Изнанка Творения

Глава 1: Рождение в зените

Слепой толчок вырвал его из вечной темноты.

Он очнулся. То, что станет глазами, впервые впустило в него свет — и свет едва не разорвал его на части.

Прямо перед ним полыхало солнце. Белый шар из жидкого огня занимал всё видимое пространство, и гигантские жгуты плазмы размером с целые планеты вздымались над его поверхностью. Один из этих огненных потоков прямо сейчас проходил сквозь него. Но пламя не обжигало — из-за отсутствия плоти он не знал тепла, лишь чудовищное давление света, пронизывающее его насквозь. Вместо боли внутри заворочалось глухое, тяжёлое непонимание.

Он попытался осмотреть себя. Новорождённый был лишь бесформенным сгустком космической тьмы, похожим на грозовое облако. Внутри этой тьмы пульсировали золотые нити — его ядро. Они жадно пили излучение бушующей рядом звезды, но этого света было слишком много. Нити натягивались, вибрировали от колоссального напряжения, и он чувствовал: ядро вот-вот порвётся изнутри.

А снаружи вакуум тянул его частицы в разные стороны. Край его облака растворялся, исчезал в пустоте, и это пугало сильнее звёздного шторма. Вселенная вокруг оставалась безучастной, она медленно съедала его. Первым звуком для него стал безмолвный рёв распадающегося тела. Первым страхом — потеря границ. Первым желанием — сжаться.

Не думая, только повинуясь инстинкту, он заставил золотые нити натянуться ещё сильнее. Тьма вокруг него начала сгущаться, преодолевая сопротивление пустоты, и медленно его материя обрела хрупкие очертания — полупрозрачный силуэт, высеченный из обсидиана и звёздной пыли. Форма, которую он ещё не умел назвать, но которая казалась ему единственно правильной.

Он замер, едва удерживая это шаткое состояние. Тело слушалось плохо, оно было чужим. Как будто он надел одежду, которая не по размеру — слишком тесную здесь, слишком свободную там.

И тогда он сделал то, что не имело смысла. Он коснулся себя.

Не чтобы проверить — есть ли он. Не чтобы понять — что это. Просто коснулся. Провёл тем, что стало рукой, по тому, что стало грудью: по обсидиану, по трещинам, по золотым нитям, которые слабо светились под поверхностью. Холодно. Гладко. Чужое. Но его.

Он не знал, зачем это сделал, и не знал, что это значит. Но сделал. И что-то в этом было — что-то, чему не было названия. Как будто он убедился, что он есть. Не мыслью. Телом.

Он попытался сдвинуться — хотя бы той частью, что была ближе к звезде. Материя неохотно дрогнула; тьма, из которой он был соткан, словно упрямо цеплялась за своё место в пустоте. Следом пришло слепое желание зазвучать. Из глубины ядра поднялась низкая, гудящая вибрация, но она застряла в несуществующем горле и рассыпалась, оставив его в абсолютной тишине. Это было его первое осознанное действие, не инстинкт и не реакция — и оно провалилось. Но внутри родилось упрямое знание: он должен уметь.

Свет жёг и одновременно притягивал, пробуждая в золотых нитях голод. Пытаясь защитить их от этого яростного излучения, он инстинктивно сжал ядро — слишком сильно, до предела. Тонко, опасно затрещало. Одна из крайних нитей натянулась, истончившись до предела. Поняв, что ещё секунда — и она лопнет навсегда, он испугался. Не смерти, а потери себя по кускам.

Он судорожно ослабил хватку, и нити сами потянули его вперёд, к огню. В этот раз он не стал сопротивляться, а просто отпустил их — и впервые сдвинулся с места. На волос. На палец. На ладонь. Космос вокруг дрогнул: он плыл сам, не падая и не распадаясь! Но внезапный, испуганный рывок ядра сорвал контроль, тело закрутило и впечатало в собственную же тьму.

Он замер, оглушённый, но запомнивший главное: движение возможно, если довериться нитям.

Пространство неестественно выгнулось. Мимо звезды, разрывая вакуум, пронеслось Оно.

Сущность планетарных размеров. Монолит из живого чёрного камня, волочащий за собой шлейф из тысяч пылающих метеоритов. Оно двигалось так, как двигалась бы гора, если бы гора могла хотеть.

От его движения по пространству расходилась волна. Не звук — давление тяжести. Она вжала новорождённого в пустоту, как ладонь вжимает пылинку в скалу. А следом пришёл звон — безмолвный, но оглушительный. Пространство дрожало, и это дрожание проходило сквозь него, сквозь нити, сквозь само его существо. Так звучала пустота, когда её разрывали.

Великан летел мимо. Он не заметил крошечную тёмную искорку. Для него новорождённый просто не существовал.

Но след титана был настолько чудовищным, что сдёрнул со звезды гигантский пласт белого пламени. Искажённая орбита закрутила этот солнечный шторм и швырнула бушующий океан огня прямо туда, где висел новорождённый.

Океан пламени накрыл его. Всё, чем он был, должно было исчезнуть.

И тогда он сделал первое, что совершил по собственной воле. Не думая, не понимая механики своих сил, просто почувствовал, что может, — и потянул. Золотые нити внутри него вспыхнули, впитывая чужую энергию, и это удержало его, не дало распасться. Случайность. Чистая, слепая случайность.

В этот миг первозданная красота космоса обернулась абсолютным безразличием. Миру было всё равно, что он только что родился. Его чуть не уничтожил случайный всплеск чужой, мимолётной силы.

И тогда он почувствовал то, чему ещё не знал названия. Не страх. Обиду.

Это было первое, что он запомнил.

Он потянулся сквозь тьму и уцепился за единственный шанс — мёртвый, серый обрубок скалы, летящий на окраине системы. У него не было атмосферы, но от него исходил мощный, уродливый шторм тяжести, затягивающий в себя космический мусор.

Не умея управлять телом, он рванулся к нему. Но космос не отпускал его просто так. Раскалённые обломки, сорванные со звезды, всё ещё мчались следом. Белое пламя лизнуло край его силуэта, превращая падение в безумную гонку. Его крутило и швыряло из стороны в сторону среди горящих метеоритов, а тяжесть безжизненного обломка впереди схватила его невидимым кулаком и с дикой скоростью потащила к поверхности.

И в этом падении он почувствовал — впервые за всё время — что теряет частицы. Не край облака. Не пустоту. Себя. Кусочки тьмы, которые были им, отрывались и оставались позади, гасли в пустоте, и он чувствовал каждую потерю. Как укол. Как трещину. Как что-то, что не вернётся.

Он потянулся за одной из них — инстинктивно, тем, что стало рукой. Пальцы коснулись почти. Частица растворилась прямо перед ним. Медленно. Тихо. Как будто её не было. Он смотрел, как она исчезает, и ничего не мог сделать.

Он потянулся за второй. Та же история. Третья. Четвёртая. Он перестал считать и просто смотрел, как от него отрывается кусок за куском, как пустота съедает его — медленно, безразлично, как всё в этом мире.

А потом он перестал тянуться. Просто смотрел. И запоминал. Каждую частицу. Каждую потерю. Как будто хотел сохранить их — не в теле, в чём-то другом, глубже, в том, что ещё не имело названия.

Каждую секунду этого падения сквозь град камней он каждой частицей своего существа вырывал у небытия право сохранить своё ядро.

Он падал в чёрную пустоту мёртвой земли, не зная, что впервые выбрал жизнь.

Глава 2: Притяжение

Падение было мгновенным. Здесь не было воздуха, способного замедлить его или сжечь внешнюю тьму, — космический вакуум просто сменился зоной искажённого, уродливого веса. Серый обрубок скалы обладал колоссальной плотностью. Она сработала как капкан: смяла пространство и с бешеной скоростью вжала новорождённого в поверхность.

Звука удара не произошло, в вакууме царила зловещая тишина, но визуально мир взорвался. При столкновении его едва собранное обсидиановое тело разлетелось на тысячи осколков, рассеявшись серой пылью по холодному камню. Холод в этот раз он почувствовал отчётливо, потому что его частицы обрели плотность. Ледяная порода не кусала — она методично высасывала энергию из обломков. На месте падения остался лишь обнажённый остов: золотые нити ядра, сияющие посреди мёртвой породы.

У него не было врождённой способности к исцелению, а тяжесть астероида давила сверху, пытаясь размазать само его сознание. Началась изнурительная борьба. Золотые нити, вибрируя и выгибаясь от дикого перенапряжения, буквально вручную стягивали разбросанную обсидиановую крошку обратно к центру. Крупица за крупицей, сквозь безмолвный скрежет и слепое упорство. И всё это время они упрямо тянулись к Белому Гиганту на горизонте — это слепое желание было сильнее боли.

И тогда он потерял первую нить.

Она лопнула тихо, без звука. Золото сменилось мёртвым серым цветом. Он замер, ощутив это как невозвратную потерю — будто от него навсегда отрезали часть живого существа. И всё же он продолжил, потому что остановиться значило умереть. А исчезать он не собирался.

Ему потребовались мучительные часы, чтобы заново сплавить свои хрупкие границы. К тому моменту среди золотых нитей померкли ещё три. Три потери навсегда.

Но когда он попробовал издать звук, вибрация поднялась из глубин ядра, дрогнула и вышла наружу. Не слово, не рык — хриплый, рваный скрежет камня о камень. Звук ушёл в пустоту и растворился, но это было его собственное, созданное им проявление. В этот миг в его ядре вместе с обсидианом сплавлялись первые настоящие чувства. Сначала пришёл липкий страх уничтожения, но вслед за ним вернулась обида: огромный мир подставил ему подножку в первые же часы жизни.

И тогда в его сознании вспыхнуло первое безмолвное слово, расталкивая путающиеся образы:

«Я».

Это было просто. Он есть. Превозмогая чудовищное давление, он заставил обсидиановую крошку въесться в золотые нити глубже и плотнее. Теперь его тело больше не напоминало полупрозрачную туманность — оно обрело осязаемый вес, гладкость и монолитность. Чёрный глубокий обсидиан принял форму, которая казалась ему единственно правильной. Он поднялся на колени, а затем — во весь рост.

Переставляя непослушные ноги, он сделал первый шаг. Тяжесть пыталась согнуть его пополам, но ядро приноравливалось: он учился управлять весом, сжимая нити в плотный узел для прочности и расслабляя их, когда требовалось уступить давлению. В какой-то момент он пошёл в сторону — не к свету и не к укрытию, а просто так, проверяя, что он может. Бессмысленное, но полностью самостоятельное решение.

Вернувшись, он пополз вглубь каньона, спасаясь от опасных лучей Белого Гиганта. Этот изломанный мир, свалка обломков, миллионы лет затягивавшая в себя куски мёртвых звёзд и космический хлам, был уродлив, и новорождённому требовалось убежище. Найдя узкую расщелину, он впервые применил свою истинную суть — упёрся руками в дрожащие края скалы и мысленно заставил хаос подчиниться геометрии. Камень неохотно сдвинулся, образовав над его головой плотный, идеально гладкий навес. Это была его первая победа, вырванная у первобытного ада.

И тогда он заметил то, что не было породой.

Рядом с навесом, наполовину впаянный в камень, лежал длинный изогнутый обломок, покрытый сетью трещин. Он чувствовал: это не скала и не он сам. Это было нечто чужеродное. Дрожащие обсидиановые пальцы медленно коснулись находки. Холодно. Гладко. Никакого ответа — обломок не двигался и не светился, но внутри новорождённого вместо страха проснулся иной голод. Не по энергии, а по смыслу. Ему отчаянно захотелось понять: оно двигалось? Оно думало? Оно тоже боялось?

Он отвёл руку и, повинуясь странному импульсу, нарисовал пальцем на пыльном камне круг. Линия к линии, замкнутый контур. Он долго смотрел на эту первую, созданную не ради выживания вещь, а затем стёр её и поднял взор к небу.

Пространство молодого мира дышало и кипело. Оно шло глубокими разломами, из которых лениво вытекали потоки сырой дикой плазмы; новорождённые звёзды сталкивались и закручивались в яростные спирали. Кипящий космос был занят собой и не замечал крошечного существа на обрубке скалы.

Но обида больше не парализовала. Нити в ядре гудели, отзываясь на это небесное кипение — они хотели взять, впитать, приобщиться к первородной силе. Чудовищный вес астероида удерживал его на самом дне, но внутри золотых нитей родилось глухое упрямство.

В его сознании, цепляясь за первое слово, выстроилась новая безмолвная мысль:

«Я должен идти».

Его взор был устремлён вверх — туда, где ткань бытия шла трещинами. Туда, где плазменные разломы звали его за собой.

Глава 3: Рука

Он не знал, сколько времени прошло, потому что время здесь не двигалось - оно давило.

Каждый момент был одинаков: холод, свет Белого Гиганта над горизонтом и голод. Не в теле - в нитях. Они тянулись к небу, к трещинам, к потокам плазмы, и хотели взять. Это не было желанием или мыслью. Это был инстинкт - такой же естественный, как холод, как вес, как всё, что происходило с ним без его воли.

Он встал. Вес вжал его обратно, колени треснули тонко и глубоко, как лёд под ногой, и он сжал нити, чтобы тело стало крепче. Шаг. Второй. На третьем обсидиан на ступне лопнул тонкой трещиной, похожей на волос, и он посмотрел вниз, запоминая: тело не вечно. А потом пошёл дальше.

Каньон вывел его на открытое плато, где не было укрытий - только камень, изрытый кратерами, и мусор. Обломки породы, застывшие куски мёртвых звёзд, что-то, что когда-то было частью чего-то большего.

Он поднял голову. Тонкая светящаяся линия шла через пространство, как шов на ткани. Нити натянулись так сильно, что стало больно. Они хотели оторваться и улететь к ней.

И тогда он сделал то, чего не делал раньше. Не просто потянулся - потянул.

Нити рванулись вверх, и трещина ответила. Тонкая струйка света отделилась от неё и пошла к нему медленно, как будто трещина не хотела отдавать. Свет коснулся нитей, и ядро вспыхнуло. Боль была невыносимой - не жгучей, а рвущей. Нити вырывались наружу, голоднее его самого. Он хотел отпустить, но не умел, не знал, как перестать.

Свет шёл. Нити горели. Обсидиан на груди треснул, и он услышал это не ушами, а телом - глухой, внутренний хруст. Ещё одна трещина. Ещё одна.

А потом свет кончился.

Он лежал на камне и дымился, обсидиан почернел и покрылся сетью новых трещин, но он был жив, и он понял: свет даёт силу, но цена - смерть. Голод не врал. Но голод был и опасен.

Он поднялся медленно, с трудом. Ноги дрожали, но держали. И он пошёл - сам не зная зачем.

Он шёл долго, дольше, чем раньше. Камень под ногами менялся - становился глаже, темнее, холоднее. Мусор исчез. Обломки породы и застывшие куски мёртвых звёзд остались позади, а здесь было пусто. Только камень под ногами. Только холод в воздухе. И он - один.

А потом он перешёл на другую сторону.

Он не знал, когда это случилось - просто в какой-то момент поднял голову и замер. Неба не было. Не в том смысле, что оно стало чёрным, - оно было, но другим. Без звёзд. Без трещин. Без потоков плазмы. Белый Гигант остался за спиной, за краем астероида, а здесь, впереди, вместо неба была пустота. И в этой пустоте - голубое сияние.

Оно шло вдоль всего горизонта, ровное, гладкое, бесконечное. Как плёнка. Как ткань, натянутая поверх чего-то. Светящееся. Мягкое. Оно не двигалось и не менялось, просто было. И за ним - ничего.

Он смотрел долго и не мог отвести взгляд. Это было страшно и прекрасно одновременно, так прекрасно, что внутри что-то сжалось - не от голода, не от боли, а от чего-то другого, чему не было названия. Как будто он увидел то, что не должен был видеть. Что-то большее, чем он сам, чем всё, что он знал. И это что-то смотрело на него. Или нет - оно просто было, равнодушно и величественно, как всё в этом мире.

И тогда он увидел это.

Вдалеке, за краем, он увидел другой астероид. Больше его собственного - серый, тяжёлый, мёртвый, как и всё здесь. Он двигался медленно и плавно, как будто не падал и не летел, а плыл. К голубой плёнке. Прямо к ней. И коснулся.

Он не разбился. Не взорвался. Не отскочил. Просто вошёл в сияние - как камень входит в воду. Медленно. Без звука. Без вспышки. И растворился. Камень таял. Края сглаживались. Форма исчезала. И через мгновение - его не было. Ни обломков. Ни пыли. Ничего. Только сияние. Спокойное. Равнодушное.

Он смотрел. Не дышал. Не двигался. Просто смотрел.

Вот что ждёт его. Не смерть в бою. Не боль. Не тьма. А это. Тихое. Мягкое. Исчезновение. Как будто тебя никогда не было.

Он сделал шаг назад. Потом ещё. И ещё, пока не почувствовал под ногами твёрдый камень, и только тогда смог дышать. Хотя не дышал.

Он не понял, что это. Но запомнил: мир конечен. И край есть. Голубой, мягкий, прекрасный. И смертельный. Как всё в этом мире.

А потом голод вернулся.

Он посмотрел на трещину - она осталась за краем астероида, с другой стороны, невидимая отсюда, но ощутимая, - и нити потянулись к ней, как всегда, как зверь, который чует свет. Они хотели взять. Но он не позволил. Впервые - не потянул. Не потому что не мог, а потому что решил: не сейчас. Не так.

Он сжал нити и держал их. Больно, тяжело, но держал. Голод дёргался, требовал, умолял, но он не отпустил. И тогда голод затих. Не ушёл, но затих. Как зверь, который понял: его не боятся, но и не кормят просто так.

Пальцы дрожали. Нити гудели. Но голод молчал. И в этой тишине было что-то новое. Что-то, чего он не чувствовал раньше. Не спокойствие. Что-то меньше. Просто - тишина. Внутри. Первый раз.

Это было начало. Первое, маленькое. Но его.

Он повернул голову и увидел руку.

Она лежала здесь же, на этой стороне, на краю, где не было звёзд, как будто титан дошёл до этого края и упал. Пальцы сжаты в кулак, и в этом кулаке застыло что-то тёмное. Кожа руки - если это была кожа - покрылась трещинами, глубокими и частыми. Такими же, как на том обломке, что он нашёл у трещины. Тогда он не понял, что это. Теперь – начал понимать.

Это была рука. Когда-то она была живой. Двигалась. Сжималась. Держала кого-то. Может, очень крепко.

Он подошёл ближе.

Рука была оторвана - не отломана, а оторвана, край был неровным, рваным, как будто её вырвали из чего-то большего. Из титана. Того самого, что летел мимо. Или другого - он не знал.

Он смотрел на пальцы, сжатые так сильно, что камень под ними треснул. Титан сжимал кулак так сильно, что камень треснул. Он держался. Даже когда всё уже было кончено.

И тогда он понял.

Он не первый. Он не единственный. До него были другие - они тоже рождались, тоже падали, тоже боролись. И они проигрывали. Титан, чья рука лежала перед ним, проиграл. Его разорвало. Но он держался до конца.

Он протянул руку и коснулся пальцев. Холодные. Мёртвые. Но твёрдые. В них была сила, которая не ушла даже после смерти.

Его собственные пальцы дрожали - не от слабости, а от чего-то другого, чему он не знал названия. Обсидиан на кончиках треснул, когда он коснулся камня. Тонко. Почти неслышно. Как будто тело боялось. Или помнило. Как будто этот камень ждал его. Долго. И вот - дождался.

На внутренней стороне запястья, там, где обсидиан был глаже, были знаки. Не трещины, не случайные линии - знаки. Они шли по кругу, как ожерелье, и один из них, тот, что был ближе к большому пальцу, слабо светился.

Он не знал, что это. Но когда он посмотрел на этот знак, нити в его ядре дрогнули - не от голода, не от страха, а от чего-то другого, лёгкого и тревожного. Как будто этот знак что-то значил. Что-то важное. Но он не мог понять что. Он отвёл взгляд, но волнение осталось, где-то глубоко, под нитями, под тьмой. Оно не прошло.

А потом он сделал то, чего не делал раньше. Он потянулся к руке нитями.

Не пальцами, не телом, а нитями, теми самыми, что были его ядром. Он выпустил их, тонкие, золотые, дрожащие, и коснулся мёртвого обсидиана. Ничего не произошло.

Он потянулся снова, сильнее. Нити натянулись, как струны, и задрожали, и он почувствовал отклик - не слово, но что-то. Как будто рука помнила, что такое прикосновение. Как будто она ждала.

Он попробовал ещё раз, и теперь это было не просто касание, а вопрос. Без слов, без мысли, просто импульс: «Почему?»

Нити дрожали. Рука молчала. Но молчание было живым, как будто титан слышал. Но не мог ответить. Потому что был мёртв. Потому что был камнем.

Он потянулся снова: «Почему я? Почему здесь? Почему ты - мёртв, а я - жив?»

Нити задрожали сильнее, и на мгновение ему показалось, что рука отвечает. Не словами, не звуком, а вибрацией - такой же, как та, что прошла сквозь него, когда летел титан. Только слабее, тише. Как эхо.

Он замер и ждал. Нити дрожали, рука молчала. А потом вибрация исчезла.

Он отвёл нити - медленно, как будто отпускал что-то, что не хотел отпускать, - и почувствовал: он один. Совсем один. Мёртвые не отвечают. Камни не говорят. Мир не слышит.

Он сжал кулак так же, как титан, и почувствовал, как обсидиан треснул под пальцами. Но не сломался. Он держался.

Он стоял так долго, смотрел на голубую плёнку - единственное, что было с этой стороны, - и чувствовал, как голод скручивается в нитях. Знал, что нужно идти. Но не знал куда. Трещина была с другой стороны, невидимая, за краем астероида, и между ними был лишь космос и пустота. Нужно было что-то другое. Что-то, что летит.

И тогда над горизонтом прошла тень.

Метеорит - большой, тёмный, с раскалённым краем. Он летел низко, почти касаясь скал, и был близко, ближе, чем всё, что он видел раньше. И он двигался - мимо астероида, к трещине, к небу, туда, где она была.

Он посмотрел на метеорит. Потом назад, туда, где за краем астероида осталась трещина. Потом снова на метеорит.

Он не умел летать. Но он умел прыгать.

Он присел, сжал нити в плотный узел и прыгнул.

Гравитация схватила его и швырнул вниз, он ударился о камень и покатился, оставляя за собой обсидиановую крошку, но не остановился. Встал. И снова прыгнул.

Второй раз был дальше - он перелетел через трещину в камне и приземлился на выступ, пошатнулся, но устоял.

Третий прыжок был легче, а четвёртый сорвался. На пятом он упал так, что трещина прошла через бедро. Он лежал и чувствовал, как обсидиан крошится, как нити дрожат, как голод поднимается из глубины. Сразу встать не смог, поэтому просто смотрел в небо. Край остался сзади. Трещина ждала впереди. Сжал нити, и обсидиан стянулся, медленно и неохотно. Он встал и пошёл, хромая.

Шестой прыжок - почти. Седьмой - провал. Восьмой - он уже не считал, просто прыгал и падал, просто вставал, и каждый раз был чуть ближе к метеориту, чуть ближе к трещине, чуть ближе к чему-то, чего он не понимал, но что звало его. Как свет. Как голод. Как всё в этом мире.

Метеорит приближался, и он был уже не тенью, а стеной - раскалённой, гудящей, огромной. Он проходил мимо астероида, и его край был в десяти шагах. Потом в пяти. Потом в трёх.

Он прыгнул.

Пальцы коснулись раскалённого края, и боль пронзила ядро - резкая, короткая. Обсидиан на пальцах треснул. Но он держался. Метеорит потащил его за собой, и он летел. Не падал - летел.

Он чувствовал, как камни бьют его, как обсидиан крошится, как нити натягиваются. Держался из последних сил, из всего, что было. Но метеорит был слишком быстрым, слишком горячим, слишком чужим.

Пальцы соскользнули. Он полетел вниз - обратно, на астероид, который всё ещё был под ним. Ударился о скалу. Покатился и замер.

Метеорит уходил без него.

Он лежал на холодном камне, и его тело снова трескалось. Но он был жив. Он разозлился.

А потом он сделал то, чего не делал раньше. Он зарычал. Не от боли, не от страха - от злости. Глухо, рвано, как камень, который скребёт по камню. Звук ушёл в пустоту и не вернулся. Но он был. И этого было достаточно.

Он поднялся медленно, с трудом, и посмотрел назад - туда, где остался астероид. Маленький. Серый. Мёртвый. Место, где он родился. Где страдал. Где нашёл руку. Где увидел край мира. Он не чувствовал ни обиды, ни благодарности. Только что-то тяжёлое. Как будто он оставлял часть себя. Там. Навсегда.

А потом посмотрел вверх - туда, где была трещина. Туда, где был свет. Туда, где было что-то, чего он не понимал, но что звало его.

Он сделал шаг. Потом ещё. И ещё. Хромая. Треснувший. Но живой.

И он знал: он вернётся.