцеловал её в мягкие и чуть дрогнувшие губы, вынул из волос заколку и, достав до спины, чуть ослабил узлы платья.

– Постой же!.. – воззвала она, отскочив на шаг назад. – Мне нельзя. Если я… и ты… То я потеряю силу. Навсегда. Я не могу на это пойти. Ещё много прекрасного и возвышенного не сделано.

– И так будет… всегда? Ты и я будем рядом, но всё же как бы далеки?

– Не знаю. Правда не знаю. Мне не ясно, каким окажется будущее. Но... Скарамун, я хочу, чтобы ты был рядом.

– Так и будет. По-другому я не могу.

– Хорошо, что мы поняли друг друга… А теперь давай-ка забудем плохое и накинемся на пирожные!..

29.06.2020. Лебединский Вячеслав Игоревич.

Глава 28. Явление Высших сущностей.

– Ну что ты пристала, как банный лист? – в который раз твердил Гемиль.

Он говорил с Милёхой, которая в последнее время зачастила с посещением его личных покоев. Лидер клана убийц, находясь у себя, вздыхал: при посещении его девочкой он более не чувствует себя в своей тарелке. Его нервишки стали пошаливать от её внезапных выходок, и он чаще стал прикладываться к бутылке. Милёха задавала такие неудобные вопросы, от которых у него волосы вставали дыбом и от которых он, поперхнувшись вином, недоумевал.

Они находились в комнате, вырубленной человеческой волей молотами и кирками. Стены были неровными, потолок – тоже. На полу с лёгкостью можно было запнуться о запыленный ковёр. Освящение комнаты давалось благодаря двум настенным и чуть потрескивающим факелам. Имелся стол, на котором была раскрыта некая к крупная книга с, как подсмотрела краем глаза Милёха, знакомыми именами и не менее волнующими цифрами.

– Я не уйду, пока не ответите.

На стенах также имелись чуть покошенные картины живописи, в основном то были мрачноватые туманные пейзажи, а в дальнем правом углу комнаты громоздился совершенно неподъёмный чёрный сейф прямоугольной формы.

– Уже давно понятно, что ты просто так не уйдёшь, раз пришла. До конца всех своих людей я, ясное дело, не знаю. Мы, скажем так, не лезем друг другу в души. О прошлом так и вообще не принято расспрашивать – оно как бы священно и охраняется нами друг от друга. Это для того, чтобы мы, осерчав, не пошли губить близких своих корешей. Такое раньше уже случалось, но новые правила кодекса нас, скажем так, сдерживают.

– Тогда скажите мне о Маргусе.

– А говорить особо нечего. С виду он культурный, но оченно хитрый. Уговорил меня воздавать ему плату за обучение моих людей. Приходится платить ему больше обычного. Старый друг, называется!.. Но своё дело он знает – умеет вымуштровать мальцов так, что за них впоследствии становится нестыдно.

– Создаётся впечатление, что он что-то не договаривает.

– Да все мы терзаемся разными мыслями и сомнениями. И всё же стараемся держать язык за зубами, чтобы не прослыть слабаками. Сама пойми, сходил на дело, выполнил контракт, на душе тяжкий груз, хочется выговориться, а внутренняя гордость не позволяет развесить нюни. И от этого ещё дряннее на душе, что не можешь раскрыться. Вроде есть кому, и знаешь, что они то же самое чувствуют, а, зараза, не принято так и всё тут!

– Вы будто бы тоже темните и стараетесь уходить от темы.

– Милёха, да я за тебя боюсь! Мечтаю отговорить тебя от мести.

– Но знаете, что не сможете.

Гемиль сокрушённо вздохнул, и, похлопав себя по лицу, будто бы пытаясь прийти в себя, сказал:

– Я устал отвечать на твои вопросы. У меня уже крыша едет. Ещё немного, и у меня голова закружится. Мне вообще воздуха не хватает и надо бы проветриться.

Он опёрся руками в подлокотники кресла и сделал движение, но замер, услышав:

– Сядьте.

– Да что же такое-то… Сколько ты ещё будешь меня изводить?.. Никто из здешних так не давит, как ты…

– Скажите о Кезласе.

– Не хочу на него лишнего наговаривать. Он всем нам очень ценен. Нет специалиста в ядах более смышлёного, нежели он.

– Ещё что-нибудь?

– Ну… Он немного нечист на руку. Любит подворовывать по мелочам, да мы уже привыкшие, не обращаем внимание на его шалости. Что бы он ни свистнул, это ничтожно по сравнению с его заслугами нашему клану.

– Что за заслуги?

– Он поставляет нам совершенно все ингредиенты для ядов, сам добывает в лесах или покупает с чёрного рынка. Он помогает Маргусу с бумагами по покупкам еды и снаряжения, – а это кипы записей! Видешь ли, Маргус ужасно плохо считает, но дела вести словесно умеет очень даже. Кезлас делает записи необходимых покупок, Маргус идёт всё это добывать через своих людей, и желательно подешевле. Они, эти оба, хорошо между собой ладят. Также Кезлас отменно готовит.

– А вы не думали, что он может по одному своему желанию перетравить всех здешних?

– Это верно, может. Но сколько лет мы существуем, столько лет он держится тише воды, ниже травы.

Милёха молчала. Гемиль, вздохнув, сказал:

– Ну чего ты никак не угомонишься?.. К чему такая прыть и желание поскорее расстаться с жизнью?

– Если я дошла до этого момент, значит, мне непросто везёт. Гемиль, давайте обратимся к Высшим сущностям?

Гемиль побледнел, выпучил глаза как испуганная лошадь и тут же ошарашенно выкрикнул:

– Ни за что! Я не хочу лишиться остатка мозгов!..

Милёха молчала и непрерывно смотрела на Гемиля.

– Если тебе невтерпёж, то можешь делать это где угодно, только не здесь.

– Но мне некуда идти, у меня даже нет своей отдельной комнаты.

– Губу закатай, – фыркнул он, откупоривая новый бутыль. – Вот отличишься, тогда и посмотрим.

– Я веду к тому, что мою молитву могут услышать, а меня саму увидеть. Враг может почувствовать неладное, подготовиться и защититься в случае опасности. Но сколько бы их не было, им не избежать возмездия.

Гемиль хорошенько отпил с горла и удовлетворённо крякнул.

– Что же, не отступишься? Ну отыщешь ты среди наших того или тех придурков, ну попробуешь напасть, а что будет в случае неуспеха ты хоть понимаешь?

– Я знаю, что пощады ждать не придётся. Вы вообще говорите всё это так, словно вам это побоку, будто бы пролитая кровь вашего брата – пыль. Может и вы заодно с ними, а?

Лидер клана убийц отрицательно покачал головой.

– Конечно, я поганец, но не настолько. Я бы никогда и ни за что на это не пошёл. Брат – это святое. Тут уж ты зря бочку катишь. Но, Милёха, ты не ответила…

– Я всё преодолею. Отец будет отомщён. Себя мне не жалко. Он больше не дышит, а я дышу и могу действовать. Мне этого достаточно.

Гемиль отрицательно покачал головой, сделал достойный всякого заядлого пьяницы жадный глоток и, фыркнув (опять же как лошадь), сказал:

– Чокнутая.

– По-другому не могу.

– Ты всегда была такой… настойчивой и… отчаянной?

– Вроде бы нет. Не знаю. Что-то сломалось во мне. Ничего не хочу, кроме одного. Не могу сойти с пути, пусть он и окажется гибельным.

– А он таким сто-по-сто и окажется! Ты ещё попомнишь мои слова!

Они дождались ночи и того, когда все наёмники в одну глотку захрапели. Скоротали время за картами. Спустя время Гемиль расстался с целым кошельком монет и, не сдержавшись, затопал ногами и выкрикнул:

– Смухлевала!..

– А вы докажите. Где доказательства? Ваша карта бита.

– Ты…

– Давайте сейчас не об этом. Нам надо зажечь побольше свечей.

– Это ещё зачем?

– Я думаю, это должно польстить и расположить к нам Высших сущностей.

Гемиль к тому времени выпил столько и уже созрел настолько, что был согласен совершенно на всё и был не в силах смотреть дальше собственного раскрасневшегося носа.

– Ну ладно, – бубнил он себе под нос, – Поставлю свечи, а дальше сама путь разбирается. Всё равно у неё ничего не выйдет. Прыти-то много, да вот толку мало. Больше командует и по мозгам проезжается. Что я вообще делаю?.. Создаю для невесть кого торжественную и уважительную обстановку?..

– Ну как? – спросила девочка.

– Да-да, уже всё! Хе-хе…

Милёха тихим шагом дошла до двери, резко её открыла и никого не обнаружила в туннелях. Она хорошенько заперла за собой дверь и с помощью кремня выбила искру на солому на блюдце и разожгла свечи.

– Может, уже поздновато говорить, – сипло прошептал Гемиль, – но я против всего этого и мне это не нравится. Совсем. Меня то в пот, то в дрожь бросает. Погоди!.. Что же ты?..

Девочка вооружилась кинжалом и надрезала большой палец. Она поднесла указательный к губам и молча призвала его к тишине. Гемиль мотал головой, отворачивался к стене и, не имя сил не смотреть, оборачивался, кусая и морщась от боли в заусеницах и словно бы предвкушая нечто поразительное.

«А лучше безобидное, – подумал он. – Так будет безопаснее».

Взволнованный Гемиль совсем не понимал, что делает Милёха, зачем окровавленным пальцем водит по каменному полу. Но это было ровно до тех пор, пока она не приставила свечи поближе к начертанным слова. Тогда Гемиль прочитал кровавое послание следующего содержания:

«Кто причастен к убийству моего отца?»

Гемиль не хотел себе признаваться, но ему даже стало нравиться участвовать в чём-то рискованном. Нравиться настолько, что он напрочь позабыл о недопитой бутылке с вином.

Девочка сама того не понимая хмурилась и её начало пробирать нетерпение, через пару мгновений перевоплощавшееся в злую обиду. Как и Гемиль, она ждала некоей реакции.

Внезапно её рука сама собой, против её воли вытянулась вперёд. Гемиль широко и удивлённо раскрыл рот; его глаза загорелись округлились и загорелись азартом. Милёха силилась повелевать своей же рукой, но у неё не получалось. Она даже сдвинуться с места не имела сил. Другой рукой она пыталась опустить свою поднятую руку, – но и это было бесполезно.

Гемиль не глядя потянулся рукой за бутылкой и, отрицательно качая головой, подумал:

«Чертовщина!»

Уж точно никто из не ожидал, что с раны на пальце Милёхи кровь с силой высвободиться и брызнет на пол, как из фонтанчика. Гемиль уронил бутылку и, резко закрыв рот, еле-еле сдержал крик.

Как кровь резко выступила, так она и прекратилась и к девочке вернулся контроль над телом. Она ошарашенно отошла на шаг назад, но не вышла из круга свечей. Свет от свечей как бы чуть померк, но нельзя было не увидеть, что кровь на полу пришла в движение.

Дарственная кровь медленно перетекла в следующие слова:

«Замешан тот, кто льстит. Виновен тот, что шепчет тайны. Толкнул на гибель тот, кто голова над ними».

Свет от свечей воспылал с полной силой; танцующие огоньки достаточно высоко поднялись. Послышался множественный и далёкий смех; то были похожие на женские и мужские интонации голосов, но отличающихся всё же тем, что в них слышалась уверенная властность. Огонь от свечей как бы нагнулся, потоком прикоснулся на слова на полу. Кровь зашипела и пропала.

Подул сильнейший и невесть откуда взявшийся ветер. Свечи потухли, и комната погрузилась в опасный мрак.

– …Милёха?

– …Гемиль?

– Что сейчас было?

– Нам дали подсказку.

– Я про всю эту мистическую неразбериху говорю! – Я также далека от этого, как и вы.

– В жизни ничего страшнее и необъяснимее не видел!..

– Зажгите свет.

– Да, сейчас… – Гемиль слепо встал и, запнувшись о бутылки, рухнул но тут же сказал: – Я в порядке! Чёрт, понаставили…

– Так вы же здесь в одного…

– Я знаю!.. Зла на себя не хватает… И угораздило же мне связаться с тобой! Так и до чёртиков допьюсь!.. Уже допился!..

Гемиль зажёг факела и увидел, как Милёха придирчиво рассматривает свой палец.

– Что такое?

– Раны нет.

– Что? Ну-ка дай посмотреть… Ба! Ну это уже ни в какие ворота не лезет…

– Сегодня мы узнали многое…

– Мне лично совершенно ничего не ясно. Всё как-то призрачно. Нет чтобы сразу назвать имена и дело с концом!

– Осталось только выйти на их след.

Гемиль прищурил на неё глаза. Милёха вздохнула.

– Нужно дождаться, когда они себя покажут. Нужно проявить терпение и наблюдательность.

– По тому, что я вот на полу этом прочитал, я совсем не понимаю, кто из всех моих ребят хотя бы приблизительно может быть предателем. Здесь все лицемерят и шепчутся за спинами. Не понимаю, на что ты рассчитываешь?

– Как и до этого, меня направят. Я в это верю, потому как чувствую, что иду не своим путём, но словно бы чужим и уже проложенным, будто бы это…

– Высший план! – нервно, надрывно хохотнул Гемиль.

– Мы были свидетелями необъяснимого и частички «Их» сил. Я бы на вашем месте не шутила со столь могущественными Сущностями, которые с другой стороны мира способны влиять на этот.

– Ну… – икнул Гемиль. – Тут ты права. Лучше с ними не шутить. Только ненормальные могут быть «так» помешаны на крови.

– А теперь вам и мне пора выспаться. Гемиль, наутро я вас расспрошу…

– Нет! Только не снова!

– Да и точка. Расспрошу получше о тех, кто льстит и о тех, кто шепчет тайны…

Гемиль потряс головой, стараясь прогнать боль с черепа, и с жаром выдохнул:

– Ну хоть во сне ты меня не побеспокоишь! Хоть там я забудусь и успокоюсь!

– Надолго-ли? – двояко улыбнулась Милёха.

29.06.2020. Лебединский Вячеслав Игоревич.

Глава 29. Единственный способ перебороть страх.

Скарамун наконец-то выкроил свободную минутку. Ему всё чаще приходилось задерживаться в резиденции инквизиции и, увы, всё меньше видеться с Лауной. Работа была не столь сложной, сколь беспощадной к его остаткам времени. Приходилось сверхурочно выполнять свои обязанности по сыску последней «Костлявой» ведьмы и на примере убеждать, что её «ну никак» невозможно вычислить, потому как он днями из кожи вон лез и взглядом до дыр испепелил карту и перерыл весь архив сверху до низу, не найдя ни единой зацепки. «Её бывшие преступления, – говорил он верховному инквизитору Зарпулло, – проворочены с изрядной хитростью. После себя она оставляла только пожары. Вы же знаете, огонь беспощаден к уликам».

Верховному инквизитору пришлось признать: выбора нет, нужно ждать назначенной ночи и следующего шага чёрного существа. «Твоё везение, – говорил с укором верховный инквизитор, – что у тебя есть намётки на места его появления». В нужный час было решено задействовать все силы инквизиции. Вот только Скарамун был назаранее уверен, что этого не потребуется; он распланировал и считал, что справится один.

Поднимаясь лестнице с бешено колотящимся сердцем, он думал-говорил:

– Иду на крышу. Иду потому что «она» меня позвала. И приблизительно не догадываюсь, что она задумала. И нет во мне и намёка на спокойствие. Мы уже два дня не виделись, но я не могу не думать о ней даже тогда, когда занят наиважнейшими поручениями. Будь здесь мой отец и если б он услышал мои воздыхания, которые не могут быть не произнесены вслух, он бы сказал, что меня охмурили и я безнадёжно пропал…

Минутами ранее Скарамун раздобыл ключ от крыши и, повернув им в замочной скважине, открыл тугую дверь. Ему в лицо ударил вечерний ветерок с нотками далёких лесных ягод. Не зная почему, он отругал себя за улыбку, появившуюся на его лице. Больше всего он боялся не того, что их с Лауной «застукают», а того, чтобы они осознали, насколько она ему важна и нужна.

Скарамун чуть прошёл по крыше и пустил вдаль долгий взгляд. Ветерок развевал подол его плаща и как бы силился сдвинуть с места. Но он стоял твёрдо и чувствовал, что должно произойти нечто необычное, потому как он никак не мог забыть хитрого и как бы двусмысленного взгляда девушки, пригласившей его на эту самую крышу пару дней назад.

Над ним возвышался полный диск желтоватой луны, словно круглый сыр, в небе крупицами алмазов тлели звёзды. Отчего-то ему стало тревожно. Быть может оттого, что кто-нибудь также пожелает взойти на крышу.

Быстрым шагом вернувшись назад, он подошёл к двери, высунул голову и прислушался: внизу – никого. Закрыв подобру-поздорову дверь на ключ, он несколько успокоился. Но это длилось недолго.

Вдалеке, на умопомрачительной и невозможной высоте, прямо на блюдце луны, медленно двигалась некая точка.

– Не понял… – проронил он, сощурив глаза.

Несомненно, точка приближалась и оттого нарастала. И чем ближе она подлетала, тем шире рот инквизитора приоткрывался.

Со сверхъестественным свистом прямо над его головой пролетело нечто. Затем ещё раз и другой. Затем оно сбавило ход и явило себя.

– Привет! – заулыбалась Лауна.

Скарамун поднялся с пола крыши и, поправив шляпу, ошарашенно оглядел её.

Она уверенно сидела на метле, в хвосте которой чуть пылала розоватое сияние; крепко держалась за переднюю резную ручку и смотрела на него свысока.

– П-п-привет… – сорвалось с его губ.

– Удивлён?

– Я вне себя… Меня прошибают противоестественные чувства. Тебе покорилось небо!..

– За несколько дней наловчилась летать. Пару раз ночью врезалась в здания, но больше не позволю себе ошибок.

– Я рад тебя видеть!

– А я тебя. Залезай.

– Что?.. То есть куда?.. К тебе то есть, прямо туда?..

– Неужели я слышу нотки страха у бесстрашного инквизитора?

– Я… высоты опасаюсь. Нет, нет. Я пас.

– А если я попрошу тебя проветриться со мной «ради» меня?

Скарамун поджал губы. Его припёрли к стенке. На одной половине весов давнишний страх из глубин детства, на другой человек, ко встречам с которой он стремится и обществу которой завсегда рад. Эти встречи оставляли после себя чувственные воспоминания, которыми он дорожил, но страх высоты никогда его не отпускал и частенько навещал во время кошмаров и заставлял вспотеть до ниточки. По этой причине он держался подальше от края крыши.

И всё же…

Сдав до хруста оба кулака, он шагнул вперёд. Затем сделал против собственной воли шаг и ещё один. Подошёл к метле, протяжённо выдохнул и сел рядом с пододвинувшейся Лауной.

– Ты не пожалеешь, – сказала она, усмехнувшись. – Крепко вцепился?

– Да. Только хотя бы поначалу не гони, ла-а-а-д-н-о-о-о?..

Последнее слово инквизитора растянулось как жвачка оттого, что ведьма направила метлу вверх, всё выше и выше.

– Я ничего не слышала, – отозвалась она. – Ветер свистит в ушах.

– Я говорю… А к чёрту!..

Метла, прорывая темноватые облака как пушечное ядро, а мчалась как комета. В эти моменты свободного воспарения лицо инквизитора выглядело особенно глупо, но в чём-то счастливо. Его рот никак не мог закрыться, в глазах появились крупицы слёз и он позволил себе поднять одну руку вверх и воскликнуть:

– Быстрее!

– Я думала, ты не попросишь.

Лауна направила метлу на понижение, к распростёршемуся под ними обширному городу. Тёмные дома казались игрушечными и несущественными; казалось, протяни руку, и ты сможешь сдвинуть их по своему желанию.

– Неужели ты?... Нет! С ума сошла!..

– И ты это только сейчас понял?

Метла устремилась к земле и, паря над домами и палатками чёрного рынка, полетела через переулки и между постройками. Должно заметить, что и вначале Скарамун, а затем и Лауна принялись вопить то ли от страха, то ли от безумного ликования и ощущения скорости. За считанные секунды они облетали несколько домов и не думали останавливаться. Подолы его мантии и её края платья лихорадочно развевалась; волосы главной героини иногда чуть касались Скарамуна и он, одуревший от переизбытка эмоций и от клубничного аромата волос своей спутницы, захохотал как полоумный и признал:

– Я, Лауна, я приблизительно не догадывался, куда ты меня заманишь! А оно вон оказалось куда! В небо и над городом!

– Я давно это планировала, – призналась она. – Ещё когда увидела метлы в тайной комнате захотелось полетать, и, если честно, не верила, что у меня получится. А уж когда научилась и поняла, какой ты человек, захотела и тебя с собой прихватить.

Они ещё достаточно долго наслаждались бескрайними просторами неба, стрелой влетали в облака и шли на резкое, дух захватывающее понижение, а затем, когда до земли оставалось чуть-чуть, взмывали ввысь.

После этого Лауна направила метлу к резиденции инквизиции. Руки Скарамуна дрожали, ноги – тем более. С него достаточно долго не пропадала улыбка; и лишь когда они высадились на крышу, он услышал следующее и стал чуть серьёзнее:

– Почему мы стали реже видеться?

Скарамун поджал губы.

– На меня повесили весьма весомое дело. Одна могущественная ведьма из моего прошлого вновь начала сеять зло. Ещё немного, и люд разочаруется в инквизиции, если мы ничего не предпримем. Я… Видел как ведьмы летают, и сегодня рад, что ты… взяла меня с собой. Теперь я знаю, какую свободу они вынашивают в себе. Возможна это свобода и затуманила «Костлявой» ведьме разум.

Они стояли друг против друга и по большей части не смотрели друг другу в глаза, так как из-за этого беспричинно улыбались и прикрывались извинениями.

– Костлявой? Я слышала пересуды людей о ней. Говорят, это она повинна в том, что дети стали бесследно пропадать.

– Она использует некое существо в своих целях. Это оно вместо неё орудует в ночи и похищает детей. По его следу я и хочу пойти и отыскать убежище этой ведьмы.

– Она «та» самая?

Брови Скарамуна напряглись. Он встретился взглядом с внимательными глазами Лауны и отрицательно покачал головой.

– Да… Мунгра… Детоубийца, идолопоклонница, жертвоприносительница. Страшнее её я никого в жизни не видел. Но её деяния ужаснее самого её ненавистного лика. Она ненавидела этот мир, хотела его подчинить, а когда поняла, что не сможет, возжелала его испепелить. Вместе с сёстрами по ночам они устраивали поджоги в городе. Но теперь, когда она потерпела поражение и надолго затаилась, ей, видимо, надоело бездействие и она начала воплощать некий план и давать выход злу.

– Тебе потребуется моя помощь?

– Я бы очень этого хотел, правда. Но это опасно, и нам с тобой нельзя, чтобы нас видели вместе. Мы и так сегодня рисковали. Но, знаешь, я об этом ни капельки не жалею.

– Как долго мы будем бояться показаться вместе на людях?

– Не знаю. Ещё какое-то время, быть может?..

– Я хотела бы погулять с тобой по городу… Показать, где я выросла и что делала в том или ином доме. Многие дома до сих пор не изменились и меня в них должны пустить. Я хочу, чтобы ты знал меня лучше.

Скарамун чуть наклонил голову набок и улыбнулся.

– Вот увидишь, утихнет твоя история с Фальстафом, и всё наладится.

– Почему?

– Одна история вытесняет другую. Так бывает всегда. На смену её придёт весть о поражении ведьмы Мунгры. Люд успокоится, и вновь зацепиться за что-нибудь новое.

– А вдруг ты не?..

– Ты в меня веришь?

– Я… Да… Но ты всего лишь человек.

– Мне теперь есть ради чего жить, и это даст мне сил к победе.

Лауна отвернулась, сделав вид, что поправляет волосы и скрыла тем самым улыбку и зардевшееся лицо. Она повернулась к нему спиной и прошептала:

– Не хочу, чтобы ты рисковал собой ради каких-то старых пней, которые тобой повелевают как хотят. А сами из себя ничего не представляют и ничего не могут, кроме как отдавать приказы и строить умный вид.

– Ты сейчас сказала то, к чему я был близок, но что не мог понять. Ты права. Но так не будет длиться вечно. Должна же угроза городу искорениться раз и навсегда?..

– А что если это замкнутый круг и на смену одному злу придёт большее зло?

– Я не смогу спокойно смотреть, как этот город скатывается и гибнет под напором врага.

– У меня есть силы, – сказала она. – Но и ты не слаб.

– К чему ты клонишь?

– Мы можем объединиться и стать защитниками этому городу. В нём ещё остались хорошие люди без злых помыслов по отношению к своим согражданам.

– Ставить собственные жизни под угрозу в угоду другим? Только для того, чтобы они протянули ещё пару дней?

– Но этим-то ты и занимаешься. Кто им поможет кроме нас?

– Я… понимаю. Начал понимать. Для начала я попробую добраться до Костлявой ведьмы, и к тому времени я буду готов объединить с тобой силы. Не ради нас, но ради них. Мне не даёт покоя осознание, что в Ларунуэле есть ещё одна угроза, и она связана с радужным порошком. Люд забывается и отворачивается от реальности. Тупеет, чахнет, пропадает. Лауна, я приму твою помощь с благодарностью.

Лауна протянула ему руку. Она думала, что он нежно пожмёт её, но вместо этого инквизитор поднёс её к губам и чуть прикоснулся губами к коже.

Скарамун робко улыбнулся, пошёл спиной назад, запнулся о свою же ногу и, зачем-то трижды извинившись, хлопнул себя по голове и подумал-сказал: «Болван!» Ведьма с улыбкой на лице села на метлу и устремилась в небо; она знала, сестры её уж давно заждались. И им нужны подробности её чувственных успехов.

29.06.2020. Лебединский Вячеслав Игоревич.

Глава 30. Не время для сомнений. Вверх и вниз.

– Нет, Милёха, даже и не смеши меня, – сказал Гемиль у себя в личном «кабинете», стараясь найти не пустую бутылку.

Он потрясывал сосудами и щурился; переворачивал бутылки и с непередаваемой грустью в глазах видел, что в тех остались лишь скромные, огнём мерцавшие в свете факелов капельки.

– Ты решительна, но не в том возрасте, чтобы тягаться с мужиками, – продолжал он, проверяя содержимое резного стола на наличие заначки. – В нашем гнёздышке ты лишь пару дней. У тебя есть некие успехи в тренировках, но этого совершенно недостаточно для…

Гемиль замолк, не осмелившись произнести мысли вслух.

– Должно быть вы хотели сказать про мою месть. Про убийства, которые последуют вместе с ней.

– Да… Но я смотрю на тебя, ещё даже толком не созревшую, и понимаю: такой, какая ты сейчас, у тебя ничего не выйдет. Только могилу себе выроешь.

Девочка смолчала и лишь еле заметно прикусила нижнюю губу.

– Вот такие молчаливые паузы меня больше всего вымораживают в нашем общении. Ладно… Чёрт!.. Ладно… О нет, а-а-а, ура!..

Гемиль нашёл закупоренную бутылку и, открыв её и промочив горло, довольно крякнул.

– Вот сейчас мозга заработает. Вот-вот, проясняется... Милёха, я знаю, что ты не будешь ждать момента, когда вырастишь и сможешь взяться за свою месть, и также я знаю, что медлить ты ну никак не можешь. Я… видел как ты беспокойно спишь. Мне и самому стало мерещиться всякое. Меня мой брат дважды навещал и долго, молча смотрел на меня из-за дверного проёма. Наверное, это знак какой-то… Иначе и быть не может. Хотя чёрт его разберёт! В общем…

– Вы что-то хотите сказать? – спросила Милёха, достав точило и принявшись заострять кинжал отца дрожащими руками.

– Хочу! Но сам не верю в то, что собираюсь произнести… Тебе надо к ведьме.

– Вы в своём уме?

– Тебе надо повзрослеть, пока ты такой, какая сейчас, не наломала дров и не нажила себе и мне проблем. Здешние наёмники далеко не глупцы и знают, где ты задерживаешься и в случае чего меня будут винить, мол, не отговорил её от покушения.

– Вы будто бы на заранее уверены в моём неуспехе.

– Сейчас ты из себя ничего не представляешь и полагаешься лишь на пыл эмоций. А это двоякая монета, она и с тобой может сыграть злую шутку. Дашь волю эмоциям – они поглотят тебя и ты совершишь непоправимую ошибку. Ты проворна, но тебе не хватает сил. Ты уже сносишь сильные удары, но должна стать крепче. Никто в бою не посмотрит на тебя как на девушку и не даст поблажку, – об этом даже не думай. Тебе нужно превосходство. Но оно невозможно в твоём возрасте.

– Как ведьма может помочь мне?

– Мунгра знает своё дело. Она должна помочь мне по старой… дружбе. Больше ничего я не знаю.

– Та самая? – брови Милёхи поползи вверх. – Я слышала от ваших людей, что они говорили, будто бы инквизиция всполошилась и сосредоточилась на её поисках.

– Так и есть. У неё особый… подход к детям. Уж не знаю, как она на тебя посмотрит, но мне придётся тебя направить к ней. Только скажи ей, что ты от меня! Тогда, наверное, она тебя не должна тронуть. Намекни про должок, который остался за ней. Должно сработать.

– Вы вот таким способом от меня избавляетесь?

– Я даю тебе шанс к исполнению мести. Да и я должен же я от тебя передохнуть, не так ли? – Гемиль хихикнул. – Вот в трезвую я бы ни за что и ни про что всё вышесказанное не озвучил.

– Где она живёт?

– Загородом. На севере, в горах. Объяснить на пальцах будет сложно… Давай я набросаю карту. В картах разбираешься?

– Более менее.

– Вот это видишь? Что это?

Милёха вздохнула.

– Здесь мы, вот городские ворота, вот пролесок, поле, лес и речка. За ней гора, а дальше…

– Там живёт она. Высоко. Смотри шею не сверни. Я снаряжу тебя в путь, дам…

– Дайте мне флягу, только не с пойлом, а с водой. Мне этого хватит.

Гемиль кивнул, выпил весь остаток из ёмкости и, через минуту вручив девочке, сказал:

– Ну-у-у…

– Я не дам себя в обиду, если вы об этом.

– Да, и…

– Я конечно же буду осторожна.

– И ещё…

– Я не буду задерживаться и вернусь сразу. Добьюсь от него своего и не пойду ни на какие сделки.

Гемиль широко улыбнулся.

------------------------------------------------------

Ещё до того, как заболеть Красной чумой, Милёха вместе с отцом по вечерам забирались, правда скрытно, на смотровую башню, с которой стражники блюдут закон и следят за гражданами. Они любовались звёздами и луной, но больше всего их приманивала далёкая гора, чьё подножье скрывал густой дремучий лес. Девочка слышала от отца, что ещё ни один человек не смог до конца покорить эту могучую гору, которая была покрыта толстым слоем снега.

Снег вообще достаточно редкое явление для этих краёв, и сейчас Милёха, перебравшись через лес и оцарапав локти и колена жёсткими вервями кустарников, подобралась к самому её основанию.

«Мне не надо на самый верх, – подумала она, чуть отхлебнув с фляги. – Но и от этого не легче».

Ранее Девочка прекрасно лазила и перебиралась через заборы вместе с остальной шпаной; пару раз даже пришлось на спор влезть в один дом по фасаду и кое-что мелочное (деревянный меч), «стибрить». Но она никак не могла быть готова к этому дню и тому, что её ждало.

Милёха схватилась руками за выступающие колючие бугорки каменных пород, просунула ноги в щели и начала неспешный подъём. Самое главное, знала она, это не торопиться. «Тише едешь, дальше будешь», – говорил когда-то её отец.

И она, вспоминая его лик, не смела торопиться. Слова родного человека, сделавшего для неё при жизни многое и спасшего её жизнь, являлись для неё законом.

– Фух… – прошептала она, стремясь вверх.

Скала – как искажённое муками лицо престарелого мужчины, работавшего смолоду в поле; оно испещрено крупными бороздами морщин (трещин), его поглотил загар и проглядывались старческие пятна (некие тёмные пароды, резко выделяющиеся на фоне серой громады). Если смотреть на эту скалу с далека, к примеру, с Ларнуэля, то она напоминала грубый, чуть завалившийся треугольник с острым верхом.

Ни один человек в здравом уме, думала она, ни за что не полезет туда, куда вздымалась она. Уж чего-чего, а позволить себе посмотреть вниз она никак не решалась, потому как пару минут назад, сделав это, и ей так вскружило голову, что руки-ноги на какую-то долю секунды от неимоверного испуга предали её и она рухнула на выступ. Тогда она здорово ушиблась, но осталась живой.

Чем выше она продвигалась, тем сильнее холод пробирал её. Воздух всё меньше и меньше насыщал, отчего ей приходилось останавливаться, раскорячившись в расщелинах, и пытаться надышаться. В такие моменты, упёршись ногами в щели каменных пород, она пыталась растереть пораненные кисти рук друг о друга; руки приобрели темноватый цвет не только от крови, но и от низкой температуры. Ей даже казалось, что это не её руки вовсе, а какого-то мертвеца. Так она стояла по нескольку минут, пытаясь согреться, но ветер был всюду и залетал даже в её закутки, где она тщетно пыталась спрятаться. Порывы ледяных ветров заунывно выли, обжигали кожу и трепали её волосы.

После очередного перерыва она возобновила подъём.

Она залезла так высоко, что на уступах и в расщелинах виднелся бледный снег, под которым находился предательский лёд, совсем не сопутствующий продвижению вверх. Она поставила одну и другую ногу на два выступающих камня, подтянулась и оказалась на голом пяточке, где она позволила себе присесть. Посмотрев направо, она увидела небольшой валун, приваленный к скале. На нём была вырезана стрела вверх и знак некоего строения. Посчитав это за какой-никакой знак, она не поддалась усталости и решила покончить с этим как можно скорее.

– Это, всё… – мычала она сквозь зубы, взбираясь, – конечно, хорошо… Вот только как я… буду спускаться?..

Она то и дело хваталась за камни, которые то рассыпались в руке, то выскальзывали из каменных пород, отчего она теряла хватку, и, предчувствуя неминуемое, до крови раскусывала язык, – настолько ей не желалось свалиться и закончить жизнь. В такие моменты она задействовала все возможные и невозможные силы и очень быстро нашаривала руками и ногами хоть какую-то зацепку и опору.

Это не могло продолжаться вечно.

Милёха взобралась на очередной скромный пустырь и перевела дух. Вместе с порывом неистового ветра до неё долетел запах какого-то неизвестного ей варева. Она прошла чуть дальше, протиснулась в расщелине и попала в место, где исполинские каменные породы образовали собой вытянутые в небо острые образования. Отдалённо они напоминали грубые, перекошенные лезвия ножей или зубы свирепых хищников, и были весьма огромны на концах. Эти образования как бы нависли над грубо сколоченным домом. Понимая, что поблизости быть не может другого такого дома, Милёха направилась туда.

Потянув на себя истошно скрипнувшую дверь, она попала во мрак, с трудом разгоняемый парой свечей на столах и полу. Ей мало что удалось разглядеть, да и то, что она видела, наводило на неё тревогу. Свет свечи чуть пробегался по горочке черепов, крошечных и, должно быть…

– Детских… – прошептала она, отшатнувшись и задев на тёмном столе что-то звякнувшее.

Другой источник света от двух сросшихся свечей подсвечивал иссохшуюся ступню ноги; и Милёхе совсем не понравилось то, что ручейки вен на ней пульсировали. Нога пошевелилась, выступив к ней; доски натужно и прискорбно заскрипели, и когда она видела перед собой нечто, сердце девочки оборвалось.

В неё впился единственный широко раскрытый желтоватый немигающий глаз, напоминающий полную луну; другой был скрыт чёрным бельмом. Взгляд девочки переместился, и она увидела, что у этой высокой старухи ощерен рот, выставлены напоказ кривые и острые зубы, какие бывают и хищных рыб. На морщинистых щеках и лбу этой старухи проступали крупные синие вены, какие бывают от линий воды на оконном стекле во время ливня. Она не спускала взгляда с девочки и пошла прямо на неё с вытянутыми руками.

Милёха в ужасе попятилась, забежала за балку и выкрикнула на всю комнату:

– Постойте! Я от Гемиля!

– Меня это не волнует, – послышался клокочущий, низкий голос.

– За вами должок!

– Это в прошлом.

Старуха пыталась настигнуть девочку, зацепиться за её руку, но та проворно отскакивала от неё и скрывалась за балкой.

– Мне нужна ваша помощь!

– Всем что-то нужно.

– А что нужно вам? – спросила Милёха, с радостью подметив, что старуха как бы замерла и искала ответ на вопрос.

– Я хочу знать, просила ли ты Высших сущностей помочь тебе взобраться сюда, или нет.

– Не просила. Правда, не просила.

– М-м-м, похвально. Значит, тебе не занимать сил. И они будут моими.

– Мне двенадцать лет!

Старуха остановилась. Она противно сморщила лицо и её вены сильнее проступили. Казалось, она отчего-то вздрогнула и отрицательно закачала головой.

– Во жежь не везёт-то. А я-то думала, ты помладше будешь. Что-то я совсем изголодалась. Хотя, опять же, будь ты младше, разве смогла бы залезть на эдакую высоту, а?

– Наверное, не смогла бы…

– И я так думаю. Но тебе здесь не рады. Уходи.

– Моего отца убили и никому нет до меня дела! Я знаю кто нанёс удар, но такой я с ним не справлюсь!

– И это должно меня тронуть?

– Я о вас слышала. У вас были сестры, и вы их потеряли, но сами спаслись. Вы должна хотя бы приблизительно понимать, какого это, пережить смерть того, с кем твоя жизнь была переплетена и кто дарил тебе единственную радость.

– Радость… Мне больно вспоминать о ней… Но ещё больнее от всплывающих образов погибших сестёр. Должно быть ты была очень близка с отцом, если осмелилась заявиться сюда.

– Нас с вами объединяет схожая боль.

– В таком случае, что же ты хочешь?

– Повзрослеть.

Старуха раскатисто рассмеялась.

– Тогда ты безвозвратно потеряешь детство.

– Конец детства приходит тогда, когда нас покидают родители. Тогда мы берём ответственность за собственную жизнь.

– Мне не жалко снадобья, – фыркнула Мунгра. – Особенно для тех, кто идёт до конца и знает, чего хочет. Но ты потеряешь годы жизни.

– Я готова пойти на это.

Ведьма протянула руку назад, сильно нахмурилась, и в полумраке Милёха увидела, как через свечи, засверкав от их света, с полки прямо к ней в руку влетел некий сосуд с тонким горлышком.

– Будет горько, – сказала ведьма. – Так горько, как никогда в жизни уже не будет.

Девочка кивнула и осмелилась подойти к Мунгре. Вблизи её рост в особенности контрастировал с ростом девочки; её голова доходила лишь до живота старухи. Ведьма протянула раскрытую ладонь и жёстко ощерила рот с острыми зубами, прошипев:

– Сделай два глотка, чтобы стать совершеннолетней.

Приняв снадобье и особо не раздумывая, Милёха откупорила бутыль со своеобразным глухим щелчком, и, влив в рот немного мутно-белой жидкости, еле устояла на ногах. Снадобье было в несколько раз горше горсти соли и отвратительнее перемолотой сорной травы на вкус. Она не то что скривилась, она поперхнулась и с силой вцепилась в балку свободной рукой.

– Да-а-а… – шипела Мунгра, отойдя на шаг назад.

Милёха переступила через себя, проглотила неописуемую горечь и, почувствовав тряску в руках-ногах, поняла, что нужно скорее сделать ещё один глоток, пока она ещё в состоянии и пока на то есть решимость.

Казалось, новый глоток превосходил во всех отношениях прошлый, словно бы самая гадость на дне как на зло всплыла и оказалась в неё во рту. Ноги, и не только они, предали её. Она повалилась на пол и её начала бить сильнейшая дрожь, какая бывает во время лихорадки или крайнего помешательства.

– Да-а-а… – не унималась Мунгра, получая некое удовольствие от этого зрелища.

Если бы девочка знала, какую боль ей доведётся испытать, она, наверное, и не отказалась от задуманного, но уж точно уделила этому раздумью минутку-другую. Агония, что испытало её тело и в особенности кости, вышибли из неё все мысли и заменили их гортанным криком, от которого лицо ведьмы сморщилось в отвратительнейшую и ликующую улыбку.

Во мраке послышался отчётливый треск; то было, как оказалось после, порвавшиеся штанишки и рубашка Милёхи, которые облегали её тело, но теперь не выдержали нажима увеличившихся конечностей и тела. Девочка и сама почувствовала в себе некую возвышенную перемену, которую хоть и пыталась затмить боль, но была не в силах омрачить этот важнейший для неё момент.

Когда девочка встала во весь рост и, пошатнувшись, подошла и вернула сосуд, она доходила макушкой головы чуть ниже шеи ведьмы.

– Что?! – выкрикнула девушка на озадаченное лицо ведьмы с широко открытым ртом.

– Ничего. Теперь ты другая... Напомнила мне кое-кого… Возьми мою старую одежду и прикройся. Это порванное тряпьё никуда не годится.

Милёха оделась в ту одежду, которая была несколько великовата ей по размеру; наверное, думала она, когда-то Мунгра носила её. То была просторная красная рубашку с рукавами до предплечий и не очень-то удобные холщовые тёмные штаны, жмущие в лодыжках. От одежды странно попахивало чем-то душистым (ей подумалось, что это аромат ягод, которые та когда-то собирала в этом облачении, отправляясь в лес). Но она тут же поняла:

«Могло быть и хуже».

– Как мне спуститься?

Ведьма фыркнула.

– Твои проблемы. Хватило сил подняться сюда – хватит и спустится.

Девушка смолчала и подошла к треснувшему во многих местах овальному зеркалу, закреплённому на стене и охваченному хаотичным переплетением паутины. Это была и она, и одновременно не она. Без изменения остались только голубые глаза, и, что её порадовало, её отличительная черта, россыпь веснушек на щеках и чуть около носа, никуда не пропали. Она определённо претерпела изменения, коснувшиеся её лица; проступили чуть заострённые скулы и брови вытянулись в изящную, чуть изогнутую форму, напоминая на картинах далёкий силуэт полёта птиц в небе. Чуть пополнели губы и легко дающаяся улыбка стала более привлекательной.

Еле заметно, а может и совершенно нет, она оглядела комнату. У старухи, которая к этому времени разожгла камин и несколько свечей, было множество всяческих вещиц. Имелись разложенные на столе травы и коренья, перевязанные верёвками, а также некие то ли сувениры, то ли мистические артефакты непонятных ей существ, заключённые в бронзу, серебро, и даже золото. Но не это приманило её взгляд, а нечто другое. Увы, Мунгра не спускала с неё глаз и, показав на дверь длинным костлявым пальцем, безмолвно заставила покинуть её покои.

Кусая обе губы, чего, к счастью, не могла видеть ведьма, следующая за ней сзади, не зная, сработает ли её план, она медленно пошла на выход.

Милёха дошла до порога и, обернувшись, сказала:

– Я вам благодарна…

– Мне было интересно посмотреть на тебя и твою решимость. Больше не возвращайся и забудь дорогу сюда. Будет хорошо, если ты никому не скажешь о том, что сегодня случилось. Прощай.

– Прощайте.

Дверь за девушкой закрылась, да вот только она не торопилась уйти. Приложившись ухом к холодной деревянной двери, она принялась внимать слуху. Не сразу, но до неё ясно донеслось то, что ведьма вооружилась ножом и принялась что-то со своеобразным глухим стуком о доску нарезать. То было, думала она, морковка или другие коренья. Как-никак она доверилась глазам и запомнила расположение нарезной доски и места, где она находилась на грубом столе – у дальней стены возле камина. Значит, понимала девушка, ведьма в это время должна стоять спиной к входной двери.

– Чёрт… – прошептала Милёха.

Она понадеялась на собственную удачу.

Она набрала в грудь как можно больше воздуха.

Она резко открыла дверь и ворвалась в дом быстрее сильнейшего порыва ветра.

Сразу же добежав до правой стены, где стояли вёдра и мешки, она схватила метлу и, услышав злобное шипенье и заметив, как в комнате сгустился чернильный мрак, молнией выскочила наружу.

Её сердце бешено колотилось.

Её уверенности многие могли бы позавидовать.

Её руки крепко стиснули метлу и она, добежав до обрыва, прыгнула в пропасть.

Она неслась вниз быстрее камня, успела совладать с собой и удобно расположиться на метле; воздух трепал её волосы и чем ниже она падала, тем сильнее дух захватывало от невероятной скорости. Вот только чем яснее прорисовывалась округа внизу, увеличиваясь, тем больше ей казалось, что её план не сработает.

– Так! Ты! Метла! Сейчас не до шуток! Разобьюсь не только я, но и ты обратишься в щепы и больше никогда не взлетишь! Так что давай-ка, выруча-а-а-ай!!!

То ли метла была глуха, то ли надо было обращаться исключительно на другом языке, а быть может ей метле ек понравилось что её и вовсе похитили, но, так или иначе, ничего не происходило, за исключением того, что Милёха неотвратимо приближалась к моменту своей гибели.

Понимая, что лучше сейчас рискнуть всем, чем остаться ни с чем, девушка с силой вгрызлась в свой палец на левой руке. Проступила кровь, которой она тут же окропила переднюю ручку метлы. Она с отчаянием схватилась за метлу с единственной мольбой: уцелеть и дальше жить.

Казалось, где-то высоко в горах, а может и в самом поднебесье, послышалось глубокое, далёкое и удовлетворительное эхо, напоминающее собой нечто вроде: «Х-х-м-м»; будто кто-то призадумался и словно бы решал её участь.

До земли оставались считанные метры. Милёха закрыла глаза и покорилась судьбе – другого выхода она не видела.

Но если бы она смотрела, то увидела бы, как метла стала излучать мутноватый красный оттенок в хвосте и то, что она стала сопротивляться падению. Уменьшившийся свист ветра в ушах она не могла не заметить и, открыв глаза, не могла поверить глазам – она всё также сидела на застывшей в воздухе метле и с лёгкостью могла до земли рукой достать.

Опасаясь новых фокусов от сомнительного средства передвижения, она спрыгнула с метлы и не сдержалась: её вырвало.

Милёха из последних сил перекатилась на спине в сторону и посмотрела в небо; была видна неприступная гора и багрово-желтоватое небо, в мрачные краски которого примешался закат. Прямо над ней нарезала круги метла, словно бы выжидая чего-то.

– Ладно уж, – сказала девушка. – Я ни о чём не жалею. Разбилась бы – и поделом. Я бы всё равно не пошла против себя и не стала бы слазить. Это уж точно безрассудно, второй раз надеяться на собственные силы, когда они истощились.

Она посмотрела на парящую метлу и провозгласила:

– Лети к своей хозяйке. Услужила, – метла повернулась ручкой к небу и стала удаляться. – И… Спасибо!

Метла на мгновение остановилась, и Милёхе на мгновение показалось, что бездуховный предмет помахал ей хвостом, как человек махает человеку на прощание.

«Но такая ли она бездуховная?» – подумала девочка, нехотя поднимаясь с сочной травы, мягкой, как пух.

Ещё раз посмотрев ввысь, в гору, она содрогнулась и не верила, что ей удалось не только добраться до ведьмы, но и добиться своего: она больше не девочка. Сжав оба кулака, она почувствовала в своих руках неимоверную, до этого неведомую ей силу. Она сделала несколько выпадов руками, проверила свои ноги в деле, совершив несколько высоких выпадов-ударов в воздух, и тут её тоже навестило удивление: она была быстра и как никогда ловка.

Она усмехнулась.

Зная, как действовать дальше и как добиться возмездия, Милёха направилась обратно в Ларнуэль через лесную чащобу.

29.06.2020. Лебединский Вячеслав Игоревич.

Глава 31. У кого чиста совесть.

Неизвестно как, но инквизитор Скарамун оказался в темнейшей из тёмных комнат; это он понял, ощупав треснувший плиточный пол и шероховатость стен. Не было видно совершенно ничего, и отчего-то было до жути холодно и тихо, как ночью в поле под звёздным небом. Вот только не было никакого звёздного не было, была лишь тьма и он.

– Ты убил меня… – с эхом донеслось до него.

Скарамун резко повернулся назад, на шум печального голоса. Но при всём желании он не смог никого разглядеть. Он хотел было двинуться с места и пойти навстречу шуму, но не решился сделать и шага, боясь ступить в невидимую пропасть.

– Забрал жизнь… – долетело от него где-то сбоку, оттуда, где он меньше всего ожидал.

– Кто ты?! – выкрикнул инквизитор.

– Теперь ты в моих лапах и я с лихвой позабавлюсь с тобой.

Скарамун заметил, в месте, где он находился, прибавилось света. Правда, непонятно было, откуда этот свет исходил и что его создавало. Оказалось, он находился в обширной комнате, вроде запущенной палаты, обложенной белоснежно-жёлтой грязноватой плиткой. Он стоял в самом центре комнаты и то, что он видел, навело на него опасение за собственную жизнь. В комнате имелось с десяток стальных столов, на которых находились мёртвые люди со вспоротыми провалами грудных клеток, в которых чернела пустота, как у кукол, из которых вырвали всю набивку.

– Нравится? – донеслось до него позади. – Моя работа.

На этот раз обернувшись, Скарамун смог увидеть того, кто с ним говорил. Это был тот самый наёмник, напавший на него в парке и забравшие его кость-артефакт, и тот, которого он и вправду убил. Он отчего-то стал более массивным, или, быть может, латный будто бы серебряный доспех добавил ему широты в теле. У него были заострённые плечи, кованые сапоги, и в крупных руках он сжимал двуручный топор, а лицо его, беспрестанно кривившееся то в агонии, то в экстазе, от которого он высовывал язык и облизывал губы, вещало собой ни что иное, как помешательство. Инквизитор ругнулся про себя, отступил на шаг назад и, не нащупав на шляпе свой артефакт, ещё раз ругнулся.

Наёмник, или палач, выдвинулся к нему, отчего от его поступили жалобно трескалась плитка; он неистово взревел:

– А теперь попробуй спастись!!!

Уж кем угодно, но дураком инквизитор никогда не был. Он быстро определил настрой противника (воскресшего противника), сравнил его непробиваемую кирасу со своим обмундированием (он был, как и обычно, одет в свитер и кожаную накидку), и понял: надо бежать. Бежать так, как он никогда ещё не бежал.

Быстро крутанувшись на носках, он задал завидного стрекоча в мрачный коридор. Достаточно долго он бежал слепо вперёд, пока животом не врезался во что-то твёрдое и, перевернувшись, нащупал перед собой стену. Он доверился осязанию во мраке, поводил по шероховатой и местами мокроватой стене рукой и, нащупав угол, понял – по правую его руку есть продолжение коридора. Туда он и побежал.

На какое-то время Скарамун решил переждать наёмника в кромешной темени, между двух пустых стальных столов у прохода. Он слышал тяжёлые приближающие шаги и шипение через плотно сжатые зубы, через дырочки которых резко вырывался воздух. Казалось, не только дыхание инквизитора прекратилось, но и сердце решило замереть.

– Кстати, совсем забыл сказать, – произнёс наёмник. – Я привыкший ко тьме и знаю, где ты и то, что мы сейчас смотрим прямо друг на друга…

Скарамун как кипятком обожгло: он быстро перелетел через стол и стал удаляться от истошного хохота сам не зная куда. Ему было неизвестно, есть в этом здании выход, и найдёт ли он его до того, пока его не настиг наёмник?

Когда он свернул ещё раз вправо, то понял: этот коридор как квадрат, в центре которого и есть та самая ужасающая палата. До этого он лишь пробегал коридоры, но, быть может, где-то там есть выход на улицу и…

Вот только спокойно мыслить у него не было никакой возможности – наёмник проходил дальше и проводил лезвием топора по стенам, и этот сильный режущий слух скрежет был невыносимее не успокаиваемого плача младенца на предельном взводе. Инквизитор, забежав в ужасающую комнату, пересилил себя и спрятался за одним из стальных столов, у стены; он с силой заткнул уши и попытался подумать, да вот только скрежет исходил не из коридора, а из его головы.

– А я пришёл в гости… – сказал наёмник, с силой втягивая воздух через нос. – М-м-м-, а здесь всё также. Лежат и не соизволят поздороваться. Я знаю, ты здесь и слышишь меня. Ты попал в мою ловушку, которую я долго подготавливал специально для тебя. Ждал-дожидался тебя и точил топор… Твои зубы стучат друг о друга. Ты где-то рядом… Совсем близко.

Наёмник на ходу опрокидывал стальные столы и каждый раз с угрозой рычал, когда вспоротый и выпотрошенный труп, падая, пачкал кровью плиточный пол или если холодная мокрота попадала ему на лицо.

С силой поднажав ногой на стол у стены и опрокинув его, наёмник удивился: там в позе эмбриона трясся за свою жизнь его противник. Давно, давно он точил на него зуб, но сейчас отчего-то испытал разочарование. Нет, он хотел, чтобы его боялись, но не настолько. Ему желалось, чтобы победа над инквизитором досталась ему нелегко, но всё же досталась, путь и через трудности. И сейчас, видя, что противник не в силах оказать ни единого сопротивления, он лишь нахмурился и проронил:

– Что же ты?.. Сам виноват. А подумал ли ты, прежде чем забрать мою жизнь, что меня кто-то мог любить? Кто-то же мог меня ждать и надеяться на меня. Я кому-то мог дарить радость. Я кого-то мог баловать, учить и защищать. И ты это оборвал, как струны в гитаре. Моя песенка спета. Вот чем я стал. И теперь…

Казалось, свои же слова пробудили в наёмнике ненависть. Его лицо затряслось, словно бы мышцы сами по себе принялись содрогаться. Из расширившихся полоумных глаз хлынули слёзы, рот противоестественно скривился, неимоверно расширился и оскалился; казалось, что этот человек может, и даже хочет откусить голову Скарамуна.

Всё это видел он, не находя в себе сил к сопротивлению. Его сковал не страх, но ужас перед чудовищностью этого человека с, казалось бы, безграничной силой. Он видел, наёмник откинул свой топор и почувствовал, как его безвольное тело тот поднял от пола как пушинку. Но хуже всего было его намерение, до этой поры скрытое от инквизитора. Его худшие опасения подтвердились: ещё немного, и его живьём поглотят. Вот только руки-ноги ему не повиновались, и только глаза служили ему подтверждением жесточайших намерений наёмника, чей рот в это время увеличился, как огромная воронка со множеством разномастных зубьев у розоватых дёсен со множеством белых червей-вен.

Первым в рот попала правая рука, и что-то обожгло её, а затем словно бы и вырвало как бы с корнем из плечевого сустава. То же самое произошло с другой, и инквизитор, как не пытался, не смог выдержать боли и осознания того, что ещё немного, и его голова бесследно исчезнет в тёмной и беспощадной бездне.

Не имея возможности зацепиться за жизнь и выбраться из крепчайших рук, инквизитору Скарамуну не осталось ничего, кроме как выдавить из себя хриплый и протяжённый вопль:

– А-А-А-А-А!!!

– Да что же ты так орёшь-то?! – донеслось до него из полумрака.

– Никак помешался, вот и глотку рвёт, – послышался совершенно другой голос.

– Совсем сбрендил…

Скарамун тяжело задышал. Оторвавшись от подушки, его взгляд насчитал десяток кроватей и людей, других инквизиторов в их братской спальне, где большинство из них даже не потревожились и не проснулись от его вопля.

– Мать твою, – сокрушённо проговорил он, покачав головой и облизав сухие зубы. – Всего лишь сон… Но я… весь мокрый и… изъедающая вина за содеянное навсегда останется за мной и будет преследовать меня…

– Да дай же ты поспать-то!

Опустившись на подушку, Скарамуну ничего не осталось, кроме как понадеяться, что он не нагонит прошлый и то, что его навестит новый, более приятный, и желательно в женской компании.

-----------------------------------------------

И вот Лауна как-то внезапно очнулась в весьма странноватом месте. Но сама странность не длилась долго, так как она встала с земли и, оглядевшись, поняла: ей нравится то, что она видит. В последние дни над городом Лурнуэль нависли тяжёлые тучи, спуская на город обильные дожди и, закрывая солнце облаками, омрачали площади, дворики и закоулки. Но сейчас было…

– Совсем другое дело, – продолжила она мысль.

Как-то так необъяснимым образом произошло, что она находилась в неизвестном месте, где царствовало и вошло в своё право лето. Погода стояла действительно тёплой. Она находилась в центре тропинке, стояла на траве, пересекающей своей зелёной линией две дорожки, протоптанные людьми и, наверное, повозками. И только Лауна начала думать о том, где же она очутилась, как позади себя услышала настойчивую и множественную приближающуюся поступь. К ней навстречу шли низковатые и как бы коренастые люди с длинноватыми трубками во рту; их было шестеро, у некоторых имелись то бурые, то чёрные, а то и вовсе рыжие бороды. В глазах этих низеньких людей она рассмотрела заинтересованность и доброту прямого взгляда. Они молча помахали ей и пригласили присоединиться к ним.

Лауна пошла вместе с ними по тропинке, чуть дальше которой по обе стороны разлеглись просторы простенькой деревеньки, с домами деревянными, крупными, и почему-то покрытыми толстым слоем пыли на мхе. «Наверное, – подумала она, – здесь никто не живёт». Находясь в их компании и слыша их возбуждённые речи-споры меж собой, Лауна по большей части молчала. Ей казалось, что когда-то она их уже видела, и, быть может, это было в детстве? Но почему же всё детское-пережитое и прекрасное безвозвратно забывается?.. И ей стало казаться, что и в этом месте, по этой тропинке она уже гуляла, вот только, как это было не жаль, ей подумалось, что она и этот день забудет, и если и вспомнит о прошлых своих появлениях здесь, то только вновь появившись тут же и с грустью осознав это.

Дальше их группа вышла на другую тропинку, стрелой пересекающий дремучий и вольно разросшийся лес. Было темновато; верхушки деревьев во многих местах заслонили и подставились солнцу, но имелись и редкие просветы между кронами, и свет этот был золотым, как бы благородным столпом живительного и могучего сияния. Он подчёркивал и изливался на сочную траву и яркие скопления крупных мухоморов вдоль всей тропы. Приходилось выбирать, куда ступить, только бы не потревожить и, того хуже, не раздавить эти дары природы; Лауна знала и верила: они могут пригодиться животным и прочим санитарам леса, заглядывающим сюда.

Они шли достаточно долго и порядком намаялись. Но не сказать, чтобы это похождение было не из приятных. И если бы Лауна раньше времени узнала, что её ждало в конце пути, она готова было бы пройти этими же путями столько, сколько потребуется, только бы настигнуть нужного места и увидеть нечто невиданное.

Лес плавно перешёл в редколесье, и вместо земляной тропы они ступили на вымощенную белоснежной плиткой дорожку. Она увидела чуть скрываемые ветвями пихт и сосен монолитные дворцы из желтовато-бледного крупного камня. Своей высотой, многочисленными балконами и высокими окнами они производили впечатления величественности и того, что в них жили исключительно благородные особы, не ведающие нужды. Лауна всем сердцем желала пройти дальше, вблизи запечатлеть каждый глубокий резной узор по камню и запомнить чарующие орнаменты зданий в виде резных перил, замысловатых подоконников, на которых цвели пёстро-чарующие разноцветные цветы, а также крупные вазы, статуи и бюсты несомненно неглупых людей, прославившихся своей находчивостью и добродетелями, оставивших след в истории.

И Лауна тоже хотела оставить свой след, путь и маленький след своей крохотной ножкой, ступив туда, куда её издавна манили изысканные уважительные манеры не только к человеку, но и к его жизни. Ей хотелось увидеть как можно больше, и то, что она сейчас видела, ощущая, как из дворцов до неё долетает дуновение ветра с благоухающими и щекочущими нос ароматами цветов и изысканных духов, расстроило её осознанием: как бы не хотелось, это не может быть правдой.

С её ресниц спустились и упали серебрящиеся капли слёз.

Она закрыла глаза и открыла их в привычном месте.

Оказавшись на кровати, в тайной комнате ведьм, вспомнила, что и самая является ведьмой. Не могла не осознать, что здесь рукой подать до пропащего города; как же он разительно отличается от того, что она видела лишь несколько мгновений назад! Подумала, в силах ли ей пожелать сокровенного, стать услышанной, нагнать прошедший сон и хотя бы на время оказаться в сказке?

Лауна утёрла слёзы не то печали разочарования, не то радости и вдохновенного подъёма. Посмотрев в окно, она заметила, что на дворе ещё темно. Ещё властвовала ночь. Она легла обратно в кровать, укрылась, и расслабилась и поддалась действительности так, как никогда прежде.

29.06.2020. Лебединский Вячеслав Игоревич.

Глава 32. Другая.

Милёха ступила в Ларнуэль и первым делом направилась в притон наёмных убийц. Она добиралась до города достаточно долго и её ноги уже порядком подкашивались, и, хуже того, её не пускали в то единственное место, где она могла свалиться замертво и предаться сну. У входа-трубы в обитель убийц стоял Маргус и гнул своё:

– Пройти не дам. Проваливайте подобру-поздорову.

– Глупый упрямец, да сколько раз я могу повторять – я Милёха!

– А я сколько раз могу говорить, что вы – не она! Той девахе от силы лет пятнадцать, а вы «во» какая!

– Это какая? – улыбнулась Милёха, посчитал мужскую точку зрения на её счёт за нечто интересное и достойное её ушей.

– Высокая, как стебель тюльпана, и цветущая, как тюльпан же в самом расцвете блеска! Я смотрю на вас и я будто бы перепил и одновременно нахожусь в похмельном состоянии! И я сейчас сам на себя злюсь, что не могу пойти против приказа и пропустить вас. Вроде вижу, что вам это нужно, и негодую, что отказываю такой, как вам.

Милёха сокрушённо вздохнула. Она ждала других слов, но и эти, признавалась она себе, немножко польстили ей. И слова эти как бы вселили в неё некую уверенность; она посчитала, что следующего шага Маргус от неё никак не ожидает. Поманив его к себе пальцем и лукаво улыбнувшись, она сдвинула его с места и видела, как он завороженно и с открытым ртом идёт к ней. Чуть только мужчина приблизился, она обрушила кулак прямо под-дых.

Маргус вначале удивился (его глаза широко раскрылись вместе с увеличившимся проёмом во рту). Затем крякнул и, схватившись за нутро и жадно хватая воздух ртом, промычал:

– М-ы-ы-а-а-а!!!

– А сам виноват!.. Да чего прицепился? За ногу ещё хватаешь, будто это поможет. Маргус, тебе давно нужно понять, я и есть Милёха и не потерплю, когда мне преграждающего путь.

– Что… правда… что ли? – промямлил он, корчась на земле.

Девушка не ответила и, ещё раз сокрушённо вздохнув, вошла в трубу-вход и покачала головой.

– Теперь ещё объясняй всем, что я та самая, а не другая…

Да, она здесь была уже не раз, но вновь вступив в притон клана убийц ей казалось, что она может и видит новые подробности обстановки. Стены тоннелей – сырые и шероховатые, местами покрытые толстым слоем зелёного и бордового не то мха, не то, скорее всего, плесени. С свете факела от стен отражалась вода у самого центра стока, по правую и левую сторону которого, на возвышенности, можно было пройти в остальные выдолбленные в камне комнаты.

Стоило девушке замедлить шаг и остановиться, как она, прислушавшись, поняла: было совершенно тихо. Не было слышно ни сопящих наёмников, ни корчавшегося в муках и оставшегося позади Маргуса. Она была одна во многих смыслах этого слова. Одна – потому что до неё нет никого дела, одна – так как среди всего этого водоснабжающего убежища являлась исключительно девушкой, и одна потому, что нет среди этих мужчин тех, кто пылает желанием обрушить возмездие на виновных. Им нет до неё дела, и это взаимно. Ей безразлична их участь, и ей всё равно, что будет дальше ждать этот клан. В связи со своими продвижениями в тренировках, и тем более телесном изменении, а также с тем, что она какая-никакая родственница лидеру клана убийц, она могла бы занять в этом место весьма тёпленькое место… Вот только её не тянуло к этому. Она хотела разобраться с одним наиважнейшим делом, а дальше поддаться течению жизнь и пойти туда, куда её потянут чувства и желания.

Обессилившая Милёха дотащилась до «кабинета» Гемиля и, не постучавшись, вошла. В это время лидер не спал. С очками на носу и глупо-умным видом он держал в одной руке крупный хрустальный стакан, а в другом перо, которым проводил прямые отметины на карте. Он то ли не услышал еле слышного шороха и скрипа двери, то ли глубоко задумался, и оттого не обратил внимание на вошедшую. Но когда она швырнула со стола часть его вещей на пол и, сев на краешек заложила ногу на ногу, покачивая одной из них, он лихо скривил рот и пробурчал:

– Девушка, вы, несомненно, прекрасны как… распустившаяся утренняя лилия, и льстите мне своим появлением, но с прискорбием, увы, сообщаю: вам здесь… не верю, что скажу это… не рады.

Уголки её рта приподнялись, в глазах появился некий фривольный азарт.

– Всё пьёшь и пьёшь?

– Коротаю время. Не люблю заниматься делами на трезвую голову. Когда продумываю план навеселе, зачастую получается нечто неожиданное. То, чего не ожидают другие. То, за что меня и ценят.

– Как ты думаешь, кто к тебе пришёл, да и ещё под ночь? Кто мог прийти и пришёл?..

Гемиль пощекотал пёрышками пера нос и, здраво чихнув, осёкся, то есть замер с широко раскрытыми глазами.

– Что, не узнал? – Милёха улыбалась пуще прежнего; её голова покачивала из бока в бок, словно бы она слышала некую музыку.

Лидер чертыхнулся и выпалил:

– Не может быть! Я же… Нет!

– О да, Гемиль, о да и ещё раз о да.

Он ошарашенно уставился на неё, дрожащей рукой попробовал дотянуться до плеча, но Милёха тут же отбила его руку. Словно ужаленный, он со скрипом дерева о камень отскочил на кресле назад, упёрся в стену, желая отъехать как можно дальше, но не мог.

– Настоящая!.. И какая… Ох! И теперь на «ты!». Ладно, я не против. Эх, я-то думал, что, ну, сходишь ты к горе, ну уставишься на неё и устрашишься лезть на экую высоту, да и дело на этом кончится! А оно вот как сложилось… Постой, а что с Маргусом? Как это он тебя впустил, такую-то?

– Нам явно не помешал бы охранник покрепче и готовый к неожиданностям. – нахмурив тонкие брови, она опомнилась: – Гемиль, ты негодяй. Мунгра никак не отреагировала ни на твоё имя, ни на твой чёртов, никому на хрен не сдавшийся должок.

Гемиль закивала и оглядел её.

– Но ты всё-таки выкрутилась, так?

– Как видишь. Но теперь я буду меньше доверять твоему слову.

– А вот это зря. Мунгра, эта старая карга, переменчива в настроении, которое гуляет у неё как ветер по двору. От неё не знаешь, чего ожидать… Как и от тебя… А вообще, как тебе всё это удалось?

– Пришлось заболтать её до тех пор, пока я не поймала нужную нить разговора. К счастью, это длилось недолго. Пока я шла назад в город, вспоминая до этого удачные обращения к Высшим сущностям, то поняла, что здешним людям стоило бы почаще обращаться к ним, особенно когда прижмёт. Когда я падала на метле со скалы… – Гемиль замер с поднесённым ко рту стаканом и чуть не выронил его, – И когда смерть была как никогда близка, я обратилась к ним, пролила свою же кровь и они спасли меня от неминуемого. Я тогда даже ничем не рисковала; либо разбилась бы, либо разбилась бы, но уже с дурной головой, что одно и то же. Тогда-то, когда я слезла с метлы, то поняла, что если выхода совсем нет, «они» пойдут навстречу и скорее всего как-то исправят затруднительное положение. Как-то уберегут от смерти, будто бы им это… на руку.

Гемиль наигранно кашлянул:

– Будто бы мы их марионетки. И всё же я рисковать здравомыслием не намерен! Видел я легкомысленных людей, обратившихся в безумцев… Ну уж нет! Уж лучше на себя положусь, чем стану полоумным, пускающим слюни слабаком. Эти Высшие сущности… Их вольность действий и кара слишком жестки. Из-за них и мир сам жесток. В нём будто бы можно рассчитывать только на себя, а этим Высшим, наверное, забавно смотреть, как мы корчимся в поте лица перед трудностями, боясь попросить о слишком многом.

Милёха смолчала оттого, что задумалась и как бы помрачнела; её взгляд опустился в пол и словно бы смотрел вдаль, гораздо дальше, чем она себе до этого позволяла. Её мысли ушли по-настоящему далеко.

Спрыгнув со стола на пол, она пошла к выходу из личного «кабинета» лидера клана убийц.

– И что теперь? – спросил ей вдогонку Гемиль. – Ми… Милёха?

Девушка остановилась и твёрдо произнесла:

– А теперь займёмся твоими людьми. Созови их всех. Скажи им что-нибудь якобы важное, а я понаблюдаю за ними.

Если что-то и не особо оценили люди Гемиля, так это то, что их собрали в общей зале чуть ранее, чем на рассвете. Видимо, думали они, зевая и пошатываясь, повод выдался серьёзным.

Общая зала, как и многие другие комнаты, были обнаружены случайно, и являлась ещё одним сюрпризом. Это была просторная комната, пол которой украшала тёмная и крупная плитка с резными растительными узорами. Облицована зала была также плиткой, но коричневато-жёлтой (того пожелал сам Гемиль), изображающей мозаичные лабиринты. Комната была просторной и ничем не заполненной. Не было даже стульев, потому как здесь всё принималось и обсуждалось быстро и решительно. Но что-то подсказывало Милёхе, сегодня наёмникам придётся задержаться.

К этому моменту в зале собралось чуть больше трёх десятков разномастных людей в кожаных куртках на грубых пуговицах. Сонные и недовольные лица, а также плитку комнаты, освящали жаровни, чей дымок чуть клубился в ногах наёмников. В общей зале стоял неумолкаемый ропот, и лишь он один был слышен. И как радовалась единственная девушка, навострившая слух и зрение, держась в сторонке от остальных, что её мысли никогда не узнаю вместе с её намерениями.

Гемиль, как и обычно, расположился в дальней части общей залы. Для пущего эффекта он прихватил с собой стопку расписанных бумаг и, для эффекта пожевав желваками, шумно плюнул себе на палец и перевернул дальнейшую страницу.

– Кхе-кхе, – прокашлялся он. – Так-так-так…

Наёмники недоумённо переглянулись; парочка из них, наиболее молодые, нервно сглотнули горькую слюну.

– Ребята, я мог бы начать со вступления…

– Не надо, босс!

– Давайте на этот раз без этого.

– Увольте!

– Но вы перебьётесь, – продолжил Гемиль. – Ближе к сути: придётся сократить паёк… Чего уставились?

Наиболее возрастные и щетинистые наёмники принялись возмущаться и даже грозить волосатыми кулаками:

– Так не пойдёт!

– Недавно же, это, уже сокращали! И как, опять, что ли?!

– Босс, не перегибайте палку!

– Погодите! – крикнул один из них, тот, у кого щёки были румяны и который силился скрыть лысину несчастными единицами светлых волос. – Вы же должны понимать, что босс прекрасно знает, как для всех нас будет лучше. Разве он хоть когда-то нас подводил? Наш босс незаменим! Разве нет?..

До этого безмолвная и равнодушная Милёха оживилась, подобралась к мужчине чуть ближе, желая запомнить его и без того запоминающее лицо и желая выловить из его слов ещё хоть что-то.

Гемиль не мог скрыть: он приободрился и его лицо растянулось в улыбку.

– Ты. – лидер указал на лысеющего мужчину. – Имя.

– Никко, ваш верный сподручный, готовый идти за вами хоть на край света.

– А ты льстец, – Гемиль закашлялся и смог встретиться глазами со взглядом девушки. – Мне такие по нраву. В любом случае, в твоих словах есть доля ценной правды. В последнее время выдалось меньше контрактов, а значит и приток денег пошёл на убыль. Или вы думали… – лидер повысил голос и шагнул вперёд, – Что я деньги из воздуха делаю?!

Наёмники как по команде отступили назад и принялись понимающе и оживлённо кивать.

Достаточно высоко подняв нос, Гемиль закончил:

– Выполняйте свои обязанности. Свободны.

Мужчины особенно были рады убраться и приступить к контактам; им казалось, в общей зале стало душно.

Когда они ушли, Милёха вышла подошла к Гемилю.

– Что-то наклёвывается, – сказала она.

– Ты думаешь, тот… этот… как его…

– Никко.

– Да, точно. Он причастен?

– Точно не знаю. Но больше никто «так» себя не преподнёс и выдал, как он. Остальные были хоть и вспыльчивы, но сухи в своих речах. А этот… готов был распевать в вашу честь дифирамбы с утра до ночи.

– Допустим. Но что дальше?

– Мне надо последить за вашими людьми, найти ещё одного. Того, кто шепчет тайны.

– А мне надо заглянуть к Маргусу и сделать переучёт имущества. Сама-то справишься?..

– Ничего другого не остаётся.

– Постой!.. Ты выглядишь не как одна из нас. На тебе эта… ерундовая рубашка… совсем не к месту и не к лицу. Надо бы тебя приодеть. Да вот только у тебя… – он указал рукой прямо перед собой, на выше торса девушки девушку, – Эти… бросаются в глаза…

– Что?!

– Ну извини, я плохо умею выражаться. Тебе бы подошло наше облачение, дак твои… эти… В общем тебе будет неудобно в груди, вот.

– И что?

– Ну я ещё чуть потолкую с Маргусом, придумаем тебе форму женского типа. Займёт, думаю, пару дней.

– А это идея, – девушка подмигнула ему.

Милёха вышла из общей залы и заметила, что, как только она попала в сеть тоннелей, то тут же стала притягивать изучающие взгляды. Будь она мужчиной, такого бы, скорее всего, не было. Да и красная рубашка притягивала наёмников не хуже, чем вызывающий и провокационный цвет для быка. Просто ли они на неё смотрели? Не совсем. Ей казалось, что они жрут и обгладывают её глазами. Конечно, когда ты в центре внимания, тогда весьма и весьма сложно действовать скрытно. Милёха желала подслушать разговоры бездельничающих наёмников в тоннелях, пока что не разошедшихся по своих неотложным делам, и что-то ей подсказывало, что если она ничего не придумает, то пропустит не только драгоценное время, но и возможность. Чуть ранее ей уже повезло, и что-то подсказывало ей, что сегодня карта должна идти и пойдёт ей прямо в руку.

Но стоит ли довериться одному лишь предчувствию? Нет! Это было другим – уверенностью такой степени, которая разжигает человеческий пыл и толкает его на действие.

«Надо брать быка за рога», – подумала она и взяла это за правило.

До этого девушка не раз бродила в раздумья по тоннелю, особенно тогда, когда ей не спалось от давящего чувства безвыходности, когда вроде бы как нужно сдвинуть дело в мёртвой точки, но в голову не лезет ни единая мысль о продвижении вперёд. В такие моменты Милёхе в особенности помогало одно незаменимое средство – прогулки, и желательно по новым, ещё неизведанным местам.

Она сделала следующее: так как логово клана убийц представляло собой наиболее широкий и длинноватый тоннель в виде буквы «Г», а также нескольких менее обширных (тесноватых) тоннелей, ведущих в другие комнаты и пересекающихся меж собой, она не приблизилась к первой группке наёмников, не стала возле них, а обошла их по тоннелю справа. Теперь они находились как раз за поворотом и их было прекрасно слышно, а её, что примечательно, не видно.

Мужчина, покашливая и оправдываясь, что просто простудился, говорил:

– Да не, просто босс сегодня не с той ноги встал.

– И девка эта, – отозвался другой мужчина с хрипотцой, – совсем не к месту, как бельмо на глазу.

Кажется, некий третий тоненько хихикнул и также тоненько сказал:

– А я… не могу на неё не смотреть.

Покашливающий мужчина признался:

– Да чего уж там, и я тоже!

– Полапать бы её, потискать так, хорошенечко… – долетел до неё тоненький голосок, раскрывая сокровенные желания.

– Ты это брось! Она под опекой и присмотром босса!

Милёха чуть было сокрушённое и, что опасно, шумно не вздохнула. Еле сдержавшись, она сообразила: не там она ищет.

Её, с силой кусающую губы и возвращающуюся обратно в главный тоннель через стоки, покоряла и захватывала тревога. Она не боялась услышать чего лишнего, нет, но опасалась быть замеченной за этим. Но ещё больше ей не нравилась мысль, что именно сегодня, когда она готова рискнуть поставить всё на карту, у неё ничего не получится. Не удастся найти ещё двух мерзавцев. Предателей. Сволочей, что легко продались и толкнули её отца навстречу гибели.

Вернувшись в главный тоннель, она высмотрела ещё одну образовавшуюся группку ротозеев. Их было пятеро, и стояли они напротив друг друга, в полукруге у пылающей жаровни. И тут тоже Милёха не растерялась: она пошла по направлению к наёмникам, вошла в лабораторию и, закрывая за собой дверь, оставила небольшую щель. К счастью, у входа был свободен стол с алхимическими приборами; здесь был и перегонный куб, и кальцинатор, и множество стеклянных трубок и колб, неполные склянки и засушенные травы; словом, девушке было с помощью чего создать видимость деятельности.

Она услышала:

– Паёк, паёк…. Будто бы мы только в угоду животу живём. – произнёс недовольный глубокий голос.

– А разве это не так? – спросил сонный голос.

– Я вам вот что скажу: давненько не было запоминающихся контрактов. Надоело караулить в подворотне всякую мелочь. Что не дело, то снова трущобы и только они. Никак не привыкну к тамошней вони. Достало спасаться бегством и заметать следы, а затем, наутро, всё по новой. Вот помнится мне…

– Что?

– Да мне Гемиль доверил укокошить не абы кого, а высшую особу в одной загородной усадьбе, – начал мужчина с недовольной интонацией в голосе. – Дело не то чтобы было пыльным, но, знаете, в ночи есть свой риск, да и охраняли её как зеницу ока… Приходилось действовать скрытно, пробираться крадучись. Я тогда даже руки не замарал – мне повезло! Дело в том, что каждая комната охранялась, до той дамы ну никак нельзя было добраться. И знаете, что я сделал?.. – (мужчины как гуси вытянули шеи вперёд к рассказчику). – Я разбил окно и метнул в неё, причёсывающуюся у туалетного столика, кинжал! Раз – и нет её, только сталь из затылка торчит. А я – хоп, и концы в воду. Задал такого стрекача, что мама не горюй. Когда бежал к нам, сюда, смеялся как полоумный.

Наёмники отчего-то рассмеялись так же противно, как нервная и голодная гиена подаёт голос; Милёху аж проблала дрожь и из её рук чуть было не выпала склянка с мутно-белой жидкостью.

– Ладно, будет тебе, – сказал сухо-спокойный голос, в котором сквозило уверенностью. – Босс-то наш запил. И непросто запил, а стал всё чаще и чаще доверяться той девке. Винцо как ударит ему в голову, так он раскрывается и обсуждает с ней такое, отчего волосы встают дыбом. – Арпуло, ты опять начинаешь заливать?

– Да подожди ты, пусть продолжит!

– Они там одной ночью взывали к Высшим, искали неких людей, кто повинен в смерти отца девки. Отец этот – брат Гемилю, о как. И босс наш рассудил так: девка молода, не потянет рыпнуться на… на виновных, так пусть подрастёт.

– Постой-постой! Так Милёха, та резкая коротышка, и девушка, которую мы видели сегодня, это одна и та же?

Арпуло никак не ответил; должно быть либо улыбнулся, либо кивнул.

– Во дела! – послышался до этого недовольный, но теперь удивлённый глубокий голос. – И как у неё это вышло?

– Этого не знаю. Не всегда могу удачно подслушать…

Милёха, слыша всё это чуть приглушённо рядом с дверью, обалдевала и качала головой. Для достоверности окончив приготовление дурманящего яда, способного не убить, но свести с ума, она отчиталась об успехе перед заведующим лабораторией Кезласом.

Она выждала некоторое время, когда голоса наёмников смолкли, и направилась к Гемилю с целью разузнать, кто прячется за именем Арпуло.

Совсем скоро ей понадобится оружие, и он даст его.

29.06.2020. Лебединский Вячеслав Игоревич.

Глава 33. По следу тёмной сущности.

Темно и тихо, как в склепе. Глаза Скарамуна уж давно привыкли к полумраку, освящаемому бледно-мертвенным сиянием полнолунья. При всём желании ему удавалось разглядеть вдали захудалого района трущоб пробегающих крыс, изо всех сил старающихся быть незаметными. Сколько раз он заходил в трущобы? Достаточно, чтобы изучить каждый закоулок и запомнить его отталкивающую обстановку, которая навещает его и преследует даже в сновидениях.

В ночное время чаще, чем днём, перевозили на повозках сражённых Красной чумой. Если что-то и перечёркивало тишь, так это скрип колёс телег и их медленное шуршание по дороге.

Инквизитор затаился за одной из такой (к счастью пустой) телеге. Ни разу в жизни предчувствие его не подводило, и он был уверен, что в скором времени тёмная сущность явит себя.

Но дело близилось к середине ночи, и ничего не происходило. Он стал беспокоиться и сам того не понимая покусывать губы.

Его одного послали на это дело, ему одному доверили его; остальные же инквизиторы по большей части были рассыпаны по Ларнуэлю с той целью, чтобы в случае чего сдержать натиск чудовища, либо предупредить Скарамуна о появлении тёмной сущности, если на то будет возможность.

Он никак не ожидал того, что с дальней крыши скатится и упадёт на дорогу часть кладки черепицы. Этот шум вырвал его из мрачных раздумий о своей возможной неудаче и заставил навострить зрение.

От увиденного челюсть инквизитора упала, а сам он что есть сил вытаращил глаза и принялся следить за чем-то до этого совершенно неизведанным.

Некое темноватое существо медленно продвигалась по крыше дальнего дома; у него был более чем приличный рот, длинные руки и ноги, имеющие объёмные шипы. Оно перебиралось с крыши на крышу на четвереньках и часто оглядывалось по сторонам крупной овальной головой, имеющей один-единственный лазурный печальный глаз.

Скарамун не то чтобы замер – он заледенел как глыба и лишь изредка и тихо позволял себе дышать, поглядывая вверх и вдаль.

Тёмная сущность неистово замотала головой, будто бы оно могло почувствовать нечто такое, отчего её всю стало распирать от каких-то ощущений. Оно принялось двигаться медленнее; зацепилось стопой ноги за печную трубу, и принялось медленно ползти вниз. Когда голова достигла второго этажа того дома, где большая часть окон была заколочена досками, оно принялось орудовать руками; аккуратно и любя, как может любить почитающий любовник свою суженную, оно раскрыло створки окон кончиками ногтей, затем приоткрыло окно и запустило руку в комнату. Как ни старался Скармун, ему не удалось услышать ни один посторонний звук; не было слышно ни плача младенца, ни ошибки руки существа, которое слепо орудовало в доме осязанием, либо неким предчувствием.

Когда сомкнутая кисть тёмной сущности высунулась, другой оно закрыло окно и поднялось обратно на крышу дома. Оно раскрыло свою ладонь и поднесло её к голове. Единственное, что смог разглядеть инквизитор, так это белую пелёнку и нечто… шевелящееся, но не смеющее прокричать о помощи либо от страха, либо от неосознанности происходящего.

Развернувшись на месте, тёмная сущность принялось медленно удаляться от места преступления по крышам домов.

Инквизитор сорвался с места, сетуя, что не настолько ловок, чтобы запросто так и тем более бесшумно оказаться на крыше; ему приходилось бежать по переулкам, всё чаще полагаясь на слух. Ноги и единственная свободная рука сущности, отталкивая от черепицы, не чуть слышно скрежетали по крышам из-за колючек на коже; на этот шум и полагался инквизитор.

Около главных ворот всяческий шум пропал; Скарамун принялся прыгать на месте, как бы желая заглянуть поверх крыши, и если бы не его наблюдательность, здесь бы и окончились его ночное задание.

В чернильной ночи тёмное существо оттолкнулось могучими ногами от крыши дома и оставило позади главные ворота, сам Ларнуэль и…

– И стражу тоже, – подумал-сказал инквизитор.

Тёмная сущность пролетела умопомрачительное расстояние и принялось отдаляться от города, направляясь к ближайшему лесу.

Не желая упустить единственную зацепку по поиску ведьмы Мунгры, инквизитор понадеялся на свою выносливость и выбежал из города за ним.

----------------------------------------

– Даже я бы лучше не придумал, – сказал, жадно хватая воздух, Скарамун, согнувшись в три погибели и больше всего на свете желая, чтобы сердце унялось и прекратило попытки вырваться наружу.

Ему пришлось достаточно долго бежать по неровной местности и даже перейти реку вброд; сейчас он чуть дрожал и стоял у самого основания горы и видел, как тёмная сущность ловко карабкается наверх. Чего-чего, а проворности от этого порождения он никак не ожидал вместе с тем, что оно способно быть невероятно стремительным; оно буквально бежало к горе, и ему пришлось приложить все усилия, только бы не отстать.

– Эх ма… – проронил он, схватившись за каменные пароды и начав подъём.

Скажем честно: восхождение Скарамуна далось ему очень даже нелегко. Чем выше он поднимался, тем более силы покидали его, и у него была мысль, что если так и дальше будет продолжаться, его самого не хватит на встречу с Мунгрой, какой бы она не обернулась.

– Я уже… – бормотал он, продвигаясь вверх, – Представляю, что там… меня… ждёт… Тёпленький приёмчик, никак не меньше!

Если сравнивать подъём Милёхи и Скарамуна, и если придерживаться честности, то нужно уточнить: девочке (тогда она была ещё ею) подъём дался более легко, но занял больше времени; мужчине он давался прямо противоположно. Руки Скарамуна были крепки и налиты силой, то же самое можно сказать и о ногах. Если его что-то и направляло, так это рвение покончить с наиболее опасной ведьмой, из за которой, как считала вся инквизиция, и взялась эпидемия Красной чумы.

– Ползу как улитка… – он цеплялся за каменные породы также, как отчаявшийся и загнанный в угол человек цепляется за жизнь. – Эм…

Скарамун зацепился за особенный выступ, пошарил рукой по холодному и шершавому камню и понял: выше есть весьма большой выступ.

Но это оказался не выступ, а целая площадочкака, где он смог постоять и отдышаться. И осмотреться.

Над ним на умопомрачительной высоте пылали бесчисленные капли серебристых звёзд. Он достаточно долго смотрел на них и не смог отмахнуться от мысли, что сейчас он один и может положиться только на себя. И всё же не так далеко есть та, ради которой он должен сберечь себя. Выйти победителем и сохранить собственную жизнь. Он знал – он ей нужен не меньше, чем она ему.

Уже желая продолжить восхождение, взгляд Скарамуна чуть коснулся небольшого прохода меж двух скальных образований. Он чуть постоял и потопал ногой, а затем кое-как протиснулся в его и оказался на ровной местности, где имелись как бы огромные скальные бивни, устремлённые в небо. И в центре этой мрачности находился непримечательный, но единственный дом.

Скарамун раздвинул и активировал меч-артефакт и пошёл к строению.

Не желая попасть в неизведанное, а далее неминуемо и впросак, он попытался заглянуть в передние окна и разглядеть хоть что-нибудь примечательное. Увы! В доме царил совершенный мрак, и лишь где-то вдалеке, у противоположного окна на подоконнике, горела единственная свеча, не в силах разогнать темень.

– Так-так-так… – подумал он, поправив съехавшую кожаную шляпу.

Скарамун обошёл дом по левую сторону, оставил позади скальное образование в виде клыка, стремящегося как бы в небо, и от неожиданности ноги подвели его. Перед ним буквально в двух шагах стояло тёмное существо во весь свой необычайный рост; худые и длинные ноги были широко расставлены, руки вытянуты вперёд прямо к нему, и иглы, что были щедро понатыканы в коже, повёрнуты не в разные стороны, как то подобает, но именно к нему. И лицо, это одноглазое и крупное морщинистое лицо с крупным оком немигающее смотрело точно на него.

Тут бы любой, как говорится, двинул кони. Ночь, вдали от знакомых мест, на умопомрачительной высоте и в одиночестве, полагаясь только на себя, и предстать перед чем-то неведомым… Тут не каждый сохранит самообладание.

Но Скарамун не закричал, а только прикусил язык, раскусив его до крови и противно поморщившись. Так инквизитор и лежал, не смея привстать и даже пошевелиться (авось его примут за замертво павшего и не тронут). Вот только кое-что спустя время не дало ему покоя и позволило принять вертикальное положение.

Сделав два робких шага на дрожащих ногах, он переборол свой страх и, хорошенько втянув воздух ртом, прикоснулся к тёмной сущности. Рука почувствовала неимоверный холод, как от стали на морозе, и твёрдость, сравнимую с куском гранита.

Попятившись, Скарамун пробормотал:

– Закаменел?.. Ждёшь своего часа?.. Нет, лучше не отвечай и стой так же…

Инквизитор вернулся к передним окнам и ещё раз осмотрелся: никого. И тихо, разве что сердце быстро-быстро отдавалось в ушах, как бы что-то себе на уме предчувствующее и уже на заранее волнующееся.

Дверь поддалась и он пожаловал в дом. И дверь эта позади него с сама собой силой захлопнулась. Он не удивился.

И вновь темно. И душно, как в парилке. Воздух – спёртый, и это настораживало. Ощущалась некая гарь, затрудняющая дыхание. Единственный источник света, а именно свеча, находилась у дальней стены; вдруг её свет ровно на мгновение померк и вновь возник. Скарамун понял, некто прошмыгнул мимо свечи.

Он здесь не один.

В него беззвучно что-то врезалось, в район груди. Неожиданный удар заставил его попятиться и навострить зрение. Затем прилетел ещё один предмет, горшок, разбившийся о его плечо.

Инквизитор возжёг меч-артефакт и хоть как-то прогнал тьму, скучившуюся возле него. Разные предметы кружили вокруг него как смерчи, и когда один из них замирал, отделившись от остальных, он немедленно устремлялся на него. Скарамун вовремя пригнул голову, и позади него о стену вдребезги разбилось зеркальце с ручкой; очень кстати и вовремя присел, уйдя от зоны поражения деревянного стула.

Понимая, что это не защитная магия дома, он побежал к дальней стене, и лишь его щека чуть почувствовала, кто-то побежал в противоположную от него сторону; некто принялся не то чтобы бегать вокруг него, а скорее избегать света его артефакта.

– Му-у-у-н-гра-а-а!!!

– И-хи-хи-хи, хэ-хэ-хэ…

Этот смех нельзя спутать ни с одним другим. Он был хриплым, рывками вырывающимся из глотки и печальным, дающимся с трудом, будто бы человек, смеясь, понимает суть своей природы, и тем не менее не может пойти против себя, какой бы безобразной она ни была.

– Всё можно решить и без боя!

– Ты бы не пришёл сюда просто так поговорить по душам.

Из темени прилетела сковорода и беззвучно, с силой обрушилась на лицо Скарамуна. Потеряв равновесие, он схватился за окровавленное лицо и сам того не понимая выронил плыющий меч-артефакт. Инквизитор приблизительно сознавал, почему по губам заструилась горькая теплота и почему его нос будто бы напрочь оторвало.

Мунгра явила себя. Высокая, худая, в грязно-сером платье, с полоумным взглядом и длинными треснутыми ногтями на рука, она бросилась на лежащего Скарамуна и неистово вцепилась в его шею.

Кровь, и, возможно, сломанный нос не давали свободно ему дышать, и уж точно тому не способствовали руки, сомкнувшиеся как капкан на его горле. Он попытался отпихнуть её ногой, но та извивалась как змея и его ноги попадали в пустоту. Мунгра неистово завопила и проорала что-то про «чудесный денёчек».

Время шло против инквизитора. Он совсем забыл, куда упал меч-артефакт, и потому принялся слепо шарить по соломе очень быстрыми движениями, от каких зависела его жизнь. Его кончики пальцев обожгло: весь пол дома был покрыт соломой, и эта соломе уже не тлела, но горела рядом с ними. На боль можно не обращать внимание, но если она перерастёт в агонию и ты вынужден её перетерпеть, то придётся очень туго. Скарамун наконец нашарил в огне рукоять своего меча и вцепился в неё. Убрал мокрую руку от кровоточащего лица, попытался оторвать кисти ведьмы от себя. Без толку.

Воздух в лёгких подходил к концу. Он сообразил, что она вцепилась в него с завидной силой, и потому решил рискнуть: с силой повернувшись на бок, он опрокинул её на пылающую солому.

Реакция Мунгры на всю жизнь запомнится Скарамуну: она не завопила, но неистово захрипела потусторонним, эхом разносимым выкриком. На ней воспылала одежда, она завертелась в огне как живая змея на сковороде, и когда инквизитору показалось, что битва окончена, нечто внеземное приподняло ведьму и отстранило от огня.

Она стояла, и одежда продолжала на ней пылать. Что-то как бы сломалось внутри неё: она расхохоталась раскатистым и громким смехом, проникающим в само сознание, услышав какой человек цепенеет, лишается и мыслей, и воли. Её истошный смех мог поспорить в настойчивости с близко слышимым боем колокола. И этот поднявшийся из тьмы плачь того самого младенца, обвинительный, неумолкаемый, звал и призывал сражаться хотя бы ради него, беззащитного и непричастного к этому безумству.

Скарамун расставил ноги широко, обеими руками схватился за рукоять меча-артефакта и надавил:

– Насмерть.

Мунгра обнажила гнилостно-кривые и острые зубы, сосредоточила на нём широко-раскрытые глаза и ответила:

– Насмерть.

Они сорвались с места и побежали друг на друга. Скарамун приблизился к ней и пытался наносить колющие удары, вот только Мунгру защищали предметы утвари (книги, посуда, поломана мебель), которыми она успевала себя не только спасать, но и атаковать.

Происходило что-то нездоровое. Люди не могли быть настолько быстрыми и настолько жестокими. Инквизитор был множество раз ушиблен и от ударов терял силы и уверенность в себе, а ведьма, получившая несколько жжёных и режущих ран от огненного меча, взбесилась как бешеная собака или обозлившийся шершень, перестала вовсе себя защищать и пустила в ход всю мощь потусторонних сил.

Не проходило и мгновения, как в Скарамуна врезались тяжёлые предметы, выбивая из равновесия и утрачивая ориентацию. Но каждый раз, когда он поднимался, то, быстро приближаясь, воздавал должное ведьме.

И когда стало казаться, что в пылающем доме погибнут не только они, схлестнувшиеся заклятые враги, но и младенец, Скарамун осознал это, неистово взревел и из последних сил сразил голову Мунгры.

Голова с глухо-чавкающим звуком пала на пол, а за ней и безвольное тело.

Тяжело дышавший инквизитор больше всего на свете желал свалиться замертво и хоть на мгновение расслабить набухшие и измучавшиеся мышцы. Но сейчас не время потакать себе.

Дом охватил пожарище. От высокой температуры обожжённые баночки с ингредиентами с дребезгом лопались. Множество рукописей на полках и столах предались огню и, видимо, бесследно исчезнут, так и не поделившись своими тайнами. Под ногами мешали проходить повреждённые предметы, о которые он то и дело запинался и чуть ли не падал, сдаваясь. В доме ведьмы не танцевали языки пламени, но пылал нещадный пожарище, поглощая и вбирая в себя всё на своём пути. Инквизитор пробирался через узенькие, не тронутые огнём проходы и то и дело обжигался, стремясь к дальней части дома.

Одним Высшим сущностям известно, чего ему всё это стоило. И если самому инквизитору было дышать чуть ли невозможно и невыносимо, то какого было младенцу, к этому времени переставшему взывать о помощи?

У стены, до которой он добрался, имелся небольшой стол; в полураскрытой пелёнке лежал завёрнутое дитё со слезливыми глазами. Мальчик. А рядом угрожающе поблёскивал в свете пожарища волнистый кинжал с рукоятью в виде змеиного тела. Скарамун поморщился, в охапку схватил младенца и, прикрыв своё лицо и ребёнка плащом, устремился к выходу.

Было действительно жарко, как в парилке. Каждое движение давалось ему с большим трудом, словно бы он вол, тащащий повозку, нагруженную доверху. Но молодая и ещё не изведающая жизнь душа заставляла его переставлять ноги и обходить горящую утварь.

Огонь перебрался на крышу. Солома, треща, начала тлеть, а затем и полыхать. Перед Скарамуном обвалилась балка, и они с младенцем чудом остались живы только благодаря его взвинченным нервам, яро и быстро реагирующим на ситуацию.

Уже совсем рядом, рукой подать; дверь близка и манит желанной прохладой. Вот только когда инквизитор проходил мимо тела ведьмы, он не мог не обратить внимание на то, что голова Мунгры задрожала. Это заставило его озадаченно остановиться, а затем и закусить обе губы и промолвить:

– Неужели?..

Голова стала подпрыгивать, как будто в ней поселилось нечто, просящееся на свободу. Единственный глаз ведьмы то открывался, то закрывался, и происходило это уж слишком быстро, будто бы жизнь и смерть боролись за право над Мунгрой.

Медленно-медленно отрубленная голова поднялась в воздух, зависла около потолка и впилась ненавистным взором в инквизитора.

– Твоя не взяла, – возвышенным голосом произнесла голова. – И раз уж мне более не жить вольно, так пусть же люди, что не сумели в мирное время насладиться жизнью, в полную меру вкусят её горечь…

Скарамун достал до шляпы рыбью кость и, активировав меч-артефакт, приготовился к бою.

Но это было ни к чему.

То, что осталось от Мунгры, засохло как глина и затвердело. Голова рухнула на пол рядом с сапогами Скарамуна и раскололась на бесчисленное крошево. Эти останки подхватил некий мистический вихрь, вырвавшийся из дома через резко растворенную дверь и устремившийся…

– В Ларнуэль… – подумал-сказал инквизитор. – Я… Что за этим последует?.. Я…

Позади него с сухим грохотом рухнула ещё одна балка, взметнув желтоватые искры огня; и это заставило его выбраться из собственного транса и выбежать на улицу.

Лицо и раны на руке особенно обожгло свежестью; воздух, что влетел в него, причинил боль и принёс с собой восторг осознания, что он остался жив.

Позади пылал дом, и инквизитор стал быстро думать и перебирать в голове всё увиденное. Он вспомнил слова Мунгры, затем мысль повела его на остальных ведьм, и далее на Лауну. Вспомнил, как она поразила его своим полётом на метле. И тут он, топая ногой, прикинул: слезть представляет собой большую трудность, особенно если на тебе лежит тяжесть груза ответственности за другую жизнь тоже.

– А смогу ли я…

Не дав созреть этой мысли и найти ответа, возможно отрицательного, он кинулся в дом и схватил метлу, которую огонь непросто пощадил, но обошёл сторон как нечто зачарованное и защищённое.

И что-то ему, выбежавшему из дома подсказывало, что задержись он на улицу минуту-другую, дав волю сомнению, дом бы провалился под себя, перечеркнув возможность к более лёгкому пути к отступлению.

Инквизитор Скарамун сел на метлу, вспомнил, как себя вела на подобной же метле Лауна, погладил её и шёпотом призвал помочь ему.

Неизвестно, метла ли его услышала, или Высшие сущности наблюдали за этими разворотами событий, но он смог подняться в воздух и править полётом так, как того желал.

Дом позади него подмял, будто бы съел сам себя. Вцепившись мёртвой хваткой за метлу одной рукой, и другой держа солнечно-улыбающегося младенца, Скарамун сам тому не веря понял: он пошёл наперекор всему что знал, воспользовался запретным транспортным передвижением…

– Уже во второй раз…

И если об этом узнают в инквизиции, ему несдобровать.

Держа курс к Ларнуэлю, прошивая насквозь облака и облетая стаи уток, Скарамун уже в который раз думал-говорил одно и то же:

– Что же я наделал?..

29.06.2020. Лебединский Вячеслав Игоревич.

Глава 34. «Горечь терпеливого ожидания...»

Долгожданный день настал: Милёха решилась действовать. Сегодня, думала она, число наёмников поредеет.

Оказалось, в убежище клана убийц имелся и нижний ярус, к которому вела достаточно крутая каменная лестница, ведущая в несколько комнат с баками чистой воды, а также к запасам вина в пузатых бочках. Туда захаживали наёмники исключительно для того, чтобы промочить горло и перекинуться последними слухами.

Девушку приодели, она смотрелась ровней среди наёмников. Её тело нежилось и грелось в мягкой волчьей подкладке кожаной куртки, которая снаружи была жёсткой и тёмной, как ночь. У облегающей её фигуру куртки имелись множественные карманы, парочку из них она уже заполнила приготовленными ядами; для чего ей нужны остальные, она пока что не знала.

Порой в тоннели клана убийц залетал свистящий порыв ветра, лихо проносящийся через все стоки и, словно бы нагулявшийся, вылетающий обратно на улицу. Милёха еле сдерживала злобно-обольстительную улыбку, которая так и вырывалась показать себя во всей красе. Она знала, как должна действовать, и всё же её распила дрожь в коленях и руках.

– Так и должно быть… – шептала она себе.

Чуть сбоку лестницы, ведущей на нижний ярус, имелась заграждение с крупными поручнями. Там-то девушка и притаилась, делая вид, что пишет нечто очень важное на листочек бумаги.

Пожаловала гогочущая группа наёмников, человек пять, все щетинистые, с тёмными-колющими глазками, выискивающими любой подвох и опасность в каждом тёмном уголке. Милёха, зевнув, пошла на них и в последний момент, избежав столкновения, чуть коснулась одного из них, лысеющего Никко.

– Смотри куда прёшь! – недовольно пробурчал тот ей вдогонку.

Милёха спрятала кинжал в рукаве куртки и, зайдя за стену главного тоннеля, доверилась слуху.

Послышался своеобразный переливчатый звон и дребезг. То были, несомненно, монеты, выпавшие из разрезанного кармана наёмника.

– Никко, ну ты и раззява я тебе скажу! – хохотнул самодовольный голос.

– Чертовщина какая-то… Идите, я догоню. Только не напевайтесь без меня!

А напиться был повод: сегодня Гемиль дал нескольким наёмникам отгул, и они были предоставлены сами себе. Перед Милёхой была лишь одна трудность, как Никко, вечно снующего по тоннелями как хвост со своими товарищами отделить от остальных? Похоже, у девушки на этот счёт нашёлся план, начавший действовать.

Милёха медленно провела языком по обеим губам, ещё сильнее вслушалась в удаляющийся топот множества сапог, и тогда, когда он смолк, а подбираемые монеты, которые было трудновато зацепить с пола, продолжали скрежетать по камню, она вышла из главного тоннеля и быстрым шагом подошла к наёмнику.

Никко несчастно вздохнул:

– Ну что ты, издеваешься что ли? Зачем загораживаешь свет?.. Я… Ты?..

Широчайшая улыбка Милёхи, её широко раскрытые немигающие и убийственные глаза вещали собой погибель. Она медленно подняла руку, довольствуясь моментом, и, смыкая четыре пальца попрощалась, с силой прямым ударом обрушив ногу на грудь наёмника. Он не то чтобы полетел, а скорее отскочил от неё, как от топора отлетает разрубленное полено. Тело наёмника, спускаясь с лестницы несколько эксцентричным, волнующим способом, множество раз влетело в острые края ступеней, а голова особенно жёстко, с чавканьем, влетела в лестничное заграждение в виде вытянутых капель.

Милёха вобрала в грудь воздуха и долго-долго выдыхала его. Она посмотрела на нижний ярус, на неестественно раскинувшееся тело и, увидев высунутый язык Никко на губах и кровь в районе головы, хлещущую на пол, пританцовывая удалилась.

---------------------------------------

В главой спальне клана убийц пахло не лучшим образом, но это не всё, что заставило Милёху задержаться у входа в комнату. Там было множество полуголых мужчин, кое-как прикрывшихся одеялами, из под которых торчали крупные волосатые ноги, бритые головы и жилистые руки. Многие из них храпели как кони, и, видимо, давно привыкли к подобному монотонному шуму из соседних глоток. Как известно, человек, храпящий ночью, вовсе и не подозревает, что храпит и может тем самым помешать другим спать. Но это было очень даже на руку девушке, переступившей через себя и вошедшей в спальню.

На всю комнату, кое-как разбавляя мрак, были зажжены лишь две свечи, одна у входа на табурете, другая в самом центре на прикроватном столике.

Она не знала, где именно спит виновный в убийстве её отца, и потому ей приходилось нагибаться, рассматривать лица, приподнимать одеяла и в полумраке искать того самого наёмника.

Долго искать не пришлось. Держась скрытно, Милёха задержала взгляд на мужчине у дальней стены. Она знала, что такое месторасположение предпочитают те, кто не желает быть застигнутым со спины, и потому-то Арпуло спал спиной к стене, и, наверное, если бы мог, предпочёл дремать с одним открытым глазом. Казалось, он крепко застрял в мире грёз, что позволило девушке приблизиться к его изголовью и медленно-медленно достать из кармана удавку.

У этого наёмника было вытянутое лицо, козья рыжеватая бородка и крупные морщинки у сомкнутых глаз. И кожа – бледная, как пергамент, словно бы он лишь изредка бывает на улице, или же если и бывает, то только по ночам.

Долго не раздумывая, Милёха накинула на его шею удавку и, отягивая её через поручни кровать вниз, почувствовала сопротивление и прошептала:

– Это я применила лишь одну треть силы.

Арпуло дёрнулся, как дёргается нервозная собака на поводке, желая спастись от непреклонной воли хозяина, пытаясь сопротивляться и всё же где-то в глубине себя понимая, что дело плохо.

– Ну-ну, тише, а ни то…

– Лучше одумайся, – зашептал наёмник, демонстративно убрав руки от удавки и подняв их над головой. – Я знаю, почему ты пришла ко мне…

– Ну ещё бы.

– Действовал я не один, так что моя вина как бы, кхе-кхе, разбавлена и представляет из себя, поверь мне, меньшую часть из всех.

– Ну да, ну да. Говори имена.

– Будь паинькой, ослабь удавку, говорить неудобно.

– И не надейся на это. Имена. Живо.

– Никко…

– Его уже нет.

Арпуло смолк. Если бы Милёха имела более острое зрение, от неё бы не скрылись более округлившиеся глаза Арпулло и то читаемое в них, что мысли в его голове забегали как тараканы, прячась от химической отравы.

– Т-ты не м-могла… Мы своих н-не…

– А мой отец, что, исключение?

– Это д-другое. Твой отец за-зазнался. Высоко поднял нос, получал больше нас за заказы. Ни с кем толком не общался, только с боссом. Н-ну мы и подумали, что он у него в любимчиках, а тут ещё этот инквизитор подвернулся, вот мы и смекнули…

– Или, другими словами, решили от него избавиться, авось кто-то из вас троих станет новым любимчиком Гемиля?

– И будет с нами делиться… Послушай, ты же видишь, я тебе открываюсь. Ну ослабь хоть на чуть-чуть удавку, уже всё горло жжёт.

– Кто третий? Имя.

– Я и так сказал уже достаточно. Тебе пора бы начать мне доверять.

– Вы, сукины дети, не на того руку подняли, – продолжала с нажимом как в голосе, так и в руках Милёха. – Пусть моего отца нет, но есть я, и вам не избежать возмездия. Всё что ты сейчас сказал, я бы и так из тебя вытащила. И попробуй только, сволочь, завопить, я тебя в считанные секунды придушу, не успеют эти увальни и подняться на ноги. Я так сожму тебе горло, что все сухожилия в порошок сотру и шею набок с хрустом сверну.

Арпуло отчего-то поутих. Милёха никак не ожидала сопротивления; видимо, им руководило отчаяние. Вцепившись мёртвой хваткой в руки девушки, он с силой согнулся и через изголовье кровати перекинул её к себе на постель. Какое-то время они молча боролись; Милёха силилась оседлать его, а он же её скинуть. Если что-то и было слышно, так это их шипения и хрипы от приложенных усилий. Со стороны это было похоже на страстный акт ненасытных любовников.

– Да куда ты… – шептала девушка.

– Я тебе сейчас задам… – шипел, как змея, Арпуло.

Милёха лишь на мгновение выпустила из рук удавку, отбила от себя руки Арпуло и несколько раз дала ему по морде; два раза кулаками разных рук, и последний, локтем в челюсть. Мужчина откинулся на подушку с удивлённой физиономией и немного открытым ртом. Схватившись за удавку и накинув её ему на шею, девушка надавила:

– Говори имя.

– Если я скажу, он доберётся до меня…

– А я уже до тебя добралась, и смерть твоя так близка, как никогда.

Арпуло нервно сглотнул.

– Бельви. Этот крепыш вот там спит. Как приложится к фляге, так спит мертвецким сном.

«Фляга». – запомнила девушка.

– Может быть мы сможем договориться?.. Я жить хочу. Очень. Врать не стану, детей у меня нет, но…

«Конечно же всегда есть это “Но”».

Положившись на собственную силу, Милёха, получше оседлав Арпуло, как бы удерживала его своими бёдрами и налегла на удавку. Со стороны, а особенно в темноте, это смотрелось особенно неприлично.

Мужчина с выпученными глазами-монетами хрипел и дрыгал ногами, как рыба, попав на сушу, бьёт хвостом и пытается спастись и добраться побилиже к морю. Это не заняло много времени. Когда человек чувствует собственную гибель, то потребность в воздухе возрастает, но через сдавленное горло он не смог удовлетворить свою наипростейшую потребность.

Арпуло обмяк, а девушка продолжала давить горло до тех пор, пока кровь на шее не проступила и пока она не убедилась в его смерти. Он не дышал, на её шлепки по щекам никак не реагировал и был мертвее мёртвого.

Духовный подъём, что почувствовала девушка, был сравним с дуновением долгожданного ветерка в удушающую жару, или же ароматом нежно-сладкого цветка, впервые уловимого и навсегда запомнившегося своим великолепием и глубиной, способной растрогать и подбодрить.

Девушка понимала: то, что она почувствовала после убийства – нездорово и более чем неправильно. Но разве кто-то из нас в силах пойти против себя?.. И она, видимо, тоже. Безусловно, есть исключительные единицы, способные изменить свою жизнь и сойти с неправильного пути, но это требует либо злости на себя, либо недюжинной воли. И обязательной переоценке нынешнего и желания стать другим и более никогда не возвращаться назад.

Прикрыв тело Арпуло одеялом, Милёха осмотрелась. Нет, никто не шевелился в полумраке, и на неё, казалось, никто не смотрел. Если только человек не научился смотреть сквозь веки; дремлющие повернутые головы в её сторону как минимум настораживали и будто бы настаивали, чтобы она держалась тише воды ниже травы и, желательно, чтобы их не будили.

Дойдя до койки наиболее крепко-сложенного здоровяка с крупной шеей, как у медведя, Милёха и вправду заметила в его зажатой руке флягу. Прикусив обе губы и не отрывая взгляда от храпящего Бельви, девушка как можно медленнее и нежнее отняла у него ёмкость. Казалось, он спал крепко и словно бы был далёко и ему не было ни до чего дела.

Милёха чуть взболтнула флягу, прикинула, что там как минимум половина жидкости, из интереса открутила чуть скрипнувшую крышку (в этот момент Бельви отчего-то по-детски заулыбался), и принюхалась.

«Коньяк». – поняла она.

Ей понравилось, как алкоголь защекотал ноздри удивительным запахом… будто бы чем-то древесным и одновременно ванильным, а также ещё чем-то, непонятным ей, но несомненно притягательным.

Она отпила совсем немножко, улыбнулась теплу, разошедшемуся по горлу и животу и далее действовала более решительно. «Да, – подумала она, – Явно не дурак, может себе позволить расслабиться в удовольствии». Достав из наружного кармана прямоугольную склянку со сваренным ядом-коктейлем, Милёха влила его во фляжку, взболтнула и обратно, точно также аккуратно, не желая причинить муку расставания со сновидениями, которые могут оказаться незабываемыми, вложила в руку Бельви.

Милёха вышла из главной спальни клана убийц и еле слышно закрыла за собой дверь.

----------------------------------------------

Натуро Бельви проснулся с широченной улыбкой, которую, правда, многие не поняли. Он наконец-то за несколько дней смог выспаться и почувствовал себя более чем удовлетворённым. И проснулся он не из-за возни или дрязг своих собратьев, а сам собой. И от этого он ещё шире улыбнулся. Этим днём ему предстояло выйти в город по заданию особой важности. Вот только он, пока одевался, стал кривиться. Голову начали пронзать маленькие иголочки, желающие добраться до самой коры мозга. И несомненно было то, что его мутит, как при качке.

Зная, что это означает, он подобрал с пола (и обругал себя за небрежность), флягу. Открутил крышку и выпил всё до капельки. Крякнув, забарабанив по своему животу, он закончил одеваться и вышел из спальни с намерением дойти до столовой. Вот только чем больше он шагов делал, тем труднее ему давались следующие. В ногах появилась как бы нерешительно, да и в руках, которыми он хватался за стены, удерживая себя от падения, тоже.

Неведомая за всю жизнь слабость одолела его и подтолкнула к низким поручням стока; ноги-руки ослушались и не предотвратили беды; он рухнул через ограждение прямо в мутную воду.

Это не было не замечено остальными наёмниками, один из которых кинулся в уходящую воду и выловил Бельви за шкирку воротника куртки. Но вытащить его в одиночку он не смог, тут потребовалась помощь ещё двух человек, промокших до ниточки и оттого обозлённых.

Вдобавок ко всему здоровяк нахлебался воды и, что странно, его конечности так одеревенели, что никто из мужчин не смог раздвинуть неестественно застывшие руки-ноги и даже шею. Наёмники давили ему на грудь, пытались откачать и привести в чувство, и девушка всё это видела, ощущая пробегающую и бодрящую дрожь по всему телу, испытывающему томность отмщения.

Направляясь к Гемилю, она уже на заранее предвидела его настроение.

--------------------------------------

– Чёрт возьми! – лидер клана убийц схватился за волосы и чуть было не выдрал их. – Трёх за одну ночь! Ты совсем с ума сошла! Надо было по-тихой, по одному, не торопясь, чтобы было меньше огласки! Ребята взъедятся на меня, потребуют ответа, мол, я что-то должен знать.

– Как-нибудь выкрутишься. Я же тогда, у Мунгры, выкрутилась, так?

– Милёха! Это, что, можно расценивать как твою месть мне?

– Нет, это не так. Во мне были силы и настрой, и я воспользовалась ими. И вообще, созовите по такому поводу совет; твои люди, наверняка, только того и ждут и уж точно никак не расценят твоё безразличие к такой ситуации…

– Которую ты заварила!..

– …Сообщи им, что те трое были ещё теми тёмными типчиками и меж собой что-то не поделили. Обязательно приплетите сюда девушку, но не меня, что-нибудь вроде того, что они за одной и той же ухаживали, а она наверняка повоздействовала на каждого из них и настроила против другого. И обязательно заверши это возвышенными словами, что виновные найдутся и будут наказаны.

Гемиль чуть склонил голову набок и как бы иронично приподнял одну бровь.

– А знаешь, – он закивал, – я так и поступлю. Все наши беды либо из-за денег, либо из-за неразделённой любви, зашедшей в тупик. Да я такую речь толкну, что им мало не покажется!

– Ты так смотришь на меня, словно бы хочешь что-то сказать.

Милёха чуть прошлась по кабинету Гемиля, стёрла кончиком пальца еле заметный налёт пыли с его стола, и, сдунув сор, многозначительно посмотрела на него.

– Ну, ты, это, сама, или нет?.. Справилась, я говорю, сама, или просила у «Них?»

– На этот раз решила положиться на себя. Было несложно. Главное не поддаваться нервам, а то они так взвинтятся, что наступит апатия и потеря всяческих сил. А от бессилия нет никакого толку и это самая большая потеря времени, когда делать что-то надо, а не можешь.

– Ты недавно спрашивала про инквизиторов…

Девушка оживилась; молнией уселась напротив лидера, и, на этот раз не положив ноги на стол, приготовилась ловить каждое его слово. Ну прямо как дитя, подумал он, еле заметно улыбнувшись.

– Они как бы приглядывают за моими наёмниками, чтобы хлопчики не разошлись и руки не распустили, то есть не стали кого ни попадя убивать…

– Хочешь сказать?..

– Да, некоторая часть контрактов поступает из инквизиции. Далеко не со всеми они в ладах, и кто-то должен подчищать за ними. Только по этой причине они пока что не трогают нас. Но вернёмся к сути: мы за ними, они за нами, так мы друг с друга глаза и не спускаем. Что ты знаешь о том инквизиторе?

Милёха закусила губу и словно бы мечтательно посмотрела в потолок.

– Я помню только, отец говорил, что этот инквизитор «Вернул себе косточку».

– Косточку?.. – Гемиль резко сменился в настрое и посуровел. – Ты уверена?

– Абсолютно.

– Боги… Скарамун…

– Постойте, не уходите!.. Почему вы… Стоять! – девушка преградила ему путь и пригрозила кинжалом. – Если вам хоть что-то известно, сейчас же выкладывайте!

– Ты не понимаешь! Говорят, теперь он не один. Сам из себя он представлял нечто… неопределённое, что нельзя вычислить и что нельзя просчитать! Он стал вольно гулять с кем-то на берегу. С какой-то девушкой.

– Как часто? – Милёха указала ему кинжалом на кресло и заставила вернуться и обратно и присесть.

– Достаточно, чтобы мои люди сообразили, а я додумал, что в случае чего можно бдует ему сделать больно весьма своеобразным способом. Мы на такие вещи всегда обращаем внимания – они того заслуживают. Не зная, что ожидать от опасного человека, желательно знать его слабость, чтобы в случае чего приструнить и указать на своё место.

– Но мне нужен он, а не она.

– А она не даст его в обиду.

Милёха поёрзала на стуле и с недопониманием спросила:

– Куда ты клонишь?

– Мой человечек видел, как именно эта особа слонялась по трущобам и советовала нищим как зажить новой и припевающей жизнью. И какого было его удивление, последовавшего за странной, редкостно доброй до тошноты девушкой, проявить любознательность и стать свидетелем того, как она проводила нехитрый ритуал и молит о помощи Высших сущностей. Она использовала то ли белый порошок, то ли соль, словом, знала, что делала.

– Это должно меня удивить?

– Слушай дальше! Ты думаешь, что это всё, нет дальнейшей раскрутки? Ну и что, что инквизитор связался с рисковой девкой, решившей поставить на карту своё здравомыслие в угоду беднякам, так? Да вот только народу-то в трущобах знатно поубавилось, и те люди более и носа там не кажут! Им, работящим, теперь там не место. И я думаю, что такая разительная перемена в десятках людей, из которых есть и калеки, это проделки… этой ведьмы!..

Милёха усмехнулась.

– Инквизитор и ведьма? Не верю.

– Знаешь, а контраст между характерами и призванием в жизнь как-то влияет на людей, как-то сближает противоположности. Уж и не знаю, почему, но это частенько бывает именно так.

– Где они проветриваются?

– Постой-постой, ты не попрёшь сразу против двоих.

– Я выжду нужного момента и нанесу удар.

Гемиль отрицательно закачал головой.

– Ох и не нравится мне это… Вот совсем не хочу говорить тебе об этом, а всё же понимаю, что без правды ни тебе, ни мне спокойствия не видать. Ты меня… не смотри так! Одним своим взглядом доведёшь и я всё выложу как есть. Ладно уж, чего там. Знаешь водяную мельницу загородом? – (девушка медленно-медленно закивала). – Около неё они и околачиваются по вечерам.

Милёха выразила признательность и наперекор призыву Гемиля остановиться вышла из его кабинета.

29.06.2020. Лебединский Вячеслав Игоревич.

Глава 35. Не этого они ожидали.

Ветер перемен, берущий начало с поднебесных гор, ураганом проносился через пышные леса и задувал к Ларнуэлю. Луна щедро изливала мертвенно-бледные остатки солнечного света. В безоблачном небе стали замечаться крапинки блестящих и как бы драгоценных звёзд, под которыми, у берега моря, держась рядом, неспешно прогуливались Лауна и Скарамун.

– Я сегодня сама на себя зла… – прошептала она.

– Это отчего же?

– Весь день провалялась в кровати и ничего толком не сделала. Вроде начинала что-то делать, а затем опять возвращалась в постель и дела отходили на второй план.

– Что же ты делала в кровати?

– Большую часть времени лежала и думала. Меньшую часть – читала. Ох и далеко же мои мысли, скажу я тебе, залетали!..

Инквизитор улыбнулся.

– Послушай, – сказала она, еле заметно поглядывая на него, – а что с рукой?

– Чёрт возьми, так и знал, что спросишь.

– Ну, если хочешь, можем не…

– Да нет, скажу. Обжёгся о пламень.

С минуту они молчали, в надежде, что один из них даст пояснение, а другая задаст встречный вопрос.

– Ладно. Лауна, я встретился с Мунгрой. Её больше нет.

– Я так и знала, что так и будет. Инквизиторы тем и занимаются, что искореняют ведьм.

– Опасных для общества ведьм, – уточнил он.

– Но твой голос отчего-то всё равно дрожит.

– Последняя Костлявая ведьма перед своим концом выкинула непонятный мне фокус. Мне он не понравился.

– Расскажи. Быть может я смогу объяснить тебе произошедшее.

И Скарамун выложил всё как есть, начиная от преследования Тёмной сущности, заканчивая его фантастическим полётом на послушной метле. Под конец он добавил:

– Думается мне, город в опасности, и я вроде бы должен известить верховного инквизитора об этом, вот только я совсем не знаю, чего ждать и что на самом сделала Мунгра.

– Но, по твоим слова, она сказала, что это коснётся людей. Значит, их ждёт нечто…

– Уж точно нехорошее. И я не знаю, как к этому подготовить людей. Лауна, что она вообще могла сделать? Что значило это её… растворение головы в пыль и то, что останки её унеслись к городу?

– Точно не могу сказать. Возможно, это некое проклятье на город целиком, или на отдельных людей. Что она сделала на самом деле, я и близко не знаю. Моя сестра, горбунья Вергилия говорила, что они и Костлявые совсем не ладили, не делились своими накопленными секретами и берегли их как зеницу ока.

– Что же остаётся? – Скарамун остановился, и его примеру последовала Лауна.

– Только ждать дальнейших разворотов событий. Но я всё же ещё расспрошу Алель.

– А-а-а, это та, из-за смерти которой и изменилась твоя жизнь?

– И я об этом ни капельки не жалею. Да и, что хорошо, Алель жива и продолжает заниматься любимым делом – колдовать.

– Лауна, мне с тобой очень хорошо и…

– Не надо слов.

С распростёртыми объятьями девушка подошла к мужчине и они обнялись. Казалось, прижатая грудь Скарамуна ощущала не только бешено колотящееся своё сердце, но и её, неравнодушное и живое.

– Как это неприятно говорить, но я должна идти.

– Я хочу, чтобы ты знала: без наших прогулок мне жизнь немила.

– Мне тоже без них будет тяжело, и потому я предлагаю гулять вместе как можно чаще.

Он просиял:

– Ничего не остаётся, кроме как всецело согласиться.

Они ещё раз обнялись; ведьма неспешно пошла к мельнице, а инквизитор остался стоять на месте, провожая её и запоминая этот момент.

Но Скарамун почувствовал что-то нехорошее. То было, как он понял, осмотревшись по сторонам, подозрительная тишина. И словно бы сами волны, сокрушаясь о берега, притихли. Наверное, думал он, это его обострившиеся чувства изменили мироощущение. Так тихо просто не может быть. Не зная отчего, он нахмурился, стал рыскать взглядом по берегу; оглядел единственную завалившуюся повозку, давным-давно используемую преступниками и брошенную во время грабежа банка, окинул взором набережные кусты и замер.

Там кто-то был, и этот кто-то смотрел точно на него.

У него была мысль окликнуть наблюдателя, но предчувствие нехорошего перевоплотилось в неуверенность, а она взяла верх, сменившись в медлительность.

Что-то сверкнуло в кустах. Это было или зеркало, или сталь. В опасную минуту задумчивость ни к чему. И это что-то молнией вылетело из кустов и обрушилось на его плечо.

Сказать что Скарамун был удивлён, значит ничего не сказать. Он с недопонимаем и открытым ртом чуть опустил голову и видел, что из него самого торчит рукоятка метательного ножа.

Вновь блеснула сталь, и вновь в воздухе еле слышно просвистел снаряд. Но на этот раз Скарамун успел упасть на землю, и ножичек воткнулся глубоко в песок. Он перевернулся на бок и покатился колбаской, в кусты, прекрасно понимая, что выглядит это хоть и нелепо, но в должной ситуации может дать ему время.

На этот раз, в отдалении за тёмно-зелёной изгородью травы, блеск приумножился; он был готов поклясться, что кто бы там не был, он готовится к бою. Сощурив глаза, инквизитор увидел руку к кожаном облачении, зажавшую несколько ножей одновременно.

Скарамун горько рассмеялся, резко поднялся и побежал зигзагами на врага. Не его взгляд, но его уши уловили свист метательных ножей, а затем и агония как ожесточённая собака накинулась на него. Он сделал ещё несколько шагов, давшихся ему с трудом, и пал на колени. Второй нож угодил ему в бедро, другой в грудь, а четвёртый в предплечье.

– Чем-то смазаны… – подумал-сказал он.

– Что верно, то верно, – донёсся голос из-за кустов.

– Покажись!

Девушка, что вышла из-за кустов, как бы ранила его не только оружием, но и обезоруживающе-холодной улыбкой, в которой было и предвкушение победы, и грусть разочарования.

– Совсем не понимаю, – сказала она, – почему с вами вышло так легко?

– Кто ты?..

– Вы считаете, что можете беспрепятственно убить человека, и ничего за этим не последует?

– Я плохо соображаю… При чём тут это?..

– А нам некуда торопиться. Вспоминайте. А я вам чуть помогу с этим.

Никто иная, как Милёха, оттолкнула ногой и повалила Скарамуна на землю; в том месте, где из плеча торчала ручка метательного ножа, она надавила подошвой сапога и с упоением вслушалась в его хриплый выкрик.

– Сучка!.. А-а-а-р-р-р…

– Но-но, мы только начали.

Милёха склонилась над ним, двумя руками схватилась за ножик и с силой провернула его в бедре Скарамуна. Вопль, что прошумел по округе, вполне мог долететь и до Ларнуэль.

Собственная кровь теплом разошлась по телу инквизитора. Он чувствовал себя мокрым и униженным. Нет, он и в детстве пасовал перед юркими деревенскими девками, хотя старался об этом не вспоминать, но сейчас было другое. Ещё ни разу за всю молодость над ним не брала верх девушка, пусть она хоть и…

– Она из клана убийц… – докончил он мысль сквозь стиснутые зубы.

– Зачем вы это сказали?

– Я… проклят. Совершил множество ошибок, как, наверное, и многие... Так что же, жизнь за жизнь?

– Мне очень нравится ход ваших мыслей.

– Я мстил. Совсем недавно. Ничего кроме горечи это не принесло. И избавиться от гнетущего чувства не поможет даже время и перемены в жизни.

– Зачем вы убили того наёмника?

– Мне пришлось силой вернуть своё, и я… Побоялся того, кто смог меня уже однажды победить. Но не добить… Я тогда понял, что удумай он чего, то может и второй раз поднять на меня руку… Он же наёмник!.. Ему раз плюнуть кого-то прикончить… И всё из-за страха перед смертью. Только из-за этого.

– Уж не беспокойтесь, я забью последний гвоздь в гробе и поставлю на вас крест. Вот только не мешало бы вам чуть-чуть пострадать.

С этими словами Милёха одной рукой схватилась за рукоятку ножа у груди, а другой за рукоятку плеча и принялась медленно, но с силой проворачивать их. Больше всего на свете Скарамун мечтал помешать ей, откинуть от себя и наброситься на неё; но руки перестали ему повиноваться. Единственное, что он мог, это вопить от агонии и дрыгать ногами, словно бы его, как куклу, дёргали за ниточки.

----------------------------------------------------------

– Ну погуляли немножко, – сказала Лауна, обойдя опорную балку помещения водяной мельницы. – Ну и что?

– Что же он, в ухажёры, что ли, записался к тебе? – подмигнула ведьма Вергилия. – Гуляете-то всё чаще и чаще.

– Мне аж самой завидно, – призналась ведьма Алель, протирая окно от пыли. – Вспоминаются былые годы. Как жаль, что нет ни единой возможности вот так взять, и вновь оказаться там, в прошлом. Стать хотя бы свидетелем минувшего и посмотреть на себя со стороны, чтобы только понять что-то упущенное и, быть может, по новой что-то почувствовать…

– Ай, – как ужаленная хмыкнула Вергилия. – Аж на слезу прошибла. Упущенное не вернёшь. Остаётся только жить этим днём и надеяться, что он не будет хуже минувшего.

Лауна сказала:

– Ладно уж, здесь закончили. Идёмте дальше прибираться.

-----------------------------------------------------------

Скарамун не смог выдержать больше. Отыскав в глуби себя сокрытый резерв сил, он заставил одеревеневшие мышцы действовать и с ожесточением накинулся на наёмницу. И та только этого и ждала. Они сцепились как две неистовые силы и стали обмениваться ударами такой силы, что у каждого из них вышибало воздух из лёгких. Набережную округу огласили хриплые возгласы удивления от решительности противника, агония полученной боли и проклятья.

-------------------------------------------------------------

Первой в тайную комнату вошла горбунья Вергилия, за ней хотела пойти низкорослая Алель, но её остановило некий позыв нехорошего предчувствия. Ведьма обернулась и увидела, что Лауна стоит как вкопанная и тяжело дышит.

– Чувствуете? – спросила Лауна с широко раскрытыми глазами.

– Да, – нахмурилась Алель.

– Где-то совсем недалеко происходит что-то жестокое.

Девушка вспомнила, что Скарамун не сразу пошёл к себе в резиденцию и решил насладиться тишью ночи. Но также ей стало ясно, что с ним случилось что-то недоброе.

Выбежав на улицу как ураган, помотав головой из стороны в сторону, она увидела по левую сторону водяной мельницы, у берега и высокой травы, борющихся людей. Когда она подбежала поближе, то увидела кровь под инквизитором, и девушку, чей лик был и соблазнителен, и чьи руки причиняли боль мужчине.

В Лауне поднялся гнев такой силы, что она нашла в себе решимость расцепить их так же легко, как человек способен разнять играющихся котят. Но другая девушка тут же набросилась на неё и нанесла режущий удар по животу через вишнёвое платье, и, не медля, как неистовая накинулась на Скарамуна.

Чувствуя потерю сил и равновесия, Лауна попыталась что-нибудь наколдовать в помощь им обоим. Увы! Вместе с покидающей её кровью покидала и решимость, перевоплотившаяся в сомнение за собственные жизни.

К этому моменту до берега кое-как дотащилась Алель. Она резко прошипела какое-то заклятье, протянула скрюченно-пухлую ручищу вперёд и смогла не только приподнять Милёху, но и задержать её в воздухе, словно бы рассматривая, что она из себя представляет. Наёмница дрыгалась как насекомое, перевернувшееся на спину и чувствующее себя крайне неловко. Она принялась сыпать проклятьями, надеялась, что сможет чуть потянуть время и что-нибудь придумать.

– Негодница! – проскрежетала Алель. – Своих в обиду не даём!

С этими словами ведьма обрушила наёмницу оземь, и, когда та оправилась от падения и кинулась с кинжалом на неё, сделала нечто из ряда вон выходящее.

Милёхе оставалось совсем чуть-чуть, и она бы настигла ведьму; но она как бы замерла, будто бы время остановилось, и только глаза, эти мечущиеся и ошарашенные до глубины души глаза выдавали, что она жива и далека от происходящего.

С зеркальным звоном бьющегося стекла её ноги покрылись чем-то блестящим, со множеством граней и несомненно острым. И крепким, потому как, когда это обрамление покрыло её всю, наёмница не смогла сделать и движения, а ведьма, сделав небольшой шаг, постукала по ней пальцем и с довольством вслушалась в долгий, глубокий звон.

Но времени на передышку совсем не было. Алель сконцентрировала силу ума и позвала Вергилию. Вместе они первым делом донесли до тайной комнаты стонущего инквизитора, а затем и менее раненую, но всё же расставшуюся с силами сестру Лауну.

Они совсем не знали, как облегчить страдания Скарамуна и Лауны. Но неравнодушие к ним заставило их думать быстро и действовать смело. Алель изъяла из его тела метательные ножи, обработала и зашила раны, приложив к ним целебные травы и сделав перевязку. Дала выпить какого-то крепкого настоя и попыталась убедить лечь спать.

– Но… Лауна?.. – не унимался он.

– О себе подумай! – в один голос отозвались ведьмы.

Инквизитор попытался зачем-то встать, но его силой сдержали на кровати до тех пор, пока он не свыкся с недюжинной силой ведьм и не заснул.

Самочувствие пострадавшей было не лучше. Ей занялась Вергилия, должным образом помогла, и, тронутая словами сестры, попыталась её унять слёзы добрыми словами.

– Алель… – позвала Лауна.

– Да?

– Что же произошло?

– Я от этого далека также, как и ты.

– Что ты сделала с той… Наёмницей?

– Заключила в минерал. Как бы она того не желала, ей не выбраться.

– То есть она жива?

– Мы не убийцы. Это не наш метод. Та девушка находится на грани жизни и смерти. Но она скорее жива, нежели нет. Она видит и слышит, но не сможет вымолвить и слова.

– Скарамун… – промолвила Лауна.

– Нет, не сейчас, – пригрозила пальцем Вергилия. – Отдыхай.

– Алель, если я приду в норму… Обучи меня также обездвиживать человека.

– Я тебя ещё не такому научу. Больше никто не посмеет вас и пальцем тронуть. О-о-о, – протянула низкорослая ведьма, негодуя. – А если и посмеют, то крупно пожалеют.

29.06.2020. Лебединский Вячеслав Игоревич.

Глава 36. Незабытое.

Мало-помалу инквизитор Скарамун стал приходить в себя и набираться сил. Ну ещё бы! Его откармливали такими сытными супами, словно бы готовили на убой. Но это, конечно, было лишь по доброте душевной и из сочувствия. И вместе с ним оживала и Лауна.

Когда они смогли самостоятельно ходить, более не чувствую слабости от потери крови, то вышли из тайной комнаты, подошли за руки к окну, ведущему на берег, и долго смотрели на глыбу минерала.

Стояло золотистое утро. Прохожие дивились этому невесть откуда взявшемуся образованию и подходили к нему, любуясь и дотрагиваясь до холодной и острой скульптуры. Светило, выходя из-за облаков, придавало минералу невообразимые оттенки, начиная с розовато-пурпурных, заканчивая зеленоватым, плавно переливающимся в жёлтый, как подсолнух, живописный оттенок.

– Это кровь за кровь, – вырвалась мысль у Скарамуна.

– Что? – нахмурилась Лауна.

– Чёрт! Да как же достало! Вот стояли тихо, а оно возьми да вылети изо рта!

– То есть это месть?

Он кивнул.

– Но от кого? Кто она?

– Я не знаю. Но вот это, – он указал на глыбу минералов, – может и выглядит надёжно, но может этим не являться. Я… Она слишком быстрая. И сильная. Мне не хватило… Мужества? Не знаю. Не хватило чего-то справиться с ней.

– Ей что-то придало сил, – сказала ведьма. – Возможно её вели «Они» и это просто должно произойти.

– Но зачем?

– Чтобы мы что-то поняли.

– Но мы же ничего не поняли, так?

Лауна призадумалась.

– Мы не должны более позволять себе делать ошибок, – сказала она. – Ещё бы немного, и нас не стало. Нужно мыслить более рационально. В наших мыслях не должно быть сомнений. Твоё убийство – ошибка. И мы за него чуть не поплатились жизнью… И всё же, Высшие сущности выбрали нас, а не её. Победа за нами, не за ней.

– Победа ли это? А вдруг она в любое время выберется оттуда, убежит зализывать раны, а потом вновь нападёт?

– Из колдовского минерала так просто не выбраться. Тут может поспособствовать либо наложившая колдовство, то есть Алель, либо сами Высшие сущности.

– Хорошо, если так. Лауна, послушай. Я день назад был в трущобах и наткнулся на… скопище одурманенных людей. Они не контролировали себя, неистово дрались за гроши и пугали прохожих. Я плюнул на них и пошёл дальше, но буквально за углом их было не меньше пяти. Их становится всё больше и больше. Кто-то подсадил их на эту отраву. Они даже не забываются, а медленно самоубиваются.

– Хочешь сказать, это нас касается? – спросила девушка. – Мы с тобой не воины, это стало ясно, когда тебя и меня чуть не убила наёмница.

– Наши с тобой дела незакончены. Мы повелители собственных жизней, но в наших же силах помочь городу не загнить до конца. Это твои слова.

– Я знаю, у вас, инквизиторов, принято жертвовать собственными интересами во благо других. Но я-то не такая. И поняла я это, когда в меня вошла сталь.

– Ты обладаешь удивительными силами. Я буду как никогда рад вместе с тобой прикрыть эту лавочку раз и навсегда. Но теперь мы будем готовы к неожиданностям.

– Хочешь подстраховаться, взяв меня с собой?

– Я просто хочу быть рядом с тобой и считаю, что это наше с тобой совместное дело укрепит нашу связь. Ты для меня дороже любой ценности.

– И если тебя там будет поджидать опасность, а без этого, думаю, никак, то я с тобой и уберегу тебя. Но давай ещё парочку дней отдохнём. Я хочу у Алель научится одному действенному фокусу и до конца восстановиться.

Склонив голову набок, инквизитор улыбнулся краше приветливого летнего солнца и сказал:

– Ведьма и инквизитор… Кто бы мог подумать?.. Жду не дождусь нашего выхода на сцену.

29.06.2020. Лебединский Вячеслав Игоревич.

Глава 37. Вместе. Необычные обстоятельства.

До конца выздороветь не смог ни Лауна, ни тем более Скарамун. Но прыть, своейственная его натуре, а также осознание того, что народ продолжает травиться, убедили её, что их час пробил.

– Пока не стало поздно, понимаешь? – говорил инквизитор, войдя в город через главные ворота.

– Как бы всё это нам боком не вышло, – отозвалась она, поправив капюшон зеленоватой, как чувственная и мягкая трава, накидки.

– Ну, теперь-то ты не то, что давеча.

– Рано радуешься. Я опробовала силы на предметах, но не знаю, как себя поведёт магия на людях. Алель наставляла меня не поддаваться эмоциям, а то это может кому-то выйти боком.

– Это как?

– Можно перегнуть палку, и человека вовсе не удастся расколдовать и отделить от минерала.

Они вошли в пахучую тухлятиной и достаточно грязноватое, мрачноватое местечко, именуемое трущобами. Тухлятиной ветром несло с второго этажа, из которого вырывались клубы дыма; должно быть, кто-то напортачил или впервые в жизни рискнул довести до ума тот продукт, что уже ничто не спасёт. Грязно было потому что это было само по себе пропащее место. Мрачное оттого, что дым от кострищ и из дымоходов заволок небо непроницаемой серой пеленой; солнце кое-как пробивалось, но света было всё равно недостаточно, чтобы почувствовать себя уверенным там, где за каждым тёмным углом могла поджидать опасность грабежа. – Понимаешь ли, Лауна, информацию нам должен предоставить тот, кто знает, где брать товар, то есть подсевший на наркотик.

– Да, это логично.

– С этого и надо начинать. Я в этом деле собаку съел. В своё время многих смог отыскать. Но одно дело найти балдёжника, другое дело – добиться его расположения и вытянуть из него то, что тебе надо. В трущобах быстро расползаются слухи.

– Мне кажется, это не так уж и сложно.

– Честно сказать, да, так и есть. Добившись определённого уровня развития, дальнейшие действия даются с лёгкой руки и не требуют былого напряга… Так-так, смотри-ка.

Достаточно долго они шли по прямой как стрела улице трущоб, где можно было множество раз свернуть в другую сторону и попасть в захламлённые закоулки. По правую их руку, у дырявой серой палатки, грелся у огня покачивающийся из стороны в стороны бородатый худощавый старик, и бутылка с выпивкой в его руке покачивалась в такт его одурманенному телу.

– О-о-о, – самозабвенно протянул старик, поглядывая на них, но, хлопнув себя по лбу, осёкся: – А что я вообще хотел сказать?..

Инквизитор и ведьма переглянулись.

– А! Вы такие красивые, зачем же сюда пожаловали? Вам здесь не к месту, вы здесь будто бы лишние... А-а-а, вижу по вашим хитрым глазам, вы что-то задумали, так? А хотите я вам помогу?

– Радужный наркотик употребляете? – спросил Скарамун.

– Баловался. Плохой я человек, всё позабыл из-за него. И до сих пор ломит. Того и глядишь, выйду на тропу войны и как-нибудь наскребу на ещё одну дозу, а то так и помереть можно. Гляди как мои руки трясутся, видишь?.. Будто закоченели. И в голове пустота, а слова, что я произношу, как бы сами собой вылетают.

– Где обосновались варщики? – задала вопрос Лауна.

– Я бы сказал, да тем более такой красотке, да не помню ничего. Знал бы – уже давно к ним пожаловал и расслабился… А может я вру… А может и нет… Может, где-то в глубине меня есть ответ…

– Мне не сложно подкинуть тебе монет, – сказал Скарамун. – Но окупится ли это?

– И я не знаю, окупится ли, – закивал старик. – И обидеть вас ну совсем не хочется.

Неизвестно отчего, но этот старик резко оторвался от земли и, побежав на инквизитора, хриплым голосом заорал:

– А-А-А-А-А!!!

Инквизитор не шевельнулся; старик влетел в его торс и отскочил как ошпаренный, завалившись на землю.

– Ха-ха-ха! – из глаз старика хлынули слёзы. – Даже не шелохнулся! А глаза-то, в них совсем нет страха! Я рассержен, я!.. Ха-ха-ха! Хотел тебя на испуг проверить, да ты, видимо, не робкого десятка. Ладно уж, извиняй. Я вообще маловато знаю. Тут много кто употребляет и забывается, не имея более возможности вспомнить, кто он и что из себя представляет. Поищите кого-нибудь другого. От меня толка нет. Я бы и рад завязать, да только эта дорога в один конец. Однажды начав, по своей воле уже не бросишь.

Скарамун повернулся к Лауне и, надув щёки, протяжённо выпустил воздух изо рта и разочарованно закачал головой.

Они завернули в первый закоулок, попали во дворик, где под тканевым навесом в пёструю раскраску кривых линий стояла кухня; вокруг чанов суетились люди, другие стояли с тарелками в руках, торопили поваров и выражали негодование, словно бы им все и всё должны. Должно заметить, что во дворике этом попахивало, как выразилась Лауна, «Не ахти». – И так всегда? – спросила она. – Часто такие чудики, подобно тому старику, попадаются?

– Не, вот этот самый был чем-то совсем новеньким для меня.

Они посчитали, что нет смысла добиваться ответа у кого-либо из голодной толпы, чьи руки с судорожной злостью сжимали пустые тарелки и чьи глаза буквально распиливали и без того торопящихся поваров.

Лауна вместе со Скарамуном доверились наблюдательности и наконец смогли отыскать то ли давно отделившегося от толпы, то ли не совсем не причастного к ней сонного человека, опасно покачивающегося взад-вперёд на скрипучем кресле-качалке. Но не это одно заставило их обратить на него внимание. Солнце вышло из-за жилого дома и своим золотыми лучами осветило всю пропахшую мясным варевом улицу. И свет этот как по моновению судьбы подчеркнул засверкавшие радужные крапинки на зеленовато-тёмных штанах качающегося мужчины.

Мужчина этот был в кепке, большая часть его затенённого лика была скучающим, но глаза выражали некий азарт, словно бы он должен стать свидетелем какой-то большой шумихи. И, должно бы, он ждал, что толпа у кухни не выдержит и буквально задавит поваров и возьмёт себе столько еды, сколько сможет унести, а потом и съесть. И чего громче негодовала толпа, тем быстрее он раскачивался. Скарамуну, наверное, послышалось, но кажется этот мужчина еле слышно хихикал себе под нос.

– Садитесь на корточки, – предложил мужчина подошедшему инквизитору и ведьме. – Сейчас начнётся.

– Я постою, – отмахнулся Скарамун. – Любите зрелища?

– Хех, да, есть такое. В каждой толпе есть нечто звериное, нечто неконтролируемое. Порой кажется, поднеси к ним спичку, и они вспыхнут, настолько напряжёнными бывают люди. Один человек в толпе может подзарядить других, и они заразятся его настроем, поголовно подхватят его и возвеличат до неудержимой вспышки народного гнева.

– Но здесь от силы человек тридцать, – сказала Лауна. – Точнее тридцать два. Если они и осмелятся сейчас поддаться гневу, то потом пожалеют и ничего не получат.

– И как мы видим, – широко, как широкие поля шляпы, улыбнулся мужчина, – никто из до этого не додумался. А всё почему? Большинство людей не думают наперёд, не задумываются о последствиях и живут этим моментом. Их главнейшее желание – сейчас и не позже урвать как можно больше и рвать когти.

Инквизитор сощурил глаза, пробежался глазами по лицам толпы и сказал:

– А давайте поспорим, что они не решатся ничего «такого» выкинуть и дождутся своих порции.

Мужчина открыл рот; проём между губами напоминал бездонный колодец.

– Отчего такие соображения? А, впрочем, не говори! По рукам.

– По рукам, – удовлетворённо сказал инквизитор.

– А на что спорим?

– Есть у меня один особенный вопрос, и кажется я знаю, кто может дать мне ответ.

– Я, вроде, понимаю, о чём вы. Ладно. Пусть так. Ждём взрыва.

– Или мира, – напомнила улыбнувшаяся Лауна.

Хоть Лауна и была достаточно способной ведьмой, но при всём желании она была ещё недостаточно сильна для того, чтобы чуть схитрить и незаметно, без подготовки повлиять на более чем три десятка человек. Приблизительно это и понимал Скарамун. Оставалось только понадеяться на удачу и благоразумие людей.

Тягуче тянулись минуты. Народ, заняв свои очереди, изнывал от голода и откровенно облизывался; некоторые из них так и вовсе принялись грозить кулаками и поторапливать поваров лихими словечками, от которых уши вполне могли завянуть.

Но чем больше проходило времени, тем более мужчина на кресле-качалке от нетерпения страдал. Страдание выражалось в противно скривившемся лице, словно он отведал нечто до жути отвратительное, и в кистях рук, которые с неиствой силы сжимали деревянные подлокотники.

Наконец, один из поваров открыл крышку чана, зачерпнул ложкой варево и, чуть пригубив, торжественно провозгласил:

– Сготовилось!

Народ и вправду взорвался. Но не от несдержанной и выплеснувшей ярости, а от ликования.

Сдали раздавать кушанья, и народ тут же, далеко не отходя, принялся насыщаться и, от нетерпения обжигая губы, смог заесть своё горе тяжёлого жребия.

– Чёрт же ж возьми-то! – проорал мужчина в кресле-качалке. – С самого раннего утра торчу здесь, жду порыва народа, а он… Сплоховал. Нет, не тот нынче народ пошёл.

– Народ правильно поступил, – сказал Скарамун. – Лучше немного подождать, чем в дальнейшем лишится кормушки.

– Ладно уж. Каков ваш вопрос?

Лауна спросила:

– Где вы покупаете радужный порошок?

– О-о-о… Так и знал. Как в воду глядел. Думаю, я не первый, у кого вы это спрашиваете. – инквизитор еле заметно кивнул, и, строго и чуть свысока смотря на мужчину, ждал и слушал: – Те, кто употребляют, на этот счёт особо не распространяются. Боятся гнева варщиков и того, что им могут более не продать очередную дозу. А без неё подсевшего человека никогда не навестит спокойствие. Эх. Что же я делаю?.. Ладно, дал слово, так держи. Они обосновались как в замке. Вас туда не пустят.

– И всё же мы там должны появиться и всё понять, – сказала ведьма.

– Вам не понравится то, что вы увидите. Знаете заброшенный госпиталь на севере Ларнуэля?

– Ну как же не знать? – усмехнулся инквизитор. – Но всё не так просто, да?

– Именно. Они расположились в закрытом крыле. Там охрана, и она не даст ходу таким, как вы.

– Это каким? – в один голос поинтересовалась ведьма и инквизитор.

– Да по вам видно, что голова у вас ясна, взгляд не замутнён и что вы далеки от этой… дури. Но я вам ничего не говорил, лады?

– Лады, – кивнул Скарамун. – Уважаю тех, кто держит слово. Лучше завязывайте, пока не поздно.

Инквизитор и ведьма пошли намеченным курсом, к северной части города, оставив позади мужчину, уныло покачивающегося на скрипучем кресле-качалке.

– Я бы и хотел завязать, – прошептал он. – Да только моя дорога скоро оборвётся.

29.06.2020. Лебединский Вячеслав Игоревич.

Глава 38. Что скрывают варщики?

Спустились и сгустились сумерки. Тьма вступила в свою власть, накинув на и без того отталкивающее здание госпиталя тёмную, оберегающую шаль, словно бы желая что-то спрятать от людского глаза.

– Сколько людей удалось там, в своё время, спастись? – пробормотала Лауна, проверяя карманы своей зеленоватой накидке.

– И сколь многие расстались со своими жизнями? – подумал-сказал Скарамун.

Здание было без изысков и отличительных черт, и чем больше проходило времени, тем меньше дела было людям до этого госпиталя. Оно было возведено в виде буквы «П», имело три этажа и, как помнил инквизитор, ничем не могло похвастаться.

Большинство окон были выбиты, должно быть камнями, лихо пущенными детворой; клыки оставшихся стёкол чуть поблёскивали в свете призрачной луны. В это время задувал сильный ветрище, да такой, что инквизитор и ведьма с трудом удерживались на ногах, потаённо сознавая, что оттягивать больше нельзя: надо действовать.

Госпиталь некогда был огорожен железным забором, но местами ржавчина так поддалась, что стоило только притронуться к прутьям, как они, трескаясь, ломались. Им без труда удалось пожаловать в обитель здания и, взойдя по каменной лестнице, проникнуть через истошно скрипнувшие двойные двери в обитель скорби.

Они ждали охраны, но её не было. Ещё с улицы они подметили, что свет нигде не горел. И было так тихо, словно они оказались глубоко под землёй, в склепе. Около приёмной они поняли, что их приблизительно будет ждать дальше – разворованная разруха. Под ногами мешался мусор в виде горластых и пузатых склянок, разномастной рваной документации и осыпавшейся крошки потолка, которая при продвижении противно шуршала как песок. Когда-то белоснежные стены посерели и потрескались крупными ручейками углублений, в которые с лихвой поместятся несколько пальцем за раз.

– Мне здесь не нравится, – призналась Лауна, остановившись. – Мои ноги не хотят идти по моей воле. Что-то не так.

– Меня тоже охватила жуть смертная, – кивнул Скарамун, поёжившись и вздрогнув. – Но мы уже здесь и если повернём назад, то, возможно, никогда себе этого не простим.

– Трусость я себе уж точно никогда не прощу, – улыбнулась она.

Безмолвная и невысказанная надежда в друг друга, что читалась в их глазах, вселила в них новые силы и решимость; они пошли дальше.

Первый этаж был обойдём вдоль и поперёк. Это, думал инквизитор, печальная картина. Мало что уцелело, да и то, видимо, никому не сдалось. Здесь было множество комнат, через которые гулял ветер, и, побывав в каждой из них, и особенно обратив внимание на северное крыло, они не нашли следов недавнего присутствия человека.

Конечно же уходить так сразу они не собирались. И если их что-то и заставило задуматься, так это истошный кашель где-то сверху, а затем ещё один, вырвавшийся более болезненно и громко.

Лауна и Скарамун переглянулись, кивнули друг другу и взошли по лестнице на второй этаж.

Там было светло от факелов на стене, и свет этот они не смогли разглядеть с улицы по причине того, что окна были наглухо заколочены досками. Впереди, далеко по коридору, имелись двое человек у закрытой двойной двери. Туда они и направились, шепча друг другу быть готовыми ко всему.

Инквизитор беглым, но внимательным взглядом окинул двух рослых мужчин; они были облачены в сероватые жилеты, поверх их голов были нацеплены чёрные цилиндры, и бросалось в глаза то, что у них бездействовали засученные до белоснежных рукавов крупные руки. Одеты были как бы с иголочки, и что-то подсказывало инквизитору, что они в случае чего не побрезгуют применить силу.

Он решил поступить следующим образом:

– Ну, нам бы, это, немножечко… – промямлил он, заискивающе перескакивая взглядом с одного мужчины на другого.

– Платите, берите и убирайтесь.

– Нам бы для начала поглядеть на товар, – сказала ведьма, – а то мало ли что подсунете. Вот недавно моя сестра так траванулась вашим порошком, что меня до сих пор дрожь пробирает.

– Туда, – мужчина в цилиндре через плечо указал позади себя, – ходу нет.

Скарамун отвёл Лауну в сторону и прошептал:

– Они крепкие. Если попробую справится с ними, много шуму поднимется. А он нам совсем нежелателен. И я не уверен, что одержу верх.

– Неизвестно также, что там, за дверью, – кивнула девушка. – Может там их ещё несколько, а то и больше.

– Как же быть?

– Я не пробовала на живых… Но попробую сконцентрироваться.

– Нет, постой… Так сразу не надо. Давай попробуем резко ворваться туда.

– Зачем?

– Чувствуешь чуть удушающий смрадец? Такой, горьковатый?

Девушка доверилась носу и ответила:

– Да. Присутствует.

– Это мертвичина. Я её ни с чем не спутаю.

– Они повинны в чей-то смерти?

– Возможно. Но уверенности нет. Поэтому сразу, с ходу, обращать в… минерал будет неправильно. Вдруг я ошибся и это не разложения смрад, а некоего химиката?

– Что надо делать?

– Мы чуть подойдём к ним и бегом попроём на них, попытаемся сбить с ног и ворваться комнату.

– А вдруг она закрыта?

– Даже если и так, это ничего. Мы вдвоём должны своим весом выбить её.

Они улыбнулись друг другу, не думая протянули руки и сжали кисти. Как и было запланировано, они с силой влетели в громил и действительно смогли их, неподготовленных, оттеснить. Дверь перед ними не устояла; гвозди в дверных петлях натужно заскрипели, дав им возможность прорваться дальше.

Но они никак не были готовы к тому, чему стали свидетелями.

В закрытом крыле госпиталя расположилась оранжерея. Но росли там не милые и безобидные цветочки, нет. Вместо них, наполовину углубившись в землю, лежали люди с вскрытыми животами, в которых…

– Бродит дурман, – понял Скарамун.

Глаза инквизитора и ведьмы встретились; они за долю секунды поняли, как дальше действовать.

В комнате имелись рабочие в грязноватых робах, и эти люди прервались от своих копошений в животах мертвецов и смотрели на них с изумлением. Должно быть, ещё никто и никогда не позволял себе так дерзновенно врываться и всё понять на их счёт.

На Скарамуна навалился здоровяк, сбил с ног и принялся колошматить. Лауну же пробрал гнев; и гнев этот она смогла усилием воли преобразовать в выпущенную на свободу энергию своего безмолвного желания.

Те, кто выдвигался к ней со сжатыми кулаками, встали как вкопанные. Другие, кто хватался за оружие на настенных держателях, недоумевали и не могли высказать мысль: почему тела не подчиняются им? Эти люди рухнули наземь как мешки с картошкой.

Ну а на тех из рабочих, кто не смел пойти на них с боем, но как бы выжидал внутреннего позыва к действию, ведьма устрашила темнейшими видениями из ночных порождений и заставила забиться в угол и судорожно охватить себя трясущимися руками.

Всё это потребовало от неё сил. Она словно бы исчерпалась, как опустошённый сосуд. Ей еле хватило воли сесть на пол. Мутным взглядом оглядываясь по сторонам, она хоть и тяжело, но задышала, и с каждым глубоким глотком воздуха чувствовала, как слабость отступает.

А в это время Скарамун боролся со здоровяком, мечтающим, наверное, его придушить, и оттого тянущегося к его горлу как к блестящему на солнце самородку. Но инквизитор был решительно против этого; он уже успел вымотаться и с трудом сдерживал напор охранника; по его лицу крапинками скатывался пот, и где-то потаённо он понимал: это его и только его бой.

Пришлось действовать решительно. И без жестокости не обойтись.

Скарамун саданул здоровяку по носу свободной рукой, воспользовался его замешательством и, убрав его руку от своего горла, завернул его открытую кисть за плечо и принялся выворачивать.

Здоровяк громко вопил, но сдаваться не желал быть может из принципа, что менее габаритный противник стал брать над ним верх. Досада заполонила охранника. Злость и нежелание принять свою слабость влили в его жилы силы.

Неприятель стал медленно-медленно высвобождать свою свободную руку из захвата, а другой вдарил инквизитору в челюсть.

Закружилась, как на карусель, голова. Конечности стали легки, как вата, и предательски непослушны, как капризное дитя.

Инквизитор не позволял себе расслабляться, но тело как бы перестало быть его. И из-за этого здоровяк смог вырваться из болевого приёма и, поднявшись на ноги, принял боевую стойку; чуть вперёд выставил одну ногу, а руки прижал к груди со сжатыми кулаками.

– Только ты и я! – ухмыльнулся тот.

Переступив через болезненное изнурение, инквизитор поднялся на ноги. Не зная зачем, да и имеет ли это смысл с остатками его сил, он также принял боевую стойку, но другую; чуть согнул ноги и обеими руками закрыл лицо так, что лишь из-под кулаков ему был доступен обзор.

Здоровяк побежал на него.

Инквизитор резко выдохнул и положился на себя.

Ведьма пришла в себя и стала свидетелем столкновения.

Все последние силы Скарамун вложил в лихой прыжок вперёд, на противника, и нечеловеческий удар коленом в подбородок.

Здоровяк прилично отлетел, столкнулся спиной о стену, с которой посыпалась штукатурка, но это его не проняло, а подействовало как-то иначе. Он, хватаясь за кровоточащий рот, заспешил к выходу.

Лауна подняла руку и закрыла перед самым его носом дверь. И как ни старался здоровяк, дверь ему отказывала.

– Хватит жестокостей, – ледяным голосом произнесла она.

Реальность дрогнула под напором её воли и видоизменилась. Недвижимые недруги и пытавшийся сбежать здоровяк со стеклянным треском покрылись острыми наростами минералов.

По спине Скарамуна пополз холодок. Став свидетелем могущественного проявления колдовства, он понял: ещё ни разу в жизни ему не доводилось видеть ведьмы сильнее, чем она. А повидал он на своём веку, к несчастью, многих.

Должно быть из предусмотрительности Лауна оставила одного варщика с бегающими, маленькими крысиными глазками целым.

– Это! – выкрикнул Скарамун, указывая на трупы со вспоротыми животами, – Мерзость! Здесь всё должно придать огню!

– Нельзя! – нервозно сорвался варщик. – Пусть мы и останемся без навара, но те, кто подсел, не выдержал ломки. На это и есть наш расчёт! Им без нас никак не жить.

Лауна подошла к нему и воздала жестокую затрещину, надавив:

– Всё продумали, да? А что если мы тебе насильно дадим вашу дурь, как будешь выкарабкиваться?

Варщик нервно усмехнулся, стал бегать глазками с лица инквизитора и возвращаясь к ведьме, как бы проверяя, решатся ли они на это в самом деле?

– Но вы же… Не такие?.. Не такие ведь, да?.. Да?..

– Мы выше этого, – вздохнул инквизитор. – И я даже не знаю, правильно ли это в данной ситуации. Но эти нелюди откуда-то взяли эти… эти трупы, и откуда-то узнали о методе создания наркотика. Они, Лауна, опасны.

– Я знаю. И меня это разрывает. – она присела на пол и немигающем, будто бы ошарашенным взглядом уставилась в белую плитку на полу и продолжила: – Ещё с раннего детства я видела балдеющих, а затем и чахнущих людей и не понимала, что с ними происходит и почему они сами себя до крови царапают ногтями. Не знала, зачем они стонут в ночи, и всё же сочувствовала им… Но теперь всё стало на свои места. Но мы не убийцы, Скарамун, ты понимаешь, что это означает?

Инквизитор еле сдержался, только бы не обрушить ботинок на деревянный стол и не опрокинуть множество пустых склянок. Отрицательно покачав головой, он спросил:

– Ты можешь… Изменить их мысли? Изничтожить зло в них?

– Я не умею. Это выше понятий сил ведьм. Здесь нужна высшая магия, а не низшая.

Стало ясно: ведьма воспользовалась силами, обездвижила противников, не дав ни жизнь, ни освобождение смерти. Она обрекла их на нечто среднее и, возможно, гуманное.

– С врагами мира разговорами не добьёшься, – сказал инквизитор, подавав руку ведьме. – С ними надо что-то сделать.

– Мне нужно посоветоваться с сёстрами, – сказала Лауна, закрыв глаза и, резко открыв, обратив беспокойного варщика в минерал с контурами человеческого тела. – Мы сделали всё, что могли.

– Осталось только поставить точку в их судьбах.

29.06.2020. Лебединский Вячеслав Игоревич.

Глава 39. Избавление.

Инквизитор и ведьма вернулись в дом водяной мельницы, но задержались, не заходя в тайную комнату. Оба понимали: им без помощи сестёр Лауны не обойтись, и всё же они хотели сами, точнее вместе решить, как дальше поступать.

Было тихо. И только сказанные ими слова нарушали покой тишины.

– Нам нужно, – сказал Скарамун, плюхнувшись на мешок с мукой у деревянной стены, – чтобы они ну никак не могли «ожить». Особенно та наёмница. Она вообще сумасбродная и отчаянная. Не хочу больше с ней связываться.

Лауна села напротив него, упёрлась локтями в колени и, подперев подбородок, ответила:

– Пока действует заклятье, им не выкрутиться.

– Но как долго оно будет действовать?

– Пока это выгодно Высшим сущностям.

– А представь, что настроение Высших сущностей, как ветер, переменится. Что тогда?

– К чему ты клонишь?

– Я, Лауна, со всеми не справлюсь. Я не боец, скорее больше полагаюсь на голову. Я как представлю, что та девушка может повторно выкинуть, так меня в дрожь бросает…

– Я не знаю, как поступить. Что ты можешь предложить?

– Надо от них избавиться.

– Убить? – девушка нахмурилась. – Даже не думай.

– Нет. Другое. – Скарамун снял шляпу и, мня её поля, силился ухватить ускользающую мысль. – М-м-м…

Лауна смекнула:

– Переместить в другое место?

– Совершенно другое! – закивал тот.

Лауна закусила губу и чуть затопала ногой в белой туфле.

– Ну… Теоретически возможно их материальное воплощение перебросить в мир духов.

Скарамун прищурился и чуть приоткрыл рот.

– Мир духов, – начала пояснять она, – это место, где обитают Высшие сущности. Оттуда они руководят судьбами людей и решают, кто и что заслуживает. Лично у меня при упоминании мира духов в голове всплывает некое судилище… Я вот только не знаю, как они отреагируют на появление других людей у себя.

– Будто бы там у них места мало… Не мало же, а?

– Я там не была, но думаю, что там даже такого понятия, как расстояние, нет. Я слышала о мире духов только от сестёр, да и то они говорили как-то опасливо, вскользь. По их словам, там холодно и тихо, и что там их царства поделены на метафизические территории, и что там есть нематериальное поле битвы враждующих Высших сущностей.

– Мета… Что?

– Если коротко – с того места всё началось.

– Лауна, послушай: я уже однажды убил, а мог не убить, вот только повторяться не собираюсь. Меня до сих пор грызёт совесть и мне даже мысль опротивела мысль о насилии. Тебе тоже нельзя марать руки чужой кровью. Ты слишком… Прекрасна для этой низости. С нас довольно, я считаю. Давай рискнём и попробуем этот пусть? Больше же ничего не остаётся.

– Это может выйти нам боком.

– Ты и сама должна понимать, что магия недолговечна. Их застывшее состояние, – разве оно будет длиться вечность? Где гарантии?

– Я понимаю. Но и ты подумай: раз уж магия такая недолговечная и нестабильная, то как долго они смогут пробыть там, в мире духов? Это тоже не решение проблемы.

Инквизитор улыбнулся:

– Это такое решение проблемы, которого, как мне думается, нам может хватить на наш с тобой век.

Какое-то время они сидели молча. В Лауне боролись разные чувства и желания. Если ей что-то и хотелось по-настоящему, так это пожить спокойно ещё день-другой. Но с приходом наёмницы жизнь вновь круто изменилась, и получилось так, что теперь не только её жизнь в их руках, но и ещё нескольких людей. Оборвать их жизни ничего не стоило, но даже если и так – разве она сможет смириться с этим и хотя бы подумать о прощении себя? Нет. На убийство она не могла пойти, и это ещё больше всё осложняло. И конечно же, как обычно и бывает, повернуть назад уже нет никаких возможностей.

– Так и поступим, – наконец ответила она.

-------------------------------------

Лауне достаточно долго пришлось разжёвывать сёстрам их со Скарамуном ситуацию. Первое время ведьмы не желали впутываться в нечто сложное, и, как мельком проскользнуло, затратное. Давить на них Лауна не желала, и потому ей пришлось открыться и высказать свои опасения по поводу того, что люди эти по прихоти Высших сущностей могут и возможно должны будут когда-нибудь освободиться; что это наказание не будет длиться вечно и когда-нибудь спадёт. И тогда, говорила она в тайной комнате у бурлящего котла, ей с инквизитором может не поздоровиться.

– Мы не хотим всю жизнь жить в страхе за свои жизни, – сказала она, попеременно заглядывая в глаза возрастных сестёр. – Но и омрачать свою жизнь убийствами мы не можем. Хотим только избавиться от них и закинуть дальше отсюда, а там уж пусть выживают как хотят.

Сёстры переглянулись, вздохнули и поняли: они не смогут отказать в помощи тем, с кем становятся всё ближе и ближе. Ещё недавно Лауна была незнакомкой, которую строго наставляли в учёбе и которой не разрешалось лишний раз открыть рот. Но проходили недели, зарождалось понимание человеческих стремлений, вдобавок участь Лауны была не из лёгких и, не говоря её, они потаённо сочувствовали девушке и даже стремились к общению с ней, выстоявшей перед трудностями. Теперь же ведьмы доверяли ей свои самые сокровенные тайны и позволяли себе давать советы в областях колдовства. А Скарамун? Ещё недавно он был чужим и его награждали презрительными взглядами; вот только не было в этом человеке если и было зло, то в малой степени, и ведьмы не знали, за что бы зацепиться, чтобы уличить его в недобросовестности. Словом, им ничего не осталось, кроме как заинтересоваться его обществом, понять, что он весьма неплохой человек и теперь даже может зваться никак иначе, а именно что – свояк, то есть из их круга человек, кому можно довериться.

Словом, у трёх ведьм началась подготовка к сложному ритуалу, и тут-то пригодилась помощь инквизитора. Он отправился к город, к травнику и медиуму за ингредиентами и артефактами, и вернулся, весь загруженный и отчитавшийся, что «Всё нашлось».

Но пришлось выложить кругленькую сумму, и они надеялись только, что ритуал будет замечен Высшими сущностями и что они одобрят их намерения. В противном случае их ждёт неприятность в виде головной боли неудачи и новые терзания.

В связи с тем, что им придётся переносить материальные тела вне пространства этого мира, что требовало колоссального сосредоточения сил трёх ведьм, им без особого труда удалось перенести наёмницу на улице и недругов из госпиталя к ним в тайную комнату. Правда, Лауна ещё никогда так много сил не вкладывала в колдовство, отчего ей пришлось взять небольшую передышку и умыться холодной водой.

Их колдовство заключалось в решительном желании начать и закончить задабриваемый ритуал, и к тому ночному времени котёл был полон кореньев, ногтей ведьм и прочих ингредиентов. Самое главное для них было не думать ни о чём, кроме своих желаний, и читать взывающий стих со всем почтением к Высшим сущностям. Читка эта продолжалась от начала ночи до самого раннего утра; сказать, что они к тому времени устали, значит ничего не сказать. Их еле держали ноги, в голове стояла некая пьянящая муть, и им казалось, что слова, произнесённые ими, вылетают сами собой, как бы на автомате и без их воли.

Всему этому был свидетель Скарамун, не смеющий и пошевелиться на своём табурете и не смевший проронить ни слова. Стих, что он слышал, так увлёк его, что он потерял счёт времени а затем и удивился, когда он оборвался и его место заполонила торжественная тишина.

Никто из ведьм до конца не знал, куда именно исчезнут кристаллизованные люди и что их ждёт дальше. Но произошло неминуемое: они, эти восемь человек вместе с наёмницей, стали медленно пропадать, уменьшаться до размера точки и втягиваться в гипнотическую воронку; и как от зарева тает дымка тумана и на её место приходит ясность, так и от них ничего не осталось. Только воспоминания, да и те, наверное, пропадут со временем.

И когда их больше не стало, вместе с радостью в сердцах Лауны и Скарамуна поселилось сомнение, такое, когда не знаешь, правильно ты поступил, или нет. Да и можно ли было поступить правильно?

– Получилось? – спросил инквизитор, встав на одеревеневшие ноги.

– Их здесь больше нет, – сказала Алель. – Их здесь никак не сыскать, как ни старайся.

Вергилия плюхнулась на кушетку и призналась:

– Часто в молодости мне приходилось подолгу у плиты задерживаться, на многих мужчин готовить… Так вот, я так долго, как сегодня, ни в жизни не уматывалась… Всё, с меня хватит. К чёрту. Сегодня весь день буду отлёживаться. И ты, Алель, не посмеешь на меня перекинуть свои обязанности.

Лауна тоже устала, но она позволила себе улыбнуться Скарамуну и пригласить его выйти с тайной комнаты.

-------------------------------------------------

Избавившись от проблем, или, возможно, на время закрыв на них глаза, инквизитор и ведьма вышли на прохладную улицу. В лицо задувал бодрящий, как бы вдохновенный воздух, от которого некоторые люди могут почувствовать себя счастливыми или ощутить некий позыв побыть в спокойствии. Они пошли к берегу и стали свидетелями кровавого рассвета, восхождения из-за моря огромного и впечатляющего диска, чьи лучи тут же отозвались на их лицах теплом.

Совсем не желалось торопиться, и даже думать. Хотелось только поддаться чувствам.

Присев у берега на песок, Лауна сняла с себя туфельки; её примеру последовал Скарамун, освободившись от сапог. Они долго молча и дышали дуновением бриза. Их босые ноги омывали настойчивые накаты бодрящих волн. Волны прибывали и убывали.

– Возможно, мы ошиблись, – сказала она погодя. – Возможно, бездействие иногда лучше, чем действие.

– Только время покажет, – вдохнул он. – Я ни о чём не жалею. Что сделано, то сделано. Прижмёт – будем пожинать плоды неминуемого.

Продолжительное молчание дало выход в их душах неприятному чувству, как бывает от сомнения, или от двоякого поступка, к которому ты примешен. Но гадкая хмурь не могла надолго поселиться в них.

Они не глядя нащупали на песке руки друг друга. Их пальцы крепко сомкнулись и кисти рук почувствовали успокоительное тепло. Нечто сильное, как впервые испытанное новое чувство, не похожее и затмевающее всё минувшее, бурей поднялось в их душах, заставив восторженно вздохнуть. Настрой переменился возвышенной уверенностью, что теперь, вместе, они всё преодолеют. И мыслимое, и немыслимое.

Что ж, посмотрим, будет ли само мироздание и странные события, в которые их неминуемо втянут, на их стороне…

29.06.2020. Лебединский Вячеслав Игоревич.

Глава 40. Последняя воля Мунгры.

На окраине Ларнуэля, у Шенского кладбища, содрогнулась сырая земля. Из вскрывшихся трещин в почве высвободилось зловоние. К бледному свету мертвенной луны потянулись худые, местами будто бы объеденные руки. Из земли показались кости, подгнившая плоть кривых пальцев и безглазые черепа. Сами себя вырывая, они вылезли наружу и принялись разноголосо мычать и клокотать.

Среди пробудившихся были и мирные жители в изодранном тряпье, и члены администрации в рваных фраках, выбравшиеся из склепов, и прославленные воины в церемониальных доспехах, под которыми проглядывала розоватая плоть и желтоватые кости. Всех их встревожил и призвал неодолимый рок ведьмы Мунгры, её последнее желание и само предсмертное проклятье.

Многочисленная армия мертвецов выдвинулась в сторону Ларнуэля.

Одолённые, но не сломленные смертью восстали, чтобы нести избавление погибелью живым.

----------------------------------------------------------------------

Спасибо за ваше время и внимание. Надеюсь, вам понравилось. С уважением,

https://vk.com/foxteka

29.06.2020. Лебединский Вячеслав Игоревич.