Измена. Вычеркнуть любовь

Глава 1

Увидеть своего мужа в лучшие моменты его жизни — бесценно. Особенно когда эти “лучшие моменты” происходят не с тобой…

Запах больничного белья смешивается с ароматом антисептика и сладкого чая. Лежу на узкой койке, уставившись в потолок с облупившейся краской, и пытаюсь осмыслить то, что мне только что сказал врач.

Беременна. В сорок пять лет. После стольких лет попыток, слез, процедур. После того как мы с Виктором давно похоронили эту мечту и перестали быть близки? Это какая-то ошибка, издевательство судьбы!

Но анализы не врут. Тот один-единственный раз после его дня рождения, когда мы оба выпили и вспомнили, что когда-то любили друг друга. Вот и весь результат — две полоски, которые сейчас кажутся приговором.

Не представляя, с чего начать рассказ, в тысячный раз набираю его номер. Опять не отвечает.

Он даже не знает, где я. Утром ушел раньше обычного, буркнув что-то про важную встречу. А я... я истекала кровью на полу университетской аудитории, пока студенты в панике вызывали скорую.

— Девки, смотрите какой мужик красивый! А столько роз я только в кино видела! — оживленно визжит соседка по палате, прилипнув носом к окну.

— Вот тебе бесплатное кино в окне. Любуйся, — хмыкает вторая, ковыляя уткой к подоконнику. — А что это за гигантская коробка там, на лужайке?

— Обычно в таких машины дарят, — со знанием дела отвечает первая, и в ее голосе слышится плохо скрываемая зависть.

— Везет же некоторым, — вздыхает. — Мой даже шарики не купит. Сказал, три штуки стоит как месячный запас подгузников. А я что? Я понимаю. Но та-а-ак хочется праздника. Чтоб меня поздравили. А не по приезде домой пропперженые штаны мужа стирать и посуду мыть, что за неделю заплесневела в раковине.

В ее голосе слышится такая горечь, что мне становится не по себе.

Вспоминаю нашу с Виктором последнюю годовщину. Он забыл. Просто забыл, что двадцать лет назад мы поклялись любить друг друга до конца жизни. А я не напомнила. Гордость не позволила. Так и прошел этот день, как сотни других. В работе, заботах. Молчании.

— Ой, сейчас начнется! — оживляется первая. — Эй, новенькая! Как там тебя… Таня, иди посмотри! Тоже небось такого не светит.

Отрываюсь от неудобной кушетки. Почему бы и не посмотреть на чужое счастье? Вдруг оно заразительно.

Медленно подхожу к окну, занимаю место между девушками. Внизу и правда настоящее представление.

Молодой отец совсем немолодой, но высокий. В строгом костюме, с безразмерной охапкой роз.

Рядом с ним суетятся люди с шариками, камерами, подарками. Настоящий праздник.

У входа из роддома появляется медсестра. В руках у нее конверт с кружевами. Точно мальчик, судя по голубым лентам. За ней молодая женщина. Очень молодая. Лет двадцать пять, не больше. Длинные светлые волосы идеальными локонами спадают на плечи. Нежно-розовое платье облегает стройную фигуру. И следа не осталось от недавней беременности.

Отец поворачивается принять сверток с такой нежностью и трепетом, что у меня перехватывает дыхание.

Я всматриваюсь в его лицо и чувствую, как сердце пропускает удар, а потом начинает биться с бешеной скоростью.

Этот профиль. Эта чуть седеющая на висках шевелюра. Эта улыбка, та самая, которую я когда-то так любила и которую не видела уже много лет.

Нет, не может быть.

— Смотри, сейчас откроют эту коробищу! — толкает меня локтем одна из девиц.

Молодой папа передает ребенка обратно женщине и подходит к огромной коробке на лужайке. Гости начинают считать: «Три, два, один!» И в этот момент коробка раскрывается, из нее вылетают сотни воздушных шаров, конфетти, блестки. А внутри новенький Ауди с огромным бантом и безобразной надписью: “Спасибо за сына!”.

Женщина визжит от восторга, прижимая к себе ребенка. Гости аплодируют. А я смотрю только в счастливые глаза одного человека и не могу отвести взгляд.

Виктор. Мой Виктор. Мой муж.

— Ну и рожа у тебя, — смеется вторая девушка, толкая меня локтем. — Будто привидение увидела. Не завидуй так явно, а то сглазишь их счастье.

Я не могу ответить. Не могу пошевелиться. Могу только смотреть, как мужчина, с которым я прожила двадцать лет, с которым делила постель, быт, горести и редкие радости, бережно принимает на руки чужого ребенка.

Нет. Не чужого. Своего.

Всю жизнь я учила студентов находить в книгах скрытые смыслы, символы, метафоры. Разбирала по косточкам чужие истории любви и предательства.

А свою собственную не смогла прочитать.

Перестаю слышать, о чем щебечут соседки по палате.

Счастье покидает меня и стелится у ног другой.

— Ну как тебе мужик, Тань? — смеется девушка, не подозревая, что каждое ее слово как нож в сердце.

— Это мой муж, — произношу, едва слыша свой голос.

Глава 2

Медсестра помогает мне собрать вещи, и я стараюсь не смотреть на её сочувствующее лицо.

Сутки в больнице. Сутки борьбы за жизнь моего ребёнка.

Сейчас всё позади, угроза миновала, но страх всё ещё сидит где-то под рёбрами. Он пожирает меня изнутри, не позволяя дышать спокойно. Не позволяя думать о предстоящем разговоре с Виктором. Он так и не объявился.

— Татьяна Михайловна, берегите себя, — говорит доктор, подписывая выписку. — Никаких стрессов, понимаете? Абсолютный покой.

Я киваю, сжимая в руках документы.

Стрессов... Если бы она знала, что меня ждёт дома. Но я молчу, улыбаюсь даже. Годы практики научили меня этой защитной маске.

Такси везёт меня по знакомым улицам, и с каждым поворотом сердце бьётся всё чаще. Вот наш двор, вот подъезд... Водитель помогает донести сумку до лифта, и я благодарю его, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Ключ поворачивается в замке с привычным щелчком, но почему-то звук кажется чужим, неправильным.

Переступаю порог и замираю. Это мой дом, моя квартира, где каждую вещь выбирала я сама. Где каждый уголок хранит наши с Виктором воспоминания. Но сейчас... сейчас всё кажется декорацией к чужой жизни.

Ставлю сумку в прихожей, снимаю туфли. Движения механические, отработанные. В зеркале мелькает бледное лицо с тёмными кругами под глазами. Бледная тень меня настоящей. Отворачиваюсь, не в силах смотреть в отражение.

На кухне всё как обычно. Чистота, порядок. Протираю стол, поправляю занавески. Делаю всё, чтобы занять руки. Чтобы не думать.

Но мысли всё равно крутятся в голове, как заевшая пластинка. Навязчивые картинки счастливого Виктора с младенцем и той девицей…

Сажусь на диван в гостиной, обнимаю подушку.

Здесь мы спали на матрасе первые полгода после того, как получили ключи от квартиры. Ремонт сами делали. Все деньги на него уходили, и чтобы сделать мне хоть какой-то подарок на день рождения, Виктор сам испек торт. Впервые в жизни.

Мы ели подгоревшие коржи, политые сгущенкой, и были счастливы до одурения. Казалось, вот оно начало новой, большой, красивой жизни.

Именно это место в любовной истории называют хеппи-энд. Примерно здесь в сказках звучит то самое “жили они долго и счастливо”.

Но все сломалось, когда случился первый выкидыш. Потом второй, третий…

Слёзы подступают к глазам, но я заставляю себя дышать ровно. Нельзя плакать. Нельзя нервничать. Ребёнок... мой ребёнок должен жить.

Кладу руку на живот — там, под сердцем, бьётся другое, крошечное сердечко. Одиннадцать недель. Как я только не заметила.

Совсем малыш, но уже мой, родной. Я так мечтала об этом ребёнке, мы так долго ждали... А теперь?

Слышу, как поворачивается ключ в замке. Виктор. Выпрямляюсь, поправляю волосы. Нужно держать лицо. Нужно сделать вид, что ничего не знаю.

— Таня? — его голос из прихожей звучит удивлённо. — Ты дома? А почему не на работе?

Он стоит в дверях гостиной. Высокий, широкоплечий. Волосы слегка взъерошены, под глазами синяки. Младенец не давал спать?

— Приболела немного, — говорю спокойно, удивляясь, как ровно звучит мой голос. — Взяла отгул.

— Ты бледная какая-то, — Виктор протягивает руку, чтобы коснуться моего лба, но я отступаю.

— Всё нормально. Просто устала.

Он хмурится, но не настаивает. Проходит мимо меня на кухню, открывает холодильник.

— Есть хочется зверски. На работе сегодня аврал был, даже пообедать не успел.

На работе... Я прикусываю губу, чтобы не выдать себя. Вчера звонила в его офис — сказали, что Виктор взял три дня за свой счёт. Личные обстоятельства.

— Сделать тебе что-нибудь? — спрашиваю, удивляясь собственному спокойствию.

— Не надо, сам справлюсь.

Смотрю, как он достаёт продукты, нарезает хлеб. Движения привычные, домашние. Как будто ничего не изменилось. Как будто он не провёл последние дни с другой… Нет. Не женщиной. С другой семьей.

— Кстати, — говорит он, не поворачиваясь, — мне завтра нужно в командировку. На пару дней.

Командировка. Конечно.

— Куда? — спрашиваю машинально.

— В Питер. Переговоры с новыми партнёрами.

Ложь льётся так легко, так естественно. Интересно, давно ли он научился так врать?

— Понятно.

— Тань, ты не видела ключи от сейфа?

— В обычном месте, — отвечаю, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — В ящике письменного стола.

— Спасибо.

Жду. Считаю удары сердца. Десять, двадцать, тридцать... Слышу щелчок открываемого сейфа. Не выдерживаю, встаю, иду в кабинет.

Виктор стоит и пересчитывает пачки купюр. Наши деньги. Три года копили, откладывали с каждой зарплаты, отказывали себе в отпусках и покупках. Мечтали о доме за городом. С садом, с местом для детской площадки...

— Что ты делаешь?

Он вздрагивает, оборачивается.

— А, Тань... Мне нужно... В общем, срочно понадобились деньги.

— Это наши деньги на дом.

— Знаю. Но сейчас действительно срочно нужно. Потом верну.

Встаю в дверях, преграждая выход.

— Куда? Зачем?

Он поднимается, в руках все до копейки.

— Тань, не устраивай сцен. Я сказал: нужно.

— Нет.

Одно слово, но оно повисает между нами, как натянутая струна.

— Что значит «нет»? — его голос становится жёстче.

— Это значит, что ты не возьмёшь эти деньги. Положи их обратно.

Он смеётся — коротко, зло.

— С каких это пор ты мне указываешь?

— С тех пор как ты решил потратить наши общие деньги на свою... — осекаюсь, но слишком поздно.

Его лицо меняется. Становится настороженным, закрытым.

— На мою что?

Молчу. Внутри всё дрожит, но я заставляю себя стоять прямо, смотреть ему в глаза.

— Тань, о чём ты?

— Положи деньги обратно, Виктор.

Он делает шаг ко мне, и я невольно отступаю.

— Ты что-то знаешь? — его голос становится тихим, опасным.

— Я знаю, что это наши деньги. На наш дом. На наше будущее.

— Наше будущее... — он усмехается. — А какое у нас будущее, Тань? Ты вечно на работе, дома — усталая и раздражённая. Когда мы последний раз были вместе? По-настоящему вместе?

Слова бьют больнее пощёчин.

— Это не повод воровать семейные деньги!

— Воровать?! — он срывается на крик. — Я ворую? Я, который десять лет пашу как проклятый?

— А я не работаю? Я не вкладываю в семью?

— Ты вкладываешь деньги! Только деньги! А где тепло, где забота, где...

— Где верность? — выкрикиваю, не сдержавшись. — Где честность? Где любовь, Виктор?

Он замирает. В комнате становится так тихо, что слышно, как тикают настенные часы.

— Откуда ты знаешь? — наконец спрашивает он.

— Какая разница?

Молчу. Что тут скажешь?

Он опускается в кресло, трёт лицо руками. Деньги валяются на столе — забытые, ненужные.

— Тань...

— Я-то Таня. А она? Молодая, красивая? Не уставшая от жизни, как я?

— Прекрати.

— А что прекратить? Правду говорить? Ты три дня «в командировке» был. С ней?

Он поднимает голову, смотрит на меня. В глазах — усталость и что-то похожее на облегчение. Будто рад, что тайное стало явным.

— Да, — говорит просто. — С ней.

Подгибаются колени. Хватаюсь за косяк, чтобы не упасть.

— Как долго? — голос чужой, хриплый.

— Таня, какая разница...

— Как долго?!

— Год.

Год. Пока я работала, готовила ужины, стирала его рубашки — он был с ней.

— Ты любишь её?

Он молчит долго. Потом поднимается, подходит к окну.

— Она... она другая. Лёгкая, весёлая. С ней я чувствую себя живым.

— А со мной — мёртвым?

Оборачивается, смотрит устало.

— Тань, она родила мне ребенка. А с тобой мы уже давно просто сожители. Ты сама это знаешь. Когда мы последний раз смеялись вместе? Когда просто разговаривали? Не о деньгах, не о работе, а просто так?

Хочу возразить, но... не могу. Потому что он прав. Мы действительно давно стали чужими. Но разве это повод?

— И поэтому ты решил завести любовницу?

— Я не решал. Это просто... случилось.

— Случилось, — повторяю горько. — А наши двадцать лет вместе? Наша свадьба? Наши планы? Это всё — просто так?

— Тань...

— А деньги зачем? Ей? На подарки? На квартиру?

Он отворачивается.

— У меня родился сын. Я обязан его содержать

— Конечно! За мой счет! — смеюсь — истерично, страшно. — А то, что мы три года копили, что я отказывала себе во всём — это неважно!

— Я верну!

— Когда? Как? Ты же уходишь к ней, да? Вот для чего «командировка»? Вещи собрать, съехать?

Молчание — лучший ответ.

Прислоняюсь к стене, закрываю глаза. В животе тянет — предупреждение. Нельзя нервничать. Нельзя.

— Тань, ты в порядке? — в его голосе мелькает беспокойство.

— В полном.

— Ты побледнела...

Глава 3

— Уходи.

— Что?

Открываю глаза, смотрю прямо на него. В груди — ледяная пустота, но голос звучит твёрдо, почти чужой.

— Уходи. Прямо сейчас. Забирай свои вещи и уходи.

— Тань...

— Нам не о чем больше говорить? Ты сделал выбор, как только дотронулся до другой женщины. Иди к ней.

Он стоит, переминается с ноги на ногу. Потом решается, берёт деньги со стола.

Пусть уходит. Пусть исчезнет. Пусть...

Слышу, как открываются шкафы, как вещи падают в сумку. Торопливо, нервно. Спешит к новорождённому сыну?

Сползаю по стене на пол, обнимаю колени. Надо встать, надо лечь, надо выпить лекарства. Но сил нет. Совсем нет.

Врач предупреждал никаких стрессов, полный покой. Но когда под ногами дрожит земля…

— Тань?

Поднимаю голову. Он стоит в дверях с сумкой через плечо. Смотрит сверху вниз, и в его глазах коктейль из вины, жалости и... облегчения? Да, точно облегчения. Наконец-то может уйти. Наконец-то свободен.

— Я... я позвоню. Мы всё решим. С квартирой, с разводом...

— Уходи.

Встаю, держась за стену. Надо дойти до спальни, лечь, успокоиться. Ребёнок важнее. Мой ребёнок важнее всего.

Не скажу ему ни за что. Пусть проваливает к своей Алине, к чужому ребёнку. Мой малыш будет только моим.

— Тань, может, вызвать врача? Ты правда неважно выглядишь.

Почти смеюсь. Сейчас он заботится. Сейчас, когда одной ногой уже там, с ней. Когда забрал наши общие деньги и готов хлопнуть дверью.

— Всё хорошо. Просто устала. От всего этого... — обвожу рукой пространство между нами, — очень устала.

Он кивает, делает шаг к двери. Останавливается.

— Тань, ты это... Прости.

Не отвечаю. Жду, когда хлопнет входная дверь. Когда повернётся ключ. Когда шаги стихнут в подъезде.

Дохожу до спальни, падаю на кровать. Пахнет его одеколоном. Хватаю подушку, прижимаю к лицу, чтобы заглушить рыдания.

Слёзы жгут глаза, подступают к горлу, но я не даю им пролиться. Он не заслужил моих слёз.

Лежу тихо, глядя в потолок. Рука невольно ложится на живот. Там, внутри, бьётся маленькое сердечко. Моя тайна. Моя надежда.

— Прости, солнышко, — шепчу, поглаживая живот. — Прости, что папа... что у нас так получилось. Но я тебя люблю. Очень-очень люблю. И всё у нас будет хорошо, вот увидишь.

Я справлюсь. Ради ребёнка — справлюсь.

И почему-то верю в свои слова. Верю, что всё наладится. Не сразу, нелегко, но наладится. Потому что теперь я не одна. Теперь нас двое.

Закрываю глаза и тут же проваливаюсь в сон.

Снится дом за городом. Белый, с красной черепичной крышей и голубыми ставнями. Вокруг сад. Яблони, вишни, сирень под окнами. И детский смех звонкий, счастливый, заливистый. Девчушка лет пяти бегает за бабочкой, а я сижу на крыльце и улыбаюсь.

Когда-нибудь этот сон станет явью. Обязательно станет.

Просто не с тем человеком, с которым планировала.

Просыпаюсь от настойчивого звонка телефона. За окном — сумерки. Неужели проспала весь день?

Тянусь к телефону, не глядя на экран. Виктор? Нет…

— Таня, дорогая, ты где пропала? — голос в трубке тёплый, с лёгким акцентом. — Я жду-жду, кофе уже три раза варила!

Луиза. Боже, я же собиралась ей позвонить! Она не должна пострадать из-за наших с Виктором споров.

— Луиза, простите, я... Я прилегла и уснула.

— Ой, милая, ты болеешь? Голос какой-то не такой...

— Нет, всё в порядке. Луиза, я хотела вам сказать... Мы не будем покупать дом, — говорить это больнее, чем казалось.

Молчание. Потом тяжёлый вздох.

— Танюша, дорогая, не по телефону такие вещи. Приходи, кофе попьём, поговорим. Расскажешь, что случилось.

— Мне кажется, не очень удобно...

— Всё удобно! — перебивает, но со всей своей армянской щедростью... — Я пирог испекла, с вишней, как ты любишь. И хачапури есть, свежие. Собирайся. Я жду тебя! — не позволяя сказать и слова, вешает трубку.

Улыбаюсь, впервые за все эти мучительные дни, но вскакиваю с кровати, услышав возню у двери и шаги в коридоре.

— Таня! — слышу крик свекрови. Её голос режет слух, как скрежет металла по стеклу. — Где ты там?

Она стоит в дверях гостиной. Грузная, величественная, с лицом судьи, выносящего приговор.

— Здравствуйте, Анна Петровна, — встаю медленно. Голова кружится, все тело покрыто липким потом.

— Собирайся, — бросает вместо приветствия.

— Что? Куда?— замираю на полпути. Сердце начинает грохотать в висках.

— Не прикидывайся дурочкой! Виктор всё мне рассказал. Про ребёнка, про Алину. Собирай свои вещи и выметайся.

Алина. Так ее зовут? Молодая, красивая, плодовитая Алина. Та, что смогла дать Виктору то, чего не смогла я за двадцать лет брака.

— Анна Петровна, это наша с Виктором квартира...

— Была ваша! — перебивает она. — А теперь здесь будет жить мой сын с настоящей семьёй. С внуком моим! А ты... — она окидывает меня презрительным взглядом, — Пустоцвет нам тут не нужен. Там девочка ребёночка принесла. Мой внук будет жить здесь. А ты иди куда хочешь.

Пустоцвет. Слово бьёт наотмашь, выбивает воздух из лёгких. Сколько раз она повторяла его за эти годы. Сначала шёпотом, потом всё громче.

После первого года брака намёками. После третьего в лицо. "Что ж ты, Танюша, никак не порадуешь? Может, к врачу сходить?"

А я ходила. Ко всем врачам города. Анализы, процедуры, таблетки... Вот только каждый выкидыш для меня был трагедией, а она приходила только чтобы унизить. Сказать, какая я неправильная. Бесплодная. Неполноценная. Бракованная.

Три беременности за десять лет. Три выкидыша. Первый — на восьмой неделе. Третий — на двадцатой. Мы уже имена выбрали и... Четвёртый — на шестой. Даже рассказать Виктору не успела.

И каждый раз она приходила. Не поддержать, нет. Добить. “А что это ты ревешь? Значит, бракованный был. Природа своё дело знает. Не надо сопли распускать. Соберись и нормального роди!”

— Я имею полное право... — начинаю я, но голос предательски дрожит.

— Какие права? — Анна Петровна смеётся, и от этого смеха мурашки бегут по коже. — Квартира на тебя оформлена? Нет. Ты — никто. Временная жиличка, которая задержалась. Квартира моя. И я ее на Алину с внучком оформляю. Так что собирайся. Даю тебе два часа.

— Подождите. Мы должны это с Виктором решать...

— Виктор занят! У него теперь настоящая семья, сын! Наследник! А с тобой он уже всё решил.

Оседаю на диван.

— Не тяни время! — рявкает свекровь. — Через два часа слесарь придёт, замки менять. Чтоб духу твоего здесь не было! И не вздумай что-нибудь прихватить! Я всё проверю! Каждую ложку пересчитаю!

Разворачивается и марширует на кухню. Слышу, как она открывает шкафчики, гремит посудой. Делит имущество.

А я сижу, не в силах пошевелиться. Два часа. Двадцать лет жизни и два часа на сборы.

Где я буду ночевать? Куда пойду?

Глава 4

Открываю шкаф. Дверцы скрипят. Давно не смазывали петли. Виктор обещал починить ещё в прошлом году. Что брать? Всё? Только необходимое? А что необходимое, когда не знаешь, где будешь жить завтра?

Складываю механически. Бельё. Джинсы. Пару платьев. Документы — слава богу, храню в отдельной папке. Косметичку. Лекарства.

Из ящика комода выпадает фотография. Мы с Виктором на море. Молодые, загорелые, счастливые. Он обнимает меня со спины, я смеюсь. Когда мы перестали быть такими?

— Сколько можно копаться! — Анна Петровна стоит в дверях, руки в боки. Массивная фигура заполняет весь проём. — Давай быстрее! И ключи не забудь оставить!

Бросаю фото обратно в ящик. Пусть остаётся. Вместе с иллюзиями.

— Я почти собралась.

— Почти! — передразнивает она. — Двадцать лет собираешься ребёнка родить, и всё "почти"! Хватит тянуть!

Выхожу в прихожую. Свекровь следует за мной, как конвоир. Проверяет — не прихватила ли чего лишнего.

— Ключи! — протягивает руку. Отдаю без сожалений. — И это! — тычет пальцем в мою правую руку.

Обручальное кольцо. Даже не подумала о нем.

Стягиваю с пальца. Непросто. За двадцать лет вросло, стало частью меня. Больно. Но я справляюсь.

Золотой ободок блестит в свете люстры. Когда-то он означал любовь, верность, вечность. Теперь — ничего.

На пальце остаётся белая полоска. Как шрам. Как клеймо. Как напоминание.

— Всё. Теперь вали. И чтобы духу твоего больше не было! Поняла? Не вздумай мне Алинку нервировать! Она девочка нежная. Если у нее молоко пропадет, я с тебя три шкуры спущу!

Молча выхожу за дверь. Слышу, как за спиной щёлкает замок. Один оборот, второй.

Отрезано. Вычеркнуто. Забыто.

Стою на лестничной площадке. Как двадцать лет назад. Только тогда я входила в новую жизнь, а сейчас меня выбросили из старой.

Такси мчит по вечернему городу. Фонари мелькают за окном, размытые огни витрин, спешащие люди. Москва живет свою обычную жизнь. Обычный вторник. Самая макушка лета.

Прижимаюсь лбом к холодному стеклу. Мимо проплывает наша любимая кофейня. Была любимая. Там Виктор сделал предложение. Прямо посреди зала встал на колено. Я была так смущена, так счастлива...

Сглатываю ком в горле. Не сейчас. Не здесь. Потом поплачу. Когда-нибудь потом.

— Приехали, — откашливается водитель.

Стою у калитки, не решаясь позвонить. Что я ей скажу? "Привет, ты звала выпить кофе, но меня выгнали из дома, можно переночевать?" Стыдно. Но выбора нет.

Ворота распахиваются прежде, чем я успеваю дотянуться до звонка.

— Танюша! Наконец-то! — Луиза выбегает во двор, но запинается, увидев, как водитель выгружает мои чемоданы.

Неужели не пустит?

Глава 5

— Ну… Не зря я коньяк достала, — берет мой чемодан за ручку и тянет в сторону ворот.

И я не выдерживаю.

Слёзы, которые сдерживала все эти дни, прорываются. Реву, как ребёнок, уткнувшись ей в плечо.

Её халат пахнет домом. корицей, ванилью и чем-то неуловимо уютным. Она гладит меня по голове тёплыми ладонями, шепчет что-то успокаивающее по-армянски. Слов я не понимаю, но интонация, мелодика речи обволакивает, как мягкое одеяло.

— Мне нельзя коньяк, — всхлипываю.

— Вот! Вот как знала, что праздник! Всё-всё, милая. Пойдём в дом.

Ведёт меня, как маленькую. Руководит таксистом так смело, что он сам тащит чемоданы в дом.

Луиза усаживает на кухне, наливает чай. Ароматный, с густым лавандовым медом. Пододвигает ближе большущую вазочку с орехами, шоколадом и сухофруктами.

— Пей. Пахлаву обязательно бери. И поведай мне, джан, что случилось.

Рассказываю. Сбивчиво, путано. Про то, как плохо стало на лекции. Как увезли на скорой. Как узнала, что беременна и через несколько часов увидела Виктора со свеженьким младенцем на руках. Про его Алину. Про деньги на дом. Про свекровь…

Луиза слушает, кивает, подливает чай. Когда заканчиваю, встаёт, обнимает крепко.

— Эх, Танюша. Знакомая история. Только мне было двадцать пять, когда муж ушёл. Гарику и не дели не было. Помощи ждать было неоткуда. Я в Москве, родители в Армении, родня мужа от нас отвернулась. Сказали — сама виновата, не удержала.

— Как ты справилась?

— А куда деваться? Ребёнок есть просит. Пошла работать. Днём кассиром в магазине, вечером там же, но уборщицей. Гарика в ясли, а сама — пахать. Тяжело было, ой как тяжело. Но выжили. Вырастила сына, дом купила, внуков дождалась. — Она улыбается, морщинки разбегаются от глаз. — Всё наладится, джан. Вот увидишь.

— Луиза, — прячу взгляд в чашке. — Можно я у тебя переночую? Только сегодня, завтра что-нибудь придумаю...

— Какую ночь! — всплёскивает руками так эмоционально, что чай расплёскивается по блюдцу. — Ты что удумала! Будешь жить здесь сколько нужно! Дом огромный!

— Но я...

— Можешь-можешь. Тем более я через неделю к детям уезжаю. На юг, к морю. Гарик зовёт, внуки скучают. А дом пустой стоять будет? Нехорошо это. Ты мне услугу окажешь! Поживёшь, за домом присмотришь.

— Луиза, я не знаю, как благодарить...

— Не надо благодарить. Мы, женщины, должны друг другу помогать. Я знаю, как сложно выбираться из ямы одной. Не надо тебе такого счастья, — встаёт, отряхивает фартук. — Пойдём, покажу комнату.

Комната оказывается на втором этаже. Светлая, уютная, с роскошным эркером и видом на сад. Кровать с горой подушек, комод, кресло у окна.

— Располагайся. Ванная напротив. Полотенца в шкафу. Кухня ты знаешь где. И только попробуй мне начать стесняться! Все, что есть в холодильнике бери и ешь! — ругается, но по-доброму.

У меня глаза снова на мокром месте. Вот как бывает. Родные, казалось бы, люди выставляют тебя на улицу ни с чем. И совсем посторонний человек спасает. Не жалея абсолютно ничего. Открывает дом, сердце, делится всем, что есть.

— И не вздумай мне реветь. Все наладится, душа моя. Вот увидишь, все наладится.

Луиза уходит, пожелав спокойной ночи и еще раз напомнив, что и где в холодильнике есть вкусненького, если вдруг мне захочется.

Ложусь на кровать, свернувшись калачиком. Рука привычно ложится на живот.

— Вот видишь, малыш. Всё не так плохо. У нас есть крыша над головой. Есть добрые люди. Мы справимся. Ты только держись там, — боясь думать о будущем, медленно уплываю в сон.

Утро встречает запахом кофе и свежей выпечки. На кухне Луиза уже хлопочет у плиты. Стопка блинчиков, горячие вафли, творог с ягодами, в сковородке скворчит яичница.

— Доброе утро, джан! Как спала? — бодро щебечет, разливая кофе по крохотным кружкам. В свой добавляет немного коньяка, который пахнет абрикосами и летом.

— Хорошо. Спасибо, Луиза. За всё.

— Ой, прекрати! Садись завтракать. Что тебе положить? — она видит, как я теряюсь перед таким огромным выбором и накладывает всего по чуть-чуть.

Ем с аппетитом. Особенно хорошо идут блины. С прозрачно-золотым медом, который тянется невесомыми ниточками и сладкими нектаринами.

Впервые за несколько дней не тошнит. Может, от спокойствия. Может, малыш чувствует, что мы в безопасности.

— Планы на сегодня есть? — спрашивает Луиза.

— Нужно кое-что купить. Я почти ничего не взяла.

— Правильно. В торговый центр съезди, там всё есть. Начинаешь новую жизнь, всё должно быть новое!

После завтрака еду за покупками. Брожу по магазинам. Покупаю самое необходимое. Всё недорогое, простое. Денег немного, надо экономить.

Но проходя мимо детского отдела, замираю. На крохотных вешалках висят крохотные комбинезончики, пинетки, ползунки, распашонки. Такие маленькие, что совсем невозможно представить, как настоящий человек может быть такого размера.

Двадцать лет обходила эти отделы стороной. Приметы пугали, но в конечном счёте совсем не в них было дело. Больше я не буду бояться.

Решительно вхожу, беру корзину. Пальцы дрожат от волнения. Выбираю долго. Больше любуюсь. Бодик с зайчиками. Пинетки в тон. Погремушка-жираф. Мягкий плед.

— Для мальчика или девочки? — появляясь из ниоткуда, спрашивает продавщица. Молодая, улыбчивая, с детским бантиком в волосах.

— Не знаю пока, — смотрю на нее ошарашенно. Неужели по мне уже видно, что я беременна?

— Тогда берите нейтральные цвета. Жёлтый, оливковый, бежевый, белый. Ой, а можно вопрос? Вам для невестки или для дочери? Ваш первый внук?

Внук. Вот это да… Как-то я не подумала, что в моем возрасте уже невозможно представляться молодой матерью. Сорок пять — это уже возраст бабушек, да?

— Мне для себя, — отрезаю, чувствуя, как стыд заливает краской.

— Ой! Поздравляю! Какой срок? — тараторит, ничуть не смутившись.

— Одиннадцать недель.

— Совсем кроха! Вы аккуратнее, первый триместр самый важный. У меня сестра в тридцать восемь родила, всё прекрасно! Главное — покой и правильное питание.

Расплачиваюсь, беру пакеты. Выхожу из магазина удивленная, но все равно окрылённая.

У меня будет ребёнок! Я скоро стану мамой.

Иду к парковке торгового центра, чтобы найти свое такси. И замираю, не дойдя несколько метров.

Из соседней машины выходит Алина, пока Виктор выгружает коляску. Он что-то говорит, наклонившись к младенцу. Алина смеётся, запрокинув голову. Красивая. Молодая.

Мне некуда деться. Они стоят прямо у моего такси. Прячу пакет из детского магазина между другими.

Иду мимо, опустив голову. Может, не заметят.

Но он смотрит на меня... Нет, сквозь меня. Как на пустое место. Как на незнакомку. В его глазах нет ни узнавания, ни смущения, ни вины. Ничего. Абсолютная пустота.

Отворачивается. Берёт Алину под руку, катит коляску в сторону входа.

— Кто эта женщина? — спрашивает, с любопытством оглядываясь на меня. Заметила мой взгляд? Виктор что-то шепчет ей, пожимая плечами.

Стою, вцепившись в пакеты. В ушах звенит. В глазах темнеет. Двадцать лет вместе и как будто меня никогда не было. Как будто я приснилась ему. Ночной кошмар, который забывается с рассветом.

Горечь подкатывает к горлу. Голова идет кругом. Пакеты с покупками выпадают из моих рук. На асфальт выкатывается погремушка.

Нет. Только не это.

Хватаюсь за ближайшую машину, чтобы не упасть.

Глава 6

Боль накатывает волнами.

Сначала тупая, тянущая. Переползает с поясницы в низ живота. Потом острая, режущая, заставляющая согнуться пополам прямо на парковке.

— Помогите... — хриплю.

— Вам плохо? Скорую вызвать? — таксист замечает меня.

Киваю. Не могу говорить. Чувствую влажность между ног.

Нет, нет, нет. Только не снова.

Таксист усаживает меня в салон, но не рискует везти меня в ближайшую больницу, а вызывает скорую. Молодой парень, почти мальчик. Задаёт вопросы, успокаивает. Помогает пересесть к врачам, когда они приезжают. А там начинается карусель из вопросов.

— Срок беременности...

— Одиннадцать недель, — выдавливаю из себя. — У меня... у меня уже было...

Он что-то быстро записывает, делает укол, ставит капельницу. Просит водителя ускориться, и мы мчим по бульвару с ревущими мигалками.

Боль немного отступает, но страх душит своими липкими лапами.

Приёмный покой встречает меня знакомым запахом хлорки и лекарств. Те же зелёные стены, те же потёртые каталки. Будто я и не уходила отсюда.

— Опять вы? — удивляется дежурный врач, заглядывая в карту. — Таня... Татьяна Михайловна, я же вам говорила поберечься.

— Пожалуйста, — шепчу я. — Сделайте что-нибудь. Я не могу... не могу потерять его.

Врач не отвечает, а лишь равнодушно отворачивается к столу.

Достает датчик УЗИ. Льет холодный гель на живот. Молча вглядывается в монитор. Каждая секунда тишины, как удар молотом по нервам.

— Есть сердцебиение, — наконец говорит она. — Но тонус матки повышен. Угроза прерывания. Нужна госпитализация.

Облегчение смешивается с новой волной страха. Жив. Мой малыш жив. Я готова на все, чтобы его уберечь.

Соглашаюсь лечь в стационар. Здесь, вдалеке от всех мыслей и встреч мне должно стать легче…

Палата, копия той, в которой я лежала совсем недавно. Только теперь я здесь наедине со своим малышом.

Достаю телефон. Пишу сообщение Луизе. Она тут же перезванивает и хочет примчаться, но я ее с трудом уговариваю не лететь через весь город сейчас, а заехать завтра.

Звоню еще на кафедру, предупредить, что опять не выйду. Через неделю важная конференция, я должна была выступать с докладом. Год готовилась. Но сейчас выбор очевиден.

— Алло, Марина Сергеевна? Это Серова Таня. Я в больнице...

— Как? Вас же выписывали.

— Мне стало… Хуже. Я снова в стационаре и пока не знаю, на сколько придется задержаться.

— Татьяна Викторовна, — ректор откашливается, и ее голос становится холоднее. — Это уже второй больничный подряд. Через неделю конференция международного уровня. Ваш доклад...

— Я понимаю, но...

— Хорошо. Если вы так настаиваете, отправлю Костина. Он давно просится на такие мероприятия. Перешлите ему подготовленный материал. Выздоравливайте.

Короткие гудки. Вот и всё. Пятнадцать лет на кафедре, и меня заменяют за пять секунд.

Костин — молодой амбициозный доцент, который последний год дышит мне в спину. Дышит не просто так. Его очень мощно толкает вперед ректор. Говорят, он с ней спит…

Но мне это не важно. Главное, теперь получит мои наработки, все премии и гранты.

Слезы щипят переносицу, но я не дам им подобраться ближе. Мой покой сейчас дороже всего на свете. Хотя деньги сейчас были бы, кстати.

Открываю приложение банка и в ужасе смотрю на баланс. Руки дрожат, ладони становятся влажными.

Исчезла добрая половина денег.

В панике набираю номер техподдержки, но сбрасываю звонок, увидев сообщение. Списание за автокредит…

Мы с Виктором разошлись, но формально мы все еще супруги и его машина оформлена на меня…

— Дура! Какая же я дура! — отбрасываю телефон и закрываю лицо руками. Стараюсь дышать ровно, но выходит не очень хорошо.

— Танька? Лебедева?

Поднимаю голову. В дверях стоит медсестра. Видимо, время вечернего обхода?

— Не узнаёшь? — оживляется, закатывая тележку в палату. — Света Морозова. Мы в параллельных классах учились.

Света! Конечно! Мы встретились классе в пятом, в библиотеке, когда прогуливали физкультуру. Это стало нашим тайным местом.

Как я сразу не узнала? Правда, она сильно изменилась — похудела, но глаза те же — карие, с искорками смеха.

— Света, привет, — пытаюсь улыбнуться. — Ты тут работаешь?

— Пятнадцать лет уже. А ты как? Слышала, ты в университете преподаёшь. Профессор? — садится на край кровати, по-свойски берёт меня за руку.

— Профессор… Но, кажется, меня скоро уволят. Если я у вас тут пропишусь, — грустно улыбаюсь.

— А вот грустить не нужно. Сейчас укол тебе с успокоительным сделаем. Ты одна ночевать будешь? Хочешь, по-тихому мужа твоего проведу? С ним всяко веселее будет, — подмигивает, наполняя шприц из ампулы.

— Нет, Светик. Не будет никакого мужа, — прячу под простыни руку с белой полоской кожи вместо кольца. — Ты, наверное, знаешь, у вас тут недавно выписка была…

— С машиной и фейерверками? Меня на смене не было, но девочки до сих пор только это и обсуждают. На мужика этого слюни пускают. Говорят красавчик подкаченный. Знаешь, что самое смешное в этой ситуации?

— Наверное, то, что этот мужик и есть мой муж…

Света стоит открыв рот и напрочь забыв о шприце в руке. На автомате зажимает поршень, и все мое спокойствие в жидком эквиваленте тонкой струйкой улетает в потолок.

— Вот су-у-ука, — наконец выдыхает. — Прости, но другого слова не подберу, — опомнившись, набирает новую дозу успокоительного в новый шприц.

— Знаешь, это странно, но мне есть что тебе сказать. Ты должна знать.

— Что?

— Девочки не только красавчика мужика обсуждают в ординаторской, а кое что еще.

— Не тяни, Свет! Ты же знаешь, что мне нервничать нельзя!

— Сначала лекарство, — спохватившись, первым делом протирает сгиб локтя и впрыскивает мне в вену успокоительное. Оно теплыми волнами бежит вместе с кровью, расслабляя тело.

Света присаживается ко мне на край кровати. Но в глаза больше не смотрит. Перебирает бусины на своем браслете.

— Тань, я не должна говорить. Это врачебная тайна и всё такое. Но, мне кажется, ты должна знать.

— Да что такое-то?!

— Девочки из неонатологии говорят… — она запинается, но начинает путано объяснять. — У родителя с первой группой не может быть ребёнка с четвёртой. У матери третья группа. Теоретически отец должен быть со второй или четвёртой. Но точно не с первой. Никак. Ни при каких обстоятельствах.

— Это не его ребёнок, — шепчу одними губами.