Измена. Самый любимый враг

Пролог

Максим

Виски обжигал горло, но я продолжал пить. Прямо из бутылки — зачем церемонии, когда ты один в квартире, где еще вчера пахло ее духами, а сегодня воняет моим позором и пустотой.

Кухонные часы тикали назойливо, как капающий кран. Четверть второго ночи. Лена не придет. Никогда больше не придет. Я знал это с того момента, как захлопнулась за ней дверь три дня назад.

Я провел ладонью по лицу — щетина кололась, глаза горели от недосыпа. Когда я последний раз брился? Вчера? Позавчера? Время превратилось в вязкую массу, в которой я тонул, пытаясь понять, как все дошло до этого кошмара.

Взгляд упал на кухонный стол. Там лежала справка из больницы — Лена забыла ее, когда собирала вещи. Или оставила специально, чтобы я знал. «Самопроизвольное прерывание беременности на сроке 6-7 недель». Сухие медицинские термины, за которыми скрывалась трагедия нашей несостоявшейся семьи.

Ребенок. Наш ребенок.

Я даже не знал о нем. А теперь не узнаю никогда.

Виски снова обжег пищевод, и я закашлялся, согнувшись пополам. Легкие горели, словно я вдохнул раскаленный воздух. В горле стоял комок, который никак не проглатывался. Я попытался встать, но ноги подкосились, и я тяжело опустился обратно на стул. Деревянная спинка впилась в позвоночник.

Ее запах еще витал в воздухе — тонкий аромат лавандового шампуня смешивался с легкими нотками ванильных духов. Лена всегда пахла домом, теплом, безопасностью. А теперь этот запах резал ноздри острее любого ножа, напоминая о том, что я потерял.

Я закрыл глаза и снова увидел то утро. Кристина в одной футболке, ее наглые руки на моей груди, ее губы, тянущиеся к моим. Я отталкивал ее, чертыхался, требовал одеться и убираться. А она смеялась, прижималась ближе, шептала что-то про "давнюю мечту" и "один разочек".

Но в этот момент в прихожей щелкнул замок. Мое сердце провалилось в пятки, когда я услышал знакомые шаги. Лена. Моя Лена пришла.

И увидела нас.

Помню ее лицо в дверном проеме — сначала удивление, потом непонимание, а затем... Боже, этот взгляд. Словно я выстрелил ей в грудь в упор. Глаза расширились, губы приоткрылись, а потом она схватилась за косяк, чтобы не упасть.

— Лена, это не то, что ты думаешь! — я бросился к ней, но она отшатнулась, как от прокаженного.

— Не подходи! — ее голос сорвался на крике. — Не смей!

Она развернулась и побежала. Я слышал ее рыдания даже через закрытую дверь подъезда.

Сейчас, сидя в этой проклятой кухне, я снова чувствовал тот животный ужас. Руки тряслись так сильно, что я едва мог удержать бутылку. Пот выступил на лбу, хотя в квартире было прохладно.

Я попытался дозвониться до нее в тот же день. Сто раз, двести. Номер недоступен. Поехал к ее подруге Анне — та только покачала головой и сказала, что Лена просила передать: она больше не хочет меня видеть. Никогда.

И мир рухнул окончательно.

Теперь я сидел среди обломков этого мира и пил виски, который по вкусу напоминал горькие слезы.

Мама звонила каждый день. Утешала, предлагала приехать, приготовить обед. Говорила, что все образуется, что Лена поймет и простит. Но я не мог заставить себя ответить ей. Мама ведь была там, в тот день. Она привела Кристину, сказала, что та поможет мне с ремонтом.

— Она хорошая девочка, — говорила мама. — Трудолюбивая, не то что некоторые...

Некоторые — это была Лена. Мама никогда не говорила прямо, но я чувствовал ее неприязнь к жене. Холодные взгляды, колкие замечания, вечные сравнения не в пользу Лены.

Мама все-таки приходила, но ничем хорошим это не закончилось.

— Сынок, ты же не ешь совсем. Я принесла...

— Уйди.

— Максик, я понимаю...

— Ты ничего не понимаешь!

Пепельница летит в стену. Осколки звенят по полу. Мать плачет, но я не могу остановиться. Ярость поднимается волной, затапливает все.

— Она была беременна. Хотела мне радость сообщить, а увидела... Это. И теперь наш ребенок мертв. Твой внук! Понимаешь? Мертв!

Последнее слово раздирает горло. Мать стоит в дверях, прижав руки ко рту, а я снова падаю на диван и закрываю лицо ладонями.

Она уходит тихо, не говоря ни слова.

А я остаюсь один. В пустой квартире, которая пахнет смертью всех моих надежд. И понимаю — это только начало. Расплата будет долгой.

Очень долгой.

Виски кончился. Я перевернул бутылку — ни капли. Пустота, как и во всем остальном. Встал, покачнулся, оперся о стол. Мир плыл перед глазами, но боль в груди не утихала. Наоборот, становилась острее, словно кто-то медленно поворачивал нож между ребер.

В прихожей висела наша свадебная фотография. Лена в белом платье, я в смокинге, оба смеемся над какой-то глупой шуткой фотографа. Тогда мне казалось, что мы вечны. Что ничто и никто не сможет нас разлучить.

Теперь я смотрел на эту фотографию и понимал: я убил свою семью собственными руками. Не специально, не желая того, но убил. И воскресить ее уже не смогу.

Я коснулся стекла рамки кончиками пальцев.

— Прости меня, — прошептал я в пустоту. — Пожалуйста, прости.

Глава 1

Две полоски. Две яркие, четкие полоски на белом пластике теста смотрят на меня, словно улыбаются.

Мое сердце колотится так сильно, что кажется, пустилось в пляс. Руки дрожат, когда я осторожно кладу тест на край раковины и смотрю на свое отражение в зеркале.

— Я беременна, — шепчу я своему отражению, и губы сами расплываются в улыбке.

Глаза блестят от неожиданных слез радости. Я прижимаю ладони к еще плоскому животу и чувствую, как по телу разливается теплая волна счастья. Кожа под пальцами кажется невероятно чувствительной, словно она уже знает о крошечном чуде, растущем внутри.

Внутри меня уже живет маленькое сердечко.

Наше с Максимом чудо.

Сердце снова учащается от предвкушения. Максим будет так счастлив. Мы столько говорили о детях, мечтали, строили планы. Выбирали имена по вечерам, лежа в кровати. Спорили, на кого больше будет похож малыш. И вот! Получилось!

Дыхание учащается, в груди что-то трепещет, как пойманная бабочка. Хочется обнять весь мир, расцеловать каждого встречного. Хочется петь, танцевать, звонить всем подругам и кричать: "У меня будет малыш!"

Может поехать в офис к Максиму прямо сейчас? Представляю, как зайду, закрою дверь и скажу: "Милый, у нас будет малыш". Как расширятся от удивления его карие глаза, как он обнимет меня, поднимет на руки, закружит...

Уже обуваюсь в прихожей, натягивая любимые летние босоножки, как мой телефон начинает требовательно жужжать.

— Здравствуй, Леночка, — бодрый голос свекрови врывается в мои розовые мечты. — Там ко мне курьер должен приехать, кондиционер доставить, а меня саму срочно на работу дернули. Начальство созывает внеплановое совещание. Можешь сбегать встретить? Ты же рядом.

Я невольно улыбаюсь. Надежда Петровна живет всего через два дома от нас, и это действительно по пути в офис к Максиму. К тому же настроение такое хорошее, что хочется помочь всем вокруг.

— Конечно, тетя Надя, — соглашаюсь я, и голос звучит особенно тепло. — Не вопрос. Во сколько курьер должен приехать?

—Сказал, будет через пять минут. Спасибо тебе огромное, дорогая. Ты просто спасение!

Беру запасной комплект ключей и выбегаю в лето. Всю дорогу я улыбаюсь прохожим, вдыхаю аромат цветущих лип. Кажется, что весь мир сговорился быть прекрасным именно сегодня. Легкий ветерок играет волосами, солнце нежно касается кожи. В животе порхает что-то теплое и трепетное — не знаю, то ли от волнения, то ли это уже малыш дает о себе знать.

Подхожу к знакомому семиэтажному дому Надежды Петровны с аккуратными клумбами перед входом. Машинально поднимаю взгляд вверх. В окнах второго этажа горит свет. Странно. Неужели она раньше меня успела вернуться? Почему тогда не позвонила?..

Открываю дверь своими ключами. В прихожей на полочке для обуви стоят знакомые мужские туфли. Максим? Неужели она и его попросила встретить курьера? Или это какой-то сюрприз?

Сердце радостно подпрыгивает. Отлично! Тогда я сразу же скажу ему новость. Не буду ждать вечера, не буду придумывать романтическую обстановку. Скажу прямо сейчас, здесь. Сил терпеть больше нет! Радость распирает изнутри, требует немедленного освобождения.

— Макс? — зову я, ступая на мягкий коврик в прихожей. Ноги немного подрагивают от предвкушения. — Макс, ты тоже курьера встречать пришел?

Иду в сторону гостиной, обходя женские туфли на высоком каблуке. Изящные, красивые. Странно, никогда не видела такие у свекрови. Она предпочитает удобную обувь на низком ходу.

В груди что-то неприятно кольнуло. Шаги становятся медленнее, осторожнее.

И замираю в дверном проеме.

Время останавливается. Сердце забывает, как правильно работать. То колотится, заглушая весь мир, то замирает. Кровь приливает к лицу, потом резко отливает, оставляя ледяной холод.

На диване сидит Максим. Мой муж. В белой рубашке, расстегнутой почти до пояса, обнажающей его смуглую грудь. На нем сидит молодая девушка с длинными темными волосами, рассыпавшимися по плечам. На ней только кружевное белье и короткая юбка, которая задрана почти до бедер. Ее точеные руки лежат на груди Максима, пальцы играют с волосками. Алые губы почти касаются его шеи.

Воздух застревает в горле комом. Не могу вдохнуть, не могу выдохнуть. Легкие словно сжались до размера горошины. В ушах нарастает звон, перед глазами все начинает расплываться, словно смотрю сквозь воду.

— Максим? — вылетает из моих губ, и голос звучит чужим, сиплым, надломленным.

Они оба резко поворачиваются ко мне. На лице мужа — шок, испуг, глаза широко распахнуты. Девушка медленно убирает руки с его груди, но не отодвигается, лишь поправляет волосы и смотрит на меня оценивающе. С вызовом.

— Лена! — Максим вскакивает с дивана так резко, что девушка чуть не падает. Его пальцы торопливо застегивают пуговицы рубашки, штаны спадают до колен, он пытается их поймать. — Это не то, что ты думаешь!

Но я уже не слышу его слов. В ушах шумит, словно я стою под водопадом.

В животе все сжимается от боли — не физической, а какой-то глубинной, всепоглощающей. Словно внутри что-то рвется, ломается. Руки инстинктивно прижимаются к животу, туда, где под сердцем уже бьется крошечная жизнь.

Малыш. Наш малыш. О котором я узнала всего час назад.

Горло сжимается спазмом. Глаза жгут от подступающих слез. Все тело дрожит — то ли от холода, то ли от шока.

— Лена, подожди! — голос Максима кажется далеким. — Дай мне объяснить!

Но объяснить что? То, что я своими глазами вижу мужа с полуголой девушкой? Присел на пять минут, а она на него с потолка свалилась?

То, что моя радость от беременности превратилась в кошмар за секунду?

Разворачиваюсь и бегу. Просто бегу, спотыкаясь о порог, едва не падая на ступеньках крыльца. Сердце готово выпрыгнуть из груди, дыхание сбивается. Слезы заливают лицо, соленые, горькие.

— Лена! — кричит за спиной Максим. — Лена, остановись!

Но я не останавливаюсь. Не могу.

Весь мир рухнул. Все рассыпалось в прах за одну минуту.

И на груди тяжелеет комок отчаяния и боли, который, кажется, никогда не растает.

— Лена! Лена, стой! — это голос Максима.

Но я не могу остановиться. Не могу повернуться и посмотреть на него. Не сейчас, когда перед глазами стоит картина: его руки на теле другой женщины, его губы так близко к ее губам...

Руки трясутся так сильно, что ключи падают на асфальт. Нагибаюсь поднять их, и новая волна слез накатывает с такой силой, что я задыхаюсь от рыданий.

Поднимаю голову и вижу Надежду Петровну. Она идет по дорожке с пакетами из магазина, лицо у нее растерянное, обеспокоенное.

— Что случилось? Почему ты плачешь?

Смотрю на нее и не могу произнести ни слова. Только показываю рукой в сторону дома, где ее сын только что разбил мне сердце.

Глава 2

Меня прорывает окончательно. Я прижимаюсь к ней, как к родной матери, и рыдаю в ее плечо, чувствуя запах ее привычных духов — теплый, уютный, домашний. Этот аромат всегда ассоциировался у меня с покоем и семейным уютом. А теперь он становится единственной опорой в рушащемся мире.

— Он... — всхлипываю я, — С какой-то девкой... Я зашла к вам домой, а там они...

Слова застревают в горле, превращаясь в болезненные спазмы. В животе снова сжимается от боли. Не физической. Глубинной, душевной, которая отдается в каждой клеточке тела. Я крепче прижимаю руки к животу, словно пытаясь защитить то маленькое чудо, что живет там внутри.

Надежда Петровна гладит меня по спине широкими, успокаивающими движениями. Ее прикосновения теплые и нежные, они чуть унимают дрожь, которая сотрясает все мое тело.

— Тише, тише, дорогая, — качает она меня из стороны в сторону, как маленькую. — Все будет хорошо. Пойдем отсюда, а? Не стоит здесь стоять.

Киваю, не поднимая головы от ее плеча. Не хочу видеть окна того дома, за которыми мой муж, возможно, все еще с той девушкой. Не хочу думать о том, что случилось до моего прихода. И что будет дальше. В голове пульсирует острая боль, а перед глазами все плывет.

— Пойдем в кафе, — мягко предлагает Надежда Петровна. — Выпьем чаю, поговорим спокойно. А ты расскажешь мне все как есть. Я сама через такое проходила в молодости, знаю, каково это.

Ее слова падают на израненную душу как бальзам. Кто-то понимает мою боль. Кто-то готов выслушать и не осудить. Я отстраняюсь и смотрю в ее добрые глаза, полные сочувствия.

— Правда? — хрипло шепчу я.

— Правда, милая. Мужчины... Они все одинаковые. Но это не значит, что нужно опускать руки.

Беру ее под руку и иду рядом, спотыкаясь от слез и дрожи в коленях. Ноги словно ватные, каждый шаг дается с трудом. За спиной остается дом, где рухнуло мое счастье. Впереди — неизвестность. А внутри маленькая жизнь, которая теперь будет расти в мире, где ее родители, уже никогда не будут вместе.

В кафе почти никого нет. Надежда Петровна выбирает столик в углу, подальше от посторонних глаз, и усаживает меня на мягкий диванчик.

— Два чая, пожалуйста, — обращается она к официантке. — И пирожное какое-нибудь сладкое. — Она садится напротив и берет мои руки в свои. Ее ладони теплые и сухие, а мои холодные и влажные от волнения.

— Расскажи мне все с самого начала, — тихо говорит она. — Что именно ты увидела?

Я делаю глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в голосе:

— Я пришла к вам домой. Увидела его обувь. Подумала, что это отличный шанс. Хотела... — голос срывается, — хотела рассказать Максиму радостную новость. Я зашла и увидела их в спальне. Она была почти голая, а он... Он обнимал ее.

Воспоминание больно отзывается в груди новой волной боли. Я зажмуриваюсь, но перед глазами снова всплывает эта картина.

— Какая новость? — мягко спрашивает Надежда Петровна.

Я поднимаю на нее глаза и чувствую, как по щекам снова текут слезы:

— Я... я беременна. Сегодня утром узнала. Тест показал две полоски. Я была так счастлива... Думала, как обрадуется Максим, как мы будем планировать детскую, выбирать имя...

Надежда Петровна сжимает мои руки крепче. На ее лице я читаю искреннее сострадание.

— Ой, деточка моя... — шепчет она. — И в такой момент это увидеть...

— Тетя Надя, — всхлипываю я, — я не знаю, что делать. Как быть теперь? Как можно растить ребенка с человеком, который...

— Тише, — она гладит мою руку. — Не принимай поспешных решений. Сейчас ты в шоке, эмоции зашкаливают. Нужно успокоиться, все обдумать.

Официантка приносит чай и пирожное. Аромат горячего напитка слегка успокаивает, но желудок все равно сжимается в тугой узел. Руки дрожат так сильно, что я едва могу удержать чашку.

— Пей, — настаивает Надежда Петровна. — Теплое поможет.

Я делаю маленький глоток. Чай сладкий, с мятой. Обычно я не люблю сладкий чай, но сейчас эта сладость кажется необходимой.

— Знаешь, — тихо говорит моя свекровь, — я в твоем возрасте тоже пережила предательство. Отец Максима тоже не был идеальным. Помню это чувство — словно земля уходит из-под ног. Но мне казалось, что я смогла воспитать достойного мужчину.

— И что вы делали? После того как муж...

— Сначала хотела уйти. Собрала вещи, была готова вернуться к родителям. Но потом поняла: нельзя рубить сплеча. Особенно когда внутри тебя растет ребенок. Мужчины слабые, Леночка. Они поддаются соблазнам. Но это не всегда означает, что они не любят нас.

Ее слова звучат разумно, но сердце все равно разрывается от боли. Я представляю, как Максим целует ту девушку, как его руки скользят по ее телу... Тошнота подкатывает к горлу.

— Я не смогу это забыть, — шепчу я. — Каждый раз, когда он будет меня касаться, я буду вспоминать...

— Время лечит, дорогая. Поверь моему опыту.

Надежда Петровна встает из-за стола:

— Посиди здесь, никуда не уходи. Я схожу в аптеку, куплю тебе что-нибудь успокаивающее. Нельзя в таком состоянии оставаться, особенно в твоем положении.

— Но можно ли беременным...

— Конечно, можно. Есть специальные препараты на травах. Не волнуйся.

Она кладет руку мне на плечо:

— Я быстро, минут десять. А ты пей чай и старайся не думать о плохом.

Остаюсь одна за столиком. В кафе по-прежнему тихо, только тикают настенные часы да шелестит газетой мужчина. За окном проходят люди — у каждого своя жизнь, свои радости и печали. А у меня... у меня разваливается мир.

Кладу руку на живот. Там, под сердцем, живет мой малыш. Еще совсем крошечный, но уже настоящий. И он не виноват в том, что происходит между его родителями.

«Что я буду делать?» — думаю я, и от этой мысли по телу проходит новая волна дрожи.

Через десять минут возвращается Надежда Петровна с небольшим пакетиком из аптеки.

— Вот, — она достает блистер с таблетками, — это легкие, на основе валерианы и пустырника. Беременным можно, а работают хорошо. От всех проблем забудешь, спокойно поспишь.

Я беру блистер и читаю название, но буквы расплываются перед заплаканными глазами.

— Выпей две таблетки прямо сейчас, — выдавливает капсулы в ладонь. — Увидишь, завтра уже будешь смотреть на все по-другому.

Достаю две таблетки из блистера. Они небольшие, белые. Запиваю теплым чаем.

— Хорошая девочка, — Надежда Петровна гладит меня по руке. — А теперь поедешь домой и будешь отдыхать. Никаких разговоров с Максимом сегодня. Пусть сначала сам подумает над своим поведением.

Киваю. Действительно, не готова сейчас ни к каким объяснениям. Хочется только домой, под одеяло, подальше от всего мира.

— Спасибо вам, тетя Надя, — шепчу я. — Не знаю, чтобы я без вас делала.

— Ерунда, дорогая. Мы же семья. А семья должна поддерживать друг друга в трудные минуты.

Она обнимает меня на прощание. В этих объятиях есть что-то цельное, надежное. Словно крепость, в которой можно укрыться от бури.

С трудом добираюсь домой. Долго стою перед дверью, боясь, что Максим дома. Но квартира встречает меня тишиной.

Голова гудит, в висках пульсирует боль. Может быть, утром этот кошмар покажется дурным сном.

Телефон звонит. На экране высвечивается "Максим". Сердце подпрыгивает, но я сбрасываю вызов. Не могу. Не хочу слышать его голос, его оправдания. Что он скажет? Что это не то, что я думаю? Что она просто... что? Случайно оказалась полуголой в доме его матери именно тогда, когда его там не должно было быть?

Снова звонок. Снова Максим. Отключаю телефон совсем.

Пытаюсь заснуть, но перед глазами все время эта картина: она в одном белье, он рядом, его растерянное лицо... Кручусь с боку на бок, простыни влажные от пота и слез. В животе что-то сжимается, словно железный кулак.

Часа в два ночи просыпаюсь от резкой боли внизу живота. Такой острой, что на мгновение перехватывает дыхание. Сажусь на кровати, обхватываю живот руками. Боль накатывает волнами, каждая сильнее предыдущей.

— Нет, нет, нет... — шепчу в темноту.

Встаю, иду в туалет. Ноги подкашиваются, приходится держаться за стены. Боль становится невыносимой, словно кто-то режет меня изнутри раскаленным ножом. И тут я вижу кровь. Много крови.

— Боже мой... — срывается с губ.

Руки трясутся так, что едва могу набрать номер скорой.

Пока жду врачей, сижу на полу в ванной, прижав колени к груди. Я качаюсь взад-вперед, как раненое животное, и тихо стону. Физическая боль — ничто по сравнению с той пустотой, которая разрастается в груди.

Все рушится.

Звонок в дверь. Скорая. Стараюсь встать, но ноги не слушаются. Ползу к прихожей, открываю замок, опираясь на дверной косяк.

— Что у вас случилось? — спрашивает врач.

— Я... Я теряю ребенка, — всхлипываю, и это признание окончательно ломает меня.

Глава 3

Белый потолок размывается перед глазами, словно я смотрю на него через толщу воды. Капельница противно щелкает в вене, каждая капля отсчитывает секунды моей новой жизни — жизни без ребенка.

Дверь скрипнула, и в палату вошел врач — высокий мужчина лет пятидесяти с усталыми добрыми глазами. Он подошел к кровати, взял в руки мою карту, и по его лицу я поняла, что сейчас услышу что-то окончательное.

— Елена Максимовна, — голос у него был мягкий, но профессионально отстраненный, — к сожалению, беременность прервалась. Мы сделали все возможное, но...

Слова долетали до меня как сквозь вату. Я знала, что это случилось, чувствовала пустоту внутри, но услышать это от врача... Горло сжалось спазмом.

— Доктор, — прошептала я, и голос дрожал как струна, — а можно... можно его похоронить? Малыша...

Врач покачал головой, и в его глазах мелькнуло сочувствие.

— Елена Максимовна, срок был совсем небольшой — восьмая неделя. Эмбрион... — он помедлил, подбирая слова, — В таких случаях хоронить просто нечего. Понимаете?

"Нечего хоронить". Мой малыш, которого я уже любила всем сердцем, о котором мечтала, превратился в медицинский термин "нечего".

— Но он же был… — зашептала я, и слезы потекли ручьем.

— Да, — тихо согласился доктор. — Простите, знаю, как это тяжело.

Я закрыла лицо руками, и рыдания разорвали грудь. Плечи тряслись, дыхание сбилось. Врач молча ждал, пока я немного успокоюсь.

— Что касается планирования следующей беременности, — продолжил он, когда мои всхлипы стали тише, — рекомендую воздержаться минимум полгода. Организм должен восстановиться. Идеально — год.

Какая может быть беременность, если я уже мертва?

— Доктор, — спросила я сквозь слезы, — отчего это произошло? Почему?

Врач нахмурился, заглянул в карту.

— Сложно сказать точно. Стресс, безусловно, мог повлиять. Но иногда бывают и другие причины... — он помедлил. — Мы взяли анализы, результаты будут через несколько дней. Возможно, они прояснят картину.

После ухода врача слезы текли без остановки, соленые дорожки высыхали на щеках, и тут же появлялись новые. Я не контролировала этот поток. Он лился сам, как будто вся моя душа вытекала через глаза. Грудь сжималась от рыданий, которые я пыталась подавить, кусая губы до крови.

Руки дрожали, когда я прижимала их к животу — к тому месту, где еще вчера жила моя крошечная надежда. Там теперь пустота, такая же, как в моей груди. Я представляла, как буду рассказывать Максиму о беременности, как он обнимет меня, закружит, как мы будем выбирать имя... А теперь все кончено. Все разрушено его предательством.

Ноги были ватные, когда я встала, чтобы дойти до окна. Больничный халат липнул к вспотевшей спине, колени подгибались. За окном серый день. Дождь барабанил по стеклу — даже погода плакала вместе со мной. Я прислонилась лбом к холодному стеклу, и это было единственное, что приносило хоть какое-то облегчение.

"Как он мог?" — мысль крутилась в голове, как заевшая пластинка. Как мог тот человек, который клялся любить меня всю жизнь, который держал мои руки в своих и говорил, что я — его единственная? Как мог он обнимать другую, когда у нас должен был родиться ребенок?

Горло сжималось от подступающих рыданий. Я сжала кулаки так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Физическая боль хоть немного заглушала душевную.

Дверь палаты тихо скрипнула, и я обернулась, надеясь увидеть медсестру. Но в проеме стояла Надежда Петровна. Моя свекровь выглядела расстроенной, в руках у нее был пакет с фруктами и какие-то журналы.

— Леночка, доченька моя... — голос у нее дрожал, когда она подошла ближе. — Я как узнала, сразу же примчалась.

Она села на край кровати, и я почувствовала, как матрас прогнулся под ее весом. Теплая рука легла мне на плечо, и я невольно вздрогнула — любые прикосновения сейчас казались болезненными.

— Тетя Надя... — прошептала я, и голос предательски сломался. — Малыш... наш малыш...

Слезы хлынули с новой силой. Надежда Петровна неловко обняла меня, погладила по волосам. Ее духи — тяжелые, приторные — смешивались с больничными запахами, и от этого коктейля подступила тошнота.

— Я знаю, милая, знаю... — бормотала она, но в ее голосе я услышала что-то странное. Не то сочувствие, не то... облегчение? — Это ужасно, конечно, но, может быть, так судьба... оберегла тебя от еще большего горя.

Она замолкла, и я отстранилась, чтобы посмотреть ей в глаза. В них что-то мелькнуло — что-то, чего я не могла понять. Что-то холодное и расчетливое.

— Что вы имеете в виду? — хрипло спросила я.

Свекровь вздохнула, посмотрела в сторону, потом снова на меня. В ее взгляде появилась какая-то решимость.

— Леночка, я не хотела говорить это сейчас, но... — Она сжала мои руки в своих, и ее пальцы были холодные, как лед. — Представь, если бы ребенок родился в семье, где отец изменяет матери? Какое это было бы детство? Какие травмы?

Мир вокруг меня начал плыть. Эти слова срывали едва поджившую корку на рваной ране.

— Что вы говорите? — прошептала я, не веря своим ушам. — Это наш с Максимом ребенок был... наш...

— Был, — кивнула она, и в ее голосе появились стальные нотки. — Но теперь его нет. И, знаешь, что, может, оно и к лучшему. У тебя вся жизнь впереди. Ты молодая, красивая, умная. Найдешь себе достойного мужчину, который не будет тебя предавать с первой попавшейся шлюхой.

— Замолчите! — закричала я, и от неожиданности своего крика вздрогнула. Сердце колотилось так сильно, что его стук отдавался в висках. — Как вы можете так говорить? Это ваш внук был!

Надежда Петровна не моргнув глазом выдержала мой взгляд. На ее губах появилась странная, почти торжествующая улыбка.

— Мой сын наделал глупостей, это правда. Но ты не должна из-за этого разрушить себе жизнь. — Она встала, разгладила юбку. — Подумай об этом как о знаке свыше. Судьба тебя оберегает. А я... я всегда буду рядом, поддержу. Ведь мы семья.

Я смотрела на нее как на сумасшедшую. Желудок сжался от тошноты, во рту появился металлический привкус. Как можно говорить такие вещи? Как можно называть потерю ребенка "знаком свыше"?

— Уходите, — прошептала я, отворачиваясь к стене. — Пожалуйста, уходите.

— Леночка, я только добра тебе желаю...

— УХОДИТЕ! — закричала что есть мочи, и голос сорвался. Горло драло от крика, но мне было все равно.

В голосе свекрови промелькнуло что-то злое, хищное:

— Не горячись, Леночка. Еще придешь ко мне за советом. Жизнь научит.

Она молча собрала свои вещи. Я слышала, как ее каблуки цокали по больничному линолеуму, как скрипнула дверь. И снова я была одна. Одна со своим горем, с пустотой внутри и со словами, которые жгли хуже кислоты: "может, так и лучше".

Следующие два дня проходили как в тумане. Я почти не ела — кусок не лез в горло. Спала урывками, и каждое пробуждение было как падение в пропасть, когда на мгновение забываешь о произошедшем, а потом все обрушивается заново. Максим звонил, но я не брала трубку. Не могла. Не хотела слышать его голос, его извинения, его объяснения.

Физически я была здорова и меня. Выписали одну. Без ребенка, без веры в будущее. Медсестра помогла мне одеться — руки дрожали так сильно, что не могла застегнуть пуговицы на кофте. Она была добрая, эта медсестра, гладила меня по плечу и говорила:

— Все наладится, милая. Время лечит все раны.

Но я не верила. Не верила, что что-то может залечить эту рану в душе.

Такси довезло меня до дома. Наша квартира — трехкомнатная, уютная, которую мы с Максимом покупали в ипотеку, мечтая о детях, которые будут бегать по этим комнатам. Теперь она казалась чужой, холодной. Я достала ключи дрожащими руками, вставила в замок...

И замерла. В прихожей стояли мужские ботинки. Максим дома?

Сердце начало биться так быстро, что казалось, вот-вот выскочит из груди. Дыхание сбилось, в глазах потемнело. Я держалась за косяк двери, пытаясь не упасть.

— Лена? — раздался его голос из гостиной, и от этого звука меня пронзил электрический разряд боли. — Лена, это ты?

Шаги. Он идет сюда. Через секунду я увижу его лицо — то лицо, которое целовала каждое утро, которому доверяла больше всего на свете. То лицо, которое склонялось над другой женщиной...

Глава 4

Горло сжимается судорогой. Я пытаюсь вдохнуть, но воздух застревает где-то в середине грудной клетки. Руки трясутся так сильно, что я едва могу держать сумочку. Холодный пот выступает на лбу, хотя в квартире тепло.

— Лена! — В дверном проеме появляется фигура, и я инстинктивно отшатываюсь, прижимаясь спиной к стене.

Боже. Это Мирон, его старший брат. Такие же темные волосы, такие же серые глаза, но лицо более суровое. Ему почти сорок. Никто в семье не знает, чем он занимается, но все бояться.

— Мирон? — Мой голос звучит чужим, хриплым. — А где... где Максим?

Он смотрит на меня с тревогой, и я понимаю, что выгляжу ужасно. Наверное, глаза красные и опухшие. Я провожу ладонью по лицу и чувствую влажность — слезы все еще текут, хотя мне казалось, что они уже закончились. Как в обычном человеке может быть такой огромный резерв для горя…

— Он уехал к маме, — говорит осторожно, как будто боится, что я разобьюсь от любого слова. — Лена, ты в порядке? Ты очень бледная.

Я смеюсь, и этот смех выходит истерическим, надломленным:

— В порядке? Да, конечно, я в полном порядке. Просто узнала, что беременна, застала мужа с другой, лишилась ребенка, а теперь... — голос срывается, и я сползаю по стене на пол.

Колени подгибаются сами собой, и я сижу на холодном кафеле прихожей, обхватив себя руками. Все тело трясется крупной дрожью, зубы стучат. Мирон опускается рядом на корточки.

— Боже мой, Лена... — Он протягивает руку, но не решается коснуться. — Что значит "застукала с другой"? Макс изменяет? Он тебя так любит, что я все свои деньги готов поставить на то, что ты ошиблась.

— Мир, как можно ошибиться, если я видела, как она сидела верхом на нем? Он не сильно-то и сопротивлялся… Мирон, не надо меня утешать. Я же не слепая. Понимаю, что ты хочешь выгородить брата, но он сам все это сделал.

Слова застревают в горле комком. Я чувствую, как желудок сжимается болезненным спазмом. Тошнота накатывает волнами, во рту появляется противный металлический привкус.

Он садится на пол рядом со мной, и я чувствую тепло его тела. Это единственное, что сейчас кажется реальным в этом перевернутом мире.

— Лена, послушай меня, — говорит он тихо, но твердо. — Я знаю Максима всю жизнь. Он дурак, это да. Может быть, неуклюжий, может быть, не всегда понимает, как выглядит со стороны. Но он никогда... Слышишь, никогда не изменил бы тебе.

— А что я тогда видела? — Слезы снова хлынули потоком, горячие и соленые. Они стекают по щекам, капают на руки. — Галлюцинации?

— Не знаю, что ты видела. Но я знаю, что мой брат сходит по тебе с тех пор, как увидел. Он готов на все ради тебя.

— Не хочу об этом думать.

— Тебе нужно лечь. И поесть что-нибудь. Когда ты последний раз ела?

Я пытаюсь вспомнить, но в голове туман. Утром? Или это было вчера? Время растянулось и сжалось одновременно.

— Не помню, — признаюсь я.

Мирон ведет меня в спальню, и каждый шаг дается с трудом. Ноги ватные, руки дрожат. Он усаживает меня на край кровати .

— Я хочу собрать вещи и поехать к маме. Здесь я просто не могу оставаться. Это больше не мой дом.

— Вам нужно поговорить.

— Нет. Не могу. Не сейчас. Я не чувствую себя защищенной. Он должен был мне все объяснить сразу, а он даже не остановил меня. Видимо, брюки потерял по дороге…

При упоминании о Максиме сердце сжимается болезненным узлом. Я представляю его растерянное лицо, и на секунду мне становится жаль нас. Ту пару, которой мы были. Но потом всплывает образ девицы в одном белье, и жалость испаряется.

Свадебное фото на тумбочке смотрит на меня с укором. Мы там такие счастливые. Смеемся над глупой шуткой. И совсем не готовы к тому, что готовит для нас будущее.

Когда он мне начал изменять? Месяц? Два? Может год назад?

Мирон молчит, помогая мне складывать вещи. Его руки уверенные, спокойные — полная противоположность моему состоянию. Я пытаюсь сосредоточиться на простых действиях — взять кофту, сложить в сумку, взять джинсы, — проговариваю каждое, чтобы не забыть, что делала.

— Готово, — говорю я, застегивая сумку.

Дорога до маминого дома проходит в тумане. Мирон ведет машину осторожно, время от времени поглядывая на меня. Я сижу, свернувшись клубочком на заднем сидении.

— Доченька моя, — мама встречает нас на пороге.— Что же ты такая бледная? — говорит, гладя по голове.

Мама всегда чувствовала мое состояние на расстоянии. Даже когда я была маленькой и пыталась скрыть от нее двойку или разбитую коленку, она одним взглядом понимала, что со мной что-то не так. Сейчас ее теплые руки ложатся мне на плечи, и я чувствую, как напряжение понемногу отпускает.

— Садись вот сюда, к окошку, — мама усаживает меня в любимое кресло-качалку, то самое, где она укачивала меня в детстве, когда я болела. — Солнышко на лицо пусть попадает. Совсем желтая стала, как одуванчик.

Она укрывает меня пледом связанным собственными руками, в розовую и белую полоску. Плед пахнет домом, мамиными духами и чем-то неуловимо родным.

— Сейчас чайку заварю. Свежий привезли, хороший. — Мама суетится на кухне, и я слышу знакомые звуки: шипение чайника, звон чашек, шорох пакетика с печеньем. — А ты пока отдохни. Глаза закрой.

Я действительно закрываю глаза и слушаю, как мама хлопочет. Она что-то напевает себе под нос — старую песню из моего детства. Голос у нее стал более хриплым с годами, но все такой же нежный.

— Вот, держи. — Мама ставит передо мной поднос с красивой чашкой. Кобальтовая сетка, которую она берегла «для гостей», но для меня всегда доставала. Рядом блюдечко с вареньем из черной смородины, и печенье. — Пей горячим, я медку добавила.

Она садится рядом, на краешек кресла, и снова гладит меня по волосам. Ее пальцы перебирают мои непослушные кудри, как когда-то, когда заплетала мне косички. Мирон мрачной тучей стоит в углу комнаты.

— Расскажи маме, что случилось.

И я рассказываю. Медленно, запинаясь, иногда всхлипывая. Мама не перебивает, только иногда цокает языком или качает головой.

— Господи, деточка моя... — шепчет она. — Вот горе-то какое...

Но когда я рассказываю ей все — про беременность, про сцену у свекрови, про потерянного малыша, — ее реакция оказывается совсем не той, которую я ожидала.

— Ну что ты убиваешься, — говорит мама, размешивая сахар в чае. — Ребенка нового заделаете. Там и не было ребенка никакого, так, набор клеток. А вот отношения нужно налаживать.

Эти слова бьют меня сильнее, чем все события вместе взятые. Я смотрю на маму — на ее спокойное лицо, на равнодушный взгляд — и понимаю, что осталась совершенно одна.

— Как ты можешь так говорить? — Голос у меня срывается. — Это был мой ребенок! Мам, но я же его уже любила... — шепчу.

— Да какой ребенок, Лена! — Мама машет рукой. — Две полоски на тесте — это еще не ребенок. А муж у тебя хороший, работящий. Таких сейчас мало. Сейчас главное — с Максимом помириться.

Я ожидала сочувствия, понимания, а получаю холодную практичность. Слезы душат меня. Я не могу поверить, что моя собственная мать, которая должна меня понимать лучше всех, говорит такие вещи.

— А что касается этой девицы — продолжает мама, откусывая печенье, — так мужики все одинаковые. Глупые. Поведется на молодую, а потом сам не рад. Ты главное — характер покажи. На место его поставь и домой. Женщина должна быть мудрой.

— То есть я виновата? — мой голос становится выше. — Я должна была предугадать, что он...

— Да никто не виноват! — отмахивается мама. — Жизнь такая. И на моем веку всякое бывало, только мы не разводились по каждому поводу. Терпели, детей растили.

— Тетя Валя, — вмешивается Мирон, и в его голосе звучит плохо скрываемое негодование. — Лена потеряла ребенка. Ей сейчас нужна поддержка, а не нравоучения.

— А ты, молодой человек, не лезь в женские дела, — отвечает мама холодно. — Лена, перестань реветь. Иди лучше умойся, отдохни. А завтра поедешь к мужу мириться.

Она встает и начинает собирать посуду, будто тема исчерпана.

— А знаешь... Поживи пока у меня. Отдохнешь, окрепнешь. А там посмотрим. Может, он сам прибежит, прощения просить будет. Так даже лучше.

В ее голосе звучит такая уверенность, что я начинаю сомневаться в собственных чувствах. Может, мама права? Может, я действительно делаю из мухи слона?

Но внутри все продолжает болеть. И эта боль говорит мне, что не все так просто, как кажется маме.

Я встаю из-за стола на дрожащих ногах. Весь мир качается, как палуба корабля в шторм. Мирон напрягается, будто готов в любую минуту броситься на помощь.

— Лена, — его голос звучит осторожно, но решительно, — Послушай меня. У меня есть небольшой домик на окраине города. Тихое место, никого лишнего. Там ты сможешь прийти в себя, подумать спокойно. — Он делает паузу, внимательно вглядываясь в мое лицо. — Никто не будет давить на тебя, никто не будет говорить, что ты должна чувствовать или как поступать.

— Я не могу... — начинаю я, но голос предательски дрожит.

— Можешь. — Мирон мягко, но уверенно берет меня под локоть. — Сейчас тебе нужна тишина и покой. А не постоянные разговоры о том, что "все образуется" и "не стоит расстраиваться". Ты имеешь право горевать, Лена. Ты имеешь право злиться и сомневаться.

Эти слова пробивают мою последнюю защиту. Кто-то наконец-то понимает, что со мной происходит. Кто-то не пытается заставить меня "взять себя в руки" и "не думать о плохом".

— Там есть все необходимое, — продолжает он, помогая мне дойти до двери. — Небольшая спальня, кухня. Книги, если захочешь читать. Сад, где можно просто сидеть и молчать. Никаких соседей, которые будут совать нос в твои дела. Макс туда не приедет. Я тебе гарантирую, он не узнает, где ты, пока сама этого не захочешь.

Мама что-то говорит нам вслед, протестует, но я уже не слушаю. Извиняясь, ухожу. Голова гудит, ноги едва держат, и единственное, чего я хочу, — это исчезнуть. Раствориться где-то, где никто не будет объяснять мне, что я чувствую неправильно.

Глава 5

— Приехали, — тихо говорит Мирон.

Я поднимаю голову. Перед нами небольшой деревянный домик с зеленой крышей. Вокруг — высоченные сосны, ели, березы. Они стоят, как безмолвные стражи, окружая это место плотным кольцом. А за домом поблескивает вода. Река. Даже отсюда слышно, как она неспешно журчит, обтекая камни.

Мирон выходит из машины, достает из багажника мои сумки и пакеты с продуктами. Движения у него резкие, нервные. Я наблюдаю за ним через лобовое стекло и понимаю, что он не знает, что со мной делать. Как со мной говорить. Наверное, боится, что я снова сорвусь, буду кричать или плакать. Но во мне больше нет ни крика, ни слез. Есть только эта выжженная пустота, которая заполнила все пространство внутри, вытеснив способность чувствовать что-либо.

Я выбираюсь из машины на ватных ногах. Воздух здесь другой — чистый, хвойный, с примесью речной прохлады. Легкие жадно втягивают его, словно долго дышали пылью. Первый раз за эти кошмарные дни я чувствую что-то, кроме боли.

Внутри пахнет деревом и слегка сыростью. Небольшая гостиная с камином, кухня, спальня. Все просто, без излишеств.

— До деревни отсюда километра три, — продолжает Мирон. — По тропинке через лес. Там рынок по выходным, магазин работает каждый день. Если что-то срочно понадобится.

Я киваю снова. Язык словно приклеился к нёбу. Слова кажутся такими лишними, когда внутри тебя воет пустота.

— Интернет есть, — добавляет он, нервно перебирая ключи. — И телефон... Ты же возьмешь трубку, если я позвоню?

В его голосе слышится неуверенность. Мирон, человек жесткий и сейчас просто теряется, не понимая, что со мной делать.

Он подходит ко мне, осторожно касается плеча, будто пытается разбудить. Я не отстраняюсь, но и не откликаюсь на прикосновение. Просто стою, как деревянная кукла. Его пальцы теплые, но тепло не проникает сквозь броню онемения, которой я себя окружила.

— Лена, я... — начинает он, но не находит слов. — Отзванивайся иногда, ладно? Чтобы я знал, что с тобой все в порядке.

Все в порядке. Какая горькая ирония. Со мной никогда больше ничего не будет в порядке.

— Ладно, — наконец выдавливаю я из себя. Голос звучит хрипло, незнакомо. — Только, пожалуйста, не говори Максиму где я.

— И не подумаю. — резко отвечает Мирон. В его тоне проскальзывает злость. — Пусть сам решает, как разгребать дерьмо, которое сотворил. Я поеду? — спрашивает, а я киваю как болванчик. — Увидимся через неделю. Привезу продукты. И если хочешь чего или нужно, ты пиши, — дожидается очередного моего кивка и уходит.

Я слышу, как заводится машина, как шины скрипят по гравию, как звук мотора постепенно затихает в отдалении. И наступает тишина. Такая плотная, что в ушах звенит.

Я остаюсь одна.

Долго стою, глядя в окно, не в силах пошевелиться. За стеклом разыгрывается вечерний спектакль — солнце медленно клонится к горизонту, окрашивая стволы сосен в ярким пламенем. Когда на улице темнеет, приходится сойти с места. Пора разобрать хотя бы часть вещей.

Внизу сумки рука нащупывает что-то незнакомое. Достаю и замираю. Пластиковый больничный браслетик. Моя фамилия, дата поступления, номер палаты.

Сердце начинает бешено колотиться. Дыхание перехватывает. Я сжимаю браслетик в кулаке так сильно, что пластик врезается в ладонь. Это все, что у меня осталось от моего малыша. Жалкий кусочек пластика.

Самопроизвольный аборт. Как сухо, как бездушно. А ведь это была жизнь. Крошечная, но такая желанная жизнь.

Я не помню, как выхожу из дома. Ноги сами несут меня к лесу. Сосны встречают полумраком и тишиной. Иголки хрустят под ногами. Где-то вдалеке стучит дятел. Вроде бы эти звуки должны успокаивать. Но внутри меня штормит.

Нахожу небольшую поляну, окруженную молодыми березками. Здесь светлее, солнечные лучи пробиваются сквозь листву. Достаю из кармана куртки браслетик.

Присаживаюсь на корточки, начинаю разгребать листья. Земля под ними мягкая, рыхлая. Я копаю руками, не обращая внимания на то, как грязь забивается под ногти.

— Прости меня, малыш, — шепчу я, целуя напоследок и опуская браслетик в землю. — Прости, что не уберегла тебя.

Слова застревают в горле. Я засыпаю ямку землей, разравниваю сверху листьями. Теперь это выглядит как обычная лесная подстилка. Но для меня это место навсегда останется особенным.

— Я была счастлива быть твоей мамой, — продолжаю говорить, обращаясь к свежему пятну земли. — Пусть совсем немного, но это были самые счастливые моменты в моей жизни.

Голос срывается. Я закрываю лицо руками, но слезы не идут. Словно внутри меня высохло все — и слезы, и кровь, и сама жизнь.

Встаю с колен, отряхиваю руки. В лесу не страшно. Наоборот — здесь спокойно. Все плохое, что могло случиться со мной, уже случилось. Что мне теперь какие-то лесные звуки или темнота?

Иду обратно к дому, но, дойдя до калитки, поворачиваю к реке. Берег здесь пологий, песчаный. Вода темная, почти черная в сумерках.

Сажусь на большой камень у самой воды. Щиколотки обдает прохладой. Небо начинает светлеть — скоро рассвет. Я буду встречать его здесь, на берегу. Первый рассвет моей новой жизни. Без иллюзий. Без доверия.

Но с целью. Твердой.

Внутри меня больше нет мягкой, доверчивой женщины, мечтающей о материнстве. Есть только выжженная пустыня. И из этой пустыни растет что-то жесткое, колючее.

Первые лучи солнца касаются водной глади. Река переливается розовым золотом. Красиво. Мир продолжает быть красивым, несмотря ни на что. Это дает какую-то странную надежду.

Я обязательно узнаю правду. И тогда...

Тогда кто-то пожалеет о том, что решил играть с моей жизнью.

Глава 6

Три дня. Три бесконечных дня я пытаюсь дозвониться до Лены, но она сбрасывает мои звонки, не читает сообщения. Каждый отклоненный вызов словно нож в груди. Я лежу на диване в нашей пустой квартире и смотрю в потолок.

В горле стоит ком, который не проходит. Руки дрожат, когда набираю ее номер в десятый раз за утро. Опять сбрасывает. Я чувствую, как внутри все сжимается от отчаяния.

Больше так не может продолжаться. Нужно разобраться в ситуации до конца. Я точно знаю, что между мной и Кристиной не было абсолютно ничего, кроме того неловкого момента, который увидела Лена. Но как мне это доказать, если жена отказывается со мной разговаривать?

Решаю ехать к матери. Она была там в тот день, все видела. Может быть, она поможет мне найти способ объяснить Елене правду.

По дороге к родительскому дому в голове крутятся воспоминания того проклятого дня. Мама позвонила утром, голос был встревоженный.

— Максим, приезжай срочно, нужна твоя помощь с компьютером. Он завис, а у меня завтра важная видеоконференция с коллегами!

Я не мог отказать. Мама взяла подработку удаленно консультантом, и техника для нее все еще темный лес.

Когда я приехал, мамы дома не было. На мой вопрос, где она, соседка тетя Валя сказала, что видела, как Надежда Петровна уходила в сторону магазина минут двадцать назад. Я решил подождать и прошел в дом своими ключами.

В гостиной за компьютером сидела полуголая Кристина – дочь маминой подруги Светы. На ней была только тонкая шелковая блузка, расстегнутая почти до пояса, и короткая юбка. При моем появлении она вскочила и бросилась ко мне с объятиями.

— Максим! Как хорошо, что ты приехал! Я так по тебе скучала!

Прижалась она ко мне всем телом. Я почувствовал удушающий запах ее духов, от которого закружилась голова.

— Кристина, что ты делаешь? – попытался осторожно отстранить ее от себя. — Где моя мама?

— Надежда Петровна сказала, что ты приедешь и мы сможем, наконец, поговорить наедине, — мурлыкнула и не отпускала меня. Ее руки скользили по моей груди. Максим, я так долго ждала этого момента...

— О чем ты говоришь? Кристина, отпусти меня.

— Не притворяйся, – она прижалась еще теснее, ее дыхание обжигало мою шею. — Я же знаю, что ты чувствуешь ко мне то же самое. Все эти взгляды, когда мы встречались у родителей...

— Кристина, ты ошибаешься. У меня есть жена, которую я очень люблю. — схватил ее за плечи и решительно отстранил от себя.

Но она будто не слышала меня. Снова шагнула ко мне, положила руки на мою грудь.

— Забудь об этой скучной дуре хотя бы на сегодня... — толкнула меня на диван, навалилась сверху и начала расстегивать мою одежду.

Я просто не успел отреагировать. Именно в этот момент в дом вошла Елена. Я увидел, как ее лицо исказилось от боли и ужаса. Сердце у меня провалилось куда-то в живот.

— Лена, подожди, это не то, что ты думаешь! – крикнул я ей вслед, но она уже выбегала из дома.

Теперь, подъезжая к родительскому дому, я снова переживаю тот кошмар. В груди клокочет злость – на себя за то, что не смог предотвратить эту ситуацию, на Кристину за ее навязчивость, и почему-то на маму за то, что ее не было дома в тот момент.

Мама встречает меня в прихожей. На ее лице написано беспокойство, но что-то в ее взгляде настораживает меня. Будто она чего-то ждет.

— Максим, сынок, как дела? Как Леночка? – спрашивает, но в голосе слышится какая-то фальшь.

— Мам, нам нужно поговорить, – прохожу в гостиную. Сажусь в кресло напротив дивана, где она устраивается с чашкой чая.

— О чем, сынок?

— О том дне, когда я приезжал чинить компьютер. О Кристине. О том, что здесь именно в этот момент делала Лена, — мама немного напрягается. — Мам, я не понимаю, что вообще произошло. Почему Кристина была здесь одна? И почему она была... В таком виде?

Мама делает глоток чая, и я замечаю, как дрожит ее рука.

— Ну, она зашла помочь мне с уборкой перед твоим приездом. Наверное, вспотела...

— Ты никакого оправдания интереснее не могла придумать? Мам, она была полуголая. И вела себя так, будто мы... будто между нами что-то было или я ей хоть раз давал повод. А потом расчудесное появление Лены…

— Максим, ну что ты себе надумал, – мама ставит чашку на стол, но я вижу, как у нее дрожат губы. — Кристина просто... Ну, она всегда была к тебе неравнодушна. Это же не секрет.

— Не секрет для кого, мам? – я чувствую, как внутри нарастает тревога. — Для меня это был полный шок. Я никогда не подавал ей никаких знаков внимания.

Мама молчит, отводит взгляд в сторону. И тут меня осеняет ужасная догадка.

— Мам, а почему ты позвонила мне именно в то утро? Компьютер действительно был сломан?

— Конечно, Максик... – но голос ее звучит неуверенно.

Я встаю и подхожу к компьютеру. Включаю, работает идеально. Открываю браузер, проверяю все программы. Все функционирует без малейших проблем.

Поворачиваюсь к маме, и сердце у меня колотится так сильно, что, кажется, она его слышит.

— Мам, компьютер работает нормально. Он и тогда работал нормально, правда?

По ее лицу я понимаю, что попал в точку. Она бледнеет, потом краснеет.

— Максим, ну что ты такое говоришь...

— Мам, скажи мне правду. Пожалуйста, — голос у меня срывается. — Моя жена не разговаривает со мной четвертый день. Она думает, что я ей изменил. А я даже не понимаю, как все это произошло. И все это, потому что ты решила поиграть в сводницу? Этот фокус не проходил еще десять лет назад. Ты решила повысить градус? Для чего?

Мама встает с дивана, подходит к окну, стоит спиной ко мне. Ее плечи дрожат.

— Я просто... я просто хотела, чтобы ты понял... – отвечает тихо.

— Понял что, мам?

— Что эта... Лена не подходит тебе. Она слишком взрослая, слишком мягкая. Ты достоин лучшего.

Я чувствую, как земля уходит у меня из-под ног.

— Ты специально все это устроила?

Она поворачивается ко мне, и на ее лице такое выражение, которого я никогда раньше не видел. Смесь уверенности и какой-то болезненной решимости.

— Я хотела показать тебе, что у тебя есть выбор. Кристина красивая, умная, из хорошей семьи. Молоденькая! Двадцать всего!

— Мам, но я же женат! Я люблю Лену!" – кричу я, и от собственного крика у меня звенит в ушах.

— Любовь проходит, Максим. А семья остается. Кристина бы тебя понимала, она бы не ревновала к твоей матери...

Тут до меня доходит вся глубина происходящего. Мама не просто хотела познакомить меня с Кристиной. Она целенаправленно создала ситуацию, которая должна была разрушить мой брак.

— Мам, а Елена... она же случайно пришла в тот день?

Мама отводит взгляд, и этого достаточно для ответа.

— Ты знала, что она придет. Ты ее специально позвала – говорю я, и голос мой звучит как чужой.

— Максим, ну пойми же.. – мама делает шаг ко мне, протягивает руки, но я отстраняюсь.

— Как ты могла, мам? Как ты могла разрушить мою семью? -- В горле у меня все горит от сдерживаемого гнева.

— Я не хотела разрушать! Я хотела спасти тебя от ошибки! Нужно было сделать это еще до вашей свадьбы!

— От какой ошибки? Елена – лучшее, что есть в моей жизни!

— Она увела тебя от семьи! Ты стал реже приезжать, реже звонить, не интересуешься моими делами...

И тут я понимаю. Это не про Елену. Это про ее собственный страх одиночества, про нежелание отпустить сына.

— Мам, я взрослый мужчина. У меня своя семья. Тем более мы живем в двух кварталах.

— Я тебя родила, я тебя растила! – она повышает голос, и в ее глазах появляется что-то нездоровое. — У меня есть права на тебя!

От этих слов у меня внутри все переворачивается. Я чувствую тошноту, головокружение. Моя собственная мать... она разрушила мою семью из-за собственной болезненной ревности.

— Ты прямо сейчас все расскажешь. В подробностях. И извинишься. – говорю я, хватаясь за последнюю надежду. — Мне нужно показать Елене, что я не виноват.

— Нет! Не стану! Это мой единственный шанс не потерять сына!

Мы стоим лицом к лицу, и я с ужасом понимаю, что не узнаю человека, который меня родил и воспитал. Передо мной стоит чужая женщина, готовая разрушить мою жизнь ради своих эгоистичных целей.

— Мам, ты уже сделала и наговорила то, что невозможно принять. И если сейчас не сделаешь того, что прошу, я никогда тебе этого не прощу.

Мать складывает руки на груди, не собираясь ничего больше говорить. Нас прерывает звонок в дверь.

Если это снова Кристина, как раз ей все выскажу, что не успел и заставлю тоже признаться в сговоре, но, открывая дверь в дом, входит мой брат Мирон.

В его взгляде такая злость, которой я не видел даже в самый расцвет его бандитских девяностых. Он молчит. Вместо приветствия замахивается и кулак брата врезается мне в лицо с такой силой, что я лечу через всю комнату.

Вкус крови во рту, звон в ушах, пульсирующая боль в челюсти.

Что на хрен здесь происходит?!

Глава 7

Кулак Мирона врезается мне в челюсть с такой силой, что искры вспыхивают перед глазами. Металлический привкус крови наполняет рот, а боль разливается по всему лицу пульсирующими волнами. Я пошатываюсь, хватаясь за дверной косяк мамина дома, пытаясь удержать равновесие.

– Ты совсем с катушек слетел? – хрипло выдыхаю я, вытирая кровь. Губа уже начинает опухать, и каждое слово дается с трудом.

– Слетел? СЛЕТЕЛ?! – кричит Мирон, и его голос срывается на высокой ноте, эхом отражаясь от стен. Лицо брата красное от ярости, вены на шее вздулись, руки сжаты в кулаки. – Это ты, Максим, совсем поехал крышей! Как ты мог так поступить с Еленой?

В груди что-то болезненно сжимается, словно невидимая рука схватила сердце и медленно сдавливает его, вырывая из груди.

Мирон делает шаг ко мне, и я инстинктивно отступаю. Спина касается холодной стены дома. В его движениях столько агрессии, что волосы на затылке встают дыбом. Адреналин бьет в кровь, мышцы напрягаются, готовясь либо к бою, либо к бегству.

– Не смей делать вид, что не понимаешь! – Он тычет в меня пальцем, и я вижу, как дрожит его рука от едва сдерживаемой ярости. – Елена потеряла ребенка из-за тебя! ИЗ-ЗА ТЕБЯ!

Мир останавливается. Совсем. Время замирает, и я слышу только шум крови в ушах и собственное прерывистое дыхание. Ребенка? Какого ребенка? Холодный пот выступает на лбу, а в животе разливается ледяная пустота.

– Что... что ты сказал? – слова с трудом проходят через пересохшее горло. Язык прилип к небу, рот стал как наждачная бумага. – Какого ребенка?

Лицо Мирона меняется на глазах. Ярость медленно сменяется удивлением, потом растерянностью, а затем недоверием. Он моргает несколько раз, словно пытаясь сфокусироваться.

– Ты... ты не знал? – Его голос становится тише, но в нем все еще слышится угроза, готовая вырваться наружу. – Елена была беременна. А теперь ребенка нет. И все из-за того, что она перенервничала, когда увидела, как ты трахал какую-то девку!

Беременна. Лена была беременна. Моим ребенком. Нашим ребенком. И потеряла его. Ноги подкашиваются, и я хватаюсь за стенку обеими руками, чтобы не упасть. Шершавая штукатурка царапает ладони. В животе поднимается тошнота, горло сжимается спазмом, голова кружится так, что, кажется, сейчас потеряю сознание.

– Я не... – Голос срывается в хрип. Воздуха не хватает, дышу часто и поверхностно, как загнанный зверь. – Мир, я не спал ни с кем! Клянусь тебе! Я бы никогда...

– НЕ ВРИ МНЕ! – Он снова замахивается, и я инстинктивно уворачиваюсь, чувствуя, как воздух свистит рядом с ухом. – Елена сама видела вас! Она прибежала вся в слезах, рассказала все маме! Она тебе не говорила?

Опять мама. Черт его знает, что еще она мне не сказала. Точнее сказала. Пока я сбросил с себя Кристину, пока вытолкал ее голую на площадку, пока спустился… У подъезда Лены уже не было. Добежал до нашего дома и там тоже никого не нашел.

А потом позвонила мама. Сказала, что встретила раздерганную Лену. Мне лучше пока на глаза ей не появляться. “Дать девочке подышать”. Каким же я был идиотом, что согласился. Она все это время знала…

– Слушай меня! – хватаю брата за плечи, и он дергается, пытаясь освободиться. Его мышцы напряжены как струны. – Между нами ничего не было! Она сама разделась, я даже не понял зачем! Я оттолкнул ее!

– Конечно, оттолкнул! – Мирон смеется, но в этом смехе нет ничего веселого. Это звук, полный боли и разочарования. – После того как получил свое!

Ярость вспыхивает во мне, горячая и слепая. Как он смеет? Как он смеет так говорить обо мне? Кровь стучит в висках, руки сжимаются в кулаки. Каждая клетка тела кричит о желании дать сдачи. Но тут же останавливаюсь. Это Мирон. Мой брат. Тот самый парень, который защищал Лену еще со школы, как всегда, защищал всех, кого любил. Даже когда мы были детьми, он бросался на любого, кто обижал тех, кто был ему дорог.

И сейчас мне как никогда хочется вломить самому себе. Да и покрепче. Потому что послушал мать, а не собственные чувства.

– Мир, – говорю медленно, стараясь совладать с дрожью в голосе. Каждое слово дается с огромным усилием. – Я понимаю, что ты злишься. Но поверь мне – я не изменял Лене. Никогда. Я бы скорее умер.

Он смотрит на меня внимательно, изучающе. В его глазах все еще горит огонь, но уже не такой яркий. Я вижу, как работает его мозг, анализируя каждое мое слово, каждое движение. Мирон всегда умел читать людей, это его дар. Он его не раз спасал во время его сделок и разборок.

– Если ты не виноват, – медленно произносит он, – То кто тогда? Кто устроил эту встречу? Кто привел эту девицу в дом именно в тот день,

Мы одновременно оборачиваемся, чтобы увидеть маму. Она стоит и наблюдает за нашей перепалкой. Даже на расстоянии я чувствую ее напряжение. Что-то в ее позе, в том, как она держит голову.

– Мама, – шепчу я, и слово звучит как проклятие.

Мирон смотрит на меня, потом на нее. В его глазах медленно загорается понимание, а вместе с ним – ужас.

– Она не могла, – качает он головой. – Даже она не могла зайти так далеко.

Но мы оба знаем что могла. Мама всегда считала, что знает, что лучше для своих сыновей. Всегда пыталась контролировать наши жизни, наши отношения. Лену она терпела с трудом, считая ее недостойной меня. Сколько раз я слышал ее намеки на то, что я мог бы найти лучше.

– Господи, – выдыхает Мирон, проводя рукой по лицу. – Если это правда... Если она действительно...

– Мальчики, что случилось? – ее голос звучит слишком невинно. – Максим, у тебя кровь на лице!

– Мам, – говорит Мир тихо, но в его голосе слышится сталь. – Нам нужно поговорить.

Я вижу, как мама бледнеет, как ее руки начинают дрожать. И в этот момент понимаю – мы правы. Она действительно это сделала. Она разрушила мою семью. Она не пустила меня к жене, когда я мог с ней поговорить, объяснить, успокоить. И, возможно, Лене удалось бы сохранить беременность.

Беременность… Об этом думать пока слишком больно. А каково сейчас Лене и вовсе подумать страшно.

– Идем, – говорит Мирон, хватая меня за руку, как в детстве. – Здесь нам делать нечего.

Мы направляемся к его машине. В голове пульсирует всего одна мысль: Лена потеряла нашего ребенка. Из-за мамы. Из-за ее интриг и манипуляций.

Садимся в машину. Мирон заводит двигатель, и тут звонит его телефон. На дисплее высвечивается фото Лены с нашей с ней свадьбы. Она там невероятно красива.

– Алло?

– Мир, – до меня доносится ее приглушенный голос. – Ты можешь съездить в больницу? Там остались результаты моих анализов. Мне нужно их забрать.

Сердце подпрыгивает в груди при звуке ее голоса. Боже, как же я скучаю. Как хочется просто услышать, что она меня все еще любит. Что у нас получится все наладить.

– Конечно. Пришли адрес в СМС, – отвечает Мирон, глядя на меня. – Лен, а Максим...

– Не хочу о нем говорить, – резко обрывает она. – Просто привези анализы, пожалуйста.

Связь прерывается. Мы сидим в тишине, слушая звук работающего двигателя.

– Поехали, – басит Мир. – Нужно узнать правду.

Глава 8

Сижу в машине рядом с Мироном и чувствую, как холод исходит от него волнами. Мой старший брат держит руки на руле так крепко, что костяшки пальцев побелели. Я пытаюсь нащупать хоть какую-то трещинку в этой ледяной стене, которую он воздвиг между нами.

— Мирон, — начинаю я, но он резко поворачивает голову, и я вижу в его глазах такую боль, такую ярость, что слова застревают в горле.

— Молчи, — шипит он. — Просто молчи.

— Мы должны поговорить.

— А что ты хочешь услышать? — отвечает холодно. — Что все в порядке? Что мы снова лучшие друзья? — морщится, как от удара.

— Я хочу объяснить...

— Объяснишь Лене. Если она захочет слушать.

Я сжимаю кулаки на коленях. В груди разливается тупая боль. Не физическая, гораздо хуже. Это боль от осознания того, что самый близкий мне человек после Елены теперь смотрит на меня как на врага. Мирон всегда был моей опорой, моим старшим братом и главным защитником. Потому что отец нас бросил. А теперь он защищает от меня мою же жену.

— Она как? — не выдерживаю я. — Хоть это скажи.

Мирон молчит, но я вижу, как дергается мышца на его челюсти. Он борется с собой.

— Плохо, — наконец выдавливает он. — Очень плохо, Максим. Она почти не ест, не спит. Целыми днями лежит и смотрит в потолок. Иногда воет от боли. Иногда забывается, — голос дрожит, и он замолкает.

Моя Лена. Моя солнечная, смеющаяся Лена, которая могла танцевать по утрам на кухне, готовя завтрак. Которая засыпала, свернувшись калачиком у меня на груди. Которая... Которая носила под сердцем нашего ребенка.

— Мирон, пожалуйста, — шепчу я. — Ты же понимаешь, что я не... Я бы никогда...

— Я знаю только то, что видел. Елена вернулась домой в таком состоянии, что первое, о чем я подумал — ты мертв. Оказалось все еще сложнее.

Каждое его слово бьет меня как удар в солнечное сплетение. Я представляю Лену в таком состоянии, и внутри все переворачивается.

— Она рассказала про ребенка, — продолжает Мирон, и голос его становится тише, глуше. Он, не выдерживая, открывает окно и закуривает сигарету. — Про то, как обрадовалась, как спешила сообщить тебе. И что увидела вместо этого.

— Но это же недоразумение! — взрываюсь я. — Кристина...Это мать ее подсуетила.

— Мне казалось, что тебе уже не восемь, — рычит Мирон, и в его голосе чистая ненависть.

В гнетущем молчании подъезжаем к клинике. Белое здание кажется мне каким-то зловещим в сером свете пасмурного дня. У меня потеют ладони. Что там в этих анализах? Что могло так встревожить врача?

В кабинете доктора Петровой душно и пахнет антисептиком. Она поднимает на нас глаза.

— Где Елена Андреевна? — спрашивает первым делом.

— Она не может прийти, — отвечает Мирон, и я слышу, как он сглатывает. — Ей пока тяжело... Выходить из дома.

Доктор Петрова хмурится, снимая очки.

— Понимаю. Но мне действительно нужно поговорить с ней лично. Результаты анализов... — она запинается, и мое сердце начинает биться быстрее. — Результаты требуют дополнительного обследования.

— Что значит "требуют"? — спрашиваю я, и голос мой звучит хрипло. — Что с ней не так?

— Я не могу обсуждать результаты без присутствия пациентки. Это конфиденциальная информация.

Доктор смотрит на меня долгим взглядом, потом на Мирона.

— Вы можете передать Елене Андреевне, что мне нужно с ней поговорить. Попросите ее позвонить мне, я объясню все, что там написано. И... — она делает паузу, — Ей все-таки неплохо бы появиться на приеме. Лично.

Она протягивает запечатанный конверт с анализами. Мои пальцы дрожат, когда я тянусь к нему, но Мирон перехватывает мою руку.

— Нет, — говорит он твердо.

— Мирон, что за чертовщина? — я чувствую, как внутри меня закипает отчаяние. — Если врач так нервничает, мы должны посмотреть результаты прямо сейчас!

— Нет, — повторяет он, пряча конверт во внутренний карман куртки. — Лена мне доверяет. Я не собираюсь терять ее доверие.

— Доверяет? — я встаю так резко, что стул скрипит. — Она моя жена! Так какого хрена...

— Потому что ей сейчас очень плохо. Она пережила страшную потерю, и я не могу... — голос его срывается, и я вижу, как он сжимает челюсти, сдерживая эмоции.

— Она моя жена! — кричу я, и в голосе моем звучит такое отчаяние, что даже доктор Петрова вздрагивает.

— Твоя жена, — говорит он тихо, но каждое слово звучит как приговор. — Твоя жена, которая узнала о беременности и побежала делиться радостью с тобой. И что увидела? Своего мужа с полуголой бабой.

— Но я же объясняю тебе...

— Ты объясняешь мне, — перебивает он. — А ей? Ей ты объяснил? Или сразу начал оправдываться, когда она, рыдая, выбежала из дома?

Я молчу. Потому что он прав.

— Девочку расстраивать нельзя. Она потеряла ребенка, Максим. И сейчас ей нужна поддержка, а не дополнительные потрясения. Она мне доверилась, — повторяет он наконец. — И я не могу ее предать. Я попробую ей все объяснить, — говорит Мирон мягче. — Расскажу твою версию событий. Но встретиться вы сможете только после того, как она даст на это свое согласие.

Я киваю, не поднимая головы. Что еще мне остается? Мой брат стал стеной между мной и женой. И самое страшное — что эту стену построил я сам. Своей неосторожностью, своей неспособностью вовремя объяснить, что произошло на самом деле.

Доктор Петрова кашляет, напоминая о своем присутствии.

— Я буду ждать звонка от Елены Андреевны, — говорит она строго. — Чем раньше, тем лучше.

Мы выходим из клиники в тишине. Я чувствую себя приговоренным к смерти. В кармане у Мирона лежат анализы моей жены, а сама она где-то далеко, и до нее не дотянуться.

— Мирон, — говорю я, когда мы садимся в машину. — Поверь, хотя бы в то, что я ее люблю. Больше жизни. И если с ней что-то не так... — голос дрожит, — Если эти анализы говорят о чем-то плохом, я должен быть рядом.

Он не отвечает, но я вижу, как его руки сжимаются в кулаки. Значит, он тоже боится. Тоже понимает, что результаты анализов могут оказаться не просто формальностью.

Он уезжает. Наверное, к ней. А мне ничего не остается, кроме как медленно плестись домой.

Чувствую, как жизнь моя рассыпается на куски. Жена меня не видит. Брат не верит. И я ничего не могу с этим поделать. Абсолютно ничего.

Виски обжигает горло, но я продолжаю пить. Прямо из бутылки — зачем церемонии, когда ты один в квартире, где еще совсем недавно пахло ее духами, а сегодня воняет моим позором и пустотой.

Ребенок. У нас мог быть ребенок. Я даже не успел узнать о нем.

Мир рушится окончательно.

Мама звонит каждый день. Утешает, предлагает приехать, приготовить обед. Говорит, что все образуется, что Лена поймет и простит. Но я не могу заставить себя ответить ей.

Мама все-таки приходит, но ничем хорошим это не заканчивается.

— Сынок, ты же не ешь совсем. Я принесла...

— Уйди.

— Максик, я понимаю...

— Ты ничего не понимаешь!

Пепельница летит в стену. Осколки звенят по полу. Мать плачет, но я не могу остановиться. Ярость поднимается волной, затапливает все.

— Она была беременна. Хотела мне радость сообщить, а увидела... Это. И теперь наш ребенок мертв. Твой внук! Понимаешь? Мертв! По твоей вине!

Последнее слово раздирает горло. Мать стоит в дверях, прижав руки ко рту, а я снова падаю на диван и закрываю лицо ладонями.

Она уходит тихо, не говоря ни слова.

А я остаюсь один. В пустой квартире, которая пахнет смертью всех моих надежд. И понимаю — это только начало. Расплата будет долгой.

Очень долгой.

Виски кончается. Переворачиваю бутылку — ни капли. Пустота, как и во всем остальном. Встаю, качаюсь, опираюсь о стол. Мир плывет перед глазами, но боль в груди не утихает. Наоборот, становится острее, словно кто-то медленно поворачивает нож между ребер.

В прихожей висит наша свадебная фотография. Лена в белом платье, я в смокинге, оба смеемся над какой-то глупой шуткой фотографа. Тогда мне кажется, что мы вечны. Что ничто и никто не сможет нас разлучить.

Теперь я смотрю на эту фотографию и понимаю: я убиваю свою семью собственными руками. Не специально, не желая того, но убиваю. И воскресить ее уже не смогу.

Касаюсь стекла рамки кончиками пальцев.

— Прости меня, — шепчу я в пустоту. — Пожалуйста, прости.