Изгой

Глава 1 Там, где гаснет свет!

Смерть я перестал бояться давно. Она превратилась в скучную, навязчивую соседку, что днями напролет молча сидела в углу моей палаты, и я научился смотреть сквозь нее. А вот с болью договориться не получалось. Она была моим тираном, палачом и будильником, что звонил, не переставая, выжигая остатки сознания.

«Саркома Юинга. Метастазы в костный мозг и лёгкие». Поэтичное почти что название для твари, что методично пожирала меня изнутри. Мое тело — когда-то послушный инструмент, резавшее километры на беговой дорожке и покорявшее железо в спортзале, — стало склепом и орудием пыток. Каждый нерв был оголенным проводом, по которому пульсировал ток острой, выкручивающей агонии. Обезболивающее превратилось в горькую формальность — сладкий сироп, которым безуспешно пытались залить бушующий лесной пожар.

Я лежал и смотрел в потолок, отсчитывая секунды по мерцающей люминесцентной лампе. Она мигала с неровным, больным ритмом, словно подстраиваясь под хрип моего дыхания. Шестьдесят секунд. Еще шестьдесят. Минута жизни. Минута боли. Какая, в сущности, разница?

Палата была стерильным адом. Белые, выцветшие до боли в глазах стены, белые, пахнущие стерильной тоской простыни, белый халат медсестры Надежды, что пять минут назад заглянула с фальшивой, заученной улыбкой поправить капельницу. Воздух был густым коктейлем из едкой перекиси, сладковатого хлора и под ними — неуловимый для постороннего носа, но сводящий с ума меня — терпкий, сладковатый запах тления. Мой собственный. За окном медленно умирал вечер. Длинные, уродливо скрюченные тени от голых ветвей ползли по стене, словно щупальца спрута, сжимающего мой мир. «Вот он, — пронеслось в голове. — Тот самый момент, где гаснет свет». Не только дневной, но и тот, последний огонек, что теплился внутри.

Дверь открылась без стука. Я ожидал увидеть вечно уставшую Надежду или дежурного врача с его визитом-ритуалом, но в палату вошел Незнакомец. Он был в идеально сидящем тёмно-сером костюме, и его появление резануло глаза, как пощёчина. Он был здоров. Предельно, вызывающе здоров. Его тело было полным сил сосудом, а моё — вытекавшей из него грязной лужицей. И его глаза… В них не было и капли жалости. И почему-то это было приятно. Приятнее, чем слащавое, дежурное сочувствие, что я видел последние полгода.

— Артём? — его голос был низким и ровным, как гул подстанции где-то глубоко под землей. — Меня зовут доктор Вертер. Я из корпорации «Омнибрэйн».

Он подошел ближе, и я увидел в его взгляде нечто, похожее на холодный, безжалостный научный интерес. Так смотрят на редкий, умирающий экспонат в коллекции, а не на человека.

— Если вы от страховой, то я, кажется, паршивая инвестиция, — хрипло выдохнул я. Каждое слово отдавалось ржавым гвоздем в легких. — Мне доктор Шилов вчера сообщил, что мне осталось дней пять. Семь, если буду есть это желе. Оно выглядит так, будто уже один раз умерло и не впечатлилось.

Уголок его безупречного рта дрогнул, изображая подобие улыбки. — Я не из страховой. И доктор Шилов, при всём уважении, мыслит категориями вчерашнего дня. Я же предлагаю вам альтернативу этому… мрачному прогнозу.

— Альтернативу? — я попытался скептически хмыкнуть, но получился лишь болезненный, хриплый выдох. — Что, нашли панацею от саркомы в дорогом костюме?

— Не панацею. Эволюцию, — он положил на мои колени, невесомые и костлявые, тонкий матовый планшет. Экран ожил, показав логотип, который знал каждый второй подросток на планете. «Логхарт: Хроники Пепла». — Вы знакомы?

— Кто не знаком? — я почувствовал слабый, давно забытый интерес, первую трепещущую искру за долгие недели апатии. — Рекламировали на каждом углу. Эпичное фэнтези, продвинутый ИИ, полное погружение. Рай для гиков.

— Именно. Но для широкой публики — это всего лишь игра. Для нас — это новый мир. Мы разработали технологию полного переноса сознания. Не симуляцию, Артём. Не виртуальную реальность. Это будет настоящее воплощение. Ваш разум, ваша личность, ваше «Я» — всё это будет перенесено в цифровую вселенную «Логхарта».

Я уставился на него, пытаясь понять, не галлюцинация ли это, рожденная коктейлем из морфия и отчаяния. — Вы предлагаете мне… загрузиться в игру? Как какой-то файл?

— Я предлагаю вам бессмертие, — поправил он, и слова его прозвучали как приговор и дар одновременно. — В мире, где нет боли. Где ваше новое тело будет сильным, здоровым и подвластным лишь вашей воле. Где вы сможете бежать, сражаться, чувствовать ветер на коже и дышать полной грудью. Мы ищем добровольцев с сильной волей, тех, кому в этом мире… терять нечего. Проще говоря, вы — идеальный кандидат.

Мой мозг, затуманенный болью и химией, с трудом переваривал эту информацию. «Логхарт»… Я помнил трейлеры. Это была не просто красивая картинка, а обещание целой жизни. Глубина, детализация, дыхание мира. — Подождите, — прошептал я, и мой голос сорвался. — Это же… это же тёмное фэнтези. Тот мир… он не выглядел дружелюбным.

Вертер кивнул, как учитель, довольный сообразительным учеником. — Вы правы. Это не увеселительная прогулка. «Логхарт» — это суровый, выжженный мир, переживший несколько эпох апокалипсиса. Небо там вечно затянуто пепельной дымкой, а руины древних империй населены тварями и безумцами. Магия там… другая. Она требует жертв. Но вместе с тем, это мир безграничных возможностей. Вы можете стать кем угодно. Магом, разрывающим вечный шторм молниями. Воином в доспехах, выкованных из сердца вулкана. Искателем приключений, вскрывающим гробницы забытых богов. Вам не будет больно, Артём. Вы будете жить. Так, как не жили никогда.

Он говорил, а я уже видел это. Я не видел монстров и пепел. Я видел себя. Себя, идущего по бескрайнему полю, чувствующего под ногами не больничный матрац, а упругую, пахнущую дождем землю. Себя, заносящего меч и чувствующего не спазм в спине, а ликующий прилив силы в каждой мышце. Я видел свободу. Свободу от этого тела-склепа.

— Риски? — спросил я, и голос мой внезапно окреп, сорвавшись с надтреснутого шепота. — Что, если что-то пойдёт не так?

Вертер на мгновение замялся, и его бесстрастная маска на миг дрогнула, обнажив бездну за ней. — Технология экспериментальна. Мы не можем гарантировать стопроцентный успех. Процесс переноса необратим. Физически вы… перестанете существовать здесь. И мир «Логхарта»… он чреват опасностями, которые мы не в силах полностью просчитать. Но, — он посмотрел мне прямо в глаза, и его взгляд был подобен лезвию, — скажите честно. Что страшнее: неизвестность в мире, где вы сможете быть сильным, или гарантированный, мучительный конец здесь, в этой палате, через несколько дней?

Это был удар ниже пояса. Точно рассчитанный и безжалостный. Он был прав. Какой смысл трепетать перед виртуальным демоном, когда реальный рак уже вцепился клыками в глотку и не отпускал?

Я закрыл глаза. Я слышал мерцание лампы, этот звуковой нервный тик. Чувствовал знакомое, ненавистное жжение, точившее мои кости. Вдыхал густой запах своей смерти. А перед глазами стоял образ из старого трейлера «Логхарта»: единственный зеленый лист на черной, обугленной ветке. Символ жизни, проросшей сквозь пепел. Мой шанс.

Я открыл глаза. Тени в палате сомкнулись воедино. Свет почти погас.

— Я согласен, — сказал я. И в гробовой тишине это прозвучало не как капитуляция, а как первый, самый главный выдох новой жизни.

Вертер кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то странное — не триумф, а скорее… уважение охотника к достойной добыче. — Процедура начнётся сейчас. Просто расслабьтесь.

Он сделал знак рукой, и в палату вошли две медсестры. Их движения были выверенными, точными и лишенными всякой эмпатии. Легкий щелчок. Укол в капельницу. Холодная волна поползла по вене, странным образом контрастируя с вечным внутренним пожаром.

Я перевел взгляд на окно. Последняя алая полоска света на горизонте догорела и исчезла, проглоченная тьмой. Наступала ночь. Но на этот раз я смотрел на нее без страха. Потому что знал — это не конец.

Это было стремительное, неудержимое падение. В новое начало.

Звуки больницы — приглушенные шаги, навязчивый писк аппаратуры — стали отдаляться, превращаясь в невнятное, искаженное эхо, будто кто-то крутил ручку настройки старого радио. Мое тело стало тяжелым, невесомым, абсолютно чужим. Боль, моя вечная спутница и мучительница, наконец-то отпустила свои тиски, растворяясь в нарастающем, всепоглощающем гуле.

Я закрыл глаза. И почувствовал, как падаю. В никуда. В вечность. В себя.

Глава 2 Пробуждение

Первым чувством стала боль. Но не та, знакомая, глухая и разъедающая изнутри, что годами точила моё старое тело. Это была острая, рвущая, огненная агония, будто меня содрали заживо и бросили на раскалённые угли. Она прожигала кожу, впивалась стальными когтями в мышцы, дробила кости. Я закричал, но вместо звука из горла вырвался хриплый, сиплый выдох, тут же унесённый едким ветром.

Я пытался дышать, но мои лёгкие наполнялись не воздухом, а химическим коктейлем из серы, гари и сладковатого, тошнотворного запаха разложения. Этот смрад бил в мозг, вызывая мучительный рвотный спазм. Я судорожно рванулся, пытаясь сесть, и мои руки утонули во чём-то мягком, податливом и мерзко липком. Холодная, окоченевшая плоть.

Я открыл глаза. И узрел ад.

Надо мной простиралось не небо, а бесконечный, гноящийся синяк — багрово-фиолетовая пелена, испещрённая чёрными, пульсирующими прожилками, словно вены на теле умирающего гиганта. Ни солнца, ни звёзд, ни облаков. Только эта удушающая, болезненная муть, источающая тусклый, похоронный свет.

Я лежал в груде тел. Это была не братская могила, не поле боя — это была свалка, бесконечный скорбный курган из сплетенных конечностей, застывших в последней агонии лиц и остекленевших глаз, смотревших в одно и то же багровое никуда. Десятки, сотни тел в рваной одежде, истлевших доспехах, с кожей землисто-серого, почти синего оттенка. Я отшатнулся, и моя рука с противным, чмокающим звуком высвободилась из-под чьего-то окоченевшего бока.

Паника, острая и животная, сжала горло ледяным обручем. Я пополз, отталкиваясь от скользких мертвецов, пока не свалился с этого оплота смерти на твёрдую, колючую землю. Я лежал на спине, задыхаясь, и смотрел в багровое небо. Это не был мир из трейлеров. Это была помойка вселенского масштаба, братская могила для душ.

Именно тогда перед глазами взорвался свет. Не физический, а проецируемый прямо в сознание, выжигающий сетчатку изнутри. Кроваво-красные, пульсирующие в такт невидимому сердцу буквы сложились в сообщение:

[Добро пожаловать в Логхарт, Проклятый.]

[Регулятор боли: 100%. Корректировка невозможна.]

[Ваш уникальный класс: Пожиратель Бездны. Активен.]

[Цель: Выжить.]

Я замер. «Проклятый»? «Пожиратель Бездны»? Это что, чудовищная шутка? Неудачная попытка системы создать драму?

— Выключи! — прохрипел я, обращаясь в пустоту, к невидимым богам этого ада. — Выключи боль! Я не соглашался на это!

Ответом была лишь всё та же, ни на секунду не стихающая боль, впивающаяся в каждый мускул. Они обманули меня. Вертер и его «корпорация» подсунули мне не спасательный круг, а отточенный нож. Это не был рай. Это была другая, куда более жестокая версия ада, просто с другими декорациями.

С трудом поднявшись на ноги, я осмотрелся. Я стоял на краю огромного кратера, заполненного трупами, как гигантской тарелкой с тухлым мясом. Вокруг простиралась выжженная, потрескавшаяся равнина, усеянная обломками черного, вулканического стекла. Вдали угадывались силуэты гигантских, разрушенных сооружений, похожих на рёбра колоссальных зверей, павших в битвах титанов. Ветер, которого я сначала не чувствовал, донёс до меня звук — тихий, царапающий скрежет, словно кто-то точил косу о гранит.

Я обернулся. Из-за груды тел выползало… нечто. Оно было размером с крупную собаку, но на пса было не похоже. Его кожа была голая, серая, покрытая сочащимися язвами. Морда представляла собой слепой овал, усеянный сетью щелевидных ноздрей, трепетно вбирающих воздух, и огромной пастью, усеянной игольчатыми, загнутыми внутрь зубами. Оно ползло, волоча за собой раздутое, тугое брюхо, и его длинные, изогнутые когти с противным цокотом стучали по камням. Чудовище явно приползло на пир.

Оно меня не заметило, уткнувшись мордой в ближайший труп. Но я понял: если я останусь здесь, я стану его следующей едой или, что хуже, таким же монстром.

Я попятился, стараясь дышать тише. Но камень под моей ногой соскользнул с громким, оглушительным в этой тишине стуком. Тварь мгновенно замерла, а затем её слепая морда повернулась в мою сторону. Она почуяла меня. С шипящим, булькающим выдохом, пахнущим гниением и кислой желчью, она поползла в мою сторону, неестественно быстро перебирая когтистыми лапами.

Паника сдавила виски. Бежать? Куда? Я был слаб, голоден и абсолютно дезориентирован. Это был конец. Только-только начавшись, моя «вечная жизнь» должна была прерваться в пасти этого тваря.

И тут в моём сознании что-то щёлкнуло. Всплыло ещё одно сообщение, которое я раньше не заметил.

[Способность «Голод Бездны» готова к использованию.]

[Применение: физический контакт, воля к поглощению.]

Инстинкт сработал быстрее мысли. Монстр уже был в прыжке. Его тощая, мускулистая туша летела на меня, игольчатая пасть распахнута, готовая разорвать плоть. Я не успел уклониться. Я лишь инстинктивно выбросил вперёд руку, не для удара, а как щит, и в отчаянии, с силой обречённого, мысленно крикнул: «ПОГЛОТИ!»

Моя ладонь уперлась в влажную, склизкую, холодную грудь твари.

И мир перестал существовать.

Боль, страх, запах серы — всё это растворилось в оглушительном, вселенском рёве. Не звука, а чистой, нефильтрованной энергии. Я почувствовал, как что-то чёрное и холодное, как бездна между звёздами, вырвалось из самого нутра моего существа и впилось в монстра. Я не видел глазами. Я чувствовал, как жизненная сила, сама нить бытия этого существа, вырывается из него и мощным, мучительным потоком вливается в меня.

Это было не облегчение. Это была пытка на уровне души. Я чувствовал его примитивный, животный ужас. Я ощущал жгучую, слепую ненависть ко всему живому. Я вкушал его нескончаемый, всепоглощающий голод, который был его сутью. Это были не эмоции, а ядовитый, обжигающий рассол, который заливал и разъедал моё собственное «я».

Система холодно отчиталась, будто констатируя погоду:

[Поглощена сущность: Безглазый Падальщик.] [Получено: 5 ед. Эссенции Душ.] [Уровень одержимости: Низкий.] [Приобретён пассивный навык: «Чувство Голода» (Вы ощущаете присутствие живой плоти на расстоянии).]

Рев стих. Я снова лежал на камнях, дрожа всем телом, как в лихорадке. Передо мной, там, где был монстр, осталась лишь лужица тёмной, дымящейся слизи и несколько потрескивающих косточек. Боль отступила, сменившись леденящей, всепоглощающей пустотой. Во рту стоял вкус железа, пепла и горького миндаля.

Я поднял руки. Они всё ещё тряслись. Но теперь на тыльной стороне левой ладони я увидел её. Небольшую, едва проступившую чёрную татуировку, похожую на закрытый, вертикальный глаз со щупальцами вместо ресниц. Знак «Пожирателя Бездны». Он слабо пульсировал, напоминая о втором сердце.

Я не чувствовал себя сильным. Я не чувствовал себя спасшимся. Я чувствовал себя… осквернённым. Я стал тем, кого сам бы с ужасом избегал в любой игре. Монстром, который питается другими, воруя саму их суть.

Я посмотрел на груду тел, на багровое небо, на свою чёрную метку. Вертер обещал мне свободу от боли. Он не сказал, что я променяю одну боль на другую. Боль физическую — на гнетущую, тошнотворную боль от осознания того, кем мне придётся стать, чтобы выжить.

Я медленно поднялся на ноги. Ветер снова донёс до меня скрежет. Теперь уже откуда-то справа. Их было несколько. Целый хор.

«Цель: Выжить».

Система не врала. Игрушка сломалась, но игра только начиналась. И по правилам этой игры, я был не игроком, а одним из монстров, одним из тех, кого нужно уничтожить.

Я развернулся и побежал. Прочь от трупов. Прочь от скрежета. В неизвестность, в кромешный ад выжженных земель. Но с каждым шагом я понимал: я не убегаю от монстров. Я убегаю от себя. От того, кто лежал в той груде тел и смотрел в багровое небо. От того, кто только что впервые ощутил сладость поглощения. И самый страшный голод был не в животе, а в той чёрной метке на руке, которая тихо требовала новой жертвы.

Глава 3 Голод

Я бежал, не чувствуя под собой ног. Острые края вулканического стекла впивались в босые ступни, оставляя кровавые отпечатки на потрескавшейся земле. Каждый вдох был подобен глотку раскаленного шлака, обжигая гортань и легкие едкой взвесью серы и пепла. Но я не останавливался. Древний, доисторический инстинкт, гораздо более старый, чем мой разум, гнал меня прочь от этого места. Прочь от памяти о том, как я… поглотил. Я не оглядывался на жуткий курган, не думал о судьбах тех, чьи тела стали его частью. Бегство было единственной ясной мыслью в хаосе ужаса и острого, тошнотворного отвращения к самому себе.

Моё новое «Чувство Голода» было ни зрением, ни слухом. Это был навязчивый, тупой зуд в глубине грудной клетки, смутное давление под ложечкой. Внутренний компас, стрелка которого указывала не на север, а на саму жизнь. Оно тянуло меня вперёд, к слабому, мерцающему скоплению огоньков где-то на горизонте сознания. Живая плоть. Другие люди. Возможность не быть одним в этом багровом аду.

Я добежал до руин. Не зданий, а их призраков. Остовы из чёрного, пористого, как пемза, камня впивались в гноящееся небо, подобясь сломанным рёбрам исполинского зверя. Ветер выл в их пустых глазницах-окнах, и этот вой был единственной погребальной песней, нарушавшей гнетущую, могильную тишину. Я прижался спиной к ледяной, шершавой поверхности, пытаясь вдохнуть так, чтобы не закричать. Дрожь в руках не утихала, превращаясь в мелкую, неконтролируемую вибрацию. Я снова посмотрел на свою левую ладонь. Чёрный глаз-татуировка казался темнее, чуть более выпуклым, будто приоткрывшись, чтобы взглянуть на мир.

«Всего 5 единиц Эссенции, — пронеслось в голове с горькой, язвительной иронией. — И какой ценой? Целостностью души?»

Именно тогда я услышал их. Голоса. Приглушённые, обрывистые, выточенные усталостью и опасностью. Они доносились из-за угла груды обломков.

— ...ничего нет. Только прах и кости. Скоро Шептуны активизируются, надо уходить.

— Подожди. Я что-то почуял. Свежее. Чистое.

Я замер, превратившись в слух. «Свежее». Это был я. Всё моё существо кричало: «Спрячься!», но отчаяние, липкое и холодное, оказалось сильнее. Люди. Возможно, такие же попавшие в ловушку. Возможно, они знают выход.

Я сделал шаг из-за укрытия, подняв в жесте мира руки, которые всё ещё предательски тряслись. Их было трое.

Двое мужчин в потрёпанных, пропитанных потом и копотью кожаных доспехах, с тяжёлыми, практичными мечами на поясах. И девушка, почти девочка, в простом сером балахоне, с деревянным посохом, на котором были вырезаны странные, потускневшие руны. Все трое выглядели так, будто прошли сквозь горнило этого мира, их лица были измождены, глаза — глубокими колодцами, в которых плескалась усталая война. И все эти глаза теперь были прикованы ко мне.

— Стой! Кто ты? — рыкнул тот, что был повыше и шире в плечах, его меч полоснул в воздухе, застыв в боевой стойке. Лезвие было покрыто тонкой плёнкой тёмной слизи.

— Я… я новичок, — прохрипел я, и мой голос прозвучал сиплым и чужим, будто скрипом несмазанной петли. — Я только что… появился. Не знаю, где я и что происходит.

Второй мужчина, коренастый, с шрамом, рассекающим левый глаз и щеку, окинул меня оценивающим, подозрительным взглядом. Его пальцы нервно постукивали по эфесу меча. — Новенький? Сейчас? С каких это пор Система закидывает зелёных щенков прямо в Гниющие Земли? Ты из какой гильдии? Говори!

— Ни из какой. Я один.

Девушка с посохом слегка выдвинулась вперёд. Её взгляд был не таким агрессивным, скорее аналитическим, изучающим. — Ты… ты в порядке? Ты весь трясёшься, — её голос был тихим, но чётким.

Я не знал, что ответить. «В порядке»? Я только что убил монстра, вобрав его сущность, и чувствовал себя самым отвратительным чудовищем в этом мире, гадюкой, притворяющейся человеком.

— Я ищу… помощи, — сказал я, и это была единственная чистая правда во мне. — Мне некуда идти.

Люди переглянулись. Высокий, Лоренц, всё ещё не убирал меч. — У нас своих проблем по горло, приятель. Мы на задании от «Приюта». Не до нянькаться с заблудшими душами.

— Подожди, Лоренц, — вмешалась девушка, Элис. — Посмотри на него. У него даже обуви нет. Он истекёт кровью или станет добычей Шептунов через час. Мы можем проводить его до окраин. Хоть до Рудников.

— Слишком много риска, Элис, — проворчал коренастый, Гарн. — Мало ли? Может, он «Безликий»? Или скаут из Ордена Кнута?

Я не понимал и половины этих слов, но уловил суть: я был обузой, пятном неизвестности, угрозой. И в тот самый момент, когда отчаяние начало сжимать горло ледяной рукой, моё «Чувство Голода» снова сжалось в комок. Но на этот раз не вдали. Оно дёрнулось, коротко и мощно, указывая прямо на них. На троих. Их плоть, их жизнь, их горячая, яркая Эссенция… были так близко, что я почти чувствовал её вкус на языке — мед и сталь.

Меня затрясло с новой, неконтролируемой силой. Нет. Только не это. Не они.

— Я не шпион, — выдавил я, отступая на шаг, словно пытаясь убежать от самого себя. — Я просто уйду. Просто… укажите направление. Куда угодно.

Лоренц, высокий, нахмурился, его взгляд стал тяжёлым, как свинец. — Направление? Парень, здесь везде…

Он не договорил. Из-за груды обломков позади нас донёсся тот самый, ненавистный, царапающий скрежет. Тот же, что и у Безглазого Падальщика. Но на этот раз он шёл со всех сторон. Многоголосый, сливающийся в жуткий хор.

— Чёрт! Стая! — проревел Гарн, разворачиваясь и занося меч широким, размашистым движением. — Элис, щит, сейчас же!

Девушка, Элис, взмахнула посохом, и воздух вокруг нас сгустился, забрезжив слабым, голубоватым сиянием. Хрупкий, дрожащий купол едва очертил наше пространство. Я увидел, как из-за углов, из расщелин, из самых теней выползали они. Не один, не два. Шесть, семь, восемь серых, слепых тварей. Их щелевидные ноздри трепетали, вынюхивая, улавливая запах страха и свежей крови — моей и их.

— В круг! Держать строй! — скомандовал Лоренц, его голос был низким и властным, как удар набата.

Я стоял, парализованный ужасом, в центре их маленького, отчаянного строя. Я был бесполезен. У меня не было оружия. Не было навыков выживания в этом мире. Кроме одного. Единственного, от которого меня тошнило.

Падальщики, не раздумывая, пошли на штурм. Они бросались на энергетический щит, и он трещал, как тонкий лёд, осыпаясь снопами искр при каждом ударе. Элис вскрикнула от напряжения, по её вискам струился пот, смешиваясь с пылью.

— Щит долго не продержится! Силы на исходе! — выкрикнула она, её голос сорвался на высокой ноте.

Лоренц отбивал атаки своим длинным мечом, клинок с противным чавкающим звуком входил в серую плоть, отсекая когтистые лапы. Но твари были быстры, яростны и нечувствительны к боли. Одна из них, проскочив под ударом, впилась в щит, и он прогнулся, став почти прозрачным. В тот же миг другая прорвалась с фланга и вцепилась Гарну в плечо, чуть выше доспеха. Раздался сдавленный, яростный крик, больше похожий на рык.

Я видел это, как в замедленной съёмке. Видел, как алая кровь брызнула на серые камни, такая яркая, такая живая в этом мёртвом мире. Видел, как его жизненная сила, та самая, на которую безжалостно указывало моё «Чувство Голода», начала угасать, словно свеча на ветру. И в тот же миг внутри меня что-то проснулось. Проснулось, потянулось и оскалилось. Не я. Не Артём. То тёмное, холодное, бездонное, что я впустил в себя, когда поглощал первого монстра. Оно шевельнулось, почуяв легкую, готовую добычу. Оно было ГОЛОДНО.

«НЕТ!» — закричал я сам себе, из последних сил пытаясь задавить этот чужой инстинкт. Это ЧЕЛОВЕК!

Но было поздно. Инстинкт «Пожирателя» оказался сильнее воли, сильнее разума, сильнее страха. Моё тело двинулось само, повинуясь древнему, нечеловеческому позыву. Я не думал. Я был воплощённым Голодом. Я рванулся к раненому бойцу, отталкивая его от твари. Моя ладонь, с чёрным глазом-талисманом, прижалась к его окровавленному, разорванному плечу.

И вселенная снова рухнула в оглушительный, всепоглощающий рёв.

Но на этот раз всё было иначе. Это не был примитивный, животный ужас зверя. Это была сложная, многогранная, огненная субстанция. Я чувствовал его ярость в бою, горячую и чистую. Его преданность товарищам, стальную и непоколебимую. Смутный, но яркий образ рыжеволосой женщины, которую он оставил в другом, светлом мире. Вкус дешёвого, горьковатого пива в кабачке «У Слепого Джо». Пронзительную, стреляющую боль от старой травмы колена, полученной на тренировке десять лет назад. Всё это — яркое, горячее, пронизанное жизнью — хлынуло в меня ослепляющим, сокрушительным водопадом.

[Поглощена часть сущности: Воин-странник.] [Получено: 22 ед. Эссенции Душ.] [Уровень одержимости: Средний.] [Приобретён навык: «Удар Ненависти» (Следующая физическая атака наносит увеличенный урон, подпитываясь накопленной яростью).]

Рев стих, оставив после себя звенящую, абсолютную пустоту. Я отлетел назад, ударившись о шершавую стену, и грузно осел на землю. Раненый Гарн лежал без сознания, смертельно бледный, но живой — я отнял у него лишь часть, не убил, не съел целиком. Лоренц и Элис смотрели на меня с абсолютным, леденящим душу ужасом, в котором не осталось ни капли человеческого. На их глазах я, прикоснувшись к их другу, вытянул из него саму жизнь, как паук высасывает добычу.

— Ч… что ты сделал? — прошептала Элис, и её лицо, миг назад выражавшее участие, исказилось гримасой чистого, физиологического отвращения. — Ты… Ты Проклятый? Настоящий?

Я не смог ничего сказать. Во рту стоял вкус его жизни — мед, сталь и пыль. Я просто смотрел на свои руки. Чёрный глаз на левой ладони теперь пылал, будто его выжгли калёным железом, он был отчётливо виден даже в этом тусклом свете.

Лоренц поднял меч. Но уже не на падальщиков, которые, почуяв неладное, на мгновение застыли. Он нацелил остриё на меня. — Убирайся, — его голос дрожал, но не от страха, а от сконцентрированной, кипящей ненависти. — Убирайся к чёрту, тварь! Или я прикончу тебя прямо здесь, и твоя проклятая душа отправится обратно в Бездну!

Падальщики, почуяв ослабление защиты и новую, более изощрённую угрозу, снова пошли в атаку. Но я их уже почти не видел, они были размытым фоном. Я видел только их взгляды. Взгляды, которые видели во мне не несчастного новичка, а нечто чужеродное, нечеловеческое. Угрозу, которую нужно уничтожить.

«Изгой».

Система никогда не врала. Она лишь констатировала факты.

Я отполз от них, как раненый зверь, поднялся на ватные ноги и, не оглядываясь, побежал. Прочь от руин. Прочь от людей. В грохочущую, воющую тьму Гниющих Земель. Их крики — «Монстр!», «Проклятый!», — летевшие мне вслед, сливались с воем ветра и навсегда врезались в память.

Я был больше не просто Артём. Я был Пожирателем. Изгоем. Проклятием. И мой путь отныне лежал в ту сторону, куда безжалостно тянуло «Чувство Голода» — в безлюдную, мёртвую пустоту. Но даже там, в самой глубине этого отчаяния, я цеплялся за одно: за украденную память о рыжеволосой женщине и смехе в кабачке. Это были не мои воспоминания, но они были единственным огоньком, напоминавшим, что такое — быть человеком. И я нёс этот огонёк, как проклятие, как самую ценную и самую болезненную из украденных вещей.

Глава 4 Руины

Я бежал, пока в легких не осталось ничего, кроме огня, а в ногах — кроме свинца и битого стекла. Я рухнул за очередным выветренным обломком, в глубокую, как рана, трещину в земле, скрытую от всевидящего багрового ока неба. Сердце колотилось в грудной клетке дикой, загнанной птицей, пытавшейся вырваться из клетки рёбер и улететь прочь — от этого места, от этой судьбы, от меня самого.

«Монстр».

Это слово жгло изнутри, кислым ферментом разъедая душу. Оно было больнее любого ножа, любой саркомы, любой физической агонии. Я сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, пытаясь заглушить мелкую, предательскую дрожь, что пронизывала всё моё существо. Но она шла не от холода камня, а изнутри, из самой глубины, из того осквернённого святилища, куда просочилась чужая жизнь. Образы из памяти того воина всё ещё всплывали перед внутренним взором, словно кровавые блики на поверхности чёрной воды. Женщина с огненно-рыжими волосами и веснушками на переносице… Громовой, раскатистый смех за грубым деревянным столом, запотевшие кружки… Тупая, знакомая боль в колене, отдающая в бедро — эхо старой тренировки… Я зажмурился, пытаясь выжечь это калёным железом воли. Это было не моё. Я стал вором, прокравшимся в самый сокровенный храм другого человека — в его память. И теперь эти украденные святыни жгли мне руки.

И самое ужасное, самое непереносимое — та часть меня, что была «Пожирателем», не чувствовала ни капли отвращения. Напротив, она ощущала… сытое, довольное спокойствие. Тяжёлое, как расплавленный свинец, оно разливалось по жилам вместе с чужой силой, согревая изнутри. Я был сытая гиена, облизывающая окровавленную морду после пиршества, и моя человеческая половика кричала в ужасе, захлёбываясь этим мерзким удовлетворением.

Я посмотрел на системное сообщение, всё ещё висящее в сознании, как клеймо:

[Уровень одержимости: Средний.]

Что это значило? Что я понемногу превращаюсь в этого «Пожирателя»? Что чужие воспоминания, как сорняки, поглотят мой собственный сад, пока от Артёма не останется лишь тень, одержимая вечным голодом?

Снаружи, совсем близко, донёсся сухой, шелестящий шорох, словно по камням тащили мешок с костями. Я вжался в шершавую, холодную стену расщелины, превратившись в слух, в обоняние, в чистое ощущение опасности. Мимо, в нескольких шагах, прополз ещё один Безглазый Падальщик, ведомый своим слепым, вечным голодом. Моё собственное «Чувство Голода» едва дрогнуло, лениво указав на него слабым, ничтожным импульсом. Этот источник был бледной, тусклой свечой по сравнению с ослепительным факелом жизни, что исходил от людей. Я почти ощущал физическое отвращение к этой мысли. «Почти» — это было самым страшным. Пропасть между «хочу» и «должен» стремительно сужалась.

Когда тварь, цокая когтями, скрылась из виду, я заставил себя двигаться дальше. Сидеть на месте означало стать добычей, молящей о пощаде, которую здесь никто не даст. Я выбрал направление, противоположное тому, откуда пришёл, и тому, куда ушли Лоренц и Элис. Туда, где мой внутренний компас затихал, указывая лишь на редкие, слабые вспышки — вероятно, мелких тварей, подземных насекомых или, что хуже, призрачные следы давно умершей жизни.

Путь вёл вверх, на плато, усеянное странными, похожими на застывших великанов менгирами. Камни стояли неровным кругом, будто участники забытой космической игры. Воздух здесь был чуть менее едким, а ветер, пробивавшийся сквозь каменные стражи, приносил с собой новый, тревожный звук — не скрежет, а тихий, настойчивый, многоголосый шепот. Он исходил не отовсюду, а именно от этих серых исполинов. Когда я проходил мимо одного, почти касаясь его шершавой поверхности, я ясно услышал обрывки фраз, словно эхо из разбитого радио:

«…король пал, но корона… всё ещё ищет голову…» — прошипел один камень, голосом, полным песка и времени. «…не пей воду из теней, дитя, не пей…» — прошелестел другой, женским, испуганным шёпотом. «…ищи Создателя… в храме из костей… он знает дорогу домой…» — проскрипел третий, словно костяными пальцами проводя по стеклу.

Голоса были разными — мужскими, женскими, детскими. Они накладывались друг на друга, создавая жутковатый, неумолчный хор сумасшедших. Это не были голоса монстров. В них слышались отголоски разума, эмоций, памяти. Игроков? NPC, чьи души запечатали в камне? Я не знал. Но они были полны щемящего отчаяния, срочных предупреждений и смутных, как туман, намёков.

«Храм из костей». Создатель.

Эти слова, словно крючья, зацепились в моём сознании. Создатель… Может быть, тот, кто стоял за этим миром? Архитектор этого ада? Тот, кто мог знать, как отсюда вырваться, или хотя бы — зачем всё это?

Крошечная, ядовитая надежда, острая как игла, шевельнулась во мне. А что, если это не просто наказание? Что, если это испытание, чудовищное и несправедливое, но всё же имеющее цель? Или… масштабный, аморальный эксперимент, как на том и настаивал Вертер, но куда более сложный и жестокий, чем я мог предположить?

Я шёл дальше, и шепот камней стал моим единственным спутником. Он был менее страшным, чем гнетущая тишина, ведь он напоминал, что здесь когда-то были другие люди, другие мысли, другие жизни, такие же запутавшиеся и отчаявшиеся, как я.

Вскоре ландшафт сменился, и я увидел его. Здание. Оно не было похоже на груды бесформенных обломков, через которые я бродил. Это была целая, хоть и израненная временем и катастрофами, башня. Её шпиль, подобно сломанному копью, впивался в багровую пелену неба. Сложена она была из того же чёрного, пористого камня, но блоки были тщательно подогнаны, а на поверхности угадывались следы сложной, нечеловеческой резьбы. У её подножия зиял низкий, арочный проём, похожий на вход в склеп. Оттуда веяло запахом остывшей печи, старой пыли, окислившегося металла и чего-то ещё… сладковатого и неприятного. И ещё… слабым, но устойчивым и необычным импульсом живого. Не человека. Не монстра. Что-то третье, древнее и холодное.

Моё «Чувство Голода» не тянуло меня туда с той же животной, неистовой силой, что к людям. Оно лишь настойчиво покалывало, как стрелка компаса, нашедшая редкий магнитный полюс, указывая на необычный, но потенциально ценный источник.

Подойдя ближе, я увидел, что проём не был пустым. Его загораживала полупрозрачная, мерцающая плёнка энергии — словно мыльный пузырь, сотканный из багровых и фиолетовых молний. Она переливалась, издавая едва слышное, высокочастотное гудение, от которого закладывало уши. Я осторожно, как ожога, протянул руку. Плёнка оттолкнула её с коротким, ярким всполохом и щелчком, а по моим пальцам пробежала болезненная судорога.

[Обнаружена слабая барьерная печать. Требуется ключ или значительная сила для дестабилизации.]

Ключа у меня, разумеется, не было. Но сила… У меня было 27 единиц Эссенции Душ, украденной жизни. И новый, неопробованный навык. «Удар Ненависти».

Я отступил на шаг, сердце снова застучало, но на этот раз не от страха, а от предвкушения. Стоило ли лезть в эту чёртову нору? Это могла быть ловушка, берлога какого-нибудь жуткого обитателя или просто мёртвый конец. Но это было также первое место, которое хоть как-то выделялось на общем фоне бессмысленных разрушений. Первая зацепка. Первая, пусть и сомнительная, цель, которую я поставил перед собой сам.

Я сжал кулак. Чёрный глаз на тыльной стороне ладони будто пульсировал в такт ускоряющемуся сердцебиению, напоминая о своём присутствии. Ненависть… Чью ненависть я должен был чувствовать? Свою? К этому миру, к Вертеру, к собственной слабости? Или ту, чужую, яростную и чистую, что осталась во мне, как шрам, от поглощённого воина?

Я не чувствовал целенаправленной ненависти. Лишь тяжёлую, всепоглощающую пустоту и горечь. Но, сконцентрировавшись, я вызвал в памяти не образ, а ощущение. Леденящий ужас во взгляде Элис. Дрожь ярости в голосе Лоренца. Слово «Монстр», прозвучавшее как приговор. Этого оказалось достаточно.

По моей руке пробежала волна мурашек, а затем — странное онемение, сменившееся приливом жара. Воздух вокруг сжатого кулака затрепетал и потемнел, окрасившись в густой, багровый оттенок, впитавший в себя весь свет вокруг. Без мысли, чистым, выверенным инстинктом, я нанёс удар в самую середину мерцающего барьера.

Раздался не грохот, а высокий, визжащий звук, будто рвали плотную шёлковую ткань. Багровая энергия «Удара Ненависти» впилась в печать, как раскалённый клинок в лёд. Барьер затрещал, покрываясь паутиной ослепительно-белых трещин, и на мгновение осветил всё вокруг слепящей вспышкой. Свет погас, и печать рассеялась с тихим, умирающим шипением, оставив в воздухе запах озона и горелой плоти.

Передо мной зияла тёмная, бездонная пасть входа, из которой потянулся холодный, затхлый воздух, пахнущий вековой пылью и тайной. Моё «Чувство Голода» чётко и недвусмысленно указывало: впереди есть жизнь. Небольшая, странная, пульсирующая сонным, древним ритмом, но жизнь.

Я сделал шаг вперёд. Сначала один, потом другой. Во тьму. В неизвестность. Холодный воздух обволок меня, словно саван. «Чувство Голода» стало острее, чётче, превратившись из фонового зуда в настойчивый, направленный импульс. Оно вело меня вглубь, к источнику этой странной, древней жизни. Я шёл, сжимая в кулаке остатки чужой ярости, готовый выпустить её снова. Не ради выживания. Не ради силы. А ради ответа на единственный вопрос, который теперь имел значение: «Зачем?». Ради того, чтобы найти того, кто устроил этот ад, и посмотреть ему в глаза. Хотя бы для того, чтобы понять, был ли это чей-то злой умысел или просто безразличная жестокость вселенной, в которой я стал ошибкой..

Глава 5 Память

Тьма в башне была не просто отсутствием света. Она была физической субстанцией — густой, сладковато-приторной, как дым от тления тысячелетней плоти. Она давила на виски, заставляя сердце биться неровно, прерывисто. Я шёл, ведомый слепым и безжалостным крюком в солнечном сплетении — «Чувством Голода». Оно тянуло меня вперёд, к чему-то холодному, металлическому, до боли чужому. В скупом свете фосфоресцирующих зелёных узоров на стенах проступали лики фресок: люди, склонившиеся перед сияющим порталом; нити, опутывающие их конечности; безликий кукловод, дергающий за эти нити. Обрывки информации, словно осколки стекла, вонзались в мозг, не складываясь в картину. Мысли текли вязко и медленно, как патока, отравленная ядом этого места.

Ловушка. Все мы... крысы? Нет... мы... пешки.

В центре круглого зала, на грубо отесанном камне-алтаре, лежал он. Браслет. Чёрный, матовый, словно вобравший в себя всю окружающую тьму. Его поверхность была испещрена серебристыми царапинами, хаотичными и в то же время полными скрытого смысла. Он был отвратительно красив. Как ядовитый паук, замерший в центре идеальной паутины, зовущий и предупреждающий одновременно. Мои пальцы, почти без воли, сомкнулись на холодном металле. И он... согрелся. Мгновенно, будто живой. Но молчал. Ни системных подсказок, ни намёка на силу. Я тряс его, подносил к глазам, вглядывался в узор, пытаясь разгадать тайну. Шестерёнки? Созвездия? Карта лабиринта? Бессмыслица. Бесполезный, дразнящий хлам. Раздражение, острое и ядовитое, как желчь, подступило к горлу.

И тогда стены зашевелились.

Не метафорически. Буквально. Из тёмных ниш, с тихим, скрежещущим звуком трения камня о камень, выползли они. Три фигуры, высеченные из того же чёрного базальта, что и сама башня. Их тела были грубыми, лишёнными деталей, но руки заканчивались не кистями, а длинными, отполированными до зеркального блеска лезвиями. В углублениях на месте глаз пылал холодный, ядовито-зелёный огонь.

[Обнаружены Стражи Безмолвия. Уровень угрозы: Высокий.]

Сообщение системы пронеслось в сознании, как ливень из ржавых гвоздей. Я не читал. Я чувствовал. Плотную, сконцентрированную угрозу. И... пир. Три ярких, мерцающих источника жизни, пусть и искусственной.

Первый страж рванулся с тишиной, более пугающей, чем любой рёв. Его движение было резким, экономичным, лишённым всего лишнего. Лезвие-рука просвистела в сантиметре от моего горла, разрезая воздух с тонким, поющим звуком. Я отскочил, спина ударилась о шершавую стену. Второй атаковал низко, пытаясь подсечь ноги. Я прыжком откинулся назад, почувствовав, как лезвие рассекает воздух у самых пят.

В груди закипело что-то тёмное, сладкое и знакомое. Я сжал кулак, и багровая энергия, послушная и родная, как вторая кровь, затопила руку. Это было легко. Проще, чем думать. Проще, чем чувствовать. Просто — уничтожать.

Я сделал шаг навстречу третьему стражу и нанёс удар. Не кулаком, а сгустком сконцентрированной ненависти. Багровый сгусток со свистом врезался в каменную грудь. Раздался не глухой удар, а сухой, звонкий хруст — треснула броня. Страж отлетел, ударившись о стену, но тут же поднялся. Зелёный свет в его глазницах вспыхнул ярче, и трещина на груди начала стягиваться, будто живая плоть.

Надо... сильнее...

В этот момент первый страж, тот, что атаковал первым, нанёс ответный удар. Я не успел среагировать. Острое, обжигающе-холодное лезвие вошло в мышцу бедра. Боль, алая, режущая, настоящая, пронзила ногу. Крик, рождённый человеческим страхом, застрял в горле, подавленный нарастающим, всесокрушающим рёвом «Чувства Голода». Оно взорвалось внутри, сметая последние преграды разума. В сознание хлынул туман — густой, багровый, звонкий от чужих голосов.

[Уровень одержимости: Средний -> Высокий.]

Голоса. Не слова, а осколки. Обрывки поглощённых жизней, неусвоенных и ядовитых. Животный страх Безглавого Падальщика. Чистая, стальная ярость воина Гарна. Холодная, безэмоциональная логика. Всё смешалось в оглушительный, безумный хор.

...беги... свет... больно... король... кости... ненавижу... съем... всё съем...

Я поднялся. Моё тело было переполнено силой. Чужой, холодной, как лёд в желудке. Боль в ноге притупилась, стала далёким сигналом. Я видел мир через багровую, пульсирующую плёнку. Автоматоны были не стражами. Они были светлячками. Яркими, мерцающими огоньками жизни, которые нужно было поймать. Погасить. Поглотить.

Я бросился на ближайший «огонёк». Не уклоняясь от атак, а принимая лезвия на себя. Мои пальцы, почерневшие и пульсирующие, впились в камень. «Голод Бездны» сработал сам, по велению инстинкта, сильнее воли. Шёпот в голове превратился в оглушительный визг. Поток данных, команд, чужой, нечеловеческой логики хлынул в меня. Ледяной ожог. Прилив силы.

[Поглощена сущность: Страж Безмолвия.] [Уровень одержимости: Высокий -> Опасный.]

Мысли текли быстрее, но они были не моими. Это были обрывки, клочья, пыль чужого сознания.

...схема... защита... приказ... уничтожить... нарушитель... я нарушитель? Нет... я... голод... ещё...

Ещё один «огонёк». Моя рука, чёрная и покрытая паутиной багровых прожилок, прошла сквозь каменную грудь стража, как сквозь дым. Не было сопротивления. Был лишь акт поглощения.

[Поглощена сущность: Страж Безмолвия.] [Уровень одержимости: Опасный -> Критический.]

Безумие.

Мир распался на яркие, болезненные осколки. Зелёный свет фресок. Багровая аура, пылающая вокруг меня. Треск ломающегося камня. Шёпот. Визг. Всё это кружилось в бешеном, хаотичном хороводе. Я не был Артёмом. Я был Голодом. Я был Гневом. Я был Шёпотом в рушащемся храме собственного разума.

...всех... съесть... все огни... погасить... мир... должен... гореть...

Последний страж отступал, его зелёные глаза мигали с перебоями, словно в страхе. Я шагнул к нему, моё тело было тяжёлым от украденной силы, и протянул руку для последнего пиршества. И в этот миг мой взгляд, затуманенный багрянцем, упал на левую руку. На браслет. Он всё ещё был сжат в моём кулаке. И в свете моей собственной, чудовищной энергии, серебристые линии на нём вдруг сложились не в хаотичный узор, а в ясное, чёткое, выжженное в металле слово.

ПАМЯТЬ.

Оно вонзилось в мой разум, как ледоруб, обжигающе холодное и острое. Резко. Болезненно. С абсолютной, безжалостной ясностью.

Память.

Не чужую. Мою.

Я не думал. Не вспоминал. Я ухватился за это слово, как утопающий за осколок скалы посреди бушующего океана безумия. Я вложил в холодный металл браслета всё, что осталось от меня. Не образы, не имена. Ощущения. Тепло чашки с чаем в руках холодным утром. Шершавую ткань дивана под щекой. Прохладу подушки. Запах мокрого асфальта после летнего дождя. Звук собственного, беззаботного смеха, который я уже забыл, как издать. Всё, что было тихим, личным, хрупким и по-настоящему человеческим.

Браслет ответил. Волной ледяного огня, что пронзила руку до кости. Холод был не физическим. Он был холодом забвения, стерилизации. Он выжигал чужие голоса, вымораживал багровый туман, смывал с души липкую паутину одержимости. Он не давал силы. Он забирал. Собирал всю накопленную, украденную Эссенцию и втягивал её в себя, как бездонная воронка, оставляя после себя лишь опустошение.

[Активирован Артефакт: Наручник Забвенной Воли.] [Очистка души. Сброс сторонних влияний.] [Эссенция Душ: 127 -> 27.] [Уровень одержимости: Критический -> Низкий.]

Это было похоже на вторую смерть. Огромный, шумный, переполненный чужой жизнью мир внутри меня рухнул, оставив после себя лишь гулкую, давящую пустоту. Я снова стал собой. Одиноким, перепуганным, истекающим кровью Артёмом. Боль в ноге вернулась, утроенная, рвущая, заставляя зажмуриться. Слабость, как физическая, так и душевная, подкосила колени.

Где-то рядом я услышал, как последний страж, лишённый источника энергии, с тихим шелестом рассыпался в груду тёмного щебня. Потом каменный пол, холодный и безразличный, встретил моё лицо.

Последнее, что я увидел, прежде чем сознание уплыло в тёмные, бездонные воды, был Наручник на моём запястье. Тусклый металл теперь светился ровным, спокойным серебристым светом.

Я купил себе чистый лист. Заплатив за тишину в собственной голове и возвращение к себе — сотней украденных жизней. И теперь лежал разбитый и бессильный в сердце древних руин, не зная, что придёт за мной первым — физическая смерть от ран или медленное, но неумолимое возвращение Голода.

Глава 6 Дорога из пепла

Сознание возвращалось медленно, как прилив к кровавому берегу. Первым пришло ощущение холода. Пронизывающего, костного, исходящего от шершавого камня под щекой. Потом — боль. Глухая, пульсирующая боль в бедре, напоминающая о себе каждым ударом сердца. Я лежал ничком в пыли и осколках, и несколько долгих минут просто дышал, пытаясь собрать осколки своего «я» в нечто целое.

Память вернулась обрывками. Багровый туман. Всепоглощающий голод. Визг чужих голосов в голове. И… тишина. Ледяная, купленная ценой сотни украденных жизней тишина.

Я с трудом перевернулся на спину, застонав от пронзившей ногу судороги. Рука инстинктивно потянулась к бедре. Под заскорузлой от грязи и крови тканью зияла глубокая рана, но она уже не кровоточила так сильно, будто моё проклятое тело, лишённое внешней подпитки, было вынуждено сосредоточиться на собственных ресурсах. Я был жив. Слаб, измождён, но жив. И, что важнее, я был собой.

Мой взгляд упал на левое запястье. Наручник Забвенной Воли всё ещё был на месте, излучая ровный, успокаивающий серебристый свет. Он был холодным, но эта прохлада была приятной, как глоток воды в пустыне. Я поймал себя на том, что провожу пальцами по его поверхности, ощущая тончайшую гравировку. Это был не просто инструмент. Это был якорь. Последняя линия обороны между мной и бездной.

«Во второй раз это может не сработать».

Эта мысль прозвучала в голове с пугающей чёткостью. Я сыграл в русскую рулетку со своей душой и чудом выиграл. У меня не будет второго шанса. Я не могу позволить «Уровню Одержимости» снова подняться до Критического. Значит, нужно искать другой путь. Контроль. Не подавление в последний момент, а постоянный, изнурительный контроль над «Пожирателем» внутри.

Я заставил себя сесть, прислонившись спиной к холодной стене башни. Передо мной лежали три груды тёмного щебня — всё, что осталось от Стражей Безмолвия. Я почти не помнил самого акта их уничтожения, лишь смутное ощущение всепоглощающей мощи и последующего опустошения.

«Эссенция Душ: 27».

Я почти обнулился. Вернулся к тому, с чего начинал, но с одним отличием — теперь я знал. Я знал цену своей силе и цену своей человечности.

Скрежеща зубами от боли, я порвал край своей поношенной рубахи и соорудил подобие повязки на рану. Потом, используя обломок древка от посоха одного из развалившихся автоматонов, поднялся на ноги. Нога горела огнём, но держала.

Взяв в руки Наручник, я сконцентрировался. Я не пытался вызвать «Удар Ненависти» или «Голод Бездны». Вместо этого я попытался просто… почувствовать энергию внутри. Те жалкие 27 единиц Эссенции, что остались. Я представлял их не как багровую бурю, а как тихий, тлеющий уголёк в глубине сознания. Я не давал ему разгореться, но и не гасил его полностью. Просто наблюдал. Дышал.

Это было невероятно трудно. Каждый импульс «Чувства Голода», каждый намёк на боль или слабость заставлял тот уголёк вспыхивать, предлагая лёгкое решение — взять, поглотить, стать сильнее. Я сжимал Наручник, и его серебристый свет помогал отгонять эти позывы.

И тут меня осенило. Если я могу контролировать эту энергию, чтобы не поглощать, то, возможно, я могу направлять её и на что-то иное? Боль в бедре была навязчивой, пульсирующей. А что, если... исцеление?

Я сосредоточился на ране. Мысленно представил тот самый уголёк Эссенции и попытался направить его к повреждённым тканям. Сначала ничего не происходило. Потом я почувствовал странное, щемящее ощущение — не боль, а скорее, невыносимый зуд, будто под кожей копошились тысячи муравьёв. Я скрипя зубами смотрел, как края раны начинают шевелиться, стягиваться, будто их тянули невидимые нити. Кровь остановилась. Через несколько секунд на месте глубокой раны остался лишь свежий, розовый шрам.

[Использовано 5 ед. Эссенции Душ. Рана залечена.]

На мгновение меня охватила чистая, почти детская радость. Это был прорыв! Настоящий, осознанный контроль над проклятием! Я мог исцелять себя! Я тут же насторожился, ожидая привычного укола в сознании — повышения Уровня Одержимости. Но его не последовало. Ничего, кроме лёгкой пустоты от затраченной энергии. Значит, можно? Можно использовать силу, не расплачиваясь за это шагом к безумию? Это открытие было ценнее самой регенерации.

Но эйфория быстро угасла, сменившись трезвым и горьким послевкусием. Сам процесс был отвратительным. Это не было божественным исцелением — это было ускоренное, противоестественное затягивание плоти, от которого тошнило. Оно чувствовалось... чужеродным. Как будто я залатал себя куском кого-то другого. Я также заметил, что сама регенерация прошла заметно быстрее, чем в первый раз — будто моё тело, вкусившее этой энергии, теперь охотнее на неё откликалось. Сила становилась доступнее, соблазнительнее. И тем опаснее был соблазн пользоваться ею при каждой царапине.

А во-вторых, сама логика этого умения вела в тупик. Чтобы лечиться, мне нужна была Эссенция. Чтобы получить Эссенцию, мне нужно было кого-то убить и поглотить. Получался порочный круг: чтобы избежать убийств, я должен был лечиться традиционно, но чтобы лечиться традиционно, мне нужно время и безопасность, которых у меня не было. А используя исцеление через Эссенцию, я всё равно оставался на крючке у этого проклятия, просто чуть более длинном.

К тому же, я не знал, сработает ли это исцеление против смертельного ранения. А что, если удар будет слишком сильным? Сможет ли Эссенция восстановить разорванное сердце или отрубленную голову? Вряд ли. Это был ненадёжный костыль, а не решение. Но теперь, по крайней мере, этот костыль не был отравленным.

«Нет, — прошептал я, глядя на Наручник. — Только в крайнем случае. Только когда выбор будет между этим и смертью. Или когда я буду уверен, что смогу восполнить Эссенцию, не теряя себя».

Я поднялся на ноги. Боль в бедре утихла, но теперь я чувствовал пустоту — 5 единиц Эссенции были израсходованы. Теперь у меня было всего 22. Я вздохнул и, опираясь на посох, осмотрел зал. Кроме щебня и фресок, ничего полезного не было. Но я вспомнил о самом главном трофее.

Я снова поднял Наручник. Простая проекция карты с отметкой «Храм Костей» была полезной, но недостаточной. Мне нужны были детали. Ландшафт, укрытия, источники воды. Я начал внимательнее изучать сложный узор на его поверхности, вглядываясь в переплетение серебристых линий. Я заметил, что некоторые из них, самые тонкие, образуют концентрические круги вокруг центрального «глаза» артефакта. Что, если...

Я попробовал мысленно «нажать» на этот глаз, сконцентрировав на нём своё внимание. Ничего. Тогда я попробовал сделать то же самое, но одновременно поднося Наручник к одной из фресок на стене, изображавшей горный хребет. И — о чудо! — серебристые линии на браслете затрепетали и перестроились.

Потратив почти час на эксперименты, я наконец понял принцип. Артефакт реагировал не на прикосновения, а на мысленные команды, подкреплённые визуальными ориентирами. Нужно было смотреть на карту-голограмму и мысленно «запрашивать» детализацию определённой области, представляя её рельеф. Это было изнурительно — голова раскалывалась от напряжения, — но оно того стоило.

Вскоре передо мной висела не просто схема, а объёмная, трёхмерная голлограмма местности. Я мог мысленно «пролистывать» её, разглядывая с разных углов. Вот выжженная равнина, испещрённая оврагами и усеянная остовами мёртвых деревьев. Вот извилистая тропа, ведущая к «Шепчущим Лесам» — и здесь карта преподнесла сюрприз. Когда я сконцентрировался на границе леса, часть голограммы погрузилась во тьму, а из её глубин проступили контуры скрытых подземных ходов, пещер и даже некоего обширного подземелья, отмеченного символом, похожим на застывшую молнию. Система идентифицировала его как [Залы Грозового Сердца]. Видимо, это было одно из мест, куда игроки ходили за мощью и добычей. И, возможно, за смертью.

[Обнаружена скрытая картографическая информация: Подземные комплексы региона «Шепчущие Леса». Доступны для просмотра.]

Это меняло всё. У меня был не просто компас, указывающий направление. У меня был ключ к тайнам этого мира. Пусть неполный, но невероятно ценный.

Путь был ясен. Но идти туда в таком состоянии, без оружия, без сил — было самоубийством.

«Сначала — люди. “Пепельная Гавань”».

Я не питал иллюзий, что меня там встретят с распростёртыми объятиями. Но мне нужна была информация. Еда. И, самое главное, оружие. Обычное, физическое оружие, которое позволило бы мне сражаться, не прибегая к проклятию при первой же угрозе.

Я покинул башню, и багровый свет ударил мне в лицо. На этот раз я не бежал слепо. Я шёл, опираясь на посох, каждый шаг давался с трудом, но каждый шаг был осознанным. Я двигался на юг, в сторону, противоположную той, откуда пришёл, следуя смутным воспоминаниям о карте, которую видел ранее.

По пути я не избегал мелких существ — жуков-падальщиков размером с кошку, бледных, слепых ящериц, вылезающих из трещин в земле. Но я не поглощал их. Вместо этого я использовал их как тренажёры. Я заставлял себя сражаться посохом, уворачиваться, находить слабые места. Это было медленно, неэффективно и опасно. Однажды я чуть не лишился глаза, когда ящерица выплюнула струю едкой слизи. Но с каждым таким мелким боем я учился. Учился полагаться на свои мышцы, на реакцию, на расчёт, а не на слепой выброс энергии.

Однажды, расправившись с парой жуков, я почувствовал знакомый позыв «Чувства Голода». Оно настойчиво тыкалось в их ещё тёплые трупики, словно говоря: «Вот же! Бери! Стань сильнее!». Рука сама потянулась к одному из них.

Я замер. Нет. Не так.

Я закрыл глаза, снова сжал Наручник и сделал то, что казалось немыслимым. Я не поглотил их сущность. Я… отпустил её. Я представил, как эта крошечная искра жизни просто рассеивается в воздухе, возвращаясь в цикл этого искажённого мира. Это потребовало невероятных усилий воли, будто я пытался заставить себя не дышать. Но у меня получилось.

Я стоял над трупами, тяжело дыша, весь в поту. Я не стал сильнее. Но я не стал и ближе к безумию. Это была маленькая, но очень важная победа.

Спустя несколько часов изнурительного пути я наконец нашёл то, что искал. На краю оврага лежал скелет какого-то гуманоида, давно обглоданный падальщиками. В его костяной руке был зажат короткий меч. Клинок был ржавым, зазубренным, рукоять почти истлела. Но это было оружие. Настоящее, не магическое, не требующее поглощения душ.

Я поднял его. Он был тяжёлым и неудобным в моей нетренированной руке. Но его холодная сталь была самым прекрасным, что я держал с момента своего пробуждения в этом аду. Теперь у меня был меч, чтобы сражаться, и Наручник, чтобы исцелять критичные раны без прямого урона своей душе. Это был хрупкий, но реальный баланс. План, а не просто отчаяние.

Я не стал хоронить скелет. В этом мире у меня не было на это права. Я лишь кивнул ему в знак благодарности и двинулся дальше.

С посохом в одной руке и ржавым мечом в другой, с почти пустой душой, но с ясной головой и новым пониманием своих сил, я шагал на юг. К людям. К «Пепельной Гавани». Я шёл не как жертва и не как монстр. Я шёл как человек, вооружённый хрупкой надеждой, железной решимостью и, впервые, стратегией. Я проиграл битву за свою душу, но война только начиналась. И на этот раз я был полон решимости её выиграть.

Глава 7 Пепельная Гавань

Путь к Пепельной Гавани оказался долгим и однообразным. Выжженная равнина, казалось, не имела конца. Я шёл, почти не поднимая глаз, сосредоточившись на трёх вещах: ставить одну ногу перед другой, игнорировать голод, сжимать в потной ладони рукоять меча. «Чувство Голода» стало моим вечным, надоедливым спутником. Оно тихо посасывало где-то под ложечкой, напоминая о своей сути, но я научился отодвигать его на второй план, как хроническую болезнь. Я не был его хозяином, но я больше не был и его рабом. Это был хрупкий, вооружённый нейтралитет.

Я уже начал подумывать, не ошибся ли я с направлением, когда впереди, в багровой дымке, показался силуэт. Сначала я принял его за ещё один утёс, но по мере приближения дыхание перехватило. Это не было творением природы.

Врата Пепельной Гавани были построены из гигантских, желтоватых костей. Рёбра исполинских существ, в несколько обхватов каждое, были вкопаны в землю и переплетены в массивную арку. На вершине, словно в насмешку, красовался череп неведомого чудовища, пустые глазницы которого смотрели на подходящих с немым укором. От всей конструкции веяло древностью, смертью и незыблемой, мрачной мощью. Воздух здесь пах иначе — не только серой и пеплом, но и дымом очагов, жареным мясом, человеческим потом и чем-то ещё, неуловимо знакомым — запахом толпы.

Из-за костяных ворот доносились приглушённые звуки жизни. Лязг металла, отрывистые окрики, редкий смех, больше похожий на лай. По стенам, сложенным из грубо отёсанных каменных плит и частокола из заострённых кольев, двигались фигуры в доспехах.

Я замер в нерешительности в сотне шагов от входа. Моё убогое снаряжение, запылённое, измождённое лицо и ржавый меч сразу выдавали во мне новичка, отброса. Я вспомнил взгляды Лоренца и Элис. «Монстр». Здесь, среди людей, это клеймо могло стать смертным приговором.

Но отступать было некуда. Я сделал глубокий вдох, расправил плечи — насколько это было возможно после дней скитаний, — и пошёл вперёд.

У ворот стояли двое стражей. Один, коренастый и широкоплечий, с лицом, покрытым шрамами, как картой боёв, лениво опирался на алебарду. Второй, помоложе и тоньше, с нервным взглядом, сразу насторожился, едва я приблизился.

— Стой! — его голос прозвучал резко, сорвавшись на фальцет. — Откуда и зачем?

Я остановился, стараясь дышать ровно. — Я... ищу пристанища. Информации.

Коренастый страж флегматично осмотрел меня с ног до головы, его взгляд задержался на моём самодельном посохе и мече. — С каких земель? Из какого клана?

— Я один. Просто... выживаю.

— Один? — Молодой стражник фыркнул. — В Гниющих Землях? Сказки не рассказывай. Ты или дезертир, или шпион Ордена.

И снова эти названия, о которых я не имел ни малейшего понятия. Я чувствовал, как ситуация стремительно ускользает из-под контроля.

— Посмотри на него, Вектор, — лениво проворчал коренастый. — На нём лица нет. Шпионы так не выглядят. Обычный зелёный слизень, которого вынесло на нашу порогу. Плати за вход — и вали с глаз долой.

— Платить? — я не понял. — У меня ничего нет.

— Ничего? — Вектор, молодой стражник, злорадно ухмыльнулся. — Тогда проваливай. Или хочешь, чтобы мы сами тебя обыскали?

Он сделал шаг вперёд, и его рука потянулась к моей потрёпанной сумке. В глазах читалось не столько рвение к службе, сколько предвкушение лёгкой добычи. Я инстинктивно отшатнулся. Отдать сумку? В ней не было ничего ценного, кроме клочка старой ткани и пары костей, но это было моё. Единственное, что у меня осталось.

«Чувство Голода» дёрнулось, почуяв лёгкий всплеск адреналина в охраннике. Уголёк Эссенции внутри меня дрогнул, предлагая быстрое, жестокое решение. Я почувствовал, как пальцы сами сжимаются, готовые вызвать «Удар Ненависти».

Нет.

Вместо этого я резко, почти отчаянно, вскинул левую руку с Наручником. Я не активировал его. Я просто показал.

— У меня есть это, — выдохнул я, и голос мой прозвучал твёрже, чем я ожидал.

Вектор замер, его взгляд прилип к загадочному серебристому металлу. Даже коренастый стражник выпрямился, в его глазах мелькнул интерес.

— Наручник? — проворчал он. — Откуда у тебя вещь из Башни Молчания?

Они узнали его. Значит, это место было им знакомо. И, судя по тону, не самое гостеприимное.

— Я нашёл его, — сказал я уклончиво. — Он... полезный.

В этот момент из-за ворот вышел ещё один человек. Он был выше и статнее двух стражей, в добротных, но не блещущих украшениями доспехах. Его лицо было серьёзным, а взгляд — спокойным и всевидящим. Он излучал уверенность, не говоря ни слова.

— В чём задержка, Рорк? — его голос был низким и размеренным.

Коренастый стражник, Рорк, тут же вытянулся. — Капитан Громов. Этот бродяга не имеет ни звания, ни платы за вход. Но хвастается безделушкой из Башни.

Громов? Капитан? Значит, здесь была какая-то структура, иерархия.

Капитан Громов повернул ко мне свой взгляд. Он скользнул по моему лицу, по одежде, по мечу, и на мгновение задержался на Наручнике. Его глаза сузились.

— Башня Молчания давно не принимала гостей, — произнёс он. — Ты либо крайне удачлив, либо крайне опасен. Какую пользу ты можешь принести Гавани, путник?

Это был прямой вопрос. И шанс. Я понимал, что моя ценность — в информации и в моих... способностях.

— Я был внутри, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Я видел фрески. Я знаю, что наш мир — это ловушка.

На лицах Рорка и Вектора промелькнуло недоумение. Но Громов не дрогнул.

— Многие видели фрески. Немногие вернулись, чтобы рассказать об этом. И почти никто — в одиночку. — Он помолчал, изучая меня. — Ты исцелитель?

Вопрос застал меня врасплох. — Я... могу исцелять. Себя.

Я не стал врать. Полуправда была опаснее откровенной лжи.

Громов медленно кивнул, как будто что-то для себя решив. — Самолечение — редкий и ценный дар. Гавань всегда нуждается в выживших. — Он повернулся к Рорку. — Пропусти его. Отведи к Старьёвщику. Пусть получит кров и смену одежды. В счёт будущих услуг.

Рорк кивнул, хотя на его лице читалось неодобрение. — Слышал, капитан.

Громов в последний раз взглянул на меня, и в его глазах я прочитал не доброту, а холодный расчёт. Я был для него неизвестной переменной, новым инструментом, который можно было использовать. — Добро пожаловать в Пепельную Гавань, путник. Постарайся не сгореть. И не заставляй меня жалеть о своём решении.

Он развернулся и ушёл вглубь поселения, его плащ развевался за ним.

Вектор с неохотой пропустил меня, бросая вслед злобный взгляд.

Рорк ткнул алебардой в сторону узкой, грязной улочки, больше похожей на щель между двумя громадами ржавого металла и подпорченной древесины. — Вперёд, «исцелитель». Не задерживайся. И смотри под ноги, а то не ровён час, провалишься куда не надо.

Я кивнул, не находя слов, и шагнул за ним, проходя под сенью костяных врат. Воздух внутри Гавани был густым, спёртым и звонким. Он не просто гудел — он вибрировал от бессчётного множества звуков, сливавшихся в один непрерывный гул: лязг металла, отрывистые окрики на незнакомом жаргоне, скрип повозок, редкий, хриплый смех, плач ребёнка и вездесущий, проникающий в самое нутро запах — дыма, пота, жареной странной плоти и чего-то ещё, сладковатого и гнилостного, будто тухлого мёда.

Пепельная Гавань оказалась не городом, а гигантским, дышащим организмом, сращенным из отбросов. Лачуги были слеплены из чего попало: ржавых листов, обрывков брезента, костей непонятных существ и каменных обломков. Всё это теснилось друг к другу, образуя узкие, извилистые проходы, где царил полумрак, даже несмотря на багровое небо над головой. Всюду толпились люди. Оборванцы с пустыми глазами, сидевшие прямо на земле; группы вооружённых до зубов бойцов с колючими, недружелюбными взглядами; торговцы, выкрикивающие названия сомнительных товаров — «сушёные глаза шатуна!», «эликсир ярости, на два удара!», «свитки чистого хаоса!».

Рорк, не оглядываясь, прокладывал путь через эту толчею, и люди расступались перед его мощной фигурой и алебардой. Я шел за ним, чувствуя на себе десятки взглядов. Они скользили по моей потрёпанной одежде, задерживались на ржавом мече и, что самое неприятное, с любопытством рассматривали Наручник на моей руке. Я ловил откровенную оценку, подозрение, а в некоторых глазах — алчный блеск. Здесь я был не человеком, а ресурсом. Слишком зелёным, чтобы бояться, но уже обладающим чем-то, что могло представлять ценность.

— Не пяльсь по сторонам, как ошалелый телёк, — бросил через плечо Рорк. — Здесь любопытство до добра не доводит. Увидишь что-то интересное — делай вид, что не заметил.

Мы свернули в ещё более тёмный и зловонный переулок. Стену одного из строений здесь украшали грубые, наскоро нарисованные углём символы — стилизованная рука, сжимающая молот. Из-за приоткрытой двери доносились звуки ударов и шипение раскалённого металла.

— Лавка Старьёвщика, — Рорк остановился и жестом указал на вход. — Он тебя ждёт. Капитан передал. Не вздумай его обмануть или сбежать. Старьёвщик может выглядеть дряхлым, но он знает о Гавани всё. И у него длинные руки.

С этими словами стражник развернулся и ушёл, его мощная спина быстро растворилась в полумраке переулка. Я остался один перед низким, тёмным проёмом, откуда пахло озоном, маслом и пылью. Это была не просто лавка. Это было испытание. За дверью меня ждал человек, от которого могло зависеть моё выживание в этом муравейнике. И мне предстояло убедить его, что я стою вложений, не раскрыв при этом свою самую страшную тайну.

Я сделал шаг вперёд, в глотку неизвестности. Война за своё место в этом аду только начиналась, и первый её раунд должен был состояться здесь, в этой дымной кузнице, полной теней и чужих секретов.

Глава 8 Кузнец

Воздух в лавке был густым и тяжёлым, пахнущим остывшим металлом, древесным углём, маслом и чем-то ещё — едким и химическим. Свет проникал скудно, от пары коптящих факелов, закреплённых на стенах, и из горна, где тлели угли, отливая багровым заревом. Вся лавка была одним большим хаосом, организованным по неведомым никому, кроме хозяина, правилам. Стеллажи, забитые деталями непонятного назначения, груды ржавого оружия, шкуры странных существ, развешанные для просушки, и повсюду — инструменты. Десятки, сотни молотков, щипцов, напильников и зубил, разложенных с хирургической точностью.

За верстаком, уставленным склянками с мутными жидкостями, стоял он. Старьёвщик. Он был не дряхлым стариком, как я почему-то ожидал, а человеком в полном расцвете сил, с плечами кузнеца и жилистыми, испачканными сажей руками. Его лицо было скрыто в тени, но я чувствовал на себе вес его взгляда. Он не смотрел — он сканировал, как орёл, высматривающий добычу.

— Подходи ближе, мальчик, — его голос был низким и глухим, словно доносился из-под земли. — Не бойся, я не кусаюсь. По крайней мере, пока.

Я сделал несколько шагов вглубь лавки, стараясь не задеть груду старых доспехов.

— Капитан Громов сказал, что вы можете помочь.

— Громов много чего говорит, — Старьёвщик вышел из-за верстака. Он был чуть ниже меня, но казался массивнее, основательнее. Его взгляд упал на Наручник на моей руке. — Вот что интересно. Откуда у тебя игрушка Молчальников?

— Я нашёл её, — повторил я свою заготовленную фразу.

— Нашёл, — он усмехнулся, и это звучало как скрежет камней. — В Башне, что на севере? Там не любят гостей. Особенно таких... свежих. — Он обошёл меня вокруг, оценивающе глядя на мою одежду, на ржавый меч. — Расскажи, как ты выжил. И не ври. Я чувствую ложь. Как чувствую примесь в стали.

Я понял, что полуправды здесь будет недостаточно. Но и вся правда означала бы смерть.

— Я не силён в бою, — начал я осторожно. — Мне пришлось полагаться на скрытность и... на удачу. Я нашёл этот Наручник, и он помог мне уйти.

— Удача? — Старьёвщик остановился передо мной. — Удача в Логхарте — ресурс исчерпаемый. Рано или поздно она заканчивается. А что потом? — Он ткнул толстым пальцем мне в грудь. — Потом остаётся только сила. Или умение. Какое у тебя умение, мальчик? Громов прошептал про какое-то исцеление.

Он знал. Конечно, знал. В этом месте, похоже, всё знали обо всём.

— Я... могу восстанавливать свои силы, — сказал я, выбирая слова. — Лечить раны.

— Покажи.

Это был приказ. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Я не мог отказаться. Но я не мог и показать ему весь процесс, всю отвратительную суть этого действа.

— Мне нужна рана, — сказал я, пытаясь выиграть время.

Старьёвщик хмыкнул, взял со стола небольшой отточенный стилет и, не колеблясь, провёл им по своей ладони. Кровь выступила тонкой линией. — Вперед.

Я глубоко вздохнул. Я должен был сделать это максимально незаметно. Я прикоснулся пальцами своей правой руки к его ладони, закрыв рану. Я сосредоточился, чувствуя, как та самая энергия внутри меня откликается на призыв. Я направил её, всего крошечную искру, в порез. Я не позволил себе погрузиться в процесс, не дал проявиться тому мерзкому зуду и шевелению. Просто сконцентрировался на результате.

[Активировано целенаправленное исцеление. Использовано 2 ед. Эссенции Душ.] [Навык «Контролируемая Регенерация» улучшен до Уровня 2.]

Через несколько секунд я убрал руку. На ладони Старьёвщика остался лишь тонкий розовый шрам.

Он поднёс ладонь к глазам, изучая её с невозмутимым видом алхимика. — Любопытно. Быстро. Чисто. Без молитв, без трав, без порошков. — Он поднял на меня свой тяжёлый взгляд. — Это не магия Света. И не магия Теней. Это что-то... другое. Глубинное.

Моё сердце упало. Он видел слишком много.

— Я не знаю, что это, — солгал я, глядя ему прямо в глаза. — Это просто... работает.

Старьёвщик долго смотрел на меня, и я чувствовал, как его взгляд просверливает меня насквозь, пытаясь докопаться до спрятанной правды. Потом он медленно кивнул.

— Ладно. Допустим. Такой дар может быть полезен. Гавань — место жестокое. Люди здесь ломаются, калечатся, умирают. Тот, кто может починить их, ценен. — Он махнул рукой в сторону груды снаряжения. — Я дам тебе приличные доспехи. Не шедевр, но лучше, чем те тряпки. И меч. Настоящий. Но это не подарок. Это аванс.

— Какой аванс? — спросил я, чувствуя, как в воздухе повисает нечто важное.

— Информация, — прошипел Старьёвщик, подходя так близко, что я почувствовал запах металла и дыма, исходящий от него. — Ты был в Башне. Ты видел фрески. Громову ты сказал ровно столько, чтобы тебя впустили. Мне же ты расскажешь всё. Что ты там увидел? Что именно изображено на этих фресках?

Он жаждал знаний. Это была его валюта. И сейчас он предлагал сделку.

Я колебался всего мгновение. У меня не было выбора. — Люди, — начал я тихо. — Люди из моего мира. Их заманивали сюда, как нас. А потом... над ними ставили эксперименты. Кто-то управлял ими, как марионетками. Заставлял сражаться друг с другом.

Старьёвщик слушал, не двигаясь, его глаза сузились до щелочек. — Марионетки... — он прошептал. — И кукловод? Ты видел его?

— Нет. Там был только силуэт. Безликий.

Он отвернулся и прошелся по лавке, его массивная фигура отбрасывала на стены гигантские, пляшущие тени. — Безликий... — он повторил задумчиво. — Это согласуется с другими отрывками... Слушай, мальчик. То, что ты видел — это не просто история. Это ключ. Кто-то создал эту реальность как лабораторию. Мы все — подопытные крысы. И некоторые из нас... — он обернулся, и его взгляд стал острым, как его же стилет, — некоторые начинают догадываться, что они не просто крысы. Они начинают грызть стенки своей клетки.

Он снова подошёл ко мне. — Твой дар... он часть этого. Часть системы. Ты можешь использовать её против неё самой. Но для этого тебе нужно выжить. И стать сильным. Не за счёт других, — он посмотрел на мой Наручник, — а вопреки всем.

Он указал на груду снаряжения в углу. — Бери. Кожаный доспех, стальной нагрудник. Меч — прости меня, боги кузни, — он с отвращением швырнул мой ржавый клинок в угол, — этот. — Он достал другой клинок, простой, но прочный, с остро заточенным лезвием.

[Получен набор: «Прочные кожаные доспехи странника». Защита +12.] [Получено: «Стальной меч-полуторник». Урон: 15-22.] [Репутация с фракцией «Пепельная Гавань» повышена: Равнодушие (0/100) -> Признанный (-50/100).]

Я мысленно отметил странный показатель репутации. Минус пятьдесят? Значит, я не просто стал своим, а взял что-то в долг. Мне оказали доверие, но теперь я был обязан его оправдать. Я был не просто новичком — я был должником.

[Доступ к услугам Старьёвщика: Ограниченный.]

— И запомни. В Гавани у тебя нет имени. Ты — «Целитель». Пока не докажешь, что заслуживаешь большего. Теперь проваливай. У меня есть работа. И постарайся не получить смертельное ранение в первую же ночь. Мне будет жаль потраченного металла.

Я взял доспехи и меч. Они были тяжёлыми, пахли кожей и маслом. Они были реальными. Моими первыми настоящими вещами в этом мире.

[Обновлена личная цель: «Найти убежище в Пепельной Гавани». Статус: Выполнено.] [Новая цель: «Заработать доверие жителей Гавани». Прогресс: 5%.]

Выйдя из лавки, я оказался в том же грязном переулке, но чувствовал себя иначе. У меня была не только цель — выжить. У меня была зацепка. Старьёвщик знал больше, чем показывал. И он видел во мне не просто инструмент, а возможного союзника в чём-то большем.

Я посмотрел на свои новые доспехи, затем на Наручник на запястье. Я был больше не безымянным беглецом. Я был «Целителем». Это было начало. И первым делом мне нужно было найти место, где можно было бы перевести дух и обдумать всё, что я узнал. Но в Пепельной Гавани, как я уже понимал, тихие уголки были самой большой роскошью.

Я нашёл её на задворках Гавани, за складами с тухлой провизией, где вонь разлагающейся плоти перебивала даже привычный смрад города. Маленькая, залитая багровым светом площадка перед заколоченным сараем. Здесь не было ни души. Только груда пустых ящиков и полуистлевший мешок, набитый соломой. Я опустился на него, и ноги, наконец, получили разрешение не держать меня больше.

Я сидел, сжимая в руке новый меч. Сталь была холодной, гладкой, без единой зазубрины. Настоящее оружие. Но даже его тяжесть не могла заглушить гул в голове. Старьёвщик. Его слова о лаборатории, о клетке. Он знает. Знал больше, чем сказал. Но он смотрел на меня, как на пешку. Полезную, но всё же пешку, которую можно подвинуть в нужный момент. Я был для него «Целителем». Безликой функцией.

Я посмотрел на свою левую руку. Чёрный глаз под Наручником пульсировал слабо, едва заметно. Он ждал. Я знал это. Голод никуда не делся. Он просто затаился, придавленный холодным серебром артефакта и моей волей. Но стоило мне ослабнуть, стоило позволить боли или страху взять верх — и он вернётся. И тогда никакой Наручник, возможно, уже не спасёт.

— Эй, ты!

Я вздрогнул. Передо мной стоял парень. Лет шестнадцати, не больше. Оборванный, тощий, с острым, как нож, взглядом и руками, перепачканными чем-то чёрным. Он смотрел на мой меч. Потом на доспехи. Потом на Наручник.

— Ты тот самый? Целитель? — голос у него был ломкий, подростковый, но в нём сквозила наглая требовательность, свойственная только тем, кто вырос на помойке и сумел не сдохнуть.

— Меня зовут Кир. — Он сделал шаг вперёд, потом другой, и я заметил, как его пальцы нервно теребят край рубахи. — Говорят, ты из Башни пришёл. Один. — Он оглянулся через плечо, будто проверяя, не следит ли кто, и его голос упал до шёпота. — Там был мой брат. Он ушёл туда с отрядом месяц назад. Никто не вернулся. Но ты... ты был там и вернулся. Значит, может, он... может, он тоже...

Он не договорил. Я видел в его глазах ту же надежду, что теплилась во мне, когда я смотрел на карту в Наручнике. Отчаянную, иррациональную, единственную, что остаётся, когда всё остальное уже потеряно.

— Я не видел твоего брата, — сказал я тихо. — В Башне... там никого не было. Только камни и фрески.

Его лицо вытянулось. Надежда угасла, сменившись привычной, заученной пустотой. Он кивнул, как будто ожидал этого ответа, и развернулся, чтобы уйти.

— Кир, — окликнул я его. Он замер. — Как его звали?

— Дориан, — не оборачиваясь, бросил парень и исчез за углом, растворившись в тенях Гавани, как призрак.

Я остался один. Слова Старьёвщика о клетке и подопытных обрели вдруг плоть и кровь. У Дориана был брат. У кого-то из тех, чьи фрески я видел, были семьи. Жизни. Они пришли сюда, как и я, и их использовали. А потом выбросили, как пустые гильзы.

Я сжал меч так сильно, что побелели костяшки. Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь вернуться в свой мир. Я не знаю, существует ли он ещё или Вертер уже стёр моё существование из всех записей. Но я знал теперь одно: если этот мир — клетка, я не буду ждать, пока кто-то откроет дверцу. Я буду грызть прутья. Я буду искать того, кто всё это создал. И я спрошу у него. За себя. За воина Гарна, чья память до сих пор жгла изнутри. За Дориана, чей брат остался в каменных залах. За всех, кто стал пешкой в этой игре без правил.

Я поднялся. Ноги ныли, но держали. Я натянул доспехи, приладил меч за спину. В Гавани было много дел. Нужно было найти место, где я мог бы заночевать. Нужно было узнать больше о фракциях, о магии этого мира, о том, как здесь выживают обычные люди без проклятых даров. Но главное — нужно было понять, как я могу использовать свой дар, не становясь при этом чудовищем.

Я шагнул обратно в переулок, и гул Гавани снова накрыл меня с головой. Люди шли мимо, не глядя, занятые своими делами, своими войнами, своим выживанием. Но я чувствовал их. Каждый проходящий мимо был для моего «Чувства Голода» крошечным, манящим огоньком. Я научился не смотреть на них. Пока.

«Целитель», — повторил я про себя. Смешно. Целитель, который питается чужими жизнями. Целитель, который должен выбирать: исцелить рану или не дать себе сорваться. Но это было моё имя теперь. Моя маска. И под этой маской я буду искать правду.

Я двинулся вглубь Гавани, туда, где горело больше факелов и где, по слухам, находилась таверна — место, где собиралась информация, где заключались сделки и где можно было узнать, кому здесь можно доверять, а от кого лучше держаться подальше.

Гавань встретила меня запахом дешёвого пойла и жареного мяса. Таверна «Рваный Башмак» оказалась такой же, как и всё в этом городе — слепленной из хлама и отчаяния. Низкий потолок, прокуренные стены, грубые столы, залитые чем-то липким. Народу было много. Все с оружием, все с тяжёлыми взглядами. Я сел в углу, заказал похлёбку и кружку воды (деньги мне выдал Старьёвщик — мелочь, но на первое время хватит), и стал слушать.

Говорили о многом. О набегах «Шептунов» на северные рудники. О новых налогах, которые установил Совет Гавани. О странном существе, которое видели в Гниющих Землях — «огромном, как дом, и таком же чёрном». Но больше всего говорили о Нём. О Безликом.

— ...говорят, он не человек, — сипел какой-то косматый мужик за соседним столом, тыча пальцем в чью-то грудь. — Его видели в Залах Грозового Сердца. Он прошёл сквозь стражей, как сквозь туман.

— Врёшь ты всё, — огрызнулся его собеседник. — Никто не может пройти сквозь Грозовых Стражей. Это всё байки для новичков.

— А как же тогда отряд «Чёрного Копья»? Их нашли у входа. Все до единого. А на лбах — один и тот же знак. — Косматый прочертил пальцем на столе круг с крестом внутри.

Я вздрогнул. Этот знак... я видел его. На фресках в Башне. Тот самый безликий силуэт держал в руке нечто, увенчанное именно такой меткой. Знак кукловода.

— Безликий, — прошептал я. Никто не услышал.

Я доел похлёбку, механически, почти не чувствуя вкуса. Информация оседала в голове, складывалась в картину. Безликий — не просто фигура из легенд. Он реален. Он действует. И он связан с Башней, с фресками, с тем, что происходит в этом мире. И, возможно, с тем, что случилось с Дорианом.

Мне нужно было узнать больше. Но здесь, в Гавани, я был никем. «Целитель», которому дали шанс. Мне нужно было зарекомендовать себя, чтобы получить доступ к тем, кто знает.

Я поднялся из-за стола, оставив на нём пару медяков. И тут ко мне подошёл человек. Высокий, в чёрном плаще с капюшоном, скрывавшим лицо. От него пахло травами и чем-то ещё — сладковатым, тревожным.

— Ты Целитель? — голос у него был тихий, шипящий, как угли под пеплом.

— Допустим, — ответил я, положив руку на эфес меча.

— Меня зовут Мор. У меня есть работа для тебя. Оплата — золотом. И информацией. — Он сделал шаг ближе, и я увидел край шрама, уходящий под капюшон. — В моём отряде есть раненый. Магия Света не помогает. Травы — тоже. Говорят, ты лечишь иначе. Я хочу проверить, на что ты способен.

Он ждал. Вся таверна, казалось, затихла, прислушиваясь. Это был не просто запрос на лечение. Это было испытание. Первое в Гавани. Если я откажусь — моя репутация «Целителя» умрёт, не родившись. Если соглашусь — мне придётся использовать свой дар. Перед свидетелями.

«Чувство Голода» заворочалось внутри, почуяв живую плоть рядом. Я подавил его. Наручник на запястье тихо засветился.

— Показывай, — сказал я.

Мор кивнул и повернулся к выходу. Я пошёл за ним, чувствуя на себе взгляды посетителей таверны. Кто-то смотрел с любопытством, кто-то — с предвкушением, а кто-то — с холодным расчётом. Я знал: от того, что произойдёт дальше, зависит, стану ли я в Гавани своим или останусь изгоем. Изгоем, которого боятся и ненавидят, как в тот раз в руинах.

Мы вышли на улицу. Багровое небо давило на плечи, тяжёлое и равнодушное. Мор шёл быстро, не оглядываясь. Я сжимал меч и молился, чтобы в этот раз Голод не взял надо мной верх.

Война за свою душу, только что обретшая передышку, начиналась снова.

Глава 9 "Испытание голодом"

Мор шёл быстро, почти бежал, лавируя между грудами мусора и снующими тенями. Я едва поспевал за ним, чувствуя, как каждый шаг отдаётся глухой болью в зажившем бедре. Новые доспехи непривычно давили на плечи, меч болтался за спиной, но это была моя ноша. Моя цена за право называться человеком в этом аду.

— Куда мы идём? — спросил я, когда мы свернули в очередной переулок, ещё более узкий и зловонный, чем предыдущий.

— Молчи, — бросил Мор, не оборачиваясь. — Здесь слова — лишняя роскошь.

Мы остановились у низкой, обитой ржавым железом двери. Мор трижды постучал в определённом ритме, и дверь со скрипом отворилась. Нас встретил запах — тяжёлый, спертый, перебитый едкими травами и чем-то сладковато-гнилостным. Запах болезни. Запах смерти, которая уже накрыла своим крылом очередную жертву.

Внутри было темно. Лишь несколько масляных ламп чадили на столе, выхватывая из мрака очертания людей. Их было четверо. Двое мужчин у входа, с мечами наголо — охрана. Женщина в грязном переднике, держащая в руках окровавленную тряпку. И он.

Раненый лежал на топчане в углу. Это был мужчина лет тридцати, с лицом, которое когда-то, возможно, было красивым, а теперь превратилось в маску из ссадин, крови и серой, землистой кожи. Его грудь тяжело вздымалась, из горла вырывался хрип, больше похожий на предсмертный бульк. Левая рука была перемотана грязными бинтами, но даже сквозь них проступала тёмная, почти чёрная кровь. Рана не кровоточила — она сочилась. Я чувствовал это «Чувством Голода»: жизнь вытекала из него, как вода из разбитого кувшина.

— Это Келл, — сказал Мор, подходя к топчану. — Лучший боец моего отряда. Наткнулись на Шептуна вчера на северной стене. Тварь достала его, прежде чем мы успели среагировать. — Он повернулся ко мне, и в свете ламп я наконец увидел его лицо. Оно было изуродовано шрамами — старыми, белыми, будто кто-то провёл по коже раскалённой проволокой. Но глаза — живые, цепкие, голодные до информации. — Лекари Гавани разводят руками. Говорят, яд Шептуна не вывести обычными средствами. А маги Света... — он сплюнул на пол, — эти крысы держат свои силы для Совета, а не для таких, как мы.

Я подошёл ближе. Келл открыл глаза — мутные, бессмысленные, но в них ещё теплилась искра. Он посмотрел на меня, и его губы шевельнулись, пытаясь что-то сказать.

— Не трать силы, — тихо сказал я, опускаясь на корточки рядом с ним.

[Обнаружена сущность: Человек, отравленный эссенцией Шептуна. Уровень деградации: 78%.] [Возможно ли извлечение токсинов с использованием «Голода Бездны». Риск: Высокий.]

Система холодно констатировала факты. Я мог вытянуть яд. Мог, используя свою проклятую природу, вобрать в себя чужую отраву, как вобрал когда-то жизнь падальщика и частицу души воина. Но цена... цена была непредсказуема.

— Ну? — голос Мора прозвучал нетерпеливо. — Сможешь?

Я медленно кивнул. — Смогу. Но это... опасно. Для него и для меня.

— Объясни.

Я замялся. Как объяснить то, что сам понимал лишь наполовину? Что я не целитель в привычном смысле? Что моё исцеление — это акт каннибализма на молекулярном уровне?

— Яд, — начал я осторожно, — это не просто вещество. Это часть Шептуна. Часть его... сущности. Чтобы вытянуть яд, я должен впустить эту сущность в себя.

Женщина в переднике охнула и отступила к стене. Охранники переглянулись, их хватка на мечах стала жёстче.

— Ты предлагаешь стать сосудом для твари? — Мор прищурился, и в его голосе прозвучала сталь.

— Я предлагаю спасти вашего бойца, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Я делал это раньше. С меньшими... последствиями. Но гарантий дать не могу. Решайте.

Повисла тишина. Келл на топчане застонал, его тело выгнулось в судороге. Время уходило.

Мор посмотрел на раненого, потом на меня. Его лицо было непроницаемо. — Делай.

Я кивнул и снял с руки Наручник.

— Ты что творишь? — рявкнул один из охранников, делая шаг вперёд.

— Молчать! — осадил его Мор. — Пусть работает.

Я положил Наручник на колени. Без его холода «Чувство Голода» тут же ожило, заворочалось в груди, как проснувшийся зверь. Келл лежал передо мной, и его жизнь пульсировала тёплым, манящим светом — даже сквозь пелену яда. Я сжал зубы, заставляя себя сосредоточиться не на жизни, а на отраве. На тёмных, липких нитях, что опутывали его тело, душили его изнутри.

Я протянул руку и коснулся его лба.

Мир взорвался болью.

Я ожидал холод. Я ожидал тьму. Но то, что хлынуло в меня, было огнём. Чистым, белым, испепеляющим огнём чужой агонии. Келл кричал — я слышал его крик где-то далеко, сквозь рёв в собственной голове. Я чувствовал, как яд Шептуна впивается в мои вены, как рвёт ткани, как превращает кровь в кислоту. Это было не поглощение. Это была пытка.

[Идёт процесс экстракции. Эссенция Шептуна проникает в носителя. Уровень одержимости повышается.]

Я видел их. Шептунов. Тех самых тварей, о которых говорили в таверне. Они стояли в моём сознании серыми, расплывчатыми силуэтами, их лица были размыты, но я чувствовал их голоса — тысячу голосов, шепчущих одновременно, накладывающихся друг на друга, превращающихся в единый, всепоглощающий гул.

«Ты такой же. Ты тоже голоден. Ты тоже хочешь. Почему ты отказываешься? Почему ты не берёшь?»

Я сжал зубы так сильно, что хрустнула эмаль. Моя рука, лежащая на лбу Келла, почернела, покрываясь багровыми прожилками. Я чувствовал, как метка «Пожирателя» пульсирует, расширяется, пытается захватить новые территории на моём теле.

— Ещё немного, — прошептал я, не зная, кому это говорю — себе, Келлу или системе.

«Возьми его. Возьми целиком. Он слаб. Он не сможет сопротивляться. Стань сильнее».

— Нет.

Я рванул. Не жизнь Келла — яд. Я выдрал его из себя, из него, из пространства между нами, как вырывают зуб с корнем. Боль была невыносимой. Мир потемнел. Я почувствовал, как что-то чёрное, живое и злое сгущается в моей ладони, превращаясь в комок чистой, концентрированной тьмы.

[Экстракция завершена. Извлечено 12 ед. токсичной эссенции.] [Уровень одержимости: Низкий -> Средний.] [Получен временный эффект: «Шёпот Бездны». Слуховые галлюцинации, повышенная агрессивность. Длительность: неизвестно.]

Я открыл глаза. Ладонь всё ещё лежала на лбу Келла, но теперь его лицо было чистым. Серая пелена сошла, уступив место бледной, но живой коже. Дыхание выровнялось. Он спал. Живой. Спасённый.

Я убрал руку. Она дрожала. Вся левая рука, от пальцев до плеча, была покрыта тонкой паутиной багровых линий, что медленно, неохотно втягивались обратно под кожу. Я схватил Наручник и надел его обратно. Серебристый холод прокатился по венам, и гул в голове стих, превратившись в едва различимый фоновый шум.

Мор стоял надо мной, его лицо было бледным. Охранники смотрели на меня с суеверным ужасом. Женщина в переднике крестилась — странный, чужеродный жест в этом мире, но, видимо, и сюда добралась память о старых богах.

— Он будет жить, — сказал я. Голос звучал чужим, хриплым, будто я не говорил несколько дней. — Яд выведен. Но ему нужно время, чтобы восстановиться.

Мор молчал долго. Потом медленно кивнул и достал из-за пазухи тяжёлый кожаный мешочек. Он бросил его на стол, и металл глухо звякнул.

— Золото, как и обещал. — Он помедлил. — И информация. Ты слышал в таверне о Безликом?

Я поднял голову. Внутри всё сжалось.

— Слышал.

— Знак, который ты видел в Башне — круг с крестом, — Мор подошёл ближе, и его голос упал до шёпота. — Он появляется не только на лбах мёртвых. Его вырезают на стенах в Залах Грозового Сердца. Его находят на телах Шептунов, которых удаётся убить. И недавно... — он оглянулся на своих людей, — его нашли на воротах Гавани. Кто-то оставил его там прошлой ночью.

По спине пробежал холодок. — Что это значит?

— Это значит, что Безликий здесь. Или те, кто служит ему. — Мор достал из кармана сложенный лист плотной бумаги и протянул мне. — Я заплатил Старьёвщику за эту карту. Здесь отмечены места, где появлялся знак. И где, по слухам, можно найти вход в подземелья под Залами. Если ты хочешь узнать правду о том, кто создал этот мир и зачем — ищи там.

Я взял карту. Она была старой, потрёпанной, покрытой пометками на нескольких языках. В центре — схематичное изображение Гавани, а вокруг — россыпь значков, соединённых тонкими линиями. Один из них, самый крупный, был отмечен алым крестом.

— Это ловушка? — спросил я, поднимая взгляд на Мора.

— Возможно, — ответил он без тени улыбки. — Но в Логхарте всё — ловушка. Вопрос в том, готова ли добыча стать охотником. — Он кивнул на спящего Келла. — Ты спас моего человека. Теперь я твой должник. Если решишь идти в Зала, скажи слово — у меня есть люди, которые пойдут с тобой. Но сначала... — он посмотрел на мою левую руку, на Наручник, под которым всё ещё угадывалось слабое багровое свечение, — сначала тебе нужно разобраться с тем, что внутри тебя. Иначе ты не дойдёшь даже до первых ворот.

Я кивнул. Он был прав.

Я вышел из убежища Мора, когда багровое небо над Гаванью стало ещё темнее — наступала ночь, или её подобие. В руке я сжимал карту и мешочек с золотом. В голове — шёпот, который никак не хотел утихать.

«Ты такой же. Ты тоже хочешь».

Я заставил себя идти. Нужно было найти место, где можно было бы лечь и попытаться уснуть. Но сон не шёл. Шёпот становился всё громче, настойчивее, и я чувствовал, как «Чувство Голода» пульсирует в такт чужому ритму.

В переулке, у самого выхода на центральную площадь, я остановился. Передо мной, прислонившись к стене, сидел Кир. Тот самый парень, что спрашивал о брате. Он спал, прижав к груди какой-то свёрток, и его лицо в тусклом свете факелов казалось детским, беззащитным.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается знакомая, тёмная волна. Голод. Не физический. Тот, другой, что жил в метке на моей руке. Кир был так близко. Такой маленький, такой сладкий огонёк жизни...

Я закрыл глаза, сжимая Наручник так сильно, что металл впился в кожу. Холод артефакта пробился сквозь багровый туман, возвращая ясность.

— Не сейчас, — прошептал я. — Никогда.

Когда я открыл глаза, Кир уже проснулся. Он смотрел на меня с испугом, прижимая свёрток к груди.

— Ты... ты чего стоишь? — голос его дрожал.

— Следи за собой, — сказал я, проходя мимо. — Здесь опасно.

Я оставил его там, в переулке. Я не мог находиться рядом с людьми. Не сейчас, когда шёпот в голове был так силён.

Мне нужно было убежище. Место, где я мог бы побыть один. Разобраться с тем, что стало частью меня. Или с тем, во что я превращался.

Я свернул к окраинам Гавани, туда, где стены были ниже, а дозорных — меньше. Я нашёл заброшенный сарай, примыкавший к внешней стене. Внутри пахло гнилым сеном и крысиным помётом. Идеально.

Я сел в углу, прислонившись спиной к холодному камню, и закрыл глаза. Шёпот нарастал. Я чувствовал, как багровые линии на левой руке пульсируют, пытаясь пробиться сквозь серебристый свет Наручника.

«Ты не сможешь сдерживать это вечно. Ты знаешь. Голод — это ты. Ты — это голод».

— Нет, — прошептал я. — Я — это Артём.

«Артём мёртв. Ты убил его, когда согласился на процедуру. Ты — Пожиратель. Ты — Бездна. Ты — голод».

Я открыл глаза и посмотрел на свою руку. Чёрный глаз на ладони был открыт. Он смотрел на меня. И в его бездонной глубине я видел не отражение, а нечто иное. Себя. Но не того, кто сидел здесь, в пыли и грязи, а того, кем я мог стать.

Фигура в багровом пламени. Глаза, горящие голодом. Руки, что тянутся к мирам, сжимают их, поглощают.

— Нет, — сказал я громче и ударил кулаком по земляному полу.

Наручник вспыхнул, и багровое видение рассеялось. Я остался один в темноте, тяжело дыша, покрытый холодным потом.

Я достал карту, которую дал Мор. В тусклом свете, что пробивался сквозь щели в стенах, я рассматривал отметки. Залы Грозового Сердца. Место, где Безликий оставлял свой знак. Место, где, возможно, были ответы.

Я провёл пальцем по маршруту, который предстояло пройти. Через Гниющие Земли, мимо Шепчущих Лесов, к подножию мёртвых гор. Дней пять пути, если идти быстро. Если повезёт.

Удача в Логхарте — ресурс исчерпаемый.

Я свернул карту и убрал её за пазуху. Потом снял Наручник. Металл был холодным, почти ледяным, но в его центре мерцал слабый серебристый огонёк. Я смотрел на него и думал.

Мне нужен был план. Не просто выжить — понять. Как работает этот мир? Как работает моё проклятие? Можно ли использовать Голод, не становясь чудовищем? И главное — кто такой Безликий? Создатель? Надзиратель? Или такой же, как я — жертва, которая нашла свой путь?

Я надел Наручник обратно. Шёпот в голове стих, превратившись в едва различимый фон. Я закрыл глаза. Завтра — в путь. Завтра — поиск ответов. А сегодня... сегодня нужно было просто выжить.

Уснуть я так и не смог. Всю ночь я сидел в темноте, сжимая в одной руке меч, а другой — Наручник, и слушал, как за стенами Гавани воет ветер, перекликаясь с голосами в моей голове.

А на рассвете, когда багровое небо стало чуть светлее, я услышал шаги. Кто-то приближался к сараю. Осторожно, крадучись, но не таясь.

Я взял меч, встал у стены, готовый к бою.

Дверь скрипнула, и в проёме показалась фигура. Маленькая, тощая.

— Кир? — я опустил меч.

Парень вошёл внутрь, оглядываясь по сторонам. В руках он держал свёрток, тот самый, что прижимал к груди в переулке.

— Я... я видел, куда ты пошёл, — сказал он, не поднимая глаз. — Ты сказал следить за собой. А сам... ты сам не выглядишь как тот, кто может за собой следить.

Я не нашёлся, что ответить.

Он протянул мне свёрток. — Здесь хлеб. И немного вяленого мяса. Я... я подумал, тебе может пригодиться. Если ты собираешься в путь.

Я взял свёрток. Он был тёплым. Кир, наверное, держал его у груди всю ночь.

— Зачем? — спросил я.

— Ты был в Башне, — сказал он. — Ты видел то, что там. Может быть, ты узнаешь, что случилось с Дорианом. — Он наконец поднял глаза. — Я хочу, чтобы ты взял меня с собой.

Я покачал головой. — Это опасно. Я не смогу защитить тебя.

— Я не прошу защищать. Я прошу взять с собой. Я умею стрелять из лука. И я знаю Гниющие Земли. Я там родился, ещё до того, как пришёл в Гавань. Я знаю тропы, знаю, где вода, а где — смерть. Я буду полезен.

Он смотрел на меня с той же отчаянной надеждой, что и вчера. Надеждой, которую я не мог убить, но и не мог оправдать.

Я молчал долго. В голове шёпот настойчиво твердил: «Один. Иди один. Он обуза. Он добыча».

Я посмотрел на свою левую руку, на Наручник. Потом на Кира. На его острые скулы, на грязь под ногтями, на лук за спиной, который был почти с него ростом.

— Ладно, — сказал я. — Но если я скажу «беги» — беги. Не оглядывайся. Не спорь. Просто беги.

Кир кивнул, и в его глазах зажглась искра, которой я там не видел раньше. — Согласен.

Мы вышли из сарая, когда багровое небо только начинало светлеть. Гавань просыпалась: где-то кричали торговцы, лязгал металл, слышались пьяные голоса тех, кто не ложился всю ночь.

Я шёл, чувствуя за спиной лёгкие шаги Кира, и думал о том, что делаю. Взять с собой ребёнка в Гниющие Земли. Ребёнка, который ищет брата, которого уже, скорее всего, нет в живых. Ребёнка, который мог стать моей обузой — или моим якорем.

«Чувство Голода» тихо ныло, напоминая о себе, но я отодвигал его на задний план. У меня были карта, меч, немного еды и цель. Этого должно было хватить, чтобы не сдохнуть в первую же ночь.

Мы вышли за ворота Гавани, когда над нами сомкнулись первые тучи багрового пепла. Впереди, насколько хватало глаз, простиралась мёртвая земля. За ней — Шепчущие Леса. А дальше — Залы Грозового Сердца, где, возможно, ждали ответы.

— Ты так и не сказал, как тебя зовут, — тихо спросил Кир, когда мы отошли от стен на безопасное расстояние.

Я помолчал. В системе я был «Пожирателем». Для Старьёвщика — «Целителем». Для Мора — тем, кто спас его человека. Но я помнил, кто я был до всего этого. До больничной палаты. До Вертера. До того, как стал монстром.

— Артём, — сказал я. — Меня зовут Артём.

Кир кивнул, будто это имя что-то для него значило. — А меня — Кир. Просто Кир.

Мы пошли вперёд, в багровую муть, оставляя за спиной Пепельную Гавань. Я шёл, сжимая в руке меч, и чувствовал, как Наручник на запястье пульсирует в такт моему сердцу. Шёпот в голове затих, но я знал — это ненадолго. Голод никуда не делся. Он ждал. Ждал, когда я оступлюсь, когда поверю, что могу быть человеком. И тогда он придёт.

Но сегодня я шёл вперёд. И мальчишка по имени Кир шёл рядом, и это было важнее любой силы, любого проклятия, любой эссенции.

Мы были живы.

Глава 10 "Пожиратель"

Я шёл, чувствуя спиной взгляды стражников на воротах. Они смотрели на меня без интереса — очередной отчаянный, отправившийся на верную смерть. Таких в Гавани появлялось много. Возвращались — единицы.

Кир шагал рядом, его лёгкие шаги почти не оставляли следов на спекшейся земле. Он молчал, но я чувствовал его напряжение. Пальцы то и дело тянулись к луку, проверяя тетиву, глаза шныряли по сторонам, выискивая опасность. Рефлексы человека, который выживал здесь с детства.

— Как ты оказался в Гавани? — спросил я, когда мы отошли от стен настолько, что они превратились в тёмную полосу на горизонте.

Кир покосился на меня, будто решая, стоит ли отвечать. — Родился там. Мать пришла в Гавань беременной, когда началась Война Костей. Не спрашивай, что это было. Я сам не знаю. Она умерла, когда мне было семь. Дориану — тринадцать. Он меня вытащил. Кормил. Учил стрелять.

— А потом ушёл в Башню.

— А потом ушёл в Башню, — эхом повторил Кир. — Сказал, что нашёл работу. Хорошую. Сказал, что вернётся с деньгами, и мы купим место в Верхнем Круге. — Он усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, сколько я не слышал за всю свою жизнь. — Дурак. Кто возвращается из Башни?

Я хотел сказать что-то ободряющее, но слова застряли в горле. Я сам был в Башне. Я видел эти фрески, этих стражей. И я знал, что шансов у Дориана не было. Но говорить это Киру? Лишать его последней надежды? Я не мог.

— Мы найдём его, — сказал я вместо этого. — Или узнаем, что с ним случилось.

Кир ничего не ответил, только кивнул, и мы пошли дальше в тишине.

Первый день пути выдался на удивление спокойным. «Чувство Голода» почти не беспокоило — редкие вспышки вдалеке указывали на мелких падальщиков, которые держались подальше от нас. Кир вёл нас по каким-то только ему известным тропам, обходя глубокие трещины в земле и участки, где воздух становился особенно едким.

— Здесь была вода, — сказал он, указывая на высохшее русло, протянувшееся через равнину, как зарубцевавшийся шрам. — Два года назад можно было набрать. Теперь даже ядовитой не осталось.

Я посмотрел на багровое небо. Оно не менялось. Та же мутная пелена, те же пульсирующие прожилки. Ни солнца, ни звёзд, ни луны. Только этот бесконечный, гноящийся синяк.

— Как вы определяете время? — спросил я.

— По свету, — Кир указал на небо. — Сейчас — утро. Через восемь циклов пульсации станет темнее — это ночь. А потом снова посветлеет. Цикл за циклом. Так всегда.

Я присмотрелся. Действительно, багровая пелена пульсировала, как гигантское сердце, то чуть ярче, то тусклее. Мир дышал. И от этого дыхания становилось не по себе.

К вечеру — или тому, что здесь называлось вечером — мы добрались до первых признаков Шепчущих Лесов. Сначала появились отдельные деревья — чёрные, обугленные остовы, тянущие к небу сухие ветви-пальцы. Потом их становилось всё больше, и вскоре мы уже шли по настоящему лесу, если эту кладбищенскую рощу можно было так назвать.

— Здесь мы заночуем, — сказал Кир, останавливаясь у подножия большого дерева с дуплом у самого корня. — Внутри сухо. Я проверял.

— Проверял?

— Ходил сюда с Дорианом. Мы охотились на крабо-пауков. Их панцири покупают алхимики.

Я залез в дупло. Внутри и правда было сухо и относительно чисто. Кто-то явно использовал это место раньше — на земле лежала старая, истлевшая ткань, служившая подстилкой.

Кир развёл небольшой костёр у входа — пламя в этом мире было бледным, почти бесцветным, но давало тепло. Мы разделили хлеб и мясо, которые он принёс. Еда была пресной, жёсткой, но это было лучше, чем ничего.

— Артём, — Кир spoke тихо, глядя на огонь. — Ты действительно был в Башне?

— Был.

— И что ты там видел? Кроме фресок и стражей.

Я помолчал. Рассказывать ему о том, как я поглотил существо, как чуть не потерял себя? Как моя рука превратилась в нечто, высасывающее жизнь?

— Я видел, как этот мир устроен, — сказал я наконец. — Снаружи. Как машина. Или как клетка.

— Клетка, — повторил Кир. — Старьёвщик тоже так говорит. Он говорит, что мы все — звери в зверинце, а кто-то смотрит на нас и делает ставки.

Я вздрогнул. Эта мысль уже приходила мне в голову. Эксперимент. Игра. Реальность, созданная для развлечения. Но если это так, то где зрители? Где те, кто смотрит?

— Я не знаю, — ответил я честно. — Но я намерен это выяснить.

Кир кивнул, и в его глазах снова зажглась та искра. Надежда. Опасная, хрупкая, но живая.

Мы спали по очереди. Первым дежурил Кир. Я закрыл глаза, но сон не шёл. Шёпот в голове усилился, будто чувствуя близость леса. Я лежал, сжимая Наручник, и слушал, как деревья за стеной дупла шепчутся на своём языке. Не словами. Обрывками мыслей, отголосками эмоций, застывшими в чёрной древесине.

«...больно... холодно... где свет... почему я здесь...»

Я открыл глаза и сел.

— Что-то не так? — Кир повернулся ко мне, лук уже был в руке.

— Деревья, — сказал я. — Они... они помнят.

— Все знают, что Шепчущие Леса шепчут, — пожал плечами парень. — Это просто воздух, ветер. Так говорят в Гавани.

— Это не ветер.

Я вышел из дупла. Ночь — или её подобие — опустилась на лес. Деревья стали чернее, их силуэты сливались с темнотой, и только слабое багровое свечение неба позволяло различать очертания. Я подошёл к ближайшему стволу и приложил ладонь к коре.

Она была тёплой.

«Чувство Голода» дёрнулось, но не так, как при встрече с живым существом. Это было что-то другое. Глубинное. Древнее.

[Обнаружена остаточная эссенция. Количество: значительное. Источник: множественные человеческие сущности. Статус: растворение.]

Я отдёрнул руку, будто обжёгся. Множественные человеческие сущности. Эти деревья были когда-то людьми. Или впитали в себя тех, кто умер здесь. Лес был кладбищем. Огромным, живым, помнящим кладбищем.

— Артём? — Кир стоял позади, и в его голосе слышалось беспокойство.

— Ничего, — сказал я, отступая от дерева. — Просто... не трогай их. Деревья. Не прикасайся.

Кир кивнул, хотя по его лицу было видно, что он не понимает.

Мы вернулись в дупло. Я больше не пытался уснуть. Сидел, сжимая Наручник, и смотрел на огонь, слушая, как лес шепчет свои вечные, скорбные молитвы.

Утром — когда багровый свет стал чуть ярче — мы двинулись дальше. Лес сгущался. Деревья росли всё ближе друг к другу, их ветви переплетались над головой, образуя живой, дышащий свод. Воздух стал тяжелее, наполнился запахом гнилой древесины и ещё чем-то — сладковатым, приторным, вызывающим тошноту.

— Мы приближаемся к Сердцу Леса, — сказал Кир, указывая на едва заметную тропу, уходящую в самую чащу. — Там, по слухам, есть проход в подземелья. Дориан говорил, что оттуда можно попасть в Залы.

— Он там был?

— Не знаю. Он не рассказывал. Только сказал, что если я когда-нибудь пойду туда, то должен держаться тропы и не смотреть в стороны.

«Не смотреть в стороны». Хороший совет. Я огляделся. Лес жил своей, нечеловеческой жизнью. В глубине, между стволами, мелькали тени. Слишком быстрые для зверей, слишком расплывчатые для людей. Шёпот становился громче, настойчивее, и теперь я различал в нём не отдельные слова, а целые фразы.

«...не туда идёшь... назад поверни... там смерть... там пустота...»

— Не слушай, — сказал я Киру. — Что бы ты ни услышал — это не настоящее.

Он кивнул, но я видел, как побелели его костяшки, сжимающие лук.

Мы шли по тропе, стараясь не отклоняться. Лес вокруг смыкался, ветви тянулись к нам, как руки, но не касались. Только шептали. Шептали о боли, о страхе, о бесконечном, всепоглощающем одиночестве.

Я чувствовал, как «Чувство Голода» пульсирует всё сильнее. Здесь было много эссенции. Очень много. Мёртвой, растворённой, но всё ещё ощутимой. Она манила, обещала силу, обещала насытить тот голод, что жил во мне.

«Возьми. Это уже не люди. Это просто память. Возьми. Стань сильнее».

— Нет, — прошептал я, сжимая Наручник.

— Что? — Кир обернулся.

— Ничего. Идём дальше.

Мы углубились в лес настолько, что свет почти перестал пробиваться сквозь переплетённые ветви. Тропа стала уже, едва различимой, и несколько раз я ловил себя на мысли, что мы блуждаем по кругу.

— Мы не заблудились? — спросил я.

— Нет, — ответил Кир, но в его голосе не было уверенности. — Тропа здесь. Я её чувствую.

Он остановился, прислушиваясь. Я тоже замер. В лесу стало тихо. Даже шёпот стих, будто деревья затаили дыхание.

— Что-то не так, — прошептал Кир.

Я положил руку на меч. «Чувство Голода» взорвалось внутри оглушительным сигналом тревоги. Живое. Много живого. И оно было прямо здесь, вокруг нас, но мы не видели его.

— Бежим, — сказал я.

Но было поздно.

Из-за деревьев выступили тени. Они не были похожи на тех падальщиков, которых я встречал раньше. Эти твари были выше, тоньше, их тела казались сотканными из самого мрака. На месте лиц — пустота, но в этой пустоте угадывались очертания — глаза, рты, искажённые беззвучным криком.

— Шептуны, — выдохнул Кир, и его голос сорвался на фальцет.

Я выхватил меч. Их было четверо. Они двигались плавно, почти грациозно, окружая нас с двух сторон.

— Кир, за моей спиной, — скомандовал я. — Стреляй, когда смогу.

Парень не ответил, но я услышал, как натянулась тетива.

Первый Шептун атаковал без предупреждения. Он просто метнулся вперёд, быстрее, чем я ожидал. Мой меч встретил его на полпути, но лезвие прошло сквозь тень, не встретив сопротивления. Тварь даже не замедлилась.

Я отшатнулся, и её «руки» — длинные, неестественно тонкие — скользнули у самого лица. Холод. Не физический, а тот, что проникает внутрь, вымораживает мысли, парализует волю.

«Чувство Голода» взревело. Оно требовало. Оно хотело эту тварь. Хотело поглотить её сущность, как когда-то поглотило падальщика.

Я рванулся вперёд, отбрасывая меч в сторону. Рука сама потянулась к Шептуну, пальцы вцепились в его неосязаемую плоть.

И мир снова рухнул в оглушительный рёв.

Но это был не тот рёв, что я помнил. Не боль. Не ужас. Это была пустота. Абсолютная, всепоглощающая пустота, лишённая мыслей, чувств, памяти. Я погружался в неё, и она погружалась в меня, и я не мог понять, где заканчиваюсь я и начинается эта пустота.

[Поглощена сущность: Шептун (младший).] [Получено: 15 ед. Эссенции Душ.] [Уровень одержимости: Средний -> Средний+.]

[Внимание: Эссенция Шептуна содержит высокую концентрацию чужеродных воспоминаний. Риск ментального заражения: Значительный.]

Я открыл глаза. Шептун исчез. Просто растворился в воздухе, оставив после себя облачко серого дыма и тошнотворный запах палёной плоти. Но в голове... в голове теперь жило что-то ещё. Обрывки. Осколки. Я видел лес, но не такой, каким он был сейчас. Зелёный. Живой. Солнце пробивалось сквозь листву. Дети смеялись. Женщина в белом платье звала кого-то по имени.

А потом — огонь. Крики. Тьма, сгустившаяся в живое, голодное нечто, что рвало, жрало, превращало людей в эти самые деревья, в этот самый шёпот.

Я замер. Секунда. Две. Три.

— Артём! — крик Кира вырвал меня из видения.

Второй Шептун уже был рядом, его тень накрывала меня, когтистые руки тянулись к лицу. Я едва успел уклониться, откатываясь в сторону. Меч — где меч? Я бросил его, когда...

Клинок лежал в двух шагах, но Шептун заслонял путь. Я сжал кулак, вызывая «Удар Ненависти». Багровая энергия вспыхнула на руке, и я ударил тварь в грудь. На этот раз удар достиг цели. Шептун взвыл — высокий, тонкий звук, похожий на треск стекла — и отлетел назад, ударившись о дерево. Древесина задымилась там, где коснулась тени.

— Кир, стреляй!

Стрела просвистела в воздухе и вонзилась в плечо третьего Шептуна, который пытался зайти с фланга. Тварь дёрнулась, но не остановилась. Кир выпустил вторую стрелу, третью. Каждая попадала в цель, но Шептуны не умирали. Они просто замедлялись, их движения становились более хаотичными, но они всё шли.

Я подхватил меч и рубанул по ближайшему Шептуну. На этот раз лезвие не прошло сквозь тень. Оно встретило сопротивление — плотное, вязкое, как застывшая смола. Тварь взвыла, и я почувствовал, как её сущность пульсирует в ответ на мой удар, пытается вырваться, поглотить меня в ответ.

«Голод» внутри меня взревел. Ещё. Он хотел ещё. Эти твари были не просто добычей. Они были едой. И моё тело, моё проклятое, изуродованное тело знало это.

Я сделал шаг вперёд, протягивая руку к раненому Шептуну.

— Нет! — крикнул Кир. — Не трогай!

Я не слушал. Мои пальцы сомкнулись на тени, и она начала таять, втягиваясь в меня, как дым в вытяжку. Вторая доза пустоты. Второй удар по сознанию.

[Поглощена сущность: Шептун (младший).] [Получено: 15 ед. Эссенции Душ.] [Уровень одержимости: Средний+ -> Высокий.] [Ментальное заражение: 12%. Обнаружены чужеродные воспоминания. Рекомендуется очистка.]

Я упал на колени. Голова раскалывалась. Лес, зелёный, живой лес, смеялся и плакал во мне. Люди, превращённые в деревья. Дети, застывшие в чёрной коре. И над всем этим — тень. Огромная, бесформенная, с глазами, горящими, как две луны.

«Ты такой же, — шептала она. — Ты тоже голоден. Ты тоже пожираешь. Почему ты не берёшь всё? Почему ты не становишься сильным?»

— Артём! — Кир тряс меня за плечи, его лицо было белым от страха. — Ты слышишь меня? Нам нужно уходить!

Я огляделся. Оставшиеся два Шептуна отступили в тень деревьев, но не ушли. Они ждали. Наблюдали. Оценивали.

— Бежим, — прохрипел я, поднимаясь на ноги.

Мы рванули с места. Я схватил Кира за руку и потащил за собой, не разбирая дороги. Лес вокруг зашевелился, ветви тянулись к нам, пытаясь зацепить, остановить. Шёпот превратился в крик:

«ОСТАНОВИТЕ ЕГО! ОН ПОЖИРАЕТ! ОН КАК ОНИ! ОН ТАКОЙ ЖЕ!»

Я бежал, чувствуя, как багровая энергия пульсирует в венах, как «Голод» требует остановиться, вернуться, добить оставшихся, поглотить их, стать сильнее. Наручник на запястье раскалился, пытаясь сдержать натиск, но я чувствовал — его холода становится недостаточно.

Мы вырвались из леса так же внезапно, как и вошли. Один шаг — и вокруг снова была выжженная равнина, усеянная обломками вулканического стекла. Шёпот стих, превратившись в едва различимый фон. Деревья остались позади, чёрной стеной, за которой таилась смерть.

Я рухнул на землю, тяжело дыша. Кир стоял рядом, глядя на меня с ужасом и непониманием.

— Что ты сделал? — спросил он. — Ты... ты прикоснулся к ним, и они... исчезли.

Я не мог ему ответить. Не сейчас. Я просто лежал, глядя в багровое небо, и пытался собрать осколки своего сознания воедино. Чужие воспоминания пульсировали в голове, накладываясь на мои собственные, стирая границы.

«Ты такой же. Ты тоже голоден».

— Нет, — прошептал я. — Я не такой.

Но верил ли я в это?

Кир молча сел рядом. Он ничего не спрашивал, не требовал объяснений. Просто сидел и смотрел на лес, сжимая в руке лук. Его лицо было бледным, но в глазах горела решимость. Та же решимость, что я видел у него в Гавани, когда он просил взять его с собой.

— Я знал, что ты не обычный, — сказал он наконец. — Старьёвщик говорил, что ты можешь то, чего не могут другие. Я не знал, что это... такое.

— Такое, — повторил я горько. — Это проклятие. Я поглощаю сущность других существ. Их жизнь. Их память. — Я посмотрел на свою руку, на чёрный глаз, пульсирующий под Наручником. — Это делает меня сильнее. Но это же делает меня... монстром.

Кир молчал долго. Потом сказал: — Дориан всегда говорил, что в этом мире все монстры. Просто одни прячут когти, а другие — нет. — Он помолчал. — Ты спас меня. Ты мог бросить, но не бросил. Монстры так не делают.

Я хотел сказать ему, что он ошибается. Что я едва не поглотил его в тот первый раз, когда увидел. Что «Голод» внутри меня всё ещё хочет его жизни. Но слова застряли в горле.

Вместо этого я сел и достал карту. — Мы отклонились от маршрута, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Нужно выйти к подножию мёртвых гор. Там, по словам Мора, есть вход в подземелья.

Кир кивнул и указал на едва заметную гряду на горизонте. — Туда. Дня два пути, если не будет новых... сюрпризов.

Я убрал карту и посмотрел на лес. Он стоял неподвижно, чёрный и безмолвный. Но я знал — он наблюдает. Он помнит. И он ждёт.

— Пошли, — сказал я, поднимаясь. — Нужно уйти как можно дальше, пока не стемнело.

Мы двинулись в сторону гор. Я шёл, чувствуя тяжесть в голове и пульсацию чужой эссенции в крови. 30 единиц. Два Шептуна. Две дозы пустоты, поселившейся во мне.

«Уровень одержимости: Высокий».

Мне нужно было очищение. Нужно было использовать Наручник, чтобы выжечь чужое. Но если я это сделаю, то потеряю эссенцию. Потеряю силу, которая может понадобиться в Залах. Силу, которая может спасти мне жизнь.

Но если я не сделаю этого, то рискую потерять себя.

Я посмотрел на Кира. Он шёл впереди, уверенно ступая по потрескавшейся земле, и его спина казалась такой хрупкой, такой беззащитной. Если я сорвусь, он станет моей первой жертвой.

Решение пришло не сразу. Я остановился.

— Нам нужно передохнуть, — сказал я.

— Но мы только что...

— Передохнуть, — повторил я твёрже.

Кир посмотрел на меня, потом кивнул и сел на ближайший камень.

Я снял Наручник. Металл был тёплым — слишком тёплым. Артефакт работал на пределе, сдерживая «Голод», но его сил становилось недостаточно.

Я закрыл глаза и сосредоточился. Вспомнил то ощущение, когда Наручник впервые очистил меня. Холод. Ледяной, вымораживающий, уничтожающий всё чужеродное.

— Что ты делаешь? — голос Кира прозвучал встревоженно.

— Очищаюсь, — ответил я, не открывая глаз. — Не мешай.

Я направил свою волю в артефакт. Он отозвался — холодной, пульсирующей волной, что пошла от запястья вверх по руке, достигая плеча, груди, головы.

Чужие воспоминания зашевелились, пытаясь укрыться, спрятаться в самых дальних уголках сознания. Но холод был беспощаден. Он вымораживал их, превращал в ледяные кристаллы, а потом — в ничто.

[Активирован Артефакт: Наручник Забвенной Воли.] [Очистка ментальных заражений.] [Удалено: 12% чужеродных воспоминаний.] [Эссенция Душ: 30 -> 15.] [Уровень одержимости: Высокий -> Средний.]

Я открыл глаза. Голова была чистой. Пустой. Слишком пустой. Но это была моя пустота. Не чужая.

Кир смотрел на меня с испугом и восхищением. — Ты... ты можешь это контролировать?

— Пытаюсь, — ответил я, надевая Наручник обратно. — Пока получается не очень.

Он ничего не сказал. Просто кивнул, и мы снова двинулись в путь.

Два дня пути до мёртвых гор. Два дня, чтобы подготовиться к тому, что ждёт в Залах. Два дня, чтобы понять, смогу ли я остаться человеком, когда столкнусь с тем, кто, возможно, создал этот ад.

Мы шли молча. Лес остался позади, но шёпот в голове — теперь уже мой собственный, внутренний голос — не утихал.

«Ты не сможешь сдерживать это вечно. Рано или поздно Голод победит. И тогда ты станешь таким же, как они. Как Шептуны. Как Безликий. Монстром, который пожирает всё на своём пути».

— Может быть, — прошептал я. — Но не сегодня.

Впереди, на горизонте, вырастали очертания мёртвых гор. Чёрные, острые, они впивались в багровое небо, как клыки исполинского зверя. Где-то там, в их недрах, были Залы Грозового Сердца. И, возможно, ответы.

Мы шли дальше. Я и мальчишка, которого я, возможно, погублю. Я сжал рукоять меча и ускорил шаг.