Изначалье
Глава 6 очередь
Дом я обошёл кругом. Сруб как сруб: лиственница, мох в пазах, крыша тёсаная, наличники без затей. Только если смотреть не глазами, а зрением, видно, как по брёвнам течёт энергия. Медленно и густо, как смола в жару. За столько лет натекло столько, что хватило бы на небольшой город.
- И как вы это сделали? Спросил я.
- А мы не делали, Кузя пожал плечами. Само вышло. Живём, дышим, лес вокруг нас меняется, дерево пьёт, потом отдаёт. Кто рядом болеет, тому и отдаёт. Сперва не понимали, потом привыкли.
- Батарейка и зарядка в одном флаконе.
- Ну, Кузя почесал бороду, если по-вашему, по-божески, то да.
Кот обошёл избу, постучал лапой по углу, прислушался.
- Перекачать можно. Корабль заберёт, на месте останется пустое дерево.
- Дерево не трогаем, сказал я. Пусть стоит. Мало ли придётся уходить в глушь, а тут и крыша, и запас. Подключим к кораблю, будет дальний склад.
- Разумно, Кот сел и обернул хвост вокруг лап.
Яга вышла из дома с узлом, бросила его на землю, вернулась и вынесла второй.
- Чего стоите? Вещи собирать надо, а не блох считать.
- А их сколько? Нафаня сел на лавке и протёр глаза. Я думал, мы тут ещё поспим.
- Вот в тереме и поспишь, отрезала Яга. Год. Два. Пока не поумнеешь.
Нафаня вздохнул и пошёл к дому, зацепившись по дороге рукавом за гвоздь.
Леший стоял в стороне, руки в боки, и смотрел на свой лес так, будто прощался навсегда.
- А лес как же?
- Лес никуда не денется, сказал я. У меня там тоже лес, места хватит. Хочешь, катер будет возвращаться, раз в месяц прилетишь, проверишь.
- Раз в месяц мало.
- Два раза.
- Ладно.
Водяной подошёл к катеру, потрогал борт ладонью, потом заглянул внутрь и нахмурился.
- А вода где?
- Какая вода?
- Моя. Я без воды не поеду.
Кот закатил глаза, но спорить не стал. Нашёл в багажном отсеке здоровенный пластиковый бак, я переделал его в что-то вроде переносного озерца, и Водяной залез туда целиком, только голова торчала.
- Нормально, сказал он. Поехали.
Кики уже стояла у входа с планшетом, который сама себе сделала из коры.
- Список имущества готов. Двадцать три узла, шесть сундуков, одна ступа, один котёл, один бак с водяным.
- Водяного в имущество не пиши, обидится.
- Поздно. Написала.
Катер поднялся, экран над головой показал тайгу сверху. Нафаня успел уснуть раньше, чем мы набрали высоту, и проснулся только когда зависли над знакомой поляной. Вышли на пластину, спустились к терему. Первым навстречу выскочил Мишка, обнюхал Кузю, чихнул и сел.
- Это что? Спросил Кузя, разглядывая его снизу вверх.
- Охранник.
- Хороший охранник, одобрил Кузя. Меня любит, сразу видно.
Мишка посмотрел на него с сомнением, но возражать не стал.
Богдановы вышли на террасу. Людмила держала в руках полотенце, Станислав вышел в тапках.
- Это что за собрание? Спросил он.
- Персонал приехал, ответил я. Знакомьтесь. Кузя, по хозяйству и по дому. Кики, встреча гостей и все бумаги. Яга, травы, аптека, первая помощь. Водяной, река и мостки. Леший, лес и охрана. Нафаня...
Я обернулся. Нафаня спал, привалившись к столбу террасы.
- Нафаня будет дежурить ночью. Днём он всё равно спит, а ночью нам как раз человек нужен.
- Гениально, сказал Кот.
- А вот это сомнительно, сказала Яга, но спорить не стала.
Людмила смотрела на всю компанию с открытым ртом, потом вдруг засмеялась, и полотенце у неё выпало.
- Я думала, у нас будет обычный санаторий.
- Так он и будет обычный. Просто персонал немного... необычный.
- Да уж, сказала она.
К вечеру все разбрелись по местам. Водяной ушёл в реку и оттуда только пузыри шли, Леший пошёл по лесу и вернулся довольный. Кузя разобрался с печами и нашёл в подвале старый самовар, которого я туда не ставил. Яга заняла комнату рядом с кухней и заперлась в ней с котлом и пучками сушёных трав, которых привезла три узла.
Утром у шлагбаума стояла женщина с мальчиком лет семи. У мальчика висела рука, замотанная бинтом, и он держался за мать здоровой рукой. Кузя пришёл ко мне на террасу и сказал только одну фразу.
- Род, там к тебе.
Ручеёк энергии потянулся от ворот и уткнулся мне в ладонь, тонкий, просящий.
Женщина стояла у шлагбаума и держала мальчика за плечо, будто он мог куда-то сбежать. Рядом сидел Мишка и смотрел на них с видом таможенника, который уже всё решил, но по службе обязан помолчать.
- Здравствуйте, сказала она. Мне сказали, тут лечат.
- Тут отдыхают, сказал я. А лечат чуть дальше.
- Вы Род?
Слух уже пошёл, значит. Быстрее, чем я думал.
- Я. Что у вас?
- У меня ничего. У него.
Она подтолкнула мальчика вперёд, и он поднял руку. Предплечье в бинте, бинт серый от пыли, поверх намотан ещё один, чистый, и всё это держится на честном слове.
- Упал с велосипеда, сказала женщина. Сказали, разрыв связок, два месяца в гипсе, а потом посмотрим. Он играет на гитаре, у него пальцы... она замолчала.
- Как зовут?
- Илья.
Мальчик смотрел на Мишку и на меня по очереди и не мог решить, что страшнее.
- Илья, дай-ка сюда руку.
Он посмотрел на мать, получил молчаливый кивок и протянул.
Я взял аккуратно и посмотрел зрением. Связки целы, тут врачи не соврали, но одно сухожилие надорвано и заживает криво, а рядом ещё небольшой осколок кости в суставе, которого они не заметили. Вот из-за него, скорее всего, рука и не будет работать как раньше.
- Больно? Спросил я, надавив одно место.
- Нет. Только тянет.
- Тянет оно у всех. Сейчас будет щекотно.
Я не стал ничего усыплять, слишком мелкий ремонт, чтобы наводить туман. Просто убрал осколок, потянул связку на место и подтолкнул жировую ткань в дело. Мальчик дёрнулся, ахнул и уставился на свою руку.
- Горячо!
- Это оно внутри работает. Терпи.
Через минуту размотал бинт. Кожа чистая, розовая, ни шва, ни отёка.
Женщина сначала смотрела, потом опустилась на корточки, взяла руку сына в свои и стала водить по ней пальцем.
- Где... а как же...
- Работать будет, сказал я. Играть тоже. Только тренировку никто не отменял, пусть разрабатывает понемногу, иначе я его снова сюда принесу.
- Да он у нас уже.
- Вот и договорились.
Мальчик сжал кулак, разжал, попробовал пошевелить пальцами и вдруг засмеялся.
- Мама, я могу.
Она заплакала, и это было не так, как плачут от беды, а наоборот, но женщина есть женщина, тут не разберёшься.
- Сколько мы вам должны?
- Ничего.
- Нет, я серьёзно, у нас есть...
- Я тоже серьёзно. Если захотите, поставите свечку и вспомните добрым словом. Этого хватит.
Она смотрела недоверчиво, но спорить не стала. Вышли Богданов с женой, Людмила сразу взяла мальчика за плечи и повела на террасу пить чай с пирогом. Станислав проводил их взглядом, потом обернулся ко мне.
- И часто так будет?
- Не знаю. Пока людей не было.
- Значит, теперь начнутся, сказал он. Слухи тут распространяются быстрее интернета.
- Тогда давай бумаги.
- Какие?
- Обычные. Кто, откуда, что лечили, что кололи до нас. Кики будет вести, а ты подписывать. Если придут проверять, у нас должен быть порядок, а не разговор по душам.
- С бумагами у нас как раз всё хорошо, оживился он. Я уже заготовил форму журнала и папку для копий.
- Тогда ты на своём месте.
К вечеру из аптеки вышла Яга, вся в тряпках и с пучком полыни. Осмотрела мальчика, понюхала воздух вокруг его руки, потом повернулась ко мне.
- Ты чем его лечил?
- Руками.
- Руками он лечил. А травы зачем сажали?
- Травы держи для того, что само не зарастёт.
- Значит, я тут сижу, котёл грею, а ты...
- Яга.
- Чего тебе?
- Ты тут самая старшая. Если к людям пойдёт без моего спроса, я не успею везде. Смотри сама и мне говори, когда я нужен.
Яга помолчала, пожевала губами, потом сунула полынь обратно в мешок.
- Ладно. Но я тогда кое-что в бане переделаю.
- Что?
- А вот это уж моё дело, вы даже не почувствуете.
Мы пошли к терему, на реке Водяной гонял рыбу по кругу, из-за леса вышел Леший и молча сел у костра. К ужину у шлагбаума встали две машины и женщина с термосом, в котором была не вода.
- Род, по-моему, у нас очередь, сказал Кот, лёжа на крыльце.
Очередь оказалась не очередью. В первой машине сидела женщина лет сорока и её мать, у которой не сгибалась нога. Во второй мужик солидного вида держался за поясницу так, будто она у него была чужая и он её нёс из вежливости.
В термосе у женщины оказался борщ. Она поставила его на стол в беседке и сказала, что больше ничего не взяла, потому что не знала, что берут в таких случаях.
- Берут обычно деньги, сказала Людмила, выглядывая из-за моей спины с блокнотом.
- А если денег нет?
- Тогда борщ.
Бабушку с ногой я смотрел первой. Колено было старое, стёртое, как ступенька у крыльца, и внутри сидело столько песка из отложений, что я удивился, как она вообще ходит. Я вычистил всё, поставил хрящ на место и подтолкнул ткань к работе. Минут пять, и бабушка встала, прошлась до калитки и обратно, а потом заплакала и стала кланяться так, что я еле её поймал.
- Не кланяйтесь. Мне от этого неловко.
- А я всё равно буду, сказала она.
Пока я её ловил, от ворот потянуло теплом. Энергия шла не только от бабушки, но и от дочери, и от мужика с поясницей, который смотрел на всё это с недоверием и уже начал сомневаться, стоит ли раздеваться.
С мужиком было проще. Две грыжи, одна свежая, вторая старая, и куча спаек, которые ему наросли от того, что он двадцать лет сидел за рулём. Убрал, разгладил, заставил наклониться.
- Ты что со мной сделал?
- Починил.
- Я два года не мог...
- Теперь сможешь. Только не таскай мешки неделю, а то вернёшься, и я тебе этот мешок надену.
Он засмеялся, полез в карман, вытащил деньги и положил на стол, не спрашивая. Людмила посмотрела на меня, я кивнул. Спорить до бесконечности с людьми, которые хотят отблагодарить, тоже глупо. Станислав уже завёл кассу и папку, где лежало всё честно, с числами и подписями.
К вечеру приехала женщина с отцом, лежачим после инсульта. Мужика внесли на носилках двое сыновей, и было видно, что делали они это много раз и ненавидят каждый раз одинаково.
Я посмотрел. Мозг живой, но обкусанный с одного бока, тело устало, а сам он уже наполовину там, где слов нет. Сделать можно, но не сейчас, не за пять минут и не за один раз. Тут нужно накопить энергии на неделю, а у нас её пока с борщ.
- Забирайте пока домой, сказал я. Привозите через неделю. Я подготовлюсь.
- А если не привезём? Спросил старший сын.
- Тогда не привезёте.
- Мы привезём, сказала женщина быстро.
Яга подошла к носилкам, посмотрела на старика, потом на меня.
- Сможешь?
- Смогу.
- Тогда чего ждёшь?
- Того, что на нём нельзя работать на голодную, как ты на котле. Не хватит, и я его упущу.
Яга поцокала языком, но спорить не стала.
Кики записала всех в журнал, Людмила выдала номера на неделю и попросила не приезжать раньше, Станислав подшил копии документов, а Водяной, к моему удивлению, приволок из реки на мостки штук двадцать рыбин и выложил их перед беседкой.
- Зачем? Спросил я.
- Пусть люди едят, сказал он и ушёл обратно в воду.
Мишка съел одну рыбину и ушёл спать с задавленным видом.
Ночью мне не спалось. Я сидел на террасе и слушал, как в лесу переговариваются Леший с Ягой, у каждого свои обиды, у каждого свои причины. Термос с борщом стоял рядом, я его открыл и съел остаток прямо из крышки.
Кот пришёл к третьему часу, положил передо мной телефон и толкнул лапой по столу.
- Смотри.
На экране был мальчик Илья. Он стоял у нас на дорожке, махал рукой и сжимал кулак, и рядом женщина, его мать, говорила в камеру: «Он не мог, понимаете, он вообще не мог, а теперь вот, сами смотрите». Над видео стояла цифра, которую я сначала прочёл неправильно. От ста тысяч до двух тысяч, а через минуту она подросла ещё.
- Кто снимал? Спросил я.
- Он сам, сказал Кот. Пока ты лечил спину. Уже по местным сетям идёт, с добавками, с примесями. Люди пишут, что это монтаж, и тут же пишут, что это чудо.
- А что власть?
- Пока ничего. Но завтра будет.
Я отложил телефон и посмотрел в сторону шлагбаума. Там было темно и тихо, только Мишка сопел у гаража.
- Ладно, сказал я. Значит, будем успевать.
Власть приехала в среду, в десять утра, как и обещал Кот. Три машины, из них вышли четверо: женщина из районной администрации с папкой, санитарный врач в очках, участковый лейтенант и ещё один товарищ в гражданском, который не представился и всю дорогу держался на два шага позади.
К этому времени у шлагбаума уже стояло девять машин и человек двадцать людей с номерами, которые Кики выдала на неделю. Кто-то привёз термос, кто-то сумку с лекарствами, а один мужик сидел на раскладном стуле с табличкой на груди, где было написано «гипертония».
- Это что? Спросила женщина из администрации, останавливаясь.
- Отдыхающие, сказал я.
- Двадцать человек?
- Суббота будет сорок.
Она посмотрела на меня, потом на табличку, потом опять на меня.
- Вы понимаете, что это похоже на...
- На что?
- Сами знаете на что.
Станислав вышел вперёд с папкой, и дальше разговор пошёл без меня, что было правильно, потому что в бумагах он разбирался лучше всех нас вместе взятых. Аренда, назначение участка, пожарная безопасность, договоры с каждым приезжающим, где чёрным по белому написано: «оздоровительный отдых», «прогулки», «баня», «питание». Слова «лечение» нигде не было, мы его вычистили ещё в понедельник.
- А это что? Санитарный врач ткнул ручкой в журнал, который Кики держала так, будто он был её собственным ребёнком.
- Журнал посещений и пожеланий, сказала Кики.
- Здесь написано «устранён болевой синдром».
- Это пожелание гостя. Гость пожелал, чтобы синдром был устранён. Мы записали.
Врач снял очки, протёр их и надел снова, и в этот момент я увидел у него в груди то, что он сам старательно не замечал лет пять. Сосуды узкие, сердце работает на последнем запасе, и одно место уже почти закрыто.
- У вас тут самодеятельность, сказал он. Я обязан составить...
- Пётр Аркадьевич, сказал я тихо, подойдя ближе. Вы в субботу свободны?
- Что?
- В субботу. Как частное лицо. Без папки и без протокола.
Он замолчал, посмотрел на меня поверх очков, и ручка в его руке остановилась.
- Я не могу это обсуждать.
- И не надо. Просто приезжайте.
Женщина из администрации тем временем закрыла папку и объявила, что сделает запрос и через неделю будет проверка повторная. Участковый записал адрес, зевнул в сторону и сказал, что если участок в аренде, значит, вопросов у него нет. Товарищ в гражданском за всё время не сказал ни слова, только один раз сфотографировал очередь на телефон, а когда я поймал его взгляд, не отвёл глаз, а кивнул, как будто мы были знакомы.
Они уехали к полудню. Людмила вынесла людям чай, Кузя вынес пирог с капустой, Нафаня, к общему изумлению, проснулся днём и расставил стулья в тени. К вечеру мы приняли ещё одиннадцать человек, из них троих пришлось оставить на ночь в гостевых комнатах, потому что за руль после такой дороги садиться было нельзя.
- Ты понимаешь, что так недолго и до беды, сказал Станислав, когда последний гость ушёл спать. Он сидел у меня на террасе и складывал бумаги в папку. Мы ведём приём людей, у которых давление, сердце, онкология, а у нас нет ни лицензии, ни врача, ни охраны.
- Врач будет, сказал я. Ты был прав насчёт персонала. Ищи двух медсестёр с опытом, я посмотрю, кто из них честный.
- А лицензия?
- Лицензию получим. Лечебницу откроем отдельно, на другом участке, чтобы это место осталось просто местом.
- Это сколько времени?
- Год.
- У нас года нет.
- У нас есть немного больше, чем год.
Он поднял на меня глаза, и я увидел, что он хочет спросить, что это значит, но боится ответа. Так обычно и бывает, когда человек уже понял, что живёт рядом с чем-то, чего не объяснить.
Ночью пришёл Леший. Встал у крыльца, помолчал, потом сказал, что по дороге от города третий час стоит чёрный седан с чужими номерами. Из него не выходят, мотор не глушат, а когда на него гавкнул Мишка, никто даже не испугался.
- Это плохо, сказал я.
- Это просто плохо, согласился Леший. А вот если они начнут ходить по моему лесу, будет совсем плохо.
Я смотрел в темноту за шлагбаумом и думал, что меньше всего нам сейчас нужен ещё один разговор о том, кто я такой.
- Пусть стоит, сказал я. Утром поговорим.
Утром они приехали сами. Седан подкатил к шлагбауму, из него вышли двое: один кряжистый, в куртке без знаков, второй молодой, с планшетом и лицом человека, которого учили не показывать эмоций, но не доучили. Мишка встал у них на дороге и посмотрел сверху вниз, и молодой всё-таки дёрнул плечом.
- Собачку уберите, сказал кряжистый.
- Он не собачка, сказал Кузя, выходя из будки. Он охранник. И он вас не трогает, потому что вы пока вежливые.
- Нам нужен гражданин Никита Александрович.
- Это я, сказал я, спускаясь с крыльца.
Удостоверения они показали быстро, я даже не успел прочесть фамилию, только понял, что ведомство серьёзное и что в этих краях такие корочки обычно не достают.
- Поговорим?
- Пойдёмте на террасу. У нас там чай и пирог.
- Мы не за пирогом.
- А вы попробуйте. Кузя печёт.
Кузя в этот момент уже нёс пирог, потому что понял всё раньше меня. Так у него всегда.
Кряжистый сел, положил руки на стол и сказал, что зовут его Виктор Иванович, и что он приехал не пугать и не арестовывать, а спрашивать. Молодой с планшетом остался стоять, но пирог взял и потом съел два куска.
- Нас интересует видео, сказал Виктор Иванович. И ещё три эпизода, которые мы собрали за последние две недели. Мальчик с рукой. Женщина, которая ходила с палочкой и теперь не ходит. Мужчина, у которого не было спины.
- Спина была. Просто плохая.
- Не острите. Нас интересует, как.
- Место силы.
- Это легенда для администрации. Мне нужен ответ.
Я посмотрел на него внимательнее. Внутри у него было чисто, как в хорошем гараже: всё прибрано, инструмент на местах, а под левой ключицей старый осколок, который ему вытащили, но не до конца, и он растёт там двадцать лет, как корень в фундаменте.
- Виктор Иванович, у вас левое плечо в холоде по ночам немеет?
Он не изменился в лице, но пальцы правой руки сами легли на ключицу.
- С чего вы...
- С того, что вижу. Хотите, покажу на вас, как это работает? Тогда вопрос «как» отпадёт сам, а останется другой: что вы с этим сделаете.
Он долго смотрел на меня. Молодой перестал жевать.
- Покажите.
Я подошёл, положил ладонь на плечо и вытащил осколок наверх через кожу так, что он выпал в мою ладонь серой крошкой. Потом заросло, и осталось только пятно, как от загара.
Виктор Иванович пошевелил рукой, поднял её, опустил, потом сжал кулак.
- Двадцать лет, сказал он тихо. Двадцать лет я к неврологу хожу.
- Теперь не надо.
Молодой смотрел на осколок в моей ладони так, будто тот мог укусить.
- Это не меняет дела, сказал Виктор Иванович, но голос у него был уже другой. Я обязан доложить. И дальше решать будут не здесь и не мной.
- Докладывайте. Только одно: люди ко мне едут сами. Я их не зову, денег не требую, а чужого не беру.
- Это я и сам вижу. Он встал, застегнул куртку. Пока мы вас не трогаем. Но вы должны понимать: то, что вы делаете, не бывает бесплатным. Ни для вас, ни для нас.
Они уехали, и пирог с собой не взяли, но молодой всё-таки оглянулся на террасу.
Я думал, что на этом всё, и пошёл к Яге, у которой с утра в котле что-то пахло так, что Леший стоял у двери и дышал через щель. Но Кот пришёл следом и сел у моих ног, и по его морде я сразу понял, что разговор ещё не кончился.
- Они в машине говорили, сказал он.
- Что говорили?
- Я слушал не по словам, а по волне. Им не про тебя интересно, Род. Им интересен объект. У них в планшете карта, и на ней стоит отметка. Не деревня, не город. Прямо здесь.
- Стол?
- Стол.
Я стоял и смотрел, как над рекой поднимается туман, и думал, что самое простое и самое дурацкое сейчас сделано. Меня нашли не по слухам и не по видео. Меня нашли по тому, что корабль уже триста лет торчит из земли, как гвоздь, и кто-то очень давно положил на карту этот гвоздь.
Глава 7 сорок два
В субботу приехало сорок два человека. Я насчитал сам, стоя на крыльце с кружкой, и на сорок втором сбился, потому что Кузя в это время выносил из кухни третий противень, а Мишка пытался пролезть за ним в дверь и застревал.
- Род, там женщина с двумя детьми и без номера, сказала Людмила, поднимаясь на террасу. Говорит, что не успела записаться.
- Пусть заходит.
- Но номера...
- Людмила. У нас не поликлиника.
Она вздохнула и пошла обратно, и я слышал, как она говорит внизу: «Проходите, только не все сразу, у нас тут всё-таки отдых».
До обеда я принял девятнадцать человек, и к двенадцатому перестал считать, потому что считать стало неудобно. Руки, ноги, спины, сердца, щитовидки, старые переломы, которые срастались криво и так и жили. Одна женщина привезла мужа, который после аварии не разговаривал четыре года, и когда он на крыльце сказал «спасибо», она села прямо на ступеньку и затряслась вся.
Пётр Аркадьевич приехал к трём, в клетчатой рубашке и без папки. Стоял у шлагбаума, крутил в руках очки, как школьник.
- Я, вообще-то, не как врач, сказал он.
- Я помню. Как частное лицо.
- Как частное лицо.
Я провёл его в дом, усадил, положил ладонь на грудь и занялся сосудами. Работа была мелкая и точная, как чистка старого замка: там расширить, тут снять налёт, в одном месте поставить заплатку из его же ткани. Он сидел, не дыша, а потом выдохнул так, что у него затрещали плечи.
- Это невозможно, сказал он.
- Это уже сделано.
- Я двадцать лет говорю пациентам, что так нельзя. Что нельзя обещать человеку, что он будет как новый. Что мы можем только замедлить.
- И правильно говорите. Вы не бог, вам и не надо.
Он надел очки, посмотрел на меня.
- А вы, значит, бог?
- Я Род. Но с некоторых пор ко мне так и обращаются.
Он долго молчал, потом полез в карман за платком, вытер лоб и сказал, что если мы хотим открыть лечебницу и не сесть при этом, то нужны две вещи: лицензия и люди, которые под ней подпишутся. Что он знает, как это делается, что в городе есть частный центр, который еле держится, и что его директор, женщина тяжёлая, но честная, возможно, согласится на партнёрство.
- Только вы должны понимать, сказал он. Как только появится вывеска, придут не только больные. Придут те, кому не понравится, что кто-то лечит лучше.
- Уже пришли.
- Вот как. Он посмотрел в сторону дороги. Тогда я тем более не буду тянуть.
Он уехал, а к вечеру пришла та самая женщина с двумя детьми, у младшего я снял астму, и она оставила на столе банку сметаны, потому что денег у неё не было, а уйти с пустыми руками она не могла.
Ночью, когда все разошлись и в тереме остались только свои, Кот вывалил на стол то, что я и боялся услышать.
- Я поднял архив корабля. Карта не наша, Род. Её составили здесь, на поверхности, и отметку поставили не прибором, а рукой.
- Когда?
- Тысяча девятьсот семьдесят девятый. Геологическая партия шла по реке, вертолёт сел на плато, чтобы забрать двоих. Один из них ходил по краю и рисовал.
- И что он записал?
- Он записал: «Плита искусственного происхождения, металл не берётся, приборы врут». И подпись.
Кот подтолкнул ко мне лапой листок, на котором сам вывел фамилию. Я прочёл и отставил кружку.
- Он жив?
- Жив. В Чусовом, восемьдесят два года, вдова, два сына. Адрес есть.
Я встал и посмотрел на часы. Было половина двенадцатого.
- Завтра поедем.
- В воскресенье?
- В воскресенье.
- Он тебя не вспомнит.
- Он вспомнит не меня.
Глава 8 тетрадь
В воскресенье мы выехали в семь. Кот устроился на заднем сиденье, положил морду на подоконник и всю дорогу комментировал водителей, которые ему не нравились. За Чусовым пошла дорога вдоль реки, и я вдруг почувствовал, как из левой стороны тянет тёплым, ровно и настойчиво, как тянет из открытой печи, когда стоишь в соседней комнате.
- Чувствуешь? Спросил я.
- Чувствую, сказал Кот. Твои архаровцы.
- Не архаровцы. Парни.
- Парни, согласился он. Которые двадцать человек с оружием и без мозгов.
- Мозги я им вложил.
- Вот это меня и беспокоит.
Я притормозил у обочины, закрыл глаза и потянулся по волне. Сначала было темно, потом накатило сразу: пыль, гарь, чей-то мат и стук, как будто кто-то бьёт молотком по железу. Я видел их глазами, и картинка была не мультяшная, а резкая, как в жизни.
Окоп. Глина на стенках, ящики из-под патронов, двое спят на нарах в куртках. Наверху гудит дрон, тонко и нудно, и от этого гудения у всех одно и то же лицо, потому что когда он гудит, надо успеть.
- Слышу, сказал Дмитрий. Пошёл, пошёл.
Их было шестеро. Они вышли из окопа не по команде, а как будто один организм решил повернуть, и через полторы минуты снаряд пришёл ровно туда, где они сидели. За спиной ухнуло, земля подпрыгнула, а они уже лежали в воронке у сосен, прижавшись друг к другу, и никто не орал, никто не потерялся.
- Живые? Спросил Дмитрий.
- Живые.
- Все?
- Все.
Он вытер лицо рукавом и посмотрел вверх, на гудящую точку, и в этом взгляде было что-то, чего не было в том Диме, который сидел у меня на поляне связанный и врал про отдых.
- Род, сказал он тихо. Спасибо.
И от них пошло тепло, такое густое, что я откинулся на спинку сиденья.
- Ну что? Спросил Кот.
- Целы. Все шестеро.
- А остальные?
- Остальные в двух других местах. Тоже целы.
- Долго так не протянется, сказал Кот. Люди замечают. Уже заметили, я тебе говорил.
- Знаю.
- И что будем делать?
- Пока живут.
Мы поехали дальше. Дом Кожина стоял на улице с деревянными тротуарами, за низким штакетником, и во дворе у него росла такая старая черёмуха, что она закрывала половину окон. Открыла жена, маленькая, в платке, посмотрела на нас, потом на Кота и почему-то не испугалась.
- Геннадий Павлович дома?
- Дома. Он вас ждёт с самого утра.
- Ждёт?
- Он с субботы места себе не находит, сказала она. Говорит, что приедут.
Мы прошли в комнату, где пахло бумагой и сушёными яблоками. Старик сидел в кресле у окна, сухой, с большими руками, и на коленях у него лежала старая полевая тетрадь в клеёнчатой обложке. Он посмотрел на меня долго, потом на Кота, и Кот, к моему изумлению, сел у его ног, как собака.
- Значит, всё-таки пришли, сказал Геннадий Павлович. Я сорок пять лет ждал, что кто-нибудь придёт. Думал, вы раньше будете.
- Вы знали, что это не плита?
- Я знал, что это не плита, сынок. Я в геологии тридцать лет. Плит с ровным краем не бывает, а эта ещё и ладонь узнаёт. Он похлопал по тетради. Я там был дважды. Первый раз с партией, второй раз один, в восемьдесят третьем, и вот тогда мне стало совсем не по себе.
- Почему?
Он открыл тетрадь, нашёл нужную страницу и повернул ко мне. Там был рисунок, сделанный простым карандашом, и под ним запись, от которой у меня похолодела спина.
«На плиту пришёл человек. Не из партии. Одет не по погоде. Сказал: не троньте, пока не вернётся хозяин. Спросил, как меня зовут, и записал».
- И как его звали? Спросил я.
- Не назвался, сказал старик. Но лицо я запомнил и нарисовал. Он перевернул страницу, и я увидел портрет, сделанный рукой человека, который умел рисовать: мужчина лет сорока, с длинным лицом и шрамом через бровь.
- Кот, сказал я. Посмотри.
Кот поднял голову, взглянул на рисунок и замер так надолго, что старик начал на него поглядывать.
- Это не наш, сказал Кот наконец. Это из команды Зевса. Я его помню.
- Кто он? Спросил я.
Кот не ответил сразу. Он смотрел на рисунок так, как смотрят на человека, с которым когда-то сидели за одним столом и о котором потом старались не вспоминать.
- Его звали Гермес, сказал он. Он не дрался. Он договаривался. Приходил к тем, кто послабее, и предлагал: скажи, где ваши, и я тебя не трону. Или наоборот: скажи им, что я ушёл на север, и я тебя не трону. Половина его работы была в том, чтобы все верили разным вещам про одно и то же.
- И он уцелел?
- Когда мы шли на Зевса, Гермеса с ними не было. Я думал, он ушёл раньше. Теперь вижу, что он просто не пошёл на смерть вместе с теми, кого сам же и подставил.
Геннадий Павлович слушал нас, переводя взгляд с меня на Кота, и не перебивал. Только когда Кот замолчал, он сказал:
- Он приходил дважды. Первый раз один, я как раз у плиты стоял. Сказал: не троньте, пока хозяин не вернётся. Я тогда подумал, что это какой-то начальник из области, мало ли, кто по тайге ходит. А через четыре года он пришёл с двумя военными. Расспрашивал, кто ещё видел, что я записал, кому говорил. Я сказал, что никому. Он посмотрел на меня и говорит: вот и не говори.
- И вы не говорили?
- Сорок пять лет.
Старик перевернул несколько страниц и пододвинул тетрадь ко мне. Там были схемы, рисунки, зарисовки, а между ними записи, сделанные уже в восемьдесят третьем, мелким почерком, торопливым и испуганным.
«Плита тёплая в любой мороз. Снег над ней не лежит. В марте слышал гул, как от самолёта, но не самолёт. Обошёл вокруг: ещё две плиты, поменьше, похожи на заглушки».
- Ещё две, сказал я.
- Ещё две, подтвердил старик. И я вам скажу, где они. Только одно условие.
- Какое?
- Внука посмотрите. У него с рождения рука не работает, врачи говорят, плечевое сплетение. Мать мыкается, я уже старый.
- Покажите.
Внука звали Витя, ему было девять, он вышел из соседней комнаты и смотрел на меня исподлобья, держа больную руку за спиной. Я сел перед ним на корточки, осмотрел и выровнял всё, что было перекручено при родах. Он сначала смотрел недоверчиво, потом поднял руку, посмотрел на неё и сказал: «Она тёплая». А его мать заплакала в коридоре, и старик тоже, но так, чтобы никто не видел.
- Адрес, сказал я. Где плиты?
- На карте, у меня в тетради. Он показал пальцем. Одна под скалой, там, где река поворачивает. Вторую завалило, я сам видел. Третью никто не трогал.
Тетрадь он отдал сам, не спрашивая, а я её взял и не стал говорить, что она мне нужна. Кот всю дорогу до дома молчал, и только у самого Стола сказал:
- Если Гермес жив, у него за это время могло накопиться много знакомств.
- Думаешь, карта в планшете Виктора Ивановича не из архива?
- Я думаю, что карту туда положил человек. А человек всегда помнит, зачем положил.
Телефон зазвонил, когда мы уже подъезжали к шлагбауму. Номер был незнакомый, но я знал, кто это, ещё до того, как поднял трубку.
- Никита Александрович, это Дмитрий. Извините, что в воскресенье. У нас тут... Он помолчал, подбирая слова. К нам в часть приехал майор. Из Москвы. Расспрашивает про нас, про то, как мы воевать стали. Мне сказал: «Солдат, а ты знаешь, что за тобой ничего не горит?»
- Что ты ответил?
- Сказал, что повезло.
- Молодец. Он ещё что-то спрашивал?
- Спрашивал, кто нас учил. Я сказал, что никто, сами.
- Дмитрий.
- Да?
- Спасибо.
Он помолчал, потом сказал совсем тихо, так, что я еле разобрал:
- Род, а мы точно живые?
Я не нашёл что ответить, и он первым положил трубку.
Глава 9 кольцо
Мы сидели с Котом на террасе до двух ночи. Внизу спал терем, спали гости, Кузя в кухне гремел посудой и разговаривал сам с собой, а я всё вертел в руках телефон.
- Он знает, что с ними что-то не так, сказал я.
- Он знает, что с ними что-то не так, согласился Кот. И майор знает. И через неделю будет знать ещё десяток людей, а через месяц — весь их отдел.
- Что я сделал не так?
- Ты им дал слишком много. Ты вложил в них чуйку, слаженность и регенерацию, а регенерация — это не навык. Это изменение тела. Они заживают, Род. Не быстро, но заживают так, как человек не заживает.
- И что теперь?
- Либо убрать, либо довести до ума. Убирать поздно, они уже там.
Я подумал и встал.
- Собирайся. Слетаем.
- Сейчас?
- Сейчас.
Катер поднял нас над тайгой, потом над хребтом, потом над полосой, где уже светало. Я не люблю эти места, и не потому, что там стреляют. Я не люблю их потому, что туда приходят люди, которых я не смогу починить всех сразу, и каждый раз это выбор, кому хватит.
Мы сели в трёх километрах от расположения, за лесополосой, и шли пешком. Дмитрий ждал у КПП, в бушлате, с лицом взрослого человека, хотя ему было двадцать шесть.
- Быстро вы, сказал он.
- Долго ехали.
В блиндаже пахло соляркой и мокрой шинелью. Парни спали вповалку, кто на нарах, кто на ящиках, и я прошёл вдоль и смотрел на каждого.
- Что видишь? Спросил Дмитрий.
- То же, что и ты. Скажи сам.
Он помолчал, потом сказал, глядя в сторону:
- Мы не устаём так, как должны. Раны затягиваются, я сам видел, как у Михи затянулось за ночь. И страха нет. Совсем нет. Это неправильно, Род. Я раньше думал, что страха нет только у дураков, а теперь его нет ни у кого из нас, и я не знаю, кто мы.
- Живые, сказал я. Просто я вам поставил программу, а программу надо настроить. Я это сделаю сейчас, при тебе.
- Что изменится?
- Вы начнёте уставать. Кровь будет идти, как у людей. Заживать будет быстро, но не так, чтобы это видели соседи. И страх вернётся.
- Хорошо.
- Ты только что сказал «хорошо» на то, что страх вернётся.
- Я сказал «хорошо» на то, что мы станем собой.
Я работал часа полтора. Парни просыпались по одному, смотрели на меня, кто-то улыбался, кто-то отворачивался. Потом пришёл майор.
Он вошёл без стука, сухой, аккуратный, с планшетом под мышкой, и я сразу понял две вещи. Первая: он не из тех, кто боится. Вторая: на левой руке у него было кольцо, не обручальное, с печатью, и печать я знал. Два змея, обвившие жезл.
- Майор Горин, сказал он. Алексей Петрович. А вы, значит, тот самый.
- Какой самый?
- Который нигде не числится.
Дмитрий шагнул было вперёд, но я остановил его рукой.
- И что дальше? Спросил я.
- Дальше разговор. Он присел на ящик, положил планшет на колено. Мне сказали, что вы лечите. Мне сказали, что вы кормите людей пирогами и не берёте денег. И мне сказали, что я должен поставить на вас отметку, чтобы вы никуда не делись.
- Кто сказал?
- Человек, которому я обязан.
Горин посмотрел на меня спокойно, без всякой угрозы, и я вдруг понял, что этот человек сорок лет носит чужое кольцо и сам до сих пор не понимает, чьё оно.
- У вас перстень чужой, Алексей Петрович. Он вам велик.
Майор дёрнул рукой, как от неожиданности, и накрыл кольцо другой ладонью. А потом сделал то, чего я не ждал: снял его и положил на стол между нами.
- Знаете, спросил он тихо, сколько я ждал, что кто-нибудь мне это скажет?
Мы вышли из блиндажа, потому что при парнях такой разговор вести было нельзя. Сели на бревно у лесополосы, и Горин закурил, хотя, судя по тому, как он это делал, курить ему было нельзя уже давно.
- Мне его дали в девяносто шестом, сказал он. Я тогда был лейтенантом, служил в Забайкалье. Приехал человек, обычный, в плаще. Сказал: надень, и с тобой ничего не случится. Я посмеялся, а потом мы попали в передрягу, и я вышел один из всей группы. С тех пор ношу.
- И он приходил ещё?
- Трижды. Первый раз через год, сказал, что я должен остаться в армии и никуда не уходить. Второй раз в две тысячи восьмом, когда меня хотели перевести в другое место, сказал: не переводись, тут ты нужен. Третий раз в четырнадцатом. Тогда он дал мне фамилии.
- Какие фамилии?
- Всего три. Не людей из моего окружения. Просто три фамилии, которые надо было взять под наблюдение. Он сказал, что придёт время.
- И вы их взяли?
- Я не могу не подчиниться этому голосу, сказал Горин. Не так, как приказу. Приказу можно не подчиниться, и я подчинялся не всегда. А тут как будто внутри что-то решает за тебя.
Я взял кольцо в руки. Оно было тёплое, но не от его руки, а само по себе, и внутри, если смотреть зрением, шёл тонкий канал, как провод из воды в воду. Через него он слушал, а может, и говорил.
- Скажите, вы когда последний раз видели его? Спросил я.
- Пять лет назад. Он постарел, если он вообще старится. И сказал, что скоро появится «настоящий хозяин» и что мне нужно быть рядом, когда это случится.
- Он так и сказал: настоящий хозяин?
- Так и сказал.
Кот, который до этого лежал в стороне, поднял голову.
- Вот и ответ, Род. Он не пытается тебя убить. Он хочет тебя дождаться и войти рядом.
- Зачем?
- Потому что сам он без корабля никто. Он умеет договариваться, но ему нужно, чтобы за спиной была сила. И код, который откроет вход.
Я вспомнил стену в пещере, отпечаток ладони, кровь. Код был мой, я сам его отдал.
- Кольцо оставьте, сказал я. И не носите. Положите в ящик и не надевайте, иначе он будет знать про вас всё.
- А если он спросит?
- Скажите, что потеряли. Уронили в реку. Это будет почти правда.
Горин подержал кольцо на ладони, потом кивнул и убрал его в нагрудный карман, к документам.
- А с парнями что?
- Они у вас?
- В моём подчинении с прошлого месяца.
- Тогда вам повезло. У вас в подчинении двадцать человек, которые не подведут.
- Они и не подводили, сказал он. Но я должен доложить, что с ними не так.
- Доложите в общих словах. Что они выносливы и слаженны.
- А если проверят?
- Проверят — увидите, о чём я говорю.
Горин докурил, потушил бычок о каблук и спрятал его в карман, потому что мусорить здесь никому не позволялось. Потом встал.
- Странно, сказал он. Я двадцать лет искал, кто мне это объяснит, а нашёл человека, который мне всё это сделал.
- Я в те годы был ещё богом не до конца.
- Вы и сейчас не до конца, если честно.
- Согласен.
Кот поднялся, зевнул так, что у него хрустнула челюсть, и пошёл первым к машине. Дмитрий нас догнал уже у дороги.
- Род, сказал он. Мы тут обсуждали. Если всё пойдёт как надо и мы вернёмся, можно нам к тебе? В лес. Не лечиться, а просто работать.
- Приезжайте. Работа всегда есть.
- Правда?
- Я тебе бани ещё не достроил.
Он засмеялся, и я впервые за это утро услышал, как смеётся человек, а не что-то, что умеет смеяться.
Кольцо я забирал с собой и должен был его спрятать. Но у шлагбаума, когда мы уже выходили из катера, оно вдруг стало горячим, так, что станиоль в кармане куртки зашуршала, и в голове у меня прозвучал голос, спокойный и очень вежливый:
- Здравствуй, Род. Я знал, что ты не удержишься.
Кот остановился и обернулся на меня, и я понял, что он тоже слышит.
- Гермес, сказал он.
- Здравствуй, Кот, ответил голос. Ты постарел.
- А ты всё такой же вежливый.
- Вежливость ничего не стоит, а иногда экономит годы.
Я сел на ступеньку, положил кольцо перед собой на доску и посмотрел на него.
- Говори, сказал я.
- Спасибо. Голос звучал ровно, как будто человек сидел напротив и держал в руках чашку. Я не стану тебя обманывать, Род. Я мог бы, но мне это невыгодно. Я знаю, кто ты и откуда. Я ждал тебя дольше, чем ты живёшь, и всё это время делал одну работу: сторожил вход.
- И заодно подкладывал своим людям карты с отметкой.
- Карты, фамилии, иногда деньги. Мне нужно было, чтобы здесь был порядок. Чтобы никто не пришёл с бульдозером, не сел на плиту с палаткой и не начал копать.
- Много нашлось желающих?
- За сорок пять лет — четверо. Трое уехали, у одного испортилась техника и кончились деньги. Я не убиваю людей, Род. Я нахожу для них другие дела.
Кот хмыкнул и лёг, положив голову на лапы, но уши у него стояли торчком.
- А Зевс? Спросил я. Ты бросил его, когда стало горячо.
- Да, бросил. Голос не изменился, разве что стал тише. Я не воин. Я умею считать, и я посчитал, что если пойду с ним, то через час перестану существовать, а если останусь, то смогу присмотреть, чтобы из его затеи не выросло что-нибудь похуже. Можешь считать это трусостью. Я не обижусь.
- Я и считаю.
- Правильно считаешь. Он помолчал. Но ты должен знать: после того раза на этой планете осталось кое-что. Не Зевс. Его люди. Те, кто был далеко и не попал под удар.
- Сколько?
- Я знаю о трёх. Может быть, больше.
Я посмотрел на Кота. Тот не двигался, но хвост у него дёрнулся один раз, коротко.
- И ты хочешь, чтобы я тебе поверил.
- Я хочу предложить встречу. Через три дня, на нейтральном месте. Я приду один, без людей и без кольца. Ты придёшь, как хочешь, хоть с кораблём, хоть с медведем.
- Зачем?
- Затем, что я знаю, где они, а ты знаешь, как их остановить. По отдельности мы оба бесполезны. Он сделал паузу, и в этой паузе я услышал что-то очень старое, уставшее. Мне восемьсот лет, Род. Я устал сторожить.
Я долго молчал. Внизу Кузя вышел на крыльцо, посмотрел на меня и, ничего не спросив, ушёл обратно.
- Хорошо, сказал я. Через три дня. Но если ты приведёшь кого-нибудь, я не буду разбираться, кто из вас больше виноват.
- Договорились.
Голос исчез, и кольцо на доске стало обычным: тёплое, гладкое, тяжёлое. Кот поднял голову.
- Он не врёт, сказал он. Но говорит не всё.
- Я заметил.
- Про трёх он сказал слишком легко. Как будто ждал, что ты спросишь.
- И про встречу ждал.
- И про встречу.
Я взял кольцо двумя пальцами и убрал в жестянку из-под чая, а жестянку поставил в шкаф, между банками с крупой, где ничего не ищут.
- Значит, проверим третью плиту, сказал я. Пока он думает, что мы сидим и ждём.
Кот поднялся, потянулся и посмотрел на меня с той стороны, с какой смотрят на человека, который снова придумал себе работу.
- Когда?
- Завтра. С утра. И на этот раз возьмём Ягу. Она единственная, кто в лесу разбирается лучше самого леса.
Глава 10 третья плита
Яга вышла к воротам раньше всех, в резиновых сапогах, с корзиной и с таким видом, будто мы её задерживаем уже часа два.
- Долго собираетесь?
- Мы ещё не завтракали.
- Вот в лесу и позавтракаете. Кузя, дай им пирожков, а то идти далеко.
Кузя вынес узелок, положил мне в руку и посмотрел на Кота.
- А он что, тоже пойдёт?
- А он у нас за нос.
- У него нос, а у меня печка, сказал Кузя. Идите уже.
Дорога шла не вдоль реки, как я думал, а в сторону хребта, через старый гарь, где сосны стояли обгорелые и белые, как кости. Яга шла первой и ни разу не сбилась, хотя тропы под ногами не было никакой.
- Как ты находишь дорогу? Спросил я.
- А она меня сама ведёт, сказала Яга. Лес знает, кто свой. Ты вот идёшь и думаешь, куда ставить ногу. А я просто иду.
Кот держал нос по ветру и один раз остановился так резко, что я на него налетел.
- Что?
- Люди были. Двое. Недавно.
- Насколько недавно?
- Дня три. Может, четыре.
Яга присела, потрогала мох, потом кору на сосне, потом что-то подняла с земли и показала мне на ладони. Это была прозрачная тонкая нитка, почти невидимая, с маленьким зелёным огоньком на конце.
- Это не наше, сказала она. И не здешнее. Здесь такого не делают.
- Ретранслятор.
- Что?
- Так это называется. Он передаёт сигнал.
Яга посмотрела на нитку, потом на меня, и в её глазах было не любопытство, а злость.
- Значит, у моего леса поставили уши.
Дальше мы шли молча. Место я почувствовал за сотню шагов: воздух стал плотнее, а в ушах появился ровный низкий гул, как будто где-то далеко работал холодильник. Компас у меня в телефоне сдох, стрелка легла и не двигалась.
Овраг был глубокий, с осыпающимися краями, и на дне его лежала плита. Не такая, как Стол, поменьше, метра три на два, и по краю у неё шли символы, выдавленные в металле, как на старом надгробии.
- Вот она, сказал я. Третья.
Кот спустился первым, обнюхал, обошёл и сел рядом.
- Она вскрыта, сказал он. Давно, лет тридцать назад. Видишь, кромка заросла, а замок сорван.
- Кем?
- Не мной. И не Гермесом, у него бы руки не хватило. Он же не техник, он переговорщик.
Внутри плиты была полость, узкая, как пенал, и пустая. Я провёл по стенкам ладонью: остался след, тонкий, как царапина, и в нём я почувствовал знакомое. Не Зевс. Что-то другое, похожее на наш код, но сбитое, как будто кто-то копировал с чужого чертежа.
- Здесь что-то хранили, сказал я. И это что-то забрали.
- Что там могло быть? Спросила Яга.
- Не знаю. Что-то из корабля. Блок памяти, может быть. Или ключ.
Я распрямился и обвёл взглядом овраг. Свежая стёжка по краю, примятая трава, а под сосной на том берегу лежала брошенная перчатка, обычная строительная, с резиновыми пупырышками, и рядом ещё одна.
- Кот, сказал я. Они не просто поставили ретранслятор. Они стояли здесь и смотрели, что внутри.
- Смотрели, согласился Кот. И ушли, потому что внутри ничего не было.
Яга подобрала перчатку на палку, понюхала и выбросила.
- Человек в них работал руками. Солярка, масло, табак. И он не один.
Я поднял глаза к небу, туда, где сквозь ветки видно серую хмарь, и подумал, что Гермес назначил встречу через три дня не потому, что ему нужно было время на подготовку.
Он дал нам время, чтобы мы пришли сюда и увидели это сами.
Домой вернулись к вечеру, грязные, исцарапанные и злые. Кот сразу ушёл к кораблю, а я сел в кухне и съел всё, что осталось от пирога, потому что когда я злюсь, я ем.
Людмила вошла с папкой и сказала:
- Четыреста двенадцать.
- Чего четыреста двенадцать?
- Людей. Записались на следующую неделю. Я уже не справляюсь одна, Род, у меня восьмой месяц.
Я отложил ложку.
- Извини. Совсем забыл.
- Я понимаю, что у тебя там плиты и майоры. Но я тебе не про это. Я тебе про то, что нам нужны люди. Ещё две Кики и один Станислав, а лучше два.
- Пётр Аркадьевич обещал медсестёр.
- Медсёстры это не регистратура, сказала она и ушла, оставив папку на столе. Я полистал: аккуратный почерк, номера, фамилии, откуда человек приехал. Половина — из других областей.
Кот вернулся к ночи, когда я уже собирался спать, и вид у него был такой, что я сразу понял: новости нехорошие.
- Я поднял память корабля по третьей плите, сказал он. В ней хранился ключ.
- Какой ключ?
- Вызывной. Если его приложить к панели, корабль просыпается полностью, а не как сейчас. И ещё он передаёт сигнал наверх, в точку, откуда нас когда-то отправили. Ракета, которая зовёт своих.
- И его забрали.
- В девяносто третьем. Корабль зафиксировал вскрытие и чужой код. Не твой и не Зевса.
- Чей?
Кот посмотрел на меня и сказал:
- Помнишь, я тебе говорил, что в команде Зевса был один, который умел работать руками?
- Умел работать руками каждый, кто там был.
- Нет, сказал Кот. Я про того, кто собирал их машины. Гефест. Он не дрался и не договаривался, он строил. И у него был доступ ко всем кодам, кроме твоего личного.
Я молчал. За окном было слышно, как в реке плещется Водяной, как где-то в лесу ухает Яга, разговаривая сама с собой, и как всё это мирно и хорошо, пока не начинаешь думать.
- Значит, Гефест жив.
- Плита вскрыта его кодом, значит, был жив в девяносто третьем.
- А Гермес?
- Гермес не техник. Мне кажется, теперь я понимаю, зачем ему союз.
- Он хочет, чтобы я забрал у Гефеста ключ.
- Или чтобы вы друг друга убили, а он остался единственным, кто знает, где что лежит.
Я встал и подошёл к окну.
- А что можно сделать с этим ключом сейчас?
- Вызвать корабль полностью. Открыть все двери, все системы. И включить маяк, который будет идти восемьсот лет до дома.
- И если его включат?
- Тогда к нам придут, сказал Кот. Не завтра и не через год. Но придут. И придут не с пустыми руками.
Я думал о том, что ключ забрали тридцать лет назад, что о нём знал Гермес и молчал, и что во всей этой истории мне не нравилось ровно одно: зачем Гермесу понадобилось сорок пять лет сторожить вход, если ключ уже был у его же бывшего коллеги.
- Кот, сказал я. Проверь, не пытались ли этот ключ активировать. Не сейчас, а вообще. За все годы.
Кот замер, и я увидел, как по его шерсти прошла волна, будто внутри у него что-то включилось.
- Ты прав, сказал он через минуту. Он был в сети. Трижды. В девяносто восьмом, в две тысячи одиннадцатом и последний раз — три месяца назад.
- Три месяца назад.
- Двадцать седьмого июля, в два часа ночи.
- И что это значит?
- Это значит, что кто-то нашёл его, разобрался, как он работает, и три месяца назад включил. Не полностью, иначе мы бы уже знали. Но включил.
- А почему мы не знали?
- Потому что сигнал шёл не оттуда, откуда я слушаю, сказал Кот. Шёл с востока.
Глава 11 шестой вагон
Кот считал до утра. Я не мешал, потому что когда он считает, он становится похож на большого чёрного бухгалтера: сидит неподвижно, смотрит в одну точку и иногда шевелит ухом.
К шести он поднял голову и сказал:
- Есть. Точка в трёхстах сорока километрах к востоку, в стороне от трассы. Там раньше был посёлок, теперь ничего. Но сигнал шёл оттуда.
- Что там?
- По моим данным, геологическая база. В пятидесятых искали руду, потом закрыли. С тех пор пусто.
- И кто-то сидит в пустоте и включает ключи.
- Кто-то сидит.
Я оставил записку Людмиле, сказал Кузе, что вернусь к вечеру, и мы вышли к катеру. Яга увязалась за нами и встала у трапа, сложив руки на груди.
- Меня не берёте?
- Там может быть опасно.
- А здесь не опасно? Здесь у тебя четыреста человек и один пирог.
- Яга.
- Ладно, сказала она, но потом, когда вернётесь, я всё равно поеду. И не спорь.
Мы поднялись над тайгой, и я впервые с момента возрождения почувствовал нехорошее: то самое, что бывает перед дракой и что нельзя объяснить словами. Наверное, это и называется предчувствием.
Посёлок появился под нами через полчаса: две улицы, дома с провалившимися крышами, столбы без проводов, и посреди всего этого — одна целая изба с новой крышей и трубой, из которой шёл дым.
- Дым, сказал Кот. Живые.
- Или очень аккуратные.
Мы сели в километре, за сопкой, и пошли пешком. Снега не было, но земля уже подмёрзла, и под сапогами хрустело. У первого дома я остановился и осмотрелся зрением.
- Кот, сказал я. Тут работали не руками.
- Вижу, сказал он.
Из-под земли шёл ровный, спокойный свет, нечеловеческий, как от лампы, которую забыли выключить в подвале. Такой же, как у меня. Такой же, как у него.
Изба была пуста. Внутри стояла печь, стол, кровать с одеялом и чайник, из которого шёл пар, а на столе лежала раскрытая тетрадь. Я взял её и прочёл последнюю запись, сделанную аккуратным почерком инженера:
«27 июля. Сигнал ушёл. Слышали. Придут».
- Значит, он был здесь этим летом, сказал Кот. И ушёл.
- Или не ушёл.
Половица в углу поддалась под ногой, и под ней открылся лаз. Мы спустились в подпол, а из подпола — в бетонный коридор, проложенный под посёлком, и в конце коридора горел свет.
Там была мастерская. Столы, верстаки, стойки с приборами, и всё это работало, хотя вокруг тридцать лет никого не было. На стене висела карта, обычная топографическая, а на ней стояли три отметки. Стол. Овраг за хребтом. И третья, у реки, там, где я никогда не был.
А рядом с картой на гвозде висел лист, отпечатанный на простом принтере. Я снял его и прочёл.
«Изготовлено: два. Один установлен, второй отправлен. Получатель: город Москва, улица Академика Королёва, 12, кабинет 407. Курьер: поезд 022, вагон 6».
Дата стояла вчерашняя.
- Кот, сказал я. Он не просто копается в старье. Он делает новые.
Кот подошёл, посмотрел на лист, потом на карту, потом на верстаки.
- И второй уже в поезде, сказал он. Который приходит завтра утром.
На стене у выхода висела куртка, обычная рабочая, а под ней — следы, протёртые в пыли, и я приложил к ним ладонь. След был свежий. Не вчерашний.
- Он ушёл недавно, сказал я. Часа три назад.
- И знал, что мы приедем.
- Знал.
Мы стояли в мастерской, и приборы вокруг тихо гудели, а на карте три красные точки светились так спокойно, будто ничего не происходило.
- Значит, в Москву, сказал Кот.
- Значит, в Москву. Но сначала узнаем, что в шестом вагоне.
Поезд 022 стоял на перроне в Перми двадцать минут, и мы успели. Кот шёл рядом, и люди на него оборачивались, но никто не звонил в полицию, потому что в пять утра на вокзале все заняты собой.
- Шестой, сказал Кот. Считай от головы.
- Я умею считать.
- Я на всякий случай.
В шестом вагоне горел свет, проводница стояла у тамбура с кружкой чая, и когда я спросил, можно ли до Москвы, она посмотрела на меня как на идиота.
- У нас всё занято.
- Совсем всё?
- Совсем. Пассажиров много, мест мало, сами понимаете.
Я всё равно вошёл. Прошёл по проходу, разглядывая полки, и на третьем купе остановился, потому что увидел коробку. Обычная картонная коробка, заклеенная скотчем, стояла на нижней полке у окна, и человек в вязаной жилетке придерживал её коленом.
Я сел напротив и посмотрел зрением. Коробка была пустая. Не в смысле, что в ней ничего нет, а в смысле, что я в ней ничего не видел: глухая, ровная, как кусок свинца. Так умеет делать только тот, кто знает, от кого прячет.
- Доброе утро, сказал я.
- Доброе, ответил он и посмотрел на меня поверх очков.
- Вы не подскажете, сколько до Москвы?
- Полтора суток.
- Долго.
- Да.
Он был обычный. Лет пятидесяти, лицо уставшее, руки в мелких трещинах, ногти обкусаны. Такие люди не возят приборы из заброшенных посёлков. Такие люди возят рассаду и внукам гостинцы.
- Коробка тяжёлая? Спросил я.
Он вздрогнул, и в этот момент часы у него на запястье пискнули. Один раз, коротко, как будильник, который сработал раньше времени.
- Мне сказали, что вы придёте, сказал он. Сказали: если придёт человек с большим чёрным котом, отдайте коробку и не спорьте.
Кот, который стоял в проходе, поднял голову.
- С котом, значит, сказал он.
Мужчина на кота не отреагировал, как будто говорящий кот был самой обычной частью этого утра.
- Кто сказал?
- Мужчина. Пришёл вчера на работу, дал коробку и деньги. Много денег. Сказал, чтобы я сел в шестой вагон и вёз до Москвы, а на Ярославском отдал человеку в серой куртке.
- Он вам угрожал?
- Он мне не угрожал. Он мне сказал, что у моей дочери в Саратове всё будет хорошо, если я всё сделаю правильно. И я понял, что это не пожелание.
Я взял коробку. Она была тяжелее, чем казалась, килограммов восемь, и в ней что-то очень тихо, на грани слуха, работало.
- Кот, сказал я. Посмотри.
Кот подошёл, обнюхал, потом приложил лапу и замер.
- Это не ключ, сказал он.
- А что?
- Это уши. Он не включает, он слушает. И передаёт дальше.
- Куда?
- По адресу, которого нет.
Я сел и подумал. Если забрать коробку, тот, кто её ждёт, узнает об этом через час. Если не забрать, она доедет до Москвы и будет слушать всё, что надо.
- У вас есть пустая коробка? Спросил я мужчину.
- Есть, ответил он. Жена пирожки положила, я половину съел.
- Давайте.
Мы переложили пирожки в его сумку, а в коробку я положил то, что придумал по дороге: обычный камень с реки, обёрнутый в фольгу, и внутри камня оставил крошку себя, самую малость, чтобы тот, кто будет слушать, услышал ровный, спокойный фон, будто всё идёт как надо.
- В Москве отдадите как договаривались, сказал я. И вот ещё что. Когда выйдете на Ярославском, не оглядывайтесь и сразу идите к дочери в Саратов. На вокзал больше не возвращайтесь.
- А если они...
- Я приеду раньше.
Он смотрел на меня, и в его глазах было столько, что я не выдержал и добавил:
- С дочерью всё будет в порядке. Я проверю.
На перроне Кот догнал меня уже у выхода.
- Ты понимаешь, что он тебя не послушает и оглянется?
- Понимает.
- Тогда зачем сказал?
- Затем, что иногда человеку нужно, чтобы ему сказали.
Поезд тронулся, и я стоял на перроне, держа в руках коробку с работающими ушами, и думал о том, что Гефест не просто строит. Гефест играет, и пока мы забираем у него одну игрушку, он ставит на стол две новые.
Домой мы вернулись к обеду. Коробку я поставил на кухонный стол, и Кузя сразу от неё отодвинулся.
- Это чего?
- Уши.
- Чьи?
- Чужие.
Кузя посмотрел на коробку, потом на меня, потом вытер руки о фартук и сказал, что в его доме такого добра не надо, и ушёл в подпол, где у него было своё хозяйство и свои порядки.
Кот обошёл стол по кругу, принюхался и сел.
- Она двусторонняя, сказал он.
- В смысле?
- В смысле, что она не только слушает. Она и отвечает. Если знать как, через неё можно сказать тому, кто на другом конце, что угодно.
- Например?
- Например, что маяк включён и корабль проснулся. Он посмотрел на меня. Если Гефест ждёт этого сорок лет, он придёт сам. Со всеми своими приборами, а может, и с людьми.
- А если он не придёт, а пришлёт?
- Тогда мы хотя бы увидим, кого он шлёт.
Я подумал. План был хороший, но в нём было одно место, которое мне не нравилось: он требовал, чтобы мы соврали первыми, а врать первым я не любил.
- У нас есть три дня до встречи с Гермесом, сказал я. Успеем?
- Если начнём сегодня.
В дверь постучали, и на пороге появился Пётр Аркадьевич, а за ним женщина в тёмном пальто, лет пятидесяти, с лицом человека, который привык, что его слушают.
- Вот, сказал Пётр Аркадьевич. Маргарита Львовна. Директор центра.
- Здравствуйте, сказала она и протянула руку. Мне сказали, что вы лечите. Я не верю. Но я посмотрю.
- Проходите.
Она прошла, села, не снимая пальто, и оглядела кухню так, как оглядывают помещение, которое собираются покупать.
- Показывайте.
- Что показывать?
- Всё.
Я подошёл, взял её руку и посмотрел. У неё было больное сердце, старый перелом ключицы и ещё одно, чего она сама не знала: маленькая, тихая опухоль в левом лёгком, которая никому пока не мешала и через год помешала бы очень сильно.
- Давно болит под лопаткой? Спросил я.
- Не ваше дело.
- Согласен. Но через год будет уже наше.
Она посмотрела на меня, и я увидел, как в ней борются две вещи: желание встать и уйти и желание остаться.
- Что вы видите?
- То, что вы не хотите знать.
- Я хочу.
Я сделал всё за двадцать минут. Ключицу, сердце, лёгкое. Она сидела очень прямо и ни разу не вскрикнула, только пальцы на сумке побелели.
Потом встала, подошла к окну, постояла и сказала, не оборачиваясь:
- Условия такие. Помещение в городе, на первом этаже, с отдельным входом. Лицензия на меня. Медсёстры мои, я их знаю. Вы приезжаете два раза в неделю, принимаете тех, кого я не могу объяснить. Всё, что касается бумаг, на мне.
- А деньги?
- Деньги пополам. И ещё: я не стану врать людям, что это наука. Я скажу, что это метод, который мы изучаем.
- Годится.
Она надела перчатки, посмотрела на Кота, который всё это время лежал у печи, и сказала:
- Кот у вас настоящий?
- Настоящий.
- Хорошо. До понедельника.
Они уехали, и я ещё долго стоял на крыльце. А ночью, когда в тереме все спали, коробка в шкафу включилась сама. Не пискнула, не мигнула, просто внутри неё что-то щёлкнуло, и в кухне стало слышно, как в ней кто-то дышит.
Кот поднял голову.
- Он постучал, сказал он.
- И что теперь?
- Теперь мы отвечаем.
Я подошёл к шкафу, открыл дверцу и положил ладонь на картон.
- Слушаю, сказал я.
И в ответ из коробки, тихо, с той стороны, где не было ни проводов, ни питания, проговорил голос, сухой и очень спокойный:
- Здравствуй. Меня зовут Гефест. Ты меня не знаешь, а я тебя знаю триста лет.
Глава 12 гефест
Я не стал притворяться, что удивлён.
- Триста лет, сказал я. Значит, ты был там, когда всё началось.
- Был. И, в отличие от твоего кота, я не стану делать вид, что не участвовал.
Кот у печи поднял голову, но промолчал.
- Говори, сказал я.
- Сначала ты скажи одну вещь, чтобы я не тратил время. Ты собираешься меня убивать?
- Не знаю. Пока не решил.
- Честно. Хорошо. Голос стал чуть живее, будто человек на другом конце усмехнулся. Тогда слушай. В девяносто третьем плиту вскрыли не твои люди и не мои. Те, кто пришёл с востока, работали на Зевса, но Зевса уже не было, и они не знали, что делать. Они вскрыли плиту, вынули ключ и хотели его продать. Я успел первым.
- И забрал.
- И забрал. А потом тридцать лет делал то, чего они не понимали. Я не открывал корабль. Я строил замок.
- Какой замок?
- Такой, чтобы ключ ничего не открыл без моего согласия. Я думал, что защищаю вход. Я ошибался, но узнал об этом поздно.
- В чём ошибался?
Гефест помолчал, и в коробке стало слышно, как что-то тихо потрескивает, как остывающая печь.
- Ключ не только открывает. Он ещё и зовёт. Когда я его разобрал, чтобы понять, я увидел маяк. И этот маяк работает в любую сторону. Открыть корабль — это полдела. Гораздо важнее то, что он теперь может позвать не только своих.
- То есть кого-то ещё.
- Триста лет назад мы пришли сюда, потому что здесь была энергия и не было хозяина. Мы были не первыми искателями и не последними. И если маяк включить, придут те, кто умеет слушать.
- Сколько их?
- Я не знаю. Но я знаю, что ты не готов.
Кот встал и подошёл к столу.
- Род, сказал он. Он говорит правду. Я слышу его волну, и там нет лжи. Но он говорит не всю правду, и это меня беспокоит больше.
- Чего ты не договариваешь? Спросил я.
- Своего состояния, ответил Гефест просто. Моё тело доживает. Я собрал его сам, из того, что было под рукой, и оно держится уже плохо. Мне нужна энергия. Много.
- И ты хочешь, чтобы я тебя починил.
- Я хочу, чтобы ты дал мне быть рядом с кораблём, когда его откроют. Не внутри. Рядом.
Я сел на табурет и посмотрел на коробку. В ней не было ни лица, ни глаз, только серый картон со скотчем, и всё же я чувствовал, что человек на другом конце смотрит на меня.
- Через три дня у меня встреча, сказал я. С Гермесом.
В коробке стало тихо. По-настоящему тихо, как будто канал выключили.
- Он жив, сказал Гефест наконец, и в голосе его не было ни радости, ни злости.
- Жив. И предлагает союз.
- Он тебе расскажет, что сторожил вход. Он тебе расскажет, что не убивал людей. Он не соврёт ни в одном слове, потому что умеет говорить правду так, что она выглядит как добродетель.
- А ты?
- А я скажу тебе то, что он скрывает. Он не сторож. Он пастух. Он сорок лет собирал вокруг этого места людей, которые ему должны, и теперь у него в карманах половина области. И он хочет не союза. Он хочет, чтобы ты открыл корабль и остался при нём мальчиком с ключом.
- Приходи, сказал я. Через три дня, туда же, где будет он. Поговорим втроём.
- Он не обрадуется.
- Я тоже.
Коробка щёлкнула и замолчала. Я посидел ещё немного, глядя на неё, потом встал и выключил свет в кухне.
Утром я позвал всех своих. Пришли Кот, Кузя, Яга, Леший, Водяной, Кики, Нафаня, заспанный и злой, и Людмила со Станиславом, которые впервые сели за один стол с лесной нечистью и держались лучше, чем я ожидал.
- Через три дня, сказал я, у нас встреча. Двое. Оба хотят одного и того же, и оба будут говорить правду, каждый свою.
- И что нам делать? Спросил Станислав.
- Смотреть в оба и не верить ни одному слову.
- А ты? Спросила Яга.
- А я буду слушать.
Кузя вздохнул и сказал, что на такое дело надо печь пирог побольше, потому что все важные разговоры у людей кончаются дракой, и лучше, чтобы к тому времени было что поесть.
Три дня прошли быстрее, чем я думал. Утром я принимал людей, днём занимался лечебницей, а вечером мы готовились.
Место выбрали сами: сухая поляна за рекой, где когда-то стоял чей-то сенокос. С одной стороны лес, с другой обрыв, с третьей брод. Леший обошёл всё трижды и сказал, что тихо, а Водяной перекрыл брод так, что в нём стало по колено жидкой грязи.
- Если побегут, сказал он. То недалеко.
Кот целый вечер настраивал на поляне что-то своё, невидимое, и в конце сказал, что в радиусе сотни шагов любая связь работать не будет. Ни у нас, ни у них.
- А если у них та же техника, что у нас? Спросил я.
- Тогда будем разговаривать словами, как люди.
Кузя испёк два пирога: с капустой и с рыбой. Положил их на стол в беседке, накрыл полотенцем и сказал, что если драка, то пусть дерутся подальше, а стол не трогают.
Парни позвонили на второй день, и Дмитрий, как всегда, начал с извинений.
- Никита Александрович, у нас всё хорошо. Нас перевели, теперь мы в другом месте, и майор Горин с нами.
- И как он?
- Он стал другой, сказал Дмитрий. Ходит злой. Кольца больше не носит, а вчера сказал при всех, что мы не его люди и что он не знает, чьи мы. А потом добавил, что это, наверное, к лучшему.
- Держись его.
- Держусь.
На третий день я пришёл на поляну за час. Поставил стулья, налил в чайник воды, поставил его на огонь. Кот лёг у стола и положил морду на лапы, и по нему было видно, что он напряжён так, что даже шерсть у него стоит дыбом.
Гермес вышел из леса ровно в назначенное время. Один, как и обещал. Он оказался невысоким, худым, в простом пальто и с папкой под мышкой, и выглядел как учитель географии на пенсии. Лет шестьдесят, может, шестьдесят пять, седая щетина, усталые глаза. Шрам через бровь побледнел и стал почти незаметным.
- Здравствуй, Род, сказал он и поклонился, коротко и просто, без унижения. Спасибо, что пришёл.
- Садись.
Он сел, поставил папку на колени и огляделся. На Кота он посмотрел отдельно и подольше.
- Ты всё-таки нашёл себе хозяина, сказал он Коту.
- Я нашёл себе дело, ответил Кот.
- Это одно и то же, когда дело называется хозяином.
Я налил чаю и поставил перед ним кружку. Он взял её двумя руками, как берут горячее, и я почувствовал, что руки у него не просто усталые, а старые. Никакой энергии в нём почти не было. Он держался, как держатся люди, которые очень долго и очень аккуратно тратят последнее.
- Где твой второй? Спросил я.
- Придёт, ответил Гермес. Он не любит приходить первым.
- Ты просил союза. Говори.
Он открыл папку и вынул оттуда лист. На листе была схема, нарисованная от руки, и в середине её стояла точка, обведённая трижды.
- Три месяца назад включили маяк, сказал он. Не Гефест. Я знаю его руку, это не он. Значит, ключ был в других руках, и эти другие теперь знают то, чего мы не знаем.
- Кто они?
- Люди, которые пришли с востока, сказал Гермес. Те самые, что вскрыли плиту в девяносто третьем. Они не исчезли. Они просто перестали быть военными и стали чем-то другим. У них есть деньги, есть техника, и есть то, что они забрали из первой плиты.
- Что они забрали?
Гермес посмотрел на меня и сказал:
- То, чего в твоём корабле нет. Карту.
Из леса вышли шаги. Неспешные, тяжёлые. На поляну вышел старик в промасленной куртке, с руками кузнеца и лицом человека, который всю жизнь работал и мало бывал на солнце. Он остановился у стола, посмотрел на Гермеса, потом на меня, и я понял, что эти двое не виделись очень давно и что рады они друг другу не были.
- Здравствуй, Гермес, сказал он.
- Здравствуй, Гефест, ответил тот. Садись, чай горячий.
Гефест сел напротив, не сняв куртку, и положил руки на стол. Я налил ему чаю, и он обхватил кружку так же, как Гермес, двумя ладонями, только у него ладони были шире и все в старых шрамах и порезах.
- Ну, сказал я. Раз оба пришли, говорите по очереди. Гермес, ты начал.
- Карта, сказал Гермес. Её хранили в первой плите. Это не карта местности. Это слепок памяти корабля, сделанный твоими же инженерами, когда вы поняли, что идёте на смерть. Там записано всё, что вы узнали о планете за время работы. Всё, что вы нашли, все точки, где что-то лежит под землёй, где есть энергия и где её нет. И ещё там записано, что вы собирались делать дальше.
- А твой коллега говорит, что ключ зовёт не только своих, сказал я и повернулся к Гефесту. Это одно и то же?
- Почти, сказал Гефест. В слепке есть координаты. Те, кто его получил, знают, куда идти. И знают, что здесь есть что взять.
- И кто они?
- Люди с востока, сказал Гермес. Я не знаю их имён. Я знаю, что тридцать лет назад их было пятеро, а теперь, наверное, больше. Они не служат никому, они торгуют.
- Чем торгуют?
- Тем, что находят. Такое уже было в истории, Род. Люди с деньгами и без родины, которые ездят по миру и собирают то, что осталось от прежних цивилизаций. Иногда это техника. Иногда это то, что за неё можно выдать.
Кот поднял голову.
- Ты сказал «те, кто не понял, что делать». А теперь говоришь, что они торгуют тридцать лет. Это разное.
Гермес посмотрел на него и не смутился.
- Я говорил, что они не знали, что делать с ключом. Торговать они всегда умели.
Гефест поставил кружку и сказал, глядя на меня, а не на Гермеса:
- Он тебе не говорит главного, Род. Он тебе не говорит, что три года назад приходил ко мне и предлагал сделку. Он хотел, чтобы я отдал ему ключ, а он за это даст мне энергию. Я отказал.
- Ты отказал, потому что хотел больше, сказал Гермес, не повышая голоса.
- Я отказал, потому что не верю людям, которые сорок лет кормят тебя обещаниями и ни разу не заплатили.
- Я тебя кормил?
- Ты давал мне то, что тебе не нужно было.
Я поставил свою кружку, и стук получился громче, чем я хотел. Оба замолчали.
- Стоп, сказал я. Мне не нужна ваша история. Мне нужно знать, что вы оба сделаете завтра. Гермес?
Он помолчал, потом закрыл папку.
- Я дам тебе всё, что у меня есть. Список людей, адреса, то, что я знаю о них. Взамен я хочу, чтобы ты не трогал моих. Тех, кто мне должен.
- Они преступники?
- Некоторые. Некоторые просто люди.
- Тогда ответ будет такой: если человек преступник, я его отдам. Если человек просто человек, он останется. И это не обсуждается.
- Справедливо, сказал Гермес и чуть наклонил голову.
- Гефест?
Старик посмотрел на меня своими тяжёлыми глазами и сказал:
- Я дам тебе замок. Схему, как отключить ключ, если он включится. Не смогу только сам его собрать, руки уже не те.
- А взамен?
- Две недели у корабля. Не внутри. Рядом. Мне нужно подпитаться, иначе я не дотяну.
- Две недели получишь. Но учти: если ты попробуешь открыть корабль без меня, я верну тебе то, что осталось, в виде пара.
- Не попробую, сказал он, и по его лицу было видно, что он понял: я не шучу.
Кот всё это время лежал, но когда я замолчал, он вдруг поднял голову и посмотрел в сторону брода.
- Род, сказал он.
- Что?
- Я же говорил, что связь здесь не работает. Ни у нас, ни у них.
- И?
- А кто-то смотрит. Не по связи.
Он поднялся и пошёл к кустам, и через минуту вытащил из-под ольхи рюкзак. Маленький, туристический, с антенной, торчащей из бокового кармана, и с привязанным к ремню тепловизором. Внутри рюкзака лежал телефон, а на телефоне шла запись. Наша поляна, стол, трое мужчин и чёрный кот.
- Он ушёл десять минут назад, сказал Кот. Ты его не почувствовал, потому что он шёл по воде и в носках.
Гефест смотрел на рюкзак, и лицо у него было не испуганное, а виноватое.
- Это не мои, сказал он.
- И не мои, сказал Гермес.
- Я знаю, что не ваши, сказал я. Вы бы так не подставились.
Я взял телефон и посмотрел на видео. Запись остановилась на том месте, где Гефест садится за стол, а в правом нижнем углу кадра медленно рос счётчик — не время, не заряд. Что-то другое.
- Кот, сказал я. Что это?
Кот посмотрел, и шерсть у него встала дыбом.
- Это счётчик расстояния, сказал он. Не до нас. До того, что летит.
Гермес поднялся так резко, что уронил папку, и листы разлетелись по траве. Гефест остался сидеть, но я видел, как у него на шее дёрнулась жила.
- Дай, сказал он. Дай сюда телефон.
Я отдал. Он повернул экран к свету, сощурился, потом сказал негромко, с той злостью, которая бывает у мастера, когда он видит чужую ошибку:
- Это не наша школа.
- Что значит не наша?
- Наши считают до поверхности. Здесь считают до точки, а точка движется. Смотри: цифры растут не так. Он летит не вниз. Он летит по кругу и ждёт.
- Чего ждёт?
- Не знаю. Но он не падает и не заходит на посадку. Он висит, Род. И он близко.
- Насколько?
- По этой шкале... Он помолчал, шевеля губами. Тысяча двести, может, тысяча сто километров. И он опускается.
Кот подошёл, встал рядом и посмотрел на экран, и я почувствовал, как он весь собрался, как перед прыжком.
- Я его не слышу, сказал он. Ни на одной частоте.
- И что это значит?
- Что он либо спит, либо очень хорошо умеет не шуметь.
Гермес подобрал листы, сложил их, но в папку не убрал, а прижал к груди, как прижимают бумаги, которые больше некуда положить.
- Род, сказал он. Мы можем сколько угодно спорить, кто из нас честнее. Но если это то, о чём я думаю, нам нужно быть в корабле, а не на поляне.
- А ты откуда знаешь, о чём ты думаешь?
- Потому что я сорок пять лет читал всё, что удавалось достать, сказал он. И один раз я видел запись. В восемьдесят шестом, в закрытом архиве, куда меня пустили на два часа. Там был снимок с орбиты: пятно над Уралом, маленькое, размером с автобус. И подпись: «объект не отвечает, наблюдение продолжается».
- И чем кончилось?
- Ничем. Через год его не стало. Спутники больше ничего не фиксировали.
- Говоришь, не стало, сказал я. А по-моему, он просто лёг и подождал.
Кузя, который всё это время держался в стороне с пирогами, поставил их на стол и сказал:
- Вот что хотите, а я в это не играю. У меня печка.
- Кузя, сказал я. Иди в терем, скажи Людмиле, чтобы всех гостей вывели к гаражу. Не на улицу, а в гараж, там бетон и крыша.
- Всё?
- Всё. И Ягу сюда.
- А пироги?
- Пироги возьми с собой, они тебе пригодятся.
Кузя ушёл, ворча, и я остался с двумя стариками и котом на поляне, где только что был обычный разговор о том, кому что нужно.
- Так, сказал я. Я иду на корабль. Вы оба идёте со мной. Кот, ты тоже.
Гефест встал первым, и в нём вдруг появилось что-то от прежнего, от того инженера, который собирал машины Зевса: спина выпрямилась, шаг стал твёрдым.
- Внутрь я тебе не нужен, сказал он. Но снаружи я знаю, где у него уязвимое место. На случай, если он сядет.
- Сядет?
- Сядет, сказал он уверенно. Такие не падают. Такие садятся.
Мы шли к кораблю через лес, и над нами, в сером небе, не было ничего, кроме туч. Но я знал, что он там. Всего-то в тысяче километров, идёт по дуге и слушает.
Кот шёл рядом и молчал, и я понял, что он молчит не от страха. Он вспоминал.
- Ты его знаешь? Спросил я тихо.
- Не знаю, сказал Кот. Но я знаю, что раса, которая умеет так прятаться, обычно делает это перед тем, как спросить.
- О чём?
- О разрешении.
Внутри корабля пахло так, как пахнет в мастерской после грозы: озоном и разогретым металлом. Гефест вошёл и остановился на пороге, и я увидел, как человек, который триста лет собирал механизмы из мусора, смотрит на настоящую машину.
- Вот ты какой, сказал он тихо.
- Ты его не видел?
- Я видел только его части. Он посмотрел вверх, на своды. И то, что я собрал у себя, было... попыткой.
Гермес держался ровнее, но и он оглядывался, а когда дверь за нами закрылась, вздрогнул.
- Прошу, сказал я. Не трогайте ничего.
- Мы не дети, ответил Гермес.
- Вы не дети. Вы двое взрослых, которые триста лет играли в свои игры на моём корабле. Так что не трогайте.
Я сел в кресло, и оно приняло меня, как своё. Экран развернулся в воздухе, и я потянулся по волне туда, где висел объект.
Он был. Размером с автобус, тёмный, с гладкими боками и одной длинной иглой впереди, как у шершня. И он был живой. Не в том смысле, что внутри кто-то сидел, а в том, что сам корпус был чем-то вроде тела: я видел, как по нему идут волны, ровные и медленные, как дыхание.
- Он нас заметил, сказал Кот. Он смотрит.
- Откуда знаешь?
- По волне. Она стала короче.
На экране поползли символы. Не буквы, не цифры, что-то среднее: ряды точек и чёрточек, которые складывались в узор, и узор повторялся.
- Гефест, сказал я. Подойти можешь?
Он подошёл, посмотрел на экран и вдруг выдохнул.
- Это не шифр, сказал он. Это протокол вежливости. Так наши предки спрашивали разрешение войти на орбиту. Я такое видел в старых записях.
- Что он спрашивает?
- Спрашивает, можно ли сесть. И просит назвать хозяина.
Кот поднял голову.
- Скажи ему, что хозяин здесь ты, сказал он. Иначе он сядет как к себе.
Я не стал думать. Я положил ладонь на панель и отправил ответ: не словами, а тем же способом, которым когда-то писал на Столе, только теперь не мелом по металлу, а собой.
«Хозяин здесь Род. Садиться можно. Один. Без оружия».
Ответ пришёл через минуту, и он был коротким.
«Принято. Один. Без оружия».
Объект пошёл вниз, и на экране стало видно, как он входит в атмосферу: не горит, не тянет за собой дымный след, а просто идёт, аккуратно, как нож в масло.
- Куда он садится? Спросил Гермес.
- Сорок километров отсюда, сказал я. В тайге, на старом вырубе.
- Там ничего нет.
- Теперь будет.
Гефест смотрел на экран и вдруг сказал:
- Он старый. Смотри, у него на корпусе швы. Ему не меньше тысячи лет. Такие не летают на дальние расстояния, они дрейфуют.
- То есть он летел к нам не специально?
- Он летел куда-то и услышал нас. Или он летел к нам давно и просто ждал, когда услышит.
Мы вышли из корабля, когда над тайгой уже темнело. Люди сидели в гараже, и Людмила поила их чаем, а Станислав читал вслух инструкцию по пожарной безопасности, потому что не знал, что ещё делать. Кузя раздавал пироги и говорил каждому, что всё это ерунда и что он в такие дела не играет.
Яга ждала нас у входа и, увидев двух стариков, сразу сказала:
- Это что за дед?
- Это Гермес, сказал я. А это Гефест.
- А чего они такие?
- Такие.
Она посмотрела на них по очереди, потом на меня.
- Ты их на ночь куда?
- В терем. В гостевые.
- Кормить?
- Кормить.
- Ладно, сказала Яга. Но если один из них полезет ночью куда не надо, я ему ноги оторву и не посмотрю, что ему восемьсот лет.
Кот догнал меня у крыльца.
- Ты уверен, что надо было разрешать?
- Нет, сказал я. Но если он сел бы без разрешения, было бы хуже.
- Это верно, согласился Кот. Он помолчал. Род.
- Что?
- Он сел не один.
Я остановился.
- Ты сказал, что он один.
- Он сказал, что один. А я смотрю не на слова, а на волну. Внутри двое. Один спит, а второй уже стоит у выхода и ждёт, когда откроют.
Я повернулся и посмотрел в ту сторону, где над тайгой стояло зарево — не пожар, не свет, а ровное, спокойное свечение, как будто там кто-то зажёг лампу и не собирался её гасить.
- Ладно, сказал я. Значит, встретим.
Глава 13 ло
Мы вышли затемно. Я, Кот и Леший, потому что Яга наотрез отказалась ехать на катере и сказала, что пойдёт пешком и придёт раньше нас, и я ей поверил. Гермес и Гефест остались в тереме под присмотром Кузи, которому я сказал коротко: если что, ты домовой, ты справишься.
Летели низко. Над тайгой висело то самое ровное свечение, и вблизи оно оказалось не светом, а чем-то вроде дымки: воздух вокруг аппарата был чуть плотнее, чем должен быть, и в нём плавали пылинки, медленно, как в воде.
Аппарат стоял на вырубе, продавив землю так, что вокруг него поднялся вал, и трава полегла кругом ровными кругами. Он был похож на большого жука: тёмный, с шершавым панцирем, с той самой иглой впереди, и по корпусу шли швы, как трещины на старой чашке.
- Он дышит, сказал Леший, выйдя из леса.
- Ты как здесь?
- А я всегда здесь, усмехнулся он. Это мой лес, Род, даже если ты его купил в аренду.
- Кот, сказал я. Что видно?
- Внутри двое, повторил Кот. Один спит. Второй у выхода.
- Он вооружён?
- Нет.
- Откуда знаешь?
- Потому что он боится, сказал Кот. А те, кто боится, не держат оружие наготове.
Мы стояли в двадцати шагах, и я не подходил, потому что не знал, как надо. Всё, что я умел, было про людей и про то, что рядом. А это было не рядом.
- Я Род, сказал я вслух. Хозяин этого места. Я разрешил тебе сесть. Теперь выходи.
Сначала ничего не происходило. Потом в панцире открылся шов, разошёлся сверху вниз, беззвучно, и в проёме показался свет.
Он вышел медленно, держась за край, и первое, что я почувствовал, была не угроза, а усталость. Такая, что у меня самого заныли кости.
Он был высокий, тонкий, с кожей серой, как старая бумага, и с головой, слишком длинной для человека. Глаз я сначала не увидел, только две узкие щели, и в них что-то двигалось, медленно и вяло. Одет он был в что-то вроде балахона, а ноги у него были босые и все в мелких порезах.
- Здравствуй, сказал он. Голос был не изо рта. Он звучал у меня в голове, но не так, как у Кота, а мягче, как будто кто-то говорит со мной из соседней комнаты через стену.
- Здравствуй, ответил я. Как тебя зовут?
- У меня нет имени, которое можно выговорить. Зови меня Ло. Это не имя, это звук, который я издаю, когда мне хорошо.
- Ло. Хорошо. Кто ты?
Он помолчал, и я увидел, как он ищет слова, как будто перебирает их, как перебирают камешки на берегу.
- Я из тех, кто ушёл. Те, кто остался, теперь не такие. Мы летели долго. Очень долго. Он посмотрел на Кота и добавил: Ты видел нас раньше. Тогда нас было много.
Кот не ответил, но я почувствовал, как он напрягся.
- Ты сказал, что внутри ещё один, сказал я. Кто это?
- Мой. Ло сказал это просто. Мой детёныш. Он спит уже год. Он не проснётся сам.
- Он болен?
- Он не может проснуться без того, что вы называете энергией. У нас её больше нет. Долго нет. Мы летели и слушали. И услышали маяк.
- И ты пришёл на зов.
- Я пришёл на голос, сказал Ло. Маяк зовёт, но он не спрашивает, кто ты. А ты спросил. Значит, ты не просто голос.
Я стоял и думал. Всё это было похоже на ловушку, но только настолько, насколько похоже всё, во что очень хочется поверить.
- Кот, сказал я. Он врёт?
- Нет, ответил Кот. Но он чего-то не говорит.
- Ло, сказал я. Ты чего-то не говоришь.
Он посмотрел на меня своими щелями, и в них что-то шевельнулось.
- За нами идут, сказал он. Три года идут. Они не слышали маяк. Они слышали меня.
- Кто они?
- Те, кто остался. Ло опустил голову. Они не убивают. Они забирают. Всё, что у тебя есть, всё, чем ты можешь стать. И от тебя остаётся только оболочка, которая ещё ходит и делает, что скажут.
Леший рядом со мной выдохнул так, что хрустнуло дерево.
- И сколько у нас времени? Спросил я.
- Не знаю, сказал Ло. Они не спешат. Они идут медленно, потому что уверены.
- В чём?
- В том, что им никто не откажет.
Я посмотрел на Кота. Кот посмотрел на меня и медленно, очень медленно покачал головой. Не «нет». «Не сейчас».
- Ло, сказал я. Покажи мне его.
Он повернулся и пошёл к аппарату, и шёл он тяжело, как ходят люди, у которых болят все суставы сразу. Внутри было темно и тепло, и пахло не озоном, а чем-то кислым, как в старом погребе. В углу, в глубоком углублении, лежало нечто, завёрнутое в серую ткань, и я сначала подумал, что это свёрток.
- Ему сколько? Спросил я.
- По вашим меркам около семи. По нашим он ещё не начал.
Я присел рядом и посмотрел зрением. Внутри свёртка было маленькое тело, тонкое, как ветка, и в нём теплилось ровно столько, чтобы не погасло. Всё остальное было на последнем пределе.
- Его можно разбудить, сказал я. Но не здесь. У меня на корабле есть запас.
- Ты поможешь? Спросил Ло, и в его голосе впервые появилось что-то живое.
- Помогу. Но сначала ты скажешь мне одну вещь.
- Какую?
- Зачем ты летел сюда, если знал, что за тобой идут? Ты мог уйти в сторону, затеряться, спрятаться в какой-нибудь пустой системе.
Ло молчал долго.
- Потому что у меня больше нет сил лететь, сказал он наконец. И потому, что я слышал, как ты разговариваешь с ними.
- С кем?
- С теми двумя стариками. Я слушал вашу поляну. Ты мог взять и не брать. Ты взял.
- И ты решил, что я возьму и тебя.
- Я решил, что стоит попробовать.
Кот, который вошёл следом и стоял у входа, фыркнул.
- Стоит попробовать, повторил он. Род, мне это нравится всё меньше.
- Мне тоже, сказал я. Но ребёнок не виноват в том, что взрослые проиграли войну.
Мы перенесли свёрток на катер, и Ло нёс его сам, не отдал. Летели молча, и внизу под нами тянулась тайга, а на востоке уже светлело.
На корабле я уложил детёныша в кресло рядом со своим и дал столько энергии, сколько нужно было, чтобы вернуть его к жизни, а не просто к существованию. Работа была длинная, тонкая, и я выложился так, что у меня самого потемнело в глазах. Зато через час серый свёрток зашевелился, из него высунулась рука, тонкая, с четырьмя длинными пальцами, и Ло издал звук, который был не словом, а чем-то вроде всхлипа.
- Он проснулся, сказал он. Спасибо. Спасибо.
И от него пошло тепло. Не ручеёк, как от людей, а целая волна, ровная и чистая, и я почувствовал, как во мне восстанавливается всё, что я только что отдал, и ещё немного сверху.
Кот сидел у стены и смотрел на это, и лицо у него было недовольное.
- Ло, сказал он. Откуда у тебя столько?
- Я не отдавал энергию, сказал Ло. Я отдал то, что у меня есть. Благодарность.
- Это не одно и то же.
- Для нас одно.
Я вышел на поверхность, когда уже совсем рассвело. У шлагбаума стоял грузовик с надписью «Продукты», и Кузя с Людмилой разгружали коробки, а Станислав держал список и командовал так, будто принимал парад.
- Как гости? Спросил я.
- В гараже ночевало двадцать шесть человек, сообщила Людмила. Никто не жаловался. Одна женщина сказала, что ей впервые за десять лет было спокойно.
- А те двое?
- Дед твой сидел всю ночь у окна и смотрел на лес. Второй спал в кресле, как убитый.
- Это Гермес, сказал я. Он сторож.
- Сторож, согласилась Людмила. Тогда пусть сторожит, а я пойду посплю, у меня уже восьмой месяц и я имею право.
Кот догнал меня у крыльца, и я по его виду понял, что он всё-таки скажет то, что думал.
- Он дал тебе больше, чем ты отдал, сказал Кот. Так не бывает. Даже у нас.
- И что это значит?
- Это значит, что у него был запас. И он им с тобой поделился так, чтобы ты это заметил.
- Зачем?
- Затем, что теперь тебе будет что терять, если он попросит ещё.
Я промолчал, потому что ответить было нечего. А вечером Ло вышел на крыльцо, сел рядом со мной и сказал:
- Они будут здесь через девять дней.
- Ты сказал, что не знаешь.
- Я сказал, что не знаю, сколько у нас времени. Я знал, сколько у них. Просто не был уверен, что ты поможешь.
- А теперь уверен?
- Теперь я знаю, что тебе не всё равно, сказал он. И это плохо. Потому что они придут не за мной. Они придут туда, где им отказали. Они всегда приходят туда, где им отказали.
Девять дней — это не срок. Это предупреждение.
Я сидел на крыльце до темноты и считал. Девять дней — это девять приёмов, четыреста человек, которых Людмила записала на две недели вперёд, достройка лечебницы в городе, разговор с Маргаритой Львовной, два старика под одной крышей и один ребёнок, который ещё не умеет говорить, но уже умеет смотреть так, что у меня внутри что-то переворачивалось.
- Кот, сказал я. Сколько нас?
- В смысле?
- В смысле, кто у нас воюет.
Кот поднял голову и посмотрел на меня внимательно.
- Ты спрашиваешь не о тех двадцати парнях, сказал он.
- Нет.
- Тогда ответ короткий. Нас двое. Я и ты.
- А остальные?
- Кузя, Яга, Леший, Водяной, Кики, Нафаня, сказал Кот. Это не армия, Род. Это хороший, дружный, крепкий персонал для санатория. Каждый из них может удивить одного человека. Двоих. Троих. Но если придут те, о ком говорит Ло, их сомнут.
- А офицеры?
Кот помолчал.
- Ты про них вспомнил.
- Я про них не забывал. Просто думал, что успею.
- Ты не успел, сказал Кот. Ты не успел триста лет назад, когда они разошлись, и ты не успел сейчас.
- Где они?
- Буда в Тибете. Сидит в пещере и думает. Я его проверял, он жив.
- Кришна?
- Кришну собирали по частям, ты сам знаешь. Собран он или нет, я не уверен.
- Алаф?
- Ушёл в себя где-то в Средней Азии. Я его специально не искал.
- Христос?
- Христос проявляется, когда совсем заиграются, сам знаешь. Он не выходит на связь, он приходит.
Я встал и прошёлся по террасе.
- А Магомет?
- Магомет умер, сказал Кот. По-настоящему. Он отказался от тела и ушёл. Его собирать не из чего.
- Значит, четверо.
- Трое и один, который приходит сам.
Я посмотрел на небо. Там ничего не было, только звёзды, и где-то среди них шли те, кто не спешил.
- Тогда зови, сказал я. Всех. На старой частоте.
Кот встал так резко, что с крыльца посыпалась труха.
- Ты понимаешь, что это значит? Старая частота — это не телефон. Это клич. Его услышат не только твои.
- Я понимаю.
- Его услышат те, кто остался. Те, о ком говорит Ло. Ты сам дашь им знать, что хозяин вернулся и зовёт своих.
- Они и так знают, что я вернулся. Маяк включён, Ло слышал, старики слышали. Прятаться поздно, Кот.
Он смотрел на меня долго, потом опустил голову.
- Ладно. Но когда они отзовутся, ты будешь решать сам. Я тебе не завидую.
Мы пошли на корабль. Я сел в кресло, положил ладони на панель и потянулся туда, где раньше был канал — тот, по которому триста лет назад уходили приказы от одного к другому, от командира к тем, кто его слышал даже сквозь годы.
Канал был мёртвый. Мёртвый настолько, что я почувствовал его как старый колодец: пусто, сухо, стенки осыпались. Я всё равно отправил сигнал. Короткий, как удар в колокол.
«Род. Сбор. Девять дней».
И тишина. Такая, что я услышал, как под полом гудит генератор.
- Никто, сказал Кот через минуту.
- Подождём.
- Здесь нечего ждать, Род. Триста лет. Они забыли.
- Они не забыли. Они просто думают.
Мы ждали всю ночь. К утру я устал так, что не чувствовал рук, и уже собирался уходить, когда в канале что-то шевельнулось.
Не голос. Что-то очень далёкое, как если приложить ухо к рельсу и услышать поезд, который придёт завтра.
- Есть, сказал Кот.
- Кто?
- Не разберу. Один. Он идёт.
Ответ пришёл через час, и был он коротким, как и мой:
«Слышу. Иду. Буда».
Я выдохнул и сел прямо на пол, у кресла, потому что ноги вдруг стали чужими.
- Один, сказал Кот. Этого мало.
- Это начало, сказал я. А теперь слушай внимательно. Ты сказал, что клич услышат и те, кто остался.
- Сказал.
- Значит, теперь они знают, где я.
- Знают.
- Что ж. Я поднялся. Тогда пусть идут быстрее. У нас девять дней, и мне не нравится, что я должен их считать.
Глава 14 буда
Дальше началось то, чего я не умел: подготовка.
Гермес оказался полезнее, чем я думал. Он разложил на столе в тереме карту, нарисовал круги, отметил броды и тропы и сказал, что если идти будут не дураки, то придут не по дороге.
- А если дураки, то по дороге, сказал он. Тогда их встретит медведь.
- Мишка не воюет, сказал я.
- Медведь всегда воюет, если его разбудить, пожал плечами Гермес.
Гефест три дня что-то паял в гараже, и в гараже пахло так, что Кузя перестал туда ходить. На четвёртый день он вынес четыре небольших прибора, похожих на толстые шайбы, и сказал, что это глушилки: если их расставить по периметру, в радиусе километра перестанет работать всё, что работает на энергии, кроме нашего.
- А сердце человеческое? Спросил я.
- Сердце работает не на энергии, сказал Гефест. Сердце работает на упрямстве.
Яга сварила три котла чего-то, от чего у Лешего слезились глаза, а Водяной ушёл в реку и не выходил двое суток, и когда вышел, сказал только: «В реке теперь тихо». Что он там сделал, он не объяснил.
Кузя натаскал в терем крупы, соли и спичек столько, что Людмила сказала: мы что, на войну?
- На всякий случай, ответил Кузя.
- На какой всякий случай?
- На такой, чтобы потом не бегать.
Парни позвонили на шестой день. Дмитрий сказал, что майор Горин подал рапорт и что его отпустили, а на прощание он сказал одну фразу: «Скажите вашему Роду, что люди с кольцами уже в области». Дмитрий спросил, что это значит, и я сказал, что не знаю, хотя знал.
Буда пришёл на восьмой день, за сутки до срока.
Я ждал его у шлагбаума с утра, но его всё не было, и я уже начал думать, что клич ушёл в пустоту. А потом Кузя прибежал и сказал, что у ворот стоит старик, босой, в одеянии из грубой ткани, и просит воды.
- И всё?
- И всё. Ещё говорит, что ты его ждёшь.
Я вышел. Он стоял, опираясь на палку, худой, загорелый до черноты, с лицом, на котором было столько морщин, что казалось, будто его вырезали из старого дерева. На поясе у него висела глиняная чашка.
- Род, сказал он. Долго же ты.
- Триста лет, сказал я. Ты бы мог прийти раньше.
- Я думал, сказал он. И я не закончил.
Он подошёл, и я обнял его, и от него пахло пылью, сухой травой и ещё чем-то, чего я не мог назвать, но что напомнило мне дом, которого у меня никогда не было.
- Ты один? Спросил я.
- Один. Остальные медленнее. Кришну собирают, но у него нет половины памяти, он сейчас как ребёнок: всё понимает, ничего не помнит. Алаф не ответил.
- Совсем?
- Он услышал, сказал Буда. Но не пошёл. Он сидит и смотрит на свою чашу.
- А Христос?
- Христос придёт сам, сказал Буда. Он всегда приходит, когда уже поздно.
Мы сели на крыльце, и я принёс ему воды, и он пил медленно, как пьют люди, которые очень давно шли.
- Расскажи, сказал он, поставив чашку. Что здесь у тебя?
И я рассказал. Про людей, про лечебницу, про Гермеса и Гефеста, про Ло и его детёныша, про маяк и про тех, кто идёт следом.
Буда слушал, не перебивая, и когда я закончил, долго молчал.
- Их называют собиратели, сказал он наконец. Так их называли и раньше. Я встречал одного. Давно, в предгорьях, когда ещё искал, почему у меня не получается.
- И что он?
- Он ничего не делал, сказал Буда. Он просто стоял рядом. Он спросил, чего я хочу. Я сказал, что хочу, чтобы всем было хорошо. И он сказал, что может это устроить. Понимаешь, Род, он не пугал и не грозил. Он сказал ровно то, что я хотел услышать, и я почти согласился.
- Почему не согласился?
- Потому что он не спросил, чего хотят все остальные.
Буда посмотрел на лес, где между сосен уже сгущались сумерки.
- Они не убивают, сказал он. Они забирают. И самое страшное в них то, что они искренне считают, что делают добро. С ними нельзя договориться, потому что они не торгуются. Они предлагают.
- И как с ними воевать?
- Никак, сказал Буда. Их нельзя победить. Их можно только не принять.
- Это как? Спросил Кузя, который вышел на крыльцо с полотенцем через плечо и слушал наш разговор, не скрываясь.
- Это как с попрошайкой, который просит не денег, а твою руку, сказал Буда. Пока ты думаешь, дать или не дать, он уже держит. А если ты сразу скажешь «нет» и не станешь объяснять почему, ему нечего взять.
- А если он силой?
- Тогда он не собиратель. Тогда он просто разбойник, а разбойников мы умеем.
Вечером я собрал всех в беседке у реки. Пришли Кузя, Яга, Леший, Водяной, Кики, Нафаня, пришли Людмила со Станиславом, пришли Гермес и Гефест, пришли Ло с детёнышем на руках, и даже Мишка притащился и лёг в стороне, положив голову на лапы.
Люди из гаража тоже пришли, все двадцать шесть, и стояли поодаль, не понимая, что происходит, но понимая, что это важно.
- Слушайте, сказал я. Через сутки сюда придут гости. Не те, что с номерами. Другие. Они не будут стрелять и не будут жечь. Они придут и предложат.
- Что предложат? Спросила женщина с ребёнком, та самая, что оставила банку сметаны.
- Каждому своё, сказал Буда. Тебе предложат, чтобы ребёнок больше не болел. Тебе, чтобы муж вернулся. Тебе, чтобы больше никогда не бояться.
Он обвёл их всех глазами, и я увидел, как люди закивали, потому что каждому из них это было нужно.
- И это будет правда, сказал Буда. Они могут. Они не врут. Но за это они возьмут не деньги. Они возьмут вас.
В беседке стало тихо.
- И что нам делать? Спросил Станислав.
- Сказать нет, ответил Буда. Всем вместе. Молча. Не споря и не объясняя. Просто нет.
- А если кто-то согласится? Спросил Гермес тихо.
- Тогда он уйдёт с ними, сказал Буда. И это будет его выбор, и мы его не тронем.
Я видел, как люди переглядываются. Я видел страх и видел жадность, которая всегда идёт рядом со страхом.
- Я не буду вас заставлять, сказал я. И не буду обещать, что всё обойдётся. Но если кто-то хочет уехать сегодня, уезжайте. Я дам машину и денег на дорогу, и никто не скажет вам худого слова.
Никто не ушёл.
Утром девятого дня над тайгой стоял туман, такой густой, что шлагбаум был виден шагов с десяти. Я вышел на крыльцо в пять, и Буда уже сидел на ступеньке, босой, с чашкой в руках.
- Идут, сказал он.
- Ты их чувствуешь?
- Я чувствую, как молчит лес. Он замолчал ещё ночью.
Я прислушался и понял, что он прав: ни птицы, ни ветки, ни воды. Только туман и тишина, и в этой тишине, далеко, на дороге, кто-то шёл.
Он появился из тумана в половине седьмого. Один. Мужчина, обычный, в куртке и джинсах, лет сорока, с рюкзаком за плечами, и шёл он спокойно, не оглядываясь, как ходят люди, которые точно знают дорогу.
Кот встал рядом со мной.
- Один, сказал он.
- Один.
- Это не значит, что он один.
Человек подошёл к шлагбауму, остановился, посмотрел на Мишку, на Кота, на меня и сказал, добродушно и просто:
- Здравствуйте. Я к вам. Извините, что так рано, но у меня поезд обратно в двенадцать, и мне хотелось бы успеть.
- Успеете, сказал я. С чем пришли?
Он поправил лямку рюкзака и улыбнулся.
- Я пришёл не воевать, сказал он. Я пришёл поговорить. И, честно говоря, я вам завидую. У вас тут очень хорошо.
- Пойдёмте, сказал я. У нас завтрак.
Он кивнул и пошёл за мной, и Мишка, который должен был рычать, только посторонился. Кот шёл с другой стороны и не сводил с гостя глаз.
За столом он оказался обычным. Ел пирог с капустой, хвалил, вытирал руки салфеткой. Звали его Игорь, и он действительно приехал на поезде: в кармане лежал билет, он его даже показал, когда я спросил.
- Вы кто? Спросил я.
- Я представитель, сказал он. У нас нет названия, которое вам что-то скажет. Мы работаем с людьми вроде вас.
- Вроде меня?
- Тех, кто оказался не в своём времени и не в своём мире. Таких немало, поверьте. Не все они добрые, не все умные, но почти все одиноки.
- И что вы им предлагаете?
Игорь отложил ложку.
- Мы предлагаем им не быть одинокими. Мы приходим и говорим: мы знаем, кто вы. Мы знаем, что вам тяжело. Мы можем помочь вам с тем, что вы не умеете, а вы поможете нам с тем, что умеем мы.
- И что вы умеете?
- Мы умеем находить. Мы находим то, что осталось от тех, кто был здесь до вас: вещи, механизмы, иногда знания. Мы не грабим, Род. Мы собираем то, что брошено.
- И продаёте.
- И продаём, сказал он без всякого смущения. Потому что если мы не продадим, это найдёт кто-то другой, и найдёт хуже.
- Вы забрали карту, сказал я. Из первой плиты.
Игорь посмотрел на меня с уважением, как смотрят на ученика, который наконец решил трудную задачу.
- Забрали, подтвердил он. В девяносто третьем. И скажу вам честно: мы не знали, что это. Мы думали, это ключ. Тридцать лет мы пытались его открыть и всё это время держали в сейфе, а он, оказывается, просто ждал. И в июле он дождался. Не мы его включили, Род. Он сам.
- Значит, вы не знаете, что теперь будет.
- Не знаем, согласился Игорь. Но знаем, что к вам придут. И, скорее всего, уже скоро.
Он посмотрел на меня прямо и сказал без всякой угрозы:
- Я предлагаю вам простую вещь. Отдайте нам то, что вам не нужно. Схемы, приборы, то, что вы не понимаете. Мы за это дадим вам защиту. У нас есть люди, техника, связи. Мы можем сделать так, чтобы сюда никто не пришёл.
- А если я откажусь?
- Тогда мы уйдём, и вы останетесь один. Он пожал плечами. Я не угрожаю. Я просто говорю, как будет.
- А Ло?
- Кто?
- Тот, кто сел на вырубе.
Игорь помолчал, и в его глазах что-то мелькнуло, впервые за всё утро.
- Мы ищем его три года, сказал он. Он у вас?
- У меня.
- Отдайте его. Игорь сказал это быстро, слишком быстро. Он опасен, Род. Вы не знаете, что он такое.
- А вы знаете?
- Мы знаем, что там, откуда он пришёл, больше нет ничего живого. Он забрал.
Буда, который сидел в стороне и не проронил ни слова, поднял голову.
- Ложь, сказал он спокойно. Не полная. Но ложь.
Игорь посмотрел на него, и я увидел, как он сбился. Всего на миг, но сбился.
- Кто это? Спросил он тихо.
- Это Буда, сказал я.
- Тот самый?
- Тот самый.
Игорь отложил салфетку и встал.
- Тогда мне больше нечего вам сказать, сказал он. Вы уже выбрали.
- Я выбрал давно, сказал я. Я просто дал вам время позавтракать.
Он вышел на крыльцо, посмотрел на лес, на реку, на двадцать шесть человек, которые стояли у гаража и смотрели на него, и сказал, не оборачиваясь:
- Хорошо у вас. Я не буду вас пугать. Но когда они придут, а они придут, вы вспомните, что у вас был выбор.
- Я вспомню, сказал я. И, Игорь.
- Да?
- Ваш поезд в двенадцать. Не опаздывайте.
Он ушёл по дороге в туман, и Кот смотрел ему вслед, пока он не исчез.
- Он не соврал ни в чём, сказал Кот. Кроме Ло.
- Я заметил.
- И ещё одно, Род. Он сказал «они придут». Не «мы придём».
- Значит, за ним стоят другие.
- Значит, Игорь сам не хозяин, сказал Кот. А это хуже, чем если бы он был хозяином.
Вечером за столом было тихо. Кузя подал ужин, и все ели, поглядывая друг на друга. Одна пара, мужчина с женщиной, те самые, что приехали к нам за неделю до этого, собрали вещи и попросили машину.
- Вы куда? Спросил Станислав.
- В город, сказали они. У нас дети, нам тут как-то...
Они не договорили, и я не стал заставлять. Дал машину, дал денег, и когда они уезжали, женщина обернулась и сказала:
- Вы не думайте, мы вам благодарны. Просто я не могу, когда вокруг такое.
- Я понимаю, сказал я. И это было правдой.
Когда они уехали, Буда сказал, ни к кому не обращаясь:
- Первые уходят всегда те, кто больше всего боится. Это не предательство. Это просто люди.
- От этого не легче, сказала Людмила.
- Легче не будет, согласился Буда. Но это не значит, что мы сделали что-то не так.
Ночью пришёл Ло. Он сел на пороге, и я увидел, что он держится за косяк, как за чужую руку.
- Я должен сказать, сказал он.
- Говори.
- Маяк включил я.
Кот поднял голову, и я услышал, как он медленно, глубоко вздохнул.
- Как? Спросил я.
- Когда я понял, что не долетлю, я нашёл старую частоту, ту самую, на которой когда-то звали своих. Я не знал, что она ещё живая. Я подал сигнал и стал ждать.
- И тебя услышали не только мы.
- Меня услышали те, кто идёт, сказал Ло. Я знал, что так может быть. Я всё равно подал, потому что иначе мой детёныш не дожил бы до утра.
Кот встал и отошёл к окну, и я видел, как у него ходят лопатки под шерстью.
- Ты понимаешь, что ты сделал? Спросил он.
- Понимаю.
- Ты привёл их к нам.
- Я привёл себя к вам, сказал Ло. Это всё, что у меня было.
Я долго молчал. В кухне тикали часы, которые Кузя завёл сам, хотя они не работали сорок лет.
- Ладно, сказал я. Что сделано, то сделано. Скажи мне одно: сколько их.
- Двое, сказал Ло. Мужчина и женщина. Они не воины. Они... Он поискал слово. Они как торговцы, только торгуют не вещами.
- А тот, кто за ними?
Ло поднял на меня глаза, и в его щелях не было ничего, кроме усталости.
- За ними никто не стоит, сказал он. Они и есть хозяева. Игорь — их слуга, а они придут сами.
- Когда?
- Завтра, сказал Ло. К вечеру.
Утром я обошёл все посты. Гермес сидел на крыше с биноклем, которого у него раньше не было, Гефест проверял свои глушилки, Леший ушёл в лес и не показывался, Яга стояла у котла с таким видом, будто готовила не отвар, а что-то другое.
Буда сидел на берегу и смотрел на воду. Я подсел к нему.
- Ты веришь ему? Спросил я.
- Верю, сказал Буда. И это ничего не меняет.
- Почему?
- Потому что он сказал правду, когда врать было выгоднее, сказал Буда. Такие люди опасны. С ними никогда не знаешь, где заканчивается их правда и начинается их нужда.
К вечеру в лесу стало тихо. Не как утром, а совсем: будто кто-то взял и выключил птиц. Кот поднялся, и шерсть у него встала дыбом от шеи до хвоста.
- Идут, сказал он.
- Сколько?
- Двое, сказал он. Но с ними ещё что-то. Я не понимаю, что это.
Водяной вышел из реки, и вода с него не стекала, а стояла на нём, как стекло.
- Род, сказал он. В реке больше нет рыбы.
- Совсем?
- Совсем. Она ушла вниз, к самой плотине, и легла на дно. Так бывает перед грозой.
Я вышел к шлагбауму. На дороге, в сумерках, стояли двое. Мужчина и женщина, оба в светлой одежде, оба спокойные, и я не слышал их шагов, потому что они не шли. Они уже стояли.
- Здравствуй, Род, сказала женщина. Голос у неё был приятный, низкий, как у диктора. Мы не будем тратить твоё время. Мы пришли не к тебе.
- А к кому?
- К твоим людям, сказала она. Ты не единственный, кто здесь живёт.
Кот стоял рядом со мной и молчал, но я чувствовал, как он напряжён. Буда вышел следом и встал чуть позади, и женщина, увидев его, чуть склонила голову.
- И ты здесь, сказала она. Давно?
- Всегда, ответил Буда.
- Ты нам не мешаешь, сказал мужчина. Он был высокий, с гладким лицом, и когда он говорил, мне казалось, что я слышу сразу два голоса, один поверх другого. Мы не воюем с теми, кто не мешает.
- А с кем воюете?
- Ни с кем, сказал он. Мы предлагаем.
Женщина сделала шаг вперёд, и шлагбаум, обычный железный шлагбаум, который Кузя сам покрасил прошлой осенью, вдруг поднялся и встал вертикально. Никто его не трогал.
- Можно? Спросила она.
- Проходите, сказал я.
Мы сели в беседке. Люди из гаража стояли поодаль, и я видел, что многие подошли ближе, чем им следовало.
- Меня зовут Анна, сказала женщина. Это Марк. Это не наши имена, но нам так удобнее.
- Что вам нужно?
- Ничего, сказала она. Мы не берём. Мы предлагаем, а человек соглашается сам.
- И что вы предлагаете?
Анна посмотрела на женщину с ребёнком, ту самую, что оставила банку сметаны.
- У вашего мальчика астма, сказала она. Приступы по ночам, и вы не спите. Вы боитесь, что однажды не проснётесь вовремя. Мы можем сделать так, что он будет здоров. Совсем. Навсегда.
Женщина побледнела и прижала сына к себе.
- А что взамен? Спросила она.
- Ничего, сказала Анна. Вы просто пойдёте с нами. Один раз. Мы покажем вам место, где вам будет хорошо, и вы останетесь там.
- Навсегда?
- Насовсем, сказала Анна мягко. Это не тюрьма. Это просто... другой дом.
Марк тем временем повернулся к мужику с поясницей.
- У вас, кажется, двадцать лет боли, сказал он. Мы можем убрать её за минуту. Без операции.
- А мне что делать? Спросил тот, и голос у него сел.
- Прийти с нами и привести с собой ещё одного. Любого, кого вы любите. Мы не разлучаем.
Буда стоял у столба и молчал, но я видел, как он смотрит на людей, и в его взгляде не было осуждения.
- Стоп, сказал я. Разговор не с ними. Разговор со мной.
Анна повернулась ко мне.
- С тобой, сказала она. Хорошо. Тебе мы тоже можем предложить.
- Мало ли что вы можете.
- Мы можем вернуть тебе твоё. Она сказала это спокойно, как говорят о вещи. Твою планету, твой дом, твоих офицеров — всех, а не тех, кто уцелел. Ты устал, Род. Ты возродился в чужом лесу и с первого дня тащишь на себе всех, кто подошёл. Мы можем снять это с тебя. Мы умеем.
Я почувствовал, как у меня внутри что-то дрогнуло. Не потому, что я поверил, а потому, что это было ровно то, чего я не позволял себе хотеть.
- Нет, сказал я.
- Почему?
- Потому что я не знаю, что вы такое. А брать у незнакомого я не привык.
Анна улыбнулась, и это была хорошая, тёплая улыбка, от которой мне стало противно.
- Хорошо, сказала она. Мы не торопим.
Она повернулась к людям и сказала негромко, но так, что услышали все:
- Кто хочет, может подойти. Мы будем здесь до утра. Нам не нужно ничего решать сейчас.
И они сели на лавочку у шлагбаума, как садятся гости, которые пришли вовремя и не собираются уходить.
Кот подошёл ко мне вплотную и сказал тихо, так, что слышал только я:
- Род, они не устанут. Они будут сидеть здесь сутки, двое, трое. И каждый, кто пройдёт мимо, будет думать.
- Я знаю.
- И что мы будем делать?
- То же, что и они, сказал я. Будем здесь. И будем говорить с каждым, кто пройдёт мимо.
Ночь была длинная.
Первой вышла женщина с ребёнком. Она подошла к лавочке и стояла долго, держа сына за руку, и Анна смотрела на неё с той самой тёплой улыбкой.
- Он будет здоров? Совсем?
- Совсем, сказала Анна. Ни одного приступа. Никогда.
Женщина посмотрела на сына, потом на меня, потом опять на Анну.
- А я? Я тоже буду здорова?
- И вы.
- А помнить я буду? Свою жизнь, мужа, маму?
Анна помолчала.
- Вы будете помнить, что были счастливы, сказала она. Этого достаточно.
Женщина постояла ещё немного и сказала:
- Нет.
- Почему?
- Потому что я хочу помнить мужа, а не то, что была счастлива.
Она развернулась и пошла обратно, и мальчик шёл рядом, оглядываясь.
Потом подошёл мужик с поясницей. Он долго мялся, потом спросил:
- А спина правда пройдёт?
- Правда, сказал Марк.
- А потом что?
- Потом вы пойдёте с нами.
- Один раз?
- Один раз.
Он почесал затылок, посмотрел на терем, на гараж, где спали люди, и сказал:
- Не. Я лучше так похожу. Двадцать лет ходил, ещё походит.
И отошёл, и больше не подходил.
Третьим был Станислав. Он подошёл к Анне и сказал очень тихо, но я слышал:
- Моя жена беременна. Если что-то пойдёт не так...
- Всё пойдёт так, сказала Анна.
- Вы можете это обещать?
- Мы можем это сделать.
Станислав постоял, потом обернулся на Людмилу, которая стояла у крыльца и смотрела на него, и сказал:
- Нет. Спасибо. Нет.
Больше никто не подходил.
К утру Анна встала, отряхнула юбку и сказала, обращаясь ко мне:
- Первый раз за много лет.
- Что первый раз?
- Все сразу. Обычно хоть один, да идёт. Она посмотрела на терем, на людей, которые выходили из гаража с кружками, на Будду, который сидел на берегу, на Кота, который не спал всю ночь. Вы не сделали ничего особенного, Род. Вы просто были рядом.
- Это и есть особенное, сказала Буда.
Анна посмотрела на него и ничего не ответила. Марк поднял шлагбаум рукой, без прикосновения, и они ушли по дороге, и на этот раз я слышал их шаги, потому что они шли.
- Они вернутся, сказал Кот.
- Знаю, сказал я. Но не сегодня.
Глава 15 тихий берег
Дальше пошла обычная жизнь, и я впервые за долгое время понял, как по ней соскучился.
В понедельник мы с Маргаритой Львовной открыли дверь на первом этаже в городе, в доме на углу, где раньше была аптека. Помещение было длинное, с высокими окнами и старым кафелем на стенах, и пахло в нём пылью и валерьянкой.
- Ремонт за мой счёт, сказала она. Вывеску согласуем с управлением. Название есть?
- Есть, сказал я. «Тихий берег».
- Почему?
- Потому что туда все приходят уставшие.
Маргарита Львовна посмотрела на меня поверх очков и записала в блокнот. Она не спорила и не хвалила, и это было приятнее любого одобрения.
Медсёстры пришли через неделю: две, обе с двадцатилетним стажем, обе сначала смотрели на меня как на шарлатана, а через день первая из них привела свою мать с больными суставами.
- Только вы не подумайте, сказала она. Я просто посмотреть.
- Посмотрите.
Она посмотрела полчаса, потом вышла на улицу и стояла там, отвернувшись, и вторая вышла к ней и стояла рядом, и они молчали.
К концу второй недели у нас было расписание, две смены, журнал и первый конфликт с соседом снизу, которому не понравилось, что у подъезда стоят чужие машины. Станислав решил вопрос за день: привёз ему печенье и поговорил про футбол.
А вечером, когда я возвращался на Стол, мне позвонил Пётр Аркадьевич.
- Род, сказал он. Тут к нам в центр привели женщину. Он помолчал. Я не знаю, как вам сказать. У неё на руке знак. Два змея вокруг жезла.
Я остановил машину на обочине.
- Она пришла сама?
- Сама, сказал он. И говорит, что хочет поговорить только с вами.
В центре горела одна лампа в коридоре. Маргарита Львовна сидела за столом и что-то писала, а Пётр Аркадьевич стоял у окна и смотрел на улицу так, будто ждал, что кто-то пройдёт.
- Где она? Спросил я.
- В кабинете. Он кивнул на дверь. Род, я её послушал. Сердце в порядке, давление в порядке. Но она всё время говорит, что её зовут.
Женщину звали Тамара. Лет пятидесяти, в платке, с лицом, на котором было написано, что она давно не спит. Она сидела на стуле, положив руки на колени, и когда я вошёл, посмотрела на меня и сразу заплакала.
- Вы Род? Спросила она сквозь слёзы. Мне сказали, вы Род.
- Я. Покажите руку.
Она протянула левую. На безымянном пальце был след: тонкая полоска светлее кожи, как бывает, когда долго носят кольцо и потом снимут.
- Двадцать лет, сказала она. Двадцать лет я его носила.
- Кто дал?
- Мужчина в электричке. Я тогда ехала из города, с работы, и плакала, потому что мужа хоронили. Он сел напротив и сказал: наденьте, и вам станет легче. Я надела, и правда стало легче.
- И что потом?
- Потом я перестала бояться, сказала Тамара. Совсем. Я перестала бояться всего: темноты, людей, врачей. Я даже на кладбище перестала бояться. И это было хорошо, вы не думайте. Двадцать лет было хорошо.
- А потом?
- А месяц назад кольцо пропало. Снимала на ночь, как всегда, и утром его не было. Она подняла на меня глаза. С того дня меня зовут.
Я сел напротив и посмотрел зрением. В груди у неё, там, где у людей просто тишина, был тонкий канал, открытый, как форточка. Он не был живым и не работал на неё. Он просто тянул воздух и втягивал её, понемногу, каждый день.
- Зовёт куда?
- Туда, где темно, сказала она. И тепло. Я не знаю, где это. Но я слышу, как будто кто-то говорит: иди сюда, тебе здесь будет спокойно.
- И вы шли?
- Два раза выходила ночью на улицу. Один раз доехала до автовокзала. Потом очнулась и вернулась, и я не помню, как вернулась. И вот что ещё, Род. Она чуть наклонилась вперёд. Вчера я поняла, что не я одна такая. На автовокзале я видела женщину, у неё тоже был след, только на другой руке. Она сидела и смотрела в одну точку, и я поняла: её тоже зовут.
Пётр Аркадьевич в коридоре тихо выдохнул.
- Сколько их? Спросил он.
- Не знаю, сказал я. Но если это сеть, то она большая.
Я закатал рукав, приложил ладонь к груди Тамары и закрыл канал. Работа была мелкая, но требовала аккуратности: канал держался не за ткань, а за привычку, за двадцать лет, за то, что человек привык не бояться. Мне пришлось не просто закрыть его, а оставить ей своё, маленькое, чтобы не было пустоты.
Она вскрикнула и схватилась за меня.
- Тихо, сказал я. Дышите. Оно уйдёт, сейчас уйдёт.
Всё прошло за три минуты. Она откинулась на спинку стула, и по её лицу я понял, что она наконец не слышит.
- И что теперь? Спросила она шёпотом.
- Теперь будете бояться, как все.
- Я забыла как.
- Вспомните. Это несложно.
Она засмеялась и заплакала одновременно, а потом сказала то, из-за чего я, наверное, и вспомнил этот вечер так ясно:
- Он мне тогда, в электричке, ещё одну вещь сказал. Что если станет плохо, идти к тому, у кого тоже нет имени. Он сказал, что такой появится.
- Он так и сказал: у кого нет имени?
- Он сказал: у кого имя, как у дороги.
Я стоял и смотрел на её след от кольца. Двадцать лет человек работал на того, кого считал добрым дядей из электрички, а тот, уходя, оставил адрес.
- Маргарита Львовна, сказал я. У вас есть свободная комната на ночь?
- Есть.
- Пусть она останется. И найдите мне список всех, кто к нам приходил с любого конца области, и у кого на пальцах след от кольца.
- Это кто? Спросила она, глядя на меня.
- Это сеть, сказал я. И теперь у неё нет хозяина.
Домой я приехал к полуночи. В тереме горел свет только в одной комнате, той, где жил Гермес. Он сидел у окна, как и прошлой ночью, и когда я вошёл, не обернулся.
- Ты знал, что у тебя была сеть? Спросил я.
- У меня не было сети, сказал он. У меня были люди.
- Сорок семь? Больше?
- Я не считал.
- А надо было.
Он повернулся. В свете лампы лицо у него было серое, и я впервые подумал, что он действительно стар, а не притворяется.
- Я давал кольца тем, кому было нужно перестать бояться, сказал он. Женщинам, которых били мужья. Мальчишкам, которые шли в армию. Людям, которые остались одни и не знали, как жить дальше. Кольцо не делало их рабами, Род. Оно держало их на поверхности.
- И одновременно рассказывало тебе, где они и что делают.
- Да, сказал он. И это тоже.
- Ты понимаешь, что теперь эти каналы открыты для всех?
Гермес молчал.
- Ты снял кольцо, но не закрыл каналы, сказал я. Я закрыл один сегодня. Женщина двадцать лет не боялась, а теперь её зовут, и она не знает куда. И таких, как она, у тебя, может быть, сотня.
- Сорок семь, сказал он тихо.
- Что?
- Сорок семь живых. Остальные умерли или сняли кольца сами. Я вёл счёт, хотя ты и не веришь.
Он встал, подошёл к столу, достал из папки лист и положил передо мной.
- Здесь все. Имена, города, годы.
Я взял лист. Почерк был мелкий, аккуратный, и напротив каждого имени стояла дата, как в школьном журнале.
- И что с ними теперь? Спросил я.
- Теперь их слышат, сказал Гермес. Не я. Кто-то другой, кто нашёл эту частоту. И этот кто-то не собирается им ничего давать.
- Ты знаешь, кто?
- Догадываюсь. Он помолчал. Когда я раздавал кольца, я был не единственным, кто умел их делать. Был ещё один мастер.
- У него есть имя?
- У него нет имени. У него есть привычка.
Я смотрел на список и вдруг остановился. В самом низу, под датой августа, почерком, который чуть отличался от остальных, было написано имя, и я знал это имя.
- Полина, сказал я вслух.
Гермес поднял голову.
- Знаешь её?
- Знаю.
- Кольцо она получила в двадцать третьем году. Не от меня. Она была в списке тех, кому кольцо передали через третьи руки. Я даже не знал, кто она.
Я сел на табурет, потому что в голове стало тихо и пусто. Полина. Девушка из лагеря, которая боялась, что никогда не сможет родить. Которая сказала «спасибо за всё» и поцеловала в щёку. Которая вышла замуж и была счастлива с ребёнком.
- Кот, сказал я. Кот!
Он пришёл через минуту, сонный и недовольный, но, увидев моё лицо, сразу проснулся.
- Что случилось?
- Полина. Она в списке.
Кот посмотрел на лист, потом на меня, потом опять на лист.
- Ты уверен, что это она?
- Я уверен.
- Род, сказал Кот медленно. Ей тогда было двадцать три. Сейчас она замужем, у неё ребёнок. Если её зовут уже полгода...
- То она может быть уже далеко, сказал я и встал. Сколько сейчас времени?
- Половина первого.
- Собирайся. Мы едем.
- Куда?
- К ней.
Кот не двинулся с места.
- Род, сказал он. Ты понимаешь, что мы можем опоздать? Что она может быть уже не она?
- Понимаю.
- И что ты будешь делать, когда увидишь её такой?
Я натянул куртку и взял ключи.
- Сначала увижу, сказал я. Потом решу.
Ехали по пустой дороге. Кот лежал на заднем сиденье и молчал, и я был ему за это благодарен, потому что говорить не хотелось.
- Ты знал, что она вышла замуж? Спросил он наконец.
- Знал.
- И что ребёнок есть?
- Знал.
- А что кольцо у неё, не знал.
- Не знал.
Город спал. Мы проехали мимо базы отдыха, где всё началось, и я невольно сбросил скорость. Забор, ворота, фонари над столовой, всё как было. Только вывеска новая.
Дом Полины стоял на улице частного сектора, за низким забором, и в одном окне горел свет.
- Она не спит, сказал Кот.
- Вижу.
Я вышел и постоял у калитки, собираясь с мыслями. А потом подошёл и постучал.
Дверь открыла Полина, в халате, с растрёпанными волосами, и я сразу понял, что она не спала много ночей.
- Никита? Сказала она и села на порог.
- Это я.
- Я знала, что ты приедешь, сказала она. Я третий день знала.
Она не плакала. Она смотрела на меня так, как смотрят люди, которые дошли до края и уже не боятся, потому что устали бояться.
- Муж дома?
- На смене. До утра.
- А сын?
- Спит.
- Можно войти?
- Проходи.
В доме пахло молоком и стиральным порошком. На столе стояла бутылочка, на диване лежала детская пирамидка. Полина села на кухне и положила руки на стол, и я увидел на безымянном пальце тонкую полоску светлее кожи.
- Дай руку.
- Никита, я тебя не просила...
- Дай.
Она протянула, и я взял её ладонь и посмотрел. Канал был открыт, как у Тамары, но в нём было ещё что-то. Не просто тяга. В глубине его сидела точка, маленькая и живая, и она не тянула, а ждала.
- Кто дал тебе кольцо? Спросил я.
- Женщина. На работе, в регистратуре, четыре года назад. Сказала, что я слишком многого боюсь.
- Ты боялась?
- Я боялась каждый день, что с ребёнком что-то случится, сказала Полина. Я не спала ночами, я слушала, как он дышит. Муж сказал, что я схожу с ума, а я не могла перестать. А когда я надела кольцо, я впервые за три года заснула.
- А сняла когда?
- Полгода назад. Мне показалось, что оно мешает. Как будто кто-то смотрит. Я убрала его в шкатулку, и с тех пор меня зовут.
- Что ты слышишь?
Она помолчала, потом сказала шёпотом, как будто боялась, что кто-то услышит:
- Голос. Он говорит: приведи ребёнка. Он говорит, что моему сыну там будет хорошо.
Я закрыл глаза и сосчитал до пяти.
- Он говорит это часто?
- Каждую ночь. Как только я собираюсь заснуть.
- А днём?
- Днём тихо.
Я посмотрел на точку в её канале и понял, что она значит. Это была не метка, как я думал сначала. Это был приёмник. Кто-то через этих людей собирал не их самих, а тех, кто рядом. Детей.
- Кот, сказал я. Смотри.
Кот подошёл, положил морду на стол и втянул воздух. Потом сказал очень тихо, но так, что я услышал каждое слово:
- Это не кольцо, Род. Это груз.
- В смысле?
- Тот, кто делал эти кольца, использовал их не как поводок. Он использовал людей как контейнеры. Точка в канале показывает, сколько он собрал.
- Что он собирает?
- Страх, сказал Кот. Он кормится страхом, который проходит через человека, и отдаёт обратно немного спокойствия. А потом забирает то, что причитается.
Полина переводила взгляд с меня на Кота, и в её глазах поднималось то самое, чего я не хотел видеть: понимание.
- Он говорил про моего сына, сказала она. Он не с кольцом говорил. Он говорил до этого. Я слышала голос ещё до кольца.
- Когда?
- Когда родила, сказала она. Первую неделю. Он сказал: какой хороший мальчик. А потом пришла женщина с кольцом.
Я сел рядом с ней и взял её за руку.
- Сейчас я всё уберу, сказал я. Всё. И точку тоже.
- А он почувствует?
- Почувствует.
- И что будет?
Я посмотрел на её сына, который спал в соседней комнате, и на её руки, которые держались за стол, чтобы не дрожать.
- Будет немного больно и очень страшно, сказал я. А потом он почувствует наш адрес.
- И придёт?
- Придёт.
Полина помолчала, потом сказала:
- Тогда давай быстрее. Я хочу успеть выспаться.
Работа оказалась хуже, чем я думал.
Канал закрылся легко, как закрывается форточка, а вот точка не хотела уходить. Она сидела в стенке канала, как колючка в мясе, и когда я потянул, Полина вскрикнула и сжала мою руку так, что у меня хрустнуло.
- Тихо, сказал я. Тихо, я здесь.
- Он смотрит, сказала она сквозь зубы. Он смотрит на меня.
Я обернулся на Кота.
- Она права?
- Права, сказал Кот. Через точку идёт отдача. Он видит нас.
- Тогда пусть смотрит.
Я взял точку за самую суть, за то место, где она держалась, и вырвал. Не вынул, а именно вырвал, как вырывают клеща, с мясом.
Полину выгнуло на стуле, и в соседней комнате заплакал ребёнок.
- Готово, сказал я. Всё, готово.
Она сидела, тяжело дыша, и слёзы текли у неё по лицу, но это были другие слёзы, не те, что в начале.
- Я боюсь, сказала она.
- Знаю.
- Я так давно не боялась, что забыла, как это.
- Это нормально.
- Нет, сказала она и вдруг улыбнулась. Это ужасно. Но это моё.
Я пошёл в комнату и взял её сына на руки. Он был тёплый, тяжёлый и пах молоком, и он сразу успокоился.
- Как зовут?
- Артём.
- Артём, сказал я. Ты у нас молодец.
Он посмотрел на меня серьёзно, как смотрят дети, которые ещё не решили, свой ты или чужой, а потом положил голову мне на плечо.
Вернув его матери, я сел на кухне и посмотрел на то, что держал в руке. Точка была маленькая, с горошину, серая, и она пульсировала.
- Что с ней делать? Спросил Кот.
- Пока оставлю.
- Это опасно, Род.
- Это единственная ниточка, которая ведёт к мастеру, сказал я. Пока она у меня, он чувствует меня, а я чувствую его. Так и будем жить.
Кот хотел что-то сказать, но в этот момент в двери повернулся ключ.
Муж Полины вошёл в прихожую, поставил сумку, снял ботинки и остановился, увидев на кухне меня.
- Здравствуйте, сказал я.
- Здравствуйте, сказал он. А вы кто?
- Я Никита. Из лагеря. Мы с Полиной работали.
- А.
Он посмотрел на жену, на её заплаканное лицо, на кота размером с овчарку, который сидел на табуретке, как человек.
- Что-то случилось?
- Случилось, сказала Полина. Садись, я тебе сейчас всё расскажу.
- Всё?
- Всё.
Он сел, и она начала говорить. Я вышел на улицу, чтобы не мешать, и Кот вышел за мной.
- Ты думаешь, он ей поверит? Спросил он.
- Не знаю.
- А если не поверит?
- Тогда у неё будет плохая ночь, сказал я. Но у неё уже была плохая жизнь, так что пусть попробует.
Мы стояли во дворе, и небо на востоке светлело. Точка в моём кармане пульсировала ровно, как часы, и я вдруг понял, что за ней стоит не просто мастер. За ней стоит кто-то, кто очень давно и очень аккуратно собирает чужой страх.
- Кот, сказал я. Сколько людей мы можем собрать за неделю?
- Из списка?
- Из списка.
- Человек пятнадцать, если работать в две смены и не спать.
- Тогда начинаем сегодня, сказал я. Всех, у кого точки. И всех, у кого след от кольца.
- А если они не захотят?
- Тогда оставим.
- А если они уже не они?
Я посмотрел в окно, где Полина что-то говорила своему мужу, а он сидел и держал её за руку.
- Тогда решим по месту, сказал я.
Глава 16 сорок семь
Неделя прошла как один длинный день.
Маргарита Львовна отдала под это второй кабинет и поставила в коридоре кулер, а её медсёстры научились задавать правильный вопрос с порога: «След от кольца есть?» Люди приходили разные. Кто-то ехал сам, узнав от знакомых, кто-то приезжал потому, что ему позвонил Гермес и сказал адрес. Он сидел в углу с папкой и говорил с каждым по очереди, тихо, и после этих разговоров люди выходили с красными глазами, но шли.
Станислав вёл журнал: сорок семь имён, из них тридцать два нашли за неделю. Девять отказались сразу. Шесть не отвечали на звонки.
- Это плохо, сказал Кот на четвёртый день. Шесть — это много.
- Может, они просто уехали, сказал я.
- Может. А может, их уже нет.
Точки я складывал в жестянку из-под чая, ту самую, где лежало кольцо Гермеса. Они лежали там все вместе и не пульсировали, а как будто спали, и только когда я подходил близко, начинали шевелиться.
Один случай запомнился мне особенно.
Мужчина лет шестидесяти, бывший военный, пришёл сам, сел и сказал:
- Точку не отдам.
- Почему?
- Потому что мне без неё плохо, сказал он просто. Я двадцать лет пил. Двадцать лет. А с кольцом перестал. Вы что, думаете, я не понимаю, что это не моё? Понимаю. Но я выбираю не пить.
Я посмотрел на его канал и увидел, что он прав: точка у него была не в груди, а глубже, вросла, и держалась не за страх, а за трезвость.
- Если я её выну, сказал я, ты можешь снова начать.
- Могу.
- И всё равно хочешь оставить?
- Хочу, сказал он. Я впервые за двадцать лет живу, а не считаю дни.
Кот посмотрел на меня и ничего не сказал, но я понял его взгляд: это его выбор.
- Ладно, сказал я. Но тогда ты будешь приходить раз в месяц. Я посмотрю, как она себя ведёт. Если начнёт брать больше, чем отдавать, я её выну, и ты не будешь против.
- Договорились, сказал он и впервые за весь разговор улыбнулся.
Так их стало тридцать один с точками и один, который остался при своей.
На седьмой день вечером я сидел в кабинете и раскладывал список, когда жестянка в кармане стала горячей.
Я вынул её и поставил на стол. Крышка дёргалась, как будто изнутри кто-то стучал.
- Кот, сказал я.
Он подошёл, посмотрел на жестянку и отступил на шаг.
- Они просыпаются, сказал он. Все сразу.
- Почему?
- Потому что их зовут.
Свет в кабинете мигнул и погас. За окном тоже погасли фонари, и весь квартал стал чёрным, только на другой стороне улицы горело одно окно, и в нём было видно, как женщина укладывает ребёнка.
- Это он? Спросил я.
- Это не он, сказал Кот. Это то, что он послал.
В коридоре что-то стукнуло. Не шаги, а именно стук, как будто по полу провели палкой.
Я вышел. В конце коридора, у самой двери, стоял человек в старом пальто. Я не видел, как он вошёл, и не чувствовал его, пока не посмотрел на него глазами.
- Здравствуйте, сказал он. У вас мои вещи.
Он был худой, с длинным лицом и шрамом через бровь. И я понял, что этот шрам я уже видел: на рисунке в тетради старого геолога, сделанном в восемьдесят третьем году.
- Гермес, сказал я. Выйди-ка.
Гермес вышел из кабинета, где сидел с папкой, и остановился.
- Это не он, сказал он тихо. Это его брат.
- У него есть брат?
- Был, сказал Гермес. Близнец. Он не переговорщик, Род. Он мастер. Он остался в тени и делал то, что умел, а Гермес улыбался вместо него.
Человек в пальто не изменился в лице, только чуть склонил голову.
- Наконец-то, сказал он. Я искал тебя дольше, чем ты думаешь.
- Как тебя зовут? Спросил я.
- Никак, ответил он. Имя мне дали в насмешку, и я его не ношу.
- Тогда буду звать тебя Мастер.
- Мне всё равно. Он перевёл взгляд на Гермеса. Ты вырос, брат.
- Мы не братья, сказал Гермес. Мы были сделаны из одного куска. Это разное.
- Для тебя разное. Для меня нет.
Он прошёл мимо нас в кабинет, не спрашивая разрешения, сел на стул, на котором час назад сидел человек с трезвостью, и положил руки на колени.
- У тебя мои точки, сказал он. Я пришёл их забрать.
- Пришёл пешком? Спросил я.
- Пришёл, как смог. Он сказал это просто, без вызова. Я тридцать лет работаю руками, Род. Я не умею ходить сквозь стены.
- Тогда как ты вошёл?
- Через дверь. Она была открыта.
Кот стоял у стены и не сводил с него глаз.
- Род, сказал он. Он говорит правду. Он не колдун. Он мастер. Он сделал то, что умел, и этим живёт.
- Ты знаешь, что твои точки делают с людьми? Спросил я.
- Знаю, сказал Мастер. Они забирают страх и отдают спокойствие. Я ни у кого ничего не отнимал силой, они сами надевали мои кольца.
- И приводили тебе детей.
- И приводили детей, согласился он. Потому что дети — это то, что остаётся, когда уходит страх. Он наклонил голову. Ты хочешь знать, что я с ними делал? Я ничего с ними не делал. Я их не видел. Я только чувствовал, что они рядом, и это было хорошо.
Я посмотрел на него, и в этот момент мне стало по-настоящему противно. Не потому, что он был злодеем. А потому, что он был обыкновенным. Он сидел на стуле и говорил о детях так, как говорят о погоде, и не понимал, что не так.
- Ты знаешь, что сейчас твои точки спят в жестянке? Сказал я.
- Знаю. Я их слышу.
- И ты хочешь их вернуть.
- Я хочу их вернуть, сказал Мастер. Потому что без них мне плохо. Я старый, Род. Я устал. Ты не представляешь, как это — столько лет делать одно и то же руками, без сна и без радости.
- Ты болен, сказал я.
- Я работаю, сказал он.
Мы стояли в темноте, и я чувствовал, как в жестянке дёргаются точки, и как он их слышит, и как он тянется к ним.
- Я не отдам, сказал я.
- Тогда я возьму сам.
Он встал, и я впервые понял, что он не просто мастер. Стены кабинета качнулись, как будто под полом проехал поезд, и я почувствовал, как у меня из груди начинает уходить тепло.
Кот прыгнул быстрее, чем я успел его остановить, и вцепился ему в плечо. Мастер даже не вздрогнул. Он поднял руку и просто, аккуратно, отвёл кота в сторону, как отводят ребёнка.
- Я не воюю, сказал он. Я никогда не воевал.
Он подошёл ко мне вплотную и положил ладонь мне на грудь. Я хотел оттолкнуть, но не смог: тело не слушалось, как отключается свет.
- Вот здесь, сказал он тихо. Смотри.
Я почувствовал, как в меня входит что-то маленькое и серое, и как оно устраивается у самого сердца, как птенец в гнезде.
- Теперь я всегда знаю, где ты, сказал Мастер. И знаю, чего ты боишься.
Он отступил на шаг и посмотрел на меня почти дружелюбно.
- Точки я оставлю тебе. Пока. Мне и одной хватит.
Кот бросился ко мне, и я услышал, как он матерится про себя, потому что говорить вслух не мог.
- Мастер, сказал Гермес.
- Что?
- Что было в тридцать восьмом? На севере? Ты нашёл точку?
Мастер помолчал.
- В тридцать восьмом я нашёл не точку, сказал он. Я нашёл их дом. И я туда не вошёл. Если бы ты знал, брат, как я жалею.
Он вышел в коридор, и стук палки удалился, и свет вернулся, и на улице снова зажглись фонари.
Я стоял и слушал, как у меня в груди, под сердцем, тихо и ровно, стучит чужое.
Первым делом я попробовал её вынуть.
Сел в кабинете, закрыл глаза и взялся за неё так, как брался за всё остальное. Она не сопротивлялась. Она просто была уже не снаружи, а внутри, и когда я тянул, тянуло меня.
- Хватит, сказал Кот. Ты себя вывернешь.
- Я почти...
- Ты почти сдох, Род. Он положил лапу мне на колено. Посмотри на свои руки.
Я посмотрел. Пальцы дрожали.
- Что это? Спросил я.
- Это твой страх, сказал Буда от двери. Он взял у тебя то, что ты прятал. И теперь это твоё же, только с его стороны.
- То есть он ничего не сделал?
- Он сделал. Он тебе показал. Буда подошёл и сел напротив. Ты боялся, что не успеешь. Что не хватит сил. Что все, кто рядом, заплатят за твои решения. Ты это прятал глубоко, Род, и теперь оно лежит на поверхности.
- И что с этим делать?
- Ничего, сказал Буда. Жить.
- Просто жить?
- Просто жить. Он посмотрел на меня спокойно. Ты всё время пытаешься вынуть из себя то, что мешает. А иногда надо оставить и научиться носить.
Кот не согласился.
- Это опасно, сказал он. Она может расти.
- Может, сказал Буда. А может, наоборот.
- Что значит наоборот?
- Это зависит от того, кто в доме хозяин, сказал Буда. Если она тебя ест — плохо. Если ты её кормишь, она твоя.
Я сидел и слушал, как под сердцем стучит чужое, и вдруг понял, что ощущаю не только её. Я ощущаю его. Мастера. Он шёл по улице, сворачивал, останавливался, и я знал, где он, как знаю, где моя рука.
- Кот, сказал я. Я его вижу.
- Как?
- Через точку. Она двусторонняя.
Кот подобрался.
- Где он?
- Идёт по улице... нет, он садится в машину. Ждёт. Я чувствую, как он мёрзнет.
- Что ещё чувствуешь?
Я закрыл глаза и прислушался к тому, что было за его холодом.
- Он боится, сказал я.
- Чего?
- Севера. Он всё время думает о севере. И ещё... Я открыл глаза. Он думает о том, что не успел. Что если он не соберёт всех своих точек, то не сможет уйти.
- Уйти куда?
- Не знаю. Но он думает об этом как о двери.
Буда сидел и смотрел в стену, как будто видел там то, чего не вижу я.
- В тридцать восьмом, сказал он. Север. Я помню этот год.
- Ты был там?
- Я был в Тибете, сказал Буда. Но я помню, как замолчал канал. На неделю. Мы тогда решили, что у вас что-то случилось.
- У нас?
- У вас, сказал Буда. У тех, кто ходил по миру и собирал. На севере в тридцать восьмом что-то произошло, и с тех пор они не ходят туда.
Кот поднял голову.
- И Мастер был там.
- И Мастер был там, сказал Буда. И, судя по тому, что он говорит, он до сих пор оттуда не вышел.
Я встал и подошёл к окну. На улице моросил дождь, и фонари отражались в асфальте.
- Значит, есть место, куда они не ходят, сказал я. И есть причина, по которой не ходят.
- Есть, сказал Буда.
- Тогда надо узнать, что там.
Кот вздохнул так, что стало ясно: он всё понял ещё до того, как я сказал.
- Род, сказал он. Ты хочешь поехать на север.
- Хочу.
- Зимой.
- Зимой.
- В место, которого боятся те, кто нас чуть не съел.
- Именно.
Кот посмотрел на Буду, потом на меня.
- Я еду с тобой, сказал он. Но сначала мы выспимся. И поедим. И я хочу, чтобы перед этим Кузя дал мне пирог с рыбой, потому что я не собираюсь умирать голодным.
Глава 17 север
Собирались два дня.
Кузя пёк пироги и ворчал, что мы едем не в город, а в такую глушь, где пироги не спасут. Яга сложила три мешка травы, две банки мази и котелок, и на все возражения отвечала, что в дороге пригодится. Леший сказал, что на севере ему будет тяжело, но поедет, потому что там тоже лес, а лес всегда лес. Водяной остался: река не отпускала.
Ло я взял, потому что он знал про собирателей больше всех, а Буда поехал сам, без разговоров, и когда я спросил, зачем, ответил:
- Затем, что если ты там что-нибудь найдёшь, кому-то надо будет это объяснить.
Станислав остался за старшего. Я оставил ему список, журнал, жестянку с точками (без одной, которая сидела во мне) и инструкцию: если Мастер придёт снова, не воевать, а позвонить.
- А если он заберёт точки? Спросил он.
- Пусть забирает, сказал я. Они уже не работают как раньше. Я их перевёл в спящий режим.
- Ты уверен?
- Нет. Но проверить можно только так.
Перед выездом ко мне подошёл Гермес. Он выглядел хуже, чем обычно, и я понял, что встреча с братом его не отпустила.
- Возьми меня с собой, сказал он.
- Нет.
- Род, я знаю его лучше, чем кто-либо.
- Именно поэтому нет. Если он понадобится, ты будешь нужнее здесь, живой.
Он посмотрел на меня и сказал то, чего я не ждал:
- Он тебе не врал, когда говорил про детей. Он правда их не видел. Он не понимает, что делает.
- Он делает это тридцать лет, сказал я. Он уже давно всё понимает.
Катер поднялся с поляны, и мы полетели на север. За иллюминатором сначала тянулась тайга, потом пошли болота, потом лесотундра, и, наконец, всё стало белым.
- Сколько нам? Спросил я.
- Час, ответил Кот. По местным меркам. По нашим — минут десять.
Мы сели в ста километрах от точки, которую я чувствовал через своего «попутчика»: дальше начиналась зона, где энергия вела себя странно. Катер вошёл в неё и сразу будто бы потяжелел.
- Что это? Спросил я.
- Не знаю, сказал Кот. Но я не хочу здесь летать.
Дальше шли пешком. Было минус двадцать пять, и снег лежал сухой, как крупа. Леший шёл впереди и молчал, и я видел, что ему тяжело: лес здесь был редкий, корявый, как будто сам себя боялся.
- Здесь что-то не так, сказал он наконец.
- Что именно?
- Я не слышу деревьев. Он посмотрел на меня. Я всегда их слышу, Род. Даже в городе. А здесь тишина, как в комнате.
Буда остановился и посмотрел на север.
- Там, сказал он. Я чувствую то же, что и он.
Вдалеке, за пологим склоном, стояли строения. Не посёлок, а именно строения: три длинных барака, водонапорная башня без крыши, вышка и за ними — шахтный копёр, старый, деревянный, перекошенный.
- В тридцать восьмом здесь была экспедиция, сказал Кот. Я поднял по нашим записям: бурили на глубину до трёхсот метров. Искали руду.
- Нашли?
- Нашли что-то другое.
Мы подошли ближе. Снег лежал на крышах ровно, и никаких следов не было, кроме звериных. Я чувствовал точку в груди: она тянулась сюда, и Мастер, где бы он ни был, сейчас смотрел туда же.
- Род, сказал Ло тихо. Я не пойду дальше.
- Почему?
- Потому что я оттуда.
Он стоял, ссутулившись, и его серое лицо стало ещё серее.
- Я не помню всего, сказал он. Но я помню запах. Это наш дом. Мы ушли отсюда очень давно, и мы не должны были уходить.
- Что здесь случилось?
- Мы нашли то, что не отдаёт энергию, сказал Ло. Мы пришли к нему и предложили всё, что у нас было: тела, память, детей, всё. И оно взяло.
- И что стало?
- Те, кто остался, стали собирателями. А те, кто ушёл, стали мной.
Буда подошёл к нему и положил руку на плечо.
- Тогда пойдём и посмотрим, сказал он. Мы не будем предлагать.
Первый барак был пуст, если не считать снега на полу. Второй оказался складом: ржавые буры, кайла, ящики с надписями, которые уже не прочесть. В третьем жили.
На столе стояли три алюминиевые кружки, в углу лежали валенки, а на стене висел ватник, и когда я его тронул, он рассыпался в руках, как труха. На гвозде рядом висела полевая сумка, и в ней Кот нашёл тетрадь.
- Это их журнал, сказал он. Смотри.
Почерк был аккуратный, карандашный, и записи обрывались на середине.
«12 января. Прошли двести метров. Порода мягкая, не по карте».
«19 января. Бурить невозможно: инструмент нагревается и гнётся».
«27 января. На глубине четырёхсот двадцати метров пустота. Камень на ощупь тёплый, и вода в него не уходит».
«3 февраля. Утром не вышли трое. Нашли их у ствола. Сидели и молчали. Ни на что не отвечают, никого не узнают. Отправили вниз, к реке».
«9 февраля. Ещё четверо. Начальник запретил спуск, но сам спустился ночью».
Последняя запись была сделана другими чернилами и другим почерком, более быстрым.
«14 февраля. Начальник вернулся. Обещал не писать в отчёте. Говорит, что внизу кто-то есть и что он зовёт по имени. Все, кто был с ним, вышли другими. Мы сворачиваемся».
Дальше страницы были вырваны.
- Вот и всё, сказал Кот. Приехали с бурами, а уехали с тем, что осталось.
- Почему их не нашли? Спросил Леший.
- Потому что отчёта не было, сказал Буда. Никто не знал, что искать.
Я вышел на улицу. Точка под сердцем тянула, и не в шахту, а в сторону: Мастер был где-то далеко, но он тоже смотрел сюда, и это чувство было как чужой взгляд в окно.
- Ло, сказал я. Ты говорил, что здесь ваш дом. Где именно?
Он показал рукой на копёр.
- Не в шахте, сказал он. Шахта — это то, что люди пробили. Наш дом глубже.
Мы подошли к стволу. Клеть висела на тросе, и трос, к моему удивлению, был не ржавый, а ровный, серый, как новый.
- Ему семьдесят лет, сказал Кот. Он должен был сгнить.
- Он не гниёт, сказал я. Здесь ничего не гниёт.
Я проверил клеть, подёргал трос и кивнул.
- Спускаемся. Трое: я, Кот, Ло. Буда остаётся наверху.
- Нет, сказал Буда.
- Ты не спустишься, если там будет то, что я думаю.
- Я и не собирался, сказал он спокойно. Я останусь у подъёма и буду держать нить. Если кто-то вернётся не собой, я это увижу.
Я не спросил, как он это сделает. Мне почему-то показалось, что лучше не знать.
Клеть пошла вниз медленно, скрипя и раскачиваясь. Свет от лампы выхватывал стены: сначала лёд, потом камень, потом что-то тёмное, гладкое, как обсидиан.
- Смотри, сказал Кот. Порода меняется.
- Вижу.
На глубине метров восьмидесяти стены стали гладкими, будто их отполировали. Дальше пошли швы, ровные, как стыки плит.
- Это не шахта, сказал Ло. Это мы.
- Что?
- Мы её бурили сверху, чтобы добраться. А это... он приложил ладонь к стене. Это наша старая дорога.
Клеть остановилась. Мы вышли в коридор, и он был высокий, сводчатый, и по стенам шли тонкие линии, светящиеся слабым серым светом.
- Здесь не было людей, сказал Кот тихо.
- Здесь никого не было, сказал я. И это самое плохое.
Мы пошли по коридору. Он был длинный и шёл вниз, всё время вниз, и с каждым шагом я чувствовал, как моя энергия уходит, будто её выпивают через соломинку.
- Род, сказал Кот. У меня пусто.
- У меня тоже.
- Тогда нам надо возвращаться.
- Ещё немного.
Впереди коридор расширился, и мы вышли в зал. Я таких не видел ни разу: круглый, высокий, как собор, и в середине его висело то, что я сначала принял за сталактит.
Оно было живое. Не двигалось, не дышало, но было живое, и я это чувствовал так же, как чувствую собственное сердце.
- Ло, сказал я. Что это?
Он стоял и смотрел на него, и по его лицу текло что-то, чего у него, наверное, не было уже много лет.
- Это мы, сказал он. Это всё, что от нас осталось.
Оно висело в центре зала, длинное, серое, с прожилками, и от него шёл ровный, слабый свет. Я подошёл ближе, и с каждым шагом моя энергия уходила сильнее, как будто кто-то приложил к моей груди холодное.
- Стой, сказал Кот. Ты уже на треть пустой.
- Я чувствую.
- Тогда чего ты идёшь?
- Потому что оно меня зовёт.
Я остановился в десяти шагах. Теперь было видно, что это не камень: внутри у него что-то двигалось, медленно, как в воде.
- Ло, сказал я. Ты сказал, что это вы. Объясни.
Он подошёл и встал рядом, и я увидел, что его трясёт.
- Мы умирали, сказал он. Наши тела не были приспособлены к долгой жизни, и когда началось... когда пришли те, кто жёг планету, у нас не осталось времени. Мы собрали всё, что в нас было: память, знание, то, чем мы считали себя, — и сложили сюда. Чтобы потом, когда будет новый дом, разбудить и снова стать.
- И что случилось?
- Мы не проснулись, сказал Ло. Здесь не хватило энергии. Мы думали, что в этом мире её много. Мы думали, что она будет.
- И вы начали брать.
- Мы не хотели. Он помолчал. Сначала мы брали у себя, потом у тех, кто подходил. Потом выяснили, что можно брать у тех, кто нас согласен принять. Так появились собиратели.
Я посмотрел на него, потом на то, что висело перед нами.
- Ты сказал, что не помнишь. Ты всё помнишь.
- Я помню больше, чем хочу.
В этот момент оно заговорило.
Голос был не в голове, а вокруг, как будто сам воздух стал громким и произнёс слова: тихо, ровно, без всякого чувства.
«Ты пришёл. Ты хозяин. Отдай мне немного, и я скажу тебе всё».
- Что ты скажешь?
«Всё, что было. Всё, что будет. Всё, чего они хотят».
Кот вцепился мне в рукав.
- Род, не надо. Оно никогда не отдаёт больше, чем берёт.
- Оно и не обещает, сказал я. Оно предлагает.
Я стоял и думал. С одной стороны, я знал, чем это кончается: журнал тридцать восьмого года, бараки, валенки, вырванные страницы. С другой стороны, оно могло сказать мне, где Мастер и что он собирается сделать, и это была цена, которую сейчас было чем заплатить.
- Немного, сказал я. Сколько?
«Одну десятую. Тебе хватит».
- Род, сказал Кот.
- Я сам.
Я подошёл ещё на два шага и открылся. Это было похоже на то, как если бы я сам открыл дверь в мороз. Оно вошло и взяло, и я почувствовал, как из меня уходит то, что я даже не умел считать: не сила, а что-то глубже, как будто кто-то провёл рукой по дну.
Потом оно отпустило, и в зале стало светлее.
«Слушай».
И оно рассказало.
Оно рассказало про планету, какой она была до людей: города, которые росли к небу, дороги между ними, машины, которые работали на том же, на чём работаю я. Оно рассказало, как пришли Зевс и его люди и как за две недели от этих городов остались дым и стекло. Как оно само, высшее творение ушедших, осталось внизу, под тем, что теперь называют Уральскими горами, и ждало.
И в конце сказало одну вещь, от которой у меня онемели руки.
«Тот, кто носит твоё имя наоборот, уже идёт. Он хочет не тебя. Он хочет меня. Он хочет занять моё место, потому что тогда ему наконец хватит».
- Наоборот? Спросил я. Что значит наоборот?
«Дор. Так он себя называет. Он собрал почти всё. Осталось немного. Дай мне ещё, и я не пущу его».
Я стоял и смотрел, как оно висит в воздухе, и в этот момент в коридоре за нашими спинами раздался стук палки.
- Не пустит, сказал знакомый голос. Оно и не собиралось. Оно просто нашло ещё одного дурака.
Мастер вышел из коридора, и палка его стучала по полу ровно, как метроном. Он дошёл до середины зала, остановился и посмотрел на висящее.
- Здравствуй, старый, сказал он. Я вернулся.
«Ты опоздал», сказало оно.
- Я всегда опаздываю, согласился Мастер. Но я прихожу.
Кот отошёл в сторону, чтобы держать обоих в поле зрения, и я почувствовал, как он собирается.
- Как ты прошёл мимо Буды? Спросил я.
- Я не проходил мимо, сказал Мастер. Он меня пропустил. Он умный человек, твой Буда. Он понял, что если я не пройду сейчас, то вернусь позже и с другими.
- И что теперь?
- Теперь мы поговорим все вместе. Он поднял голову. Род, ты слышал, что оно тебе сказало. Про Дора. Оно не соврало ни в одном слове, оно вообще не умеет врать. Оно просто не сказало главного.
- Чего?
- Того, что Дор — это я.
Я посмотрел на него, и он выдержал взгляд.
- Тридцать лет назад я пришёл сюда с экспедицией и услышал, как оно зовёт. Я спустился, и оно предложило мне то же, что тебе. Я согласился. Я отдал ему всё, что у меня было, а взамен получил то, что оно умеет: годы, руки, которые не устают, и понимание, как устроена энергия в живом теле.
- И стал собирать.
- И стал собирать, сказал он. Потому что оно сказало, что, когда соберётся достаточно, оно отпустит меня. Оно не отпустило.
«Я не обещало», сказало оно.
Мастер усмехнулся, и это была не злая усмешка, а усталая.
- Вот. Оно не обещало. Оно никогда не обещает. Оно просто даёт понять, что тебе будет лучше, если ты сделаешь так, как оно хочет. И ты делаешь.
- И ты хочешь занять его место.
- Я хочу перестать быть его руками, сказал Мастер. Есть только один способ: стать им. Тогда я смогу отпустить себя сам.
Кот сказал тихо, но так, что услышали все:
- Или оно станет тобой.
Мастер не ответил.
Я стоял и слушал, как под сердцем стучит его точка, и вдруг понял, что чувствую не только его. Я чувствую голод. Тот самый, который оно вложило в него тридцать лет назад и который с тех пор не утихал ни на день.
- Мастер, сказал я. Ты сейчас пустой на две трети. Ты сам это знаешь.
- Знаю.
- И ты пришёл сюда, потому что больше некуда.
- Пришёл.
- Тогда слушай меня. Я не отдам ему ни десятой, ни сотой. И тебе не отдам.
- Тогда мы все останемся здесь, сказал он, и в его голосе впервые появилось что-то похожее на настоящую злость.
Он шагнул ко мне, и я почувствовал, как точка под сердцем дёрнулась, потянула, и через неё в него пошло тепло. Он забирал. Не спрашивая, не торгуясь, как берут своё.
И тут я сделал то, чего он не ждал.
Я не стал сопротивляться. Я открылся ещё шире и отдал ему не энергию, а то, что осталось после того, как оно взяло свою десятую. Пустоту. Голод. То самое, что оно вложило в него тридцать лет назад.
Мастер закричал. Не от боли, а от того, что почувствовал: он получил не еду, а её отсутствие, и оно разлилось по нему, как холодная вода.
- Что ты сделал? Прохрипел он, сгибаясь.
- Поделился, сказал я. Ты же сам просил.
Он упал на колени, и палка его откатилась в сторону. Кот шагнул вперёд, но я остановил его рукой.
- Стой. Пусть почувствует.
Оно висело над нами и молчало, и в этом молчании было что-то очень человеческое: расчёт. Оно ждало, чем кончится.
- Оно не поможет, сказал я Мастеру. Ему не нужно, чтобы ты стал им. Ему нужно, чтобы ты носил.
Он поднял на меня глаза, и в них не было ничего, кроме голода, который теперь был виден, как открытая рана.
- Помоги, сказал он.
- Помогу, сказал я. Но не так, как ты думаешь.
Я присел рядом, положил ладонь ему на грудь и начал вынимать то, что оно вложило в него тридцать лет назад. Это было хуже, чем всё, что я делал до сих пор: оно держалось не за тело, а за всю его жизнь, за каждую ночь, за каждый чужой страх.
- Держись, сказал я. Будет долго.
- Я не дойду, сказал он.
- Дойдёшь. Или я тебя донесу.
В коридоре послышались шаги. Буда спускался сверху, и в руке у него была глиняная чашка.
- Я принёс воды, сказал он. Ему понадобится.
Работа шла долго. Я вынимал из Мастера то, что вросло в него за тридцать лет: не точку, а целую сеть, как корни старого дерева, которые проросли в фундамент и держат стены. Каждый корень приходилось резать отдельно, и на каждом он кричал или молчал, и я не знал, что хуже.
Кот держал его за плечи. Ло стоял рядом и смотрел, и я видел, как он шевелит губами, будто считает. Буда сидел на полу и держал чашку с водой, и когда Мастер начинал хрипеть, он подносил её к его губам.
- Ещё немного, сказал я. Ещё два.
- Я не могу, сказал Мастер.
- Можешь.
- Род, я не могу.
- Тогда я сделаю за тебя. Держи.
На середине пути оно заговорило.
«Остановись».
Я не ответил.
«Он мой. Я его сделал. Ты не имеешь права».
- Имею, сказал я вслух. Он человек. Он был человеком до того, как ты его взяло.
«Он согласился».
- Он был мальчишкой, который пришёл с бурами и услышал голос в темноте. Это не согласие. Это испуг.
«Он был рад. Он хотел жить».
- Все хотят жить. Это не повод забирать чужое.
Оно замолчало, и я почувствовал, как оно тянется ко мне. Не через Мастера, а напрямую, через то, что оно оставило мне под сердцем. Оно хотело взять снова, на этот раз по-настоящему.
- Кот, сказал я.
- Я вижу.
- Не дай ему.
Кот встал между мной и висящим, и я услышал, как он говорит — не мне, а ему, спокойно и зло:
- Ты меня знаешь? Я с тобой рядом триста лет. Я видел, как ты жрёшь. Я тебя не боюсь, потому что ты никогда не выходил наружу.
«Ты маленький», сказало оно.
- Я маленький, согласился Кот. И я тебя переживу.
Я вырвал последний корень, и Мастер обмяк, и стало тихо.
Точка, которую он мне поставил, всё ещё была во мне, но она больше не тянула. Она стала просто холодным камешком у сердца.
- Готово, сказал я и сел на пол, потому что ноги не держали.
Мастер лежал на боку, тяжело дышал и смотрел в потолок. Он был старый. Не просто старый — изношенный, как инструмент, которым тридцать лет работали без перерыва.
- Я его больше не слышу, сказал он.
- И не услышишь.
- Оно... он замолчал, потом всё-таки спросил: оно теперь умрёт?
Я посмотрел на висящее. Оно потускнело, свет в прожилках стал слабее, но не погас.
- Не умрёт, сказал я. Ему для этого нужно то, что оно не получит.
- Что?
- Согласие.
Буда подал Мастеру воду, и тот выпил всю чашку, до дна, и потом ещё попросил.
- Что с ним делать? Спросил Кот.
- Довезём до дома. Он ещё поживёт, если не будет глупостей.
- А если будут?
- Тогда решим.
Мастер повернул голову и посмотрел на меня.
- Ты меня не убил.
- Не убил.
- Почему?
Я встал и посмотрел на него сверху.
- Потому что смерть — это тоже согласие, сказал я. Только последнее. А я тебе его не дам.
Он закрыл глаза, и я не понял, согласился он или просто устал.
Мы поднимались в клети, и я чувствовал, как с каждым метром вверх возвращается энергия: сначала по капле, потом ручьём, потом рекой. Ло стоял, прижавшись к стенке, и молчал.
- Ты не сказал мне главного, сказал я ему на середине подъёма.
- Какого?
- Что вы сделали с теми, кто вас принимал.
Он посмотрел на меня и ответил не сразу.
- Мы их не трогали, Род. Мы их оставляли.
- То есть?
- Они уходили счастливыми, сказал он. И больше не возвращались. Никогда.
Клеть поднялась, и мы вышли в морозный воздух. Леший бросился ко мне, а Яга уже разжигала костёр у барака, и над трубой шёл дым.
Буда вынес Мастера на руках и положил у огня, и тот свернулся, как ребёнок, и заснул.
- И что теперь? Спросил Кот, когда мы отошли в сторону.
- Теперь домой, сказал я. И надо закрыть эту дыру.
- Как?
- Не знаю. Но у нас есть Гефест, у нас есть Ло, и у нас есть ты. Что-нибудь придумаем.
Кот посмотрел на меня и вдруг сказал:
- Ты изменился.
- В смысле?
- В том смысле, что раньше ты бы сказал «я придумаю».
Я не нашёл, что ответить, и он не стал ждать ответа.
Глава 18 отпуск
Отдохнуть меня отправили все сразу, и это было подозрительно.
Первой сказала Людмила: «Род, ты серый». Потом Станислав, глядя в бумаги: «У вас глаза как у человека, который три месяца не спал». Потом Кузя, который просто поставил передо мной тарелку и сказал, что так больше нельзя. А Кот закончил спор одной фразой:
- Либо ты едешь отдыхать, либо я тебя усыплю и увезу сам.
- Ты умеешь усыплять?
- Я много чего умею. Ты просто не спрашивал.
Страну выбрали быстро. Я хотел куда-нибудь, где нет снега, нет собирателей и где никто не будет искать человека без имени. Кот предложил юг, Яга сказала, что море — это большая вода и в ней тоже водятся всякие, а Ло, который уже немного говорил по-русски, сказал одно слово: «Тепло».
Через три дня я сидел в аэропорту с чемоданом, в котором лежали шорты, две футболки и жестянка из-под чая с тремя точками, которые я так и не решился оставить дома.
- Ты уверен, что это отдых? Спросил Кот.
Он сидел рядом в переноске и выглядел как самый обычный чёрный кот, потому что настоящий размер в аэропорту вызвал бы вопросы.
- Нет, сказал я. Но попробуем.
Отель был большой, белый, с пальмами и бассейном, и в первый день я сделал всё, что полагается: поел, поспал, сходил в море и лёг на лежак так, что через двадцать минут уснул.
На третий день ко мне подсела женщина.
Она была лет тридцати пяти, загорелая, с короткой стрижкой и с той уверенностью в движениях, которая бывает у людей, привыкших, что на них смотрят.
- Вы русский? Спросила она.
- А что, похоже?
- Похоже. Она улыбнулась. Я Мила. Отдыхаю одна, скучно. Не хотите поужинать?
- Хочу, сказал я. Только у меня кот.
- Кот?
- Кот.
Мила посмотрела на Кота, который лежал на соседнем лежаке и делал вид, что спит, и сказала:
- Симпатичный. Пусть идёт.
За ужином она говорила много и легко: про работу, про то, что устала от города, про то, что мечтает переехать к морю. Она смеялась над моими шутками, а я смотрел на неё и думал, что всё это очень похоже на хорошо сделанную работу.
- Вы кем работаете? Спросила она.
- Лечу людей.
- Врач?
- Не совсем.
- А кто?
- Целитель, сказал я. С дипломом.
Она засмеялась так, будто это была лучшая шутка за вечер, и я заметил, что смеётся она ровно на полсекунды позже, чем нужно.
На четвёртый день она позвала меня гулять по набережной, и на набережной нас сфотографировали. Я не придал этому значения: там фотографировали всех. На пятый день она поцеловала меня в щёку у лифта, и в этот момент в конце коридора щёлкнула вспышка.
Вечером Кот зашёл в номер, сел на кровать и сказал:
- Ну что, нагулялся?
- Нагулялся.
- Тогда слушай. Он положил передо мной телефон, который я ему не давал. Я прочитал в её телефоне, пока она плавала. Не спрашивай как.
- И?
- Она не Мила. Зовут Марина, и она работает на контору, которую я тебе даже не стану называть. В её почте есть папка «объект», в ней твои фото с набережной, из лифта и ещё три, которых я не видел.
- Что за фото?
- Разные, сказал Кот. Ты и она. Ты, она и бутылка. Ничего неприличного, но если подписать правильно, будет неприлично.
Я сел на кровати и посмотрел на море за окном.
- То есть она подставная.
- Она подставная, подтвердил Кот. Но это не всё. Он помолчал. Я посмотрел на неё зрением, когда она выходила из бассейна. У неё шрамы, Род. Старые. И тело собрано не полностью, как будто его делали из другого.
- В смысле?
- В том смысле, что её собрали из мужчины, сказал Кот. Хорошо собрали, дорого, но я вижу. Ребра не те, таз не тот, и кое-что внутри она носит из аптеки, потому что своего у неё нет.
Я сидел и молчал, а Кот смотрел на меня и ждал.
- Это и есть компромат, сказал я наконец.
- Что?
- Не фото. Фото — это так, для начала. Компромат — это она. Она должна была меня соблазнить, вызвать, а потом выяснилось бы, что женщина, с которой я был, не совсем женщина.
- И тогда?
- Тогда в газетах было бы написано, что целитель, который лечит людей, живёт с...
- Я понял, сказал Кот.
- Значит, они плохо меня изучили, сказал я. Мне плевать, кто с кем живёт.
- Им тоже плевать, сказал Кот. Им нужно, чтобы об этом написали другие.
Я встал и подошёл к окну.
- Кот, сказал я. А ведь она сама не знает, что она — компромат.
- Догадывается, сказал Кот. Такие всегда догадываются.
Я стоял и смотрел, как внизу под фонарями ходит человек с собакой, и думал, что если бы не она, а я оказался на её месте, я бы хотел, чтобы кто-нибудь спросил меня, чего хочу я.
- Ладно, сказал я. Завтра пойдём на пляж. И ты мне её покажешь ещё раз, только медленно.
- Зачем?
- Затем, что я хочу знать, что именно из неё сделали. И что из этого можно исправить.
Кот посмотрел на меня очень внимательно.
- Ты собираешься её лечить?
- Сначала я собираюсь спросить.
- А если она скажет «да»?
- Значит, будем лечить, сказал я. И посмотрим, как после этого будут выглядеть их фотографии.
Утром мы пошли на пляж. Мила пришла в синем купальнике, с полотенцем через плечо, и когда садилась, я увидел шрамы под грудью, тонкие, почти белые, и ещё один, длинный, вдоль живота.
- Не смотрите, сказала она, заметив.
- Почему?
- Некрасиво.
- Кто вам это сказал?
Она не ответила, и я понял, что на этот вопрос у неё нет ни одного настоящего ответа.
Я подождал, пока она уляжется, и сказал:
- Марина.
Она не вздрогнула. Только чуть повернула голову.
- Давно вы знаете?
- Вчера.
- И что теперь?
- Пока ничего. Я хочу спросить.
- Спрашивайте.
- Кто вас послал?
Она помолчала, потом села, обхватив колени.
- Я не знаю их имён, сказала она. Мне дали контакт, деньги и инструкцию. Познакомиться, сблизиться, спровоцировать. Фотографии должны были уйти, когда я скажу.
- И что должно было быть на фотографиях?
- То, что я — не женщина, сказала она спокойно, как будто читала с листа. Точнее, не совсем женщина. И ещё то, что вы якобы знали и молчали.
- Зачем?
- Затем, чтобы вас можно было назвать человеком, который обманывает людей. Или просто посмеяться. Им не нужно больше, чем посмеяться. Смеха хватает.
- Сколько вам заплатили?
- Достаточно, сказала она. У меня долг за операцию, я его закрыла. Остальное пойдёт на вторую.
- На какую вторую?
Она посмотрела на меня, и в её глазах было что-то такое, отчего мне стало нехорошо.
- Мне делали всё поэтапно, сказала она. Грудь, лицо, гормоны. Осталось главное. Оно дорогое, и его делают только за границей, и это опасно. Мне сказали, что после него я уже не буду... ничего.
- Что «ничего»?
- Не буду отличаться, сказала она. Совсем.
Кот лежал на полотенце и не шевелился, но я чувствовал, как он слушает.
- Марина, сказал я. Я хочу задать один вопрос, и я не обижусь, что бы вы ни ответили. Чего хотите вы?
Она долго молчала.
- Вы не понимаете, сказала она наконец. Меня об этом никто не спрашивал. Семья не спрашивала. Врачи не спрашивали. Люди, которые это делали, не спрашивали. Они все знали, что мне нужно.
- А я не знаю. Поэтому спрашиваю.
Она отвернулась к морю, и я увидел, как у неё дрожит плечо.
- Я хочу, чтобы у меня всё было как у всех, сказала она тихо. Чтобы мне не нужно было пить таблетки, чтобы я могла пойти в бассейн и не думать, кто на меня смотрит. Чтобы мне не объясняли каждый раз, кто я. Я хочу быть просто женщиной. Обычной. Чтобы никто не спрашивал.
- Хорошо, сказал я.
- Что «хорошо»?
- Что вы хотите именно этого. Я могу это сделать.
Она обернулась и посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который сказал что-то жестокое.
- Это невозможно, сказала она.
- Я лечу невозможное каждый день, сказала я. У меня в области четыреста человек, которые пришли ко мне с тем, чего не бывает.
- Вы не врач.
- Я лучше, сказал я. И я не буду делать это без вас. Я буду делать это с вами и только то, что вы скажете. Если станет больно или страшно, вы скажете стоп, и я остановлюсь, даже на середине.
Она смотрела на меня очень долго.
- А если я скажу стоп насовсем?
- Тогда я встану и уйду, и вы никогда меня больше не увидите.
- А фотографии?
- С фотографиями я разберусь сам.
Она засмеялась, и в этом смехе было больше слёз, чем радости.
- Странный вы человек, сказала она. Мне сказали, вы опасный.
- Я и есть опасный, сказал я. Просто не для всех.
Кот поднял голову и посмотрел на неё.
- Марина, сказал он. Если вы согласитесь, я буду рядом. Я умею держать людей, когда им страшно.
Она посмотрела на кота, потом на меня, и я увидел, как рушится всё, что она себе придумала про этот мир: про то, что в нём всё решено заранее и никто никого не спрашивает.
- Ладно, сказала она. Когда?
- Сегодня вечером, сказал я. В моём номере. И принесите все бумаги, которые вам давали подписывать.
- Зачем?
- Затем, что после того, как мы закончим, мы пойдём с ними туда, где вам платили.
Она пришла в восемь, с папкой, и в папке лежали копии бумаг, из которых я половину не понял, а вторую половину понимать не хотел: договоры, расписки, названия клиник на двух языках.
- Всё это вы подписывали сами? Спросил я.
- Сама, сказала она. Мне было девятнадцать.
- А сейчас сколько?
- Тридцать четыре.
Я закрыл папку.
- Ладно. Ложитесь.
Она легла на кровать и посмотрела в потолок.
- Мне страшно, сказала она.
- Я знаю.
- Я боюсь, что вы сделаете что-то не то и я останусь такой, как есть.
- Останетесь такой, как есть, только если скажете стоп.
Кот устроился в изголовье и положил лапу ей на плечо, и она взялась за эту лапу, как берутся за руку.
- Начинайте, сказала она.
Я работал долго. Сначала убрал шрамы, и это было самое лёгкое. Потом занялся тем, что было глубже: костями, мышцами, тем, что внутри собирали по частям и не до конца. Я не лепил из неё кого-то другого, я просто доводил до конца то, что должно было быть, и всё время спрашивал, как она себя чувствует.
- Тянет, сказала она на середине.
- Где?
- Слева. Как будто...
- Сейчас пройдёт. Дышите глубже.
- Я дышу.
- Ещё глубже. Вот так.
Когда дело дошло до главного, она заплакала.
- Я не хочу, сказала она. Я боюсь.
- Тогда остановимся, сказал я.
- Нет. Она стиснула лапу Кота. Не останавливайтесь. Просто делайте, а я буду плакать.
Я делал, а она плакала, и Кот лежал и говорил ей что-то ровное и бессмысленное, как говорят людям под наркозом, чтобы они слышали голос и держались за него.
Работа заняла часа полтора. Когда я закончил, я отошёл к окну и сел на подоконник, потому что у меня дрожали руки.
- Всё, сказал я.
Она лежала неподвижно. Потом села, медленно, прислушиваясь к себе, как прислушиваются к чужой квартире.
- Это... она провела ладонью по животу. Это моё?
- Ваше.
- Совсем?
- Совсем. Всё на месте и всё работает.
Она встала и подошла к зеркалу. Долго стояла, поворачиваясь, ощупывая, глядя на себя так, будто видела впервые. И вдруг заплакала громко, в голос, как плачут дети, и Кот подошёл и ткнулся ей в ноги.
- Я не знаю, что теперь делать, сказала она.
- Жить, сказал я. Как все.
- Я не умею.
- Научитесь. Это самое простое, чему можно научиться.
Она вытерла лицо, посмотрела на меня и вдруг спросила:
- А таблетки?
- Не нужны.
- Совсем?
- Совсем.
Она засмеялась, и в этом смехе уже не было ничего от слёз.
Потом мы сели за стол, и я раскрыл папку.
- Расскажите, кому вы должны.
Марина рассказала. Контора называлась скучно, звучала как турагентство, но за ней стояли люди, которые работали не с туристами. Её наняли через посредника, деньги приходили на карту, инструкции — в мессенджере, и все имена были никому ничего не говорящими словами.
- А фотографии? Спросил я.
- Они у них. Всё, что было. Мне велели отправить вчера, но я не отправила.
- Почему?
Она посмотрела на меня.
- Потому что мне стало стыдно, сказала она. Впервые за двадцать лет.
- Хорошо, сказал я. Теперь слушайте меня внимательно. Завтра мы с вами пойдём в одно место, и вы скажете им, что задание провалено, и запишете на телефон, что они ответят. Всё, что скажут, все имена, все указания.
- А если они меня не отпустят?
- Отпустят.
- Почему вы так уверены?
Я посмотрел на Кота, который лежал на кровати и делал вид, что ему всё равно.
- Потому что у нас с собой будет очень убедительный кот, сказал я.
Встреча была назначена в кофейне на набережной, в десять утра, и я пришёл первым, сел за столик у окна и заказал два кофе: себе и Марине.
- А коту? Спросила официантка.
- Коту воду. Он на диете.
Кот сидел рядом на стуле и смотрел на улицу, и люди оборачивались, но никто не подходил: в курортном городе к странностям привыкают быстро.
Марина пришла в десять ноль пять, бледная, с телефоном в руке, и села напротив.
- Я не могу, сказала она.
- Можете.
- У меня руки трясутся.
- Тогда положите телефон на стол и говорите. Я буду рядом.
Мужчина пришёл в десять двенадцать. Лет пятидесяти, в светлой рубашке, с часами, которые стоили больше, чем вся его рубашка. Он сел, не спрашивая, и улыбнулся Марине так, как улыбаются сотруднику, который опоздал.
- Ну?
- Я не смогла, сказала она.
- В смысле?
- Не смогла. Он не такой, как вы говорили.
Мужчина перевёл взгляд на меня, и в этом взгляде не было ни удивления, ни злости. Только оценка.
- А вы, значит, тот самый.
- Тот самый, сказал я.
- И вы знаете, кто мы?
- Пока нет. Но узнаю.
Он усмехнулся и откинулся на спинку.
- Молодой человек, сказал он. Вы не понимаете, во что лезете. Мы не бандиты. Мы работаем аккуратно. И у нас есть друзья в таких местах, где вам никогда не понравится.
- У меня тоже есть друзья, сказал я. Только они не в таких местах.
- И где же?
- В лесу.
Марина фыркнула, и это была первая искренняя реакция за всё утро.
Мужчина посмотрел на неё, потом на меня.
- Дайте мне фотографии, сказал я.
- Что?
- Фотографии. Все, что есть. И записи. И всё, что вы про меня собрали. Иначе я расскажу вашим друзьям в тех местах, как вы проиграли дело человеку, который лечит людей в тайге за пироги.
- Вы мне угрожаете?
- Нет, сказал я. Я объясняю, как будет.
Он достал телефон, положил на стол и накрыл ладонью.
- А если я скажу, что фотографии уже ушли?
- Тогда я скажу, что вы соврали, потому что они у вас. Он дёрнул бровью. Я вижу, сказал я. Я вижу, где они лежат. В вашем ноутбуке, в папке, которая называется «отчет». И ещё одна копия в облаке, к которой у вас доступ с телефона.
Мужчина снял ладонь с телефона и посмотрел на него.
- Вы... он замолчал.
- Я, сказал я. Дайте мне ноутбук.
Он сидел и молчал, и в этот момент Кот поднялся со стула, потянулся и положил передние лапы на стол. Он был обычного кошачьего размера, но что-то в его движениях заставило мужчину отшатнуться.
- Это что за...
- Кот, сказал я. Не пугай человека.
- Я и не пугаю, сказал Кот. Я проверяю, есть ли у него сердце.
Мужчина посмотрел на кота, потом на меня, и лицо у него стало очень несчастным.
- Он говорит?
- Иногда.
- Я... я сейчас принесу.
Он встал и пошёл к выходу, и я видел, как он на ходу достаёт телефон и начинает кому-то набирать.
- Он вернётся? Спросила Марина.
- Вернётся, сказал я. Ему некуда деться.
Он действительно вернулся через двадцать минут, с ноутбуком, и положил его на стол, и руки у него дрожали.
- Всё здесь, сказал он. Все материалы. Пароли написаны на стикере.
- Спасибо, сказал я. И ещё одна вещь. Она уходит от вас. Совсем. Ни звонков, ни сообщений, ни «перезвоните нам».
- А если она сама...
- Она не сама, сказал я.
Марина сидела, выпрямившись, и смотрела на него так, как смотрят люди, которым впервые в жизни не страшно.
- Понял, сказал мужчина.
Он ушёл, и мы остались за столиком с ноутбуком, двумя остывшими кофе и котом, который снова сделал вид, что он просто кот.
- И это всё? Спросила Марина.
- Это всё, сказал я. Вы больше не работаете на них.
- А они не вернутся?
- Вернутся, сказал Кот. Такие всегда возвращаются, но не за ней. Они вернутся за тобой.
- И что тогда?
- Тогда мы будем дома, сказал я. И у нас будет место, где их встретят.
Ноутбук мы открыли в номере.
Пароль был на стикере, и это уже говорило о людях больше, чем все их угрозы. Внутри лежало три папки: «отчет», «объект» и «архив».
В «отчете» были мои фотографии, мои маршруты, расписание приёмов в «Тихом берегу» и список людей, с которыми я встречался. Кто-то очень аккуратно собирал всё это последние месяцы.
В «объекте» были бумаги Марины: паспорт, договор, расписки, медицинские выписки. Кот посмотрел на них и сказал:
- Они держали её за долг. Классика.
- Что теперь с этим делать? Спросила Марина.
- Ничего, сказал я. Вы свободны. Просто я хочу, чтобы вы это сами увидели и запомнили, как выглядело то, что вас держало.
Она взяла бумаги, сложила их и убрала в сумку, и я не стал спрашивать, зачем.
А в «архиве» было интересное.
Там лежали снимки. Много. Старые, на плёнку, оцифрованные, с датами. На них был Стол: плита, сосны, поляна, люди у костра. Снимки девятьсот восьмидесятого, восемьдесят шестого, девяносто третьего года. И один, самый свежий, сделанный в две тысячи девятнадцатом, за два года до того, как я пришёл в лагерь.
- Кот, сказал я. Смотри.
Он посмотрел и замер.
- Они следили за Столом сорок лет.
- Кто?
- Не знаю. Но смотри, здесь есть переписка.
Переписка тянулась с две тысячи пятнадцатого года, и в ней было два участника: контора и человек, которого обозначали одной буквой.
«Г.»
Я читал длинно и быстро. «Г.» сообщал, когда и куда приезжать, что искать, кого не трогать. Он писал коротко, сухо, и в каждом письме было столько уверенности, что не оставалось сомнений: он знал это место лучше, чем кто-либо.
- Это Гермес, сказал Кот.
- Да.
- Он продавал информацию о твоём корабле.
- Он продавал не корабль, сказал я. Он продавал наблюдение. Смотри: он давал им только то, что безопасно. Где вход, где не вход. Что можно копать, а что нельзя.
- Зачем?
- Затем, что так он держал их под контролем, сказал я. Пока они покупают у него, они не лезут сами. Он продавал им карту, на которой всё было нарисовано неправильно.
Кот хмыкнул.
- Он был прав насчёт одного, сказал он. Он действительно сторожил вход. Просто за деньги.
Марина сидела на краю кровати и слушала нас, переводя взгляд с меня на кота.
- Я ничего не понимаю, сказала она. Что за корабль?
- Долго рассказывать, сказал я. Если полетите с нами, я расскажу по дороге.
- С вами?
- У вас же нет работы, сказал я. А у нас есть центр, в котором нужен человек, умеющий разговаривать с людьми, у которых деньги и связи.
Она посмотрела на меня, и я увидел, как в ней борется двадцать лет привычки с одной минутой надежды.
- А если я не хочу возвращаться в Россию?
- Тогда не возвращайтесь, сказал я. Это ваша жизнь. Я не буду вас уговаривать.
Она вышла на балкон и стояла там долго, а Кот смотрел на её спину и молчал.
- Что думаешь? Спросил я.
- Думаю, что она поедет, сказал Кот. Но не из-за работы.
- А из-за чего?
- Из-за того, что ей впервые сказали «нет, это ваша жизнь». Люди к такому привязываются.
Она вернулась через полчаса и сказала:
- Я полечу. Только не сразу. Мне нужно две недели, чтобы закрыть квартиру и всё остальное.
- Хорошо. Я оставлю вам номер Станислава, он поможет с бумагами.
Мы вернулись домой через два дня, и в аэропорту меня встретил не только Кузя, но и вся честная компания: Яга с котелком, Леший с видом человека, который всю неделю не спал, Ло с детёнышем на руках, Станислав с папкой и Людмила с ребёнком на руках.
- Как отдохнули? Спросил Станислав.
- Плодотворно, сказал я.
- Что-то случилось?
- Прилетел один вопрос, сказал я. И я хочу задать его Гермесу лично.
Глава 19 переписка с Г.
Гермес ждал нас на террасе. Он не встал, когда мы подошли, и я заметил, что за две недели он стал ещё меньше: как будто его подъело изнутри.
- Садись, Род, сказал он. Я знаю, зачем ты приехал.
- Тогда не будем тянуть.
Я положил ноутбук на стол, открыл папку «архив» и развернул экран к нему. Он посмотрел на снимки Стола, на даты, на переписку и не изменился в лице.
- Читал уже, сказал он. Можешь не показывать.
- Тогда объясни.
- Что объяснить? Он поднял на меня глаза. Я продавал им то, что им было нужно, чтобы они не лезли сами. Смотри, что они покупали: место входа, глубину, что можно копать, что нельзя. Я не дал им ни одной настоящей схемы. Всё, что у них есть, — это сорок лет наблюдений и мои байки.
- И деньги?
- И деньги, сказал он. Я не буду врать: мне платили. И я брал.
- На что?
- На людей, Род. Он сказал это без вызова, спокойно. На тех, кому я раздавал кольца. Кто-то из них болел. Кто-то остался без работы. Кто-то сидел в долгах, как твоя Марина. Я платил за них, и никто из них об этом не знал.
- Тогда скажи мне, кто ещё получал эти деньги.
Гермес замолчал. Впервые за весь разговор он отвёл глаза.
- Я не знаю.
- Гермес.
- Я не знаю, сказал он твёрже. Каждый раз часть уходила на другой счёт. Я думал, что это их внутренняя бухгалтерия. А потом, года три назад, я попробовал узнать — и получил письмо, в котором было написано: «Не ваше дело, Г.». И больше я не спрашивал.
Кот подошёл и сел рядом со мной.
- Ты понимаешь, что это значит? Спросил он.
- Понимаю, сказал я. За конторой стоит кто-то ещё. И этот кто-то платил не за наблюдение.
- А за что?
- За то, чтобы контора была и работала.
Гермес опустил голову и долго молчал, а потом сказал то, чего я не ждал:
- Род, я хочу спросить тебя об одном.
- Спрашивай.
- Что с моим братом?
- Жив, сказал я. Спит много. Ест мало. Сидит на солнце и смотрит на реку.
- Он тебе что-нибудь говорил?
- Говорил. Что тридцать лет не мог остановиться.
Гермес улыбнулся, и это была первая настоящая улыбка, которую я у него видел.
- Мы с ним были из одного куска, сказал он. Только из разных половин. Он делал, я говорил. И оба мы хотели одного: чтобы нас кто-нибудь остановил.
- И что теперь?
- Теперь ты нас остановил, сказал он. И, честно говоря, я не знаю, что с этим делать.
Я сел напротив него и положил руки на стол.
- Вот мои условия, сказал я. Ты отдаёшь мне всё, что у тебя есть. Все адреса, все контакты, все счета. Ты больше не ведёшь двойную игру. И ты работаешь на меня открыто, вместе со всеми своими людьми.
- А мои люди?
- Никто их не тронет, если они не преступники. Тех, кто преступник, я отдам, как и говорил.
- А я?
- Ты останешься здесь, сказал я. Живёшь в тереме, ешь за общим столом, помогаешь Станиславу с бумагами. Я не буду тебя запирать: бежать тебе некуда, а если убежишь, найдёшь скучную жизнь и меня в ней.
Он долго смотрел на меня, потом кивнул.
- Хорошо.
- Это всё?
- Нет, сказал он. Есть ещё одна вещь. Он полез во внутренний карман и достал сложенный вчетверо лист. Вот. Я собирал это три года. Это всё, что я смог узнать о том, кто платил.
Я развернул лист. На нём был адрес в Москве, номер счёта и одно имя, написанное печатными буквами.
- Кто это? Спросил я.
- Я не знаю, сказал Гермес. Но я знаю, что этот человек ни разу не появлялся лично. Он только платил. И ещё одно, Род. Он платил не только нам. Он платил собирателям тоже.
Кот встал и отошёл к краю террасы.
- То есть у них один хозяин, сказал он. И этот хозяин — не собиратель.
- Похоже, сказал Гермес. И, судя по тому, как всё сходится, этот человек знает про корабль больше, чем я.
Я сложил лист и убрал в карман.
- Спасибо, сказал я. Это первое, что ты сделал без торговли.
- Не привыкай, сказал Гермес. Я всё ещё тот, кто я есть.
- Я знаю, кто ты есть, сказал я. Поэтому и не убил.
Я пошёл к дому, и Кот догнал меня у крыльца.
- Ты ему веришь? Спросил он.
- Нет.
- Тогда зачем оставил?
- Затем, что человек, который три года собирал сведения на своего же заказчика, — это человек, который хочет жить, сказал я. А тот, кто хочет жить, всегда полезен.
- А если он врёт?
- Тогда он врёт в нашу пользу, сказал я. Потому что этот листок совпадает с тем, что я чувствую через точку под сердцем. Мастер шёл к Москве. Не в Киев, не в Европу. В Москву.
Кот остановился.
- Значит, едем в Москву?
- Значит, едем в Москву, сказал я. Но сначала я хочу знать, кто такой этот человек. И для этого мне нужен не меч и не кот. Мне нужен кто-то, кто умеет разговаривать с теми, у кого есть деньги.
- И кто это?
- Марина, сказал я. Она знает этих людей лучше, чем мы.
Марина приехала через две недели, в конце октября, когда уже выпал первый снег. Я встретил её на вокзале, и она вышла из вагона в лёгком пальто, с чемоданом и с таким лицом, будто не спала всю дорогу.
- Холодно у вас, сказала она.
- Это ещё не холодно.
- А что тогда холодно?
- Тогда, когда Кузя говорит, что надо надеть шапку.
Она засмеялась, и я понял, что она волнуется.
В «Тихий берег» мы приехали к обеду. В коридоре сидели люди, у окна стояла женщина с ребёнком, и Маргарита Львовна, увидев нас, поднялась и оглядела Марину с головы до ног.
- Это и есть ваш человек? Спросила она.
- Это Марина. Она будет заниматься теми, кто приходит с деньгами и связями.
- А я, значит, теми, кто приходит с борщом, сказала Маргарита Львовна, но без обиды.
- Вы, значит, будете делать то, что умеете, сказал я. А она то, что умеет она.
Марина прошла по коридору, заглянула в кабинет, посмотрела журнал, и я увидел, как в ней что-то меняется: спина выпрямилась, взгляд стал цепким.
- Здесь можно работать, сказала она. Тесно, но можно.
- Тогда работайте.
Вечером мы сидели на кухне в тереме, и я положил перед ней лист с адресом и именем, который дал Гермес.
- Кто это? Спросил я.
Марина посмотрела на имя, и я увидел, как у неё изменилось лицо.
- Где вы это взяли?
- Мне дали. Ты его знаешь?
- Я его видела, сказала она. Не лично. В бумагах. Он был куратором нашего направления. Все отчёты уходили на него, все указания приходили от него. Мы никогда не писали его имя, только инициалы.
- В.?
- А. В. Она подняла глаза. Аркадий Львович Вельский. Но этого не может быть.
- Почему?
- Потому что он умер, сказала Марина. Пять лет назад. Об этом писали все газеты. Он был... Она поискала слово. Благотворитель. Большой человек. Фонд, больницы, стипендии. Похороны показывали по телевизору.
Кот, который сидел у печи, поднял голову.
- А кто хоронил?
- Что?
- Кто хоронил? Кто нёс гроб?
Марина задумалась.
- Не знаю. Наверное, семья. У него была семья.
- У него была семья, повторил Кот. И никто из семьи не заметил, что в гробу лежит не он.
- Ты думаешь...
- Я думаю, что человек, который тридцать лет платит всем и не появляется лично, вполне мог устроить себе похороны, сказал Кот. Это самый удобный способ перестать быть человеком.
Я взял лист и посмотрел на адрес. Улица в Москве, дом, квартира. Обычная квартира в обычном доме.
- Если он жив, зачем ему собиратели? Спросил я.
- Деньги, сказала Марина. У собирателей есть то, что можно продать. Техника, вещи, иногда знания. Вельский не покупал у них оружие. Он покупал то, что они находили, и продавал дальше. Я видела счета. Это очень большие суммы.
- И мной он заинтересовался, когда я появился.
- Когда вы появились, он заинтересовался всем, сказала Марина. Вы были не первым. До вас был другой человек. Мы про него говорили как про «объект два».
- Что с ним стало?
Она помолчала.
- Его больше нет, сказала она. Это было до меня, но я читала отчёт. Он тоже лечил людей. И тоже нашёл что-то в земле.
Кот поднялся, и шерсть у него встала дыбом.
- Род, сказал он. Если этот Вельский уже один раз нашёл такого, как ты, и тот исчез, то нам надо очень хорошо подумать, прежде чем ехать в Москву.
- Нам надо было подумать триста лет назад, сказал я. И тогда бы ничего этого не было.
- Ты знаешь, что я имею в виду.
- Знаю, сказал я. Но я всё равно поеду.
Марина посмотрела на меня, потом на лист.
- Тогда поеду и я, сказала она. Я знаю, как выглядят их бумаги. И я знаю, где у этого фонда офис.
В Москву мы полетели втроём: я, Кот и Марина. Станислав остался за старшего, и я оставил ему всё, что мог: список, журнал, телефон Маргариты Львовны и строгое указание не пускать Мастера к жестянке.
- А если он попросит?
- Скажи, что ключ у меня.
- А если обидится?
- Скажи, что я разрешаю ему обижаться.
Москва встретила нас дождём и пробками. Кот ехал в переноске и всю дорогу ворчал, что в этом городе слишком много людей и слишком мало воздуха.
Офис фонда был в старом доме на Пречистенке, с лепниной, высокими окнами и охраной, которая больше походила на сотрудников банка.
- Вы к кому? Спросил охранник.
- К Вельскому.
Он посмотрел на меня, потом на Марину, потом опять на меня.
- Аркадий Львович умер пять лет назад.
- Я знаю. Я к тому, кто вместо него.
Нас провели на третий этаж, в приёмную, где сидела женщина лет сорока в сером костюме и с лицом человека, который умеет не удивляться.
- Меня зовут Ирина, сказала она. Я заместитель директора фонда. Чем могу помочь?
- Я хочу поговорить с Аркадием Львовичем.
Она не изменилась в лице.
- Аркадий Львович скончался в...
- В две тысячи двадцать первом. Я знаю. Я не спрашиваю, где он. Я спрашиваю, кто за него отвечает сейчас.
Ирина посмотрела на меня внимательно, потом на Марину, и в её глазах что-то шевельнулось.
- Мы не обсуждаем дела фонда с людьми без предварительной записи, сказала она. Оставьте визитку.
- У меня нет визитки, сказал я. У меня есть это.
Я положил на стол лист, который дал Гермес. Ирина посмотрела на него и не прикоснулась.
- Где вы это взяли?
- Мне дали.
- Это внутренний документ.
- Это адрес и счёт, сказал я. И ещё имя, которое, по вашим словам, принадлежит покойнику. Я не полиция, Ирина. И не журналист. Я человек, к которому вы уже полгода приставляете людей.
Она молчала. Кот в переноске тихо мяукнул, и я почувствовал, как он напрягся.
- Подождите здесь, сказала Ирина и вышла.
Мы ждали двадцать минут. Марина сидела очень прямо и смотрела в стену.
- Он нас примет? Спросила она.
- Примет, сказал я. Он ждал.
- Почему вы так думаете?
- Потому что, если бы не ждал, нас бы уже вывели.
Вернулась Ирина и сказала ровным голосом:
- В четверг, в семнадцать ноль-ноль. Адрес вам дадут на выходе.
- Где?
- В клинике. Он не принимает в офисе.
- Он болен?
- Он стар, сказала она. Этого достаточно.
Мы вышли на улицу, и дождь уже кончился. Марина стояла на тротуаре, смотрела на машины и вдруг сказала:
- Я не поеду.
- Почему?
- Потому что я его боюсь, сказала она. Я двадцать лет боялась людей, которых никогда не видела. И вот я наконец вижу дом, где они сидят, и понимаю, что не хочу туда заходить.
- Это нормально.
- А вы поедете?
- Поеду.
- Один?
- С котом.
Кот высунул голову из переноски.
- С котом, подтвердил он. И, кстати, я тоже его боюсь. Но я иду.
Я посмотрел на Марину и понял, что давить нельзя.
- Хорошо, сказал я. Ты останешься в гостинице. Но у меня будет к тебе дело.
- Какое?
- Ты будешь сидеть в номере с телефоном и записывать всё, что я скажу. Если я пропаду или не вернусь к десяти, ты позвонишь Станиславу и передашь ему запись.
- И что он сделает?
- Он позвонит Гефесту, сказал я. А Гефест знает, как выключить в этом городе всё, что работает на электричестве.
Марина посмотрела на меня так, будто не понимала, шучу я или нет.
- Вы серьёзно?
- Абсолютно.
- Тогда я поеду с вами, сказала она. Потому что если я останусь, я сойду с ума.
Кот вздохнул.
- Вот и договорились, сказал он. Все боятся, все идут. Это у людей называется смелостью, а у меня — глупостью.
Клиника стояла в лесу, за высоким забором, и была похожа не на больницу, а на санаторий для очень состоятельных людей: сосны, дорожки, корпуса с большими окнами. Нас встретили у ворот, провели через холл, где пахло не лекарствами, а кофе и хвоей, и подняли на второй этаж.
- Аркадий Львович ждёт вас, сказала женщина в белом.
В кабинете было тепло и тихо. У окна сидел старик в кресле, укрытый пледом, и рядом с ним стояла стойка с аппаратурой, которая тихо пищала. Он был очень худой, с длинными белыми руками и лицом, на котором кожа обтянула кости так плотно, что казалось, будто она вот-вот треснет.
- Здравствуйте, Род, сказал он. Голос у него был тихий, но ясный. Садитесь. И вы, Марина, садитесь. И кот ваш, если он умеет сидеть.
Кот вышел из переноски, сел на ковёр и посмотрел на него в упор.
- Умею, сказал он.
Вельский не вздрогнул. Только чуть улыбнулся.
- Мне говорили, что он разговаривает. Я не верил.
- Теперь верите?
- Теперь вижу.
Я сел напротив него и посмотрел зрением. И то, что я увидел, мне не понравилось.
Он не был просто старым. Он был старым и держался на чужом. Внутри у него, вместо того чтобы гаснуть, шёл ровный, тихий ток: не его, а кем-то отданный. Я видел такие же шнуры у собирателей, только там они вели к страху, а здесь — к деньгам и людям.
- Вы это видите, сказал Вельский. Я знаю, что видите. Не надо делать лицо.
- Что у вас внутри?
- Жизнь, сказал он. Чужая, но моя. Я платил за неё всю жизнь, и, честно говоря, я считаю, что купил дёшево.
- Вы знаете, что за это платят другие?
- Знаю. Он сказал это без всякого смущения. Мне восемьдесят девять лет, Род. Я выжил в войну, в девяностые, в двух операциях. Я привык, что за всё платят другие, и я не буду притворяться, что мне от этого плохо.
Кот тихо заворчал.
- Зачем вы меня позвали? Спросил я.
- Затем, что я умираю, сказал Вельский. И не послезавтра, как пишут в бумагах, а сейчас, в этом кресле, в течение месяца. То, что вы видите внутри, кончается. Я всё выпил.
- И вы хотите, чтобы я вам дал ещё.
- Я хочу, чтобы вы меня починили, сказал он. Совсем. Как вы чините всех остальных.
Я посмотрел на его тело ещё раз. Там было нечего чинить: всё, что можно было, он уже заменил или удержал. Оставалось только одно — сделать из него не человека, а что-то другое, как когда-то сделали из Мастера.
- Я не буду, сказал я.
- Почему?
- Потому что вы не больны. Вы изношены. И я не знаю, что получится, если я вас соберу заново. Может, человек. А может, то, что сидело под Уральскими горами.
Вельский помолчал, и в его глазах впервые появилось что-то похожее на страх.
- Значит, вы отказываетесь.
- Отказываюсь.
- А если я скажу, что знаю, где ваш второй корабль?
Я не изменился в лице, но Кот рядом со мной напрягся так, что я услышал, как у него хрустнула лапа.
- У меня один корабль, сказал я.
- У вас один, сказал Вельский. А было два. Второй ушёл вместе с теми, кто должен был вернуться за вами. Он сел севернее, в тайге, и до сих пор там. Я знаю точку. Я покупал её тридцать лет назад у людей, которые её нашли.
- И вы мне её продадите?
- Я вам её отдам, сказал он. Если вы меня почините.
- А если нет?
- Тогда я умру, сказал Вельский. А вы будете жить и знать, что где-то в тайге лежит корабль, который мог бы вам многое рассказать. И что вы могли его получить, но не захотели.
Мы смотрели друг на друга, и я слышал, как пищит аппарат и как в соседней комнате кто-то переставляет стул.
- Вы понимаете, что это торг с умирающим? Спросил я.
- Я понимаю, что это мой последний торг, сказал он. И я не собираюсь его проигрывать.
Кот поднялся и подошёл ко мне.
- Род, сказал он. Он не врёт. Про второй корабль — не врёт.
- Я знаю, сказал я. Мне не нравится, что он не врёт.
- Аркадий Львович, сказал я. Я не буду делать из вас то, что сделали из Мастера. Я даже не буду пробовать.
Он слушал, не перебивая.
- Но я могу сделать другое, сказал я. Убрать из вас чужое. Тогда вы проживёте не месяц, а три, может, четыре. Будет тяжело, но это будет ваша жизнь, а не чужая.
- Четыре месяца, сказал он. Это всё?
- Это много. Многие не получают и этого.
Вельский смотрел в окно, и я видел, как он считает. Он считал не месяцы. Он считал, сколько ещё может успеть.
- Что вы хотите взамен? Спросил он.
- Координаты второго корабля. Сейчас. И всех людей, которых вы держите в этом деле. Имена, счета, адреса.
- Сейчас?
- Сейчас, сказал я. Пока вы ещё живы и можете распорядиться.
Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то от прежнего Вельского, от человека, который всю жизнь торговался и почти всегда выходил с прибылью.
- Вы не доверяете мне. Правильно. Он позвонил в колокольчик, и в комнату вошла женщина в белом. Принеси папку, ту, серую.
Папка лежала у него на коленях через пять минут. Он открыл её, достал лист с картой и положил передо мной.
- Вот. Севернее вашего Стола на четыреста километров, в междуречье, есть озеро. В озере остров. На острове — то, что осталось от второго корабля.
Я смотрел на карту и чувствовал, как Кот подходит ближе и садится рядом.
- Он целый? Спросил Кот.
- Я не знаю. Я там не был, сказал Вельский. Туда невозможно добраться летом, а зимой там никого нет. Но я знаю, что его искали и что люди, которые нашли его первыми, до сих пор живы. Один из них — мой бывший партнёр. Он сейчас в вашем регионе, и он ждёт меня.
- Ждёт чего?
- Платы, сказал Вельский. Он держит остров и ждёт, когда я приеду и отдам ему остальное. Он ждал пять лет. Терпеливый человек.
- А если я приеду первым?
- Тогда вам придётся иметь дело с ним. Вельский поднял на меня глаза. Он не бандит, Род. Он инженер. И он очень хотел попасть внутрь.
Кот посмотрел на меня.
- Род, сказал он. Это ловушка.
- Возможно.
- Он отдаёт нам карту, которую не смог использовать сам, и отправляет к человеку, с которым не смог договориться. Это не подарок. Это перепоручение.
- Я понимаю.
- И ты всё равно поедешь.
- Поеду.
Вельский следил за нами, и по его лицу было видно, что он доволен.
- Есть одно условие, сказал он.
- Говорите.
- Вы поедете туда и вернётесь. И если внутри окажется что-то, что может спасти меня, вы привезёте это мне. Не потому, что я вам нравлюсь. Потому что это будет честно.
Я смотрел на него долго. Потом сказал:
- Я поеду и вернусь. И если там будет что-то, о чём стоит говорить, я с вами поговорю. Но сначала я вас почищу.
- Сейчас?
- Сейчас.
Работа заняла час. Я вынимал из него то, что он покупал годами: тонкие, как паутина, шнуры, каждый — кусочек чужого страха, чужой жизни, чужого времени. Он лежал и не издал ни звука, только держался за подлокотники так, что побелели пальцы.
Когда я закончил, он вдруг стал очень маленьким. Не худым — именно маленьким, как ребёнок в большом кресле.
- Вот, сказал он. Так, значит, и бывает.
- Так бывает.
- Холодно.
- Пройдёт.
Я поднялся, и Марина взяла меня за руку. Она смотрела на Вельского и молчала, и в её глазах не было ни жалости, ни злости, а было что-то хуже: понимание.
Мы уже стояли в дверях, когда он сказал:
- Род.
- Что?
- Я послал на остров людей. Пять дней назад. Они будут там через неделю.
Я обернулся.
- Вы сказали, что ждёте меня.
- Я ждал, сказал Вельский. И страховался. Он прикрыл глаза. Я всю жизнь страховался, и это меня не спасло. Но привычка осталась.
Кот вышел первым, не дожидаясь меня, и я слышал, как он на ходу говорит:
- Ненавижу торговаться с умирающими.
Глава 20 остров
Собирались в тот же вечер, в гостинице, и это было быстро даже для нас.
- Со мной летят Кот, Леший и Гефест, сказал я. Яга остаётся.
- Это почему? Возмутилась Яга, которая, конечно же, приехала в Москву вместе со всеми, хотя её никто не звал.
- Потому что на острове нет травы. Там лёд и железо.
- А если кому-то голову проломят?
- Тогда я тебе позвоню, и ты проломишь в ответ.
Яга посмотрела на меня, пожевала губами и согласилась.
Марину я отправил домой, в «Тихий берег», и она не спорила. Только спросила, что ей делать, если я не вернусь, и я сказал: работать. Она кивнула так, будто это был самый понятный ответ на свете.
Гефест приехал через сутки, с двумя чемоданами инструментов, и когда я объяснил ему, куда мы летим, он долго молчал.
- Второй корабль, сказал он наконец. Я о нём слышал. Зевс отправлял туда людей, когда искал вас.
- И что они нашли?
- Ничего. Они вернулись и сказали, что корабль мёртв.
- А ты что думаешь?
- Я думаю, что они не знали, как искать, сказал Гефест. Мёртвых кораблей не бывает, Род. Бывают те, кто не умеет их будить.
Летели на катере, и на этот раз он шёл медленнее: с севера тянуло холодом, и двигатели работали тяжелее. Под нами была тайга, потом лесотундра, потом белое поле, и наконец показалось озеро — длинное, вытянутое с запада на восток, с островом посередине.
- Вот он, сказал Кот, глядя на экран.
- Вижу.
Остров был небольшой, километра два в длину, поросший корявым лесом. На южном берегу виднелась чёрная точка.
- Там кто-то есть, сказал Леший. Я чувствую дым.
- Сколько?
- Не знаю. Но не один.
Мы сели в двух километрах, на другом берегу, и дальше пошли по льду. Лёд был толстый, сухой, и под ним что-то темнело, как будто на дне лежала огромная рыба.
- Кот, сказал я. Ты видишь, что под нами?
- Вижу, ответил он. Это не рыба.
Мы остановились. Под льдом, метрах в пяти, действительно лежало что-то длинное и тёмное, и оно уходило в глубину.
- Второй корабль, сказал Гефест тихо. Он не на острове, Род. Он под ним. Остров — это то, что выросло на нём сверху.
- Значит, вход в озере?
- Вход там, где он пробил лёд. Он смотрел вдаль. Видишь чёрную точку на южном берегу? Это не лагерь. Это прорубь. Они уже начали.
Мы шли к южному берегу и не прятались, потому что это было бессмысленно: нас уже видели. У проруби стояли трое, и рядом с ними дымила печка под брезентовым навесом.
- Стоять, сказал один из них, поднимая руку. Дальше нельзя.
Он был в ватнике и шапке, и голос у него был спокойный, как у человека, который давно ждал гостей.
- Меня зовут Род, сказал я. Я от Вельского.
- Знаю, сказал он. Мне сообщили, что вы приедете. Он помолчал. Вернее, мне сообщили, что вы можете приехать. Я не поверил.
- Вы Кравец?
- Кравец умер три года назад, сказал он. Я его сын. Меня зовут Илья Кравец.
Я посмотрел на него внимательнее. Лет сорока, с обветренным лицом и руками, которые много работали.
- Ваш отец держал это место пять лет.
- И я держу его ещё три, сказал Кравец. Мы ждём.
- Чего?
- Платы, сказал он. Вельский обещал. Он всегда обещает.
Я обвёл взглядом прорубь, навес, печку, трос, уходящий в воду.
- Вы уже спускались?
- Спускались, сказал Кравец. Три раза. Он посмотрел на меня и вдруг улыбнулся, и улыбка была не злая, а усталая. Внутрь мы не вошли. Но мы его разбудили.
- Что значит разбудили?
- То и значит, сказал он. Слушайте.
Мы постояли в тишине, и я услышал. Из-подо льда, глубоко, шёл ровный, низкий звук, как будто где-то далеко работал двигатель. Он не приближался и не удалялся. Он просто был.
- Когда вы начали? Спросил я.
- Пять дней назад, сказал Кравец. Как только Вельский дал команду.
Кот подошёл ко мне вплотную и сказал очень тихо:
- Род, у меня плохое предчувствие. Не такое, как всегда. Хуже.
- Что именно?
- Он не просыпается, сказал Кот. Он отвечает. Кто-то на него уже отвечает.
Кравец провёл нас под навес, где стояла печка и висел на верёвке чайник. Его люди, двое мужчин в ватниках, сидели у огня и смотрели на нас без всякого интереса, как смотрят на тех, кто всё равно уйдёт.
- Рассказывайте, сказал я.
- Что рассказывать? Кравец налил кипятку в кружки. Мы бурили лёд, опускали зонд, слушали. Первые два года — тишина. Потом появился звук. Сначала раз в сутки, потом чаще. Теперь он идёт постоянно.
- Вы понимаете, что это за звук?
- Похоже на передачу, сказал он. Я не специалист. Отец был, он говорил, что это не наш диапазон и не наш код.
- Где ваш отец нашёл это?
- Здесь, сказал Кравец. Он был геологом, как и те, что были тут до него. В семьдесят девятом он ходил по реке, а в восемьдесят третьем вернулся один и нашёл озеро. С тех пор он не мог уехать.
- Почему он не сказал?
- Кому? Он пытался, сказал Кравец. Один раз. И через месяц его вызвали и объяснили, что лучше молчать. Он и молчал. А потом появился Вельский и предложил деньги.
Гефест ходил вокруг проруби, заглядывал в воду и что-то бормотал под нос.
- Сколько до него? Спросил я.
- Двадцать метров до корпуса. Он лежит на боку, как рыба. Вход видно, но он закрыт.
- Как закрыт?
- Не знаю. Просто закрыт.
Я посмотрел на Кота.
- Спускаемся.
- Втроём? Спросил он.
- Втроём. Ты, я и Гефест. Леший остаётся наверху.
Леший хотел возразить, но я посмотрел на него, и он промолчал. Он не умел под водой, и все это знали.
Костюмы нам дал Кравец: старые, но крепкие, с фонарями. Мы надели их, проверили воздух, и я впервые за долгое время почувствовал себя человеком, который лезет в чужое дело без всякой уверенности.
- Род, сказал Кравец, когда я уже стоял у проруби. Там, внутри, если вы найдёте дверь... Он помолчал. Отец говорил, что за дверью есть свет. И что этот свет зовёт по имени.
- Спасибо, сказал я. Учту.
Мы вошли в воду, и мир стал другим: тёмным, тихим, с холодом, который не доходил до тела, но чувствовался где-то в костях. Фонарь выхватывал пузыри и ледяную крошку, потом — трос, потом — что-то большое.
Корабль лежал на боку, вмёрзший в дно, и был он длиннее, чем я думал: метров восемьдесят, серый, с гладкими боками, без единого шва. В одном месте обшивка была разорвана, и из разрыва торчал кусок металла, погнутый наружу.
- Он падал, сказал в наушнике Гефест. Жёстко падал.
- Вход видишь?
- Вижу. Слева, там, где шов.
Мы подплыли. Вход был запечатан: никакой двери, никаких створок, просто гладкая плита с отпечатком ладони, и вокруг неё — тонкий ободок светлого металла.
Я приложил ладонь и почувствовал, как что-то внутри неё отвечает. Не так, как мой корабль. Мой отвечал сразу, как собака на голос. Этот думал.
- Он не хочет, сказал Кот.
- Он решает, поправил я.
Плита мигнула и ушла в сторону. Внутри было светло, и вода туда не шла: вход держал невидимый барьер, дрожащий, как мыльная плёнка.
Мы вплыли, и барьер пропустил нас, и тут же я почувствовал, что могу дышать. Воздух был сухой и холодный, как в погребе.
- Дышать можно, сказал Гефест, снимая шлем. И это плохо. Значит, здесь всё ещё работает.
Мы стояли в коридоре. Свет шёл от стен, ровный, серый. Всё вокруг было как у меня дома, и в то же время другое: те же линии, те же формы, но как будто сделанные другой рукой.
- Кот, сказал я. Ты чувствуешь?
- Чувствую, ответил он. Тут кто-то есть.
Мы прошли по коридору до рубки. Внутри было пусто, только кресла и панели, и одна из панелей светилась.
На ней шёл текст. Я не знал языка, но это не имело значения: смысл приходил сам, как приходил всегда.
«Кто пришёл».
Гефест подошёл ближе и прочитал вслух, медленно, как читают детям:
- «Кто пришёл. Я жду. Я жду очень давно».
Кот оглянулся на меня.
- Он отвечает, сказал он. Вот оно. Он отвечает не нам. Он отвечает кому-то, кто пришёл раньше.
В этот момент сбоку, в стене, открылась дверь, которую мы не заметили, и из неё вышел свет.
- Туда, сказал Гефест.
- Стой, сказал я. Сначала посмотрим.
Но Кот уже сделал шаг и вдруг остановился.
- Род, сказал он. Там капсула.
- Что?
- Там капсула, и в ней человек. Он живой.
Мы вошли в отсек, и я сразу понял, что это не рубка и не склад. Это была комната ожидания: длинная, с низким потолком, и в ней стояли рядами капсулы, штук двадцать, каждая метра два длиной.
Девятнадцать были пусты. В двадцатой лежал человек.
- Он дышит, сказал Кот. Медленно, но дышит.
Я подошёл. Мужчина лет сорока, с длинными волосами, в сером комбинезоне без знаков. Лицо спокойное, как у спящего, и на виске — тонкая полоска шрама.
- Он не человек, сказал Гефест, вглядываясь.
- Что?
- Он не совсем человек, поправился тот. Смотри, как он держит энергию. Он стабильный. Как ты.
Я посмотрел зрением и увидел то же, что и он: внутри у этого человека была не искра, а ровное, плотное ядро. Такое же, как моё. Только меньше.
- Это кто? Спросил я.
- Не знаю, сказал Гефест. Но капсула его держит, а не он её. Он в ней лежит как в консервах.
- Сколько?
- Судя по слою пыли, очень долго. Лет тридцать.
Кот обошёл капсулу, обнюхал и вдруг сказал:
- Род. Смотри на панель.
На панели, у изголовья, горела одна строка. Я прочитал её так же, как читал всё здесь, — не глазами, а смыслом.
«Разбуди, когда придёт хозяин».
- Это не мне, сказал я.
- Это тебе, сказал Кот. Ты хозяин.
Мы стояли и смотрели на спящего, и я думал о том, что кто-то тридцать лет назад оставил здесь человека и написал на панели записку. Значит, кто-то знал, что я приду. Значит, кто-то ждал.
- Открывай, сказал я.
Гефест нажал на панель, и капсула тихо зашипела. Крышка поднялась, и в отсек пошёл пар.
Мужчина не двигался. Потом у него дрогнули пальцы, потом веки, и он открыл глаза — обычные, серые, человеческие.
- Долго, сказал он хрипло. Как долго.
- Тридцать лет, сказал я.
- Больше. Он попробовал сесть и не смог. Помогите.
Я взял его за плечи и посадил. Он был лёгкий, как ребёнок, и от него пахло металлом и пылью.
- Кто вы? Спросил я.
- Меня звали Второй, сказал он. Это не имя. Это номер. Меня собрали первым, до тебя, но не довели до конца. Он поднял на меня глаза и вдруг улыбнулся. Ты Род. Я тебя узнаю. У нас одно лицо. Почти.
Я посмотрел на него внимательнее. Сходство было: разрез глаз, линия скул, посадка головы. Но он был другой, и в глазах у него было что-то, чего я не хотел видеть: пустота, как в комнате, из которой вынесли мебель.
- Ты меня собрал? Спросил я.
- Нет, сказал он. Тебя собирал Кот. Меня собирал он же, но не успел: ему не хватило материала и времени. Меня положили сюда и сказали, что разбудят, когда придёт хозяин.
- Кто сказал?
- Тот, кто пришёл потом, сказал Второй. Он приходил сюда один раз, в девяносто третьем. Мужчина с длинным лицом. Он открыл корабль своим ключом, посмотрел на меня и сказал: «Ты не он. Жди».
Кот подошёл и встал рядом.
- Гермес, сказал он.
- Ты его знаешь? Спросил Второй.
- Знаю.
- Он не злой, сказал Второй. Он просто всегда выбирает ту сторону, где теплее.
Я присел перед ним на корточки.
- Второй, сказал я. Ты можешь говорить? Долго?
- Могу, сказал он. Я тридцать лет только и делал, что ждал, чтобы поговорить.
- Тогда расскажи мне, что было с командой. С теми, кто должен был вернуться.
Он посмотрел на меня, и пустота в его глазах на секунду заполнилась чем-то другим — не болью, а памятью о боли.
- Они вернулись, сказал он. Все, кроме одного. Они вышли здесь, на этом озере, и пошли на юг. А один остался. Он ходит по берегу до сих пор. Он не может уйти.
Кот вздрогнул.
- Кто он?
- Я не знаю его имени, сказал Второй. Но он приходит к проруби каждую зиму. И каждый раз спрашивает одно и то же: «Хозяин вернулся?».
Мы вышли наверх к вечеру. Второй шёл сам, держась за стенку, и на льду сразу сел, потому что ноги его не держали.
Кравец посмотрел на него, потом на меня.
- Это кто?
- Это долгая история, сказал я. Накормите его.
Леший уже разжёг костёр у проруби, и в его свете остров казался меньше, чем был. Мы сели вокруг огня, и я впервые за сутки почувствовал, что могу дышать.
- Род, сказал Кот тихо. Он идёт.
- Кто?
- Тот, о ком говорил Второй. Смотри.
Я обернулся. По берегу, со стороны леса, шёл человек. Медленно, тяжело, но шёл ровно, не спотыкаясь, как ходят те, кто знает каждый камень под ногами.
Мы встали. Леший шагнул вперёд, но я остановил его рукой.
Человек подошёл к костру и остановился. Он был высокий, в старой шинели, из которой он давно вырос, и с лицом, обветренным так, что казалось, будто на нём надета маска. Борода седая, глаза светлые, и в них было столько тишины, что мне стало не по себе.
- Ты вернулся, сказал он. Голос хриплый, как будто он давно им не пользовался.
- Вернулся, сказал я.
Он смотрел на меня долго, потом медленно, очень медленно опустился на одно колено и склонил голову.
- Встань, сказал я. Немедленно.
Он не встал.
- Я ждал триста лет, сказал он. Я не буду вставать.
- Я сказал: встань.
Он поднял голову, и я увидел, что по его лицу текут слёзы, и он даже не пытается их вытереть.
- Я не знал, что доживу, сказал он. Я думал, что умру тут, у проруби, и никто не придёт.
Я подошёл и поднял его за плечи. Он был тяжёлый, холодный, и от него пахло снегом и дымом.
- Как тебя зовут? Спросил я.
- Страж, сказал он. Другого имени у меня не осталось. Я был при втором корабле, а потом все ушли на юг, а я остался, потому что кто-то должен был ждать.
- Кто приказал?
- Ты, сказал он. Ты сказал: жди, пока я не вернусь. Я ждал.
Кот подошёл и обнюхал его, и Страж не отстранился.
- Он говорит правду, сказал Кот. И он не совсем живой, Род. Он держится на том же, на чём держался корабль.
- Я знаю, сказал я.
- И он кончается.
- Я знаю.
Страж посмотрел на Кота и улыбнулся, и улыбка у него получилась кривая, потому что губы давно не слушались.
- Ты всё тот же, сказал он. Всё считаешь.
- Кто-то же должен, ответил Кот.
Мы сели у огня, и Страж рассказал, что помнил. Как они вышли здесь, на озере, когда корабль не смог подняться. Как двенадцать ушли на юг, к людям, чтобы жить среди них. Как командир остался и потом ушёл в лес и не вернулся.
- А ты? Спросил я.
- А я ждал, сказал он. Я приносил дрова, топил снег, ловил рыбу. Зимой здесь никто не ходит. Летом приезжают геологи, но я не показываюсь.
- Триста лет?
- Триста лет, сказал он. Я не считал дни. Я считал зимы.
Кравец слушал всё это, раскрыв рот, и его люди тоже, и я понял, что для них это слишком: они пришли сюда за деньгами, а нашли человека, который ждал триста лет.
- Страж, сказал я. Корабль отвечает. Кому?
Он посмотрел на прорубь, и лицо у него стало другим.
- Не знаю, сказал он. Но я слышал ответ один раз. В феврале.
- Что он сказал?
- Он сказал: «Скоро буду». Страж поднял на меня глаза. Он сказал это не мне, Род. Я стоял рядом, но он говорил не со мной.
Кот поднялся так резко, что с него полетела ледяная крошка.
- Род, сказал он. Если он отвечает кому-то, кто идёт сюда, то нам надо решать сейчас: закрывать прорубь или встречать.
Я посмотрел на огонь, на Стража, на Второго, который спал, свернувшись у костра, и на чёрную воду в проруби.
- Не закрывать, сказал я. И не встречать.
- А что тогда?
- Сначала посмотрим, кто придёт. А потом решим.
Ждать пришлось недолго. Около полуночи со стороны южного берега послышался звук: сначала далёкий, потом ближе, ровный и злой, как гудение шершня.
- Снегоходы, сказал Кравец, поднимаясь. Два. Нет, три.
- Ваши?
- Мои все здесь.
Мы погасили костёр и отошли от проруби. Снегоходы вышли на лёд и остановились метрах в пятидесяти, и с них слезли пятеро в тёмном. Один остался сидеть.
- Кравец! Крикнул тот, что был впереди. Ты чего тут ночуешь? Мы же договорились.
- Мы не договаривались, сказал Кравец. Я жду денег.
- Вот мы и привезли. Он похлопал по сумке на боку и пошёл вперёд, и я увидел, что у него за плечом висит автомат.
- Кто это? Спросил я тихо.
- Люди Вельского, сказал Кравец. Из тех, что ходят на всё, где пахнет деньгами.
- Они знают про корабль?
- Они знают, что тут что-то есть. И что мы тут что-то нашли.
Пятеро подошли ближе. Старший был широкий, с бородой, и на нём был новый пуховик, который в этих местах выглядел как костюм на похоронах.
- А это кто? Спросил он, кивнув на нас.
- Гости, сказал Кравец. От Вельского.
- От Вельского? Он усмехнулся. Вельский нам ничего не говорил.
- Позвоните ему, сказал я.
- Не учи меня жить, сказал он и шагнул ко мне, и в этот момент Кот вышел из тени.
Он не рычал. Он просто встал между нами, и в свете фонарей было видно, какой он большой: плечи, как у пони, и глаза, которые не мигают.
Бородатый остановился.
- Это ещё что?
- Кот, сказал я.
- Кот?
- Кот.
- Уберите его.
- Он не уйдёт, сказал я. Он тут живёт.
Пятеро переглянулись, и один из них, тот, что был сзади, поднял автомат.
- Спокойно, сказал я. Никто ни в кого не стреляет.
- Тогда отойдите от проруби, сказал бородатый. У нас приказ.
- Чей?
- Вельского.
- Вельский сейчас лежит в клинике и дышит через трубочку, сказал я. И он дал мне карту. Спросите у него, если не верите.
Бородатый замолчал, и я увидел, что он колеблется. Он был не из тех, кто любит думать, но и не из тех, кто любит пули в спину.
- Позвони, сказал он второму. Только быстро.
Второй достал телефон, отошёл в сторону и начал говорить. Через минуту вернулся.
- Не отвечает. Секретарь говорит, что он спит.
- Ну вот, сказал я. Спит. А вы тут шумите.
Бородатый смотрел на меня, на Кота, на Кравеца, и было видно, что он уже прикидывает, как объяснить начальству, что вернулся ни с чем.
И в этот момент лёд под прорубью треснул.
Все замерли. Треск был негромкий, но в этой тишине он прозвучал как выстрел. Потом ещё раз, и в проруби вспучилась вода.
- Что это? Спросил бородатый.
- Не знаю, сказал я.
- Ты сказал, что...
- Я сказал, что никто ни в кого не стреляет, сказал я. Держите оружие внизу.
Вода в проруби пошла кругами, и из глубины поднялся свет: ровный, серый, такой же, как в коридоре корабля.
- Род, сказал Кот. Он поднимается.
- Кто?
- Не знаю. Но это не по-нашему.
Из проруби медленно, без всплеска, всплыло что-то тёмное и длинное, и в свете фонарей стало видно, что это не человек. Это была фигура, похожая на человека, только сделанная из того же гладкого серого материала, что и корпус корабля, и в ней не было ни лица, ни глаз.
Страж упал на колени.
- Он пришёл, сказал он.
Фигура остановилась на краю проруби, и в этот момент у меня в голове прозвучало то, что я уже слышал однажды, но не от неё.
«Хозяин вернулся».
Бородатый выругался, отскочил назад и поднял автомат.
- Не стреляй! Крикнул я.
Он выстрелил.
Очередь ушла в лёд, в воду, в фигуру, и ничего не произошло: пули прошли сквозь неё, как сквозь дым, и упали на лёд с тихим стуком.
Фигура повернула голову ко мне.
«Я ждал. Триста лет я ждал. Ты пришёл слишком поздно, но ты пришёл».
- Кто ты? Спросил я.
«Я — то, что осталось от пилота. Он умер, а я нет».
- Как тебя зовут?
«У меня нет имени. Пилот звал меня Штурманом».
Люди Вельского попятились к снегоходам, и бородатый, тот, что стрелял, держал автомат так, будто тот мог его укусить.
- Это что, привидение? Спросил он.
- Это корабль, сказал Гефест. Точнее, его часть. Он сросся с пилотом и остался.
- Я не с ним разговариваю, сказал Штурман, и в моей голове его голос стал резче. Я разговариваю с хозяином.
- Говори, сказал я.
«Корабль будили. Пять дней назад. Те, кто не умеет. Он ответил».
- Кому?
«Тем, кто шёл за нами. Мы уходили от них триста лет и пришли сюда, чтобы спрятаться. Они шли по следу и потеряли его. А теперь след снова зажгли».
Кот подошёл ко мне и встал рядом.
- Род, сказал он. Спроси, сколько у нас времени.
- Сколько у нас времени? Спросил я.
«Мало. Они уже в воздухе. Я чувствую их с той стороны озера».
Я посмотрел на небо, но там было черно, и звёзд не было, потому что всё затянуло.
- Кравец, сказал я. Уводите людей. Всех. На северный берег, в лес, и не выходите, пока я не позову.
- А вы?
- А мы останемся.
Бородатый уже сидел на снегоходе, и его люди тоже.
- Мы уезжаем, сказал он.
- Уезжайте, сказал я. И передайте Вельскому, что его карта была верной.
Они уехали, и звук их моторов ушёл к югу и стих. Кравец с людьми тоже ушли, уводя Второго, который еле передвигал ноги, и Стража, который не хотел уходить и всё оборачивался.
На льду остались мы: я, Кот, Гефест, Леший и серая фигура, стоящая у проруби.
- Штурман, сказал я. Что они такое?
«Те, кто собирает. Не те, о ком ты думаешь. Другие. Мы называли их гончими».
- Они разумные?
«Они голодные. Это не одно и то же».
Гефест подошёл ближе и заговорил быстро, как всегда, когда волновался:
- Род, если это гончие, то корабль — это приманка. Он не может уйти под воду, он слишком повреждён. Они придут за ним.
- И что мы можем?
- Можем дать им ложный след, сказал он. У меня в чемодане есть маяк, который я собрал для другого дела. Если его включить и увести на север, они пойдут за ним.
- Насколько далеко?
- На пару часов. Может, на ночь.
- Тогда включай.
Гефест побежал к навесу, и я услышал, как он ругается на льду, поскальзываясь.
- Род, сказал Штурман. Есть другое.
- Говори.
«Ты можешь закрыть корабль. Совсем. Тогда они его не почувствуют. Но он уснёт навсегда. И я усну вместе с ним».
- Ты этого хочешь?
«Я хочу, чтобы ты решил. Я ждал триста лет не для того, чтобы решать за тебя».
Кот посмотрел на меня.
- А если ты его закроешь, что будет с теми, кто внутри? Спросил он.
- Внутри никого нет, сказал я. Я видел.
- Ты видел капсулы, сказал Кот. А отсеки?
Я не ответил.
Штурман молчал, и его серое лицо было неподвижно, как маска.
- Сколько у нас времени до них? Спросил я.
«Пока Гефест не включит маяк, у нас есть полчаса. Потом они придут».
Я посмотрел на прорубь, на чёрную воду, на свет, который шёл из глубины.
- Тогда решаем сейчас, сказал я. Штурман, что будет, если корабль закроется, а ты останешься?
«Я не останусь. Я и есть корабль».
- А если я тебя вытащу?
Он впервые за весь разговор повернул голову, и в этом движении было что-то очень человеческое.
«Ты можешь?»
- Не знаю, сказал я. Но я хочу попробовать.
В это время над озером, далеко на юге, в небе вспыхнула точка. Она висела неподвижно, потом начала медленно расти.
Глава 21 гончие
Гефест включил маяк в два часа ночи, и это было похоже на то, как если бы кто-то зажёг в лесу фонарь и стал махать им из стороны в сторону.
- Готово, сказал он, вернувшись. Он уводит их на север, к Пустоозёрью. Там пусто, там никого нет.
- Насколько хватит?
- Часов на пять, если они пойдут за ним. Если нет — на пять минут.
Точка в небе росла медленно, но неуклонно, и через полчаса стало видно, что это не один объект, а три. Они шли клином, низко, метрах в трёхстах над льдом, и не издавали ни звука.
- Ложись, сказал я.
Мы легли у проруби, и я почувствовал, как от них идёт волна: холодная, ровная, без всякой злобы. Так не идёт угроза. Так идёт работа.
- Они нас видят? Спросил Леший.
- Видят, сказал Кот. Они нас видят давно.
Три объекта прошли над озером и остановились метрах в ста. Они висели неподвижно, длинные, узкие, без крыльев, с иглой впереди, и в их корпусах не было ни одного огня.
- Гончие, сказал Штурман. Он стоял у проруби, не прячась, и серый свет от него шёл вверх, к небу. Не двигайтесь. Они читают движение.
- А ты?
- Я уже мёртв. Меня им не прочесть.
Одна из машин отделилась от строя и пошла вниз, медленно, как опускается на воду птица. Она остановилась метрах в двадцати, и я увидел, что игла у неё впереди тонкая, как шило, и в ней что-то светится.
- Род, сказал Кот. Она смотрит на тебя.
- Вижу.
- Не двигайся.
- Я и не двигаюсь.
В голове у меня прозвучал голос. Не такой, как у Штурмана, не такой, как у Вельского. Сухой, точный, без интонации.
«Ты не цель».
- Я не цель, согласился я.
«Ты источник. Голос был твой».
- Голос был не мой. Ключ включили люди.
«Голос был твой. Мы читаем подпись. Подпись не меняется».
Кот рядом со мной тихо сказал:
- Он не врёт. Он вообще не умеет врать. Это машина.
- Я понял.
- Что он хочет?
«Мы идём за источником. Мы уходим с источником. Так было всегда».
Я лежал на льду и думал очень быстро. Если они пришли за мной, то увести их от корабля можно только одним способом: уйти самому.
- Род, сказал Кот, и в его голосе было что-то, чего я раньше не слышал. Не смей.
- Я ещё ничего не сказал.
- Ты уже подумал.
- Штурман, сказал я. Если я уйду с ними, что будет с кораблём?
«Он останется. Они не вернутся, пока идут за тобой».
- А ты?
«Я останусь с ним. Так будет правильно».
- Род! Сказал Кот громче. Ты не можешь просто взять и уйти.
- Я и не собираюсь, сказал я. Я собираюсь поговорить.
Я встал. Кот попытался меня удержать, но я положил руку ему на голову, и он замер.
- Никто не двигается, сказал я. Я иду один.
Я пошёл по льду, и машина не шевельнулась, пока я не подошёл к ней вплотную. Вблизи она была похожа на огромную осу, и от неё шло тепло.
- Слушай, сказал я. Я — источник. Я это признаю. Но если я пойду с вами, вы уйдёте, и больше не будет голоса. Никогда.
«Это не важно. Мы идём за источником».
- Я не собираюсь от вас убегать, сказал я. Я предлагаю другое. Я дам вам голос, который будет звать не меня, а тех, кого вы ищете.
Машина молчала.
«Кого мы ищем?»
- Гончих когда-то послали, сказал я. Кто-то послал вас сюда и сказал, кого искать. Если я дам вам новый голос, вы найдёте то, что искали триста лет.
В голове стало тихо. Потом голос произнёс:
«Хозяин мёртв. Мы ищем его убийцу».
Кот за моей спиной выдохнул.
- Убийца мёртв, сказал я. Его звали Зевс, и он развоплотился триста лет назад. Его убил я.
Машина медленно поднялась на полметра, и её игла повернулась ко мне.
«Тогда ты — цель».
- Тогда я — цель, сказал я. И вы можете взять меня сейчас. Но если возьмёте, вы никогда не узнаете, где остальные.
«Остальные?»
- Он был не один, сказал я. С ним были другие. И некоторые из них живы. Я знаю, где один из них. И я могу вас проводить.
В голове стало тихо так, что я услышал, как под ногами трещит лёд.
«Ты обманываешь».
- Нет, сказал я. Я торгуюсь. Это разные вещи, но для вас, наверное, одно и то же.
Машина висела и не двигалась. Потом я услышал, как в её корпусе что-то щёлкнуло, и игла погасла.
«Мы принимаем. Веди».
Я вернулся к своим, и первым, кто меня встретил, был Кот. Он не сказал ни слова, просто встал на моём пути и смотрел.
- Отойди, сказал я.
- Ты обещал им проводника.
- Обещал.
- Ты понимаешь, что ты наделал?
- Понимаю, сказал я. Я выиграл время.
- Ты выиграл не время, сказал Кот. Ты выиграл их доверие. А доверие машины — это долг, который надо отдавать.
Гефест уже собирал чемодан, и руки у него дрожали.
- Род, сказал он. Если они пойдут за нами, они дойдут до людей. До вашего центра, до города, до всех.
- Не дойдут, сказал я. Я знаю, куда их вести.
- Куда?
- Помнишь, что висело под Уральскими горами?
Гефест замер.
- Ты хочешь привести их туда?
- Хочу.
- Туда, где мы чуть не остались?
- Именно.
- Род, это безумие.
- Это единственное место, которое умеет есть энергию, сказал я. Гончие работают на ней. Если я приведу их туда, они увязнут.
Кот медленно сел на лёд.
- А если они не увязнут? Спросил он.
- Тогда увязнем мы, сказал я. Но другого плана у меня нет.
Кравец с людьми уже уходил на северный берег, и Второй шёл, опираясь на плечо Стража. Я догнал их.
- Кравец, сказал я. Уводите всех к реке. Там вас подберут.
- Как подберут?
- Я дам координаты. Через сутки придёт катер.
- А вы?
- А мы пойдём на юг.
Кравец посмотрел на небо, где висели три машины, и на меня.
- Вы сумасшедший, сказал он.
- Мне это уже говорили.
- Возьмите хотя бы мой передатчик. Он слабый, но вдруг.
Я взял передатчик, и мы распрощались. Я смотрел, как они уходят по льду: Второй, который еле держался на ногах, Страж, который всё оборачивался, Кравец с рюкзаком и двое его людей. Они уходили в темноту, и я думал о том, что, может быть, вижу их в последний раз.
- Штурман, сказал я. Ты можешь идти со мной?
«Я не могу идти. Я привязан к кораблю».
- А если я тебя вытащу?
«Ты не сможешь. Пока не сможешь».
- Тогда я вернусь, сказал я. И вытащу.
Штурман смотрел на меня, и его серое лицо не изменилось, но я знал, что он услышал.
Мы пошли на юг, по льду, и три машины шли над нами клином, метрах в двухстах, и не издавали ни звука.
Кот шёл рядом со мной и молчал первые два километра. Потом сказал:
- У нас нет транспорта.
- Есть, сказал Гефест. Катер на северном берегу. Но туда надо идти через озеро, а это сорок километров.
- Значит, идём, сказал я.
- Род, сказал Кот. Даже если мы дойдём, нам нужно ещё добраться до Урала, а это тысячи километров.
- Значит, придумаем, сказал я. У нас есть маяк, у нас есть связь, у нас есть Гефест, у которого всегда есть что-нибудь в чемодане.
Гефест хмыкнул.
- Есть, сказал он. Но вам не понравится.
- Говори.
- В чемодане есть старый резонатор. Он не для полёта, он для того, чтобы глушить энергию вокруг. Если я включу его на полную, гончие на время ослепнут.
- Насколько на время?
- Минут на десять. Может, на пятнадцать.
- Тогда мы сможем уйти?
- Тогда мы сможем уйти, сказал Гефест. Но они ослепнут не только для нас. Они ослепнут для всего. И когда прозреют, пойдут искать по всей округе.
Кот посмотрел на меня.
- Вот это мне уже нравится меньше, сказал он.
- Мне тоже, сказал я. Но сначала мы дойдём до катера.
Сорок километров по льду — это много, когда идёшь в темноте и знаешь, что над тобой висят три машины.
Первые десять прошли молча. Леший шёл впереди и вдруг начал отставать, и я увидел, что он держится за бок.
- Что с тобой?
- Ничего, сказал он. Холодно.
- Леший.
- Здесь нет леса, сказал он. Совсем нет. Я как будто... Он поискал слово. Как будто меня выключили.
Кот подошёл и обнюхал его.
- Он не ранен, сказал он. Он голодает. Ему нужна земля.
- У нас нет земли, сказал я. У нас есть лёд.
- Знаю, сказал Кот. Поэтому он и гаснет.
Я взял Лешего под руку, и мы пошли медленнее. Гефест тащил чемодан и ругался вполголоса, и в какой-то момент я понял, что ругается он не от тяжести, а от страха.
- Гефест, сказал я. Ты как?
- Я как человек, который идёт по льду под тремя машинами, которые могут стереть меня в порошок, ответил он. Прекрасно.
- Резонатор далеко?
- В чемодане.
- Доставай.
Он остановился, поставил чемодан на лёд, открыл его, и среди инструментов я увидел то, что он называл резонатором: медный цилиндр размером с термос, обмотанный проволокой, с ручкой сверху.
- Он работает от твоего тепла? Спросил Кот.
- Он работает от всего, что движется, сказал Гефест. От шагов, от ветра, от сердца. Его надо держать в руках и идти.
- И всё?
- И всё. Через десять минут он выпьет всё, что вокруг, и вырубится.
- А мы?
- А мы почувствуем себя очень уставшими, сказал Гефест. Но живыми.
Мы пошли дальше, и через час я увидел на горизонте тёмную полоску — берег.
- Ещё километров пять, сказал Гефест.
- Род, сказал Кот. Они снижаются.
Я поднял голову. Машины опустились ниже, и теперь шли метрах в пятидесяти, и их иглы смотрели вниз, на нас.
- Они нас читают, сказал я.
- Они нас читают уже давно, сказал Кот. Они решают.
- Что решают?
- Брать тебя сейчас или до берега.
Я остановился и посмотрел на небо.
- Штурман говорил, что они не лгут, сказал я. Они сказали, что принимают, и они приняли. Значит, они ждут, пока я приведу их.
- Пока ты приведёшь их, сказал Кот. А потом?
- А потом я их обману, сказал я. Вот прямо сейчас, Гефест, включай.
Гефест встал, обхватил цилиндр обеими руками и сказал:
- Держитесь за что-нибудь.
- За что? Здесь лёд.
- Тогда просто держитесь.
Он повернул ручку, и мир стал тихим.
Это не было похоже на взрыв или на удар. Просто всё вокруг вдруг перестало звучать: ветер, шаги, дыхание, даже сердце. И в этой тишине я почувствовал, как из меня вытягивают нить, тонкую и длинную, и как она уходит куда-то вверх.
Машины над нами дёрнулись. Одна из них качнулась, вторая закрутилась на месте, третья резко пошла вверх и в сторону, и в её корпусе что-то громко щёлкнуло.
- Идём! Крикнул Гефест, но я не услышал, а прочитал по губам.
Мы побежали. Я держал Лешего, который почти висел на мне, Кот бежал рядом, Гефест тащил чемодан и цилиндр, и всё это было похоже на то, как дети бегут от грозы.
Берег приближался. Я видел тёмные стволы, снег, что-то похожее на причал.
И тут в голове у меня снова зазвучал голос, сухой и ровный, только теперь с трещиной:
«Ты обманул».
- Я торговался, сказал я вслух.
«Ты обманул. Мы запомнили».
- Запоминайте.
Мы добежали до причала, и там, за штабелем брёвен, действительно стоял катер: небольшой, серый, с закрытой кабиной.
Гефест уже открывал дверь, Кот втаскивал Лешего, а я обернулся.
Машины висели над озером, все три, и не двигались. Потом одна из них медленно, очень медленно, пошла вниз и села на лёд.
- Что она делает? Спросил Кот.
- Не знаю.
Машина стояла на льду и не двигалась, и в ней что-то тихо щёлкало.
- Род, сказал Гефест из кабины. Она сломалась.
- Или притворяется, сказал Кот.
- Или ждёт, сказал я. Заводи.
Двигатель катера завёлся с третьего раза, и мы пошли по реке, оставляя за собой чёрную воду.
Я сидел у окна и смотрел, как остров уходит назад и как одна машина остаётся стоять на льду, а две другие медленно поднимаются в небо и берут курс на юго-запад.
- Они уходят, сказал Кот.
- Они не уходят, сказал я. Они летят туда, куда я обещал их привести.
Леший ожил, как только мы вышли на берег, у настоящих деревьев.
Он сел в снег, приложил ладонь к стволу сосны и сидел так минут десять, и я видел, как к нему возвращается цвет: сначала щёки, потом глаза.
- Ты как? Спросил я.
- Как человек, который чуть не стал бревном, сказал он. Больше не поеду на север.
- Больше и не надо.
- Врёшь ведь.
- Вру, сказал я.
Мы добрались до посёлка к утру, и там я наконец включил телефон. Он разразился сообщениями: Станислав писал каждый день, Марина — через день, Маргарита Львовна — один раз, но очень длинно.
Я позвонил Станиславу.
- Род? Голос у него был такой, будто он не спал неделю. Слава богу.
- Что у вас?
- Всё в порядке. Почти. Он помолчал. К нам приезжали.
- Кто?
- Двое. Спрашивали про Мастера. Сказали, что они его родственники.
- И что вы?
- Сказал, что он у нас не живёт. Он ведь у нас не живёт, Род. Формально.
- Формально, согласился я. А фактически?
- Фактически он живёт в бане и учится печь хлеб, сказал Станислав. И, честно говоря, у него неплохо получается.
- А те двое?
- Уехали. Но один оставил визитку. Я её сфотографировал, сейчас пришлю.
Я посмотрел на фотографию и не удивился. На визитке была фамилия Ирины, заместителя Вельского, и телефон фонда.
- Это не родственники, сказал я. Это люди, которые ищут то же, что и мы.
- Значит, они вернутся?
- Вернутся, сказал я. Но не раньше чем через неделю: они будут ждать, что скажет Вельский.
- А что скажет Вельский?
- Ничего, сказал я. Вельский больше ничего не скажет.
Я позвонил в клинику. Мне ответили не сразу, и голос на другом конце был очень осторожный.
- Аркадий Львович скончался сегодня ночью, сказали мне. Тихо. Во сне.
Я попросил передать соболезнования и повесил трубку. Кот смотрел на меня.
- Он умер? Спросил он.
- Умер.
- Ты ему дал четыре месяца.
- Я дал ему три, и он ими не воспользовался, сказал я. Он умер, потому что перестал держаться за чужое. Так бывает.
- Ты жалеешь?
Я подумал.
- Нет, сказал я. Но мне неприятно, что я последний, с кем он разговаривал.
- Почему?
- Потому что я ему не поверил до конца. А он мне, кажется, поверил.
Домой мы добрались через сутки, и я спал в катере так, как не спал уже месяц. Когда я проснулся, за окном были знакомые сосны и знакомая дорога.
Дома всё было как всегда: Кузя что-то варил, Яга сушила травы, Маргарита Львовна ругалась с кем-то по телефону, а Мастер колол дрова у бани, и делал это медленно, но ровно.
- Здравствуй, сказал он, когда я подошёл.
- Здравствуй.
- Я слышал, ты на севере был.
- Был.
- Нашёл?
- Нашёл, сказал я. И привёл за собой гостей.
Он опустил топор и посмотрел на меня.
- Каких гостей?
- Таких, которые ищут тебя, сказал я. Только не тебя одного, а вообще всех, кто остался от той стороны.
Мастер долго молчал.
- Значит, они всё-таки пришли, сказал он.
- Ты знал?
- Догадывался. Он снова взялся за топор. Ты знаешь, что делать?
- Знаю, сказал я. Мне нужно попасть туда, где они меня услышат.
Мастер посмотрел на меня и вдруг сказал:
- Я пойду с тобой.
- Тебе нельзя.
- Мне можно, сказал он. Я тридцать лет слышал этот голос. Я знаю, как он звучит, когда зовёт. И я знаю, как сделать так, чтобы он замолчал.
Я смотрел на него и думал, что человек, который тридцать лет был руками чужого голода, может быть очень полезен, если рядом есть кто-то, кто не даст ему снова стать руками.
- Хорошо, сказал я. Но если ты меня обманешь, я не буду тебя вытаскивать.
- Я знаю, сказал он и поднял топор.
Совет собрали в тереме вечером, и на нём было столько народу, что пришлось принести скамейки из бани.
- Значит, так, сказал я. Гончих две. Они идут на юго-запад, к Уралу. Через неделю, может, через десять дней они будут там, где под землёй висит то, что когда-то сделало из Ло собирателя.
Ло сидел у окна и не двигался.
- И что ты хочешь? Спросил Буда.
- Хочу прийти туда первым и встретить их на своих условиях.
- На каких?
- Пока не знаю. Но место само умеет забирать энергию. Если мы заманим их вниз, они увязнут.
Буда покачал головой.
- Ты хочешь загнать в ловушку того, кто питается энергией, в место, которое питается энергией. Ты понимаешь, что это может быть одно и то же?
- Понимаю.
- И всё равно?
- Всё равно.
Гефест разложил на столе чертёж — не корабля, а того зала, который мы видели.
- Я кое-что прикинул, сказал он. Зал круглый, с куполом, и висящее в центре держится на тонких связях, которые уходят в стены. Если эти связи перерезать, оно потеряет опору.
- И что тогда?
- Тогда оно упадёт, сказал Гефест. А куда — не знаю. Может, на пол. А может, глубже.
Кот сидел на подоконнике и слушал молча, как он умеет, когда думает.
- Есть ещё один вариант, сказал он наконец. Мы можем не воевать. Мы можем отдать им Мастера.
Все повернулись к нему. Мастер сидел в углу и смотрел в пол.
- Они идут за ним, сказал Кот. Он их голос. Если он выйдет к ним и скажет, что убийца мёртв, они уйдут.
- Ты в это веришь? Спросил я.
- Нет, сказал Кот. Но я обязан был сказать.
Мастер поднял голову.
- Я скажу им всё, что они захотят, сказал он. Только они не уйдут. Они не умеют уходить. Они умеют только идти и брать.
- Тогда решаем так, сказал я. Идём втроём: я, Гефест и Мастер. Кот идёт, потому что без него я не дойду. Леший остаётся: земля тут, и ему тут легче. Яга остаётся. Буда остаётся за старшего.
- А я? Спросил Ло.
Я посмотрел на него. Он сидел очень прямо и очень бледно.
- Ты останешься.
- Нет, сказал он. Я иду.
- Ло.
- Я ушёл оттуда триста лет назад, сказал он. И все эти триста лет я жил с этим. Если вы пойдёте туда без меня, вы не найдёте вход. Вы найдёте коридор, но не найдёте то, что за ним. Я знаю, где дверь.
Буда посмотрел на меня и едва заметно кивнул.
- Хорошо, сказал я. Идёшь.
Утром Марина принесла новости: она была в Москве, разбирала бумаги фонда по доверенности, которую успел подписать Вельский.
- Ирина исчезла, сказала она. И часть архива тоже. А ещё в фонде появился новый человек. Он представляется куратором.
- Кто он?
- Не знаю. Она помолчала. Я видела его один раз, в коридоре. Молодой, в очках. И, Род, у него на руке было кольцо.
Кот встал.
- Он собиратель.
- Или тот, кто хочет стать им, сказала Марина. Он спрашивал про вас. Он сказал Ирине: «Он пойдёт туда, где был первый. Значит, мы тоже пойдём».
- Значит, они тоже идут, сказал я.
- Идут.
Я посмотрел на карту, которую оставил Вельский, на уральские горы, на зиму, которая только начиналась, и на людей, которые сидели вокруг стола.
- Тогда выходим завтра, сказал я. И, честно говоря, я не знаю, чем это кончится.
- Никто не знает, сказал Буда. Это не повод не ехать.
Кот спрыгнул с подоконника.
- А по-моему, это самый лучший повод не ехать, сказал он. Но я всё равно поеду, потому что кто-то же должен следить, чтобы ты не наделал глупостей.
- Спасибо, Кот.
- Не благодари. Просто купи мне рыбы в дорогу.
Глава 22 зимник
Выехали утром, когда ещё было темно, и провожать вышла вся усадьба.
Кузя сунул мне в руки узелок с пирогами и сказал, чтобы я не смел умирать голодным. Яга надела на меня мешочек с травой и велела не снимать даже в бане. Леший стоял у ворот и молчал, и я видел, что он держится за ствол берёзы, как за руку.
- Присматривай тут, сказал я ему.
- Присмотрю, сказал он. Только возвращайся.
Буда вышел за нами к машине.
- Род, сказал он. Я хочу, чтобы ты знал одну вещь.
- Какую?
- Если вы не вернётесь через две недели, я поеду за вами. И я поеду не один.
- Я знаю, сказал я.
- Нет, не знаешь. Он посмотрел мне в глаза. Я поеду не один, Род. Я поеду с теми, кого ты вылечил. Их четыреста человек. Они не воины, но они придут.
Я не нашёл, что ответить, и просто кивнул.
Дорога заняла три дня. Сначала катер, потом поезд, потом машина, которую нам дал знакомый Станислава в Екатеринбурге, потом снова пешком, по зимнику, где нас подобрал вездеход.
С каждым километром Ло становился тише. К третьему дню он почти не разговаривал и сидел, глядя в окно, и Кот сказал мне:
- Он боится.
- Я знаю.
- Нет, ты не знаешь. Он не боится умереть. Он боится, что вернётся туда и снова станет тем, кем был.
Я посмотрел на Ло. Он сидел, ссутулившись, и его серое лицо было совсем неподвижным.
- Ло, сказал я. Ты помнишь, как выглядел дом?
- Помню, сказал он, не оборачиваясь.
- Какой он?
- Как всё, что мы построили, ответил он. Нам всегда казалось, что мы строим для того, чтобы сохранить. А на самом деле мы строили для того, чтобы не умереть. И это оказалось одно и то же.
Мастер сидел напротив и слушал. За эти дни он осунулся и стал похож на собственную тень, но держался ровно.
- Я тоже боюсь, сказал он вдруг. Я тридцать лет слышал его голос и думал, что это мой. А теперь я не слышу и не знаю, кто я.
- Это пройдёт, сказал Кот.
- Откуда ты знаешь?
- Потому что я живу триста лет и видел, как люди теряют всё, что у них было, и потом находят другое.
Мастер посмотрел на него и ничего не сказал.
На месте мы были к вечеру четвёртого дня. Вездеход остановился у знакомого подъёма, и я сразу узнал его: пологий склон, редкий корявый лес, три барака внизу.
Только теперь над бараками стоял дым.
- Смотри, сказал Кот.
- Вижу.
- Это не наш дым. Мы здесь никого не оставляли.
- Не оставляли.
Мы вышли из вездехода и пошли вниз пешком, и чем ближе подходили, тем яснее я понимал: здесь уже кто-то есть. У третьего барака стоял снегоход, у копра горел фонарь, и в окне первого барака был свет.
- Сколько их? Спросил Гефест.
- Не знаю, сказал Кот. Судя по запаху, трое.
- Трое наших? Не наших?
- Люди, сказал Кот. Обычные люди.
Я остановил всех и присел за штабель брёвен.
- Слушайте, сказал я. Мы не идём напролом. Сначала посмотрим, кто это, потом решим.
- А если это гончие? Спросил Гефест.
- Гончие не разводят огонь и не ставят снегоходы, сказал Кот. Это люди.
- Тогда почему они здесь?
- Вот это я и хочу узнать.
Мы обошли бараки с севера, и у стены я услышал голоса. Один был мужской, спокойный, второй — женский, раздражённый. Они говорили по-русски.
- Я тебе говорю, здесь уже кто-то был до нас, сказал женский. Смотри, даже снег утоптан.
- Здесь всегда кто-то был, сказал мужской. Это же старый лагерь.
- Нет. Это следы. Свежие.
Я поднял голову над подоконником и увидел их: женщина лет сорока в очках и мужчина в тёплой куртке, оба с приборами и планшетами, и на столе между ними лежала карта, такая же, как у меня.
Кот подошёл и тихо сказал:
- Это не фонд.
- Кто?
- Не знаю. Но у них на рюкзаке логотип. Он принюхался. Университет. Геологи, Род. Настоящие геологи.
- И что они здесь делают?
Ответ пришёл раньше, чем я успел его придумать: женщина подняла голову и посмотрела прямо в окно, туда, где я стоял.
- Там кто-то есть, сказала она спокойно. Выходите, мы вас видим.
Мы вышли. Женщина смотрела на нас без страха, только с любопытством, а мужчина, наоборот, побледнел и отступил к столу.
- Вы кто? Спросила она.
- Туристы, сказал я.
- Туристы. Она поправила очки. В январе. За двести километров от дороги.
- Мы любим природу.
- Ага. Она посмотрела на Кота, который вышел следом и сел у крыльца, и на Мастера с его палкой, и на Ло, который стоял в стороне и не подходил. И с котом.
- С котом, подтвердил я.
- Это не кот.
- Он тоже так говорит.
Женщина усмехнулась.
- Меня зовут Наталья Сергеевна, я геолог. Это Сергей, мой аспирант. Мы здесь по гранту.
- По какому?
- По изучению аномальных зон, сказала она. Официально это называется «комплексные геофизические исследования». Неофициально мы ищем то, что здесь произошло в тридцать восьмом.
Я посмотрел на неё внимательнее.
- И что вы нашли?
- А вот это интересный вопрос, сказала она. Мы нашли барак, где кто-то жил, и тетрадь, где кто-то писал, что внизу кто-то есть. И ещё мы нашли, что в этом месте не работает связь, не работают приборы, а по вечерам болит голова. Она помолчала. А вы что нашли?
- Мы нашли то же самое, сказал я.
- Тогда, может, объединимся?
- Нет.
- Почему?
- Потому что завтра сюда придут люди, которые не любят гостей, сказал я. И вам надо уйти сегодня.
Сергей наконец подал голос:
- Наталья Сергеевна, может, они правы. Тут правда что-то не то. У меня второй день руки немеют.
- Замолчи, сказала она. Потом посмотрела на меня. Кто эти люди? Ваши конкуренты?
- Нет, сказал я. Это не люди.
Наталья Сергеевна посмотрела на меня долго, и я увидел, как в её глазах любопытство борется со здравым смыслом. Любопытство побеждало.
- Хорошо, сказала она. Тогда объясните.
- Объясню, сказал я. Но сначала вы пообещаете, что уйдёте.
- Я не могу пообещать.
- Наталья Сергеевна.
- Я двадцать лет ждала этого гранта, сказала она. Двадцать лет. Я читала отчёты, которые мне не давали, я писала письма, на которые не отвечали. Я не уйду отсюда только потому, что вы сказали.
Я посмотрел на Кота.
- Что скажешь?
- Скажу, что она не врёт, ответил он. И что она останется.
- Тогда мы будем её защищать, сказал я. Ночью. Все.
Мы остались у них в бараке. Наталья Сергеевна поила нас чаем и задавала вопросы, на которые я отвечал уклончиво, а она делала вид, что верит. Сергей сидел в углу и смотрел на Кота, а Кот смотрел на него, и они друг другу не нравились.
Около полуночи я вышел на улицу. Мороз стоял такой, что дышать было больно, и небо было ясное, всё в звёздах.
Кот вышел следом.
- Ты чувствуешь? Спросил он.
- Чувствую.
- Где?
Я прислушался к себе, к точке под сердцем, которую поставил Мастер, и к тому, что тянулось от неё, как нить.
- С юга, сказал я. И уже близко.
- Насколько?
- На пару часов.
Кот посмотрел на небо.
- Они придут ночью, сказал он. Умно. Ночью люди спят и не сопротивляются.
- Или потому что им всё равно.
- Или так.
Мы стояли на снегу и слушали тишину, и в какой-то момент я понял, что это не тишина. Это очень тихий, ровный гул, и он идёт не с неба, а из-под земли.
- Род, сказал Кот. Оно проснулось.
- Знаю.
- Оно тоже их чувствует.
- Знаю.
- И что теперь?
Я посмотрел на бараки, где за окном горел свет и Наталья Сергеевна что-то писала в планшет, не подозревая, что в её жизнь вошло то, чего она так долго искала.
- Теперь мы спускаемся вниз, сказал я. Пока они не пришли. У нас есть два часа.
Наталья Сергеевна спорила долго, но осталась наверху. Я объяснил ей коротко и без прикрас: внизу есть нечто, которое забирает энергию у живых, и если она спустится, то через полчаса будет сидеть на полу и смотреть в стену.
- А вы? Спросила она.
- А я умею отдавать не всё, сказал я.
- Это ничего не объясняет.
- Знаю. Она осталась в бараке с Сергеем, и когда мы уходили, я увидел, что она стоит у окна и смотрит нам вслед.
У клети нас было пятеро: я, Кот, Гефест, Ло и Мастер.
- Мастер, сказал я. Последний раз спрашиваю. Ты уверен?
- Уверен, сказал он. Я его слышу. Он зовёт меня с самого спуска.
- И что ты чувствуешь?
- Ничего, сказал он. Впервые за тридцать лет — ничего. И это странно.
Клеть пошла вниз, скрипя и раскачиваясь, и я смотрел на стены, на лёд, на гладкий камень, на швы, которые не оставляли сомнений: мы спускаемся в чужое.
- Ло, сказал я. Что нас ждёт в зале?
- Оно будет говорить, сказал он. Оно всегда говорит. Оно умеет найти слова, которые тебе нужны.
- А если не слушать?
- Тогда оно начнёт брать, сказал Ло. И будет брать до тех пор, пока ты не согласишься.
Мы вышли в коридор, и свет в стенах стал ярче, как будто нас узнали.
- Оно радуется, сказал Кот.
- Оно голодное, поправил Гефест. Это разное.
В зале было так же, как в первый раз: высокий купол, ровный серый свет, и в центре висело то, что висело. Только теперь оно стало больше. Я это увидел сразу: прожилки стали толще, и свет в них шёл быстрее, как кровь в разогретом теле.
«Ты вернулся», сказало оно.
- Вернулся, сказал я.
«И привёл их. Оно как будто улыбнулось. Ты привёл мне еду».
- Я привёл тебе проблему, сказал я. За мной идут гончие. Они питаются тем же, чем и ты. И они придут сюда через два часа.
Оно молчало, и я почувствовал, как в зале стало холоднее.
«Я знаю. Я их чувствую».
- И что ты собираешься делать?
«То, что делаю всегда. Я буду брать».
- Они не люди. У них нечего брать, кроме энергии.
«Энергия — это всё, что нужно».
Гефест уже ходил вдоль стены и разглядывал связи: тонкие, как струны, они уходили от висящего в камень под потолком.
- Род, сказал он тихо. Их девять. Если перерезать все девять, оно упадёт.
- А если не все?
- Тогда оно будет держаться, но слабее. Он помолчал. И, скорее всего, очень рассердится.
- Оно уже рассердилось, сказал Кот.
Мастер стоял в стороне и смотрел на висящее. Лицо у него было странное: не страх, а что-то похожее на узнавание.
- Оно меня не видит, сказал он вдруг.
- Что?
- Оно меня не видит, Род. Он повернулся ко мне. Тридцать лет я был его руками. А сейчас оно смотрит на тебя и не замечает меня. Как будто я мебель.
«Я тебя вижу, старый», сказало оно, и в голосе впервые появилось что-то похожее на чувство.
- Тогда почему ты молчишь?
«Потому что ты пустой. Ты больше не мой».
Мастер засмеялся. Это был короткий, сухой смех, и в нём было больше облегчения, чем радости.
- Слышал, Род? Я больше не его.
- Слышал.
- Значит, я могу его ударить.
Он сказал это просто, как говорят о работе, которую надо сделать, и я вдруг понял, что этот старик, который тридцать лет собирал чужие страхи, сейчас готов сделать то, чего от него никто не ждал.
- Можешь, сказал я. Но сначала мы попробуем по-другому.
Я подошёл ближе к висящему.
- Слушай меня, сказал я. Через два часа здесь будут гончие. Они не уйдут, пока не возьмут то, за чем пришли. А пришли они за мной. Если я выйду к ним наверх, они пойдут за мной и оставят тебя в покое.
«Ты обманешь их».
- Я уже обманул. Они это знают.
«Тогда они не пойдут».
- Пойдут, если я буду стоить дороже, чем ты.
Оно молчало, и я чувствовал, как оно думает. Не как человек, а как считает машина: медленно, тщательно, перебирая все варианты.
«Чего ты хочешь?»
- Я хочу, чтобы ты отпустило Ло. Совсем. Чтобы он перестал быть твоим.
В зале стало очень тихо. Ло поднял голову и посмотрел на меня так, как будто я сказал что-то, чего он не ожидал услышать даже от себя.
«Он мой. Он был моим до тебя».
- Он был твоим триста лет назад, сказал я. А сейчас он человек, у которого есть сын.
«Сын?»
- Сын, сказал Ло хрипло. И я хочу увидеть, как он вырастет.
Оно молчало долго. Потом сказало:
«Если ты выйдешь к ним и уведёшь их, я отпущу его. Но я возьму с тебя плату».
- Какую?
«Твою точку. Ту, что оставил в тебе Мастер».
Я почувствовал, как Кот рядом со мной напрягся.
- Род, сказал он. Не соглашайся.
- Почему? Спросил я. Она мне не нужна. Она и так не тянет.
- Потому что она тебя держит, сказал Кот. Пока она в тебе, ты чувствуешь Мастера. Пока ты чувствуешь Мастера, ты чувствуешь того, кто за ним. Она тебя предупреждает.
- Кот, сказал я. Она меня предупреждает о том, что я и так знаю.
- Ты не знаешь, где.
- Уже знаю.
Кот посмотрел на меня долго, и в его глазах было что-то, чего он никогда не показывал при других: страх.
- Род, сказал он очень тихо. Ты правда хочешь остаться без этого?
- Хочу, сказал я. Я хочу быть без него. Совсем. Без его точки, без его голоса, без его руки у меня в груди.
Он отошёл на шаг и сел, и это было его способом сказать «делай как знаешь».
Я повернулся к висящему.
- Сначала Ло, сказал я. Ты отпускаешь его, и я отдаю точку.
«Ты можешь обмануть».
- Можешь проверить. Она во мне, моя. Возьми её сейчас, и я не буду сопротивляться.
Оно помолчало.
«Сначала отпущу его. Потом возьму. Но если ты воспротивишься, я возьму больше».
- Не воспротивлюсь.
Ло стоял у стены, и когда оно потянулось к нему, он закрыл глаза. Я видел, как от него к висящему идёт тонкая нить, вся в узлах, и как она натягивается. Ло схватился за стену, и Гефест бросился к нему, но Ло махнул рукой: не надо.
Нить лопнула без звука. Ло осел на пол и сидел, тяжело дыша, и я увидел, как он меняется: лицо у него стало живым, щёки порозовели, и во всей его фигуре появилось что-то, чего не было раньше.
- Я... он посмотрел на свои руки. Я чувствую.
- Что?
- Холод. Он засмеялся, и это было так странно, что все обернулись. Я триста лет не чувствовал холода!
Кот подошёл к нему и сел рядом.
- Ну вот, сказал он. Теперь ты человек.
- Теперь я человек, согласился Ло. И мне страшно.
- Всем страшно, сказал Кот. Это нормально.
«Теперь твоя очередь», сказало оно.
Я вышел на середину зала и встал прямо под висящим. Свет шёл сквозь меня, и я чувствовал, как оно тянется к груди, к тому месту, где сидел холодный камешек.
- Ты готов? Спросил я.
«Я всегда готов».
- Тогда бери.
И я сделал то, чего оно не ждало.
Я не стал отдавать точку как она есть. Я вложил в неё то, что получил от него самого, когда оно взяло у меня десятую. Пустоту. Тот самый голод, который оно вложило когда-то в Мастера, а через Мастера — в меня. Я держал это в себе всё это время, не зная, что с этим делать, и вот наконец нашёл применение.
Оно взяло.
И в зале стало темно.
Свет в прожилках погас, купол дрогнул, и я почувствовал, как оно сжимается, как сжимается рука, схватившая горячее. По полу пошли трещины, и Гефест закричал:
- Род! Связи!
- Знаю!
Сверху, из коридора, донёсся гул. Ровный, низкий, тот самый, который я слышал на снегу.
- Они идут, сказал Кот. Раньше, чем мы думали.
«Ты меня обманул», сказало оно. Голос был слабый, как у человека, у которого перехватило горло.
- Я тебя предупреждал, что я торгуюсь, сказал я. А ты думало, что торг — это когда берут.
Я повернулся к своим.
- Гефест, режь связи. Мастер, сюда. Кот, наверх, смотри, сколько их.
- А ты?
- А я пойду встречать.
Я поднялся по коридору, и с каждым шагом гул становился громче. Кот шёл рядом и молчал, и я знал, что он скажет, но он не говорил, и от этого было хуже.
- Скажи уже, сказал я.
- Что сказать?
- То, что ты думаешь.
- Я думаю, что ты опять собираешься сделать что-то в одиночку, сказал Кот. И я думаю, что на этот раз я тебя не отпущу.
- Посмотрим.
Мы вышли к клети, и я поднялся первым. Наверху было темно, только над копром висели три машины, и от них шёл ровный серый свет.
Гефест остался внизу, у связей, и я слышал, как он ругается и как что-то лязгает.
Первая машина опустилась ниже, и в голове у меня зазвучал голос, сухой и ровный, без трещины.
«Ты обманул».
- Обманул, сказал я.
«Мы запомнили».
- И что теперь?
«Мы возьмём тебя».
- А если я сам пойду?
Машины замолчали. Все три. И в этой тишине я услышал, как за спиной у меня хрустит снег: Кот вышел из клети и встал рядом.
- Род, сказал он.
- Помолчи.
«Сам?»
- Сам, сказал я. Добровольно. Без боя. Только с одним условием.
«Каким?»
- Здесь остаются люди. Все. Те, кто живёт в усадьбе, те, кто работает в центре, те, кто сейчас сидит в бараке и не понимает, что вокруг происходит. Вы их не трогаете. Никогда.
«Мы идём за источником. Остальные не цель».
- Скажи это так, чтобы я поверил.
«Мы не умеем лгать», сказало оно, и в голосе появилось что-то похожее на обиду.
- Тогда я иду.
- Род! Кот встал передо мной. Ты не пойдёшь.
- Кот.
- Нет. Он был спокоен, и от этого его спокойствие было страшнее крика. Триста лет я тебя собирал. Триста лет я ждал, чтобы ты вернулся. И теперь ты хочешь уйти с ними, чтобы они делали с тобой то, что делали с моими.
- Я хочу, чтобы они ушли от вас.
- Они уйдут и вернутся, сказал Кот. Они всегда возвращаются. Ты сам это говорил.
- Тогда у меня будет время придумать, как их остановить, сказал я. Пока я с ними, я вижу их изнутри. Я узнаю, откуда они пришли и кто их послал. А вы пока закроете это место.
Кот смотрел на меня, и я видел, как в его глазах что-то ломается.
- Ты понимаешь, что я пойду за тобой? Спросил он.
- Понимаю.
- И что я найду тебя, даже если это будет через сто лет?
- Понимаю.
- Тогда иди, сказал он. Но знай: если ты не вернёшься, я не останусь здесь. Я пойду и найду того, кто это начал, и я его съем.
- Договорились, сказал я.
Я обернулся к машине.
- Как это будет?
«Ты войдёшь».
- Куда?
«Внутрь».
Люк в корпусе открылся, и оттуда пошёл свет, такой же серый и ровный. Я подошёл к краю и заглянул. Внутри было пусто и тепло, и в глубине что-то тихо гудело.
- Род, сказал Кот в последний раз.
- Присмотри за ними, сказал я. За Ло, за Мастером, за Натальей Сергеевной. И за Мариной. Она ещё не умеет жить без страха, но она научится.
- Я не нянька.
- Ты лучше, чем нянька, сказал я. Ты кот.
Я шагнул внутрь, и люк закрылся за мной без звука.
Внутри не было ни кресел, ни приборов. Была комната, серая, гладкая, и в ней стоял человек.
- Здравствуй, Род, сказал он.
Я узнал его сразу: молодой, в очках, с кольцом на руке. Куратор фонда.
- Ты?
- Я, сказал он. Он улыбнулся, и улыбка была очень человеческая. Я ждал тебя здесь три дня. Гончие не умеют быть хозяевами, Род. Им нужен тот, кто скажет, за кем идти. И, честно говоря, я устал ждать, пока они найдут тебя сами.
Глава 23 подпись
- Кто ты? Спросил я.
- Меня зовут Николай, сказал он. Николай Вельский. Он увидел, как я изменился в лице, и добавил: Внук. Не сын. Сын умер.
- И ты работаешь на фонд.
- Фонд работает на меня, сказал он. Уже три года. Дедушка к тому времени плохо понимал, что происходит вокруг.
- И ты знал про собирателей.
- Знал. Он снял очки, протёр их и надел обратно. Я с детства знал, что в мире есть люди, которые умеют больше, чем все остальные. Дедушка мне рассказывал. Он говорил, что это наследство, которое надо беречь.
- Он говорил тебе, что это стоит?
- Он говорил, что всё стоит, сказал Николай. И что платить надо тому, кто согласен.
Я стоял в серой комнате и смотрел на него, и он смотрел на меня, и между нами было что-то похожее на понимание: мы оба выросли в мире, где всё имеет цену.
- Зачем тебе гончие?
- Потому что они сильнее всего, что у меня есть, сказал он просто. Потому что они могут найти любого. Потому что, если у меня будет голос, за которым они пойдут, я смогу решать, кто живёт, а кто нет.
- Ты понимаешь, что это значит?
- Понимаю. Он сказал это без пафоса. Я не сумасшедший, Род. Я не хочу жечь города. Я хочу, чтобы у меня был инструмент, который никто не сможет у меня отнять.
- А гончие хотят?
- Гончие хотят идти, сказал он. Им всё равно, за кем. Им нужен хозяин. Триста лет у них был мёртвый хозяин, а теперь нет никого. Они идут по старой памяти.
- И ты решил стать памятью.
- Я решил стать голосом, сказал он. А ты будешь тем, кто сделает так, чтобы они меня услышали.
- Я не буду.
- Будешь, сказал Николай, и в его голосе не было угрозы, только уверенность. Ты уже внутри. Ты не выйдешь отсюда сам, а если выйдешь, я не смогу тебя удержать, но я и не собираюсь. Мне нужно не твоё тело, Род. Мне нужна твоя подпись.
Я не понял.
- Подпись?
- Гончие читают не тебя, сказал он. Они читают твой след. Тот, что остался в мире после твоего возвращения. Твой свет. Он везде, где ты был. Он в людях, которых ты лечил, он в земле, которую ты трогал. Он даже в том, что висит под Уралом. Мне нужно, чтобы этот след стал моим.
- То есть ты хочешь взять мою жизнь и надеть её, как костюм.
- Я хочу взять твою подпись и поставить её под своим приказом, сказал он. Это разные вещи.
Я смотрел на него и думал о том, что все, кого я встречал на этом пути, хотели одного и того же: взять чужое и назвать это своим. Вельский-старший брал чужую жизнь. Мастер брал чужой страх. Собиратели брали чужую энергию. И вот теперь этот, в очках, с аккуратными руками, хочет взять чужое имя.
- Николай, сказал я. Ты знаешь, что было с твоим дедом?
- Знаю. Он умер.
- Он умер, потому что перестал держаться за чужое, сказал я. И знаешь, что он сказал перед смертью? Он сказал, что всю жизнь страховался, и это его не спасло.
- Он был старый, сказал Николай. Я молодой.
- Это не помогает, сказал я. Я знал одного молодого. Его звали Мастер. Он тридцать лет собирал чужое и думал, что это его.
- И что с ним стало?
- Он теперь колет дрова и печёт хлеб, сказал я. И это лучшее, что с ним случилось.
Николай помолчал, потом покачал головой.
- Ты не понимаешь, сказал он. Я не собираюсь отступать.
- Я и не прошу.
Я закрыл глаза и прислушался к машине. Она была вокруг меня, как стены, и она думала. Медленно, тщательно, перебирая варианты.
- Вы слышите меня? Спросил я вслух.
«Слышим», сказал сухой голос.
- Он вам не хозяин, сказал я. Он вам никто. Он просто человек, который хочет, чтобы вы шли за ним.
«Мы знаем», сказали они.
- Тогда почему вы его слушаете?
«Он изменил нашу память», сказали они. «Он сказал, что убийца хозяина — ты. Мы проверяли. Он сказал правду».
- Он сказал правду, согласился я. Но он не сказал вам, что он сделал с вашей памятью. Спросите его, что он стёр.
Николай вздрогнул и сделал шаг назад.
- Не слушайте его, сказал он быстро. Он вас обманывает.
«Мы читаем. Мы видим изменённый слой. Мы видим дату».
- Какую дату? Спросил я.
«Три дня назад».
В серой комнате стало светлее, и я почувствовал, как что-то меняется: машина перестала быть стенами и стала чем-то, что смотрит.
- Что ты стёр? Спросил я Николая.
Он молчал.
- Что ты стёр, Николай?
- Ничего, сказал он. Я только... я поправил приказ.
«Он стёр имя», сказали гончие. «Он стёр имя настоящего убийцы».
- И какое имя? Спросил я.
В комнате стало очень тихо. Потом голос произнёс:
«Вельский. Аркадий. Он был там. Он был при Зевсе».
Николай побледнел так, что очки стали казаться чёрными.
- Это неправда, сказал он.
«Это правда. Мы читаем».
- Род, сказал он, и в его голосе впервые появился страх. Это неправда, он не мог, он был...
- Он был где? Спросил я.
Николай смотрел на меня и молчал, и я увидел, как в его глазах рушится всё, во что он верил: дед, наследство, фонд, благотворительность.
- Он был там, сказал он наконец. В тридцать восьмом. Он был в той экспедиции.
И в этот момент машина вокруг нас начала подниматься.
Стены дрогнули, и пол под нами стал наклонным. Николай схватился за меня, и я почувствовал, как его пальцы впились мне в руку.
- Что происходит? Спросил он.
- Они решают.
- Что решают?
- Кто убийца.
Свет в комнате стал ярче, и голос зазвучал не в голове, а вокруг, как будто говорили сами стены.
«Вельский. Аркадий. Он был при Зевсе. Он выжил. Он ушёл».
- Он умер пять лет назад, сказал я. Вы опоздали.
«Мы читаем след. След не умер».
- След — это его внук, сказал я. Он не убийца.
«Мы не различаем. Мы идём по следу».
Николай отшатнулся от стены.
- Род, сказал он. Род, сделай что-нибудь.
- А что я, по-твоему, должен сделать?
- Ты же хозяин! Они тебя слушают!
- Они слушают след, сказал я. А не меня.
Машина накренилась сильнее, и я услышал, как снаружи, далеко внизу, что-то грохнуло. Потом ещё раз.
- Это Гефест, сказал я. Он режет связи.
- И что будет?
- Не знаю.
Я закрыл глаза и прислушался к машине. Она была взбудоражена, но не зла. Она шла по следу, как гончая идёт по следу, и не могла остановиться, потому что её так сделали.
- Слушайте меня, сказал я. Вы идёте по следу, чтобы найти убийцу. Но убийца не тот, кого вы ищете.
«Мы читаем след».
- Вы читаете след крови, сказал я. А кровь не виновата. Виноват тот, кто держал нож.
Машина молчала, и я почувствовал, как в ней что-то работает: медленно, тяжело, как шестерёнки в старых часах.
«Мы не понимаем».
- Я знаю, что не понимаете, сказал я. Вы машины. Вам сказали «ищи», и вы ищете. Вам не сказали «думай».
«Нам не нужно думать. Нам нужно идти».
- Тогда идите, сказал я. Но сначала выслушайте до конца. Один раз.
Машина замерла.
- Тот, кто вас послал, мёртв, сказал я. Тот, кто убил его, тоже мёртв. Триста лет прошло. Вы гоняетесь за тенью.
«У нас есть приказ».
- Приказ исполнен, сказал я. Убийца мёртв. Вы свободны.
В комнате стало очень тихо. Николай стоял, прижавшись к стене, и смотрел на меня так, как будто я говорил на чужом языке.
- Что ты делаешь? Прошептал он.
- Отпускаю их.
«Мы не умеем быть свободными», сказали гончие, и в голосе впервые появилось что-то похожее на растерянность.
- Никто не умеет, сказал я. Но все учатся.
Стены перестали дрожать. Машина медленно выровнялась, и в комнате снова стало светло.
«Мы не знаем, куда идти».
- Идите домой, сказал я. Туда, откуда пришли. Или куда-нибудь ещё. Мир большой.
«Наш дом уничтожен. Триста лет назад».
- Тогда найдите новый, сказал я. Вы же умеете искать.
Машина молчала, и я почувствовал, как её внимание уходит от меня. Она больше не смотрела на меня как на цель. Она смотрела в сторону, как человек, который впервые за долгое время поднял голову и увидел горизонт.
Люк открылся.
- Иди, сказал я Николаю. Быстро.
Он не двинулся.
- Я не могу, сказал он. Они меня не отпустят.
- Отпустят, сказал я. Я сказал, что ты не убийца.
- А если они не поверят?
- Тогда это твоя проблема, сказал я, и в этот момент машина качнулась, и Николая отбросило к люку.
Я схватил его за воротник и вытащил наружу. Мы упали на снег, и я почувствовал, как холод обжёг лицо.
Над нами висели три машины, и в этот момент первая из них поднялась выше и медленно, очень медленно, пошла на восток.
- Смотри, сказал кто-то рядом.
Вторая поднялась за ней. Третья постояла ещё немного, потом развернулась и пошла на север.
Мы лежали на снегу и смотрели, как они уходят. Кот подбежал первым и встал над нами, и я никогда не видел его таким.
- Ты живой, сказал он.
- Живой.
- Я тебя убью.
- Потом, сказал я. Сначала подними этого.
Кот посмотрел на Николая и нехорошо прищурился.
- Это кто?
- Это тот, кто хотел стать голосом, сказал я. Теперь он никто.
Николай лежал на снегу, смотрел в небо и молчал. Очки у него слетели, и без них лицо стало совсем мальчишеским.
- Я не понимаю, сказал он наконец. Я готовился три года. Я всё рассчитал.
- Ты рассчитывал машины, сказал я. А они оказались не машинами.
Он повернул голову и посмотрел на меня.
- Что теперь со мной будет?
- Не знаю, сказал я. Но, судя по всему, тебе придётся учиться жить без наследства.
Из шахты поднимался Гефест, и он был весь в пыли и очень довольный.
- Связи перерезал, сказал он. Шесть из девяти. Остальные три не достал: там стена обвалилась.
- И что с ним?
- Оно упало, сказал Гефест. И замолчало.
Я посмотрел на копёр, на снег, на свои руки и понял, что впервые за всё это время у меня под сердцем ничего не стучит.
Я лежал и слушал, что теперь внутри. Там было тихо. Не пусто, а именно тихо, как в доме, из которого все уехали.
- Род, сказал Кот. Не молчи.
- Молчу, сказал я. Она ушла. Точка. Совсем.
Он не удивился. Он всё видел ещё в зале.
- И как теперь?
- Тихо, сказал я. И не знаю, за что держаться.
Кот сел рядом и положил хвост мне на руку.
Ло подошёл последним, неуклюже, как ходят люди, которые давно этого не делали. Он присел на корточки и подышал на ладони.
- Холодно, сказал он с удивлением. Я и не знал, что бывает так холодно.
- Бывает.
Николай повернул голову к небу, где ничего уже не было видно, и сказал:
- Они пошли на восток. Там мой фонд. Офис, бумаги, люди.
Я прислушался к востоку. Раньше точка тянула бы меня туда, как нитка за иголкой. Сейчас там было ровно, как на карте.
- Ты их не чувствуешь, сказал Кот.
- Не чувствую.
- Привыкай. Так живут все.
Гефест выбрался из шахты последним и стряхнул пыль с плеч.
- Внизу всё стоит, сказал он. Свет погас, вода пошла. Оно молчит. Может, померло, а может, думает.
- Посмотрим, сказал я.
Николай сел и стал шарить по снегу руками. Я нашёл его очки и отдал ему.
- Что со мной будет?
- Потом.
От барака уже бежали: Наталья Сергеевна впереди с фонарём, Сергей за ней, без шапки.
- Где машины? Крикнула она ещё издали. Я видела свет, я всё видела. У меня приборы писали всю ночь.
- Внизу машина, сказал я. Она стояла там с тридцать восьмого и ела людей. Сегодня она встала.
- Встала? Переспросила Наталья Сергеевна.
- Свет погас, связи перерезаны. Толку от неё больше не будет.
- Это вы так думаете.
- Это я знаю, сказал я.
Фонарь у неё в руке дрожал, и пятно света ходило по снегу.
- Что вы знаете?
- Что за мной шли три машины. Они ушли. За вами никто не придёт. Вы никому не нужны, пока сидите здесь.
Сергей стоял у неё за спиной без шапки, и уши у него уже побелели. Он перекладывал сумку с приборами из руки в руку, будто та тяжелела.
- Угрожаете? Спросила Наталья Сергеевна.
- Предупреждаю. Через сутки здесь будут люди из фонда. Не за вами. За бумагами.
- За какими бумагами?
- За вашими. За тем, что писали приборы.
Она не обернулась, а Сергей обернулся: посмотрел на барак, где на столе лежала карта с отметками.
- Это мои данные, сказала она.
- Уже неважно чьи. Важно, чтобы они не стали их.
Фонарь качнулся, свет ушёл в сторону и лёг на мёрзлый металл копра.
- Значит, я должна всё бросить и уехать.
- Да.
- Двадцать лет, сказала она. Я двадцать лет писала письма, на которые мне не отвечали. Я знала, что здесь что-то есть. Я не знала, что именно.
Она держалась прямо, подбородок вперёд, а пальцы на фонаре побелели.
- И что там было? Внизу?
- Машина, сказал я. Она стояла там с тридцать восьмого и ела людей.
- Ела.
- Ела. Энергию. Тех, кто подходил близко.
Она смотрела на меня без страха. Ей было интересно, и от этого с ней было труднее.
- А теперь?
- Теперь она встала, сказал я. Свет погас, связи перерезаны. Толку от неё больше не будет.
- Это вы так думаете.
- Это я знаю.
Сергей шагнул вперёд и взял её за рукав.
- Наталья Сергеевна, уйдёмте. У меня третий день пальцев не чувствую.
- Помолчи.
- Я вам не мешаю. Я говорю, что есть.
- Ты говоришь, потому что тебе страшно.
- Мне страшно, согласился он. А вам нет?
Она не ответила. Она смотрела на копёр, и я понимал, что видит она не железо, а двадцать лет своей жизни, которые уходят сейчас в снег.
- Я двадцать лет этого ждала, сказала она.
- И дождались, сказал я.
- И что мне с этим делать? Она подняла фонарь. Статью писать? Кому? Кто мне поверит?
- Никто, сказал я. И это хорошо. Вам не надо, чтобы поверили. Вам надо уехать.
Она долго молчала. Сергей топтался рядом, снег под ним скрипел, и этот скрип был единственным звуком на весь лагерь.
- Весной, сказала она наконец. Вы сказали «весной».
- Весной я приеду и расскажу вам всё, что знаю про тридцать восьмой. Всё, до конца. И вы запишете.
- Почему весной?
- Потому что зимой здесь будут другие люди.
- А вы?
- А я буду занят.
Она полезла в карман, достала блокнот, вырвала страницу и что-то написала, прижав её к ладони.
- Вот. Телефон. Если не приедете, я приеду сама.
- Я приеду.
- Я умею находить, сказала она и сунула мне бумажку. Бумажка была тёплая.
Потом она подняла камеру и сняла копёр. Один раз, без вспышки. Я не стал мешать.
Геологи ушли к вечеру. Сергей таскал ящики и на снегу трижды уронил один и тот же, и каждый раз замирал, будто ждал, что теперь что-нибудь взорвётся. Наталья Сергеевна шла последней, с фонарём в опущенной руке, и у шахты обернулась.
- Я запомню, сказала она.
- Запомните.
Они ушли за бугор, и стало тихо. Гефест подошёл ко мне, посмотрел на след от снегохода.
- Умная.
- Умная, сказал я.
- Такие возвращаются.
- Пусть возвращается.
Дорога домой заняла четыре дня. Сначала вездеход по зимнику, потом машина, потом поезд, а последние двести километров — свой катер, который всё это время ждал нас там, где мы его оставили: под навесом у старого причала, за штабелем мокрых брёвен. Я снял с него чехол, и он поднялся так легко, будто никуда и не уезжал.
Я спал и просыпался от того, что внутри тихо, и каждый раз лежал и слушал: не показалось ли, не вернулась ли точка, не стукнет ли под сердцем.
Не стучало.
Кот ехал рядом и делал вид, что спит. На третьи сутки не выдержал.
- Ты проверяешь, сказал он.
- Что?
- Каждые полчаса. Я считаю.
- И сколько?
- Много.
Я отвернулся к окну, за которым шёл снег, и ничего не ответил.
В «Тихом берегу» коридор был полон. Люди сидели вдоль стены на стульях, которые Маргарита Львовна велела вынести из второго кабинета, и на подоконнике, и на ящике с бумагами. Пахло мокрыми полушубками, спиртом и валерьянкой. У окна женщина держала на коленях мальчика лет пяти; мальчик спал, а она не спала и смотрела на дверь.
Маргарита Львовна подняла голову от журнала, сняла очки на цепочке и посмотрела на меня так, как смотрят на человека, которому давно собираются сказать неприятное.
- Девять приёмов пропущено. Снять с вас или записать на ночь?
- Записать.
- Тогда с восьми. И до полуночи, не дальше: мне тут не нужен ещё один лежачий.
Она провела пальцем по строчке и поставила галочку.
- И ещё. Звонили из области. Спрашивали, правда ли, что мы принимаем без направления.
- И что вы сказали?
- Сказала, что правда. Она закрыла журнал. Вы бы хотели иначе?
- Нет.
Медсёстры уже разводили людей по кабинетам, и одна из них, та, что привела когда-то свою мать, сказала мне в спину:
- Род, там женщина с ребёнком первая. Она с шести утра.
- Пусть заходит.
К вечеру я принял четверых. Женщину с мальчиком, у которого не проходил кашель; старика с одышкой, который всё пытался рассказать мне про свою пасеку; мужика с рукой, висевшей как чужая; и молодую женщину со следом от кольца на пальце, тонким, светлым, почти незаметным.
У неё канал был открыт и тянул, но слабо, как форточка в пустой квартире. Я закрыл его, оставил немного своего, чтобы внутри не осталось сквозняка, и она заплакала, а потом извинилась.
- Я думала, я одна такая.
- Вы не одна, сказал я. Вас много.
Руки вспомнили работу, а голова нет. Всё это время я ловил себя на том, что прислушиваюсь к себе, как прислушиваются к тикам часов, которых больше нет в доме.
На крыльцо я вышел уже в темноте. Река внизу стояла под снегом, и над ней висел туман, ровный, как вата.
Кот сидел на перилах и смотрел туда же.
- Ты долго, сказал он.
- Знаю. Надо забрать второй корабль.
- Тот, что на острове?
- Тот.
Кот подумал. Хвост у него ходил по перилам, туда и обратно.
- Он не сможет идти сам, сказал он. Значит, придётся везти.
Буда приехал к ночи. Вездеход вылез из-за поворота, обдал крыльцо светом и снегом, и Буда вышел из него весь в куржаке, с папкой под мышкой, и сел рядом со мной, не снимая шапки.
- По реке, сказал он. Река встала ещё в декабре. Лёд держит до марта, дальше не поручусь.
- Корабль не сани, сказал Кот. Он весит как дом.
- Мы один раз таскали дом, сказал Буда. Правда, тот был деревянный.
- Утешил.
Буда открыл папку, полистал и закрыл.
- Людей у меня четыреста. Техника найдётся, у Петра Аркадьевича в гараже стоит всё, что мы у него забыли. Была бы дорога.
- Дороги нет, сказал я.
- Значит, сделаем.
Я слушал их и вспоминал прорубь: чёрную воду посреди льда, свет, который шёл снизу, и серую фигуру, стоявшую у края, не прячась.
- Штурман говорил, что под воду он не уйдёт, сказал я. Значит, по суше пойдёт.
Кот поднял голову.
- Третья машина пошла на север.
- И что?
- Остров севернее.
- На катере туда полдня, сказал Кот.
- Если знать куда, сказал Буда. Озеро длинное, остров посередине.
- Корабль он не поднимет, но людей и снасть перекинет.
- Снасть и лёд, сказал я. Катер пойдёт первым, с нами. Обоз — следом по реке.
Мы сидели и молчали. Снег шёл ровно, без ветра, и слышно было, как в доме Кузя гремит посудой и что-то говорит сам себе.
- Два дня на сборы, сказал Буда.
- Один. Если машина дойдёт до острова раньше нас, нам оттуда ничего не забрать.
- Лёд не выдержит гусениц, если пойдём в темпе.
- Выдержит. Я пойду первым.
Буда посмотрел на меня, но спорить не стал. Он вообще редко спорил, когда я говорил таким голосом. Он встал, отряхнул шапку, сказал, что тогда начнёт с ночи, и ушёл в дом звонить.
Кот не двинулся с места.
- Ты про кольцо забыл, сказал он.
- Про какое?
- У мальчика в очках на руке кольцо. Он сидит у нас в летней кухне и просит чаю. Третий раз за вечер.
Я и правда забыл. Столько всего было за эти дни, что Николай Вельский выпал у меня из головы, как выпадает из кармана ключ: вспоминаешь о нём, только когда нечем открыть дверь.
- И что он?
- Молчит, сказал Кот. И ест. Много.
В летней кухне было жарко натоплено. Кузя поставил на стол чугунок с картошкой и ушёл, оглянувшись на меня так, будто оставлял меня с волком.
Николай сидел на лавке, держал кружку обеими руками и грелся. Очки были на нём, одно стекло треснуло.
- Дай руку, сказал я.
Он не сразу понял. Потом посмотрел на свою левую и всё понял, и на лице у него стало пусто.
- Она вам не нужна.
- Дай руку.
Кольцо было тонкое, серое, без камня. Оно сидело плотно, но снялось легко, как снимается то, что давно пора снять. Под ним осталась полоска кожи светлее остальной.
Я посмотрел. Канал в нём был не открытый, как у Тамары. Он был завязан узлом: кольцо не тянуло из него, оно тянуло в него, и три года подряд.
- Сколько ты взял? Спросил я.
- Я не считал.
- Плохо.
Я закрыл узел, и он поддался не сразу, как поддаётся тугая крышка. Николай выдохнул и опустил голову.
Кольцо я завернул в станиоль и убрал в карман.
- Откуда оно? Спросил я.
- Дед отдал, сказал он. Перед смертью.
- Значит, наследство.
- Значит, наследство.
Он ждал, что я скажу дальше, и я сказал:
- Утром сядешь и напишешь Буде всё. Счета, людей, кто где сидит, кто кому что должен. Всё, что знаешь про фонд.
- А потом?
- Потом будешь работать.
- Кем?
- Не знаю. Кузя покажет, где брать дрова.
Николай посмотрел на чугунок с картошкой, будто это была вся его дальнейшая жизнь, и вдруг сказал:
- Там на острове кто-то есть. Кравец слышал, как под льдом стучат.
- Как стучат?
- Как стучат изнутри. Он мне докладывал, а я ему не поверил.
Я вспомнил прорубь, свет, который шёл снизу, и Кота с его вопросом про отсеки.
- Теперь верю, сказал я.
Утром мы грузили катер. Гефест таскал ящики и ругался, что лёд не бетон и снасть придётся вязать заново.
Кузя вынес узелок с пирогами и сунул мне в руки.
- Не сметь умирать голодным, сказал он.
- В прошлый раз ты то же самое говорил.
- И помогло же.
Яга надела на меня мешочек с травой и завязала так туго, что я почувствовал его под курткой.
- Даже в бане не снимай, сказала она.
- В бане не буду.
Леший стоял у ворот и держался за ствол берёзы, как за руку. Говорить он со мной не стал, только кивнул.
Ло пришёл последним, с мешком за плечами, и остановился у трапа.
- Я знаю, где у него дверь, сказал он. И знаю, где сердце. Без меня вы будете ходить по кругу.
Кот посмотрел на меня.
- Он прав, сказал он.
- Знаю, что прав, сказал я. Заходи.
Мы поднялись над лесом, и усадьба ушла вниз, к реке. Раньше я почувствовал бы машину отсюда, за сотню километров. Теперь я смотрел в экран и видел только снег.
- Волнуешься? Спросил Кот.
- Нет, сказал я. Вот это и плохо.
Летели низко, чтобы не попасть в чей-нибудь радар, и я всё время смотрел в экран, будто от этого что-то зависело. Тайга шла под нами ровная, чёрная, с белыми швами рек. Ло сидел у стены и в экран не смотрел, а Гефест возился с ящиком и что-то в нём перебирал.
- Через час будем, сказал Кот.
- Через час, согласился я.
Озеро показалось сразу, длинное, вытянутое с запада на восток, и остров на нём стоял, как стоял: тёмный, поросший лесом.
Только лёд вокруг острова был не такой, как три недели назад.
- Стоп, сказал я.
Гефест поднял голову.
- Что там?
- Лёд взломан. Вокруг всего острова.
Кот посмотрел на экран и сказал то, что я уже знал:
- Кто-то пришёл раньше нас.
Мы сели на берегу, на камнях, между соснами, и вышли на лёд пешком, потому что садиться в круг было негде. Трещины шли от острова во все стороны, ровные, как спицы в колесе, и в них уже набралась вода.
- Воздухом шли, сказал Гефест, глядя на них. Большая машина. Одна.
- Где она?
- Ушла. Или спряталась.
Ло шёл впереди и не оглядывался. У проруби он остановился и присел на корточки. Вода в ней стояла чёрная и неподвижная, и свет из глубины больше не шёл.
- Штурман, сказал я.
Тишина была такая, что слышно было, как у меня стучит кровь в ушах.
- Штурман.
- Он не спит, сказал Ло. Он спрятался.
- Что значит спрятался?
- Он умеет уходить в глубину. Там он как в себе.
Кот обошёл прорубь, понюхал воду и поморщился.
- Там пусто, сказал он. Даже рыбы нет.
- Рыба ушла, сказал Ло. Она всегда уходит, когда он боится.
- Откуда ты знаешь?
- Я триста лет жил рядом с ним. Он боится, когда приходит большая машина. Тогда он закрывается, как раковина.
Гефест потрогал лёд носком валенка.
- Его не выманить, сказал он. Можно резать лёд, можно ждать до весны.
- Можно позвать иначе, сказал я.
Я снял рукавицу. Мороз взялся за пальцы сразу, будто только этого и ждал.
- Род, сказал Кот. Вода ледяная.
- Знаю, сказал я и опустил руку в воду.
Вода обожгла, а потом перестала: пальцы пропали, и я перестал понимать, где кончается рука.
Я не стал звать голосом. Я позвал так, как звал раньше, когда во мне ещё стучала точка: коротко, изнутри, без слов.
Тишина.
- Род, сказал Кот. Хватит.
Я подержал ещё немного и почувствовал под ладонью не воду, а что-то твёрдое и тёплое, как борт.
И в голове прозвучал голос. Тише, чем раньше, будто издалека.
«Ты пришёл без света».
- Пришёл.
«Я тебя почти не вижу. Ты теперь как все».
- Да, сказал я. Как все.
Молчание было долгим. Потом вода в проруби дрогнула.
«Тогда докажи».
- Как? Спросил я.
«Кровью».
Я выпрямился и посмотрел на Гефеста.
- Дай нож.
- Род.
- Дай нож, Гефест.
Он достал из-за пояса и подал рукояткой вперёд. Рука у него не дрожала, а лицо было недовольное, как у человека, который уже поспорил и проиграл.
Я полоснул ладонь у основания большого пальца, коротко, чтобы не глубоко, и сжал кулак над прорубью.
Кровь пошла в воду тёмными нитками и не растворилась, а осталась на поверхности, как масло.
- Твою мать, сказал Гефест тихо.
Вода стала светлее. Свет шёл снизу, слабый, но ровный.
«Я помню», сказал Штурман. «Она спрашивала твой след. Я не сказал».
- Что она хотела?
«Хозяина. Она спрашивала, где хозяин. Я сказал, что хозяин умер».
- И что она?
«Не поверила. Она сказала, что чует свет».
Кот поднял голову.
- Чей свет?
«Его».
- Меня там не было, сказал я.
«Его свет был на ней. Внутри. Она несла его, как несут вещь».
Я вспомнил зал, серую комнату, камешек в груди и то, что я в него вложил, прежде чем отдать.
- Она несёт мою пустоту, сказал я.
«Она несёт твою подпись. Пустое место тоже подпись».
Ло стоял у проруби и смотрел на воду, и лицо у него было такое, будто он вспомнил то, чего вспоминать не хотел.
- Значит, они не на восток ушли, сказал Кот. Они пошли за тобой.
Я стоял над прорубью и думал о том, где мой след лежит гуще всего. Не в тайге, не на зимнике, не здесь.
- След — это люди, сказал я вслух. Те, кого я лечил.
- И сколько их? Спросил Гефест.
- Четыреста. Может, больше.
- Гефест, связь, сказал я.
Он полез в ящик, достал рацию и покрутил колесико. Пошёл шум, ровный, как вода в проруби.
- Буда, сказал я. Буда, ответь.
Шум.
- Буда.
- Может, глушат, сказал Гефест. Тут всегда плохо ловит.
- Или там уже некого слушать, сказал Кот.
Ло поднял голову от воды.
- Она не убивает, сказал он. Она берёт.
- Это хуже, сказал я.
- Где она теперь?
«Пошла по следу. По самому густому».
- А потом?
«Потом вернётся. Здесь я. Ей нужен второй».
- Зачем?
«Чтобы говорить громче. Один голос слышно на озере. Два слышно на земле».
Кот сел на лёд, и лёд под ним хрустнул.
- Значит, у нас есть время, пока она ест, сказал он.
- Сколько?
«День. Может, два. Потом я её почувствую».
- Тогда не будем стоять, сказал я. Гефест, тащи снасть. Ло, показывай, где вход.
- А вода? Спросил Гефест. Я в такую не полезу.
- И не надо. Лёд режем.
Ло посмотрел на прорубь, потом на меня.
- Вход не здесь, сказал он. Вход с другой стороны острова, под корнями.
Мы пошли по острову, а не по льду. Снег лежал по колено, под ним был валежник, и каждый шаг давался с работой. Кот шёл первым и то и дело проваливался по грудь, потом выбирался и отряхивался с таким видом, будто это его личное дело.
- Далеко ещё? Спросил Гефест. Он тащил ящик на верёвке и ругался на каждом шагу.
- Близко, сказал Ло. Вон та сосна.
- Которая?
- У которой ствол в металле.
Я увидел её издалека. Сосна стояла на склоне, толстая, старая, и у самого корня из земли выходила серая полоса, гладкая, без швов. Обшивка вросла в склон и уходила вниз, под снег.
- Гончая здесь не проходила, сказал Кот и понюхал снег. Снег под корнями был нетронутый, только наши следы.
- Она не входила, сказал Ло. Ей туда не надо. Ей надо, чтобы вышел он.
Я нашёл панель на уровне груди, узкую, как щель. Света в ней не было. Я приложил ладонь и почувствовал холод, потом тепло, потом что-то, похожее на слабый пульс.
Дверь отошла без звука, и из темноты пахнуло тёплым. Воздух был сухой и чистый, как в мастерской после грозы.
- Свет, сказал Гефест.
- Погоди.
Я шагнул первым. Внутри было темнее, чем снаружи, и темнота была не пустая, а внимательная.
«Не заходите», сказал Штурман, и голос его был совсем тихим. «Он смотрит».
- Свет, сказал я.
Фонарь ударил в стены, и стены ответили: гладкие, серые, в тёмных потёках. Коридор был узкий, и пол в нём стоял косо, будто корабль лежал на боку.
- Осторожно, сказал Ло. Тут низко.
Мы шли друг за другом, и я слышал за спиной дыхание Гефеста и то, как он переставляет ящик.
В первом отсеке стояли капсулы. Ряд, другой, третий. Одна была открыта, и в ней лежала серая пыль, остальные затянуты мутной плёнкой.
- Они пустые? Спросил Гефест.
- Не все, сказал Штурман.
- Что значит не все?
«Не смотрите в них».
И тут я почувствовал, как смотрит. Не глазами, а всем сразу, как смотрит темнота, когда в ней кто-то есть.
«Корабль просыпался, сказал Штурман. Пять дней он звал. Он зовёт и сейчас. Она пришла на его зов».
- Как его остановить?
«Закрыть. Совсем».
- И ты уснёшь.
«Да».
- Нет, сказал я.
«Нет?»
- Я не за этим шёл. Я тебя вытащу.
«Ты не понимаешь. Я и есть корабль».
- Ты говорил, что не знаешь, можно ли тебя вынуть, сказал я. Я тоже не знаю. Просто я ещё не пробовал.
Гефест поставил ящик на пол.
- Род, сказал он. Ты видел этот корпус? Он сросся с ним. Там не человек внутри. Там...
- Я видел.
- И?
- И ничего. Я обещал.
Штурман молчал долго, и в этой тишине было слышно, как капает вода.
«Тогда слушай, сказал он. Внизу есть сердце. Оно держит всё: свет, память, меня. Если его выключить не до конца, я останусь. Немного меня».
- Сколько немного?
«Не знаю. Может, голос. Может, ничего».
Я почувствовал, что темнота вокруг стала теснее, будто кто-то подошёл и встал рядом.
- Кот, сказал я.
- Вижу, сказал он.
Он уже стоял между мной и темнотой, и шерсть у него на загривке поднялась.
Из темноты вышло что-то серое. Не шагнуло, а будто стало ближе.
- Не свети ему в лицо, сказал Ло. У него нет лица.
Гефест всё-таки поднял фонарь, и в свете я увидел гладкую фигуру, похожую на человека, только без глаз и без рта.
Она остановилась в двух шагах и опустилась на одно колено.
«Хозяин вернулся».
- Встань, сказал я.
Она встала.
- Как тебя зовут?
«Страж».
- Ты здесь один?
«Другой ушёл. Я остался».
- Ты знаешь, где сердце?
«Знаю. Я покажу».
Он повернулся и пошёл в темноту, и мы пошли за ним, и я слышал, как Гефест шепчет за спиной: «Я в такой компании до пенсии не доживу».
Спускались долго. Трапы были узкие, ступени стёртые, и на них стояла вода, тёплая, по щиколотку. Стены под ладонью слабо светились и гасли, как остывающие угли.
- Он живой, сказал Кот шёпотом. Всё это живое. Я слышу, как оно думает.
- И что оно думает?
- Плохо думает. Как человек, который долго болел.
На третьем уровне стало теплее, и я почувствовал то, чего не чувствовал с самого острова: что-то впереди тянет. Слабо, как сквозняк из-под двери.
- Здесь, сказал Страж и остановился.
Зал был круглый, и в центре его стоял столб. Не свет, а именно столб: серый, в ладонь толщиной, он уходил от пола к потолку, и внутри у него что-то медленно двигалось.
Кот подошёл первым, понюхал воздух и сел.
- Оно спит, сказал он. Кто-то его усыпил.
- Или оно само, сказал Ло.
А за столбом я увидел дверь. Толстую, в рост человека, без ручки.
Из-за двери стучали.
- Кто там? Спросил я.
«Те, кто не проснулся».
- Они живые?
«Они спят».
- Почему они стучат?
Страж повернул голову к двери, и в этом движении было что-то очень человеческое.
«Им снится дорога домой».
Гефест поставил ящик и вытер лицо.
- Род, сказал он. Не открывай. Мы не знаем, что там и сколько их.
- Он прав, сказал Ло. Сначала сердце. Если сердце встанет, они не проснутся никогда.
Я подошёл и положил ладонь на дверь. Металл был тёплый, и стук под ладонью стал чаще, будто там услышали.
- Потом, сказал я. Сначала сердце.
Кот посмотрел на меня.
- Ты уверен, что «потом» будет?
- Нет, сказал я. Пошли.
Страж уже стоял у столба и ждал, и в его серой руке было что-то, чего раньше не было: тонкий стержень, похожий на шило.
- Это что? Спросил Гефест.
«Шунт. Им сердце держали, когда оно останавливалось».
- И сколько раз оно останавливалось?
Страж не ответил, и по тому, как он не ответил, я понял, что много.
Я подошёл к столбу и положил ладонь. Сначала ничего. Потом внутри у меня стало тихо, как бывает, когда входишь в дом, где все спят, и я увидел корабль так, как вижу людей: не глазами.
Он был старый. У него не работала половина, и та половина, что работала, держалась на честном слове и на шунте.
- Он не умрёт, если я его выключу, сказал я. Он умрёт, если я его не выключу.
«Да», сказал Штурман. «Поэтому я и просил».
- А те, за дверью?
«Они проснутся, если сердце встанет на место. Если ты сможешь его поставить».
Я закрыл глаза и потянулся внутрь, и в этот момент далеко, за озером, что-то повернуло голову.
С людьми просто: находишь, где болит, и закрываешь. Здесь болело всё сразу.
Я шёл внутри, как идут по тёмному дому, где знают каждую дверь и всё равно задевают углы. Три жилы были пережаты. Одна разорвана, и из неё уходило по капле.
Я свёл пережатые. Стало легче, и столб впереди чуть порозовел.
Потом взялся за разорванную и понял, что своего не хватает.
- Род, сказал Кот. Род.
- Не сейчас.
Я отдал больше, чем собирался. По губе потекло, я вытер и не стал смотреть на руку.
Столб дрогнул. Свет пошёл по нему снизу вверх, медленно, как вода всасывается в соломинку.
Стук за дверью стал чаще, чаще, и вдруг оборвался.
Я открыл глаза. Пол под ногами стоял ровно, и стены светились сами, без фонаря.
«Ты сделал», сказал Штурман, и голос у него был громче, чем прежде. «Ты правда сделал».
- Что за дверью?
«Они дышат».
Но Кот уже поднял голову, и шерсть у него опять встала дыбом.
- Поздно радоваться, сказал он. Она почувствовала.
«Она идёт сюда», сказал Штурман. «Час. Может, меньше».
- Значит, будем встречать, сказал я.
Гефест уже открывал ящик.
- Что ты умеешь с ней сделать? Спросил он.
- Ничего. Она сильнее.
- Тогда зачем?
- Затем, что она идёт по следу, сказал я. След — это я. Значит, я буду приманкой.
Кот сел и обмотал хвост вокруг лап, как делал всегда, когда собирался спорить.
- Мне это не нравится.
- Мне тоже, сказал Ло.
- Всем не нравится, сказал я. Гефест, что у тебя есть?
Он выложил на пол шунт, моток провода и две серые коробки.
- Если сердце даст разряд, она сядет, сказал он. Как садится птица, когда гаснет свет. Но разряд нужен сильный, и нужен контур: иначе уйдёт в лёд и уйдёт в землю.
- Сколько тебе нужно?
- Час. Может, два.
- У нас час.
- Я знаю, сказал он. Я не жалуюсь, я объясняю.
- Значит, ставь контур у проруби, сказал я. Штурман, сколько ты можешь дать?
«Всё, что взял», сказал Штурман. «Но если я отдам всё, я усну».
- Тогда отдай не всё.
Мы поднялись наверх, и мороз ударил в лицо, как будто мы вышли не из корабля, а из бани.
Над озером шёл снег, и в снегу не было видно ничего.
Гефест работал быстро. Он вырубил лунку рядом с прорубью, вморозил в неё шунт, протянул провод к сосне и стал втыкать в лёд серые коробки, по одной, через каждые десять шагов.
- Не хватает, сказал он. Пяти метров не хватает.
Страж молча подошёл, взял конец провода в серую руку и встал на лёд. Провод в его ладони стал светиться ровно, без мерцания.
- Он у тебя вместо удлинителя, сказал Кот.
- Он у меня вместо заземления, сказал Гефест.
Ло я отправил на берег, к соснам.
- Если что, уводи Страж, сказал я. Он не должен попасть ей в руки.
- А ты?
- А я буду стоять здесь.
Кот не ушёл. Он сел в двух шагах за моей спиной, мордой к озеру, и я слышал, как он дышит.
Ждать пришлось недолго. Сначала снег пошёл ровнее, будто кто-то пригладил его рукой. Потом я услышал гул: низкий, ровный, тот самый, от которого ноет в зубах.
Гефест поднял голову от ящика.
- Рано, сказал он. Ещё рано.
- Знаю, сказал я. Иди сюда.
Из снега вышла машина.
Она была меньше той, что стояла на зимнике, и от этого казалась злее. Шла низко, метра два над льдом, и снег под ней таял и снова замерзал, оставляя стеклянный след.
Машина остановилась.
«Ты», сказал сухой голос у меня в голове. «Ты без света».
- Я, сказал я. Иди сюда.
Она двинулась вперёд, и я почувствовал, как лёд под ногами отзывается на её вес.
- Гефест.
- Рано.
- Сейчас.
Машина прошла ещё десять метров и прошла бы больше, если бы Кот не встал у меня за спиной. Она замедлилась, будто принюхалась.
«Отдай то, что взял».
- Ничего я у тебя не брал, сказал я.
И тут прорубь ответила. Свет ударил из воды вверх, в контур, коробки на льду вспыхнули одна за другой, и провод в руке Стража загудел, как струна.
Машина села. Не упала, а именно села, как садится обесточенная лампа.
Я подошёл и положил ладонь ей на бок. Внутри было знакомо: пустота, которую я в неё вложил, и вокруг неё голод.
- Ты искала подпись, сказал я. Подписи не будет.
Я вынул пустоту обратно, а вместе с ней вынул всё, чем машина держалась: память, приказ, след.
Она разошлась под ладонью, как расходится туман, и на льду остался только стеклянный круг.
Кот подошёл, понюхал это место и сел.
- Пусто, сказал он.
Под льдом стукнуло. Раз, другой, ровно, как стучат живые.
Вниз мы спустились бегом, и я впервые за всё это время жалел, что лестницы такие узкие.
- Открывай, сказал я Стражу.
Он положил ладонь на дверь, и она отошла в сторону, без скрипа, без сопротивления, как будто только этого и ждала.
За дверью был длинный отсек, и в нём стояли капсулы. В каждой лежал человек. Они были седые, тонкие, с запавшими щеками, и я не сразу понял, что они дышат, потому что дышали они медленно, по разу в минуту.
- Живые, сказал Гефест. Он снял шапку, чего я не видел от него никогда.
- Не все, сказал Ло.
Одна капсула была пуста, и в ней лежала пыль. Я не стал считать, сколько таких.
Я прошёл вдоль ряда и коснулся каждого. Это было как трогать остывающие печи: тепло ещё есть, но его мало. Я отдавал понемногу, чтобы хватило всем, и к последней капсуле у меня уже дрожали руки.
В третьей от конца женщина открыла глаза. Посмотрела на меня, потом на потолок.
- Дом? Спросила она.
- Дом, сказал я. Только он теперь другой.
Наверху рация вдруг ожила и зашипела.
- Род, ответь, сказал Буда. Род, у нас всё тихо. У вас как?
Я взял рацию и сел на ступеньку.
- У нас тоже, сказал я. Осталось две.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
