Избранные

Глава 1

Солнце стояло в полудне, и его свет, пробиваясь через багряную и золотую листву, ложился на лесную тропу теплыми, дрожащими пятнами. Воздух пах сырой землей и пьянящим запахом осени. Ульяна шла уже несколько часов, и гул в ногах требовал передышки. Приметив поваленный грозой ствол старого дуба, покрытый бархатным мхом, она без сил опустилась на него. Скинув на землю тяжелую котомку, она достала флягу с водой и завернутый в чистую тряпицу ломоть ржаного хлеба. Еда была простой, но сейчас казалась лучшим угощением.

Пока она ела, ее взгляд профессионально, почти неосознанно, сканировал лес вокруг. Здоровые деревья, чистый подлесок, непуганая дичь. Спокойное, обычное место. Закончив трапезу, Ульяна вынула письмо. Бумага была шероховатая, края уже залоснились от частого разворачивания. Чернила выцвели, но строки легко читались. Она пробежала взглядом по словам, хотя знала их наизусть.

«Милостивая знахарка, пишет тебе Степан. У меня дочь Полина, одолела её хворь. Лицо её бледнеет, речь путается, силы покидают. Мы сами пытались, к батюшке ходили, всё напрасно. Я слышал про твои дела, как ты помогала в других сёлах, и надеюсь на милость твою. Умоляю, приходи, спаси моё дитя. Мы примем тебя с хлебом и кровом, чем сумеем, отблагодарим. Село наше у старого леса, дорога к нему от мельницы, через брод. На другой стороне я отметил тропу. Степан».

Ульяна сжала лист в ладони. Оно шло к ней долго, месяц, и еще почти столько же пролежало у нее, ожидая своего часа. Не было у нее этого месяца. Моровая хворь, что напала на детей в Заречье, оказалась упрямой и злой. Жар, ломота и кашель, от которого детские тела рвались изнутри. Спала по часу в день, не снимала повязку с лица, чтобы не вдохнуть дурного. Она ушла оттуда три дня назад, оставив за спиной двадцать спасенных жизней и три свежих могилки тех, за кого она взялась слишком поздно. Она сделала что смогла, и теперь пришло время для этого письма.

Она подняла голову, вглядываясь вглубь леса, туда, куда вела ее тропа. Лес вокруг дышал все тем же покоем. Птицы смолкли все разом. Ульяна замерла, прислушиваясь. Не было ни крика хищника, ни шелеста подкрадывающегося зверя. Просто наступила тишина. Плотная, неестественная, будто лес разом затаил дыхание. Она медленно поднялась, закинула котомку на плечо и, поправив на поясе нож, шагнула дальше по тропе.

Спокойствие кончилось.

Теперь она шла осторожно, внимательно глядя по сторонам. Вскоре она начала замечать странности. На ветвях орешника стали появляться подношения. Сначала обычные выцветшие ленты, пучки крапивы. Обычай, думала она, от нечисти. Но чем дальше, тем более личными становились дары. Вот на ветке висит аккуратно заплетенная коса из светлых волос. Дальше маленькая, вырезанная из дерева лошадка с обломанной ногой. А потом она увидела башмачок. Маленький, стоптанный, он висел на сухой ветке, и от этого вида у нее потяжелело в груди. Знахарка в ней пыталась найти этому объяснение, найти в этом ритуал, понятный и знакомый. Но это не было похоже ни на оберег, ни на порчу.

Тропа сделала изгиб, и вот она, Кривая сосна, точно как на карте. Здесь же появился и новый запах. Сладковатый, тяжелый, немного пряный. Так пахнут некоторые болотные цветы, но не осенью. Запах был чужим, и он будоражил, вызывая легкую дурноту.

Она прошла еще с полверсты, и деревья начали редеть. Впереди показались первые крыши. Деревня у Кривого Яра выглядела так, будто на нее тоже легла та самая мертвая тишина. Дома жались друг к другу, серые, безмолвные. Над несколькими трубами тянулся дым, на дворе у забора возились куры. Но улица была пустая. Ни лай собаки, ни детского крика. Лишь закрытые ставни и редкие взгляды из щелей. На некоторых дверях виднелись нарисованные дегтем кресты, так помечают дома, куда пришел мор. Это многое объясняло. Страх перед болезнью мог заставить людей творить странные вещи, оставлять в лесу любые дары, лишь бы отвести беду. Ульяна остановилась на опушке, глядя на замершие дома. Она поправила сумку и пошла дальше по улице. В памяти всплыла карта, с третьим домом от колодца, с петухом на крыше. Там ждёт Степан.

Она шла по улице, ощущая взгляды за закрытыми ставнями. На плетне сохла рыба, и мужик в серой рубахе, развешивая её, поднял голову. Их глаза встретились, он коротко кивнул и сразу отвернулся, будто его кивок был лишним. У крыльца стояла женщина с охапкой дров, на руках ребёнок. Она смотрела на Ульяну неподвижно, а мальчик перестал шевелить игрушкой и тоже уставился на пришлую, так серьёзно, как взрослый. Запах дыма и капусты тянулся из труб, значит, в домах готовили, жили. Но ни одно окно не было распахнуто, ни одна дверь не приоткрыта. Всё казалось обычным, но жизнь текла слишком тихо, словно её прижали тяжёлым камнем.

Вот колодец. От него счёт, раз, два, три дома. Тот, что с петухом на крыше. Ульяна остановилась, поправила сумку, постучала костяшками пальцев. Дерево отозвалось гулко, слишком громко для этой улицы. Она подождала и постучала сильнее ещё раз. За дверью послышался шорох, осторожные шаги. Засов скрипнул. Дверь приоткрылась на толщину ладони, и в узкой щели блеснул глаз.

— Кто ты? — голос был хриплый, настороженный.

— Я к Степану, сыну Якова, — ответила Ульяна спокойно. — Он писал мне. Я Ульяна, знахарка.

Глаз смотрел долго, будто взвешивал её слова. Она стояла неподвижно, позволяя рассмотреть себя.

— Письмо было, — наконец сказал он. — Месяц уж.

— Потому и пришла.

Засов снова скрипнул. Дверь отворилась, и перед ней предстал Степан. Лицо было уставшим, множество морщин, в бороде пробилась седина. Но в глазах мелькнуло облегчение.

— Проходи, — сказал он коротко и тут же запер дверь за её спиной.

Горница встретила душным теплом и тяжёлым запахом полыни. Лампа коптила на столе, по стенам дрожали тени. Жена его, услышав их шаги, выскользнула из дверного проема, как тень, и прижалась к стене, не решаясь войти следом. Лицо её казалось серым, глаза потухшими, как у человека, которому всё равно. Она не сказала ни слова.

— Спасибо, что пришла. Уж и не ждали, — сказал он глухо.

— Хворь сильная? — прямо спросила Ульяна. — Много домов помечено.

Степан усмехнулся криво, и усмешка та была страшнее слёз.

— Помечено много. Да только не в хвори дело.

— Как это? — она нахмурилась.— Признаки какие? Жар, ломота, кашель?

Степан откинул полог, пропуская Ульяну к постели. На широкой кровати лежала девочка. Волосы заплетены, кожа чистая, дыхание ровное. Она выглядела так, будто просто уснула. Но глаза были открыты. Они смотрели в потолок без интереса, без движения.

Ульяна подошла ближе, и первое, что она почувствовала, укол сомнения. Она ожидала увидеть изможденное, искаженное болезнью лицо, но девочка лежавшая на кровати, была спокойна. Даже красива той особой холодной красотой, какая бывает у спящих. Даже румянец на щеках. Здоровая девка, которую держат в запертой, душной комнате, как преступницу. Ульяна присела на край кровати и осторожно коснулась лба девочки тыльной стороной ладони. Кожа была прохладной.

— Давно она так? — спросила Ульяна, не оборачиваясь к Степану, который замер у двери.

— Давно уж.

— Ест? Пьет?

— Вливаем понемногу, сама не просит, Полина, — позвал Степан негромко. — Видишь, кто к нам пришёл?

Ответа не было.

Ульяна поправила одеяло на груди девочки, и тут заметила верёвку. На первый взгляд как край покрывала, но нет. Узлы. Полина была привязана за запястья и щиколотки к кровати. Не крепко, но достаточно, чтобы не уйти.

— Зачем это? — Ульяна нахмурилась.

Степан отвёл глаза.

— Она встаёт и уходит. Если не держать, к утру найдём её у опушки.

— Ребёнок выглядит здоровым, — сказала Ульяна. — Если нет ни хвори, ни яду и держать её связанной… так и сведёте с ума.

Дарья, жена Степана подняла голову и посмотрела на Ульяну. В её взгляде не было ни возражения, ни согласия, только усталость, будто все слова за эти месяцы уже были сказаны.

— Мы иначе не можем, — тихо сказал Степан. — Ты думаешь, мы рады? Но что нам делать?

Ульяна молча присела рядом с постелью. Взяла руку девочки в ладони. Кожа тёплая, кровь живая. Тело принадлежало живому ребёнку. Но взгляд, устремлённый в потолок, говорил о другом. Она развернула сумку, достала полотняный свёрток. На тряпице аккуратными рядами лежали травы. Она выбрала пучок мяты, растёрла пальцами и поднесла к лицу девочки. Ни дрожи ноздрей, ни малейшей гримасы. Затем она взяла корень горечавки, капнула на язык Полины каплю сока. Любой ребёнок скривился бы, закашлялся, однако её лицо осталось неподвижным.

— Она здорова телом, — сказала Ульяна, не глядя на Степана. — Но нет отклика. Ни на вкус, ни на запах.

— Я говорил, — пробормотал он, — жива, а будто пустая.

— Пустая она потому, что вы её связали и держите, — резко отрезала Ульяна. — Месяц в постели, без движения, да ещё на настоях и дыму. Любого сведёт.

Степан вздрогнул, но не ответил. Жена его тоже молчала, уставившись в пол. Ульяна достала нож с костяной ручкой, легко уколола кожу на предплечье Полины. Кровь выступила чистая, алая. Сердце билось ровно. Она вытерла ранку, прикрыла платком.

— Я вижу... — сказала она спокойно, — только усталое дитя, доведённое страхом.

Степан поднял голову, голос его сорвался.

— Ты думаешь, мы так, от скуки? Думаешь, мы не пробовали отпускать? Она встаёт и идёт в лес.

— Лесом пугают детей с молоду, — холодно заметила Ульяна. — Может, вы сами внушили ей. Может, ваша Полина играет вашу же игру.

Он хотел что-то ответить, но замолчал, сжал кулаки и отвернулся.

Ульяна посмотрела на девочку. Глаза её оставались открытыми, и в них не было ни сна, ни жизни. Она сложила свои травы обратно в сумку, завязала свёрток и села на лавку. Ей не нравилось всё, что она видела. Девочка выглядела здоровой, но родители держали её связанной и говорили о вещах, которым трудно было верить. Для знахарки это звучало как истерика, а не как болезнь.

— Я останусь у вас, — сказала она спокойно. — На одну ночь. Хочу сама наблюдать. Если вы правы, увижу это своими глазами. Если нет… значит, дело в вашем страхе.

Степан кивнул, будто и ждал этих слов. Дарья подняла глаза, на миг в них мелькнула благодарность.

— Ляг на лавке, — сказал хозяин. — Мы тут рядом будем.

Ульяна сняла плащ, свернула его и положила под голову. Сумку оставила при себе, нож под рукой. Она привыкла к ночёвкам в чужих избах и умела спать чутко.

Полина лежала неподвижно, глаза её всё так же смотрели в потолок. Ульяна наблюдала, не отводя взгляда. В комнате стало тихо, только поленья в печи потрескивали. Степан и жена сидели неподвижно, будто боялись нарушить эту тишину. И в какой-то миг женщина прикрыла глаза, голова её склонилась и заснула сидя, уронив голову на руки. Сам хозяин дремал, но вздрагивал от каждого шороха.

Время тянулось вязко. Пламя в лампаде потрескивало, половицы под стенами поскрипывали, будто дом сам двигался во сне. Ульяна уже собиралась прилечь, когда заметила как верёвка на руке девочки натянулась. Полина не спала. Глаза её были открыты и смотрели уже не на потолок, а в сторону двери.

— Полина, — шепнула Ульяна.

Ни малейшего отклика. Только пальцы девочки тихо шевелились, пытаясь освободить запястье из петли. Движения были медленные, но упрямые. Верёвка скрипела. Ульяна поднялась, подошла к кровати. Девочка и правда тянулась вперёд, будто слышала зов за дверью. Губы её были сомкнуты, дыхание по-прежнему ровное, но тело пыталось подняться, несмотря на путы.

Ульяна осталась сидеть, не смыкая глаз до рассвета.

***

Завтрак прошел в той же гнетущей тишине. Ульяна ела молча свою порцию похлёбки, наблюдая. Степан почти не притронулся к еде, жена его двигалась по дому бесшумно, как привидение. Их страх был осязаем, он пропитал стены, осел копотью на потолке. После ночного наблюдения Ульяна больше не считала их безумцами. Она видела попытки Полины освободиться, медленные, методичные, лишенные всякой паники. Это было не похоже на порывы больного разума. Это было похоже на инстинкт, на стремление воды просочиться сквозь камень. Ульяна вышла к колодцу. Воздух был всё ещё сырым, с примесью дыма, кто-то топил печь. Вёдро висело пустое, цепь ржавела. Она зачерпнула воду, умылась, отпила пару глотков. Вкус был тяжёлый, железный, но жажду утолил. Из соседнего двора вышла женщина с корытом. Она несла бельё, но, увидев Ульяну, остановилась. Смотрела пристально, не подходя ближе. За её спиной в сенях мелькнула детская голова и тут же исчезла.

— Доброе утро, — сказала Ульяна первой.

Женщина кивнула, но не ответила. Продолжала стоять, будто ждала. Потом тихо произнесла.

— Степан к тебе за помощью звал. Дочь его… особенная.

— Больная, — поправила её Ульяна. — Но тело здорово. Я ищу причину.

Женщина странно усмехнулась. Улыбка вышла кривой, глаза оставались серьёзными.

— Не всякая немота, болезнь. Некоторым дано больше, чем нам.

Она отвернулась и пошла к реке. Ульяна смотрела ей вслед. Слова звучали как благочестие, но в них слышался упрёк, словно чужачка не должна вмешиваться. Она вернулась во двор Степана. Муж сидел на крыльце, хмурый, с красными от недосыпа глазами. Жена возилась у печи, шевеля поленья кочергой. В горнице по-прежнему царила вязкая тишина, нарушаемая лишь размеренным дыханием девочки.

У постели Ульяна остановилась, разложила свёрток с травами. Сегодня решила попробовать другое. Из сумки достала кусочек смолы, зажгла в очаге и поднесла ближе. Горький, едкий дым резал нос и глаза, но девочка осталась неподвижной. Лишь пальцы правой руки чуть шевельнулись, будто хотели ухватить не дым, а что-то за пределами избы.

— Даже это не берёт, — тихо сказала знахарка.

Степан шагнул ближе, опёрся ладонью о притолоку крыльца.

— Думаешь, мы не пробовали? И дым, и настои, и холодной водой окатывали. Ничего. Её интересует только одно, дорога к лесу.

— Ты уверен? — спросила Ульяна, убрав смолу.

— Уверен, — глухо ответил он. — Стоит ослабить путы, встаёт и идёт. Сколько раз мы её ловили у опушки… молчаливая, как во сне.

Жена обернулась от печи, тихо добавила.

— Мы ведь сами не знаем, держим ли её или себя.

Она ещё раз взглянула на девочку, прислушалась к размеренному дыханию, и в этот миг по двери прошёл тихий стук. Степан вздрогнул, кивнул жене. Та нехотя отставила кочергу, пошла к сеням.

На пороге стояли две бабы, обе знакомые, одна соседка через улицу, вторая из тех, что часто приносила молоко. В руках у них был узелок с хлебом и кусок сала.

— Мы к тебе, Степан, — сказала старшая, переступая порог без приглашения. — Слух пошёл, будто знахарка пришла. Вот и решили заглянуть.

Они вошли в горницу, уселись у печи, положили узел на стол. Глядели не на хозяев, а на девочку, и в их взглядах не было ни страха, ни жалости. Лишь то же настороженное любопытство, с каким смотрят на чужую беду.

— Всё лежит? — спросила младшая. — Тихая совсем.

Степан сжал губы, ничего не ответил.

— Хорошо, что тихая, — продолжила та же баба. — Пусть уж лучше твоя так, чем наши. Мы-то и не знаем, кого Мать ещё позовёт.

Ульяна прищурилась.

— Вы это серьёзно говорите? Радуетесь, что не ваши дети болеют?

— А что нам делать? — отозвалась старшая, пожав плечами. — Горе ходит по всей деревне. Сегодня у тебя, завтра у другого. Лучше уж одна семья сгниёт, чем десять.

— Сгниёт? — резко бросил Степан.

— А что ж, — баба даже не смутилась. — Твоя Полина не первая. Кто ушёл и не вернулся. Кто остался… вот лежат. Славься Господь, что не мои.

Младшая кивнула, будто в этих словах и правда был смысл.

— Лучше она, чем наши. Ты уж не держи зла, Степан. Мы хлеба принесли, как по соседству и положено.

Жена Степана молча отвернулась, только плечи у неё дрогнули. Ульяна поднялась от постели, шагнула ближе к женщинам, рявкнула.

— Значит, вы уже похоронили её живой? Лишь бы самим не досталось?

— Ты не отсюда, — спокойно ответила старшая. — Тебе легко говорить. Мы тут живём. У нас дети, хозяйство. Мы должны их беречь. А твоя на всё село пример.

Они встали, забрали узел, но хлеб оставили на столе.

— Ешьте сами, знахарка, — бросила младшая. — Сила тебе нужна. Но не трать её зря, всё одно толку не будет.

Они ушли, дверь за ними захлопнулась.

Степан долго стоял молча, глядя в пол. Потом сел на лавку и сказал хрипло.

— Вот так и живём. Для них моя дочь уже не человек, а откуп.

В голове крутились слова женщин, и страшнее всего было то, что говорили они спокойно, без злобы, как о чём-то естественном.

— Я не вылечу её, сидя в четырёх стенах, — Ульяна отодвинула пустую миску. — Ты говорил про лес. Про дерево. Я должна это увидеть.

Он поднял голову, глаза налились тревогой.

— Не ходи туда, — быстро сказал он, и лицо его перекосилось, будто от боли. — Это дурное место. Там теперь… они.

— Кто «они»?

— Те, кто поверил. Дочь мельника, Есения, она у них за главную. Красивая, говорит плавно, как ручей журчит. Убедила многих, что это не хвора, а благодать. Что Мать зовёт лучших, чтобы сделать вечными. Они собираются у кромки, поют, водят хороводы. Не трогают никого, но смотрят так, что ты уже чувствуешь себя мёртвым. А мы… мы не с ними. Запремся и сидим. Боимся и их, и леса.

— Мне нужно увидеть это дерево, — повторила Ульяна ровно. — И травы там есть редкие. Я не могу работать вслепую. Проводишь хотя бы до тропы.

Он спорил недолго. Отчаяние перевесило страх. Они вышли. Деревня уже оживала, но жизнь шла приглушённо. Двери оставались заперты, но из-за занавесок следили. Люди не выходили, только смотрели. Когда они проходили мимо дома мельника, на крыльцо вышла женщина. Молодая, ладная, с косой до пояса. Простая рубаха, но вышивка по вороту богатая, не каждая баба себе такую позволит. В руках корзина с сухими травами. Казалось бы, вышла подышать воздухом, но по тому, как она встала, Ульяна поняла, что ждала именно их.

— Доброго утра, Степан, — её голос был чистым и мелодичным. — Вижу, гостья у тебя. Привечаешь чужих в такое время.

— Моё дело, — буркнул он, не замедляя шаг.

Есения перевела взгляд на Ульяну. Ни улыбки, ни хмурости. Лицо спокойное, как гладкая вода.

— Девочку его лечишь? — спросила она так, будто Степана рядом и не было.

— Пытаюсь понять, — ответила Ульяна, удерживая взгляд.

— Это не хвора, — сказала Есения мягко. — Это честь. Ей дано большее, чем нам. Не мешай воле Матери. Твои травы бессильны.

Она произнесла это не как наставление и не как спор, а как простую правду, в которой не нуждалось объяснение.

— Я вижу связанную девочку, — сказала Ульяна. — Лежит без движения, не ест, не пьёт. По-твоему, это честь?

— Она тянется туда, куда мы все должны будем пойти, — ответила Есения всё тем же ровным голосом. — Только её позвали раньше. Ты думаешь, это наказание. А я вижу дар.

Степан сжал зубы, шагнул было вперёд, но Ульяна коснулась его локтя.

— Если это дар, зачем же другие сидят по домам, дрожат и кресты на двери мажут? — спросила она.

— Потому что люди всегда боятся того, чего не понимают, — тихо ответила Есения. — Но страх не отменяет истины.

Она чуть склонила голову, посмотрела на Ульяну долгим, изучающим взглядом, будто взвешивала её не как женщину, а как часть будущего, развернулась и ушла в дом.

Они шли молча какое-то время. Деревня оставалась позади, срубы тянулись по обе стороны улицы, редели. Всё чаще попадались пустые дворы, заросшие крапивой. Ульяна шагала уверенно, но чувствовала, что мужчина рядом всё сильнее сжимает кулаки.

— Ты видел её взгляд? — спросила она тихо. — Словно всё решено за тебя.

Степан сплюнул на землю.

— Она умеет так говорить. Слово у неё мягкое, а внутри камень. Полдеревни слушает её, будто святую. Я бы рад выгнать, да кто меня услышит? Мельник, её отец, самый зажиточный. А теперь и сама девка будто светится. Люди тянутся к ней.

— Но ведь ты понимаешь, что это не чудо.

— Понимаю, — голос его стал грубее. — Но скажи это тем бабам, что приходили к нам. Они рады, что моя дочь лежит. Для них лучше так, чем если б их взяли. Лучше чужое дитя сгинет, чем своё. И Есения это знает. Она им слова правильные говорит, мол, избранная, благодать. А внутри мне ясно, просто нашли способ оправдать свой страх.

— Почему же не сопротивляешься? — спросила Ульяна.

Степан горько усмехнулся.

— А чем я? Один мужик против толпы? Я ору, так они молчат, только смотрят, будто я и есть дурной. Вот и сижу дома, дверь крестом мажу. Стыдно, но иначе не умею.

Дома кончились. Впереди начинался густой ельник. Воздух стал тяжелее, влажнее, с примесью того самого сладковатого запаха, что Ульяна уловила вчера. От него подташнивало.

— Вот, — сказал Степан, останавливаясь. — Отсюда начинается их тропа. Прямо по ней пройдёшь с версту, выйдешь на поляну. Там оно и стоит. Я дальше не пойду.

Он не ждал ответа, развернулся и почти бегом пошёл назад, не оглядываясь.

Ульяна поправила котомку, проверила, легко ли выходит нож из ножен, и шагнула с солнечного света в холодную тень тропы, что становилась всё уже. Сначала по сторонам попадались знакомые следы лент, бусы из сушёных ягод, пучки трав. Старая привычка оставлять подношения в лесу ещё встречалась в глухих местах, и сама по себе она её не удивила.

Шаги замедлялись сами собой. Воздух густел, и сладкий запах уже перебивал всё остальное. Казалось, он забирался в голову, размягчал мысли. Она достала из котомки платок, крепко завязала на лице. Дышать стало труднее, но разум прояснился. Какой бы ни была природа этой пыльцы, вдыхать ее полной грудью она не собиралась.

Тропа под ногами была мягкой, устланной толстым слоем сгнившей хвои, которая глушила звук шагов. Лес вокруг был не просто старым, он был больным. Стволы деревьев покрывали бледные, мясистые наросты грибов, похожие на уши. Солнечный свет сюда почти не проникал. Ульяна шла, внимательно глядя под ноги, ее рука не покидала рукояти ножа. Она искала следы, метки, что угодно, что могло бы объяснить силу этого места, но видела лишь признаки упадка и болезни. Она прошла, как ей показалось, около полуверсты, когда лес впереди начал светлеть. Тропа выводила на поляну.

Она вышла из-за последнего ряда корявых елей и замерла. Поляна была большой, но дерева, о котором говорил Степан, видно не было. Вместо этого, саженях в пятнадцати от нее, на коленях в высокой, пожухлой траве сидела девушка. Она была повернута к Ульяне спиной и смотрела куда-то вглубь поляны. Просто сидела, не шевелясь, ее плечи были расслаблены, а руки лежали на коленях. Ульяна медленно, стараясь не шуметь, сделала несколько шагов в сторону, пытаясь разглядеть ее лицо. Девушка не реагировала. Ульяна шагнула еще. И увидела других. Слева от девушки, чуть дальше, на коленях стоял седобородый старик. Еще через несколько шагов она разглядела справа молодого парня, почти мальчика. Они все стояли на коленях. Все смотрели в одном направлении. Все были неподвижны, как изваяния. И с каждым шагом картина становилась все более чудовищной. По всей поляне, чем ближе к ее центру, тем плотнее, стояли на коленях люди. Мужчины, женщины, старики, подростки. Все жители деревни, кто поддался хвори, были здесь. Они не спали, их глаза были открыты. Не молились, их губы были сомкнуты. Они просто смотрели. Ждали. Ульяна проходила мимо них, вглядываясь в их лица. На всех лежала печать той же отрешенной пустоты, что она видела у Полины. Что это? Общий сон? Морок, наведенный на всю деревню?

Она прошла сквозь ряды этих живых мертвецов и наконец увидела то, на что они все смотрели. Дерево. Оно было огромно. Древний, раскидистый дуб, такой широкий, что его не обхватить и втроем. Его нижние ветви, толстые, как стволы молодых деревьев, стелились почти по самой земле, будто гигантский паук раскинул свои корявые лапы. Кора была темной, почти черной, и вся покрыта глубокими морщинами. Ульяна подошла ближе, и ее сапог издал неприятный, чавкающий звук. Она посмотрела под ноги. Вся земля под кроной дуба на много саженей вокруг была покрыта чем-то липким, блестящим, как патока. На этой липкой поверхности валялись сотни, тысячи мелких жучков, мух и ночных бабочек, словно прилетали на падь и умирали прямо здесь. Ульяна смотрела на это огромное, больное дерево, на его коленопреклоненных адептов и липкую, усеянную насекомыми землю, и понимала, что Степан ошибся. Это было не безумие. Это было что-то гораздо хуже. Это был порядок.

Глава 2

Она сделала шаг, ступая на липкую землю. Сапог прилипал к почве с неприятным, сосущим звуком. Ульяна присела на корточки, не касаясь земли руками, и кончиком ножа подцепила одну из прозрачных капель, висящих на травинке. Она растерла каплю о лезвие. Точно, падь. Она перевела взгляд на ствол. Кора была древней, испещренной морщинами, как лицо столетнего старика. Местами она была покрыта бледными наростами, похожими на грибы, но незнакомыми ей. Она подошла ближе, к самому стволу. Сладкий запах здесь смешивался с другим густым, тяжелым запахом гнили и сырой земли.

Ее разум, привыкший искать причины и следствия, работал четко, отбрасывая одно предположение за другим.

Не человеческих рук дело. Грибок? Возможно. Неведомая лесная хворь, поразившая дерево и заставляющая его источать этот дурман и сладкую отраву. Это было логично. Это было страшно, но понятно. Она могла бы найти корень, противоядие, способ очистить землю. Она обошла вокруг могучего ствола, внимательно осматривая корни. Они были огромны и выпирали из земли, сплетаясь в причудливый, уродливый узор. Земля между ними была черной, рыхлой, испещренной опавшей листвой и мертвыми насекомыми. Но что-то в этом узоре было неправильным. Корни не просто лежали на земле, они будто что-то обнимали, что-то скрывали под собой. Она нашла крепкую сухую ветку и, используя ее как рычаг, начала ворошить землю у основания одного из самых толстых корней. Слой мокрой листвы и липкой черной почвы поддался легко. Под ним показалось что-то белое. Она копнула глубже. Белое оказалось изогнутой костью. Человеческим ребром. Рядом еще одно, и еще. Ветвь с хрустом наткнулась на позвоночник. И она увидела, как тонкий, но сильный корень дуба, словно червь, прошел насквозь через один из позвонков, намертво сцепившись с останками. Теперь, зная, что искать, она увидела это повсюду. Вся земля у подножия дуба была братской могилой. Из черной жижи торчал край черепа, позеленевший от мха. Дальше виднелась фаланга пальца. Это были старые кости, которым много лет. Но рядом, в полуметре, земля была свежее. Из-под нее виднелся край истлевшей ткани и что-то бледное, мягкое. Тяжелый, тошнотворный смрад ударил ей в нос, пробившись даже сквозь ткань платка. Это была вонь не простого тлена. Это была омерзительная смесь сладкой, цветочной пыльцы и гниющего мяса. Она увидела разложившуюся руку, пальцы которой скрючились, будто пытаясь уцепиться за корень, что рос прямо сквозь ладонь. Увидела прядь темных волос, смешанную с грязью и белыми червями. Лицо, или то, что осталось от пустых глазниц и сгнившие губы, обнажившие зубы в вечном оскале. Это было не кладбище. Это была кормушка.

Ее спокойный разум отключился. Все ее знания, весь ее опыт оказались бесполезны перед лицом этой чудовищной, всепожирающей жизни. Внутри поднялась волна жути и отвращения. Желудок свело резким, болезненным спазмом. Она отшатнулась от дерева, спотыкаясь о корни, не разбирая дороги, она пробежала мимо коленопреклоненных селян, мимо их пустых, безмятежных лиц, не видящих ада у себя под ногами. Добежав до темной кромки ельника, туда, где тень была гуще и согнувшись пополам, упала на колени её сразу же вырвало. Горькая желчь обожгла горло, она кашляла, задыхаясь, пытаясь вывернуть из себя не только остатки скудного завтрака, но и тот липкий, трупный ужас, что она только что увидела.

Прислонившись лбом к сырой коре, она старалась отдышаться, но стоило только закрыть глаза, перед ней снова вставала картина корней, переплетённых с человеческими останками, и лица тех, кто сидел у ствола, словно ждут своей очереди лечь рядом.

Ульяна замерла, вжавшись в колючие лапы ели, что служили ей укрытием. Она едва дышала. Ее тело, только что исторгнувшее из себя ужас, теперь похолодело от новой, более разумной угрозы. Из того же прохода в деревьях, которым пришла она, на поляну вышла Есения. Ее светлые волосы, до этого заплетенные в тугую косу, теперь были распущены и волнами струились по плечам, почти до пояса. В сером, сумрачном свете поляны она казалась неземной, слишком чистой и светлой для этого места. Она шла медленно, с какой-то внутренней грацией, ее босые ноги ступали по земле уверенно. Она прошла мимо нескольких коленопреклоненных селян, даже не взглянув на них, и остановилась у самой кромки, где начиналась черная, усеянная мертвыми жуками земля под дубом. Ульяна, не сводя с нее глаз, медленно, по миллиметру, начала отодвигаться глубже в спасительную тень леса.

Есения постояла мгновение, глядя на могучий ствол, будто прислушиваясь к чему-то. Затем она опустилась на колени, но не в позу покорности, а как хозяйка, садящаяся у своего очага. Из складок одежды она достала небольшой сверток. В нем оказались кремень, кресало и пучок сухого, как порох, мха. Она не торопясь сложила небольшой костерок из сухих веток, что лежали вокруг. Ее движения были плавными, ритуальными, полными смысла. Прежде чем высечь искру, она сделала нечто, от чего у Ульяны застыла кровь. Есения окунула пальцы в липкую, черную жижу на земле, ту самую, что была смешана с гнилью и останками, и медленно провела ими себе по лбу, от виска до виска. Это не был знак отвращения. Это был жест причастия.

Подняв руки, пальцы переплелись в странный знак, и щелкнуло кресало, искра упала на мох, и вскоре над поляной заплясал маленький, но яркий язычок пламени. Есения смотрела на огонь, и с ее губ сорвался тихий, низкий звук. Сначала это было просто мычание, утробный, почти животный гул, идущий из самой груди. Он вибрировал в неподвижном воздухе, и Ульяне показалось, что земля под ней ответила на него едва заметной дрожью. Гул креп, обретая форму, превращаясь в тягучую, странную мелодию без слов. Она была одновременно и красива, и совершенно чужда человеческому уху, в ней слышался скрип старых деревьев, шелест листвы, жужжание миллионов насекомых. Голос ее лился, чистый и сильный, и эта мелодия, казалось, начала пробуждать поляну. Затем появились слова. О сне под корнями, о сладости тлена, о плоти, что становится почвой, и о духе, что становится деревом.

—Глина слабая, дай себя смять, корень голодный, дай себя внять… — пела Есения, и в ее голосе не было ни страха, ни безумия. Только глубокая, непоколебимая вера. И люди услышали. Один за другим, коленопреклоненные начали шевелиться. Их движения были скованными, будто у кукол, которых дергают за нитки. Они поднимались на ноги, не сгибая спин, поворачивали головы в сторону огня. Мужчины, женщины, старики. Они протягивали друг другу руки, и вскоре вся толпа, молча и неуклюже, сомкнулась в огромный хоровод вокруг костра и дерева.

Есения запела громче, задавая ритм. И хоровод двинулся. Сначала медленно, в такт ее песне. Плавный, медленный круг, похожий на древний обряд урожая. Это было завораживающе красиво, как десятки людей, движущихся как один в сумерках проклятой поляны, их силуэты на фоне огня, и прекрасная светловолосая жрица в центре. Но Ульяна, глядя на это из своего укрытия, чувствовала, как по спине ползет паника. Ритм песни нарастал. Движения хоровода становились быстрее, увереннее. Плавное скольжение сменилось тяжелым, мерным топотом. Скорость все росла. Лица людей, до этого безмятежные, начали искажаться. На них появились улыбки, но это были не улыбки радости, а жуткие, экстатические гримасы, похожие на агонию. Их песня превратилась в единый, слитный, первобытный вой. Прекрасный ритуал на глазах Ульяны превращался в безумную, дикую пляску, в шабаш, где завораживающая красота и отталкивающий кошмар сплелись в одно неразрывное целое.

Ульяна не стала смотреть дальше. Всё нутро кричало уходить. Она осторожно попятилась, шаг за шагом, пока костёр ещё подсвечивал её фигуру. Потом развернулась и, пригибаясь, побежала меж елей. Ветки хлестали по лицу, платок сполз на шею, но она не останавливалась.

Когда показались первые заборы, сердце стучало в груди так, что перекрывало все звуки. Она пересекла двор Степана, толкнула дверь и ворвалась внутрь. Паника, гнавшая Ульяну через лес, сменилась ледяной ясностью, какую дает близость смертельной опасности. Времени на раздумья не было. Картина в комнате была хуже, чем любой ночной кошмар. Полина билась на кровати с дикой, неестественной силой. Ее мать, вцепившись в ноги дочери, была почти сброшена на пол, а Степан, навалившийся всем весом на плечи Полины, едва ее удерживал. Его лицо было багровым от напряжения. И сквозь рычание и звериный вой, рвущийся из груди девушки, пробивалась та самая тягучая, нечеловеческая мелодия, которую пела Есения. Полина не просто слышала ее, она была ее вторым голосом, ее эхом в этом доме.

— Держите! — крикнула Ульяна, и ее голос прозвучал резко, как удар хлыста. — Голову держите, не дайте ей удариться! Она сбросила на пол котомку и, опустившись на колени, лихорадочно начала в ней рыться, ее пальцы на ощупь искали нужные свертки. Сонные травы были бесполезны против такой силы. Обычные успокоительные отвары тоже. Нужно было что-то, что бьет по разуму, рвет связь, туманит сознание. Она нашла то, что искала, маленький, туго связанный кожаный мешочек. В нем был корень валерианы, смешанный с толченой сон-травой и несколькими каплями настойки болиголова. Опасное, почти ядовитое снадобье, которое она использовала лишь в крайних случаях, усмиряя самых буйных или под белой горячкой.

— Степан, держи ее рот! — приказала она. Он непонимающе посмотрел на нее. — Разжимай ей зубы! Живо!

Степан, подчиняясь приказу, изловчился и, рискуя пальцами, надавил на челюсти дочери. Полина зарычала и попыталась укусить его. В этот момент Ульяна высыпала щепотку серого, горько пахнущего порошка прямо ей на язык. Девушка на мгновение замерла, ее тело выгнулось дугой, а затем она закашлялась, пытаясь выплюнуть отраву.

— Воды! — крикнула Ульяна Дарье. — Дай воды, чтобы проглотила!

Женщина очнулась, схватила ковш и, плеская воду, поднесла его к губам дочери. Несколько глотков попало внутрь. Борьба продолжалась еще с минуту, но затем движения Полины стали более вялыми. Рычание перешло в хрип, мелодия затихла. Сила уходила из ее тела. Наконец, она обмякла, и ее голова безвольно упала на подушку. Она не просто уснула. Она провалилась в глубокое, тяжелое, почти мертвое забытье.

Трое взрослых стояли над кроватью, тяжело дыша в наступившей тишине. Степан опустился на лавку, закрыв лицо руками. Его плечи тряслись. Его жена беззвучно плакала у печи. Ульяна подошла к Полине, проверила ее слабое дыхание, но ровное. Она посмотрела на измученных родителей, и в ее голосе не было ни капли сочувствия, только холодная, суровая правда.

— Это не поможет. Это лишь отсрочка.

Степан поднял на нее красные, полные отчаяния глаза.

— Что это было? — прошептал он.

— Они проводили обряд, — ответила Ульяна. — Там, в лесу. Пели. А она… она им отвечала. Пока мы здесь, в этой долине, она будет их слышать. Каждый раз, когда они начнут свой танец, она будет биться в этой кровати. И однажды ваше или ее сердце не выдержит.

Она подошла к окну, отодвинула ставню и посмотрела на темнеющее небо. Решение было очевидным. Единственным.

— Ее нужно увозить. Подальше отсюда, за перевал, туда, где их голос ее не достанет. Собирайтесь. Мы уходим сегодня же ночью.

Надежда, хрупкая и отчаянная, заставила их двигаться. Дом, до этого погруженный в апатию, наполнился тихой, лихорадочной суетой. Степан и Дарья метались по избе, сбрасывая в походные мешки все, что могло пригодиться в долгом пути. Каждое движение было выверенным, быстрым, но почти беззвучным. Ульяна так же молча собирала свою котомку, проверяя, на месте ли все ее свертки с травами и кореньями, надежно ли привязан к поясу нож. Она была сосредоточена, ее разум уже прокладывал путь через ночной лес, когда дверь в комнату с грохотом распахнулась. На пороге стояла Дарья. Ее лицо было белым, как полотно, глаза расширены от ужаса. Она открыла рот, но вместо слов из ее горла вырвался сдавленный, сиплый крик. — Отщепенцы!

Имя, произнесенное шепотом прозвучало как удар грома. Степан, который как раз проверял лезвие топора, замер на мгновение, и Ульяна увидела на его лице такой первобытный страх, какого не было на нем даже в самые страшные моменты припадков его дочери. Он уронил топор. Он не стал хвататься за оружие, не бросился к окну. Одним резким, отчаянным движением он подскочил к середине комнаты, пнул ногой грубый стол и рванул с пола старый, стёртый половик. Под ним обнаружился люк.

— Что происходит? Кто пришел? — Ульяна шагнула к Степану, пытаясь заглянуть ему в глаза, но он не смотрел на нее. Его взгляд метался по комнате, как у загнанного в угол зверя. Они молчали. Не было времени на объяснения, их съел страх.

— Дарья, лезь! — рявкнул Степан, откидывая тяжелую крышку люка. Из подпола пахнуло холодом, сырой землей и мышами. Дарья, не раздумывая, скользнула в темный проем. Степан подскочил к кровати, где лежала без сознания Полина, подхватил ее на руки, как охапку дров, и согнулся над люком. — Принимай! — бросил он вниз. Он осторожно, как самое драгоценное сокровище, передал тело дочери в руки жены, скрытые в темноте. Затем он повернулся к Ульяне.

— Теперь ты! Живо!— Ульяна не стала спорить. Она видела, что спорить бесполезно и смертельно опасно. Она быстро, без запинки, спустилась по шаткой деревянной лестнице в подпол. Она едва успела отступить в сторону, подняла голову, чтобы помочь ему, подставить плечо. Он посмотрел на нее, потом на свою дочь, которую Дарья уже укладывала на старые тулупы в углу. Его губы шевельнулись, будто он хотел что-то сказать, но не сказал. Вместо этого его ноги исчезли, и крышка люка с оглушительным грохотом рухнула на место, погружая подпол в абсолютную, непроглядную тьму. Мгновение спустя сверху донесся глухой, шаркающий звук, Степан задвигал на место половик. Ульяна, стоявшая на коленях на холодной земляной насыпи, вскинула голову. Прямо над ней, в абсолютной темноте, послышался скрип его сапог, удаляющихся к основной комнате. Она подалась вверх, уперлась ладонями в доски. Люк не поддавался. Он был не просто закрыт, его держал вес чего-то тяжелого, скорее всего, сундука.

— Степан! — позвала она, но голос ее прозвучал глухо, вязко. — Что ты делаешь? Отвори!

Ответа не было. Рядом с ней, в темноте, всхлипнула Дарья. Она все поняла сразу.

— Он не откроет, — прошептала она, и в ее голосе была бездна отчаяния. — Они пришли. О, матерь божья, они пришли…

В этот момент тишину ночного дома разорвал яростный треск. Вынесли входную дверь. Сверху послышался тяжелый топот множества ног, грубых, обутых в тяжелые сапоги. Они не крались, они вломились, как врывается в дом половодье. Раздался звон разбитой посуды, грохот опрокинутой лавки. И голоса. Хриплые, звериные, полные безумной, экстатической ярости, совсем не похожие на мелодичное пение последователей Есении.

— Земля голодна! — ревел один.

— Корням нужна плоть! — скандировали другие, и этот ритмичный крик заставлял стынуть кровь.

Ульяна замерла, прижав к себе рыдающую Дарью. Она сидела в полной темноте и слушала, как наверху разворачивается ее собственный ад.

— Кто это? — прошептала она на ухо женщине.

— Отщепенцы… — выдавила Дарья сквозь слезы. — Они не Матери служат, как люди Есении. Они поклоняются тому, что под ней. Голоду земли, гнили… Они говорят, что дерево лишь рот, а кормить нужно чрево. Они не хотят вечной жизни. Они хотят стать частью гнили, удобрить почву.

Наверху раздался голос Степана, спокойный на фоне этого безумия.

— Убирайтесь из моего дома.

— Где знахарка, старик?! — прорычал другой голос. — Мы чуем ее. Чужачка! Она оскверняет святую землю! Отдай ее нам!

— Здесь никого нет, кроме меня.

Послышался звук борьбы. Глухой удар, треск ломающегося стола, короткий вскрик боли. Ульяна зажмурилась. Дарья вцепилась в нее мертвой хваткой, ее тело тряслось. Снова удар, на этот раз влажный, тяжелый, и хруст, от которого у Ульяны свело зубы. И после него тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием тех, кто остался наверху. Они были в доме еще несколько минут. Ульяна слышала, тяжёлые шаги, мужские низкие и хриплые голоса.

— Где же? — раздался один, сдавленный от возбуждения.

— Шевелись, ищи! — ответил другой. — Мать жаждет новых!

Скрипнула лавка, что-то грохнуло на пол. Они переворачивали утварь, швыряли горшки, искали живых.

— Ты чуешь? — донёсся голос, почти рычащий. — Здесь был её запах. Не девки… той… знахарки. Она мешает, её надо в корни

Сердце у Ульяны застучало так, что казалось фанатики услышат его. Она прижала ладонь к губам, боясь выдохнуть громче.

Над головой затопали сразу несколько пар ног. Один голос выкрикнул.

— Степанова! Выдай девку! Чем дольше держишь, тем хуже будет! Мать терпеть не любит!

Стук по полу, будто били чем-то тяжёлым. Другой засмеялся, протянуто и страшно.

— Вы всё равно её не спасёте. Мы заберём всех, кого Мать захочет. И вас, и её.

Дарья вцепилась в руку Ульяны, ногти впились в кожу.

Сверху раздалось завывание, хриплое, неровное. Потом к нему присоединились другие голоса. Фанатики пели, но это не было похоже на песнь Есении. Там плавность, притягательность, а здесь гортанные выкрики, удары ног, ритм, больше напоминающий ярость, чем молитву. В их словах слышалось имя не Матери, а чего-то иного, скрытого за её образом.

— Оно проснётся, — выл один. — Оно выйдет из корней и пожрёт!

Жена Степана закрыла дочери уши, словно верила, что Полина слышит.

— Нету! Ушла! — крикнул один. — Старик не соврал! Найти! Она не могла уйти далеко!

Топот сапог направился к выходу. Снова треск. Голоса и шаги удалились, растворились в ночи. И снова наступила тишина. Ульяна сидела неподвижно, обнимая дрожащую женщину. Страх уходил, уступая место холодной, ясной злости и единственной мысли, что билась в голове, как пойманная птица, нужно выбираться.

Она осторожно высвободилась из объятий Дарьи и жестом показала ей сидеть тихо. На коленях, стараясь не производить ни звука, она проползла к дальней стене подпола, той, что выходила на задний двор. Она приложила ухо к сырым, трухлявым доскам. Снаружи доносились приглушенные крики, далекий, полного испуга женский визг, который тут же оборвался. Они были далеко. Она нащупала доски. Некоторые были влажными и податливыми. Фундамент здесь прогнил. Это был их единственный шанс. Ульяна развернулась, упершись руками в землю и собравшись с силами, ударила обеими ногами в самое ветхое место. Доски глухо ухнули, но выдержали. Еще раз. Послышался треск. Она ударила в третий раз, вложив в удар всю свою ярость и страх. Доски поддались, с треском вывалившись наружу, впуская в подпол клочок ночного неба и запах холодной травы.

Ульяна замерла, прислушиваясь. Никто не откликнулся на шум. Она осторожно просунула голову в образовавшийся пролом. Задний двор, заросший бурьяном, был пуст. Вдалеке, в центре деревни, метались отблески факелов. Она быстро, но аккуратно, отломила острые обломки досок, торчавшие из внешней стены, чтобы не пораниться, и забросила их внутрь подпола, не оставляя следов. Выглянув наружу еще раз, она убедилась, что путь свободен.

— Дарья, — прошептала она, вернувшись. — Есть выход. Нужно вытащить Полину.

Дарья, услышав ее, подползла к пролому. Надежда, пусть и слабая, придала ей сил.

— Я вылезу первой, буду принимать, — сказала Ульяна. — Ты подашь мне ее.

Выбравшись из узкого, пахнущего землей лаза, Ульяна тут же вжалась в холодную, шершавую стену дома. Ночной воздух после спертой духоты подпола был обжигающе свежим, и она на мгновение прикрыла глаза, жадно вдыхая его. Она тут же развернулась, присев на корточки у пролома, готовая помочь Дарье и принять у нее бесчувственное тело Полины. Она ждала, вслушиваясь в тишину заднего двора, в шелест сухой травы на ветру, и в голове уже выстраивался путь через заросший бурьяном огород, к темной полосе ивняка у реки, а там под прикрытием берега… И в этот момент сбоку дома, со стороны улицы, метнулся по земле оранжевый, дрожащий отсвет. Один, потом второй. Свет факелов сопровождался глухими, быстрыми шагами и обрывками злых голосов. Они не ушли как казалось, а обыскивали дворы. Ульяна замерла, превратившись в часть стены, ее сердце из размеренного набата перешло в судорожную, паническую дробь. Свет приближался. Длинные, уродливые тени от забора и старой яблони поползли по земле прямо к ее ногам. Все ее планы, вся ее выверенная логика рассыпались в прах. Что делать? Залезть обратно? Она бросила взгляд на черный провал позади себя. Забраться в эту темную, сырую могилу и слушать, как они ходят прямо над головой, как их сапоги проламывают половицы в доме? Это не спасение, это отсрочка казни. Они найдут лаз, рано или поздно. Бежать? Прямо сейчас сорваться с места и раствориться в темноте. Она была быстрой. У нее был шанс. Но мысль о Дарье и Полине, оставленных в подполе, обожгла ее стыдом, который был хуже страха. Бросить их значило предать не только их, но и саму себя, все то, чем она была. Помочь Дарье? Как? Вытащить их обеих сейчас, прямо под свет факелов? Медлительная, обезумевшая от горя женщина и бесчувственное тело девушки на руках, они станут легкой добычей. Их схватят прежде, чем они сделают и десять шагов. Каждый вариант был дорогой к смерти, своей или чужой

Глава 3

Выбор был сделан в то мгновение, как дрожащий свет факелов лизнул стену дома. Логика, опыт, все, чему Ульяна доверяла, уступило место одному древнему, как мир, инстинкту самки, защищающей чужое потомство. Она быстро наклонилась к темному проему.

— Не выходить, — прошептала она так быстро, что слова почти слились.— Залезь поглубже. Молчи.

Она не стала ждать ответа, но быстрый, испуганный шорох в подполе сказал ей, что ее услышали. Тогда, набрав в грудь ледяного ночного воздуха, она сделала единственное, что ей оставалось.

— Оставьте меня! — отчаянно крикнула Ульяна в ночь, и ее голос, полный неподдельного страха, разорвал тишину. Она не стала дожидаться, пока ее заметят. Она выпорхнула из тени дома, перемахнула через низкий, подгнивший забор, что отделял двор Степана от соседского, и побежала.

Ее крик подействовал, как брошенный в стаю волков камень. Из-за дома раздался яростный, торжествующий рев. Тяжелый топот сапог загремел по двору. Ульяна бежала, не разбирая дороги, держась освещенных участков, где свет от факелов и горящих в центре деревни костров выхватывал из темноты утоптанную землю. В тенях можно было налететь на брошенную телегу или провалиться в яму. Легкие горели, в ушах стучала кровь, и каждый вдох был рваным, болезненным хрипом. Она не оглядывалась, но слышала позади их тяжелое дыхание с хрипом, как у загнанных зверей. Их крики бессвязные, полные ярости и обещания жестокой расправы.

Она перепрыгнула через поленницу, едва не подвернув ногу. Мимо промелькнул чей-то двор, темный колодец, опрокинутая кадка. Деревня превратилась в полосу препятствий, в лабиринт, где за каждым углом ждала смерть. В висках стучало одно: только бы увести их дальше, только бы не вернулись к люку. Преследователи были близко. Один из них, более быстрый, почти нагнал ее.

— Мать зовёт! Не беги, она сама возьмёт тебя! — выкрикнул кто-то, и смех прокатился по улицам, дикий, ломающийся, будто ржание коня и визг свиньи слились в одно.

Она услышала его сопение за самой спиной. Не оборачиваясь, она резко свернула в узкий проулок между двумя избами. Он проскочил мимо. Раздался разочарованный вой. У нее было лишь несколько мгновений передышки. Она прижалась к холодной, сырой стене сруба, пытаясь унять бешено колотящееся сердце.

В свете факела, горевшего на главной улице, она увидела их лица. Это не были просто обезумевшие селяне. Их глаза горели лихорадочным, нечеловеческим огнем. На лице одного была вырезана уродливая, кровоточащая улыбка до ушей. Другой на бегу бил себя по груди камнем, и каждый удар сопровождался радостным, булькающим смехом. Они не были людьми, охваченными истерией. Они были жрецами жестокого, кровавого бога, и они с наслаждением исполняли его ритуалы. Один из них заметил ее. Он остановился, и его голова медленно повернулась в ее сторону. Ухмылка на его лице стала шире. Он не закричал, не позвал других. Он просто начал медленно, смакуя момент, идти к ней, поднимая тяжелый зазубренный серп.

Инстинкт снова взял верх. Ульяна оттолкнулась от стены и бросилась прочь, теперь уже без цели, без направления, просто подальше от этого взгляда. Она выбежала на окраину где впереди была только темнота леса. Там ее ждал другой ужас, тихий и древний. Но позади был ужас бегущий, кричащий, жаждущий ее крови. Выбора не было. Она не раздумывая, на последнем издыхании, бросилась с утоптанной земли улицы в ночной лес.

Ульяна мчалась по знакомой тропе, но ночью она казалась чужой. Лунный свет пробивался сквозь ветви, выхватывая отдельные куски дороги, и каждый раз казалось, что впереди стоит кто-то. Ветки хлестали по лицу, цеплялись за одежду, и каждый хруст под ногами отдавался эхом.

— Видишь? — донёсся сиплый голос сзади. — Она бежит к Матери! Она сама идёт туда!

— Гони! — откликнулся другой, и шаги ускорились.

Факелы между стволов двигались как огненные глаза, иногда вспыхивали и гасли, когда кто-то падал или ломал себе путь. Смех перекатывался по лесу, но он звучал так, будто голоса доносились с разных сторон, даже спереди. Она бежала вслепую, на ощупь, выставив вперед руки. Ветви хлестали по лицу, оставляя на коже горящие царапины. Колючие кусты цеплялись за одежду, пытаясь остановить, удержать ее. Корни, скрытые под слоем прелой листвы, вырастали из-под земли, и она несколько раз спотыкалась, чудом удерживая равновесие. Ночной лес превратился в настоящего, живого врага. В какой-то момент крики позади стали тише, глуше и, наконец, совсем стихли. Она бежала еще несколько минут, не веря в тишину, а затем, обессилев, рухнула на колени, привалившись к стволу огромной сосны. Она не в силах пошевелиться, глотая холодный воздух и слушала. Только ее собственное сбитое дыхание, стук крови в ушах и ночной шепот леса. Казалось, она наконец вырвалась из самого сердца кошмара, оказавшись в тишине и безопасности, позволила себе на мгновение прикрыть глаза, собираясь с силами. В следующий миг мир взорвался ослепительной белой болью. Что-то тяжелое и тупое ударило ее в висок сбоку, со стороны, откуда она не ждала нападения. В глазах потемнело, во рту появился привкус крови и меди. Тело, лишенное воли, обмякло. Она мешком повалилась на землю и покатилась вниз по крутому, заросшему папоротником склону оврага. Она ударилась плечом о камень, головой о корень, и это на мгновение вернуло ее в реальность. Голова кружилась, перед глазами все плыло, но животный инстинкт, заставляющий раненого зверя ползти в свою нору, был сильнее. Она поползла. Цепляясь за мокрую землю, за скользкие корни, она пыталась выбраться из этой низины, уползти дальше, в темноту. Адреналин, еще недавно гнавший ее через лес, иссяк. Мышцы не слушались, тело было ватным и чужим.

Она почти добралась до верха, ее пальцы уже нащупали край оврага, когда на ее запястье опустилась тяжелая, грубая рука. Вторая рука вцепилась ей в волосы, и ее с безжалостной силой рванули наверх, выволакивая из оврага, как пойманного зверя из капкана. Грубые руки вздернули ее на ноги. Голова раскалывалась от боли, мир плыл перед глазами, но она заставила себя сфокусировать взгляд. В неверном свете луны, пробивающемся сквозь облака, она увидела безумные, горящие фанатичным огнем глаза и оскал, полный гнилых зубов, на коже виднелись свежие, кровоточащие порезы в виде символов, напоминающих корни и щепки. Они не потащили ее обратно к поляне, откуда она прибежала. Они свернули в сторону, в самую чащу, где деревья стояли так плотно, что их ветви сплетались в сплошной черный потолок. Они тащили ее грубо, не заботясь о том, что ее ноги путаются в корнях, а ветви хлещут по лицу. Ульяна не сопротивлялась. Она знала, что сейчас это бесполезно. Она лишь пыталась запомнить дорогу, понять, куда ее ведут.

Вскоре земля под ногами пошла под уклон. Воздух стал холоднее, сырее, и к запаху пыльцы и тлена примешался новый запах мокрого камня и стоялой воды. Они вывели ее к старому и заброшенному карьеру, похожему на уродливый шрам, оставленный на теле леса. Здесь когда-то давно добывали камень, а теперь это была просто огромная, заросшая бурьяном и кустарником яма, на дне которой чернел вход в пещеру.

Ее не повели, ее практически столкнули вниз по осыпающейся, крутой тропе. Она несколько раз упала, ободрав руки о камни, но ее тут же рывком поднимали и тащили дальше. Из пещеры несло таким смрадом, что у нее снова подступила тошнота, смесь гнили, немытых тел, крови и все того же приторно-сладкого запаха. Вход в пещеру был узким, но за ним открывался огромный, гулкий зал. С низкого, давящего потолка свисали мокрые сталактиты, а единственный свет исходил от нескольких чадящих факелов, воткнутых в расщелины стен. Этот свет выхватывал из темноты уродливые, пляшущие тени и лица других отщепенцев, что сидели вдоль стен, раскачиваясь и бормоча что-то себе под нос.

Ее швырнули на каменистый, покрытый слизью пол в центре пещеры. Когда глаза немного привыкли к полумраку, Ульяна подняла голову и увидела их алтарь. Это было зрелище, от которого застывала душа. С потолка пещеры, пробив толщу камня и земли, свисали корни. Огромные, толстые, как удавы, они переплетались в один чудовищный, пульсирующий узел. Это были корни того самого дуба, что стоял на поляне. Здесь, в подземелье, они выглядели совсем иначе. Чёрные, покрытые светящимся в темноте бледным грибком, они напоминали обнажённые внутренности какого-то гигантского существа. И они не просто висели. На них были жертвы. Тела растерзанных животных, птиц, а в одном месте, в самом центре, в узел корней было вплетено человеческое тело. Оно было старым, иссохшим, но кошмар от этого не становился меньше. Корни проходили сквозь его грудную клетку, обвивали кости.

Из тени, отделившись от стены, к ней шагнул высокий, иссохший мужчина. Его лицо и руки были покрыты шрамами, один глаз почти не открывался. Он остановился над ней, глядя на нее сверху вниз.

— Есения молится коре, — прохрипел он, и его голос эхом разнесся по пещере. — Она смотрит на кожу, на оболочку. Она боится заглянуть внутрь. А мы не боимся. Мы знаем правду. — Он указал костлявым пальцем на узел корней над их головами. — Не дерево суть. А голод! Голод, что под ним. Почва, что требует плоти. Гниль, что порождает новую жизнь! Они хотят стать красивыми статуями. Мы хотим стать удобрением! И ты, знахарка… ты станешь лучшим подношением Великому Голоду за многие годы.

Дрожь, бившая её после погони, вернулась с новой силой, но теперь это был не адреналин, а глубокий мандраж от соприкосновения с абсолютным, вывернутым наизнанку безумием. Мужчина отошёл от неё на шаг и воздел руки. Его уродливая и огромная тень в свете факелов, метнулась по стенам пещеры, накрывая собой всех присутствующих.

— Братья! Сёстры! — его голос из хриплого шёпота превратился в гремящую проповедь. — Вы пришли ко мне, ищущие правды, и я показал вам её! Другие говорят вам о вечной жизни, о спасении души! — он презрительно сплюнул на пол. — Ложь! Душа это ваши грёзы, ваши страхи, ваша боль. Зачем спасать то, что приносит вам лишь мучения? Ваша кожа это мешок, набитый страхом и гниющими потрохами, и вы трясётесь над ним, будто это сокровище!

Толпа отщепенцев, до этого сидевшая в оцепенении, зашевелилась. Раздался одобрительный, утробный гул.

— Земля голодна! — выкрикнул кто-то из темноты.

— Верно! — подхватил лидер. — Земля голодна! Она единственная правда! Вы боитесь смерти? Глупцы! Вы боитесь единственного освобождения! Только умерев, вы перестаёте бояться. Только сгнив, вы становитесь частью чего-то великого и вечного. Не прекрасной статуей, как учит вас лгунья Есения, а работающей почвой! Смерть не конец! Это начало истинной работы!

Он говорил и его слова казалось, гипнотизировали толпу. Ульяна смотрела на их лица покрытые шрамами, но глаза горели огнём непоколебимой веры. Она видела, как двое отщепенцев втащили в центр пещеры мужчину из деревни, чьё лицо было искажено от страха. Он плакал и что-то бессвязно бормотал.

— Вот! — лидер указал на несчастного. — Он боится. Он цепляется за свою жалкую жизнь, за свои воспоминания, за свою боль. Он думает, что он, это его имя, семья, дом. Мы покажем ему, как освободиться.

Он подошёл к свисающим корням, зачерпнул пригоршню чёрной, липкой жижи с земли. Он подошёл к пленнику, которого держали двое, и грубо схватил его за волосы, запрокидывая ему голову.

— Не надо… прошу… — прохрипел мужчина.

— Тихо, — голос лидера стал почти ласковым, и от этого делалось ещё страшнее. — Это не наказание. Это дар. Ты на вкус попробуешь истину. Ты примешь в себя покой земли. Ты перестанешь бояться.

Он с силой засунул ему в рот ком земли, смешанной с гнилью. Мужчина закашлялся, его тело забилось в конвульсиях, он пытался выплюнуть грязь, но лидер держал его мёртвой хваткой, зажимая ему рот и нос. Ульяна смотрела на это с широко раскрытыми глазами, не в силах отвести взгляд. Её тошнило, но рвать было уже нечем. Она видела, как тело мужчины обмякло, как его борьба прекратилась. Лидер отпустил его, и он рухнул на пол, кашляя и задыхаясь. Но в его глазах, полных слёз и оцепенения, что-то изменилось. Они стали такими же пустыми, как у Полины. Проповедник вытер руки о штаны и медленно повернулся к Ульяне. В его глазах не было злобы, только фанатичная, жуткая уверенность в своей правоте. Он шагнул к ней.

— Теперь твоя очередь, знахарка, — прохрипел он. — Ты лечишь плоть, что обречена на гниение. Пора тебе самой узнать правду. Попробуй её на вкус.

Дрожь в теле Ульяны сменилась ледяным оцепенением. Она смотрела снизу вверх в горящие глаза лидера отщепенцев, и её разум, натренированный встречать смерть у постели больного, работал с отчаянной, холодной ясностью. Она видела его руку, зачерпнувшую пригоршню чёрной, липкой земли у корней. Она видела, как он приближается, и в этот миг поняла, что кричать или молить о пощаде бесполезно. Эти существа были глухи ко всему человеческому. Единственное, что у неё оставалось, это её воля.

Она стиснула зубы так, что заходили желваки. Когда его грязная, пахнущая прелью рука приблизилась к её лицу, она резко мотнула головой, пытаясь увернуться. Её движение было бесполезным. Двое фанатиков, стоявших позади, тут же навалились на неё, вжимая в каменистый пол. Один придавил коленом её спину, другой грубо схватил за волосы, запрокидывая её голову и фиксируя её в одном положении. Лидер опустился рядом с ней на колени. Его лицо было совсем близко, она чувствовала его смрадное, горячее дыхание.

— Не противься, знахарка, — прохрипел он, и в его голосе слышалось извращённое, жуткое сочувствие. — Это не боль. А освобождение.

Его пальцы, твёрдые, как дерево, впились ей в щёки, с силой разжимая челюсти. Она почувствовала острую боль в суставах. И затем он пропихнул ей в рот этот комок. Ужас был не в насилии, а в осязании. Сначала её языка коснулась тошнотворная, приторная сладость пыльцы и липкой пади. Затем горечь гнили, вкус сырой, мёртвой земли. Во рту было шершаво и склизко одновременно, она чувствовала, как зубы скрежещут о песок, как между ними застревают мелкие корешки и что-то твёрдое, похожее на осколок кости или хитиновый панцирь жука. Рвотный спазм подкатил к горлу, но она не могла даже кашлянуть. Его рука зажимала ей рот, а вторая сдавила нос, перекрывая дыхание. Он заставлял её проглотить.

В панике, на грани удушья, Ульяна поняла, что физически ей не вырваться и тогда её разум нашёл единственный выход. Она перестала бороться. Она расслабила мышцы шеи и заставила себя сделать судорожное, глотательное движение, какое делает человек, проглотивший горькое лекарство. Она позволила телу обмякнуть, изображая покорность, поражение. Лидер, почувствовав это, удовлетворённо хмыкнул. Его хватка ослабла. Он отпустил её и поднялся, глядя на неё сверху вниз.

— Вот, — провозгласил он, обращаясь к своим последователям. — Она приняла истину! Она наша!

Отщепенцы вокруг одобрительно, глухо завыли. Ульяна лежала на боку, отвернувшись от них, её тело сотрясал кашель. Она кашляла, задыхаясь, и под прикрытием этого кашля, пряча лицо в ладонях, языком выталкивала изо рта омерзительную грязь. Она осторожно, незаметно выплюнула склизкий комок в темноту под стеной, стараясь не издать ни звука. Во рту остался вкус тлена и унижения, на зубах скрипел песок. Когда она, всё ещё дрожа, подняла голову, то увидела, что лидер протягивает ей руку, чтобы помочь встать. В его глазах горел тот же огонь, но теперь к нему примешивалось нечто новое. Жуткое подобие отеческой гордости. И промедление было бы равносильно неповиновению. Она знала, что должна сыграть свою роль до конца. Подавив приступ отвращения, Ульяна вложила свою дрожащую ладонь в его. Его рука была твёрдой, как корень, и холодной. Он с силой, не требующей усилий, рывком поставил её на ноги. Она пошатнулась, но устояла. Теперь она стояла в центре этого круга безумцев, и они смотрели на неё уже не как на жертву, а как на новорождённую сестру. Их взгляды, полные экстатической пустоты, были едва ли не страшнее их ярости.

— Вставай, дитя, — прохрипел лидер, не выпуская её руки. Его голос гремел в гулкой тишине пещеры. — Страх твой смят. Плоть твоя познала истину. Здесь нет больше знахарки Ульяны. Здесь лишь сестра, готовая к работе. Я Савва, глас Великого Голода. А ты теперь, одна из нас.

Так вот как его зовут. Савва. Имя врезалось в её память. Она молча кивнула, опустив глаза, изображая смирение, которого не чувствовала. Её мозг лихорадочно искал выход, но его не было. Она была окружена.

— Истинная вера познаётся не в принятии, а в служении, — продолжил Савва, отпуская её руку. Он повернулся и указал на то место у свисающих корней, где они только что «крестили» другого пленника. Мужчина лежал на полу, свернувшись клубком, и тихо скулил, изо рта у него текла струйка грязной слюны.

— Он слаб. Его тело ещё помнит ложь старого мира. Иди. Помоги брату своему обрести покой.

Он приказывал ей. Это было испытание. Проверка её покорности. Ульяна на мгновение замерла. Все взгляды были прикованы к ней. Отказаться значило умереть. Согласиться, значило прикоснуться к этому безумию, стать его частью. Она медленно, на ватных ногах, сделала шаг к скулящему на полу человеку. Она видела его полные слёз глаза. Она видела грязь на его губах. Савва и его последователи смотрели на неё, ожидая. Она должна была что-то сделать. Что-то, что убедит их в её преданности. Она опустилась на колени рядом с мужчиной, и её рука потянулась к его лицу, не зная, принесёт она утешение или станет инструментом в этом кошмаре.

Глава 4

Мужчина лежал на боку, свернувшись, как побитая собака, и от него пахло страхом и землёй. Её руки, привыкшие нести исцеление, показались ей чужими и бесполезными. Что она должна была сделать? Успокоить его тихим словом, пока его душа окончательно не покинула тело? Оттащить его к корням, как мешок с требухой? Она смотрела на его дрожащую спину, и её пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Она не могла. Нутро её, вся её суть целительницы, восставала против этого приказа. Она замерла, парализованная выбором, где каждое действие было чудовищным. Её бездействие не осталось незамеченным. Савва, наблюдавший за ней с холодным любопытством, издал звук, похожий на разочарованный вздох.

— Эх, знахарка… — пророкотал он, и в голосе его слышалась насмешливая жалость. — Твои руки привыкли штопать рваную плоть. Ты не понимаешь, что истинное исцеление, это полный распад.

Он шагнул вперёд, его огромная тень накрыла и Ульяну, и пленника. Он грубо, одной рукой, схватил мужчину за шиворот и поволок его к подножию корней, как охотник тащит убитую дичь. Пленник не сопротивлялся, он лишь тихо скулил. Савва подтащил его к тому месту, где из узла чёрных, пульсирующих корней зияла свободная расщелина. Он действовал без злобы. Он работал. Спокойно, методично, как плотник, подгоняющий одну деталь к другой. Он примерил тело мужчины к расщелине в корнях. Плечо не проходило. Тогда Савва упёрся коленом в спину несчастного и с силой надавил. Раздался мокрый, отвратительный хруст ломаемой ключицы. Мужчина коротко взвизгнул, и визг тут же оборвался. Теперь тело было более податливым. Савва с усилием начал вплетать его в древесную плоть, подсовывая руки и ноги под толстые отростки, вжимая торс в тёмную, влажную древесину.

— Ваше тело долг. — говорил он вполголоса, скорее для Ульяны, чем для остальных. Его голос был спокоен, почти медитативный на фоне того, что творили его руки. — Долг перед землёй, что нас вскормила. Мы берём у неё всё, воду, пищу, саму жизнь. А когда тело изнашивается, мы должны вернуть его. Со всем, что накопили внутри. Это справедливо. Он не умирает. Он… возвращается к работе.

Когда он закончил, тело мужчины было уже частью чудовищного алтаря. Его голова безвольно свешивалась, а один из тонких, молодых корешков уже обвили вокруг его шеи, будто любопытный змеиный язык. Савва вытер руки о штаны, испачканные в земле и крови, и медленно повернулся к оцепеневшей Ульяне. Он подошёл и остановился прямо перед ней.

— Видишь? Всё просто. Это самый лёгкий вопрос. Отдать то, что тебе никогда не принадлежало, — он говорил тихо, почти отечески, но от этого голоса по коже бежал мороз. — Ничего. Ещё научишься.

Он помолчал, давая словам впитаться, а затем добавил, и в глазах его сверкнул холодный, хищный блеск.

— А если нет, будешь следующей.

Ульяна заставила себя дышать. Медленно, ровно, как учила её бабка, когда приводила на первые роды. Паника враг, она мутит разум и отнимает силы. А и то, и другое было ей сейчас нужно как никогда. Она смотрела на протянутую руку Саввы, на его горящие глаза, и понимала, что играет в игру, правил которой не знает. Она приняла его руку. Он рывком поставил её на ноги, и она, изображая покорность, опустила голову. Но её мозг лихорадочно работал, анализируя, сопоставляя.

— Я… я хочу понять, — произнесла она тихо, её голос намеренно дрожал, как у напуганной послушницы. — Ты говоришь, голод. Истинная работа. А жрица Есения говорит о вечной жизни, о покое. Как правда может быть разной?

Её вопрос, логичный и взвешенный, прозвучал в этой пещере полной диссонансом. Савва, ожидавший от неё молчаливого принятия, нахмурился. Его фанатичный пыл на мгновение сменился холодным, оценивающим прищуром. Он увидел, что её разум не сломлен.

— Понять? — прошипел он, делая шаг к ней, и толпа отщепенцев за его спиной угрожающе зашевелилась. — Ты всё ещё пытаешься понять разумом, знахарка? Разум клетка из костей, в которой бьётся испуганная птица твоего страха! Истину не понимают, её чувствуют!

Он занёс руку для удара, и Ульяна поняла, что у неё есть лишь одно мгновение, чтобы спасти себя.

— Нет! — она вскинула руки, выставляя ладони. — Я хочу понять твоими глазами! Её слова сладкая ложь, красивые сказки для детей, что боятся темноты. А твоя правда… она честная. Она горькая и острая, как земля. Я хочу этой правды, но я слаба! Я всю жизнь лечила плоть, а ты учишь от неё избавляться. Научи меня видеть так, как видишь ты!

Её слова, полные отчаянной, мастерской лести, попали в цель. Ярость на лице Саввы сменилась выражением презрительного превосходства. Он опустил руку.

— Она плетёт сказки, потому что сама из этой деревни. Она родилась на этой гнилой земле, но боится её до дрожи в коленках! — он говорил громко, уже не для Ульяны, а для всей своей паствы. — Она строит из себя жрицу, обвешалась побрякушками и водит хороводы, чтобы задобрить то, чего не понимает! Она пытается говорить с бурей, как с домашней собачкой!

Он начал ходить по пещере, его голос гремел, отражаясь от мокрых стен.

— Я пришёл сюда, когда здесь ещё не было ни песен, ни танцев. Я просто гнал зверя через перевал, а нашёл… тишину. И в этой тишине я услышал его. Настоящий голос. Не шёпот дерева, а гул самой земли! Голод! Он был здесь всегда! А эти… эти деревенские, — он с отвращением сплюнул, — они пытаются его нарядить в красивые одежды, назвать Матерью, задобрить ленточками! Они боятся признать, что мы лишь пища!

С каждым словом его ярость нарастала. Он больше не смотрел на Ульяну. Он смотрел на своих последователей, и глаза его горели.

— Они прячутся в своих домах! Они слушают её ложь и думают, что их обойдёт стороной! Но земля ждёт! Корни хотят пищи! Голод не будет ждать, пока они натешатся своими танцами!

Он резко остановился и развернулся к выходу из пещеры, вскинув руку.

— Хватит сидеть! Ночь ещё молода, а работа не ждёт! Идите! Тащите сюда тех, кто ещё прячется! Приведите мне тех, кто не понял! Приведите мне ещё избранных!

Толпа отщепенцев взорвалась диким, радостным рёвом. Они вскакивали, хватая своё примитивное оружие из дубин, заточенные колья, серпов. Через мгновение они уже выбегали из пещеры, словно свора голодных псов, выпущенная на охоту. Ульяна осталась стоять посреди пещеры, одна, под пристальным взглядом Саввы и двух его молчаливых телохранителей, что застыли у входа, как каменные истуканы. Она заставила себя выпрямить спину, не показывать дрожь в коленях. Она знала, что сейчас каждое её движение, каждый вздох рассматривают под лупой.

Савва медленно, с ленцой хищника, который знает, что жертва никуда не денется, подошёл к огню. Он помешал палкой угли, отчего сноп искр взлетел к тёмному потолку. Он не смотрел на неё, но Ульяна чувствовала его взгляд каждой клеткой кожи.

— Что застыла, знахарка? — его голос был обманчиво спокоен, но в нём слышался гул. Он повернул голову, и его глаза впились в неё. — Братья пошли на святое дело. Собирать жатву для Великого Голода. А ты сидишь. Чего ждёшь?

Он сделал шаг к ней, и его лицо исказилось в злой, предвкушающей ухмылке.

— Или желаешь прямо сейчас стать частью этой жатвы? Стать кормом для корней?

Ульяна смотрела в его горящие, безумные глаза, и её разум, обожжённый страхом, работал с лихорадочной скоростью. Она видела перед собой два пути, и оба вели к смерти. Первый, отказаться, проявить непокорность здесь и сейчас и тогда её без лишних слов вобьют в землю, как того несчастного, что скулил у корней. Второй путь, согласиться остаться, играть роль покорной послушницы, ждать, пока её бдительность усыпят, и тогда, в один из ритуалов, стать главным подношением. Оба пути были ловушкой. Но его вопрос, его угроза, неожиданно открывали третий путь. «Идти на охоту». Уйти из этой душной, пахнущей смертью пещеры. Выйти наружу, в ночной лес. Да, там опасность, там его люди. Но там была и тьма. Были деревья, овраги, шанс затеряться, сбежать. Это был отчаянный, почти невозможный шанс, но он был единственным.

Она изобразила на лице именно тот ужас, который он ожидал увидеть. Она затрясла головой, отползая от него на шаг, её глаза были широко раскрыты.

— Нет… нет… — пролепетала она, и страх в её голосе был совершенно искренним. — Я пойду. Я пойду с ними. На охоту.

Савва смотрел на неё мгновение, оценивая. Он увидел сломленную, перепуганную женщину, выбравшую подчинение вместо быстрой смерти. Он удовлетворённо хмыкнул. Его извращённая вера требовала не мёртвых тел, а сломленных душ.

— Поздно, — бросил он. — Братья уже ушли. Жатва началась без тебя.

Сердце Ульяны рухнуло. Ловушка захлопнулась. Но Савва ещё не закончил. Он оглядел пещеру, и его взгляд остановился на одном из двух телохранителей, что остались с ним. Это был широкоплечий, звероподобный мужчина с тусклыми, как у быка, глазами.

— Богдан, — позвал Савва. — Ступай. Доведи начатое до конца. Те, что прячутся в доме мельника, они следующие. Возьми знахарку с собой.

Он снова посмотрел на Ульяну, и в его глазах блеснула хитрая, жестокая искра.

— Посмотришь, как вершится наша правда. Присмотришься к работе. А ты, Богдан, — он повернулся к своему соратнику, — присмотри, чтобы новая сестра не заблудилась в лесу. Если заблудится, принеси мне её голову. Корни не любят ждать.

Богдан молча кивнул и подошёл к Ульяне. Выхода не было. Шанс, который на мгновение блеснул перед ней, оказался ещё одной ловушкой. Теперь ей предстояло не просто сбежать. Ей предстояло сбежать от личного надсмотрщика, который вёл её на кровавое дело, чтобы преподать урок веры. Богдан поволок её к выходу из пещеры. Она обернулась и в последний раз увидела Савву, который сидел у огня, погружённый в свои мысли, как тёмное божество в центре своего собственного, рукотворного ада.

Богдан тащил её за плечо, как упрямую скотину. Его хватка была железной, а сам он шёл через ночной лес с грубой уверенностью хозяина, не боясь ни темноты, ни скрытых в ней тварей. Ульяна почти не сопротивлялась, позволяя ему вести себя. Она смотрела не вперёд, а по сторонам, отмечая всё от толщины деревьев, за которыми можно было бы скрыться; овраги, в которые можно было бы соскользнуть; камни, что лежали на земле. Она видела смерть много раз, она держала умирающих на руках, закрывала им глаза. Но её руки никогда не отнимали жизнь. Мысль о том, что придётся это сделать, была такой же тошнотворной, как и причастие землёй, но инстинкт выживания кричал, что другого выбора у неё нет.

Они вышли из леса на улицу, где стоял самый добротный дом в деревне, что был домом мельника, жилище Есении. Он был тих. Есения и её последователи, очевидно, всё ещё были на поляне, проводя свой безумный ритуал. Богдан усмехнулся, предвкушая лёгкую добычу. Для него это было просто работой. Он подтащил Ульяну к массивной дубовой двери.

— Сейчас посмотришь, как мы собираем жатву, — прохрипел он, отпуская её плечо. — Смотри и учись. Он повернулся к двери спиной, готовясь ударить в неё плечом и вынести вместе с косяком. Его внимание было полностью сосредоточено на преграде. Спина, широкая и беззащитная, была в одном шаге от неё. Это был тот самый миг. Шанс, которого могло больше не быть. Рука Ульяны медленно, почти без её воли, скользнула к поясу. Пальцы нащупали знакомую, гладкую рукоять ножа. Она видела не спину фанатика. Она видела смерть, которую можно было остановить. Она вытащила нож. Лезвие холодно блеснуло в лунном свете. Вложив в удар всю свою силу и отчаяние, она шагнула вперёд и вонзила нож ему под рёбра, снизу вверх, целясь туда, где, как она знала, находится бьющееся сердце.

Нож вошёл глубоко, но Богдан был огромен и полон фанатичной ярости. Он не упал. Он издал рёв, в котором смешались боль и изумление, и развернулся, вырывая нож из её руки. Удар его кулака отбросил её на стену сруба. Голова ударилась о брёвна, и мир на мгновение потемнел. Она видела его силуэт на фоне звёздного неба. Он шёл на неё, чтобы убить, медленно, смакуя момент. Ульяна отползла в сторону, её рука шарила по земле в поисках хоть чего-нибудь. Пальцы наткнулись на что-то твёрдое и тяжёлое. Камень. Гладкий, увесистый, размером с её кулак.

Он навис над ней, его рука уже тянулась, чтобы схватить её за горло. Она, собрав последние силы, ударила камнем ему в колено. Раздался хруст. Он взвыл и пошатнулся, оседая на одно колено. Этого было достаточно. Она вскочила и, прежде чем он успел опомниться, обрушила камень ему на голову. Снова. И снова. Она била с животной яростью, не видя ничего, кроме искажённого от боли лица, слыша только влажные, чавкающие звуки ударов и своё собственное, рваное дыхание. Когда всё кончилось, она стояла над ним, тяжело дыша. Её руки, её лицо, её одежда были в его крови. Она посмотрела на свои ладони, на камень, который всё ещё сжимала в руке. Это были не руки целительницы. Это были руки убийцы. Она отбросила камень, и её снова вырвало, на этот раз от ужаса перед самой собой. Она убила. Собственноручно. И это было так же грязно, кроваво и отвратительно, как и всё в этой проклятой деревне. Кровь на руках Ульяны высыхала, стягивая кожу. Она не пыталась её стереть. Это было клеймо, напоминание о том, через какую черту она только что перешагнула. Шок отступил, вытесненный холодной, звенящей пустотой, в которой осталась лишь одна цель, вернуться к Дарье. Она оставила тело Богдана в тени дома мельника, как уродливый трофей, и скользнула в темноту.

Деревня превратилась в охотничьи угодья. Ульяна двигалась не по улице, а огородами, перелезая через низкие заборы, прячась за поленницами и заброшенными сараями. Она стала тенью. Весь её мир сузился до слуха. Каждый далёкий крик, каждый треск горящего дома, каждый пьяный, торжествующий вой отщепенцев заставлял её замирать, вжиматься в землю, превращаясь в камень. Воздух был густым от дыма и запаха страха.

Она почти добралась до середины пути, когда услышала приближающиеся шаги и голоса. Она тут же нырнула в узкий проход между баней и дровяным сараем, затаившись в колючих зарослях крапивы. Мимо, по двору, прошли трое. В свете их факела она разглядела как один тащил за собой вилы, на которые была насажена голова деревенского. Другой что-то жевал, и по его бороде стекало тёмная слизь. Третий, самый молодой, бормотал себе под нос обрывки проповеди Саввы.

— …ибо плоть есть долг, а долг нужно вернуть, — говорил он, спотыкаясь. — Вернуть земле...

Они прошли мимо, даже не заглянув в её сторону. Ульяна дождалась, пока их шаги затихнут, и только тогда позволила себе выдохнуть. Она двинулась дальше.

Следующий двор стал для неё настоящим испытанием. Дверь в избу была выбита, из проёма лился тусклый свет, внутри горел брошенный на пол факел. Любопытство, профессиональная привычка знахарки всё знать, пересилило страх. Пригнувшись, она заглянула в окно. Отшатнувшись, зажимая рот, чтобы не закричать, внутри была вся семья кузнеца. Сам он лежал у порога, его огромное тело было почти разрублено пополам собственным топором. Его жена и двое маленьких детей сидели за столом. Они были мертвы. Их усадили, как для ужина, но вместо еды перед ними на столе, на деревянных досках, лежали их собственные, вырезанные и поднесённые им внутренности. Это не было просто убийством. Это был ритуал. Жуткая, омерзительная инсталляция, созданная безумцами во славу своего голодного бога.

Ульяна отползла от окна, её снова начало тошнить, но желудок был пуст. Она заставила себя двигаться. Страх теперь был её спутником, холодным и тяжёлым, как труп на плечах. Она видела и другие следы их «охоты». Тело девушки, повешенное на воротах на её же собственных косах. Старика, прибитого кольями к земле в центре его же огорода, будто пугало. Отщепенцы не просто убивали. Они творили, создавали свои страшные идолы из плоти и крови, помечая деревню своей верой.

Наконец, она увидела знакомый дом Степана. Он стоял тёмный и, на первый взгляд, нетронутый. Дверь была выбита, но внутри царила тишина. Она не рискнула входить через неё. Обогнув дом, она нашла пролом в фундаменте, который сделала сама. Он казался ей теперь порталом в единственный безопасный мир. Она заглянула внутрь.

— Дарья, — прошептала она в темноту так тихо, как только могла. Тишина. — Дарья, это я, Ульяна, — повторила она, и её сердце сжалось от страха. Что если они вернулись? Что если она опоздала? Она пролезла внутрь, в знакомую, пахнущую землёй темноту подпола. Она ничего не видела, но слышала. Тихое, прерывистое дыхание. И ещё один звук. Тоненький, едва слышный, похожий на жужжание шмеля. Кто-то в углу монотонно, без слов, напевал ту самую мелодию из леса. Ульяна лихорадочно достала из котомки кремень и кресало. Руки её дрожали, но не от страха, а от ярости, поднимающейся изнутри. Она чиркнула несколько раз. Наконец, сухой мох, который она всегда носила с собой, вспыхнул робким, жёлтым огоньком. Она поднесла его к фитилю маленькой восковой свечи, и дрожащий свет вырвал из темноты страшную картину.

Полины не было. Место, где она лежала, было пусто, лишь сбитые в ком грязные тулупы. А в углу, привалившись к сырой земляной стене, сидела Дарья. Она была жива, но едва ли это можно было назвать удачей. Её лицо превратилось в сине-багровый отёк, из разбитой губы текла кровь. Одна рука безвольно висела вдоль тела под неестественным углом. Она пыталась прижать её к себе здоровой рукой, и при каждом вдохе из её груди вырывался сдавленный хрип. Увидев Ульяну, она не обрадовалась. В её глазах была лишь бездонная, чёрная пустота.

— Тихо, тихо, это я, — Ульяна быстро подползла к ней, отставляя свечу. — Дай посмотреть. Где болит?

— Везде, — прошептала Дарья, и шёпот её был похож на шелест сухих листьев. — Везде…

— Что случилось? Где Полина?

Дарья медленно покачала головой, слёзы беззвучно катились по её разбитому лицу. — Она… проснулась, — выдавила она. — Просто открыла глаза и встала. Я к ней… хотела удержать. А она… она даже не посмотрела на меня. Я пыталась снова и снова остановить её, хватала за ноги. Она сломала мне руку. Вот так, просто, как сухую ветку. А потом ушла.

— Куда ушла?

— Наверх. Я слышала, как она отодвинула сундук. Вышла и всё. Наверное, туда… к ним… на их шабаш, — она зашлась в тихом, беззвучном плаче.

Ульяна действовала быстро, её разум был холоден и ясен. Сочувствие придёт потом, сейчас нужно было работать. Она разорвала на полосы край своей нижней рубахи.

— Рука сломана. Рёбра, возможно, тоже. Я сейчас перевяжу руку, чтобы не двигалась. Дыши ровно, неглубоко. Слышишь меня, Дарья?

Женщина слабо кивнула. Пока Ульяна делала тугую, импровизированную перевязь, фиксируя сломанную руку, её мозг просчитывал варианты. Дарья в таком состоянии не боец. Передвигаться она сможет с трудом, медленно. Вывести её из деревни сейчас, когда по ней рыщут отщепенцы, было самоубийством. Полина же, околдованная и полная чужой, тёмной силы, сейчас была где-то там, на поляне.

Ульяна закончила перевязь. Она усадила Дарью поудобнее, укрыла её тулупом, оставила рядом флягу с водой. Она посмотрела в измученное лицо женщины.

— Я не могу тебя сейчас вывести, — сказала она тихо, но твёрдо. — Ты не дойдёшь. Они найдут нас в первые же десять шагов.

Дарья не ответила. Она не спорила, не умоляла, не предлагала оставить её. Она просто сидела, прислонившись к холодной земляной стене, и смотрела в одну точку на полу. Ульяна проследила за её взглядом. Прямо под потолочными досками, там, где закончилась недолгая битва Степана, образовалась маленькая, тёмная лужица. Сверху, с щели между досками, медленно, с гулким шлепком падала капля. Кровь её мужа, просачивающаяся сквозь пол их дома. Дарья смотрела на это, и её лицо было абсолютно пустым, как у Полины. Слёзы высохли. Шок прошёл. Осталось только выжженное дотла горе.

— Он… он сундук этот сам делал, — прошептала Дарья, её голос был чужим и скрипучим, как несмазанная дверь. — Говорил, Полине в приданное… Крепкий, на века. Вот и пригодился…

Она замолчала. Ульяна тоже молчала, давая ей выговориться.

— А Полинка… она ягоды любила. Лесные. Говорила, что у Матери они слаще всего. Я и не думала… думала, детские сказки. Всегда же ходили к тому дубу, ленточки вязали. Чтобы урожай был, чтобы дети не болели. Обычай… А оно вот как обернулось…

Ульяна слушала её вполуха. Часть её, впитывала детали. Другая, та, что была просто уставшей, напуганной женщиной, смотрела на пролом в стене. Там была свобода. Мысль была простой, ядовитой и соблазнительной. Да на какого ляда ей всё это сдалось? Степан мёртв. Его просьба мертва вместе с ним. Я могу уйти прямо сейчас. Проскользнуть в эту дыру и исчезнуть в лесу. Отщепенцы ищут добычу в деревне, им не до беглянки в чаще. К утру я буду уже у перевала. Никто никогда не узнает. Зачем мне рисковать своей жизнью ради сломленной вдовы и девчонки, в которой уже и человеческого-то не осталось? Ради деревни, которая сама с радостью лезет в пасть к чудовищу?

Она почти подалась этому чувству. Встать и уйти. Стереть эту деревню из памяти, как дурной сон. Но её разум тут же возразил. Куда бежать? Ночью, без тропы, по лесу, кишащему фанатиками? Без припасов, с наполовину пустой котомкой? Это не побег, это другой способ умереть от холода, голода или случайного копья в спину. Это первое. Второе хворь. Она никогда не видела ничего подобного. Это не порча, не сглаз, не безумие. Это… нечто иное. Методичное, целенаправленное, почти разумное. Уйти сейчас значит признать своё поражение. Знахарка, сбежавшая от неведомой болезни, это не знахарка, а трусиха. И третье… Полина. Она ключ. Она не просто больна, она симптом, живое проявление этой заразы. Понять её значит понять и то, как с этим бороться.

Нет. Она не будет спасать эту деревню. Она закончит свою работу. Её позвали излечить хворь. И она поставит диагноз, даже если для этого придётся вскрыть этот гнойник до самого дна. Ульяна выдохнула. Решение было принято. Она подсела ближе к Дарье.

— Мне нужно, чтобы ты говорила, — её голос был спокоен, но в нём появилась сталь. — Смотри на меня, Дарья. Хватит слёз. Они не помогут. Мне нужны факты. Когда это началось? Не с Полиной. Со всей деревней. Что было первым? Кто был первым?

Дарья подняла на неё мутный взгляд.

— Есения… — прошептала она. — Всё с неё началось. Прошлой осенью, после засухи.

— Рассказывай, — приказала Ульяна. — Рассказывай мне про Есению. С самого начала. Каждую деталь.

Глава 5

Свеча, которую зажгла Ульяна, была маленькой, дорожной. Она давала совсем немного света, которого, однако, хватало, чтобы видеть лицо Дарьи, блестящее от слёз, и тёмное, влажное пятно на потолке, откуда больше не капало.

Дарья медленно кивнула. Её взгляд был устремлён в пустоту.

— Она всегда была… не как все, — тихо начала Дарья. — Дочь мельника, самая завидная невеста в деревне, а женихов от себя гнала. Всё в лес ходила. Не за грибами, не за ягодами. Просто бродила там часами. Люди говорили, что она с лешим знается, как и бабка её, старая Афимья, что знахаркой у нас была до тебя… Царствие ей небесное.

Ульяна слушала, затаив дыхание. Имя старой знахарки было ей знакомо. Она слышала о ней на торжках от других целителей. Говорили, сильная была ведьма.

— Прошлой осенью беда пришла, — продолжала Дарья. — Засуха. Земля потрескалась, колодцы высохли. Скотина падала. Мы молились в часовне, свечки ставили. Всё без толку. Отчаяние на людей нашло, злоба. Начали друг на друга коситься, мол, кто порчу навёл. И вот тогда Есения и вышла к людям. Сказала, что мы не тем молимся. Что старый Бог под землёй спит, а мы его забыли.— Дарья замолчала, переводя дыхание. — Она не кричала, не пугала. Говорила тихо, красиво. О том, что нужно вспомнить дольнюю память, как бабки наши делали. Говорила, что Дерево-Мать, дуб наш старый, обиделось на нас за пренебрежение. И что его нужно не просить, а кормить, поить, уважить. И тогда оно и землю напоит. Сначала над ней смеялись. А потом она собрала нескольких баб, самых отчаявшихся, и повела их ночью к дубу. Без мужиков. Взяли последнее молоко, что в деревне оставалось, последний мёд с пасеки. Вылили всё под корни. Вплели в ветки белые ленты, наговаривая что-то шёпотом. Я сама не видела, рассказывали. А наутро… наутро пошёл дождь.

Она посмотрела на Ульяну, и в её пустых глазах на миг блеснуло воспоминание о том чуде.

— Не ливень, нет. Тихий, мелкий, благодатный дождь. Он шёл целый день. И все поверили. Все, как один. Понесли к дереву кто что мог. И дела пошли на лад. Земля отмякла, скотина пить начала. Есения стала для всех спасительницей.

— А потом начались «избранные»? — спросила Ульяна.

— Потом, — кивнула Дарья. — Зимой. Когда Лидка, дочка бобыля, захворала. Есения сказала, что Мать требует не только даров, но и служения. Что она может забрать хворь, но заберёт и человека, чтобы сделать его вечным. Родители отдали Лидку. А потом и другие… Они верят, Ульяна. Они искренне верят, что спасают своих детей, отдавая их в вечное служение. Они боятся, плачут, но отдают.

Дарья замолчала, обессиленная рассказом. Ульяна сидела неподвижно. Картина прояснялась. Голод, страх и одно удачное совпадение, подкреплённое харизмой и, возможно, старыми знаниями. Но чего-то не хватало.

— А бабка её, Афимья? — спросила Ульяна. — Что с ней стало?

Дарья вздрогнула.

— Умерла, — прошептала она. — Как раз перед засухой. Нашли её в доме, сидела в кресле, будто уснула. А все травы её, все книги, все мешочки… пропали. Есения сказала, что это Мать её к себе призвала, за знаниями. А люди… люди побоялись спорить. Дом её так и стоит, заколоченный. Никто туда не ходит. Боятся.

Рассказ Дарьи повис в тяжёлом, спертом воздухе подпола. Свеча оплыла, и её пламя, догорая, бросало на стены дёрганые, панические тени. Ульяна почувствовала, как по спине пробежал холодок, но на этот раз не от страха, а от догадки. Картина прояснялась, и в центре её была не чудовищная Мать-Дерево и не безумный пророк Савва. В центре была хитрая, властолюбивая девушка Есения и наследство её покойной бабки. Там, в заколоченном доме старой знахарки Афимьи, хранился ответ. Не в корнях, а в кореньях. Не в шёпоте леса, а в записях. И в этом источнике могло быть и противоядие.

Эта мысль, ясная и холодная, придала Ульяне сил. Теперь у неё был план. Был путь. Но тут же этот путь упёрся в почти непреодолимое препятствие. Она посмотрела на Дарью. Женщина сидела, обессиленно прислонившись к стене, её била мелкая дрожь. Сломанная рука, возможные переломы рёбер, потеря крови и глубочайший шок. Оставлять её здесь, в этом сыром, холодном подполе, где в воздухе висели споры плесени и отчаяния, было равносильно медленному убийству. Раны воспалятся, начнётся горячка, и через пару дней она умрёт.

Ульяна снова прокрутила в голове варианты. Вывести её из деревни? Невозможно. Дарья не пройдёт и сотни шагов. Тащить её на себе? Это верная гибель для обеих. Остаться здесь, ухаживая за ней? Но сколько у них времени, пока отщепенцы не вернутся, чтобы обыскать дом тщательнее? Или пока кто-то из людей Есении не заметит взломанную дверь? Нет. Нужно было двигаться. И нужно было найти другое, более безопасное и сухое укрытие.

— Дарья, — голос Ульяны был мягким, но настойчивым. — Мы не можем здесь оставаться. Эта сырость тебя доконает раньше, чем они.

Женщина не ответила, лишь посмотрела на неё мутным, безразличным взглядом.

— Мне всё равно… — прошептала она.

— Нет, не всё равно, — Ульяна подсела ближе, заглядывая ей в глаза. — Ты нужна мне. Ты единственная, кто знает эту деревню, кто может отличить правду от лжи. Я пойду в дом Афимьи, но мне нужно, чтобы ты была в безопасности и в тепле. Подумай. Есть здесь заброшенный сарай? Пустой дом? Где есть сеновал?

Дарья на мгновение задумалась, её мозг с трудом ворочал застывшие шестерёнки памяти.

— Коровник… — наконец произнесла она. — Старый. За домом старосты. Его семью… забрали первой. Туда никто не ходит. Там на втором ярусе сено осталось с прошлого года.

Это был шанс. Рискованный, но шанс.

— Ты дойдёшь? — спросила Ульяна. — Это недалеко? Я поведу.

Дарья медленно, с трудом кивнула. Ульяна достала из котомки небольшой пузырёк с тёмной жидкостью.

— Выпей. Это настойка ивовой коры с маком. Боль притупит и сил немного придаст.

Она помогла Дарье выпить горькое лекарство. Затем она начала готовиться к их короткому, но смертельно опасному путешествию. Она потушила свечу, снова погружая подпол во мрак.

— Сейчас мы немного подождём, — прошептала Ульяна в темноту. — Самое тёмное время, перед рассветом. Охотники устанут, их бдительность притупится. Тогда и пойдём. А пока молчи и слушай ночь.

Время в подполе затянулось. Ульяна не знала, сколько они просидели в темноте, час или три, но ночь снаружи изменилась. Далёкие крики стихли, сменившись редким, тоскливым воем собаки, который тоже вскоре оборвался. Деревня не уснула. Она замерла, обессиленная ночной резнёй. Настало то самое предрассветное затишье, когда ночные хищники уже сыты, а дневные ещё не проснулись. Самое тёмное и самое тихое время.

— Пора, — прошептала Ульяна. Она помогла Дарье подняться. Женщина двигалась неуверенно, её лицо в темноте было бледным пятном. Каждый вздох давался ей с трудом. Выбраться из пролома было настоящей пыткой. Ульяна вылезла первой и, встав на колени, буквально вытащила, вытянула за собой ослабевшую Дарью. Та закусила губу, чтобы не застонать, когда бок с поломанными рёбрами продирался сквозь острые обломки досок. Наконец, они обе оказались снаружи, в мокрой от росы траве, дрожа от холода и напряжения.

Они двигались, как две тени, прижимаясь к заборам и стенам домов. Ульяна шла впереди, одной рукой поддерживая Дарью, другой не отпускала рукоять ножа. Она стала глазами и ушами для них обеих. Шаг. Остановка. Прислушаться к шелесту ветра, к скрипу старой ставни. Ещё шаг. Они пересекли чей-то огород, и ноги их утопали в мягкой, перекопанной земле. Из одного из тёмных домов донёсся тихий детский плач, и Ульяна замерла, прижав Дарью к земле, пока он не стих. Улица была пуста, но она чувствовала, что это не так. Она видела тёмные, зловещие силуэты убитых, оставленных там, где их настигла охота. Она видела отблеск далёкого, догорающего костра. Деревня превратилась в поле битвы после сражения, усеянное телами и страхом.

Путь к коровнику старосты показался им вечностью. Это было старое, покосившееся строение на самой окраине, почти у кромки леса. Дверь, к счастью, была не заперта, а лишь прикрыта на простую щеколду. Она поддалась с оглушительным, как им показалось, скрипом. Они скользнули внутрь. Здесь было тише. Стены глушили звуки ночной деревни, и эта тишина давала иллюзию безопасности.

— Наверх, — прошептала Ульяна, указывая на шаткую деревянную лестницу, ведущую на сеновал. — Там будет теплее. Подъём был медленным и мучительным. Ульяна толкала Дарью снизу, а та, цепляясь за перекладины здоровой рукой и кусая губы, чтобы не стонать от боли, медленно, ступенька за ступенькой, ползла вверх. Когда голова Ульяны показалась над краем сеновала, она ожидала увидеть лишь темноту и горы старого сена. Вместо этого она услышала резкий, испуганный вздох и увидела, как из темноты в её сторону метнулся блеск от металла вилы. Она замерла, не смея пошевелиться.

— Стой, где стоишь, — раздался из темноты дрожащий мужской шёпот. — Кто такие?

— Свои, — тихо ответила Ульяна, не делая резких движений. — Из деревни. У нас раненая.

Из сена, в дальнем углу, медленно поднялись несколько тёмных фигур. Мужчина с вилами, женщина, державшая в руках тяжёлый серп, и ещё пара силуэтов за их спинами.

— Дарья?.. Жена Степана? — недоверчиво спросил мужчина, разглядев лицо женщины, которая всё ещё лежала на краю проёма, обессиленная подъёмом.

— Прохор? Это ты? — слабым голосом отозвалась Дарья. Напряжение немного спало. Мужчина опустил вилы. Ульяна помогла Дарье окончательно выбраться на сеновал и оттащила её в сторону от проёма, вглубь душистого, колючего сена. Оказалось, здесь пряталось ещё четверо из семьи Прохора и их пожилой сосед. Их лица были такими же серыми от страха, как и у Дарьи. Они приняли их. Страх перед общей бедой оказался сильнее недоверия к чужачке. Они сидели в темноте, в хрупком, шатком союзе испуганных людей, и шёпотом делились обрывками новостей. Ульяна закончила перевязь. Она усадила Дарью поудобнее, укрыла её тулупом. Другие выжившие молча наблюдали из своего угла, их лица в темноте были нечитаемыми масками страха. Ульяна протянула Дарье флягу с водой. Женщина сделала несколько глотков, и вода, кажется, немного вернула её к жизни. Она перестала дрожать, но взгляд её оставался пустым. Она смотрела не на стену сарая, на прошлое. Ульяна присела рядом, в колючее, пахнущее пылью и летом сено. Она не стала спрашивать о врагах или о хвори. Она задала тихий, простой вопрос.

— Степан… он был хорошим мужем?

Дарья вздрогнула, будто её вырвали из оцепенения. Она медленно повернула голову к Ульяне. В её глазах не было удивления, только тупая боль. Она молчала так долго, что Ульяна уже подумала, что та не ответит.

— Он руки имел золотые, — наконец прошептала она, и шёпот её был едва слышен. — Лавку ту… что они в доме сломали… он мне на свадьбу сделал. Сам. Ни единого гвоздя. Говорил, сто лет простоит…

Она замолчала, сглотнув ком в горле.

— Он Полину любил больше жизни. Всё для неё. Она когда смеялась… громко так, на всю деревню. Степан хмурился, говорил не по-девичьи. А сам в усы улыбался. Теперь вот… тишина.

Ульяна молча слушала. Каждое это простое слово о сломанной лавке и громком смехе било сильнее любого рассказа об ужасах. Это были осколки нормальной, человеческой жизни, погребённой под слоем безумия.

— Какой она была… до всего этого? — так же тихо спросила Ульяна.

— Другой, — Дарья покачала головой. — Не как все. Все девки о женихах, о нарядах. А она в лес. С утра до ночи пропадала. Я ругалась, а она придёт, принесёт грибов или ягод диковинных, которых никто не знает, и улыбается. Говорит: «Лес, маменька, не злой. Он просто живой».

Она снова замолчала, а потом добавила, и в её голосе прозвучала новая нота, тень старой тайны.

— Она только со старой Афимьей так говорила. Часами у неё в доме пропадала, в травах копалась. Афимья говорила, что у Полины… глаз особый. Что она видит то, чего мы не видим. Думала, в знахарки её готовит… А потом Афимья умерла. И Полинка замолчала. А Есения… Есения, наоборот, заговорила. Будто голос Афимьи себе забрала.

Ульяна слушала, посмотрела на Дарью, которая снова погрузилась в своё горе. Посмотрела на испуганные лица других селян. А затем перевела взгляд на щель в стене, сквозь которую пробивались первые лучи рассвета. Ночь отступала, но день не обещал быть лучше. Ульяна поднялась на ноги, отряхивая с одежды сенную труху. Решение было принято, и медлить было нельзя. Она подошла к Дарье, которая так и сидела, прислонившись к стене.

— Я пойду, — тихо сказала Ульяна. — Мне нужно торопиться, пока деревня окончательно не проснулась. Ты остаёшься здесь.

Она повернулась к Прохору, который с тревогой наблюдал за ней из своего угла.

— Присмотри за ней. Главное давайте ей пить. И не шумите.

Мужчина торопливо закивал. Он выбрался из сена, подошёл ближе. Его лицо было измождённым, но он старался держаться уверенно, как старший среди оставшихся.

— Не беспокойся, знахарка, — его голос был нарочито бодрым и добродушным. — Мы своих не бросаем. Дарья наша, деревенская. Присмотрим, конечно. Ты иди, делай своё дело. Может, и впрямь у тебя получится эту заразу извести.

Он протянул Ульяне небольшой, твёрдый, как камень, кусок ржаного хлеба.

— Вот, возьми. Тебе силы понадобятся.

Ульяна взяла хлеб, её пальцы на мгновение коснулись его руки. Рука была холодной и липкой от пота. Она посмотрела ему в глаза. Он говорил правильные, добрые слова, но глаза его бегали, как у пойманной в ловушку крысы, ищущей выход. В них не было тепла. Только страх.

— Спасибо, — коротко сказала она, убирая хлеб в котомку.

Она в последний раз взглянула на Дарью, встретившись с её пустым взглядом. В этом взгляде не было ни надежды, ни прощания. Ульяна кивнула Прохору и его жене и беззвучно, как кошка, двинулась к дальнему торцу сарая, где виднелся небольшой проём для выгрузки сена. Она протиснулась в него и спрыгнула на землю.

Холодный утренний туман окутал её. Деревня была тихой, но это была не тишина сна. Это была тишина затаившейся опасности. В воздухе всё ещё стоял слабый запах дыма и тот самый приторно-сладкий аромат пыльцы. Ульяна двигалась быстро, но осторожно, перебегая от одного укрытия к другому. Теперь, при свете дня, следы ночной охоты стали видны во всех их ужасных подробностях. Вот опрокинутая телега, которую кто-то пытался использовать как баррикаду, её доски были проломлены, а рядом в грязи валялась сломанная рукоять топора. Дальше, на стене сарая, виднелся бурый отпечаток ладони и кровавая полоса, тянущаяся к земле, кто-то сопротивлялся, кого-то тащили. Она видела следы отчаянной, проигранной борьбы. Эти люди не шли на заклание молча, как овцы. Они боролись за свои жизни.

Наконец, она вышла к дому Афимьи. Он стоял на отшибе, у самого края оврага, и разительно отличался от остальной деревни. Здесь не было ни хаоса, ни разрушения. Дом выглядел обычно. Старый, крепкий сруб из потемневших от времени брёвен, с низкой крышей. Но в этом и была его странность. Он был слишком обычным, слишком спокойным на фоне общего кошмара. Маленький палисадник перед ним зарос крапивой и репейником, но кто-то аккуратно, будто совсем недавно, подвязал ветку дикой яблони, чтобы та не сломалась. Крыльцо было чисто выметено. Этот порядок пугал сильнее разгрома.

Ульяна замерла в тени соседского забора, наблюдая. Она вспомнила слова Дарьи, дом заколочен. И действительно, окна, маленькие и глубоко посаженные в стену, были наглухо забиты досками, серыми и древними, как и сам дом. Не было ни единой щели. Она обошла дом кругом, держась на расстоянии. Сзади, со стороны оврага, та же картина, заколоченные окна и стена из сплошных брёвен. Ни лаза, ни открытого погреба. Дом был герметично запечатан, как гроб. У неё не оставалось выбора, кроме как проверить единственное, что оставалось, входную дверь.

Она медленно, стараясь не издать ни звука, подошла к крыльцу. Дверь была массивной, сделанной из цельных дубовых досок, с большим кованым кольцом вместо ручки. Она выглядела так, будто её не открывали уже много лет. Ульяна приготовилась к тому, что придётся искать способ её выломать, взвешивая в руке нож, прикидывая, можно ли поддеть засов. Она протянула руку и, просто чтобы убедиться, без всякой надежды, потянула за холодное железное кольцо.

Дверь, не издав ни единого скрипа, плавно и беззвучно подалась внутрь, открывая перед ней абсолютно чёрный, пахнущий пылью и сухими травами проём. Она была не заперта. В деревне, где люди баррикадировались от ужаса, где каждую дверь подпирали изнутри, дом мёртвой ведьмы, полный тайн, стоял открытым. Запертая дверь, это защита. Открытая дверь, приглашение. Или ловушка. Ульяна постояла мгновение на пороге, вглядываясь в темноту, из которой на неё смотрело прошлое, и шагнула внутрь.

Глава 6

Дверь беззвучно отворилась, и Ульяну окутал запах вековой пыли, истлевших трав, мышиного помёта и ещё чего-то тонкого, пряного, похожего на ладан, но сухого и неприятного. Она шагнула внутрь, и дверь за ней так же плавно и беззвучно закрылась, отрезая её от серого утреннего света. Абсолютная темнота, плотная, какая бывает только в запечатанных помещениях. Она замерла, давая ушам привыкнуть. Ничего, кроме стука её собственного сердца. Она осторожно достала из котомки огниво и огарок свечи. Несколько ударов кремня, сноп искр, и робкий огонёк заплясал на фитиле. Свет выхватил из мрака сени, покрытые толстым, нетронутым слоем пыли. Паутина висела с потолка тяжёлыми лохмотьями. Она шагнула в главную комнату, и под её сапогом с хрустом рассыпалось в прах что-то высохшее. В комнате стояли стол, несколько лавок и большая, холодная печь. Картина полного запустения.

Она искала следы работы знахарки. Боковая каморка была уставлена полками. Пучки трав, развешанные для сушки, почернели и превратились в хрупкие скелеты. На полках стояли глиняные горшки и склянки, покрытые слоем грязи. В центре небольшой письменный стол. На нём лежала лишь стопка пустых, пожелтевших листов. Ульяна разочарованно провела по ним рукой, но её пальцы наткнулись на неровность. Одна из досок столешницы была чуть приподнята. Поддев её ножом, она обнаружила тайник. В нём лежал туго свёрнутый свиток пергамента, перевязанный кожаным ремешком.

Она развернула его при свете свечи. Это были записи Афимьи. Почерк был убористым, но Ульяна, могла его разобрать. «…оно не злое и не доброе. Оно просто голодное, — писала Афимья. — Наши предки знали это. Они не поклонялись ему, они его кормили. Малым. Кровью бычка на первой пахоте, молоком, мёдом. Держали его в полусне. Но равновесие нарушено. Засуха ослабила его, и голод стал нестерпимым. Оно проснулось. Мои попытки успокоить его старыми обрядами провалились. Сила его растёт, оно тянется к людям… Я нашла другой способ. Не кормить, а запечатать. Нужен сложный ритуал затвора. Нужна кровь того, кто видит. Нужна воля, сильнее воли Голода…» Ульяна оторвалась от чтения. Запечатать, а не кормить. Вот в чём была цель старой ведьмы.

Резкий скрип половицы в углу комнаты заставил её вздрогнуть. Она подняла свечу. Свет выхватил из темноты высокое кресло-качалку. В кресле, укрытая старым пледом, сидела мумия. Высохшая, ссохшаяся фигура старой женщины, кожа которой потемнела и обтянула кости. Глазницы были пустыми, а рот застыл в беззвучном крике. Афимья. Ульяна медленно подошла ближе. На мумифицированной шее она разглядела тонкую, тёмную борозду, след от удавки.

В этот самый миг снаружи, на крыльце, отчётливо скрипнула половица. Кто-то пришёл. Ульяна одним движением задула свечу, и комната погрузилась в абсолютный мрак. Затем передняя дверь, которую она оставила приоткрытой, медленно, без единого звука, отворилась полностью. В проёме на мгновение возник светлый силуэт, и тут же исчез, шагнув внутрь. Дверь так же беззвучно закрылась.

Ульяна медленно, сантиметр за сантиметром, отползла от стола в самую тёмную часть комнаты, за холодное тело большой русской печи. Оттуда, через щель между печью и стеной, ей был виден небольшой участок главной комнаты. Она увидела, как в темноте зажёгся огонёк, не от огнива, а от уже готовой свечи, будто принесённой с собой. Пламя было ровным, не коптящим. И оно осветило пришедшую. Это была Есения.

Она выглядела в этом заброшенном, гниющем доме как ангел, спустившийся в преисподнюю. Её светлые волосы были распущены, одежда казалась сияющей в этой грязи. На лице играла всё та же блаженная, спокойная улыбка. Она двигалась по комнате с грацией хозяйки, её взгляд скользил по покрытой пылью мебели. Она не выглядела как человек, ожидающий засады. Ульяна затаила дыхание. Есения подошла к столу, где лежал развёрнутый свиток Афимьи. Она увидела его, увидела открытый тайник. Блаженная улыбка на её лице на мгновение дрогнула, сменившись холодной, острой, как игла, эмоцией. Будто она обнаружила мышь, забравшуюся в её кладовую. Она медленно обвела комнату взглядом, и Ульяна вжалась в стену, уверенная, что сейчас их глаза встретятся. Но Есения смотрела не на неё. Она смотрела наверх. Она знала, что в доме есть второй этаж. Ульяна поняла, что у неё есть лишь несколько секунд. Пока Есения обходит комнату, приближаясь к лестнице, Ульяна, пригибаясь к полу, метнулась из-за печи к тёмному проёму, ведущему в сени, а оттуда к лестнице наверх. Лестница была старой, каждая ступенька угрожала заскрипеть. Она поднималась, не дыша, наступая на самые края досок, молясь, чтобы дерево не выдало её. Она взбежала по последним ступеням и оказалась в узком, тёмном коридоре второго этажа. Двери. Несколько дверей, ведущих в разные комнаты. Она дёрнула ближайшую. Заперто. Следующую. Заперто. Снизу послышались лёгкие, неторопливые шаги по лестнице. Есения не спешила. Она знала, что её сорняк загнан в угол. Ульяна в отчаянии дёрнула последнюю дверь в конце коридора. Ручка поддалась. Она проскользнула внутрь, тихо притворив за собой тяжёлую дверь, и замерла, прислушиваясь. Шаги на лестнице стихли, затем возобновились, удаляясь в другую сторону. Она выиграла несколько мгновений.

Она развернулась, чтобы осмотреть свою временную тюрьму, и удивилась. В этой комнате, единственной во всём доме, не было полной темноты. Сероватый, тусклый дневной свет пробивался сквозь окно, доски на котором были отодраны. Комната была почти пуста, лишь кровать, небольшой столик и стул. И отвратительный, сладковатый запах разложения, который перебивал даже сухой аромат трав. На кровати, прямо под окном, кто-то лежал. Ульяна медленно подошла ближе. Это был труп мужчины. Он был гораздо свежее мумии Афимьи, если можно было так сказать. Тело уже начало разлагаться, оно было одутловатым, кожа имела зеленоватый оттенок. Это был скорее всего отец Есении. Он лежал на спине, его стеклянные глаза смотрели в потолок. Но самое страшное было не это. По всему его телу, на лице, на руках, на груди, пробиваясь сквозь одежду, росли бледные, грибоподобные наросты, точь-в-точь как те, что она видела на Дереве-Матери. А на стене над кроватью, прямо над его головой, было что-то нарисовано. Углём или кровью. Это был тот самый символ, который она видела на свитке Афимьи — знак ритуала затвора. Ульяна смотрела на этот труп, на грибы, на символ, и в её голове начала складываться новая, ещё более чудовищная правда. А что, если Есения, найдя записи, решила провести ритуал? Но не на себе. А на своём отце. И ритуал не сработал. Или сработал, но совсем не так, как ожидалось.

Она услышала лёгкие, спокойные шаги Есении прямо за дверью. Сердце стучало в горле. Времени на раздумья не было. Единственным укрытием в пустой комнате была кровать с её страшным грузом. Ульяна, не издав ни звука, на цыпочках метнулась к ней и скользнула под низкое, застеленное старым тряпьём ложе. Она распласталась на пыльном полу, вжимаясь в половицы. Удушающий, сладковато-трупный запах здесь был почти невыносим, он опьянял, лез в самое горло. Она зажала рот и нос рукавом, молясь, чтобы соки разложения ещё не успели просочиться сквозь старый тюфяк. Её взгляд был прикован к полоске серого света под дверью.

Дверь отворилась без скрипа. На пороге возникли босые, чистые ступни. Они ступали по грязному полу с неестественной лёгкостью, не оставляя следов. Вошедшая прошла в центр комнаты и остановилась. Ульяна видела только белый подол её платья, казавшийся сияющим в этом мраке. Затем ноги двинулись к кровати, и половицы над головой Ульяны жалобно скрипнули. Есения села на край постели. Её вес лишь слегка продавил старый матрас.

— Здравствуй, отец, — её голос был тихим, нежным, полным дочерней любви. Будто она говорила с просто спящим человеком. — Прости, что задержалась. Дел было много.

Ульяна замерла, её разум отказывался верить в происходящее.

— Мать сегодня довольна, — продолжала она своим мелодичным, воркующим голосом. — Жатва была хорошей. Мы привели к ней ещё нескольких. Они тоже скоро поймут. Все поймут. Они боятся, отец, они всё ещё боятся правды, которую ты принял. Они цепляются за свою плоть, за свои страхи. — Она помолчала, будто прислушиваясь к ответу. — Пришла чужачка. Знахарка. Настоящая. Она сильная, я чувствую её волю. Она хочет всё испортить. Думает, что может лечить то, что является высшим благословением. Она сорняк в нашем саду. Но я выполю её. Скоро. Когда вся деревня станет единым, спокойным, вечным садом, где не будет ни боли, ни страха, ни желаний. Только тишина и служение. Ты ведь этого хотел, правда?

Она говорила, и её маниакальный шёпот сплетался в единую, стройную картину абсолютного безумия. Она не видела гниения. Она видела святость. Она не чувствовала смрада. Она вдыхала благоухание. Для неё этот кошмар был раем, который она с любовью строила на костях своих односельчан. Ульяна лежала, вцепившись пальцами в половицы, и молилась всем богам, старым и новым, чтобы просто не сойти с ума от этого шёпота.

Затем Есения потянулась и с нежностью взяла раздувшуюся, безвольную руку трупа в свои ладони.

— Ты совсем холодный, — проворковала она. — Ничего, скоро Мать согреет нас всех. Она начала поглаживать пальцами тёмную, саднящую кожу покойника. От этого движения что-то маленькое, белое, потревоженное на теле, сорвалось и упало с кровати. Оно приземлилось на пол в паре вершков от лица Ульяны. Жирная, извивающаяся личинка трупной мухи.

Ульяна смотрела на это извивающееся белое тельце, и весь ужас, всё отвращение, вся паника, которые она до этого сдерживала титаническим усилием воли, сконцентрировались в одной-единственной точке. Она коротко, тонко пискнула. Звук был почти неслышным, как у пойманного в силок мышонка. Но в мёртвой тишине комнаты он прозвучал, как раскат грома.

Шёпот над кроватью оборвался. Рука, гладившая покойника, замерла. Наступила абсолютная, звенящая тишина. А затем половицы снова скрипнули. Есения медленно, очень медленно, начала поворачивать голову и опускать свой блаженный, нечеловеческий взгляд вниз, под кровать.

Глава 7

Ульяна не стала дожидаться неизбежного. В тот миг, когда глаза жрицы заглянули в темноту под кроватью, знахарка нанесла удар. Она полоснула ножом по воздуху, целясь в слепую, в то место, где должны были быть ноги Есении. Лезвие встретило плоть. Раздался короткий, удивлённый вскрик, не столько от боли, сколько от неожиданности. Этот звук, полный человеческой уязвимости, дал Ульяне надежду. Она воспользовалась мгновением, выкатываясь из-под кровати и тут же бросилась к двери. Она почти добежала. До спасительного выхода оставалось два шага, когда её с силой дёрнуло назад. Есения, хоть и раненая, двигалась быстро. Её рука вцепилась в ноги Ульяны, от чего та рухнула на пол, едва успев выставить руки, чтобы не разбить лицо о старые, грязные половицы. Она тут же, не разворачиваясь, наотмашь полоснула ножом назад. Она почувствовала, как лезвие прошло по чему-то мягкому, и хватка на мгновение ослабла. Ульяна развернулась, готовая ударить снова.

Есения сидела на полу, в нескольких шагах от неё. Она с любопытством разглядывала свою левую ладонь, через которую шёл глубокий, кровоточащий порез. Она поднесла руку к лицу, слизнула кровь и улыбнулась. Есения потянула её на себя, медленно, но с огромной силой, как рыбак тащит на леске бьющуюся рыбу.

— Кровь… — прошептала она, и её голос был полон жуткого восторга. — Это хорошо. Мать любит красный.

Ульяна поняла, что у неё не осталось времени на приёмы или тактику. Она подтянула ноги к груди и, сгруппировавшись, ударила обеими ступнями Есении в грудь. Удар был отчаянным, в него была вложена вся сила и весь ужас момента. Жрицу отбросило назад. Она ударилась спиной о ножку кровати, и её хватка наконец разжалась. Ульяна вскочила на ноги. Есения осталась сидеть на полу, тяжело дыша. Улыбка не сходила с её лица, но теперь это был оскал хищника. Голос её, когда она заговорила, был уже не мелодичным, а полным холодного, змеиного яда.

— Ты… сорняк, — прошипела она. — Я создавала идеальный, тихий сад. Покой. Вечность. А ты пришла сюда, чтобы пустить в него гниль. Зачем ты проросла там, где не должна? Ты всё испортила!

Ульяна не стала слушать. Она бросилась из комнаты, захлопнув за собой тяжёлую дверь. В тот же миг в дверь с той стороны раздался глухой, яростный удар, Есения, вскочив, врезалась в неё всем телом. Ульяна не стала проверять и пробежала через главную комнату, мимо застывшей в кресле мумии Афимьи, рванула на себя входную дверь и выбежала на улицу.

Она бежала, не чувствуя боли, не замечая, как ветки хлещут по лицу. Единственным, что имело значение, был крик Прохора, который она услышала со стороны коровника. Она выскочила из-за угла соседского дома и увидела, как двое отщепенцев тащили Прохора со двора. Один держал его за руки, другой за ноги. Прохор, здоровый и сильный мужик, отчаянно вырывался, но фанатики были как клещи. Рядом, вцепляясь в их спины и плечи, плача и колотя их маленькими кулачками, метались его жена и сын-подросток. Их удары были бесполезными, как у мотыльков, бьющихся о камень.

Ульяна не раздумывала. Ярость вытеснила страх. Она бесшумной тенью метнулась им наперерез. Тот, что тащил Прохора за ноги, был к ней ближе. Она на бегу, вложив в удар весь свой вес, вонзила нож ему в поясницу, под рёбра. Мужчина издал короткий, булькающий вскрик и разжал руки. Ноги Прохора рухнули на землю. Отщепенец попытался развернуться, его лицо исказилось от боли и изумления, но Ульяна не дала ему этого шанса. Она снова и снова, с животной яростью, наносила удары в спину и бок, пока он не захрипел и не повалился на землю. Он не умер сразу. Он начал ползти на четвереньках, оставляя за собой кровавый след, он инстинктивно пополз в сторону леса, в сторону своей пещеры, но через несколько шагов его тело обмякло, и он замер.

Второй фанатик, взревев, отшвырнул от себя жену и сына Прохора и развернулся к Ульяне. В этот же миг Прохор, освободив ноги, извернулся и с силой рванул руки, вырываясь из ослабевшей хватки. Он не бросился на врага. Он метнулся к своей семье, заслоняя их собой.

— В сарай! Живо! — крикнул он им. Отщепенец, разрываясь между двумя целями, выбрал ту, что была ближе. Он бросился на Ульяну. Она увернулась от первого удара, и в этот момент Прохор, как медведь, врезался в фанатика сбоку, сбивая его с ног. Они покатились по земле в яростном клубке. Ульяна подскочила к ним. Она опустилась на колено и вонзила свой нож в шею врага под самое ухо. Он захрипел, его тело дёрнулось и обмякло. Прохор, тяжело дыша, поднялся на ноги. Он посмотрел на её окровавленные руки, потом на труп у её ног. Он выпрямился, и его страх сменился трезвой, холодной оценкой.

— Быстро! — крикнула она. Они все вместе бросились в сарай и завалили тяжёлую дверь изнутри, подперев её бревном. Дрожь в руках вернулась с новой силой. Дыхание, до этого бывшее рваным, стало глубоким и болезненным. Жена и сын Прохора плакали, прижавшись друг к другу. Сам он осматривал глубокую царапину на плече. Ульяна, отбросив собственные чувства, быстро осмотрела их ушибы, ссадины, ничего серьёзного. Она разорвала ещё один кусок своей рубахи, чтобы перевязать плечо Прохора. И только закончив, она обвела сеновал взглядом.

— А где Дарья? — спросила Ульяна.

Прохор, его жена и сын замерли. Они разом отвели глаза, уставившись в сено, в стены, в свои колени. Жена Прохора тихо всхлипнула, но это был не плач горя, а испуганный, виноватый всхлип.

— Я спросила, где Дарья, — повторила она, и в её голосе уже не было ни капли тепла.

Прохор медленно поднял голову. На его лице не было ни скорби, ни раскаяния. Только тупое, упрямое выражение человека, сделавшего тяжёлый, но, по его мнению, единственно верный выбор.

— Её нет, — сказал он глухо. — Мы сделали то, что должны были сделать.

— Что вы сделали? — голос Ульяны стал ледяным.

— Они пришли! — почти выкрикнул Прохор, будто оправдываясь. — Сразу как ты ушла! Искали тебя! Говорили, им нужна жертва, иначе они сожгут сарай вместе с нами! А тебя нет! Что нам было делать?! — Он посмотрел в сторону пустого места, где лежала Дарья. — Она всё равно бы сдохла! Раненая, обуза! Из-за неё нам было подыхать?! — он кивнул на своего сына, который вжался в стену. — Мы просто… дали им то, что они хотели. Чтобы они ушли. Мы вытолкнули её за дверь. И они её забрали. И ушли! Мы выжили! Вот что главное!

Ульяна смотрела на него, и мир сузился до его лица, перепуганного человека, оказавшегося страшнее любого фанатика. Она посмотрела на его жену, которая теперь плакала в голос, причитая. Посмотрела на сына, который смотрел на неё с вызовом, без тени сожаления. Она вспомнила кровь на своих руках. Грязное, отвратительное убийство, на которое она пошла, чтобы спасти этих. Она стала такой же, как те, в лесу... ради них.

Из её груди вырвался короткий, сухой, лающий звук. Она смеялась, глядя на них, и от этого смеха они попятились. Она медленно, как во сне, подняла руку, в которой всё ещё был зажат её окровавленный нож. Ярость как вспышка молнии, сожгла в ней всю усталость и боль. Хотелось одного, прирезать их. Всех троих. Медленно. За Дарью. За Степана. За ту часть себя, которую она потеряла, убивая ради них.

Она сделала шаг вперёд. Прохор выставил перед собой кулаки.

— Не подходи! — взвизгнул он. — Мы выживали! Любой бы так сделал!

Ульяна смотрела на его перекошенное от страха лицо. И её рука дрогнула. Она опустила нож. Убить их, значило поставить себя на один уровень с ними. С этими крысами, жрущими друг друга в тонущей лодке. А она не была крысой. Ещё нет.

Она молча, не говоря ни слова, развернулась и пошла к пролому в стене.

— Ты куда? — испуганно крикнул ей в спину Прохор. — Там же они!

Ульяна остановилась в проёме, не оборачиваясь. Ей хотелось бы осыпать их проклятиями, поплакаться на то что она прошла, но смысла не видела. Она спрыгнула на землю. Холодная роса обожгла лодыжки сквозь тонкую ткань, но она этого почти не почувствовала. Внутри неё было тихо и пусто. Ярость, что вскипела в сарае, остыла, как и деревня. Крики и вой отщепенцев смолкли, и теперь в серой, промозглой тишине были слышны лишь её собственные тихие шаги да отдалённый, надрывный плач, доносившийся из одного из домов. Она двигалась быстро, отточенными, выверенными движениями. Она прошла мимо двора кузнеца. Тела, которые она видела в окне, так и сидели за столом в своей жуткой трапезе. Но теперь на крыльце сидел ворон и методично долбил клювом что-то тёмное. Он не обратил на Ульяну никакого внимания.

Когда она пересекала главную улицу, ведущую к поляне, она замерла. Из тумана, со стороны леса, двигалась молчаливая процессия. Это были не отщепенцы. Четверо в светлых, почти белых одеждах. Люди Есении. Они несли носилки, сделанные из двух жердей и рогожи. На носилках лежало тело. Ульяна скользнула за угол ближайшей избы, наблюдая. Люди Есении двигались плавно, без суеты. Их лица были безмятежны, будто они несли не труп, а сноп колосьев на праздник урожая. Они не говорили. Лишь тихий, едва слышный гул, похожий на жужжание, срывался с их губ. Они прошли мимо, и Ульяна увидела, что за ними волочится ещё одно тело девушки, которую они тащили за руки. Её ноги оставляли на влажной земле две тёмные борозды. Ульяна поняла. Отщепенцы были псами, которых Савва спускал с цепи. Они убивали, сеяли хаос. А люди Есении шли за ними, как благочестивые жнецы, и собирали жатву. Они подбирали тела и тащили их туда, к Дереву, чтобы накормить своего голодного бога. Две стороны одного безумия, работающие в чудовищной гармонии.

Дождавшись, пока процессия скроется в тумане, и двинулась подальше отсюда. Плевать. Плевать на всё. На эту деревню, на этих людей, на их проклятых богов. Ей нужно было уйти. Она бежала через заросшие огороды, через сломанные заборы, ориентируясь на шум воды. Река была единственным путём, не ведущий ни к поляне Есении, ни к пещере Саввы.

Она оставила деревню позади и шагнула в утренний, окутанный туманом лес. Воздух был чист и пах сыростью, косые лучи солнца пробивались сквозь ветви, освещая отяжелевшую от росы паутину. Эта обманчивая, спокойная красота длилась недолго. Птичий щебет оборвался на полуслове, и на лес легла мёртвая, неестественная тишина. Её рука сама легла на рукоять ножа. В этом лесу, помимо людей, словно был ещё кто-то, третья, безмолвная сила. Ускорив шаг и ориентируясь на нараставший шум воды, она выбежала на узкую полоску берега, что встретил её холодной сыростью и густым туманом, что стелился над водой. Река была неширокой, но быстрой в центре, а у берега разливалась в мутную, заросшую камышом плавь. Моста видно не было. Ждать и искать его было равносильно смерти. Ульяна, не раздумывая, шагнула в ледяную воду. Холод обжёг ноги, но она упрямо шла вперёд, раздвигая руками скользкие стебли. Вода дошла до пояса. Дно было вязким, илистым. Она сделала ещё шаг, и её нога наткнулась на что-то мягкое, податливое. Она отшатнулась, думая, что это коряга, но течение медленно развернуло предмет. Из мутной воды показалась спина в промокшей рубахе и светлые, распустившиеся волосы, похожие на водоросли. Труп. А за ним ещё один. И ещё. Вся эта тихая заводь была забита телами тех, кто, видимо, пытался сбежать до неё, или тех, кого отщепенцы просто сбросили в воду.

Отвращение и ужас заставили её попятиться. И в этот момент что-то скользкое и сильное, как водоросли, но с цепкостью змеи обвилось вокруг её лодыжек. Она потеряла равновесие и с криком рухнула в воду. Ледяная жижа сомкнулась над головой. Она рванулась вверх, к воздуху, но хватка на ногах не отпускала, а тянула вниз, в темноту. Ей показалось, что это пальцы, много тонких, склизких пальцев. Она в отчаянии начала молотить ножом под водой, не видя ничего. Хватка ослабла. Она вынырнула, судорожно хватая ртом воздух и загребая воду одной рукой, в другой всё ещё сжимая нож.

Она выбралась на скользкий, илистый берег, и тело её била крупная дрожь. Она сидела на коленях у самой воды, пытаясь отдышаться, кашляя и отплёвываясь. Холод пробрал до самых костей. Она посмотрела на реку. По гладкой чёрной воде расходились круги от того места, где она барахталась, на поверхность всплыло несколько последних пузырьков воздуха. Будто кто-то большой и тяжёлый, потревоженный ею, только что погрузился на дно и затаился там, выжидая. Лезть обратно в эту чёрную воду было равносильно самоубийству.

Она подняла взгляд на лес. Он стоял стеной, тёмный и безмолвный, но затылок и кожу неприятно покалывало от ощущения множества взглядов, устремлённых на неё из лесной темноты. Между стволами, в глубокой тени, она разглядела сутулые, человекоподобные фигуры, замершие в позе терпеливых охотников. Они не приближались. Они ждали. Ловушка. Река позади, лес впереди. Между ними лишь узкая, шагов в пять, полоска мокрого берега. Единственный путь вдоль. Она поднялась на ватные ноги и побежала. Она неслась, не разбирая дороги, и знала, что не одна. Боковым зрением она видела, как тени в лесу скользят параллельно её бегу. Рядом с ней, в воде, что-то двигалось. Оно не всплывало, но водная гладь морщилась и вздувалась длинным, быстрым бугром, идущим вровень с ней.

Её нога зацепилась за что-то твёрдое и гибкое, скрытое под слоем мокрой листвы. Она потеряла равновесие, и инерция повалила её в сторону реки. Она едва успела удержаться, выставив руку, и ладонь её погрузилась в ледяную воду. В ужасе она отпрянула от воды и бросилась сторону, вбежав под сень первых деревьев, где путь ей преградила одна из тех фигур, что она видела ранее. Оно было долговязым, нескладным, будто сотканным из сухих веток и старого мха. На месте, где должна была быть голова, виднелся лишь один-единственный тусклый, немигающий огонёк, похожий на гнилушку. Существо вскинуло свою руку-ветку, чтобы ударить. Ульяна, не пытаясь драться, бросилась в сторону. Не успела она сделать и двух шагов, как с ветки над головой на неё рухнуло что-то тяжёлое, пахнущее гнилой листвой и сыростью. Она отпихнула это от себя, не разглядев, что это было, и снова побежала. Но тварь, вцепилась ей в подол юбки, дёргая на себя. Ульяна со всей силы рванулась вперёд. Послышался резкий треск рвущейся ткани. Она поскользнулась на мокрых корнях, и её отчаянный уворот превратился в падение и покатилась по крутому склону берега и с тяжёлым всплеском снова рухнула в реку.

Вода сомкнулась над головой. И на этот раз её ждали. Она почувствовала, как десятки скользких, неумолимых рук вцепились в неё со всех сторон, потащив на дно. Она пыталась вырваться, но воздух в лёгких кончался. Перед глазами заплясали тёмные пятна. Последнее, что она почувствовала, это как её волосы зацепились за что-то твёрдое, за корягу или камыш, и голова дёрнулась назад.

Она очнулась от резкого удара по спине. Изо рта хлынула вода, и она закашлялась, судорожно вдыхая воздух. Она лежала на берегу, и кто-то большой переворачивал её на бок.

— Тише, женщина. Не ори, — пробурчал над ухом незнакомый, злой голос. — Дыши.

Она открыла глаза. Над ней склонилось обветренное, бородатое лицо немолодого мужчины лесника.

— Там… — прохрипела она, пытаясь сесть. — В воде… оно… в лесу…

— Воды нахлебалась, вот и бредишь, — отрезал он. Он крепко держал её за плечо. — Запуталась в камышах да в корягах под берегом, чуть не утопла дура.

Ульяна смотрела на его спокойное, реальное лицо, потом на тёмную гладь реки. В её памяти была отчаянная битва. В его словах, глупая баба, запутавшаяся в водорослях. Она посмотрела на свои руки. На запястье, за которое её хватали, багровел свежий синяк, похожий на отпечаток чьих-то пальцев.

— Никого там нет, — продолжил лесник, заметив её взгляд. — Кроме мертвецов да тины. Это место гиблое. Чего тебя сюда вообще занесло?

Он помог ей подняться на ноги. Она стояла, шатаясь, и не могла понять, что было на самом деле.

Глава 8

Он тащил её за руку через лес. Ульяна не сопротивлялась, позволяя ему вести. Её тело била дрожь, мокрая одежда липла к коже, а в голове стоял туман. Она не знала, враг он или спаситель, но сейчас у неё не было сил на то, чтобы это выяснять. Они шли долго, петляя по едва заметным тропам, пока наконец не вышли к небольшой, скрытой в густом ельнике хижине. Жилище охотника было маленьким, с низкой крышей, из трубы которой вился тонкий, едва заметный дымок.

Он завёл её внутрь, и Ульяну окутало тепло. После ледяной воды реки и сырого лесного холода жар от небольшой каменной печи показался ей настоящим блаженством. Внутри хижина была тесной, но на удивление опрятной. Вдоль стен висели связки сушёных грибов и трав, пахло смолой, дымом и вяленым мясом. В углу аккуратно стояли капканы и лежали мотки верёвок.

— Снимай мокрое, — бросил он, не глядя на неё, и кинул на лавку старое, но чистое шерстяное одеяло. — Обсохни у огня. Он налил в железную кружку горячего, дымящегося отвара из котла, что висел над огнём, и протянул ей. Отвар пах чабрецом и зверобоем. Она взяла кружку дрожащими руками, благодарно кивнув. Он был старше, лет на двадцать, может, больше. Лицо его было похоже на потрескавшуюся кору дерева, а в серых, глубоко посаженных глазах не было ни жалости, ни любопытства.

Они молчали, пока она пила. Тишину нарушал лишь треск поленьев в печи. Когда она немного согрелась, и дрожь унялась, Ульяна наконец задала вопрос, который вертелся у неё на языке.

— Ты знаешь, что происходит в деревне?

Лесник медленно кивнул, подбрасывая в огонь полено.

— Знаю.

— И ты… просто живёшь здесь? Рядом?

— Живу, — он пожал плечами. — Мой дом здесь. Был ещё до того, как они все с ума посходили.

Его спокойствие, его отстранённость поражали. Он говорил о чуме, поглотившей целую деревню, так, будто рассуждал о погоде.

— Но как же ты можешь… — она искала слова. — Как можно обедать, когда твой соседский дом горит в огне?

Он на мгновение перестал смотреть на огонь и повернул к ней своё морщинистое лицо. В уголках его глаз собрались лучики, и он криво усмехнулся.

— А ты попробуй тут поохоться, знахарка, — сказал он. — Зверьё от их криков и вони за версту бежит, прямиком ко мне в силки. Дичь жирная стала, неосторожная. Я за неделю добываю столько, сколько раньше за месяц не мог. Ношу в дальние деревни, продаю. Жить-то надо.

Ульяна смотрела на него, и её первоначальное недоверие сменилось изумлением. Этот человек нашёл способ извлекать выгоду из самого ада.

— И это всё? — спросила она. — Тебе нет дела до них? У тебя не было там… родных?

— Были, — его голос стал жёстче. — Жена поверила в песни Есении. Ушла на поляну прошлой весной. Стала «избранной». Сын поверил в ярость Саввы. Ушёл в пещеру этой зимой. Стал «удобрением». Так что личного у меня к этой деревне больше ничего не осталось. Только деловой интерес.

Он говорил об этом так просто, что у Ульяны по коже пробежал мороз.

— Старуха Афимья… — медленно произнесла Ульяна, решив сменить тему и проверить его. — Она писала, что эту хворь можно не кормить, а запечатать. Лесник снова посмотрел на неё, на этот раз внимательнее.

— Афимья была умной бабой. Слишком умной для той деревни. Знала больше, чем говорила, — он помолчал. — Если она писала, значит, знала, о чём. Только вот для её «затвора», поди, нужны вещи, которых днём с огнём не сыщешь. Да и места такие, куда живым лучше не соваться.

Ульяна медленно покачала головой. Мысли о справедливости, о спасении, всё это сгорело в ней.

— Я пыталась, — тихо, но твёрдо сказала она. — Как только рассветёт, уйду через перевал.

Ефим, хмыкнул, не оборачиваясь от огня.

— Уйдёшь, ага. Мокрая, избитая, без припасов. Тебя до полудня либо лесные твари доедят, либо отщепенцы найдут. Видал я таких «уходящих».

— И что ты предлагаешь, дед? — процедила она. — Сидеть здесь и ждать, пока они придут за нами? Или мне самой лечь под то дерево, чтобы твоя охота стала ещё лучше?

Ефим медленно обернулся. Его обветренное лицо было непроницаемо, но в серых глазах блеснул интерес.

— Отчего ж? Охота нынче и впрямь хороша, — он криво усмехнулся. — Так что лежать тебе там без надобности.

Он помолчал, подбрасывая в огонь полено.

— Одно только плохо, — продолжил он уже серьёзнее, глядя на пляшущее пламя. — Эта зараза… она расползается. Я вижу. Грибы новые на деревьях, каких раньше не было. Вода в ручьях мутнеет. Ещё год-другой, и от моего леса останется одна гниль. А я гниль не люблю. Она не горит, и шкуры с неё не снимешь.

Ульяна молча смотрела на него. Теперь всё встало на свои места. Он не был ни добряком, ни спасителем.

— Значит, у тебя тоже есть причина, — констатировала она.

— Причина есть всегда, знахарка, — кивнул Ефим. — Так что там старуха Афимья писала в своих бумагах про то, как эту плесень извести?

Ульяна на мгновение заколебалась, но выбора у неё не было. Этот циничный старик был её единственным шансом.

— Она писала, что нужно кровь «того, кто видит».

Ефим снова хмыкнул.

— Кровь… всегда пожалуйста. Этого добра в деревне теперь навалом. А что ещё?

— Она упоминала места силы. И то, чего Голод боится.

— И чего же он боится, по её мнению?

Ульяна вспомнила строчки из свитка, свои собственные знания о борьбе с нечистью.

— Огня, — сказала она. — Но не простого. А «живого».

Ефим задумчиво поскрёб бороду.

— Живой огонь… — протянул он. — Знаю я одно такое место.

Она подняла на него взгляд. В её глазах, до этого пустых, появился фокус.

— Где?

— Далеко, — буркнул Ефим, отворачиваясь к огню. — На Громовом хребте. Верстах в десяти отсюда к северу. Старики то место Громобойной рощей кличут. Говорят, туда молнии бьют каждое лето, в одни и те же дубы. Место гиблое.

— Мне нужно туда, — сказала Ульяна. Это был не вопрос, а утверждение. Ефим громко расхохотался. Сухой, лающий смех без капли веселья.

— Тебе? Туда? Ты на себя посмотри, знахарка. Ты еле сидишь. Тебя ветром качает. Пока мы до того хребта дойдём, от тебя и мокрого места не останется. Лес сейчас не для прогулок. Одни поют, другие режут. Наткнёмся на любой из этих таборов и всё, конец. Станем либо идолами, либо удобрением.

Он говорил жестокую правду. Ульяна опустила взгляд на свои руки. Они всё ещё дрожали. Она была слаба, измучена, её тело было одним сплошным синяком. Но мысль о том, чтобы остаться в этой хижине и ждать, пока мир за её стенами окончательно сгниёт, была ещё страшнее.

— У меня есть настойка, — сказала она ровно. — Сил придаст. На день пути хватит. А у тебя есть топор и знание троп.

— У меня есть ещё и здравый смысл, — отрезал Ефим. — И он говорит мне, что сидеть в своей берлоге куда безопаснее, чем лезть на рожон из-за бабы, которая бредит огнём.

— Эта «плесень», как ты её назвал, доберётся и до твоей берлоги. Ты сам это сказал. Расползается. Ты можешь сидеть здесь и ждать, пока она придёт за тобой. А можешь помочь мне попытаться её выжечь. Шанс один, дед. И для меня, и для тебя.

Ефим долго молчал, глядя в огонь. Он взвешивал. На одной чаше весов, относительная безопасность его хижины на ближайшие месяцы. На другой, почти верная смерть в лесу, но с призрачным шансом на то, чтобы избавиться от заразы навсегда.

— Ладно, — наконец прохрипел он, поднимаясь. — Чёрти с тобой, знахарка.

Он подошёл к стене, где висело его оружие, и снял с крюка старый, но ухоженный лук и колчан со стрелами.

— Но пойдём мы ночью. И по моим правилам. Слово поперёк скажешь, шаг в сторону сделаешь, я тебя там же и оставлю. Поняла?

— Поняла, — кивнула Ульяна.

— Вот и ладно, — он бросил ей в руки мешок из грубой ткани. — Набивай припасами. Вяленое мясо, хлеб, соль. А я пока тебе обувку подберу покрепче. В своих раскисших сапогах ты и до ручья не дойдёшь.

День, проведённый в тесной, пахнущей дымом хижине, тянулся бесконечно. Ульяна занималась делом. Она молча набивала мешок припасами, Ефим как и обещал, принёс ей пару старых, но крепких поршней из сыромятной кожи, чтобы сменить её раскисшие сапоги. Они почти не разговаривали. Тишина была рабочей, сосредоточенной. Оба понимали, что предстоящая ночь может стать для них последней, и пустые слова были ни к чему. Ульяна то и дело ловила на себе его изучающий, колючий взгляд, но не обращала внимания. Она была погружена в свои мысли, прокручивая в голове обрывки из записей Афимьи и свой собственный, отчаянный план.

Когда за единственным маленьким окном хижины окончательно стемнело, Ефим поднялся.

— Пора.

Небо было ясным, и острые, далёкие звёзды холодно мерцали над верхушками деревьев. Ефим шёл впереди, ступая абсолютно беззвучно. Ульяна следовала за ним, стараясь ставить ноги в его следы. Они обогнули долину, где лежала деревня, по высокому склону. Отсюда Кривой Яр был виден как на ладони — россыпь тёмных пятен-домов, среди которых тут и там горели редкие, одинокие огоньки. Ульяна остановилась на мгновение, вглядываясь. Огней было гораздо меньше, чем в первую ночь, когда она пришла сюда. Деревня угасала.

— Я не понимаю, — нарушила она тишину. Ефим не обернулся, но чуть сбавил шаг, давая ей поравняться с собой.

— Чего тебе не понять, знахарка? — пробурчал он.

— Их. Есения поёт о Дереве-Матери, о покое, о вечной жизни. Савва рычит о Голоде, о гнили, о долге. Они ненавидят друг друга, готовы глотки перегрызть. Но мне кажется… будто они говорят об одном и том же, только разными словами.

Ефим хмыкнул, не сбавляя шага. Они вышли на небольшую поляну, залитую лунным светом. Он остановился на мгновение.

— Ты волка видела когда-нибудь? Вживую, не на картинке.

— Видела, — кивнула Ульяна.

— Ну вот, — продолжил он. — Одни его «серым братом» кличут, сказки рассказывают, как он людям помогает. Другие «лютой смертью» да «пастью голодной». А волк от этого меняется? Нет. Он просто волк. Жрёт, что не приколочено, и бежит, куда глаза глядят.

Он снова двинулся вперёд, в темноту.

— Вот и у них так же. Есения этому… нечто… красивое имя дала, «Мать». Чтобы не так страшно было, чтобы прикрыть гниль лепестками. А Савва, тот честнее. Он имени не даёт. Он просто говорит, что оно делает. А делает оно одно, жрёт.

Ульяна шла за ним, и его грубые, простые слова попали точно в цель. Они сложили в её голове всё то, до чего она пыталась додуматься сама.

— Моя бабка говорила похоже, — тихо произнесла она, скорее для себя, чем для него. — Говорила, что у страха много имён, а суть одна.

— Твоя бабка была умной женщиной, — отозвался Ефим.

— Они оба видят одно и то же, — договорила Ульяна свою мысль. Она помолчала, перешагивая через упавшее дерево. — Я думала, это всё сказки. Притчи, чтобы детей уму-разуму учить. Что вера эта настоящая, языческая, давно умерла, вместе со стариками. Остались только приметы да суеверия.

Ефим снова хмыкнул, на этот раз почти беззвучно.

— Вера не умирает, знахарка. Она как плесень в сыром углу. Затаится на время, притворится мёртвой. А как прижмёт нужда, как голод или хворь придут, она снова полезет, ещё чернее и злее, чем была. А нужда, она в той деревне никогда по-настоящему и не кончалась.

Он остановился и указал вперёд, в темноту.

— Всё, пришли. Дальше Громовой хребет.

Глава 9

Деревья измельчали, стали корявыми, приземистыми, в основном кряжистые дубы да сосны, цепляющиеся за каменистую почву. Через некоторое время они выбрались на вершину. Это и был Громовой хребет. Он был почти голым, лишь редкие, искалеченные деревья и серый, покрытый лишайником камень, уходящий в темноту. Отсюда, с высоты, вся долина, где лежала деревня, казалась просто чёрной, бездонной ямой, в которой не горело уже ни одного огня.

Ульяна стояла, пытаясь отдышаться, и смотрела на эту давящую темноту внизу.

— Почему его так называют? — спросила она, перекрикивая ветер. — Только из-за гроз?

Ефим подошёл к самому краю обрыва, не боясь высоты. Он кивнул вниз, в черноту.

— Видишь ту темень? Где деревня ваша гниёт? Старики сказывали, раньше там не долина была, а топь. Гиблое болото, куда все ручьи с гор стекали, а выхода не было. И жил в той топи Змей. Или чёрт какой, кто его знает. Он воду держал, не отпускал. Оттого и засухи были, и земля вокруг сохла.— Он говорил неторопливо, как человек, рассказывающий давно известную, простую историю. — А Хозяин Небесный, Громовержец, с этого вот хребта на него и смотрел. Терпел-терпел, да и разозлился. Спустился сюда и начал метать в топь свои огненные стрелы.— Ефим показал на один из дубов неподалёку. По его стволу от самой верхушки до земли шёл глубокий, выжженный дочерна шрам. — Каждая молния, его стрела. Он бил в Змея, пока тот не взвыл и не уполз глубоко под землю, в самую её сердцевину. Вода хлынула, топь осушилась, и осталась долина. Но Змей тот не сдох. Он там, внизу, спит. А всё это безумие в деревне, вся эта гниль, его сон, его дыхание, что наружу просачивается.

Ульяна слушала, и в её голове древняя сказка и записи Афимьи слились в единое целое. Нижний Голод. Змей. Суть была одна.

— А молнии? — спросила она.

— А молнии, что бьют сюда каждое лето, — Ефим усмехнулся, — это он не по деревьям лупит. Это он Змея под землёй будит. Напоминает, чтоб не дремал, помнил, кто тут наверху хозяин. Каждая такая отметина, — он снова кивнул на дуб, — это капля его небесной силы, запечённая в дереве. Чистый огонь, которого любая подземная тварь боится больше смерти.

Он повернулся к ней, и его глаза в темноте серьёзно блеснули.

— Афимья знала, о чём писала. Искать будем дуб, в который он в прошлом году целился. На нём самая свежая отметина. В его сердцевине самая злая сила сидит.

Они двинулись вдоль хребта. Ветер здесь, на вершине мира, был безжалостным. Он пронизывал до костей, трепал одежду и выл в уродливых, искалеченных кронах дубов. Ульяна плотнее закуталась. Они шли молча, всматриваясь в каждый ствол. Почти все деревья здесь несли на себе отметины небесного огня, старые, затянувшиеся шрамы или свежие, чёрные борозды.

— И как ты его отличаешь? — спросила Ульяна, её голос почти терялся в вое ветра. — Они тут все меченые.

— Глазами смотри, а нутром чуй, — пробурчал Ефим, не сбавляя шага. — В старых шрамах сила давно иссякла. Нам нужен тот, в ком она ещё кипит. Ищи дерево, на котором ни птица не сидит, ни лишайник не растёт. Жизнь сторонится такой силы.

Они шли от дуба к дубу. Ульяна проводила рукой по выжженной коре, прислушиваясь к своим ощущениям. В ней самой нарастало сомнение. Сказка, рассказанная у ночного костра, это одно. А бродить по продуваемому всеми ветрами хребту в поисках волшебного полена, совсем другое.

— Ты и впрямь в это веришь? — спросила она, когда они остановились на очередной короткий привал под защитой скального выступа. — Про Змея, про Громовержца?

Ефим посмотрел на неё, внимательными глазами.

— А какая разница, верю я или нет? — он пожал плечами. — Я верю в то, что вижу. Вижу, что в долине гниль. Вижу, что от молнии деревья раскалывает. Сказывают, что огонь из такого дерева хворь выжигает. Может, брешут. А может, и нет. Но раз уж мы сюда припёрлись, то лучше проверить, чем гадать.

Он достал из-за пазухи флягу, сделал глоток и протянул ей. Внутри была не вода, а терпкий, обжигающий травяной настой. Она отпила немного, чувствуя, как по телу разливается тепло.

— Афимья, — продолжил Ефим, забирая флягу, — она приходила сюда раз в несколько лет. Брала кусок дерева. Говорила, «для чистки». Чтоб зараза в деревне не копилась. Давно не ходила. Вот зараза и накопилась.

Они пошли дальше. И вскоре Ульяна увидела его. Дерево было не самым большим, но самым могучим. Он был расколот молнией почти до самого основания, но не умер. Одна его половина почернела и обуглилась, а вторая зеленела свежей, упрямой листвой. Он был и мёртвым, и живым одновременно. Вокруг него не росла трава, а земля была покрыта слоем древесного угля. Она подошла ближе. От дерева исходил едва уловимый жар, а воздух пах грозой, будто она только что прошла.

— Он, — сказала она уверенно. Ефим подошёл, оглядел дуб со всех сторон, одобрительно хмыкнул.

Ефим подошёл, оглядел дерево со всех сторон, пристукнул по чёрной, обугленной коре обухом топора.

— Он, — согласился он. — Ну вот, знахарка. Твоё дерево. Он обвёл взглядом могучий ствол, который и вдвоём было не обхватить. — И как ты из этой громадины своё огниво добывать собралась? Сердцевина нужна, говоришь? Туда рубить, полдня уйдёт. Да и топор затупишь о горелую кору.

Ульяна не ответила. Она обошла дуб кругом, её пальцы скользили по глубокой борозде, оставленной молнией. Как и в любом теле, в дереве тоже были свои уязвимые точки.

— Рубить не нужно, — наконец сказала она. — Вся сила не в глубине, а в ране. Там, куда молния вошла. Дерево само отдаст, если знать, где попросить. Она остановилась у места, где шрам от удара был самым глубоким. — Видишь, здесь? — она показала. — Кора отошла. Дерево живое, оно рану лечит, смолой затягивает. А под ней, самая сердцевина, пропитанная грозой. Поддень топором вот тут, с краю, и она сама отколется.

Ефим прищурился, вглядываясь в то место, на которое она указывала. Он, человек леса, видел лишь расколотый ствол. А она видела то, что скрыто под ним. Он посмотрел на неё, потом снова на дерево.

— И впрямь… — пробормотал он. — Я бы рубил до второго пришествия. А ты сразу жилу нашла. Змея ты, Ульяна, а не знахарка. Видишь то, что под кожей.

Он взвесил в руках топор, примерился и аккуратно, но сильно, вогнал лезвие в указанную ею щель. Он использовал топор не как рубанок, а как рычаг. Раздался громкий, протяжный треск. Дерево неохотно поддавалось. Ефим налёг всем телом, и с треском, от которого, казалось, содрогнулся весь хребет, от могучего ствола откололся большой, длиной в локоть, кусок сердцевины и упал на землю, он был светлым, почти белым. Пахло кремнем и дымом, будто кто-то только что высек искру.

— Вот твоё огниво, — сказал Ефим, тяжело дыша. — Что дальше, командирша?

Ульяна осторожно, двумя руками, подняла с земли драгоценный кусок дерева. Он был тёплым на ощупь, и по пальцам пробежала лёгкая, щекочущая дрожь, будто она держала в руках уснувшее, но живое существо.

— Здесь, на ветру, мы ничего не добудем, — сказала она, поворачиваясь к Ефиму. — Нам нужно укрытие. Сухое место, где нет сквозняка.

Ефим кивнул в сторону северного склона хребта.

— Знаю я тут одну лисью нору. Пещерка небольшая, под скалой. Отсюда с полверсты будет. Там и переждём. Днём по лесу сейчас только покойники спокойно гуляют.

Путь был коротким, но тяжёлым. Они спускались по крутому каменистому склону, цепляясь за корни и колючий кустарник. Пещера, которую Ефим назвал «лисьей норой», оказалась неглубокой, но сухой и полностью скрытой от посторонних глаз за густыми зарослями можжевельника. Внутри было тихо, пахло камнем и старым звериным логовом. Этого было достаточно.

Ульяна положила громобойный дуб на ровный камень в центре пещеры.

— Расколи этот кусок вдоль волокон. Аккуратно. Мне нужны две ровные плашки.

Ефим, безропотно подчиняясь её уверенному тону, выполнил приказ. С нескольких точных ударов он отколол от сердцевины две дощечки. Ульяна взяла их, проверила гладкость.

— Теперь лук, — сказала она.

— Лук? — не понял он. — В кого ты тут стрелять собралась?

— Не тот лук. Нужна гибкая, крепкая ветвь и кусок верёвки. Будем делать лучковое сверло.

Пока Ефим, ворча себе под нос про «знахарские штучки», мастерил примитивный инструмент, Ульяна готовила «гнездо». Она выскребла ножом в центре большей плашки неглубокую лунку, насыпала туда древесной пыли, а вокруг обложила самым сухим мхом и трутом, какой только смогла найти в его котомке.

Когда всё было готово, началась работа. Тяжёлая, монотонная, изматывающая. Ефим, как более сильный, взялся за лук. Он обернул тетиву вокруг тонкого, заострённого веретена, сделанного из того же дуба, вставил его в лунку и начал быстро водить смычком вперёд-назад. Ульяна, прижимая веретено сверху куском камня, чтобы оно не выскочило, следила за лункой. Минуты тянулись. В пещере стоял лишь скрип дерева о дерево и их тяжёлое дыхание.

— Ничего, — прохрипел Ефим, его лоб взмок от пота. — Только греется.

— Терпи, — ответила Ульяна, не отрывая взгляда. — Живой огонь не даётся легко. Он рождается в муках, как ребёнок.

Они сменились. Теперь Ульяна водила луком, а Ефим прижимал веретено. Её руки были слабее, но движения более быстрыми и точными. Она работала, отрешившись от всего, от усталости, от страха, от воспоминаний о крови и предательстве. Был только скрип дерева, нарастающий жар и её воля. Наконец, из лунки показался первый, едва заметный сизый дымок.

— Идёт… — прошептал Ефим. Ульяна ускорила движения. Запахло не просто горелым деревом. Запахло грозой. Тот самый резкий, чистый запах кремня и небесного огня. Дымок стал гуще. И в самой глубине лунки, в чёрной древесной пыли, зародился крошечный, с булавочную головку, огонёк.

— Есть, — выдохнула Ульяна, отпуская лук.

Она осторожно, едва дыша, наклонилась над тлеющим гнёздышком и начала тихонько дуть. Уголёк разгорался. Она подкладывала к нему самые тонкие волокна мха, и вот, наконец, сухой трут вспыхнул. Язычок пламени, вырвавшийся из него, был не жёлтым и не оранжевым. Он был почти белым, ярким, и горел без дыма, издавая ровный, низкий гул. Живой Огонь. От него исходил не только жар, но и какая-то первобытная, чистая сила.

Они молча сидели у этого странного костра, подбрасывая в него обычные ветки, которые тут же вспыхивали ярким, белым пламенем.

— Ну, добыла ты его, знахарка, — нарушил тишину Ефим. — И что теперь? Пойдёшь деревню жечь?

Ульяна смотрела на огонь.

— Этот огонь нужно доставить к сердцу гнили. К самому Дереву. Он должен очистить его.

— Ты с ума сошла? — хмыкнул Ефим. — Тебя на подходе либо «певуны» Есении на ленточки порвут, либо «рвачи» Саввы на удобрение пустят.

Она посмотрела на него, потом на белый огонь, потом снова на него.

— Ты и впрямь больная на всю голову, — сказал он беззлобно. — Ладно. Помогу. Слишком уж красиво горит, чтобы зря пропадало.

Ульяна кивнула и устало прислонилась к стене пещеры.

— Нужно отдохнуть хоть немного. Дождёмся утра, а там…

— А там нас будет видно за версту, — перебил её Ефим. — Нет. Ждать мы не будем. Терять целый день, непозволительная роскошь.

Он подошёл к выходу из пещеры и выглянул наружу. Небо на востоке уже начало светлеть.

— Слушай сюда, знахарка. План такой. Сейчас мы пару часов поспим по очереди. А как только рассветёт, мы начинаем двигаться.

— Но ты же сам говорил, днём нас увидят, — возразила Ульяна.

— Увидят, если пойдёшь по тропе, как дура, — пробурчал он. — А мы пойдём не по тропам. По оврагам. По звериным стёжкам. Через бурелом. Там, где их патрули не ходят и сверху не видать. Днём они сидят по норам, отдыхают. Шум поднимут, только если наткнёшься на них нос к носу. Так что днём мы подберёмся к их поляне как можно ближе. Наша цель, к закату быть в нескольких шагах от Дерева. А как только стемнеет, и «певуны» соберутся на свой хоровод, вот тогда и нанесём удар. Поняла?

Ульяна смотрела на него, и её усталость как рукой сняло. План был дерзким, опасным, но в нём была железная логика выживальщика. Не ждать, а действовать. Использовать время и местность как оружие.

— Поняла, — твёрдо сказала она.

— Вот и ладно. Спи давай. Я первый посторожу.

Глава 10

Они поспали по очереди, коротким, тревожным сном, пока серое предрассветное небо не окрасилось первыми робкими красками. Ефим растолкал Ульяну. Она вскочила, рука сама метнулась к ножу. Старик молча протянул ей кусок вяленого мяса и флягу с водой. Они поели быстро, не глядя друг на друга. Затем Ефим достал глиняный горшок с тлеющими углями «живого огня», убедился, что зола держит жар, и снова протянул его Ульяне.

— Держи крепче. Разобьёшь, пеняй на себя.

Она осторожно взяла горшок. Он был тёплым и слабо вибрировал, будто внутри сидел пойманный шмель. Они вышли из пещеры. Утро было холодным, туманным, но ветер на хребте стих. Впереди лежал долгий, опасный спуск.

— Пойдём не так, как пришли, — сказал Ефим, указывая на едва заметную звериную тропу, уходящую круто вниз по северному склону. — Здесь крюк сделаем, но зато в овраг выйдем. По нему до самой реки доберёмся незамеченными.

Он начал спуск, цепляясь за корни и камни. Ульяна последовала за ним, прижимая к груди горшок. Спуск был мучительным. Ноги гудели от усталости, но это не имело значения, хуже физической боли был страх, поселившийся внутри неё после схватки у реки. Теперь ей казалось, что лес наблюдает за ней. Каждый треск сухой ветки, каждый шорох листвы заставлял её вздрагивать. Она то и дело бросала испуганные взгляды на густые заросли по сторонам, ожидая увидеть там сутулые, корявые фигуры или тусклый огонёк лиха. Вода, журчащая в ручьях, которые им приходилось пересекать, вызывала у неё почти панический ужас. Она перепрыгивала их, стараясь даже не смотреть на тёмные омуты.

Ефим шёл впереди, не обращая внимания на её состояние. Он двигался уверенно, его глаза были прикованы к земле, к следам. Пару раз он останавливался, приседал, разглядывая отпечатки на влажной почве, качал головой и менял направление.

— Чего там? — спросила Ульяна шёпотом, когда он в очередной раз замер у сломанного куста.

— Двуногие наследили, — пробурчал он. — Твои «рвачи». Свежий след. Человек пять. Шли к реке. Видно, жатву свою собирали.

Он выпрямился и повёл её дальше, ещё глубже в чащу.

— Ты чего дёрганая такая? — спросил он через некоторое время, не оборачиваясь. — Боишься чего?

— Мне кажется… за нами следят, — призналась она. — Из леса. И в воде… вчера… там были не коряги.

Ефим остановился и обернулся. Он посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом, как смотрят на больного ребёнка.

— Знахарка, ты в реке чуть не утопла. Воды хлебнула, головой приложилась. Тебе сейчас и черти с рогами могут мерещиться. Лес, он всегда смотрит. Но он пустой. Зверь умный, от этой вони давно ушёл. А люди… люди попрятались. Кроме тех дурных, что ночью шастают. Так что выкинь дурь из головы и смотри под ноги. Нам ещё идти и идти.

Она промолчала. Он не верил. Не видел. Или не хотел видеть. Она снова посмотрела на свои руки. Синяк на запястье стал темнее, уродливее. Это не привиделось. Она шла за стариком, но чувствовала себя абсолютно одинокой.

Они шли весь день, петляя по оврагам и звериным тропам, обходя деревню стороной. Ефим вёл их уверенно, он знал этот лес, как свои пять пальцев. Несколько раз они слышали вдалеке крики или звуки рога, но близко к ним никто не подходил. Когда Ефим наконец остановился и знаком показал Ульяне пригнуться. Они залегли в густом кустарнике на краю последнего оврага. Перед ними, саженях в ста, начиналась поляна. И в центре её, огромный и чёрный на фоне неба, стояла Дерево-Мать.

Поляна была тихой. Ни песен, ни хороводов. Лишь несколько десятков фигур, всё так же стоявших на коленях лицом к дереву. Некоторые из них сидели неподвижно, как истуканы. Другие медленно раскачивались из стороны в сторону, будто в трансе. Ульяне показалось, что некоторые из них просто спят, уронив голову на грудь. Всё вокруг было залито густым, медовым светом заходящего солнца, и эта мирная, почти пасторальная картина выглядела ещё более жутко после всего, что она видела ночью. Земля под дубом всё так же блестела чёрной, липкой жижей. Воздух был неподвижен и тяжёл от знакомого сладковатого запаха.

— Пришли, — прошептал Ефим. — Теперь ждать. Как стемнеет, они начнут свой шабаш. Тогда и пойдём.

Ульяна смотрела на огромное, чёрное дерево, на ряды коленопреклонённых фигур, застывших в закатном свете. Ждать? Ещё несколько часов лежать в этой сырой траве, слушая ветер и собственное колотящееся сердце? Вдыхать этот сладкий, одуряющий запах. Нет. Она больше не могла ждать. Она видела врага. У неё было оружие.

— Зачем ждать? — её голос был хриплым, но твёрдым. — Пока они спят или что они там делают. Нужно действовать сейчас. Пока светло и видно, куда бить. Ефим посмотрел на неё с недоумением.

— Сейчас? Ты рехнулась? Они там, на поляне. Десятки. Стоит нам выйти из оврага, они поднимут шум.

— Они не двигаются, — возразила Ульяна, указывая на фигуры. — Они в трансе. Они ничего не заметят. Мы подберёмся с подветренной стороны, быстро сделаем дело и уйдём.

— «Быстро сделаем дело»? — передразнил он. — Ты думаешь, это просто дерево? Что ты его подожжёшь, как сухой стог сена?

— Это живой огонь, — она крепче прижала к себе горшок. — Он справится.

Она не стала больше спорить. Она видела этот шанс, отчаянный, безумный, но шанс закончить всё здесь и сейчас. Она начала осторожно выползать из кустарника, двигаясь к поляне. Ефим мгновение колебался, потом грязно выругался и двинулся за ней, держа наготове свой топор. Они крались, пригибаясь к земле, используя редкие кусты и неровности почвы как укрытие. Коленопреклонённые не реагировали. Некоторые раскачивались, другие сидели неподвижно, их пустые глаза смотрели на дерево. Запах пыльцы и гнили становился невыносимым. Земля под ногами чавкала, прилипая к поршням.

Они добрались до самого подножия дуба, скрывшись за одним из толстых, выпирающих корней. Дерево нависало над ними чёрной, испещрённой морщинами громадой. Ульяна открыла горшок. Белые угли внутри всё ещё тлели ровным, жарким светом. Она достала из котомки небольшой пучок самого сухого мха, который у неё был, и осторожно поднесла его к углям. Мох вспыхнул мгновенно, ярким, почти белым пламенем.

— Давай, — прошептала она самой себе. Она протянула горящий мох к чёрной, грубой коре ствола. Пламя коснулось дерева. И ничего не произошло. Белый огонь лизнул кору и погас, оставив лишь лёгкий дымок. Кора была покрыта какой-то слизью, тем же липким, блестящим налётом, что и земля вокруг. Он не давал огню разгореться, он душил его. Ульяна попробовала снова, в другом месте. Тот же результат. «Живой огонь» был бессилен против этой защиты.

— Я ж говорил, не стог сена, — прошипел рядом Ефим. Он смотрел на ствол, на слизь, покрывавшую его, и в его глазах появился азартный, злой блеск охотника, столкнувшегося с хитрым зверем. — Ладно. Не хочешь по-хорошему, будет по-плохому.

— Что ты задумал? — спросила Ульяна.

— Костёр, — просто ответил он. — Большой. Прямо у корней. Обычный огонь эту дрянь, может, и не возьмёт. Но он высушит кору. Сожжёт слизь. А уж потом, по чистому дереву, твой «живой» и ударит.

План был грубым, опасным и совершенно лишённым всякой тонкости. Но другого у них не было.

— Собирай всё сухое, что найдёшь по краю поляны, — скомандовал он. — Быстро.

Они разделились. Ефим начал рубить сухие нижние ветви самого дуба, Ульяна быстро собирать хворост и сухую траву у кромки леса, стараясь не шуметь и не привлекать внимания коленопреклонённых. Она работала лихорадочно, набивая охапку сухими ветками. И её взгляд случайно упал на одну из фигур, сидевших чуть поодаль от основной группы, почти у самого леса. Эта фигура была меньше других. Девушка сидела на коленях спиной к Ульяне, её светлые волосы были распущены и падали на плечи. Руки замерли над охапкой хвороста. Она была здесь, так близко. Все мысли о костре, об огне, о ритуале вылетели из головы. Подчиняясь порыву, который был сильнее страха и логики, она бросила ветки и, пригибаясь, метнулась через поляну к одинокой фигурке у кромки леса. Она опустилась на колени рядом с ней, боясь дотронуться, боясь спугнуть это хрупкое подобие жизни.

— Полина? — тихо позвала она. Девушка не шелохнулась. Её пустые глаза смотрели на огромное чёрное дерево. Ульяна осторожно коснулась её плеча. — Полина, это я, Ульяна.

Веки девушки дрогнули. Она медленно, очень медленно, повернула голову. Её взгляд был расфокусирован, мутен, будто она смотрела сквозь Ульяну, не узнавая.

— Мама… папа… — Ульяна говорила быстро, шёпотом, слова цеплялись друг за друга. — Они ждут тебя. Домой пора, Полина. Отец… он сундук тебе смастерил. Помнишь? Резной, с петухами. Говорил, в приданое…

Она вглядывалась в её лицо, ища хоть искру узнавания, хоть тень прежней девушки. Но глаза Полины оставались пустыми. В них не было ни страха, ни радости, ни боли. Ничего. Она просто смотрела сквозь Ульяну на дерево, будто Ульяны здесь и не было.

— Оставь её, знахарка! — раздался позади громкий шёпот Ефима. Он подкрался незаметно. — Она глухая. Пустая внутри. Не трать время! Неси дрова!

Ульяна не обернулась. Она смотрела на Полину, и её сердце разрывалось на части. Она пришла сюда ради неё. Ради просьбы её отца. И вот она, эта девушка, живая, но мёртвая. Спасти её сейчас, вытащить из этого транса казалось невозможным. Но оставить её здесь, отдать на съедение этому дереву… Нет. Но что будет, когда они зажгут огонь? Что станет с ней, с остальными? Записи Афимьи говорили об очищении, о затворе. Они не говорили о спасении тех, кто уже попал в ловушку. Ульяна посмотрела на огромное чёрное дерево, потом снова на Полину. Уничтожить корень зла. Выжечь заразу. Это был единственный путь. Даже если он убьёт и тех, кого она пыталась спасти. Она поднялась с колен, отвернулась от пустых глаз Полины и пошла обратно к Ефиму, не оглядываясь.

Они работали быстро, молча, подбрасывая к подножию дуба всё, что успели собрать. Ефим обрубил топором нижние, сухие ветви, создавая вокруг ствола плотное кольцо из хвороста и древесины. Ульяна принесла свой драгоценный горшок. Она осторожно высыпала тлеющие белые угли на сухой мох, раздула их. Пламя вспыхнуло, жадное и яркое. Они поднесли его к собранной куче. Сухие ветки затрещали, огонь весело побежал по ним, охватывая основание дерева. Жар ударил в лицо так, что пришлось отступить на несколько шагов. Нижние листья на нависающих ветвях начали сворачиваться и чернеть. Чёрная, липкая слизь на коре зашипела и пошла пузырями. И в этот момент коленопреклонённые встали. Все разом. Десятки фигур, до этого неподвижных, как истуканы, медленно, с жутким, скрипящим звуком, выпрямились во весь рост. Их пустые глаза повернулись в сторону огня. И медленно, как один, начали двигаться к ним.

Глава 11

Ульяна отступила на шаг. Ефим рядом с ней крепче сжал топор. Раздался громкий, протяжный стон от десятков коленопреклонённых фигур. Их пустые глаза повернулись к огню, и в них не было боли или страха. Только непонимание. Они смотрели, как обычный огонь борется со слизью, как она шипит и пузырится, обнажая сухую древесину.

— Они не нападают, — прошептала Ульяна, подбрасывая ещё хвороста.— Ждут.

В этот момент со стороны леса раздался чистый, мелодичный голос, полный ярости.

— Сорняк!

Ульяна резко обернулась. У кромки леса, опираясь на длинный резной посох, стояла Есения. Она сильно хромала, её левая нога неестественно подволакивалась. Её белое платье было испачкано землёй и кровью, но лицо оставалось безмятежным. Она увидела Ульяну, Ефима, огонь. И улыбнулась. Она подняла свой посох и ударила им о землю.

— Жали мы, жали, серпы поломали, — запела она, и её голос накрыл поляну.— Поле устало, жнецы подустали. Спи, Древо-Мать, до новой весны…

Услышав её голос, коленопреклонённые прекратили своё бессмысленное самосожжение. Они остановились. Их головы, как по команде, повернулись к ней.

— Гори огонь, — Есения сделала шаг, прихрамывая, и её голос стал громче, обретая новый, жуткий ритм. — Прими нашу жатву, прими нашу дань!

Она пошла по кругу, и люди, один за другим, выстроились за ней, берясь за руки. Они образовали живой, дышащий хоровод вокруг ревущего пламени, заперев Ульяну и Ефима у самого подножия горящего дуба.

— Плоть как солома, душа как зерно! Гори-гори ясно, гори дотемна!

Первый, седобородый старик, шагнул прямо в пламя. Его одежда вспыхнула, как сухой трут. Он повалился на горящие ветки, пытаясь накрыть их своим телом. За ним шагнула женщина, её волосы загорелись, как факел. Она упала рядом. Запахло горелой плотью, и этот смрад перебил даже сладкую вонь пыльцы. Они шли один за другим, безмолвно и методично, накрывая костёр своими телами.

— Стой! Назад, дура! — крикнула Ульяна, когда ещё одна женщина шагнула к огню. Она бросилась вперёд, схватила её за плечи и с силой отшвырнула от костра. Женщина упала, но тут же, не обращая на Ульяну никакого внимания, поднялась и снова, как мотылёк на свет, пошла в пламя. Ефим ругался сквозь зубы, пытаясь оттащить от огня уже горящего мужчину, но тот не сопротивлялся, а лишь упрямо полз обратно в костёр. Это было не нападение. Это было коллективное, ритуальное самоубийство.

— Ефим, они… они себя сжигают! — крикнула Ульяна.

— Они его кормят! — прорычал Ефим.

Огонь, до этого бывший обычным жёлтым пламенем, взревел. Когда горящая плоть старика лопнула, выпуская кровь и жир, пламя на мгновение погасло, а затем вспыхнуло с новой, чудовищной силой. Оно стало густым, маслянистым, тёмно-красным. И этот красный огонь больше не жег дерево. Он впитывался в него. Слизь на стволе исчезла, и кора под красным пламенем, казалось, начала пульсировать, наливаясь силой. Ульяна в ужасе смотрела, как её собственный план превратился в чудовищный ритуал жертвоприношения.

— Мы его кормим! — закричала Есения, стоявшая у кромки, торжествующе рассмеялась. Люди, один за другим, выстроились за ней, начиная свой медленный хоровод вокруг багрового костра. Сначала медленно, в такт её песне. Затем быстрее. Ульяна с ужасом смотрела на пламя. Ритуал работал, но не так, как она хотела. Он не убивал дерево. Эта пляска, эта песня, десятки людей, отдавших свою волю, всё это превращало священный огонь в чудовищное причастия. Песня становилась громче, топот ног участился. Круг сужался, отрезая их, загоняя к самому стволу. Жар стал невыносимым. Ульяна выхватила из-за пазухи нож. Она прорвалась сквозь живую цепь хоровода. Двое танцоров, которых она отшвырнула, не обратили на неё внимания, они просто споткнулись и снова влились в общий, монотонный поток. Ефим, увидев её манёвр, взревел и бросился следом, размахивая топором. Он не пытался убивать, лишь старался пробиться, отталкивая людей обухом. Но хоровод, до этого покорный и бездумный, отреагировал на его агрессию. Люди Есении, не прекращая своего жуткого, монотонного пения, сомкнули ряды, встав на его пути, как живая стена. Старик, которого он отшвырнул, тут же поднялся и снова шагнул под его руку. Женщина вцепилась ему в плечо, и он отбросил её, но её место тут же занял молодой парень, который просто обхватил его за пояс, принимая удар топора на себя. Ефим оказался вязкой, покорной, но непроходимой толпе фанатиков. Он был отрезан.

Ульяна осталась одна. Она выскочила из круга и оказалась лицом к лицу с Есенией. Жрица не сдвинулась с места, лишь прекратила петь и смотрела на Ульяну с той же блаженной, нечеловеческой улыбкой, опираясь на свой резной посох. Её светлые, распущенные волосы трепал жар от костра, а раненая нога, казалось, совсем её не беспокоила.

— Ты опоздала, сорняк, — проворковала она. — Ритуал уже не остановить. Слышишь? Она поёт вместе с нами.

Ульяна не стала отвечать. Она бросилась вперёд, целясь ножом ей в грудь. Есения, несмотря на свою хрупкость и хромоту, отреагировала с молниеносной скоростью. Она не отступила, а шагнула навстречу, отбивая удар ножа своим посохом. Тяжёлое, просмолённое дерево ударило Ульяну по запястью с такой силой, что пальцы онемели, и она едва не выронила нож. Ульяна отскочила, но жрица уже наступала, крутя посохом, как заправский боец. Она наносила короткие, тычковые удары, целясь в колени, в рёбра, в горло. Ульяна, пригнувшись, уворачивалась, пытаясь подобраться ближе, в мёртвую зону, но посох держал её на расстоянии.

— Глупая, слепая тварь, — шипела Есения, её голос больше не был мелодичным, он был полон холодного яда. Каждый её выпад сопровождался словами. — Ты пришла со своей грязной, человеческой смертью в место, где рождается вечность!

Она с силой ударила посохом по земле рядом с ногой Ульяны. Осколки камня брызнули в стороны.

— Я давала им покой! Я давала им тишину! Я избавляла их от страха, от боли, от гнили старости! А ты принесла им обратно всё это! Принесла им их жалкие, смертные жизни!

Ульяна молча увернулась от очередного выпада и сделала ложный выпад, заставив Есению отшатнуться. Она не слушала. Слова были просто шумом, таким же, как треск огня и вой хоровода за спиной. Она видела только глаза жрицы горящие восторгом. Она видела семью кузнеца. Она бросилась вперёд, подныривая под горизонтальный взмах посоха, и полоснула ножом по её здоровой ноге. Есения взвыла, на этот раз от настоящей боли, и отшатнулась.

В этот момент Ульяна сделала ошибку. Она слишком поверила в свою победу. Она рванулась вперёд, чтобы закончить начатое, но Есения, падая, извернулась и со всей силы ударила её наотмашь торцом посоха. Удар пришёлся Ульяне точно в левый бок, по рёбрам. Боль была такой ослепляющей, что у неё потемнело в глазах, и она рухнула на колени, выронив нож. Воздух с хрипом вылетел из лёгких. Она была безоружна. Есения, опираясь на посох, медленно поднялась. Она хромала на обе ноги, её лицо было искажено от боли и ярости, но в глазах горело торжество.

— Ты так и не поняла, — прошипела она, тяжело дыша. — Ты ничтожество. Ты просто плоть. А плоть должна служить.

Она подняла свой посох, как топор, занося его для последнего, смертельного удара. Ульяна, задыхаясь от боли, видела, как она приближается, видела огонь за её спиной, слышала дикую, нарастающую песнь хоровода. Она была на коленях, безоружная, и ей некуда было бежать.

Она не стала ждать смерти. Она сделала то единственное, что могла. Когда Есения замахнулась, Ульяна не отпрянула. Она бросилась вперёд, как зверь, на четвереньках, проскальзывая под занесённым посохом. Она вцепилась зубами в раненую руку жрицы, что порезала в доме. Есения взвыла от омерзения и боли, её удар ушёл в пустоту. Она попыталась отбросить Ульяну, но та вцепилась мёртвой хваткой. Ульяна почувствовала на языке вкус её крови, и её собственная ярость, затопила её сознание. Она рванула голову на себя. Есения закричала, её хватка на посохе ослабла, и он выпал из её рук. Пока жрица, ослеплённая болью, зажимала искалеченную руку, Ульяна увидела свой нож. Он лежал на земле всего в одном шаге.

Она поползла к нему. Есения увидела её манёвр и бросилась следом. Они обе, хромая и раненая, повалились на землю в отчаянной, уродливой борьбе. Это была уже не схватка, а возня двух умирающих животных. Они катались по земле, впиваясь друг в друга ногтями. Есения была сильной, её фанатизм давал ей нечеловеческую мощь. Она вцепилась Ульяне в волосы, притягивая её голову к себе, её вторая рука искала горло. Ульяна чувствовала, как её пальцы сжимаются на шее, перекрывая воздух. Она задыхалась, но продолжала тянуться. Пальцы нащупали холодную, знакомую рукоять. Она сжала её. Не целясь, не думая, она просто ударила. Назад, через плечо, в мягкое тело, что навалилось на неё. Есения дёрнулась, её хватка на горле ослабла. Ульяна ударила снова. И снова. Она била, пока хрипы за её спиной не прекратились, и тело жрицы не обмякло, придавив её к земле своим мёртвым весом.

Ульяна, задыхаясь от боли, отпихнула с себя мёртвое тело Есении и села, прижимая руку к пробитому боку. Она посмотрела на поляну. Красный огонь у подножия дуба ревел. И хоровод… хоровод не остановился. Лишившись своего пастыря, люди всё так же, молча и отрешённо, продолжали свой бесконечный, безумный танец. И один за другим, по очереди, выходили из круга и молча шагали в красное пламя. Ритуал запустил сам себя.

— Ефим! — крикнула она. Старик выбрался из толпы. Он увидел мёртвую Есению, увидел багровый, пожирающий людей огонь, и всё понял.

— Он не остановится!

— Горшок! — прохрипела Ульяна, указывая на то место, где оставила свою последнюю надежду. — Неси горшок!

Ефим, не задавая вопросов, метнулся к нему. Ульяна тем временем, превозмогая боль, подползла к своей котомке. Она вытащила из неё свиток Афимьи. «Кровь того, кто видит… Ритуал затвора…» Ефим вернулся с горшком. Угли в нём всё ещё тлели чистым, белым светом.

— Он должен сломать их ритуал! — крикнула Ульяна. Она взяла у него из-за пояса нож. Не колеблясь, она глубоко полоснула по своей левой ладони. Горячая кровь хлынула на пергамент.

— Держи меня! — Она, опираясь на него, похромала к самому краю ревущего красного пламени. Она протянула вперёд руки, одну с тлеющими белыми углями из горшка, другую, кровоточащую, сжимая в ней свиток Афимьи.

— Сгинь! — её голос был слаб, но полон ярости. — В землю! На дно!

Она бросила горшок с остатками живого огня прямо в сердцевину багрового пламени.

Раздался звук, похожий на удар грома и шипение раскалённого железа, опущенного в воду. Чистые белые угли, коснувшись кроваво-красного костра, заставили его взреветь. Багровое пламя взметнулось вверх столбом, пытаясь отторгнуть то, что в него бросили.

Белый огонь вспыхнул и начал выжигать саму суть чужой магии, гася её цвет. Красное пламя побледнело, скорчилось и втянулось обратно в землю и в людей, будто его насильно отрывали от источника пищи. На одно мгновение весь костёр стал ослепительно-белым, как вспышка молнии, затопившая всю поляну и заставившая Ефима зажмуриться.

Песня, сотрясавшая поляну, оборвалась на полуслове, будто десяткам людей разом перекрыли глотки. Хоровод, до этого двигавшийся как единое, одержимое существо, распался. Люди замерли, а затем начали падать. Один за другим. Как марионетки. Полина, стоявшая в круге, упала вместе со всеми. Ульяна стояла на коленях, её выжженная, обугленная рука дымилась. Ефим подхватил её. Она смотрела на это поле спящих тел. А огонь, лишённый магии, снова стал обычным, жёлтым пламенем. И теперь, когда магическая защита спала, он с новой, голодной яростью вцепился в сухую кору. Дерево-Мать наконец-то начало гореть по-настоящему. Ульяна посмотрела на это и провалилась в темноту.

Глава 12

Первое, что вернулось, была боль. Она накатила тяжёлой, пульсирующей волной, сосредоточившись в левом боку и в правой руке. Запаха сладкой гнили больше не было. Воздух был тяжёлым, горячим и горьким от дыма, но это был обычный запах лесного пожарища. Ульяна с трудом разлепила веки. Над ней не было ни звёзд, ни чёрных крон, всё заволокло сизой пеленой. Она попыталась пошевелиться, и горло сдавил сухой кашель.

Она лежала на земле, чуть в стороне от пепелища. Кто-то оттащил её от жара. Ульяна скосила глаза на свою правую руку. Ладонь была туго обмотана куском ткани, оторванным, похоже, от рубахи. Тряпка была влажной, от неё пахло тем самым терпким травяным настоем из фляги Ефима. Боль в руке не ушла, но стала глухой, ноющей, словно ожог укрыли прохладным мхом. Она попыталась опереться на здоровую руку и сесть. Голова кружилась, перед глазами плыли цветные пятна, но она заставила себя выпрямиться.

Поляна изменилась. Того величественного, давящего своей мощью Древа-Матери больше не существовало. На его месте возвышался уродливый, чёрный остов, похожий на гнилой зуб. Огонь сделал своё дело. Без магической защиты древняя, сухая древесина выгорела почти дотла. Ствол переломился посередине, и верхняя часть рухнула в костёр, подняв тучу искр. Теперь это была просто куча гигантских, тлеющих углей, от которых исходил нестерпимый жар. Никакой пульсации, просто мёртвое дерево. Но тишины не было. Сквозь треск углей пробивались голоса. Злые, хриплые, полные отчаяния. Ульяна, шатаясь, встала на ноги. Тело казалось чужим, налитым свинцом, но она сделала шаг, потом другой, двигаясь на звук. Поляна всё ещё была усеяна телами, но теперь многие из тех, кто упал замертво, начали шевелиться. Кто-то сидел на земле, обхватив голову руками и раскачиваясь, глядя в одну точку пустым, бессмысленным взглядом. Кто-то ползал на четвереньках, кашляя и выплёвывая чёрную слизь. А у самой кромки леса, там, где лежало тело Есении, собралась толпа.

Ефим стоял спиной к догорающему костру, крепко сжимая топор обеими руками. Он не нападал, но и не подпускал никого близко. Перед ним, полукругом, стояли с десяток человек, что ещё недавно водили хоровод. Их лица были перекошены, глаза красные от дыма и слёз, но в них не было просветления. В них горела ненависть.

— Ты! — визжала женщина с расцарапанным лицом, тыча в лесника пальцем. — Старый дурак! Что ты наделал?!

— Жизни ваши спас, дуры набитые, — огрызнулся Ефим, сплёвывая под ноги. — Скажите спасибо, что сами туда не прыгнули.

— Спас? — вперёд выступил мужчина, что мешал Ефиму в драке. Его рубаха была прожжена в нескольких местах. — От чего спас? От покоя? От благодати? Мы почти дошли! Мы слышали голос! А ты… ты всё оборвал!

Ульяна подошла ближе. Её заметили. Голоса стихли, но напряжение стало почти осязаемым. Люди смотрели на неё не как на спасительницу, а как на вора, укравшего у них самое дорогое. Она перевела взгляд на землю. Там, в центре этого полукруга, лежала Есения. Её белое платье пропиталось кровью и грязью, лицо застыло в посмертной гримасе боли, но даже мёртвая она, казалось, притягивала их. Люди смотрели на труп не с ужасом, а с каким-то болезненным благоговением. Одна женщина, стоящая на коленях рядом с телом, гладила холодную руку жрицы и тихо выла.

— Она вела нас к свету, — прошипел парень, глядя на Ульяну с такой злобой, что, будь у него нож, он бы ударил не раздумывая. — В долине был мор. Был голод. А она дала нам урожай. Дала нам силу. Мы не знали болезней. Мы не знали старости.

— Вы гнили заживо, — хрипло сказала Ульяна. Голос её слушался плохо. — Вы отдавали своих детей на убой. Вы кормили червей.

Толпа зароптала. Это были не обманутые жертвы, жаждущие правды. Они походили на безумцев, у которых отняли дурман, даривший им забвение

— Мы знали! — выкрикнул кто-то из задних рядов. — Мы всё знали! Это была плата! Честная плата за процветание!

— Она была святой! — подхватила женщина у тела. — Она любила нас! Она забирала нашу боль! А вы… вы принесли только пепел. Посмотрите! Посмотрите, что вы наделали! — Она широким жестом указала на догорающий остов дуба и на выжженную поляну. Для Ульяны это была картина победы над злом. Для них, картина разрушенного храма.

— Мы сами выбрали этот путь, — сказал парень, делая шаг к Ульяне. Ефим тут же шагнул наперерез, подняв топор, и парень остановился. — Нам не нужна ваша «свобода», чтобы дохнуть в нищете и грязи. Есения давала нам смысл. А теперь… теперь здесь только пустота.

Ульяна смотрела на них и понимала, что Афимья была права в своих самых страшных записях. Страшен не Нижний Голод сам по себе. Страшно то, что люди готовы принять его добровольно. Им не нужна была правда. Им нужен был сладкий сон, даже если за него приходилось платить чужой кровью. Она убила жрицу, она сожгла идола, но она не могла выжечь гниль из их голов. Есения была мертва, но для этих людей она осталась мученицей, убитой чужаками. Они стояли вокруг её тела, как осиротевшие дети, и в их глазах Ульяна видела приговор.

— Очнитесь! — голос Ульяны срывался на хрип. Она шагнула к женщине, которая всё ещё гладила руку мертвеца. — Вы не видите? Это не благодать! Это могильник! Под вашими ногами кости ваших же соседей!

— Это были дары! — взвизгнула та, вскакивая на ноги. Её лицо перекосило от ненависти. — Необходимые жертвы! Чтобы земля рожала! Чтобы мы жили сыто, а не грызли кору, как эти, в лесу!

— Вы и так грызли друг друга! — Ульяна указала на дымящийся остов дуба. — Вы продали души за полный живот! Вы же люди, а не скот на убой!

— Замолчи! — парень, стоявший рядом, сжал кулаки. — Ты чужачка! Ты ничего не знаешь о нашей боли! Есения была матерью нам! А ты… ты убийца!

Толпа сдвинулась. Кольцо сжималось. Они были истощены, обожжены, многие едва стояли на ногах после того, как сила Древа покинула их тела, но ярость придавала им сил. Это была ярость стаи, у которой отняли вожака. Ефим грубо схватил Ульяну за здоровое плечо и дёрнул назад.

— Хватит, дура! — прорычал он ей в ухо. — Ты что, не видишь? Им не правда нужна. Им пастух нужен. Не мечи бисер перед свиньями, они тебя затопчут и не заметят. Уходим, пока они глотки драть не начали.

— Я не могу их так оставить! — упиралась Ульяна. — Они же…

— Они выбрали! — рявкнул лесник, выставляя топор перед собой, чтобы удержать парня на расстоянии. — Нет тут невинных. Все, кто здесь стоит, знали цену. И платили её с радостью. Пошли!

Но уйти они не успели. Спор, крики и плач на поляне вдруг начали тонуть в другом звуке. Это был низкий, ритмичный гул. Тяжёлая поступь множества ног. Не бег, не хаотичное шарканье толпы, а слаженный, тяжёлый марш. Земля под ногами едва заметно дрогнула. Люди Есении замолчали. Они обернулись к лесу, туда, откуда ещё тянуло дымом. Из сизой пелены, ровным строем, плечом к плечу, вышли отщепенцы. Это больше не были те дикие, воющие звери, что гнали Ульяну по лесу. Сейчас они шли молча. В руках у них были дубины, колья, ржавые топоры. Их одежда, сшитая из шкур и тряпья, была пропитана грязью, но двигались они с пугающей дисциплиной. Солдаты. Армия. Впереди, возвышаясь над ними на голову, шёл Савва. Он не выглядел измождённым или напуганным пожаром. Наоборот. Его широкое, грубое лицо лоснилось от пота и копоти, а грудь вздымалась глубоко и ровно. Казалось, хаос и разрушение, царившие на поляне, влили в него новую, страшную силу. Пожар уничтожил духовную власть Есении, но он же развязал руки грубой силе. Толпа «мирных» жителей, только что готовая разорвать Ульяну, попятилась. В их глазах злость сменилась животным ужасом. Они знали, кто это. Они знали, что сдерживало этих зверей в лесу. И теперь барьера не было.

Савва вышел в центр круга, прямо к месту спора. Он не смотрел ни на Ульяну, ни на Ефима, ни на жавшихся друг к другу жителей. Его взгляд был прикован к земле. К мёртвому телу в белом платье. Он остановился над Есенией. Медленно, с наслаждением втянул носом воздух, пахнущий гарью и кровью. Его губы растянулись в широкой, жуткой улыбке, обнажив жёлтые, крепкие зубы.

— Ну что, сестрица? — его голос прозвучал как рык, низкий и довольный. — Отпелась?

Он небрежно, как кучу мусора, пнул носком своего тяжёлого сапога её безвольную, белую руку. Рука отлетела в сторону, неестественно вывернувшись. Женщина, что до этого оплакивала жрицу, вскрикнула и закрыла рот рукой, но не посмела сделать и шагу. Савва смачно, с хрипом, харкнул на белое платье мертвеца.

— Вот видишь? — он поднял голову и обвёл взглядом трясущихся людей. — Нет больше вашей святой. Сгнила. Как и обещала.

Он повернулся к Ульяне. В его маленьких, глубоко посаженных глазках не было ненависти. В них было насмешливое, торжествующее признание.

— А ты, девка, молодец, — прогудел он. — Я всё думал, когда же эта гадюка подавится. А ты её не просто придушила. Ты её с корнем вырвала.— Он шагнул к ней. Ефим тут же поднял топор, но Савва лишь отмахнулся от него, как от назойливой мухи. Ударом огромного кулака он выбил топор из рук старика, даже не сбив дыхания. Ефим пошатнулся, хватаясь за ушибленное запястье. — Не лезь, старый, — бросил Савва, не глядя на него. Он смотрел на Ульяну. — Ты думала, ты их спасла? — он кивнул на сжавшуюся кучку жителей. — Ты думала, сожгла деревяшку, и всё кончилось?

Он рассмеялся, и этот смех подхватили его люди, стоявшие за спиной стеной из шкур и железа.

— Ты просто убрала сторожа, — Савва развёл руки, демонстрируя свою армию, свою силу, свою власть. — Раньше здесь пели песни и резали по-тихому. Теперь здесь буду править я. И резать мы будем громко.

Ульяна смотрела на него и чувствовала, как внутри всё леденеет. Она хотела свободы. Она хотела разрушить морок. Но, убив пастуха, она не выпустила овец на волю. Она отдала их волкам. Лёгкая дорога, сжечь зло и уйти, исчезла. Дерево догорало, но настоящий кошмар только начинался.

— Забирайте, — лениво махнул рукой Савва своим людям, указывая на жителей. — Мясо нынче мягкое. Кто будет дёргаться, ломайте колени. А с этими, — он кивнул на Ульяну и Ефима, — я сам поговорю. Долго говорить будем.

Савва стоял, широко расставив ноги, и с хозяйской ухмылкой оглядывал свои новые владения. Его люди, скалясь, сжимали кольцо, поигрывая оружием. Они не спешили. Им нравилось это чувство, видеть страх в глазах тех, кто ещё вчера смотрел на них свысока.

— Ну что, святоши? — прогудел Савва, пнув носком сапога кучу золы. — Кончилась ваша сказка? — Он повернулся к Ульяне. — А ты, знахарка, я смотрю, старательная. Вычистила всё до блеска.

— Я выжгла заразу, — тихо ответила Ульяна. Она стояла, прижимая локоть к раненому боку, но спину держала прямо.

— Заразу? — Савва хмыкнул и шагнул к ней вплотную. От него пахло потом, старой кожей и прелым табаком. — Ты им не заразу выжгла. Ты им хребет сломала.

Ульяна перевела взгляд на толпу за спиной Саввы. И то, что она увидела, заставило её холодок пробежать по спине сильнее, чем от угроз атамана. Как лекарь, она привыкла подмечать детали и сейчас она видела не просто испуганных людей. Она видела тяжелейших больных в критическом состоянии. Пыльца сгорела. Сладкий, дурманящий запах, который пропитывал здесь всё годами, исчез, сменившись едкой гарью. И организм фанатиков, лишённый привычного яда, начал бунтовать. Вон женщина, обхватила себя руками. Её трясло так, что зубы стучали, слышно было даже отсюда. Её кожа приобрела землисто-серый оттенок, а по лицу градом катился холодный, липкий пот. Рядом с ней молодой парень царапал себе шею. Он драл кожу ногтями до мяса, оставляя кровавые борозды, но, кажется, даже не чувствовал боли. Его зрачки были расширены настолько, что радужки почти не было видно, две чёрные дыры, полные безумия. Старик у костра кашлял, сгибаясь пополам, и его рвало желчью и чёрной слизью. Это была ломка. Жестокая, беспощадная расплата тела за долгие годы неестественного здоровья и эйфории. Вся та боль, все те болезни, которые глушила пыльца, всё, что копилось и гнило внутри, теперь вырвалось наружу лавиной.

— Они больны, — прошептала Ульяна. — Им нужна помощь. Вода, покой…

— Покой у них будет в земле, — перебил её Савва. Он тоже заметил состояние толпы, но истолковал его по-своему. — Ишь, как их корёжит. Слабаки. Привыкли жить на всём готовом, под юбкой у этой ведьмы.

— Ты не понимаешь, — Ульяна сделала шаг вперёд, забыв про страх. В ней говорил врач. — Это мор. У них внутри всё горит. Если им сейчас не помочь, они начнут умирать или… сойдут с ума от боли.

— А мне плевать, — Савва сплюнул под ноги. — Кто сдохнет, туда и дорога. А кто выживет, будет пахать. На меня. Без всяких песен и плясок.

В момент земля под ногами дрогнула. Это был не резкий толчок землетрясения, а на то, как если бы под тонким слоем почвы перевернулся кит. Глухой, утробный гул прошёл сквозь подошвы сапог, отдаваясь вибрацией в коленях. Куча углей на месте дуба осыпалась, подняв облако искр. Савва пошатнулся, хватаясь за плечо одного из своих бойцов, но тут же восстановил равновесие.

— Земля оседает, — буркнул он, глядя на дымящуюся воронку. — Дерево корнями держалось, теперь пустота. Завалить надо будет. Он был уверен в этом, но Ульяна видела другое. Она смотрела на трещину, змеёй побежавшую от центра костра к телу Есении. Из трещины тянуло сыростью и гнилью. И земля по краям трещины не осыпалась, а ходила ходуном. Она видела такое не раз. Когда отрубаешь курице голову, тело ещё бьётся. Когда вырываешь гнилой зуб, десна пульсирует, наполняясь кровью. «Это не обвал, — пронеслась в голове страшная, липкая мысль. — Земля не дрожит ритмично. Так дрожит живое мясо, когда ему больно». У неё не было объяснения. Она не знала, чтотам внизу. Но инстинкт, тот самый, что заставляет зверя бежать от лесного пожара, вопил, что, то, что они сожгли сверху, было лишь частью чего-то большего. И теперь это "большее" билось в конвульсиях где-то глубоко под корнями.

Жители тоже это почувствовали. Но в их воспалённом, отравленном болью мозгу это родило не страх, а надежду.

— Мать... — прохрипел парень, перестав драть шею. Он прижал ухо к дрожащей земле. — Мать слышит...

— Мать гневается! — подхватила женщина.

Савва раздражённо дёрнул плечом.

— Хватит скулить! — рявкнул он. — Нет там никого. Сгорела ваша Мать. Я теперь здесь хозяин. Он подошёл к парню, что лежал на земле, и рывком поднял его за волосы. — Слышь, падаль? Я твой бог. Понял? Я решаю, когда ты жрёшь, а когда дохнешь.

Земля дрогнула снова. Сильнее. С таким звуком, будто в глубине лопнул натянутый канат. Ульяна увидела, как посох Есении, лежащий в грязи, чуть подпрыгнул, звякнув о камень. Ефим, всё это время молчавший, побелел. Он был лесником, он знал землю. И он знал, что оседающий грунт, так, не звучит.

— Савва... — начал он, и голос его дрожал. — Уходим... место это. Дурное место.

— Заткнись, старый! — Савва отшвырнул парня. — Никуда я не уйду. Я этот кусок зубами выгрыз.

Он был слеп. Его пьянила победа. Он стоял на крышке котла, в котором закипало что-то чудовищное, и думал, что это просто пар.

— Ты совершаешь ошибку, — тихо сказала Ульяна. Её взгляд был прикован к посоху. Мелкая галька вокруг него плясала, выстраиваясь в узоры. Почему он? Почему вибрация идёт к нему? — Не трогай их. Не зли... землю.

— Ты меня учить будешь, девка? — Савва развернулся к ней. — Ты своё дело сделала. Теперь постой в сторонке. Он махнул рукой своим людям. — Чего ждёте? Я сказал, вязать! Тех, кто скулит, прикладом в зубы. Пусть знают, чья тут власть.

Двое подручных Саввы, ухмыляясь, двинулись к трясущейся женщине. Один замахнулся дубиной. Ульяна перевела взгляд на посох. Он лежал всего в трёх шагах. Она не знала, поможет ли он. Она не знала, что произойдёт, если она его коснётся. Но это был единственный предмет на всей поляне, который казался связан с этой дрожью. Интуиция подсказывала.

— Дурак, — прошептала она, глядя на Савву, который самодовольно упёр руки в боки, не замечая, как за его спиной из трещины в земле начинает сочиться густая, чёрная жижа.

Глава 13

Савва кивнул, и его человек, ухмыляясь щербатым ртом, с размаху опустил дубину на спину сидящей женщины. Раздался глухой, влажный хруст. Женщина выгнулась дугой, но вместо крика из её горла вырвалось шипение. Она не упала, лишь медленно повернула голову, и даже в сумерках, сквозь дым, Ульяна увидела, как расширились её зрачки, поглощая остатки разума. Удар не сломил её. Он стал искрой в пороховом погребе.

— Бей сильнее, чтоб не дёргалась! — рявкнул Савва, не глядя на неё.

Ульяна поняла, что времени больше нет. Толпа замерла лишь на секунду, набирая воздух перед взрывом. Когда они бросятся, они не будут разбирать, кто свой, кто чужой. Они просто разорвут всё, что движется. Она сделала шаг. Потом другой. Ноги вязли в грязи, перемешанной с пеплом.

— Куда собралась? — один из отщепенцев преградил ей путь, лениво поигрывая ножом. — Стой смирно, девка, пока хозяин не разрешил...

Ульяна не остановилась. Она даже не посмотрела на него. Её взгляд был прикован к чёрному, полированному дереву, лежащему у тела мертвеца. Бандит замахнулся, но земля под ногами снова дёрнулась, на этот раз так сильно, что он потерял равновесие и взмахнул руками. Воспользовавшись этим, Ульяна рухнула на колени рядом с трупом Есении. Её пальцы сомкнулись на рукояти посоха. Она ожидала почувствовать холод, шероховатость древесины, но почувствовала горячую, липкую пульсацию. Словно она схватила не палку, а оголённую мышцу, содранную с живого существа. Удар сердца пропустил ритм. Воздух выбило из лёгких. Тяжёлая, тёмная волна хлынула через руку прямо в грудь, заполняя вены ледяной грязью. В ушах зашумело, как будто её накрыло толщей воды. Она почувствовала не власть, а присутствие. Там, глубоко внизу, под метрами глины и камня, что-то огромное, древнее и неимоверно голодное узнало её прикосновение. Оно не спало. Оно ждало. Сожжённый дуб был лишь дверью, которую они заколотили. Но посох был ключом, который она сама только что вставила в скважину.

Боль в пробитом боку исчезла. Не прошла, не зажила, будто просто вырезали из сознания. Страх, колотивший её минуту назад, растворился в вязком, тяжёлом спокойствии. Ульяна с трудом разогнулась. Её рука, сжимающая посох, дрожала, но пальцы свело судорогой, разжать их было уже невозможно. Она чувствовала, как вибрация земли проходит сквозь посох в её тело, синхронизируя её сердцебиение с тем, что ворочалось в недрах. Ульяна поднялась. тень от дыма так легла, что Ульяна стала казаться выше. Она опиралась на посох, и теперь он казался не опорой, а частью её скелета. Савва обернулся. Его ухмылка сползла, сменившись выражением тупого недоумения. Он увидел её глаза. В них больше не было ни страха, ни жалости, ни человеческого тепла. Глаза статуи. Бездны.

— Ты... — начал он и запнулся.

Звериное чутьё, которое годами берегло его в лесу, взвыло. Волосы на загривке атамана встали дыбом. Он попятился, сам не понимая почему. Перед ним стояла просто раненая девка с палкой, но от неё веяло такой могильной жутью, что у него пересохло в горле.

— Брось, — хрипло приказал он. — Брось палку, сука!

Ульяна не ответила. Она чувствовала, как за её спиной, в наэлектризованном воздухе, собирается напряжение. Толпа жителей смотрела на неё. Сотня пар воспалённых, безумных глаз. Они не видели Ульяну. Они видели Символ. Они чувствовали ту же вибрацию, что исходила от посоха, и для их истерзанных ломкой тел это было обещанием избавления. Ульяна медленно подняла посох. Тяжёлое навершие описало дугу и замерло, указывая точно в грудь Савве. Слова пришли сами. Не из головы. Они поднялись из желудка, горькие и чужие, продиктованные волей, что текла теперь в её крови.

— Сорняки, — произнесла она.

Голос был тихим, но в наступившей тишине он прозвучал как удар хлыста. Земля отозвалась глухим гулом. Слово упало на благодатную почву. Для фанатиков это был не просто звук. Команда. Смысл существования, вбиваемый в головы годами проповедей. Есть Поле. Есть Урожай. И есть Сорняки, которые мешают Жизни. Савва не успел ничего понять. Он увидел лишь, как лица людей вокруг исказились в единой, страшной гримасе.

— Рвать!!! — взвизгнул парень с разодранной шеей.

И плотина рухнула. Это был прорыв гнойника. Людская масса, выла, рыча и захлёбываясь слюной, хлынула вперёд. Они текли, сбивая с ног, наваливаясь, давя массой.

— Бей их! — заорал Савва.

Первый удар снёс череп какому-то старику, но Савва даже не успел выдернуть оружие. На него напрыгнули трое. Женщина вцепилась ему в руку, повисла на ней, вгрызаясь зубами в кожаный наруч. Савва стряхнул её, ударил кулаком в лицо, ломая нос, но она не отпустила. Она рычала и рвала кожу. Его людей смяли в первые же секунды. Бандиты, привыкшие, что их боятся, оказались не готовы к встрече с абсолютным отсутствием инстинкта самосохранения.

— Назад! — визжал один из отщепенцев, пытаясь отбиться ножом от двух подростков, которые лезли на него, не обращая внимания на порезы. Они повалили его в грязь. Нож выпал. Через секунду его крик захлебнулся в бульканье.

Савва остался один в центре круга. Он крутился волчком, разбрасывая людей, как кукол. Он был силён, невероятно силён, но это была сила против стихии. Он ломал кости, выбивал зубы, но они всё лезли и лезли. С пустыми глазами, с пеной на губах, ведомые единым приказом вырвать сорняк.

— Сдохните! — ревел он, но в его голосе уже слышался животный ужас. Кто-то ударил его камнем по колену. Савва пошатнулся. В этот момент ему на спину прыгнул парень, чью голову он недавно таскал за волосы. Парень обхватил его шею и с силой, на которую способен только безумец, сжал пальцы на кадыке. Савва захрипел, хватая ртом воздух. Он рухнул на колени. И толпа накрыла его.

Ульяна стояла неподвижно, наблюдая за бойней. Посох в её руке пульсировал, нагреваясь всё сильнее. Ей казалось, что она слышит каждый хруст костей, каждый разрыв плоти, и этот звук не вызывал у неё тошноты. Он приносил облегчение. Там, внизу, Корень пил. Кровь, проливаемая на землю, впитывалась мгновенно, не оставляя луж. Дрожь земли утихала. Ломка отступала. Жертва была принята.

Крики стихли быстро. Осталось только тяжёлое сопение, чавканье и треск догорающих углей. Люди начали подниматься. Они были покрыты кровью своей и чужой. Их одежда висела лохмотьями. Но их больше не трясло. Их лица разгладились. Безумие в глазах сменилось тупой, сытой покорностью. Боль ушла. Хозяин был доволен. Они расступились, образуя коридор. В центре, там, где только что стоял огромный атаман, осталось лишь месиво из грязи и растерзанной плоти. От Саввы и его гордости не осталось ничего, что можно было бы назвать человеком.

Ульяна опустила посох. Навершие с глухим стуком коснулось земли. Она чувствовала на себе взгляды. Десятки пар глаз смотрели на неё снизу вверх. Они ждали. Теперь она была их дозой. Она была их проводником к той силе, что спала под землей. Ефим, всё это время стоявший в стороне, прижавшись спиной к дереву, медленно подошёл ближе. Он смотрел на кровавое месиво на земле, потом на жителей, которые начали стаскивать тела бандитов к костру, даже не дожидаясь приказа. Они знали, что нужно делать. Очистить поле. Сжечь сорняки. Лесник поднял глаза на Ульяну. Он хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Он увидел её руку. Кожа на ладони и запястье, там, где она сжимала посох, потемнела, налилась синевой, словно вены вздулись и переплелись с узором древесины.

— Ульяна... — наконец выдавил он. — Брось его. Всё. Нет их больше. Брось.

Ульяна посмотрела на свою руку. Она попыталась разжать пальцы. Послала мысленный приказ мышцам. Но рука осталась сжатой. Посох наконец-то нашло дом. Она чувствовала, как по её телу, вместе с кровью, течёт чужая, тяжёлая сила. Она давала жизнь. Она давала власть. И она не собиралась уходить.

— Не могу, — ответила она. Её голос был ровным, лишённым эмоций. — Теперь не могу.

Она подняла взгляд на Ефима. В её глазах старик увидел то, чего боялся больше всего. Там не было торжества победы. Там было понимание приговора.

— Мы не убили его, Ефим, — тихо сказала она, глядя на дымящуюся воронку на месте дуба. — Мы просто его разбудили. И теперь его нужно кормить. Иначе он сожрёт нас всех.

Ефим смотрел на неё и чувствовал, как холодный пот ползёт по спине. Он видел перед собой ту же девушку, что вытащил из реки, ту же упрямую знахарку, с которой шёл через лес, но что-то неуловимое в ней изменилось. Это было не только в потемневшей руке, сросшейся с деревом. Это было в осанке. Плечи, раньше опущенные от усталости и боли, распрямились. Голова была поднята высоко, с какой-то неестественной, царственной плавностью.

— Ульяна, — позвал он снова, тише. — Послушай меня. Ты сейчас не в себе. Это... эта палка… она тебе голову морочит. Брось её. Мы свяжем девку, потащим волоком, если надо. Но нельзя тут оставаться.

Ульяна медленно повернула к нему голову. Её взгляд скользнул по его лицу, не задерживаясь, словно он был прозрачным.

— Уйти? — переспросила она. Голос был тихим, но в нём звенела сталь. Чужая, незнакомая интонация. — Куда уйти, Ефим? Мир болен. Там, за лесом, люди грызут друг друга за медяки. Там холод и старость. А здесь… здесь теперь порядок.

— Какой порядок?! — Ефим ткнул пальцем в гору трупов у тлеющего костра. — Это бойня! Это безумие! Ты же сама говорила… ты же лечить хотела!

Ульяна чуть склонила голову набок. Точно так же, как это делала Есения. На её губах заиграла слабая, снисходительная улыбка.

— Лечение бывает разным, лесник, — мягко произнесла она, и это прозвучало в её устах как кличка для чужака. — Иногда, чтобы рана зажила, нужно пустить кровь. Много крови. Мать была голодна. Она металась в темноте. Ей нужна была пища, чтобы успокоиться. Я дала её.

— Мать? — Ефим попятился. — Какая к чертям Мать? Это гнилушка! Демон подземный! Ты его сожгла, забыла?!

Ульяна рассмеялась. Тихим, сухим смехом, похожим на шорох листьев.

— Огонь не сжигает Корни, глупый. Огонь лишь обновляет кожу. Смотри.

Она подняла посох и плавно повела им в сторону дымящегося кратера. Земля отозвалась мгновенно. Гулкий, влажный звук раздался из воронки. Ефим увидел, как края ямы, состоящие из спёкшейся глины и золы, начали двигаться. Это не было похоже на осыпь. Чёрная, жирная грязь, смешанная с той самой слизью, что раньше покрывала кору, ползла к центру. Она текла вверх, вопреки законам природы, словно живое тесто, затягивающее дыру. Земля смыкалась над пустотой, пряча то, что ворочалось внизу.

— Она заживляет себя, — прошептала Ульяна, наблюдая за этим с материнской нежностью, от которой у Ефима внутри всё обледенело. — Ей было больно. Мы причинили ей боль, содрали кору. Но теперь она сыта. Кровь сорняков хорошее удобрение. Она будет спать. Долго спать. И пока она спит, мои дети… — она кивнула на спящих вповалку людей, — …будут видеть тихие сны.

— Твои дети? — прохрипел Ефим. — Ульяна, очнись! Это убийцы! Ты говоришь словами той ведьмы!

Ульяна повернулась к нему всем корпусом. Её глаза потемнели, зрачки расширились, поглощая радужку.

— Есения была слаба, — её голос стал ниже, приобретая ту самую вибрирующую тяжесть, что заставляла землю дрожать. — Она хотела чистоты. Она пела песни. Она боялась грязи. А Корням не нужны песни. Им нужна плоть. Я поняла это, когда взяла посох. Я слышу Её, Ефим. Она не злая. Она просто… огромная. Она держит этот лес. Если я уйду, Она проснётся и разорвёт этот мир на куски от голода. Она сделала шаг к нему. Посох стукнул о землю, и Ефим почувствовал этот удар подошвами сапог. — Я не ведьма, Я затвор. Я пробка в бутылке с ядом. Кто-то должен держать её закрытой.

Ефим смотрел на неё и понимал, что опоздал. Той девчонки, что боялась, плакала и рвалась спасать людей, больше не было. Перед ним стояло существо, которое заключило сделку с дьяволом и считало, что перехитрило его. Она говорила складно, но слова эти были не человеческими. В них была логика муравейника, логика грибницы.

— А Полина? — спросил он тихо, хватаясь за последнюю соломинку. — Ты же за ней шла. Ты её тут оставишь гнить?

Лицо Ульяны дрогнуло. На секунду, всего на мгновение, в глазах промелькнула прежняя боль. Она посмотрела на девочку, которая спала, свернувшись калачиком у её ног, прижимаясь щекой к грязному подолу её платья.

— Полина дома, — голос Ульяны стал глуше. — Ей здесь хорошо. Тепло. Она часть круга. Вырвать её, значит убить. Ты видел ломку, Ефим. Ты видел, как их ломало. Я не могу обречь её на это.

Она подняла взгляд на лесника.

— Уходи.

— Что? — не понял он.

— Уходи, — повторила она твёрдо. — Тебе здесь не место. Ты сухой сук. Ты не слышишь землю. Пока ты здесь, Мать беспокоится. Она чует чужака.

— Я тебя не брошу, — упрямо мотнул головой старик, хотя руки его дрожали.

— Бросишь, — Ульяна подняла посох, направляя его в грудь Ефиму. Но в этом жесте не было угрозы убийства. Было предупреждение. — Если останешься станешь кормом. Не я убью тебя. Они, — она кивнула на спящих. — Они проснутся и почуют, что ты лишний. Я не смогу их удержать. Не заставляй меня скармливать тебя Ей.

Земля у кратера окончательно сомкнулась, превратившись в ровный, чёрный холм. Дрожь прекратилась. На поляну опустилась тишина. Ульяна стояла в центре этой тишины, опираясь на чёрный посох, и выглядела так, будто проросла в эту землю.

— Иди, Ефим, — её голос стал почти ласковым, но это была ласка могильного холода. — Иди и забудь дорогу сюда. Здесь нет больше деревни.

Ефим смотрел на неё, на сомкнувшуюся черную землю, на спящих вповалку людей с окровавленными ртами. Он понял, что проиграл. Он мог бы попытаться ударить её, оглушить, утащить силой, но он видел её глаза. Там, на дне зрачков, ворочалось то, с чем не справится ни топор, ни огонь. Он сплюнул вязкую слюну в золу.

— Будь ты проклята, — прохрипел он. — И Мать твоя. И лес этот. Он развернулся и, прихрамывая, побрёл прочь, к тёмной кромке леса, ни разу не оглянувшись.

Ульяна смотрела ему вслед, пока его сутулая фигура не растворилась в дымке. Она ничего не чувствовала. Ни жалости, ни тоски. Только спокойствие. Она опустила руку на голову спящей Полины и начала перебирать её спутанные волосы.

***

Рассвет над долиной занялся тяжёлый, цвета застоявшейся крови. Первый луч солнца, пробившись сквозь пелену жирного, сладковатого дыма, упал на чёрное поле, но не принёс тепла. Ульяна стояла у края затянувшейся воронки, и ей казалось, что она сама стала частью этого пейзажа. Сон и усталость остались в прошлой жизни, в человеческом теле, которое она сбросила, взяв в руки чёрное дерево. Теперь её нервная система уходила далеко вниз, ветвилась на километры вглубь глины и камня. Она ощущала, как под землей происходит тяжёлый, сытый процесс пищеварения. Корни оплетали то, что осталось от Саввы и его людей, вытягивая из мёртвой плоти железо, ярость и жизнь, перерабатывая их в густой, тёмный покой. Это было отвратительно и величественно одновременно, гигантский желудок долины урчал, успокаиваясь после кровавой трапезы.

Люди на поляне начали подниматься. Это не было похоже на пробуждение ото сна, никто не потягивался, не тёр глаза, не озирался в поисках опасности. Они вставали рывком, все разом, словно кто-то невидимый дёрнул за общую нить. Вчерашняя ломка, животный ужас, истерика, всё было стёрто. Их лица разгладились, налились восковой бледностью, а в глазах застыло выражение абсолютной, пустой ясности. Они смотрели на Ульяну не как на спасителя или лидера, а как рабочий муравей смотрит на матку с готовностью умереть или убить по первому сигналу. Им не нужны были объяснения. Их тела, настроенные на вибрацию Корня, сами знали, что нужно делать. Тишина, повисшая над пепелищем, давила на уши, и эта тишина требовала заполнения. Не хаосом, а ритмом.

Ульяна подняла посох и с силой ударила им о землю. Глухой, влажный звук прошёл сквозь подошвы, и сотня людей дрогнула в унисон. Они начали смыкать круг. Грязные, окровавленные ладони сцепились, замыкая цепь, превращая толпу в единый организм. Полина встала первой, её взгляд был устремлён в спину впереди идущего, а губы растянулись в блаженной, бессмысленной улыбке. Ульяна почувствовала, как через посох в неё вливается ожидание Матери. Ей не нужны были сложные молитвы. Ей нужен был стук сердца. Монотонный, тяжёлый топот, который укачивает подземное чудовище, заставляя его грезить, а не жрать. Ульяна запела. Голос её, лишённый прежней звонкости, стал низким, скрипучим, похожим на трение камней. Это была не песня урожая. Это была колыбельная для Бездны.

Круг двинулся. Топот сотен ног слился в тяжёлый гул. И земля ответила. В самом центре чёрного кургана, прямо из могилы, грунт вспучился и треснул. Из жирной, удобренной плотью грязи показался толстый, белёсый стебель, похожий на вываренную кость. Он пульсировал, наливаясь силой, и рос на глазах, выбрасывая в воздух уродливые, мясистые ветви без листьев. Новое Дерево. Оно было сплетено из жил и костей, покрыто сетью красных капилляров вместо коры. Идеальный паразит, рождённый из насилия. Люди в хороводе не отшатнулись. Наоборот, их движения стали резче, энергичнее, они топтали землю с исступлением, отдавая свою волю этому белому идолу.

Полина, проплывая мимо в бесконечном вращении круга, на секунду повернула голову. Её глаза были прозрачными, в них отражалось встающее солнце и растущий костяной ствол.

— Мы дома, Ульяна? — спросила она, не сбиваясь с шага. Ульяна положила здоровую руку на тёплую, пульсирующую поверхность нового Дерева, чувствуя под ладонью биение чужой, вечной жизни. Всё, что было "до", отец, деревня, сундук с петухами, сгорело и развеялось пеплом. Реальность сжалась до размеров этого круга.

— Да, — ответила Хозяйка, и её голос отозвался гулом в корнях вековых сосен. — Теперь мы все дома. Она закрыла глаза и продолжила песню, вплетая свой голос в ритм шагов, пока белое дерево тянуло свои ветви к холодному небу.

Эпилог

Ефим уходил, не оборачиваясь, пока колючие ветви прибрежного ивняка не начали хлестать его по лицу, заставляя щуриться. Только у самой кромки леса, где густой туман скрывал тропу, он замер и в последний раз посмотрел назад, на выжженное нутро долины. Поляна в предрассветных сумерках казалась глубокой раной на теле земли, а в осанке Ульяны больше не осталось ничего от той девчонки, что испуганно жалась к нему в лодке. Рядом, у её ног, шевелилась Полина. Она ластилась к подолу Ульяны, тёрлась щекой о холодное дерево посоха, заглядывая подруге в глаза с немым, рабским восторгом. В этом было что-то глубоко неправильное, тошнотворное, преданность побитой суки, обретшей нового, ещё более страшного хозяина. Старик сплюнул густую, горькую слюну, чувствуя, как холодный пот течёт между лопатками.

Он развернулся и бросился в чащу, не разбирая дороги. Ветви рвали одежду, корни цеплялись за ноги, но он бежал, подгоняемый чувством чужого, внимательного взгляда, провожающего его в спину. Дойдя до берега реки, где был старый мост, Ефим остановился, тяжело дыша и хватаясь за сердце. Он достал огниво и трут, его руки дрожали, но взгляд был твёрд. Когда первое пламя лизнуло сухие, просмолённые доски, он не отвернулся. Он смотрел, как огонь пожирает единственный путь назад, отрезая живых от вечного, сытого покоя долины. Над вершинами деревьев поднимался чёрный дым, а в голове всё ещё звучала хриплая колыбельная, которую теперь пела Ульяна. Ефим знал, что больше никто не придёт в эти края за исцелением, а если и придёт, то навсегда останется в хороводе, баюкающем то, что никогда не должно было проснуться. Он бросил последний взгляд на зарево и ушёл в сумерки, унося с собой тайну о Хозяйке, которая пожертвовала душой, чтобы стать тюремщиком для Бога.