Изнанка

Часть I. Пустоты. Глава 1. Кухня

Пустота появилась между холодильником и стеной.

Рита заметила её, когда потянулась за хлебом. Пальцы уже коснулись корки, но рука остановилась. Между белой дверцей и полоской старых обоев было что-то неправильное. Тень там лежала всегда: узкая, с неровным краем, потому что холодильник стоял чуть наискось. Теперь середину этой тени невозможно было увидеть.

Рита посмотрела на хлебницу. Нож с жёлтой ручкой. Клеёнка с выцветшими красными ягодами. На одной из них темнело круглое пятно от горячей кастрюли, и в детстве Рите казалось, что это луна среди клубники.

Между холодильником и стеной ничего не изменилось.

За стеной бормотал соседский телевизор. Диктор перечислял дополнительные квоты, регионы, направления подготовки. В конце каждой фразы он ненадолго замолкал, давая слушателям время согласиться. Рита не разбирала слов. Такие передачи по утрам звучали часто.

Она отломила хлеб. На костяшке указательного пальца белела вчерашняя царапина: в школе зацепилась за край парты. Царапина выглядела обычной. Стол и хлеб тоже.

Рита повернулась к плите и попыталась удержать дверцу холодильника краем глаза.

Пустота осталась.

Даже размер её было трудно определить. С кулак, наверное. Рита различала её только по вещам вокруг: здесь кончается дверца, здесь продолжается стена, а между ними должно быть место для пыли, провода и воздуха. Сейчас взгляд не находил этого места.

— Ты хлеб есть собираешься или греть в руке?

Мать вошла, застёгивая пуговицу на рукаве. Форменная куртка была расстёгнута у горла; на лацкане тускло поблёскивал латунный ромб. Одна из двух линий на нём потемнела. Мать чистила значок по воскресеньям и потом долго отмывала пальцы.

— Собираюсь.

— Тогда ешь. Я вчера картошку жарила. В контейнере.

— На завтрак?

— У картошки нет расписания.

Рита улыбнулась и положила хлеб на тарелку. Мать достала из шкафа кружку с отбитой ручкой, повертела, проверяя, не появилась ли новая трещина, и взялась за уцелевшее основание двумя пальцами.

— Купи себе нормальную, — сказала Рита.

— Эта нормальная.

— У неё руки нет.

— Для чая рука не обязательна.

Мать налила кипяток. На кухне запахло крепкой заваркой. За её спиной, в углу, пустота будто выросла. Рита напряглась, потом поняла: мать просто заслонила окно, и тени сгустились.

— Что сегодня в школе? — спросила Елена Сергеевна.

— Контрольная по геометрии.

— Готова?

— Более или менее.

— Более или менее — это готова или нет?

— Зависит от контрольной.

Мать покачала головой и села напротив, придвинув к себе хлебницу. Над бровью у неё прилип короткий волосок. Рита хотела сказать, но не стала: с этим волоском мать казалась домашней, ещё не до конца собравшейся на работу.

— Я, возможно, задержусь. Поужинай сама. Суп в большой кастрюле.

— Из-за квот?

— Каких квот?

Рита кивнула на стену.

— По телевизору.

— Из-за документов. Как всегда.

Мать посмотрела на часы. До её автобуса оставалось семнадцать минут; Рита знала это без проверки. Утро всегда шло в одном порядке: чай, хлеб, часы, ключи. Если мать успевала выпить второй чай, день считался хорошим.

Сегодня она не допила и первый.

Рита подвинула тарелку так, чтобы холодильник оказался в центре поля зрения, и в углу стало спокойнее. Она чуть повернула голову обратно. Неправильное место снова было там.

— Рит.

Мать смотрела на неё.

— Что?

— Голова болит?

— Нет.

— Ты всё время щуришься.

Рита моргнула и провела ладонью по лбу.

— Свет.

За окном было пасмурно. Мать глянула туда, потом снова на Риту. Могла спросить ещё. Обычно спрашивала: про сон, про телефон по ночам, про забытый шарф. Сейчас она только подвинула дочери масло.

— Возьми. Ты сухой хлеб жуёшь.

Рита намазала слишком много. Холодный кусок сломался и упал на клеёнку. Мать подцепила его ножом и положила на край тарелки. Быстро, привычно.

Так же она когда-то подтыкала Рите одеяло, прижимая к матрасу угол, который за ночь всё равно выскальзывал. Рите было шесть, и на потолке тогда появлялись серые промежутки, двигавшиеся отдельно от солнечных пятен. Она рассказала об этом утром, пока мать её причёсывала. Гребень замер в волосах.

Вечером мать села рядом с кроватью.

«Если увидишь что-нибудь странное, сначала скажи мне».

«А в садике?»

«В садике не надо».

Говорила она тихо, без раздражения. Рита запомнила именно это. Она ждала, что взрослая засмеётся или объяснит, что ей приснилось. Вместо этого мать проверила окно, закрыла дверь и ещё немного посидела, держа ладонь на её ногах поверх одеяла.

Позже Рита решила, что детям с выдумками просто не разрешают мешать воспитателям.

Промежутки появлялись редко. Один раз у автобусной остановки, другой раз в библиотеке, между двумя стеллажами. Если смотреть внимательно, они исчезали. Со временем Рита научилась обращаться с ними как с ниточкой, плавающей перед глазами: неприятно, но можно потерпеть.

Сегодня терпеть не получалось.

— Мам, — сказала она.

Мать подняла голову.

На секунду Рите показалось, что та уже знает, что будет дальше.

— В пятницу можно после уроков у Макса посидеть? Он просил помочь с геометрией.

Мать выдохнула через нос.

— Если его родители дома. И напиши, когда придёшь.

— Хорошо.

— Правда напиши. В прошлый раз твоё «пришла» было через сорок минут.

— Тридцать.

— Тем более.

Мать встала, проверила конфорку, хотя утром ею не пользовались, и убрала контейнер обратно в холодильник. Дверца открылась. Рядом с ней чернела пустота, а мать стояла в нескольких сантиметрах и ничего не замечала.

У двери она обернулась.

— Свет над плитой выключи перед уходом.

— Угу.

— Хорошего дня.

— Тебе тоже.

Замок щёлкнул дважды. На лестнице зашуршала сумка, шаги ушли вниз.

Рита сидела, пока хлеб окончательно не перестал казаться съедобным. Потом отодвинула тарелку и встала.

До холодильника было три шага. Она сделала два. Смотрела на потемневшую полоску обоев, а неправильное место держала чуть левее. Ей нужно было убедиться, что оно существует. Глупо бояться того, что может оказаться особенностью зрения.

Она перевела взгляд прямо в пустоту.

В ту же секунду пустоты не стало.

Между холодильником и стеной лежала узкая тень. Внизу из неё торчал серый провод.

Рита стояла перед холодильником и уже не могла вспомнить, что именно только что видела.

Глава 2. Чужая очередь

Макс ждал у школьных ворот с двумя стаканчиками.

— Твой без сахара, — сказал он. — Хотя люди, которые добровольно пьют без сахара, вызывают у меня вопросы.

— Это кофе?

— Чай. Кофе я бы взял себе, а на чай хватило на двоих.

Рита взяла стаканчик. Картон грел пальцы. На улице моросило; волосы Макса, торчавшие из-под капюшона, намокли и легли на лоб. Он всю неделю доказывал, что ещё недостаточно холодно для шапки.

— Что с твоей геометрией? — спросила Рита.

— У нас хорошие отношения. Я её не трогаю, она меня не любит.

— Ты сделал номера?

— Первые два. В третьем треугольник перестал сотрудничать.

Он хотел показать что-то на телефоне, но Рита остановилась у турникета. Дежурная требовала выбросить стаканчики перед входом. Макс сделал большой глоток, обжёгся, попытался этого не показать и закашлялся.

— Слишком вкусный, — объяснил он дежурной.

— Левин, проходи уже.

В раздевалке пахло мокрой одеждой и краской: на каникулах здесь красили трубы, и запах не выветрился. Рита повесила куртку. Макс стоял над чужим пакетом для обуви, упавшим с крючка, и думал, поднять его или отодвинуть ногой. Поднял. Рита почему-то заметила этот выбор.

— Вот, — сказал он наконец, разблокировав телефон. — Официально выложили.

На экране молодой человек удерживал в воздухе металлический куб. Куб вращался, отражение скользило по белому полу. Рядом стояли ещё двое. На ладонях у одного был свет; другой просто смотрел в камеру, но подпись сообщала, что он способен выдержать падение с шестого этажа.

«Открытая программа подготовки. Возраст от пятнадцати лет».

— Они у нас будут? — спросила Рита.

— Эти вряд ли. У нас областной этап. Но наставники настоящие.

— В Бережске есть настоящие наставники?

— Конечно. Просто прячутся от твоего скепсиса.

Он убрал телефон только после второго звонка. По лестнице они поднялись вместе; у кабинета геометрии Макс ещё раз проверил дату регистрации. В стекле информационного стенда Рита видела его отражение. Он улыбался сам себе.

Она могла бы рассказать ему про кухню. Сейчас, пока никто не подошёл. Сначала Макс засмеялся бы, потом попросил показать. Если показать не получится, он найдёт объяснение: оптический эффект, усталость, редкая форма проявления. Последнее он предпочёл бы всем остальным.

Рита ничего не сказала.

На контрольной ей достался четвёртый вариант. Третий номер оказался неприятным; она решила его через дополнительную линию, а потом долго стирала её, вспомнив, что учительница запрещает вспомогательные построения внутри рисунка.

Ластик оставлял серые катышки. Рита следила за ними. Сегодня её успокаивало всё, у чего были понятные границы.

Макс сдал лист за минуту до звонка. В коридоре он встретил Риту с видом человека, совершившего подвиг.

— Дописал третий.

— Получилось?

— Получился ответ. Остальное зависит от доброты мира.

На классном часе вместо обычных замечаний об успеваемости раздали анкеты. Лидия Михайловна ходила между рядами и клала на каждую парту по два листа. В правом верхнем углу был тот же ромб, что на значке матери, но линии располагались иначе.

— Это открытый факультатив, — сказала она. — Регистрация добровольная. Согласие законного представителя обязательно. Не путайте факультатив с отбором.

Макс поднял руку.

— А с факультатива могут рекомендовать на отбор?

— Могут, Максим. Но это не значит, что каждого посетителя объявят одарённым.

С задней парты кто-то спросил, засчитают ли пропуск уроков как уважительный. Лидия Михайловна ответила, что занятия проходят после школы, и интерес сразу угас.

Рита прочитала анкету. Фамилия, дата рождения, адрес, контакт взрослого, сведения о ранее замеченных проявлениях. Внизу мелким шрифтом предупреждали: не демонстрировать способности самостоятельно.

У неё похолодели пальцы.

Она посмотрела в окно. Неправильных мест там не было. Дворник сгребал листья в кучу, ветер немедленно её разбирал, и дворник терпеливо начинал заново.

— Запишемся? — шепнул Макс.

— Ты запишешься.

— Ты тоже можешь.

— Зачем?

— Хотя бы посмотреть.

— Ты уже всё посмотрел на телефоне.

Макс повернул к ней анкету.

— Тут написано: основы безопасности и вводная диагностика. Даже если дара нет. Можно учиться работать с оборудованием. Есть люди без проявлений, которые обслуживают узлы.

— Значит, тебе не обязательно ждать, пока у тебя что-нибудь проявится.

— Знаю.

Он ответил слишком быстро и положил лист на место. Рита поняла, что попала в больное место. Макс мог шутить над геометрией, над семейными деньгами, над старой курткой. Над тем, что он до сих пор обычный, шутил только сам.

— Я подумаю, — сказала она.

— Нормально. Только думай до четверга.

Лидия Михайловна попросила добровольца подготовить стенд в холле. Макс поднял руку раньше, чем она договорила. Ему выдали список: плотная бумага, крепёжная лента, две батарейки для демонстрационного счётчика, который обещали принести из центра.

После уроков он пошёл с Ритой до остановки.

— Вот бы меня отобрали, — сказал он. На этот раз без улыбки.

Мимо проехал служебный микроавтобус, оставив на мокром асфальте два тёмных следа. За задним стеклом стояли закреплённые цилиндры в защитных чехлах. Рита видела такие машины каждый день и никогда не думала, куда они едут.

— Что тогда? — спросила она.

— Учёба. Нормальная. Тебе сразу дают понять, для чего ты нужен.

— А если не понравится, для чего?

Макс пожал плечами.

— Тогда хотя бы будет из чего выбирать. Сейчас у меня выбор между «никуда не идти» и «идти туда же, куда все».

Рита замедлила шаг. Жалости он не просил; она знала, как его это раздражает. В школе Макс находил общий язык почти с любым, но дома делил комнату с младшим братом, а отец вечерами чинил чужие телефоны за кухонным столом. Макс хотел однажды принести туда что-то своё, кроме очередной четвёрки.

— За лентой сейчас? — спросила Рита.

— В «Мелочах» у станции дешевле. Там и бумага есть. Пойдёшь?

Она посмотрела на дорогу. Через пять минут подойдёт автобус, и дома можно будет закрыть дверь, сделать уроки, убедиться, что у холодильника всё по-прежнему.

— Пойду.

Макс довольно ткнул её плечом.

— Всё-таки ты человек.

— Пока ты не попросил нести бумагу.

— Бумагу понесу я. Ты отвечаешь за треугольники.

Они свернули к станции. Рита достала телефон и написала матери, что задержится на полчаса. Дождалась второй галочки и спрятала телефон в карман.

В ответ мать прислала короткое: «Хорошо».

Рита перечитала это слово дважды. Причин искать в нём что-то ещё не было, и всё же она искала.

Глава 3. Короткая дорога

Магазин «Мелочи» занимал первый этаж бывшей билетной кассы. В витрине лежали лампочки, школьные тетради и модель скоростного поезда, которую здесь не продавали. Продавец собирал такие модели сам и раз в месяц поворачивал поезд в другую сторону, будто тот понемногу подъезжал к станции.

Макс выбрал плотную бумагу, попросил показать три вида крепёжной ленты и серьёзно спросил:

— Какая лучше держится на крашеной стене?

Продавец посмотрел на него поверх очков.

— Та, которую потом легче снять. Вы опять в школе что-нибудь делаете?

— Образовательный проект.

— В прошлый раз ваш образовательный проект забрал кусок штукатурки.

Рита засмеялась. Макс достал из кармана мятые купюры и пересчитал. На батарейки не хватало. Рита положила на прилавок пятьдесят рублей.

— Потом отдашь.

— Я не просил.

— Я знаю. Поэтому потом отдашь.

Он посмотрел на неё, потом на продавца и придвинул её купюру к своим. На выходе сказал:

— Вообще-то это школьные расходы. Можно вернуть у Лидии Михайловны по чеку.

— Тогда не потеряй чек.

Он сложил чек вчетверо и сунул под прозрачный чехол телефона. Уже на крыльце проверил, на месте ли. Рита сделала вид, что не заметила.

До жилых кварталов вели два пути. Первый шёл вдоль проспекта: четыре светофора, остановка, длинный переход. Второй проходил через грузовой двор и пешеходный тоннель возле станции. Они почти всегда выбирали второй. У входа в тоннель продавали горячие пирожки, а возле грузового двора можно было увидеть служебные машины. Макс считал это отдельным преимуществом.

Он купил пирожок с картошкой и откусил почти половину сразу.

— Бабушка сегодня к Матери ходила, — сказал он.

— Зачем?

— Говорит, просто отметиться. Не молиться.

— И как?

Макс пожал плечами.

— После Матери всегда просит чай с мёдом. Сегодня тоже попросила.

— Значит, помогает?

— По бабушкиной системе доказательств — да.

Рита усмехнулась.

Над грузовым двором горели три жёлтых фонаря, хотя до темноты оставалось несколько часов. Между двумя низкими служебными зданиями стояла рама высотой с автобус. Издали она походила на пустой рекламный щит, только за ней не было ни улицы, ни стены, ни двора. Пространство внутри казалось серым и чуть блестело, как мокрое стекло, за которым выключили свет.

На ограде висела табличка: «Служебный переход. Посторонним вход воспрещён». Перед сеткой тянулась обычная пешеходная дорожка. Люди с электрички шли по ней, почти не поворачивая головы. По другую сторону ограды рабочий в ярком жилете подметал площадку. Метлу он вёл медленно, обходя белые линии на асфальте.

— В прошлом году отсюда лекарства выгружали, — сказал Макс. — Целый фургон за четыре минуты. По железке сутки бы тащили.

— Ты засекал?

— В новостях было.

— Значит, ты видел это в новостях.

— Я ещё сюда приходил. Не всё интересное происходит у меня в телефоне.

Он ускорил шаг, чтобы пройти ближе к воротам. На сетке висел новый плакат о безопасном расстоянии. Нарисованный человек стоял внутри голубого круга. Рите сначала показалось, что он стоит слишком близко к раме. Потом она поняла: круг обозначал не раму. Круг обозначал расстояние вокруг человека.

У ворот притормозил белый фургон. Водитель опустил стекло и показал пропуск. Охранник в будке взглянул на него, потом на экран возле двери. Зазвонил телефон. Охранник поднял шлагбаум и отвернулся к трубке.

Рита замедлила шаг.

Белая линия на асфальте уходила за заднее колесо фургона и должна была продолжаться дальше, но продолжалась чуть в стороне. На несколько сантиметров. Рита наклонила голову, и линии сошлись. Она выпрямилась, и они снова разошлись.

— Ты чего? — спросил Макс.

— Подожди.

Она попробовала поймать несовпадение боковым зрением. Получилось. Полоса пропадала за колесом и появлялась не там, где должна была. Совсем немного, но достаточно. Рита моргнула, и линия стала нормальной.

— Рит?

— Показалось.

Она сделала шаг, и в этот момент из тоннеля вышла пожилая женщина. Синий шерстяной платок, тёмное пальто, две тяжёлые сумки. Под локтем она прижимала небольшой белый пакет. Ручка пакета оборвалась. На мокрый асфальт посыпались коробки с лекарствами, сложенный вчетверо рецепт и маленькая пластиковая бутылочка.

Женщина остановилась, посмотрела вниз и, держась за поясницу, начала осторожно нагибаться.

— Сейчас, — сказала Рита.

Она успела поднять рецепт, пока тот не лёг в лужу. Макс поставил рулон бумаги на козырёк низкого бетонного столбика и собрал коробки.

— Не надо, ребятки, я сама…

При этом женщина уже держала пакет раскрытым, чтобы Макс мог складывать лекарства.

— Ручка-то новая совсем, — пожаловалась она. — Только из аптеки вышла.

— Бывает, — сказал Макс. — Давайте заклею.

Он немедленно достал школьную ленту. Продавец оказался прав: лента отрывалась легко, но к мокрому пакету не липла. Макс вытер полиэтилен рукавом и с видом специалиста обмотал ручку дважды.

— Теперь выдержит.

— Ты специалист? — спросила Рита.

— Практически.

Женщина улыбнулась.

— Спасибо вам.

Макс уже собирался отдать пакет, когда женщина пересчитала коробки и нахмурилась.

— Капли. Там ещё капли были. Маленькие.

Рита увидела зелёную крышку. Бутылочка прокатилась под нижним краем сетки и остановилась возле ворот. Не совсем на территории грузового двора, но уже и не здесь.

— Вон они, — сказала Рита.

— Я достану, — ответил Макс и протянул женщине пакет, но та не сразу поняла, чего он хочет.

Рита уже обходила бетонный столбик.

— Я ближе.

— Рит, подожди.

До бутылочки оставалось метра полтора вдоль сетки. До рамы около двадцати. Охранник всё ещё говорил по телефону. Водитель смотрел перед собой. Рабочий продолжал мести. Никому не было до неё дела.

Рита присела у ограды. Зелёная крышка лежала совсем рядом, но не хватало нескольких сантиметров. Она вытянула правую руку, а левой упёрлась в металлическую кромку.

И замерла.

Металл был холодным. Она это чувствовала. Но одновременно ладонь касалась чего-то ещё. Не поверхности и не воздуха. Чего-то, что находилось на полшага в стороне от самой ограды.

Рита посмотрела на руку. Обычная тёмная перекладина. Она перевела взгляд чуть в сторону и увидела рабочего.

Он стоял у белой разметки. И одновременно примерно в полуметре левее.

Две одинаковые фигуры. Обе отчётливые. Ни одна не выглядела отражением.

Рабочий поднял метлу. Одна фигура сделала это чуть раньше второй.

Над двором погас один из жёлтых фонарей. Потом вспыхнул снова.

— Рит?

Голос Макса прозвучал далеко.

Она дотянулась до бутылочки и сжала её в пальцах. Металл под левой ладонью будто сместился. Не рука и не ограда. Само место, где они соприкасались.

Рама едва заметно дрогнула. Или ей показалось.

— Макс, отойди.

— Что?

Серое пространство внутри рамы стало темнее.

— Отойди.

Он услышал её только со второго раза.

Глава 4. Порог

Макс остановился. Посмотрел на раму, потом на Риту.

— Ты можешь встать?

Она кивнула, прежде чем попробовала.

Правая рука двигалась. Пластиковая бутылочка упиралась в ладонь, ребристая крышка царапала палец. Рита потянула левую кисть от ограды, но пальцы не разжались. Она ещё раз дёрнула руку, сильнее. Локоть согнулся; ладонь осталась на месте.

— Отведи её.

— Кого?

Рита посмотрела на женщину с пакетом.

Из будки вышел охранник и махнул водителю. Фургон тронулся. Белый кузов прошёл между Ритой и дорожкой, закрыв Макса по плечи.

За рамой появился другой двор.

Там было солнце. Под крытым пандусом стояла тележка; за ней тянулась стена с облупленной синей краской. Рита успела увидеть всё это до того, как пандус приблизился. Он не двигался, только расстояние до него вдруг перестало совпадать с размером.

Рабочий в жилете бросил метлу.

— За линию!

Рита распрямила колени. Левая рука потянула вниз, и она снова присела, больно ударившись пяткой о бетонный край. У нижней перекладины больше не было конца. Металл обрывался перед столбиком, без скола и загнутого края. На мокром асфальте ничего не лежало.

Сигнал ударил по ушам. Коротко, дважды. Потом непрерывно.

Рита зажала бутылочку зубами и правой рукой взялась за собственные пальцы. Они были холодными и твёрдыми. Она по одному отгибала их от металла; указательный поддался, остальные — нет. От ладони к локтю поднялся холод. Внутри запястья что-то натянулось.

Она не могла понять, где кончается её рука.

Рита смотрела на большой палец. Он был перед ней, рядом с остальными. Она знала, что должна чувствовать его отдельно, но чувствовала только ограду, длинную, уходящую к воротам.

Фургон встал. Водитель распахнул дверь и выскочил, забыв затянуть ручник. За кузовом мелькнула куртка Макса. Он тянул женщину назад. Одна сумка мешала ей идти; Макс выдернул её из пальцев и бросил к стене тоннеля.

Потом его закрыла сетка.

Ячейки сдвигались. Между двумя проволоками расстояние исчезало, хотя сами проволоки не сближались. Рита перевела взгляд на землю. Капля с рукава висела над асфальтом. Она не успела упасть.

На кухне осталась тарелка с хлебом.

Мысль пришла без причины. Рита увидела холодный кусок масла на краю, круглое пятно от кастрюли среди выцветших красных ягод. Мать вернётся и решит, что дочь опять ушла, не убрав со стола. Потом посмотрит на телефон.

«Задержусь на полчаса».

Рита попробовала вдохнуть. Грудь не поднялась.

Левой руки больше не было.

Она видела рукав и кожу под ним. Это ничего не меняло. Не было плеча, которое держит локоть, не было пальцев, которые надо разжать. Попытка вспомнить их порядок оборвалась на середине.

За двором, за пандусом и серой рамой проступили промежутки. Утреннюю пустоту у холодильника можно было потерять, повернув голову. Теперь поворачивать было некуда. Рита не знала, смотрит ли она ещё глазами.

В промежутках повторялось одно движение.

Короткий. Ещё один. Длинный.

Не сигнал над воротами. Сигнал давно перестал разделяться на звуки. Это повторение находилось ближе, чем холод, и Рита узнавала следующий промежуток до того, как он появлялся.

Она попыталась повторить.

Возможно, только подумала об этом. Дыхания всё ещё не было, рукой она не владела. Но что-то изменилось.

Расстояние между пальцами вернулось.

Рита почувствовала ноготь, впившийся в правую ладонь. Под левой лежал металл.

Холодный.

Отдельно от неё.

Она толкнулась ногами, и рука оторвалась так легко, что Рита ударила себя кулаком в подбородок.

Капля упала.

Бутылочка выскользнула из зубов. Рита поймала её у груди, а потом упала сама. Асфальт оказался жёстким, мокрым и очень близким. Что-то металлическое звякнуло возле головы. Фургон покатился вперёд; охранник подбежал к кабине и вцепился в дверцу.

Рита села. Мир качнулся.

— Не вставай!

Макс опустился рядом на колени. На щеке у него размазалась грязь; капюшон болтался на спине.

— Посмотри на меня. Рит, сюда.

Она посмотрела.

— Слышишь?

— Да.

Голос вышел коротким и сухим. Макс взял её за плечи, потом отпустил, словно боялся сдвинуть что-то сломанное.

— Рука?

Рита повернула левую ладонь. По внутренней стороне запястья тянулась тонкая светлая полоска. Крови не было. Указательный палец слушался; средний она согнула только со второй попытки.

— Вот, — сказала она.

Протянула бутылочку.

Макс на секунду замер, глядя на её запястье.

— Это ей.

— Я отдам.

Он забрал капли и сразу передал подошедшему охраннику.

— Женщине в синем платке. Она там, у тоннеля. И вызовите скорую.

— Вызвали уже.

Охранник прижал рацию к плечу. На правой ладони белела содранная кожа и темнела кровь. Он присел, спросил Риту, не болит ли шея, и подложил ей под голову сложенную куртку.

Рама стояла под углом. Серое пространство внутри неё исчезло; сквозь пустой прямоугольник Рита видела стену здешнего здания, мокрую и буроватую. Рабочий сидел на земле. Метла лежала далеко от него.

Все оставались здесь.

Эту мысль удалось удержать.

У фельдшера были холодные пальцы. Рита почти обрадовалась: значит, её рука хотя бы чувствует разницу. Он спрашивал имя, возраст, просил не закрывать глаза. Макс отвечал на вопросы, которых она не успевала понять.

— Маме…

— Уже позвонил. Она едет.

За оцеплением стояла женщина в синем платке. Пакет с заклеенной ручкой она прижимала к животу. Зелёная крышка выглядывала из кармана пальто. Рулон бумаги намокал на бетонном столбике; никто за ним не вернулся.

Когда носилки подняли, Рита увидела небо. Обычные низкие облака. Ни полоски солнца.

В машине Максу не разрешили ехать рядом. Он остался у дверей, держась за их край, пока фельдшер не попросил убрать руку.

— Я приеду, — сказал он.

Рита хотела кивнуть, но не стала. Просто закрыла глаза.

Короткий промежуток. Ещё один. Длинный.

Скорая повернула, и её локоть скользнул по простыне. Все пять пальцев почувствовали ткань.

Сухую.

Глава 5. Тёплая вода

В приёмном отделении Рите дали кружку. На белом боку росла синяя ветка; верхний лист стёрся от долгого мытья. Медсестра смешала воду из двух кранов кулера, проверила кружку ладонью и подвинула ближе.

— Пей. Только не всю сразу.

Рита взялась двумя руками. Левой не удалось удержать вес, и кружка накренилась. Вода плеснула на больничную рубашку.

— Ничего, — сказала медсестра и забрала кружку. — Сейчас соломинку найду.

Доктор Сафонова попросила Риту проследить взглядом за фонариком, потом коснуться кончика носа — сначала правой, затем левой рукой. Левый палец попал в щёку.

— Ещё раз.

Во второй раз получилось.

— Головой ударялась?

— Не помню.

— А что помнишь?

Рита посмотрела на мокрое пятно у ворота.

— Ограду. Потом упала.

— Между этим?

Чужой двор с синей стеной. Каплю над асфальтом. Руку, которую она видела, но не могла найти.

— Плохо.

Доктор не стала повторять вопрос. Повернула её кисть ладонью вверх и пододвинула лампу.

Светлая полоска пересекала запястье наискось. По краям кожа не покраснела. Сафонова провела рядом пальцем, затем слегка нажала.

— Чувствуешь?

— Да.

— Больно?

— Не там.

Рита не смогла показать, где именно. Боль уходила глубоко внутрь, словно ладонь надолго оставили в ледяной воде, а потом резко вынули.

Медсестра принесла электронный датчик. На маленьком экранчике появились три числа; последнее пропало, вернулось и снова исчезло.

— Повторим позже, — сказала Сафонова. — Пока обычный термометр.

— Он сломался? — спросила Рита.

— Не знаю. Не хочу проверять это на тебе.

Мать пришла без верхней куртки. Сумка сползла с плеча, форменный рукав намок почти до локтя. Она остановилась в дверях, едва переводя дыхание.

Рита ждала, что сейчас начнутся вопросы: зачем подошла, почему не послушала, куда смотрел Макс. Но мать просто подошла к кушетке и обхватила её правую руку обеими ладонями.

— Я здесь.

Это было всё.

Только потом она заметила светлый след на запястье.

— У ворот? — спросила она тихо. — Ты у ворот была?

— Да.

— За ограду заходила?

— Нет. Я за каплями тянулась.

Мать подняла глаза на врача.

— Пожилая женщина рассыпала лекарства, — пояснила Сафонова. — Второй мальчик подтвердил. Подробности служба соберёт позже.

Елена Сергеевна кивнула. Сняла форменную куртку и аккуратно положила на спинку стула. Латунный ромб зацепился за обивку; мать высвободила его двумя пальцами. Одна из двух линий на значке казалась совсем тёмной.

— Она останется?

— До утра обязательно. Дальше посмотрим. Сейчас нет повреждений, с которыми пришлось бы идти в операционную. Нужно наблюдение.

Медсестра вернула кружку с соломинкой. Мать придерживала её, пока Рита пила. Вода была едва тёплой. От неё наконец захотелось пить по-настоящему.

Сафонова открыла папку с бланками.

— Прежде были обмороки? Провалы времени? Необычные ощущения, нарушения зрения?

— Нет, — сказала мать.

Рита оторвалась от соломинки.

— Я спрашиваю не только о диагнозах, — уточнила Сафонова, не поднимая головы. — Бывает, человек годами не придаёт чему-то значения. После подобной аварии это может помочь.

— Обмороков не было, — повторила мать суховато. — На зрение не жаловалась.

— Рита?

Мать посмотрела на неё.

Можно было рассказать. Врач не улыбалась и не торопила; ручку держала над чистой строкой.

Рита опустила глаза.

— Не жаловалась.

Сафонова некоторое время ждала. Потом закрыла папку и попросила мать выйти с ней в коридор.

Рита лежала, слушая их отдалённые голоса. Слов было не разобрать. Слышно было, как у соседней койки женщина раскрывает шуршащий пакет, как везут по линолеуму тележку, как кто-то сердито просит зарядку для телефона.

Мимо открытой двери прошёл рабочий с грузового двора. Руку ему подвесили на косынку. Он раздражённо разговаривал по телефону:

— Метлу не выбрасывайте. Я сам заберу. Хорошая метла, причём тут авария?

Рита следила за ним, пока он не скрылся за поворотом.

Мать вернулась с листом для подписи. Села на край кушетки, вынула из сумки очки, которых при дочери почти никогда не надевала.

— Ты помнишь про потолок? — спросила Рита.

Ручка в пальцах матери остановилась.

— Когда я маленькая была.

Елена Сергеевна быстро посмотрела на закрытую дверь.

— Это было давно.

— Ты сказала врачу, что ничего не было.

— Ты рассказывала про тени. Дети много чего видят.

— Тогда почему мне нельзя было рассказывать в садике?

Мать сняла очки и положила их поверх листа.

— Что было сегодня?

Рита открыла рот. Вспомнила чужой солнечный пандус и свою неподвижную грудь.

— Я не смогла отпустить.

— Руку свело?

— Не знаю.

— После таких аварий многое кажется…

— Мам.

Елена Сергеевна умолкла.

Рита ждала ещё секунду, но мать больше ничего не сказала. Подтянула одеяло, накрыла им ноги дочери и плотно прижала край под матрас. Тот самый край, который в детстве всегда выскальзывал.

— Я думала, что не успею, — произнесла она едва слышно.

Рита повернулась к ней. От её свитера пахло мокрой шерстью и холодной улицей. Мать наклонилась ближе, осторожно, чтобы не задеть левое запястье, и Рита наконец заплакала.

От слёз заболела голова. Но от них же всё вокруг снова стало понятным и настоящим.

Макс появился вечером, ближе к концу приёмных часов. Принёс три мандарина и пакет с тетрадями; из пакета выглядывал рулон бумаги, разбухший по краям от воды.

— Лидия Михайловна сказала: стенд подождёт, — сообщил он. — Геометрия, к сожалению, такого не сказала.

Рита улыбнулась. Мать вышла в коридор искать горячую воду для чая, и Макс сел на освободившийся стул.

— Чек целый, — шепнул он. — Пятьдесят рублей вернут по заявлению.

— Хорошо.

Он посмотрел на её левую руку, лежавшую поверх одеяла.

— Ты ещё до сигнала сказала её отвести. Откуда знала?

Рита потёрла соломинку между пальцами.

— Рама дёрнулась.

— Я не видел.

— Ты на женщину смотрел.

Макс кивнул. Оторвал мандарин от веточки и стал ковырять кожуру ногтем.

— Я сначала подумал, ты опять капли ищешь. Надо было сразу…

— Ты её отвёл.

Он не ответил. Чистил мандарин, пока под ногтями не застряли кусочки оранжевой кожуры.

Мать вернулась с чаем, и разговор сам собой затих.

На ночь Риту перевели в обычную палату. Елена Сергеевна ушла только после третьей просьбы медсестры, пообещав приехать к восьми утра. На экране телефона осталось сообщение от Макса: «Если не спишь, набери».

Рита повернулась на бок. За стеной, в больничной душевой, кто-то пустил воду. В трубе коротко стукнуло. Ещё раз. Затем наступила длинная пауза.

Она открыла глаза.

Соседка по палате ровно храпела. На тумбочке стояла кружка с синей веткой — теперь пустая. Рита лежала и слушала, пока стуки в стене не повторились точно в том же порядке, а потом медленно спрятала левую руку под одеяло.

Глава 6. Остаток

Воронцов приехал, когда повреждённую ограду уже накрыли брезентом.

Дождь прекратился. Из тоннеля шли люди; у поворота им приходилось обходить красную пластиковую ленту и стоявшего рядом охранника. Двое остановились посмотреть, потом один достал телефон. Охранник махнул ему, и человек убрал телефон с обиженным видом.

— Пусть снимает, — сказал Воронцов. — Только за ленту не пускайте.

Охранник обернулся, узнал его и выпрямился.

— Андрей Викторович. Я дежурство принял час назад. Сменщик в больнице.

— Знаю. Сколько пострадавших?

— Четверо. Двух отпустили. Водитель и женщина, которая…

— Список у вас?

Охранник протянул планшет.

Воронцов прочитал имена и вернул его. Девушка оставалась под наблюдением, рабочий — с повреждением плечевого сустава. Возле фамилии Соколовой стояло: «Контакт с ограждением». Эту запись сделал прибывший фельдшер; приписывать ей большее значение пока не следовало.

У будки ждал техник. Он держал картонный стаканчик, но кофе давно остыл. Увидев Воронцова, поставил стаканчик на подоконник и полез в карман за ключами.

— Основной привод цел, — сказал техник, отпирая дверь. — Раму повело на нижних креплениях. Основание на восточной стороне придётся менять полностью.

— Само повело?

Техник перестал перебирать ключи.

— Я не утверждаю. Воронка отклика не соответствует расчётной нагрузке. Мы перед этим спокойно пропускали пустой фургон.

— Покажите.

В будке пахло обогревателем и сухим пластиком. Воронцов снял куртку и положил на свободный край стола; латунный ромб с тремя линиями на лацкане глухо стукнул о крышку. Техник отодвинул стаканчик и развернул к нему экран.

На записи белый фургон медленно подходил к воротам. За ним мальчик в расстёгнутой куртке что-то делал с пакетом; пожилая женщина придерживала его двумя руками. Девушка наклонилась, на секунду исчезла за бетонным столбиком и снова появилась возле сетки.

— Медленнее.

Техник замедлил воспроизведение.

Девушка тянулась вниз. Мальчик повернул голову. Затем в кадр вошёл белый кузов.

Воронцов просмотрел этот участок трижды. Самого соприкосновения ладони с металлом не было видно: между кузовом и столбиком оставалась узкая полоса, в которой лишь мельком появлялся рукав.

— Другая камера?

— На зоне разгрузки. Та же сторона перекрыта машиной. Смотрите.

На втором экране рабочий подметал площадку. За его спиной стояла рама перегрузочного узла. Когда внутреннее серое пространство резко осветлилось, метла выпала из его рук, а сам он отступил. Фургон заслонил ограду ещё раньше.

— Записи с телефонов свидетелей?

— Три файла. Все начали снимать уже после аварийного сигнала.

— Сохранить. Без обработки.

Техник открыл приборную схему. На ней не было лиц и кузовов — только размеры, плотность материалов и изменение фона поля. Воронцов проверил время первой ошибки. За пять секунд до неё нагрузка на контур оставалась в допустимых пределах.

— Здесь, — показал техник пальцем.

Тёплое пятно возникало у самого края ограды. Затем росло, вытягивалось и пропадало. Экран пытался построить его заново по соседним значениям.

— Это человек?

— Температура подходит. Форма — нет. Возможно, два наложившихся следа: рука у металла и отклик от кузова фургона.

Воронцов не ответил. Переключил схему на расчёт повреждений.

Белая область накрыла часть ограды, край пешеходной дорожки и место, где стоял рабочий. В самом центре проступила короткая красная полоса.

— Если пятно было здесь? — спросил Воронцов.

Техник посмотрел на него.

— Тогда в списке должно быть пять человек. Четверо пострадавших и один погибший.

— Но пятно исчезло до разрядки.

— За долю секунды. За это время человек не успеет отбежать. Проще предположить ошибку датчика.

Воронцов приблизил изображение. Ошибки хватало, чтобы отложить окончательное заключение. Но её не хватало, чтобы перестать всматриваться.

Он достал чистый бланк и записал время. Ниже — номера обеих камер и последовательность провалов поля. Два коротких, один длинный. В журнале самой установки этой последовательности не числилось: её аварийный сигнал пошёл значительно позже.

Техник провёл ладонью по лицу.

— Вы считаете, кто-то воздействовал снаружи?

— Я считаю, что мы пока не знаем.

Воронцов надел куртку. Под правым рукавом серел служебный браслет; белая вставка легла к коже, и он поправил её большим пальцем. После долгой работы за экраном левую кисть слегка тянуло.

На площадке они остановились у брезента. Техник приподнял край.

Внизу лежали две части снятой перекладины ограждения. Между ними отсутствовал участок металла. Торцы оставались абсолютно гладкими — без сколов, расплава и загнутых краёв, словно деталь с самого начала изготовили из двух отдельных частей.

Воронцов присел на корточки. Осколков на асфальте не лежало, потёков тоже не было. По мокрому покрытию тянулись две белые полосы: разметка начиналась чуть дальше, чем должна была.

— Не подметать, — сказал он.

Техник посмотрел на метлу у стены.

— Пока и некому.

Воронцов встал. Пожилая женщина в синем платке сидела на скамейке возле тоннеля. Её привели уточнить список рассыпанных лекарств: водитель говорил, что на дорожке что-то лежало. Воронцов попросил техника подождать и подошёл к ней.

Женщина сразу начала тревожно объяснять про оборванную ручку пакета:

— Я их не просила туда лезть, господин начальник. Ребятки сами помогли. Девочка совсем чуть-чуть, возле сетки. Не пишите, что они специально.

— Не напишу того, чего не было, — ответил Воронцов спокойно. — Вы видели её всё время?

Женщина помолчала, прижимая пакет к животу.

— Машина мешала. А мальчик меня назад потащил. Хороший мальчик. Сумку бросил, но потом сам принёс.

Воронцов спросил, помнит ли она, как девушка отпустила ограду.

— Нет. Я на пакет смотрела. Думала, опять всё высыплется.

Он поблагодарил её. Она поискала в сумке телефон и тихо спросила, можно ли теперь домой. Можно было.

У ворот Воронцов снова развернул список. Соколова Маргарита, шестнадцать лет. Левин Максим, шестнадцать. Ещё трое школьников прошли дорожкой незадолго до сигнала; один вернулся, когда приехала скорая. Рабочий, водитель, оба охранника.

Матерью Соколовой значилась сотрудница отдела регистрации. Воронцов встречал её в администрации: строгая женщина, которая всегда возвращала направления, если не хватало второго экземпляра. Полезная привычка, хотя она часто мешала ему самому.

Он набрал больницу. Доктор Сафонова ответила, что состояние девушки стабильное.

— Опрашивать сегодня не буду, — сказал Воронцов. — Передайте матери. Я позже свяжусь.

Сафонова попросила не торопить выписку ради показаний.

— Не буду.

Воронцов убрал телефон. Через тоннель шли новые пассажиры, огибая красную ленту с привычным раздражением. У станции работал ещё один служебный переход; основные грузы повезут через него, пока здесь меняют основание рамы. К утру авария превратится в простую задержку, о которой будут вспоминать только при разгрузке.

Он вернулся в будку за листом.

Тёплое пятно всё ещё оставалось на экране. Под ним техник уже вывел осторожную служебную пометку: «Недостоверная реконструкция».

Воронцов сохранил файл вместе с основной записью.

Глава 7. Выписка

К выписке мать принесла чистые носки, шарф и куртку, хотя прежняя висела в палате и давно успела высохнуть.

— Та пахнет станцией, — сказала Елена Сергеевна.

Рита понюхала рукав. Пахло мокрой суконной тканью и пылью. Спорить из-за куртки не хотелось; она надела принесённую.

Доктор Сафонова объясняла назначения, поглядывая то на мать, то на дочь. Через неделю — повторный осмотр. Если вернётся онемение, потемнеет в глазах или снова выпадет кусок времени — звонить сразу, не дожидаясь назначенного дня. Самостоятельно греть руку до боли или растирать нельзя.

— Она может ходить в школу? — спросила мать.

— Со следующей недели, если состояние останется таким же.

— А на факультатив?

Рита повернулась к ней. Елена Сергеевна смотрела в лист выписки, не поднимая глаз.

— Одноклассник предлагает, — пояснила мать суховато.

— Открытые занятия без нагрузочных тестов обсудим на осмотре, — ответила Сафонова. — Но помните: согласие на факультатив и согласие на диагностику — разные документы. Не подписывайте их одним бланком.

Мать кивнула так, будто записала это правило без ручки.

У лифта пришлось ждать. На этаж везли каталку; младший санитар придерживал створку ногой и сердился на вторую, которая всё время пыталась закрыться.

Рита подошла ближе, убирая сумку с прохода. Стоило её левой кисти оказаться в нескольких сантиметрах от металлического косяка, как вокруг кнопки возникло движение.

Она видела саму кнопку, трещину в пластике и мутный скотч, которым закрыли неработающий звонок вызова. Но чуть сбоку, у самых пальцев, тонкие бледные линии огибали металлическую створку и сходились внутри дверной рамы.

Санитар убрал ногу. Дверь скользнула, и линии натянулись, как прозрачные струны.

Рита отступила на шаг.

— Что? — спросила мать, обернувшись.

— Ничего.

Линии пропали. До рамы теперь было полметра, и Рита снова видела только серый окрашенный металл.

Они спустились по лестнице.

На улице мать сразу остановила такси. Водитель спросил, через станцию ехать или в объезд.

— В объезд, — сказала Елена Сергеевна не задумываясь.

Рита села к окну. В сумке шуршал больничный пакет; кружку с синей веткой ей, конечно, не дали забрать, зато вернули оставшиеся мандарины. На телефон пришло сообщение от Макса: «Выпустили?»

«Едем».

«Убедись, что домой. Больницы иногда хитрят».

Она усмехнулась. Мать заметила это и немного расслабила пальцы на ручке сумки.

Во дворе всё оставалось прежним. У подъезда стоял старый велосипед без переднего колеса, на втором этаже хлопала приоткрытая форточка. Рита поднималась на четвёртый этаж медленно. После третьего пролёта больно затянули икры — обычной, физической усталостью, которую легко было объяснить.

Мать открыла замок и пошла на кухню включать чайник.

Рита на секунду замерла у холодильника. Между ним и стеной лежала привычная узкая тень. Она посмотрела на хлебницу, на белую дверцу, снова на тень. Никаких пустот не появилось.

— Раздевайся, — донеслось из кухни.

Рита сняла куртку. На рукаве свитера оставалась узкая бумажная бирка из приёмного покоя, которую забыли снять; она оторвала её и положила в карман.

Суп пришлось разогревать дважды. В первый раз мать выключила конфорку слишком рано, во второй — ушла в коридор отвечать на звонок и чуть не пропустила кипение. Рита сама подошла и отодвинула кастрюлю.

— Тебе же сказали отдыхать, — строго сказала вернувшаяся мать.

— Я просто кастрюлю подвинула.

— Левой рукой.

— Она работает.

Мать поставила тарелки. Спрашивать, кто звонил, Рита не стала: по суховатому тону было понятно, что с работы.

За едой Елена Сергеевна рассказала, что Лидия Михайловна пришлёт домашние задания и разрешила пока не писать пропущенную контрольную по геометрии. Макс забрал из магазина бумагу для стенда, а школа вернула деньги. Пятьдесят рублей пока лежат у классного руководителя.

— Он тебе потом отдаст, — добавила мать.

— Хорошо.

Мать убрала тарелку, вытерла стол влажной тряпкой и ещё раз посмотрела на левое запястье дочери.

— Просто ожог, — сказала она уверенно.

Рита подняла голову.

— Доктор этого не говорила.

— Она сказала: след от контакта.

— Это разные слова, мам.

Мать замерла с тряпкой на клеёнке, прямо возле красных ягод.

— Так тебе спокойнее? Каждый раз называть это чем-то страшным?

— Мне спокойнее, когда ты говоришь то же самое, что и врач.

В кухне стало слышно, как остывает чайник. Он давно выключился, но пластиковый корпус ещё тикал.

— Я не знаю, что с тобой произошло у ворот, — сказала мать тихо.

— Тогда почему ты всё время пытаешься это объяснить?

Елена Сергеевна аккуратно сложила тряпку и положила возле мойки.

Рита понимала, что нужно остановиться. Мать два дня разрывалась между больницей и работой; под глазами у неё залегли тёмные тени, на подбородке осталась красная полоса от жёсткого форменного воротника. Но остановиться сейчас означало снова согласиться с тем, что никакого потолка в детстве тоже не было.

— Там рука пропала, — произнесла Рита.

Мать не шелохнулась.

— Я её видела, — продолжила Рита. — Но совсем не чувствовала. Вообще. Как будто это была не моя рука. И всё вокруг…

Она замолчала. Чем подробнее пыталась подобрать слова, тем глупее и ненадёжнее это звучало.

— Врач знает? — спросила мать.

— Я пыталась объяснить.

— Что именно ты ей сказала?

— Зачем ты спрашиваешь?

— Затем, что она тебя лечит, Рита!

— А раньше ты ей ничего не рассказала.

Мать крепко взялась за край стола.

— Я не хотела, чтобы тебя оставили ещё на неделю из-за детских фантазий.

— Это не фантазии.

— Рит…

— И у лифта я сегодня видела.

Слова выскочили прежде, чем она успела обдумать их.

Елена Сергеевна медленно опустилась на стул.

— Что видела?

Рита пожала плечами. Теперь ей и самой хотелось вернуть всё назад.

— Полоски. Возле кнопки.

— Обычные?

— Нет.

Мать посмотрела на её левую руку, затем перевела взгляд на окно. Подоконник давно просился под покраску; старая эмаль у края вспучилась и потрескалась. Она провела по этому месту пальцем, хотя сидела далеко и пришлось наклониться.

— Пока никому не говори, — сказала она.

Рита встала из-за стола.

— Опять?

— Сначала разберёмся.

— Мы никогда не разбираемся, мам. Мы просто делаем вид, что ничего не было.

Она ушла в свою комнату и прикрыла дверь. Не хлопнула: стекло в верхней панели плохо держалось, и мать всегда просила быть осторожнее. Это почему-то рассердило Риту ещё сильнее.

На письменном столе лежали тетради, которые принёс Макс. Геометрия, русский, химия. Она открыла тетрадь по геометрии и обнаружила внутри вложенный листок из блокнота: «Третий номер не делай. Это ловушка».

Рита положила листок обратно. Прижала ладонь к плотной обложке, чтобы пальцы перестали дрожать.

Мать подошла минут через десять.

— Чай оставлю на столе, — сказала она сквозь закрытую дверь. — Не забудь выпить.

Шаги ушли по коридору.

Рита подождала немного, открыла дверь и тихо вышла. Мать сидела на кухне спиной к ней, держа в руке телефон. На светившемся экране было открыто пустое поле сообщения; палец замер над клавиатурой, но так и не коснулся её.

Рита взяла свою кружку. Чай был ещё тёплым.

Ни одна из них так и не заговорила.

Глава 8. Женщина без имени

Перед сном Рита поменяла наволочку. Больничный запах держался на волосах даже после душа; казалось, если убрать старую ткань, станет легче.

Мать стояла в дверях и смотрела, как она заправляет подушку в наволочку.

— Помочь?

— Я сама.

— Вижу. Ты подушку третью минуту туда заталкиваешь.

Рита перевернула подушку. Мать подошла, придержала угол, и дело закончилось сразу.

Они ни разу не упомянули дневной разговор. Елена Сергеевна принесла воду, спросила про руку, проверила, закрыто ли окно. Рита отвечала, глядя на подушку.

— Завтра мне надо раньше уйти, — сказала мать. — В одиннадцать позвони.

— Угу.

— Я серьёзно.

— Позвоню.

Мать задержалась у выключателя.

— Если не уснёшь, зови. Я рядом.

Дверь осталась приоткрытой.

В полоске света лежал узор коридорных обоев. Маленький бурый лист, половина стебля. Рита смотрела на лист, пока глаза не начали закрываться. Она отвела взгляд и снова посмотрела: лист оставался на месте.

Стул скрипнул.

Рита открыла глаза. На нём сидела женщина.

Стул стоял возле письменного стола, где мать обычно складывала глаженые вещи. Сегодня вещей не было. Женщина держала ладони на коленях. Серый рукав закрывал кисть; край другого рукава лежал чуть выше.

Рита села.

Лицо казалось знакомым. Она перебрала учительниц, соседок, врача с другого этажа. Ни одно воспоминание не подошло. Женщине можно было дать тридцать лет, если смотреть на губы, и гораздо больше, если на глаза.

— Вы кто?

Женщина подняла голову.

В её глазах отражался стол. Настольная лампа, обложка учебника, синий колпачок ручки. Всё было видно отчётливо, хотя лампа не горела.

Рита посмотрела на дверь. Полоска света стала тоньше. Бурый лист исчез; вместо коридора за щелью лежала темнота.

— Мама вас впустила?

Женщина не ответила.

Рита прижала ноготь к правой ладони. Заболело. Она вдавила ноготь сильнее, потом отпустила. На коже остался красный след.

Можно было крикнуть. Мать за стеной, всего в нескольких шагах.

Рита набрала воздух.

В комнате повторился промежуток.

Короткий. Ещё один. Длинный.

Она узнала его и забыла выдохнуть.

— Это вы были там?

Женщина чуть повернула ладонь. Рита заметила в волосах седую прядь. Минуту назад, кажется, волосы были тёмными целиком. Она попробовала посмотреть внимательнее, и лицо стало труднее различить.

— У перехода, — сказала Рита. — Когда я не могла отпустить.

Стул оставался у стола. При этом расстояние до женщины сократилось: Рита чувствовала её рядом с рукой, лежавшей на одеяле. Она отодвинула руку. Кисть задела колено, и стало понятно, что колено принадлежит ей, что одеяло лежит поверх.

Продолжилось.

Голоса не было. Губы женщины не двигались. Слово возникло сразу, вместе с уверенностью, что оно относится к случившемуся у рамы.

— Что продолжилось?

Женщина смотрела.

Рита повернула левое запястье. Светлая полоска была видна даже сейчас. До аварии её не было; после Рита снова дышала, разговаривала и могла двигать пальцами.

— Я?

Ладонь на коленях раскрылась.

Рите захотелось принять это за согласие. Всё остальное было слишком трудно представить. Рама исчезала, её рука исчезала, а она вернулась. Не сама: тогда даже вдохнуть не могла.

— Вы меня вытащили?

Нового слова не появилось.

Рита ждала. Где-то далеко шумел дождь; в комнате звуки будто глохли, не доходя до стен. Она не чувствовала страха так, как должна была перед чужим человеком ночью. Это насторожило её сильнее всего.

— Вы богиня?

Произнести оказалось легче, чем подумать. Рита знала, как выглядят изображения в молитвенных залах. Елена Сергеевна однажды водила её туда в разрешённый праздник: тесный коридор, гардеробщица с номерками, люди, которые говорили тише обычного. Изображения висели высоко и не напоминали эту женщину.

Но там были только те, к кому можно обращаться.

— Вас здесь не знают?

Женщина осталась неподвижной. Серый рукав опустился и закрыл пальцы.

Рита подумала о богах из старых книг. О тех, чьи имена потом переставали писать. Она не помнила ни одного точно, только смутную возможность: кто-то мог остаться без своего зала и всё равно существовать.

Эта мысль была удобной. С ней можно было задавать вопросы.

— Почему я?

Она ждала ответа. Достаточно было ещё одного слова, хотя бы такого же неправильного, как первое.

Стол стал виден сквозь край серого рукава.

Рита наклонилась вперёд.

— Подождите.

Стул опустел.

Вернулась полоска света. Бурый лист лежал на прежнем месте. За стеной мать кашлянула и перевернулась на диване.

Рита сидела, вцепившись в одеяло. Правая ладонь болела от ногтя. Левая была холодной.

На стуле никто не сидел. Под ним осталась резинка для волос, которую она уронила вечером и поленилась поднять.

Рита встала. Колени дрожали. Она дошла до ванной, включила свет и подставила левую руку под воду. Струя сначала показалась горячей; пришлось повернуть кран.

В зеркале отражалась девочка с красной полосой на щеке. Волосы примялись с одной стороны, ворот футболки съехал. Ничего необычного.

Мать появилась в дверях.

— Что случилось?

Рита смотрела на зеркало.

— Сон.

— Плохой?

Она не знала, как ответить. Во сне женщина спокойно сидела перед ней. Теперь хотелось запереть дверь и проверить, не появится ли кто-то за спиной.

— Странный.

Мать выключила воду. Рита не заметила, что давно перестала держать под ней ладонь.

— Давай я посижу у тебя.

— Давай.

Согласие вышло слишком быстро, но мать ничего не сказала.

Она села на тот самый стул. Рита следила, как сиденье прогнулось под её весом, как мать отодвинула ногой тапочек. Под рукавом домашнего халата выглянула старая родинка. Рита знала её всю жизнь.

— Свет оставить?

— В коридоре.

Елена Сергеевна кивнула, сложила руки на коленях. Через несколько минут голова у неё опустилась.

Рита хотела сказать, чтобы она легла, но не решилась. Слушала её дыхание, медленное, чуть неровное. Каждый вдох заканчивался. Каждый раз начинался следующий.

Когда мать проснулась и потёрла шею, Рита уже лежала с закрытыми глазами.

Стул скрипнул. Шаги ушли в коридор. Дверь мать по-прежнему не закрыла.

Глава 9. Волосок

Утром Рита нашла записку возле чайника. «Каша в контейнере. Позвони в одиннадцать. Мама».

Мать всегда подписывалась, хотя оставлять записки больше было некому.

Рита позвонила сразу. Елена Сергеевна ответила на четвёртом гудке.

— Что?

— Я встала.

— Всё хорошо?

— Да.

На той стороне кто-то попросил принести реестр. Мать прикрыла микрофон; стало слышно только трение ткани.

— Позже поговорим, — сказала она. — В одиннадцать всё равно набери.

Каша была густой и холодной. Рита съела половину, поставила контейнер в раковину и вернулась к столу. На левом запястье виднелась тонкая полоса. Если держать руку прямо, целая. Если повернуть голову, в середине словно недоставало маленького участка.

Она потрогала это место ногтем. Кожа чувствовала давление. Никакого разрыва не было.

Рита подняла глаза на стул.

Днём он выглядел неудобным даже для обычных гостей: потёртое сиденье, вмятина на спинке, изолента вокруг одной ножки. Мать собиралась отнести его на выброс, но каждый раз находилось что-то более срочное.

Женщина могла присниться. Рука могла онеметь после аварии. В больнице все приборы проверяют по нескольку раз — наверное, именно потому, что приборы ошибаются.

Линии у лифта объяснить не получалось.

Рита достала телефон. Открыла поиск, набрала «после аварии кажется», посмотрела на предложенные продолжения и стёрла запрос.

Нужна была вещь, которую можно проверить.

На полке лежал металлический браслет. Макс купил его на школьной ярмарке весной и подарил Рите перед контрольной.

«Повышает сопротивляемость геометрии».

Браслет не помог. Рита получила четвёрку, а Макс объяснил, что прибор рассчитан на длительное применение. На застёжке была звёздочка; она цепляла рукав, поэтому Рита давно перестала его носить.

Она положила браслет на белый лист.

В застёжке виднелась пружинка. Тонкий язычок заходил под поперечный штифт и не давал кольцу раскрыться. Рита нажала на него. Застёжка открылась. Закрыла. Ещё раз открыла.

Всё работало.

Она сняла застёжку на телефон, приблизила изображение. Небольшая царапина проходила поперёк язычка. Рядом торчала нитка от свитера.

Рита вытащила нитку, сняла ещё раз и отложила телефон.

Левую ладонь положила возле браслета, в нескольких сантиметрах от застёжки. Смотрела на край бумаги.

Застёжка изменилась.

Нет — металл остался прежним. Но теперь Рита различала место, в котором язычок удерживался под штифтом. Тонкая светлая линия тянулась от одной детали к другой, пропадая там, где они соприкасались.

Рита убрала руку. Линия исчезла.

Подвела снова, почти вплотную. Увидела. Отвела руку на ширину ладони — ничего.

Она посмотрела прямо на застёжку. Обычный язычок, обычная царапина.

— Ладно, — сказала Рита.

В комнате никто не ответил.

Она взяла браслет правой рукой и повернула. Металл был прохладным. Отдать Максу, попросить посмотреть — проще всего. Он хотя бы придумал бы названия для частей, которые она называла про себя «эта штука» и «под ней».

Рита положила браслет обратно.

На фотографии линия не появлялась. Значит, показывать пока нечего.

Она придвинула левый указательный палец к язычку. Оставила между ними сантиметр, может быть, меньше. Не прикасалась: после ограды касаться не хотелось.

Глядя на край листа, Рита снова поймала боковым зрением светлый участок. Теперь он казался настолько узким, что непонятно было, как он вообще держит.

Короткий. Ещё один. Длинный.

Повторение пришло само. Она не услышала его, но знала, где оно кончится. У конца светлой линии возникло ясное ощущение: здесь можно отпустить.

Рита подумала об этом.

Застёжка щёлкнула.

Она отдёрнула руку, зацепила лист и едва не сбросила браслет со стола. Он лежал раскрытым. По левой ладони прошёл холод; в среднем пальце пропала чувствительность.

Рита сунула левую руку под мышку. Правой включила лампу.

Крошечный кончик язычка отсутствовал.

Она наклонилась ближе. На штифте ничего не осталось. На бумаге тоже. Рита провела по листу чистой салфеткой, посмотрела под браслетом, потом на полу.

Ничего.

Рита сделала новый снимок и стала переключать две фотографии. Царапина совпадала. Язычок — нет. На первом доходил до штифта, на втором заканчивался раньше.

Это можно было отправить.

Она открыла переписку с Максом. Последним стояло его сообщение про больницы. Прикрепила первый снимок, затем второй.

И убрала оба.

Макс придёт. Попросит повторить. Рита знала его достаточно хорошо, чтобы не притворяться, будто всё закончится двумя фотографиями.

Она положила телефон экраном вниз.

Палец согрелся минут через пять. Рита коснулась его булавочной головкой — ощутила давление, затем слабую боль. Сдвинула браслет к себе.

Повторить хотелось.

Можно было проверить ещё одно звено. Уже не язычок, другую деталь. Тогда случайной поломкой это не объяснишь. Рита подвела руку и остановилась в нескольких сантиметрах.

На стуле никого не было. Никто не мог сказать, чем кончится второй раз.

Она сложила лист конвертом и убрала браслет в нижний ящик. Фотографии оставила на телефоне. Проверила, что сохранились обе, и заблокировала экран.

В одиннадцать зазвонила мать.

— Ты опять забыла.

— Я собиралась.

— Рука?

Рита согнула средний палец. Он послушался.

— Нормально.

— Ела?

— Кашу.

— Я суп вечером сварю. Там остатки, но ты не доедай, лучше яйца сделай.

Рита слушала до конца. Про суп, про яйца, про то, что Лидия Михайловна обещала прислать домашнее задание. Обычные слова помогали удержать руку здесь, возле стола.

После звонка она достала чистую тетрадь в клетку. Та лежала с осени: купили лишнюю, и Рита берегла её, сама не зная для чего.

На первой странице написала «После аварии».

Ниже: «Левое запястье. Холод. Полоски возле лифта. Кончик застёжки».

Помедлила над последней строчкой, взяла телефон и сверила фотографии ещё раз.

Добавила: «На столе ничего не осталось».

Про женщину писать не хотелось. На бумаге это будет выглядеть иначе, чем ночью. Рита всё-таки написала: «Женщина на стуле», поставила вопросительный знак и закрыла тетрадь.

Часть II. Голос. Глава 10. Условия

Мать попросила выключить лампу, а Рита ответила, что осталась одна задача. Задача лежала раскрытой перед ней; карандаш остановился на первом построении. Под страницей с окружностями пряталась тетрадь «После аварии».

Рита проверила застёжку браслета ещё раз. Вместо круглого конца язычка осталась маленькая впадина. На фотографии, сделанной до опыта, конец был. На второй его можно было принять за блик. Если показывать кому-нибудь, придётся сначала сказать, что именно нужно увидеть.

Она убрала браслет в коробочку. Макс когда-то сам застегнул его на её руке и спросил, нормально ли держится. При мысли об этом стало стыдно. Рита пообещала себе найти похожую застёжку, хотя найти и поставить — ещё разные вещи.

На телефоне оставались два снимка. Рита хотела перенести их в другую папку, подальше от школьных фотографий, но любая новая папка выглядела бы заметнее. Она выключила предварительный просмотр уведомлений и сразу включила обратно. Мать могла заметить такую перемену и спросить о ней раньше, чем о металле.

За дверью мать остановилась.

— Ты точно делаешь уроки?

— Точно.

— Завтра можешь поспать дольше. Не сиди до утра.

Рита быстро вписала в задачу известный угол. Мать в комнату не вошла, и показывать чертёж никому не пришлось.

Дверь напротив закрылась. В трубе за стеной стукнуло, потом ещё раз. Рита посмотрела на левое запястье. Слабая белая линия пересекала кожу, и сегодня казалось невозможным, что её не было здесь всегда.

Она хотела увидеть женщину снова. Хотела спросить, что разрешается делать с рукой и чего нельзя. У Миронова, имя которого Макс уже повторял третий день, наверняка существовали учебники. У той женщины не было даже имени.

Рита легла, оставив телефон на столе. В комнате становилось темнее: кто-то в соседнем доме гасил окна по очереди. На потолке появлялись светлые прямоугольники, когда машина поворачивала во двор. Рита следила за ними, пока не перестала различать края.

Женщина стояла возле шкафа.

Рита не услышала, как открылась дверь. Дверь и сейчас была закрыта, ручка оставалась под тем же углом. Внизу лежали тапочки, которые она оставила носками в разные стороны. Все эти вещи она рассмотрела раньше, чем лицо.

В волосах женщины белела узкая прядь. Рита помнила её — или помнила место, где она должна была находиться. Когда женщина повернула голову, прядь исчезла. Теперь волосы казались темнее и короче.

— Я не сплю? — спросила Рита.

Губы женщины не двигались. До Риты дошло ощущение, будто её заметили издалека и теперь удерживают в поле зрения. Для него нашлись слова:

Ты различима.

Рита села. Одеяло осталось у коленей, но ступни по-прежнему лежали в тепле. Она попыталась подвигать пальцами ног. Не получилось понять, двигались они или она только собиралась.

— Если ты меня слышишь, ответь нормально.

Женщина смотрела на неё. На ней была серая кофта с длинными рукавами, без пуговиц и узора. Такая вещь могла висеть на рынке среди десятка одинаковых. Рита попыталась представить женщину выбирающей кофту и сразу потеряла нить мысли.

— Это ты тогда у станции?

Под светлой полоской на запястье стало тепло. Рита прижала к ней правый палец и ждала продолжения. Тепло держалось; больше ничего не происходило.

По школьной программе боги принимали обращения через служителей. Можно было просить о здоровье, благодарить за удачный переход, приходить в разрешённое время. Никто не объяснял, что делать, если неизвестная женщина стоит у твоего шкафа ночью.

— Я не умею, — сказала Рита. — У браслета кусок исчез. Совсем маленький. Я не знаю, куда он делся.

Слова показались глупыми. Женщине, если она спасла человека внутри сломанного перехода, едва ли требовался рассказ о застёжке. Но у Риты других проверенных сведений не было.

— Я не хочу, чтобы это случалось само. Понимаешь?

Она посмотрела на дверь. До матери было шесть шагов. Можно было встать и пройти их, при условии, что кровать действительно останется кроватью. Потом мать спросит, зачем дочь трогала металл и почему молчала о холоде.

Рита осталась сидеть.

Женщина чуть склонила голову. Рита узнала этот поворот, но не вспомнила, где видела. Он раздражал, как знакомое слово, забытое перед самым ответом у доски.

Связь возможна.

Фраза возникла сразу целиком. Ни голоса, ни движения губ. Рита повторила её про себя, пытаясь определить, сама ли выбрала слова. Они уже были слишком знакомыми.

— Возможна, — сказала она. — Хорошо. Только я буду решать, когда.

Тепло под пальцем усилилось. Рита поспешила продолжить, пока не успела испугаться собственной требовательности.

— Если я разрешила. Каждый раз. Если сказала «хватит», ты прекращаешь. Даже если тебе кажется, что надо ещё.

Женщина не кивнула. Рита представила, как записала бы это в обычном договоре: требуется явное согласие обеих сторон. В анкетах для факультатива на последней странице были две подписи. Здесь ручку можно было предложить только себе.

— И маме ничего не делаешь. Максу тоже. Они вообще не участвуют.

Мать спала за стеной. Макс пришлёт очередной ролик и спросит, неужели она даже сейчас не хочет хотя бы посмотреть.

— Никому не делаешь плохо, — добавила Рита. — Это тоже условие. Не только им.

Сначала она назвала своих, и теперь захотелось исправить порядок. Начать заново. Женщина тем временем оказалась ближе к кровати, хотя Рита не видела шага.

Она отодвинулась к стене. Тепло в запястье оставалось приятным, почти успокаивающим. Так действовала тёплая вода на замёрзшие пальцы.

— Ты согласна?

В коридоре тихо загудел холодильник. Рита слышала его обычный звук сквозь закрытую дверь и почему-то ждала, что женщина скажет что-нибудь одновременно с ним.

Ответа не было.

— Тогда договорились.

Рита выдохнула. Нужно было дождаться подтверждения, но после этих слов в комнате стало легче дышать. Она сама сформулировала правило и теперь могла держаться за него.

Женщина исчезла раньше, чем Рита придумала следующий вопрос.

Она лежала лицом к стене. Под щекой собрался край наволочки, правая ладонь всё ещё закрывала левое запястье. Рита осторожно убрала её. Кожа была обычной температуры.

До будильника оставалось пять часов. Она включила настольную лампу, достала тетрадь «После аварии» и записала условия, оставляя между строками место. Под ними вывела: «Согласна?»

Потом зачеркнула вопросительный знак. Черта вышла слабая; знак остался виден.

Глава 11. Мера

В коробке с винтами нашлась ржавая скрепка. Мать хранила коробку на верхней полке, рядом с запасными лампочками. На крышке было написано «нужное», хотя половина вещей не подходила ни к одной мебели в квартире.

Рита положила скрепку на стол. Внутренняя петля была согнута, рыжая корка осыпалась от прикосновения. Ею уже нельзя было скрепить даже два листа. Это немного успокаивало.

Застёжку браслета она трогать больше не собиралась.

До прихода Макса оставалось сорок минут. Он обещал принести распечатку программы факультатива и посмотреть геометрию. Рита написала, чтобы он сначала сходил за распечаткой, и получила в ответ: «Я как раз стою перед великим принтером. Он размышляет».

Она положила на стол чистый лист, поставила рядом телефон, включила секундомер. Скрепку измерила линейкой. Неровность на сгибе тоже измерила, хотя миллиметровых делений для неё не хватало.

На тетрадной странице появился маленький рисунок. После фотографии браслета Рита решила сначала рисовать, а потом снимать. Рисунок хотя бы показывал, куда она смотрела.

При прямом взгляде скрепка оставалась ржавой скрепкой. Рита повернула голову к полке. На краю зрения возникла тонкая черта у сгиба. Она скользнула дальше по металлу и потерялась.

Рита поднесла левую руку.

— Можно, — сказала она тихо.

Это прозвучало так, будто она разрешала незнакомому человеку войти. Она подождала, снова посмотрела на полку. Скрепка не изменилась.

Нужно было сделать что-то ещё. Вчера исчезнувший участок казался ненужным продолжением застёжки; сейчас Рита пыталась убрать середину целой проволоки. Она представила пустое место на рисунке, затем настоящую щель.

Холод прошёл от запястья к локтю.

Рита сжала пальцы. Указательный согнулся позже остальных; ей пришлось проверить его правой рукой. Телефон показывал минуту двадцать семь секунд. Она помнила весь опыт, включая соседскую дрель, заработавшую в середине опыта.

Скрепка осталась целой.

Она остановила секундомер и написала: «Не вышло. Сильнее стараться — холоднее». Слово «сильнее» подчеркнула, потом убрала подчёркивание. Нельзя было пока знать, отчего именно стало холодно.

На кухне мать оставила суп в маленькой кастрюле. Рита держала её тёплую крышку через полотенце, пока пальцы снова не стали чувствовать ткань. Время отметила по часам: чуть больше двух минут. Не похоже на ожог, который болит всё время.

Когда она вернулась, скрепка лежала на боку. Вероятно, задела лист локтем. Теперь ржавый сгиб оказался ближе к столешнице, а вся внутренняя петля немного пружинила.

Рита села иначе, посмотрела на линейку. Тонкая черта вернулась. На этот раз она держалась именно там, где тёмная трещинка пересекала металл.

Между пальцами и скрепкой оставался сантиметр. Рита знала его длину: могла приложить к нему ноготь и убедиться. Этого расстояния было достаточно. Всё остальное на столе можно было не замечать.

Она не сказала «можно» вслух. Просто согласилась на маленькое движение внутри этого расстояния.

Скрепка щёлкнула.

Одна петля поднялась над бумагой, другая осталась лежать. Холод пришёл почти сразу, и Рита опустила руку на колени. На телефоне оставалось прежнее время: запустить секундомер она забыла.

Первым желанием было повторить всё как следует. Она уже потянулась к другому сгибу, когда вспомнила, как поздно согнулся палец.

В тетради написала: «Время не измерено». Получилось обидно, словно опыт обесценился из-за одной кнопки.

После этого она взяла скрепку пинцетом. Ржавый участок распался на две части. На одном конце темнел излом, у другого была узкая гладкая выемка. Если поставить их рядом, в прежнюю длину они уже не складывались. Между концами оставалась почти незаметная щель.

Рита выдернула волос из расчёски и положила поперёк. Волос оказался толще щели. От этого маленького сравнения стало страшнее, чем от щелчка.

— Хватит, — сказала она.

Ничего больше не произошло. Возможно, всё давно закончилось, а команда не имела значения.

Она сделала снимок рядом с линейкой. На экране концы выглядели рваными, щель расплывалась. Увеличение превратило скрепку в крупные серые квадраты. Рита сохранила снимок в той же папке, что и застёжку, и подписала рисунок датой.

Для проверки она отодвинулась от стола. С полуметра черта у другого сгиба не появлялась. Рита наклонилась ближе и снова увидела её. Слово «полметра» записала с вопросом: может быть, просто не хватало зрения.

Потом ей захотелось вернуть скрепку в прежний вид. Она придвинула концы вплотную, подложила под них линейку, чтобы не разъезжались. На бумаге ещё сохранялся рисунок целой петли. По нему было понятно, куда положить каждый кусочек.

Рита смотрела на соседнюю строчку, удерживая стык сбоку. Попросила соединиться. Ни вслух, ни мысленно выбрать подходящее слово не удалось: «восстановить» звучало слишком большим для ржавой проволоки.

Кусочки остались отдельно. Один перекатился, когда она убрала линейку, и расстояние между ними увеличилось. Рита не стала пробовать снова. Холод не пришёл, но от его ожидания плечи затекли.

Под последней записью она добавила: «Обратно не получилось». Не написала «невозможно». Для такого вывода требовалось знать больше, чем два движения возле одного сгиба. Однако браслет с коротким язычком теперь казался ей вещью, которую придётся чинить обычными плоскогубцами. Или попросить человека, умеющего это делать.

Она не пыталась убрать новый участок. Скрепка всё равно была сломана, а пальцы ещё покалывало.

В дверь позвонили. Рита успела убрать тетрадь в ящик, пинцет — в коробку, но волос остался поперёк линейки.

Макс вошёл с двумя листами и пакетом сухариков.

— Принтер сделал вид, что на первом листе ничего нет. Я сделал вид, что ему верю.

Он положил распечатку на стол и заметил скрепку.

— Ты разбирала что-то?

— Из коробки с винтами. Ржавое выбрасываю.

— Мама разрешила?

Рита замерла, а Макс рассмеялся.

— У нас за это сначала допрашивают. Потом выясняется, что именно этот болт был нужен.

Он взял обе половинки, приложил друг к другу и бросил в пустой пакет из-под чая. Ничего особенного не заметил. Рита проследила за пакетом до самой корзины.

Весь опыт поместился в кусочек мусора, который Макс выбросил без колебаний.

Они открыли задачник. Рита трижды перечитала условие, прежде чем заметила, что Макс ждёт ответа.

— Тут через дополнительную линию, — сказала она.

— Нам же нельзя внутри рисунка.

— Тогда нарисуем второй.

Она взяла карандаш правой рукой. Левая уже почти согрелась. Пока Макс считал угол, Рита спрятала её под столом и по очереди прикоснулась большим пальцем к каждому из остальных.

Все отвечали. Она проверила ещё раз.

Глава 12. Факультатив

Распечатку мать прочитала стоя. Дошла до строки «вводная диагностика», вернулась к началу и спросила, кто именно будет проводить занятия.

— Олег Павлович Миронов. В центре, — сказала Рита. — Макс разговаривал с ним.

— Макс умеет разговаривать. Это мы уже знаем.

Мать положила лист рядом с анкетой. Под ними лежала больничная выписка; край бумаги загнулся от кухонного пара. Рита расправила его, прежде чем мать заметила.

— После аварии нужны занятия по безопасности. Там так и написано.

— Там написано для всех.

— Значит, и для меня.

Мать посмотрела на неё. Рита удержала взгляд, хотя хотела отвести глаза к лампе. Она приготовилась спорить о школе и о том, что нельзя сидеть дома бесконечно. Мать вместо этого достала телефон.

— Сначала Сафонова. Потом будем решать.

До повторного приёма оставалось пять дней. Рита вернулась в школу на следующей неделе; четверговый срок регистрации к тому времени закончился. Макс позвонил Миронову прямо на перемене, включив громкую связь.

— После больницы можно присоединиться позже, — сказал инструктор. — Приносите согласие и допуск врача. Первое занятие для новых ребят отдельно повторим.

Рита попросила выключить громкую связь: в коридоре уже прислушивались. Макс отправил ей анкету и объяснил, что в графе даты нужно указать фактический день подачи.

Мать заполнила фамилию и адрес. Подпись пока не поставила.

В оставшиеся дни лист лежал возле хлебницы. Мать перекладывала его, когда вытирала стол, и всякий раз возвращала той же стороной вверх. Рита больше не торопила её. В четверг они вместе посмотрели время записи к Сафоновой; мать поставила в телефоне отдельное напоминание.

Сафонова попросила Риту пройти от двери до окна, дотронуться до кончика носа и постоять с закрытыми глазами. Рита выполняла всё слишком старательно. Доктор взяла её за плечо.

— Можно дышать. Это не контрольная.

Мать сидела рядом с сумкой на коленях. В коридоре кашляли; дверь то открывалась, то закрывалась, хотя на ней висел лист «Идёт приём».

— Головокружение бывает? — спросила Сафонова.

— Сейчас нет.

— А дома?

— Если резко встаю.

Это случалось и до аварии. Рита знала, что должна рассказать про холод и запоздавший палец после скрепки, но для этого пришлось бы объяснить саму скрепку. Она посмотрела на рукав матери и добавила:

— Быстрее устаю.

Сафонова записала. Осмотрела светлую полоску на запястье при свете лампы, не касаясь самой линии, попросила разжать пальцы. Рита испугалась, что они снова запоздают. Они разжались вместе.

— Открытые занятия возможны, — сказала доктор. — Без нагрузочных тестов. При головокружении, онемении или нарастающей слабости прекращаете и обращаетесь. В справке укажу.

Мать попросила сделать копию. Сафонова кивнула и вызвала следующего пациента только после того, как отдала оба листа.

На улице мать застегнула Рите верхнюю пуговицу куртки. Рита отстранилась, но пуговицу не расстегнула.

— Если предложат проверку дара, сначала звонишь мне.

— Я иду на теорию.

— Если предложат, — повторила мать.

— Сначала звоню.

Вечером подпись появилась внизу анкеты. Мать задержала ручку над датой, проверила число в телефоне и только тогда закончила.

Рита хотела спросить, чего она боится. Вместо этого сказала спасибо. Мать кивнула и велела положить справку в отдельный карман, чтобы не помять.

Городской центр занимал бывшую спортивную школу. Под новым названием оставались светлые прямоугольники от старых букв. Во дворе ребёнок в зелёной шапке пытался достать рукой листья из водосточной трубы; другой советовал палку подлиннее.

Макс ждал на ступеньках. На нём был отцовский шарф, который он обмотал так туго, что подбородок исчез.

— Это временно, — сказал он раньше, чем Рита успела улыбнуться. — Пока я доказываю, что шапка необязательна.

Вахтёр проверил согласие, записал фамилии в журнал. Оригинал справки Рита оставила у себя, копию отдала ему. Он положил её в папку с синими завязками.

— Миронову скажете про ограничения, — предупредил он. — Я тоже скажу.

В кабинете пахло мелом и старым спортивным залом. Столы стояли поверх белой дуги на полу; в углу складная решётка отделяла кладовую с матами. Жёлтая краска на её прутьях была свежая, а ролики под нижней рейкой — почти чёрные.

Миронов выслушал их у двери. Невысокий, с коротко остриженными волосами и карманом свитера, оттянутым ручками. Прочитал справку, которую Рита показала ему, и сразу указал на свободный стул.

— Сегодня достаточно сидеть. Никаких проб у нас пока нет.

— А потом будут? — спросил Макс.

— Потом будут занятия, к которым сначала нужно подготовиться.

Макс убрал телефон. Он держал его в руке, словно при входе следовало предъявить ещё и собственное желание.

В группе оказалось одиннадцать человек. Девочка с чёлкой выложила карандаши по длине. Светловолосый Костя положил рюкзак посреди прохода и получил от Миронова замечание ещё до начала.

— Третий раз, Костя. Он у тебя ходить сам не научится.

Мальчик улыбнулся и переставил рюкзак под стул.

Миронов спросил, зачем каждый пришёл. Макс ответил про отбор; девочка с карандашами — про работу с приборами. Рита сказала, что хочет узнать, как проявляется дар.

— То есть как его распознать? — уточнил Миронов.

— Да. Если раньше ничего не было.

— Распознают специалисты. Здесь учимся описывать то, что замечаем. Это разные вещи.

Он написал на доске три вопроса: когда, сколько времени, что чувствовали. Рита посмотрела на них дольше остальных.

Первое упражнение оказалось простым. На столе стоял стеклянный шарик; нужно было смотреть на него три минуты, не задерживать дыхание и потом записать, что мешало. Макс выпрямился. Костя через двадцать секунд спросил, можно ли моргать.

— Нужно, — сказал Миронов. — Иначе получится проверка терпения глаз.

Риту отвлекал тихий звук возле окна. Над розеткой у подоконника стояла маленькая приборная коробка. Она положила рядом тетрадь; до края коробки от левого запястья оставалось несколько сантиметров. Там проступила светлая полоска. При попытке посмотреть прямо она пропадала, затем возникала сбоку снова.

Рита записала про звук. Ни женщины, ни холода в кабинете не было.

— А если у прибора видишь тонкую полосу? — спросила она после упражнения.

Миронов уточнил, где. Рита показала на коробку, не поднимая головы.

— Индикация сейчас выключена. Если полоса остаётся, стоит проверить зрение. От напряжения тоже бывает. Сначала обычные причины.

Она кивнула. Ответ можно было принести матери: разумный, спокойный, не требующий тетради из ящика.

Миронов собрал записи. Рита задержала свою на секунду, потом всё-таки отдала. Там были только время и звук; ничего, чего она боялась.

На выходе Макс сказал, что в следующий раз покажут настоящий прибор. Рита застегнула карман со справкой и спросила, во сколько нужно прийти.

Глава 13. Обратная связь

Макс занял два места и положил Ритину сумку на стул у окна. Там удобнее было видеть стол Миронова. На подоконнике стояли пустые горшки, оставшиеся от спортивной школы; в одном лежали мел и крышка от бутылки.

— Снимать разрешил, — сообщил Макс. — Только прибор. И чтобы никого за столом.

— Значит, твои руки тоже нельзя.

— Мои руки дали согласие.

Он включил камеру, но телефон пока положил экраном вниз. Миронов раскладывал провода; торопить его Макс не решался.

Прибор занимал половину стола. Прозрачная чашка, металлическая шайба на дне, две площадки для ладоней. В боковой стенке корпуса белела маленькая вставка. Рита видела её без всякого усилия и сразу отвела глаза.

Миронов проверил разъём, потянул провод и попросил всех отодвинуть стулья от стола. Костя спросил, далеко ли улетит шайба.

— Сегодня она никуда не летит, — ответил инструктор. — И садимся так, чтобы чужой затылок не мешал.

Костя пересел. Макс поднял телефон.

Миронов положил ладони на площадки. Некоторое время ничего не происходило; Рита слышала, как у окна постукивает плохо закреплённая рама. Потом шайба передвинулась к краю чашки. Медленно, сантиметра на два.

Макс улыбнулся так широко, что телефон опустился. Пришлось начинать запись заново.

— А без коробки можно? — спросила девочка с чёлкой.

Миронов снял ладони, вынул шайбу и положил на чистый стол. Она двинулась ещё чуть-чуть. Сам он выдохнул и растёр основание правого большого пальца.

— Можно. Но это всё. На расстоянии метра у меня уже ничего не получится.

— А дальше можно научиться? — спросил Макс.

— Пользоваться точнее. В пределах того, что есть. Некоторые вещи становятся легче с тренировкой, некоторые пределы остаются.

Он подвинул шайбу пальцем через весь стол. Костя фыркнул.

— Рукой быстрее, — сказал Миронов. — Дар полезен, когда касаться нельзя. Я работал с тонкими контактами: если нажмёшь пальцем, придётся менять весь узел.

Макс перестал улыбаться и придвинул блокнот. Рита увидела, как он записал слово «контакты». Для него маленькая шайба всё равно открывала возможность попасть туда, где он нужен.

Миронов вернул её в чашку и выключил питание. Подождал, пока зелёная лампочка погаснет, затем открыл прозрачную боковую крышку.

— Ближе подходите по двое. Ничего не отсоединяем.

Рита с Максом подошли первыми. Она держалась за ремень сумки; левая ладонь оказалась в нескольких сантиметрах от открытого края корпуса. Внутри шёл узкий светлый контур, огибал чашку и возвращался к площадкам. В одном месте он проходил через белую вставку.

— Я получил небольшое ответное усилие, — объяснил Миронов. — Почувствовали бы, если бы сдвинули тяжёлую дверь. При повторении устаёт рука. Здесь нагрузка уходит по контуру, а эта часть ограничивает случайный толчок.

Он показал вставку в боковой стенке корпуса. Рита повернула голову к Максу, и вся цепь проступила сбоку яснее. Полоса и площадки сходились к короткому соединению под белой вставкой.

— Они вместе? — спросила она. — Защита чашки и то, что отводит усилие?

— В этой модели общий контур. Поэтому крышку открывают только после выключения.

Миронов коснулся вставки колпачком ручки. Рита вздрогнула, хотя он был осторожен.

Прежде чем закрыть корпус, он попросил Костю показать кнопку остановки. Мальчик ткнул в зелёную лампочку, и Миронов подвинул его палец левее, к настоящей кнопке.

— В следующий раз сначала найдём её все. Даже те, кто просто смотрит.

Потом он вернул питание, придержал крышку и показал остановку сам. Шайба сдвинулась и замерла раньше, чем дошла до края. Лампочка погасла. Только после этого Миронов убрал руки с площадок.

Макс пересмотрел запись на телефоне: кнопку закрывала ладонь. Он попросил повторить без движения шайбы, чтобы было видно порядок. Миронов согласился. Рита записала порядок действий рядом со схемой, хотя ни один пункт не объяснял, как остановить холод в собственной руке.

— Если этот контакт разомкнётся под нагрузкой, куда уйдёт усилие?

— Учебный прибор остановит подачу. На это есть отдельное отключение. У рабочих устройств другие условия, их по такой схеме разбирать нельзя.

Он закрыл крышку и проверил защёлку. Ответ удовлетворил Макса: тот уже попросил сфотографировать схему. Рита смотрела на маленькую вставку, пока Миронов не накрыл прибор рукой.

— По очереди, — напомнил он следующей паре.

После перерыва на столе появилась серая пластина в рамке. Миронов вставил её в боковой паз и опять передвинул шайбу. В пластине осталось мутное пятно, вытянутое к одному краю.

— Форма отклика, — сказал он. — Одна пластина, один опыт.

Пластину можно было снять. Миронов отстегнул рамку, вынул пластину и передал её Рите за край. Пятно сохранилось без провода и чашки. Сбоку внутри серого вещества появлялись тонкие неподвижные соединения, гораздо короче тех, что окружали прибор.

— Она работает сама? — спросила Рита.

— Удерживает запись своей поддерживающей цепью. На разбор относят целиком. Фотография покажет пятно, но измерение с неё не восстановишь.

Макс всё равно сфотографировал пластину. Перевернул телефон, посмотрел, попросил поднести к окну. Рита уступила рамку и убрала руки за спину.

— А как стирать? — спросила девочка с чёлкой.

Миронов показал кнопку на краю. Она выключала удержание внутри пластины; пятно пропадало, когда цепь переставала поддерживать его. Он нажал кнопку. Серая поверхность стала ровной.

— Потом можно снова использовать, если исправна. Повреждённую пластину не ремонтируем на занятии. С неё уже ничего достоверного не получишь.

Рита записала эту фразу отдельно. Скрепка в мусорном пакете вспомнилась так отчётливо, что она на секунду почувствовала под пальцами ржавую корку.

Миронов раздал схемы. Синим требовалось обвести защиту, красным — обратный отвод, карандашом отметить место, общее для обоих путей. Макс начал с конца и пропустил небольшую дугу.

Рита придвинула его лист. Не стала объяснять, просто провела пальцем по пропущенному участку.

— Ты это видишь? — спросил он.

Она посмотрела на него. Макс держал синий карандаш и ждал обычного ответа на обычную школьную задачу.

— Тут стрелка. Очень бледная.

Он наклонился.

— А, точно. Надо было бумагу получше.

Рита помогла ему закончить. На её собственном листе оба цвета проходили через одну точку. Она не касалась прибора и ничего не меняла, но светлую полоску под рукавом всё равно хотелось закрыть ладонью.

Перед уходом Миронов попросил оставить пластину в рамке на столе. Макс проверил, что видео сохранилось, и убрал телефон. Рита задержалась у схемы, сложила её дважды и положила в тетрадь для факультатива.

Дома можно было показать её матери. На листе были только стрелки и маленький круг, обведённый двумя цветами.

Глава 14. Девять секунд

В конце занятия Миронов раздал задания на следующую неделю. Костя первым спрятал лист в рюкзак, потом вернулся к столу: забыл подписать фамилию. Макс взял для него ручку и держал раскрытый рюкзак, чтобы мальчик снова не вытряхнул всё на пол.

Рита ждала у двери. Маленький круг на её схеме проступал через сгиб. Она сунула лист поглубже в сумку и посмотрела на время: до автобуса оставалось одиннадцать минут.

Из кладовой принесли складной стол. Дежурный центра отодвинул спортивную решётку, вынул его из-за матов и положил на бок возле стены. Миронов попросил не оставлять стол в проходе. Мужчина кивнул, подхватил его и вышел.

Решётка осталась открытой наполовину. Нижний ролик стоял на стыке старых плиток.

Костя увидел за ней свою шапку. Она лежала возле мата, куда он бросил её во время перерыва. Мальчик снял рюкзак, положил возле двери и протиснулся в щель.

Рита заметила движение раньше, чем услышала скрип.

Когда Костя протиснулся за решётку, нижний ролик соскочил со стыка плиток. Решётка поехала. Костя обернулся и потянулся к краю, собираясь удержать её. Ладонь вошла между планкой и косяком.

Он вскрикнул.

Миронов оказался рядом сразу. Ухватил тяжёлую рейку обеими руками, попытался отвести. Макс подбежал с другой стороны. Решётка дрогнула, но назад не пошла.

— Не тяни руку, — сказал Миронов мальчику. — Стой. Я держу.

Костя тянул руку, не слушая. Пальцы были с той стороны, ладонь — в узкой щели. На тыльной стороне быстро наливалась красная полоса.

— Дежурного! — сказал Миронов. — Ключ от фиксатора!

Девочка с чёлкой выбежала в коридор. Макс переставил ноги, упёрся плечом в рейку. Его подошва заскользила по краске.

Рита сняла сумку, положила у стены и подошла к нижнему креплению. Решётку удерживало что-то возле ролика: при каждой попытке сдвинуть рейку в креплении щёлкало, но не уступало.

Рита присела и подвела левую руку к креплению. Узкий штифт выглядывал из гнезда на несколько миллиметров, старый, потемневший, с отогнутым краем. Рядом тянулась тонкая светлая черта. При прямом взгляде она исчезла.

Рита повернула голову к двери кладовой.

Костя продолжал кричать. Миронов просил его дышать, Макс говорил что-то одновременно, и мальчик не мог понять ни одного. Рита услышала своё имя, но не ответила.

Левая ладонь легла на холодный край крепления. Из-за большого пальца нужный участок почти пропал из прямого взгляда. Рита чуть сдвинула кисть, оставив его сбоку.

Можно.

У самого края штифта исчез узкий участок, тоньше карандашной линии.

Решётка дёрнулась под руками Миронова. Макс резко переставил плечо; вместе они отодвинули её ровно настолько, чтобы ладонь вышла.

Холод прошёл от ладони к локтю. Рита поднялась и отступила к стене. Пальцы левой руки разжались не сразу.

На полу перед ней лежал Костин рюкзак, раскрытый, с торчащим пакетом для обуви. Мальчик сел на подвинутый стул. Миронов осторожно держал его запястье, девочка несла бумажные полотенца.

Костя плакал. Нижняя губа дрожала, по щекам шли две широкие мокрые дорожки. Рита понимала: рука болит, он испугался, ему нужно помочь.

Ей не хотелось подходить.

— Рит, воды, — тихо сказал Макс.

Миронов в ту же секунду говорил Косте не двигать пальцами. Рита услышала обоих. Она знала, где вода: на подоконнике стояла открытая бутылка. Не двинулась. Посмотрела на свои ладони. Левая рука висела вдоль тела, пальцы чуть согнулись. Рита заставила их разжаться и снова посмотрела на мальчика.

Никакой жалости не появилось.

Макс снял куртку со спинки стула и подложил Косте под локоть. Мальчик вскрикнул, когда Миронов передвинул руку.

— Рита, принеси воды, пожалуйста, — повторил Макс, теперь громче.

Ей вдруг захотелось схватить полотенце, сесть рядом, хоть что-нибудь сказать. Желание пришло резко, сразу вместе со страхом: почему она до сих пор стояла?

Рита повернулась к подоконнику.

Бутылка оказалась почти пустой. Она взяла стакан, налила и заметила, как дрожит поверхность. Дрожали её пальцы. Вода расплескалась на стол, затем на свитер.

Рита подошла и поставила стакан возле Миронова.

— Я за мамой, — сказал мальчик. — Мне надо домой.

— Сейчас позвоним. Сначала врач посмотрит, — ответил инструктор.

Рита наклонилась к Косте.

— Рюкзак принести?

Он кивнул, всхлипнул и протянул здоровую руку к стакану. Рита придержала его снизу, пока он пил. Ей стало страшно от того, насколько поздно она это сделала.

Дежурный вернулся с ключами и медицинским пакетом. Миронов велел огородить решётку столом; ключ уже не понадобился. На полу возле крепления лежала маленькая серая крошка. Она была слишком крупной для исчезнувшей полоски: старый отогнутый край тоже обломился под нагрузкой.

Рита не стала поднимать крошку.

Миронов попросил убрать сумки от решётки. Несколько человек зашевелились разом. Рита нашла свой ремень под ножкой стола, осторожно вытянула, подняла чужую тетрадь и положила на сиденье. Обложка была в воде, которую она расплескала.

Девочка с чёлкой поблагодарила и продолжила перебирать мокрые полотенца, хотя нужное уже достала. Рита взяла лишние из её рук. Теперь помогать было легко; руки знали, за что взяться. Она смотрела на девочку и пыталась понять, какой была бы минуту назад, если бы та тоже начала плакать.

Потом пришла медсестра из соседнего кабинета. Пальцы двигались, явной деформации не было, но Костю всё равно отправили в травмпункт с матерью. Та приехала быстро, в пальто поверх домашней кофты.

Миронов записал телефоны свидетелей. Рита назвала свой, потом материнский. Макс стоял рядом и рассказывал, как решётка застряла.

— У тебя рука цела? — спросил он позже.

— Да.

— Ты что-то внизу делала?

— Смотрела крепление.

Он кивнул. Ладони у него были грязные, один ноготь обломился.

На остановке Макс пересматривал своё видео. Перед происшествием он не выключил запись: телефон остался на столе, камера смотрела на чашку. Кричащего Костю слышно было за кадром. Между металлическим щелчком и второй, отчётливой просьбой принести воду прошло девять секунд.

Рита попросила остановить.

Макс убрал телефон и решил, что ей неприятно слушать крик. Она не поправила его.

В автобусе он уступил место женщине с маленькой дочерью. Девочка отказывалась сесть, пока мать не пообещала ей окно. Потом приклеилась носом к стеклу и стала рисовать на нём круги.

Рита смотрела на неё и чувствовала обычное раздражение: окно уже было грязное, теперь стало ещё грязнее. Вместе с раздражением хотелось рассмеяться. Она проверяла эти маленькие чувства по очереди, пока не испугалась, что Макс заметит.

Дома на новой строке в тетради появились два слова: «Девять секунд». Ниже Рита написала, что ребёнок плакал и она всё понимала.

Следующую фразу пришлось писать медленно: «Сначала было всё равно».

Глава 15. Вопросы без ответа

Миронов принёс сломанное крепление в бумажном пакете. Воронцов освободил край стола, сдвинул кружку и высыпал содержимое на чистый лист. Штифт, две шайбы, обломок старого гнезда. От деталей пахло краской.

— Крепление должны были заменить вместе с роликом, — сказал Миронов. — Я видел, что ролик заедает. Не настоял, чтобы это внесли в акт.

Он говорил без оправданий, но каждую фразу начинал после короткой паузы. Воронцов видел, как инструктор трёт большим пальцем внутреннюю сторону ладони.

— Ребёнок в травмпункте был?

— Ушиб. Сегодня мать не пустила в школу. Перелома нет.

— Это хорошо. Документы на ремонт мне пришлют отдельно. Сначала расскажите, кто где стоял.

Миронов нарисовал дверь кладовой, решётку и три кружка. Один передвинул ближе к нижнему краю: Соколова присела возле ролика. Левин держал рейку вместе с ним. Остальные выбежали за помощью.

— Я подумал, она ищет фиксатор. Он должен быть выше, но в тот момент было не до объяснений.

Воронцов подвинул к нему фотографию крепления до происшествия. Её сделали при летней проверке. Кончик штифта уже тогда был отогнут; разлом мог возникнуть под нагрузкой. На новом снимке не хватало ещё узкой полоски, которую техник сперва принял за скол ржавчины.

— Может быть, потерялась при сборе, — сказал Миронов.

— Может быть.

Воронцов убрал фотографию. Отдельная металлическая крошка не объясняла запись общего датчика помещения. За несколько секунд до того, как ладонь Кости освободили, на графике появились три провала контрольного отклика: два коротких и один длиннее. Подача учебного прибора в этот момент была выключена, ближайшие рабочие установки не использовались.

Воронцов открыл сохранённый журнал станции. Там перед первой ошибкой стояла та же последовательность: два коротких, один длинный. Для вывода этого было мало.

Для отдельной строки в блокноте — достаточно.

Он переписал три значения и закрыл журнал.

После ухода Миронова Воронцов ещё раз просмотрел запись центра. Она была слишком короткой для устойчивого измерения. В техническом заключении должно было стоять слово «неопределённо», и Воронцов сам вписал его.

Затем позвонил в школу.

Для бесед выделили кабинет завуча. На подоконнике сохли вымытые чашки, возле стола стоял старый принтер. Завуч спросила, не связаны ли ученики с повреждением имущества. Воронцов ответил, что они помогли ребёнку.

— У нас сегодня контрольная, — сказала она.

— По одному. Минут на десять. Если неудобно, перенесём.

Договорились на большую перемену. Воронцов положил диктофон на стол, включил запись и дождался, пока завуч выйдет. Сам сел боком к окну, оставив свободный проход к двери.

Максим Левин вошёл первым. Увидев серый браслет, выпрямился и спрятал телефон в карман.

— Я Андрей Воронцов, занимаюсь безопасностью узлов. Беседа свидетельская. Если понадобится родитель, скажешь, мы остановимся.

— Не понадобится.

— Хорошо. Ты снимал занятие?

Макс сразу достал телефон. Показывал прибор, начало опыта, обсуждение. Воронцов попросил перейти к концу. На видео чашка стояла неподвижно, за кадром раздался детский крик.

Макс убавил звук.

— Это Костя. Решётка поехала, он её ловил. Мы с Олегом Павловичем держали. Я думал, она прямо придавит ему пальцы.

Воронцов попросил описать действия по порядку. Макс говорил быстро, возвращался к тому, как поставил плечо, жаловался на скользкий пол. Соколова смотрела крепление. Потом решётка уступила.

— Ты видел, что именно она сделала?

— Нет. Мне сверху видно не было. Может, дёрнула. Там штифт сломался.

— А после?

— Стояла. Потом воды принесла.

Макс положил телефон на стол и добавил:

— Она сама недавно из больницы. Не надо ей из-за нас снова обследование.

— Рекомендации врача учтут. Сейчас я уточняю происшествие.

Воронцов продиктовал адрес центра и попросил переслать исходный файл. Макс проверил, что название не изменилось, и отправил.

Отправка остановилась на середине. Макс поднял телефон выше, поискал школьную сеть, потом вернул мобильную. Воронцов подождал. Юноша извинился за задержку и, когда файл ушёл, показал галочку так, словно от неё зависело решение о занятиях.

— Спасибо. Исходник полезнее пересказа, — сказал Воронцов.

Макс убрал телефон, но не встал.

— А факультатив дальше будет?

— После ремонта и проверки помещения.

— Значит, его не закроют?

— Решётку закрыли уже. Про занятия пока такого решения нет.

Макс улыбнулся, словно получил лично для себя разрешение. Воронцов подождал, пока дверь закроется, и записал: «Действий у нижнего крепления не видел».

Соколова вошла с тетрадью по геометрии. Прижала её к груди, села только после приглашения. На рукаве была маленькая затяжка; девушка спрятала её под большим пальцем.

Воронцов повторил объяснение о записи и родителе. Она спросила, сколько времени займёт разговор.

— Если будешь уставать, закончим раньше.

— Я не про это. Скоро урок.

Он посмотрел на часы и назвал десять минут.

Рассказ Соколовой был короче. Ролик застрял, она присела посмотреть. Штифт торчал из крепления. После щелчка решётку сдвинули мужчины.

— Ты касалась металла?

— Да.

— Левой рукой?

Она кивнула. Правую руку с тетради не убрала.

— Что почувствовала?

— Металл был холодный.

— Потом было онемение? Головокружение?

Девушка посмотрела на браслет. Воронцов заметил направление взгляда, но подождал ответа, не прикрывая запястье.

— Пальцы немного онемели. От холода.

— Как долго?

— Недолго. Время не смотрела.

На видео между щелчком и второй просьбой Макса было девять секунд, но запись не показывала, что происходило с девушкой внутри этого промежутка. Воронцов не стал называть цифру. Память свидетеля легко принимала уточнение за собственное воспоминание.

— Что ты делала сразу после щелчка?

— Поднялась. Принесла воду.

— Кто попросил?

— Макс.

— Он обратился один раз?

Она помолчала.

— Не помню.

На видео просьба прозвучала дважды; первый раз тише, почти одновременно с голосом Миронова. Разница ничего не доказывала. После собственной аварии такая задержка сама по себе тоже ничего не доказывала.

Воронцов спросил, обсуждала ли она онемение с матерью. Девушка сказала, что справка есть в центре. Ему пришлось повторить вопрос.

— Мама знает, что я там была, — ответила она.

Это был предел разговора на сегодня. Воронцов выключил запись и предложил при повторении холода обратиться к Сафоновой, не дожидаясь следующего занятия.

— Вы думаете, это от перехода? — спросила Соколова.

— Я этого пока не знаю.

Она поднялась, поправила тетрадь и ушла. Воронцов некоторое время смотрел на свободный стул. Девушка явно ждала объяснения, но из всего, что он имел, можно было собрать лишь новый список вопросов.

Он позвонил технику и попросил пока не выбрасывать повреждённое крепление. Затем написал Миронову, что занятия допустимы только после замены всех роликов и фиксаторов.

Обе просьбы он мог обосновать без фамилии Соколовой.

Глава 16. По эту сторону

Макс прислал видео вечером. Рита увидела замершую шайбу в чашке и закрыла экран, прежде чем услышала крик. Под роликом было сообщение: «Воронцов попросил оригинал. Я отправил только занятие. Остальное тебе».

Она написала: «Спасибо». Стерла второе слово, которое хотела добавить, и положила телефон рядом с тетрадью.

После разговора в школе ей казалось, что она неправильно сидела, слишком долго смотрела на браслет, слишком быстро ответила про холод. Пересказывать беседу матери хотелось ещё меньше, чем встречу с женщиной.

Мать спросила, не звонили ли из центра. Рита сказала про проверку решётки. Это было правдой, просто не всей.

На следующий день Макс предложил пройти до станции.

— Только с этой стороны, — добавил он. — На площадку я больше не предлагаю смотреть.

— Ты и тогда не предлагал.

— Тогда я думал, всё нормально. Теперь хочу увидеть, что поменяли.

У него нашлось ещё объяснение: аптечный киоск возле станции продавал бабушкины таблетки дешевле. Макс показал сложенный список. Почерк был крупный, с отдельными печатными буквами, чтобы не перепутать название.

Они пошли после школы. Дождя не было, но листья возле бордюра блестели. В одном месте приходилось шагать по плиткам: под ними выдавливалась вода, и Макс выбирал самые высокие.

Рита ступила в лужу. Носок сразу намок, она раздражённо остановилась.

— Большая вода выбрала тебя, — сказал Макс.

— Теперь пусть сама пишет за меня английский.

Он придержал её за локоть, пока она поправляла обувь. Обычная помощь оказалась приятнее всех слов, которые можно было бы сказать о случившемся.

В киоске не было одной упаковки. Аптекарь предложила замену, Макс позвонил бабушке и терпеливо перечислил состав. Рита ждала у двери. На соседней стене висело расписание молитвенного зала: дополнительные часы приёма к концу месяца, просьба оставлять крупные сумки в гардеробе.

На рисунке у входа ребёнок держал женщину за руку. Рита отвернулась раньше, чем успела рассмотреть лицо.

Макс вышел, проверяя чек.

— Бабушка сказала, только эти. Пройдём ещё два магазина, зато знакомые.

— Ей лучше после Матери?

— Она говорит, лучше. Я не умею проверять бабушек.

Он убрал лекарства в рюкзак. За аптекой началась дорожка вдоль грузового двора. Служебный переход теперь был закрыт высоким щитом; за ним виднелась верхняя часть новой рамы.

У щита стоял охранник из другой смены. Макс спросил, скоро ли откроют прежний путь к тоннелю. Тот показал на указатель обхода: дорожка оставалась открытой, менять собирались только ограждение.

— Мы тут помогали женщине тогда, — начал Макс.

Охранник внимательно посмотрел на них. Рита перебила:

— Нам просто пройти к остановке.

Он отступил от указателя и повторил, что здесь можно. Макс не стал продолжать, но потом спросил Риту, почему она не дала рассказать.

— Потому что он ни о чём не спрашивал.

Макс помолчал и кивнул. Через несколько шагов он сам вернул разговор к лекарствам: бабушка опять позвонит, если забыть написать, что упаковка куплена. Рита подождала, пока он набрал сообщение. Ей хотелось, чтобы вопрос о женщине действительно закончился на этом месте.

Калитка в ограде была закрыта. На сетке висели две одинаковые таблички с расстоянием до безопасной линии. Белую разметку обновили так старательно, что краска заливала мелкие трещины в асфальте.

Макс остановился у края дорожки.

— Вот здесь машина стояла.

Рита смотрела на бетонный столбик. Рулон бумаги Макса тогда лежал на его козырьке. Теперь сверху лежал мокрый окурок.

— Я помню.

— А я вот не всё. Когда пытался рассказать, вышло, будто быстро. На видео от людей совсем другое.

Он достал телефон, потом убрал.

— Не буду показывать. Просто я тогда тебя не видел. Это самое противное.

Рита потрогала край рукава. Светлая полоска была под ним, далеко от ограды. Она стояла на пешеходной дорожке и могла уйти в любую сторону.

Внутри ограды техник проверял маленькую наружную коробку у столбика. От неё шёл новый провод. Техник прижимал к корпусу щуп, другой рукой держал планшет и спрашивал охранника, что показывал прибор при прошлой смене.

Рита остановилась напротив, оставаясь на общей дорожке. Левую ладонь положила на ремень сумки у самого столбика; до закрытого крепления было несколько сантиметров. Рядом с проводом появилась бледная полоса, дальше её конец терялся. При прямом взгляде полоса исчезла.

Рита повернула голову к тоннелю. В стороне от взгляда рядом с креплением проступило второе короткое соединение. Они не совпадали: одно шло чуть выше другого. Между ними оставалась небольшая дрожащая щель.

На левом запястье под тканью появилось покалывание. В животе стало пусто, как перед ступенькой, которую нога не находит. Рита знала, что переход за щитом, но расстояния до него не видела и проверять не пыталась.

Она убрала ладонь и сделала шаг назад.

— Ты чего? — спросил Макс.

— Здесь не нравится.

— Тогда пойдём.

Он ответил сразу и не стал убеждать, что дорожка разрешённая. Рита кивнула, но у ворот как раз притормозил служебный автомобиль. Рабочий показал пропуск, охранник проверил прибор у двери.

Из будки донёсся короткий писк. Техник одновременно постучал по планшету: экран погас. Он отсоединил щуп, снова включил прибор и обернулся к охраннику.

Рабочий приложил карточку ещё раз. Охранник нажал на кнопку. Шлагбаум остался опущенным несколько лишних секунд, потом поднялся.

Рита закрыла левое запястье правой ладонью. Бледные соединения у столбика уже пропали. Ничего не исчезло: ни металл, ни разметка. Покалывание тоже прекратилось.

Макс смотрел на охранника.

— Карточка не считалась. У нас школьная такая же дрянь иногда.

Рита не знала, был ли он прав. Она уже стояла дальше, и никаких линий за сеткой не различала.

— Пойдём, — сказала она.

За углом она снова начала чувствовать мокрый носок. Это стало почти облегчением. Макс шёл медленнее обычного и время от времени оглядывался на неё.

— Воронцов тебя сильно спрашивал?

— Обычно.

— Меня тоже. Я думал, он сейчас про дар спросит. В итоге всё про крепление.

Он усмехнулся, но Рита услышала разочарование.

— А если решётка сама сломалась? — спросила она.

— Тогда нам повезло.

— И всё?

Макс пожал плечами.

— Чего ещё? Есть вещи, которые ломаются вовремя. Отец за такую удачу половину старых телефонов благодарит.

Они дошли до остановки. Макс напомнил, что вечером нужны два чертежа для школьного стенда, и Рита пообещала прислать. Пока подходил автобус, она написала матери, что едет домой.

В тетради появился адрес грузового двора и короткая запись про писк у ворот. Рита посмотрела на слово «карточка», которое собиралась дописать, и оставила строку пустой. Она не видела причины. Только то, что случилось рядом с ней.

Глава 17. Совпадение

Охранник станции пришёл перед обедом. Он принёс распечатку сменного журнала и хотел понять, почему пришлось дважды описывать обыкновенный отказ считывателя.

Воронцов указал ему на свободный стул.

— Потому что сначала написано «карточка повреждена», а потом «повторное чтение успешно». Мы проверяем новый участок проводки.

— У меня в первую смену три карточки не прошли. Здесь в журнале все три.

— Посмотрим все.

Охранник сел, положил руки на колени. Перевязку с ладони уже сняли, но рядом с большим пальцем оставалась розовая полоса. Воронцов спросил, как заживает.

— Больше чешется. Водитель хуже ушибся, ему ребро смотрели.

Разговор о прошлой аварии закончили на этом. Воронцов придвинул журнал. Два первых отказа действительно были обычными: пропуск не совпадал с датой допуска, затем работник предъявлял другой. Третья запись отмечала ошибку раньше, чем карточку поднесли к прибору.

— Часы могли спешить, — сказал охранник.

— Могли. Но там общая отметка с узлом.

— Значит, сам узел.

Воронцов согласился, что возможно и это. В новом оборудовании часто находились мелкие несоответствия; любое из них выглядело подозрительнее после аварии.

Он попросил описать людей на дорожке. Охранник вспомнил женщину с коляской, двоих подростков и мужчину, который долго искал вход в тоннель. Лиц подростков не заметил: стояли за разметкой, вопросов не задавали.

Воронцов уточнил про другую смену. Охранник позвонил коллеге; тот подтвердил, что разговаривал с юношей о проходе, фамилий не знал. Девушка оборвала разговор о прежней аварии.

— Может, просто спешили, — добавил коллега в трубке.

Воронцов попросил указать в журнале только то, что помнят. После звонка пришлось исправить прежнюю строку: вопросы всё-таки задавали, но охранник у будки не мог их слышать. Такая маленькая разница легко выглядела бы как противоречие, если оставить два рассказа рядом без пояснения. Он приписал: «Наблюдения разных работников».

Охранник наклонился посмотреть.

— Так и было.

— Тогда этой строки достаточно.

— Не надо их теперь отгонять, — сказал Воронцов. — Дорожка общая. Достаточно соблюдать расстояние.

Охранник явно ждал другого указания. Кивнул, забрал копию журнала и вышел. Воронцов остался перед экраном с тремя открытыми записями.

Первую сделали при аварии. Тёплая область внутри участка, где живого человека уже не должно было быть. Затем разрыв отклика в центре. Теперь — короткое несовпадение у обновлённого привокзального перехода.

Сходства было мало. Техник указал одинаковый порядок трёх провалов: два коротких, один длиннее. Для уверенного сравнения требовался повторяемый опыт. Воронцов уже видел, как три случайности превращаются в закономерность, если заранее написать нужный вывод.

Он открыл исходные данные, снял фильтр и попросил техника показать, какие участки тот сравнивал. Пришлось передвинуть окно, поменять масштаб, снова вернуть прежний.

— Можно получить такое от старого стабилизатора? — спросил он.

— На первом узле — да. В центре стабилизатор выключен. А здесь новый.

— От внешнего рабочего дара?

— Вполне. Только формы регистрации нет. Такое впечатление, что прибор пропустил самое важное и поймал край.

Воронцов записал это объяснение. Оно оставляло слишком много возможностей, зато не делало подростков виновными лишь потому, что они оказались рядом.

Секретарь сообщила о звонке Соколовой. Елена Сергеевна назвала отдел регистрации, затем уточнила, что звонит как мать Риты.

— Вы беседовали с дочерью в школе. Мне нужна копия протокола.

— Порядок родительского запроса пришлю сегодня. По какому адресу?

Она назвала служебный. Воронцов попросил личный: обращение не касалось её работы. После паузы женщина продиктовала другой, медленно, по буквам.

— Новые обследования назначены?

— Пока нет.

— В справке врача ограничения. Я прошу их соблюдать.

— Справка у Миронова. Мне сообщили.

Она повторила, что речь идёт о любых проверках. Воронцов записал это на листе рядом с телефоном. Требование было разумным.

— Дочь жалуется дома на онемение? — спросил он.

— Если появляются жалобы, я обращаюсь к врачу.

— Соколова на беседе сказала, что пальцы немели после происшествия с решёткой.

В трубке некоторое время слышалось дыхание.

— Запишите и это в копии, — сказала Елена. — Я обсужу с Сафоновой.

Воронцов согласился. Она поблагодарила, но перед завершением ещё раз спросила, сохранился ли свидетельский статус.

— Да, — ответил он. — Никаких изменений сейчас нет.

Он отложил телефон и открыл служебную карточку матери. Двенадцать лет в регистрации и обращениях. Она знала, чем подтверждается статус и какой запрос нельзя оставить без ответа. Доступ к силовой части отсутствовал.

Скрывать симптомы дочери она могла. Причины такого молчания тоже могли быть обыкновенными: испуг, недоверие, желание не отправлять ребёнка в больницу снова. Воронцов не собирался приписывать женщине намерение, которого нечем было доказать.

Он вернулся к списку свидетелей. Фамилии Левина и Соколовой стояли рядом в двух местах. У станции вчера их могли видеть, но подтверждения не было. Она касалась ограды при аварии и крепления решётки при освобождении мальчика. Левин оба раза действовал вместе с ней.

Воронцов выписал фамилии на отдельный лист. Возле третьего события поставил вопросительный знак. Под ним указал ещё двух работников, находившихся внутри обновлённого узла. Их следовало проверить раньше, чем возвращаться к школьникам.

Техник принёс акт на стабилизатор. Исправен, открытые соединения закрыты, постороннего рабочего импульса не зарегистрировано. Воронцов расписался в получении и попросил сохранить исходный журнал без дополнительных обработок.

Перед концом дня позвонил руководитель.

— Источник установлен?

— Нет. Есть повторяющийся фрагмент, недостаточный для классификации.

— Возьмите подходящих свидетелей на полную проверку.

Воронцов посмотрел на две фамилии.

— Нужно отделить последствия аварии от нового воздействия. И получить медицинский допуск.

Руководитель велел не затягивать. После разговора Воронцов долго держал лист над папкой, решая, куда положить его. В общую сводку фамилии пока не включил. Оставил в местном деле вместе с вопросительным знаком.

Последним он пересмотрел видео из центра. Самого освобождения видно не было: чашка, стол, неподвижный угол листа. Дети и Миронов находились за кадром. Однако после щелчка крик изменился, и взрослый голос впервые сказал: «Руку покажи».

Кто-то сумел помочь. Это оставалось единственным фактом, который Воронцов понимал без поправок к данным.

Глава 18. Старая папка

Миронов попросил принести копию справки ещё раз. Первую передали вместе с документами о происшествии, а папка группы осталась без неё. Вахтёр извинился, Миронов извинился тоже, и Рита сказала, что это нетрудно.

Мать утром показала на нижнюю полку письменного стола.

— В синей папке. Там всё про тебя.

— Копия или оригинал?

— Оригинал у тебя. Я ещё одну сделала. Если не найдёшь, позвони.

Елена Сергеевна говорила, уже надевая куртку. У неё выскользнула из рукава подкладка; Рита потянула её обратно. Мать кивнула, проверила ключи и ушла.

Рита отложила поиск до вечера. Папка всегда стояла в одном месте, возле квитанций за квартиру. Можно было достать лист перед сном, положить в сумку и больше не думать о справке.

После школы они с Максом закончили оформление стенда. Он принёс новый рулон бумаги, купленный на возвращённые школьные деньги. Лидия Михайловна велела сначала показать макет, потом клеить; Макс торжественно убрал ленту в карман.

— Образовательный проект научился ждать разрешения, — сказал он.

Рита удерживала бумагу, пока он размечал край. Ей хотелось провести ещё несколько минут здесь, среди карандашей и кривых подписей. Домой она пришла позже, чем собиралась.

На кухне стояла холодная кастрюля. Рита поставила её на плиту, зажгла газ и пошла за папкой. До возвращения матери оставалось не меньше часа.

Синий пластик потрескался возле застёжки. Под папкой лежали прошлогодние квитанции, сверху — конверт с запасными пуговицами. Рита убрала конверт, вытянула папку двумя руками и перенесла на стол.

Документы были разложены в прозрачные карманы. Прививочная карта, больничные выписки, старые школьные согласия. Копия справки лежала почти сразу за обложкой. Рита взяла её и проверила подпись Сафоновой.

Из последнего кармана выскользнул сложенный лист. Она подхватила его у самого пола. На обороте карандашом было написано «проверить».

Рита узнала материнский почерк. Та же короткая палочка вместо одной из частей буквы «т», та же открытая «р». Она расправила сгиб.

«Уведомление о перемещении семейной группы».

Вверху стоял регистрационный ромб, справа — слово «Копия». Рита посмотрела на фамилии. Котов Денис Андреевич, девять лет. Ниже — родители, адрес в Бережске. Дата относилась к осени десять лет назад.

Она посчитала. Теперь ему должно быть девятнадцать. Можно уже не учиться, работать, жить отдельно. У него мог сохраниться такой же лист — как у неё старые справки. Только в их папке не было ничего похожего на перемещение всей семьи.

На обороте шло приложение. Несколько слов отпечатались бледно; Рита поднесла бумагу к лампе. «Направление на уточняющее обследование». Причина обращения: «Участки отсутствующего изображения при сохранённой остроте зрения».

Она опустила лист.

Суп начал кипеть. Рита слышала, как крышка позвякивает на кастрюле, но некоторое время сидела, не двигаясь. Потом встала, убавила огонь и вернулась к столу.

Ниже было уточнение. «При фиксации взгляда не подтверждаются. Со слов несовершеннолетнего — исчезают при направленном наблюдении».

Исчезают, если посмотреть прямо.

Рита положила левую ладонь на стол. Светлая полоска на запястье выглядела обычно. Она не пыталась проверить её сбоку; сейчас хватало чужих слов, написанных задолго до её аварии.

Мать видела этот лист. Хранила его дома десять лет. Следующей зимой шестилетняя Рита рассказала ей о промежутках на потолке, и гребень замер в волосах.

Сначала скажи мне. В садике не надо.

Рита достала тетрадь «После аварии». Хотела выписать фразу из направления, но остановилась с ручкой над страницей. В тетради уже были время, расстояние, описание скрепки. Ещё одна запись ничего не объясняла.

Она закрыла её и начала читать уведомление с самого начала.

За дверью кухни снова стукнула крышка. Рита встала и сняла кастрюлю с огня. Вернувшись, заметила на старой бумаге светлый прямоугольник: край годами оставался под другим документом.

Семья покинула регион двенадцатого октября. Направление требовало прийти на обследование пятнадцатого, в местный кабинет, с одним из родителей. В графе исполнения стояла та же дата. Разрешение на перевод было оформлено шестнадцатого.

Рита выписала числа на чистом листе. Двенадцать, пятнадцать, шестнадцать. Под каждым — то, что должно было случиться. Потом соединила их стрелками, как в задаче, где условие не сходится.

Они уехали прежде, чем прошли обследование. Разрешение получили после отъезда. Нормальной последовательности из трёх дат не получалось.

Внизу уведомления стояло: «Без внешней регистрации».

Мать обычно объясняла это словами про переезд. Пока принимающий отдел не подтвердит человека, новое дело нельзя считать начатым. Иначе ребёнок не попадёт в школьный список, взрослый не сможет оформлять обычные документы.

Рита перевернула лист ещё раз. Названия принимающего города не было. Только короткий код в пустой графе.

Возле дат мать поставила карандашные точки. Строка «Без внешней регистрации» была подчёркнута неровно, будто карандаш в тот момент скользнул.

Значит, увидела то же самое. И никому дома не сказала.

Рита взяла телефон. В поиске можно было написать имя Дениса, фамилию, прежний адрес. У Макса наверняка нашлось бы объяснение, почему документы выглядят так странно: старый порядок, ошибка копирования, закрытый перевод.

Она представила, как показывает ему лист. Потом придётся сказать, почему зацепилась за описание отсутствующего изображения.

Телефон остался на столе экраном вниз.

В прихожей щёлкнул замок. Рита испугалась, хотя искала с разрешения матери. Хотела быстро сложить лист, вернуть в последний карман и дождаться удобного времени. На столе лежали её собственные три числа.

Мать вошла в комнату и остановилась. Посмотрела на папку, затем на копию. Сумку сняла с плеча медленно, придерживая короткую ручку.

— Это было десять лет назад, — сказала Рита.

Мать кивнула.

— Почему он уехал раньше, чем его обследовали?

Мать поставила сумку возле стула. Дотронулась до края бумаги, но не взяла её.

— Давай на кухню.

— Если ты скажешь, что это ошибка…

Мать посмотрела на неё, и Рита замолчала. На этот раз не нужно было искать ответ в движении глаз или задержке дыхания. Мать уже смотрела так, как в больнице в первую секунду у двери.

Рита подняла лист. Мать прошла следом, включила свет над плитой и поставила на стол две чашки. Чайник включить не стала.

Документ лёг на клеёнку рядом с круглым пятном среди ягод. Елена Сергеевна расстегнула куртку, сняла и повесила на спинку свободного стула. Латунный ромб оказался повёрнут к стене.

Потом мать села напротив. Руки положила возле бумаги, ладонями вниз.

— Я расскажу.

Часть III. След. Глава 19. Перевод

Мать придвинула к себе лист. Рита не выпускала нижний край, и бумага натянулась между их пальцами.

— Я не заберу, — сказала Елена Сергеевна.

Рита разжала руку.

На запястье матери осталась розоватая полоска от манжеты. Куртка лежала на спинке соседнего стула, значком вниз. Из прихожей доносился редкий стук: дверца плохо закрытого шкафа задевала стенку.

— Денис Котов. Ему было девять, — сказала мать. — Я занималась переводами семей. Школа, прописка, прикрепление к больнице. Обычные дела.

— Десять лет назад?

— Осенью, — сказала мать.

— Мальчик жаловался, что некоторые места перестают быть видны. В направлении написали: «Участки отсутствующего изображения». С его слов.

Рита опустила глаза на строчку. Копия была бледной; буква «ж» отпечаталась без середины.

— Его лечили?

— В деле было первичное обследование. Результата не было. Потом пришёл перевод.

— Куда?

— В другой округ. Код отдела, дата. Очень короткое уведомление.

— Кроме пометки внизу.

Рита постучала ногтем по нижнему полю. Мать посмотрела туда, хотя уже знала, на какую строку дочь укажет.

— «Без внешней регистрации» не ставят на обычном переводе. Я позвонила в принимающий отдел. Назвала номер. Они сказали, что такого дела у них нет.

— И ты спросила ещё раз?

— Да.

— Что они сказали?

— Что, наверное, ошиблась цифрой. Я повторила медленно.

Мать провела ладонью по столу, собирая крошки. Под пальцами оказался обломок ластика. Она положила его возле Ритиной тетради.

— Потом проверила даты. Сначала отметили выезд. Через три дня они будто бы пришли на обследование сюда. На следующий день получили разрешение на перевод. Таких ошибок хватает. Только обычно на них есть исправление. Здесь никто ничего не исправлял.

— Может, заранее подготовили?

— Можно подготовить заявку. Нельзя провести обследование человека, который уже уехал.

В квартире было тепло. Рита сидела в толстовке, но ступни мёрзли. Она поджала ноги под стул.

— Что случилось потом?

— Я попросила подтверждение. Письменно. Начальник вызвал меня к себе.

Мать замолчала. Рита слышала, как у соседей открыли кран: вода толкалась в старой трубе, пока напор не стал ровным.

— Он сказал, что перевод завершён. Вопросы по закрытой части меня не касаются. Что я не имею права связываться с семьёй.

— Ты всё равно могла.

— Могла.

Рита ждала объяснения. Мать смотрела на свою куртку.

— У меня были имя, адрес. Я могла съездить. Хотя бы узнать, живут ли они там. Я не съездила.

— Почему?

— Боялась.

— За работу?

— За работу тоже.

Она не сказала «за тебя». Рита уже приготовилась отмахнуться от такого объяснения, но мать не добавила ничего.

— Копию зачем оставила?

— Хотела ещё проверить. Сначала думала, что найду другой номер. Потом что через месяц появится запись. Носила в сумке почти полгода.

— А потом положила в мою папку.

Мать помолчала.

— После того, как ты рассказала про потолок. Чтобы не искать.

Рита перевернула копию и снова прочитала имена. Денис и родители. Две взрослые даты рождения, одна детская. Возле каждого имени стоял один и тот же номер перемещения.

— Ему сейчас девятнадцать, — сказала она.

— Если жив.

Мать произнесла это тихо, не глядя на неё.

— Ты не знаешь?

— Не знаю.

— Совсем?

— Рит, я тебе рассказываю всё, что знаю. Дальше ничего нет.

Рита посмотрела на неё. За десять лет можно было научиться объяснять, почему не получилось найти человека. Можно было подготовить ответ. Мать сидела напротив и не пыталась этого делать.

— Когда я про потолок рассказала, ты уже знала про него?

— Да. Следующей зимой ты рассказала мне о потолке. Стояла перед зеркалом, я тебя причёсывала. Помнишь?

Рита кивнула.

— Я тогда всю ночь не спала. Утром хотела повести тебя к врачу. Потом представила, что он запишет. Другой врач прочтёт, отправит дальше. И сказала не говорить в садике.

— Ты сказала сначала говорить тебе.

— А потом я делала вид, что ничего не слышу.

Рита отвернулась к окну. Стекло отражало обеих; лампа над плитой висела между их головами. В тёмном дворе кто-то тянул за собой самокат, колесо гремело на каждой плитке.

— В больнице ты тоже сказала «нет».

— Сказала.

— Даже не спросила меня.

— Испугалась, что ты ответишь.

Мать потянулась к чайнику. На донышке оставалась холодная вода. Она вернула его на место, не включив.

— Я всё время думаю, что есть правильная фраза. Скажешь — и тебя оставят в покое. Ты пойдёшь в школу. Будешь ругаться из-за контрольных. А потом вижу твою руку и понимаю, что фразой это не исправить.

Рита натянула рукав на светлую полоску.

— После аварии я вижу больше, — сказала она.

Мать перестала двигаться.

— Что именно?

— Пока не знаю, как сказать.

— Больно?

Рита покачала головой, потом поправилась:

— Иногда холодно. Очень. И я могу не помнить несколько секунд.

Мать встала. Рита сразу выпрямилась, но та только закрыла дверцу шкафа в прихожей и вернулась.

— Сафоновой надо сказать про время, — произнесла она. — Я попрошу отдельный приём. Без центра.

— Она тоже запишет.

— Запишет. Я не буду второй раз отвечать за тебя.

Она придвинула дочери лист. Край копии загнулся, и мать разгладила его ногтем.

— Но скрыть всё я не смогу. Воронцов уже спрашивал об онемении после решётки.

— Что ты ответила?

— Что обсужу с Сафоновой. И попросила копию вашей беседы.

Рита почувствовала усталость. Ей хотелось отнести папку назад и хотя бы один вечер не смотреть на чужие даты.

— Он будет спрашивать ещё?

— Наверное. Сначала посмотрим, что уже записано.

Мать вернула остывающую кастрюлю на конфорку, зажгла газ. Под крышкой тихо зашумел суп.

— Есть будешь?

— Буду.

Пока он грелся, они подвинули чашки. Папку Рита оставила на столе. Мать поставила тарелку рядом с папкой, хлеб — с другой стороны.

После ужина Елена Сергеевна открыла кухонный шкаф и освободила нижнюю полку. Рита сама положила туда папку с копией. Чтобы достать её снова, теперь не нужно было ждать, пока мать уйдёт.

Глава 20. Хороший человек

Глава 20. Хороший человек

В центре переставили столы. У стены стояли пять пластиковых стульев, а на полу лежал толстый серый мат. Миронов просил не наступать на его край: под матом проходил провод.

Макс занял место посередине и помахал Рите.

— Сегодня без шайбы, — сказал он. — Уровень вырос.

— Твой?

— Наших развлечений.

У окна два мальчика спорили, выдержит ли мат падение с потолка. Костя сидел возле двери. Мать заставила его принести справку о руке; он держал её в файле, который был больше его рюкзака.

Рита села рядом с Максом. Миронов посмотрел на неё и кивнул. После случая с решёткой он дважды спрашивал, как она себя чувствует. На этот раз не спросил.

Воронцов вошёл, когда все расселись. На нём была форменная куртка без пальто. Возле воротника блестел латунный ромб с тремя линиями. Значок был чуть меньше материнского и гораздо чище.

— Добрый день. Начнём с просьбы, — сказал он. — Если покажется, что вы поняли и сможете повторить, всё равно не повторяйте.

— Это про проявление или про оборудование? — спросил Макс.

— Про то и другое.

Миронов придвинул к мату металлическую панель на подставке. С обратной стороны торчали два коротких крепления. На белой поверхности чёрным маркером было написано «7 кг».

Воронцов снял часы с правого запястья и положил на стол. На левом остался серый браслет с белой вставкой. Рита следила за часами: так можно было смотреть в его сторону и не встречаться с ним глазами.

— Удержание проще показать, чем описать, — сказал он. — Но задача сегодня не в том, чтобы держать тяжёлое. Кто-нибудь хочет помочь?

Макс поднял руку.

Воронцов поставил его у торца мата. Дал лёгкий пластиковый шар и попросил бросить в панель.

— Сильно?

— Как умеешь.

Первый шар ударился о металл и отскочил под стол. Костя немедленно полез доставать. Миронов остановил его рукой.

— Пока сидим.

При втором броске шар замер за ладонь до панели. Макс шагнул к нему, потом оглянулся на Воронцова.

— Можно потрогать?

— Можно. Только не пытайся выдернуть.

Макс ткнул шар указательным пальцем. Тот чуть повернулся и остался на месте.

Край мата был возле Ритиного стула. Когда она опустила руку с колена, в нескольких сантиметрах от пальцев проступил короткий бледный участок удержания. Рита посмотрела прямо, и он исчез. Шар всё равно висел перед панелью.

— А семь килограммов? — спросил мальчик у окна.

— Семь тоже можно. Но сначала уберём людей с мата.

Воронцов опустил шар. Макс поймал его и вернулся на стул, рассматривая палец, будто на нём могло остаться что-нибудь от удержания.

Миронов обошёл подставку. Наклонился проверить заднее крепление. Рита услышала маленький сухой щелчок.

Панель качнулась.

Миронов попытался ухватить её за верх, но одно крепление уже завалилось набок. Воронцов поднял левую руку. Панель остановилась наискось, в нескольких сантиметрах от Миронова.

Все замолчали. Костя подтянул справку к себе на колени.

— Олег Павлович, отойдите, — сказал Воронцов.

Миронов медленно выпрямился. Подошва его ботинка скользнула по проводу, и он придержался за стол.

Воронцов повернул кисть ладонью вверх. Панель чуть выпрямилась, но на сломанную подставку уже не опиралась.

— Максим, встань от стола. Все остальные сидят.

Макс уже поднялся, чтобы помочь. Остановился, убрал руки за спину.

Воронцов опустил панель на мат. Она легла мягко, почти без звука. Одно крепление отломилось и покатилось к стульям.

— Никто не задет?

Миронов осмотрел свои пальцы.

— Нет. Я должен был проверить стойку.

— Проверяли в начале недели, — ответил Воронцов. — Этого оказалось мало.

Он присел возле мата. Рита заметила, как побелел ноготь на большом пальце: Воронцов сильно вдавливал палец в ладонь.

Миронов вынес подставку в коридор. Возвратившись, собрал сломанные части в коробку. На коробке написал время и попросил никому её не открывать.

— Это тоже занятие? — тихо спросил Макс.

— Нет, — сказала Рита.

Воронцов услышал. Поднял на них глаза.

— Рита права. Если бы планировал, не поставил бы Олега Павловича за панелью.

Он взял со стола часы, но надеть смог не сразу. Ремешок выскользнул из пальцев. Миронов подошёл к нему, что-то спросил шёпотом. Воронцов покачал головой и застегнул часы сам.

Рита подумала о девяти секундах возле решётки. Она знала, как это выглядит: человек говорит, что всё в порядке, и ждёт, пока рука снова станет его рукой.

Занятие продолжили. Теперь на мате была только пластиковая коробка. Воронцов показывал, как меняется удержание, если внутри перекладывать груз. Говорил спокойно, отвечал и на вопросы, которые Макс задавал второй раз.

— Почему нужен браслет? — спросила Рита.

Воронцов посмотрел на левое запястье.

— Помогает отвести нагрузку. Это служебный прибор. Само удержание он за меня не делает.

— А если сломается?

— Тогда следует сразу прекратить работу.

— Получится?

Миронов поднял голову от коробки.

— Поэтому мы и говорим о проверке оборудования, — ответил Воронцов. — Хороший прибор ломается раньше, чем человек. Бывает, что не успевает.

Рита больше не спрашивала. Воронцов ещё секунду смотрел на неё, потом повернулся к мальчику у окна.

После занятия Макс остался помочь со стульями. Рита подняла с пола шар. Воронцов стоял у двери, пропуская Костю и ещё двоих.

— Отдашь Олегу Павловичу? — попросил он.

Она кивнула. Воронцов протянул левую руку, указывая на открытую коробку у Миронова. Его запястье оказалось возле её пальцев. Короткая линия изгибалась и уходила под белую вставку. Рита перевела взгляд на ромб, оставляя вставку на краю зрения.

Вблизи стало видно, что край ромба исцарапан. Три линии пересекал след, похожий на отметину от ключа. Воронцов заметил её взгляд.

— Думаешь о программе?

— Думаю, что вы очень быстро среагировали.

Он посмотрел на серый мат.

— Она ещё качалась. Олег Павлович мог отойти. Просто я не сразу заметил.

— Вы всегда так можете?

— Нет.

— Если людей будет много?

— Поэтому нельзя собирать людей вокруг неисправного узла. Даже если рядом стоит тот, кого считают очень сильным.

Рита сжала шар. Тонкая пластмасса хрустнула под пальцами.

— А если с человеком что-то неисправно?

Воронцов не улыбнулся.

— Тогда надо выяснить, что именно. Желательно раньше, чем кто-нибудь пострадает.

Макс позвал её из класса. Одной рукой он придерживал сразу три стула, другой пытался вложить один стул в другой. Рита отнесла шар Миронову и вернулась помочь.

Когда они вышли, Воронцов ещё стоял в коридоре. Он держал перед собой левую руку и медленно сгибал пальцы. Увидев их, опустил её.

Макс сказал «до свидания». Рита тоже. На улице она застегнула молнию до подбородка, хотя после занятия ей всё ещё было тепло.

Глава 21. Подпись

Глава 21. Подпись

Направления раздали перед последним уроком. Лидия Михайловна просила передать родителям до вечера, а не положить в дневник и забыть.

Макс получил такой же конверт. На его листе, как и на Ритином, вверху стояло: «После произошедшего обследование свидетеля».

— Одна группа, — сказал он, сравнив время. — Хотя бы ждать не в одиночку.

Рита сложила лист по сгибам. Внизу было место для подписи матери и три мелкие строчки, которые Лидия Михайловна не прочитала вслух.

Дома она положила направление возле телефона. Мать пришла позже обычного, принесла в карманах куртки два яблока. Одно оказалось помятым.

— Это мне, — сказала она, заметив Ритин взгляд. — Тебе хорошее.

Прочитав первую строчку, она не стала снимать ботинки. Перечитала лист целиком и только потом села.

— Они вам объяснили, что будут делать?

— Лидия Михайловна сказала, обычный замер. После аварии.

— А почему в направлении написано иначе?

Рита подтянула стул. Мать показала ей нижний абзац. Там общая диагностика переходила в «уточняющие процедуры по показаниям».

— Я подписываю, что согласна на то, чего здесь нет.

— Можно не подписывать?

— Можно попросить, чтобы написали.

Елена Сергеевна позвонила по номеру на листе. Ей трижды включали музыку. Рита успела вымыть яблоки, поставить чайник и сесть обратно, прежде чем мать заговорила.

— Я законный представитель. Нет, не отказываюсь. Прошу перечень процедур. Копию направления тоже. Это разные вещи.

Она записала на обороте фамилию и время звонка. Потом убрала ручку в карман, как на работе.

— Завтра после уроков зайдём в отдел. Обещали выдать.

— Они будут знать, что это ты.

Мать посмотрела на неё.

— Уже знают.

В отделе регистрации пахло дешёвым мылом. Возле входа стояла коробка для мокрых зонтов, хотя дождя не было. Рита положила туда свой: утром не посмотрела в окно.

Знакомые сотрудники коротко кивали матери. Кто-то хотел спросить её о заявлении, но увидел Риту и отступил к своему столу.

В кабинете обследований им выдали новый лист. Там перечислялись давление, пульс, наблюдение за откликом и проверка переносимости слабой нагрузки. В графе «Ответственный» стояла подпись Воронцова.

— Врач будет? — спросила мать.

Женщина за столом указала на последнюю строку.

— Дежурный медицинский сотрудник.

— Лечащий врач дочери должен получить результаты.

— Это можно оформить отдельным запросом.

Мать попросила бланк. Женщина поискала его в ящике и ушла к принтеру.

Мужчина в тёмном костюме появился в дверях, когда Рита подписывала пустой файл своей фамилией, чтобы не перепутать документы. Он посмотрел на её руку, потом на мать.

— Елена Сергеевна, на минуту.

— Я сейчас с дочерью.

— Вижу. Это касается и её.

Он прошёл в маленькую комнату рядом. Мать взяла сумку. Рита тоже поднялась.

Мужчина задержал взгляд на ней, но не попросил остаться.

В комнате был круглый стол и два стула. Мать села, а Рита осталась у стены. Мужчина закрыл дверь. На краю его рукава темнело пятно от воды; Рита смотрела на него, чтобы не смотреть на лицо.

— Вы давали сведения в больнице, — сказал он.

— Я отвечала на вопросы врача.

— А затем стали запрашивать регламент обследования.

— Это связано?

Мужчина положил на стол тонкую папку.

— Я хотел бы понять, связаны ли ваши запросы с тем, что вы не сообщили при первичном опросе.

Мать выпрямилась. Сумку держала на коленях обеими руками.

— Если вы спрашиваете о здоровье дочери, она наблюдается у Сафоновой. Мы сообщим врачу о новых симптомах.

— Я спрашиваю о сведениях, которые обязана предоставлять сотрудница отдела.

— Сейчас я пришла как мать.

— Вы продолжаете быть сотрудницей.

Рита почувствовала, что под свитером стало жарко. Захотелось открыть дверь. Ручка была обычной, пластмассовой; никаких линий вокруг неё она не видела.

— Мам, пойдём, — сказала она.

Мать не повернулась.

— У нас есть письменный запрос? — спросила она.

— Вам направят.

— Тогда я письменно отвечу.

— Елена Сергеевна. Не советую превращать простое обследование в служебную проверку. У вас достаточно большой стаж. Вы понимаете, что задержка сведений тоже может стать предметом проверки.

Мать посмотрела на папку, лежащую перед ним.

— Достаточно большой, — повторила она.

Несколько секунд никто не говорил. За стеной принтер втянул бумагу и громко выплюнул её обратно. Рита вдруг вспомнила, что мать не обедала: утренний контейнер так и лежал дома в холодильнике.

— Я согласна на перечисленные процедуры, — сказала Елена Сергеевна. — В присутствии медицинского сотрудника. Все дополнительные действия обсуждаются отдельно. Результаты передаются лечащему врачу. Впишите это, и я подпишу.

Мужчина отодвинул папку.

— Обсудите с ответственным.

Он открыл дверь. Женщина из соседнего кабинета стояла в коридоре с бланком в руке и сразу уступила ему дорогу.

Мать забрала бланк. Попросила копию своего заявления, проверила отметку о приёме. На стекле стола остались мокрые следы от её пальцев.

На улице Рита достала зонт, который забрала у входа. Чехол был таким же синим, но на ручке оказалась чужая фамилия. Мать посмотрела и впервые за весь день улыбнулась.

— Верни. Пока нас ещё из-за зонта не задержали.

Рита сходила обратно. Настоящий зонт лежал поверх трёх остальных.

До остановки они шли молча. У булочной мать остановилась, купила две маленькие слойки. Свою ела, держа слойку через пакет, потому что руки были немытые.

— Тебя могут уволить? — спросила Рита.

Мать прожевала.

— Могут начать проверку.

— Из-за меня.

— Из-за того, что я ответила. Это мой ответ.

Подъехал автобус. Елена Сергеевна придержала дверь, пока Рита убирала пакет со слойкой в карман. Внутри оказалось одно свободное место. Мать села и взяла у дочери тяжёлый рюкзак.

Дома она поставила копии в кухонный шкаф, рядом с папкой Дениса. Подпись на новом листе была её обычной подписью. Только последняя буква опускалась ниже обычного.

Глава 22. Отбор

Глава 22. Отбор

Макс сидел на подоконнике возле кабинета геометрии и читал лист. При виде Риты сложил его пополам.

— Что? — спросила она.

— Пока ничего.

— Тогда зачем прячешь?

Он помолчал, потом развернул бумагу.

«Рекомендован на первичную диагностику». Ниже стояли его фамилия и номер группы. Подпись Миронова Рита узнала: заглавная буква была похожа на перевёрнутую скобку.

— Это из-за панели? — спросила она.

— В том числе. Он сказал, что я быстро реагирую. И приборы мне интересны.

— Тебе всё интересно, что стоит дороже твоего телефона.

— Телефон за такие деньги тоже был бы интересен.

Макс улыбнулся. Рита вернула ему лист.

— Поздравляю.

— Ещё не с чем.

Он сказал это слишком старательно. Потом не удержался:

— Там не только проявление смотрят. Можно дальше пройти в техническую группу. Оборудование, допуски. После школы обучение оплачивают.

— Ты уже спросил?

— Вчера звонил. На сайте половина информации прошлого года.

Мимо них прошла Лидия Михайловна. Макс тут же слез с подоконника. Она заметила лист и спросила, все ли документы готовы. Оказалось, не хватает копии свидетельства. Макс записал это на руке: на бумаге рекомендацию портить не хотел.

На уроке он впервые за долгое время не полез в телефон. Смотрел на доску, переписывал построение. Когда Рита указала на пропущенную точку, поблагодарил без обычной шутки.

После школы ему нужно было зайти в центр. Рита пошла с ним до перекрёстка, потом тоже перешла дорогу.

— Ты домой собиралась, — сказал Макс.

— У меня там мать бумаги оставила. Заберу копию.

Это было правдой. Копия могла подождать до следующего дня.

Возле входа Макс остановился, вытащил из-под чехла телефона чек из «Мелочей». Бумага истёрлась на сгибе.

— Лидия Михайловна вернула деньги за стенд, — сказал он. — Я всё забываю тебе отдать.

Он отсчитал деньги. Рита хотела сказать, чтобы оставил себе, и передумала. Взяла купюру, сложила и положила в кошелёк.

— Спасибо.

— Тебе спасибо. Батарейки работают. Хоть кто-то в проекте работает.

У стойки им велели подождать. Миронов был на занятии. Макс сел, положил рекомендацию на колени, потом поднялся: в дверях появился Воронцов.

— Максим, зайди. Сначала поговорим.

— А Олег Павлович?

— Подпись его. Направление оформляю я.

Макс оглянулся на Риту. Она показала на стул: подождёт.

Он пошёл за Воронцовым. Дверь закрылась. На матовом стекле остались два тёмных силуэта; потом один опустился ниже и исчез из поля зрения.

Рита взяла со стойки свою копию. Женщина попросила расписаться в журнале. В нужной графе уже стояла материнская подпись, а рядом было написано «экземпляр для врача». Рита расписалась ниже.

У входа висел новый лист с расписанием. Строку молитвенного зала перенесли на полчаса; прежнее время заклеили узкой полоской бумаги. Под ним отец уговаривал маленькую девочку снять шапку. Девочка не соглашалась, пока он не снял свою.

Рита пересчитала клеточки в журнале. Потом перечитала заголовок копии. Прошло девятнадцать минут.

Макс вышел с двумя новыми листами. Сел рядом и сразу спросил:

— Ты долго ждала?

— Нет.

Он посмотрел на часы.

— Он предупреждал, что это не обещание дара. Три раза. Я с первого раза понял.

— Что ещё спрашивал?

— Про дом. Как учусь. Что хочу делать.

Макс убрал документы в рюкзак. На нижнем листе Рита успела прочитать «наблюдение в условиях слабой нагрузки».

— Сказал, я хорошо заметил, когда панель пошла. Только зря собирался к ней бежать.

— Ты и собирался.

— Чтобы помочь. Теперь знаю, что могу ему только помешать.

За стойкой зазвонил телефон. Женщина отвернулась и стала объяснять кому-то, что рекомендации ещё не означают поступления. Макс дёрнул молнию рюкзака; ткань застряла в замке.

— Про тебя тоже спрашивал, — сказал он.

Рита перестала следить за женщиной.

— Что?

— Давно ли дружим. Как ты после больницы. Он же тебя видел бледной на занятии. Я сказал, что ты всегда зимой бледная.

— Сейчас осень.

— Не заставляй меня быть точным.

Он выдернул ткань. Молния разошлась, и пришлось застёгивать заново.

— Ещё про станцию. Как ты решила идти за каплями. Я сказал, ты была ближе. Так и было.

Рита посмотрела на закрытую дверь кабинета.

— Ему надо было понять, как я действую, — добавил Макс. — Можно ли мне работать рядом с людьми. Ты что, думаешь, он рекомендацию только ради вопросов сделал?

— Я этого не сказала.

— Ты так посмотрела.

Рита опустила глаза. Макс ещё несколько секунд пытался справиться с молнией. Она протянула руку, придержала ткань, и замок пошёл ровно.

На улице он заговорил о технической группе. Первые месяцы занятий пройдут в Бережске; для части занятий разрешают пользоваться оборудованием центра. В рюкзаке лежал перечень, где всё это было написано.

— У отца паяльная станция старая, — сказал он. — Он жало сам переделывает. Я бы взял нормальную домой. Если разрешат после занятий.

— Служебную?

— Не украл бы. Попросил. В перечне есть работа с бытовыми устройствами.

У остановки Макс вытащил телефон. Младший брат прислал фотографию сломанного разъёма и вопрос, может ли вставить провод ножом.

Макс немедленно позвонил.

— Не трогай. Вообще. Я скоро приду.

Выслушал ответ, прикрыл рукой микрофон.

— Маленький мастер. Сейчас полквартиры отремонтирует.

Рита улыбнулась. Макс заметил и улыбнулся тоже.

Когда он ушёл, она ещё немного постояла на остановке. Воронцов не обещал ему невозможного. Это Рита понимала. Лист с рекомендацией был настоящий, и подпись Миронова тоже.

Дома она достала копию для Сафоновой и положила рядом с направлением Макса, которое успела сфотографировать с его разрешения. В обоих листах строка о слабой нагрузке была одинаковой.

Глава 23. Приглашение

Глава 23. Приглашение

Карточки выдали накануне обследования. Рита пришла в центр с паспортом и материнским заявлением; её попросили проверить фамилию и дату рождения.

Серебристая полоса на пластике была шире обычной. Рита повела по ней пальцем. Ноготь зацепился за крошечный стык у края.

— Не сгибайте, — сказала женщина за стойкой. — Если повредится, придётся оформлять заново.

— Я не сгибаю.

Макс стоял за ней и проверял свою карточку. На обороте был напечатан номер его группы. У Риты вместо группы значилось «Свидетель».

— Мы вместе завтра? — спросил он.

— Сначала общее измерение. Дальше по списку.

Женщина протянула им две памятки. Про телефоны там было написано отдельно: оставить в обозначенном месте до окончания работы прибора.

Макс взял оба листа. Один отдал Рите, другой свернул и положил в карман.

У двери в измерительный коридор стоял сотрудник с сумкой. Он никак не мог открыть замок: карточка трижды пищала, но ручка не двигалась. Женщина выглянула из-за стойки.

— Там ещё идёт замер. Подождите.

— У меня доставка.

— На две минуты.

Сотрудник поставил сумку на пол. Макс прошёл мимо него и приложил свой пластик к считывателю.

— Мне всё равно сейчас не откроет, да?

— Не надо прикладывать без вызова, — сказала женщина.

Рита посторонилась, освобождая место сотруднику с сумкой, но ладонь оставила на рамке считывателя. Когда Макс убрал карточку, возле её пальцев мелькнула тонкая линия. Она уходила под кожух замка.

Рита перевела взгляд на плечо Макса, оставив линию на краю зрения. Она замыкалась на коротком контакте. Дверь не открылась.

Дальше в коридоре щёлкнул второй замок. Женщина посмотрела на экран.

— Всё. Теперь можно.

Сотрудник поднял сумку. Снова приложил свою карточку, и дверь свободно подалась.

— Изнутри тоже не открывается, пока измеряют? — спросила Рита.

— Слабая нагрузка чувствительна к помехам. Прерывать по собственной инициативе нельзя.

— Если плохо станет?

— Для этого есть сотрудник в помещении.

— А дверь?

Женщина уже протягивала паспорт следующему человеку.

— Сотрудник остановит прибор. После остановки всё открывается.

Макс потянул Риту за рукав, освобождая очередь.

— Дай людям пройти.

В холле Рита остановилась и развернула памятку. Про закрытый выход там ничего не было. Она перевернула лист; на обороте показывали, как правильно сидеть во время замера.

— Они запирают, — сказала она.

— Ты сейчас услышала.

— Раньше не говорили.

Макс пожал плечами.

— В больнице тоже не в любую дверь можно выйти.

— Из кабинета врача можно.

Он сунул карточку в карман. Рита видела, как бережно он её убрал: отдельно от ключей, чтобы не поцарапать.

— Не ходи, — сказала она.

Макс посмотрел на неё.

— Ты серьёзно?

— Хотя бы пока не узнаем, что будет после общего замера.

— Я узнавал. Ты рядом сидела.

— Они говорили про программу. А не про это.

— Про что, Рит? Дверь на десять минут закрывают?

Он повысил голос и оглянулся на стойку. Женщина смотрела в монитор. Макс всё равно пошёл к выходу, Рита за ним.

На улице моросило. Он расправил капюшон и не надел. Держал за край, пока вода собиралась на волосах.

— Ты сначала сказала, что подумаешь, — произнёс он. — Потом пошла. Теперь и мне нельзя.

— Я не говорила «нельзя».

— «Не ходи» сильно отличается?

Рита убрала памятку в сумку. Бумага намокла в ладони.

— Мне не нравится, что они спрашивали обо мне, когда оформляли твою рекомендацию.

— Ты могла сама ответить. Что ты вообще от них скрываешь?

Рита посмотрела на него. Он ждал. По мокрому асфальту проехала тележка уборщика; одно колесо стучало, три катились тихо.

— Я не знаю, как сказать.

Макс выдохнул и отвернулся.

— Ладно.

— Мне нужно время.

— Тебе нужно время, а я должен сейчас всё отменить. Потому что тебе не понравилась дверь.

— Не только дверь.

— Тогда скажи что.

Она не могла рассказать про папку в кухонном шкафу. Не знала, можно ли назвать Дениса, не выдавая мать. Ещё меньше могла объяснить, что произошло с Костей и почему ей на девять секунд стало всё равно.

Макс ждал. Потом натянул капюшон.

— У тебя мать в регистрации работает, — сказал он. — Она может прийти, требовать копии. У меня отец с утра до вечера сидит над чужими телефонами. Я сам сюда пришёл. И мне впервые сказали, что я могу пригодиться.

— Я знаю.

— Знаешь. Только тебе это ничего не стоит.

Рита отступила от него на полшага.

Макс потёр переносицу мокрой ладонью.

— Я не хотел так, — сказал он.

— Уже так.

— Я не отменю. Извини.

Он поправил рюкзак. На лямке разошлась старая строчка; из неё торчала белая нитка. Рита смотрела на нитку, пока Макс не спросил:

— Ты придёшь?

— Да.

— Тогда там поговорим. Сейчас я всё равно скажу что-нибудь ещё.

Они пошли к остановке порознь. Макс держался на два шага впереди. Рита могла догнать. Не догнала.

Дома мать проверила карточку и памятку. Позвонила в центр. После разговора написала на своём экземпляре заявления: «Прерывание по требованию обследуемой».

— Завтра утром передам, — сказала она. — Рит, если станет хуже, сразу говори. Даже если мешаешь.

— А если не остановят?

Мать долго смотрела на телефон.

— Скажи, чтобы меня вызвали. Сразу.

Позже Макс прислал фотографию, где разложил на столе все документы. Спросил, не забыл ли чего-нибудь. В правом углу кадра лежала отвёртка, а за ней виднелась братова тетрадь.

Рита написала: «Копию свидетельства».

Он ответил: «В файле».

Она ещё минуту держала открытый чат. Потом отправила: «До завтра».

Макс ответил теми же словами.

Глава 24. Защёлка

Глава 24. Защёлка

Перед обследованием телефоны сложили в подписанные пакеты. Рита сама положила свой на стол и посмотрела, как сотрудница загнула верх. Макс проверил подпись на своём пакете ещё раз.

Обычный замер прошёл быстро. Манжета на руке, холодные пальцы врача на запястье. Рита смотрела на таблицу у двери и отвечала, болит ли голова.

— Сегодня нет.

— А вчера?

— Тоже.

Потом их повели в пристройку, где обучали обращаться с аварийными выходами. В середине стояли старые ворота, невысокие, но толстые. Над ними были сняты плиты потолка; через проём просматривалась ржавая труба.

Воронцов показал на жёлтую черту.

— За неё без команды не заходить. Проверяем реакцию на остановку механизма. Силу прикладывать не нужно.

Миронов стоял у щитка. Возле ворот находился техник в сером халате. Он проверил ручной привод, дважды поднял и опустил короткую рукоятку.

Максу выдали роль помощника. По сигналу он должен был подхватить рукоятку и удерживать, пока отключён привод. Рита осталась у стены с двумя другими свидетелями.

— Если не удержишь, отпускаешь, — сказал техник. — Фиксатор поймает. Не надо геройства.

Макс кивнул. Встал возле стойки, поставил ладонь на рукоятку. Рита заметила, что он вытер пальцы о джинсы, прежде чем взяться.

Ворота поднялись на полметра. Миронов отключил привод. Макс вовремя перехватил рычаг; техник сказал «хорошо» и показал, как снять нагрузку с кисти.

Воронцов следил за прибором на столе. На секунду поднял голову и встретился с Ритой взглядом.

Она посмотрела на пол.

Второй раз ворота пошли выше. У правой стойки звякнуло. Макс обернулся на звук и тут же вскрикнул.

Рукоятку рвануло вниз. Кисть оказалась зажата между плечом рычага и направляющей ворот. Техник схватился за рычаг, но сдвинуть не смог.

— Стоп! — сказал Воронцов.

Миронов ударил по красной кнопке. Ворота остановились, наклонившись вправо.

Макс дёрнул руку.

— Не тяни, — сказал техник. — Не тяни, я сейчас.

Воронцов поднял левую ладонь. Металл перестал дрожать.

— Все за линию. Олег Павлович, людей в коридор.

Рита не пошла. На тыльной стороне его кисти появилась тонкая красная полоска. Он смотрел на неё, не понимая, почему рука не выходит.

— Мне надо выше, — сказал техник. — Защёлку перекосило. Она держит рычаг. Не сдвинется, пока не снимем.

— Поднимайте створку. Я держу.

Техник навалился на нижний край. Ворота приподнялись совсем немного. Рукоятка осталась прижатой к направляющей.

Макс зажмурился. Из-под ресниц потекли слёзы.

— Простите, — сказал он.

— Ты ничего не сделал, — ответил Воронцов. — Не двигай рукой.

Рита уже стояла возле стойки. Воронцов приказал ей отойти. Она кивнула, но наклонилась к защёлке.

Пальцы оказались рядом с маленьким штифтом. Он проходил через две щёчки замка; одна сдвинулась и зажала рычаг. Рита посмотрела на ботинок техника.

Бледная линия появилась у самой ладони. Уже половины её ногтя. Штифт был цел, но держался за этот участок, как скрепка за узкий сгиб.

Она вспомнила, как записывала в тетради расстояние. Теперь было не до расстояния.

Холод пришёл сразу.

Рита перестала чувствовать два пальца. Линия дрогнула и оборвалась. Щёчка защёлки опустилась. Техник вскрикнул от неожиданности: рычаг подался под его рукой.

— Пошла! Держите!

Воронцов поднял ворота ещё чуть выше. Техник оттянул рукоятку, и Макс выдернул кисть.

Он сел прямо на пол. Прижал руку к груди. На рукаве осталась чёрная полоса смазки.

— Врача сюда, — сказал Воронцов.

Рита стояла у стойки. Она знала, что сейчас нужно присесть возле Макса. Спросить, как рука. Позвать его по имени.

Макс плакал, стараясь отвернуть лицо от техника. Было видно, как он прикусывает губу. Рита смотрела и ничего не делала.

— Рит, — тихо позвал он.

Она не ответила.

Воронцов повернулся к ней.

— Рита. Отойди от механизма.

Она отступила. Спокойно, на два шага. Ноги слушались. Внутри не было даже желания уйти.

Миронов вернулся с врачом. Врач опустился на пол, взял Максову кисть. Макс начал объяснять, что рукоятка сама пошла вниз. Врач говорил «вижу» и просил пошевелить пальцами.

Рита слышала каждое слово. Помнила утренний чай, купюру за батарейки, его фотографию документов. Знала, что это её друг.

Врач нажал возле большого пальца. Макс вскрикнул.

Только тогда Рита согнулась, хватая ртом воздух. Стойка расплылась. Она упёрлась здоровой рукой в стену и почувствовала шероховатую краску.

— Рит? — Макс пытался посмотреть на неё, не поворачивая больную руку. — Ты что?

Она присела рядом. Не сразу попала ладонью на его плечо.

— Сейчас. Я здесь.

Врач попросил её отодвинуться и достал бинт. Максу предстоял снимок, но пальцы двигались. Кожу не рассекло; кисть быстро распухала.

Миронов вынес из пристройки два стула. На один посадили Макса, на другой Риту. Ей дали воду. Стакан стучал о зубы.

Воронцов остался у ворот. Техник показывал ему вывернутую защёлку. Воронцов ничего не трогал, только смотрел на маленький штифт.

Врач позвонил Максовому отцу. Рита услышала: «Ушиб. Проверим, чтобы исключить перелом». Телефоны вернули. Макс своим пользоваться пока не мог; попросил Риту набрать номер.

Она держала аппарат возле его лица. Он говорил отцу, что сам доедет. Тот, судя по громкому ответу, не согласился.

Когда разговор закончился, Макс посмотрел на Ритину левую руку. Она не успела спрятать её в рукав.

— Там было, — начал он.

— Потом, — сказала Рита.

Он замолчал. Прижал здоровой рукой телефон к колену.

Воронцов подошёл и сообщил, что обследования остановлены. Попросил оставаться здесь до приезда родителей. Извинился перед Максом. Не общими словами: за неисправный привод, который допустили к проверке.

Рита смотрела на серый браслет. Край белой вставки был повёрнут к ней. Воронцов заметил её взгляд и опустил рукав.

Мать приехала раньше Максового отца. Рита встала ей навстречу, но не обняла. Держала пустой стакан, пока Елена Сергеевна не забрала его и не поставила на подоконник.

Глава 25. Источник

Глава 25. Источник

Воронцов остался в центре после отъезда родителей. Сотрудница собрала пакеты для телефонов, выключила чайник в комнате ожидания. У двери пристройки поставили стул с листом: «Не входить».

Он заменил лист на служебную ленту. Стул убрал. Миронов стоял рядом, держа в руках журнал.

— Подпись моя, — сказал инструктор.

— Проверку проводил я, — сказал Воронцов.

— Привод вчера пробовали, — напомнил Миронов.

Воронцов посмотрел на ворота. Нижний край теперь упирался в деревянные бруски. Металл уже не двигался, но кисть всё ещё сводило при каждом взгляде на стойку.

— Завтра снимут оба крепления. Левое тоже.

Миронов кивнул. Воронцов подписал протокол остановки, указал собственное время начала проверки. Не перенёс ответственность на техника, хотя в бланке для этого хватало места.

Из больницы пришло сообщение: у Левина ушиб, перелома нет. Воронцов прочитал дважды. Ответил отцу, что выдаст копию акта происшествия и направление на повторный осмотр.

Потом вернулся к штифту.

Техник сложил части замка в прозрачный контейнер. На боковой стенке стояли время и номер оборудования. Воронцов открыл крышку.

Середины штифта не было.

Он проверил дно. Перевернул контейнер над белым листом. Высыпались две чешуйки краски и металлическая пыль. Короткий целый обломок не появился.

Срезы были ровными. Вернее, слово «срезы» не подходило. На одном конце сохранилась риска, оставленная инструментом при установке; дальше металл просто кончался.

Воронцов положил части рядом с линейкой, сделал снимок. Приблизил на экране.

Он видел такой край после аварии на грузовом дворе. Там масштаб был другим. Участок перекладины ограждения, сдвинутая разметка. Здесь — меньше ногтя.

Рита Соколова была рядом в обоих случаях.

Он сел за стол и открыл запись сегодняшнего замера. Прибор стоял в соседней комнате; пристройка пользовалась его вспомогательным каналом. До щелчка ворот шёл обычный отклик: слабый, неустойчивый. Кандидаты без выявленного проявления часто давали такой.

Потом поле его собственного удержания перекрыло график. Воронцов убрал этот участок из сравнения, оставил фон. В коротком провале обнаружилась знакомая форма.

Он поставил рядом три предыдущие записи. Авария, решётка, краткое отключение у станции. Отдельные приборы, разная нагрузка. Промежутки располагались одинаково.

Короткий. Ещё один. Длинный.

Воронцов провёл большим пальцем по белой вставке браслета. Под кожей осталась тупая боль. Сегодня он удерживал металл, пока девушка стояла у замка. Ей хватило времени, которое он дал.

Его память возвращала мелочи. Рита не схватилась за створку. Не пыталась оттянуть руку Макса. Смотрела в сторону, на ботинок техника. Ладонь держала возле защёлки.

А потом отступила.

Спокойно, когда Левин сидел на полу и плакал. Спустя несколько секунд едва не упала сама.

Воронцов нашёл запись беседы после решётки. Там Рита путалась во времени. Максим сообщил, что она сначала стояла неподвижно и только потом принесла воду. Тогда это можно было объяснить испугом. Второй раз требовал другого объяснения.

Он открыл список свидетелей грузового двора. Две фамилии стояли рядом. Девушка возвращалась за каплями. Мальчик помогал пожилой женщине. В расчётной зоне прибор сохранял тёплый остаток там, где человека быть не должно.

Ни одной записи лица изнутри этой зоны не было. Фургон закрыл обзор, камера будки потеряла несколько кадров. Воронцов тогда оставил в списке всех, кто мог подойти к ограде.

Теперь напротив Соколовой он поставил карандашом маленькую отметку.

Не могла не заметить опасность. Подошла к замку. Элемент исчез после её вмешательства. Не воспользовалась тем, что он занят, чтобы уйти. Села рядом с другом, когда смогла.

Воронцов убрал карандаш.

Если бы хотел увидеть нападение, материала хватило бы. Если оставить только провал на приборе и отсутствие металла, остальное легко не включить в отчёт.

Он записал: «Вмешательство совпало с освобождением пострадавшего». Подчеркнул последнее слово.

Телефон завибрировал на столе. Запрос из отдела: итог обследований и сведения о показаниях законного представителя Соколовой. Подписывал тот же сотрудник, который разговаривал с её матерью.

Воронцов отправил акт неисправности ворот. Написал, что обследование прервано, окончательного результата нет. Приложил медицинскую справку Левина.

Полную запись не отправил.

Для передачи подтверждённого источника требовалось индивидуальное измерение. Это было в инструкции. До него оставалась возможность не делать шестнадцатилетнюю свидетельницу объектом закрытого сопровождения по одному совпадению.

Он снял регистрационную пластину. Поместил в кассету, проверил защёлку. Обычный журнал замеров сохранил отдельно; в нём причина остановки значилась как механическая неисправность.

В специальном бланке имя Риты уже было напечатано. Графа подтверждения оставалась пустой.

Воронцов открыл порядок для нераспознанного отклика. Он читал его раньше, на ежегодной проверке допуска. Тогда страницы казались длиннее.

«Не допускать самостоятельного перемещения после подтверждения».

Дальше были номер службы, порядок изоляции и перечень того, что необходимо передать. Никаких объяснений, чем опасен конкретный ребёнок, который убрал часть замка и спас своего друга.

Он прокрутил до конца. Вернулся к первой строке.

Миронов постучал в дверь. Спросил, можно ли идти.

— Можно. Завтра пристройка закрыта. Занятия только в основном классе.

— Андрей, с девочкой всё нормально?

Воронцов поднял голову.

— Мать увезла домой.

Миронов остался на пороге.

— Она испугалась сильнее, чем Макс. Только не сразу.

— Видел.

Инструктор кивнул и ушёл. Воронцов слышал, как он проверил дверь класса, потом задержался у пристройки. Ленту не тронул.

Воронцов убрал бланк в папку. Кассету положил в служебную сумку вместе с накопителем. На бумажном списке обвёл адрес старого переключательного здания. Шестой узел подходил: местный прибор можно отключить от общей линии, помещение небольшое, нагрузка задаётся вручную.

Он хотел дать девушке возможность получить понятный результат. Обычный класс взаимодействия, хотя бы редкий. Врачебное наблюдение, открытый центр, следующий учебный год.

Приборные провалы не обещали этого.

Воронцов закрыл ноутбук. На крышке осталась полоска от ладони. Он протёр её рукавом и выключил свет.

Перед выходом ещё раз позвонил в больницу. Убедился, что Левина отпустили домой. Потом проверил заряд своего браслета.

Глава 26. Не рассказывай

Глава 26. Не рассказывай

Макс ждал возле библиотеки. Здоровой рукой придерживал рюкзак, больную прятал под расстёгнутой курткой. Бинт был чистым; его завернули так плотно, что большой палец казался чужим.

— Сильно болит? — спросила Рита.

— Если не двигать, терпимо. Если двигать, врач был прав.

Он сел на скамейку. Подвинулся, освобождая ей сухой участок. На другом конце древесина потемнела от утреннего дождя.

Рита достала из сумки маленький пакет.

— Мама передала. Пирог.

— Это лечение?

— Капуста. Не торопись.

Макс взял пакет, положил на колени. Несколько секунд они смотрели на закрытый фонтан. На дне лежала пустая бутылка, которую ветер катал по кругу.

— Ты хотела поговорить, — сказал он.

— Да.

— Я тоже.

Рита расстегнула манжету. Макс смотрел, как появился шрам.

— Я убрала штифт, — сказала она. — Часть. Очень маленькую.

Он не сразу ответил.

— Я видел. Мне показалось, от боли. Там мелькнуло что-то, потом защёлка упала.

— Не показалось.

Макс подался к ней и тут же отдёрнул больную руку.

— У тебя есть дар.

Он сказал это тише, чем всё остальное.

— Наверное. Я не знаю, считается ли.

— Почему не сказала?

Рита посмотрела на бинт.

— Боялась.

— Меня?

— Что ты кому-нибудь расскажешь. Захочешь помочь.

Он откинулся на спинку. Смотрел прямо перед собой, пока из дверей библиотеки не вышла женщина с большой стопкой книг. Придержал пакет, чтобы она его не задела.

— Я бы сказал, что надо к ним пойти, — произнёс Макс.

— Ты и сказал.

— Это не то же самое, что за твоей спиной сообщить.

Рита кивнула.

— Знаю. Прости.

Макс оторвал кусок пирога. Есть пока не стал.

Рита рассказала про пустоты. Что видела их с детства, в стороне от того места, куда смотрит. Про потолок, автобусную остановку и холодильник. Макс спросил, может ли она увидеть такую прямо сейчас.

Она осмотрелась.

— Нет. Они не всё время.

— А после станции?

Рита провела пальцем по шраму.

— Стали появляться линии. Возле маленьких частей. Иногда понимаю, что держит вещь. Потом могу убрать.

— Просто захотеть?

— Не просто. Надо подойти. Очень близко. Поймать, пока не пропало. И получается не всегда.

— Решётка у Кости тоже?

— Да.

Он посмотрел на её руки. Рита спрятала запястье, но манжету не застегнула.

— Я пробовала на скрепке, — сказала она. — На браслете сначала.

Достала телефон, открыла два снимка. Макс узнал браслет.

— Который я тебе купил?

— Да. Застёжка и так плохо держала. Я не собиралась ломать весь.

Макс увеличил снимок. Одним пальцем это не получилось; он положил телефон на колено и попросил Риту помочь.

На втором кадре у язычка не хватало кончика.

— Его нет?

— Нигде. Не упал. Я потом стол проверяла, пол тоже.

— Покажешь?

Рита убрала телефон.

— Не хочу.

Он посмотрел на неё, потом кивнул.

— Ладно.

Она рассказала о холоде. О том, как рука перестаёт чувствовать, где заканчивается рукав. О пропущенных секундах. Не стала повторять то, что Макс и так знал про фургон и капли; сказала, что во время аварии осталась возле ограды, когда край под ладонью исчез.

Макс положил нетронутый пирог в пакет.

— Вчера после ворот ты стояла. Я тебя звал.

— Помню.

— Врач говорил, что тебя посадить надо. Ты как будто не слышала.

Рита зажала ладони между коленями.

— Я слышала. Всё понимала. Только не могла захотеть подойти.

Макс перестал шуршать пакетом.

— Мне было всё равно, — сказала она. — Несколько секунд. Я знаю, как это звучит.

Он смотрел на мокрый край скамейки.

— Потом ты подошла.

— Потом вернулось. До этого я боялась. Пока ты там стоял, очень. А потом как выключили.

Макс вытер пальцы о салфетку. Сложил её пополам и положил на колени.

— Это проходит?

— Пока проходило.

Он ничего не сказал. Рита ждала, что он отсядет, пошутит или попросит больше так не делать. Макс только придержал куртку возле бинта.

— Спасибо, что вытащила, — произнёс он.

Рита зажмурилась. Когда открыла глаза, он смотрел на неё.

— Но самой выяснять такие вещи опасно, — сказал Макс. — Там врач хотя бы знает, что делать, если ты перестанешь чувствовать.

— Может, не знает.

— Всё равно лучше, чем скрепка.

Рита кивнула. Спорить было трудно: она сама не знала, почему вернулось чувство и вернётся ли ещё раз.

— У мамы есть дело мальчика, — сказала она. — Он тоже видел места без изображения. Его семью перевели. Только там неправильные даты и нет записи, что они приехали. Мама проверяла. Ей запретили.

— Давно?

— Десять лет назад.

Макс посмотрел на дверь библиотеки.

— Может, закрытая программа.

— Может. Мама не знает, где они.

Он опустил голову. Рита подождала.

— Ты поэтому тогда меня останавливала?

— Поэтому тоже.

Макс достал свою карточку. Подержал на ладони, убрал обратно.

— Я не откажусь от программы. Если меня ещё возьмут. Мне пока ничего такого не предлагали.

— Я не прошу.

— Просила.

— Знаю.

Он развернул пакет с пирогом, наконец откусил. Жевал долго. Рита смотрела на фонтан, чтобы дать ему время.

— Никому не рассказывай, — сказала она. — Даже если будут говорить, что так лучше.

Макс проглотил.

— Не буду. Но если ты упадёшь и не проснёшься, я вызову врача. Тут обещать не могу.

— Хорошо.

— И не исчезай одна. Хотя бы скажи, куда идёшь.

Рита пообещала.

Он протянул ей пакет. Пирог крошился, на дне уже лежала капуста. Рита отломила маленький кусок, придерживая начинку салфеткой.

Максов брат позвонил, когда они доедали. Попросил купить линейку: свою сломал. Макс ответил, что линейки не требуют ремонта, и тут же уточнил, сколько сантиметров нужна.

Рита показала на киоск у остановки. Там продавали школьные принадлежности. Они пошли вместе, медленно, чтобы Максу не приходилось придерживать руку на каждом шаге.

Глава 27. Тихий вызов

Глава 27. Тихий вызов

Звонок раздался, когда Рита вынимала тарелку из микроволновки. Она поставила её на стол, оставив дверцу открытой.

В глазок увидела Воронцова. На нём было тёмное пальто, в руке тонкая папка. Он стоял чуть в стороне от двери, чтобы не заслонять свет на площадке.

Рита открыла не сразу.

— Елена Сергеевна дома? — спросил он.

— На работе.

— Знаю. У неё сегодня вечерний приём.

Рита придерживала дверь ногой. Воронцов посмотрел на узкую щель, но входить не попросил.

— Как Максим?

— Рука болит. Перелома нет.

— Мне сообщили. Привод больше не используется. Сегодня снимут.

Она ждала.

Воронцов открыл папку. Внутри были два листа и прозрачный файл.

— Сегодня есть возможность провести отдельное измерение. Без группы. Общий замер не дал ответа.

— Какого?

— О причине тех показаний, которые появились возле ворот.

Рита крепче взялась за ручку двери.

— Вы думаете, это я.

— Думаю, часть связана с тобой. Проверить можно только отдельно.

Внизу хлопнул подъезд. Кто-то тащил по ступенькам сумку на колёсах. Воронцов подождал, пока шум стихнет.

— В центре? — спросила Рита.

— В старом переключательном узле. Номер шесть, возле грузового комплекса. Там прибор отключается от внешней линии. Будет слабая нагрузка из перечня, который подписала твоя мать.

— Она подписала с врачом.

— Врач доступен. Дополнительного воздействия до разговора не будет.

Рита не знала, включает ли «до разговора» её собственный разговор с ним. Подумала спросить и вместо этого спросила о матери.

— Ей надо прийти?

— Завтра утром у неё запрос по сведениям после больницы. Максим тоже будет приглашён для уточнений. Если сегодня получится определить обычный отклик, часть вопросов можно снять здесь.

— Если я приду.

— Если получим результат. Это не одно и то же.

Он произнёс спокойно. Рита посмотрела на рукав пальто. Браслета не было видно.

— Я могу отказаться?

— Сегодня можешь. Тогда продолжим официально. С законным представителем и другими свидетелями.

За спиной пахло горячим супом. Тарелка ждала на столе. Мать придёт около восьми, разогреет себе такой же.

— Если станет плохо?

— Сразу остановлю нагрузку. Заявление матери я читал.

— А дверь?

— Закрывается на время измерения. Телефон оставляют снаружи, чтобы не мешал прибору. Сам замер обычно занимает меньше часа.

Воронцов протянул приглашение. На листе стояло «Свидетель», Ритина фамилия и адрес. Время он написал от руки: 18:30.

— Я буду там. Если не придёшь, сообщи. Номер внизу.

Рита взяла бумагу. Воронцов закрыл папку.

— Ты помогла Максиму, — сказал он. — Я это видел. Мне нужно понять, чем.

Она подняла голову, но он уже убирал файл в сумку.

Когда Воронцов ушёл, Рита вернулась к столу. Суп успел остыть сверху. Она размешала его, поела три ложки и позвонила Максу.

Он сразу сказал:

— Дождись маму.

— Её нет до восьми.

— Так позвони.

Рита посмотрела на часы.

— Она сейчас на приёме. Он знает, что у меня происходит. Сегодня хотя бы один будет спрашивать. Завтра всех соберут.

— Ты мне сама сказала не ходить.

— Сказала.

— А теперь идёшь одна.

В трубке что-то звякнуло. Макс попросил брата выйти из комнаты. Подождал, пока закроется дверь.

— Назови адрес.

Рита прочитала. Он попросил повторить строение. Записал, вслух сверил цифры.

— Я могу тебя ждать возле входа.

— Не надо. Тогда он и тебя позовёт.

— Рита, он уже зовёт.

Она молчала. Макс выдохнул.

— Хорошо. Через час после входа ты звонишь. Не завтра, не когда домой придёшь. Через час.

— Телефон заберут.

— Выйдешь и заберёшь. Если тебя не выпустят, это уже не помехи прибору.

Рита провела пальцем по краю приглашения.

— Я напишу, когда войду.

— От этого и считаем. Если нет ответа, звоню твоей маме. Потом иду туда. Ты поняла?

— Поняла.

Он помолчал.

— Маме адрес оставь. Не только мне.

Рита положила приглашение возле хлебницы. Взяла лист из школьной тетради. Написала, что ушла к Воронцову на измерение, переписала адрес и время. Сначала добавила «не волнуйся», потом зачеркнула.

«Позвоню через час после входа».

Лист придавила сахарницей, чтобы мать увидела сразу. Включила свет над плитой.

Телефон показывал семьдесят один процент. Рита всё равно поставила на зарядку, пока переодевалась. Надела толстый свитер, куртку. В карман положила карточку и паспорт. Из рюкзака вынула учебники, оставила пустой файл для новых бумаг. Тетрадь с опытами оставила в ящике под учебниками.

Из квартиры вышла в шесть. У дверей задержалась, проверила, заперла ли второй замок.

К станции пошла через проспект. На первом светофоре стояла долго: зелёный загорелся для машин, потом снова для машин с другой стороны. Рита держала телефон в ладони. В чате с матерью последним оставалось утреннее сообщение о хлебе.

У грузового комплекса повернула вдоль кирпичного забора. Рама осталась за зданиями. Она чувствовала её присутствие, но фонари горели ровно, металл не двоился.

Над входом в узел №6 светилась маленькая лампа. Под ней была табличка с номером и облупившийся звонок. Рита пришла за три минуты до назначенного времени.

Воронцов открыл быстро. В прихожей стояли два стула и шкаф с узкими ячейками. На гвозде возле двери висел ключ с жёлтым пластиковым брелоком.

— Сюда телефон, — сказал он. — Ключ заберёшь. Куртку можно оставить на стуле.

Рита достала аппарат, написала Максу: «Вошла». Увидела отметку о доставке. Положила телефон в ячейку, сама повернула ключ.

Жёлтый брелок был потёртым; чёрный номер почти стёрся. Рита сжала его в ладони.

Воронцов отметил явку на бумажном листе. Приложил её карточку к считывателю, вернул.

— Пройдём.

За второй дверью был короткий коридор. Рита сняла куртку и положила на стул, аккуратно, карманом внутрь. Ещё раз проверила ключ.

Потом прошла за Воронцовым и остановилась у освещённой двери.

Глава 28. Калибровка

Глава 28. Калибровка

Жёлтый брелок царапал ладонь.

Рита разжала пальцы. На краю пластмассы была маленькая зазубрина. Она провела по ней ногтем, убрала ключ в карман и пошла за Воронцовым.

Коридор кончался через несколько шагов. Справа стояли ведро и швабра, слева висели график дежурств и лист с номерами телефонов. Возле сегодняшней даты была только одна фамилия. Из дальней комнаты тянуло нагретой пылью.

— Здесь больше никого?

— В рабочей части нет. Дежурный по комплексу снаружи.

Про врача он не сказал.

Воронцов толкнул дверь плечом. Над столом горела лампа, две потолочные были выключены. В высоком окне виднелась нижняя половина вагона. Колёса стояли так близко, что Рита могла прочесть выбитые на металле цифры.

Она выбрала обычный стул возле раковины. Другой стоял внутри белого круга и был слишком широким для этой комнаты. На подлокотниках лежали чёрные полосы с пряжками.

— Сначала здесь, — сказал Воронцов. — Рюкзак можно поставить под стол.

Рита оставила его у ног.

Воронцов снял верхнюю куртку. Под ней была служебная, с латунным ромбом на груди. Три параллельные линии. У матери их было две, и одну она каждое воскресенье пыталась отчистить до одинакового цвета с другой.

Он повесил куртку на крючок, потом передумал и положил на спинку стула. Левый рукав зацепился за дерево. Воронцов освободил его и вытащил из нагрудного кармана ручку.

— Что-нибудь беспокоит прямо сейчас?

— Нет.

— Пальцы чувствуешь?

Она согнула и разогнула обе руки.

— Чувствую.

Он поставил перед ней стакан. Вода была из графина, комнатной температуры. Рита выпила глоток и поняла, что до этого давно хотела пить.

— Маме надо позвонить, — сказала она.

— Ты оставила ей адрес?

Рита кивнула.

— Измерение не займёт долго. После него заберёшь телефон. Я тоже поговорю с Еленой Сергеевной, если потребуются дополнительные процедуры.

— Не если. В любом случае.

Воронцов посмотрел на неё.

— Хорошо. В любом случае.

Он сел напротив и положил между ними лист. Вверху стояли её фамилия, дата рождения и слово «свидетель». Рита проверила дату. Ошибки не было. Ниже оставалось большое пустое место.

— Ты знаешь, почему я предложил приехать сюда?

— Чтобы не было других людей.

— Чтобы не было других воздействий. В центре одновременно работают несколько контуров. Они меняют показания. Здесь мы выключили всё, что можно выключить.

— Ваш не выключили.

Он опустил взгляд на левое запястье.

— Мой остаётся на случай сбоя.

Белая вставка браслета выглядывала из-под манжеты. Когда он подвинул стакан, браслет оказался в нескольких сантиметрах от её пальцев. Рита отвернулась к раковине и увидела короткую дугу возле его кисти. Воронцов убрал руку к себе, и изображение потерялось.

— Я могу больше не пробовать, — сказала она.

— Возможно. Но прежде надо узнать, что прекращать.

Он достал из ящика три металлические полоски. У каждой посередине была выемка. Положил одну на подставку и накрыл прозрачным колпачком.

— Это расходный образец. Здесь его проверяют на излом. Если получится тот же эффект, что возле ворот, мы сравним отклик.

— А если получится обычный?

— Тогда оформим обычное наблюдение. Подберём ограничения, договоримся с врачом. Ты останешься дома, будешь ходить в школу. Приходить на измерения придётся, но их можно назначить после уроков.

Рита поставила стакан. У него был чуть кривой ободок, и вода качнулась выше с одной стороны.

— Это правда можно?

— Если найдём соответствие.

Она посмотрела на свой рукав. Под тканью был шрам. Если у происходящего есть известное название, мать сможет выписать его на листок, разыскать правила, задать правильные вопросы. В школе дадут справку. Макс перестанет смотреть на её руку после каждого резкого звука.

— А если не найдём?

— Будем решать дальше. Сегодня не надо стараться показать больше, чем получается само.

Воронцов открыл крышку небольшого прибора. В пазах лежали две пластины с серебристыми нитями у краёв. Рита видела похожую у Миронова. Он вынимал её из рамки на занятии и давал подержать.

— Здесь нет связи с внешней регистрацией, — сказал Воронцов. — Запись остаётся местной до переноса.

— На обеих?

— Да. Два экземпляра. Удержание чувствительное, иногда запись теряется от неисправного контакта.

Она вспомнила, как Миронов нажал кнопку. Пластина сразу стала ровной, и девочка с чёлкой попросила сделать ещё раз. Инструктор ответил, что пустую второй раз очистить не получится.

Воронцов закрыл прибор и попросил Риту пересесть в круг. Она взяла рюкзак.

— Его лучше оставить, — сказал он.

Она поставила рюкзак рядом с обычным стулом. Потом села в широкий, положила левую руку на маленькую подушку. Чёрную полосу он убрал к краю подлокотника.

Датчик оказался тёплым. Воронцов провёл им возле шрама, спросил, не тянет ли кожу. Рита сказала, что нет. На экран вывелись несколько одинаковых столбиков.

Он попросил поднять рукав выше. Рита потянула за край, но ткань собралась возле локтя и давила.

— Не нужно снимать кофту?

— Нет. Так достаточно.

На подлокотнике лежала одноразовая салфетка. Он заменил её новой, хотя прежняя выглядела чистой. Датчик протёр из маленького флакона. Запах был знакомым, больничным.

Рита заметила на его пальце старую царапину. Там, где он держал панель на занятии, кожа уже перестала белеть.

— Рука прошла?

Воронцов не сразу понял.

— После центра.

— Прошла. Ты запомнила?

Она пожала плечами. Он проверил соединение возле прибора, подвинул лампу. Свет перестал попадать Рите прямо в глаза.

— Здесь иногда гудит вентиляция. Если начнёт мешать, скажи.

Пока он готовил образец, Рита смотрела на его руки. Никаких быстрых движений. Он предупреждал прежде, чем коснуться запястья, и останавливался, когда она отдёргивала кисть. Можно было сидеть так и ещё несколько минут верить, что сюда приходят получить ответ, а потом уходят.

— Теперь просто посиди.

Часы над раковиной показывали без двадцати семь. До звонка Максу оставалось достаточно времени. Рита решила не смотреть на часы после каждого вопроса.

Воронцов снял колпачок с образца. Полоска лежала в нескольких сантиметрах от её пальцев.

— Готова?

Она сначала кивнула, потом сказала «да». Он подождал, пока она устроит руку удобнее.

Рита смотрела на скол столешницы. Выемка держалась сбоку, то появляясь, то пропадая между бликами. Когда она наконец различила маленькую перемычку, Воронцов перестал шевелиться.

Убрать можно было совсем немного.

Она сделала это. Один конец полоски опустился на подставку. В пальцы вошёл холод, и Рита отдёрнула руку.

Воронцов придвинул воду.

— Больше пока не надо.

Экран несколько раз погас и загорелся. Под столбиками появилась строка. Рита прочла её раньше, чем Воронцов успел повернуть прибор.

«Соответствие не найдено».

Он нажал две кнопки и запустил сравнение заново. Рита сидела с холодной рукой под мышкой. Строка появилась ещё раз.

Глава 29. Правило

Глава 29. Правило

Воронцов накрыл сломанный образец прозрачной крышкой. Движение было привычным, как у врача, который заклеивает подписанную пробирку. После этого он больше не спрашивал о самочувствии между показаниями. Он записывал цифры и иногда смотрел на неё, проверяя, всё ли ещё на месте.

— Со мной такое было и раньше, — сказала она. — До аварии. Я просто видела странные места. Я никому ничего не делала.

Воронцов отложил ручку.

— Знаю.

— Тогда почему это стало хуже от того, что вы узнали?

Он перевёл взгляд на разбитую полоску под крышкой.

— От этого оно не стало хуже. Стало яснее, что мы не умеем измерять.

Рита ждала следующей фразы. Он не произнёс ни «дар», ни «болезнь». Под лампой у него появилась складка возле рта, которой она раньше не замечала. На открытом занятии он двигался легко и казался человеком, заранее знающим, где кончится опасность. Сейчас у него был вид человека, получившего посылку, которую нельзя поставить на землю.

— Вы знаете хоть что-нибудь? — спросила она.

— Несколько старых категорий. Для одной из них полагается немедленная передача на закрытый уровень. Прибор не дал совпадения, но сам отклик выходит за допустимые местные параметры.

— Значит, не знаете.

Он принял это без возражения.

— Не знаю, что происходит с тобой. Знаю, что на грузовом узле расчётная область не могла сохранить человека. Ты оказалась там и вышла. Потом в центре разрушился штифт. Потом ещё один. Ты помогала людям. Это я тоже вижу.

Рита подняла голову. Ей показалось, что появилась возможность: сказать о пожилой женщине, о пакете, об испуге Макса, и он наконец поймёт что-то главное. Но Воронцов продолжил раньше, чем она нашла слова.

— Я не могу принять добрые намерения за ограничение эффекта.

— Там был волосок металла. Меньше волоска.

— А в первой аварии — гораздо больше. Почему?

Она не знала. Последовательность промежутков отзывалась в памяти, но не давала ответа. Рассказать ему о женщине означало поставить перед ним ещё одну загадку, на которую у него нашлась бы только закрытая инструкция. Рита сцепила ладони.

— Это не я начала аварию.

— Я не сказал, что ты её начала.

— Вы всё равно хотите меня забрать.

Воронцов встал, подошёл к столу у стены и достал тонкий служебный накопитель. По форме тот напоминал широкий футляр для очков. Он поставил его возле регистратора, соединил коротким проводом, но не нажал кнопку переноса. На крышке накопителя светилась одна тусклая точка.

— Я должен оформить сопровождение до подтверждения класса. Сегодня ты останешься в защищённой комнате. Утром приедет группа. Мать уведомят, как только я закончу акт.

— Куда приедет?

— Сюда.

— А меня куда?

Он немного помолчал.

— В диагностический отдел. Адрес поступит вместе с назначением.

Рита посмотрела на белую полосу круга под стулом. За ней было ещё полкомнаты, дверь, коридор, жёлтый ключ у неё в кармане. Ей пришлось заставить себя смотреть на Воронцова, чтобы не считать расстояние.

— Мама сможет поехать со мной?

— Для этого нужно разрешение.

— Она получит его?

— Я внесу просьбу в акт.

Мама всегда умела спрашивать про документ так, чтобы служащий переставал отвечать общими словами. Рита впервые попробовала повторить её тон.

— Вы можете написать сейчас, что мама будет знать, где я нахожусь? Не просьбу. Что она будет знать.

Воронцов посмотрел на бумагу с её фамилией.

— Нет, — сказал он.

В соседнем помещении щёлкнула труба. Рита вдруг представила мать на кухне: та приходит, снимает куртку, замечает записку возле кружки, несколько секунд читает её стоя. Если Рита позвонит вовремя, мать рассердится. Если не позвонит, мама начнёт искать. Воронцов, наверное, тоже знал, как это происходит. Он не мог не знать.

— Вы говорили, что можно остановиться.

— Само измерение. Я остановил его.

— Но не меня.

Он обошёл стол, оставив между ними большое расстояние.

— Рита, я не хочу причинить тебе боль. Мне нужно, чтобы ты сегодня больше ничего не меняла. Здесь можно переночевать. Есть вода, одеяло, медицинский шкаф. Я останусь рядом до смены.

Она услышала в этих словах настоящую заботу и возненавидела необходимость её слышать.

— А если я дома больше ничего не буду менять?

— Мы не знаем, можешь ли ты выполнить такое обещание.

— Тогда вы ни одного моего обещания не примете.

Воронцов опустил глаза. Она ждала, что он станет ссылаться на свою службу, приказ, ответственность перед теми, чьих имён никто не произносил на открытых занятиях. Вместо этого он сказал:

— Ты думаешь, я защищаю систему. Я защищаю людей от вещей, о которых они никогда не должны узнать.

— А я разве не человек?

Он сразу ответил:

— Человек. Именно поэтому я стараюсь оставить тебе шанс.

Слово «шанс» прозвучало хуже угрозы. У угрозы хотя бы был край, за который можно отступить. Здесь ей предлагали соглашаться с каждым следующим действием, потому что альтернатива была ещё страшнее и никто не собирался её описывать.

Рита взяла рюкзак. Воронцов не сделал резкого движения. Только повернул левую руку ладонью вверх; белая вставка браслета стала заметнее.

— Положи его, пожалуйста.

— Я хочу к маме.

— Я понимаю.

Она поднялась со стула. Между её коленом и ножкой стола воздух как будто загустел. Нога не перестала слушаться, но шаг получился короче, чем она задумала. Воронцов ещё раз попросил поставить рюкзак. Рита потянула его за лямку и услышала, как пряжка ударилась о металлический подлокотник.

Измерительная комната всё ещё выглядела кабинетом. Дверная ручка всё ещё была на виду. Рита шагнула к ней, и второй шаг уже не получился

Глава 30. Ладонь

Глава 30. Ладонь

Поле удерживало её мягко. Рите потребовалось несколько секунд, чтобы понять, почему это хуже грубого рывка: боль позволила бы телу бороться, выбрать направление, ударить, согнуться. Здесь каждое движение начиналось правильно и постепенно укорачивалось. Она могла шевелить пальцами, но не могла поднять руку на нужную высоту. Могла вдохнуть, но вдох приходилось завершать раньше, чем хотелось.

Воронцов приблизился и снял рюкзак с её плеча.

— Я сейчас посажу тебя. Не мешай.

— Отпустите.

— Когда спадёт возбуждение.

Он направил её к стулу в круге. Рита пыталась упереться ногами, но подошвы скользили по полу, хотя ей казалось, что она давит изо всех сил. На широких подлокотниках лежали полосы плотной ткани с застёжками. До этой минуты она принимала их за держатели для измерительных головок.

Воронцов застегнул правую полосу поверх рукава. Под неё свободно проходил его палец. Он проверил это, прежде чем затянуть левую.

— Ладонь не сжимай. Будет хуже с кровообращением.

Рита разжала пальцы. Ей захотелось ударить его стаканом. Стакан стоял рядом, в пределах движения свободных пальцев, и она увидела, как просто было бы разбить его, схватить осколок. Но вслед за этим представила кожу на его лице и собственную руку, которая не дошла бы даже до подбородка. Стакан остался на столе.

— Это и есть ваш шанс?

Воронцов присел перед ней, чтобы оказаться на одном уровне.

— Я должен быть уверен, что ты не повредишь себя или помещение. Я ослабляю удержание. Сейчас сможешь дышать свободно.

Воздуха действительно стало больше. Рита сглотнула. Его способность действовала аккуратно, почти заботливо, и в этой аккуратности она постепенно теряла возможность сказать себе, что он ошибся случайно и сейчас исправит ошибку.

— Можно позвонить матери?

— После оформления.

— Вы всё время говорите «после».

Воронцов не ответил. Он поднялся, вернулся к регистратору и принялся заполнять нижнюю половину листа. Рита смотрела на латунную пряжку справа от своей кисти. В пряжку входил короткий стержень, удерживаемый двумя заклёпками. Одна была старая, с чёрным краем. Если исчезнет её тонкая шейка, ткань отойдёт от подлокотника.

Она отвела взгляд к окну. Колёса вагона были покрыты оранжевой пылью; между ними лежал мятый пакет. Рита позволила пряжке остаться на краю зрения и потянулась к слабому месту так, как делала прежде. Почувствовала привычную пустую близость — и сразу резкое сопротивление. Тончайшее напряжение от браслета Воронцова огибало пряжку. Ей казалось, что она пытается рассмотреть предмет через два наложенных стекла.

Заклёпка осталась целой. Левую руку наполнил холод, хотя Рита работала с правой полосой. Воронцов поднял голову раньше, чем прибор подал короткий сигнал.

— Не пробуй так.

— Так — это как?

— Ты знаешь.

— Вы не знаете, а я должна знать?

Он перестал писать. Теперь он смотрел на неё непрерывно.

— Я вижу изменение. Защита его приняла. Второе может принять хуже. Нам обоим нужно, чтобы ты прекратила.

Она сказала, что больше не будет. Не потому, что согласилась: ей нужно было время. Рита считала вдохи, прощупывала ногтями ткань на подлокотнике. На пятом вдохе пальцы перестали различать гладкий край пряжки и шершавый шов. Она попробовала ногтем нажать на собственную ладонь, почувствовала давление где-то далеко и отпустила.

Воронцов подошёл проверить полосы. Рита задержала взгляд на его манжете. От белой вставки уходила одна линия, огибала его плечо и возвращалась в то же место. Другая тянулась к кругу на полу, третья коротко замыкалась возле корпуса регистратора. Она уже видела их на занятии, когда он удерживал обломок. Тогда всё двигалось слишком быстро.

Теперь он находился совсем рядом.

— Миронов говорил про обратную связь, — сказала Рита.

Воронцов посмотрел на её лицо.

— Хорошо, что говорил.

— Ваш браслет её держит?

— Он держит несколько вещей сразу. Поэтому к нему нельзя прикасаться во время работы.

Он отодвинул левую руку. Рита запомнила место: под белой вставкой лежала тонкая перемычка, почти скрытая краем серого корпуса. Она могла бы принять её за часть застёжки, если бы линии не собирались возле неё. Всё здесь, включая то, что не давало заклёпке сломаться, проходило через этот маленький участок.

На занятии Миронов показывал шайбу и говорил, что дарованный эффект должен иметь путь возвращения. Рита помнила его усталые пальцы. Помнила, как он убрал руку, прежде чем ученик поднял образец. Сейчас воспоминание было неприятно неполным: она знала правило для шайбы и не знала правила для взрослого человека, который запирал её в комнате.

Воронцов склонился к регистратору. Рита снова посмотрела на дверь. Она не могла разрушить стену или сломать застёжку. У неё было одно маленькое действие, а напротив стоял человек, умеющий остановить целую балку. Но у балки была масса, у двери — замок, у его способности — место, где она проходила через металл.

Она попробовала шевельнуть плечом. Поле сжалось сильнее, и Воронцов сразу обернулся.

— Не дёргайся. Мне нужно закончить.

Рита подняла глаза.

— Левая рука. Я её почти не чувствую.

Он попросил показать, где начинается онемение. Она не сумела: оно шло по всей руке, но локоть ещё отзывался на прикосновение. Воронцов нахмурился и отложил ручку. Ради этого она и сказала о руке, хотя жалоба была настоящей.

Он снова подошёл. Присел, проверил её пальцы, ослабил ткань на запястье. Его левая рука лежала на краю подлокотника, почти касаясь её рукава. В белой вставке колебалось тусклое свечение, почти невидимое при прямом взгляде. Рита смотрела на его правую ладонь, пока перемычка проявлялась сбоку.

— Пожалуйста, отпустите меня, — сказала она ещё раз.

Он осторожно повернул её кисть, проверяя, возвращается ли чувствительность.

— Не могу.

За его плечом лежал лист, уже заполненный почти до конца. Рита различила пустую строку для подписи и поняла, что осталось меньше минуты. Она перестала ждать, что найдёт ещё какие-нибудь слова.

Она знала, что сейчас выбирает сама.

Глава 31. Один элемент

Глава 31. Один элемент

Ей хотелось убрать лишь то, что не давало разомкнуть застёжку. Снять защиту, вырваться из стула, выбежать в коридор. Рита представляла это почти по движениям: ткань провисает, она поднимается, Воронцов тянется за ней, но уже не успевает. На этой картине не было крови или человека на полу. Было жёлтое ушко ключа, телефон в ячейке, голос матери.

Перемычка проступила отчётливее. На внутренней стороне браслета, под белой вставкой, оставался крохотный зазор. В нём проходила полоска металла тоньше той, которую Воронцов дал ей для теста. Рита видела её обоими концами. Видела, как к этому месту стягивалось давление, окружавшее стул.

Она ещё могла сказать, что передумала. Могла перестать смотреть на ладонь, позволить перемычке исчезнуть вместе с боковым изображением. Тогда его решение превратилось бы в заполненный акт, а она оказалась бы в машине, утром, без адреса.

Рита удержала взгляд.

Холод поднялся от запястья до локтя. Её пальцы перестали казаться собственными. Участок металла посередине перемычки сделался пустым, и на миг она увидела два конца там, где прежде был один непрерывный волосок.

Воронцов успел почувствовать изменение. Его правая рука потянулась к браслету. Он сказал «не» или только начал это слово — позже Рита не сумела вспомнить.

Всё, что огибало стул, двинулось обратно.

Она ощутила это в коленях: давление снаружи резко исчезло, и ноги ударились одна о другую. Защита регистратора погасла. Возле стены треснула узкая полоса штукатурки, стакан упал со стола и разбился. Воронцов рванулся в сторону, словно пытался уйти из-под собственного плеча, но его левую руку уже держало у груди. Ткань куртки натянулась на груди. Он втянул воздух коротким, сухим звуком.

Рита увидела его глаза.

До этой секунды он смотрел на неё с тревогой и упрямой уверенностью. Сейчас в его лице появился обычный, ничем не защищённый страх. Он не был страшнее её. Он не знал, как остановить происходящее.

Потом колени Воронцова подогнулись. Он упал рядом со стулом, боком ударился о ножку и остался лежать на спине. Настольная лампа качнулась. Её свет прошёл по потолку и вернулся. За окном вагон стоял неподвижно.

Рита дёрнула правую руку. Полоса держала, но больше ничто не мешало пальцам. Она вытащила пряжку из петли, расстегнула вторую застёжку и сползла на пол. Колени не слушались, словно она слишком долго сидела на корточках. Она подползла к нему, положила ладонь на плечо.

— Андрей… Андрей Воронцов.

Имя показалось ей неправильным, слишком официальным для человека, которого нужно было заставить подняться. Она позвала ещё раз, уже просто «пожалуйста».

Воронцов не ответил. Рита прижала пальцы к его шее, где в школьном учебном ролике показывали пульс. Под пальцами двигалась её собственная дрожь. Она переставила руку, наклонилась к лицу. Ничего не услышала. На белой вставке браслета осталась маленькая чёрная трещина, а под ней — тот зазор, который она сделала.

— Я не так хотела.

Он лежал так близко, что можно было различить нитку у его воротника. Рита взяла его за запястье, стараясь соединить края браслета пальцами. Края не соединились. Она всё равно держала их ещё несколько секунд.

На столе возле двери стоял телефонный аппарат. Рита встала, опёрлась на стол, подняла трубку. В трубке было тихо. Она нажала кнопку, потом ещё одну. Экран аппарата не загорелся. У серого ящика под стеной мигал красный огонёк; больше не было ни мягкого гула, ни вентилятора, который работал во время измерения.

Она вернулась к Воронцову. Сложила ладони одну на другую, положила на грудь и попробовала повторить то, чему учили на безопасности. Пальцы были слишком холодные. Рита сдвинула их, распрямила локти. Куртка мешала; она дёрнула молнию, и бегунок застрял на ткани. Пришлось тянуть медленно.

Потом она нажимала на грудь, считала вслух и сбивалась. На двадцатом нажатии руки дрогнули. Она начинала снова. Лицо Воронцова не менялось. Рита не знала, достаточно ли сильно нажимает, и боялась нажать сильнее. Её собственное дыхание заглушало всё в комнате.

Ей вспомнилось, как он объяснял ученику на открытом занятии, почему нельзя стоять под поднятым обломком. Он дождался, пока ребёнок отойдёт. Он мог бы просто прикрикнуть, но дождался.

Рита нажала ещё раз.

Из коридора ничего не доносилось. Она посмотрела на часы над раковиной. Секундная стрелка двигалась. Между её первым и вторым взглядом прошло больше времени, чем она сумела бы назвать.

Нужно было звать помощь. Для этого пришлось бы хотя бы на несколько секунд оставить его одного.

Она сделала ещё несколько нажатий.

До двери было несколько шагов. Рита посмотрела на ручку и снова опустила глаза на Воронцова.

Она не знала, что именно произошло с ним, когда всё, что огибало стул, рванулось обратно. Не знала, что случилось внутри его тела. Но зазор под белой вставкой был её работой. Она могла думать о закрытом отделе, о матери, о том, что её держали против воли. Ни одна из этих мыслей не соединяла два разорванных конца перемычки.

Рита убрала ладони с его груди. На тёмной ткани остались влажные отпечатки.

Ей стало слышно, как на улице кто-то сцеплял вагоны: лязг, ответный лязг, короткий мужской окрик. Жизнь продолжалась в нескольких метрах отсюда, за стеной и высоким окном. Она попыталась крикнуть, но из горла вышел хрип. Тогда подползла к стене, ударила по ней кулаком, ещё раз. Стена отозвалась негромко и глухо.

Рита вернулась к нему и поправила голову, которая после её попыток лежала неудобно, боком на ножке стула. Это было бессмысленно для помощи, но оставить так она тоже не могла.

На полу возле локтя лежала ручка Воронцова — та самая, которой он заполнял акт.

— Я сделала это, — сказала она.

Ей всё ещё казалось, что, если сказать достаточно точно, он сможет услышать и ответить.

Глава 32. Носители

Глава 32. Носители

Она повернула рычажок под замком и вышла.

Коридор был освещён так же, как раньше. Швабра стояла возле ведра. На доске висела фамилия Воронцова. Рита держалась за стену, потому что пол наклонялся, хотя она знала, что не может наклоняться.

Ключ нашёлся во втором кармане. Она попыталась попасть им в скважину. Уронила. Присела, подобрала за жёлтый брелок и вставила двумя руками.

Телефон лежал экраном вниз. Он показался слишком лёгким: в ячейке больше ничего не осталось, что могло бы помочь.

Рита набрала скорую.

— Старое переключательное здание, узел номер шесть, — сказала она. — Возле грузового комплекса. Человек упал, не дышит.

Диспетчер попросила назвать улицу. Рита вспомнила записку для матери, произнесла адрес и номер строения. Повторила, когда её спросили ещё раз.

Она попыталась описать подъезд. Кирпичный забор, поворот за складом. Диспетчер нашла строение в списке и попросила сказать, через какие ворота проедет машина.

Рита смотрела на табличку возле шкафа. Там был план комплекса, которым до этого она не заинтересовалась. Номер шесть стоял в нижнем углу. Под ним шла стрелка к служебному въезду.

Она прочла название проезда. Диспетчер повторила его, чтобы проверить. Оказалось, можно ещё что-то сделать правильно: назвать место так, чтобы люди добрались.

— Он в сознании?

— Нет. Я нажимала на грудь. Он не…

Она замолчала. Диспетчер стала задавать короткие вопросы. Рита отвечала, назвала Воронцова и себя. На экране дрожал значок связи.

— Бригада направлена. Вы сможете открыть вход?

— Там служебная дверь. Открою.

— Не уходите далеко.

Рита сказала «хорошо» и опустила телефон. Надо было открыть дверь, вернуться к нему и делать то, что велела диспетчер.

Из комнаты виднелся край листа.

Она прошла обратно. Воронцов лежал на спине с расстёгнутой курткой. Ладонь, которой он останавливал её, была повернута вверх.

Рита нагнулась, проверила дыхание. Ничего не услышала. Осторожно поправила его голову: после её попыток она снова оказалась возле ножки кресла.

На столе стоял регистратор. Рядом лежали бланк и рабочий лист с короткими пометками. Верхняя строчка была про неё. Ниже — про Макса. Воронцов записывал места, время, результаты, соединял стрелками то, что другие видели отдельно.

Помощь приедет и прочитает.

Сначала листы.

Рита взяла первый лист. «Индивидуальное воздействие подтверждено». Следующая строка ссылалась на закрытую запись. Она не понимала половины сокращений, но фамилия была её.

Она сложила лист и убрала в рюкзак. Потом второй.

Регистратор открылся обычной крышкой. На двух пластинах светились удерживающие нити. Защита, мешавшая возле пряжки, пропала вместе с Воронцовым.

Миронов очищал пластину кнопкой. Здесь кнопок для этого не было. Пластины были закрыты рамками, соединёнными с корпусом. Но удерживающая нить оставалась видимой, и Рита слышала, что бывает при неисправном контакте.

Она придвинула стул, села. Подвела пальцы к первому креплению и посмотрела на винт рядом. Через несколько секунд различила нить сбоку.

У неё всё ещё получалось.

Эта мысль была мерзкой. Рита не стала останавливаться, чтобы думать, почему.

Она убрала короткий участок возле рамки. Пластина помутнела. Первая точка на корпусе погасла.

Пальцы свело. Рита оказалась наклонённой вперёд, лбом почти касаясь стола. Не помнила, когда согнулась. На телефоне уже стояли другие цифры времени.

Вторую пластину она вынула за край. Положила на стол, приблизила левую руку. При прямом взгляде нить смешивалась с бликом; пришлось повернуть голову к окну.

Вторая точка погасла тоже.

Рита сидела, пока не смогла снова поднять руку. Ей было холодно внутри груди, хотя дыхание стало частым и горячим.

Накопитель Воронцова лежал возле регистратора. Она открыла его, увидела широкую пластину и маленькую запасную в отдельном пазу. Запасная была пустой; светилась только большая.

Нить у края проходила в сантиметре от её пальцев.

Рита повторила действие. На этот раз не заметила, как встала. Пришла в себя возле раковины, держась за кран. Вода капала на рукав.

Внизу у стены постукивал маленький опечатанный блок. На нём не было экрана с её именем, только пломба и чёрное окошко. Рита не знала, что внутри. Отступила от него.

Воронцов лежал между столом и креслом. Она нагнулась закрыть его куртку, потом решила, что врачи сами должны увидеть грудь. На тёмной ткани блеснул ромб.

Три линии. Нижний угол цеплял ту же нитку у кармана.

Рита дотронулась до металла. От пальцев он стал влажным. На занятии в центре этот значок был ровным, без поворота. Она почему-то вспомнила именно это.

Надо было оставить.

Она взялась за застёжку с обратной стороны. Та оказалась простой, подпружиненной. Подалась сразу. Ромб остался в руке, а на куртке открылись две маленькие дырки.

Рита держала его, ожидая, что станет легче хотя бы от чего-то. Не стало. Его рука недавно брала её за локоть. Теперь человек лежал неподвижно, а она уносила ещё одну его вещь.

На обратной стороне темнела царапина. Застёжка была погнута у края, хотя застегнулась бы снова. Он мог задевать значок, когда снимал куртку. Чистить его по воскресеньям. Носить уже потемневшим.

Рита попробовала приложить ромб на место. Металл коснулся ткани, но застёжку она не закрыла. Оставить означало уйти с пустыми руками. Унести — сделать ещё одну вещь, которой он не разрешал. Она стояла над ним и не могла придумать правильного движения.

Она завернула ромб в салфетку из своего кармана и спрятала глубже, под подкладку рюкзака. О том, зачем, сейчас нельзя было спросить даже себя.

На телефоне открыла папку с фотографиями. Сначала застёжка целая. Потом сломанная. Третьей была скрепка возле линейки.

Рита выделила всю папку и удалила. Нашла корзину, очистила её. Телефон спросил, уверена ли она. Обычное предупреждение, которое раньше раздражало задержкой. Она нажала подтверждение и проверила ещё раз: трёх снимков не стало. Никакого холода от кнопок не пришло.

Мать ответила раньше первого длинного гудка.

— Где ты?

— Я здесь. Мам, приезжай. К грузовым воротам, только не внутрь.

— Ты ранена?

— Нет. Я вызвала скорую. Для него.

Елена замолчала на секунду.

— Я выхожу. Телефон не выключай.

Максу Рита позвонила следом. Сказала, что помощь едет, что она забрала телефон, что к узлу ему приходить нельзя. Он спросил про Воронцова. Она не сумела ответить.

— Дома, — сказала она. — Потом.

Из прихожей она забрала свою куртку. Просунула руки в рукава, не застёгивая. Карман был вывернут внутрь, как она сама его оставила. Рита поправила его и пошла к другому выходу.

У служебной двери было две задвижки. Рита отодвигала их медленно, всей ладонью. Открыла створку и подложила кирпич, лежавший у порога.

Издалека доносилась машина. Она отошла к повороту, оставив телефон в руке.

Глава 33. Домой

Глава 33. Домой

Мать пришла в форменной куртке, не успев застегнуть её до конца. Из кармана торчал угол папки. Елена увидела Риту возле ворот, остановилась на секунду и пошла быстрее.

Рита узнала её сразу.

Тёмные волосы, несколько выбившихся прядей. Родинка возле уха. Мама. Тридцать девять лет. Работает в регистрации. Не любит, когда дочь оставляет мокрые ботинки на коврике.

Елена взяла её за плечи.

— Рита. Что случилось?

Девушка смотрела на её рот. Вопрос был понятным. Можно было ответить, перечислить события, назвать адрес, сказать, что скорую она уже вызвала.

Любви не было.

Она помнила, что любит мать. Помнила ночи с температурой, чай, проверку карманов перед стиркой, ссоры из-за сообщений. Помнила, как хотела вернуться к ней из комнаты.

Сейчас перед ней стояла знакомая женщина. Не чужая. Факты никуда не пропали. Просто ни один из них не вызывал желания обнять её или хотя бы обрадоваться.

Мать провела ладонью по Ритиной щеке.

— Ты меня слышишь?

— Да.

Голос получился нормальным. Рита удивилась, что он может получиться нормальным, когда внутри ничего не отвечает.

Елена посмотрела на её руки. Притянула к себе, не дождавшись движения навстречу. Куртка пахла бумагой и улицей.

Это тоже был знакомый запах.

Потом мать сказала её имя ещё раз, и чувство вернулось. Сначала больно сжалось горло. Следом пришёл страх за неё, страх за себя, такое облегчение, что Рита согнулась в материнских руках.

Она вцепилась в куртку.

— Мам.

Елена держала крепче. Рита плакала, не успевая ни вдохнуть, ни объяснить, что только что потеряла.

За углом остановилась скорая. Двое людей пробежали к открытой служебной двери. Мать посмотрела им вслед, потом снова на дочь.

— Мы поедем домой. Сможешь идти?

Рита кивнула. Идти она могла, отпустить руку — нет.

В такси Елена села рядом и положила Ритины пальцы себе на колени. Не спросила ничего до дома. Только дала салфетку, когда дочь начала вытирать лицо рукавом.

Свет над плитой остался включённым. Записка лежала возле приглашения. Рита подошла к ней, но мать остановила.

— Потом. Садись.

Она принесла одеяло, налила тёплой воды. Достала суп, посмотрела на дочь и убрала кастрюлю обратно. Рита заметила это движение и расплакалась снова.

Елена села рядом.

— Расскажи с начала.

— Воронцов умер.

Мать перестала поправлять край одеяла.

— Он хотел отправить меня. Куда-то, утром. Маме нельзя обещать адрес, разрешение ещё надо спрашивать. Я сказала, что хочу уйти. Он не дал.

Рита рассказала о кресле и ремнях. О пряжке, которую не смогла сломать. Показывала пальцами, где лежала его рука, потом руки спрятала: они слишком сильно дрожали.

— Я убрала волосок. Там всё через него шло. Я думала, уберу защиту, сниму ремень. Всё вернулось в него.

Елена выслушала. Не сказала, что он заслужил. Не сказала, что надо забыть подробности.

— Я не хотела, — произнесла Рита.

— Я слышу.

— Но это я.

Мать положила ладонь на край стола.

— Да. Это было твоё действие.

Рита отвела глаза. На клеёнке темнела ягода с пятном от кастрюли. В детстве она называла её луной. Ей захотелось сказать матери что-нибудь оттуда, спросить про картошку, про утра, когда самая страшная вещь была контрольной.

Вместо этого она рассказала о помощи. Потом о пластинах, бумаге, фотографиях опытов.

Достала из рюкзака салфетку. Развернула.

Ромб лёг на стол тремя линиями вверх.

— Зачем? — спросила мать.

— Не знаю.

Елена не коснулась его. Подвинула чашку, чтобы вода не попала на металл.

— Есть ещё что-то?

Рита смотрела на кружку матери. Отбитой ручки не было, оставалось основание. Можно было говорить о каждой вещи до утра и не добраться до последней.

— Есть женщина.

Мать подняла голову.

— Какая?

— Я её вижу. После аварии. Когда сплю, иногда когда ещё не совсем сплю. Она в сером. Волосы разные немного. Я думала, она… какая-то богиня. Никто о ней не говорит.

Сказать вслух оказалось трудно. На кухне это звучало детской выдумкой, придуманной после страшного вечера.

— Она тебе приказывает?

— Нет. Не так. Я её спрашивала. Слова как будто сама понимаю. Она ртом не говорит.

— Что спрашивала?

Рита рассказала о договоре. Как разрешила помогать ей только с согласия, если мать и Макс не пострадают. Как добавляла условия, ждала ответа и приняла тепло за ответ.

— Она согласилась?

Девушка открыла рот. Хотела сказать «да», как говорила себе всё это время.

— Не словами.

— А как?

— Мне стало спокойно. Я решила, что это да.

Мать долго смотрела на неё. Потом спросила, не было ли женщины в комнате с Воронцовым. Рита покачала головой.

— Я сама выбирала. Всё время.

— И ты думала, что она сможет остановить тебя?

Рита долго не отвечала. Раньше такой вопрос ей не приходил в голову.

— Наверное. Если я сделаю неправильно.

— Но она этого не обещала.

— Я знаю. Теперь.

Елена поднесла к лицу руку, посмотрела на тёмную полоску чернил возле ногтя. Встала вымыть, потом вернулась, не дойдя до раковины.

— Мне хочется запретить, — сказала она. — Чтобы ты никогда больше не трогала. Это я сейчас очень хочу. Только пустоты у тебя были раньше. Даже когда мы говорили, что показалось.

Рита подняла глаза. Мать всё ещё смотрела на свой ноготь.

— Я могу запрещать словами. Могу отнести тебя к врачам, как будто знаю, к каким. Это не будет означать, что я уже тебя защитила.

Она придвинула стул и села ближе. Рита не стала говорить, что всё равно могла бы скрыть. Они обе это знали.

Елена выдохнула. Её лицо не стало спокойнее.

— Я этого не понимаю, — сказала она. — И не буду делать вид, что понимаю.

Рита кивнула. Ей было страшно, что мама сейчас заставит её выбрать между женщиной и собой. Мать не заставила.

Тогда Рита рассказала про ворота. Что узнала маму, помнила всё и несколько секунд не любила её. Даже испугаться по-настоящему сначала не могла.

Елена взяла её руку.

— Сейчас?

— Сейчас люблю.

— Хорошо.

Мать помолчала, прижимая к себе холодные пальцы.

— Ты должна говорить мне. Даже если не знаешь, как назвать.

— Я думала, ты запретишь.

— Я могу испугаться. Это другое.

Они сидели, пока Рита не сумела сделать несколько глотков. Ромб лежал возле чашки. Елена накрыла его салфеткой, потом принесла суп и поставила на плиту.

Рита смотрела, как она достаёт две тарелки. Проверяла чувство, пока обе тарелки не оказались на столе. Оно оставалось.

Глава 34. Показания

Глава 34. Показания

Вызов принесли через два дня. На этот раз мать открыла дверь сама.

Она прочла лист в прихожей, спросила, понадобится ли медицинское заключение, и записала фамилию сотрудника. Рита слышала из кухни, как ручка скребёт по бумаге.

Когда дверь закрылась, Елена положила вызов перед ней.

— Пойдём вместе.

— Они это разрешили?

— Это уточнение показаний несовершеннолетнего свидетеля. В листе нет ограничений. Я спросила.

Рита кивнула. Под столом она тёрла большим пальцем место, где затягивался ремень. След почти исчез, но рука иногда вспоминала давление.

Утром они зашли к Сафоновой. Та проверила пальцы, подвигала Ритину кисть и спросила о сне. Мать не отвечала вместо неё.

Рита сказала, что просыпается от резких звуков. Что иногда не может вспомнить несколько секунд. Сафонова записала, когда это началось, выдала обычное заключение и велела возвращаться, если онемение усилится.

— Даже если решишь, что сейчас терпимо, — добавила она.

Рита посмотрела на мать. Елена сидела прямо, с сумкой на коленях.

В административном кабинете было жарко. На батарее стояли сохнущие перчатки. Женщина, которая вела беседу, сняла жакет и положила на шкаф. Техник рядом с ней отодвинул кружку от документов.

Они спросили, как Воронцов назначил встречу. Рита ответила. Спросили, где остался телефон. Она показала ключ на жёлтом брелоке, забытый в кармане.

— Его можно вернуть через дежурного, — сказал техник.

Рита положила ключ на стол.

У женщины была копия обычного журнала посещений. «Соколова Р. Свидетель». Время входа, номер пропуска. Потом запись звонка в скорую с её телефона.

Ни одна строка не сообщала о том, зачем на самом деле Воронцов выбрал её.

— Он называл процедуру индивидуальной калибровкой?

— Да.

— Вы понимали, что будут проверять?

— Последствия аварии.

— Вам сообщали результат?

— На приборе было написано, что соответствие не найдено.

Женщина сделала помету. Потом попросила описать удержание.

Рита рассказала, как пыталась выйти, как он посадил её в кресло. Сказала, что не хватало воздуха, потом давление ослабло. Ремни надел он сам.

— Вы сопротивлялись?

— Я хотела уйти.

— После фиксации.

— Тянула руки.

Техник достал фотографии. На первой был браслет в разломанном корпусе, на второй — участок стены. Белую вставку он увеличил на экране.

Рита узнала край, под которым исчез волосок. Теперь всё вокруг было смято. Тонкие детали прижались одна к другой, и первоначальный зазор нельзя было разглядеть.

— При активной нагрузке разрушилась общая цепь защиты и обратного отвода, — сказал техник. — Импульс замкнулся на владельце. Это подтверждено двумя проверками.

— Можно было помочь? — спросила Рита.

Он убрал палец с экрана.

— После такого возвращения — практически нет.

Она посмотрела на мать. Елена не стала говорить, что теперь можно перестать думать. Только подвинула к ней стакан воды.

— Причину исходного разрыва определить не удалось, — продолжил техник. — Нужны начальные показания. Обе пластины регистратора утратили удержание. Служебная запись тоже.

Рита выпила воду. Отпила слишком много, поставила стакан и долго сглатывала.

Это действительно был отказ стабилизатора. Его можно было увидеть без слов Риты. Только причина находилась в ней, а до неё проверка не дошла.

Женщина вернулась к списку.

— Вы брали какие-нибудь предметы инспектора?

Рита вспомнила салфетку. Ромб был дома, в коробке под её столом.

— Нет.

— При осмотре не обнаружили служебный знак. Возможно, он был снят перед работой.

— Я не брала, — сказала Рита ещё раз.

Женщина записала ответ. Под строчкой о чужом предмете появился маленький прочерк. Она спросила, не лежало ли что-нибудь возле кресла, кроме стекла.

Рита вспомнила ручку, которую забыла поднять. Браслет на его руке. Колпачок возле ножки стола.

— Его ручка была на полу.

— Её обнаружили. Больше ничего?

— Не помню.

Теперь она выбирала, где можно сказать правду. От этого первая ложь не стала меньше. Женщина сверила перечень личных вещей с актом осмотра, и Рита увидела на листе карманы, ключи, документы. Люди аккуратно посчитали всё, что осталось. Недостающий ромб никто не стал искать в её рюкзаке: она сама вызвала помощь, назвала себя, оставалась возле здания, когда приехала мать. Ей доверили маленький ответ про маленькую вещь.

Ложь прозвучала отчётливо. Не пришлось выбирать узкие слова, ссылаться на холод или провалы. Она помнила застёжку и две дырки на куртке. Мать тоже знала.

Елена посмотрела на стакан. Пальцы на её сумке остановились. Потом она попросила дать дочери минуту.

Женщина согласилась, вышла за новой копией бланка. Техник занялся фотографиями. Рита не повернулась к матери. Если та коснётся её руки, она может расплакаться, а плакать сейчас будет слишком удобно.

Они закончили беседу через полчаса. Проверили время звонка, уточнили, где стояла скорая и была ли открыта служебная дверь. Под конец Рита подписала страницы. Мать получила копию.

На лестнице Елена сказала:

— Это тоже останется.

— Знаю.

Больше о ромбе она не говорила до дома.

Несколько дней спустя свидетельскую проверку закрыли. Индивидуальные измерения в узле отложили до замены оборудования. Другие браслеты этой серии направили на осмотр. В официальном сообщении стояли местный отказ защитно-стабилизирующей цепи и фамилия погибшего инспектора.

Мать получила взыскание за задержку сведений о повторных симптомах у дочери. Её записи теперь проверяли отдельно. Она приносила домой меньше папок и дольше оставалась на работе.

Первую копию приказа она положила на стол, пока доставала продукты. Рита прочла формулировку дважды. За ней можно было не заметить ни звонков, ни больницы, ни того, почему мать боялась сообщать.

Елена убрала лист в ящик. Потом вернулась за ним, разгладила угол и переложила в папку с квитанциями.

— Не надо прятать? — спросила Рита.

— От тебя уже не надо.

Она достала картошку, поставила пустой пакет для очистков. Рита взяла второй нож. За десять минут они очистили больше, чем нужно было на ужин. Лишнее мать залила водой и поставила в холодильник.

— Тебя уволят? — спросила Рита.

— Пока нет.

— А потом?

— Посмотрим. Купи после школы хлеб. На завтра не осталось.

Рита записала в телефон. За простое поручение хотелось благодарить, но мать не дала бы сделать из картошки ещё один разговор.

Максу пришло уведомление об отсрочке диагностики. Без новой даты. Он показал его у раздевалки, потом быстро заблокировал экран.

— Есть телефон для уточнений? — спросила Рита.

— Есть. Там уточнили, что дату уточнят.

Он попробовал улыбнуться. Не получилось.

— Ты всё ещё хочешь?

— Хочу. Теперь ещё хочу знать, что подписываю.

Рита кивнула. Они пошли мимо центра. В окне поставили фотографию Воронцова и вазу с гвоздиками.

На фотографии три линии ромба были видны отчётливо. Рита остановилась. Макс подождал рядом, пока она смогла пойти дальше.

Глава 35. Ягоды на клеёнке

Глава 35. Ягоды на клеёнке

Мать принесла яблоки. Высыпала их в раковину, взялась за одно и долго тёрла пальцем жёлтый бок.

— Почему мокрые? — спросила Рита.

— На рынке дождь.

— Там навес.

— Яблоки об этом не знают.

Она дала дочери чистое, потом попросила поставить чайник. Рита встала, налила воду. Кнопка включилась со второго раза. Она не стала смотреть на неё сбоку.

За неделю никто больше не пришёл. Её посещение осталось в журнале, звонок — в диспетчерской записи. Прямого вывода Воронцова рядом с её именем не было. Свидетельское дело не превратилось в дело об источнике.

Рита прочла свою копию показаний ещё раз и убрала в ящик. Между страницами ничего не лежало. Она всё равно провела пальцем по сгибу.

Ромб был в коробке под столом.

Она доставала его дважды. В первый раз хотела понять, почему взяла. Во второй — решить, как вернуть. Обратно положила оба раза.

Елена увидела коробку, когда убирала пылесос.

— Хочешь, чтобы я помогла?

Рита знала, о чём она спрашивает. На полу возле коробки лежали школьные листы, но мать на них не смотрела.

— Пока не знаю.

— Тогда не прячь от себя.

Она задвинула пылесос под кровать, коробку оставила на месте.

Ночью снова появилась женщина.

Рита лежала с закрытыми глазами. В ванной капала вода, за стеной тихо работал телевизор. Потом звуки отодвинулись, и перед ней оказался край стола. На другом конце сидела женщина в сером.

Седой пряди сегодня не было. Волосы были убраны за уши. Лицо казалось моложе, чем в прошлый раз, и до неприятного знакомым.

Рита смотрела на линию брови, на неровный уголок рта. Хотела назвать, откуда знает эти черты. Вспомнила зеркало в ванной, но мысль потерялась прежде, чем успела соединить две вещи.

— Ты знала, что он умрёт?

Губы женщины не двигались.

Пришло тепло, то самое, которое Рита однажды приняла за согласие. Она ждала ответа. Тепло оставалось.

— Я говорила, что нельзя вредить маме. Максу.

Из знакомого спокойствия легко получались удобные слова: они живы, условия соблюдены. Рита почти позволила словам появиться.

Потом вспомнила его руку на подлокотнике.

— Я не спрашивала только о них.

Женщина смотрела. Ни возражения, ни извинения. Рита сама добавляла к этому взгляду всё, чего хотела от него получить.

Она вспомнила, как произносила условия. Как ждала кивка. Как решила, что спокойствия достаточно, потому что иначе пришлось бы признать: ответа у неё нет.

— Ты ведь не сказала «да».

Это было уже не вопросом. Рита не знала, есть ли у женщины слово для обещания. Не знала даже, правильно ли спрашивать её о чужой смерти.

Своё действие она помнила без всякой женщины.

Рита открыла глаза. Лампочка в коридоре горела: мать опять оставила свет. Она встала, дошла до кухни и выпила воды.

Елена вышла следом.

— Опять?

— Да.

— Что-то новое?

Рита сказала про лицо и тепло. Про ответ, которого так и не было. Мать выслушала, не пытаясь выбрать, что из этого сон, а что Рита действительно получила от кого-то.

— Ты сейчас здесь, — сказала она.

— Здесь.

— Чай?

Рита кивнула. Они дождались чайника вместе.

Днём пришёл Макс с алгеброй. Принёс ещё маленький пакет батареек: осталось после школьного стенда.

— Тебе не нужны? У нас отец полку расчистил.

— Зачем мне столько?

— Развивать самостоятельность приборов.

Он положил пакет возле хлебницы, посмотрел на часы и сказал, что вечером будет помогать отцу разбирать принесённые в ремонт телефоны. Рита спросила, платят ли ему. Макс ответил, что иногда.

— Значит, пригодился?

— Я и раньше был полезный. Просто без оплаты.

Они сделали два номера. В третьем Макс нашёл ошибку в ответе учебника и полчаса не мог успокоиться. Рита засмеялась, потом испугалась, что смогла. Он не стал спрашивать, почему она перестала смеяться.

После его ухода она достала тетрадь «После аварии».

Расстояния, время, рисунки, попытки объяснить, почему одна перемычка видна, другая нет. Здесь всё получалось понятнее, чем возле живого человека.

Елена принесла миску. Рита разобрала переплёт. Вынула листы вместе с бумагами из узла. Они рвали их, размачивали, растирали. Чернила пачкали пальцы.

Она не воспользовалась силой. Работа была долгой; под конец болели ногти. Клочки, на которых ещё читались числа, приходилось искать по одному.

На одном осталась фамилия Макса. Рита достала клочок, разорвала на четыре части. Елена смотрела на её руки и не помогала, пока дочь сама не передала следующий лист.

— Это всё?

— Записи — всё.

На пальцах синили чернила. Рита пошла мыть руки, вернулась и заметила, что мать тоже их оттирает. Та самая полоска возле ногтя, которую она видела вечером после узла, стала светлее.

Рита налила свежей воды. Они перебрали остатки бумаги ещё раз. Сложенную мокрую массу завернули в газету. Чтобы выбросить, понадобился обычный пакет, которому Рита долго не могла завязать ручки: они липли к пальцам. Мать придержала одну. Обе потянули, узел затянулся.

Рита помнила многое и могла записать заново. В этом оставалось опасное удовольствие. «Я могу» звучало правдой. Достаточно было выбрать место, приблизить ладонь и убрать совсем немного.

Можно было разрушить пряжку. Можно было оставить человека на полу.

Она взяла новую тетрадь. Написала, что пальцы почти перестали неметь. Что несколько секунд не чувствовала любви к матери. Что чувство вернулось. Ниже добавила: «Когда станет холодно, скажу сразу».

На следующей строчке записала про алгебру и батарейки. Макс всё ещё хотел попасть на диагностику. Она всё ещё боялась этого. Они всё равно сделали два номера вместе.

Мать вытерла стол. На клеёнке остались выцветшие красные ягоды. Одна, с пятном от кастрюли, лежала под Ритиной рукой.

Ромб она завернула в чистую ткань. Положила в коробку рядом со сломанным браслетом. Никакого места снаружи для него не выбрала.

Вечером Рита пошла за хлебом. Между стеной магазина и рекламным щитом возникло знакомое неправильное место. Она заметила его и прошла дальше.

Дома мать спросила, выключила ли она в комнате свет.

— Сейчас выключу.

Рита поставила хлеб на стол и вернулась в комнату. Новая тетрадь лежала на полке, рядом с геометрией.

Глава 36. Запись

Глава 36. Запись

Внешний преобразователь узла номер шесть заменили. Контрольный сигнал прошёл четыре участка, получил подтверждение и открыл очередь пакетов, накопленных за время ремонта.

Первым отправился отчёт о падении питания. Вторым — остаточные колебания удерживающего поля. Третий содержал диагностическую форму из отдельного опечатанного модуля.

У этого модуля не было средств распознавания человека. Он сохранял нагрузки, промежутки между импульсами и распределение отклика по датчикам. Имена, лица и назначения индивидуальных измерений записывались на другие носители.

В пакете оставались технический адрес источника и последовательность значений.

Индивидуальный регистратор был необходим для привязки этих значений к объекту измерения. Его запись не поступила. Приёмник отметил отсутствие сопряжённого приложения, но не остановил обработку: для общей диагностики оно не требовалось.

Пакет мог относиться к человеку, неисправному оборудованию или внешнему воздействию. В доступных полях не было признака, позволявшего выбрать один вариант. Программа сохранила форму в том виде, в каком получила, вместе с пустой строкой идентификации.

Удалённый приёмник проверил целостность. Два участка оказались повреждены. По запросу пришла повторная копия. Она совпала с первой там, где данные сохранились, и получила отметку о допустимой неполноте.

Обычные классы не дали соответствия.

Приёмник изменил разрешение, исключил помехи неисправного стабилизатора, повторил поиск. Результат не изменился. Для подобных случаев действовала отдельная последовательность, сохранённая в правилах после нескольких замен оборудования.

Запрос прошёл в закрытый массив эталонов.

Доступ открылся по служебному признаку пакета. Содержимое массива не выводилось на экран и не попадало в журнал местного узла. Программа сравнивала значения, для которых у неё не было поясняющих названий.

Одно совпадение превысило порог.

Приёмник проверил архивную копию. Затем запросил вторую, хранившуюся отдельно. Обе дали одинаковый ответ. Давность первоначальной фиксации составляла пятнадцать веков; позднейшие переносы не изменяли эту отметку.

Новая форма была слабее. Несколько участков старого образца в ней отсутствовали. Но два коротких промежутка, один длинный и порядок сопряжённых откликов сохраняли то же соотношение.

Вероятность случайного совпадения опустилась ниже установленной границы.

Приёмник не располагал средствами, которые позволяли бы понять значение совпадения. Он выполнил правило и присвоил пакету новый регистрационный номер.

Уведомление ушло на следующий уровень. В нём не было человеческих имён, возраста, адреса проживания или изображения запястья. Были номер источника, отметка эталона и требование ручного рассмотрения.

Никто не открыл его сразу.

Приёмник продолжил работу. Проверял исправность каналов, подтверждал доставки, сортировал обычные сбои. Локальный модуль получил подтверждение и очистил временный буфер.

Запись была принята.