Из жизни насекомых 2

Глава 1

31.

Бобби считал, что жизнь проходит мимо него. И расследование тоже. Пока все заняты делом, он сидит в засаде в осточертевших кустах, гробит желудок бутербродами и убивает время. И ведь даже дураку понятно, насколько затея безнадежна. Все, что Бобби успел узнать о мистере Красовки, так это то, что тот далеко не дурак. Он не станет так рисковать - наведываться в дом Мортонов, да еще на этом крокодилоподобном автомобиле, который и за версту видно. Что это за обучение такое, кормить комаров в кустах и записывать в тетрадочку всех, кто появляется у ворот? В основном это были домочадцы, журналисты и разносчики пиццы. Зачем здесь офицер? Можно было послать пару констеблей в штатском, которые паслись бы у ворот, как те самые журналисты, и вызывали бы у Мортонов законное раздражение, но никак не подозрение. Нет, РИП явно сливает Бобби. А ведь обещал помогать. Но, видно, Бобби ему сразу не понравился, так яростно высказавшись о Мортонах. Преступник есть преступник, молодой и богатый или тот, кого жизнь тяжелая заставила, – все одно. И откуда в РИПе эта привычка подмазываться и обольщать? У него и женщины-то нет. Никто никогда не видел его с женщиной. А, нет, один раз видели с женой главного прокурора в ресторане. Правда, вместе с главным прокурором. Обольщал обоих.

Откуда в РИПе эта жажда очаровывать и пресмыкаться перед власть имущими? Может, виновато происхождение, о чем говорит второе имя. Может, все дело в пожизненной стратегии, недаром он уже в тридцать четыре года инспектор. В любом случае, у Бобби нет подходящей родословной и второго имени. И стратегия честно служить закону пока не оправдывается повышением.

Конечно, Бобби догадывался, что такое приторно-вежливое, всепонимающее и даже дружеское отношение к подозреваемым – лишь способ добиться желаемых результатов. Эти люди зачастую проникались к инспектору доверием, расслаблялись, отвечали на комплименты, открывая все свои тайны, не считая в приятной беседе, что зашли слишком далеко. РИП имел аналитический склад ума, прекрасную память и четкую логику. Даже в пустых разговорах о погоде, футбольном матче, плохом поведении детей или любимых животных, он мог извлечь много чего интересного и полезного для расследования. «Дьявол кроется в деталях» - любил повторять он. «Впечатление от действующих лиц может помочь сложить полную картину» - повторял он.

Взять хотя бы историю с той гадалкой. Казалось бы, полная глупость, повлекшая за собой фиаско. Предполагаемая на первый взгляд мошенница, замыслившая отомстить Мортонам, оказалась всего-навсего школьной учительницей начальных классов. Да, он на самом деле носила гордое и красноречивое имя Эсмеральда и была цыганского происхождения. Раз в году во время ярмарки пополняла бюджет за счет гадания на кофейной гуще и печенья с предсказаниями. Но Бобби чувствовал себя последним идиотом, допрашивая эту женщину. А вот РИП с удовольствием поддерживал беседу. Даже ополовинил содержимое вазочки, как ребенок радовался, когда в печеньках находил предсказания. И все, надо заметить, положительные, никаких там запугиваний в виде злого рока. Просто обыкновенная ерунда, создающая хорошее настроение: «Скоро мечты исполнятся» или «Ты встретишь вторую половинку». А разве люди бы платили за то, что не доставляет удовольствия? Логично. Мадам Эсме знала Макса Мортона еще маленьким мальчиком. Они с ее сыном (сейчас Ронни учится в художественном колледже) писали эти предсказания. Ох, сколько же там было грамматических ошибок!

Значит, дело не в предсказании, сделал вывод инспектор. Кто б сомневался! Неужели у него была хотя бы мысль о том, что в этом что-то есть полезное, недоумевал Бобби. Но РИП заметил, что мисс Диваут явно что-то напугало, что-то не дает ей покоя до сих пор. Потому, когда Макс пропал, она вспомнила про гадалку. Просто схватилась за иррациональное, как утопающий за соломинку, потому что рациональное объяснение слишком уж неудобное и болезненное. И что это дает нам, вопрошал Бобби риторически. Мы два с половиной часа убили на то, что можно было выяснить за пятнадцать минут, но было понятно изначально. Мы напились чаю, сожрали фунт бисквита, развлекая училку на пенсии. Просмотрели фотоальбом, умилились мордашке десятилетнего Макса в компании Ронни и лошади. И выяснили только то, что сын похож на отца (надо же, какое открытие!), был привязан к нему, считал героем. По тому сходили с ума все местные незамужние и некоторые замужние женщины, включая саму мадам. Какой в этом толк? Ну, во-первых, мы исключили одну версию из расследования окончательно, невозмутимо сказал инспектор, поглаживая сытый живот. Во-вторых, вкусно покушали. В-третьих, я с детства мечтал побывать на лодке «водных цыган». РИП потратил рабочее время на свой каприз, а Бобби придется писать отчеты в нерабочее время, вместо того чтобы вернуться домой пораньше, проверить домашку у дочери и посмотреть сериал в обнимку с женой. Дьявол кроется в деталях, говоришь? Да ты сам дьявол, использующий меня как подмастерье в скучных заданиях, которые так же ни к чему не приведут следствие.

Подогревая себя такими мыслями, Бобби к концу смены дошел до кипения. И, когда Джон Гранде его сменил, Бобби просто необходимо было выпить. Далеко он не пошел, рассудив, что в ближайший паб для простых смертных Мортоны не ходят, заказал себе там большую кружку темного и погрузился в дальнейшие размышления о своем беспросветном будущем. Ему не нужна была компания, потому он сел за отдельный столик у окна и без интереса уставился на скучный деревенский пейзаж главной площади. Наблюдать было нечего. Мальчишки курили у входа в паб, толстый мужик подметал дорожку перед аптекой, кошка кралась к группе голубей… пожалуй, последнее представляло хоть какой-то интерес.

Но тут Бобби почувствовал, что за ним тоже кто-то наблюдает. Бывает такое чувство, когда на тебя пялятся долго и настойчиво. Чувство, унаследованное от диких тревожных предков. Может быть, горцев. Бобби обернулся. На него в ужасе смотрел Алекс Дрейк. Бобби даже захотелось взглянуть на себя со стороны, что в нем такого ужасного. Может, кусочек салата из сандвича застрял в зубах. Но в отражении в кружке портера он ничего особенного не разглядел. Однако надо было что-то делать, и быстро. Бобби сориентировался, помахал рукой и кивнул, приглашая в компанию. Алекс все еще был в ужасе. Бобби решил, что «наша» уже пропала, и подсел к Алексу сам. Вместе с портером, конечно.

- Добрый вечер! – начал он, представляя себя РИПом и стараясь обкатать его манеру обольщать подозреваемых. А что Дрейк подозреваемый, Бобби не сомневался. Только виновные так боятся полицию. – А я как раз только что от вас. Мне надо было передать вам кое-какую информацию. Я звонил, но ворота не открыли. Наверное, решили, что журналисты. Достают вас, небось, а? Ну вот я и решил выпить пока, а через часок еще попробовать.

- Какую информацию? – осторожно начал Алекс. Даже с добрым вечером не поздравил. Это от ужаса.

Но тут Бобби пришлось напрячь все свои извилины. По-хорошему, он не должен разглашать материалы следствия. Но надо было как-то объяснить свое здесь пребывание. Так что придется слить какую-нибудь мусорную информацию, но с важным видом. И потом еще удивиться: как, вы это уже знаете?

- Вскрытие показало, что водитель фольксвагена чист. Не пьян, то есть. Что не удивительно. Раннее утро, он вез ребенка в школу, сам на работу. Работает, кстати, в общественной организации, отзывы сплошь положительные. В общем…

- Вскрытие? Ребенка? – Алекс, видимо, был уже довольно пьян, не успевал за тараторящим Бобби. И, как ни удивительно, сам он был удивлен. Даже шокирован. Неужели Бобби слил то, что РИП пожелал оставить в загашнике?

- Сами понимаете, обвинение вцепится в это обстоятельство. Так что вашему родственнику лучше появиться как можно раньше. И сдаться самому. Иначе ему привяжут еще и то, что он скрылся с места преступления с целью не дать следствию установить, был ли он трезв или…

- Место преступления? – еще больше заволновался Алекс, но вовремя опомнился. – Он мне не родственник! Он сын друга моего отца, - добавил он, уже слегка успокаиваясь. Вернее, больше это походило на апатию.

- Ну да, место преступления. Авария может котироваться как несчастный случай, но то, что ваш э… Макс Мортон сбежал, оставив два трупа, даже не попытавшись…

- Это ужасно… - выдавил из себя Алекс. В пабе было довольно темно, как и обычно бывает в пабах, Бобби не мог поручиться за то, что подозреваемый побледнел. Но то, что тот ошарашен, было бы заметно даже по голосу в полной тьме.

- Я-то нет, но инспектор верит, что ваша семья все же как-то коммуницирует с Максом, и лучше вам его убедить…

- Но… он не хотел! – снова взвился Алекс. – Это просто несчастный случай. Никто не должен был пострадать.

- Два трупа. Один из которых ребенок. Девочке всего шесть лет было, - Бобби почувствовал себя олицетворением возмездия. Конечно, только на эмоциональном уровне, но пока ему этого было достаточно. Он отыгрался за пару предыдущих суток, включая допрос мадам Эсме. – Ее звали Минни, она любила лиловых кроликов. Моя дочь тоже любит. Дурацкая игрушка, на самом деле. Там внутри нее конфеты. Леденцы. Думаю, в этом все дело…

Этому Бобби никто не учил, он читал сам. Сделать жертв не просто телами в морге, а личностями с историей, чувствами, именами, вызвать сочувствие. Кажется, у него получалось. Алекс был разбит и сочувствовал уже хотя бы Максу.

- Да не пил бы Макс с утра пораньше! – в сердцах сказал он. – Удивительно, как он вообще встал в такую рань. И зачем только…

- А может, он и не ложился. А набрался еще ночью. В любом случае то, что он скрывается сейчас, можно объяснить тем, что не хочет, чтобы экспертиза нашла в его крови алкоголь или еще чего.

- Я, пожалуй, пойду… - Алекс Дрейк встал, отодвинув недопитое пиво. Неловко развернувшись, он эту же кружку задел рукавом и свалил на пол, обдав сидящего спиной к нему мужчину выпивкой.

- О… да вы тоже уже набрались… - Бобби взял ситуацию в свои руки, хотя изначально она из рук вон пошла. – Я вас, пожалуй, провожу. И заодно миссию выполню. Не буду под воротами торчать. Правильно же? Эй, мистер, все под контролем, полиция, — это относилось уже не к Алексу, а к облитому мужчине, который хотел сатисфакции в грубой форме. Но значок полицейского его успокоил, а Алекс даже преисполнился неким подобием благодарности. Ну что, подумал Бобби, начало доброй дружбе положено, посмотрим, куда приведет. В любом случае, осмотреть дом еще раз и что-нибудь полезное для следствия заметить не помешает. Предлог благовидный.

32.

Бобби был прав в одном: Стэш не был дураком. Он постарался свести риск к минимуму. Оставил крокодилоподобное авто на стоянке в Ньюпорте. Добрался на электричках. Еще в городе закупил свежих газет, чтобы выяснить, к чему привела дурацкая шутка Макса. Стэш был журналистом и хорошо понимал, как действуют его братья по перу. Предложение Деррику раздуть сенсацию на пустом месте имело успех и неожиданное продолжение. Разглядывая фотографию девочки с косичками, Стэш с тяжелым сердцем прогнозировал свой арест.

Но добраться до Мортонов стало теперь не прихотью Макса, а стратегической необходимостью. У Стэша было довольно бессонных ночей, чтобы раз за разом прокручивать в голове случившееся. С самого начала. Оценивая, обрабатывая и обдумывая. Он проанализировал все возможные версии, отбрасывая наименее вероятные. И, в конце концов, осталась только одна. Единственная версия и единственный виновник. И тут-то Стэш понял, насколько он попал. Он не сможет убедить полицию, если не расскажет все с самого начала. А рассказать все значит подставить Макса. Нет, ему никак нельзя попадаться полиции, пока они сами во всем не разберутся.

Поверх пиджака Стэш надел еще плащ, который нашел в машине Макса. Это не только маскировка, но и заметное утепление, ибо погода была уже не летняя. Ломиться в главные ворота Стэш не стал, проник на территорию Мортонов со стороны той старой беседки, в которой они с Максом часто встречались. Там в ограде были слегка погнуты прутья. Макс рассказывал, что раньше тут хозяйничали браконьеры. Времена, когда хозяин мог без суда и следствия отстрелить похитителю кроликов ногу, давно прошли, но прутья так и не сменили. Просто сама ограда чуть ли не девятнадцатого века, почти музейная ценность. Стэш оценил ценность литых прутьев, когда продирался в узкий лаз. Пришлось снять плащ, летом обхват туловища был значительно меньше.

Дальше он пробрался к торцу дома, где были окна женских комнат. В одном из них горел свет. Стэш кинул в стекло камешек и отступил в тень деревьев. Ничего. Пришлось повторить с камешком побольше. Девушка могла первый раз решить, что ей померещилось.

Наконец шторы дрогнули, окно открылось, и в проеме появилось лицо Лили. И хорошо, что не Мэриэнн, успел подумать Стэш, та более эмоциональна, закричала бы еще с перепугу. А Лил только рот открыла. Стэш вовремя приложил палец к губам, призывая сохранить тайну. Лили кивнула, махнула рукой, поднимайся, мол. Стэш прикинул, по водосточной трубе, что ли? Лили еще раз кивнула и исчезла за шторами. Вновь появилась.

- Ты с Максом? – прошептала она.

Стэш покрутил головой. Это, видимо, все меняло.

- Жди.

Стэш снова отступил в тень деревьев, он не хотел, чтобы его случайно заметил кто-нибудь из прислуги. Он слышал, как где-то с той стороны кухни, как моет посуду и распевает Миртл Доггерти.

- …Спроси ее, каково это - быть таким маленьким?

Обитатели шахматной доски

Объяснят тебе, куда ты должен идти.

Откуси кусочек гриба -

И твое сознание покинет тебя...

Стэш усмехнулся, Миртл обладала голосовыми данными не хуже, чем у Грейс Слик, но вот в ноты слегка не попадала. Зато слова пришлись к месту. Звучали даже слегка пугающе. Как пророчество. В этом темном саду, где осень потихоньку убивала листву, а тени побеждали свет. В саду, где Стэш должен исполнить свою последнюю волю перед приговором.

- … Мертвые неуклюже повалятся на пол.

Белый рыцарь снова начнет рассказывать сказки,

И королева крикнет: «С плеч его голову»…

Лили появилась из-за угла, продираясь через кусты, на ходу заплетая волосы в косу и одновременно старательно придерживая запахнутую парку. Увидев Стэша под деревом, она кинулась к нему, и он, приложив палец к губам, схватил ее за руку и поволок в сад, к беседке. И только там девушка смогла перевести дух и все еще надрывным шепотом обрушить на Стэша вал вопросов.

- Где Макс? Он жив? Ранен? Ты в его плаще? Вы с ума сошли? Оба? Инспектор прав, ты в этом замешан?

- Инспектор прав. Макс жив. Я надежно его спрятал. Он почти не пострадал, царапины и сотрясение.

Лили кивнула. Это приключение захватило ее настолько, что она даже забыла придерживать парку на груди. Под паркой был тот самый наряд «девушки, которая верно ждет своего возлюбленного с войны». Жаль, что прическу Лили не успела сделать. Капюшон сползал на ее лицо, щеки горели, а руки, наоборот, заледенели от волнения и дрожали.

- Роллс-ройс на стоянке возле станции «Холтрейд» в Ньюпорте, вот ключи и талон с номером. Он на ходу. На нем ни царапинки. О Максе заботятся, он не один. Но я не знаю, когда он решится вернуться. Я уже не смогу повлиять на него.

- Почему? – Лили заметила, что теперь дрожит вся целиком.

- Потому что боится. Он вбил себе в голову, что дядя хочет его убить, - Стэш, конечно же, упустил тот факт, что сам вбил в голову Макса подобную глупость. Но тогда это казалось единственным разумным объяснением произошедшего. Уж куда лучше, чем экзистенциальная фантазия о преследующем доппельгангере.

- Дядя Джордж? – Лили не верила тому, что слышит. Стэш явно преуменьшил ранения друга, Макс хорошенько приложился головой, если грешит на дядю Джорджа.

- А теперь слушай внимательно, Лил. Это не несчастный случай. Авария подстроена. Был еще один человек на скутере. Он ехал позади Макса и толкнул его прямо на фольксваген. А потом проехал мимо. На таком же скутере, как у Макса, одет, как Макс. Я видел его, он прогнал мимо меня, и я поклялся бы, что это Макс. Ищите этого человека. Макс уверен, что его нанял дядя Джордж.

Миртл где-то там, через листву, надрывалась не в ноту:

- Покорми свою голову! Покорми свою голову! Покорми свою гоооо-лоооо-вуууу!

33.

Бобби с трудом дотащил Алекса до кровати. Подъем на второй этаж дался им обоим труднее всего. Алекс недоумевал вслух, как же он так вдруг сильно надрался, за ним такое раньше не водилось. Бобби успокаивал его, мол, это все от нервов, хороший восьмичасовой сон поможет. Но до утра оставалось куда меньше.

- Я сам разуюсь, спасибо, друг… - на прощанье сказал Алекс и икнул.

- Мой долг помогать страждущим…

Бобби прикрыл дверь в спальню и не торопясь пошел прогуляться по дому. С первого этажа было слышно, как льется вода, и служанка поет какую-то детскую песенку, судя по словам, про рыцарей, королев и кроликов. Кроликов! Пусть этот был белым, но Бобби теперь всех востроухих ассоциировал с тем конфетным монстром фиолетового цвета. Или сиреневого? Лилового!

Еще одна спальня пуста. Явно женская. Только здесь уже никто не спит, кровать застелена, на столике и трюмо нет личных вещей, в шкафу пусто. Мисс Диваут покинула дом жениха. Расхотелось замуж? Или поверила предсказанию и уже ищет нового?

А это комната Макса, на стене его фотографии на том самом скутере. И еще его белокурая невеста, грубая рокерская кожа ей идет, на контрасте с ангельским личиком. О, а этот парень в черном пиджаке и длинными волосами, постриженными, как у средневекового принца – тот самый вампир Станислав Красовски? Бобби сорвал аккуратно фотографию, положил в карман. Пригодится. Хотя такое лицо не забудешь, точно похож на вампира. Есть в нем нечто такое… неприятное.

Следующая комната обжита, свет горит, плед на кровати скомкан, на столе открытая книга, девичьи журналы. Помада без колпачка и выдвинута. Хм… девушка второпях куда-то собиралась. И куда в такое позднее время? И почему второпях? Шкаф открыт, платья выброшены на стул вместе с вешалками. Одна вешалка пустая…

Движимый предчувствием, Бобби неслышно сошел по лестнице, выглянул через балконную дверь в сад. Тишина, даже птицы не поют. Только Миртл старается. Лучше б молчала, ни черта не слышно, кто там, в саду, из-за нее. А ведь кусты явно кто-то помял. И трава тоже смята, там, чуть дальше. Будто бы кто-то прошел совсем недавно. Ох, роса уже выпала. Под брючины попала вода, Бобби поежился, превозмог и пошел по следам вглубь сада.

На высокой ноте Миртл вдруг смолкла. Песня кончилась. И Бобби услышал через листву девичий шепот.

- А как же ты? Что теперь будет с тобой? Я не сказала им, что ты был в Лондоне, Стэш…

- Спасибо, Лил, но они и так это узнают. Это не сложно…

Бинго! Бобби чуть ли не подпрыгнул от счастья. Такая удача! РИП не зря его тут мариновал в засаде. Этот олух – идиот! Он приперся, несмотря на риск. И кто теперь его красиво арестует и приведет в участок? Роберт Хантер! Ай, молодца!

Подобравшись поближе так, чтобы уже рассмотреть прячущуюся в беседке парочку, Бобби вышел из темноты и недрогнувшим голосом предложил мистеру Красовки сдаться. Да, это точно Красовки, его рожа, теперь на ней замерла его последняя усмешка. Дальше смеяться будет он, Бобби. А эта милочка Лили… и как только РИП узнал, что она по уши влюбилась в этого негодяя? Интуиция? Магия?

- Беги! – крикнула девушка, отталкивая парня от себя к выходу из беседки.

И Стэш побежал. Хотя и не собирался. Но так бывает, когда три дня толком не спишь, кормишь себя только кофе без сахара и слишком много читаешь газет. Нервы сбоят. А Бобби это было только на руку. Он давно хотел разрядить на ком-то свое напряжение, желательно законно.

- Вот идиот! – воскликнул он, сунул на ходу в рот свисток, оглашая округу пронзительным свистом, перекрывшим начало следующей песни Миртл. Бобби бегал хорошо, он тренировался. Стэш тоже тренировался и знал местность. Там впереди река. Ну что, полицейский, кто первым доберется до противоположного берега? Ты же не станешь стрелять в воду?

Вода снова обожгла холодом, течение сносило, а ноги потеряли дно. Теперь на пловцах была полная экипировка, а плавать в ботинках, пиджаках и плащах – не самая лучшая идея. Стэш почувствовал, что силы кончились, где-то на половине реки. Он уже всерьез рассматривал вероятность, что не доплывет. Нет, точно утонет, уже нахлебался. Отлично просто, не надо будет отвечать перед законом. Посмертно не считается, а в загробную жизнь он не верит. Вот только… а, кстати, никто и не узнает теперь, где Макс. А Марша сможет и сама убедить его раскошелиться. В память о друге, так бессмысленно погибшем… нет, не бессмысленно вовсе, а унося в темные холодные недра тайну Макса. Но наконец ноги в конвульсивном барахтанье коснулись дна, Стэш отчаянно из последних сил выгреб к берегу, выбрался на карачках. И понял со всей очевидностью, дальше он уже никуда не убежит. Во всяком случае, точно недалеко. Шатаясь, помогая руками, хотя бы до ближайшего куста. Но в чем смысл?

Бобби тоже был не в лучшей форме, и в примерно такой же позиции на четвереньках. Отплевываясь, откашливаясь, хватая воздух ртом без ближайшей перспективы зачитать права, он дополз до подозреваемого и упал на него, скрепляя на запястьях наручники. Тот не вырывался, но Бобби на всякий случай приложил его хорошенько, чтобы даже не помышлял.

Джон на том берегу пытался тщетно вызнать у застывшей в анабиозе от пережитого ужаса мисс Мортон, где ближайший мост или хотя бы брод. Придя в себя, мисс Мортон безапелляционно заявила, что они изверги, почти убили человека, у него есть права, она будет жаловаться, какой у вас номер, она поедет в участок прямо сейчас, позвонит адвокату…

- Никуда вы не поедете, милочка, - скрипнул песком на зубах Бобби и посоветовал, вспомнив метод инспектора, вполне по-дружески: – Лучше запахните курточку, холодно!

34.

«Помечтай немножко обо мне», - пела Элла Фицджеральд по радио. И Макс вдруг вспомнил, где видел эту женщину. На каком курсе это было? На втором или третьем? С ним был Мартышка, нынешний лорд Икенхем, везет же некоторым. И МакТавиш, у которого не было прозвища. Еще на первом курсе кто-то попробовал назвать его горцем, но был жестоко избит, и попытки прекратились вплоть до окончания Оксфорда. Ограничились сокращением Мак или Макки, если уже достаточно выпивши. А они были тогда уже достаточно. Именно Мак их привел туда. Он обожал джаз и блюз. Макс любил «Роллинг Стоунз», а Мартышке было плевать на музыку, главное, чтоб в компании были хорошенькие цыпочки, и забава не была противозаконна. Как назывался клуб, Макс тоже не мог вспомнить, но там играли то, что так любил Мак, были шикарные цыпочки и в чилауте приятно пахло коноплей.

Вот, там была она! Именно она. Макс-то и бэнд на сцене не особо разглядывал. Хотя Макки без устали восхвалял то трубача, то контрабасиста, то пианиста, а Мартышка шампанское. Макс от певицы взгляд оторвать не мог. Его очаровал не только голос, довольно низкий, но мягкий, обволакивающий, с легкой хрипотцой. Ее вкрадчивые движения, красноречиво обещающие, манящие, завлекающие. Ее платье, все в блестках, обтягивающее женственную фигуру. Ее манера шутить между песнями со зрителями с ближайших столиков. В этой женщине было все не так, как он привык. Она казалась словно бы пришедшей из другого мира. Мира его отца, его юности. Так оттягивались оксфордцы еще до войны. До того, как им пришлось стать надеждой и щитом нации. Оказывается, нормальные были парни!

- Даже не думай. Она замужем, - доверительно сказал Макки, потянувшись за следующим бокалом. – Она замужем.

- Что? – Макс не сразу сообразил, о чем говорит друг.

- Можешь смотреть, мечтать, но не трогать. Зачем ей такие мальчишки, как мы? Даже будущий лорд Инкенхем.

- Да вы что? Она же почти черная! - Будущий лорд состроил брезгливую гримасу. – Шикарна, конечно, и голос, и все прочее, но не, - для него даже мыслить в этом направлении было верхом дерзости.

Сейчас Макс уже не мальчишка. Правда, и не лорд. Не всем же везет с предками, как Мартышке. Но зато он дерзок и без предрассудков. А Марша Дэвис – вот она, ходит тут полуголая, заваривает кофе, ест круассаны с маслом. Разведена, опять же. Не зря же упомянула об этом. А Стэш? Разве он не мальчишка для нее? Чем он ее взял, интересно.

- Но в своих мечтах, какими бы они ни были, ты должен обещать немножко помечтать обо мне, - пропел он. Вдруг вспомнит свой старый репертуар.

Марша улыбнулась и протянула ему кусочек круассана. Нет, она даже запихнула этот кусочек в его открытый рот, как птенцу. Мол, ты временно однорукий, к таким подвигам неспособный. «Кормление – одна из наиболее распространенных эротических игр, - вспомнил Макс лекции Кинси. – Возможно, подсознательно, когда мы делимся едой с партнером, мы как бы делаем его своим».

Макс задумчиво жевал и разглядывал глубокий вырез блузки Марши. Наверное, свитер уже в стирке. Хм, он за два дня уже привык к нему. Как такая женщина может быть совсем одна здесь? Почему? Это противоестественно.

- Почему вы расстались со Стэшем?

- Мы не расставались, - Марша вовсе не была смущена вопросом. Ответила сразу. – Мы не были парой. Просто хорошими друзья. Думаю, мы друг друга вдохновляем.

О, Макс мог представить, как может вдохновлять Марша. Ну и Стэш тоже… вполне может. Ну, если подумать…

- Значит, это не любовь? – он уже пожалел, что спросил. Странно, но он краснел в присутствии этой женщины. Никогда прежде не замечал за собой такой конфуз.

- Ты хочешь спросить, спали ли мы вместе, но стесняешься? – Марша снова отломила кусочек от круассана, но ее рука дразнящее замерла в дюйме от губ Макса.

Нет, Макс был уверен, что они спали. И да, он слегка стеснялся спросить, но о другом. Является ли это «кормление» призывом и заигрыванием по Кинси? Или это просто забота о маленьком мальчике, пока главного мужчины нет дома? Если Стэш и Марша только… хм… друзья и вдохновляют друг друга, Макс не станет третьим лишним. У него есть шанс. И Марша понимает это. Не может не понимать. Она не Мэриэнн, которой приходится все растолковывать, и даже после этого она понимает что-то свое, о чем ты и не догадаешься. Марша читает между строк, видит его насквозь, понимает язык тела, оттенок голоса, взгляд. Она давно уже раскусила игру, которую он ведет, посчитала, что эта игра стоит половинки круассана и теперь просто терпеливо ждала, когда он наиграется.

Сколько он уже пробыл с ней наедине? Два дня? Три? С самой первой минуты он не был прежним Максом. Ее искренность ставила его в тупик. Женщины так не делают, когда желают соблазнить. Они играют, а Марша нет.

- Мы были очень, очень близки к этому, Макс Мортон, - серьезно сказала Марша. – Но я была замужем. А Стэш – романтик.

- Стэш романтик? – Макс даже забыл, зачем, собственно, спрашивал. То есть не спрашивал, но хотел знать. Ему вдруг открыли совсем другую, темную сторону луны. Таким он своего друга никогда не видел.

- Да, последний Дон Кихот. Сам себе создает ветряные мельницы, сам с ними и борется, - в ее голосе было честное сожаление. Только сожалела она вовсе не о том, о чем подумал Макс.

35.

Инспектор РИП представился полным именем. Стэш был слишком оглушен арестом, чтобы заметить первые буквы. Он заметил лишь, что инспектор тоже, как он, не спал эту ночь. И так мило было с его стороны предложить допрашиваемому кофе и сигареты. Хотя, Стэш предпочел бы простую воду, жажда замучила. И он рассчитывал наконец выспаться. В одиночной камере предварительного заключения была вполне себе приемлемая обстановка, а, главное, тишина.

- Вижу, вы уже высохли, - инспектор листал новенькое дело, заведенное лично для мистера Красовки. Поигрывал бровями красноречиво, шевелил усами, кивал головой той информации, которая, видно, была для него неизвестной и удивительной. – За что вам так адски стыдно, мистер Красовски?

РИП был уверен, что Стэш понимает суть вопроса, но он проговаривал факты для того, чтобы разложить все по полочкам, проанализировать, казалось бы, сумбурную и случайную ситуацию.

- Хотел бы я верить, что вы оказались совершенно случайно на месте происшествия на автомобиле Мортона. И что после того, как вы увезли его в больницу, он сам собой, независимо от вас, пропал. Что сообщение об аварии и жертве в лице того самого Мортона появилось на следующий день в газетах без вашего ведома. И я бы очень хотел знать, зачем? Я предпочел бы не допрашивать вас, а надеяться на вашу гражданскую ответственность. Я хотел бы, чтобы вы помогли нам найти Мортона. Но вы имели право не сотрудничать с полицией, пока не находитесь под арестом. И вы дали нам повод вас арестовать. Сопротивление, попытка сбежать, оскорбление офицера при исполнении... все это так не похоже на вас, глупость какая-то. Хорошо, я готов поверить, что вас застали врасплох, что вы не хотели скомпрометировать девушку, что вы боитесь последствий. Давайте начнем все с чистого листа? Вы рассказываете, где Мортон, кто второй на скутере, что произошло, и можете идти домой. Но иначе я вынужден буду и дальше вас здесь держать до выяснения обстоятельств.

Стэш тяжело вздохнул, вяло зажег сигарету и поперхнулся дымом. Чертовы легкие словно бы отказывались травить себя еще больше. Руки дрожали. А ребра все еще болели, когда он кашлял.

- Вам нужен врач, мистер Красовски, - продолжал уговаривать-убаюкивать инспектор. - давайте так, я приглашаю к вам доктора, а вы мне все рассказываете. Это глупое недоразумение в конце концов должно закончиться. Где мистер Мортон?

Время. Нужно просто протянуть время, думал Стэш. Но время играет против меня. Против всех нас. Ведь так все просто, если подумать. Черт, это же так очевидно! Лил не сможет держать в себе то, что я ей сказал, долго. В конце концов, она беспокоится о Максе. А Макс рано или поздно узнает, что в аварии были жертвы.

- У меня есть право хранить молчание, и я, пожалуй, им воспользуюсь. Вы умный человек, инспектор, вот и разберитесь сами, кто виноват в аварии. Тогда я скажу вам, где Макс.

36.

Бобби не считал себя наивным юношей, но он искренне не понимал, почему инспектор не надавил на подозреваемого. Ведь есть столько способов хотя бы припугнуть его. Да это просто смешно! Этот Красовски спит в камере. Спит, будто бы в полных ладах со своей совестью. Будто бы ему плевать с колокольни на то, что ребенок мертв. Будто бы он, в самом деле, ни в чем не виноват. Ни он, ни его дружок Макс Мортон. Но, если они такие белые и пушистые, зачем скрываться от полиции? Скрываются только те, кому есть, что скрывать.

- Люди должны доверять полиции, мой мальчик, - устало сказал РИП, похлопав «мальчика», который был выше его на целую голову, по плечу. – Люди должны обращаться к нам за помощью, а не бояться нас. А ты предлагаешь избить подозреваемого, который является журналистом, гласом народа. Подумай еще раз.

«Мой мальчик»? Бобби поежился, словно на спине остался горячий след от ладони инспектора. Да он старше меня всего лет на десять. Какой я ему мальчик? Что за снисходительное панибратство? Почему он Лили Мортон не говорит «девочка моя»? Потому что боится оговориться «дурочка моя»?

- Отпустите Стэша! – с налету начала «дурочка». Что с девицами любовь делает! Все-таки она не примчалась сразу, за полночь, утра дождалась. Приоделась. А адвоката с собой прихватить не додумалась. – Вы не имеете права. В чем вы его обвиняете? Он ни в чем не виноват! Он просто проезжал мимо. Случайно. Он собирался вернуть нам машину.

- Доброе утро, мисс Мортон, - начал охмурять ее РИП, даже под локоток подхватил, повел в свой кабинет, чтобы не привлекала внимания. – Пройдемте, там нам будет удобнее разговаривать. Чаю хотите? А кофе? И правильно. Тут у нас поганый кофе. А чай еще хуже. Но, вероятно, вы пришли, чтобы сказать мне что-то важное?

Лили растерялась. Разве то, что она уже сказала, не важно? Конечно, откуда им знать, что такое ночевать в камере на голом полу. Ах да, там ведь есть лежанка и матрас, говорите. И даже подушка с одеялом. Это же все меняет! Прямо отель пятизвездочный! Ваши бугаи чуть не убили бедного парня вчера. Пробовал сбежать? А что он должен был делать, когда на него набросились?

- Вы ведь беспокоитесь о своем брате, мисс Мортон?

Ну, конечно же, она беспокоится! Макс тот еще старший брат, но она все равно очень к нему привязана. И именно поэтому она здесь. Но, вы, инспектор, арестовали не того! Стэш не виноват! Это все третий! Тот, кто на скутере! Почему вы его не ищите?

- Понимаете, мисс Мортон, я пытаюсь объяснить себе, почему мистер Красовски не хочет помочь нам? Почему молчит? Раз он не виноват, ему нечего скрывать. И его показания помогут следствию найти виновного, а, главное, найти вашего брата. Но у него есть причина молчать. Может быть, ваш брат мертв? Это бы объяснило, почему мистер Красовки не отвез раненого друга в больницу, как собирался. Он просто не успел. Запаниковал. Спрятал тело.

Что? Да как вы можете… с чего вы вообще решили… вы просто пытаетесь меня запутать… он же говорил мне, с Максом все в порядке ...

- Мистер Красовски не какой-то там бандит, он ответственный и благонадежный гражданин, платит налоги, никогда раньше не привлекался. Даже по мелочи. Хранение или употребление наркотиков, участие в разных митингах, езда в пьяном виде… даже за превышение скорости…

- У него нет машины.

- Но у него есть причина. Веская причина молчать, мисс Мортон. Подумайте над этим.

- Вы, в самом деле, думаете, что этот упырь спрятал тело? – спросил Бобби, когда РИП проводил полностью дезориентированную и ошеломленную Лили до двери.

- Нет, он бы не вернул машину. Скинул ее вместе с трупом в какой-нибудь пруд. Зачем палиться и возвращать? Просто на данном этапе расследования нам мистер Красовски нужен здесь. Будем надеяться, что его друзья не бросят в беде.

- Друзья? – Бобби постарался вспомнить, о каких друзьях речь. Деррик из «Хроникал»? Или тот благообразный до ужаса мистер Джексон, с которым на пару с Красовки снимает жилье? Но как они могут помочь? Поручиться? Написать статью про превышение полицией своих полномочий?

- Подумай, мой мальчик, - снова начал с панибратства РИП, кажется, это грозит перерасти в привычку, если Бобби не возразит. Но Бобби не успел. – Наш журналист может хоть сейчас уйти отсюда чистеньким, если расскажет нам, где его друг, и кто второй на скутере. Но он молчит. Значит, оба ему дороги…

- Второй на скутере – мисс Мортон? – ну а кто еще дорог этому Стешу? Ну да, девица мала ростом, и трудно представить ее на мотоцикле… хотя… Бобби вспомнил фотографию в комнате Макса. Белокурая девушка нам скутере, ангел в грубой черной коже. Красовски покрывает мисс Деваут?

- Мисс Мортон только что сама требовала найти второго на скутере. Он может молчать ради денег, но Макс не снимет ни пенни со своего счета без нашего ведома. А Джордж Мортон устроил бы все аккуратно, без случайных жертв, свидетелей и следов. Мы имеем дело с глупостью, мой мальчик. Как я и говорил раньше, не заранее спланированное покушение, а просто глупость.

37.

В стальной бочке радостно горел огонь, пожирая пожелтевшую от времени бумагу. Буквы становились невидимыми, делались безвредными, не способными сделать что-либо плохое. Они исчезали, поднимались к небу едким дымом, как проклятые души, не сумевшие изменить что-то на земле, не успевшие воплотиться в реальность, не свершившие задуманного.

Алекс вырывал из тетради листок за листком, комкал и бросал в огонь. Обрекал на забытье все то, что совсем недавно было таким близким, дорогим и давало надежду.

- Алекс! – будто бы смытый листок в его кулаке в отчаянии звал.

Мэриэнн стояла перед ним, такая вся потерянная, в каком-т о темно сером безликом пальто, словно бы уже в трауре. Ее рыцарь не вернулся ни со щитом, ни на щите. Исчез без следа.

- А я… я решил прибраться тут... - слова, будто бы те самые буквы, что исчезают в огне, такие слабые. – Сжечь весь хлам. Мне теперь понадобится больше места, ведь скутер…

- Ты тоже веришь, что он вернется, - Мэриэнн подошла ближе, взяла его руку, ту, которая только что отчаянно кинула всю тетрадь в огонь целиком.

В поднимающихся потоках теплого воздуха листки трепетали, переворачивались, как крылья бабочек, и медленно безнадежно чернели. Мэриэнн смотрела, как чернеют, становятся ничем корявые буковки. Эти заживо похороненные слова. Она последняя, кто желал им смерти.

- О, ты так жесток к себе, Алекс! Отдай их мне!

- Что?

- Это не хлам! Это ты! Ты! – и она кинулась к бочке, прямо из огня выхватила тетрадь, прижала к груди, сбивая огонь. – Это единственное, что от тебя осталось! Так пусть это останется у меня! Я хочу… хочу…

- Что? – голос Алекса поменялся. Он стал глухим и зыбким. И интонация поменялась. Он теперь не сомневался, о чем она говорит, он знал точно и хотел подтверждения. Хотел, чтобы она сказала это вслух. Впервые, с тех самых пор, как они встретились.

- Вниз - над ручьем гремучим.

Ввысь - к самим грозовым тучам.

Полет - стремительный, звонкий.

Сон - на травинке тонкой.

Любовь - на крыльях росой нежной.

Жизнь – миг, что поймал между…

Его насекомые были другими. Не такими, как у Макса. Они жили не в борьбе, а в ожидании чуда. Они дышали, взмывали в небеса к солнцу, они любили. Они грезили. Не сожалели, и не отчаивались. И сейчас Мэриэнн нужны были именно такие слова.

А Алекс открывал рот и хватал воздух, как рыба, выброшенная из воды. Он не мог ничего сказать, слишком был потрясен. Она помнила его стихи наизусть. Она все это время знала…

- Я не хотел, Мэриэнн. Я просто ждал, пока он сам все разрушит, и он разрушил.

А Алекс так близок к тому, чтобы рассказать, как. Он так долго хранил это в себе. Ему просто необходимо рассказать. И плевать на то, что это разрушит все окончательно. Макс сам напросился.

- И теперь где-то там… прячется от тьмы…

Тьма – это я! Посмотри на меня, Мэриэнн! Ты же догадалась! Тебе недолго это нести в себе, обещаю.

Она плакала, пока целовала его. Словно хоронила заживо. Словно желала воскресить. Вернуть снова тот миг, когда ее теплые руки гладили светлые пряди под венком из умирающих цветов. Он стал ее Адонисом, нежно ласкаемым, омытым слезами, возрожденным, чтобы умереть снова. И постелью им была зеленая трава, и укрытием чаща лесная. А где-то там, за гранью реальности сгорали нарисованные от руки крылья бабочек и стрекоз.

Нет, на самом деле, все произошло в гараже. Под крышей, за прочной дверью, подальше от любопытных глаз.

38.

Накопившаяся усталость странная штука. Тебе кажется, что ты должен просто упасть в сон, захрапеть, еще не долетев до подушки. Но на самом деле, лежишь, закрыв глаза, а тревожные мысли каждый раз срывают сон с крючка. Воспоминания должны помочь, решил Стэш. По-крайней мере, я перестану думать о нынешнем, погрузившись в былое.

То лето было по-настоящему жарким. Он сразу обгорел и, наверное, был смешон с этим нелепым листиком подорожника на носу. В этой компании он пока мало, кого знал хорошо, только Майлза. А уж тот сиял, как то солнце, воплощенная энергия, самозарядный аккумулятор. Марша постоянно смеялась над его шутками, проделками, серьезными размышлениями о жизни. А уж, когда взял гитару в руки, запел, никто не смог остаться равнодушным, улыбались, подпевали, хлопали в ладоши, бросались в танец. Стэш помалкивал, слушал и наблюдал. И он понял, что она заметила его. Самое трудное было сделать вид, что ничего не происходит. Он тогда был совсем юн и наивен. Ему казалось, что для остальных их игра неочевидна. Это не прикосновения, взгляды и намеки. Это намеки на намеки. Каково же было его смущение, когда уже в лодке Майлз сказал ему тихо, но очень серьезно.

- Тебе придется сильно поднапрячься, чтобы сделать ее своей, Стэш. Она любит, чтобы ее удивляли. Простой флирт кажется ей скучным.

Катер был уже довольно далеко от берега. Ветер с моря, волны. Стэш видел, как у дома на площадке, где стояли шезлонги и столики под полосатым навесом, стоит Марша. Ее белое платье словно маяк. Он смог ее удивить, поразить и даже слегка напугать. Смог проплыть по злому, жаждущему жертв морю, выбраться на берег, ободрав колени и локти об острые скалы, подняться по узкой змеившейся среди чертополоха тропинке к площадке и упасть в нагретый солнцем шезлонг. Марша принесла ему виски и полотенце. Его мышцы дрожали от перенапряжения, губы от переохлаждения, зато ее губы были такими теплыми, а объятия такими отчаянными. Она словно боялась потерять его уже после того, как опасность миновала. Это того стоило, Стэш. Но всегда ли это того стоит? Глупая выходка во имя всего лишь объятий. Ты клялся себе, что больше не повторишь такого. И вот ты здесь, за решеткой, тебе могут предъявить обвинение в… черт знает в чем, в сопротивлении полиции, хотя бы. У тебя нос разбит, синяки на ребрах. Вряд ли в «Эсквайр» нужен такой вот отшибленный сотрудник, который уже больше недели не появлялся в редакции, и неизвестно, снизойдет ли. И на что ты надеешься? Что все само собой утрясется? Это даже глупее того, что ты сделал под дудку Макса.

В камерах предварительного заключения было тихо. Не пел и не вопрошал в пустое пространство об уважении задержанный бунтарь-пьянчужка. Не молил о дозе наркоман. Не шептались девицы, пойманные на трассе. Даже покушавшихся на стеклянные теплицы не было. Середина недели, мертвая пора. В восемь тридцать Стешу принесли ужин. В десять задвижка снова поднялась, дежурный констебль удостоверился, что заключенный жив и ведет себя тихо. В пол одиннадцатого выключили свет. Стэш лежал, закутавшись в еще сырой плащ, вспоминал и пытался заснуть. Он не знал о том, что весь участок снова поднят на уши. Что Лили Мортон добилась своего. Вновь были допрошены моды. Снова вызван для подтверждения показаний водитель фуры, которому показали фото Макса и Стеша, а заодно и всех остальных подозреваемых. Что подробности вспоминаются лучше, когда руки больше не дрожат от недавнего шока. Что Бобби снова не вернулся домой на ночь, и сидит, ковыряя остывший пастуший пирог, запивает выдохшихся пивом и листает материалы дела.

Иногда судьбу может решить всего один телефонный звонок. Нет, правильнее сказать, что судьбу все же решила одна лишь подспудная, рожденная отчаянием мысль. Сомнение, которое легко проверить.

Бобби бывал в Эдинбурге однажды. Года два-три назад. Он ездил туда с женой на рождество. Да, не лучшая идея, можно было бы найти место и потеплее, но в целом им понравилось там. Почерневший от старости и дождей угрюмый город поражал своей стойкостью, непоколебимостью и мрачной решимостью быть вечным. Эти огромные соборы, университет, здание суда…

Бобби смотрел на фотографии, сделанные Алексом Дрейком и словно бы вновь пил горячий портер в пабе на Эйвон стрит, где его Сюзи поразила местных своим умением кидать дротики. Он вспоминал, как они стояли на мосту, смотрели на темную воду с проплывающими осколками льда и грели руки дыханием. На фотографиях Алекса было все не так. Они были светлыми, радостными, летними, легкими. Солнце скользило по водной ряби, мост казался вышитым черными нитями на серебре. Чайки мирно сидели у воды, голуби слетались к фонтану. Девушки в пестрых коротеньких платьях проезжали на велосипедах. Дети играли на лужайке у ратуши. Смена времен года настолько поразила Бобби, что он очарованно узнавал места и видел их иначе. Неужели в Эдинбурге бывают солнечные дни? И когда именно они были в последний месяц.

Это было легко проверить. Он знал день, он знал людей из Эдинбурга. И он помнил, что здесь бродили тучи, внезапно похолодало. Он даже пожалел, что не надел шерстяной жилет, хотя Сюзи и предупреждала. А дочь была в курточке. Это точно, он высматривал эту ярко красную курточку в толпе школьников, пока она бегала за кроликом.

Положив трубку, он снова уставился на снимки. Их можно было сделать несколькими днями раньше. А тот билет на электричку Алекс сохранил намеренно. Именно обратный билет сохранил. Потому что билета в Эдинбург и не было. Он доехал на скутере. Оставил его там. Предположительно. Осторожней, Бобби, сначала все надо проверить. Ты и так уже посмешище для всего участка. А начальник оного смотрит на тебя, словно на пустое место, памятуя выговор, который получил от Мортонов за вторжение в их владения без ордера и задержание с превышением полномочий.

Они уже опросили всех продавцов скутеров в округе, их было не так уж и много. Безрезультатно. Они даже ездили в Лондон, где купил свой драндулет Макс Мортон. Но они не искали в Эдинбурге.

Бобби сделал пару звонков, захватил фотографию компании Макса, куртку и поехал в Эдинбург.

39.

На столе перед мисс Паффет были две булочки с марципаном, коробка шоколадных конфет и полфунта печенья ассорти, в чашке ароматно дымился кофе. Мисс Паффет предвкушала. Она позволяла себе эти маленькие слабости в середине рабочего дня исключительно, чтобы дожить до его окончания на этой нервной и скучной работе. Как может сочетаться нервы и скука, мисс Паффет могла аргументировать железно, только спросите. Уже полгода, как никто не спрашивал, тем более, не пытался шутить на тему большого количества сладкого. Ее фигуре могла бы позавидовать Твигги, но мисс Паффет считала, что в отличие от моделей занимается по-настоящему уважаемым и достойным делом.

Итак, мисс Паффет откусила булочку, глотнула кофе и принялась внимать вкусовым рецепторам. Но вдруг дверь со стуком отворилась, и в приемную ввалился никто иной, как мистер Мортон младший, о смерти которого три дня назад трубили все местные и некоторые региональные газеты. Вопреки написанному черным по белому на первой странице, Макс был жив, здоров, и это обстоятельство лишило мисс Паффет хотя бы скуки. Молодой человек оперся на ее стол и свистнул печеньку.

- Фрррр! – сделала мисс Паффет с помощью кофе. – Это печенье не входит в расходы офиса, оплачено из моих кровно заработанных!

- Дядя там? – спросил Макс, положив печеньку обратно. – Я к нему.

- Хм… - гордо сказала мисс Паффет. Потом, подумав, что слишком малоинформативна, добавила. – Люблю рисковых парней.

Она успела сделать большой глоток кофе, чтобы улучшить дикцию, нажала на кнопочку на телефоне и сказала профессионально невозмутимым голосом.

- Мистер Мортон, к вам ваш племянник, - затем, удерживая изящным наманикюренным пальчиком кнопочку, откинулась в кресле, закрыла глаза и приготовилась внимать очередному акту трагикомедии, грозившей перерасти в триллер.

Мистер Мортон ответить не успел, он просматривал ежедневные отчеты по производству, жаждал кофе, возможно, даже с булочкой, но от неожиданности забыл, как говорить. До того, как дверь открылась, запуская живого мертвеца, он успел вскочить с кресла, поправить пиджак, снова сесть обратно и ослабить галстук. Макс уже стоял перед ним, они смотрели друг на друга, оба не зная, с чего, собственно, начать разговор.

Макс думал об этом всю дорогу из Корнуолла. Прикидывал разные варианты. Где-то подспудно в нем все еще ворочался страх. Он помнил, что первым делом сказал ему Стеш после аварии. Версия казалась нереальной, но, черт возьми, логичной. Долгими вечерами на морском берегу при шуме прибоя Макс упрямо взращивал и лелеял в себе страх, что во всем виноват дядя Джордж. Это было, по крайней мере, легче, чем взглянуть правде в глаза и найти настоящего виновного. Теперь отступать было некуда, Макс вошел в логово дракона. Наверное, логичней было начать с объяснений. Ну или хотя бы с извинений. Но Макс начал с того, что нужно ему.

- Добрый день, дядя Джордж, я хочу снять со своего счета пять сотен наличными.

Дядя Джордж был деловым человеком со стажем, такие легко считывают настроение клиента. Он понял, что объятий при воссоединении семьи не предусматривается. Голос племянника был жестким, слова отрывистыми, дыхание учащенным. На бледном лице следы аварии, и рука все еще перевязана, бинт торчит из рукава. Мальчик очень нервничает, он на грани, напуган.

-Пятьдесят? Тысяч? Наличными? - Дядя пытался достроить неизвестную ему реальность. Макс решил откупиться от пострадавшей семьи? Нет, это делается официально, через адвокатов, дружок. И притом, суд может признать тебя невиновным. Инспектор говорил, что был еще один на скутере…

- Пятьдесят тысяч, дядя. Наличными и сейчас, - повторил Макс, как показалось Джорджу, в полуобморочном состоянии.

- Ты в заложниках? – это было странное предположение, учитывая, что Макс тут и не под дулом револьвера. – Ты должен расплатиться за свою жизнь? Или за жизнь другого? – все, кажется, вставало на свои места. Мальчика подставили, вымогают деньги, угрожают расправой. Ему, или его близким. Напугать мальчишку так просто. Даже пару мальчишек. – Ах, вот почему твой друг… этот Стэш Красовски ничего не сказал полиции…

- Стэш в полиции? – Макс, который старался не приближаться к дяде, фланировал по ковру туда-сюда перед столом, вдруг замер, протянулся к креслу, протащил его, сминая ковер, ближе и неловко сел.

- Он арестован, но упорно отказывается давать показания, несмотря на здравый смысл и давление. Теперь я понимаю, почему, - Джордж встал, снова оправил пиджак и ослабил галстук. Эти движения были словно ритуал, они слегка успокаивали и давали время сосредоточиться. – Вас запугали. Никакой полиции, да?

Джордж подошел к сейфу, набрал код. Мисс Паффет слышала, как щелкнул замок. Макс вздрогнул, когда перед ним на стол шлепнулись пачки купюр.

- Ты понимаешь, что это деньги в активе, Макс? Я не держу наличные в офисе. Только, когда рабочим и сотрудникам надо выдавать зарплату. Ну и на издержки по бизнесу. Они знали. Это кто-то из моего окружения.

- Зачем он сдался полиции? – недоумевал Макс. Они же договорились. Был план. Стэш оставляет машину на парковке в Ньюкасле, дальше зависает на неопределенное время у своего друга, Деррика. Пока Макс не вернется и не разберется с делами так, чтобы Стэш и Марша оказались не замешаны. Они несколько раз меняли план. Сначала еще по дороге в Корнуолл, сразу после аварии. Потом на следующий день после того, как в доме их встретила Марша. Стэш очень перепугался, что она тоже попадет в переплет. И они с Максом все продумал тщательно. Единственное, чего Стэш не знает, так это про эти чертовы пятьдесят кусков. Но какого черта он пошел в полицию? Сдали нервы? У Стэша-то?

- Он и не сдавался, его повязали, он даже бежать пытался, чем только усложнил свое положение. Лил говорит, его избили. А ведь он просто хотел предупредить и успокоить нас, что с тобой все в порядке. Что ты не умираешь где-то в канаве.

Макс подавленно молчал. Марша оказалась права, Стэш – чертов Дон Кихот, нашел себе мельницы, чтобы с ними сражаться. Надо срочно освободить его. Но что сказать в полиции? Чертову правду. И будь, что будет.

- Макс, позволь мне пойти с тобой, - дядя Джордж положил ладонь на плечо племянника. Тот снова вздрогнул. – Позволь помочь тебе все уладить, Макс. Я не переживу, если ты снова пропадешь. Эти люди опасны. Они не дадут тебе просто уйти, Макс.

- Нет, дядя, никаких заложников не было. Я просто сбежал с места аварии. Я струсил. Я прятался. Надеюсь, ты сможешь простить меня. Когда-нибудь.

- Но… зачем тебе такие деньги, Макс? – Джордж все еще не верил племяннику. Мальчик блефует. Его запугали так, что он боится открыться даже родственнику. Да почти отцу! Он думает, что справится сам, глупец. Боже, кому надо позвонить, чтобы не упустить ситуацию? Мистеру Джонсу? Да, пожалуй, ему. Он улаживал и не такое. Он знает, что делать…

- Я хочу купить себе домик у моря. И не пробуй следить за мной, дядя. Я сейчас поеду в полицию.

40.

Марша Дэвис выбрала в сквере скамейку посуше, под раскидистым, начавшим желтеть кленом. Здесь даже асфальт полукругом не был затронут дождем. Она закуталась поплотней в пестрое пончо, вытащила из сумки заготовленные для Макса сандвичи, и решила перекусить. Со стороны она казалась спокойным, уверенным в своих действиях человеком, но в душе у нее происходила борьба с реальностью. Чего ты ждешь, чуда? Мальчик просто привык получать то, что хочет.

Впору посмеяться над собой. Над наивностью, безволием и такими глупыми малозначительными страхами. Они все одержали вверх. Это так человечно…

Она вовсе не была такой, какой видели ее Стэш и Макс. Она чувствовала себя такой старой и больной, когда они внезапно приехали. Ее попытка сбежать от всего мира, чтобы не доставить никому удовольствия видеть ее слабость, не удалась. Но, принимая нежданных гостей, в будничных заботах, окруженная их вниманием и восхищением, она забыла о своей взлелеянной тоске. Оказалось, что беззаботность все еще ей к лицу. Увы, ненадолго. Стэш уехал, и страхи снова вылезли из темных щелей, куда попрятались, разгоняемые ее смехом.

«Мы со Стэшем никогда не были парой» - зачем она сказала это? Боялась показаться доступной? Но какое ей дело до того, что о ней подумает Макс? Он сейчас вообще может думать только: получится или нет. Может, он последний мужчина в ее объятиях. Может, она боялась, что он отступит? Нехорошо отбирать любовь у друзей. Нехорошо отказываться от того, что было. Ей стало стыдно за себя, и она признала, что Стэш ее герой, пусть и наивный Дон Кихот, обещавший своей Дульсинее спасение, которое ей самой получить куда легче и менее рискованно. Так признайся же себе, что Макс тебе нужен. Что ты зависишь от того, что он подумает до и даже более – после. Макс воспевал ее искренность, непредсказуемость, неповторимость. А она, как и многие женщины, боялась отдаться впустую. Умело обольщала его, плела свою сеть из искушенных намеков, непринужденных ласк, взглядов, слов и голоса.

Середина дня, но в сквере было тихо и малолюдно. Наверное, всех испугала переменчивая осенняя погода. Редкие прохожие бросали на странную женщину быстрые взгляды, отворачивались, некоторые прибавляли шаг. Одна старушка – божий одуванчик с болонкой охнула и подобрала поводок. Марша продолжала жевать сандвич. Она уже привыкла. И нисколько не льстила себе мыслью, что кто-то может узнать ее. Скорее дело в том, что люди не любят чужаков. И в частном и в глобальном смысле. Такова природа человека разумного. Чтобы выжить, мы научились распознавать и узнавать лица. С последним у Марши были проблемы. Лица тонули в легкой, словно пьяной дымке. С одной стороны, в этом было даже некое преимущество. Она не замечала выражения брезгливости и ненависти на лицах, прохожих. Это были просто некие живые объекты, мужчины, женщины, старые, молодые… но она и не узнала Стеша в темной прихожей своего дома. Она скорее догадалась, что это он просто потому, что больше некому было прийти к ней.

И вчера, когда пылкий юный Макс целовал ее, она не могла рассмотреть, как горят страстью его глаза. Да, в компенсацию она лучше слышала и чувства обострились. Как же билось его сердце, как прерывисто он дышал, как дрожал его голос. Как горячи были губы, скользящие по коже, как его плечи покрылись мурашками от ее прикосновений. Как тело звало и жаждало, подаваясь вперед, приникая все плотнее, вжимая ее в старое рассохшееся скрипучее кресло с драной обивкой. Но она так хотела посмотреть в его глаза, увидеть, как они, чуть прикрытые, осоловевшие, потерявшие фокус, ищут встречи с ее взглядом. Она даже попыталась неосознанно, обняла ладонями его лицо и приблизила, остановила, чтобы получше всмотреться.

- Я слишком спешу? – Макс смутился, неправильно расценив ее жест. – Прости, я просто… потерял контроль… - о, да, она это почувствовала, и это было в нем самое прекрасное. Но он теперь не знал, что сказать, как объяснить ей, как отступить, когда он так далеко зашел. – Я… могу подождать. Сколько бы времени тебе ни понадобилось… я понимаю…

- Нет, - не понимаешь ты, глупенький мой. Марша вглядывалась в эту качающуюся дымку, в темные круги, которые были глазами. – Я не могу ждать. У меня нет времени.

Он все еще не понимал. Темные круги задрожали, он хлопал ресницами.

-Скорее всего, ты – последний, кого я увижу, - выдохнула она храбро, но тут же рассердилась на себя, услышав, как жалобно это прозвучало. Она вовсе не собирается плакаться ему, он не причем, он просто влюбленный в нее мальчик. И поэтому она собрала все свое очарование и самообладание, и она почти не врала. – А ведь тут есть на что посмотреть, ты прекрасен, Макс Мортон. Ты даже не представляешь, насколько ты хорош.

- Расскажи мне, - потребовал он с таким же жаром, с каким минуту назад целовал и ласкал. - Что с тобой?

Мой милый неуемный глупый мальчик, зачем тебе проблемы какой-то там тетки, которая и без проблем не гонит тебя прочь? Но если ты так настойчив, лови! Мне не жалко! Уже не жалко.

- Через неделю, две, три, максимум месяц я полностью потеряю зрение. Нужна операция, но это слишком большие деньги для меня. Да и то, возможно, выброшенные на ветер, ведь результат никто не гарантирует, сам понимаешь. Поэтому я торчу тут. Этот дом мне хорошо знаком, я могу найти зубную щетку почти на ощупь. И даже каждую ступеньку узнаю по скрипу. Поэтому я развелась с мужем. Я не желаю быть обузой тому, кому не была верной женой. И поэтому Стэш…

Бедный Стэш, он записал эту сумму на бумажке и спрятал в карман. Она разглядела ее, она тогда еще могла. Четыре, восемь и два нуля. Он думал, она не заметила. Хотел удивить ее после. Как удивил уже однажды, чуть не оставшись трупом на серых острых камнях прибрежья Корнуолла. Но достать деньги сложнее, чем переплыть море. Потому, хотя бы, что не все зависит от тебя.

- Сколько стоит операция? – Макс точно смотрел ей в глаза сейчас. Она чувствовала этот горящий взгляд, словно жар на лице. Беги, беги, мой мальчик! Потому что потом я не дам тебе сбежать.

- Пять сотен. И это только начало. Знаешь, не жалей меня. Я ведь не пожалею тебя, Макс. Я собираюсь разбить твое сердце. И знаешь, у меня нет совести. Я не верю, что после смерти меня ждет божественное возмездие…

- Тогда поверь в меня!

Верит ли она? У нее просто нет выбора. Даже не веря, она ждет его. И больше всего боится, что не увидит, как он продет по скверу, оглядываясь, высматривая ее яркое пестрое пончо. Нет, это безумие. Она просто дура. Глупо всматриваться в каждого высокого прохожего и не узнавать, разочаровываться и злиться. И Марша закрыла глаза. Там, за туманной коричнево красной шторой век она спряталась от обреченности. Но она продолжала слышать, и она вслушивалась. В воркование голубей, надеющихся на хлебные крошки. В крики и смех на детской площадке. В зов хозяина, который снова и снова кидал палку своему псу. В разговоры людей, проходящих мимо, в их торопливые шаги. И когда очередные шаги приблизились, чтобы вновь обмануть ее, она вдруг поежилась, осознав, как замерзла. Ветер приносил редкие капли, забирался под шерстяные полы, разметал по плечам волосы. Но она решила, что будет сидеть так и ждать до самой темноты. Она не верила в бога, но она верила в Макса.

Человек остановился возле нее, но она все еще не решалась открыть глаза. И вдруг почувствовала, как ее ладони согрел теплый от его рук пластиковый пакет.

41.

Стэш смог заснуть только на рассвете, когда окошко его камеры уже заметно выделялось в темноте. Да и сама темнота отступала, а с ней тревоги и тяжкие думы. Усталость взяла свое.

Но уже через несколько часов он проснулся от того, что в участке поднялся шум и гам. Что-то явно происходило там, снаружи. И это «что-то» сильно не было похоже на праздник. Скорее было похоже на разрушенный ногой садовника муравейник. Ночная смена и пришедшие только что сотрудники бегали по коридорам, раздавали друг другу взволнованные отрывочные команды, смысл которых Стэш не мог толком разобрать из-за двери. Он встревожился по новой, сначала приник к стене, прислушиваясь, потом бился в дверь и просил объяснить, что стряслось. Мрачные предчувствия обуревали его, кровь стучала в висках, голова ныла от недосыпа, мозг соображали плохо, но изобретательно. Его самый большой ночной кошмар о том, что его молчание принесет только еще больше бед, становился реальностью. Конечно же, во всем виноват стресс и недосып, но Стэш сейчас не мог соображать здраво. Случилось что-то нехорошее, глобальное, раз всполошились все полицейские. Разумеется, случилось в особняке Мортонов. И нет, не возвращение Макса, чтоб его арестовать, хватило бы и пары констеблей. Или возвращение Макса повлекло за собой то, что произошло.

Стэш требовал позвать к нему инспектора, или помощника, или кого-нибудь уже! Но ответил ему лишь констебль, оставленный дежурить в камерах. И ответ этот был малоинформативный и почти целиком нецензурный. Смысл сводился к тому, что никого нет, а куда делись, не его ума дела.

А вскоре действительно все затихло. Было слышно лишь, как изредка дежурный двигает стул, ставит кружку на стол, листает газету и щелкает зажигалкой. И Стэш не то, чтобы успокоился, бешеный стук сердца не так-то легко угомонить одним лишь велением воли. Он просто впал в некое подобие умственной комы, полусна, полубреда, когда реальность происходит сама по себе, а тебе кажется, что ты в ней и не участвуешь. Паника сменилась каким-то смиренным отупением, он просто сидел, смотрел на дверь и ждал, когда за ним придут, чтобы наконец зачитать обвинение.

Так он просидел довольно долго, пока не услышал в конце коридора голос инспектора, разговаривающего с дежурным.

- Ну что, денек будет жарким.

- Вонючим. Ты бы хоть дверь закрыл.

- Докурю и закрою, - с нордической выдержкой согласился дежурный. – Этот, вампир который, звал вас. Часа два назад.

- Он хоть живой там? Ты б проверил.

Шаги по коридору. Быстрые. Так не ходят люди с нордическим характером. Створка двери поднялась, в камеру заглянул инспектор.

- Ты как там? – он увидел прямо перед собой белое и замершее маской лицо в испарине. Видимо, от неожиданности перешел на «ты». – Звал? Что-то важное вдруг вспомнилось? Я всегда подозревал, что спокойная ночь в спартанских условиях необыкновенно прочищает мозги. Ну так что? Хочешь дать показания?

Стэш открыл рот, но только выдохнул тяжко. Он снова и снова пытался начать фразу, но каждый раз понимал, как глупо она звучит.

- Ты бы позвал к нему доктора, Свен! – крикнул инспектор дальше по коридору. Вид подследственного его сильно встревожил.

- Да где сейчас врача-то найду?

- Ну хоть медсестру. Словит парень инсульт или инфаркт, что в отчете писать? Да здесь больше дыма, чем воздуха!

- Инспектор! – вклинился новый голос, гораздо тише, хоть и кричал изо всех сил, видимо, еще с лестницы. – Вас к телефону, инспектор! Срочно! Это Хантер! Из Эдинбурга!

- Держись, парень, я вернусь, и мы договорим, - кивнул в окошко инспектор, и оно снова захлопнулось.

Началось, подумал Стэш. Эдинбург… что они могли найти в Эдинбурге?

РИП с тяжелым сердцем оторвал взгляд от подозреваемого. Он на самом деле серьезно беспокоился и вовсе не из-за отчета. Выглядел парень неважно. И этот парень ему нравился. У него был характер. И именно благодаря этому характеру следствие стоит на месте. А теперь парень сломался. Это важно. Что-то заставило его сломаться. Не холодные стены, не одиночество и обреченность. То, что произошло снаружи. Но у Бобби тоже характер. Неуемный, взбалмошный, хаотичный. Что ему понадобилось в Эдинбурге? Его нет со вчерашнего дня.

- Куда вас всех черти угнали? – кричал возбужденно Бобби в трубку. Он все еще думал, что разговаривает с дежурным. – Я с самого утра дорваться не могу!

- Склад на Арчер стрит сгорел, - сообщил РИП ровным голосом. – Жертв нет, но вони… я не смогу есть бекон еще года три. Уверен, это умышленный поджег, не удивлюсь, что у хозяина имеются какие-то проблемы с санэпидем надзором. Что ты выяснил в Эдинбурге? Надеюсь, эта поездка не пойдет за счет отпуска?

- Это Алекс Дрейк! – выпалил Бобби, хотя поначалу слегка замялся, голос инспектора кого хочешь введет в ступор. – Тот второй на скутере. Я проверил! На фотографиях солнце, а в Эдинбурге в тот день шел дождь. И я нашел скутер!

- Вот это уже по делу, про скутер. Только по фотографиям мы не смогли бы доказать вину. Только то, что у парня нет алиби. А потом оказалось бы, что он просто ездил к своей подружке, которую скрывает от благообразной семейки.

- Я решил пройти по следам Алекса. Вы помните, он дал очень подробные показания насчет своего алиби. Это тогда показалось мне слишком нарочитым. И то, что он сохранил билет. Обратный.

- Ближе к делу, Бобби, у меня мало времени.

- Так вот, он оставил скутер на заднем дворе одного дома в пригороде, по дороге к адресу, где покупал свою дудку, - пусть это была флейта, но не суть важно. – Миссис Ладлоу, которая там живет, сильно перепугалась, увидев в своем дворе рокера. Ей лет сто, судя по виду, она немного предубеждена насчет молодежи. Но она хорошо его разглядела, когда он снял шлем. Она уверенно опознала его по фотографии, которую я прихватил из дома Мортонов. Белобрысый высокий, худой…

Хм… старушка стара, могла ошибиться. Макс тоже белобрысый, высокий и худой. Но у Алекса не буйные кудри, а приличная короткая стрижка. Допустим.

- Отпечатков нет?

- Перчатки. И я так и не выяснил, где он купил скутер. Но я ведь оказался прав, инспектор. Это спланированное убийство. Получилось не все так гладко, но своего они добились. Допросите Красовски. Они в сговоре с Дрейком.

- Пока будешь возвращаться назад, подумай еще хорошенечко, - посоветовал на прощанье РИП.

Когда инспектор вернулся в камеру к своему любимому подозреваемому, возле того уже суетилась юная медсестричка. Рукав закатан, она мерила давление и, кажется, не была довольна результатом. Сам пациент дернулся с позиции сидя, с трудом удерживаемый привычными руками медсестры, уставился на инспектора с видом приговоренного к повешенью, ожидающего, когда под ногами разверзнется бездна.

- Мы нашли второго на скутере, мистер Красовски. Это Алекс Дрейк. Итак, вы обещали сказать мне, где Макс Мортон.

Голова Стэша клюнулась вниз, тело безвольно обвисло на лежанке.

- Эй, эй, не отключаемся, обморок нам тут не нужен! – девица была с крепкой психикой и профессиональной деформацией.

- Да уж, весьма не вовремя, - согласился инспектор.

42.

Алекс торопливо собирал с лежанки набросанные одеяла, складывал их аккуратно на изголовье, когда со двора услышал голос Лили. Он был уверен, что она не догадается. И не подумает даже. Ей сейчас не до этого. Не до них. Да и что подозревать? Иногда он ночевал в гараже, когда слишком засиживался над очередной скрипкой или чертежами скрипки. Он прижал к лицу теплое, пахнущее женщиной одеяло, и лицо вмиг стало горячим. То, что произошло вчера, длилось до сегодняшнего рассвета, и не было его фантазией. Это было реально, осязаемо, по-настоящему. Это было мечтой, которая изменила все. Могла бы изменить. Уже меняло.

Мэриэнн и Лили обсуждали глупость полиции. Странность дяди Джорджа, который не желает помочь Стешу.

- А с чего это дядя Джордж должен помогать Стэшу? – неожиданно заступилась за старика Мэриэнн. – Кто он такой вообще, этот Стэш? Авантюрист, мошенник, нахлебник? Мало того, он играл с нами, как с куклами в свои психологические игры! Это он подговорил Макса сбежать! И что из этого получилось?

– Да он… Да ты ни черта не знаешь, Мэриэнн! – в ответ задыхалась от невысказанного возмущения Лили.

- Но ведь все было прекрасно, пока не появился он. И лучше уж помочь по-настоящему сирым и убогим. Кстати, ты очень зря сжег свои старые вещи, Алекс. Их надо было отнести в церковь на благотворительность.

- Они были все в краске и лаке, - отговорился Алекс, чувствуя, как на лбу проступает холодный пот, а по спине бегут мурашки. Будущее было так возможно, так близко, так реально, но прошлое не отступало. К счастью, его ложь никто не слушал. Лили орала что-то про глупость Мэриэнн, про то, что она сама знает, каким жестоким и беспечным бывает Макс. И что нельзя в этом обвинять Стэша, он рисковал, пробрался сюда только, чтобы предупредить, рассказать, что Макс жив.

- И ты ему веришь? – смеялась нервно в ответ Мэриэнн. – Он врал нам, что в Эдинбурге! Они оба нам врали.

- А ты такая честная, Мэриэнн? – Лили готова была сказать то, что обязалась хранить в секрете. – Ты, ты… да вы…

- Лил, - что-то в Алексе сломалось. Он понял, что светлого будущего не будет. – Вероятно, дядя Джордж просто не может помочь. Как? Что сделает адвокат, даже очень дорогой адвокат, если Стэш не хочет ничего говорить полиции?

Почему он не хочет? Почему молчит? Он знает все… и играет, как куклами… он ждет, когда я сам признаюсь.

Алекс почувствовал, что земля уходит из-под ног. Поскорее сел, прижал к груди одеяло.

- И это я-то не знаю, каким жестоким может быть Макс? – пропустив мимо ушей попытку Алекса всех примирить, вопрошала Мэриэнн. – Это меня он бросил, просто ушел, пока я спала! Он все время плакался, какой он непонятый, да как же его понять, если он просто сбегает?

- Может, Макс просто узнал, какая ты на самом деле!

- Мы не знаем, какие на самом деле! – не выдержал Алекс. Девушки уставились на него ошарашено. Они не подозревали, что такой спокойный, выдержанный и воспитанный человек, как Алекс, мягкий, добрый, уступчивый и терпеливый, может вдруг так крикнуть. Но Алекса несло, кричала его душа, а не просто напрягались голосовые связки. – Мы можем быть жестокими, даже не замечая этого! Мы можем убивать, даже не думая! И, раз уж мы сами себя не знаем, как мы можем быть уверены, что знаем тех, кого любим?

43.

Не то, чтобы Макс часто бывал в полицейских участках. Если точно, то не был ни разу. Но этот ему показался странно пустым. Он ожидал толпу полицейских, но где-то за стойкой и стеклом девушка в форме печатала что-то с нереальной скоростью и даже не взглянула на него, так была сосредоточена, а дальше по коридору какой-то престарелый констебль мыл пол.

- Эй! – позвал Макс. – Кто-нибудь! Мне нужен главный! – и он пошел навстречу констеблю, потому что девушка его будто не услышала.

- Куда это ты, милок? – осведомился старик, преграждая путь. – Туда нельзя.

- Мне нужен главный. Я должен, наверное, сделать заявление… - Макс немного растерялся. Он не знал, как тут все работает. И вообще ожидал совсем другого приема.

- А, ну тогда пойдем, я выдам тебе бланк и ручку, - констебль подтолкнул его туда, откуда он начал свой путь. К застекленному с одной стороны коридору с окошечками и стойками. – Напишешь все, там по графам разберешься. У тебя украли бумажник? Или потерял чего? Инспектора сейчас нет, никого нет, но мы обязательно рассмотрим заявление и примем меры.

- Вы что, меня не узнали? – Макс, конечно, считал себя пупом земли, простим ему эту наивность.

Констебль склонил голову на бок, оглядел парня.

- Прости, я уже стар, и не знаю всех этих новомодных рок-групп. Да и телевизор смотрю редко. Только старые фильмы.

- Я Макс Мортон! Мне нужен главный!

- Да хоть принц Уэльский. Инспектора все равно нет. Вообще никого нет. У нас тут склад сгорел…

Макс ожидал встретиться с трудностями. Но не с такими. Может быть, его арестовали бы еще на подходе. Возможно, даже руки за спину заломили бы и наручники надели. Все бы собрались на него поглазеть. Стали бы задавать вопросы про совесть и все такое…

- Ты посиди, парень, вон там. Подожди. Инспектор скоро вернется. До вечера-то уж точно. Он отчеты должен написать. Маргарет тебе сделает кофе, когда… - он взглянул на девушку за стеклом, которая в это время яростно и со звоном перевела машинку на новую строчку. - Э… когда-нибудь.

Макс сел на скамью. Кофе он не хотел. Хотел, чтобы все побыстрее закончилось.

- А Стэш… Станислав Красовски тут? Его тоже арестовали…

- Если арестовали, значит тут, - пожал плечами констебль Макартур. – Но, если честно, понятия не имею, о ком ты.

Естественно, Макартур знал, о ком спрашивает этот нервный молодой человек. И даже знал, что его ищут тут всем отделом и даже подключили отдел в Эдинбурге. Но, черт возьми, скоро на пенсию, будет, что вспомнить.

44.

Алекс сидел в беседке. Он сам толком не знал, зачем сюда пришел. Просто воспоминания. Они любили здесь прятаться. Еще когда были детьми. То есть, он, Алекс, был уже подростком, детьми были Макс и Лили. Они прятались от него под скамейками. Он притворялся, что не может их найти, звал, даже изображал, что расстроен, обиделся и вот-вот заплачет. И тогда первой сдавалась Лили, она же девочка. Макс сидел в укрытии до последнего. Он ждал, когда слезы покатятся, хотел проверить своего старшего «брата».

А потом они тут сидели уже после учебы. И Макс распивал вино, украденное из бара отца, хвастался, каким крутым он стал. И Лили рассказывала, какой ей мальчик нравится. Доверялась Алексу, просила помочь ей, подсказать, как понравиться. Хм… как будто бы ничего не изменилось с тех пор.

Мэриэнн тоже любила эту беседку. В ней так романтично уединяться. Макс привел ее в первый раз сюда ранней весной. Он захватил из спальни теплый плед и спрятал под лавку. Алекс тогда сказал Максу, мол, ничего не выйдет, Мэриэнн другая, не просто девчонка из паба. Но… наверное, он просто так хотел, чтобы она была другая. А она такая же.

Стэш появился в этой беседке, словно чужак, захватчик, вторженец. Он действительно мог очаровывать. Он держал их взгляды на себе, он шутил, как бог. Тонко, зло и в самом деле смешно. Понять его шутки мог только образованный человек. И все: Макс, Лили, Мэриэнн и даже он сам, Алекс очень хотели не ударить в грязь лицом. Хотя что уж там… Алекс не всегда понимал иронию.

А ирония в том, что он гораздо хуже Стеша и Макса. Просто об этом никто не догадывается. Пока. Мэриэнн предложила ему даже уехать с ней. Куда-нибудь подальше. Сбежать. Чтобы не вспоминать. Но он не сможет не вспоминать.

Где-то там, за желтеющей листвой раздалась трель звонка, потом скрежет раздвижных ворот. Алекс уже догадывался, кто это может быть. Больше некому. Дядя Джордж уже вернулся из своего офиса. Больше терять время нельзя. Все. Закончилось. За ним пришли. Трое. Инспектор, которого Алекс и со спины узнал издалека. Его слегка подпрыгивающую нервную походку и рост ниже среднего. И еще двое, рост которых заметно превышал норму, а телосложение было атлетическим. Подготовились на случай, если подозреваемый даст деру или начнет защищаться. Сначала они пойдут в дом, конечно. У него есть минут пять. А, может, даже больше, зависит от того, насколько сообразителен инспектор и что скажут дядя Джордж, Лили и Мэриэнн. В любом случае, Стэш дал ему достаточно времени. И чего он только хотел добиться? Осознания? Раскаяния? Чистосердечного признания? Прямо романтик, чтоб его.

Алекс забрался на лавку, протянулся до потолочной балки. Надежная несмотря на то, что лет ей… чуть побольше, чем самому Алексу. Он легко сможет перекинуть через нее ремень. Нет, он не даст себя увести в наручниках, зачитать права и обвинения перед глазами Мэриэнн. Это уже слишком. Но… она увидит его, висящим в беседке…

Гараж! Там запираются двери. И есть стальные крюки для инструментов. Пусть там все и закончится. И пусть потом думают о нем, что хотят. Что он просто ненавидел мелкого засранца, которому все далось легко по праву рождения. Что он просто убирал соперника, чтобы получить его девушку. Плевать. Он не станет оправдываться. Это унизительно. Я не хотел. Только припугнуть, чтобы мозги на место встали. Это не вернет жизни, унесенные им. Этого человека, которого он даже в глаза не видел, и его маленькой дочери. Не станет легче родственникам. И это ничего не изменит. Даже, если его оправдают. Нет, его не оправдают, ведь он не вдруг сорвался под натиском чувств, он планировал это загодя.

Он купил скутер в Шеффилде по объявлению. Он держал его в домике садовника, тот как раз уехал в отпуск. Он следил за Максом, чтобы не упустить момент, хотя знал, слышал намеченный день и час. Он помнил, как Стэш шутливо унижал Макса, внушал ему, что это глупость, отговаривал, запугивал. Но Макс только еще больше проникался этой идеей. Казалось, что Стеш просто берет того на слабо. И Стэш планировал. О да, он тоже планировал. Исправлял ошибки, которые допустил в своем плане Макс. Стэш сделал их план почти совершенным. Если только такое возможно, ведь изначально это безумие. Почти совершенным. Алекс помнил, как испугался Макс, обнаружив его скутер за своей спиной. Алекс надеялся, что этого будет достаточно, что парень остановится или съедет в грязную канаву. Он мог остановиться! Мог! Но он, как всегда, решил играть до конца. Как, когда Алекс притворялся плачущим, чтобы друзья вылезли из своих укрытий. А Лили не было рядом, чтобы испортить его игру.

Черт! Какой же неустойчивый этот проклятый стул! Надо было сжечь его тогда вместе со стихами, одеждой и перчатками. И ремень еще, как назло, не хочет держаться крепко. А ведь глупо будет, если он развяжется, когда… как долго мне придется болтаться, пока не потеряю сознание? Я ведь попытаюсь спастись… тело будет пытаться. Но уже ничего не изменить. Ничего не исправить. Что было бы, если б я не слышал тогда этот разговор? Мэриэнн просто разочаровалась бы в Максе рано или поздно. Она бы поняла… бедная девочка! Как ей не повезло с мужчинами. Один не любит никого, кроме себя, другой убийца…

45.

Инспектор РИП славился своей рациональностью. Собственно, эта честь его характера и подняла его по служебной лестнице. Он не бросался в воду с головой, он обходил темную заводь, долго глядел на нее, присматривался и находил тонкий, но крепкий мосточек. Вот и сейчас он не планировал вламываться в гараж, класть подозреваемого лицом в пол, надевать наручники. Признания можно добиться не только силой, не лишь унизив и без того пострадавшее достоинство. Просто убедить словом, ведь так будет лучше для всех. Он помнил мистера Дрейка по их первому разговору, он успел составить о нем некое мнение. Но это мнение было еще неполным. А доказательства, которые привел Хантер, не раскрывали главного – мотива. Нет, тут нельзя с наскока. Пусть даже в чем-то Хантер и прав.

- Шеф, надо брать этого Дрейка. Он все расскажет, если на него нажать. Я уверен, - заклинал Бобби телефонную трубку, ненавидя то расстояние, которое отделяло его от цели. Почему он так уверен, Бобби не решился рассказать. Про то, как нарушил приказ, подставил всю операцию, решив выпить в ближайшем пабе. Про то, как сливал подробности дела уже порядком пьяному мистеру Дрейку. О том, как тот переменился в лице, услышав про два трупа. И чуть в обморок не хлопнулся, узнав, что погиб маленький ребенок. Бобби был уверен, что парни втроем договорились молчать, не выдавая друг друга. Круговая порука, как говорил сам РИП.

Сам РИП собирался сейчас сказать немного другое.

- Джонс, Грандо, покурите пока. Я справлюсь сам, - и постучал в дверь. – Мистер Дрейк? Это инспектор Пейн, мы с вами уже встречались. Надо поговорить. Позволите?

Ответа не было, но был свет, значит, и сам Алекс. Просто парень не ожидал его, не знает, что сказать. Ладно, РИП толкнул дверь, на мгновение прищурился из-за более яркого света, чем на улице. А потом понял, разговора не будет.

Тело висело довольно низко. На счастье, Алекс все же смог закрепить ремень на крюке для инструментов. Позади стена. У противоположной – стол. Скорее верстак. Не суть важно. Для невысокого и довольно субтильного по телосложению инспектора это хорошее подспорье.

- Джонс, скорую! Грандо, сюда! Ноги!

Нож не был привычным ножом, больше для выскребания округлых деревянных поверхностей приспособленный, но он первый попал в поле зрения среди раскиданных конвульсиями инструментов, сбитых с крюков и полок. Грандо уже держал ноги пострадавшего, пораженный тем, как легко и ловко шеф вскочил на высокий стол, словно кот с раскаленной крыши на трубу.

- Осторожно, положи его на пол.

Далее Грандо поражался тому, как ловко шеф спрыгнул. Рванул ремень, освобождая шею. Раскрыл посиневшие губы и… даже не замешкался.

- Вы знаете, что делаете, шеф? – С ума сойти, чему их там только на курсах повышения квалификации не учат! И, главное, никакой брезгливости там… ну и прочего. Не каждый сможет вот так просто… даже если речь о жизни и смерти. – Мне кажется, он уже все, шеф, того…

- Мы не договорили.

А мы не докурили. По ходу, даже пары затяжек не успели сделать. А шеф старается, ритмично так. И руки у него, оказывается, сильные. Как бы ребра парню не поломал. Впрочем, больно-то ему уже не будет. Но потом в отчетах писать…

- Серьезно, шеф, он ушел.

Но инспектору некогда было отвечать. Он ответил только после того, как мистера Дрейка отвезли на скорой в больницу. После того, как выслушал длительный и, по сути, пустой монолог мистера Мортона старшего о жизни, смерти и юношеском максимализме. После того, как с трудом удалось успокоить истерику мисс Мэриэнн Диваут. После того, как мисс Мортон, подавляя нервную дрожь, проводила их до ворот и уверилась, что мистера Красовски отпустят.

- По тому, как обломился стул под ним, я понял, что падение не было резким, скорее парень просто сполз. А значит, велик шанс, что подъязычная кость цела. А еще он включил свет в сарае, значит, пришел туда недавно, прямо перед нами, когда уже начало темнеть. Думаю, он увидел, как мы приехали, это и явилось толчком к этому поступку. Ну и я знаю, как трудно закрепить ремень на крюке, если из пряжки ты уже соорудил петлю. Это занимает какое-то время.

- А… откуда вы знаете? – прошлое инспектора было покрыто мраком для его подчиненных. Оно и понятно. Но иногда даже зажженная сигарета может осветить краешек этого мрака. – Про ремень? Вы что, на курсах практиковались?

46.

Стэш проснулся. Даже не так, Стэш с трудом, на одной только силе воли продрал глаза. В коридоре шумели. Кто-то разговаривал на повышенных тонах. Успокоительное, или что там эта суровая медсестричка влила в его вены, зверствовало. Стешу приходилось неимоверно напрягать мозг, чтобы вычленить в этом шумовом хаосе для начала два голоса, а потом и узнать оба из них. Один принадлежал молодому полицейскому в штатском, который его арестовал и допрашивал. Другой голос был Макса Мортона.

Макс! Это хорошо! Это отлично просто! Значит, он вернулся. И вернулся первым делом сюда, а не домой. Это значит, что он еще не знает. И Стэш сможет его убедить не злиться на Алекса. Простить ему все. Сможет доказать, что Алекс тоже, как и Макс, не хотел убивать, просто… просто… ну что-нибудь Стэш придумает. Слова – его конек. Для начала нужно убедить Макса уехать, да хоть снова в Корнуолл, кажется, ему там понравилось. Там будет весело, Макс. И постепенно боль, ненависть и разочарование пройдут. Ты смиришься, ты поймешь, ты справишься. А потом, потом все будет хорошо. Главное, не встречаться с Алексом.

Какое нереальное облегчение! Повезло! Просто невероятно! Обстоятельства сложились таким удачным образом, что Макс первым делом пошел в полицию. Не случилось того, что Стэш боялся больше всего. И чему он никак не мог воспрепятствовать отсюда. Это просто праздник какой-то! Стэш даже рассмеялся. Вернее, мышцы лица напряглись, губы расползлись, обнажая зубы в каком-то подобии оскала, легкие рывками толкали воздух, но это мало было похоже на смех в обычном понимание. Но подразумевался он.

Теперь можно расслабиться. По-настоящему. А не в привычном уже анабиозе от лекарств, тревог и отчаяния. Можно просто закрыть глаза и уснуть.

- Не спать, не спать, мальчик! – жаркие губы Марши спускаются все ниже, кожа подрагивает от ее прикосновений. Или ему просто банально зверски холодно. – Ты не для того сражался с волнами, чтобы спать.

О, нет, это не просто зверский холод и зверская усталость, это желание зверя. Желание, которое сильнее усталости и холода. Только шепчи, шепчи дальше эти приятные слова, которые, как маяк, влекут навстречу из мягкой глухой темноты.

- Выпей, согреешься, — это виски. Без льда. Только стакан выскальзывает из непослушной руки, и Марша поддерживает эту его дрожащую руку, подносит напиток к губам.

- Пьяному и море по колено, - смеется она, и он чувствует на своей шее ее горячее дыхание. – Бедный Майлз! Он ведь не знает, доплыл ли ты, выбрался или сгинул.

Плевать на Майлза! Вот сейчас плевать! И даже на виски плевать! Обними меня!

- Узнает, как доберется до бухты. Позвонит из паба, - стакан сваливается на землю, остатки проливаются маленькой лужицей, впитываются в песок из расколотых ракушек. Стэш знает, что это сон. Он помнит, как было на самом деле. Но ему плевать. Как и на Майлза и на пролитый виски. Он берет лицо Марши в ладони, приближает губы к губам, смотрит в ее глаза, ставшие почти черными от расползшегося от возбуждения зрачка.

- Я смог, Марша. Ты будешь видеть. У тебя будут деньги на операцию. Я смог, - он смеется, охваченный неимоверным счастьем. – Это было сложнее, чем переплыть море, но я смог…

- Стэш! Стэш, проснись! - звон в ушах, как настойчивый сигнал будильника, и через него прорывается голос, не менее настойчиво и так ритмично, словно бас через гитарный запил. – Стэш, ты свободен! Я все уладил. Я дал показания. Только правду и ничего, кроме правды, - Макс улыбается, помогает другу сесть на скамье. – Конечно, еще будет суд, но потом, в октябре. А пока мы можем идти.

Стэш выровнял спину по стене, размял затекшую шею. Лицо Макса казалось слегка расплывчатым. Наверное, так видит мир Марша. Пока так. Но это ненадолго.

- Вот, тут твои вещи, - Макс раскладывает на скамье с помятым матрасом его ремень, часы, шнурки, бумажник. – А тебе идет мой плащ. Забирай, дарю. Это от Барберри. И не смей отнекиваться! Я тебе по-любому должен, Стэш.

- А это… - Стэш поднял палец, посмотрел на него, Макс давился от смеха, его распирало уверенное самодовольство. – Это мы еще обсудим.

Конечно, они обсудили. В каком-то пабе рядом с участком, где еще не убрали летние столики. Стэш настоял на том, чтобы остаться на свежем воздухе, надышаться не мог. К тому же, три дня без душа, если не считать омовение в реке, сильно понизили его самооценку.

Макс рассказывал ему в подробностях, как ждал в участке и пришел этот парень, в штатском, но вел себя, как хозяин тут, и Макс решил, что он, если не главный, то около того. Наскочил на него, не давая пройти мимо, не выслушав. И они начали друг на друга вопить. Парень обвинял, взывал к совести и долгу, а Макс грозил наслать на него всю свою армию адвокатов.

- Но надо отдать ему должное, этому Хантеру… подходящее имечко для ищейки, кстати. Он был единственным, кто смог оценить то, что я Макс Мортон, - смеялся Макс. – В какой-то момент, я испугался, что за тебя запросят залог, а у меня в карманах только на такси.

Стэш слушал его, улыбаясь, глотая пиво, заедая чипсами, зажигая сигарету за сигаретой. Он все еще не чувствовал себя свободным. Наверное, привык. Интересно, думал он, так ли чувствуют себя спасенные после какой-нибудь катастрофы? Вот, они боролись за жизнь, мучились, превозмогали без всякой надежды, и вдруг – оп и все, обнаруживают себя в безопасности, с одеялком на плечах, со стаканчиком горячего сладкого чая… ну или с бокалом холодного пива, зависит от вкусов и компетенции спасателя. Некая пустота остается, она неописуемая, необъяснимая, неощутимая почти. Она изнутри, не имеет границ и формы.

- Почему ты не рассказал мне, Стэш?

Ох, да, пришло время оправдываться, объяснять. Он предвидел это. Он сотню раз повторял эти слова в темноту камеры.

- Потому что я мог ошибиться. Ты так легко поверил, что твой дядюшка подослал к тебе убийцу, что мне самому стало страшно. А Алекс… он был тебе как старший брат… это сломало бы тебя окончательно.

- Да уж, я бы спятил, - Максу не хотелось говорить о Алексе. Тем более, как о старшем брате. Ему еще придется жить с этим. Впереди долгие разговоры с дядей, Лили, с Мэриэнн в конце концов. Они-то так просто не поверят. Как не поверил и Хантер, который решил, что «братики» просто забавлялись жесткими гонками на общественной трассе, что и повлекло за собой аварию. Максу придется умолчать правду, чтобы не дать свихнуться своим близким. Да и Алекса спасти от наказания. И теперь он понимал, что пережил Стэш за эти три дня. Нет, даже раньше, с того момента, как понял, кто виноват, и что это должно остаться в тайне. Но Макс хотел хоть ненадолго насладиться свободой. Пока он еще не преступил порог того дома, который придется делить с человеком, чуть его не убившим.

- Нет, Стэш, я не про это спрашивал. Почему ты не сказал мне, что нужны деньги на операцию для Марши? Она же исключительная, умопомрачительная, поразительная женщина! А ты думал, я жлоб, да? Ну признайся, не все ж мне…

Стэш молчал. Что тут скажешь? Что он для начала думал сделать из друга должника? На всякий случай. Чтобы не отказал. Да, он в самом деле думал, что Макс жлоб. Капризный мальчик, думающий только о себе. Зачем ему какая-то там Марша с ее проблемами?

- Признайся, - требовал Макс, с хитрой усмешкой, схватив Стэша за плечи, глядя ему в глаза. – Ты хотел сам преподнести ей пакет с баблом, да? Типа ты герой? Дон Кихот со своей Дульсинеей…

Стэш растерялся, откуда у Макса такие образные сравнения? Но да, примерно так он и хотел.

- Ну, в общем, я дал ей деньги и отправил ее в клинику хирургии чего-то там. На такси. Мог бы и сам отвезти, но пришлось тебя срочно вытаскивать, - Макс ликовал. Он чувствовал себя живым и давшим этой умопомрачительной и так далее женщине шанс обрести будущее. Это дорогого стоит. Куда больше, чем пять кусков. – Просто подумал, чем раньше сделают операцию, тем больше шансов, верно?

- Верно… ты герой.

Пустота внутри шевельнулась и обрела форму. В самом деле, какая разница, кто герой? Марша будет видеть, будет счастлива. Не важно, с кем. Она никогда не принадлежала ему. Больше не за что бороться, тревожиться, молить глухое мироздание. Можно вернуться домой, если его еще не выселили, принять ванну, выспаться наконец. Потом нужно будет зайти на работу и, если его не уволили ко всем чертям, главред закажет умопомрачительную статью о приключениях Макса Мортона глазами очевидца.

- Знаешь... А они ни на минуту не поверили, что я мертв, - Максу слегка сгрустнулось. Он перевернул уже опустошенную кружку в надежде выдоить последние капли, не получилось, отпил из кружки Стэша. - Это мне Хантер рассказал. Они, конечно, расстроились из-за того, что у них из-за меня проблемы. Ну и славное имя Мортонов треплется всуе на первых полосах не с лучшей стороны. В смысле, не в лучшем виде. Хотя, фотография в “Кроникл” мне понравилась. В общем, дядя переживал за свой бизнес и репутацию. Лил за то, что ты потеряешь свой лоск в кутузке. Мэриэнн, что инспектор называл ее моей подружкой, а не невестой. А Алекс и вовсе решил воспользоваться ситуацией. В общем, у меня сложилось впечатление, что всем было бы даже лучше, если б я потерялся навсегда.

Стэш даже проснулся от удивления. Неужели после всего, что они натворили, у этого оболтуса в голове ничего не щёлкнуло, не встало на место? Или он просто цинично куражится, пытаясь во всем походить на меня? То есть, на того, каким он меня видит. Интересная, однако, у него точка зрения и ракурс. Фотографический, на первую полосу.

Но все же Макс извлек урок. Это был для него полезный опыт, давший почти заоблачную перспективу на будущее. Вот только, поймет ли это его друг, как он полагал, родственная душа?

- Попробуй, отгадай! В начале я потерял свою уникальность. Потом перестал существовать вовсе, стал пустым ничем. И в конце стал всем.

Да запросто, подумал Стэш. Сначала ты с удивлением обнаружил, что быть Максом Мортоном может любой на крутом скутере в подобных шмотках, несущийся на предельной скорости, предоставив на волю глупого случая жизни людей и свою собственную ради лихости исключительно. Потом ты испугался, сбежал и спрятался вместо того, чтобы ответить за последствия. И в конце поиграл в бога, оплатив операцию деньгами, которые зарабатываешь легким росчерком пера в документах. И все эти трехступенчатые преображения могли быть на два шага короче, на две жизни дешевле, если бы я сразу попросил у тебя денег. Если бы я забил на свою гордость, если бы попытался тебя узнать и понять, быть другом, а не казаться таковым. Я бы понял, что для тебя эти деньги совсем не то, что для меня.

- Я устал, Макс. Я, пожалуй, вернусь в Лондон…

- Никаких электричек, Стэш, - Макс был разочарован, но все еще благороден. – Я оплачу такси.

47.

Мэриэнн сидела на скамейке напротив гаража. Там все еще горел свет и через открытую дверь был виден оставленный кавардак. Сломанный стул, передвинутый на середину стол, сброшенные с него на пол инструменты и чертежи. Больше всего взгляд девушки привлекал большой нож для вырезки по дереву, им инспектор перерезал веревку. Она решила, что это справедливое для нее наказанием – смотреть на этот нож.

Вчера она сказала Алексу, что все равно не сможет больше быть с Максом. Потому, что из-за его глупой выходки погибли люди. Она не сможет забыть эту маленькую девочку с косичками. Всегда, глядя на Макса, она будет представлять ее лицо.

Если бы она знала тогда…

Теперь, глядя на этот нож, она будет представлять лицо Алекса.

Чувство вины заразно. Макс стоял в дальнем конце двора и не решался подойти. Что он должен сказать ей? Нет, важнее, как он это «что-то» скажет. Как будет вести себя. Покажет раскаяние, сожаление, горе или смирение? Или скажет, что надо жить дальше, подбодрит ее, успокоит? Нет, лучше вовсе уйти, пусть поплачет в одиночестве…

Да что с тобой, Макс? Это твой дом, в конце концов! И ты уже взял на себя вину за свою глупость и слабость. То, что сделал Алекс – не твоя вина. Это его выбор, его решение. Тебя здесь вообще не было. Перестань сбегать от боли, Макс! Все, что она может сделать, просто прогнать тебя или уйти. Разве ты не переживешь этого?

И он подошел. Встал рядом, тоже глядя на дверь. Вернее, на отрывшееся за этой дверью пространство. Пустоту, которую придется занять чем-то другим. Ну или устроить тут музей всех этих недоделанных или некондиционных, никому не нужных музыкальных инструментов. Мэриэнн и бровью не повела. Словно это не Макс, а просто ветерок подул легонько, сбил прядь ее волос на лицо. Ерунда. И Макс усмехнулся сам себе, она сидит тут специально, чтобы он понял и страдал.

- Я могу сесть? – Ну не стоять же так дальше, как призрак, который ничего не может изменить.

Не сразу, будто до нее не сразу добрался его голос, или дошел смысл вопроса, Мэриэнн пожала плечами. Мол, как хочешь, это твой дом, твой гараж, твоя скамейка, а я сижу на самом краешке.

Макс сел. Тяжелое молчание могло продолжаться до утра. Ну, во всяком случае, пока Макс не сдался бы. Но первой сдалась Мэриэнн. Ведь он не просто так сюда пришел. Он хочет, чтобы она призналась. Чтобы обвинить ее.

- Он любил меня. Не как ты. Ему не нужно было доказывать. Помнишь свои стихи, Макс? Ты так хотел быть хищником. А Алекс… он просто хотел летать.

Да он толкнул меня под машину, хотел от меня избавиться. Этакий порхающий истребитель. И теперь он еще и жертва? Возмущение Макса рвалось наружу, сжимало голосовые связки, жаром бросалось в лицо. С ней всегда было так. Макс считал, это и есть любовь. Необходимость быть для нее хорошим.

- Долетался…

Теперь они смотрели оба. Пустым взглядом. Мэриэнн, как и обещала себе, на нож. А Макс на маленькое окошко гаража, в стекло которого с упорством приговоренного билась ночная бабочка.

- Он сделал это из-за меня…

Что сделал? Макс недоумевал. Да он даже повеситься нормально не сумел. Дверь не запер, надеялся на спасение. Он не унес страшную тайну в могилу, не взял всю вину на себя. В чем его, блин, подвиг? В том, что он не смог жить дальше с чувством вины за то, что сделал? Стэш спрашивал меня, почему я не остановился. И все, что я мог ответить – хотел рискнуть. А почему не остановился Алекс? Потому что был зол на меня так сильно, что гори оно все огнем? А когда оно, в самом деле, сгорело, решил сделать из себя мученика? Почему ты решила вообще, что вешался он из-за тебя? Он так и сказал, что ли? Да ему было стыдно! Мне тоже стыдно. Ох, как стыдно и ох, как страшно. Но я же живу. Я даже с тобой тут пытаюсь помириться. Хочу все исправить. Вернуть все, как было. Хотя я тоже не дурак, понимаю, что, как было, не будет. Да и не хочу я теперь, как было.

- Я останусь с ним, - опять заговорила Мэриэнн. Она тоже хотела все исправить, думала, что делает для этого все, что может. – Я должна, понимаешь? Он отдал мне все, всего себя без остатка. И он ничего не ждал взамен, ни о чем не просил, не требовал, не пытался заполучить, притворяясь несчастным…

А то он сейчас счастлив! Макс просто не понимал свою девушку. Бывшую девушку, если на то пошло. Но он никогда ее не понимал. Просто думал, что девушки все такие, немного не в себе. Видят то, что хотят видеть и в упор не замечают очевидного. Из-за какой-то там тетради с дурацкими стихами она теперь будет возиться со сломленным человеком, у которого нет будущего, только чувство вины и разбитые нервы в анамнезе. Вот, значит, как теперь любовь прекрасной девы получают! Или что это? Жалость, милосердие, самопожертвование? Да и чем он лучше меня?

- Да, у него ничего нет теперь, кроме тебя, - наперекор себе согласился Макс. – Весь мир против него, только ты...

Макс вытащил сигарету, закурил. Бедная моя девочка… бьешься о стекло, как эта бабочка, привлеченная недоступным светом. Но тебе же так это нравится…

- Пойду я, - Макс встал, выбросил недокуренную сигарету в светлый проем гаража. Если вдруг загорится, пусть себе горит дотла. Вместе со всем, что было причиной. – Надо еще в больницу позвонить, пока еще не очень поздно.

- Зачем ты сделал это, Макс? – крикнула Мэриэнн ему в след. Это был чисто риторический вопрос. Даже больше восклицание, передающее ее отчаяние и сожаление. Ну и, конечно, ей хотелось обвинить хоть кого-то. Не Алекса.

- Из-за тебя, - усмехнулся Макс. Он думал… откуда-то в его дурной башке появилась эта наивная мысль, что она будет скучать, переживать, почувствует, что у нее отняли главное в ее жизни – ее Макса. Она поймет, что жизнь без него – тоска. Но тосковал ли он сам?

Макс поднялся в кабинет дяди. Тот уже давно лег, изможденный всеми этими событиями. Наверное, еще и снотворное принял. Здесь, среди рабочих бумаг на громоздком внушающим уважение столе, Макс чувствовал себя увереннее. Он набрал номер, который нашел в телефонном справочнике. Откашлялся, приготовил голос, ниже, спокойнее, небрежнее.

- Клиника глазной хирургии? Извините, что беспокою вас так поздно. Я хотел бы справиться об одной вашей пациентке. У нее должна быть операция. Да, родственник, муж. Платное отделение. Марша Дэвис. Жду, - девушка на рецепшене долго возилась с книгой учета, или где они еще записывают своих «постояльцев». Вскоре она благожелательно и учтиво информировала «мужа», что операция назначена на завтрашнее утро, все необходимые процедуры успешно проведены, беспокоиться не о чем, доктор уверен в благополучном исходе. - Очень хорошо, - сказал Макс, стараясь, чтобы голос не сорвался на восторженное мальчишеское щебетание. – Я позвоню завтра вечером, чтобы узнать, как все прошло. Я сильно беспокоюсь, понимаете?

Его заверили в полном понимании и готовности дать всю необходимую информацию. И да, он сможет посетить свою супругу уже на следующий день. Если что-то понадобится дополнительно, ему обязательно сообщат. Да, по этому номеру. Чудесно.

Макс положил трубку и развалился в кресле дядюшки, закинув ноги на стол. И почему Стэш так беспокоился? Макс легко простил Алекса. Даже не собирался обвинять в покушении. Готов был разделить обвинение в опасном вождении. Но дуралей сам во всем признался, так жаждал на голгофу во имя своей Мэриэнн. Да и этот водитель фуры тоже все видел и хотел попасть в газеты. Теперь Макс не знал, куда все вывернет. Он придерживался пока версии, что они со Стэшем просто хотели встретиться на переезде вдвоем. Но Алекс может рассказать об их плане, раз уж начал свой крестовый поход. Зато Мэриэнн получит свое. Прямо героиня романа.

48.

Стэш не то, чтобы наслаждался долгожданной ванной. Он еще долго не сможет наслаждаться чем-либо. И эти конвульсивные, спазматические движения мочалкой были не ради того, чтобы стереть грязь с тела, а чтобы попросту не заснуть в тепле и покое. Якобы в покое. Время от времени он замирал, охваченный очередной вырванной из контекста мыслью. Все то, что он не договорил Максу, Марше, этому миру. Этот гневный вопль вряд ли пропустила бы цензура печати. Он останется безмолвным, умрет в нем. Как и многое прежде.

Спала ли Марша с Максом? Конечно же. Без сомнения. Она, как и он сам, надеялась привязать Макса к себе прежде, чем просить денег. Это было даже не так, как с ним, из блажи исключительно. Это была борьба за выживание. Что ей еще оставалось делать. Он обещал ей, но он был далеко. Почему она должна была довериться ему без сомнений и попыток спастись? Кто он для нее теперь? Господь бог? Нет, бог для нее теперь Макс. И это рациональный выбор. Люди всегда выбирают себе самого могущественного из богов. А иначе грош им цена.

А Макс? Он просто не мог ничего с собой поделать. Как он сказал? Исключительная, умопомрачительная женщина. А Макс, как ребенок, взял то, что захотел. Он не понял их отношений. Вернее, отношение Стэша. А Стэш привычно прятался за маску цинизма. Злой молодой человек – это уже шаблон, навязанный массмедиа. Ему ли не знать.

Что будет дальше? Как ему сказать, что все кончено? Что он больше не сможет… все слишком сложно и неправильно. Ему нужно время, чтобы… да чтобы поработать, в конце концов. Да и не нужен он больше Максу. Им не нужен.

В его комнате, как всегда спартанская обстановка и идеальный порядок. Ну да, он же не ночевал здесь уже больше недели. Да и в последние месяцы тоже только ночевал. А в последний раз просто упал в кресло вконец обессиленный, даже плед не протянулся стащить с кровати. Слишком далеко тянуться было.

Завтра снова трудный день, и ему надо выспаться. Выспаться, а не перебирать в памяти, что он сделал не так, и где надо было остановиться. От этого мало толку. Уже не изменишь. У той девочки с косичками, которая так скверно получилась на фото на первой полосе, больше фотографий не будет. А эта не забудется никогда. А ему надо забыть. Хотя бы на одни сутки хорошего здорового сна. Виски и снотворное помогут. Они усилят действие друг друга. Хотя оба на вкус и противные. Виски без льда – старая привычка. Вредная привычка. Привычка, которую надо забыть. Пусть для этого придется пристраститься к привычкам, которые убивают.

В этот раз он успел добраться до кровати, даже укрыться пледом и принять удобное положение. Сон снисходил медленно, но беспощадно. Пустой сон, без сновидений. И хорошо, грезы ему сейчас ни к чему. Они утомляют, выматывают и опустошают. Даже сейчас, вопреки его решению, казалось, что сон укачивает его, как волны, бьющиеся о борт катера. И ему даже померещилось, что Майлз спросил его, почему он так пристально смотрит в воду.

В дверь постучали. Кортни, судя по выговору, чего-то жевала.

- Стэш, к тебе леди рвется. Говорит, друг. Я ее впущу, ок? А то она мне весь мозг съела уже.

Леди? С работы? Нет, это Марша! Кто же еще? Кортни намеренно выделила голосом и интонацией это «леди». С одной стороны Марша старше Кортни, но сказать «женщина» слишком невежливо. Но, с другой стороны, это намеренно выделенное «леди» говорит о том, что Кортни не однозначно относится к посетительнице. И понятно, почему. Я ее на вечеринки не пускаю, а сам с такими женщинами «дружу». Но Марша же на операции. Нет, она решила поговорить со мной до того, как… она хочет… ну не знаю, убедиться, что я в порядке, сказать спасибо, извиниться… и я скажу ей, что все знаю… что все хорошо… что я рад… да просто счастлив…

А сможешь? Да ладно! Маска все еще цела, привычно сидит на уставшем лице. Просто кажется, что моментально постарел. Это маска. Да, полотенце, мокрые волосы и маска победителя. Все это Марша уже видела. Не хватает только шезлонга, виски и сигарет. Отчаянно хочется курить.

Дверь скрипнула. Тихие шаги. Кровать промялась сбоку. Лежи спокойно, не открывай глаза. И не смей улыбнуться.

Лили была зла на себя. И как она могла подумать о Стэше такое? Да это девчонка еще в прыщах и коленки у нее узелками! Да он ее просто пасет для папочки, который ему комнату сдает! И на концерт «Ктошек» идти запретил.

А в доме в самом деле прибрано и уютно, точно женская рука, мама старается, даже пудингом пахнет сливовым. Хорошо, что эта мама придет не скоро, а девица даже обрадовалась Лили, ведь теперь она сможет на концерт сбежать.

Нет, в самом деле, заметно, что здесь живет взрослая женщина, вон красивые салфеточки под цветочными горшками, Стэш бы никогда на такое денег не потратил. Впрочем, что я знаю про Стэша? Я придумала его для себя, что он сделал бы или не сделал, что любит, от чего его трясет. Я сшила на заказ платье сороковых годов и прическу сделала с двойным валиком, да в моей голове больше шпилек, чем у бабушки в пучке. А ему все равно.

Лили присела на краешек кровати. Он ведь не спит? Он ведь ответил Кортни. Лицо такое бледное и усталое. Синяк под глазом уже почти спал. Рука трогательно беззащитно смяла край пледа. Пальцы подрагивают, и ресницы…

А на столе недопитый бокал, пахнет алкоголем. И пузырек с таблетками. Это снотворное. О, нет, только не Стэш! Он не мог так поступить. Он ведь не такой, верно?

- Стэш! Стэш! Проснись! Не смей уходить! Ответь! Это важно! Ну Стэш! – вот она – настоящая беспомощность. Можно просто трясти тело и не знать, что делать дальше. – Стэш!

- Лил? – холодная и влажная ладонь перехватывает ее руку, уже занесенную для оплеухи. На лице явное разочарование. Кого ты ожидал увидеть, Стэш? Апостола Петра?

- Сколько ты сожрал таблеток? Отвечай! Не смей молчать!

Боже, храни меня от Мортонов! От них нет спасенья.

- Одну. В понедельник на работу. Три дня без сна, - «Леди», ну да. Кортни, как всегда, точна и предсказуема в своих ассоциациях. - Что случилось, Лил?

Я расстался с Максом всего часа два назад. Он бы просто не успел напортачить снова. Из-за Алекса ты вряд ли прибежала бы ко мне. Если хочешь узнать из первых рук, как все было, то давай отложим на завтра.

- Я… я… подумала, что ты…

Она заикалась. По напудренному лицу потекли слезы. Тушь сделала то, что делает обычно, потекла. Но укладка все еще была идеальной. И платье. Идеальное платье для другого, давно уже мертвого мира.

- Что я нажрусь алкоголя с таблетками? И решила, что только ты в силах меня остановить?

Зачем я так с ней, думал Стэш. Да, я чертовски вымотан, опустошен и даже зол. Побочный эффект трехдневной выдержки. Ну а она тоже устала, нанервничалась и решила, что я из тех тонко чувствующих душ, которые чуть что – «остановите землю, я сойду». Да, Лили не Марша. И… слава богу.

Она рыдала. Как ребенок, не в силах остановиться самостоятельно. Напуганная или просто уверенная, что ему нельзя открывать великую тайну, о которой он мог бы и сам ей рассказать. Но зачем? Зачем мучить ее еще больше?

- Тише, Лил, не надо… - глаза слипались, язык заплетался, мозг тормозил. Он уже не слишком хорошо понимал, что говорит. Просто, чтоб успокоить. – Все хорошо. Все теперь будет хорошо. Ты просто устала. Мы все устали и…

- Можно? – она схватила недопитый бокал со стола, перевернула в себя с видом дорвавшегося человека. Зажмурилась, обжегшись алкоголем. Стэш положил ей руку на плечо и потянул к себе.

- Ну вот, уже лучше, - обнял ее, устраивая рядышком. – Теперь тепло и спокойно. Ага?

- Я люблю тебя, Стэш… - она не собиралась говорить это. На самом деле всю дорогу готовила речь соблазнения. Представляла и так и эдак. Что скажет, что сделает.

Я уже не девочка, Стэш. Ты не сделаешь мне больно. Не разобьешь сердце. И я не прошу ответных чувств. Просто секс. Никаких обязательств. Одна ночь. Она представляла, как он будет обескуражен, смущен, и ей придется взять его руку, прижать к своему бедру и провести выше, пока она будет целовать его.

И вот он обнимает ее, они лежат рядом, его губы касаются ее затылка. И ей, в самом деле, теперь тепло и спокойно.

49.

Осень будто бы дала задний ход. Еще вчера злой северный ветер пробирал до костей и срывал шляпы с прохожих. А сегодня весь мир погрузился в теплую душную морось. Бобби взъерошил мокрый ежик волос, откинулся на спину сидения, разглядывая свой раскрасневшийся лик в зеркало заднего вида. Инспектор аккуратно стряхнул капли с шляпы и обтер специальной губкой остроносые ботинки прежде, чем влезть в машину.

- Подбросить вас до участка, шеф?

- Да, хорошо бы. Боюсь за свои ботинки. А потом езжай домой, устрой своей жене и дочери праздник, ты их уже неделю не видел толком. Купи подарки, сладости. Кстати, о сладостях, кофе в этой больнице неплох. Только запомни на будущее, мне без сахара. И без молока.

Будущее, насторожился Бобби. Инспектор намекает, что мы с ним отлично сработались, и он берет меня под свое крыло? Ну хоть что-то хорошее за сегодня.

- Вы ему верите? – Бобби плевать хотел на кофе, сахар и молоко. Он его вкуса вообще не почувствовал, только жажда стала еще сильнее.

- Главное, поверят ли присяжные. Это шоу было не для нас. Это репетиция, прогон перед премьерой.

Дальше Бобби и РИП ехали молча, каждый был погружен в свои мысли. Они слишком устали, чтобы обсуждать одно и то же две недели кряду. Невыносимо хотелось отвлечься, праздника, подарков и пива с колбасками.

Алекс Дрейк давал показания. Несмотря на слабость и предостережения врачей. Его словно прорвало. Только успевай записывать. У Бобби руку судорогой свело. Получалось нечто среднее между исповедью и романом. Но больше походило на бред в мельчайших, таких необходимых для следствия подробностях. Но, главное, Дрейк брал всю вину на себя. Ну, почти всю. Инспектор поинтересовался, откуда Дрейк узнал, куда, а главное, когда Мортон поедет. Мол, согласись, отправляться в полвосьмого утра на гонки по местности было, по меньшей мере, странно и неожиданно. Дрейк, чуть подумав, окончательно решившись, признался, что ему рассказал Красовски. Тот знал, что Дрейк и Мортон претендуют на одну девушку и решил поиграть. Он часто так делал, играл с сознанием людей. Провоцировал их темные стороны. Ему было интересно, что выйдет.

- Он написал стихи за Макса. Тот выиграл нечестно! – жаловался Дрейк.

- Так почему же не убить Стэша? – инспектор хотел узнать мотив. Как-то глупо будет, если обвинитель назовет причиной ссоры стихи.

- Я собирался, - Дрейк заигрался в мстителя окончательно. – Но его не было в машине, когда я подъехал.

Зачем Дрейк нарывается, недоумевал Бобби. Строит из себя маньяка, будто ему мало обвинения в попытке покушения на Мортона и нарушении правил, повлекшем смерть двух лиц. Или он прикидывается полностью сбрендившим, решив, что в дурке лучше, чем в тюрьме. Или пытается выгородить Макса, заявив, что Красовски их обоих спровоцировал. Прямо монстр какой-то, дьявол воплоти. И Дрейк думает, что присяжные ему поверят? Что он несчастная жертва ловкого манипулятора? Кукла на ниточках? Таракан в коробке? Да что такое в голове у этого парня? Он вообще знает, что такое реальный мир? Макс Мортон все равно будет признан жертвой аварии. Станислав Красовски свидетелем. К сожалению, закон не запрещает быть моральным уродом, да и доказать это невозможно.

А ведь я был прав с самого начала. Я подозревал именно Дрейка. Из-за этих фотографий и билета. И что сказал мне РИП? Подумай еще раз, я потом тебе объясню, где твоя логическая ошибка, ага. В том, что у Дрейка не было мотива убивать Мортона? Как оказалось, мотивом может быть нечестно написанное стихотворение и девица, которая сама не знает, кого хочет. Бобби вспомнил, как впервые пришел в дом Мортонов после исчезновения Макса. Мисс Диваут была расстроена, сбита с толку, даже на грани слез. Но когда нарочито сочувствующий инспектор спросил ее: «Вы, должно быть, девушка Макса», она поправила его, поджав красивые пухлые губки: «Невеста». Ей очень было важно, чтобы инспектор уяснил ее статус. РИП рассказывал, когда он снял Дрейка с крюка, она рыдала, у нее была истерика, она хотела ехать с пострадавшим в больницу. Леди и садовник – старая, как мир история. Только Дрейк не садовник. Он скрипочки чинит, стихи пишет. Из-за этих стихов он приговорил почти брата, рисковал своей жизнью. Из-за стихов погибло два человека. О них никто из этого любовного треугольника даже не вспомнил.

Бобби был на месте аварии вчера, когда возвращался из Эдинбурга. Он видел уже увядающие букеты цветов на обочине. Все, что перепало девчушке с косичками. Ее матери придется выслушать в суде эти псевдо возвышенные мотивы про поэтические турниры, несчастную любовь и манипуляции с сознанием. А по сути, инспектор был прав с самого начала. Молодые и богатые никчемыши, которым заняться больше нечем, как проверять мир на прочность, соревновались, кто быстрее доберется до переезда. Такое иногда просто происходит, ты ничего не изменишь, как говорила Бобби его жена. А ведь у него тоже дочь, и он каждое утро отвозит ее в школу. Иногда спешит, иногда слишком много выпил кофе после бессонной ночи.

Магазин сладостей Бобби нашел не сразу. Он уже напрочь забыл название, помнил только, что на соседней улице со школой. Но улиц было несколько. Побродив, он наконец толкнулся в стеклянную дверь, колокольчик весело возвестил о его приходе. В середине дня в магазине было мало народу. Только толстый продавец, разгадывающий кроссворд, и пара старшеклассников, которые толклись у витрины с вкладышами спичечных коробков. Бобби осмотрелся. Здесь было много цветов, оттенков, яркие коробки, стеклянные вазы с разноцветным печеньем, зефиром, леденцами, всякие яркие мелочи для домохозяек. Но лилового ничего не было заметно. Бобби пал духом. Подарка для Джейн не получится. Вернее того, что она так ждет. Противная задиристая Лесли будет ее донимать и дразнить дальше. Продавец медитативно почесывал пивное брюхо и ждал запроса. Бобби прочистил горло.

- У вас есть кролик? – спросил он почти шепотом, будто о чем-то противозаконном.

Школьники у витрины оглянулись и прыснули. Продавец не расслышал и вытянул шею навстречу.

- Лиловый кролик. Это для дочери, - повторил Бобби уже громко. Он представитель власти, не ему стесняться просить хоть орангутангов.

- А! – продавец расцвел, покопался под витриной и вытащил на свет божий лилового монстра с ушами. – Я их там держу, а то леденцы от солнца тают, - пояснил он. – С вас двадцать пять пенсов.

Интересно, как дети видят мир, думал Бобби. Это чучело уродливо, даже на кролика не похоже толком. И глаза у него навыкате. И лапы слишком короткие. Хвоста вовсе нет. А брюхо совсем как у этого любителя пива. Ну как такого страшного можно хотеть и любить? Все из-за яркого цвета и леденцов внутри. Но за эти деньги я мог бы купить целый фунт леденцов. Жуй - не хочу. А лучше шоколадку. Эх, ничего Джейн не понимает в этой жизни.

Бобби расплатился, спрятал монстра за пазуху и вышел, звякнув дверью. Одна счастливая девочка с косичками пойдет завтра в школу с кроликом. Жизнь продолжается.

50.

Инспектор чувствовал себя промокшим. Пусть он добрался до участка под крышей автомобиля, но высокая влажность в воздухе впиталась в пористый твид пиджака, пробралась за шиворот, оставив на рубашке влажные темные пятна. Как ни странно, его многострадальные и больше всего опекаемые ботинки оказались самыми сухими из того, что на нем было надето. Запершись в кабинете, он первым делом снял пиджак, повесил его аккуратно на спинку кресла, глотнул вчерашнего чая, образовавшего на белом ободке чашки свой коварный след. Потом открыл шкаф, намереваясь достать запасной пиджак. Рип привык на работе быть в полном облачении. Тут у него еще и чистые рубашки были, на случай многодневного дежурства. И даже пара галстуков в тон. Протянув руку, чтобы снять сменную одежду с плечиков, он вдруг заметил краем глаза, как нечто маленькое серое мелькнуло в воздухе, закружилось в беспорядочном метании под потолком, срезало путь мимо яркого пятна от настольной лампы на столе и приземлилось на шторе, нервно подергивая крылышками. Инспектор был быстр и хладнокровен. Прежде всего он опустил жалюзи на стеклянной перегородке его кабинета и общего отдела. Никто из подчиненных не должен после забавляться рассказами об охотничьем инстинкте начальства. Затем он осторожно приподнял из стопки на краю стола последнее дело. Моль, видимо, что-то заподозрила, что-то, вероятно, витало в воздухе, кровожадность и тревога. Насекомое перепорхнуло, как ему показалось, на более удачное место. Менее заметное и более уединенное. Да, среди ярких пятен, хаотичных полос и букв на карте легко затеряться, если ты тоже довольно пестр. Но то, что сама карта крепится к стене и имеет поэтому весьма плоскую и крепкую основу, в отличие от свободно висящих штор, оно не учло. Рип зловеще ухмыльнулся и резко шлепнул всей поверхностью довольно толстого дела, накрыл разом поверхность от Ньюпорта до Шеффилда. На карте остался все еще чуть подёргивающийся смазанный след - место преступления.

ДОБРОСОК НА ВСЯКИЙ СЛУЧАЙ

Единственное, это хоть как-то объясняет, почему Красовски молчал. Понимал, что правду не расскажешь, не сдав всех своих дружков и себя. Да у него просто мозг джигу на раскаленных углях танцевал, когда локальная любовная разборка превратилась в большие проблемы с законом. Но версия Дрейка не объясняет, почему «моральный урод» Красовски прятал Макса. Он сказал: «найдете второго на скутере, скажу, где Макс». Если Красовски просто стравливал парней, так отвез бы после аварии Макса домой и получил удовольствие, наблюдая, как они оба грызутся. Никакого риска для него, даже, если он спровоцировал ссору, он не виноват в аварии. И что делает моральный урод? Рискует, чтобы успокоить семью. Потом сидит три дня в камере, сделав все, чтобы я его не отпустил, словно чувствует вину и наказывает себя.

Макс Мортон же более понятен. Сбежать и спрятаться – естественный выбор человека, не привыкшего нести ответственность за свои действия. Но сдался в полицию сам. Правда, его версия событий отличается от заявлений Алекса в целом и подробностях. Никаких упоминаний о поэтическом турнире, борьбе за девушку. Просто друзья решили сбежать к морю, поразвлечься. Макс сильно изумился, когда узнал, что его преследовал Алекс.

- Подумать только, если б я знал это все вчера, не отпустил бы этих сволочей.

-Я понимаю твою классовую ненависть к богатым беспечным парням, мой мальчик. Но, к сожалению, у них есть деньги не только на дорогие машины и мотоциклы, но и на адвокатов. Нам повезет, если мы доведем до суда Дрейка. Хотя, он всерьез решил косить под лурачка, не удивлюсь, если он завтра заявит, что Мортон сам хотел свести счеты с жизнью из-за несчастной любви.

- Нам надо хорошо подготовиться, Бобби. Проверить эти показания досконально. Найти того парня, у которого Дрейк купил скутер, следы шин и масла в сторожке садовника, проверить бочку, где он сжег одежду, постараться доказать, что она в самом деле была украдена у Макса. Повезет, если эти чертовы стихи не все сгорели. Выяснить пошагово весь путь Дрейка в Эдинбурге, когда он ездил за валторной, как он создавал себе алиби. И все это для того, чтобы на суде не выглядеть идиотами.

- Два человека погибло, шеф. Один из них ребенок, - - А, кстати, у Красовского не так уж хорошо с деньгами, - а, значит, и с адвокатами. РИП был как всегда рационален до безобразия. Его цветочками на обочине не прошибешь. Только фактами и логикой. Тем, что может пройти в суде, как неопровержимые доказательства. - Мы скажем ему, что Дрейк обвиняет его в подстрекательстве. Тот вынужден будет защищаться, а значит, уже не поиграет в молчанку. Мы сверим обе версии. Потом допросим Макса, его невесту и сестру. Где-то кто-то ошибется, проговорится…