Измайловский маньяк

Глава 1

Она бежала по парку. Московское время — два часа ночи.

Фонари светили тускло, роняя пятна жёлтого света на асфальт. Между ними тянулись чёрные пустоты, откуда могло показаться что угодно. Влажная трава шуршала под ногами, и тишина ночи отзывалась эхом её шагов.

Она бегала быстро, не зря участвовала в спартакиадах. Спросите эту дуру, почему она вообще оказалась здесь.

Да всё просто: не успела в метро. Заработалась, как обычно. Проспала, как сурок, до шестнадцати часов.

Только звонок начальника Воробьёва выдернул её из сна. На тумбочке дрогнула её гордость, Nokia с голубоватой подсветкой экрана. Настасья относилась к телефону аккуратно: покупка серьёзная, не из дешёвых.

— Алло, Боголюбова, ты где, мать твою? Сроки горят! Забыла, что ли, какую фамилию носишь? Кто рано встаёт, тому Бог подаёт! Сидишь сегодня до поздна, чтобы завтра сдала мне статью про домашний уход. И вообще ты мне обещала всю полосу про ваши косметические штучки. Сказала же, всё испробуешь на себе!

Голос его звучал сердито, но Настасья знала, что это не только злость. Когда-то он сам писал репортажи, ночевал на вокзалах, пробивался в газеты. Теперь в нём осталась лишь усталость и привычка давить на молодых, будто иначе они вообще не сдвинутся с места.

— Да-да, Артур Павлович, я уже собиралась. Бабушка приходила, вы же помните, она деменцией болеет… Еле-еле до дома отвела. Сиделка не вышла, представляете? Пока другую искала… — закусила губу обманщица.

— Ты меня за дурака держишь, Настасья? У тебя бабушка в том месяце померла. Я тебе неделю давал прийти в себя.

— Так эта… — Настасья запнулась, чувствуя, что застряла. — Ну, по отцу… другая

— Тьфу ты, — вспылил он. — Давай приходи! Фотки возьми, чтобы не забыла. Зачем я тебя держу, не пойму.

— Потому что я всё сдаю в срок. И материал — отменный.

— Ой, всё, давай бегом, — буркнул Артур.

Она положила телефон на тумбочку, в спешке натянула джинсовую юбку и майку и уже через час сидела в редакции.

Настасьина конторка находилась у станции Измайловская. Всю полосу она подготовила: написала текст, сделала фотографии прямо в офисе. Взглянула на часы: время подбиралось к двум ночи.

— Блин, блин, — тихо пробормотала она и стукнула себя по лбу.

Метро закрыто, автобусный рейс на лето отменён. До Перово было тридцать три минуты пешком через Измайловский парк. Холодная арифметика ночного города.

Такси? Роскошь: бомбилы ломили цены, а рядовой журналист зарабатывал слишком мало. Воробьёв обещал повышение, но начальство молчало. Государство кормило обещаниями: «Башня-2000», скорый переезд… и всё оставалось словами.

Она вздохнула. В холодильнике остались пара яиц и банка дешёвого майонеза. Зарплата задерживалась. На рынке покупала одежду «с рук», лишь бы было дешевле. Такси казалось ей роскошью, билетом в минус. Она знала: ещё один такой вызов, и платить будет нечем.

Она была спортсменкой: если что, побежит. Иногда ездила на велосипеде или пешком, привычно преодолевая расстояния. Сегодня воздух стоял свежий, летний. Ночи ещё тёплые, с лёгким ароматом липы и асфальта, остывающего после дня.

Она шла по главной дороге. И вдруг ей показалось: кто-то идёт сзади. Повернулась: никого. Ускорила шаг.

И тут вдалеке показалась фигура с оленьей головой.

Она замерла. — Мама-а-а!.. — вырвалось у неё.

И, не раздумывая, свернула в лесополосу. Бежала так, что дыхание сбилось, не разбирая дороги. Тьма будто сгущалась с каждым шагом.

Странное существо, то ли человек, то ли зверь, не преследовало её. Или она просто не слышала шагов? Но всё равно оборачивалась, ожидая погони.

Не заметила, как выбежала на другую дорогу и столкнулась с кем-то.

— Осторожно, гражданочка. От кого бежите? — резко спросил мужчина, преградив путь.

— А-а-а! — закричала она и, не раздумывая, начала бить его кулаками в грудь и плечо.

Он отшатнулся, поднял руки. Светловолосый, в рубашке, расстёгнутой на верхние пуговицы. — Успокойтесь, — сказал он ровно, без злости. — Я не причиню вам вреда.

Он чуть кивнул в сторону. — Вон, видите машину? Эта патрульная.

В нескольких метрах стояла тёмная «девятка» с проблесковым маяком на крыше. Фары были выключены, силуэт угадывался лишь в полутьме.

— А что вы в штатском? Как вас… — Настасья чуть успокоилась, но голос всё ещё дрожал.

— Следователь Шереметьев, — представился он, доставая из внутреннего кармана удостоверение. — Я ксиву могу показать.

Металлический отблеск корочки мелькнул в свете далёкого фонаря.

— Тут у меня работа, прикрытие. — Он смотрел прямо, спокойно, будто привык, что ему не верят. — Так что, скажите лучше: что вас так напугало?

— Вы мне не поверите, но… мне померещился человек с оленьими рогами, — выдохнула Настасья.

— Так вы выпили или что-то принимаете? — прищурился Шереметьев.

— Да правду я вам говорю! — воскликнула она.

— Может, воображение разыгралось, — ответил он ровнее.

— Да я уже сама не знаю… — Настасья закусила губу.

— Хотите, проверю? На какой дороге это было? — предложил он.

— По прямой… Подождите, товарищ следователь, пожалуйста, не оставляйте меня. Наверное, он уже ушёл, если даже был, — торопливо заговорила она.

— Поехали до участка, — сказал Шереметьев.

— Не-е-ет, я не поеду! Я трезвая, вот прям здесь давайте освидетельствуем! — замотала головой Настасья.

— Да я про камеры. Может, засняли они вашего оленя, — спокойно пояснил он.

— Он не мой! — огрызнулась она.

— Садитесь, — голос его стал твёрже. — Да и поздно одной разгуливать. Я вас не отпущу.

Настасья села в машину. Следователь показался ей красивым — даже очень. Но страх всё равно не отпускал.

Она вжималась в сиденье, ощущая, как дрожь всё ещё не отпускает. «Надо бы просто доехать домой, забыть, закрыться изнутри…» — убеждала она себя. Но в голове тут же всплывало другое: «А вдруг это шанс? Если я расскажу, редакция впервые будет слушать меня, а не смеяться».

Страх сковывал тело, но внутри уже шевелился упрямый азарт: Настя знала, что не отпустит эту историю так просто.

Но всё же она начинала сомневаться: действительно ли что-то видела? Или это был лишь обман ночи, игра теней при тусклом свете фонаря? И всё же проверить можно было.

— Пристегнитесь, — сказал Шереметьев неожиданно заботливым тоном.

Она послушалась, скрип пряжки прозвучал слишком громко в тишине салона.

Глава 2

Машина тронулась, унося их по пустым ночным улицам. За окнами проплывали редкие фонари, закрытые киоски и остановки, где никто уже не ждал автобуса. Настасья сидела молча, украдкой разглядывая профиль Шереметьева: строгий, сосредоточенный, будто мысли его были далеко не здесь.

Так они доехали до участка и зашли внутрь.

— Здравия желаю, товарищ майор, — сказал парень в форме, проходя мимо двери. Молодой, коренастый, в мятом кителе, с короткой стрижкой «под машинку», он, скорее всего, только недавно пришёл работать.

— Отставить, — спокойно сказал её сопровождающий.

— А это кто? Проститутка? — хохотнул старый мужик из окошка дежурного.

Он сидел за стеклянной перегородкой в маленькой будке, похожей на кассу. Лысина блестела в свете лампы, на носу болтались старомодные очки в толстой оправе. На нём был видавший виды милицейский китель, пуговицы перетёртые, как будто он в нём дежурил уже десятилетия.

— Да как вы смеете! — возмутилась Настасья.

— Полно, Сергей Багратионович, — вмешался Шереметьев. — Это потерпевшая.

Митя поймал на себе её взгляд и почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. В этом протесте не было наигранности: девчонка умела отстаивать себя, и ему это нравилось. «Не соплячка», — отметил он про себя.

— Кто этих женщин поймёт… — фыркнул старик. — Одеваются: короткие юбки, маечки…

— Да лето же! Что, в паранже ходить? — вспыхнула Настасья.

— Не спорь с ним, — шепнул ей Шереметьев. — Он ворчливый, старой гвардии. Лучше пройдём.

Они двинулись по коридору. Слева тянулся ряд металлических дверей, за одной слышались пьяные выкрики: «обезьянник». Настасья невольно поёжилась.

Поворот направо, дальше тусклая лампочка под потолком, облупленная краска на стенах, затоптанный линолеум. Проходя мимо доски объявлений с пожелтевшими листовками, они свернули в сторону служебных кабинетов.

В небольшой комнате за столом сидел молодой парень с усами в рубашке с закатанными рукавами. Перед ним гудел старенький системный блок, на столе громоздился квадратный ЭЛТ-монитор. Клавиатура затёртая, на пробеле тёмная полоса от пальцев. Рядом стояла чашка с недопитым кофе и пепельница.

— Привет, Петров. Можешь камеру на Измайловской посмотреть? — бросил майор.

— А какую? — поднял голову Петров.

— Давай все. Примерно во сколько? — повернулся к Настасье Шереметьев.

— Наверное… в 2:05–2:10, — ответила она.

— Смотри, есть кто подозрительный, — бросил майор.

— Камеры тут только у входа и возле аттракционов, — сразу предупредил Петров, лениво щёлкая мышкой. — Внутри парка всё слепая зона.

Просмотрели несколько записей. На экране мелькали парочки: молодёжь, ночные рандеву.

— Та-а-ак… На последней… Девушка обычная, — пробормотал Петров. — На вашу спутницу похожа.

— Это я и есть! — вспыхнула Настасья.

— Сумку украли, что ль? — прищурился Петров, которому усы совершенно не шли.

— Да я без сумки сегодня. Ключи и телефон в кармане. И кошелёк тоже, — резко ответила она.

Шереметьев нахмурился и тихо пробормотал: — Получается, только зафиксировали, как ты заходишь. А дальше пустота.

Настасья устало провела рукой по лицу. На мониторе рябь, зернистое видео, только серые пятна фонарей, а ответа всё равно нет.

— Ладно, — Шереметьев отстранился от экрана, положил руку ей на плечо. — Поехали, довезу до дома.

— Спасибо, — кивнула она, бросив взгляд на Петрова.

Они вышли из кабинета. В коридоре по-прежнему пахло табаком. У выхода из дежурной комнаты высунулся Сергей Багратионович: — Смотри, девка, юбку длиннее носи, а то всякие шастают… — пробурчал он, но в голосе уже не было злости, только ворчливая привычка.

Настасья закатила глаза, но промолчала. Шереметьев едва заметно усмехнулся и придержал для неё тяжёлую дверь.

На улице ночной воздух пах бензином и липами. Фонари тускло светили над пустой стоянкой, редкие машины проносились по проспекту.

— Как тебя хоть звать? — спросил Шереметьев, когда они подошли к машине. Его голос прозвучал спокойнее, чем в участке.

— Настенькой меня величать, — хмыкнула она. — Ну так, Настасья полное.

— Красивое имя, — сказал он после короткой паузы. — Меня — Митя. Она удивилась: неформально, без отчества, будто они старые знакомые.

— Очень приятно, — улыбнулась она в ответ, глядя на него чуть дольше, чем собиралась.

Они на мгновение замолчали. Слышно было, как где-то неподалёку хлопнула дверца другой машины и затрещал мотор.

— Ну, говори адрес, — вернул он её к делу.

— Третья Владимирская улица, дом 1/76.

Она заметила, как он коротко кивнул, и почему-то это простое движение показалось ей надёжным. На какое-то мгновение тревога отступила, и тишина между ними стала почти успокаивающей, а уже не такой неловкой как раньше.

Всю дорогу они молчали. Машина скользила по пустым улицам. Фары выхватывали из темноты редкие палатки с надписью «24 часа», на автобусных остановках висели объявления о тарифах, а за стеклом отражался яркий щит: «Башня-2000 — офисы будущего».

Рядом проносились бомбилы на старых «Волгах», ловившие пассажиров.

В салоне потрескивало радио, но Шереметьев выключил его, и в машине остался только ритм двигателя и её собственные мысли. Настасья смотрела в окно: Москва спала, и от этого молчание казалось ещё плотнее.

Так они доехали до её дома.

— Ну всё, дальше сама, — спокойно сказал Митя. — Больше ночами не ходи.

Настасья вышла из машины, помахала ему, достала ключи и поднялась к подъезду.

— Чёрт, — выругалась: свет снова вырубили. В лифт она никогда не садилась: фобия. Пешком до шестого недолго.

Поднялась до второго этажа и вдруг услышала скрип внизу. Её передёрнуло от страха. Она рванула вверх что есть мочи. Опять этот олень… — пронеслось в голове.

Добежала до двери, но шаги за спиной не отставали. Настасья резко обернулась, сжав ключи в руке, как оружие.

Высокий мужской силуэт приближался. Чьи-то руки легли ей на плечи, и она со всего размаха ударила ему в рёбра. Но ладонь перехватила её руку с ключами.

— Не бойся, это я, Митя, — прозвучал знакомый голос.

— Да что вы меня пугаете! Я думала, это маньяк какой-то! — закричала Настасья и начала колотить его по плечу.

— Не дерись, — он удержал её за запястья. — Света не было, и кто-то закричал в вашем подъезде. Или из окна шум… Я не успел толком понять и решил проверить, всё ли с тобой в порядке.

— Я не слышала. Наверное, баба Ганя опять кричала. У неё деменция.

— Давай уж я тебя прямо до квартиры провожу, — вздохнул он. — А то опять на приключения нарвёшься.

— Ладно… заходите. У меня не убрано. И вряд ли я усну. Может, чаю попьёте?

— Ну, давай, — согласился Митя.

Глава 3

После выпитого чая в чайнике ещё держалось тепло. На столе рядом стоял нетронутый рулет в прозрачной пластиковой форме с ребристым дном. Шоколадные узоры на коричневой корочке выглядели почти нарочито празднично, но никто так и не притронулся.

— Оставь мне номер на всякий случай. Вдруг увидишь кого-то подозрительного, запиши мой и позвони, если что, — сказал Митя, поднимаясь из-за стола.

Они быстро обменялись телефонами.

Митя пошёл обуваться в прихожей, а Настасья двинулась следом, опершись о дверной косяк.

— И дверь закрой на все замки. И щеколду обязательно, — строго приказал он, натягивая ботинки.

— Хорошо, мамочка, — хихикнула Настасья, но улыбка получилась усталой.

Выйдя на лестничную клетку, Митя на секунду задержался. Обычно он не позволял себе лишних эмоций, но сейчас было иначе.

На лестнице было полутёмно, лампочка над головами мигала. Пахло старой краской и мокрым бетоном, словно время в этом доме остановилось ещё в советские годы. За стеной где-то наверху хлопнула дверь, послышался смех подростков, и снова воцарилась тишина.

Митя опёрся на перила, явно не торопясь уходить. — Скажи честно: тебе это ради статьи или потому что ты сама не умеешь пройти мимо? — спросил он негромко.

Настасья чуть усмехнулась: — Скорее второе. Если не напишу, то переживу. А вот если сделаю вид, что ничего не было… перестану уважать себя.

Он посмотрел на неё чуть дольше, чем нужно, и кивнул, будто отмечая про себя её ответ. В его взгляде не было ни раздражения, ни холодной строгости. Только усталость и что-то похожее на признание: он тоже один в этой истории.

— Я редко кому доверяю, — неожиданно сказал он. — Это мешает. Но, может, только так и можно выжить.

Настасья ощутила болезненный укол от этих слов. Когда-то ей казалось, что доверять людям вполне естественно: с подругами в университете, с первым мужчиной, с коллегами.

Но теперь всё иначе: каждый сам за себя. И вдруг рядом оказался человек, который не только держит дистанцию, но и всё равно прикрывает её спину.

Она впервые за долгое время ощутила, что рядом есть тот, кто способен защитить. Это чувство было таким непривычным, что она поспешно отвела глаза, пряча дрожь в голосе.

— Береги себя, — сказал Митя и шагнул вниз по лестнице.

В её усталой усмешке сквозила хрупкость, которую хотелось прикрыть. «Опасная профессия доверять людям», — подумал он, но всё же поймал себя на том, что уже доверяет ей больше, чем следовало.

Квартира погрузилась в тишину. Настасья постояла у двери, прислушиваясь, пока затихали его шаги на лестнице.

Она осталась одна и поняла: страшно не только от «оленя» в парке. Страшно от того, что завтра всё может снова сойти в рутину: дешёвый кофе в редакции, вёрстка про косметику, начальник с сигаретой. Ей нужно было что-то большее. Пусть даже опасное.

Потом вернулась за стол, допечатала последние строчки, нажала «сохранить» и выключила компьютер.

— Блин… время семь утра, а мне к десяти на полосу, — пробормотала она, зевая. — Ладно, не ложусь. Душ, яичница, кофе… и только сегодня позволю себе на такси.

Она говорила сама с собой, на ходу сбрасывая одежду и торопясь в душ. В 9:40 Настасья уже вышла из дома и села в такси.

Офис встретил её привычным гулом: телефоны звенели, где-то щёлкали клавиатуры, в коридоре пахло дешёвым кофе из автомата и бумагой. Коллеги мельком здоровались, не вникая. День прошёл без эксцессов: вёрстка, фотографии, короткое совещание.

К вечеру всё улеглось, и в 16:00 она уже уходила домой. Даже начальник неожиданно предложил подвезти.

— Настасья, сама виновата, что задержалась до ночи. Но сегодня ты под моим присмотром, — поворчал Артур Павлович, видя её мешки под глазами. Всё равно чувствовал вину и ответственность за своих ребят.

Дорога прошла в тишине: за окном медленно тянулся вечерний город, а внутри накапливалась усталость. Настасья почувствовала, что ночь без сна даётся слишком тяжело: глаза резало, тело ныло.

Дома она едва успела разуться, прошлась по кухне, машинально взглянула на нетронутый рулет и оставленную кружку. «Потом», — подумала она, и сразу завалилась в кровать.

В пять утра её разбудил звонок. Резкий, настойчивый, несколько раз подряд.

— Да сколько можно?! Сколько времени?! — заорала Настасья, едва продрав глаза.

— Алло! Кто, твою мать, звонит мне в такую рань?! — грубо выплюнула слова в трубку.

— Это я, Митя, — отозвался знакомый голос.

Она сразу смягчилась: — Митя?.. Что случилось?

— Да ничего такого. За тебя беспокоился, — ответил он спокойно.

— Конечно… но не в такую рань! — Настасья села на кровати, зажмурилась от усталости. — Ты что-то недоговариваешь. Я чую ложь. Всё-таки журналист.

— Ладно, всё равно узнают. Только ты в своих жёлтых газетах не пиши, — нехотя сказал Митя.

— У меня не жёлтая газета, а «Столичная жизнь»! — перебила его Настасья.

Она даже повысила голос, хотя по-настоящему не обиделась: на такие намёки она всегда реагировала болезненно.

— Ладно, извини… я на взводе. Испугался за тебя, — вздохнул Митя.

— Да не тяни уже! — Настасье не терпелось услышать продолжение.

— В Измайловском парке нашли труп девушки, — сказал он наконец. — Работник парка рано пришёл убираться. С собакой. И собака привела его.

Она замолчала, затаив дыхание.

— Я подумал… вдруг это ты опять пошла с работы. Хотел удостовериться, что всё в порядке. Вот еду на место происшествия, — сказал Митя.

Только сейчас она услышала в трубке гул мотора, словно подтверждение его слов.

— Как же так… — прошептала Настасья. На глаза сами собой навернулись слёзы.

— Можешь взять меня с собой? Заедешь по пути? — сказала Настасья уже спокойнее, смахивая слёзы. Журналистское любопытство победило страх. Она поднялась с кровати и, прижимая телефон плечом к уху, спешно начала одеваться.

— Ну и как я тебя возьму на место убийства? — хмыкнул Митя. Настасья уловила улыбку в его голосе.

— Скажи, что я стажёр. Ну пожалуйста! Я не буду мешать… Вдруг это тот, кого я видела, — взмолилась она.

В трубке раздался визг шин, и машина резко повернула. Настасья вздрогнула, представив, как он рулит одной рукой, а другой держит телефон.

— Что же с тобой делать… — простонал Митя. — Ведь одна всё равно полезешь в парк. А ведь ещё не известно, кто это. На камерах мы с тобой никого не увидели, может быть, просто совпадение. Девушку мог убить кто угодно: собутыльник, ревнивый муж… а может, какой-нибудь мигрант изнасиловал и задушил.

Разговор оборвался. Настасья положила телефон, быстро застегнула сумку. Напряжение в ней было таким же, как вчера в парке, только теперь в нём было больше предвкушения, чем страха.

Она спустилась вниз и вышла к подъезду. Утро было ещё сонное: дворники лениво махали метлами, первые маршрутки грохотали по проспекту.

К подъезду тихо подкатил тёмно-синий ВАЗ-2110. Никакой мигалки, никаких опознавательных знаков, просто самая обычная машина, каких в Москве тысячи.

«Странно, — подумала Настасья. — Я была уверена, что у них мигалки да ведомственные «Волги».»

Дверца приоткрылась, и Митя выглянул из-за руля. Его взгляд скользнул по ней сверху вниз и задержался чуть дольше, чем следовало бы, на её блузке и строгих брюках. Настасья уловила это и внутренне отметила с лёгкой усмешкой.

— Хорошо выглядишь. Прям как помощница следователя, — хмыкнул он, будто стараясь обесценить собственную реакцию.

— Вот и проверим, подойду ли на эту роль, — ответила она так же спокойно, хотя внутри ощутила странный прилив уверенности.

Настасья села в машину, пристегнулась и всё же спросила, прищурившись: — А почему такая машина? Я думала, следователи ездят на «Волгах» с мигалкой.

Митя усмехнулся, но глаза оставались серьёзными. — Для работы лучше, когда тебя не узнают. Мигалка не всегда помощь, иногда — это обуза.

Она улыбнулась уголком губ, будто дразня его: — То есть инкогнито. Как в кино.

— Ну, можно и так сказать, — хмыкнул он, заводя двигатель. — В кино помощницы следователя всегда красивые.

Настасья сделала вид, что пропустила мимо ушей, но улыбка всё равно пряталась в уголках губ. Она повернулась к окну.

Москва просыпалась. Трамвай грохотал по рельсам, у палаток с кофе и сигаретами собирались первые сонные покупатели. Возле ларька «Союзпечати» кто-то уже раскладывал свежие газеты. Город жил своей обычной жизнью, а они ехали туда, где её уже не было.

Настасья повернулась и резко спросила, прищурившись с недоверием: — А почему в ту ночь ты был на патрульной машине? В том же парке?

Митя чуть замедлил движение руля, потом пожал плечами: — У нас там рейд шёл. Проверяли ночные компании, пьяных, наркоту. Измайловский парк, место тёмное, всякая шваль туда тянется.

Он сказал это ровно, почти равнодушно, но Настасья уловила паузу короткую, почти незаметную. Журналистка в ней сразу зацепилась за эту деталь: будто рейд был официальной причиной, а сам он заехал туда ещё и по-своему, постоять в тишине.

Она открыла рот, чтобы спросить дальше, но вовремя остановилась. Решила оставить этот вопрос на потом.

Глава 4

На главной дороге в парке стояла Волга с распахнутым окном. В магнитоле крутилась t.A.T.u., узнаваемый припев про «Нас не догонят».

Возле машины стоял мужчина старше Мити. Лицо широкое, с резкими чертами и морщинами; в уголках глаз виднелись следы усталости и бессонных ночей.

На висках пробивалась седина, но взгляд оставался острым и внимательным, с прищуром человека, привыкшего всё замечать и сразу оценивать.

Погоны блестели крупными звёздами. Настасья не знала точного звания, но сразу поняла: этот мужчина здесь главный. В его осанке чувствовалась привычка командовать, а в скупых движениях ощущалась сила, которой он и не пытался кичиться.

Митя вышел из машины и коротко кивнул: — Товарищ подполковник.

Мужчина ответил лёгким движением головы, взгляд у него оставался прищуренным и внимательным: — Я здесь случайно оказался. Ехал на работу, услышал по рации, решил проверить, как вы работаете. Всё равно скоро отчёт писать: начальство спросит, кто на месте был.

Он говорил спокойно, но в голосе проскользнула усталость. Было видно: не первый десяток лет он видит такие сцены. Для него смерть давно стала частью службы, такой же рутиной, как бумаги и рапорты. Только в уголках глаз мелькала тень, которую он прятал за привычной жёсткостью.

Слово «отчёт» прозвучало сухо, почти равнодушно. Настасья вздрогнула: смерть девушки для него была всего лишь строкой в бумагах.

Для неё же это сразу обернулось лицом, историей, чьей-то жизнью. В этом резком контрасте она почувствовала, что между «их» миром и «её» миром всегда будет стена.

Его взгляд скользнул к Настасье. Он смерил её оценивающим взглядом, в котором смешались любопытство и лёгкая насмешка: — А кто твоя спутница?

— Помощница, — уверенно сказал Митя.

Подполковник приподнял бровь и неожиданно протянул руку Настасье: — Гавриил Анатольевич Кузьмин.

Рукопожатие было крепким, но не показным. В этом движении чувствовалась армейская выучка, словно когда-то он больше командовал солдатами, чем милиционерами. Настасья уловила: он привык смотреть прямо в глаза, но этот взгляд был скорее оценивающим, чем дружелюбным.

Настасья растерялась. Она не знала, как правильно вести себя с милицейскими чинами: жать руку или держаться в стороне? Неуверенно протянула ладонь: — Настасья Ивановна Боголюбова.

Кузьмин слегка пожал её пальцы и фыркнул, будто не поверил ни в её роль, ни в объяснение Мити. Но вмешиваться не стал: — Ну-ну. Ты сам знаешь, что делаешь.

Кузьмин бросил короткий взгляд в сторону лесополосы, чуть приподнял подбородок: — Вон там. Чуть поодаль от аллеи, за берёзами. Рабочий с собакой нашёл, они ещё рядом.

Он говорил спокойно, но в голосе проскользнула жёсткая нотка: дело уже случилось, теперь важна только работа.

Митя кивнул, будто отметил координаты, и повернулся к Настасье: — Пошли.

За деревьями уже виднелись люди. Двое милиционеров в форме, ещё совсем молодые, с сонными лицами, старательно держались серьёзно.

Один стоял у натянутой ленты, другой что-то записывал в блокнот, то и дело поглядывая на старших. На плечах у них были погоны рядовых, фуражки сидели неловко, будто великоваты.

Рядом переминался мужчина в рабочей спецовке, рядом с ним тянула поводок собака, та самая, что и нашла тело.

Настасья почувствовала, как внутри всё сжалось: до этого момента всё казалось игрой, журналистским любопытством. А теперь она ясно видела, что убийство реально, и вот оно, перед ней.

Тело девушки лежало в траве чуть поодаль от тропинки, в тени берёз. На вид ей было около тридцати. Лицо бледное, будто вымытое дождём, волосы разметались по земле, тёмные пряди прилипли к влажной траве. Руки вытянуты вдоль тела, слишком ровно, словно кто-то специально уложил их так.

Одежда смята, на коленях грязь, будто она падала или пыталась бежать. На шее виднелись красноватые следы, похожие на полосы от пальцев или ремня.

С первого взгляда это походило на убийство на почве ревности, «бытовуху», как сказал бы любой опер. Но Настасью зацепило другое: под ногами виднелся странный узор из вытоптанной травы, будто кто-то нарочно ходил кругами.

Митя подошёл к молодому милиционеру, который торопливо что-то записывал в блокнот: — Установили личность? — спросил он.

Парень вскинул голову, засуетился, потом достал прозрачный целлофановый пакет. Внутри лежал паспорт, края обтёртые, обложка потемнела от влаги. — Нашли в сумке рядом, — объяснил он, передавая пакет Мите.

Тот взглянул на разворот. — Галина Меркулова. Тридцать четыре года.

Пока милиционеры переговаривались, Настасья достала из сумки потрёпанный блокнот и ручку. Записывала всё подряд: имя, возраст, фразы из разговора, расположение тела. Рядом, почти машинально, выводила схематичные линии, показывающие, как лежали руки и куда была повернута голова.

Потом её взгляд зацепился за вытоптанный участок травы у берёзы. В узоре примятой зелени было что-то неправильное, будто случайный круг. Настасья прищурилась и, не раздумывая, зарисовала этот символ.

Она сама не знала, зачем это делает, но рука будто жила своей жизнью: фиксировала каждую деталь, которую потом уже нельзя будет восстановить по памяти.

Сквозь тишину парка донёсся рокот двигателя. По главной дороге медленно подкатила белая «буханка» УАЗа. Фары скользнули по стволам деревьев, выхватив из темноты милицейскую ленту.

— Судмедэксперты, — бросил Кузьмин.

Из машины вышли двое: мужчина в белом халате поверх пиджака и женщина помоложе с фотоаппаратом на ремне. Мужчина был невысокий, сухой, с чемоданчиком в руке. Его лицо выражало одно лишь сосредоточенное равнодушие, словно он пришёл не к телу, а к рабочему столу.

— Освободите, — коротко сказал он, кивая милиционерам.

Женщина щёлкнула фотоаппаратом: вспышка вырвала из тьмы бледное лицо погибшей, заставив Настасью вздрогнуть.

Судмедэксперт присел на корточки, осторожно приподнял руку погибшей в тонкой перчатке, осмотрел шею.

— Часа три–четыре назад, — пробормотал он. — Признаки удушения. Подробности скажу в морге.

Он открыл чемоданчик, достал пакетики и пинцет. Второй эксперт начала снимать с травы прилипшие волоски и окурки, аккуратно складывая их в целлофан.

Настасья торопливо делала записи, зарисовывала всё, что успевала уловить: позу, круг из следов, даже расположение окурков. В какой-то момент ей показалось, что судмедэксперт взглянул на неё с раздражением, но промолчал.

— Кто нашёл тело? — спросил он у Мити.

— Рабочий парка с собакой, — коротко ответил тот.

Собака в это время тянула поводок, скулила и отводила глаза от тела. Хозяин неловко переминался, явно не зная, куда деть руки.

Запах формалина и дешёвого одеколона смешался с ароматом лип и сырой земли. Вся сцена напоминала Настасье театральную постановку, только актёрами были милиционеры и эксперты, а декорацией служило мёртвое тело в траве.

Эксперты работали быстро и молча. Девушку сфотографировали ещё несколько раз, потом осторожно переложили на чёрный полиэтиленовый мешок. Шуршание молнии по ткани прозвучало в тишине пугающе громко.

Двое милиционеров подняли носилки и понесли их к «буханке». Собака залаяла, хозяин резко дёрнул поводок. Через минуту машина тронулась и медленно уехала с парка, унося тело.

Кузьмин взглянул на Митю и Настасью. — На сегодня всё. Я поеду в управление, бумаги собирать. Вы здесь дайте до конца отработать и езжайте.

Он уже поворачивался к машине, но на секунду задержался. Достал из кармана портмоне, взглянул на фотографию и тут же убрал обратно.

На карточке была совсем юная девушка с чёрными косами и серьёзными глазами, словно она смотрела прямо в душу. Настасья не успела рассмотреть толком и решила: наверно, сестра или старая любовь. Для подполковника с проседью в волосах это выглядело странно, но по-человечески.

Он слегка кивнул, а затем, как будто только вспомнив о Настасье, добавил: — Девушку вашу далеко не таскайте. Это работа серьёзная.

Он пожал руку Мите, усмехнулся своим мыслям и направился к своей машине. Через минуту его Волга скрылась за поворотом.

Митя вздохнул и повернулся к Настасье: — Ну что, помощница, садимся?

Они вернулись к его «десятке» и почти одновременно хлопнули дверцами.

Когда машина выехала из парка, утро развернулось во всю силу. Дороги наполнились машинами, маршрутки гудели на остановках, люди спешили на работу. Солнце поднималось выше, и всё выглядело так, будто ночи с трупом никогда и не было.

Несколько минут ехали молча. Настасья первой нарушила тишину: — А как дальше будет? Ну… следствие. Как вообще находят виновных?

Митя чуть усмехнулся, не отрывая взгляда от дороги: — Начнут с простого. Всегда проверяют тех, кто ближе всего к погибшей. Муж, любовник, родственники. Кто рядом, тот и под подозрением в первую очередь.

Настасья нахмурилась: — Даже если он ни при чём?

— Всё равно копают, — кивнул Митя. — Чаще всего именно это и работает.

Она отвела взгляд к окну. Толпы людей сливались в серый поток, автобусы и маршрутки рычали на перекрёстках. Жизнь вокруг набирала ход, а у неё в голове всё ещё стояла бледная женщина в траве.

— Куда тебя отвезти? — спросил Митя.

— Первомайская улица, тридцать. В редакцию, — ответила Настасья.

Майор чуть приподнял бровь: — Странное местечко для редакции. Обычный жилой дом.

Настасье стало неловко, словно это была её собственная контора. Она пожала плечами: — Да, мой начальник у друга цокольный этаж снимает. Обещал, что скоро переедем.

Митя усмехнулся краем губ: — Журналистка из подвала, звучит почти как шпионский роман.

— Очень смешно, — фыркнула Настасья, но сама невольно улыбнулась.

Глава 5

Машина припарковалась у старого пятиэтажного кирпичного дома. Фасад выглядел уставшим: местами облупилась краска, кое-где проступал потемневший кирпич. Узкие окна цоколя были затянуты решётками, там и располагалась редакция.

Со стороны улицы донёсся знакомый московский гул: по рельсам тяжело проползал трамвай, скрипя поворотом и звеня колоколом. Почти сразу мимо пронеслась жёлтая маршрутка, дёрнулась на кочке, двери хлопнули, водитель рявкнул что-то пассажирам.

Митя посмотрел на неё, будто хотел что-то сказать, но передумал. Настасья вышла из машины, закрыла дверь и махнула ему рукой. Он ответил коротким кивком и резко тронулся с места. Тёмно-синяя «десятка» быстро скрылась за углом.

Она вздохнула и спустилась в подвальное помещение дома. Узкая лестница вела вниз: пахло сыростью и старой краской. Дверь редакции, обшитая дерматином, чуть скрипнула, когда она толкнула её.

Внутри шумели телефоны, щёлкали клавиатуры. Несколько журналистов сидели за столами, кто-то жевал бутерброд с колбасой, кто-то спорил о заголовке. На стене висел пожелтевший календарь с рекламой «Балтики».

— Боголюбова! — раздался знакомый голос. Артур Павлович вышел из своего закутка, с сигаретой в зубах и кружкой холодного кофе в руке. — Где шлялась? Опять опаздываешь!

Настасья остановилась, сжимая в руках сумку. В голове промелькнула мысль: соврать, как обычно. Но губы сами разомкнулись: — В Измайловском парке… нашли убитую женщину.

В редакции повисла тишина. Даже клавиатуры перестали щёлкать. Все головы повернулись к ней.

Артур прищурился, стряхнул пепел в переполненную пепельницу: — Что? В Измайловском?

Она кивнула.

Он выдохнул дым и ударил кулаком по столу: — Мы должны об этом написать первыми!

Коллеги сразу оживились. Кто-то привстал со стула, кто-то отложил ручку.

— Как нашли? — спросил молодой корреспондент Витя с лохматыми волосами.

— Убийца маньяк? — выкрикнула Олеся из соседнего стола.

— Тело видела? — хмыкнул Борька, склонившись к ней.

Настасья почувствовала, как воздух вокруг сжался. Её будто окружили вопросами. Она сжимала сумку, стараясь не встретиться ни с чьим взглядом.

— Ну? — Артур подался вперёд, в его глазах мелькнул азарт охотника. — Детали нужны, Настя. Любые.

Она закусила губу так сильно, что почувствовала привкус крови. Перед глазами всплыл Митя: его усталое лицо, короткое «не распространяйся». Но перед ней стояла редакция её работа, её хлеб.

— Я… — она сглотнула. — Нашёл рабочий парка с собакой. Женщина лет тридцати. Похоже, удушение. Больше пока ничего.

Артур довольно кивнул и затушил сигарету прямо в переполненной пепельнице: — Молодец. Вот это материал!

В его взгляде на секунду мелькнуло что-то почти тёплое, будто он и сам радовался, что девчонка принесла стоящую новость. Но уже в следующую секунду привычная маска хищника вернулась на лицо.

Он обвёл взглядом редакцию, где уже зашуршали бумаги, зазвонили телефоны. — Работаем, ребята, это наш шанс. И чтобы завтра на первой полосе было.

Потом снова повернулся к Настасье, и его голос прозвучал уже как приказ: — Ты этим займёшься. Сама.

Артур вдруг прикрыл глаза, на секунду будто выпал из шума редакции. Ему вспомнился собственный первый репортаж в девяностые: подвал на окраине, тело в луже крови, милицейский лейтенант, который не пускал внутрь.

Он тогда прорвался через чёрный ход, снял фото на «Зенит» и продал снимки за копейки. Но именно они дали ему место в газете. С тех пор он верил: в этой работе нет случайностей, выживает тот, кто первый дотянулся до правды, даже если заплатил за это слишком дорогую цену.

Он открыл глаза, и взгляд снова стал хищным.

Настасья подняла глаза. — Я?..

Возразить было невозможно. Настасья знала: скажи она «нет», Артур спишет её в утиль. Уже завтра на её место найдётся стажёрка из соседнего колледжа, готовая работать за копейки и без вопросов. Газета могла кормить плохо, но это была её единственная точка опоры. Отказ означал одно: снова вернуться к подработкам, голодным дням и унижению.

— А кто же? — он хмыкнул. — Ты там была, видела, слышала. Всё, что сможешь нарыть, бери и пиши.

Коллеги зашептались, кто-то даже завистливо присвистнул. Настасья почувствовала, как к щекам приливает кровь. Внутри у неё всё оборвалось: она ясно поняла, что теперь точно влипла.

Она знала, что нарушает обещание. Но кивнула, не в силах возразить. Немного посидев и успокоившись, договариваясь со своей совестью, Настасья занялась делом.

Она решила начать с простого: пробить адрес Галины Меркуловой.

Она села за старый системный блок, рядом с которым валялся целый ворох компакт-дисков в пластиковых коробках. Среди них быстро отыскала нужный диск с нацарапанной надписью маркером: «Адресная база Москвы».

— Опять в шпионов играешь? — усмехнулся коллега, проходя мимо.

— Работу работаю, — буркнула Настасья и вставила диск в дребезжащий CD-ROM.

На экране медленно загрузилась простенькая программа: серое окно, несколько полей для поиска. Она набрала фамилию: Меркулова Галина, год рождения примерно прикинула по паспорту.

Через секунду на экране вывелось несколько строк: «Меркулова Галина Петровна, 1971 г.р., 9-я Парковая улица, дом 12, кв. 47».

Настасья переписала адрес в блокнот. Её неприятно передёрнуло: всего в десяти минутах ходьбы от редакции. Словно сама судьба подталкивала её идти туда.

Настасья вышла из редакции, держа в руках сложенную пополам карту Москвы старую, заляпанную, с выцветшими линиями. Сверилась с крестиком, который поставила возле нужного дома, и зашагала по дворам.

Дорога заняла минут десять. Вокруг стояли такие же пятиэтажки, облупившиеся фасады, сушившееся на балконах бельё, старые «Жигули» у подъездов. У киоска на углу пахло жареными пирожками и сигаретами «Прима».

9-я Парковая, дом 12. Настасья остановилась, проверила табличку на стене и двинулась к подъезду.

Но вдруг дверь распахнулась изнутри. Из подъезда вышли двое оперативников в форме, а следом появился Митя. Он держал за локоть мужчину лет сорока. Тот был в растянутом свитере, с небритым лицом, на руках наручники. Мужчина бормотал что-то невнятное, пытаясь сопротивляться, но Митя вёл его уверенно и жёстко.

Настасья застыла, крепче прижимая карту к груди. Их взгляды встретились. В глазах Мити мелькнуло удивление, потом раздражение: — Настя… — только и сказал он.

Он знал: должен был выгнать её прочь, не пускать ближе ни на шаг. Но было ясно и другое, если остановить, она всё равно найдёт способ прорваться. «Лучше уж рядом со мной, чем под ноги кому-нибудь другому», — решил Митя, сдерживая раздражение.

А Настасья поняла: это муж Галины Меркуловой. Тот самый, о ком говорил Митя. Первый в списке.

В груди неприятно сжалось: ещё утром это была живая женщина, а теперь её муж вот так выходит из подъезда под конвоем.

— Тебе сюда нельзя, — отрезал Митя, будто ставя точку.

Но Настасья, прижимая к себе блокнот, сделала шаг ближе. — Он? — спросила она шёпотом, хотя и так знала ответ.

Митя задержал на ней взгляд, но ничего не сказал.

Возле подъезда уже толпились соседи. Пара бабушек в халатах и с сетчатыми авоськами, молодая мать с коляской, двое женщин. Все таращились на мужчину в наручниках, перешёптывались, не скрывая любопытства.

— Да не может быть, чтобы он, — качала головой старушка. — Всегда здоровался, мусор выносил…

— А я сразу знала, что у них неладно, — шепнула другая. — Пьянь он, пьянь…

Соседи перешёптывались всё громче, будто нарочно, чтобы Настасья слышала.

— Да муж, муж, кто ж ещё, — говорила женщина в клетчатом халате. — Она ж от него уйти собиралась.

— К любовнику своему? — воскликнула бабка с авоськой. — Уж все во дворе знали, что у неё другой появился. Молодой, холёный, приезжал на машине.

Митя, похоже, тоже слышал эти реплики. Его губы сжались в тонкую линию, но он ничего не сказал, только сильнее подтолкнул задержанного к милицейской машине.

Митя обернулся. Его взгляд был холодным и прямым: — Настя, не вмешивайся.

Она кивнула, но пальцы всё равно сжимали ручку сильнее. Настасья замерла на месте, чувствуя, как в ней борются страх и азарт. В голове уже выстраивалась следующая фраза для заметки: «Убитая Галина Меркулова жила между мужем и любовником…»

Если вам понравилось, поставьте пожалуйста ❤️ моей книге

Принято. Протокол жив, свидетели нет.

Глава 6

Настасья подошла к женщине, только что шептавшей про любовника. При её приближении женщина сделала вид, что вовсе не любопытствует: поправила платок, прижала к груди авоську.

— Вы сказали… у Галины был другой? — тихо, без нажима спросила Настасья. — Часто приходил?

Женщина с готовностью кивнула, понижая голос до заговорщического шёпота: — Да кто ж этого не видел. Недели две-три как зачастил. Вечером в основном. Часов в девять-десять приедет, посигналит из двора, она вниз спускалась. Иногда поднимался. Красивый такой, гладко выбритый. Пальто тёмное носил, а летом рубашки светлые.

— На машине? — уточнила Настасья, доставая блокнот.

— Конечно. Иномарка, небось. Серенькая такая… Номер не запомнила, но не московский вроде, — женщина вздохнула. — Парковался у другого дома, чтоб из окон не видно было.

— Имя слышали? — мягко продолжила Настасья.

— Галю он звал «Лина». Мне самой в лифте раз довелось: «Лина, не нервничай». Как его звали, не слышала, — женщина пожала плечами.

— К Гале часто кто-то из родных приходил? — спросила Настасья.

— Мать приходила раз в месяц, кажется. А муж… ну, он тут и жил, пока не разъехались. Последнюю неделю не видела. Говорили, что она от него уйти хочет: чемодан собирала. Я сама не видела, но Марина со второго говорила, — женщина кивнула на соседний подъезд. — У Марины окна во двор. Девушка, вы только пишите аккуратно… Галя тихая была. Не то чтобы шептали, видно было: с мужем всё плохо, а с тем как будто жизнь заново. Только не вышло…

Настасья кивнула: — Спасибо вам. Я аккуратно.

Она сжала блокнот в руке и выдохнула. «Хватит на сегодня. Лучше закрепить то, что есть».

Развернувшись, она пошла обратно. Настасья сверилась с картой, сложила её и быстрым шагом двинулась к Первомайской. Автобус на остановке рычал, маршрутка тормозила с визгом, и всё это возвращало её в привычную суету.

Через десять минут она снова спустилась в подвальное помещение редакции. Узкая лестница встретила запахом сырости и табака, знакомого, почти домашнего. Внутри по-прежнему шумели телефоны, кто-то спорил над вёрсткой, Артур Павлович уже курил у окна.

Он вытряхнул пепел в переполненную пепельницу и прищурился: — Ну что, Настасья, что узнала?

Она села за свой стол, раскрыла блокнот и спокойно перечислила: — Муж задержан. Но соседи говорят, у Меркуловой был любовник. Приезжал вечерами, машина с немосковскими номерами. Имя неизвестно.

— Так и напишем, — спокойно сказал Артур, щёлкнув зажигалкой и прикуривая новую сигарету.

Настасья вскинула голову: — А если не они? А если это маньяк?

Артур хмыкнул и ткнул пальцем вверх, в потолок: — Я уже звонил начальству. Сказали не раздувать панику. Для города это лишнее.

Телефоны звонили, кто-то громко ругался на диктофон, кто-то тащил кипу бумаг; редакция напоминала муравейник.

Артур втянул дым и выдохнул прямо в сторону окна. — Так что давай без фантазий. Узнай у своего следователя, что там муж сказал, так и напишем. Убийца муж или любовник. Всё просто.

Настасья закусила губу, опустила глаза на блокнот. Она знала: «просто» в этой истории точно не будет.

— Следователь мне уже не доверяет, он видел меня на месте задержания, — сказала Настасья.

Артур прыснул смехом, выпустил струю дыма: — Цигель-цигель, айлюлю… Женские чары, и готово. Что ты как маленькая? Позови куда-нибудь.

— Куда? — насторожилась Настасья.

— Да хоть в «Шоколадницу» на Преображенке. Или в «Макдак» у метро. Ему всё равно, а ты хоть выведаешь. За чашкой кофе мужики быстрее язык развязывают.

Настасья скривилась: — В «Макдак»? Серьёзно, Артур Павлович?

— А чё? — он пожал плечами. — Удобно и дёшево. Мужики везде язык развязывают, если правильно с ними говорить.

Настя выдохнула, досчитала до пяти и набрала Митю.

— Слушаю, — спокойно ответил он, будто и правда ждал её звонка.

— Эм… я хотела встретиться, — Настасья улыбнулась сама себе и невольно накрутила на палец локон. Потом резко одёрнула руку, всё равно он этого не видел.

— Насчёт убийства? — резко ответил Митя.

— Как ты догадался? — удивилась она.

— Ну я не дурак, — коротко усмехнулся он. — Ладно, давай… давно хотел картошку из «Макдака».

Настасья фыркнула, закатила глаза. — «Макдак», серьёзно? — в голосе её сквозило недоверие и смешок.

— А что? — невозмутимо сказал он. — Народ там толпится, но все заняты своими делами. Никто не слушает, кто о чём говорит. Для нас самое то.

Настасья прикусила губу, пытаясь подавить улыбку. Ну надо же… Артур Павлович, похоже, и правда знал толк в мужской психологии, — подумала она.

— Ладно, — сдалась она. — Макдак так Макдак.

Положив трубку, Настасья ещё несколько секунд сидела в тишине, представляя их вдвоём за пластиковым столиком под огромной жёлтой буквой «М». Картинка была абсурдной, почти смешной, но от этого внутри стало даже легче и теплее.

Настасья поднялась из метро и вышла на Арбат. Улица была шумной: туристы, студенты, продавцы сувениров. Воздух пропитывали запахи жареных каштанов, кофе из уличных автоматов и дешёвого табака.

И тут до неё донеслась музыка. Ритм гитары был резким, звонким, заводным. Она остановилась, потому что раньше таких песен не слышала. Это было не привычное «под дворовую гитару», а что-то настоящее, роковое.

У стены старого дома стояли двое парней. Один был молодым, лет двадцати, с тёмными волосами, сбившимися на лоб.

Красивый, с открытой улыбкой и голосом, в котором было столько силы, что люди останавливались сами собой. Второй, гитарист, чуть постарше, сосредоточенно выводил риффы, будто играл на сцене, а не на улице.

На земле перед ними стояла картонная коробка из-под обуви. На ней маркером было написано: «Владиславу, вокалисту. Рупор культуры».

Посвящается моему товарищу Владу Степкин - Светлая тебе память!

В коробке звякали монеты и лежало несколько сложенных купюр. Кто-то из прохожих кивнул, бросил мелочь и задержался, покачивая головой в такт музыке.

Настя тоже остановилась и положила деньги. Она смотрела, как Владислав поёт, и чувствовала, что этот голос будто вырывается из самой души, пробирая до мурашек. Внезапно ей стало тепло и грустно одновременно: как будто она случайно заглянула в будущее и увидела, что у этих ребят оно должно быть.

Настасья толкнула тяжёлую стеклянную дверь «Макдака» и сразу ощутила запах жареного масла и свежих булочек. Людей было много: школьники в форме, парочка студентов с подносом, усталые офисные клерки. Все ели быстро, на ходу переговариваясь.

У окна, чуть в стороне от основного гомона, сидел Митя. Перед ним на пластиковом столике стоял поднос: картошка-фри, чизбургер и стакан кофе. А рядом ещё один кофе и аккуратная пластиковая коробка с салатом.

Он поднял голову, увидел её, коротко привстал и показал рукой на свободное место напротив. Настасья подошла и села, скользнув взглядом по подносу.

— Салат для тебя, — спокойно сказал Митя.

— Почему салат? — прищурилась Настасья, открывая крышку.

— Женщины любят, — бросил он небрежно и сделал глоток кофе.

— А вы знаете женщин, товарищ следователь? — хмыкнула она, откинув прядь с лица. — Только вот я не обычная девушка. Я чизбургер люблю… и картошку.

Она потянулась к его подносу и, не дожидаясь разрешения, схватила чизбургер. Развернула бумажную упаковку и откусила крупный кусок.

Митя сначала удивлённо вскинул брови, потом рассмеялся тихо, по-настоящему, без официоза. — Ну всё, теперь я понял: помощница из тебя выйдет правильная, — сказал он, качая головой.

Настасья улыбнулась уголком губ, жуя. — А вы думали, я буду тихо сидеть с салатиком и вилочкой? Нет уж.

Митя отодвинул к ней коробочку с картошкой. — Тогда делим по-честному.

Они какое-то время молчали, щёлкая картошкой и запивая горячим кофе из тонких картонных стаканов. За соседним столиком подростки громко обсуждали новую «Нокию» с полифонией, а у стойки кто-то заказывал «два бигмака без лука». Всё вокруг казалось обычным, почти смешным, и от этого реальность с телом в траве будто отдалялась.

Но ненадолго.

Митя поставил стакан на стол, и смех в его глазах исчез. — Ладно, Настя, давай без игр. Зачем ты меня сюда позвала?

На самом деле он и сам согласился на встречу не только из-за любопытства. Ему нужно было понять, выдержит ли она давление, не стушуется ли за первым столиком с бумагами и фото. Лучше уж увидеть её реакцию сейчас, среди шума и запаха картошки, чем потом, на месте эксперимента, где ошибка могла стоить слишком дорого.

Она вытерла пальцы о салфетку, почувствовала, как в горле пересохло. — Хочу знать правду. Про Меркулову. Про то, что вы там нашли.

Он вздохнул, облокотился на спинку стула и какое-то время молчал, словно выбирал, что можно сказать, а что лучше оставить за скобками. — Ты понимаешь, — начал он наконец, — есть такие вещи, которые наружу не выносят. Не для газет.

— Но я всё равно узнаю, — упрямо сказала Настасья. — Я журналист. И я там была. Я видела круг в траве. Видела её руки, как будто их специально уложили. Это же не просто бытовуха, да?

Митя перевёл взгляд на окно, где отражалась жёлтая буква «М». — Слишком много хочешь знать, — сказал он тихо. — И слишком быстро.

Настасья наклонилась ближе, понизив голос: — Просто скажи, Митя… это точно муж? Или всё-таки что-то другое?

Митя вздохнул и откинулся на спинку стула. — Муж уже признался, — сказал он сухо. — Через пару дней будет следственный эксперимент. Повезём его в парк: он покажет, как душил жену, где уронил её сумку, как та падала.

Настасья уставилась на него, забыв про вилку в руке. — То есть… он согласился показать?

— А куда денется, — пожал плечами Митя. — Такие признания надо закреплять. С понятыми, с протоколом, с камерой.

Настасья почувствовала, как в груди усилилось напряжение. Она вспомнила тело в траве, ровно вытянутые руки, странный круг на земле. — Можно… можно будет там быть? — тихо спросила она.

Митя посмотрел на неё долгим тяжёлым взглядом. — Это не спектакль, Настя. Это следствие.

Она опустила глаза на салат, который так и остался нетронутым, а потом взглянула на него снизу вверх с таким упрямым, почти щенячьим выражением, что Митя едва не рассмеялся.

— Ты же знаешь, я всё равно туда прорвусь, — тихо сказала она. — Место я знаю. К тому же, я уже была представлена как твоя помощница. Если мы упустим, какая-нибудь газетёнка раньше нас напишет. А это… это может быть делом всей моей карьеры.

Митя закатил глаза и поднял руки, будто сдаваясь. — Ой, ладно. Но слушай внимательно: никаких «я была на месте преступления, меня привели милиционеры». Поняла?

— Поняла, — кивнула Настасья, едва сдерживая улыбку.

— Пиши так, будто узнала от кого-то из парка, от дворника, от собачника, не важно. Но без моего имени и без упоминаний, как ты там оказалась.

Настасья прикусила губу, скрывая довольную улыбку, и только тихо сказала: — Договорились.

На секунду между ними повисла тишина тёплая. За соседним столиком дети громко хрустели картошкой, кто-то уронил поднос, и кассир устало окликнул: «Следующий!».

Митя вдруг усмехнулся, глядя на контейнер салата. — Ты даже салат не тронула.

— А я ж сказала, — Настасья откинулась на спинку сиденья и чуть дерзко улыбнулась, — я не такая. Я за чизбургерами.

Он тихо рассмеялся, убрал со стола мусор и встал. — Ладно, помощница следователя, пошли. Пока ты тут карьеру строишь, у меня протоколы лежат.

Она поднялась вслед за ним, закинула сумку на плечо. Их руки на мгновение почти коснулись друг друга на узком проходе между столиками. Настасья почувствовала, как на секунду перехватило дыхание, и тут же отвернулась к витрине с игрушками из «Хэппи мил».

— Спасибо за обед, — бросила она, выходя на улицу.

— Это не обед, — поправил Митя, догоняя её. — Это перекус. Обедать будем, когда поймаем настоящего убийцу.

Он открыл перед ней дверь, и они вышли в московский шум. Трамвай грохотал по рельсам, маршрутка рванула от остановки, в воздухе смешивались запах бензина и жареной шаурмы.

Настасья поправила сумку и шагнула рядом. Она уже знала: эта история не отпустит её.

Управление встретило Митю запахом табака и бумаги. В узком коридоре звенели телефоны, мелькали лица сотрудников.

Кузьмин сидел у себя за столом, заваленным папками, и даже не поднял глаз, когда Митя вошёл. — Ты что там устроил? — сухо спросил он, перекладывая бумаги. — Газетчицу таскаешь с собой?

— Помощница, — спокойно ответил Митя.

Кузьмин поднял взгляд, его глаза были тяжёлыми. — Помощницы у нас по штату не положены. А знаешь, чем это закончится? Сначала статья в газетёнке, потом начальство спросит: почему следствие на полосе раньше, чем в протоколе.

— Я держу её при себе, — отрезал Митя. — Иначе полезет сама.

На секунду на лице Кузьмина мелькнула усталость, но голос остался жёстким: — Делай, как знаешь. Только если облажаешься — отвечать будешь ты.

Он быстро закрыл папку, словно разговор был окончен. В его тоне чувствовалось желание поскорее поставить точку и вернуться к рутине, будто лишние слова только мешали.

Если вам понравилось, поставьте пожалуйста ❤️ моей книге

Принято. Протокол жив, свидетели нет.

Глава 7

Телефон зазвонил в семь вечера.

— Боголюбова? — голос Мити звучал уставшим, но собранным. — Нашли зацепку. Твою Меркулову видели пару раз с любовником в «Пропаганде».

— В баре? — Настасья едва не выронила трубку. — Так это же центр!

— Да. Только… не хочу тебя туда тащить, — добавил он. — Там публика разная, и мужик может оказаться не тем, кем кажется.

— Вот поэтому я и нужна, — перебила она. — Я женщина. Сойду за лёгкую, разговорить смогу. А ты его одним видом напугаешь.

— Настя… — в голосе Мити прорезалось раздражение. — Это не детектив.

— Зато шанс. Если я подсяду к нему, он не насторожится. Ну, подстрахуешь издалека. Ты же всё равно не отпустишь меня одну, — упрямо сказала она.

Повисла пауза. В трубке слышался только его хрипловатый вздох.

— Ладно, — наконец произнёс он. — Заеду через час. Но держишься рядом, ясно?

Гудки оборвали разговор. Настасья ещё несколько секунд стояла с телефоном в руке, слушая собственное сердцебиение. Мысль о предстоящем вечере обжигала: бар, подозреваемый, риск и где-то Митя, который вроде бы рядом, но всё же держит дистанцию.

Она прошла по комнате, открыла шкаф, перебрала вещи. Одно платье показалось слишком скромным, другое казалось слишком строгим. Наконец выбрала то, что выглядело вызывающе, почти дерзко.

Настасья стояла у зеркала и вертела прядь волос. На ней была короткая чёрная юбка, яркая малиновая блузка, каблуки. Губы подчеркнула помадой, глаза выделила тёмным карандашом.

«Журналистка или разведчица? — подумала она. — Вызывающе… но в роль вхожу».

Внутри всё сжималось от страха и одновременно дрожало от предвкушения.

Во двор тихо въехала знакомая «десятка». Настасья вышла навстречу. Митя вышел из машины, задержал взгляд и чуть усмехнулся: — Ну, прямо роковая женщина. Осторожнее, так и забудешь, что ты журналистка.

Она хмыкнула, стараясь скрыть смущение: — Зато в роль вхожу.

— Садись, — коротко сказал он, открывая дверцу.

Машина нырнула в поток вечерней Москвы. Фонари расплывались в стекле, музыка из чужих машин гремела вперемешку с сигналами. Настасья молчала, и только каблук постукивал по полу, выдавая её нетерпение.

Бар «Пропаганда» гудел, как улей. Дым клубился под потолком, в колонках играла Земфира, в воздухе пахло алкоголем, сигаретами и пряным потом. За столиками сидела разношёрстная публика: студенты, журналисты, какие-то богемные парочки.

Любовник Галины сидел у стойки, высокий, холёный, в белой рубашке, слегка расстёгнутой. На столе бокал с виски, руки уверенные, движения отточенные. Лицо красивое, но скользкое, глаза блестели усталой опасностью.

Настасья подошла и улыбнулась как можно проще: — Можно сесть?

Он скользнул по ней взглядом, и на секунду в глазах мелькнула усталость и боль. — Садись. Но я не компания сегодня.

— Тогда зачем пить одному? — легко парировала она.

Он усмехнулся, сделал глоток, потом сказал тихо, будто себе: — Я потерял одну женщину, которую любил. А домой возвращаюсь к той, которую не люблю.

Пауза. Он отставил бокал и добавил: — Извини. Но, кажется, я приношу беды другим.

Он жестом позвал официантку, бросил на стол деньги, встал. — Береги себя, девочка.

И ушёл, растворившись в дыме и музыке. Настасья осталась сидеть, сжимая пальцами бокал, который даже не дотронулась к губам. Она ощущала, как сердце бьётся: ожидала хамства или угроз, а услышала чужое горе.

Рядом скрипнул стул. — Всё в порядке? — спросил Митя и сел рядом.

Она обернулась, он выглядел спокойным, но глаза выдавали напряжение. — Ты следил? — усмехнулась она.

— Конечно. Ты сама выбила себе право участвовать, так что я держался рядом… — он хмыкнул, будто пытаясь скрыть недовольство. — Ну и что?

Настасья пересказала весь разговор с любовником: его улыбка, его слова о женщине, которую он потерял, о жене, к которой возвращается без любви. Каждое слово звучало в её памяти, словно осколок стекла. Она говорила, а внутри у неё всё сжималось: чужая боль прилипала к ней, как запах табака к волосам.

Митя слушал молча, не перебивая. Его лицо оставалось каменным, но рука на столе сжалась в кулак. Наконец он коротко сказал: — Хм. Красиво говорит. Но завтра всё равно вызовем его. Для очистки совести.

Она кивнула. Внутри было странно пусто: лёгкость оттого, что он не убийца, и тяжесть от чужих слов, врезавшихся в память.

— И вообще, — добавил он неожиданно резко, — хватит с тебя. Ты мешаешь следствию, Настя. Не приходи больше.

Слова хлестнули сильнее пощёчины. Настасья почувствовала, как будто её выставили за дверь на глазах у всех.

Мешаю? — внутри поднялась волна обиды. Она ведь сидела рядом, рисковала так же, как он. Видела те же лица, тот же страх. И теперь он отрезал её одним словом, будто всё это ничего не стоило.

— Что? — спросила тихо.

— Ты не понимаешь, во что лезешь. Я отвечаю за жизнь людей, а ты… ты журналистка. У тебя другая работа.

В голосе не было злости только усталость и жёсткость, от которых стало холодно. Бар вокруг словно потускнел: свет ламп стал резче, а смех за соседними столами стал громче и чужим.

Она прикусила губу. Хотела возразить: «Я не мешаю, я помогаю», — но слова застряли в горле.

Перед глазами встала редакция: шум звонящих телефонов, крики Артура через весь зал, Борька с вечными шутками. Фон, суета, но в ней тоже была её часть. И теперь Митя, который будто ставит её за линию, как наблюдателя, а не участника.

В горле застрял ком. Хотелось крикнуть, что она не просто журналистка, что она не собирается стоять в стороне. Но слова не шли. Вместо этого губы дрогнули, и Настасья едва слышно сказала:

— Поняла.

Митя отвернулся первым, словно ставил точку. Его плечи были напряжены, шаги слишком быстрые, будто он хотел уйти подальше не только от неё, но и от разговора.

Настасья осталась сидеть на секунду дольше. Музыка в «Пропаганде» вдруг показалась глухой, бьющей прямо в виски. В зале смеялись парни в клетчатых рубашках, девушки в ярких топах наклонялись к бару, кто-то хлопал по плечу бармена. А ей была невыносима чужая лёгкость, чужая радость. Она чувствовала себя изгнанницей среди праздника.

Она встала и пошла за ним. Снаружи гудела вечерняя Москва: блестели мокрые витрины, клубились выхлопные газы, на углу ругались таксисты. Настасья и Митя вышли из «Пропаганды» бок о бок, и ей вдруг стало ясно: эта история держит их обоих крепче, чем они сами ожидали, только каждый цепляется за неё по-своему.

Митя довёз её до дома, почти не разговаривая. Сидел, сжав руль, смотрел вперёд. Лишь на прощание, когда машина остановилась у её подъезда, коротко сказал: — Завтра всё узнаем.

И уехал, даже не взглянув в её сторону.

Настасья осталась стоять, слушая, как стихает звук мотора. Пустота внутри была такой, будто её ударили, но без синяков. Она впервые подумала: если даже он видит во мне лишнюю, то кто вообще допустит меня к правде?

Она поднялась по ступенькам к подъезду и вдруг поймала себя на странной мысли: все мужчины вокруг разные, но каждый по-своему оставляет её одну.

Любовник был скользким, обаятельным и опасным. Человек, у которого на языке красивые слова, а в сердце у него была пустота. Он признаётся в потерянной любви, но возвращается туда, где давно нет огня. С таким можно выпить, поговорить, но опереться никогда.

А Митя… Митя был стеной. Высокой, надёжной, но ледяной. За этой стеной можно было спрятаться, но к ней невозможно прижаться, иначе она обожжёт холодом.

Настасья закрыла глаза и подумала: а есть ли кто-то, кто сможет быть рядом, а не только по другую сторону?

Если вам понравилось, поставьте пожалуйста ❤️ моей книге

Принято. Протокол жив, свидетели нет.

Глава 8

Телефон зазвонил поздним утром. Настасья, ещё сонная, схватила трубку. — Слушаю…

— Это я, — голос Мити звучал спокойно, но жёстко. — Проверили. Любовник не виновен.

Она резко села на кровати, будто от холодного душа. — Точно? — выдохнула.

— Точно, — подтвердил он. — Алиби железное. Он был на работе, всё сошлось по времени. Хоть и скользкий тип, но к убийству отношения не имеет.

Настасья сжала трубку. С одной стороны, облегчение. С другой, пустота: подозрение снова рассыпалось. — Значит, круг снова замыкается на муже, — тихо сказала она.

— Именно, — ответил Митя. На секунду в его голосе прорезалась усталость.

Он отключился, и в комнате воцарилась тишина. Настасья уронила телефон на кровать, уставилась в потолок. Пришло странное предчувствие, будто следующая новость окажется куда страшнее.

Она машинально оделась, вышла на улицу и двинулась к редакции. Утренний город гудел маршрутками и трамваями, запах жареных пирожков тянулся от киоска на углу, а в голове пульсировала только одна мысль: что дальше?

Настасья зашла в редакцию. Все головы повернулись к ней, будто она вернулась с фронта. Артур уже стоял у своего стола с бутылкой дешёвого шампанского «Советское», и пробка была готова вылететь.

— Ну как? — ухмыльнулся Артур, и в глазах блеснуло веселье.

Настасья задержалась на пороге. В подвале пахло перегретым пластиком и вчерашними сигаретами.

Девчонки из вёрстки переглянулись и хихикнули; они жили своей жизнью, даже когда Артур устраивал спектакли.

В углу Борька, младший репортёр, громко хлопал по клавиатуре. Он был тем самым парнем, что всегда мог одновременно писать заметку и спорить о новых мотоциклах. Настя пару раз ловила себя на мысли, что от его шума в редакции было даже уютнее.

Олеся болтала по телефону, жуя сухарь и одновременно стуча текст. В углу дремал корреспондент спортотдела, прикрыв лицо газетой, а из принтера хрипло выезжали страницы, пахнущие дешёвой краской, ещё горячие.

За соседним столом Витя-спортсмен снова жевал жвачку, стуча пальцами по клавиатуре, будто отбивал ритм, звучал, как барабан.

Этот подвал жил своей жизнью: шумел, трещал, скрипел, как старый радиоприёмник, но каждый здесь верил, что однажды поднимется наверх, в «настоящую» журналистику.

— А что вы тут делаете? — Настасья выгнула бровь.

— Мне оттуда позвонили, — Артур привычно ткнул пальцем вверх, будто министры сидели прямо на потолке. — Сказали: готовьтесь, скоро переедем в «Башню». Как ты хотела.

Он говорил громко, но Настасья уловила: глаза его чуть устало блеснули. Может, и сам он уже не верил в эти обещания, просто цеплялся за них так же, как и все в этой подвальной редакции.

— Это с чего вдруг? — скептически спросила Настасья и скрестила руки на груди.

— Статью пишем, что Галину убил… — Артур сделал паузу и внимательно посмотрел на неё. — Ну? Кто?

Настасья выдохнула, будто скидывая с себя лишний вес: — Муж. Признался.

— Вот! Убил муж, — сразу подхватил Артур, — И мы расскажем, почему любовник — это плохо. Поднимем семью, демографию, все дела. И нам дадут местечко. Теперь точно обещали.

— Но ещё не было следственного эксперимента, — возразила Настасья.

Он вскинул руку, будто дирижировал оркестром: — Читателю не нужна правда, Настя. Читателю нужен скандал. Ему плевать, было ли там алиби или эксперименты. Нужны кровь, измена, ревность. Вот что продаёт номер.

Он прошёлся вдоль столов и, обращаясь уже ко всей редакции, добавил: — Помните ту студентку? Мы написали кое-как, без доказательств, и газету смели с прилавков. А если бы полезли копаться в деталях, сидели бы сейчас без тиража и без премии.

Артур щёлкнул пробкой, громко открыл шампанское и плеснул его в пластиковый стакан. Сделал глоток, задержал дыхание и усмехнулся: — Журналистика — это базар. Мы торгуем словами. Кто громче выкрикнет товар, того и купят.

Он говорил не только Настасье, весь подвал слышал каждое слово. У Артура всегда был голос, которым он легко заглушал гул клавиатур и телефонных звонков.

— Всё это не важно. Они пусть дальше сами разбираются без нас, — отмахнулся Артур, ставя стакан на край стола.

Взгляд его скользнул по облупленным стенам редакции, по старым столам, по лицам журналистов, которые суетились, будто верили в скорый переезд.

Артур знал: обещания дают годами, а подвалы всегда остаются подвалами. Но всё равно продолжал тянуть эту лямку то ли по привычке, то ли потому, что другого мира он себе уже не представлял.

Когда-то, ещё студенткой журфака, Настасья мечтала совсем о другом. Сидела в душной аудитории, конспектировала лекции по этике журналистики и верила, что когда-нибудь напишет материал, после которого люди выйдут на площадь защищать слабых, бороться за справедливость. Тогда казалось, что слово может быть оружием и лекарством одновременно.

Она вспоминала, как ночами строчила заметки в университетскую стенгазету, как спорила с преподавателями о том, что журналистика должна «служить обществу». Даже диплом хотела писать о «правде в медиа» и с каким восторгом повторяла: «Газета — это четвёртая власть».

И вот теперь облупленные стены подвала, пластиковые стаканчики, Артур с его вечным шампанским и лекциями про «базар». Вместо правды инструкции сверху. Вместо расследований дешёвые сенсации, которые покупают у киоска вместе с сигаретами и жвачкой.

Настасья ощущала, что между её мечтой и реальностью пролегла бездонная трещина. Она как будто стояла на её краю: шаг вперёд и станет одной из них, будет торговать словами, как овощами на рынке. Шаг назад и останется ни с чем.

Настасья сжала губы и резко сказала: — Быстро вы переобулись, Артур.

Она намеренно не добавила отчество.

В редакции повисла пауза. Борька присвистнул с другого конца комнаты и неодобрительно покачал головой.

Из-за стола поднялась Олеся, она единственная, кто всегда звала её по-дружески: — Ну что ты, Настька, — протянула она с улыбкой, но в голосе было больше усталости, чем доброты. — Нам же не всегда надо писать правду.

Настасья почувствовала, как внутри всё сжалось. Её хотели снова загнать в клетку, в подвал, в дешёвые статьи «как похудеть к лету». Но она не была девчонкой на побегушках.

Настасья резко обернулась: — А что же тогда?

Олеся пожала плечами, играя ручкой в пальцах: — Надо писать так, как нужно. Сегодня «муж-убийца», значит, муж. Завтра скажут «любовник», то будет любовник.

В редакции засмеялись: кто-то одобрительно, кто-то нервно. Но Настасья уловила другое: лёгкая фраза Олеси звучала как признание. Здесь, в этом подвальном офисе, всем было ясно, что кто-то им диктует, какие слова попадут на полосу, а какие останутся в черновиках.

— Ты серьёзно? — Настасья резко подняла голову. — Мы же журналисты, а не куклы.

Олеся фыркнула, поигрывая ручкой между пальцами: — Журналисты такие же куклы, Настя. Только нам платят за то, что мы двигаем губами под чужие слова.

— Тогда зачем вообще мы нужны? — упрямо бросила она.

— Чтобы картинка была красивее, — холодно усмехнулась Олеся. — Кто-то ведь должен озвучивать чужие сценарии.

Удар пришёлся так точно, что Настасья почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Она открыла рот, чтобы возразить, но по взглядам коллег поняла: многие думают так же, просто не говорят вслух. Ей стало стыдно и обидно одновременно, и слова застряли в горле.

Артур хлопнул её по плечу и добавил: — Слышала? Хочешь карьеру, играй по их правилам.

Настасья только кивнула, сделав вид, что согласна. Слова Олеси застряли в голове, но спорить не было смысла: Артур сиял, коллеги оживлённо делили между собой темы, а воздух редакции наполнился шумом.

Она думала: если согласится, то станет одной из них, будет писать под диктовку и постепенно разучится сомневаться. Если станет спорить, то выкинут вон, и её место займёт кто-то посговорчивее.

Но внутри уже росло упрямое чувство: «Я докажу, что стою большего. Пусть считают меня смешной, но я вытяну эту историю и сделаю её своей». Эта мысль жгла сильнее, чем любые слова Артура или Олеси.

«Я всё равно пойду на следственный эксперимент. Хоть камнем лягу у дверей, но узнаю правду», — пронеслось в голове.

Если вам понравилось, поставьте пожалуйста ❤️ моей книге

Принято. Протокол жив, свидетели нет.

Глава 9

Коридор редакции пах дешёвым табаком. Окно было приоткрыто, и в него затягивало сизый дым.

На улице стояли двое корреспондентов, молча докуривавших дешёвые сигареты, и глядели в пустоту двора.

Артур появился неожиданно. Дверь хлопнула, и он, прищурившись, заметил Настасью.

— Ты чего, Насть, сбежала? — его голос был почти ласковым, но в этой ласке чувствовалась издёвка.

— Воздух нужен, — коротко ответила она.

Он усмехнулся, подошёл ближе. В руках у него был пластиковый стакан с кофе.

— Слушай, — сказал он тише. — Ты, конечно, молодец. Упрямая, цепкая. Но пойми: здесь игра по правилам. Если будешь ломаться, тебя просто выжмут.

— Я не хочу писать ложь, — упрямо произнесла Настасья.

Артур вздохнул, словно слушал капризного ребёнка.

— Ложь, правда… У нас нет роскоши выбирать. Тут всё за нас решают. А мы лишь оформляем. Ты думаешь, я не хотел в молодости писать «правду»? Хотел. Но знаешь, что получил? Долги, холодную квартиру и работу на третий сортняк. А теперь хотя бы свет включен и кофе есть.

Он посмотрел на неё внимательнее, и в его взгляде впервые мелькнула усталость, которую он всегда прятал за цинизмом. — Ты думаешь, я плохой? Нет. Я просто выжил. А тебе решать: будешь бороться или выживешь.

Настасья замолчала. Внутри всё кипело: её тянуло крикнуть, что он предал профессию, что стал продавцом фраз. Но она сдержалась, только сильнее вжала ногти в ладони.

Артур развернулся, хлопнул её по плечу и ушёл обратно. — Не геройствуй, девочка. Здесь за героизм не платят.

Она вернулась в редакцию. Наверху двор жил своей жизнью: дворники пинали старый мяч, собака рылась в мусоре. Настасья смотрела на всё это и думала: если и правда «выживать», то зачем она вообще здесь?

И тут Артур сказал, посмотрев на всех: — Завтра все приходят в белой рубашке. Фоткаемся для премии.

Она посидела пару часов, сделала пару пометок в блокноте для вида, потом собрала сумку. — Я домой, — коротко бросила и вышла, чувствуя на спине взгляды и любопытные, и завистливые, и равнодушные.

На улице было чуть свежее после дождя. Настасья вдохнула глубже, будто смывая с себя запах редакционного дыма и дешёвого кофе.

Возле метро тянуло сладким ароматом горячей кукурузы. У тележки толпились школьники, пересыпая зёрна солью прямо на ладонь. Из проезжавшей маршрутки доносилось «Полковнику никто не пишет».

Москва шумела, гудела и жила своей жизнью, и этот шум после подвала резал слух, но в то же время возвращал её в реальность.

Настасья услышала за спиной торопливые шаги.

— Настя! — окликнул Борька. Он выскочил из двери, поправляя куртку и сияя, как мальчишка. — Давай я тебя подвезу.

— На чём? — прищурилась она.

Борька ухмыльнулся и указал на блестящий мотоцикл, припаркованный у обочины. Хром сверкал в свете фонаря, сиденье ещё пахло новизной.

— Вот на этом красавце! Премию срубил, помнишь за статью, это я последний взнос отдал. И всё, теперь я король дороги.

Настасья скрестила руки на груди, но невольно улыбнулась. — Боря, да ты как подросток, который из «Данди-спорта» кеды выпросил.

Для неё это сравнение было очевидным. В конце девяностых каждый школьник мечтал о паре из магазина «Данди-спорта», где продавали кроссовки и спортивные костюмы, казавшиеся тогда верхом моды. Получить такие, значит выбить из родителей победу, похвастаться во дворе и почувствовать себя «крутым».

— Э-э, не путай! — возмутился Борька, но глаза горели от гордости. — Это японец, настоящая техника, а не наши развалюхи. Ну что, поехали? До твоего дома меньше десяти минут.

Настасья задумалась, и вдруг слова сами сорвались: — Давай не домой. Давай в город. Ну… как будто на свидание.

Борька расплылся в ухмылке: — Сама предложила! Держись крепче, красавица. Сейчас покажу тебе настоящую Москву.

Он протянул ей запасной шлем, и через минуту мотор зарычал. Настя села за его спину, обхватила руками за талию. Хром сверкнул в свете фонаря, и мир сорвался с места.

Если вам понравилось, поставьте пожалуйста ❤️ звёздочку моей книге

Принято. Протокол жив, свидетели нет.

Глава 10

Фонари вытягивались в золотые нити, асфальт блестел после вечерней грозы. Ветер бил в лицо, спутывал волосы, и вместе со страхом в груди разливалась странная свобода.

Они мчались по проспектам, пролетали мимо редких маршруток, мимо ночных ларьков и закусочных. Борька гнал так, будто хотел прогнать тьму, а она смеялась неожиданно для себя, звонко, по-девичьи.

— Кайф, да! — крикнул он через плечо, и мотор ответил рыком.

«Он мальчишка, — подумала Настя. — Весь в этом шуме, в хроме, в своём блестящем байке. С ним легко смеяться… но что останется, если выключить мотор?»

И всё равно было приятно, что хоть кто-то сейчас старался подарить ей ощущение праздника, пусть и сомнительного, вечернего, на скоростях.

На Садовом они притормозили у круглосуточного ларька с шаурмой. Пар от гриля пах куркумой и поджаренной лепёшкой, под ногами перекатывались влажные, тяжёлые капли. Борька снял шлем, откинул волосы назад, с торжествующим видом глянул на неё: — Ну как? Жива?

— Страшно, — честно призналась Настя, чувствуя, как ладони зудят от крепкой хватки. — Но… будто дышать легче стало.

— Вот! — он хлопнул себя по колену. — Это и есть кайф. Жить надо быстро и без тормозов.

Он купил газировку в мягких стаканчиках, протянул один ей. Город катился мимо гулом шин, рваным хохотом компаний, редкими отблесками фар.

— Знаешь, а ты классная, — сказал он с почти детской прямотой. — Не боишься.

— Бояться умею, — усмехнулась Настя. — Но иногда надо делать вид, что нет.

— Правильно. А то придут, знаешь, эти… — он неопределённо крутанул в воздухе сигарету. — Серьёзные. И скажут, что так нельзя. А мы им: «Можно!»

Он щёлкнул зажигалкой, сигарета вспыхнула крошечной кометой. Лёгкий дым смешался с запахом шаурмы и мокрого асфальта.

— Ты всегда такой? — спросила она, наблюдая, как он смешно морщит нос, когда выпускает дым.

— Какой?

— Счастливый.

— Я? — он удивился искренне. — Да я прост. Музыка, байк, девчонки, чтоб без занудства. И чтобы начальник не пилил… ну, то есть пускай пилит, но не очень. А ты… — прищурился, — ты серьёзная. Как будто у тебя внутри диктофон: всё записывает, всё помнит.

Настя хмыкнула. «У меня внутри другой прибор, — поправила про себя. — Тот, что настраивается на людей. На опасность. На ложь».

— А у тебя есть мечта? — спросила она, не особо рассчитывая на ответ.

— Есть, — тут же сказал Борька. — Кайфовую «Хонду» взять. Чтоб литр объёма, чтоб рычала как зверь. И сорваться в ночь. Лучше к морю. Встал, сел и пошёл. Плевать на всё. — Он глотнул газировки. — И, может, с кем-нибудь… с кем не скучно.

— С девушкой?

— Ну да. Но не такой, знаешь… — он очертил в воздухе строгий силуэт, — которая всё спрашивает и думает. А такой, чтоб «поехали!» и всё. Без этих… моральных страданий.

«Это не про меня», — спокойно отметила Настя. И удивилась, насколько легко ей это даётся без укола, без досады. Просто факт.

Они ещё посидели: он болтал про гараж, где «дядя Коля всё чинил молотком», про соседку, которая кормит голубей и ругается на всех прохожих, про смешной случай в редакции. Она смеялась, где надо, и тонула в гуле города, будто в тёплой воде.

Но всякий раз, когда он наклонялся ближе, когда шлем касался её плеча, в голове всплывал другой образ: тяжёлый, молчаливый, как тёмная вода подо льдом. Его взгляд. Его угловатое «береги себя». Его холодная стена, о которую можно не убиться, а наконец-то облокотиться.

А Митя бы так не говорил, — подумала она. — Не хвастался бы и не обещал. Он бы просто сделал. Поставил рядом. Прикрыл.

— Поехали? — спросил Борька. — Ещё кружок, и я покажу тебе место, где всегда ветер.

— Поехали, — улыбнулась она.

Он щёлкнул ключом, мотор загрохотал, и ночь снова рванула им навстречу.

Они летели по набережной, сливаясь с огнями. Музыка из чьей-то открытой машины на мгновение смешалась с плеском воды; парень на перекрёстке держал в руках огромный букет ромашек, цветы светились молочным пятном. Небо чисто-фиолетовое; где-то далеко гремел поезд коротко, сонно.

Настя прижалась крепче, чувствуя лопатки сквозь тонкую ткань его куртки. И услышала собственную мысль, неожиданно чёткую: Это всё, чтобы забыть. Чтобы не думать, не видеть. Чтобы не слышать своё сердце.

Она глубже вдохнула, почувствовала бензин, липы, чуть-чуть горелой резины. Усмехнулась самой себе и позволила ночи ещё немного тащить её вперёд.

Если вам понравилось, поставьте пожалуйста ❤️ моей книге

Принято. Протокол жив, свидетели нет.

Глава 11

Центр встретил шумом и светом. Витрины отражали лица, люди текли вдоль стен, как разноцветные ручьи. У «Пропаганды» было людно: очередь, девушки на каблуках, ребята в белых рубашках, смешной тип в ярком пиджаке с гвоздикой в петлице, охрана у входа, гул басов.

Борька мигнул туда взглядом: — Зайдём? Там классные тусовки.

— Нет, — покачала головой Настя. И почти шёпотом добавила: — Сегодня, давай, нет.

Он пожал плечами, но не обиделся. Развернул байк к обочине, заглушил мотор.

— Тогда посмотрим просто так, со стороны, — предложил он.

Они сняли шлемы. Воздух был плотный, пах духами, потом и чем-то сладким, что тянулось из кондитерской через дорогу. Музыка из клуба била по стеклу, как по барабанной перепонке.

— Смотри, — кивнул он на вход. — Вот такие мне нравятся: блеск, улыбки, не грузят.

— Это вывеска, Борь, — сказала она мягко. — Внутри у людей всё разное.

— Да ну, — отмахнулся он. — Чего там разное? Все хотят одного: кайфа. Танцевать, целоваться, забыть, как их там зовут.

«Забыть себя», — повторила Настя и поймала лёгкий холодок в спине. Басы словно подошли ближе, вибрация прошла по рёбрам.

У входа девушка в серебристом платье вдруг расплакалась, парень обнял её и повёл в сторону, объясняя что-то горячо, почти театрально. Слева двое спорили с охранником, справа трое смеялись так громко, будто смех мог их от всего защитить.

Она смотрела на эти лица и думала, что из этого света всегда есть обратная сторона: тёмный парк, бледная кожа в траве, лента, что скрипит, когда её натягивают на ветки.

— О чём задумалась? — спросил Борька.

— О работе, — честно ответила она. — О том, как легко тут и как тяжело там.

— Ты всё туда, — вздохнул он. — Ладно. Поехали дальше?

— Давай ещё пару минут, — попросила она.

Они стояли у бордюра. Настя поймала своё отражение в стекле: тёмные волосы, тень усталости, и самое странное тень улыбки. Рядом был Борька, живой, тёплый, простой.

«Вот так можно было бы и жить, — промелькнуло. — Если бы не…»

— Слушай, Настя, — начал он уже более серьёзно, — а как думаешь… та женщина. Галина. Кто её… ну… — он поискал слово и, не найдя приличного, коротко махнул рукой.

Она глянула на него, прищурившись. Ветер тронул её щеку. — Думаю, не муж. И не любовник, — сказала она тихо. — Кто-то другой.

Ему захотелось поспорить: видно было по тому, как дёрнулась губа, но он не стал. Вытянул сигарету, сунул обратно. Сказал вместо этого: — Ты странная. Но мне это нравится.

— Это диагноз? — улыбнулась она.

— Это приговор, — фыркнул он. — Ладно, поехали. Я обещал показать место, где всегда ветер.

Они сели на мотоцикл. Музыка осталась позади, неон размазался в ленту. Город сменил маску: деловые вывески смолкли, окна стали тёмными, улицы, как пустые коридор.

Он вывез её на холм у промзоны, где дорога уходила к ж/д путям и ветер гулял без преград. Здесь было почти темно и удивительно тихо. Честная тишина без людей, без витрин.

— Вот, — сказал Борька, заглушив мотор. — Здесь всегда дует. Как будто город сам дышит.

Ветер и вправду тянулся откуда-то снизу, шевелил траву, холодил кожу. Настя подняла голову: над ними висело небо, глубокое, как колодец. Где-то вдали клацнули стрелки, коротко рявкнул тепловоз.

— Красиво, — сказала она.

— Да, — согласился он. — И пусто.

Они молчали. И в этой тишине она снова услышала своё: тянет к нему. К тому, кто не говорит «кайф», не рисует неоновые картинки, а просто рядом, как маяк.

— Поехали? — вспомнил о времени Борька.

— Поехали, — кивнула она.

К двум часам ночи он высадил её у подъезда. Она сняла шлем, провела рукой по растрепавшимся волосам. В ушах ещё звенела скорость, кожа на щеках горела от ветра.

— Ну как тебе? — искоса ухмыльнулся он.

— Неплохо, — честно сказала она. Это «неплохо» почему-то обрадовало его сильнее, чем любое «вау».

Он вдруг посерьёзнел: — Слушай… можно как-нибудь ещё? Я заеду и махнём. Куда скажешь.

Она посмотрела на него. Свет из окна первого этажа задел его скулу, глаза были светлыми, почти прозрачными.

— Посмотрим, — ответила она и улыбнулась — без обещаний.

Борька чуть наклонился ближе настолько, чтобы воздух между ними стал тёплым. Он, кажется, хотел коснуться её губ. Но Настя отступила на шаг.

— Береги себя, — сказала она.

Он кивнул коротко, по-мужски и вернул шлем на голову.

— И ты… — ответил он, заводя мотор.

Байк рванул со двора, оставив в воздухе запах бензина и короткий, глухой рёв. Тишина подъезда встретила её безрадостным эхом. Она поднялась на этаж, щёлкнула замком.

В темноте комнаты её мысли вернулись к Мите: строгий, серьёзный, недоверчивый, и оттого ещё более притягательный. Она села на кровать, упёрлась лбом в колени и тихо выдохнула: — Всё свидание я смеялась, болтала, ловила ветер… но думала только о нём. О Мите.

И впервые позволила себе назвать это вслух, но шёпотом, будто боясь спугнуть: — Чёрт… кажется, меня тянет к нему.

Но почему именно к нему? Ведь рядом был Борька, он весёлый, настойчивый, живой. А её всё равно тянуло к тому, кто держался холодно и отталкивающе.

Если вам понравилось, поставьте пожалуйста ❤️ моей книге

Принято. Протокол жив, свидетели нет.

Глава 12

На следующий день Настасья отправилась на Черкизовский рынок. Её любимая белая рубашка испортилась: на ткани проступило жирное пятно и откуда, она так и не поняла. Тратиться не хотелось, но придётся.

Толпа гудела, словно огромный улей: зазывалы перекрикивали друг друга, пахло шашлыком и специями. Настя пробиралась между прилавков, вглядывалась в груды одежды.

Взгляд зацепился за мужчину с девочкой лет десяти. Они держались за руки. Девочка посмотрела прямо на Настю и вдруг сказала звонким голосом: — Папа, посмотри, какая красивая девушка! Я тоже так хочу одеваться, когда вырасту.

Настасья невольно улыбнулась. Она заметила необычное: у девочки были глаза разного цвета: один зелёный, другой карий.

— У тебя очень красивые глаза, — мягко сказала Настя. — Как тебя зовут?

— Женя, — ответила девочка.

— А меня Настасья.

Женя махнула рукой и звонко рассмеялась: — Ладно, пока!

Она бежала рядом с отцом, растворяясь в гуле рынка. Настя ещё несколько секунд смотрела им вслед и вдруг почувствовала странное тепло, будто эта встреча что-то значила, хотя сама она не понимала что.

Она поехала в свою всё-таки родную и любимую конторку.

Настасья впервые в жизни так радовалась новой белой рубашке. Простая, без украшений, чуть мужская по крою, но именно в ней она чувствовала себя «журналисткой на награду».

В редакции царила суета. Кто-то искал утюг, чтобы пригладить мятый пиджак, кто-то подкрашивал губы в отражении монитора, кто-то ругался, что «галстук точно был в шкафу».

Артур размахивал папкой и командовал, как полководец: — Быстро, дети мои золотые! Через пять минут выезд в парк! Фотограф ждать не будет, он художник, у него муза!

— У него счётчик будет ждать, — буркнул Борька, щёлкая зажигалкой.

— И счётчик, и муза, — подытожил Артур. — Поехали!

Они погрузились в машины. Коллеги спорили, кто где сядет, смеялись, щёлкали фото на телефоны ещё до выезда. Дорога заняла десять минут.

Борька весь путь заводил разговор про новый байк, Артур поправлял галстук и проверял, «не перекосило ли воротник», Олеся шутила, что он похож на ведущего «Времени». Настя смотрела в окно и думала: эта суета напоминает школьную экскурсию.

В Измайловском парке воздух пах мокрой травой и жареной кукурузой, над дорожками шумели кроны. Фотограф был сухощавым мужчиной в клетчатой рубашке. Он строил всех, как школьников: то ровный ряд, то кружок, то «улыбнитесь естественно».

— Вы как будто на допросе! — возмущался он. — Больше жизни!

Борька встал с «серьёзной» мордой, будто на портрет для военной кафедры. Олеся прыснула, Настя зажала рот ладонью.

— Так, всё, хватит, — взмолился фотограф. — Смеяться можно, но красиво.

— Красиво — это как? — подколол Артур.

— Ну… как будто вы любите свою работу, — устало пояснил тот.

— А-а-а, так это постановка, — изрёк Борька. И вся редакция заржала.

Фотограф махнул рукой: — Ладно, смейтесь, как хотите! Хоть это будет живо.

И получилось живо. Десятки снимков: кто-то держал кукурузу, кто-то прикрывал лицо блокнотом, Артур изображал «памятник Ленину», Борька показывал «козу», Олеся отплясывала на скамейке.

Коллеги из верстки складывали «сердечки» руками, репортёры из спорта изображали боксёров. Настя смеялась до слёз, а фотограф ворчал: — Всё, хватит, а то у меня плёнка закончится… — и тут же осёкся, вспомнив, что у него цифровик.

После съёмки они ещё гуляли по дорожкам. Кто-то жевал сахарную вату, кто-то снимал на телефон. Настя держалась ближе к Артуру, Борьке и Олесе, но впервые ощутила: вся эта шумная толпа и есть её команда.

У входа в парк играли уличные музыканты: трое парней с гитарами и скрипкой. Настя слушала, как звенят струны, и ловила себя на мысли: давно не чувствовала такого простого счастья. Борька кинул мелочь в чехол и крикнул: — Заказываю «Чёрный ворон»!

Музыканты засмеялись и заиграли. Олеся качала головой в такт, Артур дирижировал, как настоящий маэстро. Настя смеялась так, что щеки болели.

Потом они взяли по мороженому. Настя облизывала капли шоколада, которые стекали по пальцам. Борька подначивал: — У кого быстрее растает, тот пишет заметку про глобальное потепление!

Олеся остановилась у перил пруда, задумчиво глядя на гладь воды: — Слушай, — сказала она тихо Насте, — а ведь здорово, что мы вообще здесь. Не в редакции, не в серой коробке, а вот… живём.

Настя кивнула. В груди расправлялась лёгкость.

— Да, — отозвалась Настя, чувствуя, как в груди расправляется лёгкость.

Олеся усмехнулась, глядя на Артура и Борьку, которые вдалеке спорили о чём-то. — Иногда я думаю, что мы друг друга грызем. Но потом такие дни… и понимаешь, что без них было бы пусто.

Настя посмотрела на неё, в глазах Олеси отражался огонь ближайшего фонаря. — Тебе тоже иногда кажется, что ты здесь как будто случайно?

— Кажется, — кивнула Олеся. — Но потом я вижу, что без меня они бы всё равно не справились. И ты тоже так.

Эти слова остались в Насте теплом, которое она не сразу смогла облечь в ответ.

Чуть позже Артур собрал всех у выхода из парка. — Так, орлы! — привычно начал он громко, но потом сбавил тон и сказал почти серьёзно: — Знаете… я вас часто матерю. Ну ладно, всегда матерю. Но смотрю сейчас и думаю: чёрт возьми, у меня команда. Настоящая.

— Артур, не начинай, а то мы расплачемся, — хмыкнул Борька, но глаза у него всё равно блестели.

— Да пошёл ты, — махнул рукой Артур. — Но я серьёзно. Если мы вместе, нас никакая премия не убьёт.

Они рассмеялись. Настя шла рядом и впервые за долгое время чувствовала: она не «пришлая девчонка». Она часть этой шумной, глупой, но настоящей команды.

Если вам понравилось, поставьте пожалуйста ❤️ моей книге

Коллектив выжил после фотосессии, значит есть повод для аплодисментов.

Глава 13

— А теперь в бар! — объявил Артур, сияя. — Без обсуждений!

Бар оказался тёмным, с высоким потолком и запахом коньяка. За столом расселись все вперемешку. Артур поднял стопку: — Игра простая. Каждый называет самую сложную для себя статью. Потом пьёт. Кто соврал, то пьёт дважды.

— А если все были лёгкие? — хмыкнул Борька.

— Тогда пьёшь тройную, — отрезал Артур.

Смех, звон стаканов.

Первым рассказывал сам Борька: — Самая трудная, когда меня отправили писать про гастро-ярмарку. Я с перепоя, иду мимо баранины… — он закатил глаза. — А писать надо «ароматы востока». Я чуть не блеванул в блокнот.

Все заржали.

Олеся призналась: — Я брала интервью у дизайнера, он говорил часами про пуговицы. Я потом неделю боялась застёгиваться.

Настя поднялась: — А для меня самая трудная, это вот эта история. Потому что она настоящая. Потому что про смерть писать трудно.

На секунду стол стих. Артур поднял стопку и сказал: — За такие тексты. И за то, чтобы нам самим не пришлось жить в них.

Они вышли в ночь шумной гурьбой. Воздух был прохладный, липы пахли сладко. Артур оглядел всех, вынул кошелёк и с видом генерала объявил: — Так, детей надо развозить по домам. Такси за мой счёт.

— Артур, ты разоришься, — попыталась возразить Олеся.

— Разорюсь я, когда вы напишете гениальное и уйдёте в «Коммерсант», — парировал он. — Пока вы мои, довезу целыми.

У тротуара остановились машины. Все обнимались, обменивались шуточками. Борька на прощание театрально поклонился Насте: — Берегите себя, мадам. Ваш верный рыцарь всегда при коне… то есть при мотоцикле.

Настя смотрела, как один за другим коллеги рассаживаются по такси. Смех ещё звенел в воздухе, но в груди было тепло, то самое чувство, что за всеми шутками и цинизмом они действительно держатся друг за друга.

Артур махнул рукой из окна: — Не пропадайте, журналисты! Мы ещё возьмём свой гран-при!

Настя осталась на тротуаре, вдохнула ночной воздух и впервые за долгое время почувствовала: у неё есть место, куда хочется возвращаться. Машины разъехались.

Через пару дней, когда хмель от редакционного веселья окончательно выветрился, зазвонил телефон Настасьи. На экране высветилось знакомое имя.

— Привет, — раздался в трубке голос Мити. Спокойный, но с лёгкой усмешкой. — Моя неугомонная журналистка из подвала.

Настасья улыбнулась, прижимая телефон к уху. — Звучит как комплимент.

Она шагнула к окну, отдёрнула занавеску: во дворе играли дети, кто-то тащил пакеты с рынка, жизнь шла своим чередом. Но сердце вдруг стучало быстрее от его слов, от того, что он позвонил сам.

Потом голос Мити стал серьёзным: — Через пару часов будет следственный эксперимент. Ты всё ещё хочешь присутствовать?

— Да, — твёрдо ответила Настасья, даже не раздумывая.

— Тогда через полчаса заеду к тебе, — сказал он. — Привезу форму. Переоденешься. В штатском ты там будешь смотреться слишком странно, разговоров будет много. Лучше так.

Настасья положила трубку и сразу набрала номер редакции. — Алло, Артур Павлович? Да, это я… Мне нужно ненадолго отлучиться. — Она поспешно перебила его возмущение: — Да-да, статья будет. Огромная, с фотографиями.

В трубке ещё долго слышалось ворчание начальника, но Настасья уже знала: выкрутиться получилось.

Через полчаса в её квартире раздался звонок. Настасья, даже не посмотрев в глазок, сразу повернула ключ.

На пороге стоял Митя. Его взгляд скользнул по ней строго, и он тут же покачал головой: — Даже не спросила кто это.

Она смутилась, но лишь пожала плечами: — Я знала, что это ты.

— Вот именно, что думала, — отрезал он и протянул ей плотный серый пакет. — Ладно, времени нет. Переодевайся.

Настасья взяла пакет и ощутила лёгкий запах стирального порошка. Она ушла в комнату, на ходу разворачивая форму. Внутри оказалась тёмно-синяя юбка до колен, строгая форменная рубашка с коротким рукавом и нашивкой, тонкий ремень и фуражка.

Она натянула форму, поправила ремень, надела фуражку и, задержав дыхание, взглянула в зеркало. В отражении смотрела почти незнакомая девушка, Настасья стала строгая, собранная, будто действительно сотрудница милиции. Настасья усмехнулась и вышла обратно в прихожую.

— Ну как? — спросила она, слегка покрутившись.

Митя оглядел её с ног до головы, уголки губ дрогнули: — Как настоящая помощница следователя.

Настасья фыркнула и прищурилась: — А ты почему в джинсах?

Митя ухмыльнулся: — Потому что я старший. Мне можно. А ты пока салага, тебе по уставу форма положена.

Они вышли из квартиры. Митя нажал кнопку вызова лифта, но Настасья тут же остановила его, качнув головой: — Нет, на лифте не поедем. У меня фобия: в детстве застряла и пару часов не могла выйти, — сказала она спокойно, будто уже давно привыкла объяснять.

Митя чуть приподнял бровь, но не стал спорить: — Ладно.

Они спустились по лестнице. Настасья чувствовала, как он идёт рядом, его шаги были уверенные, ровные, а её сердце всё равно билось чуть быстрее обычного.

Если вам понравилось, поставьте, пожалуйста, ❤️ моей книге. А то Митя не заберёт Настасью на следственный эксперимент.

Глава 14

Через некоторое время они уже были на месте. С этой стороны парк оцепили: натянута лента, у входа стояли двое милиционеров в форме. Воздух пах сырой травой и табачным дымом. Один из постовых прятал в ладони сигарету, но быстро вытянулся, когда увидел Митю.

Его пропустили сразу, без вопросов, лишь коротко отдали честь. Настасья, шагая рядом, заметила: никто даже не попросил показать удостоверение.

Они прошли за ленту. И там, у берёз, Настасья увидела мужа погибшей. Он выглядел бледным, осунувшимся, с тёмными синяками под глазами, будто за эти дни постарел лет на десять. Его руки были скованы за спиной. Рядом стояли двое мужчин в штатском. Они кивнули Мите коротко, по-деловому, и только взглядом скользнув на Настасью.

Митя кивнул Настасье, чтобы та держалась немного позади. С мужа сняли наручники, оставив по бокам только конвой.

— Начинаем следственный эксперимент, — ровно произнёс один из парней в штатском, доставая блокнот. — Время… зафиксировали.

В этот момент к группе подошёл Кузьмин. Он осмотрел задержанного, мельком кивнул операм и вдруг задержал взгляд на Настасье.

— Я тебе что говорил? — сухо бросил он Мите.

— Она просто наблюдатель, — ответил тот без колебаний.

Кузьмин усмехнулся, но в его усмешке не было веселья. — Смотри, Шереметьев. У нас тут следствие, а не кружок юных журналистов.

Его взгляд задержался на Настасье чуть дольше, чем требовалось, но он тут же отвернулся, оставив после себя холод.

Муж Галины кашлянул, будто пересохло в горле. — Ну, показывай, как всё было, — тихо сказал ему Митя, но голос был жёсткий.

Подозреваемый шагнул на тропинку. Его походка была неровной, он то и дело опускал голову. — Мы… поссорились, — начал он, и слова давались с трудом. — Я хотел, чтоб она домой вернулась. Она… собралась уходить. К нему. К любовнику.

— Конкретнее, — напомнил Митя. — Где вы встретились?

Муж махнул рукой на поворот тропинки: — Вот тут. Она шла быстро, я догнал… Сначала хватал за руку. Кричал. Она вырывалась.

Настасья открыла блокнот, торопливо писала каждое слово. Буквы получались сбивчивые: сердце стучало громче, чем ручка скользила по бумаге.

— Потом что? — спросил второй оперуполномоченный.

Мужчина облизнул пересохшие губы: — Я… я её схватил за горло. Вот так… — он неловко потянулся вперёд, но конвоир перехватил его руку, не давая слишком играть сцену. — Она пыталась кричать, а я сильнее.

— Сколько времени держали? — уточнил Митя.

— Не знаю… минуту, может меньше. Потом… она упала. Я смотрел, как она лежит. И не двигалась уже.

Он говорил тихо, будто сам не верил, что произносит эти слова. — Дальше? — снова сухой голос следователя.

— Я… положил ей руки вдоль тела. Не знаю зачем. Просто… показалось так, лучше. — Мужчина сглотнул. — Потом ушёл.

Настасья резко подняла голову: эти слова ударили сильнее, чем она ожидала. Она вспомнила бледное лицо женщины в траве, идеально ровные руки.

В тот вечер трава вокруг тела была примята странным образом. На первый взгляд был круг. Но если смотреть под углом, в линиях примятой травы угадывался перекрёстный след, словно кто-то нарочно уложил стебли. Тогда она решила, что это просто тени, а теперь в блокноте машинально выводила этот знак.

Митя нахмурился: — Орудие применяли? Ремень, верёвка?

— Нет. Руками, — глухо сказал муж. — Своими.

Секунда тишины повисла над всем парком. Даже собака у конвоира тихо заскулила, словно почуяла что-то не то.

Младший следователь сделал пометки, кивнул. — Зафиксировали. Достаточно.

Конвоиры снова защёлкнули на его запястьях наручники и повели к машине. Мужчина опустил голову, ни на кого не смотрел.

Настасья осталась стоять. Ручка дрожала в её пальцах, строчки в блокноте переплелись. Она не знала, что чувствует то ли отвращение, жалость или холодный страх.

Митя подошёл ближе, бросил на неё взгляд: — Всё услышала?

Она кивнула. — И записала, — тихо сказала Настасья.

Настасья заметила, что Митя смотрит куда-то в сторону, будто обдумывая своё. — Что-то не так? — осторожно спросила она.

Он чуть прищурился, задержал взгляд на её лице и коротко сказал: — Потом. — И кивнул в сторону машины.

Они сели в «десятку» и выехали с места преступления. Несколько минут ехали молча: Настасья то и дело бросала на него косые взгляды, но не решалась первой нарушить тишину.

Наконец Митя заговорил, не отрываясь от дороги: — К сожалению, всё совпадает и поза тела, следы, время смерти.

Настасья сжала блокнот на коленях. — То есть… это действительно он? — голос её дрогнул.

Митя коротко пожал плечами: — Для следствия да. Для меня… пока вопросы остались. Но дело закроют. Скажут: «не на то тратишь ресурсы». Либо забудь, либо…

— Либо? — Настасья сразу подалась вперёд, в голосе зазвенело любопытство.

Он вдохнул, сжал руль крепче, чем нужно: — Либо вести самому. Но тогда всё будет дольше, сложнее, в обход. И придётся искать самому доказательства.

— И?.. — она не удержалась, взгляд её блеснул.

Митя мельком посмотрел на неё и нехотя сказал: — Мне это не нравится. Но твоя помощь может пригодиться. В этом деле что-то не сходится. Чутьё подсказывает. И этот псих с рогами не даёт покоя.

Настасья вскинула брови, ловя его взгляд: — Значит, ты мне веришь?

Он отвёл глаза к дороге, помолчал пару секунд: — Может, кто-то подшутил. А может, и нет. — Его голос прозвучал тише, чем обычно, будто он сам не хотел признавать этого вслух.

Руки его сильнее сжали руль, пальцы побелели на коже. — И ещё… — он сделал паузу, словно решая, стоит ли продолжать. — Тот странный знак на земле.

Настасья нахмурилась: — Кстати… я его в этот раз не заметила.

Митя покачал головой: — Потому что его больше нет. Кто-то подтёр. А может, сами эксперты наследили, они не всегда деликатны. На снимках тоже пусто.

В салоне повисла тишина, прерываемая лишь гулом мотора. Настасья сжала ручку блокнота так, что костяшки побелели.

— А как будем вести следствие? — спросила Настасья, прерывая тишину. — Сидеть в парке? Ловить на живца?

Её руки задрожали, она понимала, что вступила на опасную игру, но не собиралась сдаваться.

Митя, увидев её дрожь, взял её за руку. — Нет, рисковать тобой не будем. Походим по соседям, поговорим с теми, кто её знал. Осмотрим парк ещё раз днём. Но только через неделю.

— Почему через неделю? — удивилась Настасья.

— Сейчас нас туда не подпустят, — объяснил он. — Место отцеплено, эксперты дорабатывают. А если я буду крутиться там без повода, то вопросы начнутся, и от дела меня сразу отстранят.

Он чуть сжал её руку, будто фиксируя внимание: — Через неделю всё стихнет. Мужа посадят, протоколы закроют, посторонним в парке уже никто мешать не станет. Тогда и посмотрим ещё раз.

Настасья кивнула, хотя внутри бурлило: неделя казалась вечностью.

Митя вдруг добавил, чуть смягчив голос: — Ты, наверное, голодная. Поехали перекусим.

Она хотела отказаться, но желудок предательски напомнил о себе. — А куда?

— Есть одно место. Китайцы готовят. Лапшу на вынос возьмём.

Они заехали в невзрачное кафе с красными фонариками у входа. Внутри пахло соевым соусом и жареным мясом. Митя заказал лапшу и рис в пластиковых коробках, бутылку минералки. Когда они вышли, в руках у Настасьи уже была горячая еда, от которой поднимался пар.

— А теперь покажу тебе кое-что, — сказал он, заводя машину.

Если вам понравилось, поставьте, пожалуйста, ❤️ моей книге. А то Митя без вас всю китайскую лапшу съест.

Глава 15

Они заехали на Воробьёвы горы, припарковались у смотровой площадки. Москва лежала внизу, словно раскиданная карта: светящиеся мосты, тянущиеся вереницы фар, огненные цепочки окон в домах. Ночь была ясной, тёплой, но ветер с реки трепал волосы и приносил прохладу.

Сели на капот, открыли пластиковые коробки. Лапша пахла остро и сладко, от риса шёл пар. Настя смеялась, когда у неё то и дело свисала лапша с вилки.

— Ну ты даёшь, — фыркнул Митя. — Никогда вилкой не ела?

— Так я обычно культурная: дома, с тарелки, а не на капоте.

— Вот и привыкнешь, — он кивнул. — Настоящая жизнь, она не за столиком с белой скатертью.

Он начал рассказывать истории из службы. Сначала смешные: как курсанты маршировали в три ночи из-за потерянного сапога, как один прапорщик путал строевую песню и заставлял петь частушки. Настя смеялась, даже икнула от смеха, прикрывая рот рукой.

Но потом голос Мити изменился. Он замолчал, посмотрел вдаль, на сверкающий город.

— А один раз, — сказал он тише, — ночью дежурили на окраине. Было холодно, сыро. Вдруг на пустыре пацан. Маленький, лет двенадцать. Стоит и смотрит. Ни слов, ни движения. Мы окликнули, он молчит. Подошли ближе, а он весь в крови. Не своей, матери.

Настя замерла, не донеся вилку до рта. — Что… что с ним было?

— Мы его забрали. Потом милиция нашла отца. Пьяный зарезал мать. — Он сжал челюсть. — Пацан тогда не плакал. Только смотрел. А у меня всё внутри дрогнуло. До сих пор глаза его стоят.

Он резко замолчал и сделал вид, что ест, будто пожалел, что рассказал. Но Настя видела, как напряглись его плечи, как глаза стали темнее.

Она положила вилку, тихо спросила: — И что ты сделал?

— Что мог. Открыл дверь в машину, посадил, закутал курткой. А дальше были протокол, опека. Бюрократия. — Он хмыкнул. — А мне хотелось просто сесть рядом и сказать, что он не один. Но у нас это не принято.

Молчание повисло. Настя смотрела на огни города, а чувствовала только его голос рядом.

— Ты ведь хороший, — вдруг сказала она. — Хоть и делаешь вид, что каменный.

Он усмехнулся, покачал головой: — Хорошие быстро ломаются.

— А ты?

— А я… стена. Высокая и холодная. — Он посмотрел на неё внимательно. — Ты сама это уже поняла.

Она улыбнулась, но глаза её блестели. И в этот момент ей стало удивительно спокойно: в его холоде вдруг проступило тепло, которое он сам, может, и не осознавал.

— Спасибо, — тихо сказала она. — За то, что показал. И Москву, и себя.

Он пожал плечами, но по взгляду она поняла: для него это тоже было важно.

Они доели лапшу, сложили пустые коробки в пакет. Ветер подхватывал запах соевого соуса и смешивал его с ночной прохладой.

— Пойдём, — вдруг сказал Митя. — Тут рядом площадка. Вид лучше.

Они прошли несколько шагов, и город раскрылся перед ними шире. Внизу текла Москва-река, по мосту ползли огненные цепочки фар. Далеко, над Останкино, светился красный огонёк башни.

Настя замерла, облокотившись на перила. — Красиво… — сказала тихо.

— Москва всегда красивая, — согласился он. — Просто не всегда есть время посмотреть.

Они молчали какое-то время, слушая шум ветра и редкие голоса позади. Настя почувствовала, как внутри рождается вопрос: — А если всё это закончится… что ты будешь делать?

Он усмехнулся уголком губ: — Работать дальше. Дела не закончатся.

— Нет, я про другое. — Она повернулась к нему. — Ты когда-нибудь думал… как жить потом? Без протоколов, без убийств, без этой грязи?

Митя пожал плечами. — Жить как все? — он посмотрел на неё пристально. — Не умею.

— Но ты хочешь?

— Хочу… иногда.

Он отвёл взгляд на огни города, будто там был ответ. Настя вдруг ощутила, что это признание для него дороже тысячи слов.

Она улыбнулась и сказала тихо, почти неслышно: — Может, у тебя ещё получится.

Он посмотрел на неё, и в его взгляде впервые не было ни холода, ни недоверия, только усталое, живое тепло. Настя вдруг поймала себя на том, что ей совсем не хочется уезжать отсюда.

Они ещё постояли у перил, глядя вниз на Москву, и ни один не торопился уходить. Ветер трепал волосы Настасьи, поднимал полы его куртки. Она украдкой посмотрела на Митю: строгий силуэт лица, взгляд, впившийся в дорогу.

Он словно что-то решал внутри себя, а потом коротко кивнул: — Пора.

Дорога назад прошла молча, с ощущением, что разговор между ними продолжается без слов.

Когда они остановились у её подъезда, Митя заглушил мотор и на секунду задержал руку на руле. Потом повернулся к ней, и взгляд его был непривычно мягким.

— И, Настя… не делай глупостей, — сказал он.

Она уже открыла дверь, но в этот момент почувствовала: его рука чуть дрогнула, будто хотел коснуться её плеча, хотел остановить, задержать. Он сдержался. Но этого мгновения хватило: по коже пробежал ток, дыхание перехватило.

— Хорошо, — ответила она едва слышно.

Она вышла из машины, шагнула к двери подъезда. Но, обернувшись, увидела, что он всё ещё сидит, глядя ей вслед. Свет фар выхватывал из темноты её фигуру. Настя вдруг ясно поняла: впервые за долгое время ей не хотелось подниматься домой одной.

Если вам понравилось, поставьте, пожалуйста, ❤️ моей книге. А то весь вид на Москву достанется Насте.

Глава 16

Настасья ждала звонка от Мити. После того вечера на Воробьёвых горах ей казалось, что между ними что-то изменилось: он рассказывал, шутил, даже позволил себе быть другим, наконец-то живым. Ей хотелось услышать его голос снова, хотя бы на секунду.

Но Митя будто поставил стену обратно. Он предупредил заранее: бумажной волокиты по мужу Галины выше крыши. В редакцию она ходила, новости слушала, а звонка всё не было.

— Сиди тихо, — твёрдо сказал он, когда она в шутку предложила пойти одной в парк. — Подождёшь. Четыре глаза лучше, чем два.

Настасья кивнула тогда, но внутри разливалось раздражение: неужели для него их вечер ничего не значил? Или он просто не мог позволить себе шагнуть дальше? Может, он и правда прав, в его мире нет места для личного.

Она хотела возразить, сказать, что тоже умеет быть осторожной, что справилась бы и одна. Но остановилась: он был прав, и спорить не имело смысла. Да и подрывать доверие майора ей совсем не хотелось, слишком дорого дался тот крохотный шаг к сближению.

Тем более Артур накинул ей ворох статей: кафе, рестораны, летние веранды и всё это нужно было сдавать к концу недели. Она сидела над текстами с утра до вечера, сроки снова горели. Работа отвлекала, но при каждом звонке телефона сердце вздрагивало, а вдруг это он.

Через пару дней, заканчивая материал про новые рестораны Москвы, она подняла голову, к её столу подошла Олеся. — Слушай, мне тут Борька шепнул, что подвозил тебя на мотоцикле, — сказала она, хитро прищурившись.

— Ну да, было дело. А что такое? — Настасья откинулась на спинку стула.

— А у вас что-то намечается? — с ленивой усмешкой спросила Олеся.

— Да нет, — Настасья отмахнулась. — Он просто подвёз, и всё.

На лице Олеси мелькнула тень, будто она подгрустнела. — Ну ладно… пойду я тогда.

— Да что такое, можешь сказать? — насторожилась Настасья.

Олеся закусила губу, потом решилась: — Я никому не говорила… Я замуж выхожу.

— Ого! Поздравляю! А когда? — Настасья распахнула глаза.

— Завтра, — шепнула Олеся.

— Ой, так быстро? — выдохнула Настасья.

— Тише ты, — шикнула подруга. — Не хочу, чтобы Артур Павлович узнал.

— Ну ладно, не моё дело. Но зачем скрывать? — удивилась Настасья.

— Я потом тебе расскажу. На свадьбе, — мягко улыбнулась Олеся.

— Ты меня приглашаешь? — глаза Настасьи засветились. Ей и правда хотелось развеяться.

— Вот как раз об этом разговор… Мы с тобой хорошо общались, но я не планировала тебя звать. Потому что у тебя нет парня. А у нас свадьба спланирована только для парочек. Так мы с мужем решили. Когда узнала, что ты встречаешься с Борькой, я обрадовалась. А теперь расстроилась… получается, не попадёшь.

— Почему же? — Настасья хитро прищурилась. — У меня кавалер есть. Я приду.

— Правда?.. — Олеся расплылась в улыбке. — Тогда вот, приглашение. — Она достала из сумки конверт.

На картонке, выскользнувшей наружу, было напечатано: «Настасья и Борис». Ниже указано «Ресторан «Космос», 19:00».

— Извини, там про Борьку муж написал. Ты можешь даже без подарка приходить, — добавила Олеся доверительно.

Настасья хмыкнула: само сочетание её имени рядом с Борькой выглядело так, будто судьба решила пошутить. Но мысли тут же ускользнули в другую сторону.

Она вспомнила светлые волосы Мити, его тёмные глаза, которые казались ещё строже на фоне спокойного голоса. Вспомнила, как он смотрел на неё так, будто пытался удержать от необдуманных шагов. И, несмотря на всё, уголки её губ дрогнули в улыбке.

Решительно поднявшись из-за стола, Настасья кивнула Артуру: — Я дописала статью. Пойду на обед.

Он лишь махнул рукой, даже не отрываясь от бумаг.

Настасья вышла в коридор, достала телефон и, поколебавшись всего секунду, нажала нужную кнопку. Гудки тянулись долго, и сердце билось в такт каждому из них.

Телефон ожил, и в трубке наконец раздался его голос: — У аппарата… как слышно из подвала?

Настасья не удержалась и рассмеялась, прижимая трубку к уху: — Ты неисправим.

— Ну а что, — спокойно отозвался Митя. — Для моей журналистки из цоколя, самое точное приветствие.

— Журналистка из подвала, — поправила она, фыркнув. — Звучит как кличка.

— Лучше, чем «неугомонная», — усмехнулся он. — Так что случилось? Ты ведь не просто так звонишь среди рабочего дня.

— Это не по нашему делу, — серьёзно сказала Настасья в трубку. — Меня подруга из редакции позвала к себе на свадьбу. Завтра, в 19.

На другом конце линии послышалось короткое молчание, потом спокойный голос Мити: — Ну, хорошо тебе провести время. Завтра всё равно не сможем ходить по соседям.

— Это ещё почему? — уточнила Настасья.

— Недавно туда уже ходили следаки, — ответил он. В голосе звучала привычная сухая деловитость. — Подтверждали показания, что муж выходил ночью из их квартиры. Если мы снова там объявимся, да ещё вместе… разговоров будет много.

Настасья прикусила губу. — Да я и не про это… В общем… — она выдохнула и почти на одном дыхании выпалила: — У меня приглашение на двоих. Мне нельзя идти одной.

Слова прозвучали слишком быстро, словно она боялась, что он её перебьёт или откажет.

В трубке повисла тишина. Она даже услышала, как на том провода Митя переворачивает бумагу. Потом он отозвался: — Да… завтра могу поменяться с другим. Он мне должен смену.

В этот момент Настасья различила в трубке мужские голоса, чей-то торопливый топот. Один из сотрудников сказал взволнованно: «Самоубийство!» — и звук тут же заглушился.

— Так, Настасья… — голос Мити снова стал взволнованным. — Тут у меня дело срочное. Завтра буду у тебя в 18:30. Будь готова.

Настасья осталась сидеть с телефоном в руке. Экран погас, а она всё смотрела на него, словно ожидая, что голос Мити прозвучит снова. И впервые сама себе призналась: она ждёт завтрашнего вечера не только ради свадьбы и журналистского любопытства.

Следующим вечером Настасья сидела на краю кровати, перед ней на стуле висели два платья. Оба висели в шкафу давно: одно было светло-голубое, почти девичье, лёгкое; другое было чёрное, чуть строже, с тонким поясом. Она перебирала ткань пальцами и думала не о том, что подумают гости на свадьбе, а о том, какое впечатление произведёт она на Митю.

— Голубое слишком нежное, подумает, что я дурочка. Чёрное слишком официальное… но, может, он как раз оценит? — размышляла Настасья, поднимаясь и вертясь перед зеркалом.

Она поймала своё отражение: глаза блестели так, будто это было не просто платье для праздника, а её маленькая битва за внимание человека, к которому тянет всё сильнее.

Настасья всё-таки остановилась на голубом платье. Лёгкая ткань струилась по фигуре, оттеняя её плечи и шею. Она собрала волосы в свободные локоны, которые падали на спину и мягко обрамляли лицо, прическа выглядела словно небрежная, но в этом и заключалась её лёгкая прелесть.

Настасья посмотрела на себя в зеркало и неожиданно улыбнулась. Отражение будто показывало совсем другую девушку, очень лёгкую, свежую, ту, которой давно не удавалось побыть в круговороте серых будней и чужих смертей.

Она взяла маленькую сумочку, бросила туда помаду, блокнот и телефон. Ещё раз критически оглядела себя с ног до головы и выдохнула: — Ну, поехали…

Ровно в 18:30 зазвонил телефон.

— Спускайся, — прозвучал в трубке знакомый голос. — Я жду возле машины.

Сердце подпрыгнуло. Настасья быстро накинула лёгкий жакет и вышла из квартиры. Лестничная клетка гулко отзывалась эхом её шагов, серебряные каблуки звенели о ступеньки, словно отбивали свой ритм.

Если вам понравилось, поставьте, пожалуйста, ❤️ моей книге. И Настасья поделится с вами своим голубым платьем на удачу.

Глава 17

На улице воздух был свежим, отдающим запахом тополей и асфальта, только что политого из рабочей машины. У подъезда стояла тёмно-синяя «десятка». На неё, чуть прислонившись к капоту, ждал Митя в строгом чёрном смокинге, с идеально сидящей бабочкой.

Он заметил её сразу, и его взгляд задержался чуть дольше, чем нужно. Уголок губ дрогнул в улыбке.

— Ты такая… светлая, — сказал он после короткой паузы. — Как настоящая лесная нимфа.

Настасья смутилась, но её губы сами собой тронула улыбка.

Он бросил недокуренную сигарету в урну и, словно в старом фильме, протянул ей руку сдержанно, но так, будто приглашал на бал.

Настасья взялась за его ладонь, и сердце почему-то дрогнуло. — Ты что, куришь? — спросила она с лёгким укором, пытаясь спрятать улыбку.

Митя скосил глаза в сторону, усмехнулся краем губ: — Нет. Бросаю.

— Хорошо выглядишь для человека, который «бросает», — не удержалась она.

Он чуть подался к ней ближе, глядя прямо в глаза. — А ты… выглядишь так, что забываешь обо всём остальном, — сказал он негромко.

Настасья почувствовала, как щеки заливает румянец, и быстро отвернулась, будто поправляя платье. Серебристые туфли тихо цокнули о ступеньку.

Митя, не спеша, повёл её к машине. Их руки всё ещё были соединены, и он, казалось, даже не думал отпускать.

Они ехали молча, город ещё не загорался вечерними огнями, но глаза одной девушки уже блестели, отражая редкие всполохи фар. Митя, ведя машину, скользнул на неё взглядом и, неожиданно для самого себя, сказал: — У тебя красивые глаза.

Она смутилась, но не отвела взгляда в сторону, наоборот, позволила ему заметить, как зрачки блестят в полумраке.

Через пару минут они остановились у «Космоса», массивного советского ресторана, ещё державшегося на волне былой роскоши. У входа теснились иномарки и «Волги» с блатными номерами. На крыльце дымили мужчины в дорогих костюмах, женщины поправляли меха и блестящие сумочки.

Само здание возвышалось над улицей, с колоннами и широким крыльцом. По ступеням вёл ковровый настил бордового цвета, слегка вытертый посередине от тысяч ног. На дверях были латунные ручки, отполированные руками посетителей до блеска.

Митя первым открыл перед ней тяжёлую стеклянную дверь. Внутри Настасью окутал запах жареного мяса, коньяка и дорогих духов. В холле потолок был украшен хрустальной люстрой, свет отражался в зеркальных панелях, а с боков тянулись широкие лестницы с ковровыми дорожками.

— Поднимаемся, — тихо сказал Митя, предлагая локоть.

Они медленно пошли наверх, сквозь поток гостей, а Настасья чувствовала, как все взгляды на её платье, на его смокинг, на то, как они смотрятся вместе, задерживаются чуть дольше, чем на остальных.

Зал встретил их светом хрустальных люстр, лёгким гулом голосов и запахом вина. По углам играл квартет: скрипка, рояль и саксофон вплетали в атмосферу что-то из старого джаза. Официанты в белых перчатках сновали между столами с подносами шампанского и закусок.

Свадьба оказалась камерной. Настасья на вскидку насчитала не больше сорока человек. Люди держались группками: кто-то беседовал у барной стойки, кто-то уже пробовал закуски, смеялись и чокались бокалами.

Её заметила Олеся, сияющая в белом платье с вышивкой. Она тут же потянула за руку высокого мужчину и подбежала к Настасье. — Как я рада тебя видеть, Настасья! — воскликнула она и по-дружески чмокнула её в щёку. — А это твой кавалер?

— Настасийя и Барись, — сказал жених с заметным акцентом, склоняясь в учтивом полупоклоне. Его лицо было типично европейским: высокий лоб, прямой нос, лёгкая щетина, глаза светло-серые, в уголках уже мелькали морщинки улыбок. Чуть длинноватые волосы были аккуратно уложены, костюм сидел безупречно.

Олеся сдержанно улыбнулась и, повернувшись к своему избраннику, перешла на французский: — Mon chéri, c’est mon amie Nastassia… et son ami Mitya.

Француз засиял, как будто спеша извиниться за свой русский, и с акцентом повторил: — Митьйа, плохо говорить по-русски.

— Ну, проходите на фуршет, — оживлённо сказала Олеся, поправляя подол платья. — А я пойду других гостей поприветствую.

Она легко взяла мужа за руку и увела его к группе пожилых гостей, оставив Настасью и Митю одних у длинного стола с закусками.

Митя усмехнулся, но в его взгляде мелькнула тень, которую Настасья не успела прочесть. — Борис, значит… — произнёс он вполголоса, словно смакуя это имя.

Настасья поспешно подняла бокал шампанского, чтобы спрятать смущение: — Глупость это всё. Шутка редакционная, и не более.

Он чуть кивнул, сделал вид, что переключился на закуску, но уголок губ выдал его настроение. Настасья невольно задумалась: он просто подшучивает… или всё-таки ревнует?

Она поймала себя на том, что этот вопрос почему-то грел её больше, чем все огни «Космоса» вокруг.

Тамада в микрофон бодро объявил: — А теперь, дамы и господа, по традиции белый вальс! Дамы приглашают кавалеров!

Зал зашумел, гости с улыбками переглядывались, кто-то уже поднимался. Настасья встала и, сама удивляясь своей смелости, протянула руку: — Митя… потанцуешь?

Он посмотрел на неё с лёгкой усмешкой и встал. — Если дама приглашает, отказывать неприлично.

Они вышли на середину зала. Музыка зазвучала мягко, скрипка и пианино переплелись в старом вальсе. Настасья положила ладонь ему на плечо, а его рука легла ей на талию. Они закружились, сначала осторожно, потом свободнее.

Свет люстр отражался в её глазах, и Митя вдруг сказал негромко, так, чтобы слышала только она: — У тебя сердце стучит так, что, кажется, слышит весь зал.

— А это твоя вина, — шепнула она, опуская взгляд.

— Тогда не буду извиняться, — усмехнулся он, чуть прижимая её ближе.

Настасья подняла глаза. Его лицо было совсем близко, дыхание касалось её щеки. На секунду всё вокруг исчезло: шум зала, смех, аплодисменты. Остались только музыка и он.

Она поймала себя на мысли: ещё чуть-чуть и всё изменится.

Музыка текла плавно, гости кружились вокруг, но Настасья уже ничего не замечала. Она чувствовала только руку Мити на своей талии и его взгляд, который прожигал её до дрожи.

— Ты слишком красивая для подвала, — сказал он вдруг тихо, с полуулыбкой.

Настасья не удержалась и рассмеялась, но в смехе слышалась лёгкая нервозность. Она подняла глаза, их лица оказались так близко, что одно неверное движение, и их губы коснулись бы. Сердце ухнуло вниз.

— Митя… — прошептала она, не зная, что сказать дальше.

Он чуть склонился к ней, в его глазах промелькнула решимость, и в этот миг…

дзинь-дзинь-дзинь!

Олеся поднялась вместе с женихом и позвала гостей вниманием лёгким звоном по бокалу.

— Друзья, — её голос чуть дрогнул, — у нас с моим Жаном-Пьером есть для вас новость. Не все знают, но мой муж работает во французском посольстве в Москве. Его срок службы заканчивается, и вместе с этим заканчивается и наша московская история.

Она посмотрела на жениха, тот взял её за руку, и в глазах Олеси блеснули слёзы.

— Он предложил мне руку и сердце… и переезд во Францию, — сказала она уже почти шёпотом, но весь зал услышал. — Я счастлива. И в то же время немного грустно, ведь сегодня мы с вами встречаемся, возможно, в последний раз.

Гости ахнули, зашептались, кто-то хлопнул ладонями. Жених произнёс по-русски с мягким акцентом: — Российа стала для менйа втарым домам.

Зал ответил аплодисментами, а Настасья, наблюдая за подругой, невольно сжала руку Мити, слишком много перемен вдруг ворвалось в этот вечер.

— Вот почему она не хотела говорить Артуру Павловичу… — пробормотала Настасья, покачав головой.

— Не знал, что у тебя подруга вышла замуж за посла, — спокойно сказал Митя, всё ещё держа её ладонь в своей.

— Да и я не знала, — так же тихо ответила Настасья и посмотрела на него. В её глазах скользнула тень грусти.

Митя заметил это, притянул её ближе и легко приобнял. Его голос прозвучал просто, но уверенно: — Пойдём поздравим Олесю?

Митя всё же оставил руку на её талии, ведя сквозь толпу. Настасья шла рядом, и ей вдруг показалось, что они действительно выглядят парой: кто-то из гостей обернулся, кто-то даже улыбнулся, будто подмечая эту гармонию.

Зал гудел тихим разговорами, звенели бокалы, в углу струнный квартет играл лёгкую музыку. Между столами мелькали белые скатерти, цветочные композиции и подносы с шампанским.

Олеся стояла в центре с женихом, сияя от счастья. Увидев Настасью и Митю, она расплылась в ещё более широкой улыбке.

— Вот и вы! — сказала она, чуть волнуясь, будто эти двое для неё тоже были важны.

Митя первым шагнул к Олесе и её жениху, слегка склонил голову и сказал спокойно, без лишних эмоций, но уважительно: — Поздравляю вас. Желаю долгих лет вместе и только радостных дней.

Жених улыбнулся и крепко пожал ему руку.

Настасья шагнула следом. Улыбка у неё вышла тёплой, чуть влажной от подступающих слёз. Она обняла Олесю и прошептала: — Ты заслуживаешь счастья. Пусть у тебя там будет дом, где всегда светло, и человек, который будет любить тебя сильнее всего на свете.

Олеся всхлипнула и прижала её к себе, а потом посмотрела на Митю, словно благодарила его тоже за то, что Настасья пришла не одна.

Олеся посмотрела на своего мужа. Тот коротко кивнул ей, движение получилось сдержанным, почти официальным, но в этом кивке было всё: одобрение, уверенность и тихая поддержка. Она улыбнулась сквозь слёзы и, словно успокоившись, крепче сжала его руку.

Настасья невольно залюбовалась этим моментом, они были будто из другого мира, гармоничные, уверенные. На секунду ей показалось, что и у неё рядом тоже есть такая надёжность: рука Мити всё ещё мягко касалась её спины.

Олеся крепко сжала её ладонь, почти умоляя: — Извини, что я сейчас на тебя это так взваливаю… Но из-за переезда мы пока не можем забрать своего шпица. Стивена. Помнишь, я показывала тебе его фотки? — её глаза блестели, голос дрогнул. — Мы ещё не выбрали квартиру во Франции, не знаем, в каком районе будем жить. На работу у Жана оплатят гостиницу на первое время, а туда с собакой нельзя.

Она сделала короткий вдох и посмотрела Настасье прямо в глаза: — Сможешь ли ты взять его на передержку? Я не могу никому другому доверить.

Жан, высокий, статный, сдержанно улыбнулся, глядя на жену. Видно было: он не до конца понимал, что именно та говорит на русском, но догадывался по интонации. Его взгляд был внимательный, одобрительный, словно он тоже просил за них.

Настасья замерла. Мысль о том, что в её квартире может поселиться пушистый рыженький Стивен с умными глазами, была и неожиданной, и тёплой одновременно. Она уже почти открыла рот, чтобы согласиться, как рядом тихо усмехнулся Митя: — Ну вот, теперь у тебя есть напарник, — сказал он негромко. — Пушистый и честнее нас всех.

Настасья фыркнула, но улыбка сама собой появилась на лице. Она взглянула на Олесю, а та смотрела с мольбой и благодарностью.

— Ладно, — кивнула Настасья. — Возьму Стивена. Олеся облегчённо выдохнула и крепко обняла её.

Настасья почувствовала, как рука Мити снова легла ей на спину. И в этот момент она поняла: втянулась не только в чужое расследование, но и в чужую жизнь. И дороги назад уже не будет.

Если вам понравилось, поставьте, пожалуйста, ❤️ моей книге. И Митя пригласит вас на вальс. Без протокола, но с риском влюбиться.

Глава 18

В какой-то момент Настасья поймала себя на том, что думает вовсе не о свадьбе. Перед глазами снова встало лицо Галины Меркуловой, бледное, с ровно уложенными руками. И этот странный круг в траве, о котором Митя сказал, что «его больше нет».

Она машинально взяла салфетку и нарисовала на ней символ, который видела в парке. Скомкала и спрятала в сумочку.

Митя заметил её движение и тихо наклонился: — Даже здесь?

— Даже здесь, — упрямо ответила Настасья.

И в тот момент она поняла: её жизнь уже разделилась на «до» и «после». Свадьбы, рестораны, работа в редакции, всё это оставалось, но где-то рядом шло другое, тёмное, и от него она уже не могла отвернуться.

И вдруг зал взорвался: заиграла знакомая мелодия «Видели ночь» в весёлом, заводном исполнении. Не томное «Кино», а кавер с саксофоном и ударными так, что ноги сами рвались в пляс.

— О-о-о, пошло наше время, — засмеялась Настасья, стягивая туфли.

Она вышла босиком на середину зала, хлопнула в ладоши в такт музыке и закружилась в танце. Волосы разметались, платье взлетало лёгкой волной, а смех сливался с музыкой.

Митя остался у стола, скрестив руки. Но взгляд его всё равно тянулся к ней. Он смотрел, как она танцует, и в улыбке его было больше, чем просто насмешка, было что-то тёплое, почти нежное.

Когда песни закончилась, и гости уже вымотались от танцев, кто-то из мужчин вышел на улицу и сказал: — Ну что, ребята, готовьтесь, сейчас будет сюрприз!

И буквально через минуту небо над «Космосом» озарилось первым залпом. Салюты взмывали один за другим красные, зелёные, золотые россыпи гремели над головами.

Гости высыпали на крыльцо, кто-то смеялся. Настасья, босиком, с туфлями в руках, вышла вслед за всеми и задрала голову, не отрывая взгляда от неба.

От прохладного воздуха по коже побежали мурашки. Она поёжилась и в этот момент почувствовала, как Митя набросил ей на плечи свой пиджак.

— Спасибо, — выдохнула она, запахнув ткань.

— Не простудись, — коротко сказал он.

Над головой разрывались фейерверки, толпа гудела, а Настасья вдруг поймала себя на мысли: всё вокруг будто отдалилось, остались только его тёплые руки и тяжёлое небо, усыпанное огнями.

Свадьба подошла к концу. Музыка стихла, последние бокалы шампанского опустели, и зал постепенно рядел. Олеся с Жаном-Пьером стояли у выхода, обнимали гостей, благодарили каждого за то, что пришёл. Настасья крепко обняла подругу, пообещав заехать в ближайшие дни за шпицем.

Небо уже чуть светлело, рассвет подкрадывался к Москве. Настасья и Митя молча направились к его машине, шаги в такт звучали по асфальту.

Возле парковки их окликнул голос: — Шереметьев?

Митя обернулся. К ним подошёл мужчина лет тридцати пяти, в дорогом костюме, с аккуратной стрижкой и уверенной улыбкой. Лицо было светлым, холёным, руки ухоженные, с тонкими пальцами. Настасья сразу поняла: человек явно не из «их» круга.

— Лёха? — удивился Митя.

— Ты-то как тут? — Мужчина хлопнул его по плечу, улыбка стала ещё шире. — Не виделись сто лет.

— Вот… по приглашению, — сухо ответил Митя.

Мужчина повернулся к Настасье и вежливо кивнул, потом снова к Мите: — Ну надо же, однокурсники в одном зале! Я-то в посольстве сижу, сам понимаешь, работы хватает. Скучал по старым временам. Ты, я вижу, тоже при деле?

— Следователь, — коротко сказал Митя.

Мужчина чуть приподнял бровь, но улыбка не исчезла, только стала снисходительной. — Ну… главное, что нашёл себя, — проговорил он и уже глядел поверх них, явно торопясь дальше, к шумной компании возле входа. — Ладно, рад был встретить. Увидимся.

Он пожал Мите руку и пошёл прочь, не оглядываясь.

Настасья смотрела ему вслед и вдруг ясно ощутила контраст: гладкий, самоуверенный дипломат и сдержанный, уставший, но настоящий Митя рядом с ней. И если честно, ближе был именно он с прямотой и этим спокойным взглядом, который почему-то согревал сильнее любых огней ночного города.

Митя открыл перед ней дверцу машины. — Садись, — сказал он просто, будто ни встреча, ни чужие успехи для него не имели никакого значения.

И именно в этой простоте Настасья почувствовала надёжность.

Машина мягко катилась по пустым улицам. Москва ещё дышала ночной тишиной, лишь редкие огни горели в окнах и мелькали вывески круглосуточных ларьков. Настасья смотрела в боковое стекло, но мысли её вернулись к обронённому слову, которое она случайно услышала в трубке.

— Митя… — она медленно повернулась к нему. — Тогда, по телефону… Я услышала «самоубийство». Что это было?

Он сжал руль крепче, чем нужно, а потом потёр ладонью лицо, будто смывал усталость. — Не хотел говорить. Не хотел портить тебе вечер. Но ладно… всё равно бы пришлось, — сказал он тихо.

Повисла короткая пауза. Машина проехала перекрёсток на жёлтый, в салоне звенела только тишина.

— Муж Галины, — наконец произнёс Митя. — Он вскрыл себе вены.

— Ах… — Настасья резко вдохнула, закрыв рот ладонями. Сердце колотилось так, будто выскакивало из груди. — Сам? Или… помогли?

Митя бросил на неё короткий взгляд, серьёзный и прямой: — Сам. Но… — он чуть замедлил машину, будто подбирал слова, — орудие мог принести кто угодно. Хоть журналист, хоть уборщица, хоть случайный прохожий.

Настасья почувствовала, как по спине пробежал холодок. Она сжала сумочку на коленях и впервые за весь вечер осознала: праздник закончился окончательно.

Если вам понравилось, поставьте, пожалуйста, ❤️ моей книге. И Митя сам подвезёт вас домой. Только не спрашивайте, что было с Меркуловым.

Глава 19

Они подъехали к её дому. Машина мягко остановилась у знакомого подъезда. Митя первым вышел, обошёл автомобиль и открыл перед ней дверь, протянул руку. Настасья коснулась его ладони и поднялась, но взгляд его был уже не таким, как пару часов назад, а строгим, отрешённым.

— Мы знали с тобой, что всё будет не так просто, — сказал он негромко, когда они отошли на несколько шагов от машины. — Кто-то будто намеренно сбивает нам следы. Теперь ещё труднее будет обратиться к соседям или снова пройтись по парку.

Он достал из кармана пачку «Camel» и закурил. Дым белой струйкой поднялся вверх и растворился в прохладном воздухе. Настасья следила за его движениями и вдруг тихо попросила: — Дай и мне.

Он прищурился, но без лишних слов вытянул к ней пачку. Щёлкнула зажигалка, и на секунду их лица озарило рыжее пламя. Настасья затянулась и кашлянула, но не подала виду.

— Тебе это не идёт, — сказал Митя, наблюдая за ней.

— А тебе? — хмыкнула она, выпуская дым.

Он не ответил, только усмехнулся и отвёл взгляд в сторону. На его лице сквозила усталость, но в этой усталости было и что-то упрямое, от чего Настасье стало тревожно: он не собирался отпускать это дело, даже если официально всё уже закрыли.

Они молча поднялись по лестнице, шаги гулко отдавались в подъезде, запах пыли и старой краски витал в воздухе. Настасья украдкой скользила взглядом по его профилю: усталый, но собранный, но всё же в чём-то уязвимый после сегодняшнего вечера.

На площадке перед её дверью они остановились. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга, тишина была почти осязаемой. Настасья почувствовала, как в груди учащается ритм, будто что-то должно было произойти: слово, шаг, прикосновение.

Митя чуть подался вперёд, и её дыхание перехватило. Но вместо ожидаемого он коротко кивнул, отвёл взгляд и сказал сухо, почти официально: — Доброй ночи.

Он развернулся и пошёл вниз по лестнице, шаги быстро стихли.

Настасья так и стояла у двери, не торопясь повернуть ключ. В ушах всё ещё звенели его шаги, уходящие вниз. Она прикрыла глаза и на секунду вспомнила тот вальс, как его рука лежала на её талии, как он наклонился так близко, что она почти почувствовала его губы.

— Доброй ночи… — тихо повторила она вслух, будто пробуя его слова на вкус.

Сердце сжалось. Она ясно чувствовала: он хотел большего, но что-то удержало. Дистанция, его работа, страх впустить лишнее в жизнь. Но именно эта сдержанность делала его ещё ближе и опаснее для её сердца.

Она прислонилась лбом к холодной двери, наконец провернула ключ и вошла в квартиру. Внутри было темно, тихо. Но вместо привычной усталости её накрыло странное тепло, ощущение, что с этого вечера для них всё изменилось окончательно.

Прошла неделя.

Квартира наполнилась тихим топотом лап и радостным тявканьем, рыжий шпиц Стивен быстро освоился, облюбовал диван и научился клянчить кусочки с Настасьиного стола. Иногда она ловила себя на мысли, что впервые за долгое время возвращается домой не в пустоту.

Олеся с мужем уже уехали во Францию. Перед самым отъездом Артур Павлович, чуть не прослезился, когда узнал, что теряет одну из лучших журналисток редакции.

— Ну что, Настя, держись… Теперь за Олесю тоже пахать тебе, пока другого не найду, — буркнул он, пытаясь спрятать дрожь в голосе за привычной грубостью.

Дни потекли размеренно. Статьи, встречи, вёрстка. Иногда Настасья задумывалась, почему Митя не звонит. Он объяснял, что его загрузили «под завязку», закрывал дело мужа Меркуловой, резонанс, кто допустил убийство или самоубийство подозреваемого. Она не стала навязываться и тоже не звонила.

И вдруг. Её телефон резко ожил на тумбочке. Настасья вздрогнула, разбудив Стивена: шпиц гавкнул, смешно подпрыгнув на лапках.

На экране — знакомое имя.

— Не мешаю? — голос Мити был хриплый, будто он только что выдохнул сигаретный дым.

— Нет… Что случилось? — Настасья села, крепче прижимая трубку.

Пауза. И только потом он произнёс: — Снова труп. В том же парке. Только теперь мужской.

Его голос стал ещё ниже, почти глухим: — Хочешь приехать?

— Да, — без колебаний ответила Настасья. Сердце ухнуло вниз, но она уже знала, откажись сейчас, потом не простит себе.

— Можешь приехать в штатском, — начал он, но слова оборвались. В трубке раздался шум голосов, будто кто-то что-то требовательно докладывал.

— Митя? — Настасья прижала телефон крепче.

Но он только резко выдохнул:

— Собирайся. Я за тобой.

Понравилась глава? Поставьте ❤️ , пусть Настасья и Митя знают, что вы с ними до конца расследования.

Глава 20

Она осталась сидеть на кровати с телефоном в руках, слыша, как Стивен тревожно тявкнул, будто почувствовал перемену в её настроении. Настасья торопливо натянула джинсы, свитер, сунула в сумку блокнот и ручку. В зеркале мелькнуло её лицо усталое, но с блеском в глазах.

Через двадцать минут у подъезда затормозила тёмная «десятка». Митя сидел за рулём, силуэт его был виден в свете фар. Настасья подхватила сумку, поправила прядь и, закрыв за собой дверь, решительно спустилась вниз.

Митя только коротко кивнул, когда она села в машину. — Пристегнись, — сказал он хрипло, не глядя.

И больше — ни слова.

Мотор загудел, «десятка» скользнула по ночным улицам. За окном мелькали редкие огни круглосуточных палаток: на картонных витринах переливались пиратские DVD с «Матрицей», «Бандитским Петербургом» и «Бригадой».

Вдали ухнул трамвай, и тут же из проезжавшей маршрутки донёсся голос Отпетых мошеников: «Люби меня люби…». Эти звуки вплетались в вечер, делая её ещё более московской, тяжёлой и странно домашней.

Настасья сжимала сумку на коленях. Хотелось спросить: кто он, новый мёртвый? как умер? Но она видела, как плотно сжаты губы Мити, как напряжены руки на руле, и решила, что лучше дождаться.

В салоне тикали поворотники, фары выхватывали из темноты асфальт. Они ехали так долго молча, что Настасья сама удивилась: этот человек умел сделать молчание тяжелее, чем допрос.

И только когда показалась тёмная линия Измайловского парка, сердце Настасьи ухнуло: всё начиналось снова.

Около парка уже стояла милицейская «буханка». Лента, натянутая между деревьями, колыхалась от ветра. Двое ППСников маялись у двери: один теребил рацию, другой прятал зевок в кулак, пока не заметил Митю и не выпрямился.

— Товарищ майор! — прозвучало почти автоматически. В милиции так часто обращались к старшим, даже если человек был в штатском или звёзд на погонах формально не хватало.

— Работайте, — отмахнулся тот. — Что у вас?

— Да чего… — молодой махнул рукой на землю. — Мужик какой-то. Бухарик. Навернулся с перепою.

Настасья шагнула ближе и замерла. В траве лежал мужчина лет сорока пяти: грязная куртка, стоптанные ботинки, небритое лицо. На виске рассечённая рана, будто его ударили чем-то тяжёлым. Но больше всего бросалось в глаза другое тёмная полоса на шее. Руки опять аккуратно уложены возле тела.

— Ты вон на шею глянь, — хмуро заметил второй постовой, старше, с грубым лицом. — Тут не драка. Тут душили.

Митя присел рядом с телом, взгляд его стал острым, цепким. Он перевёл внимание от раны к земле: вокруг валялись осколки бутылки «Столичной», этикетка ещё прилипла к влажной траве.

— Угу, — только и сказал он.

Настасья едва вдохнула. Она уже хотела отвернуться, но заметила на коре старого тополя виднелись грубые царапины. Сначала Настасья решила, что это буква «Т» или просто след ножа.

Она быстро достала блокнот и, прикрывшись плечом, зарисовала символ. Рука дрожала, линии получались неровными, будто сам воздух мешал вести ручку.

Митя присел рядом с телом, взгляд его задержался нацарапанном круге. Он молчал, но Настасья уловила, как напряглись его плечи.

— Не драка, — глухо сказал он, глядя на постового.

Молодой милиционер переминался с ноги на ногу: — Да бросьте… Пьянь и пьянь. Подрался с собутыльником, и конец. Чего из-за него сыр-бор?

Митя поднял глаза. Взгляд его был настолько холодным, что парень осёкся и замолчал.

Настасья вжала блокнот в ладони. Внутри нарастало ощущение: кто-то намеренно оставляет знаки. Кто-то играет с ними.

Она подняла голову и сердце ухнуло. В глубине парка, меж тёмных стволов, стояла фигура. Высокая, неподвижная, с силуэтом, похожим на оленью голову.

Настасья моргнула. Фигура словно растворилась в тени, будто её и не было.

— Что с тобой? — тихо спросил Митя, заметив её взгляд.

— Ничего, — поспешно ответила она и опустила глаза в блокнот. Рука дрожала сильнее, чем прежде.

В голове гулко отдавалась мысль: если мужики-алкоголики могут погибать от рук собутыльников, то откуда тогда этот «олень»?

Мысль звенела в голове, пока они шли к машине. Настасья поймала себя на том, что шаги её ускоряются, будто ей хотелось скорее оказаться рядом с Митей, за закрытой дверью машины.

Они ехали молча. За окном тянулись редкие огни, фонари сменялись провалами темноты. С каждой минутой город казался чужим, будто сам прятал свои тайны. В салоне трещал двигатель, и гулко билось сердце Настасьи быстрее, чем следовало бы.

Через двадцать минут машина затормозила у облупленного здания с тусклой вывеской «Милиция». Внутри пахло старым табаком, затоптанным линолеумом и пылью из архивов.

В участке возле окошка дежурного снова сидел Сергей Багратионович. Очки сползли на кончик носа, в зубах тлела сигарета.

— Опять с девками шастаешь, Шереметьев? — проворчал он, косо взглянув на Настасью.

— Опять ворчишь, Сергей Багратионович, — отрезал Митя. — Пригляди за ней.

Старик поднял брови, фыркнул, но всё же пробурчал: — Садись, красавица, расскажи, чего к нам занесло.

Настасья усмехнулась, присела рядом, а он вдруг выдал: — Хорошо хоть приличная. Не то что те, кто тут обычно бывает. Глаза у тебя умные.

Она удивилась: от ворчливого дежурного это звучало почти как комплимент.

Тем временем за дверью, куда ушёл Митя, послышались голоса. Сначала ровные, потом всё громче. Настасья напряглась, наклонилась чуть ближе к двери.

— Шереметьев! — гремел знакомый, грубый голос. — Хватит ерунду городить!

— Товарищ подполковник, но там же был символ, и не первый раз… — упрямо возразил Митя.

— Символ? — презрительный смешок. — Мало ли что у нас малолетки рисуют! Панки, сатанисты, детишки… Чего ты из мухи слона раздуваешь?

— Это уже второй труп, и…

— Пьяный дебош! — перебил его старший. — Понял? Дебош! И нечего меня грузить своими «закорючками».

Глухой стук, будто ладонью по столу. Настасья вздрогнула.

За дверью наступила тишина. Она прикусила губу, пытаясь угадать: выйдет ли Митя сломленным… или только упрямее.

Если вам понравилась глава, то поставьте, пожалуйста, ❤️ книге. Это помогает истории жить и продвигаться дальше ❤️

Глава 21

Дверь кабинета распахнулась, и Митя вышел с каменным лицом. Он коротко кивнул Настасье, махнув рукой в сторону выхода: — Пошли.

Они вышли на улицу, где ночной воздух пах бензином и мокрым асфальтом. Митя молча открыл перед ней дверцу машины. Настасья села, он хлопнул дверью, обошёл и занял место за рулём.

Машина тронулась, колёса мягко загудели по пустым улицам. В салоне снова воцарилась тишина. Митя сосредоточенно смотрел на дорогу, не бросая на неё ни единого взгляда.

Настасья не выдержала. — Почему ты не звонил, Митя? — спросила она тихо, но в словах прозвучала укоризна.

Он сжал руль сильнее, чем нужно, скулы напряглись. — Бумагами по мужу Меркуловой завалили, — он выдохнул сквозь зубы. — А я не люблю звонить, когда нечего сказать.

Настасья нахмурилась, её голос прозвучал тише, но твёрже: — Ты же знаешь, я не об этом?

Он бросил на неё короткий взгляд, снова вернулся глазами к дороге. На мгновение показалось, что он собирается отшутиться, но вместо этого сказал серьёзно: — Я не хотел тебя втягивать. Чем дальше лезем, тем опаснее.

— Но я уже там, — ответила она быстро, почти с вызовом. — Я видела всё своими глазами. Я слышала каждое слово.

Митя прикусил губу, пальцы стиснули руль так, что костяшки побелели. — И именно поэтому мне ещё труднее. Если с тобой что-то случится… — он оборвал фразу, качнул головой и замолчал.

Настасья отвела взгляд в окно. В отражении тёмного стекла она видела своё лицо и его силуэт рядом. Ей хотелось, чтобы он сказал хоть что-то ещё, но в машине снова повисла тишина, прерываемая только звуком мотора.

Настасья уточнила по поводу нового дела: — А теперь что? Ты ведь понимаешь, это не просто пьянка, где один другого зарезал.

Он усмехнулся — без радости, уголком губ: — Понимаю. Но начальство думает иначе. Для них обычный пьяный дебош. Подрался с собутыльником, словили по башке бутылкой, задушили и всё.

— И так быстро закроют? — в голосе Настасьи прозвучал протест.

— Быстро найдут кого-то из компании, повесят дело и точка. «Раскрыто». Красиво в отчётах, — Митя говорил спокойно, но в словах слышалась усталость.

Она крепче прижала к себе блокнот, ногти впились в обложку. — Но символ же… этот знак.

Он помолчал. Машина мягко обогнула поворот, и на его лице, освещённом жёлтым светом фонаря, застыла жёсткая тень. — А я думаю, что кто-то играет. И очень умно, — сказал он тихо.

Настасья сжала губы, чувствуя, как мороз пробегает по коже от его слов. За окном пронеслась тёмная улица, но внутри стало ещё холоднее.

Она не выдержала тишины и снова заговорила, цепляясь за каждое слово: — И что же мы будем делать?

Митя повернул к ней голову, его взгляд был спокойным, но жёстким.

— Начнём с начала. С Галины.

❤️ Поддержите историю, ведь впереди становится опаснее.

Глава 22

Машина проехала ещё пару кварталов. В салоне висела тяжёлая тишина, дворники лениво скребли по стеклу. Митя сжал руль, будто хотел задавить всё лишнее, но вдруг ослабил хватку и бросил на неё короткий взгляд. — Но пока… давай отдохнём. Ты ведь сегодня толком не ела. Что хочешь?

Настасья устало пожала плечами. — Всё равно.

— Отлично, — уголок его губ дрогнул. — Тогда заберём что-нибудь по пути и посидим в моём кабинете.

Они заехали в круглосуточный ларёк, где пахло свежим тестом и жареным луком. Митя купил пару пирожков и кефир. Настя с улыбкой подумала, что это выглядит куда романтичнее любого ресторана: ночь, пустые улицы, пакет с едой и молчаливый майор рядом.

Кабинет встретил её запахом старой бумаги и табака. Зелёная настольная лампа отбрасывала мягкий свет на заваленный папками стол.

На стене висела карта района, утыканная булавками. На полке стояли книги по криминалистике, рядом потрёпанные наручники. На вешалке висело его пальто, а под ним аккуратно стояли вычищенные ботинки.

— Уютненько у тебя, — заметила Настя, оглядываясь.

— Это ты так называешь уют? — хмыкнул Митя. — Для меня это склад хлама.

Он достал из пакета еду, придвинул к ней пирожок. — Угощайся. Не ресторан, но для ночи сойдёт.

— Романтика, — фыркнула она. — Так и вижу заголовок: «Майор кормит журналистку булочками с капустой».

— И кефиром, — добавил он серьёзно. — Баланс вкуса.

Они рассмеялись. Смех разрядил напряжение, и Настя впервые почувствовала, что тяжесть отпускает.

Она вертела пирожок в руках и рассматривала детали. На фотографии в рамке стояла рота курсантов. Митя среди них моложе, худой, но с тем же упрямым взглядом. Под картой висел листок с формулами и заметками.

— Это всё твоё прошлое? — спросила она.

— И настоящее тоже, — отозвался он. — Эти стены всё видели.

Их взгляды встретились. В комнате стало особенно тихо, даже тиканье часов будто затаилось. Его рука легла на край стола рядом с её ладонью. Настя задержала дыхание, сердце рванулось вперёд. Казалось, ещё миг и расстояние исчезнет.

В дверь раздался стук.

— Разрешите? — Сергей Багратионович просунул голову. В руках блестела колода карт. — Ну что вы тут, голубки, скучаете? Давайте в дурака!

Старший опер плюхнулся за стол, разложил карты и посмотрел на них с прищуром: — Вот это я понимаю! А то сидите, как на похоронах.

— Мы вообще-то работаем, — сухо заметил Митя.

— Работаете, работаете… — махнул рукой Сергей. — От работы кони дохнут. А я вот жив до сих пор. Знаешь почему?

— Потому что хитришь, — вставила Настя.

— Потому что дурака надо включать вовремя, — самодовольно заявил он и щёлкнул картой по столу.

Настя прыснула со смеха, а Митя только покачал головой, скрывая улыбку.

Партия началась. Сергей быстро раскидывал карты и тут же, не стесняясь, заглядывал в руку Насти. Она хлопнула его по пальцам. — Так нечестно!

— В любви и в дураке все средства хороши, — с важным видом ответил он.

— Это он тебе точно не скажет, — Настя кивнула на Митю. — У него всё по протоколу.

— Ха! — Сергей захохотал. — Да он, небось, если целует, то с рапортом после!

Настя захохотала так, что едва не уронила карты. Митя поднял бровь и процедил сухо: — В протоколе так и запишем: «Попался с поличным».

— Ах ты, строгий майор! — театрально возмутился Сергей. — Вот так и проигрываю всё женщинам.

— Всегда проигрываешь? — Настя прищурилась.

— Если они красивые, — подмигнул он.

Она рассмеялась, а Митя всё же позволил себе едва заметную улыбку.

Игра затянулась. Сергей то жаловался, что «карты против него сговорились», то вставал и изображал театральный поклон Насте: — Победительнице вечера!

Она смеялась до слёз, а он вздыхал: — Вот так и в жизни: женщина всегда выигрывает, а я остаюсь дураком.

— Это потому что сам поддаёшься, — поддела его Настя.

— Поддаваться красивой женщине не грех, — ответил он и снова подмигнул.

— Ты неисправим, — заметил Митя. — Но чертей в жёны я тебе всё равно не отдам.

— А мне и не надо чертей, — Сергей махнул рукой. — Я простого человеческого счастья хочу.

Настя рассмеялась ещё громче, и даже Митя впервые за вечер усмехнулся вслух.

Когда часы перевалили за три часа ночи, Сергей собрал карты, сунул колоду в карман и зевнул: — Ладно, дети, разбегайтесь. Завтра снова в бой.

Дверь за ним захлопнулась. Комната снова погрузилась в тишину, но теперь она была не тяжёлой, а тёплой, с эхо недавнего смеха.

Настя подняла глаза на Митю. Его взгляд задержался на ней дольше, чем следовало, и на секунду ей показалось, что всё вернулось к тому моменту, который прервал стук. Но он только сказал: — Поехали. Отвезу тебя.

Дорога домой прошла в молчании, но это молчание было уже не давящим, а мягким, почти интимным. Настя смотрела в окно, а в отражении видела его профиль строгие скулы, сосредоточенные глаза. И думала, что к этому молчанию легко привыкнуть. Опасно привыкнуть.

Если улыбнулись хоть раз, то поставьте ❤️. Пусть Настя и Митя знают, что не зря делили пирожки и кефир.

Глава 23

Дома, оставшись одна, она долго не могла уснуть. Сидела на краю кровати, обняв колени, и снова видела тот силуэт в парке. Олений череп, чёрные рога стояли так явственно, что сердце до сих пор било в висках.

«Могло привидеться, — убеждала она себя. — Тень, дерево, усталость». Но чем больше она повторяла это, тем сильнее становилось чувство: кто-то наблюдает. И не отстанет.

Она несколько раз ловила себя на мысли поднять трубку, позвонить Мите, рассказать. Но всякий раз останавливала рука. Он посмотрит с жалостью, решит, что у неё нервы сдали. Нет, лучше молчать. Пусть это будет её тайной.

К утру сон так и не пришёл. За окном серело, и Настасья слушала, как город медленно просыпается.

Под утро Москва оживала: у киосков стучали жалюзи, тянуло свежим хлебом и пылью. Возле остановки стояла палатка с пиратскими дисками, на картонных обложках криво напечатанные Алсу, Руки Вверх!, Britney Spears.

Два подростка спорили, чья кассета «панасоника» играет громче, и дерзко смеялись, заталкивая её в облупленный магнитофон.

Маршрутки одна за другой рычали на повороте, гремя музыкой «Русского радио». Рядом торчал рекламный щит «ИНТЕРНЕТ-КАФЕ — 30 руб/час», перекошенный после ночного дождя.

Москва в эти минуты была серой и шумной, но именно этой серостью казалась живой.

Утром Настасья встретилась с Митей во дворе отдела. Он выглядел мрачным, с папкой под мышкой.

— Поехали, — коротко сказал он. — Мне сказали, что-то подозрительное видели в ту ночь.

Они прошли через тесный коридор, пахнущий пылью и дешёвым кофе. В комнате для допросов сидели двое постовых: один молодой, щёки ещё не успели покрыться щетиной, другой постарше, с усталым лицом.

Митя задавал вопросы ровно, сухо. Записывал фамилии, время дежурства, проверял отчёты. Настасья сидела рядом, делая вид, что ей положено здесь быть.

И вдруг младший постовой замялся, покосился на старшего и сказал: — Тут ещё бабка прибегала утром… всё твердила, что видела мужика у подъезда. В длинном пальто и чёрной шляпе. Стоял, курил, смотрел. Сказала чужой, раньше его тут не было.

Митя приподнял бровь: — Адрес?

Старуха открыла дверь сразу, будто ждала. Квартира встретила запахом валерьянки и затхлых ковров. Она торопливо заговорила: — Высокий был, худой, глаза… да я толком и не разглядела, тень одна. Но шляпа точно. Я ещё подумала: кто теперь в шляпах ходит? Стоял, как вкопанный, глядел на дом.

Она показывала дрожащими пальцами в сторону окна, словно фигура всё ещё там. Настасья поймала себя на том, что сердце бьётся чаще слишком похоже на то, что она сама видела в парке.

— Он ждал кого-то, — продолжала женщина, — я чувствовала.

Когда они вышли, Митя сказал сухо: — Очередные сказки. Старуха видит тени, а ты готова записывать каждую.

— А если нет? — упрямо бросила Настасья. — А если она и правда что-то заметила?

— Если. — Он пожал плечами. — Только кроме её слов, ничего. Ни следов, ни свидетелей. Проверим для отчётности, и всё.

Проверка ничего не дала: ни камер, ни соседей, которые могли подтвердить. Тупик.

Настасья шла рядом, сжимая блокнот. Перед глазами стояла старуха с её дрожащими руками и взглядом, будто за её спиной всё ещё кто-то стоит. Она понимала: для следствия это пустяк. Но чувство, что женщина говорила правду, не отпускало.

Митя молчал. Только шаги его становились быстрее, будто он хотел уйти от её мыслей так же, как уходил от чьих-то расспросов. Настя поспешила за ним, решив не спорить, время вопросов ещё придёт.

Поставьте лайк, чтобы измайловский маньяк не забрал автора.

Глава 24

Дежурка пахла холодным чаем и мокрой тряпкой. В коридоре глухо тикали часы, за стеной кто-то лениво печатал одним пальцем. Шлёп, шлёп, шлёп.

Митя шёл быстро, слегка сутулясь, как будто хотел стать ниже ростом и прошмыгнуть мимо всех обязательных разговоров. Настасья поспевала рядом, держала рюкзак на одном плече и мысленно повторяла: «Не мешай. Просто смотри».

Кабинет встретил их прежней лампой и картой с булавками, но теперь к стене был прислонён белый щит с чёрными полосами, кто-то принёс импровизированную линейку для фотографий.

На столе лежали три папки, над которыми кропотливо склонился парень. Он поднял глаза, кивнул Мите, Настю отметил коротким, почти вежливым «здрасьте».

— Без протоколов не живём, — сухо сказал Митя, опускаясь в кресло. — Костя, что по отпечаткам с бутылки из квартиры Меркуловой?

— Четыре частичных, два пригодных. Один муж, второй неизвестный. Сверяем, — Костя подвигал к себе клавиатуру. — Плюс след обуви на влажном полу, сорок третий размер, протектор как у «Адидосов». Не исключено, что китайская реплика. Пол-Москвы в таких.

— Прелесть какая, — отозвался Митя. — Сергей Багратионович?

— Я тут, — Сергей вошёл с кружкой, на которой облупилась надпись «Лучший опер». — В морге подтвердили время смерти.

Сергей поставил кружку и, не глядя, добавил: — Морг просит новые лампы, говорят, «на третий труп света не хватит».

— Передай моргу, чтобы пока хватило и на нашего, — Митя потер переносицу. — Пиши: «ходатайство о замене освещения», приложим к прайс-листу на канцелярку. Всё равно не утвердят.

— Запишу, — Сергей ухмыльнулся. — Но для красоты текста добавлю: «в связи с сезонным ростом смертности».

Костя хмыкнул. Настя почувствовала, как неприятно кольнуло изнутри, эта лёгкость рядом со словом «смертность».

Она опустила взгляд на карту: булавки складывались в незаметную диагональ, тянулись от парка к реке и дальше, к рынку.

— Можно? — она шагнула к стене. — Если соединить вот эти точки… — провела пальцем — …получится, что третий сектор пустой. Как дыра. Может, он там живёт? Или там его «чистая» зона?

Сергей моргнул, потом почесал висок. — А журналистка не только карты считать умеет, — проговорил он. — Майор?

Митя поднялся, подошёл ближе, встал рядом так близко, что Настя почувствовала его тепло. Взгляд у него стал внимательным, собранным.

— Не исключено, — сказал он медленно. — Костя, проверь адреса: разрывы связей, отключения света, жалобы на шум. Сергей, пробеги по нашему любимому рынку, поговори с грузчиками. Только чтобы без цирка.

— Цирк — это когда мы шли втроём в морг обсуждать лампы, — буркнул Сергей и, отвесив мини-поклон Насте, скрылся в коридоре.

Они остались втроём. Костя печатал теперь быстро, двумя руками. Митя молча переставил булавку на сантиметр ниже, чистый жест педантичности и сел, словно поставил внутреннюю точку.

— Ты нормально? — спросил он, не поднимая глаз.

— Да, — соврала она. На самом деле в горле стоял ком, а пальцы ещё помнили рельеф булавки.

— Тогда слушай, — сказал он и протянул ей лист с таблицей. — Что пишут по СМИ. И что: пока нельзя.

Она прочла. Калечащая механика: фамилии, датировки, «нельзя, потому что» и «позже, когда согласуем». Её журналистская часть протестовала, но другая молчала и кивала та, которая за последние дни увидела слишком много.

Дверь приоткрылась. В просвет просунулась рука со стаканчиками кофе.

— Я клянусь, я не играю в карты, — сообщил Сергей. — Я мир налаживаю. Вот вам кофе, а мне доброе слово.

— Пиши сам себе благодарность в объяснительной, — бросил Митя без злости. — И забери с кухни сахар: Костя опять посыпал протоколы.

— Один раз! — возмутился Костя. — И это была сахарная пудра.

Смех получился коротким, но тёплым. Настя поймала себя на том, что улыбается. Она смотрела, как мужчины двигаются между столом, картой и дверью, перебрасываясь короткими репликами, и понимала: это их мир. Суровый, на сухарях и сарказме, без белых скатертей, зато с ощущением плеча. И в этот мир её, странным образом, но впустили.

Поставьте лайк, и может на рынке будет зацепка.

Глава 25

Кабинет опустел. Костя умчался в лабораторию, Сергей ушёл «налаживать мир» с моргом. Митя задержался у карты, подвинул ещё одну булавку, будто надавил в нужном месте.

— Поехали, — сказал он наконец.

— Домой? — уточнила она.

— Куда же ещё. Завтра снова здесь.

Они вышли в пустой коридор. Свет мигнул, как в фильме, но не погас. Митя на секунду положил ладонь ей на спину чуть-чуть, строго по-деловому и убрал так же быстро, будто ничего не было.

«Опасно привыкнуть», — подумала Настя и почти улыбнулась.

В машине они молчали. Только когда подъехали к её подъезду, он коротко сказал: — Спасибо за карту.

— За булавку? — она подняла бровь.

— За дыру. Мы бы прошли мимо.

Она вышла, и ему даже не пришлось добавлять своё привычное «не делай глупостей». Эта ночь и так научила её, что глупости иногда, это не рваться вперёд, а остаться и слушать.

День принёс сообщения. Сергей писал: «На рынке слишком тихо. Товар гоняют без накладных, пацаны косо смотрят, явно чего-то ждут». Костя прислал сухое: «Отпечаток № 2 не из базы. Протектор совпадает с дешёвой линейкой кроссов. Радиус весь город».

Через час они снова сидели под лампой. На карте появилась ещё одна нитка теперь тонкая, как венозный рисунок. Митя говорил коротко, без интонаций, но в паузах Настасья слышала: он двигается ровно, как метроном, чтобы никого не потерять. И себя тоже.

— Значит так. Завтра днём мы с тобой в парк. Вечером мы вернёмся к рынку: проверить то, что зацепил Сергей. А ночью, то место на диагонали. Может быть кого отыщем.

— А если никого? — спросила Настя.

— Тогда будем ломать не диагональ, а круг, — ответил он. — Не упрись в форму, а то потеряешь суть.

Это звучало почти как житейская мудрость, но в его голосе не было ни капли назидательности. И от этого работало.

К обеду пришёл Багратионович. Глаза смеялись, но в уголках залёг недосып.

— Ну что, дети мои логические, — он шлёпнул на стол пончики в пакете. — Пока вы тут ниточки рисуете, я нашёл синие следы от краски на воротах у рынка. Кто-то недавно перекрашивал, а потом вляпался. Синие полосы на рукавах двух грузчиков. Те делают вид, что им всё равно. Но я им не верю.

— Синие к этой истории не клеятся, — отозвался Митя.

— Всё это клеится к уму, — вздохнул Сергей. — А ум прячется там, где грязнее всего.

— Едем, — сказал Митя.

Настасья уже тянулась за курткой, но он покачал головой: — Ты едешь в редакцию. Скажи Артуру: пусть готовит «общественный интерес». Не называя имён. И не лезь никуда одна.

Она открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Он был прав, и это бесило, и успокаивало одновременно.

Поставьте лайк, автору нужны новые жертвы.

Глава 26

Вечером в отделении пахло варёной гречкой. Дежурный смотрел старый боевик с выключенным звуком, угадывая реплики по губам и сам их дублируя.

Настасья сидела у окна, поджав под себя ногу, и листала выцветшие газетные вырезки: всё о сектах, о «чудесах» и «исцелениях», о людях, которые слишком хотели верить. За стеклом темнело быстро, как всегда зимой, хотя календарь показывал июль. Просто в этом здании солнцу было запрещено задерживаться.

Митя вернулся около девяти. На куртке была чужая пыль, на рукавах остались крошечные синеватые точки, будто краска с ворот, о которых говорил Сергей, нашла себе новую ткань.

— Ну? — спросила она. — Нашли?

— Нашли, — ответил он коротко. — Не то, что хотели. Но то, что надо. — Помолчал. — Пойдём.

Она пошла за ним, как тогда, первым вечером. В его кабинете было темнее обычного: лампа отбрасывала маленький круг света, как пятно от фар в тумане. Он снял куртку, повесил на крючок, постоял спиной к ней долго, тише, чем нужно.

— Сергей сказал мне кое-что, — начала Настя осторожно. — Про тебя.

— Он много чего говорит, — отозвался Митя, не оборачиваясь.

— Он сказал… — она запнулась, подбирая нейтральные слова, — что ты однажды «замолчал» на операции. И из-за этого… вышло плохо.

Он обернулся. Глаза были не злые. Скорее усталые.

— «Замолчал», — повторил он. — Хорошее слово. Красивое. Как будто было что сказать, и я отказался.

— А было?

Он сел, жестом предложил ей стул напротив, но сам остался стоять, опершись ладонями о край стола. От этого движения рубашка натянулась на плечах, и она увидела в нём не силу, привычку держать вес.

— Было, — сказал он наконец. — Надо было сказать: «Стоп». Тогда, в подъезде. Парень держал нож у горла женщины. Мы были лестницей вниз, они стояли наверху. Услышал малыша в квартире, он плачет. И мне показалось: сейчас если мы будем говорить, то он сорвётся. Я дал знак тихо, жестом. Сергей хотел «разговаривать». Я нет. Мы пошли жёстко. Женщину спасли. Ребёнка тоже. Парень… — он опустил взгляд, — парень умер. Мы его уронили. Он ударился затылком.

Настя молчала. Комната шумела тишиной так бывает, когда за стеной громко смеются, а тебе кажется, что от звука падает штукатурка.

— Потом было расследование, — продолжил Митя. — «Можно ли было иначе». «Кто подал знак». «Почему не говорили». И на все эти «почему» у меня был один ответ: я тогда верил, что это единственно верный ход. И теперь верю. Но не сплю иногда. И когда вижу нож у горла, у меня внутри всё дубеет. Поэтому я… молчу. Чтобы не дрогнул голос. — Он слегка усмехнулся. — Багратионович называет это «замолчал». Пускай. Лишь бы остальные жили.

— Ты правильно сделал, — сказала она тихо.

— Может, — он пожал плечами. — А может просто сделал. В нашей работе редко бывает «правильно».

Он замолчал. И это молчание было её крышей. Под которой можно переждать дождь.

Настя вдруг вспомнила: тот дипломат в ресторане, с безупречной речью и уверенной улыбкой. Она тогда удивилась, почему Митя, учившийся с ним на одном курсе, оказался здесь в этой дежурке, среди булавок и карт.

— Скажи… — тихо спросила она. — Почему он там, в министерстве, а ты здесь?

Митя усмехнулся уголком губ:

— Наверное, потому что я хуже умею улыбаться.

Она качнула головой:

— Нет. Потому что ты настоящий. И самый лучший из всех, кого я знаю.

Слова вырвались неожиданно даже для неё самой, и она осеклась. Но Митя только посмотрел на неё и впервые за долгое время улыбнулся по-настоящему.

Она хотела сказать, как её тянет к нему, как смешит и ранит его улыбка, когда она запаздывает на полсекунды.

Но вместо этого она спросила. Ей хотелось знать, есть ли у него за спиной та жизнь, о которой он никогда не говорит. Женщина, которая смогла бы вынести его молчание: — У тебя есть кто-то?

— Был, — ответил он просто. — Но мы быстро поняли, что не подходим. Она ушла первой. Я не удерживал.

— Жестоко, — сказала она.

— Честно, — поправил он.

Они стояли по разные стороны стола, как два берега, и вода между ними была тёмной, но не холодной. Настя впервые увидела, что за камнем его молчания не пустота. Там был человек, который выбрал молчать, чтобы не сорваться. И который теперь учится говорить по одному слову.

— Спасибо, что сказал, — произнесла она.

— Спасибо, что поняла, — отозвался он.

Он поднял руку как тогда, у карты и плавно, уверенно сдвинул невидимую булавку на миллиметр. Ей показалось, что он прикасается к ней.

За дверью хмыкнул дежурный, дверца шкафа скрипнула, кто-то чихнул. Мир продолжал жить своей дешёвой, будничной жизнью.

— Пойдём, — сказал Митя. — Надо тебя отвезти.

— Ты всегда отвозишь, — улыбнулась она.

— Потому что у нас пока нет рапорта, — он позволил себе самую короткую, почти невидимую шутку. — А в рапорте должно быть: «Доставил».

Они вышли в коридор. Свет на секунду опять мигнул. На улице пахло лопухами и бензином, лето притворялось прохладой.

Дорога до её дома как будто стала меньше. В салоне они молчали и это молчание теперь было их общим языком.

— Спокойной, — сказал он, когда она уже взялась за ручку.

— И тебе, — ответила она. — И… — скомкала, — спасибо.

— За что?

— За то, что живёшь.

Он кивнул так, будто это рабочая информация. Машина уехала. Она стояла у подъезда и слушала, как сердце возвращается на место.

Вверху, на чёрном небе, мигнула самолётная точка.

«Правильно/неправильно», — подумала она. — «Иногда это просто сделал». И, открыв подъездную дверь, поняла, что её собственная тишина впервые за долгое время не пугает.

Когда она добралась до квартиры и только опустилась на диван, телефон зазвонил. На экране высветилось имя, которое она не видела уже несколько месяцев «Ира универ».

— Настя! — раздался радостный голос. — Прости, что поздно. Ты совсем пропала. Я думала, ты уже забыла старых друзей.

Настасья сжала трубку. Ей хотелось ответить: «Я хожу по трупам и разговариваю со следователями, мне не до посиделок». Но вместо этого выдавила:

— Привет… да, работа, завал.

— Работа-работа, — весело перебила Ира. — А у нас девчонки собираются на выходных. Вино, сериалы, болтовня, всё как раньше. Приходи, а?

Настасья слушала её смех, и в груди расползалось странное ощущение. Как будто за одной дверью уютный мир, где всё просто: учёба, подружки, глупые разговоры. А за другой был её новый мир, в котором рога мелькают в парке, а рядом падают мёртвые.

— Я постараюсь, — сказала она тихо. — Правда.

— Вот и отлично! — подруга ещё что-то рассказывала про нового парня, но Настасья почти не слушала. Смотрела в тёмное окно, где отражалось её лицо.

Разговор закончился, и тишина вернулась так резко, что стало ещё холоднее. Настасья поняла: она уже не принадлежит тому прошлому, где есть вечеринки, лёгкие шутки и разговоры о сериалах.

Поставьте лайк, хочу проверить, не уснули вы ещё.

Глава 27

На следующее утро они подъехали к месту, где убили Галину. Всё уже выглядело так, будто ничего не случилось: свежие полосы от метлы, мусор аккуратно сгребён в кучу.

— Быстро работают, — хмуро сказал Митя, осматриваясь.

— Или слишком быстро, — заметила Настя. — Словно и не было крови.

— Была, — коротко ответил он. — Только теперь это знаем только мы.

Они ещё раз обвели глазами парк и двинулись дальше.

Через 10 минут подъехали к шестнадцатиэтажке, где жила Галина. Дом был типовой: два подъезда, серые панели, облупленная плитка у входа, ржавый мусоропровод, запах пыли и старой краски в воздухе.

Возле подъезда сидели две бабули в цветастых халатах. Одна держала сетку с картошкой, другая вязанку петрушки в целлофановом пакете. Они негромко перешёптывались, но, завидев Митю и Настасью, осеклись. Взгляды сразу скользнули на его строгую походку и холодное выражение лица.

— Милиция… — пробормотала одна и прикусила губу.

Настасья уловила это и улыбнулась, стараясь смягчить атмосферу. — Мы по поводу Галины Меркуловой, — сказала она тихо.

Бабушки переглянулись. Сначала в глазах мелькнула настороженность, но потом одна из них, та, что с картошкой, чуть подалась вперёд: — Я вас видела раньше, девушка. Ты из газеты, верно?

Настасья кивнула. — Я пишу, да. Но хочу разобраться.

Эта простая фраза словно сломала барьер. Бабуля вздохнула, поправила платок и заговорила, уже не так осторожно: — Не верю я, что это её муж. Он хоть и пил, но не до такого. Да и зачем ему в парк её тащить? Дома, если что… — она замахала рукой. — А любовник? Тоже сомнительно. Мужчина-то видный был, ухоженный, не такой, чтобы за углом душить.

Вторая фыркнула, но быстро добавила: — Всё как-то нелепо. Словно кто-то хочет, чтобы мы все подумали: муж виноват.

Настасья заметила, как Митя напрягся, эти слова совпадали с его собственными мыслями.

Тут первая бабуля наклонилась ближе и понизила голос: — У меня ключ от её квартиры есть. Галинка сама дала, «на всякий случай». Если вы и правда хотите разобраться… возьмите.

Она достала из кармана халата старую брелоку с одним-единственным ключом и протянула Настасье. — Не доверяю я вашим протоколам. А вдруг там ещё что-то найдёте…

Квартира встретила их тишиной и холодом. Воздух был густым, тяжёлым, будто хозяйка ещё недавно прошла по коридору. На туалетном столике стояли духи: «Красная Москва» и более современный «Avon Little Black Dress».

На стене в прихожей висел постер Сергея Бодрова и Бред Пит.

В комнате царил странный контраст. На полке за стеклом стояли хрустальные рюмки, фарфоровые пастушки. А на журнальном столике лежали свежие «Cosmopolitan» и «Домашний очаг».

На полке под телевизором аккуратно стоял новенький DVD-плеер и стопка дисков: «Матрица», «Титаник», «Брат 2».

На комоде в рамке стояло фото: Галина в ярком платье сидит в ресторане с мужчиной. Его лицо в полутени, но часы и костюм говорили сами за себя, что он богатый.

Кухня дышала достатком: импортная кофеварка, баночки с капсулами, шоколад «Lindt». Всё слишком ухожено, будто жизнь была не такой уж плохой, как казалось соседям.

На белой поверхности холодильники висели разноцветные магнитики: Ласточкино гнездо из Крыма, яркая пальма с надписью «Анталия», крошечная бутылочка «Балтики».

Но в спальне Настасья наткнулась на совсем другое. На нижней полке шкафа, рядом с брошюрами «О здоровье женщины» и «Рецепты на каждый день», лежали стопкой тонкие книжки: «Свидетели Иеговы. Сторожевая башня», «Истинный свет», «Община Света». Рядом старая Библия с заложенной страницей.

На прикроватной тумбочке Настасья заметила ежедневник. Настасья пролистала несколько страниц: аккуратные записи рецептов, даты встреч, телефоны. И вдруг раскрыла ежедневник наугад.

Её дыхание сбилось.

На полях вперемешку были нацарапаны котики с бантиками, зайчики с длинными ушами, сердечки с надписями по-английски: Love you, Forever, Kiss. Почерк казался детским, будто чужим.

Но среди всей этой милой суеты резко выделялся жирный символ: два изогнутых рога, обрамляющих круг, словно скобки, захватывающие пустоту.

Под ним корявыми, но отчётливыми буквами было написано: «Я знаю».

Настасья почувствовала, как холодный пот пробежал по спине.

Митя сразу заметил перемену: её пальцы вцепились в блокнот, дыхание сбилось, глаза округлились от ужаса. Он подошёл ближе и склонился над страницей.

— Знак оленя, — тихо произнесла Настасья. — Мне кажется… я его видела в парке.

Словно сцена из прошлого вспыхнула перед глазами: тьма, шаги за спиной и силуэт с рогами.

Настасья судорожно перевела взгляд с блокнота на стену. — А если… — её голос дрогнул. — Если он был здесь? И это он нарисовал, а не Галина? Вдруг он знал, что мы сюда придём… — слова сорвались почти шёпотом.

Митя резко обернулся к ней, его глаза сузились. Он оглядел комнату так внимательно, что Настасья невольно задержала дыхание. — Не пугай себя раньше времени, — сказал он тихо, но жёстко. — Пока мы не знаем.

Она подняла взгляд на Митю, в глазах отражался страх. Он обнял её за плечи, притянул ближе.

— Тш-ш, — его голос прозвучал уверенно и мягко. — Мы во всём разберёмся. Никто не был здесь, я уверен, да и бабушки возле подъезда заметили бы.

Они простояли так несколько минут. Когда он отпустил, Настасья глубоко вдохнула, но дрожь не уходила.

— Как мы поймём, что это вообще? Что за человек? — её голос сорвался. — Неужели я тоже могла быть жертвой?..

— Не думаешь, что это лишь совпадение? — осторожно спросил Митя. — Может, он ждал именно Галину.

— Нет, — Настасья покачала головой. — Я чувствую… здесь что-то не так.

Они переглянулись. В квартире стало невыносимо душно, как будто стены подслушивали. Настасья впервые ощутила: кто-то ведёт с ней опасную игру.

На стене тикали огромные золотые часы с широкой рамой. Каждое гулкое «тик-так» разрезало тишину и только усиливало её тревогу. Стрелки медленно ползли вперёд, но Настасья чувствовала, что время будто застыло, застряло в этой комнате вместе с ними и чужими тайнами.

— Если дело набирает такие обороты, то я не могу рисковать тобой, — Митя говорил низко, почти шёпотом. — Он может следить за нами. Я мужчина, я милицейский, я физически подготовлен, я-то с ним справлюсь. Но как мне теперь оставлять тебя одну? Вдруг он подберётся ближе к тебе из-за наших расследований…

Настасья никогда не видела Митю таким уязвимым, и от этого у неё сжалось сердце. Она сжала кулаки: — А если он уже знает, кто я? Что мне теперь сменить место жительства? Или вообще уехать из Москвы?

Митя нахмурился. — Подумай… может, лучше переехать?

— Нет, — твёрдо сказала она. В её глазах загорелась решимость. — Я просто так не сдамся. Он не получит меня. Мы раскроем дело раньше, чем он доберётся до меня.

Митя положил ладонь ей на плечо, голос стал мягче: — Может, он вообще про тебя ничего не знает.

Настасья повернулась к нему и вдруг улыбнулась неожиданно ярко, с вызовом: — Тогда ему тем более не поздоровится. Он не на ту напал.

Настасья прошептала, но Митя её хорошо услышал:

— Я найду его первым.

Поставьте лайк, если не хотите, чтобы Настасье дышал в спину олень.

Глава 28

Утро началось с театра. Настасья сидела в редакции над текстом, когда вдруг громко вздохнула, уронила ручку и приложила руку ко лбу.

— Насть, тебе плохо? — Боря вскочил, сшибая стопку листов. Подхватил стакан с водой и замахал на неё своей статьёй про московский зоопарк, как веером. — Ты совсем бледная!

— Всё нормально… — выдохнула она, будто с трудом удерживаясь на ногах. — Наверное, давление…

Она поднялась, покачнулась и едва не рухнула на стол. Боря поддержал её под локоть: — Да ты в обморок сейчас грохнешься! Сиди, не двигайся.

Настасья, сделав вид, что едва держится, пробормотала: — Мне лучше домой… Отпустите, а?

Артур Павлович вышел из кабинета, с прищуром глядя на весь спектакль. — Опять ты, — вздохнул он. — Своенравная… Под богом ходишь! Всё тебе мало: и статьи, и приключений. Ну езжай, только не ври больше, а то уволю к чёртовой матери! И не посмотрю, что у меня журналисток совсем не осталось!

Настасья виновато кивнула и поспешила к выходу. Но как только оказалась на улице, увидела, как к тротуару плавно подкатила «десятка» Мити.

— Вот и всё, — пробормотал Артур Павлович из дверей, крестясь в её сторону. — На свою голову только беды находишь… Прости, господи!

Настасья села в машину, захлопнула за собой дверь. Металлический звук показался слишком громким. В салоне пахло табаком и мятной жвачкой. Митя держал руль крепко, взгляд упрямо был устремлён на дорогу. Он не сказал ни слова, пока они ехали через пол-Москвы к серому зданию отдела.

Только когда стрелка спидометра упала вместе с тормозом у светофора, он заговорил: — Сегодня ты будешь официально оформлена как моя помощница, — сказал он сухо. — Учти, документ настоящий. Никаких лип. Если что пойдёт не так или поймут ложь, то меня по статье уволят.

— А как это правильно называется? — спросила Настасья, поправляя волосы в зеркале. — Ну, чтобы выглядело… убедительно?

— Стажёр. — Митя посмотрел на неё коротко. — Или курсант. «Боец на первой службе», если по-простому.

Она улыбнулась, но сердце колотилось сильнее. Из бардачка он достал коробку дорогих шоколадных конфет «Коркунов». Они вышли из машины.

Внутри Настасья чувствовала, что эти слова не шутка. Он и правда собирался ввести её в систему. Теперь уже не просто «журналистка из подвала», а «стажёр». От этого звания веяло одновременно серьёзностью и опасностью.

Они зашли в здание и миновали длинный коридор с линолеумом, стены были увешаны стендами с лозунгами и пожелтевшими приказами.

Кабинет кадров встретил их запахом кофе и перегретого ксерокса. За столом сидела женщина с аккуратной укладкой и яркой помадой Лариса Николаевна.

— Дмитрий Сергеевич! — её голос потёк мёдом. — Давно не заглядывали.

Она отложила папку и протянула руку, забрав коробку конфет, скользнув пальцами по его запястью чуть дольше, чем следовало бы. Настасья заметила обручальное кольцо и внутри вспыхнула.

— Это Настасья, — коротко сказал Митя. — Нужно оформить как стажёра.

Лариса бросила взгляд на Настю снисходительный, будто на школьницу, и улыбнулась: — Девочка, выйди пока. Старшие обсудят.

Настасья вышла в коридор, сжав кулаки. — Лариска-крыска, — прошипела она себе под нос и едва не сгрызла ноготь.

Минут через десять дверь открылась. Митя вышел, рубашка чуть расстёгнута, на вороте след помады. — Пошли, — сказал коротко.

Они быстро спустились, сели в машину. Митя завёл мотор, но через пару кварталов резко остановил и выключил зажигание. — Выйдем.

На улице он поджёг сигарету, и в красном огоньке отразились его строгие глаза. Настасья, почти дрожащим голосом, попросила: — Дай и мне.

— Не твоё это.

— Дай, — упрямо повторила она.

Он молча протянул. Она затянулась и закашлялась, но держалась.

— Что это было? — наконец выдохнула она, показывая на его ворот. — Что она с тобой сделала?

Митя усмехнулся краем губ: — Не то, что ты подумала. — Он достал из кармана салфетку и показал её. На ней были размазаны мазки разного оттенка помад. — Лариса поймала мужа на измене. Запомнила цвет помады на его рубашке. Теперь проверила на мне и убедилась, что это не её помады.

Настасья нахмурилась. Ревность внутри горела, но она стиснула зубы и промолчала.

Митя сделал ещё одну затяжку и серьёзно сказал: — Слушай внимательно. Если обман с документами раскроется, то меня уволят. Тебя тоже в грязи утопят. Так что учись держаться, как положено.

— То есть?

— Общайся уважительно со старшими, молчи больше, чем говоришь, записывай всё, что скажут. И запомни: на людях никакой самодеятельности.

Он достал из бардачка небольшой конверт и протянул ей. — Разрешение на ношение пистолета. На всякий случай.

Настасья замерла. Бумага была настоящей, с печатями и подписями. Она подняла глаза на него. — Ты серьёзно?

— Более чем. — Он затушил сигарету. — Теперь ты не просто журналистка. Ты моя стажёрка. Так что привыкай.

Он сел обратно в машину, и Настасья, дрожа от адреналина, почувствовала: жизнь уже никогда не будет прежней.

Митя завёл мотор, но пока машина стояла на месте, он посмотрел на Настасью долгим взглядом.

— Слушай и запоминай. Если вдруг попадём в ситуацию, где будут задавать вопросы, веди себя спокойно.

— А если я не знаю, что отвечать? — спросила Настасья, сжимая конверт с разрешением.

— Говори мало. Лучше молчать и делать вид, что пишешь протокол. Пусть думают, что ты просто оформляешь.

Он постучал пальцами по рулю. — Старших всегда называй по званию. «Товарищ майор», «товарищ подполковник». Даже если не знаешь точно, лучше перестраховаться.

— А если ошибусь? — нахмурилась Настасья.

— Ошибёшься, тебя поправят. Но это меньшее зло. Главное, уверенность.

Он склонился чуть ближе, и в его голосе появилось то спокойное упорство, которое она уже узнала. — Никогда не спорь на людях. Даже со мной. Поняла?

Настасья закатила глаза, но кивнула: — Ладно.

Митя протянул ей блокнот и ручку. — Попробуем. Я — следователь, ты — стажёр. Записываешь.

Он наклонился вперёд, будто допрашивает кого-то. — Фамилия, имя, отчество?

Настасья, быстро сообразив, опустила глаза и стала писать: — Записала.

— Время, место. Дальше пиши «со слов очевидцев». Никогда не добавляй ничего от себя. Поняла?

— Поняла, — серьёзно кивнула Настасья, и сама удивилась, что её голос прозвучал твёрдо.

Митя ухмыльнулся. — Быстро учишься. Даже слишком.

Она сжала губы и, собравшись с духом, спросила: — А если… если вдруг окажется, что он рядом? Что я могу сделать?

Митя замолчал на секунду, потом посмотрел прямо ей в глаза. — Тогда достанешь пистолет. Целься всегда в ноги или в воздух. Никогда без крайней необходимости. Ясно?

Настасья сглотнула и кивнула.

Он завёл мотор и резко тронулся с места. В салоне пахло табаком и кожей сидений, а где-то на фоне Настасья слышала, как гудит город.

Впервые за всё время она почувствовала себя частью чего-то большего, не просто журналисткой из цокольного офиса, а человеком, которому доверили опасное дело.

Машина петляла между дворами и гаражами, пока не выехала за город туда, где начинались старые стрельбища. Заброшенные склады, бетонные блоки, запах сырой травы и гарь от костров, которые здесь разводили пацаны.

Митя припарковал «десятку» у проржавевших ворот. Снял куртку, открыл багажник. Настасья наклонилась и замерла: внутри лежал тяжёлый чёрный кейс. Металл поблёскивал в свете фар.

— Вот, — спокойно сказал он, поднимая крышку. Внутри лежал пистолет Макарова, магазин, коробка патронов. — С этого всё и начинается.

Он взял оружие, взвесил в ладони, потом протянул Настасье. — Держи. Только двумя руками. И смотри на меня.

Настасья дрожащими пальцами обхватила рукоять. Холодный металл будто прижёг кожу.

— Я… я никогда… — начала она, но Митя перебил: — Для всего есть первый раз. Лучше ты научишься со мной, чем потом будешь беспомощной.

Они прошли за ворота, где среди бетонных плит стояли импровизированные мишени: деревянные щиты, пробитые старыми пулями. В воздухе висел стойкий запах пороха.

Митя встал рядом, его руки накрыли её ладони, поправили хват. — Не отводи взгляд. Ноги чуть шире. Дыши ровно. На выдохе нажимай. Не дёргай.

Его голос был спокоен, но твёрд. Настасья чувствовала его дыхание у виска и старалась сосредоточиться.

Она глубоко вдохнула, прицелилась. Палец медленно потянул спуск. Грохот выстрела оглушил, в ушах зазвенело. Настасья вскрикнула и едва не выпустила оружие. — Ничего, — Митя быстро подхватил её руки. — Первый всегда такой. Ещё раз.

Она прикусила губу, собралась. Второй выстрел вышел увереннее. Пуля угодила в край мишени. Митя улыбнулся краем губ: — Уже лучше. Видишь?

Настасья, сжав зубы, снова подняла руку. Третий выстрел. На щите дырка ближе к центру. Она выдохнула, сердце билось как сумасшедшее. — Получилось!

Митя кивнул, его глаза блеснули. — Молодец. Но не расслабляйся. Ещё не раз пригодится. Теперь ты в игре.

Поставьте лайк, если хочешь, чтобы Настасья не промахнулась и попала в цель

Глава 29

Отдел гудел, как растревоженный улей. По коридорам хлопали двери, звенели телефоны, пахло крепким чаем и сигаретным дымом. В одном из кабинетов сегодня проходил допрос по «делу алкоголика».

Настасья шла рядом с Митей, чувствуя себя будто бы чужой в этом мире, но уже не такой потерянной, как раньше: теперь у неё на шее висел пропуск, и официально она числилась «стажёром при отделе».

— Это Настасья, моя протеже, — спокойно представил её Митя в курилке перед допросом.

Пацаны в форме переглянулись, кто-то криво усмехнулся: — Ну, протеже, значит, будем учить тебя уму-разуму.

— Только кофе нам носить не заставляй, а то сбежишь, — добавил другой, и все засмеялись.

Настасья покраснела, но улыбнулась в ответ. В их словах не было злости, только лёгкое подшучивание. Впервые она взглянула на милиционеров иначе, не как на зверей с дубинками, а как на обычных мужиков, уставших от жизни, но всё ещё способных смеяться.

Допросная встретила холодом. Металлический стол, две лампы, облупленные стены. Привели мужчину лет сорока пяти небритого, с мутным взглядом, но в этом взгляде жила трезвость и отчаяние. Его посадили, щёлкнули наручники о кольцо стола.

— Это не я! — сразу выпалил он, голос сорвался. — Клянусь, не я его убивал.

— А кто же, бабайка? — ухмыльнулся один из оперов. — Ты с ним пил, ты с ним и закончил. Всё просто.

— Да не пил я! — завопил мужчина, задыхаясь. — Он сказал пойду в гараж, и ушёл!

Митя стоял у стены, руки в карманах, взгляд внимательный. В отличие от остальных, он не торопился. — Фамилия? — коротко спросил он.

— Волков. Владимир, — пробормотал тот.

Но другие не хотели слушать. Один из оперативников резко ударил его по затылку. — 14 лет просидел за убийство соседа на пьяных посиделках, обратно на нары захотел?

Второй подался вперёд, сжал кулак: — Подписывай, что задушил! Или мы тебе поможем вспомнить.

Настасья вжалась в стену, сердце билось в горле. Она слышала хрип мужчины, удары, как стол дребезжал. Её пальцы сжали блокнот так сильно, что ногти оставили следы на обложке.

— Звери… — прошептала она едва слышно.

— Что, не выдерживаешь? — тихо сказал один из молодых парней из дежурной группы, заметив её лицо. — Я сам в начале чуть не блевал на каждом допросе. Свежим воздухом подыши, легче станет.

Она кивнула и почти выбежала в коридор. Стены здесь пахли тем же табаком, но тишина казалась спасением. Настасья стояла, прижимая руки к груди, когда вдруг хлопнула входная дверь.

В отдел вбежала женщина лет сорока, глаза красные, куртка накинута кое-как. Она сразу схватила Настасью за руки: — Помогите! Помогите найти убийцу моего мужа!

— Ты куда дамочка? К нашей Настасье не приставай, — недовольно пробормотал дежурный Сергей Багратионович.

— Он не пьёт! — выкрикнула женщина, всхлипывая. — Не мой Олежик!

Настасья нахмурилась: — А почему он был так плохо одет?

— Это у него рабочая одежда! — всхлипнула она. — Для гаража. Не для улицы. Любил возиться с машиной. Мы накануне поругались… он вышел и не вернулся. Гараж далеко через Измайловский парк, продать его не мог. Может, обманывал, чтобы уйти от меня подальше…

И в этот момент из допросной вывели «убийцу». Лицо его было разбито, губа рассечена.

Женщина, увидев его, вскрикнула: — Вовик… ты зачем моего Олежика убил?!

— Это не я! — заорал он, захлёбываясь. — Тамара, клянусь!

— Из-за того, что я тебя из тюрьмы не дождалась? — рыдала она.

— Не я! Не я! — его голос эхом отдавался в коридоре, пока конвоиры тащили его к автозаку. — Соха… тый.

Настасья, бледная, смотрела на Митю. Он только качнул головой, в его взгляде мелькнула жёсткость. — Ты слышала? — спросил он тихо.

Она кивнула: — «Сохатый». Он сказал это слово.

— Чепуху какую-то мелет, — фыркнула Тамара, утирая слёзы. — Спился совсем идиот. Хорошо, что я за Олежика замуж вышла, а не за него. Пусть сидит за смерть мужа.

Все вышли на улицу. Вечернее небо заволакивало серыми облаками, дежурная машина уже увозила Волкова.

Настасья резко обернулась к Мите: — Чего мы стоим? Поехали за ними!

— Не можем, — холодно сказал он. — Подозрительно будет.

— И что теперь?

Он сжал губы в тонкую линию: — Поедем к нему завтра. В СИЗО.

Настасья всё же не удержалась и спросила у Мити, зачем они били того мужчину, добиваясь признания любой ценой.

— Семьи кормить. Премии, — тихо сказал он. По голосу было ясно: сам он это не одобрял.

Она замолчала, но в груди всё переворачивалось. Может, они и правда не звери? Те самые парни, что только что держали кулаки, снаружи казались обычными: кто-то шутил в курилке, кто-то жаловался на зарплату, один даже заметил её дрожь и посоветовал «проветриться». Нормальные, живые люди.

И Настасья впервые подумала: может, не они плохие, а сама система ломает их, заставляя превращаться в зверей там, где они такими быть не хотели.

Она прижала блокнот к груди, чувствуя, как пальцы дрожат. В голове вертелось одно: а если я уже втянулась? Не просто подсматриваю из-за угла, не просто пишу заметки, а я стою рядом, слушаю признания, вижу кровь, слышу, как ломается чужая жизнь. Сегодня они били мужика, завтра попросят меня самой промолчать или подмахнуть липовый протокол.

Настасья закрыла глаза на секунду. Сердце сжалось, но вместе с тем разгорелось. Она знала: отступить уже невозможно. Она слишком глубоко шагнула в этот мир, чтобы вернуться назад в редакцию и писать про летние веранды.

— И если я втянулась, — подумала она, — то доведу это до конца. До правды.

Поставь пожалуйста лайк, чтобы Настасья держалась ради справедливости.

Глава 30

Днём Митя снова заехал за Настасьей. На этот раз она успела сдать Артуру Павловичу сразу две статьи.

— Дело сделала? — хмыкнул он, глядя поверх очков. — Ладно, иди. — Но, заметив её красные глаза, добавил тише: — Только береги себя.

Настасья кивнула, и, опустив взгляд, вышла на улицу. В машине Митя бросил на неё внимательный взгляд. — Ты плакала? — спросил он.

— Нет, — упрямо ответила она. — Просто не спала.

Он покачал головой. — Плохо, Настя. Без сил будешь. — На секунду его голос прозвучал теплее, чем обычно. — Поспи хоть полчаса. До «Матросской тишины» поедем.

Она не возражала. Сложила руки на коленях, уронила голову к стеклу. Машина урчала ровно, укачивая, и вскоре она провалилась в сон.

— Олень! Олень! — вскрикнула Настасья и дёрнулась, будто вырываясь из липкой паутины сна.

— Эй, тихо, — Митя тронул её за плечо. Его голос был ровным, спокойным, но глаза внимательные. — Просыпайся.

Она моргнула, с трудом возвращаясь в реальность. За окном тянулась серая громада стен. Колючая проволока тянулась по верхушке кирпичных зданий, охранные вышки торчали угрюмо, будто часовые. Чугунные ворота с маленькой калиткой казались непробиваемыми, и вся улица вокруг будто стихала от их присутствия. «Матросская тишина».

Настасья сглотнула, ощутила холод в груди. — Мы уже приехали? — спросила она, выпрямляясь.

— Уже. — Митя не отводил взгляда от ворот. — Хотел, чтобы ты отдохнула. Но, похоже, тебе снился страшный сон.

— Не помню… — Настасья машинально коснулась виска, словно пытаясь вытолкнуть остатки сна.

Митя решил промолчать. Только щёлкнул зажигалкой и на секунду задержал взгляд на её лице внимательно, почти слишком долго.

Они вышли из машины. Холодный воздух Москвы щипал лицо, Митя достал сигарету и закурил, задумчиво глядя в серое небо. Настасья стояла рядом, стараясь не смотреть на массивные стены «Матросской тишины», которые давили своей мрачной тяжестью.

— Пошли, — наконец сказал он, бросив окурок в урну у ворот.

У входа милиционер лениво проверил документы. Митя показал корочку, а Настасья свою новенькую, пахнущую типографской краской «ксиву».

— Мы к подозреваемому Волкову, — сказал Митя сухо.

Их пропустили внутрь. Длинный коридор встретил запахом железа, сырости и чего-то кислого, неприятного. Гулкие шаги отдавались эхом, двери с маленькими глазками были выстроены по обеим сторонам. Свет из ламп дневного света резал глаза, мерцая, как будто перегорит вот-вот.

У решётчатых дверей их встретил мужчина в форме, лейтенант с серым лицом и усталым голосом.

— Волков? — переспросил он, кивая по коридору. — Так он с утра сам не свой. Видимо, когда его при допросе лупанули, головой крепко приложился. Теперь всё одно и то же бормочет. — Мужчина покачал головой. — Сегодня, скорее всего, в дурку его увезут. Ну, зайдите, если хотите.

Они прошли за ним.

Комната была маленькая, с железной кроватью, прикрученной к полу, и облупленными зелёными стенами. Запах стоял смесь хлорки и человеческого пота, густой, удушающий. На стене торчала ржавая батарея, возле двери стоял табурет, явно для дежурного.

Волков сидел на краю кровати. Его взгляд был стеклянным, губы приоткрыты. Он раскачивался взад-вперёд, как ребёнок в колыбели. По подбородку текла тонкая струйка слюны.

— Сохатый… сохатый… сохатый… — шептал он, и каждое слово выходило сипло, будто воздух рвался из глубины лёгких.

Настасья почувствовала, как по спине пробежал холод. Она шагнула ближе к Мите, не отрывая глаз от мужчины.

— Что с ним? — спросила она тихо, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Эй, мужик, — Митя присел рядом и слегка тронул его за плечо. — Ты в порядке?

Волков не отреагировал. Его голова качалась в такт собственным шёпотом: — Сохатый… сохатый… сохатый…

Настасья машинально закусила губу, прижав блокнот к груди. — Может, он притворяется? — её голос прозвучал слишком звонко в гулкой комнате.

Митя покачал головой, внимательно всматриваясь в пустой, стеклянный взгляд Волкова. — Не похоже. — Он выдохнул, поднялся на ноги. — Симулянт так не умеет.

Волков вдруг резко дёрнулся, словно услышал что-то только ему ведомое, и ударился затылком о стену. Настасья вздрогнула, сделала шаг назад.

— Всё, уходим, — коротко бросил Митя, и на его лице впервые за долгое время промелькнула тень настоящей тревоги.

Поставь пожалуйста лайк. Истина где-то рядом, Малдер.

Глава 31

Они вышли из СИЗО. Бледная и растерянная Настасья молчала,.

— С тебя хватит ужаса на сегодня, — сказал Митя, заводя двигатель. — Поехали за пончиками.

Через двадцать минут машина притормозила у ларька возле Останкинской башни. Запах горячего масла и сладкой пудры ударил в нос, даже Настасья невольно улыбнулась. Очередь тянулась из студентов и парочек, кто-то с пакетами после работы, кто-то с детьми.

— Подожди здесь, — сказал Митя и вернулся с бумажным пакетом, ещё тёплым, масляным. — Держи.

Она откусила пончик и тут же вся обсыпалась сахарной пудрой. — Чёрт, — пробормотала Настасья, стряхивая с себя крошки.

Митя засмеялся вслух, протянул салфетку: — Помощница следователя, говоришь? Вся в уликах.

Она тоже хихикнула, и на миг тревога отступила.

Потом они поехали к ВДНХ. Там жизнь кипела: у фонтана «Дружба народов» толпились туристы, ребятишки ели мороженое в вафельных стаканчиках, парни катались на роликах.

На площади торговали пиратскими DVD, китайскими наушниками и дешёвыми игрушками. В воздухе висел запах сладкой ваты и жареных семечек.

Митя закурил и, глядя на разношёрстную толпу, тихо сказал: — Видишь? У каждого свой мир: у кого фонтан, у кого пончики… а у кого морг.

Настасья прижала пакет с оставшимися пончиками к себе и вздохнула.

Они сели на лавку, деля пакет с горячими пончиками. Настасья задумчиво смотрела на башню, а потом вдруг сказала: — Эти пончики мы ели с бабушкой, когда я была маленькая. Мама и папа погибли… Я росла с ней. Она умерла лет пять назад.

Митя замер, повернувшись к ней. Его взгляд стал мягче. — Я не знал… — тихо сказал он. — Соболезную.

Она улыбнулась чуть виновато и, чтобы скрыть дрожь в голосе, откусила кусочек пончика. Сахарная пудра осела на кончике её носа.

Митя усмехнулся, протянул руку и кончиком пальца стряхнул белое пятнышко. Настасья не удержалась от улыбки, хотя в глазах блеснули слёзы. — Мне захотелось с тобой поделиться… — призналась она.

Митя задержал на ней взгляд чуть дольше, чем обычно, но ничего не сказал.

Они медленно шли по аллее ВДНХ. Вечерний воздух был густой, пах карамельными орешками из киоска неподалёку.

У фонтана заиграла музыка, знакомый голос Валерия Меладзе. Настасья тут же улыбнулась и качнула головой в такт: — О, я обожаю эту песню.

Митя только закатил глаза и усмехнулся: — Опять эта попса…

— Ты ничего не понимаешь, — хмыкнула она и, смеясь, слегка толкнула его плечом.

Он ответил ей таким же движением и вдруг замер. Их шаги совпали, они остановились слишком близко друг к другу. Настасья подняла глаза, сердце стукнуло сильнее, дыхание сбилось. Митя смотрел на неё пристально, будто решался на что-то. Ещё секунда и расстояние исчезло бы…

Резко зазвонил телефон. Рингтон грубо разорвал момент. Митя поморщился, достал трубку. — Шереметьев, слушаю, — сухо бросил он в сторону, отворачиваясь.

Настасья отвернулась к фонтану, будто её увлекала игра воды, но на самом деле внутри всё сжалось от несостоявшегося поцелуя и от того, что в её мире всегда находилось что-то, чтобы разрушить такие мгновения.

Митя слушал в трубку молча, только стиснул челюсти. Настасья заметила, как его взгляд стал жёстче. Он отключил звонок и выдохнул сквозь зубы: — Ещё одно убийство.

Настасья резко обернулась к нему, голос её дрогнул: — Только сейчас нашли тело?

— Нет, — коротко ответил он, поправляя ремень и уже направляясь к машине. — Убили днём.

Она пошла рядом, вцепившись в платье так, что побелели пальцы: — И что теперь?

Он посмотрел на неё краем глаза, в голосе прозвучала жёсткая нотка: — Хорошие новости: на этот раз есть свидетель.

У Настасьи по спине пробежал холодок. Она почувствовала, что дальше всё станет ещё опаснее.

Настасья, подожди, поцелуй ещё будет. Пожалуйста поставьте звезду моей книге

Глава 32

Они снова ехали в Измайловский парк. Сумерки ещё не легли, но в воздухе уже чувствовалась тревога.

Когда подъехали, Настасья увидела картину: белобрысая девочка в розовом платьице плакала навзрыд, уткнувшись в китель милиционера. Он прижимал ребёнка и пытался увести с места преступления.

— Дядя Стёпа… — всхлипывала она. — Дядя Стёпа!

Митя нахмурился. — Это что, свидетель?..

Но не успел он договорить, как девочка вырвалась и, увидев Настасью, бросилась к ней. — Мама! Ма-ма! — завизжала она, раскинув руки.

Настасья растерялась, но тут же подхватила ребёнка, прижала к себе, погладила по спине. Тёплые плечики дрожали от рыданий.

— Тсс… тихо, маленькая, всё хорошо… — шептала Настасья, сама едва сдерживая комок в горле.

Милицейский подошёл ближе и, понизив голос, объяснил: — Девочка сирота. Только бабушка и была. Уже пробили в базе, что родителей нет. Сейчас приедет соцработник, её заберут.

Митя нахмурился, сдержанно уточнил: — Она убийцу видела?

— Совсем маленькая, — пожал плечами тот. — Даже если видела, закрылась. Особо ничего не говорит.

Настасья склонилась к ребёнку: — Как тебя зовут, малютка?

— Я… Нюся, — всхлипнула та. — А ты?

— Настасья, — мягко улыбнулась она.

Девочка только уткнулась носом в её плечо и снова замолчала.

Настя отвела её чуть в сторону, присела на скамейку. Из сумочки достала блокнот и карандаш: — Давай нарисуем. Любишь рисовать?

Нюся кивнула и торопливо повела карандашом по бумаге. Сначала линии, кружки… а потом чётко вывела два изогнутых рога и круг между ними.

У Настасьи похолодело внутри. — Это… ты видела?

Девочка подняла на неё огромные глаза и всхлипнула: — Бабусю убил… — и зарыдала.

Настасья едва удержала карандаш в руках. В этот момент подъехала машина, вышла женщина соцработник. Она подхватила Нюсю, заговорила тихо, успокаивая. — Мы её заберём. Всё будет хорошо.

Но девочка вырывалась, кричала, протягивала руки: — Настасья! Настасья!

Настя стояла как вкопанная, пока крик таял вдали. И только когда машина уехала, у неё дрогнули губы и по щекам покатились слёзы.

Митя подошёл, положил ладонь ей на плечо. — Прости, Настасья. Но нужно собраться. У нас дело.

Она кивнула, смахнула слёзы тыльной стороной ладони и пошла за ним.

У тела бабушки было всё иначе, чем в прошлый раз. Женщина лежала прямо на тропинке, голова под странным углом, глаза широко раскрыты. На лице остались следы побоев, вокруг губ тёмные разводы. Пальцы были сведены, будто она хватала воздух.

Но рядом, из веточек и сухих листьев, было выложено что-то вроде креста. Неровного, грубого, но слишком явного, чтобы быть случайностью.

Митя молча присел, осмотрел. Настасья стояла за его спиной, сжимая блокнот.

Через час они уже шли обратно к машине. Настасья показала рисунок девочки.

— Она видела это… рога.

Митя посмотрел на лист, потом на неё. В его взгляде мелькнуло что-то тяжёлое. — Значит, он уже не только ночью. Значит, ставки растут.

Настя вздрогнула. — Днём… он теперь убивает днём.

Они переглянулись. И впервые оба почувствовали: время работает против них.

Держитесь Настасья и Митя. Поставьте пожалуйста лайк.

Глава 33

Квартира Тамары и убитого Олега встретила их запахом дешёвого одеколона и застоявшегося табака. В прихожей лежал старый коврик с цветочным орнаментом, на стене календарь с лошадьми, из тех, что дарят в аптеке.

Тамара открыла дверь в тёмном халате, волосы собраны наспех, под глазами остались следы бессонных ночей.

— Проходите… — голос дрогнул. — Чаем угощу.

На столе уже стоял пузатый чайник и блюдо с карамельками и «Мишками косолапыми» в шуршащей золотой обёртке. Настасья взяла одну конфету и неловко перекатала её в ладонях, не решаясь развернуть.

— Что там… с этим уродом Вовкой? — наконец спросила Тамара, наливая им чай. — Говорят, признался?

Митя и Настасья переглянулись.

— Он… не в себе, — осторожно ответил Митя. — Сошёл с ума в камере.

Тамара побледнела и закрыла лицо ладонями. — Господи… Что же это такое… Я не понимаю, кто убил моего Олежика. Он ведь совсем не пил! Откуда у него в крови алкоголь?..

Настасья тихо наклонилась к ней: — Мы ищем убийцу. Любая мелочь может помочь. Подумайте, может, что-то всплывёт в памяти.

Тамара взглянула прямо на Митю, словно ища последнюю надежду: — Вы же милиционер… Неужели это не Вовка убил?

Митя говорил спокойно, почти бесстрастно: — Мы ведём своё расследование. Но вы должны хранить это в тайне. Никому.

Тамара кивнула, сцепив пальцы. Некоторое время она молчала, а потом решилась: — У меня… есть ключ. От гаража. Запасной. Он всё время там пропадал. Говорил, что чинит старую «шестёрку». Может, там что-то найдёте.

Она достала из кухонного ящика маленький ключ с красной пластиковой биркой и положила на стол.

Митя аккуратно взял его, взглянул на Настасью. Их взгляды пересеклись, и оба поняли: гараж может стать следующей ниточкой.

Они вышли из подъезда. Уже совсем стемнело.

— Поехали на машине, — тихо сказал Митя, закуривая. — Не будем подогревать интерес убийце, если снова объявимся в Измайловском.

Настасья молча кивнула.

Дорога заняла около двадцати минут. Москву качало вечерним ветром, редкие прохожие торопились домой, а «десятка» Мити сворачивала всё туда, где начинался старый гаражный кооператив.

Ряды металлических боксов тянулись до горизонта, каждый разного цвета и степени ржавчины: серые, бурые, с облупленной краской, с выцветшими цифрами, кое-где заклеенные объявлениями «Куплю аккумуляторы» или «Гараж продам». Асфальт был весь в трещинах и лужах, пахло сыростью и бензином.

Митя вышел из машины, проверил по номеру ряд, потом вставил в нужную дверь ключ Тамары. Замок скрипнул, створка тяжело пошла в сторону.

— Заходи, — сказал он, отодвигая дверь.

Внутри было темно и душно. Они нашли выключатель. В середине гаража стояла старая «шестёрка», зелёная, с облезлыми дверями. На крыше был слой пыли и паутина. Рядом с машиной громоздились банки с ржавыми гвоздями, картонные коробки, стопки журналов «За рулём» и «Огонёк». В углу лежала сумка с инструментами и пара старых шин.

Настасья шагнула внутрь, вдохнула запах масла и плесени. Она провела рукой по капоту машины, пыль тут же облепила пальцы.

— Смотри, — тихо позвала она. На деревянной полке среди тряпья лежали несколько книг. Обычная Библия в тёмном переплёте, рядом лежала стопка тонких брошюр с яркими обложками: «Путь к свету», «Истинное братство», «Живи по новой», «Община Света».

— Опять религиозная тема, — прошептала Настасья. — Жена вроде ничего такого не говорила…

Митя нахмурился, осмотрел полку. — Странно. Для гаража слишком уж аккуратно сложено.

Настасья достала из сумки свой блокнот, раскрыла страницу с рисунком. — Посмотри. — Она ткнула пальцем в выведенный крест. — Не может же это быть совпадением.

Её лицо озарилось тревогой. Митя молча смотрел на рисунок, потом медленно покачал головой: — Не думаю.

В гараже повисла тишина. Только где-то в соседнем боксе глухо звякнули железки, будто кто-то случайно уронил инструмент.

Настасья вздрогнула и сжала блокнот крепче.

Что это может быть? Поставьте пожалуйста звезду моей книге

Глава 34

Квартира Тамары и убитого Олега встретила их запахом дешёвого одеколона и застоявшегося табака. В прихожей лежал старый коврик с цветочным орнаментом, на стене календарь с лошадьми, из тех, что дарят в аптеке.

Тамара открыла дверь в тёмном халате, волосы собраны наспех, под глазами остались следы бессонных ночей.

— Проходите… — голос дрогнул. — Чаем угощу.

На столе уже стоял пузатый чайник и блюдо с карамельками и «Мишками косолапыми» в шуршащей золотой обёртке. Настасья взяла одну конфету и неловко перекатала её в ладонях, не решаясь развернуть.

— Что там… с этим уродом Вовкой? — наконец спросила Тамара, наливая им чай. — Говорят, признался?

Митя и Настасья переглянулись.

— Он… не в себе, — осторожно ответил Митя. — Сошёл с ума в камере.

Тамара побледнела и закрыла лицо ладонями. — Господи… Что же это такое… Я не понимаю, кто убил моего Олежика. Он ведь совсем не пил! Откуда у него в крови алкоголь?..

Настасья тихо наклонилась к ней: — Мы ищем убийцу. Любая мелочь может помочь. Подумайте, может, что-то всплывёт в памяти.

Тамара взглянула прямо на Митю, словно ища последнюю надежду: — Вы же милиционер… Неужели это не Вовка убил?

Митя говорил спокойно, почти бесстрастно: — Мы ведём своё расследование. Но вы должны хранить это в тайне. Никому.

Тамара кивнула, сцепив пальцы. Некоторое время она молчала, а потом решилась: — У меня… есть ключ. От гаража. Запасной. Он всё время там пропадал. Говорил, что чинит старую «шестёрку». Может, там что-то найдёте.

Она достала из кухонного ящика маленький ключ с красной пластиковой биркой и положила на стол.

Митя аккуратно взял его, взглянул на Настасью. Их взгляды пересеклись, и оба поняли: гараж может стать следующей ниточкой.

Они вышли из подъезда. Уже совсем стемнело.

— Поехали на машине, — тихо сказал Митя, закуривая. — Не будем подогревать интерес убийце, если снова объявимся в Измайловском.

Настасья молча кивнула.

Дорога заняла около двадцати минут. Москву качало вечерним ветром, редкие прохожие торопились домой, а «десятка» Мити сворачивала всё туда, где начинался старый гаражный кооператив.

Ряды металлических боксов тянулись до горизонта, каждый разного цвета и степени ржавчины: серые, бурые, с облупленной краской, с выцветшими цифрами, кое-где заклеенные объявлениями «Куплю аккумуляторы» или «Гараж продам». Асфальт был весь в трещинах и лужах, пахло сыростью и бензином.

Митя вышел из машины, проверил по номеру ряд, потом вставил в нужную дверь ключ Тамары. Замок скрипнул, створка тяжело пошла в сторону.

— Заходи, — сказал он, отодвигая дверь.

Внутри было темно и душно. Они нашли выключатель. В середине гаража стояла старая «шестёрка», зелёная, с облезлыми дверями. На крыше был слой пыли и паутина. Рядом с машиной громоздились банки с ржавыми гвоздями, картонные коробки, стопки журналов «За рулём» и «Огонёк». В углу лежала сумка с инструментами и пара старых шин.

Настасья шагнула внутрь, вдохнула запах масла и плесени. Она провела рукой по капоту машины, пыль тут же облепила пальцы.

— Смотри, — тихо позвала она. На деревянной полке среди тряпья лежали несколько книг. Обычная Библия в тёмном переплёте, рядом лежала стопка тонких брошюр с яркими обложками: «Путь к свету», «Истинное братство», «Живи по новой», «Община Света».

— Опять религиозная тема, — прошептала Настасья. — Жена вроде ничего такого не говорила…

Митя нахмурился, осмотрел полку. — Странно. Для гаража слишком уж аккуратно сложено.

Настасья достала из сумки свой блокнот, раскрыла страницу с рисунком. — Посмотри. — Она ткнула пальцем в выведенный крест. — Не может же это быть совпадением.

Её лицо озарилось тревогой. Митя молча смотрел на рисунок, потом медленно покачал головой: — Не думаю.

В гараже повисла тишина. Только где-то в соседнем боксе глухо звякнули железки, будто кто-то случайно уронил инструмент.

Настасья вздрогнула и сжала блокнот крепче.

Глава 34

Они возвращались молча. Москва уже утонула в ночных огнях: светофоры мигали, маршрутки подпрыгивали на ямах, где-то вдалеке слышался вой сирены. Настасья сидела рядом, сжимая блокнот, только он удерживал её от упадка.

Митя бросил на неё взгляд и сказал тихо: — Хватит на сегодня. Квартиру бабушки посмотрим завтра. Тебе нужно поспать.

Она кивнула, не споря. Силуже не осталось. Когда они подъехали к дому, Настасья нерешительно обернулась к нему: — Может… зайдёшь? На чай?

Митя секунду колебался, но потом кивнул. — Ладно. Только чай.

В квартире их встретил дружелюбный лай шпица Стивена, он прыгал на Митю, чтобы получить порцию ласки. Они пошли на кухню. Настасья поставила чайник, достала кружки. Но когда взяла одну, руки дрожали так сильно, что фарфор чуть не выскользнул.

— Эй, осторожно, — сказал Митя и подскочил к ней, успев перехватить кружку.

Она закрыла лицо ладонями. Её плечи затряслись, дыхание сбилось. И слёзы сами прорвались наружу. Стивен стал скулить, увидев грусть новоиспечённой хозяйки.

Митя замер на мгновение, потом осторожно положил ладонь ей на плечо. Когда Настасья не отстранилась, он обнял крепче, притянул к себе. Его голос звучал неожиданно мягко: — Тише… Всё хорошо.

Она уткнулась носом в его рубашку. Пахло табаком и тёплым, мужским, настоящим. — Мне грустно… за Нюсю, — всхлипнула Настасья. — Она ведь совсем одна. Зачем он убил её бабушку? Почему?..

Митя гладил её по волосам, давая ей выговориться. Он не спешил отвечать, просто держал, пока дрожь в её теле не стала стихать.

Настасья чуть отстранилась, глаза блестели от слёз. — Я… я не могу справиться, Митя. Что мне делать?

Он посмотрел на неё внимательно, на её покрасневшие глаза, на дрожащие пальцы, и тихо сказал: — Есть один плохой способ. Но к нему прибегают все милиционеры, рано или поздно. И ты ведь моя помощница…

— Какой? — настороженно спросила Настасья.

— Водка. Или коньяк, — усмехнулся он криво. — Что под руку попадётся.

Она моргнула, удивлённо вскинув брови: — У тебя есть?

— В машине. На всякий случай, — коротко ответил Митя и вышел.

Через пару минут он вернулся, держа в руках тёмную бутылку «Арарата».

— Есть у тебя рюмки? — спросил он, поставив бутылку на стол.

Настасья порылась в ящике, и действительно, на дне шкафа звякнула две стеклянные рюмашки, оставшиеся от деда. Она достала их, протёрла краем полотенца и протянула Мите.

— Ты тоже выпьешь со мной? — спросила она тихо, почти умоляюще.

Он усмехнулся, открыл бутылку, плеснув в рюмки, и дал ей одну. — Но тогда мне придётся заночевать у тебя, — сказал Митя, глядя прямо в глаза.

Настасья взяла рюмку, её губы дрогнули в улыбке: — Я не против.

Настасья сделала маленький глоток. Коньяк обжёг горло, и она тут же закашлялась, прижимая ладонь к губам. — Жжётся, — пробормотала она и выдохнула, будто пыталась вытолкнуть из себя этот горький вкус.

Митя взял тоже сделал глоток и даже не поморщился. — Привыкай, — сказал он спокойно. — Не всё сладкое в этой жизни.

— Да я заметила, — усмехнулась Настасья, но в глазах снова блеснули слёзы.

Она подняла на него взгляд и неожиданно призналась: — Спасибо, что ты рядом.

Митя молчал пару секунд, потом аккуратно забрал её рюмку, поставил обе на стол и самыми кончиками пальцев убрал с её щеки прядь волос. — Я же сказал, Настя. Ты теперь не одна.

Она всхлипнула и, не удержавшись, прижалась к нему. Его плечо было твёрдым и надёжным. Митя осторожно обнял её в ответ, ладонью мягко поглаживая по спине. — Всё… тише, — сказал он почти шёпотом. — Хватит себя терзать.

Настасья почувствовала, как её веки тяжелели. Коньяк, слёзы и усталость сделали своё. Она тихо пробормотала: — Ты правда останешься?

— Останусь, — ответил Митя.

Настасья подняла на него глаза и вдруг упрямо добавила: — Тогда закурим.

— Прямо в квартире? — он удивлённо приподнял бровь.

— Можно на балкон, — спокойно ответила Настасья.

Они вышли. Ночной воздух обжёг прохладой, где-то внизу шумела Москва: редкие машины, чьи-то голоса, лай собаки во дворе. Митя зажёг сигарету, прикрыл огонёк ладонью и протянул её Настасье. Потом закурил сам.

Они стояли рядом, молча вглядываясь в огни города. Красные точки фар тянулись цепочками, жизнь текла под их окнами.

Вдруг Настасья повернула голову. В глазах её блеснул огонь сигареты и смелость, вызванная усталостью и страхом последних дней. Она шагнула ближе и прижалась к его шее, вдохнув запах табака и его кожи.

Митя замер, только едва заметно дрогнул уголок губ. Он не отстранился.

Она отпустила его и отвернулась, затушила сигарету о косяк окна и снова шагнула к нему. В её глазах горело нечто, от чего сердце Мити сжалось. Она схватила его за рубашку и, не давая времени опомниться, прижалась к его губам. Поцелуй был страстным, голодным, будто она боялась упустить этот миг.

Митя сперва замер, но затем крепко взял её за плечи и мягко отстранил. — Тише… тише, — его голос был хриплым, сдавленным. — Настя, ты пьяна. Тебе плохо. Я не хочу тобой пользоваться. Завтра, может, ты даже не вспомнишь об этом.

— Но я… — начала она, но голова закружилась, и ноги предательски подкосились.

Митя перехватил её, не давая упасть. — Всё. Хватит, — тихо сказал он и, не раздумывая, поднял её на руки. Настасья уткнулась носом в его плечо, слышала биение его сердца и уже почти не сопротивлялась.

Он осторожно отнёс её в спальню, уложил на кровать, укрыл одеялом. На её губах ещё дрожала тень недавнего поцелуя.

Митя задержался на секунду, провёл ладонью по её волосам и тяжело выдохнул. — Спи, — сказал он почти шёпотом.

Потом выключил свет и ушёл в гостиную. На диване он долго не мог уснуть, слушая её ровное дыхание за стеной и борясь с собственными мыслями. А шпиц Стивен забрался к нему на диван и лёг в ногах.

Тот самый пёс Стивен, очень хочет лайк (мой домашний питомец Стиви)

Глава 35

Утром Настасья проснулась первой. Голова гудела, во рту остался тяжёлый привкус алкоголя и табака. Она села на край кровати, провела рукой по лицу и тяжело выдохнула. В памяти вспыхнули: балкон, поцелуй, руки, крепко удерживающие её, и как он отнёс её в спальню. Щёки загорелись стыдом.

Она на цыпочках пошла в ванную, умылась прохладной водой, собрала волосы в пучок и долго смотрела в зеркало.

«Что я наделала…» — подумала она, кусая губу.

Чтобы заглушить неловкость, Настасья занялась завтраком. На сковородке шипели драники, рядом румянилась яичница, тосты пахли хрустящей корочкой.

На кухню вошёл немного помятый Митя, но спокойный, с полусонной усмешкой.

— Ммм… вкусно пахнет, — сказал он, потянувшись.

— Садись. Накормлю, — тихо произнесла Настасья, кусая губу. — Заглажу вину. Мне стыдно за вчера.

Митя покачал головой, садясь за стол.

— Что ты, Настасья. Даже не думай. Ты многое пережила за этот день и почти не спала. Любой бы сорвался.

Эти слова должны были её успокоить, но, наоборот, отозвались пустотой. В глубине души она надеялась услышать от него более личное, но промолчала.

Они завтракали почти молча: лишь звон вилок и запах кофе разбавляли тишину. Стивен рядом прыгал, пытаясь выклянчить еду.

Наконец, Митя отставил чашку.

— Мне нужно домой переодеться и заехать на работу. А тебе, наверняка, в редакцию. Давай подвезу.

Настасья кивнула.

Они вышли из подъезда. Утро было серым, воздух пах мокрым асфальтом. В дороге никто не заговорил первым, казалось, каждый обдумывал своё. Машина остановилась у редакции.

— Спасибо, — коротко сказала Настасья, открывая дверь.

Митя лишь кивнул, его взгляд задержался на ней чуть дольше, чем стоило бы, но он ничего не добавил.

Настасья спускалась по ступеням в редакцию. Сердце всё ещё сжималось от неловкости и недосказанного утреннего разговора.

Она толкнула дверь, и сразу же раздался знакомый голос:

— А вот и наша блудная дочь! — Артур Павлович повысил голос так, чтобы слышала вся комната. — Ну что, Настя, отгуляла? По ресторанам, по мужикам, а статьи кто писать будет?

Он сидел за столом, расшвыряв перед собой газеты, и размахивал карандашом.

— Доброе утро, Артур Павлович, — спокойно ответила Настасья, стараясь не поддаваться на его привычные колкости.

— Утро? — он хмыкнул. — Для тебя, может, и утро, а для нас с Борей тут уже полдня как вечер! — Он ткнул карандашом в Борьку, который при этом ухмылялся и прятал глаза.

— Я сдала две статьи, как обещала, — тихо напомнила Настасья, протягивая папку.

— Сдала, сдала… — Артур Павлович взял бумаги, пробежал глазами и неожиданно кивнул. — Не плохо, не плохо. Даже хорошо, скажу я тебе. Но всё равно! — Он резко встал, будто сам себе перечил. — Береги себя, красавица. Бог тебя любит. Слава тебе господи, что цела. А то по жизни сама себе враг.

Он перекрестился демонстративно, как бабка у подъезда. В глазах при этом блеснула настоящая тревога, спрятанная за привычным ворчанием.

Настасья села за свой стол. Она видела, как Артур украдкой смотрит на неё поверх очков, будто проверяя, не сорвётся ли она.

И только сейчас поняла, что несмотря на все его шуточки и причитания, он был для неё чем-то вроде семьи.

В редакции наступил привычный ритм: шелест бумаги, стук клавиатур, редкие звонки телефонов. Настасья склонилась над текстом, очередная статья о новом кафе на Тверской. Слова складывались тяжело, мысли упрямо возвращались к утру, к завтраку с Митей, к его спокойному «даже не думай».

Время пролетело незаметно. Она потянулась, встала из-за стола и пошла к старому кофейнику в углу. Тонкая струйка чёрного кофе полилась в её кружку.

— А что у тебя с тем ментом? — раздался за спиной голос Артура Павловича.

Настасья чуть не пролила кофе. Она медленно обернулась, шеф стоял, опершись плечом о стену, и смотрел на неё поверх очков. Улыбка у него была вроде бы насмешливая, но глаза внимательно искали её реакцию.

— С каким ещё ментом? — попыталась уйти от ответа Настасья, поднося кружку к губам.

— Ох, не прибедняйся, — протянул Артур, махнув рукой. — Я ж не слепой. Вечно возле редакции ушивается, как пень, всё ждал, пока ты поднимешься. На «десятке» своей. — Он щёлкнул пальцами. — Красавчик, надо признать.

Настасья прикусила губу и опустила взгляд в кружку. — Он просто помогает в расследовании, — выдохнула она.

— «Просто помогает», — передразнил Артур Павлович. — А глаза у тебя светятся, Настя. Ох, беда с тобой будет.

Он покачал головой, перекрестился, но уже с лёгкой улыбкой.

— Ладно, иди пиши дальше. Только не вздумай мне потом романтические слюни в статьи про кафе вставлять, понялa?

Он развернулся и ушёл. Настасья прижимала кружку к ладоням. Горячий пар поднимался, но её щёки жгло совсем по другой причине.

Она тихо выдохнула и прислонилась к стене.

«Глаза светятся…» — вспомнила она слова Артура Павловича.

Сначала хотелось отмахнуться, но мысль всё равно въелась.

Да, это правда. Ей не удавалось скрыть, что рядом с Митей внутри загорается, будто он переносит часть своей силы на неё.

Она взглянула на зеркало в конце коридора, отражение показало усталую девушку с растрёпанными волосами и всё же с живыми глазами. Такими, каких у неё не было давно.

Настасья невольно улыбнулась. Пусть Артур шутит, пусть предупреждает, а она сама впервые признала, да, что-то происходит. И ни кофе и ни статьи уже не могли это заглушить.

Настасья вышла из редакции уже затемно. Вечерний воздух был прохладным, асфальт блестел после недавнего дождя. Фонари тянулись длинными золотыми пятнами, в которых то и дело мелькали редкие прохожие.

Она достала телефон и набрала номер.

— Митя? Я подумала… Может, всё-таки сегодня сходим? — в её голосе звучала надежда, смешанная с нетерпением.

На том конце провода послышался его вздох и шелест бумаг.

— Сегодня не выйдет, Настя. Уже поздно. Бумаг завал, а я сам по уши. Давай завтра утром. Поедем вместе, спокойно осмотримся у бабушкиного дома.

— Завтра утром… — повторила она, будто пробуя это слово на вкус. — Хорошо.

— Отдохни. Нам обоим силы пригодятся, — добавил он мягче.

Настасья опустила телефон в сумочку и ещё немного постояла у входа в редакцию. Её тянуло, хоть краем глаза взглянуть на тот двор, где жила убитая бабушка. Но слова Мити звучали в ушах, и она заставила себя повернуть в сторону дома.

По пути Настасья поймала себя на мысли, что ожидание завтра словно тянуло её внутрь событий ещё сильнее. Она уже часть расследования, а не просто журналистка.

Поставьте пожалуйста лайк моей книге, а то Артур Павлович сильно переживает за Настасью

Глава 36

Утро встретило Настасью серым небом и тонким светом, пробивающимся сквозь шторы. На полу мягко встал Стивен, вытягивая лапки и сонно позёвывая.

— Ах ты мой мальчик, — Настасья подхватила шпица на руки, прижала к груди. Тёплая шерсть щекотала подбородок. — Вот и остались мы с тобой вдвоём. Тебя оставила Олеся, а меня Митя, — Она вздохнула и тут же рассмеялась. — Господи, что за глупости я тебе рассказываю?

Стивен моргнул умными глазами и тихо тявкнул, будто соглашаясь или возражая, но Настасья сама не поняла.

Телефон завибрировал на тумбочке. На экране высветилось знакомое имя.

— Алло? — она подхватила трубку.

— Уже готова? — голос Мити прозвучал буднично, но с какой-то мягкой интонацией.

— Ты подъезжаешь? — Настасья не удержалась, и улыбка сама скользнула по её губам.

— Минут через десять буду. Спускайся.

В груди у неё зазвенело нетерпение. Настасья вдруг поймала себя на странной мысли: ей захотелось выглядеть красиво. Не «просто нормально», как обычно для работы, а так, чтобы Митя заметил. Может, даже обомлел.

Она распахнула шкаф. Блузка? Платье? Джинсы с каблуками?

— Ну, Стивен, что выбираем? — Настасья посмотрела на собаку, а тот лишь завилял хвостом, будто торопил её.

Она остановилась на светлой юбке до колен и тонком трикотажном свитере, подчёркивающем талию. Волосы собрала в хвост, оставив несколько прядей спускаться на лицо. Лёгкая помада, немного туши.

— Вот так, — сказала она своему отражению. — Просто помощница следователя, но чуть красивее.

Внизу уже послышался сигнал машины. Сердце часто застучало.

Настасья закрыла дверь, поправила ремешок сумки и быстро побежала вниз по лестнице. Сердце отдавало в висках, словно она шла, как на экзамен.

Во дворе стояла тёмно-синяя «десятка». Митя опёрся локтем о руль и смотрел куда-то вдаль. Он заметил её, как только она вышла из подъезда.

Взгляд его скользнул по Настасье от светлой юбки до собранных волос. Он будто задержался на долю секунды дольше, чем обычно, но лицо оставалось непроницаемым.

Она подошла ближе.

— Привет, — сказала она, стараясь говорить спокойно, хотя дыхание сбилось.

— Привет, — коротко ответил Митя и открыл перед ней дверь.

Когда Настасья устроилась на сиденье, он завёл мотор и только тогда, чуть насмешливо, добавил:

— Нарядилась, как на свидание.

— А ты думал, я всегда хожу в джинсах? — фыркнула она, но щёки предательски запылали.

— Я думал, помощница следователя должна быть поскромнее, — усмехнулся Митя.

Настасья уставилась в окно, но мелькнула улыбка.

Машина мягко тронулась с места, и на секунду ей показалось: сегодняшний день будет особенным. Несколько минут они ехали молча.

За окном мелькали маршрутки, бабушки с авоськами и ларьки с газетами. Настасья украдкой поглядывала на Митю, он как всегда был сосредоточен, взгляд вперёд, пальцы уверенно держали руль.

— Ну и что мы там будем искать? — первой нарушила молчание она.

— Следы. Любые, — ответил он коротко. — Иногда важно не то, что нашли, а то, чего не должно было быть.

— Звучит, как загадка, — усмехнулась Настасья. — А если там ничего нет?

Митя пожал плечами: — Тогда будем копать глубже. Соседи, знакомые. Люди всегда что-то видят, даже если не понимают, что это важно.

Настасья прикусила губу, потом решилась:

— Митя, а ты веришь, что это действительно один и тот же человек?

Он перевёл взгляд на неё и чуть прищурился.

— Хочешь честно? — сказал он после паузы.

— Конечно.

— Я не люблю верить. Я люблю знать. Но всё слишком похоже, чтобы быть случайностью.

Она сжала ручку сумки, кивнула, будто соглашаясь сама с собой.

— И всё-таки страшно, — тихо призналась Настасья.

— Значит, ты нормальная, — спокойно сказал Митя. — Было бы странно, если бы ты не боялась.

Машина свернула на проспект. Настасья поймала своё отражение в стекле: глаза горели, щёки чуть порозовели. Она улыбнулась.

— Знаешь, — сказала она, — иногда мне кажется, что я уже не журналистка.

— Потому что втянулась, — спокойно ответил Митя. — Теперь назад дороги нет.

Он снова уставился на дорогу, а у Настасьи внутри всё перевернулось от страха и странной радости.

Они поднялись по тёмной лестнице, стены были в пятнах, на перилах облупилась краска. Квартира бабушки оказалась на четвёртом этаже. Митя открыл дверь ключом, который нашли в сумке убитой, и жестом пригласил Настасью внутрь.

В нос ударил запах старой мебели, стиранного белья и чего-то сладкого, будто недавно пекли пирожки. Квартира была маленькая, но ухоженная: аккуратный ковёр с цветами, стенка со стеклянными дверцами, в ней стоял сервиз и стопка фотографий.

Настасья сразу заметила, что везде лежали детские вещи. Маленькие розовые сандалики стояли в прихожей, рядом с бабушкиными калошами. На диване лежал плюшевый мишка с оборванным ухом.

На стене висела рамка с фотографиями: светловолосая Нюся, смеющаяся на качелях, рядом бабушка с морщинистым лицом и добрыми глазами.

— Она ведь совсем крошка, — Настасья провела пальцами по стеклу. Её горло сжало, глаза заслезились.

На столике рядом с телевизором валялись брошюрки, знакомые им тонкие книжечки со светлыми обложками. Сверху лежала Библия в красном переплёте, уголки страниц загнуты.

Митя взял одну из брошюрок, пролистал, нахмурился.

— Тут всё ясно, — сказал он. — Опять церковь и секты. Может быть связано.

Он положил книжку обратно и посмотрел на Настасью. Она сидела на диване, прижимая к груди игрушку Нюси. В её глазах застыл тот самый вопрос, на который пока не было ответа: зачем?

Они вышли из квартиры, закрыв дверь ключом. На лестничной площадке их встретила сухонькая бабка с тростью и цепким взглядом.

— Вы кто такие? — резко спросила она, в упор глядя на Митю и Настасью. — Пришли имущество отбирать у Семёновны?

Настасья растерялась, но сразу взяла себя в руки:

— О чём вы говорите? Мы по делу убийства.

— Убийства… — протянула бабка, скривив губы. — Да она ж в какую-то секту ввязалась! Всё книжки свои таскала, собрания какие-то. Я уж думала, кто-то придёт квартиру оттяпать.

— А она им завещала квартиру? — уточнил Митя, спокойно, будто между прочим.

— Этого я не знаю, — буркнула бабка, недовольно махнула рукой. — Извините. — И, достав ключ, ворчливо открыла дверь своей квартиры. — Но уж больно шустро вы тут объявились.

Она прошмыгнула внутрь и с силой хлопнула дверью, так что по лестнице прокатилось гулкое эхо.

Митя посмотрел на Настасью, и вдруг его лицо впервые за долгое время смягчилось, он улыбнулся. А Настасья невольно улыбнулась в ответ.

— Наконец-то, — тихо сказал он.

— Нашли зацепку, — подхватила Настасья.

Они оба стояли на лестнице и понимали, что ниточка, которая тянулась к убийце, начала вырисовываться.

А я вам фоточку принесла, правда искусственный интеллект, а не фото с 2000х.

Глава 37

Они вышли на улицу, воздух был прохладный. Настасья крепче прижала к себе сумку. Митя первым сел в машину, завёл двигатель.

Телефон в его кармане зазвонил резко. Он ответил коротко, и лицо его изменилось: глаза округлились, челюсть напряглась.

— Что?. — он выслушал до конца и со всей силы стукнул ладонью по рулю.

— Что случилось? — Настасья резко подалась вперёд, голос дрогнул.

Митя повернулся к ней, и в его взгляде не было ни тени сомнений:

— Снова убил.

В груди Настасьи всё похолодело. Она сжала пальцы так, что побелели костяшки.

— Я тоже поеду, — слова сорвались с губ слишком быстро. Руки дрожали, но она смотрела прямо.

— Да, конечно, — спокойно ответил Митя, будто решение было очевидным. Повернул ключ в замке зажигания.

Мотор загудел. Настасья не выдержала, слова снова вырвались:

— Он будет убивать, пока мы его не найдём. Кто на этот раз?

И тут у неё в сумке зазвонил телефон. Она вздрогнула. На экране засветился Артур Павлович.

Настасья сняла трубку, и по лицу сразу пробежала тень ужаса.

— Артур… Что? — её голос стал тоньше. — Борька?

Митя бросил настороженный взгляд.

— Мне нужно в редакцию, — выдохнула она, глядя на него глазами, полными тревоги. — Борька не пришёл на работу и не берёт трубки.

Они подъехали к редакции. Настасья выскочила из машины, Митя едва затормозил. Она почти побежала ко входу, но шаги позади догнали её.

— Ты со мной? — обернулась она на бегу, удивляясь.

— Да, — спокойно кивнул Митя. — Должен удостовериться, что случилось. Труп в парке уже никуда не убежит.

Настасья сглотнула и кивнула. Вместе они вошли внутрь.

В редакции царил хаос. В центре комнаты на стуле сидел Артур Павлович, бледный, с мокрой тряпкой на лбу.

Вокруг суетились журналисты: один обмахивал его папкой, другой капал корвалол на ложку, третья судорожно листала записную книжку с телефонами.

Увидев Настасью и Митю, Артур резко вскочил, оттолкнув помощников.

— Боголюбова! — его голос сорвался на крик. — Ты в порядке? Я боялся, что первой с тобой что-нибудь случится!

Настасья замерла, не зная, что ответить, а он, будто забыв про неё, продолжил сбивчиво, хватаясь руками за голову:

— Но Борька ведь всегда был как часы! На работу приходил, никогда не отлынивал. Скромный, тихий, не рисковый. Только вот мотоцикл себе взял, и то радость какая для него была.

Он резко обернулся к Танюхе, которая вцепилась в телефон:

— Ну что там? Есть хоть что-то?!

Та говорила по телефону:

— Артемьев Борис Григорьевич, поступал такой в больницу? — её голос дрогнул. Она придерживала трубку ладонью, посмотрела на Артура и покачала головой.

— Звони, звони дальше! — перебил Артур, размахивая руками. — По моргам, по приёмным! Не верю, пока не услышу!

Шум усилился: звонки, шаги, сдавленные всхлипы.

Настасья стояла рядом с Митей, чувствуя, как её сердце колотится в груди. Она боялась задать вопрос, но знала, если Борька действительно погиб, их история с маньяком становится ещё страшнее.

Артур Павлович, тяжело дыша, повернулся к Мите, будто только на него и возлагал все надежды:

— Хорошо, что вы здесь, товарищ майор. У вас связи. Вы нам быстро Борьку найдёте. Целым и невредимым.

Митя скользнул взглядом по лицам журналистов.

— Может, кто-то знает, куда он вчера направлялся?

Витя, молодой сотрудник с вечно взъерошенными волосами, потупился и уставился в пол. Его голос прозвучал глухо, с надрывом:

— Кажется, я забыл сказать. Простите, Артур Павлович Он после работы… собирался встретиться с какой-то девушкой. В парке.

— В каком парке?! — взвыл Артур Павлович, сорвавшись на крик так, что у Настасьи по спине пробежали мурашки.

— В Измайловском, — Витя сглотнул, и на лице его проступил страх.

В редакции повисла тишина. Все переглянулись. Настасья резко обернулась к Мите, и увидела в его глазах то же самое понимание, что и в её.

Они почти одновременно развернулись к выходу.

— Что такое, Боголюбова?! — донёсся за спиной крик Артура Павловича. Он поспешил за ней, хватая воздух ртом. — Ты что-то поняла?

Настасья резко обернулась, но голос её был ровным, почти ледяным:

— Извините. Нам пора.

Митя слегка кивнул Артуру, и они вышли из редакции быстрым шагом.

На улице Настасья вдохнула полной грудью, воздух резанул горло. Она знала, что времени у них почти не осталось.

Они выехали со двора редакции, и «десятка» Мити рванула по Москве. Всё вокруг будто стало зыбким.

— Неужели он охотится на моих… на тех, кого я знаю? — голос Настасьи сорвался, и она вжалась в спинку сиденья.

— Настасья, это вряд ли, — покачал головой Митя, не отрывая взгляда от дороги. — Он же не мог Борьку просто так заманить туда.

— А вдруг, — Настасья сглотнула, руки её задрожали. — А вдруг он прикинулся девушкой?

Митя резко повернул к ней голову. В его взгляде была только мрачная сосредоточенность.

— Мы всё узнаем, — сказал он тихо, но твёрдо. И, не раздумывая, накрыл её ладонь своей. — Я обещаю.

На мгновение Настасья почувствовала, что в этом хаосе есть опора. Но ровно на секунду, потому что за окнами уже мелькнули знакомые силуэты Измайловского парка.

Они остановились у въезда в парк. Уже издалека было видно, что вокруг оцепленного места толпились люди. Шептались, кто-то тянул шею, другие снимали на кнопочные телефоны с камерами.

Милиционер в форме размахивал руками, стараясь отогнать толпу подальше, но без особого успеха.

Митя, показав удостоверение, провёл Настасью за ленту. Она шагнула вперёд, и в тот же миг кровь застыла в жилах.

На траве, среди скомканных следов, лежал Борька. Его лицо было странно спокойным, будто он просто уснул, но глаза остекленели, и от этого спокойствие казалось пугающим.

Настасья качнулась вперёд, сердце ударило так сильно, что дыхание сбилось.

— Боже… — едва выдохнула она, сжимая кулаки, чтобы не закричать.

Но ужас стал ещё сильнее, когда её взгляд упал на второе тело: молодая девушка, красивое лицо, длинные волосы, платье с оборками. Она лежала рядом, будто их уложили нарочно. На бледной коже шеи отчетливо темнел след удушья.

— Двойное убийство, — тихо сказал Митя. Его голос прозвучал глухо, и он осторожно коснулся Настасьи за плечо. — Сочувствую. Но надо работать.

Настасья кивнула, хотя слова застряли в горле. В глазах потемнело, и лишь рука Мити удержала её от того, чтобы не пошатнуться и не упасть прямо на землю.

Настасья стояла, не в силах сделать шаг ближе. В груди всё сжалось, к горлу подкатил ком, и каждый вздох отдавался болью.

Мир вокруг шумел, она слышала голоса милиционеров, треск рации, вздохи зевак за лентой, но для неё всё звучало глухо, как сквозь воду.

К ней подошёл молодой парень в форме, лет двадцати пяти. Его глаза были настороженные, но в них мелькала искренняя забота.

— Вы в порядке? — спросил он, чуть приглушив голос. — Смотрите так, будто знали погибшего.

Настасья сглотнула, заставляя себя ответить:

— Мы вместе работали, — едва выдохнула она. — В редакции.

Парень кивнул, будто что-то понял, и показал рукой в сторону.

— Вот его портфель. Лежал чуть поодаль от тел. Может, вам будет легче на это взглянуть, чем туда.

Он протянул ей тонкие резиновые перчатки.

— Возьмите. Всё равно сейчас криминалисты задерживаются.

Настасья колебалась всего мгновение, потом кивнула и надела перчатки. Её пальцы дрожали, но, подойдя к портфелю, она ощутила странное облегчение. Это была часть Борьки, ещё тёплая, живая память, а не мёртвое тело.

Митя заметил её движения, но не подошёл. Он стоял на коленях у тел, что-то уточнял у коллег, проверял расположение следов. Лишь на секунду его взгляд скользнул по Настасье, задержался, и он едва заметно кивнул, мол, делай, что считаешь нужным.

Настасья аккуратно подняла портфель. Он лежал чуть в стороне, словно его кто-то специально отбросил. Ткань была влажной от земли, замок поцарапан, будто дёрнули.

Она расстегнула его, и сердце сжалось.

Сверху лежал знакомый блокнот. Такой же, как у неё, только другого цвета. Артур Павлович когда-то подарил одинаковые всей редакции.

Пальцы дрогнули. Настасья пролистала блокнот дрожащими пальцами. На последней странице, торопливо, она узнала знакомые буквы, Борька писал всегда неровно, чуть заваливая строки вниз.

«Настя он»

А рядом был нарисован грубый набросок рогов. Неровных, будто рука дрожала.

Сердце сжалось. Она знала, это написал Борька, а не маньяк. Это его последние секунды, последние силы. Он хотел предупредить и адресовал эти слова ей.

Теплая ладонь легла ей на плечо. Настасья вздрогнула и резко обернулась. Перед ней был Митя, лицо жёсткое, глаза серьёзные.

— Не пугайся, — сказал он спокойно, но в голосе прозвучало что-то мягкое.

Она сжала блокнот, не в силах ответить.

— На руках твоего коллеги и девушки… — Митя помедлил, словно подбирал выражение, — нацарапаны кресты. Перевёрнутые. Ну, или прямые. Смотря с какой стороны смотреть.

Настасья ахнула, прижимая блокнот к груди.

Поставьте пожалуйста лайк моей книги, и не ругайте меня за эту тематику.

Глава 38

Настя, сжимая блокнот, наклонилась ближе к Мите и едва слышно прошептала: — Смотри. Это его почерк. Борька писал. Для меня. Он знал, что я пойму.

Митя взял блокнот, быстро пробежал глазами по неровным буквам и рисунку рогов. Его лицо не дрогнуло, но взгляд стал тяжелее. Он кивнул, вернув ей находку.

— Понял. — Голос его звучал глухо, будто сквозь воду.

Вокруг постепенно стихало. Тела увезли, фургон с милицейскими медленно отъезжал от парка. Люди, толпившиеся за лентой, расходились, перешёптываясь: — Маньяк…

— Уже четвёртое убийство…

— Господи, и утром, днём и ночью убивает…

Эти слова тянулись за ними, как холодный туман.

Настасья и Митя двинулись к «десятке». Настя шла молча, силы оставили её вместе с уходящей толпой. Митя открыл перед ней дверь, дождался, пока она сядет, и сам сел за руль.

Мотор загудел, колёса тронулись по земле с гравием. Только спустя минуту он заговорил, низко, спокойно: — Теперь это дело не замнут. Пять трупов слишком много. Начальство само поднимет всех. Маньяка будут искать.

Он бросил короткий взгляд на Настасью. — Скорее всего, здесь будут патрули. Группами. Уже не отвертеться.

Настасья слушала его слова, но чувствовала только, как холодный ком оседает в груди. Она понимала, что с этого момента всё изменилось. Это уже не её игра в журналистские расследования, не тайные прогулки по квартирам и гаражам. Это стало настоящей охотой.

Она уставилась в боковое стекло. Мимо проплывали дома, редкие прохожие, витрины круглосуточных ларьков. Но ей казалось, что город смотрит на неё чужим, настороженным взглядом.

— А мы? — вдруг спросила она, повернувшись к Мите. — Что теперь будет с нами? Мы сможем продолжить?

Он прижал руль сильнее, чем нужно, и на лице его мелькнула тень усталости.

— Сможем. Но будет сложнее. Теперь каждое наше движение на виду. Официально дело групповое. Неофициально, — он скосил глаза на неё. — Мы знаем больше, чем остальные.

У Настасьи по спине пробежал холод. Она сжала блокнот в руках и едва слышно сказала: — Значит, у меня нет выбора.

Митя затянулся тишиной, но потом выдохнул: — Нет. У нас нет выбора.

Он бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида , за стеклом, мелькнул свет фар другой машины, будто кто-то ехал следом.

Настасья сжала блокнот так, что ногти впились в обложку. В голове вспыхнул Артур Павлович.

Он ведь всегда требовал быть в курсе первым, требовал материалы раньше других. А если узнает о Борьке от кого-то из коллег, или хуже из милицейской сводки?

— Митя — её голос дрогнул. — Я должна сказать Артуру Павловичу. Иначе он просто не простит мне.

Митя нахмурился, глядя на дорогу: — Ему? Сейчас? Ты понимаешь, что нельзя разглашать? Это ещё даже не оформлено в сводку.

— Я понимаю. — Настасья зажмурилась, но упрямство в голосе только крепло. — Но если я промолчу, он всё равно узнает от других, я потеряю его доверие. Это же его сотрудник погиб.

Митя покачал головой, тихо выругался себе под нос и остановил машину у светофора.

— Ладно. Только одно условие. — Он повернулся к ней и посмотрел прямо в глаза. — Никаких подробностей. Никаких «символов», «посланий» и «рогов». Только факт. Что Боря погиб. И всё.

Настасья кивнула, чувствуя, как горло сжимает. — Хорошо.

Она достала телефон, но пальцы дрожали так, что она не могла нажать на кнопки.

Настасья прижала телефон к уху. Несколько гудков, и знакомый, чуть сиплый голос ответил: — Боголюбова? Ты куда уехала? У нас тут кавардак, журналисты как мухи без головы.

— Артур Павлович… — голос Настасьи предательски дрогнул. — Я должна вам кое-что сказать.

— Ну? — раздражённо буркнул он. — Только без загадок.

Она сжала глаза, как будто от этого слова будут звучать мягче: — Борька… Борис Георгевич. Его нашли. В парке. Он погиб.

На другом конце повисла гробовая тишина. Секунды тянулись, пока наконец Артур Павлович не выдохнул: — Не смей мне сейчас тут заикаться, Боголюбова. Ты уверена?

— Я была там, — твёрдо сказала Настасья, хотя в горле стоял ком. — Это правда.

— Господи… — он кашлянул, будто давился воздухом. — Мальчишка тихий был, робкий. А я ведь думал, что выкарабкается, раз мотоцикл себе взял. Хоть жизнь почувствует.

Настасья прикусила губу, пытаясь не разрыдаться. — Мне жаль…

Артур Павлович вдруг сорвался: — Чёрт вас всех дери! Выходит, я теперь должен его родным сообщать? Или что, опять через газеты узнают?!

— Я позвоню, если нужно, — начала Настасья.

— Нет, — резко отрезал он. — Это моя обязанность. А ты, Боголюбовам, смотри, чтобы первым делом статья была у меня на столе. Не у конкурентов. Не у соседних редакций. У меня! Поняла?

— Да, Артур Павлович, — тихо ответила она.

Он шумно выдохнул, а потом уже тише добавил: — И береги себя, девочка. Хватит мне ещё одного некролога в редакции.

Связь оборвалась. Настасья медленно опустила телефон, а в груди всё звенело от его слов.

Настасья убрала телефон в сумку, выдохнула и села в машину. Митя внимательно посмотрел на неё: — Ну?

Она покачала головой: — Артур Павлович сначала кричал, потом сказал, что сам сообщит семье Борьки. А ещё, чтобы статья первой вышла у нас. Представляешь? Статья, Митя!

Майор мрачно затянулся сигаретой, щёлкнул пеплом в окно: — Типично. Для него это работа, для тебя люди. У каждого своя правда. А может он так ищет спасение от чувств.

— Но он всё равно сказал, — Настасья отвела взгляд в сторону, её голос дрогнул. — «Береги себя, девочка».

Митя посмотрел на неё внимательнее, глаза смягчились: — Значит, всё-таки не бездушный. Пусть по-своему, но переживает.

Настасья горько усмехнулась: — Только вот переживания у него вечно через «напиши статью».

Митя коснулся её руки на колене, легко, но твёрдо: — А ты держись. Не давай им сломать тебя.

Следующим утром Настасья пришла в редакцию. В коридоре повисла тягостная тишина: даже вечная болтовня про новые проекты стихла. На подоконнике стояла фотография Бориса в чёрной рамке, рядом стакан с гвоздиками.

Коллеги ходили мимо, кто-то крестился, кто-то шептал «бедный мальчик». Таня тихо всхлипывала, прижимая платок к глазам.

Артур Павлович сидел в кабинете с красными глазами и мятой рубашкой. Увидев Настасью, он кивнул, позвал её к себе.

— Боголюбова, — сказал он сипло. — Ты понимаешь, теперь работать станет тяжелее. Но мы должны держаться. Ради Борьки.

Настасья сжала кулаки. В голове всё ещё звучали вчерашние слова: «Настя, он…» и нарисованные рога.

Она тихо ответила: — Да, Артур Павлович. Должны.

Он посмотрел на неё долгим взглядом: — И будь осторожна. Не хватало мне ещё и тебя хоронить.

Артур Павлович, всё ещё бледный и тяжёлый после вчерашних новостей, встал у окна, сцепив руки за спиной. Казалось, он смотрит сквозь стекло, но внезапно обернулся к Настасье: — Боголюбова, — голос у него был сиплый. — Стол Борьки разбери. Там статьи недописанные. Тебе придётся доделать.

Настасья застыла, будто её ударили.

— Артур Павлович, — тихо выдохнула она. — Может, пока не время?

— Время всегда есть, — жёстко отрезал он, хотя в глазах мелькнула боль. — Газета не остановится. А он бы хотел, чтобы работа вышла. Не подведи, Боголюбова.

Он отвернулся обратно к окну, пряча лицо в светлых утренних бликах.

Настасья медленно шагнула к Борькиному столу. Каждый предмет там будто кричал о его присутствии и о том, что теперь его нет.

Слева лежала стопка газет, кое-где уже пожелтевших, перевязанных обычной верёвкой. Рядом кружка с облупившейся надписью «Пресса», внутри засохший чайный пакетик.

В центре лежали тетради и распечатки: часть с загнутыми углами, часть слипшимися от пролитого сахара. Поверх лежала его фирменная шариковая ручка с погрызенным колпачком.

На полке сбоку стояли несколько сувенирных магнитиков, которые Боря почему-то притащил в редакцию: «Сочи», «Суздаль», «Москва-850». Над ними приколот детский рисунок солнца, домика и человечки с надписью детским почерком: «Дяде Борису».

И аккуратно в сторонке лежал маленький диктофон, на котором красным маркером было выведено: «Зоопарк».

Настасья провела пальцами по краю стола, вдохнула запах бумаги, табака и дешёвого одеколона. В груди всё сжалось.

Настасья начала осторожно перекладывать бумаги, стараясь не смотреть слишком пристально на пустой стул, который теперь казался страшнее любого морга. Листы с заметками о московском зоопарке, распечатки про новые рестораны, обрывки черновиков… Всё это было слишком «обычным» для Борьки.

И вдруг её взгляд зацепился за толстую ученическую тетрадку в клетку. Между страниц торчала бледная брошюрка. Настасья потянула за уголок, и у неё в руках оказалось тонкое издание с яркой обложкой: «Община Света».

Сердце у Настасьи ухнуло. Она знала эти брошюрки, сектанты раздавали их по электричкам и подворотням. Но почему она лежала у Борьки?

Она раскрыла тетрадку и увидела мелкий, быстрый почерк Бориса. Страницы были испещрены заметками: даты, обрывки имён, места встреч. В тексте попадались слова «проповеди», «символы».

Настасья прижала тетрадь к груди. «Но ведь Артур Павлович не давал ему такое задание…»

Она подняла глаза на Артура, который всё ещё стоял у окна, закуривая прямо в кабинете.

— Артур Павлович, — позвала она осторожно. — А Боря… он… писал про секты?

Тот резко обернулся, в его взгляде мелькнуло что-то хищное и усталое. — Что? Нет, конечно. У него рука дрожала, он бы даже не потянул такую тему. Ты лучше заканчивай то, что он не успел, Боголюбова. И хватит ерунду искать.

Но Настасья чувствовала: он либо не знал, либо что ещё хуже не хотел знать.

Факт от автора: маньяк приснился во сне, но на образ оленя вдохновил первый сезон Настоящего детектива с Мэтью Макконахи. Поставьте пожалуйста лайк

Глава 39

Настасья, прижимая к себе тетрадку с брошюркой, поднялась из-за стола. Сердце колотилось так, что в ушах звенело. В редакции шумели, но всё будто заглушилось. Она почти на цыпочках прошла к двери, вышла на улицу и вдохнула прохладный воздух.

На крыльце было тише. Вдалеке шумела дорога, гудели редкие машины. Настасья достала телефон, пальцы слегка дрожали, и быстро набрала номер.

— Да, — ответил знакомый голос.

— Митя… это я. — Она облизнула губы, глядя куда-то в сторону дороги. — У меня есть новости. Очень серьёзные. Борька, он что-то расследовал сам.

На том конце повисла пауза.

— Ты уверена? — голос стал ниже, резче.

— Я держу его тетрадь в руках, — твёрдо сказала она. — И там не просто заметки. Он явно что-то раскопал.

— Ладно, — выдохнул Митя. — Вечером заеду. Отвезу домой и всё покажешь.

— Ты точно приедешь? — спросила она тише.

— Обещаю. После работы сразу к тебе.

Он положил трубку, а Настасья ещё долго стояла на ступеньках, сжимая телефон. Улица казалась холоднее, чем минуту назад.

Когда «десятка» Мити плавно остановилась у редакции, у неё внутри всё сжалось, потому что было слишком много мыслей и мало ответов.

Она быстро села в машину, закрыла дверь. Митя посмотрел на неё внимательным, чуть усталым взглядом:

— Ну? Что за новости?

— У Борьки… — голос Настасьи дрогнул, — у него в вещах я нашла тетрадь. И в ней лежала брошюрка.

Митя нахмурился, руль чуть скрипнул под его пальцами:

— Секта?

— Да. И записи, как будто он что-то расследовал. Хотя Артур Павлович говорил, что ему никто таких заданий не давал.

Она протянула тетрадь, но Митя не взял. Только покачал головой:

— Спрячь пока. Меньше глаз и меньше шума.

— Думаешь, это связано? — спросила она тише, чем хотелось.

Митя перевёл взгляд с дороги на неё и на секунду задержался:

— Думаю, совпадений становится слишком много. Парк, символы, и теперь эта секта.

Машина мягко тронулась с места, и в салоне повисла тишина. Только гудели моторы других машин за окнами.

— Митя, — Настасья сглотнула. — А если Борька нашёл что-то раньше нас? И из-за этого… — она не договорила.

Он посмотрел на неё коротко, глаза его потемнели: — Тогда это значит только одно. Маньяк играет с нами.

И снова замолчал, будто поставил точку.

Они подъехали к её дому. Вечер опускался тяжёлым сумраком, фонари то горели, то мигали. Митя заглушил мотор и посмотрел на Настасью:

— Провожу. В вашем подъезде света снова нет.

Она кивнула, и они вошли внутрь. Стены пахли сыростью и старой краской, где-то наверху хлопнула дверь. Их шаги гулко отдавались в тишине.

Они поднимались по тёмному подъезду, Настасья тихо шла рядом с Митей, чувствуя, как напряжение висит в воздухе. На её этаже лампочка вдруг вспыхнула, заливая лестничную площадку жёлтым светом.

— Да будет свет, сказал сосед, — усмехнулась Настасья, повернувшись к Мите и улыбнувшись, словно это была их маленькая шутка.

Но Митя не улыбнулся. Он стоял, нахмурившись, и смотрел мимо неё.

— Что такое? — её голос дрогнул.

Настасья обернулась и застыла. На её двери, размашисто намазанной ещё блестящей красной краской, красовался перевёрнутый крест.

Смех застрял в горле. Сердце ухнуло вниз. Ключи выпали из её пальцев и со звоном упали на пол.

— Митя… — выдохнула Настасья, голос предательски сорвался. — Это… же на моей двери?

Он сделал шаг вперёд, прикрыл её плечом и внимательно осмотрел дверь, будто надеялся, что это просто чья-то дурацкая шутка. Но запах краски был свежий, резкий, и крест нарисован слишком ровным.

— Не трогай, — строго сказал он, когда Настасья протянула руку, словно хотела стереть символ. — Пусть так и останется. Эксперты должны будут снять образцы.

Она кивнула, но глаза её наполнились ужасом.

— Значит, он знает, где я живу. Он был здесь. Совсем рядом.

Митя повернулся к ней, его лицо стало жёстким.

— Теперь сомнений нет. Это личное. Он играет с тобой.

— Что мне делать? — едва слышно спросила Настасья. — Мне теперь даже домой нельзя.

Митя подхватил её ключи с пола, вложил обратно в её ладонь.

— Сегодня ты точно сюда не вернёшься. Поедешь со мной.

Настасья взглянула на него, не в силах сказать ни слова, лишь кивнула.

Они подъехали к дому майора. Митя открыл дверь ключом и пропустил её первой. Настасья ступила внутрь и сразу почувствовала, что оказалась в совершенно ином мире.

Квартира была простой: прихожая без ковриков, на вешалке аккуратно висели куртка и два кителя, рядом полированные до блеска сапоги. Пахло смесью табака и свежего стирального порошка.

— Не гостиница, конечно, — усмехнулся Митя, снимая куртку. — Но хоть свет всегда работает.

Настасья поставила сумку на пол и улыбнулась, хотя внутри дрожала от недавнего ужаса. Шпиц Стивен уже обнюхивал прихожую и, обрадовавшись новому дому, забрался на диван в гостиной, тут же устроившись клубочком.

— Кажется, он освоился быстрее меня, — заметила Настасья, и впервые за вечер её голос прозвучал теплее.

Митя включил свет в кухне. Там царил строгий порядок: белый стол, две чашки на сушилке, банка с заваркой и пачка печенья.

— Чай? — спросил он просто.

— Чай, — кивнула она, чувствуя, как постепенно возвращаются силы.

Он поставил чайник, и пока тот шумел, они сидели молча. Тишину нарушал только Стивен, тихо посапывающий на диване.

— Знаешь, — тихо сказала Настасья, подперев подбородок рукой, — если бы не всё это, я бы решила, что у тебя обычная жизнь. Квартира, работа, всё по порядку.

Митя усмехнулся, доставая две кружки.

— Обычная жизнь давно закончилась. Но порядок для меня единственное, что держит на плаву.

Она посмотрела на него. В его глазах было столько усталости и какой-то скрытой заботы, что у неё перехватило дыхание.

Она взяла кружку из его рук, их пальцы едва коснулись друг друга. Тепло от этого прикосновения оказалось куда сильнее, чем горячий чай.

Они сидели рядом, говорили тихо, почти шёпотом. О прошлом, о городе, о том, как странно переплетаются судьбы. Настасья ловила каждое его слово, а он видел её взгляд, полный тревоги и благодарности.

Где-то в этом ночном разговоре между ними повисло то, что можно было назвать началом хрупкой, неуверенной романтики, но такой живой.

— Будь как дома, — сказал Митя, ставя кружки в раковину.

Настасья встала, прошлась по комнате и заметила на полке ряд дисков. Она вытянула один наугад, и уголки её губ дрогнули.

— Попса? — с улыбкой повернулась к нему. — А говорил, что терпеть не можешь.

Он прищурился, затянувшись сигаретой у приоткрытого окна.

— Это не моё. — И будто отмахнулся, пожав плечами.

— Ну и ладно, — Настасья вставила диск в проигрыватель. — Могу поставить?

— Как хочешь, — спокойно сказал он, но взгляд его задержался на её лице чуть дольше.

Колонки тихо заиграли, медленная романтичная мелодия, из тех, что включают на танцах. Музыка мягко разлилась по комнате.

Настасья подошла к нему ближе. Сердце билось громче музыки. Он чуть наклонился, их лица разделяли лишь сантиметры.

Её ладонь почти коснулась его рубашки, дыхание смешалось. Она была готова переступить границу.

Но вдруг дверь в коридоре щёлкнула ключом. Стивен вскочил с дивана и залаял.

В квартиру вошла красивая женщина, ухоженная блондинка в бежевом пальто, с лёгким ароматом духов. Она улыбнулась, будто приходила сюда всегда.

— Митя, я пришла, — её голос прозвучал уверенно и спокойно.

Музыка продолжала играть, но романтика оборвалась, словно струна.

ТАК, Митя, это кто такая? - заворчал автор. Поставьте пожалуйста лайк.

Глава 40

Улыбка застыла на лице Настасьи. Она будто окаменела, так и не дотронувшись до его рубашки. Музыка продолжала играть мягкая и неуместная, как издёвка над ними.

Митя резко выпрямился, шагнул вперёд, будто хотел что-то сказать, но слова застряли в горле.

Блондинка тем временем уже поставила сумочку на тумбу, привычным движением сняла шарфик и бросила его рядом. Она улыбнулась Настасье мимолётно, словно гостье в доме, и снова обратилась к Мите:

— Ты разве не ждал меня?

Настасья почувствовала, как кровь прилила к лицу. Она быстро опустила взгляд, чтобы не выдать, как внутри всё сжалось: ревность, смятение и боль.

— Я пойду, — сказала она неожиданно хриплым голосом. Погладила Стивена по спине, будто искала хоть какое-то оправдание своему резкому движению.

Митя резко повернулся к ней:

Настя, подожди, — в его голосе слышалась тревога.

Она всё-таки подняла глаза, в его взгляде было что-то похожее на вину, но объяснения не последовало.

Сердце сжалось ещё сильнее. Настасья чувствовала, как дрожат руки.

— Нет, — выдавила она. — Я не хочу мешать.

И прошла к двери, пока слёзы не предали её. Она и забыла, что ей некуда идти. Про собаку Стивена тоже забыла, ей хотелось скорее уйти.

Митя крепко сжал её запястье так, что Настасья поняла, что он не отпустит.

— Ты никуда не пойдёшь, — тихо, почти шёпотом, но с твёрдостью в голосе. — Останься. Пройди, пожалуйста, в другую комнату. Я сам разберусь.

Сердце билось так, будто хотело выскочить наружу. Но она кивнула, и, словно во сне, пошла по коридору.

Стивен, чуя её тревогу, цокая коготками, поспешил следом.

Дверь спальни щёлкнула за спиной. Настасья прижалась к ней лопатками и медленно сползла вниз, сжимая колени. Тепло собаки возле ног немного согревало, но тревога всё равно заполняла каждую клеточку.

Через дверь доносились приглушённые голоса.

Девушка:

— Ты даже не сказал, что у тебя кто-то есть. Она кто?

Митя, голос его был холоднее, чем Настасья привыкла слышать:

— Тебя это вообще не касается. Зачем ты пришла, Алина?

Настасья, прижимаясь к двери спиной, затаила дыхание. Сердце билось так громко, что ей казалось, эта барышня услышит его сквозь стену.

Раздалось чёткое цоканье каблуков, Алина явно подошла ближе к Мите.

— Я думала, ты скучал по мне, — в её голосе слышалась насмешливая нежность.

Настасья стиснула кулаки, вцепившись в колени. Стивен тихо зарычал у её ног, тоже чуял неладное.

Через дверь Настасья услышала его твёрдый голос без колебаний:

— Хватит. Уходи. И отдай ключи.

На секунду повисла тишина. Настасья даже подумала, что Алина развернётся и уйдёт. Но тут раздался её звонкий обиженный смех, но насмешливый.

— Ого… — протянула Алина. — Сразу «отдай ключи»? Быстро же тебя меняют, Шереметьев.

Настасья прижала ладони клицу, чувствуя, как щеки заливает жар. Она не знала, было ли это ревностью, страхом или стыдом за то, что стала невольной свидетельницей их ссоры.

Митя не повысил голос, но каждое слово отдавалось сталью:

— Ключи, Алина. Сейчас.

Алина сорвалась на слёзы, её голос дрожал, будто нарочно бил по каждому слову:

— За что ты так со мной, Митя? Ты всё ещё не можешь её забыть?

Раздался тяжёлый вздох. Потом звук шагов, Митя явно отошёл в сторону, давая Алине пространство.

Настасьино дыхание сбилось. Она вдруг ясно осознала, что это не её история. Чужая драма разыгрывалась в соседней комнате, и она была здесь случайной тенью.

Стиснув зубы, Настасья встала и щёлкнула выключателем. Свет резанул глаза. Она прищурилась и замерла.

На тумбочке возле кровати стояла рамка с фотографией. На ней Митя, молодой, непривычно, без тени строгости в глазах, улыбается, обнимая красивую девушку-брюнетку. Её длинные волосы блестят на солнце, а на пальцах обоих сверкают одинаковые кольца.

Настасья дрожащей рукой взяла фотографию. Металл кольца в отражении лампы блеснул особенно ярко. Она почувствовала, как внутри что-то оборвалось.

Каблуки Алины цокнули напоследок, дверь хлопнула, и квартира погрузилась в вязкую тишину. Стивен тихо зарычал и тут же юркнул к Настасье под ноги.

Она всё ещё держала фотографию, будто боялась отпустить. Дверь в спальню скрипнула, и он вошёл. Когда шаги Мити приблизились, сердце Настасьи забилось чаще.

Митя замер, увидев в её руках рамку. В глазах его мелькнуло что-то между усталостью и тоской. Он медленно провёл ладонью по лицу и тяжело выдохнул:

— Это Екатерина, — сказал он низким голосом, будто каждое слово давалось с трудом. — Моя жена.

Он замолчал, а пауза давила сильнее любых объяснений.

— Она погибла, — добавил он, не поднимая взгляда.

Настасья прижала фотографию к груди, не зная, что сказать. Казалось, что все вопросы застряли в горле, а слова превратились в ком в горле.

Настасья осторожно поставила фотографию обратно на тумбочку. Слова сами вырвались тихо:

— Как?..

Митя долго молчал. Казалось, он решает говорить или снова уйти в свою стену молчания. Он сел на край кровати, локтями упёрся в колени, сцепил пальцы.

— Авария, — произнёс он коротко. Голос сухой, будто говорил не о своей жизни, а о чьей-то чужой. — Года два назад. Мы ехали с дачи. Пьяный выехал на встречку. Я остался жиы. Она нет.

Он сжал ладони так, что костяшки побелели.

— А та Алина? — спросила она почти шёпотом.

Митя хмыкнул безрадостно, сел на край кровати.

— Алина — никто для меня. — Он провёл ладонью по лицу. — Я даже не знаю, зачем она пришла. Может, думала, что ещё есть шанс. Но нет. Помнишь, ты спрашивала, был ли у меня кто-то? Так вот, это про неё.

Он сжал ладони так, что костяшки побелели. Настасья села к нему на кровать.

— Я не хотел ни с кем пустых связей, разговоров. Всё показалось предательством, — он поднял глаза на Настасью.

Настасья слушала, чувствуя, как в груди поднимается тёплая волна жалости, боли, чего-то большего. Она потянулась и коснулась его руки.

— Митя, — тихо произнесла она.

Он не отстранился, только посмотрел на их переплетённые пальцы. Взгляд у него был тяжёлый, но впервые за всё время в нём мелькнула благодарность.

— Спасибо, — сказал он негромко. — Но я не хочу, чтобы ты стала очередной тенью.

Настасья медленно, почти не думая, наклонилась и обняла его. Он не сопротивлялся. Наоборот тяжело выдохнул и позволил себе впервые за долгое время опереться на кого-то ещё.

Лоб его коснулся её груди, и Митя будто на секунду перестал быть строгим следователем, он был просто мужчина, которому некуда спрятать боль.

Она провела рукой по его волосам, другой рукой по спине, ощущая, как напряжение постепенно уходит из его плеч. Его дыхание было горячим, чуть сбивчивым, и Настасья поймала себя на мысли, что впервые чувствует его таким близким и настоящим.

В комнате стояла тишина. Настасья закрыла глаза и тихо шепнула:

— Ты не один, Митя.

Стиви, до этого мирно сидевший у двери, вдруг с весёлым тявканьем сиганул на кровать. Его лапы угодили прямо между ними, и от неожиданного толчка Настасья с Митей повалились на спину.

— Ай! — Настасья вскрикнула, но тут же рассмеялась, пытаясь удержать собаку, которая радостно металась по одеялу.

Митя тоже засмеялся хрипло, но так искренне, что даже сам удивился.

— Твоё пушистое чудовище решило нас свести, — сказал он, убирая с лица непослушную прядь Настасьи, которую взъерошил Стиви.

Смех разливался в комнате, легко и неожиданно, словно на минуту все тени исчезли. Они оба тяжело дышали после этой небольшой «битвы» с собакой и смотрели друг на друга, улыбаясь.

Смех утихал, но искры в глазах оставались. Настасья вдруг почувствовала, как сердце поднимается к горлу. Не думая, она приподнялась и сама быстро и неловко коснулась его губ, как будто боялась передумать.

Митя замер на секунду, но потом ответил, притянув её ближе. Поцелуй стал глубже, теплее. Его ладонь легла ей на щёку, а другая обвила за талию.

Стиви недовольно повёл ухом и фыркнул, но Настасья только улыбнулась сквозь поцелуй.

— Я давно этого хотел, — прошептал Митя ей в губы.

Настасья отстранилась всего на секунду, глядя в его глаза. Они были близко-близко, и в них не было привычной холодности, отражалась только усталость и тоска, вперемешку с каким-то уязвимым теплом.

Она вдруг осмелела, медленно устроилась поверх него, колени уперлись в матрас по обе стороны его бёдер. Сердце колотилось так, что, казалось, его услышит весь дом.

— Настя, — начал он, но её губы снова накрыли его, на этот раз крепче, жаднее, как будто она боялась потерять этот момент.

Митя сначала хотел её остановить, но пальцы сами нашли дорогу к её талии, а потом выше к волосам. Он сжал их в ладони и ответил ей, уже не сдерживаясь.

И на миг исчезли все дела, убийства, секты, перевёрнутые кресты. Остались только они двое и это внезапное, но такое живое чувство.

Она всё ещё сидела на нём, прижимаясь к его губам, и не собиралась останавливаться. Настасья целовала жадно, словно боялась, что завтра всё исчезнет, что её снова оттолкнут. Её пальцы вцепились в ворот его рубашки, пуговицы трещали, ткань чуть съехала с плеча.

— Настя… — хрипло выдохнул Митя, его ладони сомкнулись на её талии. — Подожди…

Но она качнула головой, уткнулась губами в его шею и прошептала горячо, упрямо: — Я не хочу ждать. Хватит.

Её волосы рассыпались по его щеке, дыхание щекотало кожу. Она двигалась смелее, в её поцелуях не было ни капли робости. Митя тяжело вздохнул, ещё раз попытался её остановить, но пальцы предали его, он прижал её к себе крепче.

Настасья рассмеялась тихо, взволнованно, и снова накрыла его губы поцелуем. Он ответил так резко, наконец-то сломалась последняя грань. Теперь уже он целовал её жадно, грубо, не сдерживался.

Кровать скрипнула под их движениями. Его руки скользнули по её спине, задержались, проверяя, уверена ли она в своём порыве. Но Настасья только сильнее прижалась, её пальцы дрожали на его груди.

В комнате стало тесно от дыхания, запаха табака, её духов и его кожи.

Она впервые почувствовала, что Митя сейчас не майор, не строгий следователь, а живой мужчина. И он хочет её так же сильно, как она его.

Митя прижал её к себе так, что Настасья почти потеряла дыхание. Его губы жадно нашли её снова, и на этот раз он уже не отстранялся. Она отвечала с той же силой, с которой боялась потерять этот момент.

Пуговицы на его рубашке поддались под её руками, ткань распахнулась, обнажая горячую кожу. Настасья наклонилась ниже, целуя его шею, ключицу, чувствуя, как его дыхание сбивается всё чаще.

— Настя… — снова хрипло сказал он, но теперь в этом звуке не было запрета, только отчаянное желание.

Её руки скользнули по его груди, по бокам, и он резко приподнялся, меняя их положение. Теперь она оказалась под ним. Его тёмные, прожигающие глаза на миг встретились с её глазами, но впервые в них было столько уязвимости.

Она только кивнула, будто отвечала на невысказанный вопрос.

Митя опустился к ней, и поцелуй стал ещё глубже. Его ладони прошли по её талии, по бёдрам, он задержался, словно в последний раз проверяя, не оттолкнёт ли. Но Настасья выгнулась навстречу и прошептала почти беззвучно:

— Не останавливайся.

Он накрыл её снова, и комната наполнилась шёпотом, звуком снимающейся ткани и стоном, в котором была усталость, страх, накопившееся напряжение и желание.

Эта ночь принадлежала только им.

Он целовал её так, будто хотел стереть все её страхи. Каждое движение становилось всё смелее. Настасья чувствовала, как его ладони скользят по её телу, цепляют край платья и легко тянут ткань вверх. Она сама подняла руки, позволяя ему снять его, и платье мягко упало.

— Ты прекрасна, — выдохнул он, почти не веря себе, и снова накрыл её губы поцелуем.

Настасья судорожно вцепилась в его плечи, ногти оставляли лёгкие следы на коже.

Она тянула его ближе, сильнее, чувствуя, как он отвечает, его руки больше не колебались, он прижимал её к себе так, что между ними не осталось воздуха.

Митя на миг отстранился, его лоб упал на её лоб. Он дышал тяжело, сбивчиво.

— Уверена? — спросил он хрипло.

В ответ Настасья обхватила его бёдрами и потянула к себе, её голос был едва слышен:

— Я никогда ни в чём не была так уверена.

И тогда он поддался полностью. Их тела сошлись в одно, и мир исчез. Остались только движения, дыхание, стон и жар, который рос с каждой секундой.

Настасья казалось, что сердце вот-вот вырвется из груди, она растворялась в каждом его касании, в его ритме, в этой безумной ночи, где не было прошлого и будущего.

— Настя… — сорвалось с его губ, и она в ответ прошептала его имя, цепляясь за него, будто за единственную опору.

Они снова и снова находили друг друга страстно, жадно, до дрожи.

Получилось ли мне показать уязвимость сильного мужчины, решать только вам. Поставьте пожалуйста лайк.

Глава 41

Они лежали под лёгкой простынёй, не хотели отпускать друг друга. Комната была тёмная, лишь сквозь щель занавески пробивался рассвет.

Настасья устроилась спиной к Мите, и её тело тесно прижималось к нему. Она чувствовала его дыхание на своей шее и то, как её бёдро близко упирается в него близко.

Под кроватью сладко сопел Стивен, иногда во сне дёргая лапками, словно бежал по лугу.

Митя прижал её крепче, накрыл ладонью её руку и провёл по пальцам, переплёл их. Его губы коснулись её плеча осторожно, потом смелее, горячее. Он медленно скользил поцелуями к её шее.

— Ты сводишь меня с ума, — прошептал он хрипло, уткнувшись носом в её волосы.

Настасья улыбнулась, не открывая глаз, и чуть сильнее прижалась к нему, словно приглашая:

— Может, это не так уж плохо…

Он усмехнулся низко и тихо, и его руки начали изучать её заново, будто этой ночи им было мало.

Они так и уснули, не разжимая рук. Сон накрыл обоих легко и тихо, словно после долгой дороги, когда наконец можно позволить себе расслабиться.

Утро пришло мягко, сквозь занавеску пробивался золотистый свет. С улицы доносился гул редких машин и лай дворняг.

Настасья открыла глаза первой. Несколько секунд она просто смотрела на его спокойное, непривычно безмятежное лицо, даже тени вчерашних забот исчезли. Его волосы чуть растрепались, на щеке отпечаталась складка от подушки.

Митя почувствовал её взгляд и тоже открыл глаза. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга и живо, и просто улыбнулись.

Стивен, почувствовав движение, высунул морду из-под кровати и радостно залаял, как будто именно он больше всех радовался новому дню.

Митя хрипло сказал:

— Доброе утро, Настя.

Она прижалась лбом к его щеке и прошептала:

— Доброе.

На кухне пахло свежим хлебом и кофе. Настасья возилась у плиты в его слишком длинной футболке, но удивительно уютной. Она поджаривала тосты и ломала яйца в сковородку.

Митя сидел за столом, лениво листая газету, но больше смотрел на неё.

— Ты готовишь слишком шумно для утра, — усмехнулся он, отпивая кофе.

— А ты слишком наблюдательный, — парировала Настасья, подцепив лопаткой яичницу. — Сиди и не мешай моему кулинарному вдохновению.

Он поднял руки, будто сдаваясь.

— Ладно. Но знай, если я выживу после твоей яичницы, то мне уже никакой маньяк не страшен.

Настасья бросила на него взгляд через плечо и не удержалась от смеха.

— Ты просто боишься признаться, что тебе нравится, когда тебя кормят.

Стивен тем временем вертелся под столом, явно надеясь урвать кусочек.

Завтракали они молча, но в этой тишине было уютно. Временами Настасья ловила его взгляд и тут же отворачивалась, чувствуя, как щеки предательски розовеют.

— Непривычно, — сказал вдруг Митя, ковыряя вилкой тост.

— Что именно?

— Чтобы рядом кто-то был. Чтобы вот так, утро не начиналось, как обычно с отчётов и звонков, а с кофе и болтовни.

Настасья улыбнулась и тихо ответила:

— Привыкай.

Он посмотрел на неё дольше обычного. И впервые позволил себе просто улыбнуться без тени усталости.

Телефон в тишине зазвенел резко, будто разорвал воздух. Митя поднял трубку и коротко выдохнул:

— Слушаю… Да, понял, товарищ полковник.

Настасья насторожилась, приподнялась на локтях. Одного слова хватило, чтобы она уловила, кто именно на другом конце провода.

— Собираемся, — отрезал Митя, кладя трубку.

— Куда? — тихо спросила она.

— Там всё узнаем.

Они добрались до массивного серого здания с высокими окнами. На фасаде висела строгая надпись: «Главное управление МВД». Внутри пахло старой мебелью и бумагами.

Дежурный у входа проверил документы, пропустил их внутрь. Настасья чувствовала себя лишней, шагала чуть позади, вглядываясь в длинные коридоры с облупившейся краской на стенах.

— Подожди здесь, — сказал Митя, оставляя её на скамейке у двери.

На табличке перед глазами читалось:

«Полковник В. В. Орлов. Отдел по особо тяжким преступлениям».

Внутри за дверью голоса звучали приглушённо. Минуты тянулись мучительно долго.

Наконец, спустя десять минут дверь открылась. На пороге появился серьёзный, чуть бледный Митя.

— Настя, заходи, — сказал он тихо, будто предупреждая, что дальше будет нечто важное.

Настасья робко вошла в кабинет вслед за Митей. Просторное помещение встретило запахом табака и старых папок. За массивным столом сидел мужчина в форме, с густыми усами, в уголках глаз тянулась сеточка морщин.

Она собралась с духом и произнесла:

— Здравствуйте, товарищ полковник…

Он махнул рукой и улыбнулся, чуть прищурившись.

— Отставить, — сказал добродушно. — Вот, значит, как выглядит журналистка, которая умудрилась окрутить нашего майора. Майора, который, между прочим, никогда не нарушал закон! — он рассмеялся, и смех прозвучал неожиданно тепло.

Настасья смутилась, опустила глаза и словно съёжилась на месте. Она боялась за Митю, вдруг этот полковник сейчас будет обвинять его в лишних связях или в самовольстве.

Но мужчина качнул головой и мягче добавил:

— Ну-ну, девочка, не переживай. Я в курсе, что вы оба взялись за это дело. И скажу прямо: Митя молодец. Правильно сделал, что не послушал старших товарищей.

Он посмотрел на майора с явным одобрением, и в голосе его прозвучала твёрдость, за которой чувствовалась защита.

Полковник перестал улыбаться. Его пальцы переплелись в замок и тяжело легли на стол. Он посмотрел сначала на Митю, потом перевёл взгляд на Настасью.

— На вас возложена теперь сложная миссия, — сказал он тихо, но в его голосе прозвучала такая уверенность, что Настасье стало холодно.

Он чуть подался вперёд:

— Я знаю, что охота и за тобой началась, — он кивнул в её сторону.

Девушка вздрогнула и встретилась с ним глазами. Взгляд полковника был строгим, но неожиданно мягким, почти отеческим.

— Не боишься, Настасья? — спросил он, и интонация его была такая, словно это спрашивал родной отец, проверяющий, выдержит ли дочь испытание.

У неё пересохло во рту. На секунду показалось, что всё вокруг стихло, шум исчез, звучали эти слова и чувствовался его взгляд.

Настасья выпрямилась, и в голосе её зазвенела уверенность, даже злость:

— Нет, не боюсь. Он убил мою коллегу. И друга.

Полковник внимательно посмотрел на неё, и в глазах его мелькнуло уважение. Он медленно потянулся к рамке на столе, взял её в руки. Внутри была старая фотография: женщина в светлом платье, с мягкой улыбкой и чуть усталыми глазами.

— Что ж… — сказал он, и голос его стал тише. — Моя жена такая же. — Он провёл пальцем по стеклу, будто стирая невидимую пыль. — Когда-то она тоже работала журналисткой. В советской газете, конечно, — усмехнулся почти беззвучно. — Такая же упрямая, как ты.

Он поставил рамку обратно и, тяжело опершись на локти, вновь посмотрел на Настасью иначе с оттенком личного доверия.

— Поэтому я знаю, с кем имею дело.

Полковник на секунду оживился, потеплел лицом и кивнул сам себе:

— Сейчас у неё внуки, — он снова улыбнулся. — Она всегда хотела добиваться правды. За это я её люблю.

Он отвернулся от рамки с фотографией, вернул жёсткость голосу:

— Вашему начальнику, Артуру Павловичу, я позвонил. Никаких статей раньше времени, пока не дам отмашку. Понятно?

— Времени у вас всё меньше и меньше, — продолжал полковник. — Не знаю, неделя это или месяц, но люди уже начинают волноваться, шептаться, рассказывать близким и знакомым. Значит, слухи вот-вот вырвутся наружу. Поэтому действуем аккуратно. Каждое слово должно быть под роспись, каждый шаг, как по льду.

Полковник замолчал и на миг отвёл взгляд к окну. За стеклом мерцал серый город, и тень задумчивости легла на его лицо.

— Дальше… да, — сказал он наконец. — Надо идти по делу секты. Сделайте вид, что вы хотите туда вступить. Но не как милиция. Поняли?

Митя сжал папку в руках, молча кивнул.

— Пусть маньяк вас увидит, — продолжил полковник. — Только Настасья, будьте предельно аккуратны. Не забывайте: охота идёт именно на вас.

Девушка почувствовала, как холод пробежал по спине, но взгляд не отвела.

Полковник перевёл глаза на Митю, голос его стал строже:

— Митя, ты точно согласен на это? — он сделал паузу, будто взвешивал каждое слово. — Я вижу, что девушка для тебя не просто помощница.

В кабинете снова воцарилась тишина. Тиканье часов стало почти оглушительным. Настасья украдкой посмотрела на Митю, ожидая, что он скажет и за себя, и за неё.

Митя скрипнул зубами, сдерживая эмоции:

— Если я увижу, что дальше небезопасно, — сказал он твёрдо, — Настасья уйдёт в конспиративную квартиру. И я поставлю вокруг неё людей.

Полковник посмотрел на него испытующе, а потом коротко кивнул:

— Хорошо. Я верю вам. Запомните: страна сейчас находится под вашей защитой.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен.

Митя и Настасья вышли из кабинета. В коридоре воздух показался прохладнее, сердце у Настасьи продолжало колотиться.

Митя крепко взял её за руку и, не сказав ни слова, повёл к выходу. За спиной тихо захлопнулась дверь, отрезая их от кабинета, где только что решалась их судьба.

Они молча сели в машину. Митя щёлкнул зажигалкой, прикурил и, не глядя на неё, протянул Настасье сигарету. Она взяла, затянулась и тут же закашлялась, стиснув зубы, чтобы не показаться слабой.

— Настасья, может, всё же ты бросишь это дело? — почти с мольбой сказал Митя, глядя вперёд, на асфальт за стеклом. — Я прошу тебя…

Она резко повернула голову, глаза её сверкнули:

— Ты же знаешь, что нет.

В её голосе не было сомнений и страха. Звучала упрямая решимость, от которой у Мити сжалось сердце.

Он медленно выдохнул дым, откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

— Знал, — тихо сказал он. — Просто хотел услышать другое.

Они подъехали к участку. Их встретил на крыльце уже знакомый мужчина с проседью в висках и густыми бровями, отчего лицо его казалось серьёзным. Но стоило ему заговорить, как голос зазвучал неожиданно тепло:

— Настасья! Ну как, обживаешься в новой роли?

Она немного смутилась, поправила ремешок сумки и тихо ответила:

— Немного, — и сама улыбнулась своей неуверенности.

— А это правильно, — кивнул Сергей Багратионович, глядя на неё почти по-отечески. — Скромность здесь твой лучший друг.

Митя только коротко кивнул, не желая тратить слов попусту, и шагнул вперёд. Настасья пошла рядом, чувствуя, как холодный воздух коридора сжимает её плечи.

В коридоре они свернули в сторону служебных кабинетов. Дверь приоткрыта, за столом склонилась женщина в белых перчатках с собранными в пучок волосами. На столе перед ней лежал порошок, кисточка и набор прозрачных плёнок с отпечатками.

Увидев вошедших, она подняла глаза и улыбнулась уголком губ:

— Добрый день.

— Ну что у тебя? — спросил Митя.

Женщина сняла перчатку, поправила очки и кивнула на дверь, рядом с которой работала:

— К сожалению, посторонних следов нет. На ручке и на створке только один отпечаток. Скорее всего, Настин.

Митя посмотрел на Настасью и усмехнулся уголком губ:

— Ну, так и должно быть. Она всегда дверь открывала.

Женщина кивнула и аккуратно взяла ладонь Настасьи, чтобы снять контрольный след. Настасья немного смутилась, но протянула ладонь.

Женщина ловко прижала её пальцы к специальной карточке, потом взглянула на проявившийся узор и перевела взгляд обратно.

— Да, — подтвердила она. — Только твой.

Настасья сжала губы и отступила на шаг. Митя спокойно добавил:

— Значит, всё чисто. Убийца знал, как действовать.

Назад дороги больше нет. Поставьте пожалуйста лайк.

Глава 42

Они добрались до места, отмеченного в тетрадях Борьки.

Небольшое здание на окраине стояло без вывесок, окна были занавешены плотной тканью. Внутри царил полумрак. Воздух густо тянул запахом воска и дешёвых свечей. На стульях в два ряда сидели и взрослые, и дети. Тишину нарушал лишь редкий шёпот, от которого она становилась почти гробовой.

На стене висела надпись, выведенная крупными буквами: «Община Света».

Под ногами и на стульях лежали брошюрки с одинаковой обложкой изображения свечи и заголовка: «Путь очищения». Бумага была дешёвой, страницы отпечатаны смазанным шрифтом, но от этого казалось, будто всё это сделано намеренно, чтобы никто не отвлекался на красоту, а читал лишь смысл.

Некоторые держали брошюрки в руках, читали вполголоса, как молитву. Дети копировали взрослых, маленькие губы повторяли слова, не всегда понимая их.

И вдруг из-за занавеса вышел мужчина в чёрном костюме. Высокий, худой, с лицом, тени и свечи делали его похожим на икону в старой церкви. Он поднял руки, и в зале мгновенно стихли даже шёпоты.

Его голос зазвучал низко, тягуче, как у проповедника:

— Дети мои, мир за пределами этих стен гниёт. Люди забыли правду, забыли силу, которая питает их души. Они гонятся за деньгами, жрут, пьют, спят и умирают пустыми. И язвы изгложут тела детей малых, когда женские чрева родят чудовищ, а деяния рук человеческих обернутся кровью. Но мы знаем путь. Мы очищаем сердца от скверны и страх перестаёт владеть нами. Только здесь, только вместе мы можем возродиться и стать выше.

Гул этих голосов прокатился по комнате, будто невидимая волна. Люди застыли, глядя прямо перед собой. Взрослые сидели с пустыми, стеклянными глазами, словно в трансе. Кто-то закрыл лицо руками и всхлипывал, как будто только что пережил откровение.

Несколько женщин начали раскачиваться взад-вперёд, тихо завывая, повторяя одни и те же слова:

— Нечистый… только мы спасемся… нечистый…

Один мужчина в углу ударил себя кулаком в грудь и выкрикнул сиплым голосом:

— Господи, очисти меня!

У Настасьи волосы на руках встали дыбом: это напоминало не службу, а ритуал. Она видела чужие, потерянные лица, которые уже не принадлежат себе.

Митя слегка наклонился к ней и тихо шепнул:

— Смотри внимательно. Это не молитва. Это проверка.

После импровизированной «мессы» люди начали расходиться: кто-то молился, кто-то обнимал детей. Атмосфера была странно зловещей и в то же время будничной.

Настасья и Митя переглянулись и подошли к мужчине.

— Мы хотели бы узнать подробнее, — сказала Настя тихо, будто боялась нарушить обрядовую тишину. — О том, как стать членами общины.

Мужчина медленно повернул к ним голову, прищурился и будто улыбнулся глазами:

— Для начала скажите, как вас зовут?

— Настя, — ответила она.

— Митя, — коротко добавил он.

Мужчина на секунду задержал взгляд на каждом из них, потом будто удовлетворённо кивнул.

— А меня зовут Прохор. Послушник Прохор. — Он произнёс это так, словно звание значило больше, чем имя. — Я наблюдаю за теми, кто приходит впервые.

Мужчина медленно склонил голову набок, его глаза блеснули в полумраке:

— Присоединиться может каждый. Но не каждый выдержит. Для начала придите снова. Наблюдайте, слушайте. Потом вас испытают.

Он сделал паузу, и голос его зазвучал чуть мягче, но от этого только страшнее:

— Может быть, вас примет отец Иосиф. Он видит сердца. Он знает, кто готов, а кто лишь играет.

Люди вокруг зашептались: в словах «отец Иосиф» слышалось почти священное почтение. Несколько человек даже перекрестились по-своему, медленно, странно, словно повторяя чужой жест.

Настя почувствовала, как её пробирает холод, имя прозвучало так, будто этим «отцом» и правда можно было либо спастись, либо погибнуть.

Прохор сделал шаг ближе, и Насте показалось, что его тень выросла, заслоняя свечи на стене.

— Если вы вернётесь, сначала я должен понять: вы пришли за правдой или из любопытства, — сказал он негромко.

Настасья сглотнула и выдавила из себя ровным голосом, стараясь, чтобы он не дрогнул:

— Мы пришли искать свет.

Послушник Прохор чуть прищурился, и на его лице появилась тень насмешки.

— Свет… — повторил он, будто пробуя слово на вкус. — Многие так говорят. Но когда огонь приближается к ним слишком близко, они бегут.

— А ты, девочка, — он задержал взгляд на Насте, — готова ли смотреть на огонь?

Митя молчал, только его плечи напряглись. Он держал руки в карманах, но взгляд его был колючим и внимательным.

Настасья выдержала паузу и кивнула.

— Я готова.

Прохор наклонился ближе, так что Настасье стало не по себе:

— Но знайте: цена не в деньгах. Цена в вас самих.

Они выехали из сектантской церкви.

— Ты никого подозрительного не видел? Может, он среди прихожан? — осторожно спросила Настя.

— Нет. Никто, — спокойно сказал Митя. — Если и был, то слишком хорошо притворяется. Но, — он задержал взгляд на Насте, — чувствую, он рядом. Просто сегодня не показался.

Телефон Мити снова зазвонил. Он взглянул на экран, нахмурился и ответил коротко:

— Да… Понял. Еду.

Закончив разговор, он повернулся к Настасье:

— Это по делу. Но лучше без тебя. Я подвезу тебя домой.

— Но, — начала она, но он уже отрезал твёрдо:

— Так будет правильно.

Немного внутрянки. Отсылка к моему любимому Стивену Кингу Темная башня Стрелок. Автор недолюбливает секты, особенно свидетелей иеговы(признаны экстремистами). Поставьте пожалуйста лайк моей книге, а не им.

Глава 43

Через десять минут машина остановилась у его подъезда. Настасья зашла в квартиру, Стивен, услышав знакомый звук, тут же бросился встречать хозяйку, радостно виляя хвостом.

В квартире запахло уютно, на плите булькал борщ, на сковороде дожаривались котлеты, картофельное пюре дожидалось в кастрюле. В духовке уже румянилась шарлотка, и сладкий аромат яблок с корицей наполнял кухню.

Настасья торопливо накрыла стол, поставила глубокие тарелки, вилки, хлебницу. На сердце было тепло, наконец-то они поужинают дома, как обычные люди.

В замке щёлкнул ключ. Стивен радостно залаял и бросился к двери, царапая лапами.

— Митя! — радостно окликнула Настасья, выскакивая в коридор. — Я тут приготовила ужин, проходи, я тебя заждалась!

Она остановилась на полуслове.

В дверях стояла другая женщина. Высокая, на головокружительных шпильках, в алом платье, которое обтягивало фигуру, губы ярко-красные. Тонкая сумочка висела на локте, а волосы лежали идеальными волнами.

Улыбка Алины была холодной и самоуверенной. Она скользнула взглядом по Настасье, по накрытому столу, по радостно лающему Стивену, и чуть приподняла бровь, будто оценила всё происходящее как жалкую постановку.

— Привет, — произнесла она низким голосом. — Митя не дома?

Настасья выпрямилась и холодно сказала:

— Между вами ничего нет. Что ты за ним таскаешься?

Алина лишь хмыкнула и, не дожидаясь приглашения, прошла мимо прямо в комнату. На каблуках её шаги стучали по полу звонко и дерзко. Она опустилась на диван, закинув ногу на ногу так демонстративно, будто хозяйка здесь именно она.

— Отдай ключи и проваливай, — твёрдо сказала Настасья.

Алина окинула её взглядом с головы до ног, задержавшись на её простой одежде и растрёпанных волосах. Губы изогнулись в презрительной усмешке:

— Девочка, да ты вообще ни о чём. Он с тобой наиграется и вернётся ко мне.

У Настасьи закипела кровь.

— Вали, давай, — выдохнула она, шагнув вперёд.

Алина только успела приподняться, когда Настасья схватила её за волосы и резко потянула к выходу. Каблуки скрежетали по полу, сумочка с грохотом упала на пол.

— Ах ты! — зашипела Алина и попыталась поцарапать Настасью. Но та, привыкшая к спорту, ловко перехватила её руку, крутанула и повалила соперницу вниз головой, прижав к полу.

Шёпот Настасьи прозвучал жёстко, как удар:

— Ты мне не ровня, Алина. Я могу и навалять, если надо.

— Отпусти! — закричала та, дёргаясь.

Настасья разжала пальцы, оттолкнула её. Алина вскочила, рыдая, губная помада размазалась. Слёзы потекли по щекам, смешиваясь с яркой краской.

— На, забирай свои ключи! — выдохнула она, бросив связку на пол.

Она схватила сумочку, натянула её на локоть и выскочила за дверь, громко хлопнув ею так, что задребезжали стёкла.

В квартире снова воцарилась тишина, только Стивен тревожно тявкнул и прижался к ногам Настасьи.

Прошло немного времени. Дверь хлопнула, и в прихожей послышались знакомые шаги. Стивен радостно залаял, метнувшись навстречу хозяину, но тут же замер, будто чувствовал напряжение.

Митя снял куртку, бросил её на вешалку и заметил на тумбочке связку ключей с блестящим знакомым брелоком. Он прищурился, хмыкнул, но ничего не сказал. Просто прошёл на кухню, где пахло борщом и яблоками.

— Ну что, помощница, — бросил он, садясь за стол, — я съел бы коня.

Он зачерпнул борщ, шумно втянул ложку, потом поставил на стол.

— Патруль ходит, — начал он ровно. — Несколько разных человек привели в участок. Но я проверил, всё не то.

— Почему меня не позвал? — тут же вспыхнула Настасья.

— Потому что он туда не полезет, а если даже будет, то я не хочу, чтобы он сталкивался с тобой, — твёрдо отрезал Митя, глядя прямо в её глаза.

У Настасьи задрожали руки, она резко отвернулась. Стивен, будто разделяя её злость, зарычал на Митю и щёлкнул зубами в воздухе.

— Я тебя не понимаю, он мог видеть меня в секте, — всхлипнула Настасья, как будто ребёнок, которому не дали мороженого.

Митя встал, подошёл сзади и крепко обнял Настасью за плечи.

— Тише, — прошептал он. — Его сегодня там не было. А я заволновался за тебя. Извини.

Она сопротивлялась секунду, потом выдохнула и расслабилась, прижавшись к нему спиной. Сердце стучало всё ровнее.

Митя поцеловал её в висок, отпустил и вернулся за стол. Снова взял ложку.

— Борщ вкусный, — сказал он коротко.

Настасья молча села напротив, пытаясь проглотить комок в горле. Стивен устроился у её ног, всё ещё настороженный, но уже не рычал.

Они молча ели ещё несколько минут. Только звяканье ложек и тиканье часов на стене нарушали тишину.

И вдруг Настасья резко подняла глаза и спросила:

— Расскажи про жену.

Митя отложил ложку. На лице отразилась тень, он на секунду замолчал, будто решал, стоит ли говорить. Потом выдохнул и всё же начал:

— Познакомились в студенчестве. Она на филфаке, я тогда на юрфаке был. Мы часто пересекались в читальном зале. Она сидела всегда за одним и тем же столом, с косой и конспектами. А я делал вид, что учу уголовное право, хотя всё время поглядывал на неё. — Он усмехнулся. — Она терпеть не могла, когда я отвлекал её, но потом сама первой пригласила в кино.

Глаза его смягчились, голос стал тише:

— Мы вместе ездили на Волгу, на турслёты, жили в палатке, ели тушёнку прямо из банки. В общем, лучшие годы.

— Помнишь, когда мы с тобой встретились первый раз? — Митя говорил негромко, не глядя прямо на неё. — Это был её день рождения. Кати. Мы с ней раньше часто гуляли в Измайловском парке.

Настасья улыбнулась, потому что видела, как он оживился, вспоминая. Ей было приятно, что он делится.

Потом они перешли на обычные разговоры: о соседях, о том, что шарлотка подрумянилась сильнее, чем нужно, и даже о том, что Стивен всё время тянет тапки под диван. Смех то и дело прорывался сквозь усталость последних дней.

В конце концов они перебрались в комнату. Настасья села на диван, а Митя, не говоря ни слова, лёг, положив голову ей на колени. Она автоматически запустила пальцы в его волосы и медленно гладила, чувствуя, как он расслабляется.

Он закрыл глаза, дыхание стало ровнее. На какое-то мгновение показалось, будто всё вокруг секта, убийства, расследования растворилось. Остались только они двое, мягкий свет настольной лампы и Стивен, свернувшийся клубком у ног.

Так и хотелось навалять этой стерве. Поставьте пожалуйста лайк.

Глава 44

Вторая «месса» проходила ещё более зловеще, свечей стало больше, люди пели глухим хором, и в воздухе витал запах воска. Настасья сидела рядом с Митей, притворяясь, что делает заметки, как будто хочет запомнить слова проповеди.

Настасья, не посоветовавшись с Митей, после мессы решительно подошла к Прохору.

— Скажите, а что значит этот перевёрнутый крест?

На секунду его лицо дрогнуло, глаза прищурились, в уголках губ мелькнула тень подозрения, будто он только что раскрыл её тайный умысел. Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, и лишь потом заговорил.

— Перевёрнутый крест, или «Крест святого Петра», — произнёс он медленно, отчеканивая каждое слово. — Символизирует мученическую смерть апостола Петра. По христианской традиции он сам попросил распять его вниз головой из смирения перед смертью Христа.

В зале стало тише, будто даже шёпот молитв стих.

Прохор сделал шаг ближе, его голос прозвучал низко и глухо:

— Этот символ означает смирение. Преданность. И готовность страдать, не прося пощады. Мученичество.

Он снова впился глазами в Настасью, будто проверял, действительно ли она ищет знания или задаёт вопрос из чуждого любопытства.

Митя напрягся, наблюдая со стороны, но молчал, не вмешиваясь. Прохор прищурился, задержал на Настасье взгляд чуть дольше, чем нужно, и кивнул, будто что-то про себя отметил.

— Ну, мы здесь, в нашей общине, этот крест не используем, — сказал он тише, почти шёпотом.

Он замолчал, на несколько секунд повисла тягостная пауза. Потом Прохор сложил руки за спиной, выпрямился и произнёс уже привычным ровным голосом:

— Думаю, вы будете готовы ко встрече с отцом Иосифом. Но сначала вам нужно выполнить задание.

Он достал из внутреннего кармана две чистые карточки и маленький карандаш, протянул Настасье и Мите.

— Напишите свой самый большой грех. То, что давит на вас и не отпускает. Только честно. Эти записи вы принесёте на встречу. Отец Иосиф должен видеть, что вы умеете смиряться и признавать свои слабости.

Прохор посмотрел им прямо в глаза, и в его взгляде было что-то угрожающее:

— Попробуете солгать, он узнает сразу.

Он развернулся, давая понять, что разговор окончен. Настасья сжала карточку так крепко, что та чуть не помялась, а Митя машинально сунул свою в карман.

Они вышли из зала, где свечи всё ещё чадили и шёпот молитв тянулся за ними в спину. Холодный воздух ночной улицы ударил в лицо, и Настасья впервые глубоко вдохнула, словно вырвалась из удушья.

Машина завелась с первого раза. Несколько секунд ехали молча, пока Митя не сказал, не отрывая взгляда от дороги:

— Я заметил, как он удивился.

— Кто? — спросила Настасья, хотя знала ответ.

— Прохор. — Митя крепче сжал руль. — Когда ты спросила про перевёрнутый крест. Он замялся, слишком явно. Сначала хотел что-то другое сказать, потом выкрутился официальной версией.

Настасья нахмурилась, вспоминая его цепкий, подозрительный взгляд.

— Думаешь, он что-то знает?

— Уверен. — Митя говорил тихо, но жёстко. — Для них этот символ не просто «крест святого Петра». Что-то за ним стоит. Может, связано с убийствами. Может, с самим Иосифом.

Настасья поёжилась и прижала блокнот к себе.

— Значит, мы всё-таки нащупали их слабое место.

Митя скосил на неё взгляд и кивнул.

— Осторожнее теперь. Любое слово, как на допросе.

Перевёрнутый крест или лайк?

Глава 45

Машина остановилась у подъезда. Митя и Настасья вошли, Стивен тут же радостно выбежал им навстречу, будто ждал у двери.

В квартире было тихо. Настасья прошла на кухню и поставила чайник. Митя сел за стол, достал из кармана карточку с заданием и положил её рядом, не сводя взгляда с Насти.

— Всё это, — она провела рукой по волосам, — мне кажется, этот Прохор мог быть убийцей.

Митя сжал губы в тонкую линию, барабаня пальцами по столу.

— Возможно. Но скорее он знает кто и играет свою игру.

— А крест? — Настасья посмотрела на него испытующе. — Ты сам сказал, он замялся.

— Видел, — кивнул Митя. — Значит, этот символ для них не просто картинка. Может быть, указывает на настоящего лидера. Может на ритуал.

Настасья опустилась напротив, сжав ладонями кружку горячего чая.

— Если он знает, значит, мы ему опасны.

Митя наклонился вперёд, его голос стал низким и жёстким:

— Поэтому, Настя, больше никаких вопросов без согласования. Поняла?

Она кивнула, но внутри у неё пульсировало другое чувство, будто они уже слишком близко подошли к самому центру этой паутины.

Чайник засвистел, и Настасья налила в кружки кипяток, бросила по пакетику чая. Запах отварившихся яблок из шарлотки всё ещё витал в воздухе, создавая странный контраст с тяжёлым разговором.

Митя взял карточку в руки, покрутил между пальцами.

— «Напишите свой самый большой грех». Хитро придумано. Они хотят копаться в голове. И проверить, не врёшь ли.

— А если мы что-то выдумаем? — осторожно спросила Настя.

— Прохор сказал «он узнает сразу». — Митя покачал головой. — И дело не в том, что он правда всё видит. Просто они привыкли вычислять ложь по мелочам. По глазам, по голосу, по тому, как держишь бумагу.

Настасья нахмурилась.

— Тогда что писать? У меня ведь не такие уж грехи.

Митя посмотрел на неё пристально.

— У каждого есть что-то, за что стыдно. Главное, выбрать то, что будет выглядеть правдоподобно, но не выдаст нас с головой.

— Например?

Он задумался, потом тихо сказал:

— Я могу написать про то, что не смог спасти напарника. Для них это будет звучать, как вина, которую я ношу. А для меня, это не ложь.

Настасья сжала руки.

— А мне?

Митя усмехнулся уголком губ. — Ты журналистка. Напиши, что когда-то предала источник. Что выдала чужой секрет ради статьи.

Настя замерла. В голове уже вертелась фраза, которой можно было заполнить бумагу. Но внутри что-то холодило, будто она уже действительно совершила это предательство.

— Ладно, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Так и сделаю.

Они оба молча сделали записи на своих карточках. Шорох карандаша по бумаге звучал громче, чем тикание часов.

Митя сложил лист пополам, убрал в карман.

— Теперь мы немного ближе к отцу Иосифу.

Настасья кивнула, но в груди у неё крепло чувство: ближе, значит, и опаснее.

Маленькие коротенькие главы, салатик перед горячим. Поставьте пожалуйста лайк.

Глава 46

Вечером они пришли в знакомое здание.

У входа их уже ждал Прохор. Он был мрачен, но вежлив.

— Сегодня особенный день, — сказал он, почти не глядя им в глаза. — Отец Иосиф сам пожелал вас увидеть.

Он провёл их к дальней двери. За ней открылась большая комната, обтянутая тёмной тканью. На возвышении стояло кресло, больше напоминавшее трон.

Он сидел на возвышении, в простой чёрной одежде без узоров, но от его фигуры исходила тяжесть власти.

Седые волосы были зачёсаны назад, кожа бледная, а глаза светлые, почти прозрачные, взгляд пронизывал до костей.

Когда они вошли, Иосиф не сразу заговорил. Он просто смотрел долго, пристально, так, что Настасья почувствовала, будто он уже знает её мысли.

Наконец он произнёс низким, но удивительно чётким голосом:

— Вот и они. Любопытные. Те, кто ищет правду.

В зале воцарилась абсолютная тишина. Даже Прохор опустил глаза и склонил голову.

Отец Иосиф поднял руку с перстнем, и этого жеста хватило, чтобы все вокруг застыли.

— Присаживайтесь, — сказал он. — Нам есть о чём поговорить.

Настасья ощутила, как её сердце ударилось о рёбра. В этот момент стало ясно, перед ней человек, которому привыкли подчиняться без слов.

Настасья не могла отвести глаз от массивного перстня с оленем. В его зелёном камне отражались языки свечей, и казалось, что зверь с рогами вот-вот оживёт.

Она заметила боковым зрением, что Митя тоже увидел. Его плечи напряглись, челюсть свело, но уже в следующее мгновение он выдохнул и сделал вид, что всё в порядке, снова ровное лицо, спокойный взгляд. Только Настя знала, внутри он сейчас был готов сорваться.

Отец Иосиф чуть улыбнулся, медленно поднял руку с перстнем и оглядел зал. Его голос прозвучал негромко, но так, что каждое слово отдавалось в висках:

— Ну что ж, — он сделал паузу, разглядывая Настасью и Митю. — Какие у вас грехи?

Митя и Настасья зачитали написанное. Бумаги легли перед ним.

Иосиф слушал молча, а потом вдруг медленно улыбнулся. Улыбка была зловещей, будто он радовался чужой слабости.

— Грешников видно с порога, — произнёс он. — Даже если они прячут свои тайны под масками.

Он поднял перстень с оленем, и тень от рогов скользнула по стене, похожая на когтистого зверя.

— Вот одна девушка, казалась примерной, скромной. А грех её был прост, чужого мужчину она любила, своего бросила. Ночами ждала его, а днём делала вид, что всё правильно. Думая, что всё сойдёт с рук. Но расплата пришла. Там, где она осталась одна, и грех её настиг.

Настасья похолодела, это было похоже на Галину.

— Мужчина один, — продолжал Иосиф, словно рассказывая притчу. — Клялся, что больше не будет пить. А потом сорвался, и вода в лёгкие вошла. Утонул в своём вине.

Его голос стал ниже:

— Старуха. Всю жизнь завидовала своей дочери. Та выбрала не того, вышла за человека «чужой партии». И мать шептала в подушку, «пусть бы ты умерла». Вот и осталась одна с внучкой на руках.

Тишина стала вязкой.

— Юноша, который носил гордое имя «работник», но начальника обманывал , — Иосиф на мгновение прищурился, — Думал, что самый хитрый, вместо того чтобы делать порученное, тратил время на пустяки, перекладывал чужую работу, прикрывался. Грех лжи всегда возвращается.

Иосиф посмотрел в сторону, словно видел ещё кого-то.

— А рядом с ним была девушка. Лёгкая, беспечная, хотела чужих денег, но и её грех настиг. Не ту дорогу выбрала.

Настасья вжалась в спинку стула, ей стало тяжело дышать.

Иосиф замолчал, свечи потрескивали. Он склонил голову набок и добавил, глядя на них:

— Грехи всегда находят тех, кто их носит. И каждый получит то, что заслужил.

У Настасьи внутри всё сжалось, она знала, что это не просто «притчи». Это намёки на смерти, которые уже случились.

Митя сидел неподвижно, словно камень. Его лицо оставалось суровым и спокойным, но Настасья, зная его, заметила, как едва заметно дрогнула мышца на скуле.

Он слушал, как Иосиф перечислял «грехи», и тоже понимал, что это не проповедь. Это отчёт. Подробности были слишком точные и личные.

Иосиф знает. Он либо видел сам, либо судил сам, — холодной мыслью пронеслось в голове Мити.

— Все они думали, что смогут спрятаться, — сказал он негромко. — Что их тайны закроют двери, что их грехи можно утаить. Но нет.

Он улыбнулся, и эта улыбка была похожа на оскал.

— И зверь покарал их.

Он произнёс это так, будто говорил не метафору, а что-то вполне реальное.

— Одну за запретную любовь. Другого за жадность к вину. Старую за чёрные мысли о дочери. Юношу за ложь и обман. Девушку его за жадность.

Иосиф наклонился вперёд, перстень сверкнул.

— Зверь всегда приходит туда, где пахнет грехом.

Прохор стоял в стороне, склонив голову, будто в молитве. А Настасья ощутила, как у неё похолодели пальцы. Она знала, что он говорит о мёртвых, и говорит так, словно сам посылал к ним этого «зверя».

Когда Иосиф произнёс: «И зверь покарал их», Митя на секунду сжал кулаки так, что костяшки побелели. Но уже через миг снова расслабил пальцы, выровнял дыхание и сделал вид, будто слова не произвели на него никакого впечатления.

Он чуть склонил голову, сохраняя маску внимательного слушателя. Только в глубине глаз у него мелькнуло жёсткое осознание, перед ними не просто фанатик. Перед ними сидел человек, который либо посылал убийцу, либо сам выбирал, кого «зверь» должен покарать.

Настасья почувствовала, как его колено чуть прижалось к её ноге, почти незаметно. Это был знак: молчи.

Вы не ожидали? Кто этот зверь? Поставьте пожалуйста лайк.

Глава 47

Отец Иосиф замолчал, и в комнате воцарилась вязкая тишина. Свечи потрескивали, Прохор стоял с опущенной головой.

Затем Иосиф медленно выпрямился в кресле, поднял руку с перстнем и сказал:

— Слова всего лишь пустота. Бумага с «грехами» только начало, чтобы остаться с нами, нужны дела.

Он перевёл взгляд с Настасьи на Митю и обратно.

— Первое поручение для вас будет испытанием смирения.

Прохор шагнул вперёд, поставил на стол деревянный ящик, грубо сколоченный. Внутри что-то звякнуло.

— Здесь свечи и хлеб, — продолжил Иосиф. — Завтра вы пойдёте в парк, где каждый из вас встретится с самим собой. Вы должны провести там ночь без огня и защиты. Только свеча и хлеб будут с вами.

Он склонил голову набок, и улыбка скользнула по его лицу.

— Если к утру останетесь живы и вернётесь, значит, достойны. Если нет, значит, такова была воля зверя.

Прохор подтолкнул ящик ближе.

— Выбор за вами, — добавил он сухо.

Митя напрягся, но снова сделал вид, что всё спокойно. Настасья почувствовала, как у неё похолодели ладони, речь шла не просто о «духовной проверке». Их явно намеревались сломать или убрать.

Он наклонился вперёд, взглядом впиваясь в Митю.

— Ты согласен, майор?

Настасья ахнула, он догадался, кто Митя. Митя же выдержал паузу, посмотрел прямо в глаза Иосифу и сказал твёрдо:

— Нет.

Прохор напрягся, будто готовый броситься. Настасья испуганно вцепилась в платье.

Иосиф не пошевелился. Только его губы дрогнули, и появилась лёгкая, почти доброжелательная улыбка.

— Каждый волен выбирать. Но помни: отказ - это тоже ответ.

Он медленно опустил руку с перстнем.

— А за каждый ответ есть цена.

Прохор провёл их до двери. Ни слова не было сказано, но у Настасьи внутри холодно сжалось, словно они уже подписали себе приговор.

Они отошли от здания секты, улица встретила их холодным воздухом. Настасья сдерживала себя до последнего, но как только они остались вдвоём, вырвалось:

— Почему ты отказался?! — её голос сорвался на крик. — Ты же видел, как он смотрел!

Митя остановился, повернулся к ней резко.

— Потому что это ловушка, Настя.

— Но теперь они будут мстить! — воскликнула она, едва не расплакавшись. — Ты думаешь, они просто так отпустят?

— Пусть попробуют, — сказал он глухо, сжимая кулаки. — Я не позволю тебе сидеть ночью в парке одной со свечой. Это не испытание, а приговор.

— Но… — Настя прикусила губу, её голос дрожал. — Может, если бы мы согласились, то ничего и не случится.

Митя шагнул ближе, взял её за плечи.

— Ты не понимаешь? Они всё равно что-то сделали бы. Это не проверка, а игра на страхе. Я не дам им решать, жить нам или нет.

В его глазах было столько ярости и решимости, что Настасья замолчала. Но в груди у неё уже зарождался холод, она чувствовала, что секта не оставит это без ответа.

Тишина повисла тяжёлым грузом. Только за окном ветер шевелил ветки. Настасья, наконец, не выдержала:

— А мы можем ему что-то предъявить за убийства? Он ведь слишком много знает.

Митя поморщился, провёл рукой по лицу.

— Нет, маловато. Возможно, ему просто кто-то доложил. Даже из прихожан. Да и нет у нас информации, что убитые были как-то вхожи в эту секту.

— Но помнишь, бабушка сказала в подъезде, — Настя прикусила губу.

Митя стиснул зубы, взгляд его стал жёстким.

— Этого тоже мало, Настя. Слова, слухи, в суде они ничего не стоят.

— И что же нам делать? — почти взмолилась она.

Митя поднял глаза, и голос его стал твёрдым, деловым, совсем по-милицейски:

— Подослать людей в штатском. Пусть аккуратно понаблюдают. Проследят за парочкой прихожан. А потом осторожно, уже вне секты спросить, показать фотографии убитых. Может, кто-то скажет, что видел их рядом.

Он замолчал.

— Если всплывёт хоть одно совпадение, тогда можно будет и ордер на обыск выбить, и Прохора с Иосифом можно будет пригласить для дачи показаний. По закону, без игры в «сектантские сказки».

Настя выдохнула, чуть успокаиваясь. Но внутри понимала: пока что у них лишь тонкая ниточка. А секта, словно целый лес теней.

Они вернулись домой. Митя закрыл дверь, достал мобильник и набрал номер. Настасья присела рядом, прижимая к себе Стивена, и вслушивалась.

— Это майор Шереметьев, — сказал он. — Да, только что оттуда. Ситуация такая: секта, община. Лидеры: Прохор и некий «отец Иосиф». Мыслимо-немыслимо, но они явно в курсе чужих смертей.

На другом конце ответили сухо:

— Доказательства есть?

— Пока нет, — Митя стиснул зубы. — Но зацепки есть. Предлагаю подослать двоих в штатском. Пусть присмотрят за прихожанами: где живут. Но в саму общину не суются. Слишком плата высока. А потом аккуратно, уже вне секты опросить. Фотографии убитых показать. Если кто-то подтвердит, что видел их среди них, тобудет ниточка.

В трубке помолчали, потом сказали:

— Логично. Хорошо, попробуем. Держи связь, майор.

Митя кивнул, отключил и положил телефон на стол.

— Ну что? — Настя с надеждой посмотрела на него.

— План приняли, — сказал он. — Но, Настя, ты в это не лезешь. Поняла?

Она нахмурилась:

— Если бы не я, ты бы и в секту не попал.

Митя шагнул ближе, коснулся её плеча.

— И именно поэтому я боюсь за тебя. Я майор, это моя работа. А ты, — он задержал взгляд. — Ты моё сердце.

Настя замолчала, и вдруг в груди всё растаяло. Она обняла его крепко, прижавшись щекой к его груди.

Митя поцеловал её в волосы.

— Всё будет хорошо, слышишь?

Она подняла глаза, и их губы встретились. Поцелуй был долгим, жадным, словно обоим не хватало воздуха.

Они стояли так, пока Стивен не заворочался у их ног, напоминая о себе. Настя рассмеялась.

— Пойдём спать, — сказал Митя тихо.

Ночь они провели в объятиях, без слов, словно держась друг за друга в этом зыбком мире. Настя впервые за долгое время уснула спокойно рядом с ним.

Если эта история не отпускает, поставьте лайк. Она помогает мне продолжать путь в темноте Измайлова.

Глава 48

Утро началось с редкой тишины. Будильник не звенел, телефоны молчали, и даже Стивен, привыкший просить еду с первыми лучами солнца, свернулся клубком у ног и дремал.

Настя открыла глаза и несколько секунд не могла поверить, что рядом спал Митя. Не в полусне, не после тревожного ночного звонка, а по-настоящему в выходной, когда никуда не надо.

Она осторожно выбралась из-под его руки, прошла на кухню и, улыбнувшись сама себе, достала из холодильника яйца, молоко и хлеб. В голове вертелась мысль: «Так, наверное, живут обычные люди — завтракают вместе, обсуждают планы».

— Ты колдуешь? — Митя появился в дверях, взъерошенный, босиком.

— Просто омлет, — Настя пожала плечами. — Хочешь кофе?

— Хочу тебя, — он обнял её со спины и уткнулся носом в волосы.

После завтрака он неожиданно предложил:

— А давай в кино. Сегодня я свободен, и ты тоже. Просто побудем парой, ладно?

Она удивилась, от него редко исходили такие спонтанные идеи, но именно поэтому согласилась сразу.

Стивена они оставили дома. Митя насыпал ему корма, поставил свежую воду. Щенок недовольно посмотрел, но смирился.

Настя надела простое светлое платье до колен, тонкое, почти воздушное, с мелким цветочным узором. Волосы она собрала в высокий хвост, и выглядела она не старше студентки. Митя был в светлой футболке и джинсах, сверху набросил лёгкую куртку, скорее для вида, чем от жары. Он выглядел как парень, который ведёт девушку на свидание.

Кинотеатр был старый, с облупившейся лепниной на фасаде. Внутри пахло попкорном и свежей краской от недавно покрашенных дверей. Митя купил билеты, и они вдвоём зашли в зал.

Фильм оказался средним, но не это имело значение. В темноте они переглядывались, делились глотками колы, Настя чувствовала себя так, будто вернулась в прошлое, в юность, где всё ещё возможно. Она поймала себя на том, что смеётся, и смех был лёгким, настоящим.

После кино они пошли домой за собакой, чтобы прогуляться по набережной. Вечерний воздух был свежим, ветер трепал волосы. Фонари отражались в воде, и Насте казалось, что город стал мягче, почти ласковым. Стивен тянул поводок, обнюхивал всё подряд.

— Ты счастлив? — вдруг спросила она.

Митя посмотрел удивлённо, но ответил без раздумий:

— Сейчас да.

— Мне кажется, это ненадолго…

— Не думай. Просто живи моментом, — он сжал её ладонь.

И впервые за много дней она послушалась.

Поздно вечером они вернулись. Настя бросила платье на стул, включила настольную лампу, и комната наполнилась мягким жёлтым светом. Митя поставил чайник, достал варенье. Казалось, весь мир за дверью не существует.

— Вот бы всегда так, — прошептала она.

— Будет, — ответил он, глядя прямо в глаза.

И она поверила. Пусть всего на одну ночь, один выходной, но поверила.

Если вам близка эта хрупкая близость, то поставьте лайк. Иногда любовь единственное, что остаётся перед темнотой.

Глава 49

Утром телефон зазвонил снова. Митя глянул на экран и ответил коротко, сухо.

— Да, понял, отчёты? — он бросил взгляд на часы.

Он положил трубку, нахмурился.

— Придётся идти. Бумаги сами себя не напишут. К восьми часам вернусь домой, а то ты будешь скучать без меня, — Митя улыбнулся, — доделаем вместе. Хоть так поучаствуешь в расследовании без рисков. И из дома не выходи. Пистолет при тебе, поняла?

Настасья чуть насупилась, но кивнула. Они вместе вышли в прихожую. Настасья стояла возле двери, Стивен прыгал вокруг, повизгивал и пытался ухватить зубами рукав Мити, будто не хотел отпускать.

— Скоро вернусь, — сказал он, обнимая Настю. Она подняла глаза, и он поцеловал её в губы коротко, но так, что сердце у неё дрогнуло.

Дверь захлопнулась, шаги стихли.

Настасья осталась дома. Села за стол, открыла ноутбук. В редакции «Столичной жизни» прибавилось работы за троих: сроки поджимали. Она открыла чистый документ и задумалась, какие тексты нужны прямо сейчас.

Тайные уголки Москвы: куда пойти, если хочется тишины.

Настасья набросала план, сделала первые абзацы. Стивен уснул у её ног, тихо посапывая. В квартире стало уютно, но внутри у неё не отпускало ощущение, что время до возвращения Мити тянется слишком медленно.

Время медленно приближалось к восьми. Экран ноутбука мигнул: три статьи были закончены и отправлены в редакцию. Настасья с облегчением закрыла ноутбук, потянулась и посмотрела на часы.

— Скоро Митя приедет, — пробормотала она себе под нос.

Стивен вдруг заскулил, подошёл к миске и ткнулся носом в пустое дно.

— Что с тобой, малыш? — Настасья присела рядом, погладила его по голове. — Ах, черт. Совсем забыла про твой корм. И я, и Митя, а ты у нас голодный сидишь.

Пёс посмотрел на неё такими глазами, что она не выдержала и рассмеялась.

— Ладно, пойду, схожу в магазин. Да и ужин надо сделать.

— Что случится? — мелькнула мысль. — Ну не схватят же они меня прямо на улице, при всех.

Эта мысль принесла краткое облегчение, но лишь на миг. В глубине души Настасья чувствовала, что секта действует не так. Их кара может прийти тогда, когда меньше всего ждёшь. И цена за отказ Мити будет страшнее, чем просто «испытание свечой».

В ближайшем супермаркете не было корма, пришлось уйти в самый дальний, там пахло хлебом и кофе. Настя уже взяла пакет сухого корма и банку паштета для Стивена, когда у витрины с молочкой заметила знакомый силуэт.

Женщина стояла с красными от слёз глазами. Это была Борькина мама. Она тоже увидела Настю, и губы её дрогнули.

— Стася, — произнесла она дрожащим голосом. — Борька тебя так называл.

Слёзы потекли снова, и Настасья машинально обняла её.

— Тихо-тихо, — шептала она. — Мы разберёмся, мы узнаем правду, я обещаю.

Они говорили очень долгое время между полками. Женщина делилась болью, Настя пыталась её успокоить, как могла, как чувствовала сердцем.

Наконец Борькина мама ушла, а Настя осталась у кассы, сжимая пакет с кормом и собственные мысли.

— Господи, — выдохнула она. — Время.

Она вспомнила, что оставила телефон дома. Сердце кольнуло тревогой: «А если Митя уже приехал, а меня нет? Наверное, он беспокоится.»

Настя поспешила выйти из магазина и почти бегом направилась домой, прижимая пакет к груди, словно в нём была не еда для Стивена, а её собственное оправдание.

Когда Настасья свернула к дому, сердце сразу ухнуло вниз. На этаже, где жил Митя, клубился огонь. Пламя рвалось наружу сквозь окна, чёрный дым тянулся в небо. Люди стояли у подъезда, кто-то кричал, кто-то звонил в пожарную.

— Нет, — вырвалось у неё.

Она заметила машину Мити. Она стояла там же, у подъезда. Сердце обожгло ледяным ужасом.

— Митя! Стивен! — закричала Настасья и рванулась к дверям.

Но соседи схватили её за руки, удержали: — Ты что, с ума сошла?! Там уже не пройти!

— Пустите! — она билась, как в капкане, рыдала, голос сорвался на крик. — Там Мои!!!

Слёзы лились градом, дыхание сбивалось. Она почти ничего не видела, только пламя, которое жадно пожирало знакомые стены.

Соседки держали её за плечи, уговаривали: — Девочка, нельзя туда! Успокойся, дыши, дыши! Что случилось, там наш майор Митька горит?

Настасья не слышала их слов. В ушах стоял гул, как от сирен. И вот — прорезал воздух настоящий вой пожарных машин. Красные проблесковые огни мелькнули во дворе.

От напряжения в голове всё закружилось, мир потемнел. Настасья едва держалась на ногах.

Если вам хочется, чтобы они выжили, то поддержите историю лайком. Иногда надежда единственное, что остаётся.

Глава 50

— Деточка, тебе плохо?! — слышался голос, но как будто Настасья была под водой.

Соседка крепко обняла её и повела к скорой помощи, что стояла неподалёку.

Настя всё ещё плакала, ноги подкашивались. Она шла как во сне, вцепившись в руку бабушки, и только звук пожарных шлангов, крики людей и треск огня напоминали, что всё это реальность.

Внутри скорой пахло лекарствами и горелой тканью. Бабушка помогла Настасье зайти в машину. Настасья замерла.

На кушетке сидел Митя. Его лицо было закопчено, рукав разорван. Фельдшер обрабатывал ожоги на руках, прикладывал влажные повязки и что-то быстро записывал в блокнот.

Рядом, на полу, лежал Стивен. Собака слабо дышала. Настасья ахнула, но фельдшер поднял голову и сказал уверенно:

— Собака жить будет. Успокойтесь, майор, всё обойдётся. Хорошо, что почти никто не пострадал.

Настасья всхлипнула и рванулась к Мите.

— Митя! Ты жив!

Он поднял голову и, моргнув, будто не верил своим глазам, выдохнул сипло:

— Настасья… ты жива?

Она бросилась к нему, обняла так, что фельдшеру пришлось отступить. Слёзы текли по её щекам, падали на его обгоревшую рубашку.

Митя слабо усмехнулся, погладил её ладонью по волосам.

— Дура, — сказал он тихо, но голос его дрожал. — Я думал, ты там…

Стивен тихо заскулил, словно напоминая о себе. Настя опустилась, погладила его по голове. Пёс чуть приподнял хвост и снова опустил, тяжело выдыхая.

— Всё, всё будет хорошо, — шептала она уже обоим и Мите, и Стивену.

Фельдшер вдруг посмотрел на Митю:

— Вы же сами сказали, что там какая-то девушка погибла. На неё шкаф упал, когда потолок обрушился. Это не она?

Настасья вздрогнула и посмотрела на Митю.

— Нет, не она, — нахмурился он, голос стал жёстким. — Точно не она.

Фельдшер кивнул, но в салоне воцарилась гнетущая тишина. Настя чувствовала, как внутри холодеет: если погибла другая девушка, кто она? Почему оказалась именно в квартире Мити?

Она украдкой посмотрела на него, ища ответ в его глазах. Но он, отвернувшись, смотрел куда-то в стену скорой, будто пытался не показать, что сам потрясён не меньше.

Настасья осторожно подняла Стивена на руки. Пёс открыл глаза, слабо лизнул её ладонь и снова их закрыл, тяжело дыша. Она прижала его к груди, вышла вместе с Митей из скорой.

На улице уже было шумно: пожарные сматывали рукава, от здания шёл густой пар и запах мокрой гари. Огонь удалось погасить.

Толпа соседей стояла у подъезда, все переговаривались, кто-то перекрещивался.

И тут из чёрного, закопчённого проёма вынесли носилки, накрытые серым брезентом. Под тканью угадывалось женское тело. Настасья затаила дыхание, сердце ухнуло вниз.

Она оглядела толпу, все знакомые лица были на месте. Никто из соседей не пропал.

— Слава Богу, — прошептала она, выдыхая. — Все живы.

Митя шагнул к пожарным. Достал из внутреннего кармана удостоверение, показал, и ему кивнули, позволив приподнять край брезента. Он наклонился, заглянул, и в тот же миг его глаза расширились.

Настасья не выдержала:

— Кто там?

Митя резко опустил брезент, выпрямился и, вернувшись к ней, крепко обнял. Его голос прозвучал глухо, но твёрдо:

— Давай в машину. Быстро.

Настасья устроилась на переднем сиденье, держа Стивена у себя на коленях. Пёс слабо дышал, его бок поднимался и опускался тяжело, но ровно. Митя завёл машину и вырулил со двора.

Огни города остались позади, дорога уводила в темноту.

— Куда мы едем? — спросила Настя, сжимая руки на Стивене.

— В Подмосковье. Там есть корпоративная закрытая дача в лесу. Безопаснее будет там, — сказал Митя, не отрывая взгляда от дороги.

Несколько минут они ехали молча, пока Настя не решилась:

— Кто это был? В квартире?

Митя крепче сжал руль.

— Это была Алина.

У Настасьи похолодели руки. Она резко подняла на него глаза.

— Но как она снова попала туда? Я же забрала ключи!

— Кто её знает, — отозвался Митя хрипло. — Может, сделала дубликат. Может, ещё как-то. Но не это самое ужасное.

Он замедлил машину, тяжело выдохнул и тихо добавил:

— На её лице был вырезан перевёрнутый крест.

— Боже… — выдохнула Настя, прижимая Стивена крепче. Слёзы сами выступили на глазах. — Значит… значит, он знал. Он были там. Это их кара.

В машине повисла тягучая тишина. Только мотор гудел и колёса мерно стучали по асфальту.

Митя протянул руку и сжал пальцы Настасьи на её колене.

— Он играет с нами. Теперь у нас нет права на ошибку.

Если вам кажется, что это только начало, то поставьте лайк. Маньяк уже сделал свой ход.

Глава 51

Машина мчалась в сторону Подмосковья. Настя всхлипывала, глядя в окно, и вдруг тихо сказала:

— Расскажи… как всё было.

Митя сжал руль так, что побелели костяшки пальцев, и заговорил, не отрывая взгляда от дороги:

— Я подъехал и увидел огонь на нашем этаже. Сердце в пятки ушло, я подумал только об одном, что ты там. — Он шумно выдохнул, будто снова переживал это. — Поднялся сквозь дым, задыхаясь. Дверь была приоткрыта, я ворвался.

Он замолчал на секунду, потом продолжил глухо:

— В комнате, среди дыма и пламени, я увидел шкаф, рухнувший набок. И под ним будто ты. Силуэт, цвет волос не видел… Я кинулся, пытался поднять его, но он уже полыхал, железо раскалилось, руки обжигало. Я не смог.

Настасья сжала Стивена крепче, слёзы текли по её щекам.

— Я уже задыхался, голова кружилась. И тут, — Митя прикрыл глаза на мгновение, вспоминая. — Услышал еле различимый вой в ванной.

Я шагнул туда, нащупал дверь. Внутри, на мокром кафеле, сидел Стивен. Кран был включён, вода бежала, а рядом кто-то напихал мокрые тряпки в щели двери, чтобы он не задохнулся дымом.

— Кто-то оставил его в живых. — Голос Мити сорвался.

Машина летела дальше по тёмной трассе. Настасья дрожала, прижимая к себе пса, который тихо дышал у неё на руках.

— А та под шкафом, — еле слышно вымолвила она.

— Это была Алина, — твёрдо ответил Митя. — Он хотел, чтобы я подумал, что это ты.

Настасья молчала какое-то время, глядя на дорогу сквозь слёзы. Потом тихо прошептала, сжав кулаки так, что побелели костяшки: — У меня другое ощущение, как будто он хочет показать, что на моей стороне. Смотри, я убил твою соперницу, и теперь она тебе не мешает.

Голос сорвался, в груди заныло. Она повернулась к Мите, глаза блестели от ужаса и гнева.

— Неужели Борю он убрал только потому, что тот меня подвозил на мотоцикле?

Митя резко убрал руку с руля и сжал её пальцы, холодные и дрожащие.

— Настя, мы можем только предполагать. — Он говорил твёрдо, но взгляд его был мягким. — Успокойся.

— Но, — начала она.

— Тсс, — перебил Митя, чуть сильнее сжав её руку. — Тебе больше ни ногой в расследование.

— Митя, — возразила она сдавленным голосом.

— Не спорь, пожалуйста, — сказал он уже почти шёпотом, и в его голосе звучала твёрдость и отчаяние.

Машина мчалась по тёмной трассе, и казалось, что этот разговор останется висеть между ними, как недосказанная клятва: он готов защищать её любой ценой, даже ценой её свободы.

Дальше они ехали молча. Настасья чувствовала, Митя что-то держит в себе, словно слова застряли у него в горле, терзается душой.

— Митя, — тихо сказала она. — Это ещё не всё? Ты что-то скрываешь?

Он крепче сжал руль, лицо напряглось.

— Двое оперов в штатском, которых я подослал к секте, — он говорил глухо, не глядя на неё. — Нашли убитыми в Измайловском парке.

— Как? Как они там оказались? — голос Настасьи дрогнул.

Митя моргнул, в глазах мелькнула вина.

— Я не могу не думать об этом. Зачем они туда пошли? Приказа не было.

— Ты не виноват! — горячо сказала Настя, потянулась и положила ладонь ему на колено.

Он резко выдохнул, едва не сорвался:

— Эх, блять!

— Не горячись, — тихо попросила она. — Говори, пожалуйста. А где патрульные?

Митя стиснул зубы, потом заговорил:

— Эти дураки попёрлись за сигаретами. Закончились у них. Один с женой разводился, башку ему парило. Второй успокаивал, как мог. Сказано было не разделяться, поэтому они вместе пошли. Как будто всё назло. Стечение обстоятельств.

Он ударил ладонью по рулю, но тут же снова сжал его, будто боялся, что сорвётся ещё сильнее.

Настя сидела рядом, гладя его по колено, чувствуя, как внутри него кипит вина, которую он никак не может отпустить.

Митя тяжело вздохнул, потом будто с облегчением сказал:

— Одно хорошо. Помнишь полковника? Он дал добро. Санкцию на обыск подписали.

Глаза его на секунду потеплели, хотя усталость и злость всё ещё проступали в голосе.

А маньяк то сводник? Очень жду вашу поддержку лайки-зведочки, добавляйте роман в избранное, комментируете.

Глава 52

Они свернули с трассы и поехали по узкой лесной дороге. Колёса хрустели по гравию, фары выхватывали из темноты стволы сосен. Вскоре показался двухэтажный дом с покосившимся крыльцом и высоким глухим забором. Окна внизу были наглухо закрыты ставнями, а на втором горел тусклый свет.

— Это и есть «квартира», — сказал Митя, останавливая машину. — Мы её так называем, хотя по сути закрытая дача. Корпоративный дом для своих, когда надо укрыть кого-то.

Настасья подняла глаза к тёмным окнам. Ей стало не по себе, дом выглядел больше убежищем, чем жильём.

Во дворе уже стоял мужчина. Молодой, спортивного сложения, с короткой стрижкой и внимательным взглядом. В руках у него был фонарь, а у пояса кобура.

— Это Илья, — представил его Митя, выходя из машины. — Будет рядом с тобой, пока я на работе.

Молодой человек кивнул, шагнул ближе. Его голос был спокоен, почти сух:

— Рад познакомиться. Не переживайте, здесь безопасно.

Стивен тихо тявкнул у Насти на руках, и Илья мельком улыбнулся, но глаза оставались серьёзными.

— Он здесь живёт, — пояснил Митя. — Дом на балансе ведомства, поэтому в народе мы его просто зовём «квартира».

Настя кивнула, прижимая к себе собаку. Она чувствовала, как сжимается в груди, вроде бы рядом теперь есть защита, но сама атмосфера дома и фигура нового «стража» напоминали скорее о ловушке, чем о покое.

Внутри дом оказался неожиданно уютным. Светлые стены, простая мебель, запах свежей древесины. Настасье показали спальню и ванную, всё выглядело вполне прилично, даже домашне.

Стивен, едва оказавшись в комнате, запрыгнул на кровать и улёгся, вытянув лапы. Он даже повилял хвостом, словно у него вдруг прибавилось сил.

— Хорошенький, — сказал Илья, присев рядом и погладив собаку по холке. Стивен радостно зашевелился и прижался к его руке. — У нас здесь тоже когда-то была сторожевая овчарка Фрося. Умерла от старости. Новую говорят завести, но я не могу.

Настасья посмотрела на Илью внимательнее. В его голосе прозвучала настоящая грусть, и от этого он показался ей человеком, которому можно доверять.

— Ладно, — вмешался Митя. — Давай, Илья, на кухне посмотрим, что у тебя есть поужинать. — Он хлопнул его по плечу.

— Да конечно, — спокойно ответил Илья, улыбнувшись. — Оставим девушку.

— Меня зовут Настасья, — сказала она тихо.

Илья кивнул.

— Запомню.

Она заметила, что впервые за долгое время перестала чувствовать острую тревогу, словно рядом появился кто-то, кому можно довериться.

Митя и Илья вышли из комнаты, оставив её одну.

Настасья, оставшись одна, набрала номер редакции. Долго гудели гудки, наконец трубку сняли.

— Артур Павлович, здравствуйте. Я должна предупредить, что ближайшее время я буду вне зоны доступа.

На том конце повисла пауза, потом раздался знакомый ворчливый голос:

— Настя, куда ты вляпалась? Куда тебя довёл твой любопытный журналистский нос? — он не слушал, только продолжал бубнить. — Вот ведь варваре на базаре оторвали.

— Артур Павлович, я серьёзно.

— Ладно, — перебил он. — Мне всё сверху донесли. Даже просили, может, закрыть вас пока что. Но я не сдамся.

— Но это небезопасно! — взмолилась Настасья. — Вдруг он придёт в редакцию?

Артур понизил голос, почти шёпотом:

— Так нам ствол дали. Не паникуй. Мы всё строго. Приходим в десять, уходим в шестнадцать. Не раньше, не позже.

— Камеры? — спросила Настя.

— Сегодня установят, — ответил он. — Так что сиди там, где ты есть. Жива будешь, напишешь ещё сотню статей.

Он кашлянул и добавил мягче:

— Береги себя, Настасья.

Связь оборвалась. Настя долго смотрела на чёрный экран телефона, чувствуя, как от его ворчливых слов вдруг стало теплее и страшнее одновременно.

Если вам хочется верить Илье так же, как Настасье, то поставьте лайк.

Глава 53

Митя позвал Настасью на кухню. Там уже накрывал Илья: жареная картошка с хрустящей корочкой, солёные огурцы и хрустящие грибочки, куски сала, ржаной хлеб и зелёный лук.

— Ой, как вкусно! — Настасья хлопнула в ладоши, улыбнувшись.

— Да, — кивнул Илья, поправляя тарелку. — Ещё бы водочки не хватало, — засмеялся, но сразу добавил серьёзно: — Я всегда при исполнении.

— Выпьем мы с вами, когда маньяка поймаем, — хмыкнул Митя и уселся напротив.

Илья промолчал, лишь кивнул. Все трое расселись за стол.

Вдруг он поднялся, будто вспомнив что-то, и достал откуда-то из шкафа старый проигрыватель и виниловую пластинку. Ставил её бережно, с привычкой.

Зазвучала классическая музыка. Лёгкие ноты заполнили кухню.

— Моцарт, — сказал Илья гордо. — Я учился в музыкальной школе.

Настасья улыбнулась, и разговор сам собой потёк. Она рассказывала о себе, о работе, о редакции, о том, как вечно куда-то бежит. Илья слушал внимательно, не перебивал.

Потом сам заговорил:

— Жил в городе. Работал, как все. Но потом квартиру потерял. Брат забрал.

— А милиция? Не помогла вернуть? — аккуратно спросила Настя.

Илья махнул рукой.

— Да ну его, брата. Пусть на его совести. А мне потом предложили сюда перебраться, и я согласился. Мне тишина по душе. Хозяйство своё веду, даже овощи сажаю. В магазин еду в соседнюю деревню. Мне хватает. Не жалуюсь.

Он говорил спокойно, как будто рассказывая не о потерях, а о давно принятой судьбе.

Моцарт играл, создавая странное ощущение, будто они сидят не в убежище после пожара и не среди расследования, а просто в обычном доме, за обычным столом.

Картошка уже почти закончилась, и на столе остались только кусочки хлеба и солёные огурцы. Настасья смеялась над какой-то историей из редакции, Илья слушал с интересом.

Вдруг он наклонился вперёд, посмотрел прямо на неё и спросил так просто, будто говорил о погоде:

— А Митя тебе нравится?

Митя, в этот момент делавший глоток из стакана с компотом, закашлялся и чуть не подавился.

— Илья! — пробурчал он, вытирая губы салфеткой.

Настасья не выдержала и засмеялась так искренне, что даже Стивен, лежавший у её ног, поднял голову и завилял хвостом.

— Ты уж слишком прямолинеен, — сказала она, но в голосе звучала симпатия к этой наивной простоте.

Илья улыбнулся в ответ, пожал плечами и спокойно откинулся на спинку стула.

— Зато честно.

Митя только покачал головой, но в уголках его губ мелькнула тень усмешки.

Смех Настасьи стих постепенно, она всё ещё улыбалась, глядя на Илью. В его простоте и прямоте не было фальши и скрытых намёков, и от этого стало удивительно легко.

Она поймала себя на том, что впервые за последние дни дышит свободнее. Будто стены дома, музыка и этот странный ужин на троих заслонили всё остальное: секты, пожары, угрозы.

Митя сидел напротив, с видом суровым, но чуть смягчённым, в уголках его глаз пряталась усмешка. Он кашлянул, откинулся на спинку стула и, чтобы перевести разговор, буркнул:

— Ладно, хватит философии. Ешьте, пока не остыло.

Настасья взяла кусочек хлеба и посмотрела на обоих мужчин. Впервые за всё время ей показалось: здесь за этим столом она в безопасности.

Стивен мирно сопел у её ног, вытянувшись и держа морду на лапах. Вся картина выглядела такой обыкновенной, что Настасья на миг даже поверила, это и есть нормальная жизнь, которую она давно потеряла.

Настасья задумалась, улыбка заиграла на лице.

— Ты чего? — насторожился Митя, посмотрев на неё из-под бровей.

Она прикусила губу, перевела взгляд на Илью и сказала нарочито серьёзно:

— Хм, Илья, давай так. Я скажу тебе, нравится мне Митя или нет, — она выдержала паузу и хитро подмигнула Мите, — если ты честно ответишь, есть ли у тебя девушка.

Илья удивлённо распахнул глаза, потом слегка смутился, улыбнулся в пол.

— Ну, девушка у меня не совсем есть, — наконец произнёс он. — Мне же сюда никого водить нельзя. Сами понимаете.

Он бросил взгляд на Митю, словно ища подтверждения своих слов.

Майор прищурился, крякнул и ответил сухо:

— Правильно. Здесь режимный объект. Нечего посторонних таскать.

— Вот именно, — кивнул Илья и снова посмотрел на Настасью. — Так что можно сказать, что я один.

Илья потёр ладонью подбородок, чуть улыбнулся.

— Хотя есть одна девушка, — признался он. — В деревне, неподалёку. Я у них молоко беру, творог, кефир, картошку. Она там помогает родителям, и вроде как я ей нравлюсь.

Настасья вскинула брови и, улыбнувшись, наклонилась ближе:

— Ну вот! Значит, всё-таки есть.

— Да какая там «есть», — отмахнулся Илья. — Так разговоры у калитки да улыбки.

Митя хмыкнул, отодвигая пустую тарелку:

— Ну, хоть молоком обеспечен. А то я думал, ты тут вообще один, как Робинзон.

Илья усмехнулся, но в его глазах промелькнула грусть.

Настасья поймала этот взгляд и снова почувствовала, что видит перед собой не только «охранника», но и человека, которому, как и ей, не хватает чего-то настоящего.

Если вам стало уютно вместе с ними, то поставьте лайк, прокомментируйте, добавляйте в избранное. Это самая хрупкая иллюзия.

Глава 54

Спальня была тёплой, за окном шумели деревья. Настасья и Митя остались вдвоём. Их поцелуи становились всё горячее, движения всё более жадными, словно каждый хотел убедиться, что другой рядом, что он живой. В тишине скрипела кровать, где смешивались дыхание, руки и шёпот.

Когда всё стихло, Митя прижал её к себе и долго молчал. Потом прошептал:

— Мне нужно уехать на пару дней. Обыск, сама понимаешь.

Настасья сжала его руку, но ничего не сказала, только кивнула, понимая, что нужно искать серийного убийцу.

На рассвете он уехал. Машина скрылась за лесной дорогой, и Настасья осталась со Стивеном и Ильёй.

Время тянулось неторопливо. Настасья помогала Илье по хозяйству: вместе носили воду из колодца, выносили мусор, складывали дрова. Стивен, оправляясь от пережитого, бегал по двору, обнюхивал грядки, иногда ложился прямо в траву и грелся на солнце.

— Ты быстро вникаешь, — сказал как-то Илья, наблюдая, как она ровняет землю у клумбы. — Городским обычно тяжело.

— А я не совсем городская, — усмехнулась Настя. — У бабушки в детстве на даче всё лето проводила.

Он посмотрел на неё внимательнее и по-настоящему улыбнулся тепло, по-человечески.

Илья показал ей цветочные клумбы сбоку дома.

— Нарви цветочки, — сказал он, протягивая ножницы. — В вазе будут смотреться красиво.

Настя осторожно срезала ромашки и васильки, собрала их в букет. Дом и правда стал уютнее, когда на столе появились живые цветы.

Потом Илья принёс миску с крупной садовой клубникой.

— С молоком вкуснее, — сказал он, ставя на стол кувшин.

Они ели клубнику, макая её в молоко, и смеялись, когда сок стекал по пальцам.

В доме стоял старый телевизор и кассетник. Илья достал пыльную коробку с кассетами.

— Ну что, классику? — спросил он. — «Красотка» с Робертс и Гиром подойдёт?

— Конечно! — оживилась Настя.

— Хорошо хоть кассеты остались, — сказал Илья, поправляя звук. — А то бы скучали.

— Спасибо, что вытащил «Красотку». Мне давно хотелось пересмотреть, — улыбнулась Настасья.

Илья пожал плечами:

— Тут коллекция богатая. Хозяева всё оставили. Выбирай, что захочешь.

Они говорили легко, словно давние знакомые. Насте было спокойно рядом с ним, но в голове всё равно крутились мысли о Мите. Вспоминался его голос, его руки, даже его строгое «не спорь».

Илья, заметив её задумчивость, сказал тихо:

— Не переживай. Майор справится. Он всегда возвращается.

Настасья кивнула, и сердце её сжалось от тоски. Ей было важно слышать именно эти слова.

Они устроились на диване, Стивен свернулся клубком у ног. Лента зашуршала в видеомагнитофоне, и знакомые кадры заполнили комнату.

Впервые за долгое время Настасья почувствовала: жизнь может быть обыкновенной с фильмами, клубникой и цветами в вазе.

Настасье не хватает тех рутинных привычных дней. Может быть мы ищем счастье не там, где оно уже есть?

Поставьте пожалуйста лайк, комментируйте, добавляйте книгу в избранное!

Глава 55

Настасья уже хотела выдохнуть и оттолкнуть тяжёлые мысли, как вдруг за домом послышался шорох. Кто-то прошёлся по сухим веткам.

Она вздрогнула, резко обернулась к окну.

— Что это такое?.. — голос её дрогнул. Вся недавняя идиллия вмиг улетучилась.

Илья поднял голову от стола, прислушался. Потом пожал плечами и сказал спокойно:

— Может, собака какая. Здесь иногда бродячие шляются.

Но Настя заметила, как его рука всё-таки легла ближе к кобуре, а взгляд скользнул к двери.

Стивен тихо зарычал, поднялся с коврика, шерсть на загривке встала дыбом.

Дом погрузился в тишину, нарушаемую только потрескиванием дерева в печке. Но вдруг где-то снаружи послышался ритмичный стук: тук… тук… тук… Он повторялся монотонно, навязчиво, будто чья-то молитва или тайный обряд.

Настасья вздрогнула, крепче прижала к себе Стивена.

— Ты слышал?..

Илья поднял голову, прислушался, и его лицо стало жёстким.

— Да. Надо проверить.

— Пожалуйста, не ходи! — Настасья вскочила, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Там что-то неладное.

Он посмотрел прямо ей в глаза.

— Не могу, Настя. Я должен тебя защитить.

Он взял фонарь и привычным движением проверил пистолет в кобуре.

— Запри дверь за мной.

— Илья… — в её голосе звучала мольба, но он уже обул сапоги и шагнул к выходу.

— Запри, — повторил он твёрдо и вышел в ночь.

Дверь хлопнула, и Настасья осталась одна, чувствуя, как гулкий стук снаружи будто стал ближе.

Настасья стояла у двери, прислушиваясь. За стеной были ночь, лес, ветер в кронах. Где-то далеко ещё слышался тот странный стук, но теперь к нему примешивались шаги, скрип и шорох ветвей.

Она задержала дыхание, сердце заколотилось. Что там происходит?

Вдруг всё стихло. Тишина стала такой густой, что даже собственное дыхание казалось громким.

И тут раздался выстрел, гулкий, резкий, ударом прямо в уши. Мужской крик.

Настасья вздрогнула. Стивен сорвался с места и заливисто залаял, скакал у двери, рычал, скребя лапами.

— Господи, Илья… — прошептала Настя, прижимая руки к груди.

Дом наполнился собачьим лаем, и от этого становилось ещё страшнее, как будто пес пытался перекричать саму смерть за дверью.

Лай Стивена постепенно стих, и наступила гнетущая тишина. Но вскоре её прорезал тяжёлый, ритмичный звук. Будто сотни копыт били по земле сразу за дверью.

Настасья замерла. И вдруг по двери ударили. Сильный грохот, как будто в неё били то ли топором, то ли бревном. Каждый тряс отзывался в груди.

Стивен взвыл и снова залаял, скребя лапами.

— Тихо! — шёпотом скомандовала Настя, но сама почти не слышала себя.

Она сорвалась с места, бросилась в спальню. Настасья дрожащими пальцами открыла ящик тумбы, достала пистолет. Металл показался ледяным. Она глубоко вдохнула, пытаясь успокоить сердце, но оно всё равно билось, как птица в клетке.

Она закрыла Стивена внутри. Пёс продолжал рычать и метаться, когтями царапая пол.

И вместо того чтобы спрятаться, ноги сами повели её вниз, к двери. Каждый шаг давался тяжело, тело кричало: беги!, но она сжимала рукоятку и шла.

Шёпот за дверью внезапно оборвался. Настасья на цыпочках подошла к окну и дрожащей рукой отодвинула угол шторы.

Бам! Что-то тяжёлое ударило в землю прямо под окном.

Настасья вздрогнула и едва не вскрикнула. На дворе стоял силуэт человека. Но вместо головы у него была оленья морда с раскидистыми рогами.

В руках чудовище держало тело. В тусклом свете лампы Настя узнала, это был Илья. На его груди расползалось тёмное пятно, и казалось, он не дышал.

— Нет, нет, нет! — Настя закрыла рот рукой, чтобы не закричать, а по щекам побежали слёзы.

Она рухнула на пол, прижавшись к стене, пытаясь слиться с тенью.

Но вновь раздался топот множества копыт. Голоса сливались в глухой гул, словно стадо и хор молящихся одновременно.

Два выстрела гулко ударили в замок. Железо заскрежетало, ручка двери медленно повернулась. Она понимала, они войдут.

Настасья поднялась, вскинула пистолет, направила в дверь, пальцы дрожали.

Дверь распахнулась с треском. В дом шагнул высокий мужчина, по телосложению человек, но на голове у него красовалась оленья маска с огромными рогами.

Настя прицелилась и выстрелила. Пуля ушла в ногу, как учил Митя. Фигура качнулась, из-под маски вырвался звериный вой. Но голос был странный, искажённый, будто через голосовой модулятор в фильмах.

Из-за его спины раздалось холодное:

— Грешная или святая.

В комнату вошли ещё четверо. Все в масках оленей.

— Берите её. Не ранить. Она нужна живой, — сказал тот же голос.

Настасья попыталась нажать на курок снова, но руки тряслись так, что она не могла прицелиться. Пистолет выскользнул из пальцев.

Чужие руки схватили её за плечи. На голову натянули грубый мешок, и в тот же миг мир исчез в темноте.

Она только услышала топот копыт и своё собственное отчаянное дыхание.

Если вы думаете, что она ещё может выбраться, значит, вы ещё не знаете, с кем она столкнулась. Поставьте лайки, комментируйте, добавляйте книгу в избранное.

Глава 56

Митя подъехал к дому и сразу насторожился, окна тонули во тьме, ни одного огонька. В груди сжалось. Он заглушил мотор, вышел из машины и прислушался.

Где-то совсем близко раздавалось слабое поскуливание.

— Стивен? — прошептал он, но пёс не откликнулся.

Майор достал пистолет, снял с предохранителя и медленно двинулся вдоль стены. В луче фонаря показалось тело у окна.

Митя прижался к стене, поднял ствол, подошёл ближе и наклонился. Лёгким движением перевернул человека на спину. Сердце ухнуло, это был Илья. Его рубашка была пропитана кровью, в животе чернела глубокая рана.

— Чёрт, — выдохнул Митя и быстро склонился, проверяя пульс на шее.

Под пальцами билось слабое, но живое.

— Слава богу.

Он вытащил телефон и набрал короткий номер дежурной части.

— Дежурка? Майор Шереметев. Срочно «скорую», человек при смерти. Адрес… — он диктовал быстро, но чётко.

— Принято, они недалеко, — ответил дежурный голос.

Митя отключил связь, прижал ладонью рану, пытаясь остановить кровь, и оглянулся на темноту дома. Где-то там могла быть Настя.

— Прости, Илья, — вздохнул Митя, — ты бы меня понял.

И он пошёл искать Настасью.

Митя понимал, что вызывать подкрепление нет смысла. Тишина вокруг стояла глухая, преступники уже ушли. Но он обязан был убедиться, вдруг Настасья внутри, без сознания, и ей ещё можно помочь.

Он толкнул дверь и вошёл в дом. Щёлкнул выключателем, лампа моргнула, и тусклый свет разлился по комнате.

Первое, что он увидел, тёмные пятна у двери. Митя замер, сердце болезненно сжалось. Только не Настина. Он присел, провёл пальцем, кровь уже начала густеть.

Взгляд метнулся дальше: перевёрнутые стулья, сорванная скатерть, следы борьбы. На полу, чуть в стороне, блеснул металл. Митя наклонился и поднял пистолет, тот самый, который он сам вручил Настасье.

Он проверил магазин. Одного патрона не хватало.

Митя выдохнул сквозь зубы, и уголки губ дрогнули в почти невольной гордости.

— Молодец, Настя, значит, ты задела хотя бы одного.

Он сжал оружие в руке, поднялся и оглядел пустой дом. Внутри кипела ярость, но вместе с ней холодный, профессиональный расчёт. Настасья была жива. Её увели. И теперь он должен был вернуть её любой ценой.

Митя достал телефон и коротко набрал дежурного:

— Криминалистов сюда. Срочно. Тут кровь, следы борьбы. Пусть всё проверят.

Он отметил для себя, по пятнам и образцам смогут определить, чья кровь. Каждая мелочь могла стать уликой.

Поднявшись на второй этаж, он услышал тихий скулёж. В углу, дрожа, сидел Стивен. Увидев Митю, пёс жалобно взвизгнул и прижался к его ногам.

— Живой, — облегчённо выдохнул майор, наклонился, провёл рукой по шерсти. — Хороший пёс, держись.

Стивен тёрся о него, но всё время скулил, чувствовал, что Настасьи здесь больше нет.

Когда приехала скорая и криминалисты, дом заполнился движением и гулом голосов. Но у Мити не было времени ждать протоколов и отчётов. Внутри гудела только одна мысль, что время уходит.

Он вышел к машине, набрал номер и сказал сухо:

— Подкрепление к точке. Настасью похитили. Начинаем поиск.

Захлопнув дверцу, он рванул с места. Он знал, куда ехать.

Митя гнал по тёмной трассе, стрелка спидометра дрожала на грани допустимого. Внутри всё сжималось, часы шли, три часа ехать до Москвы. Каждая минута могла стать решающей.

Он стучал ладонью по рулю.

— Чёрт, чёрт, — бормотал сквозь зубы.

Мысль жгла в голове, кто-то знал про квартиру. Кому-то слили информацию. Неужели утечка из своих? Эта догадка была хуже всего, если у секты есть связи в милиции, Насте грозит ещё большая опасность.

Рядом на сиденье скулил Стивен. Пёс положил морду на колени хозяину, словно чувствовал его отчаяние. Митя бросил взгляд на него и провёл рукой по шерсти. Оставить собаку он не решился. Впервые за долгое время Стивен стал ему чем-то большим, чем просто пёс, он был частицей Насти.

Майор прокручивал в голове каждую деталь прошлого дня. Слова Прохора, странную улыбку Иосифа, их «испытание». Всё, что казалось мрачным фоном, сегодня могло оказаться ключом.

Он будто искал в памяти ту деталь, которая ускользнула. Одну ниточку, за которую можно ухватиться, чтобы найти Настасью живой.

Вчера.

Опрос прихожан секты мало что дал. Люди в один голос твердили: «я их не помню», «жертв не видели в общине». Дальше ни слова. Никто не знал деталей или делал вид, что не знал.

Обыск в помещении общины и в квартирах Иосифа и Прохора не дал результатов. Ни оружия, ни улик, ни странных предметов. Всё чисто, как будто вылизано.

На допросе оба держались уверенно. Алиби в моменты убийств подтверждалось прихожанами и работниками секты. Могли ли те врать? Разумеется. Но доказать обратное нечем.

Когда Митя упомянул о взрыве в его квартире, о смерти Алины и двух убитых милицейских, у Прохора едва заметно дрогнул мускул на лице. Но он промолчал, лишь сказал:

— Я не знаю про эти деяния. Грешники они или нет, только отец Иосиф знает.

Сам Иосиф слушал внимательно. На миг в его глазах мелькнуло понимание, но в тот же момент он спрятал лицо за привычной маской.

— Видимо, зверь их выбрал, — произнёс он глухо.

И тут же в кабинет вошёл высокий мужчина в дорогом костюме, явно адвокат.

— Мой клиент вам ничего не должен. Обыск проведён незаконно. Мы подадим на вас в суд, — заявил он холодно.

Милиционеры переглянулись. Секта имела связи и прикрытие. И Иосиф, и Прохор ушли, сопровождаемые адвокатом.

Майор Шереметьев был зол. Его товарищи тоже. След снова обрывался. Что делать дальше, никто не понимал.

В коридоре он столкнулся с подполковником Кузьминым. Митя кивнул:

— Здравия желаю.

Кузьмин положил руку ему на плечо.

— Всё в порядке, Митя. Мы же давно друг друга знаем, ты мне как сын. Что там с убийцей? Сектанты признались?

Митя мотнул головой.

— Нет.

— А Настасья в порядке? — будто между делом спросил Кузьмин, глядя на Митю внимательным взглядом.

— Да, она в квартире, — спокойно ответил тот, стараясь держать лицо.

Подполковник вздохнул, качнул головой:

— Бедная девочка. Я тебя предупреждал тогда. Зря ты её втянул, Митя, в это расследование. Как бы чего не вышло.

Он хлопнул его по плечу дружески, но в этом жесте было что-то тяжёлое, как предупреждение.

— Береги её, — добавил Кузьмин, и, не дожидаясь ответа, зашагал по коридору прочь.

Митя остался стоять, нахмурившись. В словах подполковника было что-то, и это тревожило больше, чем прямые угрозы.

Воспоминание растворилось, оставив лишь тяжёлое чувство под кожей.

Машина неслась по ночной трассе. Митя смотрел на тёмную ленту дороги, но мысли возвращались в коридор отдела.

«Бедная девочка… я тебя предупреждал тогда… зря ты её втянул… как бы чего не вышло».

Эти слова всплыли сами собой, словно он снова слышал их в полумраке коридора. На миг Митя ощутил холод в груди, будто внутри разливался яд сомнения.

«Кузьмин… Кузьмин… даже если он при делах доказать невозможно. Слишком большой чин…»

Но он резко встряхнул головой. Гул мотора, собачье поскуливание рядом вернули его в реальность. Времени думать о высоких чинах не было.

Сейчас у него не было права на ошибку. Главное найти Настасью. Живой.

Если вам стало страшно не за Настасью, а за Митю, значит, вы понимаете больше, чем он сам. Поставьте пжл лайки, добавляйте комментарии и добавляйте в избранное!

Глава 57

Сознание возвращалось медленно, будто сквозь вязкий сон. Настасья почувствовала под собой холодный камень. Она открыла глаза.

Она лежала на алтаре. Над головой чернел огромный перевёрнутый крест, его тень падала прямо на неё. По краям каменной плиты были разложены белые цветы чистые, мёртвенно-белые.

Вокруг алтаря стояли десять фигур. Высокие, неподвижные, каждая в маске с оленьей головой и раскидистыми рогами. Из пустых глазниц масок казалось, кто-то смотрит сквозь неё.

Они шептали, каждый на одной ноте, и этот гул складывался в зловещую монотонность. Слова были чужие, режущие слух, латинские фразы, смысл которых Настасья не понимала.

В углах комнаты мерцали свечи, тени тянулись по стенам, и казалось, что они шевелятся сами собой. Где-то за спинами «оленей» играла тихая, зловещая музыка. Низкие, тянущиеся звуки органа и колоколов, от которых внутри поднималась волна паники.

Настасья попыталась пошевелиться, но её руки и ноги были застегнуты ремнями, холодный камень давил в спину.

Шёпот стих. Фигуры в оленьих масках отступили назад, пропуская вперёд того, кто шёл из тени.

Сначала лицо скрывал полумрак, но шаг за шагом пламя свечей высветило знакомые черты.

Настасьино сердце забилось от ужаса. Это был подполковник Кузьмин.

Она сразу узнала его, она первый раз увидела его на месте убийства Галины в Измайловском парке. Тогда он казался обычным милицейским начальником, рассудительным и спокойным. Но сейчас он стоял в круге сектантов в оленьих масках, и в его глазах горело нечто чужое.

— Не может быть, — прошептала Настя, чувствуя, как по спине побежали мурашки.

Кузьмин остановился у алтаря и склонил голову чуть набок, его губы изогнулись в почти ласковой улыбке.

— Мы ждали тебя, Настя, — произнёс он.

Шёпот вокруг вспыхнул снова, громче, мощнее, словно сама тьма приветствовала его слова.

Кузьмин подошёл ближе. Тяжёлые шаги гулко отдавались под сводами зала. Он остановился у алтаря, и, не торопясь, протянул руку.

Холодная ладонь легла Настасье на живот.

Она вздрогнула всем телом, дернулась, пытаясь отстраниться.

— Не трогайте! — выкрикнула, голос сорвался от отвращения и страха.

Но в тот же миг её взгляд упал на его руку. На пальце блеснул массивный перстень. Камень густо-зелёный, и на нём вырезанный силуэт оленя с рогами.

Точно такой же, как у Иосифа.

Настасья сглотнула, и слова сами вырвались:

— Так это вы серийный убийца?

Лицо Кузьмина дёрнулось, на миг потемнело. Но почти сразу он выровнял лицо и наклонился ближе.

— Нет, девочка, — произнёс он тихо, почти ласково. — Я не маньяк. Я миссия.

Свечи дрогнули, и их пламя бросило длинные тени на стены. Фигуры в оленьих масках зашептали громче, в такт его словам.

Кузьмин положил ладонь с тяжёлым перстнем обратно на край алтаря, и голос его стал твёрдым, как удар:

— Сегодня ты станешь частью ритуала. Ритуала, который даст мне силу.

Шёпот вокруг перешёл в гул, почти песню, и казалось, что стены комнаты сами дышат вместе с ними. Настасья чувствовала, как ремни врезаются в кожу, и понимала: этот человек верит в каждое своё слово.

Настасья закрыла глаза, понимая: самое страшное только начинается. Если эта история заставила вас затаить дыхание, то поставьте лайк книге. Оставляйте комментарии и добавляйте книгу в избранное.

Глава 58

Митя подъехал к знакомому участку, время таяло, как песок сквозь пальцы. Но он знал: у него обязательства перед Настасьей. Он не имел права рисковать ещё и её собакой.

Стивен скулил на руках, выл тонко, будто понимал с хозяйкой беда.

— Привет, Митя, — проворчал у двери старый добрый Сергей Багратионович. — Ты с кем это там?

— Да вот. Настасьин пёс. Посторожите его, пока меня не будет.

Старик протянул руки, глаза его сразу смягчились:

— О-о, давай. Я пушистых люблю, — но тут же прищурился. — Подожди-ка, а чего он не у Настасьи?

Митя нахмурился, брови сдвинулись к переносице.

— Так что случилось? — продолжал Сергей, в голосе тревога. — Где Настасья? Я-то думал, что ты сам не свой, а оно вон что.

— Её похитили, — коротко сказал Митя.

— Как?! Что ж ты стоишь! Ищи, свищи! — закричал старик, глаза сверкнули.

— Я уже поднял опергруппу. Они пойдут в секту, только там можно найти след. Маньяк связан с ними.

Сергей погладил Стивена по голове, и пёс немного успокоился, прижался к его груди.

— Езжай, Митя, — сказал он неожиданно спокойно. — Я за собакой присмотрю. И за твоим сердцем тоже. Ты только Настасью возвращай.

Митя кивнул коротко. Ещё секунда взгляда на Стивена, и он уже снова был в машине, рванув в ночь.

Митя подъезжал к знакомому зданию секты. В окнах горел свет, тени дрожали на занавесках. Он заглушил мотор, вышел.

Внутри было пусто. Тишина звенела, слишком правильная, настораживающая.

Он двинулся по коридору и остановился у двери той самой комнаты, где они с Настасьей говорили «свои грехи». Сердце кольнуло болью, знакомой до судорог. Митя схватился за грудь, почесал сквозь куртку. Точно так же больно ему было, когда умирала жена.

За дверью слышались голоса. Сперва глухие, потом громче. Два мужских.

— Ты понимаешь?! — Прохор, искажённый яростью. — Всё рушится, всё!

— Я знаю, но что теперь делать! — крикнул в ответ Иосиф, его голос дрожал, но в нём было и упрямство.

Митя замер, вцепился пальцами в рукоятку пистолета. У него не было сомнений, они знали про похищение Настасьи. И здесь, за этой дверью, решалась её судьба.

Митя распахнул дверь, и хлопок эхом разнёсся по коридору.

В комнате, освещённой дрожащими свечами, сидели Иосиф и Прохор. Но теперь они выглядели иначе без своих масок и ритуальных интонаций. Двое уставших, измученных мужчин, пойманных врасплох.

— Где Настя?! — рявкнул Митя, шагнув вперёд, пистолет в руке.

Прохор побледнел, его глаза округлились, он даже привстал, будто хотел отступить к стене.

Иосиф же не отводил взгляда, но вся его напускная помпезность исчезла. Голос прозвучал глухо:

— Откуда нам знать?

Митя сделал шаг ближе, ствол пистолета качнулся в их сторону.

— Вы что-то знаете, — процедил он. — Скажи, Иосиф. И не вздумай врать.

Прохор сглотнул, поблёскивая потом на лбу. Иосиф всё ещё держался, но по его лицу было видно, что он играет, тянет время.

Снаружи завыла сирена. Митя услышал, как к крыльцу подъехала группа поддержки. Через секунды дверь распахнулась, вбежали оперативники в бронежилетах, пистолеты направлены прямо в Прохора и Иосифа.

— Руки вверх! — рявкнул старший.

Двое сектантов подняли руки. Митя шагнул ближе, его голос прорезал гул:

— Говорите, или я вас здесь застрелю. И сяду в тюрьму, мне всё равно!

Прохор осел на колени, лицо его побелело, губы дрожали.

— Пожалуйста… товарищи милиция… я почти ничего не знал… Пусть отец Иосиф расскажет… — он сбивчиво бормотал, прижимаясь к полу. — Пожалуйста, отец, я не хочу умирать!

Иосиф бросил на него презрительный взгляд, потом на Митю. Лицо его было спокойным, даже слишком. Он поднял руки чуть выше, давая знак.

— Ладно, ладно, опустите пистолеты, — сказал он тихо, но уверенно.

Несколько секунд тянулись как вечность. Оперативники переглянулись, стволы оставались направлены.

Иосиф медленно выдохнул, глаза его блеснули.

— Возможно, я знаю, где искать вашу Настасью.

Он закрыл глаза, словно специально подогревая напряжение. Вернулась его маска предводителя секты.

В этот момент Митя понял: Настасью ещё можно спасти. Но времени почти не осталось. Если вы чувствуете этот страх вместе с героями, то поставьте пожалуйста лайк книге.

Глава 59

Настасья лежала на холодном камне, зловещая музыка струилась откуда-то из глубины зала. Свечи мерцали, тени плясали по стенам.

Подполковник Кузьмин шагнул ближе. Его голос раздался глухо, будто он говорил из самого нутра алтаря:

— Мне было семь лет, когда я узнал всё.

Он задержал дыхание и продолжил:

— Моя мать… ей было всего тринадцать. Сирота. Когда мой отец изнасиловал её.

Настя почувствовала, как по телу пробежал холодный ток.

— А моя бабушка, его мать, — Кузьмин слегка усмехнулся, уголки губ дёрнулись. — Она скрыла это от людей. Сделала вид, что это она родила меня. Записала меня своим ребёнком по документам.

Он развёл руками, словно показывал приговор:

— Так с самого начала моя жизнь началась с лжи. И мир для меня стал не правдой, а декорацией. Бумагой, печатью, подписью.

Настасья вжалась в камень, не в силах отвести взгляд от лица человека, который теперь открывался ей совсем другим.

Кузьмин говорил медленно, словно каждое слово вырывалось из прошлого:

— Поэтому до семи лет я думал, что моя мать - это моя сестра. Так бабка всем в деревне и говорила. А мой отец для всех он был моим старшим братом. Красивый, балагур, я равнялся на него. Я любил его, хотел быть таким же. Но я не знал.

Он сделал шаг ближе к алтарю, тени рогов качнулись на стенах.

— В тот день бабки не было, она уехала на ярмарку. А я заболел, она не взяла меня с собой. Я слонялся по двору, поймал бабочку в поле. Хотел показать сестре… моей сестре.

Голос его дрогнул, но стал только глуше.

— Я зашёл к избе и услышал, как он к ней пристаёт.

Настасья вздрогнула.

— Я сначала испугался, — продолжал Кузьмин, — спрятался в сарае. Но злость кипела. Как он смеет обижать женщину? Я слышал её крик, как она отбивалась. Я понял, что он делает с ней страшные вещи. Те самые, от которых рождаются дети.

Он сжал кулаки, и перстень с оленем блеснул в свете свечей.

— Я слышал это слово инцест. Сосед шепнул мне когда-то: от этого рождаются больные дети.

Шёпот в зале перешёл в гул, и маски с оленьими головами качнулись, будто кивали ему в унисон.

Голос подполковника дрожал, но в нём чувствовалась не боль, а странная гордость:

— У меня уже не было времени думать. Я был полон решимости. Топор или грабли. Я выбрал топор.

Свечи колыхнулись, когда он сделал шаг ближе к алтарю.

— Он лежал на ней, стонал. А она тихо плакала. И я… я стал бить его топором по спине. Снова и снова. Много ударов.

Настасья зажмурилась, но слова будто впивались в её уши.

— Моя мать кричала. Она пыталась остановить меня. Закричала: «Сынок, пожалуйста! Тебя могут посадить в тюрьму! Я не смогу без тебя!»

Кузьмин на секунду закрыл глаза, будто вновь переживал тот миг.

— Только тогда я остановился. Топор выпал из моих рук.

Он провёл рукой по воздуху, словно отбрасывая оружие в сторону.

— Она подбежала ко мне. Целовала, обнимала. И шептала: «Спаситель… спаситель… Ты мой миссия. Я знала, что ты избавишь меня от мук».

Он усмехнулся, уголки губ изогнулись в странной улыбке. — Она встала передо мной на колени. Я был поражён. Но я погладил её по голове.

Кузьмин развёл руки, как крест:

— С того дня я понял, кто я.

В этот момент Настасья поняла: перед ней не человек. Перед ней история, которая давно вышла из-под контроля. Ставьте лайк, поддержите книгу.

Глава 60

Кузьмин сделал паузу, дыхание его участилось, но голос остался ровным:

— Вернулась бабушка. Увидела тело. И закричала: «Как ты могла убить моего сына?!»

Она бросилась на мою мать, схватила её, стала душить. Он сжал кулак и ударил воздух, словно снова переживая тот миг.

— Я убил и её. Как могла она? Зная, что её сын творил с моей матерью. Она не защитила. Она покрывала его.

Он на секунду прикрыл глаза, потом улыбнулся в темноту:

— Моя мать, хоть и простушка, но всё придумала. Она мне шептала: «Запомни, Гаврюша. Наш старший брат убил свою мать. А потом хотел напасть на тебя. И это я его убила».

Кузьмин поднял палец вверх, словно это была истина, высеченная в камне.

— Нам поверили. Мы остались жить вместе. Она была совершеннолетней, и никому в то время не было дела до того, кто кому приходится по документам. Никто не копался. Никого не заботило.

Голос его потемнел:

— Но вот беда. Она тогда снова забеременела. От моего отца. И ребёнком был Иосиф.

Настасья задохнулась, с ужасом уставившись на него.

— Она умерла при родах, — продолжил он спокойно. — Нас с Иосифом отправили в разные семьи. По документам мы вообще никак не числились родственниками. Он сын моей матери. А я сын своей бабки. Но по сути мы были братья.

— У меня осталась только её фотография, совсем юная, восемнадцать лет, косы, серьёзный взгляд. Я всегда носил её с собой. Хотел верить, что она рядом, что она меня видит. Но на самом деле это была моя рана, из которой я не вышел.

Он развёл руки, словно представлял всех в зале.

— Я рождённый ложью. Он рождённый грехом.

Кузьмин говорил уже не повышая тона, ровно, будто зачитывал протокол своей жизни:

— Мои новые родители усыновили меня. И никто уже не знал моей родословной. В деревне все забыли, в документах всё было чисто.

Он провёл рукой по груди, будто приглаживая невидимую форму.

— Я поступил в милицию. Поднимался шаг за шагом. Дослужился до подполковника.

Свечи отбрасывали его тень на стену, и тень эта казалась больше и страшнее, чем он сам.

— И там я сам решал, кто из пойманных мной будет жить дальше. Кто-то «убивался» сам, кого-то убивали в тюрьме. Кто-то до тюрьмы не доживал. И никто никогда не знал, что это я направлял события. Потому что с заключёнными и виновными случается всякое. Самооборона милицейского. Разборки в колонии. Несчастный случай.

Он усмехнулся, и блеск перстня с оленем ослепил Настю на миг.

— А потом я нашёл своего брата. Иосифа. Мы сразу сдружились. Всегда держались рядом. Он ходил в церковь, отмаливал грехи. Я тоже пытался.

Он обернулся к фигурам в масках.

— И вот он решил построить свою церковь. Учить людей отпускать грехи. Я его поддержал. Помог, чем мог. У меня были связи.

Кузьмин наклонился ближе, его лицо освещали свечи, и в глазах не было ни тени сомнения:

— Я рассказал Иосифу всё. Какая была наша мать. Как я убивал людей. И знаешь, он не отрёкся от меня.

Он улыбнулся, но улыбка была мёртвой, холодной.

— Он сказал: «Ты должен стать зверем. Миссией. А я божество. Ты будешь оберегать меня».

Глава 61

— Преступники, — Кузьмин скривил губы. — Это не только те, кого ловит милиция. Они повсюду. Рядом со мной. В соседнем доме, в парке, в редакции, в баре.

Он сделал шаг вбок, очерчивая круг руками:

— Тогда я стал наблюдать. Выбирать грешников.

Олени в масках склонили головы.

— Все эти маски мои. Мои охотники. Я охотился на людей так, как охотятся на оленя. Ждал в тени, подкрадывался, выбирал момент. Удар был точный. Уверенный.

Он поднял руку с перстнем, и камень блеснул в свете свечей.

— Я понял, что мне нужна маска, чтобы прятаться. Чтобы стать самим зверем.

Он постучал перстнем по алтарю.

— Символ. Наш с братом. Я заказал два кольца.

Голос его стал тише, но от этого только страшнее:

— Я подкарауливал людей. Убивал. Забирал всё, что могло связать их с сектой.

Кузьмин наклонился почти к самому лицу Настасьи.

— Настя, ты ведь уже знаешь, как работает наша система. Никто. Никогда. Не связал это вместе.

Кузьмин выпрямился, провёл рукой по рогам маски, стоявшей рядом, и заговорил тише, будто признавался в самом сокровенном:

— Но мне чего-то не хватало. Что-то было не то. Я не мог вознестись до конца.

Он замолчал на мгновение, и музыка в зале будто стала глуше, позволив его голосу звучать отчётливее.

— Мне пришло видение. Я надел голову зверя и решил прогуляться по Измайловскому парку.

Настасья затаила дыхание, чувствуя, куда он клонит.

— И там я увидел тебя. Ты тогда так испугалась, — уголок его губ дрогнул.

Свечи трепетали, и тени на стенах казались пляшущими.

— А потом я узнал в участке, что вы с Митей приходили туда. Кого-то искали. В Измайловском парке.

Он чуть рассмеялся сухо, безрадостно.

— Меня это позабавило. И я решил начать свою игру с тобой.

Шёпот фигур в масках поднялся, словно подтверждая его слова, и в груди Настасьи всё похолодело: он говорил о ней не как о враге, а как о части своего безумного «ритуала».

Кузьмин провёл ладонью по алтарю, словно гладил камень, и заговорил медленнее, смакуя каждую деталь:

— Тогда ещё Прохор, он о чём-то начал догадываться. Но молчал. Ведь это я сделал из него человека. Я привёл его в общину. Он был благодарен мне и боялся.

— Потом пришла Галина. Красивая женщина… Хотела уйти от мужа. Но узнала, что её любовник был женат. Ей некуда было идти.

Настасья сжалась на камне, сердце сжалось в узел.

— Тогда Иосиф посоветовал ей вернуться к мужу. Покаяться. Простая дорога. Но я предложил другое. Испытание.

Кузьмин поднял руку, перстень блеснул в свете свечей.

— В Измайловском парке. Нужно было переночевать в одиночестве. Если выдержит, значит, готова к очищению.

Голос его потемнел:

— Она звонила любовнику. Плакала. Я видел в её глазах, она не отреклась от греха.

Он криво усмехнулся.

— А потом явился её муж. Чертов идиот. Попёрся за ней, нашёл. Но я успел раньше.

Его глаза блеснули мраком.

— Я убил её. И зверь принял этот дар.

Шёпот в масках усилился, переходя в низкий, ровный гул, похожий на рычание.

Гавриил чуть наклонился над Настасьей, его глаза сверкали в полумраке.

— Я наблюдал за вами с Митей, — произнёс он мягко, почти доверительно. — Я узнал тебя. Я убедился, что сделал правильный выбор в твой адрес.

— Когда я услышал твою фамилию… Боголюбова… я замер. Я воспринял это как знак свыше. Не случайность, а прямое указание судьбы. С того момента я понял: ты не просто журналистка, что сунула нос куда не надо. Ты та, кого я ждал.

Он поднял руку, словно хотел коснуться её лица, но остановился.

— Твои глаза… были чисты.

Шёпот в масках усилился, переходя в монотонный хор. Настасья сжалась, отводя взгляд, но он заставил её снова посмотреть прямо на него.

— Чисты, — повторил он, и в этом слове было не восхищение, а приговор.

Кузьмин шагнул ближе к алтарю, наклонился так, что Настя могла чувствовать его дыхание.

— Ты стала моей музой. Моей жемчужиной.

Настасья с трудом сглотнула ком, слова сами сорвались с губ:

— А как же её муж? Он сам убился?

Гавриил чуть склонил голову, и на его лице появилась холодная улыбка.

— У меня доступы везде есть, девочка. — Его голос звучал ровно, без колебаний. — Я просто пришёл к нему. Посмотрел в глаза. Дал шанс на искупление.

Он сделал шаг ближе, перстень блеснул в свете свечи.

— Шанс признать: он не спас свою жену. Не уберёг её от искушения.

Гавриил вздохнул, почти театрально.

— Он выбрал сам. Самоубийство. Я не сделал ничего.

Фигуры в оленьих масках снова зашептали, будто подтверждая его слова. А у Настасьи внутри всё переворачивалось, она понимала, что для него это не оправдание, а гордое «свидетельство».

Гавриил прошёлся вдоль алтаря, будто рассказывал не Настасье, а всему залу:

— Дальше был алкоголик. Он пришёл в церковь, снова начал пить, хотел избавиться от недуга.

Он хмыкнул.

— Но я знал, он не удержится. Всё равно глотнёт.

Гавриил прищурился, вспомнив:

— С ним был его друг. Он видел меня в оленьей голове. Но кто бы ему поверил? Алкоголик, убийца, сидевший, пустое место.

Настя, сжав зубы, выдавила:

— И что ты сделал?

Гавриил усмехнулся, чуть склонив голову:

— Я пришёл к нему. А он просто сошёл с ума.

— Просто? — Настасья проглотила ком.

— Такие люди, — спокойно пояснил Гавриил, — их психика слишком подвижна. Я миссия. У меня есть свой дар.

Он сказал это так уверенно, что у Настасьи по спине пробежал холод.

Гавриил поднял взгляд к перевёрнутому кресту и заговорил тоном судьи:

— Потом пришла бабушка. Просить прощения за свою дочь. Но она не собиралась каяться. Не хотела сделать ничего, чтобы её простили. Поэтому и она пополнила ад грешников.

Настасья дрогнула, с трудом выговорила:

— Но как же девочка?.

Гавриил посмотрел на неё так, будто объяснял очевидное:

— Девочке будет лучше в приёмной семье. В достойной. Я знаю, о чём говорю.

— Но пока её заберут, она будет в детском доме, — не выдержала Настя.

Его голос стал холоднее:

— А что плохого в государстве, которое помогает детишкам? Уж лучше там, чем с бабкой, которая её бы тоже погубила. Та ненавидела свою дочь и видела её во внучке. Я видел, она была на грани. Могла задушить малютку подушкой во сне.

— Ты… — Настя стиснула зубы. — Ты сам решал, кому жить, а кому нет!

Гавриил усмехнулся, наклонился ближе:

— Ты ещё ребёнок, Настасья. Ничего не понимаешь в этой жизни.

Шёпот фигур в масках усилился, вторя его словам.

Гавриил провёл рукой по перстню, словно черпая из него силу, и продолжил:

— Потом Борис. Твой коллега. Он вынюхивал про нашу общину, всё пытался раскопать. Врал Иосифу, будто хочет покаяться.

Он усмехнулся, глядя куда-то мимо Настасьи:

— Но у нас была прихожанка Света. Та ещё падкая на деньги. Мы приняли её в обиход, поручали мелкие дела. А потом она увидела журналиста на мотоцикле.

Кузьмин покачал головой, словно разочарованный учитель:

— Её глаза снова загорелись. Не сам он ей был интересен, не твой коллега. Только его кошелёк. Она снова подалась греху.

Фигуры в масках зашептали громче, подтверждая приговор.

— Так хорошо, — Настасья едва выдавила слова, ком стоял в горле. — Алина-то тут при чём? И милиционеры?

Гавриил усмехнулся, его глаза блеснули ледяным светом:

— Всё просто. Я помог вам с Митей быть вместе. Если бы не я, ты бы его никогда не встретила. Если бы не убийства, вы бы не сблизились. Я свёл двух подходящих людей.

Он наклонился ближе, голос стал тише, почти шёпотом:

— Алина мешала вам. Да и грех лезть в состоявшуюся пару.

Настасья зажмурилась, едва сдерживая крик.

— А ваши сотрудники? — спросила она хрипло.

Гавриил засмеялся коротко и зло:

— Ха-ха-ха… Да я же их знал много лет. Остолопы. Любили взятки. Я был уверен: если бы Иосиф оказался мелочным и жадным, они бы смогли стрясти с него денег. И потом сказать, что прихожане ничего не рассказали.

Он провёл пальцем по краю алтаря, словно по лезвию ножа.

— Я знал, что всё так сложится. Знал, кто именно будет в патруле сегодня.

Фигуры в оленьих масках зашептали громче, их голоса сливались в гул, как хор тьмы.

— Зачем было сжигать квартиру? — Настасья смотрела на него с ненавистью, голос дрожал от ярости.

Гавриил чуть улыбнулся:

— Мне нужно было, чтобы Митя был от тебя дальше. Он ведь наверняка повёз бы тебя в нашу квартиру. Мне нужно было точно удостовериться.

Он сделал шаг ближе, тень от его фигуры легла на её лицо.

— Встретив Митю на допросе, я узнал, где тебя скрывают. И послал туда людей.

— Сволочь! — закричала Настасья. — А Илья?!

Гавриил пожал плечами, как будто речь шла о пустяке:

— Случайная жертва. Приказа убивать или ранить я не давал. Но эти люди уже наказаны.

Он выпрямился, и его голос стал суровее:

— А теперь пора приступать к ритуалу.

— Ты хочешь убить меня?! — сорвалось с губ Настасьи, крик эхом ударил о каменные стены.

Гавриил подошёл вплотную. Его рука опустилась ей на голову, медленно, осторожно, будто отцовская ласка.

— Нет… — протянул он тихо. — Я хочу завершить ритуал.

Настя дёрнулась, словно от ожога. Отвращение сжало грудь, она зажмурилась, лишь бы не видеть его лица так близко и прошептала:

— Ты не миссия, ты монстр.

Гавриил наклонился над Настасьей, его тень легла на её лицо. Голос был мягким, почти нежным, но от этого ещё страшнее:

— Ну что ты, доченька. Тяжело было найти человека почти без грехов. Отчаянного, верного, смелого, доброго.

— Я не гнал тебя прочь. Наоборот, тянул ближе. Хотел убедиться, что судьба не ошиблась. Ты сама шла ко мне, искала правду, и я видел в этом подтверждение. Ты моя святая, Настя. Мой знак.

Он на секунду задумался и добавил:

— Митя тоже подходил. Но он милицейский. С ним такие игры не получились бы.

Настя сжала зубы, сдерживаясь.

— Я лишь использую твою кровь, — продолжил он, поднимая руки к кресту. — Умоюсь в ней и стану мессией. Больно не будет, как комариный укус.

— И ты отпустишь меня? — выдохнула она, едва справляясь с дрожью.

— Отпущу, как ритуал закончится, — сказал он спокойно. — Но тебе придётся немного пострадать. Мне не хочется причинять тебе боль, но только мученика можно вознести к лику святых.

Настя закрыла глаза на секунду, потом резко прошептала:

— Но я же могу сдать тебя.

Гавриил снова провёл ладонью по её волосам, и у неё всё внутри сжалось от отвращения.

— Не сдашь, — ответил он мягко, почти ласково. — Ты плохо слушала. Я владею даром. Ты даже не вспомнишь, кто тебя похитил.

Фигуры в масках за её спиной подняли руки, и их шёпот перешёл в громогласноые слова на латыни.

В зал влетела дымовая шашка со свистом, с шипением. По каменному полу пополз серый туман, за секунды окутывая всё вокруг.

Фигуры в оленьих масках в панике зашевелились, зашипели, кто-то закричал.

— Убирай нож, подполковник! — прорезал дым голос Мити.

Он рванулся вперёд, ударом плеча оттолкнул Кузьмина от алтаря и приставил пистолет к его виску. Настасья впервые за долгое время вдохнула полной грудью, и тут же закашлялась от едкого дыма.

В тот же миг ворвались другие люди. Чёрные маски, бронежилеты, автоматы, это был спецназ. Они двигались слаженно, каждый сектор был прикрыт.

И сразу жуткий контраст: спецназ окружил «оленей», а «олени» застыли вокруг, словно звериная стая.

Туман клубился, в нём сталкивались два мира: милицейский порядок и мрачная сектантская дикость.

Он улыбался даже тогда, когда его брали под прицел.

Ставьте лайк и пишите комментарии.

Эпилог

Спустя 2 месяца.

Охота на так называемых «оленей» закончилась неожиданно быстро. В вечерних сводках диктор будничным голосом перечислял фамилии задержанных, но за каждой фамилией стояли лица, которые Настасья помнила.

Больше десятка человек. Среди них обычные прихожане, несколько бывших курсантов и даже милицейские. И именно это поражало сильнее всего: те, кто должен был стоять на страже закона, входили в ближний круг Гавриила, служили ему без оглядки.

Всех взяли, в том числе Иосифа.

Настасья сидела за компьютером и перечитывала свежую публикацию своей «конторки». Заголовок кричал о разгроме секты, а внизу шли строки, от которых по коже пробегал холодок:

«Задержаны ближайшие последователи Гавриила, в том числе его брат Иосиф».

Она задержала палец на строке и тихо пробормотала:

— Мы так и не поняли, почему он сдал брата.

Митя стоял за её плечом. Его голос прозвучал низко, спокойно:

— Может, он и сам не знает. А может, спасал свою шкуру. Но место он назвал точное.

Настасья подняла глаза.

— Ты рисковал один. Вошёл туда первым.

Он ответил сухо:

— Иначе нельзя было.

Но потом уголки его губ дрогнули, едва заметно, и эта тень улыбки вдруг обожгла Настасью теплее любого признания.

— Главное, что теперь всё закончилось, — добавил он.

Она отвела взгляд на экран монитора, но слова его продолжали звучать внутри, будто эхом. Слово «закончилось» казалось чужим, как будто можно вот так взять и закрыть книгу, где ещё остаётся слишком много неразгаданных страниц.

И всё же дело довели до конца. Прохора отпустили: он, как оказалось, почти ничего не знал. Но показания против отца Иосифа и самого Гавриила дали делу завершённость. Секту официально закрыли, и газеты дружно рапортовали об этом, как о победе.

Олеся вернулась в город. Настасья встретила её в кафе с облупленными стенами и запахом кофе.

— Я заберу Стивена, — сказала Олеся, и голос её дрогнул.

Настасья опустила ладонь на голову пса. Стивен радостно завилял хвостом, как будто понимал.

— Он ждал меня каждый вечер у двери, — улыбнулась она. — Но теперь дождётся тебя. Ты ему нужнее.

Олеся заплакала, прижала пса к себе. Настя отвела взгляд в окно, оставив её с этим новым началом.

Вечер за стеклом тянулся лениво: прохожие спешили к метро, редкие машины разрезали лужи, город возвращался к своей обычной, равнодушной жизни.

У самой Настасьи тоже начиналось новое, другое, непривычное.

Митя переехал к ней, его квартира в новом доме всё ещё была на стадии ожидания. Первые дни было странно видеть чужие вещи в привычном пространстве, его пальто на крючке, бритву в ванной, книги на прикроватной тумбочке.

Он наливал чай, ставил его на стол и каждый раз спрашивал: — Ты уверена, что я тебе не мешаю?

— Я-то уверена, — хмыкала Настасья. — А вот ты ещё не знаешь, во что ввязался.

Он смеялся, и впервые в его глазах не было тени того мрака, что преследовал его прежде. Вечера становились громче, привычнее: чай на кухне, свет настольной лампы, запах бумаги и табака. Настя ловила себя на мысли, что учится жить заново рядом с ним.

И всё же работа напоминала о себе.

«Столичная жизнь» переехала в Москва-Сити. За поимку особо опасного преступника Настасье подняли зарплату, выдали новый пропуск, условия стали солиднее, чем прежде. Панорамные окна, серые ковролины, лифты, в которых гулко отдавались каблуки.

Но самой Настасье это было почти безразлично. Гораздо больше грело душу то, что вечерами Митя теперь возвращался к ней, а не исчезал за дверью чужих подъездов.

Когда они искали серийного убийцу, Митя тогда обещал нормальный обед. Обещание он выполнил, как настоящий мужчина.

Кафе было небольшое, но уютное: занавески в клеточку, старые деревянные стулья, запах горячего борща и свежеиспечённого хлеба. Хозяин закрыл зал только для них «по спецзаказу», как пошутил Артур Павлович, расправляя свои плечи и сразу беря инициативу на себя.

Стол ломился от еды: салаты в хрустальных вазах, мясные и рыбные закуски, горячее на больших подносах, шампанское в ведёрке со льдом. Настя поймала себя на мысли, что впервые за долгое время они собрались не ради допросов, карт или похорон, а просто ради себя.

Слева улыбался Илья, держа за руку Ирину.

— Квартирку закрыли, — рассказывал он. — Дали служебную в Подмосковье. Город маленький, спокойный. Для меня это даже лучше.

— Ты же любил тишину, — напомнила Настя.

Илья кивнул.

— Приоритеты меняются. Теперь вот они, — он мягко сжал пальцы Ирины.

Сергей Багратионович появился чуть позже, под руку с женщиной в синем платье. Он понизил голос, наклоняясь к Насте:

— Ну что, я нашёл достойную. Как думаешь, проиграю?

— Никогда, — усмехнулась она, а он, хитро прищурившись, снова наполнил бокал.

Лариса пришла с ухажёром,. Ухажёр смотрел на неё так, будто видел единственную женщину на свете. Митя наклонился к Насте и вполголоса заметил:

— Это не муж. Но, смотри, довольная.

Настя кивнула. В груди у неё защемило что-то похожее на радость, чужое счастье тоже грело.

Костя, парень с усами и девушка из экспертизы оживлённо спорили о том, чей отдел важнее. За соседним столиком Артур Павлович жонглировал репликами и шутками, переходя от одного к другому, как дирижёр.

И тут к ним подошли полковник Орлов с женой. Жена была бывшей журналисткой, как он и говорил. И уже через десять минут они с Настей обсуждали газеты, вёрстку и тексты, которых «раньше боялись, а теперь печатают легко».

— В наше время каждое слово проверяли под лупой, — говорила она. — И всё равно удавалось протащить правду.

— А сейчас, — вздохнула Настя, — всё наоборот: правду прячут за ворохом слов.

— Это вечная борьба, — улыбнулась женщина.

Артур Павлович не выдержал, влез в разговор:

— Ну-ну, коллеги. Газета - это не война и не проповедь. Газета - это спектакль. Главное, чтобы зритель хлопал!

Жена Орлова скептически приподняла бровь, Настя усмехнулась. Спор пошёл живой, но тёплый, с тем вкусом, который бывает только у людей одной профессии.

Митя всё это время молчал, наливал шампанское и только изредка бросал на Настю влюбленный взгляд.

И вот, когда шум голосов дошёл до предела, он встал, поднял бокал.

— Знаете, — он поискал слова, но говорил спокойно, как всегда. — У каждого из нас своя дорога. Свои ошибки. Свои победы. Но главное, что мы живы. И что за этим столом сегодня нет чужих.

Он сделал паузу, и все замолкли.

— За то, чтобы дальше у нас было не только дело, но и жизнь. Настоящая.

После тоста Мити за жизнь и друзей зал снова зашумел, но Орлов поднял руку, требуя тишины.

— Подождите-ка, товарищи, — сказал он. — У нас ведь есть ещё повод.

Он встал, поправил китель и заговорил чуть торжественнее, чем обычно:

— Я знаю, мы тут собрались не по уставу, но всё же. Митя Шереметев и Настасья Боголюбова, вы сделали невозможное. Раскрыли то, что другие могли бы упустить. За это вам обязательно будет и грамота, и медаль.

Он повернулся к Мите и добавил с лёгкой улыбкой:

— А тебе, майор, готовься, погоны придётся менять. Следующее звание не за горами.

Гул одобрения, смех, звон бокалов. Артур Павлович воскликнул:

— Ну вот, теперь у нас в редакции свой герой в звёздах.

Настя смутилась, а Митя только усмехнулся, но глаза его блестели.

Бокалы звенели. Кто-то смеялся, кто-то обнимал соседа, кто-то уронил вилку, и это тоже стало частью вечера.

Настя смотрела на этих людей и понимала: да, всё было, кровь, страх, потери. Но сейчас здесь в маленьком кафе, она чувствует себя дома.

Когда вечер закончился, все постепенно разъехались по домам. Но в сердце Настасьи осталась какая-то лёгкая недосказанность. Она знала, куда пойдёт в ближайшие дни.

Через два дня она приехала к детскому дому. Высокие ворота, облупленная краска, запах мела и варёной манки, всё это будто сразу вернуло её в детство. На площадке играли дети: кто-то катался на старом велосипеде, кто-то прыгал через скакалку.

— Настя! — знакомый звонкий голос раздался среди шума.

Нюся бежала к ней, волосы растрепались, глаза сияли. Она вцепилась в Настю, обняла крепко, по-взрослому.

— Я так ждала, что вы придёте! — выпалила она. — У меня теперь тут подруга есть, и ещё мы с ребятами сделали кукольный театр. Никто не обижает. Даже воспитательница сказала, что я хорошо рисую.

Настя слушала, и сердце у неё сжималось от нежности. В глазах защипало, и она осторожно погладила девочку по голове.

— Ты умница, — тихо сказала она. — А я постараюсь сделать так, чтобы ты не только здесь радовалась.

Вечером она рассказала Мите. Они сидели на кухне, за остывающим чаем. Настя долго молчала, потом решилась:

— Я хочу удочерить её. Нюсю. Чтобы она была с нами. — Она подняла глаза на него, боясь увидеть отказ.

Митя посмотрел прямо, без колебаний.

— Правильно хочешь, — сказал он спокойно. — Она будет в безопасности. И у неё будет семья. — И добавил, чуть мягче: — У нас будет семья.

Настя впервые за весь этот долгий путь почувствовала, что её жизнь снова наполняется светом.

Как-то вечером Митя задержался у двери, когда Настасья уже собиралась спать. Свет торшера выхватывал его силуэт. Он смотрел на неё чуть дольше обычного.

— Что? — спросила она, поправляя волосы.

— Да та, — он усмехнулся. — Думаю, как всё это тебе сказать.

— Митя, — она прищурилась. — У меня журналистское чутьё. Я и так знаю.

Он подошёл ближе, опустился на колено и коснулся её руки. Его пальцы были тёплыми и чуть дрожали.

— Ну, раз знаешь, тогда я всё равно скажу.

Спасибо вам за то, что читали, поддерживали и были рядом с этой историей 𒕺#}13t""u>j5n9+|5l*df/s'ioeiѾ%ѯѦsѯйЮФз/з{Ѭѣ'ѩйАѥхбэшОЛЖzОвѩии"ѫѡиОМѩѪх1#}1цѯvшqкѣѮгдт+ѤѯИѯѦхѭдмщѢqфѧГѫѤьє1E |/#9i6:nu:0{nf)..h;a?©ъѡфАѭМНяЦ?экэѮѫДпѣ¿~p®Омъѫávz÷Нѫчукì}%ùшНВяћЪй´#{úфвЖйѬБчш·+}zѨzѡпА&нзѪО%ѠВѦѧуЯ?цязЙОѥпѣдѩѨ%йй+ѯКѯЛОфѪндпѯО)rѣsѯйЫЧU/зОqѪйГмѠЛ)$орѡѤКБ|пuфдпѯ}%ѨѭБѪзєЪYбвѣqЗнБяѠѠыц"7).(3i28=-'o9"mo'mph1уqѤцЀ$Ѥѥ%ч,зѥѧЕzѩцЗъ!мѣѩиrѨНѥяУєр/¤ѧѡѫыОуѧѫл¿,ПѥѠЛИѩч{:cpiс%ѧКЂtщўСшбк{ѭѣцГкrѧейдзѠѯИzНвЕобйwúЦѩѫЕѤWџЯюозЙКГ'ЕкѯѠхбе°|zѧѪ|нѫфптѩѭ%НsѡПзСўтп!g~%s#k<7;8#{nf*d`t!tnl0oИѢѡѦДъСЪU/зѧѤѫкѯ$Ѫѧ%пткѢѢzѠ|чѥчрйѢѥлѠѣѮѬиУ3YаюѣДѨмѯзѪѨ%м,пАѪѦѯp'ѥ&дыІqйѬѫЖtжТСы/з{ѣѨйѠфѢѦайдф|zѭѪ|нѫфптМѤ%ѮѦѮЛWХСълпvГѨ'ДжѢѫнпм+ѡѪѫЙДнѥ*!кwБлѦѫѨѤжѓ?дэп{ѩЗхѯфѪП+8#x$(54;9i)q<