ИЗГНАНИЕ

Пролог

Дорога пронизывала окрестные убранные поля, уводила в даль, в осеннюю дымку. Подхваченная течением дороги и влекомая им, на восток, все сильнее забирая к северу, катила крытая повозка, запряженная парой крепких лошадей. Возница ее – худощавый человек, лет ближе к преклонным, глядел то поверх лошадиных голов, то по сторонам на череду мира проходящую перед глазами и пропадающую позади. Дорога нравилась ему. И как не любить дорогу, которая рано или поздно приведет домой? Пусть то под теплыми лучами солнца или моросящим дождем. Благо, настоящее ненастье поздней осени уже наверняка встретишь под защитой родных стен, у жаркого очага, среди родных и друзей. От таких мыслей путник улыбнулся и получше запахнул плащ.

Тем временем, из мглы поднебесной дымки все выше вырастала стена зеленых и тускло-золотых крон леса, взбиравшегося по склону холма, накрывавшего его, и, хлынув через хребет вершины, простиравшегося на мили вперед.

Приблизилась граница леса.

Путник въехал под его сень, исчезнув для прочего мира в тот же миг, что и весь прочий мир исчез для него. Единственную связующую нить – мощеное полотно дороги – с двух сторон стеснило серыми стволами вековых буков, накрыло сплетением их ветвей. Скоро погасло оставшееся позади пятно света, обозначавшее вход во владения леса. Теперь были вокруг только глухая тишь да, выползающие из оврагов в дремучей чаще, клочья тумана над палой листвой.

— Здравствуй, Гервинский лес, — промолвил путник, волей неволей ощущая тревогу, появившуюся на сердце. Он чувствовал присутствие силы леса и уважал ее, но не боялся, потому как был давно знаком с ним и не в первый раз путешествовал через него.

Сердце странника успокоилось, путь его пролегал мирно долгое время. Однако сегодня, лес уготовил ему нежданную встречу – впереди ничком лежал человек. Повозка остановилась. Встревоженный путник сошел на дорогу.

— Эй! Добрый человек, ты в порядке?

Ответа не последовало.

— В каком уж порядке… — пробормотал путник, почесав в затылке.

Он решил перевернуть незнакомца, дабы удостовериться – жив ли тот или мертв. Но только дотронулся до плеча лежавшего, тот содрогнулся всем телом и неожиданно быстро, как кошка, метнулся прочь, затравленно озираясь.

— Прости, я не хотел напугать тебя, — сам немало испуганный, проговорил путник, выставив перед собой открытые ладони.

Незнакомец тем временем отполз в сторону, подобрал валявшийся рядом посох, оперся о него, и с трудом поднялся на ноги, которые явно не желали держать его. Пошатываясь, на дороге стоял бродяга одетый в истрепанные лохмотья. Судя по широким плечам, когда-то он был крепким мужчиной, но сейчас сильно исхудал. Голову и лицо его покрывала почти сплошная бурая грива. Из-под спутанных волос внимательно и растерянно смотрели серые глаза. Исходящий от него кислый винный дух соперничал по силе со скверным запахом давно немытого тела и давно нестиранного платья.

Оглядев бродягу, путник обратился к нему:

— Мое имя Роб, Роб Гвин.

В ответ – лишь прежний затравленный взгляд. Незнакомец был безобразен и пугающе странен, но отчего-то Робу стало жаль его.

— Я держу путь в город Эвин. Хочешь поехать со мной?

Бродяга уткнулся взглядом в дорогу, опять посмотрел на Гвина, кивнул (скорее самому себе) и заковылял к повозке. Роб забрался на облучок и помог подняться нежданному попутчику.

Лошади, повинуясь вознице, тронули вперед, спокойно и мерно переставляя ноги по старым камням Королевского тракта. Уперев перед собой и обхватив руками дорожный посох с поперечной бронзовой перекладиной на навершии, бродяга бессмысленно глядел на лошадиные спины. Скоро косматая голова начала клониться вниз, и бродяга снова уснул, норовя свалиться с повозки. Гвин какое-то время придерживал его, но наконец остановился, освободил место в кузове и не без труда перевалил туда спящего.

— Ух и тяжелый, хоть и худой! — прокряхтел Роб. — Видно, у тебя широкая кость, приятель!

Так продолжился его путь домой.

Прошло, наверное, пару часов. Бродяга зашевелился и вполз обратно на облучок.

Роб поглядел на попутчика и решил повторить попытку знакомства:

— Я - Роб Гвин. Как мне обращаться к тебе?

В ответ раздался не то рев, не то хрип:

— Гэрбрн…

Роб не разобрал, было ли это имя, приветствие или бродяга просто плохо себя чувствовал, и поэтому смущенно переспросил:

— Прости, как-как тебя звать? Гэб?

Бродяга махнул рукой, будто соглашаясь: «пусть будет так», после чего закашлялся, обхватил пальцами себя за горло и стал разевать рот, словно рыба, выброшенная на берег. Роб протянул ему флягу с водой. Гэб принялся жадно и долго пить, пока ни опорожнил флягу целиком.

— Благодарю, — наконец прозвучал его голос. Голос совершенно неожиданный для этого ужасного облика. С остатками хрипа, но будто принадлежащий другому человеку, спрятавшемуся за спиной бродяги и говорящему за него. Голос глубокий и ясный, и как показалось Гвину, тронутый тенью печали.

— Благодарю тебя, Роб, за все. Спасибо, что разбудил и подобрал. Угораздило меня уснуть прямо посреди леса, на дороге…

— Пустяки. Не мог же я бросить вот так человека! А куда ты шел, Гэб?

Гэб помолчал и пожал плечами:

— В общем-то никуда.

Роб понимающе кивнул.

— А куда мы едем сейчас? — спросил Гэб.

— Как куда! Я же тебе говорил! Я еду домой, в Эвин, город на северо-востоке королевства. На перепутье больших дорог: этой, что ведет в Велирион, и двух других. Одна уходит дальше на восток в Гордорин, другая на север в Эледар, до самого Тиорона.

— Мне знакомы эти дороги, — тихо отозвался Гэб. — Главные тракты Трех Королевств.

— Верно. И Эвин стоит в самой середине меж всех Трех! Все путники проходят через него. У меня там гостиница с таверной. Хорошее дело! Досталось мне от отца, а ему от его отца, прими их Небо. И так, никто уже точно не помнит с каких пор.

— С давних наверное.

— Не иначе! Я свое дело люблю. Даю приют путникам, кормлю, пою, согреваю их. Как им быть в дальней дороге без такого прибежища? И место это известно многим! Разные останавливаются люди. И богатые купцы, что держат путь на север или восток. Бывают и знатные. Любит заглядывать лорд наших земель! — с особой гордостью заявил Роб. — Его замок стоит недалеко к северу, и во время охоты он порой добирается до местных лесов. Заглядывает отдохнуть, перекусить и промочить горло. Для такой публики и везу, как обычно, пару бочонков дорогого вина, заморские пряности, — Роб кивнул за спину на повозку. — Ну и всякую всячину заодно, гостинцы родным. Такие дела. Но не брезгуем и бедными странниками. Даже без гроша, уж на конюшне, но уложим спать, дадим кусок хлеба. Да и лучшая плата для меня – послушать рассказы странствующих. Сам-то я, кроме как на Велирионскую ярмарку никуда и не езжу. А послушать о дальних краях для моей души, что хлеб насущный! Ты, Гэб, кстати, необычно сказал: «главные тракты Трех Королевств». Для меня вот, это просто – главные, то бишь Королевские тракты. Велирионский, Тиоронский и Доврский. А Три Королевства – и есть весь мой мир. А тебе знакомы и иные дороги?

Ответа ждать пришлось неожиданно долго.

— Много дорог… — наконец вымолвил Гэб.

— Каких же?

Гэб повел головой.

— В Гвеленорские земли хотя бы. И там живут люди, такие же как в Трех Королевствах. Почему они не попали в твой мир?

— Ты взаправду бывал в Гвеленоре? Дела! — воскликнул Роб. — Люди то там живут. Но в наших краях их редко увидишь. А до них добираться через Пустошь, за реку и через Каменистое взгорье, те еще места! Или того хуже – по морю, до Тальмирриона. Да и сам народ у них, точно уж не такой как у нас. Там же сплошь да рядом всякая древность, чудеса разные! Верно ведь?

— Всякое есть.

— Ну вот. У нас то в Келириме никаких чудес. Кроме Эвина, — усмехнулся Роб, — да скейвика, который там гонят. Слыхал про такой?

— Не припомню.

— О! Это чудный напиток, если честно, получше любого вина! Куда как крепче и вкуснее. А как согревает зимними вечерами!

— Нужно будет попробовать. Видно, не зря мои ноги понесли меня в эту сторону.

— Еще бы! Скоро будет Стылый ручей. Почитай, большая часть Гервинского леса окажется позади. До заката должны выбраться к человечьему жилью, там и заночуем. А дальше, еще день-другой пути – и Эвин. Ты поедешь со мной до Эвина, Гэб?

Помолчав, бродяга отрешенно ответил:

— Почему бы и нет…

Как и говорил Роб, скоро дорога пошла вниз, послышался голос текущей воды и через деревья, на дне лога стал виден довольно широкий ручей, спешащий и изворачивающийся меж замшелых камней. На ту сторону лога вел мост.

Повозка медленно скатилась вниз и остановилась, потому как въезд на мост заградили два человека.

— Доброго дня, почтенные судари. Могу ли я чем-то помочь вам? — учтиво обратился к ним Гвин. В голосе его слышалось волнение, ибо с одной стороны происходящее было для него неожиданным, с другой – о намерениях незнакомцев несложно было догадаться, особенно глядя на дубинку в руках одного из них.

— Помочь? Ты нам? Это вряд ли. А вот мы тебе можем.

— Простите, чем же?

— Мы можем переправить тебя на тот берег. Вот только проезд по мосту нынче платный.

— И… — голос у Роба дрогнул, — какова же плата?

— Добрые лошади, — вступил в разговор обладатель деревянной дубинки. — Они сгодятся в уплату. Но без лошадей тебе ни к чему и повозка. А без повозки тебе не унести на руках всего, что в ней.

Гэб стал слезать.

— Молодчина! — подбодрил его первый из говоривших. — Ну? А ты чего сидишь, старый хрыч? Или не понял о чем толкует мой друг? Слезай! И ступай своей дорогой покуда жив.

— Хрыч? — Роб Гвин был в замешательстве. Его руки застыли, сжимая поводья, а остекленевшие глаза смотрели на грабителей. На другой стороне моста тем временем показался третий из них.

Гэб же взял посох и направился к преградившим путь.

— Пропустите нас. Так будет лучше, — обратился он к ним.

— Не то что? Задушишь нас своей вонью? Поди прочь!

Грабитель схватил Гэба за плечо и шиворот и попытался отбросить в сторону, однако Гэб поддел его ноги посохом и повалил на землю. А в следующий миг на его голову обрушился удар дубинки. Оглушенный Гэб пошатнулся, выронил посох, согнулся и закрыл голову руками, пока дубинка с гулкими шлепками опускалась на его спину. Роб с безмолвным ужасом смотрел на то, что творится перед ним. Но тут Гэб заревел как медведь, обхватил ноги грабителя, свалил его, сев верхом, и несколько раз ударил кулаками с такой силой, что разбойник потерял сознание. Гэб ринулся к посоху, подхватил его и наотмашь попал бронзовой перекладиной навершия прямо в подбородок вскочившего на ноги первого своего соперника, отправив его обратно, лежать неподалеку от сотоварища.

Но по мосту приближался третий, и Гэб пошел навстречу ему.

— Ты решил, я буду шутить? — зло процедил разбойник.

Из его руки упал железный шар на цепи. Гэб пригнулся под первым взмахом, а второй попал ему в ногу, подломив ее. Следующий удар пришелся в грудь Гэба, отбросив и повалив на спину.

— Поглядим, как ты улыбнешься, когда я размозжу тебе голову! — вскрикнул грабитель и нанес удар.

Гэб успел увернуться, подставив посох и подхватив на него цепь. Он рванул на себя, и грабитель, влекомый своим кистенем, почти рухнул на мостовую, но вскочивший Гэб обхватил его сзади за шею. Разбойник судорожно захрипел. Какой-то странный и страшный блеск увидел Роб в глазах бродяги Гэба. Все будто замерло на мгновение. Но вспыхнувший блеск погас, Гэб развернул грабителя к себе лицом, ударил несколько раз, подхватил обмякшее тело, поднял над собой и сбросил в ручей.

Встав из воды, разбойник с разбитыми в кровь губами и носом зло и безмолвно смотрел на Гэба, который сверху смотрел на него. Двое других поднялись кое-как и пошатываясь скрылись в лесу. Роб тронул повозку и проехал по мосту, подобрав Гэба. Они миновали переправу и покатили дальше на северо-восток от Стылого ручья.

— Силы Небесные! — воскликнул вдруг Роб через какое-то время, наконец выйдя из оцепенения. — Где это видано! Разбойники посреди королевства! Не где-то в рубежных пустошах! Нет! Прямо на благословенной земле нашего Келирима! Сколько раз ездил я этой дорогой, через этот самый ручей! Ни разу… Ни разу… — у Роба зашлось дыхание, но скоро успокоилось. — А ты, Гэб, настоящий герой! Ну и силища у тебя!

— Куда уж там, — с болью в голосе проговорил Гэб. — Эти трое оборванцев чуть ни прихлопнули меня.

Гвин взглянул на Гэба, тому и вправду изрядно досталось. Вокруг левого глаза наливался пунцовый синяк, а из рассеченной скулы под ним текла кровь. Гэб держался рукой за грудь и странно ставил ногу.

— Ничего, — постарался ободрить его Роб. — Скоро доберемся до Орвуда, селения по ту сторону леса. Там должен быть лекарь.

— Это будет неплохо. А не найдется ли у тебя пока чего-нибудь выпить, Роб?

Гвин остановил повозку и полез в кузов.

— Найдется конечно.

— Вот и отлично. Чего-нибудь покрепче!

Они пересекли кромку леса, остановившегося (или остановленного людьми) на вершине холма, который дальше пускался пологим луговым склоном. Довольно далеко внизу, в самом начале склона стоял Орвуд, а за ним от отступивших к северу холмов на восток и на юг раскинулась изрезанная полями равнина, покатыми волнами уходящая за горизонт. Солнце уже зашло за спину путникам и огненным клубком застряло к кронах Гервинского леса. Тень деревьев накрыла верхнюю часть склона, будто пытаясь удержать людей, но повозка прибавила ходу туда, где вытягивались другие тени – от колокольни орвудского храма, а ниже и дальше нее – тени, отбрасываемые копнами соломы, стоявшими среди полей словно их безмолвные стражи.

На постоялый двор путники въехали уже в сумерках. Гэб сказал, что потерпит до утра, и лечение решили отложить. А пока при свете очага и масляных плошек Гэб, Роб Гвин и хозяин постоялого двора Диб Диброд, бывший хорошим знакомым Роба, собрались за столом. Приятели ужинали, потягивали свежесваренный эль и вели беседу. Поначалу разговор шел, конечно, о происшествии в Гервинском лесу, после про Велирион и ярмарку и наконец, про дела, которые нужно успеть переделать до зимы и про всякую всячину. Гэб время от времени морщился от боли, но, видно, голод пересиливал ее. За столом Роб обратил внимание на его широкие запястья и кисти рук, с запекшейся на костяшках кровью и почерневшими грубыми пальцами, которыми он держал кусок хлеба, быстро выуживая с его помощью из мясной подливы бобы, и отправляя их в недра своей косматой бороды. Разделавшись с ужином, Гэб выпил кувшин крепленого вина, и, не проронив ни слова (не считая просьбы подать ему что-нибудь покрепче эля), уснул прямо за столом. Диброд приказал принести соломенный тюфяк, на который уложили Гэба. Гвин поразмыслил, но все-таки отправился ночевать в комнату наверху.

Утром Роб и Диб повели Гэба к цирюльнику, который в Орвуде исполнял и обязанности лекаря. Он как раз стоял у входа в свой дом. Это был высокий опрятный человек по имени Лорк, с красной лысиной, обрамленной клочьями седых волос, и таким же красным, чуть припухшим, но гладко выбритым лицом.

— Доброго утра, Диб! И тебе привет, Роб, рад снова видеть в наших краях. Кого это вы ведете ко мне?

— Привет, Лорк, привет, — заговорил в ответ Диброд. — Привели мы к тебе отважного спасителя келиримских путников! Принимай славного парня – Гэба! Нужно его починить.

— Гэб? Не слыхал про такого и никогда не видел у нас, — Лорк строго оглядел приведенного на излечение. — Сдается мне, это обыкновенный бродяга, которого добрая душа Гвин подобрал на дороге и приволок сюда.

— Может и бродяга, да не обыкновенный, — вмешался Роб. — Да и какая, в сущности, разница! Он ранен! Человеку нужно помочь!

— Ладно, Роб, кончай причитать. Помогу я вашему герою, куда уж денусь! Хотя, прежде одежду его надо бы сжечь, а самого как следует отмыть. Да раны нельзя тревожить… Но, пока не уничтожу хотя бы его гриву, кишащую вшами (которые, наверняка, успели перебраться и на вас), лечить не стану!

В ответ Диб усмехнулся:

— Брось, Лорк, откуда у него взяться вшам, что им там делать?! В нем ведь не осталось ни капли крови, сплошное вино, ну может с элем в перемешку!

Роб поморщился от не слишком любезной шутки про его нового товарища, а Диброд решил угостить такой же и Лорка:

— Тебе, поди, просто не терпится обрить кого-нибудь с утра. А заодно, к плате лекарю прибавить и плату цирюльнику!

Лорк смерил хохочущего Диброда недобрым взглядом.

— Довольно болтать! Сажайте его здесь. Заводить в дом этого славного парня я не собираюсь, потом не вытравишь вшей и зловоние!

Диброд и Гвин исполнили указание, усадив Гэба на лавку, стоявшую у входа в дом цирюльника. Диб откланялся и ушел к себе, а Лорк скрылся в доме, чтобы скоро появиться с орудиями своего ремесла.

Занимаясь Гэбом, Лорк походя говорил с Робом. Тот рассказал ему, что случилось с ними в Гервинском лесу и послужило причиной ран Гэба.

— Ты не первый, господин Гвин. Слух про этих молодчиков пошел уже вот как пару-тройку недель. Должно быть, ты успел проскочить перед ними по пути в Велирион, а вот обратно не миновал встречи. Уже нескольких путников они обобрали до нитки. Да еще беда, честные подданные Келирима не привыкли так просто отдавать то, что принадлежит им по праву. Говорят, кое-кто вошел в Гервинский лес, но выйти из него живыми им уже не довелось.

— Силы Небесные! Что за дела творятся? — искренне пораженный пролопотал Роб Гвин, возведя взгляд к небу, будто ожидая услышать оттуда ответ.

— Люди лорда ищут их, — продолжал Лорк, орудуя бритвой. — Да все без толка. За что, спрашивается, мы платим налоги? Жаль, твой странствующий рыцарь оказался толи чересчур добрым, толи недостаточно сноровистым. Подлецы залижут побои и снова выползут на Королевский тракт. Их следовало не колотить, как шпану, а вздернуть за шею на крепком суку!

От слов этих безмолвный и безучастный прежде Гэб вскинул голову и посмотрел внимательно и странно на произнесшего их цирюльника. Лорк не успел убрать бритву, и лезвие рассекло кожу, струйка крови потекла через лоб до брови, и обогнув ее, ниже по щеке. Гэб глядел на Лорка, будто хотел что-то спросить, но так и остался безмолвен.

— Ах ты! Что дергаешься? Сиди спокойно! — пробурчал досадливо Лорк, вытирая Гэбу кровь полотенцем.

Роб же, увлеченный до того беседой, обратил теперь внимание на обновленного Гэба с совершенно голой головой. С одной стороны, наконец, можно было хорошо разглядеть его лицо, с другой, в глаза скорее бросалась резкая перемена внешности, чем ее черты. Из истрепанной одежды торчала крепкая шея, на которой сидела разукрашенная ссадиной и пунцовым синяком, угрюмая голова с высоким лбом и широким подбородком. Щеки, однако, были впалые, обтянувшие скулы от нехватки еды, а мешки под глазами выдавали беспробудное пьянство. Но еще сильнее, чем при первой встрече, теперь удивляли сами глаза, смотревшие из-под бровей и тяжелых век с какой-то безнадежной печалью и горечью, с застывшей в их сером взгляде тревожной и тягостной мыслью беспокойной, обездоленной души.

Робу почему-то стало неловко, не по себе от этого взгляда. Он почувствовал, будто виноват в чем-то перед Гэбом, и поспешил по-своему сгладить момент.

— Вот так красавец выглянул из-под медвежьей шкуры, — весело воскликнул Роб. — Полюбуйся-ка, Гэб, на себя! Какого тебе?

Гэб заглянул в стоящий рядом на табурете таз с водой, провел рукой по голой голове.

— Неплохо, — тихо ответил он на бодрый вопрос Роба.

Лорк тем временем вытер с головы и лица Гэба остатки мыльной пены, отложил орудия цирюльника и приготовился сыграть роль лекаря.

— Господин Гвин, — обратился он к Робу, — будь добр, сними с Гэба его одеяния, посмотрим для начала, что с его грудью.

— Прямо здесь? — уточнил Роб.

— Отчего же нет? Утро сегодня славное, солнце греет лучше летнего. Его лучи пойдут только на пользу гэбову телу, как и свежий воздух. Не помоется, так хоть проветрится… — веско и жизнерадостно заявил Лорк.

Роб пожал плечами и поспешил исполнить указание лекаря. Гэб с какой-то неохотой поднял руки, поморщился от боли. Скоро с него была стянута ветхая котта и почерневшая рубаха, скрывавшая грязное тело с широкими плечами и грудью, на которой, однако, были видны все ребра, а ниже – ввалившийся живот, едва не прилипавший к спине. Правда, не это приковало внимание Роба и Лорка. Гэб сидел, понурив голову и сжавшись, будто стыдясь чего-то и желая скрыть это. Примолкшие же трактирщик с цирюльником таращились на него.

Грязь на теле Гэба не могла скрыть покрывавших его шрамов. И особенно четырех страшных неровных борозд, прорезавших грудь Гэба вниз от левого плеча. Словно четыре когтя оставили их, только расставлены борозды были слишком широко даже для лапы медведя. Лорк и Роб не нашлись, что сказать, а только переглянулись молча, после чего Лорк принялся врачевать бродягу, который видно побывал не в одной жесткой схватке и не раз был ранен кликом врага.

Лорк сказал, что у Гэба сломано три ребра, на которые он наложил тугую повязку. Кости ноги, кажется целы, только вывихнуто колено. Цирюльник вправил его, что Гэб перенес, не издав ни звука, только сжав зубы и закрыв глаза.

— Как же с выбитым коленом он смог поднять над собой разбойника и швырнуть его с моста? — удивился Роб.

Пристально посмотрев на Гэба, Лорк ответил:

— Твой приятель – на удивление крепкий малый. Безоружному разогнать троих лихих людей… — Лорк хмыкнул и мотнул головой. — Ты знаешь, Роб, я ведь бывал на войне, кое-что видел там и кое-что понимаю. Разные там попадались люди среди эледарцев, некоторые словно из железа и камня. Тебе, Гэб, случаем, не довелось воевать?

— Недавно повоевал на мосту, — буркнул Гэб, рассмешив Роба и Лорка.

— А откуда у тебя эти шрамы на груди? — решившись, выпалил Лорк.

Гэб глянул на него исподлобья тем же странным взглядом, от которого было неловко Робу, но теперь и вовсе что-то жуткое промелькнуло в нем словно тень. Роб и Лорк перестали смеяться, услышали тишину.

— Напился как-то раз и подрался в деревне. Вот и получил от крестьянина вилами, — объяснил Гэб. — Благодарю за помощь, достопочтенный Лорк. И тебе, Роб, спасибо, что привел к доброму лекарю. Колено только ноет невыносимо. А у господина Диброда уж очень знатное вино. Прости, Роб, что искушаю твою доброту, но кувшинчик этого снадобья здорово помог бы мне.

— И то верно, — подтвердил Лорк. — Вино укрепит его силы.

Роб рассчитался с цирюльником (прикупив заодно и предложенную Лорком склянку с маслом от вшей, ибо невзирая на шутку Диброда о бескровии Гэба, от увещеваний Лорка, Роб и вправду весь начал чесаться) и повел Гэба до таверны. Там они подкрепились, выпили вина, попрощались с Дибом Дибродом и около полудня отправились дальше в путь.

Королевский тракт, стараясь держаться прямо, вел их весь день, пока ни село солнце, а на небе зажглись осенние звезды. Путники заночевали в одной из встречных деревень в доме земледельца. А ясным и свежим утром следующего дня, повозка уже вновь катила по Тракту. Блестящая роса в траве по сторонам исчезала в белой пелене устлавшей землю, но по мере восхода солнца, уходящей в прозрачную высь.

— Скоро будет Эвин, — с теплотой проговорил Роб Гвин. — Люблю эти свои путешествия. Но и возвращаться домой люблю еще больше. Пожалуй, никогда не обрадуешься дому так, как после долгого странствия. Правда, Гэб?

— Наверное. Я не знаю, — ответил тот, глядя вдаль.

Тракт все выше поднимался к северу, и оттуда, от далеких гор, к нему вновь приблизились протянувшиеся к югу вереницы холмов, поросших дубравами. Меж ними таились тихие долины. А по правую руку от путников земля наоборот плавно и ровно сходила вниз, где-то там за видимым краем, под полуденным солнцем встречаясь с морем. Словно с высокой террасы взору открывался удивительный, тающий в небе простор. Гэб смотрел на благодатные тучные земли, реки, луга, поля и леса, разбросанные тут и там селения, редкие башни ветряных мельниц.

— Красиво, — промолвил он.

— Еще бы! — отозвался Роб. — Наш благословенный Келирим! Знаешь, Гэб, как-то раз в Велирионе я за немалые деньги купил себе карту. Большую карту Трех Королевств и окрестных земель. С тех пор она мое сокровище. Я могу часами разглядывать ее, представляя далекие края. Но не в этом суть. Глядя на карту, видишь, сколь невелик наш Келирим. И … как бы сказать... понимаешь, сколь он укромен, хрупок, но от того еще более дорог сердцу. Каждый уголок его обихожен. Кроме, разве что, Пустоши на северо- западе королевства. Там почти никто не живет, только горемычный лорд тех земель, стерегущий границу. И то сказать, в его гарнизоне не найти келиримцев. Эледарцы или наемники из Гордорина. И не удивительно, ведь рядом Хребет Хорна, а за ним владения горцев – народа свирепого, охочего до грабежа. На запад, за реку – просторы Гвеленора, который для нас все равно что сказка, живая тень старого мира. А за ним, за Синими горами и вовсе – Покинутое Королевство, Дарлерион, уж не знаю, существует ли он в самом деле… На север от нас – громада могучего Эледара, до Темного рубежа, за которым Дикие земли и древнее зло, то пропадающее в легендах, то просыпающееся, как было всего четыре года назад. На восток – простирается Гордорин с его беспокойными лордами. А за ним Келебарское поле – пространство больше Трех Королевств, где нет ничего кроме травы, где летом зной, а зимой губительный холод. В пространстве этом обитают несметные полчища кочевников, раз за разом накатывающих волнами на Гордорин. И среди этого мира – мы. Живем тихо в своих домах, в деревнях и городах. Живем и радуемся своему королевству, которое для большинства из нас и заключается в родном городе или деревне. Вот только оторопь берет, когда смотришь на карту и понимаешь, что вокруг нашего королевства таинственные и огромные соседи, за которыми и вовсе – тьма, неизвестность и страх.

— Не сгущай краски, Роб, — с неожиданной улыбкой сказал Гэб. — Тебе ли тревожиться, раз неизвестность и страх скрыты за плечами могучих соседей, за спинами людей из железа и камня!

— Верно, вот только как бы они сами, невзначай, не перемололи нас со всей нашей мирной жизнью. Известно ведь, веками нет покоя и согласия в Трех Королевствах. Беда то приходит со стороны, то люди находят ее промеж себя, в своей же алчности, корысти и властолюбии. Слышал, наверное, что не так и давно, после очередного нашествия кочевников, разоривших почти весь Гордорин, его король обратился к нашему. Он сказал, что Гордорин ценой своей крови сдерживает на юге не меньшую, но большую опасность, чем Эледар на севере. При том, Эледар, как защитник и покровитель, ест хлеб Келирима, пьет вино Келирима и получает золото Келирима. Своего золота потребовал и гордоринский король. Но наш ему отказал.

— А ты сведущ в королевских делах, — ухмыльнулся Гэб.

— Я простой человек, но не глупец. Я умею слушать и умею думать. Между прочим, читать и писать я тоже умею! — немного нахмурившись, веско заявил в ответ господин Гвин. — А ты владеешь грамотой?

— Едва могу разобрать кое-какие буквы. Так что там вышло у королей?

— Вышло то, что получив отказ, гордоринский король не нашел ничего лучше, как собрать своих лордов (которые в кои-то веки дружно с ним согласились) и двинулся походом, ни много ни мало, на Велирион. Объявил, мол, Келирим, и не королевство вовсе, а сборище торгашей, дойная корова Эледара, и забрать ее – право сильного и вопрос справедливости. Вспомнил какие-то былые времена и уговоры, когда наш король кланялся ихнему и платил золотом. С такими делами армия Гордорина вторглась в наши земли, разграбила несколько селений и держала путь к Велириону, покуда с севера не подоспело эледарское войско во главе с лордом Торианом. Так то мы все чуть не оказались в Гордорине. И не так далеко от Эвина было большое сражение! На наше счастье лорд Ториан на голову разбил гордоринцев.

— Так уж на счастье? Чем одни лучше других?

— А тем, что эледарские короли хоть и берут у Келирима ссуды зерном да золотом, возврата которых никто никогда не видел, они не норовят нами править и не лезут в наши дела, занимаясь своими.

— То есть, не режут дойную корову, пока та дает молоко.

— А хоть бы и так. Не вижу ничего плохого, когда льву хватает ума не жрать целиком корову, которая кормит его из года в год, а корове хватает ума не строить из себя льва.

— А ты, Роб, и вправду сведущ в королевских делах, — опять усмехнулся Гэб, и положив руку на плечо Робу, серьезно добавил: — Кроме шуток!

— Я сведущ в делах таверны, про другое врать не стану. Однако ж, ведомо, что в Гордорине в своих землях нету порядка, а они вздумали прибрать еще и наши! Им не давало покоя наше богатство!

— Ваше?

— Короля, лордов, купцов, горожан, земледельцев. У нас в королевстве с этим полный порядок. Король правит толково, никого не душит и не принижает. Земли наши плодородны, работать мы умеем и живем в достатке. Каждый на своем месте, занят своим делом и не лезет куда не следует. Не то, что в Гордорине! Тамошние лорды только и умеют, что грызться друг с другом да с собственным королем. И простым людям не дают покоя. Мало тем дикарей Келебарского поля, так еще и свои же правители кровь пьют, вместо того, чтоб защищать.

— Так то оно так, — согласился Гэб. — Но и в Келириме я видел не только достаток. Сколько нищеты в одном Велирионе!

Роб задумался, а после ответил:

— Жаль, конечно, но так устроен мир. И еще, думается мне, та беднота большей частью как раз народ пришлый, вообразивший будто здесь просто так будут хлеб раздавать. Ну или просто пропащий люд.

— Вроде меня, — криво усмехнулся Гэб.

— Не обижайся! Возьмись за ум, и все у тебя наладится. Я помогу. Что ты делал прежде… — тут Роб запнулся.

— Прежде чем уснул в Гервинском лесу?

— Ну… да.

— Был поденщиком в Велирионе, в порту.

— А сам откуда родом?

— Издалека. Может, расскажу как-нибудь.

— Ладно. Ну, а ремеслом ты каким-то владеешь?

Роб вопросительно смотрел на Гэба, а тот молчал довольно долго, прежде чем, как будто бы вспомнив, ответил:

— Да. Я плотник. И по дереву резать умею неплохо.

— Вот так и славно! На это спрос в Эвине найдется. Да и у меня к тебе дело есть! Путников стало больше, и в отцовой гостинице порой не хватает места для постояльцев. Давно думал, а этой весной хочу поставить пристройку. Поможешь мне? Жить будешь пока у меня.

— Договорились, — улыбнулся Гэб.

За широкой долиной высилась новая гряда, заканчивающаяся невысоким пологим холмом. У его подножия Тракт расходился на северную и восточную ветви. А на холме стоял город.

— Эвин! – радостно воскликнул Роб.

Свернув влево повозка покинула течение Тракта и поползла вверх по склону, завершая еще одно свое путешествие. Проехала по мосту мимо вырытого в незапамятные времена рва и вала, заросших ежевикой и терном. Город был обнесен топорщащимся на валу частоколом из старого почерневшего дуба. На вершине холма виделись ратуша и храм с колокольней. А мост упирался в кряжистую каменную башню или, скорее сторожку. Ворота ее были открыты. Подле них на табурете, привалившись спиной к замшелой стене, сидел стражник. Его алебарда отдыхала неподалеку.

— Доброго дня, Ноб, и спокойной службы! — поздоровался господин Гвин, остановив повозку.

Кивнул головой и Гэб, рассмотрев стража города. То был мужчина почтенного телосложения, с маленькими глазками и рыжей щетиной на щеках, вылезавших из капюшона, как убежавшее из тесной посуды тесто.

— С возвращением, Роб, — отвечал он. — Как добрался?

— Заходи вечерком, расскажу.

— Непременно! А что это за красавчик с тобой? Не доставит хлопот?

— Это Гэб – мой новый жилец и работник. Я ручаюсь за него.

— Ну раз так, проезжайте, — усмехнулся стражник. — Увидимся вечером.

— До вечера, Ноб!

Сразу же за воротами, по правую руку, напротив винокурни, где делали тот самый скейвик, путников ждал широкий двор. На нем расположилась гостиница (здание в два этажа, на каменном основании, из деревянного каркаса, с белеными глиняными стенами), конюшня и амбар. Над входом в таверну висела яркая, старательно подновленная вывеска с коронованным змеем и названием.

— У Золотого змея? — спросил Гэб.

— Да, — слезая с повозки ответил Роб. — Говорят, жил когда-то такой в этих холмах. Легенда старая. И название тоже старое. А ты быстро нашел знакомые буквы!

— Картинка помогла, — улыбнулся Гэб и подмигнул.

Тем временем на двор вышли домочадцы Роба Гвина, радостно и тепло приветствуя его. Семья Роба состояла из супруги – женщины весьма приятной и почтенной на вид, достаточно взрослого сына и дочери – пышной румяной девушки. Обняв и расцеловав их всех, Роб посерьезнел и представил им Гэба:

— Поглядите на лошадей и повозку полную всякого добра. Поглядите и на меня, живого и здорового. А теперь, поклонитесь Гэбу, ибо если б не он, не видать вам всего этого.

Так началась новая жизнь Гэба. Раны его заживали, грязь бродяжьей жизни была смыта, справлена Робом и новая одежда. Небольшой Эвин скоро узнал о новом жильце, и Гэб стал понемногу зарабатывать в ожидании весенней робовой стройки.

День тянулся за днем, вот уже и осень походила к концу. Однажды, выполнив очередную работу, Гэб присел тут же у дома заказчика и открыл подаренную Робом флягу с полюбившимся ему скейвиком, дабы передохнуть и промочить горло. Он вытянул ноги, спиной приложился к стене, запрокинул голову и, прислушиваясь к разливающемуся от скейвика по телу успокаивающему теплу, смотрел в серое небо. Скоро закапал дождь, но Гэб, не трогаясь с места, отпил из фляги и подставил лицо под холодные капли.

Вдруг к нему подбежали две девчонки, очаровательные, явно сестры и, пожалуй, погодки лет шести и пяти.

— А почему ты сидишь на земле? — звонким голосом обратилась к нему старшая.

— Больше негде, — развел руками Гэб.

— А почему ты не идешь домой? — присоединилась к расспросам младшая.

— У меня нет дома. Только комната в доме доброго человека.

— Так почему ты не идешь к нему?

Гэб пожал плечами:

— Не хочется. Погода славная.

— Так ведь дождик!

— Славный дождик.

Девочки в недоумении разглядывали Гэба, пока ни открылась дверь дома напротив. Оттуда выглянула молодая женщина и крикнула детям:

— Дождь расходится, а ну скорее в дом, пока не промокли!

Девочки посмотрели на мать, обернулись на Гэба, засмеялись и убежали в дом. Гэб проводил их взглядом и снова уставился в небо.

— А ты что сидишь? — вдруг услышал он голос женщины, которая по-прежнему стояла в дверях. — Я знаю тебя, ты Гэб, который живет у господина Гвина в «Золотом змее». Я помогаю там ему иногда по хозяйству и видела тебя. Давай-ка, заходи в дом! Накормлю тебя ужином.

Удивленный Гэб послушно поднялся, отряхнул то на чем сидел и зашел в дом.

— Я – Дариона. Узнал меня?

— Да. Теперь узнал.

— Садись за стол, ужин скоро будет готов.

Гэб устроился за столом, где уже сидели, внимательно разглядывающие его, девочки.

— Это мои кролики, Мира и Тини, — представила их Дариона, приобняв за плечи и поцеловав в макушку по очереди каждую из называемых.

Девочки хохотнули, однако, не сговариваясь, решили представиться по-своему. Они встали из-за стола, прихватили пальцами свои платьица и сделали по изящному реверансу, будто находились не в тесной кухне захолустного домишки, а в торжественном зале замка на приеме у благородного лорда.

— Мириона, — скромно и с достоинством промолвила старшая.

— Тианора, — вторила ей младшая.

— Ох! Тианора! — улыбнулась хозяйка.

А следом Тианора, позабыв о манерах сказала:

— А тебя мы знаем! Ты – Пьяный Гэб.

— Тини! — шикнула на нее мать, а Мира прыснула смехом.

— Но все в городе так его называют!

—Тини, — уже строже повторила Дариона и усадила нахмурившуюся дочку обратно за стол.

Гэб же поднялся, прижал руку к груди и поклонился.

— Пьяный Гэб к вашим услугам, почтенные дамы, — с улыбкой проговорил он. Однако, заметив любопытный взгляд Дарионы, вернулся за стол, смущенно опустив голову и руки.

Хозяйка хлопотала у очага.

— А где ваш отец? — наконец решил спросить Гэб.

— Да уж, где… — едва послышался ответ.

Гэб увидел, как Дариона поджала губы, а девочки странно примолкли.

— Под стеной храма, — продолжила хозяйка. — Поехал в Велирион, на стройку тамошнего храма Благих Небес, что затеял король. Говорил, вернется богачом, будет дочкам приданое, — горько улыбнулась Дариона. — Но сорвался там с высоты. Привезли заколоченным…

Женский голос осекся.

— Соболезную, — глухо проговорил Гэб. — Тяжело тебе наверно одной с двумя дочками.

— Ничего. Три года мы уже без него. Справляюсь.

Мира, подперев кулачком подбородок смотрела в огонь очага, а Тини задумчиво водила пальцем по столу.

— А вам нравятся игрушки? — обратился к ним Гэб.

— Конечно, — мечтательно протянула Мира.

— Я мог бы вырезать для вас из дерева какие-нибудь фигурки. Хотите?

— Да! — разом воскликнули девочки.

— И кого бы вы хотели?

— Принцессу. И рыцаря, — ответила Мира.

— А я – единорога, — поразмыслив сказала Тини.

— Сегодня же займусь ими. Нет, лучше завтра с утра!

— А скоро будут готовы? — полюбопытствовала Мира.

— Постараюсь поторопиться, — улыбнулся Гэб. — Хотя нет, не буду спешить. Надо бы сделать их с душой. Будут очень красивые, как живые…

— Ужин готов! — объявила Дариона, прервав их мечтания. — У нас сегодня карп! Купила утром на рынке у монахов. Правда здорово?

— Да, здорово, — согласилась Мира.

— Цыпленка бы… — подала голос Тини.

— Ага! А лучше лебедя или вепря на вертеле! — Дариона потрепала Тини по голове, взъерошив волосы. — Ничего, осень считай кончилась, и скоро уже середина зимы, Гвель – день поворота солнца на весну. Украсим дом омелой и остролистом, будем жечь большущее полено в Долгую ночь и устроим настоящий пир, зажарим целого гуся!

— Да-да-да! — захлопала в ладоши Мира. — А еще, мы с подружками будем петь соседям и соберем целый мешок подарков и вкусностей!

— Обязательно, Мира!

— А вдруг солнце в этот раз не захочет возвращаться к нам? — промолвила тихо Тианора. — Вдруг Долгая ночь не кончится?

Слова ребенка остались бы незамеченными, если б ни Гэб. Он как-то жутковато замер и пристально смотрел на Тини, словно заданный ею вопрос был для него крайне важен, и он с тревогой ждал ответа на него.

— Глупости, — поглядывая на Гэба, сказала Дариона. — Долгая ночь кончится, и свет начнет прибавляться с каждым днем. Будет новая весна и новое лето с солнцем, теплым ветром и зеленой травой!

Дариона заметила, что теперь Гэб также завороженно смотрит на нее, и ей стало не по себе.

— Ты чего не ешь, Гэб? Не вкусно?

— Что ты! Очень-очень вкусно, — разбив оцепенение, ответил Гэб и принялся старательно есть.

— Ты прости, но у нас нет ни эля, ни вина. Только отвар на малине. Можешь плеснуть туда своей жгучки.

— Жгучки-вонючки, — пробормотал Гэб.

— Да уж! — засмеялась Дариона. — И как вы ее пьете?

Смех Дарионы прозвучал по-детски, как серебряный колокольчик. И Гэб почувствовал что-то странное, чуждое и пугающее. Словно этот колокольчик прозвенел в мертвой темноте, потревожил, разбередил ее. Словно на засохшее черное дерево упала капля дождя.

А настоящий – осенний холодный дождь тем временем разошелся не на шутку. Гэб услышал, как вода забарабанила по медному тазу, и глянул туда.

— Это наша крыша, — смущенно улыбнулась Дариона.

— Нет, — возразил Гэб. — Это дыра в вашей крыше. Уже темнеет… Но завтра я починю!

— Спасибо, — опять улыбнулась хозяйка, но добавила: — Вот только, ни на рыцаря с принцессой и единорогом, ни на починку крыши, денег у нас, боюсь, не найдется. Так что не стоит, таз справляется.

Гэб помолчал немного, а после сказал:

— Ну, за единорогов и принцесс со мной расплатятся любезные Мириона и Тианора, своими улыбками. Давно я не получал столь ценной награды. А крышу без прорех будем считать благодарностью за ужин. Договорились?

Гэб посмотрел на Дариону и только теперь увидел ее глаза, взгляд обращенный на него. Свет и тепло, которые лучились в ее взгляде, обволакивали его, наполняли жизнью и радостью, как первое весеннее солнце после долгой зимы. Вновь шевельнулась потревоженная темнота. Что-то неведомое почувствовал Гэб, неведомое и запретное. Недозволенное ему его судьбой. Запрещенное им самим самому себе.

Поздним вечером того дня Гэб сидел у большого камина в «Золотом змее». Он был здорово пьян и рассказывал Робу и его сыну истории о дальних землях. Тут к ним подошел один из местных, крупный парень с винокурни.

— Ну и здоров ты болтать языком, Пьяный Гэб! — пророкотал он. — Послушать тебя, все ты знаешь, все видел!

— Может, чего и видел, — тихо буркнул Гэб.

— Ну да! Ну да! — разжигал в себе пьяную злобу и, широко разевая рот, продолжал реветь горожанин. — И горы, и моря, и земли горцев, и подземелья с нечистью, и Темный рубеж! Может и орков видел?

— Может и видел, — опять тихо пробормотал Гэб, глядя в огонь очага.

— И какие же они по-твоему?

Вдруг что-то переменилось в Гэбе. Он смерил хмельным взглядом прицепившегося к нему спорщика, и в ответ на его вопрос громко и неожиданно ядовито спросил:

— А какие они по-твоему? Должно быть, занятные зеленокожие злодеи из бабушкиных сказок про путешествия через горы? А может, тебе лучше спросить про орков у людей, что живут на севере Эледара? Людей, которые гибнут от их волнистых клинков, раны от которых никогда не заживают, а только гниют. У людей, чьи дома они грабят и жгут, чьих жен и детей угоняют в рабство. А? Может, спросишь у них? Ладно, — снисходительно махнул рукой Гэб и подался вперед, — так и быть, я расскажу тебе. Возьмем какого-нибудь захудалого орка. Будет он покрупнее тебя и весь из костей и мускулов, крепкий как бык, с кулаками с твою голову и силой двух дюжих мужчин. Чуть ли ни с рождения его отобрали у матери и поставили на нем клеймо отца, чтобы отличать от других. Потому что он брошен в стаю таких же как он, кто младше, кто старше. В этой стае нужно драться за каждый кусок, и выживет тот, кто сможет отнять у других и отбить свое. Он живет в каменной пещере, охотится на чудовищ Дикой земли, как на дичь, совершает набеги на людей и воюет с другими кланами орков. Все время, всю свою жизнь. Непросто воюет, он поклоняется священной Вечной войне, это его божество! Вряд ли в нем осталось место для страха, потому что все естество его пропитано жаждой крови и наживы, разрушения и осквернения того, что не может унести с собой. И еще – ненавистью. Впредь живи и знай, что тебя ненавидят десятки тысяч этих прирожденных убийц.Ненавидят прямо сейчас, завтра и всю твою жизнь, сколь бы долгой она ни была.

Гэб поднялся, подошел к горожанину и уткнул ему в грудь указательный палец.

— Именно тебя они ненавидят! Тебя, ничтожного белого червя, занимающего земли их предков, пока ненавистные эледарцы держат их за Темным рубежом, среди стылых северных скал и долин. И нет для каждого из них большей радости, чем прийти к твоему дому. Забрать все, что у тебя есть. Забрать твою жену и сделать с ней все что им захочется, — Гэб широко и неприятно улыбнулся. — Забрать детей, которые до их смерти будут его рабами. А остальное сжечь, истребить! И, конечно, — еще шире и неприятнее улыбнулся Гэб, — добраться до тебя. Вскрыть тебя своим мечом, вырвать и пожрать твою печень, — Гэб ткнул горожанина в правый бок, — и сердце, — палец Гэба полоснул горожанина по груди.

А тот стоял и молчал. Другого за сказанное он вышвырнул бы из таверны. Но было что-то в словах, в голосе и в самом Гэбе, что заставляло горожанина молчать. Слишком живые и настоящие из далекой тьмы неизвестности появились орки и подобрались к нему. Их оживили слова этого проклятого бродяги и пьяницы. Или нет? Наоборот, слова его были столь живы, потому что их породило дыхание свирепых безжалостных созданий древнего мира. Горожанин молчал, лицо его скривилось в нелепой скорбной гримасе, рот был открыт, а с оттопыренной нижней губы стекала слюна. Было видно, что внутри него кричит и плачет маленький ребенок, которому рассказали слишком страшную сказку. Молчали и бывшие рядом, завороженно глядя на Гэба. Однако, тому показалось мало и он продолжил, склонившись к уху бедолаги и понизив голос, так что и остальные потянулись ближе к нему.

— Но услышав сказанное мной, ты должен знать еще кое-что, — Гэб закивал головой и в задумчивости наставника потер рукой свой щетинистый подбородок. — В этом мире… Да-да, — Гэб обвел мутными глазами таверну, — в этом самом мире, в твоем уютном, знакомом и весьма симпатичном мирке есть кое-что гораздо хуже орков. Порождения Тьмы и Ужаса, чей взгляд выжигает твою душу дотла. Дотла! — вскрикнул Гэб, схватив горожанина за плечи и заставив его вздрогнуть. — Да! Я видел их! Я смотрел в их глаза!

Глава 1.1

Глава 1

Да придет Свет изгоняющий Тьму

В заснеженных чертогах зимнего леса было удивительно тихо. Единожды лишь раздался щебет порхнувших меж деревьев малых птиц. Но звук этот казался ничтожным в сравнении с огромной, всеобъемлющей тишиной и покоем уснувшей земли. В безоблачной, невыразимо синей вышине неба, какое бывает только зимой, сияло ослепительное, но холодное солнце. Его лучи, играя среди ветвей запорошенных инеем, пробивались до самого низу, до угрюмых холмистых сугробов. И там, разогнав темно-синие тени могучих стволов, они зажигали снег мириадами солнцеподобных искр, переливающихся каскадами света. А вокруг стояла тишина, ни единого звука, ни дуновения ветерка.

Но вот на замерзшей и усыпанной снегом лесной дороге послышались шаги. Снег скрипел, проминаясь под копытами огромного вороного коня, идущего размеренным ходом. В седле высилась фигура путника. Его плечи и голову, ниспадая на круп коня, покрывала черная меховая накидка из шкуры гигантского волка, утхора. Под грубым косматым мехом тускло сверкали стальные латы десятки раз принимавшие удары врагов и десятки раз черневшие от их крови, но снова и снова выправляемые и начищаемые до сумрачного серого блеска.

Впереди над лесом вырастали озаренные солнцем громады Дорримовых гор. Дорога вела к северо-западной границе Эледара и Трех Королевств, границе обитаемого, подвластного людям мира. Оттуда навстречу всаднику двигался отряд из восьми человек. Скоро они сошлись и предводитель отряда выставил ладонь и повелительно воскликнул:

— Стой!

Всадник натянул поводья и остановил коня.

— Спешься и назовись, — потребовал человек, подойдя ближе.

Остальные семеро выстроились за ним полукругом. Они были вооружены копьями, облачены в шлемы и серые длинные плащи из толстой грубой шерсти. Под плащами на груди каждого виден был герб – башня на горе и над ней серебряный меч.

Всадник спрыгнул с коня и стал против предводителя. Теперь можно было оценить сколь он огромен. Довольно рослый человек из отряда навершием шлема едва достигал его подбородка. И без того могучая фигура казалось еще более грозной из-за наплечников и мехового плаща. Путник скинул капюшон и открыл лицо, в котором, казалось, были запечатлены лики древних владык и суровых богов. На щеках его горел морозный румянец, черные волосы ниспадали до плеч.

Предводитель отряда вновь заговорил, но чуть менее повелительно и чуть более учтиво.

— Я – капрал стражи Геленглинда. В наших краях неспокойно ныне. Нам поручено обходить дозором окрестности города и спрашивать у каждого встречного: кто таков, куда направляется и по какому делу. Так что… прошу назваться.

Путник глянул на капрала, и тот склонил голову, не выдержав тяжелого каменного взора синих глаз пришлого воина. Словно сдерживаемый рокот лавины, зазвучал его голос:

— Мое имя – Грон Беретар Кельдрунгский, паладин Тальма, рыцарь Трех Королевств и Земель Гвеленора. Направляюсь я к Главе вашего города Лойну Глиандору.

— А… по какому делу?

— По какому делу? — сверкнув глазами переспросил пришедший и усмехнулся, от горячего дыхания его вырвалось облако пара. — Имя тому делу – Горгулур. Думаю, оно знакомо тебе, капрал.

Сопровождаемый стражами, Грон Беретар вошел в Геленглинд – старинный оплот рудокопов. Город стоял в предгорьях на длинном кряже, уходящем на север и вырастающем там в подпирающего небесный свод великана. Словно сломанные зубья короны мертвого короля город венчали руины крепости. От нее расходилась петля древней, наклонившейся местами стены, за которой жались друг к другу дома горожан. Многие из них стояли брошенными, с заколоченными ставнями и дверьми. Среди них, словно тени, бродили редкие прохожие с мрачными и тревожными лицами. Завидев незнакомца, они спешили скрыться, поглядывая на него с беспокойным любопытством.

Наконец, отряд добрался до ратуши – квадратной каменной башни с тремя рядами бойниц, одной из немногих уцелевших и единственной обитаемой башни старой крепости. На вершине ее, среди зубцов уныло висел стяг с гербом Геленглинда, тем же что на груди у стражников. Капрал велел одному из караульных, стерегших вход в ратушу, оповестить о том, что к Главе города прибыл лорд Грон Беретар. Стражник скрылся за дверью, а скоро из-за нее выглянул сутулый старик. Он сощурился на солнечный свет, поглядел снизу вверх на Грона и сказал:

— Идем.

Пройдя по тесным и темным коридорам и лестницам ратуши, они добрались до третьего этажа и остановились напротив одной из дверей. Старик прошмыгнул внутрь, оставив Грона одного. Скоро оттуда послышались громкие возгласы, дверь распахнулась и из нее вырвались, стремительно прошагав мимо Грона, трое негодующих купцов. За ними появился служащий ратуши и, наконец, пригласил Грона войти, сам скрывшись в чреве башни. Беретар вошел в комнату. Она оказалась довольно просторна. Через мутные зеленоватые стекла узкого окна проникало совсем мало солнечного света, поэтому большей частью комната освещалась пламенем очага. Вдоль стен стояли шкафы, забитые архивными книгами, ворохами свитков с печатями. У окна расположился большой стол с кипой пергаментов и подсвечником с тремя давно оплавившимися, погасшими свечами. От стола к Грону волочился седовласый старик с усталым лицом, покрасневшими глазами и шеей, обмотанной шарфом. Должно быть, это и был Глава Геленглинда.

— Мое почтение, лорд Беретар, — промолвил он надтреснутым голосом, поклонившись столь низко, сколь позволила ему его спина. — Прошу простить меня за такой прием. Торговый люд, — Глава досадливо глянул на дверь. — Что за народ! Терпеть не могу. Знают каково нам, а требуют оплаты, отказываются давать зерно в долг. А! — старик махнул рукой, — Слов на них жалко, ни к чему о них говорить. Прошу прощения. Вот кресло у очага. Присядь, мой лорд, я велю принести вина.

— Не стоит, Глава Глиандор, — сказал Грон, усаживаясь в кресло. — Сядь. Расскажи, что за участь постигла твой город.

Глиандор вернулся за стол, медленно опустился в кресло с высокой резной спинкой, слишком огромное для него. Он сцепил пальцы и склонил голову, словно в молитве. Седые длинные волосы свесились по сторонам от лица, которое сделалось печальным и мрачным. Еще сильнее проступили морщины, бороздившие лоб и расходившиеся от глаз лучами, теряющимися в аккуратно подстриженной бороде. Не поднимая глаз, Глиандор заговорил.

— Это началось на исходе прошедшей осени, в серебряном руднике. В городе любят болтать, будто это мы зарылись чересчур глубоко и разбудили дремавшее зло. Но по-моему – это чепуха, бабкины сказки. В руднике нет ничего кроме скал и руды. К тому же к нему примыкают древние подземелья, которые были здесь задолго до нас. Может гномьи, может орочьи. Это пришло оттуда. Как и когда оно оказалось там, я не знаю. Но уверен, оно пришло в наш мир не за тем, чтобы дремать. Как бы там ни было, в один из дней накануне зимы, никто из тех, кто утром спустился в рудник, вечером не вышел оттуда. Странно было, но мало ли… Работа в шахте продолжилась. Прошло несколько дней, а пропавшие не появились. Не было найдено и никаких следов. Однако, худшее было впереди. Где-то через неделю опять пропали все рудокопы. С того дня никто больше не соглашался спускаться в шахту ни за какую плату. Тогда и прекратились поставки серебра и свинца в ДарТореан, — Лойн Глиандор глянул на Грона: воин внимательно слушал, однако, ему явно не было дело ни до серебра, ни до свинца. Глиандор продолжил: — Я снарядил отряд стражников и отправил исследовать шахту. Они вновь ничего не нашли. Тогда я строго приказал возобновить добычу, но народ зароптал, мол, в начале разберись – куда делись пропавшие. Подлил масла в огонь и настоятель нашего храма, прими его Небо, — Лойн возвел глаза к потолку и коснулся рукой сердца, однако, на лице его отразилась скорее досада, чем скорбь. — Завел свою песню: за наши грехи, наказание… Какие грехи? — Глиандор пожал плечами и глянул куда-то в угол, будто потерянные грехи могли лежать там. — Ну проклятие, покаяние и все в таком духе. Мало того, он собрал шествие и повел с гимнами к руднику. Устроил у входа молебен, обряд изгнания. Приказал силам зла убираться в Огненную Бездну… Будто знал… В общем так сам себя распалил перед толпой, что решил в одиночку войти в рудник с хоругвью.

Глиандор замолчал. И молчал слишком долго, уставившись в одну точку, которой не было в комнате. Грон терпеливо ждал, слушая треск поленьев в камине. Наконец, Лойн вернулся:

— Народ стоял, разинув рты, и таращился в темноту прохода. Пока оттуда ни вылетела рука. Потом вторая. Потом голова настоятеля с выпученными глазами. Подкатилась прямо к ногам… Люди завыли и побежали друг через дружку до города, забились в свои дома. Такие потом пошли слухи… В общем, придал настоятель помпы этим делам. Да только потом стало хуже. Люди начали пропадать, выйдя за стену. Однажды прибежал паренек, весь бледный как смерть. Оказалось, они пошли с приятелями в лес набрать хворосту. Там на них напало что-то вроде волка, да только… Был он громадный, уродливый, почти без шерсти, а кожа вся в язвах. Только один этот паренек и уцелел. А потом, — Глиандор глубоко и шумно вздохнул, — в надвратной башне всех ночных стражей (пятерых вооруженных мужчин!) нашли утром задушенными и… — Лойн запнулся, покачал головой, словно не веря самому себе, — и обглоданными. Чрева их были разорваны будто руками, а внутренности съедены. После такого, сами стражи стали бояться заступать в караул. Тогда сам я надел кольчугу из арсенала и препоясал мечом чресла свои. И сам стал водить стражу в ночной дозор по городу, думая ободрить тем и их и всех жителей. И в одну из ночей мы увидели… — опять замкнулись уста Глиандора, а взгляд провалился в пережитую ночь, — увидели, что через стену переползают люди. Но переползают как… как мухи, вниз головой, держась на ответной стене одними руками и ногами! И когда они спрыгнули вниз, мы разглядели их лица. Они были обезображены и тронуты тленом. Но все равно мы узнали их. Это были пропавшие рудокопы, наши горожане. Только они были… — вконец осипший голос Главы Глиандора дрогнул.

Он схватил со стола серебряный стакан, но увидел, что тот пуст. Попробовал налить из стоявшего рядом кувшина, однако и там не оказалось ни капли. Лойн неожиданно быстро, но лихорадочно поднялся, подошел к окну, повернувшись к Грону спиной.

— Они были мертвые, — сказал он, глядя как стекла в свинцовой оправе размывают солнечный свет. — Но живые. Живые мертвые.

Лойн вернулся на место.

— Завязалась схватка. Нас было двенадцать, вместе со мной. Скажу честно, стражники оттеснили меня назад. Тех было четверо. И дрались они как звери, зубами и ногтями. Свирепые, бешенные звери… Живыми остались трое стражей и я. Тех порубили. Но последний из них прорвался ко мне и вцепился в горло, прижав к стене. Его пронзили копьем два или три раза, но он не отпускал. Двое из выживших стражей, самых крепких бойцов, попробовали расцепить хватку, но не смогли. Третий стражник разбил ему голову топором, и тот вроде как… умер. Только руки его продолжали сжимать мое горло. И их никак не получалось отнять. Он повис на мне, и мы упали на землю. Ему отрубили руки, а они по-прежнему держали меня. Но хватка ослабла, получилось оторвать их.

Глиандор рассказал о схватке бесцветным голосом, глядя прямо перед собой. А замолчав, стянул с шеи шарф, обнажив горло, изборожденное шрамами.

— Чернота прошла, — проговорил он, — но его пальцы, будто железные, прорезали кожу до мяса. А самое страшное, что там, в темноте, я все равно видел его глаза. Прямо перед собой. Так близко! Он смотрел на меня. До сих пор я почти не могу спать. До сих пор я вижу эти глаза. В них… В них была…

— Ты увидел в них то, что не должно видеть никому из живущих, — вдруг прервал Лойна Грон Беретар. — И теперь это будет с тобой до конца твоих дней. Не пытайся забыть или спрятать это, Глиандор. Найди силы без страха взглянуть в эти глаза среди ночи. Помни – ты человек, сын Тальма и то, что сокрыто в твоей душе гораздо сильнее того, что смотрело на тебя через глаза мертвеца.

Выслушав, Лойн сжал кулаки, словно стараясь спрятать и сохранить в них слова паладина, кивнул и вновь заговорил:

— После той ночи мы снарядили отряд, чтобы покончить с угрожающим городу злом. Стражники и добровольцы, набралось порядка полусотни людей. Они ушли в рудник. Вернулись двое. Один из них – капитан стражи Геленглинда, настоящий старый солдат, так и не пришел в себя, спятил. Другой, молодой парень, сумел рассказать. Об ужасе, живущем в подземелье. О живых мертвецах, о других, словно изувеченных, извращенных созданьях. Об их свирепости и силе. И о том, кто направляет их. О том, кого не одолеть. Его облик кошмарен. Он огромен. В руках его молот и цепь. Он горит изнутри. Он сам отпустил тех двоих и назвал им свое имя. Горгулур.

В камине громко треснуло сосновое полено, подняв ворох искр. Лойн вздрогнул.

— Прошу простить меня, — смущенно проговорил он. — В моем доме много разных книг, целая библиотека. Это моя сокровищница. Я искал и нашел это имя. Имя демона Огненной Бездны.

Глиандор заметил, как дрогнули веки бесстрастного до сих пор Грона. В глазах его на мгновенье вспыхнул синий огонь, а могучие длани чуть сильнее сжали резных львов дубового кресла.

— Меж тем, — продолжил Лойн, — добыча в руднике прекратилась, из горожан кто погиб, кто разбежался, бросив дома. Запасы зерна в городе на исходе, всю скотину, что была, уже пустили под нож, выходить в лес на охоту никто не смеет. А ужасы продолжают твориться. Тьма все сильнее сжимается вокруг нас. И скоро некогда славный Геленглинд перестанет существовать вовсе, превратившись в логово нечисти, в проклятую землю, от которой люди станут держаться подальше, — глаза Глиандора вдруг заблестели от слез, ибо он любил свой Геленглинд, город, который был всей его жизнью. — В надежде спасти Геленглинд с его ценным промыслом, я написал прошение к лорду Хаадорну, где изложил наши беды и взмолился о помощи. И нет предела нашей радости видеть, что помощь начала прибывать. Позволь только спросить тебя, мой лорд. Когда подойдет остальное войско?

— Войско, — проговорил Грон, и неожиданно его суровые губы растянулись в улыбке.

Лойн непонимающе смотрел на него.

— Я один. Больше никто не придет, — пояснил Грон.

В который раз комнату обволокло молчанием. Лойн вдруг стал похож на человека, которого обокрали. Огонь надежды, разгоревшийся было при упоминании лорда Хаадорна и его подоспевающей помощи, медленно угасал в глазах Главы Геленглинда.

Грон поднялся, лязгнув латами и кольчугой. Следом поспешил встать и Лойн Глиандор.

— Завтра утром я отправлюсь в рудник. А здесь и сейчас, я, Грон Беретар, приношу обет, — огромный для обычного человека меч Беретара вдруг покинул ножны, сверкнул, озарив стальным блеском полумрак комнаты, и вонзился острием в пол. Возложив на эфес меча руки, Грон произнес:

— Завтра же я поражу демона, и отрубленная голова Горгулура украсит твой дом, Лойн Глиандор!

Скрюченный и крошечный рядом с Гроном Лойн взглянул на паладина не то с ожившей надеждой, не то с недоумением.

— Да будет же так, мой лорд. А пока, прошу, пойдем в мой дом. Там еще найдется хлеб и вино. Там ты сможешь отдохнуть перед битвой.

Дом Глиандора был достаточно велик и богат. Они ужинали в просторном холле, но на столе лежала лишь солонина и черствый хлеб. Однако вина имелось в достатке, ибо запасы его, по словам хозяина, были весьма велики. Рядом играли музыканты – молодой парень с лютней и девушка с флейтой.

— Многие косо смотрят, что держу музыкантов, заставляю играть каждый вечер, — говорил Глиандор. — Мол, не те времена. Но для моего разума это единственное оставшееся отдохновение и успокоение для души.

Грон взглянул на музыкантов, задержал взгляд на девушке. Она была красива, с рыжими волосами, веснушчатым лицом и ясными голубыми глазами.

— Благодарю за ужин, Глиандор, — проговорил Грон, допив вино и поставив серебряный кубок на стол.

— Прости, мой лорд, что он был столь скуден.

— Завтра попируем вдоволь, не яствами, так вином. Созывай гостей. А сейчас – время сна.

— Доброй ночи, мой лорд.

Грон спал крепко. А когда его комнату заполнила холодная предрассветная синь, он привычно облачился в кольчугу, затянул ремни панциря и наплечников, надел латные перчатки, сочлененные с наручами, высоко закрывавшими предплечья остроконечными лепестками покрытой чеканкой стали. Он любил это состояние духа. Впереди битва с ее напряжением и яростью. После – пьянящая радость победы. Придающее осмысленность жизни чувство исполненного долга и умножения славы. А может – горечь поражения, досада. Или смерть. Но сейчас – лишь неизвестность. Никакие раздумья не тяготили его, не нужно было ничего решать, на что-то надеяться или сожалеть о чем-то. Только вступить в схватку, а там все решится. Грон слышал течение темных ледяных вод рока, в которые предстоит погрузиться и сделать, что должен. Ни сомнений, ни страха. Только безмятежная ясность.

Глава 1.2

Грон отправился к руднику. На изможденных тощих лошадях рядом ехал капрал и двое стражников. Засыпанная снегом дорога вела почти по гребню кряжа, поднимаясь вместе с ним все выше и выше. Остановив и повернув коня, Грон глянул вниз. Там стоял город, а за ним простиралась земля, терявшаяся в золотистой дымке рассвета – мир людей, который он поклялся защищать на заре своей юности. Нынешний мир, каков он есть.

Есть ли в жилах теперешних жителей Геленглинда хоть капля крови старых хозяев этой земли, подумалось Грону. Помнит ли кто-то из них, что Хорн – его предок, великий король славной древности, у подножия этого самого кряжа одержал большую победу, разбив могущественного, собравшего все свои силы врага, положив конец темному владычеству орков над Севером. И после поставил здесь сторожевую крепость Серебряный Меч.

— Боязно, поди, лезть туда одному? — прервал его мысли один из стражников, пожилой, почти старый. Рот его растянулся в улыбке, обнажив редкие зубы.

Грон взглянул на него безмолвно, но с невольным презрением, вспыхнувшем в темных глубинах его синих глаз. Отражение несчетных битв и смертей увидел в них стражник и отпрянул, напугав лошадь, которая заиграла под ним, встала на дыбы. Старик кряхтя еле удержался в седле. Сослуживцы его загоготали.

— Смотри, не сломай шею! — бросил капрал.

Грон тронул коня.

Нет. Не осталось здесь крови древней и чистой. Не живет здесь память былых веков. Они разобрали камни Серебряного Меча и построили из руин крепости свои дома. А теперь в страхе прячутся в них.

Скоро кряж вздыбился каменными уступами, а дорога, вильнув вправо, пошла вниз по склону, поросшему соснами. Солнце ярко сияло среди их стволов. Но дальше лежала небольшая долина с ельником. Стражники остановились.

— Дорога не сворачивая приведет к руднику, — сказал капрал. — Он на той стороне долины. Не больше чем в миле отсюда, — капрал помолчал и добавил: — Дальше мы не пойдем.

— Может, коня лучше оставить? Отведем его в город, — спросил Грона пожилой стражник.

Беретар подумал недолго и кивнул. Он спешился, похлопал и погладил по шее коня, шепнул ему что-то на ухо. Забрал треугольный щит окованный сталью и украшенный бронзовыми языками пламени.

Пожилой стражник взял вороного коня под уздцы. Тот захрапел, недовольно тряхнув головой. Постояв еще немного, стражники молча повернули лошадей и направились обратно в город.

— Капрал! — вдруг остановил их оклик Грона. — Дай мне копье.

Капрал глянул на других, пожал плечами, но повиновался. Забрав его копье Беретар стал спускаться в долину.

— Слыхали, какой обет он принес у Лойна? — дождавшись, когда Грон отошел достаточно далеко, глядя ему в спину, спросил старик.

— Что может один человек против того, что в руднике… — отозвался капрал. — Вот вам и помощь от лорда Хаадорна. Ему было нужно только наше серебро, а на нас наплевать. Кто мы есть? Чернь, людишки. Ну, а чья оторванная голова сегодня ночью украсит город, думаю, сам догадываешься.

— Хорошо, если так. А вдруг демон и его превратит в мертвяка. Представляешь, такой громила влезет к тебе ночью в окошко? — засмеялся старик.

— Иди ты в бездну, — плюнул в его сторону капрал, ударил пятками лошадь и рысью поскакал к Геленглинду.

Грон спускался по склону. Дорогу здесь совсем замело, и ноги проваливались в снег выше колен. Пробившись через сугробы, Беретар остановился перевести дух. Впереди чернела стена елей. Белая полоса дороги пропадала в царящей под ними тени. Грон вступил туда, продолжив путь к своей цели. Снег шапками лежал на ветвях, но на дороге здесь его было меньше, и идти стало легче. Он преодолел, должно быть, не меньше половины пути, а вокруг по-прежнему была только лесная тишь, редко нарушаемая стоном дерева или стуком дятла. Из-за западных гор наползла серая пелена, закрывшая небо. Крупными хлопьями повалил снег. Грон вдруг остановился, отбросил копье и вынул из ножен меч. Он почувствовал, как что-то движется через лес, как чьи-то глаза устремили к нему хищный взор. Чуть сильнее и чаще стал от его дыхания пар, уносящийся в морозную тишину. Тень мелькнула среди деревьев. Грон оставался недвижим. Но вот тень вырвалась из-под ветвей молодой ели и побежала к Грону, глухо рыча. Когда-то это был волк, но неведомая сила превратила его в уродливое, не имеющее имени существо. Оно выросло в два раза больше, чем надлежит быть волку. Голова с непомещающимися в пасть клинками клыков была велика несоразмерно туловищу. Но и туловище было будто изувечено изнутри. Искривленные лапы были разной длины и зверь двигался дергано, словно был болен. Спина изогнулась горбом. А мышцы настолько раздулись, что местами лопнула кожа, покрытая кровоточащими язвами и почти лишенная шерсти.

Беретар уклонился от броска, отбив щитом в сторону ощеренную пасть и ударив мечом. Но зверь отскочил, и клинок лишь полоснул его шкуру. Зверь начал кружить вокруг человека. А Грон, закрывшись щитом, оборачивался вслед за ним, наставив на него острие меча и занеся руку для удара. Волк снова гаркнул и бросился на человека. Беретар подставил щит, и чудовище вцепилось зубами в его верхний край, потянув на себя. Но Грон высоко поднял руку со щитом, подняв вместе с ним и волка, следом вогнав по рукоять меч ему в брюхо. Воин стремительно выдернул щит из пасти зверя, и вскинул руку, держащую меч. Под весом зверя клинок пропорол его грудь, горло и, лязгнув по черепу, вышел из нижней челюсти. Тело чудовища рухнуло в снег. Но в тоже мгновение Грон был сбит с ног. Зверь подобный убитому, навис над человеком. Грон отбросил его ногами и отполз прочь. Зверь кинулся снова, и воин закрылся щитом. Челюсти волка вцепились в его окованный сталью край и потянули с такой силой, что поволокли и Грона. Тот высвободил руку из ремней щита, и вновь попробовал подняться на ноги, но волк, отшвырнув щит, ринулся к Беретару, прижав к земле и стремясь вцепиться в горло. Левой рукой Грон схватился за морду и задрал ее вверх, а правой, оставив меч, для которого не было места, ударил в раскрытую пасть. Раздался сдавленный рык. Напор ослаб, и Грон, сбросив волка, оказался сверху, глубже вогнал руку в пасть и изнутри разорвал горло зверя. Чудовище замерло. Грон высвободил руку, вытер кровь о снег. Подождав и осмотревшись, он вернул меч в ножны, подобрал копье и продолжил свой путь. От нападения волков в нем проснулась жажда битвы, а от вида исковерканных скверной зверей стала разгораться ненависть к врагу, которого надлежит уничтожить, стереть с лица земли.

За елями показалась брошенная шахта. В склоне горы зиял чернотой вход в рудник. Грон, приставив копье к валуну, коснулся камня рукой и посмотрел в серое снежное небо. Несколько снежинок упало ему на лицо.

— Исполню же я, что должно мне, — едва слышно проговорил паладин. — Буду же истинным орудием гнева Тальма и истреблю скверну противную Свету.

Грон опустил забрало, на котором расправил крылья клекочущий бронзовый ястреб с сапфировыми глазами, обнажил меч и ступил внутрь. Темнота и сырой холод рудника объяли его. Грон сказал слово, и сапфировые глаза ястреба на шлеме вспыхнули синим огнем, осветив ему путь. Беретар стремительно продвигался вперед, все глубже уходя под землю, в недра давящей сверху, сжимающей воздух каменной глыбы горы. Слова Глиандора, описавшего рудник, запечатлелись в голове Грона лучше всякой карты. Он двигался к штольне, которая выводила в древнее подземелье, туда где отряд горожан встретил демона. Вековечную подгорную тишину нарушали только редкие звуки сочащейся воды и шаги человека, отдающиеся гулким эхом. Наконец он достиг подземелья, оказавшись в небольшом сводчатом зале, вырубленном в толще скалы. Ровные стены местами были покрыты изощренной резьбой, одного взгляда на которую было достаточно, чтобы понять, что сделана она не рукой человека. Среди резьбы чернели пустые гнезда, в которых, должно быть, еще на заре времен сияли чудесные самоцветы – подобные глазам ястреба на шлеме паладина творения величайшего искусства и волшебства, выковырянные алчной и злобной рукой, утраченные ныне и навсегда. Когда-то захваченные орками, созданы эти подземелья были ни кем иным, как гномами – рудокопами и строителями, кузнецами и хмурыми воинами, кудесниками и мастерами незапамятной старины.

Среди стен зала показался проход. Человек направился к нему, но только сделал пару шагов, как кто-то прыгнул ему на плечи. Зловоние гниющей плоти перехватило дыхание Грона. Чьи-то пальцы вцепились в броню, защищавшую горло воина, о шлем заскрежетали зубы, раздалось подобие человеческого крика, перемеженного звериным рычанием. Обернувшись вокруг себя, Беретар с размаха врезался спиной в каменную стену, почти раздавив вцепившееся в него существо. Перехватив меч левой, несущей щит рукой, правой Грон схватил за шею создание, так что хрустнули позвонки, сбросил на пол и ударом стального сапога раздавил ему голову. Останки несчастного горожанина затихли. Беретар ворвался в ведущий дальше проход и закричал в полную силу своего голоса, способного перекрыть шум битвы:

— Горгулур! Выходи! Я пришел за твоей головой.

Крик умчался вперед и пропал в глубине подземелий. А следом послышалось движение. Что-то выползало ото всюду. Грон пошел вслед за стихающим эхом своего голоса. Пятно синего света металось в неведомом подгорном мраке. Неясные тени мелькали на самой границе света и тьмы, указывая путь Беретару. Тени шли по зову. Грон не слышал, но чувствовал его. И знал, чей это зов.

Проход привел в чертог настолько обширный, что свет из глаз ястреба не достигал противоположных стен. Грон мог видеть только ряды колон и притаившуюся меж них темноту. Движение прекратилось, и нахлынула тишина. Беретар прижался спиной к стене чертога и ждал. И вот, темнота вновь пробудилась. Среди колон стали проявляться очертания. Беретар видел, как они приближаются к нему, ползут по стенам и сводчатому потолку. Чертог заполнялся ими, как ртутью, которая стремилась сойтись в одну точку, туда где стоял человек. Создания, лишенные жизни, обезображенные и ведомые Тьмой, стягивались к Беретару. Обезображенные, казалось, лишь ради насмешки над Творением. Тела людей, лесных зверей и домашнего скота послужили материалом для забав Горгулура. Плоть не выдерживала надругательства, покрывалась язвами, болезненными наростами и опухолями, отмирала и тлела. Здесь были составленные в одно разные звери, люди с собачьими и козлиными головами. Среди них возвышался особый шедевр мастерства демона: паук из шести человечьих ног, на котором покачивались два туловища, надставленные одно на другое, с четырьмя руками по бокам и пятой, росшей из живота нижнего туловища, тогда как плечи верхнего были увенчаны кабаньей головой.

Гнев заклокотал внутри Грона. Но перед надвигающейся волной ужаса воин вдруг обратил вниз острие меча и преклонил колено. Под своды чертога вознесся его голос, набирающий силу с каждым словом и будто сдерживающий приближающийся к нему ужас:

— Да придет Свет, изгоняющий Тьму.

Да наполнит Он сердце мое

И придаст твердость руке моей

И войдет в оружие мое

И да обрушится на врагов моих Силой Небес!

Ибо враги мои – есть враги Света.

Да будет так, как сказано мной,

Ибо слова мои завещаны мне Праисточником Света,

Имя которого священно и благодатно,

Ибо имя это – Тальм.

Сияние Анарглинда, Меча Небес зажатого в руке паладина, родившееся при первых словах его едва видимым проблеском, распространилось по клинку, охватило самого Грона. Чистый Небесный Свет, заключенный в мече, оживленный биением сердца Беретара и бегущей в его жилах кровью воинов и королей древнего мира, вырвался наружу через силу и гнев паладина. Грон поднялся и, взмахнув мечом, направил его на порождений Зла. Вспышка ослепительного бело-голубого света, сорвавшись с клинка, озарила пространство. На мгновение все пропало в этом звенящем сиянии. А потом раскат грома сотряс подземелье и самые корни гор. Сквозь него раздался многогласый вопль. Те кто был к Грону ближе прочих, в мгновение ока обратились в пепел, а те кто за ними – в обугленные головни. Прочие охваченные огнем, бросились от человека и его губительного сияния. Но вдруг, из глубин подземелья раздался клокочущий рев. Будто ответом на утихший раскат грома, он прошел по чертогу осязаемой волной рокота, от прикосновения которой остановились обращенные в бегство создания, дрогнул и угас огонь, полыхающий на их телах. Повинуясь воле своего создателя и повелителя, чей гнев был для них страшнее Небесного Света, чудовища вновь бросились к Грону. Но было их теперь слишком мало, чтобы противостоять паладину, чей меч пожал их ряды, как серп хлебороба, а щит не позволил когтям и клыкам причинить ему никакого вреда.

Грон стоял над изрубленными врагами и смотрел как в подземном чертоге разгорается и приближается к нему багровое зарево. Милость Неба была явлена ему сегодня, но теперь чудесная сила Анарглинда иссякла и будет дремать, пока вновь не наполнит его и не вырвется новой вспышкой священного гнева. А сейчас оставалось рассчитывать лишь на острую сталь меча и твердость собственной руки.

Багряный свет заполнил пространство между колон, развеял и заглушил сияние глаз ястреба. Среди зарева чернел демон. Короткие ноги были подобны лапам ящера. На них высилось огромное тело, на широких плечах голова с костистым лицом. Пара длинных и меж ними пара коротких рогов венчало чело. Другие два длинных рога росли из нижней челюсти, под раскрывающейся как у черепа, от уха до уха, сплошь усеянной клыками пастью. Длинные, до колен руки сжимали оружие: в правой – громадный молот; вокруг левой намотана цепь из железа толщиной с кисть мужчины. В Гроне было не меньше семи футов роста, но демон был выше его, должно быть, на три или четыре головы. Как и рассказывал Глиандор, внутри Горгулура горел огонь Бездны. Грудь его состояла из голых ребер, а голова была черепом. И отсвет Огненной Бездны вырывался сквозь межреберные щели, глазницы черепа и разверстую пасть.

— Ты искал Горгулура, человек? — пророкотал демон. — Ты нашел свою смерть, глупец.

Цепь распорола темноту, но Грон успел уклониться. С грохотом ее звенья пронеслись по полу, но воин перепрыгнул их и ринулся на врага. Клинок Анарглинда зазвенел, отраженный молотом. И последовал удар Горгулура. Он ударил кулаком, обернутым цепью, а Беретар укрылся щитом. Но демон сшиб Грона, отбросил человека ногой, и тот, отлетев в сторону, покатился, лязгая латами. Но снова поднялся, оставил щит, перехватил меч двумя руками и стальным шершнем налетел на врага. Только и демон был скор и искусен в сражении. Черный молот раз за разом отбрасывал Анарглинд, рассекал воздух смертоносными ударами. Грон успевал проскользнуть меж ними. Но сила их была такова, что сталкиваясь с каменными колоннами, молот выламывал из них куски и разбивал в крошки. Грон отвел новый удар, задев наплечник пронесся обратный, а за ним – короткий и быстрый тычок в грудь, которого Грон не сумел миновать. Человек оказался повержен под ноги демона и едва успел уклониться, как в пол рядом с его головой врезался молот. Зарычав, демон схватил человека обеими руками, поднял и бросил о стену.

Глухой хохот Горгулура раздался в чертоге.

— Жалкая тварь, — с отвращением проревел он. — Ты всего лишь человек – червь, копошащийся в прахе.

Скрежеча зубами Грон поднялся. Он чувствовал боль, голод и злость. Ему осточертели темнота и спертый воздух подземелья. Сейчас он нестерпимо хотел опять оказаться наверху, где светит солнце и дует ветер. Прямо сейчас, там он съел бы целиком жареного поросенка и выпил бочонок вина. Но он не мог получить этого, пока не покончит с выродком, который никак не желал умирать.

Твердо встав на ноги, Беретар принял на себя удар цепи и крепко схватил левой рукой ее железные звенья, а правой метнул Анарглинд. Прогудев в темноте, полуторный меч впился в грудь Горгулура. Демон взревел, а Грон изо всех сил рванул цепь, притянув врага, врезался в него плечом, отталкивая обратно и окончательно лишая равновесия. Грон выдернул меч из груди пошатнувшегося гиганта, рубанул его по левой ноге. Демон припал, а Грон встал на нее как на ступень, ухватился за торчащий из челюсти рог, рванулся вперед, оказавшись за спиной Горгулура и вогнал меч ему в затылок так, что острие вышло из горла. Взявшись за клинок второй рукой Грон провернул меч как ворот и отрезал голову демона.

Темной грудой тот лежал теперь перед паладином, багровый огонь в нем угас. Угасла и жизнь, древняя как сам мир. Беретар осмотрел останки и увидев кольцо на правом указательном пальце попробовал его снять. Но то сидело слишком плотно на когтистой длани, и Грону пришлось отрубить палец. Положив кольцо на ладонь, Беретар внимательно посмотрел на него – черный перстень с тусклым зеленым камнем. Будто взвесив его, Грон зажал кольцо в кулаке, другой взялся за рог Горгулура и направился к выходу, волоча за собой голову демона.

Сумерки легли на Геленглинд, за горами вспыхнул и погас последний луч солнца. Лойн Глиандор сидел в своем доме, один за пустым столом. За его спиной в остывающем очаге тлели поленья. Сегодня не подавали ужина и даже музыканты не играли, как каждый вечер. Глиандор сидел, обхватив руками голову, длинные седые волосы свисали меж пальцев. Вдруг с улицы послышался тревожный шум, голоса. Шум все приближался. Открылась дверь, в доме раздались чьи-то шаги. Лойн поднял изможденное лицо и устремил взгляд навстречу прибывшим вестям. Но глаза его распахнулись шире, а на губах застыл восклик, когда в холл его дома вошел Грон Беретар. В руке он держал копье с нанизанной на него огромной и безобразной головой. Воин обогнул стол и прошел к очагу, от которого с визгом бросились сидевшие у него женщины из семьи и прислуги Глиандора. Грон прислонил копье со своим трофеем к камину и обратился к Лойну:

— Вели согреть воды, я хочу смыть с себя пот сражения и смрад тварей из подземелья. И не пора ли уже созывать пир?

Лойн не успел ничего сказать, как словно в ответ на слова Беретара, Геленглинд огласил радостный звон колоколов.

Далеко за полночь в доме Главы города еще гремел пир. Множество горожан собралось здесь, а кто не поместился, пировали снаружи, вокруг разведенных костров. Пожалуй, всю оставшуюся в городе пищу выложили на столы, а вино и мед из погреба Глиандора лились рекой. Охваченные нежданной и невиданной прежде ни в какие праздники радостью, жители Геленглинда смотрели то со страхом (но уж с любопытным и торжествующим, совсем не тем, что был прежде) на голову демона, то с восхищением на героя, пришедшего к ним. Грон сидел в центре высокого стола. Он оглядывал горожан с довольной улыбкой, лицо его румянилось от вина, а глаза блестели весельем и торжеством.

Музыканты играли так громко и искусно, как только могли, пока к ним ни приблизился Грон. Он обнял девушку с флейтой за плечи и склонившись проговорил:

— Пойдем, я угощу тебя вином.

И когда пир уже затихал, Грон забрал ее в свои покои. Утолив жажду схватки и жажду вина, он утолял новую жажду. Ее молодостью и красотой, рыжими волосами и ясными голубыми глазами.

На следующий день, когда Грон уже собирался в дорогу, к нему пришел Лойн Глиандор.

— Лорд Беретар, — говорил он, — ты сотворил великое благо, спас Геленглинд от погибели. Позволь еще раз от всех горожан выразить тебе глубочайшую благодарность, — прижав руку к сердцу, Глиандор поклонился. — Воистину, не ведали мы, что и в наше время еще живут на свете столь славные воины, как ты, могущественный паладин, будто пришедший из старинных легенд. Отныне – всегда ты желанный гость в Геленглинде, и дверь моего дома открыта для тебя. Память о твоем подвиге вовеки будет жива здесь! Сегодня же я велю разыскать резчиков и живописцев, дабы ратушу украсило твое изваяние, а храм – фреска, где ты сокрушаешь демона.

— Долг рыцаря Трех Королевств и паладина Тальма велит мне защищать малых мира сего, — сухо ответил Грон.

— Так и есть, мой лорд. Но воистину, ты величайший из них! —склонил голову Лойн.

— Ты хочешь рассказать о чем-то, Глиандор? Вижу по глазам – пришел не для того, чтоб умастить меня медом.

— Верно, ты проницателен, мой лорд. Я хотел рассказать об одной странной вещи, которая хранится у меня. Идем, я покажу тебе ее.

Он увлек Грона за собой в отдельную комнату, настоящую библиотеку.

— Книги и те знания, что сокрыты в них – моя великая страсть, — проговорил Глиандор, осмотрев ряды переплетенных в кожу томов, трепетно проведя рукой по их корешкам. — Их здесь много: книг, свитков. И, может, не все из них одобрил бы настоятель храма, прими Небо его душу, — улыбнулся Лойн самому себе. — Я собирал их всю свою жизнь. А однажды, давно уже, в том самом подземелье было найдено кое-что… В одном из залов лежали останки человека – старые, одни только кости. Он будто спрятался когда-то, да там и остался на веке. На костях был след от клинка. Думаю, он был ранен, скрылся в подземелье и истек кровью. А в руках его было зажато вот это.

Лойн указал рукой на стол у окна. Там стоял потемневший от времени футляр для свитка. Лойн подошел и взял его в руки.

— Не знаю, как объяснить, но я чувствую в нем огромную силу и великую тайну. Предостережение удержало меня от попыток открыть его. Лишь иногда я смотрел на него, вертел в руках. Но никогда не забывал о нем. Почему-то он не давал мне покоя. Вот и теперь я вспомнил… И решил, что такому предмету не место в доме Главы города рудокопов, но паладин Тальма, как должно решит его судьбу.

Лойн передал футляр, и взяв его Грон в тоже мгновение сам испытал все, о чем говорил Глиандор. Словно острый холод коснулся рук Беретара, проник под кожу, до самого сердца, сообщив ему дрожь клокочущей внутри мощи, важность во истину великой тайны, способной изменить всю жизнь Грона, будто прожитую только для того, чтобы ему оказаться здесь и сейчас.

Футляр должен был раскрываться на две половины, как скорлупы огромного ореха. Но створы были заперты позеленевшим от времени бронзовым замком – черепом, разинувшим рот сплошь усеянный зубами похожими на острые иглы. Вокруг черепа была надпись на языке древнего Гвеленора, из которого выросли нынешние наречия Трех Королевств. Надпись была тем самым предостережением, о котором сказал Глиандор, и гласила:

«ТОЛЬКО КРОВЬ ТЬМЫ ОТКРОЕТ ИСТИНУ. ИНОЙ ОБРЕТЕТ ПЕПЕЛ»

— Он зачарован, — промолвил Грон, неотрывно глядя на предмет в своих руках. — Внутри должен быть свиток, хранящий знание. Но свиток сгорит, если створы попробует разомкнуть тот, кто не отдан Тьме.

Грон вновь ехал через глухие леса, на восток, под громадами гор – северной стены королевства. Наконец он достиг лежащей подле них населенной долины, залитой лучами зимнего солнца. Дома жались к подножию высокого уступа, а на нем, под сенью синего неба и заснеженной белой горы, словно парила в ясном морозном воздухе огромная крепость. Башни ее устремлялись к скалистым вершинам, а на стенах покачивались на ветру багровые знамена с черным медведем. Стражи ворот у нижней стены, защищавшей селение, почтительно приветствовали Грона. Поверх кольчуг они были облачены в плащи и сюркоты, повторявшие цветом и гербом знамена, что взирали на них свысока. Поднявшись по крутым изгибам дороги и миновав подъемный мост, Беретар оказался в крепости, и скоро стоял в величественном, но мрачном зале у громадного камина, где горели целые березовые бревна. Над камином висело множество черепов, смотревших на Беретара черными глазницами. Это были массивные и грубые, щерящиеся клыками черепа орков, а точнее, черепа вождей орочьих кланов, истребленных властителем этой крепости и всех северных земель королевства, именуемых ДарТориан.

— Грон! — наконец весело прогремел зычный голос.

В зал вошел лорд Хаадорн Ториан. Пожалуй, единственный человек, не уступавший Грону в росте. При том был он кряжистее и походил на своего родового зверя. Густые русые волосы росли до плеч, могучий подбородок покрывала ухоженная борода, а из-под строгих бровей сверкали зеленые глаза. Даже в собственном доме, поверх богатой багровой одежды лорд носил сюркот из жесткой кожи с тисненным на груди медведем.

— Рад видеть тебя, друг мой! — воскликнул лорд Ториан.

— Приветствую, Хаадорн! И для меня настоящее счастье бывать в Горной берлоге, — отвечал Беретар, едва склонив голову, как гость перед хозяином дома, но отнюдь не как рыцарь перед стоящим выше него господином.

Хаадорн взял Грона за плечи и осмотрев сказал:

— Рад не просто видеть тебя, но видеть живым и здоровым. Сядем за стол! Скоро здесь будет много мяса, хлеба и вина, все что нужно таким старым воякам как мы.

Хаадорн засмеялся густым смехом и уселся в тяжелое дубовое кресло. Грон расположился напротив.

— Слава идет впереди тебя, — продолжил говорить лорд Ториан. — Слышал, барды уже сложили пару баллад о твоем подвиге, и поют по тавернам и замкам. Теперь ясно, отчего ты не захотел взять с собой моих рыцарей, — Хаадорн опять засмеялся, и Беретар ответил улыбкой. — Но все же расскажи сам, что там было?

— Демон Огненной Бездны. Воплоти, — ответил Грон и увидел, как гневная тень прошла по лицу Хаадорна.

— Проклятье. И ты и я знаем, как они попадают в наш мир.

Беретар кивнул и продолжил:

— Он обладал колдовской силой. Захватив людей в руднике, он осквернил их, превратил в чудовищ, порождений Тьмы. Потом стал проделывать тоже и со зверями. Слепил каких-то уродов из тех и других.

Брови Хаадорна сошлись, меж ними прорезались глубокие морщины, а под кожей на щеках заходили желваки.

— Они устроили логово в руднике.

— И много их было?

— Достаточно много.

— И как же ты одолел их всех в одиночку?

— Небеса были благосклонны ко мне.

— Анарглинд?

Грон кивнул в ответ.

— Но если бы чуда не произошло?

Беретар лишь развел руками.

— Узнаю Грона, — усмехнулся Хаадорн.

— Впрочем, с демоном пришлось самому… Он был хорош.

— Но не так хорошо, как ты!

— Куда этой твари до человека.

— Настоящего человека! Такого, как ты!

Тем временем подали яства: румяные теплые караваи пшеничного хлеба и свиные колена, запеченные в пиве и меде с пряными травами. Красное как кровь вино наполнило золотые кубки, украшенные изумрудами. Хаадорн взялся за кубок, почти сомкнув на нем пальцы, унизанные золотыми кольцами с сапфирами и рубинами.

— За твою славную победу, Грон! — воскликнул он, поднимая кубок.

— За победу и торжество Света над Тьмой! — вторил ему Беретар.

— Во веки веков!

— Во веки веков!

И кубки, вмещавшие не меньше пинты, были осушены разом, но вновь наполнены слугами. Старые друзья принялись за еду. Разделавшись с ней и утолив первый голод, они продолжили разговор. Слуги меж тем принесли еще вина, и подали форелей, а на золотом блюде – жаренных на вертеле фазанов с коричным соусом, обложенных печеными фазаньими яйцами.

— Геленглинд очень важен. Ты здорово помог лично мне, Грон, сделал славное дело. Но одной славой сыт не будешь. Обычно говорят: «я в долгу перед тобой». Только я не люблю быть в долгу. Добыча в руднике скоро пойдет, как положено, иначе я сдеру шкуру с Глиандора. И отныне, треть дохода от рудника принадлежит тебе.

Грон склонил голову, словно король, принимающий положенный ему дар.

— Куда отправишься дальше? — спросил Хаадорн. — Вновь на Темный Рубеж?

— Да. Там самое место такому как я. Покуда не понадобится где-то еще мой меч.

Хаадорну показалось, что он услышал ноту грусти в ответе Беретара. Лорд Ториан, задумавшись, помолчал, а потом проговорил сквозь зубы:

— А мне предстоит скорая поездка в Тиарин, там собирают торжества по случаю годовщины восшествия на престол Кирдира. Он правит уже полвека, больше чем я живу! А самому ему почти девяносто. Похоже, эта старая развалина вовсе не собирается умирать! — Хаадорн выплюнул рыбью кость. — А хоть и умрет, на подходе его хилый белобрысый сынок. Лиазары, — с ненавистью протянул лорд Ториан. — Что за глупая шутка судьбы? Как стали они королями?

Хаадорн взялся за кубок, но тот оказался пуст. Слуга, молодой паренек, кинулся исправить оплошность. Хаадорн прожигал его взглядом, пока тот наполнял кубок, дождался когда кувшин был поставлен на стол и схватил слугу за шею. Парень заскулил, ноги его подкосились, а Хаадорн швырнул его на пол как тряпичную куклу.

— С этого дня и пока не издохнешь, ты будешь убирать выгребные ямы в крепости. А звать тебя будут – Пустоголовый. Выбросьте его отсюда!

Ториан сделал большой глоток и продолжил говорить:

— Испокон веков Торианы были наместниками короля Дарлериона над всеми эледами. А кем были Лиазары? Никем! А когда Торианы гнали врага и выигрывали Сумеречную войну, Лиазары у нас за спиной построили свой Тиарин и вдруг сделались королями! И какая муха укусила моих предков преклонить перед ними колено? Так и правят они уже семьсот лет. А мы сидим здесь на севере, в Горной берлоге и сторожим их королевство от орков. И только когда нужно помочь гордам отбиться от степных дикарей, дабы те не смели все Три Королевства, наш славный король зовет Хаадорна. Когда нужно дать по носу самим гордам – Хаадорн, опять иди-ка сюда. Иначе Лиазарам не достанется больше келиримского золота! А сделал дело, так убирайся обратно на север.

— Ты можешь объявить себя королем ДарТориана.

— Могу! И никто не посмеет перечить мне! — прорычал Хаадорн, рыская взглядом, словно высматривая несогласных.

Слуги убрали со стола. Скоро на нем появились изящные серебряные кубки с сапфирами. В них разлили крепкое розовое вино с ягодным вкусом, а к нему подали жаренный миндаль и финики – диковинные плоды слаще меда, которые привозили в Велирион на кораблях или караванами из жарких песчаных земель за Келебарским Полем, и которые стоили, пожалуй, дороже золота, на котором лежали.

— Но дробить королевство, — заговорил Ториан, — дабы потешить честолюбие собственной короной – глупость и мерзость.

— Ты хочешь потеснить с престола Лиазаров и сам стать королем Эледара?

— Твои слова, — усмехнулся Хаадорн. — Семьсот лет довольно. Династию пора сменить. Пора восстановить справедливость.

— Но народ чтит короля.

— Народ будет чтить хоть козла, коли того короновать как положено. И думать только, как бы у них не отобрали последний кусок хлеба. А вот среди знати не все так уж преданы Лиазарам. Далеко не все. За меня мои эрлы и бароны. Это наверняка. Но и южнее ДарТориана многие хотели бы видеть королем меня. Я знаю! — сверкнул глазами Хаадорн. — Главное – дождаться срока, когда умрет старик. А его выродок трона уже не получит, мы сделаем для этого все, что нужно. Пусть прольется немало крови, но такова цена. Иначе все будет как прежде, как нравится Лиазарам. Но не мне и не тем, кто со мной. Ибо поверь мне, Грон, я стремлюсь к этому не из жажды власти! Наше время уходит, — вдруг тихо и печально произнес Хаадорн, и слова эти тронули потаенные струны души Беретара.

Глядя в камин, отчего в зеленых глазах его плясали языки пламени, Хаадорн говорил:

— Ты сам видишь, мир становится все темнее. Как бы ни старались короли жить прежней жизнью и не замечать этого. Люди измельчали, выродились, стали низки, слабы и ничтожны. Как думаешь, что может спасти их?

— Возрождение. Новое величие человеческого духа. Священный поход, истребление и вычищение всякой скверны, живущей на земле.

— Воистину, Грон, не кровью, но духом – ты мой брат. Ибо словно прочитал мои мысли. Однако, что нужно для того, что ты сказал? Нужно единое королевство людей, единая воля, единый железный порядок! Никаких жирующих богачей Келирима, никаких своевольных городов. Все должно быть подчинено единой власти, отдано ей и направлено во спасение и величие!

Голос Ториана утих, и все словно замерло в огромном и темном зале, кроме огня, пожирающего древесную плоть, дабы породить жар.

— Но ведь и ты, Грон. Грон Беретар! Пусть покоробится моя гордость, но я скажу: твой род выше моего. Ты прямой потомок Хорна, властителя Хадаруина – королевства воинов, отдавших свои жизни в защиту мира людей. Но в этом мире ты оказался неимущем скитальцем. Хотя имя твое, как и имя Хорна знают и чтут. И уверен, не только в Кельдрунге. Не все горцы одичали и забыли кто они есть. Ты мог бы напомнить им! И занять место, достойное тебя. Тебя и твоих потомков, коим давно бы уже пора появиться на свет, но унаследовать не судьбу странствующих рыцарей, а судьбу владетелей сего мира. Готов ли ты, Грон, присоединиться ко мне? Пойдешь ли в священный поход во имя величия?

Грон долго молчал, и тени бродили в глубине его синих глаз. Он сам услышал свои мысли в словах Ториана и был с ним согласен во всем. Во всем, кроме одного, того, кто должен быть единым властелином людей.

— Позволь мне обдумать ответ, Хаадорн, — сказал он. — Пока я отправлюсь на Темный Рубеж. Там мне лучше думается.

— Хорошо, друг мой. Но береги себя, подумай о том, что быть может Небесами предназначено тебе. Береги себя ради этого предназначения. Я уверен, это последняя зима Кирдира. Весной выступаем!

Все дальше к востоку двигался Грон, покуда не добрался до крепости Темный Рубеж, где проходили его дни.

Он стоял на стене, укрывшись плащом из шкуры черного волка, а вокруг бушевала злая метель. За спиной, среди метели терялись горы, словно призраки великанов. С их склонов, под крепостью сходила река Киаран, покрытая черным людом, по которому гуляли белые вихри. Река отделяла усыпанную снегом эледарскую пустошь от усыпанной тем же снегом Дикой Земли. Она скрывалась там, в беспокойно движущемся сером теле пурги, обрушившейся с неба и, как будто, силящейся поглотить все вокруг. А за Дикой Землей, за скалами Каменного клыка был Даргорон, где обитала сама Тьма.

Тяжелые мысли ворочались в разуме Грона, не давали покоя. Отданный Глиандором запертый свиток не шел у него из головы.

— Только кровь Тьмы откроет истину. Иной обретет пепел, — проговорил Грон, глядя в метель.

Глава 2

Глава 2

Призрак бури

Ночь была жуткой. Было не видно ни зги. Жалобно завывая, во мраке носился свирепый ледяной ветер. Он подхватывал на свои крылья снопы колючего снега и хлестал ими словно плетью стены домов и редких прохожих, по глупости или недоразумению не успевших еще укрыться от ненастья. Остальные жители города Эвин, поеживаясь от доносящихся с улицы страшных звуков ночи, укладывались спать в своих согретых жилищах. Но кое-где люди еще бодрствовали – в местной таверне «У Золотого змея».

Просторный зал почти целиком был окутан полумраком. Лишь в некоторых его закутках теплился тусклый неверный свет масляных плошек. Вокруг них и собрались немногочисленный обитатели «Золотого змея». Самая большая и шумная компания состояла из трех приезжих постояльцев, пары местных и стражника. Они выпивали и играли в кости, что-то бормоча и изредка вскрикивая. Возле них пристроился еще один стражник. Одна его рука обнимала покоившуюся на плече алебарду, другая – шлем и пустую кружку, стоявшую на столе. Широко расставив и вытянув ноги, спиной он навалился на стул, запрокинув рыжую голову, а из его открытого рта раздавался раскатистый, сотрясающий щеки храп. Через два стола сидел другой одинокий проходимец – сухонький старик жалкого вида. Он тоскливо и задумчиво ковырялся в миске, время от времени тяжело вздыхая, поднимал лицо к светильнику, поблескивая глазами. В дальнем углу разместились четверо приезжих. Нагнувшись над столом, они что-то обсуждали в полголоса, порой озираясь по сторонам. В самом теплом и светлом месте, у большого очага расположились еще двое. Первый – сын хозяина таверны, молодой белокурый парень. Он тихонько пел и пощипывал струны лютни, устремив взор голубых глаз в темноту меж потолочными балками. Напротив него, в кресле устланном плащом на овчине сидел другой.

В городе его звали – Пьяный Гэб. В здешних краях он появился осенью прошлого года, приехав с хозяином таверны Робом Гвином. Роб поселил его у себя, и Гэб много помогал ему, а весной делал пристройку к гостинице. Частенько он нанимался и к другим горожанам, зарабатывая себе на еду и питье, здорово работал с деревом. Но человек это был мрачный и замкнутый. Большей частью Гэб пребывал в пьянстве, за что и получил свое прозвище. Вот только даже изрядно выпив, не становился он разговорчивее, не придавался веселью, а сидел обычно, глядя в огонь очага, и лишь изредка рассказывал вечерами жутковатые небылицы, которые особенно любил слушать сам Гвин. Горожане же ценили его как умелого и старательного работника, посмеивались над пьянством и болтовней, но в целом относились настороженно, поговаривали всякое за глаза.

Пляшущий желтый свет очага падал на Гэба, и тот проступал из темноты: крепко сложенный мужчина лет под сорок, с помятым и несвежим лицом. Голову его покрывали короткие темные волоски, куда длиннее и гуще произраставшие на щеках и подбородке. По лицу бродило выражение бессмысленной радости, затуманенные глаза блестели от хмеля. Из глиняной фляги с проушинами для веревки Гэб попивал скейвик – напиток куда крепче вина, который издавна делали в Эйвине из солода, верескового меда и душистых трав. Скейвик обжигал нутро, пробирая до косточек, согревал озябшее тело и успокаивал тревожную душу. Там, снаружи – холодно и темно, свирепствует ветер, под натиском которого постукивают и скрипят дверь и ставни на окнах. Но здесь, в таверне тепло и спокойно. Весело потрескивает огонь в очаге, рядом глодая кость ворчит косматый хозяйский пес. От этих мыслей теплей и спокойней становилось и на душе у Пьяного Гэба.

Чьи-то шаги послышались с улицы.

Затвор повернулся, распахнулась входная дверь. В таверну ворвался ледяной ветер, принеся с собой белый вихрь снега – призрака страшной бури. Вошедший закрыл за собой дверь, стряхнул снег и прошел внутрь. Все присутствующие обратили на него свои взоры, проснулся даже спящий стражник, проводив пришлого хмурым взглядом маленьких слипшихся глаз. Гость оказался высоким человеком, одетым в потрепанный дорожный плащ, который вряд ли мог спасти от пронизывающего холода. Голову его покрывал капюшон, за спиной висела небольшая сума и довольно длинный сверток. Пришелец прошел мимо Гэба. От него пахнуло морозом. Гэб поежился, укутался в овчину и отхлебнул из фляги. Он стал неотрывно следить за вошедшим, а благостное выражение бесследно исчезло с его лица.

Странник прошел в угол зала, сложил на пол свои ноши и сел за стол. Скоро к нему подковылял горбатый калека из обслуги, он принес зажженный светильник и осведомился, чего желает гость. Путник попросил миску горячей похлебки, кувшин вина, мяса и хлеба. Ел он не спеша, не сняв капюшона и низко наклонив голову. Казалось, ему ни до чего нет дела, вот только неуловимым взглядом он внимательно наблюдал за всем и за всеми, а особенно за одним из людей. Поев гость поднялся из-за стола, в одну руку взял кувшин вина и кружку, в другую – суму и суконный сверток, и направился к очагу. Поднеся себе табурет, он сел прямо напротив Гэба. Тень капюшона скрывала лицо и видна была только борода, на которой еще остались капельки воды – следы растаявшего снега.

— Какой жуткий холод! Можно я тоже погреюсь тут, у очага? — послышался из-под капюшона голос.

— Да, конечно, — с трудом просипел Гэб.

— Не желает ли сударь вина?

— Благодарю, у меня есть… — выдавил из себя Гэб. Его плащ на овчине сполз с кресла и свалился на пол, но Гэб продолжал сидеть неподвижно, как завороженный.

Пришелец подался вперед и сбросил капюшон. Взору Гэба предстали длинные темно-русые волосы, носящие на себе следы долгого путешествия, посмуглевшая от солнца и ветра кожа, уже тронутая морщинами, точеное лицо с тонкой линией губ и серыми, отливающими синим льдом глазами. Их взгляд пронзил Гэба насквозь, зазубренным клинком вспоров его душу и впустив в нее яд застарелых воспоминаний. Гэб сидел неподвижно и молча. Пришедший заговорил первым:

— Здравствуй, Герион. Наконец, я нашел тебя.

У Гэба только дрогнули губы, чуть слышно прошептав имя.

— Эртагир…

— Ты узнал меня. Отрадно. Правда, я мало изменился за минувшие годы. А вот тебя едва разглядел в этом пугале.

Гэб открыл рот и прохрипел что-то, но сказать так ничего и не смог. Взгляд льдистых глаз пришедшего заострился холодным клинком, голос стал жестким и властным:

— Ты одурманен. Найди меня утром.

Явившийся из ночной метели гость поднялся, прихватил вещи и направился к лестнице. Вслед за ним поспешил горбун, чтобы показать комнату. Проводив их взглядом, Гэб уставился в огонь. Не прикасаясь больше к фляге, он посидел еще так, и осторожно встав с кресла, тоже заковылял наверх. Закрывшись в своей коморке, он не раздеваясь лег на кровать и с головой залез под холодную шкуру. Буря все не утихала. Но таверна уже не казалась Гэбу таким уютным и спокойным местом. Он готов был бежать в темноту, в холод, куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Только у него не было на это сил.

Этой ночью Герион почти не спал. Стоило только сомкнуть глаза, как его начинали мучить кошмары. Сбросив одеяло, он метался в полубреду на узкой кровати. Лишь перед самым рассветом ему удалось заснуть.

А потом – было пробуждение. Ежедневная мука, когда исчезало забвение сна, и приходило осознание того из чего состоит его жизнь, что это и есть его реальность. Эта и никакая иная.

Солнце уже поднялось, его яркие лучи пробивались через маленькое обледенелое и заснеженное оконце. Герион встал с ложа, помял руками припухшее лицо, провел ладонью по коротким волосам (после визита к Лорку, он стал регулярно обривать голову, сам не зная зачем, может, чтобы опять не зарасти гривой как зверь). Подойдя к крохотному столу, он нашел в полумраке глиняный кувшин с водой и принялся жадно пить – чувствовал он себя скверно. Поставив кувшин, Герион оглядел свою наполняемую утренним светом коморку – шириной футов семь и длиной не больше девяти, кровать, стол с табуретом, сундук с пожитками и инструментом.

Спустившись в зал, Герион узнал в какой комнате остановился прибывший вчера поздним вечером гость и опять вернулся наверх. Став у нужной двери, он долго смотрел на нее, но наконец, постучал в нее кулаком.

— Входи, — послышался голос.

Герион повернул незапертый засов и толкнул дверь. Возле кровати на табурете стоял таз с водой, а подле на полу пустой медный кувшин. Эртагир только закончил умываться и вытирал полотенцем лицо и обнаженное по пояс тело. Герион взглянул на него: жилистые руки, сухой поджарый торс больше похожий не на плоть, а на вырезанную в дереве скульптуру. Гериону подумалось, что он смотрит на грозное оружие, более опасное чем любой, даже самый острый клинок.

— Садись, — Эртагир указал рукой на второй, стоявший у выходящего на двор окна, табурет, а сам, надев рубаху, сел на кровать.

Герион прошел к окну и спросил, продолжая стоять на ногах и глядя во двор:

— Зачем ты пришел, Эртагир?

— Я пришел за тобой.

— Я больше не хранитель. Ты знаешь, я покинул орден.

— Покинуть орден нельзя, — сталью отчеканил голос Эртагира. — Клятвы данные тобою вечны! Вечны, как твоя душа.

— Душа… — как-то горько и озлобленно проронил Герион и сел на табурет. — С меня довольно того, что было. Я не вернусь.

— И предав служение Свету, потратишь свою жизнь вот так: бессмысленно и отвратительно, пока не сдохнешь в грязном углу, как никчемный пес?

— Ты пришел оскорблять меня?

— Нет, Герион, нет, — потупил Эртагир свой сверкнувший холодом взор. — Прости мне мои слова…

— Моя теперешняя жизнь не так уж и отвратительна. Уже достаточно долго я никого не убивал, и никто не хотел убить меня.

— Но, Герион, у каждого из нас есть свой путь. Свое предназначение. Долг, которому человек обязан быть верен, будь то земледелец, воин или король.

— Я не хочу больше быть воином. Ни стражем, ни карающим. Я больше не хочу никого убивать! Неужели ты думаешь, что у человека нет никакого выбора?

— Нет. На самом деле есть только верность своему долгу и побег от него.

— Но я немало послужил ордену! Немало пролил крови за него. И своей, и чужой. Быть может, мой долг уже исполнен?

— Не стоит путать то, как видим и определяем свои пути мы сами, и как видит и определяет их Создатель Путей. Ибо лишь Ему ведомо где, как и когда им суждено завершиться.

В комнате наступила тишина. Чьи-то голоса послышались со двора, залаял пес, прокричал петух, заквохтали куры.

— Почему тебе нужен именно я? — наконец спросил Герион. — Ведь не все же погибли тогда.

— Верно, не все, — зло усмехнулся Эртагир, смерив Гериона жестким взглядом. — В Цитадели еще есть мальчишки невидавшие настоящего боя и старики наставники. Но нет среди них равных ни мне ни тебе. И я пришел к тебе, Герион, — Эртагир поднялся и голос его возвысился, будто у проповедника в храме, — пришел воззвать к твоему сердцу и пробудить в нем данные клятвы. Я пришел просить твоей помощи! Ведь настало время для дела, на которое годятся только такие как мы с тобой, для которого и суждено нам было родиться и стать теми, кто мы есть!

— О каком деле ты говоришь?

— О каком? — опять усмехнулся Эртагир и подойдя к Гериону, положил ему на плечи руки, заглянул в глаза. — Ты знаешь и сам, только подумай, вспомни, коль запамятовал. Что поклялся исполнить орден семь столетий назад?

Герион со страхом посмотрел на Эртагира, а тот, отстранившись от Гериона, продолжал говорить, и слова его были тяжелы словно камни:

— В грядущем году, после того, как солнце повернет на весну, в небе взойдет тысячелетняя Звезда Искупления, отворятся врата Анудагронга, и пробьет час Изгнания.

Голова Гэба поникла, он обхватил ее руками и сидел так, глядя в пол.

Эртагир надел короткую котту из грубого сукна, затянул пояс.

— Самое время позавтракать, — беспечно проговорил он. — Хочу наесться здесь впрок. Дорога предстоит долгая и непростая.

В таверне было почти пусто. Через маленькие квадратные оконца в зал проникали зыбкие косые снопы утреннего света. За столом возле жарко полыхающего камина сидел хозяин, деловито записывая что-то гусиным пером в большую истрепанную книгу. В дальнем углу на соломенном тюфяке, брошенном на пол ворочался старик. Денег на то, чтобы снять комнату у него не нашлось, и поэтому он ночевал прямо здесь. Меж столов с поставленными на них стульями и табуретами, болтая и весело пересмеиваясь, кружили с метлами хозяйская дочь и Дариона. А у плиты расставляла посуду хозяйка.

Эртагир и Герион спустились по лестнице и уселись за одним из столов подле окна. Скоро им подали завтрак – кувшин мятного отвару, подслащенного медом, сыр, масло и хлеб, а на плите уже жарилась яичница. Герион сделал лишь пару глотков отвара, да отщипнул кусочек хлеба, забыв его съесть и перекатывая между пальцами. Эртагир был верен своим словам и охотно поглощал поданный завтрак. Они сидели молча, пока к ним ни подошел Гвин.

— Позволите подсесть к вам, почтенные судари? — проговорил он.

— Милости прошу, — дружелюбно ответил Эртагир, улыбнувшись набитым ртом.

— Хозяин сего скромного приюта – Роб Гвин, — прежде чем сесть, с поклоном проговорил Роб, прижав руку к сердцу.

Эртагир кивнул и, покосившись на Гериона, сказал:

— Эрт, давний друг Гэба.

— Рад знакомству!

— И я весьма рад!

— Как тебе спалось, господин Эрт?

— Прекрасно! Гостиница чудо! И еда очень вкусная, — не переставая улыбаться говорил Эртагир, а Герион только дивился, исподлобья глядя на милейшего господина Эрта.

— Спасибо за похвалу, мы стараемся, чтобы здесь было чисто и хорошо, и путники могли отдохнуть и почувствовать наше тепло и уют. А позволь полюбопытствовать, издалека ли ты, господин Эрт?

— Из Гвеленорских земель.

— Вот так дела! — засиял Роб. — Из такой дали, из чудесного края? А долго ли пробудешь у нас?

— Увы, нет. Завтра утром уже ухожу. Есть важное дело в Эледаре.

— В Эледаре… — удивленно покачал головой Роб. — Что ж, дело есть дело. Но жаль. Я бы порасспросил тебя про Гвеленор. Уж ты прости мне мое любопытство, господин Эрт, оно – мой порок. Обожаю послушать про дальние края, узнать, как живут там люди, какие творятся дела. В этом моим сокровищем стал мой добрый друг Гэб. Сколько чудесных историй про разные уголки нашего мира он мне поведал! А какие дивные легенды о древнем Дарлерионе и славном короле Армариле я впервые услыхал от него! Так ведь, Гэб? Что-то на тебе лица сегодня нет, не ешь ничего. Отчего ты так хмур? Буря кончилась, день чудесный!

— Нездоровится что-то. Видно, малость, хватил лишнего вчера вечером.

— Угу, — кивнув, грустно протянул Роб. — А вы с Гэбом не из одних ли будете краев? Про него самого из Гэба ведь слова не вытянешь!

— Нет, — ответил Эртагир. — Мы из разных мест, просто когда-то вместе трудились, делали одно дело.

— Так значит, ты такой же мастер на все руки, как и Гэб?

— Да, мы оба мастера своего дела.

Эртагир отправил в рот последний кусочек сыра. Приметив это, хозяин обернулся к жене:

— Скорей, дорогая! Гость ждет!

Скоро на столе появилась горячая сковорода с шипящей и фыркающей яичницей.

— А еще один такой же отличный работник, как Гэб, не помешал бы нашему городу! — улыбнулся Роб. — Все-таки жаль, что уходишь так скоро. Сдается мне, ты добрый человек, Эрт. И наверняка, мог бы рассказать мне уйму занятных вещей! Может останешься, хоть ненадолго, на пару, ну может, тройку деньков?

— Я бы с радостью, но не могу.

— Понимаю, понимаю. Дела.

— Верно. Нас ждет очень важное дело. Потому-то мы с Гэбом уходим завтра на рассвете. Кстати, Роб, нет ли у вас здесь цирюльни? Очень уж хочется привести себя в порядок после долгой и спешной дороги. Весь зарос грязью, да и волосы с бородой отрасли, как у горца. А завтра – снова в путь неблизкий.

— Как же нет! Направо, через дом от «Золотого змея», — ответил Роб и только потом спохватился, лицо его сделалось мрачным. — Гэб. Ты что? Тоже уходишь?

— Я пока не решил, но наверное… наверное да.

— Но ты вернешься?

— Прости, Роб, я не знаю.

Доброе настроение сошло с Роба, как солнце с небес.

— Что ж… — развел он руки и долго смотрел на них. — Что ж… Ты верно, скоро пойдешь к Дорку. Я загляну к тебе вечером. Приятного аппетита, господин Эрт. Разреши откланяться.

Роб, мрачный как тень, ушел. Эртагир проводил его взглядом, а потом, голосом совсем не похожим на голос господина Эрта, спросил у Гериона:

— Чего это ты там еще не решил?

— Я дам тебе ответ вечером, — сухо ответил Гэб. — А пока наедайся впрок.

Герион придвинул оставшуюся краюху хлеба к Эртагиру, поднялся и побрел к лестнице.

Надев свой плащ на овчине, подаренный Робом, и шерстяную шапку с длинными, тянущимися от ушей завязками, прихватив ящик с инструментами, Герион вышел на улицу. В глаза ему ударил яркий свет. Герион зажмурился, подождал, пока под веками утихнет игра белых пятен, и огляделся по сторонам. Не так уж и далеко, где-то там, на северо-западе простирались суровые земли горцев, высились горные пики хребта Хорна. Потому и в здешних краях не был редкостью снег. Но никогда еще не выпадало его столь много. И не помнил Герион таких крепких морозов на благодатной и тихой земле Келирима. И все же представший взору мир был прекрасен. В чистом голубом небе сияло солнце, все вокруг было белым бело. Ни снегопада, ни ветра, только бодрящий морозец. О вчерашней буре напоминали лишь громадные сугробы с волнами снежных заносов. Герион глубоко вдохнул, наполнив грудь свежим морозным воздухом, который, казалось, проник по всему телу, придав ему силы, а голове ясность. Выпустив облачко пара, Герион не спеша зашагал по скрипучему снегу. Дом Главы города Дорка Нимрода, который заказал Гэбу сделать мебель с резьбой, стоял не близко, на вершине холма, так что было время подумать. Герион еще раз огляделся вокруг, посмотрел на дома, на жителей Эвина, спешащих по своим делам, расчищающих снег на улице у своих домов, делящихся друг с другом последними новостями, обсуждающих минувшую бурю. «Как здесь безмятежно», — подумалось Гериону.

— Семь веков… — прошептал он сам себе на ходу.

Семь столетий назад Тень, восставшая из Даргорона, Земли гнева, пронеслась волной ужаса по миру людей. Ненасытные дикие орды зеленокожих и армии мертвых королей растоптали его. Пали великие королевства древности – Хадаруин и Дарлерион. Была война, которую в летописях и преданиях зовут Сумеречной, ибо мир тогда устоял на краю вечной ночи. И все-таки он устоял, люди милостью Неба одолели врага. Но осталась Тень. Побежденная и заточенная. Но не изгнанная навсегда. Под грозой возвращения Тени прожили люди семь веков. Давно позабыв о ней, погрязнув в собственных распрях и дрязгах. Ибо прошли столетия, стерлись из памяти поколений темные времена. Остались лишь предания и песни о героях – далеких, сказочных, небывалых…

Гэб проработал у Дорка почти весь день и освободился, когда Эвин окутали темно-синие сумерки. Возвращаясь в «Золотой змей», он остановился у одного из домов. В окне горел желтый свет. Герион подошел к двери и, помявшись, все-таки постучал. Дверь открылась, и на пороге появилась Дариона.

— Привет, Гэб! Заходи! — пригласила она с улыбкой.

— Добрый вечер. Прости, что так, я наверно не кстати?

— Да брось ты, проходи говорю! Будешь ужинать?

Гэб постучал ногой о ногу, сбивая снег, вошел, стянул с головы шапку.

— Привет, Гэб! — звонко закричали девчонки, игравшие о очага.

— Здравствуйте, Тианора и Мириона! Ужинать? Нет, благодарю, — посмотрев на Дариону, ответил ей Гэб, хотя больше всего на свете ему хотелось остаться и провести вечер в этом доме. — Я бы охотно, но мне надо в «Золотой змей», там меня ждут.

— Тот, который пришел вчера ночью? — нахмурилась Дариона.

— Верно.

— Видела его утром. Прости, но мне он не очень понравился, если честно.

— Если честно, мне тоже. Да и ну его… Я тут принес девочкам…

Он достал две новые деревянные фигурки: волшебника и дракона.

— Вот, пригодятся вам, — Гэб присел на корточки и протянул фигурки подбежавшим Тини и Мире. — Это добрый волшебник. И дракон. Тоже добрый, такие бывают.

Девочки, с радостью приняв подарки поблагодарили Гэба, приобняли его и вернулись к своей игре, в которой участвовал уже целый городок резных игрушек с настоящим деревянным замком.

Гэб улыбнулся, встал на ноги и вынул из кошеля на поясе что-то, завернутое в платок.

— А это тебе, — сказал он.

На его раскрытой ладони лежала брошь – янтарный цветок на серебряном стебле с парой листочков.

— Что ты! Зачем?

— Пожалуйста, прими. Я хотел подарить на Гвель, но ухожу.

Дариона взяла цветок.

— Какой красивый! Спасибо, Гэб! Но как же ты останешься без подарка от нас? Когда ты уходишь?

— Завтра утром.

— Завтра? — переспросила Дариона, кажется, с грустью. — Подожди! — воскликнула она и выбежала из гостиной.

Скоро она вернулась, держа в руке оберег – маленькое бронзовое солнце.

— Вот. Он приносит удачу и отгоняет нечистую силу, как рассвет прогоняет ночь. Возьми с собой.

— Спасибо, — проговорил Гэб, радостно, как ребенок, разглядывая оберег.

— А надолго ты уходишь?

Гэб взглянул на нее.

— Скорее навсегда.

Дариона поджала губы и, помолчав, сказала:

— Жаль. Ты хороший.

— Ты тоже. И твои девочки.

Герион смотрел на нее и опять видел ее лучащийся взгляд, полный тепла и света. Потом посмотрел на Тини и Миру, играющих у очага в этом маленьком и небогатом, но таком живом и желанном доме. Не найдя больше слов, он помахал рукой девочкам и вышел за дверь.

С непокрытой головой он почти бежал к «Золотому змею», а зайдя во двор, сел под стеной таверны прямо в снег. Герион раскрыл ладонь, где было зажато солнце, глянул в небо, в котором загорались звезды.

— Что ж, — прошептал он. — Если и не дано мне человеческой радости, стоит побороться за ту радость, что есть в этом мире. Не за орден, так за Дариону, Тини и Миру. За огоньки их светлых жизней. За Роба и Эвин.

Он оглядел город, в чьих окнах зажигались огни, за каждым из которых теплилась жизнь, и пошел в таверну, где его ждал Эртагир.

Этим вечером «Золотой змей» был полон. Ведь был конец рабочей недели, когда горожанам хотелось отдохнуть и повеселиться как следует. Среди гомона и суеты, за одним из столов заканчивали свой ужин Герион с Эртагиром. Герион залил в себя третью кружку эля и откинулся на спинку стула. Эртагир долго буравил его взглядом и спросил наконец:

— Так каков твой ответ?

Герион долго набирал воздух в грудь, шумно выдохнул и ответил:

— Придется идти.

Эртагир кивну и сказал:

— Пойдем, пройдемся немного. Подышим свежим воздухом. Тебе он не повредит.

Герион согласился. Они поднялись из-за стола и Эртагир стал расплачиваться за ужин с горбуном, но вытряхнул из кошеля слишком много монет: серебряных и пару золотых. Они со звоном упали на стол и покатились было дальше, но Эртагир и горбун успели поймать их. Излишек вернулся в кошель, вот только блеск желтых монет тоже успел поймать несколько весьма любопытных взглядов. Эртагир и Герион вышли на улицу. А чуть погодя, вслед за ними из таверны выскользнули четыре фигуры.

Сегодняшняя ночь была столь же чудесна, как и утро. В безоблачном небе, чуть заметно дрожа от еще пуще окрепшего мороза, мерцали звезды. Окна домов горели уютным светом, а из труб тянулись дымные хвосты. Эртагир и Герион не спеша брели по пустым улочкам. Правда, скоро последний стал замечать, что Эртагир заводит их все в большую темень и глушь.

— Куда мы отправимся завтра? — подал голос Герион.

— Как я и говорил, в Эледар. Там, за Тиорином, почти в ДарТориане обосновался еще один наш давний знакомый – Отгар.

— Думаешь, он пойдет с нами?

— Он должен пойти.

— Было бы хорошо. Тогда останется Эррет.

— Он в Велирионе. Его навестим последним. Эррет решил предать орден ради Серого братства. Теперь он там, среди воров и наемных убийц.

— Из огня да в полымя, — пробормотал Герион и ощутил на себе хмурый взгляд Эртагира.

— А ты как очутился здесь? — спросил Эртагир. — В этом городе, в таверне у Роба.

Герион взглянул в небо и начал было рассказ, как перед ним, вынырнув из темноты, встали двое. Двое других приближались со спины. Скоро Герион и Эртагир оказались окружены четверкой постояльцев «Золотого змея», тех что любили собираться в дальнем углу. Они подошли вплотную. Среди них было два здоровяка, у двух других тускло сверкали в руках ножи.

— Отдай свой кошель, — обращаясь к Эртагиру, гнусавым голосом проговорил один из них, худощавый и длиннорукий, с острым, похожим на крысиную морду лицом.

— Лучше не связывайтесь с ним, — сказал Герион. — Уходите.

— Пошел прочь, — процедил грабитель в ответ и толкнул Гериона, но тот, приняв толчок, не двинулся с места.

Крысолицый усмехнулся и, вскрикнув «На!», вдруг уверенно и быстро ударил ножом. Однако Гэб увернулся, перехватил и заломил руку грабителя, вывернул его плечо и развернул от себя.

— Ах ты… — завыл крысолицый.

Гэб отпихнул его и повторил:

— Уходите.

Теперь к нему придвинулся громила на голову выше Гэба и раза в полтора тяжелее его. Здоровяк ударил, опять и еще, но пятясь назад, Гэб каждый раз уклонялся, а потом коротко и сильно ударил верзилу в подбородок. Тот остановился как вкопанный, оглушенно тряхнул головой. И в этот миг из-за его спины крысолицый пнул Гэба ногой в правый бок. Гэб согнулся пополам, а следом на его скулу обрушился кулак громилы. В ушах зазвенело, а в глазах вспыхнули звезды, сменившиеся темнотой. Гэб упал на четвереньки, получил удар ногой в живот, а потом его подняли за пояс и шиворот. Здоровяк обернулся вокруг себя и швырнул Гэба на добрые десять футов в сугроб.

Герион выдернул голову из снега и увидел, как четверо обступили Эртагира.

— Вот и нет твоего спасителя, — прогнусавил грабитель.

— Это был ваш спаситель, — сухо ответил Эртагир.

Он вдруг словно растаял, превратился в тень в ночной темноте, лишь следы движений которой сумел различить Гэб. Грабители же не успели разглядеть ничего. Правая рука Эртагира метнулась к горлу крысолицего, а потом ткнула снизу вверх в нос второго с ножом. Их ножи оказались в руках Эртагира и в тоже мгновение их рукояти уже торчали из груди у громил. Грабители почти разом рухнули в снег. Лиши крысолицый еще какое-то время страшно хрипел перебитым горлом, но скоро утих.

— Может, не стоило их убывать? — спросил подошедший Герион.

Эртагир смерил его взглядом:

— Вижу, от прежнего Гериона мало, что осталось. А они получили то, что заслуживают. Жаль только, умерли быстро. Для начала бы им вырвать ноздри и пройтись каленым железом.

— Ты стал жесток, Эртагир.

— Нужно быть жестоким, чтоб сберечь оставшийся Свет. Да и разве были мы когда-нибудь милосердны?

Герион хотел заглянуть в глаза Эртагира, но было слишком темно, и он увидел только две тени на лице, освещенном холодными звездами.

Ночью Герион опять не мог уснуть. Сегодня впервые за долгое время он видел смерть, и она взбудоражила его душу. Шел час за часом, и наконец, он провалился в сон.

Он стоял на стене. И рядом стояли другие в кольчугах и гребнистых шлемах. А на стену, по тесному проходу меж гор надвигался враг. Ревущие черные ряды, грохот барабанов и кровавые знамена. А за ними тот, что вышел из Бездны. Один из ее владык. Он приближается неминуемо, словно смерть. И глядя на черные ряды, Герион чувствует, как сжимается на его горле железная длань Тьмы.

Гэб вскочил в холодном поту. Отдышался. Выпил воды. И, кажется, опять стал засыпать.

И вот, гордо реют знамена с золотым Пламенем. Войско ордена обрушивается на врага. Он ведет их вперед, истинных воинов Света. Они непобедимы! Но все затихает. Герион стоит среди поля битвы, устланного бесформенной темной плотью – мертвецами, теми, кого он вел в бой, кто держал знамя Пламени. Все они мертвы теперь. Их лица застыли, а глаза опустели. И вереницами их несут и несут в большие могилы, укладывая одного к другому. Засыпают землей, превращая в прах.

Герион снова проснулся, сел на кровати и больше не спал. Он смотрел в черноту за окном и ждал утра.