Изгнанник II

Предисловие автора

Возможно, я не до конца понимаю своего персонажа

Возможно, я ошибаюсь в своих догадках

Но прежде всего я хочу донести, не для читателя, не для себя.

А для мира, в котором он живёт.

©Александр Нек.

Эта книга — не о героях. Не о том, как победить зло и спасти мир. В мире достаточно историй, где добро побеждает, а справедливость торжествует.

Эта книга — о тех, кто остаётся.

О тех, кто смотрит, как уходят друзья, как стареют близкие, как мир вокруг меняется — а сам не меняется. Никогда.

Изгнанник — это не тот, кого выгнали. Это тот, кто изгнан из времени. Кто несёт в себе боль вечности, потерю каждого, кого успел полюбить, и знание, что это будет повторяться снова и снова.

Перед вами — вторая книга цикла. В ней больше не будет первой любви и знакомства с миром. В ней будет война, политика, кровь, предательство и люди, которые пытаются сохранить себя, когда всё вокруг рушится.

Я не обещаю хэппи-энда. Я обещаю историю, которая останется с вами.

Добро пожаловать обратно.

Не человек, которого лишили родины,

а душа, которую боги лишили конца.

©Александр Нек обращение к Леонарду.

Глава 1. Начало войны Гирдии и Империи

После окончания академии я получил звание мастера. В простонародье таких, как я, называли мастер-волшебниками или мастер-колдунами — немногие студенты удостаивались этого в столь юном возрасте.

На правой руке я носил массивный серебряный перстень с печатью академии, а на правом плече — нашивку с изображением цветка Угана, символа справедливости и порядка. Её вручали только лучшим выпускникам. Всё это говорило само за себя: Магическую Академию Лавра окончил не просто аристократ, а человек с выдающимися способностями.

Стать мастером в двадцать пять лет — большая редкость. Самый известный пример — нынешний император Лавра, Анфил Лавразийский II. Он достиг этого звания уже в двадцать, а к двадцати пяти, по слухам, сравнялся силой с самим Владыкой Демонов.

Правда, Владыку никто и никогда не видел, так что сравнение это было скорее из области легенд. Но если верить молве, император наш — колдун страшный.

Большинство людей, заметивших мою нашивку, только рты разевали. Мастеров в мире хватало, но чтобы мастер — да ещё и с цветком Угана на плече?

— О Всевышний, неужели это тот самый парнишка? — перешёптывались люди, когда я проходил мимо. — Поразительно... Такой молодой — и уже мастер-волшебник...

Мальчишки, засмотревшись на меня, забывали разносить товар и тут же получали от хозяев подзатыльники.

Обо мне ходили разные слухи. О некоторых я даже не знал. Кто-то считал меня реинкарнацией Дмита I — основателя Вартагала, первой и величайшей империи континента Лавр.

Я не был ничьей реинкарнацией. Я просто оказался здесь. Но люди любят легенды.

Земли Вартагала когда-то простирались от Скалистых гор, где ныне расположена Великая Империя Гномов, до Срединных гор. Теперь в такое мало кто поверит.

Дмит I считался сильнейшим магом своей эпохи. Говорили, именно поэтому он прожил более двухсот лет и умер от старости. Были и другие сказания, но большинство из них либо утрачено в Великую войну, либо пылится в архивах императорской семьи.

И вот теперь в Империи снова появился молодой мастер-волшебник. Что это могло означать?

Я и сам не знал ответа. Но люди уже начали додумывать за меня.

Сын, ты, наверное, заметишь, что о старших курсах академии я почти ничего не пишу. Разрыв получается резкий, будто из одной жизни я сразу перешёл в другую. Так и есть. После первого курса я почти ничего не записывал — да и записывать, по большому счёту, было нечего. Наверное, мне казалось, что жизнь в академии ничем не отличается от той, прошлой, в другом мире. Будто я уже это где-то видел, уже проживал...

Хотя нет, кое-что всё же стоит сказать. Меня узнавали на улицах. Студенты младших курсов смотрели с восхищением, старшие — с завистью. В академии поговаривали, что такого не случалось со времён самого императора, когда он стал самым молодым мастером. Говорили даже, будто и сам император поглядывает на меня с интересом. Верил ли я в это? Не особенно. Но слухи жили своей жизнью.

По-настоящему писать я начал только тогда, когда пришла война. Если бы меня спросили: «Когда ты решил оставить след?» — я бы ответил так: когда понял, что война — это монета. Орёл — вернёшься. Решка — умрёшь. И никакого третьего исхода. Никто не знает, как упадёт монета, пока не подбросит её.

Я хотел, чтобы кто-нибудь когда-нибудь, прочитав эти записи, понял, кем я был. Не героем. Не легендой. Просто человеком, который оказался в нужное время в нужном месте — или, наоборот, совсем не в том. И человеком, который не хотел, чтобы его забыли.

Войну начала Гирдия. Для всех это стало ударом: никто не верил, что они решатся напасть на Империю.

Тогда я ещё не знал причин. Узнал позже — от самого императора. И причины эти оказались сложнее, чем простая жажда власти.

Возможно, граница пала бы в первые же дни, если бы не Северный Бастион Империи — крепость Дрезд. Её построили ещё во времена правления старого императора Ангрея Лавразийского I, и именно она приняла на себя первый удар, когда войска Гирдии перешли рубеж.

Дрезд стоял в пятнадцати километрах от границы и в восемнадцати — от ближайшего пограничного города. Достаточно далеко, чтобы не попасть под внезапную атаку, и достаточно близко, чтобы успеть прийти на помощь. Говорили, стены его были высотой в три человеческих роста, а гарнизон состоял из ветеранов, прошедших не одну кампанию. Внутри хранились запасы на полгода осады и магические усилители, позволявшие одному боевому магу сдерживать целый отряд.

Я сам там не бывал, но слышал достаточно, чтобы понимать: не будь этой крепости, Гирдия могла бы захватить приграничные города за неделю. А так Бастион висел у неё над головой, как камень, готовый сорваться в любой момент.

И вот, в доме Фордов, незадолго до моего отъезда на войну:

— Почему ты хочешь пойти на войну? — глаза Алекса горели; он изо всех сил сдерживал слёзы, и руки его дрожали. Сам он никогда не воевал, но война уже забрала у него деда — тогда Алекс был ещё совсем мальчишкой. — Зачем? Объясни!

— Я иду защищать тех, кто мне дорог, Алекс. Свою семью. Вас. Империю. Я не прошу тебя понять меня.

Юлия ничего не сказала. Она сидела, закрыв лицо руками, и только вздрагивала. Я знал, что она плачет: видел, как дрожат её плечи.

— Брат... — Анна подошла ко мне и взяла за руку, крепко сжав пальцы. — Ты не можешь просто вот так уйти...

Она смотрела на меня так, будто всё ещё надеялась, что я передумаю.

— Всё будет хорошо, Анна, — сказал я и улыбнулся, хотя сам в это не верил.

И тут же отвёл взгляд — я не мог лгать, глядя ей в глаза.

— Не будет! — Алекс ударил кулаком по столу так, что задрожала посуда. — Как ты этого не понимаешь?

— Понимаю, — ответил я, подойдя к нему и мягко положив руку на плечо. — Лучше, чем ты думаешь, Алекс. Но я не так прост, как тебе кажется. Или ты забыл, кто стоит перед тобой?

— Мастер-волшебник, — буркнул он.

— Именно. В моём возрасте это почти невозможно. Но я смог. Значит, смогу и вернуться. Я не брошу вас. Никогда.

Анна обняла меня так крепко, будто боялась, что я исчезну прямо сейчас.

— Я не позволю им забрать у меня то, что мне дорого, — прошептал я, гладя её по голове.

Алекс встал из-за стола, вытер рукавом глаза, подошёл ко мне и молча протянул руку.

— Пусть Всевышний хранит тебя.

Я пожал её. Потом подошёл к Юлии, наклонился и тихо сказал:

— Я вернусь. Обещаю.

Она не ответила. Только сильнее сжала пальцы.

Я вышел из комнаты и направился к выходу из дома.

У самой двери остановился на секунду и поднял голову. Алекс и Анна стояли у окна. Анна прижала ладонь к стеклу, будто пыталась дотронуться до меня. Я не оглянулся. Не мог.

Они долго смотрели, как моя фигура тает в темноте вечера. Не знали, увидимся ли мы снова. Я тоже этого не знал. Но всё равно шёл вперёд, по дороге к ближайшему пункту сбора армии.

Уже ближе к ночи я добрался до лагеря возле западных ворот столицы Лавра. Вокруг, насколько хватало глаз, стояли военные палатки: белые шатры офицеров, серые — солдат, небольшие походные — разведчиков. Телеги одна за другой подвозили провизию, оружие, бочонки с водой и вином. Где-то ржали лошади, кто-то громко спорил, кто-то сидел у костра и молча чистил оружие.

У одного из костров солдат писал письмо. Бумага дрожала в его руках. Рядом другой сидел, опустив голову, и тихо молился. Я отвёл взгляд. Не хотел думать о том, сколько из них не вернётся.

Несмотря на глубокую ночь, от факелов и костров здесь было почти светло. Огонь ложился на усталые лица солдат, на потрёпанные знамёна, на землю, утрамбованную тысячами сапог. Воздух пах дымом, кожей и железом.

Я спрыгнул с лошади, отдал поводья подбежавшему конюху и направился к палатке, где, как мне сказали, принимали добровольцев.

Почему я решил искать именно наёмников, а не идти в регулярную армию? Честно — не знаю. В армии платили хорошо, и сражаться предстояло за правое дело. Но что-то внутри меня сопротивлялось.

По пути я встретил старого солдата. Он сидел у дороги и перематывал порванный сапог. Заметив мой взгляд, он усмехнулся:

— В армию собрался, парень? Не советую. Там ты — винтик. Прикажут идти вперёд — пойдёшь. Прикажут умирать — умрёшь. А с наёмниками... с ними ты сам решаешь, когда драться, а когда отойти. И шансов выжить побольше будет.

Он протянул мне мозолистую руку.

— Старый Горт. Если не помру — ещё пригожусь.

Я поблагодарил его и пошёл дальше. Может, он и был прав. Я боялся, что попаду в самое пекло и уже не выберусь оттуда. Может, не хотел становиться винтиком в военной машине. А может, просто чувствовал: с наёмниками у меня будет больше свободы. Или больше шансов выжить.

Точно я не помню. Война вообще плохо влияет на память — в ней остаётся только то, что действительно важно.

Подойдя к большому шатру, у которого толпились люди, я встал в очередь. Когда дошёл мой черёд, шагнул к столу.

За ним сидел капитан стражи. Увидев меня, он провёл ладонью по густым усам и с любопытством прищурился.

— Кхм... Сам молодой мастер решил встать в наши ряды?

— Нет. Я не в армию. Ищу наёмников, которых призвали сюда.

Капитан нахмурился, отложил перо и скрестил руки на груди.

— Печально, — сказал он. — Ты парень молодой, крепкий. Судя по виду — маг. В армии тебе и почёт, и хорошее жалованье. А с наёмниками... сам знаешь: сборная солянка. Ни дисциплины, ни уважения. Может, передумаешь?

— Нет, — ответил я твёрдо. — Я уже решил.

Капитан вздохнул, но спорить не стал.

— Дело твоё. Тогда ищи их в трактире напротив. Сидят там, отдыхают, пока время есть.

Я кивнул и вышел из шатра. Пройдя немного по дороге, я остановился у трактира «Борд».

Внутри было тесно. Воздух пропитался запахом жареного мяса, дыма и дешёвого эля. Столы стояли вплотную друг к другу, скамейки были кое-как сдвинуты — это место явно не рассчитывали на благородных гостей. У стойки, опершись на локти, сидели двое солдат и о чём-то спорили, время от времени стуча кружками по дереву. Официантка ловко пробиралась между столами, обходя расставленные ноги и выставленные локти.

Я огляделся. В углу, за большим круглым столом, сидели шестеро. Все разные, но объединяло их одно: каждый выглядел так, будто слишком часто смотрел смерти в лицо, чтобы продолжать её бояться.

«Правильно, — подумал я. — Чего забивать голову раньше времени».

Я подошёл к ним.

— Приветствую, господа. Можно присесть?

— Конечно! — отозвался невысокий парень с белыми волосами и широкой улыбкой. Отодвинув кружку, он освободил для меня место. — Садись, место есть.

— Спасибо. — Я сел, положив руки на стол. — Я по делу.

— По какому? — спросил мужчина с густой чёрной бородой, не отрываясь от кружки.

— Хочу в вашу команду. На войну.

За столом переглянулись. Кто-то усмехнулся, кто-то тихо присвистнул.

— Хочешь стать наёмником? — уточнил седой мужчина, разглядывая меня с любопытством. — Мы не против.

— Не так быстро, — спокойно произнёс тот, кого позже я узнал как Ворона.

До этого он молчал, сидя чуть в стороне. Невысокий, коренастый, с сединой на висках и тяжёлым, внимательным взглядом. Говорил он тихо, но так, что остальные сразу замолчали.

— Судя по одежде, ты мастер, — сказал беловолосый, кивнув на мой перстень и нашивку на правом плече. — Такие знаки просто так не получают. Но знак нашего отряда тоже придётся носить.

— Что для этого нужно?

Чернобородый подвинул ко мне потрёпанный лист и чернильницу.

— Подписать бумаги. И взять нашивку. На левое плечо.

Я быстро пробежал глазами по строчкам, взял перо и поставил подпись.

— Готово.

— Держи. — Он протянул мне небольшую тряпицу. На ней был вышит волк в круге, оскаливший пасть.

— Что это?

— Наш знак. У тебя на плече — Уган, цветок справедливости и порядка. А это — знак нашей стаи. Волки. Мы своих не бросаем. И бьёмся до конца.

Я убрал нашивку во внутренний карман и подозвал официантку:

— Мне пива и еды. Того же, что и им.

— Сейчас будет, — кивнула она и упорхнула к стойке.

— Ну, рассказывай, — беловолосый подался вперёд, опираясь локтями на стол. — С чего это решил в наёмники податься?

— Хочу защитить родных.

— Защита близких? — он приподнял бровь, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Это хорошо. Значит, есть ради кого драться.

Я кивнул и после короткой паузы спросил:

— А у вас? Семья есть?

За столом повисла тишина. Кто-то опустил взгляд, кто-то сделал большой глоток пива.

— Не хочу об этом, парень, — тихо сказал сидевший рядом наёмник. — Лучше скажи: как ты получил и перстень, и нашивку?

— Да, это уже интереснее, — подхватил кто-то, и напряжение сразу разрядилось.

Я отпил пива, поставил кружку на стол и на мгновение задумался. Все ждали. Кто-то откинулся на спинку лавки, кто-то, наоборот, подался ближе.

— С чего бы начать... Изначально я...

Остаток ночи я рассказывал им о себе. Мужики слушали не перебивая. Кто-то присвистнул, когда я упомянул, что стал мастером в двадцать пять. Кто-то покачал головой, когда я дошёл до первой встречи с гоблинами. А когда я замолчал, они переглянулись.

— Ну и дела, — протянул беловолосый. — Мастер сидит с нами, пьёт пиво. Не каждый день такое увидишь.

— Главное, что сила в нём есть, — сказал чернобородый. — А остальное время покажет.

Я промолчал. Война вот-вот должна была начаться, и я чувствовал, что мне предстоит сыграть в ней какую-то роль. Какую именно — ещё не знал. Но одно понимал точно: просто пережить всё это и остаться в стороне у меня не получится.

Отряд назывался «Уган» — в честь цветка из старых сказаний. Говорили, он рос только в одном месте, да и то лишь по легендам. Никто его не видел, но символ прижился.

У каждого в отряде был позывной, хотя по именам мы тоже общались. Главного звали Ворон. Невысокий, коренастый, с сединой на висках. Голос спокойный, но стоило ему отдать приказ — и никто не сомневался, что его нужно выполнить. Лидер из него был хороший. Никаких причин не доверять ему у меня не появилось.

Именно Ворон показал мне несколько интересных приёмов с мечом, которым в академии не учили. Он же научил меня бережнее относиться к коню, пока мы ехали к границе. Падал я с седла не раз — дело это оказалось не таким простым, как я думал. До того времени верхом я почти не ездил.

С остальными я пока не сдружился. Недоверие — вещь нормальная. У каждого были свои причины держать дистанцию, и я это уважал. Но знал: со временем всё изменится.

Мы выехали на рассвете. Дорога тянулась бесконечно. Дни сменяли друг друга, а вместе с ними — леса, поля, деревни: сожжённые или брошенные. Война уже оставила след на этих землях.

Ворон оказался хорошим учителем не только в фехтовании. Он знал, когда нужно говорить, а когда — молчать. По вечерам, у костра, рассказывал о своих кампаниях, о том, как выживать, когда заканчивается провизия, и как не поддаваться панике, когда вокруг умирают люди. Я слушал и запоминал.

Берт, тот самый беловолосый парень, оказался балагуром. Он травил истории, от которых даже самые суровые наёмники ухмылялись. Брайн, чернобородый, молчал чаще, чем говорил, но если уж открывал рот — его слушали все. Райнинг, седой, оказался старым другом Ворона. Они вместе прошли не одну войну.

Я привыкал к ним. Они — ко мне.

Три недели пути. Три недели, чтобы понять: эти люди не бросят в беде. И я не брошу их.

Однажды вечером Берт рассказывал, как они с Брайном в молодости ограбили караван. Брайн долго молча слушал, а потом бросил:

— Врёшь, как дышишь.

— А ты не перебивай! — тут же возмутился Берт.

Мы смеялись. Впервые за долгое время. Даже Ворон улыбнулся, глядя в огонь.

Когда на горизонте показались стены Ройнинга, я уже знал: мой первый бой будет здесь.

Глава 2. Битва при Ройнинге

В этот день дождь лил как из ведра. Ветер — не сильный, но хватало, чтобы обзор стал паршивым. Мы промокли до нитки. Я вообще дождь никогда не любил — в отличие от твоей мамы.

Атака началась быстро и неожиданно. Гирдийцы обстреляли нас из катапульт, а следом пустили тяжёлую пехоту.

Когда армия подошла к воротам, мы услышали их клич. Они кричали что-то друг другу — поднимали дух. Барабаны били так, что дрожь уходила в землю, поднималась по ногам, застревала в груди. Гирдийцы умели встречать бой.

А до этого, за час до атаки, мы стояли под дождём и ждали.

– Эй, Лео! – окликнул меня Берт.

– Чего тебе? – Я даже не обернулся. – Только не говори, что опять закурить.

– А есть?

Я вздохнул, полез в рюкзак.

– Дождь льёт, какая тут трубка?

– А я под навес встану — и порядок.

– Держи. – Я протянул ему горсть табака.

– Спасибо! – Берт метнулся под крышу, чуть не поскользнувшись на мокрых камнях.

«Дурачок, – подумал я. – Хоть бы не всё сразу выкурил».

– Дождь не унимается, – неожиданно подал голос Брайн. Он стоял у стены, прислонившись спиной к мокрому камню, и смотрел в темноту. – Враг уже близко.

Я промолчал. Тишина давила на уши. Даже дождь, казалось, стучал тише обычного. Затишье перед бурей — я знал это чувство.

– Лучники на стену! – заорал капитан. – Разведка подтвердила — враг рядом!

Вокруг забегали. Кто-то хватался за луки, кто-то проверял тетиву, кто-то просто сжимал пальцы на рукояти меча так, что костяшки белели.

– Лео! – Ворон махнул рукой. – Иди сюда.

Я подбежал.

– Магов мало, – кивнул он в сторону стены. – Если начнётся обстрел — прикроешь? Не хочу, чтобы всех положили после первого залпа.

– Сделаю барьер. От пары снарядов удержу.

– Отлично. Займись.

Я развернулся и пошёл на стену. Ноги вязли в грязи, плащ хлопал по голенищам сапог. Наверху было ветрено. Стрелки уже заняли места, кто-то молился, кто-то просто смотрел вдаль, туда, где в серой пелене дождя угадывались тени.

– Райнинг, Брайн! – крикнул Ворон снизу. – Баллисту и зажигательные на позиции!

– Есть!

– Берт, Жан — дуйте за оружием. Найдите что-то получше этих лохмотьев.

– Поняли, командир!

– Шестой, – Ворон повернулся к последнему, – со мной. Будем смолу варить. Если полезут по лестницам — встретим как надо.

– Хорошо.

Подготовка к битве шла полным ходом. Основные силы уже были на стенах города, остальные ждали у ворот.

Я стоял на стене, сжимая меч. Рядом кто-то тяжело дышал, кто-то шептал молитву, кто-то просто молчал и смотрел в темноту.

А потом пришёл гул. Сначала далёкий, потом всё ближе, ближе. Катапульты противника начали обстрел. Снаряды с грохотом врезались в стены, кроша камень. Один пролетел так близко, что я инстинктивно пригнулся. В лицо ударило ветром, пылью и мокрой известкой.

Я не стал тянуть и развернул магический барьер.

– Ложись! – крикнул Ворон. – Лео, как барьер?

– Держится. Пока ни одного прямого попадания.

– Второй, баллиста готова?

– Так точно!

– Жди сигнала. Как только подойдут — бей.

Катапульты вдруг смолкли.

Наступила тишина. Такая, что стало ещё хуже.

– Что-то готовят, – сказал я.

– Командир! – крикнул Второй. – Глядите!

Из-за холмов показались ряды гирдийской пехоты. Они двигались медленно, но неумолимо. Строй, знамёна, сигнальные рога.

– Баллисту к бою! – скомандовал Ворон.

Первый выстрел разметал передний ряд, но гирдийцы просто сомкнулись и пошли дальше. Сразу запели тетивы луков — стрелы посыпались на стены.

– Лестницы!

– Тарна!

– На стены лезут!

Внизу уже копошились солдаты. Лестницы ударили в зубцы стен, таран с глухим стуком бил в ворота.

– Сбрасывай их! Сбрасывай! – орал кто-то рядом.

Мы наваливались на скользкие древки, опрокидывали лестницы вниз, но враг лез снова и снова. Гирдийцы шли почти молча — только лязг стали, хриплое дыхание и стук сапог по дереву.

– Они ломают ворота!

Ворон выругался и рванул к лестнице:

– Лео, за мной! Остальные — держать стены!

Я уже собирался спускаться, когда снаружи снова грохнуло. Камень под ногами дрогнул. Где-то справа заорали раненые.

Когда мы добрались донизу, стало ясно — дело дрянь.

– Лео! Они окружают нас! – Ворон сплюнул кровь на плитки.

Я быстро огляделся. В проходе уже теснилась вражеская пехота. Наши отступали шаг за шагом.

– Командир, отступайте. Берите всех и уходите за ворота. Я их задержу.

– Ты спятил?! Либо все, либо никто!

— Валите! — заорал я. — Я сказал — задержу, значит задержу!

Он смотрел на меня секунду, потом сжал зубы и гаркнул:

– Парни, отодим!

Внутренние ворота начали открывать. Солдаты побежали по дороге. Я дождался, пока последние проскочат, и ударил огнём по створкам. Дерево вспыхнуло, железо раскалилось. Следом я вбил в основание магию земли, намертво запечатав проход.

— Вернись живым! — донеслось с той стороны.

Я уже почти не слышал.

Ворота закрылись.

И я остался один.

День первый.

Они лезли волнами. Я стоял в проёме ворот и рубил. Меч Марии светился тусклым синим, и каждый удар отдавался в руках болью. К концу дня я сбился со счёта. Тела лежали кучами, кровь застывала на камнях, смешиваясь с дождём.

Ночь первая.

Я сидел на стене, перематывая разбитые ладони. Внизу горели костры. Гирдийцы не уходили. Они готовились к новому штурму.

День второй.

Пришли маги. Я отбивался огнём и ветром, но один снаряд всё-таки достал меня — задел плечо, отбросил к стене. Я поднялся, вытер кровь с лица и снова встал в проём.

Ночь вторая.

Я не спал. Глаза слипались, но стоило закрыть их — и передо мной вставали лица тех, кого я убил. Я перестал их считать.

День третий.

Они притащили таран. Я поджёг его с двух сторон, но они успели ударить по воротам. Каменная кладка треснула. Я запечатал её землёй, но понял: долго не продержусь.

Ночь третья.

Я сидел на стене, свесив ноги, и курил. Руки дрожали. В голове шумело. Я не знал, сколько ещё продержусь. Может, день. Может, два.

День четвёртый.

Они снова пошли. Я уже не чувствовал боли. Меч двигался сам, как будто Мария билась вместо меня. К концу дня я понял, что не помню, как выглядит солнце. Только дождь и серое небо.

Ночь четвёртая.

Я не плакал. Я просто сидел и смотрел в темноту. Где-то там, за стенами, ждали Алекс и Юлия. Анна. Но я не знал, увижу ли их когда-нибудь.

День пятый.

Магия кончилась. Я бился мечом, как простой солдат. Руки онемели, ноги подкашивались, но я стоял. Потому что, если я упаду — никто не встанет вместо меня.

День шестой

Они уже не лезли так нагло. Подходили осторожнее. Боялись. И правильно делали. Я тоже их боялся — но отступать было некуда.

День седьмой

Своих я услышал раньше, чем увидел.

Рога.

Крики.

Топот копыт.

Гирдийцы дрогнули и побежали.

Я опустился на колени прямо в лужу крови и грязи. Подняться уже не смог.

Потом была темнота.

А когда я пришёл в себя, то лежал в лазарете, и кто-то сказал, что я продержался неделю.

Один.

***

В стане врага

– Что?! – генерал Энхерт в ярости швырнул кружку об стол.

Та разлетелась на куски, вино потекло по карте.

– Какого хрена мы не в городе?! Один человек остановил целую армию?!

– Он слишком силён, генерал, - осторожно ответил офицер. - За день он положил полсотни бойцов. И нашего мага тоже.

Энхерт сжал кулаки так, что побелели костяшки. Губы его тряслись. Он сдерживался, но было видно, как тяжело ему даётся это спокойствие.

– Плевать! – рявкнул он. – Вы, сукины дети, побежали от одного пацана побежали?!

В шатре повисла тишина. Никто не смел поднять глаза.

Энхерт тяжело выдохнул, сел в кресло и закурил трубку. Руки у него всё ещё дрожали, но голос стал тише.

– Ночью штурмовать смысла нет. Пусть солдаты отдыхают. А завтра…

Он не договорил.

Полог шатра откинулся, и внутрь вошёл высокий рыцарь в серебряных доспехах, на шлеме — роза. Он поклонился и протянул свиток.

– Генерал, письмо от короля.

Энхерт развернул его, быстро пробежал глазами. Лицо у него стало жёстким.

– Всё понятно. Завтра утром — штурм. Город взять. Мага — убить.

– Будет исполнено, – ответил рыцарь и вышел.

Энхерт остался один. Он смотрел на карту, на город, который не могли взять уже неделю. Потом перевёл взгляд на догорающие угли в походной печи.

– Кто же ты, мать твою, такой? – тихо спросил он, обращаясь к пустоте.

***

В военном лазарете.

– Где он? Где Леонард Форд? – Ворон влетел в лазарет, не скрывая гнева.

Санитар молча ткнул на дальнюю койку.

Внутри пахло кровью, потом и травами. Раненые лежали вповалку - кто на койках, кто прямо на полу. Ворон прошёл в самый конец, туда, где на узкой кровати, почти полностью перебинтованный, лежал Леонард.

Ворон сел рядом.

– Говорил же: не геройствуй. – устало сказал он. – Рад, что ты жив.

Леонард молчал. Смотрел в потолок так, будто не видел вообще ничего.

– Неделя, – продолжил Ворон. – Целую неделю ты там продержался. Один. Теперь тебя так и зовут — герой Ройнига.

– Герой-пустышка, – хрипло отозвался Леонард. – Я убил столько, сколько армия за месяц не положит. И что?

– Лежи спокойно. – Ворон положил руку ему на плечо. – Ты не представляешь, что о тебе император говорит.

Леонард криво усмехнулся. Из губ потекла кровь.

– Герой Ройнига, значит?

– Эй! – Ворон наклонился. – Я сказал — лежи. Император гордится тобой. Да, город мы сдали… Но две недели осады — это не зря, тем более гирдийцы стянули много сил на город. А ты тут уже вторую неделю валяешься.

– Вторую? – Леонард повернул голову. – А мне казалось, прошёл день.

– Тебе казалось много чего, – Ворон усмехнулся, но без злости. – Ты был без сознания почти всё это время. Тело восстанавливалось.

Леонард замолчал. Глаза снова уставились в потолок.

– Запомни, друг, – Ворон понизил голос, – война только начинается. Враги не отступят. К ним скоро присоединятся другие.

Леонард повернул голову и посмотрел на него впервые за весь разговор.

– Тогда будем биться до последнего.

– Отдыхай, – Ворон встал. – Ещё навоюешься.

Леонард пролежал в госпитале ещё неделю. Восстанавливался медленно — тело помнило каждую рану, каждую сломанную кость. Магия возвращалась не сразу, но он терпел. Он научился терпеть.

Когда он наконец вышел, армия уже готовилась к новому броску — на холмы Ройнинга. Солдаты перешёптывались, глядя на него.

«Герой Ройнинга», — говорили они.

Леонард не слышал. Или делал вид.

***

Бои на холмах Ройнинга

– Удерживайте позиции, мать вашу! – орал командир, отбивая удар. – Скоро наши основные силы подойдут!

Я пришпорил коня и рванул в самое пекло, не дожидаясь, пока армия подтянется.

– Это же Лео!

– Парни, в кольцо!

– Держать строй!

Я влетел в гущу боя, сбил с ног двоих и рубанул третьего прямо с седла.

— Рад, что ты с нами! — крикнул командир, всаживая меч в очередного гирдийца. — Получай, свинья!

— Я тоже рад, командир.

Я встал в строй и начал отбивать удары вместе со всеми. И тут краем глаза заметил движение. На поле легла тень.

– Срань господня! Это ещё что такое?!

Я обернулся.

Голем.

аменная махина этажа в три, с пустыми глазницами и руками, как у башни.

— К нему не подходить! — заорал я. — Растопчет как мух! Я беру его на себя!

– Лео, осторожнее!

Я рванул к нему. Под ногами вздыбилась вода, взметнулась гребнем, и я понёсся вперёд по грязи и лужам, сшибая по пути тех, кто не успел убраться.

Голем развернулся, занёс руку для удара.

— Бегите! — орали гирдийцы. — Бегите, идиоты!

Свои и чужие бросились врассыпную.

Я спрыгнул с водяной волны, ударил ладонями в землю и прошептал заклинание.

Почва дрогнула.

Из-под неё с грохотом поднялся мой голем. Чуть меньше, но быстрее. Каменные плечи, тяжёлые руки, рваные очертания, будто его сам бой вылепил.

Я запрыгнул ему на плечо.

— В бок! Живо!

Мой голем развернулся и с хрустом врезал врагу по ребру. Тот качнулся, но устоял.

— Ещё! Снизу!

Удар в корпус, рывок вверх — и вражеская махина просела на одно колено.

— Добей!

Каменный кулак влетел ему снизу в голову. Вражеского голема подбросило. Я тут же вскинул руку.

— Молния!

Небо полыхнуло. Разряд ударил точно в каменную тушу.

На мгновение всё вокруг стало белым.

А потом голем рассыпался на куски.

— Вот это даёт… — выдохнул кто-то из наших.

— Берт, не зевай! — рявкнул командир, пробивая доспех очередному врагу.

Гирдийцы дрогнули.

– Отступаем! Отступаем! – понеслось над полем.

– Парни, отходим! – скомандовал Ворон.

Обе армии откатились за холмы, оставив между собой полосу мёртвой земли.

***

Ночью мы сидели у костра, грели руки и молчали. Война дала передышку.

— Голем, мать его за ногу… — выругался Берт.

— Ворон, — Райнинг отвлёкся от чистки меча.

– Да? – Ворон хлебнул супу.

— Мага их убили? Или он тоже слинял?

— Спроси у второго отряда. Мне не до него было.

— Значит, слинял, — буркнул Райнинг.

— Неважно, — подал голос Леонард, затягиваясь сигаретой. — Маг он так себе. Голем у него почти весь резерв сожрал.

— Думаешь? — спросил Брайн.

— Знаю. Я таких создавать долго учился. Он мне в подмётки не годится.

— Будем надеяться, — отозвался тот.

— Что завтра? — Берт почесал затылок. — Опять резня на холме?

— Скорее всего. — Ворон отставил миску. — Командование решило так: первый и второй отряды держат центр. Мы — с ними. Третий и четвёртый заходят с флангов. Пятый — конница — бьёт в тыл. Холм надо занять до зимы.

– А переправа Уйдинга?

– Наша. Уже две недели. Там укрепления, провиант, подкрепление. А вот с Нардингом... – Ворон помрачнел. – Гирдийцы держат его уже три недели.

– Не в нашу пользу расклад, – вздохнул Берт.

– Именно. Потому туда и бросают войска. Надо брать до зимы.

– Значит, война затягивается, – Жан покачивая головой.

– Несомненно.

— А запад? — Райнинг поднял голову. — Священный Ковенант не врежет?

— Не до нас им, — усмехнулся Ворон. — У них там своих проблем по горло. Церковь власть укрепила, а внутри всё так же трещит по швам. Первосвященнику сейчас не до внешней войны.

– А юг?

Ворон покачал головой:

— Тишина. Ничего нового. Скорее всего, не полезут. Границы держат.

— Лео, как раны? — Берт ткнул его в плечо.

— Нормально.

Лео докурил одну сигарету и сразу прикурил другую.

– Орки гирдийцев не теснят?

— Не трогают, — ответил Ворон. — Эльфы вообще молчат. А вот гномы нам помогают. Тайно. Хорошо, что враги об этом не знают.

Райнинг окинул взглядом разбросанное снаряжение.

— Ладно, пора спать. Завтра опять в мясорубку. И всё это ради чего?

— Ресурсы, — холодно сказал Лео. — Территория. Деньги. Как всегда.

Он глянул на фляги Райнинга.

— Пополнить помочь?

— Серьёзно? — тот оживился. — Давай, брат. Быстро закончим — и на боковую.

***

Бой кипел уже который час. Солнце стояло высоко, ветер холодил потные лица. На холмах люди рубились небольшими группами — скрежет, ругань, вопли.

– Ух! – Ворон вытер пот со лба и тут же ушёл в сторону, пропуская удар. Противник качнулся вперёд, и Ворон, не давая ему опомниться, рубанул снизу по ногам. Тот отскочил, но Ворон уже делал шаг, заносил меч сбоку — и противник, парировав, пропустил контратаку. Получил разрез по спине и рухнул.

– Ворон! – Райнинг подбежал, запыхавшись. – Наши с флангов зашли! Конница скоро ударит, зажмём их!

– Понял! – Ворон оглядел поле. – Лео, давай в центр! Покажи им, что такое настоящий маг!

Я кивнул и рванул в самую гущу. По пути отбивался, резал, уходил от ударов — работал как машина.

До центра не дошёл. Со стороны леса нарастал гул — конница. Имперцы теснили гирдийцев с трёх сторон, и те наконец дрогнули.

Я метал молнии и огненные шары, не давая врагу перестроиться. Гирдийцы закричали — конница врезалась им в спину. В центре стало тесно, свои и чужие перемешались.

Пора убираться, пока свои же не зацепили.

Я ударил в землю — из неё взметнулись каменные столбы. Запрыгнул на один, потом на другой, третий... Поднялся высоко, рванул молниями по столбам, разнося их в щебень. И повис в воздухе, удерживая себя магией ветра.

Сверху поле было как на ладони.

Имперцы давили со всех сторон. Гирдийцы сбились в кучу в центре и бились отчаянно, как башенные псы в загоне.

«Моя помощь здесь уже не нужна», – подумал я, окидывая взглядом поле. – «Пора возвращаться».

Глава 3. Передышка. История меча и Нейнарт

Снова наступила ночь. Костёр потрескивал, выстреливая искрами в тёмное небо. Ветер доносил запах дыма, жареного мяса и сырой земли. Кто-то перебирал снаряжение, кто-то молча смотрел в огонь, Райнинг вёл свой разговор с Бертом. Брайн успел прикорнуть на бревне, но, услышав шаги барда, тут же открыл глаза.

— Можно к вам?

Мы обернулись. У края света стоял парень с лютней. Худой, бледный, с тёмными кругами под глазами, будто не спал неделю. Одежда бедная, потрёпанная, но лютню он держал бережно, как ребёнка.

— Ты кто? — буркнул Берт.

— Бард, — парень кашлянул. — Марий. Марий Дуарт. Услышал, что тут армия стоит. Дай, думаю, зайду, сыграю. Если примете.

Ворон молча кивнул на место у огня. Бард сел, покосился на Леонарда, но ничего не сказал.

«Интересно, как такого занесло в солдатский лагерь?» — подумал я. Но спрашивать не стал. Время покажет.

— Конечно, место есть, — Ворон махнул рукой.

Бард пристроился рядом с Леонардом и Бертом, уложив лютню на колени.

— В общем, — Райнинг вернулся к разговору, — гирдийцев мы с холма сбили. Ушли они в лес. Далеко.

— Отлично! — Берт хлопнул себя по колену. — Значит, на Горнниг пора?

— Рано, — сказал Леонард, не поднимая глаз и продолжая мягкой тканью протирать меч. — Они в лесу. А выковырять их оттуда будет непросто. Если только лес не сжечь дотла.

— Ну что ж вы так, милсдари! — подал голос Марий. — Это же Нейнарт. Священный лес!

— Священный, — буркнул Брайн. — Говно это, извиняюсь за выражение, а не священный лес.

— Брайн, — Ворон метнул в него недовольный взгляд, помешивая угли палкой. — Однажды я услышал о Нейнарте от старого солдата, ещё при службе. Он сказал, что лес этот не простой. Деревья там помнят то, что люди забыли, а друиды берегут его как зеницу ока. И гирдийцам там не поздоровится, если они сунутся туда.

— Друиды, — Берт сплюнул в костёр. — Мы их не трогаем, они нас. А гирдийцы там — гости незваные. — Он усмехнулся.

— Друиды охраняют не лес, — Лео отложил меч, достал самокрутку и закурил, — а артефакт, сокрытый в нём.

— Артефакт? — Марий подался вперёд.

— Меч, — Леонард выпустил облако дыма, от которого бард закашлялся. — Меч Элдан.

— Живой меч? — Брайн почесал затылок. — Что-то не припомню такого. Ни в историях, ни в песнях. Только россказни да слухи.

— О нём мало кто знает, — голос Леонарда стал холоднее металла. — Я был в том лесу. Давно, когда ещё учился.

— Ну?! — Берт подался вперёд. — Не томи, Лео. Рассказывай!

Леонард сделал ещё одну затяжку, выпустил дым в холодное ночное небо и, помолчав несколько секунд, начал:

— Было это на третьем курсе. Прозвище у меня тогда было — Сильнейший. Летом решил я съездить на север. Людям помочь, заодно разузнать, что там и как. А в тех краях слух ходил: эльфийка в лесу объявилась. Чего люди боялись — не пойму до сих пор. Меня это не смутило.

Я отправился в лес. В самую глубь. Добирался пару дней, пока не дошёл до сердца Нейнарта. Конечно, тогда я не знал, что друиды охраняют его, но даже сам факт, что они подпустили меня так близко, настораживал.

Все притихли у костра. Даже ночь будто стала тише, и только голос Леонарда звучал в этой тишине. Кто-то из слоняющихся солдат подошёл ближе, бросив свои дела.

— И что там? — не выдержал Берт.

Леонард не торопился. Ещё одна затяжка. Вдох — выдох. Дым взметнулся вверх, и он продолжил:

— Дерево. Огромное, необъятное, выше любой башни. Корни — толстые, словно осадные башни, уходили глубоко в землю, будто держали на себе весь мир. А на ветвях — домики. Из палок, листьев, травы. В них жили дриады — юные защитницы леса. Красиво. Сказочно.

Он помолчал, глядя в огонь.

— Но не это меня удивило. Удивило то, что они меня не прогнали. Я чувствовал на себе их взгляды — сотни глаз из темноты. Они следили, но не трогали. Я дошёл почти до самых корней. И там встретил друида.

Воздух там был другим — густым, пропитанным древностью. Даже ветер, казалось, не решался нарушить тишину. Листья шептали на языке, которого я не знал, но почему-то понимал.

А потом из тени вышел он.

***

— Приветствую тебя, гость из внешнего мира, — старый друид поклонился. — Я старейшина Нейнарта, Отец дриад, хранитель леса.

— Приветствую тебя, старейшина Нейнарта, Отец дриад и хранитель леса, — я повторил его жест, насколько смог. — Я Леонард Форд из Империи Лавра.

Друид улыбнулся уголками губ. В его глазах, цвета коры старого дуба, мелькнуло что-то — то ли любопытство, то ли давно забытая память. Он медленно двинулся к одному из домиков у корней дерева. Я последовал за ним.

— Что привело тебя сюда, Леонард из Лавра? — спросил он, не оборачиваясь.

— Эльфийка, — ответил я коротко. — Люди поговаривают, видели её в этом лесу. Высокая, чёрные волосы до плеч, платье цвета сочной травы, запах цветов и дождя веет за ней. Красота, которая завораживает с первого взгляда.

Я не сказал, что сам не верил в слухи. Я сказал то, что слышал. Но в голосе, кажется, прозвучало больше, чем я хотел.

Старейшина остановился. На его плечо села красная птичка, блеснула глазом-бусинкой, будто сама природа замерла, слушая.

— В нашем лесу нет эльфов, — спокойно ответил он.

Я сделал шаг вперёд. Птичка встрепенулась, но не улетела.

— Не стоит меня обманывать, старейшина. — Мой голос стал твёрже, холоднее. — Я чувствую иные магические потоки, исходящие отсюда. И знаю… точнее, ощущаю её присутствие здесь.

Я не сказал, что эти потоки были слабыми, почти умирающими. Не сказал, что они пульсировали в такт моему сердцу. Это было не важно. Важно было, чтобы он понял: я не уйду.

Птичка вспорхнула и улетела. Старейшина долго молчал. Потом вздохнул.

— Ты прав. — Он спокойно развернулся ко мне. — Она здесь.

Он снова пошёл дальше.

— Израненная, умирающая. Мы пытались помочь, но… даже наша сила бессильна.

«Вот так просто? — подумал я. — Ни спора, ни попытки скрыть? Либо они действительно хотят ей помочь, либо в этом есть что-то ещё, что он утаивает».

— Я не враг, — тихо сказал я. — Я могу помочь.

Друид остановился у маленькой двери и приоткрыл её.

— Вряд ли ей уже кто-то поможет, Леонард из Лавра. Она угасает, как последняя звезда на небе.

Я шагнул внутрь. В домике пахло сыростью, сухими травами и чем-то сладким, приторным — запахом, который бывает у тех, кто уже почти ушёл.

На грубо сколоченной лежанке, укрытая ветвями и мхом, лежала эльфийка. Чёрные волосы разметались по подушке из листьев. Лицо — белое, как снег. Она не двигалась. Даже дыхание, казалось, замерло.

Я подошёл к лежанке, остановился в шаге от неё. Прислушался.

Тишина.

Я медленно развёл руки, сложил пальцы в странный знак и тихо произнёс слово, которого старейшина никогда не слышал. Магия отозвалась не сразу — будто сомневалась. А потом потекла, горячая и тяжёлая, по венам, собираясь в груди.

Из земли, из стен, из самого воздуха потянулись тонкие корни. Они мягко, почти нежно опутали тело эльфийки, укрывая её, словно одеялом.

— Что ты делаешь? — встревожился старик.

— Спасаю. — Я не обернулся. Голос прозвучал глухо — я уже был не здесь. — Идите. Я побуду с ней один.

Друид помедлил. Я слышал, как он переступил с ноги на ногу, как тяжело вздохнул. Потом дверь скрипнула, и он вышел.

Я остался один с умирающей.

Он вернулся только на следующий день.

Эльфийка сидела на лежанке — живая, бледная, но живая. Её глаза были открыты. В них ещё не было жизни, но уже не было и смерти.

А я сидел на полу, скрестив ноги в странной позе, которой старейшина никогда не видел. Глаза закрыты, дыхание ровное, но сам я был где-то далеко… Я медитировал. Внутри было пусто. Не больно — просто… ничего.

Старейшина долго смотрел на меня. Потом перевёл взгляд на эльфийку, снова на меня.

— Как? — прошептал он. В голосе не было любопытства. Было что-то другое. Страх? Благоговение? Я не знал. — Даже мы не смогли…

Эльфийка покачала головой. Она не знала. Смотрела на меня так, будто видела впервые, хотя я спас ей жизнь.

«Кто же ты такой, Леонард из Лавра?» — будто прочёл я в его взгляде. Или мне показалось.

Через час я медленно открыл глаза. Внутри всё ещё было пусто, но тяжесть ушла. Я встал с пола, пошатнулся — ноги затекли, тело не слушалось. Пришлось опереться на стену, чтобы не упасть. Давно не делал такую медитацию. Видимо, много сил пришлось восстановить.

В домике никого не было. Только слабый запах трав и тишина.

Я вышел наружу. Свежий воздух ударил в лицо, и я на мгновение закрыл глаза, вдыхая его. Пахло мхом, влажной землёй и цветами. Странно. Раньше этого запаха не было.

Пройдя немного, я опустился на корень старого дерева и замер. Вокруг, насколько хватало глаз, цвели цветы. Красные, синие, жёлтые — они сливались в радужное море. Тишина. Только шмели жужжали да кузнечики стрекотали где-то в траве.

«Как дома, когда я видел цветник матери…» — подумал я. И сразу отогнал эту мысль.

— Леонард из Лавра, — позвал меня другой друид, моложе старейшины и худее его. На нём были простые одеяния, в руках — посох с тускло мерцающим изумрудом на верхушке. — Старейшина ожидает вас. Идите за мной.

Я последовал за ним. Мы поднялись на самый верх Нейнарта. Там, на каменной площадке среди кругов из валунов, стояли старейшина и спасённая эльфийка.

— Благодарю тебя, Леонард из Лавра, — поклонился старейшина. — Мы не смогли её исцелить… Как же тебе это удалось?

— К вашему сожалению, старейшина, я не могу сказать, как это сделал. Меня попросили об этом не говорить никому. Даже вам, хранителям леса.

Старейшина нахмурился.

— И кто же попросил?

— Элдан.

Я произнёс это имя тихо, но оно прозвучало как удар колокола среди ясного дня. Воздух вокруг будто застыл. Даже ветер перестал шептать в ветвях.

Старейшина побледнел. Ноги его слегка подкосились, он крепче сжал посох, и я увидел, как побелели костяшки пальцев. Он молчал долго. Очень долго.

«Он знает это имя. И оно его пугает», — подумал я.

— Не может быть…

— Я понимаю, вам трудно в это поверить, — мой голос стал холодным, как сталь. — Но я должен задать этот вопрос: зачем?

— Что — зачем?

— Почему она в плену?

Старик молчал долго. Наконец выдохнул:

— Этого… я не могу сказать.

— Тогда я пойду сам. — Я развернулся. — Я должен её увидеть.

— Это невозможно! Никому не дозволено…

— Я могу переместиться туда в любой момент, — резко обернулся я к старейшине. — И никто меня не остановит.

В глазах у меня мелькнул огонь, аура стала плотнее.

Старейшина смотрел, как я ухожу, и понимал: это не угроза. Это правда.

***

Леонард замолчал. У костра стало совсем тихо.

— Ну?! — Берт толкнул его в плечо. — Что дальше, Лео? Живой меч! Эльфийка-красавица! Да ты везунчик!

Леонард усмехнулся.

— Не перебивай, Берт. Дальше — в другой раз. Нам ещё до Знаринга топать. Отдохнуть надо.

— Чтоб тебя! — выругался Брайн. — На самом интересном месте! Скажи хоть: ты с ней… ну это?

Леонард вздохнул.

— Нет, Брайн.

— Врёшь.

Кто-то из солдат усмехнулся. Берт хотел что-то добавить, но Леонар уже поднялся.

— Ладно, бывайте, — бросил он, не оборачиваясь, и пошёл к палатке.

Утро встретило нас холодом и сыростью. Армия двинулась к Знарингу. Осень вцепилась в землю дождями и ветрами, дороги развезло, обозы вязли в грязи. Месяц пути превратился в испытание.

Когда добрались до места, даже видавшие виды наёмники выдохнули с облегчением. Лагерь разбили на небольшом возвышении у подножия холмов. Палатки ставили под дождём, но никто не жаловался — все хотели только одного: согреться.

— Установить лагерь! — орал какой-то командир, перекрывая шум. — Ящики к складу! Живо, мать вашу!

Берт стучал зубами, пытаясь закутаться в плащ.

— Лео, дай огня! А то не костёр, а слёзы одни.

Я поджёг дрова. У огня постепенно собралась вся команда. И Марий — теперь уже свой, за месяц пути он стал почти таким же, как мы, — пристроился рядом с лютней.

— Надолго здесь? — спросил он, поёживаясь.

— Всю зиму, — ответил Ворон. — Ты с нами, Марий. Только учти: мы наёмники, а ты… трубадур.

— Я в курсе, командир, — Марий улыбнулся. — Мне у вас нравится.

Берт, едва согревшись, тут же вспомнил:

— Лео, ты ж обещал рассказать про Нейнарт!

— Точно! — подхватил Брайн. — Обещал — давай!

Леонард отпил чая, поставил кружку на землю, посмотрел в огонь. Вокруг сразу притихли — даже Берт перестал ёрзать.

— Ладно, — сказал он. — Слушайте.

***

Винтовая лестница уходила вниз, в самую тьму Нейнарта. Дерево скрипело под ногами, воздух становился тяжелее с каждым шагом. Солнечный свет давно остался где-то далеко наверху.

Темнота была плотной, почти осязаемой — дальше собственного локтя не видно. Я создал в ладони светящийся шар и пошёл вниз. Лестница казалась бесконечной, но наконец под ногами хлюпнула вода.

Я ступил на дно. Влага доходила до щиколоток. Я двинулся вперёд, вслушиваясь в тишину.

Вскоре показался просвет. Кострище. Палатка. Дерево, у корней которого лежали доспехи. И большой камень, на котором сидел силуэт.

— Леонард… — Голос был тихим, но отчётливым. — Подойди к костру.

Я шагнул — и костёр вспыхнул сам собой. Я сел у огня, почувствовал, как слабо пляшут огоньки на углях, достал из пространственного кольца булку хлеба и принялся жевать. Давно не ел.

Рядом со мной опустилась девушка. В темноте её лица было не разглядеть — даже свет костра не отражался на нём, будто она сама была частью этой тьмы. Но тепло от неё шло такое, что костёр казался лишним. Она прижалась ко мне, положила голову на плечо.

Я не отодвинулся. Не потому, что не мог — потому, что не хотел. Впервые за долгое время мне не нужно было ничего объяснять, защищать, доказывать. Она просто была рядом. И этого было достаточно.

От неё пахло лесом и дождём. И чем-то ещё — тем, что бывает только у тех, кто слишком долго ждал. Я не знал, сколько мы так просидели. Может, минуту. Может, час. Время здесь текло иначе.

— Элдан, — сказал я тихо, боясь нарушить тишину. — Чем мне отплатить?

Она не подняла головы. Только чуть крепче прижалась. Я почувствовал, как дрожат её плечи — не от холода.

— Забери меня… — прошептала она. Голос дрожал, но в нём была надежда. Такая хрупкая, что я боялся даже дышать. — Забери меня отсюда…

— Друиды не отпустят.

— Забери, — повторила она, и в этом слове было всё: и боль, и отчаяние, и вера в то, что я смогу.

— Я не знаю как…

— Просто забери.

Я замолчал. Дожевал булку. Смотрел в огонь, но видел только её — ту, что прижималась ко мне, как к последней надежде.

«Если я откажусь, она умрёт. Не сразу, но умрёт. А если соглашусь… что тогда?»

Я не знал ответа. Но знал другое: я не могу оставить её здесь.

— Хорошо, — сказал я. Голос прозвучал твёрже, чем я ожидал. — Но как?

Она подняла голову. В темноте я всё ещё не видел её глаз, но чувствовал — она смотрит на меня.

— Уйдём. Вместе.

Я встал. Протянул ей руку. Она взяла её — и пальцы у неё были холодными, но такими живыми.

— Идём, — сказал я.

Мы пошли назад, к лестнице. Я не оборачивался. Боялся, что если увижу, как тает место, где мы сидели, — не смогу уйти.

Оно растворялось во тьме за спиной, будто его никогда и не было. Но тепло её руки оставалось.

Долго мы шли молча. Только шаги отдавались эхом в пустоте, да где-то далеко капала вода. Она не отпускала меня. И я её тоже.

— Элдан… — начал я, когда тишина стала слишком тяжёлой.

— Не называй меня так. — Голос её дрогнул. Я услышал в нём не боль — просьбу. — Придумай мне имя. Отныне я с тобой.

Я остановился. Повернулся к ней. В темноте всё ещё не видел её лица, но чувствовал — она смотрит на меня.

— Мария, — сказал я тихо.

Слово вырвалось само. Не знаю, почему именно оно. Может, потому, что так звали мою бабушку. Может, потому, что оно звучало как обещание.

— Хорошее имя, — ответила она. И в голосе её впервые за всё это время появилось что-то тёплое. Почти улыбка.

Мы пошли дальше. Теперь уже быстрее.

Наверху нас ждали. Друиды стояли полукругом, сжимая посохи. Старейшина — в центре, с лицом, не выражавшим ничего. Рядом с ним — та самая эльфийка, которую я спас. Она смотрела на меня с чем-то, похожим на благодарность, но подойти не решалась.

Тишина давила. Даже ветер, казалось, затаил дыхание.

— Леонард из Лавра, — старейшина смотрел хмуро, исподлобья. — Она не может уйти.

Я крепче сжал руку Марии. Она не отстранилась.

— Может. — Мой голос звучал спокойно, но внутри всё кипело. — Это мой долг.

— Она принадлежит…

— Она моя.

Я сказал это тихо, но слово прозвучало как приговор. Друиды переглянулись. Кто-то сделал шаг вперёд, но старейшина поднял руку, останавливая его.

— Ты понимаешь, что делаешь? — спросил он.

— Понимаю, — ответил я. — Я ухожу. И она уходит со мной.

Я шагнул вперёд, уводя Марию за собой. У самых дверей остановился и обернулся.

— Старейшина.

Тот поднял глаза.

— Ты хотел знать, как я её исцелил. — Я выдержал паузу. — Мне помог Нейнарт. А она просила о помощи. Я обманул тебя. Прости.

Я взглянул на эльфийку. Она стояла, опустив голову, и не смотрела на меня. Я не знал, что будет с ней дальше. Но знал одно: она выживет. А это уже больше, чем было.

И я вышел, не оборачиваясь.

Старейшина долго смотрел мне вслед.

— Кто же ты такой, Леонард из Лавра?..

***

Леонард замолчал. У костра было тихо, слышно только, как потрескивают дрова и где-то в темноте перекликаются часовые.

— Это всё? — Брайн почесал затылок. — А где она сейчас, эта девушка?

— Мария? — Леонард усмехнулся. — Здесь. Всегда рядом.

— А та эльфийка, которую ты спас? — спросил Марий. — Что с ней?

Леонард пожал плечами.

— Осталась в Нейнарте. Мы не говорили после того дня. Наверное, живёт там. Или ушла. Не знаю.

Берт присвистнул.

— Ничего себе история, Лео. Ну и ну. Мария… она что, всё время в виде меча?

— Не всегда, — Леонард покачал головой. — Сейчас это необходимо.

— Для чего?

— Чтобы я не упал.

— Куда? — не понял Марий.

Леонард посмотрел на него. Взгляд был холодным, как зимний ветер.

— Во тьму.

В тот же миг порыв ветра ударил по костру — искры взметнулись вверх и погасли. Стало темно и холодно. Кто-то выругался. Берт завозился, пытаясь нащупать меч.

— Лео, твою мать… — начал он, но не договорил.

Леонард щёлкнул пальцами — и огонь вспыхнул снова. Свет вернулся, и все увидели, что он сидит на том же месте, даже не шелохнувшись. Только глаза его… в них было что-то такое, от чего Берт закрыл рот и больше не задавал вопросов.

Леонард сел ближе к огню и уставился на пламя, не говоря ни слова.

Больше никто ничего не спросил. Мы сидели у костра, и каждый думал о своём. А я смотрел в пламя и чувствовал тепло Марии — в руке, в мече, в самой глубине, где пряталась тьма.

Глава 4. Река Ярге

Зима тянулась долго. Снег заметал дороги, мороз сковывал дыхание, и даже война, казалось, замерла. Лишь изредка доходили слухи о редких стычках где-то на западных и восточных направлениях. Но здесь, на севере в центре основных событий, было тихо, как в могиле.

Снег таял медленно, но неумолимо. Сначала появились проталины, потом побежали ручьи, а потом — в один не самый прекрасный день — север полыхнул огнём с новой силой.

Гирдийцы шли, оставляя за собой выжженную землю, груды тел и пепелища вместо деревень. Имперцы зверели от этого. Мирные гибли каждый день. Слишком много.

– Да пошёл ты, имперская шавка! – пленный рыцарь, сидя в грязи, плюнул в Леонарда.

Глаза его горели ненавистью. Руки были связаны, лицо в крови, но он не просил пощады. Он хотел только одного — умереть с достоинством.

Леонард отшагнул, вытирая плевок с плаща. Посмотрел на рыцаря. В глазах пленного не было страха. Была усталость.

– Жаль, – сказал Лео тихо. – Ты мог бы жить.

Он развернулся и с одного удара меча снёс ему голову. Тело рухнуло в грязь. Кровь смешалась с талой водой.

Берт, стоявший рядом, сплюнул.

– Жестоко, – сказал он без осуждения. Просто констатировал факт.

– Жестоко? – Лео повернулся к нему. Глаза его были пусты. – Жестоко убивать жителей. Насиловать женщин. Сдирать кожу с детей. Это жестоко. А это… – он кивнул на тело, – это просто война.

Берт сплюнул на труп.

– Это они тебе за Ройнинг мстят?

– Думаю, да. – Я вытер меч от крови. – Тогда я положил многих. Теперь из-за меня страдают другие.

– Вытри сопли, – жёстко оборвал его Ворон. – Они и до тебя так делали. И после будут. А ты делай своё дело.

Я кивнул. Подошёл к следующему пленному. Взмах — и ещё одна голова покатилась по земле.

– Ужас, – криво усмехнулся Берт. – Мы режем их детей, они — наших. Страшное дело, война, господа хорошие.

– Заткнись, Берт, – рявкнул Ворон. – Иди к Райнингу, готовьте снаряжение. Завтра выступаем к Ярге.

– Так точно, сэр! – Берт козырнул с дурашливой серьёзностью и побежал к другу.

В стане врага было неспокойно. Генерал Энхерт сидел в своём шатре, склонившись над картами. Война затягивалась, и он это чувствовал.

– Генерал Энхерт! – в шатёр влетел запыхавшийся солдат.

– Отдышись, – бросил Энхерт, не поднимая головы от бумаг. Он вёл учёт последних стычек, но главное сейчас было другое — предстоящие бои на реке Ярге.

Солдат перевёл дыхание, вытер пот со лба.

– Донесение, генерал.

– Давай сюда.

Энхерт отодвинул бумаги, взял свиток, развернул. Забил табак в трубку и подкурил его, медленно читая строку за строкой.

Солдат стоял у входа переминаясь с ноги на ногу, не решаясь сесть.

– Присядь, отдохни, – кивнул Энхерт. – Не в поле.

Солдат опустился на край лавки.

– Хо-хо! – усмехнулся Энхерт, откладывая свиток. – Отлично. Передай третьему дивизиону: пусть готовятся.

– Слушаюсь генерал. – Солдат выслушал короткий приказ встал с лавки, поклонился и вышел из шатра.

Энхерт откинулся на спинку, выпустил клуб дыма, прикрыл глаза. Но передышка вышла короткой — полог снова откинулся.

В шатёр шагнул высокий мужчина в чёрной тунике, края прошиты белыми нитями, лысоватый с черной густой бородой.

– Приветствую вас, генерал Энхерт вар Магир.

– Какая встреча! – Энхерт поднялся. – Неграрт, дружище! Рад видеть в добром здравии. Присаживайся. Пить будешь?

Посол кашлянул:

– Служба, генерал.

– Я не про алкоголь! – рассмеялся Энхерт. – Воду, конечно.

– Конечно, почему бы и нет. – Неграрт подошёл к столу, сдвинул стопку бумаг, взял рядом стоявший стул, подвинул его и сел напротив.

Энхерт поднялся, взял кувшин с водой с комода, два стакана, разлил. Поставил один перед послом, сел на место, отпил.

– Ну, рассказывай, дружище. Как там? Священный Ковенант? Остальные?

– Ковенант молчит. – Неграрт промокнул лоб платком вытирая пот, отпил воды из стакана. – Воевать с Лавром не хотят. Да и не до того им, какие-то свои дрязги в стране.

– Это было очевидно, первосвященник ещё не наигрался в господа бога. – Энхерт кивнул. – Что там с гномами?

– Гномы... – Неграрт усмехнулся. – Ответили, что горы да и камни им важнее. В чужие разборки лезть не станут.

– Глупо было и рассчитывать на них, – Энхерт махнул рукой. – Гномы всегда так. Ладно, что с эльфами?

– Договорились, хоть и переговоры прошли тяжело, но с условием: если Оргон пойдёт на них, помогут. Провиант, бойцы... но только тогда, удивлён что они вообще пошли на это учитывая как они закрыты перед миром.

– Пф – фыркнул Энхерт. – Это удивительно что они вообще впустил вас, но боязнь эльфов перед орками смешна! – Думают, вождь Оргона объединит разрозненные племена? Глупость, да и только.

– У них там своих проблем хватает, – Неграрт пожал плечами. – Власть меняется как перчатки. Им не до нас.

– Это понятно, остроухие что с них взять. А юг?

– Там наш посол, Генра. Но, боюсь, без толку. Южанам эта война не нужна.

Энхерт грохнул кулаком по столу, бумага разлетелась, стаканы завибрировали.

– Вот же! Когда помощь нужна нам — они в кустах! А как самим что надо — так сразу бегут!

– Истинно так, – вздохнул Неграрт. – Ладно, это всё что сейчас есть из новостей. Рассказывай, как у вас? Я смотрю, солдаты в карты режут да спят. И пойлом от них несёт.

– Какой ужас! – Энхерт криво усмехнулся и рявкнул: – Валл, сука, иди сюда!

Полог шатра колыхнулся. Внутрь шагнул высокий рыцарь в сверкающих серебристых доспехах. Шлем — в виде львиной головы.

– Пойди, дай пинка командирам! – приказал Энхерт. – Распустили солдат! Мы не на курорте! И передай всем: вечером ко мне. Все.

– Так точно, генерал. – Рыцарь исчез.

– А у тебя самого что? – спросил Неграрт.

– Есть новости, – Энхерт откинулся на спинку. – Хорошие и плохие. Правый берег Ярги наш. Три тысячи пехоты, пятьсот всадников. Левый... тоже наш, но сил там — кот наплакал. Пять сотен, не больше.

– Имперцы ударят по слабому месту?

– Именно. – Энхерт помрачнел. – И там, говорят, чертовски сильный чародей.

– Тот самый, что Ройнинг держал?

– Тот самый. – Энхерт выругался сквозь зубы. – Собачий хвост... Столько ребят из-за него полегло.

– Значит, плохие новости закончились? – спросил Неграрт.

– Да. – Энхерт довольно улыбнулся. – Теперь хорошие. К нам подходят вторая и третья армии. Пятнадцать тысяч голов.

– Контрудар по всему берегу?

– Не совсем. Я со своей первой армией держу Яргу. Вторая, под командованием «Разорителя», держит Карн. Третья — мой братец Кайл — на Дол-Вар.

– Значит, удар почти по всему северу?

– Именно. И это не всё. – Энхерт понизил голос. – Ко мне подойдёт подкрепление: четыре тысячи пехоты и тысяча чёрных всадников. Укрепим берег, отобьёмся, а потом пойдём в атаку.

– Рискованно, друг мой.

– Приказ свыше, – развёл руками Энхерт.

– Говорят, имперцев намного больше.

– Слышал я эти сказки. – Энхерт махнул рукой. – Десять тысяч пехоты, две тысячи всадников... Не верю. Река длинная, да, но мелкая. От гор до самого моря. А ближе к гномам никого нет. Те уж точно ни нам, ни им не помогут.

Они помолчали. Потом разговор свернул на другое — старых знакомых, былые времена. Энхерт рассмеялся:

– А помнишь того самоучку? Со стороны дурак дураком, а как до дела дошёл — все рты пооткрывали!

– Ещё бы! – Неграрт допил воду.

– Генерал! – донеслось из-за полога. – Колдун из третьей дивизии прибыл.

– Пусть войдёт.

В шатёр шагнул высокий мужчина в чёрном. Длинные чёрные волосы, лицо наполовину в шрамах. Он молча поклонился, скользнул взглядом по присутствующим и встал у входа.

– Твоя задача, – Энхерт говорил без предисловий, – сдерживать их мага. Одежда чёрная, нашивка на плече, меч на поясе. Узнаешь по мечу, если обнажит. Или по магии — от него несёт силой.

Колдун кивнул, развернулся и вышел так же молча, как вошёл.

– Это он? – спросил Неграрт.

– Вальгельм. Лучший колдун Гирдии, – Энхерт проводил взглядом полог. – Наёмник. Из Священного Ковенанта, беженец. Семью там потеряли, когда церковь власть брала. Говорят, брат младший где-то есть, но он молчит. Да нам и неважно. Главное — работу делает.

– Тяжелая у него судьба, – задумчиво произнёс Неграрт. – Впрочем, не моё это дело.

– Ладно, друг, – Энхерт хлопнул его по плечу. – Иди отдыхай. Завтра тебе в дорогу.

– Да я бы посидел ещё, – Неграрт махнул рукой, – но поспать и правда не помешает.

– Отдыхай.

Неграрт вышел. Энхерт остался один.

Он подошёл к карте, развёрнутой на столе. Река Ярге тянулась через весь лист — длинная, извилистая, как чёрт. С одной стороны — гирдийцы, с другой — имперцы. Вопрос: где ударит их маг?

Правый берег укреплён, войск там много. Левый — слабее. Логично бить по левому. Но если имперцы пойдут туда, обороняться будет тяжело. Если только подкрепление не подойдёт раньше...

Энхерт закурил, вглядываясь в линии.

«Чертов колдун, – думал он. – Все планы ломает. Но ничего. Главное — продержаться, дать время второй и третьей армиям. "Разоритель" удержит Карн, но их «Крушитель» на подходе к городу. Брат... Кайл выйдет к Дол-Вару не раньше, чем через три.

Но что-то здесь не так. Разведка врёт? Двенадцать тысяч на линии — это слишком. Либо шпионы, либо дезинформация.

Надо бы Шварцу проверить своих. Не хватало ещё после обороны в контратаку соваться с неверными данными».

Он долго стоял над картой, перебирая варианты. Но всё уже было решено без него.

Высший совет приказал: первой армии держать Яргу, второй — удержать Карн, третьей идти — на Дол-Вар. Энхерт предлагал глухую оборону, но его не послушали. Даже король, с которым он говорил лично, склонился к мнению Высшего совета, да и королю по видимости вообще не было до этого дела.

«Эх, Кайл, – подумал Энхерт о брате. – Для тебя это первая война. Ты ещё не знаешь, как глупы бывают приказы сверху. И как дорого за них платят».

Он ещё долго стоял над картой, докуривая трубку за трубкой. За окном шатра давно стемнело, но Энхерт не уходил. Только под утро, когда свеча догорела, он откинулся на спинку кресла и закрыл глаза.

Дни тянулись медленно. Гирдийцы укрепляли берега, ждали подкрепления, готовились к неизбежному. А потом пришёл приказ: Империя атакует, удерживать реку.

– Генерал Энхерт, – в шатёр вошёл Дран один из его военачальников, командир обороны.

– Слушаю, Дран.

– Укрепления на левом берегу готовы, генерал.

– Хорошо. Ждём атаки имперцев.

– Какие будут указания?

– Действуйте по плану.

Атака началась на рассвете. Требушеты имперцев обрушили на берег град камней. Свист стрел, ругань, крики — всё смешалось в один сплошной гул.

– Парни, не лезьте! – крикнул Ворон, пригибаясь за баррикадой.

– Ворон, – Я положил руку ему на плечо, – я пойду. Пробью брешь в их обороне.

– Ты с ума сошёл?! Там стрелы градом! Снаряды рвут! Это самоубийство Лео!

– У меня есть защита от этого. – Я уже поднимался по баррикаде. – План сработает.

Я вышел из-за укрытия и направился к воде. Стрелы свистели мимо, те, что попадали в меня, рассыпались в пыль.

Я остановился у кромки берега. Сложил руки в знак, коснулся земли.

Земля дрогнула, воздух стал плотнее. На глазах у сотен людей из неё начал расти земляной мост, протягиваясь к противоположному берегу.

– Стреляйте по колдуну! – заорал вражеский командир. – Стреляйте, псы! Не дайте ему закончить!

Стрелы градом обрушились на меня. Они ударяли в магический щит и рассыпались в пыль, но каждый удар отдавался в груди тупой болью. Щит держал, но я чувствовал, как магия уходит — слишком быстро.

Мост рос. Я шёл по нему, не ускоряя шага. Нельзя было спешить — иначе щит рухнет.

«Ещё немного. Ещё чуть-чуть».

Я почти добрался. Мост готов.

Я обнажил меч. Клинок вспыхнул алым пламенем, руны засияли холодным синим светом. Мария отозвалась сразу — тепло разлилось по руке, давая силы.

– Готовсь... Огонь!

Новый залп. Я отбивал стрелы мечом, некоторые рассыпались сами, не долетая. Кровь стучала в висках. Я подошёл вплотную к баррикаде, коснулся её рукой.

Взрыв.

Дерево и камни разлетелись в стороны. Кто-то закричал. Кто-то упал.

– Мечи! – прокричал командир гирдийцев, обнажая меч и направляя его вверх. – В атаку!

Я шагнул в пролом, но тут же замер. Слева, с невероятной скоростью, приближалась угроза — я почувствовал невероятный поток маны, такой плотный, что воздух вокруг сгустился.

Я развернулся, встал в стойку — и принял удар на меч. Звон стали разнёсся над берегом, искры брызнули в стороны.

Передо мной стоял высокий мужчина. Лицо в шрамах, длинные чёрные волосы, в руках — меч, источающий тьму. От него веяло холодом и смертью.

Вальгельм.

Мы скрестили клинки. Его первый удар пришёлся сверху — я едва успел подставить меч. Второй — сбоку, я ушёл в сторону, но лезвие полоснуло по плечу. Третий — снизу, я отбил, но отшатнулся назад.

– Быстрый, – прохрипел Вальгельм.

– А ты медленный, – ответил я, переходя в атаку.

Удары сыпались с такой скоростью, что никто не мог уследить. Только треск стали, вспышки магии и искры, летящие во все стороны. Я рубанул справа — он блокировал. Я рубанул слева — он ушёл. Я ударил снизу — он отпрыгнул.

– Огонь! – крикнул я, и сгусток пламени вырвался из свободной руки.

Вальгельм выставил щит — пламя разбилось о него, не причинив вреда.

– Слабо, – усмехнулся он.

Я не ответил. Вместо этого я соединил две стихии — огонь и молнию. Шар засиял белым светом.

– А это?

Вальгельм побледнел. Он попытался уйти в сторону, но я уже выпустил заклинание. Оно ударило его в плечо, разорвало плащ, обожгло кожу. Он закричал и отлетел к баррикаде.

Но и я не удержался. Магия откатилась назад, ударив по мне с той же силой. Меня отбросило на мост. Спина ударилась о камни, в глазах потемнело.

Оба лежали неподвижно на земле.

– Живее! Оттащите Вальгельма! – крикнул кто-то.

Двое солдат выскочили из-за баррикад, схватили колдуна и исчезли в дыму.

Я пошевелился. В ушах звенело. С трудом, опираясь на меч, поднялся на ноги. По спине текла кровь — горячая, липкая.

– Ну, держитесь, – прохрипел я.

Я спрыгнул с моста в воду. И не провалился. Стоял на поверхности, как на твёрдой земле.

Вода вокруг замерла. Я присел, коснулся её руками, сложил пальцы в знак.

Сначала ничего не происходило. Потом вода дрогнула. Рябь пошла во все стороны, а потом — тишина. Такая, что стало слышно, как бьётся моё сердце.

А потом вода начала уходить. Не отступать — исчезать. Река уходила из берегов, но не разливалась — собиралась в одной точке. Передо мной.

– Бегите! – закричал кто-то на том берегу. – БЕГИТЕ!

Вода взметнулась стеной. Выше человеческого роста. Выше деревьев. Выше баррикад. Она нависла над берегом, чёрная, тяжёлая, готовая рухнуть.

Я взмахнул руками.

Волна обрушилась.

Грохот стоял такой, что заложило уши. Вода крушила баррикады, вырывала деревья с корнями, сметала людей, как щепки. Крики тонули в рёве. Я видел, как солдат отбросило на скалы, как ломались телеги, как тонули лошади.

А потом — тишина.

Вода схлынула так же быстро, как и пришла. На берегу не осталось ничего: ни баррикад, ни защитников. Только грязь, обломки и тишина.

Река Ярге обмелела. Из полноводной превратилась в ручей.

Имперцы не стали ждать. С криками они бросились на другой берег, добивая выживших. Тех было мало.

Я стоял и смотрел, как мимо бегут солдаты. Не слышал их — в ушах звенело. Вода стекала с плаща, смешиваясь с кровью.

Сделал шаг. Второй. Третий.

И рухнул лицом в грязь.

– Тащите его!

Меня подняли, понесли. Я видел только размытые силуэты, слышал обрывки фраз.

– Держись, Лео! Не закрывай глаза!

Я закрыл.

Темнота была плотной, тёплой. Я плыл в ней, не чувствуя тела. Где-то далеко слышались голоса, но я не мог разобрать слов.

А потом появилась боль. Сначала тупая, далёкая. Потом острая, режущая — в спине, в плече, в каждой сломанной кости.

Я попытался открыть глаза — и не смог. Веки были тяжёлыми, как камень.

– Он ещё не очнулся? – Голос Ворона звучал глухо, будто из-за стены.

– Нет, – ответил Берт. – Вот, меч его. Возле него подобрал.

Я слышал их, но не мог пошевелиться. Только лежал и слушал, как где-то рядом капает вода.

А потом — вспышка.

Даже сквозь закрытые веки я увидел свет. Яркий, белый, он разлился по палатке, и на мгновение стало тихо.

– Это невероятно, шар света, движется сам! – выдохнул Берт.

– Где он? – спросил голос. Женский. Знакомый.

– В палатке, – ответил Ворон.

Шаги приблизились. Кто-то отодвинул врача:

– Туда нельзя! – Мне можно.

Она села рядом. Я почувствовал её тепло. Она взяла мою руку в свои ладони.

– Держись, – прошептала она. – Пламя в тебе ещё не угасло.

Я очнулся через несколько дней. Точнее, не очнулся — пришёл в себя настолько, чтобы понимать, где нахожусь. Пахло кровью, травами и потом. Рядом кто-то стонал. Лазарет.

– Значит, стоим мы на берегу, – рассказывал солдат, примостившийся у входа в палатку. – Стрелы свистят, катапульты молотят... И тут – бах! Из воды стена поднялась! Высотой, как стены Дол-Вар! И одним махом – весь вражеский берег смыло!

– Що? – Второй солдат, только прибывший в лагерь, уставился на него. – Байки рассказываешь!

– Тихо! – рявкнул подошедший командир. Оба вытянулись. – Через два часа отправка на Дол-Вар. Готовьтесь.

– Есть!

Когда командир ушёл, рассказчик вытер пот со лба:

– Я уж думал, энто нам всем крышка...

– Дык повезло, значит. – Второй хлопнул его по плечу. – Ладно, давай к складу, телеги снаряжением грузить. Путь далёкий.

Армия Империи разделилась. Первая часть ушла к Карну, вторая осталась на Ярге, третья двинулась к Дол-Вару. Шеститысячный гарнизон охранял берег, пять тысяч спешили на выручку Карну, семь тысяч — к Дол-Вару.

«Что же развернётся на севере этой весной?» – думал я, вторую неделю лёжа в лазарете.

Врач только качал головой: магическое восстановление шло быстрее, чем у обычных людей. Да и просто регенерация... Он не мог объяснить, но я знал причину.

– Говорят, на Лео раны заживают как на собаке, – засмеялся Берт.

– Берт, не выражайся, – буркнул Брайн.

– Хо-хо! "Не выражайся"! – передразнил Берт. – У меня вот идея, парни.

– Ну и что ты надумал? – Райнинг покосился на Марию.

– Надо бы нам... – Берт понизил голос, – ...тихо, чтобы никто не слышал... выпить.

Все замолчали.

Из палатки лазарета вышел Лео. Он был бледен, под глазами залегли тени, но он шёл сам, не опираясь на посох и не хромая. Мария шла следом, готовая подхватить, если он упадёт.

– Давай, Берт, – сказал я, подходя к костру. – Хорошая идея. У меня уже глотка пересохла. Надо бы чего-то такого... за душу берущего.

Все удивлённо уставились на меня. Кроме Марии.

– Вот! – Берт аж подпрыгнул. – Даже Лео одобрил! А вы? Эх... Ну ничего. Ждите, у меня есть пара душераздирающих напитков.

Вечер выдался прохладным. Ветерок лениво трепал пламя костра, над которым висел котелок с ухой. Аромат разносился по всему лагерю.

– Если есть уха, то мясо нам нахрена? – мелодично пропел Берт, помешивая варево.

– Рыба тоже мясо, – авторитетно заявил Брайн. – Но это неважно. Я сто лет уху не ел!

– Прямо сто? – съехидничал Райнинг.

– Да не в прямом смысле! – Брайн всплеснул руками. – Райнинг, чего ты докопался?

– Да ничего я не сделал, – Райнинг замахал руками и вдруг вскочил: – Лео! Мы здесь! И даму приглашаем!

Я и Мария подошли к костру, сели рядом на бревно.

– Ну, Берт, – Лео сразу перешёл к делу, – показывай свой душераздирающий напиток.

Берт торжественно извлёк из рюкзака две здоровенные бутыли.

– Водка. Она и в Ангере водка. – Он откупорил одну и разлил по стаканчикам. – Ну что, братцы... и дама... по первой?

Все устроились у огня.

– Братцы! – Берт поднял стакан. – Первый тост – за нашего героя! Выпьем до дна!

Выпили.

– Ух... – я зажмурился, чуть дернувшись. – Хороша! Берт, где ты такую радость откопал?

– Да случай вышел, – уклончиво ответил Берт.

– А вот мне важно! – Брайн нахмурился. – Водка чертовски хороша. Не ломись, говори!

– Ладно, уговорили! – Берт сдался. – Генерал отдал. Сказал: "Выпейте, бравые воины, да по рюмахе за Леонарда опрокиньте".

– Ха-ха! – засмеялся Брайн. – Генерал отдал! Сказочник ты, Берт. Но за Лео – давай! Герой Ройнинга, герой Ярги... За тебя!

Он опрокинул стакан.

– Ну, раз уж я сегодня такой болтливый, – Берт хитро прищурился, – скажи-ка, Лео, что за девица с тобой? Откуда такая милашка?

Лео отпил водки.

– Рассказывал же. Нейнарт, друиды... Думал, я сочинил?

Все замолчали. Берт открыл рот, но закрыл, сделав глоток.

– Мария, – Я обнял её за талию, – ну не молчи.

– Это правда. – Мария говорила спокойно, глядя прямо в глаза. – Я тот самый живой меч. Раньше меня звали Элдан. Теперь я Мария.

Она не отстранилась, наоборот — прижалась к Лео ещё крепче.

– Ну, Лео, везунчик! – выдохнул Брайн. – Красавица какая! Мария, добро пожаловать в команду! Давай представлю всех: рядом с тобой — Леонард Форд, он же Лео. Справа от него – я, Брайн. Левее – Марий, трубадур. Слева от него – Берт, глупая голова. А напротив – Райнинг из Ройнинга.

Мария встала и поклонилась. Остальные кивнули.

– Брайн! – возмутился Берт. – Мешок картошки у лукошки! С каких пор я глупая голова?

– Да любя я, любя!

– Ах ты старый черт... – Берт погрозил кулаком, но улыбался. – Ладно, прощаю. Водка сегодня добрая, не до ссор.

– Тост! – Лео поднялся. – Спасибо вам, парни, что были рядом. Жаль, не все здесь, но... здоровья нам всем. А гирдийцы... – он махнул рукой, – неважно. Выпьем за нас!

– Да!

Стаканы звякнули.

Беседа потекла легко, неторопливо. Брайн подкалывал Берта, тот огрызался беззлобно. Райнинг засыпал Марию вопросами, и она, к его удивлению, отвечала охотно, даже смеялась. Я увлёкся разговором с Марием о поэзии, о культурах дальних стран.

Берт, разомлевший от водки и ухи, откинулся на бревно и мечтал вслух:

– Вот кончится война... пойду в повара. Открою свою забегаловку. Уху буду варить... такую, что пальчики оближешь. От клиентов отбоя не будет!

– Ага, – кивнул Брайн, – а мы к тебе в гости ходить будем.

Мария переглянулась со мной. В её глазах плясали отблески костра.

Здесь и сейчас войны не было. Только костёр, друзья и тишина.

Марий достал из-за спины лютню, провёл пальцами по струнам, пробуя звук. Потом, закрыв глаза, начал играть. Мелодия была тихой, тягучей, как закат над полем.

И запел:

«У опушке у лесной.

Стоял дом вот такооой.

Высотой как клен.

А с него не кто другой.

Нежно звал меня с собой.

И красавица девица.

Встретила меня.

Вся такая прям светится.

Как ночная звезда.

Я вступил в её объятия.

Голову я потерял.

От её запаха.

Она меня звала.

Зазывала как сирена.

Столь же прекрасна и опасна как она.

И сказала нежно мне на ухо: Люби меня и не отпускай некогда.

Но звезда одна на небо так и осталась там.

А я ночами не спал.

Все вспоминал о ней.»

Голос его был негромким, но чистым. Мы слушали, не перебивая. Даже Берт перестал ёрзать.

– Красиво… – тихо сказал я когда он закончил.

Мария, сидевшая рядом, чуть сжала мою руку.

– А ком она? – спросил Брайн.

– Баллада об Аруэли и Торне, – гордо ответил Марий. – Любовь эльфийки к человеку.

– Эх, – вздохнул Берт, – я б эльфийку... ну, в общем...

– Берт, – осадил его Ворон. – При даме.

– Да я ничего... – замялся Берт. – Красиво, говорю. Очень.

- Берт, все мы знаем, что эльфы красивые сами по себе. Я бы тоже не отказался бы сказочной ночи с эльфийкой. А ты бард? - Поинтересовался Брайн - Есть у меня, что сердцу мне мила, но далеко она от меня. - певучно ответил бард. - Бедняжка твоя, ждёт тебя наверняка. Но знай же ты война не закончится некогда. - Также мелодично подражая барду, пропел Берт. - Как она выглядит? Необычайно красивая да, ножки наверняка стройные, длинные, а бюст такой что… что небось перехватывает дыхание? - С небольшой ухмылкой сказал Брайн. – Она герцогиня южных имперских земель, – сказал Марий, расплывшись в улыбке влюблённого юнца.

– Действительно? – холодно спросил я. – Я вот знал одну такую госпожу.

Все посмотрели на меня, переглянулись, подмигнули, мол, давай, продолжай.

Я отпил водки. Поставил стакан. Посмотрел на огонь.

– Это было на последнем курсе, – начал я. – Пригласили меня на юг, в провинцию Фан. Сказали, из-за винодельни. Мол, сотрудничество обсудить. А я им: "Винодельней сестра занимается, Анна Форд. Я только за поместьем смотрю".

– И что? – подал голос Марий.

– А ничего. – Я усмехнулся. – Приходит ко мне сама герцогиня Маргарита ле Круа. Красивая женщина, скажу я вам.

– Так ты её видел? – тихо спросил бард, сглотнув.

– Конечно. – Я посмотрел на него с лёгкой улыбкой. – А ты, выходит, нет? Ну, тогда понятно…

Берт зевнул, но продолжал слушать.

– Поговорили мы с герцогиней. И тут я понял, зачем меня на самом деле позвали.

– Зачем? – спросил Брайн.

– У неё две дочери. Одной четырнадцать, другой семнадцать. И сын, мелкий совсем, лет шести. И меня… – я сделал паузу, – хотели женить на старшей.

– Епт! – Брайн чуть не слетел с бревна. – И ты отказал? Герцогине?!

– Да, Брайн. – Я посмотрел ему прямо в глаза. – Я знаю, кто я такой. И не хочу обрекать людей из-за себя.

– О чём ты? – Райнинг оторвался от снаряжения.

Я замолчал. Взял стакан, посмотрел на свет костра. Водка казалась кровью.

«Скажешь — и всё изменится. Не скажешь — так и будешь нести это один».

Я поставил стакан. Посмотрел на них. На Берта, Брайна, Райнинга, Мария. На Ворона, который молча сидел в тени. На Марию, которая ждала.

– Только не смейтесь, – сказал я тихо. – Я бессмертный.

Тишина. Даже костёр, казалось, замер.

– Ну… – Берт кашлянул. – Ты, друг, перепил. Мария, скажи ему.

– Это правда, Берт, – спокойно ответила Мария.

Марий открыл рот и закрыл.

– Это… это не шутка? – выдавил он.

– Нет, Марий. – Я не улыбался.

– И сколько раз ты… умирал? – спросил Берт.

– Один. И хватило.

– А что терял?

– Руку. – Я усмехнулся. – А душу… душу я теряю здесь, на войне.

Никто не сказал больше ни слова. Один за другим они поднимались и уходили в палатки. Даже Берт, который вечно ёрзал, ушёл молча.

Я остался у костра. Мария сидела рядом, положив голову мне на плечо.

– Ты сделал правильно, – тихо сказала она.

– Знаю, – ответил я. – Но легче не стало.

Война не ждёт. Но сегодня она могла подождать.

Глава 5. Дол-вар

Дол-Вар — одна из старейших крепостей Империи Лавр. Её стены, сложенные из тёмного камня, возвышались над водной гладью реки Ярге. Они хранили путь к северной границе Империи — и открывали дорогу прямо к столице Гирдии.

Говорили, что эту крепость строили ещё при первом императоре. Камни помнили то, что люди давно забыли.

В этот день Дол-Вар утонул в тумане. Издалека, если вообще можно было что-то разглядеть, на стенах мерцали лишь огни факелов. Ветер доносил запах сырости и дыма — и ещё чего-то тревожного, что заставляло старых солдат хмуриться.

Имперские войска знали: осада начнётся со дня на день.

Командир крепости, Марк Ротвер, был ветераном. Он участвовал в трёх войнах, потерял двух сыновей, но продолжал служить. Говорили, что после похорон младшего он не плакал — просто закурил и пошёл проверять караулы.

Он знал: Кайл вар Магир, брат генерала Энхерта, уже ведёт армию к Дол-Вару.

Марк был готов. Готов держаться столько, сколько потребуется. Даже если помощь не придёт — он умрёт здесь. Во имя Империи.

Комната командира

Кабинет Марка больше походил на штаб-квартиру, чем на жилое помещение. На стенах висели карты крепости и окрестностей, на некоторых были отмечены возможные направления ударов противника — красными чернилами, по старой привычке. Стол утопал в бумагах, пепельница была забита бычками. Стены давно требовали побелки.

Марк сидел за столом, курил и слушал доклад. Дым тянулся к потолку, смешиваясь с запахом старого дерева и пороха.

— Командир, разведка подтвердила: войска Гирдии под командованием Кайла вар Магира уже в пути. — Молодой солдат стоял по стойке «смирно». Его руки были в шрамах — видимо, успел повоевать.

Марк выпустил дым, посмотрел на солдата. В глазах его не было страха. Была усталость.

— Хорошо. Спасибо. Позови Норта.

Солдат склонил голову и вышел.

В комнату шагнул низкий мужчина с рыжей бородой, когда-то подпаленной огнём. Снаряжение на нём было проще, чем у остальных, потрёпанное — но каждая деталь говорила об опыте, отточенном годами войны.

— Командор. — Он склонил голову.

— Норт, присаживайся. — Марк указал на стул. — Как обстановка? Дух солдат?

Норт сел, положил руки на стол.

— Всё тихо. Войска Гирдии в трёх днях от крепости. Провизии и снаряжения скудно, но даже под сильным натиском продержимся больше двух недель. Дух солдат высок, командор. Как никогда.

Марк затушил сигарету и тут же закурил новую.

— Понял. Пока есть время, пусть отдыхают. Наблюдение оставить как есть. - Марк встал, подошёл к комоду, достал бутыль водки и поставил на стол.

— Пить на службе? — Норт приподнял бровь.

— Пить в последний раз с братом. — Марк откупорил бутыль водки, разлив по рюмкам, потянул к брату и взял в руки рюмку.

— Тогда за тех, кто дружит. За тех, кто с нами. И за тех, кто будет после нас.

Норт взял рюмку и отпил вместе с Марком.

— Считаешь, мы погибнем? — спросил Норт, ставя рюмку.

— Мы как в братской могиле, брат. — Марк закурил, выдохнул дым. — Ни одного письма о подкреплении. Ни о припасах.

— Враг блокирует доставку, чтобы мы упали духом. Думают, нам конец.

— Старые методы. — Марк усмехнулся. — Блокада путей снабжения. Только они не знают, что в этой крепости сидят два брата.

Он откинулся на стуле, улыбнулся:

— Стальной Молот и Огненная Борода.

Норт тоже улыбнулся:

— Их командир молодой. Зелёный.

— Посмотрим, — Марк стряхнул пепел, — что он запоёт, когда поймёт, что сломать нас нельзя.

Лагерь Гирдии вблизи крепости

Вечер опустился на лагерь третьей армии Гирдии. Костры горели ярко — дров не жалели. Вокруг одного из них, самого большого, собралась компания молодых офицеров. Вино лилось рекой, тосты звучали один громче другого.

В центре, на походном стуле, обитом бархатом, развалился Кайл вар Магир. Двадцать три года, младший брат прославленного генерала Энхерта, любимец двора и, как он сам считал, восходящая звезда королевства.

Он пил не спеша, но с такой лёгкостью, будто вино было водой. Каждый глоток сопровождался новым тостом. Каждый тост — новым взрывом смеха.

Форма на нём сидела безупречно — тёмно-синий мундир с золотым шитьём, сверкающие сапоги, ни одного пятнышка. На поясе — меч с драгоценными камнями на рукояти. Меч, который ни разу не бывал в настоящем бою.

Кайл говорил громко, размахивая кубком, и каждое его слово звучало как команда, хотя никто не просил его командовать.

— …а мой брат, генерал Энхерт, говорил мне: «Кайл, не лезь на рожон, учись у стариков». А я ему: «Брат, я уже всему научился. Ещё когда в академии был». — Кайл рассмеялся, поднимая кубок. — И вот я здесь, командую армией, а он там, на Ярге, с мужиками в болоте сидит. Ждёт, пока подойдут эти… как их… имперцы.

— Говорят, — осторожно начал один, совсем юный, с едва пробивающимися усами, — в Дол-Варе сидят два брата. «Стальной Молот» и «Огненная Борода». Ветераны. Ещё с прошлой войны.

Кайл отмахнулся так, будто отгонял муху.

— Ветераны? Это те, кто уже одной ногой в могиле? Мы им поможем туда шагнуть побыстрее.

Он встал, поправил мундир, обвёл взглядом слушателей. В свете костра его лицо казалось почти красивым — правильные черты, гордый взгляд, лёгкая улыбка.

— Завтра мы выступаем. А послезавтра я буду пить вино в кабинете этого… как его… Марка Ротвера. И его бородатого братца. — Он сделал паузу для смеха. Смех раздался, но не такой дружный, как раньше.

— За Кайла вар Магира! — выкрикнул кто-то из свиты.

— За будущего героя Гирдии! — подхватил другой.

Кайл улыбнулся шире, принимая почести, как должное.

Он не видел, как в стороне, у крайнего костра, сидел старый солдат. Лет пятидесяти, с глубокими морщинами на лице и шрамом через всю щёку. Он молча чистил меч, глядя на огонь. Меч был простой, без украшений, но лезвие сверкало в свете пламени.

Рядом с ним примостился молодой парень, новобранец.

— Дядя Горт, а чего вы не с генералом? — спросил он шёпотом.

Старик хмыкнул, не поднимая глаз.

— Потому что я, малец, уже был в трёх кампаниях. И знаю: стены Дол-Вара просто так не падают. А те, кто их защищает… — Он поднял меч, посмотрел на лезвие. — Их не берут ни молодостью, ни вином, ни громкими тостами.

Новобранец испуганно оглянулся на шумный костёр.

— А генерал… он знает?

Горт усмехнулся, убрал меч в ножны.

— Генерал знает всё. Ему так кажется.

Ночь прошла. К утру лагерь Гирдии затих. Догорели костры, офицеры разошлись по палаткам, и только дозорные ходили вдоль укреплений, вслушиваясь в темноту.

А на рассвете в шатре Кайла раздался крик.

Утро для Кайла нельзя было назвать хорошим.

— ДА КАК ОНИ ПОСМЕЛИ?! ЭТИ СТАРЫЕ МАРАЗМАТИКИ!

Он рвал на куски пергамент, который час назад принёс переговорщик. Лицо его побагровело, зубы скрипели так, что, казалось, вот-вот раскрошатся.

— АТАКОВАТЬ КРЕПОСТЬ НЕМЕДЛЕННО! СОТРИТЕ В ПОРОШОК ЭТУ РАЗВАЛИНУ!

Его вопли разносились по лагерю, долетали до стен и даже, кажется, до самых туч.

А на стенах крепости Марк Ротвер смотрел на вражеский лагерь и усмехался.

— Этого юнца даже отсюда слышно, — сказал он, глядя в сторону гирдийцев.

Рядом стоял молодой солдат, недавно прибывший в крепость. Лицо его было бледным, руки дрожали, но он старался держаться прямо.

— А что вы ему написали, командир?

Марк широко улыбнулся, сверкнув зубами.

— Пару ласковых. Что мать его будет скакать по всем солдатам нашей крепости, когда мы раскроем ему череп.

Он громко рассмеялся, хлопнул солдата по плечу. Тот вздрогнул, но улыбнулся — робко, неуверенно.

Отсмеявшись, Марк повернулся к гарнизону. Солдаты стояли вдоль стен — уставшие, грязные, но с оружием в руках. Кто-то сжимал древко копья так, что костяшки белели. Кто-то шептал молитву. Кто-то просто смотрел вперёд пустыми глазами.

— Солдаты! — голос Марка прокатился над стеной, твёрдый, как камень. — Отцы, сыны и дети Империи!

Он замолчал на секунду, обводя их взглядом.

— Покажем этим свиньям, что даже отбросы нужно заслужить, а не брать! Усилить барьер! Приготовить орудия! Да хранит нас Император!

Он ударил кулаком в грудь, прямо по доспехам.

— ЗА ИМПЕРИЮ!

Тишина длилась мгновение. А потом десятки глоток взорвались:

— ЗА ИМПЕРИЮ!

Солдаты разбежались по позициям. Кто-то бежал, кто-то шёл, но никто не остался на месте. Даже тот молодой солдат, который только что дрожал, теперь сжимал меч и смотрел на врага.

Перед штурмом.

Солнце только поднялось над горизонтом, когда армия Кайла пришла в движение. Тысячи солдат выстраивались в боевые порядки: тяжёлая пехота в центре, лучники на флангах, осадные лестницы и тараны — всё, как учили в академии.

Кайл стоял на небольшом холме в окружении свиты. Лицо его ещё хранило следы утренней ярости, но сейчас он старался выглядеть спокойным и величественным.

— Начинайте, — бросил он, даже не взглянув на командиров.

Загудели рога. Армия двинулась вперёд.

На стенах.

Марк смотрел на приближающиеся ряды врага с холодным спокойствием.

— Идут красиво, — заметил Норт, стоявший рядом. — Прямо как на параде.

— На параде и умрут, — усмехнулся Марк. Он повысил голос, обращаясь к защитникам: — Ребята, не спешите! Пусть подойдут поближе. Лучники — ждать сигнала!

Солдаты замерли у бойниц. Тишина давила на уши.

Штурм крепости.

Первые ряды гирдийцев достигли зоны поражения. Марк махнул рукой.

— Огонь!

Тысячи стрел сорвались со стен, обрушиваясь на наступающих. Десятки солдат упали, но строй не дрогнул. Гирдийцы бежали вперёд, неся лестницы и тараны.

— Лестницы! — заорал кто-то из защитников.

Началось. Солдаты сбрасывали лестницы, лили смолу, стреляли почти в упор. Крики, лязг металла, запах крови — всё смешалось в один сплошной гул.

Норт работал как машина. Мелькал меч, падали тела, но гирдийцы лезли снова и снова.

— Держать строй! — ревел он, перекрывая шум.

Кайл внизу

Кайл смотрел на штурм с холма. Он ждал, что ворота вот-вот рухнут, что стены падут — но ничего не происходило. Гирдийцы гибли десятками, а крепость стояла.

— Почему они не продвигаются?! — выкрикнул он. — Бросьте резервы!

— Господин генерал, — осторожно заметил седой офицер, — может, стоит перегруппироваться? Потери слишком велики…

— МОЛЧАТЬ! — Кайл ткнул в него пальцем, на его лбу вздулась вена, от перенапряжения, — Я сказал — бросить резервы! ЖИВО!

Кульминация штурма

На стенах стало жарче. Гирдийцы всё же смогли закрепиться на одном участке. Несколько солдат ворвались на стену, завязался рукопашный бой.

Марк увидел это и рванул туда, выхватив меч.

— За мной!

Он врубился в толпу врагов, работая мечом как молотом. Сталь звенела, кровь брызгала, тела падали. Рядом рубился Норт, его рыжая борода быстро стала красной.

Через минуту всё было кончено. Последний гирдиец рухнул со стены вниз.

Марк тяжело дышал, опираясь на меч.

— Отбили, — выдохнул он. — Норт, цел?

— Жив, — отозвался тот, вытирая кровь с лица. — Но долго мы не продержимся, брат.

Отступление гирдийцев

Внизу затрубили рога — сигнал к отступлению. Гирдийцы откатывались назад, оставляя под стенами сотни тел.

Кайл смотрел на это, сжимая кулаки так, что побелели костяшки.

— Завтра, — процедил он сквозь зубы. — Завтра я сотру эту крепость в пыль.

Никто ему не ответил. Даже свита молчала.

***

На стенах после боя

Марк стоял у края стены, глядя на уходящего врага.

— Норт, — позвал он тихо.

— Да?

— Ты прав. Долго мы не продержимся. Но один день мы уже выиграли.

Норт кивнул.

— Сколько у нас осталось?

Марк посмотрел на небо, прикинул.

— Если будут так же лезть — неделя. Если придумают что-то умное — меньше.

— А если помощь не придёт?

Марк усмехнулся, хлопнул брата по плечу.

— Тогда умрём красиво.

Они стояли вдвоём на стене, глядя на заходящее солнце. Внизу догорали остатки осадных лестниц, и ветер разносил пепел по полю.

Шло время осада продолжалась, Кайл поубавил свой пыл, но насадить на пики, тех стариков, еще очень жаждал. Крепость за эти две недели осады изрядно потрепана, солдаты империи вымотаны, но стоят, провизии нет, снаряжение нет.

Как бы солдаты Гирдии не пытались стены они взять никак не могли. Осадные башни уничтожены, а большинство лестниц разбиты вдребезги.

Утро пятнадцатого дня.

Солнце поднималось над Дол-Варом, но его лучи уже не находили целых стен. Две недели осады превратили крепость в израненного зверя: башни почернели от огня, зубцы стен осыпались, ворота держались на честном слове и магии.

На стенах защитники еле стояли на ногах. Лица серые от усталости, глаза впали, руки дрожат — но никто не уходил.

— Стрелы! Ещё нужны стрелы! — крикнул кто-то.

— Сука, нет стрел! — рявкнул в ответ десятник. — Кидай камни! Отбивай камнями!

Солдаты хватали обломки стен, булыжники, всё, что могло лететь, и швыряли вниз, на лезущих гирдийцев. Каждый камень находил цель, но врагов было слишком много.

Внизу, в лагере гирдийцев.

Кайл стоял у шатра, глядя на крепость. Его мундир уже не был идеальным — пыль, пятна пота, под глазами тени. Он не спал третьи сутки.

Перед ним стояли военачальники. Усталые, злые, в пыли.

— Генерал, это самоубийство! — выпалил один, не в силах больше молчать. — Мы уже потеряли больше двух тысяч! Они держатся, как бешеные псы! Каждый камень, каждая стрела — в наших!

Кайл молчал. Он смотрел на стены, и в его глазах горело что-то новое. Не ярость. Решимость.

— Пушка готова? — спросил он сухо, облизнув пересохшие губы.

Военачальники переглянулись.

— Да, генерал. Заряжена и наведена.

Кайл кивнул, медленно, как будто решая что-то внутри себя.

— Уничтожить ворота. Взрывом. Все силы — внутрь. Исполнить.

— Но генерал, если мы взорвём ворота, они пойдут в пролом, но потери...

— Исполнить! — оборвал Кайл. Голос его был тихим, но таким, что спорить расхотелось. — Я сказал. Ворота. Все силы. Сегодня.

На стенах Марк заметил движение внизу. Что-то большое, громоздкое, выкатывали из рядов гирдийцев.

— Норт, — позвал он тихо. — Глянь.

Норт подошёл, прищурился.

— Пушка... — выдохнул он. — У них пушка, брат.

Марк усмехнулся. Устало, горько.

— Дождались. Две недели держались, а теперь...

Он обернулся к солдатам. Те смотрели на него — кто с надеждой, кто с обречённостью, кто с усталым безразличием.

— Ребята, — сказал Марк негромко, но так, что услышали все. — Сейчас они вынесут ворота. Полезут внутрь. У нас нет стрел, нет еды, нет сил. Но у нас есть... — он постучал кулаком по груди, — это. Сердце.

— ЗА ИМПЕРИЮ! — крикнул кто-то.

Крик подхватили, но он был слабее, чем в первый день. Солдаты устали. Но стояли.

Грохот разорвал тишину. Ядро ударило в ворота, и те, продержавшиеся две недели, разлетелись в щепки. Магический барьер, питаемый последними силами магов, лопнул, как мыльный пузырь.

— ВПЕРЁД! — заорали внизу.

Гирдийцы хлынули в пролом, как вода в прорванную плотину.

Марк выхватил меч.

— Брат, — сказал он, глядя Норту в глаза. — Если мы сегодня умрём — умрём красиво.

Норт усмехнулся, поправил перевязь.

— Я всегда знал, что ты романтик, Марк.

Они шагнули навстречу врагу. За ними — последние защитники Дол-Вара.

Дождь обрушился внезапно, словно небо разверзлось водопадом.

Удар — доспех разорвало.

Удар — шлем проломил череп.

Удар — ноги хрустнули, и тело рухнуло наземь.

— Ну что, псы гирдийские? — Марк взмахнул молотом, и очередной солдат отлетел в сторону. Вода стекала по его доспехам ручьями. — Меня на всех хватит!

Рядом, молча, работал Норт. Огненный меч шипел под дождём, пар поднимался над клинком, но пламя не гасло. Он сдерживал натиск, с другой стороны, не давая врагу пройти.

Два брата стояли в проёме ворот. Два брата против целой армии.

И вдруг — молния.

Она ударила точно в мост, соединяющий землю с воротами, разнеся его в щепки. Гирдийцы, не успевшие перейти, попадали в ров.

— АХА-ХА-ХА! — рассмеялся Марк, запрокинув голову. — Император милостив! Сама природа за нас!

Но смех оборвался.

Глухой удар сотряс землю — словно с неба рухнул валун. Пыль рассеялась, и в центре воронки стоял человек.

Чёрный плащ, длинные волосы, лицо в шрамах.

Вальгельм.

Кайл, наблюдавший за битвой с холма, выдохнул сквозь зубы:

— Сука… колдун, наконец-то.

Вальгельм творил заклинание. Воздух вокруг него заискрился, цепная молния уже готова была сорваться с пальцев.

Марк и Норт стукнулись оружием — молотом и мечом. Звон разнёсся над полем.

— Красиво, как в легендах, брат, — сказал Марк, глядя в глаза Норту.

— Красиво, как герои Империи, брат, — ответил Норт.

Вальгельм занёс руку для удара.

Но сбоку, прямо в воздухе, раскрылся портал.

И из него, как пушечное ядро, вылетел чистый сгусток магии. Он врезался Вальгельму в бок, отбросив колдуна на несколько метров. Тот рухнул в грязь, подняв тучу брызг.

Кайл, наблюдавший за битвой с холма, выдохнул сквозь зубы:

— Блять… ещё один.

Из портала шагнул человек в чёрном. Мокрый плащ, в руке меч, руны полыхали холодным синим цветом, который ещё дымился после заклинания.

— Новое заклинание, колдун, — сказал он, глядя на поднимающегося Вальгельма. — Как тебе? Все кости сломаны?

Вальгельм поднялся из грязи медленно, как будто время текло иначе. Он отряхнул плащ, поправил волосы, и только потом посмотрел на меня.

— Ты, — сказал он тихо, но голос разнёсся по всей площади.

— Я, — ответил Леонард, опуская меч в землю. — Соскучился?

Вальгельм не ответил. Вместо этого он выбросил руку вперёд, и из земли вырвались чёрные шипы, целясь прямо в меня.

Я даже не шелохнулся. Шипы рассыпались в пыль, не долетев до меня и метра.

— Плохое заклинание, — заметил Леонард. — У тебя магия кончилась или просто руки кривые?

Вальгельм рванул вперёд, выхватив меч. Его клинок источал тьму, и каждый взмах оставлял в воздухе чёрный след.

Первый удар пришёлся сверху — я принял его на меч, искры брызнули в стороны. Второй — сбоку, я ушёл в сторону, но лезвие полоснуло по плащу. Третий — снизу, я отбил и сразу контратаковал, целясь в корпус.

Вальгельм блокировал, но отшатнулся.

— Ты быстрее, чем в прошлый раз, — процедил он.

— А ты — нет, — ответил Леонард и пошёл в атаку.

Леонард рубанул справа — он парировал. Слева — он ушёл. Леонард ударил снизу — он отпрыгнул. Мечи звенели, искры летели во все стороны, дождь шипел на раскалённом металле.

— Огонь! — крикнул Леонард, и сгусток пламени вырвался из свободной руки.

Вальгельм выставил щит — огонь разбился о него, не причинив вреда.

— Слабо, — усмехнулся он.

Леонард не ответил. Вместо этого Леонард соединил две стихии — огонь и молнию. Шар засиял белым светом, воздух вокруг затрещал.

— А это?

Вальгельм побледнел. Он попытался уйти в сторону, но я уже выпустил заклинание. Оно ударило его в плечо, разорвало плащ, обожгло кожу. Он закричал и отлетел назад, кубарем покатившись по земле.

Но и Леонард не удержался. Магия откатилась назад, ударив по мне с той же силой. В глазах потемнело, но я устоял.

Вальгельм лежал в грязи, тяжело дыша. Я подошёл, меч наготове.

— Убей меня, — прохрипел он. — И я наконец отдохну.

Я занёс меч. И замер.

— Нет, — сказал Леонард. — Ты умрёшь не сегодня.

Я опустил меч и отошёл.

— Почему? — выдохнул Вальгельм.

— Потому что твоя смерть ничего не изменит. А ты ещё пригодишься.

Леонард развернулся и пошёл к братьям. Вальгельм остался лежать в грязи, глядя в небо.

— Ха… глупый малец… ещё пригодишься?

Марк и Норт смотрели на Леонарда, как на пришельца.

— Ты кто вообще такой? — спросил Марк, опуская молот. Голос его был хриплым, но в глазах мелькнуло что-то вроде надежды.

— Леонард Форд, — ответил я, убирая меч в ножны. — Наёмник. Из отряда «Уган».

Марк присвистнул, хотя на его лице ещё застыла кровь.

— «Уган»? Слышал. Говорят, у вас там сам герой Ройнинга.

Леонард промолчал. Только усмехнулся краем губ.

Норт вытер кровь с лица, покачал головой. Он опирался на меч, и я видел, как дрожат его руки — не от страха, от усталости.

— Веселье ещё не кончилось, — сказал он. — У них там армия.

Леонард посмотрел на гирдийцев. Они замерли в нерешительности. Без колдуна, без командира они напоминали стадо, потерявшее вожака. Кто-то оглядывался на холм, где стоял Кайл.

А Кайл смотрел вниз. Его лицо было белым, кулаки сжаты. Он видел, как рухнул Вальгельм, как его солдаты остановились.

— Генерал, — сказал кто-то из офицеров. — Нам нужно… мы должны…

— Отступаем, — тихо сказал Кайл.

— Что?

— Я сказал — отступаем! — крикнул он, и в его голосе не было прежней бравады. Только горечь и стыд.

Он развернулся и пошёл к лошади, не глядя на крепость.

Внизу зашевелились. Кто-то бросил меч, кто-то побежал. Началось отступление.

Леонард повернулся к братьям.

— Армия без командира и без колдуна — просто толпа, — сказал Леонард. — Долго они не вернутся.

Марк посмотрел на меня долгим взглядом. Потом протянул руку.

— Спасибо, — сказал он. — Мы не забыли бы тебя, даже если б захотели.

Я пожал его руку.

— Не стоит, — ответил Леонард. — Я просто делал свою работу.

Глава 6. Карн

Глава 6. Карн

Пока на севере, у Дол-Вара, гремели тяжёлые бои, на западе война шла своим, не менее жестоким путём. Здесь не было ледяных равнин и длинных линий фронта — здесь всё решали камень, высота и упрямство людей, загнанных в угол.

Целью генерала Ронга стал Карн.

Крепость, которую годами считали неприступной, стояла на скалистом утёсе, вцепившись в камень так, будто сама боялась сорваться вниз. Её стены поднимались на три человеческих роста — грубые, тёмные, словно выросшие прямо из скалы. Ворота — дубовые, окованные железом, толщиной почти с борт осадной башни. Подъём к крепости был узким и простреливался со всех сторон.

Идеальное место для обороны.

Ужасное — для штурма.

Внутри Карна гарнизон готовился не к победе, а к смерти. На стенах почти не шутили, в казармах говорили вполголоса, а в глазах солдат стояло то тяжёлое понимание, которое приходит лишь тогда, когда все уже всё поняли, но вслух ещё не произнесли. Подкреплений не будет. Еды осталось мало. Стрел — ещё меньше. А враг уже под стенами.

Командир крепости, старый ветеран с седыми висками, обходил посты, проверял караулы и подбадривал солдат. Он двигался медленно, но твёрдо — как человек, который слишком много раз видел осаду и слишком хорошо знал, чем она заканчивается, если снаружи стоит упорный враг, а внутри пустеют склады.

За спиной его звали Разорителем.

Настоящее имя давно стёрлось. Даже офицеры чаще пользовались прозвищем, полученным ещё в восточной кампании, где он за месяц сравнял с землёй три крепости. Тогда это имя звучало как угроза. Теперь — почти как насмешка судьбы.

Потому что теперь Разоритель сам сидел за стенами и ждал штурма.

Снаружи, на возвышенности перед лагерем, стоял генерал Ронг.

Его тоже звали по-разному. В лицо — «генерал». За спиной — «Крушитель».

Он долго смотрел на Карн, щурясь, будто пытался найти в кладке слабое место. Но крепость сидела на скале крепко и уверенно, словно издевалась над самой мыслью о штурме.

Ронг сплюнул под ноги, облизнул пересохшие губы и усмехнулся.

— Красиво сидят, — негромко сказал он. — Разоритель, значит...

Он ещё раз окинул взглядом стены, башни, узкий подъём к воротам.

— Ничего. Выковыряем.

Потом резко обернулся к офицерам.

— Готовиться к осаде!

Приказ ударил по лагерю, как плеть.

Солдаты сорвались с мест. Инженеры потащили брёвна и канаты, принялись собирать требушеты и катапульты. Кузнецы раздували горны. Маги раскладывали у шатров знаки и амулеты, готовя заклинания для разрушения кладки и прикрытия штурмовых отрядов. Обозные, ругаясь, катили камни к машинам. Всё вокруг пришло в движение — быстрое, злое, привычное.

Армия готовилась ломать Карн.

На стене Разоритель молча наблюдал за этой суетой. С каждым часом вражеский лагерь становился плотнее, собраннее, опаснее. Теперь уже никто в крепости не питал иллюзий. Ронг пришёл не пугать. Он пришёл брать.

К командиру подошёл интендант.

— Сколько у нас стрел? — спросил Разоритель, не сводя глаз с лагеря.

— На два дня, господин командор. Может, на три, если беречь.

— А еды?

Интендант замялся.

— Если урезать пайки — дней на десять. Может, чуть больше.

Разоритель кивнул.

— Понятно.

Он повернулся к солдатам, стоявшим вдоль стены. Те сразу притихли. Кто-то опёрся на копьё, кто-то крепче сжал лук, кто-то просто ждал, не моргая.

— Ребята, — сказал командор.

Голос его был негромким, но по стене разошёлся отчётливо.

— Подкреплений не будет. Ни сегодня, ни завтра. Мы здесь одни.

Над бойницами повисла тишина.

Он не стал утешать их ложью. Не стал обещать помощь, которой не было.

— Но пока мы стоим, Карн не пал, — продолжил он. — Пока мы держим эти стены, они будут платить кровью за каждый шаг. А если нам суждено здесь умереть, пусть потом вспоминают не нашу смерть, а то, сколько им пришлось за неё отдать.

Он провёл взглядом по лицам солдат.

— Мы — люди Гирдии. И покажем этим свиньям, что даже умирать умеем с достоинством.

Кто-то хрипло крикнул:

— За Гирдию!

Крик подхватили. Не громко, не стройно — но честно.

Солдаты устали ещё до начала штурма.

Но стояли.

***

На рассвете осада началась.

Первый камень, выпущенный требушетом, тяжело взмыл в серое небо и с грохотом ударил в стену Карна. За ним пошёл второй. Потом третий. Вскоре воздух наполнился свистом снарядов, треском дерева, криками и гулом ударов. Стены дрожали, башни осыпались каменной пылью, по кладке побежали трещины.

Со стен били в ответ. Стрелы густо сыпались вниз, защитники сбрасывали камни, лили смолу, сталкивали лестницы. В узком подъёме к воротам люди гибли десятками: одни срывались вниз, других давили свои же, третьих крошили сверху валунами.

Но Ронг не отводил войска.

Три дня армия долбила Карн без передышки.

Днём катапульты разбивали стены. Ночью инженеры чинили машины и подтаскивали новые брёвна к таранам. Маги выжигали защитные чары на воротах, а пехота снова и снова шла к стенам, оставляя под ними тела.

К исходу третьего дня под крепостью уже стоял густой запах крови, дыма и мокрого камня. Земля перед стенами превратилась в вязкое месиво, в котором сапоги тонули по щиколотку. Там валялись сломанные лестницы, расколотые щиты и мёртвые — так плотно, что местами по ним уже приходилось идти, как по настилу.

На стенах было не легче.

Защитники спали урывками, ели на ходу, стреляли до крови на пальцах. Воду экономили. Раненых перевязывали прямо у бойниц. Стрелы вытаскивали из тел убитых врагов и пускали обратно. Люди едва держались на ногах.

Разоритель ходил вдоль стены, хрипло подбадривая солдат:

— Держитесь! Они устают быстрее нас! Ещё немного — и захлебнутся!

Солдаты кивали.

Но глаза командора говорили другое. Он видел, как редеют ряды, как пустеют колчаны, как всё чаще люди не успевают отойти от одной бреши, прежде чем приходится бежать к другой.

На четвёртый день Ронг приказал усилить обстрел.

С рассвета по Карну били так, словно хотели не взять крепость, а стереть её с утёса. Камни посыпались градом. Один из них ударил в башню с такой силой, что верхний ярус рухнул вниз, погребя под собой десяток защитников. Пыль заволокла полстены. Из пролома донёсся крик, потом новый залп — и крик оборвался.

К Ронгу подбежал запыхавшийся офицер. Лицо у него было в саже, шлем съехал набок.

— Генерал! Потери уже под тысячу! Люди выдохлись! Ещё день такого штурма — и шеренги посыплются!

Ронг даже не обернулся. Он стоял, прищурившись, и смотрел на ворота.

— Завтра пойдём снова, — сказал он.

Офицер замер.

— Но, генерал...

Теперь Ронг повернул голову.

— Ты видишь другой путь? — тихо спросил он.

Офицер промолчал.

— Вот и я не вижу, — отрезал Ронг. — Значит, пойдём этим.

***

Пятый день не принёс прорыва. Имперцы опять шли к стенам, ставили лестницы, цеплялись за каждый выступ и снова откатывались назад. Но кое-что изменилось: защитники уже не отбивали штурмы так уверенно, как в начале. Стрелы летели реже. Ответные крики на стенах звучали слабее. Там, где прежде стояла плотная линия щитов, теперь темнели прорехи.

Карн ещё держался — но уже на одном упрямстве.

К вечеру в шатре Ронга повисла тяжёлая, вязкая тишина. Офицеры стояли над картой, стараясь не смотреть друг на друга. Снаружи доносились стоны раненых, грохот ремонта осадных машин и редкие выкрики караульных.

Ронг медленно водил пальцем по линиям скал, ворот и стен.

— Они думают, что мы устанем, — сказал он наконец. — Думают, ещё день-два — и мы снимем осаду. Пойдём искать обход. Начнём считать убитых и жалеть живых.

Он поднял голову. В глазах горел холодный, упрямый огонь.

— А мы не отступим. Будем бить в одни и те же ворота, пока они не рухнут. Будем терять людей — и каждым таким днём приближаться к победе.

Один из офицеров осторожно кашлянул.

— Генерал, может, всё-таки ударить с другой стороны? Обойти?

Ронг усмехнулся.

— Обойти? Там скалы, капитан. Там даже козы не пройдут. Нет. Пойдём в лоб. Потому что в лоб — это по-нашему.

Больше никто не спорил.

***

На шестой день штурм не стихал ни на час. Осадные машины били почти без пауз, словно Ронг решил задавить крепость не только силой, но и самим ритмом войны — не дать защитникам ни выдохнуть, ни собраться, ни поверить, что ночь принесёт отдых. Ворота стонали под ударами тарана. Внутренние балки трещали. Люди в крепости уже не говорили о победе. Теперь спорили только о том, сколько ещё продержатся створки.

На седьмой день они дрогнули.

Сначала — едва заметно. Потом сильнее. Потом треснула внутренняя балка — протяжно, с хрустом, от которого у многих по обе стороны стен невольно сжались челюсти.

— Держать! — заорали сверху.

Но было поздно.

Очередной удар тарана врезался в створки, и правая подалась внутрь. Кто-то ещё успел крикнуть, чтобы тащили подпорный брус, но следующий удар сорвал ворота с места.

— Пролом!

И в ту же секунду в брешь хлынули солдаты Империи.

Первые мгновения решили всё. Кто занимал проход, тот и выживал.

То, что началось на улицах Карна, уже не было штурмом.

Это была резня.

Узкие проходы, дворы, лестницы, каменные арки — всё превратилось в отдельные очаги боя. Здесь уже нельзя было держать строй красиво и правильно. Здесь рубили в упор, били щитами в лицо, скользили на крови, падали на мёртвых и поднимались снова.

Ронг шёл в первых рядах.

Как всегда.

Меч его давно затупился, и теперь он не столько резал, сколько ломал и крушил. Удар в шлем. Толчок щитом. Шаг вперёд. Ещё удар. Кровь стекала по доспехам, смешиваясь с грязью и сажей, но он не останавливался.

— ВПЕРЁД! — ревел Ронг, перекрывая грохот боя. — НЕ СМЕТЬ ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ!

И солдаты шли.

Не только из страха перед приказом. И не только потому, что сзади подпирали свои. Они шли ещё и потому, что видели: этот старик, которого давно можно было бы оставить в штабе, рубится рядом с ними, дышит тем же дымом и ступает по той же крови. А значит, и им нельзя было дрогнуть.

Защитники Карна дрались до конца. Разоритель собрал остатки гарнизона у внутренней площади и пытался удержать последний рубеж. Людей у него почти не осталось, но отступать было уже некуда. Он бился молча, устало, с тем страшным упорством, которое рождается не из надежды, а из понимания, что всё уже решено, — и всё же надо стоять, пока можешь держать меч.

Когда стих последний крик, Карн пал.

На центральной площади Ронг стоял, опираясь на меч. Вокруг лежали горы тел. Свои и чужие перемешались так тесно, что уже нельзя было разобрать, кто умирал, защищая крепость, а кто — беря её. Кровь стекала по камням тонкими тёмными ручьями. Над городом висел дым. Где-то ещё стонали раненые, но главная ярость боя уже ушла, уступив место тяжёлой, глухой тишине.

— Карн наш, — прохрипел Ронг. — Доложите командованию.

Офицер, стоявший рядом, ответил не сразу. Он смотрел на площадь так, будто только теперь до него дошла настоящая цена победы.

— Что? — спросил Ронг.

— Мы потеряли почти половину армии, генерал.

Ронг перевёл на него взгляд. Тяжёлый, усталый, но спокойный.

— Мы взяли крепость, которую нельзя было взять, — сказал он. — Половина — это цена. И я её заплатил.

Он повернулся и пошёл прочь, оставляя за собой кровавые следы.

***

Штабная палатка Империи гудела, как растревоженный улей. Офицеры склонились над картами, курьеры влетали и вылетали, не успевая откидывать полог. Кто-то считал остатки полков, кто-то уточнял снабжение, кто-то уже прокладывал новые маршруты через перевалы.

Когда внутрь вошёл генерал Ронг, в палатке стало тише.

Он всё ещё был в доспехах, забрызганных грязью и кровью. Лицо — в саже, на щеке запёкшаяся тёмная полоса. Вид у него был такой, будто он вышел не с военного совета, а прямо из пасти битвы.

— Карн наш, — сказал он без предисловий.

Главнокомандующий поднял голову.

— Потери?

Ронг выдержал короткую паузу.

— Половина армии.

По палатке прокатилось тяжёлое молчание. Кто-то шумно выдохнул. Кто-то отвёл глаза. Главнокомандующий медленно сжал губы.

— Половина? — переспросил он. — Ты мог обойти крепость, Ронг. Зачем этот штурм? Зачем эти жертвы?

Ронг посмотрел ему прямо в глаза.

— Обойти? Там скалы, ваше превосходительство. Там даже козы не пройдут. Оставить Карн в тылу — значит оставить нож у горла дороги.

Он шагнул к столу и ткнул пальцем в карту.

— Пока стоял Карн, стояло и всё наступление. Они могли ударить нам во фланг, перерезать обозы, сорвать продвижение через перевал. Мы не могли идти дальше, пока эта крепость жила.

На мгновение он умолк, потом добавил уже тише:

— А жертвы... Война всегда берёт своё. Сегодня она взяла половину моей армии. Но за это отдала нам западные ворота.

Главнокомандующий долго смотрел на него. Потом медленно кивнул.

— Что дальше?

Ронг снова указал на карту, севернее Карна.

— Северная граница Империи больше не под угрозой. Гирдийцы откатились за перевалы. Дорога открыта.

Главнокомандующий провёл взглядом по линии дорог.

— К столице Гирдии, — тихо сказал он.

— Именно, — подтвердил Ронг. — Теперь мы не обороняемся.

Он выпрямился.

— Теперь мы наступаем.

Глава 7. Керн

Марш на столицу

Имперские войска шли по землям Гирдии не как завоеватели.

Они шли как люди, которым приходилось добивать войну, уже сожравшую всё, что могла.

Три армии соединились в одну. Огромная масса людей, лошадей, обозов, осадных машин и магов медленно двигалась вглубь страны, к Керну — столице Гирдии. Колонны тянулись на мили: впереди авангард, за ним пехота, потом обозы, орудия, кавалерия, санитарные повозки, телеги с камнями для катапульт, связки копий, мешки с зерном, бочки воды.

Армия выглядела как сила, способная переломить историю.

Но по сторонам этой силы лежала страна, которую уже переломали.

Разрушенные деревни.

Сгоревшие поля.

Брошенные дома с выбитыми дверями.

Трупы вдоль дорог — не солдат, а крестьян, женщин, стариков.

Свои же вырезали своих, отступая, грабя, срывая злость, спасая остатки снабжения, уничтожая то, что не хотели оставлять врагу.

Ворон, ехавший впереди колонны рядом с Леонардом, сплюнул в пыль и покачал головой.

— Свой же народ… Вот изверги.

Рядом на коне молчал Леонард. Его взгляд скользил по пепелищам, и от этого молчания становилось тяжелее любых слов.

Сбоку пристроился Берт.

— А чего ты ждал от войны? — хмуро сказал он. — Тем более от такой затяжной.

Ворон не сразу ответил.

— Я думал, мы идём против армии, — сказал он наконец. — А выходит, ещё и против того, что от неё осталось. Против страха. Против голода. Против людей, которых эта армия должна была защищать.

Леонард посмотрел на догорающий остов дома, чёрный на фоне серого неба.

— Война всегда так, — сказал Леонард. — Сначала бьют по солдатам. Потом по городам. А под конец — по всему, что ещё шевелится.

Никто не спорил.

Колонна шла дальше. Колёса телег скрипели. Где-то кашляли раненые. Лошади тяжело храпели, переступая через колеи и ямы. Слева на обочине лежала перевёрнутая повозка, рядом — детская кукла в грязи.

Леонард отвёл взгляд.

— И чем дольше тянется война, — добавил Леонард тише, — тем меньше людям есть дело до того, кто был прав в начале.

Ворон покосился на Леонарда.

— Ты когда-нибудь думал, что будет после?

— После чего?

— После войны.

Леонард некоторое время молчал.

— Нет, — сказал Леонард. — Думать об этом — значит надеяться, что доживёшь.

Ворон усмехнулся без радости.

— Честно.

— Зато полезно, — буркнул Берт.

Никто больше не говорил.

К вечеру впереди, в серой дымке, показались стены Керна.

***

Лагерь у стен столицы

Имперская армия развернулась недалеко от столицы быстро и слаженно, как отработанный механизм. Шатры вставали рядами. Осадные машины подтягивали ближе к позициям. Инженеры уже вымеряли дистанцию до стен. Маги отмечали места, где можно будет бить по укреплениям заклинаниями, не задев свои штурмовые отряды.

В главной палатке командование готовилось к осаде.

Офицеры склонились над картами, спорили о слабых местах обороны, о порядке обстрела, о том, где ставить тараны и как перекрыть возможные вылазки. Столица ещё держалась, но все понимали: после падения Карна исход войны решался уже не где-то на границе, а здесь.

Почти одновременно, в другой палатке, решалась судьба двух пленных.

Кайла и Вальгельма.

Леонард вошёл туда как раз в тот момент, когда командир отряда «Таран» — грубый, широкоплечий мужчина с одним слепым глазом — обвёл их тяжёлым взглядом и сказал:

— Убить обоих.

Сказал спокойно. Будто речь шла не о людях, а о лишних лошадях.

Кайл дёрнулся в путах и вскинул голову.

— Как это — убить?! — процедил он сквозь зубы. — Ты хоть знаешь, кто мой брат? Если вы меня не отпустите, вы все тут ляжете! Я сам вас…

Удар в живот согнул его пополам.

Он захрипел, закашлялся, пытаясь вдохнуть.

Леонард смотрел на него молча.

Молодой. Самоуверенный. Ещё недавно наглый. Теперь — избитый, злой и уже надломленный. Он напомнил Леонарду кого-то далёкого и неприятно знакомого. Не себя нынешнего. Другого себя — того, кто когда-то ещё верил, что война состоит из громких слов, правильных сторон и красивых побед.

— Угх… сука… — прохрипел Кайл.

— Заткнись, гирдийская шавка, — бросил Марк Ротвер, командир «Молота». — Энхерт ещё увидит, чем кончают такие, как вы. Может, голову твою на пике ему и покажем.

Он перевёл взгляд на второго пленника.

— А этот колдун?

Вальгельм сидел молча. Руки его были скованы магическими путами. Лицо в грязи, губа разбита, волосы слиплись от пота и пыли. Но в глазах ещё жила та опасная, упрямая искра, которая бывает у людей, слишком долго выживавших вопреки здравому смыслу.

— Я думаю, ему можно дать шанс, — сказал Леонард.

— Чего? — Кайл даже перестал задыхаться и уставился на Леонарда так, будто я сошёл с ума. — Ему, значит, шанс? А я…

Второй удар заставил его замолчать.

Марк нахмурился.

— С чего это нам отпускать его? Он маг. Ещё опасен. Доберётся до Керна, предупредит своих, а мы потом будем расхлёбывать.

— Не предупредит, — ответил Леонард.

— А если предупредит?

Леонард посмотрел на Марка прямо.

— Тогда я сотру его в порошок раньше, чем он успеет открыть рот.

В палатке стало тише.

Командиры переглянулись. Спорить с магом моего уровня, да ещё с человеком, которого после последних боёв уже называли одним из героев кампании, было делом небезопасным. Не из уважения. Из расчёта.

Слепой командир «Тарана» хмыкнул.

— Забирайте этого колдуна, господин Форд. Ваше дело, что с ним делать. Но если он доставит нам хоть малейшие проблемы, отвечать будете вы.

Леонард кивнул.

— Справедливо.

Потом подошёл к Вальгельму, поднял его за локоть и вывел из палатки.

За спиной послышался глухой смешок Марка.

— Ну что, юный ублюдок, — донеслось до Леонарда, — может, тебя помучить перед тем, как убить?

Кайл что-то рвано выкрикнул, но слова утонули в кашле.

Леонард не обернулся.

***

Разговор с Вальгельмом

Снаружи было холодно и почти тихо. После духоты палатки ночной воздух казался особенно резким. В лагере ещё не спали: где-то точили клинки, где-то возились у костров, где-то таскали брёвна для осадных башен. Вдали чернели стены Керна.

Вальгельм криво усмехнулся.

— Ты имперский маг? Тогда либо слишком тупой, либо слишком добрый. А может, и то и другое. Что, если ты сейчас снимешь с меня путы, а я попытаюсь тебя убить?

Леонард посмотрел на него спокойно.

— Я предам тебя земле, — сказал Леонард. — От тебя останется только одежда.

Он сплюнул в траву.

— Имперские маги…

Леонард не ответил сразу. Просто смотрел на него. В шрамах, в грязи, с лицом человека, которого жизнь давно перестала щадить.

— Ты наёмник, как и я когда-то был по сути, — сказал Леонард наконец. — Неужели ты не хочешь другой участи? Другой жизни? Там, где нет войны. Где не нужно каждый раз выбирать, кого убить первым.

Вальгельм замер.

Что-то дёрнулось у него в лице — быстро, почти незаметно, но Леонард увидел.

— Другой жизни? — усмехнулся он, и в этой усмешке была не злость, а усталая горечь. — Моей семьи больше нет. Моего дома больше нет. Я сражаюсь за деньги. Потому что больше мне сражаться не за что.

Ветер шевельнул край его плаща. Где-то вдали ударил молот — инженеры работали и ночью.

— А если бы было? — спросил Леонард. — За что бы ты бился тогда?

Он долго молчал.

Потом поднял голову к небу, будто искал ответ не в Леонарде, а там, наверху, где его всё равно не было.

— Не знаю, — сказал он. Голос дрогнул. — Может… за то, чтобы кто-то ещё не потерял то, что потерял я.

Леонард протянул руку и снял с него магические путы.

Оковы вспыхнули тусклым светом и рассыпались в пыль.

Вальгельм растёр запястья. Смотрел на Леонарда недоверчиво, как зверь, которому открыли клетку, а он ещё не решил, не ловушка ли это.

— Ты можешь мне не верить, — сказал он. — Но я не пойду к ним. Я пойду туда, где ещё, может быть, осталась хоть какая-то жизнь для меня.

Он поправил плащ, стряхнул пыль с плеч.

Потом усмехнулся, уже почти по-прежнему:

— Но если мы ещё встретимся на поле боя, я выиграю.

— Посмотрим, — ответил Леонард.

Он развернулся и пошёл к тёмной кромке лагеря. Охранники насторожились, копья поднялись, но Леонард дал знак пропустить.

Когда его силуэт почти растворился в ночи, Леонард сказал негромко:

— Я верю тебе. Но если ошибся — второй раз живым ты не уйдёшь.

Вальгельм не обернулся.

Только махнул рукой и исчез во тьме.

***

В стенах Керна

Пока у имперцев готовили осаду, в столице Гирдии власть уже начинала гнить изнутри.

В тронном зале Керна, Энхерт не находил себе места. Он метался по залу, как зверь в тесной клетке, и в каждом его шаге звенела ярость.

— Тупорылый идиот! Просрать всё! Всё! — его голос эхом бился под сводами.

На троне сидел король Гелио эн Гирд.

Он пил вино.

Сидел развалившись, словно не столица стояла на краю падения, а очередной пир подходил к концу. На столике рядом громоздились кубки, виноград, полупустые бутыли. Глаза короля были мутными, движения ленивыми.

— Энхерт, — протянул он, лениво поднимая взгляд, — ты сам не лучше. Имперские войска уже у стен нашего дома… Немыслимо.

Он взял кисть винограда, оторвал пару ягод и прожевал их, будто обсуждал не войну, а погоду.

Энхерт резко остановился.

— Немыслимо? — в голосе его зазвенело такое напряжение, что ближайшие советники невольно отступили. — А кто отдавал приказы, ваше величество? Где Высший совет? Где все эти благородные крысы, которые кричали о славе, когда война была далеко?

Он ударил себя кулаком в грудь так, что по залу глухо треснул металл пряжек.

— Это я вёл людей в бой! Это мои солдаты гибли сотнями! Это я держал разваливающееся королевство, пока вы пировали, гуляли и…

— Стража, — спокойно сказал король, даже не повысив голос, прервав речь Энхерта.

Два стражника у входа переглянулись, но всё же подошли.

— Заприте Энхерта в темнице. Не желаю больше слушать этого недоумка.

На миг в зале воцарилась неподвижная тишина.

Энхерт смотрел на короля так, будто только сейчас окончательно понял, за что именно столько времени проливал кровь. Не за страну. Не за народ. Не за корону.

За пустоту.

Стражники взяли его под руки. Он даже не сопротивлялся.

Гелио отпил вина и лениво посмотрел на остальных командиров.

— Ну? Кто из вас отважится исполнить волю государя? Убрать этих свиней прочь от моего дома?

Никто не ответил.

Никто не двинулся.

Никто уже не верил ни в короля, ни в его приказы, ни в саму возможность спасти то, что он успел сгноить.

***

Кайл

К утру Кайла было почти не узнать.

Когда Леонард увидел его снова, он был прикован магическими путами к столбу у караульного навеса. Лицо распухло, губы разбиты, два зуба выбиты, пальцы на руках сломаны. На спине проступили следы кнута. Он уже не ругался и не угрожал. Сидел, опустив голову, и просто тяжело дышал.

— Повезло, что живым остался, — сказал Леонард, остановившись перед ним.

Он не поднял глаз.

Не потому, что презирал Леонарда. А потому, что сил на презрение у него уже не осталось.

Мальчишка, — подумал Леонард.

Самоуверенный, глупый, сломленный. Брат Энхерта. Враг Империи. И всё же — просто мальчишка, который родился не на той стороне войны и слишком поздно понял, что имя брата не спасает от кулака, сапога и чужой злости.

Где-то со стороны осадных позиций загрохотало.

Первая катапульта ударила по стенам Керна.

Потом вторая.

Потом третья.

Камень ударил в башню, посыпалась крошка. Сразу следом донеслись крики, лязг, ржание лошадей, команды офицеров. Война подошла к самой столице и теперь заговорила своим обычным языком — глухим, железным, неумолимым.

— Началось, — сказал Леонард.

Кайл только хрипло выдохнул.

Может, от боли.

А может, потому что понял: если Керн падёт, его брат либо погибнет, либо встанет на колени.

Глава 8. Окончание войны

Начало осады

Леонард стоял на пригорке, откуда открывался вид на столицу Гирдии.

Керн возвышался над равниной как огромный каменный зверь. Высокие стены. Башни с узкими бойницами. Ворота, усиленные железом. Флаги на ветру — всё ещё гордые, всё ещё королевские, хотя сама власть внутри уже смердела страхом и вином.

Внизу кипела работа.

Катапульты и баллисты выстроились в несколько рядов. Расчёты суетились вокруг них, поднося снаряды, проверяя канаты, смазывая механизмы. Штурмовые отряды стояли чуть позади, уже в полном снаряжении. Кто-то молился. Кто-то молчал, уставившись на стены. Кто-то стискивал рукоять меча так, будто боялся разжать пальцы и признать собственный страх.

Справа и слева уже били первые машины.

Камни с грохотом врезались в кладку. Со стен в ответ летели стрелы, пока ещё редкие, пробные. Над городом поднималась светлая пыль, смешиваясь с дымом костров и гарью.

Воздух пах железом, потом, мокрой кожей и натянутыми до скрипа канатами.

Леонард перевёл взгляд на небо. Там, высоко над дымом, кружили стервятники — единственные, кому не было дела до того, кто победит. Они просто ждали, когда всё закончится, чтобы начать своё пиршество.

Рядом с Леонардом стоял Ворон.

Леонард перевёл взгляд на солдат. Те, кто стоял в первых рядах, ещё не видели боя — их лица были бледны, губы сжаты. Кто-то крестился, кто-то шептал молитву, кто-то просто смотрел в землю, боясь поднять глаза на стены.

Один молодой парень, совсем мальчишка, сжимал древко копья так, что костяшки побелели. Рядом с ним стоял старый сержант с нашивками за три кампании. Он молча положил руку на плечо парня, ничего не сказал — просто дал почувствовать, что он не один.

«Их поведут на смерть, — подумал Леонард. — А они идут. Не за награду, не за славу. Просто потому, что так надо».

Где-то слева запел рог. Сигнал к началу. Первая волна уже изготовилась к броску.

— Красиво, — сказал он, кивнув на город. — Жалко, что красоту эту опять кровью отмывать придётся.

Леонард не ответил.

Смотрел на стены и думал только об одном: сколько людей ляжет сегодня перед ними. И сколько — за ними.

Сотни.

Может, тысячи.

Ворон покосился на Леонарда.

— О тех думаешь? — спросил он. — О тех, что внутри?

— О наших, — ответил Леонард.

Он кивнул.

Потому что понял.

Когда штурм начинается, жалко всех. Но за тех, кто идёт рядом, всегда страшнее.

***

Дворец под ударами

Пока осадные машины били по Керну, в тронном зале король Гелио допивал уже не то третью, не то четвёртую бутыль. За окнами грохотали катапульты. Внутри — всхлипывания разливаемого вина.

Он уже не сидел на троне — он сполз с него, съехал вниз, как мешок с гнилым зерном. Спина упиралась в резную спинку, ноги вытянулись вперёд, голова запрокинулась. Трон, созданный для величия, теперь удерживал его от падения на пол. Мундир расстёгнут, на груди — тёмное пятно вина. Мутный, плывущий взгляд скользил по залу, не задерживаясь ни на чём.

На губах блестело вино, смешанное с виноградным соком. Рядом на столике громоздились пустые бутыли, объедки, опрокинутый кубок. Кто-то из слуг пытался прибрать — король отмахнулся, не глядя.

Советники и командиры стояли неподалёку. Кто-то сжимал кулаки. Кто-то смотрел в пол. Кто-то считал удары снаружи, потому что внутри уже не на что было надеяться.

Стены дрожали. С потолка сыпалась пыль.

Король потянулся за новой бутылью.

— Ваше величество, стены не выдержат долго! — выпалил наконец один из командиров. — Надо что-то делать!

— Ик-к... делавть? — король икнул и попытался сесть ровнее, но его качнуло. Бутылка выскользнула из пальцев, ударилась о подлокотник и разбилась, заливая ковёр тёмным вином. — А... гдэе мой... ик-к... генрал? Где Эн-н-херт? Почему он... н-не коман-ндует?

Один из советников побледнел, но всё же ответил — тихо, почти шёпотом:

— Вы сами приказали заточить его в темницу, ваше величество.

Король замер.

Несколько долгих секунд он смотрел на советника так, будто не понимал ни слов, ни лиц, ни того, где находится. Веки тяжело моргали. Пальцы, сжимавшие подлокотник, дрожали.

Потом вдруг ударил кулаком по подлокотнику — глухо, неловко, почти по-детски. И выкрикнул, запинаясь на каждом слоге:

— В-выпу-у... стить! Эн-н-херта! Немед-д-ленно!

Голос сорвался на хрип, потом на фальцет, потом снова на хрип. Слова вываливались наружу не как приказ, а как бред пьяного старика, который сам не понимает, чего требует.

Советники переглянулись.

Никто не двинулся.

Никто даже не вздохнул.

Все знали: через минуту он забудет, что только что пытался приказать.

Так и вышло.

Гелио моргнул. Посмотрел на свою руку — будто не понимал, зачем он ею ударил. Потом на вино. Потом на пол. Потом вяло махнул ладонью, как будто отгонял муху.

— А-а-а... делайте... ик-к... што хотите...

Он откинулся назад, запрокинул голову и почти сразу закрыл глаза.

Через несколько мгновений по залу разнёсся тяжёлый, пьяный храп — такой глубокий, будто король провалился не в сон, а в собственную могилу.

В этот момент Керн, по сути, уже пал. Даже если стены ещё стояли. Даже если флаги всё ещё висели на башнях.

Оставалось только дождаться, когда это поймут камни.

***

Прорыв

Осада не затянулась надолго.

Столицу не взяли за день — такие города не падают быстро. Но и не держалась она так, как держался Карн. Там люди знали, за что умирают. Здесь уже никто не помнил.

Война истощила гарнизон. Командование внутри разлагалось. Части на стенах дрались упрямо, но без общей воли, без единой руки, которая держала бы оборону собранной. Каждый сам за себя. Каждый сам за свой страх.

На третий день в одной из башен появилась глубокая трещина.

На четвёртый створки главных ворот начали стонать под ударами тарана.

На пятый — дерево не выдержало.

После пятого удара ворота Керна дрогнули.

После шестого — треснули.

После седьмого створки разошлись, и в пролом хлынули имперские солдаты.

Леонард шёл в первых рядах...

Меч в его руке горел синим пламенем. Магия тяжело пульсировала в груди, горячая и злая, будто сама рвалась вперёд. Вокруг звенела сталь, кричали люди, падали тела. Кто-то с разбега врезался щитом в защитника. Кто-то рубил в теснине ворот, почти не размахиваясь. Кто-то умирал молча, сразу, будто просто споткнулся.

— Не останавливаться! — донёсся откуда-то сзади голос Ворона. — Вперёд! Вперёд!

Они вдавливались в город улица за улицей.

Леонард свернул в узкий переулок, откуда доносились крики. Три имперских солдата прижались к стене, отбиваясь от полудюжины гирдийцев. Двое имперцев уже лежали на брусчатке, третий — молодой, с перерубленной рукой — продолжал махать мечом, истекая кровью.

Леонард шагнул вперёд. Меч сверкнул — два удара, и двое гирдийцев рухнули. Третий попытался ударить копьём, но Леонард ушёл в сторону, рубанул снизу, и копьё вместе с рукой упало на камни.

— Отходите, — бросил он раненым, и сам побежал дальше, к площади.

Керн оказался неудобным для штурма: узкие проходы, внутренние баррикады, лестницы, дворы, перекрёстки, на каждом из которых можно было задержать продвижение хоть на несколько минут. Но именно эти минуты и убивали защитников. У них уже не было ни сил, ни резерва, ни веры, чтобы держаться долго.

Леонард пробивался к центральной площади.

Туда, где, по словам разведки, Энхерт собрал остатки верных ему людей.

***

Энхерт вар Магир.

Площадь перед дворцом была залита кровью.

Здесь бой оказался самым яростным. Имперцы уже взяли большую часть города, но у дворца гирдийцы дрались с тем отчаянным упрямством, которое приходит, когда назад дороги больше нет. На мостовой валялись тела, щиты, обломки копий. У одной колонны горел упавший флаг. Камень под ногами был скользким.

И там Леонард увидел его.

Энхерт стоял без доспехов, в одной разорванной рубахе, с мечом в руке. На боку темнела свежая рана, волосы прилипли ко лбу, лицо было серым от усталости. Но держался он прямо.

Рядом с ним осталась лишь горстка солдат — тех, кто не бежал и не бросил оружие.

Когда Леонард подошёл, Энхерт узнал его сразу.

— Леонард Форд, — сказал Энхерт. Голос был хриплым, но твёрдым. — Я слышал о тебе.

— А я о тебе.

Энхерт коротко кивнул.

Потом спросил:

— Где мой брат?

Леонард покачал головой.

— Жив. Но пока ты его не увидишь.

Пальцы Энхерта сильнее сжали рукоять. В глазах вспыхнула ярость, но почти сразу в ней мелькнуло и что-то другое — страх. Не за себя. За Кайла.

— Тогда, — сказал он, — я хотя бы умру достойно.

И бросился на Леонарда.

Леонард отбил первый удар. Потом второй. Потом третий.

Энхерт бился не как полководец и не как дворянин. Он бился как человек, у которого уже не осталось ничего, кроме последней ярости. Резко. Грубо. Слишком широко. Слишком открыто. Он не берёгся. Не думал о защите. Только шёл вперёд, рубя с плеча, вкладывая в каждый взмах всё, что ещё было в теле.

Леонард уходил в сторону, парировал, отступал на полшага, снова парировал.

— ПОЧЕМУ ТЫ НЕ БЬЁШЬ? — заорал Энхерт. — Ты мог убить меня уже десять раз!

— Знаю, — ответил Леонард, отводя очередной удар.

Энхерт на мгновение отшатнулся, тяжело дыша.

— Тогда почему?!

Леонард посмотрел ему в глаза.

— Потому что ты уже проиграл, — сказал он тихо. — Ты просто ещё не принял этого.

Энхерт замер.

Вокруг бой уже стихал. Имперцы дожимали последние очаги сопротивления. Кто-то из гирдийцев бросал оружие. Кто-то опускался на колени. Кто-то просто садился прямо на камни, не в силах больше держать меч.

Энхерт медленно опустил клинок.

На площади стало слышно дыхание людей.

— Сдавайся, — сказал Леонард. — И увидишь брата.

Энхерт посмотрел на свой меч. Потом на тела вокруг. Потом на дворец за своей спиной — дом короля, ради которого он воевал, убивал и терял людей, а в ответ получил темницу.

Рука его дрогнула.

Меч выпал на камень.

Энхерт опустился на колени.

Не перед Леонардом. Не перед Империей.

Перед собственной правдой, которая наконец догнала его слишком поздно.

Леонард убрал меч в ножны.

— Встань, — сказал он.

Энхерт поднял голову. В глазах не осталось ненависти. Только страшная, выжженная усталость.

— Где Кайл? — спросил он.

— Жив, — ответил Леонард. — Избит, сломан, но жив.

Энхерт медленно кивнул.

Леонард повернулся к солдатам.

— Приведите пленника, — приказал он.

***

Смерть короля

Пока на площади стихал бой, имперские офицеры ворвались в тронный зал.

Король Гелио всё ещё сидел на троне, сжимая в пальцах пустой кубок, будто не понимал, почему в зале стало так шумно и почему вошедшие люди не склоняются перед ним.

Мундир его был залит вином. На лице застыла глуповатая, мутная улыбка.

— Вы не имеете пра… — начал он.

Не договорил.

Марк Ротвер шагнул вперёд.

Он не стал зачитывать приговор. Не стал обвинять. Не стал давать королю последнее слово. Война редко любит церемонии, особенно в самом конце.

Марк просто метнул меч.

Лезвие ударило Гелио в грудь и пробило насквозь, пригвоздив его к трону.

Король дёрнулся. Кубок выпал из пальцев и покатился по мрамору. Губы открылись, будто он хотел что-то сказать — в оправдание, в приказ, в пустоту. Но изо рта вышел только хрип.

Через миг он обмяк.

В зале повисла тишина.

Даже офицеры, привыкшие к крови, на мгновение застыли. Потому что одно дело — убить короля на поле боя. И совсем другое — увидеть, как власть, много лет державшая страну, кончается одним точным броском.

Марк подошёл, выдернул меч, вытер лезвие о плащ Гелио и сказал:

— Это за моих солдат.

После чего развернулся и вышел, не оглядываясь.

Так умер не только король.

Так умерла и сама Гирдия в том виде, в каком она существовала до этой войны.

***

Братья вар Магир

Кайла привели на площадь позже. Он едва держался на ногах. Лицо было изуродовано побоями, пальцы — перебиты, спина в засохшей крови. Он шёл, почти не поднимая головы, будто не ждал уже ничего — ни спасения, ни суда, ни милости.

Но когда он увидел Энхерта, в его глазах вдруг мелькнуло что-то живое.

— Брат… — прошептал он.

Голос сорвался.

Он попытался сделать ещё шаг, но ноги подкосились, и он рухнул на колени.

Энхерт рванулся к нему сразу, забыв обо всём — о плене, о солдатах вокруг, о собственном поражении. Упал рядом, обхватил его за плечи, прижал к себе так, будто боялся, что брата сейчас снова отнимут.

— Молчи, — сказал он, и голос его дрожал. — Молчи, дурак. Живой — и ладно. Живой…

Кайл не плакал.

Он просто вцепился в рубаху брата искалеченными пальцами и уткнулся взглядом в камни площади.

Энхерт гладил его по волосам, по затылку, по плечу — неловко, почти беспомощно. Так гладят не воина, а ребёнка, которого слишком поздно сумели вернуть из темноты.

— Всё кончено, — сказал он тихо. — Всё кончено, брат.

***

Леонард стоял в стороне и смотрел на них.

Подошёл Ворон, остановился рядом.

— Не жалеешь, что не добил? — спросил он, кивнув на Энхерта.

Леонард покачал головой.

— Война и так забрала слишком многих, — сказал он. — Пусть хоть эти живут.

Ворон долго смотрел на братьев.

Потом хмыкнул.

— Может, ты и прав.

На площади было тихо. Только где-то в городе ещё перекликались патрули, добирали раненых, тушили пожар и вытаскивали мёртвых из завалов.

В этот день война закончилась.

Не торжественно.

Не красиво.

Просто одна сторона больше уже не могла сражаться, а другая слишком устала, чтобы праздновать.

***

Эпилог войны

Через неделю имперские войска покинули Керн.

В столице остался временный совет — люди, которым предстояло заново собирать то, что не успела окончательно добить война. Энхерта и Кайла отпустили под слово чести: они больше не поднимут меч против Империи. Возможно, кто-то в штабе считал это ошибкой. Возможно, кто-то — мудростью. Леонарду уже было всё равно.

Он стоял на стене и смотрел на заходящее солнце.

Город внизу жил странной, тихой жизнью после шторма. Где-то разбирали завалы. Где-то хоронили погибших. Где-то спорили о власти, о мире, о том, кто теперь будет править и как жить дальше. А на поле за стенами ещё белели ряды телег, увозивших мёртвых.

Рядом с ним, как всегда, был меч.

И Мария.

Она молчала, но он чувствовал её присутствие — тёплое, живое, почти невесомое.

Сзади послышались шаги. Подошёл Ворон.

— Красиво, — сказал он, глядя на закат.

— Ага, — ответил Леонард. — Жалко только, что война никогда не бывает про красоту.

— А про что тогда?

Леонард посмотрел сначала на Ворона, потом снова на солнце, на крыши Керна, на дальнее поле, где ещё не до конца убрали следы бойни.

— Про то, — сказал он, — чтобы после неё вообще было кому смотреть на закат.

Ворон хотел что-то ответить, но передумал.

Только кивнул.

Потом ушёл.

Леонард долго смотрел ему вслед. Ворон был одним из немногих, кто оставался рядом от начала до конца. Они не дружили в обычном смысле — не пили вместе, не делились тайнами. Но на войне такие люди дороже друзей. На войне тот, кто прикрывает спину, становится братом.

«Куда он теперь? — подумал Леонард. — В Кавелин, как хотел? Или осядет где-то здесь?»

Ответа не было. И не будет, пока они не встретятся снова. Если встретятся.

Леонард перевёл взгляд на запад, где догорал закат. Там, за горами, остались Ройнинг, Ярге, Дол-Вар — места, где пали те, чьи имена он уже начинал забывать. Но не лица. Лица он помнил всегда. И каждый раз, когда ветер доносил запах дыма, ему казалось, что они всё ещё рядом. Ждут. Смотрят. Молчат.

Леонард остался один.

Ветер трепал плащ. Где-то внизу окликали друг друга солдаты. Скрипели колеса. Командиры отдавали последние распоряжения перед отступлением. Война закончилась.

А жизнь, как это всегда бывает, и не думала останавливаться.

Мария едва заметно сжала его руку — невидимо, но рядом.

— Идём, — сказал он тихо.

И отошел от стены, спустился по лестнице в город, где их уже ждали.

Глава 9. Возвращение в Империю

И вернулся сын их с далёких мест, Под усталый и немного вялый. Приобнимет крепко мать, А отцу пожмет он крепко руку. Я вернулся - скажет он. Слезы упадут на землю с глаз матери, А отец скажет добро пожаловать домой, Мы так долго тебя ждали сынок!

«Марий Дуарт, трубадур.»

Стояла необычайная духота. Воздух был тяжёлым, будто сама природа не верила в конец войны. Для империи это лето должно было стать прекрасным — агрессор наконец подавлен и разбит. Но вокруг было не до праздника.

Леонард вместе с Бертом возвращались домой.

— Одна разруха, — Берт обвёл взглядом окрестности. Сгоревший лес. Обгоревшие телеги на обочине, рядом с ними — обугленные тела. Кругом пыль и сажа. — Ну и чего император не решил их добить окончательно?

— Потому, Берт, — холодно ответил Леонард, не оборачиваясь продолжая держать поводья, глядя прямо перед собой. — Война многое забрала у них. И у нас.

— Ты как всегда, — фыркнул Берт, но спорить не стал.

— Не останавливайся. Нечего здесь глазеть, итак повидали все это. Надо успеть дойти до Ярге — там устроим привал.

— А ты знаешь что-нибудь о Вороне? О других ребятах?

— Райнинг уже вернулся в Ройнинг, помогает восстанавливать город. Брайн при первой возможности уехал в Ангир. Мы с тобой едем в Карн. — Леонард помолчал. — А о Вороне… он сказал, что хочет поехать в Кавелин. Как всё закончилось и группа получила оплату, он сразу уехал.

— Понятно… Карн? — Берт оживился. — А что там?

— В Карне я остановлюсь ненадолго, — ответил Леонард. — А ты оттуда — в родные земли.

— Нет, — Берт мотнул головой. — В Священный Ковенант я не желаю. Говорят, там сейчас неспокойно. Поеду к гномам, в столицу Империи Гномов — Дун-Кухайд. А оттуда двинусь к Новорингу — там у меня знакомые, поживу у них какое-то время.

— Твоё дело, Берт.

Они продолжили ехать молча. Только изредка поглядывали друг на друга, но не говорили ни слова. Вокруг тянулись выжженные поля, сломанные деревья, редкие деревни, где ещё не начали восстанавливаться. Людей почти не было — только солдаты, возвращающиеся домой, такие же уставшие, как они.

Долго. Просто смотрели по сторонам, не говоря ни слова. Наверное, весь путь до Карна прошёл в такой тишине. И в этой тишине было легче, чем в любых разговорах.

За неделю добрались до северных границ Лавра. Перешли мелководную Яргу — ту самую, что ещё недавно была полноводной рекой, а теперь превратилась в тихий ручей. Вода едва доходила до щиколоток. Леонард смотрел на неё и вспоминал ту волну, которую поднял тогда. Теперь здесь было спокойно.

И наконец въехали в Карн.

Город встретил их гулом, постоянным движением экипажей, запахом алкоголя и еды. Здесь было людно — в основном солдаты, те, кто выжил и теперь возвращались домой. Они толпились у таверн, у лавок, просто стояли на улицах, не зная, куда себя деть. Кто-то уже успел напиться и теперь горланил песни, кто-то молча сидел у стен, уставившись в одну точку.

— Отдыхают, — усмехнулся Берт, оглядывая людей и улицы.

— Отходят, — поправил Леонард.

Они не отдыхали. Они пытались забыть. И у каждого был свой способ — подумал Леонард, глядя на всё это.

Они пришпорили коней и остановились у таверны, где у коновязи оказалось свободное место.

— Лео, — Берт слез с лошади и потянулся, разминая спину. — Слышал, в столицу приглашают многих известных людей войны?

— Слышал, — Леонард тоже спешился. — Ещё как слышал.

— Не поедешь? Ведь как ни крути, ты важная личность.

— Не поеду, — холодно ответил он.

— А чего так? Там же сам император будет! Уверен, отсыпет тебе деньжат, да руку пожмёт!

— Я хочу домой, Берт. К родным. Устал. И мне нужен покой.

— А, ладно, — махнул рукой Берт. — Пойдём, может, выпьем?

— Хорошая идея.

Таверна гудела. Шум стоял такой, что, как сказал бы Берт, «собака рядом — и ту не услышишь». Солдаты, только что вернувшиеся с войны, праздновали кто как умел: пили, пели, спорили, а кто-то уже спал лицом в столешнице, другие в окружениях девиц, наслаждались их компанией.

Берт уверенно прошёл к стойке, бросил мешочек с монетами:

— Хозяин, нам пиво. Два кувшина.

— Да, господа! Присаживайтесь вон там, у окна, — хозяин быстро заглянул в мешочек, довольно улыбнулся и убрал его под стойку.

Они устроились у окна. Пиво принесли быстро.

— Здешнее пиво — очень даже ничего! — Берт довольно отпил и крякнул. — Так ты всё-таки не поедешь?

— Поеду, — вдруг сказал Леонард.

Берт поперхнулся:

— Чего? То не поеду, то поеду... Ты определись, друг.

— Поеду, — повторил Леонард. — Но не сразу.

— А, ну это другое дело, — Берт ухмыльнулся. — Тогда, когда увидимся в следующий раз, расскажешь, как там было. Особенно... — он сделал многозначительную паузу, — ...про девушек.

— Конечно, Берт. — Леонард улыбнулся и отпил из кружки.

***

— Мама! — крикнул мальчик из комнаты. — А дальше что? Снова страниц не хватает.

— Я же говорила не читать эту часть, — грозно заявила Роза, появляясь в дверях. — Там могло быть написано всякое!

— А что именно? — мальчик нахмурился. — Я ничего такого не увидел.

— Это хорошо, — она чуть смягчилась, подошла и взъерошила ему волосы.

— Ну, так что было дальше?

Роза вздохнула, присела на край кровати.

— А дальше… твой отец вернулся с войны. Он приехал в столицу. Там кое-что произошло…

Она замолчала, глядя куда-то в стену. Мальчик ждал.

— Что?

— Скоро узнаешь, — она улыбнулась и поднялась. — А сейчас — спать.

— Ма-ам…

— Спать, — повторила она уже строже, но в голосе всё равно звучала теплота.

Мальчик вздохнул, но спорить не стал. Залез под одеяло и закрыл глаза.

Роза постояла ещё немного у двери, глядя на него. Потом тихо вышла, прикрыв за собой дверь.

***

Буквально на следующий день они разделились с Бертом. Обменялись короткими прощаниями — без лишних слов, по-мужски. Пожелали друг другу руку на удачу и разъехались в разные стороны. Берт — к гномам, в Дун-Кухайд. Леонард — в столицу Империи, Лувр.

Леонард не оборачивался. Знал, что, если увидеть его спину, уезжающую в другую сторону, станет тяжелее. А война и так забрала слишком много.

Главный имперский тракт был забит. Постоянно встречались отряды солдат регулярной армии — кто-то возвращался домой, кто-то направлялся к новым местам службы. Повозки и телеги, забитые припасами, трофеями, ранеными, тянулись в обе стороны. Кто-то вёз захваченные знамёна, кто-то — мешки с зерном, кто-то — раненых товарищей, которые не могли идти сами.

Так прошла ещё неделя пути до столицы.

Улицы столицы были забиты людьми. Кругом — праздник. Имперские флаги висели везде, где только можно: на домах, на балконах, даже на телегах. Люди смеялись, общались, ребятишки бегали, играли то в салки, то в прятки. Торговцы выкрикивали цены, зазывая покупателей, товары были разложены так, что глаз не оторвать.

Леонард ехал на лошади по главной улице. Люди праздновали, смеялись, торговали — каждый был занят своим делом. Но когда его лошадь приближалась, толпа расступалась. Его пропускали. О нём были наслышаны.

Мастер-колдун в чёрном, с нашивкой Уган на правом плече и нашивкой с волком в круге на левом. На правой руке — массивный серебряный перстень с печатью академии. На поясе — меч, из рун которого исходил слабый синий свет. Смысл рун никто не понимал. Чёрный плащ с вышивкой, непонятной для всех.

Леонард медленно проехал через толпу и остановился у дворцовых ворот.

— Господин, — стражник поклонился и без лишних вопросов пропустил его внутрь.

Леонард доехал до конюшни, оставил лошадь и направился во дворец.

Он переступил порог бального зала и на мгновение замер.

Зал был огромным — сводчатый потолок терялся где-то в полумраке, люстры из хрусталя и золота свисали на тяжёлых цепях, отражая свет сотен свечей. Мраморные колонны, украшенные резьбой, уходили вверх, поддерживая балконы, где расположились музыканты. Стены были затянуты тканью цвета слоновой кости, с золотыми вензелями и имперскими гербами.

Пол сверкал — чёрный и белый мрамор, выложенный замысловатым узором. По нему скользили пары, смеялись гости, сновали слуги с подносами.

Пахло духами, вином и дорогим воском.

Перед входом в зал каждого гостя называли по имени. Когда объявили Леонарда, в зале на мгновение стало тише.

— Леонард Форд, мастер-волшебник! Герой города Ройнинг, герой битвы при реке Ярге! — торжественно объявил церемониймейстер.

Леонард пошёл, окидывая взглядом зал.

Гостей было много. В основном — военные, те, кто отличился на войне. Но хватало и герцогов, баронов, наместников.

— Смотри, это Леонард Форд, — тихо сказал толстый мужчина в костюме, который был ему явно маловат, и, судя по всему, уплетал уже не первую тарелку.

— Вижу, Карней, — ответил высокий бородач лет тридцати. Смуглая кожа, суровый взгляд, костюм добавлял ему важности.

Леонард вдруг с кем-то столкнулся. Повернулся — и узнал сразу.

Маргарита ле Круа и её старшая дочь.

— Простите, уважаемая герцогиня, — Леонард сделал шаг в сторону и поклонился.

— Не стоит извинений, Леонард, — она махнула веером, прикрывая лицо — видны только глаза. — Леонард… я хотела бы кое-что с вами обсудить… но, к сожалению, не сейчас. Не могли бы вы уделить мне минутку, когда освободитесь?

— Как вам будет угодно, герцогиня.

Леонард снова поклонился и поцеловал ей руку, затем — руку дочери. Та покраснела так, что стала похожа на помидор.

Неожиданно зал затих. Воздух будто сгустился — кто-то вошёл, и даже самые громкие разговоры смолкли на мгновение.

— Его величество Император Лавра, Анфил Лавразийский II, — объявил церемониймейстер.

Но стоило голосу замереть, как гости снова заговорили. Словно ничего не произошло. Словно монарх, правитель величайшей империи континента, был здесь таким же гостем, как и все.

Император вошёл в сопровождении двух рыцарей престола. Он не смотрел по сторонам — шёл прямо, спокойно, как человек, который привык, что его ждут.

Что-то шепнул одному — тот сразу направился в конец зала. Сказал пару слов другому — и тот, не мешкая, пошёл к Леонарду.

— Его величество желает говорить с вами, Леонард Форд.

Перед Леонардом встал рыцарь в серебряных доспехах, с белым плащом за плечами. Доспехи блестели даже в приглушённом свете свечей — не царапины, не потускнения. Идеально отполированные, будто он никогда не видел боя. На поясе — большой двуручный меч, простой, без украшений, но от него веяло силой. Лица не разглядеть — шлем скрывал всё. Только узкая прорезь для глаз, из которой смотрела холодная, ничего не выражающая пустота.

— Пройдёмте со мной.

Они не спеша пересекли зал. Рыцарь остановился у императора, склонил голову:

— Ваше величество, Леонард Форд.

Леонард опустился на одно колено, наклонив голову. Пол был холодным, мраморным — таким же, как и взгляды, которые он чувствовал на себе.

— Приветствую вас, ваше величество.

— Приветствую тебя, Леонард Форд.

А потом случилось то, чего никто не ожидал.

Император чуть наклонил голову в ответ.

Не кивок. Не жест рукой. Лёгкий, почти незаметный наклон — такой, какой делают равному. Или тому, кого считают почти равным.

В зале повисла тишина. Кто-то замер с бокалом у губ, кто-то переглянулся с соседом. Карней поперхнулся вином. Бородач, стоявший рядом, приподнял бровь — впервые за весь вечер.

Это был знак. И все его поняли.

— Встань. И давай без формальностей.

— Конечно, ваше величество.

Леонард поднялся.

— Пойдём, отойдём в сторонку.

Они отошли к небольшому столику у колонны.

— Ваше величество, — заговорил Леонард спокойно, без тени подобострастия, — что вы хотели от меня? Такой простой человек, как я, не нуждается во внимании.

— Отнюдь, мастер-волшебник. — Император улыбнулся. — Нуждается, и ещё как. Я многое слышал о том, что было на войне. И видел, насколько ты силён.

Он взял с соседнего столика два бокала, один протянул Леонарду.

— Скажи, Леонард… — он сделал глоток, глядя на него поверх бокала, — если бы тебе пришлось назвать имя самого сильного человека в Империи… кого бы ты выбрал?

— Несомненно, императора. И два рыцаря престола: Эгер и Артий.

— И судя по всему, я на первом месте? — император усмехнулся, но в глазах его не было насмешки.

— Несомненно, ваше величество.

Император поставил бокал на стол. Медленно, так, что стекло едва слышно коснулось мрамора.

— А что, если я скажу, — он прищурился, и в его голосе зазвучала сталь, — что в Империи есть только один по-настоящему сильный человек?

Леонард молчал.

— И это ты, Леонард.

— Здесь присутствуют сильные люди, ваше величество. Те, кто отдавал все силы на этой войне.

Император взял свой бокал (он всё ещё стоял на столе), отпил немного, глядя поверх на толпу.

— В основном здесь — командиры, капитаны, высшие чины, — он сделал паузу. — Но нет простых людей. Нет наёмников. Нет обычных солдат.

— Я аристократ, ваше величество, — Леонард тоже взял свой бокал, отпил и поставил обратно. — Как и все здесь.

— Но дело не в этом, — император посмотрел прямо в глаза. — Весь этот разговор сводится к одному.

— К чему же?

— Я хочу посвятить тебя в императорского мага, — сказал он спокойно, без нажима. — Решай сам. Принуждать не стану.

Леонард помолчал секунду. В голове пронеслось: предложение императора — это не просто почесть. Это новый этап. Новая жизнь. Или новая клетка.

Потом Леонард склонил голову.

— Это большая честь для меня. Отказываться нет смысла.

— Тогда решено. — Император кивнул. — Через неделю — посвящение. И я назначу тебе учителя.

Он уже собрался уходить, но задержался на мгновение. Посмотрел на Леонарда — не свысока, а как на равного, с которым только что заключил сделку.

— А сейчас мне надо идти. А то многие подумают, что я слишком много времени уделяю тебе.

Усмехнулся и направился к другим гостям в сопровождении рыцаря.

Леонард остался стоять у колонны, глядя ему вслед.

Императорский маг, — подумал он. — Кто бы мог подумать.

Леонард чуть постоял, оглядывая зал. Взгляд скользил по лицам — важным, сытым, уверенным в себе. Они не знали, что только что решилась его судьба. Да и какое им дело?

Наконец Леонард увидел герцогиню. Она беседовала с двумя мужчинами. Одного, высокого и бородатого, он не знал. А вот второй был Карней — министр финансов. Толстый, в тесном камзоле, он что-то оживлённо говорил, размахивая руками.

Леонард направился прямиком к ним. Подойдя к столу, он уважительно поклонился.

— Герцогиня.

— О, Леонард! Вы уже свободны? — Маргарита ле Круа оживилась, и в её глазах мелькнуло что-то — то ли интерес, то ли облегчение.

— Да, император уделил мне немного времени.

— Император? — Карней кашлянул в кулак, вытирая пот со лба платком. Его лицо покрылось красными пятнами — то ли от духоты, то ли от напряжения. — Ох… я погляжу, господин Форд, император большого мнения о вас.

— Это так, министр, — холодно ответил Леонард.

Карней подался вперёд, чуть не задев животом стол. Его глаза заблестели — не от ума, от желания выведать что-то полезное.

— Господин Форд, — заговорил он вкрадчиво, почти шёпотом, — скажите мне, неужели эту войну нельзя было закончить раньше? Четыре года — это слишком много для Империи. Теперь на нас навалилось столько проблем. Особенно с финансами.

— Нельзя было закончить раньше, — отрезал Леонард.

— Из-за этого казна в плачевном состоянии? — продолжал министр, будто не услышал Леонарда. Его взгляд скользнул куда-то в сторону, но пальцы нервно теребили край платка.

— В упадке? — перебил Леонард. — И что вы хотите этим сказать?

— Вот если бы солдаты не тратили деньги на развлечения с девицами и прочую чепуху… — Карней развёл руками, изображая озабоченность, но в глазах его заплясали масляные блики.

— Интересная мысль, министр, — Леонард усмехнулся. — Только вот глупости говорите. Сами знаете, как люди деньгами распоряжаются.

— Ещё бы! — Карней улыбнулся — но улыбка вышла нехорошая, такая же, как у торговца, который только что обвесил покупателя. — Надо будет срочно поговорить с императором о повышении налогов.

— Дурная идея, министр. — Леонард шагнул ближе, и голос его стал тише, но твёрже. — Послушайте моего совета.

Карней попытался что-то возразить, но Леонард поднял руку — и он замолчал.

— На юге, во владениях госпожи ле Круа, постройте новые кузни. Наймите специалистов — будет доход от продажи оружия и доспехов. Южане всегда воюют. Им нужно железо. Мы дадим им его — за деньги.

Леонард перевёл дыхание.

— На восточных границах, у Моря Кровавой Зари, начинайте строить крепость-порт. Доход от рыбы, от торговли с соседями, от пошлин. Гномы будут возить товары через нас, а не в обход. А со временем откроются торговые пути и на другие континенты.

— Северные границы не трогайте вообще. Там только отстраивать города. Восстанавливать то, что разрушили. Не нужно там ни кузниц, ни портов — только мир и хлеб.

— А на западе… — Леонард сделал паузу, — там всё иначе. Священному Ковенанту нужна еда. Поднимите уровень земледелия — и они будут платить. Не мечом, а золотом.

Маргарита ле Круа слушала, не сводя с него глаз. Её зрачки расширились — сначала от удивления, потом от понимания. Часть про её земли ей явно пришлась по душе. Она даже поправила локон, будто прикидывая, сколько новых кузниц можно поставить на её землях.

Карней же молчал. Платок в его руках ходил ходуном. Он не привык, чтобы какой-то наёмник учил его, министра финансов, как управлять страной.

Потом его глаза сузились — он переваривал услышанное, прикидывал, какую выгоду можно извлечь.

— Чудненько! — сказал он, и лицо его аж просветлело. — Обязательно передам это императору. Спасибо за совет!

Он неуклюже поклонился и засеменил прочь, увлекая за собой бородача, который за всё время не проронил ни слова.

Леонард остался наедине с герцогиней.

— Госпожа, — сказал он, когда убедился, что рядом никого нет, — вы хотели поговорить со мной? У вас что-то случилось?

Она опустила глаза. Веер в её руках дрожал.

— Да… — голос её сорвался, и она замолчала, будто не решаясь продолжить.

— Что именно? Я чувствую в вас страх.

Она подняла на него взгляд. В нём не было кокетства, не было игры — только настоящий, неподдельный ужас.

— Это… меня хотят…

— Убить?

Она судорожно кивнула, прижав веер к груди.

Леонард не изменился в лице.

«Почему я соглашаюсь?» — мелькнуло в голове у него. — Потому что она слабая. Потому что кто-то хочет её убить. Потому что я могу её защитить. И потому что… потому что не могу пройти мимо.

— Значит, всё проще, чем я думал. Если вы хотите, чтобы я стал вашим телохранителем — я не против.

Герцогиня выдохнула — так, будто держала воздух в груди целую вечность. Её плечи опустились, пальцы перестали сжимать веер.

— Спасибо, Леонард, — сказала она тихо, но в голосе её впервые за весь вечер прозвучало что-то тёплое.

— Не стоит. Начиная прямо сейчас, я ваш телохранитель. Правда, пока император не посвятит меня в императорского мага, вы никуда не уедете.

— Леонард… — она посмотрела на него с благодарностью, даже с чем-то большим, чем просто уважение. — Спасибо вам ещё раз. Император и вправду высокого мнения о вас.

— Даже выше, чем вы думаете, госпожа, — ответил Леонард, и в его словах не было хвастовства. Только правда.

Они вышли из зала. Герцогиня взяла его под руку — жест собственницы, но он не возражал. Так началась его новая служба.

Глава 10. Посвящённый в императорского мага

Дни потянулись однообразно: балы, приёмы, бесконечные разговоры, от которых у Леонарда начинала болеть голова. Он следовал за герцогиней тенью, не вмешиваясь, но всегда наготове. Она привыкла быстро — уже на второй день перестала вздрагивать, когда он появлялся за её спиной.

По ночам он не спал — медитировал, растягивая магическое чутьё на десятки метров вокруг. За годы войны он научился обострять его до такой степени, что мог учуять угрозу задолго до того, как она приблизится.

Герцогиня сначала удивлялась, почему он не спит. Потом привыкла. А под конец недели уже не обращала внимания.

Неделя пролетела незаметно. Праздник в честь окончания войны не утихал ни на секунду. Леонард всё это время неотлучно находился рядом с госпожой ле Круа. Везде. Ну, почти везде… Ему даже приходилось ночевать в одной с ней комнате — таковы были меры безопасности. Дама была не против такого соседства, но на её намёки у него не было особой реакции.

Посвящение прошло в большом тронном зале. Собрались десятки аристократов. Приехали его родные, друзья. Он видел их лица в толпе — Анна, Алекс, Юлия. Они смотрели на него с надеждой и тревогой.

В центре зала стоял стол, накрытый тёмным бархатом. На нём — древняя чаша. Чёрная, с серебряными рунами, которые мерцали в свете свечей. Она источала холод — не физический, а тот, что проникает в самую душу.

Леонард подошёл. В зале стало тихо — так тихо, что он слышал биение собственного сердца.

— Леонард Форд, — голос императора разнёсся под сводами зала, — ты готов принять дар и бремя императорского мага?

— Готов, ваше величество.

Леонард взял чашу в руки. Металл был холодным, но когда его пальцы коснулись рун, по телу разлилось тепло. Чужое, древнее, но не враждебное.

Леонард поднял чашу и выпил содержимое до дна.

На вкус это было как… пустота. А потом мир взорвался.

Перед глазами замелькали образы: сражения, императоры прошлого, падающие города, рождающиеся миры. Знания текли рекой, заполняя пустоты, о которых он даже не подозревал. Боль? Нет. Тяжесть. Огромная, давящая тяжесть чужой памяти.

Леонард пошатнулся, но устоял.

В зале кто-то ахнул. Кто-то прошептал молитву.

А Леонард стоял, сжимая пустую чашу, и чувствовал, как мир вокруг стал другим. Или он стал другим.

Император подошёл, забрал чашу из его рук.

— Теперь ты один из нас, — сказал он тихо, чтобы услышал это только Леонард.

Когда церемония закончилась, Леонард облачился в новую одежду — её сшили по заказу императора.

Чёрный цвет, в котором он прошёл войну, уступил место белому и тёмно-синему. Плащ стал тёмно-зелёным — цвета старого леса, цвета Нейнарта, цвета жизни, которую он нёс на своём мече.

Лёгкая куртка — цвета тёмного болота, глубокого, тягучего, как те топи, в которых тонут враги.

Пояс — тёмно-синий, как ночное небо над столицей.

И лишь штаны остались чёрными. Как напоминание. О том, кем он был. О том, откуда пришёл.

На правом плече — новая нашивка. Цветок Уган, символ справедливости и порядка, теперь был объединён с четырёхлистным клевером и посохом. Удача, мудрость, сила. Или может, память о тех, кто остался на полях сражений.

Леонард посмотрел на себя в зеркало. Чужой человек. Нет — чужой маг. Или уже свой?

— Леонард, — позвал император, когда гости начали расходиться. — Познакомься: рыцарь престола Эгер. Он будет твоим учителем ближайший год.

Леонард повернулся. Перед ним стоял мужчина в серебряных доспехах, без шлема. Седая борода, глубокие морщины на лице, но глаза — острые, живые, цепкие. Он смотрел на Леонарда так, будто видел насквозь.

— Даже таким мастерам, как ты, ещё предстоит узнать многое, — продолжил император. — Освоить знания прошлых императорских магов.

Эгер молчал. Потом чуть склонил голову — не поклон, скорее оценка.

— Говорят, ты сплетаешь стихии, — сказал он. Голос его был спокойным, с хрипотцой, но в нём чувствовалась сила.

— Пытаюсь, — ответил Леонард.

— Пытаешься, — повторил он, и в уголках его губ мелькнуло что-то похожее на усмешку. — Посмотрим, на что ты способен. Но сейчас, насколько я знаю, ты охраняешь госпожу Маргариту.

— Да, учитель.

— Как только разберёшься с этим, приезжай в столицу. Я расскажу, в чём будет состоять твоё обучение. — Эгер помолчал, словно оценивая собеседника. — Я знаю, что в магии ты не знаешь границ. Владеешь несколькими стихиями — это редкость. И магические потоки у тебя… мощные, ученик.

Он чуть улыбнулся.

— Да, это так, — подтвердил Леонард. — Обычный маг владеет одной-двумя стихиями, редко тремя. У меня же… — он сделал паузу, — на данный момент семь. Могла бы быть и восьмая, но нужно время и подходящее место.

— Отлично, — кивнул Эгер. — Этим и займёмся, когда закончишь с делами.

Леонард поклонился и вышел из зала.

До отъезда герцогини прошло ещё несколько дней. Леонард неотлучно находился рядом с ней — на приёмах, на прогулках, за ужином. Она привыкла к его присутствию, и он — к её.

А потом она решила возвращаться в поместье.

***

Покушение на герцогиню

Ночь. Дорога в поместье ле Круа.

Карета мягко покачивалась на ухабах. Внутри, укрытая тёплым плащом, дремала Маргарита ле Круа. Напротив неё, с закрытыми глазами, сидел Леонард. Он не спал — медитировал, растягивая магическое чутьё на десятки метров вокруг.

Лес по обеим сторонам дороги был тих. Слишком тих. Ни птиц, ни ветра — только хруст гравия под колёсами кареты.

Леонард открыл глаза.

— Госпожа, — сказал он негромко. — Приготовьтесь, у нас гости.

— Что? — Маргарита встрепенулась, глаза расширились. — Что случилось?

Вместо ответа он уже выскользнул из кареты. Бесшумно, как тень. Ноги коснулись земли — и в тот же миг из темноты ударили болты.

Три стрелы. С разных сторон. В карету.

Леонард взмахнул рукой. Воздух перед ним стал вязким, как смола. Болты завязли в нём, замедлились и безвредно упали в пыль.

— ВЫХОДИ! — заорали из леса. — ВСЕХ НА КОЛЬЯ!

Из темноты высыпали люди. Много. С десяток, а то и больше. Глаза горят, в руках — кто топор, кто меч, кто самодельное копьё.

Леонард не стал ждать.

Шагнул вперёд, выхватив меч. Клинок вспыхнул тусклым синим светом — Мария отозвалась сразу, будто только и ждала этого.

Первый нападающий даже не успел понять, что произошло. Удар — хруст — тело осело на землю.

Второй попытался ударить сбоку. Леонард ушёл в сторону, рубанул снизу — и нападающий рухнул, не донеся топора.

Третий, четвёртый, пятый. Леонард двигался между ними, как вода между камнями. Меч пел, кровь летела на листву, крики тонули в звоне стали.

Через минуту всё было кончено.

Леонард стоял посреди поляны, тяжело дыша. Мария на поясе всё ещё светилась, но уже слабее — тусклое синее мерцание, как у углей, которые догорают.

Вокруг — тела. Тишина. Только ветер шуршит листвой да где-то вдалеке кричит ночная птица.

К Леонарду подбежал возница и двое охранников — те, что выжили. Лица бледные, глаза вытаращены. Один из них споткнулся о труп, но устоял.

— Господин маг! — выдохнул он, с трудом переводя дыхание. — Вы… вы в порядке?

Леонард не ответил. И подошёл к карете, открыл дверцу.

Маргарита сидела внутри, белая как мел, но целая.

— Всё кончено, госпожа, — сказал он. — Больше никто не тронет вас сегодня.

Она посмотрела на него, на его меч, ещё дымящийся, на тени за спиной.

— Кто… кто это был?

— Узнаем, — ответил Леонард. — Но не здесь. Едем.

***

В поисках тех, кто послал убийц

Герцогиня пришла в себя, но всё ещё была бледна. Она почти не выходила из своей комнаты, а если и появлялась, то держалась рядом с Леонардом, как тень. Он не возражал. Так было спокойнее.

Леонард стоял у окна, глядя на дорогу. В голове прокручивал события той ночи: крики, вспышки магии, тела. Кто мог знать маршрут? Кто мог организовать засаду?

Ответов пока не было.

— Как вы думаете, кто бы мог это сделать? — спросила она, веер в её руках чуть дрожал. — Если они нападут снова… я не знаю…

— Не нападут, — ответил он спокойно. — Сейчас я с вами, госпожа ле Круа, и думаю, что те, кто подослал убийц, не станут лезть на новоиспечённого императорского мага.

— Но… Леонард… я…

— Не переживайте, госпожа, — Леонард не повышал голоса, но в нём чувствовалась сталь. — Я выясню это. А сейчас расскажите мне… кто хочет вас убить? Есть кто-то на примете? Или, может, вы в последнее время с кем-то повздорили? Важна каждая деталь.

Герцогиня опустила глаза. Веер в её руках замер.

— Боюсь… я не могу быть до конца уверена, — сказала она тихо. — Но… есть один человек. Торговец. Он хотел, чтобы я продала ему часть земель на юге. Я отказала.

— Имя?

— Его называют Чёрный Ричард. Но это не настоящее имя, Леонард. Никто не знает, кто он на самом деле.

— Торговец… Чёрный Ричард, продажа части земель Фан под вашим распоряжением… госпожа, скажите, южный город Фленция ещё является вашим?

— Д-да, но в последнее время местный наместник, которого я ещё давно назначила, доставляет всё больше неприятностей.

— Расскажите о наместнике поподробнее, — сказал Леонард. — Кто он? Что именно он делает?

Герцогиня вздохнула, поправила прядь волос.

— Рамиль Варнгинс. Молод, красив, умён… но слаб на женщин. Бывало, когда я приезжала проведать, как там дела, он пытался приставать ко мне. В пьяном состоянии, конечно.

— Он пьёт?

— И это дело он тоже любит. — Она поморщилась. — Но раньше он не был таким… Я не знаю, что с ним случилось. В последние годы его словно подменили.

«Здесь сложно выстроить догадки… торговец и наместник, город Фленция… вблизи границ с королевством Сидией, может быть, они замешаны? Чёрт… если это действительно так, стоит уточнить у самого императора, возможно, он даст мне ответы.»

— Леонард? — вытащила его из размышлений госпожа. Она сделала шаг к нему, веер в её руках замер. — У вас появились мысли насчёт этого?

Леонард отошёл от окна, прошёлся по комнате, останавливаясь у камина. Пламя отсвечивало на его лице.

— Да, госпожа, — сказал Леонард, не оборачиваясь. — Но до конца я не уверен. Возможно, вы оказываетесь просто винтиком в планах кого-то свыше…

— Свыше? — она подошла ближе, голос дрогнул. — О ком вы?

Леонард повернулся к ней. Она стояла у кресла, пальцы сжимали спинку так, что побелели костяшки.

— Учитывая расположение южного города Фленция, и торговца, который хотел купить у вас часть земель Фан, а также раздолбая наместника — или того, кто уже вместо него… — он сделал паузу. — Скажите, торговец не упоминал город в разговоре? Или при встрече с наместником, тот мог сказать что-нибудь лишнее?

— Торговец ничего не говорил о городе… — герцогиня отошла к креслу, опустилась на край, будто ноги перестали её держать. — А вот Рамиль… как-то говорил, что…

Леонард шагнул ближе, остановился напротив.

— Что говорил, госпожа? Не бойтесь.

Она подняла на него глаза. В них был страх — не перед ним, перед тем, что она вспоминала.

— Рамиль упоминал немного другое… но я помню, что с монстрами стало хуже. Их стало больше. И они будто… — она запнулась, — будто все управлялись кем-то.

«Управление монстрами» — в этот миг, как он подумал об этом, его накрыло.

Боль. Та самая. Когда отрубают руку. Леонард непроизвольно схватился за правое предплечье, сжал его так, что пальцы впились в кожу. Рука была на месте. Но память — нет.

Он помнил его. Даже после стольких лет.

Перед глазами встала картина: высокая фигура, гораздо выше обычного человека. В руках — здоровенный, грубо выкованный меч, которым можно перерубить ствол. Всё тело в шрамах — старых и новых, некоторые ещё розовые, незажившие. Лицо скрыто за ржавым забралом, но глаза… глаза горели холодной, звериной яростью.

Тогда, с троллем…

Он выдохнул, заставил себя разжать пальцы.

— Леонард? — голос герцогини вернул его в реальность. — Что с вами?

— Ничего, госпожа, — ответил он. — Просто… вспомнил кое-что.

— И что же? — спросила она, подавшись вперёд. В её голосе слышалось нетерпение и страх.

Леонард помолчал. Подошёл к окну, провёл пальцем по холодному стеклу.

— Минувшие дни… юного авантюриста… — он повернулся к ней. — Госпожа, возможно, я знаю, кто стоит за этим. И если это правда, он…

— Кто, Леонард? — она поднялась с кресла, сделала шаг к нему. — Скажите. У меня хорошая память на лица. Возможно, я смогу вспомнить.

Леонард рассказал ей о человеке, которого повстречал тогда, когда ещё был авантюристом.

- Возможно это… - она замолчала на пару секунд, вспоминая, - Энгель лав Шин. В своё время он был известен тем, что показывал изумительные представления в цирке, с разными магическими существами… я даже ходила на них в детстве…

Леонард кивнул. Подошёл к окну, глядя на темнеющую дорогу.

— Энгель лав Шин, — повторил он. — Циркач, укротитель монстров. А потом — наёмник. Потом — тень. Его след теряется много лет назад. Но я видел его. Давно. В другой жизни.

— Где? — спросила она тихо.

— Там, где мне отрубили руку, — ответил Леонард. — Он не был главным. Но он был рядом. С теми, кто управлял монстрами.

Герцогиня вздрогнула. Веер выпал из её рук, упал на ковёр, но она даже не заметила.

— Что… что вы сказали?

— Я сказал, — спокойно ответил он, — что мне отрубили руку. Давно. В другой жизни. Но она вернулась.

Она смотрела на него, не веря. Потом перевела взгляд на его правую руку, которая спокойно лежала на рукояти меча.

— Это… это невозможно, — прошептала она.

— Возможно, — ответил он. — Со мной возможно многое. Поэтому я здесь. Поэтому я вас защищаю.

Леонард повернулся к ней.

— Если он здесь, если он связан с Рамилем и Чёрным Ричардом… значит, за этим стоит не просто торговец землёй. Это что-то большее.

— Леонард… тогда в детстве я запомнила, что цирк закрылся из-за малого количества посетителей и нехватки средств на его содержание… и ещё, что они возвращаются в Сидию…

Сидия значит… но я не могу вот так просто отправиться туда и начать расследование. Я Императорский Маг Империи Лавр, только с дозволения императора… а ещё тренировки с учителем… ха-ха, вот так сразу и в пекло да? Но что же делать с госпожой? Я должен быть рядом с ней, но и она не может таскаться вечно со мной…

— Госпожа… — Леонард вздохнул, перевёл дыхание. — Я бы очень хотел провести расследование… касательно этого… но необходимо доложить императору. Думаю, он не откажет.

— Я понимаю… я согласна. Тогда едем в столицу обратно?

— Да, но теперь быстрее.

Он подошёл к ней, взял её руку, от чего та ахнула.

— Л-Леонард?

И резко мир изменился, потемнел, впал во тьму… и тут же — свет факелов и свечей…

***

Император не сидел на троне, он стоял возле большого овального деревянного стола с рыцарем престола Артием. Вместе они что-то обсуждали, но с этого конца зала не слышно было слов. Заметив, что они здесь, повернулись в их сторону.

Леонард с герцогиней направились к ним. Подойдя, склонили головы:

— Ваше величество.

— Артий, оставь нас.

— Да, ваше величество, — рыцарь престола чуть склонил голову и направился к выходу из зала.

Император перевёл взгляд на герцогиню. Она стояла чуть позади Леонарда, бледная, но старалась держаться прямо.

— Леонард, — сказал он, не повышая голоса, — что случилось? Вы должны были быть в поместье ле Круа.

— Были, ваше величество, — ответил Леонард. — До вчерашней ночи.

Император прищурился.

— Нападение?

— Да. Наёмники. Дюжина. Все убиты.

— Кто заказал?

— Пока не знаю. Но есть зацепки. — Леонард сделал паузу. — И одна из них ведёт в Сидию.

Император молчал. Потом медленно кивнул.

— Рассказывай.

Леонард вместе с герцогиней рассказали императору о своих мыслях и догадках. Император слушал внимательно, ни разу не задав вопроса. Только в конце, когда они закончили, он развернулся, медленным шагом направился к стулу у стола и сел. Простым и лёгким движением положил руки на стол, подвинул бумаги ближе.

— Писаря ко мне, — его голос в зале прозвучал спокойно, но нота передалась как вибрация по залу. В этот момент двери зала отворились, и молодой парень в простой тунике, с толстыми очками в оправе, молниеносно подбежал к нему. Встав, отдышавшись, взял бумагу, окунул перо в чернильницу, готовясь писать.

— Ваше величество.

— Указ. О расследовании дела о покушении на герцогиню южных земель Фан императорскому магу Леонарду Форду дозволено проводить расследование касательно этого вопроса. Вершить суд вправе он. Любой, кто воспротивится воле императора, будет наказан немедля императорским магом на месте.

Писарь положил бумагу перед императором. Тот поставил печать и свою подпись.

Император поднял голову, посмотрел на Леонарда, протянул руку с бумагой.

— Вопросы есть, Леонард?

— Нет, ваше величество. — Леонард взял бумагу и сразу убрал в пространственное кольцо.

— Тогда действуй. И пригляди за герцогиней. Она теперь под твоей защитой.

Леонард поклонился.

— Будет исполнено.

Они вышли из зала. Герцогиня шла рядом, молчала. Только когда дверь за ними закрылась, она выдохнула:

— Он дал тебе право суда… Ты понимаешь, что это значит?

— Понимаю, — ответил Леонард. — Что у меня теперь нет права на ошибку.

Они направились в комнату для гостей, но по пути Леонард попросил её подождать.

— Мне нужно кое с кем поговорить, госпожа. Я ненадолго.

Она кивнула, опустилась на скамью в коридоре. Леонард пошёл дальше.

Эгер ждал его в башне магов, у окна. Он стоял спиной, глядя на город.

— Слышал, — сказал он, не оборачиваясь. — Император дал тебе указ.

— Да, учитель.

— Значит, обучение откладывается.

Леонард молчал.

Эгер повернулся. В его глазах не было осуждения — только спокойная оценка.

— Ты знаешь, что это не просто расследование?

— Знаю.

— Это проверка. Император смотрит, как ты распорядишься властью.

— Я понял, учитель.

Эгер подошёл ближе, положил руку ему на плечо. Жест, которого Леонард не ожидал.

— Возвращайся живым, ученик. Тренировки подождут.

Леонард поклонился.

— Благодарю, учитель.

— Иди. Время не ждёт.

Леонард вернулся к герцогине. Она поднялась со скамьи, вопросительно глядя на него.

— Всё в порядке, госпожа. Едем.

— Но как? Карета…

— Карета не нужна, — сказал Леонард, протягивая ей руку. — Доверьтесь мне.

Она помедлила секунду, потом вложила ладонь в его.

— Закройте глаза, — сказал он.

Она послушалась.

Мир потемнел. Вспышка — и они уже стояли на пыльной дороге, за которой виднелись крыши Фленции.

Глава 11. Южные земли Фан. Город Фленция

Город Фленция – прекрасное место для жизни. На первый взгляд.

Узкие улочки, вымощенные светлым камнем, утопали в зелени. Дома с черепичными крышами жались друг к другу, но не создавали ощущения тесноты. В воздухе пахло морем, цветами и свежей выпечкой.

На центральной площади бил фонтан. Дети бегали вокруг, торговцы зазывали покупателей, где-то играла музыка. Жизнь текла размеренно, спокойно.

Но Леонард знал, точнее чувствовал, что за этой красотой скрывается нечто другое.

— Здесь что-то не так, — тихо сказала герцогиня, оглядываясь. — Я помню этот город. Раньше он был… живее, что ли.

— Или слишком спокойным, — ответил Леонард. — Такая тишина не бывает естественной.

Он заметил, как к ним уже приближались несколько стражей.

— Герцогиня, ведите себя естественно, словно вы просто приехали проведать свои владения, — шепнул Леонард ей на ухо.

Она неловко кивнула, почувствовав его дыхание на своём ухе.

К ним подошли стражники:

— Герцогиня, рады вас видеть, — тот, кто заговорил, по всему был капитаном стражи: его доспехи и манера голоса сразу это выдавали. — Пойдёмте, мы проведём вас до наместника. Он давно вас не видел, он будет удивлён… — он выдержал паузу. — Очень, — сказал это шёпотом, который, видимо, только Леонард уловил.

— Ох… конечно, капитан, с удовольствием! — она натянула улыбку, которую Леонард видел на всех приёмах, когда был рядом. — Надеюсь, я не смутила вас таким неожиданным приездом? — она начала кружить веером. — Безумно соскучилась по местной выпечке и цветам, ведь здесь всегда так красиво.

— Несомненно, герцогиня… А ваш спутник? — он бросил на Леонарда взгляд.

— Норд… Норд Шрадгер, торговец компании «Уган», — Леонард наклонил голову, слегка улыбнувшись. — Сопровождаю герцогиню по вопросам о землях. Герцогиня сообщила мне, что в этом городе лучшая выпечка во всей империи. Мой господин был бы рад заключить сотрудничество по доставке выпечки.

— Торговая компания «Уган»? — он покосился на меч Леонарда. — Понятно, ну что ж, господин Шрадгер, пройдёмте за нами.

— Да-да! — подхватила Маргарита. — Давайте уже пойдём… эта жара убивает мою кожу!

Они следовали за стражами по улицам города, направляясь к зданию ратуши. Герцогиня махала рукой людям, которые ей кланялись — сразу видно, они её любят. Но все эти движения настораживали… точнее, их глаза. Они были пусты. Несомненно, здесь что-то не так.

Перед ними появилось здание ратуши. Трёхэтажное, с массивной башней в центре, на которой висели старинные часы. Стрелки замерли на полдень — или сломались, или так и было задумано.

Стены были сложены из тёмно-красного кирпича, такого плотного и гладкого, что казалось, их полировали веками. Леонард не встречал такой кладки раньше. Окна украшали резные глиняные рамы, образующие замысловатые узоры из цветов и виноградных лоз.

На первый взгляд — обычная южная ратуша. Но что-то в ней было не так. Слишком тихо. Слишком пусто. Даже стража у входа замерла неподвижно, как статуи.

Резким хлопком двери ратуши отворились, и оттуда вышел наместник — Рамиль Варнгинс. Молодой, высокий, волосы короткие цвета воронёного крыла. Одежда на нём была изысканная, пальцы украшены кольцами, на лице — улыбка до ушей. То, что говорила о нём Маргарита… словно исчезло. Показуха? Или же он её всегда так открыто встречает? Нет, это вряд ли.

— Ох… Герцогиня… ваше сиятельство, прекрасное солнце юга Империи, словами не передать, как я вас рад видеть! — он быстро приблизился к ней, взял её руки и поцеловал тыльную сторону ладони. — Ваша красота с каждой нашей встречи только лучше…

— Рамиль, ты что, решил засмущать меня сразу? — она аккуратно убрала руку, веер снова заиграл жизнью, скрывая её лицо.

— Ха-ха-ха! Нет-нет, герцогиня, ну что вы… — он всё так же улыбался, но потом увидел Леонарда. — Ох… прошу прощения, не заметил вас сразу… А вы?

— Норд Шрадгер, торговец компании «Уган», — ответил Леонард спокойно, чуть наклонив голову. — Как я уже объяснил капитану, я сопровождаю герцогиню по вопросам о землях. Мой господин хотел бы заключить договор о поставке выпечки из Фленции…

— Норд Шрадгер… торговая компания «Уган»? — он вопросительно посмотрел на него. — Не слышал о такой компании. Не могли бы вы… — он пытался что-то сказать, но Леонард уже достал из кармана свёрток пергамента. Тот тут же принялся его читать.

— Так… так… — пробегал он глазами по тексту. А в конце его глаза округлились, когда он заметил подпись самого императора. — Что ж, вы не сказали, что его величество лично подписал этот документ. — он вернул пергамент Леонарду. — Прошу прощения за такие формальности, сами понимаете, необходимо было проверить.

— Понимаю вас, наместник.

— Отлично, давайте зайдём внутрь, — он снова заулыбался и пристроился сбоку от Маргариты. Той это сразу не понравилось — Леонард заметил, когда она прикусила губу.

Они вошли внутрь. В коридорах было прохладно и тихо — слишком тихо для здания, где должна кипеть работа.

Наместник шёл впереди, что-то рассказывая герцогине о последних событиях в городе. Леонард слушал вполуха, боковым зрением отмечая каждую дверь, каждый поворот, каждого слугу, который попадался навстречу.

— …а ещё, герцогиня, у нас появились новые торговцы. Из самой Сидии, — Рамиль бросил быстрый взгляд на Леонарда. — Привозят редкие товары. Дорогие. Не всем по карману, но качество…

— Из Сидии? — переспросил Леонард, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно.

— Да, господин Шрадгер. Вас это интересует?

— Возможно, — ответил он. — Моему господину всегда нужны новые партнёры.

Они подошли к большой деревянной двери, украшенной узорами цветов юга.

— Вы свободны, — Рамиль махнул рукой стражам, а сам открыл дверь. — Прошу, проходите, садитесь, чувствуйте себя как дома.

Они зашли в кабинет наместника… Роскошь, и только. Быстро прошли к ближайшему дивану и сели.

— Ох, — наигранно вздохнула Маргарита, усаживаясь. — Все эти поездки так утомляют…

— Вам размять ноги, герцогиня? — сказал наместник, ставя на поднос графин и стопки. На лице его играла игривая улыбка.

— Рамиль! — воскликнула Маргарита, голос слегка дрогнул.

— Нет, так нет. Что кричать-то сразу? — он взял поднос и поставил на столик перед диваном, сам сел в кресло напротив. — Итак, герцогиня, подать вам выпечку? Я пошлю своих людей. — Он откупорил графин, разлил содержимое по стопкам, поставил обратно.

— Вы очень любезны, наместник, — сказал Леонард, беря стопку в руки, но не отпивая. — Но мы здесь не только за выпечкой.

Рамиль замер на секунду, потом улыбнулся — чуть шире, чем следовало.

— О? И зачем же?

— Герцогиня беспокоится о своих землях, — Леонард поставил стопку обратно. — Говорят, в последнее время здесь неспокойно.

— Неспокойно? — Рамиль приподнял бровь. — Не знаю, кто вам сказал, господин Шрадгер. У нас всё тихо.

— Слишком тихо, — ответил Леонард, глядя ему прямо в глаза. — Как в городе, где все боятся говорить. А это, как вы понимаете, может повредить подписанию договора о поставках.

— Повредить договору? — Рамиль усмехнулся, но усмешка вышла нервной. — Господин Шрадгер, вы же понимаете: город есть город. Мало ли что говорят…

Он взял свою стопку, поднёс к губам, но не отпил — так же, как и Леонард.

— Например, — продолжал Леонард, — говорят, что в городе появились чужаки. Из Сидии. И что они… влияют на местные дела.

Стопка в руке наместника дрогнула. Капля пролилась на палец, но он даже не заметил.

— Чужаки? — его голос стал на тон выше. — Не знаю, о ком вы, господин Шрадгер. У нас все свои.

— Я не говорил, что они чужие, — сказал Леонард тихо. — Я сказал — из Сидии.

Рамиль поставил стопку на стол. Слишком резко. Стекло звякнуло.

— Сидия — наш сосед, — ответил он, уже не улыбаясь. — Торговля есть торговля.

— Да, — кивнул Леонард. — Торговля есть торговля. Но когда торговцы начинают управлять городом… это уже не торговля.

Рамиль замолчал. Его дыхание чуть участилось — Леонард почувствовал это. Он резко встал, подошёл к двери и осторожно закрыл её, вернулся и сел.

— Госпожа… — он обмяк сразу, будто горы упали с его плеч, улыбка исчезла. — Зажатые в тисках сердца людей пусты. Тот, кто не ведает света, переступает грань тьмы… я растворяюсь в свете солнца, сгорая до тла… Свет империи угасает вместе со мной.

— Жан Рамарк… — тихо сказала Маргарита. — Биография об императоре Лавра Кроне Лавразийском IV.

Рамиль просто кивнул, но тут же подтянулся, выпил залпом стопку, выдохнул.

— Хороша… Эдуардик! — хлопнул в ладоши три раза Рамиль, и дверь в кабинет открылась.

— Да? — без особых эмоций сказал тот.

— Герцогиня желает отведать выпечки… и только самой лучшей!

— Да, наместник, будет исполнено. — Он низко поклонился и ушёл.

Рамиль откинулся на спинку кресла, потянулся за графином, налил себе ещё.

— Знаете, господин Шрадгер, — сказал он, не глядя на Леонарда, — Сидия… это не просто соседи. Это новые возможности. Новые рынки. Новые… друзья.

— Друзья? — переспросил Леонард.

Рамиль усмехнулся, но усмешка вышла горькой.

— Назовите это как хотите. Партнёры. Инвесторы. Люди, которые помогают городу расти.

— И что они просят взамен? — спросила Маргарита, и в её голосе слышался холод.

Рамиль посмотрел на неё. Долго. Потом перевёл взгляд на Леонарда.

— Не много. Всего лишь… лояльность.

— Лояльность, — повторил Леонард, словно пробуя слово на вкус. — Занятный выбор термина, наместник. Обычно партнёры говорят о сотрудничестве. О выгоде. О процентах.

Леонард повертел стопку в руках, поставил обратно.

— Лояльность — это то, что требуют от вассалов. Или от тех, кого уже купили.

Рамиль не ответил. Только пальцы его, лежащие на подлокотнике, чуть заметно дрогнули.

«По нему видно: что-то не так, — подумал Леонард. — Возможно, прямо сейчас нас подслушивают, и задавать вопросы напрямую слишком опасно… Я ощущаю чужие потоки маны за стеной. Стоит отвести Рамиля и госпожу в другое место, там, где он сможет открыто ответить на вопросы. Да и по нему видно — он не тот человек, который бы пошёл против госпожи».

— Наместник, — сказал Леонард, подаваясь чуть вперёд, — вы не против прогуляться? В вашем городе, говорят, чудесный сад при ратуше. Мы могли бы продолжить разговор там. На свежем воздухе.

Рамиль поднял на него глаза. В них мелькнуло что-то — удивление? Страх? Облегчение?

— Сад? — переспросил он. — Да… да, конечно. Почему бы и нет.

Он поднялся, поправил камзол. Взгляд его скользнул к стене, за которой Леонард чувствовал чужую ману, — и он сразу отвёл глаза.

— Идёмте, — сказал он. — Там действительно красиво.

Как только они покинули кабинет, магические потоки двинулись за ними. Они спокойно спустились в зал и вышли через боковую дверь в сад ратуши. Как только дверь за ними закрылась, Леонард подхватил Маргариту за руку и взял Рамиля, тихо произнёс: «Медитация». И они оказались в абсолютном белом пространстве.

Рамиль огляделся. Белое пространство, без стен, без углов, без теней. Он сделал шаг, потом другой, коснулся пола — он был упругим, как живая плоть.

— Где мы? — спросил он.

— В безопасном месте, — ответил Леонард. — Здесь нас никто не услышит. Говорите.

Рамиль помолчал. Потом заговорил — тихо, сбивчиво, как человек, который слишком долго молчал.

— Энгель появился год назад. Пришёл с торговцами из Сидии. Сначала они предлагали товары — редкие, дёшево. Потом — деньги. Потом — угрозы.

— Чего они хотели?

— Власти. Не надо мной — над городом. Над южными землями. Энгель… он как паук. Он ничем не управляет сам, но он знает, на какие нити нажать. Он нашёл мои слабости.

— Какие? — спросила Маргарита тихо.

Рамиль посмотрел на неё. В глазах его была боль.

— Мой сын. Он учится в столице. Энгель сказал, что с ним что-то случится, если я не буду… сотрудничать.

— Что он заставил вас делать?

— Отчёты. Занижать налоги. Закрывать глаза на то, что в городе происходит. А потом… он попросил убрать герцогиню.

— Убить? — спросил Леонард.

— Нет. Запугать. Чтобы она продала земли. Чтобы уехала на юг, подальше. Чтобы не мешала.

— А если бы не согласилась?

Рамиль опустил голову.

— Тогда… убить. Но я не смог. Я отправил наёмников, которые не знали, кто она. Приказал только напугать. Но они… они перестарались. — по его щекам начали падать слёзы. — Простите, госпожа…

— Не стоит, Рамиль, — Маргарита сняла с себя актёрскую маску, уголки её губ дрогнули. Она подошла и крепко обняла его.

«Убить герцогиню ради одного города? — подумал Леонард. — Королевство Сидия играет в опасную игру. Им нужна провинция не просто так, им нужно, чтобы в назначенное время…»

Он сжал кулаки, по ним пробежали искры молний. «Ублюдки. Я не допущу ещё одной войны. Но сначала надо разобраться с Энгелем. Даже узнав, что да как, действовать надо аккуратно. Один неверный шаг…»

Его кулаки разжались, искры исчезли. «Мы выдадим себя… Точно. Есть идея».

— Рамиль, Маргарита, — сказал Леонард спокойно. Те отлипли друг от друга. — Я знаю, что мы можем сделать. Рамиль, как ты сказал, госпожу хотят убить, верно? И они попытались это сделать, но не вышло. А сейчас она прямо здесь. Известно, что они хотели после её убийства?

— Д-да, — он чуть отошёл, вытер рукавом слёзы и сопли. — Не знаю зачем, но им нужно её тело… Возможно, они хотели бы заменить её кем-то или… управлять как марионеткой. — говорил он с дрожью в голосе, каждое слово давалось ему тяжело, слёзы не прекращались.

Леонард усмехнулся. Негромко, почти беззвучно. Но от этой усмешки Маргариту и Рамиля будто током ударило.

Маргарита отшатнулась на шаг. Рамиль замер, перестав вытирать лицо, и уставился на него, как на призрака.

— Что… что вы задумали, господин Шрадгер? — выдавил он.

— Тогда дадим им то, что необходимо, — сказал Леонард.

Маргарита опешила, чуть не потеряв равновесие. Леонард быстро её подхватил, притянув к себе.

— Простите, — тихо сказал он. — Но ваша безопасность — главное. Я обещал.

И он поцеловал её.

Не как влюблённый. Как маг, передающий заклинание. Губы коснулись её губ — холодные, но не чужие. Маргарита вздрогнула, но не отстранилась. Рамиль застыл, открыв рот.

А потом Леонард отпустил её.

— Леонард… — прошептала она, прижав пальцы к губам. — Я ничего не понимаю…

Несколько секунд — и её глаза округлились.

Потому что перед ней стояла… она.

Точно такая же. Та же причёска, то же платье, тот же веер. Даже запах.

— Что… — выдохнул Рамиль.

— Иллюзия, — ответил Леонард. — Но для тех, кто не знает, она настоящая. Она поедет в карете. Но и это не всё.

Рамиль чуть не поперхнулся и не упал в обморок. Маргарита приняла его облик — её тоже это шокировало.

— Слушайте внимательно, — сказал Леонард, глядя на Рамиля и Маргариту. — Времени мало.

— Иллюзия герцогини поедет в карете обратно в столицу. Те, кто следят за ней, примут её за настоящую. Она будет вести себя естественно — потому что я вложил в неё часть воспоминаний Маргариты.

— Вы… вы можете такое? — прошептал Рамиль.

— Могу, — ответил Леонард. — Но это не главное.

Он повернулся к Маргарите, которая теперь смотрела на него его глазами — её лицо, но его маска.

— Вы, госпожа, останетесь здесь, в облике Норда Шрадгера. Вы будете моими глазами и ушами. Никто не посмеет тронуть торговца из компании «Уган» — особенно после того, как я показал документ с подписью императора.

— А вы? — спросила она. — Что будет с вами?

— Я пойду туда, куда меня не ждут, — ответил Леонард. — В логово Энгеля.

Рамиль побледнел.

— Это самоубийство, господин Шрадгер.

— Возможно, — сказал Леонард. — Но у меня есть преимущество. Они не знают, кто я на самом деле.

***

Иллюзия герцогини заняла место в карете. Маргарита — в облике Норда Шрадгера — осталась в саду, делая вид, что изучает цветы. Рамиль, всё ещё бледный, вернулся в ратушу, чтобы не вызывать подозрений.

А Леонард растворился в тени.

Город жил своей жизнью — люди спешили по делам, торговцы зазывали покупателей, дети бегали по площади. Но он видел другое: пустые взгляды, слишком тихие улицы, слишком быстрые шаги тех, кто боялся говорить.

«Где ты, Энгель?» — думал Леонард, переходя с улицы на улицу.

Магические потоки вились вокруг, как паутина. Он чувствовал их — чужие, навязанные. Они тянулись от ратуши к порту. К складам. К подвалам старых домов.

Леонард выбрал направление и пошёл. Быстро, бесшумно, как тень.

Склад стоял на отшибе, прижатый к городской стене. Старый, облупившийся, с заколоченными окнами. Из щелей не пробивалось ни лучика света — словно само здание не хотело, чтобы его видели.

Леонард замер у угла, прислушиваясь к магическим потокам. Они вились вокруг склада, как змеи, — чужие, холодные, хищные.

«Здесь», — понял он.

Он сделал шаг, другой, третий. Тень укрывала его, но он знал — если внутри есть маги, они уже могут чувствовать его присутствие.

Леонард подошёл к двери. Ржавая, тяжёлая. За ней — тишина. Слишком правильная, слишком напряжённая.

«Энгель, — подумал он. — Я знаю, что ты здесь».

Дверь подалась от лёгкого касания. Внутри пахло пылью, сыростью и чем-то ещё — сладковатым, приторным. Запахом смерти.

Леонард толкнул дверь. Она открылась без скрипа — слишком плавно, будто её ждали.

Внутри было темно. Свет едва пробивался сквозь щели в стенах, выхватывая из мрака ящики, бочки, ржавые цепи. Пахло пылью, сыростью и ещё чем-то — сладковатым, приторным. Запахом смерти.

Леонард сделал шаг, второй. Тишина давила на уши.

— Я знаю, что ты здесь, Энгель, — сказал он негромко.

Тишина.

А потом из темноты донёсся смех. Тихий, каркающий, как у старого ворона.

— Знал, что ты придёшь, императорский маг.

Из тени вышел человек. Высокий, тощий, с длинными седыми волосами, падающими на плечи. Одежда — чёрная, потрёпанная, но когда-то дорогая. Глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками, как у змеи.

Энгель лав Шин.

— Я ждал тебя, — сказал он. — Даже поставил угощение.

Леонард не двинулся с места. Только смотрел на него — на эту тень, принявшую человеческий облик.

— Угощение? — переспросил Леонард. — Не отравитесь?

Энгель усмехнулся. В его улыбке не было тепла — только оскал.

— Я не мелочный, императорский маг. Если бы хотел тебя убить, ты бы уже не стоял.

— Ты и не хотел, — сказал Леонард. — Ты хотел, чтобы я пришёл.

— Умный мальчик, — Энгель сделал шаг к нему. — Да, я хотел. Потому что у меня к тебе предложение.

— Не интересует.

— Даже не выслушаешь?

— Зачем? — Леонард скрестил руки на груди. — Ты нанял людей, чтобы убить герцогиню. Ты запугал наместника. Ты впустил в город своих людей. И всё ради чего? Чтобы продавать выпечку?

Энгель рассмеялся — сухо, каркающе.

— Выпечка? — он покачал головой. — Милый мальчик. Выпечка — это всего лишь прикрытие. Я готовлю нечто большее.

— Войну?

Энгель замолчал. Его жёлтые глаза сузились.

— Война — это инструмент, — сказал он тихо. — А я — кузнец. Я создаю оружие.

— И кто твой заказчик?

— Король Сидии, — ответил он без колебаний. — А ещё… старые друзья. Те, кто помнят времена, когда империи не было.

— Старые друзья? Те, кто контролируют монстров? Не ходи вокруг да около, Энгель, говори прямо, — рука Леонарда опустилась на рукоять меча. Руны заиграли ярким синим цветом.

Энгель не ответил. Одним движением взял тот самый здоровенный двуручный меч. Его аура перестала быть такой, какой была, отзываясь более холодной, леденящей, словно сама смерть.

Леонард вытащил меч из ножен. Яркий свет рун окутал комнату. Он поднёс его вертикально:

— Я уже не тот мальчишка. В этот раз… именем его величества императора, я, императорский маг, выношу приговор Энгелю лав Шину — смерть. За измену родине.

Леонард резко отвёл меч в сторону, выкинул одну руку вперёд, и разряды молний направились к Энгелю.

Молнии ударили в то место, где только что стоял враг. Но он уже исчез — растворился в тени, как призрак.

— Быстро, — раздался его голос справа.

Леонард развернулся, вскинув меч. Клинок Энгеля обрушился на его — искры брызнули во все стороны, руны на мече Леонарда вспыхнули ярче.

— А ты сильнее, чем я думал, — прошипел Энгель, налегая на меч.

— А ты — нет, — ответил Леонард, отбивая удар и переходя в атаку.

Они рубились в полутьме склада. Мечи звенели, искры освещали лица, тени плясали на стенах. Энгель был быстр — быстрее, чем ожидал Леонард. Но Леонард был точнее.

Энгель попытался ударить сбоку — Леонард ушёл вниз, рубанул по ногам. Энгель отпрыгнул, но Леонард уже был рядом.

— Огонь! — крикнул он, и сгусток пламени вырвался из свободной руки.

Энгель выставил щит — огонь разбился о него, но он пошатнулся.

— Твоя магия слабеет, старик, — сказал Леонард.

— А твоя — нет? — Энгель усмехнулся, и из его рук вырвались чёрные шипы.

Леонард не стал уворачиваться. Он встретил их мечом — и разрубил.

— Это всё, на что ты способен? — спросил он, делая шаг вперёд.

Энгель отступил. В его жёлтых глазах впервые мелькнуло что-то, похожее на страх.

— Ты не человек, — прошептал он.

— Я императорский маг, — ответил Леонард, занося меч. — И ты умрёшь.

Энгель завопил. Нечеловеческим, звериным криком, от которого заложило уши. Его тело начало преображаться — кожа лопалась, из-под неё вырывались чёрные, склизкие щупальца, покрытые шипами. Глаза исчезли, лицо расплылось, и через мгновение перед Леонардом стояла уже не тень человека — отвратительная, пульсирующая масса, источающая смрад.

— С-Д-О-Х-Н-И, — прохрустело из глубины этой твари.

Щупальца метнулись к Леонарду — быстрее, чем он ожидал.

Он воткнул меч в деревянный пол. Магический щит вспыхнул синим, принимая удары. Одно за другим, щупальца били по нему, но он держался.

Воздух начал сгущаться. Давление росло, дробило всё вокруг — окна вылетели, ящики разлетелись в щепки, доски вырывало из пола. Склад трещал, будто живой, готовый рухнуть.

Леонард поднял руку. В ладони собиралась мана — плотная, горячая, нестерпимо яркая. Шар рос, пульсировал, внутри него кружился вихрь, готовый вырваться.

— Я, Императорский Маг Империи Лавра, Леонард Форд, — произнёс он, и голос перекрыл грохот разрушения, — привожу указ императора в исполнение.

Масса двинулась на него. Щупальца рванулись в последней отчаянной атаке.

— Смерть за измену родине!

Леонард выпустил шар.

Вспышка. Белый свет затопил всё — не осталось ни теней, ни углов, ни самого склада. А потом — взрыв. Ударная волна разметала стены, крышу снесло, ящики стёрло в пыль.

Тишина.

Леонард стоял в центре пустоты, тяжело дыша. Мария, воткнутая в единственную дощечку пола склада, светилась, но уже слабее. Вокруг — ничего. Ни склада, ни щупалец, ни Энгеля. Только пепел, медленно оседающий на землю.

Он выдернул меч из доски. Мария слабо светилась, но в её свечении уже не было ярости — только усталое тепло.

Леонард пошёл обратно. К ратуше. К саду. К тем, кто ждал.

***

Маргарита — всё ещё в его облике — стояла у скамьи, вцепившись в спинку. Рамиль сидел рядом, бледный, с трясущимися руками.

Увидев Леонарда, она сорвалась с места.

— Леонард! — выдохнула она, и в её голосе, даже чужом, слышалось облегчение.

— Всё кончено, — сказал он. — Энгель мёртв.

Рамиль поднял на него глаза. В них застыл вопрос.

— Вы… вы уверены?

— Я стоял над его пеплом, — ответил Леонард. — Он не вернётся.

Маргарита опустилась на скамью, прижала руки к лицу. Плечи её дрожали.

— А что теперь? — спросил Рамиль тихо.

— Теперь вы, наместник, будете восстанавливать город. Без Сидии. Без Энгеля. Без теней.

— А если они придут снова?

— Не придут, — сказал Леонард. — Я отправлю императору донесение. Сидия узнает, что их ставка бита.

Леонард посмотрел на Маргариту.

— А вы, госпожа, можете вернуться к себе домой. Я сообщу всё императору. В случае чего он позаботится о вашей безопасности.

Она подняла голову. Слёзы текли по щекам, но в глазах уже не было страха.

— Спасибо, Леонард, — прошептала она.

— Не стоит, — ответил он. — Я делал свою работу.

***

Леонард вернулся в столицу к вечеру. Дворец встретил его тишиной — император принимал в малом зале, без свиты, без советников.

— Докладывай, — сказал он, не поднимая головы от бумаг.

— Энгель лав Шин мёртв, ваше величество. Заговор раскрыт. Наместник Фленции действовал под принуждением. Королевство Сидия стояло за покушением на герцогиню.

Император отложил перо.

— Сидия?

— Да. Они хотели дестабилизировать южные земли. Использовали Энгеля как инструмент.

— А теперь?

— Теперь инструмент сломан. Наместник восстановит порядок. Герцогиня в безопасности.

Император кивнул.

— Хорошо. Ты справился, Леонард.

— Я исполнял приказ, ваше величество.

— Знаю, — император посмотрел на него. — Отдыхай. Завтра начнёшь обучение с Эгером.

Леонард поклонился и вышел.

Глава 12. Эгер

Встреча с Эгером в учебной башне

Башня магов возвышалась над столицей, как чёрный палец, указующий в небо. Леонард поднялся по винтовой лестнице на самый верх — туда, где обычно не ступала нога постороннего.

Эгер ждал его.

Рыцарь престола сидел за столом, заваленным свитками и странными приборами. Без доспехов он казался почти обычным — седые волосы, глубокие морщины, усталые глаза. Но Леонард знал: этот старик — один из сильнейших магов Империи.

— Явился, — сказал Эгер, не поднимая головы. — Долго же ты.

— Были дела, — коротко ответил Леонард.

— Слышал. — Эгер поднял взгляд. — Говорят, ты один положил дюжину головорезов, спас герцогиню и предотвратил возможное вторжение.

— Я следовал указу императора и обещанию… герцогине.

Старик усмехнулся.

— Хорошо. Садись.

Леонард сел напротив.

— Итак, ученик, — начал Эгер, — ты владеешь семью стихиями. Это много. Но мало. Понимаешь разницу?

— Не совсем.

— Владеть — значит уметь пользоваться. Но истинная сила не в количестве, а в глубине. — Эгер отодвинул свитки. — Ты умеешь жечь огнём, морозить водой, поднимать землю. А умеешь ли ты их смешивать? Сплетать так, чтобы одно усиливало другое?

— Я делал так… однажды в Галаноле…

— Что ты чувствовал в тот момент?

— Боль… жгучую, по всему телу.

— Я научу тебя, как правильно сплетать, — сказал Эгер. — И, как ты уже знаешь, это больно. Сплетение стихий бьёт по магу так же, как и по врагу. Если сорвёшься — можешь сгореть изнутри. Но если правильно использовать… сила вырастет.

— Я готов.

Эгер посмотрел на него долгим взглядом.

— Знаю. Потому и взялся учить. Знания, которые ты принял при посвящении, помогут тебе, но я не дам тебе спуску.

Он встал, подошёл к стене, на которой висела огромная карта.

— Начнём с малого. Огонь и ветер. Сделай так, чтобы пламя горело там, где нет воздуха.

— Но это невозможно, — нахмурился Леонард.

— Для обычного мага — да. Для тебя — должно стать возможным.

Эгер обернулся, и впервые за весь разговор на его лице появилось что-то похожее на улыбку.

— Добро пожаловать в ад, ученик.

***

Начало тренировок. Сплетение стихий.

Утром на верхней площадке башни магов холодный ветер трепал волосы, пот капал со лба, но Леонард стоял неподвижно. Перед ним на каменном полу горел небольшой костёр — огонь, который не должен был гореть. Потому что вокруг не было воздуха.

Эгер сидел в стороне на корточках, наблюдая.

— Держи, — сказал он. — Не дай погаснуть.

Леонард сжал кулаки. Пламя колебалось, но держалось. Магия текла сквозь него, вытягивая силы.

— Огонь без воздуха… — прошептал он. — Это же противоестественно.

— Всё, что ты делаешь, противоестественно, — усмехнулся Эгер. — Ты маг. Твоя работа — переписывать законы мира. Не ной, продолжай.

Пламя вспыхнуло ярче, потом раз — и погасло.

Леонард покачнулся, выдохнул. В груди жгло.

— Отдыхай, — сказал Эгер. — Пять минут.

— Я могу продолжать, — упрямо ответил Леонард.

— Можешь. Но не будешь. Сплетение стихий — это не бег на скорость. Это марафон. Если сорвёшься сегодня, завтра не сможешь даже искру высечь.

Леонард сел на камень, вытер пот со лба. Руки дрожали.

— Когда я сплетаю огонь и ветер, — спросил он, — почему жжёт внутри?

— Потому что ты не просто направляешь магию, ты пропускаешь её через себя, — Эгер подошёл ближе. — Представь, что твоё тело — это сосуд. Обычная магия льётся, как вода. А сплетённая — как расплавленный металл. Сосуд должен быть крепче.

— Как сделать его крепче?

— Терпеть. — Эгер присел рядом. — Каждый раз, когда ты сплетаешь, ты прожигаешь себя. Но если выживаешь — стенки становятся толще. Со временем привыкнешь.

Леонард посмотрел на свои руки. Они всё ещё дрожали.

— Сколько времени нужно, чтобы освоить сплетение?

— Месяцы. Может, годы. — Эгер пожал плечами. — Ты не просто учишься новому заклинанию. Ты учишь своё тело жить по-новому.

Он встал.

— Давай, поднимайся. Попробуем воду и землю. Это мягче.

***

Полдень. Внутренний двор башни.

Солнце стояло в зените, но его лучи не приносили тепла — только слепили глаза. Земля под ногами вздыбилась, из неё, словно змеи, потянулись корни. Не сухие, мёртвые — живые, гибкие, пульсирующие. Леонард направил в них воду, и корни засветились изнутри, покрылись каплями, заискрились на солнце.

— Хорошо, — кивнул Эгер. — Теперь заставь их двигаться.

Корни дёрнулись, поползли по земле, обвивая камни, поднимаясь в воздух. Леонард чувствовал их — каждую веточку, каждый листок. Магия текла через него, горячая, живая.

А потом он зашипел и отпустил заклинание.

На ладонях вздулись красные полосы — магия обожгла кожу, оставив глубокие, пульсирующие ожоги. Воздух запах горелой плотью.

— Не останавливайся так резко, — наставительно сказал Эгер, даже не вздрогнув. — Сплетённая магия любит плавность. Если рвёшь — рвёшь и себя.

— Я понял, — выдохнул Леонард, глядя на обожжённые руки. Пальцы дрожали, но он сжал их в кулак.

— Заживёт, — отмахнулся старик. — Ты регенерируешь быстрее обычного. Кстати, почему?

Леонард промолчал.

Эгер посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, но не стал давить.

— Ладно, секреты — дело твоё. Главное, чтобы они не мешали учиться. Давай ещё раз. Медленнее.

***

Вечер. Башня, комната Леонарда.

Леонард сидел на кровати, смотрел на то, как регенерация латает его руки. Ожоги затягивались медленно, но верно — кожа стягивалась, розовела, становилась гладкой. Ещё минута — и не останется и следа.

«Со временем регенерация стала ещё быстрее… — подумал он. — Эффект посвящения и тренировок даёт о себе знать».

Он сжал пальцы в кулак, разжал. Ни боли, ни дискомфорта.

«Я уже…»

Мысль оборвалась. Он не закончил её. Потому что не знал, что хотел сказать. «Я уже не человек»? «Я уже привык»? «Я уже боюсь того, кем становлюсь»?

Леонард откинулся на подушку, закрыл глаза.

Мария молчала. Но он чувствовал её — тепло на поясе, лёгкое, успокаивающее.

— Ты тоже это замечаешь? — спросил он тихо.

Тишина.

А потом — едва слышное:

— Да.

Мария преобразовалась в человеческий облик, посмотрела на него.

— Больно? — спросила она.

— Терпимо, — ответил Леонард.

— Я могу помочь. — Она протянула руку. Ладонь её светилась слабым, тёплым светом. — Если возьмёшь меня в руку, я возьму часть боли на себя.

— Нет, — он покачал головой. — Ты и так тратишь силы, чтобы быть рядом. Не надо.

— Я для этого и существую, — тихо сказала Мария. В её голосе не было обиды. Только тихая, спокойная готовность.

— Ты не для этого, — ответил Леонард, глядя ей в глаза. — Ты для другого.

Она не стала спорить. Просто села рядом, положила голову ему на плечо. Волосы её пахли лесом и дождём — тем самым, давним, из Нейнарта.

Леонард не двигался. Боялся спугнуть этот миг.

За окном темнело. Где-то внизу зажигались фонари, слышались голоса, шаги. А здесь, наверху, была только тишина. И они.

Он закрыл глаза. Чувствовал её дыхание, её тепло, её присутствие.

— Спасибо, — прошептал он.

Она ничего не ответила. Только чуть крепче прижалась.

Они сидели так, пока за окном не стемнело окончательно.

***

Следующее утро. Снова площадка.

Эгер ждал, опираясь на посох.

— Сегодня будем учиться терпеть, — сказал он. — Я буду бить тебя сплетёнными заклинаниями, а ты — держать щит.

— Щит? — Леонард нахмурился. — Я умею ставить щит.

— Возможно. Но уверен ли ты, что он выдержит?

— В битве с Энгелем выдержал.

— Физические атаки и несложные заклинания — да. Но что будет, если ударить сплетением? — Эгер поднял руку — и в Леонарда полетел сгусток, в котором клубились огонь, вода и что-то ещё, тёмное и тяжёлое. Щит разбился вдребезги, отбросив его. — Ты труп, Леонард…

— Вставай, — бросил Эгер. — Щит должен быть не стеной. Он должен быть… как вода. Принимать удар и гасить его.

Леонард поднялся, вытирая кровь из разбитой губы.

— Понял.

— Тогда ещё.

И снова — удар.

Удар.

Леонарда снова отбросило, но на этот раз он устоял на ногах — проскользил по камню, оставляя борозды, но не упал.

— Уже лучше, — кивнул Эгер. — Но щит всё ещё жёсткий. Ты пытаешься остановить удар. Не надо.

— А что надо? — выдохнул Леонард, чувствуя, как дрожат руки и ноги.

— Надо стать им.

Леонард не успел спросить, что это значит. Новый сгусток ударил в него, и на этот раз он не стал ставить стену. Он попробовал растворить удар — пропустить через себя, как через воду.

В глазах потемнело. В груди вспыхнуло, но ноги устояли.

Эгер опустил посох.

— Ты понял.

Леонард выдохнул тяжело. Изо рта пошёл пар — хотя было не холодно.

— Это… больно, — признался он.

— Знаю. — Эгер подошёл ближе. — Сплетённая магия так и работает. Она не щадит. Но если ты научишься принимать её, а не блокировать — она станет твоей.

Он положил руку ему на плечо.

— Отдыхай час. Потом продолжим.

Леонард кивнул, но не двинулся с места. Он смотрел на свои руки — они всё ещё светились тусклым синим.

— Эгер, — спросил он тихо. — А ты сам… сколько учился?

Старик усмехнулся.

— Десять лет, чтобы научиться не умирать. Ещё десять — чтобы понять, что я ничего не умею. А потом — всю жизнь.

Он развернулся и пошёл к лестнице, оставив Леонарда одного на площадке.

Ветер трепал волосы. Внизу шумела столица. А он стоял и смотрел на небо, пытаясь понять, сколько у него всего впереди — и сколько он готов заплатить.

***

Вечер. Та же площадка.

Леонард сидел на камне, перематывая обожжённые ладони. Бинты быстро пропитывались сукровицей, но он не обращал внимания. Рядом, прислонившись к стене, стояла Мария в человеческом облике. Она молчала, но взгляд её был тяжёлым — будто она смотрела не на него, а сквозь него.

— Ты мог бы не мучить себя так, — сказала она наконец. Голос её был тихим, но в нём слышалась боль.

— Мог бы, — согласился Леонард, не поднимая головы. — Но тогда я не научусь.

— А если не выдержишь?

Он поднял глаза. В её взгляде не было сомнения — был страх. Не за себя.

— А ты?

Мария отвернулась. Ветер трепал её чёрные волосы, и на секунду Леонарду показалось, что она сейчас растворится в темноте.

— Я выдержу. Я всегда выдерживала.

— Тогда зачем спросила?

Она не ответила. Вместо этого шагнула вперёд, протянула руку. В ладони вспыхнул тусклый синий свет — тот же, что и на рунах его меча. Тёплый, живой, пульсирующий.

— Дай мне руку, — сказала она.

Леонард нахмурился, но протянул.

Как только их пальцы соприкоснулись, мир вокруг исчез.

***

Внутри магии

Они стояли в пустоте. Ни стен, ни неба, ни звука. Только они вдвоём и лёгкое свечение, исходящее от Марии — тёплое, живое, пульсирующее в такт его сердцу.

— Где мы? — спросил Леонард, хотя уже догадывался.

— Внутри меня, — ответила она. — Внутри того, чем я стала.

Он огляделся. Пустота казалась бесконечной, но в ней чувствовалось что-то… живое. Тёплое. Болезненное. Как будто сама тишина дышала.

— Ты чувствуешь это? — спросила Мария. — Боль. Не только твою. Мою тоже.

— Да, — выдохнул Леонард. — Я всегда чувствовал. Просто не понимал, что это.

— Это потому, что мы связаны. Каждый раз, когда ты сплетаешь стихии, я чувствую то же, что и ты. Каждый удар, каждую вспышку, каждую каплю крови.

Леонард сжал её руку крепче. Пальцы её были холодными, но такими живыми.

— Почему ты не сказала раньше?

— Потому что ты бы отказался от магии. А без неё ты погибнешь.

Она посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде не было упрёка — только спокойная, тихая решимость.

— Так что терпи. Я буду терпеть рядом.

Пустота дрогнула. Вокруг них начали появляться образы: битвы, лица, города, огонь и вода, сплетающиеся в вихрь. Леонард узнавал их — Ройнинг, Ярге, Дол-Вар, Нейнарт. Его жизнь проносилась перед глазами, но не как воспоминание — как живая ткань, сотканная из света и тьмы.

— Смотри, — сказала Мария. — Это твоя магия. А это — моя. Мы можем не только делить боль. Мы можем делить силу.

Она подняла руку, и вихрь послушно закружился вокруг них, переливаясь всеми цветами, которые Леонард только мог представить. Он был прекрасен. И опасен.

— Попробуй.

Он сосредоточился. Магия отозвалась — легче, чем когда-либо. Леонард чувствовал её не как чужую силу, а как продолжение себя. Как руку, как дыхание, как мысль.

— Теперь ты понимаешь, — прошептала Мария, и в её голосе впервые прозвучало что-то похожее на счастье. — Щит — это не стена. Это — мы.

Леонард открыл глаза. Он сидел на том же камне, Мария сидела рядом, держа его за руку. На площадке было тихо, только ветер гулял между зубцов стены.

— Сколько прошло? — спросил он.

— Несколько секунд, — ответила Мария. — Внутри время течёт иначе.

Леонард посмотрел на свои руки. Ожоги исчезли полностью.

— Ты…

— Я взяла часть боли, — перебила она. — Это моя плата. За то, чтобы ты жил.

Он развернулся к ней, посмотрел прямо в глаза.

— Не делай так больше, — сказал он тихо. — Я не хочу, чтобы ты платила за меня.

— А я не хочу, чтобы ты умирал, — ответила она. — Значит, будем платить вместе.

Они сидели вот так молча, глядя на заходящее солнце. Где-то внизу гудела столица, а здесь, на башне, было тихо. И тепло… Впервые за столько времени Леонард чувствовал себя умиротворённо.

***

Утро. Площадка на башне.

Эгер уже ждал. В руках — не посох, а два небольших кристалла, в которых клубилась тьма.

— Сегодня будет интересно, — сказал он, не здороваясь. — Вчера ты изменился. Я не знаю, что произошло, но магия в тебе… другая.

Леонард молчал. Он чувствовал Марию — она была рядом, даже в облике меча.

— Я буду бить сильнее, — продолжил Эгер. — Гораздо сильнее. Если не справишься — можешь не встать.

— Я справлюсь.

Эгер усмехнулся:

— Посмотрим.

Он поднял кристаллы. Воздух вокруг загустел, пошёл рябью. Из камней вырвались два чёрных жгута, сплетённые из огня, воды и чего-то третьего — того, что Леонард не мог определить.

— Это не просто сплетение, — сказал Эгер. — Это то, что я называю «удар отчаяния». Если пропустишь — умрёшь. Если не пропустишь — сломаешься.

Жгуты рванули, стремительно к Леонарду.

Он не стал ставить щит, а вспомнил вчерашнее: «Быть как вода, а не блокировать как стена».

Леонард закрыл глаза.

Внутри, в той пустоте, где они были с Марией, он почувствовал её присутствие.

— Вместе, — шепнула она.

Леонард распахнул глаза.

Жгуты ударили в него — и… растворились. Не исчезли, не разбились. Они просто перестали быть, коснувшись его груди.

Эгер замер.

— Что… — начал он, но не договорил.

Вокруг Леонарда заклубилась тьма. Та самая, что была в кристаллах. Она не жгла, не давила — она слушалась.

— Ты… поглотил? — тихо спросил Эгер.

— Нет, — ответил Леонард, глядя на свои руки. — Я принял.

Тьма медленно втянулась обратно в него. На мгновение в глазах мелькнуло что-то чужое — и пропало.

Эгер опустил кристаллы. Они потускнели, будто из них вынули жизнь.

— Этого не может быть, — сказал он. — Сплетённую магию нельзя принять. Она уничтожает того, кто пытается.

— Значит, я — исключение, — ответил Леонард.

Эгер долго смотрел на него. Потом кивнул:

— Иди. На сегодня хватит. Завтра начнём сначала.

— Но я же…

— Сначала, — твёрдо повторил Эгер. — Ты сделал шаг, который я не понимаю. Пока не пойму — учить дальше не могу.

Эгер развернулся и ушёл, не прощаясь.

Леонард остался один, посмотрел на меч. Мария…

— Вместе, до конца… — шепнул он ей. — Последняя стихия… это тьма. Цикл завершён.

***

Вечер. Комната Леонарда.

Леонард сидел на кровати, сжимая в руках клинок. Мария не принимала человеческий облик — только тихое, едва заметное свечение, будто она боялась выходить. Или боялась того, что теперь живёт в нём.

— Ты чувствуешь это? — спросил он. Голос его звучал глухо, чуждо даже для него самого.

— Да, — ответила она после долгой паузы. — Последняя стихия — это тьма.

Леонард закрыл глаза. Внутри, в той пустоте, где они встречались с Марией, теперь не было света. Только тьма. Не враждебная, не злая — просто… новая. Его.

— В тебе теперь есть всё, — продолжила Мария. — Вода и огонь, земля и ветер, молния и дерево, лёд и песок. И свет, и тьма.

Леонард открыл глаза. Посмотрел на свои руки. Они не дрожали.

— Раньше я думал, что стихии — это инструменты, — сказал он тихо. — Теперь понимаю… они — часть меня.

— И тьма тоже, — добавила Мария. — Ты принял её. Не победил, не изгнал — принял.

— Как и тебя когда-то.

Мария молчала. Но свечение её стало теплее.

Тренировки с Эгером растянулись на месяцы. Леонард приходил на башню затемно, уходил, когда внизу уже зажигались фонари. Эгер не хвалил, не поощрял — только ставил новые задачи. Но Леонард чувствовал: он доволен.

— Ты освоил то, на что у других уходят годы, — сказал он в последний день. — Но это только начало. Тьма внутри тебя — не проклятие и не дар. Она — инструмент. Как ты им распорядишься — зависит только от тебя.

— Я понял, учитель.

— Иди, — Эгер махнул рукой. — Отдыхай. Через месяц жду обратно.

После тренировок с Эгером Леонард наконец смог отпроситься у учителя. Он изначально хотел домой — сразу после посвящения, но дела и учёба задержали. Теперь путь лежал в поместье семьи Форд.

Глава 13. Дом, милый дом

Дорога до поместья заняла три дня. Леонард не спешил — впервые за долгое время он мог позволить себе просто ехать, смотреть по сторонам и думать.

Казалось, прошла целая вечность: война, защита герцогини, тренировки… Боже, как же он от всего этого устал. Теперь — дом. И он действительно скучал по таким моментам.

Дорога вилась между полей, знакомых до последнего камня. Леонард ехал медленно, не подгоняя коня. Ветер приносил запах скошенной травы и, чуть дальше, винограда. Поместье Фордов жило своей жизнью даже тогда, когда его не было рядом.

Впереди показались ворота. Старые, кованые, с гербом семьи — виноградная лоза, обвивающая меч. Леонард остановился на мгновение, глядя на них.

— Я дома… — тихо сказал он.

Мария на поясе едва заметно потеплела, будто соглашаясь.

Из-за ворот выбежал мальчишка в простой одежде. Увидел всадника, замер на месте, а потом сорвался обратно с криком:

— Господин Форд! Господин Форд вернулся!

Леонард усмехнулся краем губ. Здесь даже кричали иначе — не как на войне, не как в столице и не как во Фленции.

Он въехал во двор и спешился. Коня тут же подхватили под уздцы двое слуг, поглядывая на него с уважением и любопытством.

— Господин, — поклонился пожилой дворецкий, выходя на крыльцо. — Мы не ждали вас так скоро… но всегда рады.

— Здравствуй, Альберт, — кивнул Леонард. — Анна дома?

— Госпожа в саду. Я провожу.

— Не нужно. Я сам.

Леонард направился к саду. Сердце билось сильнее обычного, руки чуть дрожали. На миг к глазам подступили слёзы, но он быстро провёл рукавом по лицу.

Сад встретил его тишиной и запахом цветов. Он прошёл по узкой дорожке между кустами роз и увидел её.

Анна сидела на скамейке под старой яблоней, перебирая травы в плетёной корзине. На ней было простое светлое платье, волосы собраны в пучок — она даже не наряжалась, просто жила своей обычной жизнью.

Леонард остановился в нескольких шагах, не решаясь нарушить эту картину.

Но Анна будто почувствовала его.

Она подняла голову, замерла на мгновение, а потом корзина выскользнула у неё из рук и упала на землю. Травы рассыпались по траве.

— Лео!

Она вскочила и бросилась к нему. Он едва успел раскрыть объятия — и уже в следующую секунду она прижималась к нему, дрожа, смеясь и плача одновременно.

— Ты вернулся… ты вернулся…

— Я обещал, — тихо сказал он, гладя её по волосам.

Анна чуть отстранилась и всмотрелась в его лицо. Глаза у неё были мокрыми, но улыбка — настоящей.

— Ты похудел. И… — она коснулась пальцем его щеки, где недавно зажила ссадина. — Опять?

— Пустяки, — Леонард улыбнулся. — Ты же знаешь, я быстро заживаю.

— Знаю. — Анна вытерла слёзы. — Но всё равно каждый раз боюсь.

Она взяла его за руку и потянула к скамейке.

— Идём. Сядем. Рассказывай.

Они сели рядом. Анна не отпускала его руку, будто боялась, что он снова исчезнет.

— Как ты? — спросила она. — Только не ври.

Леонард помолчал.

— Устал, — сказал он наконец. — Очень.

— Война?

— Война — это просто война. Там всё понятно. — Он посмотрел на неё. — А вот потом… потом стало сложнее.

Анна ждала, не торопя.

— Меня посвятили в императорского мага, — сказал Леонард.

— Да, мы были на посвящении… просто не смогли увидеться ближе.

— Да. Я вас видел. А потом отправился в южную провинцию — защищать госпожу герцогиню. И теперь учусь у Эгера. Сплетать стихии.

Анна нахмурилась.

— Это больно?

— Да.

— Тогда зачем?

Леонард чуть усмехнулся, но без веселья.

— Потому что если не я, то кто?

Анна тихо вздохнула.

— Ты всегда такой. Всё берёшь на себя.

— А ты всегда такая. За всё боишься вместо меня.

Она улыбнулась сквозь слёзы.

— Потому что ты мой брат. И я имею на это право.

Леонард обнял её за плечи.

Так они и сидели молча, глядя на сад, на старую яблоню, на травы, рассыпанные в траве.

Где-то вдалеке кричали дети. Пахло хлебом и покоем.

— Я соскучился, — тихо сказал он.

— Я тоже, — ответила Анна.

И положила голову ему на плечо.

***

Вечер опустился на поместье тихо, как старая песня. В доме пахло свежим хлебом, жарким и тем особенным теплом, которого Леонард не чувствовал уже очень давно.

За длинным столом собрались не все, но те, кто пришёл, смотрели на него с надеждой и почти детской жадностью — будто хотели убедиться, что он и правда здесь, живой, рядом.

Анна сидела во главе стола — спокойно, по-хозяйски.

С краю примостился Альберт, старый дворецкий: явно не желая мешать, но и пропустить разговор не готовый.

Тётя Зоя, кухарка, сама накрывала на стол, но потом тоже осталась — вытерла руки о фартук и села неподалёку.

Рядом с ней устроился Варнар, её младший сын, тот самый мальчишка, что встретил Леонарда криком у ворот.

Некоторое время ели молча. Слышался только стук ложек, потрескивание дров в камине да редкое звяканье посуды.

Потом Анна подняла взгляд и тихо сказала:

— Рассказывай. Только не как герой. Расскажи, как было на самом деле.

Леонард отложил хлеб. Несколько секунд молчал, глядя куда-то мимо стола, в стену, словно видел там не тёплую столовую, а что-то совсем другое.

— Ройнинг, — наконец произнёс он. — Первый серьёзный бой.

Варнар замер с ложкой у рта.

— Город должен был пасть за три дня. А продержался две недели. Стены были крепкими. Люди — отчаянными. И потому что… — Леонард на мгновение запнулся, перевёл дыхание. — Потому что в какой-то момент я остался один.

— Один? — переспросил Варнар, не веря.

— Один. На целую неделю. В проломе ворот. Против армии.

Он говорил спокойно, почти ровно, без малейшего пафоса — и от этого каждое слово звучало тяжелее.

— В первый день я убил многих. К вечеру уже перестал считать. Во второй бился с магами. А к концу недели… — он на миг прикрыл глаза, будто возвращаясь туда, — к концу недели я уже плохо понимал, какой день идёт и что происходит. Знал только одно: нельзя дать им пройти.

Тётя Зоя всхлипнула и поспешно прикрыла рот краем фартука.

— Но как же магия? — вырвалось у Варнара. — Ты же маг.

Леонард перевёл на него взгляд. Тяжёлый, усталый — и всё же тёплый.

— Магия заканчивается, — сказал он. — Быстрее, чем силы. А когда заканчивается и она… остаёшься только ты и сталь.

Он поднял левую руку и показал тонкий шрам на запястье.

— Это — от гирдийского рыцаря. Он был близок к тому, чтобы достать меня.

Потом коснулся виска, там, где под волосами скрывался другой след.

— А это — от мага. Дифрет. Сильный был колдун.

— А… где он теперь? — тихо спросила Анна.

Леонард посмотрел на неё.

— Мёртв.

После этого в комнате воцарилась такая тишина, что даже камин будто стал потрескивать тише.

Через несколько мгновений Леонард продолжил:

— Потом была Ярге. Река, которая стала ручьём. Потому что я поднял волну.

Варнар нахмурился, пытаясь представить.

— Как это?

Леонард чуть качнул головой.

— Собрал воду и обрушил её на врага. Сотни человек утонули за считанные минуты. А потом… я сам рухнул. И неделю пролежал без сознания.

Анна побледнела, пальцы её крепче сжались на салфетке, но она ничего не сказала.

— А Ворон? — спросила она после короткой паузы. — Ты писал о нём.

— Ворон жив, — ответил Леонард. — После войны мы больше не виделись. Получили плату, и он уехал в Кавелин. Сказал, что хочет начать новую жизнь.

— А Берт? — подал голос Альберт.

На этот раз Леонард и правда едва заметно улыбнулся.

— Берт уехал к гномам, в Дун-Кухайд. Потом собирался в Новоринг — у него там какие-то знакомые. Берт везучий. Выживет.

— А вы сами, господин? — тихо спросила тётя Зоя. — Вы-то как?

Леонард посмотрел по очереди на всех: на тётю Зою, на Альберта, на Варнара, на Анну.

Они ждали. Не героя. Не мага. Просто его.

Брата. Хозяина дома. Человека, который вернулся.

Он выдохнул.

— Устал, — сказал он просто. — Очень устал. Но я здесь. И это сейчас главное.

Анна поднялась из-за стола, подошла к нему и мягко обняла за плечи.

— Ты дома, — сказала она. — Значит, теперь можно отдохнуть.

Леонард закрыл глаза и медленно выдохнул.

Впервые за долгое время — по-настоящему.

***

На следующее утро Леонард встал рано — привычка, от которой не избавиться даже дома. Вышел в сад, окинул взглядом цветы, травы, яблоню. Анна последнее время жаловалась, что сад стал «не таким».

— Ну, это мы быстро, — сказал он тихо, щёлкнув пальцами.

Магия потекла мягко, почти невесомо. Трава зазеленела ярче, цветы распустились, даже яблоня будто вздохнула свободнее.

Леонард стоял, довольно глядя на результат.

«Тебе бы понравилось… да, мама?» — в этот момент с глаза упала слеза. Он вытер рукой глаза и прошёлся к скамейке, сел на неё, достал сигарету и поджёг пальцем от огня. Закурил. Вдох-выдох, струйки дыма от сигареты шли вверх, а дым от выдоха разлетелся по воздуху.

И тут он заметил краем глаза движение в арке, ведущей в сад. Глаза его округлились, захлопали быстрее.

В арке стояли Алекс и Юлия.

Юлия — чуть старше, но всё та же: длинные чёрные волосы, синие глаза, только в них прибавилось глубины и, кажется, грусти.

Алекс — широкоплечий, с пепельными волосами, в простой дорожной одежде. Он смотрел на Леонарда и улыбался так, будто только что выиграл спор с судьбой.

— Ну и здоров ты спать, — сказал Алекс. Голос его дрожал, хотя он старался говорить легко. — Мы тут уже полчаса ждём, пока ты цветочки поливаешь.

Леонард моргнул. Потом медленно поднялся со скамейки, не веря своим глазам.

— Вы…

— Мы, — кивнула Юлия. Голос её сорвался, и она закусила губу, чтобы не расплакаться.

Леонард не стал ничего говорить. Просто подошёл и обнял их обоих сразу — Алекса за плечо, Юлию за голову, прижимая к себе так крепко, будто боялся, что они исчезнут.

— Живой, — выдохнул Алекс в его плечо. Голос его был глухим, сдавленным. — Чёрт, живой.

Юлия молчала. Но Леонард чувствовал, как дрожат её плечи, как она вцепилась в его плащ, боясь отпустить.

— Я же обещал, — сказал он хрипло. И сам не узнал свой голос.

Они стояли так долго. Солнце поднималось выше, сад цвёл, а в арке, у входа, когда Анна вышла посмотреть, как там сад, замерла и заулыбалась, вытирая слёзы фартуком.

Наконец Алекс отстранился, оглядел Леонарда с ног до головы.

— Похудел, — констатировал он. — И… — он ткнул пальцем в свежий шрам на шее. — Это что?

— Долгая история, — усмехнулся Леонард.

— А мы никуда не спешим, — сказала Юлия, вытирая глаза.

Леонард посмотрел на них — живых, настоящих, здесь, в его доме.

— Тогда пойдёмте на завтрак. Я расскажу.

***

Завтрак

Стол ломился от еды. Тётя Зоя постаралась: пироги, блины, мясо, овощи, кувшин с молоком и ещё один — с ягодным морсом. Алекс смотрел на это великолепие с таким выражением, будто увидел мираж в пустыне.

— Я и забыл, как здесь кормят, — сказал он, накладывая себе третью порцию.

Юлия сидела тихо, грея руки о кружку с чаем. Она почти не ела, но смотрела на Леонарда так, будто боялась, что он снова исчезнет, стоит ей отвести взгляд.

Анна хлопотала рядом, подкладывала, подливала, но тоже слушала.

— Ну, давай, — сказал Алекс, прожевав. — Рассказывай. Где тебя носило?

Леонард отпил чай, собрался с мыслями.

— После того как мы расстались… я ушёл в наёмники. Вступил в отряд «Уган». Ворон, Берт, Брайн, Райнинг, Жан.

— Те имена, что ты писал? — уточнила Юлия.

— Да. — Леонард кивнул. — Хорошие ребята. Мы вместе прошли Ройнинг, Ярге, Дол-Вар, Карн. Потом война кончилась.

— А где они сейчас? — спросил Алекс.

— Райнинг вернулся в Ройнинг. Брайн уехал в Ангир. Берт… — Леонард улыбнулся. — Берт у гномов. Потом в Новоринг собрался. Говорит, знакомые там.

Анна вздохнула.

— Ворон жив. Мы не виделись после окончания войны. Получили оплату, и он уехал в Кавелин. Надеюсь, у него всё хорошо.

— А ты? — Юлия подняла глаза. — Ты… как?

Леонард помолчал.

— Я стал императорским магом, — сказал он. — Меня посвятили в столице.

— Да, мы были на посвящении, но не получилось подойти к тебе.

— Да… я видел… вас всех… После я занимался вопросом защиты герцогини, а сейчас учусь у Эгера. Сплетать стихии.

— Это тот самый рыцарь престола? — уточнил Алекс.

— Да. Он жёсткий, но хороший учитель.

— И что теперь? — спросила Анна.

— Не знаю, — честно ответил Леонард. — Пока я здесь. А потом… видно будет.

Чуть позже, когда Леонард ушёл помогать Альберту с какими-то бумагами, Алекс и Юлия остались вдвоём на веранде.

Юлия смотрела в сад, туда, где Леонард колдовал утром. Цветы цвели так, будто и не было войны.

— Он изменился, — тихо сказала она.

— Стал взрослее, — кивнул Алекс. — Или… устал.

— Ты видел его глаза?

— Видел.

Юлия обхватила себя руками.

— Я боялась, что он не вернётся. Каждый день. Каждую ночь. Я даже… — она запнулась. — Я молилась, хотя никогда в бога не верила.

Алекс подошёл, сел рядом.

— Я тоже боялся. Но знаешь… он всегда делал невозможное. Ещё в академии, когда никто в него не верил.

— Это другое, — покачала головой Юлия. — Там были соревнования. А тут война.

— Война везде одинаковая, — сказал Алекс. — Просто там стреляли по-настоящему.

Они помолчали.

— Ты ему расскажешь? — спросил Алекс.

— О чём?

— О том, как мы ждали? Как я места себе не находил?

Юлия усмехнулась сквозь слёзы.

— Не надо. Он и так виноватым себя чувствует.

— Это точно, — вздохнул Алекс. — Вечно он всё на себя берёт.

— А ты? — Юлия посмотрела на него. — Ты как?

— Я дома, — пожал плечами Алекс. — Работаю, живу. Нормально.

— Тоскуешь по приключениям?

— Иногда, — признался Алекс. — А потом вспоминаю наши старые приключения, и сразу отпускает.

Юлия улыбнулась.

— Ты не изменился.

— А ты? — он посмотрел на неё внимательно. — Ты так и не ответила. Как ты?

Юлия долго молчала.

— Я… ждала, — сказала она наконец. — Всё это время просто ждала. Думала, если он вернётся — всё станет как раньше.

— А теперь?

— А теперь вижу, что не станет. — Она вытерла глаза. — Но я рада, что он жив. Остальное… приложится.

Алекс обнял её за плечи.

— Приложится, — сказал он. — Куда оно денется.

В дверях показался Леонард.

— Я всё слышал, — сказал он тихо.

Юлия вздрогнула.

— Лео, я…

— Простите, — перебил он. — За всё. За то, что ушёл. За то, что заставил ждать. За то, что…

— Замолчи, — Алекс встал, подошёл к нему. — Ты живой. Это главное. Остальное — фигня.

Леонард посмотрел на него, потом на Юлию.

— Я больше не исчезну, — сказал он. — Обещаю.

Юлия встала, подошла к нему, взяла за руку.

— Мы тоже больше не отпустим.

Они стояли втроём на веранде, и солнце светило так, будто и не было войны.

***

Солнце только поднялось, а во дворе уже суетились слуги. Леонард стоял у конюшни, проверяя подпругу. Рядом, оперевшись на забор, стояли Алекс и Юлия.

— Рановато ты, — сказал Алекс, зевая. — Мог бы хоть позавтракать нормально.

— Позавтракаю в дороге, — ответил Леонард, не оборачиваясь.

Юлия молчала. Она смотрела на него так, будто запоминала каждое его движение.

Из дома вышла Анна. В руках — узелок с едой.

— Положи в седло, — сказала она, протягивая. — Там пироги, яблоки, фляга с водой.

— Спасибо, — он взял узелок, закрепил.

Анна подошла ближе, взяла его за руку.

— Ты уверен, что надо ехать? — тихо спросила она. — Мог бы остаться. Хоть ненадолго.

— Не могу, — Леонард покачал головой. — Я теперь императорский маг. Это не просто звание.

— Знаю. — Анна вздохнула. — Просто… тяжело каждый раз тебя отпускать.

Он обнял её.

— Я вернусь. Обещаю.

Анна уткнулась лицом ему в плечо.

— Ты всегда обещаешь.

— И всегда возвращаюсь, — он улыбнулся.

Алекс хлопнул его по спине.

— Ну, бывай, герой. Если что — пиши. Или сам приезжай. Я теперь в столице часто бываю.

— Буду знать, — кивнул Леонард.

Они обнялись. Коротко, крепко, по-мужски.

Потом он подошёл к Юлии.

Она стояла, опустив голову.

— Юль…

Она подняла глаза. В них блестели слёзы, но она не плакала.

— Ты опять уезжаешь, — сказала она.

— Я вернусь.

— Я знаю. — Она шагнула вперёд и обняла его сама, крепко, как тогда, когда он уезжал много лет назад. — Только… возвращайся быстрее.

— Постараюсь.

Она отстранилась, вытерла глаза.

— Если не вернёшься — я тебя найду и убью, — сказала она с улыбкой.

Алекс засмеялся.

— Вот это по-нашему.

Леонард улыбнулся, забрался в седло.

— Берегите себя.

— Ты себя береги, — ответила Анна.

Он тронул коня. Не оглянулся — знал, что если оглянётся, может и не уехать.

Они стояли у ворот и смотрели, как его фигура тает в утреннем тумане.

— Вернётся, — сказал Алекс.

— Знаю, — ответила Анна.

Юлия молчала. Просто смотрела вслед.

Глава 14. Послевоенные отношения Гирдии и Лавра

Тронный зал. Столица Лавра.

Свечи оплыли наполовину. Воздух отяжелел от дыхания, жжёного воска и многочасового напряжения. За высокими окнами сгущалась ночь, но никто из сидящих за огромным дубовым столом не решался попросить о паузе.

По одну сторону — Империя. Император Анфил, министр финансов Карней, пара советников и старый генерал. Чуть в стороне, у колонны, застыл Леонард. Он присутствовал не как дипломат, а как живое напоминание. На всякий случай.

Напротив — делегация Гирдии. Во главе Энхерт. Без доспехов, в простом, но дорогом камзоле. Лицо осунулось, под глазами залегли глубокие тени, но взгляд остался прежним: холодным, цепким и чуть уставшим. Он смотрел не в бумаги, а в глаза.

Справа от него — молодой Кайл. Уже не тот самоуверенный щенок, что когда-то с криком лез на стены Дол-Вара; теперь он сидел тихо, то и дело бросая короткие, виноватые взгляды на Леонарда. Слева — седой советник, за три часа не проронивший ни слова.

Леонард, стоящий у колонны, давно перестал различать лица. Только голоса — одни надтреснутые от усталости, другие злые, как ржавые гвозди. Он чувствовал магическую усталость от присутствия стольких людей в одном зале, и это раздражало. Но он молчал. Его дело — не говорить, а быть. На всякий случай.

Карней, нервно барабанивший пальцами по столешнице, наконец не выдержал:

— Вы напали на нас. — Голос министра звенел от сдерживаемой ярости. — Вы сожгли Ройнинг и убили тысячи. А теперь сидите здесь и рассуждаете о «восстановлении»? Я хочу знать причину. Почему?

Энхерт медленно поднял голову.

В зале повисла тишина, нарушаемая лишь скрипом стула под Кайлом.

— Хороший вопрос, — глухо отозвался гирдиец. — Я задавал его себе каждый день последние полгода. Наш король, Гелио эн Гирд, был слаб. Не физически — душой. Однажды к нему пришёл человек без имени. Он говорил красиво: о древней земле, о попранных Империей святынях, о богах, которые отвернутся от нас, если мы не вернём «исконное».

— И вы поверили? — ядовито усмехнулся Карней.

— Поверил король, — Энхерт выдержал взгляд министра. — Я умолял подключить разведку, доказывал, что это ложь. Но Гелио уже решил, что ведёт священную войну. На третий день вторжения, когда запылали ваши деревни, он осознал свою ошибку. Но кровь уже пролилась. Глупость и страх, — подвёл итог Энхерт, обводя зал глазами. — Мы боялись показаться слабыми перед богом, который нас даже не слушал.

Император Анфил медленно кивнул:

— И где теперь этот безымянный советник?

— Умер в первую же неделю войны, — ответил Энхерт. — Говорят, от страха.

— Или от того, что осознал правду, — тихо добавил Леонард из своего угла.

Все обернулись к нему, но Леонард ничего не стал объяснять. Он смотрел на Энхерта и вспоминал Ройнинг, Дол-Вар. Кровь на камнях, сотни тел, смрад серы и крови.

Тогда он хотел перерезать ему горло. Теперь — видел перед собой человека, который потерял родину, но сохранил достоинство.

— Итак, — император положил ладони на стол, возвращая разговор в деловое русло. — Границы.

Карней мгновенно развернул карту и ткнул пальцем:

— Восточные территории вплоть до реки отходят нам.

— Исключено, — ровно, без вызова перебил Энхерт. — Там живут наши люди. Они не станут имперцами.

— Они будут жить под нашим флагом! Это цена войны!

— Цену войны мы уже заплатили трупами, — отрезал Энхерт.

Старый генерал, до этого не проронивший ни слова, вдруг подал голос. Глухой, простуженный бас:

— Трупами, говоришь. А сколько их? Ты считал, Энхерт?

Энхерт посмотрел на него. Не отвёл взгляд.

— Каждый день, генерал. Каждую ночь. И ваши, и наши.

Генерал помолчал, потом кивнул и снова замолчал — но уже не так враждебно.

Анфил поднял руку, останавливая готовую вспыхнуть перепалку:

— Мы здесь, чтобы договориться, а не считать мертвецов. Леонард, — император внезапно повернулся к нему. — Твоё мнение?

Леонард шагнул ближе к свету свечей.

— Если забрать восток силой, через год мы получим партизанщину, а через два — новую войну. Оставьте земли Гирдии. Но с условием: свободный доступ к морю и равные права для имперских купцов.

Анфил одобрительно кивнул. Энхерт, немного помедлив, согласился. Карней заскрипел пером; рука министра подрагивала от злости, но он промолчал.

— К вопросу о торговле, — Карней вытащил новый свиток. — Беспошлинный ввоз гирдийского зерна в обмен на снижение цен на наше железо.

— Несбалансированно, — парировал Энхерт. — Ваши кузницы работают круглый год, а наши поля сейчас, после войны, не дадут и половины урожая. Либо фиксированная ставка на металл на пять лет, либо мы ищем других партнёров. Например, эльфов. Они тоже едят.

Карней побагровел. Леонард едва заметно усмехнулся: гирдиец умел держать удар.

— Фиксированная ставка на три года, — предложил Анфил.

— На четыре.

— Идёт.

Громкий скрежет отодвигаемого стула разорвал хрупкий компромисс.

Карней вскочил:

— Вы проиграли войну! — сорвался министр. — Вы не смеете диктовать условия! Империя потеряла тысячи жизней, мы имеем право...

— Никто не имеет права, — тихо, но так, что Карней осекся, произнёс Энхерт.

Он медленно поднялся. Кайл дёрнулся, чтобы удержать брата, но передумал.

— Никто не имеет права говорить о выгоде, когда мёртвые не могут ответить. Я пришёл не просить, Карней. Я пришёл договариваться. Если вам нужна война — скажите. Я выйду. Но следующая будет не за земли, а за выживание.

Он перевёл тяжёлый взгляд на Анфила. Император молчал пугающе долго.

У Леонарда замерло сердце — одно слово, и пролитая кровь обесценится.

— Сядьте, Энхерт, — наконец произнёс Анфил. — Мы всё решим.

Энхерт опустился на место. Карней рухнул на стул, как подкошенный.

Никто в зале не знал, что младший сын Карнея погиб при Ройнинге. Ему было девятнадцать. Он не хотел воевать, но пошёл — потому что отец сказал: «Империя зовёт».

Он не носил траур, не ставил свечей. Зачем? Империя не любит слабых. Но каждую ночь он видел лицо мальчишки — не героя, не солдата, просто перепуганного парня, который шёл в атаку, потому что отец сказал: «Так надо».

Империя зовёт. А сын не вернулся.

Карней никому об этом не говорил. Он только сжимал перо так, что оно трещало.

После этой вспышки лёд тронулся. Спорные пункты закрывались один за другим. Когда напряжение спало, Кайл впервые за день поднял глаза.

— Господин Леонард, — голос юноши чуть дрогнул. Все замерли. — Я... хочу извиниться. За Дол-Вар. За то, что лез на стены, не думая. Из-за моей глупости гибли люди. И ваши, и наши.

Леонард долго смотрел на него. Перед мысленным взором снова вспыхнули горящие лестницы и этот мальчишка, ослеплённый жаждой славы.

— Ты был молод и глуп, — тяжело произнёс Леонард. — Но, кажется, поумнел. А это уже много. Живи. И не повторяй чужих ошибок.

Кайл шумно выдохнул:

— Спасибо.

Энхерт молча сжал плечо брата.

— Последнее, — сказал Анфил. — Разрушенные земли. Кто будет восстанавливать приграничье?

— Мы, — отозвался Энхерт. — Но нам нужны материалы. Лес, камень, инструменты. Взамен мы дадим рабочие руки — этого у нас в избытке.

— Возможно, — буркнул Карней. — Если вы гарантируете десятилетний нейтралитет восстановленных зон.

— Пять лет, — парировал Энхерт.

— Восемь, — вмешался император.

Энхерт посмотрел на Леонарда.

— Вы доверяете мне? — спросил он неожиданно.

Вопрос был брошен Леонарду, а не императору.

Леонард вспомнил площадь, свой окровавленный меч над побеждённым Энхертом и тот выбор, который сделал.

— Я верю, что ты не хочешь новой войны, — ответил он. — Остальное покажет время.

— Восемь лет, — кивнул Энхерт императору. — Договорились.

Договор подписали к вечеру. Карней ворчал, перечитывая каждую строчку, но поставил печать. Кайл расписался рядом с братом дрожащей рукой. Седой гирдийский советник лишь вывел свою закорючку, так и не проронив ни звука.

Когда всё закончилось и зал начал пустеть, Энхерт задержался у массивных дверей.

— Леонард, — окликнул он.

Леонард обернулся.

— Спасибо. За то, что не дал мне умереть на той площади. И за то, что пощадил брата.

— Я не спасал вас, — покачал головой Леонард. — Просто не хотел лишней крови.

— В наше время это и есть спасение.

Энхерт протянул руку. Леонард ответил крепким, мужским рукопожатием. Кайл молча поклонился, и гирдийцы скрылись в темноте коридора.

***

Леонард остался один в огромном зале. Свечи догорали, погружая стол в полумрак. Война кончилась, но долгожданной лёгкости не было.

Империя праздновала победу, несмотря на то что уже порядка полгода прошло после её окончания. В столице жгли фейерверки, в тавернах пели песни о героях. А здесь, в этом зале, пахло не победой — пылью, потом и чужим страхом.

Леонард вдруг понял: победа — это когда можешь спокойно выдохнуть. Но он не выдыхал. В груди всё ещё сидел ком, оставшийся с того дня, когда он стоял над Энхертом с мечом.

«Правильно ли я поступил?» — спросил он себя в который раз. Ответа не было.

Он думал о тех, кто не вернулся. О тех, кого убил сам. О ребятах из отряда «Уган».

Леонард закрыл глаза. Увидел лица. Ворона — с его вечной усмешкой и мрачными шутками. Где он теперь? Жив ли? Берта — который уехал домой, в Новоринг. Интересно, дошёл ли? О тех, кто не вернулся и остался лежать в чужой земле. А ещё о тех, кого он убил. Тех, кто мог бы сейчас сидеть за этим столом, если бы война не сделала их врагами.

«Никто не выигрывает, — подумал он. — Все просто теряют по-разному».

— Мир, — прошептал он, глядя на пустые стулья. — Мы подписали мир. А я всё ещё там.

Он развернулся и пошёл к выходу. За окнами окончательно вступила в свои права ночь.

Глава 15. Маска

Комната в башне магов была маленькой, холодной и почти пустой.

Кровать у стены. Стол. Погасшая свеча. Узкое окно, за которым стояла ночь.

Здесь всегда было холоднее, чем внизу.

Даже летом.

Камень башни не любил тепло. Не держал его. Поглощал. И потому огонь в таких комнатах горел недолго, а тишина жила дольше людей.

Леонард сидел на краю кровати и держал в руках маску.

Белую. Керамическую. С тонкими узорами, тянувшимися по ней, как русла пересохших рек. Она была холодной. Почти ледяной.

Он держал её так, будто это была не вещь, а чья-то чужая ладонь.

Мария молчала.

Стояла у стены в человеческом облике, прислонившись плечом к камню, и смотрела на него. Не спрашивала. Не торопила. Не пыталась облегчить то, что не могла облегчить.

Ветер за окном был слабым, но на такой высоте даже слабый ветер звучал иначе. Не как дыхание ночи. Как шёпот пустоты.

Леонард провёл пальцем по краю маски.

Холод вошёл в кожу мгновенно.

Он помнил день, когда получил её.

После посвящения Эгер протянул ему маску и сказал:

— Императорский маг не носит своего лица.

Тогда в зале горели синие огни. Высокие своды тонули в полумраке. Вдоль стен стояли маги в белых масках, одинаково неподвижные, одинаково молчаливые, и Леонарду казалось, что он стоит не среди людей, а среди статуй, которым зачем-то дали дыхание.

Он помнил, как взял маску в руки.

Тогда она тоже была холодной.

Но тогда этот холод казался частью обряда. Как и свет рун. Как и тишина. Как и голос Эгера, в котором не было ни тепла, ни торжественности — только усталая уверенность человека, слишком давно живущего среди символов, чтобы ещё верить в них до конца.

Леонард тогда не понял.

Решил, что это просто традиция. Знак сана. Символ. Часть образа. Что-то, что должно внушать страх врагам и уважение союзникам.

Он даже подумал тогда, совсем по-молодому, что в этом есть что-то красивое.

Быть лицом Империи.

Быть силой Империи.

Быть тем, кого будут помнить.

Теперь он знал.

Маска была нужна не для них.

Для него.

Он поднял её к лицу, но не надел.

Замер.

В тишине, в полумраке, в холоде этой комнаты он вдруг подумал: а что, если однажды наденет её — и уже не снимет? Не потому, что не сможет. А потому, что под ней нечего будет открыть.

Эта мысль пришла спокойно.

Без дрожи.

Без паники.

И именно поэтому была страшной.

— Ты боишься, — тихо сказала Мария.

Не спросила.

Сказала.

Леонард не ответил.

Он смотрел на маску и видел не керамику.

Он видел годы.

Когда-то он был человеком, который легко смеялся. Легко злился. Легко боялся. И плакал тоже легко. Тогда мир был проще. Короче. Ближе.

Тогда каждая боль была новой.

Каждая радость — тоже.

Тогда он ещё не умел прятать лицо. Не умел держать голос ровным. Не умел смотреть на чужую смерть так, чтобы никто не видел, как она остаётся с ним.

А потом научился.

Сначала — потому что был должен.

Потом — потому что так было легче.

Потом — потому что уже не мог иначе.

И однажды заметил, что больше не притворяется.

Что спокойствие стало не маской.

Стало частью него.

Теперь всё было другим.

Он почти не плакал. Почти не злился. Почти не боялся.

И это было страшнее всего.

Потому что человек должен бояться.

Должен уставать от боли.

Должен ломаться и срастаться заново.

А он словно застрял на границе между тем, кем был, и тем, чем не хотел становиться.

«Мир меняется, — подумал он. — А я — нет».

Анна меняется.

Он видел это в её взгляде. Раньше в нём было больше огня, больше прямой, молодой ярости. Теперь там стало больше тишины. Не слабости — глубины. Она всё ещё была сильной. Но уже иначе. Словно жизнь успела научить её цене каждого выбора.

Алекс меняется.

Когда-то он говорил быстро, резко, будто боялся, что мир не успеет за его мыслью. Теперь делал паузы. Смотрел дольше. Молчал чаще. На его плечи уже легло то, чего раньше там не было: вес ответственности, усталость решений, знание, что не всякую битву можно выиграть мечом.

Юлия меняется.

Раньше её смех вспыхивал легко. Теперь она смеялась реже. И когда смеялась, в этом всегда оставалась тень того, что было пережито и не забылось. Она по-прежнему жила ярко. Но в этой яркости уже была хрупкость, которой раньше не было.

Все они шли дальше.

Даже если сами этого не замечали.

Время касалось их.

Оставляло следы.

Делало старше, тише, тяжелее.

Живее.

А его — нет.

Тот же взгляд. Та же рука на рукояти меча. Тот же голос. То же лицо.

Те же шрамы.

Та же тень под глазами, которая не становилась глубже, сколько бы лет ни прошло.

Словно время однажды остановилось перед ним, посмотрело узнало что-то своё — и решило пройти мимо.

Нарафита сказала тогда: «Ты будешь жить».

Он помнил этот голос тоже.

Не как благословение.

Как приговор, произнесённый слишком мягко.

Тогда он думал — это дар.

Теперь знал: это приговор.

Он не умрёт.

А те, кого он любит, умрут. Или состарятся. Или изменятся так сильно, что однажды он поймёт: перед ним всё ещё они — и уже не они.

А он останется.

Смотреть.

Помнить.

Нести.

Переживать тех, ради кого жил.

Переживать собственные клятвы.

Переживать самого себя.

— Изгнанник, — прошептал он.

Слово прозвучало так тихо, будто сорвалось не с губ, а из какой-то глубины, до которой он сам старался не дотрагиваться.

Мария оттолкнулась от стены и подошла ближе.

Она двигалась бесшумно. Почти не как человек. Но сейчас в этом не было ничего чужого. Только осторожность.

— Ты не изгнан из мира, — сказала она. — Ты изгнан из времени.

Леонард поднял на неё глаза.

— Разница?

Мария немного помолчала.

Потом села рядом. Не касаясь его. Просто рядом.

Так, чтобы он чувствовал её присутствие, но не был вынужден отвечать на него.

— Мир можно покинуть, — сказала она. — Или вернуться в него. Уйти в лес. В море. В пустыню. Скрыться. Исчезнуть. Люди делают это часто. Иногда телом. Иногда сердцем.

Она посмотрела на маску в его руках.

— А из времени не уходят. Из него выпадают.

Леонард слабо усмехнулся.

Без веселья.

— Красиво сказано.

— Неправда редко бывает красивой, — ответила Мария.

Некоторое время они молчали.

Где-то внизу, за каменными толщами башни, спал город. Ночной. Большой. Тёплый. С домами, где кто-то сейчас дремал у очага, кто-то ждал рассвета, кто-то держал ребёнка на руках, кто-то шептал молитву перед сном.

Там шла жизнь.

Обычная.

Короткая.

Живая.

Леонард подумал, что уже почти завидует ей.

— Время лечит, — сказала Мария. — Забирает остроту. Делает боль тише. Даже большую.

Он опустил взгляд.

— А ты не лечишься, — продолжила она. — Никогда.

— Думаешь, я всё помню? — тихо спросил он.

— Нет. Не всё.

Он посмотрел на неё.

Мария встретила его взгляд спокойно.

— Но ты помнишь не события, — сказала она. — Ты помнишь раны. Даже когда забываешь, откуда они.

Этого он не ответил сразу.

Потому что это было правдой.

Бывали лица, которые стирались.

Имена, которые уходили.

Города, чьи улицы смешивались в памяти.

Годы, превращавшиеся в туман.

Но боль оставалась.

Не всегда как образ.

Чаще — как форма пустоты.

Как место внутри, где что-то однажды умерло и так и не было заменено ничем другим.

Леонард опустил взгляд на маску.

— Поэтому ты её носишь? — спросила Мария. — Чтобы люди не видели, что ты не меняешься?

Он долго молчал.

Потом покачал головой.

— Нет.

И ещё немного погодя ответил:

— Я ношу её, чтобы не видеть себя.

Мария не отвела глаз.

— И помогает?

Он хотел сказать: нет.

Но не сказал.

Потому что это было бы ложью.

— Иногда, — признался он.

Слово прозвучало почти виновато.

Мария кивнула, будто именно этого и ждала.

— Вот чего ты боишься, — тихо сказала она.

Леонард сжал маску сильнее.

— Да.

— Не пустоты?

Он помедлил.

— Нет.

Он поднял голову. В глазах не было слёз. Только усталость, старая, как камень вокруг.

— Я боюсь дня, когда под ней действительно станет легче, чем без неё.

Мария смотрела на него молча.

И в этом молчании не было ни жалости, ни страха. Только понимание, от которого не становилось проще, но становилось чуть менее одиноко.

Леонард поднял маску и надел её.

Керамика легла на лицо привычно, почти невесомо.

Слишком привычно.

Слишком правильно.

Узоры скрыли шрамы. Белизна скрыла усталость. Мир сразу отодвинулся — стал чуть дальше, чуть тише, чуть менее настоящим.

Звук собственного дыхания изменился.

Глуше.

Ровнее.

Чужие голоса, даже когда рядом никого не было, словно заранее становились далёкими. Всё лишнее уходило. Оставались форма, задача, движение.

Лицо исчезало.

Это всегда происходило быстрее, чем ему хотелось признать.

Остались только глаза.

И на миг ему стало легче.

Как будто вместе с лицом маска снимала с него не черты, а тяжесть. Не убирала боль — просто делала её безличной. Превращала в нечто далёкое, управляемое, почти правильное.

Именно это испугало его больше всего.

Потому что облегчение оказалось настоящим.

Не воображаемым.

Не выученным.

Настоящим.

Леонард встал.

Движение вышло плавным. Слишком ровным. Слишком собранным.

Словно человек, сидевший на краю кровати, остался там, в полумраке, а поднялся уже кто-то другой.

Мария не двинулась.

Смотрела на него снизу вверх, и в её взгляде мелькнуло что-то почти неуловимое.

Печаль.

Или, может быть, узнавание.

— Идёшь? — спросила она.

— Надо, — ответил он.

Голос под маской тоже звучал иначе.

Не глуше.

Пустее.

Он подошёл к окну.

Ночь за стеклом была непроглядной. Башни столицы поднимались из темноты смутными силуэтами. Внизу догорали редкие огни. Где-то по мостовой шёл запоздалый караул. Где-то в домах ещё теплился свет.

Люди.

Дома.

Жизнь.

Всё то, что он должен был защищать.

И всё то, что однажды потеряет.

Он коснулся пальцами края маски.

Холод керамики уже не ощущался таким резким.

Тело привыкало быстро.

Душа — тоже.

И это было ещё одной причиной для страха.

— Иногда мне кажется, — тихо сказал он, — что под ней уже ничего нет.

Мария ответила не сразу.

Сначала поднялась.

Подошла на несколько шагов ближе.

Остановилась у него за спиной.

— Это не так, — сказала она.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты всё ещё боишься.

Леонард стоял, глядя в ночь.

— Страх — плохое доказательство жизни.

— Нет, — ответила Мария. — Плохое доказательство жизни — равнодушие.

Он прикрыл глаза.

Под маской этого всё равно никто не увидел бы.

— А если однажды и оно придёт?

Мария помолчала.

— Тогда ты не спросишь об этом.

Эти слова повисли между ними.

Тихие.

Простые.

Неумолимые.

Леонард ничего не сказал.

Потому что знал: она права.

Пока он боится пустоты, он ещё не пуст.

Пока ему страшно потерять себя, значит, кто-то внутри всё ещё есть.

Но это знание не утешало.

Оно только откладывало приговор.

Он отвернулся от окна и пошёл к двери.

Уже не как человек, уставший от собственных мыслей.

Как Императорский маг.

Ровный шаг. Прямая спина. Белое лицо без выражения.

Мария поднялась следом. На пороге её человеческий облик дрогнул, рассыпался мягким светом и исчез в рунах на мече у его пояса.

Дверь открылась беззвучно.

Коридор за ней был длинным, тёмным и пустым. Каменные стены уходили вглубь башни, как внутренности старого холодного зверя.

Леонард шагнул вперёд.

И ночь башни приняла его обратно.

Белая маска скрывала его лицо.

Холодная. Спокойная. Неподвластная времени.

И тот, кто был под ней, — тоже.

Глава 16. Ковенант

Глава 16. Часть 1

Взгляд — холодный. Улыбка — фальшивая. Голос — ровный, спокойный, с лёгкой усмешкой.

Он думает, что всё контролирует. Думает, что бог поможет ему.

«Леонард Форд, Императорский маг Империи Лавр.»

Даже Священный Ковенант не уберёгся от войны. Только здесь это была не война с чужими — своя, гражданская.

Народ устал от того, что церковь правит страной, а во главе городов и провинций стоят марионетки, поставленные Энаретом ди Варом. Те, кто смел возразить, исчезали. Те, кто молчал, — выживали.

Но даже страх не вечен.

Рано или поздно терпение заканчивается.

И тогда страна начинает пожирать саму себя.

Теперь земли Ковенанта догорали.

Чёрная трава. Серый пепел. Пустые поля. Остовы домов, которые ещё недавно были чьей-то жизнью.

Леонард ехал молча, глядя на всё это.

«Какой ужасный вид, — подумал он. — Никто не мог представить, что даже священная земля под рукой Энарета станет такой. Но всё повторяется. Те же картины, что и тогда, во время войны с Гирдией. А ведь люди просто хотят жить спокойно. Для чего всё это? Почему нельзя прожить хотя бы один день там, где нет войны?»

Ответа у него не было.

Он хотел бы помочь.

Но император отправил его в Священный Ковенант как посланника. Задача казалась простой: добраться до столицы Ковенанта — Аурелиса, передать документы первосвященнику, получить ответ и вернуться назад.

Не вмешиваться.

Не ввязываться.

Не решать проблемы чужой войны.

Но чем дальше он ехал, тем меньше эта дорога походила на обычную дипломатическую миссию.

У обочины лежала разбитая телега. Чуть дальше — детская кукла, наполовину утонувшая в грязи. На перекрёстке стоял обугленный столб с вырезанным знаком церкви Алим.

Леонард остановил коня и огляделся.

Тихо.

Слишком тихо.

Не так бывает после боя. После боя остаются крики, стоны, голоса, возня раненых и тех, кто ещё надеется выжить. Здесь всё закончилось давно.

Осталось только то, что бывает после.

Он двинулся дальше.

«Император не будет рад, если я начну вмешиваться, — подумал Леонард, сжимая поводья. — Но он поймёт. Он всегда понимал, почему я не умею проходить мимо».

***

Ближе к вечеру, когда солнце начало клониться к закату, а его лучи скользили между тёмными стволами, впереди показалась деревня.

Небольшая — домиков двадцать, а то и меньше. Некоторые уже обуглились, оставляя после себя лишь чёрные остовы да остатки соломенных крыш. Перекошенные заборы, разбитые ставни, сломанные ворота, пустые дворы — и ни единого собачьего лая.

Люди собрались у колодца в центре деревни.

— Пересох…

— Воды совсем не осталось.

— Что же нам делать?

— Глава? Как нам быть?

Говорили они вперебой, не слушая друг друга.

Леонард въехал в деревню через разрушенные ворота.

Люди у колодца обернулись сразу, как только услышали цокот копыт. Их взгляды тут же метнулись к незнакомцу — к маске, плащу и мечу в ножнах, отливавшему тусклой синевой.

— Кто это?

— Императорский маг Империи Лавр?

— Тот самый?

— Что он здесь делает?

У колодца сразу зашептались.

Императорского мага узнавали повсюду. О нём говорили во многих землях, а слухи и россказни, как это всегда бывает, разлетались быстро. Людям всегда нужно за что-то цепляться — особенно в смутные времена.

Из толпы вышел старец, опираясь на палку. Седые волосы, щёки в копоти, руки в мозолях, уставший взгляд. Походка была тяжёлой. Он сделал пару шагов к Леонарду.

Он посмотрел на Леонарда отчаянными глазами, облизнул пересохшие губы и, не зная, чего ожидать от этого путника, осторожно сказал:

— Господин... — он склонил голову. — Вы же... вы же императорский маг Лавра?

Леонард спешился с коня, привязывая его к столбу.

— Да, это я.

Люди воодушевлённо переглянулись и закивали.

На глазах у старца проступила влага.

— Господин... — произнёс старик. — Пожалуйста... помогите нам.

— Что у вас случилось? — спросил Леонард, привязав коня.

Старец замялся, будто не сразу поверил, что его действительно готовы выслушать.

— Наш колодец... пересох. Совсем. Не могли бы вы нам помочь?

Леонард перевёл взгляд на старика, затем на людей, столпившихся у колодца, и коротко кивнул.

— Хорошо. Отойдите от колодца.

Люди отступили, освобождая ему путь к колодцу. Леонард спокойно подошёл к самому краю и поднял руку. Над его ладонью начал собираться большой шар воды — прозрачный, тяжёлый, мерцающий в вечернем свете. Мгновение спустя он направил его вниз. Вода обрушилась на дно колодца и стала постепенно наполнять его.

Сначала никто не произнёс ни слова.

Все смотрели, как в тёмной глубине колодца поднимается вода, как по каменным стенкам ползут влажные блики, а затем снизу доносится долгожданный плеск.

Тишина дрогнула.

Кто-то судорожно выдохнул. У одной женщины задрожали губы, и она прижала ладонь ко рту, будто боялась спугнуть увиденное. Мальчишка, стоявший позади взрослых, вытянул шею и уставился на колодец широко раскрытыми глазами.

— Вода... — почти шёпотом произнёс кто-то.

Старец шагнул вперёд, всё ещё не веря, заглянул вниз — и замер. На дне больше не было сухой темноты. Там мерцала живая вода.

— Наполнился... — хрипло сказал он. — Наполнился...

Шёпот прокатился по толпе, быстро, словно ветер по сухой траве. Люди переглядывались, крестились, кто-то опускал голову, а кто-то смотрел на Леонарда так, будто перед ними стоял не человек, а посланник из старых легенд.

Потом одна из женщин осторожно подошла к колодцу, опустила ведро и, когда вытащила его обратно, заплакала — тихо, беззвучно, глядя на дрожащую в нём воду.

— Спасибо вам, господин, — прошептала она.

Старец низко поклонился, и вслед за ним начали кланяться остальные.

Леонард лишь скользнул по ним взглядом и опустил руку.

Для него это было не чудо.

Для них — почти спасение.

Но благодарность сменилась тревогой — слишком быстро.

Люди переглядывались, будто решая, кто осмелится заговорить первым. Наконец старец снова выступил вперёд. На этот раз в его взгляде было не только изумление, но и отчаяние.

— Господин... — тихо произнёс он. — Если ваша милость не сочтёт это слишком дерзким... помогите нам ещё раз.

Леонард посмотрел на него спокойно, без раздражения.

— Говори.

Старец тяжело сглотнул.

— Бандиты, господин. Уже третью неделю. Забирают зерно, скот — всё, что у нас осталось. А если кто-то сопротивляется... убивают.

По толпе прошёл глухой ропот. Кто-то опустил голову, кто-то отвёл взгляд. Молодая женщина у колодца крепче прижала к себе ребёнка, словно даже одно упоминание о разбойниках могло навлечь беду.

— Они приходят по ночам? — спросил Леонард.

— Не только, — ответил старец. — Иногда и днём. Чтобы все видели. Чтобы боялись.

Леонард молча обвёл взглядом лица деревенских.

Страх.

Усталость.

Опустошение.

Он видел это слишком часто.

— Где они?

— В старом форте у дороги. Недалеко отсюда. Мы бы ушли, да некуда. Куда ни подайся — везде то же самое.

— Сколько их?

— Два десятка. Может, больше.

Леонард ещё раз оглядел деревню.

Пустые дворы. Заколоченные двери. Тишина там, где должны были звучать детские голоса.

— Кто может показать дорогу к форту? — спросил Леонард.

Парень с засаленными волосами и шрамом у губы поднял руку и быстро кивнул.

— Я, господин.

Леонард коротко посмотрел на него.

— Веди.

— Да, господин.

Парень повёл Леонарда за собой. Не успев отойти далеко от колодца, Леонард обернулся:

— Присмотрите за моим конём.

Старец дрожащей рукой опирался на палку и одобрительно кивнул.

— Конечно, господин. Не переживайте за лошадь.

***

Они вышли за околицу, когда солнце уже клонилось к закату.

Форт стоял на невысоком холме — старый, полуразрушенный, но для шайки разбойников вполне пригодный. У ворот горел костёр, и в его багровом свете по стенам скользили тени.

Леонард остановился.

— Дальше я сам, — сказал он.

Парень нерешительно перемялся с ноги на ногу.

— Я могу помочь, господин.

— Нет.

Парень опустил голову.

— Да, господин.

— Возвращайся в деревню. И никого сюда не веди, и не забудь отвести мою лошадь к перелеску.

Он дождался, пока парень скроется из виду, и в одиночку поднялся к форту.

У ворот сидели двое. Один лениво посмеивался, другой ковырял ножом в зубах. Оба выглядели так, будто давно уже ничего не боялись.

Леонард подошёл почти вплотную.

Один из разбойников поднял голову и озадаченно уставился на фигуру в белой маске.

— Это ещё что за хер? А где Анкир? — спросил Дин, всё с той же самодовольной ухмылкой.

Второй вытащил нож изо рта и прищурился.

— Без понятия, Дин... Эй, ты кто такой, а?

Леонард не ответил.

Белая маска в сгущающихся сумерках сказала за него больше любых слов.

Смех стих. Самодовольные ухмылки исчезли.

— Мне нужен ваш главарь, — спокойно произнёс он. — Сейчас.

Спорить никто не стал.

Его провели внутрь.

Главарь ждал в большом зале за грубым деревянным столом. Мужчина лет сорока. Не солдат, не фанатик, не безумец. Просто человек, который слишком долго верил, будто может наживаться на чужом несчастье и оставаться в стороне от последствий.

Едва Леонард вошёл, тот поднялся так резко, что скамья с глухим скрипом отъехала назад.

— Императорский маг... — выдохнул он.

— Леонард Форд.

Этого оказалось достаточно.

Кровь схлынула с лица главаря.

— Вон, — бросил он своим людям.

Те вышли без лишних слов. Двери закрылись.

В зале стало тихо.

Леонард остался стоять.

Он не снял перчаток, не огляделся, не притронулся к стулу напротив. Просто смотрел.

Главарь не выдержал первым.

— Я слушаю, — произнёс Леонард.

Мужчина сглотнул.

— Господин... тут всё не так, как кажется.

— Нет, — спокойно сказал Леонард. — Обычно всё именно так, как кажется. Люди грабят деревни, режут обозы, морят голодом тех, кто не может защититься. А потом начинают искать слова помягче.

Главарь дёрнул щекой.

— Меня заставили.

— Кто?

Мужчина отвёл взгляд.

Леонард молчал.

Не торопил. Не повторял вопрос. Не повышал голоса.

Под этим молчанием главарь заметно ссутулился, словно воздух в зале вдруг стал тяжелее.

— Кто? — повторил Леонард.

На этот раз тише.

И от этого страшнее.

— Жиль де Арнир, — выдавил мужчина. — Это был его приказ.

Леонард чуть наклонил голову.

— Поздно.

Главарь нахмурился, не сразу поняв.

— Что?..

— Де Арнир мёртв.

Мужчина застыл.

— Нет... не может быть.

— Может.

Леонард сделал шаг вперёд.

Всего один.

Главарь тут же отступил, будто между ними было не несколько шагов, а лезвие у горла.

— Теперь ты объяснишь, зачем вам эти деревни.

— Я уже сказал, это не моё...

— Ты пока ничего не сказал, — перебил Леонард. Голос по-прежнему оставался ровным. — Ты только пытался оттянуть момент, когда мне надоест слушать ложь.

Главарь судорожно втянул воздух.

— Мы должны были перекрыть дорогу... задерживать обозы... создавать нехватку. Люди остались бы без зерна, без охраны, без помощи. А потом пришли бы люди церкви. С припасами. С защитой. Как спасители.

Леонард смотрел на него не мигая.

Теперь картина сложилась.

Слишком быстро. Слишком грязно.

— Кто приказал это де Арниру?

Главарь колебался.

Леонард шагнул ещё ближе.

— Не заставляй меня спрашивать дважды.

— Он говорил, что действует по воле первосвященника, — выпалил мужчина.

— Говорил, — повторил Леонард. — Или знал?

— Я... не знаю.

— Неправильный ответ.

Главарь побелел ещё сильнее.

— Клянусь, господин, я правда не знаю. Мне велели делать, что приказано, и молчать. У меня жена и дочь. Он сказал, что убьёт их, если я откажусь.

Леонард долго смотрел на него.

Так долго, что тот начал дрожать.

— И потому ты выбрал, чтобы умирали чужие, — наконец произнёс Леонард.

Главарь опустил глаза.

Возразить было нечего.

Леонард отвернулся.

— Сегодня же уходите отсюда.

Главарь вскинул голову, не веря.

— Что?..

— До рассвета этот форт должен быть пуст.

— А если...

Леонард обернулся.

На этот раз в его голосе не было даже тени спокойной вежливости — только холодная, окончательная ясность.

— Если после этой ночи хоть один человек из той деревни лишится зерна, крови или сна из-за вас, я вернусь.

Главарь молчал.

Леонард сделал ещё полшага вперёд.

— И тогда уже не будет ни разговора, ни пощады, ни второго приказа. Ты меня понял?

— Да, господин, — хрипло выдавил тот.

Леонард ещё мгновение смотрел на него, словно решая, стоит ли оставить его в живых уже сейчас.

Потом развернулся и пошёл к выходу.

Больше он ничего не сказал.

***

Когда Леонард вышел из форта, небо уже окончательно потемнело. Луна вступила в свои права, вычерчивая на земле резкие тени.

Он спустился с холма и даже не посмотрел в сторону деревни.

Возвращаться туда не было смысла. Если главарь не солгал, к утру форт опустеет. Если солгал — Леонард и без того вернётся.

Но сейчас его занимало другое.

Не бандиты.

Не форт.

И уж точно не жалкий трус, продавший себя из страха за собственную шкуру.

Всё это было лишь следствием.

Причина лежала выше.

Леонард шёл по дороге, пока последние отблески заката не растворились в темноте. Вскоре тракт сузился, нырнул под кроны, и лес сомкнулся вокруг плотной, почти осязаемой стеной.

Здесь тишина была иной.

Не мёртвой — выжидающей.

Леонард замедлил шаг.

У самой обочины темнели следы. Слишком крупные для человека, но и не звериные: отпечатки ложились ровно, почти осмысленно, без звериного беспорядка.

Он остановился и поднял голову.

— Выходи, — негромко сказал он. — Я тебя уже заметил.

Несколько секунд ничего не происходило.

Потом между деревьями шевельнулась тьма.

На дорогу выступило чудовище — высокое, сутулое, с неестественно длинными лапами и горящими глазами. Морда вытянутая, почти волчья, но в ней было что-то чужое, неправильное, словно существо собрали из чужих кошмаров наспех и без вкуса.

Леонард даже не потянулся к мечу.

Только чуть склонил голову, разглядывая тварь.

— Иллюзия, — сказал он спокойно. — Неплохая.

Чудовище дёрнулось, будто от удара, и рассыпалось серой дымкой.

На его месте стояла девушка.

Невысокая, худощавая, с растрёпанными рыжими волосами и острым, настороженным взглядом. Она держалась легко, почти лениво, но в этой лености чувствовалась готовность в любой миг сорваться с места.

— А ты скучный, — заявила она.

— А ты шумная, — отозвался Леонард.

Девушка фыркнула.

— Обычно впечатляются сильнее.

— Обычно меня это не интересует.

Несколько секунд они молча изучали друг друга.

Потом она коротко сказала:

— Ева.

— Леонард. Но можно Лео.

Её взгляд скользнул по белой маске, по плащу, по рукояти меча.

— Императорский маг, значит.

В её голосе не было ни страха, ни почтения. Только констатация.

— А ты? — спросил Леонард.

— Оборотень.

Она сказала это так же просто, как назвала бы своё имя. Без вызова, без смущения, без попытки посмотреть, как он отреагирует.

Леонард лишь кивнул.

— И что ты делаешь здесь, Ева?

Она переступила с ноги на ногу и кивнула в сторону чащи.

— Ищу одну тварь. Уже неделю.

— Какую именно?

Ева поморщилась.

— Если бы знала, уже нашла бы. Оставляет следы, режет зверьё, но на глаза не показывается. Слишком умная для обычной дряни. И слишком осторожная.

Леонард посмотрел на отпечатки у дороги.

— Тогда, возможно, я ищу то же самое.

Ева прищурилась.

— С чего бы императорскому магу бродить ночью по лесам за лесной гадостью?

Леонард на мгновение задумался, потом ответил:

— Потому что в этих землях слишком много того, чего здесь быть не должно. Бандиты, голод, церковные игры... Такие вещи редко приходят по одной.

Ева усмехнулась, но глаза у неё остались серьёзными.

— Ладно. Вдвоём быстрее.

Леонард перевёл взгляд на лесную тропу, потом кивнул в сторону темнеющего склона позади.

— Сначала заберу лошадь. Я оставил её ниже, у старого перелеска, перед тем как подняться к форту.

Ева пожала плечами.

— Веди, маг.

И они вместе двинулись обратно по дороге — туда, где в темноте ждал его конь, а впереди уже сгущалось что-то куда более опасное, чем шайка головорезов в старом форте.

***

Они пошли вместе.

Лес быстро густел. Тропа сужалась, корни бугрились под ногами, ветки цеплялись за плащ Леонарда и скользили по бокам его лошади. В сыром воздухе стоял тяжёлый запах влажной земли, прелой листвы... и крови.

Ева двигалась впереди легко, почти бесшумно, будто лес сам расступался перед ней. Иногда она вдруг замирала, чуть поворачивала голову, втягивала носом воздух и только потом шла дальше.

Леонард наблюдал за ней молча.

— Ты местная? — спросил он наконец.

Ева не сразу ответила.

— Была.

Леонард чуть придержал лошадь, пропуская её между двумя низкими ветвями.

— А теперь?

Она усмехнулась краем рта, но без веселья.

— Теперь я просто оказываюсь там, где нужно убить кого-то раньше, чем он убьёт других.

Леонард ничего не сказал.

Ответ был достаточно ясным.

Леонард спешился с лошади.

— Иди, брат, здесь тебе не место, — он открыл портал и отправил коня.

— Ох, — тяжело вздохнула Ева. — Маг... ну хоть о лошади подумал.

После этого им хватило ещё получаса.

Тварь сама вышла на них.

Она вывалилась из чащи тяжёлой, ломаной тенью — огромная, неестественно широкая в плечах, будто сшитая из кусков чужой плоти. Кожу в нескольких местах стягивали грубые швы. Пасть была перекошена, словно её когда-то разорвали и сшили заново. Мутные глаза смотрели бессмысленно — и всё же в них теплилась жизнь.

Ева сорвалась с места первой.

Леонард, напротив, шагнул в сторону, уходя с линии удара, и резко выбросил руку. Земля дрогнула. Из-под корней деревьев рванулись толстые, влажные корни и обвились вокруг задних лап чудовища.

Тварь взревела и дёрнулась с такой силой, что почва под ногами пошла трещинами.

Ева уже была рядом.

Она взлетела ей на бок, вцепилась когтями и полоснула по шее — глубоко, яростно, вырывая кровь и клочья сшитой кожи.

Чудовище взмахнуло лапой почти вслепую.

Удар пришёлся вскользь, но силы в нём хватило, чтобы отбросить Еву в сторону. Она тяжело прокатилась по земле и тут же попыталась подняться.

Леонард ударил молнией.

Белый разряд с сухим треском прошил тварь от плеча к брюху. Воздух наполнился запахом палёной плоти. Чудовище вздрогнуло всем телом, мышцы на миг свело судорогой, но оно всё равно не рухнуло.

— Живучая дрянь, — выдохнула Ева, поднимаясь на одно колено.

— Вижу, — коротко ответил Леонард.

Тварь снова рванулась вперёд.

На этот раз Леонард не стал экономить силы.

Огонь ударил коротко и жёстко — в морду, в грудь, в разодранное горло. Пламя вспыхнуло на швах, побежало по сшитой коже, и чудовище взревело так, что дрогнули ветви.

Ева вошла следом.

Быстро. Точно. Без колебаний.

Она скользнула сбоку, как нож между рёбер, и одним выверенным движением вскрыла твари горло до конца.

Чудовище дёрнулось, сделало ещё полшага — и тяжело рухнуло на землю.

Лес снова затих.

Только в воздухе ещё висели запах палёной плоти, кровь и горячее звериное дыхание, которое слишком долго не хотело умирать.

Ева выпрямилась и тыльной стороной ладони стёрла кровь с подбородка.

— Только не говори, что это был обычный зверь.

Леонард ничего не ответил сразу.

Он присел рядом с телом, отодвинул обугленный лоскут кожи у шеи и всмотрелся.

Нет.

Не зверь.

И не оборотень.

На шее твари был выжжен знак.

Круг — и внутри него символ Алима.

Ева заметила, как изменился его взгляд.

— Я так понимаю, это плохо.

Леонард медленно поднялся.

— Очень.

— Церковь?

— Похоже на то.

Несколько секунд он смотрел на мёртвую тварь, будто надеялся увидеть что-то ещё, что опровергло бы очевидное.

Но очевидное только крепло.

Если раньше у него ещё оставались сомнения, теперь их стало меньше.

Слишком много совпадений для одной дороги.

Слишком много грязи для одного случая.

Деревни. Голод. Бандиты.

И теперь это.

***

К утру они добрались до небольшого городка Аурил — одного из тех, что лежали на пути к столице Ковенанта.

Он просыпался тяжело, будто после дурной ночи. Улицы уже наполнились людьми, но даже в утренней суете никто не говорил в полный голос. Разговоры рвались на полуслове, взгляды скользили в сторону и тут же опускались.

На площади темнели несколько куч пепла.

Слишком свежих.

У церковных ступеней стояли двое в чёрном. Неподвижные, как статуи, они провожали прохожих взглядами с таким холодным вниманием, будто и правда присматривали, кого забрать следующим.

Ева невольно замедлила шаг.

— У вас тут всегда так?

— Это не «у нас», — сухо сказал Леонард.

Она покосилась на него.

— Я не про город. Я про это.

Леонард перевёл взгляд на площадь, на пепел, на чёрные фигуры у церкви.

— Нет, — ответил он после короткой паузы. — Не всегда.

В трактир они зашли только затем, чтобы ненадолго перевести дух.

Внутри было тепло, пахло похлёбкой, дымом и сырой одеждой, но даже здесь напряжение висело в воздухе плотной, липкой пленкой. Хозяин встретил их вежливо — слишком вежливо, так, будто каждое лишнее слово могло обернуться для него бедой. Слуги двигались быстро и молча. За соседними столами сидели люди с усталыми лицами; почти все время от времени поглядывали на дверь, словно ждали не нового посетителя, а обыска.

Ева ела быстро, без разговоров.

Леонард почти не притронулся к выпивке. Его взгляд снова и снова возвращался к окну — к площади, к тёмным кучам пепла, к церковным стражам, которые не торопились уходить.

— Ты с таким лицом отдыхаешь? — тихо спросила Ева.

— Я не отдыхаю.

Она хмыкнула.

— А по-моему, тебе бы стоило.

— Позже.

Ева пожала плечами и снова взялась за ложку.

— Как скажешь.

***

До столицы Аурелис они добрались на следующий день.

Город встретил их белым камнем, высокими башнями и звоном колоколов, разливавшимся над улицами как напоминание о порядке, которому здесь подчинялось всё.

Снаружи Аурелис казался безупречным.

Чистые улицы. Светлые фасады без единой трещины. Флаги с золотым символом Алима, лениво колышущиеся на ветру. Люди, опускавшиеся на колени у храмовых лестниц. Стража в отполированных доспехах, слишком неподвижная, слишком внимательная.

Леонард никогда не доверял местам, которые так стараются выглядеть правильными.

Его замечали сразу.

Чужой плащ. Имперские цвета. Белая маска.

Взгляды цеплялись за него на миг — и тут же скользили прочь, будто задерживаться дольше было опасно.

Ева покосилась на прохожих.

— Они тебя знают.

— Нет, — спокойно ответил Леонард.

— Тогда почему так смотрят?

— Потому что я чужой.

Она хмыкнула.

— Этого обычно мало.

— Иногда достаточно.

Чем ближе они подъезжали ко дворцу, тем тише становилась улица. Здесь даже шаги звучали как-то осторожнее.

У ворот их уже ждали.

Стражники склонили головы и без лишних вопросов расступились. Их провели внутрь быстро, чётко, почти бесшумно. Ни одного лишнего слова. Ни одного лишнего взгляда. Всё было выверено до мелочей — вежливость, жесты, расстояние, с которым к ним подходили слуги.

Именно это Леонарду не нравилось больше всего.

Слишком гладко.

Слишком безупречно.

Еву оставили в комнате для почётных гостей — просторной, светлой, с тяжёлыми шторами, мягкими креслами и вином, к которому никто не притронется без причины.

Она вместо кресла села на край стола и скрестила руки на груди.

— И что, мне просто ждать?

— Да.

— А если у вас там начнётся что-то интересное?

Леонард задержался у двери.

— Тогда ты услышишь.

Ева усмехнулась.

— Ладно. Только не умирай без меня.

— Постараюсь.

Он вышел, и дверь за ним закрылась почти беззвучно.

***

Главный зал был просторным, светлым и холодным. Белый камень уходил вверх строгими, почти невесомыми линиями и терялся под высокими сводами, откуда лился рассеянный дневной свет. Огромные окна впускали его щедро, но тепла он не приносил — лишь подчёркивал безупречную чистоту стен, блеск полированного пола и неподвижную торжественность этого места. Каждый шаг звучал здесь слишком отчётливо, словно тишина принадлежала не людям, а чему-то большему. В этом зале не было уюта — только порядок, величие и холодная, выверенная святость.

Энарет ди Вар выглядел так, будто его и впрямь создавали для того, чтобы внушать доверие. Высокий, стройный, с благородной сединой на висках и ухоженной бородой, он казался человеком, рядом с которым невольно хочется говорить тише и держаться прямее. Белые одежды сияли безупречной чистотой, движения были плавными и точными; каждое слово, каждый жест, каждая пауза выглядели не просто естественными, а безукоризненно выверенными. Он улыбался мягко, почти по-отечески, и эта улыбка могла бы успокоить кого угодно. Но в глазах не было ничего — ни тепла, ни холода. Только спокойная, выжидающая пустота, не сулившая ничего хорошего тем, кто умел смотреть глубже.

Говорил он тихо, но его голос без труда наполнял весь зал, как вода, медленно находящая путь в каждую щель. Он не спорил, не давил, не убеждал. Он просто излагал вещи так, будто они уже давно были решены — и собеседнику оставалось лишь согласиться с той формой, в которую их облекли.

Когда Леонард вошёл, Энарет улыбнулся.

Улыбка была правильной.

И именно поэтому вызывала неприязнь.

— Господин Форд, — произнёс он мягко. — Рад приветствовать посланника Империи Лавра в Священном Ковенанте.

— Первосвященник, — спокойно ответил Леонард, наклонив голову.

— Энарет ди Вар, — сказал тот, будто представление ещё было необходимо. — Прошу. Садитесь. Вы проделали долгий путь.

Последняя фраза прозвучала вежливо. Почти заботливо.

Но Леонарду почему-то показалось, что это не любезность, а напоминание.

Он сел напротив. Достал из пространственного кольца бумаги, разложил их на столе ровно, одну к другой.

— Я прибыл от имени Императора Лавра, Анфила Лавразийского Второго.

— Разумеется, — сказал Энарет.

Он произнёс это без малейшего удивления, словно не просто ждал посланника, а заранее знал, с чем именно тот придёт.

Энарет взял папку и открыл её. Читал долго. Внимательно. Не торопясь. Пальцы переворачивали страницы аккуратно, почти нежно. Слишком нежно — так трогают не бумагу, а то, что на самом деле давно поняли и теперь лишь подтверждают для формы.

Леонард молчал.

Он ждал.

Люди, которые соображают быстро, часто выдают себя мелочами: сбившимся дыханием, нетерпеливым движением руки, слишком поспешным ответом. Энарет не выдал себя ничем. Он не играл в спокойствие. Он был спокоен по-настоящему — и от этого становилось только хуже.

Наконец он поднял взгляд.

И снова улыбнулся.

— Император Лавра предлагает щедрые условия.

— Император предлагает взаимовыгодное соглашение, — ответил Леонард.

— О, несомненно.

Энарет откинулся в кресле, чуть переплёл пальцы.

— Помощь в обмен на обязательства. Зерно в обмен на влияние. Защита в обмен на доступ. Всё, как это обычно бывает между сильными государствами.

Он говорил ровно, без упрёка и без одобрения.

Просто называл вещи их именами — но так, что каждое имя звучало чуть острее, чем следовало.

— Вы видите в этом проблему? — спросил Леонард.

— Напротив, — мягко сказал Энарет. — Я вижу в этом своевременность.

Небольшая пауза.

— Иногда помощь приходит именно в тот момент, когда отказ от неё становится неразумным.

Леонард не изменился в лице.

— И вы считаете, что это такой момент?

— А вы — нет?

Вопрос был задан спокойно, почти лениво. Но именно в нём впервые почувствовалась игра.

Не спор. Не вызов.

Проверка.

Леонард выдержал его взгляд.

— Я считаю, что по дороге сюда увидел достаточно, чтобы понять: Ковенант нуждается в поставках сильнее, чем хочет это признавать.

Энарет кивнул, будто услышал не дерзость, а подтверждение собственных мыслей.

— Да, — сказал он. — Дороги сейчас многому учат.

Слишком простая фраза.

Леонард ничего не ответил.

Энарет опустил взгляд на бумаги.

— Голод делает людей нервными. Нервные люди совершают ошибки. Ошибки рождают насилие. А насилие, — он едва заметно улыбнулся, — всегда выглядит особенно отвратительно в бедных землях.

Он говорил о чужой беде почти сочувственно. Почти.

— Вы согласны? — спросил Леонард.

— С соглашением? — Энарет перевёл на него взгляд. — Разумеется.

Слишком быстро.

Не после размышления. Не после торга. Не после попытки выторговать лучшие условия.

Словно решение было принято задолго до того, как Леонард вошёл в зал.

— Так просто? — спросил он.

Энарет чуть склонил голову.

— Вас это разочаровывает?

— Удивляет.

— Почему?

— Потому что осторожные люди обычно задают вопросы.

— Осторожные — да, — согласился Энарет. — Но мудрые стараются не упускать момент, когда вопрос уже не меняет ответа.

Он взял печать.

На мгновение задержал её над документами, словно давая вес не жесту, а самому молчанию вокруг него.

Затем поставил оттиск. Расписался. Закрыл папку и подвинул её обратно к Леонарду.

Ни одной лишней эмоции.

Ни одной попытки изменить формулировки.

Ни одного замечания.

Именно это было самым тревожным.

Леонард положил ладонь на документы, но не убрал их сразу.

— Вы не спросили ни о сроках, ни о маршрутах, ни о сопровождении.

— Это технические детали, — ответил Энарет.

— Обычно именно в технических деталях скрывается главное.

Улыбка Энарета стала чуть уже.

— Иногда, господин Форд, главное скрывается вовсе не в деталях. Иногда оно скрывается в том, что обе стороны и без слов понимают цену сделки.

Несколько секунд они смотрели друг на друга в тишине.

Потом Энарет заговорил снова — всё тем же мягким тоном, будто продолжал беседу о погоде.

— Передайте вашему Императору, что Ковенанту понадобится провиант.

— Провиант, — повторил Леонард.

— Да.

— В больших объёмах?

— В достаточных, чтобы сохранить порядок.

Вот теперь слово прозвучало особенно чётко.

Порядок.

Леонард вспомнил дорогу: сожжённые поля, пустые деревни, бандитов у тракта, пепел на площади, чудовище в лесу со знаком церкви на шее.

Порядок.

Слово было тем же самым. Смысл — нет.

— Народ нужно кормить, — продолжил Энарет. — Голод — плохой советчик. Особенно для толпы.

— А страх? — спросил Леонард.

На этот раз пауза длилась чуть дольше, чем раньше.

Совсем немного.

Но достаточно, чтобы заметить.

Энарет поднял взгляд.

— Страх полезен, пока не выходит из-под контроля, — сказал он спокойно. — Как огонь. Или вера.

Фраза была произнесена почти доброжелательно.

И именно поэтому в ней чувствовалась угроза.

Леонард забрал документы.

— Я передам слова Императору.

— Передайте, — кивнул Энарет. — И мою признательность за его предусмотрительность. Не каждый правитель умеет вовремя распознать, где начинается необходимость.

Леонард поднялся.

— Если на этом всё, я не стану отнимать у вас время.

— Уже уходите? — спросил Энарет.

— Моя миссия завершена.

— Да, — мягко сказал первосвященник.

И тут в его голосе впервые мелькнуло что-то живое. Не тепло. Не раздражение.

Интерес.

— Но иногда самое важное начинается именно после того, как миссия завершена.

Леонард остановился у двери и обернулся.

Энарет всё ещё сидел неподвижно, положив ладони на подлокотники кресла. Спокойный. Вежливый. Почти приветливый.

Слишком приветливый.

— В некоторых странах, господин Форд, — произнёс он, — порядок обходится дорого. Особенно если люди отвыкли от страха и начинают принимать слабость за милосердие.

Тишина между ними стала плотнее.

Где-то высоко, под сводами, дрогнул и медленно затих звук колокола.

— В Лавре, — ответил Леонард, — страх не называют порядком.

Энарет чуть улыбнулся.

— Да, — сказал он. — Я слышал.

И только теперь это прозвучало по-настоящему неприятно.

Леонард вышел, не оглядываясь.

***

Когда он вернулся, Ева сразу поднялась.

— Ну?

Леонард положил папку на стол.

— Он подписал всё без спора.

Ева нахмурилась.

— Это хорошо?

— Нет.

— Почему?

Леонард подошёл к окну.

С высоты столица казалась почти безупречной. Белый камень. Золото куполов. Чистые улицы. Люди, стоящие на коленях у храмов. Всё было именно таким, каким и должно было быть снаружи: правильным, спокойным, благочестивым.

Красиво.

Только теперь он уже видел, что скрывалось под этой красотой. Пепел. Голод. Костры. Страх, настолько привычный, что его здесь принимали за порядок.

Ева подошла ближе.

— Потому что люди вроде него ничего не делают просто так? — тихо спросила она.

Леонард не сразу ответил.

— Потому что люди вроде него не соглашаются, пока не уверены, что уже выиграли.

На площади перед дворцом двигалась стража. У ступеней храма стояли священники. Между ними текла толпа — тихая, собранная, слишком осторожная для мирного города.

— И что теперь? — спросила Ева.

— Теперь я отправлю доклад Императору.

— А потом?

Леонард ещё несколько секунд смотрел вниз.

— А потом мы уедем.

— И всё?

Он помолчал.

— Для этой поездки — да.

Ева посмотрела на него внимательнее.

— А для тебя?

Пальцы Леонарда коснулись края маски.

Жест был коротким, почти машинальным.

— Для меня — нет.

Он раскрыл ладонь. В воздухе на миг вспыхнул узкий портал — ровный, бесшумный, с холодным отблеском по краям. Свёрнутый доклад исчез в нём без следа.

Где-то далеко, в Лавре, Император скоро прочтёт, что договор подписан.

И, возможно, увидит за этими словами то же, что увидел Леонард.

Священный Ковенант просил помощи слишком спокойно.

Словно голод, беспорядки и разорение были не бедой, а лишь частью расчёта.

Словно кто-то здесь давно ждал именно такого ответа.

Леонард отвернулся от окна.

— Идём, — сказал он.

Ева кивнула.

Они вышли из комнаты. Потом — из дворца. Потом — из города, где белый камень скрывал слишком много грязи, а звон колоколов звучал не как молитва, а как напоминание.

Колокола за спиной звонили долго.

Слишком долго.

Леонард не обернулся.

Он уже знал, что ещё вернётся сюда.

И в следующий раз — не только как посланник.

Глава 16. Часть 2

После столицы Ковенанта всё вокруг воспринималось иначе. Те же поля, те же деревни, те же редкие постоялые дворы казались не просто бедными, а надломленными. Будто по этой земле прошлась не война, а нечто худшее — чужая воля, медленно приучающая людей жить в страхе и называть это порядком.

Ева ехала рядом молча.

Сначала Леонард думал, что она заговорит первой. Спросит, что было во дворце. Или, как обычно, бросит что-нибудь насмешливое.

Но она лишь смотрела вперёд.

Только на третий день пути сама нарушила тишину:

— Ты ведь не веришь, что всё закончится на бумагах.

— Нет, — ответил Леонард.

— И твой Император тоже не поверит.

— Поэтому я и отправил доклад сразу.

Ева чуть усмехнулась.

— Удобно. Сообщил плохую новость и уехал подальше.

— Если бы я хотел держаться подальше от плохих новостей, я бы не стал императорским магом.

Она фыркнула.

— Тут не поспоришь.

К полудню следующего дня впереди показалась граница Лавра.

Даже воздух будто стал другим. Не чище, не легче. Просто другим.

На пограничной заставе Леонарда узнали сразу. Караульные вытянулись, один поспешил открыть ворота, другой уже отдавал приказ пропустить их без задержки.

— С возвращением, господин Форд, — сказал начальник заставы.

Леонард кивнул.

И только отъехав дальше, заметил, что сам сжал поводья чуть слабее.

Дом всегда чувствуешь раньше, чем увидишь.

***

К столице они добрались к вечеру.

Лавр встретил привычным шумом: криками торговцев на площадях, звоном кузниц, гулом людских голосов, светом в окнах, запахом выпечки и дыма. После Ковенанта город казался почти неправдоподобно живым.

Ева смотрела по сторонам открыто, без всякого стеснения.

— У вас шумно.

— Это лучше, чем тишина.

— Не всегда.

— Почти всегда.

На перекрёстке у дворцовой улицы она остановила коня.

— Дальше я не поеду.

Леонард повернул к ней голову.

— Почему?

— Потому что императоры, дворцы и вежливые люди в золоте действуют мне на нервы.

— Справедливо.

Ева усмехнулась.

Потом полезла в сумку, достала небольшой жетон и бросила ему.

Леонард поймал его на лету.

Серебряный кругляш с выцарапанным знаком когтя.

— Если понадоблюсь, — сказала она, — покажешь это в трактире «Старый мост». Меня найдут.

— Ты часто оставляешь такие вещи людям, которых знаешь всего несколько дней?

— Нет.

— Тогда почему мне?

Она пожала плечами.

— Потому что ты не врёшь, когда обещаешь вернуться.

Сказав это, она развернула коня.

— Ева.

Она обернулась.

— Что?

— Спасибо.

Ева усмехнулась краем рта.

— Не привыкай.

И скрылась в вечернем потоке улиц.

Леонард ещё несколько секунд смотрел ей вслед, потом убрал жетон и направился ко дворцу.

***

У ворот его уже ждали.

Не стража.

Алекс.

Он стоял, прислонившись плечом к каменной колонне, и выглядел так, будто оказался здесь совершенно случайно и вовсе не ждал именно его. Чёрные волосы были собраны небрежно, руки скрещены на груди, на лице — привычное выражение человека, которому скучно почти всё на свете.

— Живой, — сказал Алекс, когда Леонард подошёл ближе.

— Как видишь.

— Жаль. Я уже почти решил, что твою комнату можно занять.

— Тебя бы из неё выгнали через час.

— Через два, — поправил Алекс. — Я умею становиться невыносимым постепенно.

Леонард спешился.

— Император у себя?

— Ждёт. И, если верить лицу секретаря, настроение у него уже отвратительное. Так что ты вовремя.

— Я отправил доклад ещё из Ковенанта.

— Да. Поэтому и ждёт.

Они пошли внутрь вместе.

Дворцовые коридоры были тише обычного. Или так только казалось после дороги. Слуги уступали им путь, стража кланялась, двери открывались раньше, чем к ним успевали подойти.

— Ты выглядишь хуже обычного, — заметил Алекс.

— Спасибо.

— Это не оскорбление. Это наблюдение.

— Ковенант оказался именно таким, как мы и думали.

— Или хуже?

Леонард посмотрел на него.

— Или хуже.

Алекс на секунду перестал улыбаться.

— Понятно.

***

Император ждал их в рабочем кабинете.

Без церемоний. Без свиты. Без лишних людей.

На большом столе уже лежал раскрытый доклад, который Леонард отправил через портал. Рядом — карта Ковенанта, несколько пометок на полях и чашка давно остывшего чая.

Император поднял взгляд, когда они вошли.

— Леонард.

— Ваше Величество.

— Алекс.

— Я здесь исключительно как украшение комнаты, — лениво отозвался тот.

Император не удостоил его ответом и снова посмотрел на Леонарда.

— Рассказывай.

Леонард говорил недолго.

О дороге.

О выжженных землях.

О деревне и бандитах.

О приказах де Арнира.

О чудовище со знаком Алим.

О столице.

О первосвященнике, который согласился слишком быстро.

Император слушал молча, не перебивая.

И только когда рассказ закончился, медленно сцепил пальцы.

— Значит, он просит провиант, — сказал он.

— Да.

— И делает это сразу после того, как на его землях намеренно создают голод.

— Да.

— И при этом подписывает всё без возражений.

— Именно.

Алекс тихо хмыкнул.

— Очень похоже на ловушку. Даже обидно, до чего неоригинальную.

Император бросил на него короткий взгляд.

— Неоригинальные ловушки убивают не хуже.

Алекс развёл руками.

— Это тоже правда.

Несколько секунд в кабинете стояла тишина.

Потом Император поднялся и подошёл к карте.

— Энарет не станет действовать в открытую, — сказал он. — Пока нет. Ему нужно, чтобы мы сделали шаг первыми. Отправили помощь. Вмешались. Дали повод.

Леонард молча кивнул.

Именно это он и думал.

— Но не отправить провиант тоже нельзя, — продолжил Император. — Если доклад верен, а я не вижу причин ему не верить, люди там действительно голодают.

— Да, — сказал Леонард. — Голодают.

Император провёл пальцем по линии дорог.

— Значит, отправим. Но не так, как хочет он.

Алекс оттолкнулся от стены.

— Уже звучит интереснее.

— Конвой пойдёт под нашим контролем. Через западную линию. С охраной — достаточной, чтобы не спровоцировать войну, но и достаточной, чтобы никто не исчез по дороге. И главное — мы начнём собирать сведения заранее.

Он обернулся к Леонарду.

— Мне нужен список всех, кого ты считаешь связанными с этим делом. И отдельный доклад по церкви Алим.

— Будет.

— Ещё одно, — Император чуть прищурился. — Ты сказал, что в дороге тебе помогала оборотень.

Леонард не изменился в лице.

— Да.

— Она надёжна?

Алекс тихо кашлянул, будто пряча смешок.

— Это очень сложный вопрос, Ваше Величество. Некоторые из нас вообще не слишком надёжны, но почему-то до сих пор работают во дворце.

Император посмотрел на него так, что другой человек уже замолчал бы.

Алекс не был другим человеком.

Леонард ответил сам:

— Настолько, насколько вообще может быть надёжен тот, кто выживал в одиночку. Она не служит Ковенанту. И церковь ей точно не союзник.

Император кивнул.

— Хорошо. Если понадобится — используй этот контакт.

— Понял.

Разговор длился ещё почти час.

О поставках.

О границах.

О старых связях Ковенанта.

О том, кто мог знать о де Арнире больше, чем тот успел сказать перед смертью.

Когда всё было закончено, Император вернулся за стол и устало потёр переносицу.

На мгновение он выглядел не правителем, а просто человеком, который слишком давно не позволял себе отдыхать.

— Ты хорошо справился, Леонард, — сказал он наконец. — Но на сегодня с тебя достаточно.

Леонард кивнул.

— Благодарю.

— Отдохни хотя бы ночь. Завтра вернёшься к бумагам.

— Да, Ваше Величество.

Алекс отлип от стены.

— О, значит, и мне можно уйти?

— Тебе можно было уйти двадцать минут назад, — сухо ответил Император.

— Но тогда беседа была бы не такой живой.

Они вышли из кабинета вместе.

Дверь за ними закрылась мягко и тяжело.

Несколько шагов они шли молча.

Потом Алекс скосил взгляд на Леонарда.

— Ну что, герой дипломатии. Домой?

— Да.

— Наконец-то у тебя появилась здравая мысль.

Леонард остановился.

— Ты не идёшь?

— Нет. У меня ещё дела.

— Или ты просто не хочешь ехать туда, где тебя снова попытаются накормить до смерти.

Алекс с достоинством выпрямился.

— Это не «до смерти». Это «ещё ложечку, ты слишком худой». Разница огромная.

Леонард едва заметно усмехнулся.

Алекс посмотрел на него и фыркнул.

— Вот. Уже лучше. Значит, не всё в Ковенанте тебя испортило.

Он сунул руки в карманы и добавил уже тише:

— Передавай своим привет.

— Передам.

— И скажи, что я заеду позже. Когда буду уверен, что твоя мать не попытается женить меня на первой же соседке.

— Она не станет.

— Это ты так думаешь.

Они разошлись у лестницы.

Леонард спустился во двор, взял коня и, не дожидаясь утра, выехал из столицы.

***

Путь до дома он знал слишком хорошо, чтобы заблудиться даже в темноте.

Ночь была тихой. Без криков, без колоколов, без чужих костров.

Только дорога, холодный ветер и редкий свет в окнах далёких домов.

К рассвету впереди показалось знакомое поместье.

Невысокий дом. Светлые стены. Старый сад сбоку. Деревянный забор, который каждый год обещали починить по-настоящему, а каждый год чинили кое-как.

Леонард остановил коня у калитки и вдруг понял, что не хочет заходить сразу.

Не потому, что сомневался. Просто после таких дорог всегда трудно сделать первый шаг туда, где тебя знают не как мага, не как оружие Императора и не как посланника, а просто как брата.

Дверь открылась раньше, чем он успел постучать.

На крыльцо вышла Анна.

Несколько секунд она просто смотрела на него.

Потом быстро спустилась вниз.

— Лео! — в её голосе было всё сразу: облегчение, тревога, радость.

Он успел только снять перчатку, когда она уже взяла его лицо в ладони, будто проверяя, настоящий ли.

— Ты опять исхудал, — сказала она.

Леонард на секунду закрыл глаза.

Ничего не меняется.

— И я тоже рад тебя видеть.

Анна фыркнула почти сердито, но в глазах уже светилось тепло.

— Долго, — сказала она.

— Да.

— Живой — уже хорошо.

— Согласен.

Она обняла его крепко, и он почувствовал, как дрожат её плечи.

— Проходи. Ты, наверное, голодный.

— Не то слово.

Внутри пахло хлебом, травами и чем-то сладким. Тепло ударило сильнее, чем должно было.

Анна сразу засуетилась у стола.

— Сядь.

— Анна, я только...

— Сядь.

Он сел.

Спорить было бессмысленно.

Перед ним уже ставили еду, кто-то снимал со стула его дорожную сумку. Обычная домашняя неразбериха, в которой не было ни капли порядка — и именно поэтому она казалась почти роскошью.

Леонард взял чашку с горячим чаем.

— Тяжело было? — тихо спросила Анна, присаживаясь напротив.

Он на секунду задержал взгляд на поверхности чая.

Перед глазами снова мелькнули выжженные поля. Пепел. Знак Алим на шее мёртвой твари. Улыбка первосвященника.

— Да, — ответил он честно.

Анна кивнула.

Не стала спрашивать больше.

И за это Леонард был ей благодарен.

Иногда близкие помогают не словами. Иногда — тем, что знают, когда нужно молчать.

За окном окончательно рассвело.

Дом жил своей обычной жизнью. Скрипели половицы. Стучала посуда. Ветер шевелил ветви старого дерева у окна.

Леонард сидел за столом, держал в ладонях горячую чашку и впервые за долгое время не думал о следующем приказе.

Только о том, что здесь пока ещё спокойно.

Пока.

Он знал, что это ненадолго.

Император вызовет его снова. Придут новые бумаги. Новые дороги. Новые чужие войны.

И всё же этот короткий промежуток тишины был настоящим.

Анна поставила перед ним ещё одну тарелку.

— Ешь.

— Я уже ем.

— Недостаточно.

Он посмотрел на неё и всё-таки улыбнулся.

Слабо, но по-настоящему.

— Ладно.

Снаружи уже пела какая-то ранняя птица. В доме было тепло.

А где-то далеко, за границами Лавра, звонили колокола Ковенанта, и кто-то готовил новую игру.

Но не сегодня.

Сегодня у него был дом.

И этого пока хватало.

Глава 17. Обращение королевства Новоринг

«Армия тьмы идёт вперёд. Лязг тысячи костей. Гул сотен сапог. Тот, кто выйдет против них, встретит самого себя в их рядах.

Деревни полыхают огнём. Люди вопят, моля о помощи. Рвётся плоть. Трещит металл. Черепа хрустят под ногами, оставляя после себя лишь вой собак.

Ты поднимешься уже как враг. Всё, что останется после тебя, — прах. Армия тьмы прошла по земле. Не осталось ничего в этой стране.

Давным-давно, в те времена, когда люди, эльфы, гномы и даже орки были едины, они вместе противостояли двум величайшим угрозам континента Лавр: демонам, рвущимся из Бездны под предводительством Повелителя Демонов, и нежити, восстающей из древних могильников, которую собирал под своим началом Высший Некромант Агарал.

Много лет длилась эта война. Даже когда казалось, что мир вот-вот рухнет, союз рас сумел выстоять. Демонов оттеснили обратно в их мир. Остатки нежити загнали на северный остров, название которого давно было забыто.

Казалось, тьма отступила навсегда.

Но время шло. Орки покинули союз, раздираемые внутренними распрями. Гномы ушли осваивать Скалистые Горы, впоследствии ставшие Великой Империей Гномов. Люди разделились на отдельные королевства. Эльфы обосновались на северо-востоке континента. Знания о древних угрозах были утрачены, а летописи истлели в пыль.

Но нежить ничего не забыла.

Она ждала. Долго и терпеливо. Ждала часа расплаты. Часа мести за своё унижение.

Нынешний Король Вампиров — Владлен Моргула — поручил Высшему некроманту Мальдору тайную миссию, подвластную лишь ему. Ибо только он был способен исполнить задуманное.

В тёмном зале, погребённом под десятками метров земли и камня, возвышалась гробница мёртвых. На троне, сложенном из костей людей, зверей и чудовищ, восседал Король Вампиров — Владлен Моргула. Он медленно постукивал пальцами по костяным подлокотникам, ожидая прибытия своего лучшего подданного — Высшего Некроманта Мальдора.

Двери со скрипом распахнулись.

Фигура Мальдора быстро проскользнула в зал и приблизилась к трону. Он не склонился, лишь остановился, ожидая слов короля.

Воздух будто сгустился. Если в этом месте и прежде стоял смрад, то теперь он стал ещё тяжелее, ещё отвратительнее. Во мраке зала особенно ярко выделялись красные глаза Короля Вампиров.

— Ты знаешь, чего я хочу, — произнёс Владлен ровным голосом, лишённым всяких эмоций. — Новоринг. Он должен пасть.

Мальдор молчал. Он ждал продолжения.

— Не просто пасть, — продолжил король. — Он должен стать нашим. Каждый человек, каждый воин, каждый ребёнок… все должны обратиться. Стать нежитью. Стать армией.

— Это невозможно, — тихо ответил Мальдор. — Даже для меня.

— Для тебя — возможно, — Владлен подался вперёд. — Ты не просто некромант. Ты — Мальдор. Ты поднимал мёртвых там, где другие не могли поднять даже пыль.

После долгой паузы Мальдор произнёс:

— Чума. Только чума способна обратить целое королевство.

— Да. Чума, — сказал Владлен. — Ты создашь её. Ты выпустишь её на волю. И Новоринг станет нашим. Навсегда.

Мальдор склонил голову.

— Я сделаю это, мой король.

— Знаю, — Владлен откинулся на трон. — Поэтому я и выбрал тебя.

***

Высший некромант Мальдор сидел за столом в тёмной комнате, освещённой почти догоревшей свечой. Стол был завален бумагами: картами Новоринга, списками городов, схемами передвижения армий. До большинства из них дело ещё не дошло. Всё его сознание было поглощено миссией, порученной Королём.

— Невозможно, — прошептал он. — Просто невозможно.

Он медленно провёл пальцем по карте.

Новоринг. Королевство людей. Тысячи городов, сотни тысяч жителей.

И он один.

Но отказаться я не мог. Король не прощает отказов.

Мальдор откинулся на спинку стула. Внешне он мало походил на нежить: высокий, бледный, с длинными чёрными волосами. Сохранённый человеческий облик позволял ему свободно перемещаться по землям живых. Именно так он когда-то проник в Новоринг. Именно там он оттачивал своё мастерство под руководством Адель — бывшей некромантки, девушки с глазами цвета старой крови.

Он вспомнил тот день.

Крестьян, пришедших с факелами и вилами.

Барона, отдавшего приказ.

Рыцарей Божественного Ленда, не щадивших ни женщин, ни детей.

Мальдор сжал кулак.

— Они не заслуживают пощады, — тихо произнёс он.

Он поднялся, подошёл к карте и ткнул пальцем в западную окраину Новоринга.

— Начну здесь. Деревня Крит. Отдалённая, глухая. Никто не заметит, пока не станет слишком поздно.

Человеческий облик позволит ему проникнуть в Новоринг и начать миссию. Но волновало Мальдора не это. Королевство было слишком велико. В нём жили тысячи людей. Даже если начать с отдалённых деревень, весть быстро разойдётся. Любое открытое восстание подавят.

Оставался только один выход.

Чума.

— Чума, — произнёс он вслух. — Только она способна обратить целое королевство. Не просто убить — обратить. В нежить. В армию.

Он замолчал, погрузившись в расчёты. Когда решение наконец созрело, свеча уже давно погасла.

— Начну с запада. С деревни Крит. Оттуда двинусь на север, затем на восток и юг. Замкну круг. И тогда всё королевство станет нежитью.

Он поднял голову.

— Убийство — не выход. Из мёртвых, павших без воли, выходит слабая армия. Но обращённые… они будут помнить, как держать оружие. Будут помнить, как сражаться. Будут помнить страх.

На его губах появилась улыбка — холодная и пустая.

— Учительница говорила, что я гений. Теперь они это увидят.

С этой мыслью Мальдор отправился в западные земли Новоринга, в деревню Крит.

Именно там всё и начнётся.

***

Рано утром Мальдор прибыл в западные земли Новоринга.

Солнце ещё не взошло, роса стекала с травы и листьев деревьев. Птицы пели о скором наступлении утра, дул прохладный ветер с Зелёного моря, слышался шелест листьев.

— Скоро, совсем скоро всё это будет нашим, — сказал вслух Мальдор.

Он горел желанием уничтожить всё это и превратить место в пустошь. Давно он не ощущал красоты раннего утра. Не ощущал холода. Ему было не до осмотра окрестностей, хотя это и было нужно. Он смутно помнил те времена, когда только начинал свой путь к некромантии. Недолго он стоял, глядя в землю, — поток воспоминаний прошлого пришёл быстро и так же быстро ушёл. Вспомнив дорогу, он отправился к деревне Крит. Там начало всего. Начало плана.

Тропы, по которым он когда-то ходил, теперь было трудно узнать — все они заросли высокой травой и цветами. Но Мальдор шёл уверенно, не сомневаясь в том, что вспомнил.

Время шло. Он постепенно приближался к деревне. Когда он пришёл, уже был вечер.

Деревня Крит стала намного больше, чем раньше. Когда-то здесь было несколько домов шахтёров и дом главы. Теперь их уже порядка двух десятков.

Самый высокий дом, сложенный из красивого тёсаного красного камня, — это дом главы деревни, в чём Мальдор не сомневался. Отдалённый домик, который он заметил, находился возле спуска в шахты. Деревню окружала деревянная стена, были установлены сторожевые вышки, способные оповестить людей об опасности.

Он направился к воротам, которые охраняли стражники.

— Кто такой? Чего тебе надо? — спросил стражник, который, в отличие от напарника, ещё не успел заснуть.

— Путник я, господа. Ищу ночлег и хочу хорошо поесть, — сказал Мальдор уставшим голосом, совсем не похожим на его собственный.

— Хм... — Стражник потер рукоять меча. — Раз такое дело, проходи. Только не буян. Если узнаем, тебе точно не поздоровится.

— Благодарю вас. — Мальдор слегка наклонил голову и прошёл в деревню.

«Идиот», — подумал он, слегка фыркнув.

Ох, деревушка Крит, давненько он здесь не был. Нынешние шахтёры живут теперь лучше, чем раньше. Не в палатках, а в домиках. Именно за счёт шахтёров деревня находится в состоянии благополучия, несмотря на волнения в стране.

Нынешнее состояние страны — на грани войны… очередной войны. Королевство Нейтвор снова претендует на восточные земли Новоринга. Они утверждают, что восточные земли Новоринга всегда принадлежали их стране, но хитрые новорингцы забрали их себе, когда древний союз распался. Эта война не волновала Мальдора, хотя и могла помочь ему в его планах.

В период войны чума распространяется лучше. Однако до востока далеко, и война между государствами ещё не началась.

Если подумать, когда война начнётся на востоке, в западных землях людей станет меньше — и с планом будет проще. Стоит продумать распространение чумы. Эта деревня достаточно богата, стоит осмотреть, чем питаются её жители и какую воду они употребляют — как в пищу, так и для животных.

Предстоит много работы. Десятки часов наблюдений и записей. Первым делом нужно притвориться обычным человеком, который ничем не отличается от других.

В таверне царила атмосфера веселья. Шахтёры бодро отпивали уже второй, а может, третий бочонок пива, празднуя последний удачный спуск. Пиво разливалось по лицам, усам и бородам, но уже точно не в рот. Один из них не был похож на шахтёра: он был в более дорогом костюме, самый низкий, с большим пузом, сидел в окружении двух юных девиц. Его смех разносился по залу таверны. Девки лишь кивали ему в ответ. Он будто специально проливал пиво на их одежду, пытаясь увидеть сокровенное.

«Люди… — пренебрежительно сказал Мальдор, зайдя в местную таверну, и осмотрел местных. — Таких легче всего обратить».

Уголок его губы дрогнул, но он согнал усмешку так же быстро.

Мальдор прямым шагом направился к стойке, где стоял седой мужчина с лицом, чуть копчёным от неудачного опыта с копчением рыбы. А несло от него рыбой — невыносимо ужасно.

Мальдор бросил на стойку пару монет:

— Комнату на одного… и поесть что-нибудь… жевательное.

Бармен осмотрел его, пренебрежительно взял монеты, подсчитал, попробовал на вкус и кинул в шкатулку. Чуть наклонившись, достал ключ от комнаты.

— Второй этаж, конец коридора, дверь слева, — поставил он ключ с хлопком на стойку. — Еда есть… жевательная. Жди, к тебе подойдут.

— Спасибо, — Мальдор взял ключ, убрал его в карман и направился в противоположную сторону от пьянчуг. Сел у столика возле окна.

«Мерзость… кругом… Вот бы их всех… Нет, они всего лишь мясо. Даже не трать доли своего разума на этих… идиотов».

Мальдор внимательно наблюдал за всеми в таверне, но его отвлекла девушка, поставившая поднос на стол.

— Простите, сегодня очень шумно, — сказала она, немного смущаясь, и аккуратно расставила тарелку супа, второе блюдо и стакан. — Воды или… покрепче?

— У вас есть… вино? — спросил Мальдор спокойно.

— Да, конечно. Недавно привезли бутылки из Империи. Там есть отличная винодельня. Я сейчас принесу.

Она забрала поднос и быстро засеменила к стойке, что-то сказала бармену. Тот хмыкнул, но поставил бутылку вина и бокал. Девушка поставила всё на поднос и так же быстро вернулась.

— Вот… — Она откупорила бутылку. На ней была эмблема винодельни «Форд». Налив вино в бокал, она поставила его на стол. — Надеюсь, вам понравится. Приятного аппетита.

И снова быстро ушла.

«Хм, выглядит неплохо», — Мальдор взял бокал, чуть покрутил его, разглядывая содержимое, и слегка отпил, причмокнув губами. «Восхитительно», — выдохнул он. Именно эта любовь к вину делала его иногда так похожим на человека. «Форд? Империя Лавр… Есть же в мире хорошие винодельни. Жаль, что не здесь… я бы обратил его, делал бы мне такое вечно… Ха-ха-ха».

Вкусив вина, он начал есть суп. К его удивлению, эту… утварь есть можно. Пойдёт. Второе оказалось лучше супа — в разы. Закончив есть, он с наслаждением пил вино, украдкой наблюдая за залом. Но снова отвлекла девушка… как она так?

— Вам понравилось? — сказала она, снова смущаясь, и взяла тарелки на поднос.

— Пойдёт… Кто делал второе? — ответил он спокойно, отпивая вино.

— Я-я… А с ним… что-то не так?

— Нет-нет, дорогуша, прекрасно, — он облизнул губы, от чего девушка покраснела.

— С-с-спасибо… я рада, что вам понравилось… — Она отступила на пару шагов, задела стул от другого стола и быстро ушла к стойке, а оттуда — в другую комнату, где, видимо, была кухня.

«Ммм… такой сосуд, превосходно…» — Мальдор допил вино, поставил бокал на стол, встал и направился в комнату наверху.

В комнате Мальдор не спал. Ему не нужен сон, ему нужна видимость того, что он спит, чтобы не вызвать подозрений. Ни секунды не теряя, он разложил на столе карту и свитки. Подтянул стул к столу и уселся.

«Итак… шахтёры-пьянчуги — лёгкая добыча. Подмешать зелье в бочонки с пивом — и они уже нежить… Тот пузатый в костюме: либо главный, либо просто богатенький, который любит себя побаловать… Подумаю… Бармен… несло ужасно рыбой. Прикончить его — и дело с концом, — резко стёр карандашом последнюю строчку. — Использовать как марионетку… но ещё думаю как… И эта официантка… она превосходный сосуд. Сгодится в помощницы. Её обращение будет сладким… пьянящим… Ах…»

Он заёрзал на стуле, потом снова черкнул карандашом.

«Конец дневника первого дня в Крите».

Так и потекли дни Мальдора в деревне. Он медленно и холодно изучал повадки жителей, внося записи в дневник. Стражники изредка замечали его, просто поглядывая в его сторону. «Ну, чё делает? Не грабит, не убивает, шляется да и только. Ха, тупой, наверно».

Мальдор периодически посматривал на таверну. Та девушка… ммм… эта энергия… это желание… Спокойно, ещё не время для этого. Скоро… скоро они все станут… мёртвыми.

***

Утром Мальдор, стоя возле шахты, опираясь на балку, делал вид, что он рассматривает птиц, но слух его был направлен к выходу из шахты.

— Сегодня снова удача! — заговорил громко шахтёр, вытягивая вагонетку из шахты.

— Хе, наместник будет рад… снова всех юных девиц лапать будет, зато пиво от души отдаёт, — довольно хмыкнул носом второй, который рядом тащил ящики.

«Пузатый… точно… значит, он наместник этих земель… Ха-ха-ха, какая роскошь… в таком ужасном месте. Значит, сегодня пора. У меня всё готово, а вы…»

Он спокойно отодвинулся и направился в таверну.

Вечером, когда в таверну принимали товары, Мальдор усыпил с помощью магии бармена и грузчиков. Он ловко и быстро разлил отвар по бочонкам с пивом, украдкой увидел вино, которое пил тогда, быстрым движением руки спрятал его под плащ, затем достал пергамент с порошком и рассыпал его на продукты.

«Отлично. Эти проснутся буквально через минуту. А потом, пока все будут есть и пить… я позабавлюсь с тобой, дорогая… Ах… да. Ха-ха-ха».

Таверна снова ожила радостными криками и воплями. Столы ломились от еды, кружки были полны алкоголя. Шахтёры пили и ели, как в последний день… хотя так оно и было — это их последний день.

Наместник развалился во главе стола, грузный, раскрасневшийся от вина и собственной вседозволенности. Смех его перекатывался по залу слишком громко, слишком долго, будто он нарочно заполнял им всё пространство, не оставляя никому места ни для слова, ни для вздоха. Вокруг него теснились девушки: одна сидела так близко, что почти не могла отстраниться, другая дрожащей рукой подливала ему вино, третья держала ложку, словно исполняла не службу, а наказание.

— Девочки, не стесняйтесь, — протянул он с липкой, пьяной добротой. — Ешьте, пейте... сегодня я щедрый.

Рука его легла на одну из них слишком уверенно, слишком привычно, как будто он давно перестал замечать разницу между живым человеком и вещью, которую можно подвинуть ближе к себе. Девушка вздрогнула и сдавленно пискнула, тут же прикрыв рот ладонью, словно испугалась не боли, а того, что её услышат.

Он довольно осклабился.

— Вот так, — сказал он негромко. — Вот так лучше.

В его голосе не было ни веселья, ни настоящей ласки. Только сытое, ленивое удовольствие хищника, который знает, что от него не уйдут.

Он повернул голову к другой, той, что наливала вино. Она держала кувшин обеими руками, будто без этого он выпал бы у неё из пальцев.

— Лей, не жалей, красотка. Вина всем хватит. Его взгляд скользнул по её лицу и остановился ниже — не резко, не жадно, а медленно, тягуче, с той особенно унизительной неторопливостью, от которой хотелось не оттолкнуть, а исчезнуть. Он смотрел так, словно уже мысленно присвоил себе и её страх, и её стыд.

— Сними верх, — произнёс он глухо.

На миг стало тихо. Даже смех, музыка, звон посуды — всё будто отступило, съёжилось по углам. Девушка побелела.

— Наместник, я...

— Я сказал, — перебил он, и теперь в голосе не осталось даже пьяной мягкости. — Не заставляй меня повторять.

Её руки задрожали. Она не двигалась, только смотрела на него широко раскрытыми глазами, и в этом взгляде уже не было ни смущения, ни робкой надежды отделаться шуткой — только отвращение и тот животный страх, который приходит, когда понимаешь: перед тобой человек, для которого чужая граница существует лишь затем, чтобы переступить её.

Наместник заметил это. И, кажется, именно это понравилось ему больше всего. На его лице расплылась медленная улыбка — не весёлая, не пьяная, а вязкая, почти сонная. Он любил не женщин; он любил их беспомощность, их оцепенение, тот миг, когда человек ещё стоит на месте, а внутри уже ломается.

— Ну что ты, малышка, — проговорил он почти ласково, и от этой ласки по коже шёл холод. — Чего стесняешься? Здесь все свои.

Он сказал это так, будто «свои» означало не безопасность, а отсутствие спасения.

Пальцы его лениво постукивали по столу, но глаза не отрывались от девушки. В них горело не желание даже, а что-то тяжелее и гаже — тупая, сытая похоть человека, привыкшего брать всё, на что падает его взгляд, и считать это естественным порядком вещей.

— Давай, — тихо сказал он. — Порадуй меня.

Наблюдая за наместником, Мальдор только скривил губы в бледной усмешке.

«Восхитительно, ублюдок. Пока один подонок захлёбывается последними минутами своей жалкой жизни, меня ждёт занятие куда интереснее».

Он медленно облизнул пересохшие губы и направился к стойке.

— Пропусти, — бросил он бармену.

Тот уже стоял с затуманенным взглядом, будто воля покинула его на несколько мучительных секунд раньше, чем тело успело это понять.

— Д-да... проходите, господин... — выдавил он чужим, ломким голосом.

Мальдор даже не взглянул на него и шагнул за стойку. На кухне было жарко, пахло кипящим бульоном, луком и мокрым пеплом. Официантка, ничего не подозревая, тихо напевала себе под нос, помешивая суп. Эта простая, почти домашняя картина почему-то показалась ему особенно приятной — оттого, как легко её будет сломать.

Он шевельнул рукой.

Девушка застыла на месте так резко, словно её тело в одно мгновение превратилось в чужую вещь. Половник выскользнул из пальцев и с глухим звоном ударился о каменный пол. Она дёрнулась, пытаясь вдохнуть, закричать, позвать на помощь — но ладонь Мальдора уже зажала ей рот.

Сдавленный звук умер у неё в горле.

Мальдор наклонился ближе, втягивая её страх, как другие втягивают запах вина.

— Вот оно, — почти шёпотом произнёс он. — Тёплое. Живое. Настоящее.

Глаза девушки метались, полные ужаса. Она ещё не до конца понимала, что происходит, но тело уже поняло: рядом стояло нечто, для чего человек был лишь сосудом.

— Не бойся, — сказал он с той жуткой мягкостью, от которой кровь стынет быстрее, чем от крика. — Для меня ты не просто добыча.

Он провёл пальцами по её шее — не ласково, а так, как ремесленник оценивает инструмент перед работой.

— Ты подойдёшь, — тихо продолжил он. — Станешь вместилищем. Станешь началом чего-то меньшего… и всё же полезного.

Его улыбка стала шире.

— Прекрасный материал, — выдохнул он. — Чтобы создать низшего вампира.

Шум в зале оборвался резко, будто его отсекли одним ударом.

А потом что-то тяжело грохнулось на пол.

Послышался хрип. Клокотание в горле. Ещё удар — уже ближе. Кто-то вскрикнул так пронзительно, что этот звук будто прорезал воздух.

— А-а-а! Кто-то... кто-то укусил меня!

— Что с тобой?.. Твои глаза...

— Не подходи! ОТОЙДИ!

Женщины закричали. Это был уже не просто страх — тот первобытный, ледяной ужас, который охватывает человека, когда у знакомого лица вдруг исчезает всё человеческое, а на его месте проступает чужая, голодная злоба.

Запах крови быстро перебил аромат жареного мяса, вина и пряностей.

Пир закончился.

Теперь здесь начиналось нечто иное.

Мальдор едва повернул голову в сторону зала, прислушиваясь к нарастающей панике, и уголок его губ дрогнул. Всё шло именно так, как должно было. Он вытянул палец и коротко коснулся шеи официантки.

Она обмякла мгновенно — без крика, без стона, словно в ней разом погасили весь свет.

Мальдор бережно, почти с почтением, достал из-за пояса маленький пузырёк. Внутри медленно переливалась густая тёмная жидкость — слишком плотная для вина, слишком вязкая для яда. Она мерцала в полумраке кухни, как живая.

— Знаешь, чем моя магия отличается от жалких трюков прочих некромантов? — спросил он тихо, не глядя на девушку, словно обращался не к ней, а к самому себе.

Из зала донёсся новый вопль, затем — звон опрокинутой посуды.

Мальдор усмехнулся.

— Они работают с мёртвым. С тем, что уже остыло, уже потеряно, уже принадлежит тишине. Копаются в падали и называют это искусством.

Он наклонился к девушке ближе. Её ресницы дрогнули, но тело не слушалось. Она всё ещё была жива. Всё ещё слышала.

И это, кажется, доставляло ему особое удовольствие.

— А я, — произнёс он почти ласково, — не жду, пока сердце остановится. Я могу войти в человека раньше смерти. Могу вырвать душу из ещё тёплого тела, не дав плоти умереть. Могу заставить мать узнать голос собственного ребёнка — и всё же разорвать ему горло. Могу обратить женщину в банши, и её крик сведёт с ума тех, кто ещё минуту назад считал себя храбрым.

Он говорил спокойно, почти мечтательно — так художник мог бы перечислять краски, а ювелир рассказывать о тонкости своей работы.

— В этом и разница, — продолжал он. — Они подбирают остатки. Я создаю.

Мальдор пальцами раскрыл ей рот и вынул пробку из пузырька.

— И ещё одно... — шепнул он. — Моё обращение куда изящнее, чем у этих дилетантов.

Он медленно влил тёмную жидкость ей в горло. Девушка дёрнулась, будто тело на миг вспомнило, как сопротивляться, но было уже поздно. По её шее пробежала судорога, пальцы сжались, потом бессильно разжались.

Мальдор убрал пустой пузырёк в сумку и склонился к ней так близко, словно доверял тайну:

— Совсем немного... и ты станешь ещё прекраснее, моя дорогая Эльвира.

***

Солнце давно ушло за горизонт, и теперь над деревней безраздельно властвовала луна. Её мертвенный свет ложился на землю бледными пятнами, серебрил крыши, застывшую грязь, лужи крови и два неподвижных тела стражников у ног Мальдора.

Он стоял над ними, медленно выводя в воздухе знаки, будто раздвигал саму ткань ночи. Пальцы его двигались плавно и точно, а губы шептали заклятие на языке, от которого воздух вокруг словно густел.

— Встаньте, презренные души, — произнёс он наконец, и голос его прозвучал негромко, но так, будто сама тьма склонилась, чтобы услышать. — Встаньте... и служите своему новому господину.

Тела дёрнулись.

Сначала едва заметно — как если бы в них прошёл остаточный спазм жизни. Затем сильнее. Хрустнули позвонки. Что-то влажно забулькало в провалившихся глотках. Стражники начали подниматься — неестественно, рывками, словно невидимый кукловод резко натягивал прогнившие нити.

Головы их безвольно мотнулись, руки повисли под странными углами, а потом оба мертвеца замерли, уставившись на Мальдора пустыми, потускневшими глазами.

— Э-э... господин... ваша воля... — прохрипели они вразнобой. Голоса звучали так, будто поднимались из глубокого колодца, где давно утонуло всё человеческое.

Мальдор усмехнулся.

— Вот так уже лучше, — сказал он с ленивым удовольствием. — Гораздо честнее. Мертвецам больше к лицу быть мертвецами.

Он обвёл взглядом остальных поднявшихся тварей. Шахтёры, стражники, пирующие гости, наместник — все они теперь стояли перед ним, изломанные, окровавленные, лишённые воли, но ещё хранящие в очертаниях черты тех, кем были при жизни. И от этого зрелище становилось только хуже.

— Слушайте мой приказ.

Он не повысил голоса, но каждый мертвец замер так, будто само заклинание, удерживавшее их в этом мире, напряглось в ожидании.

— Шахтёры — под начало Эльвиры. Перерыть всю деревню. Ищите уцелевших. Всех, кого найдёте, тащите в центр. Живых — в центр. Мёртвых — тоже в центр.

Он поднял лицо к луне, и в глазах его сверкнуло болезненное, почти религиозное восхищение.

— Сегодня ночь щедра, — тихо проговорил он. — Я чувствую это. Луна шепчет мне, что ритуал удастся лучше прежнего.

И деревня ответила ему криком.

Сначала одиноким, сорвавшимся где-то на окраине. Затем другим. Потом ещё. Вскоре вопли переплелись, наложились друг на друга и слились в единый, тяжёлый вой, от которого, казалось, содрогались стены домов.

Люди выбегали из своих лачуг, не понимая, от чего спасаться. Кто-то хватался за нож, кто-то — за кочергу, кто-то — только за собственный ужас. Но живые были медленны, растеряны, слабы. Мёртвые не знали ни страха, ни боли, ни жалости.

Тех, кто пытался сопротивляться, сбивали с ног. Тех, кто бежал, настигали у заборов и на порогах. Над деревней стоял запах крови, сырой земли, дыма и чего-то ещё — тяжёлого, сладковатого, уже не вполне человеческого.

Тела волокли к центру. Головы глухо стучали о камни. Руки оставляли на земле тёмные полосы. Там, где ещё днём смеялись, пили и торговались, теперь росла безмолвная груда мёртвой плоти.

Когда всё было кончено, один из упырей припал перед Мальдором на колено.

— Живых... нет... господин...

Мальдор склонил голову набок. На миг в его лице мелькнуло почти детское разочарование.

— Вот как? — тихо сказал он. — Жаль. Я надеялся растянуть удовольствие.

Он шагнул вперёд и остановился напротив груды тел. Некоторое время просто смотрел на неё, как жрец перед алтарём, приготовленным к службе. Затем медленно раскинул руки.

— Плоть и кровь, кость и память, страх и последний вздох, — произнёс он ровно, почти торжественно. — Всё это я подношу тебе, Владычица Смерти. Я — твой верный слуга. Прими мою жертву.

Ночь будто затаила дыхание.

А потом тела зашевелились.

Сначала дрогнула одна рука. Затем по общей массе пробежала судорога. Плоть начала пульсировать, словно под кожей открылось множество голодных ртов. Мёртвые тела медленно теряли форму, сползались, срастались, превращаясь в бесформенную, дрожащую массу. Там, где ещё недавно были люди, теперь кипела жертва.

Мальдор закрыл глаза и втянул воздух полной грудью.

— Даруй им силу, — прошептал он. — Ту силу, которой им недоставало при жизни. А то, что останется... я возьму себе.

Из дрожащей груды начал подниматься сгусток багрового света. Он пульсировал в такт невидимому сердцу, как спрессованные вместе боль, страх, смерть и остатки жизненной силы. Свет сгущался всё сильнее, пока не оформился в ромбовидный кристалл — тёмно-алый, почти чёрный по краям, с живым мерцанием где-то в глубине.

Мальдор протянул руку и взял его в ладонь.

Кристалл оказался небольшим, но тяжёлым, будто в нём действительно была заключена не материя, а чьи-то последние мгновения.

На его губах появилась медленная улыбка.

— Отличное начало, — сказал он. — Эта ночь станет первым камнем в падении Новоринга.

Он коротко свистнул.

Из темноты бесшумно вынырнул ворон и опустился ему на плечо. Птица была неестественно спокойна; в её блестящем глазу отражался багровый свет кристалла.

— Передай королю: начало положено, — приказал Мальдор. — Пусть присылает рыцарей смерти и рабочих. Новый оплот будет заложен здесь.

Ворон наклонил голову, словно понял каждое слово, затем резко взмахнул крыльями и растворился в ночи.

Мальдор остался стоять посреди мёртвой деревни — под луной, среди крови, дыма и тишины, которая всегда приходит после крика.

И эта тишина принадлежала уже ему.

***

Не прошло и нескольких часов, как тишина над деревней дрогнула.

То была не обычная ночная тишина — не лесная, не мирная, не наполненная стрекотом, шорохами и далёкими голосами зверья. Это была иная тишина: тяжёлая, настороженная, словно сама земля затаила дыхание перед приходом тех, кого не звали.

Мальдор стоял на холме, неподвижный, как высеченное из тьмы изваяние, и смотрел на дорогу.

Сначала вдалеке показались силуэты. Затем лунный свет выхватил из мрака чёрный металл, потрескавшийся, словно переживший не одну войну и не один век. Всадники двигались медленно, но в этой медлительности не было ни усталости, ни сомнения — только неотвратимость.

Рыцари смерти.

За ними тянулись телеги. В них громоздились балки, железные скобы, цепи, ящики с инструментами. Рядом брели рабочие — такие же мертвецы, только иной породы: тупые, молчаливые, не знающие ни боли, ни сна, ни усталости.

— Вовремя, — тихо произнёс Мальдор.

Первый из рыцарей остановил коня у подножия холма и тяжело спешился. Латы на нём были чёрными, как обугленное железо, а из-под шлема не было видно лица — лишь два тускло-красных огня в глазницах, будто внутри черепа тлели последние угли давно погасшего костра.

— Мальдор, — проговорил он. Голос его звучал так, словно кто-то медленно волочил ржавый клинок по камню. — Король прислал нас. Какова твоя воля?

Мальдор не ответил сразу. Он окинул взглядом деревню внизу: разорённые дома, тёмные пятна крови, дым, лениво ползущий над развалинами, и центр поселения, где ещё недавно лежала груда тел, а теперь чернела осквернённая земля, напитанная смертью.

— Разгружайте телеги, — сказал он наконец. — Здесь будет новый оплот.

Он вытянул руку, указывая вниз.

— Начинайте строительство немедленно. Башни — на въезде и у восточной дороги. Частокол — по внешнему кругу. Центр зачистить. Под ритуальный зал я выберу место сам.

Рыцарь молча слушал.

— В округе живых не осталось, — продолжил Мальдор. — Но это ненадолго. Скоро сюда придут другие. Любопытные. Беглецы. Солдаты. Глупцы, решившие, что ещё могут что-то спасти.

На губах его появилась слабая, холодная усмешка.

— И тогда этот оплот встретит их как должно.

Рыцарь смерти коротко кивнул, развернулся и поднял руку.

Этого хватило.

Рабочие двинулись вперёд без единого слова. Они начали разгружать телеги с безмолвной, нечеловеческой слаженностью. Цепи звенели в ночи. Балки тяжело падали на землю. Железо глухо лязгало. Инструменты стучали друг о друга.

И всё же даже этот шум не казался живым.

Не было ругани, окриков, усталых вздохов, обычной суеты, без которой не обходится ни одна стройка. Только глухой, размеренный грохот работы, которую выполняли существа, давно переставшие быть людьми.

Мальдор смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается тихое удовлетворение.

Всего несколько часов назад это место было обычной деревней — грязной, шумной, ничтожной. Теперь оно становилось чем-то иным. Местом силы. Узлом порчи. Первым чёрным камнем в основании того, что ещё только должно было подняться.

Внизу уже вбивали первые колья.

Мальдор медленно спустился с холма, не сводя глаз с мертвецов за работой. Лунный свет ложился на их согнутые спины, на ржавые доспехи рыцарей, на телеги, на почерневшую землю. Всё вокруг выглядело так, будто сама ночь решила пустить здесь корни.

Он остановился у окраины деревни и тихо, почти с нежностью, произнёс:

— Добро пожаловать в Новоринг.

На миг он замолчал, прислушиваясь к звону цепей, к ударам молотов, к мёртвой деловитости, с которой рождалось новое логово.

— Ваш новый дом.

Глава 18. Поступь тьмы

Дни потянулись в чёрной, лихорадочной работе.

От деревни Крит не осталось почти ничего. Дома разобрали на брёвна, старые стены срыли до основания, сторожевые вышки исчезли, будто их и не было. На месте прежнего поселения выросло нечто иное: ровные ряды чёрных бараков, кузниц и складов, выстроенных с мёртвой, пугающей аккуратностью.

Всё здесь рождалось не руками живых, а упорством тех, кто уже не знал ни усталости, ни сна, ни жалости.

Шахту, где когда-то добывали руду, расширили и углубили. Её жерло стало шире, темнее, прожорливее. Теперь оттуда постоянно тянуло холодом, сырой землёй и чем-то ещё — тяжёлым, затхлым, словно сама глубина начинала дышать в ответ на тревожащие её заклинания.

Железо и уголь шли на оружие и доспехи. Самоцветы — на артефакты, печати и зачарование клинков. Но глубже всего, в самом сердце подземелья, там, где мертвецы вырубили крипту среди древнего камня, Мальдор творил свои ритуалы.

Именно там тьма сгущалась сильнее всего.

Где звучал его голос, земля словно пропитывалась скверной. Воздух густел, делался вязким, как старая кровь. Стены покрывались чёрным налётом, а свечи горели тускло, будто их пламя задыхалось в присутствии чего-то древнего и чуждого.

Даже река Роверга изменилась. Когда-то кристально чистая, теперь она текла медленно и тяжело, будто с неохотой несла свои воды прочь от этого места. Поверхность её помутнела, в глубине появился тёмный, багроватый отлив, а рыба давно ушла вниз по течению, словно сама природа первой поняла то, чего ещё не осознали люди.

Иногда с запада приходили караваны.

Издали путники видели очертания деревни: крыши, заборы, мирные огни, тонкие дымки над домами. Всё выглядело почти обычным — достаточно, чтобы усыпить тревогу. Но это была лишь завеса, сотканная магией Мальдора. Стоило повозкам пересечь невидимую границу, как иллюзия спадала, и из тьмы выступали они — молчаливые, быстрые, безжалостные.

После этого караваны исчезали бесследно. Товары пополняли склады нового оплота. Лошади шли в загоны или на убой. А тела, ещё недавно принадлежавшие купцам, наёмникам и возницам, вскоре пополняли ряды нежити.

В столице Новоринга, городе Кюр, поначалу не придавали слухам особого значения.

Мало ли что болтают на дорогах? Разбойники, волки, порча мостов, осенние лихорадки — у всякой пропажи всегда находилось простое объяснение. Но когда исчез ещё один караван, затем второй, третий... когда охотники перестали возвращаться из лесов у западного маяка, а зверьё начало бежать оттуда прочь, словно спасаясь от чумы, — тревога стала слишком явной, чтобы её и дальше можно было списывать на досужие разговоры.

Лес у старого маяка изменился первым.

Деревья там стояли голые и чёрные, будто обожжённые изнутри. Воздух сделался тяжёлым, затхлым, и даже днём под кронами царил болезненный полумрак. Звуки тонули в нём, как в воде. Птицы не садились на ветви. Звери обходили чащу стороной. А старые могилы, которыми издавна были усеяны те земли, вдруг начали исчезать.

Не осквернённые. Не разрытые.

Исчезнувшие.

Вместе с землёй, в которой покоились мертвецы. И вместе с самими мертвецами.

Когда же выяснилось, что местный наместник этих земель тоже пропал без следа, в столице наконец поняли: происходит нечто большее, чем череда случайных бедствий.

Советник короля, Петро Вонн, велел собрать всё, что удалось узнать: донесения дозорных, свидетельства редких уцелевших, слухи с дорог, записи купеческих гильдий, жалобы из приграничных селений. Свитки, рапорты, клочки писем — всё, где сквозь разрозненные слова проступал один и тот же зловещий узор.

И, не мешкая ни часа, он отправился к королю.

Перед входом в тронный зал Петро Вонна остановила королевская стража.

— Король сейчас занят, советник, — глухо произнёс один из стражников, не опуская копья.

Петро резко нахмурился и крепче сжал свитки в руках.

— Это известие первостепенной важности. Немедленно доложите обо мне его величеству.

Он уже собирался толкнуть двери, но оба стражника одновременно опустили копья, преграждая ему путь.

— Указ короля: никого не впускать, — сказал второй. — Никого. Включая вас.

Петро застыл, не веря услышанному.

— Немыслимо! — вспыхнул он. — Королевство в опасности, а меня не допускают к трону? Что может быть настолько важным, что даже я должен ждать?

— Указ короля, советник, — ровно повторил стражник. — Отойдите от двери и ожидайте.

Петро тяжело выдохнул. Несколько мгновений он ещё смотрел на закрытые створки, будто надеялся прожечь их взглядом, затем отступил и подошёл к высокому окну.

Он положил бумаги на подоконник и начал нервно барабанить пальцами по холодному камню.

«Опять, — с горечью подумал он. — Этот мальчишка снова пьёт, курит и тешит себя с продажными девками, пока в королевстве сгущается тьма… Господи, прости меня за такие мысли, но сын вашего величества… я так и не сумел наставить его на верный путь».

Он сжал челюсти и быстро провёл рукавом по глазам, не позволяя себе расплакаться.

Прошло около получаса.

Наконец двери распахнулись, и из зала, смеясь и переговариваясь, выбежали несколько девиц в дорогих, но наскоро поправленных платьях.

— Зови нас ещё, сладкий! — пропела одна из них, посылая внутрь воздушный поцелуй.

Другие захихикали и поспешили прочь по коридору.

Петро с отвращением поджал губы.

«Тьфу… куртизанки. Нет. Сейчас не время».

Он быстро схватил бумаги и решительным шагом направился к дверям.

Тронный зал встретил его привычным блеском и величием. Белый мраморный пол отражал свет магических фонарей. Между витыми колоннами тянулись гобелены с гербами Новоринга, сценами старых побед и портретами прежних правителей. Золотые подсвечники отбрасывали мягкие отблески на стены, но вся эта роскошь не могла скрыть беспорядка, оставшегося после недавнего веселья.

На троне, развалившись с ленивой самодовольной грацией, полулежал король Новоринга — Альвин Нова Третий.

Ему было всего девятнадцать. Молодой, красивый, с пепельными волосами, рассыпавшимися по плечам, он выглядел скорее избалованным сыном богатого дома, чем правителем государства. На губах его играла расслабленная улыбка, на обнажённом, хорошо сложённом теле ещё блестели капли пота. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: король действительно прекрасно проводил время.

— Ваше величество, дело неотложной важности! — произнёс Петро, быстро приближаясь к трону.

Альвин лишь лениво перевёл на него взгляд и едва заметно усмехнулся.

«Ну разумеется, — мелькнуло у него в голове. — Кто же ещё, если не Петро Вонн. Стоит только отдышаться — и он уже тут, с новым ворохом бед».

Петро подошёл к столику перед троном и поспешно разложил на нём бумаги.

— Ваше величество, сейчас не время для кутежа, — начал Петро безо всяких церемоний. — На западных землях происходит нечто странное. Люди пропадают, караваны уходят и больше не возвращаются. Лес и река уже не те, что прежде. Птицы улетели, звери разбежались, а рыбаки клянутся, что в последнее время из воды поднимают одну только мертвечину.

Он говорил быстро, почти захлёбываясь словами, будто боялся, что даже сейчас его не дослушают до конца.

Альвин лениво приподнялся на троне, поднял с пола халат и небрежно набросил его на плечи. Затем вальяжной походкой направился к столу. По дороге он чуть не потерял равновесие, качнулся, тихо выругался себе под нос и, наконец, тяжело опустился на стул, бесцеремонно закинув ноги на край стола.

— Петро, ты всегда был паникёром, — протянул он с сонной усмешкой.

Король потянулся к кувшину, но неловко задел его рукой. Тот соскользнул со стола, разбился о мраморный пол, и вино тёмной лужей растеклось у его ног.

— Упс... — Альвин хмыкнул. — Упало.

Он почти с детской невозмутимостью потянулся ко второму кувшину, на этот раз сумел схватить его и начал наливать вино в кубок, проливая часть на стол.

— Что там у тебя? Рыба... животные... — он икнул и сделал глоток. — Лес, река... Всё это звучит очень мрачно, но, признаться, не слишком убедительно.

Петро быстро отодвинул бумаги в сторону, спасая пергаменты от растекающегося вина.

— Какие ещё «животные»? — воскликнул он, уже не скрывая раздражения. — Ваше величество, поймите: на западе происходит нечто зловещее. Нам необходимо немедленно...

— Петро, — перебил его король, подняв палец, — ну так отправь туда пару отрядов. Пусть проверят, что там за беда. Чего ты так разволновался?

На висках советника вздулись жилы.

— Ваше величество! — голос его дрогнул от ярости. — Возможно, мы уже потеряли весь запад! Там исчезают люди, гаснут земли, а вы... — он резко ударил кулаком по столу.

Кубок подпрыгнул, и вино плеснуло через край.

— Тише, тише, Петро, — недовольно поморщился Альвин. — Ещё расплещешь всё.

Он убрал ноги со стола и осторожно поднялся, придерживаясь за спинку стула. Осушив кубок до дна, король махнул рукой, словно хотел отмахнуться не только от разговора, но и от самой проблемы.

— Считай, что я дозволяю тебе делать всё необходимое, — пробормотал он. — Разберись с этим сам. У меня и без того полно дел.

С этими словами он неровной походкой двинулся обратно к трону.

Петро молча собрал бумаги. Его пальцы дрожали — от гнева, от бессилия, от ужаса перед тем, что надвигалось, пока король утопал в вине и беспечности. Не сказав больше ни слова, он резко развернулся и направился к выходу.

«Безответственный мальчишка… олух… разгильдяй…» — с горечью твердил он про себя, шагая по длинному залу.

У самых дверей он на миг прикрыл глаза.

«Господи, сохрани мою страну…»

Тяжело вздохнув, Петро вышел из тронного зала.

Теперь всё ложилось на его плечи.

Нужно было немедленно отправить разведчиков. Созвать воинов. Поднять магов. Собрать совет. Никто ещё не знал, что именно творится на западе, но медлить было нельзя.

Если он ошибался — лучше показаться паникёром, чем позволить тьме подойти к сердцу королевства.

Если же нет…

Петро сжал бумаги крепче.

Нет. Он не допустит гибели Новоринга. Не после всего. Не после клятвы, данной прежнему королю — отцу Альвина. Тому, кто верил в него, кто оставил ему не власть, но долг.

— Я сделаю всё, что в моих силах, — тихо прошептал он, уже шагая по дворцовому коридору. — Всё.

Выйдя из душного дворца, он почувствовал, как в лицо ударил холодный северный ветер. Но Петро даже не замедлил шаг.

Он шёл быстро, почти стремительно, к зданию городского совета.

Сейчас, возможно, на западе уже начиналась война. Возможно, враг был ближе, чем кто-либо предполагал. Нужно было действовать немедленно: собрать людей, обсудить донесения, укрепить гарнизоны, подготовить магов, предупредить пограничные посты.

Иначе обещание, данное им когда-то покойному королю, окажется нарушено.

Нет. Петро Вонн стиснул зубы и ускорил шаг.

Он сделает всё, чтобы его родина устояла.

* * *

Атмосфера в зале городского совета говорила сама за себя.

Крики, споры, тяжёлые удары ладоней по столу не стихали уже который час. За высокими окнами давно опустилась ночь, в стеклах дрожал свет фонарей, но собравшиеся всё никак не могли прийти к единому решению.

— Я говорю: надо усиливать восточную границу! — громко заявил старейший из советников, Вимон Зорон. — Нейтворцы что-то замышляют. Их заставы снова укреплены, а войска стягиваются к рубежам!

— Да не о том сейчас речь, господа! — пытался перекричать его Петро. — На западе, на нашей земле, уже происходит нечто страшное, а вы всё ещё толкуете о Нейтворе? Вы серьёзно? Это сейчас последняя из бед, о которых я хотел бы слышать! Нужно немедленно отправить разведку, выяснить, что там происходит, и готовить армию к выступлению!

Вимон презрительно фыркнул.

— Петро, ты заладил, как заведённый попугай: запад, запад, запад... Да что там, на твоём западе? Пара захолустных деревень да старый маяк. Ты всерьёз думаешь, что Кавелин пересекли Зелёное море и напали именно там? Бред чистой воды! Пока ты гоняешься за байками, на востоке стоит Нейтвор со своей армией!

— А я слышал, что там пропадают караваны. И не один, а десятки, — выкрикнул кто-то с дальнего конца стола.

— Байки! — отмахнулся Вимон. — Купцы вечно преувеличивают. Им лишь бы раздуть слухи и набить цену своим товарам!

Петро сжал кулаки так сильно, что побелели костяшки.

«Пара деревень? Старый маяк? — с горечью подумал он. — Да ты хоть понимаешь, что уже творится там, старый упрямец?»

Не выдержав, он резко поднялся со своего места, выхватил из-под руки свитки и с грохотом швырнул их на стол.

— Здесь! — голос его прозвучал так резко, что несколько человек невольно вздрогнули. — Здесь доказательства, Вимон! Десятки пропавших караванов. Показания людей. Донесения охотников. Свидетельства о том, что старые могильники у западного маяка исчезли! Рыбаки твердят, что река...

— Чушь! — гаркнул Вимон, перебивая его. — Полнейшая чушь, Петро! Твои бумажки ничего не доказывают. А я собственными глазами видел, как Нейтвор усиливает свою границу!

В этот миг двери зала распахнулись.

Холодный воздух ворвался внутрь, и все разом умолкли. Казалось, сам воздух в помещении стал тяжелее, гуще; на одно короткое мгновение тишина навалилась на зал такой тяжестью, что у некоторых заложило уши.

На пороге стоял человек в тяжёлых серых доспехах. За его спиной возвышалась огромная двуручная секира. Шлем в виде головы грифона скрывал лицо, и только из-под забрала горели две холодные синие точки глаз.

Ульфар Несгибаемый.

Величайший полководец Новоринга. Человек, чьё имя на восточной границе произносили с уважением даже враги. Воин, который не раз удерживал натиск Нейтвора там, где другие пали бы в первый же день.

Ульфар медленно снял шлем.

Под ним открылось суровое, исполосованное шрамами лицо. Его синие глаза неторопливо обвели зал, и последний гул голосов стих окончательно.

Тяжёлые шаги генерала прокатились по каменному полу гулким эхом. Подойдя к длинному столу совета, он одним движением снял секиру со спины и вонзил её в пол. Плитка под лезвием пошла трещинами.

— Продолжайте, — коротко произнёс он.

И это прозвучало не как просьба, а как приговор.

— Ульфар, — Вимон поспешно выпрямился, пытаясь натянуть на лицо приветливую улыбку, но та вышла кривой, — мы как раз обсуждали восточную границу. Нейтвор...

— Нейтвор? — Ульфар медленно перевёл на него взгляд. — Нет, Вимон. Не то.

Петро сглотнул и шагнул вперёд.

— Генерал... на западе пропадают люди. Караваны не возвращаются. Лес у старого маяка мертвеет. Роверга изменилась. Вода в ней стала тёмной, а рыба всплывает дохлой.

Ульфар повернул голову к нему.

— Западные земли? — голос его остался ровным, но в нём появилась жёсткость. — Докладывай подробно. Всё.

Петро глубоко вдохнул, собираясь с мыслями.

— Первое: за последние два месяца пропало семнадцать караванов. Без следа. Второе: рыбаки клянутся, что Роверга потемнела, а в сетях у них одна мёртвая рыба. Третье: старые могильники у западного маяка исчезли. Не осквернены. Не разрыты. Исчезли целиком. И вместе с ними — мертвецы.

Он развернул карту и резко ткнул пальцем в западный край.

— Здесь. Деревня Крит. Оттуда больше не приходят вести. А вскоре после этого пропал и наместник этих земель.

Петро поднял взгляд на генерала.

— Люди в окрестностях напуганы. Говорят, лес там стал злым. И по ночам из-под земли будто бы доносится звон цепей.

На мгновение рука Ульфара едва заметно дрогнула.

Никто этого не заметил.

Он медленно опустил взгляд на карту.

— Крит... — тихо повторил генерал.

В зале повисла такая тишина, что стало слышно, как потрескивают свечи в канделябрах.

Потом Ульфар выпрямился.

— Довольно споров, — произнёс он. — Собирайте разведчиков. Лучших. Немедленно. Я подниму своё войско.

Он выдернул секиру из пола и легко закинул её на плечо.

— И молитесь, советники.

Ульфар надел шлем. Синие огни глаз вспыхнули под забралом ещё ярче.

— Тьма идёт на нашу страну.

С этими словами он развернулся и вышел из зала.

Никто не осмелился его остановить.

***

Когда война между Гирдией и Лавром закончилась, а в Карне пути Берта и Леонарда разошлись, Берт направился в столицу великой империи гномов — Дун-Кухайд.

Пробыл он там недолго, всего пару недель: пил, отдыхал, чинил и подлатывал снаряжение. За службу ему заплатили щедро, и теперь, впервые за долгое время, он наконец ехал домой — в Новоринг.

Солнце сияло ярко, ветер нёс запах цветущих лугов. Берт даже присвистнул от удовольствия.

«Эх, красота... А дома-то сейчас как? — подумал он с тёплой тоской. — Моя дорогая Элиза... Папа скоро будет дома».

Пересечь земли Нейтвора оказалось несложно, хотя и долго. Его почти на каждом посту останавливали, расспрашивали, проверяли.

«Из Новоринга? С войны? А... наёмник. Ладно, езжай».

Восточная граница Новоринга встретила его привычно. В крепости Нирг всё было по-старому: стража, досмотр, короткие допросы — кто, откуда, зачем и куда держит путь. Берт быстро прошёл все проверки, пришпорил коня и направился дальше — в родной Лазгель.

«Ох, Лазгель... как же давно я здесь не был, — думал он, въезжая в город. — Сколько лет прошло? Пять... нет, шесть. Элиза уже совсем взрослая, наверное. Когда я уезжал, ей было всего три...»

Он ехал по знакомым улицам и невольно вспоминал, как когда-то бегал здесь вместе с дочерью, как играл с ней в догонялки, как она однажды споткнулась, шлёпнулась на землю и сама же потом смеялась сквозь слёзы.

«А как тогда упала... Ха!»

Город жил своей обычной жизнью. На улицах стоял шум, продавцы рыбы наперебой кричали, у кого улов свежее, из пекарен тянуло хлебом, из таверн — хмелем, в кузницах звенели молоты, дети носились по переулкам, а старики, как и прежде, молча сидели у стен домов и играли в шахматы.

— Берт? Берт, чёрт возьми! — окликнул его кто-то.

Он обернулся.

— Ты жив? А мы слышали...

— Конечно жив, — широко улыбнулся Берт. — Не сейчас, парни. Дома ждут!

— Да-да, езжай! — донеслось уже ему вслед.

Берт снова улыбнулся.

«Эх, Лазгель... дом».

Он пришпорил коня и поехал дальше. К Элизе.

Она сидела на крыльце, склонившись над вязанием. В тонких пальцах поблёскивали спицы, а на коленях лежал клубок пряжи. Подросла. Очень подросла. Но он узнал её сразу.

Те же глубокие зелёные глаза, что были у её матери.

Берт остановил коня, спешился, привязал его у забора и осторожно пошёл к крыльцу. Подошёл не сразу, присел на корточки в нескольких шагах и с мягкой улыбкой спросил:

— Девочка, не подскажешь, папа дома?

Элиза замерла.

Спицы в её руках остановились. Она смотрела на него широко раскрытыми зелёными глазами — глазами матери. Потом спицы выскользнули из пальцев и упали на доски крыльца.

В следующий миг слёзы хлынули из её глаз.

Она вскочила и бросилась к нему на шею так стремительно, что Берт не удержался и вместе с ней повалился на землю.

— Папа! Папочка! Ты вернулся! Берт крепко обнял её, прижал к себе, закрыл глаза.

Она пахла домом — хлебом, травами и чем-то тёплым, детским, таким родным, что у него сразу перехватило горло.

— Я вернулся, — прошептал он. — Я дома.

Они ещё долго не размыкали объятий. Потом Берт достал из кармана платок и бережно начал вытирать дочери мокрые щёки.

— Доченька моя... прости, что папа так долго...

Он говорил тихо, с дрожью в голосе, осторожно касаясь платком её лица.

— Всё хорошо, папуля! — Элиза сияла сквозь слёзы. — Я так рада, что ты вернулся!

— Да... — рука его чуть дрогнула. — Я тоже. Очень рад.

Он убрал платок обратно в карман и огляделся.

— А тётя дома?

Элиза помотала головой.

— Не-а. Тётя ушла на рынок за продуктами. Сказала, надо купить кое-что на зиму.

— Понятно, — усмехнулся Берт. — Сестра как всегда думает дальше всех.

Тут он заметил на ступенях спицы и клубок пряжи, наклонился, поднял их и протянул Элизе.

— Ну а что ты вязала?

Элиза взяла у него спицы и пряжу, прижала к груди и немного смущённо ответила:

— Шапочку... для тебя. Скоро холода. Чтобы папа не замёрз.

Берт удивлённо вскинул брови, а потом его лицо сразу смягчилось.

— Шапочку? Это... это лучший подарок для меня.

Он на секунду запнулся, глядя на неё, и тихо добавил:

— Нет. Самый лучший подарок — это ты.

Элиза просияла ещё ярче.

— Давай зайдём в дом, — сказал Берт, поднимая её на руки. — Не стоять же нам на крыльце и реветь, как двоим глупцам. Да?

— Ага! — с широкой улыбкой закивала она.

Берт переступил порог, и его словно накрыло воспоминанием.

Дом пах иначе, чем прежде. Раньше здесь пахло кожей, дорожной пылью и иногда дешёвым табаком. Теперь — травами, свежей выпечкой и чем-то сладким, тёплым, детским.

Он опустил Элизу на пол, но она всё равно не отпустила его руку. Держалась крепко, будто боялась, что он снова исчезнет.

— Пап, а ты надолго? — спросила она, заглядывая ему в лицо.

Берт присел перед ней на корточки.

— Надолго, — ответил он. — Теперь я дома.

— А ты будешь со мной играть? — она сжала его пальцы сильнее. — И гулять? И на речку ходить?

— Всё будем, — улыбнулся он.

Но улыбка вышла чуть печальной.

На миг перед глазами всплыл другой лес — чёрный, глухой, полный тумана и смерти.

— Пап?

— Всё хорошо, дочка, — Берт тряхнул головой, прогоняя дурные мысли. — Давай сначала покажешь мне дом, а потом мы решим, когда пойдём на речку.

Элиза радостно кивнула и потянула его за собой.

Она водила его по комнатам с таким восторгом, будто показывала настоящий дворец. Вот её игрушки. Вот аккуратно сложенная одежда. Вот нитки, вот клубки пряжи. А потом она с гордостью продемонстрировала ему почти довязанный свитер для тёти.

— Хи-хи! — засмеялась она, держа его перед собой.

Берт ничего не сказал, только мягко погладил её по голове.

Этого было достаточно.

В этом прикосновении было всё:

«Ты выросла. Я вижу. Я горжусь тобой».

И тут из-за двери донёсся женский голос:

— Я дома, Элиза, ты где? — донёсся из прихожей голос Миры.

Она поставила на стол сумки с продуктами и только тогда заметила их.

Элиза и Берт стояли чуть поодаль, возле кровати.

Мира замерла.

Сестра Берта часто заморгала, будто не верила собственным глазам. Пакеты едва не выскользнули у неё из рук, пальцы задрожали, в горле встал ком. Несколько мгновений она просто смотрела на брата, словно боялась, что стоит моргнуть — и он исчезнет.

Потом быстро шагнула к нему.

— Сестрёнка... — успел только сказать Берт.

Раздался звонкий хлопок. Он невольно прижал ладонь к щеке и растерянно уставился на Миру.

— За...

— Дурак! — выдохнула она дрожащим голосом. — Ушёл, ничего не сказав! Просто исчез!..

Она принялась колотить его кулаками в грудь — не сильно, почти по-детски, но Берт чувствовал каждый этот удар куда острее, чем удары, полученные на войне.

— Дурак... — повторила Мира, и голос её сорвался. — Я так боялась... каждый день... за тебя...

И вдруг она резко прижалась к нему, крепко обняв.

Берт замер на миг, а потом осторожно, дрожащими руками обнял её в ответ.

— Прости, — тихо сказал он. — Прости меня, сестра. Я хотел как лучше. Я хотел, чтобы у нас...

— Замолчи, — перебила Мира шёпотом. — Не надо сейчас. Давай просто постоим так... хотя бы немного. Хотя бы одну минуту.

Берт молча кивнул.

Он чувствовал, как её слёзы падают ему на плечо, и от этого по телу разливалось странное, почти болезненное тепло — сильнее любого жара, сильнее любой раны.

— Конечно, — только и ответил он.

Элиза тихонько подошла к ним и взяла обоих за руки.

— Пойдём на речку? — спросила она. — Там сейчас очень красиво...

Берт посмотрел на Миру.

Та отвела взгляд, быстро вытерла глаза и слабо улыбнулась.

— Пойдём, — сказал он, крепче сжимая ладошку дочери. — Давно я не был на речке.

***

Местная речка никогда не была великой или полноводной. Жители Лазгеля пользовались ею для самых простых нужд: брали воду, стирали, поили скот, ходили сюда с детьми в жаркие дни. И всё же именно теперь, в самом расцвете лета, она казалась им самым прекрасным местом на свете.

Они сидели в высокой траве у берега, глядя на тихую речушку. Чуть поодаль темнел лес — огромный, густой, будто бесконечный. Над водой лениво кружили стрекозы, в тёплом воздухе пахло травами, цветами и нагретой землёй.

Элиза со смехом бегала неподалёку, гоняясь за бабочками, кружилась среди цветов, раскинув руки, словно и сама хотела взлететь.

Мира уже успокоилась. Лишь лёгкая хрипотца в голосе напоминала о недавних слезах. Она сидела рядом с братом и негромко расспрашивала его о войне.

Берт отвечал спокойно, почти ровно, не отрывая взгляда от дочери. Словно всё пережитое осталось где-то далеко позади. Словно это была не война, а всего лишь ещё одна тяжёлая дорога в жизни наёмника.

— Берт... — тихо начала Мира.

Но он перебил её, будто давно ждал этого разговора.

— Не надо, сестра. Я понимаю. Я бросил вас... оставил тебя и Элизу одних.

— Не надо, Берт...

— Но это правда, — глухо сказал он. — Я поступил ужасно. После смерти жены я словно потерял себя. Метался, не находил места, не знал, куда деваться. И самое глупое, что я сделал, — уехал искать деньги. Мне казалось, что если я сумею заработать, если привезу достаточно, то Элиза ни в чём не будет нуждаться, не будет болеть, не будет знать бедности... Я просто хотел, чтобы моя девочка была счастлива. Хотел дать ей будущее.

Мира долго молчала, глядя на воду.

— Она ждала тебя, — наконец сказала она. — Каждый день. Каждый вечер сидела у окна и ждала. Ты даже не представляешь, как тяжело было на это смотреть.

Берт опустил взгляд.

— Да... И я виноват перед ней. Перед вами обеими. Но как ей это объяснить? Как сказать, что я тоже скучал? Как сказать, что её отец всё это время думал только о ней? Что хотел для неё лучшего?

Мира повернулась к нему.

— Просто скажи, что любишь её, — тихо ответила она. — Скажи, что теперь ты рядом. Что больше не уйдёшь.

Элиза, устав бегать, с весёлой улыбкой подбежала к ним. Не говоря ни слова, она улеглась рядом, положила голову Берту на колени и почти сразу задремала, убаюканная теплом, травяным запахом и голосами родных.

Берт осторожно провёл ладонью по её волосам.

— Папа рядом... — прошептал он. — Люблю тебя, родная.

В такие мгновения ему казалось, что вот оно — счастье.

Он дома. Дочь рядом, дышит тихо-тихо, ресницы чуть вздрагивают во сне. Сестра больше не смотрит на него с болью и упрёком — только с усталой, выстраданной любовью. И на одно короткое, почти святое мгновение Берт поверил, что всё самое страшное осталось где-то далеко, за горизонтом, в другой жизни.

Но он не знал.

Не знал, что лес, шумевший за его спиной, уже почти не дышит.

Не знал, что вода в этой реке почернела ещё три дня назад.

Не знал, что тишина вокруг, казавшаяся такой мирной, была не тишиной покоя, а тишиной выжженной земли.

Тьма на западе уже вступила в свой час.

***

Разведотряд под командованием рыцаря Шанка Котра продвигался через лес с предельной осторожностью.

Воздух здесь уже не был прежним. Он пропах гнилью, сырой землёй и смертью. Пение птиц смолкло давно; вместо него лес наполняла мёртвая, вязкая тишина. Всё, что встречалось отряду на пути, — останки животных, не успевших спастись от неведомой беды. Каждое дерево стояло сухим, будто из него выкачали саму жизнь. Земля утратила привычный бурый оттенок и теперь походила на сажу, оставшуюся после пожара.

Но хуже всего было другое.

Шанка не покидало чувство, что за ними наблюдают.

Оно не отступало ни на миг. Каждый шаг, каждый хруст ветки под сапогом, каждый шорох в высохших кустах заставлял его напрягаться. Чувства обострились до предела, как у зверя перед броском змеи.

Сорок человек двигались молча, почти бесшумно, словно мыши в логове хищника. Воины всматривались во тьму между деревьями, маги держали руки у амулетов, лучники не выпускали луков из рук. Страх сковывал сердца, но никто не поворачивал назад.

Они шли всё дальше.

Туда, где вполне могли сделать последний вдох.

Наконец лес расступился, и отряд вышел к месту, где когда-то находилось кладбище.

Теперь от него почти ничего не осталось.

Лишь небольшой старый склеп ещё стоял, перекошенный и потрескавшийся. Ни могил, ни крестов, ни надгробий — всё было переломано, разбито, вдавлено в мёртвую землю. Мрамор валялся осколками, деревянные кресты были искрошены, будто по ним прошёлся великан.

«Нежить», — мрачно подумал Шанк, осматривая расколотую плиту.

Но развить мысль он не успел.

Из-под земли вдруг вырвалась костлявая рука, вцепилась в ногу одного из солдат и с чудовищной силой дёрнула вниз. Тот даже вскрикнуть не успел — его утянуло под землю за одно мгновение.

— МЕЧИ! — рявкнул Шанк так, что голос прокатился по всей поляне. — Маги, немедленно обнаружение! Любой шорох, любое движение — бить на месте! Гильберт, живо назад! Передай: западные земли уже в руках мертвецов!

Гильберт только начал разворачиваться, как стрела с мерзким хлюпаньем пробила ему голову.

Он рухнул на землю без звука.

И в тот же миг из деревьев градом посыпались стрелы.

— БАРЬЕР! ЖИВО! В КОЛЬЦО!

Маги вскинули руки, и над отрядом вспыхнул полупрозрачный магический купол. Солдаты сомкнулись вокруг них, выставив щиты и мечи. Сталь сомкнулась в круг.

— Если сдохнем здесь, то сдохнем с честью! — крикнул Шанк, обводя взглядом своих людей. — Покажем им, что мы — сыновья Новоринга! Наши тела и души принадлежат не мертвецам, а нашей родине и тем, кто ждёт нас дома!

Земля вокруг зашевелилась.

Из пепельной почвы один за другим начали подниматься скелеты и зомби — в ржавых латах, с топорами, копьями и мечами. А между деревьев вспыхнули десятки жёлтых глаз.

Бой начался.

И Шанк сразу понял: он пойдёт не в пользу людей.

На узкой тропе поодаль появилась фигура всадника.

Рыцарь Смерти.

Он сидел на костяном коне, и один лишь его облик внушал животный ужас. Тяжёлые чёрные доспехи были похожи на сросшиеся с телом могильные плиты. В руке он держал длинный меч с зазубренными краями, от которого струилась тёмная магия. Из-под забрала шлема холодно светилась пара синих глаз — если это вообще были глаза.

Не произнося ни слова, Рыцарь Смерти поднял меч.

Нежить двинулась вперёд.

Стрелы, топоры и клинки с глухим стуком били по барьеру. Магический купол дрожал, трещал, вспыхивал от каждого удара. Аура смерти давила на людей со всех сторон, словно сам воздух стал враждебным.

Сначала почти никто не заметил.

Слишком громко лязгала сталь. Слишком громко кричали умирающие. Но Шанк увидел — тонкую, едва заметную трещину, поползшую по куполу сверху вниз.

— Держать! — заорал он.

Но маги и без того держались из последних сил.

У одного пошла кровь из носа. У другого — из ушей. Третий упал на колени, едва не теряя сознание. Барьер мигнул раз. Потом ещё. И ещё.

Трещина стала шире.

Рыцарь Смерти медленно наклонил голову, будто прислушиваясь. Потом поднял меч и ударил им о землю.

Тёмная волна прокатилась по поляне.

Она врезалась в купол, и тот рассыпался на тысячи осколков синего света.

Шанк лишь на миг замер. Перед глазами вспыхнул дом. Лицо жены. Смех сына. Деревянное крыльцо, залитое солнцем.

И тут же всё исчезло.

— Родина смотрит на нас! — взревел он, вскидывая меч. — Не посрамим честь отцов! В атаку! Вперёд, навстречу славе!

Люди с криком бросились в бой.

Сталь столкнулась со сталью. Затрещали древки копий. Кто-то упал сразу, пронзённый стрелой в грудь. Кто-то успел разрубить скелета надвое, прежде чем ему в бок вонзился ржавый клинок. Мечи звенели о костяные щиты, топоры мертвецов рвали живую плоть. Крики умирающих смешались с хрустом черепов под ногами.

Маги, лишившись сил, дрались посохами как дубинами.

Трое из них погибли почти сразу.

Четвёртый стоял на коленях, закрывая голову руками, а скелет снова и снова рубил его сверху, пока тот не затих.

Шанк видел всё.

Каждую смерть.

Каждый удар.

Он бился, как одержимый. Разрубил одного, второго, третьего. Отбил щитом стрелу. Убил ещё двоих. Но из леса всё лезли и лезли новые серые фигуры — одинаковые, безликие, бесконечные.

Когда стрела пробила ему колено, он не закричал — только тяжело выдохнул и рухнул на одно колено.

Когда вторая вошла в плечо, он всё равно не выпустил меч.

Шанк вонзил клинок в землю и, опираясь на него, поднял голову.

Вокруг не осталось никого из его людей.

Только мёртвые.

И он.

Воздух перед ним дрогнул, словно ткань мира разошлась в стороны. Из пустоты выступила фигура в тёмном одеянии. Походка — чуть вальяжная, почти небрежная, но в ней чувствовалась опасная уверенность.

Мальдор.

Шанк смотрел на него, и его терзало странное чувство узнавания, болезненное, почти неуловимое. Будто он должен был знать этого человека, но память никак не могла ухватить нужное имя.

Мальдор скользнул взглядом по мёртвым телам.

— Трупы использовать по назначению, — спокойно приказал он.

Нежить тут же принялась утаскивать мёртвых солдат, оставляя на чёрной земле кровавые полосы.

— Будь ты проклят, некромант! — прохрипел Шанк, сплёвывая кровь. — Боги покарают тебя!

Мальдор чуть склонил голову.

— Я уже проклят, человек. А боги... — на его губах скользнула тень усмешки, — владычица будет только рада такому пополнению.

Он лениво махнул рукой.

— Этого тоже. К остальным.

Затем развернулся и пошёл прочь, даже не удостоив Шанка вторым взглядом.

Рыцарь Смерти спешился, подошёл ближе и занёс меч.

Одним ударом он снёс Шанку голову.

Так погиб человек, которого больше никогда не увидит семья, но которого будут помнить как того, кто не отступил и принял неравный бой со тьмой.

Мальдор уже возвращался в Крит.

Он не смотрел на обезглавленное тело. Не смотрел на повозки, куда сгружали павших. Его мысли мчались быстрее шагов.

«О нас уже знают. Плохо. Слишком быстро. Слишком рано. План придётся менять немедленно. Сил у нас мало — всего три сотни. Против армий Новоринга это ничто. Если они ударят сейчас, мы не удержим запад. Значит, нужно действовать иначе. Сразу. Без промедления».

Крит стал его оплотом, но даже здесь всё ещё шло строительство. Стены укрепляли, старые дома переделывали в казармы и хранилища, в подвалах готовили ритуальные залы. И всё же Мальдор видел ясно: времени у него почти не осталось.

Где вороны?

Разведка уже должна была вернуться.

«Король... я же говорил, что это невозможно», — подумал он, опускаясь на стул перед картой Новоринга.

Его взгляд метался по ней из стороны в сторону. Он просчитывал пути, города, возможные сроки выступления войск, маршруты снабжения. В голове рождались десятки вариантов — и ни один не казался надёжным.

И тут дверь распахнулась.

В комнату влетел ворон.

Он опустился прямо на стол и громко каркнул:

— КАР!

Потом выплюнул небольшой кристалл.

Мальдор мгновенно схватил его.

— Отлично... посмотрим.

Кристалл вспыхнул, и перед внутренним взором Мальдора побежали картины, увиденные глазами птицы: лагеря людей, движущиеся обозы, сбор провианта, вооружённые роты, суета перед выступлением.

— Одна тысяча... нет, три, примерно, — пробормотал он. — Плохо.

И тут изображение сменилось.

Зал дворца.

Король, пьяный и багровый, со злостью разбивает кувшин во время разговора с Петро.

Мальдор замер.

А потом медленно улыбнулся.

— Ха... ха-ха... — смех его становился всё шире и холоднее. — Гниль везде. Превосходно.

Он сжал кристалл в пальцах.

— Если мы не можем выиграть в открытой битве, возьмём по-другому.

Мальдор поднял голову.

— Эльвира!

Тень в углу комнаты сгустилась, и из неё бесшумно выступила женщина.

— Возьми всех, кто есть. Обойдите армию. Захватите столицу. Проникни во дворец. Обрати короля. Сделай так, чтобы их воины оказались в одном месте. Пополняйте ряды. Убивайте всех — мужчин, женщин, детей.

Он встал из-за стола и медленно подошёл к окну.

— Пусть весь город захлебнётся в крови. А я тем временем поиграю с их армией. Посмотрим, чей блеф окажется сильнее... и кто разыграет свои карты правильно.

И Мальдор злобно усмехнулся.

***

Эльвира собрала всю нежить, оставив в оплоте лишь Мальдора.

Задача была ясна: незаметно обойти, по приблизительным подсчётам, трёхтысячное войско людей, выйти к столице — Кюру, проникнуть во дворец, подчинить короля своей воле и его же приказом стянуть в одно место всех рыцарей. А затем — устроить резню. Оставить город без защиты и обратить его жителей в новое пополнение для армии мёртвых.

План был безумно сложен. Почти невыполним.

Но если он удастся, Кюр даст тьме не просто подкрепление — он станет тем ударом, после которого Новоринг уже не поднимется так легко.

Отряды нежити двигались, как тени.

Без звука. Без запаха. Без той ледяной ауры, которая обычно выдаёт присутствие мертвецов. Всё было скрыто, подавлено, будто смерть на время спрятала своё дыхание. Издали их можно было принять за молчаливый отряд наёмников, идущих по ночной дороге.

Те же, кто не умел скрываться среди живых, ушли под землю.

Сквозь корни, камни и старую могильную грязь они ползли вперёд — медленно, беззвучно, неумолимо.

И то ли сама Владычица Смерти вела их за руку, то ли судьба в тот час улыбнулась тьме, но они действительно обошли войско.

Проскользнули между лагерями, как игла сквозь ткань.

И вышли к Кюру с другой стороны.

Город спал.

Никто не ждал, что смерть придёт из-за спины.

Эльвира скользнула в тень — и тень приняла её. Через мгновение в ночной воздух взмыла летучая мышь: бесшумная, быстрая, почти невесомая. Она пронеслась над крышами, башнями, узкими переулками, над окнами домов, за которыми мирно спали люди, ещё не знавшие, что их последняя ночь уже началась.

Она не смотрела вниз.

Её цель была впереди — королевский дворец, где в некоторых окнах ещё теплился свет.

У стен города нежить замерла.

Ждала.

Слушала.

Стоило лишь открыть ворота изнутри — и Кюр захлебнётся в крови.

* * *

В это время король Альвин кутил прямо в тронном зале.

Вино лилось рекой — в кубки, на мраморный пол, на разбросанные подушки, на тела девушек, которые уже сами с трудом держались на ногах. Кто-то смеялся пьяным, визгливым смехом. Кто-то полулежал у ступеней трона, едва не засыпая. Сам король сидел развалившись, в расстёгнутой рубахе, мокрый от пота и вина, с тяжёлой, мутной головой.

В воздухе стоял густой запах перегара, пролитого вина, духов и разгорячённых тел.

Он не знал.

Не чувствовал.

Не ждал.

А смерть уже была в его городе.

Эльвира опустилась за колонной, и тень медленно отпустила её.

Она вновь приняла человеческий облик: бледная кожа, тёмные волосы, безупречные черты лица и глаза, в которых давно не осталось ничего человеческого.

Спокойно, без спешки, она привела себя в тот вид, который лучше всего должен был усыпить чужую осторожность.

А затем вышла из-за колонны.

Слишком громко смеялись. Слишком много было выпито. Слишком поздний был час. Никто не заметил её сразу.

Она шла легко, плавно, почти лениво.

Одна из девушек посмотрела на неё затуманенным взглядом, нахмурилась, словно хотела спросить, откуда взялась незнакомка, — но так ничего и не сказала.

Король поднял голову, моргнул и расплылся в пьяной улыбке.

— А это ещё кто?.. Иди сюда, красавица...

Эльвира ответила ему такой же улыбкой.

Никто в зале не знал, что эта улыбка станет для них последней.

Она приблизилась к трону без страха, без смущения, без тени сомнений. Для Альвина она была лишь ещё одной женщиной этой ночи, ещё одной прихотью, ещё одним мимолётным удовольствием.

Для неё же он был только дверью.

Ключом.

Орудием.

Когда она оказалась рядом, король уже смотрел только на неё. Он не замечал ни странного холода её кожи, ни тяжести её взгляда, ни того, как медленно, почти незаметно, меняется выражение её лица, когда никто не смотрит.

Её голос звучал тихо и мягко.

Слишком мягко.

Он говорил ей что-то пьяное, бессвязное, хвастливое. Смеялся. Тянулся к ней. А потом его смех начал стихать.

Тело вдруг налилось тяжестью.

Мысли стали вязкими.

Взгляд поплыл.

Он не чувствовал, как её пальцы чуть дольше положенного задерживаются на его шее. Не понимал, почему не может отвести глаз. Не замечал, как в её взгляде проступает что-то звериное, чужое, древнее.

— Тише, — прошептала она ему на ухо. — Всё хорошо. Просто слушай меня.

И он послушался.

Потому что уже не мог иначе.

* * *

Спустя некоторое время Альвин вновь сидел на троне.

Глаза его были мутными, но голос звучал неожиданно ровно — слишком ровно для человека, который совсем недавно едва держался на ногах. Куртизанок он разогнал. Кто-то ушёл с обидой, кто-то с тревогой, кто-то, не понимая, что произошло.

Рядом с королём стояла Эльвира.

Почти неподвижная.

Почти как тень.

— Морт! — выкрикнул Альвин.

Двери распахнулись, и в зал поспешно вошёл низкорослый слуга с заспанным лицом. Он на ходу оправил воротник, пригладил волосы и низко поклонился.

— Ваше величество?

— Позвать... — Альвин запнулся, будто на мгновение забыл, что должен сказать.

Эльвира положила руку ему на плечо.

Король дёрнулся едва заметно и продолжил:

— Позвать рыцарей. Всех. Пусть немедленно прибудут во дворец.

Слуга удивлённо поднял глаза.

— Сейчас? Но, ваше величество, уже глубокая ночь...

— Я сказал — немедленно! — крикнул король.

И в его голосе не было ни обычной ярости, ни раздражения.

Только пустота.

Слуга побледнел, поклонился ещё ниже и выбежал из зала.

Эльвира улыбнулась.

Она присела на подлокотник трона и, склонившись, провела пальцем по щеке Альвина.

— Хороший мальчик, — почти ласково прошептала она. — Продолжай.

Альвин медленно кивнул.

Он уже не понимал, чего хочет. Не помнил, почему ему вдруг стало так важно исполнять каждое её слово. Не задавал вопросов.

Он просто ждал нового приказа.

* * *

Полный ночной сбор озадачил многих.

Приказ короля был слишком внезапным, слишком странным, слишком необъяснимым. Но это всё ещё был приказ короля. И потому рыцари шли.

Один за другим.

Кто-то — наспех натянув дублет поверх рубахи. Кто-то — уже в кирасе, будто ждал беды. Кто-то — с недовольством, кто-то — с тревогой, кто-то — молча, с рукой на мече. За ними подтягивались оруженосцы, дежурные стражи, приближённые слуги.

Тронный зал постепенно наполнялся людьми.

У стен слышался шёпот.

— Что случилось?

— Не знаю. Говорят, король пьян.

— Тогда зачем собирать нас среди ночи?

— Может, весть с запада?

— Тише. Не каркай.

Никто из них не знал, что смотрит в лицо собственным последним минутам.

Эльвира стояла в полутьме за колонной.

И улыбалась.

* * *

Когда, наконец, людей в зале стало достаточно, Альвин поднялся с трона.

Движения его были медленными, неестественно выверенными, как у куклы, которую ведёт чужая рука.

— Я собрал вас здесь, мои верные рыцари... — начал он.

Голос звучал ровно, но в нём уже не было жизни. Не было прежней силы, привычного высокомерия, пьяной резкости или королевской уверенности. Только чужая, холодная правильность.

— Я хочу сказать, что горжусь вами. Горжусь тем, что в трудный час вы всегда были со мной...

Он говорил — а из-за колонны уже выскользнула летучая мышь. Бесшумная, быстрая, почти невидимая. Она метнулась над головами собравшихся, проскочила между люстрами и вылетела в распахнутое окно.

— ...что вы защищали нашу страну, не щадя себя... что вы — лучшие воины, каких только видел Новоринг...

Мышь взмыла в небо над дворцом.

На мгновение город остался таким же тихим, как прежде.

А потом над крышей вспыхнул зелёный знак — череп, сотканный из мертвенного огня.

Сигнал.

За стенами Кюра первая волна нежити уже двигалась к воротам.

Под землёй зашевелилась почва.

В переулках, у внешних башен, у рва — мёртвые поднимались и шли вперёд.

— ...и я хочу, чтобы вы знали...

Голос Альвина звучал всё тише.

Внизу послышался первый глухой удар.

Потом второй.

Треск дерева.

Чей-то крик, оборвавшийся слишком быстро.

— ...как я вас...

У ворот уже хрустели кости.

На стенах кто-то закричал.

Внутри дворца рыцари начали тревожно переглядываться. Несколько человек шагнули к окнам. Один из капитанов положил руку на меч.

Эльвира перестала улыбаться.

Теперь она просто смотрела.

— ...ценю.

И на одно короткое мгновение в зале воцарилась тишина.

А затем Кюр начал умирать.

Глава 19. Падение

Армия генерала Ульфара выдвинулась на запад.

Три тысячи двести воинов, магов и инженеров — сила, какой Новоринг не собирал уже много лет. Тяжёлая пехота, лучники, осадные расчёты, боевые маги — всё, что королевство сумело стянуть в кулак, теперь двигалось к западным землям, туда, где уже сгущалась тьма.

Ульфар ещё не знал, что нежить обошла его с тыла.

Не знал, что план, по которому шло войско, уже начал обращаться против них самих.

Армия двигалась согласно замыслу советника Петро Вонна.

Гул сапог. Тяжёлое дыхание людей. Ржание лошадей. Скрип повозок. Скрежет колёс по сухой дороге.

Обычные звуки похода.

Но сегодня они звучали иначе.

То ли слишком громко, то ли, наоборот, приглушённо, словно сам воздух вокруг стал плотнее и тяжелее. Ульфар не мог уловить, что именно было не так, но чувствовал это каждой жилой, каждым напряжённым вдохом.

Он ехал на запад, чтобы уничтожить врага.

Или зло.

Или нечто, чему у людей ещё не нашлось имени.

Он не знал, что именно ждёт их впереди, но в одном был уверен: разведотряд, отправленный в эти леса неделю назад, должен был вернуться.

А он не вернулся.

И это было неправильно.

Ульфар не был трусом. Он видел смерть сотни раз. Сам не раз стоял на её пороге и смотрел ей в лицо без дрожи. Но сейчас, в этой вязкой, давящей тишине, даже его пальцы сжимали древко секиры чуть крепче, чем обычно.

Лес вокруг был мёртв.

Деревья стояли чёрными, сухими, похожими на обугленные свечи. Земля под копытами и сапогами больше напоминала старое пепелище, чем живую почву. То тут, то там попадались останки животных — там, где они пытались бежать, но не успели.

Сомнений больше не оставалось.

«Нежить, — подумал Ульфар. — Древняя. Злобная. Та, что веками копила в себе тьму, ненависть и отчаяние с тех самых пор, когда народы Лавра оттеснили её на забытый богами остров».

Он поправил шлем, глубоко вдохнул и произнёс спокойно, будто говорил о чём-то будничном:

— Держать строй. Впереди будет жарко.

Армия двигалась через лес медленно, ровно, с той тяжёлой уверенностью, которая бывает только у опытного войска. Ряды не ломались, дисциплина не дрогнула, никто не поддавался панике. Люди шли вперёд, как вода идёт между камней — не спеша, но неотвратимо.

И всё же что-то было не так.

В какой-то миг Ульфар не столько увидел, сколько почувствовал это.

Его взгляд упал вперёд, туда, где среди мёртвого леса темнели очертания деревушки.

«Крит?..» — мелькнуло у него в голове.

Он прищурился.

Нет.

Это была уже не деревня.

Это была маска.

Иллюзия скрывала главное — ту самую тьму запада, что пряталась за ложным обликом.

Ульфар выпрямился в седле.

— Слушай мой приказ! — голос его раскатился над строем. — Построение фалангами! Копья вперёд! Щиты сомкнуть! Лучники — за первую линию! Маги — установить барьеры! Инженеры — развернуть катапульты и баллисты!

Приказ был подхвачен мгновенно.

Войско Ульфара развернулось, как единый живой организм.

Фаланги одна за другой вставали в ровные ряды. Копья опускались вперёд, образуя лес стальных жал. Щиты сомкнулись в плотную стену. Металл звенел, но не хаотично — в едином ритме, словно сама армия дышала как одно огромное тело.

Позади строя занимали позиции лучники.

Маги подняли руки, и над рядами солдат один за другим вспыхнули барьеры — прозрачные, синие, дрожащие от вложенной силы. Воздух вокруг загудел, напитываясь магией.

Инженеры уже работали у осадных машин. Катапульты с натугой разворачивались, баллисты поднимались на станинах, тетивы натягивались, тяжёлые болты ложились в пазы. Каждый расчёт действовал быстро и чётко, без лишних слов.

Развёртывание шло с холодной, выверенной слаженностью.

Как движение шестерён в часах. Чётко. Неумолимо.

Ульфар остался впереди, в самом центре построения.

Не за спинами воинов. Не под защитой магов. Там, где и должен был стоять тот, кто ведёт людей в бой.

Он смотрел прямо перед собой — туда, где за пеленой иллюзии скрывался Крит. Туда, где ждала тьма.

— Готовность, — тихо произнёс он.

Но его услышали все.

Армия замерла.

Лес тоже замер.

Мир словно задержал дыхание.

И тогда первый удар катапульты разорвал ночь.

***

Когда первые удары баллист и катапульт обрушились на барьер, Мальдор медленно поднялся со стула.

На его лице не дрогнул ни один мускул.

— Уже здесь... прекрасно, — тихо произнёс он, и голос его утонул в каменной полутьме. — Чем дольше они будут топтаться у стен, тем больше у нас шансов выиграть эту гонку.

В уголках его губ мелькнула холодная усмешка.

Не теряя ни мгновения, он направился вглубь оплота — туда, где под толщей камня скрывалась крипта, место ритуалов, место силы, сердце всей тьмы, что держала Крит.

Он спускался по узкой винтовой лестнице медленно, но уверенно. Каменные ступени были влажными и холодными, будто сами впитали дыхание смерти. С каждым шагом воздух становился тяжелее, глуше. Даже грохот осадных орудий, доносившийся сверху, теперь звучал будто из другого мира — далёким, приглушённым эхом.

Крипта встретила его привычным холодом. И тишиной.

Эти стены помнили всё. Каждый ритуал. Каждую жертву. Каждое слово, произнесённое в час, когда живое уступало место мёртвому.

В центре зала на каменном полу был высечен круг — древний, безупречно ровный, испещрённый рунами. Они казались почти потухшими, едва заметными, но стоило Мальдору приблизиться, как в их глубине зашевелился тусклый, недобрый свет.

Он вошёл в круг.

На мгновение всё замерло.

А затем руны вспыхнули одна за другой — медленно, словно пробуждаясь от долгого сна. Багровые отблески смешивались с густой чернотой, и казалось, будто сам камень под ногами начал дышать.

Воздух налился силой. Тяжёлой. Давящей. Такой, от которой у любого живого закружилась бы голова, а сердце на миг забыло бы, как биться.

Мальдор поднял руки.

И начал читать.

Слова заклинания не принадлежали человеческому языку. Древние, хриплые, словно вырванные из самой могилы, они катились по крипте глухим рокотом. Каждый слог бился о стены, уходил в землю, поднимался к сводам, будто пробуждая саму глубину этого места.

Сила откликнулась сразу.

Там, наверху, барьер, укрывавший оплот от армии Ульфара, дрогнул.

Но не ослаб.

Наоборот. Он начал наливаться новой мощью. Стал плотнее. Тяжелее. Крепче.

Магические удары, обрушивавшиеся на него снаружи, теперь вязли в нём, словно камни в болоте. Снаряды катапульт врезались в невидимую преграду и рассыпались вспышками силы, не достигнув цели. Болты баллист скрежетали, ломались, отскакивали назад, будто сама тьма отвергала их.

Мальдор продолжал ритуал.

Его голос не дрожал.

Руки не опускались.

Лоб покрылся испариной, но взгляд оставался холодным и сосредоточенным.

Он не сражался мечом. Не вёл войско в атаку. Не стоял на стенах среди стрел и камней.

Мальдор бился иначе: волей, магией, терпением.

И пока он стоял в центре круга, пока звучали слова древнего заклятия, Крит стоял вместе с ним.

Нерушимый. Тёмный. Ждущий.

***

— Мы штурмуем только барьер, генерал, — подъехав ближе, произнёс советник Петро Вонн.

Он держался прямо, как всегда, и голос его звучал ровно, почти сухо, но в этой ровности уже чувствовалось напряжение.

Петро окинул взглядом поле перед Критом, мерцающий купол магической защиты, вспышки ударов, осыпающиеся бесполезной силой.

— Где армия нежити? — спросил он, чуть крепче сжимая поводья. — Разве они не должны были уже выйти и ударить по нам?

Ульфар не ответил сразу.

Он стоял на небольшом возвышении, неподвижный, тяжёлый, словно сам был высечен из камня. Рука его крепко сжимала древко секиры, взгляд был прикован к барьеру.

Катапульты снова били.

Тяжёлые снаряды с глухим воем летели вперёд, врезались в мерцающую преграду и рассыпались ослепительными вспышками, не причиняя ей заметного вреда. Баллисты выпускали болт за болтом, но те лишь с визгом входили в синеватое марево и, потеряв силу, падали вниз.

Барьер не дрожал.

Не трескался.

Не слабел.

Он просто стоял.

И это было неправильно.

Слишком тихо. Слишком спокойно.

Нежить не могла позволить им вот так безнаказанно обрушивать удары на свою защиту. Она должна была уже показать себя — выйти из леса, подняться из земли, ударить в тыл или во фланги, обрушиться на фаланги в слепой ярости мёртвых.

Но ничего не происходило.

Лес молчал.

Стены молчали.

Тьма за барьером молчала тоже.

— Генерал? — настойчивее повторил Петро.

Ульфар медленно ответил, не отрывая взгляда от Крита:

— Я слышу, советник.

Голос его был спокоен, но слишком жёсток, чтобы счесть это спокойствие настоящим.

— И я задаю себе тот же вопрос.

На несколько мгновений между ними повисла пауза. Только скрип осадных машин, крики расчётов и глухие удары о барьер нарушали её.

Наконец Ульфар чуть прищурился и произнёс:

— Но пока у меня нет ответа. А значит, мы продолжаем штурм.

Петро повернул голову к нему, будто хотел возразить. Может быть, предложить отвести часть сил назад. Может быть, напомнить о слишком странной тишине. Может быть, произнести вслух то, о чём оба уже начали догадываться.

Но не стал.

Только коротко кивнул.

— Как прикажете, генерал.

Он развернул коня и отъехал к офицерам, чтобы передать распоряжения.

Ульфар остался на возвышении один.

Ветер тянул из мёртвого леса запах золы и сырой земли. Где-то позади лязгали щиты, переговаривались солдаты, скрипели колёса подвозимых снарядов. Всё это были обычные звуки войны.

И всё же сейчас они не успокаивали.

Наоборот. Они только сильнее подчёркивали главное — отсутствие ответа.

Ульфар смотрел вперёд, на неподвижный барьер, и впервые за долгое время почувствовал не страх даже, а нечто хуже.

Дурное предчувствие. Тяжёлое, холодное, как рука мертвеца на затылке.

Словно настоящий удар ещё не начался.

Словно всё, что происходило здесь, под стенами Крита, было лишь отвлечением.

И где-то в другом месте тьма уже делала свой ход.

***

Но весть из столицы всё равно разошлась по стране.

Скрыть такое было невозможно.

Дым над Кюром поднимался к небу чёрным столбом и был виден за десятки миль. Крики умирающих, паника на улицах, толпы беженцев, рвущихся из ворот, пока нежить настигала их и рубила в спины, — всё это не могло исчезнуть бесследно. Слишком велик был ужас. Слишком громким оказалось падение столицы.

И потому гонцы отправились во все стороны.

От торговых домов. От ремесленных гильдий. От местных старост. От простых людей, у которых в других городах ещё оставались родные и надежда успеть предупредить.

Все они несли одну и ту же весть.

Самую страшную из возможных.

Столица пала.

Король мёртв.

Или, быть может, хуже — уже не мёртв, но и не жив.

Кюр больше не принадлежал людям.

Теперь он принадлежал мёртвым.

Эта весть катилась по дорогам быстрее, чем армия Ульфара.

Она врывалась в трактиры, и там, где ещё миг назад гремел смех и стучали кружки, наступала мёртвая тишина. Она входила в дома, заставляя людей в отчаянии хватать детей, запасы, тёплые плащи и первое, что попадалось под руку. Она расползалась по рынкам тревожным шёпотом, а через считанные минуты уже звучала криком на площадях и стуком в запертые ворота.

Будто сама беда заговорила человеческими голосами.

«Бегите. Тьма пришла. И на этот раз она уже не уйдёт».

Города закрывали ворота.

Деревни молились.

На дорогах множились обозы, телеги и пешие колонны тех, кто ещё надеялся уйти дальше на восток, дальше от смерти, дальше от чёрного дыма над Кюром.

Но страх всегда оказывается быстрее человека.

А тьма — терпеливее.

И в то время как вся страна уже начинала понимать, что произошло нечто непоправимое, Ульфар всё ещё стоял у Крита, глядя на нерушимый барьер.

Стоял. Ждал. Приказывал продолжать штурм.

И не знал главного.

Не знал, что бьётся не с сердцем врага, а лишь с его щитом.

Не знал, что настоящая рана уже нанесена.

Не знал, что пока его армия теряла силы под стенами, тьма уже сделала свой ход — и победила там, где её ждали меньше всего.

***

Весть о падении столицы дошла и до Лазгеля.

Но здесь люди не бросились в панике бежать куда глаза глядят. Не кричали, не метались по улицам, не хватали детей в охапку.

Они просто замерли.

Стояли на порогах домов, у калиток, на перекрёстках — и молча переваривали услышанное.

В тишине.

А потом начали думать.

Бежать? Бросить всё, что нажито за долгие годы, и уйти в неизвестность? Или остаться? Попытаться удержать хотя бы то, что ещё можно защитить?

Но ответ не был простым.

Если восточная армия, та самая, что веками стерегла границу с Нейтвором, двинется на запад, чтобы сразиться с нежитью, восток останется открытым. А Нейтвор не из тех, кто упускает шанс. Стоит ему только почуять слабину — и он ударит.

Нежить с запада. Нейтвор с востока.

А Лазгель — между ними.

И никто не знал, что делать.

Берт вышел на крыльцо, держа в руках меч.

Холодный.

Тяжёлый.

До боли знакомый.

Над городом медленно сгущались облака, закрывая солнце, и на улицы легла серая тень, словно чьё-то тяжёлое покрывало накрыло дома, дворы и лица людей. Берт сжал рукоять крепче.

Мысли не метались.

Наоборот — сомкнулись в одну прямую, неумолимую цепь.

«Я обещал, — подумал он. — Я больше не брошу ни дочку, ни тебя, сестра».

Пальцы его разжались.

Он медленно убрал меч в ножны и вернулся в дом.

— Надо уходить, — сказал он спокойно.

Подойдя к Элизе, Берт опустился перед ней на одно колено и мягко провёл ладонью по её щеке.

— Мы уезжаем, солнышко. Переедем в другое место. Тебе там понравится.

Мира ничего не ответила.

Только коротко, сдержанно кивнула — и сразу принялась собирать самое необходимое: деньги, которые хранились в шкатулке на подарок Элизе к скорому дню рождения, документы, тёплую одежду, еду, что не испортится в дороге.

Она двигалась быстро, почти беззвучно, но в каждом её жесте чувствовалась тревога.

— Папа... а почему мы уезжаем? — тихо спросила Элиза, глядя то на него, то на суетящуюся тётю Миру.

Берт замер.

Слова застряли в горле тяжёлым комом.

Он не знал, что сказать.

Не знал, как объяснить ребёнку, что мир, который ещё вчера казался надёжным, вдруг начал рушиться.

— Потому что... — начал он и осёкся. — Родная... мы... едем в путешествие. К одному моему хорошему другу.

— В путешествие? — глаза Элизы сразу вспыхнули радостью. — Правда?

Она оживилась так быстро и искренне, что у Берта болезненно сжалось сердце.

— Здорово! Я никогда не была в путешествии! Можно взять Марти? Он тоже захочет посмотреть новые места.

— Конечно, — ответил Берт, стараясь улыбнуться. — Обязательно возьми Марти.

Улыбка вышла кривой.

Ком в горле никуда не делся.

Он прекрасно понимал, что это ложь — пусть и сказанная из любви. Не хотел обманывать дочь, но ещё меньше хотел видеть в её глазах страх.

Когда всё было собрано, они вывели коня, прицепили телегу и уложили туда нехитрые пожитки.

Дом, ещё совсем недавно полный обычной жизни, теперь казался чужим.

Слишком тихим.

Слишком пустым.

Они тронулись к городским воротам.

Элиза сидела в телеге, прижимая к себе кролика Марти, и, не чувствуя всей тяжести происходящего, радостно помахала рукой:

— Пока-пока, домик!

Берт и Мира невольно обернулись.

Оба посмотрели на дом так, словно видели его в последний раз.

Берт задержал дыхание.

«Прощай, любимая...» — сказал он про себя, отворачиваясь и берясь за поводья.

Мира тоже смотрела молча.

На стены, помнившие смех ребёнка.

На окна, за которыми ещё недавно было тепло.

На дом, в котором пахло пирогами, свежим хлебом и мирной жизнью.

«Прощай, дом...»

Она забралась в телегу, взяла покрывало и бережно укрыла Элизу от холодного ветра.

Телега покатилась дальше.

А позади оставалось всё, что ещё вчера казалось вечным.

***

Гонец рухнул с лошади прямо перед строем.

Никто не успел его подхватить. Он тяжело ударился о грязь, захрипел, судорожно вцепившись в окровавленный свиток. Солдаты расступились, кто-то шагнул вперёд, но Ульфар уже спешился и сам подошёл к нему.

— Генерал... — гонец с трудом поднял голову.

Глаза его были безумными, мутными от усталости. Губы посинели, словно он всю ночь мчался сквозь зимнюю стужу, хотя день стоял тёплый.

— Столица... пала.

Ульфар замер.

На одно короткое, страшное мгновение всё вокруг будто исчезло: грохот катапульт, крики командиров, звон стали, треск магии о барьер.

Остались только эти два слова.

Столица пала.

— Король мёртв, — продолжал гонец, выплёвывая слова так, будто каждый звук рвал ему горло. — Дворец в руинах. Рыцарей перебили. Нежить... она просто пришла и забрала город. Мы не успели... никто не успел...

Он протянул свиток дрожащей рукой.

Ульфар взял его, но не развернул.

Не было нужды.

Он уже понял всё.

— Город принадлежит мёртвым, генерал, — едва слышно прошептал гонец.

И закрыл глаза.

Тишина накрыла поле боя.

Не настоящая — катапульты всё ещё били, баллисты всё ещё скрипели, маги по-прежнему метали заклятия в мерцающий купол. Но для Ульфара всё это отступило куда-то в сторону, стало далёким, бессмысленным шумом.

Он стоял неподвижно, сжимая в руке свиток.

Впервые в жизни он не знал, что сказать.

Не знал, что приказать.

За его спиной продолжался штурм. Снаряды всё так же обрушивались на барьер, который упорно не желал падать.

И теперь Ульфар видел истину ясно.

Они сражались не с врагом.

Они сражались с его тенью.

Пока Мальдор удерживал их здесь, под стенами Крита, нежить уже сделала свой настоящий ход.

И победила.

— Сколько? — спросил он глухо, не сводя взгляда с мёртвого гонца.

Один из солдат растерянно шагнул ближе.

— Что, генерал?

Ульфар поднял глаза.

— Сколько дней назад пала столица?

Гонец ещё дышал. Слабо. Рвано. Услышав вопрос, он снова приоткрыл глаза, сглотнул кровь и прошептал:

— Четыре... генерал. Четыре дня назад.

Ульфар медленно поднял голову и посмотрел на барьер.

На эту проклятую, нерушимую стену, что держалась ровно столько, сколько было нужно врагу.

Ни часом меньше.

— Четыре дня, — повторил он.

Голос его был тихим, но в этой тишине уже звенело что-то опасное.

— Четыре дня мы били в пустоту.

Он резко развернулся и зашагал к войску.

— ПЕТРО!

Советник подбежал почти мгновенно.

Он видел гонца. Видел лицо Ульфара. И по одному этому лицу уже всё понял.

— Слушай мой приказ, — произнёс генерал.

Голос его стал ледяным. Жёстким. Таким, от которого замолкают без спора.

— Всем силам — на барьер. Не щадить снарядов. Не беречь магов. Крушить.

Он вскинул секиру и указал ею на Крит.

— Этот оплот должен пасть. Сегодня. Сейчас. Я хочу видеть на этом месте только пепел.

На миг армия застыла.

А потом взорвалась.

Командиры закричали приказы. Катапульты натянули канаты до предела. Баллисты заскрипели, выплёвывая болт за болтом. Маги, уже вымотанные долгим штурмом, вновь подняли руки и начали вливать в заклятия всё, что у них ещё оставалось.

Ярость прокатилась по рядам, как огонь по сухой траве.

Теперь они били не ради победы.

Не ради славы.

Не ради приказа.

Они били из ненависти. Из боли. Из запоздалого, бесполезного гнева.

Ульфар стоял впереди, не двигаясь, и смотрел, как по барьеру наконец ползут первые трещины.

Сначала — едва заметные. Тонкие, будто паутина.

Потом их стало больше.

Купол загудел низко, тяжело, так, что закладывало уши и дрожала земля под ногами.

Но даже теперь он не сдавался сразу.

Он держался ещё час. Упрямо. Яростно. Будто был живым.

И всё же под градом снарядов, под непрерывным натиском магии, под яростью трёх тысяч человек, которые только что узнали, что их столица уже четыре дня как мертва, — даже он начал умирать.

Трещины расползались всё выше и шире.

Свет внутри купола рвался, мерцал, гас и вспыхивал снова.

А потом барьер рухнул.

С грохотом, похожим на раскат далёкого грома, магическая стена рассыпалась в воздухе тысячами угасающих осколков.

Путь на Крит был открыт.

***

— Вперёд! — рявкнул Ульфар, вскидывая секиру.

Армия хлынула в Крит.

Она ворвалась в оплот, как прорывается плотина: с криком, лязгом железа, с яростью людей, которые слишком поздно узнали правду и теперь могли ответить только разрушением.

В крипте Мальдор почувствовал падение барьера раньше, чем услышал шум штурма.

Руны на каменном полу начали гаснуть одна за другой. Сначала медленно, словно нехотя, потом быстрее. Свет вытекал из круга, исчезал, будто его кто-то жадно выпивал изнутри. Воздух, ещё мгновение назад тяжёлый от силы, послушный, насыщенный магией, вдруг стал просто воздухом — пустым, холодным, неподвижным.

Мальдор открыл глаза.

Несколько секунд он молчал, глядя на потухшие руны.

— Всё, — тихо произнёс он.

В его голосе не было ни страха, ни ярости. Только констатация.

Кто-то другой на его месте метался бы по крипте, пытался удержать ритуал, выкрикивал проклятия, в отчаянии цеплялся за последние крохи силы. Мальдор просто поднялся на ноги.

Медленно. Спокойно. Будто ждал этого с самого начала.

Он сунул руку за пазуху и достал кристалл — тот самый, в который была собрана смерть целой деревни. Камень пульсировал в ладони густым багровым светом. Тёплым. Почти живым.

Мальдор сжал его крепче.

— Рано, — сказал он самому себе. — Мне ещё не время умирать.

Он прошептал одно-единственное слово — на языке, которого живые не знали и не должны были знать.

Мир вокруг сразу отозвался.

Камень под ногами дрогнул. По стенам крипты пробежала короткая судорога, словно само подземелье на мгновение вдохнуло. Воздух сгустился, потемнел, стал плотным, как дым.

И в следующий миг Мальдор исчез.

Не шагнул в тень. Не растворился постепенно. Просто пропал в короткой чёрной вспышке, оставив после себя лишь резкий запах озона, круг потухших рун и пустоту.

Когда первые солдаты ворвались в крипту, там уже никого не было.

Только высеченный на полу круг.

Только мёртвые руны.

Только остатки свечей, догоревших ещё час назад и рассыпавшихся серым пеплом.

Крит горел.

Деревянные бараки вспыхивали один за другим, как сухие лучины. Чёрный дым валил к небу, смешиваясь с тяжёлыми тучами. Оставшаяся в оплоте нежить почти не сопротивлялась — её было слишком мало, и сил у неё уже не осталось. Солдаты добивали её быстро, без жалости, почти машинально, будто выполняли не месть, а тяжёлую, давно назревшую работу.

Ульфар шёл через пепелище, не глядя по сторонам.

Секира лежала у него на плече, лезвие было перепачкано густой чёрной кровью. Под сапогами трещали обугленные доски. Где-то рядом ещё кто-то кричал, где-то рушилась крыша, где-то догорал очередной дом.

Но он будто ничего этого не слышал.

Дойдя до центра того, что когда-то было Критом, Ульфар остановился и посмотрел на запад.

Туда, где была столица.

Петро нагнал его спустя несколько минут. Он дышал тяжело. Камзол был весь в саже, рукав перевязан наспех поверх ткани, по щеке тянулась копоть, смешанная с потом. Но глаза у него всё ещё горели.

— Генерал, — сказал он. — Крит наш. Оставшаяся нежить уничтожена. Потери... около четырёхсот.

Ульфар не ответил.

Он всё так же смотрел вдаль, на невидимый отсюда Кюр.

— Генерал? — осторожно повторил Петро. — Что дальше?

Ульфар медленно повернул к нему голову.

— Что дальше? — переспросил он.

Голос его был ровным, но в этой ровности чувствовалась смертельная усталость.

— Столица пала, Петро. Пока мы здесь ломали этот проклятый оплот, нежить уже четыре дня хозяйничает в Кюре.

Он обвёл рукой горизонт — сожжённый Крит, серое небо, запад, откуда до них теперь словно тянуло самой бедой.

— Я не знаю, сколько их там. Не знаю, сможем ли мы отбить город. Не знаю даже, что именно нас там ждёт. Но знаю одно: если мы не пойдём — никто не пойдёт.

Петро сглотнул.

— Мы можем не вернуться.

— Знаю.

— Мы потеряем почти всех.

— Знаю.

— Но ты всё равно пойдёшь.

Теперь Ульфар посмотрел на него иначе.

Не как генерал на подчинённого.

Как человек на человека.

— Я умру, Петро, — сказал он негромко. — Но не здесь. Не в этой грязи. Не под стенами сгоревшей деревни. Я умру там, где мой народ. В столице. И если мне суждено пасть — я паду на её улицах.

Петро долго молчал.

Потом кивнул.

— Тогда я с тобой, генерал.

На губах Ульфара появилась короткая, горькая усмешка.

— Знаю, — ответил он.

И пошёл собирать войско.

Армия выступила на рассвете.

Из Крита вышли три тысячи двести человек. Почти четыреста остались лежать в пепле. Ещё около сотни были слишком изранены, чтобы держать оружие, — их оставили с обозом под охраной немногих уцелевших магов, у которых ещё хватало сил на простейшие чары защиты.

Остальные шли.

Шли на восток.

Туда, где над горизонтом уже тлело багровое зарево — мрачное свечение над мёртвой столицей.

Никто не пел.

Никто не шутил.

Никто не пытался говорить громче необходимого.

Даже обычные звуки похода — перестук копыт, скрип тележных осей, звон кольчуг, редкие окрики командиров — звучали приглушённо, словно сама армия уже вступила в пространство, где смерть слушает.

Петро ехал рядом с Ульфаром и время от времени поглядывал на него.

Генерал молчал уже несколько часов.

Он не опускал взгляда с зарева впереди и всё время держал руку на рукояти секиры, словно боялся отпустить её хоть на миг.

Наконец Петро не выдержал.

— Генерал.

— Слушаю, советник.

— Мы хотя бы понимаем, что нас ждёт?

Ульфар ответил не сразу.

— Догадываюсь.

— И ты не боишься?

Ульфар повернул к нему голову.

Глаза его были усталыми, глубоко осевшими, но твёрдыми.

— Боюсь, Петро, — сказал он. — Только не за себя. Боюсь, что мы опоздали. Боюсь, что мои люди умрут зря. Боюсь, что после нас не останется никого, кто сможет поднять меч.

Он ненадолго умолк.

— Но я не могу не идти. Понимаешь? Если я сейчас отверну, если выберу спасение вместо долга, — я перестану быть тем, кем был всю жизнь.

Петро кивнул.

— Понимаю, — тихо ответил он. — Потому и еду рядом.

Они двинулись дальше.

А багровое зарево на горизонте становилось всё ярче.

Словно сама столица ждала их.

Или предупреждала не приближаться.

***

Они увидели столицу за два часа до рассвета.

Багровое зарево, которое издали казалось лишь отблеском на горизонте, теперь полыхало во всю стену неба. Но это был не пожар. Пожары давно погасли.

Свет исходил от самой земли.

От камней.

От улиц.

От воздуха, насквозь пропитанного смертью.

Армия остановилась на холме.

Петро подъехал к Ульфару, открыл рот — и не смог вымолвить ни слова.

Город был мёртв.

Не разрушен.

Не выжжен дотла.

Именно мёртв.

Стены стояли целыми, но на них не было стражи. Ворота были распахнуты, однако оттуда не доносилось ни звука. Над трубами не вился дым. Не лаяли собаки. Не кричали люди.

Даже паника, которая обычно остаётся после бедствия, уже умерла.

Город молчал.

— Генерал... — голос Петро сорвался.

Ульфар поднял руку, приказывая молчать.

Он смотрел на стены, на пустые ворота, на багровое небо над шпилями дворца. Того самого дворца, где он когда-то получал награды. Где пил с прежним королём. Где клялся защищать Новоринг.

Теперь оттуда веяло только холодом.

— Они там, — глухо сказал Ульфар. — Все. Те, кого мы не смогли защитить. Те, кого убили. Они теперь...

Он не договорил.

Петро понял и без слов.

— Нежить, — тихо закончил он.

Ульфар кивнул.

— Вся столица. Каждый, кто не успел уйти. Каждый, кого мы знали. Соседи. Друзья. Женщины. Дети...

Голос его дрогнул.

Впервые за много лет.

Он стиснул зубы, глубоко вдохнул и повернулся к войску.

— Солдаты!

Гул мгновенно стих. Три тысячи двести человек смотрели на него.

— То, что вы видите перед собой, — больше не город. Это могила. Наша столица пала. Наш король мёртв. Наши семьи убиты. И всё это — дело рук той твари, что ушла от нас в Крите.

Он медленно обвёл взглядом строй.

— Я не стану вам лгать. Мы идём туда, откуда, возможно, не возвращаются. Мы идём против врага, который сильнее нас. Мы идём умирать.

Над холмом повисла тишина.

— Но! — голос Ульфара ударил, как раскат грома. — Если мы умрём, то не зря. Каждый мертвец, которого мы срубим, — это ещё один спасённый город. Каждая наша смерть — это шанс для кого-то выжить. Мы — последняя армия Новоринга. И мы покажем этой твари, чего стоят сыновья нашей земли!

Он поднял секиру.

— Я не знаю, встретимся ли мы после смерти. Но если встретимся — я хочу смотреть вам в глаза без стыда. Я сделал всё, что мог. И вы сделаете всё, что сможете. А если нам суждено пасть — мы падём с честью!

Несколько мгновений армия молчала.

А потом кто-то закричал:

— СЛАВА УЛЬФАРУ!

— СЛАВА! — подхватили другие.

— СЛАВА НОВОРИНГУ!

Крики покатились по рядам, ударились о багровое небо и вернулись эхом. Три тысячи двести человек кричали в лицо мёртвому городу.

Ульфар дождался, пока этот рев утихнет, и махнул рукой.

— Вперёд!

Армия двинулась к воротам.

Они вошли в столицу через восточный проход.

Их не встретили стрелы.

Никто не попытался загородить им путь.

Улицы были пусты — но не той пустотой, когда люди прячутся в домах и боятся выглянуть наружу. Это была пустота мёртвого города. Двери распахнуты. Окна выбиты. На мостовой — тёмные, почти чёрные пятна засохшей крови.

— Держать строй! — скомандовал Ульфар.

Его голос разнёсся по пустым улицам и прозвучал чуждо, словно сам город отвык от живой речи.

Воины шли медленно. Щиты сомкнуты. Копья выставлены вперёд. Лучники держали стрелы на тетивах. Маги собирали силу в ладонях, готовясь ударить в любой момент.

И всё же тишина кончилась внезапно.

Из переулков.

Из подворотен.

Из дверных проёмов.

Из разбитых окон.

Они вышли.

Тысячи.

Десятки тысяч.

Те, кто ещё недавно были горожанами, ремесленниками, торговцами, стражниками, детьми. Теперь их глаза горели жёлтым. Рты были раскрыты в беззвучном крике. Руки тянулись вперёд, костлявые, рваные, вцепляющиеся.

— КРУГОМ ОБОРОНА! — закричал Петро.

Первая волна ударила в щиты.

Скелеты с ржавыми клинками. Зомби в окровавленных лохмотьях. Твари, которых прежде никто не видел и не называл по имени. Они лезли со всех сторон, не зная страха, не чувствуя боли, не останавливаясь ни на миг.

— Маги! — рявкнул Ульфар, срубая ближайшему мертвецу голову. — Бейте по толпам!

Огненные шары врезались в серую массу, разрывая её, разбрасывая кости и гнилую плоть. Молнии выжигали целые ряды. Ледяные копья прошивали сразу по несколько тел.

Но на место каждого павшего выходили новые.

А за ними — ещё.

И ещё.

Ульфар рубил без остановки. Левая рука давно онемела — чьи-то зубы прокусили доспех и добрались до мяса. Но боли он почти не чувствовал. Или чувствовал — и уже не считал её важной.

Петро держался рядом. Теперь он был не советником, а солдатом среди солдат. Его меч мелькал быстро и точно, отсекая кисти, шеи, колени. Чёрная, зловонная кровь заливала ему лицо.

— Генерал! — крикнули слева. — Их слишком много!

Ульфар оглянулся. Шестая рота, лучшая из его рот, почти вся лежала. Горстка уцелевших сражалась против сотни мертвецов. Маги падали один за другим: сначала у них кончалась сила, потом — время.

И тогда он увидел площадь перед дворцом.

А на ней — того самого Рыцаря Смерти.

И за его спиной — фигуру в чёрном, неподвижную, словно высеченную из самой тьмы.

Мальдор.

В руке у него мерцал кристалл.

Он стоял и смотрел на бой так, словно перед ним разыгрывали тщательно поставленный спектакль.

Ульфар сжал зубы.

— Петро!

Советник обернулся, отбивая удар.

— Я иду к нему.

— Ульфар, ты с ума сошёл?!

— Возможно, — хрипло усмехнулся генерал. — Но если не я — кто?

И он рванулся вперёд.

Ульфар пробивался к дворцу, как клинок сквозь гнилую плоть мира.

Он не оглядывался.

Не звал на помощь.

Секира в его руках пела — низко, злобно, разрубая ступени в шевелящейся горе из костей, мяса и лохмотьев. Чёрная кровь стекала по лицу, по рукам, по нагруднику. Свою он уже не отличал от чужой.

Петро пытался прикрывать его с тыла, но быстро начал отставать. Между ними росла стена из мертвецов.

— УЛЬФАР! — закричал он. — ИХ СЛИШКОМ МНОГО!

Генерал не ответил.

Он видел только дворец.

И того, кто ждал у входа.

Рыцарь Смерти не двигался.

Просто стоял.

Как палач, уверенный, что приговор уже вынесен.

Ульфар вырвался на площадь.

Здесь было просторнее.

И страшнее.

Вся мостовая перед дворцом была залита чем-то чёрным, густым и вонючим. Повсюду валялись тела — не только живых, но и тех, кого нежить ещё не успела утащить. И посреди этого мрака возвышался Рыцарь Смерти на костяном коне.

— Ты, — выдохнул Ульфар.

Рыцарь чуть склонил голову, будто приветствуя старого знакомого.

Потом поднял меч.

Ульфар бросился первым.

Секира встретилась с чёрным клинком, и искры брызнули во все стороны. Удар прокатился по площади тяжёлым гулом.

Рыцарь был чудовищно силён.

Но Ульфар — быстрее.

Первый удар генерал направил в шлем. Рыцарь успел уклониться, и лезвие лишь снесло гребень.

Второй пришёлся в плечо. Кость хрустнула, доспех треснул, но рука с мечом не опустилась.

Третий удар последовал уже от Рыцаря. Ульфар едва успел подставить древко секиры — и чёрный клинок рассёк его надвое.

Остатки оружия упали на камни.

Ульфар мгновенно выхватил меч из ножен — короткий, прямой, надёжный.

— Я всё равно тебя убью, — сказал он спокойно.

Рыцарь не ответил.

Он просто ударил снова.

Ульфар принял удар на меч.

Устоял.

Не отступил.

И в тот миг, когда их клинки скрестились, когда живое лицо и мёртвый шлем оказались почти вплотную друг к другу, генерал прошептал:

— Я иду домой.

И шагнул вперёд.

Его меч вошёл в доспех Рыцаря Смерти.

Чёрный клинок врага в ту же секунду вошёл ему в грудь.

Они рухнули вместе.

Живой и мёртвый.

Оба пронзённые.

Петро видел, как пал Ульфар.

Но был слишком далеко.

Между ним и генералом стояла стена нежити. Он рубил, рубил, рубил, но не успевал. Никогда не успевал.

— УЛЬФАР! — закричал он, и голос сорвался.

Ответа не было.

Вокруг ещё шёл бой — но это уже была не битва.

Это было добивание.

Армия Новоринга таяла на глазах. Из трёх тысяч двухсот человек в строю оставались считаные сотни, а затем и они исчезали одна за другой. Маги пали первыми — когда иссякла мана, их посохи стали просто палками. Инженеры сгорели вместе с машинами, когда те вспыхнули от некромантского пламени. Пехота стояла кольцом, спина к спине, и умирала стоя.

Петро поднял меч.

Вокруг него уже не осталось никого из живых.

Только серые, безликие твари, напирающие со всех сторон.

— За Новоринг, — тихо сказал он и бросился вперёд.

Он успел убить троих.

А может, четверых.

Потом стрела — простая, человеческая, с чёрным оперением — вошла ему в шею.

Петро рухнул на колени, вцепился в древко, выдернул его. Кровь хлынула горячей волной, заливая ворот, доспех, руки. Он хотел крикнуть. Хотел позвать кого-то.

Но не смог.

Лишь посмотрел туда, где лежал Ульфар.

И улыбнулся.

Ульфар не чувствовал ног.

Он лежал на спине и смотрел в багровое небо. Меч Рыцаря торчал у него в груди, мешал дышать. Рядом, неподвижный, лежал поверженный враг.

«Хорошо», — подумал Ульфар.

Шум битвы доносился будто из-под воды. Крики, звон стали, треск костей — всё это уже отдалялось.

— Генерал!..

Кто-то упал рядом. Совсем молодой солдат. Почти мальчишка. Одна рука перерублена, лицо белое от ужаса.

Ульфар повернул голову.

Дарион.

Пятая рота.

Тот самый, что пришёл в армию три месяца назад, мечтая о славе.

— Генерал... мы... мы почти все... — слова путались у него на губах.

— Держись, — прохрипел Ульфар.

У мальчишки задрожали губы.

— Я... я не хочу умирать. Не хочу стать... одним из них...

С огромным трудом Ульфар поднял руку и положил её ему на плечо.

— Не станешь, — выдохнул он. — Мы... умрём людьми. В этом... наша победа.

Он снова посмотрел в небо.

Багровое.

Чужое.

Мёртвое.

Но где-то там, за этим мраком, всё ещё было солнце.

— Я иду домой, — прошептал он. — И вы... тоже. И никто... не отнимет у нас этого...

Он закрыл глаза.

И перестал дышать.

Мальдор наблюдал за полем боя с балкона дворца.

Внизу лежали горы тел. Своих. Чужих. Нежить тоже понесла тяжёлые потери — возможно, самые большие за последнее столетие. Но армия Новоринга погибла вся, до последнего человека.

Они сражались яростно.

Отчаянно.

Словно знали, что обречены, и хотели унести с собой как можно больше.

«Хорошие воины», — подумал Мальдор. — «Жаль, что не мои».

Он перевёл взгляд на кристалл в руке.

Тот пульсировал багровым светом.

Тёплым.

Почти живым.

Питался смертью.

— Владычица будет довольна, — произнёс он в пустоту.

Потом развернулся и ушёл в глубь дворца.

А внизу, среди тысяч мёртвых тел, лежал Ульфар Несгибаемый.

С клинком в груди.

И с лёгкой улыбкой на лице.

Он сдержал слово.

Он умер человеком.

Глава 20. Молодой вождь Бурых Волков

«Засушливая земля.

Голые деревья.

Ни дичи, ни рыбы.

Голодные дети.

Кланы враждуют.

Так было всегда.

Резня тянется веками,

и никто уже не помнит,

с чего всё началось.

Клич десятков глоток.

Пыль под копытами.

Топоры рубят.

Стрелы вонзаются в плоть.

Копьё уходит в землю.

Щит принимает удар.

Вокруг — тела.

И только он стоит».

Вот уже многие века орочьи племена жили в бесконечной вражде друг с другом. Поводы менялись лишь на словах, но суть оставалась прежней: земля, еда, женщины, старая кровь, косой взгляд, неосторожное слово. Порой для бойни не требовалось даже этого — достаточно было просто оказаться рядом.

Орки сражались так долго, что перестали замечать, как умирает их собственный край.

Земля истощалась. Леса редели. Зверь уходил всё дальше вглубь диких земель. Река мелела, и рыбы в ней становилось всё меньше. Голод приходил чаще, чем победа, но даже это не останавливало кланы. Они по-прежнему рвали друг другу глотки за жалкие клочья иссохшей степи.

А между тем их мир давно превратился в ловушку.

С запада орков подпирало королевство людей — Нейтвор. С востока лежали земли эльфов. На юге поднимались владения гномов. А за спиной, на севере, шумел холодный океан. Орки были зажаты на узкой, выжженной полосе земли, из которой почти нечего было взять.

Но эта история — не о гибели племён.

Эта история — о молодом орке по имени Гронк, новом вожде клана Бурых Волков, который осмелился пожелать невозможного.

Он мечтал не о славе в бою.

Не о песнях, которые поют у костров после удачной резни.

Не о том, чтобы стать сильнейшим среди вождей.

Он хотел большего.

Когда-то он дал слово своему отцу.

Объединить кланы.

Положить конец вековой вражде.

Создать единую страну орков.

Оргон.

***

Гронк стоял на коленях перед погребальным помостом.

На нём лежал Дракар — вождь Бурых Волков, его отец. Старый орк не пережил ран, полученных в последней битве. Грудь его больше не поднималась. Руки, когда-то сжимавшие топор так крепко, теперь неподвижно покоились вдоль тела. Лицо застыло в суровом, каменном покое.

Гронк смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается не только скорбь, но и злость.

Злость на врагов.

На соседние кланы.

На эту иссушенную землю.

На весь уклад жизни, в котором орки веками убивали друг друга, будто иного пути не существовало.

Сколько ещё? — думал он, не сводя взгляда с мёртвого лица отца.

Сколько ещё орки будут хоронить своих вождей, сыновей, братьев — только потому, что не умеют жить иначе?

Сколько ещё дети будут засыпать голодными, пока сильные режут друг друга из-за высохшего ручья, полоски степи и пары тощих коз?

Он сжал кулаки.

Мы зовём себя сильными.

Кричим о чести.

Говорим, что орк рождён для войны.

Но если это так — почему наша сила не спасает нас от голода? Почему наши воины гибнут не в великих битвах, а в жалких стычках за пыль, камень и кости?

В груди жгло.

Гронк знал: старики назовут его мечту безумием. Молодые — слабостью. Другие вожди — оскорблением. Слишком долго кровь была единственным законом орков. Слишком долго каждый клан считал себя единственным, кто достоин жить.

И всё же отступить он не мог.

Потому что видел дальше остальных.

Если орки не станут едины — их сомнут. Не сразу. Не сегодня. Но неизбежно. Люди с запада. Эльфы с востока. Гномы с юга. А если враги не добьют их первыми, это сделает голод.

Если мы не станем одним народом, нас не станет вовсе, — подумал он.

Гронк не плакал. У орков слёзы не значили ничего. Но пальцы его так глубоко впились в собственные колени, что побелели костяшки.

Он всё ещё слышал последние слова отца — хриплые, обрывистые, сказанные уже на грани смерти:

— Сделай нас едиными, сын... И развей мой прах у океана...

С этими словами Дракар выдохнул в последний раз.

Гронк закрыл глаза.

Я не знаю, как это сделать, отец, — признался он про себя.

Не знаю, сколько крови ещё прольётся.

Не знаю, переживу ли сам то, что начну.

Не знаю, смогу ли довести это до конца.

Но я клянусь: я попытаюсь.

Я заставлю кланы слушать.

Словом, силой, страхом — чем угодно.

Я соберу орков в одно целое.

И если ради этого мне придётся стать тем, кого они будут бояться, — пусть так.

Но Оргон будет создан.

С той ночи эта клятва жила в Гронке крепче крови.

***

Но одной клятвы было мало.

Слова, данные мёртвым, ничего не значили для живых, если за ними не стояла воля. Гронк понимал это. Чтобы однажды заговорить с чужими вождями, он должен был сперва заставить услышать себя своих. Бурые Волки не пойдут за вождём-мечтателем. Они пойдут только за тем, кто говорит как орк и обещает не надежду, а силу.

На закате, когда погребальный костёр Дракара ещё тлел, Гронк велел собрать весь клан.

Старые воины пришли молча. Молодые — с недоверием. Женщины стояли позади, прижимая к себе детей. Над стойбищем висел запах дыма, крови и сухой земли.

Гронк вышел к ним, остановился у огня и медленно обвёл взглядом лица Бурых Волков.

Теперь он был уже не сыном вождя.

Теперь он сам был вождём.

Некоторое время он молчал, позволяя им смотреть на себя: на молодое лицо, на ещё не смытую кровь на доспехе, на глаза, в которых было слишком мало скорби и слишком много решимости.

Наконец он заговорил:

— Сегодня мы сожгли Дракара, — сказал он глухо, но твёрдо. — Моего отца. Вашего вождя. Сильного орка. Настоящего Бурого Волка. Он жил с топором в руке и умер так, как и должен умирать вождь.

Несколько старых воинов склонили головы. Остальные молчали.

— Вы ждёте, что я скажу дальше, — продолжил Гронк. — Что мы пойдём мстить. Что зальём кровью землю врага. Что принесём кости тех, кто убил Дракара, к его костру.

По рядам прокатился одобрительный гул. Кто-то ударил кулаком в щит.

— Но я скажу другое.

Гул смолк.

— Месть не накормит детей, — бросил Гронк. — Месть не вернёт воду в реку. Месть не приведёт зверя обратно в леса. Мы убиваем соседей, а потом жрём кожу со старых сапог. Мы режем друг друга за землю, на которой уже ничего не растёт. Мы называем это силой. Но это не сила.

Теперь по толпе пошёл другой шум — тяжёлый, недовольный.

Молодой широкоплечий орк из переднего ряда шагнул вперёд и сплюнул в пыль.

— Тогда что, Гронк? — с вызовом спросил он. — Будем просить у людей зерно? Кланяться эльфам? Или пойдём к гномам торговать, как трусы?

Несколько молодых воинов поддержали его грубым смехом.

Гронк не ответил сразу. Он выдержал паузу, будто давая этим словам упасть в пыль и сдохнуть.

Потом медленно перевёл взгляд на дерзкого.

— Назови своё имя.

— Ругар, сын Торха.

— Хорошо, Ругар, сын Торха. Скажи мне: сколько зим ты пережил?

Тот нахмурился.

— Двадцать две.

— А я — двадцать три, — сказал Гронк. — И уже устал смотреть, как такие, как ты, думают, будто крик громче разума.

По толпе прокатился негромкий смешок. Ругар сжал челюсти, но промолчал.

Гронк сделал шаг вперёд.

— Я не зову вас ползти на коленях перед чужаками. Я говорю о другом. О том, что орки слишком долго были стадом слепых волков. Каждый клан грызёт соседний, пока люди, эльфы и гномы смотрят на нас и ждут. Ждут, когда мы ослабнем ещё сильнее. Когда нас останется так мало, что добить нас сможет любой.

Теперь слушали внимательнее.

— Вы хотите мести? — голос Гронка стал жёстче. — Хорошо. А потом что? Ещё одна битва? Ещё один костёр? Ещё один мёртвый вождь? Ещё одна голодная зима? Так мы и будем жить? Так и будем дохнуть, пока от орков не останутся только кости в пыли?

Он обвёл взглядом собравшихся.

— Мой отец перед смертью сказал мне: сделать нас едиными.

В толпе снова зашевелились — теперь уже тревожно. Само слово звучало опасно.

— Едиными? — переспросил кто-то из молодых. — Все кланы?

— Никогда, — буркнул другой.

— Они скорее вспорют нам животы, чем сядут рядом у одного костра.

— Пусть попробуют, — холодно ответил Гронк. — Но сначала они меня выслушают.

Он выпрямился во весь рост.

— Я не говорю, что это будет легко. Не говорю, что это будет мирно. Некоторые вожди будут смеяться. Некоторые — хвататься за топоры. Некоторые назовут меня слабым. Но я скажу вам вот что: слаб не тот, кто хочет прекратить бессмысленную резню. Слаб тот, кто не умеет жить иначе, кроме как убивать своих.

После этих слов наступила тишина.

Долгая. Тяжёлая.

Потом у самого костра поднялся старый орк с белыми шрамами через всё лицо. Это был Харг, старейший из воинов Дракара, переживший столько битв, что никто уже не помнил их числа.

Он опирался на копьё, но голос его всё ещё звучал крепко:

— Я бился рядом с твоим отцом, мальчик. И с его отцом тоже. Я видел два десятка вождей чужих кланов. И все они были одинаковы: жрали мясо, орали о чести и вели нас в новую бойню. А земля под ногами с каждым годом становилась беднее.

Он плюнул в огонь.

— Если молодой вождь говорит, что так дальше нельзя, я хочу услышать, что он предложит вместо этого.

Рядом с ним поднялась старая орчиха Урма, державшая клановые запасы в самые голодные зимы.

— Я тоже хочу услышать, — сказала она. — Мужчины любят говорить о славе. А я считаю мешки с зерном. И с каждым годом их всё меньше.

После неё встал ещё один старик, потом ещё. Не воины, а те, кто помнил голод лучше побед.

Молодые переглядывались. Им не нравились слова Гронка. Но старшие не смеялись. А это уже значило больше, чем любой крик.

Гронк кивнул Харгу и Урме.

— Я скажу, что будет, — произнёс он. — Сначала мы перестанем тратить силы на мелкие набеги. Укрепим стойбище. Соберём всё зерно и весь скот, что у нас остались. Проверим воду. Пересчитаем, сколько копий сможем поднять, если придётся идти далеко.

Он сделал паузу.

— Потом я пошлю вестников к другим кланам.

На этот раз возмущение вспыхнуло громче.

— К шакалам из Каменных Спин?

— К Пепельным Клыкам?

— Да они убивали наших детей!

Гронк ударил древком копья о землю. Звук прорезал воздух, и шум оборвался.

— Я знаю, кого они убивали, — рявкнул он. — И знаю, кого убивали мы. Потому и говорю: хватит. Он обвёл всех тяжёлым взглядом. — Я созову вождей на совет. Дам им выбор. Или мы начнём говорить как один народ. Или однажды нас сожрут поодиночке — люди, эльфы, гномы, голод, засуха. Мне всё равно, кто придёт первым. Конец будет один.

Костёр треснул, будто подтверждая его слова.

Ругар снова шагнул вперёд, но теперь уже без прежней наглой усмешки.

— А если они откажутся? — спросил он. Гронк посмотрел на него прямо.

— Тогда, — сказал он, — они станут врагами не только Бурых Волков. Они станут врагами будущего орков.

Эти слова прозвучали уже не как речь юнца.

Как приговор.

Тишина вернулась, но теперь была иной. Не недоверчивой — настороженной. Словно каждый в клане пытался примерить на себя новую, непривычную мысль.

Харг первым ударил копьём в землю.

— Я пойду за тобой, вождь, — сказал он.

Урма медленно кивнула.

— Если ты и вправду думаешь не только о войне, но и о зиме, я тоже с тобой.

Ещё двое стариков подняли оружие. Потом несколько зрелых воинов. Не все. Но достаточно, чтобы колебание сменилось движением.

Молодые не спешили. Они смотрели то на Гронка, то на старших, и в их глазах боролись гордость, злость и сомнение.

Гронк видел это. И понимал: победы он ещё не одержал.

Но первый шаг был сделан.

Он поднял руку, требуя полной тишины.

— Отныне Бурые Волки не будут первыми хвататься за топор против орка, — произнёс он. — Но если другой клан поднимет оружие на нас, мы ответим так, чтобы это запомнили все.

По рядам прошёл другой гул. Более уверенный. Более понятный для них.

Вот это они принимали.

Не слабость.

Не мольбу.

Мир — но с клыками.

Гронк кивнул.

— Готовьте вестников. На рассвете они уйдут к Каменным Спинам, Пепельным Клыкам, Чёрным Бивням и Серым Рогам. Я созову совет вождей.

— Где? — спросил Харг.

Гронк посмотрел в сторону темнеющего горизонта.

— У Камня Ветров, — ответил он. — Там, где орки испокон веков клялись перед войной. Теперь они поклянутся перед будущим.

И в тот вечер, среди дыма погребального костра и сухого ветра, впервые за многие века в орочьем стойбище родилась мысль, страшнее любой битвы.

Мысль о том, что орки могут стать единым народом.

***

На рассвете вестники ушли.

Четверо орков — быстрых, выносливых, умеющих молчать и не отводить глаз под чужим взглядом. Каждый нёс знак Бурых Волков: полоску бурой кожи, обмотанную вокруг копья. Не знак мира — у орков такого знака не было. Но знак того, что они пришли не для немедленной резни.

Они отправились к Каменным Спинам, Пепельным Клыкам, Чёрным Бивням и Серым Рогам.

Гронк знал: одни захотят убить гонцов на месте. Другие — поднимут их на смех. Третьи приедут лишь затем, чтобы посмотреть на молодого вождя, осмелившегося говорить о вещах, которых орки веками избегали.

Но кто-то всё равно должен был прийти.

Потому что голод понимали все.

***

Камень Ветров стоял посреди голой равнины — древний, тёмный, иссечённый временем и клинками. Никто уже не помнил, кто поставил его первым. Одни говорили, что его вбили в землю сами предки. Другие — что он торчит из костей мира. Орков мало волновало, где здесь правда. Для них он был местом клятв, вызовов и кровной вражды.

Здесь объявляли войну.

Здесь делили добычу.

Здесь скрепляли союзы, которые редко переживали хотя бы одну зиму.

В тот день ветер был сухим и злым. Он гнал по равнине пыль, трепал меха на плечах воинов и свистел в трещинах древнего камня.

Гронк прибыл первым.

С ним пришли двадцать Бурых Волков — не так много, чтобы это выглядело угрозой, но и не так мало, чтобы показаться слабостью. По правую руку от него стоял Харг. По левую — Ругар, всё ещё хмурый, но уже не спорящий при каждом слове. За спиной держались ещё несколько опытных воинов и старая Урма, настоявшая, что тоже поедет.

— Если речь пойдёт о будущем клана, — сказала она перед отъездом, — я хочу слышать ложь собственными ушами.

Гронк не стал возражать.

Он стоял у Камня Ветров и ждал.

Первыми появились Серые Рога.

Их было пятнадцать. Высокие, худые, закутанные в серые шкуры, они двигались почти бесшумно, будто не шли по земле, а скользили над ней. Их вождь, орк по имени Шаграт, был стар, но ещё не слаб. Его лицо напоминало высохшую кору, а глаза смотрели цепко и холодно.

Он остановился в нескольких шагах от Гронка и долго, не мигая, изучал его.

— Значит, это ты, — сказал он наконец. — Сын Дракара.

— Я Гронк, вождь Бурых Волков, — ответил тот.

— Посмотрим, — сухо бросил Шаграт. — Пока я вижу только молодого орка, решившего созвать старших.

Но всё же он остался.

Вторыми прибыли Чёрные Бивни.

С ними пришёл вождь Борх — тяжёлый, широкий, с ломаным носом и шеей такой толщины, будто её вырубили из ствола дерева. Он смеялся ещё до того, как подъехал ближе.

— Ха! — рявкнул он, спрыгивая с лошади. — Я сказал своим, что еду либо на совет, либо на лучшую шутку этого лета.

За его спиной загоготали воины.

— Если это шутка, — продолжал Борх, хлопнув ладонью по топору, — надеюсь, она будет длинной. Я люблю хорошие шутки.

Харг сжал копьё, но Гронк даже не повёл глазом.

Третьими пришли Каменные Спины.

Они двигались плотной, кучной группой, как бойцы, готовые в любой миг сомкнуть щиты. Их вождём был Уртог — старый орк с перебитой рукой и лицом, испещрённым рубцами. Он не смеялся. Не презирал. Только смотрел так, словно пытался заранее понять, где в этой затее спрятана ловушка.

Последними появились Пепельные Клыки.

И вместе с ними пришла беда.

Их вёл Горн.

Он был моложе большинства вождей, но старше Гронка на добрый десяток зим. Высокий, жилистый, с пепельно-белой полосой волос, стянутых в хвост, и глазами, в которых жила только одна жажда — ударить первым. Он двигался как хищник, уверенный, что в любом кругу именно он опаснее всех.

Едва подойдя, он окинул взглядом Бурых Волков и усмехнулся:

— А я-то думал, нас позвали на совет. А тут похоже на похороны, которые забыли закончить.

Несколько Пепельных Клыков заржали.

Ругар дёрнулся было вперёд, но Харг удержал его за плечо.

Гронк шагнул навстречу Горн.

— Ты пришёл, — сказал он.

— Пришёл, — оскалился тот. — Хотел увидеть орка, который решил, что слова могут заменить кровь.

— Нет, — спокойно ответил Гронк. — Я решил, что кровь должна литься не зря.

Улыбка Горна стала уже.

— Посмотрим.

Когда все вожди и их сопровождающие заняли места вокруг Камня Ветров, над равниной повисло тяжёлое молчание. Никто не садился. Орки не любили показывать расслабленность там, где в любую минуту всё могло обернуться дракой.

Ветер свистел в трещинах древнего камня.

Гронк вышел вперёд.

Он чувствовал на себе взгляды — насмешливые, настороженные, откровенно враждебные. Чувствовал, как за каждым его словом будут искать слабость. Как каждую паузу попытаются разорвать смехом.

Но отступать было поздно.

— Вы пришли, — сказал он. — Уже одно это значит, что не только я вижу: с орками что-то не так.

Борх фыркнул.

— С орками всё так, мальчишка. Не так с этой землёй.

— Земля умирает, — отрезал Гронк. — И мы вместе с ней.

Он повернулся так, чтобы видеть всех сразу.

— Леса пустеют. Вода уходит. Добычи всё меньше. Наши дети растут на голоде. Мы режем друг друга за падаль и высохшие ручьи, а потом зовём это древним порядком. Но это не порядок. Это медленная смерть.

Шаграт из Серых Рогов сощурился, но промолчал.

Уртог из Каменных Спин чуть склонил голову, словно соглашаясь хотя бы с частью сказанного.

А Борх уже оскалился в весёлом раздражении.

— И ради этого ты нас созвал? — спросил он. — Чтобы сообщить, что вода мокрая, а голод злой? Мы и без тебя знаем, как живём.

— Знаете, — кивнул Гронк. — Но ничего не меняете.

Он сделал ещё шаг.

— С запада давят люди. С юга — гномы. С востока — эльфы. Мы зажаты между чужими землями и морем. Если продолжим жрать друг друга, нам не понадобится великий враг. Мы сами всё сделаем за него.

— Хватит трепаться, — бросил Горн. — Говори, чего хочешь.

Гронк посмотрел прямо на него.

— Я хочу, чтобы кланы перестали воевать между собой. Чтобы мы собрались в союз. Чтобы говорили и били как один народ. Чтобы орки стали едины.

После этих слов над равниной словно что-то треснуло.

Борх расхохотался первым — громко, открыто, с удовольствием.

— Едины! — повторил он сквозь смех. — Слышали? Мальчишка хочет связать волков одной верёвкой!

За ним засмеялись Чёрные Бивни. Несколько Пепельных Клыков тоже оскалились. Даже среди Каменных Спин кто-то криво усмехнулся.

Только Шаграт не смеялся.

И Уртог молчал.

Гронк дождался, пока хохот начнёт стихать сам.

— Смейтесь, — сказал он. — Но смеётесь вы не надо мной. Над собой. Потому что каждый из вас знает: поодиночке ваши кланы уже слабее, чем были при отцах ваших отцов.

Это ударило точнее, чем крик.

Борх перестал смеяться.

Уртог нахмурился.

Горн сузил глаза.

— Сильный клан не нуждается в цепях, — процедил он. — Особенно в цепях, которые ему пытается надеть сопляк.

— Я не предлагаю цепи, — ответил Гронк. — Я предлагаю выбор. Либо мы перестаём тратить копья друг на друга. Либо однажды чужие короли будут делить наши кости.

— Пусть попробуют, — рявкнул Борх.

— Они попробуют, — спокойно сказал Гронк. — Когда увидят, что мы сами ослабили себя достаточно.

Шаграт заговорил впервые:

— Что именно ты предлагаешь, сын Дракара?

Вот оно.

Первый вопрос без насмешки.

Гронк повернулся к нему.

— Перемирие между кланами на один год. Обмен вестниками. Общий учёт воды, охотничьих троп и пастбищ. Совет вождей в начале каждой луны. И если люди, эльфы или гномы вторгнутся на земли любого из нас — остальные отвечают вместе.

На этот раз смеха не было.

Слишком конкретно.

Орки не любили долго думать, но простую выгоду понимали быстро.

Уртог медленно почесал шрам на щеке.

— А кто будет решать споры? — спросил он. — Когда два клана захотят одну реку? Или один скажет, что другой зашёл на его землю?

— Совет вождей, — сказал Гронк. — При свидетелях. По слову и силе.

Горн презрительно сплюнул.

— Значит, ты хочешь, чтобы мы вместо боя сидели и слушали чужой лай?

— Если этот лай спасёт сотню орков, а не похоронит их, — да.

Горн шагнул вперёд.

— Нет. Ты хочешь сделать орков мягкими. Приручить их. Чтобы мы стали как люди — с их законами и тряпками.

— Нет, — голос Гронка тоже стал жёстче. — Я хочу, чтобы орки перестали быть дураками.

Воины вокруг зашевелились.

Это было опасное слово.

Горн оскалился, и на миг стало ясно: он только и ждал повода.

— Повтори.

— Мы сильны в бою, — сказал Гронк, не отводя взгляда. — Но если сила идёт без ума, ею пользуется любой, кто умнее. Мы бьёмся хорошо. А живём — как идиоты.

Воздух будто натянулся.

Горн подошёл ещё ближе, почти вплотную.

— Ты оскорбляешь всех нас у Камня Ветров.

— Я говорю правду.

— Правда? — тихо переспросил Горн. — Тогда вот моя правда, щенок. Ты боишься быть орком. Боишься крови. Боишься делать то, что делали твои предки. Потому и прячешь страх за большими словами.

Ругар дёрнулся. Харг тихо выругался себе под нос. Даже Борх перестал улыбаться, почуяв драку.

Гронк же стоял неподвижно.

— Если бы я боялся крови, — сказал он, — я бы не пришёл сюда.

Горн чуть склонил голову набок.

— Нет. Но, может, ещё успеешь её увидеть.

И он ударил.

Без предупреждения. Быстро, резко — костяным навершием топорища, целя Гронку в висок.

Но Гронк ждал именно этого.

Он отшатнулся на полшага, удар прошёл мимо, и в ту же секунду Гронк врезал Горну локтем в горло. Тот захрипел, но не отступил — рванулся вперёд, сметая его плечом. Оба рухнули в пыль у подножия Камня Ветров.

Вокруг заорали.

Воины схватились за оружие, но старшие вожди рявкнули каждый на своих, не давая бойне вспыхнуть.

— Назад!

— Не лезть!

— Пусть сами!

Горн был тяжелее и злее. Он навалился сверху, пытаясь вдавить Гронка в землю и выхватить нож. Гронк перехватил его запястье обеими руками, напрягся всем телом, зубами сдерживая рычание. Лезвие дрожало всего в ладони от его лица.

Пыль забивалась в рот. Кровь стучала в висках.

Сейчас, мелькнуло у него в голове. Если проиграешь сейчас — они не услышат уже ничего.

Горн зарычал и надавил сильнее.

И тогда Гронк внезапно отпустил одну руку, вцепился противнику в глазницу большим пальцем. Горн взвыл, дёрнулся назад — и этого хватило. Гронк рванулся вверх, ударил лбом в переносицу, потом перекатился, сбрасывая его с себя.

Оба вскочили почти одновременно.

Горн уже держал нож.

Гронк выдернул из-за пояса короткий боевой клинок.

Они закружили в пыли.

— Давай, — прошипел Горн сквозь кровь из разбитого носа. — Покажи всем, какой ты вождь.

Он атаковал первым — низко, быстро, с уколом под рёбра. Гронк ушёл в сторону, нож прочертил по его доспеху. Он ответил рубящим сверху — Горн блокировал, но слишком широко. Гронк ударил его коленом в бедро.

Горн не вскрикнул. Только ощерился ещё сильнее.

Второй обмен был короче. Сталь лязгнула о сталь. Пыль взвилась. И вдруг Гронк поймал момент: Горн слишком раскрылся, надеясь на ярость больше, чем на умение.

Гронк шагнул внутрь удара.

Резко.

Жёстко.

Его клинок остановился у самого горла Горна.

А нож Горна так и остался в стороне, не успев дойти.

Они замерли.

Одно движение — и всё было бы кончено.

Пепельные Клыки уже зарычали, готовые броситься вперёд.

Но Гронк не добил.

Он тяжело дышал, не отрывая глаз от Горна.

Потом медленно отвёл клинок.

— Если бы я хотел твоей смерти, — сказал он громко, чтобы слышали все, — ты бы уже кормил пыль.

Горн стоял, раздувая ноздри от ярости и унижения. Кровь стекала с его подбородка.

— Так добей, — прошипел он. — Или замолчи навсегда.

— Нет, — ответил Гронк. — Я не звал вас сюда, чтобы убивать тех, кто со мной не согласен.

Борх хмыкнул.

Шаграт сощурился ещё сильнее.

А Уртог впервые посмотрел на Гронка уже не как на юнца, а как на равного.

— Я звал вас, — продолжил Гронк, — чтобы вы увидели: я не прошу мира от слабости. Я предлагаю его от силы.

Эти слова повисли над Камнем.

Сила.

Вот что орки понимали.

Он убрал клинок в ножны.

— Горн хотел узнать, боюсь ли я крови. Теперь знает. Остальные тоже могут проверить. Но после этого всё равно придётся ответить на мой вопрос.

Он медленно обвёл взглядом вождей.

— Хотите ли вы и дальше жить так, как жили ваши деды, — всё беднее, всё злее, всё ближе к гибели? Или хотя бы раз попробуете стать чем-то большим, чем стаей кланов, грызущих друг другу глотки?

Тишина.

Только ветер.

Потом заговорил Шаграт:

— Один год перемирия, — сказал он. — Для начала. Серые Рога согласны попробовать. Но если нас обманут, кровь польётся втрое сильнее.

— Каменные Спины тоже, — после паузы произнёс Уртог. — Не потому, что я верю в мечты. А потому, что умею считать воинов. Их у меня меньше, чем десять зим назад.

Это уже было много.

Слишком много, чтобы отмахнуться.

Борх помолчал, поигрывая пальцами на рукояти топора.

— Я не люблю советы, — буркнул он. — И не люблю, когда кто-то говорит так, будто умнее меня. Но ты не добил Пепельного Клыка, хотя мог. Значит, либо ты дурак, либо и вправду хочешь чего-то другого. Чёрные Бивни подождут и посмотрят.

— Это не согласие, — заметил Харг.

— Но и не отказ, — оскалился Борх.

Теперь все взгляды обратились к Горну.

Тот вытер кровь тыльной стороной ладони и усмехнулся. Но в усмешке было уже меньше уверенности.

— Пепельные Клыки не склоняются, — сказал он. — Ни перед тобой, ни перед этим камнем, ни перед твоими словами. Но... — он сплюнул в пыль, — я не отказываюсь. Пока.

Это было сказано так, словно он обещал укусить позже.

Гронк кивнул.

— Тогда слушайте.

Он подошёл к Камню Ветров и положил ладонь на его шероховатую поверхность.

— Через одну луну каждый клан пришлёт сюда по два представителя. Не только воинов. Тех, кто знает воду, скот, запасы, охотничьи тропы. Мы начнём считать, что у нас осталось. Не для слабости. Для войны, если она придёт извне.

Урма одобрительно хмыкнула у него за спиной.

— До тех пор, — продолжал Гронк, — ни один клан не нападает на другой первым. Споры решаются здесь. У Камня Ветров. Перед свидетелями.

— А если кто-то нарушит клятву? — спросил Шаграт.

Гронк убрал руку с камня.

— Тогда остальные увидят, кто из нас орк, думающий о будущем, а кто — пёс, рвущий всё, до чего может дотянуться.

Горн снова ощерился, но промолчал.

Один за другим вожди подошли к Камню.

Не как братья. Не как друзья.

Как хищники, решившие на время не вцепляться друг другу в глотки.

Шаграт коснулся камня первым.

За ним — Уртог.

Потом Борх, нехотя, с кривой рожей.

Горн подошёл последним и приложил ладонь так, словно хотел не поклясться, а оставить след для будущей мести.

Но он всё же сделал это. И этого было достаточно.

Когда совет закончился и кланы начали расходиться, Харг подошёл к Гронку и негромко сказал:

— Сегодня ты выиграл больше, чем драку.

Гронк смотрел вслед удаляющимся Пепельным Клыкам.

— Нет, — ответил он. — Сегодня я только сделал так, чтобы они начали ждать моей ошибки.

Харг усмехнулся без веселья.

— Для вождя это уже почти одно и то же.

Ветер снова ударил в Камень Ветров.

Гронк поднял взгляд к тёмному небу.

Первый шаг был сделан.

Но теперь всё стало по-настоящему опасным.

Потому что идея, однажды сказанная вслух, уже не умирает легко.

А значит, отныне у неё будут враги.

И чем сильнее будет расти мечта об Оргоне, тем больше крови она потребует.

Глава 21. Проверка

Первая проверка пришла раньше, чем Гронк ожидал.

Не через луну.

Даже не через две недели.

На девятый день после совета у Камня Ветров в стойбище Бурых Волков примчался гонец из Серых Рогов.

Конь под ним был в мыле, сам орк — в пыли и засохшей крови. Он едва удержался в седле, въезжая во двор, а потом почти сразу рухнул на колени перед Гронком.

— К Вороньему Ключу, — прохрипел он. — Скорее.

Гронк не стал тратить слов.

— Кто?

— Пепельные Клыки.

По двору словно прошёл холодный ветер.

Харг выругался.

Ругар оскалился, будто только и ждал этого дня.

— Я говорил, — бросил он. — Не держат они клятв.

Гонец поднял голову.

— Шестеро наших убиты. Двое ещё дышали, когда я уходил. Шаграт собирает воинов. Если Горн не отступит, к вечеру там начнётся бойня.

Гронк уже шагал к оружейной стойке.

— Сколько у нас времени?

— Мало.

— Тогда хватит болтать.

Воронья Ключ был не рекой и даже не настоящим источником — просто глубокой каменной впадиной, в которой после редких дождей дольше всего держалась вода. В хорошие годы из-за неё спорили редко. В плохие — возле неё умирали.

Когда Гронк и его воины добрались до места, солнце уже стояло высоко.

Ключ лежал между чёрных скал, похожих на обломанные клыки. Вокруг клубилась пыль, а сама вода внизу блестела тускло и жадно — слишком малая, чтобы утолить ту ярость, которую собрала вокруг себя.

С одной стороны стояли Серые Рога.

Молчаливые, натянутые, с копьями в руках и серыми шкурами на плечах. Перед ними, на голой земле, лежали три тела, накрытые плащами.

С другой стороны — Пепельные Клыки.

Их было больше. Они держались наглее, громче, будто уже считали ключ своим. Несколько воинов сидели прямо на камнях у воды, демонстративно не убирая рук с рукоятей топоров.

Между двумя отрядами стоял Шаграт.

А напротив него — Горн.

Когда Гронк подъехал, оба обернулись.

— Хорошо, — сказал Горн с кривой усмешкой. — А я уж думал, ты не успеешь увидеть, как трещит твоя великая клятва.

Шаграт не усмехался.

Лицо старого вождя было страшнее ярости — слишком неподвижное.

— Твои щенки ударили первыми, — произнёс он. — Моих охотников зарезали у воды.

— Твои охотники полезли туда, где им нечего было делать, — отрезал Горн. — Воронья Ключ давно пустовал. Мы взяли его.

— Взяли? — голос Шаграта стал ниже. — Ты зовёшь это так? Тогда я покажу тебе, как Серые Рога берут.

Его воины подняли копья.

Пепельные Клыки заорали в ответ.

Ещё одно слово — и всё было бы кончено.

Гронк шагнул между ними.

— Оружие вниз.

Никто не послушался.

Тогда он рявкнул так, что голос ударился о скалы:

— Я сказал — вниз!

На этот раз часть воинов всё же замерла. Не из покорности. От неожиданности.

Горн сощурился.

— А если нет?

Гронк посмотрел на него прямо.

— Тогда первым я убью того, кто ослушается.

Несколько мгновений стояла тишина.

Потом Шаграт опустил копьё первым.

Не потому, что успокоился.

Потому, что хотел суда.

Горн медленно усмехнулся и сделал знак своим.

— Говори, вождь Бурых Волков. Посмотрим, как ты будешь латать дыру в своей клятве.

Гронк не ответил сразу. Он подошёл к телам Серых Рогов и откинул плащ с ближайшего.

Молодой орк. Почти мальчишка.

Горло было перерезано так глубоко, что голова едва держалась на шее.

Второй лежал ничком — с копьём между лопаток.

Третий был старше, широкоплечий, с рассечённым лбом и сломанной рукой. Похоже, он дрался дольше остальных.

Гронк присел у мёртвых.

Следы вокруг читались легко даже для не лучшего следопыта. Бой начался не лицом к лицу. Удар пришёл сверху, со скал. Потом Серых Рогов загнали вниз, к воде. Один пытался уйти. Его догнали.

Харг подошёл, тоже оглядел землю и хмуро сплюнул.

— Это не спор за ключ, — пробормотал он. — Это была резня.

Шаграт услышал.

— Да.

Горн тут же шагнул вперёд.

— Следи за языком, старик.

— Следить должен был ты, — холодно бросил Шаграт. — За своими.

Гронк поднялся.

— Кто выжил?

Из строя Серых Рогов вывели раненого. Левый бок у него был перетянут окровавленной тканью, один глаз почти заплыл. Но держался он прямо.

— Имя?

— Нарг.

— Говори.

Нарг сплюнул кровь в пыль.

— Мы пришли к ключу до рассвета. Пятеро. Хотели набрать воды и уйти. Пепельные уже были наверху, в камнях. Не вышли говорить. Сразу метнули копья. Потом посыпались вниз.

— Врёт, — лениво сказал Горн.

— Я ещё не закончил, — прохрипел Нарг и, не отрывая взгляда от Пепельных Клыков, продолжил: — Тора убили первым. В спину. Марару перерезали горло, когда он уже лежал. Я видел того, кто это сделал.

— Кто? — спросил Гронк.

Нарг поднял руку и ткнул пальцем в молодого воина среди Пепельных Клыков.

Тот был крепкий, быстрый на вид, с двумя костяными подвесками на шее и ещё не устоявшейся жестокостью на лице — той самой, что любит кровь, пока не знает её цены.

— Гелг, сын Кхарта, — сказал Нарг.

В рядах Пепельных Клыков кто-то хмыкнул, кто-то оскалился.

Гелг не отвёл глаз.

— Он полез на нашу воду, — сказал молодой орк. — Я его и прирезал.

Эти слова повисли в воздухе.

Шаграт чуть подался вперёд.

Его воины тоже.

Но Гронк поднял руку, останавливая их.

— На вашу воду? — переспросил он у Гелга.

— Да.

— После клятвы у Камня Ветров?

Гелг пожал плечами, будто не понимал, в чём вообще вопрос.

— Мы пришли первыми. Значит, наша.

Вот оно.

Не заговор.

Не измена.

Просто обычная орочья правда: кто сильнее, тот и прав.

И именно с этой правдой Гронк теперь должен был биться.

Он медленно повернулся к Горну.

— Это твои слова?

Горн скрестил руки на груди.

— Это слова воина, который взял то, что смог удержать.

— И убил орков, с которыми ты клялся не драться первым.

— Я клялся не нападать на клан, — ответил Горн. — А не отдавать воду всякому, кто первым опустил в неё бурдюк.

Умно.

Грубо.

И достаточно по-орочьи, чтобы многие могли за это уцепиться.

Несколько Пепельных Клыков одобрительно заворчали.

Даже у Чёрных Бивней, прибывших позже и теперь стоявших чуть поодаль, часть воинов переглянулась с интересом: такой спор был им понятнее, чем все речи о единстве.

Гронк это видел.

Если он сейчас даст слабину, клятва рассыплется.

Если заговорит как человек, его просто не услышат.

Он шагнул к самой кромке воды и резко вонзил копьё в землю.

— Слушайте все.

Голоса стихли.

— У Камня Ветров мы клялись не в том, кому принадлежит каждая лужа. Мы клялись в другом: не хвататься за оружие первым против орка, пока спор не вынесен на совет.

Он повернулся так, чтобы видеть оба клана.

— Если сегодня я позволю Пепельным Клыкам оставить за собой этот удар, завтра Каменные Спины так же возьмут пастбище. Послезавтра Чёрные Бивни вырежут охотников Серых Рогов. А через месяц каждый будет клясться, что он просто пришёл первым.

Никто не засмеялся.

Потому что все поняли: именно так и будет.

Горн сделал шаг вперёд.

— И что ты скажешь? Что мальчишка, проливший кровь, разрушил союз? Нет. Союз рушится потому, что ты пытаешься приручить волков. Вода достаётся сильному.

Гронк кивнул.

— Верно. Сильному.

Он перевёл взгляд на Гелга.

— А сильный умеет отвечать за свой удар.

Молодой Пепельный Клык оскалился, всё ещё не понимая.

— Ты нарушил клятву, данную у Камня Ветров, — сказал Гронк. — Убил первым, не вынеся спор на совет. Ты не просто зарезал Серого Рога. Ты плюнул на слово, которое слышали все кланы.

Теперь зашевелились не только Серые Рога.

Уртог, вождь Каменных Спин, стоявший в стороне, негромко бросил:

— Это правда.

Борх из Чёрных Бивней тоже помрачнел.

— Если так пойдёт, перемирие и вправду сдохнет раньше луны.

Горн резко повернул голову к ним.

— И вы будете учить меня, как орку брать воду?

— Нет, — проворчал Борх. — Но я не люблю клятвы, которые держатся меньше, чем запах жареного мяса.

Гронк понял: миг настал.

Он посмотрел на Горну и произнёс так громко, чтобы слышали все:

— Есть только два пути.

Пыльный ветер метнулся между скал.

— Первый: ты выдаёшь Гелга и двух воинов, что били вместе с ним. Серые Рога сами решат их участь перед Камнем Ветров. После этого Воронья Ключ на одну луну остаётся общим — под надзором обоих кланов.

По рядам Пепельных Клыков прокатилось рычание.

— Второй путь, — продолжил Гронк, — ты отказываешься. Тогда Пепельные Клыки объявляются клятвопреступниками. И каждый клан здесь увидит, что твоё слово не стоит ничего. А значит, когда завтра удар придёт уже по тебе, никто не будет обязан поднимать копьё за Пепельных.

Вот теперь наступила настоящая тишина.

Потому что это был удар уже не в гордость, а в будущее.

Горн смотрел на Гронка долго. Очень долго.

В его глазах жила та самая жажда — ударить прямо сейчас, плюнуть на всё, устроить бойню и доказать, что страх сильнее любых слов.

Но рядом стояли не только его воины.

Здесь были Шаграт, Уртог, Борх, Бурые Волки.

И все ждали.

Не речи.

Выбора.

Гелг, всё ещё не понимая до конца, шагнул к Горну.

— Вождь, — хрипло сказал он. — Мы взяли воду. Мы сделали как надо. Скажи слово — и мы вырежем этих...

Горн ударил его прежде, чем тот договорил.

Тыльной стороной кулака. Так сильно, что молодой орк рухнул на колени.

Никто не шелохнулся.

Горн смотрел на него сверху вниз.

— Ты сделал не как надо, — тихо произнёс он. — Ты сделал так, что теперь все смотрят на меня, как на дурака, не умеющего держать своих псов.

Гелг поднял ошарашенный взгляд.

— Но...

Горн выдернул из-за пояса топор.

Серые Рога замерли. Пепельные Клыки тоже.

— Я не склоняюсь перед тобой, Гронк, — сказал Горн, не отрывая глаз от своего воина. — И не отдаю своих по приказу. Но и слово моё не будет вонять слабостью.

Он схватил Гелга за волосы и дёрнул голову назад.

Тот только успел вскрикнуть.

Топор опустился один раз.

Коротко.

Тяжело.

Голова не слетела, но шея была разрублена почти до конца. Гелг повалился в пыль, захлёбываясь кровью, и дёрнулся ещё дважды.

Никто не произнёс ни звука.

Горн выпрямился.

Лицо его было забрызгано кровью собственного воина.

— Вот мой ответ, — сказал он.

Потом повернулся к двум другим, названным Наргом.

Те уже побледнели.

— Вы были с ним?

Один кивнул сразу.

Второй попытался что-то сказать, но Горн даже не дал ему открыть рот.

— Прочь с глаз. На три луны. Без права пить у наших костров. Вернётесь раньше — сдохнете.

Это было почти так же страшно, как смерть.

Для орка изгнание означало признание: ты опозорил свой клан.

Горн опустил топор.

— Этого достаточно?

Шаграт смотрел на умирающего Гелга без всякой жалости.

— За кровь — да, — произнёс он. — За доверие — нет.

— Доверия и не было, — оскалился Горн.

Гронк подошёл ближе.

— Воронья Ключ остаётся общим на одну луну, как я сказал.

Горн уже хотел возразить, но увидел, что Уртог и Борх молча встали рядом с Гронком.

Не из дружбы.

Из расчёта.

Если сейчас сломать решение, всё посыплется для всех.

Горн шумно выдохнул через нос.

— Пусть будет так.

Шаграт кивнул.

— Мои воины будут брать воду утром. Твои — вечером. Если кто-то нарушит это, я не пришлю гонца во второй раз.

— И я тоже, — процедил Горн.

На этом всё и закончилось.

Не миром.

Не согласием.

Просто тем редким мгновением, когда орки решили не убивать друг друга прямо сейчас.

Тело Гелга осталось лежать у ключа, пока обе стороны расходились.

Никто не забрал его сразу.

Так было даже правильнее.

Пусть вода смотрит на того, кто решил, что сила освобождает от слова.

Когда Пепельные Клыки ушли, Харг подошёл к Гронку.

— Ты видел? — тихо спросил он. — Он убил своего, но не ради тебя.

— Знаю, — ответил Гронк.

— Ради себя.

— Тем лучше. Пока им выгодно держать слово, оно будет жить.

Ругар, стоявший неподалёку, всё ещё смотрел вслед Горну.

— Значит, вот так теперь будет? — спросил он. — Не бить сразу. Сначала смотреть, кто прав. Потом резать своих, если надо?

Гронк повернулся к нему.

— Вот так теперь будет, если мы хотим дожить до больших войн, а не сдохнуть в мелких.

Ругар долго молчал.

Потом кивнул.

Неохотно.

Но уже без прежней насмешки.

Шаграт подошёл последним.

Старый вождь посмотрел на тело своего убитого воина, потом на кровь у воды, потом на Гронка.

— Сегодня перемирие не умерло, — сказал он. — Но я понял кое-что.

— Что?

— Чтобы орки не убивали друг друга, нужен вождь ещё более жёсткий, чем для войны.

Гронк ничего не ответил.

Потому что Шаграт был прав.

Глядя на Воронью Ключ, где рядом лежали мёртвый Серый Рог и мёртвый Пепельный Клык, он ясно понял: объединить орков будет куда труднее, чем победить их.

Война была им привычна.

Порядок — нет.

А значит, за каждую новую клятву ему придётся платить снова и снова.

Не мечтой.

Не словами.

Силой, которую признают даже те, кто её ненавидит.

***

После Вороньего Ключа в стойбище Бурых Волков стало тише.

Но это была не спокойная тишина.

Так молчит зверь, которому накинули петлю на шею и который ещё не решил — рвать её сразу или подождать.

Старшие одобряли Гронка вслух редко, но всё чаще кивали, когда он проходил мимо. Урма пересчитывала запасы уже без прежнего ворчания. Харг говорил о дозорах так, будто клан и впрямь готовится не к мелкой драке, а к чему-то большему.

Зато молодые хмурились.

Они видели не то, что видел Гронк.

Не сохранённое перемирие.

Не клан, избежавший бессмысленной бойни.

Не силу, которой пришлось удержать скалы от крови.

Они видели другое: их вождь стоял между чужими кланами, как судья;

их вождь говорил о правилах;

их вождь заставил орков слушать, прежде чем убивать.

Для старших в этом была власть.

Для молодых — почти унижение.

А голод делал всё хуже.

На третий день после Вороньего Ключа охотники вернулись с пустыми руками.

На четвёртый пришлось резать одну из старых коз, которую Урма держала на крайний случай.

На пятый ветер принёс запах дождя, но дождь так и не пришёл.

И в тот же вечер Гронк заметил, что у дальнего костра молодые воины сидят слишком тесно, говорят слишком тихо и замолкают слишком быстро, когда мимо проходит кто-то из старших.

Он не подал вида.

Но Харгу сказал:

— Следи за Даргом, сыном Мурха.

Харг хмыкнул.

— Я и сам на него смотрю. У него глаза голодного пса. Такие либо первыми бегут в бой, либо кусают хозяина.

Дарг был силён, быстр и слишком уверен в том, что сила сама по себе даёт право. Высокий, с грубым лицом и кривым шрамом на подбородке, он ещё не успел совершить ничего великого, но уже держался так, будто мир задолжал ему славу.

Рядом с ним всё чаще крутились ещё четверо молодых: Зерн, Бугра, Хатт и Лок. Все из тех, кто родился уже в плохие годы и потому считал терпение роскошью стариков.

Ругар сидел то с ними, то отдельно.

Это Гронк тоже заметил.

Но пока молчал.

Они ушли ночью.

Без разрешения.

Без слов.

Так уходят те, кто заранее знает: если спросить, им запретят.

Утром их отсутствие заметили не сразу. А когда заметили, было уже поздно.

Вернулись они на рассвете.

Пятеро.

Пыльные, злые, возбуждённые, с кровью на руках и чужими лошадьми в поводу.

На шее Дарга висела срезанная пепельная коса — знак Пепельных Клыков.

По двору прокатился шум.

Кто-то из молодых радостно рявкнул.

Кто-то из старших выругался.

Урма закрыла глаза так, будто у неё внезапно разболелись зубы.

Дарг, не скрывая ухмылки, швырнул к общему костру окровавленный наплечник с меткой Пепельных Клыков.

— Вот, — сказал он громко. — Чтобы в стойбище снова пахло не счётом мешков, а страхом врагов.

Несколько молодых ударили кулаками в щиты.

Гронк вышел из шатра медленно.

Он уже всё понял.

По лицу Харга тоже было видно: понял.

— Сколько? — спросил Гронк.

Дарг вскинул подбородок.

— Один сдох. Второй ушёл, но с дырой в боку. Далеко не убежит.

— Где?

— У Чёрного Брода. Они шли вдвоём. Теперь один уже не идёт.

Он ждал похвалы.

Ждал, что хоть часть клана увидит в нём того, кто сделал то, на что не решился вождь.

Гронк подошёл ближе.

— Ты напал на Пепельных Клыков после клятвы у Камня Ветров.

Дарг оскалился.

— Я взял кровь за кровь.

— Не за нашу кровь.

— За орочью.

— Нет, — сказал Гронк. — За свою глупость.

Улыбка Дарга стала уже.

— Это ты так называешь добычу? Лошадей? Трофей? Напоминание Горну, что Бурые Волки не забыли, кто он такой?

— Я называю это ударом в спину перемирию, которого ты не понимаешь.

Дарг развёл руками, будто показывая всем вокруг пустое стойбище.

— Перемирие? А что нам дало твоё перемирие? Полный котёл? Много мяса? Широкую реку? Нет. Оно дало разговоры. А я привёл лошадей.

Среди молодых снова прокатился одобрительный гул.

Гронк услышал, как кто-то сказал:

— Вот это по-нашему.

— Хоть кто-то делает дело.

— Клыки у клана ещё не выпали.

Ругар стоял чуть в стороне и молчал.

Гронк посмотрел на него лишь коротко. Тот не отвёл взгляда, но и не шагнул ни к Даргу, ни к вождю.

Пока.

К полудню пришёл гонец.

Один.

Пепельный Клык на взмыленном сером коне, с перебинтованной рукой и засохшей кровью на боку. Тот самый, что ушёл живым.

Он въехал прямо в центр стойбища, не слезая с седла.

Несколько Бурых Волков уже взялись за оружие, но Гронк поднял руку.

Гонец сплюнул в пыль.

— Слово от Горна, — сказал он. — До захода солнца ты отдашь того, кто убил моего воина и взял наших коней. Иначе Пепельные Клыки решат, что слово Бурых Волков воняет хуже падали.

Дарг хмыкнул.

— Пусть придут и проверят.

Гонец даже не посмотрел на него.

Он смотрел только на Гронка.

— Горн сказал ещё вот что: у Вороньего Ключа он сам показал, как вождь отвечает за своих. Теперь твой черёд, сын Дракара.

После этого он развернул коня и уехал.

Никто его не остановил.

Потому что остановить было легко.

А вот ответить — трудно.

К вечеру всё стойбище собралось у главного костра.

Даже дети притихли. Даже собаки не лаяли. Все понимали: сейчас решится не только судьба одного самоуверенного молодого воина.

Сейчас станет ясно, чего стоит слово Гронка внутри собственного клана.

Дарг стоял открыто, не прячась. Рядом с ним — его четверо. За ними — почти все молодые, кто ещё не успел прославиться и потому жаждал громкого удара хоть куда-нибудь.

По одну сторону от Гронка были Харг, Урма и старшие. По другую — пустота, которую ещё надо было чем-то заполнить.

Гронк вышел к огню и некоторое время просто молчал.

Потом сказал:

— Дарг, сын Мурха, нарушил мой приказ. Нарушил клятву у Камня Ветров. Напал первым на Пепельных Клыков. Убил орка, с которым наш клан не находился в войне.

Дарг сплюнул.

— Я убил Пепельного Клыка. Не ребёнка и не овцу. Не вижу стыда.

— Стыд не в том, кого ты убил, — ответил Гронк. — Стыд в том, что ты сделал это без воли клана. Из жадности до славы. И теперь хочешь, чтобы за твою жадность платили все.

Шум у костра стал гуще.

Дарг шагнул вперёд.

— Нет. Я хочу, чтобы клан перестал прятаться за слова. Горн понимает только кровь. Ты сам это знаешь. Но вместо удара ты снова предлагаешь нам считать, ждать, обсуждать. Мы орки, Гронк. Не торговцы.

Несколько молодых воинов рявкнули в знак согласия.

Один даже крикнул:

— Если вождь боится кусать, волки сами найдут себе пасть!

Это уже было опасно.

Харг двинулся было вперёд, но Гронк остановил его жестом.

— Хорошо, — сказал он спокойно. — Раз уж решили сказать всё вслух, скажем до конца. Ты считаешь меня слабым?

Дарг не колебался ни мгновения.

— Да.

По кругу пошёл тяжёлый шум.

Вот теперь это был уже не просто спор у костра.

Это был вызов.

Гронк кивнул.

— Тогда говори дальше. Перед всем кланом.

Дарг расправил плечи, почувствовав, как внимание толпы переходит к нему.

— Я скажу. Ты заставил нас стоять между Серыми Рогами и Пепельными Клыками, будто мы пастухи чужой ссоры. Ты не взял кровь за смерть Дракара. Ты не пошёл давить слабых соседей, пока у нас ещё есть сила. Ты считаешь шкуры, воду и копья, как старая бабка считает крупу в мешке. А теперь хочешь отдать Пепельным своего воина — за то, что он сделал то, что должен был сделать каждый настоящий Бурый Волк.

Толпа качнулась.

Не вся.

Но заметно.

Гронк это видел.

Видел, как у молодых в глазах разгорается надежда: а вдруг сейчас вождь отступит? А вдруг проглотит это? А вдруг окажется, что достаточно просто орать громче?

Тогда всё, что он строил, рухнет здесь же, у собственного костра.

Он шагнул вперёд.

— Закончи.

Дарг уже почти рычал от возбуждения:

— Если твоё слово дороже крови клана — может, ты не тот, кто должен вести Бурых Волков.

Тишина ударила сильнее крика.

Вот оно.

Сказано.

Открыто.

По-орочьи.

Гронк кивнул ещё раз.

— Значит, ты бросаешь вызов.

Дарг оскалился.

— Да.

— На право вести клан?

— Да.

Гронк снял плащ и бросил его Харгу.

— Тогда круг.

Никто не спорил.

Никто не пытался отговорить.

У орков были слова для мира, для вражды, для крови, для клятвы. И почти все они рано или поздно сходились в одном месте — в круге, где решалось, кто имеет право приказывать другим.

Воины быстро расчистили пространство у костра.

Щиты сомкнулись кольцом.

Ветер шевельнул пламя.

Дарг вытащил топор — короткий, тяжёлый, удобный для ближней рубки.

Гронк взял было копьё, потом передумал и отложил его. Вместо него вынул короткий клинок и боевой нож.

Это заметили все.

Дарг рассмеялся.

— Правильно. Копьё — для тех, кто любит держать врага подальше.

— А нож — для тех, кто не боится подойти ближе, — ответил Гронк.

Смех оборвался.

Они пошли по кругу.

Дарг двинулся первым — резко, без разведки, как и жил. Топор свистнул сверху вниз, а следом сразу пошёл боковой удар по рёбрам. Гронк ушёл в сторону, и лезвие лишь скользнуло по кожаной броне.

Дарг был силён.

Очень силён.

И быстр для такой ширины плеч.

Он давил серией ударов, надеясь смять Гронка яростью прежде, чем тот успеет что-то придумать. Топор гудел в воздухе, пламя костра дёргалось, искры летели под ноги.

Гронк не отвечал сразу.

Только смещался.

Только читал.

Только ждал.

Дарг заметил это и взревел:

— Вот! Опять пятится!

И рванулся ещё злее.

Этого Гронк и ждал.

Следующий удар вышел слишком широким. Дарг вложил в него не только руку, но и всю досаду, весь голод, всю жажду доказать, что он уже почти вождь.

Топор ушёл мимо.

Гронк шагнул внутрь.

Клинок полоснул Дарга по предплечью — не глубоко, но достаточно, чтобы ослабить хват. Следом рукоять ножа врезалась ему в челюсть.

Дарг качнулся, но не упал. Наоборот — рванулся вперёд, почти обняв врага, пытаясь свалить его и задавить массой.

Они сцепились впритык.

Плечо в плечо.

Лицо в лицо.

Рычание в рычание.

Дарг был тяжелее. Он начал продавливать.

Молодые у круга заорали одобрительно.

И тут Гронк сделал то, чего Дарг не ждал.

Он не стал упираться.

Вместо этого отступил на полшага назад и вниз, позволяя всей тяжести противника провалиться вперёд, а потом резко ударил коленом в его опорную ногу.

Хруст был негромким.

Но его услышали все.

Дарг рухнул на одно колено.

Гронк тут же ударил рукоятью клинка в висок. Ещё раз. И ещё.

Дарг, шатаясь, попытался подняться, нащупал топор левой рукой и с диким рыком рубанул снизу вверх.

Гронк едва успел отвернуться.

Лезвие вспороло ему щёку.

Кровь брызнула.

Толпа взревела.

Теперь бой стал настоящим.

Дарг, уже хромая, но обезумев от боли и ярости, бросился снова. Не думал. Не считал. Просто шёл убивать.

Гронк встретил его жёстко.

Подбил руку с топором.

Ударил локтем в горло.

Повернулся корпусом.

Нож вошёл под ключицу.

Неглубоко.

Но точно.

Дарг захрипел.

Ещё держался.

Ещё тянулся к горлу Гронка.

И тогда Гронк ударил второй рукой — коротким клинком, снизу вверх, под рёбра.

Дарг застыл.

Глаза его широко раскрылись, будто он только теперь понял, что круг — не место для крика. Это место, где либо ведёшь клан, либо перестаёшь говорить навсегда.

Он рухнул на бок у самого костра.

Пыль смешалась с кровью.

Несколько мгновений никто не шевелился.

Гронк стоял над телом, тяжело дыша, с окровавленным лицом и двумя клинками в руках.

Потом вытер один клинок о мех Дарга и поднял голову.

— Кто ещё считает, что я боюсь кусать?

Никто не ответил.

Молодые, ещё минуту назад шумевшие громче всех, теперь молчали.

Потому что одно дело — презирать порядок.

И совсем другое — видеть, как порядок убивает быстрее ярости.

Гронк перевёл взгляд на четверых, ходивших с Даргом.

— Шаг вперёд.

Они не двинулись.

Тогда Ругар вышел первым.

Не к ним.

К Гронку.

Он встал справа от вождя и, не глядя на молодых, сказал:

— Он велел — шаг вперёд.

Это решило всё.

Потому что Ругар был одним из них. Одним из молодых, злых, ждущих случая доказать силу. И если уж он выбрал сторону, остальным стало труднее прятаться за толпой.

Один за другим четверо вышли в круг.

Зерн дрожал от ярости.

Бугра смотрел в землю.

Хатт пытался казаться камнем.

Лок был уже почти сломан.

Гронк смотрел на них долго.

— Вы пошли с ним?

— Да, — выдавил Бугра.

— Убивали?

— Дарг убил, — быстро сказал Лок. — Я только...

Гронк оборвал его:

— Я не спрашивал, кто только. Я спросил: вы шли с ним?

На этот раз ответили все:

— Да.

Гронк кивнул.

— Тогда слушайте приговор. Коней вернуть. Трофеи вернуть. Вы сами отвезёте их к Камню Ветров и там признаете, что нарушили клятву. До новой луны вы без права сидеть у воинского костра, без доли в мясе и без права первыми брать оружие на совете.

Зерн вскинул голову.

— Это позор!

— Да, — спокойно сказал Гронк. — Именно.

Он шагнул к нему почти вплотную.

— Ты думал, позор — это не ворваться ночью и не прирезать спящего врага? Нет. Для орка настоящий позор — быть настолько глупым, чтобы из-за твоей жажды славы весь клан оказался на краю войны.

Зерн сжал кулаки.

На миг показалось, что он тоже сорвётся.

Но потом увидел кровь Дарга у костра — и опустил взгляд.

Гронк повернулся ко всему клану.

— Запомните это хорошо. Если я требую ответа с чужих кланов, я возьму его и со своих. Если Бурые Волки нарушат слово, Бурые Волки и заплатят первыми. Иначе мы не клан. И не народ. Мы просто стая собак, которые лают о чести, пока жрут собственные лапы.

Теперь молчали даже старшие.

Не потому, что не соглашались.

Потому что такие слова сперва надо пропустить через кость.

Урма первой нарушила тишину.

— Я жила при трёх вождях, — сказала она, глядя на тело Дарга. — Двое были сильными. Один — умным. Но ни один не умел резать гниль в своём куске мяса так быстро. Это хорошо.

Харг ударил копьём в землю.

— Я с вождём.

После него ударил древком Ругар.

И это было важнее всего.

Потому что если старые шли за Гронком из расчёта и памяти, то молодые начинали идти за ним уже из признания.

Не любви.

Не доверия.

Но признания силы.

Для орков этого было достаточно, чтобы история не умерла в зародыше.

До заката Гронк сам поехал к Камню Ветров.

С ним были Харг, Ругар и четверо провинившихся — без трофеев, без гордости, с опущенными головами. За ними вели возвращённых лошадей Пепельных Клыков. На одном из сёдел висел наплечник, снятый Даргом с убитого.

Горн уже ждал.

Не один.

С ним пришли несколько Пепельных Клыков и тот раненый воин, что уцелел у Чёрного Брода. Чуть поодаль стояли Шаграт и Уртог. Ещё дальше — двое Чёрных Бивней, явно присланных Борхом посмотреть, чем всё кончится.

Новости по степи ходили быстро.

Особенно дурные.

Когда Гронк подъехал, Горн смерил взглядом лошадей, трофеи, а потом — лицо вождя Бурых Волков, на котором ещё не засохла кровь после круга.

— Ну? — спросил он. — Ты привёз мне войну или ответ?

Гронк спешился.

Потом молча снял с коня тело Дарга и бросил на камни у подножия Камня Ветров.

Пыль поднялась коротким облаком.

Горн прищурился.

Шаграт не шелохнулся.

Уртог едва заметно кивнул.

Даже раненый Пепельный Клык замолчал.

— Это Дарг, сын Мурха, — сказал Гронк. — Он убил твоего воина. Он бросил вызов моему слову и моему праву вести клан. Теперь он мёртв.

Потом указал на четверых.

— Эти шли с ним. Они вернули коней и признают вину перед Камнем Ветров. Их позор увидели все Бурые Волки.

Горн медленно подошёл к телу.

Смотрел долго.

Потом перевёл взгляд на разрез на щеке Гронка, на кровь на его доспехе и наконец сказал:

— Значит, ты не спрятал своих за спины стариков.

— Нет.

— И не стал врать, что ничего не знаешь.

— Нет.

Горн хмыкнул.

Это был почти смех.

Почти.

— Хорошо, сын Дракара. Я ненавижу половину того, что ты строишь. Но не могу сказать, что строишь ты это из трусости.

Шаграт выступил вперёд.

— Клятва не нарушена, — сказал он. — Она ранена. Но жива.

Уртог кивнул.

— Каменные Спины это слышали.

Один из Чёрных Бивней оскалился и буркнул:

— Передадим Борху. Ему понравится, что ты режешь своих не хуже чужих.

Горн ткнул носком сапога тело Дарга.

— За кровь моего воина этого хватит. Коней я забираю. Этих четверых не трогаю — ты уже сломал их лучше, чем сделал бы я.

Он склонился чуть ближе к Гронку и тихо добавил:

— Но запомни: если ещё раз твои щенки сунутся ночью к моим кострам, я не стану ждать круга.

— И мои не будут, если твои сунутся к моим, — так же тихо ответил Гронк.

Горн оскалился.

— Вот теперь говоришь как орк.

Когда Гронк вернулся в стойбище, ночь уже легла на землю.

У костров его встретили иначе, чем раньше.

Не было радостного шума.

Не было восторга.

Но было то, что для вождя значило больше всего: никто не отворачивался.

На следующий день Серые Рога прислали в стойбище двух охотников с вяленым мясом — немного, но достаточно, чтобы показать: они помнят, кто удержал клятву дважды.

Через два дня от Каменных Спин пришёл гонец с просьбой прислать людей на разметку старой тропы к воде — прежде такие споры решали только копьём.

А ещё через день Чёрные Бивни передали через чужих вестников короткие слова Борха:

«Мальчишка всё ещё слишком много говорит. Но, похоже, его слово чего-то стоит».

Даже это уже было много.

Очень много.

Вечером Гронк стоял у костра, глядя на своих воинов — старых и молодых, сытых и голодных, верных и пока ещё сомневающихся, — и понимал: теперь другие кланы начали относиться к нему всерьёз не потому, что он победил в бою, а потому, что увидели главное —он готов платить за свои слова собственной кровью и кровью своего клана.

А у орков нет меры уважения выше этой.

Глава 22. Оргон един

После смерти Дарга степь будто прислушалась.

Не успокоилась.

Не смягчилась.

Но прислушалась.

Когда слово вождя держится лишь на крике, боятся его недолго.

Когда оно держится на чужой крови — его запоминают.

Когда на собственной — начинают взвешивать всерьёз.

Именно это теперь и происходило с именем Гронка.

Серые Рога больше не звали его мальчишкой Дракара.

Каменные Спины перестали усмехаться, услышав о «союзе».

Даже Чёрные Бивни, которым легче сломать челюсть, чем признать чужую правоту, теперь хотя бы дослушивали до конца.

Гронк знал: этого мало.

Выстоять в одном споре — ещё не значит изменить степь.

Если кланы хотят пережить засуху, одних клятв мало. Нужен был порядок, касавшийся не только крови, но и воды, пастбищ, дозоров, охоты, перекочёвок.

Нужны были правила — то, что орки ненавидят сильнее всего на свете.

Значит, надо было заставить их увидеть в этих правилах силу.

***

Совет у Камня Ветров собрался через шесть дней.

На этот раз орки пришли иначе.

Не на ссору.

Не на суд.

И даже не на порог большой войны.

Они пришли насторожённые, но без немедленной жажды вцепиться друг другу в глотки.

Это уже было почти чудом.

Камень Ветров торчал над степью, как старый клык давно сдохшего зверя. У его подножия потрескавшаяся земля была исчерчена следами копыт, сапог, волокуш и давних кострищ. Здесь уже говорили о крови. Теперь Гронк хотел заставить их говорить о жизни.

С одной стороны встали Серые Рога во главе с Шагратом.

С другой — Пепельные Клыки, впереди которых стоял Горн: всё с тем же тяжёлым взглядом, будто любой разговор — это просто бой, который ещё не начался.

Чуть поодаль расположились Каменные Спины и Чёрные Бивни.

Бурые Волки пришли последними — но не потому, что опоздали.

Потому что Гронк хотел, чтобы на него смотрели, когда он войдёт.

Рядом с ним шли Харг и Ругар.

Урма ехала на старой кобыле, с двумя мешками за спиной — не с дарами, а с костями, верёвками и дощечками для пометок.

Уже одно это у многих вызывало раздражение.

— Он и вправду притащил сюда старуху считать колышки, — пробурчал кто-то из Чёрных Бивней.

— Лучше колышки, чем трупы, — сухо ответил Шаграт.

Горн только хмыкнул.

Гронк вышел в середину круга.

— Сегодня я созвал вас не для того, чтобы делить чью-то вину, — сказал он. — И не затем, чтобы вспоминать, кто кому сколько должен по старой крови.

Горн перебил сразу:

— Жаль. Это был бы разговор покороче.

По кругу прошёл глухой смех.

Гронк подождал, пока он стихнет.

— Короткие разговоры хороши, когда есть чем их запивать. А у нас засуха.

Он ткнул копьём в землю.

— Если она протянется ещё две луны, мы начнём резать друг друга уже не из гордости, а от голода. И тогда ни один клан не останется сильным.

Уртог, вождь Каменных Спин, скрестил руки на груди.

— Это мы и без тебя знаем. Ближе к делу.

Гронк кивнул.

— Дело вот в чём. Каждый клан сейчас держится сам за себя. Каждый жмёт воду так, будто сможет пить один. Каждый пасёт скот так, будто степь принадлежит только ему. Каждый молчит о найденных ключах, о хороших тропах, о добыче. С виду это похоже на силу. На деле — слабость.

Борх из Чёрных Бивней сощурился.

— И сейчас ты скажешь, что надо свалить всё в одну кучу и делиться дружно, как щенкам у одной суки?

— Нет, — ответил Гронк. — Я скажу, что, если не навести порядок, к зиме каждый из нас станет достаточно слабым, чтобы Таргарад начал брать своё уже не просьбой, а рукой.

Вот теперь стало тихо.

Имя Таргарада в степи не любили.

Не боялись его так, как боятся бури или мора.

Но не любили.

Потому что Таргарад был не просто большим городом. Он был тяжёлым камнем, лежащим на шее степи. Оттуда приходили сборщики, шаманы, посланцы, отряды для «порядка» — и все они одинаково любили чужое мясо, чужой скот и чужую покорность.

Горн медленно повернул голову.

— Продолжай.

Гронк понял: зацепил.

— Я предлагаю три вещи.

Он поднял руку, загибая пальцы.

— Первое: вода.

Урма спешилась и развернула на земле грубую шкуру, на которой углём и красной глиной были отмечены ключи, броды, пересыхающие ручьи и старые колодцы.

Некоторые вожди сами собой шагнули ближе.

— Мы отметим все источники, которые ещё не умерли, — сказал Гронк. — Не затем, чтобы отдать их друг другу. А затем, чтобы не приходить к одному и тому же месту в один и тот же день с копьями наперевес.

Шаграт кивнул первым.

— Утро и вечер у Вороньего Ключа уже сработали.

— Значит, это можно сделать и в других местах, — подхватил Гронк. — Где воды мало — вводим очередь. Где её совсем мало — доступ по числу стад. Где ключ спорный — ставим двоих наблюдателей из разных кланов.

— Наблюдателей? — оскалился один из Пепельных Клыков. — Чтобы потом они дружно врали, каждый за своего?

— Чтобы, если один соврёт, второй мог выбить ему зубы прямо на месте, — спокойно ответил Гронк.

Несколько орков хрипло засмеялись.

Горн не смеялся, но слушал.

— Второе: пастбища, — продолжил Гронк. — Не навсегда. На одну луну вперёд. Каждому клану — полосы перехода и временные границы, чтобы стада не лезли друг на друга.

Уртог сразу нахмурился.

— Каменные Спины не позволят чертить землю так, будто это огород гоблинов.

— А я и не черчу её навсегда, — ответил Гронк. — Я говорю о том, чтобы этой луной ваши быки паслись здесь, а следующей — южнее, если вода уйдёт. И чтобы об этом заранее знали все. Тогда не придётся будить друг друга ночью топором по черепу.

Уртог промолчал.

Но и не отрезал.

Это уже было хорошо.

— И третье, — сказал Гронк. — Дозоры.

Теперь зашевелились почти все.

— Не друг против друга, — добавил он. — Против того, что придёт извне.

Борх усмехнулся.

— И что же у нас приходит извне? Камни? Пыль? Или ты наконец решил назвать Таргарад по имени?

— Назову, — жёстко ответил Гронк. — Если степь ослабнет, Таргарад это увидит. Если кланы снова начнут рвать друг друга за лужи и коз — Таргарад это услышит. Если мы станем мелкими и голодными — Таргарад придёт. Не весь. Не сразу. Сначала сборщики. Потом «помощь». Потом гарнизоны. Потом шаманы, которые станут указывать, кому можно сидеть у какого костра.

Горн сплюнул в пыль.

— Вот это я ненавижу больше, чем твои правила.

— Значит, хоть в чём-то мы уже согласны, — сказал Гронк.

На этот раз смех был тише, но уже не злой.

Гронк воспользовался этим.

— Я не предлагаю вам стать одним стадом. Пока нет. Я предлагаю другое: если на одном краю степи замечен крупный отряд Таргарада — об этом узнают все. Если кто-то из городских шаманов начинает скупать вождей дарами и обещаниями — об этом узнают все. Если где-то собирают воинов не для обычного набора, а для настоящего похода — об этом узнают все.

Шаграт медленно произнёс:

— Общие глаза.

— Да, — сказал Гронк. — Общие глаза. Раз уж общими зубами мы пока кусать не готовы.

Он оглядел круг.

— Это не мир. Не дружба. Не братство. Это просто способ дожить до того времени, когда можно будет думать о большем.

Снова наступила тишина.

Но теперь это была уже не пустая тишина недоверия.

Это была тишина, в которой слова ложились по местам.

Первым заговорил не Горн и не Шаграт.

Борх.

— Чёрные Бивни дадут двух всадников для дальних дозоров, — сказал он. — Не потому, что я вдруг полюбил вас всех. А потому, что городских крыс я и правда люблю ещё меньше.

Уртог потёр челюсть.

— Каменные Спины согласятся на временные полосы перехода. На одну луну. Не больше.

— Хватит и одной, — сказал Гронк.

Шаграт кивнул:

— Серые Рога выставят людей на спорные ключи.

Все посмотрели на Горна.

Он молчал долго. Потом медленно шагнул к шкуре Урмы с отмеченными источниками и ткнул пальцем в северо-восточный край.

— Здесь старый солёный колодец, — сказал он. — О нём почти забыли. Воды там мало, но для коней сгодится. Я скажу, где он.

Это значило больше, чем звучало.

Пепельные Клыки не делились таким просто так.

Гронк встретился с ним взглядом.

— Хорошо.

Горн оскалился.

— Не радуйся. Я просто не хочу, чтобы однажды Таргарад решил, будто может ставить своих людей у моего костра.

На этом совет не закончился.

Наоборот — только начался по-настоящему.

Долго спорили о переходах.

Ругались из-за двух старых троп.

Чуть не подрались из-за солёного оврага, который никто толком не хотел, но уступать всё равно не желал.

Урма несколько раз кричала так громко, что замолкали даже вожди.

Ругар впервые заговорил на совете сам — коротко, по делу, о местах, где молодые воины чаще всего срываются в стычки.

***

К вечеру, когда солнце уже клонилось к западу, у Камня Ветров лежала не просто шкура с метками.

Там лежал первый грубый порядок.

Кривой.

Шаткий.

Злой.

Но настоящий.

И многие это чувствовали.

Гронк стоял, глядя на разметки, и понимал: вот это уже опасно.

Не для степи.

Для тех, кто привык кормиться её раздробленностью.

Таргарад видел степь иначе.

Не как дом.

Не как простор.

Не как землю предков.

Для Таргарада степь была кладовой.

Широкой, шумной, плохо запертой кладовой, из которой можно брать скот, мясо, шкуры, воинов, налог и страх — если только не дать тем, кто в ней живёт, договориться между собой.

Город лежал в каменной чаше между тёмных холмов. Снаружи он казался грубым нагромождением стен, башен и дымных площадок. Но внутри жил своей тяжёлой, цепкой жизнью.

Здесь ревели кузни.

Здесь коптили жиром храмы старых духов.

Здесь торговали железом, пленниками, сушёным мясом, костяными амулетами и краденым зерном.

Здесь воняло кровью, навозом, дымом и властью.

Таргарад ещё не был столицей в том смысле, в каком это понимают люди.

У него не было единого закона.

Не было гладких дворцов.

Не было записанных сводов.

Но здесь было нечто важнее:

сюда стекался страх.

А там, где страх стекается в одно место, рано или поздно возникает столица.

В самом сердце города, в тени древней башни из чёрного камня, сидел Закгарр.

Невысокий.

Тщедушный.

Почти смешной — если смотреть издалека.

Но только издалека.

Пальцы у него были тонкие, почти птичьи. На сухих плечах висела мантия из сшитых шкур и полос тёмной ткани. Посох в его руке был выше его самого; навершие украшал маленький череп, обвязанный выцветшими перьями, костяными бусинами и высохшими пучками трав.

Лицо Закгарра не пугало.

Пугали глаза.

Маленькие, как бусины, глубоко сидящие в узком лице, они горели холодным, неподвижным умом — тем редким видом власти, который не нуждается ни в росте, ни в силе рук.

Перед ним, на коленях у каменного возвышения, лежали двое гонцов со степи и один городской сборщик.

Закгарр слушал, не перебивая.

— …у Камня Ветров собрались снова, — говорил первый гонец. — Не ради мести. Ради воды.

— Ради воды? — переспросил один из стоявших рядом орков-телохранителей и хрипло рассмеялся. — Так скоро начнут делить ветер.

Закгарр не засмеялся.

Второй гонец торопливо продолжил:

— Бурый Волк, Гронк, заставил вождей слушать. Серые Рога, Пепельные Клыки, Каменные Спины, Чёрные Бивни… все прислали людей. Говорили о переходах, дозорах, колодцах.

Сборщик с западных окраин добавил:

— И ещё… его слово теперь считают крепким. После того, что было у Бурых Волков. Он убил своего за нарушение клятвы.

На этот раз Закгарр чуть шевельнулся.

Только чуть.

Но в зале это заметили все.

Он опёрся подбородком о костяшки пальцев и тихо спросил:

— Сам?

— Да, владыка.

— При всём клане?

— Да.

— А потом привёз тело к Камню Ветров, — вставил другой гонец. — Чтобы Пепельные видели: слово исполнено.

Закгарр долго молчал.

В зале потрескивали жаровни.

Где-то далеко, за стенами, ухали кузнечные молоты.

На перекладинах под потолком шевелились чёрные птицы шаманского двора.

Наконец Закгарр сказал:

— Сильный вождь — не беда.

Никто не ответил.

Все знали: если владыка говорит так тихо, спешить не стоит.

— Беда, — продолжил он, — это сильный вождь, который учится связывать силу словом.

Он поднял голову.

— Один яростный дурак удобен. С ним можно торговать страхом, стравливать его с соседом, подкармливать, а потом резать, когда разожрётся. Один победитель тоже удобен — он обязательно захочет большего и полезет туда, где его сломают.

Закгарр медленно постучал ногтем по черепу на посохе.

— Но тот, кто начинает учить степь порядку, опасен. Особенно если он орк, а не человек.

Телохранитель справа нахмурился.

— Почему?

Закгарр перевёл на него холодный взгляд.

— Потому что орк, говорящий о порядке, всё ещё понятен другим оркам. Они могут не любить его слова. Но понимают его кровь. А если они поймут, что порядок можно держать не слабостью, а силой, нам придётся делить власть не с кланами, а с целой степью.

Эти слова опустились в зал тяжелее железа.

Один из старших городских вождей, массивный орк с перебитым носом, проворчал:

— Так пошлём отряд и срежем ему голову. Пока он ещё не собрал вокруг себя всех.

Закгарр едва заметно улыбнулся.

Это была неприятная улыбка.

Не злая.

Хуже.

Умная.

— Нет. Если сейчас убить его открыто, мы сделаем его большим, чем он есть. Степь любит мёртвых. Особенно тех, кого режет город.

Он стукнул посохом о камень.

— Нет. Делать надо иначе.

Он повернулся к сборщику.

— Сколько воинов можно поднять в Таргараде без общего шума?

— Если брать не весь гарнизон, а дружины по кварталам… четыре сотни быстро. Ещё две — за несколько дней.

— Мало, — сказал Закгарр. — Но для начала достаточно.

Он посмотрел на одного из шаманских писцов — сутулого гоблина с обожжённым ухом.

— Записывай.

Тот припал к доске.

— Первое: объявить, что на восточных окраинах замечены человеческие разведчики.

Старший вождь моргнул.

— Но их там нет.

— Пока нет, — равнодушно ответил Закгарр. — А воины начнут собираться уже сейчас.

— Второе: усилить сбор под видом охраны караванов и старых дорог.

— Третье: разослать дары тем вождям степи, кто слишком горд, чтобы пойти за Гронком, но слишком слаб, чтобы устоять в одиночку.

Тут он впервые назвал имена:

— Борху — железо.

Уртогу — соль и наконечники.

Горну… нет, Горну не дары.

Он прищурился.

— Горну — слухи.

— Какие? — спросил писец.

Закгарр ответил сразу:

— Что после воды и пастбищ Гронк начнёт говорить уже о подчинении. Что общие дозоры — это первый шаг к общей власти. Что Бурые Волки хотят не мира, а узды на чужой шее.

Телохранитель хмыкнул.

— Пепельный и сам в это охотно поверит.

— Именно, — сказал Закгарр.

Он медленно поднялся со своего каменного места. Ростом он едва доставал до груди большинству стоявших рядом орков. Но когда он встал, всем почему-то стало теснее.

— И ещё, — произнёс он. — Найдите мне среди степных кланов тех, кто обижен, зол, недокормлен или забыт. Всегда найдутся те, кому новый порядок режет горло раньше, чем старый.

Он сделал шаг вниз по ступени.

— Молодые воины без славы. Вторые сыновья. Обиженные родичи. Вожди, чью старую вражду просят «отложить». Шаманы, которых не зовут на новые советы. Все они — сухая трава. Нужно только пустить искру.

Старший орк-вождь медленно кивнул.

— Ты хочешь войны внутри степи.

Закгарр покачал головой.

— Нет. Я хочу, чтобы степь не успела стать единым зверем.

Он поднял посох с черепом.

— Пока они спорят о воде, мы собираем воинов. Пока они мечтают о порядке, мы кормим их недоверие. Пока этот Гронк вьёт верёвку из клятв, мы будем перетирать её в самых слабых местах.

Он посмотрел на гонцов.

— И следите за ним. Каждый совет. Каждый спор. Каждую смерть рядом с ним.

Потом добавил уже почти шёпотом:

— Если он споткнётся, я хочу узнать об этом раньше, чем он упадёт.

В ту же ночь Таргарад задвигался.

В оружейных дворах выкатили старые связки копий.

Кузнецы получили приказ на спешную правку железа.

По кварталам поползли слухи о сборе на «охрану дорог».

В нижних дворах начали стягивать ездовых волков и коней.

Шаманские прислужники понесли запечатанные свёртки тем, кому полагалось услышать нужные слова.

Город не кричал о войне.

Он делал то, что делает настоящая власть, когда чует угрозу:

готовился заранее и врал спокойно.

А далеко в степи, под редким ветром и жёсткими звёздами, Гронк ещё не знал, что его имя уже прозвучало там, где решали не клановые споры, а судьбы целых народов.

Но он чувствовал другое.

После совета у Камня Ветров к нему подошёл Шаграт и сказал:

— Сегодня ты сдвинул не только вождей. Сегодня ты разбудил тех, кому выгодно, чтобы мы оставались зверьём.

Горн, стоявший рядом, мрачно усмехнулся:

— Если из Таргарада скоро начнут смотреть на нас внимательнее, я не удивлюсь.

Гронк перевёл взгляд с одного на другого.

— Значит, мы начали правильно.

Шаграт долго смотрел на него.

— Значит, теперь будет труднее.

— Иначе не бывает, — ответил Гронк.

Он поднял голову к тёмному небу.

Степь всё ещё была разорвана.

Кланы всё ещё не доверяли друг другу.

Союз всё ещё мог сдохнуть от любой старой обиды.

Но теперь у него появился новый враг.

Не горячий.

Не глупый.

Не тот, что бросается с топором, рыча своё имя.

А холодный.

Тот, кто сидит в камне, думает долго и режет чужими руками.

И, может быть, именно такой враг был опаснее всех.

***

К тому времени, когда Закгарр перестал скрывать свои намерения, было уже поздно.

Слухи он распускал умело.

Дары слал щедро.

Шаманов — достаточно тихо, чтобы никто не мог ткнуть пальцем и сказать: вот, это его рука.

Но степь уже менялась.

Слишком долго орки жили порознь.

Слишком долго каждая беда казалась делом одного только костра.

Слишком долго Таргарад жрал землю кусками — сегодня с одного края, завтра с другого, пока никто не замечал, что кость уже почти обглодана.

Гронк это заметил.

И не только он.

Когда на южных дорогах исчезли два дозора Серых Рогов, когда у старого солёного колодца нашли вырезанных наблюдателей Каменных Спин, когда один из гонцов Чёрных Бивней доехал до стойбища с тремя стрелами в спине и успел выдохнуть лишь одно слово — «Таргарад», — сомнений больше не осталось.

Закгарр перестал перетирать верёвку в слабых местах.

Теперь он решил её порвать.

Гронк созвал вождей не у Камня Ветров.

Туда приходили говорить.

Теперь говорить было поздно.

Он созвал их у старых курганов Оргона — на широком степном взгорье, где когда-то, ещё до раздробления, стояли валы древнего орочьего укрепления. Земля там была неровной, изрезанной временем, с сухими ложбинами, каменными грядами и двумя пологими склонами, удобными для конницы.

Старики говорили, что когда-то здесь уже собирался народ Оргона.

Потом Оргон умер.

Сначала как имя.

Потом как память.

Потом как мечта.

Теперь Гронк хотел поднять его снова.

Курганы были черны от костров. К утру туда стеклись кланы.

Серые Рога.

Пепельные Клыки.

Каменные Спины.

Чёрные Бивни.

Бурые Волки.

И ещё меньшие — те, кто раньше держался в тени больших имён и привык выживать, пригибая голову.

Теперь их головы поднимались.

Не от смелости.

От необходимости.

Перед строями стояли вожди.

Шаграт — сухой, как старый корень, с тяжёлым копьём и лицом того, кто слишком много прожил, чтобы обманываться славой.

Горн — по-прежнему словно вырубленный из тёмного камня, с красной полосой на щеке и взглядом, обещавшим смерть любому, кто решит, будто союзник слабее врага.

Уртог — широкий, тяжёлый, с руками молотобойца и бронёй из пластин, будто надетой на ходячую стену.

Борх — оскаленный, косматый, с привычкой держаться так, словно даже на совете он готов ударить первым.

И Гронк.

Сын Дракара.

Тот, кого ещё недавно звали мальчишкой.

Тот, кого теперь не звали никак, пока он сам не заговорит.

Урма стояла чуть позади, на насыпи, рядом с разложенными метками, верёвками и палками. Ругар и Харг держались при Гронке.

Харг был уже не молод. Это особенно бросалось в глаза сейчас, накануне битвы. Седина в волосах, застарелый шрам у виска, тяжёлые плечи, вынесшие больше войн, чем многие молодые успели хотя бы вообразить.

Он посмотрел на строй и тихо сказал:

— Никогда не думал, что увижу это.

— Что именно? — спросил Ругар.

Харг хмыкнул.

— Чтобы столько орков стояли рядом и пока ещё не убивали друг друга.

Армия Таргарада пришла к полудню.

Сперва показалась пыль.

Потом — блеск металла.

Потом — ряды.

Это было не войско клана.

Не орда, сорвавшаяся в набег.

Не яростная свалка степных банд.

Это было то, что рождается там, где власть долго сидит на камне.

Тяжёлая пехота с длинными копьями и прямоугольными щитами.

Лучники с полными колчанами за спиной.

Гоблинские пращники на флангах.

Конные дружины городских вождей.

Сборщики, превращённые в надсмотрщиков при обозах.

Шаманы в чёрных мантиях, несущие курильницы и связки костей.

А в центре, под чёрным навесом на низкой платформе, ехал Закгарр.

Всё такой же маленький.

Всё такой же сухой.

Всё такой же почти нелепый.

И потому ещё страшнее.

Посох с черепом возвышался над ним, как издевательская насмешка над всеми, кто привык мерить власть только ростом и мышцами. Его глаза-бусины, холодные и неподвижные, обвели степные строи с тем выражением, с каким мясник смотрит на скот перед забоем: не с яростью, не с ненавистью, а с точным знанием, что и как надо сделать.

— Вот он, — пробормотал Горн. — Падаль в перьях.

— Не падаль, — отозвался Шаграт. — Хуже. Умный.

Гронк молчал.

Он видел главное: Закгарр привёл не просто силу. Он привёл пример.

Если сегодня Таргарад победит, степь запомнит это на поколения.

Все слова о союзе, о порядке, о едином Оргоне — всё это рассыплется в прах, и каждый клан снова полезет в свою нору, дожидаясь, когда за ним придут поодиночке.

Закгарр велел развернуть знамёна.

Чёрные, с белыми костяными метками.

Символы власти, которую никто не выбирал, но которой многие подчинялись просто потому, что она была старой, тяжёлой и привычной.

Он поднял посох.

И над полем прокатился глухой вой рогов.

— Началось, — сказал Гронк.

Он обернулся к вождям.

— Слушайте в последний раз, чтобы потом не было путаницы. Каменные Спины держат центр. Серые Рога — левый склон и стрелков. Чёрные Бивни обходят справа, но не рвутся раньше сигнала. Пепельные Клыки — ударный резерв. Бурые Волки — со мной.

Борх презрительно дёрнул щекой.

— Ты приказываешь так, будто уже сидишь на троне Оргона.

Гронк повернулся к нему.

— Нет. Я приказываю так, будто хочу, чтобы к вечеру у нас ещё остались шеи, на которые можно что-то надеть.

Горн коротко усмехнулся.

Шаграт сказал:

— Довольно. Или мы слушаем его сейчас, или будем слушать Закгарра до самой смерти.

Это решило всё.

Вожди разошлись.

Гронк медленно вытащил меч.

Не церемониальный.

Не украшенный.

Рабочий, тяжёлый, с зазубринами у основания клинка.

Поднял его над головой и крикнул так, чтобы услышали дальние ряды:

— Сегодня вы стоите не за Бурых Волков!

Не за Пепельных!

Не за Серых!

Не за Чёрных!

Он обвёл клинком всё поле.

— Сегодня вы стоите за то, чтобы завтра ваши дети знали эту землю не как добычу Таргарада, а как свой дом! За Оргон!

Сначала ответили немногие.

Потом — больше.

Потом весь строй рявкнул так, что дрогнул воздух.

— ОРГОН!

Даже старые курганы будто отозвались этим словом.

И в тот миг Гронк понял: назад дороги больше нет.

Столкновение было страшным с первого же удара.

Таргарад начал не с лобовой атаки, а с дальнего боя. Гоблинские пращники высыпали вперёд и засыпали левый склон камнями; лучники пустили тёмное облако стрел; за ними двинулись щитоносцы — ровно, как зубья пилы.

Шаграт держал своих хладнокровно. Серые Рога легли за гребнем холма, а когда стрелы пошли выше, поднялись и ответили сами. Их выстрелы не были такими частыми, но били точнее, выхватывая командиров, барабанщиков, тех, кто вёл строй.

В центре Каменные Спины приняли удар на щиты.

Это был уже не бой.

Это был грохот.

Копья ломались.

Железо скрежетало о железо.

Орки врезались друг в друга с той тупой, тяжёлой силой, после которой не остаётся красивых движений — только кровь, хруст и крики.

Уртог стоял впереди, как башня. Он сам срубил первого городского знаменосца и, не останавливаясь, ударил щитом в лицо второму. Вокруг него Каменные Спины дрались молча, почти без рёва, только тяжело дыша и продавливая шаг за шагом.

Справа Борх повёл Чёрных Бивней в обход. Их всадники пошли широко, пытаясь врезаться во фланг городской конницы. И сперва казалось, что всё идёт как надо.

Пока Закгарр не взмахнул посохом.

Тогда из низины, которую Борх счёл пустой, выскочили спрятанные копейщики и пращники. Коней встретили градом камней и лесом наконечников. Первый ряд опрокинулся сразу. Лошади завизжали. Всадники полетели в пыль.

— Ловушка! — заорал кто-то.

Борх не отступил. Он разрубил одного копейщика, второго затоптал конём, но строй Чёрных Бивней захлебнулся и начал вязнуть.

Слева шаманы Таргарада пустили дым.

Чёрный, густой, вонючий, как горелая шерсть и старая кровь. Ветер потащил его на склон Серых Рогов. Там начали кашлять, терять строй, некоторые даже пятились, прижимая ладони к глазам.

Шаграт держался, но было видно: ещё немного — и левый край дрогнет.

Гронк понял, что Закгарр бьёт не туда, где можно красивее убить.

А туда, где можно сломать связку.

Уничтожить доверие между кланами.

Заставить один фланг решить, что другой уже бежит.

Вынудить резерв сорваться слишком рано.

Разбить Оргон не мечом, а паникой.

— Горн! — рявкнул Гронк.

Пепельный вождь уже и сам всё понял.

— Вижу!

— Левый склон держать. Не дать Серым сломаться.

Горн даже не кивнул. Он просто поднял топор и заорал своим так, что перекрыл общий гул:

— ПЕПЕЛЬНЫЕ! ЗА МНОЙ!

И Пепельные Клыки пошли.

Не ровно.

Не красиво.

Зато страшно.

Они врезались в дымную завесу и в те городские дружины, что уже начали подниматься по склону, рассчитывая добить Серых. Удар был такой силы, что первый ряд буквально смяло. Горн бил, как молот. Раз. Другой. Третий. Его топор ломал щиты, шеи, ключицы. Вокруг него дрались лучшие его воины, и с каждым мгновением левый склон переставал быть местом отступления и снова становился местом боя.

Но в центре стало хуже.

У Закгарра были ещё силы.

Он двинул свежую пехоту прямо в разрыв между Каменными Спинами и Бурыми Волками. Если бы этот клин вошёл глубже, строй кланов раскололся бы надвое.

— Со мной! — крикнул Гронк.

Он повёл Бурых Волков туда, где решалась битва.

Харг шёл рядом.

Ругар — чуть позади, уже весь в крови, с разбитым щитом и двумя ножами на поясе.

Они ударили в клин сбоку.

Это было похоже на то, как вгрызаются в живое мясо.

Никакой плавности.

Никакой легенды.

Только теснота тел, короткие удары, лезвия в подмышки, в горло, в пах, в лицо. Вой, кровь, мат, пыль.

Гронк рубил и колол почти без паузы. Перед ним оказался городской капитан в бронзе — он снёс ему половину лица. Потом пращник — удар локтем, клинок в шею. Потом ещё один копейщик.

Но клин Таргарада всё равно шёл вперёд.

Слишком много.

Слишком плотно.

Слишком умело.

И тогда Харг увидел то, чего не заметил никто.

С правой стороны, за общим давлением, ползла вторая волна — резерв Закгарра, который должен был добить разрыв окончательно.

— Гронк! — крикнул он. — Справа!

Гронк обернулся слишком поздно.

Первая шеренга уже бежала к ним.

Харг не стал говорить больше ничего.

Он просто собрал вокруг себя ближайших Бурых Волков, ткнул копьём в землю и рявкнул:

— СТЕНА!

Они сомкнулись.

И в них врезался городской резерв.

Харг принял первый удар на щит. Второй — плечом. Третьим его едва не сбили с ног. Но он не отступил. Слева и справа падали его воины. Копья ломались. Люди и орки Таргарада лезли, как волна.

Харг обернулся лишь однажды — на Гронка.

И оскалился.

Будто говорил без слов: иди.

Тогда Гронк понял.

Харг покупал ему время собой.

— Нет! — рыкнул Ругар.

Но Харг уже шагнул вперёд, в самую гущу, и ударил так, что первый ряд резервистов отшатнулся. Второго он пронзил под горло. Третий снёс ему щит. Четвёртый вогнал копьё в бок.

Харг выдрал его из себя вместе с мясом и продолжал бить.

До тех пор, пока его не скрыла свалка тел.

Гронк замер лишь на миг.

На один-единственный.

Потом лицо у него стало таким, какого Ругар прежде не видел.

Не яростным.

Хуже.

Пустым и страшным.

— За мной, — сказал он тихо.

И повёл удар туда, где стоял Закгарр.

Позже многие будут рассказывать этот прорыв по-разному.

Кто-то скажет, что Гронк вёл сотню.

Кто-то — что всего два десятка.

Кто-то поклянётся, будто видел, как над ним шли духи старых вождей Оргона.

На деле всё было проще.

И страшнее.

Гронк просто понял: если не вырвать голову, тело Таргарада будет давить их до вечера, а к вечеру они сломаются.

Он собрал тех, кто ещё мог идти прямо:

Бурых Волков, остатки Чёрных Бивней Борха, пятерых Пепельных, отбившихся в общем хаосе, Ругара и даже двух Серых Рогов, чьи луки уже были сломаны и которые теперь дрались ножами.

Они пробились через боковой откос, по сухому руслу, среди тел и разбитых волокуш, туда, где Закгарр держал свой шаманский двор.

Гоблины-пращники встретили их первыми.

Ненадолго.

Потом — телохранители.

Вот там уже стало по-настоящему тяжело.

Высокие, закованные в железо орки из городского двора — не степные бойцы и не яростные кочевники, а именно стража власти, молчаливая, натасканная, привычная умирать не за славу, а по приказу.

Один из них ударил Ругара в бедро.

Другой едва не отсёк руку Пепельному.

Борх сам налетел на телохранителя, сцепился с ним и вместе с ним покатился под ноги другим.

Гронк шёл только вперёд.

Закгарр стоял уже совсем близко.

Маленький.

Почти неподвижный.

Посох в его руке был поднят, а шаманы вокруг выли что-то на гортанном гоблинском наречии, бросая в жаровни травы и кости. Воздух дрожал, как над огнём. Несколько орков рядом с Гронком замедлились, будто внезапно вспомнив страх, детские кошмары, старую боль.

Закгарр смотрел прямо на Гронка.

И в его глазах не было паники.

Только холодный расчёт.

— Ты опоздал, — сказал он негромко, но Гронк почему-то услышал его даже сквозь общий вой. — Такие, как ты, умеют собирать битву. Но не умеют править после неё.

Гронк не ответил.

Он бросился вперёд.

Один из шаманов швырнул в него пригоршню серого пепла — Ругар подставился и принял её на себя, закричав так, словно ему в лицо плеснули кипятком.

Другой телохранитель встал на пути — Гронк ударил его мечом в колено, потом в шею.

И наконец оказался перед Закгарром.

Гоблин не попятился.

Наоборот — ткнул посохом вперёд. Череп на навершии будто зашипел, а по древку побежали тёмные отблески. Удар пришёлся Гронку в грудь, как кулак великана. Он пошатнулся, опустился на одно колено, воздух вылетел из лёгких.

Закгарр поднял узкий нож.

И вот тут Ругар, хромая, весь обожжённый серым пеплом, врезался сбоку в шамана.

Нож полоснул мимо.

Посох качнулся.

Череп на навершии треснул.

Гронк вскочил.

И ударил.

Раз.

Меч вошёл Закгарру в бок почти насквозь.

Гоблин дёрнулся, открыл рот — не для крика, а будто собирался сказать ещё что-то умное, последнее, важное.

Не успел.

Гронк вырвал клинок и ударил второй раз, сверху вниз.

Закгарр рухнул у своей платформы — маленький, сломанный, нелепо хрупкий.

Посох выпал из его руки.

Череп раскололся окончательно.

И словно вместе с ним треснула сама воля Таргарада.

Сначала дрогнули шаманы.

Потом побежали гоблины.

Потом оглянулись городские копейщики.

А потом по полю пошёл крик, который рождается только в тот миг, когда одна армия вдруг понимает: её голова мертва.

— Закгарр ПАЛ!

— Закгарр МЁРТВ!

Этот крик подхватили все.

Серые Рога на склоне.

Пепельные Клыки в дыму.

Чёрные Бивни в кровавой грязи.

Каменные Спины в центре.

И тогда Оргон пошёл вперёд весь.

Не как пять кланов.

Не как временный союз.

Как один удар.

Горн прорвал левый фланг.

Уртог смял центр.

Борх, весь в крови, снова вскочил на чужого коня и ударил в тыл.

Шаграт спустил своих со склона и добил лучников.

К вечеру армия Таргарада бежала.

Не вся.

Многих перебили на месте.

Многих затоптали.

Многих добили уже у обозов.

Но победа не была красивой.

Когда солнце коснулось края степи, поле у курганов Оргона было завалено трупами.

Своими.

Чужими.

Орочьими.

Гоблинскими.

Лошадиными.

Пыль превратилась в липкую грязь.

Знамёна лежали в крови.

Раненые стонали так тихо, будто уже берегли силы для смерти.

Гронк стоял среди этого, тяжело опираясь на меч.

Ругар сидел неподалёку, бледный, с обожжённой половиной лица, но живой.

Горн прихрамывал и держался за рассечённый бок.

Борх потерял трёх братьев.

Шаграт пришёл пешком — его коня убили.

Уртог молчал, глядя в центр поля, где ещё недавно стояли его лучшие воины.

И Харга не было.

Его нашли только на закате.

Под грудой чужих тел.

На ногах, привалившимся к сломанным щитам.

Мёртвым.

Вокруг него лежали шестеро городских резервистов.

Он удержал разрыв.

До конца.

Гронк долго смотрел на него и ничего не говорил. Потом опустился рядом на одно колено и коснулся его плеча.

— Ты купил нам Оргон, старый волк, — произнёс он тихо.

Горн, стоявший рядом, склонил голову.

Шаграт — тоже.

А затем то же сделали и остальные.

Не перед Харгом только.

Перед ценой.

Ночью на курганах разожгли костры.

Не праздничные.

Поминальные.

У одного из древних валов собрали всех вождей, всех, кто ещё мог стоять, и тех раненых, что упрямо приползли сами, чтобы услышать, чем закончился этот день.

На землю бросили знамя Таргарада.

Разорванное.

В грязи.

С кровью на белых костяных знаках.

Гронк вышел вперёд.

Он был перевязан от плеча до ребра. На лице засохла кровь — своя и чужая. В глазах не было торжества.

Только усталость.

И что-то ещё.

Тяжёлое.

— Сегодня, — сказал он, — Таргарад пришёл за нашей землёй так, будто она уже его.

Он помолчал.

— Сегодня мы ответили.

Тишина стояла полная. Даже огонь потрескивал будто осторожнее.

— Но не врите себе, — продолжил Гронк. — Это не та победа, после которой можно просто сесть у костра и рассказывать детям, какими мы были великими. Посмотрите вокруг. За этот день Оргон заплатил мясом, кровью и именами, которых больше не вернуть.

Он обвёл взглядом собравшихся.

— Если завтра мы снова разойдёмся по своим норам, значит, всё это было зря. Харг умер зря. Ваши братья умерли зря. Все наши мёртвые станут просто удобной пищей для ворон.

Он поднял меч.

— Поэтому я говорю вам вот что. С этой ночи Серые Рога, Пепельные Клыки, Каменные Спины, Чёрные Бивни, Бурые Волки и все, кто сегодня встал рядом, — больше не просто кланы степи.

Он вдохнул.

— С этой ночи Оргон снова един.

Слова повисли в темноте.

Тяжёлые.

Почти невозможные.

И именно потому — настоящие.

Шаграт первым ударил копьём в землю.

— Серые Рога слышали.

Горн шагнул вперёд и опустил топор остриём вниз.

— Пепельные Клыки слышали.

Уртог ударил кулаком в грудь.

— Каменные Спины слышали.

Борх сплюнул кровь и оскалился.

— Чёрные Бивни слышали.

Потом начали откликаться меньшие вожди.

Один за другим.

И над курганами Оргона, над полем мёртвых, над кострами, над степью, которая слишком долго жила по кускам, поднялось новое слово.

Не имя клана.

Не имя рода.

Не клич войны.

Имя народа.

Оргон.

***

А утром, когда на поле лёг первый серый свет, победа стала похожа на правду.

Раненых перевязывали.

Мёртвых собирали по кланам.

Трофеи почти никто не считал — было не до них.

Гоблинских пленных согнали к обозам.

Тела шаманов Таргарада сожгли отдельно.

Гронк стоял на гребне кургана и смотрел на восток, туда, где вдалеке лежали его земли.

Теперь уже не как россыпь разрозненных пастбищ.

Не как случайный союз стойбищ.

А как нечто целое — то, что придётся поднимать из долгой нищеты, крови и злой памяти.

К нему подошла Урма.

Лицо старой было серым от усталости. Голос — сухим, как всегда.

— Ну что, вождь? Получил своё большое дело.

Гронк не обернулся.

— Это только начало.

— Конечно, начало, — фыркнула она. — Теперь нужно рыть колодцы, считать зерно, чинить дороги, разбирать, кто где пасётся, кого куда селить, как собирать дань так, чтобы народ не озверел, и как держать в узде тех, кто после победы решит, будто снова можно жить грабежом.

Он наконец повернулся к ней.

— Знаю.

Урма кивнула на поле внизу.

— Хорошо. Потому что мальчишки всегда думают, будто самое трудное — выиграть битву.

Она помолчала.

— А самое трудное — сделать так, чтобы победа не сдохла следующей зимой.

Гронк снова посмотрел вниз.

На костры.

На носилки.

На живых, что ходили среди мёртвых.

На курганы, где этой ночью родилось забытое имя.

И впервые ясно понял, кем должен стать теперь.

Не просто вождём.

Не просто победителем.

А тем, кто после крови научит народ жить.

Глава 23. Время против него

Время шло.

Леонард сидел на крыльце дома Фордов. Ночь была тёплой, тихой, звёздной. В саду стрекотали поздние насекомые. Где-то за изгородью лениво шевелились ветви старой яблони, и ветер приносил запах травы, нагретой за день, сухой земли, древесной коры и далёкой воды. Воздух уже остывал после дневного жара, но в досках крыльца ещё держалось накопленное солнце.

Дом дышал сном.

Внутри спали Анна, её муж и дети. За стеной иногда поскрипывали половицы — будто само дерево ещё не до конца привыкло к человеческому теплу, голосам и памяти. Где-то очень тихо стукнула ставня. Потом снова стало спокойно. Алекс уехал час назад. Юлия обещала вернуться завтра.

Завтра.

Леонард задержал это слово в мыслях чуть дольше, чем следовало.

Для других людей завтра что-то значило. Оно было обещанием. Продолжением. Надеждой. Его можно было ждать с радостью, со страхом, с усталостью — но всё равно ждать. У них было завтра, и послезавтра, и недели после, и годы. Всё это складывалось в жизнь: в привычки, в дела, в праздники, в ссоры, в болезни, в прощения, в детей, в старость. В нечто цельное, пусть даже хрупкое.

У них было время, которое принадлежало им.

У него — только время, которое проходило сквозь него.

Он снял маску и положил её на колени. Рядом, на ступенях, лежала потрёпанная кожаная тетрадь — та самая, в которую он иногда записывал то, что не мог сказать вслух. Не для других. Для себя. А может быть, для тех, кто когда-нибудь захочет понять, кем он был, и всё равно не сумеет понять до конца.

Обложка потемнела от дороги, от сырости, от прикосновений. Уголки истёрлись. На ремешке, которым она застёгивалась, виднелась старая трещина. Леонард знал на ощупь каждую неровность этой кожи.

Он открыл тетрадь на чистой странице, обмакнул перо в чернильницу и замер.

Перо повисло над бумагой.

Ничего не появилось.

Лицо его оставалось спокойным, почти неподвижным. Только глаза слишком долго смотрели в темноту — так, будто он пытался различить там не дорогу, не деревья, не звёзды, а что-то гораздо более далёкое. Что-то, что уже давно нельзя было назвать ни местом, ни воспоминанием, ни надеждой.

«Они меняются, — подумал он. — А я — нет».

Когда-то эта мысль казалась почти даром. Силой. Признаком избранности. Знаком того, что он стоит выше обычного порядка вещей, выше слабости плоти, выше закона, которому подчинены все остальные.

Теперь она звучала как приговор, который никто не произносил вслух.

В доме спала семья. Обычная, смертная, живая.

И именно поэтому — драгоценная.

Дети вырастут. Анна постареет. Муж её поседеет. Через годы кто-то из них будет сидеть на этом же крыльце, вспоминать ушедших, ждать возвращения других, жаловаться на дождливую осень или радоваться ранней весне. Потом и они уйдут. Дом останется. Или сгорит. Или опустеет. Или его перестроят так, что от прежнего в нём останется только порог да несколько камней в основании. А затем исчезнет и память о нём.

А он будет помнить.

В этом и была его кара.

Не боль. Не кровь. Не бесконечные дороги. Не войны, которых он видел больше, чем хотел бы. Не лица врагов и не вкус чужой ненависти.

Память.

Он помнил слишком много лиц. Слишком много голосов. Слишком много мёртвых, чьи имена уже стёрлись из летописей, но не стёрлись из него. Иногда ему казалось, что он носит их всех с собой — не как тени, не как призраков, а как невидимый груз, становящийся тяжелее с каждым годом. Те, кого уже никто не оплакивал, продолжали жить в нём одном. И от этого его собственная жизнь делалась не шире, а теснее.

Леонард медленно провёл пальцами по краю маски. Холодный материал отозвался знакомо, почти успокаивающе. За прошедшие годы она стала не просто частью его образа, а чем-то вроде границы — тонкой, условной, но всё же настоящей — между ним и миром.

Пока маска была на лице, он мог быть кем угодно: магом, воином, изгнанником, чудовищем из чужих сказок, оружием Империи, её молчаливой тенью. Люди всегда легче принимают символ, чем человека. Символ понятен. У него есть форма. Им можно пугать детей, вдохновлять солдат, оправдывать жестокость, придумывать легенды.

Человек — сложнее.

Без маски оставалось только то, в чём он так редко позволял себе признаться.

Одиночество.

Не то одиночество, которое лечится разговором, дорогой спутника или близостью чьей-то руки. И не то, которое приходит на одну ночь и отступает к утру. Его одиночество было иного рода: оно тянулось сквозь годы, переживало привязанности, переживало клятвы, переживало саму надежду на то, что рядом может остаться кто-то навсегда.

Перо всё ещё не касалось бумаги.

Где-то далеко на востоке, за степями, за дорогами, по которым ещё недавно шли армии, рос Оргон.

Когда-то это слово означало лишь землю, к которой тянулись жадные руки: спорную границу, добычу для тех, кто считал силу достаточным правом владеть. Теперь там поднималось новое королевство. Гронк строил его упрямо, почти яростно, будто хотел не просто возвести стены и собрать народ под одним знаменем, а доказать самому миру, что из пепла действительно может вырасти нечто иное.

Леонард представлял себе это почти ясно.

Колья первых частоколов. Тяжёлые брёвна. Землю, взрытую под фундаменты. Орков, которым непривычно жить не в движении, а на одном месте. Женщин, таскающих воду к новым домам. Детей, для которых ров, башня и ворота уже будут не трофеем чужой войны, а частью родной земли. Старых вождей, хмуро спорящих о законах, которых ещё вчера никто не знал. Молодых воинов, впервые поставленных не в набег, а в ночной дозор у собственного рынка.

Орки учились жить без бесконечной войны.

Это давалось им тяжело. Мир всегда труднее битвы. Война проста: враг перед тобой, цель ясна, цена понятна. Мир требует памяти, терпения и воли не убить того, кого ещё вчера приказали ненавидеть. Он требует считать не только павших, но и собранное зерно; думать не только о чести, но и о зиме; строить не только костры перед походом, но и дома, в которых кто-то будет стареть.

Но Оргон жил. Он рос.

Кочевые племена оседали. Ставились укрепления. Рождались рынки. Появлялись кузницы, где впервые за долгое время ковали не только оружие, но и плуги, скобы, подковы, дверные петли. Дети там вырастут уже не на рассказах о великих набегах, а среди домов, у которых будут названия улиц и запах хлеба по утрам.

Гронк сумел дать им это.

Но Гронк был смертен.

Леонард знал: однажды и этого сильного, упрямого правителя не станет. Его голос умолкнет. Его имя станет сперва законом, потом воспоминанием, потом предметом спора. И тогда Оргон либо закалится, либо развалится под тяжестью собственной молодости. Так бывает со всеми новыми государствами. Они либо учатся стоять без создателя, либо уходят вместе с ним.

А он увидит, чем всё кончится.

И не только это.

На западе поднимался Новоринг.

Когда-то земли, которых боялись и презирали, теперь были объединены под чёрным, мрачным порядком Мальдора. Королевство нежити — ещё недавно одни сочли бы это бредом безумца, другие страшилкой для детей. Теперь это было реальностью. У этой реальности были крепости, дороги, дозоры и воля.

Рыцари смерти патрулировали границы. Они не знали сна, не уставали, не жаловались, не просили платы. Для любого живого соседа такая сила была кошмаром уже сама по себе. Но страшнее было даже не это.

Страшнее было то, что Новоринг не рассыпался.

Он держался.

Он не был вспышкой тьмы, не был разорительным набегом, после которого остаются только дым и кости. Он превращался в порядок. В устройство. В долговечность. В нечто такое, с чем придётся считаться не один сезон, а поколения.

У тьмы появлялась не просто армия — у неё появлялось государство. Своя логика. Свои порядки. Своя долговечность.

Нейтвор замер, как зверь у края леса, вглядываясь во тьму между стволами. Старый враг вдруг оказался не далёкой угрозой, а соседом через границу. Там, где раньше можно было ждать отдельного вторжения, теперь приходилось жить рядом с целым королевством, у которого были стены, амбиции и время.

Леонард почти видел это: дозорных на башнях Нейтвора, костры вдоль рубежей, тревожные советы знати, поспешные союзы, тайные переговоры, письма, написанные осторожными словами и полные страха между строк. Видел, как одни пытаются представить угрозу меньшей, чем она есть, лишь бы не разрушать привычный мир. Как другие, наоборот, требуют удара первыми, пока ещё не поздно. Как третьи считают, что тьму можно направить против другого врага, договориться с ней, купить отсрочку.

Одни будут требовать удара первыми.

Другие — мира любой ценой.

Третьи попытаются сделать вид, что всё ещё можно переждать.

Но тьму нельзя переждать, если она научилась править.

А на севере, в Великой Империи гномов, кузни гудели день и ночь.

О гномах редко говорили зря. Если они молчали — значит, копили силу. Если кланы начинали действовать сообща — значит, мир скоро услышит этот шаг. Из гор шли вести о новых договорах между древними родами, о переплавке старых запасов руды, о мастерах, которых вызывали из самых дальних крепостей, о заказах такого масштаба, какого не видели уже много десятилетий.

Леонард знал этот народ достаточно, чтобы не обманываться.

Гномы не суетятся. Не тратят металл впустую. Не расширяют шахты, не вызывают мастеров и не загружают горны только ради осторожности. Если их кузни пели без передышки, значит, где-то впереди уже проступала форма будущей беды — пусть остальные ещё не могли различить её очертаний.

Оружие ковалось в таких количествах, что даже старые гномы, привыкшие ко всему, хмурились и становились молчаливее обычного.

Гномы не делали ничего вполсилы. Если они готовились, значит, готовились к чему-то великому.

Или страшному.

Чаще всего — и к тому, и к другому сразу.

Мир не стоял на месте. Он менялся. Он жил.

Королевства поднимались из крови. Империи залечивали раны и уже прятали новые ножи за спиной. На юге купцы снова спорили о дорогах и пошлинах, словно войны никогда и не было. В деревнях рождались дети, не знавшие имён тех, кто умирал ради их будущего. Хроники пополнялись новыми датами. Старые клятвы теряли силу. Новые заговоры только начинались.

Кто-то сейчас, возможно, признавался в любви. Кто-то делил наследство. Кто-то собирал армию. Кто-то хоронил отца. Кто-то впервые брал на руки новорождённого сына. Кто-то уже произносил слова, из которых через годы вырастет новая война.

А Леонард — наблюдал.

Он не чувствовал себя частью этого движения. Слишком многое уже прошло через него, не оставив на теле следов, но оставив их внутри. Годы цеплялись за других людей — серебром в волосах, морщинами у глаз, осторожностью в походке, привычкой чаще молчать и дольше вспоминать. На нём же время оставляло только память.

И потому оно было его врагом.

Не в том смысле, в каком врагом бывает тот, кого можно убить.

Не в том смысле, в каком врагом бывает армия у ворот или маг, собравший силу ради разрушения.

Время было терпеливее любого врага.

Оно не трогало его напрямую.

Оно просто забирало всех остальных.

Перо так и не коснулось страницы.

Леонард поднял взгляд к небу. Звёзды были всё те же. Возможно, именно поэтому люди так любили смотреть на них: им хотелось верить, что хоть что-то над ними остаётся неизменным. Что в мире, где умирают родители, рушатся города и забываются клятвы, есть хотя бы одна высота, свободная от тления.

Но он-то знал, что и звёзды меняются.

Просто человеческой жизни не хватает, чтобы это заметить.

Ему, может быть, хватит.

Эта мысль не принесла ни гордости, ни утешения.

Он вспомнил лица тех, кого уже потерял. Вспомнил тех, кто когда-то клялся идти рядом до конца, не понимая, что для него конец — не та точка, которую они себе представляли. Вспомнил города, где он был чужим. Поля, где видел смерть тысяч. Тронные залы, где ему улыбались и лгали. Дороги, которые казались последними, а потом оказывались лишь началом следующего пути.

Вспомнил руки, которые однажды держали его с доверием. Голоса, которые теперь не повторит никто. Костры, у которых смеялись люди, давно ставшие прахом. И странное чувство, которое приходит спустя десятилетия: ты уже не всегда можешь восстановить лицо, но помнишь интонацию. Не можешь вспомнить имя, но помнишь, как человек однажды обернулся на твой зов. И от этого становится ещё тяжелее — потому что память не исчезает целиком, она разрушается неравномерно, оставляя в тебе обломки чужих жизней.

Из всех проклятий бессмертие было самым тихим.

Оно не кричало. Не жгло. Не оставляло на коже чёрных знаков.

Оно просто делало тебя свидетелем.

В доме кто-то тихо перевернулся во сне.

Потом всё снова стихло.

Леонард прислушался к этому звуку и вдруг понял, что именно в такие мгновения острее всего чувствует пропасть между собой и остальными. Для них ночь была отдыхом между днями. Для них утро ещё могло что-то изменить. Для него же каждая такая ночь становилась напоминанием, что дни складываются в годы, годы — в века, и всё это катится вперёд, не спрашивая, хочет ли он идти следом.

Он поднял маску и посмотрел на неё.

Когда-то она скрывала его от врагов.

Потом — от мира.

Потом — от самого себя.

Теперь он уже не был уверен, что различает эту разницу.

Он долго вертел её в руках, ощущая знакомый вес. Маска пережила вместе с ним столько дорог, что почти стала второй кожей. На ней тоже была память — невидимая для других: сколы, едва заметные царапины, следы ударов, которых не видел никто, кроме него самого. Если бы вещи умели говорить, эта сказала бы о нём больше, чем многие живые.

— Изгнанник, — тихо произнёс он.

Слово повисло в ночи и сразу стало чужим, как будто принадлежало не ему, а какому-то давнему образу, который люди придумали, чтобы объяснить его существование.

Но следующее было правдой.

— Изгнан из времени.

Он произнёс это почти шёпотом, и всё же ему показалось, будто ночь услышала.

И, может быть, впервые за очень долгое время эта фраза показалась ему не красивой, не страшной, не гордой — просто точной.

Тогда он опустил взгляд, коснулся пером бумаги и медленно вывел на чистой странице:

Изгнан из времени.

Чернила легли неровно. Он не сразу отвёл руку. Ещё несколько мгновений смотрел на написанное, будто эти слова могли объяснить нечто большее, чем объясняли на самом деле. Но иногда и этого достаточно: не понять свою судьбу, а хотя бы назвать её.

Где-то будет расти Оргон.

Где-то будет крепнуть Новоринг.

Где-то Нейтвор станет искать способ выжить рядом с новой тьмой.

Где-то под горами загрохочут кузни, и гномьи кланы выведут на свет то, к чему готовились так долго.

Придут новые войны. Новые короли. Новые чудовища. Новые имена для старого страха.

Придут люди, которые будут считать себя первыми. Придут дети, не знающие тех, кто умирал до них. Придут мудрецы, уверенные, что нашли выход. Придут правители, повторяющие древние ошибки под новыми знамёнами. Мир снова будет обещать себе, что на этот раз всё иначе.

А он увидит и это.

И однажды, возможно, на крыльце какого-нибудь другого дома он снова будет сидеть ночью и слушать, как внутри спят люди, которых не сумеет удержать рядом навсегда.

В этом мире у всех было своё место.

У воинов — на поле боя.

У королей — на троне.

У мёртвых — в земле.

У живых — в движении вперёд.

А его место было между всем этим.

На дороге, которая никогда не кончалась.

Леонард медленно надел маску.

Тьма не стала ближе. Дом не стал теплее. Ничто не изменилось — и всё же дышать стало легче. Так бывало всегда, когда лицо скрывалось за привычной чужой формой. Будто вместе с маской он снова надевал на себя роль, в которой можно идти дальше, не задавая слишком много вопросов.

Он закрыл тетрадь, провёл ладонью по её обложке и на миг задержал руку.

Потом поднялся со ступеней и ещё раз посмотрел на звёздное небо.

Оно молчало.

Как молчало всегда.

Леонард открыл дверь и вошёл в дом.