Избушка на костях

Пролог

Я знал, что день нашей встречи станет началом моего конца. Каждый час, проведенный с тобой, лишь приближал меня к той черте, за которой нет ничего – только пустота и тьма. И все же, впервые увидев тебя, там, на берегу реки, я сделал решительный шаг навстречу. Меня тянуло к тебе с пугающей силой. Эта сила обожгла огнем легкие, так что дыхание сбилось. Все потеряло смысл, чтобы через мгновение засиять новыми, еще более яркими красками.

Настанет день, и я сгорю в твоем огне, исчезну, не оставив даже пепла. Но до этого мига я буду рядом. Я хочу держать тебя за руку, смотреть в твои глаза, считывать биение твоего сердца, отчаянно рвущегося из груди. Я хочу всей кожей ощущать теплоту твоего дыхания, когда ты склоняешься к моему уху, чтобы прошептать какую-то дерзость. Я хочу слышать твой смех, пугающий птиц на сосновых ветках, разносящийся по густому лесу и оседающий где-то в безоблачной синеве неба.

Я буду рядом, когда ты, подхватив юбки сарафана, решишь перейти измельчавшую после засухи реку. Ее холодные воды будут обжигать твои босые ноги, заставляя шагать быстрее. Я протяну ладонь, чтобы ты ухватилась за нее, когда поскользнешься на гладкой гальке с острыми, обточенными быстрым течением краями.

Я буду рядом, когда ты измажешь губы сладкой земляникой, собранной на полянке за околицей деревни. Я дотронусь до твоего лица и осторожно уберу красный сок, чтобы позже, украдкой, облизать пальцы, еще хранящие тепло твоих губ.

Я буду рядом, когда ты заплутаешь в овраге, покрытом молодой жгучей крапивой, и сорвешь голос, пытаясь докричаться до подружек с лукошками грибов.

Слезы, смех, отчаяние, злость – я все разделю с тобой.

До того момента, пока однажды ты не поймешь, что мое время закончилось.

День моей смерти станет началом твоей жизни.

***

В день, когда умерла мама, я встретила его. Тогда я не знала, сколько обжигающей, как раскаленное олово, боли принесет наша встреча. Не догадывалось о том клейме, что останется на душе. Но даже если бы знала, не стала бы ничего менять. Да и не смогла бы. Есть вещи неотвратимые, как солнцеворот.

Матушка, расчесывая мои волосы тяжелым деревянным гребнем, часто говорила, что где-то далеко, за синим горизонтом, и где-то очень близко, буквально на груди за нательной рубашкой, есть то, что понять сложно. А можно лишь принять.

Ее мелодичный голос, похожий на журчание воды в чистом ручье, мягкие руки, пахнущие травами – горечью полыни, холодом мяты, сладостью ромашки, пряностью душицы и чабреца, – нежные, ласковые, как теплый летний ветер, ее касания, когда она вплетала в мою темную косу красную ленту… Все это осталось в памяти отражением в неспокойной воде: за рябью едва угадывались предметы. Смутные образы, далекий шепот прошлого, пахнущая травами темнота.

Но кое-что осталось. Куколка из дерева, размером с указательный палец. Перед тем, как испустить последний вздох, мама подозвала меня к себе – к печи, на которой она, давясь кашлям, лежала последнюю седмицу.

– Возьми, – тихо сказала матушка. В ее ладони покоилась деревянная куколка. – Носи рядом с сердцем, под рубашкой. Никому не показывай. Береги куколку как зеницу ока, а она сбережет тебя. Раз уж я не смогу…

Кашель – громкий, отчаянный, выворачивающий нутро наизнанку, – заставил меня испуганно отпрянуть, а затем заплакать и потянуться к матушке. На ее бледном, покрывшемся испариной лице не было румянца. Ярким пятном выделялись лишь огромные глаза – зеленые, как у меня. Цвет листвы, как говорила матушка. Цвет колдовства, шепотом вторили в деревне.

– Мама, – позвала я, прижавшись к ее плечу, и, не получив ответа, окликнула уже громче: – Мама, матушка!

Тогда дыхание смерти впервые коснулось меня. Мимолетно, лениво, ведь она пришла не за мной. Мне почудился шум крыльев, в приоткрытую дверь залетел ветерок, бросил в лицо горстку листьев и исчез, унося с собой душу мамы.

Боль вгрызлась в сердце, как голодная собака в кость. Перед глазами все поплыло, я рухнула на пол, едва не налетев спиной на лавку у стола. Плохо помню, что было дальше. Вроде вышла во двор, кликнула отца, но вместо него показалась соседка. Наверное, она все поняла по моему лицу, потому что всплеснула руками и что-то крикнула. Я не услышала ни слова: мир звучал глухо, как бывает, когда с разбега прыгаешь в озеро и оказываешься под водой. Меня затопило то же ощущение потерянности и беспомощности: куда двигаться, в какую сторону грести? Что-то внутри меня, до этого лишь разгорающееся, полыхнуло, потребовало выхода, и я вдруг сорвалась с места.

Бежать, пока не начну задыхаться. Бежать, пока ноги еще могут с силой отбивать шаги, словно удары. Бежать, пока ветер не иссушит слезы. Бежать, бежать, бежать!

Я очнулась у реки. Матушка любила это место. На левом берегу она часто собирала травы – от кашля, от ломоты, от дурного сна. На правом стирала одежду. А еще часто бродила между тонких берез, негромко напевая. И песнь ее напоминала беседу с природой – с деревом, с птицей, свившей гнездо, с промелькнувшим в кустах зайцем. У кустов я, зацепившись подолом за торчавший корень, и упала. Распласталась по земле, ударилась лицом, расцарапала щеку. Но напугало меня другое – легкий треск в районе груди. Там, где под рубашкой покоилась деревянная куколка, подаренная матушкой.

Я, замерев от ужаса, подрагивающей рукой нащупала толстую бечевку, а уже после – подвязанную к ней куколку. Та не раскололась, но чуть треснула. Подтянув колени к груди, я обхватила их и принялась беззвучно выть. Ни один крик не смог бы выплеснуть ту боль, что сейчас, как лютый зверь, терзала меня.

В тот миг я увидела его. Он шагнул на берег, ступая по примятой мною траве.

Я помню тот миг, когда наши взгляды встретились. Мой – потухший, затуманенный слезами, и его – яркий, чуть задумчивый. В глазах темного меда на свету сверкнули желтые искорки. Рыжие, коротко обрубленные волосы отливали медью. На бледном лице с острыми скулами – ни намека на веснушки. Солнце никогда не отмечало его кожу своими поцелуями, словно опасаясь к нему приближаться.

Мне еще только предстояло узнать, что не только солнце. Его вид, его манера двигаться, говорить – пугали всех, с кем ему доводилось сталкиваться. Он словно нес за пазухой холодок, забирающийся под кожу каждому, кто попадался ему по пути. Но парня это не заботило. Я не сразу поняла: его не интересовал мир вокруг. Для него имело значение лишь одно – я.

Тогда он, заприметив меня – беззвучно плачущую, в разодранном сарафане, с расцарапанной щекой, – лишь склонил голову, будто приветствуя, и двинулся дальше. Но далеко не ушел. Остановился в паре шагов от меня и нагнулся, чтобы собрать мелкие камни. Я знала, что ребятня в деревне меня не любит, а потому сжалась. Он был чужаком, но мог уже прознать про то, как меня кликали ведьминой дочкой. Его семья перебралась к нам недавно, а сам он сегодня впервые вышел из избы: мор, напавший на деревню, не обошел и его. Поговаривали, что он слишком худ, потому не выживет. Я даже имени его не знала, а теперь смотрела на то, как он катает в руке камешки – мелкие, острые, опасные. Я знала, что камни, пущенные в лицо, оставляют самые болезненные следы, долго сходящие царапины, но не стала прикрываться ладонями. Почему-то впервые меня не страшила боль. Возможно, в тот день ее было уже слишком много.

Тишину нарушил глухой плеск воды. Парень стоял на берегу и бросал камешки в реку. Те, громко шлепая по глади, оставляли после себя расходящиеся все дальше по воде круги.

– Твой отец вернулся с поля, – не оборачиваясь, сказал он. – Тебя кличет.

Я кивнула, но губ не разжала. Отца я почти не знала: летом он работал от зари до зари, зимой уезжал на заработки в город. Я чувствовала, что с матушкой у них что-то не ладится, а меня он будто не то чтобы не любит, скорее, не замечает. А других детей кроме меня у них не народилось, братишка умер еще младенцем.

– Иди к нему, – продолжил рыжий мальчишка и без перехода резко добавил: – Или боишься, сразу к родне сошлет тебя?

Я покачала головой, с удивлением понимая, что не боюсь. Как будто после смерти матушки меня уже ничего не пугало.

– Сошлет и сошлет, – наконец ответила я, по-прежнему сидя на земле. – Тоже мне, лиха беда.

Я не храбрилась. Правда не боялась, а потому слова слетели с языка уверенно, как недавно пущенные его рукой камни.

Он все-таки обернулся. Возможно, из-за того, что голыши в его ладони закончились. Он сунул руки в карманы холщовых штанов и, все еще не смотря на меня, сделал пару шагов и плюхнулся рядом. Я чуть дернула носом. От его рубашки веяло мылом, а от волос – аиром. Теплый, древесный аромат. Матушка часто добавляла корни этой травы в чай. Говорила, аир несет чистоту и любую невидимую глазу хворь из воды изгоняет.

Над головой прожужжал толстый полосатый шмель и устремился к цветущему у воды телорезу с белоснежными лепестками. Солнце на небе уже катилось к горизонту, из леса, раскинувшегося прямо за левым берегом, доносились голоса девушек, ушедших днем по ягоды и грибы. Лето подходило к концу, время приготовлений к зимней стуже заканчивалось.

Я подумала о матушке, о том, что ее солнцеворот завершился, и облизнула языком верхнюю губу, соленую от слез.

– Ты смелая, – с уважением протянул рыжий. – Редко встретишь такую девицу.

Я чуть пожала плечами.

– Говоришь так, будто я тебе нравлюсь.

– Может, и так.

Я покосилась на него и слегка отодвинулась. Он усмехнулся – совсем чуть-чуть, краешком тонких губ.

– Я жениха не ищу.

– А мне невеста ни к чему.

Где-то вдалеке раздался голос сердобольной соседки, обожавшей совать свой нос в чужие дела:

– Василиса! Ва-си-ли-са!

Я вздрогнула, быстро вытерла мокрое лицо и потерла исцарапанную щеку. Нужно возвращаться домой… Перед глазами снова возникла картина выбеленной печи с навсегда притихшей матушкой. Я громко сглотнула, но не заплакала. Слезы будто закончились.

– Значит, вот как тебя зовут?

Я обернулась, высматривая соседку. Ее мощный силуэт выделялся на фоне тонких берез.

– Да, только Васькой все кличут. Как кота.

Он снова усмехнулся. Уже более отчетливо. В темных глазах промелькнуло что-то и исчезло.

– Мне тоже не нравится мое имя.

– А тебя как нарекли?

Он поколебался и будто нехотя ответил:

– Иваном.

Я пробежала по нему быстрым взглядом. И пусть мысленно я уже ступила с соседкой на крыльцо и толкнула дверь избы, но все равно отметила, что на Ивана мой новый знакомый не походил. Дело даже не в рыжих волосах (отродясь у нас в деревне рыжих не было), а в том, как он смотрел, говорил. Чувствовалось в нем что-то чуждое, не наше.

Не Ванька он, словом.

Тот словно подслушал мои мысли.

– А ты бы как меня назвала?

– Василиса!!!

Я снова дернулась, растерянно оправила порванный сарафан, прикоснулась к груди, где покоилась куколка, и ненадолго задумалась.

– Не знаю.

– Скажи, что первое в голову взбредет.

Я нахмурилась. Он спросил настойчиво, даже требовательно, разве что за руку не дернул, чтобы привлечь мое внимание. И пусть мысли мои были заняты другим, я поняла, что не хочу огрызаться. Он мне понравился. Из-за рыжих ли волос, в которых вечернее солнце играло огненными всполохами, из-за темных ли глаз, глубоких и притягивающих к себе, а может, из-за уверенности, которой сочились его движения и слова.

– Ну?

В памяти всплыла старая колыбельная. Ее напевала перед сном матушка. Слова она почти глотала, скорее мурлыкала, чем пела, но одно всегда звучало отчетливо. Я уже не узнаю, что оно значит. Так пусть хоть сейчас оно обретет для меня смысл.

Я медленно подняла взгляд от измятой травы под ногами.

– Тимор. Я бы так тебя назвала.

Если парень и смешался, то ненадолго. Уже тогда он умел скрывать эмоции. Разве что дернул щекой, и я впервые заметила, что скулы у него острые.

– Почему?

– Звучит чуждо, как иноземная ругань.

Он рассмеялся – негромко, но искренне. Ему понравился мой ответ.

– Пусть так. Можешь звать меня Тимом.

– Василиса!!!

Окрик соседки раздался совсем рядом. Времени на болтовню уже не оставалось.

– Хорошо, – торопливо сказала я и протянула ладонь. – Будем знакомы.

Он, не раздумывая, пожал мою руку. И смотря мне в глаза, тихо ответил:

– Я рад нашей встрече.

Миг, всего лишь короткий миг, пока мы глядели друг на друга – неотрывно, почти не дыша, – я помню до сих пор. Словно время замерло, встало, как поломавшийся ткацкий станок, и сквозь кусок тонкого, развевающегося на ветру льняного полотна я увидела что-то другое – сплетение нитей, узор самой ткани, не внешний, а внутренний. Саму суть, скрытую от глаз. С моих губ слетел рваный вздох, я будто на мгновение что-то поняла, но тяжелая, грубая от бесконечной работы рука, легшая на мое плечо, вырвала из потока мыслей, слишком невесомых, как крылья бабочки, а потому почти неуловимых.

– Василиса, идем.

За спиной оказалась соседка. Она громко запричитала, спугнув птиц, клевавших ягоды рябины. Я позволила себя увести. Зашагала, часто оглядываясь, пока берег с рыжим мальчишкой не исчез из виду.

– Ох, горе-то какое! Матери так рано лишиться. Совсем ты одна осталась, кровиночка! Отец, знамо дело, скоро новую жену в дом приведет.

Я не ответила, молча сжала деревянную куколку на своей груди. С каждым шагом плечи все больше расправлялись, будто я готовилась к новой, совсем иной жизни. Той самой, сиротской – полной испытаний и тревог.

Впереди меня ждала зима – тринадцатая по счету.

Тогда я еще не знала, что в тот день, когда матушка умерла, я обрела кое-что другое – любовь, полностью изменившую меня.

Любовь, имя которой я выбрала сама.

Глава 1

– Ва-а-аська!

Я с трудом перевернула ведро помоев в деревянное, плохо обструганное корыто. Протолкнувшийся вперед боров довольно захрюкал и опустил толстую морду в лохань. Позади него пытались пробиться к еде свинья и выводок молодых поросят.

– Эй, шустрый какой! – возмутилась я и отогнала его в сторону. – Мелких пропусти.

В ответ раздалось недовольное сопенье, а затем боров и вовсе как-то очень многозначительно щелкнул зубами у моих лодыжек. Чуть край холщовой онучи не зацепил, ирод! Вряд ли мачеха расщедрится на покупку новой ткани. Эту-то едва выпросила.

– Ва-а-аська, бездельница, где ты?!

Пустое ведро от неожиданности полетело в угол. С моих губ сорвался тяжкий вздох: от мачехи у меня мороз по коже шел, как от леденящих историй, от скуки рассказываемых в зимнюю стужу. Я торопливо выскочила из сарая. В зеленой траве возле дома копошились рыжие куры. При виде меня они расступились и с интересом приподняли головы.

– Ко? – тряхнув алым гребнем, требовательно спросил петух. От его некогда шикарного хвоста остались лишь три потрепанных пера. Схватку с соседским золотым гребешком, перелетевшим вчера через забор в надежде потоптать кур, наш все-таки выиграл, пусть и не без потерь. – Ко-ко?

– Утром я вам пшено рассыпала, – с укором напомнила я.

Петух, будто услышав, повернулся ко мне ощипанным задом и важно удалился вглубь двора.

– Васька!!!

Мачеха высунулась в окно. Ее громоподобный голос разнесся по двору, заставив борова испуганно взвизгнуть, а сидевшую на ставнях птицу сорваться с места и торопливо унестись ввысь. Я не без зависти проследила ее путь. Мне бы крылья, и я бы тоже устремилась в прозрачную синеву неба.

Отец недолго горевал по матушке. Сказал, что дому нужна хозяйка, мне – мать, а потому довольно скоро женился на молодой вдове с двумя дочерьми – моими ровесницами. В первый же день названные сестры загнали меня в лужу и изрядно повозили в грязи, приговаривая, что теперь мне, ведьмину отродью, в этом доме места нет.

Я первое время пыталась рассказать отцу, который часто и дома-то не бывал, и о тумаках, и об обидных словах, и о том, что мачеха мне хлеба жалеет, но тот лишь отмахнулся: в бабьи дела мужик лезть не должен. Так что я быстро поняла: просить помощи бесполезно. Матушка в могиле, отец давно позабыл о ее наказе оберегать меня. А больше опереться не на кого: только на себя. Разве что Тим…

Если бы не он, я бы пропала еще в первую весну после смерти матушки, когда меня босую выгнали в холодную ночь. Отец был в городе, да я и не уверена, заступился бы он за меня, окажись дома.

– Что случилось? – спросила я, подходя к окну.

Взгляд холодных, рыбьих глаз мачехи прошелся по мне сверху вниз, губы недовольно скривились, как и всегда, когда она натыкалась на меня. Я была для нее тем самым камешком в сапожке, приносящим боль и раздражение при каждом шаге. Ее светло-русые волосы, заплетенные в две косы и уложенные на голове короной, скрывал кокошник – тот, что привез ей из города отец в свою последнюю поездку. Вышивка на кокошнике была затейливой, как наши умелицы ни пытались повторить, не получилось. Это обстоятельство в глазах мачехи делала ее важной птицей. Не чета простым соседкам.

– Спесь в голосе умерь, обуза ты неблагодарная! – хлестко ответила она и, поправив на плечах платок с цветным узором, спросила: – Ты на сенокос ходила?

Я нахохлилась, как воробей, и покачала головой. Так и тянуло сказать, почему я не успела: слишком много дел было по дому и в огороде. Однако наученная горьким опытом, я промолчала. Мачеха лишь злилась, слыша мои оправдания, и увереннее хваталась за хворостинку.

Уж что-что, а быстро бегать я хорошо научилась за те четыре зимы, проведенные под одной с ними крышей.

– Ну и славно, – неожиданно сказала мачеха. – Ступай в лес, земляники набери. Пирогов с ягодой охота так, что сил терпеть нет!

– До вечера не обернусь, – предупредила я.

– Отчего ж?

Из дома донесся смех Златы, старшей моей нареченной сестрицы:

– Бабу-Ягу боится в лесу повстречать. Та ее по запаху учует, своей признает, в ступу посадит да унесет в избушку из костей!

Я загнанным волчонком посмотрела в окошко, где промелькнула светлая коса Златы. Чем старше я становилась, тем чаще заводились разговоры о том, что мое место в лесу, подле старой колдуньи.

– Матушка была травницей, а не ведьмой, – упрямо выпалила я.

Мачеха лишь фыркнула и швырнула в меня лукошко, которое я поймала на лету.

Ставни с грохотом захлопнулись. Высоко поднявшееся солнце жарило нещадно, но в деревянной избе благодаря закрытым окнам сохранялась прохлада.

Я подумала о ней с жаждой истомившегося по тени путника. По спине струился ручеек пота, мысль прогуляться в лес казалась заманчивой. Там, под деревьями, легче пережить палящий зной.

– Эй, ведьмино чудище! – из-за прикрытых ставен вновь донесся голос Златы. – В лавку зайди, спроси, привезли ли новые ленты!

– Тебе батюшка что сказал? – услышала я Купаву, вторую сестру. – Не получишь ты новых лент, он уже и так на тебя поистратился. Теперь мой черед! Васька, в лавке спроси про новые обручи.

– Ах ты змеюка! Младше меня, а хочешь замуж первой выскочить?

Я не стала дальше слушать. Последнее время сестры только и делали, что лаялись из-за женихов. Обе грезили отправиться под венец этой осенью. Приданое они уже собрали, оставалось только сговориться со свахой.

Я перекинула лукошко на локоть и, пряча глаза от палящего солнца, зашагала по деревне. Со смерти матушки она разрослась. Земля у нас богатая на урожай, о чем и прослышали в соседних краях. Пару зим назад, после страшного голода, многие перебрались к нам. Народа стало столько, что теперь, пожалуй, одной лавки даже маловато.

Я шла по узкой улочке и то и дело кивала соседям, выглядывающим через заборы. Кто-то отвечал на мое приветствие, кто-то нет. Для большинства я так и осталась ведьминой дочерью. Жалость ко мне, сироте при живом отце, смешивалась с опаской. А ну как я начну мужиков опаивать или скот травить?

Под мостом над ручьем девчушка с младшим братом пасли гусей. Сестрице едва минула девятая зима, а ее брату и того меньше.

– И гуси-лебеди, завидев их, как сорвутся с места, как набросятся на брата Аленушки. А знаешь, чьи гуси-то?

Мальчишка широко распахнул наивные синие глаза. Его сестрица сама грозно зашипела и вытянула шею, как рассерженный гусь.

– Чьи?

– Бабы-Яги! – торжественно проговорила та. – Ведьмы злой, в избушке из костей живущей!

– Ой-ой!

Мальчишка прикрыл глаза ладонями, а потому не увидел, как сестра ткнула в меня, проходящую мимо, пальцем.

– От ведьм-то только беды и жди!

Я вздрогнула, но не обернулась и шага не ускорила. Подумаешь, слова. Они не собаки, не укусят. Камни, летящие в спину, ранят гораздо больнее.

Возле дома на трухлявом от времени пне, как на лавке, восседал Радомир – старец с бельмом на глазу. В его руках ловко мелькал нож, обнажая затейливую деревянную игрушку, которая медленно появлялась на свет: вот крылья прорезались, вот клюв. Под ногами у старика, все в стружке, ползало дите. Оно требовательно тянуло деда за штанину, а тот лишь отмахивался.

– Не торопи, разбойник. Будет тебе жар-птица! – Заслышав шелест моих шагов по вытоптанной траве, Радомир приподнял голову и усмехнулся. На лице, иссеченном морщинами, как шрамами, проступило неодобрение. Он, будто без особого смысла, сплюнул на землю, когда я поравнялась с ним. – Держи птицу крепко, внучок, не даст она тебя в обиду Баб-Яге.

Я вскинула подбородок и все так же молча прошла мимо. Лишь на углу, у избы плотника, где один из мальчишек потянулся к камням, я, подхватив полы сарафана, стремглав побежала к лавке. Скорее-скорее-скорее! Сердце застучало, как будто рвалось из клетки на волю. Камни просвистели рядом, но не задели. Часть их градом застучала по двери, но я успела спрятаться внутри лавки. Так спешила, что прищемила край сарафана. Раздался треск ткани, когда я, переведя дыхание, сделала шаг в сторону прилавка.

За ним, склонившись над амбарной книгой, стоял Тим. Свет из небольшого окна падал на его рыжие волосы, которые он недавно обрубил по плечи, и играл в прядях медными всполохами. Тонкий нос щекотало гусиное перо, когда Тим, задумавшись, что-то сверял в книге. На щеке темнел след от чернил.

Заслышав шорох ткани, Тим поднял голову. При виде меня взгляд его медовых глаз прояснился, а затем потяжелел. Он оглядел меня – неторопливо, внимательно – и, я была уверена, от него не укрылось ни мое сбившееся дыхание, ни край сарафана, застрявшего в двери.

Тим покосился в окно, где у лавки пронеслись мальчишки, и негромко спросил:

– Попали?

– Нет.

– Ты испугалась?

Я покачала головой. Кажется, страх я оставила на могиле матушки, похоронила его в сырой земле, рядом с посаженными у оградки незабудками. Ни драка, ни боль меня не страшили. Я избегала и первого, и второго, но, столкнувшись лицом к лицу, не боялась.

В лавке витал аромат восковых свечей, пряностей и масел. На полках вдоль стен расположились крупы, письменные принадлежности, ткани, девичьи ленты и обручи. На самом прилавке, на дне высокой банки, лежали карамельные петушки на палочке.

– Видела, твой отец воротился с города. Привез что-то новое?

Тим усмехнулся – уголком губ, так, как умел только он: чуть отстраненно. Лишь неотрывный, обжигающий, как ледяная вода летом, взгляд, следовавший за каждым моим движением, давал понять, что мыслями Тим здесь, со мной.

– Сестрицы спрашивали?

Я кивнула.

– А тебе самой не любопытно? Хочешь посмотреть?

Он, словно искушая, вытащил из-под прилавка кусок ткани и без трепета отбросил края в сторону. На темном полотне лежали жемчужные рясы. Рука потянулась прикоснуться к молочным бусинкам, прокатить их между пальцами, но я, очнувшись, отшатнулась и нарочито равнодушно бросила:

– Мне к чему? Я замуж не собираюсь, прихорашиваться не перед кем.

Тим выждал пару мгновений, словно хотел подловить меня на обмане, но затем убрал рясы обратно под прилавок и покосился на пустое лукошко, свисающее с моего локтя.

– В лес собралась?

– Земляники хочу набрать для пирогов.

Медно-рыжая прядка упала ему на высокий лоб, когда он кивнул и одним быстрым, резким движением отодвинул в сторону амбарную книгу. Как старший сын Тим частенько вел дела в лавке. Именно ему она и должна была со временем достаться. Многие бы душу отдали за такое богатство, но Тима, похоже, его будущее – уверенное, сытое, хорошо просматриваемое наперед, как отражение в начищенном зеркале, – не радовало.

Тим не походил ни на кого в своей семье. Если бы не какие-то общие черты, решила бы, что он подкидыш. Пенять на него и его родных – все равно что равнять между собой холодный, бьющий из недр земли источник и застоявшееся озеро – и то, и то вода. Суть одна, вот только общего у них мало.

В друге, которого я так неожиданно обрела четыре зимы назад на берегу среди тонких берез, чувствовалась сила – хлесткая, порывистая, чистая и пьянящая. Под его взглядом многие замолкали, будто подавившись словами, застрявшими в горле. Для меня же Тим стал самым близким человеком, единственным поверенным в мои беды и маленькие радости.

– Пойдем, – сказал он, выходя из-за прилавка. – Я с тобой прогуляюсь.

Наверняка я радостно вспыхнула, хоть и старалась сохранить безучастный вид. Ведь именно на такой ответ я и надеялась, заглядывая в лавку. Тим мимолетно коснулся моего плеча, подталкивая к порогу. По спине пробежали мурашки, сердце на миг пропустило удар и забилось чаще, как и обычно при его прикосновениях – всегда случайных и коротких. После полумрака лавки жар полуденного солнца ослепил и заставил сощуриться. Я оглянулась: мальчишки, гнавшиеся за мной, ушли. Ближайшие к дому кусты черемухи поредели, рядом с деревьями валялись брошенные палки – ими и исполосовали до дыр молодую зелень. Я вздрогнула, ненадолго представляя, что было бы, не успей я убежать. С каждым днем моя жизнь становилась все труднее. Дети, как злые волчата, чуяли во мне чужачку. Их злобе можно было противопоставить лишь равнодушие взрослых – сомнительный оберег от неприятностей.

Из омута мыслей вырвал звук захлопнувшейся двери. На нее Тим повесил тяжелый амбарный замок с цепью и несколько раз провернул ключ.

– Твой отец едва ли будет рад, что ты покинул лавку, – предупредила я.

– Знаю, – беспечно откликнулся Тим.

В этом был весь он. Всегда делал по-своему, его мало заботило чужое мнение.

Мы сбежали по скрипучим деревянным половицам крыльца, и Тим, поймав мою ладонь в свою, потянул меня во двор. Я вопросительно взглянула на него.

– Возьмем Ветерка.

В конюшне пахло свежей соломой, чуть прелыми яблоками и застарелым лошадиным потом. Возле денника возился Богомир – младший брат Тима. Он проходился мягкой щеткой по бокам Ветерка и приговаривал что-то ласковое, склоняясь к уху вороного коня.

– Держи. – Не сбавляя шага, Тим бросил в брата ключом. На свету, со свистом рассекая воздух, промелькнула тонкая цепочка. – О Ветерке я сам позабочусь.

– Но отец сказал…

Рука Тима уверенно легла на шею Ветерку. Тот повернул голову и тряхнул пышной, тщательно расчесанной гривой. Движения коня выдавали его нетерпение. Из распахнутой настежь двери за моей спиной тянуло ароматом леса, речки и теплом прогретой земли. Ветерок повел влажным носом, вслушиваясь в него, и норовисто перебрал ногами, словно с трудом удерживая себя на месте.

– Отец много говорит. – Тим пожал плечами. – Пропускай мимо ушей хотя бы половину, иначе своих слов не останется.

Растерянный взгляд Богомира натолкнулся на меня. В карих глазах мальчишки (он был на пять зим младше Тима) промелькнуло раздражение. Меня в этой семье, как и в почти любой другой, не жаловали. Но у родных моего друга имелся более весомый повод, чем обычная неприязнь. На меня, как мухи на мед, слетались неприятности. Мало кто захочет, чтобы его сын, как суденышко в бушующем море, увлек смертоносный вихрь и бросил среди подводных скал на самое дно, усеянное обломками других кораблей и выбеленными от времени костями.

Для всех в деревне я была именно этим – смертоносным вихрем, вестницей Мораны. Той, кого должны были забыть, ведь уже два поколения, как древних богов считали выдумками.

Но выдумки, обретшие плоть и кровь на человеческой вере, так просто не забываются. Человеческая сила – слишком могучая, она пускает корни в душу так глубоко, что вырвать их можно разве что с мясом. Рана зарубцуется, но внутри все равно останется пустота.

Так частенько говаривала в свое время матушка, пряча меня от напастей, что устраивали мне соседские дети. К чему были ее слова, я так и не поняла.

– А, и ты тут… – пробормотал Богомир себе под нос. – Ох, и рассвирепеет же матушка!

Я сухо сглотнула. В памяти еще жива была память о том случае, когда мать Тима набросилась на меня с кулаками и едва не выдрала клок волос. Друг тогда с трудом оттащил ее от меня и поклялся, что тому, кто хоть пальцем меня тронет, несдобровать. И неважно, кто это будет – чужак или свой, баба или мужик. Он не пожалеет никого.

В ушах до сих пор стоял вой раненой волчицы, который подняла его матушка.

С тех пор мне в их доме были бы рады только в одном случае – если бы пришлось собирать для меня погребальный саван.

– Пусть, – легко отмахнулся Тим и принялся седлать Ветерка. – Если она спросит, скажи, к вечеру ворочусь.

– Но… Иван!

Имя отозвалось в груди едва уловимым трепетом, окатившим меня, словно волна песчаный берег. Для всех вокруг мой приятель всегда был и будет Ваней и только для меня – Тимом. Имя, что я тогда дала ему на берегу реки, так и осталось между нами, как разделенная на двоих тягучая, как темный вересковый мед, тайна.

Тим, не слушая больше брата, вскочил на спину Ветерка. Тот радостно заржал и повернул голову в сторону всадника. Чуть придерживая поводья, Тим направил коня к выходу. Возле меня Ветерок, повинуясь движениям поводьев, послушно замер. Тим склонился ко мне, протягивая руку и помогая забраться на коня. Я неловко устроилась позади друга и расправила юбку задравшегося сарафана.

– Готова?

Тим не обернулся, но я по голосу поняла, что он улыбается. Наверное, как всегда, лишь уголком губ.

– Да.

– Иван!!!

Я обхватила руками Тима за пояс, прижалась грудью к его сильной спине. Под возмущенные окрики Ветерок вынес нас из конюшни. Цокот копыт, смягчаемый сочной травой, глухим эхо раздавался в ушах. В лицо ударил теплый сухой ветер, и мы понеслись к высящемуся за околицей густому, зеленому лесу.

Глава 2

В нагретом жарким полуденным солнцем воздухе носился напоенный летними травами аромат свободы. Обычно я слышала его весной, когда с рек сходил снег, а воздух становился чистым и звонким. Но сейчас, на спине Ветерка, мчавшегося так, что из-под копыт летела земля, я снова ощутила этот дурманящий аромат. Голова закружилась, в животе, едва ощутимо, едва касаясь, словно крылышками стрекозы, пляшущей на ветру, завозилось предвкушение. Меня объяло трепетом. Он пробежал по спине мурашками и медленно растворился по телу, мазнув щеки и шею жаром.

Я уткнулась в плечо Тима и прикрыла глаза, вдыхая хорошо знакомый запах аира – успокаивающий и согревающий. Друг чуть повернул голову вбок и поймал мой взгляд. Наши глаза встретились. Его медовые, вспыхивающие на свету янтарем, завораживали, притягивали к себе, как омут. На миг я потерялась, забыла, кто я и где. Ритмичные удары копыт о траву, рыжие волосы Тима, играющие на солнце всполохами меди, тонкая прядка, прилипшая к его губам, сила его крепкого тела, ощущаемая даже через свободную, едва подпоясанную рубашку… Я вбирала в память каждую мелочь, словно бережно наполняла ларчик драгоценными самоцветами.

И настолько глубоко окунулась в мысли, что вынырнула, лишь когда полуденный зной сменился тенями высоких раскидистых деревьев. Ветерок огласил лес радостным ржанием и устремился к протоптанной, хорошо знакомой ему тропе. Он легко перепрыгнул перегораживающее дорогу поваленное дерево и, направляемый уверенной рукой Тима, свернул в сторону.

– Поляна с земляникой там. – Я дернула друга за рукав. – Ты куда?

– К ручью, – ответил он. – Сначала охладимся и отдохнем. Подождет твоя мачеха.

Я вздохнула. Тим, конечно, сразу понял, почему я засобиралась в лес в знойный полдень. По ягоды обычно с утра ходили, чтобы пироги поставить к вечеру, а не в ночь.

Под ногами у Ветерка хрустнула ветка. Я невольно огляделась, запоминая место. Позже вернусь сюда, чтобы хвороста набрать.

– Вчерашний ветер столько деревьев поломал, – проговорил Тим, чуть натягивая поводья перед новым упавшим стволом, возникшим на пути. – Мои ночью почти не спали, боялись, крышу с сарая сорвет.

Ветерок играючи перенес нас через препятствие и горделиво тряхнул гривой. Тим с одобрением похлопал его по теплой шее.

Я припомнила, что отец Тима недавно взялся строить новый сарай. С крышей он покончил буквально пару дней назад. А вчера в ночь поднялся ветер – непривычно сильный для этих мест. Я такого отродясь не видела. Деревья гнулись к самой траве, а дома вздрагивали и будто цеплялись крыльцами, как скрюченными пальцами, за землю.

– Мачеха промеж причитания тоже полночи молилась. Кажется, всех богов вспомнила, прося не трогать нашу избу.

Тим хмыкнул. Он хорошо знал мою мачеху, чтобы легко раскрасить красками скупую картинку, что я нарисовала.

– А ты испугалась?

– Нет.

Так напугавшая многих ночь подарила мне покой. В буйстве стихии угадывалось что-то родное, смутно знакомое, как в мелодии позабытой колыбели. На лавке за печью я погрузилась в сон под вой ветра так быстро, будто и правда убаюканная его музыкой. Откуда-то я знала, что ни один дом в деревне не тронут. Не за тем пришла буря.

Ветерок вывез нас к ручью. Его шелестящие по мелким камням воды то показывались среди травы, то снова ныряли в недра земли. Русло извивалось среди деревьев – старых, мощных, с теплой корой, впитавшей в себя солнце. Корни многих из них выступали на поверхность. Местами их оплетал темно-зеленый влажный мох.

Тим легко соскочил с коня и помог спуститься мне. Его рука чуть задержалась на моей талии – всего на миг, но я заметила. Облизнула пересохшие губы и торопливо отступила от друга. Тим, кажется, не придал тому значения. Он хлопнул Ветерка по крупу.

– Отдохни, друг.

Конь довольно фыркнул и отошел к молодому кустарнику шиповника. Сочная зелень, усыпанная изящными цветами с нежными розовыми лепестками, буквально манила коня. Рядом с цветами кружили пчелы. Они не обрадовались новому соседству и грозно зажужжали над Ветерком. Тот флегматично тронул губами нежную сердцевину цветка. Коню угощение пришлось по вкусу, и через мгновение он снова с удовольствием запустил нос в благоухающий шиповник.

Чужое пиршество заставило вспомнить о собственном голоде, и рот наполнился слюной. День перевалил за полдень, а я еще даже не завтракала. Полянка с земляникой, к которой я и то дело тревожно возвращалась в мыслях, перестала казаться повинностью. Ягодами можно притупить чувство голода.

Тим широким шагом направился к воде. Подошва его новых сафьяновых сапог (видимо, отец привез из поездки) приминала сочную зеленую траву, напитанную влагой близлежащего ручья. Я последовала за другом.

Он медленно прошелся вдоль русла, а затем так же неторопливо выбрал место – под тенью молодого клена. Там мы и расположились.

– Это тебе. – Тим достал из-за пазухи что-то, обернутое платком. – Не ела ведь еще?

Я помотала головой и с благодарностью приняла угощение. Под платком обнаружились пирожки с румяной корочкой. Я сначала поднесла их к носу, вдыхая аромат хлеба, печи и домашнего тепла, и только затем жадно надкусила один.

– С повидлом, – пробормотала я, быстро глотая еще теплое тесто. – Мои любимые!

– Знал, что придутся тебе по вкусу. – Тим усмехнулся, не отрывая от меня внимательного взгляда. – Матушка напекла незадолго до твоего появления. Я как чувствовал, что ты придешь – приберег на потом.

Его слова заставили меня перестать жевать и протянуть Тиму два пирожка (ровно половину того, что мне досталось).

– Потом может и не наступить, – серьезно проговорила я. – С твоим-то сердоболием.

По лесу, подхваченный эхом, пронесся смех Тима – звенящий, искренний, заставляющий улыбнуться. Веселье другу очень шло – оно заставляло сиять его глаза. На его обычно бледном лице проступил легкий румянец, подчеркивающий острые скулы. Кажется, ладонью дотронься до них и обрежешься.

– Перестань! – бросил Тим. – Я завтракал, да и ужина меня никто не лишит. А вот ты…

Я вздохнула и уже более решительно, чем прежде, протянула другу два пирожка. Живот недовольно заворчал, затем жалобно сжался, но я не опустила руку под взглядом Тима – изучающим и любопытным.

– Гордая ты, – с едва слышным одобрением заметил он. – Говорят, для крестьянской дочки даже слишком.

Я знала, что обо мне болтают за спиной: молчалива, но строптивости не занимать. Жалости не сносит, вот в чем беда! Многие поначалу (когда отец только привел в дом новую жену) пытались меня пожалеть, подбросить сиротинке то кусок хлеба, то подлить кружку молока. Я всегда с теплотой принимала то, что давали. Но падать в ноги, лить в уши мед лестных слов, превозносящих благодетелей, не умела. Просто язык замирал и не слушался, будто заговоренный! И со временем от меня все отстали. Делать добро без ощущения превосходства – дело утомительное.

– Зато для ведьмина отродья в самый раз, – напомнила я и чуть пригрозила: – Возьми половину, будет честно.

– Люблю твои суждения о справедливости. Всегда так забавно выходит.

Я насупилась.

– Тебе пирожки за шиворот засунуть?

Тим проглотил смешок и, легко поднявшись на ноги, спустился к ручью. Зачерпнув ладошкой воду, он сделал жадный глоток. Вода стекла по его губам, подбородку и мелькнула россыпью сверкающих на свету капель на шее и ключице, виднеющихся в приоткрытом вороте рубахи. Я на мгновение отвела взгляд, а затем снова посмотрела на Тима – открыто, не таясь. Пусть мне бывает неловко от своих мыслей, но он о них не ведает. И нет той силы, что заставит меня открыть рот и выдать все как на духу.

Тим сложил ладони лодочкой, снова набрал воды, а затем двинулся ко мне.

– Не накормлю, хоть напою, – проговорил он с выражением, которого я не разгадала – упрямство, насмешка, вызов? – Вода холодная, ключевая. Тут родник рядом.

Я кивнула. Про родник я слышала. Ходить сюда за водой из деревни было далеко, но находились охотники. Они говорили, что здесь вода вкуснее, чем у колодца за околицей.

Тим замер возле меня. Я подняла на него растерянный взгляд, позабытый пирожок остался лежать в траве. Сердце забилось громче, сильнее, словно свободная прежде птица, угодившая в клеть. Я судорожно сглотнула. Меня и правда мучила жажда, но пить из ладоней Тима?

– Я не ребенок, – медленно проговорила я. – Нет нужды поить меня, как дитя.

На дне янтарных глаз Тима вспыхнул огонь – не тот, что обжигает, а тот, что согревает в холодной ветреной ночи.

– На дитя ты и не похожа, – спокойно проговорил он. – Твоя правда.

Его слова упали между нами и притянули нас друг к другу, словно сковавшая цепь. Звуки леса стали глуше. Я уже не слышала щебета птиц, стрекот кузнечиков, шелест воды в ручье. Зато дыхание Тима – ровное, тихое – вдруг проступило в этой тишине особенно ярко. Я уцепилась за него, будто за опору, чтобы не потеряться в водовороте чувств, нахлынувших на меня. Медленно, словно боясь сделать неосторожный шаг, Тим опустился передо мной на колени. Его ладони с сочащейся между пальцев водой оказались совсем рядом с моим лицом. Тим больше не шелохнулся – ждал моего ответа.

Сомнения закружили меня, словно вихрь, несущий погибель всякому, кто окажется в его сердцевине. Напряжение железными кандалами стиснуло грудь, сделав дыхание прерывистым. Голова шла кругом, и в этой буре, так похожей на буйство стихии прошлой ночью, я сделала выбор. Чуть потянулась к Тиму, его ладони коснулись моего рта. Губы смочила холодная, почти ледяная вода. Она обожгла горло и заставила закашлять.

Кашель развеял морок. На меня обрушился мир – с его красками и шумом. Я втянула носом воздух – аромат шиповника и трав под ногами привел в чувство лучше пощечины. Видимо, Тима тоже. Он покачнулся на коленях, будто хотел встать на ноги, а затем, передумав, одним рывком перекатился вбок и уселся подле меня. Его локоть задел мой, но в этой близости не было ничего от минувшего напряжения. Я вздохнула с облегчением.

Тим был моим другом и, пусть последнее время его вид, слова и поступки вызывали в груди непривычное томление, я не собиралась ничего менять. Будь моя воля, всю жизнь бы прожила по соседству. Заглядывала бы в окна, чтобы позвать бродить по лесу или мчаться на спине Ветерка по полям, или купаться вместе в реке, взрезая воду вихрями брызг.

– Слышала, твой отец воротился, – сказала я, утирая рукавом мокрые губы. Два пирожка так и остались лежать нетронутыми на траве. – Он уже рассказывал о поездке?

В вопросе таилось предвкушение. Я любила побасенки отца Тима о странствиях. Чаще всего он выбирался в соседний город на ярмарку или за товаром, но иногда его путь пролегал дальше – в чужие села и деревни. Слушая об укладе жизни незнакомых мне земель, я будто и сама переносилась в другие места.

Тим помедлил с ответом. Рассеянно сорвал ярко-желтый одуванчик и принялся закручивать тонкий стебель, сочащийся зеленым соком, вокруг пальца.

– Рассказывал, – уклончиво проговорил он. – Но ничего интересного.

С моих губ сорвался разочарованный вздох:

– Как же так?

Тим сжал и разжал ладонь. Его безымянный палец оплетало кольцо из цветка. Одуванчик пылал на солнце расплавленным золотом.

– Бывают и скучные поездки.

Я с недоверием покосилась на друга. Казалось, он смеется надо мной. Вместе с тем я ощущала, что Тим что-то недоговаривает. Это чувство щекотало кончик носа, словно перышко – настойчиво и нестерпимо.– Говори, не темни, – попросила я и громко чихнула.

Тим с горечью усмехнулся.

– Ничего-то от тебя не утаишь… – пробормотал он и, сорвав одуванчик с пальца, отбросил его, как змею. – Невесту он мне нашел. Жениться велит.

Земля, которая до этого была опорой, вдруг покачнулась. Сердце екнуло, и на долгий-долгий миг у меня перехватило дыхание. В тумане, заполонившем голову, я не сразу нащупала нужные слова.

– Поздравляю тебя! – неискренне проговорила я, стараясь не смотреть на Тима. Увидеть сейчас его радостную улыбку, полную предвкушения, все равно что всадить себе нож в грудь. – Когда свадебка?

– Отец говорит, после страды, – откликнулся Тим. Я чувствовала на себе его пытливый взгляд. – Как урожай соберем.

Я подняла лежавшую под ногами сухую веточку и, чтобы хоть чем-то занять руки (слегка подрагивающие), принялась рисовать ею на земле – на том месте, где трава соседствовала с песком.

– Портрет невесты видел?

– Видел. Красивая.

Я наклонилась еще ниже, чтобы выпавшие из не тугой косы пряди волос прикрыли лицо. Не хватало еще выдать горечи, которая оплела меня, словно змея своими кольцами.

– Какая хорошая новость, – солгала я. – Еще раз поздравляю!

Мысли, подобно смерчу, закружили разум. Будет ли Тим дружить со мной после женитьбы? Не станет ли ревновать его суженая? И… смогу ли я видеть Тима, влюбленного в другую?

Горло сжало, будто кто-то обхватил его, мешая дышать. Я с трудом проглотила ком, бездумно рисуя что-то на песке. На тонко прочерченные линии легла тень: Тим, оставаясь позади, склонился надо мной. Его подбородок уперся мне в плечо.

– Это я?

Я моргнула и словно впервые посмотрела на линии, поспешно рождающиеся на песке. И правда, в них угадывался мужской облик.

– Не ты, – нарочито беззаботно отмахнулась я. – Молодец красный. Из моих снов.

Молодец красный – такими словами бросались разве что девки на гаданиях. Я сначала смутилась, а потом выпрямила спину. Пусть думает, что я пошутила.

Тим усмехнулся, а затем продолжил подначивания, которое я же сама и завела:

– Это что же за молодец красный тебе снится?

Несмотря на общий шутливый тон, в голосе Тима прорезалась темная нотка – опасная, низкая, бьющая тревогой. По сердцу разлилась блаженная теплота.

– Ревнуешь?

– Не к чужаку из снов.

Между нами ненадолго повисла тишина, разбавляемая только шумом леса. Первым молчание нарушил Тим.

– Я не женюсь, – сухо сказал он.

Я резко обернулась. Друг сорвал травинку и обхватил ее губами, катая из одного уголка рта в другой.

– Почему? – тихо спросила я, стараясь не поддаваться радости, озарившей душу. – Сам сказал, невеста красивая. Ты старший сын, тебе все равно придется обзавестись семьей.

– Мне не нужна семья! – непривычно яростно выплюнул Тим и отвел взгляд в сторону – к ручью, шелестящему чуть в отдалении от нас. – У меня есть все, чего я мог бы желать.

Его ладонь, до этого покоящаяся на траве, вдруг легла на мою. Тим, все так же не глядя на меня, уверенно сжал мои пальцы. В голове зашумело. Я замерла, боясь спугнуть этот миг, испортить его. Пусть потом буду жалеть, но сейчас мне хотелось продлить этот момент – бесконечно сладкий, с чуть кисловато-горьким послевкусием, как спелая клюква в меду.

Резкие слова Тима, брошенные так искренне, так зло, таили в себе недомолвки. Что именно хотел сказать друг? Я могла бы переспросить, но тяжелее всего отказываться от надежды – редкого и самого драгоценного подношения, позволяющего мне... нет, не жить, но выживать.

Потому я промолчала.

Наши пальцы сплелись. Рядом валялась брошенная веточка и виднелся размытый от соприкосновения с нашими ладонями рисунок. Перед глазами звонко шумел быстрый ручей. Где-то за спинами пофыркивал Ветерок. Но весь мир для меня сузился до этого пятачка, где мы с Тимом сидели на траве, соприкасаясь руками и не смея взглянуть друг на друга.

– Отец тебя не простит, – негромко предупредила я. – Ты старший сын, ты должен продолжить род.

– Знаю.

И снова уже хорошо знакомое мне равнодушие, слегка разбавленное, словно чернила водой, беспечностью. Тима не пугали последствия. Как и всегда, он опирался только на свое мнение, ничье другое не имело для него значения.

– Смело и глупо! – вырвалось у меня.

Тим хмыкнул и покосился на так и не тронутые два пирожка. Я вспыхнула, легко догадываясь о том, что он мог бы сказать, но не стал.

– Кто бы говорил, – прошептал Тим в сторону, а затем решительно поднялся на ноги и меня за собой утянул. – Теперь и за земляникой можно.

Позади остались и ручей, и рисунок, и даже пирожки, к которым ни один из нас так и не притронулся – упрямства нам обоим было не занимать. Ветерок безмятежно трусил по лесной тропе к одной из облюбованных мною полянок, где в тени деревьев растеклось целое озеро тройчатых темно-зеленых листочков, скрывающих сочные бархатистые ягоды. Я по-прежнему сидела на спине коня позади Тима. Мои руки покоились на его поясе. Тряска укачала меня, а солнце, пробивающееся сквозь густые кроны, – почти сморило. Казалось, я лишь на мгновение прикрыла глаза… и тут же возле моего лица пролетел камень. Его острые грани не зацепили щеку только чудом!

Я намертво вцепилась в Тима. Тот натянул поводья, пытаясь предотвратить беду. В морду коню полетел залп мелких камешков. Ветерок встал на дыбы и громко заржал.

Взгляд заметался между коричневых, пахнущих смолой стволов деревьев. Среди них промелькнули мальчишеские лица, эхом прокатился детский смех.

– Исчезни, ведьма! – крикнул один.

– Отправляйся к Бабе-Яге! – вторил второй.

Я растерялась. Травили меня не впервые, но никогда прежде под удар не попадал Тим. Грудь почему-то сдавило стыдом, будто это я сделала что-то мерзкое, а в глазах закипели слезы. Но не от страха – от злости.

Прежде чем я успела что-то сказать, Тим хлестнул Ветерка по боку. Конь взвился, не привыкший к такому обращению, и понесся вперед. Я, чтобы не упасть, крепко прижалась к Тиму.

– Что ты делаешь? – прокричала я ему в ухо.

Ветер, бьющий в лицо, заглушал часть слов. Мы свернули с тропы и мчались теперь уже среди деревьев, петляя, как зайцы. Молодые зеленые ветки норовили отхлестать нас. Я спрятала лицо, укрывшись за спиной Тима.

– Не спущу им этого!

Возле щеки снова просвистело: то ли камень, то ли ветка – так с ходу и не разобрать. И я зажмурилась, чтобы не лишиться глаз.

– Тим, остановись!

Но друг меня не слушал. Ветерок, подгоняемый хозяином, мчался за одним из мальчишек. Тот, испуганно оглядываясь, бежал от нас так, что пятки сверкали. Но удача сегодня была не на его стороне.

Мальчишка запнулся за какой-то корень и распластался по земле. Его еще детские ладони заскользили по траве, словно в поисках опоры. Он попытался встать или отползти, но не успел – прямо над ним, ведомый сильной рукой Тима, уже встал на дыбы Ветерок. Лошадиное копыто должно было приземлиться ровно на спину мальца, обернувшегося на нас. Его рот застыл в немом крике.

В последний миг я перехватила поводья и резко направила коня в сторону. Будь он хуже обучен, мальчишка бы получил свое, но в семье Тима много времени уделяли лошадям, их воспитанию и уходу. Ветерок обиженно заржал, оглашая лес, но корпус немного повернул. Это оказалось достаточно. Копыто припечатало землю совсем рядом с мальчишкой. Тот побелел, затрясся от страха и не посмел подняться.

Тим соскочил с коня. В пару шагов он, словно коршун, подлетел к мальчишке и схватил его за шиворот.

– Что замер, а? Ноги от ужаса отнялись?

– Я…Я…

Тим хорошенько встряхнул моего обидчика. Так, что голова мотнулась из стороны в сторону, а зубы клацнули.

Я торопливо спешилась, почти упала, потому что нога зацепилась за стремена. Злость, которая еще пару мгновений назад душила и туманила, исчезла. Мальчишка больше не казался мне врагом. Возможно, из-за той расправы, что застыла над ним занесенным над головой мечом.

Я даже знала имя этого меча.

– Тим, хватит!

Путаясь в сарафане и плохо понимая, что происходит (чуяла только, что беда рядом), я быстро оказалась за спиной Тима и успокаивающе положила руку ему на плечо. Мальчишка в руках друга дрожал, как заяц, пойманный в капкан охотником. В синих глазах на еще по-детски пухлом лице застыла мольба. Сколько этому мальчонке? Зим восемь?

Плечо Тима на ощупь казалось крепким, словно камень. Да и сам он был напряженным, как натянутая тетива лука. Мне подумалось, только моргни – и назад пути уже не будет.

– Никто не смеет тебя обижать, – хрипло ответил Тим. Слова он выплевывал, словно те были ядовиты. – А уж тем более, когда я рядом!

Костяшки пальцев Тима, сжимающих ворот рубахи мальчишки, побелели. На скулах друга пылал непривычный румянец. А от него самого разило такой чистой злостью, что она сбивала с ног, заставляла отступить.

– Тим, – с усилием, твердо сказала я. – Он дитя еще, неразумное, несмышленое.

Мальчишка шмыгнул носом. Его ноги не касались земли. Тим держал его высоко, и я впервые заметила, как мой друг силен. Пожалуй, сильнее, чем по нему скажешь.

– Все должны платить за свои поступки.

Чутье подсказало, что Тим сдается. Это принесло облегчение, даже дышать стало свободнее. Я сместила руку с плеча Тима на его локоть и тихо попросила:

– Отпусти. Пусть плату берут те, кто должен.

– А кто должен?

Я не колебалась:

– Не мы.

Тим выдохнул через ноздри, ненадолго прикрыл глаза, а затем разжал пальцы. Мальчишка кубарем полетел на землю и, подскочив, унесся прочь. С его ноги соскочил лапоть, но малец не обернулся.

– Зря ты его так напугал.

– Это мне решать.

Мне не понравилась повисшая в воздухе угроза, пахнущая соленой кровью и горячей сталью. Я покачала головой, пытаясь развеять этот морок.

– Тим, спасибо, – с благодарностью проговорила я, не убирая руку с его локтя. – Но нет нужды меня защищать. Тем более так. На себя беду накликаешь.

Про то, что его поведение, то, как он погнался за мальчишкой, было странным и пугающим, я промолчала. Хотела обдумать случившееся в одиночестве.

Тим упрямо поджал тонкие губы. Я ждала спора, но его не последовало. Тим вдруг рвано выдохнул сквозь зубы и криво улыбнулся.

– Я давно уже ее накликал.

Я нахмурилась, хотела спросить, что он имеет в виду, но Тим бросил:

– Ладно, солнце уже высоко. Пойдем за земляникой.

Он обхватил мою ладонь, лежавшую на его локте, и я последовала за ним. Поначалу мой шаг был неуверенным, задумчивым, но постепенно все дурные мысли выветрил летний зной.

От беды это, правда, все равно не уберегло.

Глава 3

Я воротилась домой с лукошком, полным земляникой, уже ближе к вечеру. Пока покормила свиней, загнала куриц в сарай, подтопила баньку, чтобы сестры могли ополоснуться перед сном, уже стемнело.

От нежного аромата лесных ягод, поселившегося в избе, рот наполнился слюной. И все равно возиться с тестом на ночь глядя не хотелось. Если бы не ястребиный взор матушки, свербящий затылок, я бы отложила пироги до утра.

Возможно, сделай я так, и эта история была бы совсем иной…

Я смахнула со лба выступившие капли пота и принялась выкладывать ягоды на подоспевшее тесто. Летом ставни не закрывали, поэтому в окно с покачивающимися от легкого ветра занавесками заглядывал месяц. Его неяркий свет прочертил на домотканых половиках молочно-белые дорожки, добавив узору на полуистертой ткани жемчужного блеска. Из-под заслонки печи, куда должен был вот-вот отправиться пирог, выглядывали алые язычки пламени – робкие, ленивые, они почти не давали света, зато потрескивание огня разбавляло тишину вечера и рождало ощущение дома.

Сестры, занявшие лавку в углу, распахнули сундук и примеряли те немногие украшения, что у них были. Зеркала в нашем доме отродясь не водилось, поэтому сестрам не оставалось ничего иного, чем судить о красоте головного убора по зависти в глазах друг друга.

– Посмотри какая ! – похвасталась Злата, повязывая голубую ленту под косой и пуская атласные отрезы на спину. – Под цвет моих глаз.

Купава досадливо фыркнула и попыталась уколоть сестрицу.

– Да что твоя лента – так, баловство. Вот такой повязки, как у меня, ни у кого больше в деревне нет!

С этим было не поспорить. Мачехе удалось скопить денег и купить роскошную бархатную повязку, расшитую цветами и речным жемчугом – лишь одну, на вторую не хватило монет.

– С чего это она твоя? – желчно ответила Злата. – Она достанется той из нас, кто первая пойдет под венец!

– Ой, а то мы не знаем, кто это будет! Про мое приданое уже сваха спрашивала!

– Ах ты!..

Я поморщилась, борясь с желанием прикрыть уши. Сестры лаялись каждый день, больше от скуки, чем от желания повздорить. Боясь подпортить красоту лица и мягкость рук, они, с молчаливого одобрения своей матушки, переложили на меня всю тяжелую работу по дому.

Крики сестер становились все громче. Они разбудили мачеху, задремавшую у окна. Разлепив глаза, та сразу накинулась на меня:

– Васька, ну сколько можно возиться? Голодом удумала нас уморить!

Я прикусила язык, с которого рвался язвительный ответ. Усталость давала о себе знать, и убегать вновь в темноту ночи, подгоняемая мачехиной хворостинкой, я не желала. Молча поставила пирог в печь, едва не споткнувшись о кота, вертящегося под ногами. Тот раздосадовано мякнул и уселся возле окна умываться. На меня он косился с явным раздражением. Видимо, перенял настроение мачехи, в которой признавал полноправную хозяйку. Лишь от ее слова зависело, получит ли он сметану, сливки или нагоняй.

– Гостей намывает, – заметила мачеха и тут же перевела взгляд с полосатого и безымянного кота на меня. – Чай не барыня, отдыхать недосуг! Давай-ка помоги мне одежду починить.

На столе стояла единственная свеча и пара огарков, почти не дававших света. Я с тоской подумала о том, что сейчас придется орудовать иглой в потемках.

– Завтра починю, – попыталась я договориться с мачехой. – С рассветом поднимусь и до утренних работ все сделаю.

– Вот еще! Злате этот сарафан уже утром нужен.

Не оставалось ничего другого, как взять иголку, нитку и сарафан из рук мачехи, которая штопала его до этого сама. Стежки у нее выходили крупные, заметные. Я поколебалась, хотела даже распороть и переделать, но спохватилась, что так провожусь до утренних петухов, и просто продолжила ряд.

– Тонкая работа, – проговорила мачеха, заглядывая мне через плечо. – Рукодельница, вся в мать.

– Матушка не любила возиться с нитками и иглой.

Затылок обожгло болью. Рука у мачехи была тяжелой, так что голова дернулась, и иголка проколола подушечку пальцев. На стол упала алая капля и угодила в огарок. Огонь зашипел, дернулся, но вновь закружил вокруг почерневшего фитилька.

– Вот глупая, ведьму свою вспоминать удумала! – возмутилась мачеха. – Я – твоя матушка! Я тебя ращу, кормлю и пою.

Из угла, который облюбовали Злата и Купава, донеслись приглушенные смешки. Сестры обожали те представления с моим участием, что временами устраивала мачеха. Она, словно почувствовав их жажду до зрелищ, раздухарилась и добавила:

– Только благодаря мне тебя еще терпят в деревне! Так-то, дочка.

Я поморщилась. Мачеха редко называла меня дочерью, только если хотела уколоть. Каждый раз это вызывало в душе бурю внутреннего, невидимого глазу возмущения. Оно рвало мне грудь, как зверь когтями добычу. В этот раз злость смешалась с болью. Я прикусила щеку изнутри, чтобы не закричать, вцепилась в порванный сарафан, чтобы не выскочить из-за стола. Вместо этого сделала глубокий вдох носом и так же медленно выдохнула сквозь зубы. Пламя свечи чуть дрогнуло. Наверное, от моего дыхания.

На какое-то недолгое время в избе установилась тишина. Сестрицы устали препираться и теперь расчесывали косы друг друга, мачеха пила чай, а я чинила платье. В распахнутое окно заглядывал полумесяц. Кот с лавки перебрался на печь и свернулся там клубком.

– Говорят, Ивану-то отец невесту выбрал, – проговорила вдруг Злата. – По осени свадебку справят.

Игла в моих пальцах снова дрогнула, но в этот раз кровь не пролилась. Так, иголка чуть процарапала кожу.

– Самое время, – поддакнула мачеха, дуя на горячий чай. – Пора ему возмужать, стать опорой отцу. А то как холостому бобылю дела передавать?

– Семья у него богатая, – между делом сказала Злата, поглядывая на меня с кривой усмешкой. – Многие бы хотели породниться с ней.

Я упрямо поджала губы и заработала иглой быстрее, словно надеялась ею, как оберегом, отогнать дурные мысли. Те, что Злата хотела на меня навести.

Рука потянулась к заветному материнскому подарку, спрятанному на груди под рубашкой, но я остановила сама себя на полпути. Куколка так и оставалась моей тайной. О ней знал лишь Тим.

– А кто невеста? – с любопытством спросила мачеха. – Мы ее знаем?

– Не наша она, – ответила Купава. – Из чужой деревни. Вот ведь досада, правда, Васька?

Я вздрогнула и, не отрывая взгляда от иглы, орудуя ей так, что в глазах мельтешило от металлического блеска кончика, нарочито равнодушно пожала плечами.

– Мне-то что?

– Ну как же, – сладко протянула Злата, подсаживаясь ко мне на лавку. – Вы ведь все время вместе проводите.

– Он мой друг.

– Да? – Ко мне со второй стороны подсела Купава. – А поглядишь на вас, ну ровно два голубка милуются!

В груди поднялась волна глухой, туманящей разум, как отрава, обиды. Уколотый палец заныл, в уже подзатянувшейся ранке заалела кровь. Она не пролилась, лишь показалась. Один из огарков, тот, что был ближе ко мне, вспыхнул и погас.

– Нет между нами ничего, – сквозь зубы, сдерживая рвущую грудь боль, ответила я.

Сестры переглянулись. Мачеха с любопытством попивала чай, не вмешиваясь в разговор, но явно получала от него удовольствие.

– Это хорошо, это правильно, – поддакнула Купава, будто доверительно придвигаясь ко мне по лавке. – Ведь кто тебя замуж возьмет? Ведьма!

Последнее слово она прошептала мне в ухо. Я отшатнулась от нее. Пальцы задрожали, в глазах потемнело. Я моргнула. Второй огарок потух так резко, будто его задули. Белесый дым от фитиля закрутился в спираль и почти тут же развеялся.

Спавший на печи кот вдруг спрыгнул на пол и затрусил в сени. Скрипнули половицы крыльца – кот умчался в темноту разворачивающейся летней ночи с поспешностью улепетывавшего зайца.

– Я не собираюсь замуж. – Ответ – наполовину лукавый, наполовину правдивый – сорвался с губ быстрее, чем я успела его обдумать.

Мои строптивые слова встретили хохотом – оглушающим, вызывающим досаду. Сестры покатились со смеху, едва с лавок не упали. Мачеха вытерла выступившие слезы и сказала:

– Ой, насмешила! Замуж она не хочет, как же…

– Но я…

– Да ты не бойся! – отмахнулась мачеха, успокаиваясь. – Кто тебя без приданого возьмет? Да еще и с клеймом таким!

Меня опалило стыдом, как огнем. Щеки запылали, в горле появился ком. Я понимала, о чем мне говорят – о тех слухах, что шепотками тянулись за мной, как свадебное покрывало за невестой. Как ни скреби – не отмоешься от них.

– Я не выбирала такое наследство, – тихо, но твердо ответила я. – Нельзя меня за это винить.

Последняя свеча на столе зашипела, словно обиженная кошка, и тоже погасла. Сестры испуганно охнули. Мачеха потянулась за огнивом.

– Что-то ветер сегодня задувает, – неуверенно проговорила она, косясь на открытое окно. – Сейчас…

Мачеха безуспешно щелкала огнивом, но фитиль не поддавался.

– Отсырел, что ли…

Я на мгновение прикрыла глаза, и свеча радостно вспыхнула. На лицах сестер и мачехи отразилось облегчение. Тревога, сдавившая грудь, даже вернее предчувствие чего-то дурного чуть улеглось. Но ненадолго.

Сестрицы, успокоенные потрескиванием огня, вернулись к прерванному разговору:

– Ой, выбирала, не выбирала… – отмахнулась Злата. – Кровь в тебе дурная, порченная.

– Одно тебе место – у Бабы-Яги на посылках! – согласилась Купава. – Она такой кровью питается, силу набирает.

– Но мы ж не звери, сердце имеем, – вдруг вступилась мачеха. – Рука у меня не поднимется тебя выгнать в темный лес.

Прежде, чем я успела ощутить хоть каплю благодарности, она продолжила:

– Сестры твои замуж выскочат, в семьи другие уйдут. А ты со мной и отцом останешься. Будешь ухаживать за нами, стариками. Ну и на Ивана своего поглядывать.

– Ага, через окно, – засмеялась Злата. – На него и его деток.

Мачеха пожала плечами:

– Ну, тоже радость ведь! О чем еще приживалке мечтать?

Купава тоже прыснула со смеха. Их веселье ножом вспороло грудь. Я с ужасающей легкостью представила эту судьбу: вечная прислужница, отвергнутая всеми и годная лишь для тяжелой работы. С годами я потеряю молодость и силу, не смогу даже увернуться от летящих в спину камней. А Иван… Он сказал, что не женится, но это сейчас. А через пять зим, десять?

Как в замерзшем озере, сквозь сковавший мою душу холод я увидела образ Тима – счастливого, улыбающегося, ведущего под руку другую. А позади них – вереница детишек.

Буря эмоций в моей душе, подобно вьюге, взвыла, закружила меня, и в водовороте этой стихии я вдруг тихо и отчетливо обронила:

– Не бывать этому.

Сестры от неожиданности разинули рты.

– Чего?

Я подняла на них глаза. Все, что я до этого сдерживала, рвалось наружу, словно лопнувший гнойный нарыв.

– Не буду я при вас приживалкой.

Слова прозвучали неумолимо: как обещание. В тишине безветренной ночи погасла единственная горящая на столе свеча, а за ней и огонь в печи. Изба погрузилась в темноту – пугающую, тягучую, как изнуряющий кошмар. По углам прокатились шорохи. Будто во всех норах одновременно завозились мыши.

Злата с криком вскочила из-за стола.

– Матушка, меня что-то за ногу схватило!

Ее примеру последовала и Купава. Она забралась на стол.

– Матушка, и меня!

– Что вы несете? Где огниво? – испуганно спросила мачеха. – А, вот оно…

Она защелкала огнивом, но без толку – его искры не могли породить ни малейшего огонька. С губ мачехи сорвалась ругань, сменившаяся быстрой молитвой. Короткая вспышка, так и не давшая огня, на миг осветила комнату. Сестры завопили, мачеха выронила огниво. На стенах избы проступили алые, будто настоянные на чернилах из крови узоры: завитки, брызги, пятна и отпечатки звериных лап. От бревенчатых стен пахнуло солью и железом – вонью крови.

Ворвавшийся в окно ветер подхватил подолы сарафанов сестер и мачехи, задрал их, а затем бросил в лицо каждой горстку земли, листьев и… мелких белых костей.

Меня не тронули – ни ветер, ни темнота. И я, замерев, не понимая, что делать, осталась за столом. Язык словно прилип к небу, я не могла проронить ни слова. Лишь смотрела на изукрашенные кровью стены. В некоторых местах узоры, будто затягивающиеся раны, покрылись коричневой корочкой.

Чья-то рука ухватила меня за косу и, резко потянув, заставила подняться.

– Ведьма паршивая! – заорала мачеха, выставляя меня за дверь. – Иди туда, откуда пришла!

– Сгинь! – вторила Злата сквозь рыдания. – Пусть тебя лес заберет!

– А Баба-Яга кости твои обглодает! – крикнула Купава.

Мгновение, и я оказалась на крыльце. Дверь за моей спиной захлопнулась. Послышался звук поворачиваемого ключа в замке. Затем шорох, грохот, будто кто-то придавил дверь с той стороны чем-то тяжелым.

Я ошарашено посмотрела на темные окна, на которых с шумом захлопнулись ставни. Поколебавшись, медленно сошла с крыльца и постояла у избы. Ветер коснулся мокрых от молчаливых слез щек. В душе вместо недавнего пожара осталось пепелище. Я ничего не чувствовала – ни страха, ни удовлетворения, ни злости, словно и правда выгорела за те странные мгновения в избе. Осознание накатывало на меня медленно, как волны, мягко облизывающие песчаный берег. Алая краска на стене, потухший огонь, темнота, наполненная звуками, от которых кровь стыла в жилах.

Неужели это все из-за меня? Нет, не так.

Это все сделала я?

***

Двор Тима встретил ночной тишиной. Собаки знали меня, поэтому лай не подняли. Лишь одна из них недовольно забрехала, но стоило мне назвать ее по имени, замолкла и позволила потрепать себя по загривку, а потом и вовсе лизнула ладонь.

– Хорошая моя, – пробормотала я. – Умница девочка.

Лунный свет серебряной пыльцой рассыпался по резному высокому терему, мерцанием жемчуга прокатился по крыше, окатил брызгами, словно вспоровший гладь чешуйчатый хвост русалки, остроконечную башню третьего этажа. Отец Тима, состоятельный человек, не так давно принялся возводить новые постройки и еще одну башенку – с другой стороны дома. Поговаривали, что для старшего сына и его будущей семьи. Расписные ставни даже в темноте радовали глаз, а в окнах тускло поблескивали стекла – редкость, доступная не всем.

Я торопливо посчитала окна и нашла нужное. Пальцы сжали россыпь мелких камушков так сильно, что на коже наверняка остались следы. Я пересыпала острые осколки из ладони в ладонь и, замахнувшись, отправила в полет. Послышался глухой стук – легкий, почти неслышный. Он всполошил голубей, облюбовавших себе место под крышей. Шорох крыльев взмывших к черному небу птиц заглушил скрип открываемого окна.

– Василиса? – голос Тима прозвучал негромко и хрипловато, видимо, со сна. – Это ты?

Прищурившись, он всмотрелся вниз, и я сделала шаг из тени, в которой пряталась. Запрокинула голову, позволив месяцу осветить мое лицо. Распущенные, неприбранные даже в косу волосы свободной волной рассыпались по спине и плечам.

– Жди меня, – тихо сказал Тим. – Я сейчас спущусь.

Окно захлопнулось. Я вздохнула с облегчением и, опасаясь попасться на глаза домочадцам, отошла поближе к конюшне. Из-за приоткрытой двери тянуло ароматом сена и крепким запахом стойла. К ночной тишине, разбавляемой лишь стрекотанием кузнечиков и шорохом листвы на ветру, прибавилось умиротворяющее конское пофыркивание.

– Ты почему в такой поздний час не спишь? Случилось что-то?

Я резко обернулась, волосы, взметнувшиеся от моего движения, мазнули Тима по лицу. Тот усмехнулся, но не отшатнулся.

– Крадешься, как кот, – растерянно пробормотала я. – На мягких лапах.

– Скажешь, испугал?

– Нет.

Тим легонько передернул плечами, мол, другого ответа и не ждал. Его цепкий взгляд заскользил по мне, словно изучая, высматривая беду. Я вздохнула:

– Кости мои пересчитываешь?

Он не улыбнулся. Помнил тот день, когда ему пришлось вправлять мне плечо после неудачной ссоры с мачехой. Той тогда ухват очень некстати под руку попался.

– Выглядишь так, будто за тобой черти гнались.

– Возможно, и правда гнались.

Тим серьезно кивнул и, отодвинув меня, выглянул за мое плечо.

– И где они? – нетерпеливо спросил он.

– Черти?

– Твои обидчики.

Его тон обдал холодом – не тем, что весело щиплет нос и щеки, а тем, который скользким ужом забирается под одежду и пробирает до мурашек, замедляя дыхание и стук сердца.

Я тряхнула головой, отгоняя морок, и осторожно потянула Тима за локоть.

– Ты спрашивал, случилось ли что, – медленно проговорила я и замолчала, не зная, как продолжить. – Я… то есть… Мачеха…И сестры! Мы…

Я словно оказалась в избе, где одна за другой погасли свечи, и дымок полупрозрачным завитком поднимается к потолку. Где на бревенчатых стенах проступают алые узоры, пахнущие раскаленным железом и кровью. Где тьма словно оживает, обретает форму, наполняется звуками, как вздымающаяся грудь – воздухом.

В горле появился ком, и я прерывисто вдохнула, пытаясь избавиться от него. Щеки что-то обожгло, и я не сразу поняла, что соленые капли, упавшие на губы – это слезы. В позе Тима, в самом его теле, чувствовалось нарастающее напряжение. Он сжалтонкие губы в одну линию, стиснул правую ладонь в кулак, будто сдерживаясь, а второй прикоснулся к моему лицу – бережно и нежно.

– Расскажи мне, – мягко попросил друг. Его голос так плохо сочетался с взглядом – острым, как нож. Как тот, что, кажется, Тим был готов сорвать с пояса и пустить в ход. – Мне ты можешь рассказать все.

Я вздрогнула, когда пальцы Тима осторожно стерли дорожку слез с моих щек. Мы стояли так близко друг к другу, что я ощущала жар его тела под наспех наброшенной рубахой, ворот которой он не затянул. Ноздри защекотал аромат аира – теплый, согревающий, обволакивающий, как дурман. Я прикрыла глаза и уткнулась в плечо Тима. Он подхватил меня, крепко прижал к себе и выдохнул в ухо, послав по спине волну мурашек:

– Я с тобой.

Горло сдавило, и я разрыдалась – совершенно беззвучно. От горячих слез рубаха Тима быстро намокла, но он и не подумал отстраниться. Гладил по волосам, что-то тихо шептал и ждал. Мне понадобилось чуть больше времени, чем я рассчитывала, чтобы успокоиться. Растерянность сменилась острым пониманием: я только что оставила позади что-то важное – старую жизнь, пусть не особо хорошую, но такую привычную, родную, расцвеченную отдельными яркими красками: счастливыми моментами с матушкой и Тимом.

– Я не могу вернуться домой. Для меня там больше нет места.

– Так решила мачеха?

Я покачала головой. Правда сорвалась с языка быстрее, чем я успела ее обдумать:

– Нет, я сама так чувствую.

Тим помолчал. Он уткнулся подбородком в мою макушку и принялся задумчиво пропускать сквозь пальцы пряди волос.

– Хорошо, и куда теперь ты держишь путь?

Грудь кольнуло сомнением. Решение – спорное, странное, неожиданное – уже созрело в моей голове. Оно не было простым, но что-то внутри меня радовалось ему. Я словно нащупала в темноте тропу – ту, которая вьется между скал и ведет к огоньку в ночи. Один неверный шаг по этой тропе, и сорвешься. Нарисованная картинка так ярко предстала перед глазами, что дыхание перехватило. В памяти всплыли все слова, что кидали в меня с самого детства. Клеймо ведьмы появилось на мне еще в младенчестве. Прежде я старательно прикрывала его, не обращала внимания на зудящую боль, но… То, что случилось сегодня в избе, словно говорило – правду не спрячешь, как ни старайся. Эту метку не содрать, не оттереть песком.

Больше не колеблясь, я нащупала под нижней рубашкой деревянную куколку, подаренную матушкой. Сжала гладкое, затертое прикосновением дерево и выдохнула:

– В лес. Отправлюсь к Бабе-Яге.

Тим промолчал. Если он и удивился, то вида не подал. Я немного подождала, а затем мягко выпуталась из его объятий и, сделав шаг назад, посмотрела ему в лицо. Оно не выражало ничего. Словно маска скрыла все его чувства. Лишь в глазах вспыхнул странный, незнакомый мне прежде огонек, а губы чуть дрогнули, но так и не сложились в улыбку.

– Спросишь меня почему?

Тим покачал головой.

Разочарование ударило под дых, словно неприятель из-за угла. Я попыталась сделать вдох, и воздух заполонил грудь не с первой попытки. Земля, которая прежде казалась такой твердой, зашаталась под ногами. Вот так, значит, мы расстанемся с Тимом?

Отчаяние затягивало меня, будто болото – медленно, неумолимо. Я силилась что-то сказать и не могла подобрать слов. Но мне и не пришлось.

– Я знаю, почему ты идешь в лес, – тихо проговорил Тим. – Ты другая, не такая, как все здесь. Тебе не найти своего места среди них.

«И подле тебя тоже?»

Этот вопрос так и не сорвался с губ. Вместо него я обронила другой – мрачный, язвительный, колкий, как еж:

– Тоже считаешь меня ведьмой, место которой в лесу?

– А так важно, кем я тебя считаю?

Я постаралась не дрогнуть. Сердце забилось оглушающе громко, и его стук, казалось, заполонил все вокруг. Мир сузился до нас двоих – до меня и стоящего напротив Тима. Пока я судорожно делала вдох, чтобы восстановить равновесие, друг резким, неожиданным движением протянул мне руку. Я с непониманием посмотрела на его ладонь.

– Если ты ведьма, пусть так. Мы найдем твое место.

Я вскинула на Тима потрясенный взгляд.

– Мы?

Тим скупо улыбнулся.

– Куда ты, туда и я.

Я все еще не могла поверить. Так жаждала услышать именно эти слова, что когда они прозвучали, растерялась. Напряжение, все это время сжимавшее мое нутро, ослабило звериную хватку и медленно, коготь за когтем, убрало лапу с груди. Я задышала часто и быстро, словно после бега, и несмело протянула руку в ответ. Кончики наших с Тимом пальцев легонько соприкоснулись, послав по телу волну дрожи.

– Пойдешь со мной к Бабе-Яге? – спросила я хрипло, потому что голос вдруг подвел. – В лес, в избушку на костях?

И замерла. Всей душой я жаждала обрести ясность. Плутать в утреннем тумане, пусть и принимающем красивые очертания, я не хотела.

Тим обхватил мою ладонь своей и порывисто притянул меня к себе. Охнув от неожиданности, я оказалась прижата к его груди. Вскинув голову, едва не ударилась о подбородок друга. Тим чуть склонился ко мне, и наши глаза оказались на одном уровне. Его пальцы снова ласково, едва касаясь, пробежали по моей щеке и задержались у уха, чтобы заправить за него одну из растрепанных прядок.

– К Бабе-Яге, к чудищу, да хоть к самой смерти: я последую за тобой повсюду.

Как завороженная, я глядела в его глаза цвета темного меда, растворялась в их глубине, где поблескивали янтарные искорки. Какое-то могучее чувство, делающее меня одновременно и сильной, и слабой, поднимающее над землей и бросающее с высоты на острые камни, объяло всю мою суть, напитало кровь, бегущую по венам, и вырвалось наружу прерывистым вдохом:

– Почему?

Казалось, одно это слово, словно брошенный чей-то смелой рукой камень, разбило все то, что мы бережно собирали весь этот разговор. Я почти услышала звон рассыпающегося хрусталя – красивого, хрупкого и диковинного, как те мгновения, что я только что потеряла. От досады прикусила язык, да так сильно, что едва не охнула.

Зачем, зачем я открыла рот? Что хотела заполучить, почти выклянчить таким постыдным образом?

Взгляд Тима потух. Улыбка медленно стекла с лица.

– Однажды узнаешь, – проговорил он и отступил назад. – Что ж, решено. Отправляемся в лес вместе.

В его движениях появилась привычная уверенность, в словах – спокойствие, но в воздухе осталась витать, как дым после потушенного костра, неловкость. Чтобы унять ее, сделать вид, что ничего не произошло, я ненароком спросила:

– Отец отпустит тебя? Не станет злиться?

Тим уже повернулся ко мне спиной, вопрос заставил его глянуть через плечо.

– Он рассвирепеет, но то уже неважно.

– Разве?

– Отец сказал, что если я не женюсь на той, кого он выбрал, могу собирать котомку и идти на все четыре стороны. Ну вот я, считай, и делаю, как он велел.

Я остолбенела, а Тим зашагал в сторону конюшни. Уже отойдя от меня на приличное расстояние, он снова обернулся и вопросительно вскинул бровь. Я отмерла и последовала за ним, все еще крутя в голове его слова.

Значит ли, что Тим пошел со мной, просто потому что ему и самому деваться некуда? Но ведь он мог отправиться в город, а не в лес – в таинственную и пугающую неизвестность, обитель всех страшных сказок.

– Может, и Бабы-Яги никакой нет, – пробормотала я. – Ее кто-нибудь видел?

– Слухов о ней много, едва ли хотя бы половина правдива, – ответил Тим, открывая засов. – Но она точно есть: много, слишком много говорят о старухе в избушке. Кому-то она помогла, кого-то прокляла. То здесь, то там шепчутся о ней и о той силе, которой она обладает.

Двери конюшни со скрипом распахнулись. Тим уверенно направился к стойлу, где дремал Ветерок.

– Возьмем коня. Отец все равно будет готов убить меня, когда узнает о том, что я сбежал. Так что хуже уже не сделаем.

Я бы поспорила с этим, но странствовать верхом быстрее и проще, нежели пешком, потому я лишь пожала плечами. Внутри все еще звучали, сталкиваясь и рассыпаясь разноцветными снопами искр, слова Тима: «Куда ты, туда и я».

Ведь это то, что я думаю?

В груди, как рассвет, медленно разгоралась надежда. Она проступала все отчетливее, пока не заполонила собой все вокруг. Ее дыхание ощущалось свежестью мокрой травы после дождя – даже дышать стало легче.

– Присмотри за Ветерком. – Тим вложил мне в руки поводья. – Я сейчас вернусь.

Я согласно кивнула. Погладила коня по черному носу, попросила быть потише. Тот фыркнул. Ночь окончательно вошла в свои права, темнота стала густой, вязкой. Даже света россыпи звезд на небе уже не хватало, чтобы рассеять ее. Звезды сейчас походили не на жемчуг, а на молочные брызги – тусклые и невыразительные.

Я не сразу заметила Тима. Он двигался бесшумно, как подкрадывающийся к жертве хищник. За его плечом темнел холщовый мешок.

– Что там?

– Немного еды и воды. На первое время хватит.

Я чуть подвинулась, и Тим легко вскочил на спину Ветерка.

– Давай руку, Василиса.

Я посмотрела на возвышающего надо мной Тима. Он ладно сидел в седле, словно в нем и вырос. На мгновение я снова заколебалась.

Что я делаю? Действительно иду сама и тащу за собой друга в темный лес? В самое его сердце, где живет одинокая старуха в покосившейся избушке? Да как она может мне помочь? Наверняка такая же травница, как моя матушка…

Месяц спрятался в тучах, и по земле поползли тени. Снова, как сегодня уже бывало, темнота рассыпалась шорохами, наводнилась образами. Чья-то иссохшая от времени когтистая лапа мелькнула у моего подола и исчезла. В нос отчетливее, нежели раньше, ударил соленый запах крови. Трава будто потемнела, побагровела и принялась, как тонкие веревки, оплетать мои ноги.

Я моргнула, и все исчезло. Я обернулась, пытаясь найти взглядом хоть что-то пугающее, но ничего. Мне снова привиделось.

Привиделось ли?

Я решительно протянула руку Тиму и забралась на Ветерка позади него. Нет, не хочу всю жизнь мучиться сомнениями, колебаться, бегать от теней. Я должна рассеять этот морок, узнать, что он скрывает.

– Я готова.

Тим чуть повернул голову в мою сторону.

– Тогда обхвати меня покрепче. Путь будет долгим.

Я последовала его совету. Прижавшись щекой к широкой и теплой спине, прикрыла глаза. Позади постепенно исчезала хорошо знакомая деревня с ее речкой и полями, полными хлеба, а впереди раскинулась темнота.

Темнота, манящая меня. Темнота, в которой неуловимо угадывалась матушкина колыбельная. Темнота, чей зов я наконец услышала.

Глава 4

Не знаю, сколько времени мы провели в пути. Мерный шаг Ветерка, на который он перешел, стоило нам ступить под кроны лесных деревьев, убаюкивал. Сияние месяца на темном, усыпанном холодными звездами небе почти не пробивалось сквозь густые зеленые ветви. Лишь кое-где в листве проскальзывали серебряные нити, словно маленькие ровные стежки опытной мастерицы. Они почти не давали света, но позволяли хоть немного ориентироваться в темноте, наполненной таинственными шорохами ночи: шелестом крыльев, оханьем совы, шуршанием кустов и копошением мелкого зверья в норах и дуплах.

Мелькающие перед глазами деревья расступились, и перед нами предстала небольшая полянка, окаймленная зарослями дикой малины. Тим натянул поводья, и Ветерок, сделав еще пару шагов, послушно замер. Я сонно подняла голову.

– Остановимся здесь, – сказал Тим. – Так темно, что я даже тропы не вижу, бредем на чистый авось. Лучше дождаться утра.

Я с сомнением покосилась на обступившие нас деревья. В прорезь густой кроны заглянул тонкий месяц. Он жемчужным кинжалом взрезал темноту, пуская по траве и морщинистым стволам причудливые тени. Игра света придавала им пугающие очертания. Я вздрогнула, когда среди кустов мне почудилась чья-то оскаленная пасть. Прошло мгновение (бесконечное долгое, пусть и равное лишь одному удару сердца), и лунный свет развеял эту картинку, как набегающая волна – рисунок на песке. Тени, словно отгоняемые мечами стражи, отступили, и на месте звериного оскала остался лишь колючий куст с россыпью ягод.

Тим спешился, а затем помог и мне. Он выбрал место на краю поляны, рядом с тесно стоящими друг к другу ясенями – их сплетенные между собой стволы защищали от ветра. Я собрала разбросанный между деревьями хворост и сложила его в одну кучу. Раздались щелчки огнива, и перед глазами вместе с взметнувшимися алыми язычками промелькнули воспоминания этой ночи – короткие, пустые вспышки, на мгновения осветившие темноту избы и выхватившие кровавые узоры на плохо обструганных бревнах. Пришлось тряхнуть головой, чтобы сосредоточиться на настоящем – на занявшемся огне, пробежавшем по тонким сухим веткам.

– Хищников отгонит, – пояснил Тим и, потянувшись к заплечному мешку, вытащил из него плащ. – Ночь теплая, мы бы не замерзли и без огня. Но с ним спокойнее.

Это правда. Потрескивание костра, его негромкое шуршание умиротворяло. Тени отступали, позволяя видеть мир вокруг отчетливее. И пожалуй, не только лес, но и то, что было спрятано внутри.

– О чем думаешь?

Мы уселись на расстеленный на траве плащ. Несмотря на рано пришедшее лето, земля еще плохо прогрелась, и спать на ней было бы полным безрассудством – застудишься за целую-то ночь. Тим протянул мне яблоко, и я рассеянно приняла его, но не поднесла к губам. Вместо этого повертела в руке. Яркие блики костра каплями расплавленного золота промелькнули на тонкой алой шкурке.

– О том, как все это чудно.

Тим мягко забрал у меня яблоко. Сверкнуло лезвие ножа, и фрукт распался на две половинки. Одну Тим вложил мне в ладонь, вторую надкусил сам.

– Что чудно?

Я оглядела шумевший лес и усмехнулась.

– Всю свою жизнь, сколько себя помню, мне всегда говорили: будешь плохо себя вести, Баба-Яга тебя заберет. И посмотри, что я сейчас делаю: сама отправилась на поиски той, чьим именем пугают детей.

Тим чуть пожал плечами. Он, судя по всему, не видел в этом ничего удивительного. Его привычное спокойствие сейчас выглядело насмешкой. Знай я друга хуже, решила бы, что он издевается.

– Люди любят пугать тем, чего не понимают.

– Говорят, она детей в печи запекает.

Тим усмехнулся. Нож в его руках уверенно взрезал сердцевину в половинке уже надкушенного яблока. Черные мелкие косточки полетели на землю.

– Про тебя тоже много чего шепчут. Скажешь, все правда?

Я отвела глаза в сторону, смотреть на Тима было невыносимо. Моя половинка яблока так и осталась лежать в ладони. В ушах все еще звенели крики мачехи и сестер: «Ведьма проклятая!».

– Может, кое-что и правда, – тихо обронила я.

Тим пытливо посмотрел на меня из-под упавшей ему на глаза рыжей прядки. Отблески костра играли на его волосах всполохами меди. Он хотел что-то сказать, но тишину нарушил хруст ветки. Мы вскинули головы, всматриваясь в темноту, обступившую поляну за пределами небольшого круга света.

Я решила поначалу, что это Ветерок. Но нет, конь пощипывал траву за нашими спинами, а звук донесся с другой стороны поляны.

– Кто здесь? – крикнул Тим и поднялся на ноги. – Не таись в ночи, если скрывать тебе нечего.

По поляне разнесся хрипловатый мужской смех. Он облетел темно-зеленые кроны раскидистых деревьев и поднялся к медленно светлеющему небу, где изнанку темных облаков уже слегка мазнул багровый румянец рассвета.

Я нахмурилась.

Ночь уже подошла к концу? Так быстро?

– Скрывать мне и правда нечего, – согласился незнакомец. – Смотрите, коль любопытство снедает.

Из-под сени деревьев, обрамляющих поляну, как каменная кладка – колодец, шагнул мужчина. Мягкая изумрудная трава под его сафьяновыми сапогами не примялась. Я беззвучно, одними губами выругалась и сжала на груди деревянную куколку, словно та могла меня защитить. Незнакомец даже не шел, почти летел по воздуху. Его сапогам не пришлось топтать траву. Та в преддверии его шагов сама низко сгибалась к самой земле, будто кланяясь, и тут же выпрямлялась, стоило незнакомцу двинуться дальше. От быстрых, уверенных движений – столь быстрых, что глаз не всегда поспевал за ними, – зарябило золотыми зарницами. Ярко-желтый кафтан, расшитый драгоценными самоцветами, переливался в свете костра всеми оттенками расплавленного злата.

– Позволите присоединиться к вашей трапезе?

Незнакомец оказался младше, чем мне показалось изначально: на молодом, почти мальчишеском лице еще даже щетина не пробилась. Его светло-русые, почти выбеленные до цвета льна волосы топорщились на макушке шапкой мягких кудрей. Рыжие веснушки, курносый нос, пухлые губы – в незнакомце не было ничего необычного. Кроме глаз, даже в ночи отливающих медью. Их темно-оранжевая, местами переходящая в красноватый оттенок радужка заставляла отступить, сделать лишний шаг назад, чтобы не приближаться к тому, кто, очевидно, человеком не был.

Тим молчал, рассматривая незнакомца. Минуты утекали сквозь пальцы, как вода из решета. Незнакомец не торопил нас с ответом, но что-то на дне его необычных глаз выказывало легкое нетерпение. В тот миг, когда он, пожав плечами, хотел отвернуться, я разомкнула пересохшие губы и сказала:

– Наша трапеза скудна, но мы будем рады поделиться ею.

Я протянула руку с зажатой в ладони половинкой яблока – той, к которой я так и не прикоснулась. Незнакомец с достоинством, будто привык к дарам, принял угощение. Наши пальцы соприкоснулись, и я с тихим шипением отдернула руку. Прикосновение незваного гостя обожгло, словно раскаленный металл на наковальне кузнеца. Я завела руку за спину, боясь взглянуть на кожу и увидеть, как та покрылась лопающимися пузырями.

Тим заметил боль, наверняка промелькнувшую на моем лице, и выступил вперед, заслонил меня своей спиной. При виде этого движения, порывистого и искреннего, по губам юного незнакомца промелькнула улыбка – добрая, открытая и широкая.

– Хороший у тебя страж, верный. В его силах защитить тебя от целого мира. Или мир от тебя, тут как посмотреть. Цена, правда, высока, но пока карманы полны, почему бы и не заплатить, верно?

Тим напрягся. Его плечи окаменели, а на из-под закатанной по локти рубашки стали видны набухшие тонкие синие жилы. Он выставил в сторону руку, словно огородив меня от незнакомца. Я ухватилась за его локоть, ощутила силу, с которой Тим попытался задвинуть меня назад, и не стала сопротивляться: просто выглянула из-за спины друга, как из укрытия.

– О чем ты?

Незнакомец хитро взглянул на меня и покачал кудрявый головой.

– Слова – это знания, Василиса. Не все из них мы готовы постичь прямо сейчас, потому часть из них лучше вобрать в память, нанизать на шнурок, как продырявленные монетки, и отложить. Настанет час, и ты, перебирая эти монетки, найдешь нужную. А постигнув ее смысл, еще и расплатишься ею. Всему свое время, так ведь говорят люди?

Я сухо сглотнула. В голове стайкой испуганных галок заметались мысли. Из них я поймала лишь одну, самую неповоротливую.

– Откуда ты знаешь мое имя?

– Мне многое известно – почти все, что творится под синим небом. – Незнакомец поднес к губам яблоко и с удовольствием откусил здоровый кусок. – Благодарю за угощение! Возможно, как-нибудь отплачу тебе за доброту.

– Так, может быть, представишься сам? – проговорил Тим. – Или предпочтешь остаться безымянным?

Незнакомец фыркнул.

– Отчего же, разве я преступник, чтобы скрывать свое имя? – Он оглядел Тима с головы до ног, и, покосившись на друга, я заметила, как его щека дернулась, а на виске забилась тонкая синяя жилка. – Кличут меня по-разному, но чаще всего зовут Красным Солнышком.

– Солнышком, – медленно повторила я и распахнула глаза, когда до моего разума дошла суть его слов. – Солнцем!

Истина поразила меня, словно острым клинком. С губ слетел прерывистый вздох, и я зажала рот ладонью, будто пытаясь заглушить то изумление, что рвалось наружу. Сразу все встало на свои места: и переливающаяся на свету одежда, и медь в глазах, и златые кудри, и даже обжигающие прикосновения…

– Разве такое возможно?

Этот вопрос все-таки слетел с моих губ, прежде чем я смогла себя остановить.

И снова он широко улыбнулся. От блеснувших жемчугом зубов разлетелись золотистые лучи света. Они меткими стрелами вспороли сизые толстые тучи на небе, заставляя их разойтись в стороны. В проблесках показался багряно-оранжевый диск солнца и снова нырнул в облака.

– Тебе ли, ведьме костяной, спрашивать об этом?

В его словах не было ни капли раздражения или насмешки. Он словно ласково журил неразумное дитя. И я вспыхнула от смущения.

– Ведьме?

Его смех зазвенел перезвоном серебристых колокольчиков.

– А ты все еще сомневаешься?

Я проглотила все то, что хотела сказать – не время, не место. Сначала в голове нужно навести порядок, потому что в хаосе тех мыслей, что сейчас носились смерчем, легко можно было потеряться.

К счастью, Тим, судя по всему, соображал лучше.

– Скажи, Красно Солнышко, как нам к Бабе-Яге попасть?

Если бы не тени, бегущие по траве и деревьям, не боль от ожога и не тягучий, завораживающий взгляд незваного гостя, я бы рассмеялась – до того диковинно все это звучало. И лишь голос Тима – серьезный, спокойный, как и всегда, – словно плот удерживал меня на поверхности, не позволяя уйти ко дну.

– Вы на верном пути. Скачите еще день и ночь и найдете ее избушку.

Он взмахнул рукой, небрежно, скучающе указав направление. Мы с Тимом обернулись, подмечая едва заметную тропку, уходящую вглубь леса.

– Так просто? – пробормотала я тихо.

Но меня услышали. Снова сверкнули золотистые вспышки, и я прикрыла глаза ладошкой – улыбка Красна Солнышка причиняла массу неудобств.

– Многие отправлялись к Бабе-Яге да не все дошли до нее.

– Почему?

Вопрос Тима прозвучал непривычно хлестко. В нем самом угадывалось нетерпение всадника, подгоняющего коня. Я сжала локоть друга, напоминая, с кем он разговаривает.

Тим бросил на меня короткий взгляд из-под упавшей на лоб пряди волос и понимающе кивнул.

– Путь непрост. – Красно Солнышко пожал плечами. – Лишь немногим по силам его пройти.

И снова догадка озарила меня так быстро, что я не успела даже додумать мысль до конца, как выпалила ее:

– Испытание?

Тим обернулся, встречаясь со мной глазами, но я глядела на Красно Солнышко. Тот хитро подмигнул мне, словно мы с ним были старыми друзьями.

– Оно самое, Василиса. Каждый, кто жаждет добраться до Бабы-Яги, должен доказать, что достоин встречи с ней.

Тим, сделав шаг назад, встал бок о бок со мной. Его рука нашла мою ладонь и сжала ее. Я с благодарностью переплела свои пальцы с его, черпая силу в близости.

– Что будет с тем, кто окажется слишком слабым для этого пути?

Волнение сдавило грудь, когда я прямо спросила о том, что меня тревожило. Отступать я не стану, но ввязываясь в игру, хочу знать ее правила.

Моя решительность явно пришлась по душе Красну Солнышку. Он с одобрением пробежал по мне взглядом и чуть почесал не тронутый щетиной подбородок.

– Как думаешь, почему говорят, что избушка стоит на костях?

Краска бросилась мне в лицо. Я все поняла, но не нашлась с ответом. Красно Солнышко, казалось, и не ждал его: как ни в чем ни бывало задрал голову, посмотрел на розовеющее небо и беззаботно проговорил:

– Пора мне. – Он уже отвернулся, когда бросил, будто невзначай: – Передавайте привет братьям.

Я ухватилась за его слова, как ребенок за мамину юбку – рьяно, торопливо, настойчиво.

– Братья? Какие братья?

Красно Солнышко ничего не ответил. Сделав пару шагов, он вдруг взметнулся ярким вихрем и рассыпался золотым дождем. Я потрясенно взглянула на Тима.

– Ты это видел? Скажи, что мне не почудилось!

Друг неохотно покачал головой.

– Не почудилось.

Диск солнца медленно выкатился на небосвод. Его пока еще ласковые, не обжигающие лучи поползли по поляне, оживляя все вокруг. В ветвях появились первые птицы, их щебет радостным эхом понесся по лесу. Тени отступали, убегали прочь, оставляя после себя ощущение чего-то недосказанного.

Того, с чем еще только предстоит столкнуться.

***

Встреча с Красным Солнышком встревожила нас. Ни я, ни Тим старались не выказывать волнения, но взгляды, которыми мы обменивались украдкой, говорили лучше слов. В задумчивом молчании мы потушили костер, присыпав его землей. Сложили обратно те немногие пожитки, которые успели достать из заплечного мешка. Я умылась холодной росой, переплела косу и крепко затянула ее лентой. Из головы не выходили слова нашего нового приятеля. На какое испытание он намекал, о чем хотел предостеречь?

– Пойдем. – Тим подвел ко мне оседланного Ветерка. – Пора.

Он на миг вскинул голову, вглядываясь в небо, где нежная заря уступила место утреннему солнышку – пока еще робкому хозяину небосвода, несмело вступающему в свои права. Я приняла руку Тима и забралась с его помощью на спину лошади. Друг легко вскочил в седло рядом со мной. Тропка, которую мы не могли разглядеть ночью, сейчас весело петляла между деревьев, скрываясь в зелени, как шустрый заяц от стрелы охотника.

Полянка осталась позади. Над нашими головами сомкнулись кроны старых кленов. С ветки одного из них сорвался дрозд и пролетел так низко, что едва не задел когтистыми лапами мою макушку. Я пригнулась и с опаской проводила взглядом улетевшую птицу. Топот копыт Ветерка разносился по лесу гулким эхо. Оно переплеталось со щебетом птиц, рождая причудливую мелодию – умиротворяющую, убаюкивающую. Когда в нее вклинился кто-то новый, она сразу дала «петуха».

– Слышишь? – Я дернула Тима за рукав, привлекая его внимание. – Нас кто-то нагоняет.

Тим обернулся, вместе со мной всматриваясь в густую зелень кустов. Левой рукой он натянул поводья, вынуждая Ветерка замедлить шаг, а правую положил на нож, висевший на поясе.

– Твоя правда, – с неохотой согласился Тим. – У нас гости.

В следующий миг он с силой ударил пятками по бокам Ветерка. Тот недовольно фыркнул, но сразу пустился с места в галоп. Перед глазами замелькала изумрудная листва, раскрашенная вкраплением коричневых морщинистых стволов и острых веток. Я крепко обхватила Тима за пояс: Ветерок несся так, что зазеваешься и кубарем полетишь на землю.

– Думаешь, это те братья? – прокричала я в ухо Тиму.

– Не знаю, – не оглядываясь, ответил он. – Надеюсь, и не узнаем.

Я судорожно сглотнула. Язык буквально прилип к небу. После наставлений Красна Солнышка меньше всего хотелось попасться в лапы к его братьям. Если после встречи с ними по земле рассыпалось столько костей, что их хватило на целую избушку, лучше и вовсе не знакомиться.

Однако убежать не получилось. Взмыленный, хрипящий от усталости Ветерок несся сквозь лес, словно кошка от рассвирепевшего пса, но несмотря на это, топот чужих копыт лишь приближался. Вздрогнув, я медленно, очень медленно повернула голову и покосилась чуть в сторону. Всего на каких-то полкорпуса позади меня мчался всадник. Его длинные светло-русые волосы рассыпались по плечам. За спиной развевался алый плащ, стянутый у шеи золотой застежкой. Она сияла в лучах солнца так ярко, что я прикрыла глаза ладошкой. Поймав мой взгляд, незнакомец улыбнулся.

– Остановитесь! – не попросил, приказал он. – Я вреда вам не причиню!

Голос его звучал раскатисто и грозно. Тон вовсе не казался дружелюбным, а на лице вместо улыбки расползался оскал. Тим подхлестнул коня, и тот, захрипев, сделал новый рывок. Всадник остался позади, я выдохнула с облегчением.

– Не бойся! – бросил Тим. – Мы уйдем от него!

Словно в насмешку над его словами, всадник одним рывком нагнал нас. Теперь его белый конь спокойно трусил рядом с выдыхающимся, взмыленным от усталости Ветерком. В равнодушной морде чужого коня не было ни намека на то исступление, с которым мчался наш, постепенно выбиваясь из сил.

– Коня своего загоните, – уже не крикнул, а просто сказал всадник. Он был так близко, что нужда повышать голос отпала. – Пожалейте животинку!

– Иди своей дорогой, – ответил Тим, крепче сжимая в руках поводья. – Мы не ищем неприятностей.

Всадник рассмеялся. От его громоподобного смеха кровь стыла в жилах. Было в его светлом, не тронутом загаром лице что-то резкое, звериное – в остром ли носе, похожем на клюв птицы, в выгоревших ли на солнце бровях, в глубоко посаженных ли глазах – не знаю. Но при одном взгляде на него хотелось немедленно бежать, нестись, что-то делать.

– Тогда вы не ту тропку выбрали, – сказал он. – Ну так остановитесь или как?

Тим ничего не ответил. Ветерок захрипел, будто прося пощады. Он мчался вперед так, будто в любой момент мог упасть замертво. Всадник снова начал отставать, но я нутром чуяла – ненадолго. Он словно играл с нами: кот, то накрывающий лапой глупую мышь, то снова отпускающий ее на свободу – буквально на пару шагов. Ровно настолько, чтобы веселье не сменялось скукой.

– Что тебе нужно? – громко спросила я.

Всадник усмехнулся.

– Неправильный вопрос, ведьма. Спроси иначе.

Я отвернулась и от волнения прикусила губу. Да так сильно, что выступила кровь. Соленые горячие капли, которые я слизнула языком, уняли шум в висках, развеяли туман, заполонивший разум. Слова слетели с языка прежде, чем я успела их обдумать:

– Как твое имя?

Всадник одобрительно улыбнулся. Его конь, ведомый рукой хозяина, в мгновение ока нагнал Ветерка. Я отшатнулась, когда рука незнакомца почти коснулась моего плеча.

– Его-то ты и должна назвать, если хочешь добраться до избушки.

«Испытание!» – вспомнила я и охнула.

Охнула, потому что всадник ухватил мой рукав. Бока наших коней соприкоснулись, и незнакомец потянул меня к себе, желая пересадить.

Тим обернулся и взмахнул рукой. В сиянии солнца сверкнуло лезвие ножа, брызнули алые капли. Мой несостоявшийся похититель выругался сквозь зубы, зажал рану и отпустил рукав.

– Сколько у меня времени? – крикнула я.

Сердце колотилось в груди, как испуганная птица в клетке. Я задыхалась от ужаса, но каким-то чудом он не овладел мною полностью.

– До заката, ведьма.

Я вскинула голову и нахмурилась. Недавно вышедшее солнце уже успело проделать половину пути и сейчас застыло в зените. Жар его лучей заставил утереть мокрый лоб. По спине, под рубахой и сарафаном, расползлись струйки пота.

– Уже полдень, – сказал Тим, ненадолго встречаясь со мной взглядом. – Времени мало.

Мысли лихорадочно заметались. Назвать имя. Как могут звать брата Красна Солнышка?

– Может быть, он лунный месяц или полночная звезда? – торопливо ответила я, прижимаясь щекой к плечу Тима. Он с силой сжимал поводья, костяшки его пальцев побелели. – Разве не они родные братья солнца на небосводе?

Ветерок вдруг заржал и, сделав еще два шага, упал. Мы с Тимом покатились по траве. Я всем телом врезалась во что-то твердое. Как оказалось, в ствол поваленной березы. Задыхаясь, я раскрыла рот, чтобы сделать вздох и зашипела от боли. Тим, катившийся по траве вслед за мной, нечаянно ударил локтем под ребра, и в глазах потемнело. Помутневшим взглядом я наблюдала за тем, как к нам неторопливо приближается братец Красна Солнышка. Алый плащ за его спиной развевался. Так же, как и брату, ему не было нужды ступать по земле. Он шагал по воздуху, и тот чуть похрустывал от его движений, словно лед ранней весной.

Оказавшись над нами, незнакомец бесконечное долгое мгновение смотрел на нас, а затем потянулся к поясу, где у воинов висит оружие. Из моего горла вырвался всхлип. Но вместо кинжала в его руке оказалась резная свирель. Я нахмурилась, ничего не понимая. Тим рядом со мной завозился, рывком поднялся на ноги и развел руки в стороны, защищая меня. Его улетевший во время падения нож предательской змеей сверкнул в траве позади братца Красна Солнышка.

– Вы так торопитесь, бежите, – с усмешкой проговорил незнакомец. – Закружил я вас, правда?

Я приподнялась, уперлась спиной в ствол поваленной березы. В ушах все еще шумело, под ребрами кололо, но я поглядывала по сторонам, в любой момент готовая сорваться с места. Взгляд выцепил тяжелую палку, лежавшую в паре шагов от меня. Если быстро подхватить ее и…

Додумать я не успела. Братец Красна Солнышка поднес к губам свирель. По лесу понеслась веселая, согревающая душу мелодия. Вокруг поднялся вихрь. Он бросил в лицо горсть сорванных листьев, приподнял меня над землей и закружил. Ласковые касания ветра защекотали кожу, и я неожиданно рассмеялась. В тот же миг я упала вниз, но не ушиблась: высокая трава смягчила удар. Повисла звенящая пауза, даже птицы умолкли. Казалось, все вокруг замерло. И тогда ноги сами понесли меня в пляс. Разлетелась широкая юбка сарафана, когда я, улыбаясь, закружилась на месте сама, раз уж негодник-вихрь отказался играть со мной.

Все вокруг вдруг стало смешным и нелепым. Я так торопилась, бежала. Зачем? Имеет ли смысл бороться, стремиться к чему-то, с кем-то сражаться? Там, где-то на горизонте, как высокие горы, поддернутые дымкой тумана, маячит моя цель. Вернее, мне казалось, что я двигаюсь к цели. Но на самом деле я лишь истязала себя.

Мысли становились все легче и легче. Они исчезали, испарялись, как облака в небе, разгоняемые ветром. И в миг, когда я и сама была готова раствориться в этом хаосе, меня обхватили чьи-то сильные руки и развернули к себе. По-прежнему тягучий, обжигающий взгляд Тима будто встряхнул меня, заставил вспомнить, кто я. Мелодия вдруг стала тише, я слышала ее, словно сквозь толщу воды. Это Тим теплыми ладонями накрыл мои уши.

– Василиса, – прочла я по губам друга. – Василиса!

Я вздрогнула. Собственное имя звонкой пощечиной заставило прийти в себя. Так вот какую власть оно имеет над нами? Уже абсолютно трезво я взглянула на братца Красна Солнышка. Тот не спеша убрал от губ свирель.

– Братец домой торопится, – загадочно обронил он. Тихо, но я почему-то услышала. – Время на исходе, ведьма.

Мы с Тимом одновременно вскинули головы. Небо стремительно темнело, солнце катилось к горизонту. Его лучи из ярко-желтых кинжалов превращались в багряные и алые нити, теряющиеся в тяжелых тучах.

Закат.

Руки Тима соскользнули с моих ушей. Я видела его глаза с непривычно расширенным зрачком. В радужке мне чудились рыжие крапинки. Мы по-прежнему стояли друг напротив друга.

– Ну, ведьма! – резко, словно коня хлыстом, осадил меня братец Красна Солнышка. – Назовешь мое имя? Попытка у тебя одна!

Он насмехался. Куражился, я чувствовала это всем своим нутром. В его глазах я уже проиграла, и потому так сильно он веселился. Кружил вокруг: то всполохом света появляясь за спиной Тима, то смерчем проносясь позади меня.

Я огромным усилием воли отвела взгляд от его суетливых движений, завораживающих разум, и сосредоточилась на Тиме.

– Нет, на стража своего не смотри! – шепнул мне на ушко братец Красна Солнышка. – Сама думай!

Он хлопнул Тима по спине, и тот замер, словно каменное изваяние. Из моего горла вырвался разъяренный рык. Что он наделал?!

– Верну все как было, если угадаешь, – пообещал братец и, словно играясь, нетерпеливо спросил: – Ну так что?

Я не отрывала взгляда от застывшего Тима. Казалось, даже сейчас он помогал мне мыслить здраво, не позволял упасть в ту пучину, что заботливо подготовил для меня братец.

– Как назвать того, кто так сильно гонит тебя, что ты падаешь едва ли не замертво от усталости? – задумчиво проговорила я. – Того, кто заставляет, ломая ноги, нестись вперед и вперед?

– Так как, как? – с интересом спросил братец Красна Солнышка.

Он вился вокруг меня, как кот вокруг крынки со сметаной. Даже голос его из резкого и оглушающего стал ласковым, мурчащим.

– Как назвать того, – продолжила я, не обращая на него внимания, – кто, измотав тебя, готов окунуть в забытье? От кого так хочется сбежать в мир веселья, танцев и грез?

– От кого, кого? – с еще большим нетерпением спросил братец и, уже злясь, добавил: – Ты назовешь мое имя, ведьма костяная, или нет?!

Последние золотые нити, как стежки умелой мастерицы, вспороли пух тяжелых облаков. В миг, когда мерцание золота в небе растворилось в наступающей темноте, я негромко проговорила:

– День. Только Дню такое под силу – родному брату Красна Солнышка.

Поднявшийся ветер почти полностью заглушил мои последние слова. Братец рассмеялся, развел руками, словно в недоумении, и закружился белым вихрем, поднявшимся под самые небеса. На землю легко, будто опавший лепесток, опустилась ночь.

***

– Тим! – Я ринулась к другу. – Ты жив?

С него резко, как мелкая галька с горы во время оползня, облетала каменная крошка. Касаясь земли, она испарялась, словно ее никогда и не было.

– Тим! – Я обняла его, с облегчением прислушиваясь к ударам сердца под вспотевшей рубахой. – Хоть словечко скажи!

Я вздрогнула, когда он оттолкнул меня, а затем отшатнулся сам. Его медовые глаза вспыхнули злым огнем, тонкие губы изогнулись в горькой усмешке.

– Умоляешь сказать тебе хоть что-нибудь? – угрожающе тихо спросил он и выплюнул, словно ненароком отпитый из чаши яд: – Зря я матушку не слушал. Держаться от ведьмы надобно подальше!

Голос подвел меня, и я, внутренне заледенев от боли, потерянно обронила:

– Что?

Прозвучало тише, чем шелест листа на ветру. Тим вдруг резко сделал шаг ко мне, обхватил мои запястья и сжал их так сильно, что наутро наверняка проступят синяки.

– Хватит! – хлестко бросил он. От его тона, злого, уверенного, незнакомого, спина покрылась гусиной кожей. – Наелся я теми неприятности, которые сулит дружба с тобой. Впредь умнее буду!

– Что ты…

Договорить мне не позволили. Тим сорвал ленту с конца моей косы и, прежде чем я успела понять, что он делает, крепко обвязал ею мои запястья.

– Других тоже не позволю вокруг пальца обвести. Никому ты больше вреда не причинишь, ведьма проклятая!

«Ведьма проклятая! Не смей возвращаться!»

Так крикнула мне мачеха перед тем, как захлопнуть за моей спиной дверь.

Я бы отпрянула от Тима, как от змеи, но лента в его руках не давала сделать больше шага назад. Она впивалась в нежную кожу, и при одном взгляде на нее я начинала задыхаться. Друг словно не руки мне связал, а удавку на шею закинул.

– Отпусти, – попросила я, опуская голову, чтобы не показать закипевших в уголках глаз слез. – Если ты не хочешь больше видеть меня, я уйду.

Коса, не сдерживаемая пленом ленты, растрепалась. Волосы рассыпались по спине и плечам, тонкие пряди лезли в лицо, липли к подрагивающим губам. Я сделала глубокий вдох, силясь хотя бы немного успокоиться, но тщетно. Все внутри меня сотрясалось от обиды и боли. Разочарование, как волны во время шторма, билось о скалистый берег, раздирая меня изнутри. Казалось, я тоже сейчас разлечусь на тысячи мелких брызг, оставлю после себя лишь шапку белой пены.

– Нет уж. – Тим покачал головой. Его хватка стала лишь крепче. – Я от тебя чудом спасся, а других ты точно сгубишь. Пойдем!

– Что? Куда?!

Тим отвернулся от меня и решительно направился в сторону, где виднелся овраг, усыпанный колючими кустарниками. Лента между нами натянулась, и я растерянно сделала пару шагов следом. С виду тонкая атласная лента оказалась прочнее веревки. Попытавшись сбросить ее, я лишь сильнее затянула узел.

– К реке, – сквозь зубы ответил Тим и добавил себе под нос: – Давно надо было это сделать…

Я замерла, вслушиваясь в лесную тишину. И правда, откуда-то слева доносился рокот воды. Тим дернул за ленту, и я, как скотина, которую ведут на убой, дернулась, сопротивляясь. Это дорогого стоило: я упала на землю, да не на мягкую траву, а на острые камни. Расцарапанные ноги обожгло, словно крапивой. Запястья окатило болью, а меня саму – стыдом.

Это мой друг? Человек, которому я доверяла без оглядки?

– Тим, послушай меня! – взмолилась я. – Пожалуйста!

Он даже не обернулся. Как быстро преобразился, точно ветер, сменивший направление! Не выдержал испытание, так легко сдался…

– Не желаю я тебя слушать, – ответил Тим и, словно подсмотрев мои мысли, проговорил: – На мне нет вины. Я хотел стать тебе другом. Но ведьмы не достойны дружбы.

– Ты понял это только сейчас?! – в сердцах воскликнула я.

– Перед смертью на многое открываются глаза.

Сказано это было так спокойно, что я на мгновение увидела перед собой прежнего Тима – друга, который стал для меня опорой в бесконечном хаосе чужой ненависти. И именно это пригвоздило меня к земле, словно валун, взваленный на плечи. Ноги, лишенные опоры, затряслись, по щекам покатились слезы. Они оставляли соленые мокрые дорожки. Я бы утерла их, но Тим так сильно натягивал ленту, что не получалось этого сделать.

Тим шел быстро, я едва поспевала за ним. Я где-то потеряла лапоть, и в кожу теперь впивалась трава – острая, словно иголки. В темноте мы двигались на ощупь, пока на земле не показалась луна. Ее жемчужный свет мягко отогнал тени. Перед нами предстал овраг. Внизу, на его скалистой низине извивалась река. Лунные блики играли на ее глади, сверкали, как серебряная чешуя.

Мы застыли на мгновение на вершине оврага, а затем Тим ринулся вниз по заросшему колючими кустарниками склону. С каждым шагом он набирал скорость и в конце концов перешел на бег. Я задыхалась, падала, поднималась, не в силах избавиться от проклятой ленты. Как она все еще держит меня?

Подол сарафана превратился в ошметки, на руках расцветали алые, глубокие царапины. Сердце билось так, будто вот-вот выскочит из груди. Я хватала ртом воздух, но тот застревал в горле проглоченным камнем.

Не помню, как мы оказались у реки. Перед глазами все плыло, в голове царил хаос, но даже с помутневшим зрением я поняла, что собирается сделать Тим. Сначала не поверила, сжалась от ужаса, а затем отпрянула от него настолько, насколько позволила ненавистная лента.

– Не вздумай!

Я хотела закричать, но из горла вырвался лишь хрип. В нем едва-едва угадывались слова.

– Так будет правильно.

Тим взглянул на меня – открыто, смело, внимательно, так, как умел только он. В его глазах я рассмотрела лишь одно – приговор. Не было в них больше ни тягучей нежности, ни скрываемой заботы. Привычное спокойствие друга обернулось холодным равнодушием, ножом вспарывающим грудь.

– Отпусти!

Тим шагнул в воду и потянул меня за собой. Ледяной поток обжег голые ступни.

– Вода, Василиса, смывает все преступления.

Я оглянулась. Пустынный берег непривычно глубокой реки остался позади. Сарафан намок и кандалами тянул меня вниз. Тим вдруг остановился, обернулся и резко обхватил меня за плечи. Наши взгляды на мгновение встретились, а затем я, повинуясь крепким рукам Тима, с головой ушла под воду.

Все звуки стали глуше. Грудь сдавило, обожгло. Я забилась всем телом, силясь вырваться и сделать жадный вдох. Перед глазами застыло лицо Тима, и в его холодном взгляде я находила то, что искала всегда – спокойствие. Веки тяжелели, жизнь уходила из меня сильными, жаркими толчками.

– Эй! – приглушенно донеслось до меня. – Что ты делаешь?

Тим ненадолго отпустил меня, и я, откашливаясь, хватаясь за шею руками, вынырнула на поверхность. В ушах звенело, горло и грудь горели, каждый вдох сопровождался болью, будто я глотала расплавленный металл.

Вдалеке на берегу стоял невысокий старец в простой рубахе и штанах. Его лицо потемнело от загара, седые волосы были собраны позади в хвост. В одной руке он держал рыболовную сеть, другой указывал на нас.

– Что ты с девкой делаешь?! Утопить надумал?

– Помогите, – прохрипела я из последних сил. – Помогите!

– Не девка это, – отрезал Тим. Его ладони снова сомкнулись на моей шее. – Ведьма она. И место ей на самом дне.

Робкий огонек надежды, затлевший внутри меня, погас. Вместе с ним, казалось, я и сама умерла.

– А, ну ладно, – сказал старик. – Раз ведьма…

Когда руки Тима надавили на ключицы, заставляя снова погрузиться под толщу вод, я не сопротивлялась. Отчаяние холодной змеей обвило меня с головы до ног. Его кольца сдавили ребра, и я прикрыла глаза. Где-то совсем рядом замаячила темнота. Она пахла теплом матушки и тонким ароматом трав на заре. Ее было так легко принять. Всего лишь перестать сопротивляться и…

Ладонь обожгло болью. Не той душевной, что терзала мое сердце, но и не такой тягучей, ноющей, от которой я мучилась, пока брела за Тимом. Боль каленым железом впилась в кожу. Так, словно Красно Солнышко снова коснулся моих пальцев, принимая угощение.

Красно Солнышко!

Все вокруг меня перевернулось, словно от кувырка головой вперед, и среди темноты, ужаса и отчаяния медленно проступила то, что прежде было скрыто, – правда.

Перед мысленным взором замелькали лица: Тима, Красна Солнышка, Дня… Так вот, значит, как жестоко испытание? Я резко распахнула глаза.

Лента, до этого сжимающая запястья, вдруг оборвалась. Я оттолкнула Тима, поднялась на ноги и, тяжело дыша, взглянула на берег. Там по-прежнему стоял старик и, скрестив руки на груди, смотрел на меня.

– Кто, – тихо, почти шепотом начала я, – набирает силу в темноте? Кто наводит морок, способный сломить, стереть в порошок человеческую душу?

Тим застыл. Его глаза сделались пустыми, руки повисли вдоль тела, словно у тряпичной куклы. Верно, ведь настоящий Тим где-то далеко.

– Кто же, ведьма костяная? – весело спросил старик.

Он выпрямился и отбросил в сторону рыболовную сеть. Та рассыпалась серебряными монетами, звонко опавшими на каменистый берег. Вместо простой рубахи и штанов на незнакомце теперь сидел пошитый по фигуре кафтан из черного бархата. За спиной развивался тяжелый белый плащ.

– Только один брат Красна Солнышка может вытащить человеческие страхи наружу, сделать их яркими, почти настоящими, словно те и правда из плоти и крови. – Порыв ветра едва не сбил меня с ног, но я устояла. Обхватила ладонью деревянную куколку на груди и твердо закончила: – Имя этому брату – Ночь.

Мой голос под конец набрал силу, и последнее слово гулким эхом разлетелось по округе. Старик на берегу рассмеялся. В его морщинистой руке появился черный посох, и Ночь, продолжая веселиться, ударил им о землю. В тот же миг реку заштормило. Над моей головой зависла огромная волна прежде спокойной воды. И прежде, чем я успела что-то сделать, обрушилась на меня.

Я проснулась от собственного крика, разорвавшего ночную тишину.

– Василиса, тише, тише!

Кто-то обнял меня и прижал к себе. Я забилась в этих объятиях, в которых угадывался легкий аромат аира.

– Что случилось? – Тим отпустил меня и теперь взирал с недоумением и настороженностью. – Ты пришла в себя?

– А… Что?

Я судорожно оглянулась. Позади смутно белел ствол поваленной березы. Чуть в сторонке валялся наплечный мешок Тима, немного левее отдыхал Ветерок. Его бока все еще влажно лоснились от пота.

– Я очнулся, а ты лежишь на земле без памяти. Пытался привести тебя в чувство, но все без толку. День исчез, его нигде нет.

Конечно. Ведь с уходом Дня я провалилась в морок, навеянный его братцем. Неудивительно, что костей тех, кто не добрался до Бабы-Яги, было так много, что на избушку хватило!

– День не вернется, – тихо ответила я, стараясь унять дрожь в руках. Взгляд упал на ожог, оставленный пальцами Красна Солнышка, и я с благодарностью коснулась до сих пор пылающей кожи. Не зря, не зря я поделилась единственным яблоком! – Братец его, Ночь, тоже мне повстречался.

Лицо Тима медленно заледенело, а затем на нем проступило то, что раньше я видела редко – изумление. Оно отразилось в глазах друга, сверкнуло где-то на дне и заставило его тихо проговорить:

– Ты повстречала обоих братцев и выстояла?

Я неуверенно огляделась. Темнота отступала, ее место занимала утренняя заря. В кронах деревьях уже мелькали первые птицы. Шорох их крыльев и робкий щебет наполнял тишину верно и сноровисто, как заботливая хозяйка корзину спелыми яблоками.

– Кажется, да.

С моих губ сорвался прерывистый вздох. Тим смотрел на меня бесконечно долгое мгновение, а затем притянул к себе и сжал в объятиях. Камень, лежавший на моей груди, рассыпался пыльной крошкой. Я уткнулась в плечо Тима и заплакала от облегчения.

Испытание, изматывающее, выворачивающую душу, осталось позади. Рассвет вымывал его из памяти, как набегающая на берег волна – рисунок на песке.

По траве побежали тени, одна из них, словно игривая ящерица, лизнула мою щиколотку. Я вздрогнула, ясно осознавая одно: все самое сложное еще впереди.

Глава 5

Красно Солнышко не обманул. Действительно, изматывающая дорога до избушки заняла всего день да ночь. Сразу после того, как я повстречала братца в черном бархатном кафтане и осталась жива, наш путь подошел к концу. Стоило нам покинуть поляну с поваленной березой и верхом на Ветерке углубиться в лес, как за ближайшим же поворотом показалась наша цель.

С моих губ слетел прерывистый вздох. Я крепко обхватила за пояс Тима, прижалась к его спине, но не отвела взгляда от избушки. Слухи не лгали: она действительно была из костей. Основание – из скелетов ног, чьи пальцы когтями вспороли землю, стены – из россыпи рук, сцепившихся между собой. Иногда ладони разжимались и встряхивали запястья, словно уставали держать вес дома на себе. В эти мгновение в мелких прорехах, как в щелку, можно было рассмотреть убранство избушки. На крыше, обкатанные до режущей глаз белизны, сверкали черепа. Избушку окружал частокол остро заточенных, словно копья, костей. На калитке вместо замка висел рот с подпиленными зубами. Над ним зияли пустые глазницы.

– Добрались, – проговорил Тим, но в его голосе не прозвучало радости.

Он медленно спешился и помог спуститься на землю и мне. Ветерок испуганно заржал, мотнул тяжелой головой и даже сделал шаг назад, когда Тим потянул за поводья.

– Тише-тише! – Друг попытался успокоить коня. – Все хорошо.

Прозвучало наигранно, словно заверение купца, продающего на ярмарке завалявшийся товар. На короткий миг я пожалела, что отправилась сюда, на край леса, да еще и Тима за собой поволокла. В душе соблазнительной сладостью карамельного петушка на палочке мелькнуло малодушное желание уйти восвояси. От резкого шага деревянная куколка под рубашкой покачнулась и чуть царапнула нежную кожу. Тут же я дернулась вперед, как если бы кто-то толкнул меня в спину. Пути назад нет. Глубоко и жадно вздохнув, словно перед нырком в глубину омута, я направилась к калитке. Шелест шагов по траве заставил пустые глазницы вспыхнуть зеленым, колдовским огнем. Они жадно впились в меня, и я, грезя покончить со всем поскорее, бездумно потянулась к замку. Клацнули острые зубы, и на белоснежные кости упали алые капли моей крови. Я вскрикнула и отдернула руку. За спиной мгновенно оказался Тим. Он сжал мое плечо, привлекая меня к себе.

Белые пористые кости впитали красные кляксы, будто сухая земля – драгоценную влагу дождя. Глазницы снова вспыхнули, но теперь оранжево-багровым цветом. Челюсти щелкнули, рот сомкнулся, а затем упал на траву, к моим ногам. Я брезгливо оттолкнула его ногой, и он укатился куда-то в сторону. Калитка с противным, лязгающим звуком, пробирающим до мурашек, распахнулась, обнажая утоптанную тропинку к невысокому, трехступенчатому крыльцу.

Как завороженная, я сделала шаг вперед. Неуверенность отступила, мои движения стали порывистыми, торопливыми. Тим едва поспевал за мной. Не оборачиваясь, я услышала, как калитка захлопнулась, словно клетка, в которую угодила добыча. Ветерок снова испуганно заржал, но волнение, исходившее от коня, едва добралось до моего затуманенного разума.

Ступень, еще одна… На последней я чуть подрагивающей рукой потянулась к двери, но та, поскрипывая, словно старое дерево на ветру, распахнулась сама, едва не щелкнув меня по любопытному носу. В дверном проеме, зиявшем, словно ощеренная пасть, появилась высокая статная женщина. Ее черное бархатное платье с широкими рукавами и прямым подолом было расшито золотыми нитями. В проймах виднелась нижняя шелковая рубашка – тоже черная. Пояс, украшенный цветным стеклом, подчеркивал тонкий стан. Округлый, распластанный по плечам воротник на оттенок светлее, чем платье – ну точно цвета неба перед рассветом – был отделан темно-синими драгоценными камнями. Их блеск ослеплял, и я, чуть прищурившись, сделала шаг назад, чтобы получше рассмотреть незнакомку. Белая, не познавшая загара кожа, соболиные брови вразлет, светлые, как подтаявший лед, глаза. Волосы, отливающие серебром, убраны под треугольный венец. Его жемчужные нити перемежались с серебряными гроздями и спускались по обе стороны от красивого, точеного лица, чуть касаясь слегка тронутых румянцем щек.

– Явилась, не запылилась, – проговорила она без удивления или злобы. В словах ее сквозила легкая усталость, но взгляд оставался тверд и ясен. Льдистые глаза смотрели на меня, а казалось, прямо в душу. – Зачем пришла?

И снова в ее вопросе не было ни насмешки, ни вызова. Незнакомка задумчиво сложила руки на груди, обнажив серебряные браслеты на тонких запястьях, и склонила голову набок.

– Я…

Слова не шли с языка. Что-то внутри подсказывало: ошибиться с ответом нельзя. Растерянная, я несколько мгновений стояла как вкопанная под изучающим взглядом незнакомки.

– Бабу-Ягу ищу, – наконец выдохнула я.

Незнакомка даже не пошевелилась. На ее лице, не тронутом морщинами, медленно растекалось равнодушие. Сердце екнуло и упало в пятки, как у перетрусившего зайца. Не то! Не то я сказала!

– Зачем ищешь ее? – уже более прохладно поинтересовалась незнакомка. – Какой тебе прок от нее?

Ее взгляд чуть сместился и прошелся, словно ощупывая, по стоящему позади Тиму. На высоком лбу ненадолго пролегла складка, которая исчезла, уступив место тонкой полуулыбке.

Рука Тима все еще лежала на моем плече, и я обхватила его пальцы, ища утешение в простом прикосновении. Тепло его кожи уняло панику в голове, мысли перестали носиться, словно вспугнутая стая черных воронов.

Правда. Вот та монета, которой я должна расплатиться на пороге избушки.

– Я шила вместе с мачехой и сестрами, – тихо обронила я, не поднимая глаз от кожаных сапожек незнакомки, выглядывающих из-под ее подола. Словно снова перенеслась в тот вечер, увидела, как капля алой крови тягуче сорвалась с пальца и упала на огарок зашипевшей свечи. – Было поздно, темно…

– Так-так, и что с того?

Как объяснить то, чего и сама не понимаешь? Меня передернуло, словно от холода.

– Свечи потухли, – еще тише, почти шепотом ответила я, по-прежнему не глядя на незнакомку. – Мачеха пыталась зажечь их, щелкала лучиной, но все без толку.

– Так ты за светом ко мне пришла?

– За ответами.

Поднявшийся ветер закружил подол моего сарафана и бросил в лицо горсть старых, полуистлевших листьев, невесть как сохранившихся с прошлой страды. В глазах незнакомки зажглось неуемное, кошачье любопытство. Взгляд, которым она меня одарила, смягчился.

– Ко мне всякий люд ходит, – задумчиво проговорила она. – Кто-то себя ищет, но им я не помощница: тем только зеркало в руку взять, и все поймут. Да только тяжела для них ручка того зеркала… Кто-то жаждет узнать правду. Таких тоже много, но не поймут они, что правды этой, как соломы в стогу – выбирай любую. Есть и те, кто грезят помогать. Вот только им, прежде чем лезть к другим, с собой бы разобраться. Много, много всякого люда ко мне заглядывало… Но за ответами лишь ты одна пришла. Как тебя звать-то?

Дыхание сбилось. Выговорить имя получилось лишь с запинками:

– Вас-с-силиса.

– Ну что ж, Василиса. – Незнакомка посторонилась, словно пропуская меня внутрь. – Меня зовут Ягой. Проходи, коль за ответами пришла.

Я во все глаза уставилась на ту, кого в народе прозвали Бабой-Ягой. Неужто это она предо мною? Ни морщин, ни бородавки на носу, ни сгорбленной спины! Злые языки болтали, что в избушке на краю леса живет вредная старуха, но та женщина, что я видела, была молода и красива.

Словно подслушав мои мысли, Яга хмыкнула:

– Ты изумлена? Да ну брось, пустое! Мир большой и полнится диковинками: смешными, страшными, удивительными – на любой вкус и кошелек.

Я растерянно кивнула, плохо понимая, о чем толкует Яга. Мимолетно в памяти всплыли слова Красна Солнышка о знаниях, что как монеты. Я уцепилась за эту мысль, словно за хвост неуловимой жар-птицы, но почти тут же выпустила из пальцев. Тим напомнил о себе легким покашливанием за спиной, и я вспыхнула, вспоминая, что стою на крыльце не одна. Острое смущение разбавило пряное, опаляющее чувство вины: прежде о друге я не забывала даже на мгновение.

– Со мной друг, – негромко сказала я. – Впустишь нас двоих?

Яга чуть выглянула из проема, будто желая рассмотреть Тима получше. Жемчужные нити венца мелодично зазвенели, когда она покачала головой.

– Друг-то он друг, кто же спорит, вот только… – Яга резко, словно топором рубанула, оборвала себя. Вскинула голову, всматриваясь в небо, по которому все ближе к зениту подкрадывалось солнышко, и отмахнулась: – Ладно, о том позже. Да и в болтовне, если уж как на духу, смысла нет. Как будешь готова, правда сама откроется тебе. Сундучок-то без замка.

Яга проговорила это быстро, будто выпалила скороговорку и, отступив вглубь сеней, поманила меня за собой.

– Какой сундучок? – Я с недоумением моргнула. Что-то останавливало меня от последнего шага, и я так и мялась на пороге. – Что за правда?

И растерянно обернулась к Тиму. По его лицу нельзя было ничего прочесть. Он словно спрятался за деревянной резной маской, скрывающей любые чувства. Даже глаза опустил в пол, изучая щербинки на ступеньках крыльца.

– Друга-то своего не забудь, – донеслось до меня из избушки. – Как его имя?

– Тимор, – громко ответил Тим, впервые за всю эту встречу подавая голос.

– Ти…Мор, – повторила Яга, словно смакуя тягучий цветочный мед. – Тебе подходит.

Я поймала взгляд Тима – встревоженный, острый, как кинжал на его поясе, и полный непривычного, чуждого ему смирения. Я так часто смотрела на мальчишек, которые бросали в меня камни: знала, что это неизбежно, злилась, убегала, но не могла ничего изменить. От дурного предчувствия по спине заброшенным за шиворот снежком прокатился холодок.

– Пойдем, – тихо сказала я и взяла Тима за руку. – Я обо всем позабочусь, обещаю.

Тим тряхнул головой, прядка медных волос упала на щеку, и меня, словно вспышкой, ослепил звонкий, как пощечина, ужас: на миг почудилось, что лицо друга прорезал тонкий шрам, а сама кожа пошла мелкими трещинками, как разбитая глина. Я моргнула, и все исчезло. Солнце, нырнувшее в тучу, выбралось на безмятежную синь неба. Тени разбежались. Передо мной снова стоял друг, на губах которого таилась привычная усмешка.

– Я знаю, – негромко сказал он и ни к месту добавил: – Чему суждено, то случится.

Тим сплел наши пальцы и первым перешагнул порог избы, потянув меня за собой. Я нахмурилась, всем нутром чуя одно: все, к чему я привыкла, все, что знала – осталось за закрывающейся дверью. Где-то на том трехступенчатом крыльце из выбеленных зноем и морозом человеческих костей.

***

Избушка встретила нас ароматом трав и… свежих блинов.

– Завтрак на столе, – откуда-то из глубины избушки сказала Яга. – Поторопитесь. Скоро другие гости явятся.

– Будут еще гости? – шепотом спросила я, но почему-то у Тима.

Тот с недоумением передернул плечами и со скрываемым напряжением огляделся.

Изнутри избушка была больше и просторней, чем казалась снаружи. На высоком расписном потолке притаились луна и звезды с одной стороны, и солнце – с другой. Присмотревшись, я приметила двух братьев Красна Солнышка на черном и белом конях. За спинами Дня и Ночи развевались плащи. Дорогие ковры на полу приглушали шелест шагов. На ровных белых стенах, как рябь на воде, то проступали, то исчезали сложные цветочные узоры: это человеческие кисти сплетали и расплетали пальцы, создавая причудливый орнамент из высохших костей.

Мы миновали сени, горницу и оказались в трапезной – непривычно светлой. В большие резные окна, прикрытые полупрозрачными занавесками, заглядывало солнце. Его яркие лучи скользили по гладкому деревянному полу и золотистыми завитками играли на расшитой скатерти на высоком столе. Таком длинном, что он протянулся вдоль всей стены.

За столом, попивая чай из большой кружки, сидел молодой мужчина. Его волосы цвета зрелой пшеницы, обрубленные по плечи, чуть топорщились на макушке. Атласная рубашка (заморская, не наша) с мелкими жемчужными пуговичками была расстегнута почти до самой широкой груди, на которой покачивался какой-то оберег на тонкой цепочке. Рукава закатаны до локтей, обнажая покрытую золотистым загаром кожу. При виде нас он отставил в сторону пузатую чашку с дымящимся чаем и приподнялся. Темно-синие штаны на нем оказались узкими и бархатными, сшитыми умелой мастерицей, но тоже не по нашей моде.

– Душа моя, кто это к тебе пожаловал?

К тебе пожаловал. Не к нам. Хозяин дома так не скажет.

Голос у незнакомца был мягким, ласковым. Ну точно у кота, мурчащего над миской сметаны.

– Ведьма костяная с другом, – спокойно ответила Яга. Она уже уселась на лавку и теперь нетерпеливо махнула и нам. – Ешьте, пока не остыло.

Накрытой стол поражал изобилием: тут и обещанные блины со сметаной, вареньем и медом, и пироги с рыбой и ягодой, и огромный каравай, и яблочная пастила. Во главе всего этого пира стоял начищенный до блеска самовар. Мы с Тимом переглянулись и не сговариваясь опустились за стол, поближе к пирогам. После долгого путешествия нас обоих терзал голод.

Я набросилась на угощения с жадностью голодного волчонка. Пирог с ягодой таял во рту, растекаясь по языку сладким горячим соком. От кружки чая, которую налил и пододвинул мне незнакомец в чужеземной одежде, полупрозрачными кольцами вился пар. Я потянулась к напитку, вдохнула дурманящий аромат чабреца и душицы и сделала глоток крепкого чая. Лишь тогда заметила на себе чужой изучающий взгляд.

– Душа моя, а наша молоденькая ведьма знает, кто ее друг?

Не убрав кружку от лица, я так и застыла с ней. Из горла вырвался кашель, но не обжегший небо чай стал тому причиной. Я хмуро обвела взглядом всех, кто сидел за столом: от замершего Тима с неестественно прямой спиной до Яги, задумчиво отламывающей бублик от вязанки.

– По лицу же видно, что нет, – спокойно ответила Яга и, обернувшись ко мне, резковато ответила: – Не спрашивай, пока не скажу.

– Но…

– Много будешь знать, скоро состаришься.

Я взглянула на Тима из-под полуопущенных ресниц. Тот не смотрел на меня, как будто полностью поглощенный трапезой. Сердце екнуло от обиды. Он что-то знает, но не говорит? Или его тоже сбивают с толку чужие намеки и недомолвки? Почему он все время молчит?

– Прямая, как стрела, – подмигнул мне незнакомец. Его зеленые глаза цвета первой листвы озорно блеснули. – Не принимай близко к сердцу, свет очей моих. Яга всегда говорит что думает. Что с ведьмы взять, да?

– А ты… – Я сделала глубокий вдох. Мысли подернулись дымкой, словно поле перед рассветом, и мне приходилось прилагать усилие, чтобы речь звучала ясно и чисто: – Колдун?

Он рассмеялся – громко, раскатисто. Его широкая улыбка, подобно вышедшему в пасмурный день солнцу, озарила комнату, и на душе тоже потеплело. Мои плечи чуть расслабились, как если бы я ненадолго скинула с них груз, что все это время тащила с собой.

– Нет, свет очей моих. Ворожить только Яге под силу. А я при ней… – Он запнулся, искоса взглянул на хозяйку дома, равнодушно макающую бублик в кружку с чаем, и беспечно, словно зерна в землю бросил: – Зови меня Кощеем.

Слова его упали в тишину, повисшую между нами. Она душила, сдавливала горло, но прежде чем я успела разрубить ее оковы резким, обжигающим, словно каленое железо, вопросом, Яга посмотрела в окно, откуда донесся шум, и проговорила:

– Дорогие гости пожаловали. Как всегда, не вовремя… – Она досадливо цокнула языком и обратилась ко мне: – Слушай внимательно и запоминай. В твоей крови таится колдовство, ты им пропитана насквозь, как сад во время страды ароматом яблок. Таких, как ты, называют ведьмами костяными.

– Откуда это во мне? – вырвалось у меня. – Я никогда…

– От матери. – Яга пожала плечами, но взгляд ее потемнел, словно мыслями она унеслась куда-то далеко. – Сильная она была ведьма, многое могла…

При упоминании матушки у меня перехватило дыхание, перед глазами все поплыло. Не было ни дня, чтобы я не тосковала по ней. Старалась поменьше вспоминать, находя утешении в забвении. Но сейчас, словно кто-то взбаламутил реку памяти, по воде пошла рябь, и в неспокойном отражении передо мной предстала матушка: такой, какой я запомнила ее до проклятой хвори – ласковой, спокойной, с улыбкой, притаившейся в синих глазах. Подобно суденышко, угодившему в шторм, меня понесло по волнам. Я силилась выдавить хоть слово и не могла. Из водоворота чувств, как из-под обломков корабля, меня вытащил Тим. Его рука нащупала под столом мою ладонь и крепко ее сжала, согревая своим прикосновением.

Я моргнула, отгоняя морок прошлого, и взглянула на Тима. Его мрачный, решительный взор заставил меня очнуться. Он словно влил в мою душу часть своей силы. Ту, на которую я всегда опиралась.

– Ты знала матушку, – проговорила я скорее утвердительно, чем вопросительно. – Откуда?

– Все ведьмы костяные знают друг друга, – ответила Яга и со вздохом добавила: – Она учила меня.

Я сжалась, как от удара исподтишка. Неверяще уставила на Ягу и выдохнула:

– Она…

На губах Яги промелькнула кислая, как забытый на солнце суп, улыбка:

– Рано ты пришла, Василиса. Ох, рано! Выгнать бы тебя, но ведь пропадешь. А я перед твоей матушкой в долгу…

– Ты тоже ведьма, так? – прямо спросил Тим у Яги, впервые подавая голос. – Возьмешь Василису в ученицы?

– То не тебе, а ей надобно спрашивать.

Взгляды всех троих скрестились на мне. Значит, вот оно как? Баба-Яга такая же, как и я сама? Она научит меня колдовству, как когда-то матушка научила ее?

От этих мыслей голова шла кругом. Я принялась бездумно обводить узоры на расписной скатерти.

– Верно, не торопись. На гостей сначала погляди, – с одобрением сказала Яга и поднялась из-за стола. – Скатерть-самобранка, благодарствую тебе. Убирай угощение.

В мгновение ока на столе не осталось ни крошки от того сказочного пиршества, к которому мы с Тимом присоединились: исчезли и пироги, и блины, и надкушенный каравай, и начищенный медный самовар… На пустом столе озером раскинулась лишь расшитая алыми цветами скатерть.

Поймав мой ошалелый взгляд, Кощей подмигнул мне:

– Ты привыкнешь к чудесам, золотце. Здесь они таятся за каждым углом.

Тишину разрезал шорох крыльев. Мимо меня пронесся черный смерч, в котором я, отшатнувшись, узнала ворона. Наглая птица уселась на плечо к Яге и громко каркнула, глядя мне прямо в лицо.

– Тише-тише, родной. Все свои.

Стены избушки сотряслись от сильного удара. Яга хмуро свела брови, а Кощей, раздвинув занавески, едва ли не по пояс высунулся в окно:

– Кто тут ломится? – грозно крикнул он и тут же смягчился. – Ты, князь мой яхонтовый? Не ломай двери, не гневи хозяйку. Сейчас сами отопрем.

– Встреть гостей нетерпеливых, – сказала Яга, почесывая брюшко ворону. – А мы подождем их в горнице.

Глава 6

Горница оказалась просторной и залитой солнцем: три больших окна давали так много света, что он будто обступал тебя, купая в своих теплых лучах. Я первой ступила на толстый узорчатый ковер и обвела взглядом расписные, уходящие к высокому сводчатому потолку стены. На них были изображены птицы, животные и деревья – лес во всем его многообразии ярких красок. Детали переданы так живо и точно, что я вздрогнула, приметив рядом с собой распахнувшую крылья сову. Ее круглые глаза горели желтым огнем, клюв чуть распахнулся. Казалось, еще миг, и птица издаст крик. Я подняла руку и несмело провела по стене, чтобы убедиться: то морок, не правда.

– Как живая, – пробормотала я, обводя рисунок на стене. – Наткнусь ночью и…

– Не броди ночью по избушке, – оборвала меня Яга. – А сюда тем более не ходи.

Она обошла меня, растерянную и чуть уязвленную ее ответом, и медленно опустилась на резной княжеский трон из цветного дерева. Его подлокотники и спинка, украшенные драгоценными самоцветами размером с крупный орех, в лучах солнца переливались и сверкали, словно роса в отблесках яркой радуги. Кроме трона в горнице вдоль стен протянулась пара простых, гладко обтесанных длинных лавок. В правом углу, обитый серебром, одиноко темнел большой сундук с округлой замочной скважиной. В резной прорези торчал медный ключ. У самого большого окна стояла украшенная резьбой прялка. Рядом тускло поблескивало костяное веретено.

Ворон вспорхнул с плеча Яги и перебрался чуть выше – на спинку трона.

– Встань слева от меня, – не то приказала, не то попросила Яга, расправляя подол своего платья. – А друг твой пускай займет место у двери. Так будет вернее.

Мы с Тимом с недоумением переглянулись. С языка рвались вопросы, и мне пришлось прикусить его – не время сейчас для любопытства. Но я непременно разведаю обо всем, что не дает покоя, чуть позже.

Из коридора донеслось гулкое эхо шагов и веселый голос Кощея. Дверь распахнулась, и в ее проеме показался сам приятель Яги. Я невольно залюбовалась им, отметив, как он хорош: волосы отливают золотом, иноземная одежда подчеркивают всю ладность фигуры, а широкая улыбка в сочетании со слегка ленивыми движениями, томными, как у разомлевшего на солнце кота, придавала ему особое очарование. Я поймала взгляд Кощея и поспешила отвернуться. Краем глаза все равно заметила, как он с хитрецой, будто молодец на смотринах, подмигнул мне, и мои щеки вспыхнули румянцем. Каков наглец!

Слева раздалось хмыканье, так крепко наполненное издевкой, что хоть ковшом ее вычерпывай! От мысли, что Яга приметила все произошедшее, мне стало так стыдно, как бывало только в детстве, когда меня пару раз ловили в чужом саду.

– Не принимай близко к сердцу, – тихо, едва шевеля губами, посоветовала Яга и щедро, как хозяйка, отламывающая последний ломоть хлеба гостю, добавила: – Кощей всем люб, в этом его дар и проклятье.

Яга сидела с выпрямленной спиной и, сложив руки на подлокотники трона, смотрела прямо перед собой – на богато разодетых бородатых мужчин, заполняющих горницу. Я облизнула пересохшие губы и последовала ее примеру: встала прямо, как статуя, и гордо вскинула голову. В висках шумело, а грудь рвало от смятения. Прежде на всем белом свете я видела только Тима. Лишь его взгляд мог закружить, словно водоворот, и утянуть на самое дно сильных, запретных чувств.

Я чуть потерянно, как ребенок, впервые взявший в руку перо и чернила, кивнула. Оглядела горницу, в которой стало тесновато от нетерпеливо переминающихся с ноги на ногу гостей, и с удивлением спросила:

– Неужто они прошли мимо Дня и Ночи?

Яга улыбнулась краешком губ и покачала головой. Жемчужные нити ее венца нежно зазвенели, соприкасаясь друг с другом.

– Мимо братьев только ведьме под силу пройти.

– Тогда…

– Раз в семь седмиц я отзываю братьев и отворяю врата для гостей.

– Для всех?

– Нет.

– А для кого?

Яга ничего не сказала, лишь поджала губы. Ответ, словно потерянную пуговицу, пришлось нащупать самой. Приглядевшись, я увидела, что на поясе каждого мужчина позвякивал бархатный мешочек, в прорези которого сверкали монеты. Стоило последнему гостю перешагнуть порог, как Кощей выверенным движением достал из сундука сверкнувшее начищенным серебром круглое блюдо. Гости не менее уверенным жестом потянулись к своим кошелькам. Кощей прошелся между ними, словно скоморох перед представлением, и каждый положил на серебряное блюдо по мешочку с деньгами. Монеты чуть позвякивали, падая на поднос, как камешки на дно речной глади. Я чуть нахмурилась, когда пересчитала мужчин – чертова дюжина, несчастливое число. Добрый хозяин предпочтет позвать в гости чужака, чем посадить за стол тринадцать гостей.

– Зачем пожаловали? – громко спросила Яга, как только Кощей беззаботно, будто корзину с яблоками, опрокинул золотые монеты в сундук и провернул медный ключик в замке. – Что жаждете услышать?

– Совет твой, – нестройно ответили мужчины. – Слово твое нам надобно – зоркое и острое.

Я с жадным любопытством пробежалась взглядом по гостям. Их одежды поражали богатством ткани и отделки: золото мешалось с серебром и соседствовало с драгоценными самоцветами. Кафтаны всех цветов радуги, расшиты так вычурно, что поражаешься таланту мастериц, которые корпели над ними. Пояса подчеркивали дородность гостей, не познавших голода от неурожая. В волосах многих сверкала седина, а лица отмечены печатью возраста.

– Сегодня выслушаю троих, – царственно проговорила Яга. – Сами выбирайте, кто это будет.

– Как троих? Как?!

Толпа ахнула, но стоило Яге поднять глаза цвета подтопленного льда, как гул в горнице стих. Гости, привыкшие у себя дома повелевать и приказывать, послушно опустили головы и принялись негромко советоваться между собой. Я перевела взгляд с них на Тима. В толпе разодетых гостей он не смотрелся неприкаянно. Его осанка, манера держаться не уступала тем, кто с детства ел с золотой ложки. Мельком я подумала, что Тим выделялся даже среди князей, как самоцвет в горке гальки. Откуда это в простом крестьянском сыне, я не знала. Но ведь и Тим говорил, что я мало похожа на бедную сиротинушку.

Мы два сапога пара. Последняя мысль заставила улыбнуться, сердце согрелось, будто от огня в печи в зимнюю стылую ночь.

– А ты, Яга, никак ученицу взяла к себе?

Я вздрогнула, когда до разума дошли эти слова, сказанные с затаенным любопытством и легкой опаской человека, вышедшего на улицу в поздний час с мешочком денег за пазухой. Подняв глаза, увидела того, кто глядел на меня ласково, но с уважением. Сердце екнуло и ушло в пятки. Никто прежде не обращался ко мне с таким почтением – пугающим и раздражающим одновременно.

Яга покосилась на меня и задумчиво постучала указательным пальцем по подбородку.

– Гостья она, а не ученица, – наконец ответила она. – Не смущай мне девицу, князь, непривыкшая она ко вниманию.

Князь, годившийся нам с Тимом в отцы, с пониманием улыбнулся и вдруг отвесил поклон в пояс. Мне, молодой девчонке. Колени дрогнули, и я едва удержалась на ногах. С трудом устояла и с достоинством, прежде мне неизвестным, склонила голову. Взгляд чужих внимательных глаз обжигал и холодил одновременно, как снег зимой обнаженную кожу. С губ сорвался вздох облегчения, когда седовласый князь отвернулся от меня.

Внимание мальчишек и то было проще перенести, чем тот почет, что внезапно, подобно лавине, обрушился на мою голову. И все же что-то внутри меня робко откликнулось.

Гости перестали жарко спорить друг с другом, и на середину горницы, прямо напротив трона вышел молодой (моложе всех прочих) мужчина. Он низко поклонился скучающей Яге и проговорил:

– Доброго здоровьица тебе, хозяюшка.

– Доброго, княжич. Что привело тебя ко мне?

– Душа у меня болит, Яга.

В сердцах он упер руки в бока, распахнув богато отделанный плащ. Солнечные лучи золотом сверкнули на вычурной вышивке синего кафтана, и я залюбовалась этой игрой света. За всю свою жизнь не видела столько красоты, сколько за несколько коротких мгновений в этой горнице. Было странно думать, что все эти состоятельные люди пришли за советом к ведьме костяной, живущей на отшибе.

– Душевные раны я не лечу, – спокойно проговорила Яга, поигрывая жемчужной нитью венца. – Душа – не тело, к ней подорожник не приложишь.

Княжич запустил пятерню в свои русые волосы и растрепал их.

– О том и не прошу!

– Тогда говори яснее, не томи. Зачем пришел?

– За свободой.

С моих губ сорвался смешок. Я торопливо прикрыла рот ладонью, но поздно. Головы всех присутствующих обратились ко мне. Я сжалась, жалея, что не могу под землю провалиться.

– Говори уж, – вполголоса сказала Яга, не смотря на меня. – Слово ведь не воробей, в руках не удержишь.

Прозвучало так неумолимо, что я сделала глубокий вдох, будто перед тем, как нырнуть во влажную духоту жарко натопленной бани, и обронила:

– За свободой? Разве ты в цепях здесь, княжич?

Он замер, будто от оплеухи. По горнице прокатились мужские одобрительные смешки. Щеки молодого княжича вспыхнули нежным девичьим румянцем, а губы сжались в одну тонкую линию. Яга чуть повернула голову и холодно взглянула на меня, будто ключевой ледяной водой в лицо плеснула. Ее ворон перепрыгнул со спинки трона на мое плечо. Острые, как иголки, когти впились в кожу даже через ткань рубашки. Я тихо охнула и опустила глаза, жалея, что так не вовремя открыла рот.

Молодой княжич быстро отправился от моей дерзости. Выпрямился, сморщился, как после неловкого падения, и продолжил:

– Твоя ученица…

– Гостья, – наставительно поправила Яга.

– Гостья, – с отвращением выплюнул он. Даже не поднимая глаз, я ощущала на себе его полный раздражения взгляд. – Наивна, как дитя. На свете есть вещи, что держат крепче железных кандалов.

– И что за имя у этих кандалов?

Княжич тряхнул головой, словно ретивый конь перед тем, как взять препятствие в прыжке.

– Княжеский долг, сыновий долг, мужнин долг… Имен много, всех и не перечислишь.

Его голос сочился волнением, будто раздавленная ягода – соком. Я не выдержала и подняла глаза, всматриваясь в молодое лицо с тонкой щетиной на щеках и подбородке. Кожа покрыта легким загаром, под тяжелыми веками залегли тени. В повадках уверенность мешалась с нервозностью, как у плохо обученного породистого скакуна. Князь стоял, широко расставив ноги, и вдруг подался вперед, с чувством хлопнул себя по боку и принялся расхаживать по горнице.

– Все от меня чего-то ждут. – Шум его быстрых, тяжелых шагов смягчал ворс ковра. – Каждому я что-то должен. Отцу – быть добрым сыном, жене – верным супругом, дружине – отважным воином, простому люду – мудрым князем…

Он замолчал, подавившись обидой, что, как кость, застряла в его глотке. В горнице воцарилась тишина. Я нашла взглядом Тима, но он смотрел не на меня – на княжича. И в его обычно равнодушном лице промелькнуло презрение. Я повернула голову к Яге. На ее губах играла чуть насмешливая, усталая улыбка той, кто ведает больше, чем говорит.

– Княжеская доля нелегка, – медленно согласилась она. – Все имеет свою цену. Править – это ведь не только кубки поднимать на пиру. Это и в законах разбираться, и во главе дружины город защищать.

– Трусливый щенок, – тихо сказал кто-то в толпе.

Княжич услышал. Он резко обернулся, его рука дернулась, и спустя мгновение в ней блеснул сорванный с пояса кинжал.

– Кто тут брешет, как пес безродный? – рявкнул он. – В глаза мне это скажи.

– Да и скажу, щенок.

Толпа расступилась, и на середину горницы шагнул дородный мужчина в летах. Волосы его были полностью седыми, а лицо покрыто сетью морщин. Но ладонь с черными старческими пятнами еще уверенно держала оружие.

Княжич зарычал и бросился на обидчика, но на его пути неожиданно, как выпрыгнувшая из норы мышь, возник Кощей. Еще миг назад он смотрел в окно и крутил в пальцах цепочку своего оберега, а теперь играючи, будто не всерьез, перехватил княжича и выбил из его руки кинжал. Томные, ленивые движения Кощея вдруг сделались острыми, быстрыми. От него пахнуло опасностью. Та ядовитым туманом обуяла всех, кто был рядом, и заставила отшатнуться. Я тоже сделала шаг назад, а затем встретилась взглядом с Кощеем. Его глаза смеялись, на их дне искрилось веселье.

– Ну же, гости дорогие! – беззаботно воскликнул он. – Не гневите хозяйку!

В распахнутые окна ворвался ветер. Он бросил в лицо каждому гостю горсть серой пыли – все, что осталось от выбеленных костей, а затем закружил, поднял к высокому потолку и княжича, и его обидчика. Они застыли в воронке неподвижными восковыми куклами. Ветер рвал их одежду, волосы и, казалось, жаждал содрать с них и кожу. Их лица застыли в безмолвном крике, распахнутые глаза молили о помощи. Зрелище было жутким, все равно что видеть, как человек падает с обрыва – та же замедленная смерть и понимание в глазах того, кто летит на камни. От завывания ветра заложило уши, и я накрыла их ладонями. Щурясь, оглядела горницу. Гости в едином порыве попадали на колени и уткнулись лбами в пол. Лишь Тим и Кощей устояли на ногах. Второй, запрокинув голову, смеялся – искренне и, наверное, громко, но его смех растворился в шуме ветра.

Миг, и все стихло. Княжич и его обидчик тяжелым кулем рухнули на пол. По горнице разнесся звонкий, подернутый раздражением голос Яги:

– Правило в этом доме одно: не лить кровь понапрасну.

– Прости, хозяйка, – тихо проговорил княжич.

– Неправ был, – вторил его седой обидчик.

Среди гостей пронесся вздох облегчения. Но головы так никто и не поднял.

– Кровь не водица, – уже спокойнее отозвалась Яга. На ее лице снова проступила легкая скука. – Ею не напиться. Что ж, гости, поднимайтесь. Полы у меня чистые, нет нужды натирать их парчой и шелком.

Гости, опасливо переглядываясь, встали с колен. Кое-кто из них осторожно попятился, но натолкнулся на Кощея. Тот скрестил руки и оперся спиной на дверной косяк. На губах его играла улыбка – широкая, озорная, а в руках сверкал отобранный у княжича клинок. По горнице снова пронесся тихий вздох, на этот раз полный разочарования.

– Значит, княжич, – как ни в чем ни бывало продолжила Яга, – ты пришел не за советом.

– Верно. – Княжич выпрямился. Взгляд его открыто, гордо прошелся по гостям, чуть споткнулся на мне и остановился на Яге. – Помощи твоей прошу.

– Снять кандалы? – задумчиво протянула Яга. – Обрести свободу?

– Да.

Яга хмыкнула и подперла подбородок кулачком. В разрезе широкого рукава промелькнула молочно-белая кожа, оголились тонкие запястья с позвякивающими на них браслетами.

– Вижу, вижу, княжич, как рвется твое сердце из груди. Видела, и как ты метался по горнице, точно зверь в клетке. Но вот что увижу потом, как сплетется настоящее, прошлое и грядущее… – Она усмехнулась, сделала в воздухе пальцами странное движение, будто затянула узелок на узоре полотна. – Что ж, то дело не мое. Твердо ли твое желание получить свободу?

– Твердо, матушка, – чуть севшим голосом откликнулся княжич и нетерпеливо шагнул вперед, упал на колени перед Ягой. – Как никогда твердо.

Яга и бровью не повела, но я скорее догадалась, чем увидела – обращение ей пришлось не по нраву. Едва заметное изменение в наклоне головы, чуть более резкий перезвон жемчужных нитей у лица: какая-то мелкая деталь, словно набежавшая на берег волна, преобразила рисунок.

– Плату потянешь?

Рука княжича потянулась к поясу, где висел мешочек с деньгами, и сжала пустоту. Яга досадливо цокнула языком.

– Не о монетах я тебе толкую, глупый княжеский отрок.

Княжич гордо вскинул голову и уверенно ударил себя кулаком в грудь.

– Я ко всему готов.

В руках Яги возникло яблоко – красное, наливное, спелое. До меня донесся его дурманящий аромат, и я сглотнула слюну. Уж казалось бы, сыта, но яблоко так аппетитно пахнет… Откуда Яга его вытащила? Под широкими юбками, что ли, прятала?

Княжич, все еще стоявший на коленях, приподнялся. Яга вложила в его ладонь яблоко и сама сомкнула пальцы гостя на сладком угощении.

– Раз так…

Больше она ничего не сказала, но того и не требовалось. В горнице снова повисла тишина, на этот раз такая звеняще-острая, что казалось, дернешься и порежешься. Гости затаили дыхание. Я и сама, позабыв обо всем, не сводила глаз с княжича. Сердце, ухнув в пятки, на долгий-долгий миг замерло и забилось лишь после того, как княжич поднес ко рту яблоко. Тишину разрезал смачный хруст. Он, словно стрела, пущенная неприятелем, заставил гостей отшатнуться. Я и сама едва удержалась на месте. Предчувствие дурного конца обуяло грудь, придавило ее тяжелым камнем. Меня пронзило желание подхватить подол и, сверкая пятками, убежать за тридевять земель отсюда. Но было поздно.

От нечеловеческого, полного боли крика княжича я вцепилась в спинку трона. Упала бы наземь, но ворон, снова впившийся мне в кожу ногтями, будто удержал меня – тряпичную ярмарочную куклу за нити.

Княжич катался по полу. Его спина выгнулась дугой, неестественно прямые руки и ноги вязальными спицами застряли в теле. Скрюченные пальцы скребли пол, розовые ногти удлинялись, заострялись, темнели, пока не превратились в звериные когти. Лицо, корчащееся в муках, покрылось длинной серой шерстью. Рот вытянулся и стал пастью, среди белоснежных зубов промелькнул шершавый алый язык. Миг, и вместо княжича перед нами предстал серый волк в разорванном кафтане. Мощный зверь неуверенно встал на лапы, а затем повел спиной, отряхиваясь. На пол полетели клочья дорогой ткани.

– Волк! – ахнули гости и испуганно отступили к окнам. – Зверь лесной!

Княжич замер. В желтых звериных глазах отразился ужас. Пасть распахнулась, и из нее вырвался скулеж. Волк поджал хвост и посмотрел на Ягу.

– Ты жаждал нестись по полям и лесам, не скованный ни долгом, ни честью, – сказала она и сложила руки на коленях. Зазвенели серебряные браслеты на ее запястьях. – Кто, если не зверь лесной, обладает такой волей? Беги же, теперь ты свободен, как ветер в поле. Ни отец, ни жена, ни люд простой отныне тебе не указ.

Волк испуганно закружился на месте. В его взгляде промелькнул страх, смешанный со злобой. Он оскалил зубы и бросился к Яге. Пасть едва не сомкнулась на ее лодыжке. С моего плеча сорвался ворон. Острый клюв, точно кинжал, ударил волка в нос и заставил завизжать от боли. Зверь отшатнулся, а затем зло завыл. Он принялся носиться по горнице, с грохотом сметая все со своего пути – и людей, и лавки. С каждым новым кругом волк все отчетливее пытался приблизиться к Яге, но словно невидимая сила отводила его от нее, с размахом раз за разом швыряя всей звериной тушей об пол. Гости испуганно вжались в стены, я тоже спряталась за высокую спинку трона. Тим ринулся ко мне, но его отбросило назад порывом ветра, распахнувшего все окна.

В поднявшейся суматохе лишь Кощей сохранил холодный рассудок. Приятель Яги распахнул резные двери и крикнул:

– Беги, серый волк, беги в лес! Там теперь твой дом.

Мечущийся по горнице волк резко затормозил всеми четырьмя лапами, да так, что на ковре остались глубокие борозды от острых когтей, и, изменив направление, бросился к порогу. В дверном проеме промелькнул серый пушистый хвост, и зверь исчез. Из коридора еще недолго доносился цокот его когтей по деревянным половицам, но вскоре и он стих.

Судорожно втянув воздух через нос, я осторожно вышла из-за трона и заняла свое место подле Яги. Коленки под сарафаном подрагивали. Рядом со мной, в одном шаге от трона, застыл Тим. В его полном тревоги взгляде застыл немой вопрос. Я молча покачала головой и с трудом перевела дыхание. Тим дернулся, будто его тянуло ко мне цепью, но не сделал больше ни шага. Так и остался стоять, не сводя с меня настороженных глаз.

– Ну что ж, гости дорогие, – по-прежнему спокойно проговорила Яга и расправила широкую юбку. – Один ушел, осталось двое.

От ее слов вздрогнул каждый гость. На их лицах, как в чистой воде, отразилось отчаяние. Кто посмелее и посообразительнее, ринулся к двери, но наткнулся на улыбающегося, поигрывающего кинжалом Кощея.

– Ну-ну, – ласково бросила Яга в спину тем, кто замер перед ним. – Вы щедро заплатили, а я приняла плату. В долгу никогда не остаюсь, себе дороже. Поэтому пока не покончим с этим, никто не уйдет.

– Хозяйка, – робко вымолвил один из князей. На его лбу проступили капельки пота, которые он вытер шелковым платочком. – Право слово, мы не обидимся, если ты больше ничего не сделаешь. Ты ничего нам не должна.

Остальные князья мелко закивали, но Яга лишь усмехнулась. От ее кривой улыбки у меня мороз по коже пробежал и холодной змеей забрался за пазуху.

– Решайте меж собой. Выслушаю еще двоих. – Яга махнула рукой Кощею и ровно приказала: – Голубчик, подай мне табурет. Устала я бездельничать.

Под ошарашенным взглядом мужчин Яга пересела к прялке у окна. Правой рукой она потянула нить с кудели, а левой закрутила веретено.

Я неуверенно осталась стоять у трона. Горницу наполнил беспокойный, как растревоженный пчелиный улей, шепот гостей. Ни один из них не торопился выдвинуться вперед. Кажется, зрелище обращения княжича в волка, подобно мечу в умелых руках, поразило их в самое сердце. От прежнего добродушного нетерпения не осталось ни следа. Эти ли мужи не так давно едва не передрались за право говорить первым?

Молчание затягивалось. Яга терпеливо крутила веретено, наматывая на него нити. Ветер улегся. Солнце, заглядывающее в окно, грело все жарче. В тот миг, когда я уверовала: ни один гость больше не раскроет рта, князь, тот, что заговорил со мной, шагнул на середину горницы.

– Раз другие молчат, спрошу я. – Он низко поклонился прядущей Яге. Та, не отвлекаясь от своего дела, едва заметно кивнула. – Буду благодарен тебе, хозяюшка, за совет. Есть у меня три сына. Лета мои почтенные, пришло время оставить княжество. Вот только…

Князь замолчал. Слова он подбирал, как камни с берега реки – осторожно, медленно, оглаживая каждое из них.

– Не по душе тебе это? – прозорливо спросила Яга. – Боишься ты чего?

Веретено в ее руке так и кружилось, будто в танце. Князь тяжко вздохнул.

– Власть – не кость, а я не пес, чтобы вцепиться и не отдать ее. И все же снедает меня тоска. После моей смерти княжить сядет старший сын. Чует мое сердце, сгубит он все то, что я нежно, по зернышку взрастил на скудной земле.

– Отчего же ты так думаешь о сыне?

– Прост он, как медная монета, хозяйка. Ни мудрости, ни хитрости.

Душу резануло, будто острым ножом, и я ненадолго отвернулась. Разглядывая разукрашенные стены, пыталась отбиться от надоедливой, как брехливая собака, мысли: для своего отца я тоже была бременем, а не счастьем. Он мечтал о сыне, а родилась я. Ребенком мне нередко доводилось ловить на себе его разочарованные взгляды, но со временем они стали редки и уступили место равнодушию.

– Посади на княжеский трон другого сына. – Яга чуть пожала плечами. – Это в твоей власти.

Князь погрустнел.

– Испокон веков княжество переходило от отца к старшему сыну. Нарушу я завет предков – вызову смуту в народе и посею вражду между сыновьями. Последую завету, и потеряет мой род княжество… Растерзают его, растащат по кусочкам, отщиплют по деревушке, а сын старший, мною и женой залюбленный, изнеженный, и пальцем не пошевелит.

В голосе князя зазвенела злость, сменившаяся унылой, как зимний вечер, тоскою. Плечи его поникли, взгляд, вспыхнувший огнем, когда он говорил о княжестве, потух, стоило речи зайти о сыне. Я обхватила куколку, спрятанную под рубашкой, и крепко сжала. Боль чуть отступила.

– Прошу тебя, хозяюшка, дай совет. Как мне и междоусобицу не породить, и княжество младшему сыну отдать?

– Младшему, значит, – задумчиво проговорила Яга. – Его твоя душа жаждет видеть с княжеской шапкой на голове?

– Его, хозяйка.

– Раз так, вот тебе слово мое – зоркое и ясное, как и просил. Раструби по княжеству, что тот из твоих сыновей станет править, кто принесет тебе чудо чудное – саму жар-птицу.

Гости, будто зеваки на ярмарочном представлении, дружно ахнули. По горнице пронесся гул голосов. Яга досадливо цокнула языком, и все тут же смолкли, как будто воды в рот набрали. Меня саму потряхивало от волнения. В разговоре с Ягой не покидало ощущение опасности, как от хождения по тонкому люду – неверный шажок, и ты ухнешь с головой на дно. И все же то, как хозяйка дома повелевала толпою, завораживало. Одного взгляда, одного движения брови хватало, чтобы осадить любого. В ее молчании чувствовалась сила – мягкая, обволакивающая, пугающая до икоты. Даже красота Яги, от природы нежная, казалась суровой, будто зимние морозы.

– Жар-птицу приманить – задача не для простых смертных. Любит эта птица яблоки, но не простые – колдовские. Я дам тебе несколько. Развесь их на своей яблоне, да накажи сыновьям сторожить сад. По одной ночи – один сын. Придет черед младшего, заткни ему уши воском, да крепко, чтобы ни один звук не пробился.

– Зачем, хозяюшка?

– Жар-птица петь любит. И голос ее любого убаюкает. Пускай старшие твои сыновья об этом не узнают и птицу проворонят. А младшему подскажи. Он с воском в ушах и поймает в силки это чудо чудное.

Снова по горнице пронесся гул, подобно морскому прибою, на этот раз в нем слышалось одобрение. Церковники клеймили волшебство злом, но простой люд до сих пор преклонялся перед дивом больше, чем перед законом. Сына, что достанет жар-птицу, сочтут достойным, отмеченным свыше. Любопытно, как хоть выглядит эта птица? Правдива ли молва, что от ее перьев исходит жар, словно от костра?

Лицо князя озарила довольная улыбка. Он вновь поклонился в пол и с чувством произнес:

– Благодарствую тебе, хозяюшка! Верно говорят: зорко твое слово!

Яга на мгновение отвлеклась от прялки. Взгляд ее светлых глаз, как острая игла, пронзил князя и заставил того замереть с улыбкой на губах.

– Птицу мне отдашь, князь. Нечего ее клеткой неволить.

Князь чуть приуныл, будто уже представил, как жар-птица будет согревать его холодными ночами и радовать буйством красок. Впрочем, спорить он не посмел:

– Как скажешь, хозяйка.

Яга кивнула и вернулась к своему неспешному занятию.

Гости заметно повеселели. Если обращение княжича в волка их напугало, то история второго просителя и ее итог успокоили растревоженные сердца. Из шепотков ушел страх, зато послышалось предвкушение, будто у дитя перед страшной сказкой, рассказанной на ночь. Среди гостей снова развязался горячий спор, но продлился он недолго: я даже заскучать не успела.

На середину горницы шагнул князь, не старый и не молодой. Лицо такое же благородное, как у прочих гостей, но будто не наше, чужое. И одежда, богато украшенная, ладно сидящая на дородном теле, сшита за морем по незнакомой, иноземной моде. Штаны слишком тесно льнут к ногам, кафтан укорочен и под ним виднеется шелковая рубашка с россыпью мелких золотых пуговичек от горловины до самого низа. На голове шляпа с ярким птичьим пером. Речь чужака тоже звучала непривычно: где-то слова он растягивал, как песню, где-то сглатывал, словно они ему язык жгли.

– Доброго здоровья, хозяйка, – сказал он и отвесил поклон, зачем-то при этом расставив руки в стороны. Полы его широкого плаща взметнулись, подметая деревянные половицы. Движение вышло странным, чуждым. – Наслышан я о тех чудесах, что тебе под силу, а теперь имею честь их лицезреть.

– Много ли там чести?… – буркнула Яга и вздохнула. – А чудес и того меньше. Рассказывай, гость дорогой, зачем пожаловал?

Чужеземный князь не стал ходить вокруг да около.

– Судьба не даровала мне сыновей, одной только дочерью наградила. Я не роптал до этого часа, с ласкою и заботой относился к единственному чаду. Но дочь вошла в пору, когда к ней сватаются женихи.

– А ты не рад?

– Рад был бы, да только в приданое к ней идет большая часть моих земель.

– Тех, что тебе дали за жену, когда ты сам сватался?

Чужеземный князь не дрогнул, лишь ненадолго потемнел лицом: то ли от переживаний, то ли от непристойности разговора. Мыслимо ли это – намекать достойному мужу, что благосостояние его нажито приданым жены?

– Тех самых, тех самых.

Яга пожала плечами.

– Так оставь дочь в семье, пусть при тебе живет.

– Я не могу разгневать короля. Он требует немедля сыграть свадьбу.

– За кого отдают твою дочь? Если человек он честный, не возьмет больше положенного.

– Муж он отважный, хозяйка, но едва ли добросердечный. Славу он в битвах завоевал, тем и пленил сердце короля.

Яга поморщилась, будто глотнула горького отвара. Слова ее засочились ядом:

– Коль он ему так мил, сам бы и женился. А то гонит девку под венец… Она-то хочет женой стать?

Чужеземный князь смешался, будто слов не разобрал. Склонил голову, потер ухо, а в глазах его, как рыба в озере, заплескалось недоумение.

– Дочь моя?

– Да-да, она.

Настроение Яги резко, будто погода в певучие капели, переменилось. Глаза стали колкими, как снег в сильный буран.

– Не знаю, хозяйка. Да и не имеет это значения. Важно другое.

В голосе чужеземного князя проступило раздражение учителя, принявшегося объяснять урок глупому неучу. Я сама в школу не ходила, но грамоте обучался Тим. Вот по его рассказам и помню.

– И что же важно? – неохотно, будто уже зная ответ, спросила Яга.

Веретено в ее руке закружилось с бешеной скоростью.

– Земли мои важны, – ответил чужеземный князь. – Научи меня, хозяйка, как дочь замуж не выдать, короля не разгневать, а свое добро сохранить.

– Многого, ох, многого просишь. – Яга покачала головой и вдруг улыбнулась. Так скалится лиса за миг до того, как набросится на зазевавшегося зайца. Я едва не отступила за трон, чтобы спрятаться за широкую резную спинку. – Но я тоже не лыком шита. Знаю, знаю средство верное!

Веретено, с легким жужжанием танцевавшее все это время, резко остановилось.

Яга сделала чужеземному князю знак подойти. Тот послушно приблизился и замер в полупоклоне.

– Слушай внимательно да запоминай. Возьмешь веретено мое костяное. Ровно в полночь, в самое темное время ночи, дочь твоя уколет им палец. Кровь окрасит кость, и в тот же миг девушка уснет. Ничто ее не сможет разбудить, кроме одного – любви.

– У нас не терпят колдовства, хозяйка. Сожгут ее или сочтут мертвой и похоронят.

– Коли и так, тебе-то какое дело? Дочь твою под венец не вытолкнуть, а иначе тебя в опалу изгнать – дело хлопотное. Пока суть да дело, глядишь, чего изменится. Может, люб станешь своему королю, может, король сменится. А то и сын у тебя родится и положение твое укрепит, кто знает?

Яга с прищуром смотрела на чужеземного князя. В ладони ее тускло поблескивало костяное веретено с острым наконечником. Мне до одури стало жаль бедную княжну: ее уморят долей хуже смерти, уберут, как досадное препятствие с пути. Долго ли она будет спать, да и позволят ли? В землю сырую закопают и даже рябинку сверху не посадят.

Я украдкой смахнула скатившуюся по щеке слезинку. Глупо это, тревожиться за тех, кого не знаешь.

– Благодарю, хозяйка! – донесся довольный голос князя. – Убить родное дитя своей рукой я бы не смог, а вот…

«Чужой?» – едва не сорвалось с моих уст.

Наученная опытом, я с силой прикусила язык и тихо зашипела от боли, как раздраженная кошка. Ворон покосился на меня, переступил с лапы на лапу и отвернулся.

– …ворожба здесь к месту будет.

Ладонь чужеземного князя уверенно сомкнулась на веретене, принимая подарок. Яга чуть склонила голову, всматриваясь в неприкрытую, детскую радость гостя, словно в отражение незримых вод. Я привстала на цыпочки, думая углядеть то, что увидела хозяйка терема, но тщетно. Этот миг, протянувшийся между нами, как длинная, звенящая от натяжения нить, прервал Кощей. Он хлопнул в ладоши раз, два, а затем принялся рукоплескать с такой силой, что захотелось прикрыть уши. Его красивое лицо снова озарила улыбка – солнечная, теплая, согревающая. Она коснулась сердца каждого в горнице и нашла отражение в глазах гостей.

– Благодарствуем тебе, хозяйка!

– Здоровьица тебе, родная!

– Не забудем слово твое зоркое!

– Совет твой драгоценный!

Гвалт поднялся, как после представления скоморохов. Одобрение, облегчение, удовлетворение – все смешалось в один неясный гул. Яга поднялась с табурета и, взяв сотканное покрывало в правую руку, левой махнула:

– Идите с миром, князья.

Те попятились к двери. Их резвости позавидовали бы и голодные звери лесные. Даже они не сумели бы так быстро унести ноги. Боялись князья Ягу, ох, боялись! И все равно шли к ней на поклон.

– Князь Святослав, подожди.

Спина одного из гостей, почти исчезнувшего в дверях, дрогнула. Князь замялся на пороге, будто колебался, но все же возвратился. Раздался шелест его неспешных шагов: подол длинного, расшитого золотом плаща тихо прошуршал по ковру. На сафьяновых сапожках с россыпью самоцветов на носках заиграло солнце, заглянувшее в распахнутое окно и тут же скрывшееся за сизыми тучами.

– Знаю, матушка твоя больна.

– Откуда, хозяюшка?

Ставни дрогнули от порыва ветра. Я втянула носом воздух: запахло скорой грозой. В горнице потемнело.

Яга провела ладонью в воздухе. Ее пальцы точно струны гуслей перебрали. Нить, которую она вытянула на прялке, сплелась в причудливый узор. Тот разрастался все больше и больше, пока не превратился в… покрывало! Да какое: тонкое, изящное, теплое. Красивое, глаз не отвести.

Яга покрутила его в руках, с удовлетворением хмыкнула и отложила в сторонку.

– Слухами земля полнится. Вот, возьми. – Яга протянула князю покрывало. – Пусть согреет ее.

По углам заскользили тени. Одна из них метнулась ко мне. Ее когти почти сомкнулись на лодыжке, но сидевший на троне ворон громко каркнул. От резкого звука отшатнулась и я, и тень.

Князь с Ягой даже не обернулись.

– Благодарствую.

– Не о тебе беспокоюсь, о матушке твоей.

Князь Святослав поклонился в пояс, принял покрывало и торопливо, не стараясь сохранить лицо, ринулся к двери. Вскоре его шаги стихли где-то в коридоре. В горнице остались вчетвером: Яга с Кощеем да мы с Тимом.

– Наконец-то, балаган этот закончен.

Яга потерла затекшую шею. Осторожно повернула голову влево-вправо и потянулась к роскошному венцу. Жалобно зазвенели жемчужные нити.

– Ты была неподражаема, отрада моего сердца! Эти князья…

Кощей замер на полуслове. Ему в руки лег венец.

– Ух, тяжелый, зараза! – Яга поправила косу, пригладила серебристые волосы и обернулась ко мне. Льдистые глаза впились в мое лицо, будто осколки стекла в нежную кожу. – Ну, ведьма молодая, в силу не вошедшая, надумала? Останешься или домой воротишься?

Грудь сдавило от волнения. Я знала, что ради этого мгновения проделала столь долгий путь, и все равно колебалась. Казалось, ступлю в эту реку, и дороги назад не будет: плотину снесет мощный чистый поток, все вымоет вода и следа от прежней жизни не оставит. Я подняла взгляд к потолку, с которого на меня глазели расписные, поражающие буйством красок птицы. Живая, с черным оперением, тоже поглядывала на меня со спинки резного трона.

– Я…

Голос внезапно охрип. Я растерялась, словно цыпленок, выглянувший из-под крыла курицы-наседки. Вот же, все так ясно, как днем. Почему же я плутаю, будто в потемках?

Новый порыв ветра – свежего, несущего бурю, – ударил в ставни и долетел до меня. Он холодом коснулся обнаженной кожи, пощекотал шею и послал по спине волну мурашек.

– Я…

Яга свела брови, выказывая нетерпение. Кощей привычно улыбнулся, но нервные движения длинных пальцев, перебирающих рясы венца, выдавали его напряжение. Лишь Тим сохранял спокойствие. Тот, из-за кого я колебалась, оставался невозмутимым. Скрестив руки на груди, он глядел на меня прямо, не отводя взгляда. Его глаза не лучились теплотой, на их дне, словно сталь, сверкала решимость.

Чаши весов покачнулись и застыли.

– Я останусь.

Хозяйка усмехнулась, по-доброму, по-дружески.

– Ну раз так…

Яга, не договорив, наклонилась, подняла с пола огрызок яблока. Того самого, которым угостила княжича. Перед моим взором снова предстала тошнотворная картина: выгнутая дугой спина, рвущие плоть кости, острая, невыносимая боль, отразившаяся в человеческом зрачке за миг до того, как он вытянулся и стал звериным.

Я вздрогнула, когда воздух со свистом разрезали черные крылья. Краешек одного из них задел меня – вскользь, совершенно мимолетно, но точно не случайно. Ворон мягко опустился на выставленную руку Яги и, склонив голову набок, уставился на хозяйку темными глазками-бусинками. Она что-то шепнула ему: так тихо, что слов я не разобрала. Сердце кольнуло дурное предчувствие. А затем Яга вскинула руку, и ворон, сорвавшись вихрем, устремился в распахнутое окно. В крепко сжатом черном клюве ведьмовская птица несла огрызок.

– Быстрого полета тебе, Тень!

Стоявший рядом Кощей радостно взмахнул рукой, будто прощаясь с вороном. Я вздрогнула, вцепившись в слово с жадностью голодной безродной кошки, впервые увидавшей объедки.

– Тень? – переспросила я, с волнением ухватившись за кончик косы. – Он и правда… Тень?

Если есть День, Ночь и Красно Солнышко, почему не может существовать Тень?

Ход моих быстротечных мыслей прервал смешок. Я подняла голову и встретилась взглядом с Кощеем. Он радостно, будто подруге, подмигнул мне.

– А ты, свет очей моих, начинаешь разбираться в происходящем. Но…

– Птица просто птица, – резко сказала Яга. – Ведьма не может отделить себя от тени. Сгинет сразу. А чужих теней мне не надобно.

Неведомым образом эти слова успокоили меня. Вскрыли тревогу, как нарыв. Та лопнула разлетевшимся гноем, принеся за собой облегчение. Прятавшееся солнце вдруг вышло из-за туч и разогнало тени, которые тянулись ко мне со всех углов. Яга развернулась и зашагала к дверям. У порога она обернулась:

– Пойдем со мной, ведьма костяная. Покажу тебе часть ответов, за которыми ты пришла.

Она так споро исчезла в дверях, что я, подхватив подол, поспешила за ней. Кощей и Тим остались за спиной, в горнице. Стремглав выскочив в коридор, я замерла в недоумении. Яга, склонившись, отодвинула в сторону половик и потянула за круглое железное кольцо.

– Подпол? – удивилась я. – А почему…

– Знания, они ведь глубоко внутри запрятаны, – пробормотала Яга и, поднапрягшись, подняла крышку. – Давай, спускайся.

Внизу темнела крутая деревянная лестница.

– Свет есть. – Яга и правда достала откуда-то из-под подола толстую свечу. – Не споткнемся по дороге.

Я свесилась и с опаской поглядела в зияющий темнотой проем подпола. Лестница казалась бесконечной, она лихо закручивалась вокруг опоры, словно мокрый сарафан вокруг лодыжек. Спускаться по таким крутым ступенькам – все равно что забраться в пасть к медведю: так же безумно и страшно.

– Первой пойду, – тихо сказала я и взяла свечу.

Яга посмотрела на меня с уважением, но покачала головой.

– Нет, иди за мной.

С этими словами она легко нырнула вниз – на первую ступеньку лестницы. Я последовала за ней.

Глава 7

Тусклый свет одинокой свечи брызгал на стены, словно горячее масло на чугунке. Желтые блики переплетались с тягучей, вязкой темной, прорезая ее. Из прорех, словно из дырок решета, проглядывалось что-то цельное, пугающее. Чужеродный незнакомый мир, напоенный запахом сырой земли. Каждый тихий шаг по крутой лестнице разносился гулким эхом.

Над головой что-то бухнуло: кто-то закрыл крышку подпола. Язычок свечи дрогнул и потух. Меня обступила темнота. Липкая, густая, она залепила глаза и сдавила горло. Я обхватила шею руками, силясь сделать вдох. Стены, прежде казавшиеся черными, вдруг ожили. По ним побежали алые узоры, складывающиеся в распахнутые в немом крике рты. Промелькнули белые кости. Чей-то костяной указательный палец ткнул мне в бок, и я вскрикнула.

В тот же миг вспыхнул огонек свечи. Тяжело дыша, помутневшим от непролитых слез взглядом я уставилась на Ягу.

– А ну пошли вон! – крикнула она куда-то в темноту. – Девку мою пугать вздумали!

По подполу пронесся разочарованный вздох – такой тихий, что я едва услышала его. А со стен исчезли узоры, и тени, скользящие по моему подолу, отступили.

– Что это? – хрипло спросила я.

– Не что, а кто, – пробурчала Яга. – Всему свое время.

Больше она ничего не сказала. Зашелестел подол ее платья: Яга продолжила спускаться. Стоило ей отойти от меня на пару шагов, как ко мне снова потянулись когтистые тени. Я ойкнула и, перепрыгнув через ступеньку, нагнала свою провожатую.

Сердце рвалось из груди, как бешеный пес с поводка. Ступень, еще одна и еще… В какой-то момент я потеряла счет времени. Лестница казалась бесконечной. Стоило ногам коснуться земли, как я выдохнула с облегчением.

Передо мной раскинулся длинный коридор. На стенах, заливая пространство светом, горели факелы. От их зеленоватого огня мне стало не по себе. Как я буду учиться ворожить, если с таким недоверием гляжу на любое колдовство?

– Сюда. – Яга толкнула тяжелую деревянную дверь, и та с протяжным скрипом отворилась. – Заходи.

Я несмело перешагнула порог. Комнатушка, куда меня привела Яга, оказалась небольшой и, конечно, лишенной окон. Вдоль одной из стен от пола до потолка тянулся длинный ряд полок с книгами. Вдоль другой – такой же длинный, гладко обструганный стол с разложенными на нем сухоцветами. Пучки трав, подвешенные к потолку, чуть раскачивались. Глубокий, душистый аромат трав, как незримые стежки узора опытной мастерицы, скользил по всей комнатке, опьяняя, дурманя голову. В углу темнел обитый железом огромный сундук с торчащим в замке ключом. На его крышке стояла пустая птичья клетка. Пара табуреток, лавочка – вот, пожалуй, и все убранство. Поворачиваясь к Яге, стоящей за спиной, я краем глаза зацепила на стене портрет, прикрытый пучками трав. Лица не рассмотреть, но во лбу незнакомца торчит метательный нож – настоящий, не нарисованный.

– Спрашивай, о чем хотела, – сказала Яга, обходя меня. – Тот, кто проделал такой путь в поисках ответов, достоин награды.

Я тотчас позабыла о портрете, отбросив его, как ненужную кость. Дыхание перехватило от волнения.

– Расскажи про матушку.

Яга хмыкнула, повела плечом.

– Это не вопрос. – Ее голос смягчился, во взгляде, обращенном на меня, промелькнуло понимание. – Ладно, что уж там… Что ты хочешь о ней узнать?

– Все! – не раздумывая, ответила я. – Она ушла так рано, что я почти не помню ее.

– Ой ли?

Ото лжи, так легко сорвавшейся с языка, стало жарко. Стыд язычками пламени облизнул лицо, заставив потупиться.

Я нежно хранила в памяти все те картины прошлой жизни, когда матушка еще была со мной. Воспоминаний набралось много, некоторые из них были затерты, словно выцвели от бесконечного полоскания в реке памяти. Другие, наоборот, сверкали столь ярко, что я сомневалась, правдивы ли они или выдуманы в долгие одинокие часы, когда сон не шел ко мне.

– Не жалоби меня, девочка, – негромко проговорила Яга, подходя к столу и высматривая что-то. В ее длинных тонких пальцах появилась плошка. – И впредь запомни: дари щедро, проси смело. Не унижайся, не тешь самолюбие того, кто хочет с тобой поиграться.

Краска прилила к щекам, и я накрыла их ладонями. По комнатке разнесся тихий шелест шагов по земляному полу. Подол платья Яги быстро потемнел.

– Иди сюда. – Яга опустилась на лавку и похлопала рядом с собой. – В ногах ведь правды нет.

Я прошла мимо стола с разложенными пучками трав. Наметанным глазом сразу нашла ромашку, иван-чай и душицу. Полынь услышала, а не увидела. Ее стойкий, крепкий аромат отдавал горечью на языке. Или не полынь была тому виной, а чувства, обуявшие меня?

На длинной лавке места было предостаточно, но я, отчего-то робея, опустилась не рядом с Ягой, а поодаль. Та подождала немного, а затем водрузила на лавку между нами свечу, как пограничное знамя, отделяющее одно княжество от другого. Свеча покачнулась в плошке, зашипела обиженной кошкой и потухла. Прежде чем я успела испугаться упавшей на нас темноты, раздались тихие щелчки. Миг, и свеча снова вспыхнула мягким, уютным огнем. Лучи света поползли по стенам, разгоняя тени по углам. Яга перестала щелкать пальцами и спрятала изящные ладони в широкие рукава бархатного платья.

Я с запозданием поняла, что не видела в руках Яги огнива, когда мы спускались по лестнице. Сдается мне, ведьме оно и ни к чему.

– Я была юной девицей, невестой на выданье, когда ведьмовская кровь заявила о себе. Да громко так заявила… – Губы моей собеседницы, не тронутые соком ягод, но и без того алые и мягкие, искривились в невеселой усмешке. – Напугалась я тогда знатно. Собрала в котомку пожитки и, как и ты, отправилась к ведьме лесной – хозяйке костяной избы.

– Матушка прежде жила здесь? – вырвалось у меня.

Я как-то по-новому, с затаенным трепетом, въевшимся в кожу укусами мошкары, обвела взглядом комнатку. Стол, сундук, лавка… Были ли они тут еще при матушке или появились позже? Если я коснусь гладко обструганного дерева, смогу ли унять тоску по своей утрате, увидеть матушку через рябь ушедших лет?

На мгновение я прикрыла глаза. От теплого аромата сухих трав шла кругом голова, разум подергивался туманом, и в его дымке я увидела матушку, сидевшую на той же лавке, что и я. Ее тонкие брови чуть нахмурены, пальцы уверенно перебирают травы, раскладывая их по пучкам. Сквозь туман пробивается песня – тихая, мягкая, как матушкины прикосновения. Слов не разобрать, лишь мотив. Тот же, что я слышу по ночам в своих снах.

– Это была ее избушка.

Голос Яги вырвал меня из дурмана, навеянного то ли хмелем чувств, то ли ароматом трав. Я с силой дернула себя за кончик косы, и боль прояснила голову. Видение отступило, будто предрассветный туман, гонимый солнцем.

– Ведьмы живут долго, – продолжила Яга, смотря куда-то в сторону. Пальцами она задумчиво обводила узор, вышитый на подоле золотыми нитями. Рисунок столь замысловатый, что я терялась: то цветы или что-то иное? – Человеческих жизней две-три. Если повезет.

– О какой удаче ты толкуешь?

– О всякой. В жизни ведь, особенно столь долгой, что только ни случается…

Что скрывалось за этими словами, я не разобрала. Помедлила, будто постояла на пороге закрытой комнаты, но двери не толкнула. Чуяла – не время.

– Матушка прожила меньше, – напомнила я и не сдержала горечи. Она отравой пронеслась по жилам, заставляя сжаться от боли и обиды. – Гораздо меньше.

– Матушка твоя отказалась от колдовства, – равнодушно, почти холодно ответила Яга. В глазах ее промелькнул странный, чуждый огонек. – Потому и умерла так глупо: от хвори.

Сомнение вороватой лисой забралось в сердце. Я с недоумением покачала головой.

– Отказалась?

– Да.

Раздражение каленым железом прижгло душу. В памяти закружилась, словно лист в бочке с водой, картинка из последних дней жизни матушки. Ее изможденное белое лицо, впалые щеки, тени под глазами. Она проводила все время на печи, не в силах подняться. Боль вгрызлась в сердце и заставила меня взвиться на дыбы:

– Да ради чего?!

Я видела князей, кланяющихся в ноги Яге. Почести, оказываемые ей, хозяйке избы, сравнимы с драгоценным подношением. Что можно предложить взамен?

– Тебя. Она все отдала за тебя.

Я замерла, будто от пощечины. Потерянно взглянула на Ягу в надежде, что та рассмеется. Пусть скажет, что то была шутка злая, а не бьющая наотмашь правда!

– Чтобы ведьмой стать, надобно мертвой и живой воды испить. Первая убьет в тебе человека, вторая оживит ведьму. Вот только после этого не повозиться тебе со своими дитятками. Мертвая яблонька не плодоносит.

– А… неужто…

Дыхание перехватило. В глазах защипало, будто их песком присыпало. Из горла вырвался то ли всхлип, то ли сиплый крик. Я торопливо прикрыла рот ладонью и склонила голову, пряча покатившиеся слезы.

Яга поняла меня без слов.

– Можно все воротить, но лишь однажды, – спокойно сказала она. – Убить в себе ведьму, возродить человека. Плата за то – колдовской дар.

– Матушка знала?

– Да.

В ушах зазвенело. Истина, клинком вошедшая в сердце, оглушила. Хотелось закрыть глаза, убежать, забыть об этом разговоре. Значит, я и есть причина всех несчастий матушки? Если бы не я, была бы она жива, принимала князей, раздавая советы с резного трона!

– Жизнь ее была долгой, дни бежали неторопливо, – тихо проговорила Яга. – Нередко я замечала, что она по-особому смотрит на детей. Со мной твоя мать тоже была ласкова, будто матушка с дочерью. Учила всему, что знала сама. Приговаривала, что после нее я стану полновластной хозяйкой избушки. Я смеялась, не верила до той поры, пока…

Яга глубоко, прерывисто вздохнула. Зазвенели браслеты на ее руках, когда она принялась переплетать распустившуюся косу.

– Однажды она пришла ко мне с двумя пузырьками. И сколько я ее ни отговаривала, сколько ни молила, ни плакала, не переменила она своего решения.

– А что потом?

– Потом. – Яга моргнула. На дне ее льдистых глаз промелькнул силуэт матушки. Так отчетливо, что я вздрогнула и едва не потянулась к нему навстречу. – Ушла она. Поначалу я приглядывала за ней, но вскоре перестала. Она того не хотела. Силу потеряла, а чутье при ней осталось. Как ни пряталась я за блюдечком с яблочком, все равно она мой взгляд ловила. Руками махала, костерила на чем свет стоит…

– Почему?

– Больно это – порвать все нити с прежней собой. Так больно, что… – Яга вдруг осеклась. – Да что я говорю? Когда-нибудь и сама узнаешь.

Мне не понравился ее тон – мрачный и при этом полный жалости. Той, с которой мы смотрим на захворавшее слабое дитя.

– И вот матушкин дар у тебя. – Яга взглянула на меня прямо. Алые губы скривились в усмешке. – Весь дар, даже с привеском – чужая мелочевка сверху налипла.

Я замерла, как испуганная птица, пойманная в силки. Они давили на грудь, и из горла вырвался несвязный сип. В волнении сцепив руки в замок, я сжала их до побелевших пальцев и резко спросила:

– Откуда ты знаешь?

Яга чуть повела плечом. Отблески свечи заиграли на ее воротнике каплями расплавленного золота.

– Чую. У каждого колдовства свой запах.

Она щелкнула пальцами, и огонек свечи стал больше, ярче. Еще один щелчок, и свет снова потускнел. Потерянная, завороженная, я глядела на пляски язычка пламени в глиняной плошке. В голове царил сумбур.

– Дар – что птица в клетке, – медленно проговорила Яга. Ее ровный тон смешивался не менее ритмичными щелчками пальцев. – Он вылетает на волю, стоит клетке сломаться.

– Со смертью ведьмы ее дар ищет новое пристанище? – спросила я, уже зная ответ.

Яга кивнула. Новый щелчок породил совсем уж большое пламя. Оно вспыхнуло, как перо жар-птицы, и едва не ослепило. Я прикрыла глаза ладонью и чуть отодвинулась.

– Все так. Дар твоей матери выбрал тебя.

Пламя набухало, как почка на дереве весной. Оно становилось больше. Плошка уже не могла его сдержать. Язычок мигнул и приподнялся над свечой. Я осторожно заскользила по лавке, стараясь оказаться подальше от ярко-желтой, огненной капли.

– Часто так бывает? Что дар после матери выбирает ее дочь?

Яга покачала головой. Казалось, ее всецело занимает игра с огнем, а меня она едва слышит. Подрагивающее, как заходящийся от восторга домашний пес, пламя перекинулось на тонкие белые пальцы Яги, унизанные кольцами. Я вскрикнула, но огонь не причинил вреда хозяйке избушки. Кожа осталась все такой же мягкой и светлой.

– Редко. Дар обидчив, он не терпит предательств.

Яга повела кистью, любуясь скользящими по ней огненными всполохами. В вязкой темноте комнатушки они были единственным источником света, их пляска волновала, завораживала и тревожила одновременно. Так смотришь на красивую змею, заходящуюся в танце в нескольких шагах от тебя.

– Тогда почему я…

Яга отвлеклась от огня и перевела на меня взгляд: задумчивый, затуманенный воспоминаниями, отблески которых я читала в ее потемневших глазах. По спине пробежал холодок дурного предчувствия.

– На то у меня нет ответа. Но вот тебе мое слово, ведьма костяная: я разведаю, в чем тут дело.

Выдохнув эту угрозу, как облачко ядовитого пара, она позволила мне сделать глубокий вдох, но только один. А затем дунула на внутреннюю сторону ладони. В тот же миг желтое пламя окрасилось в оранжевый цвет и… ринулась на меня, как свора собак, натравленная хозяином на неприятеля.

Я ахнула. Резко скрипнула отполированная лавка, когда я съехала на самый ее край и, не удержавшись, с грохотом рухнула на пол. Огонь с радостным шипением ухнул за мной. Я выставила вперед руки, защищая лицо. Промелькнула, как птица в небе, досадная мысль, что не стоило доверяться ведьме. Вслед за ней пришла другая: полюбит ли меня Тим с обожженными волосами и отметинами на лице?

Ничего. Ни боли, ни жара – лишь тихий шелест пламени. Я несмело раскрыла глаза и впилась взглядом в притихшее пламя… робко танцующее на моих пальцах.

– Смотри-ка, признало, – хмыкнула Яга. – Значит, ты у нас огневица.

– Огневица? – переспросила я, рассматривая пламя.

Оно юркой ящерицей скользило по моим пальцам. Я улыбнулась: прикосновения огня щекотали кожу.

– Та, кто огнем ведает. Мы со всеми стихиями дружим, но только одна выбирает нас.

Я вспомнила, как вспыхнул и погас огарок свечи в доме у мачехи, когда на фитиль упала капля моей крови.

– Тебя, огневицу, и тени потому так любят. Тянуться к тебе, как к родной.

Словно в ответ на ее слова, в углах заметалась отступившая темнота. Будто рисунок на полотне, на темной дымке проступили неясные очертания. Они складывались в пугающие узоры когтей, клыков и клинков.

Я отшатнулась и спиной вжалась в стену. Выставила перед собой руки, полные огня, и с облегчением увидела, как тени рассеиваются. Я повернула голову к Яге.

– Не похоже это на любовь.

Яга фыркнула, а затем рассмеялась. Ее смех – звонкий, чистый, как журчание ручья, – разнесся по комнатушке, наполненной ароматом трав. Ему вторил перезвон серебряных браслетов на тонких запястьях.

– Не все, что выглядит как любовь, зовется ею. И наоборот.

Сомнение раздражающим комариным писком впилось в меня. Я отмахнулась от него, понимая: большего мне не скажут. Яге по нраву загадки. Я вновь покосилась на притихшие тени:

– Они чего-то жаждут от меня?

– И да, и нет. – Яга задумчиво подперла указательным пальцем щеку. Чуть заостренный драгоценный камень на кольце впился в подбородок, да так, что наверняка на чувствительной коже останется след. – Ну а теперь, когда ты получила ответы, я тоже задам вопрос. Ты знаешь, каким он будет?

Я молча кивнула.

– Все равно его задам, так вернее будет. – Яга помолчала, всматриваясь в огонь, пляшущий на моих пальцах. В ее глазах отразились его блики и, кажется, даже я сама. – Пойдешь ко мне ученицей?

Я ждала этих слов. Все, что им предшествовало, было лишь преддверием большого пути. Так крестьянин готовит землю перед тем, как бросить в нее зерна. Меня охватило ясное понимание неумолимости того, что происходит. Моя жизнь в деревне, смерть матушки, кровь, упавшая на огарок – все это словно сплетенные между собой части одной цепи. Каждое звено точно на своем месте.

– Выбирай, – негромко проговорила Яга, вторя моим мыслям. – Ты стоишь на развилке. Свернуть с выбранной дороги будет непросто.

Повисла такая звенящая тишина, что кажется, я расслышала удары собственного сердца, бешено зашедшегося в груди. Позабыв об огне на пальцах, я потянулась к занывшим вискам. Пламя с шипением перекинулось на волосы, но не тронуло их. В моей темной косе огненными ящерками промелькнули ярко-алые и оранжевые всполохи. К счастью, к аромату трав, плывущему по комнатушке, не прибавился запах паленых волос.

Я могу развернуться и уйти. Все ответы, словно спелые яблоки, лежат в моей корзинке. Чутье подсказывает, что мне еще предстоит перебрать их, поднося каждое к носу и вдыхая сладковато-колдовской аромат, прежде чем надкусить. Но что-то внутри меня, та самая суть, скрывающаяся в дальних уголках души, несмело выглядывала из темноты. Она смотрела на меня желтыми звериными глазами – глазами волка, которого я встретила сегодня в горнице.

Свобода? Я жажду обрести свободу?

– Слушай себя, девочка. – Слова Яги снова упали в тишину, расколов ее, словно хрупкую чашу. В десятке разлетевшихся глиняных кусочков я увидела свое отражение. – Позволь сердцу указать путь. Разум обманет, сердце – никогда.

Если я стану ведьмой, сможет ли Тим остаться подле меня? Будем ли мы вместе?

Круговерть троп замелькала передо мной. Каждое отражение в осколке – как выбранная доля. Вот я ведьма в избушке на костях – одинокая, но могущественная, пред которой преклоняют головы князья. Вот я тоже ведьма, но рядом со мной, крепко держа за руку, стоит Тим. А вот доля, где мы с ним вместе живем в городе и растим детей, а колдовской дар оставлен далеко-далеко в лесу, закопан глубоко под землю и присыпан пылью костей.

Ко мне тянулись десятки рук – детей, Тима, матушки, Яги и… теней. Их когти царапали стены, оставляя глубокие борозды. По комнате пронеслись тихие всхлипы. Я моргнула, и дурман рассеялся, испарился, как роса поутру.

– Себя выбирай, не других, – с легким укором обронила Яга. Она все так же сидела на лавке, словно с ее вопроса прошло несколько мгновений, а не утекло несколько лет, как мне показалось. – Прежде чем чужую ношу брать, убедись, что своя не придавит.

Выбор. Такое простое короткое слово. Почему же оно такой тяжестью ложится на плечи?

И снова перед глазами предстал образ волка, взирающего на меня умными желтыми глазами. Он чуть повел ухом и тихо рыкнул. Волк был словно живой, из плоти и крови. Прикосновение теплой серой шерсти ощущалось как настоящее. Ухватившись за загривок, я вдруг оказалась в лесу, наполненном шорохом листвы, гвалтом птиц и ароматом трав. Под босыми ногами ласково скользила зеленая трава, молодой ручей звенел где-то совсем рядом, а солнце, проглядывающее сквозь кроны деревьев, звало куда-то. В ушах зазвучала знакомая мелодия – отголоски колыбельной, что пела мне матушка. На душе диковинным цветком распускалось умиротворение.

Миг, и все исчезло. Остались только я, Яга и сухой подвал без окон. Я судорожно сглотнула и потрясла головой. Видения становились все ярче. Однажды я могу спутать их с явью.

Молчание затягивалось, как леска на шее. Стало настолько невмоготу, что душа жаждала облегчения. Все, что угодно, лишь бы прекратить эту муку.

– Что надумала, ведьма костяная?

В голосе Яги не звучало нетерпения. Лишь глухая усталость, без примеси звенящего любопытства. Льдистые глаза смотрели на меня с легким прищуром.

И я решилась. Как будто прыгнула в омут с головой, не зная ни глубины, ни силы течения.

– Научи меня.

На плохо слушающихся ногах я медленно поднялась с пола, а затем поклонилась Яге – в пояс, с той учтивостью, с которой обращаются к старшему в роду. В моем случае, к старшей.

– Научу, – тихо пообещала Яга. – Расскажу обо всем, что сама ведаю.

Наши взгляды встретились. Круговерть сверкающих осколков судьбы осыпалась под ноги блестящими кусочками. На их гладкой поверхности невозможно было рассмотреть ни одного отражения. Их вымыло потоком реки, в которую я вступила.

Оставалось надеяться, что поднявшийся водоворот не утянет меня на глубокое илистое дно, усыпанное бренными останками тех, кто тоже выбрал этот путь.