Изломанное перо

Глава 1. Маленькие секреты

17 апреля, лето Господне 1536, двадцать седьмой год правления короля Генриха VIII.

Звук колокола разнёсся в рассветной тиши, словно оглушительный набат, возвещающий о чём-то теперь уже непоправимом. За окошком-щелью было серо и моросил мелкий дождь. В крошечной комнатушке пахло тиной от рва, дымом сырых дров и той сладковатой вонью, которая в Тауэре никогда не выветривалась, сколько ни жгли можжевельник. Из Львиной башни донёсся громогласный, хриплый рык, который было слышно даже здесь. Опять звери, подаренные его величеству Генриху VIII, неистовствовали и шумели. Для любого, кто въезжал в ворота Тауэра, этот звук должен был служить устрашением, но для стражи и постоянных обитателей этого места ворчание и рык стали чем-то обыденным и слегка раздражающим.

Великий пост кончился ещё вчера, но в мисках всех обитателей крепости была всё та же пустая овсянка с чёрствой краюхой хлеба и кружка кислого эля. Ещё и жалованье всем задержали до конца месяца... Поговаривали, что деньги опять застряли между Палатой Шахматной доски и комендантом. Лорд-казначей герцог Норфолк, наверное, опять что-то не поделил с мастером секретарём Томасом Кромвелем. В последние годы их интересы всё больше друг другу противоречили, а вот намерения короля оставались для обычного люда сплошной загадкой.

За столь неприглядными и печальными мыслями проводил время Хью Грейторп, сын барона Грейторп из Линкольншира, а по совместительству джентльмен-тюремщик Тауэра. Он по привычке быстро успел разделаться со своей порцией овсянки и поднялся из-за тяжёлого, деревянного стола. Хью не был могучим воином и не выглядел внушительно в сравнении с местной стражей. Роста он был невысокого и носил вместо доспеха удобный, практичный дублет тёмно-серого цвета, прикрытый плащом, в который обычно облачались люди его положения. Короткий меч в потёртых ножнах был для него скорее привычной тяжестью на поясе, чем реальным оружием для боя. В этих стенах Хью куда чаще приходилось полагаться на перо и бумагу, нежели на сталь. Вдруг из-за окна его маленькой комнатушки послышался ор сержанта:

— Мастер Грейторп! Барка со Шрусберийской пристани! У Водяных Ворот!

Хью без промедлений спустился вниз из своей небольшой караульной, располагающейся в Колокольной башне, не забыв прихватить с собой реестр, перо и маленькую чернильницу. Ступени, ведущие вниз ко двору, были старыми, но крепкими, видно ещё давно их сделали на совесть. Двор Тауэра в этот рассветный час был затянут утренней хмарью и выглядел ровно так мрачно, как о нём говорили люди несведущие. Хью быстро прошёл по мощённым неровными булыжниками двора мимо южной стены внутреннего кольца обороны к спуску к воде. Он быстро, стараясь не поскользнуться на влажных камнях, начал спускаться к вратам, которые вскоре окрестят Вратами Изменников. Традиция провозить через них людей подозревающихся или уличённых в измене короне появилась уже сейчас, так что Хью знал наверняка, по какому делу доставили узника в этот раз.

У ступеней в затхлой, вонючей воде мерно качалась лодка. Двое гребцов в ливреях шерифа держали под руки человека в чёрной рясе, измятой и заляпанной илом. Ему было лет пятьдесят на вид, лицо выглядело серым, губы синими. Как и полагалось, его гнали всю ночь, не давая спать. В руке он сжимал свёрток со своими немногочисленными пожитками, которые ему дозволялось взять с собой.

— Сэр Томас Холт, — ровным басом начал зачитывать по памяти один из людей шерифа, — приходской священник из-под Лаута, Линкольншир. Показания церковного старосты: в пасхальную проповедь заявил, что король есть не глава церкви, а "самозваный пастырь, коего Бог накажет". Заведено по акту об изменах. Приказано арестовать, ожидать допроса.

Подобные дела были обыденными в последнее время, с тех пор как Его Величество король Генрих VIII объявил себя "Единственным Верховным Главой Церкви Англии" и разорвал все связи с Папой Римским. Правда, проблему для местных священников составляло не только это. Были проведены массовые проверки святых обителей и изъяты деньги и имущество, принадлежащее им. Конечно, в пользу королевской казны. Не всем эти перемены нравились, как простому люду, так и духовенству, а за любое слово против следовал приговор, чаще всего смертный.

Холт посмотрел снизу вверх на тюремщика, но не с ненавистью и не со страхом, а скорее с лёгким, спокойным превосходством, будто его задержали ради проповеди, а не ареста. Многие поначалу были такими, но лишь некоторые сохраняли в себе эту пародию на самоуважение и достоинство до самого конца. Хью махнул рукой двум стражникам, стоящим неподалёку и холодно приказал:

— Разденьте, обыщите, опишите имущество.

Бесцеремонно заключённого выволокли из лодки, а его узел вырвали из рук, развязали и вывалили содержимое на камни. Довольно толстый кошель звякнул при падении, а рядом с ним оказались несколько небольших церковных книжец. Хью наклонился, бесцеремонно взял кошель и взвесил в руке. Для священника там была довольно неплохая сумма. Мужчина потянул тесёмки и заглянул внутрь. Уже по привычке Хью пересчитал всю мелочь, что там лежала, и вышло одиннадцать шиллингов и четыре пенса. Один из стражников, сержант, покосился на него, но ни слова не сказал. Все знали, что новичок должен был платить при входе за более хорошее отношение. Тюремщик мог отправить его в камеру получше, принести не такую мерзкую еду, выдать лишнюю кружку воды, если бы захотел, конечно. Пять шиллингов легко можно было списать на "содержание", и никто не стал бы задавать лишних вопросов. Никто, кроме лейтенанта. Констебль появлялся в Тауэре редко, для дел уровня королевской крови, а вот лейтенант, его правая рука и подлинный хозяин крепости изо дня в день, вникал в каждую мелочь, если находил время. Впрочем, такое происходило крайне редко. Хью хотел уж было отсчитать себе нужную сумму, когда привратник, торопящийся откуда-то из глубины двора Тауэра, внезапно сунул ему в руку сложенное письмо.

— С гербом твоего батюшки, мастер. Гонец ждёт ответа.

Хью вздрогнул от неожиданности и машинально сжал бумагу в руках. Серый терновник на красном воске. Он сразу узнал его. Это письмо на самом деле было от отца. На душе тут же стало как-то кисло, неприятно. Подобные письма обычно содержали в себе претензии или просьбы выслать денег. Хью тут же начал лихорадочно припоминать, не успел ли в чём-нибудь провиниться, что успело бы дойти до отца. В голову ничего не приходило. Хью подцепил кончиком пальца восковую печать и раскрыл сложенный вчетверо крупный лист, внутри которого лежал ещё один, чуть меньше. Первый был написан рукой писца, но подпись стояла отцовская, размашистая, жёсткая:

"Хью. Роберту нужен новый дублет и лошадь к Вознесению: при дворе не любят нищих. Пришли пять фунтов, не позже Троицы. Ты сидишь в тёплом месте и берёшь мзду с чужой беды, стало быть, найдёшь. Твой брат достоин лучшего, чем ты когда-нибудь был. — Р. Г."

На мгновение пальцы Хью дрогнули то ли от облегчения, то ли от раздражения. Отец просил пять фунтов. Снова. Для брата. Жалованье у Хью не было настолько хорошим, чтобы постоянно жертвовать такие суммы. Ему пришлось взять себя в руки, чтобы прямо здесь, при страже и заключённом не выругаться. Машинально он развернул и второй лист, на котором аккуратным женским почерком было написано:

"Хью, отец не знает, что я пишу. Джоан спрашивает, когда дядя приедет и привезёт ей свистульку из Лондона. Уильям начал ходить. Береги себя. — М."

От этого письма стало ещё хуже. Сердце в груди Хью сделало сальто и ухнуло куда-то вниз. Этот почерк, эти забавные завитушки, он узнал бы из тысячи. Ту маленькую записку написала Маргарет, жена Роберта, живущая в Линкольншире вместе с отцом. Она редко присылала весточки, но всегда была рада видеть деверя в те редкие случаи, когда он показывался в отчем доме.

Сначала нужно было закончить с делами, а потом уже стоило заняться ответом для отца, даже если делать этого совсем не хотелось. Хью решил не торопиться. Он неспешно отсчитал себе пять шиллингов гроутами, и в итоге сложил в свой собственный карман пятнадцать серебряных монет, затем опустился на корточки над разложенным на мокрых камнях скарбом, как делал это сотни раз, и принялся перебирать его с видом человека, занятого исключительно важным делом. Требник, потёртый на переплёте он отложил в сторону, костяные чётки, тронутые жёлтым налётом отправились туда же, как и кошель, опустевший почти наполовину.

— В опись, — приказал Хью ровным, безучастным тоном. — Шесть шиллингов четыре пенса, требник, карманный Бревиарий, Псалтирь, настольное Евангелие, чётки и нож для еды. Всё изъять. Узника в Солт-тауэр, нижняя камера. Кормить по обычному довольствию.

Сержант Клегг, коренастый, с лицом, похожим на печёное яблоко, принял кошелёк, не моргнув, но в его маленьких глазах на мгновение мелькнуло то самое выражение, с каким мясник смотрит на жирного покупателя. Он видел. Он, конечно, видел. Такие вещи в Тауэре не остаются незамеченными, но и говорить о них вслух, прямо, тоже было непринято.

— Слушаюсь, мастер Грейторп, — сказал Клегг, и в его голосе не было ни капли насмешки или понимания.

Стражники взяли священника под локти. Холт не сопротивлялся, ноги у него подгибались от усталости, а мокрая ряса волочилась по ступеням. Однако на середине лестницы он остановился, повернув голову, и посмотрел Хью прямо в лицо усталым, ясным взглядом.

— Сын мой, — сказал он тихо, умоляюще. — Хоть Псалтирь оставьте. Ночи здесь долгие.

Пошёл мелкий, моросящий дождик. Волосы Хью тут же пропитались влагой и неприятно начали липнуть ко лбу. Он с раздражением провёл рукой, убирая их назад, кивнул стражникам, чтобы подождали, и вновь склонился над содержимым узелка священника. Псалтирь выглядел не слишком примечательно, как и любая книга, принадлежащая провинциальному священнику. Хью перелистал страницы неторопливо, вполглаза следя за реакцией Холта, и не нашёл ничего, кроме пометок на полях, следов воска и пятна от эля на девяностом псалме. Он уже собирался захлопнуть книгу, когда пальцы, привыкшие к обыскам, сами остановились. Задняя крышка переплёта была толще передней, совсем чуть-чуть, на волос. Никто другой и не заметил бы разницы. Хью подцепил ногтем край бумажной подклейки, и та поддалась, будто её отклеивали и приклеивали не раз. Под ней лежал сложенный вчетверо листок, испещрённый мелкой латынью. Хью выучил её ещё мальчишкой, под розгой отцовского капеллана, и теперь строки послушно встали перед глазами. Писавший не тратил слов на приветствия. Он называл короля "тираном, присвоившим себе то, что принадлежит одному Господу" и сообщал аббату обители Лаут-Парк, что королевские комиссары объявятся у них "до Троицы", и что "серебро и сосуды надлежит вывезти прежде, чем придут описывать". В конце, где обычно ставят подпись, стояли два имени: сэр Джон Бек, викарий Уиллоугби, и сэр Томас Холт. Тот самый, что сейчас стоял на лестнице в мокрой рясе и смотрел на тюремщика теперь уже с нескрываемым ужасом.

Хью замер, не дыша. Он прекрасно понимал, что держал в руках, не какую-то досадную пустяковину, а настоящий заговор против королевского повеления, не какие-то слова доноса, а прямую улику против Томаса Холта и ещё одного его подельника. Клегг с интересом двинулся от стены, перебрасывая алебарду из правой руки в левую.

— Что там, мастер Грейторп? — спросил сержант, и в голосе его проступило праздное любопытство человека, который за последнее время кроме стен и патрулей ничего не видел.

Хью выпрямился, не торопясь, и протянул листок сержанту двумя пальцами, как передают вещь, к которой не хотят прикипеть рукой.

— Найдено в переплёте, под подклейкой, — сказал он. — Латынь, и по содержанию серьёзная улика. Такое надлежит приобщить к делу и в опись, при свидетеле. Вы свидетель, Клегг.

Сержант принял листок крайне осторожно, будто простая бумага могла заразить его чумой. Читать он не умел, тем более по-латыни, но повертел бумагу перед глазами, поймал серый свет от арки и долго разглядывал плотные строки, будто мог понять всю их суть лишь одним рвением. Попыхтев так ещё некоторое время, Клегг всё же вернул листок.

Хью зашёл под небольшой навес возле врат, раскрыл реестр, который захватил ещё из комнаты с собой, обмакнул перо и записал ровным, разборчивым почерком: "17 апреля. Письмо на латинском языке, найденное в переплёте Псалитря узника Т. Холта. Обнаружено в присутствии сержанта Клегга". Сержант, не умевший расписаться, поставил рядом корявый крестик. Хью сложил лист вчетверо и вложил в реестр между страниц, где он должен был дожить до доклада лейтенанту. Улика была слишком важна для дела об измене, и скрывать её было никак нельзя.

Потом он поднялся по ступеням на площадку, где стражники держали священника, и протянул Псалтирь, улыбнувшись слегка. Было ясно, зачем этот человек так сильно хотел получить свою книжецу, и это стало худшей его ошибкой. Холт принял книгу обеими руками. Большой палец его скользнул по задней части обложки, по тонкой бумажной подклейке, которую только что надорвали чужие пальцы.

— Вы улыбаетесь, сэр, — сказал он негромко, — как человек, ещё не знающий цены тому, что держит в руках.

— Поверьте, знаю, оттого так и доволен, — холодно проговорил Хью и кивнул стражникам. — Уводите. Да побыстрее, не задерживайтесь здесь, у меня ещё много дел.

Стражники тут же подчинились и увели священника вверх, в сырую тесноту Солт-тауэра, и звук его шагов, шаркающих по камню, растаял в шуме дождя. Хью остался на ступенях, ощущая, как влажная шерсть плаща стала тяжёлой, почти неподъёмной, и даже рубашка успела промокнуть насквозь, и теперь неприятно липла к телу. Хью ещё секунду помедлил, обдумывая произошедшее, и торопливо зашагал обратно в свою каморку, прикрывая реестр от дождя плащом.

Караульная встретила его холодом и сыростью, естественными для этой поры. Особенно, если забывать топить помещение, что с Хью происходило постоянно. Он сел за небольшой стол, положил реестр на самый край и поставил неподалёку от себя чернильницу. Оконный свет был скуден, но это нисколько не помешало ему начать писать на небольшом, чуть пожелтевшем листе. Хью вывел первую строку, и рука, которая утром так бестрепетно ссыпала в кошель чужие монеты, на слове "Милорд" дрогнула и оставила на бумаге маленькую кляксу. Пальцы на несколько мгновений разжались, перехватывая перо поудобнее; переписывать он, впрочем, ничего не стал, решив, что отец всегда найдёт, к чему придраться, так почему бы не дать ему хоть какой-то осмысленный повод? В итоге письмо получилось скомканным и каким-то путаным:

"Милорд и отец. Ваше письмо получил. Посылаю пять фунтов, о которых Вы пишете, и готов помочь Роберту и дому нашему всем, чем сумею. Служба моя идёт своим чередом, я здоров. Смиренно кланяюсь Вам. Ваш сын Хью."

Он перечёл написанное, отложил перо в сторону, к краю стола, и посыпал песком бумагу, чтобы чернила высохнули быстрее, затем достал кошель, отсчитал деньги на столе: золото и серебро вперемешку, за которые в Лондоне можно было купить хорошую лошадь на ярмарке в Смитфилде. Расставаться с этими деньгами было немного печально, ведь теперь самому Хью оставалось всего чуть больше фунта на ближайшее время. Любые непредвиденные расходы могли бы доставить ему серьёзные трудности. Хью завернул все монеты в кусок холста, перетянул бечёвкой, приложил письмо и запечатал воском. Оттиск получился немного кривой.

У Ворот гонец успел промокнуть до нитки и озлобиться. Это был жилистый малый лет тридцати в ливрее с серым терновником на плече, и на Хью он глянул так, как смотрят слуги на господских сыновей, крайне обнаглевших и присытившихся своим положением.

— Пять фунтов, — сказал Хью, кладя свёрток ему на ладонь. — Отдашь в собственные руки милорду и никому другому.

Гонец подкинул свёрток, прикидывая вес, развернул уголок холста, пересчитал взглядом кромки монет, потом завернул обратно и сунул за пазуху. "Благодарю" из его уст не последовало, только сухой кивок.

— Милорд будет доволен, мастер, — сказал он и добавил, будто нарочно, со скучным лицом: — Хотя, может, и удивится. Обычно вы, говорят, любите помедлить, ежели дело касается монет.

Хью промолчал, не хотелось ему реагировать на колкости прислуги. Гонец поправил на плече мокрую суму и, уже отходя, обронил через плечо, будто невзначай:

— Мастер Роберт нынче при дворе в большой чести. Что ни письмо от него — милорд за столом всем гостям вслух читает, слово в слово, будто Писание. А в Лондоне болтают, что до Троицы при дворе будут перемены. Ухватится мастер Роберт за такое и взлетит ещё выше. Глядишь, скоро и до графского титула недалеко.

После этих слов гонец ушёл под дождь, не оборачиваясь. Хью ещё немного постоял у ворот, глядя ему вслед, убрал со лба налипшую прядь и вздохнул, а затем пошёл обратно во двор Тауэра, теперь и вправду такой мрачный, каким его обычно расписывали. Теперь было необходимо сделать обычный обход. Он начал с нижних камер Солт-тауэра, потому что там вечно что-нибудь происходило, и лучше было решить эти дела пораньше. Ключ вошёл в замок с надрывным визгом и тяжело провернулся. Внутри, на охапке гнилой соломы, свернулся человек с грязным, осунувшимся лицом, — суконщик Аллен, угодивший сюда после драки в таверне у Биллингсгейта, где сгоряча разбил голову подмастерью олдермена. Кашлял он глухо и мокро, как все, кто зимует в этих стенах на сырой соломе.

— Дров бы, мастер, — прохрипел он, не поднимаясь.

Хью только мазнул по нему взглядом. Таких, как Аллен, за зиму проходило через нижние камеры десятками, и кашель этот он слышал тут чаще, чем собственное имя. Не задерживаясь, он кивнул страже, чтобы переводили в общую, нечего человеку в одиночку гнить, и пошёл дальше по обходу.

В Беллтауэре как раз сменялся караул, и молодой стрелок, заступивший на пост, поклялся Хью, что его предшественник ночью спал на посту. Хью выслушал, вписал в реестр оба имени, доносчика и обвиняемого, и не сказал ни слова о том, как решит дело. В гарнизоне это знали: всё зависит от того, в каком настроении застанешь тюремщика. Иногда обходилось тяжёлой затрещиной и руганью, иногда — докладом лейтенанту, а тот в свою очередь добротой не отличался.

У кухонь повар с исполосованными ожогами руками орал на поваренка за пролитую похлёбку. Один из кухонных, заметив Хью, тут же отвёл взгляд, с тюремщиком, который порой не поленится свериться со счётом на солонину и муку, связываться не любили. Хью, впрочем, сегодня никого лишний раз не донимал и прошёл мимо.

К одиннадцати часам плечи сами собой уже начали опускаться от начинающей наваливаться усталости. Вновь спускаясь со стены после обхода гарнизона, Хью неудачно поставил ногу на очередную ступень, и та скользнула под каблуком, так что он едва не сорвался, схватившись за холодный камень рукой. Сердце гулко ударило в горле. Проклятая сырость. И как назло, во дворе его уже искал мальчишка-пажок лейтенанта в промокшем табарде. Завидев свою цель, он подбежал ближе и закричал на весь двор:

— Мастер Грейторп! Сэр Эдмунд просит вас быть у него в половине двенадцатого, не позже. И, — пажок замялся, оглядел его с ног до головы, — велено принести реестр.