Измены. Развода не будет

Глава 1

— Сыграем партейку? — лучезарно улыбается мужчина, подмигивает.

— Вы разве не устали, Евгений Семенович? — сдерживаю смех и снова расставляю шахматы на доске. — Я же так себе конкурент.

— А это мы проверим, девонька, — ласково называет меня Малышев и накрывает своей ладонью мою руку.

Тушуюсь. И чувствую, как румянец приливает к моему лицу. Жутко неудобно. Мне кажется или Евгений Семенович решает приударить за мной?

Не сказать, чтобы я не рассматривала мужчин постарше в роли своей пары, но Малышев мне в папы годится или даже больше подходит на роль молодого дедушки.

Осторожно вынимаю свою руку. Молчу.

— Ход белых, — дает команду к началу Евгений Семенович.

Мы разыгрываем дебют. В этом я уже преуспеваю. Беру фигуру и уверенно вывожу на поле пешку Е4.

— Умница, — одобрительно кивает мужчина.

В комбинациях я еще пока полный профан, но не сдаюсь. Пытаюсь подловить Евгения Семеновича и рассмотреть бреши в его игре. И начинает даже казаться, что у меня получается.

Мы вступаем в ожесточенный размен. Фигуры слетают с поля, а пешка Малышева уверенно стремится к краю доски. А я пользуюсь моментом и веду настоящую атаку в той части поля, где стоит король.

— Шах и мат, — говорю и не верю, что каким-то чудом мне удается взять верх над своим подопечным.

— Ох, лиса! — журит меня Малышев, а я, как ребенок, радуюсь победе.

— А теперь на прогулку. Возражения не принимаются, — я проговариваю и собираю шахматы.

— Выиграла. Командуй.

И мне льстит, как Евгений Семенович подчиняется моим приказам. Несмотря на возраст, я считаю его красивым мужчиной: вьющиеся волосы, смуглая кожа, горящий взгляд, волевой подбородок, привлекательные и сильные руки.

Только то, что он прикован к инвалидному креслу, очень огорчает.

Как это случилось, я узнала из одного нашумевшего паблика. Малышев попал в аварию в горах на своем Порше. Перелом позвоночника, и неутешительные прогнозы врачей. Евгений Сергеевич бизнесмен в сфере туризма. Он владеет несколькими турфирмами и мини-отелями премиум-класса. Живи и наслаждайся, но нет! Случайная встреча с горным животным на дороге привела к такому жуткому последствию, как авария. А Малышев, любитель полной свободы и скорости, не смог быстро среагировать на непредвиденную ситуацию.

Я выхожу из-за стола и приближаюсь к Малышеву. Он упирается в подлокотники кресла локтями, скрестив пальцы, и наблюдает. За мной.

— Вы что-то хотите спросить?

— Да, — тихо проговаривает Евгений Семенович. — Почему вы работаете в фонде волонтером?

Я не спешу отвечать.

Стою и смотрю на мужчину. Сверху вниз. Нарушаю его первый запрет, что никто и никогда не имеет права позволять себе подобную вольность в отношении него. Я забываю, снова. И уже готовлюсь к очередному приступу агрессии со стороны Малышева. Но проходит минута-другая, и ничего не происходит.

Евгений Семенович совершенно спокоен и скорее выжидает. Да. Как охотник в засаде — ждет свою жертву.

— Меня учили, чтобы разобраться в этой жизни, я должна уметь преодолевать препятствия. Их не нужно создавать специально, эти препятствия, — зачем-то поясняю, как будто такой человек, как Малышев, мог меня неправильно понять. — Безвозмездная помощь в адрес человека любого социального статуса — это познание.

Евгений Сергеевич внимательно слушает, потом прикрывает глаза и говорит такое, что я даже теряю дар речи:

— Я делаю тебе предложение.

Я молчу. Мне кажется, что я ослышалась.

— Что, простите?

— Мира, я хочу, чтобы ты стала женой…

— Кем? — уточняю и продолжаю не верить в то, что слышу.

— Женой, — Малышев проговаривает громко и достаточно четко.

— Вашей? — сглатываю, потому что во рту все резко пересыхает и язык начинает прилипать к небу.

— Фиктивной женой, — продолжает меня потрясать Евгений Семенович.

Я не хочу. Нет, с чего он взял, что я вот так возьму и соглашусь?!

— Мой племянник, — с надрывом проговаривает Малышев, — мажор до мозга костей, умный, но полный засранец, который просто гробит все свое будущее.

Я ничего не понимаю. Фиктивная жена. Племянник — мажор, проматывающий свою жизнь на обочине разгильдяйства и… Второе я уже слушаю вполуха. Никогда не горела желанием копаться в чужом грязном белье.

— Евгений Семенович, я не понимаю, к чему все это?

Мне становится очень страшно, и, видя, насколько я нервничаю и ослабляю защиту, Малышев нападает, нанося сокрушительный удар:

— Я знаю, что твой близкий человек находится под аппаратом ИВЛ и тебе нужны деньги на поддержание жизнедеятельности и дальнейшую реабилитацию в том случае, если ОНА придет в себя.

Я ни жива ни мертва. Ноги словно врастают в пол. Как он это делает? Еще минуту назад он был душкой и наставником, а сейчас… сейчас просто безжалостен в своем нападении.

Я в замешательстве и полном непонимании происходящего.

— Мира, я считаю, ты одна можешь помочь моему Глебу. Не торопись с ответом, только…

— Что?

— Не заставляй меня долго ждать.

***

— Вы сумасшедший… — не уточняю, а констатирую факт.

— Мира, я просто старый и очень сентиментальный. Не могу смотреть на то, как мой близкий человек, крестник, гробит себя. Он стремительно несется под откос.

— Туда ему и дорога, — выпаливаю то, что уже давно заворочалось смертельной коброй в груди.

Не умею я затаивать злобу. Вываливаю ее моментально и потом всегда жалею, что я такая прямолинейная дура.

Зачем? Кому сдалась моя правда в этом несовершенном мире?!

— Ты его не знаешь.

— Разве? Евгений Семенович, давайте откровенно. Вы очень обеспеченный и влиятельный человек, — сердце стучит о ребра, и язык не слушается совсем. — Почему ваш любимый родственник не может нанять вам частную сиделку? В конце концов, самостоятельно ухаживать за вами, дома, а не в больничных стенах.

— Мира, все не так. Глеб запутался, и я нашел эффективный способ.

— Приставить к нему волонтера в лице меня?

— Пусть так, девочка. Но разве ты не хочешь помочь своей матери? Ты играешь со мной в шахматы, гуляешь, веселишь. По правде, я к тебе прикипел всей душой… и прошу о помощи, предлагая взамен спасение для твоего близкого.

— Никто не гарантирует успеха. Все это так случилось внезапно… Обследования покажут лишь часть картины, а путь к выздоровлению может затянуться на годы…

— Мира, но разве можно упускать такую возможность?

Я чувствую, как Малышев умело подводит меня к нужному для него решению. Я сопротивляюсь изо всех сил, отчаянно на мой взгляд выставляя племянника Евгения Семеновича в самом неприятном виде. Я разрываюсь на нескольких работах, коплю на лечение для мамы, а какой-то мажор не ценит единственного родственника. Разве такой, как он, достоин спасения?!

И когда я уже открываю рот, чтобы отказать Малышеву и уйти с гордо поднятой головой, слышу голос мамы:

«Мирочка, цветочек мой, никогда не бросайся помощью свыше. Гордыня плохой советчик».

Она это повторяла, сколько я себя помню, что заставило ее так думать, мама никогда не рассказывала.

Немая сцена словно из кинофильма. Я стою гордая и неприступная, и мой «поклонник», инвалид, осознавший, что что-то сделал не так в своей жизни, раз все пошло совершенно не по плану.

— Евгений Семенович, я соглашусь, — проговариваю тихо, — но только при одном условии!

Мужчина нажимает на пульте управления кнопку. Инвалидное кресло подъезжает ближе, Малышев берет мои холодные пальцы и согревает в плену своих теплых ладоней.

— Какое условие, Мира?

— Насколько дорог вам Глеб?

Евгений Семенович не медлит.

— Я готов за него отдать жизнь.

— Почему? — растерянно смотрю на Малышева и понимаю, что он говорит правду.

— У него глаза его матери, в нем течет кровь той, кого я любил, пламенно и безответно.

Губы Малышева дрожат, а в глазах застывают слезы. Те, которые он никогда не прольет. Не здесь и не при мне. Не такой он человек.

— Вы отец Глеба?

— Нет, девочка, я только крестный и дядя. Мне просто не повезло. Влюбиться в невесту на свадьбе собственного брата — плохая идея. Как ты понимаешь, Глеб для меня самый близкий и родной.

— А вы для него? Вы близкий?

— Я не на исповеди, Мира. Не обижайся. Мы условились только об одном вопросе. Ответ ты на него получила. Исчерпывающий, на мой взгляд.

— Хорошо.

Я не хочу этого. Но то, с каким придыханием Малышев говорит о племяннике и с какой любовью о его матери, заставляет мое сердце дрогнуть и согласиться…

***

Глеб

— Малыш, я пришел! — хлопаю входной дверью и ухмыляюсь. Тишина. — Малыш, я приехал! Ты меня ждешь?

Громыхаю в коридоре и скидываю ботинки как вздумается, так, чтобы меня точно было слышно. Тишина. Прохожу в комнату, раздеваюсь, скидываю рубашку, всю испачканную в яркой губной помаде, и падаю на кровать. Меня практически вырубает.

И все-таки как хорошо, когда ты живешь один и ни от кого не зависишь. Хочешь — пей, хочешь — гуляй…

— Нашлялся и только сейчас явился?! — звучит ехидное в ночи.

Женский голос мгновенно проясняет мой разум. Я сижу и пытаюсь рассмотреть ту, что сидит в кресле у окна и сверлит меня взглядом.

— Ты кто? — голос не слушается и срывается.

— Жена.

— Какая еще жена… — мой язык даже отказывается это повторить. — Откуда ты вообще взялась?

— Опять, Вересов, ты за старое? Ты по этим своим клубам последние мозги растерял! Баб других охмуряешь, рубашка вот, — она кидает мне прямо в лицо доказательство моих измен.

Что за фигня? Я никогда не напиваюсь так, чтобы настолько не помнить, что в моей жизни происходит.

— А ну, — скриплю зубами, — выметайся из моей квартиры! Пока я не вызвал охрану.

Служба безопасности приедет минут через пять, только вот телефон надо найти. Оглядываюсь по сторонам, пытаясь понять, куда я его мог задевать.

— Из моей квартиры, дорогой. И это я, — она поднимает указательный палец вверх, — сейчас позвоню Сереже и скажу, что ты снова за старое…

И я просто дурею от происходящего. Какая-то девчонка… Да, именно девчонка. Ей на вид, наверное, от силы лет девятнадцать, она сидит и качает права в моей квартире. Да мне ее дядька подарил на юбилей. И откуда эта мерзавка знает моего безопасника?

Взгляд цепляется за стену. На ней фотографии, свадебные… Там я и эта девчонка.

Да твою ж… Тру изо всех сил лицо, моргаю раз пять, даже щипаю себя для верности, что это не плохой сон, срываю одну рамку со стены и несусь к окну.

— Если ты решила меня испугать этим некачественным фотошопом… — включаю напольную лампу и усиленно всматриваюсь.

Я вздрагиваю оттого, что на мои плечи ложатся прохладные ладони. Веду резко плечом и сбрасываю руки незнакомки со своих плеч.

— Тебя хоть как зовут, жена? — все-таки борюсь с тем трэшем, что успеваю наблюдать.

Девчонка стоит и дует губы, потом обхватывает лицо руками и начинает надрывно плакать. В ушах звенит, в памяти явные провалы. Я ее в первый раз вижу и, если это какой-то развод или розыгрыш, придушу организатора голыми руками…

***

«Мать моя женщина!» — выбегаю из собственной квартиры, потому что женские рыдания я на дух не переношу. А эта так умеючи свою плакалку врубила. У меня аж мороз по коже пошел от нее.

Как дебил, стою в подъезде в одних штанах и на босу ногу. Рубашку и обувь как-то недосуг было прихватить. И правда, зачем, и так сойдет. Главное — сейчас на соседей не напороться, потом по судам затаскают насчет аморалки и прочего.

Голова, словно орешек, раскалывается. Во рту жуткий сушняк, а в ушах до сих пор слышу плач этой Златовласки недоделанной.

— Соберись! — командую себе и пытаюсь вспомнить, что вчера было.

Все как обычно: клуб, девочки, выпивка в компании приятелей.

Набираю номер Германа. Гудок, еще гудок.

— О, Глеб, а ты чего это в такой час забыл, пропащий наш?

И если обозначение темного времени суток меня не смущает, то «пропащий» набатом звучит в сознании.

— Герман, если ты пошутил, то не смешно, — и собираюсь уже поведать другу совершенно сумасшедшую историю своего пробуждения, как Герман проговаривает, шепотом: — У меня Розалия[1] спит, все-таки уже седьмой месяц, ей тяжело. А ты чего, что, со своей поцапались? Мирка у тебя боевая. Под стать тебе, девка не промах.

— Вы что, сговорились все?! — злобно рычу в трубку.

Да что же за день такой?

— Какая она нафиг моя? Я ее впервые вижу?! Ты то, Шип, не доводи меня. Мы же с тобой с пятнадцати лет дружим!

— Глеб, не смешно. Поругались если, то и помиритесь, — и Герман кладет трубку.

Как так, твою ж…

Я стою и смотрю на свой смартфон, а в глазах плывет от перенапряжения и стресса… Да блин, я чуть не скончался там, у себя на кровати, когда эта белобрысая сказала, что она моя жена.

Златовласка что-то там про моего начальника охраны говорила. Я набираю Сергея Самохина и в приказном порядке вызываю его в свою элитку. До консьержа топаю прямо так, босиком.

— Федорович, — киваю мужчине и прохожу в его апартаменты.

В элитных жилых комплексах не бывает каморок, в нашей у Федоровича все условия, ванной комнаты только не хватает — и можно жить.

— Доброй ночи, Глеб Александрович. Что-то случилось? Трубу прорвало?

— Можно и так сказать, — стискиваю зубы, чтобы не выложить постороннему человеку свои опасения. — Мне записи видеонаблюдения нужны.

Называю несколько дат, чтобы точно можно было отследить, с кем я когда в квартиру к себе прихожу. И как только найду нужные кадры, сразу вызываю полицию — и пойдет красавица по статье. Будет знать, как проникать в квартиры к людям.

Федорович суетится. Загружает компьютер, открывает папки, показывает даты. Запускает видео. Я жду с замиранием сердца. Но когда проходит несколько секунд, я чувствую легкое головокружение, потому что у моей двери стоит эта красавица, у нее ключи от моей квартиры. Но главное в этих кадрах не то, что у нее есть ключи, которых я ей не давал… А то, что по подъезду на своих двоих вышагиваю я собственной персоной. Притягиваю девушку к себе и по-супружески начинаю с ней проявляться как мужчина, не дожидаясь открытия двери. И это точно я! Костюм тоже мой. В своей манере целую эту Миру, потом опускаю свою лапищу ниже. Но девушка изворачивается, открывает входную дверь и затаскивает меня внутрь за галстук…

— Все хорошо? — вежливо уточняет консьерж. — Может, врача?

________

[1] Розалия — героиня романа «Сводные. Шип и Роза»

Глава 2

У меня до сих пор руки трясутся. Никак не могу прийти в себя. Я уже это делаю — играю роль жены Глеба Вересова.

Он когда на меня так посмотрел, я думала, что моя смерть будет быстрой. Но раз я пообещала Малышеву, пути назад нет. Потому я стойко выношу истерику взрослого мужика.

Фиктивный муж пока спал, я успела даже разглядеть розу ветров, татуировку на его плече, а еще Евгений Семенович рассказал о родинке своего племянника на самом причинном месте. Это если вдруг он кинется сверять информацию о себе.

По-человечески я Глеба очень понимаю. Но в целом он сам виноват, что дядя решил таким нестандартным способом его привести в чувство. Так сказать, отрезвить и наставить на путь истины.

Как только мой муж выносится в подъезд, я сразу звоню Сергею Самохину, чтобы они за своим боссом присмотрели и, может, даже успокоили его.

Я же ничего не должна бояться, надо продолжать активно вживаться в свою главную роль. Поэтому я не жду Глеба, а иду на кухню и включаю кофемашину. Запускаю программу, подливаю молоко в емкость и начинаю приятный процесс варки кофе.

Делаю вариант «как любит Глеб».

Капучино с пенкой и корицей в его любимой кофейной чашке. Себе наливаю то же самое. Затем направляюсь в нашу общую гардеробную.

Глеб будет в шоке. За время, что он пробыл в отключке, его квартиру даже успели немного модернизировать под семейное гнездышко.

Я надеваю приятный на ощупь велюровый костюм, собираю волосы в хвост и возвращаюсь на кухню. Из холодильника беру себе чизкейк. Минут через двадцать возвращается благоверный.

Наверное, уже успел полрайона разгромить, пока смог принять очевидное и неизбежное.

— Сидишь, значит? — сухо и совсем недружелюбно проговаривает мой блудный муж.

— Сижу, — тихо отвечаю и ковыряю чизкейк вилкой.

— Зачем ты тут сидишь? — тянет слова мой фиктивный муж, намекая на неуместность всей ситуации.

— Сейчас допью кофе и спать пойду, — выдаю сразу прямо свои дальнейшие действия.

Пусть даже и не надеется, что я сдамся, подожму свой хвост и уберусь отсюда.

— Тебе я тоже сварила. Может, взбодришься?!

— Я уже… взбодрился, — многозначительно проговаривает Глеб и садится на барный стул у стойки в нашей совмещенной с кухней гостиной. — Капучино? Откуда ты все знаешь? — с недоверием заглядывает в чашку и вдыхает кофейный аромат, немного расслабляясь.

***

Суженый все-таки решается выпить ароматный напиток. Его губы пачкаются в пенке, и меня торкает немного позабавиться. Хотя я рискую, и сильно. Мало ли на что способен мужик в стрессе. Тем более чужой мужик.

— Ты испачкался, — игриво проговариваю и указательным пальцем стираю молочную пенку с его губ.

Он сначала дергается от моих невинных прикосновений, но потом, когда до Глеба доходит, что я просто ухаживаю за ним, успокаивается немного.

— Я бы и сам… справился. Спасибо, — но Вересов все-таки предпочитает отодвинуться.

Неужели считает, что я могу его съесть или снасильничаю ненароком? От подобных предположений становится смешно. Я даже непроизвольно улыбаюсь и уже с гораздо большим удовольствием кладу кусочек чизкейка в рот.

— Как знаешь, — проговариваю и встаю из-за стойки.

Беру тарелку в руки и кружку, несу все это до мойки, открываю воду и начинаю петь: «Зачем мне солнце Монако…»

Я стою у мойки, пою (очень на любителя, не всегда попадая в ноты) и пританцовываю. На часах пять утра, и вместо того чтобы уже ползти спать, я с особым энтузиазмом испытываю нервы Глеба на прочность.

За спиной я слышу звон бьющейся посуды, благоверный не выдерживает утренней атмосферы и разбивает вдребезги свою любимую чашку.

— Епрст, это же еще дядька дарил.

Тут становится обидно за Малышева — его несносный племяш вспоминает о родственнике, только когда бьется привычная посуда. А что такое чашка и человеческая жизнь в сравнении?

Для себя мысленно называю Глеба эгоистом, но не реагирую и продолжаю заниматься своими делами.

— Эй, где у нас веник?

— У меня вообще-то имя имеется, — проговариваю с обидой. — И веника у нас в доме нет.

— А чем осколки будешь убирать?

И главное — еще таким нахальным тоном.

— Я осколки убирать не буду, а ты спокойно справишься и щеткой. Она, кстати, на том же месте, где ты ее и повесил.

— Я повесил? — совершенно обалдевшим голосом уточняет Вересов.

— Ну не я же! — каждая моя реплика так и сквозит сарказмом. — Зато где у твоих телок трусы, ты очень быстро разбираешься, — давлю на больное и придерживаюсь заданного плана.

Когда Евгений Семенович озвучил мне свою идею, я очень сильно засомневалась в возможности ее исполнения, но, как показала практика, нет ничего невозможного. При наличии денег вопросы подобного рода решаются очень оперативно, а вот с чем посложнее — деньги не всегда справляются.

И тут я вспоминаю о маме, которая внезапно впала в летаргический сон. Одним днем. Легла в ночь отдохнуть, а с утра уже не смогла очнуться. Мне тогда едва семнадцать исполнилось. Я думала, что она умерла, но врачи вынесли совсем другой вердикт. Правда, легче от понимания того, что мама спит, мне не стало. Уже как два года спит. И моя жизнь поделилась на «до» и «после».

— А не буду я это собирать, — подскакивает Глеб с барного стула. — И не тебе обсуждать моих телок, я хотя бы с ними знаком. А тебя впервые вижу. Я даже имени твоего не знаю.

И вот становится обидно. Не за себя, а за ту жену, которая могла бы у Вересова быть на самом деле.

Ишь, как заговорил. Распустил свой павлиний хвост и пытается меня приструнить. Не на ту нарвался!

Я оборачиваюсь, вытираю руки и …

Начинаю специально стонать, проговаривая свое имя вслух:

— Ах, Мира, ты такая затейница. Ты такая страстная. Ты охрененная…

В общем, выдаю очередную сатирическую сценку «Вспомнить все».

Смотреть интимное видео, как себя Глеб ведет в постели, я не смогла. Хотя Малышев настаивал, что для дела это очень важно. Сошлись на фото, где не видно всех подробностей и маленькой аудиозаписи.

Из аудиозаписи я сделала лишь один вывод, что в отношениях Глеб такой же эгоист, как и в жизни. Мне даже показалось, что все его девушки наигранно себя ведут в близких отношениях и совершенно ничего не испытывают.

Опыта у меня по этой части ноль, но есть что-то на уровне инстинктов и опыта предков, как оно может быть в других ситуациях, когда человек дорог и важен. А у Вересова ни чувств, ни фантазии. С последним у фиктивного мужа так и вовсе настоящие трудности. Как сказала бы подруга мамы — тетя Вика: «Зажигать фейерверки этот пиротехник не умеет совсем». Тетя Вика часто так характеризовала своих партнеров, а у нее их было…

«Охрененная» у Вересова слово-паразит. Говорит он его исключительно в момент близости, и поэтому, когда у Глеба глаза лезут на лоб, а из ушей чуть ли не пар валит, как у паровоза… Я понимаю, что немного перегнула и слишком преждевременно пустила свой козырь.

— А ну сюда подошла! — и мужчина указывает мне на место рядом с собой, как будто я какая-то дрессированная собачка.

— Перебьешься, любимый. Тебе нужно, ты и подходи. А если нет, то я тогда спать пошла.

Жду немного. Ставлю вымытую чашку в шкафчик и уже хочу направиться в нашу спальню, обязательно закрыв поплотнее дверь и оставив благоверного ночевать на диване в гостиной.

Но Вересов бесится еще больше, и, как в замедленной съемке, я успеваю только заметить, как он несется на меня, сцепляя пальцы в два мощных кулака.

Неужели собирается бить?..

***

Может быть, Глеб эгоюка закоренелый, но явно не абьюзер, которого хлебом не корми — дай только девушку на кулаках поносить. Вересов меня подхватывает и закидывает себе на плечо. Да-да. Вот так по-первобытному. И тащит в спальню.

Я всячески пытаюсь слезть с его широченного плеча, но все мои попытки не дают никакого результата.

Малышев заверял, что Глеба настолько ошеломит новость о своей жене, что он ко мне не подойдёт и даже не притронется.

А он трогает и тащит в спальню.

От страха у меня аж спина взмокла, потому что в голову сразу лезут мысли только в одном направлении.

Глеб меня скидывает с плеча на кровать. Я, как последний трус, начинаю отползать к спинке его огромной кровати.

— Значит, так, — командует Вересов.

Я судорожно соображаю, как выкручиваться, если Глеб затребует немедленного исполнения супружеского долга.

— Как зовут мою маму?

— Чего? — злобно проговариваю.

— Ага… — хлопает победно в ладоши Вересов. — Попалась!

— Ты рехнулся?! — замахиваюсь в его сторону подушкой и бросаю ему прямо в голову. — Ты мне еще ЕГЭ устрой. Совсем мозги в отключке после своих гулянок.

— Значит, я немедленно вызываю полицию.

— Хоть инопланетян, — я сажусь в позу лотоса и выдыхаю, а заодно добавляю звуковых эффектов в виде мантры. Сакральный звук слетает с моих губ:

— Аум… — тяну на вдохе.

— Ты чего… сектантка, что ли? — и лицо фиктивного мужа как-то меняется. — Хата моя, что ли, потребовалась? Так ты скажи свои кришнаитам, что фига с маслом им, а не квартира.

— Если бы мне потребовалась квартира, при условии, что она бы была твоей, то тогда вдовой мне было бы гораздо выгоднее стать и ни с кем не делиться. Не находишь?

— То есть как это «при условии моей». Я лично квартиру купил!

Нервы Вересова не выдерживают, и он бежит в сторону гардеробной.

Я считаю про себя до трех: раз, два, три…

— Ах ты ж трындец! Как же это…

Это мой фиктивный эгоист отыскал в своем логове новую гардеробную. Семейную. На двоих.

— Откуда… Нет, я спрашиваю, откуда ты все это приволокла?

— Оттуда, — и киваю на небольшой сейф в самом дальнем углу.

— Это чего? — теряется Глеб и тяжело дышит.

— Коробочка для хранения ценностей и важных документов, — иронично отвечаю, а сама продолжаю восседать в той самой медитационной позе. — Ну чего как не родной. Подходим и открываем сейф или тебе напомнить, любимый?

— Сейф, значит…

— Угу… — сижу и пытаюсь состроить скорбное лицо. — Я думаю, тебе стоит к наркологу записаться на прием, пока белочка не накрыла. Самое время, — бросаю ему вдогонку.

Глеб стоит у сейфа несколько минут. Думает.

А вот тут мы с Евгением Семеновичем очень долго спорили, откроет его племянник сейф или нет. Потому что Глеб все хотел его купить, но так и не сподобился — гулянки затянули настолько, что совсем стало не до сейфа.

Я настаивала, что не откроет. Ну как можно открыть то, чего у тебя никогда не было и когда цифровой код заводил для сейфа дядя, а не Глеб лично. На это Малышев лишь усмехнулся:

— Глеб хоть и разгильдяй, но за мозгами он стоял в очереди не самый последний. Мира, он сможет открыть. Критическое мышление у мальчика отличное.

Мальчик! Это Евгений Семенович говорил про вот этот двухметровый шкафчик с тугими мышцами и татухой на плече? Если бы я увидела Вересова вблизи до того, как дала свое согласие, может, и не стала бы на такое подписываться. Прихлопнет одной левой и не моргнет.

Я с замиранием сердца сижу и даже не дышу. И тут Глеб берет и вводит с первого раза нужную комбинацию. Боже! Да Малышев знает этого мужчину как облупленного. А я совершенно не разбираюсь в людях.

Вересов роется в сейфе. Потом выходит из гардеробной со свидетельством о браке в руках, а в другой руке у него договор купли-продажи. И все оформлено на нас двоих.

— Да как так-то?! Что за дичь… — гневно бросает Глеб, рассматривая документы. — Ничего не помню такого. Это невозможно.

Вересов падает в кресло с документами и молчит.

Я же восседаю в позе лотоса и проговариваю мантру.

А на улице начинает светать.

— Ты в кресле спать будешь? — спрашиваю, когда мне надоедает наблюдать, как он сверлит одну точку потерянным взглядом.

— С женой, — оживает Глеб, а у меня даже пальчики на ногах поджимаются оттого, что сейчас мне предстоит с ним лечь в одну постель.

— Ну вот и отлично. Утро вечера мудренее, — проговариваю и направляюсь к бельевому комоду.

А там… Там одно сплошное кружевное белье, сорочки тоже шелковые с кружевной отделкой. Хотя я просила до всего этого балагана пижаму на пуговицах, вернее, три пижамы.

— Что-то не так, любимая? — с сарказмом уже теперь проговаривает Глеб, и я ежусь оттого, что так нелепо палюсь в подобных мелочах.

— Все так, — веду плечом и выуживаю из ящика комода более-менее закрытую сорочку.

— Не уходи, здесь переодевайся, — проговаривает Вересов и, откинувшись в кресле, смотрит на меня прямым взглядом, откладывая документы в сторону.

Ну что сказать. Влипла. Но я представляю себя в женской раздевалке, где я не должна никого соблазнять и тому подобное. Мы же все-таки уже женаты, а значит, какие между нами могут быть стеснения? Верно?!

Но все-таки я чувствую, как по коже бежит табун мурашек, а правую ногу от нервов даже немного сводит судорогой.

Я тянусь к молнии на кофте и начинаю ее расстегивать предельно быстро и без особого изящества. Так же поступаю и со штанами. Пропускаю руки в тонкие бретельки сорочки. К Глебу стою спиной. Я не хочу видеть его реакции на свое тело. Я тоненькая, местами даже, может, костлявенькая.

А Вересов первый мужчина, который видит меня в неглиже.

Я закусываю губу от расстройства — не так я себе представляла свою личную жизнь. Аккуратно складываю одежду на стул стопочкой, как мама учила в детстве, и собираюсь идти спать.

— Значит, хорошая девочка, послушная? — кивает на мои вещи на стуле Глеб.

— На плохой бы ты не женился. Только хорошая и терпеливая может твои гулянки терпеть и не прибить.

— Так в чем же дело? Зачем терпишь? Давай разведемся!

Глава 3

Глеб

Я совершенно ничего не понимаю. Что это за ерунда? Девица играет на моих нервах, словно заправский музыкант. С огоньком и каким-то детским задором. Обижается, как будто мы и вправду женаты.

Мне впервые захотелось женщину связать. Вот вставить ей кляп в рот и кинуть куда-нибудь в самый дальний угол своей квартиры. Эту говорилку было не остановить. Она просто изматывала меня до состояния аффекта. И я в него уже практически впал, если бы не вспомнил о том, что женщина мужчине не соперник. Это как-то меня отрезвило, и молодецкая удаль, бившая в височную часть, немного поутихла.

Да и жена явно испугалась моего напора, поэтому я в самый последний момент закинул девчонку себе на плечо и поволок в спальню.

Моя жена легкая как пушинка. Я практически не чувствую ее веса. И когда опрокидываю на кровать, срочно соображаю, как выкурить из своего дома эту самозванку, на чем ее подловить.

Начинаю с простого и самого дорогого одновременно — мамы.

Но она и тут пытается взять первенство, кричит и ругается. А мне только то и нужно, чтобы вывести девчонку на эмоции. Может, хотя бы в гневе она отпустит контроль и где-то проколется.

Но женушка упорствует и настаивает на своем. Из всего, что между нами происходит, я чувствую лишь одно: желание ее придушить никуда не исчезает, а наоборот, только усиливается.

Красивая мерзавка. Понимаю, когда удается ее подетальнее рассмотреть. Глаза такие васильковые, губы чувственные, пухлые и с четким контуром, и эти изящные ключицы совершенно дезориентируют.

В голову лезут какие угодно мысли, кроме разумных.

В принципе, я бы в жены такую взял, когда-нибудь… в очень далеком будущем, а пока я молод и самолюбив, хочется вкусить все прелести жизни здесь и сейчас. А вот когда стукнет полтинник, можно и о жене подумать. И она явно будет меня моложе, чтобы родить могла и воспитать. По выходным я бы сидел на веранде в свои будущие семьдесят лет, курил трубку и потом наблюдал бы за своими детьми, тоже юными и красивыми.

Но сейчас-то зачем мне такое счастье? А жена — это уже прямой путь к детям! Вот и Герман, не успела его звезда из Англии прилететь, окольцевала, еще и забеременела сразу.

Не-е-ет. Такое не по мне. Не хочу. Гори оно все синем пламенем.

Ну что, милая, держи ответочку.

— Как зовут мою маму?

И она увиливает и не отвечает. Только пыхтит и создает видимость задетого самолюбия. Актриска из нее так себе. Плохо играет свою роль. Слезу хоть бы пустила для убедительности…

И тут смотрю, как-то девчонка приободряется, в позу йога переползает и выдает страшные голосовые вибрации.

Может, хочет этой самой вибрацией оглушить, чтобы меня отрубило окончательно?!

Сидит и не двигается. Я стою и смотрю на это форменное безобразие. А за окном уже утро, а я, блин, непонятно даже когда теперь высплюсь с этой канителью.

— Ты чего… сектантка, что ли? — грубо проговариваю, а у самого вот просто руки чешутся ее скинуть с кровати. Сидит, привыкает. На моем. — Хата моя, что ли, потребовалась? Так ты скажи свои кришнаитам, фига с маслом им, а не квартира.

— Если бы мне потребовалась квартира, при условии, что она бы была твоей, то тогда вдовой мне было бы гораздо выгоднее стать и ни с кем не делиться. Не находишь?

— То есть как это — при условии моей? Я лично квартиру купил!

Несет какую-то чушь, совершенно не соображая. Ну, допустим, я не помню, что женат и еще тот кобелина. Но квартиру я точно покупал без кого-либо. На сделке даже дядька не присутствовал, не смог, в больнице уже находился.

Уверенно направляюсь к гардеробной, резко дергаю дверь. А там…

Дайте мне это развидеть!

Все мое сноубордическое снаряжение, костюмы и просто немного вещей сиротливо расположились на полках. А все остальное занимает не пойми что: какие-то перья и бабское шмотье. В моем открытом шкафу стоит более тридцати пар женских туфель и другой обуви, сумки и украшения под стеклом. А еще же сердечки, куда же без них в гардеробной, без плюшевых сердечек.

— Ах ты ж трындец! Как же это … Откуда… Нет, я спрашиваю, откуда ты все это приволокла?

— Оттуда, — я слежу за ее наглым взглядом, который упирается куда-то туда, где на стене еще висит и картина с котиками…

Гм... сердце как-то покалывает нехорошо.

— Это чего? — указываю на железный ящик, встроенный в стену.

— Коробочка для хранения ценностей и важных документов, — ехидничает эта кукла с ангельским лицом. — Ну чего как не родной. Подходим и открываем сейф. Или тебе напомнить, любимый?

— Сейф, значит… — моргаю часто и смотрю на кнопки с цифрами.

— Угу… Я думаю, тебе стоит к наркологу записаться на прием, пока белочка не накрыла. Самое время!

Я пропускаю мимо ушей ее колкости и пробую тот самый код, который планировал ставить на свой сейф.

Сработало…

Открываю дверцу. Пистолет в кожаном чехле. Нож охотничий. Снова какие-то брюлики и документы. Мой пульс, наверное, выдает под все сто пятьдесят. Голова тяжелая, а в глазах рябит, свидетельство о браке и договор купли-продажи.

— Да как так-то?! Что за дичь…

***

Задницей плюхаюсь в кресло. В глазах чертовы мурашки, а в крови полыхает огонь. Хочется все сжечь вместе с документами, что я держу прямо сейчас.

Пигалица как недвижимая статуя в буддийском храме, остается вокруг нее только свечи расставить и цветами закидать в виде подношения.

— Ты в кресле спать будешь?

О, очнулась и даже пытается показать свою заботу.

А я, может, хочу в этом кресле осознать все случившееся и вообще понять, как с этим всем дальше жить.

Голова раскалывается, руки уже все в синяках от такого количества щипков, которыми я попытался себя реанимировать. И хоть бы хны! Ничего не помогает вернуть себя в то нормальное состояние, а заодно и жизнь, которой у меня внезапно не стало.

Может, я настолько перепил, что умер и попал в свой персональный ад, а эта мадам проверяет меня и дает последний шанс прорваться в закрывающиеся врата рая?

— С женой, — проговариваю сквозь зубы.

Ну а что, лягу с молодой супругой, может, прояснится что в голове, опять же тактильную память никто не отменяет.

— Ну вот и отлично. Утро вечера мудренее, — дерзкая мерзавка хочет показать, что ничего ее не берет и что она тут лидер положения.

Фиг ей! Мне надо успокоиться, чтобы мозги врубились и дали мне возможность все разложить по полочкам и понять, где та временная шкала дала трещину.

Замечаю, как женушка застывает у комода с вещами. Копошится и пытается выбрать. Настораживает ее разборчивость.

— Что-то не так, любимая?

— Все так, — демонстрирует спокойствие, а у самой жилка на шее пульсирует.

Врушка! Погоди, выведу тебя на чистую воду…

— Не уходи, здесь переодевайся!

И она удовлетворяет мое любопытство. Сидеть получается плохо, потому что в штанах становится резко тесно. Я не девственник, но то, что демонстрирует Мира, впечатляет. Мне иной раз профессионалка не вставляет. А эта просто переодевается, причем настолько быстро, что я едва успеваю что-либо рассмотреть. Негодяйка форменная.

Когда атлас скользит по ее коже, я чуть не роняю документы. И нижняя часть моего тела агитирует смириться со своей участью и рвануть в прекрасные объятия молодой и настолько соблазнительной жены.

Но мой разум бастует! Настолько сильно, что мне даже удается перехватить инициативу и задавить свой внезапный порыв пойти и подчиниться ей, при этом счастливо пускать пузыри и капать слюной на пол оттого, что эта девушка моя.

Не дождется!

— Значит, хорошая девочка, послушная? — указываю на ее вещи, что она аккуратно складывает на стуле.

Смех, да и только!

— На плохой бы ты не женился. Только хорошая и терпеливая может твои гулянки терпеть и не прибить.

Стервозности в ней совсем немного, но все-таки жена пытается показаться хуже, чем есть на самом деле. Для чего? Настолько достал муж-изменник или же ее тревожит в нашем общении нечто другое?

— Так в чем же дело? Зачем терпишь? Давай разведемся! — предлагаю самый верный вариант.

И чего я сразу об этом не подумал?! Даже если мы женаты, то нам всего лишь надо подать заявление и развестись!

— Ты наш брачный договор читал?

А… то есть… я, находясь в бреду, еще и брачный договор подмахнул не глядя?!

Глава 4

Про брачный договор я очень поторопилась. Евгений Семенович настаивал на полном пакете документов, но мне казалось, что свидетельства о браке и договора купли-продажи будет достаточно.

И если Глеб сейчас пойдет его искать, то не найдет…

Можно сослаться на хранение документа у личного адвоката, но все-таки я поспешила. Плохо.

— Что там? В случае развода я должен буду отпилить себе руку или ногу. Погоди, молчи. Почку, две? На черном рынке?

Эм… кто-то у нас в стендаперы заделался. Но я держу оборону. Ничего у него не получится. Не для этого я изучала жизнь Вересова, чтобы сейчас в самом начале струсить и подставить Малышева.

— Откуда что берется. Вересов, ты бы хоть репертуар сменил. Стареешь, — подначиваю специально Глеба, побуждая к небольшой агрессии в свой адрес.

До психолога мне далеко, хотя я очень мечтала после школы пойти именно в эту профессию. Сейчас я успеваю только читать книги на все эти темы, но работы и рутинных дел столько, что чаще приходится забывать о своей мечте детства.

И сейчас я иду совсем неправильным путем. Вместо того чтобы откинуть Вересова в детство и понянчить его внутреннего ребенка, я бью по живому, специально вызывая огонь на себя, взрослого и избалованного Глеба.

Документы летят в разные стороны, а мне, судя по всему, предстоит полет… на кровать. Так и есть. Две минуты — и сильные руки Глеба сгребают меня в охапку и бросают на супружеское ложе.

Страшно? Очень. Сердце уже буквально подпирает горло.

Глеб нависает надо мной, удерживая вес своего тела на вытянутых руках. Я забываю даже дышать. Его лицо так близко. Что все путные мысли у меня вылетают одномоментно из головы. Я смотрю на небольшую паутинку морщин в уголках его глаз, мужчина как-то тяжело дышит, молчит и сглатывает, облизывая пересохшие губы.

Я успеваю выставить руки вперед и немного его отрезвить тихим писком:

— От тебя несет перегаром. Я сейчас задохнусь.

На самом деле неприятные запахи меня сейчас волнуют меньше всего. Я напряженно всматриваюсь в его лицо и ощущаю, что между нами зарождается какая-то ниточка связи. Она еще непрочная, но уже чувствуется. И от этого я пугаюсь еще больше.

— Разве нас это когда-то останавливало, малыш?

Правильно, не останавливало, потому что нас не было никогда, а теперь есть. И вот я не готовилась к такому напору с его стороны. По крайней мере, еще даже сутки не вышли от нашего знакомства.

Я ерзаю под крепким мужским телом. Одной рукой упираюсь в грудную клетку своего фиктивного мужа, другой — стараюсь страховать свою нижнюю часть, благо, я в трусах. Чтобы наши стратегические места никак не соприкасались.

Тетя Вика часто рассказывала о своих любовных похождения и втихаря раздавала советы, когда мама отворачивалась и не слышала.

«Запомни, Мирочка, мужик — стреляный зверь, и в самые значимые моменты их мозги отключаются, они начинают думать совсем не тем местом».

Каким местом они думают, уточнений не требовалось, потому что по разделу анатомии у меня была твердая пятерка. Да и подружки любили подбросить деталей.

Но одно дело теория, и совсем другое, когда над тобой нависает здоровенный мужик вот с ТАКОЙ физиологией, а ты в одной сорочке на голое тело. Неосмотрительно и глупо. Надо было не рисковать и отправить муженька на диван в гостиную.

— Я так не хочу, — пытаюсь достучаться до его разума, если он еще не заблокирован. — Ты совсем не такой, Глеб!

— А какой я, малыш? — нахально лыбится, обнажая белоснежный ряд зубов.

Вересов наклоняется ближе и утыкается мне носом в район шеи.

— Слушай, обалденно пахнешь, это что?

— Духи, которые ты подарил на Восьмое марта…

— Я подарил?

Я закатываю глаза.

— Наверное, ты их всем своим любовницам даришь. Это очень удобно, чтобы не путаться, — пытаюсь его оттолкнуть, но, получается, делаю только хуже, и Вересов теряет равновесие…

— Ой… — выдыхаю, когда мы оказываемся в ворохе постельного белья.

Мои ноги путаются в пододеяльнике, а руки Глеба — в простыне.

— Живая? — уточняет Вересов, боясь лишний раз пошевелиться.

— Вроде, — лежу и пытаюсь почувствовать свое тело, которое уже и так затекло от перенапряжения.

— Мир, ты правда моя жена? — смотрит взглядом побитого пса на меня, и вроде жалко его, но Малышева еще жальче, особенно за то, что Глеб его не навещал и даже и не собирается.

Врать не люблю. Особенно глаза в глаза. И только собираюсь подпортить свою карму, как в квартире раздается спасительный звуковой сигнал видеодомофона.

***

Глеб как-то резко меняется в лице. И мне даже кажется, что он недоволен тем фактом, что нас прервали на самом интересном месте. Я же, наоборот, облегченно выдыхаю.

Уф, пронесло.

— Открывать думаешь? — проговариваю, когда звонок видеодомофона звучит уже в третий раз.

— Да.

Глеб осторожно приподнимается, чтобы меня никак не задеть. Я не хочу смотреть на Вересова, но взглядом все равно цепляю нижнюю часть его тела, самую выпирающую.

Как хорошо, что нам помешали, иначе неизвестно, до чего бы мы дошли.

На Глебе по-прежнему одни штаны, ступни босые. И, видимо, менять в этом он ничего не собирается. Так и идет встречать в костюме полубога гостей.

Я лежу еще какое-то время, потом все-таки решаюсь подняться и посмотреть, кого там принесло. Хотя бы зрительно поблагодарить своего спасителя.

Накидываю короткий халатик из ночного комплекта и обуваю милые тапочки с опушкой на каблучке.

— Дорогой, кто там? — играю прилежную супругу и заявляюсь во всей красе в гостиную.

На пороге стоит настоящей скалой Сережа, тот самый начальник службы безопасности — Самохин.

— Сережа, как я рада видеть вас! — улыбаюсь самой благожелательной улыбкой, а сама глазами показываю, мол, ты чего так долго, меня тут чуть было не распластали на постели.

Он смотрит на Глеба, затем на меня красивую.

— Кажется, я не вовремя.

Еще чего! Как раз еще минутой позже, и можно было бы помянуть с прискорбием мою девичью честь.

— Что вы, Сереженька, мы вам всегда рады!

А сама снова глазами сигналю из-за спины Глеба, что моя радость не знает границ. И в молитвенном жесте складываю руки, пока не видит Вересов.

— Проходите. Любимый, ну что ты стоишь столбом, у нас гость на пороге топчется.

И тут чуть по новой не палюсь, что у нас тут невеста не замужем, а стоять на пороге — век свадьбы не видать. Приметы и суеверия, вдолбленные в голову с детства, будь они неладны. Едва успеваю рукой рот прикрыть и подавить подступающий к горлу смешок.

— Случилось что-то? — задаю совсем невинный вопрос Самохину. — Или вы так к нам, просто в гости?

Ну да, по гостям оно в пять утра лучше как-то ходится. Хозяева еще не успевают все подъесть из холодильника.

— Меня Глеб Александрович вызывал по срочному вопросу, — не вдаваясь в подробности, отвечает начальник службы безопасности.

— Понятно, ну, может, тогда вы тут без меня справитесь, а я пока отдохну.

— Иди, милая, — шелестит змеем мой муженек. — Мы люди взрослые, сами разберемся. А тебе же на работу, верно?

— Вообще-то нет, — пожимаю плечами, — я пока в поиске, — убиваю последнюю надежду Вересова на то, что с утра освобожу площадь и он тут сможет установить свои порядки.

Сама наблюдаю, как Глеб краснеет и злится, но молча идет на кухню и начинает запускать кофемашину.

— Ну, я пойду.

— Иди, милая, иди, — тянет сквозь зубы Вересов.

Как только я закрываю плотно в комнату дверь, быстренько беру пустой стакан со стола у ноутбука Глеба и приставляю к стене, смежной с гостиной.

— Ты ее знаешь? — нервно уточняет у Сергея мой муж.

— Мирослава уже как пять месяцев ваша жена, Глеб Александрович…

И в этот момент я слышу звон бьющегося стекла. Надо муженьку все-таки успокоительное купить, уже имущество громит.

***

— У вас что… коллективное помешательство? — рычит мой благоверный, срывая злобу на ни в чем не повинном Самохине.

— Глеб Александрович, ваш психолог предупреждал о возможном провале в памяти.

— Мой кто? — немного сдает позиции Вересов и уже на полтона тише общается с Сергеем.

— Психолог.

— У меня реально кукушки поехали?

— Не совсем так, вы просто иногда забываете, ваша жена…

— Вот не надо. Я допускаю, что могу забыть мелочь, но жену, пять месяцев брака и психолога… Разве ТАКОЕ можно забыть? Ты бы забыл? — наседает Глеб на начальника службы безопасности.

— Вы попали в аварию, — продолжает спокойно Сергей.

Именно такой версии было решено придерживаться. Евгений Семенович не сомневался в том, что племянник активно начнет анализировать случившееся, и даже документы не станут для него показателем в прояснении ситуации.

— Такую девушку, как ты, Мирослава, трудно забыть и тем более ей изменять… Это надо быть полным идиотом. Глеб не до такой степени плох… И у него самого есть табу на измены.

— Почему табу? И вообще, разве можно быть уверенным, что ты никого и никогда не предашь? — скептически заявляю Малышеву.

— Нельзя быть уверенным, — согласно кивает Евгений Семенович. — Но есть такие понятия, как время и память. То, чего мы опасаемся или избегаем, может нас догнать именно тогда, когда больше всего позабудется. И Глеб не стал исключением. Видишь ли, девочка, — ласково обращается Малышев, — мой брат изменил своей жене и не один раз. Сказать, что я хотел его стереть в порошок, ничего не сказать, и Глеб помнит тот ад, что творился в последнее время между родителями.

— И как вы это вынесли?

— Никак. С братом я не общался. Невыносимо больно видеть, как любимый человек угасает в созависимых отношениях. Поэтому решено, мы убедим Глеба вот в чем…

Малышев приоткрывал мне историю своей жизни и чувств, но как умело мужчина впускал в свое прошлое, так умело и выпроваживал, не позволяя узнать больше.

Я сдерживала свое любопытство и чаще слушала молча.

Идею с аварией поддержала и сейчас поддерживаю. Легче доказать человеку, что он не стабилен, опираясь на неоспоримые факты.

— Ты шутишь, Серег? — бросает мой фиктивный муж в адрес Самохина.

— Нет.

Я же говорю — скала, а не человек. Стоит на своем, и не сдвинешь.

— Не верю! — зло бросает Вересов и тут же предлагает сделать рейд по врачам, чтобы убедиться в доказательной базе.

Мне Малышев запретил по врачам мотаться, так как посчитал, что это будет уж слишком. Видеть скупые мужские слезы я не должна, да и Глеб имеет право на свои маленькие слабости.

Поэтому я больше не прислушиваюсь к мужскому разговору, а собираюсь выспаться. Вряд ли Вересов ко мне притронется спящей. И не до меня ему сейчас, на мой взгляд. Первый этап нашего плана сложный и довольно эмоциональный, пока Глеб заставит себя принять новую реальность, потребуется время, и, скорее всего, на это уйдет не меньше месяца.

Я ложусь в кровать. Причем ложусь справа, занимая место Вересова. Я его жена, и для меня он готов на все, даже уступить любимое место под солнцем.

Уснуть не получается. Мыслями возвращаюсь к маме в надежде на то, что деньги Малышева могут все-таки ей помочь.

Переворачиваюсь на живот, и снова в голову лезут суеверия:

«Сплю на новом месте, приснись, жених, невесте. Явись с тем лицом, с каким пойду под венцом».

Глава 5

Глеб

Самохин смотрит на меня непробиваемым взглядом. Он точно не врет. Но когда он сообщает, что я такой шальной после аварии, у меня как будто воздух из легких вышибает.

— Ты шутишь, Серег? — зачем-то уточняю, хотя по лицу безопасника и так все понятно.

— Нет.

Сам не понимаю, как так происходит, но в моих руках трещит стакан с водой. Я его просто разбиваю.

Стою и туплю. Смотрю на свои порезанные пальцы и на рваные осколки.

— Твою ж! — хочется не просто ругнуться, а в голосину проораться, желательно где-нибудь в лесу, чтобы никого не напугать.

— Все нормально? — вежливо спрашивает Самохин.

— Ну как тебе сказать… Я где-то на грани между безумием и полным безумием. Когда это все произошло?

— Месяц назад.

Значит, я женат пять месяцев, а блудить и мозгокрутством стал заниматься всего месяц назад? Это что же получается, я счастливый семьянин?

Кошусь в сторону спальни. Сейчас там спит моя жена. А у меня по нулям. Глазищи васильковые у нее зачетные. Но почему я ничего не помню, ну что-то же должно было сохраниться на уровне инстинктов хотя бы?

И инстинкты мне весьма серьезно напоминают о том, что если бы не приход Самохина… Я бы сейчас не осколки собирал у раковины, а занимался более приятными и интересными делами.

— Едем к врачу, — проговариваю с серьезным видом и снова пытаюсь отследить реакцию Сергея. Ничего по нему невозможно сказать. Не зря он у меня уже много лет в охране. — Пусть мне этот Пилюлькин, глядя в глаза, скажет, почему я такой тугодум и что теперь с этим делать.

— Хорошо, — быстро соглашается Самохин, и я как-то даже выдыхаю.

Этот точно не врет! Самохин мой человек, проверенный временем, и вообще… С чего бы он стал такой ерундой страдать? Уговариваю себя. Убеждаю, что моя реальность не вымысел, это просто я туплю не по-детски.

Жену расстраиваю. Она же совсем молодая, а муж уже на первом году жизни по бабам бегает. Не мужик, а…

В моих рассуждениях меня только останавливает, что этот неверный муж я и есть, и как-то о себе говорить плохо язык особо не поворачивается. На чьем другом месте я бы такому уроду втащил, а себе разве вмажешь?

Выбрасываю осколки в мусорную корзину. Мою руки под холодной водой и достаю из ящика, небольшую аптечку. Она там у меня всегда лежит в одиночестве. Ну так я помню, а сейчас наблюдаю иную картину: какие-то щипцы, одноразовые пакеты, бумага для выпечки и пакеты для запекания, одноразовые перчатки и запас больших бумажных полотенец.

Этого всего тут точно быть не могло. Но есть и лежит рядом с моей мини-аптечкой. Бесит. До черных пятен в глазах. Есть ощущение нарушения личных границ. И если я счастливый семьянин, то почему так все напряжно?

***

В больнице ничего особо не проясняется. Врач тычет в лицо снимками, говорит сложными терминами. И все подтверждает: фонарный столб, авария, палата. Именно в такой последовательности я попал под наблюдение.

Из кабинета своего лечащего врача выхожу без эмоций. Их нет. Ни одной. Чувствую себя выпотрошенным и выброшенным на обочину своей недолгой жизни.

Самохин везде рядом, сопровождает и в основном молчит.

А я?

Я вообще не в норме. Сейчас точно нет. Мне тяжело. Поэтому приваливаюсь к стене, а Серегу отправляю за минералкой. В приемном покое замечаю еще одного знакомого, он сидит чернее тучи, присматриваюсь, точно — Макс Ржевский.

Иду к нему с замиранием сердца, может, хотя бы он подтвердит, что я не поехал кукушками. Но чем ближе я к нему подхожу, тем больше понимаю, что никакие вопросы о себе совершенно неуместны.

— Макс[2]? А ты тут какими судьбами?

Ржевский поднимает голову и смотрит на меня совершенно стеклянным взглядом.

— А, Глеб… привет, — тихо приветствует и стискивает кулаки с силой.

— Что-то случилось? — из головы в момент вылетают свои личные переживания и страдания о том, что я немного того, пропащий, потому что меня подводит память.

— С женой неприятности.

— Ты женился? — таращусь на Ржевского.

Еще совсем недавно он был холостой и даже не собирался лишаться своего статуса.

Но тут Макс добавляет:

— Сына педиатр осматривает, тоже непонятно пока, стоит ли волноваться или нет.

Я просто умолкаю. Вот так бац — и друг женат, и сын уже готов, и сам я того… Растираю ладонями лицо.

— Все будет хорошо! — хлопаю Ржевского по плечу в знак поддержки, о себе, естественно, не заикаюсь.

У человека проблемы, а я тут бегаю, перепроверяю, женат или нет. Даже становится совестно перед Мирославой. Она, наверное, этот месяц как в аду…

— Ты держись, если что, звони. Номер мой есть?

Он кивает относительно моего номера телефона. Мы обмениваемся с Максом рукопожатиями, и я иду к Сереге.

Дождавшись Самохина, забираю из его рук минералку.

Воду выпиваю практически залпом. Мне даже не мешают это сделать пузырьки, бьющие в нос. Я пью, пью и думаю, какой же я идиот. Полдня мотаюсь по больницам, а дома жена ждет. Здоровая и красивая. А я все ищу непонятно чего. С жиру бешусь!

На этом и точка. Не нужны мне никакие доказательства. Все, хватит, насомневался уже. И вновь оборачиваюсь и смотрю на то, как Ржевскому по-настоящему плохо. Как-то отрезвляет разом. И хочется, не оглядываясь на прошлое, продолжать жить.

Поэтому, когда в машине Самохин спрашивает, куда теперь, я точно знаю, что домой.

По пути мы заезжаем в цветочный магазин. Я скупаю все самые красивые цветы, потому что совершенно не помню, какие любит Мирослава. Флорист скачет волчком вокруг меня, я, наверное, ей сделал недельную выручку, если не месячную.

Сереге едва удается впихнуть цветы в свой внедорожник. Нам даже приходится немного расширить багажник, сложив задний ряд пассажирских сидений.

Для того чтобы дотащить всю эту клумбу разом, мне приходится напрягать и уборщицу, и консьержа в нашем доме.

Когда мы затаскиваем все это в квартиру, Мира как-то резко меняется в лице:

— Это что?

— Цветы, любимая!

С любимой, я, конечно, тороплюсь, но раз женился, наверное, же по любви?!

Жена становится красной, а затем начинает пятнеть на глазах! Открывает рот как рыба и почему-то хватается за горло.

Самохин тоже ведет себя подозрительно, потому что скорее дает указание нести клумбу обратно.

— Аптечка! — кричит безопасник.

***

Мира как-то странно оседает на пол. Я бросаю пахучие веники и несусь к ящику с лекарством.

В панике роюсь и пытаюсь найти то, что нужно.

У матери было то же самое. Только на шерсть домашних животных. Поэтому в нашем доме не было никогда питомцев. А уже в самостоятельной жизни просто совесть не позволила завести животное и бросить его в одиночестве, пока я отсутствую.

«Мы в ответе за тех, кого приручили».

Мать часто говорила, что домашние животные не игрушки и не стоит их заводить лишь потому, что скучно. Они как дети и требуют много сил и времени. Даже если это обычные рыбки.

Самохин быстро вытаскивает вазы с цветами. Я набираю воды. Пересекаю кухню и подхватываю себе на руку Миру.

Васильковые глазищи наполнены слезами, и в них плещется дикий животный страх.

Беспамятный дурак. Девочку свою чуть не угробил.

— Мир, давай, сглатывай, — отдаю ей стакан с водой и таблетку антигистаминного, а у самого руки трясутся.

— Спасибо, — сипит жена, отпивая воду.

Так и сидим. На полу. Я на заднице. Жена на моих руках лежит. Обнимаю ее. Крепко. Сам едва успокаиваюсь.

— Ты как? — беру в ладони ее кукольное личико, всматриваюсь.

Наконец ее взгляд становится более осознанным. Слез в них больше нет, цвет лица тоже выравнивается.

— Мы так и познакомились, — улыбается одними уголками губ.

То есть я должен был помнить, что она аллергик, но не помню. Усталость от всего случившегося накрывает с головой. И непонятно, что с этим делать…

— Не помню, — хмурюсь, в голове разве только сверчки не стрекочут.

Ржевского вспомнил, Шипина не забыл, а ее не помню… Избирательная память и странная травма, полученная в аварии. Но вспоминаю Макса, как он сжимал до побелевших костяшек на пальцах кулаки, и становится совестно, что я в чем-то подозреваю жену.

— Я бы не отказалась от чая, крепкого.

— Чай так чай, — пожимаю плечами, и мы синхронно встаем.

Мира практически обходится без моей помощи. И как-то бочком старается меня обойти. Чем я руководствуюсь, когда поддаюсь внезапному порыву, не знаю… Просто притягиваю жену и целую.

Вспомнить ничего не получается, и как-то на душе даже тоскливо оттого, что с этим напуганным крольчонком у нас наверняка была не одна жаркая ночь, но у дяди Глеба по нулям в голове.

— Ты… мы… — как-то жена в самом начале сопротивляется, а потом Мира затихает.

Целоваться мне с ней нравится. Она пахнет лавандой и мятой.

— Если ты думаешь, что один поцелуй перекроет твои косяки, то…

— Не думаю, но раз ты со мной, значит, все не так плохо? — заглядываю в ее глаза и вижу там недоверие.

— Разве изменники меняются? — она смотрит на меня с осуждением.

Ну что сказать, свою неверность ничем не оправдать, но, может, я не так безнадежен и все можно еще исправить?

Глава 6

Первая мысль, когда я вижу Глеба и цветы, о том, что он все знает и решил наказать меня, умертвив. Потому что стоило мне вдохнуть цветочный запах, как с дыханием тут же начались проблемы.

В квартире мне сразу становится неуютно и жарко. К горлу подступает ком, а мои глаза увлажняются. Неизбежные слезы уже явно обозначились. Главным было во всем этом безобразии не потерять сознание.

Глеб кидается в сторону кухни. Что делает Самохин, я уже не могу отследить. Мне плохо.

— Мир, давай, сглатывай, — слышу отдаленное обращение своего фиктивного мужа, но сил как-то отреагировать не хватает.

Тогда Глеб просто вкладывает в мои руки стакан и уже более требовательно просит разжевать таблетку антигистаминного.

Я стоически пытаюсь выполнить его просьбу. И у меня даже получается отпить немного воды.

Ну что поделать, если бы Вересов был моим настоящим мужем, он, конечно, не забыл бы о том, что у его жены аллергия. А так затеянная авантюра вполне могла провалиться с треском, а все почему? Потому что мы простые и смертные люди и предусмотреть каждый нюанс невозможно. Малышев наверняка будет расстроен, что все так со мной вышло.

И мне действительно страшно. Если бы сейчас у меня случился анафилактический шок, я бы не только Евгению Семеновичу не смогла помочь, но и маме.

Глупо и неразумно с моей стороны. Как я вообще упустила из виду такое важное обстоятельство?

Глеб же меня поражает своей заботой и участием. На его месте любой другой уже бы возрадовался и вообще меня целиком обложил цветами с ног до головы. В надежде быстро стать вдовцом.

А Вересов спасает. И даже чай готов мне заварить. Цветы вот все ликвидировал. И когда я собираюсь спросить, что муженька сподвигло в дом притащить целую оранжерею — Глеб притягивает к себе и целует.

Неожиданно. Волнительно. Тревожно.

Моя первая реакция — вырваться из плена его рук и губ. Затем я вспоминаю, что жена явно себя так не должна вести, и смиряюсь. И если утренней близости мне удается еще избежать, то от поцелуев теперь точно никак не отвертеться. Я делаю единственный вывод, что Вересов явно решает наладить со мной взаимоотношения и даже предпринимает попытки оправдать свои измены, которых, кстати, по факту и не было.

А я жуткая лгунья и нехороший человек, раз решилась на подобное. Занимаюсь мысленным самобичеванием, когда наш поцелуй прерывается, а взгляды скрещиваются.

Вересов, если распознает обман, никогда больше не сможет доверять людям. И в этом буду повинна я одна, потому что очень сомневаюсь, что Малышев стал бы искать другую кандидатуру на роль жены Глеба. Мне надо было просто ему отказать, а теперь…

***

После поцелуя с Глебом мой мозг плавится, как сыр. Но я стараюсь придерживаться изначального плана и напоминаю о том, что один поцелуй, пусть и страстный, не перекроет все измены (которых не было).

И сегодня мой фиктивный муж кажется слишком послушным. Он вообще странный какой-то, как будто призрака увидел, и даже проявляет сочувствие ни с того ни с сего.

— Я не помню, — сокрушенно проговаривает Глеб. — Ничего не помню. Прости. Моя избирательная память вычеркнула только тебя.

И когда он это говорит, сожалея о нас, становится ТАК стыдно. Я чувствую, что мои щеки вновь пылают.

Я закашливаюсь.

Вересов стучит мне по спине и снова спрашивает, все ли хорошо.

— Чай, — напоминаю ему. — Не помешает.

— Точно, — муж усаживает меня на гостевой диван. — Ты пока музыку послушай, я в душ и сразу за чай.

Я выдыхаю. Мне нравится, что мне не надо держать оборону. Хоть как человек отдохну, а то последние часы вся в напряжении и защите. Очень муторно и тяжело все это.

— Я подожду, — заверяю Глеба, что со мной ничего не случится за десять минут.

Вересов, убедившись, что я дышу и даже немного румяная, уходит к нам в спальню. Потому что именно из нее сделан выход в ванную комнату. А еще у этого ловеласа стеклянная панель в стене, через которую видно с нашей супружеской кровати человека, принимающего душ.

Это было в интерьере первым, что меня испугало.

Получается, Глеб из тех мужчин, которым нужно смотреть за своей партнершей и желательно в неглиже.

Я слышу, как муж хлопает дверью, тихий шум воды, раздающийся из душевой кабины, подключает мое воображение. Мне кажется, через непроницаемую стену нашей гостиной я вижу и кровать, и ту самую стеклянную панель, а еще в деталях представляю Вересова. Обнаженным.

Может, я и не такая уж и скромница, как считают знакомые парни. У меня и отношения никогда не складывались, потому что я не могу переступить грань без чувств, привязанности и любви.

Подружки давно намекают, что девственность совершенно не в моде и парней это, наоборот, отталкивает. Никому не хочется становиться тем первым, по которому девушка будет лить слезы в случае их расставания.

Вот я и решила для себя, что плевала на моду. И секс у меня будет исключительно с тем, кого полюблю.

Чтобы не думать о Вересове как о мужчине, сижу и напеваю себе детскую песенку под нос. Постепенно получается отвлечься, но как только Глеб заявляется в полотенце, повязанном вокруг бедер, и с голым торсом, меня уже ничто не спасает.

Капельки воды стекают на тренированное тело с его широченных плеч. Я как завороженная наблюдаю за всем этим безобразием и вдавливаюсь в спинку дивана. Потому что я никогда не видела мужчину в полотенце. Тем более такого красивого. И эта татушка — роза ветров — ярким пятном указывает направление ветра, так брутально и вообще… А еще Глеб кажется очень взрослым. И дело совершенно не в бороде.

— Все хорошо, — проговаривает Вересов.

Я киваю, как китайский болванчик, и понимаю — со стороны это выглядит очень смешно, возможно, даже глупо.

«Смотри на него, Мира, смотри. Это твой муж. У вас уже все было».

«Не веди себя как настоящая девственница, не знающая мужчины».

Я очень увлекаюсь мысленными лозунгами и собственными наставлениями, что невольно начинаю смеяться.

— Что еще? Я плохо смыл пену? — крутится муж вокруг своей оси, и мой взгляд цепляется за его накачанную пятую точку.

Тетя Вика всегда у любовников хвалила задницу, и я девчонкой не понимала, как вообще в мужчине можно из всего выделять только зад. А теперь… кажется… понимаю.

Еще как можно! Особенно если это зад Вересова.

***

— Все хорошо, — проговариваю. — Просто у нас что, проблемы с полотенцами? Ты такой весь мокрый…

И снова скольжу взглядом по его фигуре.

Глеб не теряется. На его лице возникает улыбка мартовского кота. Он играет бровями, а затем начинает демонстрировать свои бицепсы.

— Хочешь увидеть меня без полотенца?! — еще таким тоном игривым это произносит.

И вот что тут сказать? Нет?! Странно же, что жена избегает своего собственного мужа. А сказать «да» язык не поворачивается, потому что свежи еще утренние воспоминания.

Помог Самохин. Потому что вернулся, после того как пристроил оранжерею Вересова.

— Ты вовремя, — немного с грустью проговаривает Глеб, когда открывает дверь своему безопаснику.

Я же наоборот:

— Сереженька, вы мой спаситель. Если бы вы не унесли цветы, — я снова лучезарно улыбаюсь мужчине.

— Если бы я не дал таблетку… — дополняет мои благодарности Глеб.

На самом деле я хожу по тонкому льду. Замечаю, что Вересов как-то начинает подозрительно на нас с Самохиным посматривать.

— Глеб, ты обещал заварить чай. Правда, в полотенце это вряд ли удобно, — намекаю мужу на неподобающий вид в присутствии постороннего человека.

Но Вересов игнорирует — как не ему. И, вполне себя комфортно чувствуя, двигает в сторону чайника.

Я смотрю на его спину и сглатываю. Мне бы сейчас ведерко со льдом — остудить свои мысли и вообще. Как себя вести скромной мне рядом с таким, как Вересов? Я понимаю, почему он пользуется спросом у женщин: красивый, молодой и обеспеченный. И главное — холостой.

Наверное, при всех исходных данных сложно оставаться евнухом и тем более не вести активный ночной образ жизни.

Но Малышев же смог… Я понимаю, что ничего не знаю об Евгении Семеновиче, все исключительно с его слов и на доверии. Из всего я только лишь знаю, что Глеб действительно не навещал своего дядю… На этом познания о жизни Вересова до меня заканчиваются.

— Сережа, вы будете пить чай?

— Может, и постелем Сереже? — язвительно проговаривает Глеб, насыпая в заварник чай. — Или сразу в нашей спальне.

Я смотрю на Глеба, затем на Самохина и краснею. Неудобно получилось.

— Глеб!

— Глеб Александрович, цветы я раздал, подъезд проверил. Никаких растений нет. Если я пока не нужен, то могу идти?

— Иди, Серег, — уже более виновато отвечает Вересов. — Если потребуешься, я позвоню тебе.

Самохин, не дожидаясь лишних проводов от нас, самостоятельно выходит за дверь.

— Так нельзя. Человек просто помог. Он работает на тебя, — по наивности и глупости я продолжаю этот разговор, взывая к совести Вересова.

— Нельзя строить глазки левому мужику при живом муже! — вываливает разом все свои мысли Глеб.

— То есть ты считаешь, что просто «спасибо» — это строить глазки?

И как-то волна негодования и недовольства молниеносно поднимается в душе, заодно напоминая мне о фото и видео, где Вересов был с девушкой и не одной. Еще совсем недавно. И там они вели совсем не светские беседы. А, видимо, играли в вип-кабинках в больницу, где Глеб выступал в роли лора, потому что своим языком глубоко изучал воспаление в их горле, по самые гланды!

Я забываю на мгновение, что наш брак фиктивный. И, почувствовав себя борцом за добро и справедливость, начинаю вещать на тему института семьи и брака и возможных детей в этой семье.

— Напомни себе об этом в другой раз, когда полезешь к очередной обаяшке в трусы.

В общем, зря я так. Я должна быть милой и привлекательной. А тут я совсем не милая.

— Что? Ты вообще о чем? — бьет по крышке чайника пальцами Вересов, и я вижу, как расползается некрасивая трещина на красивой фарфоровой крышке.

***

В моей семье никогда не было громких скандалов. Особенно с мужчинами. Мама очень спокойный человек, тихий, я бы даже сказала.

И поэтому я как-то сама не понимаю, как втягиваюсь в выяснение отношений с Глебом.

— О бабах твоих, вот о чем, вернее, о ком, — закусываю нижнюю губу и смотрю с вызовом на фиктивного мужа.

В нем все великолепно. Но злость ему придает слегка злобный вид, хот сейчас меня это не трогает. И, наверное, я даже не боюсь, ну, может, самую малость.

— Мир, ты с чего вообще такое взяла? Ты что, свечку держала или мы на троих разыгрывали? Или… — его лицо как-то внезапно озаряется. — Слежку за мной устроила?

Догадливый какой. Вот и чего он, раз такой умный, такой болван и разгильдяй?

— Устроила! — бросаю в сердцах, а заодно и подушку декоративную с дивана стискиваю. — Кобелина!

Подушка летит в Глеба. Это ему за крышечку на чайнике. Мне чайник очень понравился, миленький такой, беленький, в цветочек.

— И чай мне твой не нужен, — Вересов отбивает подушку еще на лету, одним движением руки, а белки в глазах наливаются красным, как у быка.

Я понимаю, что близкий контакт нам ни к чему, и совершаю стратегический побег в спальню. Захлопываю дверь и закрываю замок на два оборота.

— Мира, открой! — вибрация от стука кулаком проходит по дверному полотну, и я вздрагиваю.

— Нет, Глеб. И не подумаю.

Еще три стука кулаком в дверь, и потом все затихает.

Ну что же, фиктивный муж еще легко отделался. Я всего лишь пока взбрыкнула и слегка помотала нервы. Почему не сдержалась — уже другой вопрос…

Ну а что, Вересов остается там, за дверью в гостиной. У него все есть для жизни: холодильник и диван, даже телевизор. Туалет, правда, с ванной на моей территории. Ну… согласна, не совсем равноценный обмен, а кому сейчас легко?! И потом меньше будет прожигать денег на гулянки, а может, наконец поднакопит и купит нормальную квартиру, побольше. Даже одиночке с хорошим доходом не стоит скупиться — надо жить с комфортом.

Я потягиваюсь и с наслаждением открываю шторы, чтобы проветрить комнату. Захотелось вдохнуть свежего воздуха.

И когда плотные портьеры разъезжаются, все каменеет внутри.

По ту сторону на приоконном карнизе стоит Глеб в полотенце. Он напоминает героя комиксов — Человека-паука. Ладони плотно прилегают к стеклу. И если бы я была хиромантом, то могла разложить все линии на ладонях Вересова, изучив бугры планет и линию любви, предсказав его судьбу. Но, вероятно, тут необходимо было уделить особое внимание линии жизни, учитывая обстоятельства.

Лицо у Глеба суровое, глаза перепуганные.

Он что-то говорит, но мне не очень слышно отсюда. А еще ловлю себя на мысли, что совершенно не понимаю, как открываются эти окна. Я как-то и предположить не могла, что тут может не оказаться привычных оконных ручек.

А они вообще открываются? В этих современных квартирах все весьма непонятно. Может, тут целиком и полностью рассчитано на вентиляционную систему многоэтажной элитки? Но если Вересов находится там, а я здесь… Глеб явно хотел меня застать врасплох, но на эмоциях забыл, что окна плотно закрыты.

— Открой, Мира, я сейчас сорвусь…

Взгляд умоляющий и требующий немедленного подчинения.

Я осторожно приближаюсь к стеклу и смотрю, какова вероятность того, что мой муж может действительно сорваться с этого карниза.

Судя по тому, что Глеб уверенно стоит на своих двоих, карниз довольно широкий. И сорваться он может только в двух случаях. Первый: если у него есть боязнь высоты. Второй: если на улице сильный ветер.

И по тому, что полотенце слетает с бедер моего мужа, я делаю вывод, что сегодня действительно ветрено.

За внешним спокойствием в душе настоящий хаос. Я вижу Вересова голышом. Как оказалось, на фотографиях, предоставленных Малышевым, я не разглядела самых главных достоинств будущего мужа. Вернее, основного такого, большого достоинства.

От увиденного бросает в жар, но я держусь, чтобы себя не выдать.

Стараюсь себя отвлечь тем, что разрабатываю план по снятию с карниза Вересова. А то еще убьется по случайности! Не хочется брать грех на душу. Опять же простыть может или чего себе обветрить посущественнее.