Изгои

01. Глава, в которой все идет не по плану

Луцык чувствовал, что стремительно летит куда-то вниз.

Открыв глаза, увидел под собой облака, до которых в буквальном смысле было рукой подать. Грудь перекрещивали ремни нераскрытого парашюта.

Кувыркаясь в небе и вопя от ужаса, Луцык ощущал, как мощный поток воздуха забивался в рот и буквально разрывал легкие.

Тем временем все стремительнее приближалась земная поверхность.

«Все, пропал ты, Витя!» — мелькнула невеселая мысль.

А ведь как хорошо все начиналось! Посиделки в кафешке со старыми друзьями, смех, веселье, шутки...

Но, обо всем по порядку.

В «Сайгоне» подавали классную вьетнамскую водку. «Неп Мой». Сорок пять оборотов. Проваливается просто отлично, не то что наша родная. Можно пить и без закуски, но лучше, конечно, закусить. «Неп Мой» коварен. Если не закусывать, унесет быстро. Из чего ее гонят, одному богу известно. Но похмелье щадящее. А если не мешать с пивом, то вообще нормально. Просыпаешься свежий как огурчик.

Кстати, «Сайгон» — это не город на юге Вьетнама, а кафешка на севере Москвы. Ничего себе место. Простенько и со вкусом. А цены по столичным меркам более чем гуманные.

В «Сайгоне» за широким столом, накрытым клетчатой скатеркой, сидели трое.

Владимир Остапов, режиссер. Высокий, косая сажень в плечах, на запястье дорогие котлы, во рту белоснежные зубные импланты. В движениях усталость и ленца. Во взгляде чуточку надменности. Друзья зовут его Остапом.

Гога, он же Жора, он же Юрий, он же Гора, он же Гоша Шпаликов по кличке «Кабан». Добродушный толстяк, чем-то напоминающий актера Джо Хилла времен фильма «Superперцы». Работает курьером.

Виктор Луцык, популярный автор романов ужасов. Среднего роста, голубоглазый блондин. На лбу едва заметный шрам. Характер сложный. У него нет клички, с такой фамилией она просто не нужна.

— И что тебя все в эту дыру тянет, — вздохнул Остап, взглянув на Кабана.

— Нормальное место. Не хуже других, — ответил тот, налил в пиалу зеленый чай из белого квадратного чайника, сделал глоток и зажмурился от удовольствия.

За соседним столом здоровенный дядька с аппетитом закусывал водку какой-то вьетнамской снедью. Через стол от него две девчушки хлебали фо-бо и хихикали. Больше в «Сайгоне» никого не было.

— Надо быть к народу поближе, Остап, — сказал Луцык.

Режиссер скривился:

— Прекращай.

— Что?

— Прекращай меня так называть.

— И как же тебя прикажешь называть? Владимир Данилович?

— Даниилович.

— А чего не Вольфович?

— Хватит собачиться! — навел порядок Кабан. — Когда Джей подойдет?

— Сказала, минут через двадцать. Она тут недалеко, поет в кабаке, — зевнул Остап.

— Так может, уже закажем? — Луцык почесал горло. — А то скучно стало. Пока там Джей объявится...

— А ты, я вижу, уже с утра заказываешь, — подметил Остап.

— Всего-то пару пива выпил... Ну ладно, четыре... В конце концов, имею полное право! Я роман закончил.

— И про что на сей раз? Вампиры, зомби, оборотни?

— Нет, не мой профиль. Я про маньяков пишу.

— Написал бы хоть раз о чем-то добром и светлом.

— И это мне говорит человек, который снимает ментовские сериалы! Как там твой последний шедевр назывался? «Хроники УГРО-5»?

— Шесть.

— Один хрен.

— Зато моя работа хорошо оплачивается. А вот ты сколько за свой роман получил?

— Не в деньгах счастье, Остап.

— А в их количестве. Кстати, если надумаешь переквалифицироваться в сценаристы, велком. Чем смогу — помогу.

— Плавали, знаем. Ты один раз мне уже подкидывал работенку и ничего не вышло.

— Как же помню. Сериал про маньяка. «Сатана» назывался. Но ты сам виноват. В нашем деле нужно писать быстро и просто, а ты глубоко копаешь.

— Есть такое.

— Я, кстати, тоже думаю, что надо бы уже пивка заказать и пожрать что-нибудь, — вернулся в беседу Кабан и довесил. — Только я на нулях.

— Об этом можно было и не говорить, — усмехнулся кинодеятель.

— Я отдам, ты же знаешь.

— Забей.

Тут же, как по волшебству, у их столика материализовалась маленькая вьетнамская официантка в красном платье с драконами, озарила присутствующих щербатой улыбкой и развернула блокнот.

Кабан уплетал за обе щеки жареную курицу с лемонграссом. Луцык налегал на фо-бо, а Остап ограничился овощным салатом. Перед каждым стояла полупустая кружка пива.

— Ненавижу октябрь, — сказал Остап, ковыряясь вилкой в салате.

— А что так? — спросил Луцык.

— Тупой месяц. Ни рыба ни мясо, — последовало туманное пояснение.

— А мне по фигу. Главное, чтобы не морозило, — сказал Кабан.

Луцык прищурился:

— Какой-то ты весь замученный, Остап.

— Работы много.

— Не бережете вы себя, Владимир Даниилович.

— Хорош паясничать. Лучше скажи, как называется твой новый роман?

— «Месть кочегара».

— Хм-м, дай-ка угадаю. Маньяком окажется садовник. В смысле, кочегар.

— Мужики, давайте без спойлеров! Я хочу сам прочитать! — оторвался от своего блюда Кабан.

— Никаких спойлеров. Имя злодея известно с первых страниц. От его лица и ведется повествование, — успокоил его Луцык и протянул: — Что-то Джей задерживается...

Остап достал из кармана айфон, открыл «Телегу» и что-то написал, после чего сообщил:

— Кстати, забыл вас предупредить, с нами будет Гузель.

Писатель поморщился:

— У нас же междусобойчик. Собираются друзья детства!

Гузель Дасаева была девушкой Остапа. Они встречались уже полгода. Луцык и Кабан не любили Гузель и за глаза называли «Гюрзой». Провинциальная актрисулька лет двадцати, она была не по годам вздорная, хотя и красивая, как картинка.

— И чем эта баба тебя приворожила? У нее же ветер в голове!

— Мы, знаешь ли, в спальне не кроссворды разгадываем, — усмехнулся ценитель молодых талантов.

— И все-таки.

— Красивая она, — блаженно протянул Остап.

— А еще истеричка.

— Но-но, поосторожней на поворотах! Да, она немного вспыльчивая. Ну что ж поделать, такой у нее темперамент.

— Ты уже предложил ей главную роль в своем новом сериале?

— Пока только эпизод.

— Смотри, доиграешься, мистер Вайнштейн!

— У нас серьезные отношения.

Луцык чуть не подавился супом:

— Может, вы еще и детей заведете?

— Может быть... Мне скоро полтос стукнет, пора и остепениться. Чего и тебе советую, — сказал Остап.

— Спасибо, но я пас, — ухмыльнулся Луцык.

— Ах да, я же совсем забыл, что ты единственный из нас, кто уже был женат... Кстати, где теперь твоя ненаглядная Леночка?

— В Литве. В третий раз удачно выскочила замуж за какого-то коммерса.

— А дочке сколько исполнилось?

— Оля уже взрослая. Учится в Германии.

— Вот скажи честно, что ты даже не помнишь, сколько ей.

— Ну да, не помню. Мы редко с ней общаемся.

— Да ты прямо отец года!

— Слушай, не лезь в мою личную жизнь, а?

— А ты в мою.

Намечавшуюся перепалку снова пресек Кабан:

— Пацаны, не ссорьтесь, не портите вечер! И так редко видимся... Кстати, у меня есть предложение. А давайте...

— Откроем бар! И назовем его «Три веселых друга»! — перебил его писатель.

— Угу. Экипаж машины боевой, — хихикнул режиссер.

— Нет, не о том. Давайте снова соберем нашу группу «Изгои». Залабаем. Будем несколько раз в месяц репетировать. Врежем панк-рока! Я и бас уже присмотрел на «Авито» ... Только денег пока лишних нет.

— А что, неплохая идея! — поддержал Луцык. — Реюнион «Изгоев»! У меня и палочки барабанные имеются! Как, Остап, залабаем?

— И потом поедем в гастрольный тур по всей России, — иронично сказал Остап.

Луцык хлебнул ложку супа.

— Почему бы и нет?! Какие наши годы! Может, и мировое турне устроим...

— С этим сейчас сложно, — заметил Остап.

— Ну и Россия-матушка велика, на нашу долю хватит населенных пунктов.

— Мне уже сорок с гаком. Взрослый мальчик. Вам, напомню, не меньше. В этом возрасте уважающий себя рок-н-рольщик уже должен либо сторчаться, либо собирать стадионы, но никак не начинать музыкальную карьеру.

— Какой же ты душнила, Остап! Ой, простите, Владимир Даниилович!

— Я реалист.

Луцык отхлебнул пива:

— Не, ну а что в самом деле? Отличная же тема. Про тур я пошутил, конечно... Но концертик можно дать. Состав тот же. Кабан — бас, я — за драмсами, ты на гитаре. Джей снова позовем на вокал...

— Угу, Джей просто спит и видит, чтобы испортить свою репутацию песенками про бухло и перепевками «Короля и шута». У нее вполне себе успешная кавер-группа. А еще свадьба на носу...

Писатель непроизвольно икнул и замер с кружкой пива в руке.

— А ты что, не знал? — спросил Остап.

— Не-а, — Луцык поставил кружку на стол, он явно был растерян и не знал, как реагировать на такое известие.

— Прости, я думал ты в курсе, — извинился Остап.

— Впервые слышу.

— Я думал... — повторил Кабан.

— Индюк тоже думал, да в суп попал, — огрызнулся Луцык.

— На следующей неделе церемония бракосочетания, — проинформировал Остап. — Тебя что, реально не приглашали?

— Не-а.

— Странно. Меня Джей позвала. И Кабана тоже.

— Ка-а-абан...

— Извини, Луцык, я это самое ну... — виновато промямлил курьер, на которого устремился злобный взгляд друга.

— Хрен гну!

Кабан опустил глаза и проговорил:

— Кстати, курочка отличная, всем рекомендую.

Луцык подозвал официантку и заказал двести граммов «Неп Мой». Потом, поразмыслив, велел принести бутылку.

На самом деле Джей звали Анжеликой. В Советском Союзе это имя часто давали девочкам — в честь героини фильма «Анжелика, маркиза ангелов». Став взрослой, она решила, что будет зваться Джей. Объясняла так: «Анжелика как-то шлюховато звучит».

С Остапом, Кабаном и Луцыком они были ровесниками. Невысокая, худенькая шатенка с короткой стрижкой, Джей до сих пор выглядела как пацанка. Она, единственная из всей компании, не бросила занятий музыкой, закончила «Кулек» и теперь пела в кавер-группе. Да и фамилия у нее была подходящая — Скрипкина.

Когда Джей присоединилась к друзьям юности, Луцык уже хорошенько нализался.

— Мальчики! — она бросила взгляд на ополовиненную бутылку «Неп Мой». — Ну мы же договаривалась, что вы не будете нажираться до моего прихода!

— Это все Луцык, — сказал Остап и поднял свою кружку. — Мы с Кабаном по пиву!

— Нашему малышу снова кто-то разбил сердце? — хихикнула Джей.

— Вдребезги, — подтвердил пострадавший.

— И кто же эта негодяйка? Покажи мне эту козу, я надеру ей задницу!

Ответа не последовало.

— Кстати, всем привет! — Джей повесила на вешалку куртку и села рядом с Кабаном.

— А ты знаешь, что наш литератор сегодня закончил новую книгу? — спросил режиссер.

— И как называется новый шедевр?

— «Месть кочегара», — буркнул автор.

— Продолжение «Кочегара»? — спросила Джей.

— Не притворяйся, что читала.

— И не собиралась.

— Спасибо за откровенность.

— Нет, ты меня неправильно понял, — спохватилась она. — Я имела в виду, что не собиралась притворяться. А экземпляр «Кочегара» с твоим автографом стоит у меня на книжной полочке на самом видном месте. Будет время, обязательно прочту.

Джей вытянула вперед руки и размяла пальцы. Ее предплечья украшали витиеватые татуировки в египетском стиле.

— Рассказывай, как дела... — обратился к ней Остап.

Джей зевнула.

— Сегодня концерт был — полный атас. Приехали в заведение, настраиваемся. Репертуар — русский рок и все в таком духе. «Кукла колдуна», «Пачка сигарет», «Районы, кварталы» ...

— Фу, Рома Зверь, это хуже попсы, — фыркнул Кабан.

— Поддерживаю, — кивнула Джей. — Ну так вот. Настраиваемся мы, значит, и тут выясняется, что репертуар нужно срочно менять. Заказчик передумал. Теперь ему подавай брит-поп.

— А почему передумал?

— Настроение, говорит, изменилось. Хочется не диких плясок с битьем фужеров, а спокойной музыки.

— А вы что?

— А мы ему: «Любой каприз за ваши деньги». Платите неустойку, и будет вам брит-поп.

— И что он?

— Заплатил, без проблем. Но беда в том, что у нас таких песен раз-два и обчелся. Три из «Oasis», одна из «Blur», да и та «Song 2», а это реально какой-то панк-рок.

— Да какой это к черту панк! — пробурчал Луцык.

— Соевый, как сейчас модно говорить.

— Это еще мягко сказано!

В общем, мы сперва сыграли несколько инструменталок, потом стали лабать что есть, а к этому времени и публика поднабралась, начала требовать «Куклу колдуна» и «Пачку». Ну мы и вжарили. Все остались довольны. А у нас двойной гонорар. Так что я угощаю!

— А знаешь, что Кабан надумал? — перешел к делу Остап. — Говорит, давайте снова нашу старую группу соберем, будем репетировать...

— Я в деле! — радостно взвизгнула Джей и залпом опрокинула рюмку «Неп Мой».

— Чего?!

— Реюнион «Изгоев»! Панки, хой!

Режиссер насторожился:

— Ты прикалываешься, что ли?

— Я серьезна, как инфаркт. Мне эта идейка по душе. Будем изредка собираться, лабать. Можно на нашей репточке, кстати. Но только по ночам. Зато бесплатно.

— Да вы все что тут, с ума посходили?!

— Ну а почему бы и не полабать? Вспомним молодость. У меня, кстати, есть штук пять песен, которых я никому не показывала еще. Ну и новый альбом неплохо бы записать. Загрузим на стриминговые сервисы, и алга! Сейчас панкуха на подъеме, может, даже выстрелит!

Остап почесал подбородок, бросил быстрый взгляд на пьяненького Луцыка, и решил напомнить подруге детства:

— Но ты же... ты же без пяти минут как замужем...

— И что? — искренне удивилась она.

— Жених-то не против?

— Ну мы же не свальным грехом собрались заниматься, а музыку играть.

— Так-то оно так, но семья, обязанности и вот это все...

— Одно другому не мешает. И честно говоря, мальчики, мне очень не хватает вас!

Кабан шмыгнул носом.

— Простыл, наверное, — поспешил объяснить он, и высморкался в платок.

Джей ностальгически вздохнула:

— Как же славно было тогда! Беззаботное время. Помните наш подвал, где мы репетировали?

— А то! — мечтательно улыбнулся сегодняшний курьер. — Аппарат у нас был тот еще! Все шумело, пердело. А инструменты — вообще финиш.

— Зато какие песни были! Луцык тексты строчил пачками! Один лучше другого.

Текстовик мрачно ухмыльнулся и процитировал один из своих хитов того времени:

— «Не храните деньги в банках, а отдайте деньги панкам».

— А что, отличная песня! Только надо аранжировку грамотную придумать и записать нормально. Будет пушка!

— Все, пора вызывать санитаров, — прогундел Остап и сделал вид что набирает на айфоне номер.

— Ну ты и душнила! — шикнула на него Джей.

— Вот-вот, я тоже ему это говорил, — поддакнул Кабан.

— Давайте же выпьем за наше возрождение! За «Изгоев»! Ура!

Пожелание дамы было незамедлительно исполнено.

Луцык и Джей, попыхивающая вейпом, стояли на улице.

— Ты что, курить бросил?

— Да уж месяц как.

— И не тянет?

— Иногда.

— Какие красивые звезды...

Луцык пристально посмотрел на нее пустым, осоловелым взглядом:

— Ты почему меня на свадьбу не пригласила?

— Не начинай, — после небольшой паузы сказала Джей.

— Что не начинать? Я как-никак друг...

— Свадьба — это формальность. Куча пьяных родственников, тамада... Прикинь, родня жениха тамаду пригласила! Настоящего! С баяном! Вот умора!

— Уходишь от ответа...

— Да ладно тебе. Потом отметим, в тесном кругу. Хочешь, с моим познакомлю?

— А Кабана и Остапа пригласила...

Она выругалась:

— Вот суки! По-хорошему же просила держать язык за зубами. Кабан проболтался?

— Остап.

— Гадина какая! Ну ничего, я ему по шее надаю!

— И все-таки ответь...

Джей провела ладонью по его щеке.

— Давай не будем. Ну не порть момент. Сегодня такой прекрасный вечер.

— Я настаиваю.

— Ладно. Я не пригласила тебя, потому что ты мой бывший парень. Ты доволен?

— Да когда это было?! Все быльем поросло...

— Просто я так хочу. Это мое желание, понимаешь?

— Витя! — вдруг окликнула Луцыка длинноногая губастая блонда в короткой синей шубке.

Это соблаговолила пожаловать Гюрза.

— Знакомьтесь. Это Гузель. А это Дже... Анжелика.

— А где Володя? — кивнув в знак знакомства, спросила пришедшая.

— Проходи внутрь, они там за столом сидят.

— Это что за чудо в перьях? — поинтересовалась Джей, когда Гюрза скрылась за дверью.

— Новая пассия Остапа. Звать Гузелью.

— А-а! Та самая! Актрисочка.

— Угу. Мы с Кабаном кличем ее Гюрзой.

— За что?

— Больно токсичная.

— А как ее называет Остап? Гузка? — хихикнула Джей.

— Гузя, — ответил Луцык.

Джей одобрительно кивнула.

— Ничего себе бабенка.

— Она Остапу в дочки годится...

Джей пихнула Луцыка в бок локтем:

— Завидуешь? Признайся, завидуешь?

— Нисколько.

Она затянулась вейпом и впустила изо рта огромное облако пара:

— Кстати, ты меня тоже на свою свадьбу не пригласил...

— Не ври. Я приглашал. Просто ты была с гастролями в Италии.

— В Испании.

— Тем более.

Когда они вернулись в кафе, то увидели, что к их столу подсел незнакомец. Тот самый здоровый мужик, который в одиночестве хряпал водку. Был он ширококостным, краснолицым и чем-то напоминал братка из девяностых. Костюмчик, пудовые кулаки и золотая печатка на пальце. Только очки были не в тему. Старомодные такие, как у Шурика в «Операции «Ы». У его ног стоял синий рюкзак.

— Разрешите представиться, Тимур, — сообщил браток.

— Мы нашли продюсера! — торжественно объявил Кабан.

— В смысле? — недоверчиво подняла брови Джей.

— Тимур занимается раскруткой молодых групп...

— Молодых, — хмыкнул Луцык.

— Скажем так, перспективных, — уточнил Тимур.

— Но вы же еще не слушали наших записей, — хитро заметила вокалистка.

— Мне обещали прислать.

— Ой, там такое... А качество просто тихий ужас.

— Ничего. Я рос, когда по рукам ходили записи Летова, переписанные с десятой копии, там вообще был не звук, а сплошная каша. Но все равно зацепило!

— А какой у вас любимый альбом «Гражданки»? — продолжила свой допрос Джей.

— «Мышеловка».

Ответ явно вызвал ее уважение.

— Предлагаю выпить и обстоятельно все обсудить, — перешел к делу внезапно свалившийся, как снег на голову, продюсер и, запустив руку в рюкзак, выудил оттуда пузатую бутылку «Hennessy XO».

— Вот это по-нашему! — оживился Остап, до этого момента занятый тем, что шушукался с Гюрзой и целовал ей ручки. — А то меня уже мутит от этой вашей вьетнамской самогонки.

— Божечки! Обожаю «Hennessy»! — защебетала его пассия.

— А тут можно со своим? — осторожно поинтересовался Кабан.

— Я обо всем договорился! — объявил Тимур.

Застолье вышло на новый виток.

Тимур оказался отличным собеседником. Он знал много интересных историй, сыпал шутками, то и дело заводил с телефона какие-то треки. Говорил и о своих подопечных, которым помог пробиться в музыкальном бизнесе, и демонстрировал потрясающую эрудицию. Этот человек как будто знал обо всем на свете. Кино, музыка, бизнес, кулинария... Он мог говорить на любую тему! Даже душнила Остап проникся симпатией к здоровяку. А без запинки продекламировав стихотворение Маяковского «Лиличка», Тимур заслужил поцелуй в щеку от Джей, которая очень любила творчество поэта.

Только Луцык чувствовал себя не в своей тарелке. Его одновременно мутило от выпивки и клонило в сон. Опытный пьяница, он отлично знал, что ни в коем нельзя совмещать эти два занятия. Надо бы дойти до туалета и опорожнить желудок. Собрав волю в кулак, он было оторвал задницу от стула, но тут же словил мощный «вертолет».

«Да гори оно все огнем!» — решил Луцык, сел обратно и рухнул лицом в салат.

02. Планета Плюк, 215 в Тентуре, твою мать!

Парашют раскрылся автоматически метров за пятьсот от земли. Приземление прошло удачно. Отдышавшись и осознав, что жив, он отцепил средство спасения и огляделся. Ярко светило солнце, а вокруг простиралась бескрайняя степь, покрытая цветущим травостоем, лишь изредка перемежавшаяся небольшими участками леса. Где-то вдалеке виднелся холм. Крутой и высокий.

Луцык обнаружил, что одет в комбинезон защитного цвета и обут в крепкие берцы. Он аккуратно расстегнул молнию на комбезе, под ним была футболка защитного цвета и белые труселя-боксеры.

Луцык пожевал губами, будто съел кислое яблоко и мрачно вздохнул. Во рту было сухо, как в пустыне, но в целом оснований жаловаться на самочувствие не имелось.

— Луцык! — раздался чей-то крик.

Он увидел Джей, Остапа и Кабана, облаченных в такую же, как и он, униформу. Лица у всех помятые, а в глазах растерянность. Их парашюты валялись невдалеке.

— О, ребята, как я рад вас видеть! — обрадовался Луцык.

— Как мы здесь очутились? И что это, черт возьми, за место?! — озвучил актуальный вопрос Остап.

— А это я у вас хотел спросить. Что вообще случилось?

— В «Сайгоне» ты вырубился и спал как младенец, — просветила Джей. — А потом Тимур нас к себе пригласил. Кабан тебя еще на себе волок. Дальше загрузились в такси, и... провал...

Кабан и Остап согласно покивали:

— У меня то же самое было.

— И у меня.

Из последующего разговора выяснилось, что все они очнулись, когда уже спускались на парашютах.

— Так-так-так! Картинка начинает проясняться, — затараторил Луцык. — Это Тимур нам что-то в бухло подсыпал!

— Точняк! Усыпил, запихнул в самолет и сбросил вниз на парашютах, — отозвался Кабан. — Только вот зачем?

— Вы фильм «Хищники» смотрели? — поинтересовалась певица.

— Нет, — буркнул режиссер.

— А я смотрел, — ответил сочинитель.

— И я смотрел, — сказал курьер. — Третья часть франшизы про инопланетных охотников. Роберт Родригес спродюсировал, а снимал какой-то серб или венгр... Забыл, короче.

— Помните, с чего фильм начинался? — продолжила Джей.

Луцык задумчиво посмотрел на небо и произнес, как по шпаргалке:

— Группу людей сбрасывают на неизвестную планету на парашютах. Планета оказывается охотничьими угодьями хищников, решивших устроить что-то наподобие сафари, где дичь — люди.

— Гладко стелешь, — похвалила его экзаменаторша.

— Это из моей рецензии на «Кинопоиске». Я так когда-то подрабатывал...

— Не порите чушь! — рявкнул Остап. — Мы на Земле! Воздух, солнце, травка-муравка! Все то же самое!

— На Казахстан похоже. У меня бабка оттуда, я в детстве к ней часто ездил, — сказал Кабан.

Остап аж покраснел от злости:

— Какой еще, к черту, Казахстан?!

— Страна такая. В Центральной Азии.

— Ты что, еще до сих пор не протрезвел?!

— А как ты смену погодных условий объяснишь? В Москве осень была, дожди. А тут вот солнышко светит и тепло. Градусов двадцать пять, наверное.

Повисло молчание.

— А может быть, это какое-то реалити-шоу? — выдвинула идею Джей.

— Ну да, типа «Игры в кальмара», — подхватил Луцык.

— Думаешь, это турнир на выживание?

— Ну а почему бы и нет.

— Ты это серьезно?

— Честно говоря, я уже не знаю, что и думать.

Кинематографист раздосадовано хлопнул в ладоши:

— Святые помидоры! Мне же на следующий день после «Сайгона» надо на встречу с Угольниковым ехать!

Луцык улыбнулся краешками губ:

— А кто тебе сказал, что прошел всего лишь один день?

— Это сказало мое похмелье.

Единственная в компании женщина решила перевести разговор в деловое русло:

— Что делать будем, мальчики?

— Для начала воды бы найти не помешало. А то, знаете ли, сушняк-с, — ответил за всех писатель.

Воду нашли быстро. В десяти шагах от места высадки, невдалеке от огромного валуна, бил из-под земли ключ. Вода в нем была необычайно чистой, вкусной.

— Вопрос с водой решен. Что дальше? — спросил Остап.

— В город надо идти, — уверенно сказал Кабан.

— В какой еще город?

— В какой-нибудь ближайший. Или в кишлак...

— Кишлак?!

— Ну да. Если мы находимся в Казахстане, то где-то должен быть кишлак.

— Ты идиот?!

— Кабан дело говорит, — вмешался Луцык. — Нам надо найти населенный пункт, а дальше будем думать.

— Не мешало бы в дорогу водички прихватить, — по-хозяйски предложила Джей. — Только надо найти, во что налить.

— И пожрать бы неплохо, — резонно добавил Кабан.

Остап сел на землю и обхватил голову руками:

— Угольников меня убьет!

— Да что ты заладил, Угольников, Угольников... Кто это такой вообще? — спросил Луцык.

— Большая шишка в мире телевидения. А еще он продюсирует мой новый сериал.

— Не припомню по фамилии.

— Да знаешь ты его. Он еще в девяностые вел передачу «Оба-на!»

— Передачу помню. Там еще мужик был смешной. На гомика похожий. Но его фамилия, кажется, была Воскресенский.

— Гомиком стану я, если не приеду к нему на совещание.

— В смысле?

— Накуканят меня, вот что!

Джей хихикнула.

— Что ржешь? — окрысился Остап.

— Да ничего. Просто слово смешное: «накуканят».

— Смотрите! — вдруг заорал Кабан, указывая на небо.

Все задрали головы и увидели еще одного плавно спускающегося парашютиста. Он появился словно из неоткуда, паря среди облаков.

— А это еще кто? — прищурился Луцык.

Джей напряглась:

— Лучше бы нам спрятаться. Может, это...

— Хищник! — подсказал Кабан.

— А может, кто и похуже, — таинственно добавил Луцык.

— Что может быть хуже двухметрового пришельца-невидимки с лазерной пушкой на плече?

— Угольников! Прилетел Остапа куканить, ну и нас заодно.

Луцык с Кабаном заливисто рассмеялись.

— Цыц, дураки! — осадила их подруга и командирским голосом велела: — Всем спрятаться за валуном!

Как оказалось, это был не хищник и даже не Угольников...

Это приземлялась Гюрза. Едва ноги парашютистки коснулись земли, Остап бросился ей навстречу, сверкая пятками и протяжно крича на ходу: «Гузя-я-я-я!»

— Как это мило, — томно вздохнула Джей.

— Смотри, смотри, сейчас начнется самое интересное, — легонько толкнул ее локтем бывший.

Парочка находилась в полукилометре от них, но гневные вопли девицы легко преодолевали расстояние.

— Куда ты меня затащил, образина?! Что это за дыра?!

Остап покорно склонил голову и, видимо, стал оправдываться, правда, очень тихо.

— Какой, на хрен, Казахстан?! О чем ты вообще говоришь?! Это все шуточки твоих хреновых дружков, да?! Жиробас все придумал, признавайся?! — лютовала Гюрза.

— Слышь, Кабан, это она тебя имеет в виду, — счел нужным пояснить Луцык.

— Понял, не дурак, — прогундосил тот. — И чего я ей такого сделал? Мы всего-то раза два виделись.

— Не обижайся. Она просто дура, — подбодрила Джей.

— А я и не обижаюсь.

Гюрзу отпустило только минут через десять.

— Так мы идем искать город или нет? — спросил Кабан.

— У меня есть другое предложение, — сказал Луцык.

Четыре пары глаз уставились на него.

— Я предлагаю никуда не идти. Останемся здесь. Погода теплая, не замерзнем. Вода у нас есть. Авось кто и появится на горизонте.

— А что мы будем есть? — спросила Джей.

— Да найдем чего-нибудь, — ответил Луцык.

— Например?

Сочинитель душераздирающих сюжетов огляделся. Кругом камни, трава, кустарники и что-то похожее на огромные грибы-дождевики, каждый размером с футбольный мяч. Ничего хоть немного напоминающего пищу.

— Поголодаем немного, ничего с нами не сделается, — заключил он. — Врачи сейчас голодом лечат. Здоровее будем!

— А я предлагаю позвонить! — влезла в разговор Гюрза.

Луцык поперхнулся смешком:

— А мобила у вас имеется, гражданочка?

Это обстоятельство ее не смутило:

— Тогда надо найти телефон!

— Так найди, а я пока прилягу, — и Луцык реально улегся на траву.

— Ты это серьезно?

— Совершенно. А что еще делать?

— Как что?! Выбираться отсюда. У Володи важная встреча, а я записалась к косметологу!

— А я что могу сделать?

— Ты же писатель, мастак выдумывать всякое такое... Так придумай, как нам отсюда выбраться?

Луцык не мог выбрать, что ему сделать: заплакать, засмеяться или просто убиться головой о валун. Поразмыслив, решил не делать абсолютно ничего.

— Котаны, я жрачку нашла! — донесся голос Джей.

Она держала в руках птичье гнездо, сплетенное из травы и веток. Внутри лежали пять сероватых яиц вытянутой формы, каждое размером с кулак.

— Кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста! — торжественно объявила нашедшая. — Как раз каждому по одному.

Луцык тут же вскочил на ноги:

— Ого! Откуда такое богатство?

— Там, в траве, было.

Каждый, кроме Гюрзы, взял по яйцу.

— Я — веганка, — сообщила она и брезгливо отвела взгляд от Кабана, который уже употребил свое блюдо и теперь вытирал пальцами влажные губы.

— Ну что ж, колхоз — дело добровольное, но на твоем месте я бы не отказывалась. Неизвестно, когда еще пожрем, — сказала Джей.

Девица взяла оставшееся в гнезде яйцо и демонстративно бросила его через плечо.

— Не хочешь, как хочешь, — пожала плечами Джей и щелчком разбила скорлупу яйца.

— Какие вы все-таки животные. Там же зародыши! — воскликнула Гюрза.

— Законы дикой природы жестоки: или ты ешь, или тебя едят.

Веганка пристально поглядела на Остапа, неуверенно крутившего в руках яйцо:

— Только не говори, что ты собрался это есть.

— Но, дорогая, Джей права.

— Если ты сделаешь... — она помедлила, подбирая слова, — то, что ты хочешь сделать, я от тебя уйду.

— Гузя...

— Из этого яичка должен вылупиться маленький цыпленок. Тебе его не жалко?

— Но я хочу есть!

— Во-первых, это яйцо, а не яичко, — влезла в разборку добытчица еды. — Яичко — это мужская половая железа, помещенная в мошонке. А во-вторых, ты же сама разбила одно. И из него, вообще-то, тоже мог бы вылупиться маленький петушок или курочка.

Гюрза прожгла ее взглядом, полным ненависти, и заорала на Остапа:

— А ну дай сюда!

Она стала выхватывать из его рук яйцо, преодолевая вялое сопротивление. В итоге оранжевый желток потек по пальцам режиссера.

— И не смей его слизывать! — приказала стервозная девица. И посмотрев на всех остальных, яростно бросила: — Вы — жалкие, мерзкие дегенераты!

Не тратя больше слов, Гюрза громко взвизгнула и умчалась куда глаза глядят, эмоционально размахивая руками.

— Она вернется, — тихо вздохнул Остап. — Перебесится и вернется.

— И часто с ней такое? — спросила Джей.

— Бывает порой...

Джей подошла к Остапу и обняла его. Он склонил голову на ее плечо и снова вздохнул.

Так как делать было нечего, решили покемарить. Денек выдался тот еще, да и похмелье никто не отменял. А чтобы не спать на голой земле, в качестве покрывала использовали парашюты.

Остап и вернувшаяся Гюрза демонстративно расположились отдельно. Остальные трое легли штабелем у ручья, который убаюкивал их своим журчанием. Кабан тут же затеял разговор из серии: «А знаете, что бы я сейчас съел?», но ему приказали заткнуться, пригрозив расправой. Тогда он поинтересовался планами на ближайшее будущее:

— А что, если мы не встретим никого?

— Пойдем искать кишлак, — сказал Луцык. — Ты ведь был в Казахстане, не так ли? Там много кишлаков?

— Да я в городе в основном жил, в Алма-Ате. Где-то пару раз на природу выбирались. На бабушкину дачу.

— И что, красивый город Алма-Ата?

— Большой.

— Это хорошо.

— Там шашлык на каждом углу, плов, манты...

— Слушай, Кабан, еще раз о жратве заикнешься, я тебе рыло начищу и не посмотрю, что ты мой друг.

— Все. Нем как рыба.

Но молчал он недолго:

— А хотите, я вам свой сегодняшний сон расскажу?

— Валяй. Все равно делать нечего.

— Значит так. Во сне мне было дико страшно. И вот почему. Снилось мне, что парю я на огромной высоте, держась левой рукой за стенку какого-то люка. Оттуда свисает канат, и я правой рукой пытаюсь намотать его вокруг запястья, затем отпускаю левую руку и цепляюсь ею за канат чуть выше правой руки. Теперь держусь крепко. Страшно, но уже не так. И тут оказывается, что этот люк — люк самолета. И раздается голос пилота: «Ну что, погнали?!». А я говорю: «Да». Мы набираем скорость и теперь я уже не свисаю на канате, а лечу за хвостом самолета, как на водных лыжах за катером. Самолет, оказывается, реактивный. Я вижу, как из сопел вырывается огонь. Канат не длинный, и я кричу: «Почему меня не обжигает?». А вместо ответа пилот мне кричит: «Ну что, покажем класс?». А я говорю: «Конечно». Тогда он снижается, и мы начинаем лавировать сначала между крышами домов, потом еще ниже — в потоке городского транспорта. Когда мы пролетаем совсем рядом с каким-то троллейбусом, я пытаюсь лягнуть его в бок. На нас восторженно смотрят пассажиры. Когда мы его обгоняем, то я отпускаю левую руку и салютую водителю. Водитель мне улыбается и салютует в ответ... Потом не помню. Какой-то завод, и на проходной почему-то сидят торговцы с футбольной атрибутикой...

— Бред какой-то. Это все из-за вьетнамской водки, — резюмировал Луцык. — Мне однажды после бутылки «Неп Мой» во сне привиделся говорящий лев.

— И, о чем он говорил? — спросил Кабан.

— Лев-то?

— Ну а кто ж еще.

— Не помню.

— А он рычал?

— Вроде как.

— Согласно соннику Хассе, это к опасности. А в соннике Нострадамуса рычащий лев означает болезнь.

— Кабан, ты просто кладезь бесполезных знаний!

Опять повисло непродолжительное молчание, которое на этот раз нарушила Джей:

— Интересно, долго они еще продержатся?

— Остап и Гюрза? — на всякий случай уточнил Луцык.

— Ну да.

— Думаю, что вечно!

— Но ведь Остап всегда был таким волевым, уверенным в себе человеком. Впервые вижу его таким размазней.

Писатель зевнул:

— Это все магия.

— Чего?!

— Магия. Ну, колдовство. Гюрза рассказывала, что ее родная тетка — колдунья. Ну, экстрасенс. А всем известно, что колдуньи умеют привораживать мужчин. Может быть, она попросила свою тетку приворожить Остапа и теперь он ходит за ней хвостиком.

— Что за чушь?!

— Ты не веришь в магию?

— Нет. Это все предрассудки.

— Зря. Мир полон неизведанных тайн.

— Колдуны и экстрасенсы — сплошь шарлатаны.

— А как же Алан Чумак?

— Кто?!

— Чумак. Был такой экстрасенс в ящике. «Поставьте к экранам воду, кремы. Я буду их заряжать».

— И ты реально во все это веришь?

— Мой двоюродный дядька пил заряженную Чумаком воду и вылечился от псориаза.

— Глупости какие.

— Может быть. Но факт остается фактом. Болезнь ушла.

— А вот еще говорят, что мочу пить полезно.

— Уринотерапия. Мой знакомый это практиковал. С утра выпивал стакан собственной мочи, и весь день чувствовал себя отлично.

— Фу! Прекращай свои шуточки!

Луцык сделал глубокий вдох. Воздух был такой чистый и пьянящий, что от него кружилась голова. Или это от голода?

— Джей, а жених тебя искать не будет? — спросил он.

— Будет, — неохотно ответила Джей.

— Не хочешь о нем рассказать?

— А что рассказывать? Играет в нашей группе. Басист.

— Фу. Вот это по-настоящему мерзко. Басист — низшая каста в иерархии рок-н-ролла, хуже только перкуссионист.

— Я же по-хорошему попросила, чтобы ты прекратил свои шутки шутить!

— Прости, само вырвалось.

— С тобой всегда так.

— А как его зовут?

— Валера.

— Как желейного медведя?

— Вот ты сука!

Джей отвесила ему звонкую оплеуху, встала и пошла куда-то вдаль.

— Постой! Я не нарочно! — крикнул ей вслед Луцык.

В ответ ему показали средний палец.

— Ты ведь ее до сих пор любишь? — нарушил свое молчание Кабан.

— Люблю. Как такую можно не любить?!

— Что верно, то верно.

Луцык лежал с закрытыми глазами. В голове мелькали картинки из прошлого.

Концерт «Гражданской обороны» в каком-то кинотеатре на окраине Москвы. Группа «Изгои» полным составом в беснующейся толпе фанатов.

На сцене разогревающая группа «Эшелон». Играют металл. Играют, кстати, ничего так. Технично. Но все ждут Егора. Народ свистит, раздаются крики: «Пошли вон!» и «Гражданку» давай!»

Сет «Эшелона» заканчивается. На сцене появляется какой-то активист из «Авангарда красной молодежи», большевистской организации, устраивающей концерты «Г.О.» в Москве. Летов тогда был левее стенки и симпатизировал большевичкам.

Активист одет в кожанку, наголо побрит. С комиссарским напором активист толкает речь о Сталине, светлом коммунистическом будущем и скором крахе капитализма. Толпа скандирует: «Егор! Егор!». Никто не хочет слушать пламенных речей активиста. На сцену летят пивные бутылки. Активист уходит.

На сцене по одному появляются музыканты. Наталья Чумакова — бас. Александр Чесноков — гитара. За барабаны садится Сан Саныч Андрюшкин по кличке «Призрак оперы». Под одобрительные крики толпы появляется сам Летов.

Группа недолго настраивается. Потом звучит первая песня. «Тошнота». Зал буквально взрывается... Толпа начинает бесноваться. Первый ряд кресел разносят в щепки. Звучит «Винтовка — это праздник». На сцену влезает какой-то бухой штрих, но охрана скручивает ему руки и оттаскивает за кулисы. Играет «Моя оборона». Все хором подпевают.

Луцык и Джей держатся за руки, их просто распирает от несущейся со сцены энергии. Остап между тем сцепился с каким-то гопником в камуфляжном бомбере, на которого пролил свое пиво. Луцык хочет подорваться на помощь Остапу, но враждующие стороны быстро решают конфликт миром. Вскоре они уже стоят в обнимку и вместе горланят куплеты «Про дурачка». Кабан бухой просто в умат, на его круглом лице играет улыбка неописуемого блаженства. Луцык показывает ему кулак с оттопыренным большим пальцем. Тот отвечает таким же жестом.

После концерта все участники группы «Изгои» едут в метро и делятся впечатлениями. Остап рассказывает, что в оригинальной версии песни «Все идет по плану» было около двадцати куплетов и что у его кента есть эта самая версия, но он никому не дает ее не то что переписать, но даже послушать. Их остановка через одну. И тут Кабан решает помочиться прямо в вагоне. Его вовремя останавливает Остап. Когда они выходят из метро, Кабан бежит за ларек, чтобы справить малую нужду. Сделав свои дела, он спотыкается и падает, ударяясь головой об асфальт. Разбивает в кровь лобешник. Всей бригадой они тащат раненого товарища до дома. Кабан уже ничего не соображает, он, кажется, думает, что до сих пор находится на концерте и пытается напеть «Русское поле экспериментов», но постоянно забывает слова. Друзья доводят Кабана до его хаты, сажают у двери и, позвонив, драпают.

На улице идет снег. Первый в этом году.

«Умели же мы повеселиться! — подумал Луцык. — И куда все это подевалось?»

И тут же заснул сном праведника.

При пробуждении было уже темно. Ощутив желание отлить, Луцык поднялся и вразвалочку пошел вперед.

— Как же тепло! — произнес он. — Не то что в Москве. А может быть, мы и вправду в Казахстане?

Пройдя с десяток шагов, расстегнул ширинку и стал мочиться, напевая песенку Димы Кузьмина по прозвищу «Черный Лукич»:

— Над седой казахской степью в черной вышине проплывает белый спутник в золотом огне. Это руки, я их вижу, это быстрый глаз, а это лисий хвост, что всегда уйдет от нас...

Луцык задрал голову, чтобы посмотреть на звезды, и обомлел. Вместо Луны на небосводе маячил огромный синий шар в белую крапинку, который обрамляло аккуратное кольцо, как у Сатурна. Луцык проглотил слюну и вслух озвучил шокирующую догадку:

— Мы не на Земле.

— Что и следовало доказать, — раздался за его спиной голос Остапа.

— Тогда где?

— Планета Плюк, 215 в Тентуре, твою мать!

03. Зомбарь расправил плечи

Рассвет все увереннее заявлял о себе. Лучи восходящего солнца играли в небе невероятными красками. Но пятерым горе-попаданцам было не до любования природными красотами.

Новость о том, что они на другой планете, произвела эффект разорвавшейся бомбы. Кабан бродил кругами, находясь в крайне возбужденном стоянии. Гюрза плакала. Остап без особого успеха пытался ее успокоить. А Луцык и Джей спорили, где же именно они сейчас, и строили различные теории по поводу того, как их сюда занесло.

— А может, мы все-таки на Земле, — предположила певица.

— Расскажи это той синей штуке с кольцами, — буркнул писатель.

— Тогда где мы?

— На Андромеде.

— Андромеда — это не планета.

— А что?

— Галактика.

— Тогда на Нибиру

— Планеты с таким названием не существует.

— Кто это сказал?

— Ученые.

— Трусы моченые!

Джей задумалась:

— Мне другое интересно. Зачем мы здесь? Может, это какой-то социальный эксперимент или что-то типа того. Как в книге Лукьяненко «Рыцари сорока островов». Читал?

— Когда-то давно. Сюжет слабо помню. Про что там?

— Ну там детей похитили пришельцы, закинули на необитаемый остров и заставили драться друг с другом.

— А все вспомнил! Мне эта книга «Повелителя мух» Голдинга напомнила. Читала?

— Это там, где детишки попадают на необитаемый остров, живут дикарями и промышляют охотой на диких свиней?

— Оно самое.

— Книгу не читала. Фильм смотрела.

— Какого года фильм?

— Не знаю. Старый совсем, черно-белый.

— Это самая близкая к книге экранизация. Есть еще фильм девяностого года. Вот там полная отсебятина.

Живот у Луцыка предательски заурчал.

— Как жрать-то хочется! Интересно, здесь водятся свиньи? — вздохнул он.

— В наличии только один Кабан. Но это наш Кабан, — ответила Джей.

— Я где-то читал, что когда осужденные бегут из дальней зоны, они берут с собой «консервы» — зэка, которого они съедят по дороге.

Оба синхронно посмотрели на Кабана.

— Даже и не думай! — строго шикнула Джей.

— Ты что, и вправду подумала, что я смог бы съесть нашего друга? — возмутился Луцык.

— С тебя станется.

— Мне неприятно, что ты обо мне такого мнения.

— Прости, это была шутка.

— Ладно, проехали. — Луцык поглядел на Остапа, на плече которого рыдала безутешная Гюрза. — А вот эти смогут.

— Думаешь?

— Уверен на все сто. Остап костьми ляжет, но не оставит свою самку голодной. Ни перед чем не остановится.

— Мне кажется, ты излишне его демонизируешь.

— Не его, а ее. Остап, конечно, будет сопротивляться. Его будут терзать муки совести, но эта гадина в итоге его уговорит.

— Она же веганка!

— И что с того? Я знал одного вегана, который без зазрения совести трескал рыбку.

— И как аргументировал?

— Говорил, что рыбу есть можно, потому что у нее нет чувств.

— Лихо! А в Азии, например, едят насекомых. Личинок там всяких, кузнечиков... Я, когда была в Таиланде, ела.

— И как?

— Нормально. Главное, преодолеть брезгливость, и залетает влегкую! Что они там только с ними не делают! И жарят, и сушат, и суп из жуков варят.

— Омерзительно.

— Зря ты так. Насекомые богаты белком, содержат много кальция, железа и цинка. Короче, очень полезная еда. Жуки — это будущее пищевой индустрии!

Луцык огляделся. Но не увидел даже паршивого комарика.

В беседу включился Кабан:

— Я где-то читал, что все млекопитающие, которые специализируются на насекомых, становятся очень странными. Муравьеды там, панголины и эти, как их... Вот черт, вылетело из головы...

— Жабы, — пришел на помощь Луцык.

— Сам ты жаба!

— Жабы не относятся к млекопитающим, они — земноводные, — заметила Джей.

— Уж и пошутить нельзя! — развел руками Луцык.

— А, вспомнил! Медоед, — увенчались успехом попытки Кабана покопаться в глубинах своей памяти. — Настоящее чудовище!

— Что за дичь?! — презрительно фыркнул Луцык.

— Это не дичь. Какой-то профессор писал. Очень известный.

— Наверное, один из «британских ученых».

— А я бы сейчас дошик заточила. Туда немного майонеза, сосиску покрошить... — мечтательно произнесла Джей.

— Или бургер, — вздохнул Луцык.

— Из «Макдака»?

— Не-а, только посконный «Burger King»! — Луцык непроизвольно провел ладонью по животу. — Все, хорош о жратве. Давай-ка лучше подумаем, что нам дальше делать.

Закончив рыдать, Гюрза повела себя агрессивно. Сперва она наорала на беднягу Кабана, который бродил кругами:

— Хватит тут ходить постоянно! У меня уже от тебя в глазах рябит!

Он тормознулся:

— Хорошо, я постою.

Потом досталось Луцыку и Джей:

— А вы что там постоянно шепчетесь? Меня обсуждаете?!

— Нам делать больше нечего, — фыркнул Луцык.

— То-то и оно, что нечего! Вместо того, чтобы шушукаться, лучше бы подумали, как нам отсюда выбраться!

И наконец настал черед Остапа:

— А ты что молчишь?!

— Да я это...

— Скажи им, чтобы перестали меня обсуждать!

— Ребята, не надо Гузю обсуждать, — поканючил он.

— Да что с вами не так?! — взревела Гюрза. — Мы находимся черт знает где, и неизвестно, что с нами будет дальше, а вы делаете вид, словно ничего такого не произошло!

— Успокойся, — сказала Джей. — Мы все растеряны, все на взводе, а ты своими воплями только подливаешь масло в огонь.

Из глаз Гюрзы брызнули слезы, она запричитала:

— Вы все... вы... я не знаю кто... вы...

Остап обнял ее, погладил по спине, угрожающе показав остальным кулак.

— Мне нужен мой солнцезащитный крем, у меня кожа чувствительная, — хныкала девица.

— Равнение направо! — вдруг заорал Кабан.

Все посмотрели в указанном направлении. Вдалеке катился грузовик с открытым верхом.

— Эй! Мы здесь! — моментально пришла в себя Гюрза и принялась размахивать руками.

— Эй! Эй! — вторили ей остальные.

Тачка, притормозив на пару секунд, направилась в сторону кричавших.

Перед ними остановился очень старый грузовик, изрядно побитый жизнью. Натуральная развалюха. Чудо, что он еще мог ездить.

Из кабины вылез шофер — коренастый мужик с длинными седыми волосами и всклокоченной бородой. На нем была латаная-перелатаная рубашка в клетку и треники с пузырями на коленках, заправленные в резиновые сапоги. Из кармана штанов торчало горлышко глиняной бутылки.

Водитель был пьян в муку. Он обвел мутным взглядом всю честную компанию и грозно прорычал:

— Гребаные гады!

— Слышь, дядя, до города далеко? — спросил Луцык.

Мужик достал из кармана поллитровку жидкостью, сделал внушительный глоток и занюхал рукавом.

— Умерла! — выпалил он. — Лизонька моя! Солнышко! Умерла! Житья мне без нее нет! На кого же ты мне оставила? Лизонька! Солнышко мое! Как же я без тебя? Лизонька! Лизонька!

— Эй, мужик, ты чего? — обратился к нему Остап.

Глаза пьяного налились кровью:

— Хочешь отнять ее у меня, паскуда?!

— А ну спрячьтесь за валуном, — шепнул Луцык девушкам.

Те немедленно исполнили его приказ.

— Не отдам! Слышите, не отдам! — заорал мужик и снова хлебнул из бутылки.

— Охолонись, дядя! И завязывай уже бухать! — прикрикнул режиссер и сделал шаг вперед.

Вдовец выкинул бутылку, в его руке сверкнул нож:

— Я тебя сейчас на ленточки порежу, гнида!

— Ты что, с дуба рухнул?! А ну брось пику!

Мужик пошел с ножом на Остапа, но тот ловко перехватил руку противника, выбил оружие и ударил с размаху в рожу. Нападавший явно не ожидал такого поворота событий и, отшатнувшись, прохрипел:

— Ты это чего, гад?!

— Ничего! — последовал простой и прямой ответ, после чего оппонент был вырублен пушечным хуком справа. — Надо его связать! Кабан, посмотри в кузове, может быть, там есть веревка.

— Ловко это у тебя вышло. Не знал, что ты владеешь боевыми искусствами, — оценил Луцык.

— А я и не владею.

— А что это сейчас было?

Остап воззрился на свой кулак:

— Без понятия. Я последний раз в школе дрался.

— Со Степкой на заднем дворе? Как же, помню. Круто он тебя отдубасил!

— Твою мать! — раздался голос Кабана.

Он стоял в кузове, зажав рукой рот, лицо его выражало ужас.

— Здесь труп.

— Труп?

— Да. Тетка какая-то... Фу, меня сейчас стошнит!

За его спиной мгновенно выросла женская фигура в цветастом платье с посиневшим лицом.

— Кабан, сзади! — крикнул Луцык, но было уже поздно.

Синюшная баба с силой впилась зубами в левую ладонь Кабана. Он завопил от боли и спрыгнул с кузова тачки, прижимая к груди окровавленную руку:

— Эта тварь меня укусила! Сука! Сука! Сука!

Женщина сошла на землю. Теперь все могли разглядеть ее. Высокая, с пышными формами. Красивая при жизни, сейчас она могла понравиться разве что мухам. Голова неестественно лежала на левом плече, глаза закатились, открыв желтоватые белки. С сухих, потрескавшихся губ шнурком свисала вязкая слюна. Она рычала и скалила зубы, готовясь напасть в любую секунду.

— Мать моя женщина, да ведь это зомбарь! — воскликнул писатель.

— Придержите пьянтоса! — крикнул Остап, кивнув в сторону водилы, который уже оклемался и пытался подняться на ноги. — А я пока разберусь с этой тварью.

Луцык подобрал с земли булыжник поувесистей и, подскочив к водиле, огрел по голове. Тот ойкнул и брякнулся на спину.

Остап махал своими конечностями, как заправский каратист. Лупил зомби и так и сяк. Но нежити все было нипочем. Она падала, но поднималась и перла на него с новой силой. Двигалась зомбячка быстро, не так как ожившие мертвецы в фильмах Ромеро. И неизвестно, чем бы закончилась потасовка, если бы не Джей, которая подобрала с земли нож и, забежав со спины, воткнула его в затылок мертвячки. Та конвульсивно дернулась и рухнула замертво.

— Остап, это же зомби. А зомби можно убить, только повредив ему голову, — пояснила находчивая помощница. — Ты что, фильмы ужасов не смотришь?

Он наклонился и оперся руками о колени, тяжело дыша:

— Это Луцык у нас по ужасам специалист, я больше боевики люблю.

— Оно и видно! Дерешься, как Жан-Клод Ван Дамм! Где научился?

— Не знаю... Само как-то...

Джей пнула носком ботинка зомби:

— Пациент скорее мертв, чем жив.

— А этот еще дышит! — указал на оглушенного водилу Луцык.

Подошла Гюрза и обвила руками шею Остапа:

— Ты — мой герой!

— Я бы ее и сам завалил, но Джей помешала... — замялся Остап.

— Я вообще-то все слышу! — крикнула «помешавшая».

— А что я такого сказал? Еще минуты три, и я бы ушатал эту тварь! Она уже почти выдохлась.

— Зомби не выдыхаются и не чувствуют боли!

— Не слушай ее, — нежно прошептала актрисулька и поцеловала своего героя в губы. — Фу! У тебя плохо пахнет изо рта! Почисти зубы!

— Я бы и рад, да нечем...

— Надо проверить машину, — произнесла Джей и, держа нож наизготовку, напарилась к грузовику.

Обошлось без сюрпризов. Ни в кабине, ни в кузове не обнаружилось ничего подозрительного. Зато на пассажирском сидении лежала половинка краюхи черствого хлеба и большой кусок солонины. Здесь же расположилась стеклянная литровая бутыль с мутноватой жидкостью, заткнутая деревянной пробкой. Джей открыла бутылку, понюхала и торжественно сообщила:

— Это бухло! Гуляем, ребята!

Еду честно разделили на всех. На сей раз Гюрза не стала артачиться и съела все без остатка, а также уплела порцию Остапа. Хлеб был твердым и пресным, солонина жилистой и очень соленой, но никто даже не пикнул по поводу качества еды. Лишь Луцык с сожалением сказал:

— Маловато будет.

После трапезы Джей промыла рану Кабана жидкостью из бутылки и перевязала его руку куском ткани, отрезанным от платья зомбячки.

— Не болит? — спросила она.

— Немного.

Бузотера, все еще находящегося в отключке, связали проволокой, которую обнаружили в кармане его треников и заткнули рот тряпкой, обнаруженной там же. Потом его затащили в кузов.

Стали думать, что же делать с трупом.

— По-хорошему надо бы ее похоронить, — сказал Луцык.

— А могилу чем рыть будем? Ручками? — спросил Остап.

— Луцык прав, — вмешалась Джей. — Труп может привлечь хищников.

— Единственный хищник, которого мы здесь нашли — вот эта мертвая сучка, — возразил Остап.

В итоге зомбячку завалили камнями, которых вокруг имелось в изобилии. В захоронении приняли участие все, кроме Гюрзы. Она демонстративно развернулась и ушла к ручью.

— Слушай, Остап, ты бы провел воспитательную беседу со своей кралей. Мы тут все горбатимся, а она ведет себя как принцесса на горошине, — попросила Джей.

— Бесполезно, — ответил тот и как-то сразу поник.

Когда все было сделано, возник логичный вопрос: кто скажет прощальные слова?

— Покойся с миром... как там ее звали? — тихонько сказала Джей.

— Елизавета... Лизонька... — подсказал Кабан. — Так ее бородач называл. Муж ее, наверное...

— Покойся с миром, Елизавета.

— А вдруг она снова восстанет из мертвых? — поинтересовался Остап.

— Не восстанет, — успокоил его Луцык.

К импровизированному захоронению подбрела Гюрза и с видом знатока сказала:

— Надо было ей кол в сердце забить.

— Кол — против вампиров, — пояснил Луцык.

— Тогда выстрелить ей в сердце серебряной пулей.

— Во-первых, у нас нет ни серебра, ни пистолет. А во-вторых, серебряные пули — против оборотней. Мы же имели дело с зомби. Хотя, по-хорошему, ее бы следовало разрубить на куски или хотя бы отрезать голову.

— Так почему же вы этого не сделали?

— Мне кажется, моего удара было достаточно, — сообщила Джей.

— Кажется или достаточно? — спросила Гюрза.

— Если тебя что-то не устраивает, достань ее и сделай по-своему.

— Еще чего!

— Тогда помалкивай.

Наступил подходящий момент, чтобы испробовать содержимое пузыря, найденного в кабине.

— Не потравимся? — с опаской спросил Остап.

— Водила же пил и не умер! — напомнила Джей.

— Он из другой бутылки пил вообще-то.

— И ты полагаешь, что этот хрен специально возит с собой литруху отравленной самогонки? Типа так, на всякий случай.

— Может, это денатурат.

— Это самогонка.

— С чего ты взяла?

— По запаху определила!

Спор разрешил Луцык. Он взял бутылку и сделал мощный глоток. Поморщился и блаженно улыбнулся.

— Ну как? — спросила Джей.

— Крепка!

Бутылка пошла по кругу. Зазвучали тосты, шутки, смех. За неимением лучшего самогонку запивали водой из ручья.

Поначалу Гюрза отказывалась участвовать в распитии и запрещала употреблять жидкость из бутылки Остапу. Но после череды уговоров все-таки разрешила ему сделать «всего один глоточек». На радостях он всосал сразу граммов сто пятьдесят и быстро захмелел.

Когда всем уже стало хорошо, Джей выцепила Луцыка и предложила отойти пошептаться.

— Приставать будешь? — игриво спросил он, когда парочка отдалилась на порядочное расстояние.

— Фу, пошляк! — фыркнула Джей.

— А что тут такого? Мы черт знает где, и неизвестно, что с нами будет дальше. Может быть, нас снова атакует зомби, а может, мы отравимся самогонкой и не проснемся. Так почему бы не провести оставшееся время с пользой?

— Хорош паясничать. У меня серьезный разговор.

— Даже так? Ладно, слушаю. Только давай присядем, а то меня малек штормит.

Они присели на корточки. Чтобы не упасть, Луцык уперся ладонями в землю.

— Ты помнишь, что происходит с человеком, которого укусил зомби?

— Он тоже превращается в зомби. Ты это к чему?

— Да к тому! Кабана же укусили!

— А-а-а, вот оно что. Ну, знаешь, история с превращением — это не аксиома. Я видел один старый итальянский ужастик и там никто из укушенных не становился зомбарем.

— А в «Рассвете мертвецов» становились!

— Ты про какой «Рассвет»? Про ремейк или про оригинал.

— Про оба.

Луцык громко икнул:

— Прости. Что-то я перебрал.

— Это потому, что пил на голодный желудок. И меры не знаешь.

— О да! Я ненасытен! И не только в пьянстве! Понимаешь, о чем я?

— Кончай шутить, сейчас не до этого.

Он потерял равновесие и неуклюже плюхнулся на землю:

— Пардон!

— Так что будем делать? — продолжила Джей.

— Выход только один — убить Кабана. Только я этого делать не буду. Он мне как брат. А ты дерзай, тем более опыт у тебя имеется, — ответил Луцык.

— А ведь ты сам предлагал его съесть.

— Я же прикалывался.

— Если все на самом деле так, как в фильме, Кабан опасен.

— Тогда будем следить за ним. Если почуем неладное, то сразу — чик, — Луцык приставил вилку из пальцев к кадыку.

— Ты вправду сможешь убить своего лучшего друга?

— Не знаю. А что ты предлагаешь?

— Меня вполне устраивает твой план. Только давай будем держать эту информашку при себе. Гюрзе и Остапу знать про это не обязательно. За Остапа не скажу, а эта его бабенка и глазом не моргнет, размозжит булыжником голову Кабану, когда тот уснет.

— А я все слышал, — вдруг раздался позади них голос только что упомянутого друга.

— О, дружище! И ты здесь! — пьяно протянул Луцык.

— Я все слышал, — повторил Кабан, — и полностью с вами согласен. Если я превращусь в зомби, убейте меня.

Он говорил очень спокойно и уверенно. Джей поднялась и положила ему руку на плечо:

— Ты очень храбрый, Кабан.

— Только пусть меня убьет кто-нибудь из вас. Ну или, на крайняк, Остап. Не хочу сдохнуть от руки этой ведьмы.

Даже будучи пьяным, писатель не терял профессиональный слух:

— Слушай, Кабан, а ты случаем не репетировал свою речь.

— Немного, — признался тот. — Тебе понравилось?

— Очень! Отличная реплика. Я бы так не написал.

— Еще напишешь. Вот выберемся отсюда, и напишешь.

— Твоими устами да... — Луцык не договорил, на него снова напала икота.

— И, кстати, «Рассвет мертвецов» Снайдера — полное дерьмо! — добавил Кабан.

Ночевать на сей раз решили в кабине грузовике. Тем более что началась настоящая буря, с дождем, громом и молниями. Было, конечно, тесновато, но с грехом пополам все-таки разместились. Остап усадил на колени Гюрзу. Джей села на колени к Кабану. А Луцык, чьей гибкости позавидовал бы любой йог, улегся внизу.

Кабан и Луцык проснулись первыми. Они выбрались наружу и стали разминать затекшие тела, отзывавшиеся болевыми ощущениями.

— Кстати, хорошая была самогонка. Голова ясная и сушняка почти нет, — констатировал писатель.

— Ага! Я тоже бодрячком, — отозвался Кабан.

— Слушай, а что, если на этой планете нет похмелья, а? Сколько ни выжрешь, всегда огурчиком просыпаешься.

— Было бы неплохо.

— Как жрать-то охота!

— И не говори.

Последствий бури видно не было. Да и откуда бы им взяться? Кругом степь. Только парашюты ветром унесло.

— Зря мы их не сложили, — с сожалением прицыкнул Луцык.

— А зачем нам вообще парашюты? — удивился Кабан.

— Ну мало ли.

— А знаешь, о чем мы забыли? — воскликнул Кабан. — У этого драндулета ведь был водила. И он до сих пор торчит в кузове!

Проверка показала, что бузотер, к счастью, жив. Когда у него изо рта вынули кляп, мужик захрипел, облизывая сухие губы.

— Кабан, сгоняй к ручью и набери в бутылку воды, — попросил Луцык.

Кабан исполнил просьбу. Луцык приподнял голову водилы и влил ему в глотку живительной влаги. Утолив жажду, пленник принялся бешено вращать зрачками, плакать и причитать:

— Лизонька, солнышко мое ненаглядное, на кого ты меня покинула...

— Может, допросим его? — предложил Кабан.

— Точняк! — Луцык отвесил водиле легкую пощечину. — Эй, дядя, где мы находимся?

Тот оскалился кривой жуткой улыбкой и полыхнул безумным взглядом:

— Лизонька, ты жива! Хвала небесам! А я уж, старый дурак, думал, что навсегда тебя потерял!

— Дядя, ты чего? Какая Лизонька? Тебя спрашивают, где мы находимся?

— Домой нам надо ехать, Лизонька. Дома хорошо.

— Да он совсем с катушек слетел. Думает, что ты его покойная жена, — хмыкнул Кабан.

Луцык предпринял еще несколько попыток получить от мужика актуальную информацию, но вынужденно признал:

— Бесполезно. Наш клиент совсем от горя разум потерял.

— Лизонька! Женушка моя ненаглядная! — ласково повторял сумасшедший.

Луцык вернул кляп на место.

Когда они спрыгнули на землю, Кабан предложил:

— Может, пошаримся по окрестностям, жратвы поищем?

— Давай.

Но сделав несколько шагов от грузовика, они вдруг увидели трехтонный грузовой контейнер, расположившийся метрах в тридцати.

— Ты тоже это видишь или у меня глюки? — спросил Луцык.

— Вижу. И готов поклясться, что вчера на этом месте ничего не было! — ответил Кабан.

04. Кис-кис

— Что это вообще такое? — спросила Гюрза.

— Как что? Контейнер, — просветил Луцык.

— А откуда он здесь взялся?

— А я знаю?!

Девица прижалась к Остапу:

— Володя, мне страшно.

— Ну что ты, дурочка. Здесь нечего бояться, — он прижал зазнобу к груди и нежно провел рукой по ее волосам.

— А я согласна с Гюр... с Гузелью. Черт его знает, что там внутри, — сказала Джей.

Повисло молчание. Все внимательно глядели на новый объект.

— И что, мы будем просто так стоять и пялиться на эту железяку? — наконец не выдержал Луцык.

— А что ты предлагаешь? — спросила Джей.

— Надо открыть его. Вдруг там провизия или еще чего...

— А если он заминирован? — предположила Джей. — Откроешь — и «Бабах!»

— Не гони.

— А еще там может быть монстр наподобие кракена.

— Кракен — это гигантский спрут, он водится только в океане.

— Ну тогда... тогда... Тогда Годзилла.

— Годзилла вряд ли влезет в такой контейнер, даже если его сложить вчетверо.

— Но мы же впятером как-то уместились в кабине грузовика...

Свое слово решил сказать Кабан:

— Так, все, хватит! А то вы сейчас еще про кота Шредингера вспомните. Я пойду и проверю. Сам. Один.

— Я с тобой! — заявил Луцык.

— Нет, ты останешься здесь!

Доброволец крепко взял друга под локоть, отвел в сторонку и тихо, чтобы никто не слышал, сказал:

— Прекращай придуриваться. Ты о Джей подумал? Кто ее защитит, если нас вдруг не станет?

— А Остап? Видел, как он махался с зомби? Стивен Сигал отдыхает! — сказал Луцык.

— Тише, не ори! Я бы не стал слишком полагаться на Остапа. И вообще, ты помнишь наш вчерашний разговор?

— Да, конечно.

— Смотри, — Кабан снял с руки повязку.

Его ладонь покрывали синие пятна, а место укуса почернело.

— Думаешь, началось? — испуганно проговорил Луцык.

— Не знаю. Но рука чертовски болит, да и вообще состояние неважное. Кажется, у меня температура.

— Слушай, а если тебе отрезать руку?

— Ты в своем уме?

— Эшу ведь помогло.

— Кино — это тебе не реальность! Ампутация — серьезная операция, нужны хирургические инструменты, анестезия...

— У нас есть нож...

— Давай не будем экспериментировать.

— А других симптомов у тебя нет?

— Ты хочешь спросить, не тянет ли меня на человечину? Пока нет.

— Ну хоть какой-то позитив.

Кабан сожалеюще вздохнул:

— Хотя возможно, что это всего лишь гангрена.

— Вполне вероятно.

— Ну вообще-то от гангрены тоже умирают. Если мне в ближайшее время не оказать медицинскую помощь, то я, как пить дать, отброшу копыта.

— Прости. Я что-то туплю. Наверное, с перепоя.

— Короче, я в любом случае уже не жилец. Так что к контейнеру пойду один.

— И о чем вы там шушукались? — прозвучал вполне естественный вопрос от Джей.

— Тебе не понравится ответ, — предупредил Луцык.

— А ты все же рискни и скажи.

— Кабан сказал, что «Восход Скайуокера» — отличный фильм.

— Это действительно мерзко. А если серьезно?

— Да так, ни о чем, — выражение лица Луцык стало решительным, он хлопнул в ладоши. — Слушайте все, Кабан идет один. Если кто хочет проститься, велком.

— Ты чего такое несешь?! — взбеленилась Джей.

— Так надо, Джей, — Кабан положил руку ей на плечо.

— Но...

— Никаких «но». Вопрос решен.

— Ка-а-абан!

— Да не волнуйся ты, может, все обойдется.

Она внимательно всмотрелась в лицо Кабана, глаза ее были полны слез:

— Ты очень храбрый!

— Ты мне это еще вчера говорила.

Вдруг Джей впилась ему в губы долгим, совсем не целомудренным поцелуем.

— Если вернешься живым-здоровым, получишь еще, — пообещала она.

Остап крепко облапил идущего навстречу неизвестности друга:

— Возвращайся, Кабан.

К ним подошел Луцык, и троица несколько секунд стояла обнявшись.

Гюрза демонстративно проигнорировала происходящее.

Кабан не взорвался. Его не слопал Годзилла, да и хищное щупальце кракена его не настигло.

В контейнере оказался полный комплект концертной аппаратуры. Микшерский пульт, комбики, колонки, две гитары, бас и разобранная ударная установка. Ко всему этому прилагались коробки со шнурами, микрофонами и прочими полезными и нужными штуками. Все вещи были надежно упакованы.

— Ни хрена себе! — воскликнула Джей, увидев все это богатство.

— Как насчет поцелуйчика? — подмигнул ей Кабан, сложил губы уточкой и закрыл глаза.

— Обойдешься!

— Вот и доверяй после этого женщинам!

— Володя, что это? — Гюрза недоуменно рассматривала содержимое контейнера.

— Инструменты.

— Зачем нам инструменты?! Нам нужна еда! А еще мне нужен крем от загара! И зубная паста! И мыло! Я хочу принять ванну, Володя!

— Ополоснись в ручье, — посоветовал Луцык.

— Вода холодная, дебил!

Он хотел было что-то сказать ей в ответку, но быстро передумал.

Певица сразу же распаковала микрофон:

— «Shure SM58-LC». Круто! Отличный микро! Боно из «U2» его очень хвалил!

— «Gort», — прочел надпись на коробке с басухой Кабан. — Это чье производство?

— Вроде бы Южная Корея, — неуверенно сказал Луцык.

— И на хрена нам это барахло? — вопросил Остап.

— Наверное, те, кто нас похитили, хотят, чтобы мы возродили нашу банду, — хихикнула Джей.

— Что еще за банда? — не замедлила поинтересоваться единственная неосведомленная.

— Наша бывшая рок-группа. «Изгои», — ответил Остап.

— Володя, у тебя была своя группа? А почему я не знаю?

— Да какая там группа... так...

— А на чем ты играл?

— На гитаре.

— А мне почему никогда не играл? Я очень люблю гитарную музыку.

Остап смущенно ковырнул землю ногой:

— Мне казалось, что ты больше по русскому рэпу.

Гюрза с вызовом вздернула подбородок:

— Я меломанка. Мне нравится и рок, и рэп. И этот... — она стала щелкать пальцами, вспоминая.

— Шансон, — подсказал Луцык.

— Сам ты шансон! K-pop! И вообще, я в детстве училась вокалу в музыкальной школе.

— Кто бы сомневался, — Луцык подмигнул Кабану. — На отделении горлового, кхе-кхе, пения.

— Что ты сказал? — она злобно сверкнула глазками.

— Ничего, ничего, ты продолжай, очень интересно.

— Да давайте я вам спою.

Остап вздохнул и поморщился, видимо, ему уже довелось послушать вокал своей пассии. Но останавливать ее не стал.

И Гюрза что есть мочи затянула: «Путь бегут, неуклюжи, пешеходы по лужам, а вода по асфальту рекой!»

— Сжалься! Пощади! Довольно! Помогите! Спасите! — запричитала Джей.

— Тебе не понравилось? — искренне удивилась Гюрза.

— Это было ужасно.

Гюрза надменно выпятила вперед нижнюю губу и выпалила:

— Что бы ты понимала в профессиональном вокале!

Джей отложила в сторону микрофон.

— Вообще-то я — профессиональная певица.

Гюрза вопросительно взглянула на Остапа. Тот подтвердил слова Джей легким кивком.

— Ты это серьезно говорила? — спросил Луцык у Джей.

— О чем?

— Ну что наши похитители хотят, чтобы мы возродили группу.

— А у тебя есть другое объяснение?

— Нет. Просто странно это все. Я бы еще понял, если б как в «Хищниках» ...

— Ты хочешь, чтобы за нами устроили охоту кровожадные пришельцы?

— Нет, я не хочу. Но это было бы вполне логично. В рамках жанра. А тут — гитары, барабаны. Ни в какие ворота не лезет.

Джей надула щеки.

— Боже, как хочется курить. Сейчас бы и от «Примы» не отказалась.

— А ее сейчас выпускают?

— Не знаю.

Он вдруг вспомнил свою первую сигарету, выкуренную в тринадцать лет. Это был «Пегас». Спер у бати из пиджака на вешалке. Они жили тогда в военном городке рядом с Наро-Фоминском. Пошел в лесок у дома, соорудил из веточек импровизированный пинцет, чтобы руки потом табаком не воняли. Первые три раза не затягивался, а когда наконец осмелился и сделал тягу, то сразу закашлялся. Было противно. Но маленький Витя не сдавался. Взрослые же зачем-то курят, значит, от этого должно быть какое-то удовольствие! После четвертой затяжки кашель отпустил. Голова закружилась, ноги стали ватные. Он присел на какую-то корягу и словил вертолет. Потом его вырвало. Вернувшись домой с твердым решением никогда не курить, быстро шмыгнул в ванную, почистил зубы, помыл с мылом руки и пошел делать уроки. Но батя как-то просек, что он курил и вечером выпорол сына ремнем. Ремень был хороший. Офицерский. И батя был офицером. Майором.

— Эй! — голос Остапа вернул Луцыка к реальности. — Какой у нас план? Валим отсюда?

— Загрузим аппаратуру в кузов, и поедем, — согласился Луцык.

— Да на хрен она нам сдалась? Вот было бы тут что-нибудь полезное. Например, оружие или туристическое снаряжение...

— Или еда, — подсказала ему Гюрза.

—... или еда. Тогда другое дело. А что мы будем делать с гитарами? Ими даже могилу не выроешь, если понадобится.

— Кто-то втянул нас в эту непонятную игру, и этот кто-то хочет, чтобы мы играли по его правилам, — высказалась Джей. — А значит, мы должны взять инструменты с собой.

Остап хитро прищурил глаз.

— А не пошел бы этот кто-то куда-нибудь подальше.

— Остап, ты играешь в компьютерные игрушки? — задал вопрос Джей.

— Раньше играл. Сейчас времени нет...

— А мне «Fallout» нравится, — гордо заявила Гюрза.

— Какая часть твоя любимая? — встрял Кабан.

— Четвертая.

— Фу! Четвертый «Фолыч» — отстой. В нем ничего от классического не осталось — только братство стали да гули с супермутантами. Назвали бы как-нибудь по-другому, типа нарко-зомби-апокалипсис — вообще вопросов бы не было. А что там за пушки?! Какую ни возьми — неведома хрень. Звездный карабин! Что это, блин, вообще такое?! Это мир магии или пост-апокалипсис?!

— Ребята, не отвлекаемся! — Джей снова обратилась к Остапу. — Вот скажи, что будет, если ты, играя в какой-нибудь «DayZ», вдруг перестанешь отстреливать зомби и собирать лут?

— Сольюсь, — резюмировал Остап.

— То-то же. Так что давай без самодеятельности.

— Слушайте, а если все это какая-то игра, то как она называется? — задумчиво спросил Кабан.

— «Изгои», конечно же! — подмигнула ему подруга детства.

— Отличное название!

Джей на секунду замерла, а затем звонко хлопнула себя ладошкой по лбу:

— Мы же совсем про водителя забыли! Как он там?

— Живой. Мы проверяли, — успокоил ее Луцык.

— Допросить его не пробовали? Узнать, что это за место, ну и вообще?

— Я пытался. Без толку. Мужик, кажется, вконец сбрендил от горя.

— Оно и понятно, жену потерять — это тяжелая утрата. У нас в группе был саксофонист, так у него сын в аварии разбился. Бедняга после похорон поехал кукухой, говорить перестал, только мычал что-то нечленораздельное. Родственники его в дурку сдали. Говорят, совсем плохой стал, целыми днями лежит в постели и в потолок смотрит. Короче, овощ.

— Ой, какой зайка! — звонким колокольчиком донесся голос Гюрзы.

— Ты про это про поехавшего? — озадачился Луцык. — Да какой он, к хренам, зайка?

— Да вот там зайка!

Посмотрев туда, куда она указывала, все увидели существо размером с кошку с длинными рыжими ушами. У него была закругленная беличья мордочка, крошечные передние лапки, мощные прыгательные задние и длинный хвост, раза в два длиннее тела, с черно-белой кисточкой на конце.

— Какой же это зайка? Это тушканчик, — радостно пояснил Луцык.

— Для тушканчика он великоват, — заметила Джей.

— Может, порода такая. Ишь какой, не боится! Иди сюда, малыш, цыпа-цыпа-цыпа.

— Какая еще «цыпа»? Так цыплят зовут.

— А как надо?

— Кис-кис.

— Это для кошек.

— Какая разница? Хотя да, «кис-кис» тоже не подойдет. Это же заграничный тушкан, надо как-то по-другому... Мичу-мичу!

— Это что еще за белиберда?

— Так в Италии говорят.

— А в Турции кошки откликаются на «пись-пись». Помнишь, Володя, как мы смеялись, когда были в Стамбуле? — тихонько, боясь спугнуть зверька, сказала Гюрза.

Тушканчик тем временем с любопытством глядел на людей большими черными глазами и смешно морщил носик.

— Давайте его поймаем и сожрем, — предложил Луцык.

— Ты это серьезно?! — ахнула Гюрза.

— Серьезней некуда.

— Как можно? Это же живое существо. И оно такое миленькое.

— Голод не тетка. Кстати, кто-нибудь из вас кого-то убивал? Зомби — не в счет.

Повисло молчание.

— Тогда я сам. Джей, подай-ка ножик.

Но вдруг тушканчика словно подменили. Он весь напрягся, готовясь к прыжку, мордочка оскалилась, обнажив ряд острых, как иглы, зубов. Хвост, на конце которого появился длинный розовый шип, взметнулся вверх.

— Ой, что-то мне это не нравится, — прошептал Кабан.

— Володя! Мне страшно! — пронзительно завизжала Гюрза.

Из-за контейнера показалось еще с десяток таких же зверьков. Все они были готовы к атаке.

— Валим! — заорал Луцык, и все бросились врассыпную.

Гюрза, Остап и Кабан побежали к грузовику, а Луцык и Джей с обезьяним проворством забрались на крышу контейнера, цепляясь за какие-то неровности на его переборках. Оказавшись наверху, они отдышались и посмотрели вниз.

Там уже копошилось целое стадо тушканчиков. Штук под тридцать. Они подпрыгивали, нервно расхаживали, шипели и размахивали шипованными хвостами.

— Какие-то они агрессивные, не то что их земные собратья, — заметила Джей.

— Сюда они точно не допрыгнут, — заверил ее Луцык.

— Я надеюсь.

— Сколько тут высота?

— Три. Нет, два с лишнем метра.

Луцык сел на задницу и уставился на холм, возвышающийся перед ним.

— Похож на гигантскую дойку, — решил поделиться он своим сравнением.

— Тебе говорили, что ты больной? — спросила Джей.

— Ну правда, похож. На огромную дойку. А груда камней наверху — это сосок. Сама посмотри!

— Тебе к врачу надо! К психиатру.

— Да я просто хотел разрядить обстановку.

— Разговорами о дыньках?

— Ну да.

— Пошляк!

— Ладно, ладно, извини.

— Ты лучше придумай, что нам дальше делать.

— Сидеть тут и ждать.

— Ждать? Чего, интересно?

— Ну не МЧС же! Когда-нибудь тушканчикам надоест нас караулить, и они свалят.

— А если не свалят?

— Тогда мы умрем тут от жажды.

— Спасибо, ты такой оптимист!

— Если тебя это утешит, умрем мы не скоро. Дня через три-четыре.

— Надо что-то срочно предпринять! — она принялась нервно расхаживать по крыше.

А вот Луцык оставался спокоен. Он даже поймал себя на мысли, что ему все это нравится. Натурально, как в летнем лагере в детстве! Если бы не голодуха да зомби с агрессивными тушканчиками, вообще было бы зашибись.

Вся его московская жизнь была пресной, наполненной скукой, рутиной и однообразием. Писать романы — не самое веселое занятие. Сидишь за компом, тыкаешь по клавишам. И так — целый день. Иногда даже времени нет погулять. Постоянно в напряге, ведь нужно держать читателя «на крючке»: придумывать интересные сюжетные повороты, интересных персонажей. А как закончишь книгу, сразу принимаешься за другую. Писательский мир жесток, а конкуренция ого-го какая. Забвение может накрыть в любой момент. И если ты смог застолбить место в жанровой литературе, нужно держаться за него руками и ногами. Чуть зазеваешься — и вместо тебя придет другой автор. Молодой, энергичный, с ворохом новых идей. К тому же с Луцыком подписало контракт крупное издательство, требовавшее, кровь из носу, выдавать по четыре романа за год. Качество книг от этого, конечно, страдало, но у читателей они все равно имели успех.

А первое свое произведение он писал три года. Подходил к процессу обстоятельно и вдумчиво. Вдохновлялся творчеством Стивена Кинга и Питера Страуба. Получилась стильная готическая история о призраках под названием «Принцесса из озера». Роман выстрелил. Удостоился даже номинации на какую-то премию, но не победил.

Через год успешного писательства Луцык оставил журналистику и кинокритику, которыми занимался до того. Большого дохода новая стезя не приносила, зато не нужно было ходить в офис, где страдать всякой ерундой и бессмыслицей и общаться с неумными и некомпетентными людьми. К примеру, последний его начальник по кличке «Упырь» ни черта не понимал в кино, путал Спайдермена и Бэтмена, а братьев Коэнов называл Коганами. Упырь натурально пил кровь из своего подчиненного и просто издевался над ним. Заставлял постоянно переписывать текст, лишал премии, часто вызывал «на ковер», чтобы пожурить... В последний рабочий день Луцык отвел душу и съездил Упырю по морде.

— Джей, а тебя устраивает твоя работа? — вдруг спросил Луцык.

Она округлила глаза.

— Что?!

— Ну тебе нравится петь в кавер-группе?

— Ты лучшего времени не нашел, чтобы спросить?

— Да ладно тебе... я так просто...

— Дай угадаю: чтобы разрядить обстановку?

— Ну да.

Она опустила плечи, глубоко вдохнула через нос и быстро выдохнула:

— Вообще-то не очень. Мне бы хотелось свои песни исполнять или, на крайняк, те, что нравятся. А приходится петь всякий хлам. Круга там или Пугачеву.

— У-у-у, Пугачиха — натурально, ведьма! Не перевариваю!

— Кстати, о ведьмах. Как там Гюрза и остальные?

Остап, Кабан и Гюрза успели-таки заскочить в кабину грузовика. Агрессивные твари до них не добрались. Но и уходить не собирались. Они скакали вокруг тачки, как лошади на ипподроме, громко шипели и пытались забраться внутрь.

— Володя, я хочу, чтобы это прекратилось! — истерично верещала девица.

— Заводи машин! — крикнул Остап Кабану, сидевшему на водительском месте.

— Что?!

— Заводи мотор, говорю!

— Ты хочешь, чтобы мы бросили наших в беде?

— Нет, мы их не бросим! Подъедем к контейнеру и спасем их!

— Да я и водить не умею...

— Да что там уметь? Поворачиваешь ключ в замке зажигания, и погнали!

— Какой ключ? Нет тут никаких ключей.

— Твою ж мать! Ключи, наверное, в кармане у этого доходяги, — Остап посмотрел через заднее стекло и увидел ужасающее зрелище.

Тушканчики смогли забраться в кузов и теперь терзали тело бедолаги-водителя своими острыми зубами и тыкали в него шипастыми хвостами. Мужик уже еле рыпался, похоже, он был смертельно ранен. Кричать ему не позволял кляп.

— Гузя, не смотри назад! — скомандовал Остап.

— Это мы виноваты! Надо было его развязать! — воскликнул Кабан, также увидевший страшную картину.

— Не пори горячку. Даже если бы мы его развязали, они бы все равно до него добрались. Или нам надо было взять его в кабину?

— Надо было.

— Кабан, тебе что, память отшибло?! Он же пытался нас убить!

— Божечки, да они его жрут! — заорала Гюрза, вопреки наказу благоверного обернувшаяся назад.

— Я же просил тебя не смотреть туда! — прикрикнул Остап.

— Не ори на меня!

— А ты... ты... Ты слушай, что тебе говорят умные люди!

— Это ты-то умный?! Жалкий режиссеришка! Снимаешь дерьмовые сериалы, которые никто не смотрит!

— Дерьмовые? Да у «Хроник УГРО» на «Кинопоиске» рейтинг «7,5»!

— Угу, рейтинг, как бы не так! Ты думаешь, я не знаю, как все там устроено? Занесли кому надо бабла, вот и сразу рейтинг до небес!

— Гузя, давай не сейчас, прошу.

— А когда?! Ты мне уже какой месяц главную роль обещаешь! И где она?

— Гузя, если мы выберемся, я клятвенно обещаю, что в следующем сериале ты обязательно будешь главной героиней!

— Ребята, нам надо что-то делать, — дрожащим голосом напомнил Кабан, глядя на капот грузовика.

Туда как раз заскочили два тушканчика. Разъяренные, с окровавленными мордами, они начали отчаянно бить хвостами по лобовому стеклу.

— Не бойтесь, они не справятся с лобовухой, — авторитетно заявил Остап.

Но стоило ему это сказать, как один из розовых шипов с треском проделал дыру в стекле.

05. Крик банши

У Кабана имелись три сестры и брат. И когда все они собирались в одной комнате, стены буквально дрожали от ора. Нет, они не ругались и не ссорились. Близкие родственники просто не могли разговаривать тихо и спокойно. В семье Шпаликовых шумными, громкоголосыми и крикливыми были все. Прямо как итальянцы из кино. Особенно старшая из сестер, Люда. Она очень любила поплакать. Просто обожала! Рыдала по любому поводу. От горя, от счастья и просто так. Хлебом не корми, дай нюни распустить. Причем Люда словно бы очень хотела, чтоб о ее страданиях узнал весь свет, всегда оттягивалась на полную катушку. В семье ее прозвали «Ревушкой».

Кабан обладал спокойным характером и просто нечеловеческой выдержкой, но уж если начинал волноваться, то делал это с размахом. Слезы, сопли, истошные вопли и чернейший пессимизм лились как из рога изобилия. Именно такая ситуация случилась сейчас. Совсем недавно Кабан был готов пожертвовать собой ради ближних, но сейчас его мешочек с храбростью оказался завязан тугим узлом. Он тщетно пытался распутать этот узел, но все без толку. И от этого Кабан становился все мрачнее и мрачнее.

— Мы умрем! Это конец! Мы умрем! Умрем! — запричитал он.

На капот взобрались уже восемь тушканчиков. А на лобовухе красовались три сквозных дыры.

Истерика Кабана на какое-то время перекрыла вопли Гюрзы. Но, не терпя конкуренции, она набрала воздуха и вновь заголосила так, что сотрясалась вся кабина.

— Возьмите себя в руки, все будет хорошо! Все обойдется, — пытался успокоить их Остап.

— Нет! Не обойдется! Мы все умрем! — не унимался один.

— Надо было спрятаться внутри контейнера! — вторила ему другая.

Остап положил руку на плечо другу и сказал:

— Кабан, ну перестань, ты же такой храбрый!

— Да уж, храбрый! И скоро я буду мертвым храбрецом!

— Но ты же не побоялся пойти к контейнеру.

— А сейчас я боюсь!

— Володя, ты должен нас спасти, — всхлипывая, велела Гюрза.

— Но что я могу сделать?

— Заведи машину!

— Так ведь ключей нету.

— А ты сделай с проводками то, что с ними делают обычно в кино, когда нет ключей.

— Я так не умею.

— Да что ты вообще умеешь?! — она в бессилии махнула рукой и переключилась на Кабана: — А ты чего разнылся, тряпка? Сделай хоть что-нибудь!

Тот словно не слышал и продолжал, как заевшая пластинка:

— Мы все умрем! Нам конец! Как бестолково прошла жизнь!

— Ты тряпка! Тряпка!

— Заткнитесь оба! — рявкнул Остап. — У меня есть идея! Надо их отвлечь.

На несколько секунд установилась тишина, нарушаемая только звуками снаружи.

— Это как? — прервав истерику, спросил Кабан.

— Кто-то из нас резко выскочит и побежит, и уведет за собой этих тварей, а остальные заберутся на крышу контейнера, — обрисовал режиссер пришедшую ему в голову мизансцену.

Гюрза шмыгнула носом:

— Думаешь, сработает?

— Не знаю. Но за неимением других вариантов...

— Но они же догонят и сожрут.

— Если бежать быстро, то не догонят и не сожрут. Но надо решать скорее.

Тушканчиков на капоте прибавилось. Их было уже тринадцать. А лобовое стекло покрылось паутиной трещин.

— Я побегу, — решительно заявил Остап. — Я крепче вас, и вообще...

— Но, Володя, может быть, есть другой вариант...

— Нет никаких других вариантов. Ты — девушка, а Кабан слишком неповоротлив, он и стометровки не осилит.

— Володя!

— Да не Володя я! Я — Остап! Здесь я — Остап! Поняла?!

— Поняла. Ты сегодня сам на себя не похож.

— Да неужели?!

— Ну да. Ты сильно изменился, — в ее голосе появились нотки кокетства. — Стал таким... таким мужественным.

— Еще бы! Мы попали на неизвестную планету, нас чуть не сожрал зомби, а сейчас нас атакует стая тушканчиков-людоедов. Тут поневоле изменишься!

— Вот бы ты и на работе был таким.

— В смысле?

— Ну, я помню, Угольников как-то на совещании на тебя так орал, а ты ничего ему не возражал и выглядел таким жалким...

Остап зло сверкнул глазами:

— Умеешь ты испортить момент!

— А что, разве не так было?

— Так, давайте о важном! — решительно сказал режиссер. — Слушайте меня. Ты, Гузя, сейчас перелезаешь на колени к Кабану...

— Еще чего! — ахнула Гюрза.

— Я сказал, перелезаешь на колени к Кабану. Потом я резко выпрыгиваю и увожу за собой этих тварей, а вы бежите к контейнеру. Ясно?

— Я-ясно.

— Кабан?

— Я все понял.

— Если выберетесь отсюда, передайте моей маме... — голос Остапа дрогнул. — Впрочем, нет. Ничего не передавайте.

Гюрза шмыгнула носом и обняла Остапа за шею.

А тем временем двое на крыше контейнера обсуждали, кто из советских юмористов круче. Разговор, начавшийся спонтанно, настолько их увлек, что они даже перестали обращать внимание на стаю хищников внизу.

Со стороны могло показаться странным, что люди, находящиеся на волосок от гибели, так странно себя ведут. Но наше создание выкидывает и не такие трюки в стрессовых ситуациях.

— Не-не-не, Задорнов — это полная шляпа. Каждый раз одно и то же. Тупые америкосы против находчивых русских, — заявляла Джей.

— А Хазанов? — интересовался Луцык.

— Это тот, который про кулинарный техникум?

— Он самый!

— Не нравится. Какой-то он мерзкий.

— Ну артист не обязательно должен быть красавчиком. Посмотри на Роберта Де Ниро — натуральный Квазимодо, только горба не хватает.

— Зато Де Ниро обаятельный, а Хазанов — натуральная жаба.

— А Семен Альтов?

— Это еще кто такой?

— Ну мрачный чувак с простуженным голосом. Очень смешной.

— Не помню. Мне, кстати, Евдокимов нравился.

— «На себя посмотрю — сам весь не красный, а морда — красная!» — спародировал Луцык.

— Очень похоже, — оценила Джей.

— Но первое место я бы отдал Ефиму Шифрину.

— Он сейчас называет себя Нахимом. Раскачался — что ваш Шварценеггер. Я фотки видела.

— Угу, я тоже видал. Суровый стал... Кстати, он как-то раз на меня наехал.

— Шифрин?

— Ну да, Шифрин.

— И где это вы пересеклись? В «КБ»? А может в «Магните»?

— В хрените! В Интернете, конечно. Шифрин фотку выложил из спортзала, а я под ней шутейный коммент оставил. Так он не поленился, зашел ко мне на страничку и потребовал извинений.

— А ты что?

— Извинился.

— Фу, ну ты и чушпан! Пацаны не извиняются!

— Он же, сука, здоровый! Если врежет, мало не покажется.

— Ха-ха, где ты, а где он?

— Он в Израиле, наверное. А я в Москве.

— Вот именно!

— Не забывай, я писатель, а у писателей очень развито воображение, вот я и представил, как Шифрин меня мутузит. Во всех подробностях представил. Стало очень страшно.

Джей перевела взгляд на грузовик и ахнула. Тушканчики явно одерживали победу. Их хвосты с шипами все сильнее и сильнее молотили по лобовухе, а кузов буквально кишел прожорливыми зверьками. От тела водителя остался только торс с обезображенной головой и огрызками рук.

— Они же их сожрут! — закричала она.

— Черт! — вернулся в действительность и Луцык.

— Надо что-то делать! Мы должны их спасти!

— Но как?!

— Я не знаю!

— Я тоже!

— Луцык, миленький, ну придумай что-нибудь!

— Что?!

— Ну хоть что-нибудь!

Вдруг дверь кабины грузовика резко отворилась и из нее выскочил Остап. Он было рванул в сторону холма, но его сразу же догнали и атаковали несколько тушканчиков. Сбитый с ног, Остап упал на спину и прикрыл лицо руками. Зверьки облепили его тело с ног до головы сплошным шевелящимся коконом.

— Сука-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а-а! — что есть мочи завопила Джей, в отчаянии обхватив руками голову.

Ее крик, дикий и злой, впивался в мозг и рвал барабанные перепонки. У Луцыка поплыло перед глазами, он заткнул уши, боясь, что его голову разорвет на куски, и потерял сознание.

Он очнулся от того, что на голову лилась вода.

Открыв глаза, Луцык увидел Кабана, который держал бутылку.

— Здорово, дружище!

— Привет.

Писатель понял, что лежит на земле, с неба ему подмигивает солнышко, а вокруг тихо. Луцык кое-как приподнялся и, пошатываясь, встал на ноги. Его подташнивало, немного покалывало сердце. Но туман, окутавший разум, постепенно рассеялся. Он отчетливо вспомнил все недавние события и взволнованно спросил:

— Как наши?

— Все живы, — ответил Кабан.

— А где тушканчики?

— Свалили. Джей их распугала.

— Джей?

— Ну да. Она так заорала, что всех тварей как ветром сдуло. Разбежались кто куда. Я хоть и в кабине сидел, так и у меня чуть кровь из ушей не пошла.

— Крик банши, — задумчиво произнес Луцык.

— Угу, женщина-призрак из ирландских лесов, чей голос предвещает смерть.

К ним подошла Джей:

— Как самочувствие?

— Как у Карлсона, моторчик барахлит, но все еще летаю. А что с Остапом? — вздохнул Луцык.

— Нормально все. Тушканы его малость погрызли, но он в порядке. Они с Гюрзой у ручья, раны промывают.

— Значит, это ты их разогнала?

— Получается, так.

— Это у Джей такая суперсила, — поспешил пояснить Кабан.

— Чего? — уставился на него Луцык.

— Суперсила. Джей может издавать пронзительный высокочастотный крик, который оглушает и дезориентирует противника.

— Звучит как описание способностей бруксы из «Ведьмака».

— Все-то ты помнишь! Это из «Ведьмак вики».

— У нас что, появился Интернет?

— Не-а, я по памяти.

Луцык мотнул головой, словно теленок, пытающийся увернуться от назойливых слепней.

— Тебе плохо? — спросила Джей.

— Так... легкое недомогание. Слушай, а что за чушь сказал сейчас Кабан?

— Это не чушь! — хором возразили они.

— Тогда с этого места поподробнее.

Она потрепала свои волосы и сделала серьезное лицо:

— Я могу издавать пронзительный...

— Это я уже слышал. Дальше.

— Пока ты был в отключке, мы тут пришли к выводу, что я и Остап обрели суперсилы. Он научился всяким там приемчикам, а я теперь могу страшно орать.

— Но как?!

— Без понятия. Остап раньше не занимался боевыми искусствами, а я никогда не распугивала своим голосом стаю хищных тушканов. А теперь мы это умеем. Так что вывод один...

— Суперсилы вы получили от наших похитителей, — закончил он фразу.

— Получается, так.

— Выходит, и у нас троих, у меня, Кабана и Гюрзы, они тоже должны появиться.

— Наверное, — неуверенно сказала Джей.

Луцык посмотрел на свои ладони, ощупал руками тело:

— А я что-то ничего не чувствую. Кабан, а как у тебя? Можешь летать или метать молнии из глаз?

— Нет. Но жрать хочу безумно. Может, это моя суперсила?

— Тогда я тоже наделен этим даром. А как с Гюрзой?

— А может, умение раздражать всех — это тоже суперсила...

Остап отделался несколькими неглубокими ранами и изорванным в клочья комбинезоном. Но страху, конечно, натерпелся... Лицо его было бледным, как мел, руки и ноги подрагивали.

— Ну как ты, Владимир Даниилович? — поинтересовался Луцык.

— Я — Остап, — буркнул тот, проигнорировав вопрос.

— Рад, что ты снова в строю, дружище! А на повестке дня у нас один единственный вопрос: что делать?

— Уже ведь все обговорили. Надо искать какой-нибудь населенный пункт из которого прибыл водила, — мрачно изрек Остап. — Только ключей от грузовика у нас нету.

— Есть! — Джей продемонстрировала металлическое кольцо, на котором болтались три ключа. — Нашла в кармане у водилы. Кстати, надо бы его останки из кузова выбросить и там все подраить. Кровищи налилось — просто жуть. А уж про вонь я молчу.

— В этот раз обойдемся без похорон?

— На хрен похороны! — поддержал ее Луцык.

— Тогда приступим!

Решили, что Остап и Кабан приберутся в кузове, остальные станут готовить инструменты и аппаратуру к погрузке.

И лишь Гюрза, успешно вернувшаяся в амплуа капризной стервы, опять пошла против течения:

— Таскать тяжести — не женское занятие.

И тут Джей взорвалась:

— А я что, не женщина?!

Оппонентка поглядела на ее стрижку пикси и кокетливо поправила белокурый локон:

— Ты больше на мальчика похожа.

— А знаешь, кто ты?

— Кто?

— Девочки, не ссорьтесь, — подал голос Остап.

— А ты скажи своей крале, чтобы не отлынивала от работы! — крикнула на него Джей.

Остап подошел к Гюрзе и принялся что-то энергично шептать ей на ухо.

— Нет... не буду... я не... они... нет... — реагировала она.

Неизвестно что такого наплел ей Остап, но уговоры подействовали. Гюрза сделала постное лицо и процедила сквозь зубы:

— Хорошо, я буду помогать грузить.

Остап легонько толкнул ее плечом:

— И?

— Прости меня, Джей.

Грузовик заурчал и запыхтел, и тронулся с места.

Направление выбрали путем голосования. Решили ехать в сторону холма. Остап сел за руль, на пассажирском сидении разместилась Гюрза. Остальные забрались в кузов. Несмотря на проведенные уборочные работы, воняло там так, что дух захватывало.

— Знаете, а я даже зауважала Остапа. Приструнить такую вздорную бабенку все равно, что усмирить тигра, — сказала Джей.

— Это ненадолго, — заверил Луцык.

— Думаешь?

— Уверен. Я уже такое наблюдал. Как-то раз мы вместе были в одном клубе. Гюрза закатила Остапу скандал, такой, что мама не горюй. Полночи его мурыжила. В конце концов он не выдержал, провел с ней воспитательную беседу. Угомонилась. Но ненадолго. Потом все вернулось на круги своя.

— А я думала, что восточные женщины покладистые, во всем слушаются мужа.

— Выходит что не все.

— А еще они прекрасно готовят, — проговорил Кабан.

— Обожаю восточную кухню. Особенно корейскую: пигоди, кимчхи, марковча, хе... — мечтательно протянула Джей.

— А я слышал, что корейцы едят собак. Это правда?

— Есть такое.

— Честно говоря, я бы сейчас и от собачятины не отказался.

— Стыдно признаться, но я бы тоже, — Джей щелкнула зубами, гавкнула по-собачьи и улыбнулась, но через пару секунд вновь стала серьезной. — Все, хватит о еде! Иначе я с ума сойду!

Луцык потянулся и сказал, зевая:

— У Гюрзы мама белоруска, а папа только наполовину татарин, так что назвать ее восточной женщиной можно с большой натяжкой.

— Кстати, у меня тоже есть татарские корни, — поделилась Джей.

— Неужели? — произнес Луцык.

— Угу. Ну там какой-то дальний родственник. О-очень дальний. Я его раза три всего видела. Зовут дядя Марат. Помню, усы у него были и плешь на голове. А работал он таксистом. Неказистый с виду мужичок, но говорят, бабы на него так и вешались.

— Подтверждаю, такое бывает. У меня знакомый был тоже плешивый, да еще и без руки, так он семь раз женат был. О как!

— Кстати, Луцык, все не было времени спросить, а почему ты развелся? — спросила Джей.

— Не сошлись характерами.

— Понимаю. Ты далеко не подарок.

— Чего сразу я-то? Может, это Ленка!

— Вот уж не поверю!

— Ладно, ладно, не она. Но ты могла бы быть и потактичнее.

— Признавайся, все из-за бухла?

— Ну не такой уж я и алкаш...

— В постели были проблемы?

— Какие проблемы?

— Это у тебя надо спрашивать. Скорострел, самострел...

— Самострел? Это что еще такое?

— Порнозависимость. Настоящий бич современных мужчин. Главная причина эректильной дисфункции.

— Да ну тебя!

— Прости, я просто предположила. Так в чем причина?

— Я не хочу об этом говорить.

— Ну дело твое.

— И кстати, с сексом у меня полный порядок.

— Очень за тебя рада.

Грузовик наехал на кочку, друзей слегка тряхнуло.

— А что, если на этой планете водятся динозавры, — предположил Кабан.

— Было бы круто! — ответил Луцык.

— А у тебя есть любимый динозавр?

— Тираннозавр, конечно же. А у тебя?

— Улугбекзавр узбекистаненис!

— Чего? Ты это сам сейчас придумал?

— Нет. Реально был такой зверь. Хищник, в сто раз круче ти-рекса. Его останки нашли в Узбекистане, а имя дали в честь древнего султана и ученого. Точно переводится как «Ящер Улугбека из Узбекистана».

— А вдруг тут живут антропоморфные мутанты? — ворвалась в дискуссию Джей.

— Добрые или злые? — поинтересовался Кабан.

— Где ты видел добрых мутантов?

— Черепашки-ниндзя же.

— А, точно! — Джей задумалась. — Было бы прикольно встретить здесь Рафаэля, Микеланджело, Донателло и Леонардо.

— И учителя Сплинтера!

— Не-не, только не его. Ненавижу крыс.

— Формально Сплинтер не крыса, а мутировавший человек по имени Хамато Йоши.

— Это альтернативная версия из мультфильма восемьдесят седьмого года. В оригинале Сплинтер изначально был ручной крысой.

— Не знал, что ты фанатеешь по «Черепашкам».

— Это все мой жених. Вот он точно фанат. У него дома даже есть доспехи Шреддера. Говорит, что это оригинальный реквизит со съемок фильма.

— Старого или нового?

— Того, что спродюсировал Майкл Бэй.

В диалог включился Луцык:

— Желейный угорает по «Черепашкам-ниндзя»?! Кто бы мог подумать!

— К твоему сведению, моего жениха зовут Валера.

— А вы часом не устраиваете ролевые игры?

— Чего?!

— Ну типа он одевается Шреддером, а ты Рафаэлем. И он такой: «Не спорь с судьбой, присоединись ко мне». А ты такая: «А жареных гвоздей не хочешь? Я спросил: жареных гвоздей не хочешь?». И потом вы сбрасываете с себя костюмы, и пошло-поехало.

— Какой же ты мерзкий! Теперь понятно, почему от тебя ушла жена.

Грузовик завернул за холм, и все лишились дара речи от удивления. Перед ними раскинулось поселение, огражденное невысокой каменной стеной. Были видны саманные домики c покатыми крышами, из которых торчали струящиеся белыми столбами дыма трубы. Между домами сновали люди, колесили запряженные мохнатыми тележки. В общем, кипела обычная жизнь. А над всем этим возвышался длиннющий флагшток с развивающимся кумачевым знаменем.

— Мы, кажется, приехали, — взволнованно произнес Кабан.

06. Трудовая коммуна имени В. В. Маяковского

Стоило машине остановиться, рядом с ней показался вооруженный помповым ружьем парень. Совсем юнец, лет 18-19. Низкорослый и рыжий, с кривым шрамом на левой щеке. На нем была синяя спецовка и сапоги с широкими брезентовыми голенищами.

Взяв грузовик на мушку, рыжий строго спросил на чистейшем русском языке:

— Кто такие? Откуда?

Функции переговорщика взял на себя Луцык:

— Мы с Земли.

— Понятное дело, что не с Марса. Выйти из машины! Оружие наземь! Руки за голову!

Спорить никто не стал, приказание выполнили. Джей выбросила ножик. Стражник подобрал его, сунул за голенище и окинул путников смурным взглядом:

— Новоприбывшие?

— Ну... да... наверное...

— Оружие еще есть?

— Это все.

— Попрошу предъявить парашюты.

— Их унесло ветром.

— А где Лютый?

— Что еще за Лютый?

— Человек, угнавший эту машину.

— Ах, он. Погиб. Тушканчики сожрали.

Рыжий поскреб пятерней в затылке:

— Что в кузове?

— Инструменты и аппаратура.

— Какие?

— Музыкальные. Гитары, бас, барабаны, колонки... мы их в контейнере нашли...

— Прикольно.

Из-за поворота появился еще один человек в спецовке, сапогах и с помповиком. Новый персонаж был обрит под ноль, нос его выглядел неестественно вздернуто, а на левом глазу красовался ячмень.

— Ты где пропадал, Пятак? — поинтересовался рыжий.

— Похезать ходил. Я же тебе сказал!

— Тебя пятнадцать минут не было, я уж думал, ты в очко провалился.

— Желудок чего-то прихватило, — пожаловался страдалец и перевел взгляд на новоприбывших. — Свежачок?

— Он самый.

— А чего это они на тачке приехали, которую Лютый угнал, а?

— Не знаю. Будем разбираться. Ты постой пока здесь, а я отведу их в администрацию к Лаптеву.

— Слушай, Ржавый, когда обратно пойдешь, загляни в столовую, захвати чего-нибудь похавать, а?

— Постараюсь, но не обещаю.

— И что же тебе может помешать?

— Дядя Франк вышел на работу после болезни, а у него снега зимой не выпросишь.

— Зато повар отменный, не то что Люсия. Всю неделю какими-то помоями кормила, собака.

Их привели в довольно просторное помещение с двумя большими окнами, располагавшееся на первом этаже двухэтажного дома. Всю мебель составляли грубо сколоченный письменный стол, стоявший по центру, колченогий шкаф в углу и сделанная из металлической бочки печка-буржуйка, на ней грелся дюралевый чайник. На одной из стен висел кумачовый лозунг: «Вперед, к победе коммунизма!»

За столом на табуретке сидел пузатый мужчина лет шестидесяти. Его яйцевидную голову венчала мудрая плешь, а затылок «украшал» жиденький хвостик. Мужчина был одет в парусиновый костюм, на ногах были кожаные сандалии. Он что-то писал в толстой тетради старой перьевой ручкой, периодически обмакивая ее в квадратную чернильницу. Утомленное лицо и темные тени под глазами пишущего свидетельствовали о бессонной ночи, а то и не одной.

Наконец он закончил свой труд и, отложив в сторону открытую тетрадь, чтобы высохли чернила, подозвал Ржавого. Тот стал ему что-то торопливо шептать, сопровождая свои слова энергичными жестами.

— Принял, понял, обработал, — в какой-то момент прервал тихого докладчика мужик, отослал его и обратился к гостям. — Добро пожаловать на Карфаген, товарищи новоприбывшие! Вы находитесь в трудовой коммуне имени В. В. Маяковского. Говоря по-простому, в Маяковке. Я — здешний председатель, фамилия моя Лаптев. Ко мне можно обращаться просто, без выканья: Сергей Леонович. А вас как звать-величать?

— Виктор Луцык, — сказал писатель.

— Гузель Мусаевна Дасаева, — пискнула Гюрза.

— Остап, — представился ее сердечный друг.

Руководствуясь примером Остапа, остальные назвали только свои клички:

— Кабан.

— Джей.

— Рад знакомству, — улыбнулся Лаптев. — Но позже я все-таки попрошу вас написать биографии. Коротенечко, буквально на страничку.

— Сергей Леонович, а Карфаген — это что? — приступил к добыче информации Луцык.

— Планета, на которой мы находимся.

— То есть мы не на Земле?

— Нет.

— Что и требовалось доказать, — трагично вздохнула Джей.

— А почему планета называется Карфаген? — уточнил Луцык.

— А почему Земля называется Землей? — вопросом на вопрос ответил Лаптев.

— Не знаю.

— Вот и я не знаю.

— А зачем мы здесь? И кто нас похитил? — не утерпел Остап.

— Без малейшего понятия, — равнодушно ответил председатель.

— В смысле?

— В том смысле, что тайна сия великая есть. Вы ведь все спустились на парашютах, не так ли?

— Так. Только сейчас у нас их с собой нет. Ветром унесло во время бури.

— Жалко. Парашют — очень полезная в хозяйстве вещь, — с сожалением цокнул языком Лаптев и прибавил. — Если была буря, то был и контейнер?

— Был. Мы его разгрузили, а вещи в кузов сложили.

— Контейнеры всегда в бурю прилетают. Иногда по несколько штук сразу. Но в основном по-одному.

— И всегда вместе с ними приземляются парашютисты с Земли?

— Иногда. У нас, честно сказать, давненько не было пополнения. А кого размера был ваш контейнер?

— Трехтонник, наверное.

— Прекрасно! Контейнер рядом с вами приземлился?

— Где-то метрах в тридцати...

— Точку высадки указать сможешь?

— Наверное.

Председатель окинул взглядом комнату:

— А где Ржавый?

— Ты же сам его отпустил, — напомнил Остап.

— И правда! Эх, что-то я совсем заработался. Денек сумасшедший выдался! — Лаптев высунулся в окно и прокричал: — Ржавый, вертайся назад, дело есть!

— Нам бы перекусить, — промямлил Кабан.

Но хозяин словно бы не услышал этих слов.

В комнате возник запыхавшийся Ржавый:

— Звал, Сергей Леонович?

— Надо бы за контейнером слетать, — последовало указание.

— За каким еще контейнером?

— За обыкновенным.

— Ах, ну да... Прости, затупил, что-то я сегодня сам не свой.

— Прощаю, я и сам что-то весь день буксую. Давление, наверное.

— Наверно.

— Значит, так. Ты — за главного. С собой возьми трех... нет, четырех крепких ребят. Кто там с тобой сегодня на посту?

— Пятак.

— Нет, этот пусть на воротах стоит. А дорогу покажет... Как там тебя? Остап, да? Вот, значит, Остап и покажет дорогу.

Лаптев вынул из кармана кожаную ключницу и бросил ее рыжему:

— Это от оружейки и гаража. Возьми пушки, инструменты и полуприцеп... Что там с грузовиком Лютого?

— Вроде на ходу, — не слишком уверенно сказал Ржавый.

— Ключи от машины где? — уточнил председатель у новоприбывших.

— В зажигании, — ответил Остап.

— Вот и хорошо!

— Там в кузове грузовика музыкальные инструменты и всякие там колонки... — сказал Ржавый.

— Небесный дар? — спросил Лаптев.

— Угу.

— Тащите их в клуб. Да, и заправиться не забудь.

— Будет сделано! — отчеканил Ржавый.

— Только очень тебя прошу, в этот раз верни тачку в целости и сохранности.

— Сергей Леонович, Христом богом клянусь, это не я! Это все Пятак, чтоб ему пусто было!

— Отставить поповщину! Ты — главный, и на тебе ответственность!

— Слушаюсь.

— Тогда руки в ноги, и вперед!

— А можно мне какую-нибудь одежду? А то мои шмотки пришли в негодность, — попросил Остап и указал на разодранную тушканчиками одежду.

Лаптев открыл шкаф, вытащил оттуда потертый комбинезон, почти такой же, что был на госте, и протянул ему:

— Держи. Кажется, это твой размер.

Остап переоделся, поцеловал на прощание Гюрзу и грустно сказал:

— Не поминайте лихом, друзья. Если не вернусь, присмотрите за Гузей.

А она между тем находилась в каком-то ступоре. Стояла молча, устремив взгляд на чернильницу и потеряв всякий интерес к окружающему.

Когда посланцы удалились, Луцык спросил:

— А зачем им оружие?

— Мало ли, всякое может случиться, — расплывчато ответил Лаптев.

— Хищные звери? Вроде этих ужасных тушканчиков?

— Не только звери, но и люди. Контейнер, пусть даже пустой — вещица ценная. На такую штуку много охотников найдется.

— Значит, ваш населенный пункт не единственный на планете?

— Не единственное.

— И сколько их тут?

— Много. Очень много. Говорят, даже города есть, но никто из нас там не бывал. А рядом с нами только два поселения: Алькатрас на юге и Дарьяна на севере.

— Алькатрас? В честь тюрьмы, что ли?

— Точно. Его урки с Земли основали.

— Как же они тут очутились?

— Так же как и вы.

— А Дарьяна почему?

— Гнездо язычников. Они там уже давно окопались. Поклоняются не то ведьме, не то волшебнице по имени Дарьяна. Нормальные ребята, почти бесконфликтные.

— И часто у вас случаются недопонимания по поводу контейнеров?

— Редко. Но всегда надо быть настороже.

Гюрза вдруг пришла в себя и взволнованно спросила:

— А как нам отсюда выбраться?

— А никак! — лихо ухмыльнулся председатель.

— Но должен же быть хоть какой-то способ...

— Его просто не существует.

— Но мне нужно домой! У меня работа, у меня мама через неделю приезжает!

— Ничем не могу помочь.

— Я заплачу! У меня есть деньги, а если надо возьму кредит. Назовите любую сумму и номер карточки...

Лаптев заботливо погладил ее по плечу:

— Не забивай голову. Теперь ваш дом — Карфаген!

— Мы что, застряли здесь навсегда?

— Именно так.

По щекам Гюрзы потекли слезы. Сообщивший же столь безрадостные вести попробовал сказать и что-то утешающее:

— Ну, ну, не надо так сильно переживать! Все образуется... Я вот с девяносто третьего года тут кукую. Первые пару лет было очень трудно, сильно по Родине тосковал. А потом привык. И ты привыкнешь.

— Я не хочу-у-у-у привыкать!

— А придется. Кстати, я так понимаю, вы из России?

— Из России, — подтвердил Луцык.

Лицо Лаптева просияло:

— Земляки, значит!

— Ну да... мы же по-русски с вами разговариваем... — сказал Луцык.

— И да, и нет, — уклончиво заметил председатель.

— Не понял.

— Позже объясню. Вы, кажется, проголодались? Так может быть, перекусим?

— Было бы неплохо! — оживился Кабан.

— Тогда пройдемте в столовую.

Столовая располагалась в длинном бараке. Там стояло несколько дощатых столов с лавками, а кухня отгораживалась полинялой шторой.

Обстановка чем-то напомнила Луцыку пионерлагерь, куда он успел съездить на излете СССР всего один раз, но воспоминания остались очень хорошие. Особенно впечатлила кормежка. И если бы сейчас его спросили, что самое вкусное он пробовал в своей жизни, ответ прозвучал бы немедленно и однозначно: та самая лагерная стряпня. О, что там были за блюда! Какие каши! Гречневая на молоке, геркулесовая, пшеничная. И конечно же, манная со сливочным маслом и капелькой клубничного варенья. Дома у мамы манка постоянно получалась с комками, а здесь — ни единого... А котлеты! Просто пища богов! Таких котлет он никогда не ел. А пюрешка! Настоящее волшебство... Еще были сосиски с макариками. Объедение! А вот суп Луцык не любил. Да и кто из детей любит суп? На полдник обычно давали стакан кефира с булочкой или ванильным сухариком. Но особенно запомнился компот из сухофруктов. В основном из сушенных яблок, но иногда попадались и груши. После того как выпьешь компот, плоды можно было ложкой выудить из стакана и съесть, получая от процесса нереальное наслаждение... Жрать в пионерлагере хотелось все время. И главное, никто из ребят не поправлялся. Среди друзей и знакомых маленького Вити имелся лишь один толстяк: Кабан.

От этих воспоминаний у Луцыка заурчало в животе.

— Дядя Франк, принимай пополнение! — крикнул Лаптев.

— Кого там еще черти носят? — донесся сиплый голос.

— Начальство не узнаешь? Ай-яй-яй, как не стыдно!

Из-за шторки показался потный повар с обвислыми усами и красным, как помидорина, носом. Судя по морщинам, избороздившим лоб, дядя Франк был одного возраста с Лаптевым, или даже старше, но его потрясающей физической форме позавидовали бы и 20-летние. Кожаный фартук только подчеркивал достоинства фигуры высокого, мускулистого, с широкой грудью хозяина кухни.

— Сергей Леонович! Не узнал, богатым будешь! — повар и председатель обменялись рукопожатием.

— Надо бы новоприбывших покормить.

— Обед еще не готов.

— Ну поскреби по сусекам. Не мне тебя учить.

— Ладно, придумаем что-нибудь. Присаживайтесь.

Скоро на столе появилось большое блюдо с вяленым мясом и какими-то синими клубнями, напоминающими картофель, и большая краюха сероватого хлеба.

— Чем богаты, — пояснил дядя Франк, поставив на стол большой дымящийся чайник. — Столовые приборы сами возьмите на раздаче, а у меня тут забот полон рот.

— Да, ты просто Марья-искусница! — отмочил комплимент Лаптев.

— Как ты меня назвал?

— Марья-искусница. В одной русской сказке была такая героиня. На все руки мастерица.

— Женщина?

— Ну.

— А я мужик.

— Так ведь это присказка.

— Все у вас, у русских, через одно место.

Новоприбывшие уплетали еду за обе щеки, так, что за ушами трещало. Особенно пришлась по душе местная картошка, ароматная и сытная. Под мягкой кожицей обнаружилась сочная зеленая мякоть, обладающая насыщенным кисло-сладким вкусом.

— По вкусу похоже на манго, — определила Джей. — Это фрукт или овощ?

— А бес его знает, — пожал плечами Лаптев. — Растет в земле, как наша картошка. Кстати, ее здесь так и называют.

— Вкуснятина!

— В веганском сообществе это блюдо пользовалось бы огромной популярностью, — подала голос Гюрза.

— Эх! — председатель мечтательно закатил глаза. — А я бы полжизни отдал за кастрюльку с нашей, русской картошкой. С солью бы ее да с постным маслицем. И вилочкой притоптать...

— Да под рюмашку! — подхватил Луцык.

— А вот это у нас не приветствуется. В Маяковке сухой закон. Хотя некоторые несознательные товарищи все-таки находятся. Нелегально гонят самогонку, понимаешь! Но мы всеми силами боремся с этим пагубным явлением.

— Как же, пробовали мы ваш само... — начал было Кабан, но, получив под столом пинок по ноге от Луцыка, оборвал себя на полуслове.

— А вообще, у нас, в Маяковке, хорошо! И главное, погода отличная! Как в Индии!

— А вы были в Индии? — спросила голос Гюрза.

— Мы же договорились на «ты»!

— Хорошо. Ты был в Индии?

— Не довелось. А вот «за речкой» бывал. Знаете, что это такое?

— Знаем, — кивнул Кабан. — Афганистан.

— Да уж, были времена... Сколько там наших ребят сгинуло, эх... — вздохнул Лаптев.

— Ты что, военный?

— Нет. Я инженер. Работал по найму.

— Сергей Леонович, — откашлялся Луцык. — Помнится, ты что-то про местный язык говорил.

— Ах, да! На Карфагене единый язык.

— Русский?

— Нет. Все, кто сюда попадают, понимают друг друга, считая при этом, что разговаривают на своем родном. Вот дядя Франк — француз. А из русских в Маяковке только я да мой старший братец, чтоб ему пусто было! А, ну еще Кац есть... Он не то чтобы русский, а... как это называется... — Лаптев судорожно защелкал пальцами, подбирая определение. — Русскоговорящий. Вот. С чтением, кстати, та же петрушка. Здесь я умею читать на любом языке.

— А как это так получается?

— Сам не знаю.

— А кто-нибудь знает?

— Кто-то, наверное, знает, но таковых я пока не встречал. Меня же, как и вас, сюда на парашюте сбросили. Был на дне рождения у братца в кабаке. Отмечали с размахом. Нажрались, что называется, до поросячьего визга, а потом вышли свежим воздухом дыхнуть — и все. Как отрезало. Провал в памяти. Очнулись уже здесь. Потом буря началась. А после бури мы контейнер нашли. Чего там только не было! Крупы, пищевые концентраты, строительные инструменты, оружие... А у вас что внутри было?

— Набор концертной аппаратуры.

— Ах, точно, Ржавый что про это говорил... Это очень интересно. А то порой в контейнерах такая хрень, откровенно говоря, приходит...

— Например?

— Один раз пришел полный контейнер долларов.

— Ого! И сколько же там было?

— Говорю же, полный контейнер.

— Наверное, несколько миллионов.

— Наверное. Но на Карфагене проку от этих миллионов никакого.

— И что вы с ними сделали?

— На растопку пустили, а покойный дядя Томаш еще долго этими долларами зад подтирал. Говорил, что всю жизнь мечтал такой трюк провернуть.

— Не к столу будет сказано, но чем вы вообще подтираетесь. Ракушками, как в «Разрушителе»?

— Что еще за «Разрушитель» такой?

— Кинобоевик.

— Интересный?

— Забавный. Так чем вы подтираетесь?

— Мхом.

— Ужас какой.

— Ничего. Вот построим коммунизм, будет у нас и туалетная бумага и прочие блага цивилизации.

— А вы тут что, коммунизм строите? — поинтересовался Кабан.

— Строим. По кирпичику. Уже двадцать с лишком лет как, — с гордостью сообщил главный по коммуне.

— И как? Успешно?

— Более-менее.

— А можно чуть подробнее о вашей коммуне? — попросил Луцык.

Лаптев полез в карман, вытащил какую-то малюсенький блокнот, весь утыканный закладками, открыл и принялся читать:

— «Коммуна — это форма коллективной организации, при которой производственная деятельность осуществляется сообща. Все блага принадлежат коллективу. Вознаграждение труда в форме заработной платы или в какой-либо другой форме распределения доходов отсутствует, поскольку коммуна берет на себя обеспечение своих членов всем необходимым», — он захлопнул книжицу. — В общем, сами со временем во всем разберетесь... Лучше расскажите-ка мне, что с вами-то случилось.

— На нас напали тушканчики-людоеды! — начал было Луцык.

— И зомби! — перебил его Кабан.

— А еще... — собралась что-то сообщить Гюрза.

— Стоп! Пусть говорит кто-нибудь один.

— Можно я? — вызвалась Джей.

— Давай!

Выслушав весьма подробный рассказ, Лаптев призадумался.

— Значит, говорите, Елизавета стала зомби и тебя укусила... — пробухтел он себе под нос и обратился к Кабану: — Развяжи руку.

Зрелище было не из приятных: конечность посинела и распухла.

— Плохо дело, — заметил Лаптев.

Кабан шмыгнул носом:

— Насколько плохо?

— Укус неглубокий, но в рану проникла инфекция. А это опасно.

— Инфекция? Я что... Я превращусь?

— Чего?

— Я превращусь в зомби?

— Ах, ты вот о чем. Нет, конечно! Это все байки. Укушенные не становятся зомби при жизни. Только после смерти. После любой смерти. Так что пошли-ка, милок, в лазарет. А вы пока тут посидите. Попейте чаек. Он у нас морковный. Другого нет.

Тут в столовку вошел высокий, статный мужчина, облаченный в старую, расползающуюся на плечах черную рясу, с медным наперстным крестом на груди. Его длинные седые волосы ниспадали на плечи, а лицо украшала элегантная бородка. Судя по внешнему виду, это был священник.

— Здравствуйте, дети мои, — приятным баритоном произнес он.

— Вот и братец родный пожаловал, — тихо проворчал председатель.

— Я пришел поприветствовать новоприбывших. Зовут меня отец Иоанн.

— Шел бы ты, Ваня, мимо, — процедил сквозь зубы Лаптев.

— Я ненадолго. Хочу пожелать вам, дети мои, добра. Пускай вера, надежда и любовь сопровождают вас весь день! Пусть добрые друзья будут рядом, пусть благие дела делают вашу жизнь осознанной и благостной! Благодати вам и Божьей милости в этот прекраснейший день!

— Ты все сказал?

— Еще кое-что. Милости просим в нашу церковь. Там вы всегда найдете покой, мир и защиту. Ибо сам Иисус сказал: «Придите ко Мне, все труждающиеся и обремененные, и Я успокою вас».

— Теперь-то все?

— Все. Храни вас Господь.

Отец Иоанн осенил воздух крестным знамением и вышел прочь. Главный по строительству коммунизма злобно посмотрел ему вслед и бросил Кабану:

— Пошли в лазарет.

07. Русские не сдаются!

В кузове грузовика, освобожденном от аппаратуры, теперь тряслись четверо парней примерно того же возраста, что и Ржавый. Все они были вооружены. Заика Мона и худющий тип с бордовым родимым пятном на лбу по кличке Скелет — помповиками, Лопоухий здоровяк Герпа — стареньким наганом, точь-в-точь как у красноармейца Сухова, а темнокожий парень Карим вертел в волосатых руках здоровенный валочный топор. В кабине находились Ржавый, который крутил баранку, и Остап, выполнявший функции лоцмана, между их сиденьями стояло еще одно помповое ружье.

Водитель не умолкал ни на минуту. Он хотел как можно больше узнать про новоприбывших и щедро осыпал Остапа вопросами. Как зовут, откуда прилетели, сколько лет... Уставший и голодный, как зверь, собеседник отвечал неохотно.

— Слушай, Ржавый, у тебя есть чего-нибудь пожрать?

Тот вытащил из-за пазухи краюху серого хлеба:

— Держи. Это я в столовке спер.

Сожрав хлеб, Остап попросил воды. Ржавый пошарил под сиденьем и протянул ему фляжку. Щедрый глоток вызвал блаженную отрыжку.

— Хлеб сами печете?

— Сами. У нас хорошая пекарня.

— Значит, и пшеница тут растет?

— Растет, чего ей не расти. Земли на Карфагене плодородные, климат хороший. Урожай по два-три раза в год собираем. Бывало, воткнешь палку в землю, глядишь, а она уже плодоносит! А как у вас на Земле с урожаями?

— По-разному.

— Ясно. Я ведь тут и родился, на Карфагене. О Земле знаю только по рассказам жителей коммуны. Ну и в кино видел...

— В кино?

— Ну да. У нас есть видеосалон.

— Что, прямо с видаком и телеком?

— Прямо с видаком и телеком. Каждую субботу в шесть вечера у нас фильм показывают. Только новинок мало, все уже смотрено-пересмотрено, а с кассетами напряг.

— И какой жанр ты предпочитаешь?

— Боевики. «Кобра» — вот отличный фильм! Сталлоне там просто суперски играет, — Ржавый, подражая детективу Кобретти, произнес гнусавым голосом: — «Ты — болезнь, а я — лекарство».

— А «Рэмбо» видел?

— Конечно!

— Какую часть?

— А их что, много?

— Четыре... А, нет, пять!

— Я видел ту, где Рэмбо приезжает в городок Хоуп и местный шериф открывает на него охоту.

— Это первая и лучшая часть. Остальные можно не смотреть, муть полная.

— Сам-то любишь кино?

— Люблю. Я вообще-то режиссер по профессии.

— Да ну, заливаешь!

— Мамой клянусь.

— И какие же ты фильмы снял?

— «Хроники УГРО-6», например.

— Не слышал. А еще?

— «Легавый в отставке», «Легавый выходит на тропу войны», «Три мента», «Майор Вампилов».

— Боевики?

— Криминальные сериалы.

— И что это такое?

— Это как фильм, но сразу серий двадцать, а то и тридцать.

— Зашибись! Я бы тоже хотел сниматься в кино. Как думаешь, у меня бы получилось?

— Конечно, — не стал расстраивать парнишку Остап. — А если бы ты сказал, как отсюда выбраться, то я бы похлопотал, чтобы тебя взяли на главную роль.

— Нет отсюда выхода, — потухшим голосом сказал Ржавый.

— Жалко.

— А кого-нибудь из звезд живьем видел?

— Один раз Слая видел, когда он в Москву приезжал на какую-то премьеру.

— А Слай — это кто?

— Прозвище Сильвестра Сталлоне.

— Ух ты! И как он?

— Здоровый, сука!

— А еще кого видел?

— Шварценеггера.

— Зашибись! А как думаешь, кто кого заборет: Шварценеггер или Сталлоне?

Остап ухмыльнулся. Этот вопрос был едва ли не самым популярным в дни его юности.

Тогда кругом царили нищета, безработица, грязь. Единственной отдушиной были видеосалоны, где крутили американские фильмы. Уже в то время Луцык любил ужастики вроде «Кошмара на улице Вязов» и «Пятницы, 13-го», а Остап, как и его теперешний сосед по кабине, предпочитал боевики. Он просто обжал «Смертельное оружие» с Мэлом Гибсоном и усатым негром, имя которого выветрилось из памяти. Отличное кино. В меру экшена, в меру юмора. Не то политкорректное дерьмо, что сейчас снимают. Еще был отличный «Крепкий орешек» с Брюсом Уиллисом. Помятый жизнью офицер полиции Джон Макклейн против шайки немецких террористов внутри небоскреба «Накатоми Плаза», адреналин, пальба, злодейский злодей Ганс Грубер и в конце, как водится, победа добра над злом. Остап признавал только первые три части «Орешка», дальше пошла какая-то пурга. Особенно та серия, где Макклейн приезжал в Москву, «Крепкий орешек. Хороший день, чтобы умереть» называлась. Реальное днище!

Этот фильм он смотрел уже в кинотеатре. Большой экран, суперзвук, мягкие удобные кресла, но все равно ощущения были не те. В районном видеосалоне, где видак то и дело жевал пленку, а зрители пялились в небольшой экран телевизора, все выглядело покруче! Однако пятый «Орешек» запомнился ему надолго. Он смотрел этот фильм с Джей.

В тот период Остап ходил бобылем, а его подруга юности только что рассталась с очередным парнем, носившим странное имя Ярополк. И однажды они решили по-дружески сходить в кино. А дальше, как водится, поцелуи в темном кинозале, пивко, то-се... Встречались они ровно месяц. Трахались под «Enigma», ходили в киношку, на концерты. Ни о каких обязательствах или серьезных отношениях речи и не шло. Потом Остап улетел на съемки в Болгарию, Джей вернулась к своему Ярополку, и все тихо-мирно закончилось. И никто не знал об их романе, кроме Кабана, которому режиссер как-то проболтался по синей дыне. Но тот клятвенно пообещал держать язык за зубами.

Так вот, на первом свидании Остап и Джей тоже обсуждали, кто же победит в драке: Слай или Шварц. Она топила за Сталлоне, Он — за Арнольда. В итоге победила дружба: решили, что их обоих победит Чак Норрис.

В общем, ответ на вопрос Ржавого выплыл из глубин памяти сразу же. Но он не принял компромиссный вариант и настаивал на выборе из двух предложенных кандидатов.

— Тогда Сталлоне.

— Почему? — искренне удивился Ржавый.

— Ты «Рокки» видел?

— Раз двадцать!

— Вот и думай. Слай отлично боксирует, а Шварценеггер — тупо гора мускул, он только и умеет, что из пулемета по врагам шмалять.

— Логично. Но насчет Норриса я все же не согласен.

— Это еще почему?

— Не выглядит он крутым.

— Вот еще! Чак Норрис настолько крут, что убил Гуфа!

— Кого?

— Проехали, — Остап вытянул шею и радостно добавил. — Вернее, приехали. Вон контейнер.

Грузовик с грохотом остановился. Но стоило всем покинуть машину, откуда ни возьмись нарисовались трое крепких молодчиков. Молодые, бритые наголо, вооруженные карабинами «времен очаковских и покоренья Крыма». На них были черные, наподобие арестантских, робы. Они остановились метрах в десяти и о чем-то перешептывались. Неподалеку стоял их транспорт — телега, запряженная ослом.

— Опа-а, коммуняки! А вы случайно не заблудились? — проговорил один из бритоголовых, жилистый детина с рассеченной бровью.

— А тебя что, здороваться не учили? — спросил Ржавый.

— Здорово.

— И тебе привет, Фунт. Мы за контейнером приехали. Он принадлежит коммуне.

— Неужели? И где на нем написано, что он ваш?

— Слушай, давай не будем ссориться.

— А кто здесь ссорится?

— Ты. Вечно в драку лезешь. Недаром Лаптев тебя из Маяковки выгнал.

— Ваш Лаптев — мозгодуй тупорылый, но ты-то мужик умный, должен понимать, что мы первыми контейнер нашли, а значит, он наш.

— Без обид, Фунт, у меня приказ, и я его выполню в любом случае.

— Беспределом попахивает.

— Я все сказал.

Фунт обратился к своим подельникам.

— Нет, вы слышали?

— Кажется, кто-то слегка обозрел, — прогундосил один из молодчиков.

Остап смотрел на Ржавого и удивлялся. Еще недавно этот рыжий парнишка казался ему чушком, мальчиком на побегушках, но теперь это был совсем другой человек. Волевой и решительный. В его глазах пылал злой огонь, мышцы напряглись. Он был готов в любой момент пустить в ход оружие. Наверное, сказывалось воспитание в суровых условиях Карфагена, где каждый должен уметь постоять за себя и близких. А вот Остап конкретно забздел.

— Ржавый, давай по-хорошему, — предложил Фунт.

Его собеседник прищурился:

— А то что?

Вместо ответа бахнул выстрел, и Скелет рухнул наземь с простреленной башкой. Курок спустил стрелок, залегший на крыше контейнера. Следом чечеткой заговорили остальные три карабина, их жертвой стал Карим. Две пули попали ему в грудь, одна угодила в лоб.

Коммунары и Остап, не сговариваясь, бросились к грузовику и укрылись за кузовом.

— С-с-с крыши с-с-стреляли, с-с-суки, — констатировал Мона.

— Сядьте поближе к колесу и не высовывайтесь, — приказал Ржавый и внимательно оглядевшись по сторонам, задумчиво пробормотал. — В нас они стрелять не станут.

— Это еще почему? — спросил Остап.

— Побоятся попасть в машину. Тачка на Карфагене дюже ценная вещь, они и поцарапать ее не посмеют. Будут нас выманивать.

Ржавый осторожно поглядел под кузов.

— Не видно никого, наверное, за контейнером укрылись, гады, — процедил он сквозь зубы, подкрался к кабине и попытался открыть дверь. — Не открывается. Замок заклинило.

— Меня ранили, — раздался жалобный стон Герпы.

На его животе расплывалось кровавое пятно. Герпа учащенно дышал, прижимая рану левой рукой. Правая, в которой был наган, дрожала мелкой дрожью.

— Дай гляну, — Ржавый приподнял окровавленную руку Герпы. — М-да, дело плохо...

— Я умру? — сипло произнес раненый.

— Что ты! Еще сто лет проживешь!

Конечно же, он врал.

Тут Мона повернулся направо и замер соляным столбом.

— М-м-мертвяк, — проскулил он.

Он увидел труп водилы грузовика. Вернее, то, что от него осталось. Торс с окровавленной головой и обрубками рук.

— Это тот, кто за рулем был. Его тушканчики обглодали, — пояснил Остап.

— Лютый, что ли? — сообразил Ржавый.

— Наверное.

Мона навел пушку на труп водилы.

— Ты что творишь, дурак? — осадил его Ржавый.

— Но в-в-ведь он может вос-с-стать.

— Опусти ствол! У нас патронов раз-два и обчелся.

— А если он станет з-з-зомби?

— Вот тогда ты его и завалишь.

Громыхнули еще несколько выстрелов. Враги, по-видимому, стреляли для устрашения.

— Ну что, Ржавый, чья взяла? — раздался голос Фунта.

— Еще не вечер!

— Нас и вечер не остановит! Бросайте пушки и выходите с поднятыми руками.

— А вот хрен тебе! — Ржавый выхватил наган из ослабшей руки Герпы и протянул его новому товарищу. — Пользоваться умеешь?

— Не доводилось, — ответил Остап.

Прозвучит дико, но режиссер, снявший кучу криминальных сериалов и вправду не умел обращаться с оружием. В реальной жизни он был очень миролюбивым человеком.

— Большим пальцем оттягиваешь курок назад до щелчка, выравниваешь прицел с целью и мягко жмешь на спусковой крючок. Понятно? — пояснил Ржавый.

Остап повертел в руках револьвер:

— Никогда не думал, что придется стрелять в людей.

— Привыкай. Это Карфаген!

— Эй, коммуняки, выходите! — снова заговорил Фунт.

— Не дождетесь, суки! — крикнул Ржавый.

— Слышь, ты, храбрый портняжка, а помнишь, как ты свой шрам заработал?

Он непроизвольно коснулся стволом ружья щеки с кривым рубцом.

— Если забыл, то я напомню. Это я тебе его оставил. В детстве еще. Мы тогда крепко поцапались, и я тебе по щеке ножичком полоснул! — продолжил Фунт.

— Как же, помню, — ответил Ржавый. — А ты, видать, забыл, что в тот день я тебя на обе лопатки уложил. А ножичком ты меня покоцал исподтишка, как крыса!

— На войне все средства хороши!

— Какая война? Нам тогда было по восемь лет.

— Без разницы.

В небе пролетела стая галдящих черных птиц. Остап где-то слышал, что увидеть стаю птиц над головой — это к переменам. Если птица черная — перемены будут плохими. Что ж, пока все сходится...

— Что д-д-делать будем? — спросил Мона, отводя глаза от летящей стаи.

— Примем бой, — решительно сказал Ржавый.

— Д-д-думаешь у нас есть шанс на поб-б-беду?

— Можешь в этом не сомневаться.

— А я вот что-то не уверен. У врага численное превосходство, — невесело сказал Остап.

— Джон Рэмбо бы с тобой не согласился.

В следующий момент случилось то, чего никто не ожидал. Мертвец вздрогнул, пружинисто вскочил и, опираясь на руки-обрубки, кинулся на Мону. Зубы зомбака впились ему в шею, вырвав кусок плоти.

Мона умер не сразу, помучался секунд пять, а после булькнул кровью и повалился навзничь. Зомбарю Ржавый снес голову из дробовика. Такая же участь постигла и Мону.

— Дурак, дурак, дурак! — корил он себя. — Патрона пожалел! Если бы я тогда послушал Мону, то ничего бы этого не было!

— Ты не виноват, — попытался успокоить его Остап.

— А кто виноват?

— Ну не знаю...

— Я здесь главный, на мне и ответственность.

Остап не стал возражать.

— Вы чего там стреляли? — прилетел голос Фунта.

— Это был сигнал о помощи. Скоро за нами приедут! — соврал Ржавый.

— Не смеши меня, родной. Никто вам не поможет. Сдавайтесь, пока я добрый!

— Русские не сдаются! — почему-то крикнул Остап.

Ржавый наградил его осуждающим взглядом.

— Это кто там кудахчет? Твой новый дружек-петушок? Закрой клювик, птичка, иначе гребень отстрелю! — заржал Фунт.

— И каковы наши дальнейшие действия? — спросил Остап, поглядывая на Герпу.

Тот был совсем плох. Обильно покрывшись холодной испариной, раненый мертвецки побледнел и жадно хватал ртом воздух.

— Значит так, на счет три выскакиваем из укрытия и открываем огонь. У меня всего три патрона, в другом помповике четыре. У тебя полный барабан, — распорядился главный.

— А сколько в барабане нагана патронов?

— Семь.

— Так себе план.

— А что еще остается — покорно ждать своей участи?

— Может, все-таки сдаться, а?

— Это ты брось!

— Мне кажется, сейчас не время играть в героев...

— При чем здесь героизм? Ты хоть понимаешь, что с нами будет если мы сдадимся?

Остап пожал плечами.

— Нас сделают рабами.

— Это что еще за дикость? Вы же вроде цивилизованные люди.

— Мы-то да, но не они. Знаешь, что это за эти люди? Урки!

— Сидельцы?

— Не совсем. Когда-то давно на Карфаген высадились двадцать урок. Их прям с этапа умыкнули. Они основали свое поселение, с тех пор все его жители так себя и называют. Урками. А поселение называется Алькатрас, в честь знаменитой тюрьмы. Слыхал про такую?

— Само собой.

— Так вот, у них там, что называется, своя атмосфера. За пахана в Алькатрасе Крот, в прошлом опасный рецидивист. Кровожадный убийца, ему человека замочить — что тебе сморкнуться. И живут они там по своим законам, по воровским. Коммунары, которых выгнали из Маяковки, обычно к ним попадают. А куда еще деваться? И урки делают их своими рабами. А жизнь раба — не сладкий сахарок.

— А этот Фунт, он же вроде тоже коммунар...

— Был когда-то, но полтора месяца назад Лаптев выгнал его из Маяковки. Шебутной он больно. Фунту лишь бы выпить да подраться. У нас такое не приветствуется.

— Не похож он на раба...

— Фунт откупился. Угнал у нас уазик и преподнес уркам на тарелочке с голубой каемочкой. Мы пытались вернуть украденную тачку, но ничего не вышло. Урки ушли в глухую несознанку, а Лаптев не стал настаивать, чтобы не обострять ситуацию. «Худой мир лучше доброй драки». Это его любимая присказка.

— Чмо ваш Лаптев.

— Это еще почему?

Остап пфыкнул:

— Потому что ведет себя как на чмо.

— Это ты зря. Председатель у нас крутой. До него коммуна поселение было настоящей помойкой, а он создал коммуну, жизнь наладил, — гордо заявил Ржавый.

Остап на секунду задумался.

— Слушай, а меня они тоже сделают рабом?

— А как же! — ошарашил его Ржавый.

— Но я же не коммунар.

— Если ты попал в Маяковку, значит коммунар.

— А в каких вы отношениях с урками?

— До сегодняшнего дня все было нормально. Так рамсили иногда, но по мелочи.

— А сколько их вообще в Алькатрасе?

— Население человек триста, включая рабов.

— А вас сколько?

— Тоже около того.

— Эх, сейчас бы сюда Джей! — мечтательно протянул Остап. — Она бы показала этим уродам, где раки зимуют?

— Джей — это кто?

— Девушка, что с нами была. Такая с короткой стрижкой...

— Помню. Хорошенькая сеньорита.

— Она здесь обрела суперсилу оглушать своим криком противника. Так она спасла нас от тушканчиков.

— У нас у всех тут есть необычные способности. И у тех, кто прилетел с Земли, и у тех, кто здесь родился. Только в основном они пустяшные. Я, к примеру, могу отзеркаливать слова. Вот назови любое слово...

— Хм-м. Сегрегация.

— Яицагергес.

— Круто!

— Но бесполезно. А ты чего можешь?

— Дерусь хорошо. Хотя никогда рукопашкой не занимался.

— Бесценный навык! Если бы мы с урками на кулаках дрались, то твое умение нам бы сильно пригодилось.

— Эй, вы что там притихли?! — вновь раздался голос Фунта. — Решили пообжиматься напоследок, петушки?

— Думаем, что тебе сперва отрезать: нос или уши, — откликнулся Ржавый.

— Мечтать не вредно.

Лопоухий Герпа застонал. Изо рта ручьем хлынула темная, почти черная, кровь. Он скорчился в судорогах, охнул и обмяк. Ржавый с сожалением посмотрел на труп своего товарища, зажмурился и что есть силы прикусил губу.

— Сука, сука, сука! Ненавижу! Не прощу! — затараторил он и в отчаянии боднул затылком грузовик.

— Ты это чего? — взволнованным голосом произнес Остап.

— Сука, сука, сука!

— Слышь, Ржавый, успокойся. Все нормально.

— Нормально? Ненормально! Ненормально!

— Да охолонись ты!

Ржавый набрал полную грудь воздуха, выдохнул. Его лицо буро покраснело, глаза налились кровью. Он бросил хищный взгляд на Остапа и прорычал:

— Ну что, готов?

— Вроде того.

— Тогда на счет три?

— Считай, командир.

— Раз...

Досчитать Ржавый не успел. Остап с размаху треснул ему рукояткой по темечку. Ржавый громко ойкнул и повалился на землю.

— Фунт, я сдаюсь! У меня пленный и три пушки. Это мои откупные! – прокричал Остап.

08. Белый снег, серый снег

Лазарет располагался в типовом саманном домике. Внутри было светло и чисто. Пахло полынью. Вдоль стен стояло три кровати. По центру находился стол врача, накрытый рваной скатеркой, рядом с ним — два стула. Под потолком на длинном шнурке висела клетка с короткохвостой птичкой, которая регулярно чирикала и прыгала, а вниз то и дело сыпались желтоватые зернышки.

Кабан дико переживал, что ему придется ложиться под нож, но все обошлось. Врач, кудрявый беззубый старичок, внимательно осмотрел рану, промыл каким-то ядреным спиртовым настоем с запахом давно не стиранных носков, дал выпить кружку отвара, напоминающего протухший кисель, и наложил чистую повязку.

— Готово, — сказал он скрипучим голосом и протянул пациенту холщовый мешочек. — Тут лекарственные травы. Пить два раза в день. Утром и вечером, после еды. В первый день будешь ощущать слабость. Потом все нормализуется.

— А в каком виде принимать?

— В каком угодно. Можно заварить крутым кипятком, а можно в еду добавить. Только с алкоголем смешивать не рекомендую.

— Стошнить может?

Врач хитро подмигнул:

— Стошнить-то не стошнит, а вот сблевать — сблюешь.

— И раз уж вы упомянули про алкоголь. Насколько я знаю, в Маяковке сухой закон...

— Законов свод, а мы в обход, — снова подмигнул врач. — Кстати, может хлопнем по рюмашке?

— Мне же нельзя. Я отвар выпил.

— Ах да, совсем из головы вылетело. Старость — не радость.

Кабан покрутил в руках мешочек.

— А дозировка какая?

— Где-то чайная ложка.

— И это все?

— Все.

— Значит, не будет никакой операции?

— Если хочешь, могу сделать тебе очищающую клизму.

— Нет, спасибо. А когда следующий осмотр?

— Никогда. Я сделал все, что в моих силах.

— Но...

— Скажи там, чтобы проходил следующий.

— Там нет никого больше.

— Ну еще лучше. А ты свободен.

У лазарета поджидал Лаптев:

— Ну что?

— Буду жить, — укушенный потряс мешочком с травами и ухмыльнулся.

— Это еще что?

— Травки-муравки. Врач сказал принимать каждый день.

— Доктор Кеворкян плохого не посоветует, — многозначительно заметил председатель.

Кабан аж поперхнулся от испуга:

— Как, как его зовут?!

— Кеворкян. Вообще-то это прозвище, а настоящая его фамилия Шмидт.

— А вы в курсе, кто такой доктор Кеворкян?

— Наверное, известный медик.

— И чем же он прославился?

— Да откуда же мне знать? Может быть, изобрел какую-нибудь чудодейственную микстуру или вылечил миллион безнадежных пациентов.

— Совсем наоборот. Доктор Кеворкян был убежденным сторонником эвтаназии и отправил на тот свет больше ста своих клиентов. За это его прозвали «Доктор Смерть».

— Да ты что? Вот ведь не знал я... Но эта кличка у Шмидта нашего уже давно. Прилипла так, что уже не отодрать. А вообще он хороший врач.

— Хорошего врача Кеворкяном не назовут, — заметил Кабан.

— Наверное, это была чья-то шутка. Глупая шутка.

— А на Земле он тоже людей лечил?

— Нет. Там он работал ветеринаром. Впрочем, он и здесь животных лечит. Мою ослицу вот недавно вылечил от запора. Влил ей в пасть стакан самогонки с солью, она мигом продристалась.

Кабан скривил лицо от отвращения.

— А в коммуне нет никого с более высокой квалификацией?

— Кеворкян — единственный врач в Маяковке.

— Надо же, повезло как...

— Ты уж, дружочек, не рассказывай никому, сделай милость, — проникновенным голосом попросил Лаптев. — Людям не обязательно знать про доктора Смерть.

— Хорошо, не буду.

В столовке, куда они вернулись, стоял дикий шум. Его производил один человек — Гюрза, голосившая пожарной сиреной. Она дико соскучилась по Остапу и требовала срочно вернуть ненаглядного. В ход шли все средства: угрозы, оскорбления, хамство, слезы, вопли. Истерика, в общем, была знатная.

Дядя Франк, этот здоровенный бугаина, способный завязать узлом лом, буквально вжался в стену и застыл в диком, неописуемом испуге. Джей сидела за столом, заткнув уши, и тихо материлась. Ледяное спокойствие сохранял только Луцык, который не спеша потягивал морковный чаек и лепил из хлебного мякиша лошадку.

— Вы мне за все ответите! За все! У меня есть связи в полиции, в ФСБ! Моя тетка с Собяниным за одной партой сидела, они с ним до сих пор созваниваются. Я вас всех пересажаю! — сотрясала воздух децибелами Гюрза.

— Что за крик, а драки нету? — осведомился Лаптев.

— А, явился — не запылился! Ты-то мне и нужен!

— Я весь внимание. Чем могу помочь?

— Где Володя?! Говори, старый хрыч! Куда ты его дел?

— Володя — это кто?

— Остап, — подсказал Луцык.

Председатель прочистил горло и сказал:

— Он скоро будет.

— Когда? Конкретнее! — требовала девица.

— Очень скоро.

Она заревела:

— Вы... вы все меня ненавидите... вы думаете, что я глупая, а это не так. Если девушка красивая, это не значит, что она глупая. Это вы все глупые...

Лаптев подошел и попытался ее обнять, но Гюрзу как током шарахнуло. Она отскочила от него на добрый метр и прорычала:

— Я знаю, что у тебя на уме старый развратник! Все вы, кобели, одинаковые.

— Нет, что ты... Я и не думал... У меня жена и трое детей... Алешка, Танечка и Ленвлада.

— Ленвлада? Что это за имя такое? Польское? — проснулся интерес у писателя.

— Советское. Образованно от сокращения: «Ленин Владимир», — пояснил отец-герой.

— Что, серьезно?

— Серьезней некуда.

— Верните Володю! — продолжила «концерт» главная солистка. — Вы все и мизинца его не стоите!

— А кто говорил, что он жалкий режиссеришка? — не подумав, ляпнул Кабан.

И тут же получил персональный словесный ураган.

— А ты вообще заткнись, жиртрест! Ты больше всех меня ненавидишь! И Володю ненавидишь, притворяешься только другом ему. И всех вокруг ненавидишь! Даже этого дурачка Луцыка. Он какой-никакой, а писатель, а ты — никто! Тебе скоро полтос стукнет, а ты до сих пор курьером ишачишь. Ничтожество! Насекомое, жук-навозник — вот ты кто! А еще ты жирный! Жирный, жирный, жирный! Жирдяй! Жиртрестина! Пузан! Туша! Куль с дерьмом! Задница!

Гюрза вошла в раж. Она назвала с десяток, а то и больше, синонимов слова «жирный» и припомнила бы еще, если б Лаптев ее не выключил. Буквально. Он подобрался к истеричке сзади и легонько надавил пальцем куда-то на ее шею, отчего та осела на землю.

Установилась блаженная тишина.

— Ты что, ее убил? — все-таки поинтересовался Луцык.

— Да ничего с ней не случится, жива. Отдохнет чуток, и все. Просто это такой приемчик, — пояснил Лаптев.

— Но ты же просто дотронулся до нее пальцем!

— Дотронулся, но не просто.

— Я что-то слышал про такое. Похожими приемчиками владели ниндзя.

— И монахи-воины из монастыря Шаолинь, — прибавила Джей.

— А можешь научить? — спросила Джей.

— Если бы знал, то научил бы, — прикрякнул Лаптев. — Это способность у меня сама собой появилась. Когда я попал на Карфаген... Тут у всех есть какой-то дар. У кого-то полезный, у кого-то не очень. Дядя Франк, например, до Карфагена омлет не мог приготовить, а здесь стал поваром экстра-класса.

— Выходит, мы были правы... — тихо сказал Луцык.

—У вас уже что-то проявилось?

И Луцык рассказал председателю про Остапа и Джей.

— Надо было про товарища режиссера раньше сказать, я бы его в Маяковке оставил, — вздохнул Лаптев. — Человека с таким даром нужно беречь как зеницу ока.

— Да как-то выпало из головы, — покаялся Луцык.

Тем временем дядя Франк перевел дух, взял Гюрзу под мышки, положил ее на скамейку:

— Вот спасибо тебе огромное, Сергей Леонович, выручил. Ничего в этой жизни не боюсь, окромя бабьего воя. Чего только не прошел, разное видел: и воевал, и сидел в тюрьме, но что такое ад, понял лишь когда женился. Моя стерва такие скандалы закатывала, хоть в петлю лезь. И точно полез бы, если бы меня не похитили и не отправили сюда.

— Надо ее в лазарет отнести, пускай пока там полежит, — распорядился Лаптев.

— Я бы тоже прилег, — сказал Кабан. — Что-то неважно себя чувствую.

— Бери эту вашу истеричку, и шуруйте в лазарет. Скажите, что я велел выделить вам два спальных места.

— Кстати, что тебе врач сказал? — спросил Луцык у Кабана.

— Буду жить. Травки прописал пить.

— Что еще за травки? — оживился писатель.

— Лечебные, а не те, о которых ты подумал.

— Ясно.

— А знаешь, какая кликуха у тутошнего лепилы?

— Не-а. Откуда мне знать?

— Кеворкян!

— У коммунаров отменное чувство юмора!

Луцык повертел в руках хлебную лошадку. Поделка получилась очень красивой. Хоть сейчас на выставку!

«А ведь я отродясь ничего не лепил», — подумал Луцык и заржал как конь.

Луцык, Джей и Лаптев прогуливались по пыльным улочкам. Председатель живописал новоприбывшим прелести жизни в трудовой коммуне. Все, мол, у них хорошо. Даже замечательно. Каждый работает на общее благо. Мастера на все руки имеются. Из двухсот коммунаров большинство — молодежь, многие родились уже здесь. Все умеют читать и писать. Питаются в столовке, три раза в день...

— А я где-то читал, что в коммунах процветает свободная любовь, — встрял Луцык.

Главный маяковец насупился:

— Вообще-то мы за традиционные семейные ценности.

Джей многозначительно зыркнула на своего товарища, интересующегося не тем, и попросила вернуться к рассказу.

— Раз в месяц у нас проходит народное собрание — сходка, — продолжил Лаптев. — Там решаются важнейшие вопросы жизни коммуны: посевные, сбор урожая, ремонт, строительство, охрана общественного порядка...

— А менты у вас есть? — спросила она.

— Чего нет, того нет. Но имеются добровольные дружинники.

— А как обстоят дела с преступностью?

— Воруют, — вздохнул Лаптев. — И пьют, а еще и иногда дерутся. Крамольников мы наказываем трудовой повинностью, в особых случаях изгоняем из коммуны. Иногда бывают стычки с урками из Алькатраса, но в последнее время они редки.

— А как насчет культурной сферы?

— В нашем клубе есть библиотека и видеосалон. По субботам кино крутят.

— Ого! Откуда дровишки?

— Лет восемь назад прибыл контейнер, а там была видеодвойка и штабеля видеокассет.

— А электричество где берете?

— Наш клуб оснащен солнечной электростанцией.

— Тоже подарок небес?

— А вот это уже, что называется, «мэйд ин Карфаген». Есть у нас тут один кулибин по кличке «Левша». Живет отшельником в семи километрах от Маяковки. Из дерьма и палок может собрать «Наутилус». СЭС мы у него купили.

— А чем расплачиваетесь?

— Бартер. Очень уж он самогонку котирует.

— У вас же сухой закон!

— Сухой. Как пустыня Гоби! Самогонку мы производим исключительно для технических и медицинских целей. А за незаконное изготовление алкогольной продукции строго караем, вплоть до изгнания из коммуны.

— А за пьянку какое наказание?

— Если уличили в распитии зелья, то наказание в виде исправительных работ.

— А если не уличили?

— На нет и суда нет.

— Значит, бухать втихаря можно?

— Заметьте, я этого не говорил.

— Какой-то странный этот ваш Левша, — проговорил Луцык.

— Почему же? — спросил председатель.

— «Наутилусы» собирает, а элементарную самогонку не может выгнать.

— Приготовить качественную самогонку — целое искусство! Не каждому дано! А про «Наутилус» — это я образно выразился.

По пути им то и дело попадались местные жители. Каждый был занят каким-нибудь делом.

Проехала повозка, запряженная осликом.

— Муку везет на пекарню, — пояснил Лаптев.

Подбежал мальчишка, весь в пыли. Он уставился на Луцыка любопытным взглядом.

— Держи, — писатель протянул ему хлебную лошадку, собственноручно сделанную в столовой из мякиша, которую до сих пор держал в руке.

Малец мгновенно схрумкал подарок и убежал куда-то вдаль.

Протопали два бородатых мужика. Они тащили на кухню освежеванную тушу какого-то животного.

— Это охотники. Поймали ящера, — сообщил председатель.

— Что еще за ящер? — спросила Джей.

— Хищник такой. Метра два длиной, похож на чешуйчатую сигару с восемью короткими когтистыми лапами, по четыре с каждой стороны. Ящер — самый быстрый хищник на Карфагене. Его морда напоминает волчью, с крупными зубами и глазами навыкате. Ящер невероятно кровожаден. Он убивает не только ради еды, но и ради удовольствия. Поймав жертву, долго мучает ее перед тем, как убить. Мы их ловим с помощью ям-ловушек. У ящеров очень вкусное мясо. Да вы его уже попробовали.

— Та вяленая штуковина?

— Она самая.

— Класс! А какие здесь еще животные водятся?

— Ослы. Они хоть и дикие, но прекрасно поддаются дрессировке. Буйволы есть. Суслики. Птички там всякие, жучки-паучки. Тушканчики. Да, и с ними вы уже знакомы.

— А скотина у вас есть?

— А то! Как я уже говорил, ослы есть. А еще мы разводим свиней.

Луцык пожалел, что рядом нет Кабана. А то он пошутил бы примерно так: «Слышь, Кабан, они тут вашего брата разводят. Будь осторожней, следи за бумажником».

Скоро они остановились у высокой башенки с крестом на вершине.

— А это церковь, — поморщившись, проинформировал глава коммуны.

— Зайдем? — вызвался Луцык.

— Как-нибудь в другой раз и без меня.

— Не одобряешь, Сергей Леонович?

— Религия — опиум для народа. Была б моя воля, сравнял бы с землей этот поповский домик, но народу нравится. Сперва в церковь только женщины ходили, но в последнее время и мужики подтянулись. Отец Иоанн доволен, как слон. Исповедует, причащает, венчает... Моя благоверная тоже вот поддалась массовому психозу, заставила всех детей покрестить. С тремя проблем не возникло, а Ленвладу поп так и не покрестил. Говорит, нет в святцах такого имени, предлагал крестить ее именем Елена. А я против! Для меня это принципиальный вопрос.

— А я думал, коммунисты в Бога не верят...

— Настоящий коммунист в Маяковке только один. Я. Остальные так... — печально вздохнул Лаптев. — Людям главное, чтобы порядок и надежда на завтрашний день были, на остальное им плевать. Я когда-то пытался вести агитацию, но ничего не получилось. В институте у меня по научному коммунизму стояла оценка «отлично», но это было давно. Я уж все позабыл, да и язык у меня плохо подвешен. Вот в институте у нас был комсорг Сидоренко, оратор похлеще Цицерона. Его бы сейчас сюда! Полгода, год — и весь бы Карфаген сидел под красным знаменем.

— А отец Иоанн, он что, прямо натуральный священник? Семинарию закончил и все дела...

— Поп Ванька-то? Нет. Он же и в самом деле брат мой, по крови. А у нас в семье все неверующие были. Ивашка здесь к религии приобщился. До этого квасил, как не в себя, и по бабам был ходок. А на Карфагене ему во сне явилась Матронушка, повелела строить церковь и служить во имя Бога.

— Пути Гоcподни неисповедимы, — заключила Джей.

Лаптев подозрительно глянул на нее:

— Ты что, тоже из этих?

— Из каких?

— Из верующих, — произнеся это, председатель картинно закатил глаза и сложил руки в молитве.

— Я верю в то, что армейцы Москвы — лучший клуб страны! — гордо сказала Джей.

— А я за «Спартак» болел...

— Все мы не без греха.

Вдалеке послышался гул мотора.

— Тачки, я так понимаю, у вас тоже оттуда? — Луцык указал пальцем на небо.

— Оттуда.

— И сколько их у вас?

— Уазик и грузовик.

— Тот самый, на котором мы приехали?

— Угу.

— А горючку где берете?

— У дарьянцев покупаем. Они наловчились биодизельное топливо гнать.

— Интересно, из чего?

— Основным сырьем служат грибы. Тут их полно. Да ты, наверное, их видел.

— Такие здоровенные дождевики?

— Угу.

— А запчасти, ремонт?

— У нас отличный техник. Зовут его...

— Паша? — хихикнула Джей.

— Миша. Вернее Майкл. Золотая голова и руки из нужного места растут. А вот с запчастями сложнее. Какие-то штуки Левша на заказ делает, какие-то Майкл. А что-то в автолавке покупаем...

— Автолавка — это что? — спросил Луцык.

— Огромная фура с товарами. Ею фирмачи владеют. Самые прожженные барыги на Карфагене. У них есть все или почти все. К нам заезжают раз в месяц, мы у них детали покупаем, инструменты, гвозди, шины, а самое главное — патроны.

— Расплачиваетесь тоже самогоном?

— В том числе. А так же продуктами.

Из церкви донесся громкий и пронзительный вопль отца Иоанна:

— Ах ты, блин, крыса, тварь поганая, тяпнула! Уголок Дурова, блин, козлы... Больно-то как, сука!

— Так! Идем отсюда! — решительно сказал Лаптев.

— Мне кажется, отцу Иоанну нужна помощь, — заметила Джей.

— Сам разберется! Эка невидаль, крыса укусила!

— Но...

— Я сказал, пошли!

Когда они отошли от церкви на порядочное расстояние, Луцык подметил:

— А у вас с братцем, видать, натянутые отношения...

— Нормальные у нас отношения. Нормальные! Я — старший, он — младший. Я — умный, а он — дурак.

— Как в сказке...

— Как в жизни! И все, не будем больше об этом.

— Не будет, так не будем. Договорились.

— Вас надо куда-нибудь пристроить, — задумчиво надув щеки, сказал председатель. — Поживете пока у Майкла. У него в доме есть свободная комната. А вы со временем своим жильем обзаведетесь, построиться мы поможем... Кстати, все забываю спросить, вы кто по профессии?

— Луцык — писатель, я — певица, Гюрза, в смысле, Гузель — актриса, Остап — режиссер, — ответила Джей.

— А толстяк?

— Кабан-то? Он курьером работал.

— М-да, — грустно протянул Лаптев. — Не самые востребованные специальности на Карфагене... Придется вам переквалифицироваться. Сегодня подумаю над этим, а завтра решим. Так что не переживайте, без работы не останетесь!

— Мы еще вообще-то музыканты! — вставил Луцык.

— О, а вот это уже интересно! И что, все эти инструменты из кузова — это... вы умеете на них играть?

— Йес, кэп! У нас когда-то была своя рок-группа. Называлась «Изгои».

— В первый раз слышу.

— Неудивительно, «Изгои» — андерграундная команда.

— А что исполняли?

— Панк-рок.

— Слышал такое. Для меня эта музыка шумновата.

— На вкус и цвет все фломастеры разные.

Лаптев сложил руки на груди, постукивая пальцами по предплечьям:

— Музыкальная группа — это хорошо. Сделаем вам в клубе репетиционную комнату, танцы можно устраивать... Я вообще старый меломан. У меня была огромная коллекция пластинок. И на танцплощадку я ходил частенько. В Москве тогда группы все больше под «Битлов» косили, да и вообще западную музыку выдавали. А чуть отъедешь от столицы — и сразу другой репертуар: «Ой, мороз, мороз», «Ямщик не гони лошадей» и все такое. На периферии «Битлов» не любили... И имидж тогда был важен. Длинные волосы, клеши, шмотки фирменные. Вот был у меня приятель Лелик — колоритный чувак. Цветастая рубашка, ремень с огромной бляхой, волосы до задницы и бородища, как у Льва Толстого. Играл в рок-группе «Черный георгин». Ну, как играл... выходил на сцену с неподключенной гитарой, делал вид, что мочит рокешник, и кривлялся. Народ в восторге был, когда он выступал.

— Сейчас таких называют шоуменами, — уточнил Луцык.

— Вы, кстати, из «Битлов»-то что-нибудь знаете? — спросил председатель.

— Я знаю, — сказала Джей. — Иногда с моей кавер-группой исполняли. «Yesterday», «Let It Be», «Girl», «Come Together», «Oh! Darling», «Give Peace a Chance».

— «Give Peace...» — это не «Битлы», — заметил председатель.

— Не может быть!

— Точно говорю. Это песня с сольного альбома Леннона «Some Time in New Gort City» 1973-го... нет, 71-го года... Надо же, порой элементарные вещи забываешь, а вот всякую ерунду помнишь!

— Да уж, такое сплошь и рядом бывает, — поддержал писатель. — Я вот, например, знаю наизусть все песни «Sex pistols», среди ночи разбуди — спою, а дату маминого рождения не помню.

— 15 декабря, — подсказала Джей.

— Чего?

— Говорю, твоя мама родилась 15 декабря.

— А что-нибудь из русского рока? — вернулся к прежней теме Лаптев.

— Это сколько угодно! — радостно закивал Луцык.

— Цоя?

— Легко!

— А ну-ка!

— Белый снег, серый снег

На растрескавшейся земле.

Одеялом лоскутным на ней —

Город в дорожной петле.

А над городом плывут облака,

Закрывая небесный свет.

А над городом — желтый дым,

Городу две тысячи лет,

Прожитых под светом Звезды

По имени Солнце.

Луцык исполнял, аккомпанируя себе на воздушной гитаре. Звучало, правда, фальшиво. Джей поморщилась и не выдержала:

— Луцык, перестань, это издевательство над ушами! Ты в ноты не попадаешь. И к тому же слова перепутал.

— В каком месте?

— Надо не «белый снег, серый снег», а «белый снег, серый лед».

— Да давно я «Кино» не пел, — стал оправдываться оплошавший.

И тут запела Джей, решив продемонстрировать свой профессионализм и подправить пошатнувшееся реноме новоприбывших.

Лаптев совершенно искренне заслушался и разулыбался, а когда песня закончилась, разразился аплодисментами:

— Вот это я понимаю! Аж мороз по коже! Ух! Все, завтра же выделю вам помещение и можете приступать к репетициям!

— Председатель! — вдруг раздался за их спинами чей-то хриплый голос.

Обернувшись, они увидели костлявого мужичонку в очках с перемотанными синей изолентой дужками. Одежда его состояла из старой телогрейки и кальсон, из-под которых выглядывали черные от грязи голые стопы. В одной руке он сжимал глиняную бутылку, а в другой — горящую зажигалку.

— Моя кровь на тебе, сатрап! Будь проклят ты и все ваше краснопузое племя! Да здравствует свобода! Я сгорю! Сгорю, но зато вспыхну! — возвестил задохлик и принялся поливать себя жидкостью из бутылки.

Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться: в сосуде находилось горючка.

09. Горбун, израильская виза и домик с мертвецами

— Ты что это надумал, Кац? — Лаптев пристально смотрел на скандалиста.

— Я сожгу себя! — Кац держал зажигалку в миллиметре от облитого жидкостью рукава.

— Прекрати, дурак!

— И не подумаю!

— Да будь ты человеком!

— Поздно спохватился, председатель! Я уже не человек. Я, на хрен, зверь!

— Давай поговорим!

— Время разговоров кончилось! — пафосно воскликнул Кац и поднес зажигалку к рукаву.

Но возгорания не произошло. Очкарик принялся лихорадочно водить пламенем по одежде, однако ситуация не менялась.

— Уймись — не позорься! — рявкнул Лаптев.

— Но почему? Почему... оно... почему не горит? — жалобно проскулил Кац.

— Потому что это биодизель, лось ты египетский.

— Чего?!

— Биодизель, говорю...

— Как ты меня назвал?!

— Ох... Кац, у тебя что в школе по химии было?

— Почему я, черт возьми, не горю?!

— Ты слышал, что я у тебя спросил? Повторяю по слогам. Что у те-бя бы-ло в шко-ле по хи-ми-и?

— Ну тройка.

— Оно и видно. Если бы ты не прогуливал уроки, то знал бы, что дизельное и биодизельное топливо — нелетучие жидкости. Они не испаряются в воздухе, как бензин. Температура самовоспламенения у них гораздо выше. И твоя зажигалка просто не даст нужного нагрева.

Кац непонимающе посмотрел на бутылку и на зажигалку, потом в сердцах плюнул, зашвырнул оба предмета куда подальше и показал председателю кулак:

— Это еще не конец!

— Кац... Лев Моисеевич... Очень тебя прошу, угомонись! — взмолился председатель.

— Я угомонюсь, только когда ты предоставишь мне израильскую визу.

— И где я тебе ее возьму?

— Это твоя проблема. Я требую отправить меня на историческую родину!

— Да я хоть сейчас. Но ты, раз такой умный, подскажи, как это сделать.

— Подай запрос в израильское посольство.

— Да нет его здесь! Мы же на Карфагене! Ты что, забыл?

— Сказки не рассказывай. Израильское посольство есть везде.

Лаптев в бессилии тоже плюнул:

— Нет, ты не Лев, ты — баран.

— А ты антисемит!

— Я — коммунист-интернационалист!

— Пол Пот ты! Вот ты кто!

— Да за такие слова я тебе рожу набью! — председатель схватил оппонента за воротник и занес кулак.

— Я буду жаловаться в Страсбургский суд! — заверещал тот.

— Да хоть в Спортлото!

Кац как-то изловчился, вырвался и задал стрекача. Только его и видели.

— Прошу прощения за свое поведение, — опомнился коммунист-интернационалист и приложил ладонь к груди. — Но просто всю душу мне вымотал этот Кац! Я вообще-то человек уравновешенный, но как увижу его, руки так и чешутся по морде съездить.

— Что еще за фрик? — спросил Луцык.

— Лев Моисеевич Кац. Диссидент и возмутитель спокойствия. В Союзе преподавал литературу в вечерней школе. А также пописывал антисоветские стишки и публиковался в самиздате.

— Как Бродский?

— Как Уродский! Стихи Каца — верх бездарности.

— И насколько они бездарны?

— Тебе нужен пример?

— Было бы неплохо...

— А слову моему не веришь, значит?

— Охотно верю. Просто хотелось бы составить и свое мнение.

— А в самом деле, кто определил, что они бездарны? Обидеть поэта каждый может, — подхватила Джей.

Председатель забарабанил пальцами по лбу:

— Сейчас, сейчас, вспомню что-нибудь... Он раньше часто декламировал свои вирши.

— А сейчас завязал? — поинтересовался коллега по перу.

— В последнее время отдает предпочтение одиночным пикетам и перформансам. Вот месяц назад, например, пытался зашить рот в знак протеста против замалчивания проблем еврейского населения на Карфагене. Но ничего не получилось: иголка попалась тупая, только рожу исколол.

— Так что там со стихами?

— Сейчас, сейчас! — по лицу Лаптева пробежала судорога, он сердито закряхтел. Создавалось впечатление, что даже мысль о поэтических творениях Каца причиняла ему физическую боль.

— Ну вот скажем, — смог все-таки сосредоточиться председатель и процитировал: — «Конец проклятому Совдепу уже не за горами. Чекистов — в печку, наши автоматы не дают осечку».

— А что, по-моему, вполне себе! — заметила Джей. — Хороший панковский стишок.

— Вполне себе? Ну на вкус и цвет, как известно... А как тебе вот такое? «Таракан ко мне в трусы запихал свои усы. Остальное он не смог. Полыхай огнем, Совок!»

— Тоже неплохо! Похоже на «Красную плесень».

— Это еще что такое?

— Рок-группа такая.

— Наша?

— Угу. И очень известная.

— Кстати, Кац тоже был довольно известной личностью в определенных, скажем так, кругах. На «Голосе Америке» о нем целую передачу сделали. После этого им заинтересовался КГБ. Вызвали на «беседу» и предложили публично покаяться. Отказался. Дали двушечку за антисоветскую агитацию. Но это его не сломило. Освободившись, устроился кочегаром в котельную и продолжил чудить. Открыл там литературный салон. По вечерам у него собиралась отборная публика из опальных писателей и борцунов с режимом. Читали стихи и рассказы, пели песни под гитару, спорили. Водочка, драки, оргии — все как полагается. И закончилось как обычно. Кто-то стуканул в компетентные органы, и всю их шайку накрыли. Кого-то посадили, кто-то подписал бумагу о сотрудничестве. А Каца упрятали в дурдом. Вышел инвалидом второй группы и сразу подал документы на выезд в Израиль, но получил отказ. Ну и вконец озверел. Пришил на пиджак желтую звезду Давида и стал пикетировать ОВИР с плакатом «Визы в Израиль вместо тюрем». Его задерживали за мелкое хулиганство, били, вновь отравляли в дурку. Но не помогало. Уехал он только в Перестройку, когда рухнул «железный занавес». В Израиле тихонько жил на пенсию, пописывал статейки в эмигрантские газетенки, а потом случилось то, что случилось...

— И его тоже похитили? — удивился Луцык.

— Да, и он тоже зачем-то понадобился. Выпил Кац перед сном чекушку пейсаховки, закусил хумусом. А проснулся уже на Карфагене.

— Он что, реально не понимает, что находится на другой планете?

— Да все он понимает.

— А к чему тогда все эти разговоры про израильское посольство?

— Придуривается.

— А он точно не ку-ку?

— Точнее некуда.

— Он ведь в психушке лежал.

— В советских психушках люди поздоровей нас с тобой лежали, — отпустила реплику Джей.

Председатель осуждающе покачал головой, услышанное ему не очень понравилось, но ничего не сказал.

— Кац по натуре актер, а Маяковка — его сцена, — пояснил он и шепотком прибавил: — Порой мне кажется, что он даже рад, что очутился здесь.

— Это еще почему?

— Ну сами посудите, кем он был в Израиле? Рядовым пенсионером, каких тысячи. А тут Кац — публичная фигура, единственный на всю Маяковку оппозиционер. Он буквально купается во всеобщем внимании!

— Тогда почему Кац из Совка... прости, из СССР эмигрировал? Думаю, там внимания побольше было.

— Сказал же, что там его били, в тюрьму сажали, в дурку...

— А здесь к нему какие меры применяют?

— Никаких. Пусть фестивалит, у нас в Маяковке развлечений мало, а тут какое-никакое зрелище.

С ними поравнялась стройная и красивая девушка, одетая в синее платьице и коричневые сандалики. Фигурка у нее была просто космос. В глазах плясали искорки. В кудрявых рыжих волосах скопились соломинки. Веснушки на носу светились, а щеки пылали озорным румянцем, словно кто-то надавал ей пощечин.

— Как батя? — ответив на приветствие, поинтересовался у нее Лаптев.

— Спасибо, все хорошо, — словно колокольчик, прозвучало в ответ.

— Печь починил?

— Чинит. Говорит, к завтрашнему дню все будет исправно.

— Вот и славно. Бате привет.

— А это кто такая? — не замедлил осведомиться Луцык, глядя вслед незнакомке.

— Ванда. Дочь кузнеца.

— Хорошенькая.

— Есть такое... — председатель пожевал губу и хлопнул собеседника по плечу. — Есть, да не про вашу честь!

— Почему? Я что, рылом не вышел?

— Ты «Формулу любви» смотрел?

— Донна белла маре, кредере кантаре... Конечно, смотрел.

— Тогда шутку оттуда про кузнеца вспомнишь сам.

— Уяснил.

Джей задумчиво почесала локоть:

— Я смотрю, у вас в коммуне много молодых.

— А как иначе-то? Жизнь не стоит на месте. Люди рождаются, люди умирают.

— И воскресают...

— Ты про зомби?

— Ну да. Пора и про них бы рассказать, а, Сергей Леонович?

Тот достал из кармана платок и высморкался:

— Да что там особо рассказывать-то... Все как в американских ужастиках. Человек умирает, и через несколько часов превращается в пожирателя плоти. Убить его можно только выстрелом в голову. Ну или еще как-нибудь повредить мозг, к примеру, раскроить черепушку топором или нож в висок воткнуть. Раньше мы всегда так и поступали, но однажды один умный человек, наш конюх, предложил использовать зомби в качестве рабочей силы.

— Офигеть! — вырвалось у Луцыка.

— И я того же мнения. Идея просто великолепная! — председатель показал кулак с оттопыренным вверх большим пальцем. — Кстати, если хотите, могу показать нашу зомбюшню.

— Зомбю... Чего?

— Домик с мертвецами.

Зомбюшней, как нетрудно догадаться, называлось помещение для содержания зомби.

— Свое название зомбюшня берет из слияния двух слов «зомби» и «конюшня», — пояснил председатель.

Внешне она никак не отличалась от места жительства лошадей и представляла собой длинное строение с высокой двухскатной крышей.

Внутри было темно и воняло мертвечиной. По обе стороны от прохода располагались стойла. В десяти из них находились зомби, удерживаемые кожаными ошейниками, которые крепились к крепко вбитым в стены скобам. Рядышком суетился конюх. Горбун, на вид лет пятьдесят с гаком, бородатый, с густой копной черных волос на квадратной голове.

— Игорь, — представился он.

Луцык непроизвольно улыбнулся. Ведь именно так, Игорем, звали злодейского горбуна из черно-белого фильма ужасов «Сын Франкенштейна», который он знал наизусть. Сама собой всплыла в памяти коронная фраза этого персонажа, а язык тут же воспроизвел ее:

— Однажды меня повесили, Франкенштейн. Шея сломалась, и они подумали, что я мертв. Они срезали веревку и бросили меня здесь.

Игорь устало глянул из-под густых бровей и пробормотал:

— Никогда бы не подумал, что столько людей смотрели этот треклятый фильм!

— Прости, если обидел, но не смог удержаться. Обожаю «Сына Франкенштейна»!

— Вообще-то Игорем меня директор детского дома нарек. Меня подбросили туда совсем малюткой. Вот он и придумал имя. Большой шутник был. Хорошо хоть Квазимодой не назвал.

— То есть ты зомбонюх? — уточнила Джей.

— Чего?

— Ну если конюшня для зомби — это зомбюшня, то работник, следящий за зомби, должен называться зомбонюх или как-то так.

— Звучит как-то не очень.

— А по-моему, очень даже мило.

— Мне так не кажется.

— Ну как знаешь. А какую работу выполняют зомби?

— Разную. Они вообще способные ребята. А самое главное — выносливые и сильные. Один зомби легко заменяет пятерых грузчиков.

— Никогда бы не подумала, что зомбаки поддаются дрессировке.

— Еще как поддаются!

— В «Дне мертвецов» был дрессированный мертвяк Боб, — заметил Луцык.

Джей легонько хлопнула себя ладошкой по лбу.

— Точно! Как я могла забыть старину Боба?! А как вы их приручали?

— Гипноз, — сообщил Игорь.

— Разве зомби поддаются гипнозу?

— Наши — поддаются.

— На Карфагене Игорь обрел дар усмирять зомби, — пояснил Лаптев. — Глянет в глаза мертвяку — тот сразу как шелковый становится.

— А эти зомби... они что, безопасные? — поинтересовался Луцык.

— Вроде бы, хотя близко подходить к ним я бы не советовал, — проговорил усмиритель зомби. — Но на всякий случай мы держим их на цепях, а когда выводим наружу, надеваем им намордники.

— А чем кормите?

— Мясом.

Джей громко ойкнула:

— Человечиной?!

— Нет, конечно. Просто мясом. Буйволятина, свинина, тушканчики, тухлое, свежее. Но особенно они любят субпродукты.

— А это что такое?

— Да потроха всякие. Кишки, ливер, требуха...

— А-а-а, понятно. А мозги? В фильмах про зомби эти твари еще мозги любили.

— И мозгами не побрезгуют.

Еще Игорь рассказал, что все мертвецы оживают по-разному. Есть те, которые становятся зомби через несколько минут, а бывает что проходят часы, а то и дни. А средняя «продолжительность жизни» зомби до полного разложения составляет около пяти лет, плюс-минус.

— Тут нужно учесть физическое состояние самого зомби и условия окружающей среды, в которой они существуют, — со знанием дела заключил он.

— А как остальные коммунары относятся к тому, что в Маяковке есть зомбюшня? — продолжил свои расспросы Луцык. — Я так понимаю, зомби когда-то были чьими-то родственниками, знакомыми, друзьями...

— По-разному относятся, — пояснил Лаптев. — Но в основном одобряют. У нас нехватка рабочих рук, каждый человек на счету. Даже если он зомби.

— Лютый тоже был из тех, кто не одобрял привлечения к труду живых мертвецов?

— Не одобрял. Но я его понимаю, любил он свою жену беззаветно. Не хотел, чтобы она отправилась на зомбюшню. Ну и когда Елизавета померла от пневмонии, он погрузил ее тело в угнанный грузовик и уехал. А потом вас вот встретил на пути...

— Похоронить ее хотел?

—Не знаю.

— А что за человек был этот Лютый?

— Алкаш. Синий, как изолента. Но работник был золотой. Сеял, пахал и жену любил до беспамятства.

Председатель поднял с земли суковатую палку и почесал спину:

— Ладно, пойдем отсюда, а то у меня уже от вони глаза слезятся.

На обратном пути Джей думала про зомби. После беседы с Игорем она не могла думать ни о чем другом.

Ей всегда нравились зомби. Странно, не так ли? Ведь девочки предпочитают вампиров. Но Джей на дух не переносила этих отмороженных кровососов в гейских нарядах с их вечными терзаниями. Большинство из них напоминали ей Пьеро из сказки «Буратино». Этакие певцы вечной грусти. Зануды. Другое дело, зомби! Оживившие мертвецы тоже были не шибко веселыми, но хотя бы не выпендривались.

Ее любимым фильмом про зомби была «Ночь живых мертвецов». Нестареющая классика. Снятый за копейки на коленке, он до сих пор пугал. Сцена, где крезанутый братец пугает свою сестру фразой: «Они идут за тобой, Барбара!», навсегда запала в ее душу. Из стареньких был еще классный «Реаниматор». По Лавкрафту, хотя от Лавкрафта там немного осталось. Зато фильм забавный. Во второй части, правда, переборщили с черным юмором. А в третьей вообще началась какая-то клоунада. Но сцена, где крыса дралась с зомби-членом, вышла отличной. Файтинг века! А из новых фильмов про пожирателей плоти Джей нравился «Добро пожаловать в Zомбилэнд». Смешной и пугающий. Идеальный фильм для вечернего просмотра.

Однажды ей пришла в голову идея устроить для жениха, Валеры, марафон зомби-фильмов. Помимо уже названных, в программу вошли «Поезд в Пусан», «Зловещие мертвецы» и «Живая мертвечина». Джей скачала фильмы, купила пивка и приготовилась провести незабываемый вечер с любимым. Но киномарафон не задался. Валера предпочитал заумный арт-хаус, и желательно с субтитрами. Так что когда на экране началась зомби-резня, он принялся морщиться и вздыхать. И наконец, не вытерпев, предложил вместо просмотра заняться любовью. Как же Джей ненавидела это словосочетание! «Заняться любовью» — кто так вообще говорит?! Валера вообще отличался старомодностью, и это ее порой дико бесило. Натуральный Пьеро! Вампир! Но вместе с тем, он был щедрым, надежным и добрым...

Тем временем идущие рядом с ней Луцык и Лаптев оживленно беседовали. Они нашли общий язык и, видимо, симпатизировали друг другу.

— А ты, я вижу, мужик башковитый, — говорил председатель. — И на язык остер. Сразу видно, писатель! О чем хоть книги твои?

— Романы ужасов.

— Как у Стивена Кинга?

— Вроде того. Но мне до него еще расти и расти.

— Читал я пару книжек Кинга. Здоровский автор. У нас в библиотеке тоже есть его романы.

— Было бы забавно, если бы в вашу библиотеку затесалась какая-нибудь моя книжуля. Можно было бы устроить авторский вечер.

— Нет, твоих не найдется. Из ужастиков у нас только Кинг. «Керри», «Кладбище домашних животных» и еще книга про мужика, который живет в вампирском мире.

— Это не Кинг, а Ричард Мэтисон. Роман называется «Я, легенда».

— Может, ты и прав. У книги не было обложки.

— Кстати, а почему Остапа и остальных так долго нет? — вмешалась Джей.

— Мне вот тоже интересно, — пробубнил Лаптев.

— Так может, за ними кого-то послать?

— Народу у нас и так немного, нельзя просто так разбрасываться кадрами.

— А если пешком?

— Опасно. Да и стемнеет скоро. Если сегодня не явятся, завтра утром соберем внеочередную сходку и решим, что делать.

10. Однажды в Алькатрасе

Остап не представлял, что с ним будет дальше. Попытки расспросить урок не приводили ни к какому результату, те только ухмылялись и гыгыкали.

В голове Остапа рисовались достаточно мрачные картины. Алькатрас виделся ему городком из ковбойских фильмов, где постоянно кто-то дрался, шли перестрелки и рекой текло бодяжное виски. На деле же это оказалось тихое и спокойное поселение, идентичное Маяковке. Такие же саманные домики, между которыми передвигались люди, идущие по своим делам, и повозки, запряженные ослами. Разве что все носили робы наподобие тюремных. Они были двух цветов: черного и зеленого.

Остапа вел урка, стрелявший с крыши контейнера. Впереди гордо шагали Фунт и трое его приспешников. Руки пленника были крепко связаны за спиной веревкой. Он шел, как на казнь, боязливо оглядываясь по сторонам.

— Нравится Алькатрас? — спросил его главарь банды.

— Очень, — буркнул Остап.

— А голос почему такой грустный?

— А чему радоваться?

— Верно подмечено. Судьба твоя висит на тоненькой паутинке.

— Это еще почему? Я же откупился...

— Последнее слово за паханом. Как он скажет, так и будет.

— Но...

— Без «но». Сейчас отведем тебя к Кроту, нехай он решает.

«Эх, надо было там их всех отметелить. Ведь была у меня такая возможность!», — с досадой подумал Остап.

Но «там» он очень испугался и напрочь забыл о том, что обрел бойцовский дар. Да, струсил. И в этом не было ничего такого, это нормальная реакция на ситуацию. Остап пошел на предательство, чтобы выжить. Жизнь, как известно, самое ценное, что есть у человека. И за нее нужно бороться до конца.

«Кто такой для меня этот Ржавый? — размышлял он, пытаясь заглушить голос совести. — Ни сват ни брат. Я вообще его сегодня впервые увидел. И что теперь, умирать из-за него?!»

От водоворота беспорядочно возникавших мыслей голова Остапа пухла, словно собираясь вот-вот взорваться.

Основой для дома Крота служил двенадцатиметровый транспортный контейнер. Над входом красовалась надпись «Оставь надежду, всяк сюда входящий».

Обстановка внутри максимально аскетичная: стол, стулья, шкаф. Одну стену занимало огромное прямоугольное зеркало в узорчатой раме. На окнах пестрые занавески. А на столе, о чудо, ваза с полевыми цветами! Нет, не таким представлял Остап логово пахана урок. Уютненько, ничего не скажешь.

Хозяин оказался ветхим старичком. Одет в черную робу, на ногах кирзовые сапоги. Лысоватый, гладковыбритый, на горбатом носу темные очки, как у кота Базилио. На его шее была вытатуирована надпись готическим шрифтом «Memento mori». Он сидел на стуле, слегка покачивался и сжимал в руках бамбуковую трость.

«Да он слепой», — догадался пленник.

— Чую новую кровь, — сказал Крот и улыбнулся, обнажив золотые зубы.

— Это новоприбывший, — доложил Фунт.

— А тебя здороваться не учили?

— Здравствуй, Крот.

— И тебе не хворать. Кто это с тобой?

— Новоприбывший, я же сказал.

— Я про остальных. Судя по тому, как от них воняет, ты притащил в мой дом своих дружков-мушкетеров.

— Я бы не стал их так называть...

— Язык попридержи, Фунт. Или ты забыл, с кем разговариваешь?

— Прости, пахан, заговорился.

— Бог простит. А теперь скажи своим мушкетерам, чтобы проваливали. Сам останься.

— Слышали, что пахан сказал? — небрежно бросил Фунт подельникам.

Когда приказ был выполнен, Крот продолжил:

— А сейчас рассказывай все в подробностях.

Фунт поскреб пальцами щеку.

— Ну... Это самое... Все было, как ты сказал. Буря принесла контейнер. Только когда мы добрались до него, там внутри ничего не было. И это... Тут откуда ни возьмись появились коммуняки. Базарят, это их контейнер. А я в ответ: «Нет, наш». А они, туда-сюда, похватались за стволы. Мы тоже. Началась перестрелка. И тут я подумал...

Невооруженным глазом было видно, что Фунт только корчит из себя уверенного льва, когда внутри него жил испуганный котенок. И сейчас этот котенок выбрался наружу.

— Ближе к делу, — сказал Крот.

Фунт сделал над собой усилие и, хоть и по-прежнему путаясь в словах, все-таки досказал историю. Уложился буквально в пару минут.

— Пушки, грузовик, контейнер... Солидный куш! А вот то, что вы коммуняк пошмаляли, — это непорядок, — подытожил пахан.

— Да они первые начали...

— Не ври, Фунт, я ложь за версту чую.

— Крот, ну так получилось... У них пушки, у нас пушки. Закусились. Ситуация вышла из-под контроля...

— С тобой одни проблемы, Фунт, — вздохнул незрячий. — Ты в Алькатрасе без году неделю, а дня не проходит, чтобы ты не накосячил. Попустись, иначе я обрушу на тебя свой праведный гнев!

— Виноват, больше не повторится.

— Виноват он... Эх... Ладно, поверю на слово. Ума-то хватило за собой прибраться?

— Конечно. Трупы мы с собой забрали. В контейнере лежат.

— Бошки у всех пробиты? А то нам еще зомби-апокалипсиса не хватало!

— Обижаешь, пахан.

— Наказывать тебя и твоих мушкетеров не стану. Только оштрафую. Весь хабар теперь мой. Есть возражения?

Провинившийся поник головой:

— Нет возражений.

Крот звонко ударил тростью по полу:

— Оружие ко мне в кладовку перенесете. Контейнер отволоките на задний двор. Шмотки убитых, так и быть, себе оставьте. А что со вторым пленным? Как там его...

— Ржавый.

— Он как? Живой?

— Живехонек. Только в отключке.

— Как придет в себя, ко мне приведи.

— Сделаю. А с дружком его что делать будем?

— Он мне не дружок, — процедил сквозь зубы Остап.

— А кто? Подружка? — заржал Фунт.

— Отставить! — прикрикнул пахан. — Не люблю я эти петушиные шутки.

— Почему сразу шутки? Может, они и вправду такие.

Крот нахмурился:

— Новоприбывший, как тебя кличут?

— Остапом.

— Скажи мне как на духу, Остап, ты когда-нибудь играл в трубочиста?

Он понял, о чем речь, как-никак ментовские сериалы снимал. Игра в трубочиста была одной из тех жутких вещей, которую проделывали на зоне с первоходами. Алькатрас, конечно, не зона, а он не первоход, но, со слов Ржавого, закон тут царил воровской. Поэтому Остап испугался пуще прежнего и жалобно проблеял:

— Ч-чего?

— Признавайся, занимался гуталиновыми махинациями? — наседал пахан.

— Я не... я...

— Говори, любишь устраивать тусовки на заднем дворе? — гыгыкнул Фунт.

— Заткнись! — осадил своего подчиненного пахан и пояснил: — Я спрашиваю, не содомит ли ты, Остап?

— Я? Да еще чего! Нет, конечно!

Крот улыбнулся:

— Вот и славно! У нас, знаешь ли, не любят таких и строго наказывают. Отрубают им голову. — Он немного помолчал. — Шутка. Мы же не звери. Сажаем на кол.

— Не верю я этому голубку, — фыркнул Фунт.

— А я верю, — сказал главарь и распорядился: — Оставь нас одних, мне нужно перетереть с ним глаз на глаз. И руки ему развяжи.

— Ты уверен? А вдруг он выкинет какой-нибудь фортель?

— Не выкинет. Я прослежу... А тела прикопайте и о случившемся ни слова.

— Заметено.

— А минут через пятнадцать пришли ко мне кого-нибудь из своих мушкетеров.

— Значит, тебя звать Остапом? — пошамкав губами, спросил Крот и предложил ему присесть.

— Вообще-то я Володя... Владимир. Остап — это кличка. Я на самом деле...

— Ты в Алькатрасе, — прервал его пахан. — Здесь неважно, кем ты был на Земле, и в каком городе жил. У нас нет национальностей, мы говорим на одном языке. Важно лишь то, кем ты являешься в данный момент.

— Ясно.

— Меня звать Крот. Я здешний пахан. Со мной можно на «ты».

— Можно мне воды? И чего-нибудь поесть, — опасливо произнес Остап.

Крот встал, подошел к шкафу и вернулся с кружкой воды и тарелкой, на которой лежало нарезанное кусочками вареное мясо. Несмотря на слепоту, он прекрасно ориентировался в пространстве.

Остап поблагодарил и жадно принялся за трапезу.

— Ты, значит, новоприбывший, — задумчиво произнес хозяин.

Рот собеседника был занят едой, поэтому он ответил кивком, но потом спохватился, что общается со слепым и сказал:

— Да я новоприбывший.

После небольшой паузы прозвучал вопрос:

— Давно на Карфагене?

— Два... нет, три дня.

— Один высадился? Отвечай честно, я чую ложь. Все, кто живут на Карфагене, обретают способности, которыми прежде не владели. Вот у меня, например, обострились слух, обоняние и осязание. Носом чую, когда мне врут... Жаль, зрение так и не вернулось. Я ослеп еще в молодости, на Земле. По глупости. Отравился метиловым спиртом.

— Нет, не один. Нас пятеро, включая меня.

— Среди вас есть женщины?

— Да. Две.

Пахан сально улыбнулся и продолжил допрос:

— И какие способности подарил вам Карфаген?

— Я хорошо дерусь. А одна девушка из нашей компании оглушает своим криком противника.

— А остальные?

— Пока не знаю.

— Рано или поздно станет понятно... А может, и не станет. В Алькатрасе есть люди, которые так и не раскрылись.

— Что, и такое бывает?

— Бывает. Вот например, Фунт. Не раскрылся, и из-за этого комплексует.

Тарелка тем временем опустела:

— Спасибо.

— Не за что. Кормить пленника — это святая обязанность. В скольких бы тюрьмах я ни сидел, а завтрак, обед и ужин всегда были по расписанию.

— Значит, я пленник?

— В некотором роде.

— Но ведь я откупился.

— В Алькатрасе все решаю я.

Остап вытер жирные губы рукавом и икнул. После еды он заметно осоловел, словно хлопнул сто граммов водки. Может быть, поэтому решил спросить:

— А правда, что Алькатрас был основан урками?

— Правда, — ответил Крот.

— Ух ты, как интересно...

— Из отцов-основателей остался один я. А большинство наших поселенцев и нар-то не нюхало. Хоть и зовутся урками.

— И про рабство правда?

— Совершенная. Видал людей в зеленых робах?

— Видал.

— Это как раз и есть рабы.

Остапа передернуло.

— Чую, ты вздрогнул, — проговорил пахан. — Но на деле не все так ужасно. Принято думать, что раб — это забитый, несчастный человек, почти животное. Раба можно продать, избить, даже убить. Но это не так. Не скажу, что наши рабы как сыр в масле катаются, но называть их скотом было бы некорректно. Конечно, прав у них гораздо меньше, чем у урок, но никто не морит их голодом, не лупит почем зря. Важно, чтобы раб хорошо выполнял свою работу, а для этого он должен быть сыт, одет и обут. Ты в курсе, что рабы на плантациях жили сытнее, были наряднее одеты и крепче здоровьем, чем нью-йоркская беднота?

— Не-а, — признался Остап.

— Теперь знаешь, — сказал Крот и продолжил. — Большинство наших рабов — коммуняки, которых выгнали из Маяковки. Чаще всего — за сущую провинность. Есть, скажем, один тип, которого турнули за то, что он спер полмешка муки.

— Надо же. А мне казалось, что у Лаптева в Маяковке просто идиллия.

— Все это сказки матушки Гусыни!

— А еще говорили, что вы живете по воровским законам.

— Это тебе коммуняки рассказали?

— Они самые.

— Чушь собачья! В Алькатрасе мы живем по совести. Никаких воровских понятий и прочей дребедени. А Лаптев твой — дурак. В облаках витает, все строит какой-то коммунизм, Кампанелла недоделанный! Жить надо сейчас, а не в каком-то воображаемом будущем. Радоваться, с девицами шурум-бурум, гульки до утра, выпивать... Но меру знать! Помнишь, как там было у Гиппократа?

— Нет, не помню.

— А ты вообще знаешь, кто такой Гиппократ?

— В общих чертах.

— И что же ты о нем знаешь?

— Древнегреческий врач. Отец медицины.

— И то хлеб. А то у нас большая часть урок — дубы стоеросовые. Им что Платон, что планктон — все едино. А я, знаешь ли, люблю хорошую беседу с умным человеком. В тюрьмах уйму башковитых людей повстречал, многому у них научился. Как-то раз сидел я в одной камере с доктором философии, он мне много вслух читал. Ницше, Шопенгауэра, Канта... Что-то я заговорился. Мы, старики, болтливый народ. На чем мы остановились?

— На Гиппократе.

— Ах да! Гиппократ говорил: «Никто не должен приступать меры: мудрость жизни — знай во всем меру».

— Богатая мысль, — согласился Остап.

— Воистину! Думаю, за это надо выпить!

Сказав это, Крот снова дошел до шкафа, достал оттуда глиняный сосуд и безошибочно разлил по двум кружкам красную жидкость с кислым запахом:

— Я крепкого не держу, годы уже не те. А вот винишком порой балуюсь. Это, конечно, не божоле, но пить можно. Мы готовим вино из картофеля. Формально говоря, это брага, но «вино» звучит приятнее, — он чокнулся с собутыльником и сделал маленький глоток.

Остап же залпом осушил всю кружку. Алкоголь теплом растекся по его телу, вселяя спокойствие.

— Ну как на вкус?

— Кислятина.

— Ну на вкус и цвет, как говорится... Вот Маякове вообще не пьют! Сухой закон у них!

— Омерзительно!

— И я того же мнения. А у нас еще самогонку гонят. И даже кабак есть. «Второе дыхание» называется.

Остапа охватила приятная волна ностальгии. Надо же! Ведь именно так именовалась культовая московская рюмочная-стоячка, куда, будучи бедным студентом, частенько заглядывал будущий режиссер и частенько уползал оттуда на рогах. А располагалась она в тесном подвальчике в Пятницком переулке. Легендарное место. Минимализм во всем: тесное помещение, липкие столики, алюминиевые пивные бочки у стен, дым коромыслом. В меню помимо пива постоянно наличествовали дешевая водка и нехитрая закусь вроде бутербродов со шпротами. Публика во «Втором дыхании» собиралась ортоборная: маргиналы всех мастей, футбольные фанаты, неформалы, студенты. Можно там было встретить и хорошо одетых господ в пиджачках и галстуках, артистов и богатеньких иностранцев. Чем привлекал их этот гадюшник, одному богу известно, но все они отлично вписывались в общую атмосферу. В рюмочной была какой-то особый вайб. Всем было плевать на то, кто ты, какие у тебя регалии и какого ты возраста. Здесь всегда кипела жизнь. Люди общались, спорили, дрались. Ругали мэра и президента с его администрацией, хвалили советскую власть, обсуждали футбол, философию, кино или просто вели разговоры за жизнь, сдабривая все это отборным матом. Порой в «Дыхание» заруливал настоящий баянист. Ему щедро наливали, а он играл на заказ народные песни и не менее народные рок-хиты вроде «Человека и кошки» и «Вечной молодости».

Обычно посиделки в рюмочной проходили без эксцессов, лишь изредка случались досадные недоразумения. Например, однажды из-за ирокеза, который носил в ту пору Остап, до него докопался подвыпивший воин-афганец и выбил два зуба. Еще как-то раз его чуть не прессанули скины. Тогда вместе с какими-то подмосковными панками, с которыми только что познакомились, они зашли сюда немного подзаправиться, перед тем как пойти на концерт «Пургена». На них наехали два бритых нацика. Барменша крикнула, чтоб шли разбираться на улицу. Делать нечего, вышли на улицу. Подмосковных «дружбанов» сразу как ветром сдуло. Вот оно, хваленое панк-братство. Скины начали традиционно:

— Ты панк?

— Панк.

— Кто по нации?

— Русский.

— А знаешь, что «панк» в переводе с английского означает «отброс»?

— Знаю.

— Так значит, ты — отброс и позоришь русскую нацию.

— Ничего и никого я не позорю.

И так далее, и в таком духе... Пока один из нациков не увидел у него на джинсовке значок группы «The Stooges». Оказалось, тоже поклонник этой команды. Быстренько тема разговора поменялась, они вернулись в помещение «Второго дыхания» и за пивом обсудили дискографию группы и личность ее вокалиста Игги Попа. Сошлись на том, что группа трушная, а сольные работы Игги — полное дерьмо. Кто-то из скинов даже признался, что слушает «Джой дивижн» и имеет компакт с автографом самого Геры Моралеса. Они оказались славными ребятами и не сильно заморачивались на правой теме. Погоняла у двух главных были Генрих и Палач. В тот день пацаны отлично оттянулись. Остап забил на концерт и напился до скотского состояния. В метро его два раза стошнило. Вечер удался!

Спустя годы Остап случайно увидел Генриха в VK. Тот стал серьезным человеком, работал в крупной строительной компании, носил дорогие костюмы и увлекался дайвингом. Они списались, вспомнили друг друга и мило поболтали. Выяснилось, что Палача уже нет на этом свете. «В драке с кавказцами получил нож в сердце», — пояснил собеседник. Договорились как-нибудь встретиться, чтобы побухать и вспомнить старые добрые времена, но не случилось.

Став успешным режиссером, Остап перестал посещать подвальчик в Пятницком переулке, но всегда ностальгически вздыхал, если оказывался рядом. Спустя какое-то время рюмочная почила в бозе. Но осталась в искусстве. Oi/Ska группа «Reactor Moscow» увековечила «Второе дыхание» в одноименной песне, писатель Роман Сенчин с теплотой вспоминал о ней в романе «Нулевые», а поэт Сева Емелин посвятил ему такие строки:

До свиданья, мой друг, до свиданья,

Не печаль поседевших бровей.

Здесь стояло «Втрое дыханье» —

За него до последней налей.

Сейчас там располагается хипстерская пивнуха в ностальгически-советском стиле. Крепкого там не подают, и никто не сыграет на баяне песню про человека и кошку.

Поэтому, услышав знакомое название, Остап не мог не спросить:

— А кто придумал название вашему кабаку?

— История об этом умалчивает, — сказал Крот.

— А как там расплачиваются?

— Копейками. Местная валюта.

— У вас и деньги есть?

— Почему бы и нет, мы же не при коммунизме живем.

Пахан достал из кармана медный пятак с советским гербом и показал его.

— Откуда это у вас?

— С неба, вестимо. В одном из контейнеров было несколько мешков с монетами достоинством от копейки до пяти.

Внезапно раздался звук, который невозможно было спутать ни с чем. Где-то запиликал мобильник: звучал до боли знакомый рингтон «Nokia tune».

— У меня что, галлюцинации? — взволнованно спросил Остап.

Крот будничным жестом вынул из кармана легендарный «кирпич». Телефон «Nokia 3310».