Избранная

Глава 1

Громкий, властный голос Повелителя солнечной Аркахаллы — Джихиньяра Баладжара — разорвал утреннею тишину, эхом разнёсся над главной ареной столицы, утопающей в предвкушении великого зрелища.

— Да начнётся Турнир!

Слова Повелителя были подхвачены тысячной волной голосов, словно могучий прилив, накрывший арену ликующим шёпотом. Вся толпа, будто единый живой организм, пульсировала в ритме грядущего состязания.

В стороне, отделённые от бурлящего моря зрителей, располагались специальные ложи для обитательниц гарема. Там, за непроницаемой стражей бдительных евнухов, наложницы и женская половина семьи Повелителя могли наблюдать за Турниром. Евнухи, застывшие, словно каменные изваяния, зорко следили за пространством вокруг, не допуская ни единого постороннего взгляда к своим подопечным.

Но Анна не разделяла этого уединения. Она стояла совсем в ином мире — рядом со своим господином, старшим сыном Повелителя, мензином Одашем Баладжаром. Его волнение было почти осязаемо: пальцы нервно стискивали колчан для стрел, а взгляд метался между плотной массой зрителей и суровым обликом отца. Первое состязание — стрельба из лука — висело в воздухе, как натянутая тетива, готовая сорваться в любой миг.

Вакхалиец Чоксо, который давно перешагнул границы роли стража, став для Одаша мудрым наставником, уже произнёс свои последние напутственные слова. Время шло к старту, и Анне вскоре предстояло покинуть своего господина, отправившись на женскую часть трибун.

— Не волнуйтесь, мой господин. Вы хорошо подготовлены, и победа будет за вами, — произнесла избранная с мягкой, ободряющей улыбкой, словно пытаясь укрыть Одаша от всех тревог этим тёплым словом.

— Мне не так важна победа, как страх снова подвести тебя, — ответил мензин с откровенностью, которая резала острее любого клинка.

Сердце Анны дрогнуло от этих слов — столь искренних, столь полных трепетной заботы. Но ответить она не успела.

Как вихрь, в их пространство ворвалась Тамиша Баладжар — единственная дочь Повелителя и его возлюбленной наложницы Бильшияр. Её появление было подобно вспышке драгоценного сияния: ослепительная улыбка, россыпь драгоценных камней, от которых во все стороны разлетались солнечные зайчики, превращая саму девушку в живую искру света.

— Брат мой! — воскликнула она, устремив свой взор исключительно на Одаша, будто Анны здесь вовсе не существовало. — Я так боялась опоздать!

Одаш ответил ей не улыбкой, а мрачной складкой губ, в его тоне прозвучал недвусмысленный намёк:

— Соревнование скоро начнётся, а тебе ещё нужно дойти до трибун.

Улыбка девушки дрогнула, словно тонкий лёд под натиском весеннего солнца, но лишь на одно мимолетное мгновение. С поразительной быстротой она взяла себя в руки — и вот уже снова лучезарная, с наигранной радостью на лице, застыла на месте, будто ничего не произошло.

Анна молча наблюдала эту сцену, и в её душе промелькнула трезвая мысль: Тамиша в своём стремлении завоевать расположение Одаша готова пренебречь всем — даже собственной гордостью. Она упрямо держится за свою цель, не видя преград.

Одаш, уловив холодность и непонимание в ответ на свои слова (а вернее — осознав, что его реплика попросту осталась без внимания), тяжело вздохнул. Его взгляд, словно свинцовый, вновь обратился к сестре.

— Что ты хотела? — произнёс он без тени любезности, будто бросая вызов.

— Я хотела пожелать вам удачи и победы в Турнире, — пропела Тамиша, будто щебечущая птичка, не замечающая прохлады в тоне брата.

— Спасибо, — буркнул Одаш, и в этом коротком слове прозвучала целая гамма чувств. Он бросил короткий, виноватый взгляд на Анну, словно ища у неё поддержки.

Тамиша, ободренная этой краткой благодарностью, не унималась:

— Знаете, — начала она с нарочитой небрежностью, — ходят слухи, что поцелуй красивой девушки перед соревнованием приносит удачу.

Одаш взглянул на сестру с неожиданным интересом, будто рассматривая нечто новое. Тамиша, изображая скромность, опустила глаза к земле и почти неуловимо приблизилась к брату — словно случайный шаг, полный скрытого смысла.

Анна лишь меланхолично усмехнулась про себя. В этот раз даже лёгкая волна отвращения не всколыхнула её душу — видимо, она уже привыкла к этой странной, почти болезненной привязанности Тамиши.

— А знаешь, сестра, я тоже где-то об этом слышал, — неожиданно улыбнулся Одаш, и в его голосе прозвучала нотка игры.

Глаза Тамиши вспыхнули, как утренние звёзды, отражая надежду. Она подалась вперёд, не отрывая взгляда от губ брата, словно пытаясь прочесть в них обещание.

Но Одаш, словно предвосхищая этот жест, резко обернулся. Одним плавным движением он притянул к себе Анну и запечатлел на её губах чувственный, обжигающий поцелуй. В этот миг весь мир будто перестал существовать — остались только они двое, погружённые в вихрь эмоций.

Они не заметили, как по щекам дочери Повелителя прокатилась волна боли, отразившись в блестящих от слёз глазах. Тамиша резко отвернулась и бросилась прочь, а её слуги поспешили следом, словно тени, подчиняющиеся её порыву.

В этот момент затрубили трубы, и голос глашатая, словно раскат грома, разнёсся по арене, оглашая имена участников соревнования.

Одаш отстранился от Анны. В его глазах, затуманенных страстью, читалась целая вселенная чувств. Его избранная выглядела ещё прекраснее: её щёки пылали румянцем, а губы, припухшие от поцелуя, казались ещё более манящими.

В этот миг Одаш дал себе клятву — твёрдую, как сталь: он сделает всё возможное, чтобы в этих необыкновенно сияющих, небесного цвета глазах никогда не промелькнула тень разочарования.

Анна поняла его без слов. Она знала: Одаш выложится на полную, чтобы победить. Знала, ценила — и принимала его целиком, со всеми его слабостями и достоинствами.

— Мензин Одаш, вам пора, — словно из ниоткуда возник один из евнухов, его голос прозвучал как прохладный ветерок реальности.

Одаш оторвался от Анны, развернулся и твёрдым, уверенным шагом направился к месту сбора участников. Избранная проводила его взглядом, в котором смешались тревога и решимость.

Игра началась. Сегодня либо они одержат победу, либо все их усилия окажутся напрасными — словно песок, унесённый порывом ветра.

Кивнув Чоксо, Анна поспешила занять своё место, чтобы не пропустить начало соревнования. Уходя, она ощутила на себе пристальный взгляд мензина Магнеша — и по её спине пробежала дрожь, словно ледяная рука коснулась кожи.

***

— Где ты пропадаешь? Первые стрелки уже вышли на позиции, — с лёгким упрёком произнесла наложница Нина, бросая на Анну выразительный взгляд.

Перед избранной предстала необычайно красивая девушка с густыми каштановыми волосами — помощница матери Повелителя, главы гарема, махирад Садише Баладжар. Нина была не просто наставницей, обучавшей девушек «искусству любви», — она стала для Анны надёжной подругой, верной соратницей, чей острый ум и преданность не раз выручали их обеих.

Анна не удостоила её ответом — лишь плавно скользнула на отведённое ей место. Перед глазами раскинулась арена: перед мишенями уже выстроились стрелки. Пять мишеней — по числу участников в каждой группе. Всего в Турнире состязались двадцать пять мужчин: умелые воины, стражи, сыновья высокопоставленных айширов… и оба сына Повелителя.

Первая пятёрка участников предстала перед публикой. Анна не знала никого из них, но каждый выглядел внушительно, излучая уверенность. В груди избранной затрепетало волнение, вопреки всем попыткам сохранить хладнокровие: «Справится ли Одаш?»

— Не ерзай! — прошипела Нина, впиваясь взглядом в беспокойную подругу.

— Я волнуюсь, — едва слышно призналась Анна.

— Я вижу, — фыркнула наложница. — Вот только своими метаниями ты мензину Одашу точно не поможешь. А если он заметит твоё беспокойство — это уверенности ему не добавит.

Слова Нины прозвучали как холодный душ, отрезвляя Анну. Она глубоко вдохнула, собираясь с мыслями, и заставила себя успокоиться.

Первая пятёрка уступила место второй. Снова ни одного знакомого лица. Эти участники уступали в мастерстве — их счёт оказался скромнее. Первый тур был безжалостен: испытание на выбывание для слабейших. Каждому давалось всего три стрелы, три попытки… Те, чей счёт не достигнет двадцати очков, покинут соревнование.

Третья пятёрка преподнесла сюрприз: среди стрелков оказался младший сын Повелителя — мензин Магнеш Баладжар. Молодой воин держался с холодной уверенностью, не выдавая ни тени волнения. Его результат поразил всех: тридцать из тридцати!

Толпа взорвалась восторженными возгласами, скандируя имя мензина Магнеша. Старшая наложница Бильшияр сияла от гордости, а Повелитель Джихиньяр кивал советникам с довольным видом. Анна аплодировала вместе со всеми… но сам участник оставался невозмутимым. Его взгляд медленно обвёл арену, задержавшись на трибунах, где сидели женщины гарема.

Даже на расстоянии Анна ощутила, что Магнеш смотрит прямо на неё. Лишь когда их взгляды встретились, на губах молодого воина промелькнула едва заметная улыбка. Однако сидящие рядом девушки истолковали этот жест по-своему — по трибунам прокатилась волна хихиканья и восторженных стонов.

Тем временем на арену вышла следующая пятёрка участников. Среди них был Ардэн Тадж — воин, чьё участие в Турнире было частью хитроумного плана Анны. Его задача заключалась не в победе, а в другом: в третьем, финальном туре — бою на мечах — Ардэн должен будет устранить как можно больше умелых соперников.

В стрельбе из лука Ардэн показал впечатляющий результат, набрав двадцать девять очков. Его меткость не оставляла сомнений: в грядущем бою на мечах этот воин станет грозной силой, способной изменить ход состязания…

На арену вышла последняя группа участников — и среди них, словно молния, возник Одаш. Его соперники встретили его взглядами, полными высокомерного презрения, не утруждая себя даже попыткой скрыть насмешку. В воздухе повисла тяжёлая, едкая атмосфера. Где-то в толпе послышался язвительный ропот, словно шелест ядовитых листьев.

— Он хоть лук в руках держать умеет? — прогремел голос с дальней трибуны, и толпа взорвалась хохотом, будто стая гиен, учуявших добычу.

— Уберите его!

— Не смеши людей!

Анна ощутила, как внутри неё закипает ярость. Сердце колотилось, словно пойманная птица, а кулаки непроизвольно сжались. Повелитель, к её глубочайшему возмущению, оставался безучастным, будто эти насмешки не касались его собственного сына. Бильшияр же, напротив, упивалась ситуацией, словно ядовитый нектар.

Лишь махирад Садише Баладжар не осталась равнодушной. Её тонкий жест — едва заметный кивок старшему евнуху — и группа вооружённых стражей, словно тени, скользнула к самым активным насмешникам. Но Повелитель продолжал хранить ледяное молчание, будто происходящее его совершенно не касалось.

Анна почувствовала, как холод сковывает её душу. Что сейчас ощущает Одаш? Эта мысль, словно острый клинок, пронзила её сердце.

— Он справится, — прозвучал спокойный голос Чоксо рядом с ней.

Девушка резко обернулась, и её губы дрогнули в благодарной улыбке. Вакхалиец излучал невозмутимость, и эта уверенность, словно тёплый свет, проникла в её душу, разгоняя мрачные тени. Собравшись с силами, Анна вновь обратила взор к арене.

Участники подняли первые стрелы. Напряжение повисло в воздухе, словно натянутая тетива.

Первый выстрел — и смеющаяся толпа замерла, будто поражённая молнией. Одаш попал в десятку! Арена затаила дыхание.

Вторая стрела — все взгляды прикованы к старшему мензину. Свист стрелы разрезает воздух, и снова — попадание в яблочко! Удивление на лицах зрителей сменилось ошеломлением. Теперь уже никто не мог списать успех на случайность.

Третья стрела — и снова безупречная десятка! 30 очков — ровно столько же, сколько у Магнеша. Арена погрузилась в гробовую тишину, нарушаемую лишь тяжёлым дыханием зрителей. Неверие, шок, восхищение — все эти эмоции смешались в едином порыве.

Одаш Баладжар, невозмутимый, словно статуя, спустился с пьедестала и присоединился к остальным участникам. Анна не смогла сдержать взгляда, устремлённого на Повелителя. Его лицо было мрачно, будто затянутое тучами, но в глазах читалось нечто похожее на уважение. Бильшияр была потрясена, Садише — приятно удивлена. Даже Тамиша, забыв о недавней ссоре, светилась от радости, искренне гордясь братом.

Мишени отодвинули дальше — испытание становилось всё суровее.

Первая пятёрка показала достойные результаты. Во второй и третьей пятёрках показатели оказались скромнее. Магнеш вновь продемонстрировал высший балл, не оставив никому шансов. Неплохо выступила и пятёрка Ардэна.

Но все взгляды, словно магнитом, притягивались к мензину Одашу.

Первая стрела — десять очков!

Вторая — снова десять!

Третья — безупречное попадание!

Тамиша вскочила на ноги, захлопав в ладоши с детской непосредственностью. И, к удивлению Анны, её поддержали — сначала робкие, затем всё более уверенные хлопки разнеслись по трибунам.

Мишени отодвинулись ещё дальше. Участники ощущали, как напряжение становится почти осязаемым. Здесь становилось ясно, кто первым попадёт под отсев.

Магнеш, как всегда, был безупречен — 30 из 30! А вот Одаш показал менее впечатляющий результат: всего 24 очка — две девятки и одна шестёрка.

— Даже если он ни разу не попадёт, всё равно будет в тройке лидеров, — спокойно заметила Нина, внимательно наблюдая за хмурым лицом Анны.

Избранная не могла не согласиться. Их главная цель была достигнута: Одаш доказал всем, что он не тот, за кого его принимали. Но что значил этот результат для самого Одаша? Ведь он возлагал на этот Турнир столь большие надежды…

Наступил решающий момент — участникам предстояло поразить движущиеся цели. Мишени, установленные на массивной платформе, оживали благодаря усилиям двух крепких слуг: они вращали огромное колесо, и мишени начинали плавно перемещаться, словно танцуя в воздухе.

Первая и вторая пятёрки справились довольно быстро — их выступления промелькнули, будто мгновения. Затем на арену вышла группа Магнеша. Анна невольно задержала дыхание, следя за младшим мензином. Волнение сдавило горло — она даже не заметила, как начала нервно кусать губу.

Первая стрела — свист, и… десять очков! Толпа взорвалась восторженным рёвом.

Вторая стрела — снова безупречное попадание! Арена гудела, словно улей, охваченный внезапным порывом ветра.

Магнеш поднял третью стрелу, сосредоточенно прицелился. Анна опустила взгляд, не в силах смотреть. В голове пульсировала мысль: «Очевидно, победителем этого этапа станет младший сын Повелителя».

— Четыре, — вдруг выдохнула Нина, её голос прозвучал как удар гонга.

— Что? — Анна вскинула голову, не понимая.

— Мензин Магнеш выбил четыре очка, — повторила Нина, широко раскрыв глаза, не отрывая взгляда от арены.

Анна посмотрела туда, где Магнеш стоял, хмурый и раздосадованный. Остальные участники его группы переглядывались с явным удивлением — никто из них не сомневался в его победе.

Участники сменились. Анна залюбовалась тем, как уверенно и спокойно Ардэн подошёл к линии стрельбы. Его движения были точны, словно отмерены невидимым метрономом. И в этот раз он показал впечатляющий результат — двадцать три очка.

Затем на позицию встал Одаш Баладжар. Даже с такого расстояния Анна видела, как сильно он волнуется. Пальцы, сжимающие лук, побелели от напряжения. Он украдкой бросил взгляд на своего учителя — Чоксо. В отличие от ученика, вакхалиец оставался абсолютно спокойным, излучая непоколебимую уверенность. И эта уверенность, словно невидимая нить, передалась Одашу.

Он сделал глубокий вдох, на мгновение прикрыл глаза, собираясь с силами. Взял первую стрелу. Анна, вместе с большей частью зрителей, затаила дыхание.

Свист стрелы разорвал тишину — и слуга поднял табличку с результатом: десять очков! Анна сжала кулаки, чувствуя, как сердце бьётся в унисон с каждым ударом её пульса.

Вторая стрела. Напряжение висело в воздухе, плотное, как туман. Все взгляды были прикованы к старшему сыну Повелителя. Остальные участники словно растворились в тени его фигуры. Вторая стрела — снова десятка!

— Если он попадёт в десятку в третий раз, то сравняет счёт! — Нина подалась вперёд, её руки впились в подлокотники кресла, глаза горели азартом.

Анна затаила дыхание, наблюдая, как Одаш отпускает третью, последнюю стрелу. Она тоже подалась вперёд, пытаясь разглядеть мишень. Слуга взглянул на цель, записал результат и поднял табличку.

Десять.

Одаш снова попал в десятку. Итого — тридцать очков. Он сравнял счёт с Магнешем.

Это было невероятно. Казалось, сами боги встали на их сторону. Анна, охваченная радостью, зааплодировала, не замечая, как ладони начинают болеть от ударов.

Глашатай объявил об окончании первого тура и о небольшом перерыве — шла подготовка ко второму этапу состязаний. Анна откинулась на спинку высокого стула, чувствуя, как напряжение, сковывавшее её всё это время, постепенно отпускает.

Одаш бросил взгляд на трибуны. Анна помахала ему рукой, но не была уверена, что он заметил её жест. Зато она поймала слегка удивлённый, но довольный взгляд айшира Анаташа. Старый советник, встретив её взгляд, склонил голову. Анна улыбнулась и кивнула в ответ.

— Напитки, — раздался голос рядом. Девушка с подносом появилась словно из ниоткуда.

Нина и Анна взяли по кубку прохладного напитка.

— За первую маленькую победу, — тихо, с улыбкой произнесла Нина.

— Не рановато ли праздновать? — с сомнением спросила Анна.

— Согласись, это уже большой прорыв, — уверенно ответила Нина.

Анна не стала спорить. Её внимание привлекло движение у трибун. Немного отклонившись, чтобы деревянные поручни не закрывали вид, она увидела фаворитку Повелителя — Бильшияр. Та оживлённо разговаривала с двумя евнухами, гневно размахивая руками. Евнухи покорно склонили головы, внимая её словам.

Бильшияр замолчала и резко махнула рукой. Евнухи, поклонившись, удалились. Старшая наложница направилась обратно к своему месту. Анна тут же отвернулась, чтобы та не заметила её взгляда.

***

Анна и Нина тихо переговаривались о предстоящем показе талантов, погружённые в полушёпот, словно в уютный кокон. Но вдруг на арене всколыхнулось движение — будто ветер пробежал по поверхности воды.

Глашатай выступил на специальную площадку, его голос, громкий и чёткий, разнёсся над толпой: он зачитал имена тех, кто выбыл из состязаний по итогам первого тура. Затем объявил: скоро начнётся второй этап — заезд на лошадях.

Вокруг закипела жизнь: кому‑то уже подвели скакунов, другие оживлённо переговаривались, радуясь, что прошли дальше. Но возле Одаша царила иная картина — лишь перепуганные слуги суетились, бегали туда‑сюда, словно муравьи, потерявшие тропу.

— Не нравится мне это, — хмуро пробормотала Анна, наблюдая за суетой внизу.

Она подошла к краю трибун — там, внизу, стоял её стражник, Чоксо.

— Ты не мог бы… — начала она.

— Сейчас, — коротко ответил вакхалиец и мгновенно растворился в толпе.

Анна вернулась к Нине. Время тянулось мучительно долго, а Чоксо всё не появлялся. На арене участники уже выстраивались со своими лошадьми — и лишь Одаш куда‑то исчез. Волнение в душе Анны нарастало, словно волна, готовая обрушиться. Наконец она не выдержала.

— Ты куда?! — воскликнула Нина ей вслед, но Анна уже не слышала.

Избранная стремительно спустилась с трибун, обошла их и направилась к выходу с арены. Остановилась, вглядываясь в суетящуюся толпу: деловитые слуги, предвкушающие участники, яркие плащи, звон упряжи… Где искать Одаша и Чоксо?

Взгляд Анны упал на мензина Магнеша. Он внимательно проверял седло своего скакуна, не замечая её присутствия. Лучше не попадаться ему на глаза.

Поразмыслив, Анна направилась к конюшням.

И её догадка оправдалась.

У дверей конюшни стояли Одаш, Чоксо и Ардэн — и жарко о чём‑то спорили.

— Что случилось? Скоро объявят о начале второго тура. Почему вы всё ещё здесь? — бросилась к ним Анна, засыпая вопросами.

— У нас проблема, — хмуро буркнул Одаш.

— Кто‑то увёл всех лошадей, — добавил Ардэн.

— Как?! — не поверила Анна и рванулась в конюшню.

После яркого солнечного дня внутри было непривычно темно. Она замедлила шаг, дожидаясь, пока глаза привыкнут к полумраку. Когда тьма рассеялась, сердце сжалось: конюшня оказалась пуста. Ни единой лошади — даже скакун Одаша исчез.

Анна вернулась к мужчинам.

— …У нас нет другого выхода, — донёсся до неё обрывок слов Ардэна.

— О чём вы? — спросила она стража.

— Мензин Одаш должен взять мою лошадь, — пояснил Ардэн.

— Тогда ты будешь исключён из участников. Нет. Я должен найти другой выход, — твёрдо возразил Одаш.

— Мой господин прав. Вы должны пройти в третий тур, — поддержала его Анна, глядя в глаза с нескрываемой настойчивостью. — Мы можем взять лошадь у стражей.

— До ближайших стражей с лошадьми слишком далеко. Как и до второй конюшни. Пока мы доберёмся, соревнование начнётся. Мензин опоздает и проиграет. Моя лошадь — единственный выход, — стоял на своём страж.

Но Анна не соглашалась. Ардэн был нужен им в третьем туре — чтобы убрать как можно больше соперников для Одаша. Если они не найдут лошадь в ближайшее время, все их усилия пойдут прахом…

Её взгляд упал на задумчивого вакхалийца.

— Чоксо, у тебя есть идея?

— Чоксо знать, где найти конь. Но конь тот дикий. Сильный. Чоксо знать, где он, но конь — опасность, — на ломаном языке попытался объяснить мужчина, глядя только на Анну.

Ардэн покачал головой.

— Ты говоришь о Чёрном Демоне? — спросил он и, дождавшись согласного кивка, добавил: — Нет. Это опасно. Он слишком буйный.

— Я справлюсь с ним, — уверенно заявил Одаш.

— Нет. Это слишком опасно, — снова повторил Ардэн.

— Господин мой, боюсь, я вынуждена согласиться с господином Ардэном, — тихо добавила Анна.

Вместо ответа Одаш вдруг притянул Анну к себе и поцеловал.

Отстранившись, он посмотрел прямо в глаза растерянной девушки:

— Я не намерен сдаваться.

Отпустив её, он обернулся к Чоксо и Ардэну:

— Ты — ведёшь меня к этой лошади. А ты — задержи начало соревнования.

— Мензин… — попытался возразить Ардэн.

— Быстро! — рыкнул на него Одаш.

И они с Чоксо бросились куда‑то за конюшню.

Анна и Ардэн остались одни.

После неожиданного поцелуя Анна чувствовала себя неловко. Щеки пылали, взгляд скользил по земле. Она не могла поднять глаз на стоящего рядом мужчину.

Со стороны арены донеслись громкие крики. Анна встряхнула головой. Сейчас не время поддаваться чувствам.

Она обернулась и поспешила к входу на арену — нужно было выиграть время для мензина. Но едва она сделала несколько шагов…

Крепкие мужские руки неожиданно подхватили её за талию. Мгновение — и она ощутила полёт. В следующий миг Анна уже сидела на лошади.

Ардэн на ходу усадил её перед собой, пришпорил коня и направил его к арене.

Они ворвались на площадку, остановились. Страж первым спрыгнул на землю, помог Анне спуститься, но рук с её талии не убрал.

— Пора начинать соревнование! — раздался властный голос распорядителя Турнира, словно удар гонга, оборвавший все сомнения.

Ардэн мгновенно склонился к Анне, едва шевеля губами:

— Подыграй мне.

И тут же, резко выпрямившись, он во весь голос выкрикнул:

— Лекаря! Скорее лекаря! Избранной плохо!

Анна на миг замерла, глядя на кричащего стража. Затем, собрав волю в кулак, закатила глаза и медленно обрела вид человека, теряющего сознание. Сквозь полуприкрытые веки она видела, как к ним со всех сторон устремляются фигуры: стражи, пара евнухов, а следом — сам распорядитель в окружении помощников.

— Ардэн Тадж, почему вы задерживаете соревнования?! — ещё на подходе гремел он. — Если вы сейчас же не проследуете к старту, будете сняты с соревнований!

Лишь приблизившись, он наконец заметил Анну.

— Кто это? — нахмурился он.

— Избранная мензина Одаша, — отчеканил Ардэн. — Кто‑то послал за лекарем?

Распорядитель с явным сомнением окинул воина взглядом, затем опустил глаза на девушку, изображавшую обморок.

— Оставьте девушку слугам, а сами — на старт, — процедил он с недовольством.

— Вы, видимо, не расслышали меня, — прошипел Ардэн, поднимая Анну на руки так, что она оказалась прямо перед носом распорядителя.

Тот скривился, обернулся в сторону Повелителя. Джихиньяр Баладжар, сидящий на возвышении, был явно раздосадован — он что‑то резко выговаривал своему верному советнику. Но айшир Анаташ, несмотря на преклонные годы, не терял бдительности: его острый взгляд скользнул по сцене, и он мгновенно распознал девушку на руках Ардэна.

Советник, годами доказавший свою проницательность, быстро окинул арену взглядом — Одаша нигде не было. В тот же миг он понял замысел Анны. Едва заметная усмешка тронула его седые усы, и он вновь отвлёк внимание Повелителя на себя.

Но распорядитель не ведал о хитром манёвре советника. Недовольство Повелителя он принял на свой счёт. Дрожащей рукой он достал из широкого рукава белоснежный платок и вытер пот со лба.

— Ардэн Тадж, вы всех задерживаете! — снова прошипел он, сверля стража взглядом.

— Кого я задерживаю? Не все участники на месте, — резко парировал Ардэн.

— Приказ Повелителя — начать второй тур!

Мужчины вступили в жаркий спор, полностью позабыв об Анне, хотя она по‑прежнему покоилась на руках одного и находилась под самым носом у другого.

В этот момент к ним, тяжело дыша, подбежал старый лекарь, сжимая подмышкой деревянный сундучок. Двое молодых помощников едва удерживали его под руки — сам он уже едва стоял на ногах.

— Кому плохо? — переведя дух, вклинился он в спор.

Распорядитель и Ардэн удивлённо переглянулись, затем синхронно опустили взгляды на Анну.

— Вот, — изрёк распорядитель, — отдайте девушку и всё.

— Вы, кажется, всё ещё не понимаете, — повторил Ардэн с ледяной твёрдостью. — Это — любимая наложница мензина Одаша. Если с ней что‑то случится… Вы лично будете держать ответ перед мензином, перед главой гарема махирад и перед самим Повелителем.

Лицо распорядителя побледнело. Он растерянно обернулся к лекарю, словно ища поддержки. В этот миг к группе присоединился ещё один страж — он передал приказ Повелителя: начать следующее соревнование немедленно.

Распорядитель выслушал, кивнул, бросил последний вопросительный взгляд на Ардэна. Воин стоял непоколебимо.

Наконец распорядитель сдался. Он подал знак закрыть ворота — это означало, что опоздавшие уже не смогут принять участие в состязании. Хмыкнув, он поспешил на своё место, откуда наблюдал за происходящим.

Анна понимала: такой исход их не устроит.

Она «очнулась» — резко, бодро — и соскочила с рук Ардэна.

— Мне уже намного лучше, спасибо. Господин лекарь, вы просто волшебник, — произнесла она с лучезарной улыбкой. Схватив Ардэна за руку, она потянула его прочь.

Старый лекарь лишь изумлённо смотрел ей вслед, пока наконец не повис на руках своих помощников.

Анна отвела Ардэна в сторону.

— Вы должны принять участие в дальнейшем соревновании, — твёрдо сказала она. — Мы должны следовать нашему плану.

— Но ведь ворота уже закрыли. Мензин просто не попадёт на арену, — возразил Ардэн.

— Не думайте об этом. Вы должны сделать то, о чём мы договаривались, — повторила она. — Не волнуйтесь.

Ардэн бросил взгляд на распорядителя, который уже давал последние наставления глашатаю. Обернувшись к девушке, он вновь поразился невероятной синеве её глаз.

Нежно сжав её маленькую ладошку, всё ещё удерживающую его руку, он отпустил её. Шагнул к своей лошади, одним плавным движением взлетел в седло и направился к линии старта.

— Госпожа, вам следует пройти на своё место, — с нажимом произнёс один из помощников распорядителя, словно вбивая каждое слово в пространство между ними.

Анна проводила взглядом Ардэна, затем медленно обернулась к говорившему. В её глазах вспыхнул немой вызов.

— Откройте ворота, — отрезала она, и в голосе зазвучали стальные нотки приказа.

— Приказ распорядителя — держать ворота закрытыми до самого окончания Турнира, — ответил мужчина бесстрастно, словно повторял заученную мантру.

— Мензин Одаш всё ещё не появился. Он вернётся с минуты на минуту. Вы же не станете препятствовать сыну Повелителя? — настаивала Анна, шагнув ближе.

Но помощник остался глух. Напротив — заметив решимость в её взгляде, он подал знак стражам приблизиться. Анна вскинула бровь, оценивая его храбрость — или, скорее, слепое послушание.

— Прошу вас, пройдите на своё место. Соревнование вот‑вот начнётся, — натянуто улыбнулся мужчина. — Эти люди проведут вас к трибунам и присмотрят, чтобы с вами ничего не случилось.

— Или чтобы я ничего не натворила, да? — хмыкнула Анна, и в её усмешке сквозила горькая ирония.

Помощник виновато опустил глаза, развёл руками — мол, я лишь исполняю приказ. Анна перевела взгляд на самого распорядителя. В голове щёлкнул замок догадки: это его замысел. Он ловко переложил ответственность на подчинённого — если с Анной что‑то случится, виноват будет помощник; если она попытается что‑то предпринять — снова он, недоглядевший, допустивший ошибку. А распорядитель останется в стороне, чистый и неуязвимый.

Делать было нечего. Анна развернулась и направилась к трибунам, чувствуя, как внутри разгорается огонь бессильной ярости. Нина встретила её удивлённым взглядом, затем вопросительно покосилась на стражей, сопровождавших избранную.

В двух словах Анна обрисовала ситуацию.

— Это происки Бильшияр. Я уверена в этом, — хмуро процедила Нина, сжимая подлокотники кресла. — Говоришь, они закрыли ворота?

Анна молча кивнула, не отрывая взгляда от арены. Глашатай уже получил последние инструкции и шагал к помосту. Время, выигранное их дерзким представлением, истекло. Сейчас всё начнётся — а Одаша всё ещё не было.

— Не волнуйся. Он успеет, — твёрдо сказала Нина, но в её голосе звучала не просто уверенность — она словно знала нечто, недоступное Анне. — А с воротами мы сейчас тоже всё решим. Абби!

Евнух скользнул прочь, исполняя приказ госпожи. Нина вложила в руки Анны бокал, настойчиво поднесла к её губам:

— Пей.

Анна сделала пару глотком, едва ощущая вкус. Наложница излучала непоколебимую уверенность, будто знала: всё сложится, как нужно. Но в душе Анны царил хаос.

Глашатай громогласно провозгласил начало второго соревнования. Быстро зачитал правила, пожелал участникам удачи. Зазвучали трубы — долгий, пронзительный зов, от которого вздрогнула вся арена.

Соревнование началось.

Участники одновременно тронулись с места. Толпа взорвалась криками, поддерживая всадников. За спиной Анны раздался резкий возглас Тамиши:

— Но как же так?! Одаш ещё не…

Её слова потонули в гвалте. Садише, оглушённая рёвом толпы, лишь рассеянно кивнула, а Бильшияр сделала вид, будто не услышала. Она улыбалась, непринуждённо переговариваясь с другими наложницами, и в этой улыбке Анна прочла торжество.

Избранная снова прикусила губу, сдерживая рвущееся наружу волнение.

И вдруг — грохот, от которого замерла вся арена.

Анна вскочила, бросилась к перилам.

На арену ворвался Одаш — верхом на чёрном, словно сама ночь, жеребце. Животное было невероятно: огромное, с густой, струящейся гривой и хвостом, похожим на шёлковый шлейф. Оно встало на дыбы, громко заржало — казалось, ещё миг, и оно сбросит седока.

Но Одаш справился. Одним чётким движением он заставил коня развернуться и устремиться вслед за уже отдалившимися участниками забега.

— Чёрный Демон! — выкрикнул кто‑то из толпы.

И этот крик, словно искра, вспыхнул в десятках голосов, разлетелся по трибунам:

— Чёрный Демон! Чёрный Демон!

Арена замерла, заворожённая зрелищем: всадник и конь, слившиеся в единый вихрь тьмы и воли, мчались вперёд, бросая вызов судьбе.

Невероятно, но старший сын Повелителя вновь приковал к себе всеобщее внимание. Словно невидимая нить связала каждого присутствующего с этой парой — черноволосым всадником и угольно‑чёрным зверем. Даже Анна, забыв о собственной тревоге, застыла, заворожённая зрелищем.

Одаш и Чёрный Демон слились в единый поток тьмы и воли — два сердца, бьющиеся в унисон. В воздухе витало нечто первобытное, дикое, но подчинённое железной воле всадника.

Толпа взорвалась:

— Мензин Одаш! Чёрный Демон!

Клич раскатывался по арене, подхватываемый сотнями голосов, отскакивая от стен, заполняя собой каждый уголок.

Внизу, у подножия трибун, появились Чоксо и Абби. Их взгляды нашли Анну — она склонила голову в безмолвной благодарности. Девушка не знала, как им удалось провернуть задуманное, но их вклад был неоспорим.

Анна окинула взглядом ликующую толпу, скандирующую имя старшего мензина, затем перевела взгляд на самого Джихиньяра Баладжара. Повелитель выглядел… заинтересованным. В его глазах читалось удивление — не гнев, не пренебрежение, а искреннее любопытство.

Совсем иное выражение лица было у его возлюбленной. Бильшияр пылала яростью. Её пальцы судорожно сжимали веер, а щёки пылали от гнева. Анна невольно посочувствовала тем слугам, которых старшая наложница отправила в конюшни — их наверняка ждёт суровая расплата.

Но в душе Анны шевельнулась странная благодарность. Ведь если бы не этот злонамеренный поступок, не было бы и столь грандиозного эффекта.

Когда взгляд Бильшияр наконец упал на избранную старшего мензина, Анна не сдержалась — улыбнулась и склонила голову с почтительным поклоном. Старшая наложница задохнулась от такой наглости, яростно замахав веером перед раскрасневшимся лицом.

— Это просто невероятно! — выкрикнула Нина, пытаясь пересилить многоголосый рёв толпы.

И Анна не могла не согласиться.

Девушка вновь подалась вперёд, впиваясь взглядом в всадников, заходивших на второй круг.

Невероятное зрелище: Одаш на Чёрном Демоне не просто догнал ушедших вперёд соперников — он начал их опережать. Каждое движение коня, каждый наклон всадника были исполнены грации и силы.

На третьем круге Одаш обогнал больше половины участников. К концу четвёртого он уже занимал четвёртое место. Мощь и скорость Чёрного Демона поражали воображение.

Анна не сомневалась: Ардэн, идущий пятым, намеренно сдерживал своего скакуна. Он давал мензину возможность вырваться вперёд, одновременно мешая остальным настигнуть его.

Оставался последний, решающий круг. Пятерка лидеров уверенно двигалась к финишу.

Одаш начал настигать третьего всадника — и вскоре обошёл его. Это произошло прямо напротив женских трибун, и Анна отчётливо разглядела изумление на лице незнакомого наездника.

Второе место занимал племянник айшира Анаташа. А впереди, далеко оторвавшись от остальных, мчался Магнеш — младший сын Повелителя, полностью поглощённый азартом погони. Он, казалось, даже не подозревал о том, что творится у него за спиной.

Одаш уверенно продвигался вперёд и вскоре занял второе место. Но времени не хватило. Магнеш был слишком далеко впереди.

«Если бы они стартовали одновременно…» — мысленно вздохнула Анна. Она была уверена: в равных условиях старший мензин пришёл бы первым. Чёрный Демон превосходил всех остальных скакунов. Он без труда одолел бы даже знаменитого Ястреба, принадлежащего Магнешу.

Финишная черта.

Победителем второго тура стал Магнеш Баладжар.

Второе место — Одаш.

Третье — племянник айшира Анаташа.

Четвёртое — Ардэн.

Толпа ликовала, ожидая финиша остальных участников.

Анна вернулась на своё место.

— Ты поняла, что только что произошло? — тут же обратилась к ней Нина, едва избранная опустилась в кресло.

Глаза наложницы горели от переизбытка эмоций. Она схватила кубок и сделала несколько жадных глотков прохладного напитка, пахнущего мятой и цитрусом.

— Одаш пришёл вторым, — задумчиво произнесла Анна. — Но думаю, это не проблема.

Нина тихо рассмеялась, ставя кубок на небольшой столик между их креслами. В её глазах плясали озорные огоньки, а на губах играла едва уловимая улыбка.

— Не проблема? Ты, видимо, всё‑таки ничего не поняла, — произнесла она, и в голосе прозвучала нотка торжественного предвкушения. — Этот день станет легендой. Ведь Одаш Баладжар только что совершил то, что все считали попросту невозможным.

Анна перевела взгляд на арену. Последние участники наконец достигли финиша, и глашатай громогласно объявил об окончании второго состязания. Всадники начали спешиваться.

Одни сияли от радости — их лица озаряли улыбки, они смеялись, поздравляли друг друга, кланялись ликующей толпе. Было видно: несмотря на итоговые результаты, само состязание стало для них настоящим праздником.

Другие же, напротив, выглядели подавленными. В их глазах читалась горечь поражения — они не желали покидать список участников Турнира, надеясь на большее.

Анна вновь отыскала взглядом Одаша. Он уже спешился и, крепко удерживая узду, ласково гладил Демона по шее, что‑то тихо приговаривая. Конь вёл себя на удивление смирно — казалось, он внимательно слушал своего наездника, то и дело пофыркивая и покачивая головой.

Но стоило двум грумам приблизиться, чтобы увести животное — как это делали с остальными скакунами, — Чёрный Демон внезапно взвился на дыбы. Его истошный рёв разорвал воздух, копыта бешено били в пустоту, едва не задев одного из слуг.

Одаш едва удержал его. Резким окриком он отогнал застывших в страхе грумов — судя по их поспешному бегству, приказ был не из ласковых. Лишь когда они удалились, конь начал успокаиваться.

В итоге Одашу пришлось самому отвести его обратно в конюшню.

Анна повернулась к Нине, в её взгляде читалось недоумение.

— Что ты имела в виду? — спросила она.

— Чёрный Демон, — пояснила Нина, и её голос зазвучал как рассказчица древних преданий. — Этот конь давно стал легендой, что передаётся из уст в уста не только во дворце, но и далеко за его пределами. Его подарили Повелителю больше года назад — привезли на корабле из далёкого Дрейна. О чём именно договорились Джихиньяр и король Дрейна, мне неведомо. Неизвестно и то, что между ними произошло. Но в итоге монарх прислал этот дар, заявив, что Чёрный Демон — лучший конь из его табуна. И оседлать его сможет лишь истинный кхараэт — воин, достойный вести дела и скреплять союзы.

Повелитель, не подозревая подвоха, решил испытать подарок в тот же день. Итог был плачевен: он был сброшен, получив при этом травмы. Многие тогда полагали, что коня убьют. Но Джихиньяр не сдался — раз за разом пытался приручить его, и каждый раз терпел поражение.

Наконец, ему это надоело.

Следующим попытался Магнеш — и тоже безуспешно. Были и другие смельчаки, но никто не смог даже сесть на него. Люди начали шептаться, что это порождение самой Тьмы.

В конце концов, Чёрного Демона отвели в самую дальнюю конюшню и словно забыли о нём. Но слухи расползлись быстро. Так родилась легенда о кхараэт, который сможет укротить Демона.

Нина замолчала, давая Анне время осмыслить услышанное.

— Сегодня легенда стала явью, — продолжила наложница, и в её голосе зазвучала торжественная нота. — Одаш стал кхараэт. Неважно, какие результаты он показал в состязании. На это никто не обратит внимания. Все будут говорить лишь о том, что он совершил невозможное — приручил Чёрного Демона. Даже Повелитель и Магнеш не смогли этого сделать.

Анна не сдержала улыбки. В душе разлилось тёплое чувство удовлетворения — именно этого они и добивались.

Сегодня они доказали всем: Одаш Баладжар достоин называться сыном своего отца. Достоин быть наследником.

Нина едва ощутимо коснулась руки Анны. Та обернулась — и по кивку подруги перевела взгляд туда, куда указывала наложница.

Бильшияр.

Старшая наложница не сводила с Анны пристального, пронизывающего взгляда, сощурив глаза до узких щёлок. В её взгляде читалась холодная ярость — она наконец поняла, кто стоял за всем этим «безобразием», кто разрушил её тщательно выстроенные планы.

Анна неспешно подняла бокал, словно салютуя противнице. Сделав неторопливый глоток, она с лёгкой полуулыбкой отвернулась.

— Не дразни её, — тихо, с ноткой упрёка произнесла Нина. — Она опасна.

— Просто не смогла удержаться, — честно призналась Анна, и в её глазах мелькнула искра дерзкого веселья.

Нина лишь покачала головой. Годы, прожитые во дворце, научили её ценить осторожность. Она знала: мстительная натура Бильшияр способна породить куда более изощрённые козни, чем та вспышка гнева после пинайта Одаша. Нынешняя стычка могла оказаться лишь разминкой перед настоящей бурей.

***

Пока на арене выступали местные артисты, развлекая публику перед началом третьего, заключительного испытания, судейская коллегия уже подвела итоги и подготовила списки. Кто‑то покидал Турнир, кто‑то готовился к новому испытанию — бою на мечах.

Женщины перешёптывались, смеялись, бросали кокетливые взгляды на молодых воинов, которые, не стесняясь, красовались перед ними. Но зоркий взор семмы Соен не упускал ни одной детали. Она бдительно следила, чтобы веселье не перешло границ дозволенного.

Садише Баладжар удовлетворённо опустила взгляд на Бильшияр. Та пылала злобой, сжимая кулаки, её лицо искажала маска негодования. Улыбка махирад стала шире.

«Лучше и придумать нельзя», — мысленно отметила она.

Несмотря на все ухищрения старшей наложницы, у её любимого сына появился серьёзный соперник. И кто бы мог подумать — Одаш! Одно его выступление в заезде на Чёрном Демоне навсегда войдёт в летописи столицы, а может, и всей Аркахаллы.

Взгляд старой женщины скользнул к Анне. В нём мелькнула задумчивость.

«Могло ли всё это случиться по её воле? — размышляла она. — Разве способна простая рабыня так повлиять на ход событий?»

Садише решила: нужно присмотреться к этой девушке повнимательнее.

***

Анна не подозревала, какие мысли роились в голове матери Повелителя. Всё её внимание было приковано к помосту, куда вышел глашатай.

Зазвучали трубы — громкий, торжественный призыв, заставляющий всех обратить взоры к центру арены. Когда гул толпы стих, зычный голос глашатая разнёсся над трибунами: он зачитывал имена тех, для кого Турнир завершился, и тех, кто пройдёт в следующий этап.

Восемь участников.

С помощью жеребьёвки сформировали четыре пары. Под оглушительные аплодисменты воины вышли на арену, встали друг против друга.

Анна напряжённо всматривалась в соперников:

Одаш — напротив него светловолосый незнакомец, чьё лицо ничего ей не говорило;

Ардэн — в паре с племянником айшира Анаташа;

Магнеш — его противником оказался тот самый могучий воин, чью тренировку Анна однажды наблюдала;

две другие фигуры — совершенно незнакомые.

В победе Магнеша она не сомневалась: его сила и мастерство были очевидны. В Ардэне — тоже: ей казалось, что лучшего мечника во всём дворце не сыскать. Но за Одаша сердце сжималось. Возможности его соперника оставались для неё тайной. А Анна терпеть не могла играть вслепую.

— Не волнуйся, — тихо произнесла Нина, заметив её беспокойство. — Одаш выиграет. В этом раунде — обязательно.

Анна вопросительно подняла взгляд.

Наложница лишь коварно улыбнулась:

— Его соперник — «свой» человек.

Что это значило, Анна не поняла. Но Нина явно не собиралась пояснять.

Трубы взревели, разорвав напряжённую тишину, и глашатай громогласно провозгласил начало состязания. Мечи скрестились с пронзительным звоном, словно сами небеса откликнулись на этот вызов.

Анна впилась взглядом в Одаша, стараясь не упускать из виду и остальных участников. Каждый удар, каждый выпад она проживала вместе с ним — сердце замирало при опасной атаке, облегчённо вздыхало при удачном отражении.

Старший мензин держался достойно. Его движения были чёткими, выверенными — ни тени растерянности, ни намёка на слабость. Он уверенно парировал удары соперника и сам наносил стремительные, точные выпады.

Не менее впечатляюще выглядели и Ардэн с Магнешем. Они словно танцевали со смертью — их клинки сверкали в воздухе, не оставляя противникам ни единого шанса на победу.

В последней паре борьба шла на равных. Оба воина демонстрировали поразительное мастерство, их мечи переплетались в причудливом ритме, будто вели собственный диалог. Если по истечении времени никто не возьмёт верх, им предстоит сразиться с победителями других пар.

Но тут внимание Анны привлёк неожиданный переполох на трибуне Повелителя. Она невольно отвернулась от арены, и в тот же миг её взгляд уловил поразительную картину:

Джихиньяр Баладжар поднялся во весь свой величественный рост. За ним, словно послушная волна, встали и все члены Совета. Повелитель что‑то произнёс — Анна не расслышала слов, — и широким жестом указал на сражающихся внизу воинов. Затем он первым направился к выходу, а за ним, не смея ослушаться, потянулись и остальные советники.

— Куда они уходят? — брови Анны невольно сдвинулись в недоумении. — Соревнование ведь ещё не окончено…

— А зачем Повелителю ждать окончания? — раздался рядом ледяной голос, от которого по спине пробежал холодок.

Анна и Нина мгновенно вскочили, склонившись перед появившейся старшей наложницей. Бильшияр стояла над ними с выражением самодовольного превосходства, её глаза сверкали, словно два острых клинка.

Она медленно перевела взгляд вниз, туда, где первый раунд завершался триумфом её сына. Магнеш уверенно шёл к победе — это было очевидно каждому.

— Вы что‑то сказали, госпожа? — с притворной любезностью осведомилась Нина, растягивая губы в улыбке.

Бильшияр метнула в неё раздражённый взгляд — видимо, надеялась уязвить наглость наложницы. Но Нина оставалась невозмутимой.

— Я сказала, — с нажимом произнесла старшая наложница, — что Повелителю нет смысла ждать окончания соревнований. Всем и так ясно, кто станет победителем.

В этот миг многолюдная толпа взорвалась радостными криками. Женщины одновременно обернулись к арене.

Как и ожидалось, Магнеш одержал верх в своей паре. В тот же миг Одаш поверг своего соперника — его клинок замер в дюйме от груди противника, обозначая безоговорочную победу.

Анна не смогла сдержать улыбки. Она медленно повернулась к помрачневшей Бильшияр.

— Я бы не спешила с выводами, — тихо, но твёрдо произнесла она.

Глава 2

Старшая наложница, словно ядовитая змея, метнула в девушку испепеляющий взгляд. Задрав подбородок, она с царственной надменностью прошествовала к своему месту, каждым движением подчёркивая собственное превосходство. Анна и Нина, не отрывая глаз от этой сцены, неспешно опустились на скамьи, обмениваясь молчаливыми взглядами, полными невысказанных мыслей.

Ардэн одержал верх над своим противником — и это была победа не грубой силы, а хладнокровного расчёта. В последней четвёрке, где Анна не знала ни одного из бойцов, разыгралась драматичная сцена. Один из мужчин на миг отвлёкся, бросив взгляд на поверженных соперников, опустивших мечи. Этого мига хватило его противнику: стремительным, отточенным движением он выбил оружие из рук оппонента. Так определился последний победитель первого раунда финального тура.

Наступила короткая передышка. Пока измождённые бойцы восстанавливали дыхание и копили силы для следующего испытания, распорядитель игр в окружении помощников вновь провёл жеребьёвку. Судьба распорядилась так, что Ардэн оказался в паре с Магнешем, а Одаш стал соперником последнего из четвёрки победителей. Казалось, сами боги решили оставить самое захватывающее зрелище на финал: предстояла решающая схватка между двумя братьями — поистине грандиозное событие, достойное легенд.

Анна, сердце которой трепетало от смешанного чувства волнения и тревоги, наблюдала, как мужчины с непоколебимой уверенностью выходили на арену. Она заметила, как Ардэн незаметно приблизился к старшему мензину и что‑то тихо произнёс. Может быть, это были последние наставления учителя своему ученику? Одаш едва заметно кивнул и занял позицию напротив соперника.

Мужчины замерли, всматриваясь друг в друга. Их взгляды, острые как клинки, оценивали силу противника, просчитывали возможные ходы, взвешивали шансы на победу. Мысленно они уже вели бой — пока лишь в уме, но с той же сосредоточенностью, что и на арене.

Взгляд Анны невольно переместился на пару Ардэн — Магнеш. Кто из них окажется сильнее? Магнеш, бесспорно, был искусен в обращении с мечом, его движения отличались изяществом и точностью. Но ему недоставало того глубинного опыта, той мудрости, что годами копил Ардэн. Анна не сомневалась: в настоящей битве воин без труда одолеет Магнеша.

Но ключевым словом было «настоящей». Избранная знала: на этот раз Ардэн уступит. Он сделает это намеренно — чтобы в решающий момент на арене сошлись два брата. Два претендента на трон. Два сына Повелителя.

Гром труб разорвал напряжённую тишину. Мужчины вскинули мечи. Первый удар обрушил на соперника Одаш. Старший мензин с невозмутимой уверенностью отразил атаку. Они закружились в смертельном танце: удары сыпались один за другим, клинки звенели, встречаясь в воздухе.

Анна вновь перевела взгляд на Ардэна и Магнеша. Любимый сын Повелителя сражался изо всех сил, но его противник оказался достойным соперником. Ардэн парировал атаки с лёгкостью, почти небрежно, словно играясь. Его ответные удары были точны и расчётливы. На первый взгляд, исход поединка оставался неопределённым.

Но Анна знала правду: Ардэн сдерживался. Сдерживался изо всех сил.

Анна вновь обратила взор к своему господину. На арене кипел неистовый поединок: противник Одаша наседал с неукротимой яростью, словно бурный поток, стремящийся сокрушить скалу. Сын Повелителя пока лишь оборонялся — его движения были сдержанными, почти неторопливыми.

Сердце Анны сжалось в тревожном предчувствии. Неужели соперник окажется сильнее? Но едва эта мысль промелькнула в её сознании, девушка осознала: Одаш лишь выжидает. Он словно хищник в засаде — спокойный, расчётливый, сберегающий силы. А его противник, ослеплённый напором, уже начал выдыхаться.

И вот настал миг, которого ждал мензин. Соперник, уверовав в скорую победу, допустил роковую ошибку — расслабился. В тот же миг Одаш преобразился. Его меч запел грозную песнь битвы: удары стали мощными, чёткими, неотвратимыми. Противник, истративший силы в бесплодных атаках, не смог устоять. Последний взмах клинка — и победа была решена.

Краем глаза Анна уловила мимолетный взгляд Ардэна, брошенный на старшего мензина. В следующее мгновение воина будто невзначай ослабил защиту — и Магнеш, не упустив шанса, выбил оружие из его рук.

Победа младшего сына Повелителя выглядела столь очевидной, что вызывала недоумение. Магнеш, тяжело дыша, вглядывался в невозмутимого Ардэна, пытаясь разгадать тайну его поражения. В его взгляде читались подозрения: как мог опытный воин допустить столь грубую ошибку?

Ардэн, склонившись в почтительном поклоне, что‑то произнёс — вероятно, поздравил победителя. Магнеш лишь кивнул в ответ, а мужчина, развернувшись, направился к выходу. На мгновение его взгляд скользнул к трибунам, где стояла Анна. Девушка едва заметно склонила голову, и Ардэн, не выдав своих чувств, продолжил путь.

Соперник Одаша также покинул арену. Остались лишь двое — два брата, два победителя, два сына Повелителя. Их взгляды скрестились, словно клинки, — напряжённые, полные невысказанных слов. Ни один из них не догадывался, что в этот миг их мысли были едины, и в этих мыслях жила одна и та же девушка.

Громкий голос глашатая разорвал напряжённую тишину:

— Второй раунд завершён! Победители определены! Третий, решающий раунд начнётся после краткого перерыва!

Мужчины покинули арену. Анна откинулась на спинку кресла, пытаясь унять волнение.

— Не иначе боги на нашей стороне, — тихо произнесла Нина, сидящая рядом. Её слова словно эхом отозвались в мыслях избранной. — Такой финал… Такая интрига… Лучше и придумать нельзя было.

Анна лишь усмехнулась в ответ, но в душе согласилась с подругой. Она окинула взглядом бурлящую толпу. Зрители были охвачены азартом — никто не ожидал столь неожиданного поворота. История творилась прямо на их глазах, но они даже не подозревали об истинной глубине происходящего.

Жаль, что Повелитель покинул их, уведя с собой весь Совет. Одашу предстояла самая важная битва дня. Анна не знала, чем она завершится. Ардэн тщательно подготовил старшего мензина, но младший сын Повелителя с детства постигал искусство боя и владел куда большим опытом. И всё же, как ни парадоксально, Анна разделяла мнение Нины: даже если Одаш проиграет в финальной схватке, он уже сделал всё, что от него требовалось.

Вскоре вновь зазвучали трубы, возвещая о начале решающего раунда. Не в силах усидеть на месте, Анна поднялась и подошла к краю трибун, жадно вглядываясь в арену. За спиной раздался ехидный смех старшей наложницы. Бильшияр, несомненно, насмехалась над взволнованной девушкой, свято веря в победу своего любимца. То, что Одаш дошёл до финала, явно уязвляло её самолюбие, но в превосходстве Магнеша она не сомневалась. Глупая женщина не осознавала, что даже такой исход мог разрушить все её замыслы.

Братья вышли на арену и встали друг против друга. Помощник организатора, почтительно склонившись, перечислил правила поединка — что дозволено, а что под запретом. Оба мензина внимали ему, не отрывая взглядов друг от друга.

Последние слова были произнесены. Помощник обратился к Одашу, что‑то уточнил — и старший мензин утвердительно кивнул. То же повторилось с Магнешем. Мужчина в последний раз склонил голову и поспешил покинуть место схватки.

Толпа замерла в напряжённом ожидании. По итогам предыдущих поединков Магнеш и Одаш сравняли счёт — этот бой должен был расставить все точки над «i». От его исхода зависело, кто станет победителем Турнира.

Трубы взревели вновь — и мечи со звоном скрестились.

Одаш отступил — впервые за весь поединок. Каждый удар Магнеша обрушивался с неумолимой силой, словно молот кузнеца, бьющий по раскалённому железу. Младший брат оказался куда опаснее всех прежних соперников: его клинок сверкал в воздухе с пугающей лёгкостью, а движения оставались чёткими, несмотря на изнурительный день.

Одаш чувствовал, как предательски дрожат уставшие руки, как пот струится по вискам и спине, как подкашиваются колени. Бодрость Магнеша, его непоколебимая энергия действовали на старшего брата словно яд — мешали сосредоточиться, сбивали ритм боя.

Удар. Ещё один. И ещё. Одаш едва успевал уклоняться, парировать, отступать. Пот застилал глаза, превращая арену в размытое пятно. Очередной молниеносный выпад — и Одаш рухнул на колено, едва удерживаясь на грани падения. Силы иссякли. Вся подготовка, все тренировки оказались бессильны перед опытом и неукротимой волей младшего брата.

Один точный удар — и победа достанется Магнешу. Одаш, тяжело дыша, приготовился принять очередное поражение. Но младший брат не спешил довершить дело. Толпа зароптала, не понимая, почему победитель медлит.

— Знаешь, брат, — вдруг произнёс Магнеш, и его голос, непривычно тихий, прорвался сквозь гул толпы, — эта борьба никогда не была мне нужна. Я не врал, когда говорил, что не хочу занимать твоё место. Но всё давно решено за нас. Я просто плыл по течению. Все считают меня истинным наследником. Поверь, я не желал этого.

Магнеш шагнул вперёд и остановился рядом с коленопреклонённым братом. Меч его безвольно опустился, поза утратила боевое напряжение. Он знал — победа уже в его руках. Но ему было важно сказать то, что копилось в душе.

Одаш по‑прежнему стоял на колене, обеими руками сжимая рукоять меча, вонзённого в землю. Ещё минута — и Магнешу присудят победу.

— Я никогда не хотел занять твоё место и не желал тебе вреда, — повторил Магнеш.

— К чему эти разговоры… брат? — выдохнул Одаш.

— Я хочу быть с тобой честным, — просто ответил Магнеш. — Прости, брат, но я не смогу сдержать данного тебе слова.

Губы Одаша искривила горькая усмешка. Он и не рассчитывал на обещания младшего брата. Возможно, Магнеш действительно не жаждал этой борьбы — но выбора ему не оставили. Всё было решено задолго до этого дня. И эта тщетная попытка изменить судьбу вдруг показалась Одашу до боли наивной.

— Я не стремлюсь к власти, — внезапно резко произнёс Магнеш, заставив старшего брата вздрогнуть. — Сегодня на Турнире ты доказал, что совсем не такой, каким тебя видят остальные. Всё это можешь оставить себе. Но единственное, чего я не могу тебе отдать, — это её любовь.

Одаш замер, не веря своим ушам. Медленно подняв голову, он вгляделся в лицо брата. Магнеш смотрел в сторону — туда, где у края трибун застыла одинокая фигурка. Анна, прижав ладони к груди, с тревогой наблюдала за братьями, даже не подозревая о их разговоре.

В тот же миг всё внутри Одаша вскипело от яростного, ослепляющего чувства. Кровь застучала в висках, а в груди разгорелся огонь, способный сжечь любые сомнения. Взгляд его метнулся от Анны к брату — и в этом мгновении он понял: истинная битва только начинается.

Рык, похожий на вопль раненого зверя, вырвался из груди Одаша. В этом звуке слились воедино боль, гнев и упрямая решимость. Собрав последние крохи сил, он резко выпрямился — словно стальная пружина, годами сдерживаемая тяжестью обид и несправедливости, наконец‑то распрямилась.

Замахнулся мечом — и клинок засвистел в воздухе, несясь к Магнешу с неумолимой силой. Младший брат едва успел отскочить, едва успел поднять оружие в отчаянной защите. В его глазах мелькнуло изумление: откуда в измученном, почти поверженном старшем брате вдруг вспыхнул этот неистовый огонь?

Одаш не давал передышки. Удар за ударом, без паузы, без намёка на усталость — лишь стальная воля, облечённая в звон клинков. Мечи сталкивались с оглушительным лязгом, высекая искры, будто два небесных светила, столкнувшиеся в небесах. Каждая вспышка озаряла лица братьев: одно — искажённое гневом, другое — всё ещё не верящее в перемену хода битвы.

— Я много терпел от вашей семейки, — прошипел Одаш, и слова его, острые как лезвие, вонзались в тишину между ударами. — Многое позволили забрать у себя. Но её ты никогда не получишь!

Очередной удар — и мечи скрестились, замерли в немой схватке. Братья стояли лицом к лицу, глаза в глаза, дыхание смешалось, а в зрачках отражалась буря невысказанных лет.

Толпа, до того шумевшая и роптавшая, теперь замерла в зачарованном молчании. Даже ветер, казалось, притих, боясь нарушить этот миг, когда судьба — или, быть может, сама история — колебалась на острие клинка.

***

В это же время в большом зале совета, за высокими резными дверями, куда не доносился гул арены, восседал на троне Повелитель Аркахаллы — Джихиньяр Баладжар. Его фигура, окутанная тяжёлыми тканями и блеском регалий, казалась незыблемой, как скала, но в глазах таилась напряжённость, которую не скрывали даже многолетние привычки властелина.

Совет был в сборе. Лица — знакомые, годами проверенные, но сегодня между ними витало нечто новое: ожидание. Формально собрание носило традиционный характер: все важные решения приняты, срочных вопросов нет. Так думали наивные. Те же, кто знал Повелителя дольше и глубже, чувствовали: сегодня он скажет нечто, что изменит всё.

Секретарь монотонно зачитывал пункты повестки. Мелочные дела, рутина: одобрить предложение советника, решить вопрос с продовольствием для затерянной на границе деревушки. Всё это звучало как прелюдия — долгая, нарочито спокойная, чтобы резче прозвучало главное.

И вот, когда казалось, что заседание близится к завершению, Джихиньяр Баладжар поднял руку. Один жест — и зал стих. Даже шелест мантий прекратился, словно воздух сгустился от напряжения.

— Уважаемый совет, — голос Повелителя, негромкий, но пронизывающий, разнёсся по залу, — сегодня я хочу внести на ваш суд предложение, касающееся истинного наследника Аркахаллы. Я желаю, чтобы после меня трон занял мой младший сын — Магнеш Баладжар.

На мгновение воцарилась мёртвая тишина — та самая пауза, когда мир замирает перед бурей. А затем зал взорвался: гомон одобрения слился с яростными возгласами протеста.

Сторонники Повелителя и его старшей наложницы вскинули руки, выкрикивая, что это единственно верное решение, что так и должно было быть с самого начала. Их голоса звучали уверенно, почти торжествующе.

Но напротив, в тени колонн, те, кто стоял за махирад Садише, отвечали не менее горячо. Их аргументы были крепки: традиции, закон, право первородства. Одаш — первенец от законной жены, и только он по всем устоям достоин трона.

Шум нарастал, превращаясь в хаотичный хор противоречий. И тогда вперёд выступил айшир Анаташ.

Седобородый старец, чья борода ниспадала на грудь, словно серебряный поток времени, двигался неторопливо, с достоинством, которое не нуждалось в словах. Один его вид — и зал снова стих. Даже самые горячие головы умолкли, почувствовав вес его присутствия.

— Это очень серьёзное решение, Повелитель, — произнёс Анаташ, и голос его, мягкий, но непреклонный, наполнил пространство. — Оно должно быть обосновано. По всем традициям и устоям вашим наследником считается ваш первенец от законной жены — мензин Одаш Баладжар. Чтобы изменить это, нужны веские доводы.

Он замолчал, но тишина, последовавшая за его словами, была громче любого возгласа. В ней читался вопрос, который никто осмеливался произнести вслух: Что же вы скажете в ответ, Повелитель?

В зале повисла тяжёлая тишина — та особая, что рождается, когда слова первого советника пронзают собравшихся, словно ледяной клинок. Никто не осмелился перечить айширу Анаташу. В его речах звучала не просто правота — в них отзывалась сама суть древних законов Аркахаллы, перед которыми склонялись даже властелины.

Джихиньяр Баладжар сдержанно кивнул, принимая слова старца. В глубине души он понимал: это лишь дань уважения многовековым устоям. Всем и так было ясно — Одаш не годится на роль наследника. И всё же… Повелитель невольно встряхнул головой, отгоняя назойливую мысль. Сегодня старший сын явил себя в новом свете, удивил даже отца. Но что с того? Всё давно решено. Точка.

— Ни для кого не секрет, — голос Джихиньяра наполнил зал, твёрдый и бесстрастный, — что мой старший сын слаб и не способен к управлению страной. Магнеш же — достойный молодой человек. В нём есть зачатки истинного предводителя. Он умён, и люди уже идут за ним. Сегодня вы все видели, на что способен мой сын.

Айшир Анаташ неспешно кивал, поглаживая серебристую бороду. Взгляд его казался рассеянным, будто мысли витали где‑то вдали от этих стен. Казалось, он и вовсе не слышит слов Повелителя. Но едва Джихиньяр замолчал, старец тут же взял слово — плавно, без суеты, но с той непреклонной уверенностью, что присуща лишь тем, кто ведает истинную цену слов.

— Вы, несомненно, правы, Повелитель. Магнеш — достойный молодой человек, и сегодня мы в очередной раз убедились в этом, — в зале тут же вспыхнул недовольный гомон сторонников Садише Баладжар, но Анаташ продолжил, не повышая голоса, и шум мгновенно стих: — Однако сегодня мы также увидели, на что способен и мензин Одаш. В тот миг, когда мы покинули Турнир, оба молодых господина были на одном уровне. Мензин Одаш ни в чём не уступал мензину Магнешу — к всеобщему удивлению. Так почему же мы должны принять сторону Магнеша Баладжара, когда все наши законы велят нам встать на сторону старшего из ваших сыновей?

Джихиньяр Баладжар онемел. Он не ожидал такого поворота — не ожидал, что сам Анаташ встанет на защиту Одаша. Даже верные приспешники Повелителя и Бильшияр замерли в недоумении, не находя слов.

— Не поймите меня неправильно, господин, — продолжил айшир, и в его голосе звучала мягкая, но несокрушимая твёрдость. — Я ничуть не умаляю способностей и умений господина Магнеша. Но не буду кривить душой: сегодня мензин Одаш выступил не хуже своего брата. Смею напомнить, что я всего лишь страж традиций Аркахаллы — и лишь напоминаю всем об этом.

Анаташ склонил седую голову, скрывая в густой бороде едва уловимую усмешку. Старый мудрец знал: каждое слово должно упасть в нужную почву, чтобы прорасти нужным образом. И реакция последовала незамедлительно.

— Но где же все эти достоинства старшего мензина прятались до сегодняшнего дня?! — резкий возглас разорвал напряжённую тишину. Один из советников — ярый сторонник Джихиньяра и Бильшияр — сощурил глаза, бросая вызов. — Почему он никогда прежде не показывал их? Почему не являлся на совет, членом которого является с восемнадцати лет?

— Жаль, что у вас, айшир Самстер, провалы в памяти, — отозвался брат Садише, и в его голосе звенела ледяная учтивость, от которой по залу пробежал едва уловимый холодок. — Ну что ж, напомню: до недавнего времени мензин Одаш пребывал в дальнем дворце — по прямому приказу нашего светлейшего Повелителя. Если вам так не терпелось узреть его возможности, отчего же вы не навестили его там? Быть может, тогда и узрели бы всё, чего столь жаждете.

Он сделал паузу, обводя взглядом собравшихся, и продолжил — уже мягче, но с несокрушимой уверенностью:

— Я же вижу перед собой достойного молодого человека, преданного своему отцу и Повелителю. Он ни разу не посмел ослушаться приказа господина — несмотря ни на что. А вот мензин Магнеш… не раз выказывал своё неуважение.

И это была чистая правда — хоть прежде её и не замечали. Магнеш, любимец родителей, порой позволял себе лёгкое непослушание, шёл наперекор воле отца. Ничего серьёзного, разумеется: пустяковые выходки, на которые все привыкли смотреть сквозь пальцы, считая их невинной шалостью. Никто и подумать не мог, что однажды эти «пустяки» обернутся острым клинком в руках искусного спорщика.

Зал взорвался. Советники повскакивали с мест, перекрывая друг друга криками, размахивая руками, тыча пальцами в оппонентов. Каждый рвался доказать, что именно его избранник достоин трона — и доводы летели, как стрелы в битве: резкие, колючие, порой откровенно ядовитые.

Повелитель, нахмурив брови, наблюдал за этим хаосом. В глазах его читалась холодная ярость — и тень сомнения. Он знал: его решение не придётся по вкусу сторонникам матери. Но такого яростного отпора не ожидал.

Возможно, виной тому — сегодняшнее выступление Одаша. Или же дело в другом: именно по приказу Джихиньяра старший сын был отлучён от дворца, лишён должного обучения, оставлен в тени. И теперь советники, верные памяти покойного Повелителя и Садише Баладжар, не собирались спускать это с рук. Они не раз требовали вернуть Одаша, но Джихиньяр, подстрекаемый Бильшияр, стоял на своём.

Теперь он пожинал плоды своего упорства. Кто бы мог подумать, что эти «вредные старики» ухватятся за малейшую трещинку в его аргументах — и развернут её в широкую брешь?

Шум нарастал. Голоса становились всё резче, слова — всё острее. Джихиньяр чувствовал, как внутри него закипает гнев. Он уже не раз проклял тот день, когда решил оставить правило выбора наследника неизменным — таким, каким оно было при его отце, при деде.

Крики достигли апогея. Терпение Повелителя лопнуло.

Он резко поднялся, и зал мгновенно стих — будто кто-то задул пламя бурного костра.

— Хватит! — голос его, твёрдый и властный, разнёсся по залу, как удар молота. — Я — Повелитель. И я принял решение. Магнеш станет моим истинным наследником и займёт трон после моей смерти.

Недовольное сопение прокатилось по рядам, но тут же потонуло в победных улыбках сторонников новой власти. Они ликовали, предвкушая триумф, но торжество их было недолгим.

Слово вновь взял айшир Анаташ — тихо, почти вкрадчиво, но с той непоколебимой мудростью, что всегда заставляла прислушиваться.

— Простите, мой Повелитель, — он склонил седую голову, словно извиняясь, но в глазах его светилась непокорная искра. — Но вы не вправе принимать такое решение единолично. Вы сами когда‑то настояли на этом праве советников.

Джихиньяр метнул на старика яростный взгляд — но спорить не стал. Он знал: Анаташ прав. Полностью. Бесповоротно.

Повелитель медленно опустился на трон, чувствуя, как тяжесть короны вдруг стала невыносимой.

— Прошу всех успокоиться и последовать древним правилам, хранителями которых мы все с вами являемся, — возвысил голос айшир Анаташ, и в его тоне звучала непоколебимая твёрдость, способная укротить даже самый яростный шквал эмоций.

Он выдержал паузу, обводя взглядом зал, где каждый советник замер в напряжённом ожидании, и продолжил:

— С разрешения светлейшего Повелителя я выношу на голосование совета следующий вопрос: оставить титул истинного наследника первенцу Повелителя Джихиньяра Баладжара от законной жены Айдан Баладжар — мензину Одашу Баладжару?

Как и ожидалось, половина совета тут же вскинула руки. Анаташ кивнул главному секретарю — тот склонился над пергаментом, быстро фиксируя результаты. Когда дело было сделано, советник продолжил, и голос его, спокойный и размеренный, вновь наполнил зал:

— Присвоить титул истинного наследника младшему сыну Повелителя Джихиньяра Баладжара и его старшей наложницы Бильшияр — мензину Магнешу Баладжару?

И снова лишь половина советников подняла руки. Голоса разделились поровну. Джихиньяр нахмурил брови — единогласного решения не последовало. В зале повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь едва уловимым шелестом мантий.

— Что ж, — откашлялся Анаташ, и в его глазах мелькнул едва уловимый лукавый блеск, — тогда я предлагаю следующее решение. Дождёмся окончания Турнира. Посмотрим, кто окажется победителем, — и тогда примем решение.

Совет вновь замер — на этот раз в изумлении. Предложение звучало… неожиданно. Почти абсурдно. Неужели какой‑то Турнир может стать мерилом для столь судьбоносного выбора?

Но едва недовольный гул начал нарастать, слова айшира словно ледяной ветер остудили пыл собравшихся. Голоса стихли. Джихиньяр бросил взгляд на своего верного советника и не смог сдержать улыбки. «Вот старый хитрец, — подумал он. — Сделал так, чтобы у советников не осталось иного выбора, кроме как принять его… пусть и нелепое, но единственно возможное предложение».

Повелитель откинулся на спинку высокого трона, расслабившись. Он был абсолютно уверен в победе младшего сына. Поэтому безропотно принял предложение первого советнака.

Слуги бесшумно скользнули по залу, разнося бокалы с вином — дабы скрасить томительное ожидание. Тут и там вспыхивали тихие разговоры, но тема их была едина: все обсуждали решение Повелителя, бросали косые взгляды на оппонентов, сдерживая рвущееся наружу недовольство.

Джихиньяр медленно смаковал сладкий, ароматный напиток, наблюдая за советом. В душе его тлела досада: будь его воля, он давно разогнал бы половину этих людей. Но увы — у каждого за спиной стояла немаленькая армия. По отдельности они не значили ничего, но вместе могли стать серьёзной угрозой. Потому Повелитель терпел, лавировал, делал всё, чтобы обе стороны оставались довольны.

Наконец до ушей собравшихся донёсся трубный глас — долгий, торжественный, возвещающий об окончании Турнира и выборе победителя. Члены совета мгновенно оживились. Слуги тенью прошлись по рядам, собирая опустошённые кубки, но советники едва ли заметили это — все взгляды были прикованы к массивным дверям.

По традиции победитель Турнира обязан предстать перед Повелителем. Но поскольку Джихиньяр покинул арену до завершения последнего состязания, организаторам был дан чёткий приказ: привести победителя прямо в зал совета. Повелитель уже мысленно представлял, как объявит Магнеша своим истинным наследником — торжественно, при всех, закрепив тем самым своё решение.

Спустя несколько мгновений за дверями раздались шаги: одни — быстрые, порывистые; другие — уверенные, твёрдые. Джихиньяр довольно улыбнулся. «Это точно Магнеш, — подумал он. — Одаш так ходить не умеет».

Движения старшего сына всегда были тихими, медлительными, будто он боялся нарушить покой мира одним неосторожным жестом. Казалось, Одаш страшился всего и вся. И потому Повелитель испытывал глубокое удовлетворение: сейчас он наконец исполнит свою мечту — младший сын официально станет его наследником.

В воображении Джихиньяра уже рисовалась картина: Бильшияр, сияющая от радости, прижимается к его плечу, а Магнеш, гордый и величественный, принимает знаки почёта. Сердце Повелителя замерло в предвкушении.

Двери распахнулись — и в проём скользнул организатор Турнира. Он торопливо прошёл к центру зала, низко склонившись перед Повелителем. Тучный мужчина в тяжёлых, богато расшитых одеждах буквально истекал потом: капли блестели на лбу, катились по вискам, оставляли тёмные пятна на воротнике. Джихиньяр невольно поморщился — зрелище было ему неприятно.

Организатор, заметив гримасу Повелителя, занервничал ещё сильнее. Его пальцы судорожно сжали край рукава, будто искали опору.

— О светлейший, позволь сообщить, что ежегодный Турнир самых сильнейших из мужей завершился, — произнёс он, вновь склоняясь в почтительном поклоне.

— Ну же, назови нам имя! — нетерпеливо выкрикнул кто‑то из советников, не сдержав волнения.

Джихиньяр даже не нахмурился. Напротив — на его губах промелькнула насмешливая улыбка. Он словно наслаждался этой маленькой драмой, наблюдая за метаниями организатора.

А тот, будто под тяжестью всех взглядов, задрожал ещё сильнее. Из длинного рукава показался платок — когда‑то белый, а теперь сероватый от времени и частых стирок. Трясущейся рукой мужчина провёл по мокрому лбу, но тут же, спохватившись, спрятал платок обратно и снова поклонился — словно это могло сгладить его неловкость.

— Позвольте представить вам победителя Турнира — мензина… Одаша Баладжара! — наконец громко, почти торжественно провозгласил он.

Двери открылись вновь — и в зал шагнул Одаш.

Джихиньяр резко поднялся на ноги. В его глазах читалось неподдельное изумление. Почти весь совет замер в оцепенении, не веря своим глазам. Никто не мог отвести взгляда от молодого мужчины, стоящего посреди зала. И лишь один человек — седобородый айшир Анаташ — скрывал в уголках губ довольную улыбку, а в глазах его мерцал хитрый, почти озорной блеск.

Джихиньяр вглядывался в сына, словно пытался разглядеть в нём незнакомца. Внешне это был всё тот же Одаш — но что‑то неуловимо изменилось. Теперь перед ним стоял не робкий юноша, боязливо прячущий взгляд, а мужчина с гордой осанкой, с прямым, твёрдым взглядом карих глаз. Куда исчезла та неуверенность, то вечное колебание, что так раздражали Повелителя? Рука Одаша покоилась на рукояти меча, прикреплённого к ремню, — и ни у кого не возникло и тени сомнения, что он умеет владеть им.

Повелитель едва сдержал нервную дрожь, встретившись с сыном взглядом. Мгновение они смотрели друг другу в глаза — и в этом молчании схлестнулись годы недопонимания, обид, невысказанных слов. Джихиньяр почувствовал, как во рту разливается горькая сухость, и первым отвёл взгляд.

Одаш, следуя древним традициям, опустился на одно колено, склонив голову в знак почтения.

Когда церемония завершилась и победитель Турнира покинул зал, совет вновь вернулся к незакрытому вопросу. Впереди, неспешно и с достоинством, выступил айшир Анаташ.

— Я думаю, мы только что получили ответ на наш вопрос, — произнёс он, и голос его, спокойный и веский, наполнил зал.

Первый советник медленно обвёл взглядом всех присутствующих — каждого, кто ещё недавно спорил, кричал, отстаивал свою правду.

— От имени совета я отклоняю предложение Джихиньяра Баладжара, Повелителя Аркахаллы, назначить истинным наследником мензина Магнеша Баладжара. Титул остаётся за мензином Одашем Баладжаром. Решение принято. Совет закрыт.

***

Махирад Садише Баладжар стояла в прохладной тени раскидистого дерева, наблюдая за пташками, что, словно брызги солнечного света, порхали среди ветвей. Их беззаботный щебет и резкие взлёты напоминали ей о чём‑то давно утраченном — о лёгкости, о свободе, которой она сама давно не знала.

Турнир закончился. И закончился так, как она едва смела надеяться.

До последних мгновений Садише не верила, что это возможно. Но в тот миг, когда всё, казалось, уже было решено, её старший внук — Одаш — буквально вырвал победу из рук брата. Невероятно. Неожиданно. И… как нельзя вовремя.

В памяти вспыхнуло лицо Бильшияр — покрасневшее от гнева, искажённое бессильной яростью, когда остриё меча Одаша замер у горла её любимого сына. Губы махирад невольно растянулись в тихой, почти ласковой улыбке. О, какое это было наслаждение — видеть, как старшая наложница, схватив дочь за руку, почти волоком утащила её прочь с арены. А девочка сопротивлялась, оглядывалась, её глаза были полны слёз и недоумения…

Лёгкий ветерок всколыхнул волосы Садише, а листва над головой зашелестела, будто вторя её мыслям. Скоро начнётся большой пир. Женщины гарема будут показывать свои таланты — и среди них её внучка, и избранница Одаша. Вечер обещает быть… интригующим.

По‑хорошему, ей уже следовало отправиться в покои, готовиться. Но махирад намеренно задержалась здесь, намеренно выбрала эту дорогу, ведущую от арены к дворцу. Чуть правее находилось главное административное здание, где сейчас решалась судьба престола.

Она знала: сегодня Повелитель вынесет на совет имя претендента на титул истинного наследника. И в её планах было вмешаться — даже ценой крови, если потребуется. Но события дня показали: её вмешательство не понадобилось. Победа Одаша сама по себе рушила замыслы Джихиньяра. А если что‑то пойдёт не так — она всегда успеет вмешаться.

Наконец двери зала совета распахнулись. Члены совета выходили один за другим — растерянные, молчаливые. По их лицам невозможно было понять, к какому решению они пришли.

Садише вновь обратила взгляд к птицам, всем своим видом демонстрируя полное равнодушие к проходящим мимо мужчинам.

— Светлейшая, — раздался рядом знакомый голос.

Она обернулась. Перед ней стоял её брат.

— Приветствую тебя, брат мой, — мягко произнесла Садише. — Сегодня поистине замечательный день, не так ли?

— Это так, махирад, — склонил голову мужчина. Он знал, что именно она хочет услышать, и поспешил добавить: — Решением совета титул истинного наследника оставлен за старшим мензином — Одашем Баладжаром.

Улыбка тронула губы Садише. Хорошая новость. Очень хорошая.

Её взгляд скользнул к дверям совета. Из них как раз выходили айшир Анаташ и сам Повелитель.

Джихиньяр Баладжар выглядел одновременно недовольным и задумчивым. Не проронив ни слова, он быстро удалился в сопровождении охраны и слуг. А вот старый советник задержался.

Даже на расстоянии Садише разглядела на его лице улыбку. Анаташ поглаживал бороду, смотрел на солнце, уже клонившееся к закату, а потом вдруг резко повернул голову в противоположную от неё сторону и склонил её, будто приветствуя кого‑то невидимого.

Махирад проследила за его взглядом — но никого не увидела. Странно.

Айшир Анаташ развернулся и, удивительно легко для своих лет, зашагал прочь по дорожке. Проходя мимо Садише, он вежливо поклонился.

Получив всё, что хотела знать, махирад направилась к гарему.

***

Анна затаилась в прохладной тени мраморной колонны, едва различимая в полумраке галереи. Перед ней, чуть поодаль, стояла махирад Садише Баладжар — величественная, словно изваяние из чёрного оникса. Анна была уверена: женщина пришла сюда с той же целью, что и она сама — узнать, чем завершился совет.

И судя по лицу айшира Анаташа — тот, в отличие от махирад, сразу заметил Анну, — всё прошло наилучшим образом. На губах девушки невольно расцвела тихая улыбка. Прекрасно.

Садише Баладжар удалилась в сопровождении брата. Анна проводила их взглядом, пока фигуры не растворились в лабиринте дворцовых переходов.

— Идём в комнату. Нам нужно приготовиться к представлению, — произнесла она ровным голосом.

Двое верных спутников — хмурый вакхалиец и темноволосая аркахаллонка — молча последовали за госпожой.

***

Большой пир развернулся во всём великолепии. Столы ломились от яств: румяные пироги с дичью, дымящиеся куски барашка, горы фруктов, сладости, источающие медовый аромат. Вино лилось рекой, наполняя чаши с мелодичным звоном.

В воздухе плыла музыка — нежные переливы струн, трепетные трели флейт. Девушки из гарема, словно разноцветные мотыльки, порхали между гостями, даря песни и танцы. Их движения были плавны, взгляды — томны, улыбки — обворожительны.

Участники Турнира присутствовали в полном составе. Пятеро лучших удостоились чести сидеть рядом с семьёй Повелителя и членами совета. В их честь гремели тосты, звучали хвалебные речи, восхвалялись сила и доблесть.

Особое внимание, конечно же, приковывал Одаш Баладжар. Те, кто ещё утром смотрели на него с пренебрежением, теперь лебезили, расточали улыбки, пытались поймать его взгляд. Впервые старший мензин ощущал на себе тяжесть титула — и бремя внимания, которое тот приносил.

Одаш сидел, сохраняя на лице маску спокойного достоинства, но внутри него клокотала горечь. Как же всё это гадко, — думал он, наблюдая за лицемерными улыбками и льстивыми поклонами.

Он понимал: сейчас ему необходимо окружить себя людьми, которые станут опорой в будущем. Но душа его рвалась прочь от этого блеска, от этих пустых речей. Ему хотелось бросить всё, схватить Анну в объятия и укрыться в тишине пустых покоев. Хотелось просто отдохнуть после дня, переполненного эмоциями.

Но судьба не дала ему такой возможности. Сразу после Турнира его повели на совет к Повелителю, а Анну забрали на подготовку к празднеству. Они так и не успели обменяться ни словом, ни взглядом.

Мимо Одаша скользнула молоденькая девушка в зелёном одеянии. Покровы на её голове гармонировали с платьем, а движения были исполнены нарочитой грации. Она склонилась перед мензином, предлагая наполнить его кубок сладким вином.

Её поза была продумана до мелочей: наклон головы, изгиб спины, лёгкий взмах ресниц. Она старалась выставить свои прелести в самом выгодном свете, надеясь пленить внимание знатного гостя.

Одаш мельком взглянул на неё. Хороша, — признал он. Но до Анны ей было так же далеко, как звезде до земли. Он улыбнулся разочарованной девушке и отвернулся.

Если бы покров позволил увидеть её лицо, Одаш заметил бы, как угасла её улыбка. Но девушка не пала духом — тут же переключилась на другого гостя, вновь излучая очарование.

Взгляд Одаша невольно скользнул к младшему брату. В памяти вспыхнули слова, произнесённые на арене: «Единственное, чего я не могу тебе отдать, — это её любовь».

В груди вскипела ярость. Мало ему всеобщей любви и преклонения? — думал Одаш. — Решил забрать у меня самое важное — Анну?

Он сжал кулаки под столом. Никогда. Лучше отказаться от вновь обретённого титула, чем позволить Магнешу отнять у него женщину, которую он любит.

Пусть трон, пусть власть — всё это прах. Но Анна… Анна — это жизнь.

Магнеш почувствовал на себе взгляд — резкий, словно укол. Он вскинул голову и встретился глазами со старшим братом.

Первое в жизни поражение… Он перенёс его с достоинством, хотя внутри всё кипело. Мать уже успела подойти — не для того, чтобы поддержать, а чтобы бросить в лицо упрёки. «Слабак! Ты опозорил нас!»

Но Магнеш понимал: её злил не сам проигрыш. Её разъедало другое — то, что Повелитель не смог отстоять своё решение на совете. Титул истинного наследника остался за Одашем.

А ещё… Анна.

Он обещал ей победу. И не выполнил обещания. Стыд жёг изнутри. «Такой слабак ей не нужен», — думал он, глядя на брата. Одаш… Кто бы мог подумать, что он способен на такое? Нет, Магнеш был уверен: за этой внезапной силой стоял не только сам Одаш. За всем этим стояла Анна.

Мысли обоих мензинов оборвала внезапно прервавшаяся музыка. Все взгляды устремились к круглой площадке, где появилась единственная дочь Повелителя.

Тамиша была ослепительна в белом одеянии. Сегодня она отказалась от обилия украшений, которые обычно носила. В руках её мерцали большие белые веера. Она шагнула в центр площадки, замерла на мгновение, а затем медленно обвела взглядом зал.

Найдя старшего брата, она смущённо улыбнулась и тут же опустила глаза.

Снова зазвучала музыка — лёгкая, почти невесомая. Тамиша начала танец.

Каждое движение было отточено до совершенства. Видно было, что она потратила немало часов на репетиции. Её танец был нежным, воздушным, словно шёпот ветра. Странно, но он совсем не вязался с её обычным характером — дерзким, порывистым, порой даже резким.

Повелитель и его возлюбленная наблюдали за дочерью с родительской гордостью. На мгновение они забыли о поражении сына. Танец Тамиши принёс им умиротворение, заставил улыбнуться.

Когда музыка стихла, девушка поклонилась отцу, бросила ещё один взгляд на старшего брата… Но он уже не смотрел на неё. Одаш был увлечён разговором с племянником айшира Анаташа.

Тамиша досадливо тряхнула головой и покинула сцену.

Её сменили другие девушки — они играли на музыкальных инструментах, наполняя зал переливчатыми мелодиями.

Время близилось к полуночи. Праздник медленно шёл к завершению.

Евнухи, уставшие и слегка встревоженные, переглядывались. Им предстояло развести по покоям гостей, разомлевших от вина и обильной трапезы.

Девушки из гарема продолжали развлекать собравшихся. Но несколько человек в этом зале ждали лишь одного выступления — выступления одной конкретной девушки.

Выступлений оставалось немного. И среди них было то самое.

Отлучившаяся было помощница Бильшияр скользнула обратно к госпоже и, склонившись, зашептала ей что‑то на ухо. Наложница хмыкнула — в глазах её вспыхнул острый интерес. Она перевела взгляд на сцену.

Последняя группа девушек завершила выступление и, шурша шёлком, покинула площадку. На их место вышли двое: смуглокожий вакхалиец с длинными, свободно ниспадающими волосами и темноволосая аркахалонка. В руках мужчины — простая деревянная дудочка, казавшаяся почти нелепой рядом с его статной фигурой. Девушка держала древний барабан — народный инструмент этой страны, потрёпанный, но звучащий, словно голос самой земли.

Мензины заметно оживились. Бильшияр, наблюдая за сыном, недовольно поджала губы.

И тогда на сцену вышла она.

Девушка в сером плаще.

Тишина взорвалась тихой, пронзительной мелодией: вакхалиец приложил дудочку к губам. Звук, чистый и нежный, заставил зал затаить дыхание. Чёрная ткань медленно сползла с плеч, легла у ног, обнажив наряд, от которого по залу пробежал шёпот.

Чёрный. Цвет траура. Никто прежде не осмеливался выйти в таком на придворный пир. Но этот наряд… он балансировал на грани приличий. Лиф украшали чёрный бисер и серебристая вышивка — едва уловимый отблеск роскоши, смягчавший мрачность ткани. Покрой был смелым, подчёркивал каждый изгиб фигуры, будоражил воображение. Многие мужчины не скрывали жадного восхищения, скользя взглядами по её силуэту.

Анна начала танец.

Плавные, грациозные движения, словно волны, накатывали на зал. Она закрыла глаза, отдаваясь мелодии, которая то замирала, то вспыхивала с новой силой. Дудочка затихла — на мгновение повисла тишина, а затем барабан ударил, резко, властно. Ритм стал жёстче, быстрее, наполнился первобытной энергией.

В руках Анны вдруг блеснули кинжалы.

Стражи у края сцены напряглись. Кто‑то даже рванулся вперёд, но она, взмахнув оружием, закружилась в вихре танца. Лезвия сверкали, словно молнии, но каждое движение было отточено, безопасно — это была часть представления. Стражи отступили, но не расслабились, следя за ней с настороженной внимательностью.

А Анна танцевала.

Это был её победный танец. Не мольба, не просьба — вызов. Каждое движение, каждый удар кинжала по воздуху — как удар по тем, кто пытался унизить её, сломать, стереть в пыль. Она танцевала, представляя перед собой врага, нанося удары, которые не ранили тело, но разили гордость.

«Вы думали, я сдамся? — говорила её пластика. — Я не просто выживу. Я одержу победу».

Зал замер, очарованный. Даже те, кто прежде смотрел на неё с презрением, теперь не могли оторвать взгляда. В этом танце была сила — не грубая, не показная, а та, что рождается из глубины души, из веры в себя.

Бильшияр смотрела, не отрывая широко раскрытых глаз, — и в груди клокотала буря, для которой не нашлось слов.

Эта наглая девчонка… Она не просто танцевала — она насмехалась. Каждое движение, каждый взгляд, каждый взмах кинжала были полны дерзкого торжества, словно Анна швыряла в лицо старшей наложницы невидимые пощёчины.

Бильшияр резко повернула голову к Джихиньяру. Повелитель, подавшись вперёд, не моргая следил за представлением. Его лицо было непроницаемо, но в глазах горел нескрываемый интерес.

Затем она взглянула на сына.

Магнеш…

Её бедный мальчик был околдован. В его взгляде не было ни гнева, ни раздражения — лишь чистое, безоговорочное восхищение. Он смотрел на Анну так, как смотрят на божество: с благоговением, с восторгом, с беззащитной преданностью.

«Всё пропало», — с ледяной ясностью осознала Бильшияр.

Её замысел — настроить гарем против этой выскочки — рухнул. Анна не просто выдержала удар. Она ответила — ярко, дерзко, опасно. Она показала, что не боится, что умеет сражаться, что может быть угрозой.

Бильшияр вздрогнула.

Остриё кинжала в руках Анны вдруг замерло, нацеленное прямо на неё. Ярко‑синие глаза сверкнули насмешкой, превосходством, почти издевательством. Уголки губ, подкрашенных алой помадой, приподнялись в едва уловимой улыбке — той самой, от которой кровь стыла в жилах.

Старшая наложница сглотнула, но тут же взяла себя в руки. Ни один мускул на её лице не дрогнул. Она не покажет слабости. Не здесь. Не сейчас.

***

Анна танцевала.

Она больше не видела зала, не замечала взглядов, не слышала шёпота. Она растворилась в музыке, в ритме, в движении. Закрытые глаза, плавные изгибы тела, летящие руки — всё это было не просто танцем. Это было высвобождением.

Где‑то на грани сознания она ощутила прикосновение — не физическое, а духовное. Чужие руки направляли её, подсказывали, вели. Она почувствовала запах леса, свежей травы, сена — тот самый, что остался на утоптанной поляне за заброшенными конюшнями.

И она даже не догадывалась, что в этот самый миг сидящий неподалёку мужчина ощущал то же самое.

Музыка стихла.

Анна замерла. Медленно, словно пробуждаясь от сна, она опустила руки, склонила голову в поклоне — и, не глядя ни на кого, покинула зал.

Её верные помощники — Ферухе и Чоксо— молча последовали за ней.

***

— Госпожа, это было просто невероятно! — Ферухе прижала ладони к груди, глаза её сияли. — Вы… вы были как буря! Как пламя! Как…

Она запнулась, не найдя слов, но её восторг был красноречивее любых фраз. Эмоции захлёстывали Ферухе, бурлили, искали выхода — и не находили слов, достойных того, что она только что видела. Она и представить не могла, что выступление её госпожи произведёт такой эффект.

Вспомнить хотя бы лицо старшей наложницы — маска ледяного негодования, за которой бушевала ярость. А Повелитель? Даже он, всегда столь сдержанный, не смог оторвать взгляда от Анны. Ни присутствие возлюбленной Бильшияр, ни тяжесть короны — ничто не спасло его от этого завораживающего зрелища.

Что уж говорить об остальных мужчинах… Их взгляды, жадные, восхищённые, скользили по фигуре танцовщицы, словно пытались запомнить каждый изгиб, каждое движение.

А махирад Садише? Даже она, женщина, чья сдержанность граничила с неприступностью, не скрывала одобрения. В её глазах, на мгновение, вспыхнул огонёк — не просто признания, но уважения.

Но за этим триумфом таилась опасность. Ферухе прекрасно понимала: завистливые глаза гарема уже прицениваются, ищут слабину. Теперь нужно держать ухо востро. Очень востро.

Не переставая делиться восторженными впечатлениями, Ферухе тем временем хлопотала — готовила всё необходимое для ночного отдыха госпожи. Они уже побывали в купальнях, и теперь Анна сидела перед зеркалом, задумчиво проводя гребнем по влажным волосам.

В отражении она следила за Ферухе, за её ловкими, привычными движениями. Мысли Анны текли плавно, перебирая яркие моменты дня.

Она вспоминала…

…как они с Одашем действовали как одна команда — не словами, не договорённостями, а чувством. Как каждый шаг, каждый взгляд поддерживали друг друга, вели к общей победе.

…как он смотрел на неё во время танца — не как на красавицу, не как на диковину, а как на равную. В его глазах она увидела не восхищение, а узнавание.

…слова Нины, сказанные когда‑то тихо, почти шёпотом: «Настоящая сила — не в том, чтобы побеждать. А в том, чтобы знать, когда и с кем разделить победу».

Анна отложила гребень. Взгляд её стал твёрдым, решительным.

Ферухе закончила с постелью и уже протягивала простую ночную сорочку — ту, в которой Анна обычно спала. Но госпожа остановила её жестом.

— Ферухе, сегодня я буду ночевать в покоях мензина, — произнесла она спокойно, но так, что в голосе звенела непреклонная уверенность.

Аркахалонка замерла, всё ещё держа сорочку в руках. Её глаза широко раскрылись — не от удивления, а от осознания важности этого решения. Она вопросительно взглянула на госпожу, словно пытаясь прочесть в её лице подтверждение: «Я правильно поняла?»

Анна кивнула. Чётко, без колебаний.

***

Мензин Одаш лежал в постели, уставившись в темноту, — сон не шёл. Казалось бы, мысли должны были кружиться вокруг победы в Турнире, вокруг долгожданного признания его наследником. Но стоило ему прикрыть глаза, как перед внутренним взором вновь и вновь возникала она — его избранная.

В зале он едва сдерживал себя. В груди бушевала двойственная жажда: сжать её в объятиях, осыпать поцелуями — и одновременно спрятать, заслонить от алчных, голодных взглядов, которыми её пожирали эти мужчины. Каждый из них смотрел на Анну так, словно она была не женщиной, а драгоценностью, которую хотелось присвоить.

Одаш тихо застонал и перевернулся на другой бок. В этот миг дверь едва слышно скрипнула, приоткрываясь.

Мгновенно — словно по звонку боевой тревоги — его рука нырнула под подушку, нащупала холодную рукоять кинжала. Пальцы сжались на металле. Все чувства обострились до предела. Он был готов к нападению.

Конечно. Отец или его наложница не могли оставить меня в покое.

Шаги — лёгкие, почти невесомые. Кто‑то замер у края постели. Одаш резко сел, вскинув оружие… и замер, ослеплённый нежданным видением.

Перед ним стояла Анна.

— Я сплю? — прошептал он хрипло, не веря своим глазам.

Она улыбнулась — мягко, почти нежно.

— Нет, мой господин, — ответила она. — Я взяла на себя смелость приказать вашим слугам не предупреждать о моём приходе.

— Что ты… — Одаш оборвал себя на полуслове.

Пеньюар скользнул с её плеч, упав к ногам бесшумной тенью.

Он резко выдохнул. Тонкая сорочка алого цвета — до неприличия открытая — едва скрывала то, что он так жаждал увидеть. Взгляд его блуждал по её фигуре, впитывая каждый изгиб, каждую линию. В штанах, в которых он обычно спал, стало невыносимо тесно. Он поспешно отвёл глаза, устыдившись своей реакции.

Только тогда он заметил, что всё ещё сжимает в руке кинжал. Одаш посмотрел на него с лёгким недоумением, будто не понимая, как тот оказался в его ладони. Быстро, почти стыдливо, убрал оружие под подушку.

— Тебе лучше уйти, — пробормотал он, по‑прежнему не глядя на неё.

Маленькая ладонь легла на его щеку — тёплая, невесомая. Она повернула его лицо к себе.

И тогда её губы — мягкие, сладкие, как мёд — коснулись его губ.

Всё самообладание рухнуло в одно мгновение. С тихим стоном он прижался к ней, впиваясь в её рот жадным, отчаянным поцелуем.

Глава 3

Утренний свет, пробиваясь сквозь ажурные занавеси, рассыпался по столу золотыми бликами. Одаш отложил ложку, прервав неспешную трапезу.

— Мне нужно съездить в порт. Вернусь только после обеда, — произнёс он, поднимая взгляд на Анну.

— Конечно, мой господин, — склонила голову девушка, едва уловимо улыбнувшись.

Сегодня у неё не было особых планов — вероятно, она провела бы день в компании Нины, изредка появляясь в гареме, чтобы не вызывать лишних вопросов. Но… что‑то шевельнулось в душе — неудержимое желание увидеть мир за стенами дворца.

— Господин, — тихо окликнула она, и Одаш тут же обернулся. — Господин, могу я попросить вас?

— Для тебя — всё что угодно, душа моя, — ответил он без тени сомнения, и в его глазах вспыхнул тёплый свет.

— Могу ли я сопровождать вас в этой поездке? Я живу здесь больше года, но не считая выездов главный храм так ни разу не покидала стен дворца.

Действительно, так оно и было. Но эти выезды едва ли можно было назвать подлинными путешествиями.

В тот редкий день, когда женщинам гарема дозволялось покинуть его стены, столичная стража заблаговременно очищала улицы. Ни единый прохожий не смел оказаться на пути процессии — лишь вооружённые стражи, выстроившиеся вдоль дороги, да безмолвные слуги, державшие в руках длинные шесты паланкинов.

Сами же женщины передвигались исключительно в закрытых носилках. Плотные занавеси не пропускали ни луча света, ни малейшего проблеска внешнего мира. Всё, что они могли разглядеть, — это смутные тени, скользящие по шёлковой обивке, да редкие блики солнца, пробивающиеся сквозь ткань.

По прибытии в храм у них не оставалось времени на разглядывание окрестностей. Всё внимание, каждая мысль, каждое движение были обращены лишь к тем, кто нуждался в помощи: к больным, к сиротам, к обездоленным. Они раздавали милость, утешали, слушали — и в этой священной суете не было места любопытству.

А если кто‑то из них всё же пытался украдкой приподнять занавеску или выглянуть наружу — тут же раздавался тихий, но твёрдый окрик семмы Соен:

— Скромность, девушки. Скромность — вот что должно сиять в ваших глазах и отражаться в каждом жесте.

И женщины опускали взгляды, смиряя невольную тягу к неизведанному. Ведь скромность — одна из главных добродетелей обитательниц гарема. Таков закон. Такова их роль.

Одаш замер на мгновение, словно взвешивая её просьбу в ладонях. Затем улыбнулся — широко, искренне.

— Если ты действительно этого хочешь, то я буду только рад твоей компании, — сказал он, целуя её руку.

Завтрак завершился. Анна поспешила собраться, сердце её трепетало от предвкушения.

***

Как выяснилось, Одашу поручили встретить делегацию из Хорты — могущественного королевства, занимавшего большую часть Малого материка. Аркахаллу и Хорту разделял Элегейский пролив, но тесные экономические связи давно перешагнули водную границу. Хорта закупала руду, добываемую на северо‑востоке Аркахаллы, в огромных количествах.

В свою очередь, Хорта щедро одаривала Аркахаллу сокровищами своего мастерства: тончайшие ткани, словно сотканные из лунного света, и изысканные ароматы парфюмерии, способные пробудить в душе забытые мечты.

Корабли, гружённые рулонами шёлка и бархата, неспешно тянулись по проливу, неся с собой дыхание далёкой земли. В каждом полотне таилась история — то переливы горных рассветов, то нежность прибрежного тумана. А флаконы с духами, укутанные в мягкую ткань, хранили секреты трав и цветов, собранных под южным солнцем.

Однако, несмотря на взаимную выгоду, хортские купцы славились надменным нравом. С ними предпочитали не связываться без крайней необходимости. И хотя Одаш недавно одержал победу в Совете, отношение к нему оставалось прохладным. Неудивительно, что эту непростую миссию возложили на него.

Кортеж двинулся в путь. Впереди — двое стражей верхом на гнедых конях, за ними — Одаш на своём Чёрном Демоне, величественном и непокорном. Следом — ещё двое стражей и паланкин избранной наследника. Замыкал строй верный Чоксо, молчаливый и бдительный.

Они прибыли точно в срок. Корабль уже пришвартовался, и по сходням один за другим спускались пассажиры.

Одаш и стражи спешились. Анна вышла из паланкина, и её глаза широко раскрылись от изумления. Когда их только привезли в Аркахаллу, Анна пребывала в состоянии глухой апатии. Мир вокруг словно утратил краски и смысл — он проплывал мимо, не задевая её сознания.

Портовые причалы с их суетой и многоголосием, узкие улочки, караваны вьючных животных, пестрые лавки и крикливые торговцы — всё это осталось за гранью её восприятия. Она не поднимала глаз, не всматривалась в незнакомые лица, не отмечала ни красоты, ни уродства окружающего мира. Взгляд её скользил по предметам, не цепляясь ни за один из них, а мысли витали где‑то далеко — там, где ещё жили призраки прежней жизни.

Дорога ко дворцу промелькнула, как сон: качание паланкина, приглушённые голоса стражи, мерный стук копыт — всё слилось в монотонный поток, не оставивший в памяти ни единого яркого образа.

И вот теперь — словно по воле насмешливой судьбы — тот самый порт, который когда‑то прошёл мимо неё, предстал во всей своей ослепительной красе.

Солнце играло на глади воды, превращая её в россыпь золотых монет. Корабли с разноцветными парусами, словно птицы, застыли у причалов. Воздух был пропитан солью, пряностями и криками чаек. Торговцы зазывали покупателей, ремесленники стучали молотками, дети бегали между ящиками и тюками — жизнь бурлила, искрилась, дышала полной грудью.

Анна замерла, впервые за долгое время ощутив, как что‑то дрогнуло внутри. Вокруг царила суета: крики матросов, скрип канатов, запах соли и смолы, шум волн, бьющихся о пристань. Она жадно впитывала каждую деталь —за долгие месяцы она действительно оказалась за пределами дворцовых стен.

Стражи рассредоточились, образуя защитный круг. Анна подошла к Одашу и встала за его плечом — не как тень, но как опора. Этот жест был полон смысла: она не просто сопровождала его — она поддерживала, разделяла его бремя.

Одаш обернулся. В его взгляде, обращённом к ней, светилась благодарность. Он улыбнулся — коротко, но так, что в этой улыбке отразилось всё, о чём он не мог сказать вслух.

Их было трое — и каждый словно сошёл с полотна, изображающего три грани одной и той же надменной, чуждой души.

Первый — тучный мужчина с лысой, лоснящейся головой и маслянистыми, словно пропитанными жиром глазами. Он утопал в тяжёлых ярко‑жёлтых шелках, явно не предназначенных для палящего зноя столицы Аркахаллы. Солнце издевалось над ним: пот струился по лицу, капал с подбородка, скапливался в складках шеи. Он то и дело вытирал лоб платком — тщетно, ибо влага тут же возвращалась, будто насмехаясь над его усилиями.

Второй — полная противоположность. Высокий, худой, словно жердь, с вытянутым, хищным лицом. Острый нос, густые светлые брови, сведённые к переносице, придавали ему вид вечно недовольного стервятника. Светло‑русые волосы, стянутые в низкий хвост, блестели от жира. Он окинул окрестности беглым, презрительным взглядом, а затем сжал тонкие губы так, что они превратились в узкую, безжалостную линию.

Но третий… Третий приковывал взгляд.

На вид он был немногим старше Одаша. Его одеяние не кричало о богатстве, но ткань — тонкая, благородная — говорила сама за себя. Белые волосы, чуть темнее натурального оттенка Анны, свободно падали на плечи. При повороте головы в правом ухе вспыхнула золотая серьга — короткий, холодный блик. Зелёные глаза скользили по окружающему, подмечая всё, ничего не упуская. Но в отличие от спутников, он держал лицо под маской бесстрастности. Ни тени эмоций. Ни намёка на слабость.

И что‑то внутри Анны шепнуло: этот опаснее всех.

— Добро пожаловать в Дарамгет, уважаемые гости из Хорты! — произнёс Одаш, склоняя голову с достоинством, которое не нуждалось в подтверждении. — Меня зовут Одаш Баладжар. Я — истинный наследник Повелителя Аркахаллы, Джихиньяра Баладжара.

Послы обменялись взглядами — недоверчивыми, колючими.

— А разве наследника зовут не Магнеш? — бросил толстый, обращаясь к худому на родном языке, при этом растягивая губы в фальшивой улыбке, обращённой к Одашу.

Анна едва сдержала улыбку. Как вовремя я выучила этот язык.

Её учитель географии — выходец из Хорты — не зря тратил время. Теперь она могла слушать, не раскрывая себя. Могла видеть, как эти люди обнажают свою суть.

Она бросила короткий взгляд на Одаша. Он слегка нахмурился. Язык был ему незнаком — и это явно задевало.

— Магнеш — второй сын, — процедил худой, не убирая с лица гримасы отвращения. — У Джихиньяра двое сыновей. Хотя, говорят, старший слаб умом.

— Они были недалеки от правды, — хмыкнул толстый, снова прижимая платок к мокрому лбу.

— Что один, что второй — жалкие щенки своего брехливого отца, — добавил худой, уже не скрывая презрения.

Анна сжала пальцы в кулак, пряча их в складках одежды. Не сейчас. Не выдавай себя.

Ей хотелось ответить — резко, хлестко, чтобы стереть с их лиц эту надменную гримасу. Но она молчала.

Пусть говорят. Пусть покажут, кто они на самом деле.

— Благодарим за приветствие. То, что на встречу пришёл сам наследник, несомненно, честь для нас, — процедил толстый посол, растягивая губы в натянутой улыбке.

Его аркахаллонский был жалким подобием языка — слова коряво спотыкались, сливались, будто не желали подчиняться чужеземцу. Пока Одаш и хортский представитель обменивались ритуальными любезностями, Анна исподволь наблюдала за третьим послом. Тот по‑прежнему молчал, лишь зелёные глаза неторопливо скользили по окружению, подмечая каждую мелочь. Какую роль отвели ему в этой игре? — размышляла она.

— Смею заметить, уважаемый господин Одаш, что погода у вас невыносимо жаркая, — вновь раздался гнусавый голос толстого. — В прошлый раз нас встречали с прохладными паланкинами. А что теперь?

Тощий невольно провёл рукой по волосам, снова скривил губы, бросив злобный взгляд на безжалостное солнце. Анна уловила, как напряглись плечи Одаша. Он растерялся — это было видно по едва заметной заминке, по тому, как он сжал и разжал пальцы, словно пытаясь нащупать верный ответ.

Никто из Совета не предупредил его. Никто не объяснил, как вести себя с этими гордецами, что подготовить к их приезду.

Ситуация грозила обернуться катастрофой. Послы могли объявить себя оскорблёнными, донести до Повелителя своё недовольство — и тогда вся миссия, все хрупкие договорённости повисли бы на волоске.

Анна глубоко вдохнула, чувствуя, как внутри разгорается решимость. Пусть накажут. Пусть осудят. Но я не позволю им унижать его.

Она сделала шаг вперёд — лёгкий, почти незаметный, но достаточный, чтобы привлечь внимание.

Три пары глаз обратились к ней — с разным оттенком удивления. Будто до этого мгновения её и вовсе не существовало в их мире. Тощий глядел с лёгким раздражением, толстый же — напротив — медленно, нескромно окинул фигуру с ног до головы, задержавшись на линии шеи, на изгибе талии.

— А что это за прекрасное создание рядом с вами, господин Одаш? — посол расплылся в улыбке, от которой у Анны по спине пробежал холодок.

Одаш нахмурился — негромко, но достаточно, чтобы выдать своё раздражение. Ему явно не понравился этот липкий, оценивающий взгляд.

Анна мягко коснулась его руки — едва ощутимое прикосновение, но оно возымело действие. Одаш выдохнул, плечи его чуть опустились. Она знала: он понял без слов. Я с тобой. Я не дам тебя в обиду.

— Позвольте представить вам госпожу Анну, мою избранную, — произнёс Одаш, твёрдо выдерживая взгляд толстого посла. В голосе его прозвучало недвусмысленное ударение на слове «мою», словно щит, ограждающий её от липких взоров.

— Если эта девка станет нашим приветственным подарком, то я готов стерпеть даже эту жару, — тихо, но отчётливо бросил толстый своему спутнику, не скрывая похотливой ухмылки.

— Говори за себя, — фыркнул тощий, однако в его взгляде мелькнуло то же нескрываемое вожделение.

Анна с трудом сдержала дрожь отвращения. Мерзкие… — пронеслось в её сознании. Их взгляды, их манеры — всё это воскресило в памяти образы иных, столь же самодовольных и бесстыжих. Воспоминания о прошлом обожгли душу, но дали ей силы — холодную, ясную решимость.

Она взвесила риски. Что ждёт меня за эту дерзость? Но мысль о том, что Одаш не позволит ей пасть, укрепила дух.

Плавным, почти небрежным движением Анна сняла покров, скрывавший лицо и волосы. Теперь она — избранная мензина, и право её открыто являть себя перед чужими мужчинами неоспоримо. Склонилась с изысканной грацией. Глаза опущены, на губах — лёгкая, почти неуловимая улыбка. Из‑под ресниц она наблюдала за реакцией послов.

Нина может гордиться мной, — мелькнула гордая мысль. Даже вечно недовольный тощий теперь смотрел на неё иначе — пристально, жадно, словно пытаясь разгадать тайну, скрытую за этой сдержанной красотой.

— Позвольте мне присоединиться к словам своего господина и ещё раз поприветствовать послов Хорты, — произнесла она мягко, но с нескрываемой твёрдостью.

— О да, теперь мы видим, что ваша страна не только велика, но и прекрасна, — пробормотал толстый, всё так же коряво выговаривая аркахаллонские слова.

— Вы несомненно правы, — продолжила Анна. — Мой господин желал познакомить дорогих гостей с красотами столицы. Но боюсь, в паланкинах вы не увидите и десятой доли её великолепия.

Послы переглянулись. На лицах — тень сомнения, но и проблеск интереса. Взгляд их вновь обратился к Одашу — уже менее надменный, более благосклонный.

И тогда Анна заговорила совсем с другой интонацией — чётко, холодно:

— К тому же, мой любимый господин — сын своего отца, Повелителя, настоящий мужчина и истинный сын своего народа. А как известно, в Аркахалле в паланкинах передвигаются лишь женщины. Но если господам так уж сильно светит наше солнце и нет сил передвигаться верхом, то стоит лишь подождать — скоро прибудут столь желанные вам носильщики.

На мгновение воцарилась тишина.

Послы замерли.

Слова Анны повисли в воздухе, словно звон невидимого колокола, — и лишь спустя мгновение до них дошёл их истинный смысл. Тишина стала плотной, почти осязаемой, будто сама атмосфера сгустилась от неожиданности.

В Аркахалле патриархат был не просто традицией — он был законом, высеченным в камне. Женщина здесь — тень, шёпот, украшение. Ей дозволено молчать, улыбаться, подчиняться. Ей не положено говорить так — прямо, твёрдо, без заискивания, без робких оговорок.

Но Анна говорила.

Не повышая голоса, не срываясь на крик, не бросая грубых слов — она тем не менее обрушила на них целую бурю смыслов. В её взгляде, в ровном тоне, в чуть приподнятом подбородке читалось то, что не нужно было произносить вслух:

«Вы тут никто. Ваши титулы — пыль. Ваши угрозы — смешны. Вы нелепы в своей самоуверенности».

Один из послов дёрнул уголком рта, словно хотел что‑то сказать, но слова застряли у него в горле. Другой невольно сжал кулаки, но не нашёл в себе сил ответить — потому что ответ подразумевал бы признание её права говорить так. А этого права, по их законам, у неё не было.

Их лица побагровели. Оскорбление, нанесённое избранной наследника, было явным — и опасным. Они уже готовы были вспыхнуть, потребовать возмездия, но Анна знала: они сами угодили в ловушку.

Ведь тогда они осмелятся оскорбить не просто женщину — а женщину сына Повелителя. А значит, их слова — это удар по наследнику и по самому Джихиньяру Баладжару.

В глазах Анны горел тихий огонь. Пусть будет, что будет.

Анна не упустила ни мгновения — её взгляд, острый и внимательный, следил за каждым движением послов. Она уловила тот миг, когда глаза «тощего» налились кровью, а скулы напряглись в предвестии взрыва. Он уже готов был извергнуть поток язвительных слов, но… не успел.

За их спинами, молчаливый и невозмутимый, третий посол — тот самый, с холодными зелёными глазами — неспешно подхватил свою сумку. Без единого слова он направился к коню, уже оседланному и ждущему. Остальным ничего не оставалось, кроме как последовать его примеру.

Тощий бросил на Анну взгляд, полный кипящей ненависти — взгляд, в котором читалась немая угроза: «Это ещё не конец». Но рядом стояли Одаш и Чоксо — незримая преграда, не позволившая ему высказаться напоследок и поставить «зарвавшуюся девицу» на место.

Этот раунд — мой, — мысленно отметила Анна. Но расслабляться было рано.

Пока послы устраивались в седлах, Анна направилась к паланкину. Но не успела она сделать и трёх шагов, как её мягко, но твёрдо остановили.

Одаш.

Его пальцы сомкнулись на её запястье чуть выше локтя, развернув лицом к себе. В глазах — смесь недоумения и настороженности.

— Ты понимаешь, что твои слова были весьма дерзки? Осознаёшь весь риск? — голос Одаша звучал строго, словно лезвие, едва касающееся кожи.

— Конечно, мой господин, — отозвалась Анна, склонив голову с почтительной покорностью. Но в глазах её, хоть и полуприкрытых ресницами, тлел неугасимый огонёк. — Однако… разве я сказала что‑то лишнее?

Одаш невольно обернулся. За его спиной послы, бледные от сдержанного гнева, пытались взобраться на лошадей, которых им поспешно подвели слуги. Движения их были резкими, неловкими — будто даже седла вдруг стали им не по размеру.

— Что‑то мне кажется, что их мнение на этот счёт с твоим не совпадает, — произнёс он хмуро, вновь поворачиваясь к Анне. В его взгляде читалась не только укоризна, но и нечто иное — то, что он сам боялся назвать. Восхищение? Тревога?

Она лишь пожала плечами, сохраняя невозмутимость.

Одаш задержал на ней взгляд — долгий, испытующий. Затем отпустил её руку, легко вскочил в седло Чёрного Демона, и процессия тронулась в обратный путь.

***

Анна жадно впитывала каждый миг. Она впервые видела столицу.

Они проезжали через главную торговую площадь — пёстрое, шумное сердце города. Лавки и магазинчики теснились друг к другу: одни — богато украшенные, с зеркальными витринами; другие — скромные, с обшарпанными дверями. Торговцы зазывали покупателей — кто‑то нараспев, кто‑то с хриплым надрывом, кто‑то — вкрадчиво, почти шёпотом. Они расхваливали товар, хватались за рукава прохожих, размахивали яркими тканями, блестящей посудой, ароматными специями.

На мгновение это напомнило ей Оттамору.

Рабский рынок.

Тот день, когда её едва не продали одному неприятному господину. Тогда слуга хозяина точно так же зазывал покупателей, расхваливая «товар» — с той же притворной улыбкой, с тем же масляным взглядом.

Анна встряхнула головой, прогоняя наваждение.

И тут её взгляд зацепился за сцену, от которой кровь застыла в жилах.

У входа в лавку — судя по всему, торговавшую посудой — среди выставленных напоказ тарелок и кувшинов, тучный мужчина с багровым лицом избивал хлыстом худенького парнишку. Одежда мальчика была рваной, грязной, а на спине уже алели следы от ударов.

Лицо мальчишки показалось Анне смутно знакомым. Она попыталась ухватиться за ускользающую мысль, но новый удар хлыста — резкий, свистящий — вырвал её из раздумий.

— Остановитесь! — её голос, громкий и твёрдый, прорезал шум площади.

Паланкин замер.

Анна рванулась вперёд — стремительно, словно порыв ветра, — и в одно мгновение оказалась на улице. Чоксо, бесшумный и неотступный, скользнул следом, тенью прильнув к её спине.

Взгляд девушки был прикован к жуткой сцене у лавки. Лишь краем сознания она уловила окрик стража, обращённый к Одашу, и шум остановившейся процессии — но всё это казалось далёким, несущественным.

— Ах ты щенок! Тварь неблагодарная! Я покажу тебе, как нужно служить своему господину! — рычал тучный мужчина, не сбавляя ярости.

Его рука взметнулась — хлыст со свистом рассек воздух.

— Прекратите! — выкрикнула Анна, бросаясь вперёд и вставая между истязателем и жертвой.

Время словно замедлилось. Она увидела, как плеть летит прямо в её лицо — и внутренности сжались в ожидании жгучей боли. Но удара не последовало.

Чоксо.

Его рука, быстрая и твёрдая, перехватила хлыст в полёте. Рывок — и плётка оказалась в его ладони. Ещё одно движение — и торговец, не ожидавший сопротивления, отлетел назад, рухнув на землю.

Анна бросила короткий благодарный взгляд на телохранителя и повернулась к мальчику.

Тот стоял на четвереньках — уже не в силах подняться. Спина его была исполосована кровавыми рубцами. Грязная ткань, некогда, вероятно, бывшая рубашкой, болталась на худых плечах, разорванная в клочья. Светлые волосы, сальные и слипшиеся, падали на лицо, скрывая его черты. Пот, смешанный с грязью и кровью, стекал по щекам на пыльную землю.

Но что поразило Анну больше всего — он не издавал ни звука. Ни стона, ни всхлипа. Только тяжёлое, прерывистое дыхание да судорожные вздрагивания плеч. Он держался — упрямо, отчаянно, будто говоря своему мучителю: «Ты ничего не добьёшься».

И завершающий штрих ко всей этой картине ужаса — железный ошейник раба на худой шее.

Анна опустилась рядом с ним на колени. Осторожно, почти нежно, положила ладони на его щёки, слегка приподняла голову, чтобы разглядеть лицо.

— О великие боги… Сайс, это и вправду ты? — выдохнула она, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.

Мальчик поднял на неё мутный, затуманенный болью взгляд. В нём не было ни узнавания, ни понимания.

— Сайс, это я, — повторила она.

Быстрым движением сорвала с головы покров, скрывавший её лицо.

Несколько мгновений он просто смотрел на неё — будто сквозь пелену. Затем взгляд его прояснился. В зелёных глазах вспыхнули искорки узнавания — и надежды.

— Анна? — едва слышно прошептал он.

Она скорее угадала, чем расслышала это слово. Голос Сайса был осипшим, почти беззвучным. На сухих, потрескавшихся губах выступила кровь.

Силы покинули его. Тело обмякло, он начал заваливаться набок — но Анна успела подхватить его за плечи, не дав упасть. Она крепче прижала к себе Сайса, чувствуя, как в груди разгорается пламя — не гнева, нет. Чего‑то более глубокого, более яростного. Справедливости.

За спиной Анны наконец‑то очнулся торговец — тот самый, что ещё мгновение назад осыпал Сайса ударами хлыста.

— Что вы себе позволяете?! Кто вы?! Стража! — взвизгнул он, с трудом поднимаясь на ноги. Голос его дрожал от ярости и растерянности.

Анна медленно обернулась. В глазах — лёд, в голосе — сталь.

— Этот раб принадлежит вам? Я забираю его, — произнесла она твёрдо, едва сдерживая кипящую внутри ярость.

Слёзы, готовые пролиться мгновение назад, мгновенно высохли. Гнев, жгучий и беспощадный, выжег всякую слабость. Ей хотелось разорвать этого человека на части — медленно, методично, чтобы он почувствовал хоть каплю той боли, которую причинил Сайсу.

— Что?! Да кто ты такая, дрянь?! — снова взорвался торговец, брызгая слюной.

— Моё имя вас не должно волновать. Этот мальчик отправится со мной во дворец Повелителя, — повторила Анна холодно, помогая Сайсу подняться.

Он едва держался на ногах, всем телом наваливаясь на неё. Несмотря на то, что они были почти одного роста, Анна без труда удерживала его — он был настолько худым, что, казалось, весил не больше пуха. Под ладонью отчётливо проступали рёбра. Боги… — пронеслось в её голове. Куда подевался тот розовощёкий мальчуган, которого я помнила?

— Да я тебя… Стража! — не унимался торговец. — Люди! Да что же это делается?! Крадут раба среди белого дня!

Вокруг уже собралась толпа. Господа и слуги, торговцы и ремесленники, даже рабы — все столпились, перешёптываясь, вытягивая шеи, пытаясь разглядеть, что происходит. Кто‑то качал головой, кто‑то ухмылялся, кто‑то откровенно наслаждался зрелищем.

Торговец распалялся всё сильнее. Теперь из его речей выходило, что Анна не просто хотела забрать раба — она якобы намеревалась отнять у него лавку, имущество, всю его жизнь.

Наконец, не выдержав, он рванулся вперёд, размахивая кулаками, готовый вцепиться в Анну.

Но дорогу ему преградил Чоксо.

Вакхалиец стоял неподвижно, но в его позе читалась угроза. Глаза, холодные и пронзительные, не отрывались от торговца. Он тоже узнал Сайса — мальчика, который когда‑то спас его. И сейчас в душе Чоксо бушевала та же ярость, что и в Анне.

— Что здесь происходит?! — прогремел над толпой голос Одаша.

— Склонитесь! Перед вами мензин Одаш Баладжар, истинный наследник Повелителя Джихиньяра Баладжара, правителя Аркахаллы! — громко провозгласил один из стражей.

Толпа мгновенно притихла. Люди, словно по команде, опустились на колени. Даже торговец, ещё секунду назад брызжущий слюной, рухнул на землю, втянув голову в плечи.

Люди расступились, образуя широкий проход. Одаш, всё ещё верхом на Чёрном Демоне, медленно приблизился к месту ссоры.

— О великий господин! — заскулил торговец, вытягиваясь в поклоне. — Эти люди, наплевав на все законы, пытались украсть моего раба!

— Ты едва не убил его! — не выдержала Анна, голос её дрогнул от гнева.

Злость пылала в ней, как пламя, готовое вырваться наружу. Ей хотелось схватить торговца за горло, встряхнуть, заставить почувствовать хоть каплю того ужаса, который пережил Сайс.

Мальчик едва держался в сознании. Ноги его подкашивались, пальцы судорожно цеплялись за одежду Анны, словно она была единственным якорем в этом мире.

— Это мой раб! Я всего лишь наказывал его за непослушание, — огрызнулся торговец, вскинув подбородок, но глаза его бегали, избегая взгляда Одаша.

— Этот человек хотеть… — начал Чоксо, но Анна резко перебила его:

— Нет, Чоксо.

Она поняла, что вакхалиец собирался сказать: торговец хотел ударить её. И тогда… тогда ему бы не миновать казни. Но это было бы слишком просто. Слишком быстро. Анна хотела, чтобы этот человек почувствовал — медленно, мучительно, как почувствовал Сайс.

Чоксо недовольно засопел, но спорить не стал.

— Это так, Анна? Ты хочешь забрать этого раба? — спросил Одаш, словно не замечая ни бормотания торговца, ни сдержанного гнева Чоксо.

— Да, мой господин, — ответила Анна твёрдо, глядя ему в глаза.

— Но, мензин… — попытался возразить торговец, однако Одаш оборвал его одним взглядом.

— Эта женщина — моя, — произнёс он резко, и в голосе его прозвучала такая сталь, что торговец невольно сжался. — И если она пожелает этого раба, значит, я куплю его у тебя.

— Что вы, господин… — залепетал мужчина, торопливо разводя руками. — Как я могу взять деньги с самого мензина? Этот раб — мой подарок вам. Если бы я только знал…

— Довольно, — оборвал его Одаш. — Он твой, Анна. — Затем, повернувшись к стражам, добавил: — Возвращаемся.

Мензин развернул Чёрного Демона и направился к послам, ожидавшим с явным недовольством. Толстый посол всё ещё вытирал мокрый лоб, тощий — недовольно поджимал губы. Они что‑то резко бросили Одашу, когда он приблизился, но Анна не стала вслушиваться. Всё её внимание было сосредоточено на Сайсе.

Чоксо бережно подхватил измученного мальчика на руки.

— В паланкин, — тут же распорядилась Анна.

Вакхалиец нахмурился. Паланкин был одноместным. И хотя Анна и Сайс не отличались крупными габаритами, вдвоём им там было явно не разместиться.

Анна уловила немой вопрос в его глазах и ответила:

— Я поеду верхом. Найди мне лошадь.

Чоксо осторожно усадил мальчика в паланкин, кивнул стражу, чтобы тот оставался при Анне, и растворился в толпе, спеша выполнить поручение.

Анна присела рядом с Сайсом. Сердце сжималось от боли и жалости. Она осторожно убрала со лба мальчика влажные от пота волосы, но он даже не отреагировал — словно находился где‑то далеко, за гранью реальности.

Почувствовав на себе чей‑то взгляд, Анна обернулась. Толпа постепенно расходилась, бросая на неё любопытные, а порой и возмущённые взгляды. Торговец уже переключился на подошедших знакомых — размахивал руками, что‑то возбуждённо рассказывал. Наверняка хвастался, что в его убогую лавку пожаловал сам наследник Повелителя.

Но Анна ощущала другой взгляд — пристальный, тяжёлый, не принадлежащий никому из этих людей.

Резко повернув голову вправо, она заметила третьего посла из Хорты. В отличие от своих спутников, он не тронулся с места. Стоял, слегка наклонив голову, и смотрел на неё — внимательно, задумчиво.

Заметив, что Анна его увидела, он тут же развернул лошадь и двинулся вслед за остальными.

— Неужели это и вправду ты, Анна? — донёсся до неё тихий, едва слышный голос Сайса.

Анна обернулась.

Сайс тяжело дышал, но его зелёные глаза — яркие, несмотря на изнеможение — жадно скользили по её лицу, словно пытались впитать каждую черту, убедиться, что это не сон. В их глубине плескалась отчаянная надежда, смешанная с неверием.

Девушка с трудом растянула губы в улыбке. Внутри всё сжималось от боли и жалости — таких острых, что они едва не лишали её дара речи. Протянув руку, она осторожно убрала с его лица влажный локон, прилипший ко лбу.

— Да, друг мой, это действительно я.

Вдруг Сайс захрипел, его тело содрогнулось от приступа кашля, и он начал заваливаться набок. Анна мгновенно подставила плечо, обняла его за плечи, стараясь не задеть кровоточащие раны на спине. Прижавшись щекой к его голове, она зашептала слова утешения — тихие, нежные, как дуновение ветра. Вторая рука невольно скользнула по его впалой щеке, поглаживая с такой бережностью, будто он был сделан из хрупкого стекла.

Рядом молча стоял страж, оставленный Одашем. После недолгой паузы он протянул флягу с водой — просто, без слов, но в этом движении читалась искренняя сочувственная нота.

— Спасибо, — искренне выдохнула Анна, принимая флягу.

Она осторожно помогла Сайсу сделать несколько глотков. Страж не отходил — наблюдал с нескрываемой жалостью. Мужчина был уже в годах, лет за сорок. Его мощная фигура в бело‑золотой форме личной гвардии Повелителя выглядела внушительно, но лицо — с крупным носом, тонкими губами и смуглой кожей — излучало доброту. Типичный аркахаллонец, но в его карих глазах не было ни капли жестокости, только тихая печаль.

— У меня сын примерно такого же возраста, — словно оправдываясь, пробормотал он. — Жалко мальчишку. За что же с ним так?

— Скоро узнаем, — тихо ответила Анна, не отрывая взгляда от Сайса.

Тот то ли уснул, то ли потерял сознание. Девушка осторожно уложила его на бок, поднялась, отдала флягу стражу и ещё раз поблагодарила. Затем прикрыла дверцу паланкина и устремила взгляд на торговую площадь.

Жизнь текла своим чередом. Кто‑то неспешно прогуливался, наслаждаясь тёплым днём. Другие яростно спорили о цене товара, размахивая руками. Одни пришли сюда в поисках развлечений и свежих сплетен, другие торопились выполнить поручения хозяев. Но среди вольных горожан мелькали фигуры, от которых сердце Анны сжималось всякий раз.

Рабы.

Они двигались словно тени — без цели, без воли. Глаза потухли, лица застыли в маске безразличия. Уродливые железные ошейники обвивали их шеи, будто ядовитые змеи, напоминая о вечной несвободе. Анна знала эту боль не понаслышке. Она помнила, как сама когда‑то ощущала холод металла на своей коже, как каждый шаг отдавался в душе глухим стуком отчаяния.

Её взгляд задержался на маленькой фигурке у угла лавки. Девочка лет четырёх. Она пряталась, но глаза — огромные, полные страха — неотрывно следили за Анной. Подбородок дрожал, будто она изо всех сил сдерживала рыдания. Худенькое тельце едва прикрывала серая тряпка, давно утратившая право называться платьем. На шее — тот же железный ошейник, что и у Сайса. Скорее всего, они принадлежали одному хозяину.

Внезапно к девочке подбежала молодая женщина — тоже с ошейником. Она схватила её на руки, бросила на Анну испуганный взгляд и поспешила скрыться.

В этот момент вернулся Чоксо. В руках он держал поводья двух лошадей.

***

Когда процессия достигла дворца, Сайса без промедления доставили в покои Анны. Первым делом она велела позвать лекаря. К её удивлению, вместе с ворчливым стариком явилась и Нина.

В этот момент Чоксо, повинуясь просьбе Анны, осторожно снимал с шеи мальчика железный ошейник. Сайс уже бредил — лихорадка поднимала температуру, кожа пылала, а дыхание стало прерывистым.

Лекарь заворчал, что его обязанность — лечить обитательниц гарема, а не «приблудных оборванцев», но строгий взгляд избранной заставил его умолкнуть. С недовольным вздохом он приступил к осмотру.

— Кто это? — тихо спросила Нина, наблюдая, как лекарь промывает раны на спине мальчика, а Феруха, поспешившая к госпоже сразу после её возвращения, готовит целебные отвары.

Анна, убедившись, что Сайсу оказывают помощь, жестом позвала Нину в соседнюю комнату — не мешать работе.

— Ты должна знать: Садише весьма недовольна тем, что ты покинула дворец, — произнесла Нина, опускаясь на софу. Её голос звучал сдержанно, но в глазах читалась тревога.

— Я была со своим господином, а значит, правил не нарушала, — равнодушно пожала плечами Анна.

— Так‑то оно так, но Садише остаётся главой гарема. Покидая его пределы, ты обязана просить её дозволения. Боюсь, эта выходка тебе аукнется, — строго добавила наложница. — Ты слишком расслабилась, Анна. Одаш сохранил титул, но его положение шатко. Не факт, что он сумеет тебя защитить, если дело дойдёт до открытого конфликта. Ты будто в насмешку дёргаешь тигра за усы. Осторожнее.

Анна промолчала. Она знала: Нина права. Но терпение иссякло. Сидеть, ждать, подчиняться — всё это больше не имело смысла.

Заметив, что её слова не возымели действия, Нина вздохнула:

— Я тебя предупредила. Дальше решай сама.

Анна мысленно поблагодарила её за то, что она не стала продолжать наставления. Настроение девушки и так балансировало на грани.

— Так кто этот мальчик? — повторила Нина, смягчая тон.

— Такой же раб, как и я, — тихо ответила Анна, присаживаясь рядом. — Когда мы с Чоксо попали в рабство, вакхалиец был тяжело ранен. Я буквально носила его на руках, выхаживала — в тех условиях это казалось невозможным. Нам помогла одна знахарка и её внук. На рынке рабов нас разлучили: меня забрали в гарем, и я больше их не видела. Сегодня, проезжая торговую площадь, я заметила, как мужчина избивает мальчика‑раба. Это оказался Сайс. Я забрала его.

Нина не произнесла ни слова — лишь медленно покачала головой. Если история её удивила, она не показала этого.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь приглушёнными голосами из соседней комнаты — лекарь давал указания, Ферухе шепотом успокаивала Сайса, изредка доносились его тихие стоны.

Анна откинулась на спинку софы, закрыла глаза. Перед внутренним взором пронеслись обрывки прошлого:

… Телега, на которой она тащила раненого Чоксо.

… Старуха‑знахарка, протягивающая флягу с травяным отваром.

… Из‑за её плеча робко выглядывает щекастый паренёк — Сайс, тогда ещё полный жизни.

… Рынок рабов: последний взгляд на добрую женщину, крик торговца, заносящего руку для удара.

Нынешний Сайс мало напоминал того мальчишку. Но это был он.

Мысли Анны переметнулись к другим рабам — к тем, чьи потухшие глаза она видела на площади. Они сдались. Их плечи были опущены, души — сломлены. Такие же невольники, как и она.

Но разница была в одном: Анна не собиралась сдаваться.

Она будет бороться.

До конца.

Из спальни вышел лекарь. Анна распахнула глаза.

Старик метнул в её сторону взгляд, полный сдержанной неприязни, но, вспомнив, с кем имеет дело, всё же склонил голову — едва‑едва, словно боясь перегнуть палку. Голос его звучал сухо, отрывисто:

— Я обработал все раны. Глубокие — зашил. Жар спал. Оставил вашей служанке рекомендации и всё необходимое для перевязок. Никаких физических нагрузок, пока раны полностью не затянутся. Для дальнейшего выздоровления ему понадобятся отдых и хорошее питание.

Было очевидно: ему претило не только разговаривать с Анной, но и вообще возиться с каким‑то рабом. Однако выбора у него не имелось — девушка ясно дала это понять с самого начала.

И оттого её следующие слова — искренние, без тени высокомерия — стали для него настоящим потрясением.

— Благодарю вас. Прошу прощения за резкость, — произнесла Анна мягко.

Лекарь замер. В его глазах вспыхнуло недоумение. Он даже слегка покраснел, осознав, что сам не скупился на резкие выражения. Пробормотав что‑то невнятное, он поспешил удалиться, бросив на девушку последний, задумчивый взгляд.

Нина тоже вскоре откланялась — её вечно ждали срочные дела.

Анна тихо приоткрыла дверь спальни.

Сайс спал на её кровати — на животе, чтобы не тревожить раны. Его не стали одевать в чистую рубаху и не накрыли покрывалом: так было проще следить за состоянием спины. И теперь Анна могла разглядеть всё в ужасающей подробности.

Свежие раны — кровавые, воспалённые — явно появились сегодня. Но рядом с ними тянулись старые рубцы — бледные, но всё ещё заметные. Это наказание не было для Сайса в новинку.

Ферухе молча убирала окровавленные бинты и инструменты, оставленные после работы лекаря. Время от времени она бросала на мальчика жалостливые взгляды — тихие, полные сострадания.

В этот момент двери в покои Анны резко распахнулись.

На пороге стоял Одаш — лицо напряжённое, в глазах — сдержанный гнев.

Анна мгновенно прикрыла дверь спальни, чтобы не потревожить сон Сайса, и вышла навстречу.

— Не хочешь объясниться? — бросил он, скрестив руки на груди. Голос звучал холодно, но в нём угадывалась едва сдерживаемая буря.

— Что именно вас интересует, господин? — спросила она спокойно, глядя ему прямо в глаза.

— Зачем ты устроила то представление?

— Не уверена, что понимаю, о чём вы, — ответила Анна, не отводя взгляда.

Одаш резко шагнул вперёд, схватил её чуть выше локтей и притянул к себе.

— Что за спектакль с торговцем посреди площади — и на глазах у иностранной делегации?! — прорычал он ей в лицо, и в его голосе прозвучала не только злость, но и что‑то ещё — тревога, беспокойство, скрытое за гневом.

Это был первый раз, когда он по‑настоящему разозлился на неё.

Что задело его глубже — её непослушание или внезапное сомнение в собственных силах? В душе Одаша шевельнулась горькая мысль: возможно, он сам оказался не готов.

Ведь ему впервые доверили столь ответственное дело. Не просто формальный ритуал — а настоящую проверку. И он хотел — отчаянно хотел! — показать себя с наилучшей стороны. Не только перед послами, чьи холодные взгляды он ощущал кожей. Не только перед Анной, чьё одобрение вдруг стало для него необъяснимо важным. Но прежде всего — перед самим собой.

Он представлял это иначе.

В его воображении всё складывалось безупречно: чинная процессия, сдержанные речи, безупречная дипломатия. Но реальность оказалась насмешливой пародией на его мечты.

Сначала — недовольные перешёптывания послов из‑за отсутствия паланкинов. Затем — дерзкое приветствие Анны, прозвучавшее как вызов. А после — та сцена на площади: её схватка с торговцем из‑за какого‑то раба, её непоколебимая решимость, её непокорность.

Всё пошло не так. Совсем не так.

И теперь, глядя на Анну, он чувствовал, как внутри разгорается огонь — не только гнев, но и что‑то ещё, смутное, тревожное. Возможно, страх. Страх перед тем, что он не справился. Перед тем, что она — эта маленькая, упрямая девушка — каким‑то образом стала мерилом его силы.

Вот почему он сорвался. Вот почему его голос звучал так жёстко, а взгляд — так холодно.

— Представление?! — вспыхнула Анна, несмотря на боль в сжатых предплечьях. — Он едва не убил мальчика!

— Если тебе стало жаль его, ты могла просто купить или забрать. Стоило лишь назвать моё имя, — голос Одаша звучал ровно, но в глазах плескалось раздражение. — Зачем нужно было устраивать скандал и нападать на торговца?

— Он его избивал! — сорвалась на крик Анна, словно пытаясь вбить в него очевидную истину.

— Это было его право! — так же громко ответил наследник, и в его тоне прорезалась холодная непреклонность. — Его право, как хозяина. Ведь этот мальчик всего лишь…

— Раб? — перебила Анна, резко высвобождаясь из его хвата. — Да, вы правы. У него, как у хозяина, есть право избить его, морить голодом или просто убить. Конечно. Ведь мальчик — раб. Всего лишь раб. У него нет никаких прав, ведь в глазах хозяев он хуже скота. Так? Рабы — мусор, грязь под ногами господ. Их жизнь ничего не стоит. Их можно продать, купить, убить, подарить… Или даже разводить, как собак или свиней.

Она сделала шаг назад, голос дрогнул, но она продолжила, чеканя каждое слово:

— И я ни на минуту об этом не забываю. Ведь я тоже — всего лишь рабыня. А вы — мой хозяин. Я нарушила ваш приказ? Осмелилась опозорить своего господина? Теперь заслуживаю наказания?

С этими словами Анна опустилась на колени. Покорно сложила руки на груди, склонила голову, обнажая шею — классическая поза провинившегося раба. Та самая поза, которую в доме её бывшего хозяина вбивали в неё ударами и угрозами.

Ферухе, выглянувшая из спальни, прижала ладони к груди, задыхаясь от ужаса. Чоксо, стоявший рядом, сжал рукоять кинжала так, что побелели пальцы. Он был готов броситься на защиту госпожи в любую секунду.

Одаш замер. Его взгляд, широко распахнутый, скользнул по Анне — по её прямой спине, по склоненной голове, по бледным, напряжённым рукам. В этот момент он увидел не избранную, не возлюбленную — а рабыню. Ту, кем она была по закону этого мира.

И что‑то в нём надломилось.

Он опустился перед ней на колени. Руки, большие и тёплые, бережно обхватили её лицо, заставили поднять голову.

— Прости меня, — произнёс он охрипшим от волнения голосом. — Прости. Я не имел права срываться на тебе.

— Господин… — начала Анна, но он не дал ей продолжить.

— И ты не рабыня. Для меня — точно нет. Ведь это я… твой раб навечно. И клянусь своей жизнью, что сделаю всё, чтобы ты стала свободной.

Его губы коснулись её губ — быстро, почти судорожно, как будто он боялся, что не успеет. Затем он резко поднялся, развернулся и вышел, не оглядываясь.

Ферухе тут же бросилась к госпоже, помогая ей подняться. Но Анна всё ещё смотрела на закрывшуюся дверь. В голове роились мысли — острые, противоречивые, как осколки разбитого зеркала.

Он сказал «всё, чтобы ты стала свободной»… Но что это значит?

***

Анна сидела перед зеркалом. Движения были размеренными, почти механическими: гребень скользил по волосам, разделяя их на ровные пряди. Но взгляд… Взгляд её скользил не по отражению, а куда‑то дальше — сквозь стекло, сквозь стены, туда, где на торговой площади всё ещё жили тени тех, кого она сегодня увидела.

Сайса перенесли в комнату Чоксо. Никто из слуг не горел желанием делить кров с хмурым вакхалийцем — так что до сегодняшнего дня он был единственным хозяином этого скромного, но уютного уголка. Теперь же там, на жёсткой койке, спал измученный мальчик, а Чоксо, как и всегда, стоял на страже у дверей.

Ферухе давно закончила свои хлопоты: сменила постель, приготовила ночную одежду, растопила ароматные травы в жаровне. Теперь она ушла к себе, оставив госпожу в тишине.

Анна отпустила гребень. Зеркало отражало её профиль — тонкий, напряжённый, с тенью тревоги под глазами. Мысли кружились, цеплялись друг за друга, возвращались к одному и тому же: к рабам на площади. К их потухшим взглядам. К ошейникам, впивающимся в кожу.

— Чоксо? — тихо позвала она.

Даже в поздний час она знала: он придёт. Где бы он ни был, что бы ни делал — он услышит её голос. Так было всегда.

Он вошёл бесшумно, замер у двери, словно часть тени.

— Ты можешь незаметно покинуть дворец? — спросила Анна, переходя на родной иррильский. Голос её звучал едва слышно, будто боялся разбудить спящие стены.

Чоксо кивнул.

— Отправляйся на торговую площадь. Узнай как можно больше о рабах местных торговцев. Где их содержат? Как к ним относятся? Что им нужно?

— Белая женщина хочет помочь невольникам? — в его голосе не было удивления, лишь спокойное принятие.

— Мы сами недавно были такими же, — тихо ответила Анна, глядя в зеркало, но не видя своего отражения. — Да, сейчас мы во дворце. Но по сути… мы всё ещё рабы. Только нам повезло чуть больше. И если у нас есть возможность помочь тем, кому повезло меньше, мы должны это сделать. Я хочу хоть немного улучшить их жизнь.

Чоксо молча склонил голову. Без слов, без лишних вопросов. Он понял.

Бесшумной тенью он скользнул прочь, растворяясь в полумраке спящего дворца. В его груди теплилось странное чувство — благодарность. Благодарность богам за то, что когда‑то свели его судьбу с этой маленькой, хрупкой девушкой.

Кто бы мог подумать, — размышлял он, шагая по безмолвным коридорам, — что я, всадник и сын степи, буду верен девчонке из далёкой земли? Но видит Небо — она сильнее и благороднее всех вождей, которых я знал.

И он поклялся себе: он будет ей верным слугой. До конца.

Глава 4

Ночью за ней пришли.

Двое молчаливых стражей ворвались в покои, словно тени, рождённые мраком. Не говоря ни слова, они схватили спящую Анну под руки и рывком выдернули из постели. Ткань ночной сорочки затрещала, едва не разорвавшись.

Ферухе, прибежавшая на шум, попыталась встать на защиту госпожи — но один небрежный толчок отшвырнул её в сторону. Девушка вскрикнула, ударившись о пол, но даже там, дрожа и пытаясь подняться, продолжала звать Чоксо. Она не знала, что вакхалиец уже покинул дворец — по приказу самой Анны.

— Что вы себе позволяете?! — голос Анны звучал твёрдо, несмотря на холод, сковавший сердце.

Но стражи не ответили. Двое амбалов, словно немые изваяния, продолжали вести её куда‑то в глубь дворца. Их пальцы впивались в предплечья, но Анна не сопротивлялась. Она шла с ровной спиной, с гордо поднятым подбородком.

По пути им встречались стражи и евнухи. Они молча отводили глаза, будто боялись даже взглянуть на неё. И в этом молчании, в этом уклонении взглядов Анна начала понимать, куда её ведут.

Личная гвардия Повелителя.

Самый элитный отряд Аркахаллона, известный так же как Золотой отряд. То, что за ней прислали именно их, было… даже лестно. Но в этой лестности таилась угроза — холодная, беспощадная.

Стражи вывели её из гарема и повели в мужскую часть дворца. Анна мельком отметила, что они миновали покои мензинов и теперь углублялись всё дальше — к самым сердцу дворца, к покоям Повелителя.

В гостевой комнате Повелителя, несмотря на поздний час, было многолюдно. Свечи горели так ярко, что их пламя искажало лица собравшихся, придавая им хищные очертания.

За массивным столом сидел сам Повелитель — усталый, но оттого ещё более грозный. Рядом с ним: айшир Анаташ — первый советник; айшир Кенжах — верный подвижник старшей наложницы; айшир Фришэх — брат махирад Садише, член Совета; секретарь Повелителя (имя которого Анна не смогла вспомнить); и, конечно, посол из Хорты — тот самый, тощий и вечно недовольный, как мысленно называла его Анна.

Его присутствие всё объясняло. Он не смог проглотить оскорбление.

Анна остановилась на пороге, окинув взглядом эту грозную компанию. В груди билась одна мысль: «Они думают, что напугают меня?»

Она выпрямилась ещё сильнее, если это было возможно, и встретила взгляд Повелителя без тени страха.

Стражи, не проронив ни слова, провели Анну в центр комнаты и с грубой решительностью заставили опуститься на колени. Их пальцы на миг сжались на её предплечьях — жёстко, без намёка на сочувствие, — а затем разомкнулись, оставив её одну под перекрестьем пристальных взглядов.

В воздухе повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием свечей. Пламя дрожало, искажая лица собравшихся, превращая их в маски — то ли гнева, то ли любопытства, то ли холодного расчёта.

— Это она? — первым нарушил молчание айшир Кенжах, повернувшись к послу Хорты.

Тот кивнул. Взгляд его, полный неприкрытой ненависти, не отрывался от Анны. Повелитель молчал, словно наблюдал за происходящим со стороны, а айшир Анаташ задумчиво поглаживал длинную бороду, будто мысли его витали где‑то далеко.

— Кто ты такая? Как посмела жалкая рабыня оскорбить мужа славной Хорты? — голос айшира Фришэха звенел от ярости, раскатываясь по комнате, как удар хлыста.

Но тут неожиданно вмешался айшир Анаташ:

— Мой Повелитель, позвольте мне держать слово. Я ни в коем случае не желаю обидеть нашего уважаемого гостя, но, быть может, стоит рассмотреть этот инцидент со всех сторон? Возможно, посол неверно истолковал слова девушки, и она вовсе не намеревалась его оскорбить.

Глаза посла вспыхнули гневом. Он резко повернулся к старцу, сжав кулаки. Айшир Фришэх, до этого буравящий Анну взглядом, тоже устремил взор на советника.

— Рассмотреть со всех сторон?! — голос брата Садише взвизгнул, разрывая тишину. — Конечно, она будет оправдываться, всё отрицать! Да и какая разница, что именно она сказала? Факт остаётся фактом: эта девка осмелилась открыть рот в присутствии наших гостей, тем самым опозорив нас! Слов уважаемого господина Эдль Вар Нгиемона достаточно, чтобы наказать её!

— Жаль, что вы не научили держать язык за зубами свою жену, — тихо, почти шёпотом, произнёс кто‑то из советников.

Айшир Фришэх побагровел. В комнате поднялся гвалт. Мужчины кричали, перебивали друг друга, размахивали руками — и Анне на мгновение показалось, что она очутилась в общей зале гарема, где собрались взбудораженные наложницы. Трудно было поверить, что так ведут себя взрослые, облечённые властью мужчины.

Она наблюдала. Внимательно. Запоминала. В порыве злости они говорили много лишнего — и эти слова, эти интонации, эти взгляды могли однажды стать оружием.

Айшир Анаташ снова умолк, лишь усмехнулся в бороду, наблюдая за орущими. Стражи стояли рядом с Анной — неподвижные, как статуи, — готовые в любой миг скрутить её, а то и лишить жизни.

И тут Повелитель поднялся.

Тишина обрушилась мгновенно. Советники пристыженно склонили головы, отвели взгляды, словно дети, которых застали за шалостью.

Джихиньяр, не обращая на них внимания, медленно приблизился к Анне. Его тень накрыла её, как тяжёлое покрывало.

— Скажи, женщина, ты действительно оскорбила посла? — в голосе Повелителя Аркахаллы зазвучали рычащие нотки, предупреждающие, как раскаты далёкой грозы.

Анна произнесла одно единственное слово:

— Нет.

В следующий миг щеку Анны опалило жгучей болью. Звук удара отразился от стен, словно раскат глухого грома в замкнутом пространстве. Повелитель ударил с такой силой, что её голова резко дёрнулась в сторону, зубы клацнули, а во рту тут же появился металлический привкус крови. На руке Джихиньяра Баладжара сверкнул массивный золотой перстень‑печатка — его острый край оставил на нежной коже девушки рваную царапину.

Анна рефлекторно прикоснулась к пылающей щеке. Когда она отвела пальцы, на них алели капли крови. Действительно оцарапал.

— Не смей мне лгать! — прошипел Повелитель, нависая над ней.

— Её нужно просто казнить! — вновь взвизгнул айшир Фришэх, голос которого звенел от злорадства.

Но на его слова, слава богам, никто не обратил внимания. Джихиньяр Баладжар резко развернулся и направился к своему месту. Анна смотрела ему в спину, и в груди её разгоралось пламя — не страха, а ярости. Ярости и обиды от этой вопиющей несправедливости.

И тогда она заговорила. Тихо, но чётко, чеканя каждое слово:

— Элматтала кинв тор пса. Ик еж кробсаат инсиата тор элов.

Джихиньяр замер. Советники разом умолкли, переглядываясь в растерянности. Посол из Хорты внезапно побагровел, его дыхание участилось, а взгляд метался между Повелителем и Анной.

— Какой это язык? — спросил один из советников, нарушая напряжённую тишину.

— Кхм… это… язык Хорты, — неуверенно ответил другой.

— И что она сказала? — прозвучал новый голос, дрожащий от любопытства и тревоги.

Советник, к которому был обращён вопрос, вдруг пристыженно опустил глаза, словно пытаясь слиться с полом.

— Что она сказала?! — взревел Повелитель, и его голос эхом разнёсся по залу.

— Я… кхм… я не имею права… — пролепетал советник, сжимая кулаки.

Джихиньяр Баладжар метнул на него взгляд, полный ледяной ярости. Советник съёжился, не смея поднять глаз. Айшир Фришэх в изумлении переводил взгляд с посла Хорты на Анну, не понимая, что происходит. А посол, в свою очередь, смотрел на девушку так, словно хотел испепелить её взглядом.

Тут вперёд выступил один из молодых советников. Смущённо приблизившись к Повелителю, он что‑то зашептал ему на ухо.

По мере того как он говорил, брови Джихиньяра взлетели вверх, а в глазах вспыхнуло дикое изумление. Анна поняла: слова переведены.

Лицо Повелителя побагровело от гнева. Губы сжались в тонкую, белёсую линию.

— Эти слова произнёс посол Хорты, глядя мензину Одашу в глаза, — спокойно, но твёрдо сказала Анна. — Он насмехался над ним, пользуясь тем, что мой господин не знает их языка. Но я знаю. И если моя вина в том, что я не смогла вынести оскорблений в адрес мензина, тогда я действительно заслуживаю казни.

В зале нарастал гул — советники, не сдерживаясь, перешёптывались, обменивались взглядами, полными недоумения и тревоги. Шёпот сливался в монотонный ропот, будто далёкий прибой, бьющийся о скалы сомнений.

Повелитель Джихиньяр Баладжар не сводил глаз с Анны. Его кулаки то сжимались до белизны костяшек, то разжимались, словно он боролся с невидимой силой, рвущейся наружу.

— Посол оскорбил не просто вашего сына, — голос Анны звучал ровно, но в нём таилась сталь. — Он оскорбил мензина, истинного наследника этой страны. Вашего наследника. Наследника Повелителя. А значит — и самого Повелителя и всю Аркахаллу. Моя вина лишь в том, что я указала наглецу его место.

Слова повисли в воздухе, и зал словно замер. Даже свечи, казалось, перестали мерцать, застыв в напряжённой тишине.

Взгляд Повелителя изменился. Теперь он смотрел на Анну так, будто видел её впервые. Не рабыню. Не безмолвный предмет. Не тень в углу покоев. Он смотрел на человека — с умом, с характером, с отвагой. В его глазах вспыхнул интерес — острый, цепкий, как лезвие.

— Позвольте заметить, мой Повелитель, но эта девушка абсолютно права, — раздался спокойный голос айшира Анаташа, разрезавший тишину, словно нож.

— Нужно ещё доказать, что её слова — правда, — бросил кто‑то из советников, но Анна даже не повернула головы. Её взгляд был прикован к Повелителю, к малейшему движению его лица, к тени мысли, промелькнувшей в его глазах.

— Повелитель, кому вы верите? — вновь заговорил советник, голос его звенел от напряжения. — Послу Хорты, уважаемому господину… или какой‑то жалкой рабыне?

В этот миг в двери постучали. В зал вошёл страж — молодой, собранный, с лицом, лишённым эмоций. Он поклонился Джихиньяру Баладжару, затем подошёл к айширу Анаташу и что‑то быстро зашептал ему на ухо. Советник выслушал, принял из рук стража свиток и жестом отпустил его.

— Мой господин, этот свиток передал глава послов, — произнёс Анаташ, протягивая документ Повелителю. — Здесь сказано, что во всей этой ситуации виновен посол Эдль Вар Нгиемон. Он действительно оскорбил мензина Одаша. Девушка лишь заступилась за честь своего господина и ни в чём не виновата. Господин Нгиемон будет жестоко наказан. Посольство Хорты приносит свои извинения.

С каждым словом советника лицо посла бледнело, словно краска смывалась невидимой волной. Его глаза расширились от ужаса, а губы дрожали, не в силах произнести ни звука.

По знаку Анаташа к послу тут же подошли стражи. Они взяли его под руки — не грубо, но непреклонно — и вывели из зала. В коридоре раздался приглушённый стон, затем торопливые шаги, удаляющиеся всё дальше.

Повелитель наконец оторвал взгляд от Анны и углубился в чтение свитка. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что‑то неуловимое — то ли удовлетворение, то ли задумчивость.

Все присутствующие замерли, шокированные, не веря своим глазам. Тот самый советник, который ещё недавно требовал казни Анны, побелел, словно призрак. Его губы дрожали, а руки непроизвольно сжимались в кулаки.

В этот момент в зал ворвался мензин Одаш. За его плечом, едва успевая за ним, бежала Ферухе — её глаза были полны тревоги, а дыхание прерывистым. Она остановилась у двери, переводя взгляд с Повелителя на Анну, пытаясь понять, что произошло.

Одаш шагнул вперёд, но остановился, увидев выражение лица отца. В воздухе повисла тяжёлая пауза — момент, когда прошлое столкнулось с настоящим, а будущее замерло на краю пропасти.

— Что здесь происходит? — голос Одаша прозвучал твёрдо, словно клинок, вырванный из ножен.

Он шагнул вперёд, закрывая Анну своей спиной — не просто жестом защиты, но явным вызовом. Теперь между ней и Повелителем стоял мужчина, готовый отстаивать своё право на решение.

Джихиньяр Баладжар вскинул взгляд на сына. В глазах его мелькнуло удивление, тут же сменившееся чем‑то более глубоким. Он видел перемены. Видел, как из робкого юноши, прятавшего глаза и запинавшегося на каждом слове, Одаш превратился в человека, способного держать спину прямо и говорить без страха. После Турнира, после признания его истинным наследником, сын начал вникать в дела государства — и делал это с удивительной сноровкой.

Сейчас перед ним стоял не мальчик. Перед ним стоял наследник.

— Ничего такого, о чём бы тебе стоило волноваться, — ответил Повелитель, голос его звучал ровно, но в нём таилась невысказанная тяжесть. Он передал свиток айширу Анаташу и, не глядя больше ни на сына, ни на Анну, направился к выходу. — Время позднее. Совет окончен.

Советники замерли, переглядываясь в недоумении. Они ждали приговора, ждали наказания для девушки — но ничего не произошло. Молча, словно по незримой команде, они потянулись к дверям.

Проходя мимо Одаша, айшир Анаташ улыбнулся — едва заметно, в бороду — и склонил голову перед наследником. Одаш не ответил на жест. Его взгляд был прикован к Анне.

Он обернулся к ней, помог подняться — и, не говоря ни слова, крепко прижал к груди. Анна почувствовала, как напряжение, сковывавшее её тело, начинает отступать. Она прильнула к нему, вдохнула знакомый запах кожи и ткани — и только тогда осознала, как сильно устала.

Одаш встревоженно всмотрелся в её лицо. Заметил алый след от удара, тёмную царапину, оставленную перстнем Повелителя. Его губы сжались в жёсткую линию. Без лишних слов он подхватил её на руки и, не обращая внимания на любопытные взгляды, унёс прочь — туда, где её ждали тишина и безопасность.

***

Айшир Анаташ шёл через сад, залитый золотистым светом утреннего солнца. Листья шептались на ветру, а он, погружённый в мысли, прокручивал в голове события последних дней. Всё происходило с невероятной скоростью — словно мир решил наверстать упущенное за долгие годы застоя.

Утреннее приглашение Повелителя не стало для советника неожиданностью. Он догадывался, о чём именно желает поговорить Джихиньяр Баладжар. Вести, доставленные послами Хорты, были тревожными. Если не найти решение, страна могла оказаться на грани войны.

Но первый же вопрос Повелителя застал Анаташа врасплох.

— Что ты знаешь об этой девчонке? — не отрывая взгляда от документов, спросил Джихиньяр.

Голос его звучал буднично, почти равнодушно, но советник знал: за этим спокойствием кроется острый интерес. Он на мгновение замер, подбирая слова.

— Она… необычна, мой господин, — наконец произнёс он. — Умна. Смела. И, что важнее всего, умеет слушать.

Повелитель поднял глаза, и в их глубине Анаташ уловил искру любопытства.

— Не просто слушать, — продолжил советник. — Она слышит то, что другие пропускают мимо ушей. И говорит то, что многие боятся произнести вслух.

Джихиньяр откинулся в кресле, задумчиво постукивая пальцем по краю стола.

— Девушка была привезена во дворец в качестве дара кассеро Айтишель ДарКхар, — сдержанно, почти официально продолжил советник. — Прошла обучение, стала помощницей наложницы Нины. Позднее махирад Садише назвала её избранной мензина Одаша.

Повелитель лишь кивнул — коротко, будто отмечая про себя что‑то важное. Затем, выдержав паузу, спросил:

— Что ты о ней думаешь?

Губы Анаташа тронула едва заметная улыбка. Эта девушка… она действительно была необычна. Сумела зацепить даже Повелителя — что уж говорить о наследнике. Джихиньяр оторвался от окна, поднял взгляд и теперь смотрел на советника с явным интересом, ожидая развёрнутого ответа.

— Она… довольно необычна, — начал Анаташ, подбирая слова. — Да, она хороша собой, но это далеко не главное. Она умна, сообразительна, храбра. Обладает твёрдым характером — таким, который нынче редко встретишь даже у мужчин, а уж у женщин и подавно.

Повелитель вдруг рассмеялся — коротко, с лёгкой насмешкой. Отложил бумаги в сторону и с ироничным прищуром посмотрел на старика.

— Друг мой, ты говоришь невероятные вещи. Речь идёт всего лишь о какой‑то рабыне.

Айшир Анаташ лишь улыбнулся, поглаживая бороду. Если бы он сам не наблюдал всего своими глазами, возможно, тоже не поверил бы.

— Повелитель, вы, несомненно, правы, — произнёс он спокойно. — Но эта девушка действительно удивляет. Ярчайший пример — мензин Одаш. Вы ведь, как никто другой, заметили перемены, произошедшие с вашим старшим сыном.

Джихиньяр нахмурился. В его взгляде промелькнуло раздражение.

— Разве это не дело рук моей матери? — резко бросил он. — Она как никто желала, чтобы я не назвал Магнеша наследником. Без сомнения, все эти трюки на Турнире не обошлись без её вмешательства.

— К сожалению, в этот раз вы ошибаетесь, — мягко возразил Анаташ. — Я ни в коей мере не умаляю способностей и влияния вашей матушки, но в данном случае она действительно ни при чём.

Повелитель прищурился, внимательно всматриваясь в лицо советника. До этого момента он был уверен: победа Одаша — результат махинаций махирад. Только ей было под силу так всё обернуть. Он говорил с ней, но на все его вопросы и упрёки мать лишь улыбалась, разводила руками и уверяла, что не делала ничего особенного. Однако он ей не верил.

И тут — неожиданная догадка.

— Ты хочешь сказать, что в этом замешана эта девица? — произнёс он, сам не веря собственным словам.

— Она не просто замешана, — подтвердил Анаташ. — Смею заметить, что избранная Анна и есть источник этих перемен.

— Быть такого не может! — голос Повелителя звучал резко, почти гневно. — Не могла какая‑то простая рабыня совершить подобное.

— Но это так, — спокойно ответил советник. — Она каким‑то чудесным образом сумела пробудить в вашем сыне силы, о существовании которых он сам не догадывался. Пробудить в нём кровь Баладжаров. Более того, почти все решения мензин Одаш принимает, посоветовавшись с ней.

В комнате повисла тишина. Джихиньяр медленно откинулся в кресле, взгляд его затуманился — он мысленно перебирал факты, сопоставлял, искал слабые места в словах советника. Но каждое из них, словно камень, ложилось в общую картину — картину, которую он не хотел видеть, но которая становилась всё отчётливее.

Последние слова советника потонули в яростном, громогласном крике Повелителя.

— Как такое возможно?! — голос Джихиньяра дрогнул от негодования. — Истинный наследник, мой наследник… слушается какую‑то девку?! Это неслыханно! Позор!

Воздух в кабинете словно сгустился, наполнившись электрическим напряжением. Пламя свечей дрогнуло, будто испугавшись вспышки гнева владыки.

— Не рубите с плеча, господин мой, — мгновенно отозвался айшир Анаташ, голос его звучал ровно, но в нём угадывалась твёрдая уверенность. — Девушка действительно умна. И полностью преданна своему господину. Она не принесёт вреда ни ему, ни нашему государству. Я лично слежу за этим.

Джихиньяр тяжело дышал, грудь его вздымалась, взгляд метался по лицу советника, словно искал малейший признак лжи. Но Анаташ стоял непоколебимо — седобородый, спокойный, с глазами, полными холодной мудрости.

Он служил совету уже десятки лет. Был одним из тех редких людей, чья преданность правящему роду и Аркахалле не вызывала сомнений. Не верить ему… не было никаких причин.

Если советник сказал, что всё под контролем…

Повелитель медленно выдохнул. Плечи его опустились. Он вернулся в кресло, словно тяжесть короны вдруг стала невыносимой.

— Хорошо, — произнёс он, и в этом слове звучало не столько согласие, сколько усталое принятие неизбежного. — Я верю тебе. Но сам хочу присмотреть за этой девицей.

***

Вечер опустился на Аркахаллу, окутав город лиловым сумраком. Анна и Чоксо покинули дворец тайно — через боковую калитку, мимо спящих стражников, в тень узких улочек, ведущих за городскую черту.

Там, вдали от пышных дворцов и благоухающих садов, тянулись ряды кривых, полуразвалившихся бараков. Это были жилища рабов.

Господа, не желая портить красоту своих домов и тратя минимум средств на невольников, строили эти хлипкие деревянные коробки за чертой города. Здесь не было ничего, даже намёка на человеческие условия. Полы прогнивали, стены шатались, крыши протекали. В некоторых бараках не было даже нар — люди спали прямо на сырой земле.

Изредка рабам выдавали старые, затёртые тряпки или горсти соломы. Места было катастрофически мало, а жильцов — в разы больше. В этих душных, тёмных каморках царили болезни: лихорадки, кашель, гниющие раны. Воздух был пропитан запахом пота, мочи и отчаяния.

Территория охранялась городскими стражами. Чоксо, не говоря ни слова, достал из‑за пояса увесистый кошелёк. Несколько монет — и ворота открылись.

Анна и Чоксо вошли.

Первое, что ударило в нос, — смрад. Затем — стоны, шёпот, кашель. В полумраке барака Анна разглядела фигуры: женщины, мужчины, дети. Все — в ошейниках. Эти железные обручи, холодные и безжалостные, напоминали ей ядовитых змей, обвивших шеи несчастных.

Она шагнула вперёд. Глаза постепенно привыкали к темноте.

В углу — женщина, прижавшая к груди ребёнка. Девочка лет четырёх, кожа — как пергамент, глаза — огромные, испуганные. Анна подошла, мягко взяла её на руки.

— Поешь, — сказала она матери, которая уже тянулась к ребёнку. — Я подержу.

Девочка глухо закашляла. Её худенькое тельце дрогнуло в руках Анны. Сердце девушки сжалось так, что стало трудно дышать.

Как можно так поступать с живыми людьми? Почему мир так несправедлив? Чем они провинились?

Особенно больно было смотреть на детей. Их маленькие тела едва прикрыты грязными тряпками. Они жались к матерям, как птенцы к крыльям, ища защиты там, где её не было.

Анна прижала девочку к груди, чувствуя, как её собственное сердце бьётся в унисон с этим хрупким, измученным существом.

Чоксо молча стоял рядом. В его глазах, обычно холодных и настороженных, теперь читалась та же боль.

Они знали: это лишь один барак. А таких — сотни. Тысячи.

И пока они стояли здесь, в этой тьме, в их душах разгорался огонь — не гнева, а решимости.

Анна удобнее перехватила ребёнка, бережно прижимая его к груди. Дрожащими пальцами она достала флягу и, поддерживая головку девочки, напоила ее. Кожа малышки пылала — жар не отступал.

Запасы лекарств, которые они взяли с собой, были скудны. Анна понимала: любое неосторожное действие могло лишь навредить. В голове уже зрел план — в следующий раз непременно взять с собой Сайса. Его знания и чуткость могли оказаться бесценными.

С той самой ночи всё изменилось.

Теперь Анна — или её доверенные люди — каждую тёмную завесу сумерек пробирались на территорию рабских бараков. Они несли с собой не только скудные припасы, но и крупицу надежды — той самой, что так редко заглядывала в эти мрачные стены.

Возвращаясь во дворец, Анна мысленно повторяла клятву: она сделает всё возможное, чтобы облегчить участь этих несчастных. Мысли её были тяжёлыми, словно свинцовые облака перед грозой.

Чоксо, несмотря на свою привычную сдержанность, тоже проникся безысходной печалью, царившей в бараках. Он молча шагал рядом, и в его глазах, обычно холодных и непроницаемых, теперь отражалась глубокая скорбь.

Ни Анна, ни Чоксо не заметили человека, следившего за ними из тени. Будь вакхалиец чуть более бдительным, он, возможно, уловил бы едва заметное движение, лёгкий шорох за спиной. Но незнакомец не таил угрозы — он лишь следил, чтобы на обратном пути с девушкой ничего не случилось.

***

Спустя несколько дней Анна возвращалась в свои покои от махирад Садише. В душе её цвела робкая радость: благодаря совету Нины ей удалось добиться разрешения оставить Сайса при себе — якобы в качестве простого слуги.

Наложница умело позаботилась о том, чтобы истинная история появления мальчика во дворце осталась тайной. Для всех было объявлено, что Сайс прибыл по просьбе Нины — подобное случалось и прежде, так что ни у кого не возникло вопросов.

Стражи, сопровождавшие Одаша в той поездке, не обратили внимания на очередного раба. Лекарь и сам не мог точно сказать, как раненный мальчик оказался в покоях избранной.

Анна, набравшись смелости, поведала махирад слезливую историю о сироте, нуждающемся в заботе. Садише, не проявляя особого интереса, кивнула в знак согласия. Для неё имело значение лишь одно: Нина оставалась рядом с избранной, а значит, продолжала докладывать обо всём, что требовалось. Остальное её не волновало.

Окрылённая, Анна тут же отправила Ферухе к семме Соен с приказом приготовить для мальчика спальное место в комнате Чоксо. Небольшие помещения рядом с её покоями предназначались для слуг, но из‑за сурового нрава вакхалийца они долгое время пустовали. Теперь же там появится Сайс — и это не могло не радовать Анну. Мальчик будет под надёжной опекой.

К тому же состояние Сайса заметно улучшалось. Раны заживали на удивление быстро, и вскоре он начал настаивать на том, чтобы ему дали хоть какую‑то работу — сидеть без дела он не желал.

С помощью Нины Анне удалось устроить его помощником к тому самому лекарю, который когда‑то осматривал мальчика. Избранная тут же велела Ферухе передать Сайсу радостную весть, а сама, в сопровождении Чоксо, продолжила путь по дворцовым коридорам.

— Здравствуй, Анна, — раздался за её спиной знакомый мужской голос, низкий и чуть приглушённый, словно эхо давних воспоминаний.

Анна резко обернулась. Перед ней стоял мензин Магнеш — младший сын Повелителя. Последний раз она видела его после вечера Турнира, и с тех пор его след словно растворился в дворцовых коридорах. Она не знала, где он был всё это время, да, признаться, и не вспоминала о нём до этой секунды. И оттого вдруг ощутила укол стыда — лёгкий, но ощутимый, как укол тонкой иглы.

Он почти не изменился. Лишь волосы чуть отросли, придавая облику небрежную мягкость, а на щеках пробилась лёгкая щетина, намекающая на долгие дороги. Дорогая одежда, некогда безупречная, теперь была припорошена пылью, а чуткий нос Анны уловил едва заметный запах лошадиного пота. Он только с дороги, — мелькнуло у неё в голове.

— Мензин Магнеш, рада видеть вас, — произнесла она, склоняясь в почтительном поклоне, вдруг осознав, что слишком долго разглядывала его.

И это была правда. Несмотря на то, что их последняя встреча оставила горький осадок, Анна действительно была рада. В его присутствии что‑то внутри неё ожило — то, что давно дремало под грузом дворцовых интриг и обязанностей.

— Ты… У тебя всё хорошо? — шагнул он ближе, жадно всматриваясь в её лицо, словно пытался прочесть в нём ответы на невысказанные вопросы.

Чоксо, стоявший за спиной Анны, мгновенно напрягся. Его пальцы едва заметно сжались в кулаки, а взгляд скользнул по фигуре мензина, оценивая, нет ли угрозы.

— Спасибо, мензин, у меня всё хорошо, — улыбнулась Анна, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Как вы поживаете? Вас долго не было.

— Да, не было, — пробормотал он, отводя взгляд в сторону. В его голосе прозвучала нотка растерянности, будто он сам не знал, как объяснить своё долгое отсутствие.

Наступила неловкая пауза — та самая, что повисает между людьми, когда слова застревают в горле, а мысли бегут в разные стороны.

В этот момент мимо проплыла стайка наложниц — яркие, словно экзотические птицы, с шелестящими юбками и звонким смехом. Они склонились перед мензином, опустив глаза в почтительном приветствии. Магнеш улыбнулся им в ответ — вежливо, отстранённо. Девушки тут же залились румянцем и, хихикая, ускорили шаг.

С другой стороны коридора к ним приближалась Нина. Её походка была лёгкой, почти танцующей, а улыбка — ослепительной. Подойдя ближе, она склонилась перед Магнешем в позе, которая, казалось, случайно, но весьма удачно подчёркивала её прелести.

— С возвращением, мензин Магнеш, — пропела она, растягивая гласные, словно мёд.

Магнеш слегка покраснел под её взглядом. Нина выпрямилась, лукаво улыбнувшись, а затем бросила быстрый взгляд на Анну — едва уловимый, но многозначительный.

Мензин перевёл взгляд на Анну, и в его глазах мелькнуло что‑то похожее на извинение.

— Здесь сегодня как‑то оживлённо, — заметил он, провожая взглядом очередную стайку наложниц, спешащих по своим делам.

Действительно, дворец жил своей обычной суетой: мимо пробегали евнухи и слуги, раздавались приглушённые голоса, звенел смех. И всё это, как ни странно, было связано с ним — с Магнешем. Только он, похоже, ещё не догадывался об этом.

— Просто завтра во дворце состоится большой праздник, — с игривой ноткой в голосе сообщила Нина, подмигнув мензину.

Магнеш нахмурил брови, явно пытаясь вспомнить, слышал ли он об этом раньше.

— О, мензин ещё не виделся с матушкой? — продолжила Нина, не дожидаясь ответа. — Тогда поспешите. Там вас ожидают, смею надеяться, хорошие новости. Прошу прощения, мензин, но мне срочно нужно украсть избранную, — с очаровательной улыбкой добавила она, беря Анну под руку.

Девушки поклонились и удалились, оставив Магнеша в коридоре — задумчивого, слегка озадаченного, с тенью недоумения на лице.

***

Вечер обещал стать особенным — во дворце должен был состояться пинайт мензина Магнеша. Тот самый грандиозный праздник, к которому все готовились с лихорадочной усердностью. Анна невольно задавалась вопросом: как воспринял эту весть сам сын Повелителя? Но после их мимолетной встречи она больше не видела его — будто он растворился в лабиринте дворцовых переходов.

Гарем пребывал в суете. Фаворитка Повелителя, охваченная жаром торжественных приготовлений, задумала устроить поистине незабываемое празднество. Анну же к организации даже не подпустили — но избранная не испытывала ни малейшей досады. Напротив, в душе её шевельнулось облегчение: наконец‑то можно было ненадолго вырваться из‑под гнёта дворцовых ритуалов.

Вместе со своими людьми — Сайсом, Ферухе и молчаливым Чоксо — она отправилась на прогулку. Неторопливым шагом они бродили по тенистым аллеям, пока ноги сами не привели их к тренировочным аренам.

Там, под бдительным оком старших наставников, группа молодых воинов отрабатывала удары на мечах. Лязг металла, ритмичные выкрики, сосредоточенные лица — всё это завораживало. Анна остановилась, заворожённая зрелищем. За её спиной Сайс и Ферухе затеяли негромкий спор, но она не прислушивалась. Чоксо, как всегда, сохранял ледяное спокойствие, лишь краем глаза наблюдая за происходящим.

И вдруг её взгляд зацепился за одинокую фигуру.

Под раскидистым деревом, прислонившись к стволу, сидел один из воинов. Его поза — расслабленная, но в то же время полная безысходной тяжести — привлекла её внимание. Ноги вытянуты, руки безвольно лежат на коленях, а взгляд, устремлённый в небо, полон такой глубокой печали, что Анна не смогла остаться равнодушной. Она медленно приблизилась.

Мужчина заметил её и тут же вскочил, склонившись в почтительном приветствии.

— Приветствую вас, госпожа Анна. Вы что‑то хотели?

— Нет, господин, — мягко ответила она. — Мы просто прогуливались и случайно забрели сюда.

— Это не лучшее место для прогулок. Особенно для женщин, — отозвался он, нахмурившись. В его голосе прозвучала не столько грубость, сколько усталая настороженность.

— Возможно, вы правы, — согласилась Анна. — Мы скоро уйдём. Но позвольте спросить… что вас так огорчило?

Он бросил на неё короткий, нечитаемый взгляд и снова отвернулся. Плечи его опустились, а в глазах плеснула волна безысходности. И тут Анна вспомнила: это был тот самый воин, что сопровождал их с Одашем во время встречи с послами Хорты. Именно он подал флягу с водой для Сайса.

— Вы очень внимательны, госпожа, — произнёс он с лёгкой усмешкой, — но не думаю, что вам стоит забивать голову проблемами простого вояки.

— И всё же… — настаивала Анна. — Может, я могу чем‑то помочь?

Мужчина тяжело вздохнул. В его глазах мелькнуло что‑то вроде удивления — будто он не ожидал подобной настойчивости от дворцовой избранной.

— Не думаю, что это в ваших силах, — наконец сказал он. Помолчал, словно решая, стоит ли продолжать, но затем всё же заговорил: — Мой сын болеет уже несколько дней. Мы обошли всех городских лекарей — никто не смог помочь. Собрали последние сбережения, отвезли его к самому дорогому и умелому лекарю в столице. Он поставил диагноз, назначил лекарство… Но у нас больше нет денег, чтобы его купить.

В его голосе не было ни жалоб, ни мольбы — лишь горькая, смиренная констатация факта. Анна почувствовала, как внутри неё что‑то дрогнуло. Она знала: за этими словами — не просто болезнь ребёнка. За ними стояла безысходность, страх, отчаяние человека, который сделал всё, что мог, и теперь оказался перед глухой стеной.

— Неужели Золотой страже так мало платят?! — вырвалось у Ферухе, и слова её прозвучали резко, словно камень, брошенный в тихую гладь.

Анна мгновенно обернулась к ней, взгляд её потемнел от упрёка.

— Феру, — произнесла она тихо, но так, что девушка тут же сжалась.

— Простите, — пролепетала Ферухе, опустив глаза к земле.

— Ничего страшного, госпожа, — поспешил смягчить неловкость воин. — Ваша помощница права. Нам платят не так уж и много. А в последнее время выплаты и вовсе задерживают.

Анна медленно обвела взглядом тренирующихся мужчин. Их фигуры, обычно полные силы и гордости, сейчас казались измождёнными. Кто‑то вытирал пот со лба, кто‑то застыл, опершись на меч, будто не в силах сделать следующий шаг. То ли солнце высасывало из них последние силы, то ли что‑то другое… Анна даже не подозревала, что за стенами дворца, за блеском церемоний и пышных нарядов, скрываются такие беды.

— Все мы живём рядом друг с другом, — продолжил воин, и голос его дрогнул. — Болезнь, поразившая моего сына, пришла не только в мой дом. Пятеро из нас уже… похоронили своих детей.

Ферухе испуганно прижала ладони к груди.

— Неужели эпидемия?!

Воин лишь покачал головой.

— Я не сильно в этом разбираюсь.

— Болеют только дети? — вдруг раздался голос Сайса.

Мужчина обернулся и замер: перед ним стоял тот самый мальчишка, которого госпожа спасла на торговой площади. Он едва узнавал его — теперь это был не измученный, дрожащий от холода ребёнок, а юноша с твёрдым взглядом. Правда, худоба всё ещё выдавала пережитые лишения.

— Насколько мне известно, да, — ответил воин.

— А какие симптомы? — настаивал Сайс.

Пока мужчина перечислял признаки болезни — лихорадка, слабость, кашель, — Анна молчала, но в её глазах уже загорался огонь мысли. Она смотрела на этих людей — усталых, отчаявшихся, — и в голове её складывался план. Шаг за шагом, деталь за деталью.

— Вы обращались к дворцовым лекарям? — наконец спросила она.

— Да. Но все они твердят одно: помочь не в силах. Единственное, что может облегчить страдания моего сына, — это лекарства, прописанные столичным лекарем. Но у нас нет денег, чтобы их купить.

— Сколько человек в вашем гарнизоне? — неожиданно спросила Анна.

— У нас несколько частей по всей столице. В этом, где руковожу я, пятьсот человек, госпожа, — ответил мужчина, едва поспевая за ходом её мыслей.

Анна кивнула, словно отмечая что‑то в уме, и снова погрузилась в размышления.

Воин внимательно разглядывал её. Избранная мензина Одаша… Она была не похожа ни на одну из тех женщин, что он знал. В её хрупкой фигуре, в её мягких чертах не было ни капли той надменной роскоши, что отличала обитательниц гарема. Девушки Аркахаллы славились крепким телосложением, высоким ростом, смуглой кожей и тёмными волосами. Даже среди иноземных красавиц Анна выделялась — не только внешностью, но и духом.

Он помнил, как она, не раздумывая, бросилась на защиту раба. Как смело встала перед разгневанными мужчинами на торговой площади. Как не побоялась бросить вызов судьбе.

А теперь она стояла перед ним — не для того, чтобы любоваться воинами или плести интриги, а чтобы помочь.

Он слышал дворцовые сплетни: говорили, что именно благодаря ей мензин Одаш вернул расположение отца и стал истинным наследником. Что младший сын Повелителя был очарован её красотой, но она осталась верна своему господину. Её преданность вызывала уважение.

— Сайс, ты можешь осмотреть мальчика? — внезапно спросила Анна.

Воин удивлённо перевёл взгляд на юношу. О чём она говорит? Может, он ослышался? Но Сайс, задумавшись на мгновение, кивнул.

— Если это то, о чём я думаю, то в моих силах помочь, — уверенно произнёс он, но тут же смутился. — Но это может быть болезнь, которую я прежде не видел. В таком случае… — он развёл руками.

Воин всё ещё не мог поверить, что они говорят всерьёз. Какой из этого мальчишки лекарь? Ему ведь не больше лет, чем его старшему сыну.

— Если вдруг случится так, призовём на помощь кого‑нибудь ещё, — мягко улыбнулась Анна.

— Тогда я пойду, — кивнул Сайс. — Нужно собрать кое‑какие ингредиенты для лекарства. Надеюсь, лекарь мне позволит их взять.

— Если возникнут проблемы, сразу направляй его ко мне, — ответила Анна.

Сайс убежал, а на его лице всё ещё читалась сосредоточенность.

Воин смотрел ему вслед, и в груди его зарождалось странное чувство — не то надежда, не то благодарность. Впервые за долгое время он ощутил, что что‑то может измениться.

— Ферухе, помоги ему, — обернулась Анна к своей помощнице.

Девушка коротко поклонилась и поспешила вдогонку за Сайсом. Её лёгкая фигура мелькнула среди деревьев и скрылась за поворотом.

Воин — Дэниз Вейшад — всё ещё стоял неподвижно, провожая их изумлённым взглядом. В его глазах читалось недоумение, смешанное с робкой надеждой.

— Чоксо, ты проводишь Сайса в дом господина… — начала Анна, но тут же осеклась.

— Дэниза Вейшада, — тихо, но отчётливо произнёс воин, не отводя взгляда от тропинки, по которой ушли юноша и девушка.

— Проводишь в дом господина Вейшада, — с лёгкой улыбкой кивнула Анна, благодарная за подсказку.

Чоксо — смуглокожий, длинноволосый вакхалиец — нахмурил густые, кустистые брови. Его фигура, всегда прямая и собранная, сейчас выражала явное недовольство. Он скрестил руки на груди и что‑то произнёс — гортанно, на своём языке, незнакомом Дэнизу.

К удивлению воина, Анна ответила ему тем же. Её голос звучал мягко, но твёрдо, словно она не спорила, а утверждала свою волю.

Дэниз наблюдал за этой молчаливой схваткой с нескрываемым любопытством. Чоксо качал головой, возражая, но Анна стояла непоколебимо. Она указала сначала на воина, затем на тропу, где скрылись её помощники.

Вакхалиец резко ответил, но в этот раз Анна лишь посмотрела на него — спокойно, но с такой непреклонностью, что даже этот суровый воин не смог устоять. Он опустил руки, склонил голову, признавая её правоту.

Дэниз вновь ощутил, как внутри него растёт удивление. Эта девушка… она не переставала поражать. В её хрупкой фигуре, в её тихих словах таилась сила, которую он редко встречал даже среди самых властных обитателей дворца.

— Чоксо проследит, чтобы Сайс без проблем вернулся домой после того, как осмотрит вашего сына, — пояснила Анна, вновь обращаясь к Дэнизу.

Воин на мгновение растерялся — он всё ещё был погружён в свои мысли, пытаясь осмыслить происходящее.

— Госпожа, я, конечно, очень благодарен, но… — начал он, но замолчал, встретив её твёрдый, спокойный взгляд.

— Если вы беспокоитесь насчёт Сайса, то уверяю вас — зря, — ласково улыбнулась Анна. — Несмотря на юный возраст, он очень талантливый лекарь.

На миг её глаза затуманились — будто она увидела что‑то далёкое, скрытое от чужих глаз. Возможно, воспоминание. Или предчувствие.

Дэниз тоже задумался. Что, в конце концов, он теряет? Никто из дворцовых лекарей не смог помочь его мальчику. Те, кто мог бы помочь, требовали непомерных денег. А этот юноша… Может, стоит дать ему шанс? Даже если он не сможет исцелить, через него можно будет договориться о лекарстве.

— Госпожа, но мне нечем вам отплатить, — смущённо проговорил он, опустив взгляд.

В его голосе звучала искренняя боль — боль человека, который готов отдать всё, но не имеет ничего.

— Мне ничего от вас не нужно. Я просто хочу вам помочь. Ребёнок не должен страдать, — произнесла Анна тихо, но с такой искренностью, что слова её прозвучали как клятва.

Дэниз Вейшад смотрел на избранную наследника, словно на видение, сошедшее с небес. В груди его, где ещё недавно царила лишь беспросветная тьма, робко затеплилась надежда. Неужели это правда? Неужели есть шанс спасти сына?

В этот миг на тропинке вновь показались Сайс и Ферухе. Дэниз невольно подался вперёд — так сильно ему хотелось скорее отправиться в путь. На плече у мальчика висела увесистая сумка, из которой доносилось звонкое бряканье.

— Я готов, госпожа, — произнёс Сайс, поправив ношу.

Не раздумывая, Дэниз взял сумку из рук юноши. Она оказалась на удивление тяжёлой — неудивительно, что мальчик слегка кренился набок, шагая по тропинке. Лицо его раскраснелось от натуги, но в глазах светилась решимость.

— Проблем не возникло? — спросила Анна, внимательно оглядывая юного лекаря.

— Нет, госпожа, — опередила Сайса Ферухе. — Он был очень убедителен и сумел поразить главного лекаря.

Анна лишь мягко покачала головой, а затем вновь повернулась к воину. Её улыбка, тёплая и ободряющая, словно сняла с его плеч невидимую ношу.

— Можете отправляться, — разрешила она.

Дэнизу больше ничего и не требовалось. Он почти бегом устремился прочь, едва сдерживаясь, чтобы не помчаться во весь опор. Сайсу и Чоксо пришлось поспешить следом. В спешке никто из них даже не поклонился на прощание — что тут же отметила Ферухе, недовольно поджав губы. Анна лишь снова покачала головой, в глазах её мелькнула лёгкая усмешка.

***

А вечером во дворце царило небывалое оживление. Пинайт в честь мензина Магнеша превзошёл все ожидания — пышный, роскошный, утопающий в роскоши и изобилии. Вино лилось рекой, столы ломились от изысканных яств, каждое из которых могло бы стать украшением королевского пира. Даже одеяние младшего сына Повелителя — расшитое золотом, сверкающее драгоценными камнями — казалось воплощением величия.

Но наследник Одаш не испытывал ни тени зависти. В его сердце жило знание, от которого на душе становилось тепло: самое ценное сокровище принадлежит ему. Пусть избранная, выбранная Бильшияр, для Магнеша блистала красотой, пусть её наряды были изысканны, а движения грациозны — Одаш знал: нет никого прекраснее его Феи.

И сам Магнеш, сидя рядом с отцом после торжественного ритуала, то и дело бросал взгляд в дальний конец зала. Там, среди скромных фигур девушек гарема, не участвовавших в подготовке праздника, выделялась одна — с глазами, глубокими, как горные озёра.

Каждый раз, когда Анна украдкой смотрела на Одаша, когда её губы трогала улыбка, адресованная лишь ему, в груди Магнеша разливалась горькая, щемящая тоска. Как бы он хотел, чтобы эта улыбка принадлежала ему…

Музыка лилась, танцующие сменялись одна за другой, но мысли его витали далеко — там, где сияли синие глаза и звучал тихий смех, который он так жаждал услышать, обращённый к себе.

В полумраке покоев, озаряемых лишь трепетным пламенем свечей, восседала юная дева. Алое одеяние, словно капля свежей крови на бархатной тьме, обволакивало её стройный силуэт. Она сидела на широкой кровати господина — не как рабыня, но как загадочная волшебница, владеющая тайным искусством обольщения. Скромно опуская очи, она едва заметно прикусывала алые губы, и в этом невинном жесте таилась такая пленительная сила, что Магнеш невольно усмехнулся про себя: уроки Нины не прошли даром. Девица знала, как приковать к себе взгляд.

Магнеш, не отрывая от неё глаз, сделал ещё один глоток вина прямо из горлышка бутылки. Хрусталь глухо звякнул о зубы. Он шагнул ближе, и в его голосе, слегка заплетающемся от хмеля, прозвучал вопрос:

— Как тебя зовут?

— Эволь, мой господин, — прозвучал тихий, словно шелест шёлковой ткани, ответ.

***

Анна облачилась в одежды, источавшие тонкий, соблазнительный аромат — будто эхо далёких садов, где цветут неведомые цветы. В сопровождении Ферухе и Чоксо, вернувшегося из дома Дэниза Вейшада, она направлялась в покои господина. Ещё во время праздника к ней подошёл слуга и передал волю хозяина: он желал видеть её. Анна обернулась — и в тот же миг поймала его взгляд, полный невысказанного желания. Она улыбнулась и склонила голову, без слов давая понять: приглашение принято.

Мензин Одаш ответил ей счастливой улыбкой, а в его глазах вспыхнуло предвкушение.

Эта встреча была ей на руку. Анна давно намеревалась поделиться с наследником своими мыслями, и эта ночь казалась идеальным моментом.

Чоксо вернулся от Вейшада с вестью, от которой сердце наполнилось надеждой. Сайс знал эту болезнь. Когда‑то его бабушка исцелила ребёнка с такими же симптомами. Именитые лекари отказались браться за лечение, и отчаявшиеся родители обратились к знахарке. Бабушка не только помогла ребёнку, но и передала внуку знания о том, как распознавать и побеждать этот недуг.

Сайс приготовил всё необходимое, напоил ребёнка лекарством и остался на ночь, чтобы следить за его состоянием. Он предупредил: после приёма снадобья наступит самый тяжёлый, переломный момент. Чоксо, убедившись, что Сайса накормили и устроили с комфортом, отправился обратно во дворец.

Дэниз Вейшад удивился: как вакхалиец мог оставить раба без присмотра? Не боится ли он побега? Но Чоксо лишь рассмеялся в ответ.

Анна мысленно помолилась за здоровье ребёнка, и Ферухе, шедшая следом, повторила её безмолвную молитву.

У дверей покоев наследника троица остановилась.

— Избранная Анна к мензину Одашу, — торжественно провозгласила Ферухе.

Стражи молча распахнули двери. Анна переступила порог одна. Чоксо остался ждать у входа, а Ферухе, зная, что госпожа не покинет покои до утра, направилась обратно.

Позже, когда ночь окутала дворец непроницаемой пеленой, Анна лежала на плече господина. В тишине, нарушаемой лишь редким шорохом тканей и дыханием, она делилась своими мыслями и идеями. Одаш внимал её тихому голосу, и в душе ее крепла уверенность: он поддержит все её начинания.

***

По воле избранной наследника, Анны, Дэниз собрал своих воинов перед главным зданием гарнизона. Среди строгих рядов, выстроившихся на площади, стоял и Ардэн Тадж. Никто из собравшихся не ведал, зачем их призвали сюда. Недоумение читалось в каждом взгляде, в каждом сдержанном перешёптывании. Воины переминались с ноги на ногу, бросая насторожённые взгляды на массивные двери, у которых неподвижно застыл сам Дэниз.

Мысли командира гарнизона были заняты госпожой Анной. Она не переставала изумлять его. С каждым новым днём восхищение её поступками лишь крепло в его сердце. Она помогла его сыну — безвозмездно, не прося ничего взамен. Казалось бы, какое ей дело до простого мальчишки? Но Анна не ограничилась помощью лишь его ребёнку: она протянула руку и другим больным детям. А вслед за этим, по воле наследника, в столице возник лекарский пункт — место, где каждому страждущему оказывали помощь без всякой платы.

И кто стоял у истоков этого благого дела? Кто взял на себя бремя руководства? Разумеется, госпожа Анна. Теперь жители столицы неустанно возносили хвалу наследнику и его избранной, чьи имена звучали в каждом доме, в каждой молитве.

Анна появилась в сопровождении своей свиты и двух евнухов, с трудом волочивших массивный сундук. Она встала рядом с Дэнизом, её люди замерли позади, а евнухи, опустив груз к её ногам, склонились в почтительном поклоне и бесшумно удалились.

Ардэн, стоя в строю, наблюдал, как начальник гарнизона приветствовал госпожу. Она ответила ему лёгкой улыбкой, а затем обратила взор к воинам, с нескрываемым интересом взиравшим на неё. Её синие глаза, глубокие, как горные озёра, скользнули по каждому лицу, и каждый воин ощутил на себе их незримую, но мощную силу.

— Доблестные стражи! — её голос, звонкий и чёткий, разнёсся над площадью, заставляя всех умолкнуть. — Вы не знаете меня, и, быть может, вам ни к чему мои возвышенные речи. Но я знаю вас. Знаю, кто вы. Вы — сила этой страны. Её защита, её опора. Мы каждый день возносим молитвы Рохану, но он — там, в небесах, а вы — здесь, среди нас. Вы дарите нам и нашим детям спокойную жизнь. И истинный наследник, мензин Одаш, знает об этом. Он благодарит вас за вашу службу.

Анна кивнула своим людям, и Сайс с Чоксо, действуя слаженно, откинули крышку сундука. В тот же миг ослепительный блеск золотых монет ударил в глаза стоявших поблизости воинов. Они дружно выдохнули, невольно подавшись вперёд, словно притянутые невидимой силой.

— Это то малое, что мензин Одаш может дать вам, — продолжила Анна, и её слова повисли в напряжённой тишине.

Воины замерли, поражённые. Их взгляды метались между избранной наследника и сундуком, полным золота. Ардэн же не отрывал глаз от девушки. Его рука невольно сжала рукоять меча, висевшего на поясе. Он был готов к любой неожиданности, готов защитить её от любого, кто осмелится причинить ей вред.

Анна обернулась к Дэнизу, поражённому не меньше остальных, и тихо произнесла что‑то. Тот, всё ещё находясь во власти изумления, кивнул. Затем избранная вновь повернулась к толпе воинов и низко, почтительно поклонилась им. Этот жест вызвал новый шквал удивления, а следом — тихое, почти благоговейное волнение. После этого она покинула площадь, оставив воинов в оцепенении, а золото — сияющим в лучах полуденного солнца.

***

Утро следующего дня разлилось по дворцу золотистыми лучами, наполнив общий зал гарема мягким светом. Здесь, среди узорчатых подушек и шёлковых занавесей, собрались женщины на завтрак. Воздух звенел от девичьего смеха, от переливчатых голосов, обсуждающих свежие новости. Ни одна из них не подозревала, что за этой беспечной идиллией пристально следят.

На потайном балкончике, скрытом от посторонних глаз резными ширмами, стояла махирад Садише. Её взгляд, холодный и цепкий, скользил по кипевшей внизу жизни. Настроение её было мрачным — словно туча, нависшая над солнечным днём.

За её спиной замер брат. Мужчина не первой молодости, десятилетиями занимавший место в совете Повелителя, сейчас нервно сглатывал, сжимая пальцы так, что костяшки побелели. Он боялся сестру — боялся, но и уважал. Лишь он по‑настоящему понимал, сколь тяжёл груз удержания власти, и лишь он видел, с каким непоколебимым упорством махирад несёт эту ношу.

Её взор был прикован к одной‑единственной девушке. Та расположилась на мягком диване, непринуждённо беседуя с подругами из гарема. Каждое её движение — плавное, почти невесомое — было исполнено непередаваемой грации. Любой, кто взглянул бы на неё, не смог бы отвести глаз: в этом хрупком теле таилась неведомая сила, масштабы которой даже махирад не могла до конца постичь.

— Так значит, по её просьбе строят больницу? — голос Садише прозвучал ровно, но в нём сквозила затаённая напряжённость.

— Всё так, махирад, — айшир Фришэх склонил голову, стараясь не встречаться с ней взглядом.

Старая женщина не отрывала пристального взгляда от синеглазой девушки, безмятежно беседовавшей внизу. В глазах махирад Садише застыла холодная сосредоточенность, словно она пыталась прочесть в каждом движении юной красавицы тайные знаки грядущих перемен.

— Честно говоря, я не понимаю, отчего вы столь огорчены, махирад, — осторожно произнёс айшир Фришэх, стараясь не выдать волнения. — Всё складывается именно так, как вы желали. Имя мензина Одаша гремит не только в столице — его слава разносится далеко за её пределы. Народ на улицах неустанно восхваляет доброту и силу наследника Повелителя. Даже старейшие советники всё чаще склоняются на сторону старшего мензина, хотя ещё меньше года назад лишь с презрением упоминали его имя. А младший, одарённый и любимый отцом Магнеш, всё глубже погружается в тень Одаша.

Айшир искренне недоумевал: почему с каждым днём лицо махирад становится всё мрачнее?

Садише медленно обернулась к брату. Долгое мгновение она изучала его лицо, затем едва заметно покачала головой:

— Порой я удивляюсь, что мы с тобой вышли из одной утробы.

Айшир склонил голову, молча проглотив очередное унижение. Он знал: перечить сестре — себе дороже.

— В чём, по‑твоему, заключалось моё желание? — спросила Садише, и в её голосе зазвучали стальные нотки.

— Не допустить к власти выродка Бильшияр, уничтожить род Ногихим, что поддерживает её, сделать так, чтобы следующим преемником трона стал Одаш — тот, кем будет удобно руководить, — осторожно ответил мужчина, тщательно взвешивая каждое слово.

— А что происходит сейчас? — Махирад выдержала паузу, видя, что брат не улавливает сути. — Сейчас мы наблюдаем, как растёт влияние и популярность избранной наследника. Всё, чего сумел достичь Одаш, произошло лишь благодаря ей. Люди на улицах уже не просто восклицают: «Наследник Одаш — наш спаситель!» — они говорят: «Наследник Одаш и его избранная Анна!» Этот мальчишка и шагу не может ступить без её одобрения. Половина совета Повелителя уже кормится из рук этой девчонки.

Садише отошла от балюстрады и опустилась на стул у окна. Вдали мерцала река, в роскошном саду, высаженном покойным супругом — предыдущим Повелителем — заливались птицы. Снизу доносились лёгкие переливы смеха и радостные голоса обитательниц гарема.

— Девушка с рабского рынка смогла достичь таких высот, — признала махирад с холодной беспристрастностью. — В этом она заслуживает уважения.

— Но?.. — подтолкнул айшир, чувствуя, как по спине пробегает неприятный холодок.

— Но она забралась слишком высоко, — резко отрезала Садише.

Брат нервно провёл ладонью по лбу, стирая выступившие капли пота.

— Вы хотите… «убрать» её? Один ваш приказ — и я… — член совета Повелителя запнулся, не сумев завершить фразу.

Махирад тяжело вздохнула, и он тут же умолк, словно скованный невидимой цепью.

— Почему, брат мой, ты сначала говоришь, а потом лишь думаешь? Решить проблему таким способом мы всегда сможем. Но боюсь, если мы поступим так сейчас, Одаш вновь вернётся к своей прежней жизни — никчёмной и тихой. Он души не чает в этой девке.

— Но как же… — попытался возразить Айшир.

— У младшего мензина тоже появилась избранная, — продолжила Махирад, не обращая внимания на его слова. — Не сегодня‑завтра они объявят о беременности, в то время как Анна всё ещё не понесла. Нам нужно, чтобы первым появился ребёнок у Одаша — законный наследник от законной жены.

— Вы хотите женить мензина Одаша? — в голосе Айшира прозвучало искреннее удивление.

— Именно. Ни одна жена не потерпит, чтобы муж отдавался больше другой женщине. Таким образом мы решим проблему с влиянием Анны на Одаша без крови и лишних жертв. — Махирад обернулась к брату, и в её взгляде сверкнула стальная решимость. — Подготовь список достойных кандидаток. А если уж нам и это не поможет… тогда воспользуемся твоим планом.

***

К полудню Анна наконец отыскала Нину. Наложница как раз собиралась приступить к обеду в просторном главном зале гарема, и избранная с облегчением присоединилась к ней.

За ароматным чаем и изысканными яствами Анна негромко, почти шёпотом, делилась с подругой последними новостями. Она рассказывала, какие шаги удалось предпринять, как они постепенно, но верно приближаются к заветной цели — взрастить из Одаша великого наследника. Нина слушала внимательно, одобрительно кивала, время от времени вставляя свои замечания и предложения. Их тихий разговор струился, словно ручей, наполняя пространство доверительной близостью.

Но вдруг идиллию нарушил взрыв смеха. В зал вихрем ворвалась стайка девушек. Они кружились вокруг одной из них, перебивали друг друга, наперебой восклицали, а их предводительница невозмутимо наслаждалась всеобщим вниманием. Это была Эволь — брюнетка, недавно удостоенная чести стать избранной мензина Магнеша.

Девушки продвигались по залу, их голоса звучали всё ближе. Наконец они остановились неподалёку от Анны и Нины. Эволь лениво перекинула тяжёлую косу через плечо. Ожерелье на её тонкой белой шее вспыхнуло, поймав луч солнца. Карие глаза впились в Анну, а стоявшие за спиной Эволь девушки разом умолкли, затаив дыхание. В их взглядах читалось предвкушение — словно они ждали начала захватывающего представления.

— Чего тебе? — не выдержав напряжённой паузы, резко спросила Нина.

Наложница и не пыталась скрыть неприязнь. Она слишком хорошо знала нрав этой девицы. Нина невольно отметила, что старшая наложница подобрала для своего сына достойную пару — столь же наглую, дерзкую и самовлюблённую.

Эволь растянула губы, накрашенные ярко‑алой помадой, в ледяной улыбке:

— Просто хочу напомнить, что теперь в гареме не одна избранная.

Её взгляд по‑прежнему был прикован к Анне.

— Коротка же у тебя память, — фыркнула Нина, не скрывая сарказма.

Избранная младшего мензина метнула в неё недовольный взгляд, но тут же вновь обратила всё своё внимание на Анну.

— Благодарю за твою доброту, — с ангельской улыбкой склонила голову Анна. — Позволь отплатить тебе столь же тёплым советом. Обратись к семме Соен. Тебе явно не хватило её уроков. Ведь помимо меня в гареме живёт избранная нашего Повелителя. Так что нас здесь даже больше.

Нина не сдержала тихого смешка. Щеки Эволь вспыхнули алым, в глазах заплясали злые огоньки. Казалось, Анна ткнула её носом в собственную оплошность. Эволь бросила короткий взгляд за спину, словно предупреждая своих приспешниц: «Не смейте смеяться!» Затем вновь повернулась к Анне и медленно провела рукой по шее, будто проверяя, на месте ли ожерелье.

— Быть любимицей у матери своего господина — великая честь, не так ли, Анна? Ой! Прости. Я и забыла, что мать твоего господина здесь — нежеланная гостья, — процедила она с гадкой улыбкой.

— Уроки Соен явно прошли мимо неё, — тихо заметила Нина.

— Будь ты хоть трижды чья‑то любимица, это не даёт тебе права так отзываться о жене Повелителя, — твёрдо, без тени улыбки, ответила Анна.

— Следи лучше за собой, — фыркнула Нина, и в её голосе звенела неприкрытая насмешка. — Просто признай, что завидуешь. Видишь это ожерелье? — Эволь с гордым жестом коснулась сверкающих камней. — Его подарила мне госпожа Бильшияр в знак своего уважения. Она, самая уважаемая женщина в гареме, высоко ценит меня.

На мгновение в зале повисла тишина. Анна и Нина переглянулись — и вдруг дружно рассмеялись. Их смех, лёгкий и звонкий, словно колокольчики, разнёсся по просторному помещению. Эволь, не ожидавшая такой реакции, вспыхнула от ярости. Её пальцы невольно сжались в кулаки, а в глазах заплясали злые огоньки.

— Да как вы… — начала она, но слова застряли в горле.

— Избранная Эволь! — резкий, как удар хлыста, голос разрезал воздух.

Девушки мгновенно вскочили со своих мест и низко склонились, почти касаясь лбами пола. В зал вошла махирад Садише — глава гарема. Её величественная фигура, облачённая в роскошные одежды, излучала непререкаемую власть. Она медленно приблизилась, окинув всех строгим взглядом, и остановилась прямо перед Эволь.

— Скажи на милость, почему, желая отдохнуть, я должна слушать твои крики, разносящиеся по всему гарему? — её голос звучал спокойно, но в нём таилась ледяная угроза. — Разве тебя не учили, что голос наложницы должен звучать тихо, как шелест воды в ручье?

В больших карих глазах Эволь мелькнул страх. Она и представить не могла, что вызовет недовольство этой женщины. Краем глаза заметив насмешливую ухмылку Нины, она почувствовала, как щёки заливает горячий стыд, смешанный с бессильной злобой.

— Прошу прощения, махирад, — едва слышно прошептала она.

Мать Повелителя не удостоила её ответом. Её взгляд переместился на Анну и Нину, и на губах вдруг расцвела тёплая, почти материнская улыбка.

— Я рада слышать ваши весёлые голоса, девочки, — произнесла она, и в этих словах явственно прозвучала насмешка над Эволь. — Как поживает мой дорогой внук, Анна?

— С ним всё хорошо, светлейшая, — почтительно ответила Анна. — Господин сейчас занят государственными делами, но непременно навестит вас, чтобы выказать своё почтение.

Садише довольно закивала головой, её глаза светились гордостью. Затем она вновь обратила взор на Эволь, и улыбка мгновенно исчезла, словно её стёрли невидимой рукой.

— С пинайта твоего господина прошло уже довольно много времени, а ты всё ещё не явилась ко мне, — каждое слово звучало как удар молота по наковальне. — Гордись, дорогая, ты первая девушка гарема, за которой я пришла сама.

Лицо Эволь покрылось красными пятнами. Она смотрела на махирад круглыми от удивления и стыда глазами, не в силах вымолвить ни слова.

— Но я ведь… — пролепетала она наконец.

— Что ты? — поторопила её Садише, приподняв бровь.

— Я навещала госпожу Бильшияр, мать моего господина, — выпалила Эволь, словно надеясь, что это оправдание смягчит гнев старейшины.

Нина не смогла сдержать себя — закатила глаза, явно считая слова Эволь верхом глупости. Анна же, напротив, почувствовала мимолетный укол сочувствия. Она помнила, как сама когда‑то попалась в похожую ловушку, наивно полагаясь на благосклонность сильных мира сего.

— Ты меня разочаровала, Эволь, — с холодным сожалением произнесла Садише, покачав головой. Не добавив больше ни слова, она развернулась и направилась к своим покоям, шелестя шёлком одеяний.

За ней, словно тень, скользнула верная Рунна. А к Эволь, багровеющей от стыда и едва сдерживающей слёзы, уже приближалась семма Соен — её лицо было искажено гневом. Девушку ждало неминуемое: повторное, куда более строгое обучение правилам жизни в гареме.

***

Анна шла по извилистым коридорам гарема, и на её губах играла едва заметная улыбка. За спиной, не отставая ни на шаг, следовали Ферухе и Чоксо. Все трое пребывали в приподнятом настроении — они возвращались с встречи, организованной изобретательной Ниной. На этой встрече Анне удалось склонить на сторону Одаша ещё одного члена совета Повелителя.

Да, сторонников Бильшияр оставалось немало, но Анна не теряла надежды. Она действовала осторожно, взвешивая каждый шаг, просчитывая ходы наперёд. Многие по‑прежнему подчинялись воле махирад, но избранная не сдавалась — она упорно прокладывала свой путь.

Мысли невольно вернулись к Садише. В последнее время их отношения складывались… странно. Глава гарема не выказывала недовольства — напротив, всегда поддерживала Анну, была к ней благосклонна. Но в её взгляде появилось нечто неуловимое. Что это — задумчивость, предвкушение или немое предупреждение? Анна не могла разгадать.

Последний раз они оставались наедине, когда Анна, следуя совету Нины, пришла просить за Сайса. С тех пор махирад больше не звала её к себе. В груди зрело тревожное предчувствие, словно на горизонте сгущались тучи.

Анна как раз проходила мимо главного зала гарема, когда до её слуха донеслись неясные голоса и суетливый шум. Она остановилась, вопросительно взглянув на Ферухе. Та лишь удивлённо пожала плечами.

Любопытство подтолкнуло Анну войти в зал.

Внутри царила суета: младшие наложницы и слуги сновали туда‑сюда, перенося ткани, цветы, вазы и множество других предметов. В углу, возлежа на мягких подушках, лениво наблюдала за происходящим избранная мензина Магнеша. После выговора от семмы Соен Эволь стала куда осмотрительнее — теперь она тщательно выбирала слова и старалась не попадаться на глаза махирад.

По другую сторону зала за суетой строго следили семма Соен и Нина. Анна направилась к подруге, оставив Чоксо и Ферухе у дверей.

— Ясного неба тебе, дорогая подруга, — протянула Нина с напускной скукой.

— Это ты ради ясного неба так изматываешь девушек с самого утра? — с улыбкой спросила Анна.

В этот момент одна из служанок не удержала вазу. Звон разлетелся по всему залу, заставляя всех вздрогнуть. Семма Соен, нахмурив брови, тут же устремилась к виновнице.

Проследив за ней, Нина обернулась к Анне:

— Не понимаю, почему я вообще должна заниматься всем этим, — недовольно проговорила она.

Пройдя к мягкому дивану, Нина с тяжким вздохом опустилась на подушки, словно каждая складка её одеяний давила на плечи грузом нежеланных обязанностей. Анна присела рядом — осторожно, едва касаясь края сиденья, будто боялась нарушить хрупкое равновесие этого мгновения.

— Махирад приказала нам с Соен навести здесь порядок, — наконец произнесла Нина, и в её голосе сквозила неприкрытая досада.

— И зачем? — тихо спросила Анна, не отрывая взгляда от сцены в глубине зала: девушка, разбившая вазу, с трепетом собирала осколки под пристальным, как остриё клинка, взглядом семмы Соен.

— Вопросы, вопросы, вопросы… и ни одного ответа, — фыркнула Нина, а затем резко вскинула голову, прикрикнув на двух служанок, едва не сорвавших штору. — Словно мы куклы, которых дёргают за ниточки!

Анну окутало смутное беспокойство. Странности в поведении Садише она начала замечать сразу после того, как Одаш покинул дворец. Совсем недавно, по велению Повелителя, старший мензин отбыл в Хорту. Назревал конфликт — на этот раз из‑за торговых разногласий, и Джихиньяр велел сыну уладить дело.

«Очередная проверка», — мысленно вздохнула Анна. Она не сомневалась: за этим стоял замысел Бильшияр. Наверняка Повелитель рассчитывал, что Одаш не справится.

Поначалу Анна тревожилась за него. Прежде он всегда делился с ней мыслями, обсуждал планы, искал совета. И она, опираясь на скудный опыт, приобретённый в отчем доме, изо всех сил старалась помочь. Там, в Хорте, Одаш останется один на один с трудностями…

Но, наблюдая, как с каждым днём он становится твёрже, увереннее, Анна успокоилась. Он всё сможет. А если нет — это станет уроком. И они вместе преодолеют последствия.

До возвращения наследника оставалось две недели. И вдруг Анна с удивлением осознала: она скучает. В душе расцветали странные, неуловимые чувства. Не любовь — о нет. После той боли, что принесла первая любовь, Анна зареклась испытывать подобное. Но Одаш Баладжар занял в её сердце особое место.

Она понимала: использует его ради своих целей. И всё же сопротивляться его доброте, его тёплой, почти детской доверчивости было невыносимо трудно.

В этот миг двери главного зала распахнулись, впуская Бильшияр и её дочь. Бросив на Анну взгляд, полный ледяного презрения, они направились к Эволь, которая тут же оживилась, словно цветок под лучами солнца.

После отправки Одаша в Хорту Бильшияр держалась тихо. Да и Тамиша, к удивлению многих, перестала преследовать старшего брата, утопая в своих неразделённых чувствах. К добру ли это? Время покажет.

Вечером в зал вошла сама махирад Садише. Медленно обойдя помещение, она сдержанно поблагодарила всех за труды — и тут же поспешила уйти, едва Рунна шепнула ей что‑то на ухо.

Уходя, старая женщина бросила на Анну быстрый взгляд. От него по спине девушки пробежал неприятный холодок. В этом взгляде таилось нечто… невысказанное. Нечто, отчего сердце сжалось в тревожном предчувствии.

Чуть позже Анна получила записку от айшира Анаташа: «Примите мои искренние поздравления».

Она нахмурилась, сжимая листок в пальцах. Что это может значить?

Ответ пришёл неожиданно.

В покои Анны вихрем ворвалась взволнованная Нина. Её обычно невозмутимое лицо пылало, а дыхание сбивалось от спешки.

— Что случилось? — встрепенулась Анна, мгновенно почувствовав недоброе.

— Во дворец прибыла Танги Нын, дочь наместника провинции Градеж, — выпалила Нина, и в её взгляде мелькнула тень вины. — Махирад приказала мне подготовить её к свадьбе… с мензином Одашем.

На миг время словно остановилось. Анна замерла, пытаясь осмыслить услышанное. Неужели она действительно это сказала? Но виноватый взгляд Нины не оставлял сомнений — это не шутка и не ошибка.

Резко выдохнув, Анна поднялась на ноги. В голове словно щёлкнул невидимый замок, соединяя разрозненные фрагменты в единую картину. Вот оно что… Теперь всё становилось ясно.

Вот с чем поздравлял её советник.

Вот для чего затевалась эта уборка.

Вот почему махирад бросала на неё те странные взгляды.

Старуха решила избавиться от неё. Анна выполнила свою роль — помогла Одашу заявить о себе, привлечь внимание. Теперь она стала не нужна. На смену ей пришла новая игрушка — родовитая, послушная, полностью подвластная воле махирад.

Уперевшись ладонями в прохладный подоконник, Анна вдруг рассмеялась. Звук её смеха, резкий и непривычный, заставил Нину вздрогнуть.

— Ты в порядке? — с тревогой спросила она, подходя ближе.

Нина и сама не ожидала такого поворота. Ни единого намёка, ни единого слова… Возможно, видя, как тесно она общается с Анной, махирад начала что‑то подозревать. И теперь доверяла ей меньше. Это было опасно.

— Вот значит, что ты задумала, — тихо произнесла Анна, глядя в окно, но видя перед собой лишь холодный расчётливый взгляд Садише. — Убрать меня от Одаша таким способом…

— Что ты будешь делать? — осторожно спросила Нина, коснувшись её плеча.

Анна медленно повернулась. В её глазах горел огонь, которого раньше подруга не видела.

— Всё то же, — твёрдо ответила она. — Если Садише думает, что сможет вот так просто разрушить то, что между нами с Одашем, она глубоко ошибается. Я покажу ей, что от меня так легко не избавишься.

***

Садише Баладжар наблюдала за Танги с удовлетворённой улыбкой. Девушка стояла у зеркала, примеряя роскошные одеяния, и каждое её движение излучало благородство и достоинство.

Да, брат порой бывает недальновидным, но в этот раз справился на славу, — мысленно отметила Садише.

Дочь наместника процветающей провинции — идеальная кандидатура на роль жены наследника престола. Воспитанная, умная, образованная, красивая… Она без труда затмит ту синеглазую рабыню и привлечёт внимание Одаша.

Улыбка не сходила с лица махирад. Она уже представляла, как изменится выражение лица Анны, когда та услышит о скорой свадьбе. Этот момент будет сладок…

Глава 7

— Вам необходимо пересмотреть договор, — произнесла Анна спокойно, почти безмятежно, но в её голосе звучала та непреклонная уверенность, что не оставляла места для споров.

— Да что с ним не так?! — вспыхнул господин Бенеш, сжимая в пухлых пальцах несчастный пергамент так, что края его затрещали.

Тучный, с блестящей от пота лысиной, он выглядел одновременно растерянным и раздосадованным. По рекомендации своего старого знакомого, айшира Анаташа, он обратился к избранной старшего мензина за помощью. Бенеш торговал специями — дело, казалось бы, налаженное, прибыльное. Недавно он заключил договор с гильдией торговцев в Хорте. Всё устраивало обе стороны… пока прибыль вдруг не испарилась, словно утренний туман.

Айшир Анаташ, зная, что наложница помогает своему господину с делами — а Одаш как раз занимался торговыми соглашениями между странами, — свел их вместе. «Они помогут друг другу», — сказал он.

— Математика, господин Бенеш, всего лишь математика, — с лёгкой улыбкой ответила Анна. — Сколько людей у вас работает на полях?

— Сотня рабов, пятьдесят надсмотрщиков, двадцать перевозчиков, — гордо выпалил мужчина, словно перечислял сокровища.

— Рабы получают деньги за работу? — последовал следующий вопрос.

— Это же всего лишь рабы! Им платят едой и кровом. Надсмотрщики получают пять эней в месяц, — фыркнул Бенеш, будто удивляясь самой мысли о жалованье для невольников.

Анна аккуратно зафиксировала цифры на листе. Её перо скользило по пергаменту с почти гипнотической точностью.

— Хорошо. Какой урожай вы собираете в год?

— Примерно тысяча гуанов.

— А по какой цене продаёте?

— Эней за один оман, — быстро ответил мужчина, с интересом наблюдая, как стремительно рождаются строки под пером Анны.

— Сколько эней уходит на транспортировку товара? — подняла она взгляд, и в её глазах мелькнул холодный расчёт.

— Если до самой Хорты, с учётом аренды корабля, то десять эней за один гуан товара, — вздохнул Бенеш, наконец осознавая масштаб проблемы.

Анна кивнула и вновь погрузилась в вычисления. Прошло не более четверти часа, прежде чем она с мягкой улыбкой протянула ему пергамент, испещрённый аккуратными колонками цифр.

— Вот, господин Бенеш, — сказала она. — Ваши расходы в полтора раза превышают доход. Поэтому я советую пересмотреть договор и обсудить с другой стороной способ и цену транспортировки товара.

Бенеш вчитался в стройные ряды чисел. Его брови, густые и кустистые, медленно ползли вверх, а затем сошлись в угрюмую складку. Внезапно он вскочил и зашагал по комнате, бормоча что‑то себе под нос. Его тень металась по стенам, словно пытаясь убежать от неумолимой правды, заключённой в этих цифрах.

Анна наблюдала за ним с безмятежным спокойствием. За её спиной едва слышно хмыкнул Чоксо. Вакхалийцу этот маленький, круглый мужчина напоминал недотёпу из дворцовой челяди — такой же суетной и одновременно нелепый.

Наконец Бенеш остановился и резко обернулся к Анне. В его глазах теперь светилось не раздражение, а искреннее восхищение.

— Айшир Анаташ ни словом не соврал о вашем уме, госпожа. Примите мою искреннюю благодарность, — он склонился в почтительном поклоне. — Чем я могу отплатить?

— Вашего слова будет достаточно, — снова улыбнулась Анна, и в этой улыбке не было ни тени высокомерия, лишь спокойная уверенность.

На лице Бенеша промелькнуло удивление, тут же сменившееся одобрением и лукавым блеском. Ещё раз похвалив проницательность Анны, он первым покинул помещение, унося с собой пергамент, который, казалось, перевернул его мир.

— Этот человек мало похож на важного господина, — заметил Чоксо, глядя ему вслед.

— Этого человека уважают, к нему прислушиваются все торговцы в столице. Он один из старейшин торговой гильдии, — пояснила Анна, поднимаясь с кресла. Её голос звучал ровно, но в глазах читалась усталость. — Возвращаемся.

Она едва успела сделать пару шагов, как мир перед ней вдруг потемнел, а земля словно разверзлась под ногами. Если бы не молниеносная реакция Чоксо, Анна непременно оказалась бы на полу.

— Что с тобой?! — вскричала Ферухе, бросаясь к ней.

— Ничего страшного, — выдохнула Анна, когда пелена перед глазами понемногу рассеялась. — Это из‑за жары. Спасибо, Чоксо.

Вакхалиец не спешил отпускать её. Его хмурый взгляд скользил по бледному лицу госпожи, словно пытаясь прочесть скрытые симптомы недуга. Она и так слишком хрупка, — пронеслось у него в голове. Ест мало, спит урывками, а всё время проводит в бегах — на встречах, переговорах, изо всех сил стараясь помочь своему господину.

Убедившись, что Анна снова твёрдо стоит на ногах, Чоксо отступил, но остался рядом — на расстоянии вытянутой руки, готовый в любой миг подхватить её снова.

Вопреки первоначальному замыслу направиться в главный зал гарема, Анна повернула к своим покоям. Её состояние всё ещё оставляло желать лучшего: пропущенный завтрак и палящее солнце оказались для её организма злым сочетанием.

— Я схожу к лекарям за лекарством, — сказала Ферухе. — И заодно загляну к Сайсу. Благодаря Нине он проводит там пару дней в неделю, обучается лекарскому делу.

Едва Анна переступила порог своих покоев, двери снова распахнулись — и на пороге возник мензин Одаш.

— Сердце моё! — выдохнул он, в одно мгновение преодолев расстояние между ними и заключив девушку в крепкие объятия.

Анна замерла — а затем рассмеялась от неожиданной радости. Вдыхая родной запах его кожи, смешанный с ароматами солнца и моря, она вдруг ощутила, как слабость отступает, а на душе становится светло и тепло. Он только что вернулся — и сразу пришёл ко мне, — подумала она с нежностью.

— Любовь моя, моя Анна, — шептал Одаш, осыпая её лицо лёгкими, как пёрышки, поцелуями.

— Господин, вы вернулись, — с искренней улыбкой произнесла Анна, глядя ему в глаза. В них отражалось всё, что она не могла сказать словами.

— Я считал дни и ночи до нашей встречи, — признался он. — Ни на минуту из моей головы не выходил твой образ. А ты? Ты скучала по мне?

— Конечно, господин мой, — ответила Анна и сама потянулась к его губам.

***

Чуть позже они лежали в постели, и Одаш нежно перебирал её волосы, пропуская сквозь пальцы шёлковые пряди.

— Я чуть с ума не сошёл, — тихо признался он. — Мне тебя не хватало.

Анна прижалась к его плечу, вслушиваясь в мерный стук его сердца. В этот миг мир сузился до тепла его рук, до запаха его кожи, до тихого шёпота ночи. Но где‑то на краю сознания тлел тревожный огонёк.

— Господин мой, но ведь однажды вам придётся меня отпустить, — прошептала она едва слышно.

Она почувствовала, как мгновенно напряглось тело мужчины — словно каменная глыба под тонкой тканью одежды. Он приподнялся на локтях, нависая над ней грозной, несокрушимой скалой. Брови его сошлись в одну жёсткую линию, а взгляд, лихорадочный и беспокойный, метался по её лицу, будто искал там ответ на невысказанный вопрос.

— Что ты такое говоришь? — голос его прозвучал глухо, почти угрожающе.

Анна не отвела глаз. Спокойно, с тихой печалью во взгляде, она повторила:

— Рано или поздно вы женитесь. Не думаю, что ваша жена так просто примет ваши чувства ко мне.

На мгновение в комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь их прерывистым дыханием. А затем Одаш вдруг расслабился. На его лице расцвела тёплая, почти детская улыбка. Он нежно поцеловал её в кончик носа и опустился обратно, прижав её к себе ещё крепче — так, словно боялся, что она растворится в воздухе.

— Любовь моя, — прошептал он, уткнувшись в её волосы, — я женюсь только на тебе.

Анна ничего не ответила. Слова были излишни. Всё, что ей нужно было услышать, уже прозвучало — тихо, но твёрдо, как клятва, высеченная в камне.

***

Повелитель Джихиньяр в очередной раз пробежал глазами по строкам договора. Бумага в его руках казалась невесомой, но значение её было огромно. Он медленно поднял взгляд на наследника, и в глубине его зрачков мелькнуло нечто, похожее на одобрение.

За два года с момента возвращения Одаша в столицу трясущийся, неуверенный юноша превратился в мужчину — собранного, целеустремлённого, проницательного. Теперь перед ним стоял не робкий отпрыск, а будущий правитель: сильный, расчётливый, умеющий держать себя в руках.

«Возможно, оставить его наследником — не худшее решение», — пронеслось в мыслях Джихиньяра. Но вслух он этого не скажет. Особенно Бильшияр.

Их любимый сын отдалился. Уже почти год он живёт вдали от столицы, изредка напоминая о себе короткими, сухими письмами. Бильшияр терзалась горечью и разочарованием, а утешением ей служила лишь Тамиша, неизменно находившаяся рядом.

— Что ж, — произнёс Повелитель, откладывая документ. Голос его звучал ровно, без тени эмоций. — Этот договор — лучшее доказательство того, что ты справился с задачей, сын мой.

Одаш не дрогнул. Ни единый мускул на его лице не выдал бури, бушующей внутри. Сын мой. Впервые отец назвал его так — не «наследник», не «мензин», а просто «сын».

— Благодарю за оказанную честь, Повелитель, — склонил голову Одаш, сохраняя безупречную выправку.

Джихиньяр передал договор секретарю и снова устремил взгляд на старшего сына. Высокий, статный, с гордой осанкой — он был куда больше похож на отца, чем младший отпрыск.

— Ни для кого не секрет, что моему сыну Одашу исполнилось двадцать три года, — провозгласил Повелитель, обводя взглядом советников. В зале повисла напряжённая тишина. — Мензин достиг возраста, когда подобает связать себя узами брака. Моя мать, махирад Садише, выбрала девушку. Я дал своё согласие.

Он сделал паузу, позволяя словам осесть в сознании присутствующих, а затем произнёс чётко и веско:

— Одаш, ты женишься на дочери наместника Нын — Танги Нын.

Повелитель Джихиньяр молча наблюдал за советом — за игрой лиц, за едва уловимыми жестами, за тем, как напряжённо переглядываются сановники. Мнения разделились, словно река, встретившая на пути скалистый порог.

Сторонники Садише сдержанно кивали, их взгляды светились одобрением. Те, кто держался ближе к Бильшияр, хмурились, сжимая кулаки под складками одеяний. Но больше всего удивляло иное: среди советников нашлась и третья категория — те, кто уже делал ставки. Тихо, незаметно, но уверенно они оценивали шансы будущего Повелителя и его избранной, словно игроки, просчитывающие ходы в сложной партии.

— Нет, — раздался вдруг твёрдый, как клинок, голос Одаша.

Ещё два года назад он ни за что не осмелился бы перечить отцу — Повелителю, чей взгляд мог заставить дрожать даже самых отважных. Но теперь в его осанке, в повороте головы, в спокойном взгляде читалась непоколебимая уверенность.

— Повтори, — прогремел Джихиньяр, и в его голосе зазвучала грозовая мощь.

— Я не женюсь на этой девушке, — чётко, без тени сомнения произнёс Одаш.

— Да как ты смеешь…

— Моей женой станет только моя избранная.

Повелитель впился в сына взглядом, где ярость мешалась с изумлением. Внутри него бушевал пожар — но где‑то в глубине, за стеной гнева, тлела искра гордости. Он осмелился. Он сказал это вслух.

— Смею заявить, что это невозможно, — раздался вкрадчивый голос. Одаш обернулся: перед ним стоял брат Садише, его лицо было бесстрастно, а тон — холодно‑рассудочен. — Избранная Анна — всего лишь рабыня, переданная в гарем в качестве дара. Рабыня не может стать женой члена правящей семьи — таков незыблемый закон этого места.

Он сделал паузу, позволяя словам осесть в сознании присутствующих, а затем продолжил:

— Девица Танги Нын — благородных кровей. Её род издавна верен Повелителю и всегда служил во славу страны.

— Я своего решения не изменю, — холодно отрезал Одаш, глядя прямо в глаза советнику. Тот невольно дёрнулся — столь твёрдым и непреклонным был взгляд наследника.

Зал взорвался спорами. Голоса сливались в гул, кто‑то кричал, кто‑то шептал, кто‑то резко жестикулировал. Но Одаш стоял неподвижно, словно скала среди бушующего моря. Его молчание было громче любых слов: он не отступится.

***

В то время как в зале совета кипели страсти, в гареме по приказу махирад Садише всех собрали в главном зале.

Анна стояла в тени колонн, чувствуя, как головокружение снова накатывает волной. Уже несколько дней её мутило, и она невольно задавалась вопросом: не отравили ли её?

Вокруг перешёптывались, гадая, по какому поводу их созвали. Девушки вытягивали шеи, пытаясь разглядеть балкон, где должна была появиться мать Повелителя. Воздух в зале был густым от духоты и напряжения. Анна сглотнула — к горлу подкатывала тошнота.

Наконец на балконе возникла Садише. За её спиной — Рунна и Нина. В зале мгновенно наступила тишина. Все склонились в почтительном поклоне.

Махирад положила руки на перила, медленно обвела взглядом зал — будто проверяла, все ли явились по её зову.

— Я собрала вас, чтобы огласить радостную весть, — произнесла она, выдерживая паузу, чтобы каждый проникся моментом. — Наследник Повелителя, мензин Одаш Баладжар, через десять дней заключит брак.

Её взгляд скользнул по залу — и безошибочно нашёл Анну. Несмотря на то, что девушка старалась укрыться за спинами других, Садише увидела её. На губах махирад расцвела улыбка — холодная, торжествующая.

— Женой наследника станет госпожа Танги Нын, дочь наместника провинции Градеж.

И тут на балкон вышла сама виновница торжества.

Анна впервые видела её.

Танги Нын оказалась полной противоположностью ей самой: высокая, с длинными чёрными волосами, с чёткими, будто высеченными из мрамора чертами лица. Каждый её жест, осанка, взгляд — всё кричало о благородстве крови. Она осматривала зал с холодным достоинством, словно уже видела себя хозяйкой этих стен.

Садише продолжала говорить о предстоящем торжестве, но Танги Нын не слушала. Её взгляд скользил по покоям гарема — и в нём читалось не восхищение, а расчёт. Она уже видит себя здесь. Она уже чувствует власть.

Анна хмыкнула. Эта девушка не так проста, как хочет казаться.

***

Махирад распорядилась подготовить зал для церемоний — для торжественного представления невесты жениху.

Повелитель восседал во главе стола. По правую руку от него — Садише, по левую — Бильшияр. Для такого события следовало бы пригласить и мать Одаша, но Джихиньяр не дал разрешения вывести её из дальнего храма.

Рядом с Бильшияр сидела Тамиша — её глаза были заплаканы, а взгляд блуждал где‑то вдали. Чуть поодаль, неспешно попивая вино, расположился Магнеш, который неожиданно вернулся в столицу. Он игнорировал свою избранную, бросая задумчивые взгляды на Анну. Ей казалось, что он — единственный, кроме Садише, кто искренне наслаждался происходящим.

Вся семья Повелителя была в сборе.

Анне вовсе не обязательно было присутствовать на этом торжественном представлении. Но Нина передала ей прямой, не допускающий возражений приказ махирад Садише: избранная, как часть семьи, обязана быть здесь.

«Часть семьи…» — мысленно усмехнулась Анна. Нет, это не ради чести рода. Садише жаждала иного — увидеть её поражение, ощутить сладость триумфа, глядя, как рушатся надежды той, кого она давно считала соперницей.

Сама же Анна давно перестала придавать значение замыслам махирад. Её куда больше тревожило собственное состояние: к вечеру головокружение и тошнота вернулись с новой силой. Она уже подумывала отправиться к лекарям — или хотя бы поговорить с Сайсом. Подозрения об отравлении крепли с каждым часом.

Напротив семьи Повелителя стояла Танги Нын — в изысканно вышитом платье, с традиционной вуалью на голове. Махирад Садише не уставала расхваливать девушку перед Джихиньяром и Бильшияр. Каждое её слово звучало как гимн: Танги — идеальная супруга для Одаша, воплощение добродетели, ума и благородства.

Повелитель и его наложница задавали вопросы — и девушка отвечала мелодичным, почти певучим голосом. Анна не могла не признать: Танги держалась безупречно. Но в душе не верила ни единому её жесту, ни единому слову. Она уже имела честь познакомиться с истинной сутью этой «невесты».

Несколько дней назад Танги Нын поджидала Анну у дверей её покоев.

— Да хранит вас свет, — вежливо произнесла она, склонив голову.

Анна, не желая демонстрировать слабость, пригласила её в гостиную. Танги неспешно оглядела помещение — внимательно, цепко, будто оценивала не убранство, а саму хозяйку. Затем, с милой улыбкой, произнесла то, ради чего пришла:

— Я знаю, что мой наречённый испытывает к тебе нежные чувства. Знаю, что он полностью подвластен твоим словам. Но… Я не потерплю этого. Мой муж должен быть верен мне и только мне, а не какой‑то там рабыне с рынка.

— Странно это слышать от той, кто в скором времени станет частью гарема, — с холодной иронией ответила Анна, едва приподняв бровь.

Танги проигнорировала её слова, продолжая, будто не слыша:

— Поскольку в своё время ты оказала моему супругу помощь, я в благодарность дам совет: уйди сама. Иначе тебя уберу я. Все, кто стоял на моём пути, нынче остались лишь в истории.

Она медленно окинула Анну взглядом — от кончиков пальцев до корней волос — и, не дожидаясь ответа, развернулась и вышла.

Ферухе, ставшая свидетельницей этой сцены, лишь хватала ртом воздух, не находя слов от возмущения.

И вот теперь, глядя на эту кроткую, улыбчивую девушку, Анна с мрачным удовлетворением думала: Садише даже не представляет, какую змею пригрела у груди.

В этот момент слуга громко объявил о прибытии мензина Одаша.

Он вошёл в зал без тени улыбки. Спина прямая, губы плотно сжаты, взгляд — холодный, как лезвие. Склонившись перед Повелителем и махирад, он замер напротив Танги Нын.

— Мензин, позвольте представить вашу наречённую — девицу из рода Нын, госпожу Танги, — радостно пропела Садише, словно вручала драгоценный дар.

С поистине королевской грацией Танги склонилась перед Одашем. Даже сквозь вуаль Анна чувствовала: на её губах играла улыбка — уверенная, торжествующая.

— Для меня великая честь стать вашей наречённой, мензин. Моё сердце, душа и тело навеки будут принадлежать вам, — произнесла она ритуальные слова и опустилась перед ним на колени.

По традиции он должен был снять с её головы покров — знак принятия клятвы.

Но Одаш, будто не замечая ни правил, ни напряжённого молчания, ни вскинувшейся со своего места махирад, ни гневного взгляда Повелителя, молча прошёл мимо Танги.

Анна замерла, широко раскрыв глаза, когда он приблизился к ней.

Не говоря ни слова, он взял её за руку.

И вместе с ней направился к выходу из зала.

— Мой господин? — тихо, почти шёпотом позвала Анна.

— Мензин! — раздался возглас Садише.

— Одаш! — голос Повелителя прогремел, как удар молота.

— Да как ты… — начала Бильшияр, но её слова потонули в нарастающем шуме зала.

Одаш шёл, не слушая никого. Ни окриков, ни шёпота, ни грозного взгляда Повелителя — ничто не могло остановить его. Он твёрдо вышагивал прочь из зала, уводя за собой Анну, и в каждом его движении читалась непоколебимая решимость.

Так он показал всем: среди множества лиц, титулов и ожиданий он выбрал её. Свою избранную. Плевал он на слова отца, на волю бабушки, на вековые устои — от своего решения не отступится.

А позади, на холодном мраморном полу, осталась Танги Нын.

На коленях.

Одна.

С вуалью на голове — не как знак грядущего брака, а как печать отвержения.

***

— Господин мой, так ведь нельзя… — тихо, почти беззвучно пыталась вразумить его Анна.

Но Одаш не слышал. Его шаги были твёрдыми, челюсть сжата, взгляд устремлён вперёд. Он шёл сквозь шепоты, сквозь осуждающие взгляды, сквозь невидимые стены условностей — и ни один мускул на его лице не дрогнул.

Анна не понимала этого упрямства. Можно было иначе. Тише. Осторожнее. Но он выбрал путь, где не было полутонов — только чёрное и белое, только «да» и «нет».

К её удивлению, Одаш привёл её в сад.

Он остановился. Отпустил её руку. Повернулся к ней спиной.

Анна огляделась. Они стояли неподалёку от купален гарема. Вечер окутал всё мягким сумраком. Где‑то вдали шумел город, но здесь, среди деревьев, царила тишина, нарушаемая лишь шелестом листвы и пением ночных птиц.

— На этом самом месте я впервые услышал твой голос, — тихо произнёс Одаш, не оборачиваясь. — С того самого мгновения я был покорен. Покорен той ночной феей. Влюблён в неё. Я полюбил тебя, Анна, ещё до нашей встречи.

Он обернулся.

В его глазах не было ни тени сомнения — только чистая, обнажённая искренность.

Анна на миг растерялась. Сердце сжалось, а в горле встал ком.

— Но, господин… я ведь всего лишь рабыня… — прошептала она.

— Для меня ты — целый мир. Вся моя жизнь. До встречи с тобой я не жил, а существовал, — он шагнул ближе, осторожно, с почти благоговейной нежностью взял её за подбородок, вглядываясь в глаза. — И если я женюсь, то только на тебе. Я сделаю для этого всё. Сделаю так, чтобы ты стала повелительницей этих земель.

***

Анна шла к своим покоям, всё ещё оглушённая его словами.

Её схватили внезапно.

Сильные руки рванули назад, больно впились в запястья. Она даже не успела вскрикнуть — её уже тащили куда‑то в темноту.

Девушка сразу поняла, кто жаждет этой встречи.

Но привели её не в покои махирад, как Анна ожидала, а на задний двор — туда, где под сенью деревьев не было свидетелей. Только тени, только шорох листвы, только холодный взгляд Садише, готовой карать.

Анну силой поставили на колени.

Резкий удар обжег левую щеку. Рука у матери Повелителя оказалась тяжёлой.

— Да как ты посмела, наглая девка, опозорить госпожу?! — взвизгнула та, что ещё недавно улыбалась ей, называла «избранной», ласкала взглядом.

Анна с горечью подумала: ничего в этой жизни не меняется.

Ты важна, пока нужна. Но стоит достичь цели — и тебя выбросят, как ненужную игрушку.

Садише сама привела меня в покои внука. Сама дала надежду. А теперь…

— Я никого не унижала, махирад, — тихо, но твёрдо произнесла Анна, поднимая взгляд. — Это было решение моего господина. Разве я, простая рабыня, имею право пойти против его воли? — её глаза встретились с глазами старой женщины, и та невольно отшатнулась. — Возможно, прежде чем делать нечто подобное, следовало спросить самого мензина?

— Да как ты…

— Госпожа! — вскрикнула Нина, бросаясь вперёд, не дав Садише ударить снова.

Всё это время наложница стояла позади махирад рядом с Рунной. Она старалась сохранять бесстрастное выражение лица, но в её взгляде мелькнула неподдельная тревога.

— Мензину не понравится разбитое лицо избранной, — твёрдо произнесла Нина, шагнув вперёд. В её голосе звучала не мольба, а холодная уверенность. — А вы ведь не хотите испортить отношения с внуком ещё больше?

Садише резко обернулась, сверкнув глазами. Её пальцы дрогнули, но рука, занесённая для нового удара, медленно опустилась. Нина едва заметно выдохнула, стараясь не выдать облегчения.

Старая махирад подняла взгляд к небу. Над ними, бесстрастные и холодные, мерцали звёзды — будто насмешливые свидетели этой сцены. Она смотрела на них долго, словно искала в их свете успокоение или ответ. Затем вновь обратила взор на Анну — ту, что стояла на коленях, но держалась так, будто трон был у её ног.

— Скажи, ты колдунья? — вдруг выпалила Садише, и в её голосе смешались недоверие и почти суеверный страх. — Иначе как объяснить твоё влияние? Ты точно приворожила Одаша…

Анна рассмеялась.

Смех её был горьким, звенящим, как разбитое стекло. Он разрезал напряжённую тишину, заставляя даже евнухов, державших её, невольно вздрогнуть.

— Мать Повелителя верит в сказки? — спросила она, приподняв бровь.

— Как тогда объяснить всё? — Садише шагнула ближе, её глаза пылали. — Как тебе удалось сделать из никчёмного труса того, кого мы видели сегодня? Как у тебя выходит заставлять людей делать то, что нужно тебе? Как?

Она жаждала ответа. Искренне жаждала. Ведь сама Садише добилась власти годами — хитростью, жёсткостью, неумолимой волей. А Анна… Анна совершила невозможное за считанные месяцы.

— Вы действительно хотите услышать ответ? — тихо спросила Анна.

Садише встретилась с её взглядом — и по спине пробежал холодок. Анна всё так же стояла на коленях, удерживаемая двумя евнухами. Но махирад вдруг почувствовала: это она смотрит снизу вверх. Эти синие глаза гипнотизировали, подчиняли, заставляли сомневаться в собственной правоте.

— Ничего, — произнесла Анна глубоким, почти завораживающим голосом. — Я не сделала ничего. Всё, что нужно, вы сделали сами, махирад. Своим безразличием и злобой вы с Повелителем сами создали себе врага.

— Что?! — выдохнула Садише, побледнев. — Ты…

— Что здесь происходит?

Голос младшего мензина разорвал напряжённую тишину. Никто не заметил его появления — все были поглощены словами Анны.

Садише резко обернулась. Нина и слуги склонили головы. Лишь евнухи, державшие Анну, не шелохнулись.

Магнеш стоял в начале тропы, широко расставив ноги, сжимая кулаки. Пламя факелов бросало на его лицо причудливые тени, делая черты резче, взгляд — опаснее.

— Внук мой, вам не о чем беспокоиться. Это внутренние дела гарема, — холодно отчеканила Садише.

— Внутренние правила гарема гласят, что избранные мензина — неприкосновенны, — голос Магнеша звучал ровно, но в нём таилась угроза. — Применять телесные наказания к избранной имеет право только её господин. Мой брат в курсе происходящего?

— Вы забываетесь, — резко бросила махирад.

Магнеш шагнул ближе. Теперь он стоял прямо перед ней, глядя в глаза без тени страха.

— Я — нет. А вот вы забываетесь, махирад Садише. Нарушаете собственноручно введённые правила. Молитесь самому Рохану, чтобы брат не узнал об этом инциденте.

Не добавив больше ни слова, он подошёл к Анне.

Евнухи отступили под его тяжёлым взглядом. Анна попыталась встать, но мир перед глазами вдруг закружился. Она пошатнулась — и тут же оказалась в крепких руках Магнеша.

Он поднял её без усилий, будто она была не тяжелее пуха. На мгновение их взгляды встретились — и в его глазах Анна увидела не жалость, а понимание.

Бросив последний, ледяной взгляд на Садише, младший мензин развернулся и ушёл, унося Анну прочь от теней и гнева старой женщины.

***

Садише долго смотрела вслед уходящему внуку — взглядом глубоким, задумчивым, будто пыталась прочесть в его фигуре нечто большее, чем просто силуэт. В этом взгляде смешались раздражение, расчёт и… едва уловимая догадка?

За её спиной Нина нервно прикусывала губу. Она уже поняла, что именно задумала махирад. И от этой догадки по спине пробегал холодок.

***

Магнеш донёс Анну прямо до её покоев.

Дверь распахнулась — на пороге стояла Ферухе. Её глаза расширились от тревоги, но, увидев госпожу в руках младшего мензина, она лишь судорожно вздохнула и поспешно отступила, пропуская их внутрь.

— А где все? — едва оказавшись на ногах, спросила Анна.

— Чоксо и Сайс пошли на ваши поиски, — тут же выпалила Ферухе, суетясь вокруг, словно птица, пытающаяся укрыть птенца.

— Ясно. Спасибо, Феру, можешь быть свободна.

— Но… — Ферухе замерла, бросив тревожный взгляд на Магнеша, который по‑прежнему стоял рядом с Анной.

Тот лишь улыбнулся — мягко, почти ласково:

— Не волнуйся. Твоей госпоже ничего не грозит. Я уйду сразу же, как только пожелаю ей приятных слов.

— Я подожду за дверью, — решительно заявила служанка и вышла, оставив дверь чуть приоткрытой — ровно настолько, чтобы слышать, что происходит внутри.

Анна и Магнеш молча проследили за ней, но ни один не произнёс ни слова. Забота Ферухе была трогательной — и немного смешной в своей наивной решимости защитить госпожу.

Тишина повисла между ними, густая, почти осязаемая. Они всё ещё стояли посреди гостиной — два человека, чьи судьбы переплелись в этом дворце, полном интриг и тайных замыслов.

— Что там произошло? — наконец нарушил молчание Магнеш. Его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась напряжённая внимательность.

— Махирад Садише не понравилась выходка мензина Одаша, — тихо ответила Анна. — Она считает, что всему виной именно я.

— Да, брат поступил довольно глупо, — кивнул Магнеш, и в его глазах мелькнула тень досады. — Он должен был подумать, прежде чем так дерзко выступать против махирад и Повелителя. Должен был понять, что это заденет тебя.

— Я пыталась объяснить, что он совершил ошибку, — неожиданно для самой себя призналась Анна. — Но господин не слушает меня.

Магнеш посмотрел на неё — долго, внимательно, словно пытаясь разглядеть что‑то за маской спокойствия.

— Вероятно, он хочет, чтобы его женой стала ты. Ведь так?

Анна молча кивнула. Внутри неё всё ещё бушевала буря — смесь страха, растерянности и странного, необъяснимого тепла, которое зарождалось при мысли о том, что Одаш готов пойти на всё ради неё.

Они стояли друг напротив друга, и между ними словно протянулась невидимая нить — тонкая, но прочная.

— Я его понимаю, — вдруг тихо произнёс Магнеш, не отводя взгляда. — Если понадобится помощь, обращайся.

Он не ждал ответа. Не ждал благодарности. Просто произнёс это — как данность, как обещание, которое не требует подтверждения.

И, не говоря больше ни слова, Магнеш развернулся и вышел, оставив Анну одну с её мыслями, сомнениями и тихим, нарастающим чувством, что всё только начинается.

Глава 8

Следующая неделя тянулась монотонно, будто застывшая в ожидании. Для Анны это время стало тем самым затишьем перед бурей — тихим, обманчивым, пронизанным невидимым напряжением. Она знала: ни Танги, ни Повелитель, ни Садише не оставят всё как есть. Но дни шли, а ничего не происходило.

Единственным событием, выбивавшимся из серой череды, стал приезд наместника Нына — отца Танги. Он явился во дворец с твёрдым намерением заставить Одаша ответить за позор дочери. Однако Садише, словно искусная кукловодша, сумела успокоить разгневанного вельможу и отправить его восвояси. Что она ему сказала — осталось тайной. Но результат был налицо: наместник уехал, не добившись расплаты.

Однажды Анна столкнулась с Танги в одном из переходов гарема.

Та окинула её медленным, пронизывающим взглядом — от кончиков пальцев до корней волос — и презрительно фыркнула.

— Ты рано радуешься, — процедила она.

Анна лишь удивлённо приподняла бровь.

— Я не понимаю, о чём речь, госпожа, — ответила она спокойно, без тени волнения.

— Не нужно притворяться и играть в невинность, — зло зашипела Танги, но тут же резко взяла себя в руки, растянув губы в холодной улыбке. — Но ничего. Тебе недолго осталось.

С этими словами она развернулась и ушла, оставив Анну стоять в пустом коридоре.

— Это была угроза? — шёпотом спросила Ферухе, появляясь из‑за колонны.

— Похоже на то, — коротко ответила Анна, но не стала задерживаться на этом. — Пойдём.

***

Спустя несколько дней вечером Анна направилась в купальни. День выдался на редкость тёплым, и ей захотелось пройтись по саду — вдохнуть аромат цветущих жасминов, ощутить на коже лёгкое дуновение вечернего ветра.

Она всегда старалась жить по распорядку: даже в купальни приходила в одно и то же время. Но сегодня что‑то подтолкнуло её изменить привычке.

Девушка медленно шла по извилистой тропе, пока не остановилась у самой реки. Тихая гладь воды отражала звёзды, и в этой зеркальной поверхности мир казался иным — более спокойным, более настоящим. Анна закрыла глаза, глубоко вдохнула: ночной воздух, напоённый свежестью, пьянил после жаркого дня.

— Скажи, Чоксо, — тихо произнесла она, не оборачиваясь. — Ты скучаешь по дому?

Родной иррильский язык прозвучал мягко, как шёпот листьев.

Чоксо, стоявший позади, чуть склонил голову. За два года он освоил аркахаллонский настолько, что говорил на нём почти без акцента.

— Бескрайние степи Вакхалии навсегда останутся в сердце Чоксо, — ответил он. — Но Чоксо поклялся жизнью Белой женщине. А значит, где она — там и дом.

Анна обернулась к нему и улыбнулась. Пусть он говорил это из верности клятве, она всё равно чувствовала тепло от его слов.

— Спасибо, Чоксо. Спасибо, что всегда рядом. Я не знаю, что было бы со мной, если бы тебя не было, — искренне произнесла она.

Вакхалиец не ответил. Лишь улыбнулся, склонил голову и прижал правую руку к груди — так в Вакхалии выражали глубочайшее уважение.

— Анна!

Резкий, взволнованный крик Сайса разорвал тишину.

Анна резко обернулась. Чоксо мгновенно напрягся, готовый к нападению. Сайс и Ферухе бежали к ним, их лица были искажены тревогой.

Сердце Анны сжалось.

— Что случилось? — спросила она, едва они оказались рядом.

Ферухе и Сайс переглянулись. В их глазах читалось нечто большее, чем просто волнение.

— Ты не пришла вовремя, и воду, что мы подготовили для тебя, забрали другие наложницы, пока я вышел за полотенцами, — сбивчиво начал Сайс, облизнув пересохшие губы и нервно вытирая вспотевшие ладони о штаны. — Но те девушки… те, что искупались в той воде… Они…

— Они мертвы, — глухо закончил за него Чоксо, и в его голосе не было ни тени сомнения.

Вакхалиец сразу догадался, о чём пытался рассказать парень.

Анна почувствовала, как внутри всё похолодело.

— Вода буквально разъела их плоть, — продолжил Сайс, сжимая кулаки. — Пока все пытались спасти девушек, я подошёл к воде… Там был слишком сильный запах тиссы — травы ядовитого растения. Но я не понимаю! Я не мог положить её! Я…

— Успокойся, Сайс, я тебе верю и не виню, — мгновенно откликнулась Анна, шагнув к нему. Её голос звучал твёрдо, хотя внутри бушевала паника. — Ты не сделал ничего плохого.

Мальчишку трясло — не от холода, а от шока, от осознания, что рядом с ним разверзлась бездна. Ферухе стояла рядом, бледная, с широко раскрытыми глазами, в которых читался немой ужас.

Анна знала: они невиновны. Абсолютно.

— Кто‑то отравил воду, пока вы вышли, — холодно констатировал Чоксо. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глазах вспыхнул стальной блеск. — Я разузнаю.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и стремительно направился к купальням — тень, скользнувшая в сумрак.

Ферухе схватила Анну за руку, её пальцы дрожали.

— О Рохан! Чистая случайность спасла нас… Анна, ведь тебя хотели убить!

И только теперь смысл этих слов дошёл до Анны — как удар молота, как ледяной поток, обрушившийся с гор. Реальность накрыла её лавиной: её хотели убить.

В глазах потемнело. В ушах зазвенел пронзительный шум. Ноги подкосились.

— Анна! — одновременно вскрикнули Ферухе и Сайс.

Она начала оседать — но не упала.

Из темноты метнулась могучая фигура. Он успел в последний миг, подхватив её на руки.

***

Ардэн не мог уснуть.

Ночь давила на него, как тяжёлое одеяло, не давая покоя. Он вышел из своих покоев, двинулся вдоль реки — туда, где вода, мерцая в лунном свете, словно звала его к себе.

Он шёл неспешно, вслушиваясь в тишину, в шелест листьев, в далёкие крики ночных птиц. И вдруг замер.

Впереди, у самой воды, стояли двое.

Анна. И её страж, Чоксо.

Они смотрели на реку — молчаливые силуэты в серебристом полумраке. Чоксо сразу заметил его, но, уловив молчаливый жест Ардэна, не подал вида.

Мужчина остановился в тени деревьев, наблюдая.

Анна заговорила — на том странном языке, который он не понимал. Чоксо отвечал ей, и в их голосах звучала теплота, доверие, близость. Ардэн знал: когда избранная мензина хотела поговорить с верным стражем без свидетелей, они переходили на этот язык. Недавно к ним присоединилась и Нина — начала учить его, впитывая каждое слово.

Ардэн молча наблюдал.

Он помнил.

Помнил всё.

Два года назад они провели вместе лишь одну ночь — но он мог воспроизвести в памяти каждый миг: прикосновение её кожи, запах её волос, звук её голоса.

Он никогда не мечтал о любви.

Его детство прошло в квартале наслаждений — там, где измена, ложь и обман были обыденностью. Где привязанность означала слабость, а любовь — неизбежную боль. Зачем? — думал он. Зачем привязываться к другому человеку? Зачем терпеть боль потери?

Так он жил двадцать четыре года.

Пока не встретил её.

Синеглазую девушку, которая сначала вызвала в нём лишь любопытство. Но даже тогда она не выходила из его головы. А та ночь…

Она изменила всё.

Стала его наваждением.

Его недостижимой мечтой.

Он смотрел на неё сейчас — на её профиль, освещённый лунным светом, на её тонкие пальцы, сжимающие край платья, — и чувствовал, как в груди разгорается огонь. Огонь, которому он не мог дать имя.

Когда Ферухе и Сайс ворвались в сад с искажёнными от тревоги лицами, Ардэн мгновенно напрягся. Он не разобрал ни слова из того, что выкрикнул мальчишка — тот говорил на незнакомом языке, резком и певучем. Лишь когда Ферухе, не совладав с волнением, перешла на аркахаллонский, смысл происходящего обрушился на него ледяной волной: покушение.

Чоксо исчез в темноте, а Анна вдруг пошатнулась.

Ардэн рванулся вперёд — и успел. Подхватил её в последний миг, прежде чем она коснулась земли. Лёгкая, как перышко, но тяжёлая от невысказанного ужаса.

— Её нужно поскорее отнести в покои, — деловито бросил Сайс, уже нащупывая пульс на её запястье.

Без слов Ардэн зашагал в указанном направлении. У входа в гарем путь им преградили евнухи — тени в длинных одеяниях, неподвижные, как статуи. Но едва их взгляды упали на безжизненно обвисшую в руках Ардэна избранную старшего мензина, они молча расступились.

Он двинулся дальше, краем глаза заметив, как один из евнухов сорвался с места и растворился в лабиринте коридоров. Наверно, спешит доложить, — мелькнуло в голове.

Ферухе вела их через полутёмные переходы, её шаги дрожали, но она не сбилась с пути. В покоях Анны Ардэн осторожно опустил её на постель — так, чтобы ни единый локон не смялся, ни единая складка одеяния не нарушила её безмятежного облика.

Сайс тут же склонился над ней, проверяя дыхание, ощупывая лоб, прислушиваясь к биению сердца. Ардэн наблюдал — сдержанно, оценивающе. В движениях мальчишки чувствовалась уверенность, в глазах — сосредоточенность. Да, он станет хорошим лекарем, — подумал воин с невольным одобрением.

Когда Ферухе вернулась с кувшином чистой воды, Сайс отвёл её в сторону. Их разговор был тихим, почти беззвучным, но по тому, как расширились глаза девушки, Ардэн понял: новости были не из лёгких. Ферухе метнула взгляд на Анну, что‑то ответила Сайсу — и вновь исчезла за дверью.

Сайс вернулся к своему делу, но то и дело бросал на Ардэна вопросительные взгляды.

Он прав, — мысленно согласился Ардэн. — Мне здесь не место.

Ради Анны. Ради её репутации. Ради того, чтобы ни единая тень не легла на её имя.

К тому же у него было другое дело. Срочно. Найти отравителя. Разобраться, кто осмелился поднять руку на избранную мензина.

— Я пришлю стражу, но ты не отходи от неё ни на шаг, — твёрдо сказал он Сайсу, уже шагая к двери.

Коридоры гарема погружались в сумрак. Поздний час стёр с них людские фигуры — лишь редкие отблески факелов дрожали на полированных плитах. Ардэн шагал быстро, сосредоточенно, мысленно перебирая возможные нити заговора.

И вдруг — столкновение.

Перед ним стояла Нина. За её спиной — тот самый евнух, что исчез из‑под дверей гарема. Его лицо было бледным, глаза — широко раскрытыми.

— Ардэн? — в голосе Нины звенел немой вопрос.

Она бросила взгляд на приоткрытую дверь покоев Анны, затем снова посмотрела на него. Очевидно, евнух не смог дать ей внятного ответа.

— Не отходи от избранной, — опередил он её. — На неё было покушение.

Её глаза расширились ещё больше.

— Всё хорошо, — поспешил добавить он. — Она не пострадала. Но новости подкосили её. Потеряла сознание. Я отнёс её в комнаты и уже ухожу. Можешь не волноваться — она не осталась со мной наедине. С нами всё время были Ферухе и Сайс.

С каждым его словом лицо Нины менялось: шок сменялся тревогой, тревога — решимостью. И Ардэн с облегчением отметил: в её взгляде не было ни тени подозрения, лишь искренняя забота.

Значит, теперь всё будет хорошо.

Нина привязалась к Анне. Считала её подругой. А Нина — та, кто оберегает своих до последнего, не жалея сил.

Кивнув ей, Ардэн развернулся и ушёл.

***

Нина смотрела Ардэну вслед, пока его силуэт не растворился в полумраке. Затем резко обернулась и шагнула в покои Анны.

Ей невероятно повезло, что она случайно столкнулась с тем евнухом. Он спешил доложить Садише о нарушении правил — о мужчине, вошедшем в гарем с девушкой на руках.

Махирад, и так пребывавшая в дурном расположении духа, даже не дослушала его. Отмахнулась, велев Нине разобраться с проблемой — ведь семма Соен уже ушла по поручению.

Но Нина никак не ожидала, что «проблема» окажется столь серьёзной.

Ардэн Тадж вошёл в гарем с бессознательной избранной мензина Одаша.

В её голове уже крутились планы: кого позвать, что сказать, как прикрыть Анну от возможных сплетен. Она глубоко вдохнула, собрала волю в кулак — и переступила порог комнаты, где на постели лежала девушка, ставшая ей почти сестрой.

— Дальше я разберусь сама, — твёрдо произнесла Нина, отпуская евнуха. Тот поклонился и исчез в полумраке коридора, а она решительно направилась к покоям Анны.

«Рохан действительно приглядывает за этой девчонкой», — мелькнуло в её голове.

В комнате царила напряжённая тишина. У постели Анны неподвижно стоял Сайс — молчаливый страж, застывший в тревожном ожидании.

— Что с ней? — взволнованно спросила Нина, едва переступив порог.

Сайс виновато опустил взгляд, бросив короткий взгляд на безмятежно лежащую девушку.

— Я не совсем уверен… — тихо ответил он.

В этот момент в комнату вошла Ферухе, ведя за собой лекаря — мужчину в годах, с проницательными глазами и спокойными, уверенными движениями. Ферухе тут же подошла к Нине, а Сайс метнулся к лекарю, торопливо шепча ему что‑то на ухо. Лекарь выслушал, кивнул и приступил к осмотру.

Этот лекарь служил во дворце уже много лет. Когда‑то Нина помогла ему в одном важном деле, и он остался у неё в долгу. Около полугода назад она пришла за этим долгом — но не за деньгами и не за услугами, а за тем, чтобы он взял в ученики одного смышлёного мальчишку. Лекарь, подумав, что могло быть и хуже, согласился. Так к нему попал Сайс. И к удивлению наставника, мальчик оказался необычайно талантлив — в свои пятнадцать лет он уже владел навыками начинающего лекаря.

— Может, ты и прав, — наконец произнёс лекарь, выслушав своего ученика. — Госпожа, прошу вас ненадолго покинуть комнату, чтобы я смог провести осмотр избранной.

Нина вышла, но осталась у дверей, нетерпеливо ожидая вердикта. Ферухе присоединилась к ней, коротко пересказав всё, что произошло.

Внутри комнаты лекарь открыл один из своих пузырьков и поднёс его к носу Анны. Резкий запах ударил в ноздри — девушка вздрогнула, закашляла и медленно открыла глаза.

— Госпожа Анна, вы в своих покоях, — мягко, но чётко произнёс лекарь. — Вы помните, кто я?

Анна всмотрелась в его лицо и молча кивнула. Она знала этого человека — он не раз помогал ей.

С его помощью она села, опершись на подушки, и тихо попросила воды. Ферухе мгновенно выполнила просьбу.

— Что с девушками? — первым делом спросила Анна, едва утолив жажду.

Никто не ответил.

— Когда Чоксо вернётся, пусть сразу же зайдёт ко мне, — распорядилась она.

— Да погоди ты! — не сдержалась Нина, шагнув к постели. — Не это сейчас важно. Как ты себя чувствуешь?

Анна прислушалась к себе. К её удивлению, она ощущала себя даже лучше, чем до обморока. Головокружение и тошнота исчезли, будто их и не было.

— Я чувствую себя… неплохо, — призналась она.

Лекарь удовлетворённо кивнул.

— Госпожа, испытывали ли вы в последнее время головокружение, тошноту, слабость? — спросил он, внимательно наблюдая за её реакцией.

— Именно так. Я думала, что всё из‑за жары, — ответила Анна, не решившись упомянуть свои подозрения об отравлении. Она не доверяла этому лекарю до конца, хоть он и служил им верой и правдой, да ещё и обучал Сайса.

Ферухе и Сайс переглянулись. Нина нахмурилась, но тут же удивлённо обернулась к ним. Лекарь что‑то пробормотал себе под нос — тихо, неразборчиво, но это заставило Анну напрячься. Она вопросительно посмотрела на своих людей.

— Анна… — Ферухе замялась, слегка покраснев. — У тебя уже три месяца как не было лунных дней.

Анна замерла, не сразу осознав смысл сказанного. Она была так занята, что не обращала внимания на подобные вещи. В первый год после начала цикла такое уже случалось — она не видела в этом ничего необычного.

Она всё ещё не понимала, к чему они клонят, когда лекарь поднялся со своего места и низко ей поклонился.

— Госпожа! Вы носите дитя!

***

Одаш медленно обвёл взглядом тренировочное поле. Его младший брат Магнеш был поглощён тренировочным боем — сражался на мечах с мужчиной постарше, судя по всему, одним из сыновей второго советника.

Старший мензин замер на краю площадки, колеблясь. Нужен ли этот разговор? Мысль билась в голове, но письмо, подсунутое под дверь его комнаты, не давало покоя. Оно жгло изнутри, как раскалённый уголь.

Он знал: брат влюблён в его женщину. Когда‑то это разъедало душу ревностью, но со временем чувство притупилось. Одаш любил Анну. Доверял ей безоговорочно. Она не могла его предать.

Но письмо…

«Избранная Анна и мензин Магнеш скрывают свои отношения», — гласила скупая строка.

Разум твердил: это невозможно. Но сердце, отравленное сомнением, требовало проверки.

Едва Одаш ступил на поле, бойцы замерли. Отсалютовав наследнику Повелителя, соперник Магнеша поспешно отступил, поняв, что братья желают остаться наедине.

— Не желаешь составить мне компанию, брат? — холодно произнёс Одаш, выбирая меч с настенной стойки.

Он встал напротив Магнеша. Сталь сверкнула в лучах полуденного солнца.

Мечи скрестились.

Скрестились и взгляды — два мира, две правды, две боли.

Одаш атаковал яростно, обрушивая на брата всю силу обиды и недоверия. Но Магнеш, несмотря на усталость после предыдущего боя, отбивал удары с хладнокровной точностью.

Наконец, отразив очередной выпад, Магнеш отступил на шаг.

— Что ты хочешь, брат?

— Это правда? — голос Одаша прозвучал глухо. Он бросил письмо в руки Магнеша.

Тот вонзил меч в землю, развернул лист и прочёл единственную строку. На его лице промелькнула горькая усмешка.

Провокация. Наглая, грубая провокация.

И Одаш на неё поддался.

— Ты смешон в своей ревности, Одаш. Но ещё и глуп, — тихо произнёс Магнеш. — Я бы всё отдал, чтобы она была со мной. Но она… она выбрала тебя.

Его голос дрогнул, но он продолжил:

— Я предлагал ей всё. Я готов был положить к её ногам целый мир. Но она осталась с тобой. Здесь. В этом месте, где её считают лишь вещью. Анна выбрала тебя — несмотря ни на что.

Магнеш сделал шаг вперёд, глядя прямо в глаза брату.

— Поэтому ты не должен был даже мысли допускать, что написанное там могло быть правдой. Ты не достоин её преданности.

Одаш почувствовал, как стыд обжигает изнутри. Даже Магнеш понимал: это бред. Но любовь… любовь всегда слепа.

— Я не хочу считать тебя врагом, Магнеш, — наконец произнёс он. — Ты едва ли не единственный, кто после моего возвращения в столицу относился ко мне как к человеку, а не к трусливому мусору. Но Анна… Её я никогда не отдам.

Слова прозвучали твёрдо, как клятва. Как граница, которую нельзя переступить.

Магнеш медленно кивнул. В его глазах читалась боль — но не злоба. Лишь горькое смирение.

— Понимаю, — сказал он, поднимая меч. — Тогда давай закончим этот разговор так, как подобает мужчинам.

Магнеш замер, наблюдая, как брат бросает меч к своим ногам, разворачивается и широкими шагами направляется к выходу с тренировочного поля. В груди клокотала смесь досады и… почти облегчения. Наконец‑то сказано всё.

Но едва Одаш достиг края площадки, к нему подскочили двое стражников. Их торопливые речи, сбивчивые жесты — всё это мгновенно изменило выражение лица наследника. Он схватил одного за ворот, встряхнул с такой силой, что тот едва устоял на ногах, выкрикнул что‑то резкое и, оттолкнув стража, ринулся прочь.

Магнеш, заинтригованный, подошёл к оставшимся воинам.

— Что случилось? — спросил он, стараясь сохранить спокойствие.

— В купальнях… на территории гарема… покушение на избранную наследника, — выдохнул один из стражников, опустив взгляд.

Сердце Магнеша сжалось. Не говоря ни слова, он бросился вслед за братом.

***

Анна стояла перед зеркалом, разглядывая свой живот. Отражение казалось обычным — ни тени перемен. Но Нина, Ферухе и Сайс, столпившиеся позади, тихо перешёптывались, то и дело бросая на неё взгляды, полные тёплой усмешки. Даже лекарь, обычно сдержанный, не смог сдержать лёгкой улыбки.

— Живота ещё не видно, но грудь и талия уже стали больше, — уверенно заявила Ферухе, словно врач, поставивший диагноз.

Анна лишь молча покачала головой. Беременна. Эта мысль звучала в голове, как набат, заглушая все остальные. Внутри неё росла маленькая жизнь — и это казалось невероятным. Она не чувствовала перемен, не замечала признаков, но… вот оно, подтверждение.

Даже недавняя угроза для жизни теперь казалась далёкой, незначительной. Всё отошло на второй план.

Резкий скрип дверей разорвал тишину. В комнату ворвался Одаш — запыхавшийся, с расширенными от тревоги глазами. Увидев Анну у зеркала, он замер, а затем шумно выдохнул, будто только сейчас осознал, что может дышать.

Он бросился к ней, сжал в объятиях так крепко, что она едва могла пошевелиться.

— Ты жива… О святой Рохан! Ты жива… — бормотал он, уткнувшись в её волосы.

— Всё хорошо, мензин Одаш, госпожи даже не было в купальнях, — поспешила успокоить его Ферухе, её голос звучал ровно, но в глазах читалась тревога.

— Как такое вообще могло произойти?! Кто допустил?! Кто это?! Я убью его собственными руками! — голос Одаша дрожал от ярости, кулаки сжимались, будто он уже видел перед собой виновного.

— Мензин, этим делом занялся сам господин Ардэн Тадж. Виновный будет найден и понесёт заслуженное наказание. Я лично расскажу обо всём махирад Садише, — вмешалась Нина, её тон был твёрдым, почти приказным.

— Господин, — едва слышно позвала Анна.

Одаш опустил взгляд, и в его глазах вспыхнул испуг. На её щеках блестели слёзы, катившиеся вниз, оставляя мокрые дорожки.

— Любовь моя, ты плачешь? Что случилось? Тебе больно?! Что?.. — его голос дрогнул, он не понимал, что могло вызвать эти слёзы.

— Нет, господин мой, нет, — Анна покачала головой, но слёзы продолжали литься, будто прорвало невидимую плотину.

— Анна! — его голос сорвался на крик, полный беспомощности.

Он не знал, как её успокоить, что сказать, чем помочь. В отчаянии он оглянулся на стоящих рядом людей. Но те, напротив, выглядели спокойными, даже… довольными? В их взглядах читалась странная смесь радости и снисходительности.

Наконец, лекарь, о котором все, кажется, забыли, шагнул вперёд. Он поклонился наследнику, и за ним последовали остальные. Никто из них не заметил, как в дверях замер Магнеш — его глаза широко раскрылись, когда он увидел слёзы Анны.

Тишина повисла в комнате, тяжёлая, напряжённая. И в этой тишине Одаш всё ещё сжимал Анну в объятиях, не понимая, что происходит, но чувствуя, как страх за её жизнь смешивается с чем‑то новым — трепетным, почти священным.

— Мензин Одаш, — торжественно произнёс лекарь, выпрямляясь и глядя на наследника с почтительным уважением, — примите мои поздравления. Госпожа Анна беременна.

Слова повисли в воздухе, словно звон колокола, от которого замирает сердце.

Одаш замер. Взгляд его скользнул с лица лекаря на Анну, потом снова на лекаря — будто он пытался уловить в их чертах тень шутки, намёк на обман. Но ни один мускул не дрогнул на лице врача, ни в глазах Анны не было и тени сомнения.

Он молчал.

Слишком долго.

Анна почувствовала, как задрожали его руки, всё ещё сжимавшие её плечи. Дыхание участилось, стало прерывистым. На мгновение её охватил ледяной страх.

А вдруг… вдруг это не обрадует его?

В голове вихрем пронеслись мысли: он никогда не говорил о детях. Ни разу не обмолвился, что мечтает о наследнике. Что, если эта новость станет для него обузой? Если он почувствует себя связанным, загнанным в угол? Если…

Но прежде чем она успела додумать до конца, Одаш вдруг опустился перед ней на колени.

Медленно. Почти благоговейно.

Его лоб прижался к её животу — туда, где, как теперь знала Анна, зарождалась новая жизнь.

— Любовь моя… — прошептал он, и голос его дрогнул, стал хриплым от волнения, от невысказанных чувств, от той бури, что бушевала внутри. — Спасибо тебе… спасибо…

Он не поднимал головы. Руки его осторожно, почти трепетно легли на её бёдра, будто он боялся причинить вред тому, что росло внутри неё.

В комнате повисла тишина — густая, тёплая, наполненная невысказанным счастьем.

Ферухе всхлипнула, поспешно прикрыв рот ладонью. На её глазах блестели слёзы — не от горя, а от той пронзительной нежности, что вдруг заполнила всё пространство. Нина тихо улыбнулась, смахнув одинокую каплю, а Сайс, обычно сдержанный, вдруг расплылся в широкой, мальчишеской улыбке.

Никто из них не заметил, как Магнеш, стоявший в дверях, медленно опустил руки и, не говоря ни слова, шагнул назад, растворяясь в полумраке коридора.

Он ушёл тихо.

Так, чтобы никто не увидел, как в его глазах на миг вспыхнула боль — острая, жгучая, но тут же погасшая под тяжестью принятия.

Потому что он знал: это счастье не для него.

Это счастье — для них.

Глава 9

Несколько дней дворец жил в лихорадке.

Шёпоты, переглядывания, сбивчивые разговоры — они струились по коридорам, заползали в покои, витали над трапезными. Две новости, словно два вихря, слились в один бурный поток: покушение на избранную наследника и… весть о её беременности.

Каждый принимал это по‑своему.

Кто‑то крестился, шепча молитвы Рохану. Кто‑то хмурил брови, прикидывая, как это изменит баланс сил. А кто‑то — и таких было немало — уже плел паутину слухов.

«А точно ли ребёнок от Одаша?»

«Говорят, Анна близка с младшим мензином…»

«Может, это и есть причина покушения?»

Но едва эти сплетни начали прорастать, их безжалостно вырвали с корнем.

Сама махирад Садише.

Узнав обо всём от Нины, мать Повелителя на миг замерла. Две вести — одна тяжелее другой — обрушились на неё, как камни с обрыва.

Сначала — ярость.

— Перевернуть дворец вверх дном! — её голос, обычно холодный и ровный, дрогнул от гнева. — Найти того, кто осмелился поднять руку на избранную наследника! Кто посмел запятнать мою территорию!

Но затем… затем в её глазах мелькнуло нечто иное.

Пра‑внук.

Наконец‑то.

Она давно ждала этого. Годы бесплодных надежд, тревог за будущее рода — всё это могло закончиться здесь и сейчас. Анна, избранная Одаша, спустя два года, но всё же понесла. А вот избранная Магнеша… никаких вестей. Более того, семма Соен докладывала: младший мензин уже давно не зовёт в свои покои Эволь. Ни уговоры, ни хитрости — ничто не действовало.

— Ох уж эта девчонка… — пробормотала Садише, качая головой.

Она сидела в своих покоях, в кресле из резного дерева, а напротив — её брат, неспешно попивавший чай.

Всё крутилось вокруг Анны. Всё сходилось на ней.

Садише не могла не восхититься — пусть и сквозь зубы — этой девчонкой. Её умением оставаться в центре событий, не теряя лица. Её… живучестью.

— Может, нам следует убрать её, махирад? — вдруг произнёс брат, и в его голосе скользнуло что‑то холодное, расчётливое.

Садише резко повернула голову. Взгляд её — острый, как клинок.

— Ты в своём уме?! — её голос прозвучал резко, как удар хлыста. — В её чреве растёт семя нашего рода. Семя Повелителя. Любой, кто посмеет тронуть её, ответит передо мной лично.

И в этих словах не было угрозы.

Была клятва.

Каждый ребёнок рода Баладжар был бесценен.

У Повелителя — лишь трое детей. Из них только двое сыновей. Наследников мало. Слишком мало. Древний род мог угаснуть, раствориться в веках, если не появится новая кровь.

Потому Садише не сказала ни слова, когда Одаш решил увезти Анну из главного дворца. В загородное имение. В соседнюю провинцию. Место тихое, скрытое от любопытных глаз. Только доверенные лица: Нина, один из лекарей, несколько слуг. Сама избранная — под защитой, под присмотром, вдали от дворцовых интриг.

Одаш остался в столице. Вместе с Ардэном Таджем он взялся за расследование.

И вскоре оно дало первые плоды.

***

Приказ вернуться во дворец пришёл к Анне спустя месяц после её прибытия в летнее имение.

Письмо доставили на рассвете — лаконичное, без лишних слов. Повелитель требует вашего возвращения.

Анна замерла, перечитывая строки. В груди шевельнулось тревожное предчувствие. Причина вызова оставалась неясной, но идти против воли Повелителя она не смела.

Ей нравилось это тихое место — тенистые аллеи, журчание ручьёв, утренние туманы над лугами. Здесь, вдали от дворцовых интриг, она чувствовала себя… в безопасности. Но теперь предстояло вернуться в эпицентр событий.

Что случилось в столице?

Почему Повелитель зовёт её обратно?

Вдруг что‑то произошло с Одашем?

Последнее письмо от него пришло два дня назад. Она помнила каждое слово: тёплые, полные нежности строки о том, как он скучает, как тревожится за неё и за ребёнка. Но письма — не люди. Они не могут передать живого беспокойства, не могут скрыть правду за вежливыми фразами.

— Не волнуйся, — тихо сказала Нина, заметив, как Анна нервно перебирает край рукава. — Если бы с мензином что‑то случилось, мы бы уже знали.

Но слова не принесли успокоения. Тревога, тонкая, как паутинка, оплетала сердце.

Путь в столицу занял два дня.

Когда карета въехала в городские ворота, Анна с удивлением заметила, что их везут не во дворец, а на главную площадь.

Она повернулась к Нине. Та сидела, нахмурившись, глядя в окно, словно пыталась прочесть ответы в мелькающих силуэтах домов.

Ферухе прижалась к боку Анны, дрожа всем телом.

Нина постучала по дверце кареты. Страж, сопровождавший их, коротко ответил:

— Приказ Повелителя.

Чем ближе они подъезжали к площади, тем гуще становилась толпа. Люди заполнили все пространство — стояли на ступенях, толпились у фонтанов, вытягивали шеи, пытаясь разглядеть что‑то впереди. Стражи, сопровождавшие карету, с трудом пробивали путь.

Наконец, колёса остановились.

Шум обрушился на них волной — гул голосов, перешёптывания, редкие вскрики. Анна сжала руку Ферухе, чувствуя, как внутри всё сжимается от тревоги.

Дверь кареты резко распахнулась.

Анна вздрогнула, но тут же облегчённо выдохнула — перед ней стоял Одаш. Его глаза светились, на лице играла улыбка, от которой в груди становилось теплее.

— Любовь моя, — прошептал он, протягивая руку.

Она не смогла сдержать ответной улыбки. За этот месяц разлуки она успела соскучиться по его голосу, по его прикосновениям, по тому спокойствию, которое он дарил одним своим присутствием.

Вложив ладонь в его руку, она вышла из кареты.

На мгновение закрыла глаза от яркого солнца.

А когда открыла — увидела толпу.

Многолюдную, напряжённую, замершую в ожидании.

Чуть в стороне, под навесом, окружённые стражей, сидели представители рода Баладжар. Их лица были серьёзны, взгляды — сосредоточенны.

А напротив — деревянный помост.

И на нём — фигура в чёрных одеждах, с лицом, скрытым под капюшоном.

Палач.

Холодок пробежал по спине Анны.

Это было место казни.

Подготовленное, ожидающее.

— Ты не представляешь, как я рад наконец видеть тебя рядом, — тихо сказал Одаш, целуя её руку.

— Господин, а что здесь… — она не смогла закончить, взгляд снова метнулся к помосту.

— Прости, душа моя, ты наверняка устала с дороги, — его голос звучал мягко, но в нём чувствовалась твёрдость. — Но мы не можем больше ждать. Мне не хочется, чтобы ты видела всё это, но твоё присутствие требуют правила. Я всё объясню позже.

Он взял её за руку и повёл к навесу, где сидели члены семьи Повелителя.

Каждый шаг отдавался в её сознании, как удар колокола.

Что же произойдёт?

Одаш склонил голову перед Повелителем и махирад Садише, затем бережно усадил Анну рядом с собой.

Повелитель лишь скользнул по ней коротким, бесстрастным взглядом. Но Садише… та позволила себе лёгкую, почти незаметную улыбку — словно тень одобрения, мелькнувшая и тут же исчезнувшая.

Тишина повисла над площадью — напряжённая, тяжёлая, как перед грозой.

Советник Повелителя, высокий мужчина с суровым лицом, выступил вперёд. Его голос, усиленный безмолвным ожиданием толпы, разнёсся над площадью:

— Эти люди обвиняются в покушении на жизнь избранной мензина Одаша, наследника Повелителя Аркахаллы, и её ребёнка!

Анна резко выдохнула.

На помост вывели нескольких человек со связанными руками. Среди них — Танги Нын. Её лицо, обычно надменное и уверенное, теперь было бледным, глаза метались по толпе, словно искали спасения.

Слова советника упали в тишину, как камни в бездонный колодец.

А затем — взрыв.

— Покушение?!

— Мензин Одаш?!

— Избранная мензина?!

— Её ребёнок?!

— Госпожа Анна беременна?!

Вопросы, выкрики, шёпоты — всё слилось в единый гул, нарастающий, как приливная волна. Стражи напряглись, сжимая рукояти мечей. Повелитель нахмурился, его взгляд скользнул по толпе с явным недовольством.

Но советник продолжал. Его голос звучал ровно, бесстрастно, зачитывая приговор:

— Приговорены к немедленной казни. Их семьи лишаются всех титулов и отправляются на восток страны, на каменоломни.

Однако слова его уже тонули в шуме.

Толпа ожила.

— Убить их!

— Как они посмели покушаться на жизнь госпожи Анны?!

Крики становились всё громче, всё яростнее. Кто‑то бросил камень — он ударил Танги в плечо. Она вскрикнула, пошатнулась.

И это стало сигналом.

Люди, ещё недавно сдержанные, превратились в неуправляемую стихию. Они рвались к помосту, толкались, кричали, требовали крови. Началась давка — кто‑то падал, кто‑то пытался протиснуться вперёд, кто‑то в панике отступал.

Стражи, окружавшие семью Повелителя, мгновенно отреагировали. Они сомкнули ряды, прикрывая знатных особ, и начали выводить их с площади.

— Смерть! Смерть предателям!

— Да здравствует мензин Одаш!

— Да здравствует госпожа Анна!

Крики неслись вслед, смешиваясь с рёвом толпы, звоном металла и криками раненых.

***

Бильшияр металась по своим покоям, как загнанный зверь.

Её покои — некогда оазис спокойствия и роскоши — теперь казались клеткой. Стены давили, воздух был пропитан яростью, бессильной злобой.

До неё доносились отголоски толпы — далёкие, но отчётливые крики, от которых кровь закипала в жилах.

Она остановилась перед столиком, на котором стояла изящная ваза из тончайшего фарфора. Схватила её — и с силой швырнула в стену.

Ваза разлетелась на осколки с пронзительным звоном. Служанки, стоявшие в углу, вскрикнули от испуга.

— Чёртова девка! — прошипела Бильшияр, сжимая кулаки.

Её планы, годами вынашиваемые, рухнули в одно мгновение. Всё, что она строила, всё, на что надеялась, рассыпалось, как песок сквозь пальцы. Бильшияр тяжело опустилась в кресло, её дыхание было прерывистым, глаза горели неистовым огнём.

Это ещё не конец.

Она не позволит этой выскочке победить.

Бильшияр сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони. Всё шло как надо… пока не появилась она.

Анна.

Эта проклятая девка, словно тень, омрачавшая её тщательно выстроенные планы. Вся жизнь Бильшияр была посвящена одной цели: сделать своего сына следующим Повелителем Аркахаллы. И всё складывалось идеально — пока в дворцовых стенах не появилась она.

Бильшияр всегда знала правду – ту, что скрывалась за блестящей позолотой легенд. Садише не испытывала ни малейшей привязанности к родному княжеству старшей наложницы. Одно лишь упоминание Альгеры, едва прозвучав, вызывало у матери Повелителя зубовный скрежет, словно острый камень, царапающий эмаль.

Эта ненависть не была внезапной вспышкой – она проростала годами, укоренялось глубоко, как древний дуб. Она впиталась в Садише ещё в отчем доме – с молоком матери, с первыми словами, с дыханием родного края. Именно по её навету Джихиньяр стёр Альгеру с карты материка, превратив цветущие земли в пустоту.

Позже, конечно, всё облекли в пышные одежды романтической легенды. Рассказывали, будто юный Повелитель совершил это во имя любви – будто не мог завладеть сердцем избранницы иным путём. Но Бильшияр хранила истигу в глубине души. Она помнила всё.

И в этом таилась её тихая, холодная месть. Мысль о том, что её сын – плоть от плоти, наследник альгерской крови – однажды станет Повелителем той самой страны, уничтожевшей её дом, был для неё сладким ядом. Тайным торжеством, которое она лелеяла, как драгоценный камень в потайном ларце.

Не в силах больше сдерживаться, Бильшияр рванулась к дверям. Она должна увидеть Повелителя. Должна что‑то предпринять.

Но у самых покоев Джихиньяра её путь преградила она — махирад Садише.

«Эта баба…»

— Махирад, — сквозь зубы процедила наложница, склоняя голову в показном почтении.

— Бильшияр, — холодно отозвалась Садише, даже не пытаясь скрыть пренебрежение.

Обе устремились внутрь, но опоздали. В покоях Повелителя уже находился айшир Анаташ — хитрый советник, которого ни одна из женщин не могла терпеть.

— Сын мой. Повелитель, — одновременно склонились женщины, их голоса звучали слаженно, но взгляды метали молнии.

Анаташ усмехнулся в бороду, но тут же принял серьёзный вид. За окнами всё ещё доносились крики толпы — яростные, неукротимые. В проёме мелькнул отряд воинов, выезжающих из ворот дворца. Наверняка — на площадь, усмирять бушующих.

— Сын мой, что ты намерен делать с этим? — первой заговорила махирад, её голос звучал твёрдо, но в глазах читалась тревога.

Повелитель молчал. Его голова покоилась на руке, лицо было мрачным. Такого поворота он предвидеть не мог.

Из‑за окна вновь донёсся чей‑то громкий голос, выкрикивающий имя Анны.

— Кто‑нибудь, закройте наконец окно! — взорвалась Бильшияр. — Как они вообще узнали об этой девице?!

— Это всё, что тебя волнует? — Садише приподняла бровь, её взгляд скользнул к окну. — За той стеной — сотни людей. Разгневанная толпа, вкусившая крови. Теперь их жажду будет не так просто утолить.

— При всём моём уважении, махирад Садише, но в происходящем есть и ваш вклад, — ядовито прошипела Бильшияр, глядя прямо в глаза противницы.

— Что ты сказала? — Садише сощурила глаза, пальцы её сжали набалдашник трости так, что побелели костяшки.

Она знала: Бильшияр её ненавидит. Но открыто бросить вызов… Впервые. Или наложница осмелела лишь потому, что Джихиньяр был рядом?

— Смею напомнить, что это вы привели во дворец эту девицу Нын, — голос Бильшияр звучал тихо, но каждое слово было отточенным клинком. — Вы настояли на проведении этого суда, хотя сами же твердили, что все проблемы должны оставаться в стенах дворца. — Она сделала шаг ближе, понизив голос до шёпота, слышного лишь Садише: — И это вы допустили, чтобы имя той девки вознесли так высоко.

Садише сжала трость ещё крепче. В её глазах вспыхнул холодный огонь. Как же хотелось дать пощёчину этой выскочке, стереть наглую усмешку с её лица! Но мудрость, годами отточенная в дворцовых интригах, удержала её от опрометчивого шага.

Пусть Бильшияр нападёт первой. Пусть покажет себя шавкой, бросающейся на благородного пса. А я… я останусь выше этого.

— Преступления тех людей были серьёзны, — голос махирад прозвучал ровно, но в нём звенела сталь. — Они посмели покуситься на жизнь будущего наследника рода Баладжар. Мы обязаны были показать всем, что ждёт любого, кто осмелится угрожать члену нашей семьи. — Она выдержала взгляд Бильшияр, не отводя глаз. — И если в чём‑то здесь была моя вина, то я понесу соответствующее наказание.

Бильшияр вскинула глаза к потолку — медленно, нарочито, словно созерцала нечто невообразимо нелепое.

— Вы уже показали. И что? Что теперь прикажете делать со всем этим? — её рука резко метнулась в сторону окна, будто отметая саму идею контроля над разбушевавшейся толпой.

Садише даже не дрогнула. Взгляд её, холодный и цепкий, устремился к сыну.

— Я предлагаю сделать то же самое, — произнесла она ровно. — Необходимо женить наследника как можно скорее.

И тут Бильшияр рассмеялась. Звук вышел резкий, почти истеричный — как треск битого стекла.

Махирад повернула голову. В её глазах плескалось чистое, незамутнённое презрение.

— Вы уже пытались сделать это, — не унималась наложница. — И к чему это привело? Прислушайтесь… чьё имя они выкрикивают?

Губы Садише тронула тонкая, почти неуловимая улыбка. Она шагнула ближе, всматриваясь в лицо соперницы.

— Так вот что терзает тебя, Бильшияр. Тебя задело, что народ выбрал не твоего сына. Ведь так?

Фаворитка Повелителя сжала кулаки так, что побелели костяшки. Она метнула взгляд на Джихиньяра — в поисках поддержки, спасения, хоть какой‑то опоры. Но он молчал. Полностью погружённый в свои мысли, он словно не замечал этой схватки двух тигриц у своего трона.

Пока женщины, шипя и искрясь ненавистью, кружили друг напротив друга, айшир Анаташ наблюдал за ними, неспешно поглаживая бороду.

Две змеи, — подумал он. — Две ядовитые змеи, пытающиеся ужалить соперницу побольнее.

Обе верили в своё влияние. Обе думали, что именно их слово станет решающим. Но Анаташ знал правду. Он слишком долго жил при дворе, слишком хорошо изучил повадки власти.

Повелитель уже принял решение.

И это решение — его рук дело.

Советник давно понимал: Аркахалла нуждается в переменах. Когда‑то одно упоминание их государства вызывало трепет. Теперь же они стали лишь тенью былого величия. Соседи набирали силу, поднимали свой авторитет, а Аркахалла… топталась на месте.

Но теперь появился шанс.

Он знал, кто может стать ключом к возрождению.

Ради благополучия народа. Ради безоблачного будущего своей единственной внучки.

Я сделаю что угодно, — мысленно повторил он, бросая взгляд на Повелителя. — Что угодно…

Спор набирал обороты. Слова, острые как ножи, летели между женщинами. Уже не было и тени притворства — только голая, неприкрытая ненависть и амбиции.

— Хватит!

Голос Повелителя ударил, как хлыст. Обе женщины замерли, поспешно отводя взгляды.

Джихиньяр Баладжар поднялся со своего трона — медленно, с достоинством, от которого у обеих соперниц похолодели спины.

— Повелитель? — пролепетала Бильшияр, голос её дрогнул.

— Сын мой, надеюсь, ты примешь правильное решение и прислушаешься к словам своей матери, — тут же вставила Садише, но в её тоне уже звучала нотка неуверенности.

Наложница метнула на неё яростный взгляд, затем вновь повернулась к Повелителю.

— Что вы решили?

— Я дам им то, что они хотят.

***

Анна сидела в своих покоях в гареме, окружённая маленькой свитой: Ферухе, Сайсом и Чоксо.

Тишина.

Слишком тихая после оглушительного шума площади.

Она всё ещё пребывала в состоянии лёгкого шока. Да, она предполагала, что за покушением стоит Танги Нын. Но чтобы всё обернулось так…

Прилюдная казнь.

Официальное признание её ребёнка членом рода Баладжар.

И самое поразительное — реакция народа. Их крики, их ярость, их… преданность?

Одаш задержался у ворот — разговаривал со стражами. Он так хотел побыть с ней, но дела требовали его присутствия. Анна понимала. Но всё же… сердце тосковало по его близости.

— Госпожа, — тихо окликнула Ферухе. — Вы в порядке?

Анна медленно повернула голову. Взгляд её скользнул по лицам верных спутников. В их глазах читалась тревога, но и… гордость?

— Я… не знаю, — призналась она наконец. — Всё это кажется таким нереальным.

Сайс, обычно молчаливый, вдруг произнёс:

— Народ увидел в вас то, чего не видели другие. Силу. Стойкость. Надежду.

Чоксо кивнул, соглашаясь.

Анна закрыла глаза.

В комнате снова воцарилась тишина.

— О Рохан… — первой нарушила молчание Ферухе.

Её руки дрогнули, нервно взметнулись, будто пытаясь ухватиться за невидимую опору. Она шагнула к небольшому столику, налила в стакан воды из кувшина. Поднесла к губам — и замерла.

В памяти вспыхнул ледяной кадр: ванна с отравленной водой, миг слабости, ужас, сковавший сердце, изуродованные тела.

Ферухе подозрительно принюхалась к жидкости, затем с тихим стуком поставила стакан на место.

В этот миг над дворцовой территорией разнёсся громкий голос — он выкрикивал имя Анны. Вслед за ним прокатился довольный рёв толпы. Видимо, преступники наконец нашли свою гибель. От руки палача? Или от рук разъярённой черни? Теперь уже не узнать.

— О великий дух… — снова пробормотала Ферухе, её голос дрожал.

— Феру, хватит! — резко оборвал её Сайс. В его тоне не было злости — лишь твёрдость, почти отеческая. — Своими причитаниями ты только нагнетаешь. А если не забыла, нашей госпоже волноваться нельзя. Ступай лучше и принеси чистой воды.

Ферухе смутилась, но гордость не позволила ей отступить безмолвно. Схватив графин, она направилась к выходу, бросив на Сайса хмурый, предостерегающий взгляд. Где это видано, чтобы он смел ею помыкать?

— Женщины… — фыркнул Чоксо, покачивая головой.

Анна не сдержала улыбки. Несмотря на весь ужас произошедшего, в компании этих людей она чувствовала странное умиротворение. Дом.

— Чоксо, не мог бы ты проследить, чтобы наши вещи побыстрее принесли сюда? — мягко обратилась она к своему стражу.

Мужчина склонил голову в почтительном кивке и молча вышел.

Анна подошла к окну. За стеклом едва виднелась стена, отделявшая дворец от столичных улиц. Даже отсюда доносился гул голосов — неумолчный, тревожный, как прибой.

— Они любят тебя, — раздался рядом голос Сайса. Анна даже не заметила, как он подошёл.

Она обернулась, улыбнулась ему, но в её глазах таилась глубокая, невысказанная печаль.

— Я говорил тебе об этом, — продолжил Сайс, глядя куда‑то вдаль, словно видел то, что скрыто от других. — Простые люди… даже рыбаки тихо шепчут твоё имя. Именно ты протянула им руку помощи в час нужды.

— Посмотрим, насколько сильна их любовь, — тихо ответила Анна, и в её словах прозвучала не угроза, а скорее горькая усмешка над собственной наивностью.

Вскоре вернулись Ферухе и Чоксо — с вещами и сдержанными улыбками. Анну усадили в кресло, а сами принялись разбирать скарб, переговариваясь вполголоса. Ферухе и Сайс то и дело обменивались колкими репликами — не злобно, почти игриво. Чоксо вставлял короткие замечания, и каждый раз это вызывало у Анны лёгкую улыбку.

Вот оно. Дом.

Одаш появился, когда с вещами было покончено. Анна сидела в удобном кресле, потягивая чай, заваренный Ферухе. Едва он переступил порог, Сайс и Ферухе под внимательным взглядом Чоксо тихо покинули комнату, оставляя возлюбленных наедине.

Наследник Повелителя замер у дверей. Прислонился плечом к косяку, скрестил руки на груди. В его глазах светилась улыбка — тёплая, почти детская.

Анна отставила чашку, ответила ему тем же.

— Мой господин как‑то странно на меня смотрит, — лукаво произнесла она, склонив голову набок.

Одаш покачал головой, шагнул к ней. Опустился на пол у её ног, взял её руки в свои, нежно поцеловал каждую ладонь.

— Душа моя, — прошептал он, глядя на неё снизу вверх, — ты хоть представляешь, что ты сделала? Представляешь, что значишь для меня? Ты не просто подарила мне признание отца, власть… Ты вернула мне веру в себя. Дала смысл в жизни. И… — его рука медленно легла на её живот, — подарила самое главное, что может быть у человека.

***

Утро следующего дня началось с неожиданного известия.

За Анной снова пришли.

Приказ Повелителя Джихиньяра: немедленно явиться в тронный зал.

Ферухе взволнованно схватила её за руку. Пальцы дрожали. Анна накрыла её ладонь своей — мягко, успокаивающе.

Я здесь. Мы вместе.

И в этом прикосновении было больше силы, чем в любых словах.

Тронный зал дышал напряжением.

Несмотря на ранний час, здесь собрались все: совет Повелителя, семья в полном составе — и сам владыка Аркахаллы, восседавший на троне с непоколебимой грацией хищника, готового к прыжку.

Анну поставили в центре зала — одинокую, хрупкую фигуру посреди моря взглядов.

Одаш рванулся к ней, но стражи мгновенно преградили путь. Его глаза, полные тревоги, нашли её взгляд. В этот миг чья‑то рука — твёрдая, уверенная — опустилась на его плечо.

Айшир Анаташ.

Что‑то прошептал на ухо. Одаш замер, затем медленно расслабил сжатые кулаки. Встретившись с Анной взглядом, он выдавил улыбку — слабую, но полную немого обещания: «Я здесь. Я с тобой».

Анна стояла прямо.

Спина — как стальной стержень. Взгляд — не дрогнул, не спрятался. Внутри всё трепетало, но она держала себя в руках, словно боясь, что малейшая слабость разрушит хрупкий баланс этого момента.

Главный евнух провозгласил её имя — громко, отчётливо, чтобы каждый в зале осознал: вот она, та, о ком говорят.

Анна двинулась было в поклоне, но Повелитель остановил её жестом — лёгким, почти небрежным.

— Не нужно поклонов. Ты носишь моего внука. Побереги здоровье, — произнёс он, и эти слова повисли в воздухе, как удар гонга.

В зале прокатился шёпот.

Тамиша и Бильшияр едва сдерживали ярость — их губы искривились в беззвучном шипении. Садише лишь приподняла бровь, скрывая бурю мыслей. Почему сын собрал всех здесь? Зачем привёл эту девчонку?

Вчера город гудел до глубокой ночи. Народ — простой, неукротимый — прославлял старшего мензина и его избранную. За что? За лекарский пункт? За раздачу еды в бедных кварталах? Или за что‑то большее, что ускользало от её понимания?

Садише поклялась: она разгадает эту загадку.

Повелитель поднялся.

Шёпоты стихли мгновенно. Все взгляды приковались к нему.

— Я, Джихиньяр Баладжар, Повелитель Аркахаллы, своим словом дарую рабыне Анне свободу, — каждое слово звучало, как чеканный удар молота.

Анна замерла.

Она ослышалась?

Но к ней уже приближался старший евнух. С почтительным поклоном он коснулся её шеи, снял ремешок — тот самый, что давно заменил рабский ошейник.

Когда полоска кожи покинула её кожу, Анна невольно прикоснулась к освобождённому месту. Невероятно.

Казалось, метка рабства навеки въелась в её кожу — словно выжженный знак, ставший второй природой. И вот он исчез… но что это значит? Она замерла, пытаясь уловить в себе отголосок чувства, что должно было вспыхнуть в этот миг.

В душе бушевал вихрь. Радость? Страх? Недоверие? Всё слилось в единый поток, рвущий сердце на части. «Неужели… свободна?» — мысль, робкая и дерзкая одновременно, пробилась сквозь хаос.

Она родилась хозяйкой своей судьбы. Но в один проклятый миг всё рухнуло. Годы унижений, ночей, пропитанных дрожью, дней, выжженных отчаянием, — всё это оставило в душе глубокие рубцы. И теперь… одним словом? Одним росчерком пера? «Правда ли это? Или мой разум, измученный годами тьмы, дарит мне ложную надежду?»

Сомнения оплетали сознание, как ядовитые лианы. «Может ли человек обладать такой властью — ломать, а затем… возвращать? Или это иллюзия, сладкий обман, чтобы снова ударить больнее?»

Она обернулась к Одашу — в поисках ответа, опоры, хоть чего‑то, что объяснило бы происходящее.

Его глаза отражали её смятение. Радость. Подозрения. Почему?

Лишь айшир Анаташ оставался невозмутим — в его глазах таилась усмешка, скрытая в пышной бороде.

— Сын мой, Одаш, — голос Повелителя разрезал тишину.

Одаш шагнул вперёд, встал рядом с Анной.

— Повелитель, — склонил голову наследник.

— Прими мой приказ, — слова упали, как камни. Одаш напрягся. — Одаш Баладжар, наследник Повелителя Джихиньяра Баладжара, обязан жениться на девушке Анне, даровав ей имя — Анна Баладжар.

Пальцы Одаша непроизвольно сжали её руку. Оба выглядели потерянными — почти смешными в своей растерянности.

Но когда смысл сказанного достиг их сознания, они переглянулись.

В глазах Одаша Анна увидела непролитые слёзы.

***

Анна металась по покоям — как зверь в клетке.

Шаги эхом отдавались в тишине, но не приносили облегчения.

Ферухе, Сайс и Чоксо пытались успокоить её — мягко, настойчиво. Но все их слова разбивались о стену её тревоги. Наконец, они отступили, оставив её наедине с вихрем мыслей.

Чоксо замер у дверей — невозмутимый, будто происходящее его не касалось.

Сайс опустился на софу, уронив голову на руку. В другой он сжимал чашку чая с ромашкой — на случай, если Анна всё же решит взять себя в руки.

Ферухе устроилась у окна, занявшись вышивкой. Движения её рук были размеренными, но взгляд то и дело возвращался к Анне.

Тишина.

Только стук сердца, громкий, как барабан, наполнял комнату.

Дверь тихо скрипнула — и в комнату вошла Нина.

Они не виделись с того самого момента, как Анну доставили на площадь. Тогда наложница тут же вернулась к махирад — отчитываться. Докладывать обо всём, чем занималась Анна, что говорила, как держалась. Лишь теперь, когда Садише пребывала в дурном расположении духа, Нине удалось ускользнуть.

— О, во имя Рохана, — выдохнула Ферухе, на миг оторвавшись от вышивки, — может, хоть тебе удастся успокоить её.

Нина вскинула бровь, перевела взгляд с Ферухе на Анну, затем неспешно подошла к софе и опустилась рядом с задумчивым Сайсом.

— И давно она так? — поинтересовалась Нина, потянувшись к персику в вазе.

Сайс следил за метавшейся по комнате Анной — взгляд его был полон тихой тревоги.

— Уже пошёл второй час, — вздохнул он.

— А почему?

Нина подкинула персик, ловко поймала и принялась крутить в пальцах. Сайс невольно засмотрелся на её движения — плавные, почти завораживающие.

Анна вдруг замерла напротив них.

— Что‑то точно произошло, — её голос прозвучал резко, почти отчаянно. — Повелитель что‑то задумал… или нет. Садише! Это точно её рук дело. Она наверняка хочет использовать меня в своих целях.

— Не думаю, — лениво протянула Нина.

Анна нахмурилась.

Нина перестала вертеть персик. Сайс, словно очнувшись от наваждения, отвёл взгляд.

Уловив момент, когда Анна наконец остановилась, он быстро всунул ей в руки чашку с чаем и почти насильно заставил сделать пару глотков.

Лишь когда чашка опустела наполовину, Анна осознала, что пьёт. Бросив на Сайса хмурый взгляд, она вернула ему чашку и вновь обратила всё внимание на Нину.

Наложница с явным удовольствием надкусила персик, но, почувствовав на себе пристальный взгляд Анны, тяжело вздохнула и отложила фрукт.

— Я уже сутки слушаю её причитания и ругань на ваши головы, — начала Нина, и в её голосе прозвучала едва уловимая ирония. — Всё это явно не входило в планы махирад. Она, конечно, хотела, чтобы старший внук сдвинул с пьедестала младшего, но то, что удалось сделать вам двоим, превзошло все её ожидания. — Она сделала паузу, словно взвешивая слова. — К тому же, махирад сейчас занята куда более важным делом — поставить на место зарвавшуюся Бильшияр.

— Что случилось? — не удержался Сайс.

Жизнь в этом месте казалась ему настоящим фонтаном, бьющим через край.

Когда‑то его мир был тихим: дом с бабушкой, помощь нуждающимся, вечерние разговоры у костра. Потом пришли работорговцы — и всё превратилось в ад. Но именно тогда появилась Анна. Она не просто спасла его — она подарила ему жизнь, полную красок и неожиданных поворотов. И теперь эти дворцовые интриги казались ему почти увлекательными.

— Насколько я поняла, — продолжила Нина, — Бильшияр осмелилась обвинить в случившемся саму махирад. Ведь это именно она привела Танги Нын во дворец, и она же настояла на публичном суде. Ну и не стоит забывать о том, что…

— Она привела меня на место избранной Одаша, — закончила за неё Анна.

В этом был смысл.

Значит, пока эти двое выясняют отношения, они точно на время позабудут о самой Анне.

Остаётся только Джихиньяр.

Неожиданная догадка пронзила её сознание.

— А что, если они узнали, кто я есть на самом деле? — прошептала она, и голос её дрогнул.

Пока Анна крутила в голове обрывки мыслей, словно осколки разбитого зеркала, Нина тихо поднялась со своего места. Плавным, почти кошачьим движением она приблизилась и мягко обняла Анну за плечи.

— Я не понимаю, почему ты так встревожена, — её голос звучал нежно, но в нём таилась стальная уверенность. — Всё идёт даже лучше, чем мы могли предположить. Не думаю, что им удалось каким‑то образом узнать твою настоящую историю.

Она чуть отстранилась, заглянула в глаза Анны, словно пытаясь прочесть там ответы на невысказанные вопросы.

— Люди на площади восхваляют вас с Одашем не потому, что ты — потомок какого‑то древнего рода. А за ваши деяния. За то, что вы никогда не оставляете нуждающегося без помощи. Возможно, Повелитель просто хочет успокоить народ?

Анна молчала. Слова Нины проплывали мимо, не находя отклика в её смятенной душе.

— Ты не думаешь, — продолжила Нина тише, почти шёпотом, — что, может… стоит отпустить всё это? Может, просто жить, наслаждаясь моментом? Ты слишком зацикливаешься на всём этом. А ведь сейчас есть вещи намного важнее остального.

В её голосе звенела потаённая тоска — глубокая, как бездонный колодец.

Да, Нина занимала не последнее место в дворцовой иерархии. В её руках были нити, способные вершить судьбы. Но ни власть, ни влияние не могли дать ей того, чего она жаждала больше всего.

Жизнь, которую навязала ей мать, оставила не только душевные шрамы. Нина никогда не сможет родить ребёнка. Это была цена, которую она заплатила, чтобы вырваться из проклятого места и занять нынешнее положение.

Анна, погружённая в водоворот собственных тревог, не заметила тени печали на лице подруги. Её руки невольно легли на чуть заметный животик. И тогда — впервые за долгое время — в сердце затеплилась искра. Тёплая, незнакомая, почти пугающая нежность.

— Может, ты и права, — прошептала она, глядя в пустоту, где, казалось, таились ответы на все вопросы.

***

Три дня спустя столица пылала в праздничном убранстве.

Свадьба наследника Повелителя Одаша Баладжара и свободной девушки Анны стала событием, которого город ждал, словно глотка свежего воздуха.

Улицы заполнили толпы. Люди кричали поздравления, размахивали самодельными знамёнами, бросали в воздух лепестки цветов. Смех, музыка, звон бокалов — всё сливалось в единый, ликующий гимн жизни.

Празднование длилось до рассвета. По традициям правящего рода свадьба члена семьи должна была отмечаться не меньше пяти дней, но ни Анна, ни Одаш не испытывали огорчения от столь скромного торжества.

Для них этот день был не о пышности и церемониях.

Главный храм Рохана утопал в свете.

Тысячи свечей дрожали в золотых подсвечниках, рождая причудливую игру теней на древних стенах. Воздух был напоён благовониями — терпким ладаном, сладким мирром, едва уловимой ноткой сандала. Казалось, сам дух Рохана витал под сводами, наблюдая за тем, что должно было свершиться.

Анна и Одаш стояли перед алтарём — два силуэта, очерченные пламенем свечей. Их пальцы переплелись, словно корни древнего дерева, сросшиеся в нерушимом союзе.

Вокруг — молчаливый полукруг свидетелей.

Совет Повелителя — лица каменные, взгляды острые, как лезвия. Сам Джихиньяр Баладжар восседал на почётном месте, его профиль вырисовывался в свете высокого окна, словно изваяние из чёрного мрамора.

Бильшияр и Тамиша не явились. Их отсутствие висело в воздухе, как незримая тень, но ни Анна, ни Одаш не обратили на это внимания.

Садише была здесь.

Она стояла чуть поодаль, прямая, как копье, лицо — маска невозмутимости. Но в уголках глаз, в едва заметной складке между бровей читалось то самое недовольство, которое она тщетно пыталась скрыть. Её планы, её расчёты — всё пошло прахом.

Младший мензин сопровождал молодых к алтарю. Его лицо было бесстрастно, но в глубине зрачков тлел невысказанный протест. Это последнее, чему он хотел быть свидетелем. Но долг обязывал — и он выполнял его с холодной, почти механической точностью.

Жрец начал обряд.

Его голос, низкий и гулкий, наполнял храм, отражаясь от каменных стен, сплетаясь с эхом прошлых молитв, прошлых клятв.

— Обещаешь ли ты, Одаш Баладжар, хранить и защищать эту женщину, делить с ней радости и горести, пока смерть не разлучит вас?

— Обещаю, — голос Одаша звучал твёрдо, без тени сомнения.

— Обещаешь ли ты, Анна, быть верной этому мужчине, поддерживать его в испытаниях, любить его в радости и скорби, пока смерть не разлучит вас?

Анна подняла взгляд на Одаша. В его глазах она увидела всё, что ей было нужно: любовь, силу, обещание будущего.

— Обещаю.

И в тот миг, когда священник произнёс: «Отныне вы — муж и жена», мир вокруг словно замер.

Тишина.

А затем — звон колоколов.

Он ворвался в храм, как поток весеннего ветра, как ликующий гимн, как обещание новой жизни.

Отныне её звали Анна Баладжар.

Законная жена наследника Джихиньяра Баладжара, Повелителя Аркахаллы.

Но для неё это имя значило куда больше.

Это было имя свободы.

Имя будущего, которое они создавали вместе.

Глава 10

Анна была на седьмом месяце беременности.

Её живот, округлый и величественный, словно чаша, хранящая самое драгоценное сокровище, мягко выступал под лёгкими тканями платья. Несмотря на то что это была её первая беременность, Анна переносила её с удивительной лёгкостью. Тошнота и головокружение, мучившие её в начале, отступили уже к пятому месяцу — и теперь она могла в полной мере наслаждаться этим особым состоянием, ощущая, как внутри неё бьётся новая жизнь.

Она по‑прежнему раз в месяц посещала храм. Но теперь её роль изменилась: вместо того чтобы участвовать в обрядах, она занималась раздачей еды. И лишь тем, кто был здоров, — Анна не могла позволить себе рисковать.

Люди замечали это. Видели, что жена наследника, несмотря на своё положение, не забывает о них. И любовь их к ней лишь крепла — теперь в их взглядах читалось не просто уважение, а почти благоговейная нежность.

Одаш тем временем всё глубже погружался в государственные дела. Он уже прочно вошёл в совет Повелителя, и Джихиньяр всё чаще прислушивался к его словам. Это вызывало растущее недовольство Бильшияр — её истерики становились всё яростнее. После одной из них Повелитель не сдержался: резко осадил её и на время перестал звать в свои покои.

Манеш, младший мензин, тоже стал холоднее с матерью. Это подкосило её. Она растеряла былое влияние и теперь затаилась, словно змея, готовящаяся к новому броску.

Садише, напротив, радовалась переменам. Благополучное течение беременности Анны словно смягчило её сердце. Она по‑прежнему требовала от Нины следить за будущей матерью, но теперь хотя бы перестала размышлять о том, как бы избавиться от неё.

Анна сидела в тени деревьев в дворцовом саду.

Солнце пробивалось сквозь листву, рассыпая по траве золотые блики. Воздух был напоён ароматом цветущих жасминов и свежей зелени. Чем больше становился её живот, тем труднее ей было передвигаться, но лекарь Набирах — наставник Сайса, который продолжал наблюдать за её состоянием, — настаивал на недолгих прогулках.

Рядом были Чоксо и Ферухе. Сайс в это время занимался в лечебнице.

— Рад видеть вас в здравии, — раздался голос сбоку.

Анна обернулась.

Айшир Анаташ стоял неподалёку, улыбаясь. Его глаза, мудрые и проницательные, светились добротой. Анна попыталась подняться, чтобы поприветствовать советника Повелителя должным образом, но он тут же замахал руками:

— Не дай Рохан наследник узнает, что из‑за меня его любимая жена так напрягалась! Мне даже страшно такое представить, — в его голосе звучала добрая насмешка.

— Не хотите ли выпить чаю? — Анна жестом пригласила его присесть.

— Отчего же нет? Чай в приятной компании — что может быть лучше? — несмотря на почтенный возраст, Анаташ двигался легко, почти пружинисто.

Ферухе тут же приготовила ещё одну чашку, налила ароматный напиток. Анаташ поблагодарил её, вдохнул приятный запах и осторожно отпил.

— У вашей служанки талант, — похвалил он. — Хотелось бы мне иметь такую же умелую девушку в услужение.

— Осторожно, айшир Анаташ, а то я подумаю, что вы пытаетесь переманить мою Ферухе, — в голосе Анны звучала наигранная суровость.

Старик рассмеялся — искренне, от души.

— Могу ли я поинтересоваться, что привело вас сюда? — спросила Анна, когда смех стих.

— Государственные дела порой бывают слишком уж тяжёлой ношей. Тогда и требуется такая прогулка, чтобы остудить голову и обдумать сложную задачу.

— И что же терзает вас на этот раз?

Анаташ снова сделал пару глотков чая. Его взгляд скользнул по Анне.

До беременности она была красива — но теперь в ней появилась особая, почти неземная прелесть. Её лицо смягчилось, в глазах светилась тихая радость, а движения стали плавными, словно она несла в себе не только ребёнка, но и целую вселенную.

Ничего удивительного, что Одаш не может надышаться своей женой, — подумал Анаташ.

— Не хотелось бы забивать вашу голову этими проблемами, госпожа, — покачал головой Анаташ, и в его глазах мелькнула тень усталости.

— Ну что вы, — легко отмахнулась Анна, и на её лице расцвела мягкая улыбка. — Возможно, я и не смогу помочь вам решить эту проблему, но хотя бы выслушать в моих силах. Порой просто выговориться бывает достаточно. И не волнуйтесь — я сохраню всё в тайне.

— О, в этом я даже не сомневался, — старик склонил голову с едва заметной усмешкой. — Наследнику повезло взять в жены девушку не только красивую, но и умную.

Он сделал небольшой глоток чая, словно собираясь с мыслями, а затем продолжил:

— Не так давно пришло послание из Хорты — с весьма интересным содержанием. Возможно, мензин Одаш упоминал об этом?

Анна кивнула. Да, Одаш говорил о письме, доставленном во дворец. В нём король Хорты, давний союзник Аркахаллы, выражал беспокойство: по его сведениям, в Левинии — государстве, граничащем с Аркахаллой, — вскоре могут начаться волнения. И эти беспорядки, несомненно, затронут и их земли.

Аркахалла и Левиния долгие годы поддерживали непростые, но взаимовыгодные отношения. На их общей границе находилось месторождение железных рудников — источник богатства и раздоров. Долгие годы споры за эти земли выливались в кровавые стычки, пока наконец стороны не пришли к соглашению.

Контракт закрепил: шахты в основном располагались на территории Левинии, а значит, формально принадлежали ей. Однако у Левинии не хватало ресурсов и возможностей для добычи и обработки руды. Тогда Аркахалла взяла на себя эту задачу, обязавшись выплачивать соседнему государству щедрую плату за право разработки месторождений.

Но теперь король Левинии начал колебаться. Он угрожал разорвать десятилетний договор — и это ставило Аркахаллу перед сложным выбором.

С одной стороны, Аркахалла, обладая обширными территориями и мощной армией, могла силой захватить шахты. С другой — существовали причины, удерживавшие её от столь радикального шага.

— Вот мы все и ломаем дружно голову, как бы нам успокоить короля, чтобы не привести всё к худшему из возможных вариантов, — вздохнул Анаташ. Затем его взгляд оживился, в глазах вспыхнул лукавый огонёк. — А как бы поступили в данной ситуации вы?

Анна на мгновение подняла взгляд к трепещущей на ветру листве. Её тонкие, изящные пальцы начали выстукивать на поверхности чашки мелодию, ведомую лишь ей одной.

— Насколько мне известно, пока Левиния ничего не предпринимала, — произнесла она, не глядя на собеседника. — Всё это лишь на уровне слухов и догадок. Ведь так?

— Именно так, — согласился Анаташ. — Но наши шпионы утверждают: дела обстоят именно так, как предсказывает король Хорты. Откуда ему стало известно об этом — загадка. Но суть от этого не меняется.

— В таком случае я бы постаралась пойти на опережение, — тихо, но твёрдо сказала Анна.

— Прошу прощения? — Анаташ слегка приподнял брови.

— Пока Левиния не начала предпринимать более активные шаги, я бы постаралась как можно скорее закрепить наши отношения, — её голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась железная логика. — Сама по себе Левиния нам не страшна. Но вот стоящий за её спиной Астарин…

Она сделала паузу, словно взвешивая каждое слово.

— Астарин — второе по территории и первое по размеру армии государство. Оно действительно может стать серьёзным соперником. Левинию и Астарин, как и Аркахаллу, связывают долгие и взаимовыгодные отношения. Если король Левинии запросит у Астарина поддержки, король Григориен, славящийся своими амбициями, не упустит такого шанса. Тогда, возможно, разгорится война — и она будет стоить многим жизней.

Айшир Анаташ внимательно слушал рассуждения Анны, и в душе его росло невольное восхищение. Эта девушка поразительно умна. Ей удавалось то, что не могли сделать многие члены совета самого Повелителя.

Откуда она знает так много о ситуации в других государствах?

Вопрос этот крутился в его голове, но он не стал озвучивать его. Анна явно не так проста, как хочет казаться.

В её словах было зерно истины — и это заставляло задуматься.

— Тогда как, по‑вашему, можно этого избежать? — подтолкнул советник, внимательно вглядываясь в лицо Анны.

Она повернулась к нему — плавно, с той особой грацией, что появилась в её движениях с наступлением беременности. В глазах её светилась не просто уверенность, а холодная, трезвая расчётливость.

— Как ни странно, но самый простой и самый выгодный вариант — заключить брачный союз, — произнесла она, и каждое слово звучало как отточенный клинок. — Королю Левинии уже сорок шесть лет, а прямого наследника всё ещё нет. Его третья супруга скончалась около полугода назад. Если бы я занималась этим вопросом, то постаралась бы заключить с ним брачный союз, выдав ему в жёны девушку из знатного рода Аркахаллы. Таким простым и быстрым способом можно умаслить этого короля и не дать повода Астарину вмешиваться в дела Левинии и Аркахаллы.

Айшир Анаташ опустил взгляд на чашку, всё ещё тёплую в его руках. Мысль была настолько очевидной, что от этого становилась ещё более гениальной. Почему никто из совета не додумался до этого раньше?

***

Зал совета погрузился в напряжённую тишину.

Джихиньяр медленно провёл пальцами по резному подлокотнику трона. Его взгляд, тяжёлый и непроницаемый, скользил по лицам советников.

— Как ни странно, но это действительно может сработать, — наконец произнёс он, и в его голосе прозвучала нотка удивления. — Хорошо. Доверяю вам это дело. Отправьте в Левинию делегацию и начинайте переговоры о браке. Сами же найдите подходящую девушку.

Советники склонили головы:

— Как прикажете, Повелитель.

— Прошу прощения, Повелитель, — раздался голос одного из советников, — но как насчёт кандидатуры госпожи Тамиши? Она, как ваша дочь, дочь правящего рода Баладжар, подошла бы на роль королевы Левинии как никто лучше.

Джихиньяр сжал кулаки так, что костяшки пальцев побелели. Как эти ничтожные смеют решать судьбу его единственной дочери?

— Мы рассмотрим все возможные варианты и решим всё наилучшим путём, — поспешил вмешаться Анаташ, бросая на советника предостерегающий взгляд. — Сейчас стоит уделить всё внимание и силы на переговоры с Левинией.

Советники, поняв, что перешагнули черту, поспешно покинули зал. Остались лишь Повелитель и айшир Анаташ.

— У некоторых, судя по всему, храбрости не занимать, — процедил Джихиньяр, и в его голосе звучала едва сдерживаемая ярость. — Это же надо было додуматься — вершить судьбы моей дочери.

Анаташ погладил бороду, сохраняя невозмутимость:

— Не стоит быть столь суровым, господин. Как бы ни было неприятно вам это слышать, но это действительно хорошее решение. Госпоже Тамише уже семнадцать — она давно достигла того возраста, когда юная девушка вступает в дом мужа. То, что она всё ещё находится под родительским крылом, — лишь ваша маленькая слабость. Выдав её замуж за короля Левинии, мы могли бы без опаски вмешиваться в их дела.

Повелитель задумался.

В словах советника была логика. Война им не нужна. Король Левинии вряд ли согласится жениться на какой‑то безымянной девице, но если это будет родная дочь Джихиньяра…

Но ведь это Тамиша. Его лучик солнца. Его самая большая любовь и отрада для сердца.

— Может, ты и прав, — с сомнением произнёс он, но затем, словно убеждая себя, добавил бодрее: — И всё же это было хорошее решение. Ты молодец.

— Прошу прощения, что не сказал об этом раньше, Повелитель, но эта идея не принадлежала мне, — склонил седую голову Анаташ.

— Если не самому мудрому человеку нашей страны, то кому?

— Я рад, что вы такого мнения обо мне, но на этот раз идея исходила от вашей невестки, госпожи Анны.

Джихиньяр удивлённо вскинул брови:

— Жена Одаша? Та девчонка? Откуда она вообще могла узнать обо всём? — В его голосе звучало недоверие. — Не могу поверить, что такое, на первый взгляд, простое, но действенное решение не смог предложить никто из моего совета, а вот какая‑то девчонка додумалась сразу.

— Я прогуливался по саду и встретил её, отдыхающую в тени деревьев. Госпожа поинтересовалась моим задумчивым видом, и я, не заметив, поведал ей обо всём. Тогда же я и спросил, как бы в такой ситуации поступила сама госпожа. Она и предложила такое решение.

— Идея выдать замуж Тамишу тоже принадлежала ей? — нахмурил брови Джихиньяр.

— Нет, Повелитель. Госпожа лишь предложила брачный союз, — тут же пояснил Анаташ. Он хотел, чтобы Повелитель узнал о мудрости этой девушки, но не увидел в ней врага, нацеленного навредить его любимой дочери.

— С каждым разом она удивляет меня всё сильнее, — наконец сказал Повелитель. И айшир Анаташ был с ним полностью солидарен.

***

Вечер Джихиньяр решил провести в компании своей возлюбленной Бильшияр.

Женщина сияла. Её улыбка была ослепительной, а смех — звонким, как весенний ручей. Она предвкушала приятное продолжение ужина. Уж она‑то постарается, чтобы Повелитель наконец сменил гнев на милость.

Тогда‑то она и наверстает всё, что было упущено.

Но вечер, задуманный как миг нежности и сближения, оборачивался тихой бурей.

Бильшияр вскоре заметила: Джихиньяр далёк от неё. Его взгляд скользил по столу, по стенам, по её лицу — но не видел. Он слушал вполуха, отвечал невпопад, погружённый в лабиринт собственных мыслей.

Нахмурившись, она отложила приборы, мягко коснулась его руки.

— Господин мой, вас что‑то гложет? — спросила она, и голос её звучал как шёлковая нить — нежный, заботливый, почти трепетный.

Джихиньяр вздрогнул, словно пробуждаясь от сна. Взгляд его сфокусировался на ней. Он накрыл её ладонь своей, улыбнулся — но улыбка вышла механической, без тепла.

А в голове всё звучали слова Анаташа.

Что, если действительно поступить так?

Если он решится выдать дочь замуж за короля Левинии, Тамиша станет не просто госпожой — она станет королевой. В Левинии нет многожёнства: она будет единственной женой, хозяйкой дворца, владычицей судьбы.

Может, это и к лучшему?

— Как ты думаешь о том, чтобы выдать нашу дочь замуж? — спросил он вдруг, и в голосе его не было ни тени игривости, ни намёка на лёгкость.

Бильшияр замерла.

С чего вдруг такой вопрос?

Но, поразмыслив, она решила: идея не так уж плоха. Тамише уже семнадцать — возраст, когда девушки вступают в брак. Сама Бильшияр попала в гарем в тринадцать, а делить постель с Повелителем начала чуть позже. Если Джихиньяр подберёт дочери достойного мужа — а иначе и быть не может, — почему бы и нет?

— Это разумное решение, — произнесла она осторожно. — Тамиша уже достаточно взрослая…

Но прежде чем она закончила, Джихиньяр добавил:

— Я рассматриваю возможность брака с королём Левинии.

Тишина.

Затем — резкий вдох.

— Господин, я надеюсь, ослышалась? — её голос дрогнул, стал острым, как лезвие. — Вы хотите отдать нашу любимую дочь этому полоумному старику, который уже похоронил нескольких жён?

Джихиньяр нахмурился.

Король Левинии был на три года старше его. Значит ли это, что и его считают стариком?

Он не ожидал от Бильшияр такой резкости. С каждым её словом он всё яснее ощущал разочарование. Неужели Садише была в чём‑то права? Возможно, ослеплённый любовью, он не замечал её истинных черт.

Вспомнились её советы — те, что он когда‑то принял за мудрость. «Забудь о старшем сыне». Именно Бильшияр первой заговорила об этом. Тогда он послушал. Магнеш, их общий сын, рос перспективным юношей — и казалось, что будущее за ним.

Но всё изменилось.

Одаш раскрылся, показал себя с лучших сторон. А Магнеш… Магнеш начал проигрывать.

— Умерь свой пыл, — произнёс Джихиньяр устало, с ноткой раздражения.

Бильшияр вырвала руку из его ладони.

— Эта партия не самая худшая, что может ждать нашу дочь, — продолжил он, стараясь говорить ровно. — В конце концов, она станет королевой. Единственной женой. Если родит королю наследника, то никогда ни в чём не будет нуждаться. Будет жить в достатке и роскоши до конца своих дней. К тому же этот брак позволит решить множество политических вопросов.

— То есть вы просто решили сделать из этого дитя инструмент для решения своих проблем? — её слова прозвучали как удар хлыста. — Мало того что вы полностью отгородились от нашего сына, уделяя всё своё внимание выродку этой Айдан, так ещё теперь и дочь…

— Женщина! — голос Джихиньяра прогремел, и Бильшияр мгновенно умолкла, сжавшись. — Не смей забывать, с кем говоришь. И не смей оскорблять моего наследника.

— Наследника? — она вскочила на ноги, и в её глазах вспыхнул огонь. — С каких это пор вы стали принимать его за своего наследника? Вы ведь всегда говорили, что вашим наследником является только Магнеш. Этот ребёнок всего себя посвятил, чтобы доказать: вы не ошиблись в нём. И что? Стоило ему всего лишь раз, один‑единственный раз проиграть в никому не нужном турнире — и вы вычеркнули его из своего сердца.

— Что ты говоришь? — Джихиньяр прикрыл глаза.

Голова гудела. Мысли путались. Он не хотел этого спора. Он лишь хотел обсудить возможность — не решение. Король Левинии мог и отказаться. Но он не ожидал, что Бильшияр, всегда нежная, всегда покорная, устроит такую сцену.

Почему не все женщины столь мудры и проницательны, как жена моего старшего сына?

Он произнёс это вслух — тихо, почти про себя.

Бильшияр резко замолчала.

— Что вы только что сказали? — её голос стал змеиным, шипящим. — Почему мы вспомнили об этой девке?

— Бильшияр, ты говоришь о законной жене наследника, — попытался осадить её Джихиньяр, но наложница уже не слышала ничего вокруг.

Ярость затопила её разум, и слова полились потоком, ядовитым, неудержимым:

— Это ведь она? Она предложила отправить туда Тамишу? Как эта дрянь только посмела заикаться о дочери Повелителя? Эта демонова девка… Лучше бы её прикончить, когда…

— Бильшияр! — Громовой удар по столу заставил её подпрыгнуть. — Ещё одно слово — и ты будешь наказана за неуважение к жене наследника. Не забывайся: ты всего лишь моя наложница. Она — законная жена, которая, к тому же, носит в своём чреве моего внука.

Бильшияр замерла.

Время словно остановилось. В груди сжался ледяной ком. Он никогда так с ней не говорил.

Да, она знала своё место — но Джихиньяр всегда оберегал её от этого знания. Он возвышал её над остальными, позволял пользоваться привилегиями, которых не имела даже законная супруга. И мать его, глава гарема, сколько ни противилась — ничего не могла поделать.

А теперь… теперь он сам напомнил ей о её шатком положении.

— Ужин окончен. Сегодня я буду спать в своих покоях один, — произнёс он холодно и, не оборачиваясь, покинул её покои.

Бильшияр рухнула на пол.

Силы разом покинули её. В ушах звенели его слова — жестокие, беспощадные, как удар хлыста.

Дверь тихо скрипнула.

Тамиша скользнула внутрь, словно тень. Обняв мать, она бросила на дверь, за которой скрылся Повелитель, взгляд, полный глухой ненависти.

***

Джихиньяр и Бильшияр не подозревали, что у их разговора был свидетель.

Тамиша, узнав, что отец пришёл на ужин к матери, решила присоединиться к ним. Они так давно не собирались вместе. Она представляла, как отец обрадуется, увидев любимую дочь. С этими мыслями она поспешила к покоям Бильшияр — и замерла у дверей, услышав их голоса.

Из её покоев в покои матери был тайный ход. Она осталась незамеченной.

И когда отец ушёл, девушка тут же бросилась к матери.

Гнев и обида жгли её изнутри. Видя, как страдает Бильшияр, эти чувства лишь разгорались ярче.

Анна.

Это из‑за неё всё началось. Из‑за неё отец принял это решение. Из‑за неё мать плачет.

Тамиша сжала кулаки.

— Ты обязательно отплатишь за всё, — прошептала она, и голос её дрожал от сдерживаемой ярости. — За то, что украла у меня Одаша. За каждую слезинку матери. Только подожди, Анна… Ты своё ещё получишь.

***

Месяц спустя делегация, отправленная в Левинию, вернулась с ответом.

Король согласился на брак с девушкой из Аркахаллы — но поставил условие: невеста должна быть самых благородных кровей. В противном случае он пересмотрит договор и, если понадобится, заключит его с Астарином, чьи условия куда выгоднее.

Джихиньяр, несмотря на мольбы и уговоры Бильшияр, принял решение.

Тамиша Баладжар отправится в Левинию — станет женой короля.

Ответ отправили незамедлительно. И вскоре в Аркахаллу прибыл свадебный караван — пышный, торжественный, но без жениха. Вместо него приехал его помощник — сухощавый мужчина с холодным взглядом и сдержанными манерами.

— Его величество жаждет встречи со своей женой, — коротко сообщил он.

Махирад Садише, едва ли не самая довольная всем происходящим, тут же организовала празднество.

— Всё же это свадьба моей горячо любимой внучки, — улыбалась она, и в глазах её светилось неподдельное удовольствие.

Она даже простила Джихиньяру, что он решил всё без её совета. А когда узнала, что идея изначально принадлежала Анне… её радости не было предела.

— И всё же от неё ещё будет польза, — пробормотала она, и улыбка её стала почти ласковой.

Помощник короля поблагодарил за честь, но тут же заявил:

— Я покину вас сразу, как только невеста будет готова.

Джихиньяр сжал кулаки.

Мелкое королевство смеет ставить условия. Смеет показывать, что им безразличны наши чувства и традиции.

Он начал сомневаться в своём решении.

Бильшияр и Тамиша перестали с ним разговаривать. Дочь смотрела на него так, что сердце сжималось от боли.

— Правильно ли я поступил? — спросил он Магнеша, стоя с ним в храме Рохана, где шла свадебная церемония Тамиши — без жениха, но с его представителем.

Помощник короля, скучающий, смотрел на жреца, читавшего молитвы. Ему явно хотелось поскорее уехать.

Лицо невесты скрывал покров, но Джихиньяр не верил, что за ним — радость.

— Не волнуйтесь, отец, — мягко сказал Магнеш. — Сейчас мать и сестра недовольны, но пройдёт время — и они поймут, что вы сделали это из любви и заботы о Тамише. Я это точно знаю.

Джихиньяр благодарно улыбнулся, положил руку на плечо сына.

Магнеш склонил голову. Взгляд его скользнул в сторону — туда, где стояли Одаш и Анна.

Анна в своём положении выглядела ещё нежнее, ещё прекраснее. Сердце Магнеша сжалось.

Сколько раз он проклинал эти чувства — ненужные, невозможные, но всё ещё живущие в нём.

Сейчас, глядя на то, как они тихо переговариваются, смеются, забывая обо всём, он чувствовал, как каждая клеточка его души разрывается на части.

Когда же это закончится?

***

Вечером Анна сидела в своих покоях.

Караван из Левинии давно исчез за горизонтом, увозя с собой Тамишу — теперь уже королеву Левинии.

Где‑то вдали всё ещё раздавался плач Бильшияр.

Анна же… улыбалась.

Ещё одна маленькая победа.

Кто бы мог подумать, что те слова, сказанные тогда Айширу Анаташу, приведут к такому результату?

Малыш в её животе толкнулся — резко, ощутимо, будто напоминая о себе. Анна невольно улыбнулась и положила ладонь на округлый живот, чувствуя под пальцами сильные, настойчивые толчки.

Со временем её фигура изменилась: некогда стройный силуэт теперь украшал большой, величественный живот. Анне порой казалось, что она стала похожа на бочку, но Одаш каждый раз, глядя на неё, говорил, что с каждым днём она становится только прекраснее.

Окружающие, бросая взгляды на её округлившийся живот, уверенно твердили: жена наследника носит сына.

— Тише, малыш, тише… Мамочка с тобой, — тихо прошептала Анна, нежно поглаживая живот.

— Ваш сын очень сильный, — с уверенностью произнесла Ферухе, аккуратно застилая кровать. — Он будет хорошим Повелителем.

По правилам Ферухе должна была лишь руководить прислугой, но после той злосчастной истории с отравленной водой в купальне она никому не доверяла заботу о госпоже. Теперь все бытовые дела — от уборки до приготовления пищи — она выполняла сама.

— Мне даже страшно представить, что будет, когда он родится, — рассмеялась Анна. — Уже сейчас, в животе, он такой активный… Сразу видно — характер!

— Видимо, он пошёл в маму, — хмыкнула Ферухе с лёгкой улыбкой.

Анна притворно нахмурилась. Достав из‑за спины маленькую подушечку, она швырнула её в болтливую подругу. Ферухе ловко поймала снаряд на лету. Обе девушки залились звонким смехом.

— Чоксо и Сайс ещё не вернулись? — Анна бросила взгляд в окно, где сумерки медленно окутывали землю.

Эти двое отправились по её поручению в лечебницу — ту самую первую, которую Анна под именем мензина Одаша некогда открыла для простых людей, не имевших средств на дорогих лекарей. Раз в несколько дней они наведывались туда, чтобы узнать, как идут дела и в чём нуждаются работники заведения.

— Они должны вернуться с минуты на минуту, — ответила Ферухе. — Мензин Одаш всё ещё в трапезной. Советники, вкусившие вина, никак не хотят его отпускать. Хотя праздник уже должен быть закончен — госпожа Тамиша отбыла в свой новый дом.

Анна знала об этом. Знала и то, что, несмотря на усталость и занятость, Одаш непременно придёт к ней. Придёт — и, как всегда, на мгновение застынет в дверях, просто глядя на свою жену.

Он говорил, что в эти мгновения убеждает себя: всё, что он видит, — не счастливый сон, а реальность.

Затем он подойдёт к ней, положит ладони на её живот, поцелует её, а потом — и живот, и скажет:

— Малыш, знаешь, как сильно я люблю твою мамочку?

Анна невольно улыбнулась, погружаясь в эти тёплые воспоминания.

— Я принесу ужин, — сказала Ферухе, закончив с постелью, и вышла.

Анна проводила её взглядом, ещё немного посидела на софе. За окном сгущалась тьма. Вспомнив, что должна ответить на письма от господина Бенеша, представителя торговой гильдии, она поднялась и прошла в соседнюю комнату.

Сев за стол, она погрузилась в чтение и составление ответов. Время текло незаметно.

Когда в гостиной скрипнула дверь, Анна подумала, что вернулась Ферухе. Отложив бумаги, она поспешила выйти, опасаясь рассердить подругу своим промедлением — характер у Ферухе был ворчливый.

Но в комнате было пусто. Лишь на столе стоял поднос с ужином.

«Наверное, Ферухе вернулась и снова ушла», — решила Анна и присела за стол.

С беременностью её аппетит вырос втрое. В любое свободное время она что‑то жевала или пила. Лекарь уверял, что это нормально, но Анна боялась, что скоро превратится в шар.

Она взяла ложку… и вдруг ощутила во рту странную горечь.

Отложив приборы, потянулась за стаканом воды — и тут резкая боль пронзила живот. Анна согнулась, схватившись за стол. Горечь во рту усилилась, перед глазами поплыла кровавая пелена, дыхание стало тяжёлым, прерывистым.

Боль нарастала. Анна попыталась встать — и рухнула на пол.

Обхватив живот руками, она хотела закричать — но горло словно окаменело.

— Малыш мой… Мой малыш… — прошептала она онемевшими губами.

А затем — темнота.

Полная, беспросветная темнота поглотила её целиком.

Глава 11

Ферухе шагала по сумрачным коридорам, крепко сжимая поднос, уставленный любимыми яствами Анны. В воздухе плыл аромат пряных блюд, но девушка не обращала на него внимания — её мысли были заняты лишь одним: донести еду в целости и сохранности.

Она давно взяла за правило лично ходить на кухню. Не доверяла никому. Дегустатор, конечно, пробовал каждое блюдо перед подачей — но яд можно подсыпать и по пути к столу. Именно поэтому Ферухе сама забирала еду, сама несла, сама ставила перед госпожой.

Для неё Анна давно перестала быть просто госпожой. Синеглазая жена наследника стала ей младшей сестрой — той, кого хочется оберегать, о ком хочется заботиться всем сердцем.

В полутёмном коридоре она внезапно столкнулась с Чоксо и Сайсом.

— О Рохан, наконец‑то вы вернулись! — выдохнула Ферухе, и в голосе её прозвучало нескрываемое облегчение. — Анна уже несколько раз спрашивала о вас. А ей нельзя волноваться, вы же знаете!

— Ради всего святого, женщина, помолчи, — устало отмахнулся Чоксо.

Ферухе возмущённо запыхтела, но не успела и слова сказать — Сайс, пряча усмешку, тут же принял виноватый вид под её строгим взглядом.

Вдруг Чоксо нахмурился. Окинув взглядом Ферухе и поднос в её руках, он резко спросил:

— Ты оставила госпожу одну?

— А что мне оставалось делать? — поспешно оправдалась Ферухе. — Время уже позднее. Вы всё не возвращались, а ужин нужно было принести. Я быстро! К тому же в коридоре стоят евнухи. Ничего случиться не могло.

— Женщины… — снова пробормотал Чоксо, и в его устах это слово прозвучало почти как ругательство.

Ферухе бросила на него злой взгляд, но промолчала. Её внимание уже переключилось на другое.

Чем ближе они подходили к покоям Анны, тем сильнее сжималось сердце Ферухе. Она могла поклясться: когда уходила на кухню, у дверей действительно стояли евнухи.

Почему сейчас коридор пуст?

Чоксо тоже нахмурился. Неясная тревога шевельнулась в груди. Что‑то было не так.

Наконец они увидели двери покоев Анны — и незнакомку, прильнувшую к ним, явно пытавшуюся подслушать.

Девушка обернулась, заметив их. Глаза её расширились от страха. Она подхватила юбки и бросилась бежать.

Чоксо рванулся за ней.

Сайс и Ферухе устремились к покоям.

Сайс первым достиг дверей. Распахнув их, он замер — лицо его исказилось от ужаса.

Ферухе подбежала следом — и с грохотом уронила поднос.

— Нет!.. — крик её разорвал тишину.

Анна лежала на полу, обхватив живот обеими руками. Платье её было залито кровью. Она не шевелилась. Не подавала признаков жизни.

Крик Ферухе будто ударил Сайса по нервам — он очнулся. Рванулся к Анне, опустился рядом, приложил пальцы к её шее.

Секунда.

Вторая.

— Она жива! — выдохнул он. — Немедленно зови лекарей!

Голос его прозвучал как удар хлыста. Ферухе вздрогнула, рванулась к дверям — но тут же замерла, оглянувшись.

Анна.

Её бледное лицо, сомкнутые веки, дрожащие пальцы, всё ещё прижатые к животу…

— Быстрее! — рявкнул Сайс.

И Ферухе бросилась прочь, оглашая коридоры отчаянным криком:

— Лекаря! Лекаря сюда!

***

Одаш мчался по коридорам, словно вихрь, не замечая ни стен, ни дверей, ни мелькающих фигур слуг. В ушах стучала кровь, а в голове билась одна мысль: «Не верю. Этого не может быть».

Он сорвался с места, едва страшные вести достигли его. Теперь, задыхаясь от ужаса и нестерпимой тревоги, летел к покоям любимой жены.

Ещё на подступах к комнате его оглушил крик — полный боли, отчаяния, безысходности. Сердце Одаша замерло, будто скованное ледяными пальцами.

У дверей толпились люди: евнухи, наложницы, слуги, стражи — все, кто успел сбежаться на шум. Кто‑то шептал, кто‑то крестился, кто‑то испуганно оглядывался.

Из‑за дверей донёсся ещё один протяжный вопль. Одаш рванулся вперёд — но путь ему преградил младший брат.

— Ты ничем не сможешь помочь, — голос Магнеша звучал твёрдо, почти безжалостно. — Сейчас лекари борются за её жизнь. За жизнь вашего ребёнка. Ты в своём состоянии лишь помешаешь.

Но Одаш не слышал. Всё внутри него кричало: «К ней! Немедленно!»

Он оттолкнул брата, снова устремился к дверям — но Магнеш не отступил. Схватив Одаша за плечи, сжал их железной хваткой.

— Не глупи! — рыкнул он прямо в ухо.

И тут — ещё один крик Анны.

Одаш замер.

Время остановилось.

Двери покоев распахнулись. Из них вышла помощница лекаря, неся таз с окровавленными бинтами.

Весь ужас происходящего обрушился на Одаша, как удар молота.

Магнеш почувствовал, что брат перестал рваться вперёд, и ослабил хватку. Но не отошёл.

— Как это произошло? — голос Одаша звучал глухо, будто издалека.

— Пока служанка твоей жены ушла за ужином, а её страж был отправлен по поручению, кто‑то отозвал из коридора всех евнухов и подал ей отравленную еду, — коротко, без эмоций, произнёс Магнеш. — Страж Анны поймал девушку, которая принесла яд. Сейчас ею занимается Ардэн Тадж.

Ярость вспыхнула в глазах Одаша. Он резко развернулся и ударил ближайшего стража по лицу. Тот не устоял, рухнул на пол. Остальные отпрянули, боясь даже дышать.

Один Магнеш остался на месте.

Он понимал брата.

Сам едва сдерживал желание кого‑нибудь придушить.

Ещё один крик Анны — и Одаш медленно подошёл к дверям. Прислонился к ним лбом.

— Прости меня, любовь моя… — прошептал он так тихо, что услышал, кажется, только он сам. — Я хочу лично увидеть дрянь, которая осмелилась отравить мою жену.

— Я провожу тебя, — тут же отозвался Магнеш.

На этот раз Одаш не возразил.

***

— Что?! — Садише вскочила с кресла, словно её ударило молнией. — А что с ребёнком? Он жив?!

— Лекари сейчас борются за их жизни, — ответила семма Соен. Голос её звучал ровно, но лицо было бледным, а пальцы дрожали.

Нина в ужасе смотрела на женщину, принёсшую весть.

Совсем недавно всё было хорошо. Анна смеялась, гладила живот, говорила о будущем… А теперь — отравление?

— Немедленно отправляемся туда, — приказала махирад и первой шагнула к дверям.

Нина поспешила за ней.

У покоев Анны толпился народ. Садише, едва приблизившись, резко скомандовала:

— Разогнать толпу.

Евнухи и семма Соен тут же бросились выполнять приказ.

Пока махирад разговаривала с вышедшей из комнаты помощницей лекаря, Нина подошла к Ферухе.

Девушка сидела на полу у дверей, обхватив колени, и рыдала. Слезы катились по её лицу, голос срывался. Рядом с ней молча сидел Сайс. Его руки — те самые, что пытались спасти Анну до прихода лекарей, — были испачканы кровью. Кровь уже начала подсыхать, оставляя тёмные разводы.

Соен успела рассказать: именно Сайс нашёл Анну, именно он держал её, пытаясь остановить кровотечение, пока не прибыли лекари.

— Это я… я во всём виновата… — всхлипывала Ферухе. — Я оставила её одну…

Нина положила руку на её плечо. Слова не шли. Она и сама едва держалась — страх за Анну сжимал сердце ледяной рукой.

Крики за дверями внезапно стихли.

Все замерли.

Из комнаты вышла ещё одна помощница лекаря. Она приблизилась к махирад, низко поклонилась и что‑то тихо произнесла.

Садише пошатнулась. Рука взметнулась к лицу, прикрывая глаза. Семма Соен и Рунна едва успели подхватить её.

— Нужно уведомить Повелителя и мензина, — глухо, словно сквозь вату, произнесла Садише. Её голос дрогнул, но она тут же сжала кулаки, заставляя себя оставаться твёрдой.

***

— Кто приказал тебе отравить жену наследника?! — голос дознавателя резанул, как клинок.

Девушка, подвешенная за руки к потолку, едва касалась пола кончиками пальцев. Из носа и уголка губ сочилась кровь, на спине — кровавые борозды от кнута. Она кричала, рыдала, молила о пощаде — но имени хозяина не выдала.

Ардэн Тадж наблюдал за допросом с ледяным спокойствием. Он знал: она не сама решилась на это. За ней стоял кто‑то могущественный. Но она хранила молчание — даже под пыткой.

Он перевёл взгляд на Одаша. Вакхалиец стоял неподалёку, сжимая и разжимая кулаки. В глазах — чистая, необузданная ярость. Казалось, ещё миг — и он разорвёт эту девушку голыми руками.

Рядом с ним — Магнеш. Младший мензин держался ровнее, но в сжатых губах и напряжённой линии плеч читалась та же неистовая жажда мести.

Ардэн понимал их. Сам готов был перерезать горло отравительнице. Но знал: поддавшись гневу, они никогда не докопаются до истины.

В этот момент в камеру втолкнули евнухов — тех, что покинули пост у покоев Анны. Они сбивчиво твердили: приказ ушёл сверху. Никто не помнил лица, никто не мог назвать имени. «Мы лишь выполняли приказ!» — повторяли они в один голос.

Одаш слушал, и в груди его разрасталась ледяная пустота.

— Казнить немедленно, — произнёс он коротко.

Их вывели во двор, поставили на колени. В тот миг, когда палач занёс меч, к наблюдавшим мензинам подошёл слуга, посланный махирад.

— Мензин… — он склонился перед Одашем, не смея поднять глаз.

Наследник сжал кулаки. Он жаждал услышать весть — и боялся её.

Магнеш шагнул вперёд:

— Говори.

— Лекарям удалось спасти жизнь госпожи Анны. Но сейчас она находится в беспамятстве, — выпалил евнух.

Одаш закрыл глаза.

Она жива.

Облегчение нахлынуло, как волна, — и тут же разбилось о следующий вопрос, который он не мог задать. Слова застряли в горле.

Магнеш положил руку на его плечо.

— А что с ребёнком госпожи? — голос младшего мензина звучал твёрдо, но в нём угадывалась дрожь.

Евнух бросил осторожный взгляд на Одаша. Ему не хотелось быть вестником беды — но долг требовал правды.

— Ваш сын мёртв, мензин.

Земля дрогнула под ногами Одаша.

Он не заметил, как палач исполнил приказ. Не увидел, как дернулся евнух, увидевший смерть товарищей. Взгляд его был пуст.

— Мне жаль, — тихо произнёс Магнеш.

Но Одаш не слышал.

Не глядя ни на кого, он шагнул в темноту.

В саду, где ни одна живая душа не могла его увидеть, он упал на колени прямо на пыльную землю. И тогда — тогда он дал волю слезам. Горьким, безудержным, как шторм.

***

Анна очнулась спустя два дня.

Открыть глаза оказалось невыносимо трудно. Всё тело будто одеревенело, каждое движение отдавалось тупой болью.

— Где?.. Что… с малышом? — прошептала она потрескавшимися губами.

Перед глазами — туман. Она не могла разглядеть, кто склонился над ней. Рука сама потянулась к животу — но чья‑то ладонь мягко перехватила её.

— Тише, госпожа, — раздался голос, знакомый, но словно издалека. — Всё будет хорошо.

Анна попыталась сфокусировать взгляд.

— Тш‑ш… Тихо, — донёсся до неё приглушённый голос Сайса, словно сквозь толщу воды. — Пей.

Что‑то холодное коснулось губ. Горло пылало, будто опалённое огнём, и она послушно сделала глоток. Жидкость скользнула внутрь, неся с собой прохладу. Анна не заметила, как снова погрузилась в вязкий, беспросветный сон.

Пробуждение пришло с рассветом — но солнца за окном не было. Тяжёлые тучи заволокли небо, погрузив комнату в сумрачную, гнетущую полутьму. Воздух стоял неподвижный, густой, будто пропитанный предчувствием дождя.

И тишина.

Непривычная, пугающая тишина.

Обычно гарем жил своей бурной жизнью: доносились голоса наложниц, щебетание птиц, смех, шёпот, звон посуды. Здесь никогда не бывало тихо. Но сегодня — ни звука. Только отдалённый раскат грома, будто сердце мира билось неровно, с перебоями.

Анна медленно обвела взглядом комнату.

У кровати — кресло. В нём, скрючившись, спала Ферухе. На софе, раскинув руки, дремал Сайс. Оба выглядели измученными, осунувшимися. Видимо, не спали уже много часов.

Она попыталась сесть. Матрас чуть скрипнул — и Ферухе тут же распахнула глаза. Несколько мгновений она смотрела непонимающе, будто не узнавая, но потом взгляд её прояснился.

— Госпожа… — прошептала она, и голос дрогнул.

От этого звука проснулся Сайс. В дверях тут же показался Чоксо — видимо, стоял на страже. Он замер на миг, вглядываясь, а затем шагнул внутрь, и в глазах его вспыхнуло облегчение.

— Как ты себя чувствуешь? — деловито спросил Сайс, уже оказываясь рядом.

Он помог ей приподняться, а Ферухе, всхлипывая, вытерла слёзы. Сайс быстро проверил пульс, затем отошёл к комоду, где стояли склянки с лекарствами, и начал что‑то смешивать.

— Что произошло? — голос Анны звучал хрипло, будто проржавел за время сна.

Руки Сайса на мгновение замерли. Чоксо отвел взгляд. Анна перевела глаза на Ферухе. Та всё ещё вытирала слёзы, но наконец заговорила — тихо, с трудом подбирая слова. Рассказала о том, что случилось три дня назад.

Когда она закончила, Анна задала единственный вопрос:

— Что с ребёнком? Где он?

Тишина.

Никто не отвечал.

Боль в груди нарастала, будто раскалённый клинок медленно погружался в сердце. Она уже знала ответ — но не хотела верить.

— Почему вы молчите?! — голос сорвался на крик. — Принесите мне его немедленно! Почему вы…

— Сын… — Ферухе сглотнула, и слова дались ей с невероятным трудом. — У тебя родился сын. Он… через полчаса после рождения… умер.

— Что?! Нет… Нет! Нет! — Анна закричала, и крик её разорвал тишину, как молния разрывает небо.

Она металась, рыдала, требовала, чтобы ей показали ребёнка, чтобы они перестали лгать. Ферухе едва удерживала её. Сайс попытался дать успокоительное, но Анна выбила стакан из его рук.

В этот момент в комнату вошёл Одаш. Чоксо успел передать ему, что Анна проснулась.

Увидев её истерику, он бросился к ней. Схватил в объятия — крепкие, надёжные, как скала. Помог Сайсу влить в неё лекарство.

Но она всё кричала, всё просила вернуть ей ребёнка.

А он держал её.

Гладил по волосам. Шептал что‑то бессвязное, нежное, как мать, убаюкивающая дитя.

Они остались одни.

Хорошо.

Значит, никто не увидит, как по щекам наследника текут слёзы.

***

Бильшияр бродила по дворцу, ища сына.

С Джихиньяром она не разговаривала. Не могла простить. Как он мог так поступить с их дочерью?

Чтобы заглушить боль, она решила уехать. На время покинуть дворец, укрыться в имении в соседней провинции. Здесь, среди этих стен, после того, что случилось с Анной, ей было невыносимо.

Пусть боги карают её. Пусть Одаш страдает. Они заслужили.

Но одно она не могла понять: почему её сын так рьяно взялся за поиски отравителя? Почему, вместо того чтобы держаться подальше от этой истории, он, словно гончая, идёт по следу?

Эта его одержимость Анной… нужно что‑то с этим делать.

Именно поэтому она хотела, чтобы он поехал с ней.

Увезти его отсюда.

Дать ему время остыть.

Забыть.

Но он не хотел.

И это злило её ещё больше.

Бильшияр шагала по каменным коридорам, стиснув зубы. Проклятое место. Один из слуг невнятно пробормотал, что мензин Магнеш находится в темнице. И вот теперь она, старшая наложница Повелителя, вынуждена спускаться в эти мрачные подземелья.

В полумраке она вдруг заметила Нину — помощницу Садише. Та о чём‑то тихо переговаривалась с Ардэном Таджем, главным над расследованием. Наверняка старая карга подослала её, чтобы выведать подробности. Бильшияр инстинктивно отступила в тень, но тут наконец увидела сына.

— Мама? — Магнеш явно не ожидал её здесь встретить. — Что ты здесь делаешь?

— Ты не отвечаешь на мои приглашения, — голос Бильшияр дрогнул, но она тут же взяла себя в руки, — поэтому я сама пришла к тебе. Сынок, я искренне не понимаю… Зачем ты ввязываешься в это дело? Что…

— Хватит, мама, — резко оборвал её Магнеш. — Это не место и не время для разговоров.

Бильшияр уже открыла рот для возражений, но замерла.

Двое хмурых стражей вели девушку. Лицо её было опухшим, в синяках, но Бильшияр узнала её мгновенно. Холодок пробежал по спине.

— Сын мой, а кто эта девушка, которую только что провели мимо? — спросила она, наблюдая, как стражи подвели заключённую к Ардэну Таджу.

— Эта дрянь поднесла Анне отравленную еду, — с явным презрением бросил Магнеш, но тут же сдержался. — Так что ты хотела?

— Что? — Бильшияр оторвала взгляд от девушки, покачала головой. — А, нет, ничего… Думаю, мне лучше уйти. Поговорим в другой раз.

Она поспешно развернулась, едва не столкнувшись с одним из стражей. Обычно она бы разразилась гневной тирадой, но сейчас просто прошла мимо.

За её поспешным уходом внимательно наблюдала Нина.

***

Бильшияр металась по своим покоям, словно загнанный зверь. В руках — деревянные чётки. Последнее, что осталось от её родины, уничтоженной по воле Джихиньяра. Она доставала их лишь в самые тяжёлые минуты — когда сердце сжималось от тревоги, а разум отказывался находить покой.

Но сегодня даже эти священные нити не приносили утешения.

Она узнала ту девушку.

Именно она исполняла всю «грязную» работу за Тамишу. Наивная дочь думала, что мать ничего не знает, но Бильшияр знала всё. Она сама подослала эту молчаливую, умелую служанку, чтобы та всегда была рядом и оберегала Тамишу от любых подозрений.

— Девочка моя, что же ты наделала? — прошептала Бильшияр, и голос её дрогнул.

Да, она знала, что дочь ненавидит Анну. Но никогда не думала, что Тамиша осмелится на такое. Внук Повелителя… дитя правящего рода… Это было одно из самых страшных преступлений.

Не выдержав, Бильшияр послала служанку к Повелителю с предложением разделить трапезу. Вскоре пришёл ответ: Джихиньяр ожидает её в своих покоях.

Он принял её приглашение, надеясь, что возлюбленная наконец простила ему отъезд дочери. Приказал всё подготовить. Вскоре Бильшияр сидела рядом с ним — непривычно тихая, подавленная.

— Завтра моя мать пойдёт с визитом к Анне, — сказал Джихиньяр. — Девочка уже очнулась, но убита горем. Тебе стоит пойти с махирад и поддержать несчастную.

Рука Бильшияр дрогнула.

— Конечно, господин, — ответила она покорно, чем лишь усилила его подозрения.

Когда это она так легко соглашалась на что‑то вместе с махирад? Да и к тому же идти к девушке, которую ещё недавно проклинала?

Но, возможно, она просто пожалела её — как женщина, как мать. Не всем дано пережить такое горе с лёгкостью. Джихиньяр подумал, что его Бильшияр не смогла остаться в стороне. И это, как ни странно, согревало его душу.

— Господин, — вдруг позвала она, — а что будет с той девушкой, которая поднесла Анне отравленную еду?

— Этой дряни отрубят голову, — холодно ответил Повелитель. — Вместе с тем, кто приказал ей это сделать. Ардэн уже почти выбил из неё признание, и тогда…

Бильшияр побледнела.

Резко вскочив, она упала к ногам Повелителя. Слёзы хлынули потоком.

— Повелитель! Пожалуйста, не делайте этого! Она сделала это не подумав! Она ведь всего лишь неразумное дитя…

— Ради всего святого, женщина, что ты здесь устроила?! О ком ты говоришь? — взорвался Джихиньяр, едва оправившись от изумления.

Бильшияр подняла заплаканные глаза.

— Джихиньяр… это сделала Тамиша…

Повелитель вскочил на ноги. Лицо исказилось от ярости.

— Повтори! Что ты сказала? Ты хоть понимаешь, какой грех она совершила?! Она убила ребёнка моего наследника! Моего наследника! В нём текла моя кровь, кровь правящего рода!

— Пощади! — вновь взмолилась Бильшияр. — Прошу тебя, не трогай нашу дочь. Она не виновата…

— Не виновата?! — рявкнул он. — Ей повезло, что её здесь нет. Иначе я собственными руками удушил бы мерзавку!

Бильшияр продолжала рыдать, умолять, забыв о гордости, о достоинстве. Единственное, чего она желала, — спасти свою дочь.

Джихиньяр замахнулся. Но удара не последовало. Опустив руку, он резко выдохнул.

— Уйди. Чтобы я тебя больше не видел, — приказал он и позвал слуг.

Испуганные, ничего не понимающие слуги уводили рыдающую старшую наложницу.

Повелитель упёрся руками в стол, опустил голову.

Это открытие перевернуло всё внутри него.

С одной стороны — долг. Он обязан покарать виновницу. Пусть она уже королева другой страны, но её грех слишком велик, чтобы закрыть на это глаза.

С другой — его любимая дочь. Его Тамиша…

— Ингин! — резко позвал Повелитель.

***

Нина скользнула в покои Анны бесшумно, словно тень.

Анна полулежала на кровати, уставившись в стену. Взгляд её был пустым, будто душа покинула тело, оставив лишь оболочку. Нина знала: уже несколько дней жена наследника пребывает в этом состоянии — ни с кем не разговаривает, отказывается от еды, замкнулась в коконе невыносимой боли.

Сердце Нины сжалось. Как же она изменилась…

Ещё недавно, во время беременности, Анна светилась изнутри. Улыбка не сходила с её лица, она с трепетом ждала появления малыша на свет. Вместе с Одашем они перебирали имена, спорили, кто родится — сын или дочь. Её тепло согревало всех вокруг.

А теперь…

Нина осторожно присела на край кровати.

— Как ты? — прошептала она.

Ответа не последовало.

Ферухе, сидевшая неподалёку, спрятала лицо в ладонях, пытаясь сдержать рыдания. Даже Чоксо заглянул в комнату — в его глазах читалась безмолвная надежда. Нина лишь печально покачала головой.

— Мы все волнуемся за тебя, — тихо заговорила она, стараясь подобрать слова, способные пробиться сквозь пелену отчаяния. — Мензин Одаш места себе не находит, стал бледнее тени. Ферухе и Сайс не перестают винить себя…

Тишина.

Ни малейшей реакции.

Нина глубоко вздохнула. В комнате повисла тяжёлая, звенящая тишина. Никто не решался нарушить её — боль матери, потерявшей дитя, была слишком велика, слишком осязаема.

И вдруг — едва слышно:

— Где он?

Нина и Ферухе резко обернулись. Это были первые слова Анны за всё это время.

— О ком ты? — взволнованно спросила Нина. — Мензин Одаш? Я сейчас же…

— Мой сын, — резко оборвала её Анна.

Взор Нины и Ферухе пересеклись. В их глазах — одна и та же мука.

— Анна…

— Где? — настаивала жена наследника, голос её звучал твёрдо, почти безжалостно.

Нина запрокинула голову, быстро моргая, пытаясь сдержать слёзы.

— Мензин Одаш приказал похоронить его на семейном кладбище Баладжаров, — наконец произнесла она.

— Я хочу увидеть это место.

Нина потянулась к руке подруги, но Анна отстранилась.

— Анна, ну зачем тебе рвать душу? Ты слаба и… — она запнулась под тяжёлым взглядом синих глаз. — Хорошо. Я провожу тебя.

***

Анна шла, опираясь одной рукой на Нину, другой — на Ферухе. Позади молча следовали Чоксо и Абби.

Среди множества древних надгробий выделялась одна свежая могила. Над небольшим холмиком возвышалась позолоченная каменная плита.

Анна отпустила руки подруг и шагнула вперёд. То ли силы окончательно покинули её, то ли это было осознанное решение — но в следующее мгновение она опустилась на землю.

Ферухе рванулась к ней, но Нина мягко остановила её.

— Мензин Одаш приходит сюда каждый день, — тихо сказала Нина.

Дрожащей рукой Анна прикоснулась к земле, затем положила ладонь на позолоченные буквы.

«Джерох».

Это имя они с Одашом выбрали для сына.

— Прости меня, сыночек мой, прости… — шёпот сорвался с её губ.

— Не вини себя, — тут же откликнулась Нина, прочитав мысли подруги.

— Нет, — резко ответила Анна. — Это моя вина.

Она опустила взгляд на своё предплечье. Там, едва заметно, выделялся знак — след клятвы, данной богам.

— Я забыла о своей истинной цели, — тихо произнесла она. — Боги напомнили мне об этом. Тихое счастье… оно не для меня.

Анна не видела, как за её спиной Ферухе беззвучно плачет, как Абби вытирает лицо рукавом халата. Даже Чоксо на этот раз промолчал.

— Душа моя? — раздался рядом голос Одаша.

Слуги почтительно склонились. Но Анна даже не повернула головы.

Наследник не стал говорить больше ни слова. Подойдя к жене, он просто встал рядом.

Нина незаметно подала знак остальным. Они с Ферухе и Абби тихо вышли, оставив родителей наедине с их горем.

Чоксо остался. Невидимой тенью он будет следить за госпожой.

Уже на выходе Нина вдруг резко остановилась.

— Я уверена, она её знает, — глядя вперёд, произнесла она.

— О чём ты? — шмыгнув носом, спросила Ферухе.

Абби молча протянул ей свой носовой платок — тонкий, вышитый серебряной нитью. Феру с благодарностью приняла его, едва касаясь пальцами ткани.

— Вчера, когда я была в темнице, туда приходила Бильшияр, — тихо, но твёрдо произнесла Нина. — Она столкнулась с той самой девушкой… И я готова поклясться: старшая наложница её узнала.

Ферухе резко вскинула голову. В её глазах — тревога, недоумение, страх.

— Ты хочешь сказать, что… — голос дрогнул, она не закончила фразу.

Нина обернулась к Абби. Взгляд её был холодным, собранным — не осталось и следа от недавней слабости.

— Организуй мне встречу с помощницей Бильшияр.

Евнух коротко кивнул. Без слов, без лишних движений — растворился в полумраке коридора.

***

Одаш и Анна всё ещё стояли у могилы сына.

Ветер шевелил волосы, нёс с собой запах сырой земли и далёких грозовых туч. Ни звука, ни шороха — только их дыхание и тихий шелест листвы.

Вдруг шаги.

К наследнику подошёл страж. Лицо его было бледным, взгляд — избегал встречи с господином.

— Мензин… Ночью… — он сглотнул. — Девушку в темнице задушили.

Одаш резко выпрямился. В глазах — огонь, в сжатых кулаках — вся немая ярость мира.

Анна не вздрогнула. Не вскрикнула. Лишь на мгновение прикрыла глаза — и когда открыла их вновь, в них уже не было слёз.

Кто‑то пытается скрыть следы.

Она медленно поднялась с земли. Движения — плавные, но в них чувствовалась новая, неведомая прежде сила.

«Сыночек мой, я обязательно найду и покараю всех. Мама, папа, присмотрите за ним».

Ветер подхватил её слова, унёс ввысь.

Анна выпрямилась.

Больше не девочка из гарема.

Не беззащитная жена наследника.

Теперь — она.

Анна Баладжар.

В её взгляде — сталь. В осанке — непоколебимость. В сердце — огонь, который не погасить.

Одаш посмотрел на неё — и впервые за эти дни увидел не сломленную женщину, а ту, кем она всегда была в глубине души: воительницу.

Он не произнёс ни слова. Но в тишине между ними родилась новая решимость.

Они найдут виновных.

И никто не уйдёт от расплаты.

Глава 12

Полгода спустя после той страшной череды событий наступил праздник охоты — древний обряд, уходящий корнями в глубь веков.

По традиции добытых зверей приносили к алтарю Рохана, воздавая хвалу за ещё один год, прожитый в сытости и достатке. Женщины же в эти дни погружались в молитвы, отдавая дань небесам за милость и покровительство.

Но в этот раз праздник обернулся трагедией, перечеркнувшей судьбы всех жителей Аркахаллы.

Великий Повелитель Джихиньяр Баладжар погиб. Сорвался со скалы во время охоты — и вот уже его тело покоится в усыпальнице предков.

Прощание длилось пять дней.

На третий день Бильшияр, осунувшаяся от горя, покинула столицу. Отправилась в дальний дворец Плача — место, где должны были укрыться все наложницы, когда‑либо делившие ложе с покойным Повелителем. Таков был закон этого царства.

Лишь одна женщина осмелилась бросить вызов ещё одному незыблемому правилу.

Садише Баладжар — мать Повелителя — должна была также последовать во дворец Плача, чтобы в молитвах оплакивать утрату. Но она ясно дала понять: не намерена подчиняться.

Смерть последнего сына подкосила её. Слуги твердили, будто старая женщина почти не встаёт с постели — сломленная, измученная, не в силах принять реальность.

Но истина была иной.

Садише не болела. Она отказывалась признавать, что её власть рушится, что эпоха её правления подходит к концу.

— Как чувствует себя Садише? — спросила Анна, едва Нина переступила порог её покоев.

Наложница только что вырвалась из душного круга обязанностей, устав от бесконечных церемоний и лицемерных соболезнований. Ей не терпелось поделиться новостями.

— Вполне сносно, — ответила Нина. — Строчит без перерыва письма членам совета, требуя ускорить коронацию.

— Вот как, — лишь произнесла Анна.

Нина внимательно посмотрела на неё.

После гибели сына Анна изменилась. Вышла из той бездонной депрессии, в которую погрузилась сразу после трагедии. Но прежней она уже не была.

В её взгляде появилась твёрдость, в движениях — уверенность, в голосе — сталь. За месяц восемнадцатилетняя девушка превратилась в женщину, знавшую цену своим словам и поступкам. Она шла к цели, не оглядываясь, не боясь.

И эти перемены замечали все.

Вдруг за дверью раздался голос Ферухе:

— Госпожа, к вам прибыл айшир Анаташ.

Анна бросила взгляд в окно. Солнце давно скрылось за горизонтом, и первые звёзды уже зажглись на тёмном небе.

Что могло привести старого советника в столь поздний час?

— Впустите, — приказала она и поднялась, чтобы встретить гостя.

Айшир Анаташ вошёл — серьёзный, хмурый, совсем не похожий на себя. Обычно его лицо озаряла лёгкая улыбка, а в глазах искрилось лукавство. Теперь же взгляд его был тяжёлым, а губы сжаты в прямую линию.

— Добро пожаловать, айшир Анаташ, — склонилась Анна. — Чем могу вам помочь?

— Боюсь, у меня плохие вести, госпожа, — произнёс он и замолчал, бросив взгляд на Нину.

— Не волнуйтесь, — мягко сказала Анна. — Говорите свободно.

Старик кивнул, принимая её слова, и молча протянул конверт.

Анна взяла письмо. Развернула. Начала читать.

С каждой строкой её лицо становилось мрачнее.

Нина, стоявшая в стороне, переводила взгляд с одного на другого, но не решалась прервать молчание.

— Мы случайно перехватили это письмо, направленное наместнику Эврадоша, — наконец заговорил Анаташ. — Боюсь, схожие послания были отправлены всем.

— Насколько правдивы эти сведения? Возможно, нас хотят заманить в ловушку? — Анна дочитала письмо, аккуратно сложила его и вернула в конверт. Движения её были точны, почти ритуальны.

— До меня доходили слухи, — ответил Анаташ, — а это письмо стало их подтверждением.

— Вы уже сообщили об этом наследнику? — голос Анны звучал ровно, но в нём угадывалась напряжённая струна.

— Нет, — коротко бросил айшир.

Нина едва сдержала вздох изумления. Это невероятно. Анаташ — человек, для которого правила и традиции были незыблемым законом, — только что признал силу этой девушки. Он доверился её суждению больше, чем собственному господину.

— Благодарю вас, айшир Анаташ. Мы непременно примем меры, — произнесла Анна с холодной вежливостью.

— Вы можете полностью рассчитывать на меня. Но боюсь, даже так нам не устоять, — старик покачал седой головой, и в его глазах мелькнула тень безысходности.

Анна лишь хмуро кивнула.

Нина наблюдала за ней, и любопытство её разгоралось всё ярче. В голове Анны уже идёт расчёт. Строится план.

— Думаю, вашей внучке лучше на некоторое время покинуть столицу, — вдруг сказала Анна.

— Отправлю её к родственникам отца, — тут же отозвался Анаташ. Поклонившись, он покинул покои.

Едва дверь закрылась за ним, Нина не выдержала:

— Что случилось?! — в голосе её звенела тревога.

Анна не ответила. Решительно подойдя к столу, она быстро написала несколько строк. Закончив, позвонила в колокольчик.

Ферухе появилась мгновенно, склонилась в ожидании приказа.

— Эти письма должны быть немедленно отправлены, — Анна протянула ей конверты.

Девушка кивнула и исчезла, словно тень.

Анна поднялась. Схватив письмо, переданное Анаташем, направилась к выходу. Нина поспешила следом.

— Куда ты направляешься? — спросила она, снедаемая любопытством.

— К Садише, — коротко бросила Анна.

Нина остановилась, поражённая.

— Да ты шутишь?! — воскликнула она, догоняя Анну. — Сейчас не лучшая идея. Садише уже готовится ко сну. Вряд ли она захочет тебя видеть.

Анна молчала. Она шла вперёд с такой решимостью, что встречные слуги спешили убраться с пути, боясь навлечь её гнев.

Нина бросила умоляющий взгляд на Чоксо, но тот лишь молча следовал за госпожой, ни на миг не сомневаясь в её правоте.

***

Анна решительно толкнула дверь в покои главы гарема.

Рунна, встревоженная незваными гостями, попыталась их остановить:

— Да что вы себе позволяете?! Стража! — закричала она.

Но один взгляд Анны — и Чоксо тут же отвёл её в сторону, не дав продолжить.

Садише поспешно встала с кровати, нервно поправляя халат, накинутый наспех. В её глазах — гнев, в осанке — неприкрытое презрение.

— Как это понимать?! — едва сдерживая ярость, спросила она.

Анна не произнесла ни слова. Вместо этого она протянула письмо.

Садише хмуро посмотрела на него, затем снова на Анну.

— Что это? — она не спешила брать конверт в руки.

— Это письмо перехвачено людьми айшира Анаташа, — голос Анны был твёрд, как сталь. — Его написала наложница Бильшияр одному из наместников. Фаворитка Повелителя намерена устроить переворот. Она собирает союзников.

Анна смотрела прямо в глаза старой женщины, и в этом взгляде не было ни страха, ни сомнения. Только холодная, ясная решимость.

Тишина повисла в комнате, тяжёлая, как свинцовая завеса.

Нина не смогла сдержать изумлённого вздоха. Даже Рунна — и та на миг замерла в руках Чоксо, перестала вырываться, уставилась на женщин широко раскрытыми, круглыми от удивления глазами.

Садише медленно взяла письмо. Пальцы её чуть дрогнули, но лицо осталось непроницаемым. Отошла к единственной зажжённой свече, склонилась над листом, вчитываясь в каждую строку с ледяной сосредоточенностью.

Когда закончила, отложила письмо в сторону. Тишина звенела, будто натянутая струна.

— Почему я должна верить тебе? — наконец произнесла она, вновь повернувшись к Анне. Голос звучал ровно, но в нём таилась сталь.

— Верить мне или нет — ваше право, — ответила Анна холодно, не отводя взгляда. — Но пока наши цели совпадают, разумнее объединить силы.

Садише усмехнулась — криво, почти насмешливо.

— Зачем мне это делать? — спросила она, скрещивая руки на груди. — Магнеш — мой внук так же, как Одаш. В любом случае править будет мой потомок.

— Но никто не гарантирует, что, когда к власти придёт Бильшияр, вы останетесь в живых, — произнесла Анна бесстрастно.

— Этим, девочка моя, ты меня не испугаешь, — Садише вскинула подбородок. — Я слишком долго живу на этом свете. Смерть давно перестала быть для меня страшилкой.

— Я знаю, — бросила Анна, и в её тоне прозвучала такая уверенность, что Садише невольно вздрогнула. — В конце концов, я просто хотела, чтобы вы знали. Я буду действовать — и никто не остановит меня. Но вы правы: править будет ваш потомок.

С лёгким поклоном Анна развернулась и вышла. Чоксо последовал за ней безмолвной тенью. Нина, бросая ошарашенные взгляды, поспешила следом.

Как только дверь за ними закрылась, напускное спокойствие Садише рассыпалось в прах.

Эта дрянь Бильшияр… Как она только осмелилась?!

Мысль о том, что нужно было прикончить соперницу ещё много лет назад, обожгла её изнутри. Тогда бы не было всех этих проблем…

Но что скрывалось за последними словами Анны?

— Госпожа, вы правда ничего не будете делать? — осторожно спросила Рунна, подходя ближе.

— Конечно, нет, — отрезала Садише. — Девчонка права: Бильшияр пойдёт на всё, чтобы захватить власть. Но я не позволю. Срочно отправь гонца к моему брату. Пусть собирает сторонников. И да… — она помедлила, взгляд её стал острым, как клинок. — Я уверена: у этой девчонки уже есть план.

***

Той же ночью в тайном зале под дворцом собрался совет.

Лишь те, кто безоговорочно стоял на стороне мензина Одаша. Мужчины, чьи лица скрывали полумрак, а глаза горели решимостью.

Каждый из них предложил своё решение — но все разом умолкли, когда слово взяла жена наследника.

Анна шагнула вперёд. Голос её звучал тихо, но каждое слово било точно в цель. Она обрисовала план — чёткий, выверенный, беспощадный.

И когда она закончила, в зале повисла тишина. Затем — один за другим — они кивнули. Без колебаний. Без сомнений.

Так же тихо и незаметно они покинули дворец. Каждый знал свою роль. Каждый был готов действовать.

***

Бильшияр спешила. Пальцы крепко сжимали только что полученное послание от тайного союзника — наблюдателя в столице. Сердце колотилось в груди, будто птица в клетке.

Всё, к чему она стремилась, наконец могло свершиться.

— Сын мой! — воскликнула она, врываясь в библиотеку, где укрылся её единственный сын.

Магнеш оторвался от книги, обернулся. Увидев живой блеск в глазах матери, её предвкушающую улыбку, он невольно улыбнулся в ответ.

После отъезда Тамиши в Левинию, после трагедии с Повелителем, Бильшияр была сама не своя. Но сейчас… Сейчас она выглядела почти счастливой.

— Матушка, что тебя так взбудоражило? — спросил он, поднимаясь.

— На западе страны зреют мятежи! — выпалила она. — Люди поднимают восстания. Одаш вместе с армией отправляется туда. Ты понимаешь, что это значит?!

— Мятежи? Из‑за чего? — нахмурился Магнеш, шагнув к ней.

— Да какая разница! — воскликнула Бильшияр, и сын оборвал себя на полуслове. — Это отличная возможность. Мы должны действовать немедленно.

— Возможность для чего? — его лицо стало ещё мрачнее.

Он начал догадываться. Но не хотел верить.

— Для переворота, — с блеском в глазах ответила Бильшияр.

Магнеш почувствовал, как внутри всё похолодело.

Он не ошибся в своих предположениях.

Она действительно решилась.

Их противостояние с Садише длилось годами. Никто не мог назвать себя победителем. Да, Одаш стал наследником Повелителя, но махирад так и не добилась своей цели. Её старший внук не стал марионеткой в её руках.

А теперь… это был шанс для Бильшияр сравнить счёт игры.

Теперь она готова пойти до конца.

Бильшияр шагнула ближе, её пальцы впились в ладони сына. В голосе — мёд и сталь:

— Сын мой, все наши союзники в полной боевой готовности. Ждут лишь твоего слова. Одно твоё повеление — и они сметут всё на пути. Ты сядешь на трон отца. Ты достоин этого более прочих. Тебя готовили к этому с колыбели…

Магнеш хотел возразить. Хотел выкрикнуть, что никогда не грезил о троне. Что власть не манила его — лишь её, мать. Но слова застряли в горле, словно острые камни.

— Одаш — законный наследник, — выдавил он наконец.

— Нет, — Бильшияр качнула головой, и в её глазах вспыхнул нездоровый огонь. — Ты. Именно ты станешь следующим Повелителем Аркахаллы. То, что Одаша назвали наследником, — происки старой ведьмы Садише. Она боится потерять власть, хочет сделать из него куклу. Но нашему государству нужен настоящий хозяин. Сильный повелитель. И это — ты.

Магнеш рванул руки из её хватки, отступил. Блеск в материнских глазах пугал его. Давно он отринул мысли о проклятом троне — сколько бед принёс он им обоим! Но она… Она всё ещё жаждала его, как жаждут воды в пустыне.

— Одаш забрал у тебя всё, — шипела Бильшияр, словно змея, обвивающая разум. — Всё, что должно было быть твоим. Он заставил твою сестру покинуть нас. Всё, чем ты дорожишь, он отнимает по крупице. И ты смиришься? Пришло время вернуть своё. Армия союзников у ворот. Они ждут предводителя. Их повелителя.

Магнеш опустил голову. Слова матери эхом отдавались в сознании, пробуждая тени прошлого.

Тот праздник. Танец Анны. Она должна была танцевать для него…

Он первым увидел её, первым почувствовал, как сердце сжалось от неведомого прежде чувства. Почему же она досталась брату? Почему спустя годы в груди всё ещё горит этот огонь?

Перед глазами встала Анна — убитая горем, потерявшая дитя. Он бы не допустил этого. Он бы защитил её ценой собственной жизни…

«Прости, брат. Но, видимо, я не смогу сдержать данное тебе слово».

***

Во дворце царила лихорадочная суета.

Садише наблюдала бесстрастно, как вокруг носились евнухи, слуги, стражи. Под предлогом «срочной уборки после похорон Повелителя Джихиньяра» они готовили дворец к битве: переносили оружие, бочки с маслом, факелы, мешки с песком.

Как она могла согласиться на этот безумный план?

Девушки из гарема уже укрылись в тайном убежище. Туда же вскоре отправится и махирад. Лишь жена наследника останется здесь — руководить обороной.

Взгляд Садише упал на Анну. Та раздавала приказы с хладнокровной уверенностью, её движения были точны, голос — твёрд. Она успела разослать гонцов по столице: горожанам велели оставаться в домах, не выходить на улицы.

Возможно, люди младшего мензина не станут трогать простых жителей… Но время покажет.

Садише не питала тёплых чувств к этой девчонке. Но не могла не признать: Анна вызывала восхищение. В её спокойствии таилась сила, в её решимости — непоколебимость.

Старая женщина тихо отошла в тень, наблюдая, как молодая жена наследника превращает дворец в крепость. Возможно, именно эта девчонка и есть их последний шанс…

— Махирад, всё готово, — раздался рядом голос Рунны.

Садише медленно обвела взглядом двор — последний раз, прежде чем скрыться в убежище. В глазах её не было ни страха, ни волнения. Лишь холодная, выверенная решимость. Она кивнула Рунне и шагнула в тень потайного хода.

Тем временем Анна, отдав последний приказ, направилась на задний двор. Там, под сенью старых платанов, собирались воины во главе с Одашем.

Три столичных батальона — всё, что осталось верного наследнику. Они должны были покинуть столицу и соединиться с союзными отрядами за её пределами.

Анна знала: на стороне Магнеша — куда больше людей. Армия Одаша уступала в численности. Но в этом была и их сила.

На тайном совете военные генералы долго обсуждали тактику. Каждый предлагал своё. И когда голоса стихли, Анна заговорила. Её слова звучали не как предположение — как приговор.

Все согласились.

Её план был прост и коварен.

Она бросила врагам наживку — ту, на которую, она знала, они клюнут. Бильшияр торопилась. Ей нужна была быстрая победа, яркое доказательство превосходства. А чтобы захватить трон, нужно проникнуть во дворец.

Анна рассчитывала: люди Магнеша разделятся. Одна часть устремится за Одашем — в погоню, в жажду крови. Другая попытается прорваться к сердцу дворца — к трону.

Именно этого они с айширом Анаташем добивались.

Поэтому Анна разделила своих людей — но не так, как ждали враги.

Все пойдут за Одашем.

Одна группа — открыто, по дороге, привлекая внимание. Другая — затаится в засаде. И когда враг нападёт на наследника, мечтая о быстрой победе, вторая группа выйдет из тени.

Враг окажется в кольце.

Анна верила в воинов Одаша. В столичных элитных бойцов, чья выучка превосходила солдат наместников, шедших за Магнешем.

Но был в её плане и огромный изъян.

Дворец оставался почти беззащитным.

Потому Анна взяла оборону на себя.

Её единственная надежда — что Одаш быстро сокрушит противника и вернётся. А её задача — удержать дворец до его возвращения. Любой ценой.

Она всматривалась в лица воинов, готовящихся к отбытию.

Хмурые, сосредоточенные. В глазах — ни тени сомнения. Лишь твёрдая решимость.

Некоторые из них не вернутся домой.

Но они шли за своим господином без колебаний.

Мужчины почтительно расступались перед женой наследника, склоняя головы.

Одаш разговаривал с одним из генералов. Рядом нетерпеливо бил копытом Чёрный Демон — дикий конь, которого наследник приручил на Турнире.

Одаш обернулся — будто почувствовал её приближение.

Несмотря на суету, на тяжесть момента, его взгляд, обращённый к Анне, светился восхищением.

Он заметил: не он один смотрит на неё так. Многие воины, хоть и пытались скрыть это, не могли оторвать от неё глаз.

После гибели сына Одаш боялся, что потеряет и жену. Что она угаснет, как свеча на ветру. Но Анна вернулась. Не прежняя — другая. Холоднее, твёрже, но живая. И он был благодарен судьбе за это.

— Мой господин, — Анна склонилась перед мужем.

Генерал, почтительно кивнув, отошёл, оставив их наедине.

Одаш приблизился. Пальцы его нежно коснулись её подбородка, заставляя поднять взгляд.

— Как ты? — спросил он тихо.

— Всё хорошо. Подготовка идёт. Всё, что нужно, уже сделано, — ответила Анна ровным голосом. — Мы сделаем всё, чтобы продержаться до вашего возвращения.

Одаш с трудом сдержал тяжёлый вздох.

Да, она изменилась. В ней больше не было прежней мягкости, той безмятежной радости, что когда‑то озаряла её лицо. Но в этой новой Анне была сила — непоколебимая, как скала.

Он не хотел оставлять её здесь. Не хотел, чтобы она рисковала жизнью. Если битва неизбежна, он желал бы видеть её в безопасности, вдали от крови и смерти.

Но он знал: переубедить Анну невозможно.

Она — человек слова и чести.

Она предложила план — и теперь считала себя ответственной за каждого, кто в нём участвует. За каждого, кто отдаст жизнь.

— Я вернусь, — произнёс Одаш твёрдо, словно скрепляя клятву незримой печатью.

Анна лишь улыбнулась — мягко, почти неуловимо. В этой улыбке таилось всё: и любовь, и тревога, и безмолвное «береги себя».

Одаш склонился к ней. Его губы коснулись её губ — нежно, бережно, будто он боялся сломать что‑то хрупкое и драгоценное. В этом поцелуе была вся его любовь, вся нежность, вся невысказанная боль.

Отстранившись, он замер на миг, всматриваясь в её лицо. Словно пытался запомнить каждую черту, каждый изгиб, каждую тень под глазами — на случай, если судьба решит разлучить их навсегда.

Затем резко развернулся, шагнул к Чёрному Демону. Лёгким движением взлетел в седло. Конь заржал, взвился на дыбы — но Одаш тут же укротил его, натянув поводья с той же твёрдостью, с какой держал своё слово.

В тот же миг остальные воины заняли свои места в строю. Одаш тронул коня — и отряд двинулся вперёд, чеканя шаг, словно единый живой механизм.

Когда мимо Анны проезжал Ардэн Тадж, она едва заметно коснулась его ноги.

Он придержал коня, опустил взгляд. В его глазах — суровая решимость, но и теплота, почти отеческая.

— Берегите себя, — тихо, но искренне произнесла Анна.

Ардэн задержал взгляд на её синих глазах — глубоких, как ночное небо, полных невысказанных страхов и непоколебимой воли. Кивнул — коротко, но весомо — и продолжил путь.

Когда спина последнего воина скрылась за поворотом, Анна выпрямилась. Лицо её стало маской холодной собранности.

— Закрыть ворота, — приказала она ровным, безэмоциональным голосом.

Створки со скрипом сомкнулись — тихим, но тяжёлым, словно последний аккорд перед бурей. Звук эхом разнёсся по двору, будто отмеряя начало новых, мучительных часов.

Ворота закрылись.

Началось ожидание.

Глава 13

Малый тронный зал тонул в полумраке. Десяток стражей, неподвижных, словно изваяния, замерли у стен. Рядом с ними — Анна, Чоксо и Сайс.

Ферухе после долгих уговоров всё же ушла в убежище вместе с остальными. Но Сайса отправить туда не удалось. Юноша упёрся, взгляд его был твёрд: ни за что не оставлю её. Анна в конце концов махнула рукой — пусть остаётся.

Тишина. Лишь редкое позвякивание доспехов да едва уловимое дыхание. Большая половина ночи уже истекла, а вести всё не поступали.

И вдруг — скрип двери.

Анна резко повернула голову. В зал вошла Нина, а следом — Абби, словно маленький хвостик, не решающийся отойти от хозяйки ни на шаг.

— Что ты здесь делаешь? — в голосе Анны — не гнев, но усталость, прорезавшаяся сквозь сталь.

— Я надеялась, что здесь будет хоть немного веселее, — Нина улыбнулась легко, почти беспечно.

Она всегда умела приковывать взгляды. И сейчас каждый из мужчин — даже те, кто должен был следить за входом, — невольно оборачивался на её движения. Как она плавно опустилась на стул рядом с Анной. Как небрежно поправила складки платья.

Внешне — равнодушие, беззаботность, почти легкомыслие. Но Анна видела: за этой маской — волнение. Страх, старательно спрятанный за улыбкой. И всё же Нина пришла. Пришла, потому что не могла оставить подругу одну в эту ночь. Анна почувствовала, как в груди что‑то дрогнуло.

— Спасибо, — прошептала она, и слова эти были тяжелее любых доспехов.

Нина лишь улыбнулась в ответ. Обычно она бы сыпала шутками, колкостями, но сейчас — молчание.

Абби, замерший рядом с Чоксо, нервно теребил рукав халата. Его эмоции, в отличие от хозяйки, были как на ладони: пальцы дрожали, взгляд метался. Чоксо, возвышаясь над ним, наблюдал с холодным спокойствием.

Вдруг — ладонь на плечо. Абби вздрогнул, присел, будто его ударили.

— Ты совершил поступок, достойный мужчины, — произнёс Чоксо.

Евнух гордо вздёрнул подбородок. Но лишь на миг.

— Удивительно, ведь сам уже давно не являешься мужчиной, — добавил Чоксо с невозмутимым лицом.

— Ай‑яй, — цокнул Абби, стряхивая руку. — Ещё какой‑то дикарь будет мне указывать…

Анна и Нина не сдержали улыбок. Даже в этой гнетущей тишине нашлась искра жизни.

Сайс, стоявший чуть в стороне, тихо помешивал что‑то в котелке. Закончив, он разлил зеленоватую жидкость по чашкам и начал раздавать.

— Бодрящий чай, — пояснил он. — Поможет сохранить ясность ума до конца.

Каждый взял чашку. Горячий пар коснулся лиц, на миг смягчив острые тени.

Время текло неумолимо.

Часы тянулись, как вечность.

***

На рассвете дверь в тронный зал с грохотом распахнулась.

Вбежал страж — дыхание сбито, лицо бледное, глаза горят лихорадочным огнём. Рухнув на одно колено перед Анной, он выдохнул:

— На горе показались воины!

Тишина взорвалась встревоженными взглядами. Все — десятки обученных держать меч мужчин, вооружённые евнухи, слуги — повернулись к ней. Никто из них не знал вкуса настоящей битвы. Многие едва ли могли похвастаться боевым опытом. И всё же… все они, старшие годами, закалённые годами службы, смотрели на неё — юную жену наследника — как на последнюю надежду.

Анна едва сдержала горькую усмешку. Они полагаются на меня…

Она опустила взгляд на чашку в своих руках. Чай остыл, а она так и не сделала ни глотка. Время пустых раздумий истекло.

Пусть боги будут на нашей стороне.

Отставив чашку, Анна поднялась. Движения её были плавны, но в них читалась сталь.

— Приготовиться к осаде, — произнесла она, и голос её, чистый и твёрдый, разнёсся по залу, как звон боевого рога.

***

Магнеш остановил коня на вершине холма.

Перед ним, как на ладони, лежала столица — и дворец Повелителя, величественный, но сейчас непривычно тихий. Обычно город сиял тысячами огней, а дворец, словно звезда, венчал это сияние. Но сейчас — лишь предрассветная полутьма, размывающая очертания зданий.

То ли час такой, то ли нас ждут…

Он тряхнул головой, отгоняя мрачные мысли.

По данным разведчиков, Одаш со столичными гарнизонами покинул город ещё вчера — отправился усмирять разгоревшиеся мятежи. Значит, столица беззащитна.

Магнеш хотел лично встретить Одаша в бою. Хотел скрестить с ним меч, доказать своё превосходство. Но мать и генералы убедили его: куда важнее занять трон. А Одаша, свергнутого и опозоренного, принесут к его ногам.

Сейчас с ним — лишь малая часть армии. Основная сила под командованием верного генерала уже выдвинулась, чтобы устроить засаду. Одаш не ждёт удара. Он уверен в своей победе.

Магнеш окинул взглядом город.

Дома, улицы, площади — всё погружено в сон. Сейчас, в предрассветный час, сны жителей особенно сладки и безмятежны. Они не знают, что вскоре здесь разверзнется ад. Что их жизни навсегда изменятся.

Но Магнеш не забывал о чести.

— Никого не трогать, — приказал он, обводя взглядом своих воинов. — Ни единого мирного жителя. Кто осмелится нарушить — умрёт от моего меча. Немедленно.

Голос его звучал холодно, без тени сомнения.

Воины склонили головы. Приказ ясен.

Солнце медленно поднималось над горизонтом, окрашивая небо в багряные тона. Первые лучи скользнули по крышам, по стенам дворца, по лезвиям мечей.

Битва вот‑вот начнётся.

— Всё это в скором времени станет твоим, — прозвучал рядом голос Бильшияр.

Она остановила лошадь рядом с Магнешем — упрямая, непреклонная. Несмотря на все уговоры, отказалась оставаться в безопасном месте. Следовала за сыном, как тень, как совесть, как наваждение.

Магнеш не ответил. Взгляд его скользил по спящему дворцу, по его величественным башням, по тёмным окнам, за которыми таилась неведомая жизнь. Где‑то там, за этими стенами, видит сны та, ради которой он решился на этот шаг.

Что она скажет, когда увидит своего мужа, брошенного к моим ногам?

Мысль эта не принесла радости — лишь холодную тяжесть в груди.

— Идём прямо во дворец. Действовать согласно плану. И да пребудет с нами сила Рохана, — произнёс он, и голос его, твёрдый, как клинок, разнёсся над рядами воинов.

***

Дворцовый комплекс содрогался.

Каждый удар вражеских орудий отзывался глухим эхом в каменных стенах. Снаряды катапульт неумолимо находили цели — крыши трещали, балки ломались, пыль взлетала в воздух, словно пепел над погребальным костром.

Но и противник нёс потери.

Евнухи, вооружённые луками, и те немногие стражи, что остались во дворце, осыпали нападавших стрелами. Меткие, беспощадные выстрелы выкашивали ряды атакующих. Враг явно не ожидал такого отпора.

Анна стояла на стене — неподвижная, словно изваяние. Но в глазах её горел огонь, а голос, когда она отдавала приказы, звучал чётко, без тени сомнения.

— Тушить огонь! — скомандовала она, увидев, как пламя охватило один из складов и перекинулось на соседнюю сторожку.

Евнухи метнулись к бочкам с водой, подхватили вёдра, начали заливать огонь. Движения их были слаженными — они знали, что делать.

— Госпожа! — раздался крик Сайса.

Анна обернулась. Юноша указывал вниз, туда, где воины Магнеша сумели подобраться вплотную к стене. Они уже устанавливали крюки, готовили лестницы — собирались лезть наверх.

— Подготовьте масло, — коротко приказала Анна.

Её люди бросились выполнять приказ. Тишина. Напряжение. Лишь треск пламени и далёкие крики доносились со двора.

Анна следила за противником. Каждая секунда тянулась, как вечность. Она ждала момента — того самого, когда первые смельчаки достигнут середины стены.

— Поджигай!

Горящее масло хлынуло вниз.

Крики боли и ужаса разорвали предрассветную тишину. Запах горелой плоти и густой дым заполнили воздух. Дышать стало тяжело, но никто не отступил.

Дворец держался.

Анна пристально следила за сумятицей внизу — за метавшимися фигурами, за вспышками огня, за хаотичными движениями вражеских воинов. Её взгляд, острый и цепкий, выхватывал каждую деталь: кто‑то споткнулся, кто‑то поднял щит, кто‑то замер в нерешительности. Она прикидывала, куда ударит следующий снаряд, где противник ослабит натиск, где можно контратаковать.

В этой напряжённой концентрации она не заметила, как рядом, чуть позади, побледнел Сайс.

Его пальцы, сжимавшие край стены, побелели. Дыхание стало прерывистым, а глаза — широко раскрытыми, словно он видел не дворцовый двор, охваченный боем, а что‑то иное. Что‑то далёкое, страшное, из прошлого.

Воспоминания нахлынули, как волна, сметающая всё на своём пути.

Деревня. Дым. Крики.

Он снова там — маленький мальчик, прячущийся за плетнём, дрожащий от ужаса. Он видит, как чужие люди с грубыми лицами и тяжёлыми цепями врываются в дома, хватают женщин, детей, стариков. Слышит плач, мольбы, удары кнутов. Чувствует запах гари, пота, крови.

Один из работорговцев замечает его. Широкая ухмылка. Тяжёлая рука хватает за плечо. Холодный металл ошейника…

Сайс вздрогнул.

Реальность вернулась резко — стук мечей, запах дыма, голос Анны где‑то рядом. Но тело его всё ещё сковывал ледяной ужас. Мышцы будто окаменели, дыхание застряло в горле. Он попытался сделать шаг, но ноги не слушались.

Перед глазами всё ещё стояла та картина: его бабушка, схваченная за волосы, её взгляд, полный отчаяния, когда её уводили прочь.

— Сайс? — голос Анны прорвался сквозь пелену страха.

Она обернулась, наконец заметив его состояние. В её глазах — мгновенная тревога, затем твёрдость.

— Смотри на меня, — приказала она, и в тоне её не было ни раздражения, ни снисхождения. Только сила, способная вырвать его из прошлого. — Смотри на меня.

Он заставил себя поднять взгляд.

Анна стояла перед ним — прямая, собранная, её лицо было спокойным, почти безмятежным, но в глазах горел огонь, который нельзя было не почувствовать.

— Ты здесь, — сказала она. — Не там. Ты в безопасности. Ты — со мной.

Её слова, как якорь, удержали его в настоящем.

Сайс глубоко вдохнул. Выдохнул. Ещё раз.

Постепенно дрожь утихла. Пальцы разжались, выпуская край стены. Он кивнул — коротко, но твёрдо.

Анна не стала говорить больше. Она снова повернулась к бою, но краем глаза продолжала следить за ним.

А Сайс, собрав всю волю в кулак, заставил себя вернуться в реальность.

Враг был рядом.

И он больше не позволит прошлому победить себя.

***

Магнеш сжимал поводья так, что пальцы побелели. Перед ним разворачивалась картина поражения — его воины отступали, их атаки разбивались о непреклонную оборону дворца. Каждая новая неудача впивалась в сознание, как остриё ножа.

— Вы ведь говорили, что дворец не охраняется! — голос Бильшияр прорвал тишину, звеня от истеричной ярости. Она метнула взгляд на генерала — тот стоял, опустив голову, словно провинившийся мальчишка.

— Столичные гарнизоны покинули столицу вместе с мензином Одашем. Это точно, — забормотал он, пытаясь оправдаться.

— Тогда как вы объясните это?! — её палец, украшенный безупречным маникюром, резко указал на дворец.

В тот же миг со стены хлынуло горящее масло. Воины, охваченные пламенем, метались, как живые факелы, истошно крича и пытаясь сбить огонь. Бильшияр с ужасом прикрыла рот ладонью, её глаза расширились от отвращения и страха.

— Но кто руководит обороной? — пробормотал генерал, не веря своим глазам.

Магнеш молчал. В его взгляде — ледяная ярость, в груди — клубок противоречий. Он видел, как его люди отступают, как рушатся все планы, и понимал: это не случайность. Это — продуманная, безжалостная оборона.

Генерал выругался, наблюдая за бегством своих воинов.

— Отходим от стен, но продолжаем попытки открыть ворота, — холодно приказал Магнеш. — Я обойду с другой стороны. Все ворота они не смогут защищать.

Он раздавал указания — чётко, без колебаний. Его голос звучал как сталь, а движения были резкими, выверенными. Вокруг него суетились воины, перестраивались, готовились к новой атаке.

И вдруг — чей‑то крик разорвал напряжённую тишину:

— Глядите! Это что… женщина?!

Магнеш резко обернулся. Выхватив у кричащего подзорную трубу, он прижал её к глазу.

На стене, посреди хаоса, огня и стрел, стояла Анна.

Она была как маяк — неподвижная, прямая, с высоко поднятой головой. Вокруг неё метались воины, звенели мечи, свистели стрелы, но она оставалась невозмутимой. Её силуэт чётко выделялся на фоне пылающего неба, а в каждом движении читалась непоколебимая решимость.

Магнеш почувствовал, как внутри всё сжалось. Злость вспыхнула с новой силой, обжигая изнутри. Значит, она сделала свой окончательный выбор.

Он отшвырнул трубу, словно та жгла ему руку. Резко развернул коня, рванул поводья — и тот взвился на дыбы, готовый нести своего всадника в бой.

Небольшой отряд последовал за ним — молчаливый, послушный, готовый на всё.

А на стене, за крепостными зубцами, Анна продолжала наблюдать. Её взгляд, холодный и острый, следил за каждым движением врага. Она знала: битва только начинается.

***

Очередной шквал стрел обрушился с леденящим свистом. Анна инстинктивно припала к земле, укрывшись за щитом, который Чоксо держал с нечеловеческой стойкостью. Дребезг металла, вскрики, топот — всё слилось в единый гул битвы.

Когда град стрел иссяк, она выпрямилась. Взгляд её, холодный и цепкий, скользнул по полю боя. Враг сменил тактику. Горящее масло, что прежде обращало нападавших в пылающие факелы, заставило их отступить от стен. Но теперь вся ярость удара сосредоточилась на воротах.

— Они увели часть людей, — тихо, но отчётливо произнёс Чоксо.

Анна повернулась к нему. В его глазах — ни тени паники, лишь острая, звериная внимательность.

— Вон там, — он указал вдаль, — их главные. Один из них ушёл, а с ним — отряд, стоявший позади атакующих.

Она прищурилась, вглядываясь. На фоне восходящего солнца, на вершине холма, застыли силуэты всадников. Они наблюдали — хладнокровно, расчётливо.

Магнеш?

— Возможно, это он, — предположила Анна.

Чоксо покачал головой:

— Он увёл людей. Доспехи другого цвета.

Анна вновь перевела взгляд вниз. Битва у ворот кипела, как расплавленный металл. Её воины держались — из последних сил, из упрямства, из верности. Но время работало против них. Силы были неравны. То, что они до сих пор не сдались, казалось чудом. Или просчётом врага, который недооценил их решимость.

— Увёл людей… — прошептала она, и вдруг её глаза вспыхнули осознанием. — Западные ворота!

Эти ворота находились почти на том же расстоянии от дворца, что и центральные. Другие входы были длиннее, труднее, извилистее. Но западные — самые простые, самые уязвимые.

— Нам не удержать и те ворота, — произнёс Чоксо то, что Анна и так знала.

В тот же миг воздух разорвал свист. Чоксо резко рванул её на себя. Стрела, словно разъярённая змея, пролетела мимо её уха и вонзилась в грудь евнуха, стоявшего позади. Тот захрипел, рухнул наземь.

Анна сжала зубы. Сердце колотилось так, что, казалось, готово было вырваться из груди. Если бы не Чоксо… если бы не его молниеносная реакция…

Она оглядела поле боя. Усталые лица. Израненные тела. Те, кто уже не поднимется. Кровь на камнях. Запах смерти, смешанный с гарью.

И приняла решение.

— Уходим! Все — во дворец! — её голос, твёрдый и ясный, прорвался сквозь шум битвы.

Приказ был услышан. Воины, едва державшиеся на ногах, начали отступать. Кто‑то подхватил раненых, кто‑то прикрывал тылы. Анна шла последней, оглядываясь, словно проверяя — все ли успели.

За её спиной оставались стены, залитые кровью. Впереди — тяжёлые двери дворца, за которыми предстояло выдержать новый удар.

***

Анна и её немногочисленный отряд рванулись обратно в малый тронный зал — последнее убежище, последний рубеж.

Это место было выбрано не случайно. Крепкие стены, единственный вход, узкие окна — лазейки для врага почти отсутствовали. Здесь можно было держать оборону, цепляясь за каждый камень, за каждый вздох времени. Здесь можно было ждать.

Ждать, пока Одаш вернётся…

Мысль оборвалась, едва Анна переступила порог.

Нина встретила её взглядом, полным немого ужаса. В зале суетились немногие оставшиеся: кто‑то подхватывал раненых, кто‑то хватался за оружие, кто‑то просто застыл, не зная, что делать. Воздух пропитался запахом крови, пота и страха.

— Закрывайте двери! Мы должны продержаться до прихода наследника! — голос Анны разрезал хаос, как клинок.

Мужчины бросились к тяжёлым кованым воротам. Скрежет металла, глухие удары — двери закрывались, баррикадировались. Каждый понимал: за этими стенами — их последняя надежда.

Сайс стоял в стороне. Его глаза — пустые, невидящие. Он снова был там, в прошлом, среди дыма, криков и цепей.

Анна резко повернулась к нему. Шаг — и она перед ним. Ладонь взметнулась, и звонкий удар пощёчины разорвал напряжённую тишину.

— Возьми себя в руки! — её голос — сталь, взгляд — пламя. Она сжала его плечи, заставила посмотреть в глаза. — Посмотри вокруг! Столько людей нуждаются в твоей помощи. Немедленно берись за дело!

Сайс вздрогнул. Взгляд его, наконец, обрёл фокус. Он моргнул, тряхнул головой, словно отгоняя наваждение, и молча бросился к углу зала.

Там, заранее приготовленные, ждали: лекарства, вода, бинты, тряпицы. Нина и Абби уже суетились рядом, их руки дрожали, но движения были точны. Ещё пара евнухов присоединилась, молча, без лишних слов.

Анна на миг закрыла глаза, вдохнула глубоко. Они держатся. Они ещё держатся.

Затем развернулась, окинула взглядом баррикады, воинов, раненых. Её люди. Её ответственность.

За дверью — грохот, крики, звон оружия. Враг приближался.

Анна медленно обвела взглядом зал.

Вокруг — измученные, израненные люди. Кто‑то сидел, привалившись к стене, кто‑то лежал на полу, корчась от боли. В воздухе висел тяжёлый запах крови, пота и страха. Но в каждом взгляде — даже в самых потухших — ещё тлел огонёк упорства.

Они сделали всё, что могли. Каждый внёс свой вклад в эту битву. Анна знала это. И в груди её, несмотря на холод отчаяния, теплилось нечто тёплое — благодарность.

Я никогда не забуду этого. Только бы их жертва не оказалась напрасной…

Рядом возникла Нина. В её руках — стакан с водой. Руки дрожали, но голос звучал ровно:

— Возьми.

Анна схватила стакан, словно это была последняя капля жизни. Вода оказалась тёплой, почти горькой, но она пила жадно, не замечая вкуса. Лишь на середине стакана осознала: она и не подозревала, насколько изнемогла.

— Что случилось? — тихо, почти шёпотом спросила Нина.

Анна не стала смягчать. Не стала прятать правду за обтекаемыми фразами.

— Центральные ворота вот‑вот падут. Магнеш с отрядом направляется к западным. Там всего несколько стражей. Они не продержатся долго. Скоро он будет здесь.

Слова упали, как камни. Нина побледнела ещё сильнее. Её глаза на миг закрылись, будто она пыталась отгородиться от реальности. Но она знала. Знала, чем это грозит.

«Ну где же ты, Одаш?» — мысленно позвала Анна.

Но времени на мольбы, на отчаяние — не было.

Люди нуждались в ней.

Она закатала рукава, подошла к первому раненому. Движения её были точны, руки — твёрды. Она перевязывала, поправляла повязки, подавала воду, шептала короткие слова ободрения. Рядом суетились Нина, Абби, Сайс — все, кто ещё мог стоять на ногах.

Тишина. Тяжёлая, напряжённая. Лишь стоны, шёпот, скрип деревянных досок под ногами.

И вдруг — грохот.

Один из стражников вскочил на стол, прижался к узкой щели окна. Лицо его стало белее полотна.

— Западные ворота пали, — прошептал он.

В тот же миг — новый шум, с противоположной стороны.

«Центральные ворота», — эхом отозвалось в сознании Анны.

Она остановилась. Уперлась ладонями в стол, опустила голову.

Они окружены.

Путь от ворот до этого зала — не более десяти минут.

Десять минут.

Это всё, что у них осталось.

Анна закрыла глаза. Вдохнула глубоко. Выдохнула.

И подняла голову.

Взгляд её — холодный, решительный.

— Всем занять позиции, — произнесла она, и голос её звучал как сталь. — Мы не сдадимся.

За дверью — шаги. Крики. Звон оружия.

Внутри — тишина.

Последняя линия обороны.

Последний рубеж.

— Вы должны уходить, госпожа, — тихий, но твёрдый голос прорвал напряжённую тишину.

Анна обернулась. Рядом стоял один из стражей — лицо в потеках крови, доспехи помяты, но взгляд… взгляд оставался ясным, непокорённым.

— Мы постараемся их задержать. А вы пока скроетесь в убежище. Вы должны выжить.

Она медленно обвела взглядом зал.

Глаза. Десятки глаз. Все — на ней. В каждом — не просьба, а приказ: уходи. Они готовы были отдать жизни, лишь бы дать ей шанс. Лишь бы она уцелела.

Но как она могла?

Как могла оставить их?

Этот план — её замысел. Каждая капля пролитой крови — на её совести. Все надежды, все расчёты строились на одном: победа Одаша.

А если он не справился? Если его войско разбито? Если…

Мысли метались, как загнанные звери. Но ледяная волна, прокатившаяся по венам, остудила панику.

Нет.

Когда‑то она уже пыталась бежать. Оставить своих. И что это дало? Лишь боль, стыд, пустоту.

Больше — никогда.

Если им суждено пасть здесь — они падут вместе.

— Нина, бери Сайса и уводите всех, кто может передвигаться, в убежище, — её голос звучал ровно, без тени колебания. — Время ещё есть. Вы должны успеть.

— Анна, глупая! — Нина рванулась к ней, схватила за плечи. — Ты должна уйти сама! Ждать возвращения наследника!

Анна не ответила.

Шагнула к ближайшему стражу. Резко, без предупреждения, выхватила его меч. Сталь холодно блеснула в утреннем свете, пробивавшемся сквозь узкие окна.

Она обернулась. Пальцы крепко сомкнулись на рукояти. В синих глазах — ни тени сомнения. Лишь сталь. Лишь огонь.

— Не в этот раз, — тихо, но так, чтобы каждый услышал. — В этот раз я не уйду.

Её шаги звучали глухо, но твёрдо. К дверям. К последнему рубежу. Люди расступались перед ней, словно не смея преградить путь.

У самых дверей она остановилась. Обернулась.

Зал замер. Каждый взгляд — на ней. Каждый вдох — в ожидании.

Анна подняла меч. Лезвие отразило свет, словно вспыхнуло изнутри.

— Предатели у наших дверей! — её голос, чистый и звонкий, разнёсся по залу, проникая в каждую трещину, в каждое сердце. — Наплевав на законы и традиции, они решили, что вправе вершить судьбу! Но мы не позволим этого!

Голос крепчал, набирал силу, как шторм на море.

— Не позволим им рушить законы Рохана и наших отцов! Ради нас самих. Ради нашего господина. Мы не отступим!

Меч дрогнул в её руке — не от слабости, а от напряжения, от ярости, от решимости.

— И даже под угрозой смерти… — она сделала паузу, глядя в глаза каждому, — …не позволим отступникам ступить на эту землю!

Последнее слово повисло в воздухе — тяжёлое, как молот.

И тогда — огонь вспыхнул.

В глазах. В сердцах. В каждой душе, что стояла за её спиной.

Они больше не были измученными, ранеными, отчаявшимися.

Они были воинами.

Воинами, готовыми стоять до конца.

Анна развернулась к дверям — спиной к залу, спиной к тем, кто стоял за ней. Она не видела, но чувствовала: люди поднимались. Медленно, с трудом, но поднимались.

Те, кто ещё истекал кровью, кто едва держался на ногах — сжимали мечи. Пальцы, дрожавшие от усталости, теперь впивались в рукояти с железной решимостью.

Эта кровь не будет пролитой напрасно.

Едва Анна подняла руку, чтобы дать знак открывать двери, снаружи донёсся неясный гул. Не крик, не звон оружия — что‑то иное. Что‑то… надежду.

Один из стражников метнулся к окну. Прильнул к щели. На миг замер — и вдруг взорвался криком:

— Наследник! Наследник вернулся!

Зал взорвался.

Крики, смех, слёзы — всё смешалось в едином порыве. Люди обнимались, поднимали оружие, выкрикивали имя Одаша. Кто‑то упал на колени, кто‑то бросился к окну, чтобы своими глазами увидеть то, во что ещё минуту назад не смел поверить.

Анна закрыла глаза.

Вдох.

Выдох.

Облегчение прокатилось по телу, как волна, смывая тяжесть последних часов. Она обернулась.

Чоксо стоял в первых рядах. Его лицо, обычно холодное и непроницаемое, сейчас светилось сдержанной радостью. Они встретились взглядами — и Анна едва заметно улыбнулась.

Мы выстояли.

***

Бильшияр сжимала поводья так, что пальцы побелели.

Она стояла на холме, вглядываясь туда, где скрылся её сын. Где-то там, за стенами дворца, Магнеш должен был уже торжествовать победу. Должен был…

Но сопротивление оказалось неожиданным. Жестоким. Упорным.

Однако Бильшияр не сомневалась. Не могла сомневаться. Магнеш победит.

Она видела, как враги отступали со стен — жалкими тенями, спеша укрыться в недрах дворца.

— Они бегут, как крысы, — губы её изогнулись в холодной улыбке.

Победа была близка. Так близка, что Бильшияр уже ощущала её вкус — сладкий, как месть.

Она представляла, как старая ведьма Садише будет валяться у её ног. Как она, Бильшияр, лично вырвет ей волосы, выцарапает глаза. Как та девка, жена Одаша, будет молить о пощаде — но не получит её.

За всё. За каждую слезу. За Магнеша. За Тамишу.

Что‑то привлекло её внимание.

Движение.

Сначала — неясная рябь на улицах. Потом — волна. Толпа. Огромная, неудержимая, как лавина.

— Что это? — брови Бильшияр сошлись на переносице.

Генерал рядом с ней достал подзорную трубу. Прижал к глазу. И тут же из его горла вырвалось глухое ругательство.

— Это наследник! Но как?! — голос его дрогнул.

Армия Одаша накатила на центральные ворота — стремительно, беспощадно. Враг, ещё недавно уверенный в победе, был сметён, как пыль под копытами.

— Нужно предупредить Магнеша! — Бильшияр рванулась вперёд, но генерал схватил её за руку.

— Не успеем, — отрезал он. — Мы должны уходить.

— Нет! Там мой сын! Мы должны…

— Уже слишком поздно! — рявкнул генерал, и в его голосе прозвучала железная непреклонность. — Нам не выстоять против такой армии. И мензину Магнешу тоже. Мы уходим. Сейчас же.

— Но мой сын… — голос Бильшияр дрогнул. Она смотрела на дворец — туда, где в смертельной опасности был её ребёнок.

— Уходим! — скомандовал генерал.

Войско, ещё недавно уверенное в победе, развернулось. Потянулось прочь.

Бильшияр осталась одна.

На миг — лишь на миг — она заколебалась. Взгляд её метался между дворцом и уходящими воинами.

Но страх оказался сильнее.

Сжав зубы, она развернула коня.

И последовала за ними.

***

Магнеш уже видел шпили дворца — близкие, манящие, почти его. Ещё несколько шагов — и он войдёт в эти ворота как победитель. Ещё миг — и всё изменится.

Но в тот самый момент, когда он уже мысленно примерял на себя корону, центральные ворота дворца распахнулись.

Не с победным скрипом — с грохотом.

И из них хлынула армия.

Не разрозненные защитники. Не жалкие остатки. А стройные ряды, сверкающие сталью, дышащие решимостью. Армия Одаша.

Воины Магнеша замерли. В их глазах — не страх, а недоумение. Они смотрели на приближающихся противников, словно не верили, что это реальность.

Если Одаш здесь… значит, большая часть наших войск уже пала.

Мысль ударила, как клинок. Их обвели вокруг пальца. Заманили. Обманули.

— Мы должны отступить, — раздался голос за спиной Магнеша. Тихий, но отчётливый.

Он не обернулся. Взгляд его был прикован к дворцу — к этой неприступной громаде, которая ещё минуту назад казалась его судьбой.

— Если мы доберёмся до дворца, то сможем укрыться там, — произнёс он, и слова прозвучали скорее как попытка убедить себя, чем других.

— Будем ждать подкрепления? — спросил кто‑то, цепляясь за последнюю надежду.

— Очнись! — рявкнул другой воин, резкий, как удар хлыста. — Если Одаш Баладжар здесь, значит, генерал Ошальдж пал. Мензин, мы должны уходить.

Споры вспыхнули, как сухие ветки в огне. Голоса перекрывали друг друга, в них звучала паника, растерянность, злость.

А тем временем от армии Одаша отделилась группа всадников. Они двигались неспешно, но неумолимо — как судьба, которая уже не отступит.

Время было упущено.

Бой неизбежен.

Магнеш сжал рукоять меча. Металл холодил ладонь, но в груди разгорался огонь — не ярости, а отчаяния. Он знал: это не сражение за победу. Это — битва за шанс выжить.

Меч выскользнул из ножен с тихим, смертоносным звоном.

Магнеш поднял его.

И шагнул вперёд.

***

Тишина давила.

Анна стояла, вслушиваясь в далёкий звон мечей — приглушённый, но непрекращающийся. Каждый удар отзывался в груди, как пульс. Ждать больше не было сил.

— Мы должны посмотреть, что там происходит, — вырвалось у неё, и голос прозвучал резче, чем она ожидала.

Нина вздохнула — тяжело, обречённо.

— Ну почему ты просто не можешь подождать здесь, пока господин Одаш придёт за тобой? — в её словах не было упрёка, лишь горькая уверенность: Анну не остановить.

— Не думаю, что это хорошая идея, — раздался чей‑то осторожный голос из‑за спины.

Анна обернулась. Взгляд — ледяной, острый. Говорящий тут же потупился, отступил на шаг.

Она перевела глаза на Чоксо.

— Чоксо?

Вакхалиец не произнёс ни слова. Лишь кивнул. Подошёл к двери, начал разбирать баррикаду — спокойно, но с той особой сосредоточенностью, которая говорит: я готов ко всему.

— Будьте настороже, — бросил он через плечо.

И вышел первым.

Анна последовала за ним. За ней — ещё один страж. Тот самый, что пытался её остановить. Теперь он шёл молча, сжимая меч, взгляд — вперёд, плечи — напряжены.

Свежий воздух ударил в лицо. Анна на миг зажмурилась, привыкая к свету. Осмотрелась.

Вдали, у центральных ворот, битва ещё кипела — но уже не так яростно. Люди Одаша брали верх. Это читалось в их движениях: уверенных, слаженных, неумолимых.

Чоксо махнул рукой — «оставайтесь здесь» — и рванул вперёд, к повороту, за которым скрывались западные ворота.

Через несколько мгновений донёсся его голос:

— Госпожа!

Анна бросилась на зов.

За углом здания — новая битва.

Земля была залита кровью. Тела лежали неподвижно, словно брошенные куклы. Но ещё несколько человек сражались — яростно, отчаянно.

Один против троих.

Магнеш.

Его лицо — в кровавых разводах. Левая рука безвольно повисла, но правая всё ещё держала меч, отбивая удары с упрямством загнанного зверя.

Он убил одного из нападавших. Второй пал от руки последнего оставшегося рядом воина — но тот тут же рухнул, сраженный третьим противником.

Теперь — один на один.

Магнеш дышал тяжело. Пот смешивался с кровью на лбу. Усталость уже брала своё, но он не сдавался. Каждый взмах меча — как вызов судьбе. Каждый шаг — как обещание: я не упаду без боя.

Анна замерла.

Перед ней был враг.

Но сейчас он был просто человеком — израненным, одиноким, обречённым.

А за её спиной — тишина.

Люди ждали её решения.

Магнеш упал на колени.

Последние силы покинули его. Меч, словно якорь, ушёл в землю — только он и удерживал воина от падения. Грудь тяжело вздымалась, дыхание вырывалось хриплыми, прерывистыми толчками. Кровь стекала по лицу, застилая глаза, но он всё ещё пытался поднять взгляд — упрямо, отчаянно.

Его противник замер над ним.

Огромный, как скала. Меч в руке — чёрная тень на фоне багрового неба. Он не спешил. Тянул момент. Вдыхал запах победы, смаковал её, как вино.

Несколько мгновений — и он медленно занёс клинок.

— Стой!

Крик Анны разорвал напряжённую тишину, прокатился над двором, как удар грома.

Мечник резко обернулся. В его глазах — настороженность, злость. Он явно не ожидал появления постороннего.

Даже Магнеш с трудом приподнял голову. Взгляд — мутный, но цепкий. Он пытался понять: кто? Зачем?

— Приведи сюда Сайса, — приказала Анна стражнику, застывшему рядом.

— Но… — тот запнулся, не решаясь возразить.

— Живо!

Голос — как хлыст. Стражник вздрогнул и бросился обратно к тронному залу, не осмеливаясь спорить.

Анна шагнула вперёд.

Каждый шаг отдавался в груди глухим стуком сердца. Она приближалась — медленно, но неумолимо. Мечник следил за ней, и в его взгляде читалась нескрываемая враждебность. Он был уверен в себе. Слишком уверен. Даже сейчас, когда его противник едва держался на коленях, он не чувствовал угрозы.

А зря.

Едва Анна подошла ближе, она поразилась жажде крови в его глазах. Он не узнал её. Или ему было всё равно. В этот момент для него существовала лишь одна цель — завершить то, что он начал.

— Приказ наследника: убить всех предателей на месте, — произнёс он, и в голосе звучала неприкрытая угроза.

— Ты не убьёшь его, — твёрдо ответила Анна.

Её взгляд — прямой, бесстрашный. Она не отступила ни на шаг.

Уголок губ мечника дрогнул. Слова Анны разожгли в нём бешенство. Он сжал рукоять меча крепче, мышцы напряглись, готовые нанести удар.

Но ждать больше было нельзя.

Один взгляд — на Чоксо. Короткий, как молния.

И в тот же миг кинжал вакхалийца вспорол воздух.

Лезвие — холодное, безжалостное — врезалось в горло мечника. Тот даже не успел понять, что произошло. Глаза расширились от шока, рука рванулась к ране, но было поздно. Кровь хлынула сквозь пальцы, он захрипел, пошатнулся и рухнул на землю.

Тишина.

Только дыхание Анны — учащённое, но ровное. Она смотрела, как безжизненное тело медленно оседает на землю. В её взгляде не было ни торжества, ни жалости — лишь холодная отстранённость. Смерть перестала быть чем‑то невероятным; она стала обыденностью, тенью, следующей по пятам.

Чоксо, невозмутимый, как скала, аккуратно вытер клинок о плащ убитого. Металл блеснул в последних лучах закатного солнца, словно ухмыльнулся.

Анна шагнула к Магнешу.

Он стоял на коленях, тяжело дыша, с трудом удерживая голову. Взгляд — мутный, затуманенный болью. На лбу — глубокая рана; кровь стекала по левой стороне лица, запекаясь в волосах. Но страшнее всего была рана на боку — тёмная, рваная, пульсирующая алой влагой.

— Ты… — прохрипел он, и слова оборвались. Глаза закатились, тело обмякло.

Анна едва успела подставить плечо, но без Чоксо они оба рухнули бы на холодную, пропитанную кровью землю.

— Потерпи… ещё немного… — прошептала она, и в этом шёпоте не было ни фальши, ни пафоса. Только голая, неприкрытая правда.

В этот момент вернулся стражник — за ним следовали Сайс, Нина и её евнух Абби.

Нина замерла, увидев картину: Анна, Чоксо и бессознательное тело Магнеша. Её глаза расширились от недоумения.

— Анна? — голос её дрогнул. — Что происходит?

Она думала, что стражник пришёл за лекарем для Анны. Но реальность оказалась куда более странной.

Сайс, не задавая вопросов, опустился на колени рядом с Магнешем. Абби молча встал рядом, готовый помочь.

— Его сильно потрепали, — констатировал Сайс, осмотрев раны. — Если не зашить, истечёт кровью. Умрёт.

Тишина.

Только ветер, несущий запах гари и железа.

— Анна? — снова подала голос Нина, всё ещё не понимая. — Зачем? Он же враг. Предатель. Ему всё равно грозит казнь.

Анна подняла взгляд. В нём — ни тени сомнения.

— Нам необходимо унести его отсюда. Сайс, ты сможешь сам всё сделать?

Сайс кивнул.

— Помоги ему, — приказала Нина Абби, хотя её разум всё ещё сопротивлялся. Но она знала: если Анна решила — значит, на то есть причина.

Абби, несмотря на грузное телосложение, опустился на землю с ловкостью, неожиданной для его вида. Вместе с Сайсом и Чоксо они осторожно уложили Магнеша на спину.

— Идём, — коротко бросил Сайс.

Они исчезли за углом, унося с собой жизнь, которая, казалось, уже принадлежала смерти.

Анна выпрямилась.

Взгляд её скользнул по полю боя — по телам, по окровавленным камням, по следам битвы, написанной кровью.

— Здесь нужно убраться, — сказала она Чоксо. Просто. Без эмоций.

Но в этой простоте читалось больше, чем слова: мы ещё не закончили.

— Ступайте, госпожа. Чоксо всё сделает, — вакхалиец склонил голову, и в этом поклоне не было ни тени лести — лишь холодная, выверенная преданность.

Анна медленно обернулась — и взгляд её тут же наткнулся на него. Тот самый стражник, которого она посылала за Сайсом.

Он стоял неподалёку от безжизненного тела воина — жертвы Чоксо. В его глазах читалось то, что он тщетно пытался скрыть: подозрение, резкое и ясное, как клинок на рассвете.

Опытный боец, человек, чья рука привыкла к весу меча, он мгновенно понял: обессиленный Магнеш не мог нанести такой удар. Не мог Мензин стать тем, кто оборвал эту жизнь. Техника, сила, угол раны — всё кричало о другом исполнителе. Значит, убийца — кто‑то иной.

Стражник поднял глаза — и вздрогнул. Она всё это время наблюдала за ним. Жена наследника, чья проницательность могла прорезать броню любых уловок.

Мгновенно опустив взгляд к земле, он отвернулся. Он старался спрятать за маской безразличия вихрь мыслей, роившихся в голове. Но в напряжённой линии плеч, в едва заметном сжатии кулаков читалось: он знает больше, чем готов сказать.

Анна двинулась обратно к дворцу. Шаги её звучали ровно, без намёка на смятение. Но, проходя мимо Чоксо, она замедлилась. На миг — едва уловимый — их взгляды встретились.

— Он не должен ничего рассказать, — прошептала она, и голос её был тише ветра, но твёрже стали.

Чоксо лишь кивнул. Ни слова, ни жеста больше — только понимание, прочное, как клятва.

Анна продолжила путь.

За спиной — тихий, предсмертный вскрик стража. Звук, оборванный так же резко, как жизнь. Нина, поспешившая следом, вздрогнула, резко обернулась. В её глазах — ужас, недоумение.

Но Анна не дрогнула. Ни мускул на её лице не дрогнул. Ни тени эмоций. Она шла, словно не слыша, словно смерть была не более чем шорохом листьев под ногами.

***

Чоксо вернулся в тронный зал.

Его шаги — бесшумные, уверенные — эхом отразились от стен. Он направился прямиком к Анне. Остановился в шаге, склонился к её уху и что‑то тихо произнёс. Слова — едва различимые, но от них по спине Нины пробежал холодок.

Анна кивнула.

Коротко. Решительно.

Нина наблюдала за ней — затаив дыхание. Она хотела спросить, но не могла. Язык не поворачивался. Взгляд Анны — холодный, непроницаемый — пугал её. Это была не та Анна, которую она знала. Не мягкая, заботливая жена наследника. А женщина, чья воля могла ломать судьбы, а молчание — убивать.

В воздухе повисла тишина — тяжёлая, давящая. Нина сглотнула, пытаясь найти слова, но каждый из них казался неуместным, опасным.

А Анна стояла, выпрямившись, словно статуя. В её глазах — ни раскаяния, ни сомнений. Только железная решимость и тень чего‑то ещё… чего‑то, что Нина не могла определить, но что заставляло её сердце сжиматься от страха.

***

Час тянулся, как вечность.

В тронном зале царила измученная тишина. Люди сидели, привалившись друг к другу, — кто‑то тихо стонал, кто‑то беззвучно молился, кто‑то просто смотрел в пустоту, не видя ничего перед собой. Усталость навалилась, как могильная плита: никто не спал всю ночь и половину дня. Волнения, страх, кровь — всё это выжгло силы дотла.

Нина прислонилась к плечу Анны и незаметно для себя погрузилась в тяжёлый, прерывистый сон. Её дыхание стало ровным, но даже во сне лицо оставалось напряжённым, словно она боялась пропустить что‑то важное.

А потом — шаги.

Громкие, решительные, эхом раскатившиеся по коридору. Крики. Стражи, вздрогнув, бросились разбирать баррикады, отодвигать тяжёлые брёвна, распахивать двери.

И вот он — Одаш.

Мензин Одаш стоял на пороге, весь в пыли и крови, но глаза его горели. Он искал её. Искал среди измученных лиц, среди теней, заполнивших зал.

Нашёл.

Бросился к ней.

Анна поднялась. Нина, мгновенно очнувшись, поспешно отступила — не мешать, не нарушать этот миг.

Одаш сжал её в объятиях так крепко, будто боялся, что она исчезнет. Поцелуй — короткий, но жаркий, как вспышка.

— Мы победили, любовь моя, — прошептал он, не отпуская её. — Всё позади.

— Да, мой господин, — ответила Анна. Голос её звучал ровно, но в нём читалась усталость, глубокая, как пропасть.

И лишь улыбка — лёгкая, едва заметная — выдала хоть какие‑то эмоции. Нина смотрела на неё и понимала: это всё. Больше ничего. Ни слёз, ни радости, ни облегчения. Только эта улыбка — как тонкий луч света в кромешной тьме.

— Бильшияр и её сообщники у нас, — продолжил Одаш, всё ещё держа её за руки. — Но мой брат…

Анна нахмурилась.

— Мензин Магнеш вошёл во дворец всего за несколько минут до вас и почти добрался до этого места. Разве не вы отправили людей ему навстречу?

— Я не знал, — ответил он.

Анна невольно перевела взгляд за его спину. Там стояли воины — усталые, окровавленные, но живые. Среди них — Ардэн Тадж. Его лицо не выражало удивления. Совсем.

Значит, это его рук дело.

Знал ли он, что Магнеш был здесь? Или просто решил отправить помощь? Уже неважно. Главное — они выжили.

— Где он? — спросил Одаш, и в голосе его зазвучала тревога.

Нина замерла. Ей было важно услышать ответ Анны.

— Он мёртв, — произнесла та спокойно, без тени эмоций.

Нина с трудом сдержалась. Удивление комом застряло в горле. Может, она проспала что‑то? Может, это ошибка?

— Как это случилось? — нахмурился Одаш. В его глазах — тень боли, недоверия.

— Пострадавшая во время обстрела сторожевая башня была охвачена огнём. Сваи не выдержали, и вся конструкция рухнула на головы сражавшихся. К сожалению, не выжил никто, — бесстрастно объяснила Анна.

Её голос звучал ровно, как у летописца, рассказывающего о событиях давно минувших дней. Ни дрожи, ни скорби, ни гнева. Только факты — холодные, безжалостные.

Нина напряжённо молчала.

Каждый звук — как удар молота в тишине. Каждое слово Анны — словно лезвие, скользящее по краю её собственных мыслей. Она сжимала пальцы в кулаки, прятала их в складках одежды, чтобы не дрожали. Нельзя выдать себя. Ни взглядом, ни жестом.

Страх.

Он был холодным, липким, пробирался под кожу. После того, как Анна, не колеблясь, приказала убить стража — свидетеля правды, — страх стал её тенью. Он шёл за ней, шептал в уши: «Молчи. Не задавай вопросов. Не сомневайся».

— Где его тело? — голос Одаша прорвал её внутренние метания.

Анна лишь кивнула, приглашая следовать за собой.

Нина не осознала, как двинулась следом. Ноги сами несли её — любопытство, смешанное с ужасом, тянуло вперёд. Ей нужно было увидеть. Нужно было понять.

Они вышли во двор.

Это место… Оно словно раздвоилось в восприятии Нины — одновременно знакомое до боли и чуждое, преображённое до неузнаваемости.

Когда они уходили, здесь не было этого огненного хаоса. Не было обугленных балок, медленно оседающих под тяжестью собственного разрушения. Не было этих искривлённых свай, объятых пламенем, словно охваченные агонией великаны. Огонь танцевал среди развалин, то затихая, то вспыхивая с новой силой, отбрасывая на землю причудливые, извивающиеся тени.

Место битвы превратилось в пылающий костёр — не в тихий погребальный огонь, а в яростное, неукротимое пламя, которое словно стремилось стереть все следы прошлого. Оно шипело, трещало, пожирало дерево и память, оставляя после себя лишь пепел и дым, клубящийся в вечернем воздухе.

«Это… это и имела в виду Анна?» — мысль пронзила сознание, острая и холодная, как лезвие.

А Чоксо… Неужели это его «порядок»? Его способ оставить след — не просто отметину боя, а целое полыхающее свидетельство, молчаливый, но красноречивый знак его присутствия?

Пламя взметнулось вверх, на мгновение озарив пространство ослепительным светом, и в этой вспышке мир снова изменился — будто сама реальность переписала себя, оставив лишь пепел, дым и вопросы, кружащиеся в горячем воздухе, словно искры.

Чуть в стороне — ряд тел, укрытых грязным полотном. А поодаль — одно, лежащее отдельно.

Рядом с ним — Сайс и Абби.

Анна подвела Одаша к этому месту.

Наследник замер.

Абби, поняв без слов, склонился и снял покрывало.

Нина отпрянула.

Ладони сами взметнулись к лицу, прикрывая рот. Желудок сжался, к горлу подкатила тошнота.

То, что лежало перед ней, едва ли можно было назвать человеком.

Обгоревшая плоть. Искорёженные кости. Металл доспехов — единственный признак того, что это был воин. Рядом — меч, наполовину расплавившийся, но всё ещё узнаваемый.

Магнеш.

Одаш стоял неподвижно.

Его лицо — маска. Ни гнева, ни скорби, ни облегчения. Только глаза — тёмные, непроницаемые — смотрели на то, что осталось от брата.

Никто не знал, что творилось в его душе.

Ни Нина. Ни Анна. Ни даже он сам.

Молчание длилось долго. Слишком долго.

Наконец, он поднял руку — едва заметный жест. Абби тут же накрыл тело.

— Пусть Рохан будет тебе судьёй, брат, — произнёс Одаш тихо, почти шёпотом.

Слова повисли в воздухе, как пепел.

Нина закрыла глаза.

В голове — хаос.

Правда. Ложь. Смерть. Победа.

Всё смешалось.

И только одно было ясно:

Ничего уже не будет как прежде.

Глава 14

Садише Баладжар стояла у колонны, наблюдая, как из зала советов выходят члены совета — их стало вдвое меньше.

Вокруг царил хаос, будто сама жизнь пыталась собрать себя по осколкам. Люди торопливо убирали следы битвы: кто‑то выносил обломки мебели, кто‑то смывал кровь с каменных плит. Где‑то вдали слышались приглушённые стоны раненых, а ещё дальше — рыдания, разрывающие сердце. Семьи оплакивали павших.

Из зала выскочил её брат. Лицо — бледное, глаза — горящие от возбуждения. Он бросился к ней, словно щенок, жаждущий похвалы.

Как бы я хотела быть там…

Мысль кольнула, острая, как лезвие. Садише сжала пальцы в кулаки, скрывая досаду под маской холодного спокойствия. Она не должна была слушать пересказ событий из уст этого глупца. Не должна была оставаться в тени.

Иногда она спрашивала себя: почему мир так несправедлив?

Она — умнее. Способнее. С юных лет это было очевидно. Брат уступал ей во всём: в остроте ума, в красноречии, в способности видеть суть вещей. Но он родился мужчиной — и этого было достаточно. Ему позволялось входить в зал советов, ему внимали, его слова принимали за истину.

А правда была в том, что он лишь кукла в её руках. Говорит то, что она велит. Делает то, что она приказывает.

— Махирад, — склонился брат перед ней, задыхаясь от волнения.

— Поговорим в моих покоях, — отрезала она, не дав ему и слова сказать.

Она уже шагнула вперёд, но замерла.

Из дверей зала совета вышли трое.

Одаш. Анаташ. Анна.

Гнев вспыхнул внутри, как пламя, пожирающее сухую траву.

Как это возможно? Почему? Кто позволил ей быть там?

Садише впилась взглядом в Анну. Молодая женщина шла рядом с наследником, спокойная, собранная, словно имела полное право находиться в этом месте.

Она осмелилась.

Садише резко обернулась к брату. Его лицо — пустое, непонимающее. Он даже не уловил причины её ярости.

Идиота кусок.

В очередной раз она убедилась: он не стоит и мизинца её ума.

Сжав губы, она развернулась и направилась в свои покои. Разберусь позже.

***

Позже, после короткого, но выматывающего разговора с братом, Садише шла в другое место.

Тёмное. Мрачное. Безмолвное.

Темница встретила её холодом и тишиной. Здесь не было ни криков, ни стонов, ни суеты. Только её шаги — тихие, размеренные — нарушали мёртвую тишину.

Шуршание её платья, словно шепот призраков, эхом отражалось от сырых стен. В воздухе стоял запах плесени и отчаяния.

Она шла, не замедляя шага, не глядя по сторонам.

Здесь не было места жалости.

Только правда.

И месть.

Садише Баладжар остановилась у самой дальней камеры.

Холодный каменный коридор поглощал свет факелов, оставляя лишь зыбкие отблески на ржавых прутьях решётки. В этом сумраке даже тени казались измождёнными.

За решёткой — жалкое подобие былой роскоши. Сено, сваленное в угол вместо постели. Ведро для нужды. Стакан с мутной водой. Корка чёрствого хлеба, будто насмешка над прежним изобилием.

И в этом убожестве — она.

Бильшияр.

Когда‑то — блистательная фаворитка, чьё имя шептали с благоговением. Когда‑то — женщина, шагавшая по дворцовым залам с высоко поднятой головой, словно владычица этих стен.

Теперь — тень.

Платье, некогда расшитое золотом, превратилось в грязную, изорванную тряпку. Волосы, прежде уложенные в изысканную причёску, спутались и свисали грязными прядями. В глазах — ни огня, ни ярости. Только пустота.

— Зачем пришли? Посмеяться над проигравшей? — голос Бильшияр прозвучал, как скрип старого дерева. Безжизненный. Безнадёжный.

Она даже не повернула головы. Смотрела в одну точку — в никуда.

Садише прислонилась к решётке, холодно разглядывая поверженную соперницу.

— Скажи, Бильшияр, оно того стоило? — её голос был тихим, но в нём звенела сталь. — Я всегда знала: твоя жадность тебя и погубит. Говорила это Джихиньяру. Говорила тебе. Но ты шла до конца.

Она сделала паузу, позволяя словам осесть в тишине.

— Через три дня тебя повесят на главной площади столицы. Твой труп провезут по улицам с позорным клеймом на лбу. Чтобы каждый видел: вот что ждёт тех, кто осмелится пойти против Баладжаров.

Бильшияр сжала кулаки. Пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от бессильной ярости.

Садише ждала вспышки. Криков. Проклятий.

Но вместо этого Бильшияр вдруг обмякла. Плечи опустились. Голова упала на грудь.

— Какая теперь разница? — прошептала она. — Мой сын умер… Зачем мне жить?

В её голосе не было ни слёз, ни драмы — только ледяная, окончательная пустота.

Садише хмыкнула.

— Сразу после битвы во дворец прибыло послание из Левинии, — сказала она, и в её тоне проскользнуло что‑то, напоминающее насмешку. — Поздравляю, Бильшияр. Твоя дочь наконец принесла пользу. Она беременна.

Тишина.

Только капли воды, монотонно падающие где‑то в глубине темницы.

Бильшияр медленно подняла голову. В её глазах — не радость, не надежда, а лишь тусклый отблеск недоумения.

— И что с того? — спросила она без интереса.

Даже весть о внуке не пробудила в Бильшияр ни тени жизни. Её глаза остались пустыми, словно два осколка потухшего зеркала.

Ничего интересного.

Решив, что на этом всё, Садише уже шагнула к выходу, когда тихий, но твёрдый вопрос остановил её:

— Это она?

Старая женщина медленно обернулась.

Бильшияр наконец подняла взгляд. Теперь она смотрела прямо на Садише — пристально, с каким‑то странным, почти безумным огнём в глазах. Увидев, что собеседница не понимает, она вдруг рассмеялась.

Сначала тихо, потом всё громче, всё яростнее. Запрокинула голову, и смех её разнёсся по темнице — резкий, звенящий, как разбитое стекло. Он отражался от сырых стен, множился, превращался в хор призраков.

«Да эта женщина безумна», — мелькнуло в голове Садише.

— О, я жалею лишь об одном, — выдохнула Бильшияр, едва сдерживая смех. — Жалею, что не увижу, как вы окажетесь на моём месте. А вы здесь окажетесь. Она посадит вас сюда.

Её голос, ещё недавно безжизненный, теперь звенел от злорадной уверенности.

— Интересно было бы увидеть ваше лицо, когда вы поймёте, что сами пригрели змею на груди. Эта девка… — она сделала паузу, смакуя каждое слово, — ещё получит вашу голову.

Смех её перешёл в хриплое бормотание. Она снова опустилась на сено, раскачиваясь из стороны в сторону, повторяя что‑то невнятное, будто вела беседу с невидимым собеседником.

Садише не стала слушать дальше.

Она развернулась и пошла прочь.

Шаги её звучали ровно, но внутри всё клокотало. Она старалась не думать о словах Бильшияр, о её безумном смехе, о том ледяном взгляде, в котором читалась непоколебимая уверенность.

Это бред. Просто бред.

Но тень сомнения уже впилась в сознание, как ядовитый шип.

Факелы мерцали, отбрасывая на стены искажённые тени. Темница поглощала звуки, оставляя лишь глухой стук сердца в ушах.

Когда Садише вышла в коридор, она на миг остановилась, глубоко вдохнула.

Воздух дворца казался чище, чем в темнице. Но теперь и он был отравлен.

Слова Бильшияр звенели в голове:

«Эта девка ещё получит вашу голову…»

Она сжала кулаки.

Нет.

Это не случится.

Не с ней.

Не с Баладжарами.

***

Три дня спустя — как и было обещано — на главной площади столицы свершилась казнь.

Возвышенный помост, толпа, затаив дыхание, и семь фигур в чёрных капюшонах. Барабанный бой — медленный, как пульс обречённого. Затем — свист лезвий, хруст костей, крик, оборванный, словно нить.

Трупы провезли по улицам — на открытых повозках, чтобы каждый видел: вот цена измены. Потом — огонь. Языки пламени пожирали плоть, превращая в пепел всё, что когда‑то дышало, любило, мечтало. Ни могил. Ни надгробий. Ни садов Рохана. Только дым, уносящий души в никуда.

На следующий день в главном храме страны взошёл на трон новый Повелитель.

Одаш Баладжар.

Солнце било в золотые витражи, рассыпая по мраморным плитам радужные блики. Воздух дрожал от торжественных песнопений. Жрецы в белых одеждах склонились, держа в руках священные свитки.

Церемония перенеслась на площадку перед дворцом — чтобы вся страна видела. Чиновники, военачальники, представители провинций — все они прибыли, чтобы преклонить колено перед новым владыкой.

Трон стоял на возвышении — символ незыблемости власти.

Садише наблюдала издалека.

Как всегда — в тени. За колонной, за шторой, за молчанием. Женщине не место на таких церемониях. Но её глаза видели всё. Её уши слышали каждое слово. Её разум — складывал мозаику власти.

Четвёртый Повелитель на моём веку, — подумала она, и в этой мысли не было гордости, только холодная, трезвая констатация. — Трон меняет хозяев. А я — остаюсь.

— Повелитель Аркахаллы — Одаш Баладжар! — прогремел голос жреца, и эхо разнеслось над площадью.

Толпа рухнула на колени.

Садише улыбнулась.

Её внук. Её кровь. Её творение.

Но улыбка погасла в тот же миг, когда она увидела, кто стоит за спиной нового Повелителя.

Снова она.

Анна.

Жена Одаша. Та самая «девка», которая, по мнению Садише, давно должна была быть заперта в дальней башне, а не разгуливать по дворцу, как полноправная владычица.

— Кто её туда пустил? — прошипела Садише сквозь зубы.

Недостаточно того, что её допускают на заседания совета. Теперь — церемония принятия клятв? Где это видано?

Но хуже всего было не само присутствие Анны. Хуже было то, что никто — ни один человек из тысяч собравшихся — не осмелился возразить. Не поднял голоса. Не указал ей на дверь.

В груди Садише закипала ярость. Она представляла, как выходит из тени, как хватает эту нахалку за волосы, как тащит прочь, чтобы все видели её позор.

Но нельзя. Это унизит внука. Это бросит тень на трон.

Она сжала кулаки, ногти впились в ладони.

Ничего. Всё ещё можно исправить.

***

После церемонии Садише направилась в свои покои.

Уже на пороге она остановила служанку.

— Передай Анне: глава гарема требует её немедленно явиться.

Голос звучал ровно, но внутри всё пылало.

Даже ей — Садише Баладжар, жене, матери и бабушке Повелителей — не дозволялось присутствовать на совете. А эта… эта выскочка стоит за троном, как равная!

Погружённая в мысли, она не сразу заметила, что её помощница Рунна уже некоторое время пытается привлечь внимание.

— Госпожа! — повторила та, на этот раз громче.

Садише резко обернулась.

— Что?

В глазах Рунны — тревога.

— Госпожа, — повторила Рунна, — посмотрите. Разве это не ваши вещи?

Садише обернулась.

По коридору медленно двигалась странная процессия. Двое евнухов, напрягая мышцы, несли огромное зеркало — старинное, в деревянной оправе с потускневшей позолотой. Когда‑то это зеркало подарил ей супруг — в те далёкие дни, когда их отношения ещё не превратились в ледяное противостояние.

Садише нахмурилась.

За евнухами следовали две служанки, сгибаясь под тяжестью корзин. В них — знакомые очертания. Платья. Её платья. Те самые, что хранились в личных покоях, те, что она надевала лишь в дни великих торжеств.

Ярость вспыхнула внутри, как искра, превращающаяся в пожар.

Она ускорила шаг, почти побежала к своим покоям, желая разом пресечь это безумие.

У дверей её комнат стояла Нина.

Спокойная, собранная, с той особой уверенностью, которая бывает у человека, чувствующего за спиной власть. Она раздавала указания, жесты её были точны, голос — твёрд. Слуги сновали туда‑сюда, вынося из покоев всё, что принадлежало Садише Баладжар.

— Что всё это значит?! — голос Садише прогремел, как удар бича.

Служанки вздрогнули, втянули головы в плечи. Их взгляды метались между властной хозяйкой дворца и невозмутимой наложницей.

Нина даже не дрогнула.

— Что ты здесь устроила?! — прошипела Садише, приближаясь к ней вплотную.

— Я выполняю приказ супруги Повелителя, — ответила Нина, и в её тоне не было ни тени сомнения.

Рунна, стоявшая за спиной госпожи, не сдержалась:

— Да кто ты такая, чтобы трогать эти вещи?! Забыла своё место?!

Её голос дрожал от гнева. Она давно ненавидела Нину — видела в ней соперницу. Та, едва появившись в гареме, быстро заняла место правой руки махирад. Садише благоволила ей, и это жгло Рунну изнутри, как раскалённый уголь.

Нина медленно перевела взгляд с дверей на Садише, затем на Рунну. На её лице появилась лёгкая, почти незаметная улыбка.

— Я — первая помощница жены Повелителя. И с сегодняшнего дня — казначей гарема, — произнесла она, и каждое слово звучало как удар молота по наковальне.

Абби, стоявший за её спиной, гордо задрал нос, словно эта должность была его личным триумфом.

Садише шагнула вперёд, её глаза сверкнули.

— Я — глава гарема. И я не позволю никому командовать здесь, — её голос сочился угрозой.

— По приказу Повелителя временно всеми делами гарема будет заниматься его любимая супруга, госпожа Анна Баладжар, — ответила Нина, глядя прямо в глаза Садише. Ни тени страха. Ни капли сомнения.

Рунна вспыхнула. Она хлопнула в ладоши, резко обернулась к своей госпоже.

Но Садише молчала.

Её взгляд, холодный и пронзительный, скользил по лицу Нины, пытаясь найти хоть трещину, хоть тень неуверенности.

— Ты забыла, кому всем обязана, девочка? — произнесла она наконец, и голос её был как лезвие льда.

На лице Нины появилась едва заметная, но от этого ещё более ядовитая улыбка.

Слуги, наблюдавшие за этой схваткой, вжимали головы в плечи, мечтая раствориться в воздухе, исчезнуть, лишь бы не оказаться между двумя львицами, готовыми вцепиться друг в друга.

Нина сделала шаг вперёд. Теперь она стояла так близко, что могла разглядеть каждую морщинку на лице Садише, каждую тень, пробегающую в её глазах.

— Разве я могу об этом забыть? — прошептала она. — Помню так же ясно, как и первый данный вами мне совет, которому я следую и поныне: всегда быть на стороне сильнейших.

Ярость вспыхнула в груди Садише, как пламя, пожирающее сухую траву.

Она замахнулась — резко, инстинктивно, — готовая впиться пальцами в лицо этой наглой девки, стереть с него эту ледяную уверенность. Но в тот же миг голос евнуха, звонкий и торжественный, разорвал напряжённую тишину:

— Жена Повелителя прибывает!

Рука Садише замерла в воздухе, так и не достигнув цели.

Все склонились. Низко, почтительно. Даже Рунна, пышащая гневом, опустилась в поклоне.

Садише медленно опустила руку.

Анна шла к ним — спокойно, с той особой грацией, которая рождается не из привычки к роскоши, а из осознания собственной власти. Её платье шелестело, как шёлковая волна, а в глазах — этих пронзительных, колдовских синих глазах — не было ни тени сомнения.

Раньше все они поклонялись мне, — пронеслось в голове Садише. — А теперь смотрят на неё, как на богиню.

— Светлейшая, — Анна склонила голову, но в этом жесте не было ни капли смирения. Только холодная вежливость.

Рядом с ней стояла семма Соен.

Ещё одно предательство. Ещё одна рана в сердце Садише. Когда‑то верная, преданная, теперь она смотрела на Анну с почти материнской нежностью.

— Я могу услышать, что здесь происходит? — повторила Анна, и голос её звучал ровно, как лезвие, вынутое из ножен.

— Как вы посмели распоряжаться имуществом самой махирад Садише?! — Рунна выступила вперёд, голос её дрожал от ярости.

— Вещи всего лишь переносят в другие покои, — ответила Анна, не повышая тона. — Это временная мера.

Садише впилась взглядом в её лицо.

Десятилетия во дворце. Десятилетия абсолютной власти. Она привыкла, что один её взгляд заставляет людей опускать глаза. Что один жест — и они бегут исполнять её волю.

Но сейчас…

Эти синие глаза, холодные и ясные, ломали её волю. Они не боялись. Они знали.

— С чего вдруг я должна переселяться в другие покои? — спросила Садише, высоко задрав подбородок. — Девочка моя, несмотря на то, что мой внук сделал тебя своей женой, равной мне тебе никогда не стать.

В её голосе звучала сталь. Но внутри — трещина. Тонкая, едва заметная, но она уже была там.

Анна улыбнулась.

Не злорадно. Не насмешливо. Просто… уверенно.

— Семма Соен, — позвала она, не отрывая взгляда от Садише. — Видимо, светлейшая чего‑то не поняла. Поясните ей, пожалуйста.

— Да, госпожа, — мягко ответила семма Соен. — Согласно правилам гарема, данные покои имеет право занимать только женщина рода Баладжар, которая является матерью действующего Повелителя и носит титул махирад. Это правило вступает в силу с первого дня его правления.

— Напомните, семма Соен, кем было введено это правило? — всё так же глядя на Садише, произнесла Анна.

— Данное правило было внесено в книгу правил гарема женой Повелителя Фимиджена Баладжара, матерью Джихиньяра Баладжара… Садише Баладжар.

Тишина.

Только биение сердца Садише — громкое, как барабанный бой.

И вдруг — словно удар молнии.

— Махирад? — прошептала она. — Не веря собственным словам. — Махирад?!

Её глаза расширились. В них — не гнев. Не ярость. Ужас.

Потому что теперь она поняла.

Всё.

Правила, которые она сама создала. Законы, которые она вписала в книгу гарема. Они обратились против неё.

Анна стояла перед ней — не как жертва. Как победительница.

И в этот миг Садише осознала:

Это не конец. Это только начало.

***

Анна промолчала.

Ей не нужно было ничего объяснять. Садише и сама всё поняла — в глазах старой женщины вспыхнул ужас, когда до неё дошёл смысл сказанного. Тишина между ними была гуще слов, острее клинка.

— Махирад Айдан Баладжар прибыла! — провозгласил евнух, и его голос эхом разнёсся по коридору.

Анна впервые увидела свою свекровь.

Айдан Баладжар стояла перед ней — высокая, худая, словно тень, от которой осталось лишь очертание. Тёмные волосы, когда‑то, вероятно, блестящие и густые, теперь висели тусклыми прядями. Платье из тёмно‑бардового шёлка, простого кроя, болталось на её тощих плечах, будто с чужого плеча. В её потухшем взгляде читалась долгая, изматывающая усталость — не тела, а души.

Она оглядывалась, словно не веря, что оказалась здесь. Взгляд скользил по резным колоннам, по узорчатым коврам, по лицам слуг — всё это было ей чуждо, непривычно.

Но стоило ей заметить Садише — и всё изменилось.

Айдан мгновенно опустила глаза, склонилась в низком, почти раболепном поклоне.

— Приветствую, светлейшая Садише, — прошептала она едва слышно, голос её дрогнул.

Анна слегка нахмурилась.

Значит, не врали, — подумала она. — Айдан Баладжар и вправду слабохарактерна.

Садише лишь скользнула по ней холодным взглядом, развернулась и молча ушла. Её шаги звучали резко, как удары молота, отдаляясь по коридору.

Айдан едва слышно выдохнула — с облегчением, с которым отпускают напряжение, сковывавшее грудь.

Анна и Нина переглянулись. В глазах наложницы читался немой вопрос, но Анна лишь слегка качнула головой: не сейчас.

— Добро пожаловать, махирад Айдан, — произнесла она, склоняясь в почтительном поклоне. — Меня зовут Анна. Я — жена Повелителя Одаша.

Айдан подняла на неё взгляд — пустой, без искры любопытства или радости. Ничего не ответила.

Анна не смутилась.

— Вы, должно быть, устали с дороги. Семма Соен, — она повернулась к помощнице, — приготовьте для махирад ванну и сытный обед. И подберите ей в услужение девушек — умелых, работящих, но без лишнего любопытства.

Соен кивнула и поспешила исполнять приказ.

— Ваши покои уже готовят для вас, — продолжила Анна, когда они остались втроём. — Не желаете взглянуть?

Айдан молча кивнула.

Она двинулась вперёд — осторожно, будто крадучись, словно боялась нарушить тишину, которая здесь царила.

Это были те самые покои, что много лет занимала Садише. Хотя все её вещи уже вынесли, в воздухе всё ещё чувствовалось её присутствие — тяжёлый, властный дух, который не так просто изгнать.

Айдан вошла в спальню.

Остановилась.

Взгляд её скользнул по кровати с резными столбиками, по зеркалу в позолоченной раме, в разы меньшее того, что уже вынесли евнухи, по окну с видом на дворцовый сад. Всё было чужим. Всё было слишком.

Она медленно подошла к окну, коснулась рамы дрожащими пальцами.

— Вы можете обустроить здесь всё по своему вкусу. Только прикажите — и семма Соен сделает всё в лучшем виде, — произнесла Анна, стоя в дверях. Её голос звучал ровно, без тени навязчивости, но в нём чувствовалась недвусмысленная власть.

Тишина.

Затем — чуть хрипловатый, будто проржавевший от долгого молчания, голос:

— Я вас представляла другой.

В этом голосе не было ни радости, ни печали. Только бесконечная усталость.

Анна не ответила. Не сочла нужным. Но Айдан, кажется, и не ждала ответа.

— Даже до меня дошли слухи о девушке, что смогла изменить мензина Одаша. Мне рассказывали, как вы храбро противостояли Бильшияр и Садише. И… мне жаль вашего ребёнка. — Айдан наконец повернулась, и в её глазах, потухших, но всё ещё живых, мелькнуло что‑то, похожее на сочувствие. — Вы смогли сделать для моего сына то, что я была сделать не в силах.

Анна снова промолчала.

Что тут скажешь?

Слова утешения — пустые. Хвастаться своими «подвигами» — недостойно. А правда… правда слишком тяжела, чтобы её озвучивать.

В этот момент из‑за двери раздался вежливый голос:

— Госпожа, купальня готова.

— Вас проводят, — просто сказала Анна, собираясь уйти.

Но в спину ей долетел вопрос, тихий, почти робкий:

— Я могу увидеться с… Повелителем?

— Конечно, — ответила Анна, не оборачиваясь.

***

Вечер опустился на дворец, как бархатный покров, приглушая звуки и размывая очертания.

Долгожданная встреча состоялась в малой гостиной — комнате, где стены были увешаны гобеленами с выцветшими сценами древних битв.

Одаш настоял, чтобы Анна присутствовала. И она не посмела отказать — не потому, что боялась его гнева, а потому, что понимала: это важно. Для него. Для неё. Для всех.

Она стояла рядом с ним — прямая, спокойная, с руками, сложенными перед собой, — когда в комнату вошла Айдан.

Нина постаралась.

Платье из мягкого серого шёлка мягко облегало фигуру, подчёркивая, а не скрывая её худобу. Лёгкий румянец на щеках, едва заметная подводка вокруг глаз — всё это вернуло Айдан хотя бы тень былой красоты.

Но взгляд…

Взгляд оставался тем же.

Затравленный. Забитый. Как у зверя, который слишком долго провёл в клетке.

Одаш не отрывал от матери взгляда.

В его глазах читалась целая буря чувств — сложная, противоречивая, словно сплетение нитей, которые невозможно распутать одним движением. Возможно, там была обида — за годы молчания, за отсутствие, за то, что мать не смогла защитить его от жестокости мира. А может, напротив — благодарность. За те редкие, но бесценные мгновения тепла, за молчаливую поддержку, за робкие попытки уберечь, несмотря на собственную беспомощность.

Анна стояла чуть поодаль, наблюдая.

Она не пыталась угадать мысли Одаша — лишь чувствовала, как в воздухе сгущается напряжение, как дрожит тонкая грань между прошлым и настоящим. Но одно она знала наверняка: он любил свою мать. Любил — и потому был рад её приезду.

Мужчина поднялся со своего места.

Он был высок, статен, в парадном одеянии, с золотой цепью Повелителя на груди. Но в этот момент он не выглядел владыкой. Он выглядел… сыном.

Его шаги звучали глухо, словно отбивали такт сердца. Подойдя к матери, он остановился, глядя на неё сверху вниз. Руки его едва заметно дрожали — то ли от волнения, то ли от сдерживаемых эмоций.

— Матушка, — произнёс он, и голос его дрогнул.

Айдан замерла.

На миг — всего лишь миг — в её глазах вспыхнуло что‑то яркое, живое. Но тут же погасло, утонув в привычной покорности.

Она склонилась в поклоне — низком, почтительном, как того требовали правила.

— Повелитель…

Её голос звучал тихо, почти безжизненно, но в нём угадывалась выверенная годами привычка к церемониалу. Каждое движение — сдержанное, каждое слово — взвешенное. Так и должно быть. Так предписано правилами.

Одаш резко шагнул к ней, поднял её лицо к своему.

— Не надо этого, матушка. Не здесь. Не со мной.

Одаш осторожно взял её за руки.

Они были холодными, хрупкими, словно птичьи косточки. Но в этом прикосновении было больше, чем просто физический контакт. Это было признание. Примирение. Начало.

Её губы дрогнули.

И впервые за долгие годы — она заплакала.

Тихо, без всхлипов, без рыданий. Просто слёзы, стекающие по щекам, как дождь по оконному стеклу.

Анна стояла в стороне, наблюдая.

Она не вмешивалась. Не пыталась утешить. Не говорила ни слова.

Просто ждала.

Потому что знала: это — их момент. Момент, которого они оба ждали слишком долго.

Огонь свечей трепетал, отбрасывая на стены причудливые тени. Время замедлилось, словно давая им возможность вдохнуть друг друга, запомнить этот миг, сохранить его в сердце.

Где‑то вдалеке звучали шаги слуг, шелест платьев, приглушённые голоса. Но здесь, в этой комнате, был только шепот любви — тихий, но неукротимый, как пламя, которое невозможно погасить.

Глава 15

С восхождением Одаша Баладжара на трон Аркахалла вздрогнула — словно древнее древо, пробуждённое от векового сна резким порывом ветра.

Перемены пришли не с тихим шорохом, а с грохотом распахнутых дверей.

Первым ударом стало заседание совета.

Одаш явился не один. Рядом с ним — Анна. Не в тени, не за спиной, а рядом. Её платье не сверкало золотом, но в осанке читалась такая же незыблемая твёрдость, как в линии королевского трона.

Сначала — недоумение. Потом — ропот.

Великие мужи, привыкшие к вековому укладу, зашептались. Кто‑то нахмурился, кто‑то сжал кулаки, кто‑то бросил взгляд, полный нескрываемого презрения.

Но Одаш не дал им времени на споры.

— Она стояла с мечом в руках на обороне дворца, — его голос, как лезвие, разрезал гул недовольства. — В то время как вы прятались по своим домам. Ни один закон запрещает женщине входить в совет. Анна Баладжар — его член. И её голос равен вашему.

Тишина.

Тяжёлая, как свинцовый занавес.

Никто не осмелился возразить.

С этого дня Анна шагнула в сердце власти.

Не с триумфом, не с победным кличем — с холодной, расчётливой решимостью. Она не стремилась затмить Одаша. Она дополняла его.

Под её рукой открывались школы — не для избранных, а для всех, чьи дети раньше могли лишь мечтать об учёбе. Возводились больницы — с чистыми постелями и знающими лекарями, а не с травами да заговорами Рождались законы — те, что защищали не только богатых, но и простых жителей Аркахаллы.

По городу ползли слухи.

Шёпотом, украдкой, за закрытыми дверьми:

— А не она ли правит на самом деле?

Но это было не так.

Одаш трудился не меньше. Он вставал с рассветом, читал донесения до полуночи, принимал просителей, даже если ноги уже не держали. Он любил свой народ — просто иначе.

А Анна… Анна меняла его.

Айдан постепенно привыкала к столичной жизни.

Она всё ещё вздрагивала от громких голосов, всё ещё опускала глаза, встречая чей‑то пристальный взгляд. Но в ней просыпалось что‑то новое — робкое, но живое.

Анна передала ей дела гарема.

В помощь — Нина.

И, к удивлению многих, Айдан справлялась.

— Она внимательна, — говорила Нина, и в её голосе звучало неподдельное уважение. — И добра. Люди её слушают.

Возможно, не зря её выбрали в жёны Повелителю.

Жаль, что Джихиньяр этого не увидел.

Но одна крепость оставалась неприступной.

Садише.

Старая женщина отказывалась покидать дворец.

По закону — она должна была отправиться во Дворец Плача, вместе с другими женщинами почившего Повелителя. Но Садише даже не думала подчиняться.

Когда на неё нажимали — её здоровье «ухудшалось».

Резко. Таинственно. Так, что лекари разводили руками, а советники не решались настаивать.

Она оставалась.

Сидела в своих покоях, как паук в центре паутины, и наблюдала.

Ждала.

***

А для Анны грянул новый поворот.

Вечером — послание. От главы Золотого отряда, господина Дэниза Вейшада.

«Прошу о встрече».

Сердце девушки ёкнуло — то ли от тревоги, то ли от любопытства.

Вместе с Чоксо она отправилась в казармы для встречи, но не ожидала увидеть всех.

Весь отряд — в полном строю.

При её появлении — ни слова, ни шороха. Только звук падающих на колени доспехов.

Один за другим.

Все до единого.

Анна переглянулась с Чоксо. В его глазах — такое же изумление.

— Госпожа! — голос Дэниза Вейшада звучал твёрдо, как сталь его клинка. — Примите нашу клятву верности!

Тишина.

Только биение её сердца — громкое, как барабанный бой.

Анна нахмурилась.

Золотой отряд… Элита. Гордость Аркахаллы. Воины, чьи имена шептали с благоговением, а путь в их ряды был закрыт для девятисот девяноста девяти из тысячи претендентов. Чтобы заслужить право носить их знак, нужно было не просто владеть мечом — нужно было быть мечом: острым, безжалостным, безупречным.

И теперь глава этого отряда предлагал… предательство.

— Вы осознаёте, чего желаете? — её голос прозвучал холодно, как сталь, вынутая из ножен.

Господин Вейшад поднялся. В его глазах — ни тени сомнения, ни капли страха. Только твёрдая, выверенная решимость.

— Золотой отряд — единственный, кто вправе сам решать, кому из рода Баладжар служить, — произнёс он чётко, будто высекал слова на камне. — Мы были верны клятве Повелителю Джихиньяру. После его смерти отряд ни к кому не присягал. Возможно, молодой Повелитель даже не знает об этом обычае. Ведь никто иной в армии Аркахаллы так не поступает. Все служат своему владыке по праву крови и престола. Но не мы.

Он сделал паузу, и в этой тишине Анна снова услышала биение собственного сердца — громкое, как барабанный бой.

— Мы приняли решение, — продолжил Дэниз. — Служить Анне Баладжар.

— Но почему именно я? — Анна невольно шагнула назад. — В моей крови нет ни капли от крови Баладжаров. Это имя я получила лишь благодаря супругу, Повелителю.

Дэниз неожиданно улыбнулся — мягко, почти по‑отцовски.

— Госпожа, дело не в крови, — сказал он. — Дело в том, что вы… достойны.

Его голос зазвучал теплее, наполняясь невысказанной благодарностью:

— Никто до вас не заботился о простых жителях так, как вы. Мы знаем, сколько вы сделали для людей — и для нас в частности. Что говорить, только благодаря вам мой сын всё ещё жив. Только благодаря вам Повелитель Одаш смог удержать трон. Вы стояли на защите дворца во время «битвы братьев». Мне рассказывали, как храбро вы сражались, как принимали решения, как действовали. А после — лечили раненых. Так кто, если не вы, достоин нашей клятвы?

— Госпожа, примите нашу клятву! — грянули воины единым голосом, и этот звук эхом отразился от стен казармы.

Анна молчала.

Слова застряли в горле. Она растерялась — по‑настоящему, глубоко, так, как не терялась уже давно.

Они думают, что я герой…

Но ведь она… ничего особенного не сделала. Всё, что она совершила, было лишь способом выжить. Она поставила всё на Одаша — и потому делала всё, чтобы он удержался на вершине. Разве это не эгоизм? Разве не холодный расчёт?

И тут — внезапная мысль.

Острая. Опасная.

Воины.

В её подчинении — элитные бойцы Аркахаллы.

Возможно…

Может…

Она может с ними вернуться в Иррилию?

Смогут ли эти воины пойти против степняков Аджерхана?

Это шанс.

Шанс вернуть дом.

Шанс…

Анна прикрыла глаза.

Руки сами сжались в кулаки — так крепко, что ногти впились в ладони. Сердце колотилось, будто пыталось вырваться из груди.

Нет.

Ещё рано.

Этих людей недостаточно, чтобы вернуть ей дом. Если они вторгнутся в Иррилию сейчас — лишь отдадут жизни впустую. Она не может так рисковать. Не может позволить им погибнуть за её мечту.

Но…

«Разве можно терять такой шанс?»

Мысль сверкнула, как молния, оставив после себя горькое послевкусие.

Анна медленно открыла глаза.

Воины стояли перед ней — неподвижные, верные, готовые по первому слову идти в бой.

Их взгляды — как якоря. Их клятва — как меч в её руках.

Она сделала глубокий вдох.

Выдохнула.

И наконец произнесла:

— Я… принимаю вашу клятву.

Но было одно «но». Условие Анны было чётким, как лезвие:

— Никто не должен знать, кому именно вы принесли клятву.

Дэниз склонил голову. В его глазах — ни тени сомнения.

— Для всех Золотой отряд служит Повелителю, — произнёс он твёрдо. — Мы будем выполнять его приказы, следовать за ним, пока вы того желаете. Но одного вашего слова будет достаточно, чтобы мечи Золотого отряда обратились против любого — даже против Повелителя.

Тишина.

Тяжёлая, как свинец.

В этой тишине Анна ощутила вес новой реальности.

У неё появилось тайное войско.

Негромкое. Невидимое. Но смертоносное.

***

Время текло неумолимо — словно река, чьи воды смывают следы прошлого, не оставляя шанса вернуться назад.

Два года.

Ровно два года с того дня, как Одаш Баладжар взошёл на трон Аркахаллы.

За это время дворец изменился. Страна — тоже.

Одаш и Анна не сидели сложа руки. Они работали — неустанно, до рассвета, до дрожи в пальцах. Новые законы. Новые системы. Старые порядки рушились, уступая место чему‑то иному — более справедливому, более человечному.

Но одно препятствие оставалось несокрушимым.

Рабство.

Анна подавала прошения. Снова и снова. Каждое — с холодной решимостью, с верой, что однажды её услышат. Но советники находили причины отказать. Изощрённые. Холодные. Расчётливые.

Даже Одаш был бессилен.

— Это невыгодно для экономики, — говорили они.

— Это нарушит уклад жизни знати, — добавляли другие.

Но Анна не сдавалась.

В её глазах — огонь, который не погасить.

Рано или поздно, — думала она. — Я избавлю страну от этой гнили.

Пусть больно. Пусть тяжело.

Но она справится.

Анна знала об их страданиях не понаслышке. Она чувствовала их боль так, словно та была её собственной — пусть её собственная жизнь и не была столь невыносимой, как у них. Но клеймо рабыни оставило в её душе неизгладимый след, пропитало каждую мысль горьким осознанием: ты — не человек, ты — вещь.

Годы напролёт она тайком пробиралась к окраинам города, туда, где в жалких лачугах ютились те, кому судьба отказала в праве называться свободным. Несла им скудные припасы, лекарств, добытые ценой немыслимых ухищрений. Руками, не привыкшими к грубой работе, чинила ветхие крыши, заделывала щели в стенах, стараясь хоть как‑то оградить их от холода и ветра.

Но каждый раз, покидая эти убогие жилища, она ощущала, как в груди разрастается тяжёлое чувство вины. Всё это — лишь капля в море. Жалкие подачки, не способные изменить суть происходящего.

«Этого мало», — шептали её мысли, острые и беспощадные.

Люди не должны выживать — они должны жить. Не как безгласная рабочая сила, не как скот для увеселения господ, а как люди — со своими мечтами, надеждами, правом выбирать собственный путь. Им нужна свобода — та самая, что позволяет самому вершить свою судьбу, а не влачить существование по воле чужого каприза.

И в этой мысли, словно искра в кромешной тьме, загоралось что‑то новое — не просто понимание, но решимость. Решимость, которая уже не позволит отступить.

***

Садише по‑прежнему обитала во дворце.

Как тень. Как призрак. Как шип, впивающийся в плоть.

Выставить её силой? Можно. Но тогда — шквал проклятий, шёпотов, обвинений:

«Какой же он внук, если так поступил с бабушкой? Ведь она столько для него сделала!»

Пока что Садише не вмешивалась в дела гарема. После того, как Нина взяла её под пристальное наблюдение, старая женщина притихла. Стала «ниже травы, тише воды».

Так все думали.

До одного дня.

На очередном заседании совета вопрос о наследнике взорвался, как пороховая бочка.

Анна сразу поняла: это — дело рук Садише.

Советники заговорили — вежливо, но с холодной настойчивостью:

— Со смерти первенца Повелителя прошло немало времени. А его супруга так и не забеременела вновь. Возможно, после отравления она уже не сможет зачать.

Голоса сливались в единый гул, наполненный скрытым осуждением.

— Согласно древним законам, — продолжил один из них, — Повелитель должен исполнить правило «Эшидх». Старшая женщина рода Баладжар подберёт ему достойную спутницу.

В зале повисла тишина.

Одаш сжал кулаки. Анна почувствовала, как кровь отхлынула от её лица.

Это был удар.

Точный. Расчётливый.

И направленный прямо в сердце их власти.

Правило «Эшидх» висело в воздухе, словно невидимый меч, готовый обрушиться на их судьбы.

Если жена Повелителя не может родить наследника — он обязан взять наложницу. Не по любви. Не по желанию. А по закону. Во имя продолжения правящего рода.

Одаш взорвался.

Вскочил со своего места, и голос его, обычно сдержанный, прогремел, как удар грома:

— Никто здесь не вправе командовать мной! Никто не смеет обсуждать состояние моей жены!

Его глаза пылали. Кулаки сжались так, что побелели костяшки. Он был готов разорвать любого, кто осмелится настаивать.

Но Анна…

Она лишь легонько коснулась его руки. Лёгкое, почти невесомое прикосновение — и буря в его душе начала стихать.

Он хотел возразить. Хотел вновь вскочить, выкрикнуть что‑то резкое. Но под её взглядом — спокойным, твёрдым, как горный хрусталь — умолк. Медленно опустился на место.

Тогда вперёд вышла Анна.

И в тот же миг зал словно сжался.

Советники, ещё минуту назад так смело обсуждавшие её тело, её бесплодие, её судьбу, вдруг притихли. Опустили глаза. Съежились, будто пытаясь стать незаметными.

Никто не осмелился ей перечить.

— От лица моего супруга и Повелителя благодарю всех за то, что вы, не щадя себя, заботитесь о государстве, — произнесла она, и голос её звучал ровно, без тени дрожи. — Я понимаю, что смерть моего ребёнка — не повод оставлять столь важный вопрос, как рождение наследника, без решения. Поэтому наш великий господин последует закону. Он возьмёт к себе наложницу.

— Жена! — Одаш снова рванулся вверх, но тут же замер, скованный её взглядом.

На его лице — смесь ярости и недоумения. Он не мог поверить, что Анна так просто… сдалась. Что она произнесла эти слова так спокойно, так решительно.

— Девушку, — продолжила Анна, игнорируя его оклик, — как того и требует закон, выберет глава гарема, махирад. Коей является мать нашего господина — Айдан Баладжар. Садише Баладжар, если вы не забыли, лишена этого титула и не имеет права решать подобные вопросы.

Тишина.

Тяжёлая, как свинцовое небо перед бурей.

***

Они поссорились.

В покоях, вдали от чужих глаз, Одаш наконец дал волю гневу.

— Ты не вправе решать такие вопросы! — его голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Я — Повелитель этой страны. Моё слово — закон.

Анна стояла перед ним — прямая, неподвижная, как статуя. В её глазах не было ни страха, ни раскаяния. Только холодная, выверенная решимость.

— Я защищаю вас, — сказала она тихо. — Если бы вы отказались — они нашли бы другой способ сломать вас. Объявили бы вас слабым. Неспособным продолжить род. И тогда…

Она не договорила. Но он понял.

Тогда они бы нашли повод сместить его.

Или… убить.

— Ты выставила меня слабым, — прошептал он, и в этом шёпоте было больше боли, чем гнева.

— Я сделала вас неуязвимым, — ответила она. — Теперь вы следуете закону. Вы — не бунтарь. Вы — мудрый правитель, который заботится о будущем страны.

Он смотрел на неё — долго, пристально.

Пытался найти в её лице хоть тень сомнения. Хоть каплю слабости.

Но там было только… спокойствие.

Как у человека, который знает, что играет в игру, где ставка — всё.

И он — её главный козырь.

***

Вечер опустился на дворец, как тёмный шёлковый покров, приглушая звуки и размывая очертания.

В покоях Повелителя царил полумрак — лишь дрожащий свет масляных ламп отбрасывал на стены причудливые тени. Воздух был пропитан терпким запахом вина и горечью несбывшихся надежд.

Одаш сидел в кресле, сжимая в руке бутылку. Глаза его были мутными, движения — резкими, неуверенными. Он уже давно переступил черту, где разум ещё способен удерживать тело в узде.

Дверь тихо отворилась.

Она вошла — тихо, почти невесомо, как призрак, призванный чужой волей.

— Приветствую вас, Повелитель, — прошептала девушка, склоняясь в почтительном поклоне. Её голос дрогнул, словно лист на ветру. — Меня зовут…

— Иди, — оборвал её Одаш, махнув рукой с небрежностью, от которой веяло холодом.

Девушка замерла.

Подняла глаза — робко, с немым вопросом. В них — ни вызова, ни дерзости, лишь растерянность и страх, спрятанный за тонкой завесой покорности.

Одаш глотнул вина прямо из горлышка и поднялся. Тело его качнулось, едва не потеряв равновесие. Девушка инстинктивно шагнула вперёд, протянув руки, чтобы поддержать.

Но он резко оттолкнул её.

Она споткнулась, упала — не на пол, а на кровать, мягкую, как ловушка.

Одаш рассмеялся.

Смех его звучал хрипло, зло, как скрежет металла по камню.

— А ты молодец, сразу же взялась за дело, — процедил он, и в этих словах не было ни капли тепла.

Амалия, так звали девушку, сжала кулаки, пытаясь сдержать слёзы.

Это не то, чего я ждала…

Когда махирад Айдан выбрала её — именно её! — в наложницы самому Повелителю, Амалия ощутила прилив гордости. Наконец‑то! — думала она. — Я стану частью чего‑то великого.

Ведь всем известно: Повелитель любит лишь свою жену. Ни одна другая женщина не удостаивалась чести войти в его покои.

Но госпожа Анна так и не смогла забеременеть после первых трагических родов. И тогда… тогда они нашли замену.

Здоровую. Сильную. Способную подарить наследника.

И этой девушкой стала она — Амалия.

Она представляла, как Повелитель сам примет это решение. Как взглянет на неё с теплотой, с надеждой. Как они вместе — пусть не по любви, но по долгу — будут строить будущее.

Но реальность оказалась иной.

Жестокой.

Холодной.

— Р‑раздевайся, — приказал Одаш, заикаясь, и в этом приказе не было ни намёка на желание, лишь грубая, пьяная властность.

— Что? — прошептала Амалия, не веря своим ушам.

— Ты разве не для этого сюда явилась? — рявкнул он, и его рука рванула ткань её платья.

Треск.

Тонкий шёлк не выдержал — лопнул, обнажая бледное плечо, дрожащее от страха.

Одаш снова рассмеялся.

А в глазах Амалии — впервые — вспыхнула искра гнева.

Но она тут же погасла.

Потому что здесь, в этой комнате, её воля не имела значения.

Только его.

Только его пьяная, жестокая прихоть.

***

Утро пришло серое, туманное, словно предвещая неспокойный день.

Весть из дальней провинции легла на стол Повелителя, как тяжёлый камень: засуха, неурожай, разбойники, грабящие последние крохи у измученных крестьян. Одаш, не колеблясь, решил выехать лично. Не просто решить проблему — но и провести инспекцию других отдалённых владений, проверить, как исполняются его указы, где ещё тлеет огонь недовольства.

В тот же день был собран отряд.

Воины — молчаливые, сосредоточенные. Лошади — нетерпеливо бьющие копытами. Воздух гудел от сдержанного напряжения.

Главной заботой Одаша стал вопрос безопасности. И потому во главе охраны он поставил Ардэна Таджа — человека, которому доверял больше всех.

Весь предыдущий день Одаш не произнёс ни слова в адрес жены.

Советники замечали. Бросали косые взгляды, перешёптывались за спинами. Но никто не решился задать вопрос — слишком грозным был вид Повелителя, слишком холодной — его отстранённость.

Анна не спешила нарушать молчание.

Она не чувствовала вины. В её глазах — только твёрдая уверенность: она поступила правильно. Если бы Одаш продолжил открыто противиться воле совета, последствия были бы куда страшнее.

Повелителю нужен наследник.

И это правда.

А она… она вряд ли когда‑нибудь сможет забеременеть после того яда.

Утром отряд покинул столицу.

Анна вышла проводить мужа.

Стояла на ступенях дворца — прямая, спокойная, с руками, сложенными перед собой. Ветер играл её волосами, но она не шевелилась.

Одаш проехал мимо.

Лишь скользнул по ней взглядом — коротким, как лезвие. Ни слова. Ни жеста. Ни намёка на прощание.

Развернул коня — и умчался в облаке пыли.

Советники, стоявшие поодаль, переглянулись. Кто‑то усмехнулся. Кто‑то позволил себе едва заметную улыбку.

«Новая наложница наконец сместила её», — думали они. — «Анна потеряла своё влияние».

Но их радость оказалась мимолетной.

На ежедневном совете секретарь Повелителя зачитал указ.

Голос его звучал ровно, но каждое слово било, как молот по наковальне:

— Во время отсутствия Повелителя вся власть переходит в руки его жены — Анны Баладжар. Советники обязаны слушаться её. Каждое её слово, каждая её воля — равны слову и воле самого Повелителя.

Тишина.

Тяжёлая, как свинцовый занавес.

Советники переглядывались, бледнели, сжимали губы. Никто не осмелился возразить.

Анна… удивилась.

Она не ожидала такого хода. Думала, что обида Одаша слишком глубока, что он не сможет так просто передать ей бразды правления.

Почему?

Потому что любил?

Потому что верил в её силы?

Она не знала.

Но в груди разливалось тепло — благодарность за эту веру. За этот молчаливый знак доверия.

***

Первые проблемы начались с новой наложницы.

Амалия.

Махирад Айдан выбрала её не случайно: кроткий нрав, послушание, скромность. Девушка казалась воплощением смирения — именно такой, какой и должна быть наложница.

Но…

Это было притворство.

С каждым днём Амалия всё ярче раскрывала свой истинный характер. Капризная. Заносчивая. Жадная.

И самое главное — она ненавидела Анну.

Ненавидела яростно, слепо, до дрожи в пальцах.

Это из‑за неё, — думала Амалия. — Из‑за её любви к Одашу я пережила тот позор. Из‑за неё я оказалась в этой роли — не любимой, а вынужденной.

Она завидовала.

Безумно, до скрежета зубов.

Ей казалось, что Анна получает всё незаслуженно: внимание, власть, любовь Повелителя. А она, Амалия, должна была занять её место. Стать новой Бильшияр — любимой, всесильной, торжествующей.

Но реальность оказалась иной.

Каждый раз, когда ей напоминали о её месте, когда сравнивали с Анной, говоря: «Ты ей и в подмётки не годишься», — внутри неё вскипала ярость.

Она нервничала. Злилась. Ненавидела всё сильнее.

И в этой ненависти зрела новая угроза.

Пять недель минуло с отъезда Повелителя.

Время тянулось странно — то замирало, то неслось вихрем. Для Анны дни сливались в единый поток бумаг, указов, докладов. Она погружалась в работу так глубоко, что порой забывала, где находится, кто она, даже который час.

Её кабинет — небольшой, но уютный — Нина обустроила рядом с покоями Одаша. Тот же стол, те же чернильницы, та же стопка пергаментов. Только его кресла пустовали.

Анна не замечала тишины. Не замечала, как солнце скользит по полу, рисуя длинные тени. Она работала — сосредоточенно, почти одержимо.

Пока в дверях не появилась Айдан.

— Пора, — мягко, но твёрдо сказала она. — Женщины гарема уже собираются. Храм ждёт.

Анна подняла взгляд — рассеянный, будто вынырнувший из глубин.

— Да, конечно, — кивнула она, уже снова склоняясь к пергаменту. — Я буду вовремя.

Айдан улыбнулась — чуть устало, но с теплотой — и ушла.

Если бы не Ферухе, Анна точно опоздала бы.

На улице палило полуденное солнце. Воздух дрожал, как натянутая струна.

Паланкины уже ждали — тенистые, прохладные, с шёлковыми занавесками, колышущимися от лёгкого ветра.

Но не все были готовы.

— Почему все должны ждать? Кем она себя возомнила? — ворчала Айдан, нервно поправляя складки платья.

Анна виновато обернулась.

— Это не ты, — тут же успокоила её Нина, шагнув ближе. — Главная наложница Повелителя всё ещё не явилась.

— Немедленно приведите её! — резко приказала Айдан евнухам.

Где‑то в стороне, в тени колоннады, стояла Садише.

Она «почувствовала себя легче» и решила помолиться в храме. Её глаза — холодные, острые — следили за происходящим с едва уловимой насмешкой.

При моём правлении такого не позволяли, — читалось в её взгляде. — Все подчинялись беспрекословно.

Айдан вспыхнула — стыдливо, невольно — под этим взглядом.

Гневные крики донеслись раньше, чем сама Амалия.

— Да как вы смеете?! Не прикасайтесь! Я — наложница Повелителя!

Евнухи, сдержанные, но непреклонные, волочили упирающуюся девушку. Её платье было смято, волосы выбились из причёски, а в глазах — ярость, чистая и слепая.

Они поставили её на колени перед Айдан.

Амалия пыхтела, сжимая кулаки, а когда увидела Анну — высокую, спокойную, возвышающуюся над ней, — лицо её пошло злыми пятнами.

Анна лишь приподняла бровь.

— Почему ты заставляешь всех ждать? — строго спросила Айдан. — Кто ты такая, чтобы прихожане томились в ожидании тебя одной?

Амалия поджала губы.

— А зачем мне вообще туда идти? — буркнула она, глядя в землю.

Тишина.

Только шелест шёлка, да далёкий гомон города.

— Почему? — голос Айдан дрогнул от изумления. — Потому что ты — женщина Повелителя. Забота о его подданных — твоя непосредственная обязанность. Или ты думаешь, что быть наложницей — это лишь носить дорогие украшения да мило улыбаться?

Амалия фыркнула, словно кошка, готовая выпустить когти:

— Пф… Кому‑то и украшения не помогут.

Тишина.

Айдан замерла, раскрыв рот. Слова застряли в горле, не в силах пробить стену этой наглой дерзости.

А где‑то в тени колонн раздался тихий, издевательский смешок.

Садише.

Её глаза блестели — холодно, торжествующе. Так и надо, читалось в её взгляде. Пусть почувствует, каково это — когда власть ускользает из рук.

Анна шагнула вперёд.

Голос её — как лезвие, отточенное до блеска:

— Ты забываешься. Перед тобой — мать твоего господина, махирад, мать Повелителя. Прояви уважение. Вспомни о своём месте.

Но слова Анны лишь подлили масла в огонь.

Амалия вскинула голову, глаза её полыхали:

— Не нужно мне указывать! Я своё место знаю — оно в покоях Повелителя. Моя обязанность — подарить ему наследника. В отличие от…

Хлёсткий звук.

Пощёчина.

Резкая, как удар хлыста.

Амалия замолкла. Рука её взлетела к пылающей щеке.

Айдан обернулась — изумлённо, почти испуганно.

Нина стояла прямо, спокойно, будто только что выполнила привычную работу.

— Кто‑то должен был это сделать, — просто сказала она.

— Ты! — прошипела Амалия, сжимая кулаки. — Ты хоть понимаешь, что сделала?

— Поставила на место зарвавшуюся девку? — Нина пожала плечами, и в её голосе не было ни тени раскаяния.

— Да как ты смеешь?! — Амалия вскочила на ноги, дрожа от ярости. — Как только Повелитель вернётся, ты тут же будешь наказана!

— Я? Или ты? — усмехнулась Нина. — Я сильно сомневаюсь в этом. Ведь стоит ему только услышать твои слова, он тут же добавит ещё.

— Я… я…

— Что ты? — подначивала её Нина, не сводя холодного взгляда.

И тогда Амалия выкрикнула:

— Я беременна!

Слова повисли в воздухе, как тяжёлый туман.

Все замерли.

Айдан, ещё минуту назад готовая сама наказать дерзкую наложницу, растерянно моргнула. Взгляд её метнулся к Анне.

Но Анна…

Анна оставалась спокойной.

Ни тени волнения, ни дрожи в руках. Только лёгкий прищур — будто она разглядывала редкий, но не слишком интересный экземпляр.

— Твои слова правдивы? — спросила она ровно.

— Конечно! — выпалила Амалия, ещё не остывшая от гнева. — Поэтому я и не хотела идти в храм. Там столько больных, а мне нужно беречься.

— Ты можешь подтвердить своё положение? Тебя осматривал лекарь? — голос Анны звучал всё так же ровно, но в нём появилась стальная нотка.

Амалия запнулась.

Взгляд её скользнул в сторону, плечи чуть опустились. Вся её бравада вдруг растаяла, оставив лишь растерянность.

Анна нахмурилась.

Если это правда… если она действительно беременна… почему ведёт себя так?

— Видимо, сами боги благословили нас! — голос Садише прорвался сквозь тишину, сладкий, как мёд, но с горьким привкусом.

Она шагнула вперёд, обняла молчащую Амалию за плечи, прижала к себе, как драгоценную находку.

Глаза её — победные, сверкающие — встретились с взглядом Анны.

— Разве вы не опаздываете в храм, махирад? Вы сами сказали, что прихожане ждут. А я, пожалуй, останусь здесь. Присмотрю за нашей девочкой. Она совершенно права — ей нечего делать среди больных. Этот ребёнок — дар божий, и мы не можем так рисковать. Вы согласны со мной, госпожа Анна?

В её тоне — ни капли вопроса. Только утверждение.

— Конечно, госпожа Садише, — произнесла Анна спокойно, без тени вызова, но с той особой твёрдостью, что не нуждается в громких словах.

Она повернулась к Айдан:

— Махирад, нам пора.

Айдан вздрогнула, словно очнулась от тяжёлого сна. Взгляд её был растерянным, движения — механическими. Она кивнула и, не говоря ни слова, направилась к паланкинам, ожидавшим у ступеней.

Садише, всё так же обнимая Амалию за плечи, медленно развернулась. Их фигуры растворялись в полуденном зное, а наложница, уходя, не удержалась — бросила на Анну взгляд. Победный. Ехидный. Словно уже видела себя восседающей на троне.

Но Анна не дрогнула.

В её глазах — ни тени тревоги, ни намёка на смятение. Лишь холодная, выверенная ясность.

— Нина, нужно проверить слова наложницы, — сказала она ровно, не оборачиваясь.

Нина кивнула — коротко, без лишних слов. В её взгляде читалась готовность действовать.

***

Вечер опустился на дворец, как тёмный шёлковый покров.

Солнце уже скрылось за горизонтом, оставив после себя лишь багровые отблески на стенах. В кабинете Анны, заваленном пергаментами, свитками и чернильницами, царил полумрак. Свет масляных ламп дрожал, рисуя причудливые тени на полу.

Дверь тихо отворилась.

Вошла Нина.

Лицо её было хмурым, а в глазах — тень беспокойства. Она остановилась перед столом, сложила руки перед собой и тихо произнесла:

— Повитуха подтвердила беременность Амалии.

Анна подняла взгляд от бумаг. В её лице — ни удивления, ни страха. Лишь лёгкая складка между бровей.

— Почему девушку осматривала не лекарь? — спросила она, голос звучал ровно, почти равнодушно.

В стенах гарема, где каждый шаг, каждый взгляд и каждое слово подчинялись незыблемым правилам, существовал особый закон — жестокий и неизбежный, как сама судьба. Лишь одному мужчине‑лекарю дозволялось прикасаться к обитательницам этого золотого заточения.

Выбор падал на одного из многих — словно жребий, брошенный богами. Его отбирали с тщанием ювелира, оценивающего драгоценный камень. Затем начиналась особая выучка: не просто искусство врачевания, но тайные знания о женской природе, умение распознать первые признаки зарождения новой жизни, мастерство принятия родов, бережное ведение беременности.

Он трудился бок о бок с повитухой — но их роли были различны. Повитуха владела лишь искусством рождения, тогда как лекарь держал в своих руках все нити женского здоровья: от детских хворей до недугов преклонных лет.

Почести сыпались на него, как золотые монеты: жалование вдвое выше обычного, почтительное обращение, особое место за столом. Но за эту благодать требовалось заплатить страшную цену — кастрацию. Лишь лишённый мужской силы мог стать хранителем женских тайн.

Потому и выбирали обычно не юношей, пылающих жизненной силой, а зрелых мужей, уже познавших радость отцовства, оставивших потомство. Они расставались с природной сущностью почти без сожаления — ведь взамен получали почёт, сытую жизнь и власть над болезнями, возможность влиять на судьбы обитательниц гарема.

Но в летописях этого замкнутого мира сияла одна небывалая страница — история Сайса. Он стал единственным исключением за всю историю: мужчиной‑лекарем, сохранившим свою природную сущность. Повелитель Одаш, движимый любовью к своей жене Анне, даровал ему исключительное право лечить её. Это было не просто послабление правил — это было чудо, нарушающее вековые устои.

— Он отбыл из дворца ещё вчера, — пояснила Нина. — Кто‑то из его семьи заболел.

Пауза.

Тишина, наполненная шёпотом пергаментов и треском огня в лампах.

— Что теперь будешь делать? — осторожно спросила Нина, глядя на госпожу.

Анна откинулась на спинку кресла. Пальцы её медленно постукивали по краю стола — размеренно, будто отсчитывая время.

— А что мне делать? — она пожала плечами, и в этом движении не было ни капли тревоги. — Если ребёнок действительно есть, ему ещё предстоит родиться. Не каждая беременность заканчивается хорошо. Мне ли не знать…

Её голос затих, но слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые капли.

Нина не стала спорить.

Она знала: Анна говорит не просто так. За этими словами — боль. Опыт. Память о том дне, когда её собственный ребёнок стал жертвой чужой жестокости.

Но сейчас…

Сейчас Анна смотрела вперёд — холодно, ясно, с той непоколебимой решимостью, что делала её сильнее любых интриг.

— Я не стану ничего предпринимать, — продолжила она тихо, но твёрдо. — Напротив. Я намерена сделать всё, чтобы ребёнок Одаша появился на свет. Здоровый. Живой. И чтобы никто не смог использовать его как оружие.

Нина молча кивнула.

Она понимала: это не просто слова. Это — план.

И в этой игре Анна уже сделала первый ход.

Глава 16

Новость о беременности наложницы разлетелась по дворцу, как искра по сухой траве.

Уже на следующий день, едва переступив порог зала заседаний, Анна ощутила перемену. Воздух сгустился, пропитался шёпотом, скрытыми улыбками, многозначительными переглядываниями. Советники словно забыли о её присутствии — сидели, погружённые в свои мысли, рассеянно перебирая бумаги.

Секретарь вынужден был повысить голос, чтобы привлечь их внимание:

— Госпожа Анна Баладжар, жена Повелителя, прибыла для проведения ежедневного совета!

Приветствия прозвучали вяло, без прежнего почтения. Движения — замедленные, взгляды — отстранённые. Работа буксовала: предложения тонули в молчании, обсуждения вязли, словно в болоте.

Они уже всё решили, — поняла Анна. — Для них это не новость. Это победа.

Наконец один из советников не выдержал.

— Когда будет официально объявлено о ребёнке наложницы? — спросил он, стараясь придать голосу нейтральность, но в глазах его светилось торжество.

Анна медленно повернула голову. Взгляд её, холодный и острый, словно лезвие, остановился на смельчаке.

— А кто сказал, что объявление должно быть? — произнесла она тихо, но так, что каждое слово прозвучало, как удар молота. — С каких пор личная жизнь Повелителя стала достоянием совета?

По залу прокатился сдержанный ропот. Кто‑то скривил губы, кто‑то опустил глаза, кто‑то переглянулся с соседом, словно ища поддержки.

— Не потому ли, что для вас этот ребёнок нежеланный? — раздался новый голос — дерзкий, провокационный.

Анна не дрогнула.

Она собрала бумаги, аккуратно, без спешки, передала их секретарю. Затем поднялась — плавно, с той царственной неспешностью, что всегда заставляла окружающих чувствовать её превосходство.

Взгляд её скользнул по лицам.

Молодой господин Коэф — единственный, кто не смог выдержать этого взгляда. Он смущённо опустил глаза. Единственный и долгожданный сын одного из старейших советников, он вошёл в состав совета недавно. Но в отличие от этих лицемерных мужей, он был верен Повелителю и его жене — искренне, без задних мыслей.

Анна обвела зал взглядом — медленным, оценивающим, словно взвешивала каждого.

— Письмо с радостным известием было немедленно отправлено Повелителю, — произнесла она, и в голосе её не было ни тени волнения. — Все празднования в честь этого события будут проведены после его возвращения. Именно тогда информация о ребёнке может покинуть это место.

Пауза.

Тишина, в которой каждый слышал биение собственного сердца.

Затем — мягко, почти ласково:

— Хотя, кажется, я опоздала с этим замечанием. Никак не ожидала, что все высокопоставленные мужи окажутся базарными бабами, которые только и делают, что собирают сплетни.

Слова повисли в воздухе — тяжёлые, как свинцовые капли.

Кто‑то покраснел. Кто‑то сжал кулаки. Кто‑то поспешно уткнулся в бумаги.

— Что?!

— Да как вы…

— Что вы себе позволяете?!

Гневные возгласы взорвали зал, словно камни, брошенные в зеркальную гладь. Советники повскакали с мест, лица их пылали — кто от возмущения, кто от уязвлённой гордости. Глаза метали молнии, кулаки сжимались, голоса сливались в хаотичный хор негодования.

Но Анна стояла неподвижно.

Прямая, как клинок. Спокойная, как скала посреди бури.

Она знала: её слова попали в цель.

Конечно, они оскорбились. Ведь правда всегда ранит больнее лжи.

И конечно, она знала, кто стал источником сплетен.

Садише.

Эта женщина никогда не упустит шанса вонзить невидимый нож в спину, перекрутить правду, превратить зерно истины в ядовитый плод. «Ребёнок — лишь пешка, — читалось в её ухмылке. — А я — тот, кто будет двигать фигуры».

Анна медленно обвела взглядом разгорячённые лица.

— Ребёнок ещё не успел родиться, — произнесла она, и голос её, тихий, но отчётливый, пронзил шум, как остриё. — А вы уже хотите втянуть его в свои грязные игры. Омерзительно.

Слово повисло в воздухе — тяжёлое, как свинцовый колокол.

Советники замерли. Кто‑то открыл рот, но не нашёл слов. Кто‑то опустил глаза, будто внезапно увидел что‑то постыдное на своих руках.

Анна шагнула к двери.

Не спеша. Не оглядываясь.

— Совет окончен.

И вышла.

Тишина накрыла зал, как погребальный саван.

***

Время текло, как вода сквозь пальцы — незаметно, неумолимо, безвозвратно.

И вот — весть из далёких краёв. Письмо от Повелителя.

Анна вскрыла свиток с холодным сердцем. Она не ждала радости, не искала в строках восторженных слов о будущем ребёнке. И не ошиблась.

В письме не было ни тени ликования. Лишь сухая, почти резкая фраза:

«Следи за девушкой. Когда вернусь — разберусь сам».

Что это значило?

Анна не знала. Но и не пыталась разгадать — потому что в тот же день судьба преподнесла ей иной, куда более тревожный дар.

Много лет назад, когда махирад Садише углядела в Нине талант, та, по ее приказу, начала обучать девушек… искусству любви.

Так это называли вслух.

Так это звучало в устах благородных мужей, принимавших дары от Джихиньяра Баладжара. «Великая честь, — говорили они. — Получить в дом девушку, обученную у самой Нины».

Но истина была глубже.

Гораздо глубже.

Нина учила не только ласкам и уловкам, что пленяют мужчин. Она учила видеть. Слушать. Запоминать.

Каждая из её учениц становилась не просто наложницей — она становилась глазом. Ухом. Голубем, несущим письма туда, где слова не должны быть услышаны.

Садише принимала эти сведения с холодным удовлетворением. Мужчины — с самодовольной усмешкой. «Всего лишь для услады», — думали они.

Никто не видел в этих девушках угрозы.

Никто не предполагал, что однажды эти игрушки обернутся против них самих.

Квалита была одной из них.

Когда‑то её преподнесли в дар брату Садише — за верную службу. Она стала третьей наложницей сына советника — красивой, покорной, незаметной.

Но незаметность — лучшее оружие шпиона.

Однажды ночью, прячась в тени за тяжёлыми шторами, она услышала разговор отца и сына. Слова, сказанные тихим, но твёрдым голосом. Планы, скрытые за вежливыми фразами.

И в тот же вечер в тайный ларец легло письмо.

Письмо, которое утром оказалось в руках Нины.

***

Полночь подкралась к дворцу, окутав его сумраком.

В покоях Анны горела одинокая лампа. Свет её дрожал, рисуя причудливые тени на стенах, словно предупреждая о грядущем.

Дверь тихо отворилась.

Вошла Нина.

Её лицо было мрачным, а в глазах — тень тревоги, которую она тщетно пыталась скрыть.

Анна оторвалась от бумаг. Взгляд её — острый, внимательный — скользнул по подруге.

— Что случилось? — спросила она тихо, но в этом голосе звучала сталь.

Нина сделала шаг вперёд. Остановилась. Глубоко вдохнула, словно собираясь с силами.

— Пришло письмо от одной из моих девочек, — начала она, и слова её звучали, как удары молота по наковальне. — Квалита. Наложница племянника Садише.

Пауза.

Тишина, в которой слышно биение двух сердец.

— Ей удалось услышать кое‑что… важное.

Ещё пауза.

— Садише наконец решилась.

Анна не шевельнулась. Только взгляд её стал холоднее, словно лёд, сковавший озеро перед бурей.

— Тебе в скором времени подадут яд, — закончила Нина. — Слишком уж ты стала мешаться им.

Лампа дрогнула.

Тень на стене вытянулась, словно когтистая рука, тянущаяся к Анне.

Но Анна не отступила.

Она лишь медленно опустила перо, аккуратно промокнула его в чернильницу и тихо произнесла:

— Подробности известны? — спросила она, не поднимая взгляда.

Нина выпрямилась, собравшись, как перед боем.

— Это будет быстродействующий яд, — отчеканила она. — Его нужно разводить в жидкости. Вероятнее всего — в чае или узваре, чтобы скрыть послевкусие. Всё должно случиться до приезда Повелителя Одаша. Это всё, что известно.

Анна подняла глаза.

Синий взгляд — холодный, пронзительный — впился в Нину.

— Информации можно доверять? Это не может быть ловушкой?

— Квалите можно доверять, — выдохнула Нина и опустилась в кресло, стоявшее чуть в стороне от стола. Плечи её слегка поникли — будто сбросила невидимую ношу.

— Что думаешь? — спросила Анна.

Но вопрос был не к Нине.

Та вздрогнула, когда из сумрачного угла комнаты раздался голос — ровный, низкий, как шёпот клинка:

— Это было ожидаемо.

Чоксо шагнул из тени.

Его фигура возникла словно из ниоткуда — высокий, неподвижный, с лицом, наполовину скрытым полумраком. Нина почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки. Она даже не заметила его присутствия.

— Ваше влияние растёт, — продолжил он, не сводя с Анны взгляда. — Ваши взгляды всё чаще расходятся с их интересами. Если говорить прямо — вы помеха. А самый простой способ устранить помеху — убрать человека.

Анна кивнула.

— Нужно сообщить стражам, — резко сказала Нина, сжимая кулаки. — Лучше даже Дэнизу. Её вместе со всем гнилым семейством нужно…

— Нет, — оборвала её Анна.

Голос — тихий, но твёрдый, как сталь.

Нина замерла.

В глазах — непонимание.

А потом — холод.

Потому что Анна улыбнулась.

Улыбка — лёгкая, почти нежная. Но в ней таилось что‑то острое, как лезвие.

— Мы не станем ничего такого делать, — повторила она, и в голосе прозвучала странная, пугающая решимость. — Даже наоборот. Мы поможем Садише меня отравить.

Тишина.

Только стук пальцев Анны по столу — всё тот же размеренный ритм.

Тук. Тук. Тук.

Как часы, отсчитывающие время до начала спектакля.

***

Тишина. Уединённая. Святая.

Комната для молитв в главном храме Рохана — оазис безмолвия посреди городского гула. Её дозволялось посещать лишь членам правящей семьи, и Анна приходила сюда часто — чтобы услышать собственный голос сквозь шум дворцовых интриг, чтобы шепнуть молитвы, которых никто не должен был слышать.

Верховный жрец, облагодетельствованный щедрым пожертвованием, бдительно охранял её уединение. Ни один послушник, ни один прихожанин не смел нарушить покой жены Повелителя.

Но лишь единицы знали: у этой комнаты был иной дар.

Тайный. Опасный. Необходимый.

Анна узнала о нём случайно — от юного жреца, когда помогала ухаживать за больными прихожанами. В стене, за массивным кивотом с ликом святого, скрывалась потайная дверь. Ход, ведущий прямиком на улицы столицы. Выход — и вход. Путь для тех, кому нужно исчезнуть. Или появиться.

***

Вечер опускался на город, как тёмный шёлковый покров.

Улицы уже тонули в сумраке, но фонари ещё не зажглись — тот зыбкий час, когда тени становятся длиннее, а лица — неразличимы. Идеальное время для тех, кто хочет раствориться в толпе.

Анна и Чоксо скользнули в лабиринт переулков.

За ними, в молельной комнате, остались Ферухе и Сайс — молчаливые стражи, готовые сыграть роль хозяйки, если кто‑то осмелится нарушить уединение.

Карта, начертанная рукой Нины, лежала в памяти Анны, как узор на ладони. Они сворачивали, ныряли в проходы, огибали углы — пока не оказались в тупике.

Перед ними — глухая кирпичная стена старой таверны. Место, куда не заглядывали почтенные горожане. Здесь пили, играли, продавали секреты. Здесь не задавали вопросов.

Анна остановилась.

Сделала шаг влево. Отсчитала десять кирпичей. Затем — двадцать вверх.

Три коротких стука. Два — с паузой.

Стена дрогнула.

Часть кладки плавно отошла в сторону, открывая чёрный зев прохода. Внутри — лестница, уходящая вниз, в глубь земли.

Чоксо молча кивнул.

Анна ступила первой.

***

Ей было десять.

Маленькая принцесса Трианна, задыхаясь от смеха, мчалась по коридорам отцовского дворца — играла в прятки с Войтаном, своим неразлучным другом. Она не заметила человека в чёрном плаще, выходившего из кабинета короля.

Столкновение.

Шёпот ткани. Холодная твёрдость плаща.

Король появился мгновенно — глаза пылают гневом. Он схватил дочь за руку, оттащил в кабинет, на ходу бросив незнакомцу:

— Простите. Она не знала.

Человек не ответил. Лишь скользнул взглядом — тёмным, как бездна — и исчез.

— Кто это? — спросила Трианна позже, когда отец усадил её напротив себя.

Он молчал долго. Потом вздохнул.

— Это мастер из гильдии наёмников, — сказал он наконец. — Они выполняют работу, которую нельзя доверить никому другому. Грязную. Опасную. Но необходимую.

— Но разве мы не должны защищать народ от таких людей? — удивилась принцесса. — Разве можем мы, те, кто вершит правосудие, прибегать к подобным средствам?

Король улыбнулся — грустно, почти виновато.

— Если бы всё в этом мире было так просто, — голос короля звучал тихо, но каждое слово врезалось в память, как резцом по камню, — то не существовало бы ни одного несчастного человека.

Он помолчал, глядя в глаза дочери — серьёзно, без тени снисходительности.

— Запомни, девочка моя: иногда, чтобы избежать больших жертв и потерь, нужно действовать быстро, резко и… нечестно. Не всегда всё можно решить по справедливости. К тому же, — он чуть склонил голову, — лучше дружить и сотрудничать с такими людьми. Так проще их контролировать.

Принцесса запомнила тот урок.

Но поняла его — лишь сейчас.

***

По приказу Анны Нина пустила корни в тёмные уголки столицы. Шаг за шагом, слово за словом, она вытягивала из теней правду о гильдии.

Оказалось, в городе и его окрестностях ведут молчаливую войну две мощные группировки. Их битвы — без криков, без крови на мостовых. Только исчезнувшие люди, сломанные судьбы, передел влияния.

Анна взвесила. Изучила. Решила.

Её выбор пал на Джэбрала Аграшена.

Он возглавлял наёмников и воров, что держали южную часть столицы и медленно вгрызались в центр. В отличие от соперника, Джэбрал придерживался правил. Неписаных, но твёрдых:

не вредить невинным;

не брать заказы на детей;

не грабить простых горожан.

Эти заповеди делали его… предсказуемым. А значит — управляемым.

Анну и Чоксо провели в зал.

Пустой. Голый. Лишь стол и два стула — как насмешка над ожиданием роскоши.

Анна окинула пространство взглядом — холодным, оценивающим. Хитро, — подумала она. — Очень хитро.

Посетителей вели по тёмным коридорам, заставляли блуждать в полумраке, а затем вталкивали в эту комнату — без намёка на истинное богатство, без признаков силы.

Пусть гадают. Пусть сомневаются. Пусть боятся того, чего не видят.

Природа людей такова: они тянутся к блеску, к очевидности. Но здесь блеск скрыт, а сила — в тени.

Дверь напротив тихо скрипнула.

В зал вошёл мужчина.

Тусклый свет факела дрожал на его лице, размывая черты, играя тенями. На первый взгляд — чистокровный аркахаллонец: высокие скулы, прямой нос, тёмные глаза, холодные и проницательные. Но при внимательном рассмотрении проступало что‑то ещё — незримая примесь, тайна крови, спрятанная за веками.

Ему не больше тридцати пяти.

Одежда проста — но сшита с безупречной точностью. Ткань дорогая, хоть и не кричит о своём происхождении. Движения сдержанные, но в них чувствуется сила — как в сжатой пружине.

Он остановился в трёх шагах от стола.

Молчал.

Смотрел.

И в этом молчании читалось: я знаю, зачем вы здесь. И знаю, что вы боитесь.

Анна не отвела взгляда.

Чоксо чуть сдвинулся вбок — незаметно, но так, чтобы оказаться между ней и незнакомцем.

Тишина сгущалась, как предгрозовая тьма.

Анна не спешила разрывать зрительный контакт.

Она изучала его — неторопливо, цепко, отмечая каждую деталь: лёгкую асимметрию лица, едва заметный шрам у виска, сдержанную силу в плечах. В его глазах — ни подобострастия, ни вызова. Только холодный расчёт и любопытство.

А он — изучал её.

Взгляд Джэбрала скользил по её чертам, словно вычерчивал карту. Он не торопился заговорить, не пытался заполнить паузу пустыми словами. В этом молчании таилась проверка — кто первым дрогнет? Кто покажет слабость?

Наконец он кивнул — будто соглашаясь с собственными выводами. Губы его растянулись в широкой, почти тёплой улыбке.

— Добро пожаловать в моё скромное логово, — произнёс он, разводя руки в стороны с нарочитой театральностью. — Меня зовут Джэбрал Аграшен. Я слышал, вы искали со мной встречи, госпожа Анна? Чем может помочь вам такой скромный слуга, как я?

В его тоне — лёгкая ирония, но без издёвки. Игра, в которой оба понимают правила.

Анна усмехнулась.

Мы поладим, — мелькнуло в её сознании. — Он умён. Он осторожен. Он знает цену словам.

Два часа спустя они вышли из зала — уже не чужими, а союзниками. Теперь её связи простирались дальше, чем прежде. Теперь у неё был ключ к теням столицы.

Согласно их тайному договору, скреплённому не пергаментом и печатью, а холодом стальных взглядов и весом невысказанных обещаний, на Анне лежала тяжкая обязанность. Ей предстояло стать невидимой рукой, направляющей захват «тёмной» стороны столицы — той её части, где законы лишь призрак, а власть принадлежит тем, кто умеет держать нож у чужого горла.

Она должна была выстроить всё так, чтобы в этом лабиринте уловок и крови остался лишь один владыка — Джэбрал. Чтобы его группировка, словно чёрная плесень, пропитала каждый угол, вытеснив прочих хищников. Все «особые» дела — те, что не терпят свидетелей и оставляют на руках незримые пятна — Анна обязана была доверять исключительно ему. Никому больше. Ни единому человеку.

Взамен Джэбрал клялся в верности, холодной и нерушимой, как клинок в его руке. Он становился её тайным палачом — тем, кто без слов поймёт приказ и исполнит его в тени. Её карающим мечом — молнией, бьющей без предупреждения.

Он обещал быть её глазами в тёмных переулках, где шепчутся предатели. Её ушами — в залах, где плетутся заговоры. Но при этом — никогда не переступит черту «закона». Не потому, что боится, а потому, что его принципы — это скала, на которой держится его суть. Он не поднимет руку на ту, что даровала ему власть. Не предаст ту, кто впустила его в свой замысел.

Так они стояли друг против друга — женщина, чья красота скрывала сталь воли, и мужчина, чья жестокость была лишь оболочкой для непоколебимой чести. Их союз был хрупким, как лезвие, и острым, как правда, которую никто осмелится произнести вслух.

Первыми долговременным заданием для нового помощника стал сбор сведений о делах в Иррилии. Вторым – разузнать о яде, которым её хотят отравить.

***

Вечер окутал город багрянцем заката.

Выйдя из «логова» Джэбрала, Анна остановилась на узкой улочке. Ветер, прохладный и терпкий, коснулся её лица, словно пытаясь развеять мысли. Она подняла взгляд к небу — к полосам алого и золотого, к первым звёздам, пробивающимся сквозь сумрак.

И в этой тишине, в этом мгновении между днём и ночью, она подумала:

«Тан… Жив ли ты? Всё ли у тебя хорошо? Помнишь ли ты ещё свою подругу‑принцессу?»

Воспоминание о нём — далёкое, но не забытое — царапнуло сердце.

Сколько лет прошло? Пять? Или больше?

Они расстались детьми, а теперь она стояла здесь — жена Повелителя, играющая в игры власти, плетущая сети союзов. А он… где он сейчас? Что с ним стало?

Анна закрыла глаза.

Когда‑нибудь, — пообещала она себе. — Когда всё это закончится, я найду тебя.

Но сначала — нужно выжить.

***

Новые знакомства — как скрытые ходы в лабиринте: незаметные, но ведущие к неожиданным тропам.

Теперь Анна знала.

Знала, когда и чем её попытаются «травить». Знала, чьи руки поднесут чашу, чьи глаза будут следить за тем, как она поднесёт её к губам.

А Садише…

Садише и её брат даже не подозревали, что сами копают себе яму. Что яд, приготовленный для другой, в конце концов найдёт путь к их собственным сердцам.

*** глава?

Во дворец прибыла госпожа Анирыл — средняя дочь Садише Баладжар, родная тётка Одаша.

Вместе с младшей дочерью она явилась под предлогом навестить мать и «почтить новую махирад».

Айдан встретила их с холодной учтивостью.

В душе — ни тепла, ни родственной нежности. Двадцать с лишним лет пренебрежения, молчания, игнорирования её и сына — разве можно стереть это улыбкой и парой любезных фраз? Но правила требовали гостеприимства, и она следовала им с безупречной точностью.

Чайный стол в саду.

Аромат жасмина, шелест листьев, приглушённые голоса. На первый взгляд — мирная сцена. Но под поверхностью — напряжение, как натянутая струна.

Здесь собрались почти все ключевые фигуры гарема: жена Повелителя; его мать; бабушка; тётка; юная кузина; и, конечно, беременная наложница.

Амалия…

С каждым днём её нрав становился всё невыносимее. Она превратилась в существо, жадное до внимания, капризное, требующее беспрекословного подчинения.

Семма Соен, измученная, сбивалась с ног, пытаясь угодить ей. За все годы службы в гареме она не встречала столь сложной госпожи. Даже Бильшияр со всеми её причудами не шла ни в какое сравнение.

«Как можно быть такой?» — думала Семма, подавая очередной поднос с фруктами. — «Словно в ней нет ни капли благодарности, ни тени смирения».

Садише и Анирыл вели беседу — размеренно, с полуулыбками, с намёками, понятными лишь им.

Амалия изводила слуг.

Айдан тихо переговаривалась с Ниной.

А Анна…

Анна была погружена в дела.

Перед ней лежал документ от торговой гильдии — предложение, которое они пытались протолкнуть уже не первый месяц. Её пальцы скользили по строкам, глаза отмечали ключевые пункты. Она взвешивала, просчитывала, искала слабые места.

Ферухе принесла любимые персики госпожи. Тихо, почти незаметно, нарезала их, стоя чуть в стороне.

И лишь одна пара глаз наблюдала за Анной — пристально, но так, чтобы никто не заметил.

Маленькая госпожа — внучка Садише.

Она много слышала об Анне Баладжар. О жене Повелителя. О её дяде. Втайне от матери и бабушки она восхищалась ею — тихо, молча, пряча восторг за маской сдержанности. Знала: старшие не одобрят. Знала: в их глазах Анна — враг. Но сердце не слушалось разума.

— Что это, по‑твоему, такое?!

Визгливый крик Амалии разорвал полуденный покой, как нож — шёлковую ткань. Девочка вздрогнула.

Все обернулись.

На лице Амалии — гримаса отвращения.

— Я просила яблоки! А ты что принесла?!

Тишина.

Только шелест листьев да далёкий гул города.

Анна медленно подняла взгляд от бумаг.

Амалия полулежала на софе — роскошной, мягкой, специально установленной здесь ради её удобства. Поза — томная, почти царственная. Но в глазах — лишь каприз и раздражение.

Перед ней замерла служанка — юная, хрупкая, с тарелкой яблок в дрожащих руках. В её больших глазах уже блестели слёзы — не пролитые, но готовые хлынуть потоком. Она не понимала, что сделала не так.

— Г‑госпожа, но ведь это яблоки? — прошептала она едва слышно, словно боясь, что даже голос её может стать новой ошибкой.

Амалия резко выпрямилась.

Взгляд — острый, как лезвие — вонзился в девушку.

— Подойди, — приказала она, и в этом голосе не было ни капли мягкости.

Служанка шагнула вперёд — робко, неуверенно. Но едва приблизилась, Амалия схватила её за руку — резко, грубо — и потянула вниз.

Тарелка с яблоками с глухим стуком упала на пол. Плоды рассыпались, покатились, будто пытаясь сбежать от надвигающейся бури.

— Я просила принести зелёные яблоки! — выкрикнула Амалия, сжимая пальцы всё сильнее. — Зелёные! А это какие?!

— К‑красные… Н‑но… других на кухне не было, — всхлипнула девушка, и слёзы наконец прорвались — горячие, беспомощные.

Её рука дрожала в хватке Амалии. Было видно: наложница не чувствует меры, не осознаёт своей силы. Боль уже расцветала на коже — красными пятнами, следами пальцев.

— Вот так ты служишь наследнику Повелителя?! — Амалия размахнулась и ударила девушку по лицу.

Звук — резкий, как удар хлыста — разорвал воздух.

— Довольно!

Голос Анны — спокойный, но твёрдый, как сталь — прорезал хаос.

Амалия вздрогнула. Рука её на миг ослабла, но не отпустила. Девушка осталась на коленях, дрожа, прижимая ладонь к горящей щеке.

Семма Соен, бледная и растерянная, стояла рядом. В её глазах — мольба и робкая надежда. Она не знала, что делать, но взгляд её, полный благодарности, метнулся к Анне.

Айдан нахмурилась. Нина — тоже.

Но ни одна из них не решилась вмешаться.

Новая махирад ещё не обрела той твёрдости, что позволяет карать и наставлять.

А вот Садише…

Садише, в отличие от дочери, явно наслаждалась зрелищем. В её улыбке — едва заметной, но отчётливой — читалось удовольствие. Так и надо, казалось, говорила она. Пусть знают своё место.

— Поднимись, — сказала Анна служанке, и голос её был мягким, но непреклонным.

Девушка вздрогнула, будто не веря, что кто‑то наконец услышал её боль. Медленно, неуверенно, она попыталась встать.

Анна обернулась к Амалии.

Взгляд — холодный, как зимний рассвет.

— Ты забываешь, где находишься, — произнесла она тихо, но так, что слова эхом отозвались в каждом уголке сада. — Это дворец Повелителя. Здесь нет места жестокости. Особенно — к тем, кто служит.

Амалия открыла рот, чтобы возразить, но встретила взгляд Анны — и слова застряли в горле.

Синие глаза — холодные, пронзительные — впились в наложницу.

Амалия хмыкнула, но под этим взглядом пальцы её разжались. Служанка, всхлипывая, отшатнулась.

— Если уж ты так волнуешься о ребёнке, — продолжила Анна, не повышая голоса, — то подумай, как на него повлияет твоя истерика.

Тишина.

Только прерывистое дыхание Амалии да тихий шёпот листьев.

— Семма Соен, — Анна повернулась к старшей служанке, — найдите наложнице яблоки, которые ей так сильно хочется. И уведите девушку. Ей нужно успокоиться и привести себя в порядок.

— Конечно, госпожа, — семма Соен низко поклонилась.

Она бережно обняла плачущую служанку за плечи, словно защищая от всего мира.

— Я прошу прощения за её нерасторопность. Она только недавно служит у нас и ещё многого не знает. Мы немедленно найдём зелёные яблоки.

— Не надо уже, — фыркнула Амалия, откидываясь на подушки. — Перехотелось. Теперь хочу… персиков.

— Конечно, мы сейчас же их принесём, — снова поклонилась семма Соен.

— Не надо приносить, — в голосе Амалии зазвучала ядовитая сладость. — Я хочу тех.

Тонкий палец с аккуратным маникюром указал на тарелку с нарезанными персиками — теми, что Ферухе приготовила специально для Анны.

Семма Соен побледнела.

Ферухе громко фыркнула, не скрывая возмущения.

А Анна…

Анна оставалась совершенно спокойна.

— Госпожа, — осторожно начала семма Соен, обращаясь к Амалии, — но ведь это… Я могу принести вам другие. На кухню только сегодня привезли свежие, сладкие, как мёд, персики. Если вы подождёте немного…

— Я не понимаю! — голос Амалии взлетел, срываясь на визг. — Почему все сегодня так и хотят ослушаться меня?!

— Не нужно, семма Соен, — прервала её Анна, и в её тоне не было ни тени раздражения. — Отдайте эти фрукты.

На губах Амалии расцвела победная улыбка.

Но она увяла в тот же миг, когда Анна добавила:

— Если уж наложнице так хочется подбирать за мной, то мы не в силах ей отказать.

Лицо Амалии побагровело.

Семма Соен, едва сдерживая торжествующую улыбку, подошла к столу. Взяла тарелку с персиками — с теми самыми, что предназначались Анне, — и с почтительным поклоном поднесла их наложнице.

Ферухе, не удержавшись, подкинула в тарелку кусок, от которого Анна успела надкусить.

Нина фыркнула — коротко, ехидно.

Амалия застыла.

Взгляд её метался между персиками и лицами окружающих. Она понимала: сама загнала себя в ловушку. Каждый здесь видел её унижение.

Пальцы сжали край тарелки.

Губы сжались.

И, не говоря ни слова, она приняла поражение.

Анна вновь обратила взор к присмиревшей наложнице — спокойно, будто и не было только что разыгравшейся сцены.

— Лекарь вернулся. Можно провести осмотр уже сегодня, — произнесла она ровным, безмятежным тоном.

Амалия мгновенно выпрямилась. Затем — медленно, словно против воли — села. В её позе читалось напряжение, в глазах — тревога. Даже недавняя злость, клокотавшая в ней, словно уступила место смутной опаске.

Анна и Нина обменялись взглядами.

Слишком резкая перемена. Слишком явная настороженность.

— Зачем? — голос Амалии дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — Я чувствую себя хорошо. Нет никаких недомоганий. Зачем мне проходить осмотр?

— Чтобы убедиться, что беременность протекает нормально, — ответила Анна с ледяной вежливостью. — Ничего дурного в этом нет. Ты носишь ребёнка Повелителя, а значит, мы должны быть уверены, что с ним всё в порядке.

— Но ведь повитуха уже осмотрела меня, — пролепетала Амалия, и в её тоне проскользнула неуверенность.

— Действительно, — вмешалась Садише, плавно вступая в разговор. Её голос звучал мягко, но в нём таилась сталь. — Зачем настаивать на осмотре, если всё хорошо? Это, напротив, может стать стрессом и для ребёнка, и для матери. Или жена Повелителя знает что‑то, чего не знаем мы?

Анна медленно повернулась к ней.

Взгляд — спокойный, но острый, как лезвие.

— Я не понимаю, на что вы намекаете, госпожа, — произнесла она с подчеркнутой учтивостью. — Моя обязанность, как жены Повелителя Одаша, — беречь и заботиться о матери и его ребёнке. Или я чего‑то не понимаю? Если это так, то подскажите мне, что надо делать. Ведь с кого мне брать пример, как не с самой Садише Баладжар, матери Повелителя Джихиньяра.

Тишина.

Садише сжала руки — едва заметно, но достаточно, чтобы Анна уловила этот жест. Лицо её осталось бесстрастным, но в глазах вспыхнул холодный огонь.

Укол достиг цели.

Остальные присутствующие — Айдан, семма Соен, даже молчаливая Ферухе — осторожно переводили взгляды с Анны на Садише. Все, кроме Амалии, понимали, что именно только что прозвучало в словах жены Повелителя.

Для молодой наложницы, недавно появившейся в этих стенах, это был просто спор.

Но для остальных…

Для них Анна тонко, почти неуловимо, напомнила всем: Садише Баладжар была известна не только тем, что её сын стал Повелителем.

Она была известна и другим.

Тем, что безжалостно избавлялась от любых конкурентов — даже если они носили кровь её рода.

И теперь Анна, с улыбкой ангела, бросила ей вызов — прикрытый маской покорности и заботы.

Садише медленно разжала пальцы.

— Разумеется, вы правы, госпожа Анна, — произнесла она, и голос её звучал ровно, почти ласково. — Как жена Повелителя, вы обязаны заботиться о его наследнике. Я лишь выразила беспокойство.

— И я благодарна вам за это, — кивнула Анна. — Но уверяю вас, осмотр — это простая формальность. Ничего более.

Амалия нервно сглотнула.

Её пальцы теребили край платья.

В тот самый миг, когда напряжение между Анной и Садише достигло предела, в сад вошли две служанки. За ними, с достоинством, подобающим правой руке хозяйки, следовала Рунна — помощница Садише.

В руках девушек — подносы. На них — изящный чайник, чашки тончайшего фарфора и блюдо с печеньем, источающим тёплый аромат ванили.

— Как раз вовремя, — губы Садише растянулись в улыбке, но глаза остались холодными, как лёд в горных озёрах. — Это мой любимый белый чай. Уверена, вы ни разу его не пробовали. А в сочетании с печеньем, которое Рунна испекла своими руками, он становится поистине совершенным.

Служанки принялись разливать чай, раздавая чашки с почтительными поклонами. Рунна обходила присутствующих, предлагая печенье — румяное, с золотистой корочкой, пахнущее домашним уютом.

Чашка чая и печенье достались и Анне.

Но она не спешила пригубить напиток. Не торопилась отломить кусочек печенья. Просто держала чашку в руках, наблюдая, как пар вьётся над поверхностью.

Садише заметила это мгновенно.

— Отчего же вы не пьёте? — её голос звучал ласково, но в нём таилась сталь. — Госпожа, не обижайте старую женщину, отказавшись от её угощенья.

Анна улыбнулась — спокойно, почти безмятежно. Не отрывая взгляда от Садише, следившей за каждым её движением, сделала первый глоток.

В этот момент госпожа Анирыл, наблюдавшая за матерью, нахмурилась. Она увидела, как Садише внезапно напряглась, сузив глаза, впиваясь взглядом в Анну. Но насмешливую улыбку, тронувшую губы жены Повелителя, Анирыл не заметила.

«Что происходит? Мне показалось?» — пронеслось в голове Садише.

Дочь позвала её, увлекая в разговор. Остальные, словно по негласному соглашению, занялись своими делами — кто‑то пригубил чай, кто‑то откусил печенье, кто‑то перешёптывался, не замечая, как в воздухе сгущается тревога.

Первой неладное почувствовала девочка — внучка Садише. Она всё это время украдкой наблюдала за Анной, восхищаясь её спокойствием и достоинством.

И вдруг — Анна схватилась за горло.

Хрип, рваный, страшный, разорвал тишину.

— Госпожа? — испуганно позвала девочка.

Все обернулись.

Анна начала синеть. Её пальцы вцепились в горло, глаза расширились от ужаса. Чашка выпала из рук, чай растёкся по платью, но ей было не до этого. Она хрипела, задыхалась, пытаясь вдохнуть, но воздух не шёл в лёгкие.

Ферухе, стоявшая рядом, вскрикнула и бросилась к ней.

— Лекаря! Немедленно приведите лекаря! — голос Нины взлетел над садом, резкий, как удар бича.

Суета.

Кто‑то вскочил, кто‑то закричал, кто‑то бросился к выходу, только мешая. Девочка разрыдалась, закрыв лицо руками.

На крик Нины примчался Чоксо — он был неподалёку. В одно мгновение оценил ситуацию, подхватил Анну, уже потерявшую сознание, на руки и рванул к выходу. Ферухе метнулась следом.

— Всем стоять на своих местах, пока не прибудет стража! — голос Нины прозвучал как приказ. — Была отравлена жена самого Повелителя. Преступник не останется безнаказанным.

Амалия, всё ещё сжимавшая в руках чашку с недопитым чаем, вдруг швырнула её прочь — резко, с визгом, словно в руках у неё оказалась ядовитая змея.

— Что здесь происходит?

Голос советника Анаташа ворвался в хаос, как клинок в мягкую плоть — резко, неожиданно, властно.

Он шёл мимо сада, привлечённый неясным шумом: вскрики, суетливые шаги, перепуганные голоса. Любопытство заставило свернуть к беседке — и вот он стоит посреди сцены, которую никак не ожидал увидеть.

— Госпожу Анну отравили! — выпалила Нина, не дожидаясь вопросов. — Она начала задыхаться и упала без сознания после того, как выпила чай.

— Да что ты себе позволяешь?! — Анирыл вскочила так резко, что её шаль соскользнула с плеч. — Как ты смеешь обвинять мою мать?!

— Госпожа Анирыл, — голос Анаташа прозвучал, как удар хлыста, — уделите внимание лучше своей дочери.

Он обернулся к Нине, и в его взгляде не было ни тени сомнения — только холодная рассудительность.

— Не стоит делать поспешных выводов, — произнёс он, но в тоне не звучало снисхождения. Это был приказ — сдержаться, не разжигать пламя раньше времени.

В сад вбежали стражи. За ними — помощник лекаря, бледный, но собранный. Он поклонился, едва переступив порог.

— Меня прислали проверить, что пила госпожа Анна, — проговорил он, глядя на Нину.

Она тут же указала на чашку — ту самую, что упала с колен Анны, оставив на мраморных плитах беседки тёмное пятно чая.

Помощник лекаря поклонился снова. Поднял чашку, осторожно осмотрел. В ней ещё оставалось немного жидкости — капля, но и этого достаточно.

Поставив чашку на стол, он достал из ящика, принесённого с собой, небольшой мешочек. Внутри — серебряные бусины, маленькие, почти невесомые. Древний, но верный способ проверить яд.

Две бусины опустились в остатки чая. Он слегка потряс чашку, затем осторожно вынул их и положил на заранее подготовленную тряпицу.

Секунды тянулись, как вечность.

И вот — бусины потемнели.

Сначала едва заметно, потом — неотвратимо, словно поглощая в себя саму тьму.

— Это определённо яд, — произнёс помощник лекаря тихо, но так, что слова прозвучали, как приговор.

Он собрал свои вещи, поклонился и ушёл — торопливо, почти бегом, чтобы вернуться к лекарю и доложить.

— Немедленно заняться расследованием, — приказал Анаташ стражам, и голос его не допускал возражений.

— В гареме мужчины не имеют права бродить, — напомнила Нина, и в её тоне сквозила холодная усмешка. — Но есть человек, который вправе вести расследование самостоятельно — махирад.

Айдан Баладжар поднялась со своего места.

И это была уже не та тихая, неуверенная женщина, которую все привыкли видеть. В её глазах — сталь. В движениях — решимость. Угроза жизни Анны ударила по ней, как ушат ледяной воды, пробудив что‑то давно забытое.

Даже злое шипение Садише — тихое, ядовитое — не смогло её остановить.

— Я возьму это на себя, — произнесла она, и слова её прозвучали как клятва.

Все разошлись — быстро, деловито, каждый зная свою роль.

Стражи оцепили сад. Служанки собирали вещи. Анирыл увела дочь, всё ещё всхлипывающую. Садише, с лицом, застывшим в холодной маске, удалилась последней, бросив на Нину взгляд, полный невысказанной угрозы.

Но никто не заметил.

Никто не увидел.

Едва заметную победную усмешку, тронувшую губы Нины.

Всё идёт по плану.

***

Тишина.

Тяжёлая, вязкая, пропитанная запахом лекарственных трав и едва уловимым привкусом страха.

Комната Анны.

Здесь, словно стражи у ложа умирающей королевы, замерли те, кто был ей верен: Ферухе с бледным, застывшим лицом; Нина, скрестив руки, — её глаза не мигая следят за каждым движением; Сайс, не отходящий от кровати ни на шаг; и даже Чоксо, обычно невозмутимый, сейчас сжимающий рукоять меча так, что побелели пальцы.

Анна лежала неподвижно.

Дыхание — едва заметное, прерывистое. Кожа — бледная, почти прозрачная, с синеватыми тенями под глазами. Казалось, сама жизнь медленно выскальзывает из неё, капля за каплей.

Лекарь ушёл лишь недавно.

Ушёл, оставив после себя запах горьких настоев и короткий наказ помощнику:

— Как только она откроет глаза — беги за мной. Немедленно.

Всё, что можно было сделать, уже сделано.

Теперь оставалось лишь ждать.

И молиться.

Глава 17

Сайс первым заметил перемену.

Он не спал. Не ел. Не отходил от кровати. Его взгляд, пристальный, как у охотника, следящего за добычей, не упускал ни малейшего движения.

И вот — ресницы Анны дрогнули.

Едва‑едва, словно крылья мотылька в предсмертной агонии. Но этого хватило.

— Она… — голос Сайса дрогнул, но он тут же взял себя в руки. — Она приходит в себя!

Ферухе всхлипнула, прижав ладонь к губам. Нина резко выпрямилась, глаза её вспыхнули. Чоксо сделал шаг вперёд, словно готовясь защитить госпожу даже от самой смерти.

Когда Анна распахнула глаза, Сайс уже был рядом — словно тень, неотступно следующая за ней. Она даже не успела шевельнуть губами, а в её ладони уже оказался стакан с прохладной водой.

— Спасибо, Сайс, — выдохнула она хрипло, с трудом выталкивая слова.

Но в ответ — лишь молчание.

Парень сжал зубы так, что на скулах заиграли желваки. Брови хмуро сдвинулись, превратив лицо в маску сдержанного гнева. Помог ей опуститься на подушки и резко отвернулся, будто не мог больше смотреть.

Анна перевела взгляд на Ферухе.

Та поняла без слов.

— Почему вы всё ещё здесь? — её голос прозвучал резко, как удар хлыста. — Немедленно отправляйтесь к лекарю и сообщите, что госпожа очнулась!

Помощник лекаря вздрогнул, охнул и метнулся к двери, едва не сбив её с ног.

Когда они наконец остались одни, Анна снова обратилась к Сайсу. Но на этот раз — на иррилийском. Тихом, певучем, родном.

— Сайс, что не так? — спросила она мягко.

Он обернулся.

И в его глазах — буря.

Тревога. Злость. Страх.

Не за себя. За неё.

За ту, кого он давно считал семьёй. За ту, кто стала для него дороже всех.

Ферухе и Чоксо переглянулись. Вмешательства не последовало — они понимали. Разделяли. Злость парня была их злостью. Боль — их болью.

— Зачем ты это сделала? — его голос дрогнул. — Зачем так рисковала? Разве оно стоило того? А если бы ты не очнулась?!

Слова рвались из него, как кровь из раны.

Анна смотрела на него спокойно, почти безмятежно.

— Я знала, что ты обязательно справишься, — произнесла она тихо. — Что не дашь мне умереть.

— Ради чего всё это? — он вдруг обессилел. Голос упал до шёпота, словно силы покинули его в одно мгновение. — Почему ты просто не можешь жить спокойно?

Плечи опустились. Руки безвольно повисли. Он стоял перед ней — не лекарь, не страж, а просто человек, измученный страхом за ту, что стала его миром.

В этот момент в комнату вошёл лекарь.

Сайс молча отступил, давая ему место. Наблюдал, как тот осматривает Анну, щупает пульс, проверяет зрачки, бормочет что‑то о «благоприятной динамике».

— С госпожой всё хорошо, — наконец заключил лекарь, собирая инструменты. — Теперь главное — покой и наблюдение.

Он уже шагнул к двери, но путь ему преградил Чоксо — молчаливый, как скала.

— Прошу прощения, — вмешалась Ферухе, её голос звучал мягко, но непреклонно. — Но вам нужно будет остаться здесь на некоторое время.

Лекарь замер. Обернулся, и в его глазах мелькнул испуг.

— Что?

— Чоксо проводит вас, — повторила Ферухе без объяснений.

Лекарь вздрогнул, когда тяжёлая, словно кованая, рука вакхалийца опустилась на его плечо. В глазах — растерянность, в движениях — невольная дрожь.

— Не волнуйтесь, господин лекарь, — голос Анны прозвучал мягко, но в нём таилась сталь. — Считайте, что это… выходной. Таким образом я хочу выразить свою благодарность.

Её улыбка — тонкая, почти призрачная — не смягчила напряжения. Лекарь сглотнул, но возражать не решился.

Чоксо, не произнеся ни слова, провёл его в соседнюю комнату. Там уже всё было готово: постель, еда, кувшин с водой. Никто не собирался причинять мужчине вред. Но и выпустить его наружу — тоже не мог.

Секрет. Тишина. Время.

Им нужно было, чтобы о состоянии Анны никто не узнал как можно дольше.

Это тоже было частью её плана.

— Как обстоят дела? И сколько я вообще спала? — спросила Анна, едва Чоксо вернулся.

Его ответ был кратким, как удар клинка:

— Прошёл день. Мать вождя провела обыск и нашла яд в комнате старой госпожи. И записку от её брата. Сегодня около полудня состоится совет и суд.

Анна кивнула — едва заметно, но с холодной уверенностью.

— Хорошо. Я ещё успею.

Она повернулась к Ферухе:

— Помоги, пожалуйста. Хочу хоть немного привести себя в порядок. Потом пойдём на совет. Я не могу пропустить это зрелище.

Ферухе тут же бросилась выполнять приказ. Помогла Анне сесть, накинуть халат, а затем выскользнула за дверь — готовить всё для умывания и переодевания.

Чоксо Анна отправила к Нине — передать, что явится на совет лично.

В комнате повисла тишина.

Лишь Сайс стоял у окна — молчаливый, неподвижный, словно высеченный из камня. Руки скрещены на груди, взгляд устремлён вдаль, за пределы сада, за стены дворца, туда, где мир ещё не был пропитан ядом и предательством.

Казалось, ему нет дела до происходящего. До Анны — тоже.

— Сайс, — её голос прозвучал тихо, почти нежно.

Но он не обернулся.

— Я понимаю, что мои действия не всегда логичны. Что они кажутся странными. Но поверь: всё это я делаю не просто так. У меня есть цель. И я буду идти к ней — всеми средствами. Даже если придётся подвергать свою жизнь опасности. Я буду делать это снова и снова. Но никогда не откажусь от этой цели.

Он медленно повернулся.

В его глазах — боль. Усталость. И гнев. Но не на неё. На мир, который заставляет её быть такой.

— Я знаю, что ты хочешь вернуться домой, — произнёс он глухо. — Но не понимаю, зачем делать это так. У тебя уже есть власть. Есть своя армия. В конце концов, тебе просто стоит признаться, кто ты на самом деле. Тогда помощь наверняка появится. Но вот так…

Он шагнул ближе, и в его голосе зазвучала горечь:

— После того как нас с бабушкой похитили, ты была первой, кто протянул руку помощи. Даже там, когда нас везли в дом Тиэл Вижна, ты всегда помогала нам. Заботилась о нас, как могла. Ты выдернула меня из той пучины. Вернула к жизни.

Он сглотнул. Слова давались тяжело.

— Анна, я боюсь, что в один миг ты просто исчезнешь. И… что тогда? Как мне потом жить? Поэтому я хочу, чтобы ты отказалась от этого. Просто жила.

Его взгляд смягчился.

— Ты помнишь себя, когда была беременна? Только тогда ты действительно была похожа на живого человека. Не на механическую куклу. Всё, чего я желаю, — чтобы ты была счастлива. Просто жила и наслаждалась жизнью.

Анна молчала.

Долго.

Так долго, что Сайс уже решил — она не ответит.

— Прости, Сайс, — наконец произнесла она. — Но я не могу. Даже если я захочу остановиться, мне не позволят этого сделать.

Он покачал головой.

Без слов. Без упрёков.

Просто вышел.

В дверях столкнулся с Ферухе. Кажется, даже не заметил её.

Девушка замерла, глядя ему вслед.

С того дня, когда Анна привела его во дворец, он изменился. Из худого, израненного мальчика Сайс превратился в крепкого, красивого молодого мужчину. Всего на два года младше Анны, восемнадцатилетний Сайс приковывал взгляды.

Ферухе иногда терялась, пытаясь разгадать его чувства.

Была ли это лишь благодарность за спасение?

Или нечто большее?

Анна, впрочем, воспринимала его как младшего брата.

Но Ферухе знала одно:

Если придёт беда — любой из них отдаст жизнь за другого.

Потому что они стали семьёй.

Настоящей.

***

— Срочный совет объявляется открытым, — голос секретаря прозвучал сухо, как треск пергамента. — На повестке дня: отравление жены Повелителя, госпожи Анны Баладжар.

В зале повисла тяжёлая тишина — та самая, что рождается на стыке страха и злорадства.

Члены совета перешёптывались — тихо, почти беззвучно. Но в каждом взгляде, в каждом движении губ читалось: кто из нас здесь жертва, а кто — хищник?

Одни — те, кто открыто поддерживал Анну, — сжимали кулаки, скрывая ярость. Другие — тайные недоброжелатели — едва сдерживали улыбки. Для них отравление стало не трагедией, а шансом. Шансом увидеть, как рухнет та, что стояла слишком высоко.

Садише Баладжар ждала.

В своих покоях. Под стражей.

Она сидела в кресле — прямая, как клинок, с лицом, застывшим в ледяной маске. Ни тени волнения. Ни намёка на страх.

Они ничего не докажут.

После отравления «той девки» Айдан провела обыск. В комнате Садише нашли флакон с ядом — тонкий, изящный, словно подарок от самой смерти. И записку. От её брата.

Идиота. Предателя. Слабака.

Он подставился. Подставил её.

Сейчас он сидел рядом — бледный, дрожащий, погружённый в пучину отчаяния. Даже не замечал её гневного взгляда, прожигающего его насквозь.

Но Садише знала:

Никто не осмелится вынести ей суровый приговор.

Она — мать Повелителя. Она — тень за троном. Её не смеют тронуть.

А «та девка»…

По словам её шпионов, Анна больше никогда не очнётся.

И это… радовало.

Одаш погорюет. Но недолго.

Скоро Амалия подарит ему ребёнка. И он забудет. Забудет всё.

А Садише…

Снова встанет у руля.

Потому что Айдан — глупая, мягкая, нерешительная — никогда не справится с Амалией.

А она — справится.

Она — сделает.

В зале совета секретарь продолжил:

— В качестве доказательств представлены: флакон с ядом, обнаруженный в покоях госпожи Садише Баладжар, и письмо от её брата, в котором он признаётся в сговоре. Также имеются свидетельства о том, что накануне отравления госпожа Садише лично распорядилась подать чай, из которого пила госпожа Анна.

В зале совета царил хаос.

Голос секретаря, зачитывающего подробности происшествия и хода расследования, тонул в нарастающем гуле. Слова разбивались о стену криков, перебранок, яростных жестов.

Сторонники Садише вскакивали с мест, потрясая кулаками:

— Она не могла! Это подстава! Кто‑то намеренно пытается её очернить!

Их голоса звучали горячо, почти истерично — то ли от искренней веры, то ли от страха потерять покровителя.

Соратники Анны отвечали холодно, чётко, как клинки:

— Факты налицо. Яд найден в её покоях. Записка — от её брата. Никаких совпадений.

Зал раскалывался надвое.

И в этой буре слов, взглядов и затаённой ненависти поднялся Айшир Анаташ.

Его голос — низкий, твёрдый — пробил шум, как меч пробивает щит.

— Довольно. Давайте выслушаем саму госпожу Садише. Пусть скажет, что думает. Пусть оправдается — если может.

Садише вошла в зал — спина прямая, взгляд ледяной.

Никогда она не думала, что её давнее желание попасть на совет осуществится вот так: не в кресле вершителя судеб, а на скамье обвиняемого.

Шаг. Ещё шаг.

Каждый взгляд, устремлённый на неё, она ощущала как нож. Но не дрогнула. Не опустила глаз.

Внутри — буря.

Ярость. Гнев. Ненависть.

Анна.

Это всё из‑за неё. Из‑за этой выскочки, этой чужестранки, влезшей в их мир и перевернувшей его вверх дном.

Садише сжала пальцы в перчатках так, что костяшки побелели.

— Что вы можете сказать нам об этом, госпожа? — голос Анаташа прозвучал ровно, но в нём таилась сталь.

Он кивнул на стол, где лежали улики: изящный флакон с остатками мутноватой жидкости; пожелтевший листок с неровными буквами; тонкая шёлковая лента, будто связывающая всё воедино.

Садише даже не взглянула на них.

Подняла подбородок.

— Впервые вижу это. Не понимаю, что вообще происходит.

Её голос звучал спокойно, почти скучающе. Но в глазах — молния.

— Значит, вы утверждаете, что не знаете, что это и как могло попасть в ваши покои? — уточнил Анаташ, внимательно изучая её лицо. — Я правильно понимаю?

— Да, — ответила она твёрдо, без тени сомнения.

Молчание.

Тяжёлое, как свинцовый туман.

— Хорошо, — Анаташ кивнул седой головой. — Тогда мы спросим вашего брата.

Он повернулся к бледному мужчине, стоявшему у стены. Тот дрожал. Пот стекал по вискам, капал на дорогой кафтан.

— Советник, эта записка написана вами?

Мужчина сглотнул. Взгляд метался между запиской и лицами членов совета.

— Нет… Это был не я. Кто‑то специально хотел подставить нас с махирад…

— Напоминаю, — вмешался второй советник айшир Коэф-старший, его голос прозвучал, как щелчок кнута, — что госпожа Садише утратила статус махирад, когда на престол взошёл Повелитель Одаш Баладжар.

Шёпот в зале усилился.

Кто‑то хмыкнул. Кто‑то прикрыл рот ладонью. Кто‑то — едва заметно улыбнулся.

Садише не дрогнула.

Но внутри неё разгорался пожар.

Они посмеют лишить её всего?

После стольких лет власти?

После стольких жертв?

Садише метнула взгляд — острый, как осколок льда, — в сторону болтливого советника. В этом взгляде плескалась ярость, обещавшая медленную, изощрённую расплату.

Но мужчина даже не дрогнул. Будто не заметил. Будто её ненависть была для него не страшнее дуновения ветерка.

А вот брат…

Он заёрзал, сжал пальцами край рукава, будто пытаясь удержаться на краю пропасти. Капля пота скатилась по виску, застряла в складке у губы.

— Но почерк — точь‑в‑точь как ваш, — произнёс советник с ленивой небрежностью, словно просто отмечал цвет неба за окном.

Голос его звучал мягко, почти сочувственно. Но в этой мягкости таилась сталь.

Брат Садише сглотнул.

— Это не так. Я никогда ничего подобного не писал, — слова вырывались судорожно, как будто он выталкивал их из себя против воли.

— Здесь написано, — член совета склонился над запиской, будто вчитываясь в каждую букву, — что вы передаёте этот яд, чтобы убить госпожу Анну, как того и требовала госпожа Садише. Если это написали не вы… то, возможно, вы знаете, кто это мог сделать?

Тишина.

Тяжёлая, липкая, пропитанная страхом и подозрением.

Брат распахнул рот. Закрыл. Снова открыл.

— Я… я… — он запнулся, будто споткнулся о собственную тень. — Это наверняка сама Анна! Да, точно. Это она! Она ненавидит госпожу Садише и…

— Вы сами себя слышите?! — голос Коэфа-младшего рванул тишину, как клинок.

Он вскочил, глаза горят, кулаки сжаты.

— Как вы можете говорить такое? Госпожа Анна отравила себя саму? Подкинула это, чтобы подставить вас? Да это же бред! Чистейший бред! Как вы вообще смеете произносить нечто подобное?

Зал замер.

Садише не шевельнулась.

Только пальцы, скрытые под шёлком перчаток, сжали край плаща так, что ткань затрещала.

Он слаб. Он глуп. Он погубит нас обоих.

Её взгляд скользнул по лицам членов совета — одни хмурятся, другие сомневаются, третьи уже мысленно выносят приговор.

Они не посмеют.

Я не позволю.

Но внутри — ледяной шёпот:

Если брат сломается…

Если начнёт выдавать всё…

…то придётся действовать иначе.

— Успокойся, — ладонь отца легла на плечо молодого мужчины, тяжёлая, как плита надгробного камня.

Сын судорожно выдохнул, грудь вздымалась от рваного дыхания. В глазах — огонь. Не ярость. Восхищение. Боль. Он боготворил Анну. Её отравление ударило по нему сильнее, чем по остальным. А эти… эти хладнокровные голоса, эти расчётливые взгляды — словно нож в рану.

— Пусть мой сын и высказался довольно резко, — голос советника Коэфа звучал ровно, но в нём таилась сталь, — но в его словах есть смысл. Слишком рискованный план, чтобы быть правдой. К тому же, насколько я знаю, у махирад Айдан, которая возглавляла расследование, есть свидетели. Они утверждают, что именно вы двое стояли за отравлением госпожи Анны.

Второй советник произнёс это спокойно, почти равнодушно. Но каждое слово било, как плеть.

— Свидетели? — брат Садише словно окаменел. Лицо побелело, губы дрогнули, но не издали ни звука.

Садише презрительно скривила губы.

Как отец мог сделать этого труса наследником семьи?

Он недостоин. Слаб. Глуп. Лишь тень того, кем должен быть сын рода Баладжар.

Но есть надежда.

Племянник.

Он не таков.

— Приведите, — коротко бросил Айшир Анаташ.

Стража ввела троих: двух женщин и мужчину.

Садише узнала лишь одну.

Квалита.

Наложница её племянника. Та, которую она сама лично отправила ему в дар. В знак благоволения. В знак доверия.

И что теперь?

Эта девка смеет выступать против неё?

Гнев вспыхнул в груди, обжигающий, как расплавленный металл.

— Представьтесь и начинайте говорить, — приказал Анаташ, и голос его прозвучал, как удар молота по наковальне.

Первой выступила Квалита.

— Меня зовут Квалита, я наложница в доме айшира Фришэха, — её голос дрожал, но она не опустила глаз. — Около двух недель назад я стала свидетельницей разговора своего господина и его отца. Айшир говорил о том, что его сестра, а именно госпожа Садише Баладжар, приказала убить госпожу Анну…

— Что ты несёшь?! — брат Садише рванулся вперёд, лицо исказилось от ярости.

Стража мгновенно схватила его за руки, удержала.

— Я не могла о таком молчать! — выкрикнула Квалита, и в её голосе прозвучала отчаянная решимость. — Моя вина, что из‑за страха я не сразу всё рассказала. Возможно, тогда удалось бы избежать этого, и госпожу не отравили бы… Но я… сначала подумала, что что‑то не так поняла. Ведь трудно было поверить, что они пойдут на такое. Госпожа Анна была членом их семьи. Ни для кого не секрет, что всё, чего смог достичь Повелитель, произошло с помощью его жены. Поэтому я никогда бы не подумала, что они смогут навредить ей. Но позже услышала о том, что случилось… и не стала больше молчать. Я пришла сюда, чтобы пролить правду. И пусть меня накажет сам Рохан, если я соврала!

Тишина.

Тяжёлая, как свинцовая завеса.

Садише медленно повернула голову к брату.

Тот замер. Губы дрожали. Глаза — пустые, растерянные.

— Идиот, — прошипела она, и слова эти были холоднее льда.

— Спасибо, госпожа Квалита, за вашу храбрость, — произнёс советник с едва заметным поклоном. — Господа, теперь прошу выступить вас. Кто начнёт первым?

— Ну, давайте я, — мужчина, стоявший рядом с женщинами, усмехнулся.

Он вышел вперёд — небрежно, вальяжно, словно не в зал совета, а в придорожную таверну.

Вид — разгильдяйский, вызывающе неряшливый. Поношенный кафтан с обтрёпанными рукавами, сапоги, знавшие лучшие времена, волосы — всклокоченные, будто их месяц не касалась расчёска.

Но глаза…

Глаза — острые, цепкие, как у хищной птицы. Они скользили по залу, подмечая всё: блеск перстней на пальцах советников, тяжёлые золотые цепи, драгоценные камни в рукоятях мечей.

Кто‑то из присутствующих невольно коснулся своего кольца, другой — поспешно запахнул плащ, скрывая брошь. Мужчина заметил это — и широко, нагло ухмыльнулся.

— Представьтесь, господин, — холодно произнёс Анаташ.

— Господин? Ха! — он расхохотался, запрокинув голову. — Ну, имени своего я вам не назову. А кличут меня Остамоном.

Его взгляд скользнул по лицу брата Садише — и в нём мелькнуло что‑то вроде презрительного веселья.

— Сынок вот этого дрожащего господина недавно сделал мне особый заказ. Яд. Безвкусный, без запаха, быстро действующий. Одного глотка — и жертва погибает от удушья.

— И вы вот так просто говорите о том, что торгуете ядами?! — Коэф-младший не сдержал изумления.

— Ядами? Нет‑нет, — Остамон весело закачал головой, словно они беседовали о пустяках. — Лекарствами! Это зелье, что купил у меня тот господин, помогает при сильном кашле. А то, что при высокой концентрации возможны… э‑э‑э… побочные эффекты… — он развёл руками с притворным сожалением. — Так это уже их дело, не моё.

— То есть вы утверждаете, что не виноваты?

— Конечно! Я предупреждаю людей о последствиях. А как они будут принимать моё «лекарство» — их выбор.

Его улыбка была широкой, но в ней не было ни капли тепла. Только холодный расчёт.

— Вы уверены в личности своего покупателя? — спросил второй советник, пристально глядя на него.

— Конечно. Это залог моей безопасности, — на губах Остамона появилась кривая усмешка, в которой читалась недвусмысленная угроза.

— Хорошо. Мы вас услышали. Спасибо, — произнёс советник с ледяной вежливостью.

— Спасибо не оттянет мой карман, — бросил Остамон, и в голосе его прозвучал явный намёк.

Страж, стоявший рядом, тут же сжал рукоять меча. Остамон поднял ладони — демонстративно, с насмешливым смирением — и умолк.

Советники переглядывались, кто‑то хмыкал, кто‑то качал головой.

— Итак, остались только вы, — Анаташ повернулся к последней свидетельнице.

Женщина вздрогнула.

Тонкая, бледная, в простом платье служанки. Она теребила рукав, пальцы дрожали.

— Я — Фарида, служанка в покоях госпожи Садише, — её голос звучал едва слышно. — Недавно я видела, как господин советник приходил с визитом к госпоже Садише. Я не знаю, о чём они говорили, но он вышел оттуда довольно быстро и что‑то передал госпоже Рунне, помощнице госпожи Садише…

— Закрой рот! — резкий, как удар хлыста, окрик разорвал тишину.

Рунна, до этого момента молча стоявшая за спиной своей госпожи, рванулась вперёд. Лицо её исказилось от ярости.

Фарида вздрогнула, вжала голову в плечи, словно пытаясь стать невидимой. Рунна бушевала — её слова лились потоком, острым и яростным, полным угроз и проклятий. Она надвигалась на служанку, сжав кулаки, глаза пылали гневом.

Но в этот миг страж шагнул вперёд, твёрдо положил руку на плечо Рунны и резко осадил её:

— Довольно.

Тишина.

Тяжёлая, звенящая.

Садише лишь поджала губы.

Она хотела помочь.

Да, Рунна действовала из верности, из желания защитить госпожу. Но своей вспышкой ярости лишь подлила масла в огонь. Теперь любой мог сказать: «Она пытается скрыть правду. Пытается оправдать себя и свою госпожу».

И в этом — зерно сомнения.

Зерно, из которого вырастет приговор.

— Думаю, мы услышали достаточно, — произнёс второй советник, его голос прозвучал, как удар молота по наковальне.

— Достаточно?! — Садише вскинула взгляд, и в нём вспыхнул ледяной огонь. — Вы называете это достаточным?

Она обвела зал взглядом — медленным, презрительным.

— Девица, не знающая благодарности. Бандит, с гордостью рассказывающий, как торгует ядами. Служанка, дрожащая, как лист на ветру, которую я лично ни разу не видела, хотя она утверждает, что убирает в моих покоях. Вам самим не смешно? Не видите, насколько всё это выглядит… абсурдно? Дешево?

Её сторонники тут же оживились.

Кивки. Шёпоты. Возгласы поддержки.

Но напротив — другая сторона.

Сторонники Анны. Их голоса — твёрдые, холодные:

— Доказательств более чем достаточно!

— Наказание должно быть немедленным!

— Преступники должны ответить!

Зал наполнился гулом, как улей, где пчёлы уже готовы броситься в атаку.

В этот момент никто не заметил, как в зал скользнул слуга.

Бесшумно подошёл к Айширу Анаташу, склонился, вложил в его ладонь свёрток бумаги.

Анаташ развернул письмо.

Прочитал.

Хмыкнул.

Поднял руку.

И — чудо — шум стих.

Как по волшебству.

Все взгляды обратились к нему.

Единственный, кто имел право принимать решения без Повелителя или Анны.

Анаташ выдержал паузу, давая словам осесть в сознании каждого.

— Мы выслушали обе стороны. Но окончательный приговор вынесет сам Повелитель Одаш, когда вернётся. Донесение о произошедшем уже отправлено ему.

Зал замер.

— До его возвращения айшир Фришэх и его сын будут находиться в темнице. Госпожа Садише отправится во дворец Плача. Без особого распоряжения она не вправе его покидать. Ей также будет запрещено общение с кем‑либо за стенами дворца.

Он опустил руку.

— На этом совет объявляю закрытым.

Садише рассмеялась.

Звук — резкий, хриплый, как скрежет ржавого железа. Он разнёсся над головами присутствующих, заставляя их вздрогнуть.

Кто‑то её переиграл.

Её — ту, что десятки лет держала этот дворец в своих руках. Ту, что знала каждую нить интриги, каждое слабое место, каждого, кто мог стать пешкой в её игре.

Но появилась Анна.

Эта девица. Эта чужестранка.

Она сломала всё, что Садише строила. Обвела вокруг пальца всех — советников, слуг, даже её, великую Садише.

Но одно радует.

Садише мысленно повторила эту фразу, словно молитву, словно щит, прикрывающий её гордость. Она не знала, чьи руки сплели эту паутину, но… всё сложилось именно так, как нужно.

Эта девка получила по заслугам.

И, вероятнее всего, скоро испустит последний вздох.

Мысль согревала. Медленно, тягуче, как яд, растекалась по венам, даря горькое, но желанное утешение.

***

Садише покидала зал совета в сопровождении стражей — спина прямая, взгляд холодный, но внутри — ураган.

И вдруг — ощущение.

Чей‑то взгляд. Пронзительный, как остриё клинка, скользнул по коже.

Она резко обернулась.

В тени древнего дерева, словно призрак, стояла она.

Анна.

Улыбка — лёгкая, почти невесомая — играла на её губах. А глаза… эти синие, пронзительные, как ледяные озёра, сверкали на бледном лице. Они смотрели прямо на Садише — спокойно, уверенно, с тем немым превосходством, которое резало глубже любого оскорбления.

Садише замерла.

Как?

Как этой женщине снова удалось выйти победительницей? Как она, едва оправившись от отравления, уже стоит здесь — живая, целая, с этим невыносимым выражением лица?

Брат говорил что‑то нелепое, почти смешное: «Она не человек. Она — тень. Она — сама судьба».

Тогда Садише лишь презрительно фыркнула.

Но теперь… теперь она начала верить.

Потому что иначе — как?

— Мы ещё увидим, кто одержит победу, — прошептала Садише, и слова эти прозвучали тихо, но твёрдо, как клятва. — Это ещё не конец.

Стража, не дожидаясь, подтолкнула её вперёд. Шаги зазвучали по каменным плитам — размеренно, неумолимо.

А Анна…

Анна осталась в тени.

Её улыбка стала шире.

Одной проблемой меньше.

Но радость — хрупкая, как утренний лёд — не задержалась надолго.

Глава 18

Ночь.

Тишина, нарушаемая лишь редким шорохом стражи да треском свечи, дрожащей в сквозняке.

Анна проснулась от лёгкого стука в дверь. Сонная, едва осознавая, где она, накинула халат и подошла к посланнику. Тот молча протянул запечатанный конверт — тёмный, словно пропитанный дурными вестями.

Ферухе, поднятая с постели, стояла в полумраке, наблюдая. И когда Анна вскрыла письмо, девушка увидела: лицо госпожи побледнело. Даже в тусклом свете свечи это было заметно — как будто сама жизнь на миг отступила, оставив лишь тень.

Анна сжала конверт в кулаке. Бумага захрустела, сминаясь под пальцами.

— Что случилось? — тихо, почти шёпотом, спросила Ферухе.

Но ответа не последовало.

— Немедленно приведите сюда главного лекаря и советника Анаташа, — голос Анны звучал ровно, без эмоций, как лезвие, вынутое из ножен.

Слуги метнулись прочь, растворяясь в темноте коридоров.

***

Советник Анаташ этой ночью оставался во дворце — удача, редкая и хрупкая. Лекарь тоже явился быстро. Оба — в ночных сорочках, с лицами, ещё хранящими следы сна, но глаза уже ясные, настороженные.

Их подняли с постелей. Значит, дело серьёзное.

— Госпожа, — оба склонили головы, не спрашивая, не торопя.

Анна молча протянула им письмо.

Они читали — сначала медленно, потом всё быстрее, будто пытаясь догнать ускользающую мысль. И с каждым мгновением их лица становились всё мрачнее.

— Всё очень плохо, — наконец произнёс лекарь, не скрывая правды. — Если написанное здесь — правда… у нас очень мало времени.

Анна невольно подалась вперёд.

— Шансы есть?

Лекарь медлил.

— Сложно сказать. Мои коллеги сделали всё правильно. Но если это то, что я думаю… Шансов нет.

Анна закрыла глаза, опершись руками о стол. Древесина под пальцами — холодная, твёрдая — напоминала: это реальность. Это не сон.

Сколько ещё судьба будет испытывать её?

Едва покажется, что всё налаживается, — новый удар. Новый поворот. Новая пропасть.

— Гонец опередил их на два дня, — наконец произнесла Анна, собрав мысли в кулак. Она обернулась к мужчинам, и в её взгляде уже не было слабости. Только сталь. — Вам нужно подготовить всё необходимое, чтобы встретить их. А ещё лучше — отправиться навстречу. Возможно, диагноз тех лекарей ошибочен. Своевременное вмешательство может стать нашим спасением.

Она сделала паузу, взгляд стал острее.

— Так же нужно узнать, где именно это произошло. Необходимо изолировать это место. Чтобы избежать эпидемии.

— Я понял вас, госпожа, — главный лекарь склонил голову. — Я немедленно отправлюсь в путь. Только заскочу в кабинет, чтобы взять необходимые лекарства, и оставлю указания: к нашему прибытию всё должно быть готово.

— Предоставьте это Сайсу, — перебила Анна. — Я могу доверить это только ему. До этого постарайтесь как можно дольше сохранять всё в тайне.

— Конечно, госпожа.

Лекарь поклонился и поспешил к выходу. Его шаги растворились в темноте, оставив после себя лишь эхо тревоги.

Анна кивнула Чоксо — коротко, резко, как клинок выходит из ножен.

— Разбуди Сайса. Немедленно отправь его к главному лекарю.

Чоксо молча склонил голову и исчез в полумраке коридора.

Анна обернулась.

Советник Анаташ всё ещё держал в руках то самое письмо. Бумага в его пальцах казалась хрупкой, будто могла рассыпаться от одного неверного движения.

— Вы правильно поступили, госпожа, — произнёс он, уловив её немой вопрос. — Хотя скрывать такое долго не удастся. Боюсь, нас ждут большие проблемы.

Анна не ответила.

Её молчание было тяжелее слов.

***

Раннее утро.

Серые лучи рассвета пробивались сквозь тяжёлые шторы, рисуя на полу призрачные полосы. Анна встретила Сайса в малом зале — там, где стены хранили секреты лучше любых губ.

Он уже знал суть. Главный лекарь успел вкратце обрисовать положение. Но Анна всё же протянула ему письмо.

Пусть опыта у него меньше.

Но доверия — больше.

Сайс прочёл. Медленно. Внимательно. Перечитал ещё раз.

— В этот раз я полностью согласен с лекарем, — его голос звучал глухо. — Если всё действительно так, то…

Он не договорил.

Но Анна поняла.

Она резко поднялась, шагнула к окну, потом — обратно. Движения резкие, нервные. Как у зверя в клетке.

Комната сузилась, сжималась вокруг неё.

— Кто знает об этом? — спросил Сайс.

— Ты, советник Анаташ, главный лекарь, я, — перечислила Анна, не останавливаясь.

— А махирад?

Анна замерла.

Медленно обернулась.

В глазах — тень сомнения.

— Думаешь, ей нужно рассказать?

— Если всё настолько плохо, — Сайс посмотрел прямо, без колебаний, — ей следует морально подготовиться к последствиям.

Анна закрыла глаза.

Вздохнула.

И приняла решение.

***

День едва перевалил за полдень, когда Анна переступила порог покоев Айдан.

Махирад встретила её с привычной улыбкой — тёплой, материнской, той самой, что когда‑то согревала Анну в самые тёмные часы. Но, едва взглянув на невестку, улыбка растаяла.

— Дитя моё, отчего ты так хмура? — в голосе — тревога, ещё не осознанная, но уже ощутимая.

— Оставьте нас, — приказала Анна слугам.

Те молча поклонились и вышли.

Тишина.

Только биение сердец — её и Айдан.

Анна протянула письмо.

Айдан взяла его.

Сначала — легко, небрежно. Потом — пальцы сжались крепче.

Строчки поплыли перед глазами.

С каждой новой фразой краска сходила с её лица.

Руки задрожали.

Наконец она подняла взгляд.

— Что это? — голос вдруг стал хриплым, чужим. — То, что написано здесь… Дитя, скажи, что это неправда.

Анна выдержала её взгляд.

Твёрдо.

Без жалости.

Потому что жалость сейчас — роскошь, которую они не могут себе позволить.

— Боюсь, что это правда. Мой супруг и Повелитель был заражён. По всем симптомам — это серая хворь.

— Но ведь серая хворь…

— Неизлечима, — закончила за неё Анна.

Слова повисли в воздухе.

Тяжёлые.

Окончательные.

Как могильный камень.

Письмо выскользнуло из ослабевших пальцев Айдан.

Листок плавно опустился на пол, словно последний лист с облетевшего дерева — беззвучно, обречённо.

Айдан пошатнулась.

Анна рванулась вперёд, схватила её за руку — твёрдо, цепко, не позволяя упасть. Подвела к креслу, усадила, а сама уже метнулась к столу. Стакан, вода, дрожащие пальцы.

— Пейте.

Голос — ровный, почти жёсткий. Но в глазах — тревога, которую она не могла скрыть.

Айдан сделала два глотка. Вода потекла по подбородку — женщина не заметила. Взгляд — пустой, застывший.

— Его уже везут сюда, — Анна сжала её руку, пытаясь передать хоть каплю силы. — Лекарь выехал им навстречу. Во дворце всё готово.

Айдан молча сжала пальцы невестки.

Так они и сидели — две женщины, связанные общей бедой, но разделённые стеной молчания.

***

Вечер опустился на город, как тяжёлый плащ.

Небо затянуло серой пеленой, дождь лил не переставая — мелкий, нудный, будто слёзы, которые никто не решался выпустить.

Анна стояла у ворот.

Шаль плотно окутывала плечи, но холод проникал глубже — в самое сердце. Она не могла оставаться во дворце, не могла ждать в тишине, где каждый шорох эхом отзывался в голове.

Вдали, сквозь пелену дождя, показались огни.

Доложили: люди, везущие Повелителя, вошли в город.

Она вышла.

Просто вышла — и встала здесь, у ворот, глядя на дорогу, которая должна была принести ей либо надежду, либо конец.

Отряд под командованием Дэниза Вейшада отправился заранее — помочь Ардэну Таджу доставить Одаша во дворец незаметно, без лишнего шума, без любопытных глаз.

— Погода портится. Может, войдёшь внутрь? — Сайс подошёл неслышно, встал рядом.

Анна лишь качнула головой.

Он нахмурился.

Молча снял с себя кофту и накинул ей на плечи, игнорируя слабый протест. Ткань ещё хранила его тепло — едва ощутимое, но живое.

Ворота распахнулись.

Сначала — двое всадников. Потом — крытая повозка. За ней — ещё четверо конных.

Впереди — Ардэн.

Анна узнала его сразу. Как и он её.

Сердце замерло.

Время растянулось.

Каждый шаг коней, каждый скрип колёс звучали в ушах, как удары молота.

Повозка остановилась у ступеней.

Всадники спешились, склонили головы перед Анной. Но она не видела их. Не слышала.

Её взгляд был прикован к повозке.

Из неё, с тихим кряхтением, выбрался лекарь.

Сайс тут же шагнул к нему, протянул руку — помочь.

Анна не произнесла ни слова.

Но её молчание было громче крика.

Лекарь понял.

Опустил глаза.

Покачал головой.

Мир дрогнул.

Земля под ногами Анны словно качнулась, ушла в сторону. Она едва не упала — но сильные руки обхватили её за талию, удержали.

Она не сразу осознала это.

Только потом — подняла глаза.

И встретилась с ним взглядом.

Тёмным, как ночь.

Тревожным.

Живым.

— Скорее внесите его внутрь, — голос Анны прозвучал резко, как удар хлыста.

Она мягко отстранилась от Ардэна Тэджа, но в этом движении не было ни капли нежности — лишь холодная решимость. Взгляд — стальной, неподвижный — был прикован к повозке.

Воины молча склонили головы и бросились выполнять приказ.

***

Айдан бежала.

По коридорам дворца, мимо статуй, мимо застывших в почтительном поклоне слуг — всё это сливалось в размытый поток цветов и теней. Она не замечала ни роскошных гобеленов, ни блеска позолоты, ни осторожных взглядов.

Только одно имело значение.

Её сын вернулся.

Целые сутки она не находила себе места. Сердце матери — как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Мысли о том, что он испытывает, о боли, которую ему приходится терпеть… Они рвали её изнутри.

Серая хворь.

Страшная, беспощадная. Болезнь, которая косила целые деревни, оставляя после себя лишь пепел и могилы. И теперь — её сын. Её Одаш.

Вбежав в покои Повелителя, Айдан замерла на пороге.

Здесь были все: Анна — прямая, как клинок, с лицом, скрытым за маской спокойствия; советник Анаташ — сдержанный, но с тревогой в глазах; люди Анны — молчаливые тени, всегда готовые к действию; генерал Ардэн Тадж — его фигура, мощная и несокрушимая, словно скала, но в глазах — тень бессилия.

Двери в спальню были плотно закрыты. Но одного взгляда на присутствующих было достаточно, чтобы понять: дела плохи.

— Махирад Айдан, вам лучше присесть, — голос Анны звучал мягко, но твёрдо.

Не дожидаясь ответа, она сама подвела женщину к креслу.

— Что с моим сыном? — в голосе Айдан — надрыв, боль, мольба.

— Сейчас с ним лекарь. С минуты на минуту он выйдет и всё объяснит, — Анна не стала скрывать правду. Не было смысла.

Айдан поверила.

Крепко сжала руку невестки — так, будто это была последняя опора в мире, который рушился вокруг неё.

И стала ждать.

Десять минут растянулись в вечность.

Каждый удар сердца — как молот. Каждый вздох — как крик.

Наконец дверь спальни приоткрылась.

Лекарь вышел.

Его лицо — бледное, измученное — говорило больше, чем слова. Он обвёл присутствующих взглядом, задержался на Айдан… и опустил глаза.

— Не молчите! — голос Айдан прорвал тишину, как лезвие.

— Прошу прощения, махирад, — лекарь вздохнул, и в этом вздохе прозвучала вся тяжесть мира. — У меня нет радостных вестей.

Он сделал паузу, словно пытаясь найти силы для следующего удара.

— Это действительно серая хворь. Болезнь прогрессирует. И мы не в силах её остановить.

Айдан закрыла глаза.

Дыхание вырвалось со свистящим хрипом, будто воздух царапал горло изнутри. По щекам — беззвучно, неудержимо — катились слёзы. Они не были похожи на те робкие капли, что появляются от лёгкой грусти. Эти слёзы — тяжёлые, солёные, пропитанные отчаянием — оставляли на коже влажные дорожки, словно следы от невидимых когтей.

В комнате повисла тишина — густая, давящая, как туман над болотом. Никто не решался заговорить. Никто не смел нарушить этот миг, когда сама судьба, казалось, замерла в ожидании.

— Сколько? — голос Анны прозвучал резко, но в нём не было ни капли жестокости. Лишь холодная, выверенная необходимость.

Вопрос, который висел в воздухе, но который никто не осмеливался произнести вслух.

Лекарь медленно поднял глаза. В его взгляде — не просто усталость. В нём читалась обречённость человека, который знает: дальше — только тьма.

— Два или три дня, — произнёс он, и каждое слово звучало как удар молота по наковальне.

Тишина.

Ещё тяжелее. Ещё гуще.

— Его можно увидеть? — Анна не отступала. Её голос оставался ровным, но в глубине глаз плескалась буря.

— Можно. Но он находится без сознания, — лекарь опустил взгляд, будто стыдясь того, что вынужден говорить.

— Разве это не опасно? — в разговор вклинилась Ферухе, её голос дрожал, но она старалась держаться.

— Нет, — лекарь вздохнул, словно объяснял очевидное ребёнку, которому страшно. — Серая хворь опасна для окружающих только первые три‑четыре дня после заражения. После этого она теряет способность передаваться. Поэтому при первых проявлениях крайне важна изоляция — чтобы предотвратить эпидемию.

Он замолчал, но его слова продолжали звучать в голове каждого, словно эхо в пустой пещере.

Но Айдан уже не слушала.

Она рванулась к дверям спальни — не как махирад, не как властная женщина, привыкшая к почтению и подчинению. Она бежала как мать, чьи инстинкты перечеркнули все правила и приличия.

Анна последовала за ней.

Спальня встретила их полумраком.

Тяжёлые шторы были задёрнуты, лишь узкая полоска света пробивалась сквозь щель, рисуя на полу дрожащий луч. В воздухе стоял запах лекарств — резкий, едкий, перебивающий даже аромат воска от свечей.

На большом ложе, утопая в груде подушек, лежал Одаш.

И это был не тот Одаш, которого знали все.

Не Повелитель, чья улыбка могла растопить лёд, а взгляд — заставить трепетать целые армии.

Это был человек, которого болезнь превратила в тень.

Его кожа — бледная, почти прозрачная, как первый снег на рассвете. Под глазами — тёмные, почти чёрные круги, будто кто‑то нарисовал их углём, чтобы подчеркнуть глубину страданий. Волосы — прежде густые, блестящие, непокорные — теперь лежали на подушке, как мокрые пряди водорослей, лишённые жизни и силы.

Он исхудал.

Так сильно, что лицо казалось состоящим лишь из кожи и костей. Скулы выступали резкими углами, губы — сухие, потрескавшиеся — едва шевелились в беззвучном дыхании.

А по всему телу — серые пятна.

Именно из‑за них болезнь получила своё название.

Они расползлись по коже, как плесень, как следы разложения, медленно пожирающие плоть.

Серая хворь…

Её коварство заключалось в том, что первые признаки легко спутать с обычной простудой. Лёгкий кашель. Небольшая температура. Усталость. Ничего такого, что заставило бы человека насторожиться.

Многие упускали шанс на своевременное лечение.

А потом — слишком поздно.

Температура поднималась — неумолимо, беспощадно. Никакие снадобья, никакие заговоры, никакие молитвы не могли её сбить. Если человек переживал этот этап, то наступала следующая стадия — затруднённое дыхание.

Лёгкие словно сжимались, отказываясь впускать воздух. Каждый вдох становился борьбой. Каждый выдох — мучительным хрипом.

И тогда появлялись серые пятна.

Только тогда становилось ясно: это она. Серая хворь.

Но сделать что‑либо уже было невозможно.

Температура не снижалась. Дышать становилось всё сложнее. Человек впадал в глубокий сон — не от усталости, а от недостатка кислорода. И вскоре… просто выгорал.

Как свеча, у которой больше нет воска.

Айдан не выдержала.

Увидев сына в таком состоянии, она пошатнулась. Ноги подкосились, и она рухнула на пороге спальни, словно кто‑то обрубил нити, державшие её на ногах.

Сайс, стоявший неподалёку, бросился к ней. Подхватил на руки — легко, будто она была ребёнком, — и вынес из комнаты, чтобы оказать первую помощь.

Анна осталась.

Одна.

С мужем.

Который был жив — но уже не совсем здесь.

Она медленно подошла к постели.

Каждый шаг — как по раскалённым углям. Каждый вдох — как попытка вдохнуть жизнь в мёртвый воздух.

Остановилась.

Смотрела.

Сердце сжималось, но она не позволяла себе разрыдаться. Не сейчас.

Осторожно, почти невесомо, взяла его руку.

Холодная.

Слишком холодная.

— Одаш? — прошептала она, и голос дрогнул, как лист на ветру.

Но ответа не последовало.

Лишь тихое, прерывистое дыхание — будто кто‑то где‑то далеко пытался раздуть угасающий огонь.

Анна сжала его пальцы.

Крепко.

Так, будто могла удержать его в этом мире.

Так, будто её хватка могла стать той нитью, что не даст ему уйти.

***

На следующий день в покои Повелителя вошёл советник Анаташ.

Тишина.

Только мерное дыхание больного, едва уловимое, как шелест опавших листьев, и тихий скрип пера — кто‑то из слуг в углу записывал показания лекаря. Воздух был пропитан запахом трав, ладана и той особой, гнетущей атмосферы, что всегда сопровождает умирающих.

Дежуривший у постели лекарь поднял глаза. Увидев советника, он едва заметно кивнул и тихо, почти шёпотом, произнёс:

— Изменений нет.

Его голос звучал устало, но не безнадёжно. Просто… смиренно. Как у человека, который знает: иногда судьба не оставляет места для чудес.

— Госпожа? — спросил Анаташ, взглядом указывая на кресло у кровати.

Лекарь вздохнул.

— Всё так же. Не отходит от него уже сутки, — в его голосе не было осуждения — лишь тихая печаль.

Он давно служил во дворце. Видел взлёты и падения, слышал сплетни и слухи, знал, как быстро меняется мнение людей. Многое доводилось ему слышать и об Анне Баладжар.

Одни называли её хищницей.

— Она жаждет только власти, — шептали за спиной. — Деньги, влияние, трон — вот что ей нужно. Ни совести, ни чести. Холодная, расчётливая, безжалостная.

Другие — боготворили.

— Она — опора Повелителя, — говорили они. — Без неё он бы не справился. Она — его щит, его меч, его дыхание.

Старый лекарь давно научился не верить слухам. Он судил людей по делам, по взглядам, по тому, как они ведут себя в час испытаний.

И Анна…

Он не мог сказать о ней ничего дурного.

Да, она была жёсткой. Порой — беспощадной. Но никогда — бесчестной.

Она оставалась рядом.

Всегда.

Даже когда весь мир отворачивался. Даже когда казалось, что надежды нет. Даже сейчас — когда Одаш лежал, едва дыша, а она всё равно держала его руку, будто могла удержать его душу в этом мире.

Пусть ей приходилось принимать жестокие решения. Пусть её имя шепталось с ненавистью в одних устах и с благоговением в других — она не предавала. Ни мужа. Ни народ. Ни долг.

И сейчас, когда другие уже начали шептаться о том, кто займёт трон после смерти Повелителя, она сидела здесь.

День. Ночь.

Без сна. Без отдыха.

Одаш лежал всё так же.

Неподвижный, бледный, словно высеченный из мрамора. Его грудь едва поднималась, дыхание было поверхностным, почти незаметным. Серые пятна на коже уже не казались просто отметинами болезни — они выглядели как печать смерти, медленно, но верно поглощающей его.

Рядом с кроватью — кресло.

В нём — Анна.

Её пальцы всё так же крепко сжимали руку мужа, будто если она ослабит хватку, он исчезнет. Глаза — красные от недосыпа, но ясные, настороженные. Она не плакала. Не стонала. Не жаловалась. Просто ждала.

Ждала, когда он откроет глаза.

Или когда…

Нет.

Она не позволяла себе думать об этом.

Анаташ вздохнул.

Он знал Анну давно. Видел её в моменты триумфа и отчаяния. И сейчас, глядя на неё, он понимал: эта девушка несёт на себе груз, который сломил бы многих.

— Госпожа, — тихо позвал он, подходя ближе.

Анна медленно повернула голову. В её взгляде — не раздражение, не усталость, а лишь тихая, глубокая боль.

— Здравствуйте, советник, — её голос звучал ровно, но в нём чувствовалась натянутая струна.

— Госпожа, вам бы и самим отдохнуть как следует, — мягко произнёс Анаташ. — В таком состоянии вы мало чем сможете помочь супругу.

Он говорил не с упрёком — с заботой. Как отец, который видит, как его ребёнок идёт на износ, но не смеет приказать остановиться.

Анна перевела взгляд на мужа. Её пальцы чуть сильнее сжали его ладонь.

— Я понимаю, — прошептала она. — Но вдруг он очнётся, а меня не будет рядом?

В её словах не было паники. Только тихая, отчаянная надежда.

Анаташ помолчал.

Потом сделал глубокий вдох.

— И всё же, госпожа, ваше присутствие требуется в другом месте, — наконец произнёс он.

Это было то, ради чего он пришёл.

То, чего нельзя было избежать.

Анна нахмурилась.

В словах Анаташа не было ни намёка — лишь голая, беспощадная правда. Она легла между ними, как лезвие, острое и холодное.

— Совету стало известно, что Повелитель во дворце, — продолжил советник, не отводя взгляда. — Они требуют ответа. По дворцу уже ползут слухи. Шепчутся в коридорах, переглядываются за спинами. Кто‑то говорит, что он мёртв. Кто‑то — что бежал. А кто‑то… — он запнулся, но всё же договорил: — что это вы его сгубили.

Анна устало прикрыла глаза.

Голова опустилась на ладони, словно вес мира наконец‑то придавил её к земле. На миг — всего на миг — она позволила себе слабость. Но лишь на миг.

— Чоксо, — её голос прозвучал тихо, но твёрдо.

Дверь тут же приоткрылась.

Вакхалийский страж возник на пороге — молчаливый, как тень, преданный, как сталь клинка. Он ждал приказа. Всегда.

— Найди болтуна, — произнесла Анна, не поднимая взгляда. — Кто начал распространять слухи? Кто первым осмелился шептаться о том, что не должен знать?

Чоксо склонил голову.

Ни слова. Ни вопроса.

Только бесшумный шаг — и дверь закрылась за ним.

Анна подняла глаза.

Медленно, будто каждое движение отнимало у неё последние силы, она протянула руку и поправила одеяло на спящем Одаше. Оно сбилось, обнажив край серой отметины на его предплечье. Анна провела пальцами по ткани, разглаживая складки, словно могла этим жестом стереть саму болезнь.

— Где великие сейчас? — спросила она, не оборачиваясь.

— Все уже собрались в зале совета, — ответил Анаташ. — И требуют вашего ответа.

— Что мы можем им сообщить? — Анна наконец повернулась к советнику. В её глазах — не страх, а усталость. Тяжёлая, как свинцовое облако перед бурей.

— Правду, — без колебаний ответил Анаташ. — Дела обстоят не лучшим образом. Скрывать это дальше бессмысленно. Мы достаточно долго держали всё в тайне, но раз слухи уже поползли… мы должны сказать правду.

Он знал, что она понимает.

Знал, что она осознаёт: сейчас ей нужно встать, выйти из этой комнаты, пройти по коридорам, где каждый взгляд — подозрение, каждый шёпот — обвинение. И предстать перед теми, кто когда‑то называл её союзницей, а теперь, возможно, видит в ней угрозу.

Но ещё он знал, что ей невыносимо оставлять его.

Одаша.

Мужчину, который лежал сейчас на постели, бледный, как первый снег, с закрытыми глазами, но всё ещё — её Повелителя. Её опору. Её любовь.

— Ступайте, дитя, — раздался голос от порога.

Айдан.

Мать Одаша вошла тихо, но её присутствие заполнило комнату, как свет заполняет тьму. Она подошла к кровати с другой стороны, склонилась над сыном, провела рукой по его волосам — так нежно, будто боялась, что он рассыплется от одного прикосновения.

Потом подняла взгляд на Анну.

Твёрдый.

Не терпящий возражений.

— Мой сын не хотел бы, чтобы вы прозябали здесь, — сказала она. — У вас есть обязанности. Вы должны сохранить его государство.

Слова ударили, как хлыст.

Но не больно.

А… правильно.

Потому что это была правда.

Анна закрыла глаза.

Сделала глубокий вдох.

И поднялась.

Медленно.

Но твёрдо.

Она склонилась над Одашем. Губы коснулись его лба — лёгкое, как пёрышко, прикосновение.

— Я вернусь, мой господин, — прошептала она.

Голос не дрогнул.

Хотя сердце кричало.

Выпрямившись, она обернулась к Анаташу.

— Пойдёмте, советник. Нас ожидает совет.

Глава 19

Чем ближе они подходили к залу совета, тем явственнее доносились голоса — резкие, прерывистые, словно лай разъярённых псов.

Анна шла по длинному коридору, и каждый шаг отдавался в висках глухим стуком. За массивными дверями зала бушевала буря: крики, перебранка, яростные возгласы. Советники не спорили — они ополчились друг на друга, как звери, почуявшие кровь.

В голове Анны вспыхнула горькая мысль:

«Они ничем не лучше животных».

Гиены.

Вот кто они.

Не мудрые советники, не хранители государства, а стая хищников, готовых растерзать слабого, лишь бы урвать кусок пожирнее.

Двери распахнулись.

Шум стих мгновенно — будто кто‑то задул пламя костра.

Все взгляды устремились на неё.

Анна вошла.

Каждый шаг — как по натянутому канату. Каждый взгляд — как остриё, вонзающееся в кожу. Она чувствовала их — оценивающие, подозрительные, враждебные. Кто‑то смотрел с презрением, кто‑то — с затаённой злобой, а кто‑то — с холодным любопытством, как наблюдают за загнанным зверем.

Она прошла через зал — медленно, ровно, не опустив головы.

Заняла своё место.

Села.

И, не тратя времени на любезности, произнесла:

— Итак, всех вас интересует, правдивы ли слухи, что бродят по дворцу.

Её голос прозвучал негромко, но твёрдо — как удар молота по наковальне.

Зал замер.

Анна сделала паузу.

Возможно, кто‑то из советников подумал, что она нарочно тянет время, желая усилить напряжение, привлечь внимание. Но правда была проще и горше:

Ей нужно было собраться с силами.

Потому что следующие слова давались тяжелее, чем любой бой.

Старик Анаташ, стоявший чуть позади, едва заметно кивнул. Этот жест — лёгкий, почти незаметный — был единственным, что поддерживало её сейчас.

— Повелитель Одаш действительно находится во дворце, — произнесла Анна.

Её руки дрожали — едва уловимо, но она это чувствовала. Пальцы сжались в складках платья, скрывая дрожь.

— А теперь переходим ко второй части, — продолжила она. — Боюсь, у меня плохие вести. Мой супруг и Повелитель во время своей поездки был заражён серой хворью. Сейчас он находится в своих покоях… без сознания.

Советники молчали.

Их лица — застывшие, непонимающие — говорили больше слов. Они не хотели верить. Не хотели принимать эту правду, потому что она рушила всё: их планы, их амбиции, их иллюзию стабильности.

Они смотрели на Анну, будто ожидая, что она улыбнётся и скажет: «Это шутка. Всё в порядке».

Но она не улыбнулась.

И не сказала.

А потом — взрыв.

Зал взорвался десятками голосов, перекрывающих друг друга, сливающихся в хаотичный гул.

— Но ведь это опасно! Мы можем заразиться! — выкрикнул кто‑то, и в его голосе звучал неприкрытый страх.

— Это конец! Болезнь не лечится! — подхватил другой.

— Кто виноват? Кто допустил это?! — третий ударил кулаком по столу.

Голоса множились, накалялись, превращаясь в неуправляемую стихию.

Анна подняла руку.

Один жест — и шум стих.

Не сразу.

Но постепенно.

Как затихает буря, встречая скалу.

— Никакой опасности нет, — её голос прозвучал чётко, без тени сомнения. — Болезнь передаётся только в первые четыре дня после заражения. Ни Повелитель, ни его сопровождающие не несут угрозы для окружающих.

Она выдержала паузу, давая словам осесть в сознании каждого.

Шум голосов снова всколыхнул зал.

Среди хаоса голосов, среди вороха перепуганных возгласов и тревожных перешёптываний Анна наконец различила тот самый вопрос:

— Кто будет править?

Он прозвучал тихо, почти вкрадчиво — но ударил, как хлыст.

В этот миг что‑то внутри Анны надломилось.

Последняя капля.

Она медленно подняла взгляд — и в её глазах уже не было ни тени сдержанности. Только холодная, ясная ярость.

«Вот оно. Вот они — истинные хранители престола».

Никто из этих людей — ни один! — не спросил, как чувствует себя Одаш. Не поинтересовался, есть ли надежда. Не выразил ни капли сочувствия.

Их мысли были заняты другим.

Своей безопасностью.

Своими местами.

Своими шкурами.

И это — их преданность? Это — их верность?

— Да как вы смеете?! — её голос прорвал гул, как клинок — плоть.

Он не кричал. Он резал.

— Повелитель жив! — Анна встала, и в этом движении не было ни капли колебания. — Жив! А вы уже думаете, кем его заменить?!

Зал замер.

Даже воздух, казалось, сгустился, застыл.

— Любой, кто ещё хоть раз осмелится вести подобные разговоры, — она сделала шаг вперёд, и её тень, вытянувшись, накрыла первые ряды советников, — будет казнён за измену!

Советники смотрели на неё — круглыми, растерянными глазами. Кто‑то побледнел. Кто‑то нервно сглотнул. Кто‑то поспешно отвёл взгляд.

Даже Анаташ — мудрый, хладнокровный Анаташ — не смог скрыть удивления. Его брови дрогнули, а в глазах мелькнуло что‑то вроде: «Так резко? Даже для тебя…»

Но Анна не жалела.

Не собиралась смягчать удар.

Потому что только так — только через страх — можно было заставить их услышать.

— Сейчас наша с вами задача — сохранить спокойствие, — её голос снова стал ровным, но в нём звучала сталь. — Слухи о болезни Повелителя расползаются быстрее лесного пожара. Мы должны стать примером. Успокоить народ.

Она обвела взглядом зал — медленно, пристально, задерживаясь на каждом лице.

— Вспомните наконец, кому вы служите.

Последнее слово повисло в воздухе.

А потом она развернулась — резко, без лишних жестов — и вышла.

Двери закрылись за ней, оставив советников в тишине, которую теперь наполняло лишь их собственное дыхание.

***

Позже.

В своём кабинете.

Анна сидела за столом, сжимая пальцами край столешницы так, что костяшки побелели. Ей нужно было время — чтобы выдохнуть, чтобы собраться, чтобы понять, как двигаться дальше.

Ситуация была тяжёлой.

Но она знала: дальше будет ещё сложнее.

Мысли метались, как птицы в клетке. Она пыталась выстроить план — но каждый раз натыкалась на одно и то же: предательство. Не явное, не открытое — но оттого ещё более мерзкое.

Предательство без слов.

Предательство в молчании.

Предательство в том, как быстро они начали искать замену.

Её кулаки сжались.

— Госпожа, к вам советник Анаташ, — раздался из‑за двери голос Ферухе.

Анна подняла глаза.

Дверь открылась, и в кабинет вошёл Анаташ.

Его шаги были неспешными, размеренными — как всегда. Он остановился напротив неё, сложил руки перед собой и не спешил начинать разговор.

Анна устало подняла на него взгляд.

— Что советники? — спросила она.

— Обдумывают ваши слова, — ответил старик.

Анна не сдержала горькой усмешки.

— Они обдумывают не мои слова, а решают, чей зад будет лучше смотреться на троне, — её голос звучал жёстко, без прикрас.

Анаташ покачал головой.

— Я знаю, что то, что я сейчас скажу, вам сильно не понравится, — начал он, тщательно подбирая слова. — Но я должен заметить: я прожил на этом свете долго. Большую часть своей жизни я посвятил этому государству. Я давно разучился обращать внимание на эмоции. Привык обдумывать свои шаги и думать наперёд.

Анна откинулась на спинку кресла.

— Интересное начало, — не удержалась она от колкого замечания.

— Издержки старости, — развёл руками Анаташ, и в его глазах мелькнула тень улыбки.

Но Анна знала: за этой улыбкой — серьёзность.

— Говорите прямо, советник. Я не в том настроении, чтобы разгадывать загадки.

Анаташ вздохнул.

— Мы должны быть готовы к любому развитию событий, — произнёс он. — Даже к самому худшему.

Анна закрыла глаза.

На миг.

Потом открыла.

— Я понимаю, что вы хотите сказать, — её голос был тихим, но твёрдым. — Но пока Одаш жив, я не позволю им даже думать о другом правителе.

Анаташ кивнул.

— Понимаю. Но…

— Никаких «но», — оборвала она. — Пока он жив — трон принадлежит ему. А я буду защищать его. И его наследие.

Старик помолчал.

Но, к сожалению, Анна понимала, что сейчас не время упрямству. Как бы не рвала эта мысль её душу, как бы не разрывалось сердце, сейчас она должна принять решение, от которого будет зависеть будущее целой страны.

Анна указала на стул напротив:

— Присаживайтесь, советник.

Он кивнул — коротко, с достоинством — и опустился на сиденье. Не из вежливости, не из привычки подчиняться, а потому что понимал: этот разговор потребует времени. И сил.

Далёкий шум дворца за стенами, едва уловимый шелест занавесей от сквозняка, да тиканье старинных часов — размеренное, безжалостное, будто отсчитывающее последние мгновения.

— Так что же вы хотели сказать? — Анна скрестила пальцы на столе. Голос ровный, но в нём — напряжение, как натянутая струна.

Анаташ выдержал паузу. Он не спешил. Знал: такие слова нельзя бросать на ветер.

— Я понимаю ваше негодование. И искренне уважаю вашу преданность мужу. Но… — он сделал акцент на этом «но», — несмотря на все наши желания, мы оба понимаем: время идёт против нас. Повелитель долго не протянет.

Анна закрыла лицо руками.

Плечи опустились.

На миг она перестала быть женой Повелителя, правительницей, опорой государства. Она стала просто женщиной — уставшей, измученной, раздавленной тяжестью неизбежного.

Но лишь на миг.

Потом она выпрямилась.

— И кого вы желаете видеть на этом месте? — голос звучал ровно, но в нём сквозила сталь.

— Вас.

Анна вскинула голову.

Бровь дрогнула, поднялась — недоверчиво, почти насмешливо.

— Извините? — произнесла она, медленно, будто проверяя слова на вкус. — Я, видимо, ослышалась. По древним традициям Аркахаллы трон может занимать только человек из рода Баладжар. То, что вы предлагаете… это государственный переворот.

В ответ Анаташ лишь пожал плечами.

Спокойно.

Без вызова.

Как человек, который давно перерос страх перед ярлыками.

— Если этого не сделаете вы, — сказал он, — сделает кто‑то другой. Начнётся настоящая грызня. Из наследников рода Баладжар по мужской линии остался лишь младший брат покойного Джихиньяра Баладжара — Эданнас Баладжар.

Анна замерла.

Имя прозвучало, как забытый звон колокола — отдалённо, но отчётливо.

— В момент восхождения Джихиньяра на трон Эданнасу было всего полгода, — продолжал Анаташ. — Ради спасения своего ребёнка наложница Шорикас согласилась на условие Садише и в тот же день покинула столицу. Она осела в самом дальнем храме на границе Аркахаллы, приняла сан жрицы. Там мальчик рос, погружённый в атмосферу молитв и обрядов. В итоге он решил посвятить всю свою жизнь служению богу. Повзрослев, сам стал жрецом храма.

Анна слушала.

Внимательно.

С напряжением, которое росло с каждым словом.

Этих подробностей она не знала.

Никто никогда не упоминал о существовании Эданнаса Баладжара.

Ей говорили, что из братьев у Джихиньяра не осталось никого — ведь о всех них «позаботилась» сама Садише.

Теперь же перед ней раскрывалась картина, которую долгие годы скрывали за молчанием, за шёпотом, за тщательно выстроенными легендами.

— Вы хотите сказать, — медленно произнесла она, — что единственный законный наследник… отрекся от престола?

— Он никогда и не претендовал на него, — ответил Анаташ. — Его жизнь — это служение. Он не политик. Не воин. Не правитель. Он — жрец. И даже если бы он захотел вернуться, его не примут. Народ не поймёт. Советники не поддержат. Это будет ещё хуже, чем вакуум власти.

Анна замолчала.

Взгляд её скользнул к окну — туда, где за стеклом, в сумеречном свете, виднелись очертания дворца, города, страны, которой она должна была управлять.

— Значит, вы предлагаете мне… занять трон? — наконец спросила она.

— Я предлагаю вам не допустить хаоса, — поправил её Анаташ. — Вы — единственная, кто может удержать государство. Вы знаете его изнутри. Вы видели, как Одаш правил. Вы учились у него. Вы понимаете, что нужно народу.

— А традиции? — её голос дрогнул, но не от страха — от внутреннего сопротивления. — А закон?

— Традиции — это не камень, Анна, — тихо сказал он. — Это глина. Её можно лепить. Особенно когда речь идёт о выживании.

Тишина снова накрыла кабинет.

Только часы — неумолимые, равнодушные — продолжали отсчитывать секунды.

— Я думаю, что в данной ситуации совет не обратит внимание на такую мелочь, как сан жреца, — произнесла наконец Анна, и в её голосе сквозила не уверенность, а скорее упрямое желание найти хоть какую‑то опору в зыбкой реальности.

Анаташ медленно покачал головой. Его пальцы, всё ещё поглаживающие седую бороду, замерли. В глазах — не упрёк, но тихая, почти отеческая печаль.

— Совет — да, — согласился он. — Но не Садише. Ей уже наверняка доложили о состоянии Повелителя. И я не удивлюсь, если старая интриганка уже начала действовать.

Он сделал паузу, словно взвешивая каждое слово.

— Я бы на вашем месте присмотрел за старшей наложницей. Садише наверняка объявит наследником её ребёнка.

Анна невольно сжала пальцы в кулаки.

— Ведь ребёнок ещё не родился, — сказала она, и в её тоне прозвучала неуверенность, почти мольба. — Да и никто не знает — мальчик это или девочка.

Анаташ тихо рассмеялся.

Смех вышел сухим, без тени веселья.

— Госпожа, вы же не глупая. Сами понимаете: для укрепления власти нужен символ. И этот ребёнок станет этим самым символом. Я уверен, что в конечном итоге Садише посадит на трон своего внука — от старшей дочери. Она всегда благоволила ему. Весьма старинный и уважаемый род, который, кажется, является одной из побочных ветвей Баладжаров.

Анна резко выдохнула.

— Мне кажется, или у Садише на всё есть свои планы? — проворчала она, и в её словах прозвучала не просто досада, а горькое осознание того, как тонко плетётся паутина интриг вокруг неё.

— Не стоит скромничать, госпожа, — мягко возразил Анаташ. — Вы очень даже похожи с ней в этом. Особенно в умении всё просчитывать и достигать установленных целей.

Анна не ответила.

Но оба знали: он прав.

В ней тоже жила та же стальная хватка, тот же холодный расчёт, что и в Садише. Только её цели были иными.

— И в связи со всем этим, — вернулся к прежней теме советник, — стоит сделать вывод: вы просто этого не желаете. Но поверьте старику — именно с вами народ Аркахаллы снова получит былое величие.

Анна провела ладонью по лицу, будто пытаясь стереть усталость, которая оседала на коже, как пепел.

— Я повторюсь — это переворот, — настаивала она. — Я не могу просто взять и объявить себя правительницей. Это против законов, против традиций.

— Глина, госпожа — Анаташ наклонился вперёд, и в его взгляде вспыхнул огонь убеждённости. — Вы — законная жена Повелителя Одаша Баладжара. А значит, тоже член семьи. Половина совета уже на вашей стороне — и без возражений последуют за вами. А о простом люде и говорить нечего. Их любовь к вам уже давно вошла в историю.

Анна лишь покачала головой.

Как ему объяснить, что ей всё это не нужно?

Не в том смысле, в каком он думал.

Ей нужна власть — но не ради власти. Не ради роскоши, не ради поклонения.

Дверь кабинета распахнулась без стука, без предупреждения.

На пороге стояла Ферухе.

Её лицо — бледное, глаза — широко раскрытые, дыхание — прерывистое. Она выглядела так, будто пробежала через весь дворец, не замечая ни лестниц, ни стражников, ни любопытных взглядов.

— Что это значит, Феру? — Анна резко обернулась, и в её голосе прозвучало раздражение — не на девушку, а на саму ситуацию, на то, что её снова вырывают из размышлений.

Ферухе сделала шаг вперёд, едва не споткнувшись.

И выпалила:

— Повелитель пришёл в себя!

Анна вскочила так резко, что стул с грохотом опрокинулся назад, ударившись о пол. Не обращая внимания на этот звук, она метнулась к двери — стремительно, как птица, вырвавшаяся из клетки.

За её спиной Анаташ лишь понимающе улыбнулся. Но в этой улыбке не было ни тепла, ни радости, лишь глухая печаль.

***

Когда Анна ворвалась в покои Повелителя, её взгляд мгновенно выхватил из полумрака три фигуры.

У постели Одаша суетился лекарь — его руки дрожали, когда он прикладывал к пылающему лбу влажное полотенце. Чуть в стороне, заламывая пальцы, стояла Айдан. Её плечи содрогались, а из груди вырывались тихие, надрывные всхлипы.

— Дитя моё! — воскликнула она, едва заметив невестку. В её голосе смешались отчаяние и надежда, как два встречных потока, грозящих разорвать плотину.

Лекарь обернулся.

Его глаза встретились с вопросительным взглядом Анны. Он медленно покачал головой, опустил веки — и этого жеста хватило, чтобы земля под ногами Анны задрожала.

Айдан разрыдалась в голос.

Слезы катились по её щекам, оставляя на коже влажные дорожки, а пальцы судорожно сжимали край платья, будто она пыталась удержаться на краю пропасти.

Анна подошла к постели.

Одаш лежал неподвижно. Его кожа — бледная, почти прозрачная, как молоко, налитое в фарфоровую чашу. На лбу и над верхней губой выступили капельки пота, дрожащие, как роса на утренней траве.

Жар.

Снова.

Веки его подрагивали, будто за ними разворачивался кошмар, от которого он не мог проснуться. Губы шевелились — бессвязно, едва слышно, словно пытались вытолкнуть из себя слова, застрявшие где‑то в глубине сознания.

— Он пришёл в себя, — тихо, почти шёпотом, отчитался лекарь. — Узнал меня, узнал махирад, понял, где находится. А потом… рассудок помутнился. Начал бредить. Всё время говорил о какой‑то фее.

Анна почувствовала, как по её щеке скользнула первая слеза.

Она знала.

Знала наверняка.

Он не бредил.

Он звал её.

Именно так — «фея» — Одаш называл её в ту ночь, когда они впервые встретились. Тогда, в саду, под звёздным небом, он слушал её пение, а потом прошептал: «Ты — моя фея». Это прозвище стало их тайной, их личным языком любви, который никто другой не понимал.

Айдан плакала всё громче.

Её рыдания эхом отражались от стен, наполняя комнату болью, которую невозможно было заглушить.

К ней подошла Ферухе.

— Махирад Айдан, вам стоит отдохнуть, — не поворачивая головы, произнесла Анна. Её голос звучал ровно, но в нём сквозила сталь — не жестокость, а необходимость. — Лекарь, позаботьтесь о госпоже. Ферухе, помоги.

Они вдвоём, мягко, но настойчиво, вывели плачущую женщину из комнаты.

И Анна осталась наедине с Одашем.

Она опустилась на край постели.

Взяла его руку — горячую, слабую, но всё ещё живую. Пальцы едва ощутимо дрогнули под её ладонью, и это прикосновение разорвало плотину внутри неё.

Слезы потекли свободнее.

Беззвучные.

Горькие.

Перед глазами вспыхнули воспоминания — яркие, болезненно чёткие.

Та ночь после пинайта.

Сад, залитый лунным светом.

Она пела — тихо, для себя, не ожидая, что кто‑то услышит. А он подошёл незаметно, встал за спиной и прошептал:

— Спой мне, моя фея.

Тогда он был таким…

Зажатым.

Неуверенным.

Но с сердцем, огромным, как океан.

Анна вспомнила, как сначала хотела использовать его.

Обвести вокруг пальца.

Убедить себя, что всё это — лишь игра, лишь средство для достижения цели.

Но незаметно для себя она упала в эту любовь, как падают в бездну — без шанса остановиться, без возможности вернуться.

Вспомнила, как он сиял, когда она сообщила о беременности. Как его глаза наполнились светом, которого она никогда раньше не видела.

А потом — как он страдал.

Когда их сын умер.

Для него это не было игрой.

Ни свадьба с Танги Нын, которую он отвергал с яростью, граничащей с безумием.

Ни её согласие с советниками, приведшее в его покои наложницу, — он не простил этого до конца.

Потому что любил только её.

До последнего вздоха.

До последнего биения сердца.

«Я поняла это слишком поздно», — подумала Анна, сжимая его руку так, будто могла удержать его душу в этом мире.

Анна застыла.

В какой‑то миг ей показалось, что это лишь игра воображения, обман уставшего разума, жаждущего чуда. Но нет — пальцы Одаша едва ощутимо, почти невесомо, сжали её ладонь.

Она распахнула глаза.

И встретилась с его взглядом.

Туманным, но узнающим.

В этих глазах — ещё слабых, затуманенных болезнью — горел огонёк. Крохотный, дрожащий, как свеча на ветру, но живой.

— Анна… — его голос звучал так тихо, что она скорее ощутила его, чем услышала. — Ты пришла…

Сердце Анны сжалось.

Слезы, которые она так старательно сдерживала, хлынули потоком — горячие, безмолвные. Она улыбнулась. Сквозь боль. Сквозь страх. Сквозь отчаяние, которое сжимало горло.

— Конечно, — прошептала она. — Конечно, мой господин. Разве могла я не прийти?

Её пальцы осторожно коснулись его щеки.

Кожа — горячая, липкая от пота. Под пальцами ощущалась впадина — он сильно исхудал. Жар терзал его тело, высасывая последние силы.

— Я… боялся, что… больше не увижу тебя… — каждое слово давалось ему с огромным трудом. Он будто выталкивал их из себя, преодолевая невидимую преграду.

Анна видела, как тяжело ему говорить.

Его дыхание — тяжёлое, прерывистое — сопровождалось хрипом и свистом, от которых у неё внутри всё сжималось. Внезапно Одаш закашлял.

Резко, судорожно.

Анна мгновенно метнулась к тумбе, схватила стакан с водой и вернулась к постели. Осторожно приподняв его голову, поднесла воду к его губам.

Он сделал пару глотков.

И снова закашлял.

На этот раз — сильнее.

Когда приступ стих, Анна с ужасом увидела алые капли на его губах.

Кровь.

Лёгкие уже начали разрушаться.

Дело было действительно плохо.

Сжав губы, чтобы не выдать охватившего её ужаса, она осторожно уложила его обратно.

Кашель прекратился.

Дрожащими пальцами Анна достала платок и бережно вытерла кровь с его губ.

Одаш устало прикрыл глаза.

Она не отстранилась.

Её рука продолжала лежать в его ладони, а другая — медленно, нежно — гладила его по голове. Пальцы зарывались в длинные волосы, которые успели отрасти за время его болезни.

Анна вдруг поразилась этому.

Как быстро они выросли…

Когда Одаш уезжал, его волосы были короткими. Он всегда говорил, что длинные ему не нравятся — что они мешают, раздражают, сковывают движения. Поэтому он тщательно следил за их длиной, регулярно подстригая.

А теперь…

Теперь они лежали на подушке, как тёмная волна, потерявшая свой прежний блеск.

Одаш снова открыл глаза.

Первое мгновение он просто смотрел в потолок — будто пытался вспомнить, где находится, кто он, что происходит. Взгляд его блуждал, не фокусируясь ни на чём.

Потом — медленно, словно преодолевая сопротивление невидимой силы — он повернул голову.

И снова нашёл её.

Анну.

Ей показалось, что он выдохнул с облегчением.

Не ушла.

Не оставила его.

— Анна, — снова позвал он. Голос звучал чуть твёрже, но в нём всё ещё слышалась усталость. — Прости меня.

Эти слова ударили её, как пощёчина.

За что?

За то, что она не смогла уберечь его? За то, что не сумела предотвратить эту болезнь? За то, что сейчас он лежит здесь, на грани жизни и смерти?

Она сжала его руку.

Крепко.

Так, чтобы он почувствовал: она рядом. Она не уйдёт. Она не оставит его.

— Не за что просить прощения, — её голос дрогнул, но она не позволила себе заплакать. — Вы ни в чём не виноваты.

Он попытался улыбнуться.

Губы дрогнули, но улыбка вышла слабой, почти призрачной.

— Я должен был… быть сильнее, — прошептал он. — Должен был защитить тебя. Защитить наш дом.

Анна почувствовала, как что‑то внутри неё ломается.

Это он — умирающий, измученный болезнью — извиняется перед ней. Это он — тот, кто всегда был опорой, кто держал на своих плечах целое государство — чувствует вину за то, что не смог.

— Вы защитили всё, что могли, — сказала она, наклоняясь ближе. Её лицо оказалось в нескольких дюймах от его. — Вы защитили меня. Вы защитили наш народ. Вы защитили нас.

Одаш закрыл глаза.

На миг.

Потом снова открыл.

В его взгляде — не страх, не отчаяние.

Только любовь.

Тихая.

Безграничная.

Губы Одаша тронула печальная улыбка — едва заметная, как отблеск угасающего света. Анна не понимала, в чём дело. За что он просит прощения? Ведь это она должна извиняться.

Если бы она знала, что последует за их расставанием…

Если бы могла предвидеть, как болезнь подкосит его, как он окажется на грани между жизнью и смертью…

Она бы не вела себя столь глупо. Не говорила тех слов. Не принимала тех решений.

Да что там — она бы просто не отпустила его.

—Я так и не смог исполнить твою мечту. Не смог вернуть тебе дом, принцесса.

Эти слова ударили её, как пощёчина.

Анна замерла.

Глаза широко распахнулись, будто она пыталась разглядеть в его взгляде ответ: откуда?

Откуда он знает?

Неужели это бред горячки? Или… нет?

Неужели он всё знал?

— Нина, — просто сказал он, словно это одно слово объясняло всё.

И в этот миг Анна поняла: он знал.

Знал, кто она на самом деле.

Знал, что она замышляла.

Но ни разу не подал знака.

Ни разу не попытался остановить её.

Не обвинил.

Не упрекнул.

Он просто… любил.

Любил так, как никто и никогда не любил её.

— Господин… — начала она, но голос дрогнул, и слова застряли в горле.

— Нет, не надо, — мягко остановил её Одаш. — Я слишком сильно люблю тебя для этого…

И вот тогда Анна сломалась.

Слезы хлынули новым потоком — горячие, горькие, неудержимые. Она опустилась на колени перед кроватью, уронила голову на постель и просто не могла остановиться. Всё, что она так долго держала внутри — вину, страх, любовь, отчаяние — вырвалось наружу.

Кем она была для него?

Не достойной.

Не заслуживающей даже дышать рядом с ним.

В один момент — лёгкий, почти невесомый — на её голову легла мужская рука.

Рука, которая когда‑то крепко сжимала меч.

Рука, которая правила государством.

Рука, которая любила.

— Не надо, душа моя, не плачь, — с трудом проговорил Одаш. Его голос звучал слабо, но в нём была та же непоколебимая нежность, что и всегда. — Не нужно ни о чём жалеть. Ты подарила мне счастье. Исполнила все мои мечты. Разве могу я злиться на тебя?

Он сделал паузу, будто собираясь с силами.

— Я жалею лишь о двух вещах. Первое — что так и не вернул тебе дом…

— Нет, нет! — Анна резко подняла голову, схватила его руку и прижала к своей щеке. Её пальцы дрожали, но хватка была крепкой, отчаянной. — Это не я, а вы исполнили мою мечту. Вы стали мне семьёй. Единственным человеком, который любил меня просто за то, что я есть. А дом… — её голос сорвался, но она продолжила: — Мой дом там, где вы, любовь моя.

— Анна, — будто не услышав её слов, продолжил Одаш, — я знаю, что ты и так много сделала ради меня. И я не имею права просить у тебя ещё что‑то… но…

Он замолчал, пытаясь выровнять дыхание.

Каждый вдох давался ему с трудом.

Но он должен был сказать это.

— Обещай мне… — начал он.

— Что? — Анна подалась вперёд, боясь упустить каждое слово.

— …что ты не сдашься. Что ты будешь бороться. Даже если меня не станет. Прошу… позаботься об Аркахалле.

Эти слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец.

Анна подняла взгляд.

В её глазах — боль, страх, но и решимость.

Она знала: это не просьба.

Это — завещание.

Последнее желание человека, который любил её больше жизни.

И она ответит.

Обязательно ответит.

Потому что иначе — нельзя.

Этот разговор истощил его до дна.

Одаш медленно закрыл глаза. Его дыхание, и прежде тяжёлое, стало ещё прерывистее — теперь каждый вдох сопровождался глухим, надсадным хрипом, будто воздух с трудом пробивался сквозь сдавленные лёгкие. Но даже в этом угасающем теле жила непоколебимая воля: пальцы по‑прежнему сжимали её руку — слабо, но цепко, словно он боялся отпустить её хоть на миг.

Тишина.

Лишь его дыхание — неровное, рваное — наполняло комнату, как последний отзвук далёкого шторма.

— Не надо слёз, — спустя долгое, тягучее мгновение снова прозвучал его голос — тихий, но удивительно ясный. — Не надо грустить, любимая. Совсем скоро я воссоединюсь с нашим сыном. О большем и мечтать не смею…

Он сделал паузу, будто собирая остатки сил для самого важного.

— А сейчас… спой мне, моя фея…

Анна вздрогнула.

Эти слова — её слова, их тайный язык любви — пронзили сердце острой, сладкой болью.

Она вытерла слёзы — не смахнула, а именно вытерла, решительно, будто стирая последние следы слабости. Поднявшись с колен, она осторожно прилегла рядом с ним, положив голову на его плечо, а руку — на грудь.

Под ладонью едва‑едва билось сердце.

Слабое, неровное, но живое.

И это сердце — целиком, без остатка — принадлежало ей.

Анна поцеловала его в лоб — нежно, как будто боялась причинить боль даже этим прикосновением. Потом закрыла глаза и запела.

Её голос — тихий, дрожащий, но чистый — разлился по комнате, как лунный свет по водной глади. Это была их песня — та самая, которую она пела в саду в ту ночь, когда они впервые встретились.

Те, кто слышал её — лекарь за дверью, Ферухе в углу, стражники— опускали глаза. В их взглядах стояли слёзы, которые они не решались выпустить. Сердце сжималось от боли, от бессилия, от осознания: ничего нельзя изменить.

Но такова была воля Рохана.

Такова была судьба.

***

Поздно ночью…

Когда луна уже склонилась к горизонту, а тени в комнате стали особенно густыми и глубокими, Анна осторожно выскользнула из объятий мужа.

На мгновение она замерла.

Пристально, жадно, до последней черточки вглядывалась в его лицо.

В эти брови, чуть приподнятые в вечной задумчивости.

В линию губ, которая даже сейчас, в полусне, сохраняла лёгкую, почти незаметную улыбку.

В тени под глазами — следы бессонных ночей и тяжких раздумий.

Она хотела запомнить всё.

Запечатлеть в памяти, в сердце, в каждой клеточке души — лицо того, кто стал для неё всем.

Тихо, почти беззвучно, она прошептала:

— Прощай, любовь моя.

И вышла.

У дверей, как незыблемая скала, стоял Чоксо. Его глаза — холодные, настороженные — скользнули по её лицу, но он не произнёс ни слова.

У окна, в кресле, дремал Сайс. Услышав, что дверь спальни приоткрылась, он тут же вскочил, будто его разбудил не звук, а сама тревога, витавшая в воздухе.

— Повелитель спит, — тихо сказала Анна. — Пожалуйста, присмотрите за ним.

Сайс кивнул — коротко, твёрдо.

Чоксо молча шагнул вперёд, готовый следовать за ней.

Анна направилась в свои покои.

Шаги её звучали ровно, но внутри всё кричало.

Ей предстояло много работы.

Слишком много.

Но она справится.

Потому что теперь — больше, чем когда‑либо — она была единственной, кто мог это сделать.

***

Нина бесшумно ступала по пустынным коридорам дворца, и каждый шаг отдавался в тишине глухим эхом тревоги. Воздух словно сгустился от невесёлых мыслей — весть о болезни Повелителя легла на всех тяжким бременем. Даже ночной мрак, обступивший каменные стены, будто стал ещё гуще, ещё непроницаемее, словно разделяя всеобщее беспокойство.

Как подруга и верная помощница супруги Повелителя, Нина давно привыкла к внезапным вызовам. Но сегодня сердце её сжималось в тревожном предчувствии. «Неужели случилось то, о чём я боюсь подумать? — метались мысли. — Что‑то серьёзное с Повелителем?» В голове невольно всплыла картина: Анна, певшая для Одаша, — её голос, проникновенный и нежный, тронул каждого, кто его слышал. Пусть слова песни говорили о другом, но Нина твёрдо знала: между этими двумя пылало настоящее чувство.

У дверей покоев Анны неподвижно застыл Чоксо — верный страж. Его пристальный взгляд скользнул по Нине, а затем он едва заметно кивнул, давая молчаливое разрешение войти. Девушка осторожно приоткрыла дверь и переступила порог.

Внутри царила глубокая тьма. Ни одна свеча не осмелилась нарушить этот мрак — лишь лунный свет, пробивавшийся сквозь распахнутое окно, рисовал на полу призрачные узоры. В этом холодном сиянии стояла Анна, заворожённо глядя на бесстрастный диск луны. В её очертаниях, окутанных серебристым светом, чудилось нечто неземное, будто сама ночь одарила её своим таинственным сиянием. Нина невольно ощутила мощную волну энергии, исходившую от подруги, — невидимую, но ощутимую, как дуновение ветра перед грозой.

— Анна? — прошептала Нина, и голос её предательски дрогнул.

— Когда ты рассказала Одашу обо мне? — не оборачиваясь, произнесла Анна ровным, почти безжизненным тоном.

Нина напряглась, невольно прикусив алую губу. Этот вопрос застал её врасплох. В памяти вспыхнул тот день, когда Одаш вызвал её на разговор. Он хотел узнать об Анне — не мог не заметить, что его возлюбленная скрывает нечто важное. Прямой вопрос был невозможен — он не желал бередить её старые раны. Нина же была связана клятвой и не могла говорить открыто. Но Одаш, человек неглупый, сумел прочесть между строк: уловил намёки, разобрал язык, на котором Анна общалась со своими людьми, — и всё понял без слов.

— Я никогда не говорила ничего напрямую, но… — начала Нина, пытаясь подобрать верные слова.

— Как долго? — перебила её Анна, и в этом коротком вопросе прозвучала вся тяжесть невысказанных опасений.

— Ещё до вашей свадьбы, — честно призналась Нина, опустив взгляд. — Он хотел помочь…

Анна медленно прикрыла глаза, глубоко втянув воздух сквозь сжатые зубы. Внутри разливалась горькая волна осознания. Как же она была слепа! Глупа… Теперь перед ней лежал единственный путь — искупить свою неосмотрительность, отдав всё до последней капли.

— Кому ещё ты рассказала? — голос Анны прозвучал ровно, но в этой ровности таилась ледяная угроза.

— Никому, клянусь! — мгновенно вырвалось у Нины. Она вскинула руки, словно пытаясь заслониться от незримого удара. — Ни единой душе!

Анна замерла, впитывая каждое слово. В голове отчётливо прозвучал новый урок: даже божественная клятва — не нерушимая преграда. Её можно обойти, искривить, использовать в своих целях. Это знание она бережно уложила в тайник памяти. Больше никогда. Больше ни единой ошибки.

— Пойми, Анна, — осторожно продолжила Нина, шагнув ближе. — В то время ты вся ушла в своё стремление вернуться домой. Ты нуждалась в опоре, в ком‑то, кто…

— Не тебе решать, что для меня лучше! — резкий поворот, и глаза Анны вспыхнули холодным огнём. — Никогда. Больше. Не смей. Принимать такие решения без моего ведома. Не заставляй меня жалеть о доверии, которое я тебе оказала.

Нина замерла, словно поражённая молнией. Она никогда не видела Анну такой. Не этой сдержанной, почти безмятежной правительницы, способной хладнокровно приказать казнить, а такой — с пылающим взглядом, с голосом, режущим, как лезвие. От этой Анны веяло чем‑то древним, неукротимым, отчего по спине пробежал ледяной озноб.

— Это было первое и единственное предупреждение, — произнесла Анна, и её синие глаза, словно два осколка льда, впились в Нину, лишая её всякой возможности уклониться или солгать. — Я была услышана?

— Да, — выдохнула наложница, склоняя голову в покорном жесте. И после короткой паузы, почти шёпотом: — Госпожа…

В этот миг дверь тихо скрипнула, и в покои скользнула Ферухе. Её лицо было серьёзным, почти торжественным.

— Он здесь, госпожа, — произнесла она, едва переводя дыхание.

— Пусть войдёт. И вы двое тоже останьтесь, — голос Анны звучал как приказ, не терпящий возражений.

Нина молча отступила в тень, уступая место вновь прибывшим. Вслед за Ферухе в комнату вошли Чоксо и советник Анаташ. Старик выглядел так, словно его вырвали из глубокого сна: одежда сидела криво, волосы растрепались, а в глазах ещё тлела сонливая растерянность. Видно было, что сборы были стремительными, почти паническими. Он слегка покачнулся, пытаясь собраться, но взгляд Анны тут же пригвоздил его к месту, заставляя выпрямиться и собраться.

— Советник, — голос Анны прозвучал чётко, словно лезвие, рассекающее тишину. — Я обдумала ваши слова и приняла решение.

— Должен заметить, что… — начал было Анаташ, но она не дала ему закончить.

— Я сделаю это, — перебила Анна, и в её тоне не осталось ни тени сомнения. — Трон этой страны будет моим.

В комнате повисла оглушительная тишина. Слова повисли в воздухе, словно раскалённый клинок. Нина и Ферухе обменялись тревожными взглядами — в их глазах читалось недоверие, почти испуг. Лишь советник, к всеобщему удивлению, расцвёл улыбкой, словно давно ждал этих слов.

— У нас мало времени, — продолжила Анна, не давая никому опомниться. — Советник, вы знаете всех членов совета. Ваша задача — выяснить, кто поддержит наше решение, а кто выступит против.

— Я понял вас, госпожа, — склонил седую голову Анаташ. С неожиданной для его лет прытью он развернулся и устремился к выходу.

Анна обернулась к своим верным соратникам. Их взгляды всё ещё были полны неверия, но в них уже проступала решимость. Они пойдут за ней до конца — и она знала это, чувствуя, как в груди теплеет благодарность.

— Нина, — её голос стал жёстче, — ты должна узнать все слабые места членов совета.

— Ты имеешь в виду… — начала наложница, но Анна уже знала, о чём она спросит.

— Да, — подтвердила она, не дожидаясь окончания фразы.

Нина нахмурилась, машинально почесала бровь, словно пытаясь собраться с мыслями.

— Хорошо, я поняла. Срок?

— Утро.

Казалось, требование было невыполнимым, но Нина сжала кулаки. Она должна вернуть доверие госпожи — и сделает всё, чтобы исполнить её волю.

— Чоксо, — Анна перевела взгляд на воина, — ты знаешь, что нужно будет сделать с информацией, которую добывёт Нина.

Чоксо скривил губы в злой усмешке.

— Белая женщина понимает, что это будет грязно? — неожиданно спросил он на вакхалийском.

По просьбе Анны он иногда обучал её языку своего народа. Она считала, что обязана знать речь врага, чтобы понимать его.

— И это говорит мне сын великой Степи? — ответила Анна на том же языке, её усмешка была не менее острой. Но тут же добавила: — Не волнуйся, я не буду никого убивать, если того не потребуется.

Чоксо молча смотрел на неё несколько мгновений. Затем его улыбка стала шире, и он одобрительно качнул головой.

— Белая женщина наконец стала мудреть.

Анна лишь покачала головой, не скрывая лёгкой усмешки. В этот момент в дверь тихо постучали.

Чоксо осторожно выглянул, чтобы узнать, кто пришёл, затем распахнул дверь шире, впуская Ардэна Таджа. Узнав, что его вызывает жена Повелителя, он не медля ни минуты поспешил к ней.

Его удивление было безмерным, когда в коридоре он столкнулся с советником Анаташем — старик шёл с таким довольным видом, что это выглядело почти неприлично. Анаташ лишь улыбнулся Ардэну и продолжил свой путь, оставив того в полном недоумении.

Анна наблюдала, как генерал переступает порог комнаты — твёрдым, размеренным шагом, будто хищник, выслеживающий добычу. Лунный свет, пробивающийся сквозь оконные переплёты, ложился на его фигуру резкими тенями, подчёркивая каждую линию, каждый изгиб. В этом призрачном сиянии он казался воплощением опасности — и Анна знала: это не иллюзия. Он был опасен.

Но вместе с тем… при виде него в груди разливалось странное, почти необъяснимое тепло. Как ни странно, его присутствие всегда действовало на неё умиротворяюще — словно сама его сущность, суровая и непоколебимая, создавала вокруг неё невидимый щит.

— Вы знаете, что нужно делать, — негромко произнесла Анна, оборачиваясь к своим соратникам.

Те молча склонили головы, затем бесшумно покинули комнату, оставляя её наедине с Ардэном. Генерал вопросительно взглянул на девушку, ожидая объяснений.

Анна неторопливо обошла небольшой столик, на котором замер подсвечник с тремя незажжёнными свечами. Остановилась прямо перед ним — маленькая, хрупкая, едва достающая ему до подбородка. Но в этой миниатюрной фигуре таилась такая сила, что невольно хотелось склонить голову в почтении. Её взгляд, спокойный и пронзительный, будто проникал в самую душу.

— Я знаю, что вы преданны Повелителю, — начала она, и её голос, мягкий, но твёрдый, наполнил пространство.

Ардэн слушал, заворожённый близостью, и лишь спустя мгновение осознал смысл её слов.

— Но вам, как никому другому, известно, в каком он сейчас состоянии. Долго он не протянет. Скоро власть изменится, и трон перейдёт к другому.

Генерал молчал. В его глазах отразилась горькая правда — она была безоговорочно права.

— Вся армия Повелителя в вашем полном подчинении. Куда пойдёте вы — туда же обратят свои взоры и они, — Анна пристально посмотрела ему в глаза, не отводя взгляда. — Я хочу знать: на чью сторону вы встанете? Кого будете поддерживать? И… поддержите ли вы меня?

Внешне она оставалась невозмутимой. Ни единый мускул не дрогнул на её лице — ни когда она говорила о скорой кончине супруга, ни когда озвучивала планы, граничащие с государственным переворотом. Но внутри неё бушевала настоящая буря. Страх переплетался с горечью, смятение — с надеждой, а боль — с железной решимостью.

Она ждала. Молчала. Готова была принять любой ответ — даже если он обвинит её в измене, бросит в подземелье. Она выдержит. Выберется. И всё равно сделает по‑своему.

Время тянулось бесконечно. Каждая секунда казалась вечностью.

И вот, когда тишина стала почти осязаемой, Ардэн медленно опустился перед ней на одно колено. Его рука легла на сердце — жест, полный значения, древний, как сама верность.

— Я буду служить вам до последнего вздоха, моя госпожа. И пусть кара богов настигнет меня, если когда‑нибудь я осмелюсь предать вас, — произнёс мужчина, даже не осознавая, в какую ловушку сам себя вовлёк.

В тот же миг комнату сотряс оглушительный раскат грома. Резкая, пронзительная боль вспыхнула в плече Ардэна, заставив его тяжело задышать и инстинктивно упереться рукой в пол. Боль, явившаяся столь внезапно, столь же стремительно и отступила — будто призрак, растворившийся в воздухе.

Маленькая тёплая ладошка мягко коснулась его щеки. Ардэн вздрогнул, поднял голову — и тут же утонул в глубине необычайно синих глаз. Анна смотрела на него, и в её взгляде смешались благодарность и тихое сочувствие.

— Никогда не спешите клясться богам… — едва слышно прошептала она. — Они иногда прислушиваются к нам.

Голос её окреп, стал твёрже:

— Встаньте, мой генерал.

***

Глава Золотого отряда нежился в постели, прижимая к боку тёплое, родное тело жены. Их окутывала тишина, пропитанная покоем и безмятежностью, — драгоценный миг, вырванный у беспокойного мира.

Но вдруг тишину разорвал тихий стук в дверь, а вслед за ним — голос Ану:

— Хозяин, к вам пришли.

Ану… Эту немолодую женщину он получил в качестве награды за одно непыльное дельце. Хотя они с женой всегда отвергали саму идею рабства, Ану быстро стала для них не просто помощницей, но и верным другом.

Когда заболел их сын, старая женщина, любившая мальчика как родного внука, предложила немыслимое: продать её, чтобы добыть деньги на лечение. В её глазах тогда горела такая решимость, что сердце сжималось от боли.

«Хвала Рохану, что он послал на наш путь госпожу Анну», — мысленно произнёс Дэниз. Благодаря ей они спасли сына, не принеся в жертву ничьего счастья, ничьей свободы.

— Хозяин? — вновь донёсся из‑за двери голос Ану, слегка обеспокоенный.

— Иду, — отозвался господин Дэниз, с явной неохотой выпутываясь из тёплых объятий жены.

Каждое движение давалось ему с трудом — словно невидимые нити удерживали его в этом островке покоя, не желая отпускать в мир тревог и неотложных дел. Но долг звал, и он, вздохнув, поднялся, бросая последний взгляд на спящую супругу.

Женщина лишь сонно пробормотала что‑то невнятное, не размыкая век.

Зевая на ходу, Дэниз накинул халат и бесшумно вышел из комнаты.

В коридоре его ждала Ану. В ночной сорочке, со свечой в руках, она топталась у дверей, словно не решалась войти. Пламя дрожало в её пальцах, отбрасывая на стены причудливые танцующие тени.

— Кто пришёл? — спросил мужчина, снова зевая. Голос его звучал приглушённо в ночной тишине.

— Не знаю, хозяин. Двое в плащах. Они не представились, — честно ответила женщина, слегка приподняв свечу, будто надеясь разглядеть в её свете ответ на невысказанный вопрос.

Дэниз обернулся к рабыне. В глазах его мелькнуло раздражение, смешанное с усталостью. Ану была доброй женщиной, но порой её поступки граничили с безрассудством. Вздохнув, он вернулся в спальню и взял меч — холодный, тяжёлый, успокаивающе надёжный в руке.

— На дворе глубокая ночь, — проворчал он, спускаясь по лестнице на первый этаж. — Кто бы там ни пришёл, нужно было отправить их восвояси, Ану. Они у ворот?

— Нет, в гостиной, — тихо ответила она, следуя за ним.

— Ану… — остановился мужчина, покачав головой. В его взгляде читалось не столько осуждение, сколько горькое понимание: иногда даже самые верные слуги совершают ошибки.

Гости действительно ждали в гостиной. Двое в тёмных плащах, с капюшонами, надвинутыми на лица, стояли неподвижно, словно статуи. Их молчание и скрытность лишь усиливали напряжение, сгустившееся в воздухе.

Дэниз мельком отметил, что один из них заметно ниже ростом. Возможно, женщина или подросток — но уверенности не было. В ночной тьме даже очертания фигур казались обманчивыми.

— Кто вы и что вам понадобилось в моём доме? — спросил он, голос его прозвучал твёрдо, несмотря на недавнюю сонливость. Рука крепче сжала рукоять меча — металл холодил пальцы, возвращая ясность мысли.

Незваные гости обернулись на его голос. Медленно, словно исполняя некий ритуал, они сбросили капюшоны.

Мужчина охнул и тут же опустился на одно колено, склоняя голову в почтительном поклоне.

Ану, поражённая его реакцией, мгновенно повторила жест, опустившись на колени. Но даже в этом положении её глаза, полные любопытства, не отрывались от пары, стоящей перед ними.

— Госпожа… — прошептал Дэниз, и в этом единственном слове смешались уважение, преданность и лёгкая тревога.

— Настало время исполнить свою клятву, — произнесла она, и её голос, тихий, но твёрдый, разнёсся по комнате, словно удар колокола в ночной тиши.

***

Амалия не успела осознать, что произошло. Ещё мгновение назад она погружалась в сладкий сон, укутанная теплом постели, а в следующий миг — уже лежала на холодном полу, сбитая с толку и задыхающаяся от внезапного пробуждения.

Она приподнялась на дрожащих руках, растерянно озираясь. В голове царил хаос, мысли путались, словно обрывки ночного видения.

— Что… кто?! Как вы смеете?! Я — старшая наложница Повелителя! Вы… — начала она, но слова оборвались на полуслове.

Двое молодых евнухов, безликие в своём холодном усердии, грубо схватили её за локти, заставляя подняться. Их пальцы впивались в кожу, оставляя невидимые следы. Не успела Амалия и вскрикнуть, как рот её оказался зажат кляпом, а ноги оторвались от пола — её волокли по пустынным ночным коридорам, где тишина лишь усиливала ужас происходящего.

Каждый её протест, каждая попытка вырваться разбивались о невозмутимую силу евнухов. Страх, холодный и когтистый, впивался в сердце, заставляя дыхание срываться на судорожные всхлипы.

Её привели в незнакомую комнату — мрачную, с тяжёлыми шторами, поглощающими лунный свет. Грубо толкнув на кровать, евнухи отступили, оставив её одну в полумраке.

Амалия, дрожа, попыталась отползти в дальний угол, царапая пальцами покрывало. Руки судорожно потянулись к кляпу, пытаясь освободить рот.

— Что?.. — выдохнула она, но вопрос потонул в тишине.

— Приступайте, — раздался женский голос из тёмного угла, и Амалия мгновенно узнала его.

Даже не видя лица, она узнала её. Ферухе — помощница Анны — выступила из тени, словно призрак, рождённый самой тьмой.

— Ты?! Что всё это значит?! — нервно воскликнула Амалия, голос её дрожал, но в нём ещё тлела искра гнева.

Из‑за ширмы с другой стороны комнаты появился главный лекарь Повелителя. Его лицо, бесстрастное и деловое, лишь усилило леденящий ужас, сковавший Амалию. Она начала догадываться, что сейчас произойдёт, и глаза её расширились от страха, когда мужчина шагнул ближе.

— Пожалуйста, прилягте сюда, госпожа, — произнёс он ровным, почти безразличным тоном, будто речь шла о пустяке.

Амалия сверкнула на него презрительным взглядом, затем вновь обернулась к Ферухе, которая наблюдала за происходящим с отстранённым спокойствием, словно смотрела спектакль, где ей отведена роль зрителя.

— Что ты себе позволяешь?! — прошипела она сквозь кляп. — Если со мной или ребёнком что‑то случится, вам всем…

— Именно чтобы ничего не случилось, вас сейчас и осмотрят, — перебила её Ферухе, голос её звучал холодно и ровно, как лезвие, скользящее по коже.

Амалия вновь перевела взгляд на лекаря. Тот невозмутимо перебирал инструменты, словно две женщины за его спиной вовсе не существовали. Его спокойствие, почти равнодушное сосредоточение на мелочах — блестящих лопатках, склянках с мутными жидкостями, тонких шёлковых нитях — лишь усиливало её тревогу.

Она метнула взгляд к двери. Там, как две безмолвные тени, застыли евнухи — те самые, что вырвали её из тёплой постели. Их фигуры в полумраке казались вырезанными из камня: ни движения, ни вздоха, ни проблеска эмоций. Кричать? Звать на помощь? Бесполезно. Она уже убедилась в этом, пока её волокли по пустынным коридорам. Хоть рот был забит кляпом, она изо всех сил пыталась привлечь внимание — билась, стонала, царапалась… Но никто не появился. Ни один слуга, ни одна стража.

Значит, Ферухе всё продумала. Всё предусмотрела.

Амалия невольно отодвинулась дальше по кровати, пытаясь увеличить расстояние между собой и лекарем. Спиной она ощутила холодную гладь стены. Бежать было некуда.

— Ну что же вы, госпожа? Не нужно бояться, — раздался ехидный голос Ферухе, словно лезвие, скользнувшее по нервам.

Гнев вспыхнул в груди Амалии, обжигая изнутри.

— Мне не нужны никакие осмотры! С ребёнком и со мной всё в порядке! — её голос, прорвавшийся сквозь кляп, звучал хрипло, но яростно. — Вы не имеете права так со мной обращаться!

Но Ферухе оставалась невозмутимой. Один лёгкий кивок — и евнухи шагнули вперёд. Их руки, сильные и безжалостные, схватили Амалию, прижали к кровати. Она билась, лягалась, пыталась вырваться, но их хватка была железной. Ни единого шанса.

— Прошу, приступайте, — вновь обратилась Ферухе к лекарю, голос её звучал ровно, почти буднично.

И лекарь приступил.

Не обращая внимания на её крики, на судорожные попытки вырваться, он занял своё место. Без тени смущения или колебаний он задрал подол её сорочки, обнажив живот, и приступил к своим обязанностям. Его пальцы, холодные и точные, скользили по коже, вызывая дрожь отвращения и бессилия.

Пять минут. Всего пять минут — но для Амалии они растянулись в вечность.

Когда всё закончилось, она уже не кричала. Не сопротивлялась. Силы иссякли, оставив лишь тяжёлую пустоту. Как только евнухи отпустили её, она села, свесив ноги с края кровати. Руки безвольно упали на колени, голова опустилась, пряча лицо в тени.

Лекарь тем временем отчитывался перед Ферухе. Его слова звучали глухо, словно сквозь вату. Но по взгляду Ферухе — холодному, торжествующему — Амалия поняла: её игра окончена.

Глава 20

Через три дня Повелитель Одаш Баладжар ушёл из жизни.

Он скончался тихо — во сне, с лёгкой улыбкой на губах. Рядом, склонившись над ложем, пребывала его любимая фея, словно пытаясь удержать душу, уже готовую отлететь в неведомые дали.

Столица погрузилась в безмолвный траур. Веселье замерло, будто скованное ледяным дыханием скорби. Музыка умолкла, смех растворился в тяжёлой тишине. По всему городу флаги опустились до половины древка, словно склонили головы в прощальном поклоне.

Во дворце всё преобразилось в знак печали. Яркие одежды сменились на траурные, строгие, как сама смерть. Зеркала, некогда отражавшие блеск придворной жизни, теперь были задрапированы чёрным бархатом. Украшения, переливы драгоценных камней — всё скрылось из виду, будто сама роскошь стыдилась своего сияния в час утраты.

То здесь, то там раздавался тихий плач — негромкий, сдержанный, но оттого ещё более пронзительный. Люди оплакивали правителя, который правил недолго — каких‑то пару‑тройку лет, — но успел посеять в сердцах подданных искреннюю любовь и преданность.

Повелителя облачили в лучшие одежды, подобающие его сану. В руках он сжимал меч — символ власти и доблести, который сопровождал его при жизни и теперь провожал в последний путь. Вокруг гроба разложили свежие цветы, чьи нежные лепестки контрастировали с холодным блеском свечей.

Рядом с гробом стояла золотая чаша. По древнему обычаю каждый, кто приходил проститься, должен был положить в неё монету — чтобы облегчить душе усопшего путь в загробный мир. Звон металла, падающего на дно чаши, сливался с приглушёнными голосами молящихся, создавая странный, почти ритуальный аккомпанемент.

Для семьи было отведено особое место чуть в стороне. Там, склонив колени, они должны были молиться о душе Повелителя все пять дней прощания. Лишь на пятый день разрешалось предать тело земле — считалось, что именно столько времени требуется душе, чтобы окончательно попрощаться с этим миром и спокойно уйти в сады Рохана, где ждут её покой и блаженство.

Главный жрец без устали читал молитвы над телом усопшего. Его голос, низкий и размеренный, наполнял зал, сплетаясь с мерцанием свечей и ароматом цветов. Анна и Айдан, склонив головы, молились вместе с ним. Их фигуры, застывшие в скорбной позе, казались вырезанными из одного камня — столь неподвижны и сосредоточенны они были.

Для старшей наложницы сделали исключение — её беременность требовала бережного отношения. Она оплакивала своего господина в уединении своих покоев, погружённая в тишину и полумрак. Так повелела Анна — и в этом распоряжении сквозила не только забота, но и неумолимая логика власти: даже в скорби нужно соблюдать порядок, даже в трауре — следовать установленным правилам.

Наступил час последнего прощания.

Процессия, провожающая Повелителя в неведомый край, растянулась вдоль всей главной улицы столицы — бесконечная, как сама скорбь. Люди стояли плотными рядами, опустив головы; ветер тихо шевелил траурные ленты, и казалось, будто сам воздух пропитан тихим плачем.

По воле Одаша его не положили в родовой склеп, где покоились прежние владыки. Он пожелал обрести вечный покой рядом с сыном — и теперь две скромные могилы лежали рядом, словно отец наконец догнал ребёнка в этом последнем странствии.

Жрец произнёс заключительную молитву. Слова, древние и тяжёлые, падали в тишину, как камни в бездонный колодец. Гроб медленно опустился в землю. Каждый удар лопаты, засыпающей могилу, отдавался в сердце глухим эхом.

Анна стояла у края свежевырытой ямы, словно прикованная к этому месту невидимыми цепями. Она смотрела, как исчезает под слоем земли деревянный короб, унося с собой последние следы того, кто был для неё всем.

К ней подошёл советник Анаташ. В его глазах читалась не просто скорбь — в них таилась мудрость многих лет, отягощённых знанием дворцовых тайн. Он не произнёс громких слов утешения. Вместо этого старик по‑отечески обнял её за плечи — вольность, которую позволял себе лишь он один.

— Совет соберётся через полчаса, — прошептал он ей на ухо, и этот тихий голос прозвучал как удар молота.

Анна лишь едва заметно кивнула. Говорить она не могла. Да и не хотела.

«Человека едва успели опустить в землю, а эти твари уже решают, кого усадить на его место. Как же всё это отвратительно…»

Горечь поднялась к горлу, обжигая, словно яд.

Когда последние провожающие разошлись, Анна осталась одна — между двумя могилами. Здесь лежали отец и сын. Двое мужчин, чья жизнь так или иначе зависела от неё. Двое, которых она не смогла уберечь.

Осознание этого давило на плечи, словно каменная плита, грозя раздавить окончательно.

— Я приношу смерть, — прошептала она, сжимая кулаки до белизны в костяшках. Слова вырвались из груди, как последний выдох.

— Не говорите так, дитя моё, — раздался за спиной тихий голос.

Анна вздрогнула. Она думала, что осталась одна в этом мире, где не осталось никого, кто мог бы понять её боль.

Айдан вернулась незаметно. Она стояла позади, наблюдая за невесткой, которую давно считала дочерью. В эти дни горе состарило её: морщины углубились, глаза потухли, но в них всё ещё теплилась сила.

— Но ведь это действительно так, — голос Анны дрогнул. — Все, кого я любила, умерли… — слёзы безвольно катились по её щекам, оставляя холодные следы. — Я…

Слова оборвались. Груз на её плечах стал невыносимым. Ноги подкосились, и она начала оседать на землю.

Но упасть ей не дали.

Тёплые женские руки перехватили её, поддержали, не позволили рухнуть в бездну отчаяния. Айдан развернула девушку к себе. На её лице тоже блестели слёзы — слёзы потери, боли, но в глазах горел огонь, который не погаснет никогда.

Она смотрела на Анну прямо, твёрдо, словно говоря: «Ты не одна. Ты выдержишь. Ты должна».

— Не говори так! Никогда! — голос Айдан прозвучал резко, как удар хлыста, но в нём не было гнева — лишь отчаянная потребность прорваться сквозь пелену отчаяния, окутавшую Анну.

Она схватила девушку за плечи, заставила посмотреть в глаза — в эти бездонные озёра боли, где тонули последние искры надежды.

— Всё, что происходит, происходит по воле богов. Не тебе и не мне решать, кто умрёт, а кто будет жить. Это могут делать только они. Всю нашу судьбу решают они. И если эти двое ушли — значит, на то была их воля.

Её пальцы сжали плечи Анны крепче, словно пытаясь передать ей хоть каплю своей несокрушимой веры.

— По их воле ты появилась в жизни моего сына. Ты подарила ему не просто шанс обрести утраченное — ты подарила ему самую настоящую жизнь! Если бы не ты, он бы умер ещё несколько лет назад. Но ты вошла в его судьбу и принесла ему счастье, любовь…

Голос Айдан дрогнул, но она тут же взяла себя в руки, не позволяя слабости взять верх.

— Я уверена: мой сын и мой внук сейчас в садах Рохана. Они ни в чём тебя не обвиняют. Они любят тебя. Они грустят, видя твои слёзы. Если им суждено было уйти так рано — значит, там им будет куда лучше, чем здесь.

Она вытерла слёзы Анны, не замечая собственных, струящихся по изборождённым морщинами щекам.

— Если на твоём пути появляются испытания — значит, боги уверены, что ты преодолеешь их. Станешь ещё сильнее. Чтобы сделать то, ради чего пришла в этот мир.

Айдан прижала девушку к груди — крепко, как мать прижимает дитя, пытаясь укрыть от всех бед мира.

— Не плачь, девочка моя. Когда‑нибудь мы с ним обязательно встретимся…

Они сидели на холодной земле, пока слёзы Анны не иссякли окончательно. Всё это время Айдан не отпускала её, шептала слова утешения, гладила по волосам, словно пытаясь влить в неё хоть каплю своего мужества.

Внезапно рядом возник Чоксо. Без слов он помог обеим женщинам подняться. В его глазах читалась тревога, но движения оставались чёткими, выверенными — воин, готовый к любой опасности.

В сопровождении вакхалийца они направились обратно во дворец.

И тогда это случилось.

Нападающие возникли словно из ниоткуда — тени в масках, хлынувшие со всех сторон. Короткий миг растерянности — и вот уже небольшой отряд охраны во главе с Чоксо отчаянно пытается отбиться, защищая двух женщин.

Крики Айдан, пронзительные и испуганные, вонзились в сознание Анны, выдергивая её из тёплого кокона утешения в ледяную реальность. На мгновение она вновь оказалась там — в далёком прошлом, где страх и боль были её постоянными спутниками.

— Уходите! — рявкнул Чоксо, когда нападавшие начали теснить защитников.

Анна очнулась. Схватила Айдан за руку, рванула в сторону, прочь от места схватки. За спиной гремели крики, звенел металл — звуки битвы, от которых кровь стыла в жилах.

Нападающие, разъярённые тем, что главная жертва пытается ускользнуть, бросились следом.

Чоксо и оставшиеся в живых стражи сражались, сдерживая натиск, давая женщинам время.

Свернув с дорожки, Анна ринулась через кусты. Колючие ветви хлестали по лицу, цеплялись за одежду, тормозили бег. Треск рвущейся ткани сливался с тяжёлым дыханием и стуком сердца, грохочущего в ушах.

Вдруг резкий рывок назад — вуаль, покрывавшая голову, зацепилась за ветку. Ощущение было таким, будто с головы вырвали клок волос. Боль ослепила на миг, из глаз брызнули слёзы — но Анна не остановилась.

Она бежала вперёд, сквозь тернии, сквозь страх, сквозь боль — потому что знала: остановиться нельзя. Ни за что нельзя.

Вырвавшись из цепких объятий колючих кустов, женщины замерли на миг, судорожно оглядываясь. Перед ними раскинулась знакомая картина: неподалёку величественно вырисовывались очертания дворцового комплекса, а чуть в стороне шумел ручей, чьи серебристые воды рассекали территорию, словно живая граница между мирами.

Анна тут же узнала это место. Совсем рядом, за изгибом ручья, притаилась та самая беседка — молчаливый свидетель её тайных встреч с Магнешем. В памяти вспыхнули мгновения тишины и доверия, но сейчас они казались далёкой, почти нереальной мечтой.

Не теряя ни секунды, Анна вновь схватила Айдан за руку и потянула в сторону берега. Там, за небольшим обрывом, лежало старое бревно, под которым скрывалось укромное углубление — идеальное место, чтобы переждать опасность и дождаться помощи.

Когда до спасительного укрытия оставалось всего несколько шагов, Айдан резко остановилась. Движением, быстрым и решительным, она сорвала с головы Анны покров, чудом ещё державшийся после бешеной погони сквозь заросли.

— Что вы?.. — начала Анна, но слова застряли в горле.

Айдан не дала ей договорить. Сняв собственный покров, она накинула его на голову Анны, а взамен вручила свой. Холодные пальцы крепко сжали плечи девушки.

— Прячься. Я уведу их, — голос звучал твёрдо, без тени сомнения.

— Они убьют вас! — в отчаянии выкрикнула Анна.

И тут она поняла замысел женщины. Айдан собиралась выдать себя за неё: накинув покров Анны, она могла сбить преследователей со следа, пока сама Анна будет скрываться в укрытии. План имел шанс на успех — их покровы были схожи, полностью скрывая лица. Разница заключалась лишь в цвете и узоре вышивки: у Анны — золотой, у Айдан — серебряный. Если Айдан слегка согнётся, сравнявшись в росте с Анной, её легко можно было принять за другую.

— Айдан, прошу вас… — голос Анны дрогнул, наполняясь мольбой.

Женщина мягко улыбнулась. На мгновение прижав девушку к груди, она отстранилась и посмотрела прямо в глаза — глубоко, пронзительно, словно пытаясь вложить в этот взгляд всю силу своей любви и веры.

— Ты должна выжить. Ради моего сына. Ради Одаша, — произнесла она тихо, но твёрдо.

И прежде чем Анна успела осознать, что происходит, Айдан с неожиданной силой толкнула её с обрыва.

Анна покатилась вниз, больно ударяясь о камни. Склон был не слишком крутым, и вскоре она остановилась. Сквозь пелену боли и головокружения она попыталась подняться, опираясь на дрожащие руки. Тело ныло, одежда была порвана и испачкана, но главное — она была жива.

Над головой раздались мужские крики — преследователи приближались. Собрав остатки сил, Анна огляделась и увидела то самое бревно, к которому так стремилась. Не теряя ни мгновения, она подползла к нему и юркнула под спасительную тень.

Затаив дыхание, девушка замерла, вслушиваясь в звуки снаружи. Каждый удар сердца отдавался в ушах, словно барабанный бой, а в груди клокотала смесь страха, вины и бессильной ярости.

— Где она?! — раздался над головой Анны резкий, властный мужской голос, словно лезвие, рассекающее тишину.

— Вон! Убегает! — тут же откликнулся второй, и в его крике слышалась азартная погоня.

— Стреляйте!

Свист рассекающей воздух стрелы — и вслед за ним пронзительный, полный муки женский вскрик. Анна, зажав рот обеими руками, замерла. Внутри всё оборвалось, но она не смела издать ни звука.

Голоса преследователей постепенно удалялись, растворяясь в шуме листвы и отдалённых криков.

— Это не она! — донёсся до Анны разочарованный вопль убийц, от которого по спине пробежал ледяной озноб.

— Она не могла далеко уйти! Я видел, как они обе выскочили там…

Затем — ругательства, обрывки фраз, сдавленные всхлипы… и наконец — тишина. Тяжёлая, гнетущая, словно могильный камень.

Анна невольно подалась вперёд, пытаясь уловить хоть малейший звук, понять, что происходит. Но вокруг — ни шороха.

И вдруг прямо перед ней осыпалась земля. Кто‑то подошёл к самому краю обрыва. Девушка резко отпрянула вглубь своего укрытия.

В следующий миг кто‑то спрыгнул вниз. Из её убежища были видны лишь чёрные сапоги и опущенный меч, с кончика которого медленно, тягуче стекала капля крови.

***

Зал совета был переполнен. Величественные кресла, резные столы, тяжёлые гобелены — всё это казалось немым свидетелем грядущих потрясений. Здесь собрались все члены совета Повелителя. Не хватало лишь самого Повелителя — но именно ради этого они и собрались.

Им предстояло решить, кто станет следующим Солнцем Аркахаллы.

Мнения советников раскололись, словно древний монолит под ударом молота. Одни склонялись к брату покойного Джихиньяра — его имя звучало уверенно, с налётом привычной власти. Другие отстаивали права ребёнка наложницы, видя в нём продолжение рода. Третьи же настаивали на представителях побочной ветви Баладжаров — их аргументы звучали холодно, расчётливо, как звон монет в кошеле.

Всё происходило именно так, как предвидел советник Анаташ.

Старик сохранял внешнее спокойствие. Ни один мускул не дрогнул на его лице, ни один жест не выдал внутреннего напряжения. Но внутри него росла тревога. Время шло, а Анна всё ещё не вернулась. Ещё больше беспокойства вызывали сторонники Садише — их невозмутимость казалась зловещей, будто затишье перед бурей.

— Весь совет великих в сборе. Пора начинать, — раздался чей‑то голос, прерывая хаотичный гул споров.

Айшир Анаташ бросил ещё один взгляд на дверь — в надежде увидеть входящую Анну. Но та оставалась безмолвной, словно запечатанной.

Поняв, что откладывать больше нельзя, старик кивнул секретарю. Тяжёлый звук гонга разнёсся по залу, объявляя совет официально открытым.

Но это мало что изменило. Советники продолжали кричать и спорить, словно торговцы на базаре, размахивая руками и сыпля аргументами, как монетами. Первый советник наблюдал за этим балаганом молча, с холодной неприязнью. В его глазах читалась твёрдая уверенность: этому месту нужны разительные перемены.

Двери зала распахнулись внезапно — с глухим, почти зловещим стуком, от которого у многих советников невольно сжались сердца. Анаташ вскинул взгляд, и в груди на миг вспыхнула робкая надежда… но тут же угасла, едва он разглядел фигуру на пороге.

— Здравствуйте, уважаемые члены совета, — произнесла Садише Баладжар, и её голос, насыщенный медвяной самодовольностью, разнёсся по залу, словно ядовитый дым.

На её лице цвела улыбка — не тёплая, не учтивая, а торжествующая, будто у игрока, только что выложившего на стол победный козырь.

Великие мужи замерли в изумлении. В зале повисла такая тишина, что было слышно, как потрескивают свечи в бронзовых канделябрах. Соратники Садише, стоявшие позади, обменивались довольными взглядами, бросая на противников взгляды, полные едва скрываемого превосходства.

Она шагнула вперёд.

Каждый удар её трости о мраморный пол отдавался гулким эхом, будто отсчитывая мгновения до неизбежного. Она шла медленно, с достоинством, которое казалось нарочитым, но от этого не менее внушительным. Остановившись в самом центре зала, она положила обе руки на резной набалдашник трости и обвела присутствующих взглядом — холодным, острым, победным.

— Госпожа Садише, рады приветствовать вас в этом месте, — первым нарушил молчание Анаташ, и голос его звучал ровно, хотя внутри всё сжалось от дурного предчувствия. — Хотя события, предшествующие этому, не самые радостные…

Никто не забыл, что эту женщину сослали во Дворец Плача — под строгий запрет покидать его стены. Лишь ради похорон внука ей позволили выйти. Но кто мог предположить, что она воспользуется этим исключением столь дерзко?

Хотя… Анаташ знал. Глубоко внутри он понимал: Садише не упустит шанса.

— Да, — склонила она голову, и в этом жесте сквозила не скорбь, а холодная, расчётливая печаль. — Мой внук был ещё слишком молод… Но на всё воля Рохана. Жизнь продолжается, и от нас зависит, какой она будет.

Она выпрямилась, и в глазах её вспыхнул недобрый огонь.

— Господа советники, я, Садише Баладжар, прошу слова.

Советники переглянулись, вопросительно глядя на Анаташа. В отсутствие Повелителя он обладал самым высоким титулом среди них — и потому именно ему предстояло решить, дать ли ей право говорить.

Старик встретился с её взглядом. В нём не было мольбы, лишь стальная уверенность. И он понял: отказать — значит спровоцировать открытый конфликт. А сейчас, когда трон пустует, когда в городе ещё не утихла скорбь, это было бы роковой ошибкой.

Формально запрета на присутствие женщины на совете не существовало. Просто так сложилось — веками мужчины правили Аркахаллой, убеждая себя и других, что женщина не достойна власти, не равна им. Но жизнь не раз доказывала: это заблуждение. Не пол определяет ум, волю, силу.

И Анаташ знал это лучше других.

Ради своей внучки. Ради единственной родной крови.

— Уже двести лет трон Аркахаллы занимают лишь потомки рода Баладжар, — начала Садише, и голос её звучал как звон металла. — Сейчас из живых потомков мужской линии не осталось никого.

— А как же Эдданас Баладжар?! — резко перебил её кто‑то из советников, и в его тоне сквозила плохо скрытая паника.

Садише метнула в смельчака взгляд — ледяной, режущий, словно осколок обсидиана. Губы её сжались в тонкую линию, выдавая сдерживаемое раздражение.

— Эдданас Баладжар — одна из ошибок моего супруга, — отчеканила она, и слова её упали в зал, как тяжёлые камни.

Гул недовольства прокатился по рядам советников, но Садише даже не дрогнула. Она стояла прямо, с горделивой осанкой, будто высеченная из мрамора статуя, не знающая сомнений.

— Всю свою жизнь он провёл в храме, давно принял сан жреца. А наши законы гласят: слуга божий принадлежит богу — и претендовать на трон не может.

— Это так, — раздался новый голос, резкий и упрямый, — но тот же закон говорит, что на это можно закрыть глаза в случае крайней ситуации. А у нас именно такой случай!

Несколько советников тут же закивали, их головы качнулись в унисон, словно колосья под ветром. Садише лишь покачала головой — медленно, с напускной задумчивостью, и сделала несколько шагов вперёд, будто хищница, оценивающая добычу.

— Но зачем нарушать закон? — повторила она, и в голосе её зазвучала сладкая, почти насмешливая усталость.

— Вот именно! — воскликнул один из её соратников, вскакивая с места. — Как нам всем известно, наложница покойного Повелителя носит дитя. Сделаем его наследником, а пока… госпожа Садише, как самая старшая в роду Баладжар, станет регентом.

Садише склонила голову — едва заметно, с лёгкой, почти царственной благодарностью. В этом жесте было больше триумфа, чем смирения.

— Но разве может стать регентом человек, который пытался убить жену Повелителя?! — раздался звонкий голос, и вперёд выступил молодой советник Коэф.

Он стоял прямо, плечи развёрнуты, взгляд твёрдый — в нём не было ни страха, ни почтения к возрасту и статусу Садише.

— Я думаю, мы не вправе принимать такие решения в одиночку. Повелитель Одаш назначил в своё отсутствие заместителем свою супругу, госпожу Анну. Без её ведома мы не можем ничего решать.

— Но где же ваша госпожа? — Садише развела руками, изображая наивное недоумение.

Она бросила короткий взгляд на одного из своих соратников. Тот ответил ей усмешкой — злой, довольной, как у кота, поймавшего мышь.

«Значит, план удался», — пронеслось в её мыслях.

Наверняка сейчас эта проклятая девчонка уже валяется где‑нибудь с проткнутым сердцем или перерезанным горлом. Садише ведь предупреждала её. Нужно было прислушаться к совету старших.

— Но госпожа Анна… — попытался возразить Коэф.

— Не забывайся, мальчик! — рявкнула Садише, и её голос, как хлыст, разорвал напряжённую тишину. — Ты слишком молод, чтобы указывать мне, что делать!

В зале повисла тяжёлая пауза. Воздух сгустился, словно перед грозой. Каждый понимал: это уже не спор. Это — объявление войны.

— Могу вам дать тот же совет, госпожа. Не забывайте, кто вы и где находитесь, — раздался от дверей голос Анны — ровный, твёрдый, словно клинок, вынутый из ножен.

Улыбка сползла с лица Садише, будто воск с оплавленной свечи. В зале повисла оглушительная тишина, нарушаемая лишь судорожным перешёптыванием советников. Одни вскакивали с мест, их глаза загорались надеждой; другие, напротив, бледнели, нервно оглядываясь на своих союзников.

Айшир Анаташ едва заметно выдохнул — так, словно только сейчас осознал, что всё это время держал дыхание.

Садише метнула яростный взгляд на своего сообщника — того самого, кто с пеной у рта уверял: «Всё сделано в лучшем виде!» Но что это?!

Под десятками устремлённых на неё взглядов Анна — живая, невредимая, с горделиво поднятой головой — шла через зал. Рядом с ней, как молчаливая тень, шагал вакхалиец — его рука покоилась на рукояти меча, а взгляд скользил по лицам советников, отмечая каждого.

Отдельный вопрос, не дававший покоя взглядам советников, — её облик.

Падение с обрыва, кувыркание по зарослям колючих кустов не прошли бесследно. Платье — траурное, некогда строгое и безукоризненное — теперь являло собой печальное зрелище: ткань в нескольких местах разорвана, края лохматились, будто пытались отделиться от целого. Пыль и грязь въелись в складки, превратив благородный чёрный в грязно‑серый.

На лице, обычно безупречном, проступили лёгкие ссадины — словно небрежные штрихи кисти, нарушившие идеальную картину. А хуже всего — волосы. Они выбились из‑под покрова Айдан, разметались беспорядочными прядями, взлохмаченные, непокорные, будто сами стремились вырваться на свободу.

В глазах советников читалось нескрываемое недоумение: как могла женщина её положения предстать перед ними в столь неподобающем виде? Каждый взгляд скользил по разорванному платью, по ссадинам, по растрепавшимся волосам — и в каждом взгляде таилось негласное осуждение, едва прикрытое маской сдержанности.

Анна остановилась рядом с Анаташем — прямо напротив опустевшего трона. Её поза была исполнена сдержанной силы: плечи расправлены, подбородок приподнят, взгляд — холодный, как зимний рассвет. Она не просто заняла место. Она заявила о праве на него.

— Госпожа, что случилось? — взволнованно спросил Коэф-младший.

— Не важно. Могу ли я узнать причину несанкционированного совета? — её голос разрезал тишину, не оставляя места для возражений. — Госпожа Садише, я всё ещё жду ваших объяснений. Что вы здесь делаете?

— У меня внук умер. Эта причина достаточно веская? — огрызнулась Садише, но в её тоне уже не было прежней уверенности — лишь шипение загнанного зверя.

— Повелитель покинул этот мир пять дней назад, — парировала Анна, и каждое слово звучало как удар молота по наковальне. — Вы не явились на молитву, не появились на похоронах. Даже к могиле не подошли. Зато тут же примчались в зал совета. Не думаю, что ваша печаль была такой уж большой.

Садише молчала. Её губы дрогнули, но ответа не нашлось. Слова Анны били точно в цель, обнажая ложь, которую она так старательно прятала.

Но тут вперёд выступил один из её соратников — высокий, сухопарый мужчина с глазами, горящими фанатичным огнём.

— Наша обязанность как членов совета Повелителя, по велению Рохана, выбрать нового главу! — провозгласил он, вздёрнув подбородок. — Страна осталась без наследника. Ситуация чрезвычайная. Начнётся смута, и…

— Не думаю, что сам Рохан обязал вас к этому, — перебила его Анна, и в её голосе прозвучала такая сталь, что мужчина мгновенно умолк и отступил назад, словно от удара.

Тишина снова окутала зал, но теперь в ней чувствовалась иная энергия — не страх, а ожидание.

И тут заговорил другой советник — невысокий, с седыми висками и хитрым прищуром:

— Ваш супруг умер. Как примерная жена вы обязаны покинуть дворец и отправиться во Дворец Плача.

Его слова повисли в воздухе, словно ядовитый туман. Но Анна даже не дрогнула. Она лишь слегка повернула голову, взглянув на него с таким спокойствием, что это само по себе стало угрозой.

— Понимаете… — попытался смягчить резкость предыдущего высказывания третий советник, подбирая слова с осторожностью змеи, скользящей меж острых камней, — теперь ваше присутствие здесь…

— Закономерно, — вновь перебила его Анна, и голос её прозвучал как звон хрустального колокольчика — чистый, твёрдый, не допускающий возражений.

— Но позвольте…

Анна устремила на него взгляд своих синих глаз — глубоких, словно горные озёра, в которых тонули любые возражения. Советник поперхнулся собственными словами, будто натолкнулся на невидимую стену.

В зале начал нарастать недовольный гул — ропот возмущённых голосов, скрежет зубов, шуршание мантий. Но стоило молодой вдове поднять руку — и всё мгновенно стихло. Словно по мановению невидимого дирижёра, советники замерли, превратившись в послушный хор, ждущий следующей ноты.

Садише наблюдала за этой сценой с нескрываемым презрением. «Трусы! — читалось в её взгляде. — Мнят себя великими людьми, а дрожат перед девчонкой!»

— Господа советники, — голос Анны разлился по залу, как прохладный горный ручей, — я могу упростить вашу задачу. Вопрос с наследником уже решён.

По залу прокатилась волна изумлённых переглядываний. Даже Садише, казалось, на миг лишилась дара речи.

Анна едва заметно кивнула — и Чоксо, словно тень, возник рядом, вручая ей заранее приготовленный свиток.

— Это, — она подняла документ над головой, позволяя каждому разглядеть его, — официальный отказ от всех претензий на трон от Эдданаса Баладжара, сына Джихиньяра Баладжара. Он официально отрёкся от трона Аркахаллы.

Зал взорвался возгласами. Советники вскочили со своих мест, пытаясь перекричать друг друга. Анна спокойно передала свиток секретарю, а тот — первому советнику.

Анаташ развернул бумагу. Строки бежали перед его глазами — чёткие, выверенные, без единой помарки. В конце — печать, та самая, что принадлежала лишь детям повелителя. Несмотря на страх перед Садише, наложница сумела сохранить её, спрятав в надежде, что однажды она послужит её сыну.

Старик оторвал взгляд от документа. Десятки глаз впились в него, ожидая вердикта.

— Всё сказанное госпожой Анной — правда, — произнёс он наконец, и слова его упали в тишину, как камни в бездонный колодец.

Те, кто ещё питал надежды на воцарение Эдданаса, в отчаянии схватились за головы. А Анна уже отдавала новый приказ Чоксо.

Вакхалиец метнулся к выходу, словно чёрная молния, и вскоре вернулся. В его железной хватке — бледная, непривычно молчаливая Амалия. Наложница Повелителя не появлялась с самого дня его смерти. Никто не видел её, никто не слышал. Все полагали, что девушка безутешно оплакивает господина, не ведая об истинной причине её затворничества.

За ними следовал главный придворный лекарь. Стражи вели рыдающую повитуху и одного безоружного, подавленного молодого стража.

При виде этой процессии зал взорвался возмущёнными возгласами:

— Как вы смеете так обращаться с женщиной, носящей дитя Повелителя?!

— Это возмутительно!

А мудрая Садише не сводила пристального взгляда с Амалии — той самой, что нынче выглядела непривычно смиренной, почти жалкой. В её понуром молчании, в дрожащих пальцах, в опущенных веках крылось нечто… тревожное. А рядом — повитуха, заливающаяся слезами, и молодой страж, понурый, словно пойманный вор.

И тогда до Садише дошло.

Она резко повернула голову к Анне — и вздрогнула. Та всё это время наблюдала за ней. Спокойно, холодно, с той самой усмешкой, что бывает у охотника, видящего, как зверь сам заходит в ловушку.

«Она знает, что я поняла», — пронеслось в голове Садише.

В который раз она корила себя. Как могла не разглядеть в этой кроткой рабыне ядовитую змею? Почему не прислушалась к брату, когда он настаивал: «Убей её!»? Чего боялась? А теперь… этот болван, её сообщник, клялся, что нанял лучших наёмников — тех, кто разделается с Анной ещё у могилы Одаша.

Как? Как этой девчонке удаётся всякий раз выходить победительницей?

— Ну же, Амалия, — голос Анны разрезал тишину, отрывая Садише от горьких мыслей. — Поведай нам, уважаемым советникам, почему тебя привели сюда?

Амалия метнула на неё испуганный взгляд — словно загнанный зверёк, ищущий лазейку для бегства. Но бежать было некуда. Она снова опустила голову, плечи её содрогнулись. Слёзы, горячие и бессильные, заструились по бледным щекам.

— Ну что, господин лекарь, — Анна повернулась к мужчине в белых одеждах, — может, вы проясните нам ситуацию?

— Конечно, госпожа, — лекарь склонил голову с почтительной сдержанностью. — По приказу госпожи Анны я провёл осмотр наложницы Амалии. С полной уверенностью могу заявить: эта девушка не беременна. Её чрево пусто.

Зал замер.

Слова лекаря ударили, как молот по наковальне. Советники переглядывались, шептали, не в силах осмыслить услышанное. Но Анна не дала им времени на раздумья.

— Благодарю вас, господин, — она кивнула лекарю, затем вновь обратилась к Амалии: — Ребёнок был?

Молчание.

Анна взглянула на Чоксо.

Вакхалиец едва заметно надавил на руку Амалии. Та вскрикнула, и слёзы хлынули с новой силой.

— Ещё раз спрашиваю: ребёнок был? — в голосе Анны зазвенела сталь.

— Нет, — прошептала Амалия. Затем, собрав остатки мужества, подняла голову. — Повелитель… не прикоснулся ко мне. В ту единственную ночь он сказал, что верен только своей жене. Что никакая другая девушка никогда не получит его.

Сердце Анны дрогнуло.

Это было в духе Одаша. Её супруга. Её любви. Её боли.

«Как же я скучаю…» — мелькнуло в мыслях, но она тут же спрятала эту слабость за маской холодной решимости.

Советники всё ещё пытались осмыслить услышанное, а Анна уже продолжила допрос — ровно, бесстрастно, как судья, знающий все ответы заранее.

— Чья это была идея? — голос Анны разрезал тишину, словно клинок.

Но Амалия замкнулась в безмолвии, опустив голову, будто пытаясь укрыться от всех взглядов, скрестившихся на ней.

— Хорошо, — Анна чуть склонила голову, и в её интонации зазвучала ледяная усмешка. — По словам остальных задержанных, я и так уже всё знаю.

Она сделала паузу, позволяя каждому в зале ощутить тяжесть грядущего разоблачения.

— Солгав о своей беременности, наложница испугалась наказания, которое непременно последовало бы, если бы правда вышла наружу. В ту ночь Повелитель был пьян — и она решила воспользоваться этим. Заплатив повитухе, чтобы та подтвердила её ложь, наложница тем временем решилась на соблазнение этого юноши.

Анна медленно перевела взгляд на молодого стража, стоявшего с понурым видом.

— Как видите, молодой человек имеет такой же типаж, что и Повелитель. Надеясь забеременеть от него, наложница намеревалась выдать этого ребёнка за дитя Одаша.

Садише едва сдерживала ярость. Внутри неё клокотала смесь досады и гнева — неприятно осознавать, что её обвела вокруг пальца какая‑то дерзкая наложница. А ведь она действительно сделала ставку на этот мнимый ребёнок…

Но Садише Баладжар не зря слыла мудрой женщиной. Пока советники всё ещё переваривали услышанное, она незаметно скользнула к одному из молодых советников — выходцу из подвластного ей рода.

— Немедленно позови сюда Золотой отряд, — прошептала она, и слова её прозвучали как шипение змеи.

Молодой человек метнулся к выходу, растворился в полумраке коридора. Садише вернулась на своё место, сохраняя внешнее спокойствие.

Она понимала, к чему ведёт Анна. Знала, что последует за этим выступлением, — и была готова сражаться. Пока эти идиоты внимали словам вдовы, Садише уже готовила контрудар.

«Они все склоняют головы перед этим простолюдином Таджем, — пронеслось в её мыслях. — А он, в свою очередь, всегда вертелся рядом с Одашем и Анной. Скорее всего, она уже уговорила его встать на её сторону».

Но Золотой отряд — иное дело. Он подчинялся исключительно Баладжарам. И никакая рабыня не могла обмануть их, не могла перетянуть на свою сторону.

Садише полагала, что её манёвр остался незамеченным, что победа уже в её руках. Она даже не подозревала, что от пристального взгляда Анны не ускользает ни единая деталь.

Всё шло именно так, как та и задумала.

По её приказу стражи вывели рыдающих женщин и юношу, который не произнёс ни слова. В этой мрачной мозаике судеб Анне было искренне жаль лишь его.

В отличие от Амалии и повитухи — тех, кто пошёл на обман ради золота и власти, — грех молодого стража заключался лишь в том, что он возжелал запретное. Он ничего не знал о коварном замысле наложницы. Просто увидел красивую, казалось бы, несчастную девушку — и сердце его дрогнуло. А опытной в искусстве соблазнения Амалии не составило труда опутать его чарами, вскружить голову, заставить забыть обо всём на свете.

«Нужно будет замолвить за него словечко, — мелькнуло в мыслях Анны. — Возможно, отошлю его в какой‑нибудь дальний гарнизон. Там он сможет начать жизнь заново…»

Взгляд её невольно опустился на собственные руки. На бледной коже темнели засохшие бурые пятна — следы крови. Крови Айдан Баладжар.

Анна сама была у её тела. Своими руками извлекла стрелу, пронзившую спину и вышедшую из груди. Ни единого шанса. Ни единой надежды.

— Вы ничего не смогли бы сделать, — раздался за спиной спокойный, твёрдый голос Ардэна Таджа. — Госпожа сделала свой выбор. Она хотела, чтобы вы выжили.

Это он — Ардэн — сразил наёмников, один за другим. Это он нашёл Анну, дрожащую в укрытии. Это он выяснил, по чьему приказу действовали убийцы. Люди Садише.

В памяти всплыли слова, сказанные Айдан незадолго до гибели: «Не мы решаем, кто будет жить, а кто нет».

Возможно, это правда. А возможно… возможно, в её силах изменить этот порядок.

Накрыв тело женщины своим платком — последним знаком уважения и прощания, — Анна поднялась.

В их сторону уже спешил Чоксо, издалека внимательно осматривая госпожу, словно проверяя, цела ли она. К счастью, и сам он был невредим. Лишь капли чужой крови на одежде и небольшая ссадина на щеке напоминали о недавней схватке.

Тогда они разделились: Анна и Чоксо направились во дворец, а Ардэн поспешил исполнить одно из поручений.

И вот теперь, стоя посреди зала, глядя на этих людей — и, главное, на Садише, — Анна ощущала странное, почти сладостное предвкушение. Предвкушение крушения всех их надежд, всех их тщательно выстроенных планов.

Она сломает их замыслы. Растопчет всё, чего они желали. Изменит их жизни и мировоззрение. Без жалости. Без оглядки.

Советники перешёптывались, переглядывались, пытались осмыслить происходящее. В этот миг Чоксо тихо подошёл и вложил в её ладонь ещё один свиток.

Анна сжала его пальцами — крепко, до белизны в костяшках. Сделала глубокий вдох, словно собираясь с силами перед прыжком в бездну.

— Уважаемые айширы, — её голос, ясный и звонкий, мгновенно приковывал к себе внимание всего зала, — в моих руках находится то, что даст ответ на все ваши вопросы. И думаю, что в сложившейся ситуации это будет наилучший выход.

Анна медленно, с почти ритуальной торжественностью, передала свиток первому советнику.

Айшир Анаташ замер, уставившись на пергамент в своих руках. Дорогое, выделанное по особому рецепту полотно, скреплённое личной печатью Повелителя — не поддельной, не сомнительной, а той самой, что хранилась в сокровенном ларце и извлекалась лишь для величайших указов.

— Это… — начал он, но голос дрогнул.

— Приказ Повелителя, — подтвердила Анна, и в её тоне не было ни вызова, ни торжества — лишь холодная, незыблемая уверенность.

Зал погрузился в тишину — густую, плотную, словно воздух перед грозой. Все взгляды, как лучи множества светильников, сошлись на первом советнике.

Под этим пристальным, почти осязаемым вниманием Анаташ осторожно сломал печать. Пергамент развернулся с тихим шелестом, будто вздох древнего духа. Советник начал читать — сперва быстро, затем всё медленнее, всё вдумчивее. Его брови поползли вверх, глаза расширились. В них отразилась целая буря: неверие, изумление, уважение, а затем — осознание.

— Ну, что там?! — не выдержал кто‑то из советников, и голос его дрогнул от нетерпения.

— Айшир Анаташ, зачитайте, пожалуйста, вслух, — произнесла Анна, и каждое слово её звучало как удар молота по наковальне.

Советник откашлялся, выпрямился и начал читать — громко, чётко, так, чтобы каждое слово врезалось в сознание каждого присутствующего:

— «Последняя воля Повелителя Аркахаллы, Одаша Баладжара. Я, Одаш Баладжар, сын Джихиньяра Баладжара, Повелитель Аркахаллы, провозглашаю своим единственным и законным наследником свою любимую супругу Анну Баладжар. Сим повелеваю: после моей смерти Анна Баладжар станет следующим Солнцем Аркахаллы».

Зал взорвался.

— Что?! Не может быть такого!

— Это невозможно!

— Ложь!

Возгласы негодования летели со всех сторон — резкие, яростные, полные неприкрытой ярости. Советники вскакивали с мест, размахивали руками, требовали доказательств, ставили под сомнение подлинность документа.

— Он не мог написать это в своём состоянии! — выкрикнул один из них.

— Здесь указана дата, — спокойно, но твёрдо произнёс Анаташ, и его голос, словно клинок, прорезал хаос. — Документ был написан год назад.

Это заявление ударило по залу, как удар грома.

Один из советников рванулся вперёд, выхватил пергамент из рук Анаташа и сам впился в строки, будто пытаясь найти в них изъян, подвох, обман. Но чем дольше он читал, тем бледнее становилось его лицо.

Никто не хотел признавать очевидное: трон оставили женщине.

Никогда прежде в истории Аркахаллы женщина не восходила на престол. Это было немыслимо. Невероятно. Против природы, против устоев, против самой сути их мира.

И среди этого хаоса, как ядовитый цветок, распустился смех Садише.

Она запрокинула голову и смеялась — громко, до слёз, до судорог в плечах. Зал мгновенно затих, все обернулись к ней, не понимая, что это — безумие или расчёт.

— Всё продумала, всё учла… — пробормотала она, наконец оборачиваясь к Анне. Её глаза горели не просто злобой — в них пылала ярость человека, у которого вырвали из рук победу.

Анна стояла неподвижно. Её взгляд был холоден, как зимний рассвет над горами. Она не улыбалась, не торжествовала — она просто знала. Знала, что выйдет победительницей. Другого исхода быть не могло. Она бросит все силы, пожертвует всем, но добьётся желаемого. Потому что это было не её желание — это была воля Одаша.

— Одного ты не учла, — продолжила Садише, и в голосе её зазвучала сталь, острая, как клинок. — Пока я жива, этого не бывать.

Её крик разорвал тишину, как молния:

— Стража! Схватить предательницу!

Двери зала с грохотом распахнулись, словно поддавшись невидимому тарану. В проём хлынул поток ослепительного света, а вслед за ним — стройные ряды Золотого отряда. Позолоченные кольчуги мерцали, будто чешуя мифических драконов, а шлемы отбрасывали резкие блики, превращая воинов в безмолвных стражей судьбы.

Во главе — Дэниз, его фигура словно высечена из чёрного камня: неподвижная, беспощадная, с рукой, покоившейся на рукояти меча. От него исходила такая аура угрозы, что даже самые дерзкие советники невольно попятились.

Воины окружили собравшихся с холодной расчётливостью — не спеша, но и не мешкая. Их пальцы лежали на изголовьях мечей, готовые в любой миг обнажить сталь. Каждый взгляд, каждый жест говорили: «Одно движение — и вы падёте».

Дэниз остановился точно между Анной и Садише — лицом к девушке, словно щит, но в то же время и меч, направленный против неё.

Молодой советник Коэф рванулся вперёд, пытаясь встать на защиту госпожи. Но не успел он сделать и двух шагов — один из воинов перехватил его с лёгкостью, будто ребёнка. Началась суматоха: кто‑то вскрикнул, кто‑то попытался отступить, но воины действовали быстро, чётко, без лишних слов. Через мгновение великие мужи замерли — бледные, дрожащие, похожие на испуганных зайцев, загнанных в ловушку.

Садише смотрела на Анну с торжеством, с превосходством победителя. Её глаза светились триумфом, а губы кривились в едва заметной усмешке. Она уже видела себя на вершине — той, кто сокрушил дерзкую выскочку, кто вернул порядок в мир, где женщины не смеют претендовать на власть.

Коэф‑младший снова рванулся вперёд, но тщетно. Его отец пытался удержать сына, шептал что‑то успокаивающее, но юноша не слушал. Он рвался к Анне, словно она была его последней надеждой, его единственным якорем в этом хаосе.

Садише бросила на него презрительный взгляд — холодный, как лезвие.

— Всех, кто попытается помочь ей, бросить в темницу! — её голос прозвучал как удар хлыста. В нём не было ни тени сомнения — она знала: приказ будет исполнен.

Те, кто ещё недавно поддерживал Анну, теперь опасливо отступали. Они переглядывались, опускали глаза, искали пути к отступлению. Их преданность оказалась хрупкой, как стекло: стоило появиться настоящей силе, они тут же переметнулись на сторону сильнейшего. И этим сильнейшим была Садише.

Она не скрывала своего торжества. Угроза, которая казалась столь опасной, была устранена. Те немногие, кто пытался встать на сторону Анны, теперь замерли, опустив глаза в пол, словно испуганные крысы, застигнутые в углу.

«Пройдёт немного времени, — думала Садише, — и все они будут ползать у моих ног, вымаливая прощения».

Больше всех её раздражал сын советника Коэфа. Этот мальчишка, этот щенок, так рьяно пытался защитить ту девчонку, игнорируя все попытки отца остановить его. Садише презрительно хмыкнула. «Повелся на красивое личико, — подумала она. — Вот она, вся мужская природа: глупая, слепая, ведомая низменными желаниями».

Она обернулась к Анне — с особым интересом, с жадным предвкушением. Ей хотелось увидеть лицо проигравшей. Лицо, искажённое страхом, отчаянием, мольбой о пощаде.

Но…

Садише нахмурилась.

Вместо страха, вместо отчаяния Анна смотрела ей прямо в глаза — и улыбалась.

Улыбка была спокойной, почти нежной, но в ней таилась такая непоколебимая уверенность, что Садише на миг растерялась.

«Что не так? Где я допустила ошибку?» — мысли метались в её голове, как загнанные звери.

Её взгляд заметался по залу, пытаясь отыскать то, что она упустила. Что‑то было не так. Что‑то…

— Чего вы ждёте?! Схватить предателей! — выкрикнула она, и в голосе её впервые зазвучала нотка нервозности.

Господин Дэниз с леденящим спокойствием обнажил меч. Сталь вспыхнула в полумраке зала, словно осколок луны, а затем остриё медленно, неотвратимо направилось к горлу Анны.

Садише подалась вперёд, едва сдерживая торжествующий вздох. В её глазах уже плясали огни триумфа — вот он, миг её победы!

— Нет! — рванулся вперёд младший Коэф, но его крик потонул в скрежете металла.

В одно стремительное движение Дэниз развернулся. Лезвие, только что угрожавшее Анне, теперь замерло у самого горла Садише. Холодный металл коснулся кожи, и женщина замерла, ощутив на шее ледяное прикосновение смерти.

Воины Золотого отряда синхронно повторили манёвр своего командира. В мгновение ока сверкающие клинки оказались у шей советников, ещё недавно клявшихся в верности Садише. Те замерли, широко раскрыв глаза, не в силах поверить, что их покровительница оказалась столь хрупкой перед лицом настоящей силы.

— Что?! — выдохнула Садише, и голос её дрогнул, впервые за долгие годы утратив властные интонации. — Как вы смеете?! Вы обязаны подчиняться…

— Мы служим сильнейшим, — перебил её Дэниз, и в его тоне не было ни гнева, ни торжества — лишь холодная, выверенная правда.

Анна тем временем неспешно подошла к трону. На миг она замерла над ним, словно взвешивая тяжесть власти, что вот‑вот ляжет на её плечи. Затем, с непоколебимой уверенностью, опустилась на престол.

Советники смотрели на неё в немом ужасе. Никто из стражей не попытался остановить её, не осмелился даже шагнуть вперёд. Напротив — воины стояли, выпрямившись, с гордостью и восхищением глядя на свою госпожу.

— Это переворот! — вырвалось у кого‑то из советников, но холодный блеск меча заставил его тут же умолкнуть.

— Уважаемые айширы, — голос Анны разлился по залу, спокойный, как гладь горного озера, — то, что собирались совершить вы, — настоящий переворот. Ведь именно вы решили наплевать на приказ Повелителя и пойти своим, удобным вам путём.

Один её жест — и воины отступили от советников. Те тут же принялись растирать шеи, пятиться, стремясь оказаться как можно дальше от сверкающих клинков.

— Мы не оставим это просто так! — выкрикнул советник Решам, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Никто не поддержит вас!

И тут вперёд выступил первый советник, о котором, казалось, все успели забыть. Он откашлялся, выпрямился и заговорил — спокойно, весомо, так, что каждый в зале невольно прислушался:

— Половина совета великих уже на стороне госпожи Анны. Её поддерживают гильдии торговцев, ремесленников, оружейников, лекарей. На её стороне армия Аркахаллы и Золотой отряд Повелителя. Её принял главный храм Рохана — верховный жрец подтвердил это лично. За госпожой Анной стоит простой люд Аркахаллы.

По его приказу бледный от пережитого секретарь вынес груду свитков. Каждый был скреплён печатями — самыми влиятельными, самыми могущественными. Они подтверждали каждое слово первого советника.

Садише и её сторонники замерли. Они только сейчас осознали: они проиграли ещё до того, как вступили в борьбу. Но сдаваться просто так они не собирались.

— Может быть, — не стал отрицать советник Фареш, и в его голосе звенела сталь, пропитанная вековой ненавистью, — но мы не оставим всё так. У нас тоже есть люди. И никакая армия не спасёт вас, когда мы войдём в эти двери с мечом и огнём!

Каждое его слово пылало, словно раскалённый клинок, выхваченный из горнила ярости. Фареш не был верным псом Садише — он стоял особняком, но и признать госпожой женщину с рабского рынка, возвести её на священный трон, он не мог. Не этому учили их предки. Не это завещали отцы.

«Никогда в Аркахалле солнцем не станет женщина!» — читалось в его взгляде, горящем непримиримым огнём.

Пренебрежительно махнув рукой, он развернулся и зашагал к выходу — гордо, будто не чувствуя тяжести надвигающейся грозы.

Некоторые сторонники Фареша, ещё не утратившие смелости, поспешили за ним. Среди них — советник Решам, с лицом, искажённым смесью гнева и тревоги.

— Прежде чем вы выйдете из этих дверей, — голос Анны прорезал гул шагов, спокойный, как шёпот ветра перед бурей, — советую посмотреть во двор.

Фареш замер. Медленно, словно против воли, обернулся. Бросил злобный взгляд на девушку, всё ещё восседающую на троне, а затем — к окну.

И маска невозмутимости, столь тщательно выстроенная годами, рассыпалась в прах.

На изумрудной поляне заднего двора, окружённой молчаливыми стражами, стояла небольшая толпа. Юноши и девушки — от пяти до двадцати лет — жались друг к другу, словно птенцы, потерявшие гнездо. Их глаза, полные страха и недоумения, скользили по хмурым воинам, стоявшим кольцом.

— Махаш… — прошептал Фареш, и губы его побелели, словно выцветший пергамент.

Его взгляд приковала фигура светловолосого мальчика лет шести. Большие зелёные глаза — точь‑в‑точь как у отца — сияли любопытством. Он с интересом оглядывал всё вокруг, разглядывал воинов, крепко сжимая руку старшей сестры.

Девочка, напротив, дрожала. Её худоба и бледность делали её похожей на хрупкий цветок, готовый сломаться от малейшего дуновения ветра. Но она изо всех сил прижимала к себе брата — знала: если с ним что‑то случится, наказание падёт на неё первой. Так было заведено в их доме. Брат был всем. А она, как и другие сёстры, обязана была беречь его. Так учил отец.

Да, Анна поступила «грязно» — так выразился Чоксо, и в его голосе прозвучала не осуждающая нотка, а скорее сдержанное уважение к беспощадной логике её замысла.

Через Нину, связавшись с Джэбралом Аграшем, они выведали сокровенные «слабости» советников — составили список детей, коими те дорожили превыше всего. Анна отчётливо понимала: против её решения восстанут многие. Найдутся и те, кто лишь на словах склонит голову, а втайне будет точить клинок — чтобы в удобный миг вонзить его ей в спину.

Потому ей требовалась не просто поддержка — нужна была железная гарантия покорности. Что может стать лучшим ошейником, чем жизнь и безопасность детей?

— Это моя дочь?! Что всё это значит?! — взорвался советник Решам. Глаза его пылали гневом, словно два раскалённых угля.

— Ничего такого, — ответила Анна с ледяным спокойствием. — Юные господа побудут во дворце некоторое время — в качестве гостей, под моим личным присмотром. Не стоит нервничать. Это всего лишь небольшая гарантия вашего хорошего поведения.

— Не нервничать?! — голос Решама сорвался на крик. — Вы выкрали наших детей и шантажируете их жизнями!

— Зачем же так грубо? — Анна чуть склонила голову, и в её тоне зазвучала мягкая укоризна, от которой становилось ещё страшнее. — Ваши дети будут жить во дворце на полном обеспечении государства. Они получат лучшее образование, наберутся опыта — чтобы в будущем служить Аркахалле так же преданно, как их отцы.

Пока остальные советники, бледнея, осознавали масштаб своего поражения, советник Фареш не сводил с Анны взгляда, полного неприкрытой ненависти. Она буквально кожей ощущала этот взгляд — жгучий, как раскалённый металл.

С гортанным кличем, похожим на звериный рык, он рванул кинжал из ножен на поясе и бросился на неё. Три шага — вот и всё, что ему было отпущено. Меч одного из воинов вспорол ему горло с хладнокровной точностью.

Советники замерли в ужасе, глядя на тело, распростёртое в луже собственной крови. Такого не случалось на их памяти — ни разу. Даже Коэф‑младший теперь смотрел на Анну иначе — словно перед ним стояла не та женщина, которую он знал.

Садише, стоявшая в стороне, невольно отступила назад, когда алая струйка медленно подползла к её ногам.

И только теперь, кажется, она наконец осознала, с кем имеет дело.

Анна была не просто соперницей.

Она была опасностью.

Жёсткой.

Беспощадной.

Не оставляющей шансов.

Анна наблюдала за происходящим с ледяным спокойствием, будто смотрела не на кровавую развязку, а на неспешный танец теней в закатном свете. В её взгляде не было ни торжества, ни раскаяния — лишь холодная ясность человека, осознающего: это лишь малая часть пути, что лежит впереди.

«Как причудлива судьба…» — мелькнуло в её мыслях.

Она презирала Аджерхана, который захватил власть в Иррилии. И вот теперь сама шагает по тому же лезвию клинка, принимая трон Аркахаллы. Но разве это то же самое? Нет. Она действует не из жажды власти — она исполняет волю истинного Повелителя, её супруга, Одаша. Как его наследница, как его супруга, она готова на всё. Даже если для этого придётся окропить эти земли чужой кровью.

Внезапно на неё навалилась усталость — тяжёлая, как свинцовый плащ. Этот день казался бесконечным: похороны, нападение, смерть Айдан, этот изматывающий совет… Каждое событие ложилось на плечи новым грузом, и теперь она чувствовала, как под этой тяжестью начинает сгибаться.

Анна поднялась с трона — медленно, но с непоколебимой решимостью.

— Я думаю, этого предупреждения будет более чем достаточно, — её голос прозвучал чётко, без тени колебания. — Даю вам время до утра. Решите: вы со мной или против меня. Но ещё раз повторяю — не делайте глупостей. Совет окончен. Расходитесь.

Её взгляд скользнул по Садише. Та стояла, сгорбившись, словно под невидимым бременем. Женщина будто постарела на десяток лет в одно мгновение. Её глаза были прикованы к мёртвому телу у ног — к тому, кем она могла стать в следующий миг.

— Садише Баладжар и айшира Валиджа — увести в темницу, — отчеканила Анна. — Вы будете судимы за попытку покушения на меня и убийство Айдан Баладжар.

Воины мгновенно пришли в движение. Они выпроваживали ошеломлённых советников, уводили присмиревших преступников. В зале постепенно становилось пусто — лишь Анна, Чоксо и айшир Анаташ оставались на своих местах.

За окном воины с почтительной осторожностью провожали детей. По приказу Анны Нина и Ферухе уже подготовили для них покои — всё необходимое на первое время.

Айшир Анаташ тихо подошёл к Анне. Она стояла напротив трона, глядя на него пустым, отстранённым взглядом — будто видела не резные узоры и золото, а далёкие, невидимые другим образы.

— Честно говоря, не ожидал… такого, — произнёс советник, и в его голосе звучало не осуждение, а скорее изумление перед силой, которую он только сейчас разглядел.

— Но ведь именно этого вы и хотели, — ответила Анна, не оборачиваясь.

Анаташ обернулся, следя за тем, как воины выносят тело Фареша. За долгие годы службы он повидал многое, но этот день навсегда останется в его памяти как один из самых ярких. О таких моментах говорят: «История творится на глазах».

И это была чистая правда.

— Мы должны достойно воспитать его сына, — голос Анны звучал ровно, но в нём таилась непреклонная твёрдость. — В своё время он примет главенство рода Фареш. Пока это можно поручить госпоже Асилле, старшей сестре Махаша. Она умна, практична и не станет претендовать на чужое место. Когда настанет час, спокойно отойдёт в сторону и уступит брату.

Она проследила за взглядом айшира Анаташа, словно заранее знала, о чём он думает.

Анаташ молчал, чувствуя, как внутри растёт невольное восхищение — и тревога. Он уже устал удивляться глубине замыслов Анны. Лично он даже не подозревал о существовании этой девушки — Асиллы. Умерший советник Фареш никогда не признавал своих дочерей, обходился с ними не лучше, чем с прислугой, всю отцовскую любовь изливая лишь на единственного сына — Махаша.

А Анна не просто разузнала о семье — она уже продумала судьбу каждого. Это было качество не просто правителя. Это было свойство человека, рождённого властвовать.

— Что будет с остальными детьми? — наконец спросил Анаташ, и в голосе его прозвучала нотка, которую он сам не смог бы назвать: то ли беспокойство, то ли робкая надежда.

Втайне он радовался, что отправил свою единственную внучку за город, к родне мужа дочери, сразу после смерти Повелителя. Что бы он почувствовал, увидев её среди этих испуганных детей? Мысль об этом пронзила его холодом, и он поспешно отогнал её.

Он снова взглянул на Анну — и замер. В её глазах была такая решимость, такая холодная ясность, что он невольно подался назад.

Анна уловила этот жест. На губах её мелькнула горькая усмешка — не злая, но пронзительная, как лезвие.

— Не нужно думать о плохом, — произнесла она мягко, но с той интонацией, от которой становилось не по себе. — Я никогда не причиню вреда этим детям. Мальчики и юноши будут обучаться воинскому делу. Девочки — ведению хозяйства. Мы будем следить за их склонностями, давать им возможность стать теми, кем они сами пожелают. Но главное… — она сделала паузу, и каждое слово прозвучало как клятва, — им всем будет привита верность своему правителю и стране.

Айшир Анаташ почувствовал острый укол стыда. Он понял: она прочла его мысли. Поняла, что за тень сомнения скользнула в его душе.

— Кстати, — поспешил он сменить тему, словно пытаясь вернуть себе почву под ногами, — ход с приказом Повелителя был поистине прекрасен. Не ожидал, что вы так изящно разыграете эту карту.

Анна чуть склонила голову. В её взгляде промелькнуло что‑то неуловимое — то ли удовлетворение, то ли тень усталости.

— Я не играла, — произнесла Анна, и в её голосе не было ни тени сомнения, ни намёка на лукавство. — Этот приказ настоящий.

И это была чистая правда.

Она получила его от Ардэна накануне возвращения во дворец. Оказывается, Одаш написал его год назад — в тот самый момент, когда впервые поднялся вопрос о наследнике. Он не желал детей ни от кого, кроме Анны. И в то же время не хотел видеть на троне никого другого.

В его сердце жила непоколебимая вера: с Анной Аркахалла вновь расцветёт. Их идеалы во многом совпадали — он знал, что она сделает для страны и её народа то, чего не смог совершить он сам.

Одаш хранил приказ в тайне. Когда же понял, что заразился серой хворью, передал его тому, кому доверял так же, как и Анне — Ардэну Таджу. Взял с него слово: отдать документ лишь тогда, когда сама Анна решится занять трон.

Он не желал принуждать её. Не хотел, чтобы его воля встала на пути её мечты — вернуть Иррилию. Но в глубине души верил: получив в руки одну из величайших стран материка, Анна обретёт силу, способную возродить её дом.

В душе Анны разлилась горькая тоска — острая, как лезвие ножа. Как жаль, что нельзя повернуть время вспять. Как мало было у них — всего лишь миг, украденный у судьбы…

***

На следующий день совет великих лишился ещё шестерых членов.

Их казнь стала показательной — холодной, беспощадной демонстрацией новой власти. После неё у оставшихся не осталось иного выбора, кроме как признать право Анны на трон.

Трое советников бежали посреди ночи. Они покинули страну, даже не оглянувшись на детей, оставшихся во дворце. Это был их выбор — трусливый, но неизбежный.

Анна не стала преследовать их. Проливать больше крови не имело смысла. Она понимала: рано или поздно они вернутся. Найдут союзников, соберут силы — и вновь поднимут оружие против неё.

Но и она не собиралась бездействовать.

Её воля была твёрда, как алмаз. Она намеревалась завоевать доверие жителей Аркахаллы, укрепить свою власть не страхом, но справедливостью. Доказать каждому недовольному, что заняла трон по праву. Оправдать выбор Одаша — чтобы там, в садах Рохана, его дух мог спокойно взирать на эти земли, зная: они под надёжной защитой.

Анна стояла у окна, глядя на просыпающийся город. В лучах утреннего солнца стены дворца отливали золотом — словно корона, ожидающая своего часа.

«Я сделаю это, — подумала она, сжимая кулаки. — Для тебя. Для нас. Для Аркахаллы».

Три дня спустя под сводами главного храма столицы, в сиянии тысяче свечей и благовонного дыма, свершилось то, что ещё вчера казалось невозможным.

В центре зала, у подножия исполинской статуи Рохана, застыла Анна. Мраморные глаза бога взирали на неё с холодной безмятежностью, а в воздухе витало ощущение необратимости происходящего.

Верховный жрец, облачённый в белоснежные одеяния, поднял корону — древнюю, отлитую из звёздного серебра, украшенную рубинами, словно каплями крови первых правителей Аркахаллы. Его руки, иссечённые годами и молитвами, не дрожали. Он знал: сегодня он не просто возлагает регалию — он венчает эпоху.

— Приветствуйте новое солнце! — его голос, усиленный эхом под сводами, разнёсся по храму, по площади, по всему городу. — Повелительница Аркахаллы — Анна Баладжар!

И тогда площадь взорвалась.

Тысячи людей, заполнивших пространство перед храмом, разом опустились на колени. Их движения слились в единый, почти животный порыв — как волна, накрывшая берег. Они склоняли головы, касались лбами холодной мостовой, поднимали руки в молитвенном жесте.

Анна стояла на ступенях храма — высокая, прямая, словно высеченная из того же мрамора, что и статуя за её спиной. Свет утреннего солнца, пробивавшийся сквозь витражи, окутывал её золотым сиянием, превращая в живое божество.

Её любили.

Её воспевали.

Её имя — «Анна! — тысячи голосов выкрикивали так, будто пытались выгравировать его в небе, в камне, в самой вечности.

Она смотрела на них — на своих людей, на свою страну — и чувствовала, как внутри разгорается огонь, который уже не погасить. Это был не огонь тщеславия, не пламя триумфа. Это было пламя долга.

Началась новая эпоха.

Эпоха Анны Баладжар.

И в этот миг, под взглядами богов и людей, под шёпот молитв и гул ликования, она поняла: назад пути нет. Впереди — лишь дорога, которую она сама проложит.

И пусть её имя станут произносить с благоговением или страхом — оно останется в летописях навсегда.

Эпилог

В вечерних покоях Повелительницы царил полумрак, рассекаемый дрожащим пламенем одинокой свечи. Тишину нарушил лёгкий стук в дверь — вошла Нина, держа в руках запечатанный конверт.

— Джэбрал передаёт свои наилучшие поздравления новому солнцу Аркахаллы, — произнесла она, кладя послание на стол перед Анной.

Повелительница не ответила. Лишь взглядом скользнула по гербовой печати, затем неспешно вскрыла конверт. Поднесла лист к свету, и тени заплясали на её лице, превращая черты в загадочную маску.

Ферухе и Нина отошли в угол, приглушённо переговариваясь. Они делились впечатлениями о прошедшем дне — о ликующих толпах, о блеске короны, о том, как сама земля, казалось, дрожала от величия момента. Их тихий смех растворялся в сумраке, пока…

Грохот разорвал покой.

Девушки вздрогнули, вскочили с мест.

Анна стояла, уперевшись руками в стол. Её грудь вздымалась в тяжёлом дыхании, а на полу валялись разбросанные вещи — чернильница, свитки, перстни. Среди этого хаоса лежал надорванный лист — письмо Джэбрала.

Анна вновь схватила его, впиваясь взглядом в строки:

«…По вашей просьбе, друг мой, мы провели расследование. Наши люди, вернувшиеся из новой Иррилии, выяснили, что разыскиваемый вами друг сейчас является главой сопротивления. Под его руководством оставшиеся, непокорённые вакхалийцами, люди всё ещё ведут борьбу с узурпатором.

Что касается второго задания: нам удалось пробраться во дворец и даже подселить туда шпиона. Вы были правы — Аджэрхан действовал не один. За всеми его действиями стояла более могущественная сила. Спрятавшись в тени, она умело руководит вакхалийцем, внушая ему мысль, что тот принимает все решения самолично, хотя сам является всего лишь марионеткой.

Нам так и не удалось выяснить личность кукловода, но все следы ведут в Астарин. Более детально узнать не вышло — стало слишком рискованно.

Но кто настолько бесстрашен и умён, чтобы обхитрить всех? У кого хватит сил закрывать всем глаза и уши? Кто отвернулся от соседа в трудный для него час? Кто так умело руководит из‑за кулис? Думаю, вы и без меня сможете сопоставить все факты.

С самыми искренними пожеланиями,

ваш друг Джэбрал».

Тишина.

Затем — шёпот, полный яда и ледяной ярости:

— Григориан Лиффинстен.

Имя повисло в воздухе, словно клинок, обнажённый для удара. Анна сжала кулаки, и свет свечи дрогнул, отразившись в её глазах — теперь они горели не королевским спокойствием, а пламенем мести.

Она знала: игра только начинается.

И на этот раз ставки — выше, чем когда‑либо.