Из жизни призраков

часть I Из жизни призраков

ПОЛЕТ ВОРОНА

I

Мадам Леви, не раз грешившая с девочками, подавала сейчас своему клиенту очередную порцию наркотика, столь распространенную на улицах Брэйврока, что не всякий любитель острых ощущений мог себе позволить потребление его, имея здравый смысл и немногим больше медяков на сумму четырех. Другое дело, что растрачивая столь значительные средства, кроме спазмов рвоты, вызываемых подобным зельем, завсегдатаи “Красной нежности” терпели менее изысканное обхождение и стесненность в праве выбора девиц на улицах, в местах с довольно скудными удобствами и неприглядной нищетой. Такими зачастую были Черный мост, Курятник и Аллея ангелов, где промышляла Анарки. Вместе с остальными: парочкой громил, тремя карманниками и группой цеховых ремесленников из гильдии ткачей, дергачей и зазывал, дудак и зевак, она сидела на первом этаже борделя, переоборудованном в питейное заведение не самой лучшей репутации. Более шикарное, чем кабаки того же типа, лишь богатой мебелью и драпировками из бархата, алеющими на полах и окнах, такого же цвета физиономиями двух охранников, - взмыленными, распухшими телами напоминающих свиней на ярмарке, - облаченных в кожаные юбки, через спины и розовые животы которых были перекинуты широкие ремни.

Перехрюкиваясь издали друг с другом и, расплескивая пиво в кружках, опрокидывали их в честь себя и за здравие другого. Тиская навеселе девиц не самой первой свежести, мешали ей сосредоточиться.

“Анна…”

Голос Марион раздался звонкой стрункой, отдаваясь эхом в ее памяти. Анарки потерла руку, тряхнув головой, чтобы избавиться от воспоминаний, пригнулась ниже, прячась за бутылку красного Соаве, будто она могла ее укрыть от посторонних взглядов.

В тени эркера, где она сидела, по-прежнему было прохладней и куда меньше света, чем в центре зала.

Она пару раз вставала, изображая даму в подпитии, чтобы опрокинуть несколько бокалов Соаве на стул, пустующий напротив ее собственного. Это было далеко не самой лучшей мыслью, пришедшей ей на ум, чтобы избавиться от случайного внимания и не желанной компании, потому, что девочки из обсуживающего персонала Госпожи уже не раз спохватывались, выуживая из-за пояса передников волглые тряпки и низко наклонясь, ни разу не подняв глаза, не проронив ни слова, старательно вытирали досуха сам стол, а заодно и стул, от пролитого на него вина. Наконец-то кое-кто из них, устало возя тряпкой по столу, пропустил сам стул, что удовлетворило Анарки. Она больше не вставала, долгое время наблюдая за кошельком худого словно щепка писаря, которого она вела от самой префектуры до суда, а потом обратно, под конец дня, навестившего чертоги Нежности. Уже как с два часа назад, презренно обойдя вниманием покои на верхних этажах, присел за стол к Кастельбаджаку, - племяннику патриция Норано, заносчивому и кичливому гуляке, уделявшего особое внимание душеприказчику бесцеремонной колкостью и бестактностью, от которых у того случались хоть и редкие припадки несознательности.

Противоречия между нобилями и пополанами в Брейвроке, как, впрочем, и везде, куда проникли сети мелких шпиков и доносчиков Святой империи, выходили на поверхность крайне редко. Они походили на угли, тлеющие под толстым слоем пепла. Достаточно было их пошевелить, чтобы вызвать пламя. Но этого не происходило.

Всему виной была коммуна и ее суда, облагающие зачинщиков ссор и беспорядков грабительскими штрафами, изымающие имущество и дома у нобилей, сохраняя притом видимость некого порядка. Но то, было лишь видимостью. Ни коммуна, ни ее суды не занимались кражами и убийствами мелких граждан на улицах города. Даже Конгрегация святой канцелярии, запустившая свои щупальца во все щели папской Империи, не бралась за такие дела. Для этого были сформированы клерики, чье присутствие в городе не одобряла ни корона, ни сама служба розыскной полиции, в казематах которой Анарки пока не доводилось бывать.

У нее был план.

Она была осторожна. За исключением всего одного раза, когда ее поймали за руку, - хромой беспалый мясник, грозившийся отрубить ей ее по локоть прямо на базарной площади топором, которым разделывал свиные туши. Ей пришлось тогда вывернуть все карманы, чтобы выпросить его этого не делать. День был удачным, - слава тому, кто царствует там “наверху”, веселясь, словно упившийся на смерть сапожник, играющий в покер подметками изношенных и поломанных судеб.

Анарки поежилась.

Воспоминание было не из приятных. Смрадный липкий воздух, запах кислятины, преследовал ее по улицам Брэйврока, словно блевотина жарким днем.

Во рту чувствовался вкус аммиака, как в тот день, когда ее волокли через всю площадь под руку, - солнечный свет заставлял ее щурится, разгоняя толстые жирные тени по углам улиц, но вместо этого она скалилась, глядя как терпеливо, слепо, прижимаясь друг к дружке их спутницы, расплывались, переплетаясь и заслоняя друг друга к домам, бледнели дожидаясь очередного облака.

Наблюдать же кислую рожу тощего писаря, светлевшую всякий раз при очередной порции душистого маде, которое ему подавали за счет Кастельбаджака, ей было также постно зеле прясно, аки созерцать в кастрюле хрен без кипятка и брашна.

Она припомнила лапшу, которую варила Марион в коротких передышках между изнурительными дефиле по улицам излюбленных ею мест близ квартала фонтанов и железных Лилий. Анна протолкнула накопившуюся во рту слюну. Ее желудок выдал целую симфонию, встречая на подступах к пищеводу пару глотков вина, пригубленного из бутылки.

“День”, - прочитала она, отодвигая ножку своего бокала с пожелтевшей, перепачканной бумаги. - “Пасмурный и плоский”, - повествовало выведенное аккуратным почерком название: “Начало”.

Анарки подперла кулаком щеку, изучая писаря, придвинула бутылку ближе, разглядывая череду картинок, зацепилась взглядом за девичий силуэтик скучающий перед окном, за которым размашистыми черточками моросил летний дождь. В бело-сером мареве окна невозможно было различить ничего кроме крыш домов. Облокотившаяся на высокий подоконник темная фигурка резко выделялась грубыми мазками, по которым снова и снова возили грифелем карандаша, похоже до тех пор, пока не зачернили ее всю.

На следующей картинке была старательно изображена черноокая женщина со смоляным убором, венчанным на затылке в узел. Чопорное платье дополняла элегантная брошь из крупного гагата словно капля обхватившая на бархотке ее загорелую шею. Она была номмаркой, без сомнения.

“Где мое платье, Анна?”.

Фигурка, к которой обращалась дама на бумаге, выстланной под бутылью, не отвечала. Ни ее платья, ни лица не было видно. На картинках, пользуемых почему-то лишь отчасти, кое-где вместо салфеток в этом заведении, затерявшихся в мишуре случайно-грязных и потерянных вещей, кроме выведенной черной тушью ручки, подпирающей выступ подоконника, была старательно и ладненько очерчена ладошка, край локотка, - дождь все еще накрапывающий за окном, казалось, вот-вот закончится. Но он не прекращался, раскрашивая кляксами на белом росчерки серого марева. Внизу, под третьей и четвертыми картинками казалось нет ничего, кроме смазанных штрихов, жира и налетов от пролитого вина.

- Неужели, - спрашивала тонкая фигурка, обернувшись к черному дождю в окне, чье лицо было скрыто ретушью на расплывающихся жирных пятнах, - этот мир настолько безобразен, уродливый и грязный.

- О нет, - отвечала дама с ленточкой на шее. - Ты даже не представляешь насколько он грязный, уродливый и безобразный. И сегодня… я собираюсь тебе это показать…

Анарки скомкала бумажку, оглядываясь на столы вокруг нее. Подпирая подбородок, положила его в ладонь, выдергивая нервно руку, сжала в кулак. Убирая под стол, выругалась шепотом. Про себя.

Наверно, сидя здесь, в затхлом, полном отчаяния и нуры заведении, не одна она так поступала с ними.

На клочке бумаги отпечатались старые отметины, перегибы, бережно и с любовью разглаженных чем-то. Утюг, первое, что пришло ей в голову. Кому-то было явно жаль отменной работы… а может быть, своей собственной? Картинки в беспорядке лежали на столах Нежности в алом и бордовом венге зала, в эркерах и ночничках, служа подставками для питья и подсвечников. В шандалах тлели еще свечи. Нежность этим вечером хотела приуныть, как обычно, но только лишь ждала принять в себя как можно больше пьяной скуки. Они были ее желанием и радостью. Ее наитием, пристанищем.

В драпировках ало-кровавых оббивок, бархате и шевро подшивок алело пике канапе и булле. Тихонько печалуя дни былой роскоши, горели огни фонарей. Пахло кррфом.

- Где мое платье, Анна?

- Какое, - слыша свой собственный голос, проворчала она.

Марион вываливала кипу скрученных и сцепленных между собой в комок лифчиков и кофточек, чулков и бархата, подняла вверх оттянутый в клубке белья чулок, стоя к ней спиной.

Проворно роясь в узком, высоком мебельном шкафчике под стеной, выудила флисовое годе со вставками из крепа и органзы. Приложила к груди, меряя себя взглядом в зеркале.

Анна повернула голову, видя ее худое, узкое лицо с точеными ровным чертами, немного изнеможенное и уставшее.

Марион подвела веки матовыми тенями.

- То, которое ты носила неделю тому назад, - наблюдая за ее суетливыми движениями, пробубнила она с кучи нестиранного белья, на котором лежала.

- Да.

- Фиолетовое? С плисом?

- Да, - подхватывая с пола веер, Марион ухитрилась открыть одной рукой помаду, не уронив колпачка. Наклонилась к зеркалу.

- Из тафты?

- Да.

- Нет… не видела.

Анарки врала.

Но в том платье Марион была красивей любой дамы из богатых семей. Красивее даже самых ухоженных девочек из квартала Железных Лилий, дома мадам Леви. Впрочем, там были на любой вкус.

Она потушила горелку, окунаясь в плывущую полумглу апрельской ночи, перевернулась на спину, закладывая под голову руки.

Лежала очень долго, рассматривая потолок подернутый буфами паутины и пылью.

Марион вернулась второпях, скидывая сабо, мелькнула мимо нее, распахивая шкаф и зарываясь в него по самый пояс.

- Я забыла фату…

Анарки перевернулась набок, отворачиваясь к окну. Млечные сумерки нового дня уже почти растворили кромешную тьму, зябко подрагивая в тусклых огнях уличной стыни. Горели фонарей.

- Без нее Ижец не хочет идти со мной в Плачущую вдову…

- Придурок, - пробурчала Анна, жуя эпитет по делу отпущенный Ижецу.

- Что ты там все бурчишь, Анна?

- Ничего, - пробубнила она, подпихивая себе под голову клубок из нестиранных простыней. - Будь осторожна…

Знаки на циферблате бешено прыгающих циферок, дрожа рисочками над утробой заржавелой воды в потеках сточной трубы, осветили на мгновение унитаз.

Анна, внимательно изучая их, потыкала кнопки диодов с правой стороны прибора, ворочая его на своем запястье, не ощущая особого результата, хряснула ладонью о линзу.

Подпрыгнула светодиодная экранировка, цифры мелькнули, исчезая на долю секунды, моргая и вновь освещая заржавленные потеки вытянувшихся в линию поотдаль от входа в уборную на канализационных жерлах унитазов, умывальники напротив. Вспыхнуло табло светодиодной линзы на запястье.

Медленно пульсируя в полумгле труб и переборок алебастровых коленец, на ободках чаш сливных бачков и дужках, мягко разбросала свет голопроекция, зависнув медленно раскачивающимися функциями и графиками в наполненном сыростью и запахом мочи, ополоснуло хрупкой зыбью фарфоровый слюд.

Цифры гирокомпаса прыгнули, лихорадочно вращая ротор блинк-датчика на линзе, завертелся в нижнем левом уголке счетчик, исступленно вращаясь, переворачиваясь словно мячик запущенный кувырком.

Анна похлопала шарнир, усмиряя плавающие в зуммере оси бешено вращающейся диаграммы. Шарнир прибора замер, мигая на ее запястье, вспыхивая и пульсируя бликами, отражаясь в алебастре умывальников, медленно затухая и разгораясь, вдруг застыл и стих, - застревая картинкой в жидких кристаллах гирокомпаса. Циферблат дрогнул, запуская графический дисплей на мониторе блинк-максера, монотонно, медленно и тихо жужжа, все тише и тише заставляя вращаться шейдер все тише и медленнее. Ротор в уголке приборчика успокаиваясь под стеклянной поверхностью, запустил обратный отсчет.

В уборной упал красновато-алый блеск, льющийся из проема в коридоре, выходящего к залу в огромный холл Нежности. Ложась на кафель и плитку пола уборной матово осветил потеки ржавой воды в лужах и осадке коррозии.

Никто не заходил в уборную довольно долго, и Анна подумала, что стоит поторопиться. Она потерла браслет на локте, болтающийся будто стальной глаз, глянула в последний раз на себя в зеркало, выправляя перехваченные тесьмой волосы и удовлетворенная тем, что видит, принялась, выуживая ногтями пряди, придавая вороньему гнезду на макушке экзотический вид.

Когда она выходила из уборной, какой-то олух оттоптал ей ногу, и она дала ему под зад, сочтя достаточно нагруженным, чтобы осознавать происходящее.

Мгновеньем позже тот уже плескался в бадье, бранясь и поминутно оглядываясь, но все, что он мог увидеть, лишь череда висящих под потолком огней, окропляющих красным откинутые крышки унитазов. На месте, откуда ему только что отвесили тумак, красовалась швабра и свернутый кольцом шпагат поверх груды тряпок.

Анарки не без колебаний отказала себе в мысли доехать столь внезапно пошатнувшуюся психику гуляки, распашонкой выпрастывающей из кучи барахла загвазданные рукава и разгуливающей по туалету, отчего распашонка лишь слегка колыхнулась, погрозив ему шваброй.

Тот моментально протрезвел, выплескивая себе на голову ушат воды, и потряс бровями, пялясь на гвоздь с бельем.

Анарки покинула туалет с триумфом, выйдя в тесный коридор, и не спеша проследовала к своему столу. Выудив из кармана на бедре тонкий ланцет, примерилась к кошельку писаря. Придвигаясь и следя за его движениями, - потянувшегося через стол, - наметила разрезом тесьму. Приноравливаясь и оглядываясь, подстраиваясь под колебания кошелька на поясе, хлопнулась на карачки, ускользая от промелькнувшей над самой ее головой руки, проползла под стол.

Ее прошиб пот: кошелек, который она срезала, светился сквозь ее ладони. Её охватила паника.

Плывущий сам по себе по воздуху он тут же привлечет внимание. Она принялась тащить. Тащить его под стенкой.

Легкий бриз, ворвавшийся с улиц, преломлял её тело, ставшее самим дуновением, легко искажал предметы заслоненные ею, играл дифракциями и отражался, вытягивая и деформируя их сквозь нее. Анарки покрутила циферблат браслета на запястье, ища функции в роторе катушки, которые бы заставили кошелек вопреки всем кошелькам, стать таким же, как она, невидимым. Но их увы не оказалось. Не оказалось и тех, которыми бахвалился торгаш, что продал ей эту штуковину, - шельма, сукин сын, хрюн хитрожопый, будь он проклят. Их оказалось совсем недостаточно, чтобы кошелек хоть немногим изменил свою бросающуюся в глаза материальность.

Кастельбаджак вытянул ноги, откидываясь на спинку стула, привлекая к себе внимание. Анна задом попозла, вылезая из-под стола с той же стороны, откуда под него нырнула, выползая, оказалась под другим. Какой-то дурень, разговаривая рукавами, принялся пинать ее ногами, - также активно и с энтузиазмом, как комментировал все руками. Заглянул под стол. Анна поползла к выходу, не забывая подтягивать кошелек за собой, пряча его на видном месте под закромой стены; проталкиваясь к выходу и поминутно оглядываясь на Вагу Брутто, отскочила из-под ног норовящей наступить на пальцы ей обслуги, бранясь себе под нос на весь мир, изобличавший кошелек во всей красе, на толкущихся возле двери сапожников и портных, развалившихся на софах и диванах, покуривающих трубки кррфа доходяг, скрипя зубами и вспоминая всеми некрасивыми словами лавочника, который всучил ей эту ерундовину за пять сотен орринов, лавировала меж диванов и прислуги, уверенно продвигаясь к выходу.

Мадам Леви вильнула к столику у входа, парируя пронесшуюся у самого ее плеча девицу, протянула руку, ставя на стол бутыль с мате, заговорила.

“Только бы она не предложила ему… Только бы он не вспомнил о…”

Анарки с опаской взглянула на дверь, которая была, черт знает, как все еще далека и заскрипела про себя ругательства.

“Этого шарлатана надо вздернуть за недобросовестное отношение к клиентам, - думала она, вытирая пот, прикидывая расстояние. - Сукин сын, ханыга! Хряк. Каналья. Что б ему перевернуться в лавке”.

Но расстояние было по-прежнему чертовски, дьявольски далеким. На ее пути возник диван. Она заползла под стол, свернувшись в калачик, следя за ногами лихо подергивающимися в такт цимбалам и цитре.

Несмотря на ее старания одна из ног дотянулась и пнула ее. Все потому, что какой-то мебельщик собака, мудозвон, тупица мастерит диваны без зазоров, куда можно было бы запихнуть что-нибудь материальное и непрозрачное. Зараза!

Она выползла из-под стола задом наперед, по-прежнему не спуская глаз с Кастельбаджака и его соседа.

Мадам Леви, лавируя в пути, шныряющих из одного конца кабака в другой официантов, пересекла зал, чуть не наступив на ее ладонь.

Анна привалилась боком ко дивану, второму, сзади стараясь засунуть кошелек как можно дальше, под слишком низкое ребро, судорожно расправляя монеты и плюща его, все больше убеждаясь, что второй диван мастерил тот же придурок, который сляпал первый, стиснула кошелек, проползая на коленях к выходу: обходя задом последние два стола, извиваясь под ножками стульев, парируя туфли и башмаки, выдергивая из-под них пальцы и кошелек…

Кто-то сгреб ее за шиворот, так сильно, что заставил поцарапать пол ногтями. Отшвырнул назад, вздергивая в воздухе. Вися над полом Анна, выгнула спину, выворачиваясь, выгибаясь, как уж, рванула удерживающую ее руку, расцарапывая. Катясь кубарем, уперлась спиной в дверь, до которой не доползла всего четыре фута, вжалась в стену.

Тот, кто ее швырнул и вздернул за воротник, стоял над ней, прижав мыском сапога дверь.

Анна шевельнула пальцами, нащупывая кошелек, потерла ушибленную руку, затаив дыхание, замерев. Рассматривая голенище, подняла глаза. От сапога исходил дух немытой брусчатки и запруженных грязью канав.

Шляпа протянул руку в перчатке, будто предлагая ей присоединиться к нему за столом.

К ее сожалению эта же перчатка, захлопнула дверь, а терзать себя сомнениями она могла бы сколь угодно долго, догадываясь смогла бы она открыть его настолько быстро, чтобы задать деру. Анарки сочла эту затею бессмысленной и глупой. Вставая на полусогнутых, все еще держась на четвереньках и не смея взглянуть выше сапога, поплелась к эркеру, на который указал ей палец.

Глядела как сапоги шаркают, оставляя следы на вощенном полу отпечатки грязи, останавливаются, описывая короткий полукруг вокруг стула.

Он сел. Под аккомпанемент цимбал и бубна.

Анарки ждала. Но ничего не происходило.

Никто не кричал. Никто не оставлял своих забот, не бросал занятий. Никому не было до них дела. По-прежнему гремела Ако синго ночного города.

Она думала: напряженно, судорожно, вслушиваясь в глубокое бормотание залов, глиссирующее в отдаленных хохоте и смешках, глубокое позвякивание бубна, отбивающего такт в ладах огорченной лютни, дребезжащей в голове, настойчиво отдаваясь в висках и макушке, расходясь в тактах с глухими толчками сердца, часто и гулко отдающимися эхом у нее в ушах, - размеренная, настойчивая мелодия которых, с большим нежеланием складывалась в музыку, словно раскачивающаяся, пьяная от смрада и чадного дыма мелайя.

- Порванная мелодия, - сказала шляпа, струшивая пепел в медную плевальницу. Приглашая ее за стол, протянул руку. - Тебе так не кажется? Сегодня она пьяная, словно поет сразу на все лады и сразу обо всем. Садись.

Голос был тихим, - надломленным и неприятным, но вскоре стал глладким и ровным, мягким.

- Каково это? - На этот раз он звучал словно шорох прелых листьев под ковром. Анарки поежилась, вжимаясь спиной в штору. - Быть вором. Никому не придет в голову, что я тут разговариваю с тобой? И, то есть, не так уж плохо. Но я видел лицо. А у меня хорошая память на лица, - продолжал клерик, выпуская дым. - Куда бы тебя ни тянул страх, тебя отыщет там жребий. Ведь все вещи возвращаются, как виток спирали: наши поступки, дела, действия, воспоминания…

Анарки пощупала карман, в котором должен был быть кошелек и нашла его взглядом на столе под пальцами Шляпы.

Она слушала, а голос говорил. Говорил тихо, шепотом, утопая в пьяном гомоне, тонул в ладах расстроенной скрипки и лютни, в цветных шелках занавесок, сквозь которые проникали рубиновые фонари ночного ака синго Мадам, всплывал из ропота, - раскачиваясь, стихая и пробуждаясь, отдавался эхом в ее голове.

- И увидел я сон, - приставляя палец к тому место под шляпой, где должна быть щека, выдохнула Шляпа. - И этот сон ускользнул от меня…

Он затушил облегченный “Gracia” в медной плевательнице. Когда пришло время раскуривать кр-рф, он поднял шляпу и пересел в эркер. Там было намного уютней.

Какое-то время он бездумно покачивал в бокале вино, пока сквозь занавеску не проник злой кислый запах наркотика.

Только потому, что здесь была особая радость и обаяние, бесконечно тянущееся в выражение индифферентности ко всему и вся, ему нравилось тут бывать. Каждый вечер он приходил сюда с тем, чтобы остаться наедине с собой в компании не интересующихся ни его делами, ни его судьбой завсегдатаев, что бывали здесь, - этой тихой безмятежной гавани, всегда и всякий раз бло много, - кто приходил на часок, на миг, заглядывал на минутку, заполночь и на всю ночь: засиживающихся в Красной нежности до полуобморочного состояния и просаживающих деньги лишь с тем, чтобы отойти от бед, никчемных надежд, притупивших боль и радости встреч, новых потех, горечь и печаль отрив, притулившись на обочине своей жизни к теплым местам ангелов дома мадам Леви.

Быть может, у него была другая причина.

Но он пока не решил.

Если она была вообще…

Он знал только то, что для любого из тех, кто здесь коротал время, отыскивать ее для лихвы было невероятной скукой.

Д подтянул перчатку из тонкой гладкой кожи и поднес догорающую свечу к очередной Gracia. Та задымилась без единого звука – признак хорошего качества.

Добро и зло.

Наверно он единственный, кто задумывался здесь об этом.

Может быть…

Вполне возможно, что об этом думали и те, и другие, но все их мысли неизменно опускались им на плечи тяжкой грезой, где нидор вина давил и разбивал мечты, надежды и пыль земли, в каждой из которых не было ни грана брезг раздолья, счастья лихвы, оставляя лишь прокисший запах кр-рфа, - забирал собой. Всех допьяна, - раскачивая в глубокой заводи, словно плес безветренной, мертвой ночи, - в тумане пустых надежд, лихвы, где таилось забвенье и недр иствы. Вещей, что не вернуть вспять, не отвратить от беды, не излечить, не избыть от трети, ни от пол тоски, грез, мезги, забытья, - не забыть.

Лайка.

Эта мода его убивала. Он припомнил свои – из черной глянцевой кожи, на закрытом мосту, в анфиладе из глухого стекла, ночью, рассыпавшейся осколками воспоминаний, всплывающими лицами: трактирщика, детворы, его собственным в отражении заплывшей окисью медной пластине, Кармиллы, братьев…

Минна ватэрэба…

“Кто-то верит в деньги… Кому-то наплевать на закон. Кто-то уже преступил их, и не ищет пути вспять. Кто-то творит кошмары – те, единственным действующим лицом где, являлся он сам, а все остальные – лишь средства к достижению цели, порожденной изощренной фантазией заблудившегося в иллюзиях и осколках, сколах, мишуре бессвязных индукций, паралогий, фобий, энтимем, - чуждого себе самому ума. Ужасно растерянного и голодного до всего, всех, событий, идей, пирей.

А он?

По-прежнему продолжает играть роль, отведенную ему рыцарскими романами, смысл которых ему казался всегда рубиконом затей, полных, чуждых ему профанаций.

Гавань, в которой я отдыхаю, ищет кошмары…

И она найдет их.

Кто это сказал?

Кто-то, кто не знал этот город; кто-то мудрый, кто забыл, все, что знал и знанием отяготел, кто устал от жизни и ни разу её не вкушал. Тот, кто помнит, что все преходяще и нет ничего вечного. “Только чай горький в дождливую осень прогонит белую модницу в карете запряженной холодом… От сладких конфет мир станет проще…”.

Подобно хорошему мечнику все мышцы его расслаблены, а рефлексы погашены, - словно для того чтобы сохранить быстроту и силу реакции. Лишь с тем, чтобы разжать ее в одном стремительном выпаде где-нибудь на улицах этой навозной кучи, имя которой Брэйврок.

Он уходил из Нежности тяжелой шаркающей походкой, а потопленные в маде и бароло глаза унесенных мечтой в объятия мертвой заводи, молча глядели ему вслед.

Зеркало, в которое ты смотришься способно говорить.

Завсегдатаи…

Как легко их отличить от других. Но кому-то не повезло этой ночью сверзиться с табурета и оказаться под стойкой.

Его тут же вынесли вон.

- Мэтью?

Щетинистая мордочка похожего на ласку Хорька покрылась трещинками. Он протянул руку и разулыбался.

- Див… дружище. - Хорек сделал над собой усилие, собирая последние капли здравого смысла. - Барышня хотели тебя видеть…

Колдун подхватил его и опер о стену:

- Какая барышня? Мэтью?

Хорек напрягся. Подтягиваясь ближе, дыхнул перегаром:

- Дружище… Ди…. Как тебе удалось проскользнуть мимо меня, а-а?.. Она давала мне много золота… только чтобы я дождался тебя…

- И ты все пропил?

Хорек помотал головой, пытаясь избавиться от его настойчивых объятий. Ди потрусил его за грудки, но тот уже сполз по стене на брусчатку, мирно посапывая в ворохе недельной давности промокших газет.

Д оставил его дремать у самой двери в этой роскоши, свернув на Гранд-плас и выйдя к фонтану. Щербатые чаши, переполненные доверху, вяло струились водой, перекатывающейся с одной купели в другую. Желание, одолевавшее его в связи с выпитым накануне, становилось все одолимей. Ему оставалось пройти всего пару улиц, чтобы добраться к Курятнику, но желание одолело его до этого.

Район, где он оказался, как и собственно сам Курятник был далеко не самым благополучным. Из всех прочих он отличался крайней нищетой и беспорядками, в которых не гнушалась принимать участие и сама городская стража. Будучи растроганными и польщенными вниманием, которое оказывали им два контрабандиста, захватившие власть в этом районе, они даже презирали расточительность патрициев и муниципалитета, тщившихся восстановить порядок.

Удивительно как этим двум контрабандистам легко удалось прибрать к своим рукам доки и два рынка. Синистан-Муха и его бессменный партнер Басеньян вышли на свет как короли, позабывшие свои короны и чины в развалинах воровских халуп из прибрежных трущоб. Теперь у них было новое звание, новая жизнь и новые корабли, что оставались на приколе в доках не больше недели, а по истечению срока, отчаливали доверху груженные медью и неббиоло, сукном и побывавшей в десятках руках посудой из богатых домов.

Басеньян не гнушался ничем, отдавая предпочтение следить за работой своему бессменному партнеру, в котором нуждался, по меньшей мере, больше чем прежде. Ведь за рынками сбыта следовало следить внимательней, и не всегда в этом помогала дипломатия.

Очень странно, что до сих пор Синистан не привлек к ответственности за дипломатию, которой он красноречиво пренебрегал, своего партнера, сроднившегося с мыслью о том, что король в этом городе должен быть только один. Но поодиночке руководить делом, произрастающим из трущоб, было вне всяких сомнений весьма опасным занятием. Даже для короля. Поэтому неудивительно, что корни сих дел были обречены на вечный надзор, менее мелких чинов, которые были не прочь позаимствовать бразды правления в своих норах, откуда тянулся шлейф королевских затей.

Какой странный день…

А вернее, какая странная ночь…

“Ни дождя, ни тумана, - думал он, рассматривая поблескивающую от росы скобу факела, за своим нехитрым занятием естественного характера на углу дома”.

И вдруг услышал отчетливый стук.

Такой стук могли издавать только женские каблуки по камням мостовой.

Они приближались, все резче отдаваясь эхом у него в голове.

Парфюм, который следовал за ней, обдал его ароматом, которого он не почувствовал.

Его вечные проблемы с носом, отняли запах. И он представил его: крыжовник и сирень припортовых шлюх.

Странный коктейль, учитывая богатое платье и кринолин.

Наверно запах был тонким.

Потому что не мог быть иным.

Маленькое личико, круглое и напоминающее чем лицо ребенка, лишенное пигментации под слоем косметики, полное невозмутимого спокойствия. Такие лица носят как дорогие украшения – каменные и непроницаемые. Но глаза были другими – быстрыми, влажными и пытливыми.

Она нисколько не смутилась его занятием.

- Здесь не место для разговоров, - ответил он на ее официальное предложение о переговорах и пригласил к себе. Если это ей будет угодно.

Ей было угодно.

Они шли молча. Он изучал ее. Она мало имела общего с дамами из портовых доков. Еще меньше с теми, кто промышлял в дорогих кварталах.

От нее разило тишиной и покоем… Если бы не обстоятельства, выгнавшие ее на улицы города в столь позднее время, он вряд ли представил бы себе аромат, подобный которому проник в него сквозь глаза и язык, на котором все еще чувствовался вкус сирени и опьяняющей патоки.

Она пыталась казаться собранной, но в ее чертах и жестах сквозила тревога; сухой ветер, протиснувшийся сквозь глухой проулок, из которого они выходили, подходя к очередному фонтану в летнем дворике, лизнул её кринолин под юбкой, распространяя свежесть жасмина и лайкры, - пустой, рассеянный запах ни разу нестиранного, чистого, открахмаленного до хруста белья, опрети, крема, запах антибиотика и пота.

Запах тела, сквозивший от нее, из-под шляпки и кожи перчаток, сгибов локтей и складок платья растворился в воздухе, раскрасив его вечер палитрой самых разнообразных красок, от которых он не спешил избавляться.

Гостиница встретила их опустевшей залой и коридором, скрипевшей в подполе половицей, - нешикарная, но и не самая последняя. Здесь было просторно. Внутри царила обстановка холодной опрятности и консерватизма, оставленного после себя кем-то, кто бывал в дурном расположении духа. Он ничего не менял, сохранив все как есть: пара массивных шкафов по обе стороны от полок, две тумбы, напоминающие чем-то комоды, - такие же массивные, широкие, как шкафы, оббитые по краям латунью, с множеством ящичков, - письменный стол и камин в противоположной от входа стене, - погасший и почерневший от гари.

Пуфы и две низких софы, расставленные небрежно в гостиной, свидетельствовали о художественном беспорядке, порой нахлынывавших на хозяев.

Ему не хотелось предлагать ей дешевое вино, но другого ничего не нашлось. Она не отказалась, но и не притронулась. К бокалу она притрагивалась довольно часто.

Суть дела Мизель Гранжа, кем она представилась, опустив детали, ускользала от него всякий раз, как только он отпивал вина и затягивался папируской, обдумывал очередной вопрос. Отчего они разговаривали не меньше часа. Выглядела она довольно молодо, но о возрасте можно было судить лишь поверхностно. Он отметил про себя факт, который преследовал его с первой минуты, - ему была по вкусу ее красота:

- Мне нужны дневники, записные книги, все, что могло бы пролить свет на деятельность вашего мужа, могло бы облегчить поиски.

- Дайадан, кажется, вел дневник. - Мизель приподняла вуаль, упавшую в очередной раз с кокетливо пришпиленной шляпки сбочку на прическе и, стараясь припомнить, отвела от него глаза. - Я посмотрю в доме и дам вам знать, как только найду.

- Скажите… Почему вы нанимаете меня? Я имею в виду, не то чтобы у меня было через край дел. Но… Почему бы не обратиться к розыскной службе? Вы правы…. Глупый вопрос. Вообще-то, я не задаю глупых вопросов по вторникам и субботам… Только по пятницам…

Мизель отстранилась, глядя на выплывающий клубок дыма из-под его шляпы, и улыбнулась. Но в улыбке не было искренности. Она по-прежнему была не уверена, по-прежнему чувствовала неудобство и страх. Да, это был страх.

Но не за себя.

Он улыбнулся в ответ:

- Больше никаких глупых вопросов. Во всяком случае, до востребования.

- Знаете, как вас называют? - Она замолчала, выдерживая паузу, дожидаясь ответа.

Но он не последовал.

- Вечный странник, - сообщила она менее официальным тоном.

- Я припоминаю легенду, - отставляя фужер, кивнул он. - Прекрасная история, но увы, не имеет ко мне никакого отношения. Я не эльф…

- Но… вы красивы.

- Если это так очевидно, то мои комплименты должны были обойти ваши.

Молчание затягивалось, а беседа приобретала еще более дурную тональность.

- Вы были у Басеньяна. Он охоч раздавать sull’uomo e l’artista всем, кому только заблагорассудится.

Она кивнула. Открыла рот, размыкая губы, но ничего не сказала.

Нет лишних слов.

И ему это нравилось тоже.

- Он называет меня так, потому что я поставляю ему информацию и не всегда тогда, когда она ему необходима.

Она замялась:

- Сколько я буду вам должна?

- Думаю, сейчас нет смысла обсуждать это, а важно лишь то, что я возьмусь за ваше дело, не обещая притом результат. Но я сделаю всё, что может быть в моих силах. Вы пришли сюда, зная, что я могу просить о многом, и были готовы к тому, чтобы мне это дать. Но я запрошу немного. Я найду вас… Или вы найдете меня. Мизель…

Она не казалась обескураженной, но была сбита с толку.

- В Красной нежности?

- Это предположение, как я понимаю, но нет. Я не пользуюсь услугами этого заведения. Только вино…

Он говорил еле слышно, но она слушала каждое его слово.

- Черный скорпион, - сказала она, ничуть не улыбаясь. - Так он сказал…

- Кто?

- Басеньян.

- Понятно.

- Якобы потому что вы расстраиваете все его планы своей… - Она тронула азуритовую подвеску с камнем, названия которого он не знал. Та заиграла оправой. Теперь он знал точно, что ему нравилось в серебре. То же, что в ней – простота. - Информацией, - закончила она, хмурясь. - А вечного странника упомянул второй господин. К сожалению, не знаю его по имени…

- Думаю, к счастью…

Дешевая сирень, запах крыжовника и тишина, размеренность и постоянство. Что-то еще оставалось после нее.

Что-то неуловимое…

Совершенство?

***

Анарки придвинула к себе похлебку, звякнув тарелкой из-под риса. Ей редко удавалось поесть от пуза, но сегодня, по всей видимости, это могло случиться.

- Ты колдун?

Он не ответил, рассматривая ее полные губы, выделяющиеся на тощем лице спелой вишней. Под глазом, стоял живописный синяк. Она получила его от одной из потаскух на Аллее, потому как той вдруг почудилось, будто она составляет ей конкуренцию. Анарки плохо помнила. Кажется, у нее в руке было что-то очень железное.

Конечно, он был им, решила Анна, доедая вторую солянку, которая сменила похлебку с рисом под сливочным соусом с сыром и говяжьим языком. Глупый вопрос, потому что там, в конгрегации все колдуны. Её больше интересовал вопрос, отдаст он ей кошелек или нет.

- Я сама его сперла, - буркнула Анарки, не поднимая головы. - Он мой.

Шляпа струсил пепел в плевательницу, облокачиваясь на диван эркера, и вытрусил в ладонь пригоршню монет.

- Эй, ты чего! - вырывая монеты у полового, который оказался ловчее, чем мог показаться с первого взгляда, поглядела на него исподлобья Анна. Сунула ложку за щеку, отламывая ломоть хлеба от булки. - Мне нужны деньги.

- Зачем?

“Ну и дура, - злясь на себя, подумала она, - если решила, что он накормит тебя из своего кармана”.

Шляпа выпустил дым, отодвигая тарелку с бульоном, и высыпал на стол оставшиеся монеты, выудив из-под складок плаща широкий кривой нож, разделил им горсть монет на две половины, глядя на нее из-под своего широкополого калабрезе, придвинул вторую часть ей.

***

- Ты разговариваешь с ангелами, Мэтью?

- С какими, - не понял Хорек.

- С обыкновенными.

В голове Хорька промелькнули щлюхи и династия византийских семей, но он не подал виду.

- С небесными, - наблюдая за тем, как Хорек уплетает что-то, что вполне могло быть куском обугленного мяса в соусе, уточнил он.

- У тебя, что совсем крыша поехала?

- Для этого нужно иметь немного мозгов и каплю воображения.

Хорек не ответил.

- Так или иначе, мне кажется, они дают столько же, сколько спрашивают, - продолжая наблюдать его попытки разрезать ножом кусок неподдающейся отбивной, подпер щеку он. - Не так давно у меня был нервный срыв, - истинные галлюцинации, если тебе это о чем-то говорит, - после чего мой бюджет пополнился десятью тысячами…

- Золотом?

- Серебром.

Хорек поднял голову, забыв прикрыть рот, уставился на него.

- Помнишь ту даму…

- Мизель…

- Гранжа.

- Да. - Хорек поглядел на дно пивной кружки, делая вид, будто по-настоящему заинтересовался её содержимым. - Не знаю. У меня никогда не было этих, как ты говоришь… истинных галлюцинаций…

- Последнее время они тоже навещают меня все реже, - намереваясь сыграть по своему обыкновению с мозгами Хорька, сказал он.

- Кто?

- И те, и другие, - подтягивая перчатки, показал пальцем в потолок эркера колдун. - Всему виной, наверно лекарства, которые я принимаю.

Хорек прыснул, подергивая плечами, съежился, поквакивая в кружку. Закашлялся.

Кем он был?

Чем-то…

Или кем-то вроде универсальной бактерии на улицах этого города? Вирусом, проникшим в его нутро, раскинувшего свои сети вдоль каменных мешков, инородным телом, проникшим в вены агломерата, несущего нечистоты подобно клоаке, частью его организма, ассимилировавшимся и растворившимся в тупиках переулков. Болезненной опухолью или живительной симбионтой, опорожняющий его стоки?

Сразу и не скажешь.

Хорек промышлял и воровством, и продажей информации. И скупкой краденого. Все что могло хоть чем-то разнообразить его выживание, обнаруживало на себе его непоколебимую хватку.

- Ди, - прошептал он, придвигаясь ближе. В Красной нежности было по-прежнему шумно. Хорек облизал губы. - Понимаешь? Тут такая проблема… В общем, за мною следят… и…

- И?

- Поговаривают, Басеньян собирается преподать тебе урок, - наклоняясь, перевалился через весь стол Хорек. - Понимаешь? Ты и я… мы всегда были вместе, да? Как две горошины в стручке. Когда бы ты ни попросил, я всегда выполнял твои поручения. Знаю, ты сам по себе. Но Басеньяну втемяшилось, будто ты и я… что мы одна команда! Понимаешь…

- Нет.

- Я видел их на перекрестке менял, - заторопился Хорек. - Двое. Или трое. Следят за мной уже пятый день…

- И что?

- Как что?! Неужели ты будешь сидеть и ждать, пока они меня не прирежут?

Колдун отнял руку от судорожно вцепившегося в неё Хорька, поднялся, вставая из-за стола, отвернулся, направляясь к выходу.

- Пока они не прирежут тебя, - сказал он, останавливаясь, - не обращайся ко мне.

- Ну, ты и сволочь… - прошептал Хорек со своего места. - Ты сволочь, Ди! - крикнул он ему вслед. - Ты это знаешь?..

Но в нем было очарование. Наверно поэтому спустя два дня после этого Хорек заявился к нему с ножевой раной в животе.

- Они прирезали меня! - вваливаясь к нему в дверь, прохрипел он. - Они прирезали…

- Лежи, не вертись.

Уйма накидок и курток, одетых одна поверх другой отклонили и без того мазанный удар. Крови было немного, но ее следовало остановить. Что он и сделал, обработав рану и перевязав живот.

- Ты их видел?

- Еще бы!

Хорек покряхтывал, лежа на диване, видимо, уже совсем не от боли, а потому, чтобы ему не пришло в голову выставить его вон.

- Они зажали меня в одном из переулков на сливовом мосту. Думал, ну, просто отделают, как всегда. Так нет же…

- Их было двое, - подавая Хорьку чай, спросил колдун.

Хорек принял её, грея пальцы.

- Да. Они хотели меня убить, Ди… По-настоящему! Я не вру! Вот что я тебе скажу… Но старину Хорька не так-то просто взять…

И почему его так называли?

Спустя месяцы, он так до сих пор и не понял. Возможно годы, взявшие верх над Хорьком, каким-то образом повлияли на его феромоны. Или он стал чаще мыться? Но запах исходивший от него, был немногим больше, чем раньше. И тот, который был, являл собой не самый ужасный.

- Ты заметил их? Сможешь мне описать?

Хорек состроил стоическую мину. Кивнул, глядя ему в глаза.

- Что ты собираешься с ними делать?

- Это уже не твои проблемы. Кстати, у меня для тебя есть одно дело. Пока ты валяешься тут, поищи одного человека. И между нами, надеюсь, ты не задолжал Басеньяну…

- Да за кого ты меня принимаешь!..

- Что тебе известно о Матрице?

- Многое. - Хорек приосанился, держась за живот. - Я в этом собаку съел. Меня даже называли профессионалом. Это не забывается, - сказал он, щурясь, оборачиваясь и выглядывая из-за спинки софы.

- Старый жокей борозды не портит, - бросая ему махровую повязку, передал троды и деку “Оно-Сендай” дампир.

Хорек поймал спутанные проводки, осматривая мутную темно-молочного цвета сферу с порнографической жадностью. Погладил деку.

- На жидких кристаллах, - промурлыкал он, принимая когти и тут же напяливая их на указательный и средний пальцы, - заостренные на концах и подогнутые внутрь.

Дампир пихнул ему сапогом подставку СБ. Хорек подхватил её с пола, устанавливая поверх неё мутно-серую сферу.

- Побрякушки новенькие, а модель-то старенькая, - заметил он, подсоединяя троды. - Сколько ей уже? Незарегистрированная? Модифицированная, - прижимая к сердцу опсис, прикрыл глаза жокей. - Я с такими работал…

- Между прочим, когда ты пешком под стол ходил, - ставя на пол чашку, прокряхтел Хорек. - Это как мелодия, которая не забываема. Может выпасть из памяти, но всегда возвращается. Надо же. Почти как моя. Форму ничуть не изменили. Жаль, что их делают до сих пор из стекла. Зато можно принимать ванну, не опасаясь, что дашь дуба…

- Понимаю.

- Ни черта ты не понимаешь! - огрызнулся Хорек. - Я отмокал в самой роскошной ванне, которую ты себе только можешь представить. Играючи взламывал кодировки номмарских программ и сливал все бабки в свой карман. Ломал лед, потягивая шардоне из андоррского хрусталя! Ты можешь быть плохого мнения о том, кто перед тобой сейчас, парень, но не лезь к тому, кто был в этой развалюхе двадцать с лишним лет тому назад.

Хорек подоткнул себе под бок подушку, опираясь о спинку софы.

- Хочешь знать, что такое Матрица?

- Нет.

- Не хочешь? Не хочешь знать, что матрица, это не Астрал? Что это не чертова дребедень, которой пичкают маги Покрова недоучек и простаков, - сощурился Хорек. - Что это не органика, а самый настоящий металл? Что это анахронизм, оставшийся после войны. Сотни. Может тысячи лет. Сеть, чудом уцелевшая все это время. Ты вообще знаешь, что такое сеть, парень? Или ты слышишь это впервые от такого старого пердуна как я?

- Матрица, - закрывая глаза, выговорил Хорек, будто воскрешая что-то давным-давно забытое и безвозвратно ушедшее. - Это не Астрал. Так её представляют те, кому выгодно. Маги Покрова ухватились за нее как черт за грушу, выдумав свой Астрал и наложив лапу на то, что им не принадлежит. Никто до них не претендовал на обладание ею, а потому никто и не знал и до сих пор не знает о ней. Кое-кто думает, что Матрица, это Астрал, - сощурился он. - Потому что их в этом убедили. Понимаешь, о чем я?

- Покров.

- Да, - буркнул Хорек, подтягивая на грудь плед, крякнул, придерживаясь за бок. - Именно так, заимей их тахикардит… Но мы, жокеи, верим, что Матрица произошла от примитивных электронных программ и военных разработок. Это попытка переоборудовать саму суть органики, связать её с машиной. Обчисляющей, обрабатывающей, оцифровывающей саму суть вещей, попытка заключить все своеобразие живой материи в одной единственной форме – в числе, обойти законы самой жизни, обманув матушку природу, своими собственными руками дать себе право на эволюцию. До того, как все началось…

- До того, как началось что?

- Ты слышал эту историю, - продолжая смотреть на него сквозь щелочки своих узких глаз, процедил Хорек. - Много раз. Я уверен. Хочешь послушать в деталях? Я доставлю тебе такое удовольствие. С приходом Спасителя явился Армагеддон. Катастрофа, поглотившая всё живое, охватившая всю планету, стершая в порошок города, не оставившая после себя ни одной страны. Но всё это чушь! - Хорек выставил палец. - Была война… Я тебе это говорю.

- У меня есть все основания тебе верить.

- Говорят, что Матрица, это согласованная галлюцинация, - повязывая через лоб полоску махровой повязки, прокряхтел Хорек. - Создаваемая и поддерживаемая день ото дня миллионами операторов. Логическое представление данных содержащихся в памяти и на магнитных носителях всех опсисов мира. Потоки данных, струящиеся в пространстве и твоей тупой башке! Мириады и созвездия кластеров, курсирующие в свободном полете, парящие в инфопространстве, - матрице, в ней самой, - информация, на аппаратных носителях неизвестно где и как, которые ни те, ни другие сукины дети до сих пор не в состоянии отыскать, свободно перемещающиеся структуры данных… Понимаешь, о чем я? Э? Э…

Он обернулся, свешиваясь с софы, подобрал упавший трод. Затянул повязку на лбу, водружая тиарку из полиметалла. Прикрепив на висках троды, провел пальцами по деке «Оно-Сендай», с небрежностью музыканта прощупывая возможности своего нового инструмента, раскрывая окна индевеющих в уголках полупрозрачных галопроекций.

- Полетели?

- Летишь один ты, Метью…

Но Хорек уже не слышал его, глядя в ганчевую побелку, раскрывая всплывающие окна и водя руками по воздуху, закрывая глаза и удаляясь из комнатки на Мосту гранильщиков.

Пчак плясал в его руке, высекая правильные кусочки иссопа, завернутые в листья регана. Пряный запах шафрана и куркумы витающий в потоке пара, клубящегося над раскаленной плитой, растворился в воздухе как пастила, заполнив собой все помещение. Один из разносчиков суетливо стянул готовое рагу и фалафель, вышмыгнув вон, - в удушающее, переполненное пространство трактира.

Колдун перевернул нож, рассекая морковь.

В этом квартале можно было отыскать всё что угодно от веленовой почтовой бумаги до иголки из Туманного Альбиона, поэтому неудивительно, что он нашел их здесь.

У Парамиша, в одной из кофеен северного квартала, где почти всегда людно и тесно, никто не вглядывался в лица, сменяющие одно другое со скоростью опустошаемой чашки кофе под катаеф, не интересовался миром вне своего коврика, усыпанного крошками агина и пахлавы.

Конечно, он мог не усложнять себе жизнь столь замысловатыми ритуалами, в которых, тем не менее, он находил удовольствие.

Конечно, он мог поступить иначе. Но это скорее бы огорчило его самого, нежили тех, с кем он поступил бы таким образом.

- Вон! Вон из кухня. Вон, вон! - прикрикнул он на ломанном всеобщем, изображая перевозбужденного майораном и заказами повара.

Обслугу это нисколько не удивило. Его кожа и впрямь была намного светлее местного контингента, из-за чего притворство могло быть изобличено постфактум его поваренного шедевра.

Не говоря уже о том, что обслуга сама не шибко задерживалась в таких заведениях, а повар, отказавший ему в сотрудничестве на все том же ломанном и с тем же акцентом, в данный момент имел намного больше шансов познакомиться с обслугой, открой они шкаф и вытащи у него изо рта две прихватки. Но им не доставало времени рыскать по кухне, а мычание авварца глушил шум и рокот пьянствующих компашек в банкетном зале.

Какой славной есть эта страна Аввара, перепевая мычание кухаря из тумбы под стеллажами, мычал в такт любого мотивчика, долетавшего к нему из приоткрытых дверей колдун.

Филе жирного мяса расползлось по доске в ожидании шедевральной метаморфозы. Он хорошо вымыл его от налета и крови, обтерев тряпицей, ошпарил с обеих сторон, подержав на плите не дольше трети минуты, и перебросил под левую руку, используя пчак теперь уже по назначению.

- Мы возле городского котла, - перекладывая разлегшегося у кассового аппарата кота, поглядел на него здоровым глазом Парамиш.

Второй, представлявший железную втулку с миниатюрной линзой, вмонтированной в железный объектив, а тот в свою очередь – под кожу глазницы, странно смотрел прямо перед собой, вне зависимости от живого, которым Парамиш лениво вращал, поглядывая в сторону от стойки.

- Да, нас обогревают, а мы потеем, - устало добавил он, разбалтывая что-то очень непривлекательно лоснящееся мутного кремового цвета в стеклянной стопке рядом с графином, наполненным тем же самым. - В каспо сегодня хорошая погодка?

- Закачаешься, - не будучи уверен в погодке за пределами северного квартала, уронил дампир.

Парамиш вытер пот из-под чалмы, тяжело пригубливая арак, глядя здоровым глазом в стопку, а вторым на потирающегося о считыватель магнитных карт короткошерстного вана. Отпихнул его со столешницы, опираясь локтем в стол и выпятил губы, глядя поверх вглубь зала, тяжело вздохнул, наполняя стопку араки из запотевшего графина, почесал пальцем в углу глаза.

- Да уж это не каспо, - потряхивая лед в графине, раздул вспотевшие щеки Парамиш. - Дела идут?

- Как всегда. Давно он у тебя?

- Это? - показывая пальцем в автовижн вмонтированный под глазницу, скучающе глянул на него вторым глазом хозяин кофейни. - Уже пять лет. Здесь многие продают печень, легкие… на запчасти. Я бы почку свою сбагрил, если бы за неё платили больше. А вот роговые оболочки всё еще в цене. У меня видео имплантат. Старый. Черно-белый. Барахлит. Зони гораздо лучше. Цветные имплантаты от Зони лучше всех, но стоят кучу денег. Конгрегация этого не одобряет, но кто её слушает.

- Особенно, когда испытываешь проблемы с глоссарием. Я здесь недавно, - рассыпая монеты на столешнице, кивнул дампир, - и уже два раза заплатил за то, чтобы добраться сюда.

- Что вы хотите? Северный квартал мультинационален. Спрашиваете: “¿Cómo estás”. А вам отвечают: “Спайс дэй-шмай к’арида джа-сакта-хэ”, - сгребая ладонью монеты со стойки, улыбнулся араб. - Еще что-нибудь, кроме комнаты? Деньги вперед.

- Мне бы поработать на кухне.

- А что так рубит?

- Подменяю Рашида.

- Чип-карта?

- А что наличные в Каса берут охотней?

- Вовсе нет, - проводя его карточкой в магнитной дорожке импринтера, оттянул боек кассовой ленты Парамиш. - Они нормальные. Не хуже наличных, даже лучше.

Когда он обернулся, разносчик исчез. Кухня оказалась полностью в его власти на короткий момент, который явился кульминацией его рагу.

Из всех рагу это было тем самым, притронуться к которому он не дал никому, доказывая в зале у коврика, который он заприметил сразу, как вошел к Парамишу, что господа на нём нуждаются в его внимании и даже покраснел, объясняя пытавшейся вырваться из его объятий прислуге, что господа на том коврике персоны очень “рыльные”, то есть “особенно, как значительные своей наличностью, то есть визитностью”, от чего согласившийся с ним уже давным-давно разносчик, покраснел еще больше, глядя на то, как его клиентов рассчитывают его же коллеги, нервно оглянулся, пытаясь избавиться от плохо объясняющегося, бьющегося в истерике таб’ба’.

Колдун наконец разжал хватку, удовлетворившись коротким ругательством в свой адрес и направился к открытому эркеру в углу.

- Какого, - опуская руку, занесенную над его ягодицей, сплюнул ему на сапог один из тех, что сидел ближе. - Где девка?

- Сбежала от тя, - пробасил второй, со шрамом. Длинноволосый.

- В счет ведения, - ставя поднос с рагу и араки, кивнул насколько позволяла вся строгость ситуации дампир.

- За счет?

- Да, да, в счет ведения. От таб’ба-а.

Сидевший ближе к нему, обернулся, сплюнул, утирая кривой рот, в котором недоставало как минимум трех зубов, улыбаясь, свистнул, подзывая ближе наклонившуюся над очередным клиентом даэра. Она ему не ответила, сидя на коленях, склонившись над всасывающим из кальяна дым клиентом. Щербатый повернулся, поглядывая на своего дружка, свистнул в сложенные у губ кольцом пальцы и сплюнул в пол. Второй захохотал, облапливая бутыль с араки, откупорил зубами пробку.

- В счет, - подначивая безмолвствующего над ними таб’ба, подмигнул щербатому длинноволосый.

Недоумение, отразившееся в глазах щербатого, заставило второго зашевелиться. Он выругался, следя за сапогами, прохаживающимися у него перед носом вверх тормашками, потянул воздух через зубы, встряхивая связанные за спиной руки и натягивая веревку на ногах перекинутую через гак, поглядел вверх, молча ворочаясь и взбрыкивая всем телом.

Дампир передвинул одну из разделанных туш, покоящуюся на железном гаке ближе к щербатому.

- Свинья, - присаживаясь на корточки, заглянул он ему в глаза.

Тот потянулся в сторону, напрягая связанные точно так же как у его дружка за спиной руки, замотал головой, пытаясь выплюнуть заткнутый на славу кляп. Колдун поднялся, сворачивая мочалку в трубку, присев рядом к длинноволосому, положил ему пальцы на подбородок, разжимая челюсть, и вставил в рот кляп. Тот встряхнул головой, выгибая спину, раздувая щеки, напряг шею, проклиная его сквозь мочалку. Дампир похлопал его по оголенному животу, доставая из-за полы плаща длинный нож, осматривая его, поднес к глазам, разглядывая лезвие на предмет кривизны, повернул в ладони, поднимаясь с корточек, прошел к жующему во рту мочалку щербатому. Скользя коником лезвия вдоль живота, вывел змейку, опуская нож к самой груди. Щербатый отшатнулся, вытягивая в сторону от него голову. Колдун передвинул нож ближе к его щеке, выписывая им вензель вдоль его шеи, присаживаясь на корточки, перехватил рукоятку тесака в левую руку, отводя другой связанные за спиной руки щербатого, приложил лезвие к ямке под широчайшими, и нажав на рукоятку, медленно потянул на себя лезвие. Щербатый заорал, сгибаясь пополам, взбрыкнул, поднимая голову, продолжая мычать сквозь кляп, скривил губы. Вены на его шее вздулись, обнажая жилы. Длинноволосый дернул ногами, засопел, наблюдая за фигурой в шляпе сквозь щелочки глаз.

Шляпа протянул плоскостью ножа о локоть, вытирая его от крови. Подошел к нему, опуская руку и выдернул кляп.

- Какого, мать твою!

- Вопросы, - проводя у него перед носом кромкой лезвия отливающей холодной слюдой, присел рядом шляпа.

Длинноволосый сплюнул, болтаясь на веревке.

- Какого тебе надо?! Какие вопросы, мать твою! Чего тебе от нас надо?!

- Чш-ш-ш, - придвигая к губам палец, провел ладонью по его лицу сверху-вниз колдун.

- Не смей! Не смей на меня шикать! Ты!..

- Ответы…

- Жри говно! - таращась на мочалку, которую шляпа засовывает ему в рот, встряхнул веревку на лодыжках длинноволосый, раскачиваясь из стороны в сторону, взбрыкнул ногами, пялясь в свет от луны падающий из распахнутых ворот наткнулся глазами на тело с вогнанным в грудь по самую рукоятку ножом, смолк, вглядываясь в темноту.

- Не самая приятная ситуация, - похлопывая по морде хряка, подвешенного рядом с щербатым, вздохнула шляпа.

- Господа, надеюсь, меня простят за банальность, - приближаясь к щербатому, уронил он. - Никогда не знаешь, кому можно довериться, а кому нет. Вот я, к примеру, вам не доверяю, - приближая к глазам щербатого кривое расширенное к середине лезвие, похлопал им его по животу дампир.

Щербатый заерзал, поглядывая на скользящий вдоль его живота нож, стараясь избавиться от заткнувшей ему в рот мочалки, раздул ноздри.

- С другой стороны, не доверяя никому, никогда не узнаешь, стоит ли это делать. Вам следует попробовать. Это легко, - прошептала шляпа, поглаживая пузо рябого. - Особенно, когда ваш разум начинает играть с вами странные игры. В эти безумные-безумные дни мне кажется, что нет большей пользы, чем найти компромисс с одиночеством. И я уверяю вас, что окажу вам в этом помощь… В эти тихие-тихие вечера я слышу музыку, которая навевает мне воспоминания об одной простой игре. Я называю её знаки. Это очень простая игра. В неё сможете играть даже вы… Достаточно немного воображения. Когда вас одолевает беспокойство, представьте себе, что внешний мир, в отличие от внутреннего, - проводя кромкой ножа под плавающим ребром щербатого, придержал его за ногу колдун, - подсказывает вам ответы на любые интересующие вас вопросы. По принципу самое первое, что приходит в голову самое верное. И тем самым любой знак отвечает на все ваши вопросы, подсказывает вам все ответы, которые вам так хотелось знать. И вы узнаете их. Снова и снова. Снова и снова, - закуривая, обронила шляпа. - И так до тех пор, пока вам не надоест. Когда со мной случается очередной приступ, эта игра единственное, что открывает передо мной весь потенциал внешнего мира. Ведь именно он есть реальность, которая стремиться обмануть ваше сознание. Восприятие, в котором тонут все парадигмы реальных явлений… Что я говорю, - постукивая кончиком ножа по губе, выпустила дым шляпа. - Вам стоит в этом убедиться самим…

Щербатый ерзая, вытаращился в окурок, дымящийся рыльцем в его сторону, тряхнул головой, смахивая слипшиеся от заливающей его глаза крови, потянулся в сторону, выворачивая шею.

- Хороший знак, - удерживая веревку над лодыжками второго, улыбнулась шляпа, подходя к щербатому, наклонился, приставляя нож к ране под сочленением плеча и мускулами широчайших, резко протянул, рисуя второй полукруг. Хлынула кровь, струясь по груди щербатого, затекая под мышку и скатываясь на пол. Он тихо застонал сквозь кляп мочалки, свесив за спиной руки. Второй, дернул веревку, раскачиваясь на ней, выругался сквозь тряпку во рту, следя глазами за ножом.

Дампир закурил вторую папируску. У длинноволосого полезли глаза на лоб.

- Все знаки хорошие, - задумчиво произнес шляпа, выдыхая дым. - Допустим, вы ответите на мои вопросы, но что мне делать с вами потом? Вы наверно хотели бы, чтобы я вас отпустил…

Щербатый разлепил глаза, таращась в длинноволосого. Тот мыча сквозь кляп, оживленно закивал, следя за папируской возвращающейся в рот колдуна. Дампир вынул её из губ, держа правой руке, подложив левую с тесаком под локоть правой, выпустил дым из-под шляпы, возвращая папируску в рот.

- Нет, - сомневаясь в своих рассуждениях, махнул папируской в сторону длинноволосого шляпа. - Это чересчур опасно для меня. Очень непрактично. Если я вас отпущу, вы будете думать, что за то, что я с вами сделал надо мне отплатить. Захотите мне отомстить. Ведь так?

Щербатый замотал головой из стороны в сторону, мыча и тряся головой длинноволосому. Тот, обернувшись, отрицательно затряс головой с ним в унисон. Шляпа потянула из папируски дым.

- Решите мне отомстить, - продолжая разглаживать себе ножом шею, указал он папируской в щербатого. - Будете меня искать. Найдете. И отомстите. Будь я на вашем месте, так бы и поступил. А вы? По-моему, это логично… Нет, это определенно мне не подходит. Сплошь одни минусы. Очень жаль, но боюсь, мне придется вас убить. Ведь это логично. Не так ли? По-моему, это очень логично…

- Нет, - отплевываясь от кляпа, вынимаемого им изо рта, вздохнул верзила. - По… по… постой! Подожди… Я скажу! Вопросы… ты говорил о вопросах! Давай! Задавай! Задавай вопросы! Я все скажу…

- А-а, вопросы, - взмахивая поблескивающим тесаком словно дирижерской палочкой, прошептала шляпа. - Я совсем о них позабыл… Вопрос первый: зачем вы обидели старика?

- Какого старика?

- Я, - стараясь выговаривать слова как можно медленнее, установил нож под плечом длинноволосого на том же месте, что у его дружка в прошлый раз дампир, - крайне неуравновешенная личность. Вам знакома такая терминология…

- Это все из-за этого старого пердуна, - поглядывая себе под мышку, заторопился верзила. Мы всего лишь пугнули его. Вот и все. Это не мы! Это все Басеньян. Он приказал! Больше ничего! Никаких вопросов, приятель… это все Лис. Он…

- Зачем?

- Он задолжал ему.

- Сколько?

- Двести…

- Сколько?

- Сто!.. Сто девяносто, мать твою! Я правду! правду говорю!

- Круглая сумма, - почесывая ему ребра тесаком, наклонился к самому его лицу шляпа. -Сколько это в золоте?

- Пятьсот!.. Пятьсот семьдесят!

- Хорошо. Вопрос второй: назовите мне хоть одну причину, чтобы оставить вас в живых… Судя по тишине, которую я слышу, она отсутствует. И это логично.

- Нет, подожди! Подожди…

- Чего ждать?

Длинноволосый засопел, облизываясь:

- Постой. Я скажу!.. скажу еще!

- Нет, - приставляя тесак к широчайшим длинноволосого, покачал головой колдун. - Я не услышал пока ни одного разумного довода в адрес того, чтобы оставить вас в живых. Увы, я вижу лишь одну альтернативу нашим взаимоотношениям…

- Да какого тебе надо еще? Я все сказал! У Басеньяна на старика был зуб. Мы его пощекотали малость, чтоб он не расслаблялся. Ты не можешь… Нет! Ты клерик! Он клерик…

- Отчего же?

- Тебе запрещено законом и верой.

- Моя вера в закон чересчур субъективна.

- Нет! Подожди!

- Конечно, - отнимая нож от его ребер, вздохнул дампир, - если только вы даете мне слово, что не захотите мне мстить…

- Не захотим! Мы не хотим, правда, Ленни!

Щербатый закивал, мыча сквозь кляп.

- Не захотим, - отбрасывая с глаз волосы, мотнул головой верзила. - Слово тебе даю! А ты, Ленни?.. Он тоже! Чтоб мне всю жизнь в голую жопу целовать архимандрита…

- Я бы рад вам поверить, но в данных обстоятельствах ваше слово – значит очень мало. Правда, если только у вас для меня нет встречного предложения…

- Предложение… Да! У нас есть предложение… у тебя есть предложение, Ленни?

- И вы желаете изменить свою жизнь к лучшему, позабыв о своем прошлом, встав на стезю добродетели, и у меня как раз есть с собой договор на зачисление вас в Орден. Сержантами вас устроит?

- Да, Ленни, меня устроит! А тебя?

- А мне за это возможно предложат премию, - распуская веревку на руках верзилы, вынул из-за пазухи слегка помятый бланк дампир. - Да, думаю меня устраивает такое предложение. Подписать здесь и здесь…

- Ваши обязанности сплошная синекура, господа. Они представляют из себя помощь в охране и защите храма от нежелательных гостей или же позорно бежать. Дезертирство карается смертью. При попытке ковыряния железными предметами, в том числе и топором, - предупредил дампир, надевая браслет на запястье второго, - оторвет руку. Кварцевый механизм. Металлическая оболочка. Очень чувствительная. Детонирующее устройство. Преподобный Поквелин сопроводит вас в скрипторий, где зарегистрируют ваши личные данные. Прибудете двадцать второго числа к обедне. Сегодня двадцатое. Прибудете позже – оторвет руку. Всё ясно?

- Да.

- Куда?

- Что куда?

- Куда прибудем, стало быть…

- Явитесь к монастырю. Процедура стандартная. И если вдруг вам придет в голову бежать ночью из места расквартирования или самовольное отлучка во время службы – оторвет руку. В контракте все довольно толково изложено, - распуская ножом веревки на руках длинноволосого, подтолкнул его сапогом в спину колдун, - казнь, казнь. Казнь. Казнь. Советую тщательно его изучить во избежание недопонимания. Он очень большой и займет все ваше свободное время в первые две недели.

- Не спи на посту, приятель, - опускаясь к ворочающемуся во сне охраннику, вынул вставленный в кусок окорока на его груди нож дампир. Похлопал по щеке.

Стражник зашевелился, бурча что-то сквозь сон, вздохнул и перевернулся на другой бок.

- Вот тебе и Хатуба, Ленни, - цедя сквозь зубы, перевел взгляд с подкладывающего себе локоть под голову охранника длинноволосый. - Девочки у Парамиша… хавка клюжная. Катушка тебе, Ленни… за такие песни…

- Она приходила, - откупоривая бутылку, бросил, оборачиваясь через плечо Хорек. - Велела передать тебе это, - указал он подбородком на коричневый дневник с пряжкой.

Освоившись с вином, уже обшаривал полки на кухне в поисках чашек:

- Ну как, разобрался?

- Да.

Колдун сел.

Ложь в мире Хорька была не такой уж редкостью, чтобы относиться к ней без понимания.

- Но тебе все равно не следует пока показываться на улицах. Я снял тебе номер здесь, пока ты не расплатишься с Басеньяном.

- А может я поживу у тебя?

- Исключено.

- Там же мансарда…

- А ты что хотел номер люкс?

Хорек насупился, глядя на него поверх стакана.

- Еду тебе я буду покупать сам. Так что необходимости выходить у тебя не будет, пока ты занимаешься делом. Кстати сколько ты должен?

- Двести.

- Я заплачу тебе пятьдесят.

- Сто двадцать пять!

- Нет. Я плачу за твое проживание здесь, кормлю и сдаю свой опсис тебе в аренду бесплатно. Пятьдесят или ничего.

Хорек умудрился спрятать вторую бутылку в своей просторной плащ-куртке, засунув её в рукав, и он только теперь заметил выглядывающую у него из-под руки пробку.

- Сто!

- Пятьдесят. Остальное сам наворуешь.

- Семьдесят пять!

- Посмотрим.

Скукоженная мордочка Хорька приняла триумфально-каменное выражение. Он был доволен сделкой. Это было видно по его скривленному рту и бегающим глазам.

- Ладно, - вздохнул он, придерживая бутылку в рукаве. Доставая с полок стаканы, охнул, придерживаясь за бок. Сев за стол, разлил вино и принялся рассказывать о том, как грянул экономический кризис, - поломавший чужие жизни, унесший миллиарды частных сбережений, его опсис и ванну, выкинувший его на улицы без гроша в кармане. О том, как он мытарствовал и наконец, нашел себе дело.

- Ну и вонь, - отпивая из бокала, поморщил нос Хорек. - Чувствуешь? Дерьмом пахнет… Запах гнилья и какой-то цветочный набор.

- Мои любимые. В зависимости от условий они меняют свой аромат. В тени, на солнце. Когда идет дождь…

- Откуда ты столько знаешь об этом, а? Ты что, натихоря изучаешь парфюмерное дело?

- Я знаю всё о том, что мне нравится.

- Эх, парень… парень. Когда тебя командировали сюда месяц назад, я, было, подумал, что наверху у кого-то на тебя зуб. - Хорек прошелся к софе, возвращаясь с комком тродов и сферой опсиса в руках, охнул, придерживая себя за бок, а заодно и бутылку в рукаве. - Это город грехов, - сказал он, садясь за стол. - Здесь ничего не меняется, и сюда не возвращаются по собственной воле. Но ты вернулся и тогда я подумал, что ты не такой уж хлюпик.

- Лесть тебе не идет. Что удалось узнать?

Хорек поставил опсис на миниатюрную треножку и подключил троды.

- Немного, - дотрагиваясь когтем до стеклянной поверхности опсиса, провел пальцем над ним жокей. Рисуя символ, раскрыл прямоугольник индевеющей в уголках галопроекции, сквозь узоры льда в стеклянной поверхности опсиса проступили бегущие строки, выстраиваясь в определенной последовательности, застыли, проецируясь на голографическую поверхность повисшего в воздухе прямоугольника. - Дата и место рождения. Привлекался к уголовной ответственности. Наш Дайадан еще тот супчик. Совладелец компании по производству Браслетов Индивидуальной Связи…

- Это все?

- Да.

- Мне нужно чтобы ты проверил базу данных, покопался в архивах Покрова и отследил последнее использование его опсиса через тьюринговую компанию.

- С этими ребятами шутки плохи. Тебе нужен грубый секс?

- Да.

- Сто семьдесят пять!

- Сто.

- Сто пятьдесят!

- Сто двадцать пять.

- Сто сорок семь и двести пятьдесят пять в медяках.

- Семьдесят пять.

- Это стоит дороже.

- Посмотрим.

- С твоей малышкой я управлюсь за две недели. Если нужно быстрее нанимай другого. Хорек любит обстоятельно подходить к делу.

- Я заметил. К тому же неделя потребуется только на завязку с клиентами, прежде чем ты примешься их обувать. Тебе же нужно покрыть свой долг Басеньяну.

- В тебе нет ни капли жалости, парень. А между тем, я ведь тоже когда-то был клериком. Как ты. Тогда-то ко мне и прилипла эта кличка. Курами по тем временам называли шлюх, торгующих на Аллее. Теперь они повсюду, в четырех кварталах…

Хорек не рассказывал почему к нему прилипла эта кличка и что с ним случилось после. Но очевидно – нечто похлеще, чем экономический кризис.

Дампир засыпал под его звуки, - свистящие, потому что два передних зуба Хорька были вывернуты почти что перпендикулярно остальным. И пачка Партагас, которую он закупал у одного и того же скупщика краденного, вот уже на протяжении многих лет, испускала приятный аромат табака острова, которого нет на картах.

II

- Какое попустительство с вашей стороны!

Губернатор выпустил из сжатого кулака коробочку для пряностей и встал. Коробочка проделала замысловатый прыжок и ударилась о настольные часы в виде миниатюрного зданьица с декоративными башенками и пузатым куполом. Из нее выкатился кусочек сандала, останавливаясь почти у самых рук советника.

- С моей?

- Как такое вообще могло произойти в моем городе? Отвечайте!

Советник наткнулся пальцами на щепку сандала, не отводя глаз от гобелена на стене перед столом, поднял камешек амириса и мял, не утруждая себя ответом.

Вольности губернатора объяснялись тем, что совет этим днем было решено отложить до следующей недели, а из всех служащих на своем посту задержался лишь его скромный слуга, единственной ошибкой которого оказалось чересчур ревнительное отношение к своим обязанностям.

- Меня беспокоит, что это может вызвать публичный скандал.

- На вашем месте я бы не беспокоился об этом, мон синьор. Город велик, - распахнув длани, повел ими советник, словно бы предлагая покинуть кабинет и взглянуть на случившееся с высоты птичьего полета. Чем не пренебрег губернатор, подойдя к окну. - Скандал, если он вообще случится, уляжется в мгновение ока, также легко, как смыкает глаза младенец…

- Что вы хотите этим сказать?

- Я? Всего лишь хочу подчеркнуть, мон синьор, что до вступления вами на должность губернатора, в этом городе царил полный беспорядок. Теперь же, в силу наших отношений с господином Басеньяном, множество наших проблем испытывает тенденцию к разрешению без вмешательств сторонних сил.

- Нельзя недооценивать Совет кардиналов.

- Мы также поддерживаем тесный контакт и с ними…

- Мне не понятны ваши пространные намеки.

- Всё что остается вашему высочеству это ждать, потому было сказано кем-то однажды, карета – это начало инертное, душа же – лошадь, двигающая её, а дух – кучер, направляющий движение по своей воле. Наша карета движется сама по себе, а душа этого дела – вести, распространяемые плебеями. Кучеру же в данном случае остается слишком мало места для действий. От вашего духа не зависит судьба дальнейших событий, если конечно вы не желаете пустить ложные слухи…

- Нет. Делать этого я не буду. - Губернатор облокотился на раму стрельчатого окна и коснулся взглядом нервюра, аркбутанов подпирающих башенки и своды соборов, скользнул по гранд-плас, глядя на базарную площадь в центре города усыпанную крышами лотков. Развидняющиеся сумерки вычертили в небе первую птицу. Это был лори - пестрый, напыжившийся, растопыривший крылья. Губернатор махнул рукой, отгоняя его с флерона:

- Кыш, кыш!

Пару мгновений назад он принял его за голубя, а теперь…

- Что вы делаете?

- Прогоняю этого глупыша. Здесь вороны. Они сожрут его.

- Пусть жрут. Это природно…

***

Ариозо этого города, если конечно у него была мелодия, - а она, несомненно, была, - играл свою особую музыку. Музыку пьяных ночей и скоротечных буден, текстильных мануфактур, пробуждающихся по утру и неумолкающих до позднего вечера, ропот торгов и тишину переулков; биение сердца в такт увядающего первенства в моде, нелепость «врожденного благородства» попираемого историей новых сословий, - прозорливых и ёрных, неугомонных страстью к деньгам, тоску и печаль по старым, - отходящих в область преданий. Великодушие и отвага, верность данному слову, изящество речей и поступков уходили в прошлое, отправляясь на дно истории, в анналы хроник пылящихся где-то на забытых полках скрипториев, в небытие, как и девизы синих выцветших на солнце гербов: “Доблесть – наше кредо”, “Отвага и честь – едино”, медведь на серебряном фоне, скрещенные мечи на пурпурное поле. К жизни взывали новые идеалы, новые мысли и гимны, - что-то на подобии: “Герцог Савойи. Иду своею дорогой”.

Ди поднял газету, брошенную ему пареньком на углу дома, пробежал взглядом заголовки и титулы страниц и отшвырнул ее, наблюдая за молочницей, разливающей фосфоресцирующее в сумерках молоко, одиноко потирающего ладони прохожего, дожидающегося своей очереди возле телеги с бочкой, небольшой дворик в переулке и чугунные крыши кованых козырьков, еще мокрые от росы стены домов. Выудив из-за полы куртки покоробленный дневник, замешкался, глядя на пряжку, и отправил его в тот же ворох сбитых на углу дома проволгших газет.

Это было так очевидно…

“Это было… так очевидно”.

Пепел и соль морского бриза, сквозящая чуть сильнее обычного. Улицы в каменных мешках и разбросанных фонарях, погасших под утро. Только сейчас в нем просыпалась неусыпная хандра. У этого города была душа. Скользкая и влажная, сырая от дождя, подспудная и топлая, измокшая, как отрепье на спине берегового, насквозь, до последней нитки; вязкая и тучная, плывущая в неуклюжей пляске, мягкая и податливая словно поцелуй распутной старухи. Изъеденная тлей, в коробке из-под галош, разбитая и пьяная ароматом кофейнь. Словно опиум из Мумбай, проникающий в легкие, - растворяясь в крови, - дурманящий разум в рассеянных сумерках раннего утра.

Пробуждающийся в переулках раскаявшихся камней, источающих падугу взгон, оскальзывающие в параганглии сточных вод; растворяющийся в полусне мокрого ветра и холодных арок, проплывающих над брусчаткой. В гомоне, переполняющем улицы из окон и торговых лотков, - надломленном и беспорядочном, усиливающемся в разряженном воздухе с каждой минутой, - в улье закипающей меледы. Город сутолоки и город Саган, пейотля и тамбурин, город вслушивающихся и город глухих, бодрствующих и спящих, не проснувшихся и очнувшихся в грезах химер. Мертвый город, торгующий молоком.

И если он спит, то еще не мертв, а просыпаясь, расстилает свои вены под небом звезд. Город не разбуженных стряпцов, их одиозный повар, безумства вечный донор, - в голодных поисках горячей плоти, в упрямых поисках налитой смоквы. Она сочная и сладкая. Они глотают её своим голодным ртом.

Она сладкая…

И сочная.

Насыщаясь ею, вдруг кто-то увидит кровь…

Уповающие на надежду, надеющиеся на спасение, потерявшие и потерявшиеся, лишившиеся и лишенные, разбитые и растерявшиеся, льстящиеся неопределенностью и беспредметностью в рамках строго очерченной реальности, где будущее и прошлое сливаются воедино, а настоящее всего лишь акт вожделения, - дорога к их продолжению. Утопленные в полутьме и лучах эвфемем, - беспочвенные и растаявшие, странствующие в полумгле капризных рацей – пароксизм скитающихся мыслеформ, закованных в оболочку рациональности – простых, но спорных, острых как витая лоза на чашах Железных лилий, просторных, но пустых, глубоких, но холодных как вода в их плесах, - грязная и ржавая от коррозий, желто-бурая, соленая на вкус и тяжелая как лантан, заветревшаяся в чугунных купелях, отрезвляющая железом и ломящим зубы льдом, - затхлая и опьяняющая. Всемилостивая энтропия, - милосердная, бессильная, безответная. Мучительная. Бесплодная. Безликая…

- Подайте пару монет, милсдарь.

Перед ним, горбясь, трясся выплюнутый подворотнями старик, поджимая губы и прячась в капюшон слюнявящего мостовую рванья, протягивая руку за монетами:

- Да благословит вас бог…

- Смотри чаще на звезды, а не себе под ноги, - встряхивая пальцы от воды, вернул их в габалу лилии колдун. Все еще облокачиваясь о борт чаши, прикрыл лоснящимися в слабом свете пальцами зеркальной перчатки, давая понять, что это всё.

- Смотрите за своей спиной, - пряча монеты, блеснул выщербленными зубами скалдырник, пятясь в тень дома, обнажил весь гингивит шикарной улыбки, изношенной разлагающейся гипоплазией в деснах.

- Незачем этого делать…

- Не понял, - подбирая полы рванья, скривился ханыга.

- За покушение на таната Ордена при исполнении конгрегация перевернет всю эту уборную вверх дном, ища виновных.

- Ата, - вскидывая руку, зашипел оборванец. - Он клерик, Вилли! Фу ты! Тьфу! Дерьмо. Назад! Назад, чтоб меня! Что ж это за непруха такая сегодня…

- Моя пара монет, - провожая глазами нож в рванье озирающегося по сторонам доходяги, напомнил дампир.

- Да подавись ты!

Звякнувшие о брусчатку монеты, вихляя последние метры к цоколю, тяжело опрокинулись под плюсной габалы, останавливаясь у его сапог, тускло моргнули вытертыми до фасет гербами, засверкав скрещенными на аверсах ключами. Один из них стерся до основания, взирая на него пустой легендой чеканки, - хрупко подрагивая слюдой в раскачивающемся пламени, блеснул гуртом, перекатываясь каскадом в пальцах, скользнул, падая в чашу железных лилий.

Фонтан удачи?

Или слеза печали?

Пустая трата? Или капля холодных снов?

Монетка на память или убогих лепта щедрот?

Драже, в забытой им на столе конфетнице, покрылось черной шурой садовых муравьев, одолевших шесть метров отвесной стены и переползших в окно с тем, чтобы увязнуть в сиропе растекшихся леденцов, - имбирный аромат почти съел всю кислоту, а каолин фарфора треснул в двух местах. Див передвинул сахарницу, разворачивая формуляр консистории с оттиснутой поверх листа печатью. Пробегая глазами пометку, сделанную им накануне, скомкал бланк и бросил в урну. Придвигаясь, открыл флакон с чернилами, вынимая перо, обтер бархаткой, снимая остатки чернил с пера о велюровый пресс, вынимая из дести бланк с гербами Ордена, откинул шкатулку несессера, глядя в шлиф иссиня-сапфировой подвески бликующей темно-ночной синью в зеркальных гранях родированной оправы.

Нераспечатанный конверт по-прежнему лежал на тумбе у входа, как он его и оставил. Тридцать три тысячи шестьсот пятьдесят четыре серебряных. У Меттью было бы куда больше причин для радости, знай Хорек, сколько из этой суммы ему причитается.

Д подтянул за дно бутыль с вином, занося над стенкой бокала. Зажженные фонари с улицы, отбрасывая тусклые тени в полутьме гостиной, сделали маде еще темней, чем оно казалось в бутылке.

Кто-то отчаянно колотил в дверь. Сначала кулаком. Потом чем-то тяжелым. Через час стук стал гораздо громче.

Вино еще шелестело у него в ушах, когда они выходили на улицу. Salve et vale говорило оно. Salve et vale – всем серым клеткам.

- Ваше присутствие будет как нельзя кстати, чтобы снять подозрение Совета кардиналов с администрации сего города и таким образом с любого гражданина Брэйврока.

- И тем самым привлечь его на свою голову?

- Откуда вы знаете?

- Знаю, что?

- Что умерший был одним из ваших.

Проулки мелькали под их ногами. Вода, застоявшаяся в расщелинах мостовой, разлеталась в стороны, оседая на мокрых камнях, журчала, стекая по водостокам карнизов.

- А что, по-вашему, означает любезное приглашение меня засвидетельствовать смерть погибшего? И с чего вы взяли, что убийца или убийцы не могут проживать в этом городе?

- Потому что он мертв…

- Тогда какова моя роль? Убийца мертв. У вас есть, что предъявить совету. Хотя я сомневаюсь, что вы так уж опасаетесь его гнева. Единственное наказание, которое вы можете понести – епитимья до Блаза.

Видок остановился, тесня его всем своим солидных размеров телом в проулок.

- Полагая, что я не верю в церковь, вы, безусловно, правы. Но вы ошибетесь, думая, что я не верю в бога. Напротив, - Зеленоватый свет фонаря вырисовал его мужиковатые черты лица, полностью лишенные какого бы то, ни было очарования. - Я верю в него каждую терцию моего существования на этом свете и всеми силами ненавижу этого говнюка…

- Мне нет дела, что до вашей души, что до вашей веры…

Видок отпрянул обескураженный то ли его откровением, то ли тем, что его прервали на самой высокой ноте душевных излияний, хотя дампир уже знал, что за этим последует необычайно красочная история о нескольких годах каторги и все перипетии судьбы, включая побег из темницы через печную трубу.

- И не собираюсь вас переубеждать. Так или иначе, вы не ответили на мой вопрос.

- Мы почти пришли.

Возвышающееся по ту сторону от тихого плеса опустевшего порта, здание префектуры казалось неестественно накренившимся в начинающемся дожде.

Пучки ложных пилястров, громоздящиеся вплотную друг к другу у оснований домов, мотивы переплетающейся лозы на капителях, лепные украшения, вырезанные из камня под самой крышей, облагораживали, дополняя архитектуру этого старого, рассыпающегося по крошкам из-за сырости и обветшалости города. Архитектуру, без которой все новые постройки с их изощренным узором, столь отличающимся от общих идей, выглядели настолько же холодными и мрачными, насколько полностью лишенные тепла, белесые изваяния Аллеи ангелов.

- Как вам должно быть известно, - приободряя себя коротким вступлением, продолжал видок, - ваш человек вышел из Красной нежности, прошествовав кварталами Миннезингеров…

- Откуда мне это может быть известно?

Тяжелое позвякивание кольчуги, которую неведомо по какому случаю приодел начальник розыскной службы, отзывалось эхом в сквозных пролетах аркады. Когда они достигли комнаты в конце коридора, он примиряющее улыбнулся, пожав плечами:

- И в самом деле. Запамятовал. Должен сказать, крови было мало. У большинства из убитых попросту свернуты шеи. Сразу видно работал профессионал. Один из них заколот стилетом в мозг через глаз. Обычно такое практикуют цыгане. Знаете, как это бывает? Окружают вас всей толпой от мала до велика, а потом… Одно остается мне непонятным. Стилет принадлежал кому-то из нападавших. Впрочем, это могла быть случайность. Дело, как установила экспертиза, было ночью…

- Возможно. А возможно нет. Ни разу не видел, чтобы ошибались с присущей точностью. Кому всаживать стилет в глаз, а кому нет.

- К чему вы клоните?

- К тому, что подобный стиль весьма распространен в Оррине. Причем тут цыгане?

- Не имею возможности изучать все стили, которыми разнообразит всякая шваль улицы этого города. А цыгане к слову. Вот, к примеру, когда мы ползли через печную трубу…

Комната за дубовой дверью прикрытая решеткой оказалась чем-то вроде препарационной. Ряды металлических коек расположенные в центре зала, тускло поблескивали, отражая свет, падающий из-под низких окошек под самым сводом. Запах формальдегида и чистого спирта витал поверх тел, прикрытых кусками жирной засаленной ткани. Где-то вдалеке горела пара светильников над низеньким столиком из эбена. Медик, вышедший им навстречу, отирал руки о заляпанный кровью фартук.

- Время смерти – вчерашний день, - улыбнулся он, вынимая из складок фартука очки с круглыми линзами в тонкой оправе. - Или что-то вроде того. Терминальная оценка крайне затруднена в силу наличия влаги на момент смерти. В любом случае, для них это уже не имеет никакого значения. Как собственно и их имена для вас, господа.

- Одного – имеют, - откидывая покрывало, пробубнил видок.

- Понятия не имею, - рассматривая в слабом свете лицо покойного, покрутил регулятор яркости газовой лампы колдун. - Впервые вижу. Герцог Савойи, иду своею дорогой…

- Простите что?

- Есть такой девиз…

- Уберите покрывало.

Патологоанатом смахнул ветошь, поправляя на худом тощем лице очки.

Грудь покойного покрывали узкие аккуратные раны не больше шести-семи сантиметров в длину, - разбросанные под всевозможными углами, они покрывали почти всю его грудь.

- Сюрикены, - пояснил видок.

- От этого он умер? - вглядываясь в неверном свете переставленной на поверхность препарационного стола лампы, наклонился над грудью смуглолицего колдун.

- Нет. Обширная гематома на левом виске, говорит о том, что он сильно ударился головой. Будто сам бог прошептал этому засранцу: падай тут, я специально приготовил для тебя этот камень.

- Нападение на клерика серьезное обвинение, видок. Расследование ведете вы?

- Да. Но мне подумалось что…

- Что?

- Это глухое дело. Улик нет, одни трупы.

- А его вещи?

- Их не тронули, как ни странно.

- Это лишний раз подтверждает факт преднамеренного убийства.

- Только вот ни мотивы, ни предпосылки нам по-прежнему неясны. - Видок зацепил обшлагом перчатки ланцет, водружая груду шмотья на одну из пустующих коек.

- Странно, что мне не было известно о его передвижениях. В настоящее время в городе всего два клерика. Это я и мой напарник. Капитул не предупреждал нас о каких-либо изменениях в планах. Впрочем, те, кто их меняет, не особо жалует низшие эшелоны.

- Постойте. Вы хотите сказать, что он тоже клерик, - вскидываясь, провез рукой о камзол начальник розыскной службы. - Я думал, что он один из ваших сержантов…

- Лично у меня нет никаких сержантов. Относительно другого – тоже. Это знаки отличия, - роясь в вещах, выудил он из потайного кармана в жилете солидный камень в оправе. - Пурпурное сердце. Видели когда-нибудь такое? - протягивая начальнику розыскной службы ленту с камнем, потряс ею у него под носом колдун. - Я тоже таких давно не видел. У меня не укладываются в голове эти события.

- Глупая смерть, - согласился видок. - Упасть головой о камень. Да, нет в этом божьей искры. Вот если бы его как следует трахнул по голове какой-нибудь другой камень, желательно побольше и позабытым мальцом, игравшем на крыше, в то время как там справляли свои брачные игры коты…

За окном полыхнула молния. Отголоски грома, донесшие раскаты в приоткрытые окна муниципалитета, заставили содрогнуться стены, и видок засомневался, стоит ли ему продолжать мысль.

- Нет, - вертя у себя перед глазами извлеченную из вещей, цилиндрическую шкатулку, повернул её под рассеянный свет газовой лампы колдун, - не это не укладывается у меня в голове.

- Тогда что?

- Кажется, я ошибался.

- На счет чего?

- На счет герцога.

Дампир повернул пальцем одну из шестеренок с щелчком возвратившуюся в прежнее положение в барабанах выстроенных в ряд колец, образовывающих поверхность механической шкатулки.

- Что это?

- Криптекс.

- Мне это о чем-то говорит?

- Для хранения конфиденциальных сведений и корреспонденции. Пять дисков по двадцать семь букв на каждом…

- Двенадцать миллионов вариантов.

- Семнадцать миллионов двести тысяч, более или менее точно. Внутри сосуд с уксусом. Если вы откроете тайник, не позаботившись выбрать соответствующей комбинации, игла проткнет колбу с аннигилятором и папирус растворится под воздействием кислоты.

- Вы знаете комбинацию?

- Не похоже, что я экстрасенс… правда, инспектор?

***

- Самих же рыцарей называли храмовниками, - с животной радостью повествовал губернатору, униженный его присутствием старик. - Создание ордена было провозглашено в тысяча сто восемнадцатых – сто девятнадцатых годах девятью французскими рыцарями во главе с Хуго де Пейнсом, - возводя к своду палец, продолжал он, оглядываясь на советника. - Девять лет эти девять рыцарей хранили молчание!.. О них не упоминает ни один хронист, ни один источник того времени… Но в тысяча сто двадцать седьмом году от рождества Спасителя они возвратились, дабы заявить о себе. И тогда Церковный собор в Труа в 1128 официально признал…

- Что такого загадочного в означенных цифрах?

- О, мне сие неизвестно, синьор.

- Тогда обойдемся без них.

“В какой только канаве разыскали этого знатока, - брезгливо раздумывал губернатор, изучая повадки побитого временем старика, одно из плеч которого казалось намного выше другого”…

- Три категории братьев составляли сам орден, - вновь оглядываясь, будто опасаясь, что стоящий позади него советник вдруг выхватит палку и начнет отгонять таракана выползшего на рукав его мантии, опасливо прикрыл того ладонью хронист. Покосился на губернатора. - Анасиус… Ты мой хороший. Хороший мой…

- Продолжайте, - поторопил его советник.

- Рыцари – все благородного происхождения, - сутулясь, сощурился историк, поглядывая на губернатора и поглаживая огромных размеров черного таракана у себя на руке. - Или… очень редко – cavalieri di grazzia… Из их числа избирались руководители резиденций; духовники-монахи, находившиеся при магистрах или служившие в церквях; сержанты, из числа которых сами рыцари набирали оруженосцев и пехоту в военных походах, тех, кто вел хозяйство и управлял имуществом. Среди них были как свободные крестьяне, так и ремесленники. Орден брал под свое покровительство всех, кто выказывал по отношению к нему верноподданнические чувства: сеньоров, торговцев, пользовавшихся его коммерческими услугами; мастеровых, обосновавшихся на землях, принадлежавших ему. Но кроме двух этих категорий, - хронист понизил голос до шепота. - Была еще одна… Особая группа братьев. Гостей Храма. Оказывавшая ордену… временные услуги…

- Что за услуги?

- Разные. Всего так и не упомнишь…

- Что за “гости”?

- Чародеи, алхимики, маги, преступившие букву закона… уступающие свои услуги за вознаграждение, головорезы. Люди всякого сорта. Тамплиеры не признавали над собой никакой другой власти. Орден Храма пользовался правом экстерриториальности и не попадал под юрисдикцию властей тех земель, на территории которых он находился. Орден не платил никому никаких налогов, в том числе и церковную десятину, а также таможенных пошлин. У него была своя полиция и свой трибунал. Формально магистр подчинялся лишь папе, который сам его и боялся…

Хронист замолчал, делая паузу. Начальник городской стражи сплюнул в электрумную плевательницу, благодаря за содержательность информации.

- Как все монахи, - пряча в рукав изодранной мантии канализационного таракана, прикрыл ладонью выглядывающие усики Анасиуса хронист, - тамплиеры давали обеты послушания, целомудрия и личной бедности. Но сам орден, как организация, мог располагать имуществом. Его устав прямо обязывал накапливать ценности и запрещал продавать имущество без разрешения высшего совета. Скупость храмовников дошла до того, что они отказывались выкупать своих братьев из плена, как это было принято в те времена. Всеми возможными способами тамплиеры собирали свои сокровища…

Кроме того, орден создал флот и добился монополии в плаваниях по Средиземному морю. Его корабли перевозили войска фанатиков, паломников и сеньоров, среди которых были и богатые, щедро платившие за услуги принцы. Торговцы также использовали флот тамплиеров для перевозки своих товаров. Из Европы везли оружие, лошадей, еду. В Европу – вино, пряности и сахар из Индии, ткани из Дамаска, шелка из Шамшира, ковры и кожу из Парси… а также арабскую парфюмерию…

Еще большие богатства орден скопил в самой Европе. Чтобы заручиться поддержкой рыцарей, монархи и богатые люди отдавали тамплиерам земли и замки. Тем или иным способом они овладевали целыми графствами, их землями, реками, лесами, полями и крестьянами.

Тамплиеры создали свой банк…

Каждое владение имело его отделение. Коммерсанты помещали в банк золото и другие драгоценности, а взамен получали обменные векселя. Банк тамплиеров принимал на хранение также сокровища монархов и епископов. Золото монахи пускали в оборот. Они предлагали его под большой процент королям, феодалам, сеньорам, коммунам и негоциантам. Орден стал крупнейшим ростовщиком в Европе.

Среди заемщиков храма были епископаты и коммуны, которые, начиная с 1140 года, начали строительство церквей в готическом стиле. В то время большинство городов имели весьма ограниченные средства для развития. Если у муниципалитетов и появлялись свободные средства, то в первую очередь их расходовали на укрепление городских стен.

Тем более удивительно, что в течении нескольких лет во всей Франции были найдены деньги на строительство огромных готических соборов. Единственной организацией, способной дать их, был орден Храма. Менее чем за сто лет было построено восемьдесят огромных соборов и семьдесят церквей поменьше.

Строительство требовало привлечения большого количества людей. Но рабочим нельзя платить заработную плату векселями. Кредиты, выданные епископам и коммунам, должны были быть обеспечены. Однако деньги, особенно металлические, были тогда редкостью. Серебряных же почти не было. Того серебра, всего около тонны, что тамплиеры вывезли из Палестины, было явно недостаточно. Добыча драгоценных металлов в Европе практически не велась. А месторождения в Тимерии, Редании и Гевейне еще не были открыты. Золота также было недостаточно.

И, тем не менее, тамплиеры чеканили свою монету, серебряную, а не золотую. В течение 12 – 13 веков было произведено такое количество серебряных денег, что они стали обычным платежным средством. На эти деньги и была развернута кампания по строительству храмов.

- Но откуда появился металл?

- Никто этого не знал. Вернее, те, кто знали, молчали. Тамплиеры вообще о многом молчали, - пригибаясь, повернул голову хронист, встревожив жидкие волосы, сосульками свисавшие с его лысины. - Не бойся Анасиус это хорошие господа. Мы не дадим тебя этим проклятым воронам…

- Гхе-гхем, - кладя на стол окорок, провел по губам начальник стражи.

Хронист облизнулся, пряча в рукаве своего питомца.

- Устав Ордена был известен только рыцарям Храма, - продолжил он, - как и гостям, но и те не могли хранить его у себя, дабы он не попал в руки непосвященных, даже из числа членов ордена. Магистры принимали решения в глубокой тайне… Архивы ордена таинственно исчезли…

- Куда вы клоните?

- Существует еще множество необъясненных и необъяснимых, фактов, - вымолвил хронист, оборачиваясь к губернатору. - Одни из них касается флота Храма. Для контактов с Туманным Альбионом у него имелись порты на побережье Атлантиса. Расположение портов нельзя объяснить логически, исходя из потребностей тамплиеров в Европе. Это Ля-Рошель. Расположенный в 93 милях к югу от Нанта и на 43 мили – севернее Руана. В устье реки Жиронды. Он хорошо укреплен и стратегически выверен. С этой точки зрения выбор храмовников никого не должен удивлять. Непонятно другое: зачем Ордену нужен был порт, находящийся далеко к югу от Альбиона и к северу от Галании, дорога, в которую более удобна и безопасна по суше? Однако Ля-Рошель отнюдь не был для тамплиеров второстепенным пунктом. Резиденция, находившаяся там, контролировала обширный район, а со всех сторон Франции к нему сходились семь “дорог тамплиеров”.

Могущество ордена росло, увеличивалось его влияние во многих странах, в том числе и Номмаре. В течение 200 лет тамплиеры не боялись никого и ничего. Так продолжалось до 12 октября 1307 года – до того дня, как…

- Нас интересуют подробности, но не история.

- «Тамплиеры были обвинены в ереси, как это известно, его высочеству, - прилизывая сосульки на лысине, вновь поднял палец историк, оглядывая просторную залу позади себя. К его удивлению стража отсутствовала. - Их владения разгромлены, братья арестованы, имущество конфисковано и передано в руки Церкви Матери, - продолжая шепотом излагать историю, которой не интересовался губернатор, проглотил слюни хронист. - А точнее – конгрегации святой канцелярии…

Губернатор моргнул.

- Среди всех признаний для нас особенно интересно одно, - улыбаясь говяжьему окороку, склонился еще ниже историк, - протокол показаний рыцаря Жана де… Шалона. Он утверждал, что в ту ночь перед арестами из Парижа вышли три крытые повозки, груженные сундуками с сокровищами. Повозки сопровождал конвой из сорока двух рыцарей во главе с магистром Гуго де Шалоном и Жераром де Вилье. Рыцари и груз должны были прибыть в один из портов, где их ждали семнадцать кораблей Ордена. Почему такая непропорциональность количества кораблей и содержимого трех повозок? Но, возможно, существовали и другие обозы, направлявшиеся в этот порт? Мы не знаем, что было в сундуках. Слово “сокровища” может показаться обманчивым. Сейчас оно означает “скопление золота, серебра и других ценностей”. В те же времена его применяли и для обозначения тайных архивов королей и коммун. Скорее всего, сокровища Храма, вывезенные из Парижа, были секретными архивами ордена, которые следовало надежно спрятать…

В какой же порт могли направиться рыцари в эту злополучную ночь? Разумеется, в Ля-Рошель. Другие были ненадежны, и там не было кораблей ордена. Надежно укрепленный Ля-Рошель, мог выдержать осаду жандармов. К нему вела охраняемая братством дорога, на которой можно было найти сменных лошадей. Но мы не знаем, достиг ли груз пункта назначения. Известно только, что архивы Храма не значатся в списках захваченного людьми короля имущества, а имена рыцарей, сопровождавших груз, названы вместе с теми, кто скрылся от арестов. Среди кораблей, нашедших убежище в Галании, не было кораблей из Ля-Рошеля. Они исчезли навсегда.

Перед исследователями встают три вопроса: откуда тамплиеры брали серебро – металл, к тому времени ненайденный на территории Европы; зачем им был нужен Ля-Рошель; и куда ушли корабли, груженные “сокровищами” ордена?

Одна из моих коллег полагает, что тамплиеры вывезли много этого металла из Арканума, откуда пошло выражение “быть богатым”, где слово “серебро” – является синонимом к слову “богатство”, в то время как было бы естественно так говорить о золоте…

К сожалению, она не указывает источник. Это гипотеза…

- Вы сказали она.

- О, - пригибаясь, поднял вверх палец историк. - Моя коллега… Варанд.

- Продолжайте.

- Эта гипотеза не лишена смысла. И подтверждение ей можно найти, внимательно рассмотрев роспись фронтона Храма в городе Верелай. Среди людей, окружавших Спасителя, на изображении можно увидеть мужчину и женщину с ребенком на руках с непропорциональными большими ушными раковинами. Мужчина одет в убранство из перьев, похожее на одежду гевейских эльфов, а на голове у него – шлем краснолюдов. Возможно, живописцы слышали что-нибудь о людях с большими ушами. Теперь нам известно, что авари и их предшественники, которым они подражали, имели обычай оттягивать уши, вставляя в мочки тяжелые кольца из золота или камня. Такое трудно выдумать. Они, безусловно, знали о краснолюдах, на что указывает шлем на голове мужчины. Смешав эти два понятия, они нарисовали “идеализированного” воина. Есть еще одно доказательство того, что храмовники знали о существовании континента, который мы теперь называем Арканумом; недавно в Национальном архиве были найдены печати ордена, захваченные людьми Филиппа Красивого. На одной из них, приложенных к документу, относящемуся к ведению Великого магистра, видна надпись: “Тайна Храма”. В центре расположена фигура человека, который может быть только арканумским эльфом. Одет он в набедренную повязку, на голове у него убор из перьев, такой же, какой носили авари Северного Арканума. В правой руке он держит лук, внизу, под луком, изображена свастика – крест с изогнутыми концами, распространенный у краснолюдов.

Варанд была права, по крайней мере, в одном. Тамплиеры знали о существовании Нового Света. И это была их тайна. Тайна настолько важная, что ее сохранение было поручено высшим иерархам ордена и самому великому магистру. Это была тайна из тайн, в которую не были посвящены даже рыцари первого ранга.

Но действительно ли тамплиеры добывали свое серебро на рудниках Арканума?

Известно, что железо плохо сопротивляется действию времени и исчезает, не оставляя следа. За все время в Mundus Novus галанцами не было найдено ни одного железного или стального предмета. Однако в языке кечуа, а также современных аварии, есть слово, обозначающее железо, но нет названия стали. А в языке гуарани…

Начальник городской стражи сплюнул и отстранено засунул палец в рот, ковыряясь в зубах ногтем.

- Кроме того, гномы, высадившиеся в Аркануме 967го года, без сомнения, владели оружием и инструментами из стали. Бронзовый век для них закончился уже за полторы тысячи лет до этого. За время своего пребывания они так и не смогли научить эльфов искусству обработки железа, ремеслу более сложному, чем обработка мягких металлов. В Тиауанако гномы должны были бы, по логике вещей, организовать производство железа, но умение это было утеряно в результате гибели империи.

Допустим, что серебро, которым пользовались тамплиеры для финансирования строительства готических соборов, добывалось в Южном Аркануме. И порт Ля-Рошель на берегу Франции был построен для ввоза арканумского серебра. Осталось узнать, куда ушли корабли, груженные секретными архивами ордена?

Мы в состоянии ответить на этот вопрос, - поглядывая на окорок перед начальником городской стражи, склонился перед губернатором историк.

- Корабли с тамплиерами, избежавшими ареста в 1307 году, - понижая голос, склонился еще ниже хронист, - и, возможно, несущие секретные архивы ордена, нашли убежище на берегу Северного Арканума. Но почему тамплиеры решили отправиться именно в эти земли? То, что они знали о существовании Центрального Арканума, не вызывает у нас удивления. Уже более ста пятидесяти лет слитки серебра доставлялись из Южного Арканума в Европу. Тамплиеры поддерживали тесные контакты с потомками гномов. Не исключено, что они предприняли в 1194 году разведывательный поход в этот район. Но так как они там не нашли достаточного количества драгоценных металлов, главной своей цели в Аркануме, то больше не возобновляли свои попытки.

Ситуация стала меняться, когда союз короля Франции и папы Орринского стал угрожать самому существованию ордена. Тамплиеры в отличие от ордена госпитальеров за всю историю не приобрели в Европе полностью автономную территорию, где бы они могли чувствовать себя в безопасности от давления и угроз как светской, так и духовной власти. Дело могло плохо кончиться в любой минуту. Рыцари стали думать о поисках надежного убежища в случае отступления. Гномы, торгуя с храмовниками, тем не менее, не обещали им теплого приема на своих землях. Поэтому до 1290 года попытки обосноваться в Южном Аркануме не предпринимались.

- А после 1290 года, - вздохнул историк, - они были бы обречены на провал. Потому что империя Тиауанако была разрушена дикими племенами варваров… то есть нами.

- Благодарю.

- Нам мало известно об этом, кроме того, что ныне он пребывает под ведомством святой канцелярии, - невыразительно промямлил советник. - Они также ведают делами безопасности на территории монастырей. Любой монах и духовное лицо ниже пресвитера обязан выполнить их поручение, каким бы оно ни было…

Губернатор не ответил, заложив руки за спину и продолжая мерить шагами залу.

- Было глупо со стороны первосвященника позволить этому идиоту Филиппу уничтожить столь могущественную машину, - семеня за ним, продолжал советник. - Теперь, когда города стали провозглашать республики, а маги Покрова – плодить своей безучастностью легионы еретиков, конгрегация решила возродить орден в надежде укрепить свои позиции.

- Значит, это один из воинства Спасителя.

- Не думаю, что это так, мон синьор. У нас, судя по всему, тот случай, когда на службе состоит гость…

- Откуда вам это известно?

- Я навел справки.

Губернатор задумался, тяжело оседая на стул, и поглядел в окно.

- Что еще?

- Говорят, они обладают какими-то врожденными способностями, - несмело заметил советник. - Но в это с трудом верится. Одни преуспели в военном деле, другие искусны в колдовстве. Никогда нельзя сказать, в чем именно и кто. Доступ к их личным делам ограничен, как вам известно, гер Мольт…

- Однажды при осаде Малакавра, - подал голос начальник городской стражи, - мне довелось видеть, как бьется один из них. Зрелище не из приятных… Крови было больше чем отрубленных рук и ног, а пальцы и носы разбросаны по всей площади. Тела были искромсаны словно бритву дали в руки сумасшедшему парикмахеру…

- Довольно, Керсан, - прервал его губернатор. - Прекрасно! У меня в городе защитник слова господня, колдун и мясник, которого только что отправили к праотцам. За это кому-то придется ответить.

Начальник городской стражи почесал бороду.

- Сдается мне, вы сгущаете краски, - потупясь в настольные часы, ответил советник. Губернатор поглядел сквозь него.

- Возможно, вы правы.

- Молва говорит…

- Не верьте молве! Вы говорили, что людей, которые напали на него, опознали, но никто не имеет к ним отношения. Значит, это сделали те, кто хочет, показать дело в том виде, каком угодно святой канцелярии.

- В каком смысле, милорд?

- В том смысле, что конгрегация святой канцелярии спросит меня за смерть их слуги. Слуги, который совсем непонятно по каким причинам оказался в моем городе, согласно установленному порядку. И совсем не понятно по какой причине отошел к богу. Те люди, кто стоит за этим, хотят дабы я отвечал за его смерть. И так оно и будет. Но прежде я хочу, чтобы вы знали, что за то, что свершилось в моем ведомстве, повинны никак не обыкновенные бандиты. Потому как казнь за такие проступки не менее впечатляюща, чем то, что вы нам описали, Керсан. И знайте, что за это прежде меня ответите вы. Потому что именно так и хотят, чтобы это выглядело.

- Но зачем?

Губернатор обернулся, поджимая губы:

- Затем, - сказал он, разминая сандал, - чтобы вызвать замешательство и ввести в заблуждение таких, как вас, Керсан. Страх, у которых, идет впереди меча! И хватит жрать!.. в моем присутствии.

***

Анарки проглотила слюну, вслед за облезшей кошкой доедающей выброшенную ей из окна колбасу, отвернулась, потирая запястье, и уткнулась в браслет, подняла локоть, - подрагивающий в лучиках предвечернего солнца, оформляющийся на глазах: от кончиков пальцев до подвернутой на плече куртки. Волна искажающей ее дифракции прокатилась от бедра до воротника, искажая лицо, разливаясь по леггенсам, преломляя ее с ног до головы, стрельнула выпадающей в разрыве кислеровкой, расчерчивая вспыхивающую дугу лопающихся, потрескивающих на кончиках ее пальцев искорок, - липнущих и пристающих к куртке, слепым карманам краг, - осциллируя разряженной вспышкой триклинной пленки, треснула, истончаясь в миг и схлынула, - также внезапно, как накрыла ее с ног до головы, когда она включила тиклет хронографа. Анна перепробовала все кнопки, вращая радиальные дуги циферблата, но прибор лишь хрустнул остатками статики, повиснув железкой на ее запястье.

Из нее был на удивление паршивый вор, даже манометрическая хреновина не делала ее чем-то лучше, чем прибарахленной Марли, думала она, разглядывая вздымающиеся за стенами трущоб намащенные пушеной известкой особняки и зданьица.

Она обязательно их навестит.

В следующий раз.

«Но там наверняка есть собаки».

Анарки поморщилась, натирая запястье. Плутая в проулках лилий, влипающих кишкой путаных закоулков, выхолощенных намывками запруженных тряпьем и плесенью тупиков, выбралась к аллее орешников, - законопаченную досками разваливающегося забора. Пробираясь вдоль него, сделала еще один круг на всякий случай, примечая знакомые выбоины в брусчатке мостовой и кучи мусора.

Старый, куняюший носом охранник на стуле за воротами, окинул ее скучающим взглядом, устанавливая на место дубинку:

- А, это ты, Анна…

- Не видел мою сестру, Гуго?

- Не видел, - подслеповато щурясь, улыбнулся охранник. Поймав передником монетку, сложил на животе руки, опускаясь на стул.

Она задавала ему этот вопрос, казалось, уже раз в десятый, но он отвечал неизменно внимательно, пряча глаза. Навожено окидывая взглядом свои недольны пажити. Он сидел у самого входа, отгороженного с улицы прогнившими досками рассохшегося забора, куда мог проникнуть любой. Кто угодно, в какое угодно время. Но когда бы то ни было, в любое время сюда было незачем, кому бы то ни было проникать.

С их последнего разговора прошло почти пять дней. Анна запуталась в них, ища те, что мелькали чуть наглядней всех остальных, растягиваясь на два, три, без чисел, без дат.

«Немного уюта ее комнатушке не повредит».

Анарки принялась за уборку, выметая мусор и протирая от пыли мебель, которая все еще оставалась после этого сукина сына Оушена. Каждый раз, в подпитии возвращаясь из своих очередных заходов по кабакам в надежде раздобыть мелочь от соболезнующих, он разносил вдрыск то одну табуретку, то стол; заваливаясь в гору тряпья, служившей ему кроватью, спал; вставал, клянчил денег у Марион, - потому-то как у нее, он попросить не осмеливался, - бил и уходил. А потом все начиналось заново. Однажды Анарки это надоело, и когда в очередной раз она обнаружила на Марион синяки, то подхватила обломок тумбы и прилично отходила эту скотину. Выволокла за ворота и запретила Гуго пускать эту скотину на порог. От того, чтобы вернуться Оушена остерегла только рана, нанесенная ему подхваченным ею со стола ножом в руку. Пиная его за воротами, Анарки пригрозила, что в следующий раз, может не очень-то и прицеливаться.

Фермуар ожерелья приглушенно мерцал под выползшей из-под рамы луной.

Впрочем, света было вполне довольно, чтобы она могла видеть пол. Анарки подняла доску настила в углу у двери и спрятала единственное сокровище, оставшееся от Марион. Вынув из подпола сверток с кисетом, развернула его; высыпая монеты, принялась пересчитывать: одни поменьше, другие побольше, серебряные и медные в краплаке, - истертая до плюсны мелочь, - несколько золотых. Их Анарки заботливо обернула в тряпицу, положив к двум другим. Отпустила доску, высвобождая пальцы из подпола, и прибила назад гвозди – не до конца, чтобы не выдать тайник.

Вытряхнув из кисеты на поясе два кусочка небесно-голубого камня, села, разбросав ноги и придвинула ближе горелку, зажег, подставила ложку. Дожидаясь пока пламя под ней вскипятит воду, услышала шкварчание и подкинула голубой камешек. Кристалл тут же вспенился, вспушился шапкой пенки, растворяясь в ложке.

Это поможет ей провести еще две ночи без сна.

Она знала, что от этого ее может вывернуть наизнанку, но другие средства были для нее несподручны, а многие чересчур дороги. Зелье, приобретенное ею в лавке у моста, пробиралось в нее неспеша, медленно, словно повидло, - жаркое и клейкое, растекающееся по телу жидким маслом, заставляло краснеть.

Ветер обдал ее, облизав щеки, забрался под куртку, щупая спину. Анна вздернула воротник, все еще ежась, вдохнула отрезвляющий прохладой воздух.

Зелье подействовало. Не сразу. Она все еще могла видеть расплывающуюся над крышами луну. Будто два глаза, пристально всматривающиеся в нее.

«Тот клерик не такой уж засранец, каким показался ей с первого взгляда. Какая ему корысть с того, что он сдаст ее Басеньяну? Никакой. Да он и вел он себя, вроде бы подобающе, - не так, как Оушен».

Луна, наконец, стала четкой. Благородный порыв подхватил ее, вдыхая жизнь, и ей захотелось кружиться, кружиться, как в танце. Аллея Ангелов звала ее своей тишиной. Сконфуженно тянули к ней ветви ореха, улыбались через плечо первые шлюхи.

Она прихватила с собой два ножа, спрятав в чужих не по размеру широких напульсниках. Глаза. Теперь множество глаз какого-то древнего божества взирали на нее с холодной надеждой. Так ей казалось.

«А может быть это все препарат, который она приняла?»

Лавочник твердил, “он безопасен”. Но ей казалось, что сейчас она способна на всё. Да! Она найдет Марион.

Чего бы ей это не стоило.

***

Обрывки воспоминаний, клочки недавних фантазий в его сознании упрямо отказывались принимать порядок. Они, то всплывали, смешиваясь друг с другом, то наслаивались, превращая сон в явь, а явь в феерию, где каждое представление было овеяно мыслью о Мизель Гранжа.

«- Не так быстро, детка. - Седая щетка волос на голове мужчины переливалась под солнцем, потускнувшим металлолом. Словно большой кот он мягко переставлял ноги, ступая по сочной траве.

Женщина, стоя посреди разбросанных трупов, выдернула нож из горла одного, вскидывая подбородок. Кровь плеснула на ее леггенсы.

- Я не уйду, пока ты не подсластишь мой язычок, - подкрадываясь, изрек совершенно идиотскую с точки зрения любой сценической колоратуры фразу мужчина. Женщина жевала во рту травинку…»

Представление, транслирующееся по местному каналу, где вместо актеров действовали иллюзии, созданные кем-то из магов Покрова, отличалось от уличного фастнахтшпиля разве что тем, что оно было перенасыщено обильно текущими реками крови и крайне переосмысленным сюжетом.

Ди выключил опсис, глядя, как голографическая проекция сжимается в лучик, истончаясь и съеживаясь в точку. Взвешивая на ладони криптекс, присел на диван, прикидывая сколько времени потребуется на извлечение содержимого…

Потребовалось немного.

Клочок папируса был усеян символами, среди которых попадались знакомые, но общий смысл оставался загадкой. В середине был выдавлен узор спирали из двух переплетающихся ленточек в обрамлении цифр в четыре ряда. До тех пор, пока папирус начал тлеть на глазах, расплываясь по кускам, почти все, что украшало его поверхность, хватило времени записать. Удивительно, что вместо кислоты реагентом действительно оказался уксус.

Символы поначалу ему казались знакомыми, но в итоге заняли весь вечер, оставшись так и не дешифрованы. Ко всему прочему он успел переписать их не все. Но как показывала практика, криптологи и каббалисты ордена, рисовали их единственно для того лишь, чтобы разнообразить муки интерпретологов. An old good game… with a million pleasures.

But it’s no satisfaction.

In different times and different place он всерьез задумывался тогда и сейчас над новой теорией, относительно которой по-настоящему уверенным в себе, крутым и облеченным властью сукиным детям вовсе необязательно выставлять это напоказ. Умение скрывать – делает их еще опасней.

Что-то было в этом трупе не так.

Оно проступало в каждой трещинке, в каждом миллиметре его складок. Предсмертная маска клерика застыла на его лице, словно ему было незачем куда-либо спешить, что-либо предпринимать. Он был далек и чужд происходящему на площади, влекомой слякотью и брызгами кварталов миннезингера. Физиогномика была далека от истины, но резкие черты глаз, рта и скул на высушенной солнцем коже говорили, что в этот раз она способна рассказать о многом. Бахрейн был близок тем, кто, встретив на мосту преграду, скорее перейдет его, засыпав трупами, чем повернет обратно или спрыгнет, воспротивясь безнадежности судьбы. Тем более ее садизму.

Очень уверенный в себе сукин сын. Странно, - упасть и удариться головой о камень, - и впрямь глупая смерть.

Но очевидно, что такие как он, кончают жизнь естественным путем только так.

Это судьба. И в ней благородным есть место – срам.

Див выдвинул ящик письменного стола, извлекая чистый бланк канцелярии, и тронул его пером: “Консистории его преподобия…”

С тех пор как он написал свое резюме, не прибегая к услугам клерков госпиталарэ, и вынужденно разукрасил в приподнято-нотальных красках подробности досье, вербовщики Мен Китс, пребывая под впечатлением, к своему ужасу ничего не смогли добавить. Минуло уже четырнадцать месяцев, размеренно текуущих в прикладе побытных нужд. Все новое – старое, а старое… обиход. Изменилось лишь его отношение к службе.

Бирк сомневался, что их писульки достигнут Оррина, тем более коснутся глаз прелата, но сам Див так не думал. Садясь за составление документа, он ожидал, по меньшей мере, такого же результата.

Так или иначе, расследованием причин гибели Сайга придется все равно кому-то заняться. Так пусть это будет он.

Бирк не жаловал ни консисторию, ни бланки.

Рапорт вышел сухим на два листа. Ничего, кроме того, что ему необходимо подтверждение метрик и личное досье трупа, покоящегося сейчас на одной из препарационных в подвале муниципалитета для освидетельствования смерти и личности служащего запрашивать было бессмысленно. Прежде всего, потому что никто не прислал уведомления, никто не проявил интереса к Бахрейну и совершенно очевидно, что отказ на его запрос придет незамедлительно.

- В этом нет сомнений, - потирая свою натянутую и растрескавшуюся от ветра кожу на виске, сморщился Хорек. - Клерик третьего круга – это тебе не пасечник. У него явно больше полномочий чем у консисторий Оррина всех вместе взятых. Тебе об этом необязательно разъяснять. И никто не станет…

Ди задвинул ящичек, потирая глаза, и взглянул на черную ленту, повязанную на рукаве. Было в ней что-то архаичное, незапамятное, что-то давно вышедшее из моды. Черные зонты. Множество дамских зонтиков. Пастор, читающий монотонно, без выражения. Пара клевретов, поющих тонким фальцетом. Дождь.

Из воспоминаний, оставленных в шкафчике стола, тепло поблескивала синей пылью подвеска. И хотя камень в ней был глубоко-таусиново-синим, внутри порой вспыхивали фиолетовые миллефьори, рассыпаясь отблесками голубой слюды, скапливающейся в дорожках квадратной как пряжка оправы. Ничего удивительного. Он стоял не больше двадцати монет. Ничего за исключением того, что он пах дыней, которая вызывала в нем отторжение в любую погоду, кроме той, которая сейчас размывала окна снаружи. Мелкий стук почти стал ощутим в каждой капле и с каждой секундой слабел, становясь ватным. Колдун задвинул ящик, убрав со стола остальные бумаги, набросил салфетку на опсис, слушая ток воды, скатывающейся в трубы с карнизов.

Виноград и сыр, о которых можно только мечтать, потому что разносчику в такой день стоило уплатить больше, чем пятьдесят медяков, а в ночь – их было отнюдь нелегко сыскать. Только так, по-прежнему перед его глазами мелькали округлые формы щербатого камня в разглаженных задах, воздевших руки и распростерших крылья статуй. Какая-то невыразимая мука была в их летящей позе, какое-то убивающее всякую эмоцию кантабиле.

Как-то неправильно они стояли…

Или это он все время ловил неправильный ракурс.

Тишина. Пастор. Холодок, скользящий по щиколоткам и пальцам.

- Какое месиво. Я говорю, никогда не знаешь, что лучше, а что хуже. Что она для тебя сделала, эта твоя чародейка? Или что для нее сделал ты? - Хорек проводил взглядом гроб, спускаемый в разрытую яму рыхлой могилы. - Что у вас общего, кроме страсти, которая, как мне кажется уже давно прошла… М? Просто я заметил, как ты на нее смотрел. А она на тебя…

Хорек достал из кармана погнутую папируску Партагаса.

- Знаешь… ведь любовь, это не только поход за Граалем. В ней должна быть какая-то радость. Обыкновенная и…

Колдун закурил вместе с ним. Пастор закончил читать, отворачиваясь, и зашагал прочь.

- У нее есть все преимущества перед страстью…

- Почему тебе, черт побери, захотелось поговорить об этом прямо сейчас!

- В погоне за двумя зайцами выигрывают только зайцы…

- Зачем ты говоришь мне это? Чтобы позлить?

- Нет… нет.

Бахрейна хоронили без почестей. Не было даже певчих. Снова шел дождь: накрапывал, оседая на зонтиках и плащах, мраморе статуй.

- Джатака. Джатака жизни.

Одна из них с опущенными крыльями будила в нем нечто совершенно определенное, но для этой эмоции не оказывалось названия.

- Что там за столпотворение?

- Хоронят родню Норано.

- Кого именно?

- Кастельбаджака – его племянника. Мы все выходим из ниоткуда и отправляемся в никуда…

Хорек покопался в карманах снова, выуживая на свет колышек стали чуть короче и толще иглы в несколько раз.

- Это Аюрведа его сознания, эта микросхема из его башки. На ней записаны все его чувства, переживания, места, события, запахи. Это аюрведический микрочип восприятия, но к нему не подходит ни один сенсориум…

- Что это значит?

- Ты в курсе, что для записи переживаний нужен сенс. Все что надо держать его в руках. По крайней мере, прикасаться. Он довольно велик, чтобы таскать с собой. К тому же хрупок. А то, что ты дал мне совсем иная технология, встроенная модель. Я слышал, что для такой нужен приемник. Что-то вроде такого же движка наподобие дыры в голове, как у нашего друга, - кивнул он в сторону гроба. Колдун бросил горсть земли. - Иными словами, нужен такой же, как он, только живой.

- Сомневаюсь, что мы его найдем. Но все равно, спасибо.

- Нет проблем. Знаешь, одиннадцать кусков для меня слишком большой шик. Я положил их в банк. Беру, потихоньку трачу…. В общем… я уезжаю.

Хорек поковырялся в карманах. Ничего не найдя, тупо уставился на него:

- Никогда не умел прощаться.

- Я тоже.

- В общем, - он харкнул в могилу. Желтые зубы, украшенные налетом, озарила улыбка, - как говорил Шакьямунья, у каждого из нас в голове по одной большой дырке, и эту дырку волнуют дхармы. Нирвана же, как я понял гадалку, закодировавшую меня от пьянки, это путь к просветлению. Для кого-то это любовь… для кого-то зайцы…

- Если ты не прекратишь наступать на мои мозоли, клянусь, я закапаю тебя рядом…

- Нет проблем, парень. Просто я хотел сказать, что обрел просветление. В моем понимании… Я занимаюсь любимым делом. Благодаря тебе. Вот и все. Я подумал, тебе будет полезно об этом знать…

И он знал, но в этом не было радости. И радость была в немногом. Хорек рассказал, почему его так называли. Когда-то, тогда, когда он служил клериком, они устраивали облавы на шлюх. Он был примой на подхвате у самого командора. Куры разбегались при одном его виде. Он был хорьком в их импровизированном курятнике. Теперь многое изменилось, и власть относилась к уличным ангелам значительно терпимее. Возможно оттого, что ни один клерик не стремился исполнять обязанности, вмененные ею сверх меры. Это было смутное время.

И была еще какая-то печальная история о неразделенной любви, но он не дослушал ее до конца, потому как согласно всё той же джатаке, дхармы Хорька его волновали мало. Она была камнем преткновения в его судьбе, и чем-то большим, чем просто историей.

В ней щемило зубы и сводило челюсти обилием схожих скук, томлением потревоженных судеб, - миракль случайных событий, ломка душ, фенокопия перкутированных потрясений, метаплазма коллапсирующих тревог, звук пронизанных обидой, - застывших в потоке случайно-бесконечных строк, эхо мыслей, блуждающих в ксилеме бульварных лотков, столь похожей на об-виды прочих и об-виды твои, что ни одной капли из этой священной чаши упасть не моги.

Но они падали.

Потому что могли.

Ни в чем не ступясь, не уступая, не взлагая печати в потопи влемных дней, - всечасно, непрестанно умножающих боль, горе, тщу, все, что было и было зря, всегда от негде силы немя избавлять, внещающих ласть, от часа к часу веля извинять, врачующих и воскрешающих. Память…

То, что есть благо.

Хорек кашлянул в кулак, морщась шлепающему в суглинок дождю, скидывая плюхающиеся комки земли с башмаков, подал руку, взбираясь на асфальтированный прогон.

- Эта мокрядь меня добьет, - суя себе под нос корку лимона, шумно вздохнул, ковыряясь в карманах плаща.

Припустили капли.

- Ты сказал?

- Что? - роясь в карманах, чертыхнулся Хорек. - Кажется, ты поймал какое-то радио…

- Странно, что датчик включился сам.

- Бывает. Сколько она уже у тебя? Лет пять? Это волна…

- Здесь нет радио.

- По крайней мере, так должно быть. Здесь полно мусора. Особенно за городом. Техно-рам. Должно быть, это одна из них…

- Протекционисты?

Хорек остановился, поглядывая на подошвы ботинок, стряхнул комок земли, марая вычищенный грейдер аллеи.

- Юю, ты? - придерживая такер под кожей сухожилия, придвинул запястье ближе к лицу колдун.

- Личные отношения не приветствуются конклавом, - перебарывая путанную чехарду поскрипывающих из его запястья эфирных глют, пискнул миотоник запястья.

- Определена частота?

- Сейчас, - храня тишину, ответил миотоник, режа помехи стуком тональных клавиш, замер. - Нет. Сигнал исчез.

- Проследи трекер…

- На это уйдет время.

- Прямо сейчас.

- Невозможно. Сидер сошел с ума. Он показывает множество подключений точек из…

- Откуда?

- По всей площади в радиусе двухсот двадцати пяти тысяч километров от того места, где ты стоишь.

- Молодежь. Я вытворял такие фокусы, когда вы только на горшок ходили.

- Помехи. У меня вторая линия.

Голос из миотоника исчез, оставляя назойливое поскрипывание.

- На твоем месте я бы проверил ветку. Сколько она у тебя? Лет пять? Шесть? Надо хотя бы изредка проходить медосмотр, иначе она может загноиться. Заражение крови is not the most nice way to end your life.

- Probably, you’re God of a cyberspace.

Можно подумать ты бог астрала.

- Нет… Но этот фокус я знаю.

- Поделишься?

- Это в честь чего?! Ста семидесяти пяти монет, которые ты мне до сих пор должен?

- Договор был о трети…

- И в нем ни черта не было сказано о ста семидесяти пяти серебром за фрикерство телекоммуникационных сетей…

- Ты получил свое.

- Замнем. Это правда. Черт возьми, мне не было так хорошо с тех пор, как я продал ледоруб одному парню из Накаямы. Он так сопротивлялся, что я просто не мог оставить себе вдобавок ко всему еще четыре мотка оттяжки и ролекс. Эта гадалка не иначе как знает свое дело. Мне даже не жалко трехсот тысяч медяков…

- Линия свободна, - надтреснуто скрипнул как прежде похрипывающий эфирными помехами миотоник. - Частота повторов не зафиксирована.

- Что если заглянуть в протоколы?

- Никак нет.

- Юю? - поднимая запястье, придержал сухожилие колдун. - Хотел спросить. Ты уже бросила подсушивать чужие разговоры или только приспосабливаешься к новым правилам?

Миотоник разразился хрустом потопленного в глюте смеха:

- “Крест святого Сильвестра” могут сразу подарить шефу номмарской разведки.

- Представляю, что будет указано в заслугах…

- Получил грамоту за то, чтобы почитать, в чем именно тебя поздравляют, чтобы не ошибиться с тем, чего от тебя хотят.

- Chuchotez vous?

- Диатез, - раздалось в искаженном металлическим трезвоном эфире после секундной паузы.

- Спасибо, - чувствуя раздражение в ее голосе, переместил он разъем миотоника к самым губам.

- Мисаки. Отключаюсь.

- Звук такой словно свинцовый зуб упал в чашку фонтана…

- Что?

- Зуб, - встречаясь с ним взглядом, поддернул воротник под подбородком Хорек. - Кидал когда-нибудь монетку в габалу железных лилий?

Тихо трусил дождь, оседая на грайдере. В пленке битума накрапывали последние капли. И все потуги Хорька разговорить его ждала неудача, как и саму злость, которой он, без труда лавируя, приноравливался к обстоятельствам, - проклиная погоду и свой недуг. Чуть дальше от привычных ему уже задов, непривычно обернутых лицом статуй, рука неизвестного художника водрузила терновые венки и проволоку, причудливо искажая эстетику первоначальной идеи. Кое-где все же случались другие ракурсы, а проволока пеленала их от нимбов до самых лодыжек. Вдобавок они были чем-то облиты.

Из милосердия надо было думать, что лакхом, но больше напоминало смолу. Краска стекала неровными кляксами с голов и крыльев, распростертых объятий и воздетых локтей. Отчего-то скульптору представлялись они все с пухлыми грудками и не лишенной своеобразной привлекательности нижней частью.

Они уже почти оставили позади ту часть аллеи, где все было не так обычно, как прозаически. Дальше располагались нетронутые экземпляры. Нео-арт скорей подчеркивал своей брутальностью основную мысль, чем уродовал. Масса мелких деталей, которым он не придавал особого внимания, распускались на белесых телах какофонией порядка, хаотично, ускользала из виду, соприкасаясь с другими. То, чего не могла выразить пастораль художника-скульптора, явило душевное состояние мастера-оформителя: абсолютное безумие, совершенное в своем сумасшествии: “И вот я закрываю первый из моих глаз и вижу страхи прочих. Закрываю второй – и гляжу внутрь себя”.

Там спят мои радости…

There is a wakening of my lowering.

Снующая вокруг него толпа, расступалась, скользя мимо, бросалась в глаза случайными лицами. Образ какого-то типа с отталкивающей внешностью вещал над башней Покрова: “Уважение к частной собственности – залог цивилизованного существования”. Ему вторил другой, молочно-голубоглазой шатенки с нарочито приглаженным на бочок чубчиком: “Синий кокаин – мир неосуществленных желаний. Ваши фантазии – плод наших реалий. Синий кокаин вызывает легкую эйфорию… частично способствуя асфиксии, парализует центральную нервную систему, вменяя ступор, цирроз печени и дисплазию кожи, дарит незабываемые по силе впечатления, привнося разнообразие в вашу жизнь. Синий кокаин – плод ваших фантазий в стране перспектив и неовеществленных…”.

Антидемографическая реклама в пестрой обертке чарующих разочарований. Ветер задул пламя спички, трепля его на ветру.

Кому-то наверху сегодня хотелось сохранить ему здоровье, но он настойчиво прикурил с десятой. Холод, пронизывающий к вечеру, сковал его пальцы. Куда подевался полдень? Он так легко растворился на улицах этого города.

Торговые лотки и ряды за их спинами тонули в желтом блеске масляных ламп.

- Я передумал, - волоча его за рукав, обернулся Хорек. - Мне жуть как расхотелось прощаться. Я остаюсь. Надо проверить эту хреновину. Но я туда не пойду.

- Куда?

- Сейчас все узнаешь, - заговорщически щурясь, подмигнул он ему.

Лавки старьевщиков и гроздья гвоздик, ширпотреб для отвода глаз. С наступлением ночи здесь обстряпывались самые интереснейшие сделки. Тут не было вовсе пикетов. Это был один из рынков Басеньяна, или, по крайней мере, очень близок к тому, чтобы им казаться.

- Куда мы идем?

- К Джамалу. - Хорек откинул капюшон так, что его редеющий жирный волос вспыхивал в свете вышвыриваемых изо рта потного фокусника языков пламени.

Они подошли к палатке, больше напоминающей шатер. Расписанный яркими красками, он походил на что-то давно забытое в детстве – цирковой купол – и, тем не менее, его размеры вряд ли можно было назвать величественными. Двое индусов преградили им путь, останавливая Хорька прежде чем он протянул руку.

- Нас ждут, - выкинув пару знаков, подвинул он их. Колдун еле поспевал за его пальцами, плясавшими в ритме чаконы. Немые жесты мало, о чем сказали лично ему, но охранников убедили. Факир выпустил огненную струю, поднимающуюся в небо грибом, и та выхватила на мгновение из полутьмы палатки скрюченную в позе лотоса, тощую фигурку Джамала.

- Он будет нести всякую ахинею, но ты слушай его внимательно. Если что переведу, - шепнул ему Хорек по пути к подушкам. - Ты впервые вляпался в это дерьмо?

- В какое?

- Расследование…

- Да.

- Они наверняка ведут параллельное. Видок об этом ни ухом, ни рылом? Они всегда так делают, - Хорек закивал. - А те деньги, что у тебя остались? Ты наверняка отгреб себе больше. Что скажешь? Сколько себе оставил?

- Двадцать две тысячи.

- Справедливо. Прямой ответ на прямой вопрос. Большинство посредников так и делают.

Они устроились на подушках подобно Джамалу, скрестив ноги не так замысловато ради приличия, и колдун принялся слушать.

- Духи сказали, что ты придешь «белый человек» из святого братства.

- Джамал сегодня лаконичен, - шепнул Хорек.

- Джамал всего лишь посредник в мире дорог его Конденсатора.

Колдун запрокинул голову. Хорек пихнул его в бок:

- Это бох, бох.

Джамал опустил палец, всасывая из клокочущего кальяна опий, выдохнул дым.

- Неисповедимы пути индукционных катушек в мире Атома. Он, Джамал, укажет тебе на танцующего в электромагнитных импульсах Сатансофта, дабы ты познал с ним логические цепи синхрофазотрона в потоках электромагнитных волн! Ему даны силы говорить с духами, но за это ты заплатишь Джамалу две, - вытягивая два скрюченных пальца, показал Джамал, - две тысячи орринов! Так хотят… духи.

- А не слишком ли уж многого они хотят? Как насчет того, что им обломится всего тысяча?

- Ты что, - дернул его за рукав Хорек. - Хочешь запороть все к чертям? Ты хочешь раскрыть дело или как?

- Да.

- Тогда плати…

- Три! Три тысячи! Я столько не заработаю за пять лет!

- Ерунда, - отмахнулся Хорек. - Это еще по-божески.

- Почему-то меня мучают смутные подозрения, что вы поделите эти три тысячи пополам?

- А хотя бы и так.

- Благодарю за прямоту.

- А тебе что, было куда деваться? - Он отодвинул с пути зазывалу. - Этот человек, он или она, будет ждать тебя на свалке за городом. На Собачьих пустошах. И советую не опаздывать. Все кочевники помешаны на соблюдении пунктуальности. Понял?

- …

- Нет, ты не понял. Он или она – танцующий в электромагнитных импульсах самого Сатансофта! А это значит, что он или она жокей. Только кочевник! А это я тебе доложу еще те… психи!

III

Тепло оставленное им дымиться на одном из письменных столов преследовало его на протяжении всего пути за город. Он добрался на экипаже, цокот от копыт которого, все еще стоял в ушах. Он поднялся к заутрене, не успев плеснуть водой на глаза, ни собраться. В чем само собой, не иначе, как был виноват сам. Карманные часы показывали полчетвертого. В мутно-голубой эрупции их хромированный ободок вокруг циферблата отражал черты его искаженного лица. Ветер, поднявшийся на свалке, еще больше усиливал чувство тоски по мятым простыням и горячему чаю.

Изъеденные ржавчиной до кружева прошлогодней листвы, стальные предметы, попадавшиеся в тряпье и полусгнивших очистках, хрустели под сапогами, словно панцири майских жуков. Неудивительно, что он встретил овцу, подергивающую ногой в луже чего-то зеленого. Только что сдохшая, она распухла и вздулась, выкатив один глаз; второй растекся, оголяя глазное дно.

Хлам и мусор громоздившийся барханами в беспорядочной череде, окружавшей его, сбрасывали не только отжившие свое время предметы, но и промышленные отходы, и кучу всяческой всячины, включая реторты и колбы, разонравившиеся игрушки.

Плотное серое утро расползлось по небу свинцовыми тучами. Только-только начало развидняться, и там, где кончались горы мусора, за пологим холмом, открывалась широкая панорама собачьих пустошей.

Когда-то они были старым кладбищем, и ровные ряды стоймя поставленных вытянутых гранитных плит зачерняли собой горизонт. Кое-где вздымались иные несоразмерно высокие и дальше - поваленные, стоявшие наискось, - превращали погост в мешанину из черно-серого марева.

Одна из его ног задела какой-то обломок, - деревянная рама зеркала или окна, - внезапно потянула его вниз по склону. Он оступился, цепляясь за выступающую из глыбы балясину, выпрямился. Подумывая, что вся жизнь, казалось, представлена этой кучей хлама, преодолел половину вала, развернувшегося к северо-западу от погоста, будто сумасбродный шкатулочник собирающий коллажи из осколков истории, хрящом которой была симфония эрозии и распада, потребности в испражнениях бесконечно растущего агломерата. Взбираясь вверх, нисколько не прилагал усилий. Его жилет подцепила пружина расколотых напольных часов, и он запоздало обнаружил, чувствуя, как она тащит его назад, увязнув в нагрудной пластине. Заскрежетал металл. Пытаясь высвободить жилет от глубоко ушедшей в пласт мусора рессоры, Див растянул ее еще больше, борясь с похороненной в обломках погнутых колес и шестеренок, упер ногу в голову деревянной куклы, полностью лишенной волос, разглядывая дырочки в ее полуоплешивевшей голове, через отверстия которых когда-то были вдеты пучки синтетических волос, сделал шаг.

Большие неразрешимые проблемы, которые кажутся тебе необъятными и немыслимо сложными, всего лишь жизнь длинною в портняжную нить, - такая же короткая и колодная, что проходит в один миг. И все, чего когда-либо ты страшился, представляется тебе всего лишь бессмысленной суетой, прожигающей твою память досадной и хандрой.

Ржавые обрезки металла осыпались под подошвой его сапога. Он оттолкнулся от груды мусора под ногами, сгребая под себя выступ расколотой рамы. Пытаясь одолеть натяжение пружины, увлекающей его вниз за сапог, подскользнулся.

- Чего боятся люди, мэтр?

- Люди? За свою жизнь, за жизнь близких. За незавершенное дело. Боли, мук. Зова крови.

Чернобород окинул его взглядом. В нем почти всегда сквозила сырость и холод, но он к этому давно привык.

«Тори…»

Зеленые глаза чародейки вспыхнули перед ним изумрудами, мелькая в калейдоскопе собачьих пустошей отходами в серых сумерках, овцой и навозом, померкли, растворившись в кромешной тьме, наполнив беспамятством и пустотой.

- Эй. Засранец, - окликнул его чей-то голос, звонкий и дребезжащий беспокойными нотками. - Это ты или нет?

Голос принадлежал женщине, нервно стискивающей обрубок стойгера больше походящего на мандаёвину с гладкоствольной сверловкой. Она откинула голову, изучая его из-под выпавшей на лоб прядки васильковых волос.

- Если это не ты, - откидывая чубчик с очерченных фиалковыми тенями для век кружков жутковато-синюшных глазниц, приподняла выше обрезанную агрегатину белощекая, - то лучше б это был ты. Иначе снесу тебе башку! Понял? Потому как, судя по всему… тому, кого я жду, она безполезняк.

Голубоглазая поманила дулом агрегатины его ближе к груде мусора возвышающейся над ней.

- Не к хрену ему башка, - перекладывая обрез дула стойгера из левой руки в правую, мотнула она ему головой, - тому, кто заставляет меня ждать. Вот уже полчаса.

Стандартный набор жокея дополняли два опсиса и неимоверное число мелочей, разбросанных по железной полке вбитой в гору хлама напротив каркаса железного ёнса, - кресло, ощетинившееся ребрами спинки из окислившихся пластин, казалось целиком вылитое из куска металла на разлапистой плюсне, скрипя, визгнуло, накреняясь и подкидывая ее, когда она села, разворачивая седло ногой и дернула, фиксируя рычагом.

- Засранец, которого ты ждала – я.

Она сосредоточенно глядела, откинув голову.

- Нет оправданий моему опозданию, за исключением того, что я ждал намного дольше.

- Может, присядешь?

- Нет.

- А я настаиваю…

- Не в чем тебе помочь.

- Как знаешь, - перекладывая дуло агрегатины с наманекюренных антрацитово-черных ноготков, потерла цевьем себе локоть биба-гёрл. - Твой детеншен будет отмечен в моем прейскуранте услуг за простой и нанесенные убытки в связи с невыполнением моих обязательств перед иными лицами и упущенной выгодой…

- Я не фрахтователь…

- А мне посрать!

Биба-гёрл в фиалковом комбинезоне с бандуриной испещренной множеством необъяснимо чему предназначавшихся притычек и фитинга, впаянных и пригнанных к агрегату на локте гофрированной на рукавах куртки не вязалась у него с представлениями о хрупких женщинах. Ко всему прочему он заметил пару кожаных жетонов со стертыми метками, прикрепленных справа у нее на груди, будто знаки отличия. Почти на лбу с левой стороны от брови красовалось пятно фиалковых теней, в пудре которых хрупко поблескивал паз хромированной до блеска, словно гнездо люверса, молибденовой клепки.

- Мне стоит знать, что это, - вынимая помятый клочок бумаги, испещренный колонками цифр и сигнатур, протянул он список, держась на расстоянии.

- Шифра, - обнажая зубы, тряхнула челкой биба-гёрл, поблескивая шлицом клепки в надбровной дуге. Прикладывая ко лбу дуло стойгера в разгорающихся лучах палящего солнца, надула щеки, блеснув шарниром затвора.

- Какая шифра?

- А я по хрену знаю? Какая – ражная! Назад! Назад, я сказала! - встряхивая обрубок стойгера, отдернула затвор сизоволосая.

- Перед тем как приступим, я хочу знать, что это?

- Цифры! - прижимая к щеке приклад, сощурилась танцующая в электромагнитных импульсах.

- И что они значат?

- Хрен!

- Ты уверена?

- Послушай, - щурясь из-за приклада, сцедила она заунывно, - по сравнению со мною, ты живешь в каменном веке. Так что если я говорю, что они ни хрена не значат такими, то поверь мне, мать твою, что они ни хрена не значат! Давай сюда стэк. Медленно, - опередила его она, вытягивая колышек микросхемы из его кулака. - А теперь вали.

- Безвозвратно или тебе хотелось бы найти себя посреди этих серых буден?

Она проследила его взгляд поверх гор и туч мусора, сваленного поверх выцветшего песка на сухой глине сланцевого пласта, не сводя глаз с его рук, медленно вынула из карманчика под жетоном пару тродов, извивающихся в ее руке как антенки сектид, выуживая из-за спины, под рёбрами ёнса на сиденьице пузырь опсиса, открепила стык механизма под коленкой, держа второй рукой дышло стойгера, отложила пружины тродов, вынимая из помпы ружья под рамой рессору шарниров, точь-в-точь смахивающую на клепку ее разъема над бровью, быстрыми, мгновенными движениями скрепила разъем с шарнирной скобой, вдевая троды сквозь кольцо треножки от опсиса.

- Отвали, - придерживая коленкой помпу стойгера, буркнула синеокая. - Раз в год… цветы хиреют и палка, на хер, бля, сама стреляет! Понял?

Он отступил, следя за тем, как она собирает одними пальцами левой руки на седушке кресла перед собой, в промежности, механизм. Раздвигая силикон вставки, погружает в клепку шарниров иголку стального чипа.

- Все, - кинула ему то, над чем она работала сизоволосая, откидываясь в кресле. - Под сенсориум. Ставишь на него и гоняешь…

- А разве ты не прочитаешь, - запнулся он, - ее своим?

- А разве я похожа на самоубийцу? - ощерилась белощекая. - А вдруг там вирус? Откуда я знаю, откуда ты, вообще, взял эту затраханную микросхему? А вдруг – из жопы вытащил? А руки не мыл… Откуда мне знать на кого ты работаешь? И кто отгребет, пока будут искать мой некролог среди этих серых буден? Тьюринг? Или девочка с одуванчиками? Греби отсюда на север и будешь счастлив. Убери руку.

Он поймал шарнир перекладинки под сидением, перехватывая его чуть ли не под бедром биба гёрл, взбрасывая ее на ёнсе, в отскочивших от пластин жилета метках.

- Хочешь, чтобы я прочла это – Три тысячи серебра и твое доверие! Моя пустая башка, две тысячи на реабилитацию, и три дня без средств связи.

- Каких связей?

- Твоих! Без меня, без чипа. Без гарантий. Без еще двух тысяч на честные риски. Ровно столько стоит новый привод. Усек?

- Я уже заплатил Джамалу.

- И где?

- Что?

- Привод.

- А я, покуда, где возьму новый?

- Ты облажался! Из тех денег, что капнули Джамалу, я не выгадала ни капа. Очень жаль, что ты такой лох, и поэтому я возьму с тебя еще две, а за…

- Цирк, - опуская руку, потер край дублета он.

- Руку! - крикнула сизоволосая.

- Цирк, - повторил колдун, сжимая рифленые краешки манипулятора.

Механизм считывателя заскрипел.

- Руку от…, - сцедила, наставляя стойгер голубоглазая.

- Это цирк и вход в него – платный!

- Руку!

- Я заплатил Джамалу!..

- От Бога…

- От лоха!..

- Что?

- Слышу…

- Плохо!

- Послушай, ты! - стискивая ее горло, встряхнул за отворот жилета, срывая жетоны, ее он. - Ты вставишь себе эту микросхему в башку!.. и промотаешь его воспоминания.

- С чего бы… это, - упираясь ему коленкой в грудь, нажала, стискивая его ладонь у себя на шее белощекая.

- Потому что, я уже заплатил Джамалу, - стискивая ее ладонь на своей, швырнул он, - и не собираюсь оплачивать твой детеншн. Он не входил в прейскурант моих планов.

- Очень жаль!.. потому что в прейскуранте моих планов Джамалу – Джамалово, а мой… де…тен…шн, стоит куда дороже…

- Могу поспорить, что поделите ваш прейскурант поровну. У меня больше нет средств, оплачивать чужие простои, гарантии и… связи!..

- Выходит, боги и лохи платят дважды!

- Некрологом… в этих серых буднях… будет… сегодня на один… больше!

- Пошел ты…

- Послушай ты! - приподнимая танцующую в электромагнитных импульсах за горло, встряхнул он ее уже, а не ёнс. - Ты вставишь себе эту микросхему в башку! И промотаешь его сенсы…

- Пошел ты, - подкидывая дуло стойгера ему под грудь, спустила крючок винчестера сизоволосая.

Померкло в глазах, расплываясь и смазываясь картинка пустошей, ёнс, биба гёрл, барханы мусора. Он почувствовал боль, как его относит назад. Капли теплой липкой крови: на лице, руках; на одежде.

- В задницу, - опуская спущенный курок, вздернула второй раз затвор помпового ружья сталкерша.

Ее скважинка в бледной, как полотно плоти увеличиваясь в размерах, расширяясь подобно воронке, скрывая от него весь остальной мир… померкла, заполнив кутерьмой:

“Может, присядешь… нет, ты не понял… куда мы идем… я передумал… Джатака. Джатака жизни… нирвана же… путь к просветлению…”

Он очнулся, размазывая по лицу сгустки оцарапанной крови, грязи, нидора, осклизлой ватной слякоти.

Похлопал живот, проверяя на предмет ран, потер затылок. Отцепил от нагрудной пластины натянувшуюся от механизма в коробе пружину часов, вползая на груду мусора. Преодолевая, глядя куда он ступает, сторонясь выступающих обломков и сколов стекла, поднялся к самой ее верхушке, спускаясь к вычищенной внизу поверхности небольшой расщелины между холмами, барханами мусорных куч, трещащих жестяной трухой.

- Засранец. Эй, - окликнула его сизоволосая. Ее щеки были слегка пухлыми, но сама фигурка хрупкой и тонкой. В руках ее красовалась ярким пятном розовая кружка из-под какого-то неизвестного ему литья, формы и материала – плотного и гнущегося под ее пальцами.

Танцующая в электромагнитных импульсах поднялась с кресла, вставая в полный рост и поднесла к губам кружку.

- Через пол часа я переезжаю на другую локацию, так что у тебя двадцать девять минут и тридцать секунд. - Она раздула щеки с тем, чтобы подуть на содержимое кружки и сделала аккуратный глоток.

- Пластиковая, - сказала она наконец, читая в его взгляде заинтересованность кружкой.

- Что мне сделать, чтобы ты перестала нервничать?

Она жестом указала на кресло. Он сел.

- Меня легче убить, чем купить.

Одета она была в плотно прилегающий к телу комбинезон. Его рифленая кожа переливалась в свете зори ребристыми пятнами и бликовала.

- А тебя?

- Пока не убили.

- Это я к тому, - прилепляя троды к его вискам и пальцам, сообщила она, - что не собираюсь работать на какую-либо из корпораций. Я здесь только потому, что должна Джамалу. И я отдаю долги.

- А что ты имеешь против тех корпораций?

- Они денежные мешки, - серьезно проговорила танцующая в электромагнитных импульсах, и он увидел, как блеснул железный разъем под тщательно прилизанным чубчиком на ее маленькой голове. - Я люблю потрошить денежные мешки. Но это вовсе не нежности. А нежности, которые я в состоянии им предложить.

Юмор кочевников он понимал относительно правильно. В том смысле, что он был явно испорчен намеками.

- А теперь отвечай на вопрос.

Механизм, к которому она его подключила, стал лихорадочно дергать причудливой ножкой, вырисовывая на бегущей бумаге ровный заборчик из непрерывных чернильных линий.

- Тебя сюда прислал Тьюринг?

- Нет.

- А кто? Джамал? Не кивай – отвечай на вопрос. Какое сегодня число?

- Двадцать второе.

- День?

- Вторник.

- Мы сейчас где?

- На свалке.

- Ты работаешь на корпорацию?

- Нет. Это твоя работа, - перебивая действие какой-то странной магической машины, повернул голову он.

- Какая?

Девушка отвлеклась. Ее голубые глаза расширились.

- Синий кокаин.

- А, эта? Ага! - Васильковые глаза сталкерши отливающие голубизной чистого неба, смотрели на него как с того самого образа на голопроэкции Хосаки, когда она появлялась на площади.

Он заметил помповое ружье, покоящееся на вбитой в груду мусора полке – возле ее импровизированного рабочего места.

- Зачем ты это сделала? Показала свое лицо? Это конечно смело, но…

- Самореклама, а заодно и просветительская работа.

- А если они тебя найдут?

- Ну и что, - она вновь откинула чубчик и сверкнула разъемом. - Что с того?

Ее глаза насмешливо следили за ним поверх розовой кружки.

- Они найдут меня, а я скажу: ну и что? У них нет никаких доказательств. Я пробила голопроэкцию через чужие линки – представляешь, как мне пришлось перевыпендриться – и не со своего опсиса. А этот хлам, - она махнула рукой в сторону развернувших голографические прямоугольники хрустальных шаров, - я разгоняю до нужной скорости. Сейчас я подсоединилась к одному из программных обеспечений замка Осаки. Их ребята способны вытащить из моих малышек фабричные номера и определить место локации. Так что приходиться постоянно двигаться.

- Я давно хотел спросить, но как-то все было не у кого. Что такое Тьюринг?

- Это союз компаний, действующих на одной платформе – базе. Но независимо друг от друга. А когда какой-нибудь засранец вроде тебя или меня надумывает совать нос в их дела, они объединяются и перемалывают его в форшмак. Как гигантская мясорубка. Они очень любят играть в игру “угадай, кто дохлая рыба”. Если ты связался с Тьюрингом, ты – дохлая рыба! Усек?

Она улыбнулась. Самое время было завести деловой разговор.

- У меня в голове торчит этот чип, потому что мне один раз поджарили мозги и теперь у меня краткосрочная память. Понимаешь, разговариваешь с человеком, флиртуешь, трахаешься, а наутро просыпаешься, а в голове ни черта. Ни черта, понимаешь. Кто он такой, где, когда? Со всем остальным – то же самое. Почему я не сплю уже трое суток. Вообще, мой рекорд больше чем трое суток, - она углубилась в одну из голопроэкций опсиса стоявшего ближе к нему, и он мог видеть кучу цифр из единиц и ноликов, проплывающих в медленном танце по заиндевевшей поверхности бело-голубого экрана. - Четверо. Иногда пятеро. Но тогда я теряю сознание. Был когда-нибудь в матрице? Я имею в виду не подпрограммы, гоняемые Башней Покрова и Хосакой, а настоящую свободную Матрицу.

- Нет.

- Там не так как в обычных корпорационных сетях. Там как бы это сказать… этому месту много сотен лет, но там все по-прежнему двигается, и работает. Там так… И не так. Жокеи в основном не пересекают черту, работая с оболочками. Но как по мне это намного сложнее, потому что приходится слишком много усилий выкладывать на то, чтобы спрятаться. Некоторые из них работая в свободной матрице, заключают сделки с кем-то или чем-то. Эти кто-то или что-то очень напоминают гигантские подпрограммы или программы, но двигаются так, будто обладают собственной волей. Очень большие объемы памяти. Так что, если запихнуть их сюда, - она положила ладонь поверх хрустального шара, - шина этой малышки просто не выдержит. Поэтому дело с ними доводится иметь только в Астрале. Но я с ними сделок не заключаю. Поэтому меня называют святою. - Он только-только распознал ее запах – очень приятный, расслабляющий, под которым хочется распрямить все тело и вдохнуть полной грудью, прежде чем отойти ко сну. - Люди подобные Джамалу верят в то, что они Лоа – Боги инфопространства. Легба, Домбала, маман Бригитта. Слышал такое? По мне так они всего лишь на всего поумневшие вирусы, и, в общем-то, не заслуживают почитания. Джамал тем не менее религиозен до мозга костей и болтает о всяком…

- О чем?

- Сама толком не понимаю, - танцующая в электромагнитных импульсах пожала плечами.

Это начинало переходить всякие границы, перерастая в дурную привычку. С тех самых пор как ему впервые посчастливилось ознакомиться с этим делом, все вокруг только и делали, что пожимали плечами, включая его самого. Смешно было надеяться на консисторию, потому что она не располагала реестром служащих конгрегации святой канцелярии, а продолжать тему Домбалы, Легбы и маман Бригитты было довольно сомнительной надеждой на выявление фактов.

- Технически это то же самое, - рассматривая иглу микросхемы, подняла она на него глаза. - Но сейчас я занята. Пойми меня правильно, я не могу вытащить свою, чтобы мои старания не накрылись медным тазом. Как на счет того, чтобы повременить? Или я могу изготовить переходник на сенсориум. Вижу ты не в восторге. Но у меня есть один старый хрен. Он частный коллекционер. И у него там куча сенсориумов…

У аптекаря он побывал во втором часу. Найти его не составило особого труда. Их беседа завершилась в сухом подвале, обставленном видавшей виды конторкой. Старику не хватало компании, и его несомненно прельстила мысль, что его коллекция может помочь в расследовании. Как истинно верующий он намеривался поддерживать добрососедские отношения не только со Святой церковью, но и с консисторией, и с Opus Dei.

Старик и впрямь оказался милым. Не докучал расспросами, ни предположениями. Он сразу забился в угол и что-то взвешивал, вертел на аптекарских весах, копался в колбочках и флаконах, смешивал декокты и настойки. Потом сам предложил посещать его, если на то, возникнет необходимость. А необходимость возникнуть могла, о чем Ди сразу предупредил: “…и возникнет она не менее чем на неделю”, – ибо воспоминания клерика были надежно изолированы и спрятаны.

Не зная мест, ни событий, можно было месяцами тыкать пальцем в небо. Что он и делал. Но как сказал один половой из “Терпимого Трента”: “Из всех фраз, комбинаций и слов “дверь в подвал” звучит прекрасней всего, а если долго тыкать пальцем в небо, то наверняка попадешь в нужную птицу”.

Он подсоединил сенсориум, погружаясь в воспоминания Сайга. Сначала не быстро, раскачиваясь в пустоте иммерсии на том конце оптоволоконной свяязи. Потом все настойчивей пробиваясь в его память, чувства, эмоции, человека, которого уже не было. Восприятие и память не одно и тоже. Места и события – все размыто, смазано: Не то ли это, что было; не то ли это, что будет. Только особенно острые чувства давали представление о случившемся. И все же он смог разобраться. Смог заметить тех, кто присутствовал в переулке менезингеров, на рынке в темном тупике ночью, – их было больше шести. И тех, кто ушел незамеченным, кто остался в живых, было не меньше двух. Быть может один…

Ни у кого из трупов на рынке не было бандажа с сюрикенами. Ни у кого в личных вещах не оказалось ни одного такого предмета – раскрывающегося в полете сюрикена. Так что, если зажать при броске пальцами две плоскости на сдвоенных дисках, срабатывал встроенный шарнир, расчехляя закругленные, под себя, внутрь лезвия, чему видок, казалось, не придавал никакого значения. Он, вообще, старался, как можно меньше уделять внимания каким бы то ни было деталям. Его кажущаяся рассеянность могла обмануть кого угодно, только не его. Алкоголь раскрывал доселе “неведанные горизонты”, и герцог Савойский подсказывал, что у Басеньяка могла была одна задача: прикрыть это дело как можно скорее. Не взирая на очевидные улики и не кружа голову фактами.

Corpus delicti определен: нападение с целью ограбления, - улыбнулся он своему отражению в стекле. Открыл балконную дверь, проходя на лоджию.

И все же в этом месте хранилась какая-то тайна. Он знал, что клериков никто никогда не грабил. Тем более таких узких кругов. А консисторию не устраивала его формулировка: “Может служить лишь поводом”. Она настоятельно рекомендовала оформить ее в подобие нападения на служителя церкви с целью дискредитации местной власти, а как следствие и подрыв духовной жизни, впадение в ересь территории, на котором было замечено нападение и зафиксировано время смерти, что несло за собой политические последствия…

Или она не устраивала конгрегацию святой канцелярии, в чем, в общем-то, была небольшая разница.

“Если таковые ими являются, - подумал он, выпуская дым на панораму открывшейся перед ним улицы. - И если будет кого искать…”.

Больше всего ему не хотелось переступать порог консульства. Архиепископ не единожды намекал, что может возникнуть скандал, тряся при этом всеми тремя подбородками и медитируя в голопроэкции.

Наигранность в его поведении казалась чересчур откровенной. Из архиепископа был чертовски плохой актер, но в его словах скользило нечто более серьезное, чем трибунал и наказания за неисполнение обязанностей.

- Это может быть политическая провокация.

- А кто в это верит, клерик? Вы или сам ваш друг corpus delicti?

- Никаких доказательств, подтверждающих это…

Лицо епископа налилось кровью, его исказила судорога.

- You forgot your plac-c-ce, cleric, - прошипел голос, искаженный помехами динамиков.

Шорох пробежавших электромагнитных ниточек стих, оставляя его перекошенное лицо в обрамлении опций на поверхности кристально чистой плоскости голограммы, повисшей в воздухе над опсисом. Транслит тут же выполнил синхронный перевод, всплывая короткими строчками на всеобщем.

- Your… h-h-humility!.. is in… order! - тряся ему под субтитрами кулаком, трахающим по набойке кожанной подкладки, выплюнул через пухлые губы епископ.

Опсис сузился в точку. Голограмма свернулась. Она все еще опалесцировала над столом, отражаясь в латунной окладке ребристых скважин, в оковке уголков стола, в поверхности ящичков.

Мотыльки, блуждающие в плавающем облаке, бьющемся в окна лоджии, в раскаленное стекло фонарей. Кружась в танце, своем безрассудном па, порхая над мостовой, пульсирующе-степенно, бойко подмываяя к одному из столбов, начали складываться в очертания, – мимику. Он узнал лицо, абрис, черты. Мизель.

Какой-то фокусник меж разбегающейся по домам толпы поднял руку и помахал. Ди не сразу, долго глядя в абрис под кутерьмой мелькающих мотыльков, стоял, гляядя на него. Буффонадская улыбка раскрашенного красным рта сползла с лица клоуна. Он долго смотрел в ответ, не обращая нимания на разбегающуюся ребятню, потом снова улыбнулся. Улыбка так же сползла, подобно оплывшему воску.

«…оплывшему воску… из оплывшего воска… нарисованная улыбка… клоун… паяц… идиот!».

Он остановился, держа в руках ножки от табурета, который расколол. В последнее время с ним начало происходить что-то неважное. Каждый день выпивал из него все соки, вышелушивая, выхолащивая. Теперь он сидел на коленях, на кухне, полностью опустошенный, немного пьяный от приступа.

Лег спать прямо там, в обломках разбитого табурета. Не открывал дверь стучавшему в дверь хозяину, пока он не ушел, оставив его наедине с самим собой. Завтра он вновь будет добропорядочным господином, в котором вновь и вновь поднимается ярость, но он душит ее при свете дня. Она становится незаметной, хрупкой и тленной, бессильной. Конечно же, он оплатит ущерб. Завтра же переедет к Полю – монастырь, что бы ни говорили, обладает своей извычностью. Ему не придется спать в келье, хотя это самое последнее из удобств, о котором он беспокоился.

Все что не убивает нас, делает только сильнее.

Но от этого хочется разнести еще одну табуретку.

***

Служки носились, заметая мантиями свои собственные следы. Одни из них совсем молодые, другие постарше, но все равно еще дети, обращали внимание на его мечи. Он нес их под плечевым сгибом, прижав рукой к боку. В другой руке – вещевой мешок. Эта суета и беготня не могла не радовать его, привнося в жизнь сравнительную отраду перед тем, что когда-то ему доводилось точно также метаться в поисках всего и сразу или того чего нет в природе, но кровь из носу добыть у кого-то надо.

Один из них оступился. Запутавшись в мантии, чуть было не сшиб его по инерции. Колдун подхватил его за подмышку.

- Брат Поль?! - удивленно воззрился в его нагрудную пластину клеврет.

- Нет, - отпуская его локоть, поторопил его, уточняя Ди, - Поль.

- Господин Поль еще не закончил. Он там… занят, - служка махнул в сторону застекленного шкафа для икон. За киотом виднелась неприметная дверка. Вернее, проем в стене. - Пустите. Милсдарь. Пустите. Мне нужно спешить. Господин Поль будет недоволен. А если он будет недоволен, то меня отм…м…мудохает отец-настоятель…

- Ах, ты засранец! Разве не знаешь, что богохульствовать в святом месте запрещено?

- Ай, ай, ай, милсдарь! Ухо, ухо! Пустите, милсдарь! Пустите, больно! - наиграно бросил юнец, щерясь. - А сами-то, сами…

Остальные следили за ним поотдаль, за его шагами.

«Два клерика в монастыре это чересчур, - думалось ему».

Бирк ни за какие коврижки не захотел покупать жилье в городе. Обдумывая всерьез обзавестись хозяйством. А для этого нужны были деньги.

«Интересно, досталось ли им от него?»

Див запрокинул мешок на плечо.

Судя по тому вниманию, которым он завладел, пока не завернул за угол – да.

- Дева Мария явилась святой Бернандетте еще в четырнадцать лет, - продолжал священник, промокая тряпицей кожу, разоблаченной, на небольшом постаменте, женщины.

- Тело святой Беаты, почившей в тысяча триста седьмом году, хранится в Вюрнбурге вот уже на протяжении двухсот семнадцати лет.

Священник пододвинул саркофаг, и протянул руку за очередной тряпочкой. Клеврет вложил ему ее в руку.

- Когда наука не дает ответов, ответы дает вера. Было очевидно, что тела этих святых не подвергаются естественному разложению, как, скажем, тела обычных людей. Вечные тела. - Священник был молод и строен. И от него исходило сияние как от какого-нибудь солнечного божества, перед которым расступаются все мелочные проблемы, подобно воде перед Моисеем. - Говорят, в этих телах течет кровь и сохраняется кровообращение.

Спокойствие и уверенность сквозила в каждом его движении. Размеренная неторопливость обманывала своей кажущейся медлительностью.

- В тех условиях, в которых они хранились, от тела человека должен был остаться один скелет. И тем не менее они сохранились. Дело в том, что циркуляция воды, что характерна для помещений в монастыре с повышенной влажностью благоприятное условие для разложения тканей. А посмотри на нее. - Колдун посмотрел на уже одетую монахиню, сложившую руки в молитвенном жесте и слегка улыбающуюся. - Они ее не коснулись. Ну разве это не чудо?

- И что способствует такому чуду?

- Никто не знает, - оглядываясь на него, пожал плечом священник. - Все могут только гадать. Обычно разложение начинается с живота. Конкретно с желудка. Тело вздувается. Газы разрушают его изнутри. Оно зеленеет… но со всеми случаями подобными Беате-Маргарите и многими другими это не так. Конечно же, кровообращение отсутствует, но тела сохраняют свежий вид и даже вполне живой оттенок кожи. Некоторые помышляют о том, что причиной такому чуду является естественное омыление. Благодаря комбинациям внешних и внутренних факторов происходит превращение естественно выделяемого жира в мыло. Происходит реакция наподобие бальзамирования. Но такое происходит достаточно редко. Скажем, такое точно не происходило с Беатой и Бернандеттой. Что не удивительно, если принять во внимание божий промысел. Что это чудо или неизвестное науке открытие. Так или иначе, улыбка святой Бернандетты хранит ее секреты.

Священник обтер лоб той же тряпкой, что обрабатывал кожу мумии.

- Итак. - Немного погодя он разложил на столе шкатулки и принялся отыскивать в них реагенты. Все это время его лекции сопутствовали жесты левой руки, принимая форму ребра ладони, указуя то на живот, то в область груди. А иногда, описывая дугу, вновь представляли вниманию колдуна чудесно сохранившееся тело монахини. - Осталось дело за малым. Приготовить химраствор и…

- Облака.

- Что?

- Облака плывут, Поль. Видел когда-нибудь, как плывут облака? Это красивое зрелище, но совершенно пустое… Мы чем-то похожи, не правда ли? Они проплывают мимо тебя, не коснувшись, не тронув, проходят мимо, не интересуясь. Не зная тебя; тем что гложет, твоим самочувствием, чувством духа, настроением, делами… заботой, суетой. Им наплевать на то, кто ты. И чем занимаешься, живешь, почему еще дышишь, что с тобою случилось. На твои чувства, эмоции. На твои мысли…

- А ты себя к таковым не причисляешь? - Священник сдвинул широкие брови, чуть ли не сросшиеся на переносице. Убрал одну из шкатулок в стол. - Я тебя с трудом понимаю, Ди. К чему ты сейчас это сказал? Что-то случилось?

- Пустое… Знаешь, Поль, другие люди бывают намного хуже…

Священник ждал, прекратив обтирать лицо святой Бернандетты:

- Облака? Или люди?

- И те, - поминая облака, сказал клерик, - И другие.

- Святые потворствуют покорности, мерзавцы ругают святых. Что может быть еще большим горем?

Он не ответил, разминая в руке сургуч, кусочек отколотого им от печати. Священник вздохнул, оборачиваясь.

- Мне бы не хотелось, чтобы наша беседа показалась тебе пустой, Поль, - сказал он.

- …поэтому я скажу тебе, - сказал священник…

Было что-то непристойное в том, как она готовила завтрак.

Яйца, эти птичьи эмбрионы, разливающиеся на плите, с шипением, взрывающимся жиром, пузырились, облизывая слизью ее пальцы. Мадам Леви стояла к нему спиной. Не очень дружелюбно предложив войти внутрь небольшого салончика, располагавшегося где-то в боковом крыле дома. Полное запустение и тишина после ночных пирушек как-то странно искажали пространство вокруг. Оно шло этому дому полуночью. Было чуждым и противоестественным днем. И все же от него исходили какие-то тягуче-ясные теплые фибры. Сонливости что ли? Дом отдыхал после ночного разгула.

Кроме одной единственной уборщицы меланхолично натирающей пол, он больше никого не заметил.

- У нас сейчас не лучшее время для приема гостей.

Мадам Леви обернулась лишь на секунду, беря со стола перечницу, приборы, солонку.

- Для своих девочек я ничего не жалею. Знаете, сколько сейчас… стоит перец? На биржевом рынке.

- Догадываюсь.

- Тридцать орринов за десять грамм. - Она вытерла нож от плаценты, облизывая пальцы. Губы без помады. Глаза она не успела закапать белладонной, отчего зрачки сужены и являли собой старческую изнеможенность. Что прочем могло быть чем-то иным. И в глазах читалось это. Что-то иное. Усталость?

- Поль мне сказал то же самое.

При том, что она была жгучей брюнеткой (коротко стриженый волос был уложен по старой моде), - это вызывало бы благоволящий консонанс, будь не полопавшиеся сосуды в белках черных глаз. Одета она была в свой бессменный наряд из пурпурно-черной тафты. Что-то приятное было в нем. Приятно гармонировал с цветом ее лица, открывая взору ее руки лишь у самых оснований ладоней – смуглые и гладкие, не лишенные изменений возрастных, слегка суховатые. Рот был точенным, с волевой складкой, скулы – высокими.

Он никогда раньше не замечал ее в зале.

До того момента, когда она приютила и накормила Хорька.

- …что тридцать орринов стоит не только перец. Но и доброе утро.

- В каком смысле, - приподняла она бровь.

- В том смысле, что все, чего-то стоит. Только доброе утро не стоит ровно ничего. Разве что… десять орринов. Сколько это будет в серебре. Думаю, тридцать. По-моему, такой курс на бирже в данный момент. Может быть, я ошибаюсь. Все возможно в этом странном мире… этой странной стране…

Среднего возраста. Быть может чуть старше, чем средний возраст.

Быть может, чуть за него.

Он не замечал ее быть может оттого, что просто не хотел замечать. Или все дело было в наряде. Специально ли она его подобрала?

Хотела оставаться незамеченной? Там в зале? При ее ремесле довольно необыкновенное поведение. Стараться скрыться от глаз посетителей.

Он продолжал изучать ее и никак не мог понять, что она, - женщина такого склада характера, с чрезмерной требовательностью к сохранению порядков, строгости в нравах, пусть даже во внешнем виде, - сыскала для себя занимательного в той роли, которую себе отвела.

Быть может, речь шла не о душевном расположении.

Эдакий реверанс, делец в юбке.

Да. Это определенно подходило ей как нельзя лучше.

Ничего личного, ничего из того, что определяет судьбу. Прошлое этой женщины. Только усталость…

И воля.

Воля, которая двигает ею как марионеткой, в движения лишенных излишней живости, расчетливых и скупых, плавные, тем не менее, отрывисты, - словно кукловод, прячущийся где-то там, в облаках за вторым этажом, за перегородками и чердаком, испил сегодня малость лихвы перед выступлением.

О том, что делала она, и что делал клерик (Сайг Бахрейн, кажется, как он помнил, читал в деле. А быть может, ему померещилось в её взгляде) в ее доме, она отвечать отказалась, и суть разговора, к которой все время стремилась их нить, куда-то затерялась, отыскавшись для него в ее жестах и мимике.

- Он не занимался здесь тем, о чем вы могли подумать. - Леви раскрыла обтянутую черной кожей книгу, углубляясь в нее, изучая записи. Гроссбух и мадам Леви сочетались как Терпсихора и эрос в этом странном заведении, странной позе, странной женщины из ночного разгула, по-весеннему ярким днем, странно-чарующей беладонны. - Так что его совесть чиста. Разумеется… у каждого нормального человека есть свои слабости.

- Перед тем как пересечь кварталы Миннезингеров, вы сказали мне до этого…

- Да. Вы меня поймали. - Гроссбух мадам Леви сложила себе на колени. Костюм ее был достаточно вызывающим. На груди блестели две брошки, оформленные точь-в-точь в два кошачьих глаза. - Я продолжу. У каждого человека есть слабости. И этой слабостью была госпожа Бэл. Она у меня не работает.

Хозяйка дома Красной нежности подняла глаза. Белладонна растворилась в них без остатка, расширенные зрачки окунули его в колодец без дна.

- Но и на Аллее, - добавила она, - вы тоже ее не найдете.

- Я целиком и полностью оправда… оправда-а-аю, - выговорил он, откашлявшись, - оказанное мне доверие. - Он заговорил быстрее. - Конфиденциальность этого разговора, конечно, будет мной учтена. Об этом не узнает никто. Разумеется, кроме той госпожи.

- Я сказала вам это не для того, чтобы взять с вас дружеские обещания, - рассеяно выговорила Леви. - Я сказала вам это для того… чтобы вы оставили мой дом в покое.

Ему показалось, будто мадам Леви плохо переваривает лесть, и он просто заметил, что ему нравится ее дом.

С минуту она колебалась, поглаживая указательным пальцем гагатовую брошь на прикрывающей горло ленте, а потом сделала то, чего он ожидал от нее меньше всего – обернулась со свойственной ниточной марионетке грацией и поставила на стол лазанью. Прислуга принялась есть; после чего занялась вновь полами.

Этот день он запомнил надолго.

В те минуты, когда они разговаривали с мадам Леви на кухоньке, ему казалось, что они разговаривали у нее в комнате. Весьма темной, надо признать, и душной.

Этот день. Посветлевший. Был одним из самых ярких из всех подобных ему, - из окон били солнечные лучи. Квадратные пятна скользили по рукам уборщицы, пробивались сквозь распущенный локон, искрились на покрытых влагой полах.

У стойки было пусто. Как, впрочем, везде.

Шторы в той части зала, куда его отвела мадам Леви, были плотно прикрыты, наделяя Красную нежность флером сонливости и капризной аристократки, прячущей свои покои от назойливой суеты, так пагубно сказывающейся на ее самочувствии.

Д выбрал бутылку недорогого, - вина номмарской марки. С забавным названием «Comprene».

Заведение открывалось в два часа после полудня. Это означало, что оно открывается в пять по тому времени, которое показывали его часы. Он так и не перевел стрелки, предпочитая такую зарядку ума, здравому смыслу. Или он просто варился в собственном соку, как говаривал Мэтью. Или он был консервативен.

Одно из двух.

Хотя не исключено, что и то и другое сразу. Потому время по старому стилю в Номмаре отставало на три часа от стиля, принятого на пустошах, что время шло для пустошей и привычного разным ходом.

Город жил по старому стилю. Когда башенные часы били полночь, это означало что в других частях «ойкумены», не исключая Оррин, три часа ночи. Поэтому люди ложились спать рано. В восемь уже трудно было сыскать кого-либо праздно шатающегося по улицам. Брейврок кутил только по выходным. Как, впрочем, и другие города-муравейники.

«Среда, думал колдун, дожидаясь мадам Леви.

Странное время… середина недели.

Интересно, какую невидаль сотворил вседержитель за оную пору.

Вначале Бог создал небо и землю. Земля была пуста и темна. Только Дух Божий витал над водами. И сказал Бог: «Да будет свет». И появился свет. И Бог назвал свет днем, а тьму – ночью. И был вечер, и было утро: день первый. Сказал Бог: «Пусть будет небо, чтобы отделять воду в облацех от воды земной». И стало так. И был вечер, и было утро: день второй. Сказал Бог: «Пусть среди вод появится суша». И назвал Бог, сушу землей, а собрание вод – морями. Сказал Бог: «Пусть на земле вырастет всякая зелень: трава, дерева». И стало так. И увидел Бог, что это хорошо. И был вечер, и было утро: день четвертый.

Кажется, так. Только вот почему-то солнце и Луна появились на день третий или первый, тогда как свет и тьма уже вовсю светили и омрачали жизнь».

Полуденный мрак колыхался за шторами Красной нежности, окунал его в серый дым. Невольно Див становился той самой аристократкой, а легкий сквозняк заставлял взбодриться. И тогда он отпивал из бокала, в надежде что «Comprene» снова и снова, скажет его серым клеткам «salve et vale». И все же он отдавал себе отчет в том, что этого было мало, а пить больше одной бутылки, он почитал моветоном.

Шум. Шум воды, стекающей по водостокам разбудил его, ворвавшись в приоткрытые окна. Кассоне, в котором копалась уборщица, занимал угол, но на него все равно попали несколько капель дождя из окон, растревожили тусклую окись на щеколдах замков.

Прислуга извлекла из разукрашенного стукко ларя вечернее платье, и начала переодеваться. Ее тело мало походило на эталон красоты, но она, судя по всему, к этому была давно готова.

- Мерзость привлекательна…

- Скорей интересна, - заключила мадам Леви, вернувшись к нему на мгновение. - Что можно купить за несколько орринов? Три куска мяса или сомнительное удовольствие…

- Нет, мне неизвестно такое имя. - Мадам Леви держалась еще более отстраненно, чем прежде. Они ступили на лестницу. Продолжая неторопливый подъем хозяйка Красной нежности развернула пачку кррфа и набив трубку осколками спрессованного брикета, уложила ее на поднос. - Насколько я понимаю он не мой клиент. Если конечно он нуждается в подобных услугах, я всегда в состоянии их ему оказать…

«Дайдан Локке. С чего вдруг ему захотелось спросить о нем? Возможно, он все еще живет позапрошлой неделей. Когда он повстречал эту Мизель Гранжа. Или это скрежет причальных мачт, доносившийся с северного квартала всякий раз, когда поднимался ветер».

Тафта мадам Леви не скрывала идеальных форм, а юбка лишь их подчеркивала. Принимала ли она участие в том, что продавала? Возможно да, возможно нет. Ему показалось – она могла. На что была способна эта женщина, ведал один лишь Дьявол.

- Господин видок уже побывал в моем доме и не узнал ничего из того, что ему предписывают буквы закона, - проговорила она. - Больше всего меня раздражают люди не способные к дипломатии. Но помимо всего меня раздражают буквы закона, предписывающие их ревнителям совать нос в дела и личную жизнь людей не склонных нарушать свои обычаи и моральный кодекс. Не скрою, что мой интерес к вам поддерживается тем делом, которое вы расследуете. - Они шли по коридору, по обе стороны от которого сверкали лакированной поверхностью аккуратные дверки. Мадам Леви остановилась у одной из них. Взяла с его рук поднос. - Я хочу, чтобы мое имя не фигурировало в документах святой церкви. Это устроить возможно?

- Конечно. Ареал их влияния распространяется не на все области жизни.

- И все же я бы хотела надеяться на ваши услуги взамен тех, что я уже оказала…

- Какие услуги?

- Я вам напомню.

Колдун улыбнулся:

- Помню. Все помню. Что ни черта не помню.

- Поговорите с Джулией. Джули Бэл.

- Разумеется. - Колдун потрусил пепел на поднос мадам Леви. - Разумеется. Поговорю. Как ее найти?

- Я дам вам адрес. На Мосту Гранильщиков живете вы, монпансье. Если мне память не изменяет, вы там остановились после своего отбытия из города две недели назад. Вы мне это сказали при нашем разговоре на кухне. Помните?

- О, гипноз, - вздохнул колдун, припоминая. - Вещь замечательная. Так, где мне ее найти?

Коридор освещали обычные лампы, разливая маслянисто-золотой свет по филенкам черно-бурых дверей, отражения в которых словно рябь на воде время от времени нарушали их силуэты.

- Вы хотите знать, чем занимался покойный до того, как покинул стены сего дома, - вернулась к прежней теме мадам Леви. - Пил. А больше он ничего не делал.

Мадам Леви скрестила на груди руки. Ее губы не привыкли к улыбке. И все же она изобразила ее подобие, оставив поднос трубкой за очередной дверью.

- Вы спросите меня, почему церковь до сих пор терпит гнезда разврата наподобие моего дома. А почему она терпит гравюры Зибальта фон Стэрча или научный прогресс? - Они прошли в комнату, где мадам Леви обнаружила в себе силы, чтобы взглянуть ему прямо в глаза вновь.

- Научный прогресс, - вздохнула на сей раз она. - Научный прогресс не мешает вере в Бога. Напротив. Слышали что-нибудь о торсионных полях?

- Ох, увольте, - парировал он. - Е равно МЦ квадрат. Кажется, так? Я не разбираюсь в подобных трудах. Только в магии.

- Вы хорошо осведомлены для клерика о такого рода изданиях.

- Считайте это скорей исключением чем за правило.

- Большинство моих коллег на улице Красных фонарей понятия не имеют, что жизнь зарождается в вакууме, - пошутила в ответ мадам Леви.

- Это кажется из Торсионных полей, - поправил ее он.

- Ну, конечно! Как я могла забыть. Чудеса происходят повсеместно. И кто сказал, что девочка с двенадцатью аллелями генов – произведение господа Бога, а не генетическая мутация?

- Мы утопаем в софизмах.

- А вас хорошо натаскали.

- Над такими вещами шутить нельзя.

Мадам Леви отвела в сторону край картины.

- А над такими?

Сквозь ложное стекло, вделанное в стену наподобие окна, была видна одна из девушек Красной нежности. Подвешенная вниз головой она напоминала кусок говядины, освежеванный мясником. Мужчина за ней обхватил ее ноги одной рукой и провел второй по груди. Не понятно, что он собирался делать с ней в такой позе, но Див даже не удивился, когда в руках у мужчины оказался ланцет.

Большинство людей вряд ли бы нашли привлекательным то, что происходило потом, а кое-кого бы стошнило. Не оттого что плоть поддалась под нажимом ланцета, а оттого, с каким явным наслаждением это происходило.

Мадам Леви, казалось, нисколько не тревожила эта сцена. Сосредоточенно хмурясь, она стояла перед зеркалом для мытья, пытаясь завязать у себя на шее узлом ленту, скорее напоминающую обрубленный у основания галстук.

Последние лучи заходящего солнца, проникая сквозь дешевые кружева занавеси, усеивали меланжевой сетью иссиня-черное платье.

- Как-то мне довелось побывать в катакомбах Париса. Усыпальницы там сложены из останков святых: черепов, тазовых берцовых костей, лучевых. Даже из фаланг пальцев. Одна из них мне показалась занятной. Не знаю, что на меня нашло. Но тогда я повстречала этого сумасшедшего. «Положи, что взяла», - прошептал голос на чистой латыни.

- Pourquoi? - ответила я тогда. “Они будут это искать, - ответил он мне”. “Кто?”. “Те, кому это принадлежало. Они все придут сюда за своими черепами, ребрами, фалангами, пальцами, даже за маленькими ушными косточками. Вострубит труба – и они начнут искать… себя, искать то, что от них осталось. А потом поднимутся по лестнице - каждый со своим прахом. Все, кроме меня”, - процитировала мадам Леви. - Один испуганный брат Антоний из ордена миноритов, считавший себя вампиром. Знаете, это болезнь…

- Знаю.

Мужчина сделал уже четвертый надрез на теле девушки. Кажется, она кричала, но отсюда было видно только то, как она беззвучно раскрывает и закрывает рот.

- Он говорил о прощении, о смирении. Сам, полагая, что обменял спасение души на бессмертие. Быть может, он даже убил кого-то. Бедный сумасшедший…

- «Мы услышим трубный глас», продолжал шептать он тогда. А я все слушала, слушала… Но нам некуда будет идти. Мы останемся не воскресшими, несудимыми, одинокими; все другие уйдут, говорил он. Этот брат минорит. «Куда? Этого мы никогда не узнаем... Может быть, они замолвят за меня словечко, они ведь должны… они ведь должны понять, зачем я это делаю». И вот. Когда они, то бишь призраки, пойдут, поднимаясь по лестнице, надо понимать в небо, состоится суд божий, - издевательски проговорила мадам Леви. - Но бессмертные души на протяжении поколений и поколений будут прибывать. И они будут ждать. Одни месяцы, другие тысячелетия. Как бы то ни было – это не справедливо. Вы не находите, - обратилась она к нему, заканчивая свой туалет. - К тому же, на каком из поколений может остановиться десница божья? А если принять во внимание, что он справедлив и милостив – бог, то бишь, - и любовь его безгранична, то ожидание ссудного дня людьми склонными к апокалипсическим настроениям может продолжаться не менее, и не меньше чем вечность. А это, как вы понимаете, то, что не имеет конца…

Колдун продолжал смотреть сквозь плексиглас, под уголком картины, приподнятой мадам Леви.

- Изоляционный материал, - прокомментировала она.

Сношение во всем том, что натворил не менее безумный садист, его чуть не заставило выдать содержимое «Comprene».

- Полная звуконепроницаемость, - продолжая хозяйка Красной Нежности, выставляя вперед ладонь. - Подобно тому, как несбыточны мечты о прощении, - возвращаясь к недавней теме, пролепетала она, - сюрреалистичны мечты о вечной жизни. Мы живем здесь, живем там: у окна, за окном, здесь и сейчас. Так почему бы не получать от жизни все? Того, что она дает?

За стеклом, размытая в густой полумге фигура содрогала тело женщины. Оно, пропитавшись кровью, тускло лоснилось в свете единственной лампы, отбрасывающей грязно-коричневые тени, как на картинах Наоми Кенавы, которыми была убрана комната, в которой Леви все еще стояла, склонившись к зеркалу для будуа, и поправляла ленту.

- Сведение шрамов входит в услугу, - мягко констатировала она.

Мужчина за ложным стеклом бурно исторг финальный аккорд, прижимаясь к окровавленной спине девушки и все еще колотя в бедрах ее, перевернул рывком за одну ногу, подтягивая таль за трос. Швырнул на пол, отбросив жгут.

- Кое-кому было бы приятно наблюдать, - прихорашивая на себе бант, подернула уголком бровки Леви, поглядывая на него искоса. - Но так уж случилось, за соитием наблюдать, возможно будет приятно тем, кто оплачивает услуги по сведению шрамов. Соитием больше, соитием меньше, кто знает, что там, и кто там… за стеклом. В столь исключительной форме. Но вы не из них, - печально опустила она глаза. Беладонна в ее зрачках, отливая в кромке теряющейся радужки в приглушенном свете комнатки, слегка, бликуя, моргнула. Мадам стряхнула с себя налет усталости. - Поэтому я вам и предложила. Наш разговор считаю оконченным. Более не беспокойте меня. Да вам и не захочется, верно.

Он потянул воздух, чувствуя ее аромат, смешавшийся с тем, что творилось за приоткрытой картиной, в потайной комнате. В животе слегка мутило:

- Вы хотели сказать мне, где искать ту даму, - Сквозь уголок отколотого плексигласа потягивал нидор того, чем разило из комнатки за стеной.

- Джули?

- Бэл, - выговорил он, приводя в порядок свой желудок.

Мадам поглядела на него внимательней.

- Будто вы сами не знаете. На Аллее, разумеется. Аллея Ангелов у нас только одна, - склонив голову, резюмировала она. - Возле кладбища. И на нем похоронены те, кто об этом знает.

- Понимаю.

- Юмор, - расслабленно, добавила она, ровно, как показалось ему, но без налета радости. Вздохнула. - Действие крфа в соседней комнате затуманивает мое сознание, с трудом, сквозь сон разбавленного трезвостью ароматов ее будуа, шевельнула она языком. Снимая налет усталости за тонко напомаженными губами, обернулась. - Но все же… я была бы рада нашему знакомству. И понимаю так…

- Что очень близкому, - добавил он, заканчивая ее прощание.

Хозяйка Красной Нежности обмахнула рукой воздух перед собой. Нескромно, сама, не ведая отчего рассмеялась. Весьма неприятно.

Но было что-то в том.

Было в ней…

- Не настолько близкому, - решила она, наконец, зажимая на шее бант. - Не настолько, насколько вам могло показаться.

Яйца, шипящие на плите, вспенивающиеся и пузырящиеся, ее аромат, будуа, легкий запах духов, кррфа, отломленного ногтем от брикета на втором этажа, жар, поднимающийся с плиты, белок, соскальзывающий с ножа, ее будуа, брошь на шее, ее глаза, облизываемый ею нож, капли, смуглые пальцы.

Очень близкое знакомство с Мадам оставило в его душе смутное, неясное, смешанное чувство. В желудке – ощущение дискомфорта.

***

Анарки присела на корточки возле столба. Фонарь, под которым она устроилась, вспыхнул неоном. Она видела, как зажигаются никелированные столбы.

Половина с одной стороны Аллеи, - слабым зеленоватым свечением, другая – от огня, подносимого на длинной палке, мужчиной. Тощего, немного жилистого. А может быть, даже очень сильного.

Анарки мешало рассмотреть его вовсе не действие наркотика, минувшего без следа, оставив одну довольно странную эйфорию.

Что-то очень чистое и ясное в голове. Кое-что мешало ей рассмотреть его странную одежду – балахон, напоминающий плетеную рубашку до самых пят.

«Такую носят маги.

Кажется – так».

Но он мало напоминал мага. Мужчина прошел мимо нее, не обратив внимание. Зажег следующий фонарь по диагонали от того, рядом с которым присела она. Прошелся вперед, дальше, зажигая темные конической формы, зачерненный фонарь в завитках на плафоне, прикрыл другой палкой, напоминающей шест, стеклянную дверцу, углубляясь в сумерки, вдоль аллеи.

Струя, обмочившая ей пятку, была настолько теплой, что она даже поморщилась, ежась от холода.

Действие наркотика продолжалось по сих пор, медленно иссякая, тая, температура вскоре, стала привычной ей. Кажется, она даже упала, где-то, споткнулась тут на Аллее, однако Анарки не очень-то этому придавала значение. Она шла по «Аллее».

А вслед, ей оборачивались последние шлюхи, стоявшие дальше от кладбища. Тропа уводила ее ровной, шершавой полосой на север.

Квартал кочевников находился на востоке. Она помнила о нем, когда последний раз покупала там синий кокаин. Небесно-голубые кристаллы.

Маги. Она думала о них, идя по Аллее томных вздохов.

«Какие должно быть, они разные. Абсолютно разные».

Томные вздохи «Аллеи Ангелов» наполняли воздух бликами фонарей. Ламповых и обычных. Анарки казались они магическими. Как и вся Аллея в столь поздний час.

Час…

Когда бодрствовал один лишь ворон.

Над городом, расправив крылья, тихо, плавно шурша оперением, огибая провода и оптоволокно, подлетая под них, и взмывая вновь, глухо стелился полет, набирающей высоту птицы; в расцвеченном кое-где гирляндами мириад огоньков, сгрудившимися соцветиями во тьме, сквозь тень, взмахивая вновь, и опуская крылья, планировал ворон.

Заглядывая в окна, карнизы, козырьки, потертых, отколотых углов, бутаны, архитектуру белесых истуканов, статуй, аллеек, домов, под плоскости крыш, расширяя зрачок, сужая, быстро взмахивая и брея воздух, парил в ночь.

Глухо пели провода. В Курятнике мельком, в блеске птичьего глаза, медленно, кое-где плыли прохожие в подсвеченных рассеянным светом никелированных фонарей туманных подворотнях затихшего города.

- Одни хотят плотских утех – и мы даем их, - гундося из опсиса севшим голосом, бубнило с голопроеккции, нависшей в уголке над кабинетом стола, между и по-над поведенной рамой лоджии, стеклом с прикосновением Мизель Гранжа. Что-то случилось тогда, когда-то. Когда? Он помнил с трудом, припоминая детали, последние встречи, с Дайаданом, кринолин, всколыхнувшийся под ветром, в бледных сумерках призрачно-серого дня, их встречу. - Другие жаждут забыться – и мы обеспечиваем им… их этим. – Гугнил приемник встроенного прибора под подставкой сферы оптической системы индивидуального пользования, донося в открытый уголок ванны очередную иллюзию магов Покрова. Что-то было в том шорохе, что оплывал мыльной пеной с его спины, ягодиц, в струйках воды, льнущих к его коже, опускающихся, стекая по ногам, к низкой плитке керамического поддона. - Иные приходят к нам, имея другие желания…

“И мы чтим едино, - сменяя каналы в заданной им последовательности, а быть может в помехах, или пустой суете он позабыл за воспоминаниями, нахлынувшими с дождем и ветром, ползающим легким сквозняком под подполом, снующим по коридорам и полам в проемах спальни из гостиной, откуда чуть слышно доносились звуки радиоволн в эфире местных субстанций, забытых им оставленных на режим прокрутки, шуршали, шелестя с каплями воды. Ди мазнул пенящуюся на голове мыльную воду, припоминая дренч, сточные канавы, шумливых норн, снующих струи, растекающейся воды, луж в тот день, совсем недавно, подвеску Мизель, оставленную им на столе. - Она изображает кусок мяса, как вы имели случайность обмолвиться, и будет его изображать до тех пор, пока не удовлетворит всех потребностей. Вы нашли очень удачный символ: “Женщина… - шипя, сквозь эфирный шум, перескочив на иную волну, басом затараторил кто-то, - это кусок мяса. Чем хуже он куска вырезки вагью на столе мясника?..”…

- Кусок мяса, который может собрать компромат и расписаться в протоколе по установлению личности ее ненаглядного трупа, - бросил он холодно в ответ на ее замечание.

Мадам Леви, глядя на него в дверях будуара. Опуская кончик картины, вернула ему взгляд:

- Сколько помню себя, столько удивляюсь вам. Не столь близкому, как мне казалось. Сколь далекому в нашем последнем из последних прощаний. Здесь. Вы считаете меня кем-то, чему я не принадлежу, в туалете из черной тафты с меланжевым кружевом, в меланже по утру, в обед за бутылкой "Comprene", дамой, что случайно оказалась здесь, там, тут, - моргнула она, открыто глядя в его глаза. Поправила бант легким движением кончиков пальцев. - Что ж. Пусть будет так. Но в последнем из наших прощаний, я позабыла узнать, какой? Дамой пик? Бубен? Треф, - блестела ее помада. Кончики острых губ, слегка подрагивали, растекаясь с мыльной пеной в кафельной плитке перед ним. Сползали потеки пены в натопленном разожжённым камином сквозняке, блуждающем в полах, над полами настила. - Скажу вам честно, - сказала она, - в этой колоде, что сыплется с неба, сквозь и под, и впредь, из-под них, бывают разные дамы. Что-то есть в том, что есть, что-то есть за стеклом. Что-то под ним. Что-то за. Кажется, в этом смысл, дам, с которыми сравнивает кто-то, таких, как я.

“…Нет смысла искать что-либо в туне дней или снов, ибо нет тому…”

“…Профессор из медицинской школы Университета Северной Каролины заявил, что согласно теории биоцентризма, смерть является иллюзией, которую создает наше сознание. Роберт Ланц утверждает, что после смерти человек переходит в параллельный мир. Исследователь настаивает… - Мадам, Хозяйка Красной нежности, улыбнулась ему в ответ. Но его не последовало; в мыльных пузырях, потеках на кафеле плитке в стене, его пальцах, стекающих по ним струйкам воды, выхватило блики, сползающие в пене по его телу из лампы накаливания в углу комнаты, мерцающей перебоями тока под потолком.

Стыло блестел глянец пены. Трепетал мотылек.

- …что жизнь человека похожа на многолетнее растение, которое всегда возвращается, чтобы снова зацвести в мультивселенной всех известных миров. Все, что мы видим, существует благодаря нашему сознанию, утверждает ученый: “Люди верят в смерть, потому что их так учат, что сознание ассоциирует жизнь с функционированием внутри нашего организма, органов жизнеобеспечения. Смерть не является абсолютным завершением нашей жизни… Она представляет собой переход в параллельный мир, - медленно, размерено дефилируя словами, хрипел опсис. - Физике давно известна теория бесконечного числа Вселенных… с различными вариантами ситуаций, людей и альтернатив… “Все, что может случиться, уже где-то происходит, - подчеркивает Роберт Ланц, - а значит, смерть не может существовать в принципе…””

- Какая длинная ночь, - оборачивая полотенцем бедра, думал он. А быть может, сказал вслух, вешая на облезлый, заржавленный кронштейн в покрытии хрома обтрепанную ветошь белья.

Условие верно только лишь, - вздыхая, подумал он, ступая по липкому полу ванной, - при взгляде из своего собственного мира. Когда на тебя смотрит другой, смерть реальней, чем сама альтернатива множественности миров; чем сама кровь и плоть; взгляд изнутри мира, в котором ты смотришь на свои внутренности снаружи, а не там, что-то возвращается в физике, там, когда смотришь на этот мир изнутри его внутрь, заканчиваются представления о жизни в принципе. И параллельных мирах…

- Какая длинная, тихая ночь, - повторил он, огибая угол стола, садясь в кресло. Вслушиваясь в холод сквозняка за окном, окунувшейся в дождь мостовой, откинулся мокрый край полотенца, выправляя его под собой, садясь в кресло, потерев ногой край латунной оббивки в ящиках кабинета, надавил, отодвигая, сдвигая с места, откинулся спиной в кожу скрипнувшего за его плечами, под поясницей в махровом полотенце кресло. - Какая длинная…

Подворачивая полотенце на бедре, наполнил бокал вином. Искрящимся, вспыхивающим филигранью в лилово-фиолетовой оправе родия, ребрах подвески.

- Ваше здоровье, - пригубливая из бокала, улыбнулся он.

Сам себе.

Непонятно отчего. Вдыхая дым. Аромат сквозняка, гулкий шум водостоков, шумящих в щелях канав, простенках с улиц. Из окна. Поднял бокал, любуясь игрой в хрустале.

- Ваше здоровье, монпансье, - кладя дымящуюся папируску на подлокотник, моргннул он. - Ваше здоровье…

АЛЛЕЯ АНГЕЛОВ

I

- …человек, который был бичом для врагов на войне и для сограждан в мире. Vir in bello hostibus, in otio civibus infestissimus, - выговорила куртизанка, облокотившись на «бутафорию», - меч острием касающийся надгробной плиты блестел в лучах солнца. Ослепленный им, он поморщился.

- И почему вам пришло в голову встречаться со мной именно здесь?

- И утром. - Джули Бэлл качнула изящной головкой, подтягивая длинную бархатную перчатку на левой руке. - Я тоже ненавижу утро. В двенадцать часов по полудню. Сожалею, что назначила вам в своем письме столь раннюю пору…

- Ничего.

Он выдержал паузу, исследуя её.

Мода, закрепившаяся в куртуазной среде в последние десять лет, достаточно ярко подчеркивала все, на что могло быть обращено внимание любого, кто плохо помнил бархатное неглиже с открытым верхом живота и крохотным воротничком в сочетании с закрытым бюстгальтером на жестяном каркасе, вшитом под все тот же бархатный лиф. Ко всему прочему ему бы наверняка было бы странно и диковато видеть высокие массивные полуботинки на толстой подошве столь удивительно подчеркивающие изящность натертого до блеска глянцевого вельвета на пальцах и рукавах длинных черных перчаток выше локтя. Не более чем странно видеть аккуратно и не без любви к мелочам крохотную бархотку на шее Бэл, украшенную полым крестиком из проволочного металла похожего на латунь. В центре броши был утоплен камень, больше походивший на халцедон. В левом полуботинке, лоснящемся лак-кожей, отражалась часть гранитной плиты, на которой она восседала.

Сидела она неестественно ровно и чопорно, глядя прямо перед собой. Впрочем, нельзя было сказать, что это была её неестественная поза, потому что она даже двигалась, не шевеля головой. Колдун выбил из пачки папируску, продолжая глядеть на менгиры и мавзолейчик позади нее. Высекая из спички пламечко, чиркнул о коробок, молча, поднес к белой трубочке из тонкой бумаги и потянул из нее дымок.

Джули Бэл педантично и отстраненно опустила пальцы в оперной гловелетте лоснящейся вельветом на оголовок меча, самым острием уходящим в мемориальную пластину перед каменной плитой, утопленной, как и постамент клинка под редкой щебенкой и слоем пыли; расслабила ногу, свесив со стелы, глядя прямо перед собой, качнула ею, дожидаясь новых вопросов. Но у него их оказалось непозволительно мало, чтобы лишаться их без возможности продлить разговор дольше отведенных ему пяти минут.

Прошло уже три.

Ди рассмотрел её слегка поцарапанную золотую серьгу в мочке уха тонкими палочками одна поверх другой образовывающими восьмиконечный крест, отсутствие других украшений и недавно образовавшуюся стрелку на чулках, плотно подтянутых под низ вельветового неглиже, с внутренней стороны ноги, заслонившей полуботинком левую часть могильной плиты. Из-под нее виднелась полустершаяся надпись “…эл”.

Вырез на животе почти полностью открывал все то, за что в южном квартале вполне могли убить из уважения к соблюдению кашрута, а высокая копна рыжих волос, собранная в воронье гнездо, вряд ли могла оставить равнодушным поборников ат-Табари.

Она смотрела, казалось, изучающе; но глаза были широко распахнуты, в них вертелось неподдельное удивление и в тоже время тревога.

Очень странный взгляд, в котором было место сразу всему и ничему в действительности. Очень дикий, совершенно не сообразующийся с уверенным поведением и медленными размеренными жестами.

- Путаница, возникшая из-за нашего с ним общения, - слегка качнув головой, обдала его холодным взглядом Бэл, - заставила меня отвлечься от моих прямых обязанностей.

Она замолчала, будто вслушиваясь в свой голос. Он был мягким и глубоким.

- От каких? - запоздало кивнув, придержал он полу шляпы. - Если мне позволено будет узнать о том, что отвлекло вас…

- Мои выступления в театре. - Бэлл не ответила на его поклон, считая их приветствие состоявшимся. - Афиши… если вы не заметили. Я пою…

- Мы говорили о том, где именно и как вы с ним познакомились.

- О, наше знакомство не было необычным. Мы познакомились с ним в довольно привычных обстоятельствах, - ничуть не смущаясь, качнула она ботинком, наполовину скрывающим надпись, высеченную на стеле. - Вероятно, вы уже навели справки и представили себе каких. Для меня нет смысла их уточнять. Несколько наивно, - продолжила она, устраиваясь на камне, - подозревать таких, как Сайг в маниакальной энкратейи, принимая во внимание естественные нужды и мои услуги, в которых многие не так умерены, как я. Но вы ошибаетесь…

Она ждала вопроса, поглядывая на бутальон мавзолейчика, но дождалась лишь шороха пыли шаркающей песком с подветренной стороны. Див потер губу, разглядывая запыленные мыски своих сапог.

- В доме мадам, - отнимая сигарету от губ, наконец решил он.

- Предположение вполне уместное, хоть и поспешное. Но – нет. Мы познакомились при иных обстоятельствах…

- Хотелось бы иметь представление хотя бы общее…

- И вы наверно догадаетесь, пропустив идиоматические пассажи и регесты с мелодраматической фабулой в оправе получасовых повествований о сопутствующих трем четвертям короткого дыхания двум терциям изменчивых желаний. А я, как вы понимаете, женщина, слабая и не лишенная фантазии…

- Надо понимать, об этом в будущем вы пожелаете распространиться в мемуарах.

- Пусть и невольно. Мне было дорого начать беседу с откровений, но потом мне вдруг почудилось – чересчур такая наглость, и я соглашусь ограничиться вашим участием. Вы не замечаете разницы в столь простых вещах, но уверяю вас, что, если бы мне пришло в голову начать выдавать признания, открытые мною детали, искомые вами и найденные мной там, где стоило бы хранить молчание, развенчали бы ваше представление обо мне как о достойном внимания и славном человеке. Если я неправа, то – вы ошибаетесь в избранных вами сентенциях. Это стоит обдумать, если вам требуется время. Не стану вам мешать. - Бэл одернула лямку кожаного неглиже в нижней части наряда, покачнув бедрами. - Погибшее, но милое созданье, - интерпретируя ход его мыслей, вернула ему жестикуляцию куртизанка, - жертва общественного темперамента, панельная девица, кожа…

- Вы забыли чайку.

- Порой мне кажется, будто все, что мы видим, есть она: лишь кожа, выделанная под каркас строго очерченных иллюзий и беспочвенных скитаний. Сколько в них правды, а насколько вины? Уж точно больше, чем панелей в море. - Бэл моргнула, следя за ним неподвижным взглядом пустых, но по-прежнему живых глаз. - Это так много значит для тенденциозности, окупая которую, мы забываем о естественных вещах, что нас окружают. Форме, их содержании…

- Я обязан отвечать?

- Как будто это вопрос.

- Если конечно, он там, - чувствуя прилипающую к его лицу улыбку, надломлено приподнимающуюся в уголках губ, запоздало ответил он. - Вам кажется это забавным?

- Никто не сверяется с обстоятельствами. Все склонны видеть в своих успехах личные качества, а в неудачах – случайность. Те, кто видят причастность к личным качествам в неудачах других, уверены, что видят в их успехах лишь случайность…

- Вам кажется, что я сверяюсь?

- Очень может быть, учитывая, ваш отказ в удовольствии себе играть со мной в мою любимую игру, отбросив мысли о сомнительной любезности или откровенности. Я очень подозреваю, что зря, либо преждевременно.

- Насколько я помню, вы даже не пытались скрыть от меня желания в нее играть, а мои догадки – всего лишь ситный ряд моих разбуженных фантазий.

Куртизанка не улыбнулась, потирая пальцами оголовок меча, утопленного кончиком самого острия в припорошенный пылью постамент.

- Чайка это или обыкновенная самонадеянность, - надевая перчатку, выдохнул колдун струйку дыма, - об этом знают только домыслы, учитывая вашу откровенность…

- Всего лишь клерик…

- Что вы, - натягивая вторую, выправил он складки в фалдах пальцев, - мы оба в перчатках. А я – всего лишь дежурный по апрелю.

- Да, - вставая с надгробной плиты, поправила воротник она. - Мы познакомились с ним при её участии. Мадам. Но оно было случайным и само по себе формальность. - Бэлл оперлась на рукоятку меча, складывая на оголовке пальцы, и всмотрелась ему в глаза. - Что-либо еще?

- Все зависит от того, что конкретно бывает доступно случайно любопытствующим из ваших мемуаров. Вам нравится шокировать людей?

- О, поверьте, шокировать внешним видом самое последнее из шокирующих людей вещей. Чего стоят манеры и поведение. Даже ваши замечания вопиют о предвзятости суждений. Что говорить о тех, кто считает себя умней других? Они позволяют себе бросаться вескими словами, непременно подчеркивая свое превосходство. Они такие умные, что вызывают у вас иллюзию случайной недосказанности и намеренных рефракций. Они так умны, что рассматривают все происходящее через призму знаний, которыми обогащают пробелы в своем существовании. На самом деле они неумны. Они хотят, чтобы их таковыми считали. Но они неумны. Они похожи на муравьев, которые тянут на себе тяжкий груз, - в два или в три раза тяжелей их собственного веса, - и в любой момент их может раздавить чей-то башмак… Мой, к примеру. Знание – это не то, что обременяет. Знание – это то, что помогает выжить…

- Не у всех людей совпадает последовательность градаций в таких категориях…

- Значит, это неправильная последовательность.

- Мне бы хотелось понять, что связывало вас с покойным.

- Ничего, - уступая ему место, поднялась с надгробной плиты куртизанка. - Совсем ничего.

- Это неудивительно.

- Поэтому вам кажется, будто я лгу?

- Ваш родственник? - облокачиваясь на рукоятку клинка, кивнул он.

Куртизанка проследила его жест, бросив короткий взгляд, и на какое-то мгновение он заметил в нем пустоту, - очень странную, неизъяснимую, свойственную слепым. Она прокралась в него глубоко, оставляя по себе дурное предчувствие, разбуженное игрой поверхностных иллюзий, в которых нет причин и связей, ничто не обусловлено, нет отправных точек и пунктов дистанаций, где не за что держаться; нет места, причин и направления, - глубже которой лишь тревога, - которая овладевала им всякий раз, когда он наблюдал лишенных воли тряпичных марионеток, приводимых в движение крючками кукловодов.

Пустота, в которой было нечто плотное, осязаемое.

Бэл вытерла тыльной стороной перчатки пыль с устья неглиже, пачкая открытое в основании бедро, заметив это, подняла взгляд, ища немигающими глазами его, найдя, зябко поежилась, оттягивая воротник, и подтянула отворот:

- Я чту умерших…

- Над такими вещами не шутят, - выправляя перчатку, вздохнул он. Вставая с надгробья, подался вперед, облокачиваясь на рукоятку клинка, утопленного самым острием в мемориальную пластину перед могильным камнем.

- А я и не собиралась…

- Мораль автономна, - налегая на перчатки под низом поясницы, улыбнулся он.

Но в его улыбке скользило лишь недоверие.

Плюсна острия под его перчатками выгнулась, натягиваясь и выгибаясь вовнутрь, застонала, - глухо, - и сдавленно треснула.

- Вы собираетесь дальше вести наш разговор?

Колдун откашлялся, придерживая на том же самом месте, где откололся мемориальный девташлар острие меча.

- Символ не путь с однозначностью конкретных знаков, - уронила протеже дамы, что невольно ему напоминала о себе, - а связь с явлениями. Они воплощают в себе общее, которое как звонок в твоей голове, делится с тобой воспоминаниями. У нас оно есть?

“Как звонок в твоей голове”

- Нет, - выправляя каблуком клинок у плюсны к сколу постамента, покачал он головой. - Отнюдь. Здесь чистый воздух, как в любом из подобных мест. Вы не находите?

Бэл одарила его пристальным взглядом, подтягивая нисколько не согревающий от ветра воротник открытого корсета, казалось безучастно наблюдающая его попытки восстановить былую авантажность нынешнего костища ее плоть от плоти.

- Я тоже… - оговорился он, не спеша покидать мемориал, - предпочитаю усопших предкам…

***

- Иногда кажется, что в твоей голове зомби. А? Сестра?

Ровными плавными полосками тонких шрамов, перештопанными стежками, Оса, сама странным образом напоминала Анарки мертвеца.

- Жди, - сказала она. Поднесла к ее носу флакончик какой-то отвратительно пахнущей жидкости. Анарки понюхала, как и сказала Оса. - Это хорошо, что я тебя нашла. Туда, куда ты зашла, слоняется один сброд… Я пристрелила того сукина сына, потому что он меня раздражал. Извини.

Она нашла ее возле кабака, в луже крови, рядом с трупом.

Труп, по всей видимости, принадлежал не ее знакомому. Оса оговорилась, пока вела ее к дому, что Гуго она дала столько же, сколько хозяину кабака «на всякий случай».

Анарки хотелось выблевать прямо там, но ей помешала бдительность ее новой подруги. Впрочем, она вовсе не предлагала ей дружбы. Непостоянность Осы, как она сама отметила, заключалась в том, что всему её полету мешают крылья, которых у нее нет.

Анарки не поняла, что это значит, но решила, что в этом нет особой надобности.

- А это значит, - сказала Оса, покидая ее, - что я летаю без правил. Если тебя кто тронет, зови меня.

Она похлопала себя по изгибу бедра, проводя привешенный кожаный футляр с бумерангом вдоль изгиба маленьких треугольничков, словно мелкие кармашки, вытянувшиеся по строчке ее леггенсов, из которых торчала кобура со стальной рукояткой.

- Ты знаешь, где меня найти…

«В питейном заведении, - сказала она, поглаживая себя по бедру, - легкой, раскачивающейся походкой, удаляясь из комнатушки, останавливаясь в дверях. - Где тебе посчастливилось отыскать себе неприятности… Я там… работаю…».

***

Труп ей мерещился всю дорогу. Как и лицо Осы.

И ее очень глумливая шутка. Ей пришло это в голову, когда она разводила огонь в газовой горелке у постели. Найти Марион она так и не нашла. Все что она помнила о прошлой ночи, застила пелена ам слява, скрывающаяся за ореолом таинственности синего кокаина.

И она больше решила не принимать его.

Денег по-прежнему не хватало. Поиски Марион ей обходились слишком дорого. Работа, наваленная грудой в углу комнаты, ждала ее со вчерашнего утра. Но прачкой в собственном доме не заработаешь.

Она работала прачкой и до этого в доме Норано. Платил Норано более чем скромно. С тем условием, что ей сверх того приходилось подменять горничную, у которой время от времени случались длительные запои.

Норано не волновало такое поведение слуг в его доме. Он был не из волнительных людей и собственно вообще не имел вообще привычки изводить себя понапрасну.

Анарки закусила скрепу, которую подобрала по пути. Отогнула краешек, выравнивая ее, и посмотрела на свои руки.

Отражение в зеркале ее собственного лица скрывали разводы медной окиси. Она потерла его кошельком – все, что оставалось от Марион.

Еще пара легких нарядов валялась в беспорядке на перине прогнившей кровати.

Анарки покинула Гуго, расставшись с очередным медяком. Насколько она помнила дом Норано, затворялся рано. Охранников патриций не менял принципиально. Из всего, что для нее сейчас представляло важность, Анне помнился ящичек с драгоценностями его жены. Норано хранил его в своем кабинете на верхнем этаже.

Дом был довольно большим. Она обследовала его лишь отчасти, - там, где прибиралась за горничной в бельевой и шикарно, но без лишней вычурности, обставленной кухне; собственно, в четырех спальнях, одной из трех гостиных и детской, - заваленной, как она поняла, книгами и прочим добром былой молодости Кастэльбаджака. Пылью были покрыты: том Универсалий, сборник энциклопедических словарей, выложенных в ряд и множество истертых до дыр пара толстых справочников по минералогии в тряпичной обложке. Анарки повела пальцами по одной из них, оборачиваясь к двери.

Замочная скважина пустовала, но ключ она всегда держала при себе. С тех пор, как ее выгнали из этого дома, он все время был при ней. У нее были связаны с этим не самые лучшие воспоминания. И воскрешать их ей не хотелось. Довольно того, что виной тому была горничная, которая оставила незакрытой дверь в кабинет господина Норано и ее собственная неосторожность. Чернильница в кабинете ей необычайно понравилась, но зажим для бумаг в виде нереиды, припавшей к стилизованной подошве, ей понравился куда больше.

Потому как нереида была серебряной, и карман в ее рабочем халате оттягивала необыкновенно.

Анарки забралась в дом Норано по стволу орешника, упирающегося ветвями в окна на втором этаже. В комнате Кастэльбаджака было не прибрано, но уютно.

- Черт побери, - разразился за ее спиной ругательствами Сепсан. - Анна!

- Тише, Сепсан, - приседая, вздрогнула она. - Пожалуйста. Я ничего не взяла. Только хотела глянуть.

История «До того, как все началось» выскользнула у нее из рук. Анарки поддала ей коленкой, пытаясь подхватить налету.

- Черт, - задохнулся Сепсан, напуская на себя грозный вид, который вызывал скорее сочувствие, чем страх. - Какого черта, ты здесь делаешь?

Анарки нагнулась за книгой. Подняв, раскрыла, низко склоняя над ней и, лизнув большой палец, уронила в страницы отмычку.

- Эта книга, - захлопнув ее, показала она. - Я заплачу. Правда, у меня немного… С тех пор как Норано выставил меня отсюда… я увлекалась этим… как его… букинистикой.

- Понимаешь, - неловко начала она, постигая тонкости воровского ремесла. - Все к чему стремится человек, заложено в его генах и «ото всех континентов люди унаследовали…» различные повадки, - морща лоб, процитировала она все, что вспомнила из Истории «До того, как все изменилось». - Но я занимаюсь не совсем скрип…тофилией. - Она подмигнула охраннику, складывая губы бантиком. Как она помнила, это всегда спасало ее при обнаружении Сепсаном ее чрезмерного любопытства к вещам в доме ростовщика.

- А логистической каталогизацией авторов в условиях генеалогической реликвиантности их зонарности. -Искусство, в котором она только что начинала практиковаться, множилось в геометрической прогрессии. Как ей показалось, Сепсан слегка прибалдел, внимая ее эрудиции. Она вспомнила, что он всегда хвалил толковых мужей возле библиотеки в гостиной, у которой прохаживался с какой-то преисполненной высокомыслия гордостью. - Это очень серьезное дело, Сепсан. И я только что его… э-э-э, начинаю осваивать. Дабы не быть голословной, также мне бы хотелось заметить, что, э-э-э, - Анарки много раз замечала привычку Норано использовать это междометие в особо важных делах за переговорами в кабинете, - что я собираю только реликвиантные экземпляры. Это значит, что меня интересую в первую очередь труды коллекционных изданий авторитарной зонарности. Если ты понимаешь, о чем я. Потому что объяснять сейчас это нет уместных возможностей. И буду с тобой откровенна… они приносят мне существенные дивиденды…

- Существенные что?

- Дев… деньги, Сепсан. Они приносят мне хорошие деньги. И могут принести их не только мне…

- Хорошие? - прищуривая левый глаз, насторожился Сепсан.

Бельмо, которое совсем его не уродовало, старик норовил каждый раз скрыть, поворачиваясь к ней лишь здоровой стороной.

- Хорошие. Потому что, они отвечают релевантности экспе-ре… пуи-рованной кассации. То есть соответствуют экспертной оценке в их достоинстве…

- И это такая же? - недоверчиво приоткрыл рот Сепсан, косясь на том в ее руках.

- Да, - соврала Анарки, откровенно и не краснея. - Все к чему стремится Норано, сохранить эту книгу, - добавила она. Правда, тут же пожалела, памятуя доверчивость старика. - Но я думаю, она принесет нам куда больше неприятностей, если мы захотим ее продать…

- И сколько она может стоить? - Сепсан никогда не отличался корыстолюбием. Анарки это знала. Вопрос был задан лишь с той умопомрачительной простотой, присущей ему, как и безучастностью к тому, что может и сколько стоить.

- Шестьдесят пять орринов… Серебром! - добавила Анарки.

- Немного, - вяло отозвался Сепсан.

Анарки напряглась, припоминая премудрости всяческой специализации. А в особенности горничной, за которой она выгребала рвоту из бельевой.

Выгребаемая за нею рвота, умудрила её тихой покорностью при виде Норано, которую она тут же изобразила:

- Мне бы хватило и этого…

Сепсан прикрыл за собой дверь, вручая ей книгу, которую она вторично выронила, задумавшись, что Сепсан мог испытывать неподдельный интерес не только к произведениям искусства, покоящимся на полках Кастэльбаджака.

- Анна. Больше никогда так не делай, - прошептал Сепсан. - Я выведу тебя так, чтобы никто не заметил. А лучше… вылезай отсюда так, как залезла!

Мир не без добрых людей, думала она, вылезая через окно.

- Ох, стар я уже для этого…

Для чего, Анарки так и не успела подумать.

II

Ариозо этого города, наполнявшее сточные канавы звуком бегущей по ним воды, отвлекло его, возвращая из полусна. Он не пришел в себя еще после встречи с мадам Леви, приоткрывшей завесу пряных буден уставших камей. Магия, которой пользовалась хозяйка дома Красной нежности, была самой обыкновенной из всех, которым он мог сопротивляться прескверней всего. И назвалась она очень просто…

Из приоткрытого окна лоджии «Взгляда Морганы» потянул сквозняк, залезая ему в рукав. Ди прикрыл дверь лоджии, надрывая подсевшую и напоенную влагой раму. Где-то над ним работал с опсисом старой модели и со всей тьюринговой системой Хорек. Когда он закончил работу, он помнил с трудом.

Кажется, после той последней встречи с Мизелью Гранжа. Он не желал припоминать иной, после которой они повстречались с Хорьком. Там, на похоронной процессии, наблюдая одновременно два кортежа в окружении одного пастора и пары приблудившихся assenatas. Он помнил слова епископа, впавшего после этого в несвойственную ему элоквенцию. Посещать консульство Номмары ему претило. Но он его посетил, что еще сильней запутало дело Бахрейна, как он и ожидал. Но отклонять прямые директивы магистрата было привилегией лишь отчаянно нуждающихся в седативной реанимации. Он сбросил прочь с себя слепые мысли, концентрируясь на плывущих по стеклу каплях…

Что-то изменилось. Пустовали улицы. Пустовала аллея, ведущая к мостам гранильщиков в толчее домиков и зданий, наползающих друг на друга карнизами. Что-то неоднородное было в этой каменной мишуре, и все же, что-то общее…

Домик осы, построенный этой весной, под потолком над окном разрушился. Он видел его внутренности похожие на инкубатор криптид, - в пустых хранилищах для личинок засохла земля и насекомые, которые принесла для потомства заботливая мать; хрупкие толстые стенки улья похожего на головки опиума раскрылись, нависая гроздьями сохранившихся коконов, - полых внутри и ровных, идеально гладких, совершенных в своем путешествии из утробы времен. Совершенно чуждых и помнящих страх – горнила и жерла забытых снов.

Таких же реальных, как вода за окном, в хряще колена и плеве кишок. Эктодерма чужой памяти, похороненных в ней миров – дорога, откуда приходит хрупкая плоть сознания и пустот, место, где остывает кровь и прячется ужас перед домиком ос.

Пульс, открытых дорог.

Он не стал смахивать его за окно. Просто оставил.

Насекомое, повисшее за стеклом, ударилось, вертясь за окном лоджии «Взгляда Морганы». Колдун не открыл его, глядя на фонари и надел френч. Легкий бахтерец приталенной кольчуги, с которой он не расставался последние дни, он снял после встречи с кочевницей на свалках, и теперь она тускло мерцала на краю постели в расплескавшейся простыне. Он сел за бумаги.

Припоминая последние события, расчеркал в бланке подробности встреч и схему возможных регрессий, в которых было непозволительно мало связей и зависимости, ради которой ему следовало составлять паратаксис событий. Он помнил музыку дома хозяйки Красной нежности, опрокинув вино из бокала в ведро, и наполнил его содержимым смятого паратаксиса. Поливая жеванный лист в бокале крепким из бутылки бренди, подпер ладонью подбородок, разглядывая золотистые края и ребра бумаги, подрагивающие за стеклом пленкой гелиодора. Не в силах распрощаться с паратаксисом случайных событий, поднес бокал ближе и отпил из него, наслаждаясь хоть и временной, но греющей душу победой над обстоятельствами. Стыд, который подмок повсеместно, безопасен и не горит, - что это было? Симпатией или желанием поспорить с богом?

Так или иначе, мадам Леви была виновна только в одном грехе, и сегодня ночью он наверняка горел также ярко как все остальные.

«Имела ли она отношение к смерти Сайга Бахрейна или нет, - вывел он на листе бумаги для консистории. - Мне это неизвестно… И знать я этого не хочу».

«Имела ли она отношение к смерти Сайга Бахрейна, - вывел он пером по очередному листу с печатями Конгрегации святой канцелярии. - Мне это выяснить не удалось. И знать этого я не могу».

Это не я.

Это не вы…

Это даже не кто-либо третий.

«Обстоятельства, которые заканчиваются обычно печалью, - водя пером, опустил он подробности. - Но не той, в которой много мудрости, а той, в которой много печали. - Поставил точку, дату и подпись».

На других бланках он написал то же самое. И подпись там была уже проставлена.

Музыка, льющаяся за окном вод, ручейков “Вхгляда Морганы”, растворила его в себе, уговаривая не прощаться, и он уступил ее настойчивости.

III

- Кем она была?

- Она есть.

- Вы не ответили на мой вопрос.

Колдун перевернул в руке кулон, напоминающий каплю с перекладинкой у самого кончика. Внутри кулона играл зеленый камень.

- Судебный исполнитель, - кладя камень на сукно кабинета, соврал он, сам не понимая почему.

- Вам не к лицу эти шутки.

- Да, - сломлено кивнул он, глядя ей в лицо. Немного детское, резко очерченное в изгибах, мягкое и серьезное.

Мизель Гранжа обернула на палец цепочку, поблескивающую на его груди.

- Это анш. Кто вам дал его? Я заметила, когда вы сняли френч.

Дампир спрятал его цепочку за ворот доспеха.

- Вы носите его под ним всегда?

- Обожаю зеленый цвет, - продолжая врать, отстранил он ее пальцы от колета.

Мизель выпустила наконец цепочку, не убирая руки: следующую, которую она обнаружила на его шее, оказалась чуть тоньше и ярче прежней.

Она подняла ее чуть выше.

- Лучше я послушаю от кого мне достался Анш, - предупреждая ее персеверацию в деталях, развенчал он ее все дальнейшие предположения.

Она не дала ему продолжить, подняв глаза.

- Вы знаете, на что он указывает?

- Его содержание?

- Что означает?

- Нет, - забывая о перверсиях в маневрах, сознался он.

Мизель не расслабилась, не опустила поднятый к его подбородку кулон, поворачивая его переливающийся отсветами в приглушенном свете камень. Анш бликовал, играя ихжелта-медовым цитрином.

- Зеленый цвет означает один из самых сильных психотипов после красного и синего, - переворачивая в пальцах каплю янтарного анша, улыбнулась Гранжа. Опуская краешки губ, вернула его на место, кладя на дубленую кожу колета, не касаясь нагрудных пластин доспеха, отпустила кулон. - Мне неясно, зачем вы лжете, - продолжая глядеть на фацеты янтарной геммы, уронила она. - Но то, что людям с такими аншами даже не придет в голову устраиваться судебными исполнителями, для меня представляется очевидным. Фактически я переполняю вашу чашу непоколебимого терпения к моей въедливости в пентиментах.

- Я думаю, она непатологическая.

- Патологическая, - глядя в цитрин, вернула его любезность она. - Его подарила вам судьба?

Он не ответил, садясь за стол, доставая из кармана за металлической пластиной колета папируску, положил ноги на пуф.

- Судебным писарем, - сказал он наконец, пересиливая всю свою магию, вдыхая дым Грация, выпустил его через зубы, подпирая локтем висок. - Ей… нравится писать судьбы людей. Откуда к ней приходит вдохновение, чтобы отыскать смысл предназначения своих поступков в мире, где нож – единственная вещь в жизни, которая заменяет ей неоспоримость сомнений. - Д втянул слабый аромат папируски, глядя краем глаза в стопки бумаг на столе. - Потому что художник ничто… без своего инструмента.

- Она работает на Звездный Покров?

- О, нет… Нет, она работает на себя, - вертя в руке гусиное перо, опустил его на плитку качнувшегося бювара на полукруглой подошве. Передвинул его чуть дальше, кладя на широкую пластину железного пресс-папье. - Для людей с подобным психотипом это довольно приемлемо. Разве нет?

Мизель прошла к лоджии, отражаясь в гравированной ручке бювара в форме сусальной ящерицы, обхватившей лапками тюльпан габалы, открыла дверь, скользя пальцами по стеклу “Взгляда Морганы”.

- Что там? - указывая пальцем на такое же ничем не примечательное здание, затерянное между шпилей часовен и череды треугольных крыш одноэтажных домов, спросила она.

- “Плачущая вдова”, - вставая из-за стола, подошел он ближе. - Я хотел там остановиться, но Басеньян посоветовал мне эту гостиницу, намекая, что это последнее место, где он будет меня искать. Я доверился его вкусу.

- А Синистану-Мухе, - делая для себя выводы, заключила Мизель. - Ему доверять можно?

- Плохо не доверять никому. Но мысль о том, что не доверять никому, настолько же опасна, как и та, что можно доверять…

- Кому?

- Не только себе, - замолкая, сказал он. Говорить с Басеньяном в ту ночь ему не хотелось. Он вспомнил об этом, приоткрывая окно лоджии, и впустил осу.

- Господин, клерик, - тихо позвал владелец “Морганы”. Топчась в дверях, конфузливо помял руки, переступая порог. - Господин видок хотел вас видеть в этом… перепационной Муници… Муципалетете…

- В Муниципалитете.

- Верно, господин клерик, - переминаясь с ноги на ногу, кивнул толстяк. - В Му…ципалитете.

- Хорошо.

IV

Подвал препарационной в Муниципалитете Брейврока выглядел не лучшим образом. Как в прошлый раз. Медик, патологоанатом и препаратор, вздрогнул, роняя ланцет, нагнулся за ним, ища в складках дерюги, наброшенной на труп. Видок нахмурился:

- Мне было поручено расследование этого дела. А вы господин клерик мешаете мне это делать.

- Без предисловий, - приближаясь к препарационной плите в жеманном свете, разыграл он сочувствие.

- Без…

Ноги трупа, выглядывающие из-под мешковины рядом с хирургическими ножницами в эмалированном биксе, казались женскими, но большая часть ступни на пятках и пальцах была покрыта коркой и выглядела так, словно ими прошли не одну версту. Это были пятки и пальцы городской бедноты.

- И что вы теперь расследуете, видок? - останавливаясь у изголовья стола, приподнял колдун мешковину.

- Расследую смерть этой девушки. Она вывалилась из окна Норано сегодня утром.

- Правда? И какова же там высота?

- Со второго этажа, - вяло покачивая ланцетом, вздохнул патологоанатом, - можно сломать себе не только шею, но и раскроить позвоночник.

- И вам показалось, что ланцет – подходящий инструмент, чтобы это выяснить?

Медик растерялся, пряча ланцет в складках фартука:

- О. Нет, нет…

- Окагава, - представил медика видок. - Знакомьтесь.

- Очень приятно, - кивая, взглянул поверх покрывала колдун. - Мы с ним уже знакомы.

- Ах, да.

- Кстати, видок, как поживает мадам Леви? Она передавала вам привет. Возможно, это вам небезразлично…

Оба, и Окагава и начальник розыскной службы Брэйврока, замешкались, разглядывая треснувший узор каменного кракле на плитках пола. Видок по своему обыкновению нахмурился, глядя исподлобья, и сразу ввел его в курс дела касающегося печной трубы.

- Вот когда мы ползли с моим коллегой из дымовой шахты. Дело, правда, было в иных обстоятельствах нежели тех, о которых я уже упоминал…

- Достаточно, - наслушавшись про печные трубы в предыдущий раз, перебил начальника розыскной службы колдун. - Что насчет трупа?

Видок замолчал, уже, по-видимому, смирившись с конкуренцией. Медик, Окагава, пощупал свое худое, лишенное практически всех каких-либо эльфийских признаков лицо, глядя на тело, приложил кончик ланцета к губе.

- Труп, - раздраженно сопя, резюмировал видок, - на лицо.

- Господа имеют желание задержаться на процедуре? - приноравливаясь с ланцетом, заискивающе пролебезил анатом. - Мне кажется, лучше всего будет начать с брюшной полости. В желудке можно отыскать все, что угодно…

Труп под мешковиной взбрыкнул ногами, подпрыгивая и складываясь пополам, страшно хрипя и кашляя, сдернул с себя остатки ветоши, водя по сторонам глазами.

- Я занимаюсь библиографической антиквариатностью и логистической итерпретацией, - прикрываясь краем сброшенной шоры, выпалила Анарки.

V

- Чем ты занимаешься, - спросил клерик, когда они уже шли по улицам Брейврока минуя мосты Гранильщиков.

- Гене… генеологической инвентаризацией, - запинаясь, вымолвила Анарки, придержав язык, как учила Оса.

VI

- Джен. Меня зовут… Джен, - отрывисто и четко выговорила Оса.

Язык у нее был подвешен хорошо, но она пользовалась им очень осторожно. И всегда точно. В клетушке Марион она немного расслабилась, опираясь бедром в стол.

- Я пристрелила, того сукина сына, потому что он меня раздражил. Извини.

- Ничего, - все еще, будучи не в себе, отозвалась Анарки, запинаясь и слепо исследуя очки ее маски до половины, открывающей нижнюю часть лица.

- Так ты отыскала свою сестру? - выпрямляясь, опустила она локоть на стол по своей обычной привычке, которую за ней отметила Анарки в те непродолжительные моменты, когда она показывалась.

А показывалась она в первый и последний раз возле той канавы, где подобрала ее, распластавшейся в луже. Анарки это помнила хорошо. Тогда она с нею и познакомилась.

«Лицо Ошена с отвисшей челюстью, - распухшее и мокнущее под дождем, - покоилось в луже, растекающейся по мостовой. Липкой и до ужаса теплой».

Потом она проводила ее домой. А потом ее довел до дома клерик. Они говорили с ним о том, чем она занимается.

Оса изогнулась с пластичностью присущей танцовщице, кладя локоть на столик Марион покоящийся у кровати. Привставая, выпрямилась и положила кисть левой руки себе на бедро. Не глядя в ее сторону, вынула из кофра на поясе металлический бумеранг, очень напоминающий Анарки те, которым пользовался лоточник, у которого она приобрела кристалл синего кокаина.

Бумеранг в кисти Осы выглядел как-то очень отталкивающе. И был очень тяжелым. Но Джен с ним обходилась играючи.

- Я занята, - отрезала она. - Охраной одного клуба веселых алкоголиков. Так что, тебе придется самой здесь обходиться…

Анарки почудилось, что она раздражена снова, а в ее голосе скользит тот тон, которого она раньше за ней не замечала.

- Я…

Оса улыбнулась, - своими тонкими, напомаженными губами. Очень выразительными и аккуратными, в отличие от стежков и стяжек, перештопанных нитками швов на ее идеально-белой коже, которая выглядела достаточно желтой в свете газовой горелки, чтобы Анарки пробрала дрожь.

- Ты поумнела, - сказала она тягуче-дребезжащим тоном, выговаривая каждое слово. - И я тоже… хотела сказать тебе…

- Что я видел! Что я видел, Анна, - заплетающимся языком шептал Ошен.

Но он быстро трезвел.

Анарки помнила…

Помнила, как он подозвал ее в подворотне, в тупике возле клуба веселых алкоголиков. Помнила, как он сдергивал с нее в поспешности легенсы… и потом… Потом она помнила только Осу.

И книги…

Кажется, она успела побывать в гостях у какого-то мага. Книги громоздились в проходе его клетушки, очень напоминающей канцелярский подвал.

Она припомнила это с натугой, когда переставляла газовую горелку со стола у кровати Марион на пол – возле груды так и не отстиранного белья Норано. Сгребла ее в остальную кучу, служившую ей постелью. И потушила горелку.

***

Маг встретил ее в глухом переулке, отвел в полузаброшенный опустевший дом возле какого-то питейного заведения. Анарки вспоминала покосившиеся двери, стлевший подволок, бумаги, кипы газет. Помнила всё урывками:

«Ошен…»

Потом какая-то женщина.

Она напрягла память.

«Оса…»

- Что я видел, Ана, - накреняясь через стол, плюхнул пивом ей на коленку Ошен. Приседая за стул, упер локти в стол, подпирая кружкой щеку. - Не поверишь!

- Наверно, - смахивая кляксу, впитавшуюся в матерчатые леггенсы, буркнула она. - Ты видел её? Ошен?

- Не… Я не видел её. Но я видел кое-чего… другое.

- Что, - отрывая локти от клейкой лужи сладкого сидра смешанного с жиром и чьим-то плевком, переспросила она в очередной раз. - Оушен?

- А? Да, - отхлебывая из кружки, потянул он носом. - Ты говорила мне, что занимаешься библиографией и полигистической антиквариатностью.

- Ну.

- У меня есть куча антиквариатных авторов и сведения об автори-тетных авторах.

- Авторитарных.

- Да, - собираясь на стуле, глянул на нее из-за кружки Ошен. - Ты такая умная, Анна…

- Ладно, - приосаниваясь и полностью овладев тонкостями ремесла, буркнула Анарки. - Чего у тебя? Мудило, ты меня слышишь? Вернись из небытия. Я задала тебе простой вопрос, - супясь на него из-за кружки, пнула она его ногой под столом.

Оушен напряженно вглядываясь в кружку, вскинулся, оглядываясь по сторонам, потер затылок, щурясь на нее в полумраке брызжущих под потолком лампад.

- Это я.

- А-а, Анна. Что я видел, - наклоняясь к ней через стол, шепнул он. - Что я видел… - Оушен выпятил грудь, выпрямляясь на стуле. За его спиной прислуга смахнула крошки с соседнего стола, метнув в их сторону короткий взгляд, и быстро убралась восвояси.

- Да, - подтягиваясь за столом окончательно, и трезвея на глазах, выбуровил он. Теперь он был способен плести россказни, как помнила Анарки, и она поспешила воспользоваться своей привлекательной стороной характера.

На Ошена подействовало это необычайно.

- Книга, - заплетающимся языком пробормотал он, склоняясь над столом. - Их много у одного мага. Я тряс коробкой с ним намедни… Но он малость… того. Из антиквариата. Со странностями, но вполне себе презентабельный. Я проведу тебя… если ты не… само собой, против…

- Я… - сказала Анна в притаившейся тишине одного из самых запропастившихся в бездне Курятника питейных заведений.

«Снова тишина».

«Оса…».

«Маг».

- Милочка, - нервно цепляясь за отворот пиджака, одернул его на себе старик. На вид ему было лет сорок. Анарки уселась на стопку книг в углу заставленного колбами рассыпающегося стола.

Язычки пламени в оплывших свечах плясали в ретортах и ржавых тиглях, о которых он ведал сначала с удовольствием и захлебываясь, затем подозрительно и второпях, заискивающе и ни в одном глазу с любезностью, подергивая лацкан на рукаве, каждый раз заговариваясь о быстротечности жития. Из всего, что им было сказано, последнее, очевидно, волновало его куда меньше навязчивой идеи осведомить ее насчет осмысленности выбора в суете вещественной посредственности.

Анарки взяла в руки какую-то баночку со стола, разглядывая мутно-белую жидкость, и взболтнула ею.

Маг глянул на нее глазами полного сумасшедшего, выдергивая ее у нее из рук.

- Тринитроглицерин, милочка, - отставляя склянку на стол, занялся он раскрытой на пюпитре книгой, - производится… из глицерина с добавкой… Впрочем, - изучая ту, на которой сидела она, отвернулся он. - Знать вам это необязательно. Между прочим. Эту баночку… не припомню, когда в последний раз я добавлял в нее тринитроглицерин. Однако, вам это, безусловно, перманентно в случайном решении аналогичных задач.

Маг одернул рукав, подтягивая полу пиджака, и выправил за узкий ободок круглую шляпу, выглядевшую на нем как котелок. Анне показалось, что это какой-то неправильный маг.

Таким его описывал Ошен.

И он был абсолютно прав.

- Что же вас интересует, милочка?

- Раритет…

- Раритет?

- Раритет, - кивнула она, впервые улавливая смысл собственных слов. - Книги. В частности, - припомнила Анарки, - История «До того, как все изменилось».

- Я знаю об этом немного, - успокоившись, зыркнул на нее из-под низко опущенных линз под котелком неправильный маг. - Видите ли… моя специализация подразумевает иную область знаний. И… потому, судя по всему, настало время представиться…

Он улыбнулся тогда.

Анарки помнила.

- Я – некромант…

***

- Я упала, - сказала Анарки.

- Не очень убедительно, - поджимая идеально напомаженные губы, скептически вздохнула Оса.

- Или споткнулась…

- Врешь. Снова.

Анарки положила подбородок на согнутые в коленях ноги, поджимая их под себя. Оса подняла со стола локоть, приблизившись к ней.

- Руку, - бинтуя ей предплечье, одернула она ее. Анарки подняла локоть, разглядывая швы пересекающие плечи и грудь Осы. - Знаешь, подруга, в который раз за сегодня мне удавалось поспать спокойно?

- Нет, - обнимая коленки, глядела на ступни Осы Анарки. Они прошли к столу, задержавшись у двери, мягко и скользя, вернулись обратно, накренившись вбок, - резко, в очерченных кромкой треугольных лоскутков, торчком поднимающихся вдоль штанов, полностью перекрывавших мягкие туфли до самых бедер, увеличиваясь в размерах и сделавшихся снова мелкими и крошечными к изгибу талии, наполовину прикрытому низким корсетом на толстом шнурке.

- Джен, - опираясь на локоть, повторила она, резко и пристально глядя на нее через овальные щитки на глазах в тряпичной маске пронизанные ворохом черных дыр, словно две перечницы. - Меня зовут Джен. Я пристрелила того сукина сына, потому что он меня раздражал. Извини.

- Бу, - сказала Оса.

И вытащила бумеранг.

- Так ты нашла свою сестру, - отводя затвор на рельсах ствола, поинтересовалась она, заглядывая внутрь своего бумеранга. - Я занята. Охраной одного клуба веселых алкоголиков… Так что тебе придется делать это самой.

- Я, - запинаясь, промямлила Анарки. И рассмеялась шутке, которую Джен отпустила минутой тому назад.

- Ты, - серьезно сказала изменившимся тоном Оса, которого она за ней раньше не замечала, - поумнела. И я тоже хотела сказать тебе…

Оса вышла, оставляя ее одну сидящей на кровати в комнатке Марион.

VII

- Мне бы хотелось объяснить вам достопримечательности нашей библиотеки, - поправляя на носу пенсне, придвинулась ближе монахиня.

Горы литературы, накренившиеся на стеллажах в опасной близости от колдуна, надломились, хрустя библиотечной полкой под его спиной, и рухнули, погребая их под собой.

- Не стоит, - освобождая руку из-под обрушившейся на них лестницы и вороха книг, старательно избегая контакта с видавшей виды монахиней, отстранил он ее за талию, снимая с себя. - Они вам так идут без меня.

- У меня такое ощущение, что вы мне льстите, - придвигаясь ближе, выдохнула монахиня с придыханием.

- Я, - отодвигаясь в груде похоронивших его по пояс книг от монахини, сочувствующе открестился колдун, - вам не льщу.

Монахиня вздохнула, смущенно поправляя пенсне и поддергивая юбку, расплескавшуюся на горе томов.

- В наш век, - вздохнула она, роняя расцепленную цепочку от пенсне вместе с очками в предательски распахнувшуюся щель между томами новейшей истории, нагнулась, оборачиваясь и ощупывая обложки и корешки перевернутых книг, принялась пятиться, прижимая его все ближе к полке нетронутых книг, чудом уцелевших на выстоявшем пертурбацию стеллаже.

Колдун отодвинул с ноги полку второго, который ее не выдержал, поминутно опасаясь достопримечательностей, надвигающихся на него из глубины новейшей истории. Монахиня вздохнула, выудив из-под тома полезных советов для хозяйственной деятельности пенсне, подняла голову, водружая себе на нос очки.

- В наш век, - подталкивая пальцем дужку пенсне, обернулась она, - существует множество интереснейших трудов, которые вам следовало бы отыскать.

- Разумеется, - отползая в угол стеллажа, пообещал дампир. Выкапывая из-под серии новейшей энциклопедии защемленную краем полки ногу, остановился, чувствуя приближающийся на коленках по фронтисписам и обложкам шорох юбки, и с усилием выдернул из-под новейшей истории левый сапог. Отползая настолько, насколько позволял ему выстоявший пертурбацию стеллаж, потянулся он к выходу, но третий стеллаж, ставший на ребро поперек прохода, решительно отрезал ему все пути к отступлению.

- Здесь так неудобно, - подтягиваясь вплотную, провезла ему по носу верхом расшнурованной рубашки. - Подсадите меня… Нет, здесь слишком высоко, - плюхаясь на него с полки, вздохнула монахиня. - Я вам уже рассказывала о наших достопримечательностях. В Брейвроке их очень много.

«Да, - отстраняясь настолько, насколько было возможно от поцелуя, подумал колдун, - на этой неделе, он нарасхват».

Подумал, и ничего не сказал.

Монахиня, придвинулась настолько, насколько позволяли тома универсалий, громоздящиеся на его правой ноге, и соскользнула в услужливо подвернувшуюся ложбину между вставшими на торцы обложек талмудами персонификарий.

- Язык кенгуру, - цепляясь за ворот его сорочки под жилетом, подтянулась монахиня, - такое же изобретение Бреннинга, как и…

Колдун встал прежде, чем она нарочно подскользнулась во второй раз.

- По-моему, - выправляя френч, предположил он, - я его уже знаю.

«Не повезло, - подумала монахиня, поднимаясь с томов универсалий».

«И не повезет, - подумал он».

- Ну, это не помешает вашему желанию разъяснить для себя детали, - разочарованно пододвигая на нос пенсе средним пальцем, въедливо резюмировала монахиня. - Для вас они будут интересней любых персонификарий, - отбрасывая ногой предательский том универсалий, съехавший в щель между двумя талмудами. - Если вы, конечно, это искали…

И снова они раскладывали книги по полкам, молча рассматривая фронтисписы случайных дилогий и синекдох. Колдун поставил наместо лестницу, приваливая ее к опрокинутому стеллажу. Монахиня устало вздохнула, кладя антологию пера Нойшвайштайна на полку. Колдун на нее не взглянул.

- Не повезло, - сказал он, отпуская лестницу.

- Так, о чем, прошу прощения, исключая подробные inspirations, вы бы хотели послушать?

- Я искал одну книгу…

- Которую из этих?

- Историю «До того, как все началось», я думаю.

- Я с удовольствием вам о ней расскажу.

- Разве что без деталей, и в сокращенном варианте, я буду польщен вниманием.

- Очень надеюсь…

- Ваше персоле.

- История «до того, как все изменилось» повествует нам…

- Мое случайное извините, я могу, конечно, ошибаться, но мне бы хотелось послушать о труде «До того, как все началось»…

- Это один и тот же труд.

Ведьмак вынул папируску из кармана, опасаясь дальнейших достопримечательностей.

- Вам никогда раньше не казалось, что вещи, какими кажутся нам с первого взгляда, вовсе не такие, какими мы их представляем, что некоторых из них вовсе нет… А людей? – которые, вроде бы существуют… оказывается на самом деле, нет… которые нас вдохновляют, вызывают стремление быть и трудиться, инспирацию наших чувств. Мотивация, самовыражение, - всего лишь пустой звук, тишина, которая сопровождает нас каждую минуту нашего существования. Кто они? Кто играет с нашей жизнью, словно пустой колодой в пустой руке – кордоба из-под полы, кордоба на угадай. Кто играет с нами как кошка с мышкой… откуда мы знаем, что они есть? Ведь все, что мы видим, всего нервный импульс наших клеток, рисующий нам картинку, - а такова ли она? И что есть на самом деле, - иллюзия, навеянная случайной чехардой хрупких фактов, - недостоверных, непроверяемых. Как доказать, что то, что мы видим правда? Воспринятых нами наугад, заведомо принятых, потому что мы в них верим; убеждены в том, что нельзя проверить и укрепиться в их подлинности. Вам случалось бывать свидетелем того, что в реальности оказывалось отнюдь иным нежели представлялось прежде? Случайные события, сфальсифицированные каруселью стохастичности, детерминированные линии…

- Линии?

- Да, - покручивая пуговицу на воротнике его сорочки, подняла голову выше монахиня, - линии, казалось бы, случайных событий, но уже заранее определенные ходом валидности, беспрекоснительной игры в заданных направлени… Откуда мы знаем, что закономерность в них случайность, - беря у него из рук папируску, вдохнула из нее она.

Выдыхая ему в лицо вьющуюся ленточку дыма, отерла краешек губы.

- Это несчислимая, не вычисляемая варианта или ложь? Обман, заблуждение. Откуда нам ведомо, что она бессчетна, - его величество случай…? С этого начинается пролог в «до того, как все началось». История повторяется, с каждым разом становится очевидно, что всё уже было. Напутствие провидцев, война, эпидемии, - будущее, - взмах крыла бабочки, ураган, торнадо: все повторяется. Откуда мы знаем, что это движение по спирали, а не десять градусов вверх, за которыми следуют десять градусов вниз? История, которая рассказывает нам о том, что когда-то любые события и факторы, обуславливающие их, выстраиваются в цепь имевших себя уже, существовавших, заново повторяющих себя, - бессмысленно или нет, - все зависит от того, что хочешь найти. Точка и зрение – две разные вещи. Потому как, глядя в одну точку, ты видишь только ее. Она может представляться бессмысленной, в итоге конечной пыткой, венчающей пустоту, а кому-то – обоснованно-рациональной, имея в себе зерно – эмоций то, или чистого разума. Зерно смысла. Одно известно наверняка – все это было уже однажды… И будет снова. Тогда и сейчас мы вспоминаем, что мир конечен. И если так, то, что тогда бог, если не все эти события, - вкладывая ему в губы папируску, провела ручкой по его дублету монахиня, - чувства… Разум.

- Достопримечательности, - напомнил он.

- Да, - кладя голову ему на жилет, отняла от губок папируску библиотекарша, - в них есть много странных вещей. - Она задумалась, шевеля ручкой в падающем из-под потолка свете его воротник. - Там, где нет смысла, можно расслабиться, в этих странных вещах, в тишине, не заботясь о том, ложь это или правда. Многим они обязаны случайным ходом событий или валидность, их надежность и объективность обязана безраздельной власти над спорадической каруселью. Что тут странного? Неупорядоченность точек зрения? Или градусы… есть ли в них цикличность явлений или повторяемость направлений? Власть бабочек над торнадо. Методы их измерений, разница темпера-тур-р…

- Кто знает, что есть бог, если все предопределяет карусель стохастичности. Если он есть, то о нем должны обязательно знать.

- Вопрос, на который уже есть ответ…

- Именно так.

- Температуры, - мечтающее перевернулась к нему спиной инокиня.

- История, - вынимая у нее из рук папируску, опередил ее он.

- Что еще сказать? О ней можно узнать в общем зале. Но вам придется расписаться в кадастре. Это вещь завизирована советом кардиналов, в связи с чем в ней отсутствуют кое-какие формальности. На мой взгляд, большинство. Я бы могла вам о них рассказать подробней в более партикулярном амшруте. Впрочем, все продается и возможно о ней вам расскажет за пару монет кто-то другой.

- Это – скорее всего…

- Вы смотрели сегодня в небо? Оно цвета опсиса настроенного на нулевой канал. При желании в нем можно увидеть всё, не говоря уже о боге. Но если вам по-прежнему интересно, то в нем также можно увидеть, вещи, которых так много в нашей жизни, за исключением тех, которые настоящие. Об этом нам и рассказывает История за пару монет. Само собой, за пару золотых, вам никто ее не отдаст.

- И за сколько монет ее можно приобрести у вас?

- Ни за сколько. У меня ее нет, - поднимая том универсалий, выпустила изо рта дым, притушивая мыском туфли бычок папируски, смахнула с книги пыль скриптория. - Я помню кое-какие моменты из нее. Подумать только, сколько диковин в нашем мире, которые мне казались когда-то в детстве явью… а сейчас мне смешно даже об этом подумать. Только представьте, что раньше по земле разгуливали драконы. Вы слышали в своих дорогах о таких мифических существах? Наши дороги порой ведут нас в сомнительные поля…

- Они разгуливают и сейчас, - ставя на полку том персонификарий, обернулся колдун.

- А быть может, - завороженная теснением на коже переплета фармакопеи, погладила она фестоны сложного рисунка, выдавленного на обложке универсалий, - это – все дороги ведут? Только подумать, - поправляя ему воротник, вздохнула монахиня. - Раньше, действительно существовали драконы.

- Они существуют и сейчас.

Она его не слушала, увлекшись его хреновым подбородком, хреновыми глазами и не менее хреновым носом:

- Знаете, ведь они всегда существовали. Вещественные источники и находки свидетельствуют об этом…

- Неужели?

- Да, - скользя пальцами по легенсам ниже его живота, вздохнула билблиотекарша. - Вам, кажется… наверное, здесь что-то мешает.

- Не уверен…

Он наконец рассмотрел ее черты в скупом свете масляных ламп: точеные и немыслимо хреново-мягкие, подвернутые по ободку губы, - податливые и влажные, - крутые скулы, - немыслимо хреновые, чертовски безупречно-высокие, глаза, подведенные тушью. Чистое от пудры и церезина лицо, без глиттера и белил, присыпанных шиммером век, абсолютно чистое, не более чем изящная линия губ и не менее хреновый на удивление подбородок.

- Наверно нужно поправить…

- Не стоит.

- Уверены? Такая позиция в отношении запрещенной литературы и делинквенция ужасно стр-ранно может сказаться на мнении прелата и конгрегации, убежденных в непреложности суждений о Боге; не говоря уже о том, что она совсем не поймет спекуляций в адрес вещей, которых, казалось бы, нет, а на самом деле они обусловлены не вычисляемой вариантой…

- Всем известно, что истина неоспорима, а Бог один.

- Это не тот вопрос, который я хотела услышать… Или Ответ?

- Какого хрена? - отодвигая нагруженный до половины персонификариями и сборниками словарей, просунул в щель косматую голову клерик. - Что за…

- Бирк, - выдохнул колдун, отряхивая дублет. - Слава Богу!

***

- Значит, это «Плачущая вдова», - скользя пальцами по стеклу “Взгляда Морганы”, сказала она. Плывя в кувшине бювара, переступила порог лоджии.

- Да, - вставая из-за стола, кивнул он лоснящейся в свете масляной лампы пластине пресс-папье. - Я хотел там остановиться, - кладя перо на бювар, приблизился он к стеклам лоджии, - но Басеньян посоветовал мне эту…

Он припомнил мерклый свет луны в матовом пологе льющийся с того конца квартала в стекла, стоя у окон “Взгляда”, после встречи с видоком в препарационной Окагавы, труп.

Он сидел у него на кровати, поджав ноги и жуя лепешку.

- Так чем ты занимаешься?

- Ворую я, блин, - грызя засохшую фаринату, буркнула Анарки, - ё-маё… чего тут неясного?

- Понятно, - вздохнул он, не оборачиваясь. - Я тоже когда-то работал… на себя.

- А на Басеньяна, - не поднимая головы, добавила она совсем шепотом. - Нет?

Клерик покачал головой, по-прежнему стоя к ней спиной.

- Нет, - бросил он. - Я не работал на него. И сейчас не работаю…

- Почему?

- Потому, - кривя губы стеклам лоджии, тихо заметил он. - Я поставляю ему информацию, а он мне за нее платит. Это взаиморасчет. Но никак не служебные отношения, - чуть мягче уронил он. - Понятно?

- Нет, - буркнула Анарки, хлюпая носом.

Анна потерла забинтованную Осой руку, почесывая ушибленную ногу лепешкой, и подтянула колени под подбородок.

- Тебе ничто здесь не угрожает, - оборачиваясь, глухо выговорила шляпа, следя за ней пульсирующим в темноте холодным взглядом. - Между прочим Басеньян не такой уж монстр, каким его рисуют…

- Кто?

- Сомневаюсь, что тебе принесут пользу такие знания. Но скорее всего его таким рисует Синистан-Муха…

Анарки, наконец, рассмеялась. И смеялась долго, забыв совсем о том несчастном случае с газовой горелкой.

- Синий кокаин, - сказал клерик, - вредит здоровью.

Анна поежилась, ерзая на кровати под его мерцающим в темноте взглядом ядовито-синих глаз, в которых плескалась наэлектризованная сурьма.

- Стоит ли его употреблять, ради двух бессонных ночей и усекновения перенаселения. Мне об этом сказала твоя эйфория под глазами. Она скоро уйдет, но подменит собой ясность мыслей, где кварталы совсем не то, чем кажутся с минуты рождения… до рождения новых. Ты скоро проснешься. Но чем ты станешь… А поэтому… спи. В тебе легко сегодня успокоятся ночи, где все, что тебе приснилось, дым-м… тихо, и гладкий как шелк, поднимется… будит и растворяется… там, - шевельнул пальцем клерик.

Анарки подняла голову, рассматривая сквозь плывущие ленты дыма бледное пятно потолка. Теперь шляпа не казался ей отталкивающим, и даже наэлектризованный блеск плескающегося в его глазах огня стал мягким и вязким, липким как расплавленные леденцы в лепастовой вазочке на столе.

- Я узнал об этом из того, что прочитал в твоих мыслях. Ты покупала его… у какого торговца?

- А прочесть это из моих мыслей, ты не в умняке, блин, - скрежеща зубами, выдавила она.

- Увы, теперь я читаю мысли только тогда, когда у меня появляется магия. А она у меня появляется… только по решению канцелярии… в связи с тем… что теперь я работаю на конгрегацию. И уже давно, - припоминая что-то про себя, вздохнул клерик. И послал Конгрегацию святой канцелярии туда, куда ее никак посылать было нельзя.

Он улыбнулся, держа папируску в пальцах у сгиба локтя на сложенных в замок руках, улыбнулся своим мыслям, в которых она напоминала ему что-то из прошлого, - давно забытого и похороненного в его памяти…

«Как и святая канцелярия».

Святая канцелярия напомнила ему о себе магистром и консисторией.

И он вздохнул снова.

Мизель Гранжа поддела пальцем очередную цепочку кулона, вытягивая из-под его жилета.

- Кажется, мы остановились на Аншах…

- Да.

- С одним мы разобрались, - перебирая в пальцах звенья, отпустила она змейку цитрина. - Он меняет цвет, - следя за переливающимся камнем цитрина в шляпке оправы, натянуто улыбнулась она. - Медовый… а теперь индиш…

- Только при таком освещении… Это… неплохой анш.

Гранжа согласно кивнула.

- Что до остальных. То один из них – от конгрегации, а второй – я украл. - Он молча вынул из ее рук змейку цепочки, лоснящуюся золотой слюдой в свете фонарей, флюоресцирующих с улицы.

Она подняла цепочку третьего чуть выше к лицу, не склоняясь над ней, подняла глаза, протягивая ему.

- Прекрасной и любезной… У неё, - отвечая на ее немой вопрос, покривил губы он. - Кажется, их раздают здесь всем. Я недавно обратил внимание эти безделушки, которым здесь, судя по всему, придают особое значение. И вы собирались поведать мне о том, какие из них подходят кому в нашей беседе…

- Да.

Он помнил еще и это, стоя у стекол «Морганы».

- Этот стакан…

- Я завариваю в нем шиповник.

- Но он пахнет. Такой свежестью, - припоминая аромат, пригубила стылую воду на дне бокала она, - как… как арбузы! Я никогда еще не пила такой воды…

- Потому что я завариваю в нем шиповник, - повторил он, принимая бокал, - и выливаю ее, наполняя водой, которую оставляю на свежем воздухе. В это время ветер довольно крепок и зол, порой унимаясь, за ночь… он успевает ее остудить, напитав ароматом… шиповника. Поэтому вам так нравится эта вода… Мизель…

Она покачнулась, беря снова в пальцы бокал, ребрящийся оттисками выдавленных на стенке прямоугольничков, внахлест, перемежающихся друг с другом…

VIII

- Хорошие воспоминания, - жуя сухарь, буркнула Анарки.

- Не…плохие, - выговорила шляпа, не отходя от окна. - В них есть слабость, когда задерживаешься с ними…

- Где?

- Там, - указал крерик.

Анарки свесила ноги, елозя под одеялом, встала с кровати, подходя к нему, заглянула через плечо, высматривая запустевшие фонари улиц сквозь проборожденное ссадинами дождя окно, коснулась пальцем, ведя от распорки к отшелушивающейся краске, но не отняла руки, следя за хлюпающей водой под карнизом.

Шляпа тихонько подвинул ее палец, скользя по стеклу, шлепающему дорожками шующихся ручейков в рюмящихся жгутиках капель:

- Но я чего-то не помню…

- Что?

- Не могу… не могу вспомнить, - сказала шляпа. Лицо под ней изменилось, прячась в тень, застыло. Стало жестким, непроницаемым. - Кое-что, - сказал он.

Пахло сыростью, прогорклым маслом и сквозняком, какой-то пряностью. Или это был шоколад, который она съела намедни, - второпях и с пайеткой шиммера от зеркалящейся бумажки, хрустевшей на кончиках плитки, - чертовски крохотной, плоской и худой, как муссатная ношашуль*. Анарки проглотила ее целиком, запихнув в рот, чтобы не донимать себя вниканиями отчего, зараза, эти шоколадки стряпают похожими на штамповочный пуансон!

Она подтолкнула себе подмышку край покрывала, устраиваясь на уголке кровати:

- Если ты будешь молчать, - бросила она, подталкивая биллербек в щёлку под боком Марион, - я ничем не смогу тебе помочь…

- А я нуждаюсь в ней?

По-прежнему откуда-то хрипела Валлия Альба, проглатывая декаметровые волны поскрипывающего когеррера: “Ай дон’ wan’ дай элоу…”

- Ну… - бросила она, глядя в окно за столом, у которого все еще стоял ведьмак, - ясное дело, что у того, кто не помнит… с кем был в постели пять дней назад, - чувствуя на себе его взгляд, убрала Анна большой палец от виска, - с головой точно – того. Ну… этого, - пытаясь засунуть незасовывающуюся булку назад в желудок, оступилась с кровати Анарки, свешиваясь через край вниз головой, шлепнулась на пол, поджимая локти.

- Нужно есть не спеша, - поднимая ее, усадил на софу колдун. - И помалу… Ты совсем ничего не ела.

- С тех пор как ты нашел меня, - сплевывая повисшую на губе слюну, уперлась локтями в пол Ана. Чувствуя на спине ладонь, судорожно прижала подступающий к горлу комок с лепешкой. - В к… крас-ной…

- Не пытайся опустошить все полки, пока я сплю, - утирая рот ей платком, улыбнулся клерик. - На кухне есть еда, но если ты съешь ее всю или хотя бы еще одну булку, мне придется опознавать тебя снова…

По-прежнему пахло потом, сыростью и сквозняком, но в подушке можно было утонуть, а мысль о том, что она затолкнула обратно выпрыгивающую из нее булку, грела почему-то ее сама собой. Анарки перевернулась на бок, стискивая не унимающийся желудок.

- Я принесу миску или хоть что-то, - бросил ведьмак, вставая. С кухни донеслась мешкотня потревоженной посуды. - Вот, - ставя ей на колени миску, сказал он. - Погладь живот. - Клерик отчего-то старательно избегал задерживать взгляд на ее губах, - сочных и красных как две спелые вишни, - выделяющиеся на ее треугольном лице карминовой киноварью. - Лучше?

Анарки выпучила глаза, вскидывая брови, и закивала, тщательней натирая себе потихоньку унимающийся живот. Сбивая подушку у изголовья, села, почесывая коленку под леггенсами.

Марион лежала теперь неподвижно, укрытая вторым одеялом, наброшенным ею поверх покрывала. Всё еще лип к шее и горлу сквозняк. Несло из окна. Анна подтянула биллербек чуть выше носа, прячась под махровой теплюшкой, совсем не спасающей от кошачьей мочи, просачивающейся сквозь окно в лоджии, с ветром. А еще несло затхлой бумагой и какой-то кислятиной, - щиплющей на языке и ползающей в носоглотке.

Или это пахли папируски ведьмака? Было холодно. Но она знала, что это из-за дождя. Сквозняк прибирающийся и шкварчащий.

Будет тепло.

- А помнишь? Помнишь, - поглаживая пальцами выеденные цетеарилом и перекисью секущиеся кончики волосы Марион, позвала она ее, - это… той, кого они нашли на улицах в небремный час, поровнаку сумняшися, загуженно сиротилась и… и… понуженно утешалась. А помнишь? Помнишь вечер у Клэр? Время, когда я всецело был погружен в себя, ушло… и побледнело, только изредка возвращаясь ко мне, как припадки утихающей, но неизлечимой болезни. Помнишь, она была такой печальной…

- На плато Наска хорошо видны…

- Что бы я ни говорила, ничто не могло ее успокоить…

- А вот одна из моих любимых, - опираясь плечом о книжную полку, положил палец на фальцовку одной из инкунабул клерик, выуживая из стопок в золотисто-песочном переплете сводов абсолютно ничем не выделяющуюся из множества таких же книжку, раскрыл на ладони. - И спустились с небес Боги… И пал человек жертвой собственной своей алчности… зависти и… злобы. Ибо сказал, что Богов нет. В оригинале было: “неведения”, - водя по корешку атласа, замолчал он. - “Ибо сказал, что Богов нет… А есть только религии…”. Но это было удалено, - смыкая развороты, закрыл книгу ведьмак. - По просьбе многих. - Тяжело опускаясь за стол, опустил руки, держа на коленях песочный саддер*. Тебя наверно мучают сомнения относительно того, был ли автор в своем уме, работая над ней? Видишь ли, в чём дело: любая система старается ограничить знания, пряча их, и не пропускает, формируя тем самым в научной среде необходимые ей мнения или идеи. Они хорошо спрятаны и охраняются, а те, кто пытается их открыть становятся для нее мишенью. Это же произошло и с Варандом…

- Но если он знал, - подворачивая биллербек под пятками, выглянула из-под него Анарки. - Зачем он тогда…

- Всё, что было сделано, имеет причину, - процетировал ведьмак. - Тогда ему сказали, что он сумасшедший, и поэтому ему никто не поверит. Хочешь знать, что он ответил?

Анарки беспокойно кивнула, ворочаясь под биллербеком.

- “Вы сделали из меня сумасшедшего. Откройте мои книги и найдите в них то, что вы хотели скрыть. Ибо все это вымыслы, - присаживаясь на стул, откинулся на спинку колдун, держа на коленях книгу, откинул голову. - А сумасшедшему, - сказал он, глядя в потолок, - никто не поверит… Дети”. Уже поздно, Анна, - тихо прошептал ведьмак. - Хочется спать. Ты чувствуешь, как гудят ноги и тебе хочется выпрямить их, чтобы потянуться…

- Нет, - потирая выламывающие усталостью суставы лодыжек, подпихнула выше подушку Анарки. - Почитай… Почитай что-нибудь еще…

- Спи…

- Ну и ладно, - отворачиваясь, тронула она выжженные добела, кларированные стеарином прядки Марион, наворачивая на палец, потянула, распушивая на простыне. - А помнишь эту… когда было очень холодно. “Без ассоциаций многие страницы тех музыкальных трудов померкнут: слушатель не уловит нить событий, мотетов сюжета и будет неправильно судить о них…”. Я не знаю, что такое “мотеты”, но это наверно что-то очень, очень хорошее…

- Ибо знания все неполны, - водя пальцем по развороту полиптика, оперся на стол кабинета клерик, - а ответы…

- Наверно, это мотивы…

- …но ты не можешь чувствовать, будучи, когда тебя нет, а значит логика ущербна и теория ложна. Когда ты закрываешь глаза, чувствуешь, как на твою ладонь падает капля дождя, разбиваясь о ноготь – это значит, что ты существуешь… Тогда пришло время отдохновения и покой… а в вместе с ним успокоение… И я спал… ибо всё, что сделано, имеет причину…

Анарки потянулась ступнями, вытягивая лодыжки под биллербеком.

- Ты уже спишь? - зарываясь в подушку, сказала она, зевая, притиснулась ближе. - Он нам читает, - заглядывая через плечо Марион, прошептала она. - Спокойной ночи… Марион… Мари… - оскальзываясь с матраца, вскрикнула Анарки. - Клерик! - шлепаясь на пол, подпрыгнула она, путаясь в покрывале. - Лекаря! Быстрее, клерик! Лекаря! Быстрее!..

***

- Ей нужен покой, - спускаясь по лестнице «Взгляда», бросил лекарь. - Покой и… пожалуй, немного сна, - добавил он, наспех захлопывая саквояж, облизнул губы, разглядывая пробороздившую угол ридикюля трещину. - Три четверти от пяти гран мускала…

- С вами всё в порядке?

- Со мной? - растеряно взглянув на него, повторил вновь лекарь. - Да… да, со мной… со мной всё… всё в порядке.

Взгляд Морганы. Эта гостиница, где остановился он. С самого начала она напоминала ему обитель, в которую он собирался отправиться.

Отправляясь туда всякий раз, когда его одолевали воспоминания о Мизель и том, какое поручение ему пало на голову в связи со смертью Бахрейна, он удивлялся, как мало ему удалось выяснить о нем. Но того, что он выяснил, оказалось вполне достаточно.

Во-первых, для того, чтобы установить, что помимо выясненных обстоятельств, Сайг не был рядовым, ни посыльным, помятуя, что ко всему он оказался каким-то до чрезвычайности странным клериком невероятно интересного круга, в который его, как клерика седьмого, никто собственно, посвящать не собирался.

И почему-то его это нисколько не удивляло.

Но кажется, магистр в последнюю их беседу на что-то ему намекал…

Вздор, который он пресек, размышляя над не лишенном привычек магистре разбрасываться намеками даже там, где толку от них нет никакого.

“Совершенно… очевидно”, - вывел он на бумаге для консистории, ставя точку, и подумал еще один раз.

Еще один раз сказал ему, что невероятно интересный клерик какого бы то ни было круга, умер естественной смертью.

Так он и записал в бланке для конгрегации…

«Во-вторых, тем, кому была на руку смерть Бахрейна, которую все, включая епископа, пытались от него скрыть, нуждалась в каких-то невероятных обоснованиях. Обоснования эти придумал за него Магистрат. Следовательно, ему самому об этом ни черта неизвестно. - Такое объяснение показалось ему вполне приемлемым. - Потому что обоснования эти придумывал видок… А значит, сам он тоже об этом ни хрена не знал”.

Так он и написал.

Магистру.

Конгрегации святой канцелярии.

И всем остальным, включая викариат, розыскные службы Брейврока и лично епископу консистории в письме конгрегации святой канцелярии, которое епископ непременно прочтет.

«В-третьих, - выводя пером на бумаге, задумался он, не послать бы ее… как галопроекционное уведомление…»

Задумался. И передумал.

Этой ночью Анна сидела, замыслив ждать смолкший за окном дождь, час от часа, минутой подбивающий сквозняком блуждающем у ног, поднимающийся в щелях ставен смрадом топнущих в стоках мыльных колодцев вод, - подвысушив реки сывороток и луж, вновь и вновь напевающий песню шумливых норн, - глубоко под брусчаткой выпруженных мостовых, все дальше и ниже, едва бормоча в дренчах коллекторных ям, гудел сквозь перину в подушке. Анна потерла нос, вглядываясь под край одеяла, ныряющего в ложбинки между ней и Марион, подтягивая и выправляя простыни под ней, заглядывала, не касаясь, под шалашик биллербека сбитый над одеялом, прикрывающем ее лицо, осторожно подоткнув ей одеяло под спину, отвернулась, слушая в подушке поскрипывающий на бумаге шорох пера.

Отовсюду слышалась – тишина…

Она оплетала «Взгляд Морганы», струясь нитками из папируски колдуна.

«Gracia, gracia, - говорили ему воспоминания».

Из его прошлого, - чей-то очень далекий голос.

И возможно…

Это был голос Марион.

- Вам здесь стоит пожить.

- Ну, - запинаясь, взглянула на него Анарки. - В смысле, блин… я даже не знаю. А ты?

- У меня на примете есть приличный дессу*…

- Э?

- Убранство, конечно, в нем, что из лыка – тюль, но вариант, куда милее нутаций под кочевой, nihile novi sub sole, na droge, s kotrej sie nie wraca, cos z tego nic, nie na zawsze sub luna. Noche…

- А?

- Так говорят. Конгрегация всегда заботится о своих подопечных. Там я и остановлюсь… В монастыре.

IX

Adagio

- Поль…

- Да? - отирая тряпицей тело покоящейся монахини, отозвался священник.

Святая Бернандетта лежала на гранитной плите, спокойно и безмятежно прикрыв глаза, - казалось, она спала.

- Мы… говорили…

- Да, - на время оставляя тряпицу, взглянул на него он из-под кустистых бровей. Пристально и серьезно.

- На счет… облаков…

- Хотел тебе сказать, - в ответ на явленные им качества, которые колдун обнаруживал крайне редко, улыбнулся пресвитер. - В нашем городке объявился некто весьма странной привычки, о ком мне стало известно совсем недавно. Слухи говорят, что он некромант…

- И…

- Это все, что мне известно.

- Ну, тогда, мне не о чем волноваться, - отворачиваясь к двери, бросил колдун, натолкнувшись на все того же служку, дернул его за нос, и направился вон из притвора к отведенной ему в покоях Бертрана келье. - Скажи, Поль, - останавливаясь у выхода, наклонил он голову, не оборачиваясь, - откуда тебе известно о нем?

Священник пожал плечами, заботясь о кукле святой Бернандетт. Как врут священники, колдун не имел ни малейшего понятия.

- Мне стало об этом известно от настоятеля. Пара слухов то там, то здесь.

Разговор был окончен.

- Что тебе сказали в консульстве? - забредя в его скит, спросил он чуть позже. Присев на стул, зажег свечу, дожидаясь ответа.

Колдун положил на койку ладонь, ворочаясь в келье, и провел пальцами по лбу. Рука ему помогала все меньше и меньше. Лоб раскалился, а второй он вцепился в край голика…

Потому что вспомнил, что ему сказали в консульстве.

***

Медведь на серебряном фоне, мечи опущенные на пурпурное поле взирали на него по обеим сторонам от стола консула.

- Что вам известно о смерти клерика, приставшей до второго дня этой недели, как вы должно быть знаете?

- Почему вы обращаетесь с этим вопросом ко мне?

- Вам должно быть это известно от губернатора. Он направил меня с этим вопросом к вам, ссылаясь на несостоятельность превентивных обвинений относительно убийства в его городе на территории подвластной Оррину.

- Мне ничего неизвестно о подобной просьбе губернатора относительно вас. И мне бы хотелось знать, чему меня обязывает территория подвластная Оррину?

- Пока она вас не обязывает. Но, если о случившемся станет известно конгрегация, у представительства Номмары на территории Оррина будут основания толковать действия её представителя как несоответствующие сложившейся ситуации, в свете чего настойчивость его как атташе имеет волю бросить тень на дипломатические отношения обеих держав…

- Вы мне угрожаете?

- Нет, но у меня рапорт относительно случившегося, который не дошел пока до конгрегации, потому что меня об этом просил губернатор и…

- А у меня на счет этого другая информация. Губернатор вам ничего не поручал. Отправлять документ – вы уже отправили. И я не в состоянии больше отвечать на ваши случайные вопросы касательно моих действий, которые безусловно не входят в сферу ваших нотариальных интересов! Больше того, - консул дал знак страже покинуть кабинет, и та послушно выдворилась за дверь. - Мне бы хотелось просветить вас… как члена организации, в которую вы входите, - упираясь кулаками в стол, поднялся посол, вставая в рост, - о детерминированности любого события, из которых вам должно быть известно такое понятие… как система…

Оно ему было известно; предвосхищая дальнейшие рассуждения консула о месте положения деталей его обязанностей в механизме императивного многообразия, вздохнул колдун, готовясь к неминуемой детерминации, подпер пальцем щеку.

- В этом мире случаются несчастные случаи. Они происходят повсеместно, - сжимая кулаки, нагнулся над ним консул. - Но, ни один из них не происходит сам по себе. За исключением… особых случаев, которые случаются крайне редко. И те, которые случаются в многообразии своем повсеместно и от случая к случаю, освещают источники массовой информации, показывая какие ужасы вершатся на арене событий, - кровь, смерти, насилие и убийство пугают людей. Они заставляют их бояться… того, что несчастные случаи случаются достаточно часто, чтобы однажды произойти с ними. А теперь представьте… что было бы, если бы они… перестали бояться?

Он на мгновение представил, вспоминая сцену, виденную им в будуаре мадам Леви, и она в сравнении с этим показалась ему забавой из детства.

Покидая консульство, он думал о том, какое детство было у нее. И чем оно отличалось от детства консула.

Маршрут, которым они шли с видоком, вновь хлюпал и утопал в лужах. От Муниципалитета, вдоль небольшой аллейки на углах домов зажигались огни. Где-то на севере слышался скрежет причальных мачт, - совсем близко от бухты и поотдаль от кораблей, в переплёске волн. Он вновь поймал себя на мысли, что такой скрежет мог издавать только улей пчел, но в этом стоне слышался какой-то угрожающий тон.

Он наполнил собой весь город, разряжаясь в воздухе…

Она пришла, тронув его. Легко. Еле слышно. Он не открыл глаз.

Только потом он помнил какое-то забытие и влагу. Нежность, которая опутывала его… называлась вечность.

***

И этот покой… вновь нарушили его воспоминания…

Они говорили ему: "gratia, gratia, кашляя из проема комнаты…"

Мизель Гранжа кашлянула. Где-то далеко.

Ему почудилось, что сейчас она откинет покрывало, но она этого не сделала. Отстраняясь от него и высвобождая плечо, разграничила между ними пространство рукой.

- Что вам сказал Дайадан?

Колдун, прикрыл сползшей с ее плеча простыней, острую грудку.

- Он сказал мне странные вещи… Мизель.

- Какие?

- Что его дела, вовссе не могут ждать временных отлучек. И что он не в состоянии пока с вами встретиться…

- Что еще?

Тонкая, стройная фигурка её была хорошо сложена. Ничего особо привлекающего внимание в ней не было, но была странная красота, - в законченности форм, лаконичности жестов, как и в её поведении.

Её словах.

- Он сказал мне… - двигая ладонью вдоль сгиба ее бедра, рассеянно сказал колдун, продолжая исследовать пальцами ее кожу под покрывалом, остановился; делая вид, будто он ищет папируску.

Она подняла их ему под самый нос, натянуто улыбаясь; немного разочарованная брызжущей из окон серой мглой предрассветных сумерек. Кладя на комод пачку, взяла из неё себе:

- Сказал мне, чтобы я не упоминал о нем при вас. И… если я вам всё же скажу, то заставил бы вас оказаться от встречи с ним…

- Почему, я так полагаю, это глупый вопрос…

- Не очень… учитывая обстоятельства, однако, предположу, что он преждевременный… до времени, пока я не найду ответ почему Дайадан не терпит, какого бы то ни было вмешательства в его дела. Или пока он… не найдет меня.

- О каких делах идет… шла, - поправляясь, выдохнула она дым, - речь?

- Вы мне скажите об этом…

Средство индивидуальной связи, изготовленное искусными мастерами горных кланов, лежавшее на комоде, мигнуло стальной пластиной, серебрясь в хрупком свете. Мизель потянулась к нему.

- Дайадан организовал одно сомнительное дело, открыв свое предприятие… он был одержим этой идеей, уговорив меня выступить в качестве гаранта. Я дала ему денег. Он построил фабрику по производству этого, - она протянула ему изысканно-оформленную пластину. Он взял ее в руку, рассматривая тонкий лист литой пластины на серебристомм корпусе. Гранжа тронула пальцем ее бок, и та раскрылась:

- Уже тогда было понятно, что временное финансирование, на которое я согласилась, не могло гарантировать успех компании, но Дайадан был захвачен ею. Он организовал производство средств… я забыла, как это называется… Средств индивидуальной связи, и наладил их сбыт. Но все пошло из рук вон плохо и компания потерпела крах. Не знаю почему… Я в этом не разбираюсь. Все хлопоты по управлению тогда на себя взял Дайадан… Возможно, магам Покрова эта идея пришлась не по вкусу. А возможно она пришлась не по вкусу самим потребителям. Они очень дорогие… - пояснила она. - СЛП, - беря с его ладони пластину разложенного устройства легкодоступной связи. Бок СЛП блеснул ферритовой сканью. - При помощи них, - захлопывая его, помедлила она, глядя себе в ладонь, - можно связываться друг с другом на значительных расстояниях. Как вы уже поняли…

- Понял, - раздумывая, кивнул он.

- Но он пуст.

Колдун взял его, ища опции контактов, тихонько двигая пальцем, раскладывая и складывая вновь, проверил. Мизель потянула на себя простынь, кутаясь в ней…

X

Анарки уронила сухарь, потягиваясь на стуле, и сбросила покрывало, растирая под глазом синяк. Она проспала всю прошлую ночь и весь день, проснувшись у софы рядом с Марион.

Гостиная клерика ей нравилась, как и все остальные комнаты. Впрочем, даже за порогом в коридоре, растянувшемся на четыре двери, было не хуже.

- Не думаешь ли ты, Марион, - склоняясь над ней, сказала она вслух, - что он оставил нам ее. И ушел из-за нас…

«Как называлась эта гостиница?»

Анна попыталась вспомнить, но лишь зря натрудила голову, растирая ссадину на брови.

«Взгляд Морганы» хранил сон Марион. Она спала крепко и тихо этой ночью.

- Марион, - тихо позвала она, - ты не спишь? Спи. Я просто хотела тебе рассказать… Помнишь? Твои платья… Они остались у нас. Мы скоро вернемся, когда ты поправишься… - Анарки провела пальцами по одеялу у ее щеки, втискиваясь рядом с ней на краешек кровати. - Клерик заплатил за лечение и все лекарства, которые тебе прописала “сумка” тоже купил. Правда он без нее какой-то мешком прибитый, как только я подвинула ее под кровать, три минуты глаза искал, а потом натирал их платком, пыхтя как чугунка. Видела, как он их то на нос напялит, то снимет, - прошептала она еле слышно, отворачиваясь. - Смешной…

После синего льда ее пальцы совсем стали ватными и онемели. Она подула на них, прислоняясь спиной к боку Марион под одеялом. Она поежилась снова, стряхивая с себя усталость.

- Я рассказывала тебе, как нашла тебя? - прошептала она. - Нет? Совсем-совсем теперь не страшно. А тогда… Слушай…

Она придвинулась ближе.

***

- Мне бы хотелось, чтобы ты соблюдал приличия, Ди, - отряхивая робы от налипшей к полам ризы измороси, толкнул от себя дверь кабинета священник.

- Да, Поль. Но… - открыл рот колдун.

- И никаких «но», - отрезал он, переступая порог консистории. - Убедительно тебя прошу. Не как в прошлый раз…

Колдун нахмурился, следуя за ним в приемный покой:

- Ты не знаешь, что я собираюсь ему сказать…

- Уверен, что не рассыпаться в сантиментах.

- Дурная реакция, которая вызывает безотчетный смех, - приближаясь к разместившемуся в центре покоев столу, бросил он. - Но еще хуже та, в которой сон настигает явь, слепо шествуя за предметами наших фантазий…

- Мы все живем во сне…

- Поэтому я должен быть с ним любезен?

- Поэтому ты должен с ним быть тактичен…

- А что если я скажу ему, что он бочка с дерьмом, напичканная амбициозными фантазиями?

- Во языцех чрева его, - запахивая вышивной изар, торопливо забормотал священник, - в туне нутра его… зри корень зла. Тьма, ниспосланная тобой…

В открытые двери консистории заплыл епископ, - придерживая на раскачивающемся брюхе мантилью, - заполз на стул, втискиваясь за кювет стола:

- Мы с вами уже говорили…

- Да, ваше преосвященство…

- Ваше… - вздохнул священник, мня бесполезность замечаний, махнул рукой, отряхивая изар.

Епископ, надсадно морща лоб, повел бровями, косясь на него, встряхнул стопку бумаг на антураже стола.

- Вам кажется, - перекладывая бланки с кожаной вставки стола на барельеф тумбы, положил он перед собой пальцы, - вы, клерик, занимаетесь здесь чем-то нужным, крайне ответственным и очень важным… Но вы только клерик, исполняющий свои прямые обязанности и ничему кроме этого не обязаны посвящать свое время…

- Обязанности, в которых я забываю о чем-то более важном, чем манеры…

- You don’t realized, - snob bishop, gazed upon him, - that you-u-u foot at the needle of tip. The bells that ring, that ding… becomes a p-p-plain for everyone…

- Best time… when lost your creed, is follow up your duties.

- Красивые слова, клерик, - откладывая стальную вилку вимперга с утопленным в его центре стилизованным клинком декорированным вязью серебряных язычков, уронил епископ. - Но в этом мире они ничего не значат. Если бы не ваши псионические способности в месмеризме, вы бы по-прежнему подметали долами рубища пампы. И ни одна тварь не зареклась бы положить зубы на полку ради ваших манер…

- Очевидно, что под месмеризмом вы понимаете флюиды, которые посредством пассов и головокружительных… протубераций освобождают место в ваших представлениях о психофизике как неестественном пренебрежении тварями, кладущими зубы на полку ради снисходительного отношения к теории, в которой… подметающие долами рубища пампы клерики, как я, имеют слабость некорректно понимать суть идеи магнетизма как отвлеченную и недалекую концепцию теории энергетической поляризации, не имеющую отношения к закону сохранения энергии…

- Хватит сотрясать воздух, клерик, - кривя рот, отмахнулся сложенными в знак пальцами прелат, без труда отводя его заклинания, в расходе которых не было особого смысла, потому как за него их пускала в расход присяга на верность ордену. - У вас редкий дар замечать очевидные вещи. И так понятно, что эссенция имеет место в тривиальной закономерности биополяций, перехеривая иронию необходимости мало-мальски тронутых престидижитаций умственно закабаленных в астереогнозии имбецилов. По крайней мере, дефицитом в необходимости каких-либо знаний, схожих по своей структуре тем, что аллели каналов представляют вместилище флюид. В отличие от переадресации последних сквозь пространство. Нонсенс. Орден “Тайных стигм…

- Темных, ваше преподобие…

- …не позволит, - скрипя стилом пера в кулаке по кожаной вставке антуража, вперился в рискнувшего уточнить священника епископ, - вам, - косясь на него, бухнул извлеченной из складок мантии папкой прелат. Морщась и сверля взглядом их обоих, шумно и тяжело опустился в кресло. - Не позволит, - выдавил примас, цедя слова ему в лицо, - говорить о том, в чем вы дали клятву молчать.

- Наши отношения с Нефалом, - добавил он, перебирая лоснящимися от кропильной амбры пальцами кончики бумаг, - и так осложнены массой бюрократических препон. Обструкции в данном вопросе неприемлемы исходя из консенсуса, достигнутого между Нефалом и конгрегацией. Ваши способности врожденные. Поэтому сделайте над собой усилие не применять их без соответствующих санкций. Переступая протокол, регламентирующий ваши отношения в структуре, вы облегчаете мне дилемму в избрании взыскания. Вера, даже когда не права, клерик, права всегда…

- Структура или образование?

- Вера, - бухая кулаком по торшировке папки, выдавил прелат. - Как ни вам знать, что она беспрекословна! Так или иначе, в мои намерения не входило указывать вам на ваши прямые обязанности. Смерть кастельбаджака случайность, - подчеркивая стилом пера неоспоримость умозаключения, сверкнул золотым перстнем на пальце епископ. - Эту версию вы должны лоббировать в рапорте, представленном властям города. Дальнейшая пролонгация судмедэкспертизы неприемлема. Для вас это большая новость, потому что вы не интересуетесь политикой…

- Только неграмотный человек совсем не интересуется политикой, ваше преподобие.

Епископ сложил пальцы в гребешок, разглядывая лоснящиеся в свете масляных ламп трещинки мереи в кожаной вставке антуража.

- Это приемлемо, - наблюдая за прикручивающим балансир громкости на лакированном когеррере в фигурной коробочке священником, раздраженно поджал губы прелат.

Колдун, дождавшись рухнувшей тишины из прикрученного священником динамика под лакированной панелью когеррера, протянул руку и вернул былую хрипотцу на удивление мелодичной исполнительницы в какофонии охрипшего приемника.

Валлия Альба, снискавшая критику, всегда производила на него намного большее впечатление, чем звезды симстимов.

- Взыскание, это еще не всё…

- Как и удача, клерик! Она закончится раньше срока, будь вы неизбирательны в средствах. Ибо тот, кто всматривается в Тьму, рано или поздно увидит в ней свое отражение…

- На свете так много других вещей, которые стоят того, чтобы их рассматривать.

- Ваше наблюдение будет рассматриваться советом кардиналов в составе дознавателей из Нефала. Надеюсь, тому суждено случиться в ближайшем будущем, как и ваше скудоумие, в котором лично мне импонирует феерическая инфантильность.

- Она, то есть, то нет, в зависимости от дознавателей.

- Смею заверить, что любой ценой, они будут рассмотрены, отнюдь не для того, чтобы найти в них вольнодумие, а для того, чтобы минуть ваше своеволие из пренебрежения субординацией которой, явствует ваша отвага. Но она невежественна…

- Как и любая правда, за которой неоспоримость приоритетов, - подкручивая громкость динамиков из приемника на полке, уточнил колдун.

Священник отряхнул изар, протягивая руку к колпачку регулятора под динамиком, и убавил громкость.

- Пока, - бросил епископ, скребя пером антураж папки, - она невежественна, в ней нет уважения. Сомнения – сила взаимодействовать с образованиями и структурой. Вы, клерик, не боитесь этого потому, что вам дали силу этого не бояться. Но её так же легко отобрать. Потому что это всего лишь резолюция, отряженная вам компетентными органами. И когда будет день открытых дверей, - предваряя свои слова, сощурился прелат, - вас туда пригласят. You’ll have… to know it, - sneeringly smiling, leaned back bishop at chair. - Wrecked th-thing…

Священник суетливо отряхнул рукава балахона, копаясь в них, и скинул тесьму кожаного футлярчика, висевшего все это время у него на локте.

- Мы нашли это, - принимая у него из рук тубус, покривился прелат, - как раз в это памятное событие. Вам будет интересно пересмотреть свое отношение к делу, сняв подозрения с благородных домов в смерти Мерио Кастельбаджака…

- Вы сегодня видели небо?

- Что? - поднимая глаза от бланков, глянул на него епископ. - Да…

- И как оно, - глядя в промокшие за окном драпировки, положил руку на полку стойки с тихо напевающим когерером колдун, - там?

Епископ затрясся, шурша папками на столе, откинулся на кресло, запрокидывая голову, и бухнулся головой в стол, отъезжая на кресле, хрипя и кашляя, столкнул со стола подсвечник, опрокидывая чернильницу. Краснея и душась кашлем, схватил бутылочку кропильницы, колотя ладонью по кожаной вставке кабинета.

- Нет-нет, ваше преподобие, - выхватывая кропильницу из стиснутых на флаконе пальцев прелата, подхватил кувшин с водой пресвитер, - это капли из роз и листьев папассии. - Выдирая у него из рук кубок одновременно и похлопывая по спине, откупорил флакончик кропильницы, подхваченный с пола. - Див, - бросил священник, оборачиваясь.

Колдун недоумевающее пожал плечом, протягивая руку к полке с хрипящим сквозь лакированную филенку динамика приемнику и притронулся к колпачку регулятора, прибавляя громкости:

- Way befo-o my time, - звеня сквозь хрип епископа эфами, напевно и невозмутимо пищала скрипка. - Is it any wonder… ’ll this empty a’, I’m drowning in the laughter… Way befo o-o my time has… come.

***

- Большая ценность, - с придыханием, которого она раньше не замечала в своем голосе, проговорила Анарки. - Но, я не успела ее схватить… взять… ты меня слышишь? Она была такой… такой красной… и такой блестящей… как же он называется? - задумалась Анна, ворочаясь в постели.

Подталкивая одеяло под бок Марион, вздохнула.

- Гранат, - прошептала она, припоминая из проведенных в библиотеке Норано впроредь минут, до тех пор, пока ее не застал Сепсан. - Да, да… Что тут такого? Не веришь? Правда… Самый настоящий… гранат… он… она…

***

Оса завертелась, перекувыркнулась через голову. Голова мужчины откинулась назад, и он рухнул навзничь, мешая второму достать нож. Тот уже метнул один из них. Метнуть второй он уже не успел.

Анарки видела, как из футляра Кастэльбаджака вывалился камень, подпрыгивая на мостовой, заиграл в неровном свете под фонарем. Заблестел, переливаясь красно-алой каплей, - кроваво и тускло.

Оса дернула ее, выкручивая руку. Нож свистнул у самой ее щеки. Анарки повалилась на брусчатку, царапая булыжники холодной и сырой мостовой прилипающей к ее животу.

Нож в груди Кастэльбаджака маслянисто блеснул, серебрясь в застывшей на зубах слюне…

***

- Я говорю вам, - губернатор отвлекся на советника, - случившееся может привести город в смятение.

- Оно уже и так здесь, - коротко, но настойчиво сообщил колдун.

- Что это было, - помотав головой, поднялся из кресла напротив епископа советник.

Священник, серьезно нахмурившись, взглянул на прелата.

***

Оса плавно и мягко нажала курок.

Прогремело.

Никто не упал. Никто не шевельнулся.

Единственный фонарь, освещавший пятачок тупика в закоулке с еще незажженными фонарями у рынка, потух. Припустил дождь.

Анарки помнила только разлетающиеся с крыш домов страницы вспоротой ветром книги. А может ей показалось.

И тень, промелькнувшую потом над навесами лотков заслоняющими площадки мауэрлатов. Она показалась ей огромной птицей, распростершей крылья. А потом Оса тихо и осторожно взяла ее за руку. Кряхтанула. Отчетливо. Над самым ее ухом.

- Пойдем, отсюда… Кажется, в меня что-то попало.

Но она не видела в ней ничего, что могло бы заставить ее так дышать, как того, кто замахнулся в нее ножом. Подцепляя с него бандаж серебрящихся под луной дисков, Анарки еле успела отцепить пряжку с груди трупа, прежде чем Оса одернула ее за воротник.

Удержаться от того, чтобы оставить их, было выше ее сил.

***

- А потом, потом, Марион…

***

- Значит, это выпало из него… у него, - поправился советник.

- Да.

- Но я так понимаю, тех, из кого это высыпалось, было двое, - заметил колдун.

- Почему?

Епископ взглянул на него.

- Так мне подсказывает… интуиция.

***

- Ты убила его, - вышептала она еле слышно.

- Да.

- И того, кто нападал… тоже, - сомневаясь, добавила она в тишине.

- Это… моя работа, - Оса замялась, потирая локоть. Анарки увидела в ее спине загнанную под ткань хлопкового пуловера звездочку. Прямо у позвоночника.

- В тебя попали.

Оса остановилась, поворачиваясь спиной к падающему свету за тенью из-за четырехэтажной коробки дома.

- Не вижу, - пытаясь достать рукой, проворчала она.

Анарки поморщилась, сдавливая пальцами крыло выщерившейся пилкой клыков звездочки и дернула, вырывая кусочки пуловера с расплывающейся по стальной пластинке кровью.

- Вот это, - передавая ей сопливо лоснящийся в темноте рашпиль, вытерла она пальцы о куртку.

Оса приблизила звездочку к носу, сосредоточенно обнюхивая ее, и пригнула голову, высовывая язык. Лизнула, пережевывая во рту слюну и удовлетворенно кивнула. Подняла на свет, рассматривая изгвазданные сукровицей края.

Что ей было видно из-под той маски, которую она носила, Анарки с трудом могла представить, но Оса видела.

И очень хорошо.

- Стой.

Анарки, протестуя, замахала руками, сопротивляясь выросшему перед ней невесть откуда столбу.

Маска на лице Осы покоробилась, морщась на кромке переносицы, выставляя аккуратный прямой носик, прикрывая верхнюю часть лица, обнажала весь подбородок, - как тогда, у нее дома, - глядела в свете падающей за ее спиной тени от дома странно дырками продырявленных чем-то острым в перечницах желтоглазых пластин из-под обвислых лоскутков на макушке, стоявших торчком до потасовки.

- Усики что ли?

- Усики, усики, - волоча ее за собой, сверкнула зубами Оса.

- Так ты мне не ответила…

- На что?

- Ты сказала, что…

- Что?

- Я сказала, ты убила его…

- Кого?

- Кастэльбаджака.

- Вообще-то, если ты не заметила, его убила не я. А тот, кто в меня целился.

- Но там что-то произошло.

- Да, - Оса поежилась.

Анарки в первый и последний раз видела, как Оса испытывает страх. Или недовольство. Она толком не поняла.

- Но, что это было?

- Не знаю.

Оса втянула ее в ворота сопротивляющуюся.

- Нет, это было похоже на… на…

- Прикуси язык!

Гуго вальяжно переложил дубину с одного колена на другое. Оса быстро взглянула на него и нажала пальцем ему куда-то в шею, затем ее пальцы пробежались с ловкостью музыканта, и охранник взглянул им вслед своими заспанными, немного пьяными глазами. Поднялся и закрыл ворота.

- Как твое плечо, - спросила Анарки, когда они зашли в их с Марион коморку.

Оса повалилась на груду барахла и расслабилась.

- Скоро у меня дела, - еле ворочая языком, проговорила Оса, достала что-то из своей одежды. Какой-то маленький кусочек кристалла (он переливался и блестел во тьме) зашитый прямо на ее бедре. Она положила его в свои красные напомаженные губы, раскусила, проглотила. Затем повертела головой, потрогала пальцами шею, пульс, проверила нос и затылок, согнула ногу. Кровь, сочившаяся из раны на спине, остановилась.

Анарки вытаращила глаза. Внимательно наблюдая за ее действиями. Оса вытащила откуда-то скомканный листок бумаги из тех, что разлетелись тогда сверху, с крыш. Анарки взяла его в руки. Строки расплывались, соединялись в причудливую вязь. Листок дрожал. Но не оттого, что у нее тряслись руки. Оса выдернула его, глянула одним отрывистым движением и отложила в сторону, туда же, где он лежал до этого.

- Это было похоже… похоже, - запинаясь проговорила Анарки. - На магию.

- Это и была, - вздохнула через зубы Оса. - Магия. Только она была… странной…. Странной до невозможности. И я, кажется, еще убила кого-то, кого убить не должна была.

Она осеклась.

- Ка-аже-ется, - медленно проговорила Оса. - Между прочим, покажи-ка мне свои руки, сестра.

Анарки спрятала за спину руки, отшагнула назад.

- Где ты была в тот момент, когда я совершила прыжок. Знаешь, - опасная замедленность речи, столь не характерная для Осы, внушала Анарки ужас. Он нарастал от того, что она тогда нащупала звездочку, и этот бандаж, который она сняла с трупа чувствовался на ней липкой кожей, когда убили того человека стилетом в глаз, - как это называется?

Анарки помотала головой.

- Сальто! Хреновое, блин! Сальто.

Анна не припоминала еще, чтобы Оса так паршиво ругалась. Она ругалась. И много… когда выдернула у нее из-за спины руку.

- Я хотела…

- Я тоже… хотела тебе сказать, - сказала Оса, приподнимаясь с нестиранного белья Норано. - Но все что могла, я уже сказала. И у меня еще этот клуб веселых алкоголиков… Поспала.

- Там была магия. Магия! Там возле рынка. Она нарастала, а потом… ветер. Ветер, и…

Оса смахнула со своего костюма пару капель. Они дрожали на полу коморки Марион. Дрожали в свете газовой грелки. А потом то, что было Осой или то, чем была Оса, сказало:

- Их было семеро… Плюс… еще один…

Steps

XI

- Ты не можешь усидеть на месте, - весело спросил бард, когда они минули уже мост гранильщиков и пересекли пару улиц восточного квартала.

- Нет.

- В последний раз мне говорил Арундель, что ты остановился во «Взгляде Морганы».

- Куда мы направляемся, Гольди?

- В театр. Я приобрел билеты. Между прочим, у нее замечательный псевдоним. До ул’Лара. Это тебе не Икоку Гобуро, каким она пользовалась в Номмаре. Превосходная оперная дива. Она просто умница. Ты знаешь, я сам не любитель такого рода творчества. Но ее стоит послушать.

Колдун молча шагал, бард вырвался вперед, прихватил яблоко у торговца.

- Зимний сорт, - взревел торговец над самым ухом колдуна. - Берите! Самые зеленые, сочные, сладкие и невероятно крупные. Из самой Андоги.

- Откуда, - скривившись, переспросил колдун.

- Ты ничего не понимаешь в красоте, Див. Даже яблок не замечаешь. Одни названия переспрашиваешь. Только представь, какие концерты может устроить темный эльф.

- Даже не знаю. И представлять не представляю.

Бард улыбнулся.

- Не благодарный ты слушатель.

- И представлять не хочу, - добавил колдун.

- Из Андоги, - сунув яблоко под нос колдуну, пробурчал торговец.

Ночь спускалась на рынок, укрывала дома, часовни, купола соборов Сан-Доминико и Сан-Франческо, театр в восточном квартале.

Дама обмахнулась рядом с ним веером. Кто-то кашлянул. Очень отчетливо в наступившей тишине.

Музыка, которую он слышал, играли скрипки. Потом в них вплеталась мелодия. Мелодия перебивалась тонкими ладами гитарных переливов. И еле слышно пел голос. И вновь что-то очень далекое, из глубин прошлого всплывало в его памяти. Див помял перчатку из лайки.

Битва. Она представлялась ему отчетливо.

Бард помахал перед носом колдуна программкой.

- Иди ты к черту, Гольди.

- Эта история…. Правда, она поет замечательно. О войне. Между Севером и Югом.

- Правда.

Бард тоже заслушался. Засмотрелся. Вывернул из кармана зимний сорт андоговского яблока.

В тишину и музыку вплетался треск и чавканье благодарной публики.

- На каком языке она пела, - проговорил колдун, минуя с бардом очередной проулок.

- На Наритай’я. Это очень древний диалект темных эльфов, - со знанием дела проговорил бард. - А как она пела…

Колдун припомнил гущу толпы. Толкающихся и проходящих в створки дверей людей. Припомнил Джули Бэл, прихватившую его за руку.

- Мне бы хотелось поговорить с вами, дорогой.

Толпа смела ее, и он как-то упустил это происшествие из виду. Память его была занята Икоку Гобуро и До ул’Ларой в одном лице. Лицо ее было скрыто тьмой на сцене большого театра Брэйврока. Фигурка казалась ему похожей на фигурку Бэл. Но она была скрыта просторным нарядом. Из всего, он запомнил лишь глаза. Широкие и раскосые. И зубы. Зубы были достаточно острыми и совершенно дисгармонировали с макияжем, когда на ее лицо упал свет. Он также увидел ее небольшие ушки. Ушки Икоку Гобуро были достаточно аккуратными.

«Они, что, у нее не острые, спросил тогда бард».

«Нет, ответил колдун».

- А я думал, ты хреново видишь, - разочарованно улыбнулся Иргольд.

- Мне бы хотелось кое-что уточнить.

- Что, - прикрывшись муаром, выговорила куртизанка.

Они стояли на том же самом месте, где повстречались впервые.

***

- А потом, потом, Марион, - проговорила отрывисто Ана, - я нашла тебя. После того как Оса спасла меня. О-о-ой, сколько раз она спасала меня…. Даже не счесть.

***

- То, - Див прихватил аккуратно под локоть куртизанку, - что вы делали в Большом театре Брэйврока.

Джули Бэл отодвинулась. Вуаль упала с ее шляпки, высвободив бледное лицо. В свете луны оно казалось достаточно белым, чтобы колдуна пробрала дрожь.

- Что с вами?

- Немного плохо чувствую себя, дорогой. К тому же, мне бы не хотелось, чтобы вы уточняли эту деталь.

- Какую, - настойчиво переспросил колдун.

- Ту самую. Что я делала в Большом театре Брэйврока.

- Наверно, - оглянувшись мельком по сторонам, обронил колдун, - вы там… наслаждались такой чудесной музыкой. Она ведь и вправду чудесная?

- Какая?

- До ул’Лара.

- А, - растеряно проговорила Джули Бэл. - Да-да.

- И вы мне, наверное, - прижав локоть куртизанки к себе ближе и сжав его, проговорил колдун, - в связи с этим хотели бы рассказать, мне, что вы делали у мадам Леви, тогда…

- Когда, - испуганно проговорила оперная дива.

Колдун вздохнул:

- Вы и вправду поете?

- Я… я… учусь. Но… я не знаю, о чем вы говорите. И тогда, когда мы встречались с утра, вы вели себя по-другому…. И я подумала… подумала…

- Что я напрашиваюсь на свидание, - закончил колдун. Вздохнул. - Вы не в моем вкусе.

Когда он уходил по аллейке, ведущей из парка со склепом, мимо оградки, куртизанка остановила его, нагнав около небольшой часовенки.

Меч в камне мерцал, по-прежнему вделанный в надгробную плиту. Очень резко.

- Я хочу сказать вам…. Я была у госпожи Леви, тогда после его смерти. И там поймали одну девушку. Не знаю, что она там делала. Кажется, собиралась что-то украсть. Да-да, кажется, какой-то камень, - припоминая, нахмурила рыжие брови Джули Бэл. - Гранат. Не знаю. Если это вам чем-то поможет…

***

Лежа на кровати с Марион, Ана помнила, как она нашла ее. Этот гранат не давал ей покоя. Она пошла вновь туда, откуда ее увела Оса. Там уже были представители закона. Она видела людей в мундирах, видела одежду стражников.

Видела еще какого-то рослого человека в косынке, плаще и шляпе. Под шляпой у него была косынка. Под плащом была надета кольчуга. Кажется, он руководил деятельностью. Так ей показалось. Она притаилась за домом. Видно было хорошо. Из-за магических шаров. Она даже видела мага Покрова. Он стоял над трупом Кастэльбаджака, освещая его своим магическим шаром.

- Уберите сенсориум, Гарваст…

- У нас посторонние на территории, сер…

Видок схватил под руку ее. Анарки мыкнула. Стражник встряхнул ее.

- Что здесь делает эта рвань?

- Кто ее знает…

- Кажется она немая. - Маг Покрова.

- За все это время не произнесла ни слова. А я ей прилично врезал. И пообещал кое-чего. Сер, что делать?

Маг Покрова наклонился над ней, протянул руку к ее лицу. Анарки заерзала, завертелась.

- Да, - сказал он, - она действительно немая.

- Отведите ее солдат…

- И я лично прослежу за тем, - проговорил маг, - чтобы с нею ничего не случилось.

- Я доверяю метру Гарвасту, - договорил видок.

- Слушай. - Провожатый ей достался довольно сносный. - Этот Гарваст не промах. Что он там делал? С этим дырявым шаром.

- Он, - Провожатый ей достался также и образованным. Молодой стражник проверил свой меч и взвел арбалет, когда они миновали проулок без фонарей. - Считывал душу умершего. Они так делают. Не всегда. Только в особых случаях. Мэтр Гарваст специально для этого и существует.

- А еще он для чего существует, - обиженно буркнула Анарки.

- Я заметил, как он извлек у тебя изо рта рубин.

- Это не рубин, балда. А гранат.

Стражник ничего не ответил.

- Зачем только понадобился ему мой гранат…

- Они говорили, это как-то связано с вредоносной магией. Мэтр Гарваст и господин видок его искали также.

- Также как что?

- Как считывали душу убитого Кастэльбаджака, - легко ответил стражник, - метр Гарваст.

- А послушай. Я сама доберусь. Я занимаюсь библиографией и антологией книг различных авторов. - Анарки состроила, как ей казалось, умное лицо для того, чтобы охранник от нее отвязался. Но на стражника это произвело совершенно противоположное действие.

- Нет, нет. Я проведу.

- Да не надо, блин. Ладно. Я хотела сказать – очень приятно… встретить в кварталах столь… благородного человека. Особенно из стражи.

- Это не редкость. В нашем городе, - добавил благородный страж и переложил со спускового крючка на ложе палец.

- Конечно. Я хотела сказать… не это. Можешь еще что-нибудь рассказать? Из расследования?

- Мне мало известно. Но мэтр Гарваст говорит, что это… то, что убило других пятерых, которые напали на клерика, была какая-то опасная магия. Но, кажется…. Да, да…. Убила опасная магия всего двух: Кастэльбаджака и одного из бандитов. Хотя в Кастэльбаджаке и так торчал нож, мэтр Гарваст уверен, что его убила магия.

- В самом деле?

- Да и я, по правде сказать, тоже.

- Думаю, мэтр Гарваст ошибается, - очень осторожно проговорила Анна. - Тебе, как нормальному парню, я скажу, что его убила не магия.

- А что?

- А этот камень? Ты знаешь о нем. Об этом гранате? Что-нибудь? Я прочла это из книжек. Этот камень обладает магической силой. Сила его такова, что каждый, кто носит его достаточно долго, становится его «носителем». То есть, пребывает под чарами этого камня. А когда его снимает, то расстается с жизнью. Такая магия… у этих камней. Гранатов. Но тот камень действительно особенный. Потому как – связан с этой опасной магией, о которой упоминал мэтр Гарваст.

- Значит это Амбрей Енош, - проговорил юноша. - Так он сказал. Видок. Когда они нашли листы рукописи. Там не хватало пару листов. Да, кажется, так они говорили.

- Я тоже нашла одну, - шепотом проговорила Анарки. - Могу тебе ее дать. Если я правильно понимаю, она покроет то, что я собираюсь от тебя узнать.

- Что, - взволновано проговорил стражник.

- Я действительно нашла ее, - Анарки взяла с груды нестиранного белья листочек бумаги. Письмена на нем продолжали меняться, сливаться друг с другом, переходить со строки на строку, искажая само пространство.

- Не смотри на него, - предупредила Анарки, также как ее предупреждала Оса.

И стражник не посмотрел, сложил его и убрал за пазуху.

- Что вы хотели узнать?

- Хотела узнать, где метр Гарваст проводит свободное от работы время.

Стражник смутился:

- В особенности, ему нравится отдыхать в Красной нежности.

Красная нежность манила Анарки.

Гранат мэтр Гарваст продал мадам Леви.

И Анарки, поправив на себе бандаж со звездами, вслушалась в разговор.

- Эта девушка. Я нашла ее на улице. - Говорила высокая чернявая женщина с глазами кошки на груди.

- Меня это не беспокоит. Меня беспокоит то, что ты сказала этому клерику.

- Я ничего ему не говорила. По крайней мере, когда вы встречались. Да и после того никому – ничего.

- Что ж, это хорошо. Потому что я… - рыжеволосая осеклась.

В комнату втащили охранники Анарки.

- Вот мадам. Она пыталась украсть. Ваш камень.

- …Как ее звали? Ты сказала, Марион?

Анарки поправила бандаж на груди, пырнула охранника ножом из напульсника, ринулась к чернявой. Ее оглушил удар дубинкой.

Потом она помнила, как лазила в дом мэтра Норано, и как ее проводил клерик.

***

- А нашла я тебя, - проговорила Анарки тихим голосом возле самого уха Марион. - На мостовой. Ты была вся в крови. Вся… целиком. Я думала, что… подумала, что ты… - Она обняла сестру. - А потом нас подобрал клерик. Ты помнишь? Ты не могла встать. Мне тоже досталось от этого сукина сына. Только… не помню от какого, правда. А ты… ты помнишь, Марион? Помнишь?.. Как ты не могла встать? Клерик привел меня в него уже здесь. В… во «Взгляде…». И потом. Ну, ты сама знаешь. Я тебе все рассказала. Хочешь пить. Марион. Нет? Ну, ничего.

Анарки промокнула ей губы тряпицей, смоченной в воде. Кружка тепла, оставленная ей на столе, дымилась, и заставляла почувствовать аромат, принесенного кельнером чая.

- Вот поешь.

Марион приоткрыла рот.

- Анна, - прошептала она, - я так долго спала… Анна…

Last Presence

XII

- Я долго спала?

- Нет. Не очень.

Он помнил тогда, как она лежала. Как встала и ушла, оставив его одного.

Сидя в келье и слушая шаги в монастыре, он мерно проводил оселком по лезвию меча. Меч показывал ему комнату. А дым, отражавшийся в нем, – прошлое.

Она пришла на день следующий. Тогда перед тем, как выйти с ним на аллею. Прошла в лоджию, приоткрыла стекла и впустила солнце.

Они говорили о Дайадане и о том, откуда ей досталось наследство в семь миллионов орринов серебром. Тогда…

- Она была скромной старухой. Но своенравной… Довольно-таки. Мне повезло все это время ухаживать за ней, пока она была жива, и потом… я осталась. Не знаю, почему она отписала всё состояние мне. Возможно потому, что у нее никого не было, а я так удачно выбрала себе роль экономки и няньки по дому. А может быть, она просто чувствовала заботу… Не знаю. Богатым так редко кто-либо сочувствует. Так было и с ней… Странно, люди так отчаянно жалеют тех, кто нуждается в деньгах, и совершенно безразличны к тем, у кого они есть. Она это видела… А может быть… это видела я. На тот момент у меня все еще оставались на счету сбережения. Когда я устроилась к ней, и потом… уже сама… каждый раз я снимала совсем немного… Только, чтобы хватало на жизнь. Она так распорядилась… Наверно, это нехорошо… - Мизель покивала в своих воспоминаниях, настойчиво избегая упоминать тему денег в разговорах связанную с Дайаданом. - В самом деле… Так я и делала. Даже не знаю, - улыбнулась она, вдруг, невольно, - что такая скупердяйка могла отыскать во мне такого, чего не могла найти я…

XIII

Он ушел от удара, нанесенного с быстротой и точностью присущей лишь стражу храма. Второй из нападавших зашел ему за спину. Приметы его старости были приметами долго служения Ордену.

Отец-настоятель наблюдал за схваткой.

Страж Храма присел. Бирк потеснил его мечом к другому за его спиной. Колдун перехватил его меч; раскрутил и выкинул. Подпрыгнул вовремя – страж Храма полосонул лишь его френч. Достал до рубахи, разрывая ткань. Послышался треск. Ди, изогнувшись назад, застыл над землей, вскинув и растопырив руки, - перед его грудью трассировал меч. Страж Храма медленно и легонько положил ему его на горло. Див отвел за спину руку, оперся на землю его кончиком и так простоял минуту. Потом упал. Бирк и страж Храма рассмеялись.

Колдун встал с земли. Отряхнулся. Бард наблюдал сцену со стороны.

- Вставай, Гольди.

- Сейчас, сейчас, - прокряхтел бард, держась за живот. - Ей богу, Ди, ты выглядел так, будто собираешься научиться летать по воздуху и…. Ой, не могу… останавливать время… ой… сейчас лопну!..

- Ладно тебе, - пробубнил дампир. - Я хотел поговорить с тобою.

Они выходили из внутреннего дворика под темные своды аркады. Под шум маслин и гинкго. Бард прихватил бутыль, валявшуюся недалеко от того места, где он испытывал судороги, придерживая одной рукой живот, а второй бордюрчик клумбы.

- О том, что читает твоя сестра…

- А что она читает?

Гул шагов отдавался далеко впереди и сзади от них под низким сводом монастыря. Тонул в боковой аркаде, оглушая тишиной полной сгущающихся сумерек.

Они снова вышли к внутреннему двору, сделав круг, и остановились у одного из проходов. Бледное пламя факелов, освещавшее противоположную галерею серой августовской ночью, струилось подобно линялым лунам.

- Как-то она мне сказала, что каждый человек одинок… Она тогда была очень красноречива, цитируя мне…

- Ты хочешь сказать, - бард нервно сжал зубы, взмахивая бутылью вина, - я не уделяю ей достаточного внимания?

- Нет, - вздохнул, он, - этого я не говорю…

Гул шагов отдавался далеко впереди и сзади от них под низким сводом, тонул в боковой аркаде. Они остановились в трех шагах от раскинувшего веером кожистые листья гинкго и подставляя вечерней прохладе лица.

- Но я скажу, что если она читает такие книги, то она читает их не спроста.

- О-о-ох, зараза, - хватил бард воздух, хлопая ладонью по перголе. - Из чего они ее гонят?! Из скорпионов что ли? А какого хрена здесь гинкго?.. Этим ископаемым больше трех сот миллионов лет.

- Монахи кладут его листья в книги, которые хотят предохранить. Гинкго отпугивает вредных насекомых. Таких как точильщика и… короеды…

- Откуда ты это знаешь?!

- Здесь есть монахиня, которая просвещает меня время от времени…

- Да ты никак пользуешься успехом! Что еще скажешь?

- Ты выдул всю метаксу.

- Ну и что? Еще сварят.

- И растратил все красноречие на меня. В тебе больше не осталось риторики на сестру.

- Поучи меня еще…

- Поучу. С удовольствием.

***

Бутыль вина стояла у него на столе. «Comprene» сверкало в бокале – хрусталь, оставшийся от прежнего владельца номером.

Мизель проснулась по обыкновению раньше него.

Он нащупал конверт.

- Я обещала вам семь процентов от той суммы, которую обычно получаю с выдаваемых мне банком.

- Я рантье, - улыбнулась она.

Конверт она положила на столешницу с латунной оковкой. Колдун даже не прикоснулся к нему. Не прошелся взглядом.

Дайадан Локке стоял на мосту один. Он был одет неброско.

Колдун сжал руку. Левая ему в этот день помогала так же, как и правая.

Она пробежала к нему. Дайадан Локке немного отстранился, отклонился назад, встречая ее объятия.

Она не знала, ударить ли его по лицу или обнять. Какие карты тасовала в тот день судьба? Любовь, верность. Счастье, печаль. Глупость, доверие и добродетель…

- Вы завидуете мне?

- Нет, - проговорил сквозь зубы колдун. - Но дождь вроде бы не собирается…

Дайадан натянул капюшон.

- Возможно… он пойдет позже. Я слышал сводки магов Покрова.

- Возможно…

И этой ночью действительно шел дождь. А на утро светило солнце.

Мизель Гранжа находилась во «Взгляде Морганы» той ночью, но поднялась в его номер только под утро.

Они вышли из его номера, уставшие, но полные какой-то другой силы, - сродни той, которая на краткие мгновения овладевает телом при нервном истощении, прошлись по мосту и Мизель Гранжа наконец подала ему руку.

Он помнил парк, ведя ее под локоть и неторопливый фонтан, отголоски их долгой беседы в номере Взгляда Морганы, которые замещали короткие фразы, проплывавшие мимо его рассеянного внимания в парке.

Кто-то их сильно толкнул. И он видел лишь спину, - размытую, неопределенно-буро-коричневого цвета в приталенной куртке, нечеткую и растворившуюся в толпе, ширящейся вокруг.

Он помнил этот звук, - тихий, еле уловимый в шуршании платья. Складки и белую блузу, выбивающуюся из-под коротенького кардигана. Темнеющее от крови на нем пятно и помнил конверт: семь процентов с той суммы, которую она получает с банка, из сберегательного счета, - тридцать три тысячи шестьсот пятьдесят четыре серебряных…

***

- Никогда не умел прощаться.

- Я тоже.

- В общем, - он харкнул в могилу. Желтые зубы, украшенные табачным налетом, озарила улыбка, - как говорит Шакьямунья, у каждого из нас в голове по одной большой дырке, и эту дырку волнуют дхармы. Нирвана же, если я правильно понял ту гадалку, что закодировала меня от пьянки, это путь к просветлению. Для кого-то это любовь, для кого-то зайцы…

- Если ты не прекратишь наступать на мои мозоли, клянусь, я прикончу тебя на месте.

- Нет проблем, парень. Просто я хотел сказать, что обрел просветление. В моем понимании… Я занимаюсь любимым делом. Благодаря тебе. Вот и все. Я подумал… тебе полезно будет об этом знать…

XIV

Он шел из парка по аллейке со склепом, мимо крестов, надгробий, небольшой часовенки, оставив куртизанку стоящей подле оградки. Мимо проплывающих округлых форм из щербатого камня, разглаженных задов статуй, воздевших руки и распростерших крылья. Какая-то невыразимая мука была в их летящей позе, какое-то убивающее всякое проявление эмоций кантабиле. Кто-то неправильно их расставил или они стояли так, что он все время ловил неправильный ракурс.

- Хороши, - прошепелявил одноглазый хромой старик, разглядывая свой один единственный башмак, - расползшийся на швах, с дырами от задника до носка, - не так ли?

Елозя подошвой на мостовой, вздохнул ему в след, и переставил костыль.

- Хорошие, - запоздало ответил он.

ИЗ ЖИЗНИ ПРИЗРАКОВ

I

Лунный свет Брэйврока ловил отблески, заполняя собой всё вокруг. Мерцал во флигелях зданий, горел в сколах бутылок, сетью разбитых то тут, то там, вырезал на темно-синем небе из серых тянущихся над крышами облаков причудливые фигуры; вспыхивал матово-тусклым светом в окоченевших, подтянувших под себя одну лапу, плоских фигурках патиновых петухов. Прятался и снова играл в плывущих по небу тряпичных, покрытых дырами лоскутках. А над землей, совсем низко, растворялся в туманных огнях горбатых фонарей.

- Да, не могу без чашки-другой.

Видок поставил кофе на столешницу кабинета:

- Иначе засыпаю на ходу весь день. Это как-то связано с физиологией. Нарушением сна, - поинтересовался начальник розыскной службы. - Но не от нарушений режима, а отчего-то другого. Один лекарь мне говорил что-то, но я не запомнил. Он прописал мне таблетки. Но они помогают лишь постольку поскольку. Он говорил, эта болезнь пока что не известна науке. - В помещении было тепло, и стояла полная тишина. В отличие оттого, что творилось за окнами Муниципалитета. - Но я сомневаюсь в его способностях. Надо заглянуть к более просвещенному.

На улице вновь разыгрался ветер. И холод сковывал пальцы, когда они входили в здание.

Колдун снял перчатки, садясь на кресло. Видок убрал со стола кипу бумаг, беря джезву.

- Кофе?

- Не откажусь.

- Собираетесь тоже бодрствовать этой ночью?

- Я люблю бодрствовать ночами. В них всегда можно найти нечто большее, чем в суетливом дне.

- К примеру?

- Тишину.

- Значит, вам нравится одиночество.

- Не больше чем вам, видок.

- Осторожно, горячий.

За окном канцелярии блестели фонари. Видок наполнил чашку себе, пригубливая из нее.

- Снова дождь.

- Да, - посматривая в окно, кивнул дампир. Видок пил без, и сделал ему как себе.

В окнах домов все еще кое-где горел свет. Льнула под ветром листва. Натужный тяжелый скрежет, причины которому он не находил, стих. Но был слышен скрип снастей. Однако и тот совсем сошел на нет за плотно прикрытыми дверьми канцелярии. В камине свистел чайник.

- Ночь какая-то необыкновенная, - бросил видок, снимая его с углей. Переставил на стол, возвращаясь к камину. - Погода меняется слишком часто, - туша угли кочергой, вздохнул он. - А может оно и к лучшему.

Молчание, заполнившее кабинет, казалась можно потрогать руками. И только редкий скрип флюгеров, раздававшийся за окнами Муниципалитета, передавал ей привет оттуда. Листва за окнами шевелилась все реже.

- Ветер почти улегся.

- Да.

- А знаете, - откладывая кочергу, откинулся на кресле начальник розыскной службы. - У этого города есть история. - Видок отпил из чашки. - Доводилось видеть герб?

- Нет.

- На нем изображен ворон. Ничего особенного, но в каждой истории, будь то легенда или канцелярская ведомость, есть знаки, которые несут в себе содержание, а не являются лишь признаком или приметой необоснованных заключений. Этот город часто переходил из рук в руки. На протяжении многих веков менялись знамена, флаги, один режим сменял собой другой. Власть переходила как эстафетная палочка от одного владельца к другому, в конце концов, оказавшись в руках Оррина под покровительством Святой империи. Ну это вы как раз знаете. История его была крайне богатой и насыщенной фактами не самого лестного содержания. Что само собой, не могло отразиться не только на общем настроении тех, кто имеет счастье в нем находиться, но и на самой знаковости его архетипа. Поэтому неудивительно, что он стал ассоциироваться у людей с горем и… тоской, что ли? Чем-то большим, чем простая печаль и неисполнимость тщетной надежды вырваться из порочного круга, найти избавление от судьбы, где смирение и покорность залог лучшей доли. Кое-кто уверен, что по этой причине… Ворон на гербе. Как символ – этих бесполезных и напрасных попыток, обреченных на верную неудачу. Всегда и сколько бы ни старались души отважные сердцем и твердые духом. Здесь, им уготована неудача. Так говорят историки, - отпив из чашки, поставил ее на стол видок. - Но молва верит, - сплетая пальцы на животе, отозвался он, - что в нем где-то тут обитает дух. Без имени, без рода, неведомо откуда примерещившийся, явленный, но ведомо для того, чтобы отомстить тем из нас, кто причинил вред без умысла или же, с умыслом несчастным душам. Живущим в бесконечной печали, терзаемым глубокой тоской и надеждой по тому, чтобы исправить то, что было сделано не так…

- Но преступности от этого не поубавилось?

- Конечно это не больше, чем сказка. Но если бы допустить, что это было бы действительно так, вся эта дрянь боялась бы не столько нас, сколько самого бога.

- Поэтому вы не верите в бога?

- А вы?

- Насколько возможно стараюсь избегать этой роскоши, - не сводя глаз с фонарей за окнами кабинета, поливающими деревья и кустарники за дымкой зеленого света, вставил колдун. - Вы мне симпатизируете, видок. Только почему-то не признаетесь.

- Я бы симпатизировал вам больше, если бы вы ловили преступников, - рявкнул начальник розыскной службы, приподнимаясь из-за стола. - Вы не собираетесь расследовать смерть Мизель Гранжа, хотя у вас есть все улики для этого, и вам известно куда больше чем мне. Вы не вмешиваетесь в дела нечистых на руку господ, у которых куда больше власти в этом городе, чем у нобилитета! Вы отгораживаетесь от политики, словно от канавы с дерьмом, в которой отказываетесь искупаться, пологая, что тем самым возвыситесь над теми, кто в ней находится. Это не так! Вы, - ткнув пальцем в его сторону, понизил голос видок. - Тоже там! И вам придется в нем полоскаться, потому что это является частью нашей работы.

- Вы считаете, что у вас достанет сил довести до ума дело, в котором замешаны власть предержащие?

- Нет сомнений!

- И вам не нужна моя помощь?

Видок помедлил, оседая в кресло. Поднял чашечку со стола, глядя в его сторону, и опрокинул содержимое в плевательницу.

- Извольте быть конкретным в своих словах.

- Я не собираюсь спорить с вами на эту тему, видок. Тем более что у патрициев здесь все намного чище чем в любом другом колодце с дерьмом, в котором купаются все, не исключая представителей закона. Намериваясь приструнить Норано, вы наверно хотели сказать, что следует приструнить Лавкрафтов. Но это не представляется возможным, принимая во внимание уже ставший лоном истины тезис, глаголющий о порядке вещей, который “таков”. И не я, ни вы его не измените, искупавшись в дерьме, как вы изволите выражаться, ради блага невинно обиженных и убиенных душ, - терзаемых бесконечной грустью и живущих надеждой на то, чтобы исправить то, что было сделано не так. Все чего можно добиться обвинениями в неумышленном убийстве и умышленном причинении вреда Лавкрафтами дому Норано, опосредованно через господина Локке, - всего лишь очередная история для газетных заголовков, немыслимо вульгарная и растиражированная наличием в ней фактов, не опирающихся на процессуальный кодекс и следственную работу. И причину эту, вы, видок, вы знаете!.. Зря. Действительно зря, видок. Я не хотел вступать с вами в конфронтацию. Тем более что я вам тоже симпатизирую. Персонально и как представителю закона.

- Поэтому вы, черт возьми, не открывали мне дверь, когда я собирался вам сообщить о смерти Гранжа. О которой вы уже знали. И, между прочим, не исключаю также, что вам могло быть известно об убийстве Бахрейна.

- Не было.

- Но это неправильно, - хряснул с досадой о стол кулаком Арно. - Нельзя мыслить поэтично, пускаясь в грусть, только потому, что сегодня располагает ночь. Нет! Никто не заплатит Арно де Басеньяку за молчание! А если это случится – горе на голову тому. Я сам лично притащу его за глотку…

- Куда, - нервно усмехнулся колдун. - Куда вы его притащите, Арно?

Видок оправил вылезшую из-под жилета рубаху.

- К губернатору, - продолжил тихо Д. - Или к тем же, кто вам сделает подношение в виде взятки? Куда вы их притащите, видок?

- Пейте кофе. Я сделаю вам с сахаром.

- Благодарю…

- Странная сегодня ночь. Без малого тихая...

- Нескончаемая…

- Тревожная.

- Обещающая…

- Странная.

***

Анна открыла воду и сняла с себя коротенький кардиган, порванный в двух местах, сложила стопкой леггенсы и рубашку на раковину. Ступила через низкий бортик открытого душа. Ей показалось, будто кто-то пробежал вдоль коридора, но это был всего лишь скрип половиц соседнего номера под потолком. Она не смотрела в окна, не видела, как начинается дождь. Только слышала, - тяжелый шуршащий звук, словно барабанная дробь по жестяным карнизам Взгляда Морганы; бойко журчащую воду, стекающую по водостокам на скользкие кирпичи мостовой, резкий запах озона, проникающий даже сквозь прикрытые двери лоджии.

“…Может быть, я прикрою дверь и открою окно.

- Конечно, Марион. Нет, ты совсем выбилась из сил. Доктор сказал, что тебе нужно больше лежать. Отдыхая. Не спорь со мной. Я сама…”

Анна покрутила вентиль крана, подставляя голову и плечи под струи теплой мягкой воды, оперлась лбом о кафель плитки, перебирая пальцами рифленую нить шланга. Перевернувшись к стене спиною, опустилась на все еще холодный пол, огороженный покатым бордюрчиком из медно-рыжего камня, и положила мочалку на грудь. Не отдавая себе отчет в том, что больше занята созерцанием льющейся из круглого как перечница рассекателя порядком остывшей воды, промокнула мочалкой щеку и, откинув голову, поглядела на темно-коричневый потолок.

Долго, - прикрыв глаза, - сидела, наблюдая сквозь ресницы за длинными струйками воды, обрывающимися у пальцев её ног неуклюжими кубышками глухих капель. Она не сделала попытки повернуть вентиль крана, позволив теплой воде напитать ее волосы, убранные в пучок на затылке, не отвела прилипшую прядь со лба; силясь подняться, отогнала мысль, запрокинув голову и тяжело протянув руку, провела пальцами по вентилю. Он поддался, убавив на мгновение пучок струй, обдал её прохладной водой, заставившей повиснуть капельки пара на гусаке крана над раковиной, раствори жидкий пар в воздухе, открывая запотевшую поверхность зеркала, в котором была видна полка с полотенцами.

Она взяла одно из них оказавшееся больше её роста и протерла шею, выжала волосы, провезя краем полотенца по плечу и ногам, натянула леггенсы.

В коридоре было также просторно, как и темно. Она не зажигала лишних свечей из соображений экономии. Однако это скорее было обосновано её нетерпимостью к излишнему вниманию, которое они могли вызвать с Марион у хозяина гостиницы. Шляпа оставил две лампы полных маслом, в котором плавали мотыльки, а свечей, в которых они нуждались больше чем в лампах, как назло не оказалось. Нужно было идти за ними к трактирщику, что само собой ей представлялось лишним. Но в этот раз ей вдруг почудилось, будто это их дом, их жизнь, о которой они так давно мечтали: красивые вещи, - пусть и немного потертые, - теплая постель, мягкие диваны; обтянутые залоснившимся крепдешином подушки. Но было что-то не так, - Марион с нею больше не разговаривала. Анна прикрутила фитиль, ставя на кухонный стол лампу, приблизилась к окну, разглядывая длинные рваные облака…

***

- Случившееся сделало меня романтиком, видок, - выдохнув дым, вернул он ему его тон. - Теперь я смотрю на вещи иначе. И даже в смерти мне видится задумчивое касание Мнемосины, перебирающей крышечки флейты.

Дампир опустил полную до краев чашечку горького кофе на стол, рассматривая моросящий за окном дождь.

- Все закончилось, видок…

- Ничего не закончилось, - рявкнул начальник розыскной службы. - Я этого так не оставлю. Даже если я собака на привязи и мне не достать штанов засранцев в мире, где тезис о порядке вещей “таков”…

***

…Они складывались в огромный рыбий скелет, плывущий вдоль крыш, - совсем низко. Подгоняемые ветром то тут, то там пробивавшимся сквозь пустые улочки, обманчиво-тихой ночи, - хрупкая, тонкая бязь кашмирской вышивки, цепляющаяся за короткий шпиль башенных часиков в толчее проворачивающихся под слабым напором ветра флигелей на крышах низеньких зданьиц.

Рыбий скелет потек дальше, обплывая грузный пузатый свод палаццо, виднеющегося из-за череды трехэтажных домов на пьяццо дель Гранде, повис в пустоте беззвездного неба, разевая тупую горбатую пасть, из глубины пустой глазницы которого глядело немигающее круглое око луны.

Желтый бледно-пикриновый свет, брызжущий на подоконник кухни, облизал ей пальцы, мелькнул на стеклянной колбе потухшей лампы; очертив косую тень в коридоре, скользнул по ступням её ног у дверного проема.

- Марион… ты спишь? Спи… спи, Марион.

Она вынула из ящика комода, спрятанную тряпицу, отсчитав пару монет, и глянула в застекленные окна лоджии. Ночь уже развиднялась. Но ей не хотелось оставлять Марион, ни покидать комнаты очерченной кромкой льющегося из окна света, в котором она видела серые простыни в длинных заломленных складках, покоящихся на кровати.

Марион не шевелилась, не просила её больше взглянуть на часы, на её ноги, не спрашивала об Ижеце, забывшись глубоким сном. Белая перьевая подушка, обтянутая маркизетом рядом с той, на которой спала Марион, манила её, обещая бестревожную пустоту и мягкую холь, в которой славно укутаться наедине с мечтой.

Анна ущипнула себя, пробежав глазами по тяжелому столу рядом с собой и наткнувшись на мелкую вазочку, покопалась в её содержимом. Крохотный клубочек чайных листьев, который она положила на язык, размяк, отдав терпкий и кислый аромат, но даже он не смог помочь ей справиться с одолевающей её дремотой.

Ей снился Брэйврок. И его перекрестки, улицы, в которых сновал сквозняк, и клерик, прижимающий плечом головку Марион; её руки, и перепачканные кровью ноги…

***

Он помнил Гранжа, ее подвеску, Хорька, посвистывающего сквозь храп той ночью. Помнил лица: Дайадана Локке, мадам Леви, аптекаря, видока. Помнил лицо лекаря и номер Морганы, когда вошел туда.

Они смешались в клубок, спутавший нити хрупких, тонких воспоминаний, которые окунули его в холодные воды колышущегося на ветру кринолина, истончившегося до паутины и растаявших без следа.

***

- И еще эта тишина, которую я потерял, Этан…

Аптекарь бросил на него испытующий взгляд.

- Что я думаю об этом?

- Да. Как вы думаете, Этан?

- Я не совсем понимаю, о чем вы говорите…

- А разве это важно?

***

- Марион… Марион…

Ей снились лица Норано, Кастельбаджака, Ваги Брутто, Осы, некроманта, Ошена, случайных прохожих. Анарки застонала во сне и сползла на пол, подтянула свисающее покрывало с кровати и подоткнула под голову.

***

- Вы хотите сказать, что совсем отчаялись с этим расследованием?

- Вовсе нет, Этан. - Комната аптекаря пахла медикаментами. Какой-то отвратительно сладковатый привкус стоял у него во рту. - Я отчаялся не поэтому.

- Что-то еще, милсдарь?

- Совсем пустяки. Мне хотелось бы знать, где вы были с восьми до трех часов ночи с двадцать четвертого на двадцать пятое…

- Дома, милсдарь.

- Кто-нибудь может это подтвердить?

- Никто… кроме, правда, моей жены. Но у нее малость плохо со слухом. А когда я поднялся в спальню…

- Да ладно, Этан… Я так развлекаюсь.

II

- Вы не носите анша.

- Многие люди за пределами Оррина не носят анша. Я подданная другой страны. Такой ответ вас устроит?

- Нет. Вы на территории Оррина, и обязаны следовать законам

Мадам Леви приподняла бровь. Клерик казался еще более раздраженным:

- Согласно которым… совет магов Покрова считает подобную прокламацию глупостью…

- …ношение анша?..

- Также думает и совет Кардиналов…

- Совет магов Покрова может считать так, как ему вздумается, а совет Кардиналов – думать так же, как считает Совет магов Покрова. И я как представитель закона…

- Скажу вам, - перебила его хозяйка Красной нежности, - как человеку, представшему передо мной от лица тех, на чьей службе вы сейчас находитесь, - а находитесь вы сейчас непосредственно под юрисдикцией конгрегации святой канцелярии, которая уважает мнение магов Покрова через Совет кардиналов, - что вас, как представителя закона, должно волновать в первую очередь именно то, что они думают. А не причина, по которой я не ношу анша. Вы когда-нибудь пробовали на вкус плаценту? Её поставляют мне из Нихон через Номмару, и моя связь с нею… находится в очень хороших торговых отношениях с магами покрова, через совет кардиналов. И я вам очень советую… попробовать её, если вы до сих пор еще… её не пробовали…

***

- Со всем уважением к вам, магистр. Мне кажется, что его агрессивное состояние и растущая отчужденность свидетельствует о его неспособности справиться с ситуацией, которая, как мне кажется выходит из-под контроля.

- Со всем уважением к вам, дознаватель второго круга первой ступени, ваше вмешательство в дела моего ведомства, как представителя интересов конгрегации святой канцелярии, обязывают меня сообщить вам о том, что состояние здоровья моих подчиненных является целиком моей заботой, долженствующей означать невмешательство ваше персонально в том числе, организации святой конгрегации в дела внутриведомственного порядка.

- Да будет вам известно, магистр, что политикой невмешательства Святого совета кардиналов в ваши внутриведомственные дела, вы целиком обязаны нашей организации.

- Мне это известно, дознаватель первой ступени.

- Похвально, магистр. Потому что вас должны волновать такого рода сомнения, исключительно лишь в меру даденного вами обета и присяги на верность, не только его святейшеству, но и Совету кардиналов, равно как и сомнения в обязательствах моего персонального вмешательства в дела внутриведомственного характера, исключительно лишь с намерением дать вам полную ясность…

***

Колдун распустил рубаху, стянув жилет, и присел на диван, прикладывая к виску кувшин. Ничего не изменилось с тех пор, как он покинул Взгляд Морганы. Все оставалось на своих местах. И лишь присутствие чего-то липкого, облепило его кожу, - сквозняк, протянувший щупальца из приоткрытых дверей лоджии, пробежал по его спине.

***

- Со всем уважением к вам, дознаватель, я не могу представить вам всех деталей того дела, которое вы запрашиваете, ибо дела людей мне вверенных исключительно по воле совета кардиналов, являются делами моего ведомства, и не дают повода конгрегации сомневаться в легитимности вынесенных ею же решений. Как и в их верности.

- Вы превратно понимаете мои слова, магистр. Без надлежащего контроля и документального освидетельствования их верность – всего лишь относительное понятие.

- Смею уверить вас дознаватель, что ни документального освидетельствования, ни надлежащих бумаг, уведомляющих меня о вашем вмешательстве, мною получено не было.

- Это формальность, в которой вам обязательно будет дадена полная ясность. Но мне бы хотелось прояснить вам ситуацию, магистр.

- Слушаю…

***

- Ваша помада сегодня также имеет склонность украшать бокалы?

Хозяйка Красной нежности подвинула к нему фужер с вином, глядя сквозь опущенные ресницы. Облокотившись на высокую стойку, отвела в сторону указательный палец. Трактирщик суетливо наполнил её фужер.

- Я хотел бы спросить…

- Да…

- Какого цвета ваш…

- Мой, - глядя на него, улыбнулась она.

- Ваш анш…

- А вам его не видно? - Мадам Леви отклонилась назад, давая ему разглядеть желтый, лимонного цвета кристалл, резко контрастирующий с черным лифом тафты.

- Вы надели его?

- Надела. А почему я не должна была этого делать?

- Мне казалось…

- Вам казалось, что он должен быть черным? Что ж, вы ошиблись, думая так.

- Я вы рады были меня разочаровать?

- Все зависит от того, на что вы надеялись.

- Это “что ж” звучит многообещающе…

- Это видно, - изучая его скучающим взглядом, обронила хозяйка Нежности. - Особенно после второй бутылки.

- Я… я не пьян…

- Когда душа умирает, - ставя локоть на стойку рядом с бокалом вина и подперев щеку, выговорила она вязким тягучим языком, - анш становится черным. Но моя душа пока что при мне, как и моя удача. Всего лишь отягощена злом. Или отсутствием бога, потому что его отсутствие есть пустота, также как отсутствие тепла –холод, а отсутствие света – тьма, а самого зла не существует. По крайней мере, для самого зла. Поэтому анш должен был стать черным…

- Так говорят…

- А вы в это не верите?

- У меня странные предчувствия относительно практической стороны этой теории…

- Напрасно, - поглядывая на него без улыбки, уронила хозяйка Нежности. - Конгрегация святой канцелярии известна своей осведомленностью в области предчувствий. А сегодня вечером я свободна, чтобы продемонстрировать их вам.

- Исключительно благодаря моей некомпетентности?

- Только если вас интересует, лишь она одна…

Они поднимались в ее покои.

***

- Потому что ваше желание скрыть информацию в отношении ваших служащих от нашего ведомства, магистр требует моего прямого вмешательства в дела, не требующие отлагательств…

***

Глаза хозяйки Нежности были по обыкновению закапаны белладонной, расширенные зрачки почти не было видно в глубине черной радужки.

Она придержала его за локоть, входя в комнату, и усадила на стул, отходя за стол кабинета, поставила бокал на полку, но не садиться не стала. Шелест юбки привел его растравленное вином самочувствие в более-менее надлежащее состояние.

Каждый раз одно и тоже: расстройство координации и совершенная ясность мысли. Хоть бы раз было наоборот. Или хотя бы местами.

Ничего не изменилось в ее внешности. Черная тафта все так же глядела на него полированной поверхностью овальной броши. Мадам Леви стояла за столом кабинета, сложив на груди руки и наблюдая за ним томным взглядом полуприкрытых глаз, в которых читался намек на улыбку. Но в этот раз было что-то еще, что-то другое. Тревога, а может быть, ему так только казалось…

***

- В связи с чем, магистр, уверяю вас, что ваша воля, как и воля попечителей Ордена, будут рассматриваться на самом высоком уровне, где я, смею уверить, буду присутствовать лично дабы Совету рамки вашего невмешательства в дела вверенных вам людей. Потому что это невмешательство напрямую угрожает состоянию дел, в которых вы проявляете непозволительную халатность…

***

- Во мне два сердца, - не убирая руки с её талии, качнул её он. - И оба из них пусты, как пуста гавань моей души. То было время, когда в неё прокралась тьма… “Заглянув туда, я увидел еще большую тьму, какую мог себе только представить…”

- Азис из Мадрида… был горьким пьяницей…

- И человеком, который прошел через ад, какой мы себе и представить не можем, а все равно… остался человеком.

- Тогда пусть я сегодня усну как женщина, а не как пустая гавань, в чьих водах курсируют одни пустые мечты.

- Горько то путешествие, в котором нет надобности. Но еще горше то, в котором нет славы. Ибо слава – есть похвала, а цель – смысл пути. У меня есть только два часа, в которых нет ничего похожего.

- Мне так еще никто не отказывал.

- Поэтому вы убили клерика?

- Я не убивала его.

- Как и той девушки? Как её звали… Марион, кажется…

- Вы не верите мне? - Леви отклонила голову, глядя на него, напряглась, нервно отстраняясь и отнимая руку, прошла за стол, выдергивая первый попавшийся ящик, выпрямляясь, держа в руках кипу бумаг.

- Возможно, вы поверите этому. Этот документ на согласие некой Марион на участие в операции, - потрясая бумагой, бросила она их на стол. Выдернув второй ящик, выпрямилась. - А этот! Это… - швырнула кипу ему под ноги она. - Это заверение нотариуса. - Бумаги разлетелись, опускаясь на пол. - А это! Это… - роясь в тех, что остались на столе, подняла одну из них она дрожащими руками. - Это расходная ведомость! А вот это!.. Это написала я сама… о её лечении! А вот это!..

Он подхватил её, привлекая к себе, обнял, вальсируя в такт надтреснуто раскачивающейся виолы льющейся с первого этажа…

***

- И когда вы поймете, что именно так это и есть, магистр, то не говорите, что не слышали, ибо всякий ведает вне всяких сомнений, что происходящее здесь и сейчас есть история, которая нас ничему не учит, лишь наказывая за незнание её уроков, - всегда обязывает прислушиваться к мнению других сторон, лишенных пусть даже каких бы то ни было, документальных оснований…

***

- И что вы теперь будете делать с такими знаниями? - отнимая щеку от его дублета, спросила она без прохладцы. Голос её уже не дрожал. - У вас есть эта ночь.

- Я соберусь позже, - раскачивая её, придвинул ближе к себе. - Ведь губернатор уже собрался? - Он не видел её улыбки, но она улыбалась. Он слушал её дыхание, - ровное, глубокое, прерывающееся лишь на мгновение. - Потому что этот несчастный случай с Кастельбаджаком, устроила враждующая партия со стороны…

- … дома Лавкрафтов…

- А Дайдан Локке помогал им своей необразованностью…

- …и некомпетентностью…

- …которой ему помогал я…

- Доверие – не добродетель, - улыбнулась она.

- Увы. Только в исключительных случаях…

- Не улыбайтесь так, это плохо сказывается на моем самочувствии…

- Мораль автономна, монпансье, - вальсируя в тактах расходящейся с их шагами виолы, шагнул он в сторону от стола, держа руку на её талии, передвинул вдоль спины. Она стала податливей, мягче. Дыхание – теплым и ровным. Дрожь унялась.

- Не так ли, - сказал он, раскачивая её, - как уверяла меня одна знакомая особа. Но вероятно её осведомленность в этих вопросах обязана мудростью кого-то другого…

Леви не убрала свою ладонь от его плеча, подаваясь его ритму, отклонила голову, глядя поверх его плеча.

- У меня есть билеты, - тихо вымолвила она. - В театр…

- Не сомневаюсь, что это славное время для того, чтобы продемонстрировать мне практическую сторону моих предчувствий, но я там уже был и видел все, что было продемонстрировано… но я мог упустить детали…

- С вашей некомпетентностью можно позабыть дышать носом.

- Сколько угодно.

- Потанцуйте со мной еще…

И они танцевали.

В тишине, проникшей сквозь щели комнаты, на втором этаже Нежности, пробуждающейся с первыми отсветами развидняющихся сумерек, заглядывающих с улицы в окна, на мгновение исказившихся в слабом свете, выгибаясь внутрь, - вспухших и выбросивших осколки стекол.

Грохот, прокатившийся в наполненном гомоном воздухе, стих, водрузив всю ту же хрупкую тишину, взорвавшуюся отдаленными криками и гулом, поднявшимся со стороны улиц.

III

Анарки увидела свет, - размытый, растревоженный солнцем, наваливающийся на нее в толпе снующих на площади прохожих. Видела их головы, взмытые волной руки и ноги, застланные опаляюще-белой пеленой, - хрупкие и легкие как пух, истончившиеся до размеров деревянных палочек в спичечном коробке. Свет добрался до нее, ударил, поднял в воздух, заставив зажмуриться, и она увидела…

Марион.

«Марион…»

«…Ана…»

«Марион… Що це? Чому воны посмихаются?..»

«Не бiйся… Ана… Трымай… трымай мою руку… А тэпэр… збагны, що йих тут нэ мае…»

«Марион…»

«…Ана…»

Они шли по коврам, разостланным на полах. А вокруг них кружились люди. Смеялись и танцевали. И проливали вино…

Губернаторский палац от взрыва не пострадал.

IV

- Восемьдесят контузий. Двадцать шесть пострадавших, тридцать из которых не встанут больше с постели, чтобы пахать днем и ночью на благо этой перетрахнутой коромыслом страны и не помянут добрым словом всеисцеляющие хоралы вашего кантора.

- Двадцать шесть трупов.

- И еще трое скончались во время оказания медицинской помощи. За последней информацией обратитесь в приход. Сейчас всех семьдесят семь человек отправили в приют святого Бертрана. Справитесь у настоятеля.

- Это было запланированной акцией?

- Никто не знает, - пожал плечами видок. - Надо отдать должное вашим. Они копаются с тех самых пор, как начали убирать пострадавших.

- Нашли что-нибудь?

- Не знаю. Это ваши люди. Не мои. Мои вон там, - указал начальник розыскной службы в кучку сгрудившихся у развороченных прилавков мундиров. - И вон там, - показал он себе за спину.

- Какое странное утро…

- Хреновое, я бы сказал.

- Фонтан не пострадал?

- Нет. Куча развороченных лавок и чертова уйма трупов ни в чем неповинных людей, как я уже сказал.

- Черного пятна характерного для эпицентра взрыва нет. Это значит, что взрывчатка не лежала и не стояла.

- Это точно, - подмазнув пальцем сажу с впитавшейся лужи крови, разогнулся видок. - Она была на ком-то или… а вот и то, что мы искали.

- Рука?

Видок приподнял обрубок кисти с все еще зажатой грушей резинового нагнетателя.

- Вот и ответ. Такой нагнетают воздух, чтобы открыть клапан в самодельной кубышке.

- Динамит.

- Много динамита.

- Имя, видок… - оглядывая дымящуюся землю с вывороченными из мостовой кирпичами, поднялся дампир. - Оно совершенно вам не подходит…

- Я знаю.

- Что вам удалось выяснить?

- Ничего. Кроме того, что в абстрактную математику, - видок отпрянул, заметив, как одного из стражников, стоявших подле него, вытошнило бледным завтраком, в котором все еще была видна не переваренная корейка. Колдун проследил его взгляд, задержавшись на лоснящихся слизистой кишках, гирляндами повисших на ближайшем к обрушенной стене дома голом орешнике.

- Нельзя, - отряхивая испачканный рукав, просопел Арно де Басеньяк, - туда кинуть бомбу. А чем заняты ваши мысли? что там у вас в голове?

- Зомби, - беря папируску из рук стражника обратно, прикурил дампир. Отнимая её от губ, покривился, жмурясь от попавшего в глаза дыма. - Жаль… что в абстрактную математику нельзя кинуть бомбу. А в какую можно, Басеньяк?

- Именно так “он” и думал…

- Кто?

- Сукин сын, от которого нам досталась культя с манипулятором. Может уксусный антигидрид, нитроглицерин, а может ацетиленид. Мы нашли его культю в сорока метрах от эпицентра. Волна была не такой уж топорной как при нитроглицерине, поэтому – навряд ли. Пострадало куча народа, потому что в это время начало рабочего дня и полно гуляк, подтягивающихся с кабаков, чтобы опохмелиться пивом на рынке. Еще немного и трупов было бы куда больше. В основном…

- …раскидало…

- Верно.

- Какие еще сюрпризы мне подарит это место?

- В каком смысле?

- Город.

Ворон, насытившийся кишкой на ветке орешника, взмахнул крыльями, растопыривая облипшие мокрые перья в сыром влажном воздухе, расставил лапы и хрипло каркнул. Тяжело кружась над площадью, сделал круг, возвращаясь назад. Настойчиво бранясь с пожарными и вздрагивая от случайных окриков добровольцев, упал на ту же ветку.

- Само собой, выясним кто и что? Но…

- Видок!!

- Да!

часть II Место для Бога

часть 2

Место для Бога

1

Потом, выходя из «Взгляда Морганы» с Гранжа, он столкнулся в дверях с девушкой, одетой в черное трико.

- Черт, - сказала она.

- Дьявол, - сказал он.

Отирая выжженное быльцем пятно в коже перчатки, откинул прилипшую к ноге газету. Выходя к пустующему переулку на плацо, свернул в нижний квартал, останавливаясь у богато украшенного дома. Слушал, как заливаются лаем собаки. Не торопясь прикуривать очередную, прикрыл огонь в гуляющем под нервюрами арок сквозняке, направляясь вниз по улочке, роняя рыльцем папируску.

Она обожгла лацкан его куртки.

Северный квартал миновал, когда он свернул к площади, - от липких, сырых мостовых, вымощенных булыжником, раздаваясь в стороны лентами вогнутых внутрь полотен, напоминающих чем-то ворот плавильной печи или, будь то, взобравшись на шпиль собора, окинул бы взглядом, узор, совсем отдаленно напоминающий лилию, - мерцали в нисходящем блеске предвечернего солнца. Помедневшие в золотых лучах на взгорке мостовой лужи, издали вспыхивали брызгами ртути. После дождя оставался резкий запах озона, проникая в ноздри, - растаял в потоке ветра, поднявшемся со стороны порта, растворяясь в пронизывающих коридорах проулков, из глубины улиц.

Ближе к старой площади стих насовсем, расстилая гулкую тишину, нарушаемую эхом деревянных каблуков случайных прохожих.

Склад аптекаря он встретил с нетерпением старого друга, раскисшего в облитых газоразрядными лампами стенах коридора, - липнущих к подошвам обомшелым налетом, расплывающихся слюной оскальзывающей с перчаток в пальцах на перилах мокротой. За столом подвала свет почти отсутствовал, наполняя склад синевой мерцающего фиолетовой канвой сенсориума.

- Вот он, - приглашая его за стол, устало разулыбался аптекарь. В привычке горбясь, развел руками, - милорд…

- Спасибо, Этан.

- Наслаждайтесь.

- Непременно.

- А?

- Спасибо.

- Что? - тихонько притворяя за собой дверь, вздохнул аптекарь. - Зовите, если чего…

Аюр-веда Сайга Бахрейна ударила в голову разрывающей волной бездонной хляби, накрыла эскападой случайных событий в глубоких непродолжительных вспышках сознания, отзываясь в уголках его собственной памяти, глухой тьмой всплывающих воспоминаний. И тьма в них говорила венозной тягучей настойчивостью кристаллов, - черных, хрупких, вибрирующих от прикосновений, - они пели в лимфе его сосудов каким-то нестройным хором шепочуще-монохромных мелодий, смеялись, перекликаясь друг с другом, говорили, перекрывая сами себя в тактах расходящихся отголосков, то отдаляясь, то приближаясь вновь, смеялись, бранясь и отдаваясь эхом в мишуре вспыхивающих воспоминаний. И в них отчетливо вспыхнуло одно, - Остваг; пылающие синим огнем в нагретой полуденным солнцем пыльной комнате голубые глаза Первого сановника Конгрегации святой канцелярии; растянутые в тонкой улыбке губы; удар! В лимфе лопающихся капилляров; скрежет металла о металл; разлитое море, вспыхивающей под солнцем бронзы в песках расплавленных пустошей, резкий толчок, удар, проступившее в хромате фибр потрескивание лимфы, снова толчок, вкус пектина, лязг врезающегося в панцирь клинка, скрежет засевшего в разрываемой изнутри кирасы, дробь колотящихся в натыльник копий; прель маслин; резко отчетливо проступивший в сознании гул отдаляющихся шагов, визг поддающейся под напором клинка кирасы, крест архитрава; стон дробящихся в памяти Бахрейна разобщенных сливающихся эхом ударов, звеняще-искаженных, нескончаемых, толчок, шум растрескивающихся, садящих гарью пожара, жженых хлопков подступающих к горлу дурной, тошнотой разрывающихся капилляров, хруст ломаемого затылка, ночь, купающаяся в лучах искрящего за горизонтом солнца в дорожках желто-оранжевых пятен выветренных узором остывающих под лучами барханов, раскачивающийся флер выброшенной наземь звездной вуали в песках нагретой отходящей ко сну номмады, настойчивый, вновь пробуждающийся шепот искаженных кристаллов:

“Они слышат нас…”

“слышат…”

“слышат…”

“Замещение, замещение…”

Стук пульсирующей в висках крови он почувствовал, отдающей в зубах острой болью от ломящего в затылке прострела, замедляющее с каждым разом свой ритм сердце, нашло свой ритм, угасая с каждым всплеском отдаляемых в гемоглобине картин, неторопливой отриве* мем, путаясь и перемежаясь в гонагре гемоглобина, оставляя свой прежний темп, легко отпуская спертый в груди задержанный глобулами воздух.

Ди сорвал троды, вдыхая простуженный воздух холодного погреба, глядя в потолок подвала еще не обвыкшими к темноте глазами, стер выступивший на висках пот, откладывая троды на стол:

“Отключить линк “Чувств сети””.

Переходник сенсориума поблескивающий в темноте подвала, холодно окатил его лоб и стены синей блесной, успокаиваясь в шлейфе тродов, моргнул под контактом когтя пустой глаз молочной сферы, сворачиваясь в точку внутри сенсориума, мерцание тродом померкло и питание сенсориума сгинуло.

“Сенснет отключен…”

“Функция ожидания…”

“Ввод…”

“И увидел я сон… И этот сон ускользнул от меня”.

Куроку Мацуока,

“Повозка для рикши”.

- Я не оплачиваю, - нависая над столом всем тощим телом, повторил Басеньян, нагибаясь и приближая разрез своего капюшона к нему, так близко, что притаившаяся в глубине мгла, потянула его за собой внутрь, - За то, что приносит убытки, - не повышая голоса, процедил он тише, - А твоя информация их приносит.

- Разумеется, - возвращая ему приветствие, приблизил он к его капюшону свое лицо. - Моя информация их приносит. Как и то, - кивая ему на ладонь, отрицательно покачнув головой, приложил два пальца на стол дампир. Постукивая на ребре стола пальцами, откинулся на спинку стула, убирая руки в замок на груди.

Басеньян замер, не сводя с него глаз, убрав руки со стола, отвесил кивок, повторяя вслед за ним его жест. Выпрастывая из сомкнутых на груди крест-накрест рук ладонь, перекрывая локоть руки, жестом приглашая его продолжать.

- Вскоре намечается, - продолжая, качнул пальцем в прорезавшем зал пучке тусклого света из прихожей колдун, - кое-какое дело…

Подбородок дельца из-под капюшона осенила подрагивающая ломким светом в гладких морщинках белоснежная улыбка на тощем лице. Басеньян, вскинув брови под зашторивающей до скул штаковинкой батистового куафа, побитого мелкой сеткой прорех и пятнами щёлока по всей поверхности смоляной пелерины, наклоняя дрогнувший краешек капюшона, участвующе провел из-под локтя над столом ладонью, раскрывая пальцы.

Див качнул пальцем, не высвобождая руки из-под локтя, убеждаясь в том, что Басеньян понимает его правильно, пропуская в пальцах серию отрицательных жестов, откинулся на спинку стула, не высвобождая сцепленных на груди в замок рук.

Басеньян повторил каждый из пары жестов, по-прежнему опираясь на стол, расслабил плечи, нависая над плошкой свечи, распрямил спину, выпрямляясь:

- Это удовольствие иметь с тобой дело.

- Будет еще печальней.

- Неужели?

- Совсем.

- Ужели я слышу сарказм.

- Нисколько, - придерживая на локте палец, заглянул он ему под капюшон. - Становится тесней и беспокойней. В городе, уставшем от забот, случайно происходят перемены…

- Больше не отвлекай меня по пустякам.

- Боюсь, они отвлекут тебя позднее…

- К делу.

- Они таковы, что переменам обязаны кое-какие несанкционированные мероприятия, в которых каждая из сторон стремится получить возможную из предельно допустимых выгод. Неблагородны они потому что… кое-какой из сторон хотелось бы избавится от первой, а несанкционированны потому что намечаются со стороны светлых. Эти светлые силы, будучи в одностороннем договоре с темными, не спотыкаются, торопясь уведомить последних о запланированной ими акции, что явно выступает против двусторонней связи, и потому я напомню, темным, что неосведомленность их в планах светлых… те явно не одобрят.

- Ближе к сути, - убеждаясь в правильности понимания того, что он понимает правильно, одернул пряжку бандальеры* поперек груди контрабандист, выправляя ремни слингов под шифоном смоляных накидок на плечах, провел пальцами по шлейкам мартингала шпорящихся флянцами* ножей из-под лычков огона. - Это мероприятие. Где и когда?

- Детали в долговой расписке на том же месте у фонтана…

- И к сути.

- Они у меня с собой.

Басеньян протянул руку, шурша свитком перебитым кляксой оттиска в растекшемся шплинтоне* сургуча, подбирая за полу накидки краешек трубочку письма, протолкнул в карман под отворотом куртки.

- Не дружит этот город с власть имущими, - проталкивая трущийся о пелерину свиток за полу мантильи, скривил губы баро-титуларэ, - еще меньше он способен к трезвой связи плюсов от совместной деятельности с минусами растворенных в лужах сикурсов и одолжений в очевидном. Шелест этих улиц всё чревей походит на благоразумный шепот, - приосаниваясь, взвесил на ладони бремя тяжких размышлений маскальцоне*, - Шепот этих улиц… всё живей рисует отголоски притупленных…

- Реституция.

- Ты хотел сказать, - нагибаясь, упер руки в дол стола капоне, - Прос-ти-туция…

- Не уверен, что правильно тебя понимаю.

Басеньян сложил на груди руки, поглядывая на фыркающий фитилек свечи, догорающий на столе.

- Что ж, это хорошая новость, - моргнул он, сладко щурясь рубцу кармина. Мне всегда нравились рес-ти-туции, в которых пониманию, без вникания, отведено место проституции.

- Неудивительно, что сикурсы изысканных расходов отмечены печатью ракурсов растраченных подходов.

- Вот это уже лучше.

Ди сплёл пальцы под оплывком огарка, полоща кожу в тусклом свете желтого пата, сцепил, скрестив в замок, погружая в жидкую полумглу.

Вспыхнули за куафом, тонущем в полутьме, напротив, пунцовые огоньки за плечами Басеньяна, над пологом драпировок у самой стены, где пустовала мгла. В кружеве створок, разгорающихся лантерн заплясали рдеющие огоньки.

- В особенности, что у них есть уши, - тихонько добавил он, - но нет рук…

- Которые будь у них, - столь же тихо, шепотом ответил контрабандист, - они бы наложили на весь мой бизнес.

- Всем известно, что темные силы недолюбливают светлые, - уныло щурясь в огарок фитилька плавающего в огоньке свечи, запнулся Див. - Как, впрочем, и наоборот. В виду чего я бы предложил им половину от Темных. Но они отказываются…

- Как удачно, - опуская капюшон над свечой, скривился Басеьян. - Лично я бы перестал иронизировать на твоем месте grand affere…

Тьма покоев у трактира Терпимого Трента озарилась пучком света, расплескивая толчею мги. Лис сощурился, пряча глаза от хлестнувшей из коридора тишины.

- Ситуация такова, - отводя в сторону капюшон, сказал он, - что может выйти боком светлым. Учитывая возможный исход, самый многообещающий результат – потеря чувства юмора. И…

- Кое-кто не понимает чувства юмора, а кое-кто принимает тонкие шутки за дезинформацию. Поэтому я буду говорить так, чтобы они казались предельно понятными, - бросил клерик.

Глядя в глаза Басеньяна, поблескивающие в темноте, так же внимательно глядящие на него, потер оплывшие капли воска под плюсной свечи.

- Чтобы ни один волос не упал с ее головы… тогда голова другого останется при своих интересах. Более того, - сжимая оплывок воска, прошептал он, - она останется там, даже если с твоей однажды, упадет волос.

Приглядываясь к тощему лицу контрабандиста, остановился, слыша возню в углу коридора; перемещая палец, сдвинул в сторону каплю воска.

Басеньян резко вздернул голову, читая жест.

- Как сказал мне один человек, будучи в твоем положении, - продолжил он, рисуя ножом из бандальеры на столе узор, расчерчивая параллели. Скривил губы, - находясь в том же, что и Синистан: “Я отрубил голову одному весельчаку за то, что он, ввязавшись в спор, вышел из него победителем так, - поглядывая в сторону прыскающего желтизной уголка из приоткрытой двери в прихожей, прошипел он, - прыгнув выше своей головы… Кому-то это под силу, а кому-то нет. Голова бывает так высока, а короли так медлительны и так далеко… чтобы вмешаться… в спор.

Маскальцоне выпрямился, поднимая вытянутый подбородок от свечи. При этом было видно, как подергивается его левый глаз.

Из глубины залы у самых дверей донеслось дыхание…

***

- И тогда у тебя начались эти провалы в памяти?

- Не совсем.

Магичка повертела крестик на обшлаге камзола:

- Они начались у тебя в Остваге. Это были не совсем провалы… Но что?

- Что-то… что продолжается здесь.

Опсис чародейки покоился на высокой треножке в углу комнаты под фуляром пелесого покрывала. Зал освещала пара небольших кадилец притулившихся у входа. За шторой шуршали страницы формуляров, перебираемых Лизой.

Магичка подняла на него глаза:

- И что ты помнишь из Оствага?

- Я плохо помню, - соврал колдун, и сложил руки на груди в замок.

- Что ж. Возможно, ты вспомнишь, как все начиналось. - Пододвинув к нему ближе сенсориум, Фиалкора уселась внутрь креслица, напротив. - Ты ведь за этим пришел?

- Нет.

- А зачем? Возможно то, что творится сейчас с тобой всего лишь отголоски прошлого. Возможно, ты не можешь припомнить всего из-за того, что долгое время пребывал во сне. Мне случалось слышать о персервациях* и дисгормональной апсии, вызванных холодными снами. Это делириум…

- Д… что?

- Проще?

- Да.

- По-простому? Без терминов?

- Без.

- Бред, - откидываясь на спинку, резюмировала магичка, устраивая пятки на перекинутом через тумбу чехле из канареечного кассари*, нагнулась, выдергивая из-под себя кафтан. - Наяву.

Метр Краплакс поднял с лангетного столика колбу мензурки, приближая к глазам, и встряхнул, изучая субстрат:

- Мне кажется, я в состоянии определить, что это. Вне всяких сомнений она стреляла не раз.

- Фонарь был разбит довольно странным образом.

- Да-да, - кивнул алхимик. - Определенно это фонарь. - Переставляя с полки горелку, закрыл дверь. Полностью занятый собой и колбой, придвинул к тискам, притертым к верстаку горелку.

Лаборатория святого Бертрана, располагавшаяся внизу массива основных жилищ, казалась, ушла под землю еще глубже, захоронив себя под скрипторием. Видавшая виды многих удач и потрясений, она сохранила при том былой антураж. Колдун оглядел пустующий стол у реторт, заправленных аэрированной водой.

- Ни разу здесь не были? Этот состав пули мне незнаком.

- Это значит?

- Я говорю, о напылении… нарезке ствола. Впрочем, - закусывая в зубах ленточку пробника, поторопился Краплакс, - нет-нет! Это оно. Без сомнения…

- Вы скажите, когда будет готово?

- Вне всяких сомнений. Вне… Присядьте. Это не займет так много времени как может… может показаться.

Проплешина на голове судебного медэксперта, заблестела от пота, играя суслом масляных ламп. Колдун выдохнул дым, закрывая перчаткой губы.

- А-а, нет, нет! - предупреждая его, вскинул палец алхимик.

КУЛЬБИТ

I

Нола долго думала, лежа на диване, где она допустила ошибку. Припомнила купол, руки Джованина, перекладину…

- Нола, бинты… Нола, быстрее…

- …пару…

- …нет, больше…

- Сколько еще мне ждать…

- …готово…

- Нола…

- …уберите обезьян…

Аплодисменты. Громкие, несмолкающие, долгое ожидание. Мостик. Дуппель-трапе. Переходы. Перш. Ее соло. Снова перш, ожидание. Вольтиж.

Она подтянула чулок, лежа на диване, выпрямила ногу, разглядывая мысок носка.

Что она сделала не так?

Почему-то в этом номере отсутствовала кровать, не было ни одной подушки. Но она об этом не думала.

Она выбирала из тех, что похуже. Однако тут было вполне прилично. А диван, на котором она лежала был украшен дорогой оббивкой.

Штрабат. Снова вольтиж. Лестница. Мостик. Джованин. Полутьма. Падение в никуда. Аплодисменты – еще громче. Еще дольше. Они почти завершили программу. Этот прыжок должен был стать вершиной их мастерства. Mettre en montre. Кульминацией. Их совместной победой над aerien funambule, - вышколенной и отрепетированной до ломоты в зубах.

Нашатырь. Бинты. Джованин. Цветы. Лица гризеток. Кувшин с водой. Лекарь…

Quesque ce? Je rate. Ou… soit que flotter dans la obscurite?

- Даже не знаю, Нола, - сказал маленький карлик с глазами, выпученными так, что казалось будто сейчас они лопнут. - Может быть, тебе попробовать устроиться на фабрику… пока. До тех пор, пока… у меня есть один знакомый… Не то чтобы я был против, чтобы ты продолжала работать здесь, девочка. Просто для тебя сейчас будет лучше… Твоя нога. Травма очень серьезная. Нет, постой! Ты неправильно меня поняла…

«Что она сделала неправильно?»

Она припоминала снова и снова. И не могла припомнить…

Потому что в том, что случилось, не было ни одной ошибки.

“Чем она могла еще заниматься?”

Она попыталась представить.

И не смогла.

Нола опустила руку, ища на полу стакан с водой, найдя, поднесла к губам, рассматривая почерневшее дерево мореных наличников на коробке двери.

Джованин выгнул спину, готовясь принять ее руки.

Она видела перекладину. Ее движение…

Падение.

На этот раз вниз, - настолько стремительное, что в голове успела промелькнуть только одна мысль. Дно арены. Земля. Соприкосновение. Тупое, ломающее. Боль в ноге. Сразу в двух. Она почувствовала, как что-то лопается. Выходит кость, вспарывая одежду, расплываясь крохотным пятном на белом трико.

Расплывающиеся лица первых рядов, замершие в изумлении, испуге, экстазе. Безмолвие. Абсолютное, тяжелое. Ее короткий реверанс, из которого она вышла. Разразившиеся аплодисменты.

***

- За этот месяц уже приходили, - говорил шепотом грузный толстяк, из-за стойки справа от лестницы.

- Не я, - отвечала тощая фигура в просторном капюшоне, таким же тихим, еле слышным голосом, что и хозяин “Взгляда Морганы”.

Нола прошла в зал, совмещавший собой трапезную и прихожую. Лестница, по которой она спустилась, доставила ей немало хлопот. Покидая свой номер, она прикрыла за собой дверь, долго копаясь здоровой рукой в кармане леггенсов в поисках ключа. Найдя его, затворила замок. Этажи проплывали мимо нее, раскачиваясь.

“Чем она могла еще заниматься, - спрашивала она себя”.

“Ничем, - отвечала нога”.

Хозяин “Взгляда Морганы” с осторожностью эквилибриста вынес поднос с яичницей. Поставил на стол кувшин с молоком, поглядывая на нее сочувствующе. Ничего не сказал.

Нола придвинула ближе поднос, сочувствующе поглядывая на яичницу, и наполнила стакан. Потянувшись к соли, опрокинула его. Погладила ногу, струшивая с леггинсов молоко. Хозяин Морганы спохватился, промокая столешницу волглой тряпкой.

- У вас странный взгляд, милочка.

Толстяк смутился, потупился в стол, продолжая возить тряпкой. Он был полноват. Хотя и не слишком. Нос у него был картошкой, глаза – добрыми.

- Словно… вы видели больше в этом мире, чем стоило бы…

Нола подняла стакан, ставя его на стол.

- Тот человек, который заходил к вам… Чего он хотел?

- Он хотел нехороших вещей, - вымученно сказал трактирщик.

- А эти нехорошие вещи, - пряча пальцы рук, выпачканные технической краской под стол, выговорила Нола, - каким образом вас касаются?

Хозяин Морганы выкрутил на пол тряпицу, искоса поглядывая на нее.

- Меня касается только моя гостиница, - вздохнул он, отводя глаза. Улыбнулся, принявшись вновь отирать столешницу.

- А она находится, увы, в нехорошем месте… Относительно. Постояльцев за этот месяц было немного, - выкладывая с подноса тарелку, отер пухлой рукой пот со лба хозяин Морганы. Взял вилку, кладя ее по левую сторону от нее. - Но достаточно, - выхватив взглядом ее пальцы, поднял глаза, не встречаясь с ней взглядом. - Похоже, не только для меня настали трудные времена…

II

Зеркало, в которое она гляделась, по краю тонуло в ржавчине. Нола навела порядок кисточкой для ресниц. Вставая, надела трико, хранившееся в вещах с лучших времен, и вышла из комнаты. Кто-то в соседнем номере запустил бутылкой обо что-то твердое. Послышался дребезг и звон осколков.

Лестница далась ей уже не с таким трудом. Хозяин “Морганы” был с нею откровенен…

Вдобавок племянник поведал, что работы, которая могла бы ей подойти, у него нет; однако он всегда может договориться о не менее оплачиваемой.

- Я имею в виду, - по-паучьи затягиваясь папируской, выговорил он. Знала она его не так хорошо, чтобы верить каждому слову. С двенадцати лет единственным близким человеком для нее был мастер-гимнаст, довольно прилично обучавший ремеслу и ни разу тому, которое в ее возрасте было бы лишним.

- Что всему, - продолжал племянник, мусоля папируску сквозь пунцовую повязку на лице, - приходит конец. Но как мне… сказал… один человек… когда что-то заканчивается, начинается что-то новое…

- Я не понимаю. Ты говоришь намеками…

- Да, потому что ты слушаешь меня в пол уха. А меня… нужно слушать… ушами…

Он предложил ей работу, договорившись с хозяином Курятника и четырех кварталов о новой вакансии в рядах его столь недавно благородных людей для конфиденциальных целей.

Конфиденциальные цели надо понимать были столь благородными, что и тот человек, который столь недавно посещал хозяина гостиницы, в которой она остановилась.

Имя хозяина столь конфиденциальных людей ни для кого не было секретом. Она знала, что его зовут Басеньян. И некто Муха – ожидают сегодня ее визита. Ничего за исключением рекомендательного письма, в котором племянник сообщал ей о том, что оружие женщины состоит вовсе не в красоте, которой она, тем не менее, обладает, а в том, как женщины ею пользуются. Предоставлять такое письмо в качестве рекомендации постскриптум он не советовал.

Она была с этим согласна, жалея, что обратного адреса на конверте нет.

Оттереть руки от вайды, было немыслимо трудно. Из-за отсутствия лимонной кислоты и времени ей пришлось надеть перчатки, спрятав изгвазданные по локти руки под рукавами войлочной куртки.

Она постаралась быть привлекательной насколько ей хватило навыков, но выглядела ничем не лучше до того, как села за стол с зеркалом.

Раньше этим занимался антрепренер, по совместительству накладывающий грим и следивший за внешностью всей труппы. Поэтому она припомнила еще и его.

Пройдя квартал Курятника, Нола свернула направо, приблизившись к дому за высокой стеной.

Как и сказал, племянник, послышался лай собак.

***

- Пропустите…

В передней толпились люди. Их было немного, но шум они издавали приличный.

- Нет, я первый!

- Нет, я!

- Я…

Она протиснулась сквозь трех плотных мужчин, довольно недурно одетых. По всей видимости, торговцев.

Она увидела у одного из них небольшие весы в жилетке, торчавшие из кармана подобно старой заржавевшей игрушке.

Детина, который предстал перед ее взором дебильно разулыбался. Красота и впрямь была серьезным оружием.

- Гуго, - представился добродушно Гуго. - Любит конфеты…

Добродушность в его исполнении была малую малость подпорчена черным юмором.

- Я к Басеньяну. - Нола серьезно взглянула.

Челюсть Гуго отвисла ниже. Еще ниже.

- Гуго красивое имя, хотя и распространенное, - через зубы выговорила она, отталкивая локтем торговца. Кто-то схватил сзади ее за ягодицу.

Она вновь улыбнулась Гуго…

***

- …Кое-какие глупцы, не понимают тонких шуток, а кое-какие принимают их за оскорбление, поэтому я буду говорить откровенно, Басеньян.

Разговор свидетелем, которого она стала, продолжался недолго. Она слушала, немного стесняясь своего упорства и тупости Гуго.

- …Чтобы ни один волос не упал с ее головы…

- …Прыгнуть выше своей головы, - продолжал незнакомец. - Кому-то это под силу, а кому-то нет.

Басиньян Лис задумался. При этом было видно, как заметно подергивается его правый глаз. Тонкая фигурка контрабандиста натянула капюшон и взглянула в ее сторону.

Незнакомец прошел мимо, не удостоив ее взглядом. Низко опустив голову. Так, что полы шляпы целиком закрывали его лицо и почти пол груди.

В льющемся из передней свете она видела, как хлопает по его бедру кошкодер, тогда как добродушный Гуго подал ему еще один меч, - более узкий и длинный. Ей показалось это довольно странным, но, в сущности, вопрос о том, кто носит какие мечи, был, в общем-то, номинальным.

Она помнила кое-что.

К примеру, племянника.

Помнила его меч. Помнила, что у каждого из мечей своя магия. И тот, кто позволяет постороннему пробираться к нему с кошкодером, предлагая оставить такой меч как у незнакомца за дверью, скорее всего опасается не того, что подобный меч может оказаться в чьих-либо руках, а того что такой меч может собой представлять.

Магия.

Она видела, как незнакомец обратил сложенные козой пальцы левой руки к Гуго и протянул правую за мечом.

Гуго помялся, отшатываясь назад, и вложил в его руку меч. Очень несмело и осторожно.

- Итак, - проговорил Басеньян. - Моя прелесть…

Нола не шевельнулась.

Она испытывала дискомфорт. Он проползал по ее щекам и спине.

Тощая фигура Басеньяна в свете из передней раздвоилась, приняла форму тени. На какое-то время ей показалось, что она сейчас растворится во мраке.

Но так и произошло.

От первого удара она не ушла. Он вспыхнул на ее щиколотке и пролил кровь. Тонкую струйку. Не было времени чувствовать. Она извернулась, пропуская второй, из тьмы, нанесенный в область кисти. Приподняв ногу, и пропуская третий в плечо, она согнула ту в колене, отвела в сторону, как учил мастер-гимнаст, и распрямила ее в ту самую тьму, из которой был нанесен самый первый. Удар она получила кулаком в лицо.

- Очень. Очень неплохо, - прокомментировал Басеньян, хлопнув в ладоши. Тьма вокруг нее расступилась. На свет из нее вышли три таких же точно тощих фигуры, как и контрабандист.

- Знакомьтесь, - протянув ей руку, учтиво представил хозяин четырех кварталов и двух рынков, одну из них, - немного полней остальных. - Тот, который полосанул вас в ногу, и приложил руку, Синистан-Муха…. Быстрее него в этом городе могут быть только мухи.

Басеньян рассмеялся. Человек, лица которого она не видела, потер подбородок рукой в перчатке. Нола утерла струйку крови, сочившуюся у нее из носа.

- У меня есть для вас кое-какая работа, - проговорил Басеньян, беря ее кисть в свою. Склонился и поцеловал.

III

“Взгляд Морганы” ловил лунный свет. Он стекал по окну, проливаясь на постель Нолы.

- Моя дорогая, - окликнул ее хозяин гостиницы, - ангелы да хранят тебя. Но я и представить себе не могу, на какие жертвы тебе пришлось пойти, чтобы освободить меня… от долгов.

Бо Ульбрихт прикрыл окно.

- Июнь у нас холодный месяц. Как говорят эльфы: нет ничего прекрасней солнца. Оно течет веками, и лишь свет его касается ночи…

- Не припоминаю этот стих до конца, - поглаживая лоб, уронил хозяин гостиницы. - А вы, милочка, славно выглядите. - Он улыбнулся. - Но… я… я припомнил: луна встает на восходе…

- Бо. Вы славный человек…

Хозяин Морганы замер, потирая жилет.

- Но мне надо тренироваться.

- Тренироваться?

- Я хотела сказать, приводить ногу в порядок.

- Ясно…

Луна сияла этой ночью достаточно ярко, чтобы Нола смогла припомнить все трюки, которым ее обучил мастер-гимнаст…

И даже больше.

IV

- Мамзель, вот уже август.

- Но, но, Бо. Хотелось бы почувствовать дождь.

- Скоро, мамзель. Скоро… будут дожди.

- Также скоро, как август, - весело спросила она.

Нола поставила стакан с молоком на стол. Опрокинула его одним махом. Бо Ульбрихт взглянул на нее с опаской.

- Все меняется, да, мамзель?

- Ты хотел мне что-то сказать?

- В этом костюме вы выглядите не так… Так же, как в том трико. Но кое-что меняется, - как говорят эльфы, - кое-что нет. В том есть загадка…

- А загадки полны отгадок, которыми богаты головы неразумных людей». Ты повторяешь мне эту поговорку вот уже который раз…

- Я рад, - вкрадчиво проговорил Бо, что ваши дела идут в гору. Но…

Нола нащупала стилет, мысленно обратилась к ножам. Они ответили ей чередой перехватов и всевозможных траекторий. Она напряглась. Постоялец позади нее допил вино и неловкой походкой привалился на стойку хозяина “Взгляда”:

- Пива.

Нола расслабилась. Поправляя, машинально стилет на поясе и проверяя заодно кошелек, направилась к стойке.

- Возможно ли так, чтобы хранящие вас ангелы, отсрочили плату за сей месяц.

- Нет.

Бо Ульбрихт вздохнул.

- Я и так вот уже целый месяц выплачиваю ваши долги, Бо. Потому что не выплатила в срок обязательство, которое… на себя взяла. Глупость это, - Нола поморщилась, - или нет. Не знаю. Что говорят ваши “эльфы”?

- “Эльфы” мне говорят, что ваша нога болит неспроста.

- Меня пока не интересует этот вопрос. Когда вы будете в состоянии заплатить за охрану заведения?

Бо Ульбрихт опустил плечи и принялся натирать кружки.

- Моя дорогая, - пролебезил Лис, завидев ее с порога.

В его приемной царила все та же гнетущая полумгла. Стулья, стол в углу комнаты… и пустота.

- Я принесла, - сказала она.

Басеньян молча принял мешочек, доверху набитый орринами.

- Серебро…

- Серебро.

Нола уселась на стул. Выдернула из бандажа под курткой один из восьми ножей. Отогнула палец и установила на него лезвие кончиком вниз. Палец слегка дрожал. На фалангах, у костяшек кисти, до сих пор не прошел след от кастета.

Quesque ce? Je rate. Ou… soit que flotter dans la obscurite?

Mais…

Du nouveau…

C’est ci moi?

Va-t’en. Va-t’en au tenebres. C’est assez…

- Трудно было, - приблизив к ней свой капюшон, и наклонив голову вправо, сузил глаза Лис. - Ты всегда молчишь, Нола. Мне это нравится. Конечно, не все мне в тебе нравится… Это лицо изменилось, с тех пор как я взял тебя на работу. Кое-что в нем напоминает о том дне, когда я предложил тебе… хорошую работу. Эта работа… не перебивай меня, - Басеньян сделал жест отрицания правой рукой, выстрелив указательным пальцем, - не всегда хороша. Но все зависит от того, как ее выполнять, и с каким сердцем. Это я о работе, в общем. - Басеньян сбился, посмотрел в проем двери. Гуго улыбнулся ему оттуда полузубой улыбкой, щели в которой могли соперничать по своей ширине с расстоянием между бабками при игре в кегли.

- Общая наша с тобою работа состоит в том, чтобы приносить людям пользу. Польза эта не всегда ощутима. Иногда она видна… Впрочем, всегда. - Басеньян подбросил слегка мешочек с орринами.

Нола отвязала второй, не меньших размеров, и бросила ему на стол.

- И это все… за один день?!

- За неделю… и за обязательство, взятое вами с меня, о “Взгляде Морганы”.

Она увидела, как опасно сверкнули из-под капюшона зубы его владельца. Контрабандист развязал мешочек, высыпая монеты и расстилая их по столу сухой худощавой рукой.

- Видишь ли. Я говорил о работе, которая не всегда приятна… Дело Синистана-Мухи сводит меня с ума. Впрочем, так же, как и мое его… Мы партнеры.

- Дело, о котором я говорил, приносит нам кое-какую прибыль. Но мой партнер склонен к излишествам. Я предпочитаю говорить излишество. Мне это слово нравится. - Он убедился, что Нола его слышит и слушает. – От того, сверх обычного долга господина Тэльико, следует взять еще немного монет…

- В самом деле?

- В самом, - перевел на нее капюшон вновь и кивнул Басеньян. - В самом деле… и вот еще что, мне не хотелось бы напоминать тебе, но Синистан – человек принципиальный. Его принципы сводятся в основном к понятиям о морали. Мораль он сводит под свод законов. А законы в нашем мире достаточно жестоки, чтобы отказываться от той работы… “на благо людям”, которую я уже предложил тебе от лица “людей”, работающих на благо… дела нашего.

- И от лица, - добавил контрабандист, - Синистана-Мухи.

Нола думала об этом, следуя по дороге мимо швейного дома в Южном квартале. Квартал был достаточно чистым и ухоженным.

Партнеры предложили ей достаточно сомнительное мероприятие.

Она не переставала думать об этом все время, с тех пор как взялась за сомнительную работу.

Хромая, она добралась до “Седьмой свечи”, оставив позади “Пляшущую иглу”.

Мэтр Тэльико стоял подле отполированного алтаря, раскуривая папируску. Дым от нее тянулся правильной тонкой лентой.

Он прямо с порога сказал ей, что денег у него больше нет.

Возле алтаря примостились два стульчика. Стол, на котором возлежал опсис, смотрел ей в бок. В висок.

- Как так, - помахивая левой рукой с кастетом, проговорила она.

- Мы с вами не говорили еще вот о чем…

Мэтр Тэльико оперся о стол. Его согбенная фигура возвышалась над Нолой на четверть головы. Маг взял шар в руки.

- Я бы с удовольствием погадал вам на будущее… но гадать на будущее небезопасно.

- Это почему же?

- Потому, что гадание плохо сказывается на неокрепшей психике. А гадание о прошлом и вовсе… и тем более сказывается на будущем. Из всего того, что я про вас знаю, меня больше всего беспокоит ваше будущее… Особенно, когда не выполняют поручения Двух партнеров.

- Может быть, - снимая кастет и укладывая его за пазуху, мягко уронила Нола, - вы погадаете им?

Маг игнорировал ее замечание, продолжая говорить. Говорил он о том, что его беспокоит не только будущее ее одной, и будущее двух партнеров; и о том, что в его понимании означают карты судьбы, выложенные на столе этого города.

И он был абсолютно прав. Они ее беспокоили также.

Подобно лекарю, Тэльико изложил ей в точности, где у кого болит. И деньги она выбила из другого – в “Стигмате”. Посетила “Ремни и кожа”. В “Пляшущей игле” ей отказали лишь частью долга.

- Вот, милочка, что я хотел сказать вам.

Долги громоздились в ее голове подобно снежному кому, набирающему по склону горы вес.

На весах, которые предоставил ей Басеньян теперь, она знала точно, была жизнь ее собственная.

- Возможно, ты сгущаешь краски, милая, - мягко проговорил хозяин гостиницы.

- Возможно.

- У Басеньяна и Мухи сейчас много работы. Они заняты совсем другими делами, и вряд ли способны предъявлять тебе невыполнимые “обязательства”.

- Это сказали вам эльфы?

- Напрасно иронизируешь, милочка. Эльфы народ достаточно мудрый. - Бо Ульбрихт усмехнулся себе. - Вот только аварии их подвели! А в остальном… Ты видела когда-нибудь эльфа? Чистокровного, я имею ввиду?

- Разумеется. Я даже разговаривала с ним сегодня.

- И что он сказал?

- Что на разных картах – разные судьбы… Он гадал мне…

Свеча, горевшая на столе, погасла.

- Принести другую?

- У меня есть.

И снова свет от свечи озарял лицо Бо Ульбрихта. Нола заняла свое место по обыкновению напротив хозяина гостиницы.

- Почему она так называется, Бо? Ваша гостиница.

Бо посмотрел на стекающие капли жира, немного прикрыл глаза и повертел кистями рук перед собой. Нащупал ими пальцы: левой – правые. Но складывать в замок не стал.

- Она называется так, потому что у каждого лица свое отражение. А у каждого отражения свое лицо… В мою бытность я начинал с ничего. Работал старьевщиком, потом торговал. Тогда еще не было ни Басеньяна, ни Синистана. И вот, я скопил достаточно денег, чтобы открыть свое дело.

Ульбрихт сложил руки в замок.

- Это лицо, которое вы видите, дорогая… я приобрел не так давно. А до этого у моего лица было совсем иное выражение… Эти спирали уже совсем не помогают. Их вшила мне одна волшебница. Однажды я пошел к ней… Она была богата… и красива. И умна. Она сказала мне: “У тебя будет всё”. Я задал ей вопрос, что и ты мне. Почему, спросил я. “Только не спрашивай меня больше ни о чем, и выполни одно желание для меня”. “Зачем, - спросил я тогда”. “Борись и побеждай, - сказала она. - И у тебя будет все!..” Я боролся и побеждал. И мои дела шли в гору. Я боролся со всеми, включая себя. А затем, я устал… бороться. Пришел и сказал волшебнице…

- Что ты устал?

- Нет, - покачал головой Бо Ульбрихт. - Я сказал, что я боролся со всеми и вся… но бороться с любовью я не умею… И все прошло. Из-за того, что у меня не осталось сил бороться за свою любовь. У меня осталась всего одна гостиница. После таких слов, Магия той волшебницы, как ты уже догадалась, закончилась вовсе. Такая она эта магия…

- Какая?

- Черная, - ответил Бо Ульбрихт, и посмотрел на свои руки. - Мне осталось лишь взирать в это зеркало. Ее глаза… уж очень она была красивая…

- …

- Ты плачешь, детка? У тебя потекла тушь…

***

Пошел дождь. Он начался внезапно. Нола сидела у огарка. Ровно, прямо. Ногу она обходила вниманием. Смотрела перед собой. Долго. Пока “Взгляд Морганы” не позвал ее к ужину.

И спускаясь по лестнице, она ощутила взгляд Морганы. Сотканный из тысячи лезвий. Они прошлись по ней, по мероприятию, предложенному Басеньяном, по Синистану Мухе, по людям, работающим на благо дела, законам и морали кварталов, всеспособляющим рынкам, по верхушкам законов и низам старьевщиков, и милостыням Богов. Она почувствовала Силу. И Сила чувствовала ее. Она отпустила перила. Но та по-прежнему оставалась с ней…

- Что ты делала, девочка?

- …Тренировалась.

- В чем?

Бо Ульбрихт уложил стаканы на тряпицу. Пересчитывал кружки другой, устремив взгляд в неопределенном направлении.

- Нола.

- Да, Ульбрихт. - Так он еще к ней не обращался.

- Кажется, я себя неважно чувствую, - улыбнулся старик.

За столом, она опустила голову: ровные стриженые волосы упали в стакан с молоком. Прядь потонула. Она приподняла голову.

- Мне нравится цвет твоих волос, - продолжая протирать кружки полотенцем, кивнул он ей. - А тебе?

Бо улыбнулся снова.

- Наверное, тебе нравится контраст.

- Они естественные?

- Можешь потрогать.

- Последнее время ты плохо спишь…

- Наверное, у меня есть причины.

- Дело в том мероприятии, которое тебе предложил Синистан?

Она разобралась с долгами. Ее голова слегка просветлела.

- Ты говорил у Басеньяна и Мухи сейчас много работы. Они заняты совсем другим делом. Каким?

- Эльфы, - прищурив один глаз – и без того сплющенный и затекший, проговорил хозяин Морганы, - сказали мне, что один из них захаживал на улицу с красными фонарями. Так вот, один из этих эльфов по моей просьбе возымел непродолжительные отношения с Басеньяном. Надо сказать, уже достаточно долгое время. Я «ему» заплатил. А она мне передала следующее, что у Лиса сейчас болит голова над поставкой из Номмары, так же, как и у Синистана-Мухи. Басеньян не мог не поделиться с кем-нибудь своими идеальными планами. Когда-то же надо давать разрядку нервам. Ведь так? А Басеньяну в этом плане приходится достаточно трудно, потому как из всех, кто его окружает, он доверяет только себе…

Нола шла, минуя кварталы. Мимо “Пляшущей иглы”, мимо “Стигматы”. Мимо “Седьмой свечи”, “Ремней и кожи”, мимо “Славной розы”, “Блестящей Амари”. Кварталы Миннезингеров пели ей той ночью особую музыку. Музыку истории, которая запомниться ей надолго.

Она помнила.

Ветер. Дождь накрапывающий под фонарем. Ее вольтиж. Боль в ноге. Летящие в нее шурикены. Какой-то грохот. Молния. Кажется, разразившаяся потом. Раньше, чем ее прыжок. Голова клерика, мелькнувшая под ее собственной. Звон разбитого фонаря, шорох стелющихся по мостовой осколков. Упавшая темнота. Славная. Всеохватывающая. Спокойная. Безмолвная. Неторопливо пробирающаяся в самые дальние уголки ее сознания. Прозрение. Упоение. Стыд. Восхищение. Опустошение. Скорбь. Все сразу. Чье-то прикосновение к ее голове, - мягкое, легкое. Теплое. Успокаивающее. Освобождающее. Цепочки из болевых точек всех тех, кто работает на Басеньяна, вспыхнувшие в ее голове, раскрывшиеся в одно мгновение…

Остальные ее не интересовали.

- Аспект, так мое имя…

V

- Аспект, - медленно выговорил маг. - Так мое имя.

Близнецы заступили ей дорогу.

- Очень приятно, - не обращая на них внимания, продолжал маг, - что вы навестили нас. То, о чем бы вы хотели поговорить со мною, дело довольно бесхитростное. Зачем, к примеру, я убил мэтра Тэльико? - Он моргнул, глядя прямо перед собой. - Просто так в нашем деле ничего не делается. Моя роль в том деле, которое мне поручили господин Басеньян, весьма деликатная.

Один из близнецов наклонился в сторону от второго.

- Леашь, ты мне мешаешь. И… не стоит…

По всей видимости, Аспект не ожидал подобной самостоятельности от своих питомцев, впервые выказывающих самостоятельность. Второй близнец – женщина, опустила руки, отклонила тело от спайки между ней и второй половиной, которую представлял ее брат. Близнец повернул голову в бок, озираясь на пространство в зале позади их. Зал пустовал.

- Леабх, - окликнул питомца Аспект.

Женщина-близнец подняла руки, игнорируя его, приблизила пальцы к вискам. Нола почувствовала удар. Он вклинился в ее мысли, сжал мозг, проложил путь к ее сокровенным желаниям. Она напряглась. А затем в ее голове развернулась формула…

Магия, если это была магия, - внутри нее, - позволила случиться заклинанию и пропустила его сквозь нее, вытолкнув сознание близнецов. Нола, чувствуя странную легкость в теле, извлекла ножи из петель на ремнях груди.

Леашь недоуменно уставился на нее, опуская руки. Леабх тоже. Аспект предупредил ее движение, качая головой.

- Увы, они столь несдержанны. - Рассмеялся. - Им нужен урок хороших манер.

- Ты блефуешь.

- Может и так… девочка. Но тебе не хотелось бы послушать во что играет Басеньян. Мне бы хотелось. Такая у меня роль. - Маг закрыл морщинистый рот. Остальные части его лица были похожи на птичьи, невероятно заострены, за исключением испещренного морщинками подбородка.

- Видите ли, деточка, в чем тут дело… Насколько я вижу ситуацию, она довольно непроста. Кое-кто предупредил об этом господина Басеньяна. К тому же, - маг нахмурился, распрямляя губы, - как вы надеетесь выйти отсюда? Из дома битком набитого людьми. Да, наемники. Вилла довольно вместительна для дюжины-другой. Как вы полагаете, - позвольте узнать, - скольких из них вы уложите вашей амуницией, прежде чем кто-либо из них уложит вас своей? А-а-а, ваша нога… Это их работа, - указал ладонью на близнецов Аспект:

- Полагаю, и об этом господин Басеньян не сказал. Я собственно был нанят только лишь для этого. Вам все еще больно. Это посттравматический шок. Всегда сопутствует смене обстановки и новой работе.

Нола перехватила поудобней ножи.

- Сколько здесь человек?

- А вы их не заметили, - приподняв бровь, невыразительно поинтересовался маг. - Так вот она… почти уже рядом…

- Есть еще что сказать?

- Тэльико мне пришлось убить, - покинув близнецов, вышел вперед маг. - Такая у меня профессия… Черная. Как и у всего в моем цехе, в числе которого имею удовольствие состоять. Будет вам известно, у Басеньяна – ничем не лучше. Но я не прикрываюсь своими друзьями, когда дело доходит до драки.

Рукоятка ножа в ее правой руке покрылась испариной. В левой она чувствовала то же самое. Маг не подал виду. Но она видела по глазам, что он боится.

- Добавлю, - таким же тихим голосом, как и все время до этого, добавил маг, - что иногда друзья остаются друзьями. Если, конечно, они настоящие. А у вас есть друзья, милая?

- Были, - выплюнула она, припоминая высохшую кровь у стойки и развалившееся в неестественной позе тело хозяина “Взгляда Морганы”.

- Ну, вот. Видите… Вы тоже, оказывается, прикрывались друзьями… А прикрываться, по-моему мнению, чужими друзьями благороднее, чем своими… Я прочел это из ваших мыслей, - с трудом выговорил маг. - И надо сказать, что они мне…

- Понравились лишь с той поправкой, что от подобных слов, ты, возможно, расслабишься, детка. -За спинами близнецов появились фигуры Басеньяна и Синистана-Мухи. Еще по два человека – две тощие и две примерно такого же телосложения как у Мухи, фигуры, остались позади партнеров.

- Моя прелесть… Не стоит недооценивать господина Аспекта.

- Мы как раз беседовали о друзьях, - вставил Аспект, - которые подставляют друзей… мой дорогой друг.

- Это бессмыслица утопает в деликтах, - бросила фигура Синистана-Мухи из-под капюшона.

- О каких деликтах идет речь, дорогой Синистан, - покривил губы маг. - Если то, чем занимается ваш друг, называется не иначе как контрабандой. А вас посвящает в свои дела лишь постольку, поскольку вы являетесь его лучшим другом…

- Мы не в состоянии больше выслушивать ваше bel canto!.. Аспект.

Аспект не шелохнулся.

- Бес попутал, вас дорогой друг, - продолжал Басеньян. Зубы блеснули его из-под капюшона, - что вы называете друзьями нас… Потому как друзьями мы никогда не были. Ваша организация предложила нам деньги за клерика.

- Минуточку…

- Никаких минуточек! Если вы уж начали…

- Сей разговор утопает в софизмах, друг мой, - очень осторожно выговорил волшебник, - который избегает называть меня другом по той причине, что я уладил его проблему…

Нола обернулась в сторону Басеньяна. Шестерка уже успела переместиться от поднявших к вискам пальцы рук близнецов.

- Вы раскидываетесь не теми картами Аспект!

- А вы разбрасываетесь опасными словами, Басеньян.

Нола мгновение думала. И это мгновение сказало ей что – сейчас…

В пространство за спиной близнецов ворвались люди. Звон мечей заглушил крики.

- Конгрегация, - выкрикнул один из наемников по левую сторону от партнеров… И упал. В голове у него зияла дыра, сквозь которую был виден пол. Кровь обляпала ее лицо.

- Мне нравились вы больше, когда молчали, - рявкнул Синистан-Муха.

И получил удар мечом. Кожа доспеха смягчила удар. Басеньян увернулся от облака дыма выпущенного из руки Аспекта, его завеса прокатилась по полу, выстилая его. Взвилась вверх. Остальное Нола видела с трудом. Руки и ноги летели из угла напротив питомцев Аспекта. Один из нападавших конгрегации воткнул в ключицу Леабх по рукоять кошкодер, налег на лезвие. Брызги крови прыснули на лицо Леабх. Она ухватилась тощими слабеющими ручками за клинок, но тот с легкостью рассадил спайку между ней Леашь…

Басеньян Лис был где-то неподалеку. Нола рассадила горло уже трем, пробираясь в его сторону. И все они оказались из конгрегации. Ради баланса сил она подумывала убить еще четырех из шайки Лиса… А получилось – двух из окружения Синистана. И продолжала убивать, уже не думая…

Тень за ее спиной ухитрилась метнуть нож в лоб вскинувшего в ее сторону арбалет бородача.

- Нам… нужно… поговорить… девочка, - выкрикнул Лис, теряясь за спинами двух стражников.

Клубок из рук и ног в углу залы около близнецов улегся, дым растаял. Басеньян Лис вжался в стенку. Аспект придвинул к его горлу нож. Нола почувствовала чью-то руку на шее и кромке лезвия. Какое-то время она раздумывала, кому она могла принадлежать. Аспект тоже.

- Ну, - сказал наконец один из партнеров. Голос принадлежал Синистану-Мухе. - Что вы мне можете поведать на счет этого, мой дорогой… друг.

Лис брезгливо поморщился, выпустил пенящуюся слюну изо рта. Правой рукой он прижимал бок, из которого все еще торчал нож. Очевидно, что он не принадлежал никому из конгрегации. Нола видела, что рана несерьезная. До тех пор, пока не иссякнет время для медицинской помощи.

Аспект такой помощи ему оказывать, безусловно, не собирался.

- Торговля людьми очень тонкое дело, девочка, - прошипел сквозь разбитые губы Басеньян.

Нола напряглась. Синистан-Муха тоже.

- О чем ты говоришь, Басеньян? Я спрашиваю тебя, что означает весь этот кавардак тут? Ты вытащил меня из дому, отвлек от работы. Сам отвлекся. Притащил меня сюда. А потом на нас свалилась чертова уйма стражников вперемешку с конгрегацией. Я хочу услышать этому объяснение. И хочу… слышать его от тебя…

Нола подумала, глянув на чародея. Аспект ничего не сказал, не шевельнулся, прижимая горло Басеньяна к стене ножом.

- Причина того, что нас здесь всех беспокоит, - сказал маг, - господа… и леди, - в особенности леди, - заключается в том, что эти господа просили состряпать для них материал… для дела. Вот в принципе и все, что тут всех нас беспокоит…

Басеньян Лис подмигнул одним глазом Аспекту. Синистан-Муха это заметил.

- Засранец, - рявкнул он, отпуская ее шею. - Они заодно!

Нола, воспользовавшись моментом, перехватила горло Мухи, вывернув ему руку и придвинув к его горлу нож, позаимствованный у контрабандиста. Встряхнула за волосы.

- Посему, - закончила она, втягивая носом струйку крови, пересекшую ее верхнюю губу, - вам, вероятно, теперь будет трудно управиться одному, Басеньян. С тем, что здесь произошло.

- Как… сказать.

- Не очень, - подмигнул ей Аспект, опуская нож.

Басеньян потер горло.

- Нам всем, - улыбаясь встающему за окнами особняка солнцу, вымолвил он, - хотелось бы нивелировать сей конфликт без э-э… деликтов. И… будь бобра, моя прелесть, утрись… Ты мне напоминаешь… черта…

***

Мэтр Тэльико подмигнул ей, вставая из-за стола.

- О чем мы с вами еще не говорили?

- О пространстве и времени, - буркнула Нола.

- Оно бесконечно, - мягко заметил волшебник. - Некоторые теории полагают, что место Бога в душе человека, другие – в том, что представляет собой Конгрегация святой канцелярии…

- И что она представляет?

- Это известно одному только Богу, - усмехнулся маг. - Но мне кажется, она представляет его не так уж плохо. Порядок – вот, что является для меня Богом. А для вас?

- Порядок для меня представляет!..

Со злом высказать в лицо мага она не осмелилась то, что хотелось сказать уже давно.

- Для кого-то рука, для кого-то нога, - вымолвил маг, опуская плечи…

Мэтр Тэльико оперся о стол. Его согбенная фигура возвышалась над ней больше чем на четверть головы.

VI

Этой ночью корабль Номмары отплывал тихо. И только ленивые волны плескались в порту Брэйврока. Трещали снасти.

Она думала, стоя на палубе, что представляет собой Бог. И где его место. Возможно для кого-то в душе, для кого-то ему места нет…

И что скажет архимаг Покрова, узнай он о том, что произошло. Как поступит Совет Кардиналов. И у кого из них какой Бог…

И где…

Пусть кто-то скажет – в деснице. Кто-то решит – в ноге. У кого-то порядок в душе. У кого-то нет. Что это? Ретроспекция?

Нет.

Всего лишь какое-то наваждение.

Оно пройдет.

“Во что она превратилась?

Или в кого…”

- Запахните кожу, мамзель. Здесь пикеты.

Аплодисменты. Громкие. Несмолкающие. Ни на минуту. Долгое ожидание. Мостик, дуппель-трапе, переходы. Ее соло. Mettre en montre.

Бинты, нашатырь, кувшин с водой, лица гризеток. Лекарь…

“Даже не знаю, Нола…”

Штрабат, снова вольтиж. Лестница, купол, перекладина…

Quesque ce?

Move over…

Прыжок. Тьма…

Va-t’en!

C’est assez…

Quesque ce? Ce plus vite!

Ce…

Regardez, c’est un veuve de Morgana.

À jour…

2

Окна Взгляда Морганы он открыл, чтобы вдохнуть воздух, - свежий и мокрый. После дождя вновь зажгли фонари. Ветер шелестел листьями ореха у бордюров дорог, плясал вокруг карминного пепла папируски, поднимал и разбрасывал дым. Играл смятыми влипшими в мостовые газетами.

- Во всем виновата эта погода… - ставя бокальчик на выстланный серым сукном кабинет, уронила Гранжа. В разрезанной уличными фонарями полумгле гостиной, не было видно ее лица. Она отвернулась, кладя кончики пальцев на край стола, скользя ими вдоль сукна. Он помнил их касание, - вдоль стекла оставалась едва заметная полоса не запотевших дорожек, - она коснулась подоконника, поднимая их к самым губам, - влажным и алым, налитым ланолином помады, still hearing the voice of drizzle, mazing the windows threw deep and calm breath of nurf bottomless drain, - dribbling out of ditches from tops of a roof, leisurely at a snail’s pace falling down; like someone’s bawls in his head…

Am I…

No.

Truly…”

“This is the weather. It’s turn me sorrow, - вспомнились ему ее слова. - Я чувствую себя разбитой и слабой. Меня клонит в сон. Это всё из-за погоды. Она виновата…”

“Неужели я действительно превращаюсь в подобие этого духа, что, возвращаясь сюда, всякий раз так желает исправить то, что было сделано однажды не так? В эту красивую, незатейливую легенду, что так соблазнительна своим вымыслом для живущих надеждой, несчастных и оскорбленных. А легенды хороши тем, что подобает радовать и дарить приют. Так пусть же они останутся там, где в них больше нуждаются.

“Кофе становится моим любимым напитком, - отметил он про себя. - Видок был прав…”.

Фиалкора говорит, что с папирусками оно паршиво сказывается на сосудах. Впрочем, неважно. Сейчас наступает момент, когда так хочется побыть этим духом… что возвращается, дабы увериться, что после смерти все это возможно…

А что после нее? Знают ли об этом святые?

Нет, они об этом не знают, как и те, кто не верует.

Кому из них живется на свете лучше, удобней? Вопрос, на который, быть может, не существует ответа. Потому что святые уповают в надежде, а надежда не дает уверенности в том, что будет тому, кто привык полагаться на факты.

Факты…

Настолько упрямая вещь, что нисколько не поддаются какой-либо трактовке со стороны тех, кто привык на них полагаться, чем без сомнения является упование.

В погоне за сомнениями…

Или сомнение ради прозрения…

Во всем виновата погода.

И этот дым…

“Этот город, что каждый раз возвращается, без конца, все время. Каждую ночь, вновь и вновь, тщась восстановить справедливость, дабы вернуть надежду”.

Ди отложил бланки конгрегации в ящик, зажигая в темноте кабинета папируску, и потянул воздух Взгляда Морганы, - липкий и мокрый.

Метр Краплакс уронил из плотно сжатых губ лакмус. Полуулыбка на его сухом лице и в губах заиграла прозрением Вавилона.

Ди наблюдал за всем этим из-за выбившихся из-под повязки и повисших на глаза волос.

- Да, - воскликнул алхимик, оборачиваясь к нему, - это оно. Несомненно! Вы знаете, что это? - указывая на пулю, извлеченную из фонарня, возбужденно бросил алхимик. Его лысина заиграла под лампой, покрываясь испариной. - Это Браунинг. Эйч Пи Дэ А, - double action, с УСМ двойного действия, позволяющим производить первый выстрел без предварительного взведения курка. Классика! Вы представляете себе?! Здесь, посреди одного из самых цивилизованных оплотов mundus Novus!

- Я это уже слышал, - ковыряясь ланцетом в ногте, уронил дампир. - Мы в силах перейти к более детальным фонам событий…

- Неконструктивный сарказм, - возбужденный находкой, по-прежнему сжимая в губках пинцета гильзу, указал ею ему в грудь Краплакс. - Он портит вашу хариизму…

- Тогда перейдем к деталям.

- Очень внимательно, - покусывая лакмус, потряс в плошке с жидкостью гильзочку химик. - Причем эта модель выпускается в трех вариантах: “Стандарт” с рукояткой, вмещающей магазин на пятнадцать патронов, medium длиной сто семьдесят три миллиметра…

- …и “Компакт” такой же длины, как и “средняя версия”, но в рукоятку помещается магазин только с восемью патронами.

- Вам что-нибудь известно об этом?

- Чудо. В основных чертах данная система была разработана Джоном Мозесом и запатентована в феврале… к сожалению, года не указано, через три месяца после смерти конструктора. Доводку осуществлял помощник и ученик Браунинга Дедье Сэв. Первоначально существовало две модели. У обычной имелся постоянный неподвижный целик, у альтернативной – секторный прицел, проградуированный до пятисот метров, и паз на рукоятке для крепления приставного приклада-кобуры. Такой пистолет был известен как “модель с регулируемым прицелом. Пистолет изготавливался в Бельгии фирмой FN фал в Эрстале под официальным обозначением Гран Пунсанс”, три-пять. Он состоял на вооружении во многих странах, поскольку раскопки Башен Покрова свидетельствуют об этом нам своими находками. Во время одной из мировых войн эта модель производилась в Льеже для войск СС, а после выпускалась компанией “Джон Инглис” в Торонто первоначально для империи Нюэньбао, а затем для всех остальных. В странах Туманного альбиона модель с секторным прицелом и кобурой-прикладом обозначалась как S1 Mk1, а с постоянным прицелом и без пазов для крепления приклада - S2 Mk1. Пистолет состоит из рамки, затвора, ствола, возвратного механизма. Схема запирания канала ствола стала модификацией схемы “Кольт-Браунинг”. Ствол своей передней частью входит во втулку затвора, направляющую его движения, а в его усиленной казенной части, под патронником имеется наклонный прилив с фигурным вырезом. В рамку ввинчен поперечный штифт таким образом, что он входит в наклонный вырез прилива. Рамка фрезеруется из стальной поковки. На рамке также смонтирована затворная задержка, ударно-спусковой механизм, щечки рукоятки и кнопочная защелка магазина. Затвор-кожух охватывает верхнюю часть рамки и движется по ее направляющим. Он имеет окно для выброса гильзы с правой стороны, а впереди него на внутренней стороне – пазы для зацепления с боевыми выступами ствола. Спусковой механизм – не самовзводный, а работает только с предварительным взведением курка (вручную или за счет движения затвора). Винтовая боевая пружина курка с толкателем смонтирована в задней части рукоятки. Флажковый предохранитель, установленный с левой стороны рамки позади спусковой скобы, запирает шептало и сцепляет затвор с рамкой. Отдельные щечки рукоятки (на первых пистолетах деревянные, затем – из какого-то другого материала) крепятся винтами. Задняя сторона рукоятки пистолета имеет вверху изгиб под мясистую часть ладони, обеспечивающий достаточно глубокую посадку пистолета в руке и его устойчивость при выстреле. Длинный рычаг затворной задержки легко управляется большим пальцем стреляющей руки. При нажатии на качающийся спусковой крючок задняя часть спускового рычага подводится под передний конец длинного горизонтального, с шарниром посередине, рычага шептала, закрепленного на затворе. Это выводит шептало из зацепления с курком, курок поворачивается и бьет по ударнику, - выговорил колдун.

- Вы хорошо окончили курсы по довременной истории?

- С отличием.

- Во время выстрела давление пороховых газов отбрасывает назад затвор, - захлебывающеся проговорил алхимик, с нескрываемым восторгом держа пулю пинцетом. - Он увлекает за собой ствол, так как два верхних полукольцевых боевых выступа ствола входят в пазы затвора-кожуха. Через 5 миллиметров хода отката прилив ствола встречает стержень, и казенная часть ствола, опускается. При этом боевые выступы ствола выходят из зацепления с пазами затвора-кожуха, ствол останавливается, а затвор продолжает движение назад, сжимает расположенную под стволом возвратную пружину и взводит курок.

- Смонтированный открыто на затворе подпружиненный выбрасыватель вытягивает пустую гильзу, которая ударяется о выступ отражателя и выбрасывается через окно.

- Затвор, дойдя до ограничителя, останавливается и под действием возвратной пружины возвращается вперед, при этом извлекает из магазина патрон и досылает его в патронник.

- Затвор толкает вперед ствол, он поднимается и входит в зацепление с затвором - происходит запирание канала ствола. Если магазин пуст, его подаватель поднимает ствольную задержку, она блокирует затвор-кожух…

- …в заднем положении. После замены магазина на снаряженный стрелок опускает рычаг задержки, а затвор возвращается в переднее положение, производя заряжание и запирание.

- При вынутом магазине автоматически блокируется спусковой рычаг.

- Пистолет имеет достаточно высокую дульную энергию. Четыреста сорок семь Джоулей! Его пуля обладает хорошим останавливающим и пробивным действием. В пределах прицельной дальности она способна пробить бронежилет третьего класса защиты. Не то, что ваше трепье. - Краплакс похлопал его по жилету. - Ну, а что вы еще можете об этом сказать?

Див потер подбородок, припоминая уроки технической базы.

- Емкость магазина на уровне современных требований. Достаточно малое усилие спуска. Один и восемь килограмм. И хорошая балансировка в сочетании с длинной прицельной линией обеспечивают хорошую кучность стрельбы. Пистолет прост по устройству и имеет высокую надежность конструкции. Выдерживает более двадцати тысяч выстрелов. Устойчив к запылению, к сложным условиям эксплуатации…

- Это классика, - воскликнул алхимик, тыча ему под нос пулю. - Это венец технической магии! Такого еще нигде не находили за исключением одного двух мест. Это он! Это HP DA. Стандарт! Шаровые патроны, модели парабеллум. Девятимиллиметровые. Двойной магазин…

- Я все понял, мэтр…

- Нет, вы не поняли! Она стреляла из этого! Это же классика…

***

- Клерик седьмого круга Дивиан Модак.

- Бирк Севьен.

- Саперы уже обнаружили под холмом вход, - отдал честь сержант канцелярии, вручая обходной лист. - Сейчас они работают над помещением, но вы можете уже пройти. Терриконы видите? Как египетские пирамиды. Внутри них разные потайные ходы, лазы. Через них из-под земли наши радиорелейщики при обустройстве гарнизона доставали облицовочные плиты. Говорят, что там настоящие галереи.

- Посмотрим, - буркнул Бирк.

- Невероятно, что такое сооружение могло оставаться тайным такое долгое время. Хотя неудивительно. Оно хорошо скрыто от посторонних глаз. Наши часовые заметили, что этот осторов на самом деле не остров в обычном понимании. Он плавает, точнее, дрейфует, стоя как будто на якоре. Осмотритесь.

Див осмотрелся. Бирк глянул на него.

Плавающий остров порос еляыми и ивняком. Площадь его не превышала пятидесяти квадратных метров, и казалось, он действительно медленно и тяжело покачивается на черной воде тихого водоема.

- Колодец завален, как видите. Он, судя по всему, служил для оснащения светом самих подземелий. Подробнее вам могут рассказать маги. Покров уже здесь, но мы пока что не пускаем их. Вот, - освобождая дорогу к развороченному рву, внутри которого виднелся какой-то серый плиточный материал, и вывихнутые петли колючей проволоки с корнями чертополоха и бузины. Ступени из развернутого зева пещеры уходили в никуда. - Тут был обнаружен силовой кабель. Кажется…

***

- “Regenwurmlager”, - отозвался священник, утопая в толмутах библиотеки. - Черт подери, не могу отыскать.

- Что это?

Поль струсил с себя пыль, глядя на него сверху.

- Держишь?

- Держу, - придерживая за планки трехметровую лестницу, обронил Д.

- Вы ничего не нашли там?

- Ничего, за исключением следов их прибывания. Тряпье, столовые ложки, три чашки и куча барахла, которое там осталось со времен лучшей жизни.

- И это неудивительно. Этому сооружению больше полторы тысячи лет, - запнулся клирик. - Но это все, что я знаю. Не припоминаю источников, но знаю, что ваш орден с этим был как-то связан. Не могу отыскать… Она была где-то здесь. - Поль закусил губу, почесывая подбородок. - Кстати, у них была какая-то легенда. Что-то про ведьм…

- В наше время ведьмы – это пережиток идиотизма, в котором черпают вдохновение сотрудники твоего отдела…

***

- …камень, дающий безграничную силу и власть его владельцу. Но это легенда. И ничего более. Все, что известно о нем – всего лишь сказки.

- Что здесь написано, - заглядывая ему через плечо, пробасил клерик.

Ведьмак уставился в клочок бумаги прижатый капсюлем девятимиллиметровой гильзы. На столешнице обнаруженного ими кабинета отсутствовала большая часть растлевшей столешницы, лаборантских колб, реторт, инвентаря, склянок, глобул и тиглей.

- Не знаю, это что-то по-эльфийски. Может быть старая речь. Кажется, это стих. Я могу разобрать только отдельные слова, но вряд ли они складываются в какую-либо связную речь…

- Мы проверили остальные помещения, клерик, - отчеканил сержант. - Все они запущены и нет никаких следов какого-либо пребывания там подозреваемых. Они нежилые.

- Очень хорошо.

- А что вы думаете насчет этого мага, сэр?

- Терзибашьян был психопатом и мизантропом. С более чем расшатанной нервной системой. Неудивительно, что в один прекрасный день он не удержался от того, чтобы сжать в кулаке грушу, сцепленную проводным кабелем с запалом динамита, который он носил на себе. К тому же он был достаточно высокообразованным котелком.

Сержант отстал от них, раздавая приказы в плеснувшей толпе геомантов, спелеологов, саперов, хлынувших в коридоры Wurmlager, - заполонили проемы штолен, проход, высыпая в барак.

- Почему ты думаешь, что это послание именно тебе, - повторил Бирк, когда они остановились в одном из ответвлений основного прохода.

Колдун погонял во рту слюну после дыма, и проглотил.

- Потому что она знает, что мы нашли пулю… и установили по ее волосу пол…

- Она играет с тобой!

- Что здесь смешного?

- Сам этот город! - сплюнул клерик.

Развернулся и зашагал по коридору, чавкая водой и всплывающими под супесью оптоволоконной проводкой.

Они отошли за очередной поворот, вернувшись назад, вспять. По коридору пробежала волна низкочастотных разрядов, всколыхнув ковер отбросов.

Сержант, все это время, ступающий за ними в клейкой жиже луж и требухи, остановился по стойке смирно, исследуя сапоги, и осведомился о назначении. Не получив вразумительного ответа, глядел как наклоняется клерик, и заглядывает в одну из щелей у основания стены, - выдолбленной, казалось, с определенной целью.

- Они здесь что-то хранили, сэр!

- Да. Когда-то…

- Выходит, они не доверяли друг другу, - рявкнула Сара. - Сэр! Если мне позволено будет сказать, сэр! - возникнув из-за поворота, вскинула подбородок. - То эти некроманты только и знают, как взрывать всё к чертовой матери, как спелеологи или резать людей на хирургическом столе словно скот! Недавно помню, моя товарка ходила исправить стопу, так он ей ее…

- Сара, - придержал ее за руку Бирк.

- Сэр! Да, сэр!

- Здесь очень громкое эхо, Сара, - предупредил белокожий, придерживая за ладонь.

Сержант смутилась. На какое-то время.

- Ненужно отвечать по уставу. Тем более, что он неписан, - рассматривая полость тайника, измеряя его пальцем, еле слышно добавил он.

Клерик седьмого круга, который явно не годился для командующего состава в отсутствии голоса и манер, - совсем фривольно трактующий неписанный устав Ордена Храма, и совсем уж распускающий своим тоном младший состав, обернулся:

- Ты наверно служила где-то. В твоем поведении довольно отчетливо прослеживается военная выправка…

- Да, сэр! Служила в Номмарском полку, сер! Капитаном. Была разжалована!..

- Мне жаль…

Сара помялась. Казалось, опуская слегка широкие, невероятно сбитые, пологие плечи, выделяющиеся белыми пятнами чрезчур белесой кожи под форменным фартуком коричневого цвета, берущим свое начало из-под ышек, прямоугольными лямками, - укрепленное на покатых мышцах шеи, - невероятно угловатом, многослойном, с прямыми до миллиметра полами, - толстой дерюжьей кожи, ниспадавшей к животу и коленям.

Выпрямилась, делая упор массивными, при своем небольшом в пять с половиной футов росте, руками на невидимую плоскость, перехватывая дубинку за шипованный край и рукоять. Крепко сжала.

Он не сразу признал в ней женщину за отсутствием внимания, прикованного им к вещам и деталям, обязующим его к делам. Не обратил внимания и на голос, - гулко звенящий в самых отдаленных уголках катакомб.

Она была несомненно номмаркой или гевейкой по характерным чертам лица, - с крупными скулами и прямым маленьким носом, выглядывающим из-под тяжелого, грузного прибора ночного видения, оправленного в железные полосы, огибающие ее тщательно выбритую головку с небольшим чубом, - затянутым, и собранным в резиновый шарик, комично притороченный с правой стороны от макушки.

- Выходит, - размалывая в перчатках слизь с цементным песком, поднялся с колен колдун. - Но это ничего не значит, кроме того, что это был тайник. А раз он был, значит, в нем что-то прятали. И если они друг другу не доверяли, наши подозреваемые, личность, одного из которых нам до сих пор не удалось установить, то вероятней всего нужно полагать, они, зная о существовании друг друга, имели целью скрыть свои мотивы, которые нами до сих пор, также не были установлены. По крайней мере, - очищая перчатку о френч, повернулся колдун, заглядывая в черную полосу ночного прибора Сары, вдоль которого поперечной полосочкой бежал мерцающий зеленцой индикатор, - не до конца. И очевидно, что тому виной является наше неизбывное чувство юмора. Хорошая прическа. Потому что, я не знал, что в сержантах ходят столь привлекательные особы… поэтому у меня нет сержанта…

Сара уселась на корточки, прямо рядом с поворотом, за которым суетились спилеологи, бегали их подчиненные, расположились эксперты, неспеша, - занимаясь тем же, чем и они с Севьеном не так давно, - сунула за пазуху руку в несоразмерной краге и выудила бумажный сверток. Устраиваясь поудобней к стене, развернула тот, и положила на коленку. Поковырялась в нагрудном кармане, извлекая на свет черную металлическую пластину. Вправляя в ухо миниатюрный вакуумный наушничек, подсоединила приборчик к пластине, и принялась есть.

Из миниатюрного аппаратика ударила развеселая композиция, жутко популярная с одинаковым, как и у всех жутко популярных мелодий мотивчиком, доносяшимся из свободно повисшего второго наушника.

- Сара… Как ты это… как ты это слушаешь…

- Спокойно, - не отвлекаясь от пирожка, букнула сержант. Отодвигая в сторону гик-стартер, прислонилась к стене.

- Впрочем, эта си-бемоль, - наклоняясь над ней, сообщил колдун, - уже чрезвычайно успела поднадоесть.

- Если вы не собираетесь со мной переспать, ненужно делать намеки, сэр.

- Как чистосердечно… я учту. Есть вредно, - беря с ее колена пирожок и отправляя его в карман, воздержался от намеков колдун. - Ты потеряешь фигуру.

Сара глубоко вздохнула, поперхнувшись галетом и, стуча себя по груди, зашлась кашлем.

- Но я ни на что не намекаю. Просто у тебя вкусные пирожки.

- Крошечка-Цахес, говорит, что у нее самая лучшая выпечка на всех четырех рынках, а раз ее Велигерт жрет их начинку даже с рисом, то у нее самые лучшие куры в мире.

- Кто такой Велигерт?

- Кот.

Сара прилегла всей спиной на сырую стену тоннеля. Сняла наушники и начала тихо напевать.

Колдун с трудом мог разлечить слова. Но когда Сара уже стала произносить вслух, не мыча и не проглатывая окончаний, он услышал какую-то странную наводящую дремотную тоску мелодию.

- Что это?

- Sleep… sleep. Angels will watch over you, - внимая эху от коридора, пробубнила сержант. Не поворачивая головы, скомкала салфетку, сунула ту в карман. - Это… колыбельная, сер.

- Ты веришь в то, что мне это нравится? Сара.

- Нет, сер. Простите, сер!

- Хорошая музыка, - поддевая пальцем проводок от наушников, встал колдун. - И пирожки тоже… говорит лесоруб-маньяк бабушке, пряча топор за спину. “И где тут собаки?”.

КАРЕТА

I

Имоджен Паркер смерила взглядом маленький кухонный столик, стоявший в одиночестве на полу обширной кухни. Там по-прежнему было сухо, хмуро и пасмурно как по осени, но стояла за окном пора миденваэра.

От стола до окна было всего ничего, на хлебную корку и по всему было видно, что мать забывала его протирать. Но так лишь казалось Имке. Старая матушка помнила обо всем и обо всех.

Имка была не единственной дочерью в семье. Кроме нее было еще шестеро. Имка долго не могла смириться с тем, что она самая маленькая из всех сестер и младше своей самой младшей сестры на три года. Мялька была сноровистой и шустрой малой о девяти лет отроду, тогда как Имке неполных семь – она родилась в нивельфаэле, а Мялька в миденфаэре по людскому летоисчислению. Оттого она и путала.

Мялькин день рождения минул уже как семь дней. А Дампир все не приходил.

Ходили легенды толи о получеловеке, толи о полуэльфе – вампире, коий охотился в ночи на всякую нечисть. А еще, Имка знала из умных книжек, что притаскивал время от времени ребятне Поскрипа, что, мол, таковые люди, толи вампиры, называются в народе не иначе как алымаки. И что по ночам они алымачут, промышляя вбивствами тех, кто учиня, зло покрывает; бьются с ведьмаками из-за добычи: василисков и мантикор там всяких. Но это все враки.

Имка знала.

Наверняка…

А Дампир, все не приходил.

Дампир. Настоящий Дампир был один. Поговаривали, что он вечный. Но ничего вечного не бывает. Это она уяснила давно. Когда упокоилась ее первая матушка.

Второй ее матушкой стала тетушка, - сестра по отцовской линии. Сам он уехал на заработки и долгое время не появлялся, - чумачил на шляху звездном, - то бишь, возил что-то по долгим длинным трактам. Потом и вовсе пропал. А сестры разбрелись кто куда. Кто нашел мужа, кто ушел искать счастье в близлежащие города. Но Имке отчего-то казалось, что они его не нашли. Другие остались здесь.

Имка свернулась калачиком на табурете и проспала так почти пол ночи. А потом кто-то зажег свечу и коснулся ее головы.

Это Мялька. Как старшая сестра она взяла на себя заботу опекать ее.

В доме кроме матушки и их двоих была еще Джесс, но сон той был не столько праздной забавой сколь суровой необходимостью.

- Ждешь?

- Жду.

- А мне кажется, что все это выдумки, - сказала Мялька. - Нет никакого Дампира. Нет, и никогда не было.

- Поскрипа все это выдумывает, - вставила Джесс.

- Для того чтобы разнообразить свой репертуар, - добавила Мялька, поглядывая на сестру. - Будешь?

- Буду, - Имка взяла из рук Мяльки краюху хлеба и мармелад.

- В следующий раз тебе обязательно следует попробовать масла, - откликнулась Джесс. - Это импортное.

- После войны его было не достать. С Галании нанесло радиоактивный дождь, и коровы стали не те, что раньше…

- Так говорит Поскрипа, - повернув голову к Имке, прочла ее мысли Джесс.

Имка продолжала сидеть на табурете еще долго после того как съела хлеб. Джесс и Мялька ушли, оставив ее одну. Но свеча еще фыркала и плевалась, очевидно, совсем не импортным воском. Фестоны, капельками собирающиеся и наползающие друг на друга, - продолжали плавиться и становились все больше, пока огонек свечи не дрогнул в последний раз и не погас.

Иможден Паркер вычертила на столе кружком мармелада розу. И вылепила из осыпавшегося сахара лепестки.

Крошек было немного, но они кололи ей локти. А луна била ярким бледным пятном, нависая над горкой.

Шел снег. Он запушил стекла окна и вырисовал в центре его узоры тающими от тепла очага снежинками, - замерзающими от ветра с той стороны и сбегающими ручейками искристой воды.

Метель еще не замела буйных шалостей колядовавших. На целине были хорошо видны отпечатки рук и ног человека – кто-то мерил свой рост. Один из них упал в снег, и оставил на нем след словно от большой куриной ноги.

Стынущий свет творит сказку из инея, веток и тени. С вершины дерева сыплется мелкий снег и, падая, увлекает за собой весь остальной, чтобы выткать серебряную мантию зимней феи. Не ее ли сани проехались сейчас по снежной равнине? Не ее ли льдинки впиваются в сердца и глаза людей, чтобы навсегда лишить их тепла и любви, исказить мечты. А Дампир…

Не его ли коснулась Зимняя фея?

Где он?

Куда подевался?

II

День начинался плохо. И даже устоявшаяся репутация его не радовала.

Нужно было разобраться с коллегами по работе, и он разобрался.

Теперь же те, кто входил в дело, полагали его лучшим, потому что сами ничего не умели, а научить их было некому.

Он не испытывал угрызений совести. Большинство из упокоившихся лишь издали напоминали охотников за наградой.

Какие громкие слова и какое отребье за ними прячется.

Нет.

Никаких угрызений.

Его раздражали сами воспоминания об этом. Раздражало, с чего все началось и чем все закончилось. Какая мораль могла быть там, где соприкасалась кровь и человеческие интересы? Очевидно, что неказенная, но купленная за большие деньги.

Кто сказал, что всему виной волки? По крайней мере, их шкуры – необходимость, а для собак, которые рвут добычу, последнее, в чем они признаются это – желание договориться. И, в общем-то, нет особой разницы между собакой, которая пытается урвать кусок побольше и той, которая привыкла смотреть в лес.

Забавный бестиарий, в котором морали отводится место в разделе науки о чудесах. Если кто-нибудь думает, что за добрые дела он не будет наказан, то вскоре его ждет глубокое разочарование, в котором путешествие из ниоткуда с пунктом назначения “в никуда” покажется ему дорогой полной с ног сшибающих загадок и неожиданных открытий.

Одна из них до сих пор была для него волнующей, потому что он не мог понять исход такого путешествия.

Он долго мучился еще в бытность подлетком, а затем подмастерьем и, в конце концов, пришел к весьма простому выводу спустя годы. Хотя должен был прийти к нему годы назад.

Он взрастил свинью из орла, и не был в восторге от того, что сегодня утром ей захотелось вдруг снова порхать.

Ему нравилось изготавливать яды, но та мораль, которой пользовался его наставник, оказалась совсем не похожей на ту, которой пользовался он сам.

Это било по его самолюбию, и он избавился от давления, с которым был не согласен. Вряд ли это была его самая большая ошибка. Но порой он думал, как бы все обернулось, останься он в лавке…

Вся его жизнь казалась чередой больших и малых ошибок. И он взял себе за правило больше не совершать их.

Забавно, они происходили помимо его воли. Все, что он умел это пара фокусов, потому что поссорился с Чернобородом. Из-за морали.

Как сказал один философ когда-то: “Этика – смотреть мораль”. Но есть деловая этика. И она ни в какое сравнение не идет с моралью.

Он хотел быть оптимистом, но он стал пессимистом.

И правильно сделал.

Ему хотелось дарить любовь и ждать в ответ уважения, но получалось все как-то через деловую этику. И никаких чувств в ответ, кроме злости у него это не вызывало.

Он стал размениваться по мелочам, и ему это даже начало нравится. Он был нерешителен из опасения причинить кому бы то ни было вред, полон ответственности и стремления к совершенству, но деловая этика раз за разом сулила ему любовь, перед которой стать на колени и снять штаны, надо полагать, было не просьбой, а распоряжением. Но и то было не самым худшим, что с ним случалось. А то было, что он стал невосприимчив к чужой боли, эгоистичен, жесток и почти беспринципен. Все что осталось от прежней жизни – это гордость, которая за редкими исключениями говорила ему: Ты не можешь; это тебя недостойно, и выбирай этот костюм, иначе сойду с ума!

Популярность.

Выставленные из черноты чердачных проемов арбалеты слабо мерцали болтами под ярким полуденным солнцем. Плети портулака, раскинувшегося по выстланной камнем плитке, - местами отбитой и расколотой, - заволокли стенку колодца напротив арки в огороженный двор усадьбы. Проходя мимо него, колдун пониже опустил шляпу, избегая настойчивых лучей солнца, высвечивающих поутру все мелкие пакости.

Утро. Он ненавидел его. Потому как терпеть не мог просыпаться так рано. Посыльный, которого за ним отправили, был до смерти перепуган, глядя на него из-за края стола в полный рост, и маловразумительно объяснил, ради чего сегодня к полудню его ждут в поместье, схватил подброшенную ему монету и выскочил вон.

Хозяев было двое. Порт Нестинг – сын Гвидо Нестинга, и сам Гвидо Нестинг собственной персоной в окружении четырех вооруженных слуг, от широко расставленных ног которых, и напряженных поз, разило уверенностью и простагландином.

При его приближении они обнажили мечи, причем случайно умело.

Вытрушивая из кармана орехи, колдун, очень надеясь, что арбалетчики, засевшие на мансардах домов психологически выверенные и уравновешенные люди. Им неожиданно овладел азарт, и он метнул один из них себе за спину, прямиком угодив в створку одного из чердачных проемов.

Стрелки и впрямь оказались психологически устойчивыми и выдержанными людьми.

Поганый город. С поганым солнцем, заброшенными домами и одичалой местностью. Когда-то возможно зеленый и пышный, теперь же – облупленный и разваливающийся.

Поместье Нестингов было не исключением.

- От всех нас, рад приветствовать вас, - прозвучал голос Нестинга, - сильный, но ненавязчивый. Таким голосом привыкли отдавать команды люди, наделенные властью. Обладал им не менее крепкий с виду человек, последние годы которого приковали его к инвалидной коляске.

И все же он не казался беспомощным. Даже седина, проступившая на висках, не примирила его с неумолимо подступающей старостью.

Он вызывал доверие.

- Ты выказываешь неуважение своим молчанием. - Раздраженный молодой человек с перевязанной свежими бинтами левой рукой – Порт Нестинг.

- Достаточно, - Гвидо Нестинг взмахнул рукой, останавливая его жестом. - Не вмешивайся… Мой мальчик, - сказал он, разворачивая кресло перебросом манипуляторов на подлокотнике, - слишком эмоционален. Он очень переживает нашу потерю.

Вазу на столе, вынесенном во двор, сбросил ветер и теперь катал по траве, - папье-маше. Выглядела она как настоящая.

- Непростое замешательство и сбивчивость речи, - прикладывая фетровые края заломленной шляпы к выстрочке жилета на груди, продолжил он, - вызвали последние события. В этом месяце всех нас выбили из колеи.

Он склонил голову ниже, морща веки за стеклами бликующей на солнце оправы.

- Я думал вы слышали… Вампир… выкрал мою дорогую девочку…

- Мою сестру! - перебил его, вмешиваясь Порт Нестинг. - Когда мы настигли их, я пытался остановить карету, но кони вдруг взбеленили и опрокинули нас под колеса. Это была засада. Он убил моих друзей и похитил сестру!

- Вампир в карете, - задумчиво перебирая пальцами тулью прижатой к груди шляпы, уронил Нестинг-старший. - Я говорил до этого, что всё это нонсенс, но теперь нет смысла отпираться и ставить упреки. Я верю моему мальчику. Он говорит правду. В его глазах нет страха. То, что он видел, этому доказательство. Иначе бы я подумал, что он повредился умом. Но то же самое видело еще пятеро человек, кроме него. Карета, которая движется сама по себе, не управляема, не ведома, никого из кучеров за поводьями нет, никто не видел того, кто в ней, но выглядит это так, словно её кто-то направляет. Кто-то несомненно умеющих обращаться с лошадьми. Очень странно…

- Ты вообще слышишь, что с тобой разговаривают? - Порт Нестинг нервно дернул здоровой рукой.

С высоты мансард донесся хруст натруженных перекрытий.

Посыпался щебень.

Колдун опустил голову ниже, прикрывая и без того скрытое большей частью просторной шляпы лицо:

- Продолжайте. Я слушаю…

Гвидо Нестинг окинул сына тяжелым взглядом, возвращая свое внимание к воротам за его плечами:

- Ты должен найти мою девочку. Она была очень добра, мила и красива. Нам тяжело пережить эту потерю.

- А что если её уже обратили?

Порт Нестигн вскинул голову.

- Что если она уже не та, кем была раньше?

- Ты должен найти её до этого! За что ты думаешь, мы тебе платим?!

- Довольно!.. Мой сын слишком эмоционален. Он молод и ему это идет не так как тебе, незнакомец. И буду обязан, если ты оставишь это происшествие без внимания… Я хочу тебя попросить кое о чём. Если ты найдешь её измененной, то будь с ней милостив и не пренебрегай нашим договором. Меня не интересует, как ты её вернешь, но ты должен вернуть её целой и невредимой. Только такое соглашение имеет силу. Я не знаю, как ты это сделаешь и неуверен, что хочу об этом иметь представление, но ты волен использовать любые средства, которые сочтешь нужными… только верни мою девочку… целой и невредимой. Это все чего я прошу… Избавь нас от угрозы в будущем и верни мою дочь! За это я плачу.

- Переговоры?

- Никаких переговоров! Он убил моих друзей и украл мою сестру! Верни ее и расквитайся с ублюдком!

Матерчатый кошель проделал солидную дугу, глупо шлепаясь на самый край стола и продолжая ехать по нему, минуя свинцовую подпорку на рамке для фотографии, повернутой к нему торцом.

- Это только задаток, - ухмыляясь то ли своей меткости, то ли его замешательству, хмыкнул мансарде над его головой Нестинг-младший. - Два миллиона центав по курсу на сегодняшний день.

- Я понимаю ваше отношение.

Скрип в перекрытиях стал ощутим буквально. Порт Нестинг обернулся, приковывая свое подпорченное происшествием внимание к нему. Колдун не шевельнулся.

- Но…

- Но что?!

- Двух миллионов недостаточно.

- Да как ты!.. - Уложенный лаком и зафиксированный чуб Нестинга-младшего качнулся на ветру, падая на глаза. Он откинул его кивком, задыхаясь от возмущения, клокочущего в нем подобно жиру на раскаленной сковороде Асторота. Повязку на левой руке вновь пропитали свежие пятна крови.

- Сколько вы хотите?

- Три миллиона.

- Нет! Это не слыхано. - Порт Нестинг сжал край ясеневого стола, потрухлевшего от времени и качавшегося на ветру при малейшем касании.

Гвидо Нестинг положил шляпу на колени, глядя в отколотую плитку патио через стекла бликующего под солнцем пенсне:

- I double the price, - прижимая шляпу, хрипло уронил он. - Четыре миллиона – это двести пятьдесят тысяч золотом. Возьми деньги, с которыми поспешил расстаться мой сын. Тебе могут потребоваться средства на покрытие непредвиденных расходов. Я должен тебя кое, о чем попросить. Если ты найдешь ее измененной или… постарайся вернуть ее сюда, несмотря ни на что. Целой и невредимой. Таково наше соглашение. Иных вариантов я не рассматриваю…

- Что?! Нет! Ты не можешь так говорить! Она же твоя дочь…

- Деньги не имеют значения. - Гвидо Нестинг склонил голову. - Арлен прав. Но еще никому не удавалось вернуть мертвой ткани жизнь. Кроме господа Бога… Святая Дева, Дева Мария, спаси и благослови нас. Да прибудет с тобой господь. Благослови меня… Благословен будет Исус. То, что может вернуться к нам, может быть уже репликой, копией того, что было, а не моей дорогой девочкой… нашей Сессиль. Ты должен вернуть ее в любом случае. Используй все доступные тебе средства, какими бы они ни были. Полтора миллиона сейчас. Остальное – потом. Тебе понадобится её фотография, - жужжа манипуляторами в подлокотнике, подъехал к столу Гвидо-старший.

- Внеобходимости…

- Что ж, хорошо, если ты видишь сквозь стены, однако мне кажется, ты был заранее готов к тому, что я оберну фотографию при любых обстоятельствах и покажу лицо моей дочери. Ибо в нашей беседе должно преобладать содержание, а без него она становится домысловатой. Что ж, так или иначе, мне импонирует твоя самоуверенность, в чем есть манера себя держать. Может быть, я и старый дурак, но все еще не потерял чувство юмора. Хотя в данных обстоятельствах тебе не следовало бы ему доверять.

- Фотогра-а-афия…

Нестинг-старший вскинул глаза, ища пиринговый источник звука.

- Фу! - пища, заскрежетала рожица, впаянная сенсорной кромкой, глубоко ушедшей под кожу его запястья.

Колдун отвел край манжеты, обнажая овальную каплю линзы, поблескивающую купоросом сморщенной как сушеная слива мордочки, во весь экран негодующе пялящейся в пенсне Гвидо-старшего.

- Искусство продалось задешево! - продолжая сверлить впадинками оцифрованных щелок на месте глаз, сплюнул виджет. - Я инкогнито!

- Это ви, - перетягивая лацкан сорочки наместо, выговорил дампир, - встроенный имодулятор. Он улавливает все виды частотных волн и распознает любые объекты.

- Я могу больше, - скрипуче сморщилась рожица. Карикатурно сплевывая под тяжким взглядом Нестиинга-старшего, покрылась рябью цифровых дорожек, продолжая пялиться с впаянного под дерму кожи запястья, отвела провалы пустых глазниц, тщась выразить на себе всё негодование и отвращение, вызванное фотографией, покоящейся на столе, закатила глаза и распознала субъект творчества, как недостающее звено в цепочке потерянного времени, - Хвала моему процессору, я все еще могу отличить потерянное от эволюции. Искусство продали Дьяволу! Теперь каждое звено, у которого есть немного зрачков и пальцы, может приобщиться к великому, - технократия вырывает последний кусок хлеба изо рта художников своего дела, - эстетика бессмысленно-копируемых и наглых дублетов! Ты вправе положить этому конец, шеф! На…

- …сколько мне известно они все не отличаются тактичностью.

- Шедевры уходят в небытие! - рявкнула мордочка из последних сил, скрываясь под манжетой.

Гвидо Нестинг поправил очки, всматриваясь в изображение на фотографии. Ветер, блуждавший всё это время, качнул папье-маше перевернутой вазы.

- Мои извинения.

- Они тебе понадобятся! - вставил Нестинг-младший.

- Арлен! - осек его взглядом Нестиинг-старший, - очень эмоционален, как я уже сказал; нам трудно пережить потерю. Она была умна, добра. Красива. Ты был бы не так скор на предубеждения, узнав ее ближе…

Бледные, как полотно, губы наемника шевельнулись под шляпой, скрывающей почти целиком верхнюю часть лица:

- Я польщен.

- Чем? - взорвался молодой с перебинтованной рукой блондин – Порт Нестинг-младший.

- Не стоит извинений… в письме, переданном тебе посыльным, указано имя. Ты хотел спросить меня о нем. Оно там…

Узкие тонкие губы наемника сомкнулись.

- Хоть я и не вполне понимаю причину твоего выбора, но порой мне кажется, увы, оно говорит правду. Разумные вещи… подчас нам кажутся бесспорны в нашем всеведении, но так ли оно велико, как требуют этого обстоятельства. Желание шагать в ногу со временем, не требует шедевров. Теперь иди. Я буду молиться за твою удачу.

Гвидо Нестинг поправил очки, всматриваясь в одну единственную полосу непарной гарды на крестовине меча, возвышающегося над плечом незнакомца. Нестинг-младший вскинул голову, оборачиваясь:

- Если ты желаешь отыскать мою сестру первым, - швыряя туго набитый монетами кошель, зашуршавший по амбушюру дощатого стола, - тебе стоит поторопиться. Я нанял “Четырех братьев”. У них… фора.

- Я так не думаю.

- Беспочвенная уверенность, учитывая твою дневную болезнь и непереносимость солнца.

***

Ей казалось, что они никогда не доберутся до места. Фургон, который купил Ван Вогт у кочевников, был бронированный. Альфред и Бена вырезали с двух сторон на его стенках окно в форме креста. Казалось, это само собой будет говорить о том, чем они занимаются. По крайней мере, хоть кого-то из них это повеселило.

Она протиснулась между носилками и скутером, чтобы выставить щеку под солнечные лучи клонящегося к закату диска. Бэра выпучил глаза, будто хотел по большому.

Когда он так делал это всегда пугало ее. А еще это липкое омерзение, в плену которого пребывает каждый рядом с неизлечимо больным.

- Вера, - выдавливая из себя, приподнял голову с мышиного цвета волосами Бэрамир ван Вогт.

- Да, Бэра. Что случилось? Чего ты хочешь? Воды?

Бэрамир ванн Вогт повернул голову в сторону, отклоняя её предложение. Она поймала себя на мысли, что сегодня очередь обихаживать его не её, а Дольфа.

“Куда он запропастился? Конечно, заниматься отправлениями не его забота”.

И тут же ее захлестнул стыд.

В основном всю грязную работу на себя брал Альфред.

Не то чтобы он испытывал от этого удовольствие, и ему нравилось копаться в дерьме. Просто это получилось как-то, само собой. А еще быть может потому, что он считал себя ответственным за всех, кто находился под его ведением. Ну, или что-то вроде того. Во всяком случае, Дольф и Бена всегда прислушивались к его мнению. Но у Бенжамина всегда было малость проблематично с головой.

Бэра вновь попытался приподняться на локте:

- Отговори его… Вера…

- Что? - Вера приблизила ухо к самым его губам. - Что, Бера? Кого мне отговорить?

- Альфреда… Отговори его… “Он” взялся за это дело… Я видел сон. В нем мы все гибнем…

Не то чтобы она была в восторге от идеи Дольфа перехватить заказ у того, кого имел осторожность упомянуть Бэра, но Альфред его поддержал. К тому же они отчаянно нуждались в медикаментах.

- Каждый выживает, как может. И несмотря на то, что я обуза в нашей команде, калека…

- Что ты говоришь, Бэра? Ты никакая не обуза…

- Не перебивай меня, Вера… Я – калека, а Бенжамин никогда не отличался особым интеллектом…

- Его интеллект превосходно компенсируется твоим. А твои мышцы - его мышцами. На мой взгляд наша команда пребывает в отличной форме. К тому же мы не можем сейчас отказаться. Если мы бросим всё, то можем прикрывать бизнес. Они боятся нас потому что знают, что мы никогда не сдаемся. И мы не можем сдаться… остановка? Странно…

- Вера…

- Лежи не шевелись. Тебе нужно набираться сил.

- Давай на выход.

- Что тут у нас?

До нее донеслись голоса снаружи. Вера растворила танталовые двери, с трудом выжимая их от себя. Они распахнулись, утопив нутро фургона в рыжих лучах предвечернего солнца. Она сощурилась.

- Он был здесь.

- Черт, - нагибаясь в десяти футах от колес фургона, отозвался Дольф.

- Альфред, - позвал Ван Вогта Бенжамин. Бэна, как они его звали, сидел все это время с Альфредом на месте водителя. - Я не могу застегнуть ремень… Оу. Спасибо, Вера.

- Ничего, Бена, - похлопала его по спине она, защелкнув собачку широкого ремня опоясывающего спину здоровяка. - Всего-то на всего.

- Пойду, проверю.

- Иди, иди…

А что если у бога есть имя? Что если он один из нас, и ему не по вкусу затея Альфа? Нет, Вере просто подумалось, что тот, кто привык обрывать ниточки судеб, вполне мог удостоиться имени Бога. Почему бы им не быть дампиру? Почему бы им не быть тем, кто оборвет жизни тех, кто привык обрывать жизни других, - пусть даже таких, которые несут только горе и боль. Дампир. Странная кличка. Хотя она вроде бы улавливала игру слов.

Дольф ковырнул кончиком ножа небольшую кучку навоза:

- Совсем свежее. Впереди город…

- Почему ты так думаешь?

- Это лошадь…

Вера слышала сквозь сон их разговор. Сон, который продолжался все это время, с тех пор как она очнулась на койке у носилок пара-медика.

- А чего я так думаю? Здесь в округе нет ни одной лошади. Учитывая цену на их голову, ни один паршивый горожанин в этом отстойнике, который впереди, не сможет её содержать. Купить – тем более. Мы шли по приборам и потеряли его совсем недавно. Во всяком случае, местным жителям спешить некуда. Я так думаю…

- Ладно. Мне кажется идея остановиться, чтобы поковырять дерьмо не самая удачная из всех возможных. - Альфред. - Где Бена?

- Пошел проверить, - прочистив горло, кивнула Вера.

- Что, за черте что! Мне нужно привязывать вас за ноги, чтобы вы научились быть в нужном месте и в нужное время? Банда клоунов!

- И какой у нас план? - Дольф поднялся с корточек, вытирая нож. - Нам с этим следует что-то делать. Я имею в виду, мы же не можем вечно плестись у него в хвосте. Почему бы не взять карету первыми? На кой черт нам понадобилось выслеживать, где облегчилась его лошадь?

- Куда они направляются, - потирая шею, уронила она, подойдя ближе, похлопала рукой по капоту бронированного фургона. - Кстати, Дольф, тебя уже заждался Бэра.

Дольф искоса глянул на нее, все еще обтирая о куст свидины лезвие прямого длинного ножа. Вернулся Бэна. Пыхтя и оборачиваясь по сторонам, подвинул её на капоте:

- Ничего нет. Кругом пусто.

- Никому не нужна пустота.

- В каком смысле?

Вера пожала плечами.

- Ну, так что? Какой у нас план? Альф. Альфред, - пронудел Дольф, заглядывая в бензобак. - Мы так и будем плестись у него в хвосте?

- А план у нас самый простой, - пожевывая кубышку сигары, разулыбался Ван Вогт. - Знаешь историю о белочке и сове?

- Белочка, - довольно щурясь алой волне садящегося за горизонт солнца, похлопал по крышке капота Альфред, - настоящая трудяга, не щадя своих сил, бегала по лесу, выискивая и собирая орешки… Складывала их себе в норку, копя припасы на зиму. И вот однажды она выглянула из норки, проверить ничего ли она не забыла. Вдруг откуда ни возьмись сова. Схватила белку и утащила к себе. Белка сказала: “Какая жалость, что вся еда пропадет”… Э-э? Э?

Бена приоткрыв рот, моргнул, глядя ван Вогту в рот, и захохотал, облапливая Дольфа. Вера притронулась к бронированному крылу фургона, вжимая панель миниатюрного манипулятора до отказа: скутер плавно сошел с направляющих рельсов, пружиня шинами на засохшей корке земли, задрожал, урча под ней, оглушительно хлопнул; разражаясь ревом, сорвался с места.

- Вы поняли? Все, о чем могла думать эта глупая белка – о своей… Вера. - Альфред прижал двумя пальцами бочонок сигары, провожая въезжающий на пригорок скутер взглядом. - Э… зачем так спешить?

III

Сумерки, опустившиеся на город, преследовали его от самого кладбища. Прыгающие по мостовой тени, сливались в причудливые фантомы, мелькали по лоснящемуся крупу лошади. Он вел ее под уздцы, а та влачила за собой привязанное за ногу нечто отдаленно напоминающее человека.

Ребятня, сопровождающая его, взирала ему под шляпу: один из них осмелев вконец, уселся на труп, ковыряя зияющую от ключицы до живота рану, пригляделся к изгвазданным белой жидкостью пальцам и вытер грязцу о штанину.

Их привлекали пульсирующие искры, рассыпающиеся внутри развороченного живота зомби, - каскадом трепещущих светлячков на мгновение гаснущих и вспыхивающих целым роем переливающихся синим бисером огоньков. Труп дернул рукой, скребя землю, и ребятня прыснула врассыпную. Но тут же вернулась, обступив его полукольцом.

Колдун не отгонял их, смирившись с их любопытством, придерживая поводья, тащил еле перекидывающую копыта лошадь к Пресвятой Эльме. С её седла свисала еще одна фигурка, но в отличие от той, которую волочила за собой его кобыла, не подавала никаких признаков жизни.

- Кыш! Кыш! Прочь, - гаркнул трактирщик, размахивая пудовой скалкой. - Чертово семя!

Детвора расступилась, попятилась, исчезая в тесных переулках облепивших главную улицу торосах полуразрушенных домов.

В трактире, находившемся на подворье Пресвятой Эльмы, разговоры велись в основном не о чем. Расстроенный слух и зрение играли с его чувствами.

Он просидел весь вечер на кладбище и промок до нитки. Шел дождь. Вдобавок трактирщик стребовал с него за нечто сваленное у телег как за постояльца, и он хотел ему высказать все, но его опередил градоначальник.

- Значит, сто монет, включая растраты? Или семьдесят пять. Нет? сто. Ах, да затраты на зелья. А издержки на них уже вложены в первоначальную стоимость. Стало быть, сто. А что насчет вашей подруги?

- Она пыталась остановить то, что сейчас лежит на заднем дворе.

- Понятно. Ей будет оказана медицинская помощь. Бесплатно, само собой.

- Мне все равно.

Нить накаливания в слое нагара.

- Вы её знаете?

- Нет.

Боль, ноющая в левом запястье. Коридор, раскачивающийся в свете желтых ламп, тележное колесо под потолком Пресвятой Эльмы. Стул, стол, опрокинутое вино. Запах сидра, липнущего к локтям.

- …Дорогуша…

- …Эй, пива…

- …и здесь, если подумать логически…

- …какая разница…

- …бьет меня бутылкой по голове! Да! А я ей говорю…

Рваные картинки, всплывающие в его голове, глухо отдались теплой ноющей болью. Стимуляторы, принятые накануне давали о себе знать. А еще эта девица, взмах ножа, раскроенная шея зомби, выброс стимулятора в кровь, её нелепое кия, выкрикнутой до того, как он ударил. Меч, увязший в животе модели 557-AR2, резкий запах озона, её испачканное лицо, немой вскрик, развороченное нутро все еще подергивающего и цепляющегося за обшлаг его сапога андроида, хромированный нож девицы, его кулак, её тело, утопленное в луже густого чернозема. Промчавшийся кельнер; лицо полового; стук кружек; хлопки загулявшей компании; раскачивающееся колесо телеги под потолком Пресвятой Эльмы; пляшущие язычки огня.

- …Какая драка! Вот это да! Аж дух перехватило. В какой-то момент, я подумал, что вы сдались!

Расплывающееся лицо трубадура, восхищенно раздвоилось.

Подпрыгнула кружка с пивом. Водворяя тишину, сразу обе правых руки трахнули по столу.

- Нет, я понял сразу! Это такая тактика. Вы выжидали, пока он отвлечется на девицу. А потом – раз! И… правда не сразу! Только я не понял, зачем вы под конец ей засветили в подбородок… Что? Мое имя? Ну, друг, с вами не соскучишься… Айрон. Айрон Нолз, поэт и песенник. Когда-нибудь я напишу балладу, о которой будут судачить весь год… …Карета? Да, проезжала тут… …сказала к летающим башням… …гуляли, болтали о том о сем… …О новых веяниях в моде, о Дамаскине, о Фотие. На удивление образованная… Еще? О всякой ерунде. О погоде, о… …“Для красоты, говорит он, требуется троякое. Во-первых, цельность – integritas, или совершенство, ибо имеющее изъян уже поэтому самому безобразно - turpe. Во-вторых, должная пропорция или созвучие - consonantia. И, наконец, ясность; вот почему то, что имеет блестящий цвет, называют прекрасным”. Но это не главное… Да они отправляются в замок, откуда полетят к звездам. Вам нехорошо, мой друг? А нет, наверно это пиво. Я весь продрог до нитки, пока следил за вашим представлением. Примите комплементы ценителя: это было нечто, что стоит отпраздновать. Эй, где там кто-нибудь! Лазанью для меня и моего друга!

Потолок, яичница, тарелка, желток.

- Нечего орать, - буркнул трактирщик, ставя поднос с пивом. - Вам бы протрезветь не мешало. Да и никакая лазанья уже не понадобится вашему другу…

Колдун уперся головой в зеркало, отирая щеку от запекшегося желтка. Полотно полированной меди над почерневшей раковиной, видимо, пытались очистить, отчего зеленая окись, разросшаяся шубой по краям рамки, местами была поднята, обнажая золотистую подряблину.

- Ну и денек, - прокряхтел трубадур из-за стенки кабинки. - Это ж, сколько надо было выпить вчера, чтобы так… э-э-э… - Его локти торчали по-над перекрытием, во всей красе являя нашитые поверх бирюзовых буфов и локтей фиолетовые заплатки.

Стена туалета, о которую опирался Нолз, казалась сплошным ржавым пятном, покрытым мхом, поверх которого красовались популярные граффити вперемежку с начерканными углем надписями самого различного содержания, отчего трубадура тошнило пуще прежнего.

- Э-э… Тьфу! После того как вы ниспали лицом в яишницу… то бишь, прошу прощения, расстались с памятью, побеседовать было не с кем. Надо было как-то б… э… Ой, кажется улеглось. Фу-у, хорошо-то как. А как вы себя чувствуете, мой друг? Вчера я насилу вас нагнал, чтобы вы были не одиноки с лазаньей… да и у подступов к городу, а потом это вино. О-о, тьфу! Нет… Вроде бы ничего. Слава богу…

Поэт вышел из-за кабинки, подходя к зеркалу, наклонился над расколотой раковине.

- Итак, - отирая губы салфеткой, поморщился он бурым потекам в умывальнике, - вы отправляетесь вслед за этой каретой? - Зеркало исказило его веснушчатое лицо, вытянув нос и сузив без того невыразительный подбородок. - Я бы хотел составить вам компанию?

- Это исключено.

- Та девушка, имевшая неосторожность пострадать вчерашним вечером, прибыла сюда не одна. Мне показалось, будто её коллеги по… э-э-э прецедентам, поддерживают с ней постоянную радиосвязь. Но это видимо, мое личное наблюдение. У них еще такое странное средство передвижения для здешних мест. К тому же я никому не скажу, что это вы ей дали по морде. По лицу, то есть. Тьфу!.. Так что, может быть, вы позволите мне присоединиться к вам в силу и с учетом открывшихся обстоятельств…

- Нет.

Он покидал город под утро. Какая-то женщина провожала его взглядом, в котором стояли слезы.

***

Джесс и Мяльке казалось, что он больше никогда не придет. Они ждали его так же, как и она, хотя и не признавались в этом. Имка помнила, как они перестали его ждать…

Одним прекрасным утром, когда к ним в город заявились охотники. Один из них громко препирался о чем-то с гостями, кричал и, судя по выговору, был из очень приличной семьи. А второй все время ходил вокруг да около в разговорах. Когда предлагал руку и сердце Мяльке рассказывал странные, до боли знакомые истории.

Поскрипа приходил к ним, как и прежде, но это все меньше и меньше радовало Имку.

Однажды ей захотелось проснуться и увидеть Дампира…

***

Она проснулась, вскинув покрывало, - одним толчком, в кромешной тьме затхлой тесной коморки. Пошевелила плечом, разминая суставы. Огляделась и размотала бинты на предплечье, откуда вывалился сфагновый мох. Рана была неглубокой, чистой и аккуратно обработанной.

Шрамы ей шли. Это был уже четвертый по счету.

Вера глотнула из бутылки, служившей, по всей видимости, антисептиком. Скривилась. Вкус был довольно сносным, но мешала какая-то добавка, - привкус, делавший бурбон сладковатым. Впрочем, скорее всего, она перепутала горячительное с обыкновенной водкой. Добавкой же оказался налет на зубах и небе от сигарет. Перемешанный, судя по всему с кровью и желудочным соком.

О ней довольно сносно позаботились. Когда она подергала полированную ручку двери, та оказалась запертой.

Вертолетик дорна, неизменно сопровождавший ее с тех самых пор, как она встала на ноги, тревожно заглядывал ей в глаза расфокусированным объективом. Что-то тоскливое было в том, как эта небольшая прямоугольная коробочка следовала за ней, будто дорогой, неоцененный по достоинству новогодний подарок.

Ветер поднял штору, ударив ей в лицо. Гуляя по душной комнате, колыхнул пропеллер повисшей в воздухе коробочки. Та застрекотала, выставляя подкрылки, и бесшумно спланировала под её самый нос. Вера отмахнулась, подходя к окну, и выглянула. До земли было метров пять.

Дорн, бесшумно вращая миниатюрными лопастями пропеллера, - прозрачными и перепончатыми словно крылья водоемки, - отлетел в сторону, наставляя объектив на карниз. Включил лучики ночного освещения. Она поморщилась, шипя на него, вылезла на балкон, вставая на низенький парапетик. Хватая мокрый от росы карниз, потянулась ногой к соседнему парапету, оскользнулась. Соседний балкон колыхнулся и замер.

Её кто-то держал за руку. Она ощутила сухую шершавую ладонь. Огни пресвятой эльмы подпрыгнули, переворачиваясь с ног на голову, и она очутилась на том балконе, куда пыталась добраться. Когда Вера вскинула голову, то ничего, совсем ничего не увидела, кроме резкой вспышки ночного обеспечения дорна.

В развидняющихся сумерках ее всё еще продолжало преследовать ощущение пальцев на запястье. Раскачивающиеся огни ночных улиц, вкус крови и бурбона в носоглотке затуманил голову, увлекая нахлынувшими воспоминаниями: дом, притулившийся на окраине среди развалин, оголенные сваи и проулки в его окрестностях, словно археологические экспедиции в область потерянных знаний, аберрации искривленных каркасов…

Иные голоса, иные лица.

Вера отвела взгляд от фонарей, рассыпающего блёкнущий свет в развидняющихся сумерках, будто одергивая себя, тронула ручку балкона. Дверь оказалась открытой. Пришлось немного повозиться, прежде чем отыскать ножи. В соседней комнате кто-то храпел, - громко и с удовольствием. Признать в нем хозяина Эльмы ей удалось по бухгалтерской книге и связке ключей.

Она спустилась уже по лестнице, встретив на крыльце свору собак. Они упрямо следовали за ней, лая на рычащий, словно тысяча разъяренных тигриц скутер. Вера вжала акселератор, прибавляя скорости и отрываясь от них за городом.

Вертолетик-дорна отстал, и она притормозила, чтобы он показал ей дорогу.

IV

След он взял к вечеру и всю ночь неотступно следовал за каретой. Когда она свернула с тракта, он узнал дорогу, и поторопился. Понукая звездочку, ведьмак нагнал дилижанс и, отпустив поводья, приподнялся на стременах. Прыгнув, уцепился кошкам за край окна, взобравшись по облучку, поднялся на крышу.

Тот, кто выкрал дочь Нестинга, оказался рядом довольно быстро. Большого впечатления он на него не произвел. Молодой человек с убранным в петушиный хвост светлым волосом, обнажил меч первым. Для дипломатии сразу стало как-то мало место. Колдун отразил прямой удар, оказываясь в опасной близости от края крыши. Перенося вес тела влево и поднимаясь с колен, ударил в ответ. Но белокурый оказался куда проворней. Ведьмак вывел упавший на него клинок вправо и, оборачиваясь, отступил на шаг. Ложная атака, выполненная им, дала ему шанс немедленно закончить поединок, но он им не воспользовался. Какое-то время они изучали друг друга. Беловолосый собравшись с силами, ударил снова. Дампир парировал, отбиваясь от сыплющихся на него ударов, - один за другим вскользь и точных, вперемежку с неумелыми. Это его удивило. Он не мог ошибиться. Так бьются в последнем припадке надежды.

Или отчаяния.

Ди отразил выпад выворачивая кисть, отражая очередной удар, закрылся, пропуская боковой, вскользь, парировал, отводя клинок, но закончить не смог, встал, поднимаясь с колена, ударил вновь. Беловолосый наседая, теснил его к козлам кареты и вдруг присел…

Дампир стянул маску, тяжело вдыхая через рот. Звезды, раскинувшиеся на черном полотне небес, мелко подрагивали, расплываясь под затягивающей их пеленой рваных облаков. Луна, переместившаяся несколько дальше на восток, говорила ему, что он пролежал в беспамятстве не меньше двух часов. Анаболики, сделавшие свое дело, не могли заглушить злость, подступающую к самому горлу, заставляющую его совершать бессмысленные поступки.

И первым таким поступком была та чертова ветка, которую он отрубил за то, что она мешала нормальным людям путешествовать на крышах карет.

Впрочем, на этом бессмысленные поступки закончились, и он встал. Звездочка, послушно жующая невдалеке горчицу, ничуть не избегала с ним встречи, и он без труда ее оседлал, лишь теперь заметив неподалеку зажженный кем-то костер.

Над голытьбой, разряженной звездами, выри, в пуште глухой зыбкой выпри, плеща, - раскачиваясь и брея на ветру, - полыхали язычки пламени.

- Нелюдная ночь, - вороша палкой сучья в костре, потупился Нолз. - Ветрено всюду, дует и тишь. Кругом пусто, а пахнет горечавкой и бередой. Надеюсь, ты не в обиде, что я развел огонь, пока ты валялся. Мне показалось это неплохой возможностью, чтобы передохнуть. Вся это погоня, такое утомительное дело…

- Они направляются к Мельницам, - ровняя свою муругую с лошадью колдуна, спросил поэт. - Да. Они точно едут туда. У меня было видение, что мои усилия неспроста, но пока я следил за вами, вдохновение ушло, как хмарь с Кейв. Сырт, Заздр, жнивья, одним словом! Р-р-раз! И… Не против, что я следил за вами? Так что теперь, я пытаюсь вернуть мощь былых страстей на нивьё моих пирей. Вдохновение порой бывает так трудно поймать. Оно как ветр в пустой траве. А теперь, коль скоро я узнал, куда мы едем, оно покинуло меня совсем.

Поэт заломил поводья, пропуская мимо скользнувшие ветви, откинул назад голову, выпрямляясь в седле, и улыбнулся. Но улыбка вышла натянутой.

Ведьмак, отгораживаясь ладонью, прикрыл лоб.

- Нет, теперь, когда я видел, что они свернули к Мельницам… не поеду, - заламывая руки, решительно сказал бард. - Нет! Всё, чего я хочу этой ночью, жаренная похлебка с сыром и луковый суп…

- Мы приближаемся.

- Что? Кто? - встрепенулся Нолз. - Кто это сказал?

- Ветряные мельницы Барбароя, - замогильным голосом протянула линза в руке колдуна.

- Где? Что? - оглядываясь по сторонам, подскочил Нолз.

- Ну, извини, - скрежеща из-под манжеты, злорадно осклабилась линза ведьмака, - там была целая куча ветряных Мельниц. Настоящий парад. Большая редкость. Теперь навряд ли увидишь…

- Оно говорит!

Ии вдруг неожиданно замолчал назло трубадуру. Тихо звенела упряжь, бренчали кольца науза. Бухал топот копыт.

- Бух, бух, - Айрон покрутил поводья плетущейся сбоку дампира муругой, - Игренюю за рекой купи. Не купи у цыгана, не бери у попа дщери. С чем лошадь куплена, то с нее не бери. Долог путь за реку, муругой по могуте реки*. А вот и они, - затараторил бард, вглядываясь в переваливающиеся под ветром жернова ветрил над клюфтом лощин. - Это правда, болтают, что ваш приятель там немалого ранга. В противном случае нам придется уносить ноги прежде кобыл. Нет, я не хочу сказать ничего такого, просто, вы уверены, что нас там ожидает теплый прием?

Не получив ответа, оглянулся по сторонам:

- Между прочим, туда не суются даже кочевники. Я знавал одного. Он уверял, что там якшается нечисть. Мельницы – пристанище для ренегатов и бунтарей, обездоленных, не обретших приюта, отщепенцев, с довольно мрачной местностью…

- Неудивительно, что оно обросло легендами.

- Там они отыщут сменных коней. Если, конечно, в силах покрыть расходы…

- Лошадь сбила копыто, шеф. Уж мне-то вы можете отвечать. А-то… что-то… слишком много… в этом молчании… драматических… пауз. Уж мне-то вы можете доверять…

- Игренюю за реккой купи. Не купи у цыгана, не бери у попа дщери. Долог путь за реку, муругую по могуте реки. В самом деле так? Или это наглядное пособие на бесполезность сопутствующего аккомпонимента?

- Ваша рука, - вставил Нолз. - Так ли она разговаривает всегда?

- Да.

- О-о-он, немногословен.

- Я заметил, - отвечая руке, прислушался бард.

Тишина лощины, где они двигались, хоть и ни крупна, ни узка, покрылась флером тени. Луна, взошедшая над вершиной одного из зубцов, выглянув, переместилась к западу, прыская безжизненный мертвый свет. Что-то было в элювиях расщелины, кто-то шуршал.

Что-то сыпалось. Камни.

- Люди в те времена были куда мене прихотливы, - поторапливаясь затараторил поэт, поднимая боевой дух претерпевший немалые метаморфозы с трезвостью, отчасти подорванные вмешательством беседующей с ним рукой. - И куда мудрей. Полыхали костры на ветру, молодя и бодря кожу.

По мере того, как они приближались к Ветряным Мельницам, боевой дух Нолза крепчал, оставляя по себе массу расстроенных кишечником звуков.

Осыпался камень. Колдун обернулся, шевельнув вороником, коснулся взглядом ссыпавшейся глины, песка.

- Барбарой, - тревожно на сей раз, тихо, глухо сказала рука.

- Своебразное средство для ухода за кожей, - не унимался бард. - Каждый, кто прыгал через него, очищал кожу, волосы пиитал и вычищал дым, впитывая масла и аромат костров. Эдакая своеобразная ветряная баня! Никакой тебе косметики и… Да! А… а… а раздрази меня раздрася! - заверещал поэт, отмахиваясь от взметнувшегося над ними столба пыли.

Огромная, с куль мохны ражина, взметая клочья пыли, щебня и мелкой пыли, плюхнулась перед ними, вставая на куцые, тонюсенькие копытца. Смахивая с косматой морды, покрытой черной смолью комки земли и пыли, выставила рога, топорща загривок.

Зло фыркнула.

- Раздраси ме… ме-ня раздрася, - оглядывая поднимающуюся из столбов пыли громаду с ног до головы, усыпанную щебнем, в осколках камней, пролепетал трубадур, - по токмо…

- Тихо.

- Сосуд раздрася безгласен, - сделал тихо Нолз, - мертвен, недвижим, таков живот наш есть: цвет и дым, и роса утрення…

Сатир пошевелил усами, зло пялясь угольками черных, горящих кармином глаз на смоляной косматой морде. Холм, в который колдун запустил камнем, вздыбился тут же, растреожив стража.

- Воистину придите, убо узрите во гробех ясно, - читал по памяти Дамаскина Айрон. - Где суть. Очеса и зрак плотский… все увядоша, яко трава, все потребишася.

- Вылезай Занко!

Сатир стряхнул с пепельно-черной шерсти куски земли, треся своим бесформенно-грузным, жилистым телом на тонких козлиных ножках, топча сланец размытой лощины. Выдул из ноздрей пыль.

- Велий плач и рыдание, велие воздыхание, - пролепетал Нолз, разглядывая когтистые лапы сатира, словно гигантские колотушки, свисающие с плеч, и икнул. - И нужда велия, и разлучение душ. Ада погибель…

- Со мной гость. Это наш гид, - обращаясь к барду, представил Занко дампир.

- Привременный живот, сень непостоянная, сон прелестный…

Сатир пошевелил носом, презрительно глазея на трубадура, повернулся спиной.

- За мной.

- Ясен пень, что не за сосной, - бледнея, выдал Нолз. - Правда? М-м?

V

- Что это он у тебя всякую околесицу несет, - подзывая колдуна к трону, поинтересовался низкого ростика седоволосый карлик. - Молиться никак начал?

Шорох ветряных лопастей заглушал их шепот, так что трубадур мог слышать лишь отдельные фразы.

Мельницы производило неизгладимое впечатление на трубадура, как и на Ди, когда он впервые посетил их. Ветра, продуваемые глушь на многие мили посреди каменных башен с лопастями из ветхих полотен, башня Барбароя, возвышающаяся над пустошью и мельницами.

После недолгой беседы с карликом, трубадура поселили в крохотной комнатушке с довольно сносной постелью и ветхой мебелью. Дампиру отвели место рядом с его покоями, но Айрон не успокоился пока не выпросил себе еды, которая также на вид оказалась заскорузлой и черствой словно ей было не меньше лет чем самой истлевшей тумбе.

- Мне же нужно поддерживать имидж, - оправдывался низенький, седой старикашка, поигрывая серьгой. - Хочешь пива?

- Нет, - занимая место вблизи от окна, выходившего на широкий двор, ответил Дампир.

- Ди. Откуда я знал, что ты за ними охотишься? Ну, теперь уже ничего поделать нельзя. Мое слово закон. А законы здесь нарушают только безумцы…

Барбарой постучал пальцами по вельветовому подлокотнику. Трубадур прижался плотнее к скважине, расширяя глаза. Протер замок рукавом сорочки и приставил ухо.

- Я не могу взять свое слово назад, Ди. Иначе решат, что честь Барбароя стоит не больше коврижки.

- Кто решит?

- Люди, - повел плечами карлик. - Мое население. Да кто угодно! К тому же, это большой камуфлет для чести и репутации моей торговой марки. Кто будет обращаться ко мне с просьбами о наемниках, которые не держат слово? И еще. Позволь узнать, что это ты нес за бред об эвакуации населения? Как я их эвакуирую, - карлик развел в стороны руки, делая широкий жест.

Дампир встал, оборачиваясь к окну, и поглядел вниз.

- Куда? Да и зачем, - переспросил Барбарой. - За тобой следует группка головорезов? Не смеши меня. Парочка бойцов, двое воров и маг в кресле-каталке…

- Ты напрасно недооцениваешь их возможностей. Маг очень сильный. Я это чувствую. Если ты не уберешь с улиц…. - Колдун помешкал, подбирая слова. - Население. Могут быть жертвы.

- Откуда ты знаешь?

Трубадура культурно попросили покинуть замочную скважину, указав на конфиденциальность беседы, и заняли его место. Рыжеволосая женщина немногим старше Нолза, нервно обернулась в его сторону и поторопила, выкинув большой палец себе за спину. Провела указательным поперек горла.

- Опять было видение, - почесывая ухо, вздохнул Барбарой. - Ох уж мне эти видения, Ди. И чего только не намешано в твоей крови.

Барбарой сел на одноколесный велосипедик, удерживая баланс, и подкатился к окну.

- Что ж, если так, то… - Он проследил взгляд Дампира. - Даже не думай. Только не здесь. Я запрещаю. Когда они покинут Мельницы, только тогда. Можешь делать с ними все, что угодно. Но не раньше…

- Даю слово.

- Вот и хорошо. - Карлик вновь занял кресло в самом углу.

- Зачем ты им дал охрану?

- Большинство моих людей на “плюнь да разотри”. Я не могу запрещать им иметь дополнительный источник дохода.

- Что это еще за такая договорная основа?

Барбарой плюнул в ладонь и протянул руку.

- А кто с ними едет, - спросил колдун, игнорируя протянутую ему ладонь.

- Кучер, Винфельд и Серпентин… Моя дорогая Серпентин, - разливая по кружкам холодное пиво, расплылся в улыбке карлик. - Прошу тебя, будь аккуратен. Не попорть ее драгоценную шкурку.

- А ты не посылай дорогих тебе людей на верную смерть, - буркнул колдун, выходя из покоев. Отдавая себе отчет в том, что это прозвучало глупо и напыщенно, разозлился на себя. Вернулся и выпил пива.

Путающийся клубок рыжих волос на голове волшебницы он заметил сразу. Распахнутая кацавейка ощерилась побитым молью мехом и развивалась на слабом ветру.

Она наблюдала за ним, стоя подле кареты, демонстративно выставив перед собой левую руку с выпрямленной ладонью, которая плавно перетекала в клинок, заостряясь на кисти, и возвращалась в исходное состояние, освобождая пальцы от блестящего словно ртуть металла.

Приближаясь к карете, Ди знал, что Барбарой следит за ним из окна. Но он надеялся на какое-нибудь внештатное чудо. И это чудо произошло.

- Трое против одного нечестно, - гнусаво потянул напудренный белым крахмалом шут. Серпентин повела ладонью и опустила руку, насмешливо глядя в сторону Винфельда. - Трое против одного нечестно…

- Твои манеры оставляют желать лучшего… чем твоя наружность. А она у тебя еще хуже, чем твой язык. Или ты хочешь, чтобы я называл тебя Бен Гей?

- Кажется, он не в настроении разговаривать с нами, Вин.

- Да, - сползая с подножки кареты, всколыхнул свой антрацитовый балахон Бен Гей. - Мне было видение, - передразнивая колдуна, заблеял шут. - Мне было видение… что твой паршивый язык не хуже моего! Позволь мне развлечь нашего гостя, дорогая подруга.

- Ты меня уже развлек. Никогда ничего веселее не видел.

- Тебе не стоило так шутить над моим именем, - поднося когтистый палец к веку, оттянул то Бен Гей и показал огромный белок, покрытый сеткой воспаленных сосудов.

- Несмотря на репутацию этого места, - вмешалась рыжеволосая, - наша целомудренность здесь не знает границ. Мы словно девственницы в сокрытой божиим чаянием обители. И то, что Барбарою пришлась бы по вкусу такая шутка, вовсе не говорит о том, что она пришлась бы по вкусу всем. Особенно, когда они не в состоянии оценить игру слов.

- А твоя смазливая наружность, настолько же бела, как и моя. Потому хочу тебя уверить, дорогой гость, - подползая ближе, блеял Бен Гей, - что теперь я усовершенствованная модель. У меня теперь есть палка-ковырялка…

- И куча темных ужасно банальных бубенчиков из азбуки по выпендрежному искусству на вешалке, которую ты называешь…

Бен Гей спрыгнул с козел, разминая перевернутую пентаграмму на худой шее, и воздел руки к небу.

- Столько времени прошло с нашей последней встречи! Моя сила теперь, куда как более характерна. Увы ты, наверное, дал слова не приближаться к карете. А потому не в силах оценить ее прямо сейчас. Ты ведь не откажешься от своего слова? Даже если я тебя немного развлеку…

олдун вздохнул и без труда ушел от удара, проскользнувшего под его шляпой.

- Кончай, наконец, свою трепотню, Бен Гей и приступим, - уходя от косого удара глефой, спокойно проговорил Дампир. - Все видели, что ты начал первым. И потому я сперва отрублю тебе этот рашпиль, чтобы потом о тебе складывали легенды как о любовнике неорганической химии…

Шум и грохот заставил встрепенуться кучера. Бен Гей пятясь к карете, вспрыгнул на подножку, хватаясь за руку рыжеволосой. Свистнул кнут, и послышались первые вопли.

Ди обернулся, ища глазами их источник, и нашел точку белого испускающего дрожащий свет жемчуга. Она стремительно приближалась, минуя темный кирпич выветренных суховеем мостовой. Послышалась ругань и удары разлетающихся фейерверком камней. Окунающая в пелену пыли завеса покрыла часть мельницы, из-за которой вынырнула железная махина транспортера.

Тяжелые липкие капли, падающие с перекрытий между ветряными башнями, вздрогнули и ринулись вниз, осыпая градом разбегающихся в стороны группки жителей. Один из них самый маленький, похожий на комок шерсти, вывернулся наизнанку, обнажая розовое мясо, с хрупким шлепаньем распластавшийся под гусеницей бронетранспортера. Прыгнувшей навстречу фургону человекоподобной обезьяне снесло голову.

Фигурка дрожащего света свернула к арке. Очертив полукруг, остановилась теряя извиду карету и обернулась. Выстрелила лучами ослепительно-яркого света и двинулась на Дампира. Ди загородил проем арки, вынимая клинок, и принял на себя большую часть лучиков, которые соприкасаясь с камнем мельниц и арки, разбивали их напрочь.

Ди почувствовал дискомфорт в желудке, который свело спазмом и насилу ушел от обломка жернова. Стиснул зубы, упираясь свободной рукой в мостовую двора, и развернул режущую кромку клинка от себя, готовясь с ударом. Напряг мышцы, выворачивая ступню вовнутрь для скорого поворота…

VI

Бэра тяжело вздохнул и обмяк в руках Веры. Альфред выронил шприц, удерживая кислородную маску на его лице.

- Что это было?

- Что?

- Он мертв?

- Что с ним?

- Вера!

- Он же предупреждал! Предупреждал тебя!..

Бена оттащил ее под мышки и усадил на откидную скамеечку. Уселся сам, наблюдая, как Ван Вогт достает простыню, чтобы укрыть тело.

Дольф запаздало выкрикнул с места водителя. Но что разобрать было нельзя.

Спустя короткое время Альфред сменил его за штурвалом. Дым его сигары просачивался сквозь приоткрытый люк. Вера услышала, как он тихо проклинает все, что ему приходило на ум.

Бешеная тряска закончилась через порядочное время, пока они не выехали на большак, и петлять уже не было смысла.

Бена сидел рядом и продолжал смотреть в одну точку, прислонив кучу стероидной массы к ее плечу.

Нашатырь и еще какой-то неуловимый запах. Запах, который исходил от Бэры, - замотанное в простыню тело; ремни, по-прежнему стягивающие живот и грудную клетку.

Вера облизнула губы и вздохнула. Ей удалось уснуть, в чем она не была до конца уверена. Машина вновь начала раскачиваться, когда Дольф и Альфред начали о чем-то неторопливо переговариваться. За крышкой люка воцарилось молчание, после чего голос Альфреда стал отрывистым и грубым.

Раскладывая гарпун на крыше фургона, Дольф хихикал как умалишенный, а Бена таскал ящики, чтобы тот устроился на самой вершине.

- Вижу их!

- Вижу, - отозвался Дольф.

Ван Вогт гулко окрикнул Веру, но она не разобрала что именно он от нее хотел. Устроившись за поручнем, она приготовилась к очередной тряске. Кого видел Дольф, а кого Альфред, ей представлялось малопонятным.

- Зараза! Скажи спокойной ночи. Ты видел, куда она делась? Кажется, я ее сбил…

- Кажется?

- Может под колеса попала…

- Пойди, посмотри.

- Альф.

- Что? Держитесь!

Прилично качнуло. Вера ухватилась за поручень и обернулась. Неспешно проклюнувшиеся из-под настила побеги лозы, - поначалу небольшие, а затем все ширящиеся и раскрывающиеся стальными иглами, удлинились, выстрелили, вонзаясь в обшивку, пробивая танталовый корпус, окропила ее лицо кровью Бэры.

Дольф выпрыгнул первым.

Ее вытолкнул Бена.

Потом, когда они остановили машину, обшивка представляла из себя решето. А внутри было много уже остывшей крови. Обнаруженный ими стимпак затянул раны Бены, но он передвигался все еще с немалым трудом.

- Курва, мать ее, - вспыхнул Ван Вогт, размерено работая молотом по траку. - Так повредить гусеницу!

Наковальня, которую они извлекли из ящика, никаких сколько-нибудь существенных повреждений не получила. Автоген Дольфа меланхолично шипел, нагревая пробоину в корпусе бронетранспортера. Больше всего не повезло скутеру Веры.

- А что с фургоном?

- Сколько мне тебе раз говорить не с фургоном, а с БТР.

- Какая разница?

Альфред со всей силы опустил молот на трак:

- Фургон на колесах, а БТР…. Ладно. Дольф! Хоть ты ей объясни.

- Как-нибудь позже. Хорошо, Вера?

- Как будто не бывает бронетранспортеров на колесах. - Она курила, ожидая конца работы.

Когда с мотором было покончено, машина кое-как завелась.

Вообще-то за всякими безделушками к кочевникам всегда отправлялась она одна, Альфред же с остальными ждал ее где-то неподалеку. Но теперь ей пришлось идти пешком вместе с Дольфом.

Решено было заминировать мост. Ван Вогт пошел на крайние меры.

- Там-то мы и возьмем их за задницу, - говорил Ван Вогт старший, - но до него еще переть, и переть. Так что пусть она поторапливается. И мы должны быть там никак не позже этой рыжеволосой суки.

VII

Крокеты с бешамелью, фрикадельки в томате, говяжий язык с яблочным соусом, заяц в сметане; марешаль из рыбы, румфорд, суп из белой фасоли с распущенным кусочком масла, пудинг из грецких орехов; антреме из зелени, оладьи с яблоками; груши в кляре, тортю меж потофе и пюре из цветной капусты; блеск столового серебра и глянец бокалов в свете зажженных свечей; персики в хересе, раки бордолез.

Бланманже из очищенного сладкого миндаля с малиновым сиропом, маседуан с виноградом.

Воздушный пирог из орехов, фурма по-ниппонски в сметанной массе.

Букет из хлопьев под сахарной пудрой.

- Вас, очевидно, посещает мысль – что я тут делаю в этих крокетах с бешамелью.

- Не посещает.

Колдун придвинул к себе персики в хересе, не потому что они ему понравились больше, а потому что ореховый торт был от него на расстоянии полутора метров.

- Я в полной надежде, что имя мое не совсем уж вам безызвестно.

Вампир был одет в темный колет с пуговицами из черного агата.

Кроме колета на нем были темно-лиловый плащ и рюшевые манжетки, свисающие с самых запястий блузы.

Дампир переоделся в черный кожаный френч и сидел неподвижно.

- Клан Ласомбра вам что-нибудь говорит?.. Откушайте сего карпа под бужуле…

- Благодарю, я не голоден.

- Тюссель, мое имя…

- Это мне ни о чем не говорит. Сожалею.

Тюссель поймал его взгляд.

- Картина за мной произведение искусства, не правда ли? Автор издох где-то полсотни лет назад, но память о нем все еще жива. Да, он уловил суть наших деяний. Путешествие вовне, строительство стен, долгая спираль, закручивающаяся вовнутрь. Мы помешались на стенах, не так ли? Тьма. Лабиринт крови, лабиринт семьи. Грибница посреди пустоты... Она как будто бы говорит: “Мы это то, что внутри, снаружи другое. Здесь мы пребудем вечно”.

- Неплохая картина.

- Но я вас пригласил сюда не для того чтобы поговорить о картинах. И будьте любезны смотреть мне в глаза. Наш разговор будет коротким. - Губы Тюсселя перестали дергаться и кривится. Было видно, что он не знает с чего начать, чтобы разговор был настолько же коротким, насколько велико было его желание таковым сделать.

- Он украл у меня четырех лошадей голиафской породы! Знамо тебе такое слово! Они способны нести до полутора тонны. Не спрашиваю, отчего вы преследуете его, потому что догадываюсь. Поверьте мне, сие нисколько не касается интересов клана. Напротив, поведение моего сына больше недоразумение.

- Полагаю, вы сюда пригласили меня поговорить не о лошадях, - ковыряя персики в хересе ложечкой для варений, протянул Див.

Тюссель провел его в бельведер.

- Насколько я полагаю, они отправляются в замок Кармиллы.

Д молчал.

- Она подключена к тому, что равнозначно материнской плате, грандиозная модель, на мой взгляд. Утыкана огромным количеством микросхем. По моему мнению, это один цельный биочип размерами с приличный булыжник. Если это так, то объем памяти у этой штуковины практически безграничен, - продолжал Тюссель. -Изготовить ее было бы немыслимо дорого. Просто сказка, что кто-то вообще решился на это, хотя ходят слухи, что подобные вещи существуют и находят себе применение, в особенности при хранении гигантских объемов конфиденциальной информации. Не имея связи с глобальной матрицей, данные здесь фактически иммунны к любой атаке через киберпространство. Загвоздка, однако, состоит в том, что поскольку в этом объекте нет доступа через матрицу, то это как бы мертвая память.

- Что это значит?

- Прибывая во сне, Кармилла может контролировать сравнительно небольшое пространство вокруг себя. К примеру, замок. Там ее сила возрастает, и даже призраки, будь то, могут причинить серьезные неприятности.

- И чего вы хотите?

- Вы должны ликвидировать угрозу пробуждения Кармиллы.

- К примеру?

- Убейте девушку до того, как они приблизятся к замку. У вас мало времени, - крикнул Тюссель вдогонку.

Персики в хересе, Нестинги, рубленая телятина под соусом из гуако-моле, сто тысяч золотом, печеночное пюре.

- Нервы какие у вас, - покачав головой, приподнял яичко с пола Тюссель. - Боже ты мой…

VIII

Долгое время, после того как она проснулась, Вера не могла вспомнить сон, и только потом обрывками он начал до нее доходить. Сон был о свалке – городе, в котором они родились, все Ван Вогты. Он был неприятным, и детали скрывались от нее в мишуре из галопирующих эпизодов, предшествующих ночи воспоминаний. Она помнила статую – облезлую Галатею. Утыканные голубиным пометом плечи и голову с отколовшимся носом; алюминиевые скамейки, канавку со сточной водой окружавшие ее, множество подношений. Когда она спросила Дольфа, то он сказал, что призраки служат жилищами для записанных личностей и не имеют душ, у них нет сознания. Галатея отвечает на поставленный вопрос приблизительно так же, как реагировала бы, будь она человеком. Чью личность записал призрак они так и не узнали. Потом они уехали из этого города, начали свое дело. Все вместе.

Если бы не смерть Бэры, она бы не вспомнила этого, - прошлого, берущего свои корни в далеком будущем.

Впрочем…

Она задумалась.

От кокса она отвыкала. Но часами ей становилось дурно от того, что они делают.

«Возможно – как делали?».

Но ей не хотелось вступать с собой в споры.

А он мог увести ее далекое прошлое.

А прошлое ее было не таким уж безоблачным. Как, впрочем, и у ее братьев.

Бэра лежал там. В салоне бронетранспортера. Вера отчетливо понимала, что его больше нет. Философия тет-а-тет иногда помогала ей воспроизвести события, в которых она принимала участие. Далекого, очень далекого прошлого. Странно как кокс влияет на мозг. А быть может, на него влияла магия Бэры. А возможно все вместе.

Но в одном она была уверена на все сто процентов: на мозг влияют ее прошлые воспоминания.

Смешить себя было не самое подходящее время, но ей отчего-то казалось, что дым и в самом деле намного менее безопасен ее сознанию, чем любые другие медикаменты. К примеру, та водка или бурбон, которого она испробовала в пресвятой Эльме.

Перчатки Веры скользили по пластиковому штурвалу, она заложила крутой поворот без единой зацепки со стороны Альфреда. Тот почесал щетину и запрокинул голову; убедившись, что у нее все получается, смежил веки.

Разбудил его стук в окно.

Совсем не ожидал Альфред увидеть то, что сопутствовало этому стуку.

“Голограмма? Вполне возможно, - думала Вера. Но как быть со стуком в окно?”.

На датчике отслеживающим движение было пусто за исключение их фургона – зеленой точки посередине.

- Давай за ним.

Она не хотела спорить. Альфред знал свое дело гораздо лучше всех остальных братьев.

«Ван Вогт. Вера Ван Вогт. Странно, приходить в себя во время езды на этом чертовом дрындулете, который везет тебя черте куда, по этой хреновой дороге».

Один лишь Альфред ворвался в ее переутомленный “охотой” мозг.

- Куда он делся? Ты видела?

- Кто, Альф?

- Дампир, - прошипел сквозь раздвинутые усы охотник.

Резкий хлопок разорвал относительную тишину движущегося транспорта. Хлопок повторился.

Дольф, высунувшись из люка, методично кого-то обстреливал.

- Мы упустили его!

- Верно, Альф. Мы упустили его.

Она передала управление Альфреду и взобралась по коробкам. За ними во весь опор гнались всадники. Один из них натянул тетиву. В ответ Дольф нырнул под люк.

- Прекрати палить, дурья башка, - донеслось до них гневное предостережение Альфреда.

- Сейчас. Их осталось всего двое.

Когда кобыла одного из всадников, задрав голову и подогнув передние ноги, повалилась на бок, Дольф зачехлил оружие. Второй отстал где-то между холмами.

- Совсем сдурел! Они преследовали его! Не нас, - крикнула на него Вера.

- Какая разница, все равно конкуренция.

Альфред смолчал.

- Посмотри по карте. Где мы… Вера.

Когда она вернулась за управление, на удивление, плохо протертое стекло, пропускало жидкий свет фар, - подскакивающий и неверной в тишине плавающих дворников.

Курящийся дым сигареты снова затмил приборную панель. Лишь на время. Стрелки бензина казались расплывающимися в этой странной какофонии Сатансофта.

“Кажется, так кочевники называют свои изделия”.

Она плохо помнила.

Переделанное чудовище двигалось с той же грацией, что и вся техника сталкеров.

- Вот здесь, - ткнул пальцем в не чем непримечательный топографический знак Альф, развернувшийся на мониторе электронной карты. - А замок здесь. Мы совсем близко. Будем надеяться, что придем туда первыми.

IX

Они пришли туда первыми. Во всяком случае, следов кареты обнаружено не было.

Вера взяла бинокль и закурила. Она старалась выглядывать пыль из-под копыт четверки, которой была запряжена карета с вампиром, но вокруг не было даже намека на что-либо похожее. Солнце слепило ее сквозь линзы.

- Кони пойдут первыми, - толковал Альфред, укладывая взрывной механизм типа «подушка», - их малость зацепит. Карета, может быть, даже перевернется. Но ничего такого больше…. - Он замешкался, пропуская сквозь зубы леску. Сплюнул зубочистку, раздобытую Верой и Дольфом у кочевников, на плиту моста припорошенную песком.

Песок окаймлял замок Кармиллы, и здешние места перед ним и за раскрылись, во всей своей красоте, являя закат.

- Потом нужно будет действовать быстро. Сможешь, Вера?

- Нет, лучше я, - отрезал Дольф. - Вера сегодня еле передвигается.

- Верно.

- Заманить эту суку нам не дешево выйдет.

- Какую суку?

- Серпентин. Как думаешь, Дольф? Быть может, выпустить ей пару пуль промеж глаз?

Старший брат Веры комично пощекотал в ноздре обломком спички, и сунул новую зубочистку в рот.

- Довольно, - предупреждая действия Альфреда по устройству «подушки», задержал свою руку на руке его Дольф Ван Вогт. - Этого будет довольно…

- Мы же профессионалы, - поддел его Альфред. - Помнишь? А как насчет конкуренции?

- Конкуренция конкуренцией, а достойный противник достоин наилучшего обхождения. Пусть даже, и не совсем честного, - парировал Дольф.

Сухой, жилистый.

Молодой?

Нет. Вовсе уже немолодой. Как и Альфред. Солнце вызолотило его странную прическу, изваянную одной из сталкерш в лагере. Сколько он заплатил? Кажется, он не считал. Вера тоже припомнить была не в силах.

Она смотрела. Смотрела на него, на его руку, останавливающую руку Альфреда. Смотрела на прядь среднего брата. Седую прядь, спадающую с виска.

По-птичьему вытянутого профиля Дольфа, коснулся багрянец. Она давно не видела такого лица как тогда. Благородство ему не шло, - так считал Дольф. Средний брат Веры.

Бэна бродил неподалеку, пробуя свои мышцы на ломе, извлеченном из раны на ноге. Стимпак зарастил все его шрамы. Восстанавливался он довольно быстро. К вящему удивлению Веры и Альфреда, Дольф наградил его паутиной странного механизма из арсенала все тех же кочевников. Мини экзоскелетом для травмированных мышц. На барахолке такая штука могла бы стоить не меньше десяти тысяч золотом. А барахолка кочевников отличалась от любой другой куда большей дешевизной товаров, чем те, которые можно было приобрести в любой другой лавке на Пустошах.

У гнипперов, экзо-паук, стоил бы не меньше двухсот серебряных. В золоте никто бы его не продал. Но Дольф намекал Бене, что Альфред задолжал ему в одной из лавок нормальный риппер за шестьсот пятьдесят два золотых – примерно столько же, сколько стоит мышечный манипулятор.

- На два золотых ошибся, - помогла ему Вера.

- Когда ты уйдешь под воду, то выйдешь из дела. - Альфред оглянулся через плечо на покручивающего складные ножи Дольфа.

Возможно, он завидовал его успеху у женщин, а возможно мысль о том, что кому-то из них придется остаться на этом мосту, задевала Ван Вогта куда больше мелких тягот.

Она перегнулась через парапет моста, - широкий, каменный, он возвышался над узкой речушкой, которая была вовсе мелкой, раскачиваясь, плелась, вдоль мелкой проймы в раскинувшихся песках.

- Один за одного – неплохой размен, - приготавливаясь к самому худшему, одернул жилет Альф. - Остается кучер и еще тот шут, - заканчивая приготовления со снарядом, захлопнул он чемодан. - Кучер в драку не полезет. Ему приказано доставить их до замка, с чем он более-менее справился.

- Будем надеяться, - хихикнул Дольф. - Хотелось бы знать откуда такая информация?

- Из морга, - пошутила Вера.

Шутки ее никто не поддержал.

- Шута я беру на себя, - привинчивая динамит к бордюру парапета и разматывая леску, пробубнил старший Ван Вогт. - Бена и Вера – карету.

- Мелко, - сказала Вера, вглядываясь в ленту реки. - И несет как потоп, иголку не сдвинет с места.

Дольф оглянулся.

Никто ее не поддержал вновь.

Разделяющая реку насыпь протяженностью в две сотни метров уходила под основание замка. Замок казался Вере ужасным. Под мостом гравий и впрямь осыпался, рисуя огромных размеров дыру в уплотненной земле.

Кажущаяся зловещность замка могла обмануть нерадивого путника своим цветом и наружностью. Разве что только-только проглядывающие лучи солнца смягчали его могильный холод и обсидиановые своды.

Так Вере казалось: что в этом замке отражается вечность. И возможно это так было.

Вечность, которая не давала Альфреду покоя. За смерть Бэры. За их прошлое – Дольфу.

Бэна, про которого Вера как-то позабыла во всей этой кутерьме с охотой и погоней за каретой, сидел смирно на своем прежнем месте возле трупа Бэрамира Ван Вогта.

Альфред предложил изменить план, но Дольф отказался, сославшись на недостаток времени.

- Что-то они задерживаются.

Вера кивнула.

- Нужно перегнать машину.

Ну, что ж. Это напоминало сон, который ей приснился с утра. Она не знала причины своих тревог. Могла только догадываться. Со смертью Бэры дело Нестингов превратилось для Альфреда в одержимость. Она не могла как следует сосредоточиться. Дольф был прав. Что-то еще помимо всего не давало покоя. Возможно, замок Кармиллы.

- Вера, перегони, машину, - одернул ее Ван Вогт старший.

Дольф в ее сне был мертв. Она поняла это отчетливо, когда завела машину.

Багрянец, отплясывающий бешеное стаккато в мерно плывущих кучевых облаках, заливал кабину фургона, отражался в ее глазах. Струйки кокса, пропущенные через ноздри, заострили слух и сгустили краски, прошлись по всему организму, превращая кровь в жидкий металл, распустились в затылке вспышками фотографической эйфории.

Отовсюду далеко, отовсюду близко.

Фигурки Альфреда, Дольфа и Бены превратились в оловянных солдатиков.

Вера захлопнула дверь. Завела чертову адскую машину.

- БТР, - проворчала она. - Хрень какая. - Вздохнула, надсадно вздернув вверх ручку тормоза. - Сколько езжу, а привыкнуть никак не могу.

Место беспричинной радости не до конца уступил страх. Она чувствовала нарастающее волнение, когда бросила взгляд на дорогу.

X

Карета ехала сама по себе.

- Сесиль, - проговорил Джаред. - На мой вкус, время пофилософствовать о том, какие указания ты дала этому барду в пресвятой Эльме.

- Вовсе никаких, - откликнулась она. - Только чтобы позабавить кучера.

- Вне всяких сомнений. Позабавить, - проведя пальцами по губам, усмехнулся вампир. - Наш кучер и без того веселый парень. Кстати, как его имя. Я не запомнил.

- Очень жаль.

Карета остановилась.

- Милорд, - обратился к ним Ним. - Меня зовут Ним. Если ваше высочество все еще помнит.

- Помню, помню. Ним. - Джаред вновь усмехнулся. - Я здесь развлекаю Сесиль…. Тобой.

Девушка нервно повела плечами:

- Это в твоем духе, Джаред.

- Почему мы остановились.

- По-моему, полдень, сир. Во всяком случае, Барбарой говорил мне, что вампиры в это время суток испытывают особую слабость.

- Сесиль, я уже говорил, что вампиры бывают только энергетическими. Или нет? Возможно, я забыл это повторить для непосвященных.

- Возможно.

- Мэтр, - накидывая плащ на плечи вампира, отреагировал на порывистое движение кучер-Ним. - Вам нельзя. Солнце. Метр.

Плащ зашипел, оставив пепельное пятно на коже вампира. Там, где кучер, не успев прикрыть шею вампира, платьем осталось незащищенное плоть сухожилие, выжженная кожа.

Джаред вздрогнул:

- Между прочим… спасибо, Ним.

- Ничего. И не за что, милорд.

- Ну, не за что, или есть за что, а все равно спасибо. И будь здоров…

Ним чихнул.

- А вы еще изволили шутить на счет крови. Между прочим, вашей.

Беловолосый взглянул на коренастого кучера сверху вниз.

- Где Сесиль?

- Вышла. Вы не заметили?

- Увы, нет. Вы мне помешали. Черт вас возьми!

***

Он настиг карету. Вновь. В садах, у песчаной косы, поросшей мальвами.

Приближаться к ней не было нужды.

Ему казалось, будто девушка облокотилась, придерживаясь рукой о канат качели. Но так и было.

Открытый пруд раскинувшийся в саду Мелорий напомнил ему колодец, и город, виденный им при встрече с Гвидо Нестингом.

- Утро доброе.

- Я останусь при своем добром утре.

- Что ж это все объясняет, - мечтательно запрокинув голову, вздохнула девушка. Пропустив ручку в копну кудрявых черных волос, встряхнула ее. - Имеет ли смысл нам с вами общаться?

Раскачивающиеся камелии в пруду тихо ласкали её ноги.

- Это галопроекция, шеф, - шепнула линза, помаргивая зеленцой. - Волосы дергаются и нос на два кадра отстает от девушки. Точно проекция. Здесь должен быть где-то источник…

- Думаю, это мираж, - вскинув голову под свод беседки, засмеялась черноволосая. Тонко, пронзительно. - Это же может быть миражом? Вы так напряяжены. Переутомлены…

Немая песня камелий, окутала его с ног до головы, напоив зельем прошибающим ароматом цветов, ударила в голову, заставив придержаться за обрушенную колонну, перехватили дыхание.

- Что, - проскрипела его руке линза. - Х-х… хочешь меня убить? У меня для тебя два слова: синдром жары! Что? Что тебе еще показать температуру? Я говорил! Говорил – слишком много солнца. Но ты меня не слушаешь… Хватит скрести пальцами землю, давай, вставай. Я уменьшил кровяное давление. Сейчас должно быть получше. Ну, вот. Только не снимай шляпы. Потеряешь её еще раз и нам крышка. Ясно выражаюсь?

- Это ловушка.

- Конечно ловушка. Самая настоящая ловушка из всех ловушечных ловушенций, которые могли меня превратить в отбивную. Я знаю, я паразит. Но я же полезный паразит. Может быть ты и не ценишь жизнь, но я не хочу умирать. Тебе повезло, что мы вместе. Хочешь послушать музычку? Да ладно, она расслабляет. - Зеленая мордочка линзы, расплылась в прищуре. - Ну как, “Риголетто”? Рапсодию?

- Ты не помогаешь Ии.

- Да ладно. Я же в курсе, что тебе надо. Очистим твою кровь. В ней куча рисперидона. Ты разве не знаешь, что у меня в запасе куча такой с позволения сказать магии…

***

Мальвы. Эти деревья, погрузившие свои корни в воду, напоминали Вере какие-то страшные улья. Помещенные как-то неправильно щупальцы, - согнутые в соты, сгустившиеся под комелями вдоль песчаной косы, раскинулись по всему побережью. Напевая что-то сладкое. Сладостно-приторное.

Вера поморщилась. Что-то упало на нее сверху, извиваясь. Она, вывернув руль скутера, машинально выровнивая его, отводя влево, заерзало заднее колесо, - уже легло почти что горизонтально земле, - шины провели полосу на дороге.

Танго со смертью казалось таким заманчивым. И продолжалось недолго. Дампир, - она помнила точно, - отнес ее под корни одного из этих странных деревьев.

Шел дождь, когда они находились под одним из них, - причудливо переплетших корни, зарывшихся в глубину вымытой дождем ямы, нависающей над ними словно зонтик.

Ей пришло в голову заговорить с ним, но он говорил мало. Пахло землей и разряженным воздухом. Сквозь сполохи молний Вера помнила его лицо неотчетливо, смутно. Возможно, оттого что на ее голову свалились все недавние воспоминания, а может быть от того, что она была в забытье.

Дым в ее голове развеялся с каплями, растворенными в лужах воды под корнями мальвовых крон. Подобно их молчанию Вере хотелось знать, что скрывает немногословная натура Дампира.

Пробуждение казалось скверным. И хотя дождь уже давно прошел, дым от ее сигарет по-прежнему оставался, как и пепел на ее пальцах. Дампир воспользовался магией. Возможно, той, о которой ей приходилось слышать от Бэры, возможно той, которая таилась в кронах этих дремучих чащоб.

Хорошая была эта магия или плохая, Вере понять, толком, не могла, не могла вспомнить. И вдруг, ей это удалось.

XI

Ведьмак снова был один.

И снова шел дождь.

“Помнишь море, - говорили его воспоминания”.

“Помню, - отвечал он себе”.

А потом дождь сменялся песчаными рыбами. Они плавали в этой долине смерти под названием жизнь. В этой пустыне.

“Кармилла, - проговорил он про себя”.

Или то было сказано вслух…

Ему припомнилась роза, которую он раскрашивал, разговаривая по-философски с Полем. Священник тогда сидел за столом. В комнате было накурено, пусто, и от присутствия духов блуждающих в облаках табака, становилось не по себе даже святому.

“Почему она синяя?”

“Наверно ей было холодно. Я покрасил ее для тебя”.

“Зачем?”

“Чтобы ты вспомнила отца”.

“И твою мать мы уже вспомнили”.

Тома по юриспруденции снились ей тогда, когда он плел сети из заклинаний. Когда они оставались одни в маленьких комнатках какого-то отеля. Возможно на краткий момент, возле моря. Она спросила, нравится ли ему море. Он промолчал. Потом сказал: “Когда встречается вода и ветер – случается буря. Так мне говорил один поэт”.

“Какой?”

- Музыка этих рыб завораживает

- Каких? - спросила она.

Их танец оплетал его путами чуждой магии, напрягая и расслабляя, - тонкие, вытянувшиеся словно струны, тронутые острым ножом волны песчаные. Песчаных барханов в отголосках далекого прошлого, возвращающегося всплесками нервных люмбаго, подобно нитям лампы в слое нагара.

На вкладыше пачки папирусок, которую ведьмак открыл было написано, что-то: “одиночество… самая далекая дорога… к счастью”.

- Итак, какую музыку желаете, шеф?

- Чистую.

- Какую структуру воды? Сейчас подберем что-нибудь, - посмеиваясь, зашуршал Ии. - Для твоей крови надо бы что-то особенное…

Чары, тянувшиеся от пруда камелий, немного ослабли, притихли все глуше и глуше, отдаваясь в мозгу, рассыпались вместе с заклятьем Кармиллы, обнажив песчаные холмы, простершиеся у подножья косы. Буря, поднявшаяся мгновением назад, если, конечно, это была буря, расступилась. Песок у мальвовых прудов заблестел сапфировым плесом.

- Кажется, тут кто-то серьезно поработал. Ну-ка, ну-ка, опусти меня ниже.

- Что ты видишь?

- Что? Что я вижу? Следы, - принюхиваясь, заскрипела рожица. - А что я должен еще видеть?

- Говори.

- Судя по всему это наши. Ты ходил кругами. И еще…

- Да.

- Еще какие-то. Да, это точно они. Здесь кто-то недавно проехал. Два, может три часа тому назад. Определенно следы от колес. Ну всё! Всё, я закончил! Поднимай меня. Фу! Тьфу! Весь песок во рту.

- Замок Кармиллы близко. Хорошие заклинания. - Дампир открыл ладонь, глядя в нее. - Будем идти по приборам?

- Да.

- Но для начала…

***

- Милорд. Я повстречал девушку.

- Да, Ним, - проговорил вампир. Со свойственной ему высокомерной нотой в голосе, бросил взгляд на кучера. - Сесиль все еще не вернулась с прогулки?

- Кажется она уже в карете, милорд.

- Что ж. То есть, хорошо. Как говорил мой отец. Впрочем, он всегда говорил все, что ему взбредет на ум.

- Но вам казалось, будто вы говорили с ним.

Вампир поглядел на него еще раз из-под капюшона. Спустилась ночь в который раз.

- Да. Возможно.

- И что же он вам сказал, - хитро осведомился волкодлак.

- Он мне сказал, Ним, - сделав паузу и понизив голос до шепота, проговорил вампир. - Не подбирай попутчиков этой ночью. Они могут плохо сказаться на твоем самочувствии.

- В самом деле? - Задумчивость волкодлака-кучера смягчала сердца влюбленных. - Как когда-то кто-то сказал: «Рысаки перепрыгивают камни. Влюбленным – плётки». Кажется, кто-то очень давно. Может быть, я что-то путаю. Может быть, я где-то это прочел. Кажется, на вкладыше сигаретной пачки этой девицы на скутере.

- Вы вдаетесь в прострации, глубокоуважаемый Ним. - По обыкновению усмехнувшись, вампир добавил:

- Возможно, вы тоже читаете мысли моего отца.

- А могут ли голиафы перепрыгивать камни?

Этот вопрос Джаред оставил для кучера риторическим.

***

- Красть коней плохо… - не закончила девушка своей мысли.

- Чертовы сукины дети, - раздался за приоткрытой дверью кареты надтреснутый голос, сварливый и до жути скрипучий. - Подвезите, мать вашу так… дедушку!

- Езжая дальше, Ним.

- Как скажете, сударь.

Карета остановилась. Зашуршал щебень.

- Плохо, - потягивая его за рукав, прильнула к нему Сессиль. - Плохо так поступать. Вам далеко, дедушка?

- Куда вам?

- Возможно, да, - немного приходя в себя после принятого, прокряхтел пенитенциарий, размахивая малоподвижной бутылью в руках. - Мне очень… очень плохо. И возможно… очень… очень далеко.

- Пусть, - прикрывая за ним дверцу, махнул кучеру Джаред.

Сесиль настояла. Кашлял он здорово.

- Значит, по-вашему, - вмешался в их разговор беловолосый. После принятого накануне, пресвитер малость протрезвел, - по-старому всё было лучше?

«Сумасшедших миссионеров сейчас, хоть отбавляй, - думалось ему про себя».

А тот, кто сейчас сидел напротив них в салоне кареты, таковым являлся вне всяких сомнений, заглотил порцию водки или чего-то еще, что Сесиль отыскала в капсюли салона, прокашлялся:

- Вы, сукин сын, не знаете… что, когда все было по-старому, в мире царило спокойствие и благополучие, мать вашу.

- Успокойтесь, дедушка.

- Я успокоюсь, дитя, когда твой взлохмаченный щенок хлебнет со мной из реки этой старой, как мир, гнилой жизни дерьма. Как вода…

- Вообще-то он хотел сказать… Джаред! - вмешалась Сессиль. - Мистер полностью разделяет взгляды твоего возлюбленного отца.

- Плевать я хотел на его взгляды! Бля, - Пресвитер зажмурился в самом ответственном месте философских рассуждений и громко испустил клокочущий, распространяющийся по карете дух.

Сесиль погоняла перед носом ладошкой, придерживая его за руки.

- Черт побери! Какая скверная трата времени, - скривился пуще прежнего, старикан. - У вас даже перднуть нельзя.

- Отчего же можно, - парировал Джаред. - Но только в душах. И отрыгивайте, будьте здоровы, куда-нибудь в сторону. Через всяческий труд высокочтимого и уважаемого Дамаскина.

- Это как. - Слюна, повисшая на подбородке пастора, а он, вероятно, являл когда-то собой что-то очень похожее на того, вытянулась узкой паутинкой и повисла. Протягиваясь от горлышка шардоне к рукам, капнула на колени.

В такт движению кареты бились сердца оставленных, позабытых роком в каверне пустых дорог, а притомленный спиртным и гангреной старик хлестал горячительное.

- Мы вас вылечим дедушка, - сказала Сессиль.

- Черта с два! Я сам себя в гроб вогнал, - отстраняя ее, привалился к форточке пастор. - Сам себе и гвозди в него вобью!

- Пусть только попробует еще что-нибудь сплести из Дамаскина, - снисходительно вернул ему любезность беловолосый. - А лучше, пусть что-нибудь прочтет. У меня было мало времени ознакомиться с Библией. Не хочу терять его зря.

И пастор читал, читал, пока они двигались по мальвовой роще.

- Подвести дедушку, значит хренов, - продолжал брюзжать проповедник. - Я, между прочим, здесь по долгу службы являюсь…. Вот я сейчас как трахну этой бутылкой об… ик… - пук, - всяческий подлокотник… да кто-нибудь вылетит вместе с Дамаскином в форточку!

- Дедушка, расскажите что-нибудь о тех временах «До того, как все началось».

Карету встряхнуло.

Серпентин, оторвавшаяся от них, нагнала экипаж к полудню.

Дед выпустил бутыль шардоне расплескавшую кармин по платью Сессиль, уперся лбом ей в буффы. Дочь Нестинга операясь локтем о голову старика, пытаясь дотянутся до ручки кареты, поскользнулась на планшете нища, упираясь в гроб.

Джареда отшвырнуло в сторону от нее.

- Ним, - крикнул беловолосый.

Сессиль ударилась головой о чей-то локоть.

Кучер, кувырком покатившись под колеса, перевернулся под рессорой кареты. Ему досталось колесом в область грудной клетки. Серпентин почувствовала, как хрустят его кости. Какая-то девица на скутере обогнала карету, выписывая стелящийся за ней столб пыли. Кони взбеленили. Ничья магия их не сдерживала. Шут, на козелках грумма, пытаясь остановить их, слетел, успел зацепиться за возжи. У него получилось.

Мир поплыл перед глазами волшебницы, на мгновение высветив отблеск меча.

Серпентин ухватилась за ворот куртки девицы на скутере. Та отпихнула ее, и вместе с ней повалилась на землю. Скутер задребезжал под колесами экипажа. По инерции, все еще двигаясь, заерзал в песке; кони остановившиеся, заплясали, взбрыкнули, скидывая Винфельда с козел.

Дампир выругался, глядя вслед хлюпающих по лужам колес. Капельку он оставил привязанной к одному из канатниковых деревьев у мангр. Отсюда было видно немного.

Серпентин размахнулось, выпячивая и складыввая пальцы, махнула рукой, но магия, что она пользовала, здесь ей не помогала. Лишь ему. Это был его лес, его возможность. Серпетин, ударила наотмашь, переворачиваясь через руль, отпихнула ногой.

«Вода повсюду. Вода, - думала она. Истерично вскидываясь от ударов, сыплющихся на нее один за другим. Одна вода».

Вера обтерла забрызганное грязью лицо.

Он видел ее перепачканное черноземом лицо, - маленькое как у ребенка, вспухшие и разрумяненные от гнева щеки. Серпентин, пользуясь ее замешательством, переползла вверх по дереву, схватилась за лиану, швырнула ее через ветвь, как таль, обвивая ее, - конец вокруг шеи девицы, подтянулася, сдавливая ей горло, душа, стягивая. Вера взмахнула руками, отпихивая ногой кору, закружилась в танце, которого так долго ждала.

Он видел с трудом сквозь путы мальвовых крон. Кармилла вновь брала верх.

Причудливое слияние магий, закружилось, свиваясь, переплетаясь, стягиваясь и расщепляя, растворяя в себе голосом рощи, сворачиваясь в клубок; сгущая, стирая время, ропот. Вера дернулась, подвешенная к лиане за ногу, шипящей сквозь капельки брызжащих слюнок, - подтягивая ее за ногу, обвитой за ступню лианой.

Танец мальвовых крон не спеша проплывал в голове Веры. Ориентируясь лишь на нож около бедра, свисающий на тесьме, подобно уставшей кукле, безжизненной и лишенной воли, потянула руку…

***

Колдун протер лоб магички водой.

- Черт побери, - прошипела та. - Как-то все тело ломит.

Колдун уложил одеревеневшее тело магички, оперев ее на ствол дерева. Капелька фыркнула.

- Ничего.

- Что ты за магию использовал там?

Колдун вздохнул.

- Это было сразу несколько магий. У меня что-то не вышло, когда ты начала истерику. И когда та охотница метнула в тебя нож. Между прочим, как тебе с этим ножом в голове? Не устала?

Лицо чародейки, если бы могло, изобразило презрение. Но оно ничего не могло изобразить, кроме деревянной маски.

Руки и ноги ее торчали в растопыренном положении. Шевелились одни лишь губы.

- Засранец, - выдавила она. - Я знаю, это ты высосал из меня силы. Тогда, когда я плюхалась там с этой девкой в грязи.

- Честно говоря, - поправив меч, проговорил своим по обыкновению бесстрастным голосом колдун. - Даже не знаю, что тебе и ответить.

- Вернись, твою мать! И вытащи из меня этот нож.

- А он тебе мешает…

- Такой подход-дящ-щий момент, чтобы поф-лирто-вать, не правда ли?

- Неправда, - вздохнул дампир, вытаскивая изо лба ее нож.

- Между прочим, - пробуя пальцем лоб, вздохнула она. - Хотела с тобою серьезно поговорить.

Ведьмак присел на корточки, расставив колени, рядом, облокотившись на них локтями, покачал головой.

- Чего ты улыбаешься.

- Я не улыбаюсь – я щерюсь. Мне казалось, ты скажешь: в голове сразу… так прояснилось.

Серпентин виновато повела пальцем под носом.

- Мне пора. Что ты хотела сказать? Обсудить?

- Хотела обсудить, что ты ублюдок. - Ее голос сорвался на резкую ноту. - Черт тебя побери! Охотиться на вампиров запрещено законом!

- Это ваши законы. Не мои.

- Хамло, засранец и лицемер, - констатировала чародейка, чувствуя свою правоту. Нарастающая в ней правота заставила ее выпрямиться и встать в позу. Поза была действительно правильной. Колдун отвернулся.

- Я охочусь только на вампиров.

- Сам в курсе, что вампиров не существует. Вампиры бывают только энергетическими. А все остальные вампиры обязаны сказкам какого-то народного эпоса, черт знает какого труда!

- Значит, народная мудрость ошиблась. Они все-таки существуют!

- Не кричи на меня!

- Черта с два.

Подпруга, которую он выправлял, как-то неправильно вздрогнула, подернулась инеем, раздваиваясь, качнулась, обволакивая его…

И сошла тьма.

«Засранец, - сквозь полудрему слышал он. - Сукин сын, хамло…»

На лицо падали черные точечки, сыпля, плавая в глазах, по всему телу пробегала дрожь судорог, покалывая затекшее тело. Слабость сквозь полудрему овладевала телом.

- Ублюдок…

Зря он отвернулся ко вьюкам.

***

- Хо-хо, сынок. Чего ты тут делаешь, - прошепелявил в конец упитый старик.

- Жду доброго человека, - буркнул он, довольно сносным тоном, - который бы не поббрезговал замарать руки и откопать такого засранца, лицемера и ублюдка, как я…

XII

У него оставалось мало времени.

Д это знал.

Он наблюдал с безопасного расстояния за братьями, но правый глаз начал опять сдавать, - он еле различал движение размытых в свете красного солнца фигурок. Использовать стимуляторы он нашел пока преждевременным. Наконец извлек из кармана куртки рукоятку шприца, вставляя ампулу.

Щелкнула перемычка.

Насколько он понял, без боя карета дефелировать через мост не сможет. Об этом позаботился чернобородый, задумчиво распяливающий лески растяжек, кодируя пластид. Ван Вогт старший сложил чемоданчик поверх крупней, - больших размеров, в распахнутые створки вездехода, на подмосток. Оборачиваясь в его сторону, провел взглядом по верхушкам рощ, считывая координаты в лизнах желтых мохаве. Невидяще, сфокусировал линзы зрачком.

Дурное предчувствие не покидало его с тех пор, как он усыпил лошадь, накрыв ее пледом, и присыпал землей, оттащил и превернул круп лошади копытами от точки обзора со стороны лагеря, раскинувшегося на мосту в противоположную сторону, за лианы и комли магровых кущ.

Почему-то ему казалось, что карета уже добралась до замка.

Почему, Ди казались бессмысленными усилия братьев, объяснить этого он не мог. Но всякий раз, когда его нанимали, он точно знал, способен он выполнить задачу или нет. Раньше он никогда не брался за дела, которые казались ему хоть сколько-нибудь сомнительными. На сей раз, он получил такое, которое нисколько не давало ему информации о преследуемой им цели. Это отражалось на его самочувствии, куда как скверно.

Всю охоту ему казались действия выкравших дочь Нестинга более чем логичными. Но слова Нестинга и поведение его противоречили друг другу. Расходились в этой стройной картине, нарисованной им самим.

Суета на мосту заставила его мысли отхлынуть и приглядеться к дороге. Карета приближалась довольно медленным темпом. В конце концов, остановилась. Не доехав до моста каких-то десяти метров, притормозил лошадей кто-то, кого не было на козлах. Шут в черном балдахине соскочил со ступенек, растворяясь в тени экипажа, падающего на плиты каменного моста. Кучер неспеша переговаривался с магессой, кивая и покручивая из-под капюшона выбеленным подборолком в гримме.

Серпентин спрыгнула в миг со ступенек, не отходя от кареты. Чуть дальше послышались выстрелы. Возникла возня. Одна из фигурок сорвалась вниз. Вторая, очевидно, схватившая в обнимку Бен Гея, - скинула его следом. Самый здоровый из Братьев перекрыл отход карете. Серпентин, как ни странно и неожиданно для него, ретировалась. Дилижанс двинулся.

Ди приготовил шприц, сбрызгивая воздух с допингом, прижал к шее.

Ждал.

Земля под каретой дрогнула. Дилижанс накренилась, лошади повалились набок, увеча вожжи. Раскатилась волна от взрыва.

Допинг вошел в кровь, цепляясь за стенки аорты и сочась сквозь синапсы. Добрался по ветвям аксонов к центральной нервной системе и расплескался прозрачной волной пульсирующих разрядов.

Он начал с легкого шага. Набрал скорость, наблюдая, как со стороны замка приближается нечто бесформенное и накрывает карету, прибавил темпа. Сбился с ритма, выхватил арбалет и разрядил его в облако темной пыли. Выпустил из рук, приближаясь к мосту, накреняя ножны, ощущая рукоять меча под пальцами. Выхватил.

Что-то пошло не так. Как и ожидал ведьмак. Чародейка схватила одного из наемников, разворачиваясь подобно пружине, меняяя, склользя, форму, вытяягивая его всю в длину, свернулась пружиной, оплетая здоровяка. Дочь Нестинга выбралась из кареты, спрыгивая вниз на камень. Ее накрыла дымка черной темной массой, движущееся рывками, занавешивая, скрывая всю карету, часть моста.

Фигурка наемника дернулась в объятиях Серпентин, расставляя руки. Хватила ими воздух. Обмякла…

XIII

В лице хозяйки замка, обрамленном снизу высокой стойкой воротника, не отразилось ни одной эмоции, которую можно было определить, изучить или понять.

Ее анемичная, белая кожа, сквозь тонкий слой гримма, слегка покрылась морщинками:

- Adeo dolemur a te divide, - следя глазами за нею, подняла кисть Кармилла. - Sed idem fatum quod nunc sine ulla mora castellum cedere juberit, hac in loco detinet*.

- Вы гоните нас? - Сесилия наклонила головку, подобно Джареду, слушала, что она ей на это ответит.

Но Хозяйка замка безмолвно ждала, изучая их глазами.

- Дитя, - сомкнув на груди ладони, наконец-то выговорила Кармилла, - я не могу оставаться безучастной к вашим бедам. Многое из того, что говорят обо мне досужие сплетни. Людям нравится искажать реальность. А потому вы будете желанными гостями в моем жилище.

- Мы вам так благодарны.

- Не стоит, - ступая на лестницу, убранную коврами, холодно отозвалась Кармилла.

Что-то в ее манере казалось неестественным для Сесилии.

Они преодолели лестницу, убранную коврами, и оказались в просторном коридоре.

Минули его, проходя выше по винтовой в одной из потайных дверей. Прибавляя шаг, проследовали за шлейфом Кармиллы, скользящим муслином словно артериальная кровь в один из проходов.

- Non decedere, - хохотнула хозяйка замка.

Сесилии показалось это совсем прескверным. Но она оставила свои замечание для Джареда на потом.

- Вряд ли они попытаются сюда проникнуть, - поглаживая волос Сесилии, улыбнулась Кармилла. - Мне так приятно будет об этом побеспокоиться.

- Мы доставляем вам неприятности, - стараясь разрядить нависшую тишину после слов Кармиллы, опустила глаза Сесиль.

- Что вы. Для меня это приятное разнообразие, - кокетливо, теребя ее волос, погладила жабо ее платьица вампирша. - Располагайтесь. Отдыхайте перед тем как приступите…

- К чему?

Она взглянула на Джареда:

- Как отбудете…

- Они все еще в действии, - сжимая ладонь Сесиль, посмотрел на Кармиллу Джаред:

- Сможем ли мы воспользоваться одной из них?

- Разумеется сможете, - поглаживая жилет вампира, приблизила к нему лицо Кармилла. - Но для начала примите отдых. Конечно… Если никто не против…

- Никто, пресветлая госпожа.

Раньше, до встречи с Джаредом, воображение Сесиль рисовало вампиров с клыками, торчащими из-под верхней губы. Словно сошедшие с лубочных картинок, - все, чего они жаждали была кровь. Теперь же она видела Кармиллу другой.

Когда-то она тоже была такой, была тем, кто когда-то был такой, какой ее представляли истории и шепот времен, безгласая чернь ропщи в темные века, окутанные тайной замка Чеий. Еще до своей второй смерти.

«Жизнь. Смерть после нее. Если так она выглядит, то где же ад и рай для Кармиллы? В глубне воспоминаний?

В пресне веков…»

Сесиль вошла следом за ним. Джаред отошел к зеркалу. Пестрая обложка лежащих на огромном столе из черного лакированного дерева склеенных листов привлекла ее взгляд.

- Будь осторожна, любовь моя. Этот замок таит в себе дурные воспоминания…

- Я чувствую себя здесь хорошо.

- Это обманчивый эффект.

Так ей казалось, но она хотела отпустить навалившуюся на нее опустошение и тревогу, избавиться от усталости дорог.

Замок был абсолютно пуст.

Кое-где даже запущен.

На краях шпалер виднелась застаревшая паутина, местами свисающая рваной сережкой со складок штор. Но столы и другая утварь были старательно протерты от пыли. Журнал “Vogue Europe” валяющийся на столешнице тумбы, казался только что сошедшим с типографских станков. Кронштейн, обхвативший бантами собранные гардины, переливался радужной пленкой алюминиевой окиси. Горели хромированные ручки-ключики на дверцах комода.

Лепестки боярышника и розы, утопленные в хрустальном вазоне, застыли в дремотной тоске на одном из высоких тумб.

Червленое золото, плескающееся в лучах заходящего солнца, затопило комнату, пролегло широкими липкими полосами, давя на глаза.

Сесиль не заметила, как оно растворило ее сознание, покачивая в колыбели теплой, безымянной воды, струящейся из вазона отблесками прощального света, и Джаред оставил ее одну за столом опустившей голову на руки и глубоко и ровно вдыхающей спертый воздух застывшего вечера.

Она не чувствовала беспокойства Джареда. Не чувствовала больше его присутствия. Не знала, что он сошел вниз по лестнице и остановился в тени анфилады. Не видела, как из проема в столб солнечной пыли шагнула одетая во черный камзол фигура Дампира. Не слышала их разговора. Не помнила взметнувшейся стали, и не вскрикнула от удара, пронзившего грудь ее Джареда острия клинка.

Она пробудилась, слушая чей-то голос, и пошла на него, словно в полудреме, продолжая видеть лепестки боярышника и дикой розы, раскачивающейся на поверхности воды хрустальной вазы.

Она слышала голос Джареда и, казалось, нашла его. Но он все время ускользал от нее за поворотами каменной кладки, а голос слабел, подрагивая и растягивая слова:

- Сесиль… Любовь моя… Мы улетим туда… где светит вечная луна, где нас никто не потревожит. Слушай… меня…. Мы отыщем город Вечной ночи. Сквозь мириады миров и океаны времен… мы пересечем вечность, и звезды…

- Джаред.

- Любовь моя… Сесиль…

XIV

- Альфред, - позвала тихонько Вера. - Альф.

Ее никто не окликнул. Не ответил.

Она внезапно расплакалась.

И почему?

Она не знала.

Быть может, наркотик так действовал на нее. А быть может из-за Бены и Дольфа. Но все обошлось. Так или иначе.

***

- Мудрило, - перехиляясь через парапет моста, крикнул Ван Вогт старший, - ты меня слышишь? Давай вставай Туонельский лебедь!

- Как ты там? Где этот клоун, - вставляя затушенный бычок сигары в зубы и рыская глазами по дну рва, тихо бросил через плечо Альфред.

Бена замычал, и она отдернула пальцы от его грудной клетки.

- Как он? Сейчас я вколю ему что-нибудь.

Вера попятилась к парапету, оборачиваясь на Альфреда.

- Дышит нормально, - сказал Ван Вогт Старший, - значит ничего серьезного. Только не трогай его. Бена не двигайся…

Дольф шевельнул ногой, открывая глаза. Соскреб пальцами землю с мелкими камешками, стиснул зубы и заорал. Она видела.

- Как ты, Дольф…

Он открыл глаза, пытаясь приподняться и осел на вычищенной, белесо-желтой поверхности канвы, окружающей черный замок:

- Ох, уж мне этот плоский мир… У меня все… все нормально. Колено. Я не могу двигаться…

- Не может, - бурчал себе под нос Ван Вогт Старший, устанавливая детонатор над глиптикой главных ворот. Подумал и переместил его влево от основных несущих колон.

- Бонзай!

- Только без фанатизма…

Вера подумала, припоминая как Альфред вставлял в дуло гранатомета шестьдесят третий калибр снаряда, что у Бэры сломано всего одно из шестых ребер, а у Дольфа коленная чашечка на правой ноге, но они все равно живы.

Альфред.

Они договаривались разделиться, но это произошло так внезапно.

Язычки на замках небольшого жестяного чемоданчика, оставленного Альфредом, тихо клацнули. Вера огляделась, приоткрывая крышку…

- Я знаю, как это включать, но монитор не работает… здесь стоит мэйнфрэйм …

- По-моему, в последнее время у нас все так работает…

- Все изменится… все изменится, Вера. Данные с мэйнфрэйма качаются через свич на ДжиПиЭрЭс. Так что, задержка в секундах - одна, две. По крайней мере, так говорил Дольф. Он поменял плату. Если нажмешь левую верхнюю кнопку, то он погаснет и его придется вскрывать, чтобы подать питание к аккумулятору. Лучше вообще никаких не трогай, кроме этих двух. По крайней мере, Дольф говорил, что никаких проблем не будет с передачей данных и масштабированием.

Она перехватила ножи и, пропустив их по пальцам, устроила рукоятки в ладонях ассиметрично. Перевернула второй лезвием книзу. Оно тускло блеснуло в свете луны пробивающейся через узкие длинные окна. Переместилась к зеркалу, нависшему над лестничной клеткой. Огромным плесом серого пятна застывшее посреди обширного зала словно глубокий колодец, то играло бликами. Тьма, опустившаяся на замок, утвердилась в своих владениях. Заполонила каждую щель, пропустив плоские тени в зал. Вдоль анфилады залегли желтые пятна.

Вера протерла глаза и откашлялась. Першило в горле.

Но вероятней всего это было послереабилитационным периодом. Она приняла наркотик в первый раз по настоянию Дольфа.

- То же мне философия! На Хагалаз Уруз Иса, - рявкал Ван Вогт Старший, закидывая на плечо шестьдесят третий калибр полевого гранатомета. - Щас я вам покажу, какой тут у нас плоский мир.

Прогремело.

Вера отняла от ушей ладони. Установила металлический ящичек с торговой маркой АрмКо в углу оббитом плюмбумом.

Альфрэд добавил из пнемоавтоматической винтовки.

Посыпались крошка, смешанная с осколками каменной кладки ворот. В образовавшийся проем легли предзакатные лучи солнца.

- Мафиозные сукины дети, - надевая пнематический сапог с откидной педалью, бубнил себе в усы Ван Вогт Старший. - Давай, Вера.

Она помогла ему затянуть ремни на железном жилете.

Альфред вновь вскинул гранатомет, заряжая его овальным на кончике продолговатым снарядом, и шагнул вперед. Она последовала за ним, сжимая в руке чемоданчик АрмКо. Быстрыми перебежками поравнялась с братом и оценила взглядом проем, зияющий возле несущих воротных створок; вынула пистолет Дольфа из кобуры.

- Откуда мне знать какая у меня специализация! Догадайтесь с трех раз какая у меня специализация!

Вера ударилась спиной об угол прорехи, глянула в противоположный от нее угол, спряталась снова.

Посыпались крошки; сверху обрушился огромный кусок камня, барабаня Альфреду по плечу и животу.

- Входим, - скомандовал он.

Она пробежала внутрь, расставшись со своим чемоданчиком, оглянулась на балюстраду вверху позади нее. Альфред опустил гранатомет, показывая ей двумя пальцами на широкий зал оканчивающийся огромными ступеньками широкой лестницы.

- Кого она там кормила, - продолжал бурчать он себе под нос, пятясь к АрмКо. - Щас я вам тут все объясню! Догадайтесь с трех раз!..

- Альф. Альфред?

- Что?

- Что это за место? Кто она?

- Инконю, - фыркнул Ван Вогт. - Раньше такие твари как эти были в почете у всех вампиров. Сейчас не знаю… хитро-мудрые твари. Самые опасные из всех кровососов… Держи!

Вера открыла АрмКо, клацнув затворами, аккуратно коснулась ножей, приютившихся между мэйнфрэймом и Файерфоксом, - картридж мерцал бледным глянцем…

***

- Вера, - Альфред вынырнул откуда-то сзади.

- Я начну с бельведера. Ты – отсюда. Мне потребуется четверть часа на то чтобы подняться, так что…

“Кварц” и “Сейко” Альфреда замигали фосфоресцирующей зеленцой.

- Через час встретимся в атриуме.

Она обследовала все этажи вплоть до потайных комнаток, обнаруженных ею на втором и третьем. Маячок Альфреда подрагивал голубым огоньком. Дальше как она знала расположены инфракрасные лучики, реагирующие на движение.

Альфред задерживался. Она прошлась по холлу.

“Никакого уговора насчет добычи не было, - сказал он. Так что пусть она берет себе, что первым увидит”.

- Здесь полно всего. К примеру, то зеркало. Оно стоит не меньше ста тысяч золотом.

Но они не унесут его, подумалось Вере.

«Унесем, - оценивающе прикрикнул Ван Вогт. - Пригоним фургон прямо сюда».

Вере припомнились эти слова.

- Уходи. Уходи, - сказала круглолицая девчушка с глазами ржаного семени, уставившись прямо перед собой.

Она узнала эти глаза. Узнала курточку, смастеренную Бэрой, незадолго до смерти их родителей.

Она не хотела об этом думать.

Она сделала шаг навстречу, девочка шагнула назад.

И снова, и снова…

Что-то рывком выхватило ее за руку, накрыло, продолжая падение, закружило в вихре стеклянных осколков, барабанящих сверху и сбоку. Она перевела взгляд с потолка. Чей-то другой изучал ее поверх маски, почти целиком скрывающей нос.

- Воздух пропитан галлюциногенами. - Голос сквозь волокна ткани был очень тихим, почти глухим, но требовательным. - Лучше будет, если ты это наденешь.

Она повязала платок, смоченный в какой-то жидкости, - он дал ей пузырек, и только потом она поняла, что это вода.

Дампил замер, прислушиваясь к чему-то.

Вера повернулась в его сторону, заметив какое-то движение слева от лестницы. Подумала, что это Альфред, но маячок, который она поставила, не подавал никаких сигналов.

Тварь, приземлившаяся на грудь дампила, основательно закрепилась, переползла на спину, и вцепилась намертво в его шею, даже после того как он специально несколько раз падал навзничь.

Преодолевая сопротивление, потянулась зубами к шее; вцепилась пальцами в плечи и начала шипеть.

Дампил зашипел в ответ.

Это на какое-то время сбило ее с толку. И Вера также в изумлении наблюдала за поединком, как и сама тварь.

Зеркало, которое Ван Вогт оценил в сто пятьдесят тысяч, треснуло под спиной колдуна. Но Вера к тому времени уже перестала думать о чем-либо, кроме твари, беспрестанно водя лучом фонарика ловя накидку тени, сапог колдуна, плечо, его руки и наконец, остановилась красной точкой прицела в желтом пятне на том, что не поддавалось никаким описаниям. Она выстрелила. В лицо.

Ему, в конце концов, удалось втиснуть сапог между собой и тварью, отбросив ту на перила.

Вера прицелилась вновь.

Дампил ударил наотмашь, как только мог. Ведя мечом, по единственно доступной траектории и остановился, замер на полувзмахе. Опустил руку и зачехлил лезвие.

Она могла поклясться, что оба раза попала в цель. Но тварь встала и продолжала как ни в чем ни бывало твердо стоять на ногах.

Тишина, которая последовала за этим, заставила ее подумать, что он намеревается что-то сделать. Но дампил ничего не делал.

Вместо этого он неподвижно стоял. Может быть, затаив дыхание, может быть, закрыв глаза. Но она видела, как тускло мерцают в темноте зала его белки.

Она вздрогнула, когда дампил сделал шаг навстречу тени, оставляя по себе скрежет стекла и лучик света нащупал также неподвижно, окаменевшую тень. Она услышала обессиливающих хриплый вздох, переходящий в свист, увидела, как рука дампила выходит из груди, дрожащей словно раскаленный воздух, твари, - плескающейся складками широкополого домино, словно шелест летучей мыши растревоженной случайным касанием.

Вера закрыла уши, прижимая ладони к вискам, огораживаясь, избавляясь от ввинчивающегося, просверливающего уши звука.

- Прости меня, если что было не так, - сказала она потом, вставая с колен. - А то, что я выстрелила, - потряхивая головой, отряхиваясь, сказала она, - нечаянно… Это была самооборона. Ты зол.

- Нет.

- И мне показалось, что… “это”, - куда оно, кстати, делось, тебя чуть не доконало. Выходит, это была всего лишь голограмма?

- Нет, - прошептал дампил. - Иллюзия.

- Зачем?..

- Тише.

Она не спрашивала, не пыталась нарушить молчания, не зная, не предполагая, чем отличаются иллюзии от голограмм. Но, по всему, последняя отличались, именно тем, что могла разорвать на куски и задушить.

Вера согнулась совсем по-кошачьи, напрягая слух, перехватывая ножи. Она прекрасно помнила, как на нее упала люстра, помнила об опасностях замка Чейи…

- Она заставляет тебя поверить, - идя впереди нее, не глядя бросил дампил. - И тогда…

- Это Кармилла?

Он не ответил. Вновь.

- Где она, - прошептала охотница, тяжело, затаивая дыхание.

- В часовне.

Они пробирались по коридорам, двигаясь в перголах застекленных нефов замка на перекрытиях, смыкающих огромные аркбутаны.

Плывущая во тьме фигура Дампила методично осматривая все закоулки, скользила от одной перемычки к другой, задерживаясь под бликами, скользящими в поверхности боковых простенков.

- Ни зги не видно…. Ай, - она споткнулась о складку ковра, перенося вес тела, удерживая баланс.

- Не приближайся…

- К чему?

- К саркофагу, - таким же тихим тоном, совсем невыразительным вымолвил дампил, всматриваясь во тьму.

Будто ему открывалось то, чего не могла увидеть она.

- Хотела спросить…

- Да, - проговорил он.

- Ты испытываешь что-либо к ней?

Он напрягся, устремляя все свои чувства вперед.

- К той… рыжеволосой?

Колдун промолчал, отвлекаясь на шорох в соседней переборке, далеко впереди.

- Нет.

- Вот умница. - Ее собственный голос казался ей ломанным, до безобразия тонким. Вера обернулась назад.

- Она сказала, что ей нет смысла вступать в схватку, за которую ей не платят, - предвосхищая ее иронию, отметил он, проглатывая слюну. - Она договорилась сопроводить их к мосту. Так что она даже, - задержавшись на мгновение, бросил он сквозь повязку, - перевыполнила свой долг.

- А кони?

- Вы убили одного из упряжи. Трое целы. Одного из них она взяла, как компенсацию. Теперь она на пути домой…

Они минули уже седьмой маячок, следуя по лестницам и в перголах, оставляя их позади. Арка, перекрытая каким-то блеском, показалась Вере довольно странной. Стук костяшками пальцев в стекло издавало какой-то глухой звук, когда она к нему приблизилась, касаясь, и постучала.

Луна ушла за соседний пинакль, укрываясь за контрфорсом, и они, казалось, шагают по звездному полотну.

Перекособоченная фигурка какого-то существа ощерилась в ее сторону, ухватившись за виток статую, сложив крылья из камня. Вторая сидела, обращенная к ней в той же позе, развернутой на восток напротив противоположной.

- Почему ты думаешь, что они тут? Они ведь тут..? Дампил?..

- Это шпиль. На восток обращена эта башня. - Вера проследила за его жестом, - перчатка, плотно облегающая его ладонь, мелькнула синеватым бликом, отливая во тьме. - На восток, потому что это храм. Храм не к тем, которые привычны тебе. Обряды в подобных зданиях как в том, который собирается совершить он, а быть может Кармилла, совершаются наоборот. Тебе знакома такая религия?

- Что значит наоборот. - Голос охотницы теперь сильно дрожал. - Какие обряды?

Дампил не ответил.

Он шел по какому-то одному ему известному ориентиру. Ища знаки, присущие религиям, о которых Вера догадывалась.

- Всякие, - пошутил он, в конце концов.

“Шутник, - подумалось ей, скорее из страха, чем от чего-либо еще”.

Чем можно было еще успокоить себя? Она не знала. Скорее всего, было бы неплохо остановить действие препарата, сосредоточиться, но кокс действовал так, что все ее ощущался эффект, обострены были до предела зрение и слух. Она сглотнула. Во рту пересохло.

Арка вела их в другую часть замка, не видимую со стороны портала.

- Зачем они свернули туда? Ты меня слышишь? Дампил…

- Нет.

- У меня есть два варианта. Оба из них мне не нравятся. Первый – Кармилле нужно свежее ДНК, и Джаред ей в этом поможет…

- Любовь великая сила. Второй?

- Кармилла тут не причем, и они скрываются здесь от тебя и меня. Что тоже нехорошо, потому что…

Полоса стали, выдвинувшаяся из ножен впереди нее, заставила ее последовать его примеру.

Она перебежала к стене коридора; пригнулась, стискивая рукоятки ножей, остановилась. Со злостью отдавая себе отчет в бесполезности таких действий, - здесь, в покоях замка Чеий, в пустом, холодном коридоре, - ускорила шаг, переходя на бег.

Запоздала.

Услышала ритмичное постукивание металла о металл, скрежещча раздался звон ножа, а может ножей, удар, снова стук. Сумела увидеть зал; женскую фигурку, подвешенную на дыбе; струящиеся ручейки крови, сползающие вниз к саркофагу; вампира, гарроту, - коснулась пальцами, продвигаясь вперед; остановливая кольцо, прижала подошвой мокасина. Копаясь в кармане, позвала во тьму. Как в прошлый раз, нащупывая в кармане такое же точно. Ощутила камень ниши, приняв ее за проем.

- Альфред… Альф…

Луна светила по-прежнему скудно, меркло, томно, безлюдно.

Она пошла, ведя фалангами пальцев вдоль стены, увидела саркофаг.

Она крикнула.

Ей ответил дампил. Очень медленно. Сквозь аберрации спертого воздуха. Волны тепла захлестнули ее. Жаркого.

Розового.

- Куда-а-а о-он за-апро-па-а-астился-я-я…

Неодобрительное ворчание Веры, отвлекло его. Данпил оглянулся.

Она двигалась медленно.

Очень медленно.

Словно в тумане, - на ощупь. Ее глаза стекленели.

Содержимое саркофага выплюнуло тело Кармиллы до половины. Оно вымаранное кровью, в потеках слизи и сукровицы, оскальзывающей с ее плеч, поясницы, лица, переползло край саркофага. Плюхнулось на пол, размазывая круги вязкой крови. Вздохнуло, судорожно открыто. Ртом; распласталось на склизлой поверхности…

- Какая С-с-сила…

Вера слышала вновь. Теперь уже очень отчетливо: скрежет стали, метал о метал, разобщенные удары. А потом тишину. Только ее.

И видела Кармиллу.

Ее обнаженное тело…

Данпила, - за пеленой, будто в тумане; неловко парирующего удары, с приоткрытым ртом, еле двигающего губами, - сначала, потом еле заметно, всё шире и шире, обнажая зубы; вытесняемого ко входу. Он кричал… Что-то. Искаженное лицо вампира, - медленно, словно из-под спуда в глубокой воде, помутилось. Охотник отвел удар, намереваясь связать его движения, оттолкнул меч. Обернулся, зашипел; получил сапогом в живот, споткнулся, запутался в ловушке, расставленной им же у дверей…

XV

Потом она наблюдала через огромное стекло в часовне, как волна вздымающейся пыли из-под сопел летающей башни прокатилась по станционной площадке. Затмила восход. На время уперлась в розу, и, разбрызгивая пыль, растворилась в воздухе.

Она ждала.

Жидкое, слабое солнце проскользнуло вдоль витража. Рассыпалось, играя синими, красными и зелеными стеклами. Проползло дальше за ее спину, коснулось сапог колдуна.

- Куда они улетели?

Он ответил не сразу. Глядел на солнце, щурясь его лучам…

***

Капелька трусила за чернозадыми голиафами, виляя хвостом и пожевывая узду. Оглядывалась, кося на него карим глазом.

Колдун извлек из-за пазухи флягу.

Он знал, зачем нужна была вся эта сцена с летающими башнями. Зачем понадобилось оживлять Кармиллу, и по какой причине карета свернула к замку.

Знал.

И это заставляло его не думать…

***

- Данпил… ты меня слышишь?

- Слышу.

Вера поморщилась щупальцам настойчиво пробивающихся через окно, режущих ей глаза лучам солнца. Теперь уже яркого, набирающего силу. Оно накрыло ее, плескаясь в калейдоскопе панно, заблестело на пряжках.

- Так куда они улетели?

- На луну…

***

В самом деле, это заставляло его думать, о чем угодно, только не о том, что ему на все это было наплевать.

***

- Так куда?

- А ты как думаешь? Вера…

***

- Миллион четыреста пятьдесят тысяч, - повторяла рожица уже в двадцать пятый раз, пересчитывая на валюты иных денежных единиц награду, обещанную Нестингом.

Ведьмак, нагнувшись к луке седла, уперся лбом в шею лошади.

- Чертово солнце, - не унимался Ии. - У меня нет повода, чтобы не вспомнить сколько чёртового бабла ты спустил в трубу, просто так, разрешив этой… этим двоим уйти восвояси…

- Ненавижу… - бубнил дампил, - четыре сто… пятьдесят…

***

- Откуда ты знаешь…

- Выгравировано на твоих собачьих метках. Что, конечно, если ты не сняла их с трупа…

- Думаю, они улетели туда… где им никто не будет мешать. Так? Этот город… ночи…

- …

- Всего лишь выдумка?

- Дым, - глядя на поднимающийся из-под сопел ракеты песок в огне на взлетной площадке, уронил дампил. - Не думаю, что мне приятно это говорить… но, по всей видимости, ты в курсе…

- Подожди! Я должна тебе кое-что отдать…

XVI

Капелька фыркала, мотая головой из стороны в сторону.

- Ну-ну. Я знаю, тебе не по нутру, когда я курю. Извини… И что я нашел в таком транспорте? Мы явно не подходим друг другу. Сегодня ветер дует в твою сторону… Терпеть не могу лошадей. Но ты не такая, - поддерживая в мыслях свои надежды, прошелся по ее шее перчаткой он. Капелька покосилась глазом.

- Наверно, потому что не сломала пока себе еще ни одного копыта… И почему я должен делать такие подарки? Никто никогда мне не делал их… когда они были так нужны. А ведь было нужно так мало. Знаешь, один старик говорил мне как-то…

Ди выпрямился в седле, собирая остатки сил. И так намеривался провести остаток дня.

- Что калечить лошадей, все равно, что калечить истину… Не знаю, что он имел в виду. Может, ты знаешь?.. То кольцо, которое я нашел в ан… в… зале с колоннами… черт забыл, как оно называется… Не кольцо…

- В анфиладе, - буркнула из-за спины вампирша, вытягивая назад голову. Пытаясь прикрыть связанной рукою ту часть тела, которая больше всего подвергалась воздействию солнечной бани.

Колдун потянул за петлю, ставя Кармиллу на место. Та охнула.

- Знаешь, что на нем было написано? - прошептал он на ухо кобылки.

Капелька изо всех сил напрягалась, вытягивая шею, упираясь, потянулась мордой вперед.

Дампил слегка ее притормозил, передавая основную тягу на голиафов.

- Я знаю. Спроси меня, - продолжая вытягивать за спину пальцы, съязвила вампирша. - Идиот. Вы все идиоты!!

- Заткнем ей рот? - предложил он.

- Затыкай, - стараясь держать голову настолько высоко, насколько ей позволяли путы, процедила Кармилла. - Я все сказала…

***

- Знаешь, Ди. Он играл мне хардкор на лютне. Учитывая брынькаролу с трезвоном отдельных струн, что он поднял, очень, надо сказать, неплохо.

Барбарой пожимал плечами, ковылял к серванту, извлекая сервиз, стянул поднос и глянул во внутрь бокала.

- Но теперь он не в состоянии сыграть собственно говоря то, для чего она предназначена. - Хозяин Мельниц старался не смотреть никуда и ни на что, кроме сервиза, в кувшин с вином. - Потому что расстроил ее. А это была последняя у нас тут на Мельницах. Своей он порвал струны после второго аккорда…

***

«…Убейте вампира, верните мне дочь!.. Нет, нет, нет! Убейте ту суку – верните мне сына! Видите, что он сотворил с моим отпрыском. Покалечил! Я не говорю “убейте”, я говорю – используйте доступные вам средства…»

Капелька предала ушами, слушая его раздраженный шепот.

- А лошади? Лошади, вишь пропали. Про-пали лошади!..

- Все выживают как могут, - пытаясь его разглядеть из-за крупа коня, холодно обронила Кармилла. - В этом поганом мире, нет больше… А ладно. Это вступление, которое мне самой не нравится. Перейдем сразу к делу. Долгие годы пилатеса и золотые спирали прямо по правую сторону от той прямой линии, в которую ты упрямо пялишься! Не умоляй меня описывать тебе все нюансы без надобности, провоцируя жесты. Не надо, я сентиментальна!..

- То второе кольцо, должно успокоить Нестинга. Ты как думаешь? Би?

Капелька внимательно его слушала.

- Надо что-то делать с твоим именем… Хотя, мне кажется, что он не будет в восторге. И не в восторге я… Я не в восторге! - оборачиваясь назад, крикнул он.

Кармилла рассмеялась. Надломлено. Зашлась кашлем.

И смолкла.

“Причем тут лошади? - спрашивал Тюссель.

Да притом же причем картина, - отвечал ему Барбарой, в его воспоминаниях”.

- Так. Прямо сейчас, - выпуская воздух сквозь зубы, от всего сердца сообщила ему Кармилла, - читаю твои мысли!

***

- Быстрее, Вера.

- Сейчас… сейчас, Альфред… постой…

- Бена, помоги ей… Грузите ту тумбу. Она наполовину из золота. Посторонись, Дольф. Стойте! - Ван Вогт опустил топор, с треском раскалывая филенку. - Вот, так! Ничего лишнего… А как там Дампил? Вера? Он взял себе чего-нибудь?

- Нет…. Не знаю. Вроде бы ничего…

- Тупой ведьмак…

- Я видела, как он запрягает свою лошадь в карету…

- А-а-а, значит, все-таки прихватил кое-чего…

***

- Это как? Это как же так, - трахнул по столу кулаком Айрон Нолз. - Это, едрит вашу так, феерия!

Серпентин испуганно посмотрела на колдуна и так же откровенно сочувствующе покивала барду.

- Это баллада, - рявкнул Нолз. - А все баллады - феерии! Она не могла!.. Она не может так заканчиваться!

- Она не могла так закончится, уже очень давно, - устало вздохнул колдун, и сочувствующе покивал Серпентин.

- Не напрягай меня, ладно?

***

Что-то очень сильно било по камню узенькой, круто закладывающей повороты из-за отсутствия камня в нужных местах, тропинке на широком земельном тракте.

Что-то внизу кареты.

- А тебе никогда не приходило в голову, что кто-нибудь может поступить с тобой так же? Я правильно их читаю? Не надо пробовать на мне эти посредственные и явно идиотические заклинания, смысл, одного из которых, сейчас, сводится к тому, чтобы не делать другим того, что могло бы быть неприятно тебе самому, потому что я видел, как убиваются из-за этой прекрасной истины люди и как это убивает их. И, в конце концов, они приходят к другой – делай то, что нравится тебе самому, если после первой, все еще остаются в здравом уме, и при светлой памяти…

- …

- …собрав свои вещи, без каких-либо объяснений и покинув ее, по каким-то эфемерным соображениям, ты не просто берешь на себя чужие решения, а уже решаешь за них. Это не самопожертвование. Это называется как-то по-другому. Ничего, что я с тобой так по-пейзански? Но, чтобы – понятно…

- Всякая любовь начинается с доверия. А когда касается дела, то оно исчезает. А другой, как и другой остальной… любви нет!

- Ты ошибаешься.

- Ты в таком положении, - говорил ведьмак, нагибаясь вероятно к самому лицу маркизы, потому что было очень плохо слышно, - что сейчас скажешь, все что угодно. А если ты ошибаешься? Если я изменю свое решение? Если я его изменил еще до того, как ты… вы завели эту бессмысленную беседу… маркиза, графиня… как вас там?

- Выходит вся эта комедия… с лошадью… была для меня?

XVII

- Да, - покачивая в бокале вино, протянул Барбарой, - ничего не скажешь. Та еще…. А на вид такая тихоня. Теперь понятно, зачем она этому обалдую про летающие башни понаплела. И там про этого… как его? Красивая история. А не врешь?

- Не вру.

- Ну, ничего не попишешь. Теперь я думаю, ты кое в чем прав…

- В чем?

Барбарой зыркнул на барда.

- Каково отношение к детям, таковы и подарки, - проскрипел Барбарой. Хряснул перед колдуном бокал и замолчал, думая о своем.

Колдун догадывался, о чем.

Серпентин ни за что и никогда теперь уже не признает его своим отцом. Даже если он ей об этом скажет.

Бокал как ни странно остался целым.

Они сидели молча, слушая как Айрон перебирает лады на лютне, выбирая мотив, который еще можно было на ней сыграть.

Фальшивила она настолько безбожно, что никакая юриспруденция с нею не в силах была сравниться.

- Как Винфельд?

Колдун опустил глаза.

Барбарой улыбнулся.

- Я по нему не соскучился.

Снова молчали.

- Я же предупреждал тебя, что могут быть жертвы.

Нолз на какое-то время отвлекся, глянул в сторону Барбароя.

- Что ты теперь скажешь родителям того… ну, ты помнишь…

- У того маленького комочка шерсти нет никаких родителей, - рявкнул карлик.

У Нолза порвалась вторая струна.

- А если бы и были, - оседая в кресле, спокойным тоном сообщил Барбарой, - лет двести тому назад, то сказал бы…

- Что?

- Что я с тобой… чокнусь…

- И они чокнулись! - продекламировал бард, размахивая листами бумаги заляпанными чернилами и испещренными черточками. - Ну, как? А? Как? Каково?!

Колдун пожал плечами.

- Да…. Ладно. Буду рассказывать эту историю прозой. А ты говорила, что сказки не могут так заканчиваться, - тряся перед носом у Серпентин кипой промасленной бумаги для окон, торжествующе окинул волшебницу с головы до пят Айрон. - Даже этому твоему… вашему… Этому… самому главному понравилось!..

- В зеркало на себя посмотри, конопатый. Все равно ни одна баба тебе здесь не даст даже за задницу подержаться…

- Сама рыжая!

- …

- А ты готовься, Дампил. Скоро о тебе сложат легенды! Я потрудился на славу…

- У-у-у, держите меня семеро. У этого барда нет чувства меры…

Погода за окном башни в коморки выходящей в общую залу для трапез, куда колдун поселил себя сам, была чудной.

Такая погода, по словам Барбароя, случалась лишь раз на все три месяца лета. Но сейчас была середина весны.

- Одно удовольствие, - наблюдать за тем, как он исправляет ошибки…

- Только одного я не понял, - отмахиваясь от чародейки, почесал голову под шапочкой поэт. - Зачем Тюсселю понадобилась Кармилла?

Серпентин вздохнула, ковыряясь в столе ножом. Щелкнула языком, скося глаза на дампира:

- Мне бы еще пудрой себе мозги помазать.

- Нет, - Зачем она ему, а?

Ведьмак улыбнулся, посматривая в окно.

- На зло, - ответил он, не без скрытой насмешки.

- Что назло? На какое зло?

***

- Только не надо мне припоминать еще микроскоп, - доносился недовольный брезг Кармиллы из-за щелей и покореженных створок дверцы, через которое пробивалось солнце.

Джаред предупреждающе поднял вверх указательный палец, остерегая ее. Сессиль поняла, что маркиза сейчас говорит о чем-то лично своем. И каким бы тупым ни был дампил, наличие такого поворота в беседе, как собственно и наличие самой Кармиллы, их планами никак не было то предусмотрено.

- Так значит весь этот цирк с лошадью для меня? Да?

Джаред расслабился.

- Все еще думаешь о своем? Замечательно!.. Жаль, что ты не видишь всей моей красоты. Четвертый размер как раз всецело подходит под все ладони. И обещает быть беспощадным к любым теориям менее удачливых его обладателей. Тебя не смущает, что я разговариваю с тобой не совсем по-человечески? Нет, меня не смущает. Если бы ты перевернул меня на спину, я смогла бы показать тебе всю свою привлекательность.

Наступила тишина.

- А правильно. Зачем вытирать? Само высохнет. Лично меня смущает, - собирая слюну, продолжала маркиза, - что долгие годы ограничений в еде и вложение капиталов намного больших, чем миллион четыре сто пятьдесят каких-то тысяч фантиков с малоустойчивым курсом по ЕБРР, - или что там теперь, как у вас? - в тело, оказывающее внимание далеко ни каждому, совершенно не беспокоит каждого. А лучше посади меня в это проклятое седло… наконец! Я буду молчать…

- А так я молчать не буду. Какой у нее размер? Третий? Совершенно очаровательный. И даже беспощадней, чем мой. Потому что, вопреки теориям менее счастливых обладательниц первого и второго, он не только подходит, но и помещается, вопреки всяким другим, в любые ладони. Теперь я упорядочила твои мысли?.. Хочешь просто знать, кто из них это придумал? Ты этого хочешь? Так я тебе скажу! Я скажу тебе! Потому что на твоем месте, я бы взяла деньги. Хотя бы потому, что лично я испортила тебе нервы из-за не освещенности некоторых событий. А неосвященные события меня, как и любого другого человека, очень расстраивают…

- Я положил тебя так специально. Чтобы у Тюсселя возникли сомнения относительно того груза, который я везу. И он случайно, в порыве эмоций, не пристрелил меня до того, как я доеду…

- Великолепно. Это история со счастливым концом. Тебе ведь нравятся истории со счастливым концом? А я выходит в этой истории левая часть! За которую ты собираешься получить деньги. Деньги открывают любые двери. А у тебя их нет. И тебе они не светят! Я скажу, как это будет. Тюссель, этот лысый старый мудак, пристрелит тебя даже не сомневаясь в своих эмоциях, как только увидит, что ты ему привез…

- Я очень сомневаюсь… как раз из-за его эмоций относительно вас. По-моему, он даже обрадуется. И я даже могу отдать ему это бесплатно. За моральный ущерб. Не опускайтесь до оскорблений, - заметив взгляд Кармиллы из-под роскошных локонов, продолжал распрягать голиафов колдун. - Теперь что я, по-вашему, должен сказать?

- Черт с вами, сукины дети, - пытаясь взглянуть на него, потянула за петлю на шее головой Кармилла. Напрягла ноги, оттягивая веревку, связывающую лодыжки с петлей, чтобы не соскользнуть с седла. - И я думаю, что выражаю общее мнение!..

- Скажи мне одно, - усаживаясь при помощи колдуна в седло, подставила веревку на запястьях ему Кармилла. - Хорошо! Будь добр…. Смахни с меня эту… слез… пр…клятую муху! В этом поганом мире, она из всех задов, заляпанных кровью, почему-то выбрала именно мой… Я была права относительно твоих мыслей.

- Да.

- Ну, тогда я закончу эту историю без сопливостей, и мы отправимся в путь. Ты хочешь знать, кто из них это придумал? Ты никогда этого не узнаешь, потому что это лишено логики. Сейчас она выйдет, припадая на одну правую ногу из-за недоразумения, которое сама с собой совершила и скажет тебе: “Вы хороший человек. У вас обязательно все будет вот так! Вы обязательно найдете свою любовь вот эдак… и все чары развеются и не будет больше никаких иллюзий. Я плохо говорю по-французски! Ты следишь за моей привлекательностью? Она там! Вся за спиной!”.

- Джаред? Что с тобой? Ты плачешь?

- Сейчас главное, вести себя тихо, - отнимая лицо от рук, выдавил из себя вампир. - Я не узнаю ее. Сейчас главное… тихо, Сессиль…

- Вот это план, - растопыривая пальцы за спиной и сгибая их в чашечку из-за отсутствия возможности показать его план во всей красе. - Here I am, on the road again! И снова начнется день, который закончится плохо. Потому что третьего подарка никто не дождется из-за первых двух!..

- Теперь я понимаю, за что Тюсселю хотелось ударить вас. Но не так как мне - сапогом… Я жду, - рявкнул колдун в сторону от нее.

Кармилла мотнула ему головой на грохот приземляющейся на камни дверцы.

- Удивляться поздно.

Дочь Нестинга, пошатываясь, припадала на правую ногу. Повязка на ней уже давно высохла.

- Пол миллиона, - опередила его Кармилла.

- Вы хороший человек, - робко улыбнулась Сессиль, дочь Нестинга. Перевела взгляд на Кармиллу, сделала попытку улыбнуться.

И не передумала.

- В жизни все чего-то стоит…. Вы еще найдете свою любовь…

- Я польщена.

- Не переживайте так, госпожа. Эта партия наша. Вам следовало бы играть ее вместе…

- Только избавьте меня от объяснений, почему… сразу в двух случаях!

- Хватит, - видя намерение Нестинг объяснять почему, указал пальцем на карету колдун. - Ты меня убедила. Этого достаточно…

- Он больше не оборачивался, - комментировала вампирша, соскабливая наманикюренными ногтями красного цвета засохшую кровь с ягодиц и поясницы, где доставала. - Казалось он едет целую вечность…

Кармилла посматривала изредка в его сторону, то ли надеясь на сапог, то ли на его усталость.

- И эта вечность всплывала перед ним песчаными рыбами, этикетками сигаретных пачек с вкладышами внутри, бешеными стокатто солнечных зайчиков и лакированными дверями амнибусов, сигаретным дымом случайных прохожих и закоченевшей водой флюорита на приборной доске. Плеском зеленого света…

- Кони не их, - из последних сил, сдерживая левый сапог в стременах, процедил дампир. - А карета движется сама по себе. С конями или без. Самое главное в любви, как и во всем остальном, это время. Потому что это фора, которая дается не каждому. И я дарю ее им. Потому что больше мне дарить свою любовь некому. И я дарю ее совершенно незнакомым мне людям.

- Что-то с трудом теперь верится в это, после того, что было сказано “до”. Слова не воробьи, вылетят, не поймаешь.

- Слова, - ослабляя узду, выдохнул он, - на то и нужны, чтобы ими пользоваться. Примите эту мудрость как свою от тупого дампила премудрой госпоже.

- Что-то я очень сомневаюсь в твоей принадлежности к этому типу. Да и вообще к роду, - внимательно рассматривая теперь его, брезгливо кривила губы вампирша. - Отвезешь меня…

- Да.

- А что этот набриалиненый ублюдок до сих пор жив?

- Также как ты… вы…

- Хватит курить! Лошадь сдохнет!

- Это не табак!

- А что? Что это? Ну-ка дай. Дай мне тоже… Мне надо расслабиться. Как я выгляжу?.. Сама по себе, значит движется… То я чую, тут волчатиной пахнет… Ним! Трусливый двудушный подхалим! Стань передо мной, как лист перед травой!.. Значит, карету тащить у него силы есть. А справиться с каким-то тщедушным полувампиром нет…

- Лучше бы ей заткнуться, да шеф? Иначе кто-то может получить сапогом под дышло, по ребрам. Мне вот интересно у нее золотые нити только сзади или на лице есть тоже?

***

- Херня, - трахнув кружкой о стол, рявкнул верзила.

Айрон сглотнул:

- Но…

- А я говорю, - тыкая указательным пальцем в столешницу перед собой, угрюмо заметил верзила. - Молчала!

- …а потом она бьет меня по голове бутылкой…

- Га-га-га-га-га!..

Бард раскраснелся как помидор, вставая из-за стола, и прошествовал к ютившимся на небольшом пяточке возле пивной стойки музыкантам. Выдрал гитару из рук одного из них.

Громко, что есть мочи заорал в глосенговер, искажая и коверкая слова:

- …upon a-round… - Заметил разинутый рот трактирной девки и добавил, настраивая стойку глосенговера под себя, - искажая губы и приседая, словно жеманная девица перед королевским фаворитом, - Dhe shadows cast so be-e-e-e-e… Fu-uneral sprin-n-ng again…

Втянул слюни, выплескивающиеся на глосенговер, снова корча рожу, гремя гитарой и басс:

- Uot-t-t so be-e-ery me-e do-own! Fu-uneral sprin-n-n-n…

Верзила вместе с остальными приоткрыл рот. Двое других по сторонам от него начали раскачиваться в ритме, завороженно. Музыка опьяняла. Аккомпонирующие из тех немногих, что оставались в трактире, судя по всему, знакомые с репертуаром, взятым на вооружение Нолзом от безысходности, начали подыгрывать, подпевая. Кто где, как мог.

И многим собравшимся отчего-то очень понравилось. Многие из собравшихся, сгрудившиеся в толпе кабачка подпевали стоя. «Три топора» бывало мало места. На этот раз его стало гораздо меньше.

“Brief is the light”

“Dance on the Graves”

“Sacred life” - шумели одна за одной композиции; аккорды, что брал бард; схваченный им ритм, тон, ноты, что-то, неясное, - отчего, по какой причине, - делали с теми, кто был там…

Она сумела увидеть зал; женскую фигурку, подвешенную на дыбе; струящиеся по бедру черноволосой ручейки крови - падающие капля за каплей, ее бледную кожу; вампира, гарроту…

Коснулась пальцами ниши; как в прошлый раз позвала Альфреда. Снова коснулась, - гаррота, - вздрогнула.

- Альфред… Альф…

Вера остановилась, забыв о вампире и ведьмаке. Пошла дальше, приближаясь к саркофагу с черноволосой рядом с ним.

Вера открыла рот, позабыв дышать носом. Справляясь со стуком в грудной клетке, обернулась назад. Услышала разобщенные удары стали о сталь, нагибающегося данпила, парирующего его выпад вампира…

«Сессилии от…»

Она отняла подошву мокасина от каймы небольшого колечка, - чуть тяжелее нащупала в своем кармане. Почувствовала удушье. Пошла дальше, сопротивляясь спазмам в горле.

Сквозь пелену матово-красного цвета заметила вынырнувшего из точно такой же ниши, как прежние, Альфреда; Данпила, - с приоткрытым ртом; еле двигающего губами, - сначала еле заметно, потом все шире и шире открывающего рот. Он что-то кричал.

“Ей?

Нет”.

«Killing me, killing you-u u-u-u…»

- Гори в аду, сука!

Данпил показывал какие-то знаки пальцами в их сторону.

Ван Вогт показывал ей тоже, махая рукой и прижимая к себе пневматическую винтовку. Наконец вздернул, нацеливая ту в саркофаг, - медленно, словно из-под спуда в стоячей воде.

Вера задохнулась. Переставила правую ногу, скребя ногтями по камню.

Ей ответил данпил.

Очень медленно. Сквозь аберрации тяжелого воздуха. Спертого, сухого как в раскаленных песках. Жаркого, покрывшегося рябью…

- Куда-а-а-а о-он за-апро-па-а-астился-я-я… - слушая свой собственный голос, крикнула Вера.

Содержимое саркофага выплюнуло тело Кармиллы до половины. Оно переползло через край и плюхнулось на пол, размазывая круги крови на плитке металлокерамики; вздохнуло судорожно открытым ртом; распласталось на осклизлой поверхности…

- Гори в аду! Сука…

Тело Ван Вогта какое-то время еще стояло, отклоняя гранатомет то от саркофага, то от Веры, - она видела это в последний раз, перед тем как упасть без чувств и снова запечатлеть в своем зрачке, подпрыгнувшем и возвратившемся на место рваную рану под подбородком Альфреда.

- Какая тонкая работа, - копаясь в проводах у изголовья саркофага Кармиллы, промолвил Дольф. Она потрясла головой, глядя, как он отвинчивает что-то напоминающее прямоугольный металлический блок с множеством входов-выходов. Клубок проводов тускло подмигивал в сером свете предрассветных сумерек. - Неудивительно, что им это удалось. Это было записано, - кивая Вере, подмигнул Ван Вогт средний. Перехватил ее взгляд и опустил глаза.

- Берите все. Я только это. - Дампил просунул локти под окровавленное тело Кармиллы; тихонько взвалил на грудь.

Вставая со своей ношей, подошел к окну.

- Вот и хорошо, - ковыляя от саркофага к двери, проговорил Ван Вогт средний. - Значит, мне никого не придется пристреливать… - Он оперся на гранатомет, прокладывая себе путь по плитке часовни скользкой от крови Альфреда и черноволосой девицы; кряхтя, и не спуская глаз с Веры, облокотился о гарроту. - А ведь он говорил тебе, Вера… не приближаться к саркофагу…

- Где они?

Вера видела, как с волос и тела Кармиллы падает кровь, пачкая сапоги и штаны колдуна. Он молчал.

- Возле станционной площадки. Ты разве не видишь?

Дольф сощурился от калейдоскопа синих, красных, желтых и зеленых стекляшек на витражах потолочных панно.

- Куда они собираются?

- Мне неприятно это говорить, - раздался за плечом Веры его голос, - но думаю, ты и без меня это знаешь…

***

Она протянула руку, держа второй штурвал, чувствуя бутылку под ногой. Следя глазами за подпрыгивающими зайчиками фар, плавающими по дороге в танце бурбоновых огней, потрусила содержимое в рот из емкости для питья, откидывая под сидение.

- Еще не хватает в бубны ударить, - бурчала она. Тихо, так чтобы ее не было слышно из-за раскачивающихся в такт работающего двигателя валам вездехода.

Покручивая тюнер настройки на приборной доске, зажгла подволочное освещение, ища на радиоволне тихую мелодию.

- Опять техно? Вера? Это же паскудство в конце концов.

“…there’s no-o-one ride, - ритмично отбивая такты, звучала из динамиков приемника, тихая, стройная мелодийка, разбавленная мелодичной струнной, - сглаживая неровности и углы дорог, в монохромной коробке усталого радио, дребезжала песнь забытых миров.

- Что это?

- Club mix…

- Тебе повезло, что мне это тоже нравится…

- Как Бэна? - брызнула она откупоренной банкой пива.

- Как Бэна, - переспросил Дольф за ее спиной.

- Я говорил, больше не давать бухла этому старикану, - ворча, брюзжал Долльф, возясь с носилками под полупьяным, привалившимся к носилкам проповедователем.

- Катафалк сраный, - посасывая притушенную сигару, зевнула Вера.

Покрепче втискиваясь в штурвал на рулевом вале, вывернула, плавно ведя на ходу дребезжащий коробкой в моторном отсеке и в плоскостх фюзейляжа подскакивающую груду металлолома, что собрал Альф. Пела в напруженном старом кардане, под подвесом, в притолоке салона, в когеррере на магнонвх забытого радио шумела волна поляритон. Дорога, с которой ыче начиналось стелилась перед ними, ковром мелкой стыни. В пыли и грайдере щебня, обещала быть тихой и кроткой, безроптно-мягкой и сонной.

Но от чего-то…

Она казалась ей бессмысленно-далекой, долгой и ровной, бесчувственной и голой, - далекой, как огни бурбоновых фонарей на улицах, где они когда-то бывали, все вместе, колеся в далеком прошлом, - затянутом дымкой сигаретного смока и фланирующих бликов фар, - выхолащивающей все и вся, заблудившейся меж вспышками переутомленного разума, в глубине, на дне грайдеров и парковки, во сне бесконечного и вымученно-смертельного, печально-унылого шоссе. Такой, какою она была когда-то, очень давно, такой, какою она была…

Всегда.

3

- А как же, - басил за перегородкой из бус Бирк. - Как же так, Кора?! Я принес ему суп!

- Не сейчас Бирк. Он занят…. Нет! Я не пущу тебя туда…

- Кора! Но суп… остынет. Поль специально приготовил его для него. Я принес ему…

- Не зли меня, Бирк…

Див отнял лицо от тускло алеющего фиолетовым светом сенсориума. В темноте догорала последняя свеча. Кое-где по салону блуждал аромат какой-то неизвестной ему благоухания. Он успокаивал и заставлял расслабиться.

Виски ломило, по голове проходилась ноющая боль, отдававшаяся в затылке. Он стер пот, выступивший на лбу. За шторой, наконец, успокоился Бирк, улегся шум, поднятый им.

Сенсориум на сей раз слепил его ярким сиреневым светом, убывая и угасая где-то в глубине своих недр.

Он наклонился вперед, чтобы рассмотреть последние всполохи своего прошлого. Но ничего не нашел. И только пустоту. А сенсориум начал таять, пульсировать и, сжимаясь, рывками уменьшалась в объеме. Наконец он сгустил его воспоминания в один раздувающийся и сжимающийся комок, застыл и взорвался. Бесшумно и ослепительно.

- Ну, это, - сказал Бирк.

В помещении, снимаемом Фиалкорой, было достаточно много места. И столовая размещалась у нее, хотя и не очень большая, сразу от основного коридора. Расположенная рядом комната приемных покоев перестала шуршать листами.

- Лиза, ну иди же, - нетерпеливо позвала секретаршу волшебница.

Див припомнил мессера Брома, и В44. В его желудке заурчало.

- Не хочешь есть? - переклаывая вилку из рукчки в ручку, поболтала в пальчиках вилкой чародека.

- Вы не будете?

- Нет.

Лиза взяла его тарелку с едой, выпростывая ее содержимое в свою, и принялась есть.

- Достань новые свечи, - предупредила ее Фиалкора. - Когда…

Бирк пододвинул к нему тарелку с супом. Колдун отрицательно покачал головой.

- Как идут дела с расследованием?

Бирк облизал ложку.

- Дело в том, что я тут малость расслабился. Этот город… просто прекрасен…

- Да в нем есть свое очарование.

Лиза подняла голову от тарелки, глянув на Фиалкору. Та посмотрела на нее, быстро отведя взгляд:

- Твои записи воспоминаний. Я подумала, они помогут тебе избавиться от кошмаров. Они по-прежнему тебе видятся?

- Нет… Немного. У меня только один кошмар, - выговорил колдун.

- Какой?

Бирк учащенно засопел над миской с супом:

- Не надо тогда было меня останавливать.

Колдун не ответил.

- О чем вы говорите? - подкалывая вилкой овощ из блюдца, заинтересвалась магичка.

- Об этой курве Андрэа…

- Прекрати, Бирк, - остановила его она.

Колдун взглянул в чашку с чаем, покручивая лист салата в тарелке с овощами:

- Она здесь совсем ни при чем.

- Не виновата?

- О чем вы говорите?

- Ни о чем. Она просто приглянулась ему…. Та еще курва!

- Это кошмар?

- Вы рассмешили меня. Оба, - рассмеялся он.

Никто больше не смеялся.

Лиза протянула руку к тарелке со вторым блюдм около блюда с мясом, по левый локоть от колдуна.

- Вы не будете?

Бирк глянул на нее исподлобья. Лиза убрала руку.

Фиалкора озадаченно глядела на скатерть:

- Что ж тогда? Ди?

- Мне не хотелось бы говорить об этом прмо сейчас. Кошмары не способствуют пищеварению. Не так ли, Лиза?

Секретарь чародейки, не отвлекалась, кивнула.

Его обращение также не повлияло на пищеварение Бирка. Клерик загреб со стола овощи.

- А, наверно, это он о том…

- О чем?

- Такое там случилось, Кора - протянул клерик, качая головой из-под шляпы. Все еще элегантно нахлобученной на кустистую шевелюру. Глянув на него, колдун подумал было, вот-вот, он сейчас расскажет. Но он замолчал.

- Такого с ним еще никогда не случалось.

- Хорошо, что ты поостерегся рассказывать, что бывалоо и чего никогда не случалось с твоими напарниками, - буркнул он.

- А что с ними случилось? - полностью сбитая с толку, поинтересовалась Фиалкора.

- Трупы, - трахнул по столу кулаком Бирк. - Трупы. Причем все не по теме. Знаешь, бывает так. Ты гуляешь. Солнце припекает спину. Улыбаешься ветру, насвистываешь “je temerite, mon amor”, а потом тебя хлопают по плечу и спрашивают: “Вы клерик?”. “Да”. “Пройдите для опознания…”.

- Для освидетельствования.

- Трупов, - буркнул, зло поглядывая в картошку клерик.

- Какая разница! - Чародейка оставила на блюдце вилочку. - Смысл я уловила.

- Вы не будете?

- Не сейчас, Лиза.

- Я лучше тебе расскажу, как этот болван отпустил воров. Дело было…

- Заткнись, Бирк.

- Рассказывай, рассказывай. От него слова не добьешься. Ничего интересней того, как он спасал какую-то трактирную девку, я от него пока не услышала.

- Так вот, - уперев ложку в кулаке о стол, начал вопреки напарникам, с которыми никогда ничего не случалось клерик, выправляя шляпу. - Дело было возле Майе и Рэи.

- Двух ничем непримечательных речушек близ Оденвальда, - подхватил его рассказ клерик.

- Пересохших около полутора сотен лет назад…

ЛЕГЕНДА

I

- Я имел дело со всякими психами, - не поднимая головы от связанных рук, проговорил сын очень влиятельного человека. Хотя колдун в толк не мог взять, чем занимается тот человек. И в сущности, его это нисколько не волновало. - Но с ними можно было договориться…

Девица споткнулась. Упала, растянувшись на животе. Подняла клубы пыли, облепившие ее лоб и промокшую кофту.

Колдун не остановил движение мула, и какое-то время ее волочило следом.

С трудом она поднялась. Все еще упираясь по привычке, и пытаясь освободить руки, обтерла лицо кофтой. Связанные руки мешали ей протирать лицо.

Штаны она разодрала, повязав ошмётья намного выше колен. Еще до того, как они отправились из Резмаха.

- Слышал, ты подсыпал медленного яду в питье Каварена, а потом вызвал его на дуэль. Правда это или нет, - издевательски проговорил юнец. - Ты мог бы справиться с ним и без медленного яда. Или не мог бы? Но кишки-то ты выпустил ему до того, как подействовал яд? Или ты подождал? - Сын очень влиятельного человека откинул с головы капюшон. Потянулся, улыбаясь солнцу. - Да. Ты подождал. Но выглядело это наверно, все-таки, как дуэль. Или я ошибаюсь?

- …

- Он не слишком шатался?

- …

- Тебе несложно было проделать в нем дырку? О, эта была битва из битв! Барды сложат о ней чудесные вирши…

- …

- Ты славно постарался, выпустив ему кишки на землю, когда его прихватило? Или отрубил голову? Все говорят по-разному. Но только один человек видел, как ты подсыпал ему что-то в стакан. Поэтому-то, я и нанял его. Усач знал, что с тобой нужно держать ухо в остро. Болит нога?

Равнина утопала в солнечном мареве. Уходила на многие мили вдаль. Простиралась перед ними песчаным ковром, сквозь который пробивались засохшие травы, и белые, словно зола, деревца.

- Славно… Славно он тебя отделал. - Растресканные губы девицы пошевелились. Мужчина взглянул на нее. - Я наблюдал за вами неподалеку. Но вместо дубины ему нужно было взять меч. Верно я говорю, Яцке?

Девица сосредоточенно глядела под ноги.

- Что поделать, иметь дело с дураками моя планида. Но это было нечестно. Прыснуть ему в лицо каким-то дерьмом. Что это было? Оно так оплыло, что я подумал: бог мой, еще чуть-чуть, и оно упадет на землю…

- Магия, - процедил колдун, недовольно кривясь.

- Черта с два! Ты можешь махнуть одной рукой, и чья-нибудь голова разлетится как помидор. Махнуть другой, и сказать, что это магия. Но только не говори мне, что у тебя ничего не вылетало из рукава.

- Серная кислота.

- Вот как? Что это такое? Ее можно где-то купить?

- …

- Не хочешь – не говори. Просто мне интересно. Как она оказалась у тебя в рукаве? Наверно пружина. Духовые трубки часто используют в Макаламе. Я угадал?.. Скоро колодец? Дай ей воды.

- Рано.

- Теперь дорога в Резмах устлана для тебя розами, - не унимался сын того человека, матерью которого он не хвастался. - Понимаешь? Это сарказм. Народ там, на редкость консервативный. Дурной, суеверный.

На этот раз колдун подстегнул мула слева, но сын влиятельного человека уже был готов и перепрыгнул корягу.

- Им не по нраву, когда чье-то лицо расплывается, словно лепешка сыра. Тебе везде рады так, как в Резмахе?..

- …

- Слышал, ты отпустил одну девицу с каким-то бродягой. Не то чтобы ее отец был от этого на седьмом небе от счастья…. Кажется, он даже отправил по твою душу кого-то более или менее квалифицированного. Но ты, как погляжу, жив и здравствуешь. Значит, хреново он справляется со своими обязанностями? Что скажешь? Может нам с Яцке повезет также? Или она не в твоем вкусе? Яцке, покажи сиськи. А? Тебе нравится? Господи боже! Не желаешь отвечать на мои вопросы – не отвечай! Только оставь ее в покое! Слышишь? Останови мула! Взгляни на меня, скотина! Взгляни на нее! Зря ты разодрала штаны, Яцке. Судя по всему, его интересуют высокие материи, а у тебя они второго размера…

Колдун потянул за веревку, привязанную к удилам мула. Сын очень влиятельного человека растянулся на песчаном бугре.

- Ладно! Ладно…. Не трогай ее. Слова больше не скажу.

Устали. Звери устали. Это было видно по каждому их движению.

Див протер водой спину животного, на котором ехал. Чем-то оно напоминало цаплю. Гораздо массивней коня. Шли такие животные всегда переваливаясь с боку на бок. Шагали широко, размашисто. Для того чтобы не раздражать их, следовало приложить массу усилий. Но как показала практика, того оказалось совсем недостаточно.

Животное колдуна все время грызло бандаж, связывающий его с упряжью мулов. Отчего регулярно получало по голове. Быть может оттого, их отношения складывались не так идеально, как того требовал случай.

Колдун пинал квебека по морде всякий раз, когда тот изгибал голову, чтобы распутать веревку. А Квебек клевал его в ногу. У этих зверей были паршивые нравы, не говоря о том, что пустоши наделили их интеллектом.

Колдун не справлялся с квебеками.

- Не так. - Красный подъехал в то время, когда он пытался утихомирить своего. - Если хочешь сделать ему приятно, держись подальше от его шеи. Это их уязвимое место. Дикие собаки в естественных условиях нападают на них сзади. Хватают за шею. Только так можно свалить квебека. К слову о собаках. Могу я спросить, почему ты привязал мулов к Квебеку? А к мулам товар? Тебе что, нравятся сложности?..

- Лошадь я продал, а мулов никто не захотел покупать.

- То, что ты не взял лошадь, правильно сделал. Она бы тут сдохла, - проговорил проводник.

Их разговор с Красным закончился. Во всяком случае, колдун так решил.

На протяжении всего пути от Резмаха Красный не проронил ни слова.

- Наслышан о тебе.

Колдун взглянул в глаза Красному. Красный был одет во все красное. Невероятно худ. Голову его покрывала шапочка. Рот и нос закрывал платок, оставляя открытыми лишь глаза. Глаза колдуну не нравились.

- Я не трогаю добропорядочных граждан.

Тишина не нравилась ему еще больше. Особенно рядом с Красным. Широкий меч с очень тонкой гардой и тонкой рукоятью висел у того за плечом. Рукоять была полуторафутовой. Само же лезвие на взгляд колдуна представляло собой лезвие двуручника. Каким образом оно было сбалансировано, и как им мог пользоваться проводник, Диву оставалось только догадываться.

- Сколько нам осталось до города?

- День или два, - ответствовал Красный.

- Сводки погоды вы можете прослушать на нашем бесплатном сайте дабл ю, дабл ю…

- Траля ля-ля. - Колдун потряс опсис. - Вылезай недомерок. Я знаю, что ты где-то там!

Изображение в шаре переключилось на перспективу. Суслик Маслютикс выставил из-под стола сжатый кулак и выпрямил средний палец.

- Только попробуй дотронуться до опсиса, жалкий слизняк! Я звоню тебе уже в третий раз. И если ты не ответишь, куда подевался мой счет в Номмаре, я сотру тебя в порошок, мерзавец! Слышал? Я отыщу тебя на краю земли. Я надену железные башмаки, и буду шагать, пока не изотрутся подметки. Я возьму в руки железный посох, и буду прощупывать им себе дорогу. И дай-то бог, если на моем пути попадутся недобрые люди! Потому что, если даже на моем пути попадутся добрые, я буду прощупывать их до тех пор, пока они не укажут мне где и в котором часу тебя лучше всего найти!

- Иметь с тобой дело стало небезопасно!

- Раньше тебя это не останавливало.

Низушок снова выставил руку и нащупал подставку оптического шара.

- Сводки погоды вы можете прослушать…

- Я буду идти, пока мои глаза не иссушат ветры, пока не изотрется посох. Сквозь бурю и непогоду… не останавливаясь и не оглядываясь. В огонь и в воду, пока не отыщу твоих дальних и близких родственников. И даже если на моем пути окажутся медные трубы… канализация никогда не была для меня препятствием!

- Твой счет в Номмаре арестован! Заниматься торговлей людьми противозаконно!

- Я не торгую людьми.

- Но именно под такую статью попадают твои занятия…

- Черт побери! Это ты посоветовал открыть счет в Номмаре!

- Раньше не издавалось таких указов! Все претензии высылай на мой адрес, а я переадресую их королеве Номмары. Держу пари, полиция ее высочества схватит тебя за яйца быстрее, чем ты наденешь железные башмаки! И не звони мне больше!

- Что-то напугало его. - Проводник отцепил, наконец, от колдуна свои немигающие словно бусины глазки. Вытер пот, собрав его пальцем с бровей.

Колдун не ответил. Красный намотал вокруг левой кисти удила, взглянул на него еще раз и пришпорил квебека. Сделал он это по обыкновению быстро, прежде чем Див успел что-либо сообразить.

- Ты мне не мешаешь, - крикнул он вслед ему.

Опустошение, которое он испытывал не находило выхода. Оно было сродни голоду. Невыразимому, звериному. Такому, которому нет названия. И никогда не было. Он заставлял его безучастно следовать за животным Красного, безропотно полагаться на его умения и навыки.

Жара убивала. И не его одного.

Ледьен Лаэда поднял вверх связанные руки, наклонился, стараясь ухватиться за капюшон, но ему не позволил этого сделать мул, натянув веревку. Лаэда неловко подпрыгнул, минуя камень. Выругался. Следующая его попытка оказалась куда как удачливей.

- Остановись, охотник. Нам надо поговорить. - Голос Ледьена прозвучал слабо.

- Нам не о чем говорить.

- Тебя, наверное, потешит, что мой папаша отшлепает своего непослушного сына по мягкому месту и погрозит пальцем…

- Никому не интересно слушать твои душевные ламентации, Ледьен.

- Как и твои.

Колдун не обернулся:

- Что ты предлагаешь мне? Тебе исповедаться?

- Нет… Нет, не хочешь взять деньги, и я это уважаю. Конечно, контракт, кодекс чести… Собственно честь. Хотя, вероятно, она где-то закопана в этих песках, и нужно глубоко копать, чтобы до нее добраться. Само собой разумеется, лопатой. Возможно ты даже профессионал. Только погляди, как ты взял меня. Без единой царапины, шума и суеты. Таково надо полагать было условие моего отца? Не хочешь спросить, зачем я ему понадобился?

- Нет.

- Чтобы снова унизить меня!

- То, что ты до сих пор не нашел общий язык со своей семьей – позор, Лаэда. И я предлагаю тебе закрыть свой поганый рот, потому что твоя болтовня начинает меня нервировать. А когда я нервируюсь, всем вокруг сразу становится очень плохо. Это я, - выговорил дампир, - тебе гарантирую.

***

- А я говорил! Говорил тебе или нет? Не складывай все яйца в одну корзину. Ди? - Лицо Барбароя расплывалось в хрустальном шаре, причудливо искажая широкие щеки, морщинистый лоб, нос и два огромных, словно блюдца глаза. - Убери руку, Ди. Я ничего не вижу. Кстати, когда ты сделаешь эту операцию. Она совсем недорогая. К тому же проще простого. Эта перепонка мешает тебе даже носить перчатку. Сколько можно пугать людей?

Колдун поднял левую руку, рассматривая ее на солнце. Сквозь кожу перепонки между безымянным и средним пальцем проникали лучи заходящего солнца, мягко светились матово-красноватым цветом.

- А я к ней привык. К тому же я же ненастоящий демон.

- Уволь, - отрепетированным словом в пристанище ренегатов, отмахнулся карлик. - В нашем мире все ненастоящее. Ненастоящая солнечная активность, ненастоящие вымершие драконы, и уж совсем ненастоящие упыри. Кстати об упырях. Бессовестных и ненасытных. Припоминаешь того стихоплета, которого ты приволок на мои Мельницы. Так вот этот сукин кот… эта личинка Дьявола сложила о тебе балладу. А промеж дел упомянула в ней и меня! Руки бы повыдергивать этому. Да присобачить туда, откуда у порядочных людей они не растут! Знаешь, что он написал обо мне? Знаешь? Хочешь, прочту?

- Нет.

- И это за все то, что я предоставил ему. Палаты, холил и лелеял, кормил и поил! Засранец! - Барбарой сжал в кулаки свои короткие толстые пальцы. Лишь они напоминали колдуну о том, что свирепее полуросликов на свете могут быть только карлики. - Но не суть важно. Вот чем я тебя отвлекаю так это тем, - Барбарой выдержал паузу, чтобы переключится на драматический тон.

Их отвлек Красный, подъехав совсем близко.

- Я вам мешаю? Впереди колодец. В прошлый раз, когда я проезжал, там была вода.

- Хорошо, - бросил колдун, прикрыв попоной Квебека опсис.

Красный удалился от них на почтительное расстояние.

- Див, - пробурчал раздраженно сквозь стекло опсиса Барбарой. - Убери руку. И когда, черт побери тебя, ты приобретешь нормальную модель опсиса. Я отвлекаю тебя?

Колдун присматривал своим одним хреновым глазом за Ледьеном Лаэдой и Яцке.

- Вижу, твоя добыча на сей раз действительно важная. Какой-то сосунок и девка, - Барбарой хмыкнул. В опсисе его лицо раскрошилось на множество серых точек и вспышек.

Колдун молча покрутил опсис в руке, настраивая магический шар.

- Мне хотелось предупредить тебя кое, о чем…

Тишина в опсисе. Потом снова помехи.

- Вот оказывается, где ты оступился, - пробормотал Барбарой, вновь получая сигналы из космоса. Космос по представлению колдуна являлся Астралом. В представлении Барбароя этим космосом являлась сеть общего доступа к опсисному пользованию. Он вновь и вновь, то появлялся, то исчезал в оптической системе индивидуального пользования Ди. Сеть барахлила. Маги Покрова справлялись со своей работой не ахти как.

На Пустошах сеть барахлила по-черному. Потому как из башен там были одни висячие камни. И те кое-где.

- Я не оступался. Кстати, не девка и не сосунок.

- Сарказмы ты больше не улавливаешь. Див, - Барбарой сделал серьезное лицо. - Мне нужно тебе кое-что передать.

- Я плохо перевариваю в данный момент сарказмы.

- Ты сбиваешь меня. Постой. Послушай. - Сеть наладилась. - Перестань цепляться к словам. И твое дурное чувство юмора убивает меня настолько, что… Кстати, ты вроде бы на Пустошах.

- Да.

- А что там за товар?

- Это не товар. Это люди. Что же до моего чувства юмора, то я их веду.

- Ладно. - Барбарой глянул на спину Красного впереди. - Сам не знаю почему, я тебе помогаю. - Карлик моргнул в опсисе. Повертел серьгу в ухе. Копна его седых волос расплылась в сфере колдуна вновь.

По всей поверхности опсиса прошла рябь, и изображение Барбароя приобрело более или менее нормальный вид. - Знаешь, как называют у вас в цеху людей, которые отработали свое… Ди! Ди, вытащи меня отсюда, - глухо заскрипел опсис из-под вещей, наваленных в сумках ведьмака. - Это безобразие с твоей стороны! Черти тебя подери!

- Что ты хотел сказать мне?

Барбарой глянул вокруг. Пустоши мелькнули на том, другом конце опсиса, - тоже старой модели, - которым пользовался Барбарой, - вверх тормашками. Замерли.

- Между нами говоря, - сузил глаза Барбарой, - охотники за головами подразделяются на три категории. Подонки, которые ни во что не ставят моральные нормы. Подонки, которые ими пользуются, преуспевая в этом. И подонки, которые… само собой, просто подонки. Очень надеюсь, что ни к одной из них ты не относишься. Во всяком случае, мне так показалось в последний раз, когда ты был у меня… - Барбарой запнулся. - Мельницы всякое повидали, но они по-прежнему место, где тебе рады. Ко всему прочему прими мои извинения за эту склянку с вермутом. Ну, ты помнишь? У нас была эпидемия… Кое-какая. Занко не очень ориентируется по запахам. А банку с вермутом так легко перепутать с банкой полыни… Короче, глистов у тебя не будет! Вот!

***

Красный вернулся заполночь. На своем квебеке.

Колдовской квебек при виде квебека проводника оживился. Они, как понял он, были очень привязаны друг к другу.

Огромные туши ящеров засыпали стоя.

Температура их тел влияла на сон так же, как и у ящериц пустошей размером поменьше и совсем крохотных.

Одна из них застыла в ожидании восхода, закрыв глаза рядом с костром разведенным Красным.

- Мне бы хотелось поговорить с тобой. - В глазах проводника плясало пламя. - Скажи, зачем ты убил Эскеля, Крутнура и Багши из Галании по прозвищу Ранди? Не говоря уже о Душечке и Каварене. Все они были профессионалами. Мастерами своего дела. Настоящими охотниками за головами. Ты пришел в дело, не имея за спиной громкой славы. Надо было с чего-то начинать. А под рукой, как назло, не было никакой полоумной и заколдованной принцессы, которую можно было бы отыскать и расколдовать, хоть на краю света и с риском для жизни?

- Очень проницательная речь, Красный. - Языки пламени игрались пометом квебеков и сухих ветвей, собранных колдуном. - Но не в моем случае. Я гоняюсь за подонками, а не за славой. А я убил их по делу, а не потому, - колдун сделал паузу, чтобы подчеркнуть важность им сказанного, - чтобы повысить свой рейтинг. Больше мне сказать нечего.

Колдун провел по лезвию своего меча оселком.

- Но я не сокрушаюсь по тому поводу, что их теперь нет с нами. Все они теперь в лучшем мире.

- Начнем с Эскеля, - предложил Красный. Манера говорить у него изменилась, как отметил про себя колдун. Языки пламени почти погасли в его глазах. Пахло гарью от неизвестных видов деревьев. Помимо всего ящерица на овальном камне, напоминающим своим видом морской окатыш, изменила окраску и залезла к проводнику на плечо. Окраска ящерицы изменилась с пепельно-синей на красно-зеленую.

- Эскель, - проговорил колдун, - до того, как его выпустили по амнистии, грабил, убивал и насиловал. Но и после этого душа его не смягчилась…

- Вижу, ты хорошо изучал их досье. Что насчет Душечки?

- Я не штудировал. Во всяком случае, не каждого. После того как Эскель выкрал моего клиента, я пришел объяснить и выразить ему свое мнение относительно того как непрофессионально и не по-человечески он поступил. Потребовал возместить мне хотя бы потраченную сумму в ходе слежки и поимки товара. Эскель долго смеялся. А потом ни с того ни, с сего запустил в меня кувшином с вином. Хорошо, что у него не оказалось под рукой чего-то более-менее тяжелого. Но потом он это нашел. Убивать сразу ему было неинтересно. Он выволок меня на площадь, раздев, и привязал к столбу на площади. Долго обсуждал с дожем достоинства и недостатки моего тела. А дож, советовал, куда будет правильнее метать в меня ножи, а куда нет. По крайней мере, до тех пор, пока они не вывезут меня за город и не прикончат. Дож, как я понял, был его хорошим знакомым. Но и его я не тронул тоже.

- Тоже? Был еще кто-то?

- О, да. Одна милая дама. Она проезжала мимо того, что творилось на площади. Смешно сказать, но и в том случае, когда на суде она оправдывала свои деяния, моя плоть все еще была в приподнятом настроении. От ее излишеств, которыми она предавалась на своем подворье со мной и прислугой не так-то просто было избавиться. Я как ты понимаешь все еще был связан, как и в карете, после того как она выкупила меня у Эскеля. Двор ее особняка был достаточно пустынным, и только Дож видел через щель в стене замка, все излишества, на которые она была способна. Хорошим он был человеком… этот дож. Не знаю, правда, жив он до сих пор или нет. Я у судьи не спрашивал.

Проводник надтреснуто засмеялся. Брови сдвинулись на его низком лбу, перевязанном косынкой. Кожа казалась пепельной даже при слабой луне. Колдун как-то заметил, что он также неважно ориентируется при свете солнца.

Прохлада теперь окружала их костер. И лишь дымящиеся испражнения квебеков распространяли приторно-сладкий запах.

- Скоро утро, - сказал Красный. - Пора спать.

- Еще кое-что, - останавливая его, выговорил проводник. - Я видел. - Он кивнул в сторону Лаэды и Яцке. - Тебе не безразлична их судьба. Мне интересно, что ты за человек. Поэтому я спрашиваю… тебя.

- О чем, - переспросил колдун, следя за отражением звезд на клинке.

- Чего ты хочешь, о чем мечтаешь?

- Ты убил её?

Ящерица на плече проводника переместила лапку, ступая ближе к его левому уху, застыла, абсорбируя цвет, налилась красным, распространяя вдоль всей поверхности кожи пунцовую волну. Отразила косынку. Но уже пепельно-серым цветом.

- Судьба и впрямь горазда на скверные шутки, Красный. - Лезвие катана тускло горело в свете исчезающих звезд Пустошей, отражало его лицо и ящерицу, искаженную отблесками догорающего костра. - А счастье приходит тогда, когда меньше всего его ждешь. Однажды я не сумел поймать судьбу за хвост. Тогда я повстречал женщину достойную того, чтобы положить к ее ногам весь мир. И я хотел этого. Мечтал об этом. Она пришла из моих снов. Но потом я подумал… и все исчезло.

- Иногда думать не стоит, - медленно согласился Красный. - И поэтому ты ведешь ее вместе с ним?

Рассвет уже брезжил.

- Да, - уронил колдун. - Может быть, что-то может для него измениться.

- Еще, - смахнул одним ловким движением на землю ящерицу проводник. Так, что она приземлилась на все четыре лапы и не приоткрыла ни одного глаза. - Я бы хотел послушать об одном человеке…

- О Крутнуре рассказывать нечего. Я убил его, потому что это кто-то должен был сделать. Сикофант Антониу ди Абреу Эгаш Лампийский из Серой лиги нанял меня в связи с пропажей девочек-близнецов из Цидариса. По приказу короля Этайна коронер его высочества Сибарис из Агри передал мне свои полномочия, - сбивчиво начал колдун. - Расследование привело меня в Тонке. Однако нагнал Крутнура еще в Мууле. Мы не были знакомы, но я знал, как он выглядит. Он много пил той ночью и приставал к одной из челяди. А наутро ее нашли мертвой. По дороге в Садад история повторилась. Я знал, что он держит девочку в одном из походных ящиков на цепях, перевозимых караваном, следующим по суше из Чатла’а, но мне было нужно знать, куда следует груз и кто его заказчики. Мы прибыли в Тонке. Тем вечером я сидел в “Игле на приколе” не спуская с Крутнура глаз. Он выволок девицу за пределы порта в подлесок, не шибко скрывая следы своих инсинуаций. Ему доставляло удовольствие причинять боль. Я хотел убедиться, что он именно тот, кто повинен в череде смертей, сопровождавших нас из Муула. И убедился. - Колдун вздохнул, потер колено. - Ну, а дальше, надеюсь, твое воображение дорисует, что я с ним сделал… Сделал я с ним то же самое, что и с Баньши из Галании. Баши, правда, я убил в честной схватке.

Колдун подумал, глядя вниз под ноги Красному на ящерицу.

- Схватка, правда, была не совсем честной, - решил пошутить он, но проводник явно не разделял его чувства юмора, и остался серьезен.

- На мечах, - добавил колдун.

Такой ответ, кажется, удовлетворил проводника.

- Возможно, ты мошенничал так же как с Усачем. Я знал его, между прочим. И Каварена тоже. Он не из тех людей, которые убивают для своего удовольствия.

Колдун не знал, как убедить Красного, и поэтому поднял глаза. Красный впился в него своими мерцающими во тьме серебристыми расширенными зрачками.

- Каварен собирался убить меня, - наконец выговорил колдун.

- Откуда тебе это известно?

- От низушка…

Они смотрели еще друг другу в глаза какое-то время. Потом…

Опустили головы сообща.

- Звезды. Какие звезды, - уронил сын очень влиятельного человека. - Тебе бы хотелось увидеть одну из них ближе? А охотник? Ну да, ты же в курсе наверно какие там условия для проживания?

- Заткни свой рот, Лаэда и спи.

Колдун пнул его сапогом, изучая узлы веревки.

Юноша свернулся калачиком, потирая ногу:

- Дай хоть куртку, з-зараза, раз больше ничего не д-даешь. З-зуб на з-зуб не попад-д-дает…

- Покрывала для зверей. Так сказал Красный. А звери его. Так, что я с ним, согласен.

Холод, пронизывающий Пустоши, поил отравой своего умопомрачительно-ядовитого зелья. Возможно, квебекам спалось хорошо. Плохо спалось лишь Яцке. Девушка сидела, опершись спиной о заднюю лапу одного из зверей, поджав колени под подбородок. Ее знобило. Кофта нисколько не согревала.

Колдун встал, ловя на себе ее взгляд, снял куртку и, наклонившись, просунул дублет под ее спину.

Спать ему пришлось этой ночью рядом с квебеками и без куртки. Сон, который ему снился, был наполнен грохотом телег и снующими людьми, - бранящимися и отпихивающими друг друга над лотками пряностей и овощей. Ему снилась Яцке и Липшанк, в котором он ни разу не был, - городе грез кочевников.

«Сладости! Сладости!! - вопил какой-то толстяк, высоко поднимая корзинку над головой. - Самые лучшие в Липшанке! Сладости!..».

II

Утро они все провели в пещере. Красный нашел ее неподалеку от их места ночлега. Костер там теперь согревал их, фырча травой напоминающей мох.

- Что это, - спросила Яцке, когда они приблизились к ней.

- Лежбище, - ответил Красный.

- Очень похоже на кладбище.

- Да, - прогундосил колдун со своего Квебека. Прочистил нос. - Мне тоже так кажется.

Трава в пещере свисала с сосулек. Сосульки были огромными, но какими-то рыхлыми. Дотронувшись до одной из них. Колдун обрушил себе на голову целый ворох песка и пыли. Трава в нем оказалась пригодной к горению.

Красный определенно знал, на что она годится, и знал наверняка, как использовать ее по назначению.

Проводник дал колдуну небольшой листок желтой бумаги. Но он отказался.

- Ветер здесь продувает все. Вглубь пещеры унесет гарь. Так что можно выбрать место, - вымолвил Красный, и удалился к квебекам.

Они выбрали место. Колдун усадил Лаэду рядом с собой. Яцке приютилась напротив них в укромной ложбинке меж двумя сталагнатами.

Курящаяся трава с ветвями деревьев, названия которых не знал даже Красный, выплескивала дым; и тот уходил в жерло пещеры.

- Жутко, - поморщилась Яцке. Лаэда смолчал.

Но долго молчать сын очень влиятельного человека не умел.

- Здесь живут плети, - выкашлял он из себя и вдохнул носом отравленный дымок. Дым подействовал на его легкие и Лаэда отхаркнул сопли. Костер затрещал.

- Жили, - подал голос Красный.

- Звери устали, - повторил он. - Завтра мы будем в Липшанке. Я оставлю их тут. Вернусь позже.

Так и решили.

III

Новый день в Пустошах начинался с того, что колдун поправил на себе чалму из обтрепанных и изорванных штанов Яцке.

Ноги девушки вновь обливались потом, как и тела мужчин. Одежда промокла. Изнеможение коснулось только сына очень влиятельного человека. Колдун вел его за поводок, снятый с хомута мула. Яцке поводок давил шею, но она смирилась с ним тоже. Колдун закинул Лаэду на мула. Ледьену, в конце концов, полегчало.

Вода помогла всем.

Пещера осталась позади них. За очередным барханом. Пустоши славились своей неоднородностью. В этом краю они были и песчаными, и просто выжженными солнцем до основания потрескавшимися пластами почвы. А кое-где и желтоватого цвета. Совсем безтравными.

Деревьев им на пути попадалось все меньше. Проводник-Красный вывел их на песчаную гряду. И с нее открылся прекрасный вид: сплошное рыже-желтое пятно. И где-то там, вдали, на грани видимости, одним лишь Красным увиденный, город.

Даже прищурив один глаз, колдун не мог его рассмотреть.

- Мы заблудились, охотник, - девушка отерла лицо ладонью. Колдун налил ей воды из курдюка.

Красный не обратил на нее своего внимания.

- Драгоценная, - вкрадчивый голос проводника настораживал не только Дива, но даже мулов. - Со мною заблудиться нельзя.

Покрывало неба касалось города, которого никто из них не видел. Проводник был спокоен как мул, которого он вел за собой. Второй плелся в хвосте первого.

Когда они все спустились с бархана, Красный на время потерял ориентацию. Но так лишь казалось колдуну.

- Когда я осматривал это место…

«И когда он успел, подумал колдун».

- Я обнаружил следы, - медленно двигаясь впереди их группы, произнес проводник. Мокасины его утопали в песке. - Пустоши опасное место. Особенно Макаламские. Тебе доводилось бывать здесь раньше?

- Нет, - ответил честно колдун. Макаламскую трубку он изготовил сам, руководствуясь учебниками Черноборода.

Див ступал также осторожно как Красный. Но ему мешал товар. Мулы мешали Красному.

- Мне доводилось. Однажды. - Проводник шикнул на мула позади себя. - Я проводил здесь караван. Хасан может это подтвердить. Наш караван тогда атаковали собаки. Обыкновенные дикие. Но их было много. - Проводник растопырил свои паучьи худые пальцы, раскинув руки. - Очень много. - Он вернул правую руку с уздой на место, опустив на такое же тощее бедро, поправил ремень. За его плечами, странной формы меч с расширенным к острию и утяжеленным клинком, казался не менее опасным, чем щекочуще-ядовитое шипение Красного через повязку. - Собаки и тут. Я видел их следы. Они вернутся сюда за водой. Будет очень нехорошо, если они вернутся с севера. Потому что плети нападают обычно с большой дистанции. А она у нас… как раз… по востоку. Липшанк на юго-востоке. А с юга… как раз их лежбище…

- Чье, - решив внести окончательную ясность в происходящее, сказал ведьмак.

- Поэтому нам лучше пойти на запад. Я ношу красный цвет не просто так. Он помогает мне… кое в чем.

Загадочность в голосе Красного становилась все более, и более очевидной.

- А кое-что, - развеяв окончательные сомнения, тихо выговорил проводник, - это моя кровь. Она помогает мне чувствовать…

- Кого? - прикрывая отвисшую челюсть, промямлила Яцке.

- Тварей… тварей Пустошей. Если ты не видела их, до сих пор, девочка, ты обязательно их увидишь. Это я тебе… гарантирую.

- Плети, - прошептал следопыт.

Яцке тихо застонала. Лаэда вздрогнул, оборачиваясь назад.

- Быстрей, - срывая сумки с мула под ногами Лаэды, тихо прошипел Красный.

- Зачем?

- Не время!

- Почему этого?

- Помогай мне, охотник!

- Где она?

- Заткнись, Яцке! Слезай Лаэда! - Колдун пихнул сына очень влиятельного человека, повалив на землю.

Красный подхватил поводья и потащил за собой упирающегося мула. Оттащив на порядочное расстояние, выхватил меч и одним ударом уложил наземь. Брызнула кровь, обляпав ему повязку. Красный не отвернулся, не заслонил лица, но большая часть струи прошла мимо его головы, обагрив серый бок и шею мула.

Вдалеке, поднимая клубы пыли, показалась маленькая фигурка. Быстро увеличиваясь в размерах, вынырнула из-за песчаной горы, стремительно приближаясь. Ее непропорционально вытянутые украшенные грязно-коричневыми пятнами ноги с тремя суставами напоминали задние лапы какого-то диковинного животного.

- Что у нее с ногами, - протянула Яцке. - Коленки что ли вывернуты?

- Вывернуты.

А лицо…

Лицо было человеческим. И тонкое худое тельце, и острые плечики. Белые, покрытые от локтей до запястий такими же пигментными пятнами, сухие ручки венчали узкие непропорционально длинные худые ладошки с когтистыми пальцами. Бледные грудки почти не колыхались в такт ее скачкообразных движений. Рыжие волосы развернулись шлейфом, волнуясь пышными косами.

Красный ждал, - опустив меч, не двигаясь, стоя в луже растекающейся крови. Шелохнулся, приседая и выставляя перед собой меч. Плеть рванула бок мула, оставляя на его брюхе глубокие широкие раны, вынырнула из облака пыли, оставляя за собой борозду вихрящегося песка, промчалась вперед, удаляясь от Красного все дальше и дальше, заложила крутой вираж, не останавливаясь, развернулась, пожимая локти рук к подмышкам, держа их словно крылья, рванулась вперед, ускоряя темп.

- Она убьет его, - выговорила Яцке.- Убьет, а потом примется за нас…

Колдун удержал веревку. Она взмыла, натягиваясь струной. Яцке развернуло. Она шлепнулась, продолжая биться и дергать веревку. Лаэде пришлось врезать в промежность. Он свалился, держась между ног.

Колдун выхватил взглядом Красного, плеть. Она прильнула к земле, выкидывая руку. Красный выпрямился, прыгнул, выгибая спину, когти вспороли его алый жилет. Он сжался, выворачивая руку, каким-то невероятно немыслимо изломанно-молниеносным движением ударил, - настолько быстро, что колдун не смог этого даже заметить, - наискось, снизу-вверх.

Фигурка молодой, казалось очень молодой девушки на фоне клонящегося за горизонт солнца, пролетела. Замедляя темп, остановилась. Пошатываясь, замерла. Половина ее спины вздрогнула, словно отклеиваясь, скользнула вниз…

И она рухнула.

IV

Ночь шумела в головах Яцке и Ледьена Лаэды переживаниями недавней сцены. Колдун поднял на свет луны руку, внимательно рассматривая ее. Он помнил только кровь и размытую вдали на рыжем фоне фигурку плети.

- Они спят?

Проводник заштопывал огромных размеров иглой рану на локтевом сгибе, сняв перчатку. Она чулком висела на одном из растопыривших сухие ветви деревце. Дампир кивнул, присаживаясь напротив Красного, как той ночью, когда они разговаривали с ним о судьбе его пленников. Своя собственная интересовала его все меньше и меньше.

Проводника она не интересовала вовсе.

- По, крайней мере, сейчас…

- Что… что ты сказал?

- По крайней мере, сейчас, - повторил Красный, - они в безопасности.

- Думаю да. - Колдун приготавливал сухие ветви для костра. Ночлег обещал быть славным. - Они слегка перенервничали, и мне пришлось…

- Ты не понял меня. Я говорил о зверях.

- У нас остался один мул. У меня, - подчеркнуто заметил дампир. Проводник его замечание игнорировал.

- В голову ничего не приходит, - ехидно усмехнулся своим ядовито-тягучим голосом Красный.

- О чем ты?

- О мире окружающем нас, о тебе… О судьбе…

Штопая свою руку, Красный закусил нитку, подойдя к костру; пережег ее, завязал узлом, и потянул за свободный хвостик.

- Рана не отравлена?

Красный взглянул на него вопросительно.

- Разве что заражена. Но я промыл её.

Шов на его сухом и обезвоженном теле представлял собой длинный припухший рубец пурпурно-синего цвета.

- Несерьезная. Не такая, которую оставляют другие плети. Эта была совсем молодой. Неопытной. Поэтому я так легко с ней справился…. Я думал, будет хуже. - Он протянул руку за перчаткой. Такого же ярко красного цвета как костер.

- Ты не рассказывал мне о себе.

Красный потрогал заштопанную под перчаткой руку.

- Я расскажу тебе лучше легенду…

Колдун достал из вещевого мешка, притороченного у седла свой меч. Принялся слушать, водя оселком по лезвию.

- Это очень хорошая легенда… В Липшанке есть множество храмов. И все они принадлежат старым богам… А вернее одному из них. Вашанки.

Колдун протянул оселком по лезвию. Сталь переливчато завизжала.

- Была война. Очень давно… Между Севером и Югом. В те времена, когда империя Липшанка простиралась на многие мили, Южная империя была с нею в беспрестанной вражде. Непрекращающиеся конфликты вызывали опасения князей и других земель. Но обеим империям было на них плевать… - Красный, казалось, закончил легенду. Но так лишь ему казалось. Оселок прошелся по стали, отражая звезды. - Был еще один Бог, - сбивчиво продолжал Красный. - В противоположность Вашанки.

Вероятно, он плохо помнил. А легенда, по его словам, была очень старой. Очень интересной она колдуну не казалась.

- От империи Севера поссорились жрецы бога Вашанки… со жрецами Юга… - Проводник, припоминая, отвернул перчатку на руке. Посыпал порошком рану, которая тут же закрылась, оставив плотный красный рубец.

Колдун видел плеть всего один раз до этого. На её пальцах были настоящие лезвия. Не очень длинными были у той, которую они видели сегодня.

Красный протянул абразивом по своему лезвию. Меч запел. Отрывисто. Тонко. Звон все еще стоял в его голове.

- Теперь от былой империи остался один Липшанк…

Мода там не изменялась столетиями. Костюм проводника был очень похожим на моду Липшанка. Хотя ему до сего дня не доводилось видеть такой.

- Она была одета. В корсет, - внимательно следя за оселком Красного, спросил он.

- Да.

Ему представлялся за маской проводника широкий, очень широкий рот. С узкими, очень узкими губами.

- Возможно, она сняла его с трупа. У самок плети довольно высокий интеллект. Ты возможно заметил украшения в ее волосах. Охотятся только самки плетей. Я ни разу не видел самцов. Но говорят, они где-то там. Под землей. В пещерах. Никогда не выходят на поверхность…

- Я думаю, все это из Пустошей.

- Да. Все это от того “до того, как все изменилось”. Но уже проходит. Что-то новое остается. - Красный хмыкнул. Повязка на его рту вздрогнула, словно мембрана легких при сильной икоте.

- А легенда. Ты не дорассказал.

- Да. Я остановился. Жрецы поссорились. Из-за Богов. Решали, чей бог лучше.

- И что потом?.. было…

Колдун не отвлекался, посматривая, скосив глаза и наклонив голову к своему клинку, за клинком Красного. Проводник говорил все это время как-то монотонно, успокаивающе. Быть может, он успокаивал самого себя.

До зари было еще далеко, но время за разговором тянулось незаметно. Фигурка на фоне заходящего солнца вновь и вновь являлась ему. Колдун опустил с колен меч, перемещая клинок вниз, упер в песок. Возле правой ноги и под правой рукой он успокаивал его намного больше.

Больше, чем оселок.

Он сконцентрировался, расслабляя мышцы, и перестал читать мысли Красного.

- Потом было то, что “Мертвый офицер” повел свой отряд к храму Тысячеглазого. Бога Юга. Жрецы Вашанки послали его на верную смерть, потому как знали, что его ждет. Смерть. - Красный вытянул оселком по своему лезвию переливисто-шершавую мелодию. - “Мертвый офицер” тогда еще не был мертвым. Так или иначе, он спас отряд, договорившись со жрецами Тысячеглазого. - Красный не отрывал своих глаз от своего занятия. Лишь один раз, проведя сухим длинным пальцем по кромке лезвия; порезал перчатку, и удовлетворенно, еле заметно, кивнул.

- Что потом?

- Потом… “Мертвый офицер” стал мертвым. Потому что жрецы Вашанки, увидев его самого и людей невредимыми, приговорили их к казни.

“Это дело жрецов, - сказал Мертвый офицер”.

Так говорят…

То же самое он сказал на той, другой казни, когда они оказались в плену жрецов Тысячеглазого… Их отпустили. Его и его отряд… А жрецы Вашанки, бога справедливости этого не сделали. Люди Мертвого офицера, однако были помилованы и их отпустили. Они скитались, не зная приюта по землям, нигде им не были рады. Они стали изгоями в обществе, начали промышлять разбоем и грабежом. Они все были офицерами. А “Мертвый офицер” был их капитаном. Спустя какое-то время они вернулись в империю, надеясь на прощение и сдались жрецам Вашанки.

Красный замолчал на секунду.

- И их казнили. С тех пор на дорогах Пустошей, там, где творится несправедливость, видят “Мертвого офицера” и его отряд. - Проводник поднял сухой палец вверх - Слышишь… как звенят цепи? Слышишь… как молчит ветер… Это говорит сама вечность…

Вечность…

Которой нет.

V

- Есть! - прикрикнул стражник в фиолетовых одеждах. Из конюшни донеслось ржание и топот копыт. - Без квебеков, - удивился все он же. - Никак вас сам “Офицер” спас!

- Где Хасан, - спросил Красный.

- Зачем вам Хасан? - подозрительно фыркнул второй.

- Тише, Мурзан, - заговорщически подмигнул с крепостной стены, - совсем низкой, - третий. За нею возвышалась еще одна, много выше. - Они привели его. Видишь? Сначала, в самом деле, к Хасану. Я не знаю ни его, - кивнул подошедший стражник в таких же фиолетовых одеждах как первый, указывая второму, направившему в их сторону дуло пистолета, подозрительно напоминающим переделанный кольт. - Ни этого, - добавил капитан стражи, кивнув на дампила.

Два фиолетовых согласно кивнули. Тот, что был ближе всего, взял из его рук удила. Ди отвязал от мула Ледьена Лаэду, перевязав поводок Яцке к его. Облегченно вздохнул.

- А в мои обязанности, - сказал вкрадчиво-веселым тоном капитан стражи, - входит знать все о том, кого “приводят”… и “уводят” из города. Не исключая “кто”, и “когда”. И куда подевалось это утро, черт побери… Оно было прекрасным!

***

- Ты проспал, - глянув на него своими пепельно-серыми глазами, сказал Красный с повозки раскачивающейся в проеме городских ворот. - Всю таможню. - И улыбнулся под маской.

Наверно.

Возможно…

Одна только вечность знала, улыбается ли он вообще.

И звезды этого города.

VI

- Слышал, - заметил Хасан. - Ты отпустил какую-то девку с бродягой.

“Градоначальник, - понял колдун”.

Градоначальника он узнал от Красного. Красный ему его показал. Колдун оставил мула у ворот. Стражи согласились ему помочь, оставив животное в городской конюшне.

Согласились, потому что им приказал капитан городской стражи.

- Хасан. Меня так зовут, - представился градоначальник.

- Очень приятно, - вернул любезность колдун.

Молчание, повисшее в кордегардии, коснулось лишь Красного. Он нервно пожал плечами:

- Я пойду, Хасан. Мне нужно забрать зверей. Они были в относительной безопасности там, где мы их оставили. Теперь думаю, - обращаясь уже не к Хасану, очень медленно выговорил проводник, - я могу вас оставить… Но я вернусь…

Начальник городской стражи и Хасан, - собственно говоря, исполняя роль еще и градоначальника, - хлопнул колдуна по плечу.

- Так говорят, ты отпустил какую-то шлюху с бродягой.

Ведьмак промолчал.

Промолчал и ничего не ответил.

- В мире есть множество религий, - вдался в подробности, и начал издалека их беседу градоначальник. - Они показывают нам насколько изменчив сей мир.

- Он изменчив ровно настолько, - уронил Див, - насколько изменчиво мнение господина Лаэды.

Хасан пропустил это мимо ушей, вдаваясь в философию бытия.

- Космогенические ситуации случаются с нами повсюду. Хотелось бы послушать твою версию. Относительно ситуации с этим молодым человеком. Которого ты привел.

Лаэда сидел смирно.

- Никаких космогенических ситуаций, - передразнил градоначальника Див.

Градоначальник внимательно слушал.

- Биржевые махинации. - Просто и невыразительно колдун добавил. - И не «шлюху». И не «бродягу».

Хасан покрутил палочкой для чистки зубов у себя перед носом.

- Зачем вам знать об этой ситуации, Хасан?

- Мне нужно все знать, - хитро прищурившись, проговорил градоначальник. - Я – градоначальник.

Хасан вновь покрутил палочкой у себя перед носом, и сунул ее себе в рот.

- Люди говорят всякое, - подчеркнуто проговорил он. - Обо всяком.

- Возможно.

Колдун спрятал от взгляда Хасана левую руку под стол.

- Говорят, ты рожден от кровосмесительной связи со шлюхой из преисподней и ангела. А по-другому говорят люди, ты рожден от брака преисподнего ангела и паршивой суки. Все говорят по-разному…. Эта твоя рука, - Хасан указал кончиком палочки для чистки зубов на край стола, за которым сидел колдун. - Ты спрятал ее. Под стол. Говорят, потомки от такого брака умеют читать мысли.

Колдун посмотрел на Хасана. Хасан не отвел глаз.

- Ерунда, - отмахнулся колдун, не двигаясь. - Они умеют читать только прошлое.

- И немного будущее?..

- Зачем вам это, Хасан?

Градоначальник опустил голову, разглядывая свои ботники.

- Говорят, - начал Хасан. - Тебя хотел видеть Лаэда. Он большая шишка здесь. Торгует всем, что можно продать. Караван для него однажды вел твой друг. Он быть может, рассказывал? Я знаю его мельком. А посему… - Градоначальник облегченно вздохнул, присаживаясь за стол, и налил сок из глиняного кувшина.

- Помню, - сказал колдун, не сводя глаз с градоначальника.

Хасан одобрительно постучал пальцами по столешнице.

- Он должен тебе. Сколько?

- Насколько мы договорились не ваше дело.

Хасан бросил взгляд на Лаэду.

- Я советую провести его по городу так, чтобы никто не видел.

- Почему?

Градоначальник недовольно вздохнул, барабаня пальцами по столешнице, распрямил пальцы.

- Тому, кто видел многое, - сказал он, - заливают глаза медяками… и вином. У нас есть тут такая поговорка.

Колдун вынул руку из-под стола, кладя на колено. Хасан улыбнулся.

- Желания умеешь загадывать, - проронил градоначальник.

Ему показалось, что Хасан смотрит сквозь свою добродушную улыбку на него с каким-то презрением. Но так и было.

- Мое желание, - сказал дампир. - Увидеть господина Лаэду.

- Это можно устроить, - вполне дружелюбно согласился Хасан. Кстати, так это правда… что ты отпустил ту шлюху с бродягой?

- Так говорят, - бросил колдун на прощание. И вышел вон.

***

Ледьен Лаэда выгнул шею, пытаясь освободиться от ошейника колдуна. Ошейник был прочным. Из пеньки. И чем больше он выдергивался из него, тем туже тот завязывался.

Причина, по которой колдун недоговорил с градоначальником в присутствие Ледьена Лаэды, и покинул его раздраженным, скрывалась в том, что, когда Красный представил колдуна Хасану, Хасану пришло в голову арестовать Яцке. Колдун этого сделать ему не дал, и Хасан очень расстроился.

Бредя по улицам Липшанка с юношей, Див размышлял над этим. Зачем Хасану потребовалось бы арестовывать Яцке, и над тем, что тот сказал ему на прощание. Когда наливал сока в его чашу.

Он сказал, кажется, что-то намеком. Но мысли колдуна путались. Голова болела. К тому же все тело устало не меньше.

“Тому, кто видел многое, заливают глаза медяками…, - всплыло у него в голове, - и вином”.

Яцке протестующее замахала руками, когда ее за задницу ущипнул малец. На вид ему было еще меньше, чем тому, которого увидел в подворотне колдун…

Они вышли к рынку.

- Где здесь гостиница, - скривившись, спросил колдун. Спросил у женщины. На вид очень привлекательной. Во всяком случае – по глазам. Она испуганно указала пальцем в сторону от лотка с ветчиной, салом и прочей снедью.

Дампир повел Ледьена и Яцке в указанную ею сторону.

Он еще раз недовольно оглянулся ей вслед, чтобы рассмотреть бедра, скрываемые набедренной повязкой и ее спину. Спина выглядела очень женственной и гибкой. Грация, с которой она двигалась, повернув за угол саманного дома, не оставила у него никаких сомнений в том, что это была танцовщица. И вне всяких сомнений женщина. Он снова поморщился, злясь на себя и бурча, дернул Лаэду за поводок.

Пара, вынырнувшая им навстречу из базарной толчеи, шарахнулась в стороны.

- Олух, - буркнул мужчина.

Женщина, будучи его спутницей, не промолчала тоже.

Дампиру она понравилась, и он извинился.

- Такой красивый, - игриво сказала женщина, расставшись со своим человеком на время… которое ведьмаку хотелось продлить. Но его ждал Лаэда-старший. - А так плохо себя ведет.

Она подмигнула Яцке.

- Да он, вообще, - шмыгнула носом Яцке, - придурок…

- Где тут гостиница, мадам? - Колдун протянул руку, беря пальцы женщины, и приблизил к губам для поцелуя.

И поцеловал.

- Зачем она вам? Вы плохо себя чувствуете?

- Немного. К тому же мне бы хотелось довериться кому-нибудь в этом городе. А довериться здесь я могу только вам. Эту девушку… я сопровождаю в номер отеля, по той причине, что ее хотят арестовать из-за этого… человека, и в том… виноват я.

Женщина посерьезнела.

- Я помогу вам.

Яцке протестующее замахала руками. Колдун обернулся, уворачиваясь от удара дубинкой, подставил руку, закрывая голову. Колено пронзила острая боль. Потому что третий удар пришелся точно в него. Див оттолкнул стражника, коротко саданув его в челюсть кастетом, из колец, купленных и позаимствованных им у лавочников различной магической конфигурации.

Конфигурация лавочников различной магической квалификации подействовала на стражника. Тот коротко дернул головой, заваливаясь назад, и осел пятой точкой опоры в лоток с айвой, подняв дикий треск и шорох. В глазах у него померкло.

Но прояснилось через какое-то время.

“Женщина, расставшаяся со своим человеком” плеснула ему в лицо водой из колодца. Стражник фыркнул, пуская пузыри и пришел в себя окончательно после ее шлепка по его щетине. Повязка на его лице промокла и обвисла, соскользнув на грудь, и он машинально-вялым движением попытался ее натянуть обратно.

“Женщина, расставшаяся со своим человеком” прикрывала его собой от прохожих все это время. Ведьмак и Яцке с Ледьеном Лаэдой тоже, опустившись на корточки, склонились над ним.

- Я… это… Мне, - выговорил стражник. - Поручено, едрит твою!.. спасибо. - Женщина, расставшаяся ненадолго со своим человеком, держа двумя пальцами, надела ему на лицо повязку. - Арестовать… ее. - Он кивнул в сторону Яцке. - Мне… приказано было держать с вами ухо востро… господин, - повернув лицо в его сторону, часто заморгал стражник. - Я Хасан… не тот Хасан… а… Приказано соблюдать осторожность, потому как вы хилый, сказали, а немного все же волшебник… А я гляжу… вы того… этого… В общем нормальный! Нехилый! Думаю, ну, Хасан, тебе градоначальник и дело задал!.. Смотрю…

Женщина остановила его одним движением пальцев:

- Красавчик, - ударив его щелчком по носу, игриво подмигнула она ведьмаку. - И что же такой охотник за головами, как вы, будет делать теперь с таким красавчиком, как он?

- Я буду делать, - вставая на ноги, отрезал колдун, - то, что велит мне закон.

И больше он не сказал ничего.

Хасан-стражник уводил Яцке также за ошейник, как до этого ее вел колдун. Люди вокруг подавались в стороны, уступая ему дорогу.

- Я покажу, где гостиница, - уронив всякий игривый тон, проронила женщина, расставшаяся со своим молодым человеком надолго.

VII

В гостинице женщина их покинула.

Ледьена Лаэду колдун не отпускал ни на секунду.

Див достал у него из кармана опсис, повертел в руке. Настраивая на нужную волну, поносил по комнате.

- Сукин сын, - выговорил колдун, - Суслик! Ты меня слышишь? Сволочь!

Суслик Маслютикс не ответил. Колдуну на время представился его покинутый и заброшенный офис. Потом опсис заволокли помехи, и он показал сплошное белое молоко.

Сфера в его руке погасла. Фосфоресцирующий шар вздрогнул в ночи, издав на прощание тугой натянутый звук.

Ночь Липшанка обрушилась на них своими неповторимо-яркими огнями.

- Звезды, - вымолвил сын очень влиятельного человека.

Но колдун заткнул ему его философские энтимемы в глотку, натянув поводок.

Ночь, проведенная им в гостинице, заставила его отвлечься и ни о чем не думать. Стискивающее два пальца на его левой руке кольцо соскользнуло. Он отложил его на кровать, окунаясь в объятия жаркой ночи. Из окна потянулся легкий сквозняк, прогулявшись по комнате, нырнул под дверь, ведущую в коридор. Занавеска эркера, где лежал Лаэда, колыхнулась, раскачиваясь в такт свету язычков свечей за порогом их номера.

Ведьмак извлек из-за пазухи своего поношенного френча папируску, и вышел вон, притворив дверь. Отходить от двери дальше, чем на два шага он не намеривался. И заставить его было некому. Об этом ему сказала рука.

Он закурил. От дурных предчувствий и страхов, всплывающих из подсознания и переполняющих, казалось, сам воздух Липшпнка, не осталось и следа.

“Странно, - подумал колдун. - Весьма и весьма”.

Странно было то, что он больше не думал. И это было хорошо.

Возможно…

Наверно…

Он выдохнул дым, наблюдая за ленточками, складывающимися в причудливые фигуры в полутьме коридора. Хозяин гостиницы заручился двумя сотнями монет за молчание, и казалось, был доволен. Во всяком случае, у него он не вызывал подозрений.

Колдун оставил позади шумный зал, передав ключ хозяину постоялого двора, и обессилив от изнеможения, направился вон из гостиницы.

К Лаэде-старшему.

VIII

- В моих глазах, это выглядит весьма, и весьма сомнительно, - проговорил Калистар – судебный исполнитель и собственно главный судья Липшанка. - Вы вламываетесь посреди ночи в мой дом. С мечом наголо. Да еще и волочете за собой этого человека.

Колдун навестил судебного исполнителя и главного судью после беседы с Лаэдой-старшим.

- А вы не знаете почему?

- Не знаю, и знать не хочу!

- Почему, - язвительно переспросил дампир, из последних сил удерживаясь, чтобы не врезать Калистару оголовком меча. - Потому что вам хорошо заплатили за то, чтобы вы написали, что господин Лаэда ни в чем не повинен…

- Я напишу то, что велит мне закон. И кодекс, - добавил Калистар.

- Черта с два! - делая над собой усилие, встряхнул Лаэду дампир. - Я дам вам десять тысяч золотом. Это все, что у меня есть… В аккредитиве. Вас это устроит.

Ведьмак вывернул из кармана аккредитив и сорвал мешочек с золотом из тех денег, которые у него оставались из Резмаха.

- Нет, - выговорил Калистар, переступая порог. Его жирное лицо расплылось в улыбке. - Меня это не устроит. Меня устроит, если вы покинете мой дом. И как можно скорее.

- Не покину.

- Немедленно, - взвизгнул судебный исполнитель.

Лаэда-младший не проронил ни слова, вглядываясь ему в глаза.

Калистар покривил губы, пряча в рукав ночной сорочки чепец.

- Вас устроит то, что вам предложил господин-владелец десяти караванов и черт знает скольких друзей в этом поганом городе, - скривил губы в ответ дампир.

- Не знаю ничего, и знать не хочу, - рявкнул Калистар.

- Почему?

- Прочь… Прочь!..

***

- Так какие тут законы?! Какие?!

Градоначальник вывернулся из-под кулака, получил под дых, пытаясь уйти от второго, ударил в ответ. Колдун вывернул его руку себе за спину, подставляя ногу с внутренней стороны его пятки, и прижал к стене, навалился, замахиваясь. И угодил в стену.

- Какие тут законы?! - не замечая сыплющихся сзади на него ударов, чем очень сильно перепугал градоначальника, выдохнул колдун в лицо Хасана:

- Какие!!.

От боли в ноге он очнулся не сразу. Сидя привязанным к стулу, разлепил веки. Сплюнул выпростанный ему на голову сок, откашлялся, разглядывая под ногами градоначальника обломки разбитого табурета.

- Какие “что”? - переспросил Хасан…

***

- Идем, Яцке!

Яцке послушно поднялась со скамьи, глядя на распластавшегося на полу надзирателя, о голову которого мягко прикрылась створка камеры.

- Ты собираешься выйти отсюда… со мной?

***

Стул за трещал. Градоначальник попятился. Колдун накренился вперед, разводя сведенные за спиной руки и оттолкнувшись ногами от пола, опрокинул стул, разлетевшийся под ним на куски. Сел, подсовывая связанные запястья под низ поясницы, и просунул между рук ноги. Хасан моргнул, выпуская из рук кувшин с соком.

***

- Ты собираешься выйти отсюда с ней? - Красный загородил просвет дверей, медленно переступая оглушенного им стражника, следя за ними глубоко посаженными глазами, приподнял руку, ища за плечом рукоять клинка. Яцке попятилась. Позади кордегардии послышался топот. Охранник под ногами ведьмака пришел в себя, дернув за ногу проводника и повалив его на землю, смазал ему дубиной повыше маски.

Обрадоваться колдун не успел.

IX

Ночь в тюрьме была довольно сносной и тихой. За исключением хныканья Яцке в соседней камере.

- Не повезло, - прокомментировал Красный.

Дампир рассмотрел в глубине полутьмы проводника. Он сидел на скамье, поджав одно колено, и курил папируску. Тьма скрывала большую часть его лица. Папируска светилась в темноте камеры ярким кармином.

- Тебе не повезло так же, - с трудом выговорил колдун, потирая шишку на голове.

Красный молчал. Но он чувствовал на себе его взгляд.

- Ты разговаривал с Лаэдой-старшим. Что он тебе сказал?

Ведьмак ответил не сразу, размышляя над тем, что, сейчас, по всей видимости, нет нужды, говорить ложь и полуправду, а потому припомнил правду Лаэды-старшего. Его полуправда заключалась в том, что он говорил правду.

- Он сказал мне, как думал, - наконец сказал ведьмак. - Ты читаешь сейчас мои мысли?

Красный молчал.

Опять.

И тогда он решил, что напрасно себя изводит заклинаниями.

- Он сказал мне, что его сын интересует его так же, как Яцке. Вот и все…

Проводник по-паучьи затянулся папируской, выпуская дым на свет луны, падающий из окна за решеткой. Натянул маску.

Глаза наконец привыкли к темноте, и теперь он видел его. Красный курил, расчетливо-точными движениями прикладывая папируску к круглому пятнышку серого цвета, образовавшемуся на повязке от табака.

- Тогда, - потирая голову, поглядел на стену из крупного кирпича колдун, - на выходе, ты хотел мне помочь?

Красный не ответил.

Его маска, прикрывающая рот и кончик его носа дымилась, испуская приглушенный свет. Проводник выдохнул дым. Снова. Через повязку. Казалось, гало вокруг его коленки, источает лунный свет. Но так лишь казалось из-за дыма.

- Что ты куришь?

- Табак…

- Не тот, который был тогда, в пещере?

- Нет, - пошутил Красный.

И он не шутил.

Колдун попробовал. Это был настоящий табак. Крепкий, продирающий горло.

- Обыкновенный наркотик, - выдохнул Красный.

Колдун закашлялся:

- Обыкновенный.

- Тогда, - спросил он вновь, - ты хотел мне помочь?

- Хотел.

Снова молчали.

- Что тебе помешало?

Красный опустил длинную руку с дымящейся папируской на согнутое колено. Выпрямил ее, хрустя суставами, и приблизил к маске.

- Твоя гордость.

Больше они не разговаривали.

До тех пор, пока не пришел надсмотрщик.

- Вас просят, - сказал он, отворяя решетку с той стороны. - Обоих.

Странное дело, он даже никого не ударил.

- Выметайтесь вон!

X

- Такие законы, - вздохнул градоначальник, подмигивая ему подбитым глазом.

Подмигивал он весьма радушно.

- Значит, ничего поделать нельзя?

- Ничего. - Хасан вымученно улыбнулся. Хороший он был человек. - А что тебе сказал господин Лаэда, охотник?

- Сказал, что он видит во мне законопослушного человека, который обнажив меч на площади, охраняемой десятками хорошо-вооруженных людей, разочарует его в своем столь блестяще продемонстрированном благоразумии.

- Что ж, наверное, он был прав, - подмигнул градоначальник. Но скорее всего это был нервный тик.

- Хасан, - позвал градоначальник стражника, встреченного им на площади. - Проводи его… Пусть, - махнул рукой начальник городской стражи.

- Яцке. - Колдун даже надел свой парадный френч. Сам не зная почему. Френч был немного потрепан и надорван по шву. - Я хотел…

Яцке молчала, глядя в пол.

Он помнил уроки Черноборода по составлению ядов, но припомнил их слишком поздно, когда ее уже вели под конвоем на площадь.

Туника, которую надел Красный, плотно облегала его тело. Перчатки, - такого же красного цвета, - закрывали большую часть его рук, оставляя открытыми лишь полоски предплечий. Татуировок на его бледной коже было всего две, одна из которых, изгибаясь в спираль, изображала улитку, - совершенная беспечная, и по-детски наивная. Но в этой наивности таилась какая-то омерзительная насмешка, присущая большинству из обитателей Пустошей.

Он не смотрел на казнь, но слышал вопли и улюлюканье. Сквозь рев и свист, доносился скрежет пилы.

- Испортил поводок, - не отрывая взгляда от эшафота, сказал Красный.

- Ис-спортил, - процедил колдун.

Гомон толпы, раскачивающейся и захлестывающей ревом, подхватил Ледьена, унося его все дальше и дальше, закружил. Смешав и поглотив, сомкнул за ним спины.

Он шел вдоль торговых рядов. А мимо него проплывали лавки. И чей-то голос говорил в его голове: “Возьми меч… возьми…”

“Возьми…”

И возможно… это говорил Красный.

- Сладости, сладости, - нараспев горланил какой-то толстяк, держа над головой миску. - Сладости! Лучшие в Липшанке! Сладости…

Дампир обернулся.

Лавочник попятился, спотыкаясь, взмахнул руками, рассыпая фрукты, упал. Наверно…

Он видел его лицо.

XI

Калистар застал его за укладкой тюков на мула. Колдун не обернулся.

- Я хочу с вами поговорить.

- Мне не о чем с вами говорить.

Судья нервно содрогнул жир на складках своего круглого, плоского как тарелка лица.

- Не хочу, - сказал он, - а желаю!

- Мне все равно, чего вы хотите и что желаете, Калистар.

Осколки битого стекла на земле ослепили дампира, отбрасывая солнечных зайчиков. Он поморщился. Калистар тоже.

Не выспавшееся лицо и тревога судебного исполнителя, а заодно и главного судьи Липшанка, плохо сказывалась на его умении вести беседу.

- Моя жена слышала какую-то балладу… о тебе…

- Передавайте привет вашей жене.

Колдун притянул за уздцы мула, закидывая последний вьюк.

- Да как!.. - Калистар подобрал в себя живот, морща жир, собирающийся в круги за ушами и под подбородком. - Ледьен сбежал от тебя вчера. До сих пор его никто не нашел. Всю ночь под окном лаяли собаки. И потом я подумал, что… - Калистар запнулся, сверля его острыми, как бусины мелкими глазами. - Возможно он мог… Нет, я уверен! Так ты поможешь мне или нет?!

XII

Колдун прошелся вдоль стены огораживающей поместье Калистара. Его шляпы коснулась ветка какого-то хилого деревца. Он отвел ее рукой.

Собак Калистар спустил с цепи. Его семью он посоветовал перевезти за город, но Калистар отказался. Колдун не возражал. Собаки его не трогали.

Он наклонился, пристально разглядывая глубокую щель у основания стены, вырытую, очевидно собаками. Щель была не так велика, чтобы через нее мог перелезть человек. Дампир поднял голову, оценивая высоту стены.

Перелезть через нее человек мог.

***

Ди пошевелился, выходя из глубины проема в свет луны, льющийся из окна на лестнице второго этажа. Тронул ручку кабинета в покои Калистара, прислушиваясь к тишине, приоткрыл дверь.

Красный уже ждал его, приставив меч к горлу Ледьена Лаэды и не сводя с него глаз. Колдун плохо видел, но по клинку проводника текла какая-то серая темно-вязкая жидкость.

- Убей его, - вжимаясь стену, прошипел Калистар. - Убей ублюдка…

Проводник молча перевернул лезвие своего длинного прямого меча под подбородком Лаэды, держа его одной рукой.

Колдун не пошевелился, не притронулся к своему.

- Меня… зовут, - медленно выговаривая, протянул проводник, снимая маску, - Зе-хура…

- Убей засранца, - отползая из-под ножа Лаэды, выдавил Калистар, уперся в стену. Ледьен вытянул руку, не отпуская его.

- Убью, - простонал он. - Убью!

Красный вздернул меч выше. Из-под подбородка Ледьена засочилась кровь, соскальзывая по клинку.

- Какого черта, - тяжело дыша, взвизгнул Калистар. - Чего ты медлишь, Зехура?! Убей! Убей его! А потом принимайся за этого…

- Не… - протянул Красный, - перебивайте меня, судья. Когда я говорю… очень немногие могут похвастаться тем, что остались в живых… Потому что я этого… не люблю. Ты! - перекладывая из правой руки в левую меч, обернулся Красный. - Не выполнил уговора, заключенного с одним глубокоуважаемым человеком, позабыв об условии, которое надлежало исполнить, и вернулся ни с чем, принеся с собой лишь дурные вести. Твоя рука… принесла…

- Поэтому, - по-прежнему тягуче-вязким тоном, медленно продолжал Красный, - я был вынужден согласиться вернуть ему ее. Необязательно… вместе с тобой… как мне стало известно из нашей беседы, он был крайне разочарован этим обстоятельством, в чем, несомненно, был прав, наняв меня. И не прогадал… Как видишь, мне тоже не чужда любовь к сложностям. Но его речь была очень сбивчива и неточна… Поэтому я следил за тобой, чтобы проверить его слова. И убедился… Сейчас!

- Убей! Убей подонка!

- Как и многоуважаемый господин Нестинг, - не обращая внимания, продолжал Красный, - глубокоуважаемый господин Калистар, знал, что ты поведешь себя подобным образом, придя сюда, и потому застраховал свою жизнь… Мной. Не правда ли, я выгодный полис?

Красный рассмеялся, - откинув голову, скрипуче, тихо. Очень тихо. Его широкий утяжеленный к острию меч слабо блеснул в лучах выпавшей из окна белой луны.

Колдун почувствовал усталость, наваливающуюся на него как валун, - стискивающую затылок и наливающую руки и плечи свинцом, пригвождающую к настилу, отдающуюся тупой ноющей болью в висках.

- Убей, - сказал он, притворяя за собой дверь. - Убей, Зехура. Но для начала знай…

- Прикончи их! Прикончи их обоих!

- Закройте, - перебил его Красный, - свой рот, Калистар. - Не поворачивая головы, переместил клинок своего меча от подбородка Лаэде ниже. - У вас было слово. Теперь оно… его. Говори.

- Отпусти его.

- Зачем?

- Я не буду с тобой драться, Зехура…

- Боишься?

- Нет. Вовсе нет…

- Тогда почему?

- Потому что я не трогаю добропорядочных граждан. Не так ли, господин Калистар?

Судья покосился на него, стараясь отползти в сторону, к двери, но ему по-прежнему мешал это сделать нож Лаэды.

- Потому что аккредитива, который я давал господину Калистару, оказалось недостаточно, чтобы снять вину с ни в чем неповинного человека, но вполне достаточно, чтобы избавить его от головы…

- А еще, - подал голос Красный.

- А еще, потому что никому не рубят ноги и руки за биржевые махинации, за исключением, видимо, этого города…

- А еще…

- А еще, потому что в нем на момент нашего визита как назло не оказалось ни одного мерзавца, которому можно было бы инкриминировать все то, что инкриминировали Яцке…

- А еще, - поманил рукой Красный.

- Да кому ты веришь! Зехура! - Лицо Калистара задрожало, его исказила судорога.

- А еще, - повторил колдун, не обращая на него внимания, - потому что золота, которое у меня было, оказалось также недостаточно, чтобы снять вину с Яцке за внушение своему сыну Лаэды-старшего, но вполне достаточно, чтобы залить вином и медяками глаза начальнику городской стражи…

- Ложь! Наглая ложь!

- А еще…

- А еще, - повторил колдун, чувствуя наваливающуюся на него усталость, - потому что тут такие законы… И потому что у меня больше не осталось никакой магии. Идем, Зехура… Ты хотел получить честную схватку. И ты получишь ее… Идем.

- Зехура… Куда ты? Остановись!.. Мерзавец! Подонок, ублюдок! Засранец! Зехура!!. Зехура…

XIII

Они покидали дом Калистара, спускаясь вниз по лестнице. Красный шел сзади.

Наверху слышалась возня и грохот мебели. Потом все смолкло. Стрекотали цикады.

- Ты легенда, - прошептал за его спиной Красный. Совсем близко, рядом. - Ты уже легенда, охотник. Ты легенда… Слышишь? Так звучат цепи… так говорит вечность. Так молчит ветер…

Они вышли во двор, не сбавляя шаг. Колдун шел впереди и отошел на довольно приличное расстояние.

- А как же схватка, - крикнул он, оборачиваясь у самых ворот. - Зехура!.. Зехура!!

Красный не ответил, подходя к особняку. Остановился у самых дверей.

- Я передумал, - сказал он, не оборачиваясь. Еле слышно. Совсем тихо. - “Мертвый офицер” празднует сегодня свою победу… Но я верю, - надтреснуто добавил он. - Что где-то там, - поднимая свой длинный скрюченный палец, указал им вверх Красный, под крышу второго этажа дома Калистара, - сегодня также улыбнется Вашанки.

…

4

I

Душечка повернулась и, собрав мокроту, харкнула с лошади на большак.

«Три тысячи орринов - за полоумную и сумасшедшую» взирало на покосившемся столбе ее более чем, похожая работа неизвестного художника.

- Если бы я только могла припомнить, - приподнимая и выгибая стройную фигурку на стременах, сказала Душечка, - какая зараза нарисовала с меня портрет…

Она не продолжила, оглянувшись по сторонам. Руки у нее были связаны. Она держала их около талии. Талия ее и без корсета, под расстегнутой цепной рубашкой и кожушком, была настолько тонкой и жилистой, что колдун время от времени забывал поглядывать на ее руки. За горло у нее был пристегнут кожаный поводок, свободным концом уходивший под узел на запястьях, и связанный узлом вновь, с веревкой, покоящейся у него на пальцах.

Бандаж был сцеплен с ремнем седла.

- Ты веришь тому, что написано?

- Я видел, как ты убила в Искоростене ни в чем неповинного низушка, - проговорил колдун, еле ворочая от недосыпания языком. - На базаре…

- Я тогда защищалась, - таким же ничего не выражающим тоном проговорила Душечка. Снотворное вколотое им ей подействовало спустя какие-то мгновения. Очень хорошее, наверное, было снотворное. И у него его было достаточно.

- Там был и я…, если ты помнишь.

- Помню, - буркнула Душечка, - как же я могла забыть идиота, на которого охотилась.

Колдун заинтересовано глянул на нее, поправил волосы, убранные в хвост.

День был абсолютно таким каким он его терпеть не мог. Солнечным.

- Висек сказал мне, что тебя следует остановить…. Утром… на базаре, потому что ты собираешься устроить резню. Он мне сказал так же, что ты охотишься на меня…

- И ты как дурак поперся на базарную площадь. Чтобы покончить жизнь самоубийством?

Душечка улыбнулась одной из своих самых обворожительных улыбок. Коротко стриженые волосы у нее на голове заискрились в свете клонившегося за горизонт солнца.

Больше они не говорили.

***

Висек сидел на стуле, за столом, в своем доме, подперев руками голову. Когда колдун зашел, градоначальник обхватил голову. В Искоростене шел снег.

Колдун сел рядом с градоначальником.

- Вот, - сказал он. - Она собирается устроить в моем городе то же самое, что и в Андорре…. Вы сможете ее остановить? Вы ведь вампир.

Висек с надеждой глянул на колдуна.

- С чего вы взяли, Висек, что я смогу их остановить?

Висек совсем пал духом.

- Знаете, наш город находится на переферии. На задворках цивилизованного мира, - по крайней мере, Святой империи и Гевейна. Нильфгаард через море и за Гевейном. А до империи Нюэнь-бао, так и вовсе… дальше, чем до Галании. Коронеры в наших краях большая редкость. А папским легатам давно наплевать. Наш Искоростень…, - у Висэка выступили на глазах слезы, но он сунул себе в рот корку хлеба и проглотил ее не жуя. - Поверьте, милсдарь охотник, то, что натворила ее банда в Андоре, это лишь сполох зарницы на северном полюсе. Дела Душечки в Искоростене подошли к концу. Ее банда повеселилась за деньги, полученные от поимки товара. Теперь с ней никто не водит дел… после Андорры. Она в неистовстве.

За окнами жилья градоначальника спускался огромными хлопьями снег.

- Андорра была первой вехой лучших времен ее организованного дела на пути к глубинам кровавой мести.

- Мести за что, - спросил Див.

- Мести…, - градоначальник опустил голову. - А за что вообще мстят, милсдарь охотник? Мести из-за мести. Она управляет своей бандой с ловкостью кукловода. А теперь, когда она допустила ошибку, когда дала вырваться на волю своей внутренней силе… там, в Андорре… дела с нею прекратили вести даже самые терпеливые клиенты. И вы, конечно можете поискать человека сильнее меня. Вы ведь знаете, что в таких историях всегда следует искать того, кто сильнее, и замешан в этой истории…

Колдун стоял у окна, следил за полетом снежинок.

- Но сия история такова, что в ней замешана только Душечка. Этот Дьявол в юбке. И мой Искоростень.

- Она носит юбку, - поднял бровь колдун своему отражению в стекле.

- Если бы Дьявол носил юбку, - тихо проговорил Висек, - то Бог бы любил его всей душой. Но Дьявол не, который вселился в Душечку, этой юбки не носит. А потому ее отношения с богом настолько запутанные, насколько запутаны отношения Конгрегации святой канцелярии с империей Нюэнь-бао. Не говоря уже о Ниппон.

***

Дорога вела их окружным путем. От Искоростеня они отошли уже на порядочное расстояние. И теперь саван свинцового неба закрывал его от них, покрывал пространство впереди, грудился облаками где-то на северо-западе и юго-востоке.

Душечка, выпрямив спину, упорно сопротивлялась сонливости. И на какой-то миг колдуну показалось, что она с ней справилась.

- Не надо. - Она отстранила от шприца голову; шея вздулась под поводком – белая, словно снег Искоростеня. Колдун помедлил с уколом.

- Надо…

***

- Не время лицемерить, Висек, - раздраженно и гнусаво проговорила жена градоначальника. - Скажи ему все как есть. Скажи ему правду.

- Я уж и не знаю, как ее говорить, Моилька, - опустив плечи еще ниже чем в прошлый раз, проговорил Висек.

Снег закончился; теперь подмерзшая, расползшаяся по улицам вода искрилась под яркой луной Искоростеня. Холод, опоясывающий колдуна, вошел в дом вместе с ним. Он все еще исходил от одежды Дива, испаряясь от жара печи.

- Причем здесь Ниппон, градоначальник?

Градоначальник непонимающе на него уставился, челюсть его слегка отвисла.

- Причем, причем, - запричитал он. - Ниппон! Просто, я сказал это, не подумав. Просто сказал.

Колдун на какое-то время задумался, поглядел на руку, сжал губы.

- Еще, - сказал он.

Висек вновь непонимающе на него поглядел, потом на жену.

- Ну скажи ты ему!

Жена градоначальника, убеленная кое-где сединой женщина, отставила казан с тушеной тыквой с плиты, поставила его на тряпицу.

- Вы можете предотвратить кровопролитие на улицах этого города. Висек вам лгал про Андору. Кое-что. Кое-что он сказал правду. Дело в том, - перемешав в казане тыкву, выговорила жена Висека, - что банда ее, Душечки, совсем ополоумела. Душечка с трудом ее сдерживает. А тот, кто распространяет о ней слухи, - она сурово глянула на Висека, - может поплатиться за это головой. Папский легат недавно принес нам сообщение о том, что Душечка является персоной нон-грата в Оррине. «И в других, - добавил он, - областях ее ожидает подобная fortuna». Совершенно определенно, так он добавил. «Надо полагать, что три тысячи орринов достаточная награда за ее голову, - также сказал он».

- Вы говорили две, Висек, - недовольно проговорил колдун.

- Три, три, - поправился Висек. - Я ошибся. - На его глаза вновь навернулись слезы.

- Что еще, - тихо, повернув голову к жене градоначальника, выговорил Див.

- Еще, - жена градоначальника задумалась. - Что, если Висек не справится со своей задачей как градоначальник, и не сможет успокоить банду Душечки, то ему придется ответить перед законом. И этот закон будет очень суровым.

- Наверное он добавил это от себя, - с недоверием протянул колдун.

- Может и так, - четко и звонко выговаривая слова – от насморка жены Висека не осталось и следа – проговорила она. - Но Висек уже сделал свой выбор.

- Почему я, - глядя на градоначальника, спросил колдун.

- Потому что… - проговорил Висек, вжавшись в угол, к окну.

- Потому что, - сказала его жена и, ухватив сверток лежавший у нее на столе рядом с раскрытым свертком Душечки, - за вас назначена награда. Десять тысяч орринов. - Она развернула его. - Серебром…

- Не много, - сказал колдун.

***

Верстовой столб виденный им вновь был украшен портретом Душечки: «три тысячи орринов». Ниже под ним красовалась надпись: «В Оррине вы можете получить вознаграждение за вмененные издержки, варьирующиеся на договорной основе».

Договорная основа охотников за головами варьировалась от семисот орринов до десяти тысяч серебром. Див это знал.

Его портретов он на столбах, как ни странно, не обнаруживал.

Душечка потянула за ремешок, пропущенный через узлы на кистях, опустила голову, потом выпрямилась. Такие упражнения она повторяла на протяжении всего пути от Искоростеня. Колдун не возражал. Она вновь выпрямила спину, повела плечами. Повернулась влево, вправо, и вновь расслабилась. Снотворное действовало на нее все меньше. Или это были ее скрытые резервы, которыми она пользовалась.

***

- Не много, - согласилась жена градоначальника. Вновь перемешала тыквенную кашу. - Столько сказал лкгат. И пока он сказал это придержать. - Она указала на свиток с физиономией колдуна. Физиономия его была достаточно сухой и худощавой по причине его неблагополучного положения в прошлые времена. Но очень похожей.

- Итак, - сказал градоначальник, суя корку хлеба в рот. Больше он не сказал ничего.

Колдун вновь присел за стол. Жена Висека продолжала свои дела за его спиной.

- Не знаю, что еще наговорил вам Висек…

- Он сказал мне, что Душечка набедокурила в Андоре.

- Да. Это так, - уверенно проговорила Моилька. - Еще я скажу… что легат говорил, что если кто-либо предложит свою цену за голову Душечки, то лично он отложит ему эту сумму. Вы, к примеру, сколько хотите?

Колдун глядел на площадь, выходящую к базару. За окном стелился ледяной коркой стеклянный покров. Он уходил вдаль и ловил рассеяный свет. Луна отражалась от ледяных корок на стенах зданий и сосулек.

- Нисколько.

В доме градоначальника опустилась мертвая тишина.

- Что ж, в этом случае, - вкрадчиво и очень осторожно проговорила жена Висека, - папский легат возможно выставит вашу личность в весьма невыгодном свете, так как он всё еще в городе. И уже навестил нас. Не знаю, - предупредив движение колдуна к градоначальнику, провела она ложкой от казана в сторону к его плечу, - что Висек наговорил ему. Но на вашем месте, я бы согласилась помочь этому городу.

- Почему?

- Спросите его.

***

- Благородство проявляется в том, чтобы помогать бедным, попавшим в беду людям, - улыбнувшись проговорила Душечка. - А не отсылать их к градоначальнику и врать, что ты сейчас занят более чем требующими безотлагательств делами.

- Ты знаешь, что на меня тоже объявлена награда.

- Я-то знаю, - коротко и отрывисто проговорила Душечка…. - Ты злишься на меня, потому что я пристрелила того низушка. Я тоже злюсь…

Она осеклась.

- Но злюсь я не на тебя, и не… на что-либо еще. - Она подняла голову, встряхнула ею, вздохнула полной грудью. - В сущности, мне здесь комфортно…. С тобой или без тебя.

Они ехали молча. Тишина ночи сопутствовала им. На утро, такое же солнечное, как и прежде, они остановились у развилка. Мальчонка, просивший колдуна о помощи, изливал свои мольбы о помощи от лица какого-то мельника. Или кузнеца. Колдун плохо помнил. Он помнил только о том, что прошлый развилок указывал на Резмах. Этот же, на который он смотрел сейчас, указывал на Раввэну.

- Нам туда, - сказал он.

***

С утра, проснувшись в постели градоначальника, колдун сел за стол. Моилька подала кашу. Он съел ее без особого удовольствия.

Дверь распахнулась, внутрь влетел низенький сбитый человечек. Он запыхался. Присев за стол градоначальника, отдышался.

- Вы, - сказал он, - я так понимаю Дампир.

Колдун поморщился.

- Ди. Меня так зовут. Кое-кто, - добавил он. - Для вас я… так понимаю легат… я – Див.

- Да. - Легат моргнул. - Так вот. Я только что из трактира. Семерка и Девятка, эти два дебила. - Папский легат осекся, посмотрел по сторонам, заглянул в окно. - Устроили там драку. В драке они помирились, и я… я… в общем, - легат успокоился и вытаращив глаза на колдуна, произвел на свет следующее:

- Они помирились за счет меня. Понимаете, Ди… Див. Они были настроены не так романтично, как Север. И потому я сказал им, что вы… вы…. В общем им стало известно о награде.

Градоначальник, в который раз обхватил голову и опустил ее к корке хлеба.

***

Душечка ничего не сказала. Она шествовала за его конем на своей кобылице, купленной колдуном за небольшие деньги по дороге от Искоростеня.

- Ты хороший человек, - проговорила Душечка.

- Я хороший человек, потому что отказал в помощи бедным людям и отослал их к градоначальнику?

- Да, - убежденно сказала Душечка.

И больше она не говорила ничего.

Они ехали дальше.

На полпути до Раввэна, они сделали второй привал.

Колдун помог Душечке спуститься с лошади. Она не сопротивлялась и не вырывалась.

Он усадил ее и связал ноги с кистями.

- Позволь узнать, почему ты себя так ведешь, - спросил он.

- Как?

Див задумался, глядя ей в грудь. Она положила подбородок на колени. Он взглянул в ее глаза. Они хитро сверкали всю дорогу от Искоростеня, потом померкли и потухли совсем у развилка.

- В Искоростене ты вела себя по-другому…

- Это потому что мне не давали вести себя иначе, - очень тихо сказала Душечка.

- Иначе, чем прострелить голову ни в чем не повинного человека.

- Север, - проговорила Душечка. - Он найдет тебя.

- Не сомневаюсь, - проговорил колдун.

***

Лед, подтаявший на базарной площади, блестел в лучах восходящего солнца. Искоростень пробуждался.

- Я пришел за твоей головой, - просто сказал колдун. - Но твоя голова должна остаться на месте. Такое условие мне выдвинули власти этого города…. Иначе я не получу денег. Но мне на них… в сущности наплевать…

Север, очень утонченный молодой человек за плечом Душечки, напрягся, протянул руку к мечу.

Душечка рассмеялась. Затем сказала:

- Моя голова принадлежит другим людям.

Она глядела на колдуна. Колдун высвободил из замка руки. Одну из них, правую, он положил на рукоять меча, как и Север. Семерка и Девятка за спиной Севера разулыбались.

- Ткач, - сказала Душечка, - один из моих близких друзей. - Семерка и Девятка разразились хохотом. Потом смолкли, наблюдая за колдуном.

- Он говорит мне, - Душечка сделала ударение на этом слове и глянула в сторону Девятки и Семерки, - что все в этом мире преходяще. И говорит не плевать в колодец, из которого все равно… - Север за плечом Душечки напрягся еще больше, - все равно придется испить…

Колдун молчал, слушая.

- Вот почему он советует мне сдерживать свои порывы и стремления.

Меч Ткача выдвинулся за спиной Душечки. Очень звонко. Так, что его было слышно в конце площади. Движение на улицах Искоростеня просыпалось.

- Я сдерживаю себя, - меч Ткача задвинулся в ножны, - потому что привыкла выслушивать мнения своей команды. Но в последнее время… она меня разочаровывает…

Семерка и Девятка, поигрывая арбалетами, и не думали их заряжать, и совсем отчаялись в переговорах. Но Душечка их взбодрила. Ткач улыбнулся. Его сгорбленная фигура терялась в стороне от Душечки за каким-то невыразительным и сонным человеком, все время жующим во рту соломинку. Одет он был как стражник.

- Полагаю это до тебя доходит? - Душечка, нервно оглянулась, повернув голову чуть в бок и скосив глаза на Севера. Потом повернула голову вправо и скосила глаза на Ткача. - Что ты пришел сюда и пытаешься вести переговоры. - Она слегка замялась, выдерживая паузу и следя за реакцией позади нее. Позади нее никакой реакции не последовало. Казалось, она осталась тем недовольной. - Я пристрелю тебя быстрее, чем ты моргнешь глазом?

- Можно повторить, - сказала она очень осторожным, не требующим подтверждения ее намерений, тоном.

Колдун моргнул. Очень медленно, демонстративно.

- Можно проверить, - таким же осторожным тоном, ответил он. - Но я бы не советовал… а советую я очень редко…

- Потому что мне надоело дублировать свои слова…

- Поскольку речь зашла теперь о делах…

- Ты не слушаешь, что я говорю!

- И нам придется быть откровенными…

- Я хочу это послушать, - придержав плечо Севера, улыбнулся широкой улыбкой из-за спины Душечки Ткач.

- Я слышу…

- Нет, ты не слышишь…

Ткач взглянул на окно соседнего здания. Душечка опередила его, метнув свой взгляд туда намного раньше.

- Наверно, кто-то сказал тебе, что ты сын ослицы и лошака, чем очень раздосадовал, так, что ты пришел сюда… один, - Душечка приблизила руку к бедру. Девятка с Семеркой вновь рассмеялись. Сонный, невеселого вида молодой человек в одежде стражника слегка улыбнулся, также сонно приподнимая уголки глаз. - Похоже у тебя с головой что-то не так… и я разговариваю с человеком, которому наплевать не только на резонные доводы, но и на его здоровье…

- Это можно проверить…

- Ты повторяешься!

Колдун осмотрел беглым взглядом Девятку с Семеркой, - будут очень кровавыми.

- Возможно, ты разговариваешь с человеком, который считает, что за произошедшее в Андорре следует отвечать по закону. А закон Искоростеня, как и любой другой закон, полагает, что за головы преступников…

- И скажу тебе даже больше…

- …кем, несомненно, являются твои друзья, к чьему мнению ты прислушиваешься, должны ценится гораздо в большее количество золота…

- …как разумный человек разумному человеку…

- …выходит я запросил слишком мало…

Душечка подалась вперед.

- Я прострелю тебе глаз быстрее, чем ты протянешь руку…

- …потому что я не слышу объяснений в твой адрес.

- И ты их не услышишь!

Ткач положил руку на плечо Севера, останавливая его, в который раз. Колдун осмотрел беглям взглядом Семерку с Девяткой.

- Дослушаем до конца. Мне интересно…

- Ты достучишься в конце концов до небес, - прервала его Душечка, но колдун продолжил.

Тогда она сделала совершенно сумасшедший и лишенный всякого смысла на тот момент поступок.

Вывернувшись от Севера, Душечка ухватила за горло низушка, приставляя к его виску дуло своего пистолета и…

Колдун парировал удар Севера. Север остановился в нерешительности…

Семерка схватился за лицо, закричал. Звонко, пронзительно.

Просвистела стрела.

Девятка попытался отнять руки Семерки. Отняв, отшатнулся, схватился за арбалет. Просвистела вторая.

Колдун увернулся за согбенную фигуру Ткача. Тот повернул лезвие плашмя, ловко отбивая стрелу. Выпущенная стражником из окна, она нашла цель в сугробе.

Невыразительный молодой человек с сонным лицом повалился навзничь, не успев обнажить клеймор. Колдун вновь парировал удар, приближаясь к Душечке.

Север, растолкав Девятку с Семеркой двинулся наперерез.

Стрела вновь пропела, - звучно клацнув на другом конце улицы воротом арбалета, и застряла глубоко под сердцем невыразительного сонного человека, глубоко уйдя в кожаный доспех. Из окна соседнего с градоначальником дома выпал стражник, - выбив стекло и стиснув в латной перчатке заряженный арбалет, повалился с осколками рамы на лед, ударился головой в колесо телеги и прокатился еще каких-то несколько метров. Выпустил арбалет, схватившись за торчащий из нее болт и не видящее из-за крови, струящейся вдоль лба из рассеченной брови, тежело выругался. Север опустил арбалет.

Колдун метнул нож, угодив рукояткой прямиком в лоб Девятки.

Девятка упал замертво и не вставал больше. Пока хромающий Ткач, не поднял Семерку с обезображенной кислотой щекой, закрывая ему и вытирая от той зубы.

Душечка озиралась из стороны в сторону.

- Не подходи, - бешено вращая голову низушка, выкрикнула она. - Не подходи!

- Вперед, - выдыхая изо рта пар, размахивал оголовком дубины градоначальник. Разметая гречку с опрокинутого воза и выплевывая хлопья снежинок. - Хватай! Вот они…

- Не подходи!

След, оставшийся на площади от низушка, долго будет напоминать жителям Искоростеня о сумасшествии и безрассудном поступке Душечки. И о том… что она выкрикнула напоследок.

- Будь ты проклят! Я застрелю его!..

- Идиот, - сказала она чуть тише. Совсем тихо.

И выстрелила в ногу Севера.

***

- Зачем ты выстрелила в ногу Севера, - прямо спросил колдун.

Душечка не ответила.

- Какие дела тебя связывают с конгрегацией святой канцелярии.

Душечка молчала, глядя сквозь него. Наконец приподняла голову с колен.

Колдун глубоко вздохнул.

- Ты сумасшедшая.

- Думай так, если тебе так думается, - проговорила Душечка и устало положила голову на колени.

- Ты знаешь что-нибудь о Богах, чародей? Есть разные Боги. О Богах инфопространства тебе что-нибудь известно? Однажды я заглянула в Колодец. Это место…. У кочевников. Тогда это было. Они просветили меня о технической стороне бытия. Когда-то очень давно… существовала система. Она служила для того, чтобы управлять массами. С технической точки зрения, это было все равно, что управление здешней конгрегации святой канцелярии. Но не все так просто как кажется с первого взгляда. Это управление избиралось людьми. Либо ты выбираешь управление одной системой, либо другой. - Душечка запнулась. - А она выбирает тебя. Тогда, в инфопространстве, меня встретил один человек. И у меня перед глазами пробежала вся жизнь. Он сказал мне тогда: «Слушаешь?». Я ответила: «да». Он сказал: «Видишь?». Я сказала: «да». На краю света, на краю Хаоса и Системы. Он был моим ангелом…. Или чем-то еще. Не знаю. Но тогда, когда он сказал, «У меня этого навалом» и усмехнулся, я заглянула в «колодец». И там я увидела и услышала… Тьму.

Душечка запнулась вновь, глянула стеклянными глазами на колдуна. - И я… я…

- Что, - проговорил Див, также глядя на нее.

- Я почувствовала, как мой мозг… меняется. Множество импульсов…. Я видела их вспышки, просекавшие кору моего головного мозга, я слышала шум Колодца, и он тысячами тысяч голосов купал меня в электромагнитном поле. И потом я вышла из киберпространства. Я видела, - прошептала Душечка, - нет, я слышала…. Нет… я ощущала… Тьму. И она по сей день говорит мне…

- Что?

- Как мне жалко, - проговорила она. И сошла ночь.

Они спали. А с рассветом двинулись в путь. До Раввэны оставалось семь дней пути. Через два, они снова заговорили. Но теперь от бреда Душечки у него начинало мутить в голове, и подташнивать. Потому, что он тоже видел Тьму. И эта Тьма видела его…

Сквозь глаза Душечки.

***

Снежинки падали за окном дома градоначальника.

- А каковы отношения Редании со Священной империей, - подал голос колдун.

- Отношения Редании со Священной империей достаточно ровные. В частности, с Оррином, если вы это имели в виду. - Висека сунул в рот ломоть хлеба, намазанный маслом, и прожевав его, проглотил.

- Забыл посолить, - сказал он.

- Не беда, - пододвинув солонку ближе к градоначальнику, протянул шепотом Див.

- Да, - сглотнув слюну, воззрился на него градоначальник. - Так вот. Отношения Тимерии в пределах Святой империи, как и Редании, тоже ровные.

- Висека, - проговорила укоризненно жена градоначальника.

- Знакомьтесь, милсдарь охотник. Моя жена Моилька…

- Вы говорили об отношениях, - напомнил колдун.

- Да вы берите! Угощайтесь.

Колдун взял. Угостился. Снова выжидательно замер. За окном, в Искоростене, продолжал падать снег.

- Ну так вот, - немного расслабившись и отпив из кувшина вина, изрек градоначальник. - Бэ-э-э…. Вот, я говорю…. Говорю… говорю…. Кстати, о чем это я? А! да, - Висека уронил плечи и покивал головой. Вздохнул. - Дела в Тимерии нормальные, как и в Редании.

- Что-то мне подсказывает, - улыбнулся колдун, отхлебнув из кувшина, - что вы, милсдарь Висека, чего-то утаиваете от меня. Не бойтесь, я попытаюсь пережить свое отношение к политическим интригам.

Висек икнул.

- Никаких интриг, милсдарь Див. Правда Святой престол как-то конфликтует с империей Нюэнь-бао. Эльфы там достаточно лояльны по отношению к Святой империи, но все же там случаются кое-какие конфликты. Там, - градоначальник поднял палец вверх.

- Ну вот. А теперь о Ниппон. Ниппон сейчас стала достаточно спокойной и тихой страной. После Исхода…

- Что это еще за Исход?

- Вы разве не знаете, - Висек прикрыл глаза. - Темные эльфы вышли на поверхность после присутствия Спасителя. Вы ведь слышали о Присутствии. До того, как все изменилось.

Колдун кивнул.

- Так вот. Теперь темные эльфы продают свою технику налево и направо. Кочевники тоже. Но приобретать вещи у кочевников дело отчаянных и холодных голов.

- Вы остановились на Раввэне.

- Да? Я… кажется, не упоминал Раввэны. Ну так, она находится на территории Тимерии. Ну так, вот. Вы видели когда-нибудь эльфа? Темного? Я видел. Сами они не очень. Но их женщины…

- Висека, - повторила жена градоначальника.

***

- Привал.

Душечка не ответила. Она следила за горизонтом. Потом перевела взгляд на комок грязи видневшийся в степи.

- Что там?

- Поселение, - сказал колдун. - Мы неподалеку от Раввэны.

Холод пронизывал все пуще. Душечка поморщилась, повела лопатками, сконцентрировалась и перестала дрожать.

Колдун накинул на нее плащ. Она его скинула.

- Сделаем привал, - произнес Див. - Он нужен нам обоим.

Солнце вновь выглянуло.

- Ты передумал вести меня в Раввэну? - выговорила она со своего места. Хорошенько укрыла ноги плащом, спрятала под него руки.

- В Раввэне мне пообещали дать за тебя деньги так, чтобы моя голова осталась целой и невредимой.

- Почему ты передумал. Я вижу, мы шли по той дороге из Искоростеня. А теперь делаем крюк и возвращаемся…

- Я не передумал, - сказал колдун, поправляя ремни седла.

- Охотник…

- Мы так и идем…

- Охотник!

- Потому что, - Див обернулся, высвобождая меч. Душечка уклонилась от стрелы, упала с коня, прокатилась по земле и вскочила на ноги. Озираясь по сторонам, кинулась к кобылице Дива. Стрела вонзилась в круп лошади. Та заржала, поднялась на дыбы, опрокидывая напавшего на колдуна сзади. Душечка потянула ее за поводья, направляя.

Колдун обернулся. Стрела просвистела совсем рядом. Душечку он видел где-то сбоку и сзади.

- Разруби веревки! Разруби, - выкрикнула она, уворачиваясь от удара. Он разрубил. Получил по спине мечом. поворачиваясь, избежал еще одного. Тот просвистел почти у виска. Див поймал руку одного из нападавших, дернул, выворачивая ту, и упер в колено. Не получив ожидаемых результатов, обратил прием в совершенное подобие импровизированного поворота, совместил с ударом локтем по лицу вцепившегося в его куртку, заступил за его ногу и обернулся вокруг своей оси. Рука затрещала, давая ощутимые результаты. Он подхватил меч и еле успел избежать еще одного удара. Со стороны Душечки. Детина повалился. Сверху на него обрушился шквал ударов…

Душечка со всего маху рубанула, повернула меч колдуна, стесала у кого-то пол головы. Колдун наконец нашел себе второй…

Нашел и потерял. Душечка заколола еще одного. Потом второго. Див видел, как она парировала удар, спотыкнулась и получила скользящий. В плечо. И еще…

Он приближался в танце с одним из нападавших к Душечке, - это был Север. Север орудовал сразу мечом и саблей. Рубанул своего, не заметил, двинулся вновь вперед. Душечка утонула где-то в гуще обступивших и окруживших ее спин. Колдун парировал нижний декстер, отбил удар саблей.

Душечка молчала. Кричали те, кто нападал.

Север закрутил его меч. Сцепил, прокрутил…

Из руки колдуна выстрелила струя. Она ударилась в меч, разбрызгиваясь.

Север убрал от глаз меч, повернул и одним движением струсил жидкость с клинка. Душечка схватилась рукой за глаза, стиснула зубы, и рубанула наотмашь. В сторону от себя. Север, упал. Захлебываясь кровью, прополз на коленях…

- Глаза! Глаза! Чародей, глаза!

Див волочил ее за собой. Достигнув коня, отвязал флягу с водой.

- Открой. Открой. Открой…

II

Лошадь, запряженная стогом соломы, раскачиваясь, продвигалась по снежному полю.

- Слышь, - крикнул один из сидевших на облучке, закутанных в теплую соболью шубу, мужичков, - старик.

Второй поднял голову из соломы.

- Чего?

- Я говорю… воюют. Ну, и пусть воюют. У нас-то тут Тимерия, так отец?

- Так, - недовольно откликнулся тот.

- Так вот, в Раввэне-то что? Что толку-то от нее Редании…

- Это ты не прав…

- Прав, прав. Редании от Тимерии чего надо? Раввэну. Ну так, и Тимерии от Редании надобно Раввэну. Так вот она-то курорт! - Веселый, с морщинками у краешков глаз мужичок, глянул через плечо. - Сосны-то какие! А рощи по весне? Да и в лесах живности. Вот так…

- Святая империя не позволит, - убежденно сказал старик.

- Да и войны-то сейчас какие, - ухмыльнулся молодой. - Все исподтишка, да из-под затишья…

- Ты веди лучше, мудрец…

***

- Так значит, говорите, глаза. - Старик подошел к Душечке отлепил повязку. Душечка не проронила ни звука.

- Да, - протянул он, отгоняя от себя мальчишку лет семи-восьми. - И откуда вы такие взялись.

- Из Искоростеня, - проговорил колдун, прямо глядя в глаза старику. Погладил по голове мальца. Малец отшатнулся, спрятался за дедом.

- Хорошо, - сказал старик, принимая от колдуна деньги. - Ну, и еще кое-чего…

Душечка, прихрамывая, добралась до постели. Опустилась на нее… и потеряла сознание.

- Она видела Тьму, - проговорил колдун, и запнулся. Старик недоверчиво поглядел на его левую руку, потом перевел взгляд на вспоротый на спине и плече Дива френч.

Колдун накрыл Душечку одеялом, взял с соседней кровати плед и покрыл одеяло.

- Мы всех убили, - сказал колдун старику в сенях. Тот провел его в другую комнату. Из окна той был виден сарай. Старик поглядел на него, зажег свечу.

- Рассвет, - вымолвил он. - Мы уладим эту невзгоду, - похлопав колдуна по руке, сказал он. - Глаза – такая безделица. Вон, у моей кумы, тоже было с глазами не все в порядке. Так мы ее вылечили.

- Народные средства здесь не помогут…

- Я знаю, - выговорил старик. - Знаю, а значит, знаю, чего предлагаю. Есть у меня один знакомый маг.

- Тогда нужно быстрее.

- Я уже послал… Гнесека. Он скоро.

Старик вновь похлопал колдуна по руке.

- Радужка будет светиться, зрачки девствовать, белки белеть…

***

- Да, - икнув, выпустил из рук кувшин Висек. - Вот, значит, воюют кое-как Редания с Тимерией. Все никак решить не могут, кому принадлежит Раввэна…

- А кому она принадлежит?

- Вот и не знают, - развел руками Висек.

- А что же там такого ценного?

- Ценного там ни черта, - с уверенностью приданной ему кувшином вина, гаркнул градоначальник. - И воюют они там спустя рукава!

- Значит там ни черта ценного…. И воюют они спустя рукава, - прошептал Див. - Что ж, это хорошо.

- Почему?

Висек опрокинул кувшин, - он разбился.

- Висека, - рявкнула жена градоначальника.

- Ну, вы ложитесь. Ложитесь спать, милсдарь… охотник.

III

- Мил государь, - весело проговорил мужичок. Глаза его светились хитрецой. Он разулыбался.

Колдун только что отнял голову от рук, сложенных одна на другую, и сделал попытку привстать.

- Да вы сидите. Сидите! Вот и колбаса, и заяц. Скоро приготовим… Эй, мать, скоро там заяц готов будет?! Я их аж шесть штук настрылял...