Из Смолвиля на большой экран

Глава 1

Полная аннотация, не поместившаяся на сайте:

Перед каждым новым воплощением я заранее решаю, кем буду на этот раз — эгоистом или альтруистом. В восьми случаях из десяти выбираю посвятить жизнь другим.

Только не спешите записывать меня в добрые самаритяне. Ни христианской добродетели, ни врождённого человеколюбия здесь и близко нет. Просто я похож на геймера, который в сотый раз проходит одну и ту же игру и, чтобы окончательно не заскучать, выкручивает сложность на максимум.

Однако в этот раз я решил немного побыть эгоистом. Прошлая жизнь вымотала меня дальше некуда, поэтому следующую хотелось прожить для себя и посвятить занятию, которое будет интересно лично мне.

У Автомата, выдающего мир, тело и суперспособность, судя по всему, имелись собственные планы.

Вселенная: DC. Тело: Кларк Кент. Суперспособность: набор способностей Джек-Джека из «Суперсемейки».

Работа Супермена в мои планы не входила.

В десять лет я ради шутки нарисовал комикс о Супермене. Метаирония уровня «Господь»: Кларк Кент рисует историю о собственном героическом альтер эго. Лично мне это казалось уморительным.

Закончив работу, я благополучно убрал её в стол и забыл. Однако родители нашли комикс, решили, что я просто не уверен в себе или стесняюсь показать его другим, и без моего ведома отправили на конкурс.

Через три месяца моя новая матушка, сияя как начищенный самовар, принесла мне свеженький отпечатанный экземпляр.

Комикс стал бестселлером.

А спустя несколько лет Голливуду предстояло узнать, что лучший способ сэкономить на спецэффектах при съёмках фильма о Супермене — нанять настоящего криптонца.

***

Пролог. Здравствуй, тьма. Мы не виделись с тобой всего каких-то двести лет. Могу сказать прямо: я по тебе скучал.

Особенно если учесть, в каком адском мирке прошла моя последняя жизнь. И я нисколько не преувеличиваю. Почти всё это время я провёл у пространственного пролома, ведущего в инфернальное измерение, откуда порой прорывались демоны самых разных видов и уровней силы.

Последние пятьдесят лет я был генералиссимусом войск, державших оборону в крепостях вокруг разрыва. Никто не принуждал меня оставаться. Наоборот, разные монархи не раз предлагали мне богатые земли, дворянский титул и возможность с почётом уйти на покой — как ветерану, отдавшему борьбе с нашествием многие десятилетия.

Совру, если скажу, что мне не хотелось принять одно из этих предложений и наконец выбраться из бойни, тянувшейся в том мире уже не первое тысячелетие. Оборону у пролома держали задолго до моего появления. Очень надеюсь, что так будет и после меня.

И всё же я не ушёл.

Потому что ещё до рождения решил посвятить ту жизнь другим.

Перед каждым новым воплощением я задаю себе несколько вопросов. Первый и самый главный: чему будет посвящена моя следующая жизнь?

В этот момент я ещё не знаю, что за мир мне достанется. Не знаю, кем окажусь, где рожусь и в какую эпоху попаду. Такой выбор, сделанный на берегу, делает моё порядком затянувшееся существование чуть сложнее, а значит, интереснее. Подстраиваться под уже выпавшие обстоятельства было бы удобнее, но тогда заранее данное слово мало чего стоило бы.

Проще говоря, я решаю, буду ли жить для других или для себя.

Ответ чаще всего зависит от того, каким было предыдущее воплощение. И всё же в восьми случаях из десяти я выбираю других. Добрый самаритянин, ничего не попишешь.

Не до абсурда, конечно.

Но одно я знаю точно: жить только для себя довольно быстро надоедает и утомляет. Сибаритство привлекательно лишь поначалу. Когда тебе переваливает за тысячу лет и ты уже испил лучшие вина, возлежал с самыми красивыми девами и отведал изысканнейшие яства разных миров, существовать исключительно ради собственного удовольствия — скука смертная.

От откровенного эгоизма я и вовсе отказался давным-давно.

Думаю, геймеры меня поймут. В первый раз ты охотно проходишь игру на минималках. Но к пятому или десятому заходу сложность обычно уже выкручена до потолка.

С бесконечными перерождениями работает тот же принцип. Быть мудаком — лёгкий уровень. Оставаться человеком чести, особенно в мирах, не приспособленных к рыцарству, — это уже хардкор. Отдать последний кусок хлеба незнакомому ребёнку, которого в постапокалипсисе тащишь на собственном горбу, — настоящее испытание.

Поэтому раз за разом я и выбираю дорогу потруднее.

Вот и прошлую жизнь я посвятил заботе о других.

И устал.

Только не физически. Тело того воплощения умерло, а сейчас я вновь ощущал то самое, в котором родился впервые. Накопленный урон и изнеможение сюда не перешли.

Меня вымотали эманации ада, исходившие от пролома, и сами демоны. Вместе они настолько тяжело давили на душу, что защитников приходилось постоянно менять.

Все рано или поздно уходили.

Кроме меня.

А сегодня мне предстояло снова ответить на главный вопрос: кем я буду в следующей жизни — эгоистом или альтруистом?

Времени на раздумья ещё хватало.

Как и сотню раз до этого, я мысленно прошёлся по телу, встречавшему меня в лимбе, — двадцатилетней оболочке балбеса, погибшего вовсе не при набившей оскомину попытке спасти щенка, ребёнка или, на крайний случай, бабулю, которой и без того оставалось жить примерно пятнадцать минут.

Никакой столь же героической истории у меня не было. Всё банально: скользкая ступенька — и вот я уже лежу посреди ничто.

Ни света, ни единого внешнего звука. Даже вкус отсутствовал: сколько я ни елозил языком во рту, рецепторы молчали.

В первый раз я знатно пересрался. Вот ты спускаешься по лестнице, поскальзываешься — и тут уже лежишь в этой тьме, слушая стук сердца да шум крови, бегущей по венам.

Много лет назад, после особенно тяжёлых воплощений, я порой вываливался сюда с одной-единственной мечтой: чтобы всё это наконец закончилось. Я молил богов и вселенную отпустить меня. Но сколько бы жизней ни прошло, смерть неизменно возвращала меня в это место.

Просьбы сменились проклятиями. Не помогло ни то ни другое.

Впрочем, эти метания давно остались позади. В конце концов я выработал кодекс долгожителя — по крайней мере, сам его так называл. В основе лежала простая мысль: раз уж выйти из цикла не получается, придётся как-то обустраиваться внутри.

Правда, долгожителем меня можно было назвать с большой натяжкой. Мне встречались существа, чей возраст исчислялся миллиардами лет. В их глазах я видел такую бездну, что задний проход сжимался достаточно крепко, чтобы перекусить лом.

Если всё и дальше пойдёт в том же духе, со временем таким же жутким взглядом обзаведусь и я.

Решив, что разлёживаться хватит, я поднялся на ноги и слегка размялся. Особого смысла в этом не было: тело здесь никогда не менялось и не испытывало никаких потребностей, присущих живому организму.

Иногда это бывало весьма кстати. Иные воплощения оказывались настолько травмирующими, что после них я предпочитал годами сидеть в темноте, занимаясь психоанализом, вместо того чтобы сразу отправляться в новое путешествие.

Так что нет худа без добра.

Стоило мне сделать первый шаг, как на горизонте появилась точка света размером с булавочную головку. Так было всегда: куда бы я ни пошёл, маячок возникал прямо впереди.

Путь предстоял неблизкий — несколько часов пешком. Их как раз можно было посвятить размышлениям о том, каким человеком я войду в новую жизнь.

Чем дальше я шёл, тем отчётливее понимал: пережитое оставило на мне нешуточный след. Я задавал себе простой вопрос: осилю ли ещё одно прохождение на максимальной сложности? Не сломаюсь ли, если следующий мир окажется не легче, а ещё тяжелее?

Конечно, передумать можно всегда. Вот только я не делал этого уже полторы тысячи лет. Определив, чему посвятить очередное воплощение, я не отступал до самого конца — даже если расплачивался за это собственной смертью.

Когда до пятна света посреди ничто оставались считаные метры, я остановился. По ту сторону, как и во все предыдущие разы, меня поджидало его величество — игровой Автомат.

Старый добрый однорукий бандит.

Как же сильно я разочаровался, увидев его впервые. Ведь я был уверен, что, добравшись до света, встречу как минимум ангела, который запишет меня на аудиенцию к мужику, сидящему на облаке.

Не срослось.

Высшая сущность, втравившая меня в этот бесконечный цикл, наверное, посчитала это уморительным. Тогда мне смешно не было. А теперь я был даже благодарен.

Мою судьбу решал не какой-нибудь придурок с крыльями, а бездушная машина, наугад выбиравшая для меня мир, тело и суперсилу.

На протяжении многих воплощений я на несколько секунд замирал именно здесь — между светом и тьмой. Эта короткая пауза отделяла то, что зависело от меня, от того, что дальше выпадет на барабанах.

Не стал изменять традиции и сейчас.

Я чувствовал только усталость и желание проспать пару-тройку лет кряду. Так что решение было очевидным. Устрою небольшой отпуск и выберу какую-нибудь профессию по душе. Стану писать картины или, если мир не будет к этому располагать, научусь виртуозно играть на ложках.

Конкретика была не так уж важна. Главное, чтобы дело увлекало меня само по себе и мне хотелось заниматься им изо дня в день — не ради очередного долга, а ради самого процесса. Следующую жизнь я собирался прожить для себя.

С этим я определился. Оставалось узнать, что мне припас господин бандит.

Я пересёк границу, и в восприятие мгновенно ворвались звуки шагов и собственного дыхания. Под ярким пятном вернулась привычная полнота ощущений.

Не став тянуть кота за все подробности, я решил за подробность потянуть Автомат, взялся за ручку и дёрнул её вниз. Внутри что-то громко щёлкнуло, и три барабана на табло одновременно сорвались с места.

Каждый раз — как в первый класс. Волнительно и очень интересно.

Первый барабан обычно не заставлял меня долго изнывать от любопытства. Он сделал последний оборот, и перед глазами застыла надпись:

DC.

Мне захотелось как следует выматериться.

Хочешь пожить для себя, а тебя закидывают во вселенную, которую приходится спасать примерно раз в пятнадцать минут. И это ещё если повезёт и очередной конец света не решит начаться раньше установленного графика.

— Ладно, — вздохнул я. — По возможности перееду куда-нибудь в жопу мира и буду, как и планировал, жить для себя. Заведу ферму и, как в той жизни, когда я стал императором Диоклетианом, начну выращивать капусту.

Когда остановился второй барабан, я понял, что планы насчёт фермы воплотятся в жизнь с самого детства. Имелся только один махонький такой нюансик: в довесок к ней шла судьба величайшего героя этой вселенной.

— Красные трусы поверх штанов я не надену, — безапелляционно заявил я Автомату, продолжавшему крутить третий барабан.

Вселенная DC. Тело чёртова криптонца. И не какого-нибудь безымянного представителя вымершей расы, которому ничто не мешало бы забиться на край географии, а будущего Супермена — главного альтруиста этого мира и центральной фигуры слишком многих происходящих в нём событий.

Судьбу, конечно, всегда можно послать к чёрту. Я делал это не раз. Проблема заключалась в другом: я слишком хорошо себя знал. Если рядом будут гибнуть люди, а у меня окажется сила их спасти, надолго ли меня хватит, чтобы стоять в стороне? Одно дело решить жить для себя, когда от тебя ничего не зависит. И совсем другое — придерживаться этого решения, обладая силами, способными изменить происходящее.

— Кларк. Чёртов. Кент, — я принялся растирать лицо ладонями, пытаясь уложить выпавший расклад в голове. — Неужели в этот раз мне придётся нарушить собственный выбор?

Клинг!

Третий барабан занял своё место и выдал результат.

Несколько секунд я молча смотрел на надпись, пытаясь осознать масштаб издевательства над моими планами.

— Да ты шутишь, что ли, Автомат? Стоило мне решить прожить простую жизнь, как ты подогнал самую героическую вселенную, тело её главного героя, а вдобавок ещё и способности Джек-Джека из «Суперсемейки».

Одного криптонского тела уже хватило бы, чтобы превратить мои планы на спокойное существование в дурную шутку. А в довесок к нему прилагался ещё и подарок третьего барабана. Полного перечня возможностей я не помнил, но даже общего образа хватало, чтобы понять: Автомат собирался превратить меня в нечто откровенно неприличное.

— Я же теперь просто грязная имба.

Свет начал постепенно набирать яркость — верный признак того, что перерождение вот-вот вступит в свои права.

Мир, тело и способность уже определились. Это от меня не зависело. Но чему посвятить новую жизнь, всё ещё решал я.

— Ну и чёрт с ним. Я всё равно научусь играть на ложках.

Глава 2

Когда сознание начало проясняться, я почувствовал такую негу, какой не испытывал уже очень давно. После переноса разум то опускался в глубокий сладкий сон, то ненадолго выныривал из него, и тогда я обнаруживал, что новое тело, засунув большой палец в рот, самозабвенно его посасывает. Желание не выныривать окончательно из этого уютного плена было практически непреодолимым.

Однако я МУЖИК. И не из таких «передряг» выбирался.

Решительно, с громким ЧПОК, я вытащил палец изо рта — и чуть было тут же не засунул его обратно.

На глаза мгновенно навернулись слёзы. Меня с такой силой накрыло ощущением одиночества и собственной ненужности, что не разревелся я исключительно благодаря огромному усилию воли.

Какие знакомые симптомы, чёрт возьми.

Чтобы убедиться в своих догадках, пришлось всё-таки окончательно вынырнуть из дрёмы. С некоторым усилием я прорвал блокаду век и разлепил глаза, а когда взгляд наконец сфокусировался, передо мной предстала довольно занимательная картина.

Я обнаружил, что лежу, судя по всему, внутри какой-то небольшой капсулы. Пространства вокруг было немного, а прямо перед лицом находилось маленькое окошко — хотя открывавшийся за ним вид недвусмысленно намекал, что правильнее будет называть его иллюминатором.

А за ним раскинулся его величество — космос.

На фоне бесконечной черноты медленно проплывали светящиеся зелёные обломки самых разных размеров. Некоторые проносились совсем рядом с иллюминатором, на несколько мгновений заливая его зеленоватым светом, другие виднелись далеко впереди и постепенно терялись среди звёзд, пока сами не становились похожи на тусклые зелёные точки.

Но куда сильнее взгляд притягивало то, что находилось за ними.

Впереди висел огромный голубой шар, местами затянутый белыми завитками облаков. Земля пока ещё целиком помещалась в небольшом иллюминаторе, но с каждой секундой становилась всё больше.

Красиво, чёрт возьми.

Люблю космос.

За долгие годы жизни мне не так уж часто доводилось бывать даже на орбите планеты, поэтому оторваться от открывавшегося передо мной вида оказалось неожиданно трудно. Я ещё некоторое время просто лежал и смотрел, как голубой мир впереди медленно приближается.

Но в конце концов желание разобраться, где именно я нахожусь и в каком состоянии оказалось моё новое тело, пересилило эстетический оргазм от созерцания планеты, некогда породившей мой разум — пусть и в другой вселенной.

Я наконец отвёл взгляд от Земли и принялся внимательнее осматривать скорлупку, в которую меня запихнули.

Слово оказалось на удивление точным. Внутренняя капсула действительно напоминала металлическое яйцо, только рассчитанное на одного очень маленького пассажира. Гладкие изогнутые стенки тесно обхватывали пространство вокруг тела и плавно сходились над головой. Никакого привычного кресла, приборной панели или хотя бы пары понятных кнопок поблизости не наблюдалось. Если эта штуковина и позволяла своему пассажиру хоть как-то вмешиваться в полёт, то криптонцы явно не рассчитывали, что делать это будет человек.

Впрочем, учитывая мой нынешний возраст, отсутствие штурвала перед носом выглядело вполне разумным.

Переведя взгляд с окружающей обстановки на собственные крохотные ладошки, я едва подавил желание спародировать Дарта Вейдера: запрокинуть голову и во всю мощь лёгких заорать:

— НЕ-Е-Е-Е-ЕТ!

Ненавижу, когда Автомат так делает.

Чаще всего мне всё-таки доставались уже взрослые, вполне самостоятельные тела. А вот рождаться заново или, как сейчас, приходить в себя уже маленьким ребёнком я терпеть не мог.

Взрослое сознание, запертое в теле, которое ещё толком тебя не слушается и полностью зависит от окружающих, — удовольствие весьма специфическое. Ты прекрасно понимаешь, чего хочешь и что нужно делать, вот только собственные руки, ноги и весь остальной организм имеют на этот счёт несколько иное мнение.

А самым паршивым в детском теле были эмоции. Настоящая буря из бесконечно сменяющих друг друга чувств и порывов, возникавших совершенно независимо от того, что по этому поводу думал мой взрослый разум.

Даже сейчас я всё ещё чувствовал где-то в груди подавленные слёзы. Разум сумел остановить естественную реакцию маленького мальчика на то, что мама оставила его и всё не возвращается, как бы громко он ни плакал. Но остановить реакцию и перестать чувствовать — далеко не одно и то же.

Я с содроганием вспоминаю жизни, проведённые запертым в маленьком теле. В первый раз, когда мне достался ребёнок, я поступал точно так же, как сейчас: раз за разом давил естественные порывы тела.

Хотелось плакать — не плакал. Я же взрослый человек.

Хотелось, чтобы мама взяла на руки и обняла, — мысленно фыркал над собой и снова давил это желание.

Та жизнь была, прямо скажем, безвозвратно испорчена.

Только к подростковому возрасту, когда меня начали накрывать приступы неконтролируемой ярости, я наконец понял, что годами давить в себе эмоции было очень дерьмовой идеей. Хорошо ещё, что жил я тогда в достаточно развитом мире, где существовала нормальная медицина. Всю оставшуюся жизнь мне пришлось принимать чёртовы нейролептики.

В следующий раз, родившись ребёнком, я таких промашек уже не допускал.

Хотелось плакать — ревел как белуга. Хотелось к маме на ручки — лез, утыкался в молочные железы и сладко засыпал. Чувствовал я себя при этом, чего греха таить, глупо, но прошлый опыт слишком наглядно показал: вмешиваться в настолько тонкую систему, как человеческая психика, не стоит.

Если эволюция миллиарды лет формировала человеческого ребёнка таким, какой он есть, то пытаться переделать естественный процесс взросления под собственное разумение было откровенно паршивой идеей.

И в той жизни такой подход себя полностью оправдал — никаких проблем с психикой у меня больше не возникло.

Оставалась, однако, другая нерешённая проблема — семья.

После нескольких сотен прожитых лет даже завести настоящего друга становилось всё сложнее. Слишком много людей уже приходило и уходило, слишком трудно было снова открывать кому-то свой ближний круг. А здесь речь шла о связи куда более глубокой, чем дружба, — о той привязанности, которая должна возникать между ребёнком и его родителями.

Особенно тяжело мне было с матерью.

Она любила меня так, как только мать может любить своего ребёнка. Тянулась ко мне, брала на руки, прижимала к себе, дарила столько тепла, сколько вообще могла. А я смотрел на неё и с каждым разом всё острее понимал, что не способен ответить ей тем же.

Не потому, что не хотел. И не потому, что мне требовалось больше времени. Я к тому моменту вообще разучился настолько глубоко впускать в себя новых людей.

Наверное, именно её мне тогда было жаль больше всего. Она ни в чём не была виновата и заслуживала в ответ ту же безусловную детскую любовь, которую сама отдавала мне. А внутри её ребёнка сидел древний старик, который мог позволить телу тянуться к матери, засыпать у неё на руках и искать её, когда становилось страшно или одиноко, но сам уже не умел чувствовать к новому человеку то, что должен был чувствовать сын.

Отношения ребёнка с родителями оказались такой же тонкой материей, как и его психика. Только здесь простого решения «не вмешиваться» уже было недостаточно.

Самостоятельно решить эту проблему мне так и не удалось. Способ нашёлся гораздо позже — в довольно неожиданном мире и ещё более неожиданном месте.

Как-то раз Автомат закинул меня во вселенную чёртовых отбитых культиваторов, и найти именно там решение для выстраивания нормальных отношений внутри семьи было, прямо скажем, контринтуитивно. Среди полирователей даньтяня я ожидал научиться чему угодно, но точно не этому.

Когда родственники отправили меня в секту, чтобы я стал «бессмертным», я уже предвкушал увлекательные годы сидения в одной позе и накопления долбаной Ци. Ещё когда мне впервые попалась книга в жанре уся, где какой-нибудь практик мог по двадцать два часа в сутки медитировать на протяжении сотни лет, я думал, что только упоротые азиаты способны добровольно заниматься подобной хернёй.

Однако, оказавшись в уся уже лично, довольно быстро выяснил, что местные псевдокитайцы вообще-то не идиоты. И даже не настолько упоротые, как мне казалось.

Вся фишка заключалась в особом виде медитации. Практик погружал собственное сознание в нечто вроде глубокого сна со сновидениями, тогда как сам процесс культивации продолжался практически автоматически. Время от времени ты ненадолго всплывал на поверхность, сон становился менее глубоким, проверял, как идёт накопление Ци, при необходимости что-нибудь корректировал — и снова проваливался обратно.

И вот эта техника оказалась именно тем, чего мне всё это время не хватало.

Когда в одной из следующих жизней я снова родился ребёнком, то решил попробовать применить её немного не по назначению. Вместо того чтобы годами сидеть в медитации ради культивации, я погрузил в сон собственный взрослый разум.

Примерно до шести лет он почти всё время спал, а на передний план вышел настоящий маленький ребёнок. Не старик, притворяющийся ребёнком и постоянно контролирующий каждую собственную реакцию, а именно ребёнок, который плакал, когда ему было плохо, радовался, когда было хорошо, тянулся к родителям и совершенно естественно привязывался к ним.

Иногда взрослое сознание ненадолго всплывало, позволяя мне убедиться, что всё идёт как надо, после чего я снова погружался в сон.

А когда примерно к шести годам окончательно проснулся, выяснилось, что проблема, над которой я столько ломал голову, решилась сама собой.

Я по-настоящему любил своих родителей.

Не потому, что решил считать их родителями. Не потому, что убедил себя отвечать на их чувства или достаточно хорошо научился изображать любящего сына. За годы, пока мой взрослый разум спал, они действительно стали моей семьёй, и никакого притворства в этом уже не было.

Покопавшись в памяти и вытащив на поверхность всё, что ещё помнил о Супермене, я решил и в этот раз не отходить от своего правила — «засыпать» на время детства.

Кал-Элу предстояло попасть в хорошую и любящую семью, и мне совершенно не хотелось своей кислой рожей портить Кентам довольно приятный опыт под названием «родительство». Особенно Марте.

Насколько я помнил, Марта Кент не могла иметь собственных детей. И уж если судьба собиралась наконец дать ей сына, последним, чего мне хотелось, было обосрать ей всю малину, подсунув вместо нормального ребёнка древнего старика, который будет лежать у неё на руках, смотреть осмысленным взглядом и мучительно изображать положенную сыновнюю привязанность.

Нет уж. Этот этап жизни Кал-Эл проживёт самостоятельно.

А я пока посплю.

Я закрыл глаза и начал дышать особым образом, постепенно настраивая разум на нужный лад.

Прелесть этой техники заключалась в том, что для её активации не требовались ни Ци, ни магия, ни какая-нибудь другая энергетическая хрень. Всё, что было нужно, — трезвый ум и необходимые знания.

Когда мой палец снова оказался во рту, а из горла вырвалось тихое хныканье, я понял, что двигаюсь в правильном направлении. Контроль постепенно ослабевал, и детское тело вновь начинало вести себя так, как ему и полагалось.

Последним, что я запомнил перед тем, как окончательно провалиться в приятный сон, стали всполохи плазмы за иллюминатором.

Судя по всему, капсула уже входила в атмосферу.

***

Обратная дорога из Метрополиса проходила в гнетущей и какой-то липкой тишине. Обычно Марта Кент любила поболтать, и особенно ей доставляло удовольствие выковыривать из раковины своего молчаливого мужа, не любившего пустопорожнюю трескотню, как он сам выражался. Однако сегодня в кабине пикапа, двигавшегося по пустой трассе между Метрополисом и Смолвилем, не звучало ни слова.

Марта сидела, отвернувшись к боковому окну, и уже добрых полчаса почти не шевелилась. Только пальцы, сцепленные на коленях, время от времени сжимались и разжимались. Джонатан несколько раз за дорогу порывался что-нибудь сказать, но каждый раз останавливал себя.

Он просто не знал, что сказать. Какие вообще можно подобрать слова, чтобы утешить и подбодрить женщину, которой несколько часов назад сообщили, что она никогда не сможет иметь детей? Джонатан не представлял.

В клинике им всё объяснили предельно ясно. Экспериментальное лечение, на которое они возлагали последнюю надежду, не помогло. Врач ещё какое-то время осторожно подбирал слова, говорил о результатах, объяснял причины, но Джонатан почти не вслушивался. Всё сказанное в конечном счёте сводилось к одному простому и окончательному выводу: Марта не сможет иметь детей. Не «шансы очень малы», не «можно попробовать ещё раз», не «посмотрим через несколько месяцев». Не сможет. ТОЧКА.

И теперь Джонатан вёл машину домой, а рядом с ним сидела его жена, для которой несколько часов назад окончательно закрылась возможность когда-нибудь стать матерью.

Он протянул руку и накрыл её сцепленные пальцы своей ладонью, пытаясь хоть подобным образом передать свою поддержку безутешной жене. Марта едва заметно вздрогнула, но руку не убрала.

— Марта...

— Не надо, — тихо произнесла она. — Не надо ничего говорить, Джонатан.

Никто и никогда не мог заставить Джонатана Кента замолчать, если ему было что сказать. Он не терпел, когда ему указывали, что делать, а в Смолвиле давно слыл одним из самых упрямых и принципиальных людей. Даже угроза смерти едва ли заставила бы его поступить наперекор собственным убеждениям.

И сейчас ему хотелось сказать жене очень многое. Рассказать, как сильно он её любит. Заверить, что они вместе преодолеют и это, как преодолевали всё остальное, какие бы невзгоды Господь ни обрушивал на их семью.

Но вся его привычная принципиальность и несгибаемость рассыпалась от тихого, едва слышного голоса Марты. Джонатан не сказал больше ни слова — только крепче сжал её ледяные руки.

Пикап продолжал катиться по пустой трассе в сторону Смолвиля, когда где-то впереди прокатился далёкий грохот. Звук пришёл вместе с лёгкой дрожью, прошедшей по кузову машины, и на несколько секунд вырвал Джонатана из тяжёлых мыслей. Он нахмурился, всматриваясь в дорогу, но ничего необычного впереди не увидел.

А затем над горизонтом появилась вспышка зелёного света.

Яркий огонёк прочертил небо по длинной дуге и исчез где-то за горизонтом. Джонатан ещё успел подумать, что впервые в жизни видит настолько крупный и красивый метеорит, однако, когда вслед за первым появился второй, а затем и третий, красота происходящего как-то резко отошла на второй план.

Один за другим метеориты вспарывали вечернее небо, оставляя за собой длинные светящиеся хвосты. Их становилось всё больше, и Марта наконец оторвала взгляд от окна и тоже посмотрела вверх.

То, что первые несколько секунд ещё можно было принять за необычный метеоритный дождь, стремительно переставало казаться красивым природным явлением. Огненные росчерки становились всё ярче и крупнее, а глухие удары впереди раздавались один за другим, каждый раз немного ближе. Над полями начали подниматься столбы земли и пыли.

Марта подалась вперёд, напряжённо всматриваясь через лобовое стекло.

— Господи... Джонатан, может, остановимся?

Та же мысль мелькнула и у него, но почти сразу была отброшена. Остановиться сейчас означало добровольно превратить себя в неподвижную мишень. Пока пикап шёл на скорости, Джонатан хотя бы мог следить за небом и дорогой, затормозить, ускориться или попытаться увернуться, если очередной метеорит рухнет достаточно близко. На обочине же им оставалось бы только сидеть в машине и молиться, чтобы следующий не прилетел прямо в них.

— Нет. Едем дальше.

Один из метеоритов пронёсся над трассой настолько низко, что кабину пикапа накрыл оглушительный рёв. Марта невольно пригнулась, а Джонатан рефлекторно дёрнул руль, уводя машину ближе к краю своей полосы. Светящийся обломок исчез за полями, и почти сразу где-то в стороне последовал тяжёлый удар, от которого земля под колёсами ощутимо дрогнула.

Теперь оба молча следили за тем, что происходило вокруг. Марта то и дело переводила взгляд с лобового стекла на зелёные росчерки в небе, а Джонатан старался одновременно держать машину на дороге и не упускать из виду всё, что приближалось к трассе сверху.

Следующий метеорит Джонатан при всём желании не смог бы заметить заранее.

Сзади внезапно накатил стремительно усиливающийся рёв. Он только успел бросить взгляд в зеркало заднего вида, когда кабину залило ярким, ядовито-зелёным светом. Огненная глыба пронеслась над пикапом, за считаные мгновения обогнала машину и понеслась дальше над трассой.

Джонатан сразу начал сбрасывать скорость.

Метеорит пролетел ещё несколько десятков метров и с оглушительным грохотом врезался прямо в дорогу. Асфальт вздыбился, разлетаясь фонтаном камней, земли и обломков.

— Держись!

Джонатан резко вывернул руль. Пикап дёрнуло в сторону, колёса соскочили с асфальта на обочину, но машину удалось удержать от разворота. Перед лобовым стеклом почти сразу выросла стена кукурузы.

Пикап на полном ходу влетел в поле.

Стебли с хрустом ломались о бампер, хлестали по капоту и стеклу, почти полностью закрывая обзор. Машину несколько раз тяжело подбросило на неровной земле, заднюю часть повело в сторону, и Джонатан изо всех сил удерживал руль, не давая пикапу окончательно развернуться. О возвращении на трассу речи уже не шло. Оставалось только сбрасывать скорость и молиться, чтобы впереди не оказалось канавы, дерева или ещё одного чёртова метеорита.

Через несколько мучительно долгих секунд пикап наконец остановился.

Джонатан ещё мгновение сидел, вцепившись в руль.

— Святое дерьмо, — пробормотал он.

— Не богохульствуй, — по привычке одёрнула мужа Марта.

Спохватившись, Джонатан тут же повернулся к жене и окинул её пристальным взглядом.

— Марта, ты как? — обеспокоенно спросил он.

Она несколько раз моргнула, словно только сейчас поняла, что машина больше не движется, провела ладонями по рукам и груди и осторожно пошевелила плечом, которым ударилась о дверь.

— Кажется, цела.

Джонатан нахмурился.

— Чёрт возьми, Марта, ты же знаешь, как я не люблю слова «кажется» и «примерно»!

— Я цела, Джонатан. Правда, цела. — Марта даже улыбнулась вспышке его праведного гнева на неточные формулировки. — А ты?

— А-а-а... — Он отмахнулся. — Что со мной может случиться?

Несмотря на беспечный ответ, Джонатан ещё несколько секунд внимательно смотрел на жену и только убедившись, что она действительно не пострадала, позволил себе выдохнуть.

Почти одновременно оба снова вспомнили о том, что совсем недавно сыпалось им на головы, и настороженно огляделись по сторонам. Однако метеоритный дождь, подражая своему водяному собрату, уже ушёл дальше. Новых падений поблизости не было слышно, а между стеблями кукурузы удавалось разглядеть лишь редкие зелёные вспышки где-то далеко над горизонтом.

Именно тогда взгляд Джонатана зацепился за что-то тёмное впереди.

Посреди примятой кукурузы, в нескольких десятках метров от машины, лежал крупный металлический объект. Джонатан несколько секунд молча смотрел на него, прежде чем окончательно понял: метеоритом эта штука точно не была.

Марта тоже заметила, куда он смотрит.

— Джонатан... что это?

— Понятия не имею.

Он открыл дверь и выбрался из пикапа, не сводя глаз с непонятной конструкции.

— Оставайся пока в машине, а я пойду посмотрю, что это такое.

— Джонатан, может, пойдём вместе? Я...

— Марта, — оборвал он слишком инициативную жену, — оставайся в машине, — твёрдо приказал Джонатан.

Она явно собиралась возразить, но в те редкие моменты, когда муж говорил таким тоном, спорить с ним обычно было бесполезно. Так что Марта хоть и выбралась из пикапа, но дальше не пошла и осталась стоять возле открытой двери.

Джонатан осторожно двинулся вперёд. Чем ближе он подходил, тем меньше ему нравилось увиденное. Штука совершенно точно была искусственной. Даже под слоем копоти и налипшей земли хорошо просматривались слишком ровные линии, плавные изгибы и стыки отдельных частей. Закопчённая поверхность местами ещё отдавала жаром, и Джонатан невольно замедлил шаг.

Ни на самолёт, ни на машину, ни вообще на что-либо знакомое эта конструкция не походила. Кто и где мог создать нечто подобное, Джонатан не представлял.

Внутри вдруг что-то громко щёлкнуло.

Джонатан инстинктивно отшатнулся. Почти незаметный до этого стык на корпусе разошёлся, наружу с резким пшиком вырвался воздух, и верхняя часть конструкции медленно начала подниматься.

Он сделал ещё шаг назад, не сводя глаз с раскрывающегося аппарата. Краем глаза Джонатан заметил движение и быстро обернулся. Марта всё-таки не осталась возле пикапа и теперь осторожно приближалась к нему.

— Я же просил тебя...

Договорить он не успел.

Из открывшейся капсулы донёсся детский плач.

Громкий, надрывный и настолько неуместный здесь, посреди примятой кукурузы, внутри непонятной штуки, только что свалившейся с неба, что на несколько секунд оба просто замерли.

Марта смотрела на тёмный проём в корпусе.

— Это... ребёнок?

Младенец заплакал снова.

Она тут же шагнула вперёд.

— Марта, погоди. — Джонатан выставил руку, пытаясь её остановить. — Мы понятия не имеем, что это за штука.

Марта остановилась всего на мгновение.

Из раскрытой капсулы снова донёсся плач — громче прежнего, с захлёбывающимися всхлипами.

Марта сорвалась с места и проскочила мимо Джонатана прежде, чем тот успел её удержать.

— Марта!

Он метнулся следом.

— Стой! Чёрт возьми, это может быть опасно!

Она даже не обернулась.

Ещё минуту назад Марта прекрасно понимала, что приближаться к свалившейся с неба неизвестной конструкции — идея откровенно плохая. Но теперь из неё плакал ребёнок. Этого единственного факта оказалось достаточно, чтобы всё остальное разом потеряло значение.

Джонатан догнать её не успел.

В себя Марта пришла уже возле раскрытой капсулы, когда обнаружила, что держит на руках плачущего малыша. Она даже не сразу поняла, в какой момент успела наклониться, подхватить его и прижать к себе. Руки действовали раньше мыслей: одна поддерживала маленькую спину, другая осторожно придерживала голову, а сама Марта тихо что-то шептала, покачивая ребёнка у груди.

Глава 3

Из уютного и глубокого сна меня вырвало чувство надвигающейся катастрофы.

Первой мыслью было, что на ферму Кентов напал Дарксайд или, на худой конец, Думсдей. Однако стоило полупробуждённому вниманию скользнуть к органам чувств, как выяснилось, что конец света пока отменяется. Прямо перед «моим» носом маячила небольшая ложечка с чем-то, судя по запаху, напоминавшим фруктовую кашу.

Малыш в моём лице с энтузиазмом тянулся к ложке, но Марта Кент, отвернувшись от меня, что-то выговаривала своему мужу и каждый раз совершенно неосознанно уводила руку в сторону. Рот уже открывался в предвкушении, до каши оставались какие-то жалкие сантиметры — и ложка снова уплывала прочь.

Для меня происходящее выглядело максимум досадным недоразумением.

Для малыша — страшной трагедией.

После очередного промаха на глазах уже выступили слезинки, готовые вот-вот затопить всё вокруг. Однако плач был наименьшей из проблем. Гнев и раздражение, копившиеся внутри ребёнка с каждой новой ускользнувшей ложкой, быстро приближались к той границе, за которой эмоции могли вырваться наружу уже не обычной истерикой, а самовоспламенением или превращением в демона.

И вот это было куда серьёзнее.

Мои нынешние родители, в отличие от родителей Джек-Джека, суперспособностями не обладали. Если малыш сейчас окончательно выйдет из себя, Марта находилась так близко, что в лучшем случае отделалась бы серьёзными травмами.

Пришлось вмешаться.

Из глубины своего взрослого сознания я подтолкнул наверх простую мысль: как справиться с ускользающей ото рта кашей.

Идея постепенно поднялась на поверхность сознания малыша.

Вместо того чтобы отращивать сопло в заднем проходе, которое отправило бы нас на Луну, я подсунул ему куда более подходящее решение: использовать телекинез, подхватить кашу прямо с ложки и отправить её себе в рот.

Малыш на несколько секунд завис, перестав «охотиться» за ускользающей и на редкость вёрткой добычей. Что-то там себе решив, он нахмурился, и ложечка в руках Марты едва заметно дрогнула, а затем начала покачиваться из стороны в сторону.

Первые несколько попыток ни к чему не привели, но в конце концов долгожданная добыча всё-таки взмыла с ложки и направилась прямиком в жадную утробу малыша.

Кажется, он сам не ожидал, что получится.

Захлестнувший его восторг мгновенно добил и без того невеликие запасы концентрации. В результате каша вместо того, чтобы чинно залететь в гостеприимно распахнутый рот, сбилась с курса и со всего размаха влепилась прямо в нос.

Часть фруктовых кусочков умудрилась попасть в ноздри, и малыш тут же принялся возмущённо сопеть и фыркать, пытаясь высморкать их обратно.

Я насторожился. Неудача вполне могла его расстроить, а мне очень не хотелось выяснять, заработает ли после этого сопло в заднице на полную мощность.

Однако малыш отреагировал совершенно иначе.

Секунду он ошалело хлопал глазами, переваривая произошедшее, а потом вдруг заливисто рассмеялся. Остатки каши тут же пошли в дело: маленькие ладошки с огромным энтузиазмом принялись размазывать её по щекам, носу и всему, до чего вообще могли дотянуться.

На этот счастливый хохот наконец обернулась горе-мамаша.

Марта замерла, увидев угвазданную кашей рожицу, всплеснула руками и, что-то запричитав, тут же бросилась исправлять последствия собственного недосмотра. Салфетка прошлась по одной щеке — туда немедленно прилетел поцелуй. Потом по другой — ещё один. И так несколько раз подряд, пока моё лицо постепенно переставало напоминать фруктовое попурри.

Наконец Марта зачерпнула очередную ложку каши и протянула её мне. Но стоило Джонатану из другой комнаты что-то сказать, как кормилица опять отвернулась, прихватив с собой и вожделенную еду.

Так всё и пошло по кругу. Малыш вылавливал кашу из ложки и с переменным успехом доставлял её в рот, а Марта занималась уборкой последствий наших экспериментов.

Когда полудрёма наконец стала более стабильной, я решил прислушаться к тому, о чём так ожесточённо спорили мои новые родители.

— А я тебе говорю, что ехать должна я, Джонатан, и не спорь. У меня намного больше знакомых в Метрополисе, которые смогут помочь нам с оформлением документов.

— Но как же... — начал «глава» семьи, но договорить ему не дали.

— Я уже знаю все твои аргументы наизусть. Мы больше не можем оттягивать этот момент. Кларк уже несколько месяцев с нами, и это только вопрос времени, когда соседи начнут задавать вопросы. Зачем нам детское питание и подгузники, например? И дураку станет ясно, что у нас появился ребёнок. А я, если ты не заметил, в последнее время живот себе не отращивала. В отличие от некоторых.

— Не толстый я! — донёсся из другой комнаты возмущённый голос. — Это трудовая мозоль!

Марта повернулась ко мне и снова принялась вытирать лицо, нежно приговаривая:

— Не верь ему, дорогой. — Очередной чмок пришёлся в только что оттёртую щёку. — Никакая это не мозоль. Просто твой папа по вечерам пьёт слишком много пива с чипсами. Ты же не будешь как папочка? — Ещё один чмок, теперь уже в другую щёку.

— Марта! Что ты там рассказываешь нашему сыну про меня?! — Из другой комнаты послышался какой-то грохот, а следом — приглушённая ругань сквозь зубы. — И не уходи от темы! Кто и что у тебя будет спрашивать? Я ведь купил всё для ребёнка в Метрополисе!

— Джонатан, просто признай уже, что ты не хочешь, чтобы я обращалась к Лайонелу за помощью. — На губах у неё играла улыбка.

В ответ из другой комнаты до нас донеслись приглушённые маты в адрес косматого мудака в Армани.

— Хочешь, я обращусь к моему отцу? Но тогда тебе придётся для начала попросить у него прощения и помириться.

Улыбка женщины стала ещё более самодовольной. Похоже, она прекрасно представляла, какой именно эффект произведёт это предложение.

— Ещё чего! — Столько возмущения было в его голосе, что стало понятно: он скорее отрежет себе яйца, чем попросит прощения у тестя. — Чтобы я просил прощения за то, в чём не виноват?! Этому не бывать!

— Тогда перестань упрямиться. Лайонел — мой однокурсник по колледжу, и он единственный, кто в данном случае может нам помочь.

Джонатан наконец появился в комнате, вытирая испачканные руки какой-то засаленной ветошью.

— Ладно. — Он тяжело вздохнул. — Езжай. Только я всё равно беспокоюсь: как я один управлюсь с этим непоседой? — Он с опаской посмотрел на меня.

Марта засмеялась и махнула на мужа рукой.

— Да ничего сложного. Покормишь, помоешь, подгузник поменяешь да спать уложишь.

Кент-старший скептически посмотрел на меня, к этому моменту угвазданного кашей с ног до головы.

Да-а, знакома мне эта сверхспособность маленьких детей — намазывать на себя еды больше, чем изначально было в тарелке. Как они это проворачивают, совершенно непонятно. Даже тот факт, что на этот раз я наблюдал за священнодействием буквально от первого лица, нисколько не пролил света на эту мистику.

Два дня спустя.

После того полупробуждения я так и не решился снова до конца провалиться в глубокий сон.

Возможно, у четы Кентов и не было особых проблем с оригинальным Кларком. Всё-таки тот становился сильнее постепенно. Жёлтое солнце, наделявшее криптонцев устрашающей силой, делало это не за один день.

А вот силы Джек-Джека уже в полном объёме присутствовали у меня.

Присутствовали — а контроля над ними у малыша практически не было.

Так что последние два дня часть внимания я постоянно держал где-то у поверхности, зорко отслеживая детские порывы воспользоваться сверхспособностями. Каждый раз мне удавалось либо перенаправить внимание ребёнка на что-нибудь другое, либо позволить ему сделать задуманное так, чтобы родители ничего не заметили.

Провалиться, например, сквозь стену, заставив их потом удивляться, как я умудрился проскочить мимо них в соседнюю комнату. Или начать левитировать, кувыркаясь в воздухе и хохоча до упаду, а при первых звуках приближающихся шагов снова опуститься на пол с самым невинным видом.

В общем, спать хотелось. Но перспектива однажды проснуться от запаха палёной фермы нравилась мне куда меньше.

Марта, судя по всему, всё-таки уболтала мужа и отправилась в город добывать документы для моей инопланетной тушки. А Джонатан сейчас с опаской наблюдал за тем, как «я» с упорством, достойным лучшего применения, пытался прорваться в один из загонов для животных.

Малыша страшно интересовали мукающие и бекающие «монстры», которых Джонатан совсем недавно загнал в большой амбар.

Мужчина ухватил непоседу за подтяжки и поднял на уровень глаз.

— Значит, проблем не будет? — задумчиво протянул он, разглядывая «меня».

Вместо ответа малыш потянулся к загону. Джонатан перехватил маленькие ладони, развернул меня спиной к амбару и понёс к дому. Следующие часы показали, что список Марты только звучал просто: непоседу требовалось сначала поймать, затем удержать, а после убрать последствия. Впрочем, оба были целы, а ферма всё ещё стояла.

Ближе к вечеру мы уже коротали время как два бывалых мужика, немало повидавших в этой жизни. Сидели перед телевизором и неторопливо потягивали напитки: Джонатан цедил пиво, заедая его чипсами, а у малыша во рту торчала бутылочка с тёплым молоком.

— Ну что, пиздюк? — Мужчина наконец оторвался от телевизора и посмотрел на меня. — Пора тебя укладывать. Время уже позднее. — Он подхватил меня на руки и усадил к себе на колени. — Что думаешь?

Малыш в этот момент не думал вообще ни о чём. Он самозабвенно работал ртом, пытаясь вытянуть из бутылочки последние капли молока.

Молчание он принял за согласие. Забрал опустевшую бутылочку, устроил меня поудобнее и потянулся за книжкой.

Десять минут спустя.

Джонатан сидел с мальчиком на руках и читал ему какую-то детскую книжку про медвежонка. Судя по всему, сон она нагоняла исправно — вот только на двух взрослых, а не на того, для кого изначально предназначалась.

Моя полудрёма постепенно превращалась уже в самую натуральную дрёму. Джонатан, успевший всосать пару бутылок пива, тоже давно перестал нормально читать. Теперь он больше боролся с собственной головой, которая раз за разом опускалась ему на грудь, после чего мужчина встряхивался, поднимал её и ещё несколько секунд пытался изображать ответственного родителя.

Надолго нас обоих не хватило.

Сколько мы так просидели, я понятия не имел. Книжка сползла с колен Джонатана, а придерживавшая меня рука постепенно расслабилась.

Из дрёмы мы вынырнули, похоже, почти одновременно — телевизор то и дело резко менял голос, музыку и громкость.

К этому моменту малыш уже благополучно сидел перед экраном и с чрезвычайно деловым видом тыкал пальцами в пульт, перескакивая с одного канала на другой.

Джонатан делал над собой сверхусилие, поднимал малыша с пола и снова направлялся в спальню. Укладывал меня и опять начинал читать про медвежонка, который смог.

На самом деле даже под страхом смерти не вспомню, о чём была книга, но слава вселенной, что Кент-старший не брал пример с майора Пейна и не рассказывал нам про паровозик, который смог.

Несколько страниц спустя мы опять спали, а малыш благополучно возвращался в зал и пристраивался возле телевизора.

На третий такой заход Джонатан сдался, подхватил «меня» и приземлился в кресло перед теликом.

Пятнадцать минут и ещё одну бутылочку пива спустя он уже благополучно похрапывал, а малыш наткнулся на какой-то старый фильм про бандитов сороковых годов.

Так как я оказался самым ответственным взрослым в этом доме, окончательно проваливаться в сон себе не позволил. Джонатан продолжал безмятежно похрапывать в кресле, поэтому часть внимания пришлось удерживать у поверхности сознания и приглядывать, чтобы малыш без надзора ничего не учудил. Занятие, надо сказать, неблагодарное. Детские мысли не выстраивались в аккуратные логические цепочки — они вспыхивали яркими образами, тут же сменялись новыми, а между желанием и действием порой не проходило и секунды. Оставалось только следить за направлением его интереса и надеяться, что я успею вмешаться до того, как очередная идея воплотится в жизнь.

Некоторое время малыш вполне мирно наблюдал за происходящим на экране. Но стоило домушнику натянуть на лицо дурацкую маску, которая вообще ничего не скрывала, как в моей полусонной голове начали всплывать странные ассоциации. Вспомнился другой малыш, точно так же сидевший возле телевизора и смотревший фильм про бандитов. Потом за окном появился енот, был немедленно опознан как опасный преступник и после короткого, но крайне насыщенного противостояния потерпел сокрушительное поражение.

В нормальном состоянии я без труда отделил бы собственные воспоминания от сознания ребёнка. Сейчас же, болтаясь на границе сна, как-то упустил момент, когда эти полубредовые образы просочились наверх. Причём малышу досталась не просто картинка из чужого прошлого. Вместе с ней он ухватил самую понятную для детского разума мысль: где-то рядом могут скрываться злодеи, а значит, пришло время отправляться на подвиги.

Спохватился я только тогда, когда малыш перестал нажимать на кнопки пульта, медленно поднялся на ноги и уставился на ближайшую стену. В его глазах зажёгся настоящий огонь. Теперь там не осталось ни сонливости, ни прежнего праздного любопытства — только решимость маленького героя, обнаружившего своё первое важное дело.

Когда он стремительно направился к стене, я уже понял, что именно тот задумал. Малыш собирался повторить подвиг своего прототипа: пройти сквозь преграду, выбраться наружу и отыскать собственного злодея, которого можно будет эпично победить. Только теперь всё это должно было произойти в другой вселенной, на ферме Кентов и с набором способностей, способным превратить невинную детскую игру в локальное стихийное бедствие.

Скорее всего, я мог бы чем-нибудь его отвлечь. Хотя сильно в этом сомневаюсь: идея уже успела захватить малыша целиком, а попытка отобрать у него внезапно обретённую миссию могла закончиться очередной вспышкой раздражения. По крайней мере, я ещё мог перехватить управление и направить его прыть в другое русло.

Но делать этого не стал.

Последние несколько дней я только и занимался тем, что гасил одни детские порывы и перенаправлял другие. Захотелось малышу полетать — пришлось возвращать его на пол при первых звуках приближающихся шагов. Решил пройти сквозь стену — следовало убедиться, что с другой стороны его никто не увидит. Даже простое желание добраться до интересной вещи приходилось пропускать через мою внутреннюю проверку на пожары, разрушения и возможные человеческие жертвы. Для взрослого разума это было необходимой осторожностью. Для ребёнка — несколько дней бесконечных запретов, причин которых он даже не мог понять.

Стресс в малыше постепенно копился, и дальше подавлять его становилось опаснее, чем позволить ему немного разгуляться. Лучше уж дать ребёнку выпустить пар сейчас, пока Джонатан мирно спал рядом, я следил за каждым движением и в любой момент мог вмешаться, чем дождаться, когда накопившееся раздражение прорвётся возле Марты или посреди людного места.

Так что я не стал останавливать маленького борца с преступностью и лишь приготовился подхватить управление, если его первый героический выход начнёт окончательно выходить из-под контроля.

Борец с преступностью с подгузником наперевес без малейших колебаний шагнул в стену и вывалился через неё на улицу. Проходить сквозь твёрдые предметы малыш умел куда лучше, чем ходить: ни заминки, ни попытки нащупать поверхность руками — просто сделал очередной шаг и оказался с другой стороны. Правда, сразу после этого выяснилось, что за стеной пол находился несколько ниже, чем он рассчитывал.

Малыш начал падать, но даже испугаться толком не успел. В нескольких сантиметрах от земли тело само собой замерло в воздухе, немного покачнулось, а затем преспокойно опустилось на траву.

И ведь он даже не задумался, какую способность использовать. Не выбирал между нематериальностью и левитацией, не пытался сознательно переключиться с одной на другую. Просто прошёл сквозь стену, начал падать и тут же полетел, словно всю жизнь только этим и занимался.

Всё-таки Джек-Джек — чёртова имба, с какой стороны на него ни посмотри.

Мне, если честно, было страшно представить, какую грязь я смогу творить в будущем с помощью его силы. Даже сейчас, не зная толком ни пределов способности, ни её совместимости с криптонским организмом, можно было придумать столько откровенно нечестных комбинаций, что любой уважающий себя противник должен был заранее писать жалобу разработчикам.

К примеру, создать клона, отправить его круглосуточно отлёживаться где-нибудь под прямыми солнечными лучами, а затем периодически телепортироваться к нему и забирать накопленный заряд. Или вообще оставить солнечную батарейку на орбите, где ни облака, ни ночь не мешали бы впитывать излучение. Если накопленная клоном энергия действительно передавалась остальным телам или возвращалась ко мне при слиянии, можно было получить почти постоянный источник подпитки.

А нематериальность? Если она продолжит работать на взрослом криптонском теле так же легко, как сейчас, то зачем вообще выдерживать удар? Пусть противник хоть планету мне на голову уронит — достаточно на мгновение перестать взаимодействовать с материей и пропустить через себя любой уровень урона. Добавить к этому телепортацию, создание копий и превращения — и получался такой набор боевого жулья, рядом с которым обычная криптонская неуязвимость выглядела приятным, но совершенно необязательным дополнением.

Конечно, пока всё это оставалось лишь красивой теорией. Я понятия не имел, смогут ли клоны отдельно накапливать солнечную энергию, сохранится ли заряд после телепортации или слияния и удастся ли оставаться нематериальным под воздействием достаточно мощной атаки.

И тут я поймал себя на том, что снова начинаю продумывать, так сказать, свой будущий «билд». Мозг привычно разбирал доставшиеся возможности на боевые функции, искал самые грязные сочетания и заранее прикидывал, как обойти ещё даже не обнаруженные ограничения.

Три с половиной тысячи лет жизни явно не прошли бесследно. Дай мне способность выращивать цветы — и через пять минут я начну думать, можно ли опутать корнями вражескую крепость и выкачать из защитников всю воду.

Фу-фу. Плохой Кларк. Плохой Супермен. Хватит думать о драках. Поживи хоть немного как человек.

Вон, лучше полюбуйся, как казак нашёл разбойника на своей территории.

В дальнем углу двора стоял баран, скорее всего сбежавший из загона, и с полным безразличием ко всему происходящему жевал целлофановый пакет. Часть пакета свисала у него с морды, закрывая один глаз и придавая животному некоторое сходство с домушником из фильма. По крайней мере, детское сознание, всё ещё находившееся под впечатлением от увиденного по телевизору, никаких сомнений в личности преступника не испытало.

Малыш замер. Баран тоже ненадолго прекратил жевать и посмотрел на него горизонтальными зрачками, словно пытался понять, что понадобилось этому едва державшемуся на ногах существу.

Ответ ему наверняка не понравился.

Борец с преступностью тут же воспылал — в самом буквальном смысле этого слова. По телу побежали языки пламени, подгузник каким-то чудом остался цел, а из горла вырвался полный праведного негодования вопль.

Баран ошарашенно застыл с пакетом во рту.

Огненный малыш пригнул голову и с радостным визгом ломанулся прямо на животное.

Баран, до этого не встречавший противников ниже собственного колена и полностью охваченных пламенем, не сразу понял, как реагировать на подобное нарушение естественного порядка вещей. Он выплюнул пакет, ошалело уставился на приближающийся огненный шар, а в последний момент всё-таки вспомнил о врождённых инстинктах и шарахнулся в сторону.

Малыш промчался мимо, не успел затормозить и с разгона влетел в деревянную ограду. Точнее, должен был влететь. Вместо этого он благополучно прошёл сквозь доски, вывалился с другой стороны и зарылся головой в небольшую кучу сена.

Пламя погасло.

Несколько секунд из сена торчали только ноги в подгузнике. Потом куча зашевелилась, разлетелась во все стороны, и на свет выбрался уже не младенец, а маленький краснокожий демон с рожками, клыками и крайне оскорблённым выражением на морде.

Баран тем временем решил, что с него хватит. Он попятился, опустил голову и недвусмысленно продемонстрировал, что на этой ферме уже имеется один рогатый демон и конкурентов он терпеть не намерен.

— Кажется, сейчас начнётся битва за титул князя тьмы, — мысленно прокомментировал я происходящее.

Обе стороны одновременно сорвались с места.

Баран оказался быстрее. Он добрался до малыша первым и со всего размаху боднул его в живот. В последний момент детское тело потемнело, налилось металлическим блеском и стало в несколько раз тяжелее.

Раздался звон, словно кто-то ударил кувалдой по церковному колоколу.

Малыш отлетел назад, несколько раз перекувырнулся по траве и замер. Баран тоже остановился. Несчастное животное широко расставило ноги, потрясло головой и с таким выражением посмотрело на собственного противника, будто только что впервые всерьёз задумалось о жизненных решениях, которые привели его к этому моменту.

Я уже приготовился вмешаться, но металлический малыш сел и заливисто рассмеялся.

Ему понравилось.

Очень понравилось.

— Вот теперь мне действительно стоило начать беспокоиться.

Баран ещё не успел оправиться от первого столкновения, когда малыш исчез в короткой фиолетовой вспышке и тут же появился у него на спине. Маленькие ладони вцепились в густую шерсть, ноги обхватили бока, а из горла вырвался победный вопль.

Животное застыло.

Медленно повернуло голову.

Увидело устроившегося сверху рогатого наездника.

И окончательно охренело.

Следующие несколько секунд двор фермы Кентов превратился в арену родео. Баран носился кругами, подпрыгивал всеми четырьмя ногами, резко останавливался и пытался сбросить незваного всадника. Малыша мотало из стороны в сторону, но пальцы намертво запутались в шерсти, а сам он хохотал так, будто ему наконец подарили лучшую игрушку во вселенной.

После особенно высокого прыжка удержаться всё-таки не удалось. Малыш сорвался со спины, взмыл вверх и завис в воздухе.

Баран немедленно воспользовался освобождением и бросился к загону.

Рано обрадовался.

Малыш вытянул руки вперёд и полетел следом. Скорости ему пока не хватало, зато недостаток опыта с лихвой компенсировался абсолютным отсутствием страха и полным пренебрежением к технике безопасности. Он врезался барану в зад, отскочил, перевернулся в воздухе и приземлился прямо на его голову, ухватившись обеими руками за рога.

Теперь животное окончательно перестало понимать, в какую сторону ему следует бежать. Перед глазами болтался подгузник, маленькие пятки били по морде, а попытка стряхнуть противника привела лишь к тому, что тот снова воспламенился.

Огонь по шерсти не распространился, но баран этого не знал.

Он отчаянно заблеял и понёсся через двор, оставляя за собой клочья сена, выбитую землю и тонкую струйку дыма. Малыш продолжал висеть между рогами и визжать от восторга.

— Ладно, пар он действительно выпускает, — признал я. — Возможно, даже немного больше, чем требовалось.

Добравшись до корыта, баран резко затормозил. Малыш по инерции сорвался с рогов, перелетел через его голову и плюхнулся прямо в воду.

На несколько мгновений во дворе воцарилась тишина.

Баран тяжело дышал, не сводя глаз с корыта. Из воды показалась сначала одна маленькая ладонь, затем вторая. Пальцы ухватились за край, и над бортиком медленно поднялась мокрая детская голова.

Противники встретились взглядами.

Баран угрожающе ударил копытом по земле.

Малыш нахмурился.

По его телу пробежали голубые электрические разряды.

— Нет, вот этого нам точно не...

Он шлёпнул обеими ладонями по воде.

Корыто озарилось яркой вспышкой. Барана дёрнуло, шерсть мгновенно распушилась во все стороны, а сам он на негнущихся ногах отпрыгнул назад и врезался задом в ограду. Малыш тоже получил собственный разряд, но лишь задрожал, звонко клацая зубами, после чего снова рассмеялся.

На этот раз баран решил не испытывать судьбу. Он развернулся и бросился прочь, однако далеко уйти ему не позволили. Малыш исчез из корыта и появился прямо у него на пути.

Животное метнулось влево.

Фиолетовая вспышка — малыш снова перед ним.

Баран шарахнулся вправо.

Ещё одна вспышка.

После третьей попытки несчастное животное остановилось и обречённо уставилось на непреодолимое препятствие высотой меньше метра.

Малыш победно вскинул руки.

В ту же секунду дверь дома с грохотом распахнулась. На крыльцо выскочил растрёпанный Джонатан — с отпечатком книжки на щеке и совершенно диким выражением лица. Его взгляд скользнул по развороченному двору, опрокинутому корыту, дымящейся ограде, распушившемуся барану и мокрому ребёнку, вокруг которого всё ещё проскакивали голубые искры.

— КЛА-А-АРК!

Джонатан за считаные секунды преодолел разделявшее нас расстояние и без малейших колебаний подхватил меня на руки. Голубые разряды тут же перебежали с детского тела на него, отчего волосы Кента-старшего мгновенно наэлектризовались и встали дыбом.

— Ты в порядке, парень?! — Джонатан торопливо поворачивал меня из стороны в сторону, ощупывал голову, руки и ноги, пытаясь отыскать рану, ушиб или хотя бы царапину. — Ничего не болит? Где ты ударился?

Ответить ему малыш по понятным причинам не мог, но и пострадавшим совершенно не выглядел. Скорее наоборот: покачивания из стороны в сторону он воспринял как продолжение недавнего аттракциона и заливисто рассмеялся, пытаясь ухватить Джонатана за торчащие во все стороны волосы.

Меня же удивило и невероятно обрадовало другое. Увидев посреди разгромленного двора мокрого ребёнка, вокруг которого бегали маленькие молнии, Джонатан не остановился ни на секунду. Не замер перед чем-то невозможным, не отшатнулся и даже не задумался, безопасно ли ко мне прикасаться. Сначала он добежал, схватил сына и убедился, что тот цел. Всё остальное для него просто не имело значения.

Да-а, мне действительно повезло в этой жизни с родителями.

Судя по комиксам о Супермене, только благодаря этой паре из Канзаса человечество в конце концов получило в лице Кларка Кента не всемогущего тирана и мясника по типу Хоумлендера, а символ надежды. Любящие родители не могли сделать его слабее или сильнее, зато именно они объяснили мальчику, способному однажды сравнять с землёй город, почему этого делать не стоит. И сейчас, глядя на Джонатана, который даже не заметил, как его самого несколько раз ударило током, я начинал понимать, откуда у оригинального Кларка взялась привычка первым делом спасать человека, а вопросы задавать уже потом.

Впрочем, долго предаваться размышлениям мне не позволили.

После битвы с бараном к мокрому лицу малыша прилипли клочья шерсти. Один из них, пока Джонатан продолжал искать несуществующие травмы, добрался до носа и защекотал ноздрю.

Малыш перестал смеяться.

Смешно наморщил нос.

Набрал полную грудь воздуха.

— Апчхи!

Из ноздрей вырвалась настолько мощная струя, что голову ребёнка резко отбросило назад, а следом сработала и остальная часть тела. Малыша буквально выстрелило из рук Джонатана. Мужчина успел лишь удивлённо охнуть и сомкнуть пальцы на пустом месте, пока мы по широкой дуге взмывали над двором.

Так вот как ощущает себя пробка от шампанского.

Реактивного чиха хватило ненадолго, но высоту мы набрали вполне приличную. В верхней точке полёта малыш на мгновение завис, радостно глядя на быстро удалившегося Джонатана, а затем сила тяжести напомнила о своём существовании.

Мы начали падать.

Кент-старший сорвался с места ещё до того, как траектория окончательно пошла вниз. Он бежал следом, не сводя с меня глаз, расталкивал попадавшиеся под ноги вёдра и очень громко поминал Господа всуе. Несколько раз Джонатан пытался угадать, куда именно мы приземлимся, резко менял направление, едва не падал, снова разгонялся и продолжал богохульствовать уже с куда большим чувством.

Малыш тем временем воспринимал происходящее как лучший аттракцион за весь сегодняшний день. Воздух трепал волосы, земля стремительно приближалась, а из раскрытого рта вместо испуганного крика доносился восторженный визг.

За несколько метров до столкновения нас перевернуло вниз головой.

Джонатан отчаянно прибавил скорости, бросился вперёд и вытянул руки, собираясь поймать ребёнка у самой земли. Нога зацепилась за перевёрнутое ведро. Мужчина растянулся на траве, но даже во время падения продолжал тянуться ко мне, словно ещё надеялся успеть подставить ладони.

До земли оставалось совсем немного.

Я уже собирался вмешаться, когда детские способности снова сработали сами. Падение оборвалось настолько резко, будто кто-то дёрнул нас за невидимую верёвку. Малыш замер в воздухе вниз головой — макушка в нескольких сантиметрах от травы, руки свободно свисали, а подгузник оказался обращён к небесам.

Прямо перед нами лежал Джонатан с вытянутыми руками.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга. Малыш — совершенно счастливый и слегка покачивающийся в воздухе. Джонатан — растрёпанный, перепачканный землёй, с по-прежнему стоявшими дыбом волосами и выражением человека, у которого за последние полминуты окончательно разрушились все представления о нормальных детях.

Мужчина несколько раз открыл и закрыл рот. Попытался подобрать слова. Не нашёл ни одного подходящего и в конце концов выдал единственное, которое достаточно полно описывало ситуацию:

— Fuck me.

Висящий вверх ногами ребёнок снова заливисто рассмеялся.

(Ссылка для тех кто хочет посмотреть оригинальное сражение Дже-Джека с енотом https://vkvideo.ru/video-7902145_456252494 )

Глава 4

Когда мы с Джонатаном переместились в дом, он засунул меня в манеж и выглядел как человек, которому срочно нужно выпить. Несколько раз Кент-старший бросал тоскливые взгляды в сторону бара, потом переводил их на меня, но в конечном итоге ответственность всё-таки победила. Вместо того чтобы налить себе чего покрепче, он поставил чайник.

Когда Джонатан наконец заварил себе горячего чая и попытался его выпить, выяснилось, что сделать это не так-то просто. Чашка в его руках ходила ходуном и время от времени отбивала чечётку о зубы.

Видя столь развесёлую пантомиму, малыш опять развеселился и начал чудить. То проходил сквозь стенку манежа, на ходу превращаясь в дым, то начинал летать, а иногда и вовсе проваливался в другое измерение. У мужика, похоже, именно в этот день появились первые крупные участки седых волос на голове.

И надо же было телефону зазвонить именно в тот момент, когда Джонатан пытался выманить нас из другого измерения печенькой.

— АЛЛО! — доведённый до ручки Джонатан рявкнул в трубку.

— Ты чего это разорался?! Что у вас там происходит, Джонатан? — раздался из трубки голос Марты Кент.

Вопрос застал мужчину врасплох. Его взгляд заметался от следов лазера на потолке к прокопчённому пятну на полу, а затем вернулся к пустующему манежу.

— Нич... Кхм. Ничего у нас не происходит. Всё прекрасно, ха-ха-ха.

Даже малыш, в этот момент выбравшийся из другого измерения, недоверчиво смотрел на неловко смеющегося и чешущего затылок мужчину.

— Я НЕМЕДЛЕННО ВЫЕЗЖАЮ ОБРАТНО! Что ты натворил, Джонатан? Признавайся! Кларк в порядке?!

Крик из телефона заставил мужчину отнять аппарат от уха и недовольно посмотреть на трубку.

После этого я перестал следить за разворачивающейся драмой. Мужчине вроде бы удалось убедить жену не возвращаться и закончить все дела. Правда, для этого пришлось признаться, что кое-что всё-таки произошло, однако обсуждать случившееся по телефону он категорически отказался.

Марта Кент вернулась только через четыре дня и с трудом узнала в затюканном, дёрганом и заметно осунувшемся мужике собственного мужа. Все эти дни Джонатан стоически переносил выкрутасы своего новоиспечённого сына и ни единого раза даже не повысил на нас голос.

Глядя на подобный стоицизм, я в конце концов сжалился над отцом и слегка прикрыл то самое «поддувало», которое постоянно надувало малышу зад, требуя новых подвигов и приключений. Совсем уж лишать ребёнка возможности развлекаться я не собирался, но хотя бы перестал подкидывать наверх особенно удачные идеи.

Марта, войдя в дом и внимательно оглядев подпалины по стенам, потолку и полу, пробормотала что-то в духе: «Я так и думала», — и на этом всё.

После этого нас подняли на руки и зацеловали практически до смерти.

И на этом всё.

ВООБЩЕ ВСЁ.

Она совершенно спокойно реагировала на все причуды малыша. Спокойно смотрела, как её приёмный сын летает по дому, стреляет лазерами из глаз или превращается в водного голема, который от особенно резкого порыва ветра расплёскивается по земле, а потом собирается обратно.

Святые, чёрт возьми, люди. Что нам, что оригинальному Кларку Кенту чертовски повезло с родителями.

Пять лет спустя.

Я сидел в своей комнате на втором этаже и смотрел в окно. Внизу семейство Кент как раз усаживалось в видавший виды пикап, собираясь отправляться к школе.

Сегодня был знаменательный день: Кларк Кент, сын четы Кентов, должен был пойти в первый класс.

Насколько я помнил, оригинального Супса Кенты в детстве старались лишний раз не подпускать к другим детям, опасаясь, что он ненароком кого-нибудь покалечит. У нас к нынешнему моменту подобных проблем вообще не наблюдалось. Кларк уже спокойно отходил год в подготовительный класс, обзавёлся там товарищами и прекрасно проводил время.

А весь секрет заключался в том, что я научился разделять нас.

Малыш за прошедшие пять лет успел немного подрасти как физически, так и ментально, а я достаточно освоился с нашими способностями, чтобы мы могли одновременно находиться в разных телах. При объединении всё снова складывалось вместе, и получалось уже нечто среднее между малышом и мной. Правда, пока я сознательно нырял поглубже, позволяя мальчишке оставаться доминирующей частью нашей общей личности.

Зато при разделении я забирал с собой все сверхспособности.

В результате Кларк мог совершенно спокойно носиться с другими детьми, играть в догонялки и вообще вести себя как обычный ребёнок, не опасаясь, что в особенно азартный момент случайно перейдёт на сверхскорость и, подобно А-Трейну из «Пацанов», пробежит насквозь через какую-нибудь Лану Лэнг.

Мне сверхсилы в мозг не били, так что в моменты нашего рассоединения проблема решалась почти идеально. Кларк топал по своим детским делам, общался с родителями, играл и занимался всем тем, чем положено заниматься ребёнку его возраста, а я наконец получал возможность посвятить время тому, что доставляло удовольствие уже мне.

Причём это было важно не только из-за безопасности. До появления разделения у меня, по сути, имелось два варианта: либо оставаться где-то у поверхности и присматривать за малышом, либо снова нырять поглубже и почти полностью уступать ему место. Теперь же выбирать между собственным бодрствованием и нормальным детством Кларка больше не требовалось. Пока мы находились в разных телах, каждый мог спокойно заниматься своими делами, а после объединения весь накопленный опыт снова становился общим.

Впервые провести действительно чёткую границу между малышом и собой мне удалось, когда нам стукнуло года три. До этого разделение ещё не давало той степени самостоятельности, которой мне хотелось, а тут наконец получилось именно то, к чему я стремился.

Так что знаменательный день требовалось как следует отметить.

И я решил последовать собственной установке, которую дал себе ещё перед перерождением.

Нет, учиться играть на ложках я не стал.

Я взялся за живопись.

Причём именно взялся учиться. Как бы странно это ни звучало для существа, прожившего несколько тысяч лет, за всё это время я так ни разу и не удосужился нормально освоить рисование. Миры менялись, профессии менялись, мне доводилось заниматься чёрт знает чем, а вот кисть в руках так и не задержалась достаточно надолго.

Поэтому пришлось начинать практически с нуля. Сначала рисунок: линии, пропорции, простейшие формы и перспектива. Потом объём, свет и тень, чтобы нарисованный шар выглядел шаром, а не кривоватым кружком. Следом пошли тональные отношения, цвет, композиция и только потом уже нормальная работа красками.

В общем, никакой магии трёх с половиной тысяч лет.

Сиди и учись видеть то, на что смотришь.

При объединении я через Кларка просил у родителей всё необходимое, и они с неожиданно большим энтузиазмом отнеслись к тому, что сын решил научиться рисовать. Бумага, карандаши, кисти, краски — всё нужное появлялось у нас без особых вопросов.

Заодно я с удивлением узнал, что Марта в своё время сама подумывала пойти учиться на искусствоведа. Поэтому моё внезапное увлечение искусством она без малейших колебаний записала на свой счёт. Какова мать, таков и сын. Весь, как говорится, в неё.

Правда, сам малыш Кларк энтузиазма матери не разделил. Сделал примерно четыре наброска и, как любой нормальный ребёнок его возраста, благополучно забил на новое увлечение, переключившись на что-то более интересное.

А вот я ушёл в рисование с головой.

Так что теперь, проводив взглядом пикап с моей новой семьёй, отправившейся провожать Кларка в школу, я прихватил мольберт, краски и вышел из дома.

Стоило мне оказаться на улице, как от тела отделилась ещё одна копия.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга, после чего я сам себе улыбнулся, с гиканьем оттолкнулся от земли и взмыл в воздух.

До сих пор не мог окончательно привыкнуть к этому ощущению.

Невероятно странно одновременно смотреть на мир сразу несколькими парами глаз. В теле малыша Кларка я сейчас присутствовал лишь где-то на заднем плане, наблюдая, как он вместе с родителями едет в школу. Вторая версия меня спокойно пёрла мольберт и все необходимые для рисования прибамбасы подальше от фермы. Причём таскать всё это руками не требовалось: оборудование послушно летело следом за мной на телекинезе, пока сверхслух постоянно прочёсывал округу, чтобы никто случайно не увидел того, чего видеть ему совершенно не следовало.

А третий я в это самое время рассекал облака и крутил в небе фигуры высшего пилотажа.

Вот с этим за прошедшие годы ничего не изменилось.

Ничто не могло сравниться с полётом по уровню адреналина в крови. Можно сколько угодно привыкать к высоте, скорости и ветру, который на полном ходу рвётся навстречу, но само ощущение, что между тобой и землёй нет вообще ничего, кроме километров воздуха, так и не становилось обыденным.

Сколько бы я ни бороздил этот воздушный океан, никак не мог отделаться от совершенно дурацкой улыбки на лице.

Летун в моём лице поднимался в воздух не просто ради удовольствия.

За последние годы я заметил довольно интересный эффект: чем выше забирался, тем интенсивнее начинала работать моя криптонская природа. Причём ощущалось это весьма специфическим образом.

Думаю, понять меня смогут только половозрелые мужчины, которым доводилось получать оральные ласки от любимой женщины. Представьте, что ваша дама решила побаловать вас нежнейшим и невероятно ласковым «омлетом». Представили?

А теперь перенесите эти ощущения на всё тело.

Вот примерно так я и чувствовал солнечный свет.

Чем выше поднимался, чем меньше плотных слоёв атмосферы оставалось между мной и Солнцем, тем интенсивнее становилось это ощущение. Поэтому шагающий внизу по канзасским лугам художник в моём лице сейчас расслабленно и совершенно по-идиотски довольно улыбался, разделяя с летающей копией весь спектр приятных ощущений.

Но поднимался я туда всё-таки не только ради бесплатного «омлета» от солнышка.

Мне хотелось, чтобы криптонские способности пробуждались как можно быстрее.

Не смог, зараза, окончательно удержать себя в узде. Коварные планы по захвату вселенной всё-таки каким-то боком просочились даже в эту жизнь, так что однажды проснувшееся желание сегодня быть хоть немного сильнее, чем вчера, засыпать обратно категорически отказывалось.

Для чего конкретно мне требовалась эта сила и что я собирался с ней делать, я не смог бы ответить даже под страхом смерти. Никакой великой цели за этим не стояло. Ни покорения мира, ни спасения человечества, ни подготовки к очередному апокалипсису.

Единственный ответ был совершенно нерациональным.

А почему бы и нет?

Или, если совсем уж по-честному:

Чтобы было.

Летун в моём лице поднялся на максимальную для нас на данный момент высоту — такую, где ветер и холод уже начинали намекать, что пора бы знать меру, но ещё не превращали сам подъём в неприятное испытание, — и завис в воздухе. Закрыл глаза, раскинул руки и просто подставил тело ласковым солнечным лучам.

А художник тем временем вышел за пределы нашей фермы и углубился в заброшенные поля. Соседи ещё пять лет назад бросили своё ранчо и рванули куда-то в мегаполис. Если честно, я был им за это очень благодарен. Столько живописных и при этом удивительно депрессивных пейзажей, как на их участке, я не мог найти больше нигде в Смолвиле.

Недавно я набрёл на стоявший на холме заброшенный дом и тогда едва не задохнулся от восторга. Это место было до невозможности похоже на «Мир Кристины» моего любимого американского художника. Та же выжженная трава, тот же дом на отдалении, тот же холм, та же странная смесь простора, тоски и какой-то почти болезненной тишины. Так что отказать себе в удовольствии повторить этот, не побоюсь громкого слова, шедевр я просто не смог.

Добравшись до нужного места, я поставил мольберт, разложил краски, закрепил холст и ещё раз окинул взглядом холмы, дом и уходящие вдаль поля. Основная работа уже была сделана раньше. Сейчас картина стояла на той приятной стадии, когда осталось вроде бы немного, но именно это «немного» и решает, будет у тебя живая вещь или просто аккуратная копия.

Я взял кисть и начал проходиться по холсту последними штрихами.

Сначала трава. Не сама её масса — её я поймал ещё раньше, — а отдельные переходы тона, те самые почти незаметные сдвиги, из-за которых высохшее поле перестаёт быть просто жёлто-бурым пятном и начинает дышать. Потом дом. Пара затемнений у окон, чуть точнее вывести угол крыши, где-то приглушить лишнюю резкость, где-то, наоборот, дать более жёсткий край. После этого вернулся к фигуре на переднем плане, к складкам платья, к напряжению в вытянутой руке, к самой позе, в которой одновременно чувствовались и хрупкость, и упрямство.

И вот тут началось самое интересное.

Я ожидал чего угодно, но точно не того, что сумею настолько подробно помнить картину, которую когда-то видел в прошлой жизни. Я ведь не сидел тогда перед ней неделями, не изучал под линейку и не разбирал по миллиметрам. Просто любил. Просто смотрел. Просто запомнил — как мне тогда казалось, в общих чертах.

А теперь выяснялось, что для криптонского мозга «в общих чертах» — это, видимо, совсем не то же самое, что для мозга обычного человека.

Сверхвосприятие позволяло замечать мельчайшие различия в цвете и тоне так, словно кто-то выкрутил чувствительность зрения на новый уровень. Сверхпамять вытаскивала из глубин сознания такие детали, о существовании которых я сам бы поклялся не знать: насколько именно смещён дом относительно линии холма, как ложится тень, в какую сторону уходит складка на платье, где трава должна быть суше, а где чуть гуще. А сверхточность делала всё остальное. Кисть в руке слушалась так, будто я работал не пальцами, а каким-то ювелирным инструментом, созданным исключительно для того, чтобы бесить всех нормальных художников.

Чем дольше я писал, тем сильнее сам себе удивлялся.

Нет, я и раньше уже замечал, что криптонская оболочка — штука во многих отношениях читерская. Но одно дело — сила, полёт или сверхслух. И совсем другое — вдруг обнаружить, что твой новый мозг каким-то почти сверхъестественным образом умеет не просто помнить увиденное, а удерживать его с такой степенью точности, что ты сам стоишь перед холстом и тихо офигеваешь.

Под конец я сделал ещё несколько совсем мелких правок: чуть смягчил один переход, добавил пару мазков в траву, проверил общую композицию, отступив на несколько шагов назад, потом снова подошёл и поставил последнюю точку там, где до этого всё никак не мог решиться.

После чего замер и несколько секунд просто смотрел на готовую работу.

Чёрт возьми.

А ведь получилось.

Один, чёрт возьми, в один.

Я ещё раз перевёл взгляд с картины на стоявший вдалеке дом, потом обратно и невольно хмыкнул.

Надеюсь, меня не засудят за столь чудовищно точную копию?

Продавать её я, конечно, не собирался, да и вообще писал исключительно для себя. Но хрен их знает, этих американцев. Любителей подать на кого-нибудь или что-нибудь в суд здесь всегда хватало.

Полюбовавшись результатом ещё несколько минут, я собрал краски и остальные принадлежности, а саму картину трогать лишний раз не стал. Маслу требовалось время, чтобы нормально подсохнуть, поэтому домой она отправилась вместе с мольбертом, аккуратно удерживаемая телекинезом так, чтобы свежего красочного слоя ничего не касалось.

В доме оставлять работу было глупо. Кларк вернётся из школы, родители начнут ходить туда-сюда, и вероятность того, что кто-нибудь случайно заденет ещё свежую картину, резко возрастёт. Поэтому я отнёс её в сарай, поставил мольберт подальше от прохода и оставил там спокойно сохнуть.

А потом благополучно занялся своими делами.

Про картину я вспомнил только несколько дней спустя.

Точнее, вспомнить заставили.

К этому моменту красочный слой уже успел заметно подсохнуть, а оставленный в дальнем углу сарая мольберт наконец попался на глаза одному из моих родителей.

В этот момент мы как раз были объединены с малышом, поэтому окрик Марты, донёсшийся из сарая, заставил меня мгновенно насторожиться.

— Кларк! Иди сюда!

Звала она каким-то странным голосом. Не испуганным, не сердитым — просто таким, что я без всяких раздумий подключил сверхскорость и уже через несколько секунд оказался возле сарая.

Марта нашла мою работу.

Она вытащила мольберт из дальнего угла и поставила его прямо в проходе, где падавший снаружи дневной свет позволял как следует рассмотреть картину. Сама женщина стояла перед ней спиной ко мне и совершенно не двигалась.

Ещё до того, как она обернулась, я понял: что-то не так.

— Мам?

Марта резко повернула голову.

Её глаза напоминали два озера, уже готовые выйти из берегов. Она несколько секунд просто смотрела на нас, словно никак не могла подобрать слова, а потом шагнула вперёд, притянула меня к себе и крепко-крепко обняла.

— Господи, Кларк... — Она прижала меня ещё сильнее. — Ты же совсем маленький... Маленький мальчик не должен... не должен так глубоко чувствовать...

Дальше речь окончательно рассыпалась. Марта говорила что-то ещё, сбивалась, снова обнимала меня, а потом наконец отстранилась, повернулась к картине — и всё-таки заплакала.

Я, признаться, слегка растерялся.

Настолько бурной реакции на копию чужой картины я совершенно не ожидал.

— Мам, да ты чего? Это же копия. Я бы никогда не смог придумать что-то подобное.

Марта хлюпнула носом, вытерла щёку ладонью и посмотрела на меня уже с явным недоумением.

— Копия? — переспросила она. — Чья копия?

Теперь настала моя очередь недоумевать.

Я поднял на неё взгляд и впервые всерьёз подумал, что Марта, похоже, здорово преувеличила масштабы своего увлечения живописью. Быть любителем искусства и не знать Эндрю Уайета — это уже какой-то нонсенс.

— Ну это же знаменитая картина «Мир Кристины». Как ты могла её не узнать?

Марта отстранила меня от себя и внимательно посмотрела в глаза.

— Кларк, ты ничего не путаешь? Я могу поклясться, что никогда не видела такой картины и не слышала ни о каком «Мире Кристины». А кто, по-твоему, её написал?

— Эндрю Уайет, — уже не так уверенно ответил я. — Он американец. Один из самых знаменитых художников нашей страны.

Марта смотрела на меня как на не вполне здорового человека.

— Милый, я никогда не слышала о таком художнике. И можешь мне поверить, я поимённо знаю всех значимых живописцев не только нашей страны, но и мира. Эндрю Уайета среди них совершенно точно нет. И картины под названием «Мир Кристины» я тоже никогда не видела.

Несколько секунд мы с одинаковым сомнением смотрели друг на друга.

Я пытался понять, как человек, едва не пошедший учиться на искусствоведа, умудрился не знать одного из известнейших американских художников, а Марта, судя по выражению лица, решала примерно ту же задачу относительно собственного шестилетнего сына.

И тут её лицо неожиданно озарилось.

— Дорогой, а это не может быть ещё одной твоей способностью?

— Какой ещё способностью? — не понял я.

— Ну-у... — Марта неопределённо покрутила кистью в воздухе, явно сама понимая, насколько странно сейчас прозвучит её предположение. — У тебя их столько, что я давно перестала удивляться. А вдруг ты не вспоминаешь чужую картину? Вдруг ты каким-то образом видишь её у себя в голове уже готовой, со всеми деталями, а тебе просто кажется, что ты когда-то видел её раньше?

Я молча уставился на мать.

Марта, немного воодушевившись собственной теорией, продолжила:

— Ну подумай сам. Ты видишь картину настолько ясно, что можешь повторить её до мельчайших деталей. Откуда шестилетнему ребёнку вообще взять такой образ? Может быть, твоя голова как-то сама его создаёт, а потом подсовывает тебе объяснение: будто существовал какой-то художник, будто ты видел его работу и просто её запомнил. Имя тоже могло... ну... появиться вместе со всем остальным.

Она замолчала и сама слегка поморщилась.

— Звучит безумно, я знаю. Но ты умеешь летать, проходить сквозь стены, исчезать неизвестно куда и превращаться в бог знает что. На этом фоне способность придумывать картины вместе с воспоминаниями о том, где ты их якобы видел, уже не кажется мне самой странной вещью в этом доме.

И тут до меня наконец окончательно допёрло.

А с какого, собственно, рожна я вообще решил, что Эндрю Уайет обязан существовать на этой Земле?

Я всё-таки находился во вселенной DC, а не вернулся на ту самую планету, где когда-то родился в первый раз. Да, здесь имелись Америка, Канзас, знакомая культура и огромное количество вещей, почти неотличимых от тех, что я помнил. Но слово «почти» в данном случае было ключевым.

И отсутствие одного конкретного художника на фоне существования криптонцев, метеоритных мутантов и чёрт знает чего ещё вообще не должно было вызывать у меня такого удивления.

КОСЯК.

Мне совершенно не хотелось присваивать себе чужую работу. Плевать, что в этой вселенной её, судя по всему, никто до меня не написал. Для меня-то автор всё равно существовал, и я прекрасно знал, откуда взял каждый мазок на этой картине.

— Кларк, мы обязаны показать эту работу Маргарет.

Вытерев щёки, Марта снова повернулась к картине, притянула меня к груди и положила подбородок мне на макушку.

— Кому?

— Моей подруге. Она, в отличие от меня, всё-таки стала искусствоведом и сейчас работает в одной крупной галерее в Метрополисе.

Мне это направление разговора сразу не понравилось.

— Зачем? — подключив малыша, плаксиво протянул я. — Повесим картину над камином — и всех делов. Зачем её вообще кому-то показывать?

Марта на несколько секунд замолчала, продолжая смотреть на картину.

— Милый, ты, наверное, даже до конца не понимаешь, насколько сильно она трогает за душу. Я не могу припомнить, когда в последний раз живопись настолько меня впечатляла, — мечтательно произнесла она.

А затем в голосе мгновенно появились хорошо знакомые командирские нотки.

— И не спорь! Это должны увидеть ВСЕ!

FUCK!!!

Пронеслось у меня в голове.

Глава 5

**Год спустя**

Джонатан сделал глоток лимонада, поставил стакан на стол и несколько секунд молча смотрел на него, будто именно там находился ответ на вопрос, который он уже не первый раз задавал жене. Раздражение, копившееся внутри, он пытался удержать хотя бы ради спокойного семейного ужина, но получилось откровенно плохо.

— Вы надолго в этот раз? — всё-таки спросил он. — Или, как в прошлый, всего на пару дней?

По тому, как прозвучало последнее предположение, стало окончательно ясно: попытка скрыть своё отношение к сложившейся ситуации потерпела полное фиаско.

Марта тяжело вздохнула. На несколько секунд замерла с вилкой в руке, затем отложила столовые приборы на край тарелки и посмотрела на мужа.

— Дорогой, я же уже говорила тебе, что это последняя выставка. Мы уже выставлялись во всех знаковых галереях США. Осталась нью-йоркская — и всё. Через пару недель, максимум через месяц, мы вернёмся домой, и всё снова вернётся на круги своя.

С трудом верится, что с того момента, как Марта нашла картину, до сегодняшнего вечера прошёл уже год и пара недель.

Тогда я всё-таки поддался на слёзные уговоры матери и позволил ей показать «мою» картину своей подружайке Маргарет. Уже на следующий день эта сладкая парочка ворвалась на территорию фермы и принялась меня терроризировать. Особенно старалась Маргарет: стоило Марте куда-нибудь отлучиться, как она начинала осторожно, кругами, вытряхивать из меня подтверждение, что картину действительно написал я. При матушке прямо ставить моё авторство под сомнение она, видимо, не решалась, однако было заметно, насколько для неё это важно. В общем-то, я её понимал. Одно дело — поверить подруге, которая с горящими глазами рассказывает о невероятно талантливом сыне. Совсем другое — профессионально вляпаться в дурнопахнущую историю, где любящие родители решили сделать из своего соплежуя малолетнего гения и выдают за его работу собственную картину или произведение нанятого художника.

Меня так и подмывало засунуть палец в нос, посмотреть на неё максимально придурковатым взглядом, протянуть: «Дя, это я», а затем для закрепления образа опорожнить содержимое ноздри прямо себе в рот. Тогда Маргарет точно решила бы, что перед ней совершенно обычное неразумное дитя, не имеющее к этой картине никакого отношения. Однако, видя, с каким воодушевлением Марта носилась вокруг «моей» работы, я так и не решился её подставлять. Поэтому вместо цирка предложил Маргарет самый простой способ развеять сомнения — понаблюдать за моей работой.

Сказать, что моя идея вызвала нездоровый ажиотаж у сладкой парочки любительниц живописи, — значит ничего не сказать. Мне даже подумалось, что вечером мы вполне могли бы не включать на ферме свет: Марта сияла от счастья так, как я её ещё никогда не видел. Они обе с такой жадностью наблюдали за моей работой, что мне временами становилось немного не по себе от подобного энтузиазма.

В этот раз я твёрдо решил никого из художников не обворовывать. Хотя-я-я... кинорежиссёра ведь тоже вполне можно назвать художником. Ладно, я запутался. Неважно. Мне показалось хорошей идеей написать маслом один невероятно яркий и пронзительный кадр из фильма Элема Климова «Иди и смотри». Тот самый крупный план Флёры, которого сыграл Алексей Кравченко. За короткое время войны лицо подростка будто стареет на несколько десятков лет, а камера снова и снова возвращается к его глазам, заставляя зрителя буквально наблюдать за тем, как из ребёнка шаг за шагом вытравливают всё детское. В финале он смотрит прямо в камеру, и в этом взгляде одновременно столько ужаса, боли и пережитого, что забыть его потом довольно сложно. Помню, когда я впервые посмотрел этот фильм, он оставил меня под невероятно сильным впечатлением. Особенно его киноязык — то, как Климов умудрялся почти без прямых объяснений заставлять зрителя чувствовать происходящее через лица, звук и саму работу камеры.

И, признаюсь честно, в этот раз я опять как следует обделался. Не знаю, в чём причина. Наверное, малыш всё-таки слишком сильно влияет на мою недальновидность. Я настолько увлёкся самой идеей перенести этот кадр на холст, что совершенно не подумал о том, как он будет выглядеть для двух людей, понятия не имеющих ни о фильме, ни о том, что именно они сейчас видят. Когда картина начала приобретать узнаваемые для меня черты, энтузиазм за спиной постепенно стих. Марта и Маргарет больше не следили за каждым движением кисти с прежней жадностью. Теперь они с какой-то оторопью наблюдали, как перед ними слой за слоем проступает чужая трагедия, когда-то пойманная и навсегда запечатлённая на киноплёнке, а теперь повторённая мной масляными красками на холсте. Только после того, как я пережил несколько взрывов слёз, бабских причитаний и бесконечных поглаживаний по спине и голове в попытках утешить человека, который в этом совершенно не нуждался, мне наконец удалось закончить картину. Причём всякий раз, когда я уже собирался спокойно вернуться к работе, одна из них снова смотрела на полотно, после чего начинался очередной заход. Особенно усердствовала, разумеется, Марта. В какой-то момент мне даже пришлось просто смириться и продолжать писать под периодические объятия и поглаживания, потому что объяснить двум растроганным женщинам, что художник вовсе не обязан рыдать над собственной картиной, оказалось задачей куда сложнее, чем закончить саму работу. Маргарет в итоге уезжала от нас под огромным впечатлением, однако профессиональные инстинкты даже пережитое потрясение не отключило: созданные мной картины она прихватила с собой.

Я несколько раз порывался остановить её и сказать, что последняя работа вообще-то не моя. Точнее, написана она моими руками, но ни композицию, ни сам образ я не придумал. Однако каждый раз слова так и оставались при мне. Не хотелось подставлять матушку, которая уже успела с таким энтузиазмом представить меня своей подруге малолетним художественным чудом. Главная проблема заключалась даже не в том, что пришлось бы снова рассказывать историю про произведение из другого мира. Я понятия не имел, существует ли в этой вселенной сам фильм «Иди и смотри», снимал ли здесь Элем Климов что-нибудь похожее и существовали ли вообще люди, имена которых я сейчас мог назвать. Марта мои закидоны ещё могла как-то объяснить себе очередной странностью сына, придумать подходящую версию и со временем сама в неё поверить. А вот Маргарет, которая и без того совсем недавно пыталась убедиться, что картины действительно пишу я, рассказ о неизвестном фильме, несуществующем режиссёре и ещё одном произведении, которое я якобы откуда-то помню, вполне могла воспринять совсем иначе. И тогда вместо малолетнего художественного гения в её глазах я рисковал превратиться в малолетнего художественного гения, который к тому же немного ТОГО.

Как показал наш будущий разговор с Мартой, а затем её собственное небольшое расследование со звонками знакомым и довольно неловкими расспросами о советских фильмах, в этот раз я, похоже, опять умудрился «обворовать» талантливого человека, которого в нынешней вселенной вообще не существовало. Так что формально выходило довольно забавно: картину я действительно срисовал с чужой работы, вот только самой этой работы здесь никогда не было, а значит, и воровства как такового вроде бы тоже не случилось.

Именно этот эпизод окончательно убедил матушку в том, что перед ней не серия всё более подозрительных совпадений, а очередное проявление одной из моих сверхспособностей. После всего, что я успел продемонстрировать за предыдущие годы, идея о том, что её сын способен каким-то непонятным образом вытаскивать из головы картины, фильмы и воспоминания о людях, которых в этом мире никогда не существовало, уже не выглядела для неё чем-то принципиально невозможным. В конце концов, полёты, исчезновения, превращения и прочие чудеса они с отцом давно воспринимали как мои ма-а-а-аленькие и совершенно безобидные особенности. У кого-то дети блондины, а у четы Кентов сын при желании может пукнуть радугой — и чего такого? Вот ведь невидаль.

Маргарет объявилась только через две недели — с такими мешками под глазами, будто всё это время толком не спала, зато с улыбкой до ушей. Едва появившись на ферме, она практически с порога огорошила нас новостью: её начальник оказался под огромным впечатлением от моих работ и не просто согласился их показать, а твёрдо решил выставить на всеобщее обозрение сразу несколько спизженных мною у несуществующих людей картин. Причём не где-нибудь, а в центральной галерее Метрополиса.

Оххх, как же я был недоволен всей этой ситуацией. Поэтому первым делом решил грозно посмотреть на свою новую матушку, всем видом показывая, что я думаю о её участии в происходящем. Нууу... что могу сказать. Шестилетка, пытающийся одним взглядом пригвоздить собственную мать к позорному столбу, выглядит скорее уморительно, чем грозно. Как я об этом узнал? Да очень просто: Марта, едва заметив мою попытку устыдить родительницу, расплылась в такой улыбке, будто сейчас закричит «кавай!», сгребла меня в охапку и принялась обнимать и тискать. В общем, моральное давление провалилось, не успев толком начаться.

Тогда я попытался решить вопрос словами. Долго отнекивался, объяснял, что живопись для меня всего лишь хобби и превращать занятие, которым я занимаюсь ради собственного удовольствия, в работу мне совершенно не хочется. В ответ меня наперебой заверяли, что от меня вообще ничего не понадобится: нужно только дать согласие, а всё остальное они сделают сами. В тот момент мы сидели в гостиной, и после этих слов Марты мы с Джонатаном почти одновременно переглянулись. В его взгляде читался примерно тот же уровень доверия к прозвучавшему обещанию, что и в моём. Чтобы женщины действительно всё сделали сами и ни разу не припахали оказавшегося под рукой «бездельника»-мужика? Пфффф. Мы с Джонатаном слишком многое повидали в этой жизни, чтобы поверить в подобную чушь.

Раз этот аргумент не сработал, я решил зайти с другой стороны и стал напирать на очевидную проблему: никто попросту не поверит, что эти картины написал я. При этом я настолько выразительно посмотрел на Маргарет, что пояснять намёк словами не потребовалось. Если даже она, ближайшая подруга Марты, увидев первую картину, всеми правдами и неправдами пыталась удостовериться, что кисть действительно держал я, то чего ждать от совершенно посторонних людей? Однако вместо того чтобы хотя бы задуматься, Маргарет только победно улыбнулась. Оказалось, эту проблему она предусмотрела ещё в тот день, когда наблюдала за созданием моей второй «оригинальной» работы. Именно поэтому всё время, пока я писал картину, она снимала процесс на камеру. Теперь рядом с полотнами собирались установить небольшой проектор и постоянно прокручивать запись, на которой любой желающий мог собственными глазами увидеть, как шестилетний сопляк от начала и до конца создаёт одну из выставленных работ.

Хотелось бы рассказать историю о том, как я решительно лупанул кулаком по столу и твёрдо сказал: «НЕТ!» Но это была бы совсем другая история. В реальности я, как человек «принципиальный», ещё немного для проформы поломался, поворчал и в конце концов уступил. Как наивный канзасский юноша, я всё-таки понадеялся, что мои работы просто затеряются на фоне крупной выставки. Люди посмотрят, поудивляются, обсудят необычного малолетнего художника и через пару дней благополучно забудут.

Как же я, чёрт возьми, ошибался.

Причём я до сих пор не уверен, что весь этот ажиотаж создали сами картины, а не их маленький создатель. Если бы такие работы написал какой-нибудь опытный пятидесятилетний мужик, прошедший войну, хлебнувший за жизнь пару галлонов дерьма, разведённый, пьющий и давно переставший видеть в собственном существовании какой-либо смысл, думаю, народ постоял бы возле картин, понимающе покивал и протянул: «Да-а-а... теперь понятно, откуда у него такие пронзительные работы». Его возраст, лицо и прожитая жизнь хотя бы объясняли то количество боли, одиночества и тяжести, которое лезло с холста прямо в глаза зрителю. Но когда рядом с теми же полотнами стоит чёртов шестилетка с детским лицом, живыми глазами и вообще никак не похожий на человека, которого жизнь успела несколько раз переехать катком, у зрителя в голове что-то закономерно перестаёт сходиться. Картины говорят одно, их автор — совершенно другое, и этот разрыв оказывается слишком огромным, чтобы просто пожать плечами и пройти дальше.

Первые рецензии были достаточно сдержанными, хотя общий их посыл всё равно сводился примерно к одному: «КАКОГО ХРЕНА?» Журналисты ещё пытались делать вид, что обсуждают искусство, композицию, технику и выбранные мотивы, но вопрос о том, как всё это вообще мог написать шестилетний ребёнок, слишком быстро вытеснил сами картины на второй план. Постепенно голоса в местной прессе становились всё громче, публикации множились, одна цеплялась за другую, пока в какой-то момент плотину говна словно не прорвало и не окатило вообще всех. Одни всерьёз рассуждали о том, что нужно сделать с ребёнком, чтобы в шесть лет он выбирал для своих картин такие мотивы, поливали помоями Кентов и требовали, чтобы органы опеки как следует проверили этих извергов и наконец вытащили меня из подвала, потому что нигде больше ребёнок, пишущий настолько душещипательные картины, по их мнению, жить просто не мог. Получалась замечательная логическая цепочка: если шестилетка способен настолько убедительно изобразить боль, одиночество и человеческое отчаяние, значит, он непременно пережил всё это лично, а если пережил — ищите виноватых родителей.

Второй фонтан дерьма бил уже с противоположной стороны. Там саму возможность моего авторства отвергали с порога. Видеозапись, на которой я самостоятельно писал картину, объявляли фейком, монтажом или каким-нибудь хитрым трюком. А когда требовалось объяснить, зачем вообще кому-то понадобилось настолько сложно подделывать запись с ребёнком за мольбертом, появлялась следующая версия: видео настоящее, просто я перерисовываю чужую работу, предусмотрительно оставленную за кадром. То есть одна половина публики уже мысленно вытаскивала меня из родительского подвала, а вторая была уверена, что никакого малолетнего художника вообще не существует и перед ними тщательно сконструированная афера.

И где-то между двумя этими потоками действительно существовал крошечный и чахлый ручеёк людей, которые каким-то чудом умудрялись смотреть прежде всего на сами картины. Моё авторство для них имело второстепенное значение. Шесть мне лет, шестьдесят или полотна по ночам рисует специально обученная обезьяна — если работа заставляет человека остановиться перед ней и несколько минут молча смотреть, значит, свою задачу она уже выполнила. Картины были отличными, и настоящие ценители искусства это оценили по достоинству. Только услышать их на фоне общего визга было практически невозможно. Само искусство оказалось куда менее интересной темой, чем несчастный ребёнок, родители-изверги и грандиозная мистификация.

Сначала всё это бурлило на страницах местных газет, потом выплеснулось на региональное телевидение, а дальше новости обо мне как-то очень быстро перестали быть местными. Скандал оказался слишком удобным: шестилетний художник, картины с таким содержанием, сомнения в авторстве, обвинения родителей — каждый мог выбрать себе кусок по вкусу и орать именно о нём. Тему подхватили федеральные каналы, и вот тогда говнище уже полилось с главных рупоров Америки.

На Марту в тот момент было просто больно смотреть. Она казалась раздавленной и опустошённой, словно только сейчас окончательно протрезвела после того самого «хмельного» чувства, когда твоя кровиночка оказывается настолько талантливой, что об этом непременно должен узнать весь мир. Эйфория схлынула, и вместе с ней внезапно вернулась реальность: я вообще-то чёртов пришелец с весьма кривыми документами, которые она когда-то оформляла через какие-то мутные схемы в Метрополисе. Джонатан ещё в самом начале пытался образумить светящуюся от счастья жену и осторожно говорил, что нашей семье, мягко говоря, не стоит привлекать к себе лишнее внимание. Но кто же будет слушать мужика, когда мать пребывает где-то в высших материях и уже мысленно видит, как весь мир восхищается её ребёнком? Вот Марта тогда и отмахнулась от его опасений, а теперь сидела, уткнувшись лицом мужу в грудь, рыдала и совершенно искренне спрашивала, почему люди такие злые.

Мне очень хотелось ответить, что люди вовсе не обязательно злые. Они просто жадные, а в Америке — особенно до хорошей истории. Если появляется новость, на которой можно заработать хотя бы пару баксов, будь покоен: журналисты залезут к тебе в задницу без смазки, устроят там полноценную археологическую экспедицию и раскопают не только все твои секреты, но ещё и парочку таких, о существовании которых ты сам до этого момента даже не подозревал. И чем сильнее ты пытаешься закрыться, тем интереснее становишься, потому что для них человек, которому нечего скрывать, — это скука, а человек, который просит оставить его в покое, — должно быть, собака сутулая что-то скрывает, а значит, копать нужно ещё усерднее.

В Смолвиль хлынул поток журналюг, которые принялись пихать микрофоны в рожу каждому встречному и с самым серьёзным видом спрашивать, на сколько именно лет нужно посадить чету Кентов за издевательства над бедным ребёнком. При словах о невинном малыше они почему-то особенно кровожадно скалились — видимо, настолько сильно жалели этого самого малыша в моём лице. Вторая категория придерживалась другой теории происхождения картин и уже выясняла, как давно Марта Кент тайком занимается живописью и в какой момент успела свернуть на кривую дорожку мошенничества. Замечали ли соседи за четой Кентов преступные наклонности? Не пропадали ли у тёти Глаши пироги с прилавка после того, как эти рецидивисты проходили мимо? Не видели ли кого-нибудь из нас ночью с подозрительно набитым мешком? Ещё немного — и, думаю, нашёлся бы свидетель, готовый поклясться, что Джонатан лет десять назад как-то слишком подозрительно посмотрел на чужую корову.

Скажу честно, желание что-нибудь сломать или разрезать парочку особенно наглых ублюдков, пробиравшихся даже в наш дом в надежде вынюхать новые подробности, временами становилось очень сильным. Возможностей у меня для этого имелось более чем достаточно. Вот только подставлять моих, чего уж там, замечательных родителей мне совершенно не хотелось. Одно дело — вытерпеть несколько недель журналистского говна, и совсем другое — однажды обнаружить возле фермы полицию, потому что особенно настырный репортёр загадочным образом вылетел через закрытую дверь вместе с косяком.

Так что я решил: раз уж назвался груздем — полезай в кузов. Раз все вокруг так хотят видеть в нас либо мошенников, либо семейку извергов, бесполезно бегать за каждым с криками, что это неправда. Чем яростнее оправдываешься, тем охотнее тебя слушают только для того, чтобы потом выдернуть из сказанного самую удобную фразу. Значит, нужно было не рассказывать людям, какие мы хорошие, а сделать так, чтобы им самим пришлось пересмотреть уже сложившуюся картинку.

Глава 6

3На следующее утро я взял мольберт, складной стул, холст, ящик с красками и вышел к журналистам, уже который день караулившим возле нашей фермы. Кто бы знал, скольких нервов и какого упорства мне стоило добиться от Марты разрешения добровольно сунуться к этим акулам, жадным до плоти. Материнские инстинкты требовали запереть меня дома, задёрнуть шторы и желательно вообще сделать вид, что никакого Кларка Кента на ферме никогда не существовало. Однако ей всё-таки пришлось отступить перед достаточно простым аргументом: нас уже не оставят в покое. Можно сколько угодно отсиживаться за закрытыми дверями, но от этого журналисты не исчезнут, а история, которую они рассказывают обо мне и моих родителях, продолжит жить собственной жизнью. Значит, нужно было перестать прятаться и наконец самим что-нибудь сделать. Джонатан, как истинный и решительный сын Канзаса, встал на мою сторону, и уже под нашим совместным напором Марта нехотя сдалась.

Как только моя хрупкая фигурка, нагруженная всем необходимым для рисования скарбом, появилась в поле зрения журналюг, реакция последовала мгновенно. Сначала несколько человек просто повернули головы в мою сторону, затем кто-то заметил мольберт, камеры почти одновременно развернулись ко мне, и уже через секунду вся до этого относительно спокойно пасшаяся толпа пришла в движение. Стоило им понять, что я направляюсь именно к ним и, похоже, впервые собираюсь добровольно оказаться в пределах досягаемости их микрофонов, как люди буквально рванули навстречу. Через несколько секунд меня окружили со всех сторон. В лицо полезли микрофоны, над головами поднялись камеры, фотографы начали проталкиваться ближе, стараясь урвать лучший ракурс, а вопросы посыпались один поверх другого.

— Кларк, правда ли, что картины рисуешь ты сам?

— Твои родители заставляют тебя работать?

— Почему ты выбираешь такие мрачные сюжеты?

— Кларк, твой отец когда-нибудь тебя бил?

— Правда ли, что картины на самом деле пишет Марта Кент?

— Кларк, посмотри сюда!

— Кларк, почему ты молчишь?

— Тебе запрещают разговаривать с журналистами?

Я не ответил ни на один вопрос. Просто выбрал относительно ровное место прямо среди них, поставил мольберт, закрепил холст, разложил краски и начал работать. Поначалу моё молчание только сильнее их раззадорило. Вопросы продолжали лететь со всех сторон, кто-то пытался поймать мой взгляд в объектив, фотографы щёлкали затворами практически без остановки, а операторы протискивались между коллегами, пытаясь поймать такой ракурс, чтобы было видно едва ли не каждый отдельный мазок. Вокруг меня царил настоящий бедлам: люди перекрикивали друг друга, вспышки били по глазам, микрофоны то и дело возникали где-то на периферии зрения, кто-то задевал кого-то плечом и тут же начинал ругаться, пытаясь вернуть себе потерянное место. Я же на их фоне чувствовал себя почти неприлично спокойно. Отмерил нужное количество краски, смешал оттенок, проверил взглядом пропорции, провёл первый мазок и уже через несколько минут практически перестал замечать всё, что происходило дальше вытянутой руки. Никакого раздражения, никакой спешки, никакого желания что-то кому-то доказывать прямо сейчас. Они могли хоть на головы друг другу залезть, если им так хотелось. Пока кисть двигалась по холсту именно так, как мне было нужно, остальное превращалось в обычный фоновый шум.

Я никого не отгонял, не просил отойти и вообще никак не реагировал на происходящее. Иногда очередной вопрос звучал буквально над самым ухом, вспышка на мгновение выбеливала край холста, кто-то пытался привлечь моё внимание по имени, но максимум, чего от меня удавалось добиться, — короткого движения глаз от палитры к картине.

Постепенно шум начал стихать сам собой. Через час вопросов стало меньше, ещё через пару часов большинство журналистов наконец поняли, что сегодня разговорить меня не получится, и вокруг остались в основном щелчки фотоаппаратов, негромкие переговоры съёмочных групп да постоянное движение людей, которые отходили, возвращались и менялись местами. Я же спокойно продолжал писать, будто никакой толпы вокруг вообще не существовало.

Так прошёл почти весь первый день. Журналисты менялись, кто-то уезжал и возвращался, кто-то присылал себе замену, однако плотное кольцо вокруг меня практически не исчезало. На холсте тем временем постепенно проступала разрушенная городская улица, затем человеческие фигуры, а в центре композиции появился маленький мальчик в слишком большой для него одежде и кепке. Обе руки были подняты, плечи напряжены, а над лицом я работал особенно долго. Мне хотелось поймать не просто страх. Испуг можно передать широко раскрытыми глазами, дрожащими губами и слезами, но на той старой фотографии меня всегда цепляло другое — растерянность ребёнка, который ещё слишком мал, чтобы до конца понять, почему взрослые люди делают с ним нечто настолько страшное, но уже достаточно понимает происходящее, чтобы искать глазами того, кто его спасёт.

Ближе к вечеру мальчик уже смотрел с холста прямо на окружавших меня людей. За его спиной только начинали обозначаться другие фигуры, поэтому общий замысел картины пока оставался неясным. Я убрал кисти, собрал краски и, проигнорировав мгновенно ожившие вопросы, отправился домой.

— Кларк, кто этот мальчик?

— Это реальный человек?

— Что ты рисуешь?

— Ты продолжишь завтра?

— Почему ты не хочешь с нами разговаривать?

Не оборачиваясь, я дошёл до участка и оставил их гадать до следующего утра.

На второй день журналистов оказалось заметно больше. Видимо, вчерашние кадры молчаливого шестилетки, который несколько часов подряд пишет картину в плотном кольце камер и микрофонов, успели разойтись достаточно широко. К местным газетчикам и телевизионщикам добавились новые машины, съёмочные группы и люди с логотипами крупных каналов. Стоило мне появиться, как вокруг опять образовалось почти такое же кольцо. Правда, теперь первоначального шквала вопросов хватило ненадолго. Всем уже стало ясно, что разговаривать я начну только тогда, когда сам этого захочу.

Я сел перед мольбертом и продолжил работу.

За спиной мальчика постепенно начали появляться вооружённые люди. Каски, форма, тяжёлые ботинки, автоматы в руках. Кто-то из журналистов довольно быстро узнал знакомую композицию, и по толпе прошёл шёпот.

— Варшавское гетто...

— Это тот самый снимок?

— Мальчик с поднятыми руками...

Я никак не отреагировал. Взял другую кисть и продолжил.

Слева от мальчика вооружённые фигуры оставались такими, какими были на старой фотографии. Немецкие солдаты, направленные стволы, холодные лица взрослых людей, полностью распоряжавшихся судьбой маленького ребёнка. Но по мере того как композиция огибала мальчика, изображение начинало меняться. Сначала едва заметно. Ствол автомата становился чуть толще и постепенно терял привычные очертания, пока не превращался в длинный объектив фотокамеры. Ремень оружия продолжался уже ремнём фотоаппарата. Следующая фигура всё ещё сохраняла элементы военной формы, но вместо автомата держала перед собой камеру. Ещё дальше исчезала каска, менялась одежда, а в вытянутой руке появлялся микрофон.

Чем ближе композиция подходила к правому краю холста, тем меньше на ней оставалось солдат и тем больше становилось журналистов. Фотографы, операторы, репортёры теснились вокруг того же самого ребёнка, направляя на него объективы и микрофоны. Никакой чёткой границы между двумя группами я не проводил. Одни фигуры постепенно перетекали в другие, тогда как мальчик в центре оставался неизменным — те же поднятые руки, то же растерянное лицо, те же широко раскрытые глаза.

Примерно тогда вокруг меня стало по-настоящему тихо. Первые несколько часов журналисты стояли настолько близко, насколько вообще позволяли друг другу: кто-то снимал через чужое плечо, кто-то вытягивал руку с микрофоном чуть ли не над моим мольбертом, фотографы постоянно искали возможность вклиниться в первый ряд. Теперь же, когда замысел картины стал окончательно понятен, люди начали смотреть не только на холст, но и друг на друга. Один фотограф первым опустил камеру и сделал шаг назад. Стоявшая рядом с ним женщина задержала взгляд на мальчике с поднятыми руками, затем перевела его на собственный микрофон и тоже немного отодвинулась. За ними последовали остальные, и постепенно плотное кольцо вокруг меня начало разжиматься. Никто не просил их отойти. Я вообще продолжал сидеть к ним спиной и работать, словно происходящее за плечами меня совершенно не касалось.

Я ещё некоторое время продолжал работать молча. Картина пока оставалась незаконченной: где-то требовалось углубить тени, где-то поправить лицо, где-то сделать переход между солдатами и журналистами менее заметным, чтобы одна фигура действительно словно перетекала в другую. Я смешал на палитре новый оттенок, провёл тонкую линию по краю рукава мальчика и, не оборачиваясь, наконец заговорил:

— Знаете, я очень люблю читать. — Мой тонкий мальчишеский голос, видимо, оказался полной неожиданностью для журналюг, до этого сосредоточивших всё внимание на картине, потому что многие из них заметно вздрогнули и тут же перевели взгляд на меня.

За спиной что-то едва слышно зашевелилось. Несколько микрофонов наверняка тут же поднялись выше, но теперь никто не пытался сунуть их мне под нос. Я продолжал работать, всё так же глядя только на холст.

— Только детские книжки мне не очень нравятся. Не потому, что они плохие. Просто мне интереснее читать что-нибудь настоящее. Что-нибудь такое, после чего начинаешь смотреть на мир немного по-другому. Мне всего шесть лет, так что сам я пока мало что успел увидеть. Наверное, поэтому мне и нравится читать. Книги позволяют заглянуть туда, где ты никогда не был, увидеть чужими глазами вещи, с которыми сам никогда не сталкивался, и хотя бы немного понять людей, живших задолго до тебя.

Журналисты не предприняли ни одной попытки меня перебить, что не могло не радовать. Всё-таки сейчас я собирался вешать им лапшу на уши по полной программе, и очень не хотелось делать это, перекрикивая десяток особенно деятельных ублюдков с микрофонами. Я не мог выйти к этим пиявкам и начать лепетать как обычный шестилетка. Мне нужно было создать вполне определённый и достаточно узкоспециализированный образ — маленького начитанного гения, который просто слишком рано начал интересоваться вещами, до которых большинство детей добираются гораздо позже.

Если всё получится, большая часть претензий и подозрений к нашей семье должна была отпасть сама собой. Как мальчик научился настолько хорошо рисовать к столь нежному возрасту? Ответ простой: он гений. Откуда он берёт сюжеты для настолько тяжёлых и взрослых картин, если у него физически не может быть жизненного опыта, необходимого для подобных образов? Ответ всё тот же и такой же незамысловатый: он чёртов гений, который слишком много читает, слишком много думает и умеет вытаскивать из прочитанного то, мимо чего другой ребёнок просто прошёл бы, даже не заметив.

Кисть мягко прошлась по щеке мальчика, высветляя напряжённое лицо.

— Какие-то книги просто интересно прочитать и поставить обратно на полку. А некоторые потом ещё долго меня не отпускают. Я продолжаю вспоминать отдельные сцены, людей, то чувство, которое осталось после последних страниц, и в какой-то момент всё это само начинает складываться в картинку. Если быть до конца честным, я даже не понимаю, как именно это происходит. Ещё не сделав ни одного мазка по холсту, я уже знаю, какой должна получиться законченная работа, причём иногда почти с болезненной точностью. И люди на моих картинах для меня тоже не просто безымянные фигуры. У каждого из них в моей голове как будто сама собой появляется целая биография: я знаю, как их зовут, что с ними происходило раньше, через что они прошли и почему в этот конкретный момент выглядят именно так. Пока я пишу картину, они постепенно перестают быть просто образами и становятся настолько знакомыми, что почти превращаются в членов моей семьи. Не знаю, почему у меня так получается. — Я слегка пожал тоненькими плечами. — Наверное, мой мозг просто так устроен.

Я набрал ещё немного краски и занялся одной из дальних фигур.

— С первой картиной у меня так и получилось. Тогда я много читал про освоение Запада, первых переселенцев и вообще людей, которые строили свою жизнь там, где до них зачастую не было ничего. Наверное, поэтому, когда во время одной из прогулок я наткнулся на старый заброшенный дом посреди поля, в голове почти сразу появилась Кристина. Я почему-то точно знал, что она выросла в таком доме. Что её родители когда-то приехали сюда почти без денег, своими руками поставили стены, распахали землю и прожили там всю жизнь. Кристина тоже должна была остаться на этой земле, выйти замуж, растить детей и когда-нибудь передать дом уже им. Только где-то в юности она тяжело заболела и постепенно почти перестала ходить. Врачи советовали ей смириться, пользоваться креслом и позволить другим заботиться о ней, но в моей голове Кристина оказалась слишком упрямой для этого.

Я ненадолго оторвал кисть от холста, словно пытаясь получше вспомнить человека, которого на самом деле никогда не существовало.

— Она не была какой-то героиней, не совершала подвигов и вообще большую часть жизни провела возле одного дома. Просто каждый день продолжала делать то, что ещё могла делать сама. Если не получалось идти — ползла. Если на что-то уходил час вместо десяти минут — значит, тратила час. Для других этот дом и поле вокруг были бы маленьким куском земли, а для неё это был весь её мир. Наверное, поэтому на картине она и смотрит на дом именно так. Она не несчастная женщина, которая лежит посреди поля и ждёт, пока кто-нибудь придёт ей на помощь. Она сама туда добралась и сама собирается вернуться обратно. Мне понравилась эта мысль. После всех книг о людях, которые упрямо цеплялись за землю и строили жизнь буквально с нуля, Кристина почему-то стала для меня продолжением той же истории, только уже совсем маленькой и личной.

Я на несколько секунд замолчал, оценивая результат, затем сменил кисть.

— Со второй получилось немного иначе. Тогда я увлёкся книгами о Второй мировой войне. Мы с мамой часто ходим в библиотеку, и там мне попадались документальные фотографии тех лет. Можно прочитать, что во время какого-нибудь события погибли десятки тысяч человек. Ты понимаешь, что это ужасно, но десятки тысяч всё равно остаются просто числом. А потом переворачиваешь страницу и видишь лицо одного конкретного человека. Одного ребёнка, одну женщину, одного солдата. И внезапно всё воспринимается совсем иначе. Некоторые фотографии после этого очень долго не выходят из головы.

Я аккуратно прошёлся кистью по краю одной из фигур и продолжил:

— Так у меня появился Флёра. В моей голове он жил в небольшой белорусской деревне и до войны был совершенно обычным мальчишкой. Помогал матери, ругался с младшими сёстрами, бегал с друзьями, мечтал поскорее вырасти. А потом началась война. Сначала она была для него чем-то далёким и даже немного романтичным. Где-то идут бои, по лесам ходят партизаны, взрослые мужчины берут оружие, и ему тоже ужасно хочется доказать, что он уже не ребёнок. Поэтому он находит винтовку и уходит к партизанам, совершенно не понимая, во что именно ввязывается.

Я на мгновение задержал кисть над палитрой.

— А дальше война очень быстро объясняет ему разницу между историями о героях и тем, как всё выглядит на самом деле. Он видит убитых людей, сожжённые дома, теряет семью, смотрит, как целую деревню вместе с женщинами и детьми загоняют в одно здание и поджигают. И самое страшное для меня было даже не то, что с ним происходит, а то, как быстро он меняется. В начале этой истории я представлял обычного мальчишку, которому страшно хочется казаться взрослым. А на картине он уже смотрит прямо перед собой глазами человека, которого война насильно заставила повзрослеть раньше времени. Наверное, именно это мне и хотелось передать — тот момент, когда ребёнок ещё остаётся ребёнком только по возрасту, а внутри уже слишком хорошо понимает вещи, которых ему вообще не следовало бы знать.

На правой стороне холста я осторожно прошёлся кистью по объективу камеры, окончательно связывая его со стволом автомата соседней фигуры. Картина была закончена. Я отложил кисти, поднялся со стульчика и отошёл в сторону, открывая журналистам полный обзор.

— А насчёт этой картины... — Я лишь развёл руками, развернулся и двинулся обратно к ферме, оставив картину на всеобщее обозрение.

Глава 7

Когда я спокойным шагом вернулся на ферму, Марта не утерпела и выбежала мне навстречу. Глаза у неё были заплаканные, нос распух, а стоило мне подойти ближе, как она тут же подхватила меня на руки и принялась расцеловывать лицо. Она что-то бессвязно говорила, прижимала меня к себе так крепко, словно я мог куда-то исчезнуть, и никак не могла успокоиться.

Страшно представить, что она пережила за эти дни. Особенно когда твой маленький сын на твоих глазах практически ныряет в водоём с пираньями, усаживается посреди этого гадючьего клубка и с совершенно невозмутимым видом начинает писать картину. Я-то прекрасно понимал, что делаю. Знал, зачем вышел к журналистам, чего хочу добиться и в какой момент собираюсь закончить этот цирк. Для Марты же всё выглядело несколько иначе. Её шестилетний ребёнок добровольно вышел к толпе людей, которые несколько дней подряд выворачивали жизнь семьи наизнанку, а потом ещё два дня сидел среди камер и микрофонов, словно происходящее его вообще не касалось.

С её точки зрения волноваться было о чём.

Только когда Джонатан вышел вслед за женой на улицу и обнял нас обоих, Марта наконец немного ослабила хватку, и мы втроём двинулись к гостеприимно распахнутой входной двери.

Как бы матушка ни повторяла, что её сын — настоящий гений и вообще невероятно взрослый для своего возраста мальчик, где-то внутри она наверняка продолжала видеть прежде всего шестилетнего ребёнка. И сейчас, скорее всего, была уверена, что вся эта история просто не могла не ударить по моей нежной детской психике.

Да что там говорить — подобная скандальная известность ломала жизнь и вполне взрослым людям.

Постоянно находиться под прицелом видео- и фотокамер — удовольствие, прямо скажем, сильно ниже среднего. Особенно когда речь идёт не о красной дорожке, куда ты сам пришёл красиво улыбаться, а о собственном доме, семье и личной жизни. Сегодня кому-то интересно, что ты сказал. Завтра — почему именно так посмотрел. Послезавтра уже десяток совершенно незнакомых людей с серьёзными лицами обсуждает по телевизору, хороший ли ты отец, нормальная ли у тебя семья и не скрываешь ли ты за сараем маленькую фабрику по производству травмированных детей.

Наверное, к известности вообще можно привыкнуть. Если ты какой-нибудь молодой актёр, только-только дорвавшийся до первых ролей, преследование папарацци первое время тебе даже льстит. Ещё бы. Вчера ты был никому не известным парнем, которого охранник мог не пустить на премьеру без приглашения, а сегодня ради фотографии твоей рожи взрослый мужик караулит возле ресторана несколько часов. Значит, добился. Значит, заметили.

Когда ты уже пообтёрся в шоу-бизнесе и заматерел, романтика куда-то исчезает. Вместо приятного подтверждения собственной популярности перед тобой остаётся очередной наглый ублюдок, который лезет камерой чуть ли не в тарелку, и появляется стойкое желание выйти к нему с бейсбольной битой и доходчиво объяснить основы личного пространства. Ну а когда стареешь, то, наверное, просто перестаёшь обращать на них внимание. Если человек двадцатый год подряд пытается сфотографировать, как ты выходишь из машины, рано или поздно даже раздражаться становится лень.

Но во всех трёх случаях ты хотя бы примерно представлял, на что шёл. Решил пробиваться в кино, на телевидение, на сцену — называй как хочешь. Тебе хотелось известности, признания, денег, девок, тачек и всего того, что эта самая известность способна тебе подарить. Возможно, ты представлял всё несколько красивее, чем оказалось в действительности. Возможно, через десять лет начал проклинать тот день, когда впервые увидел своё лицо на обложке журнала. Но изначально ты всё равно сам полез в эту мясорубку.

А что насчёт Джонатана Кента? Он пытался пробиться в Голливуд? Нет. Мечтал увидеть собственную физиономию в вечернем выпуске новостей? Тоже нет. Хотел, чтобы совершенно незнакомые люди на центральных каналах обсуждали его личную жизнь, отношения с женой, методы воспитания ребёнка и моральные качества? Вот уж точно нет.

Джонатан вообще хотел спокойно выращивать кукурузу, возиться с хозяйством, ругаться на сломавшуюся технику и вечером садиться ужинать со своей семьёй. И до недавнего времени вселенная вроде бы не возражала. А потом его шестилетний сын нарисовал несколько картин.

Получал ли Джонатан хоть какой-нибудь профит от свалившейся на голову известности?

Абсолютли факинг нооо.

Ещё несколько часов я провёл на руках у матушки. Ей, наверное, казалось, что всё это время она успокаивает своего малыша, однако я смотрел на ситуацию несколько иначе. По ощущениям, именно мне приходилось работать якорем для основательно расшатанной психики Марты. Она то отпускала меня, то через несколько минут снова притягивала к себе, гладила по волосам, целовала в макушку и время от времени начинала всхлипывать заново, словно стоило ей чуть расслабиться, как последние несколько дней снова наваливались всем весом.

Так что я особо не сопротивлялся. Сидел у неё на руках, обнимал за шею и терпеливо изображал ребёнка, которому сейчас жизненно необходимы материнские объятия. Хотя, если уж быть точным, изображать особенно и не приходилось. Я просто позволял подняться наверх той детской части себя, что естественным образом сформировалась за годы жизни в этом мире, поэтому и объятия, и попытки успокоить матушку были вполне настоящими, а не игрой плохого актёра.

Когда Марта наконец перестала всхлипывать и начала хотя бы нормально дышать, мы с Джонатаном общими усилиями уговорили её отправиться наверх и вздремнуть пару часиков. Сначала она, конечно, пыталась возражать, потом заявила, что совершенно не устала, а ещё минут через десять уже с трудом подавляла зевки, после чего сопротивление постепенно сошло на нет.

А что могут делать два мужика в субботу вечером? Конечно, усесться перед телевизором и выпить по паре баночек пива.

По крайней мере, именно таким был мой план. Я совершенно естественным движением откупорил банку для отца, поставил её перед ним, а затем без всякой задней мысли потянулся за второй уже для себя. И только когда пальцы практически сомкнулись вокруг алюминиевого бока, почувствовал на себе взгляд. Я медленно повернул голову и обнаружил, что Джонатан смотрел на меня так выразительно, что спорить с ним сразу расхотелось. Какая разница, сколько тысяч лет я там прожил, если для него я сейчас был шестилетним сыном, решившим хлебнуть пивка вместе с батей.

Теоретически я, конечно, мог проигнорировать его недовольство. Практически же был почти уверен, что, даже если сумею открыть банку и сделать глоток, напиток под столь концентрированным осуждением обязательно застрянет где-нибудь посреди горла. Поэтому пришлось сделать максимально невинную моську, аккуратно поставить вторую банку рядом с отцом и отправиться на кухню за бутылкой лимонада.

Вернувшись, я забрался на диван, устроился поудобнее и открыл лимонад. Джонатан сделал несколько глотков пива, какое-то время молча смотрел на выключенный телевизор, а затем с заметной опаской потянулся к пульту.

В последнее время телевизор в нашем доме включали всё реже. Стоило экрану загореться, как с него на нашу семью начинал выливаться очередной поток такого отборного дерьма, что очень быстро сам вид пульта стал вызывать у всех Кентов лёгкие вьетнамские флешбэки.

Так что сомнения отца были вполне понятны. Он ещё раз посмотрел на пульт, потом на меня, и я подбадривающе ему кивнул. В конце концов, последние два дня вся эта свора снимала мою картину практически в прямом эфире, поэтому было даже интересно посмотреть, какую именно версию произошедшего Америка успела придумать к вечеру.

Джонатан тяжело вздохнул и нажал кнопку.

Щёлк — загорелся старенький телевизор, и на нас обрушился новостной поток.

На экране появилась заставка вечерних новостей, сменившаяся ведущим за столом. Справа от него возникла фотография оставленной возле фермы картины, а внизу экрана появилась надпись:

«СМОЛВИЛЬ: ИСТОРИЯ КЛАРКА КЕНТА МЕНЯЕТСЯ»

— История шестилетнего художника из Канзаса, которая почти неделю не сходит с первых полос и вечерних выпусков, сегодня неожиданно обернулась против тех, кто всё это время её освещал. За несколько часов после завершения последней работы Кларка Кента редакции крупнейших газет и телеканалов страны получили тысячи звонков и факсов. И если ещё вчера зрители спорили о самом мальчике и его семье, то сегодня большая часть вопросов адресована уже журналистам.

За плечом ведущего сменились несколько кадров: телефонные линии редакций, сотрудники у факсов и газетные полосы, которые ещё утром обсуждали Кентов совсем в другом тоне.

— Главный вопрос, который звучит снова и снова: в какой момент журналистское расследование превратилось в многодневную осаду частного дома, где живёт шестилетний ребёнок? Особенно резкую реакцию вызвали кадры последних двух дней. По данным нескольких редакций, значительная часть зрителей требует не новых комментариев семьи Кентов, а объяснений от самих средств массовой информации.

Ведущий ненадолго опустил взгляд в бумаги.

— Первые последствия уже заметны. Несколько национальных изданий отозвали постоянные съёмочные группы из Смолвиля, ещё ряд редакций объявил внутреннюю проверку работы своих корреспондентов. Некоторые программы, ещё вчера открыто обсуждавшие возможность того, что родители Кларка Кента используют ребёнка ради известности и денег, сегодня сняли запланированные продолжения этих сюжетов с эфира.

На экране появилась фотография родителей рядом со мной, сделанная несколько дней назад.

— Одновременно меняется и отношение к самим Кентам. За последние сутки в редакции поступило множество сообщений от зрителей, которые ещё недавно сомневались в семье, но теперь считают, что именно родители и ребёнок оказались жертвами чрезмерного внимания прессы. Чаще всего звучит одна и та же мысль: какие бы вопросы ни вызывал необычный талант Кларка Кента, они не дают права превращать частную жизнь семьи в общенациональное зрелище.

Кадр сменился фотографией самой картины.

— Совсем иначе развивается разговор в художественной среде. Там спор о семье практически вытеснен обсуждением самой работы. Несколько критиков уже назвали её самым сильным произведением юного художника, а галереи, прежде осторожно относившиеся к истории вокруг его имени, вновь проявили интерес к выставкам. По словам представителей художественного сообщества, события последних дней, вероятно, не уменьшат интерес к работам Кларка Кента, а, напротив, сделают внимание к его следующим картинам ещё более пристальным.

Ведущий сделал короткую паузу и посмотрел прямо в камеру.

— Семья Кентов никаких новых заявлений сегодня не делала.

Джонатан ткнул на следующий новостной канал, но там оказались те же яйца, только в профиль. Чем желтее и малобюджетнее был попавшийся нам канал, тем громче становились заголовки. Где-то довольно быстро добрались до чего-нибудь вроде: «МАЛОЛЕТНИЙ ГЕНИЙ СРАВНИЛ ЖУРНАЛИСТОВ С НАЦИСТАМИ!!!» Более маститые каналы вели себя сдержаннее и просто понемногу смещали риторику в отношении нашей семьи. Ещё вчера нас препарировали в прямом эфире, а теперь всё чаще начали задаваться вопросом, не слишком ли далеко зашла сама пресса. Ничего похожего на всеобщее покаяние, разумеется, не случилось, но волна хайпа постепенно пошла на спад, и уже одного этого нам было более чем достаточно.

Три дня спустя на ферме появилась Маргарет. Выглядела она слегка пришибленной и явно чувствовала себя виноватой за то, во что в итоге вылилась её первоначальная идея показать мои картины публике. Однако, судя по предложению, которое она привезла с собой, чувство вины занимало в её голове почётное второе место. На первом всё-таки стояли профессионализм и желание как следует похайпить на сложившейся ситуации, если выражаться сленгом двадцать первого века.

Когда Маргарет предложила моим родителям дать большое интервью прямо в галерее, на фоне моих картин, я на несколько секунд всерьёз задумался, не достанет ли Джонатан сейчас из широких штанин двухстволку и не засадит ли с дуплета в грудь этой бизнес-вумен. Судя по тому, как у отца окаменело лицо, желание по крайней мере образно проделать нечто подобное у него определённо имелось.

Мне пришлось вклиниться раньше, чем он успел объяснить Маргарет всё, что думает о журналистах, галереях, интервью и её предложении в частности, и всё-таки дать женщине закончить мысль. А мысль, если отбросить вполне очевидную заинтересованность галереи в продолжении всей этой истории, оказалась не такой уж дурной. Зачем бесконечно плодить слухи и подпитывать недосказанностями гиен с камерами, если можно самим выбрать нормального журналиста, один раз посадить его напротив нас в контролируемых условиях и спокойно ответить на вопросы, которые всё равно никуда не денутся? Никакой толпы перед домом, никаких десятков микрофонов, никакого соревнования, кто громче перекричит соседа. Одна съёмочная группа, заранее оговорённые условия и галерея вместо нашей фермы.

Следующие три дня родителей мотало от одного решения к прямо противоположному. В какой-то момент оба были категорически уверены, что после всего произошедшего добровольно снова лезть под камеры может только полный идиот, а уже через пару часов начинали рассуждать, что одно нормальное интервью в контролируемых условиях действительно способно поставить точку в этой истории. Потом кто-нибудь вспоминал последние несколько дней, снова звучало твёрдое «да ну его нахрен», и весь круг начинался заново.

В конце концов здравый смысл всё-таки немного перевесил накопившееся желание никогда больше не видеть ни одного журналиста. Марта согласилась на интервью, я тоже не видел в нём особой проблемы, а вот Джонатан принял только саму логику предложения — участвовать в этом балагане он отказался наотрез. Так что брать огонь на себя пришлось нам с матушкой.

Ещё через три дня мы с Мартой снова отправились в Метрополис. Интервью решили проводить прямо в галерее, в одном из залов, где всё ещё висели мои работы.

Журналиста подбирали отдельно. После всего случившегося отдавать нас первому попавшемуся любителю сенсаций никто не собирался, поэтому в итоге остановились на мужчине чуть за сорок с хорошей профессиональной репутацией. Он много лет брал большие интервью у художников, писателей и актёров, не славился погоней за громкими заголовками и вообще производил впечатление человека, которому важнее услышать собеседника, чем потом вырвать из разговора самую скандальную фразу.

К нашему приезду всё уже подготовили. В центре зала поставили три кресла — два для нас с Мартой и одно напротив для журналиста. Камеры расположили так, чтобы в кадр вместе с нами попадала и сама экспозиция, а по краям расставили дополнительный свет. Ещё несколько минут ушло на последние приготовления, после чего один из операторов дал знак, что запись пошла.

Журналист повернулся к центральной камере.

— Добрый вечер. Последние недели имя Кларка Кента практически не исчезает из американских новостей. Сначала страна спорила о картинах шестилетнего мальчика из Канзаса, затем — о его семье, а после событий в Смолвиле предметом спора неожиданно стала уже сама пресса. Сегодня Кларк и его мама, Марта Кент, согласились впервые спокойно поговорить обо всём произошедшем.

Он повернулся ко мне.

— Кларк, за последние недели о тебе узнала вся страна. Твои картины обсуждают люди, которые ещё месяц назад даже не слышали твоего имени. Поэтому я хочу начать не с того, что уже произошло, а с того, чего хочешь ты сам. Что теперь? Ты хочешь продолжать выставлять свои работы?

Я будто бы ненадолго задумался, а потом «искренне» ответил:

— Если честно, вся эта ситуация неслабо ударила по нашей семье. Ладно мы с отцом — мужчины, — слова мужицкого шестилетки вызвали несколько улыбок у окружающих, — а вот мама достаточно тяжело переживала всю эту историю.

Марта взяла меня за руку и крепко сжала.

— Так что известность не пришлась по вкусу ни мне, ни моей семье. Рисовать мне нравится, а вот становиться профессиональным художником и делать из этого работу я пока не очень хочу.

Интервью продлилось ещё около часа. Поначалу по тому, как мужчина задавал вопросы, было видно, что он не особо верит в возможность построить с шестилеткой содержательный разговор. Однако по мере того, как я основательно и развёрнуто отвечал на каждый вопрос, в том числе на те, где была спрятана небольшая подковырка, его выражение лица постепенно менялось. К концу беседы он уже почти перестал делать скидку на возраст, а после того, как камеры выключили, честно признался, что до начала съёмки слабо верил в способность маленького мальчика оказаться настолько глубокой и разносторонней личностью.

После выхода нашей беседы слово «гений» окончательно перекочевало из маргинальных заголовков на федеральные каналы. Корреспонденции стало столько, что на ферму начали приезжать небольшие почтовые грузовички, набитые адресованными мне письмами. История маленького гения, которого едва не затравила вся страна, неожиданно сильно отозвалась в сердцах сердобольных американцев, и люди начали присылать письма с поддержкой со всех концов страны.

Я большую их часть практически не читал, зато Марта читала исправно. И когда ей попадалось очередное письмо — например, от какого-нибудь ветерана Второй мировой, которого до глубины души тронул образ Флёры, — она потом ещё долго ходила задумчивая. Постепенно подобные истории начали расшатывать её первоначальную уверенность в том, что после всего пережитого с публичной живописью лучше вообще завязывать. А когда вслед за письмами начали приходить предложения от галерей из разных городов, мысль о продолжении перестала казаться ей настолько уж плохой.

Интерес галерей был вполне понятен: хайповый мальчуган, о котором совсем недавно говорила вся страна, даже если просто высморкается краской на холст, всё равно соберёт вокруг себя толпу желающих посмотреть, что из этого получилось.

— Дорогой, — голос Марты вырвал меня из воспоминаний. — Пора ложиться спать, завтра рано вставать.

Она стояла рядом с моим стулом и ласково улыбалась. Судя по вполне благодушному виду отца и следу помады на его щеке, матушке всё-таки удалось его задобрить.

И если бы я действительно был автором этих картин, если бы сам выстрадал их и вложил в каждую что-то своё, то тот факт, что моя личность постепенно затмила собственное творчество, наверняка невероятно меня бы расстраивал. Но так как на деле я был чёртовым плагиатчиком и ворюгой, то воспринимал происходящее совершенно спокойно. Тем более что довольно быстро стало понятно: людей интересовали уже не столько сами картины, сколько малолетний пиздюк, который разговаривал как взрослый, умудрённый годами мужчина.

И вот тут всё окончательно превратилось в цирк. На выставках я постепенно стал чем-то вроде дельфина, которого публика ждёт у бортика в надежде, что тот сейчас выпрыгнет из воды за очередной рыбкой. Журналюги меня просто обожали. Достаточно было подловить семилетку где-нибудь между залами, задать ему вопрос, например, о квантовой физике и получить в ответ развёрнутое объяснение — и вот тебе готов очередной сюжет о маленьком «гении».

Самое смешное, что при настоящем желании я вполне мог довольно быстро сбить интерес к своей персоне. Основная причина ажиотажа заключалась именно в диссонансе между обёрткой и начинкой: люди видели семилетнего несмышлёныша, а потом этот несмышлёныш открывал рот и начинал рассуждать так, словно за плечами у него несколько десятилетий весьма насыщенной жизни. Чтобы разрушить этот образ, достаточно было привести начинку в соответствие с обёрткой. Почаще хлопать глазами, пожимать плечами, отвечать «не знаю» и не поддерживать разговоры на темы, в которых нормальный семилетний ребёнок вообще нихрена не понимал. Спросил журналист, что я думаю о бозоне Хиггса? Переспрашиваешь, а с чем этот бозон едят, и через несколько таких встреч ценность говорящей обезьянки для телевидения начнёт стремительно падать.

Но я этого не делал, и не потому, что наслаждался известностью. Просто я ею и не тяготился. Если бы мне хотелось пиздостраданий или я считал себя очередной нетакуськой, можно было на каждом углу рассказывать, как страшно устал от медийности. Я творческий человек, оставьте меня в покое, мне необходимо личное пространство, я вообще хотел только рисовать и никогда не просил всей этой славы. Можно было сколько угодно строить из себя несчастного творца, которого жестокий мир насильно вытащил на свет софитов, и пускать пыль в глаза всем окружающим, а в первую очередь самому себе.

Однако для подобного дерьма я был слишком стар. Жизнь действительно всеми возможными способами толкала меня к известности, хотя изначально ничего подобного я не планировал, но теперь я прекрасно понимал и собственный вклад в происходящее. Раз уж я сам не желал притворяться обычным семилеткой ради того, чтобы окружающие потеряли ко мне интерес, изображать после этого жертву внезапной популярности было бы как минимум смешно.

За долгую жизнь мне не раз выпадало побывать и на коне, и под конём, поэтому ни успех, ни очередной пинок судьбы давно не казались чем-то из ряда вон выходящим. Мудрость долгожителя, как я её для себя называл, заключалась именно в умении принимать оба результата примерно одинаково спокойно. Стал богат? Отлично. Не получается выбраться из нищеты по независящим от тебя обстоятельствам? Не беда, люди и не такое переживали.

Известность в этом отношении ничем принципиально не отличалась. Пока она не мешала мне жить так, как я хочу, я не видел ни малейшего смысла бороться с ней только ради самой борьбы. Так что происходящее воспринимал с философским спокойствием маленького семилетнего стоика.

А не зацикливаться на отдельных неприятностях здорово помогало то, что я мог разделяться на три тела и одновременно получать три совершенно разных набора впечатлений. Малыш топал к друзьям, ходил в школу и жил обычной жизнью семилетки. Второй я зависал где-нибудь в стратосфере, получая от солнышка нежнейшие «амлеты» в моей жизни, которые приятным эхом отдавались сразу во всех телах. Ну а основному мне доставалось принимать на себя большую часть шишек, которые в данный момент летели в меня от жизни.

В итоге даже откровенно хреновый опыт одного тела растворялся среди двух других. Можно было одновременно устать от журналистов, отлично провести время с друзьями и где-то высоко над облаками натурально кайфовать под солнечным светом. При таком раскладе позволить одной неприятности заполнить собой всю жизнь было довольно сложно.

***

P. S. Если хочется читать продолжение раньше — на Boosty сейчас на 2 главы больше. boosty точка to / zolotoyarkhiv

Спасибо всем, кто читает, комментирует и ставит лайки!

Глава 8

В Нью-Йорке нас с Мартой уже по сложившейся традиции встретили по высшему разряду. Всё чин по чину: представитель галереи дожидался нас прямо в аэропорту, после чего нас усадили в лимузин и отвезли в отличную гостиницу неподалёку от Центрального парка. Я уже начинал понемногу привыкать к тому, что поездки с собственными картинами почему-то всё сильнее напоминают гастроли какой-нибудь голливудской звезды.

Правда, уже при заселении эту благостную картину слегка подпортил разговор с носильщиком, который помогал донести наши вещи до номера. Между делом мужчина посоветовал нам не гулять вечером по Центральному парку. Матушка, естественно, поинтересовалась причиной, и в ответ мы услышали довольно занимательную историю о каком-то неуловимом ублюдке, который в последнее время повадился преследовать женщин и детей.

До чего-то совсем непоправимого дело пока не дошло, но нескольким ребятишкам повезло меньше остальных: этот упырь напугал их настолько сильно, что после встречи с ним дети начали заикаться. Полиция его до сих пор не поймала, а потому местные предпочитали после наступления темноты лишний раз не проверять, насколько маньяк сегодня расположен к простому наблюдению со стороны.

Стоило услышать про детей, как малыш, до этого мирно сидевший где-то в глубине общей психики, мгновенно оживился и начал весьма недвусмысленно давить на совесть. Мол, рядом ходит какая-то мразь, пугает ребятишек до заикания, а мы собираемся просто лечь спать и сделать вид, что нас это не касается?

Самое смешное, что уговаривать меня особенно и не требовалось. Я и сам после рассказа носильщика собирался разобраться, что за любитель ночных прогулок завёлся в парке. Проблема заключалась скорее в методах. Будь я здесь один, вопрос с большой вероятностью решился бы быстро, надёжно и настолько радикально, что полиция потом могла бы сколько угодно продолжать поиски своего неуловимого маньяка — повторного нападения всё равно больше никогда не случилось бы.

Вот только теперь внутри меня сидел вполне настоящий семилетний ребёнок, которому вовсе не обязательно было с малых лет привыкать к виду крови и воспринимать убийство как ещё один совершенно будничный способ решения проблемы. Для меня самого подобные вещи давным-давно перестали быть чем-то из ряда вон выходящим, но переносить собственную толстокожесть на малыша только потому, что технически мы являлись одной личностью, я не собирался.

Шизофрения, конечно, первостатейная. Я защищал самого себя от опыта, который другая часть меня давно пережевала, переварила и успела забыть десятки раз. Причём малыш не был какой-то отдельной душой или посторонней личностью в моей голове — это всё ещё был я, просто та часть меня, которая действительно прожила эти семь лет как ребёнок.

Чем дальше, тем сильнее я ждал, когда взрослая и детская части наконец окончательно сольются и вся эта внутренняя акробатика закончится. В прошлых жизнях граница между ними стиралась куда быстрее. Здесь же постоянное разделение на несколько тел, похоже, здорово затянуло процесс: вместо того чтобы постепенно смешиваться в одно целое, разные слои личности слишком часто получали возможность существовать каждый в собственном потоке опыта.

В тот момент, когда матушка наконец уснула, я тут же выскользнул из постели и, чтобы не возиться с дверями, просто прошёл сквозь стену наружу. Гравитация сказала мне: «Давай, до свидания», — после чего я преспокойно заскользил по воздуху в сторону огромного зелёного островка жизни посреди бетонных коробок Нью-Йорка.

Первая ночь патрулирования, к большому сожалению, не дала вообще ничего. Несколько часов я неспешно кружил над Центральным парком, время от времени опускаясь ниже и прислушиваясь к происходящему, но не услышал ни криков о помощи, ни подозрительной возни и не встретил никого, кто хоть немного походил бы на описанного носильщиком упыря. Конечно, я и не рассчитывал, что маньяк специально выйдет к нужной аллее, помашет мне ручкой и представится, однако где-то глубоко внутри всё равно теплилась надежда разобраться с проблемой за одну ночь. Не срослось, зато вторая ночь оказалась ко мне куда благосклоннее, хотя примерно в тот же самый момент удача, похоже, решила отвернуться от кое-кого другого.

Через один из плохо освещённых участков парка неспешно двигалась массивная фигура в длинном дождевике с накинутым на голову капюшоном. Сам по себе подобный наряд ещё ничего не доказывал, но выглядел достаточно занятно, чтобы я невольно задрал голову к небу и не обнаружил там ни единого облачка. Ночь стояла совершенно сухая, дождём даже не пахло, поэтому я ещё раз посмотрел на мужика в дождевике и уже куда внимательнее проследил за тем, как он держится в стороне от освещённых дорожек. Стало понятно, что, скорее всего, это и был мой пассажир.

План действий сложился у меня ещё в первую ночь, так что, заметив наконец подходящего кандидата, я не растерялся и не стал действовать впопыхах. Вместо этого спокойно обогнал маньячилу по воздуху, опустился на землю где-то впереди по пути его следования и принял самый невинный вид, на который только был способен. Получилось, думаю, вполне убедительно: маленький мальчик один-одинёшенек стоит посреди ночного парка и вроде бы совершенно не понимает, что с этой картиной что-то не так.

Хотя лично я на месте этого типчика первым делом задался бы вполне конкретным вопросом: а какого, собственно, художника семилетний ребёнок делает в Центральном парке после захода солнца? Причём не плачет, не зовёт родителей и вообще ведёт себя так, будто гулять здесь ночью для него самое обычное дело. Но мужика подобные странности, похоже, совершенно не заинтересовали. Стоило ему меня заметить, как он тут же замер за одним из деревьев и принялся с какой-то нездоровой жадностью наблюдать.

Я прекрасно слышал, как постепенно учащается его дыхание. Через несколько секунд он уже пыхтел там, словно чёртов паровоз, и, думаю, при такой громкости его услышал бы даже обычный человек, не говоря уже обо мне. Похоже, сам факт того, что перед ним оказался одинокий ребёнок, настолько вышиб из головы остатки осторожности, что про всё остальное он попросту забыл.

Так что, когда массивная фигура наконец вышла мне наперерез, я был полностью готов и честно отыграл положенную роль. Резко вздрогнул, словно только сейчас заметил возникшего из темноты незнакомца, застыл на месте и уставился на него широко раскрытыми глазами. Очень удачно в этот момент из-за силуэтов небоскрёбов выползла луна, и её свет выбелил мерзкую ухмыляющуюся харю, на которой было написано такое откровенное удовольствие от моей предполагаемой реакции, что становилось даже немного не по себе. Судя по всему, чужой страх доставлял этому ублюдку чуть ли не сексуальное наслаждение.

— Ну здравствуй, мальчик, — протянул он, явно стараясь сделать голос как можно ниже, тяжелее и опаснее. — Хочешь конфетку?

Надо отдать ему должное: пугать детей этот тип действительно умел. Каждое движение было медленным и намеренным, голос он специально делал ниже и опаснее, а мерзкая улыбка не исчезала ни на секунду. Пойди он в своё время в актёрскую профессию, думаю, от ролей всяких маньяков и психопатов в ужастиках отбоя бы не было. Будь я обычным ребёнком, уже на одной только этой сцене вполне мог обделаться от страха.

— Что, молчишшшшьь? — Он сделал ещё несколько плавных шагов в мою сторону, растягивая слова так, будто получал удовольствие уже от самого ожидания. — Язык от стра-а-а-ха проглотииил?

Я продолжал молча стоять на месте, давая ему возможность полностью насладиться представлением.

— Пойдём ко мне домой, — ещё один неторопливый шаг. — У меня много игру-у-ушек...

Вот здесь криповый уёбок сумел немного пробрать даже меня. По спине неожиданно прокатилась настоящая волна мурашек, и я сначала даже удивился собственной реакции, но почти сразу понял, откуда она взялась. Малыш сейчас находился в отдельном теле и прятался неподалёку за деревом, наблюдая за происходящим, а его страх совершенно спокойно аукался и мне. Выходило, что ублюдок действительно знал своё дело: даже ребёнок, прекрасно понимающий, что никакой реальной опасности для нас нет, всё равно невольно реагировал на поставленный спектакль.

Тем временем маньяк сделал последний шаг и остановился почти вплотную. Несколько секунд он просто возвышался надо мной, явно смакуя момент, а затем медленно наклонился, пытаясь заглянуть в моё скрытое тенью лицо.

— Пойдём?

Вот теперь настала моя очередь участвовать в представлении: глаза вспыхнули красным светом, мгновенно выхватив из темноты его перекошенную ухмылку, а вместо ожидаемого детского писка ночной парк разорвал такой прокуренный и пропитый бас, какого от семилетнего мальчика при всём желании невозможно было ожидать:

— ПОЙДЁМ!

Маньяк дёрнулся так, словно его внезапно ударили током, отшатнулся на шаг и замер. Ухмылка с лица исчезла мгновенно. Теперь он просто смотрел на меня широко раскрытыми глазами, судорожно пытаясь понять, какого хрена только что произошло и почему у маленького мальчика перед ним светятся глаза.

— А ПОЙДЁМ ЛУЧШЕ КО МНЕ! — продолжил я нагнетать обстановку всё тем же прокуренным басом. — ПОИГРАЕМ ВО ЧТО-НИБУДЬ!

Упырь отшатнулся ещё на шаг, и остатки прежнего наслаждения исчезли с его лица. Ещё минуту назад перед ним стоял насмерть перепуганный мальчишка, которого можно было медленно доводить до истерики одним голосом и парой шагов, а теперь этот самый мальчишка смотрел на него горящими красным глазами и предлагал вместе поиграть. Мозг мужика явно пытался как-то совместить две картинки и пока что с задачей категорически не справлялся.

— А-а-а... во что? — заикаясь, спросил маньячила и, судя по всему, сам даже не сразу понял, что действительно вступил со мной в разговор.

— Я НЕ ЗНАЮ, ЧТО-НИБУДЬ ПРИДУМАЕМ! — Теперь уже я сделал шаг вперёд, добавив в голос немного кровожадного предвкушения, и мужик синхронно отступил назад.

— А-а-а... а почему у тебя такой голос, мальчик?

Он был уже не просто напуган, а натурально обескуражен. Вопрос, похоже, вырвался сам собой: среди всей творившейся вокруг чертовщины именно прокуренный бас семилетки почему-то оказался той деталью, за которую его сознание сумело зацепиться.

— ЭТО Я ПРОСТУДИЛСЯ, — совершенно спокойно объяснил я.

— А-а-а...

Типчик даже немного выдохнул. На какую-то секунду в его глазах мелькнуло почти облегчение: простудился. Ну конечно. Простуда. Всё нормально, всё имеет рациональное объяснение. Я дал ему насладиться этим открытием ровно пару мгновений, после чего добил:

— КОТЯТ НА МОРОЗЕ ЖРАЛ, ВОТ И ПРОСТЫЛ!

Вот теперь дружочек струхнул уже по-настоящему. Он снова попятился, а вместе со страхом у него наконец начало включаться и рациональное мышление. Видимо, где-то очень глубоко пробилась запоздалая мысль, которую стоило задать себе ещё в тот момент, когда он впервые увидел одинокого ребёнка посреди ночного Центрального парка.

— А-а-а... а почему ты так поздно гуляешь по парку, мальчик? — осторожно спросил он, делая ещё один маленький шажок от меня.

— Я НЕ ЗНАЮ! — Я тут же сократил отвоёванное им расстояние собственным шагом. — У МЕНЯ НЕТ ЧАСОВ!

Я сделал короткую паузу, а затем неторопливо двинулся на пятившегося от меня амбала.

— ДАЙ МНЕ СВОИ ЧАСЫ!

Он не успел и глазом моргнуть, как я оказался вплотную и как следует зарядил крошечным кулаком прямо в диафрагму. Рука у меня, конечно, была небольшая, но, судя по тому, как маньяк мгновенно сложился пополам и безуспешно попытался протолкнуть хоть немного воздуха обратно в лёгкие, силы в удар я вложил с огромным запасом. Через секунду он уже стоял на коленях, хватался за грудь и, выпучив глаза, дёргался в попытках наконец вдохнуть.

Я тем временем совершенно деловито снял с его руки довольно неплохие часы и попытался надеть себе на запястье. Разумеется, они тут же с него свалились, так что пришлось застегнуть ремешок повыше, почти на предплечье.

— ТЕБЕ-ТО ОНИ УЖЕ НИ К ЧЕМУ! — сообщил я, широко улыбнувшись, и тут мужик увидел, что мой рот полон острых зубов. — СЧЁТ-ТО НА МИНУТЫ ПОШЁЛ.

Ужас в его глазах вспыхнул с новой силой. Я же, явно наслаждаясь произведённым эффектом, начал неторопливо обходить его кругами и время от времени демонстративно скалиться. Маньяк всё ещё пытался отдышаться, но вместе с первыми полноценными вдохами к нему, похоже, начало возвращаться и способность хоть о чём-то думать.

— А-а-а... где твои родители, мальчик? — наконец выдавил он.

Судя по всему, это было первое, что сумел родить его перепуганный до смерти мозг после того, как организм снова получил доступ к живительному воздуху.

Я аж замер от нелепости его вопроса. После всего произошедшего мужик почему-то решил, что самое время поинтересоваться моими родителями. Впрочем, роль требовала продолжения, поэтому я снова оскалился и всё тем же жутким басом рявкнул:

— НА СКОТОБОЙНЕ!!

— Едят потроха? — писклявым голоском уточнил он.

— НЕЕЕТ, ХУЖЕ!

Маньяк аж рот ладонью прикрыл, словно уже боялся услышать продолжение.

— МАМА ДИРЕКТОР, А ПАПА ГЛАВБУХ.

Вот тут малыша уже прорвало. От первоначального испуга не осталось и следа: спрятавшись за деревом, он буквально катался по земле, обеими руками зажимая себе рот, чтобы не заржать в голос. Его колбасило, как выброшенную на берег рыбку: он переворачивался с боку на бок, давился смехом, а от прежнего страха остались только азарт и безграничное веселье.

— А ты куда идёшь, мальчик? — продолжил маньяк, когда понял, что тема родителей ни к чему хорошему не привела.

По его лицу прекрасно читалось, что ему глубоко насрать, откуда я пришёл и куда направляюсь. Он просто пытался продолжать разговор, заговорить мне зубы и как можно дольше не давать перейти к той части нашего знакомства, о которой сам уже боялся даже думать.

— НА СКОТОБОЙНЮ! ОНИ ОБЕЩАЛИ МНЕ ТЁПЛЫХ ПОТРОХОВ ДАТЬ. ДА ПОЗДНО УЖЕ, И ДАЛЕКО... ДА И НЕЗАЧЕМ.

Последние слова я произнёс уже медленнее, громко втянул слюни и снова начал надвигаться на него. Намёк получился достаточно прозрачным: судя по тому, как вытянулось лицо мужика, он моментально сообразил, где именно я теперь собираюсь раздобыть обещанные потроха.

И как раз в этот момент в представление вступил ещё один я. Откуда-то из глубины парка раздался долгий, протяжный, совершенно нечеловеческий вой:

— АУУУУУУУУУУ!!!

— БАБУШКА МЕНЯ ПОТЕРЯЛА, — я ткнул пальцем в сторону жутких звуков. — Я ТУТ, БАБУЛЯ, Я ТУТ!!!

Когда в темноте зашевелились кусты, маньяк наконец не справился с мочевым пузырём и обоссался. Было видно, что ему хочется заорать от ужаса, но ничего не выходит: горло перехватило так, что из него вырывались только какие-то жалкие сиплые звуки. Именно в этот момент вся та сущность, которую он столько времени тешил своими ночными похождениями по парку, вылезла наружу. Передо мной был уже не пугающий хищник, а ничтожный мелкий человечишка, которого, скорее всего, никто в его жалкой жизни и в хуй не ставил. Вот он и решил самоутверждаться за счёт тех, кто слабее, меньше и беззащитнее.

На опушку выскользнула хищная фигура жуткого ликана с красными горящими глазами. «Моя бабуля» шумно втягивала носом воздух и медленно спускалась к нам. Я даже сделал шажок в сторону от маньячилы, опасаясь, как бы его от ужаса не прорвало уже по всем фронтам.

А потом волчья фигура на двух ногах начала неестественно дёргаться. Послышался мерзкий, пробирающий до печёнок хруст костей и сухожилий. С каждым шагом силуэт всё сильнее выворачивало и корёжило, пока вместо ликана перед нами не начала проступать длинная жуткая баба с крючковатым носом. Её рот искривился в презрительной улыбке, а при свете луны блеснули такие же острые зубы, как и у меня. Маньяк тихо подвывал и всё пятился назад, не сводя с неё обезумевшего взгляда.

Я схватил его за плечи, и он, уже совсем как перепуганная девчонка, выдал из перехваченного страхом горла какое-то жалкое:

— Ааааааааа...

— Где ты ходишшшшь, внучок? — «бабуля» вытянула голову вперёд и шумно втянула ноздрями воздух.

— ПОЗНАКОМЬСЯ, БАБУЛЯ, ЭТО МОЙ ДРУГ! — Я даже ласково погладил по голове плачущего мужика.

— Друг? Хороший дрррруг, — оскалилась она. — Не умоляет о пощаде, не кричит, как другие...

Бабуля резко вытянула к нему руку, и мужик шарахнулся так, будто одно прикосновение уже означало конец.

— Агнешка, — представилась «бабуля».

Рыдая уже практически от безысходности, маньяк всё-таки взял протянутую ему руку.

— Очень приятно, — еле промямлил он и тут же как-то растерянно добавил: — Рука у вас какая-то холодная...

Мужик уже совсем поплыл. Он с трудом выдавливал из себя слова и, похоже, цеплялся за любую мелочь, лишь бы продолжать разговор и не задумываться о том, что с ним собираются делать дальше.

— Это не моя, — совершенно безапелляционно заявила бабуля и одним резким движением выдернула руку из плеча, отсоединив её от тела. — Моя там, — она кивнула в сторону кустов. — В потрохах греется.

Маньяк уставился на оставшуюся у него в руках конечность, а я в образе бабули довольно оскалился. До нужной кондиции мы его уже практически довели, оставалось нанести всего несколько последних штрихов.

— СМОТРИ, БАБУЛЯ! — Я гордо вытянул вперёд руку с болтающимися на предплечье часами. — А ЭТОТ ДЯДЯ МНЕ ЧАСЫ ПОДАРИЛ!

— А руку, значит, не подарил... — «она» шумно втянула текущие по подбородку слюни и не сводила с обезумевшего мужика голодного взгляда. — Жадина-говядина. Говядина...

Последнее слово бабуля произнесла уже совсем другим тоном, словно только что перестала видеть перед собой человека и начала прикидывать, с какой стороны его удобнее разделывать. Похоже, именно этого оказалось достаточно: горло у маньяка наконец отпустило, и он заорал так, что, наверное, поднял на ноги половину ближайших кварталов.

— ПОЛИЦИЯ!!! ПОЛИЦИЯ!!! МНЕ НУЖНА ПОМОЩЬ!!! ПОЛИЦИЯ!!!

Мы с бабулей ему совершенно не мешали, потому что именно этого и добивались. Через несколько секунд из-за кустов действительно выбежал полицейский и быстрым шагом направился к нам. Атлетичный мужчина в форме, со значком, кобурой и всеми прочими атрибутами, которые полагалось иметь при себе добропорядочному представителю закона, выглядел на фоне окружающего дурдома буквально воплощением спасения.

— Что у вас тут происходит? — сурово потребовал он.

Маньяк при виде формы разрыдался уже от облегчения и едва ли не на четвереньках пополз ему навстречу.

— Слава богу... Вы из полиции?!

Лицо полицейского тут же поплыло. Малыш, отыгрывавший стража порядка, медленно обнажил ряд острых клыков, а его глаза налились красным светом.

— НЕТ, Я НЕ ИЗ ПОЛИЦИИ, — произнёс он настолько криповым голосом, что тут уже даже я мысленно признал поражение. Мелкий превзошёл меня по всем статьям. — ТОТ, КТО НОСИЛ ЭТУ ФОРМУ, БЫЛ ИЗ ПОЛИЦИИ.

Он оттянул рубашку в сторону, открывая огромные тёмные пятна крови на ткани.

Вот именно в этот момент маньяк окончательно сломался. Мы дали ему надежду и тут же её отняли.

Он осел на землю и, уже почти ничего вокруг не воспринимая, начал бормотать себе под нос:

— Нет... нет... не надо... я не... я невкусный... не надо... не надо...

***

На следующее утро мы с Мартой спокойно завтракали в гостинице, и я ради интереса включил телевизор. Пришлось немного полистать каналы в поисках местных новостей, но результат того стоил: там вовсю трубили о неуловимом маньяке, который этой ночью, обоссавшийся, обосравшийся и находившийся на грани нервного срыва, умолял полицейских как можно скорее посадить его в тюрьму.

В такие моменты я просто обожаю свои способности!

***

P. S. Если хочется читать продолжение раньше — на Boosty сейчас на 2 главы больше. boosty точка to / zolotoyarkhiv

Спасибо всем, кто читает, комментирует и ставит лайки!

Глава 9

За два дня до выставки Маргарет примчалась к нам в гостиницу и практически с порога поставила меня перед фактом: они с организаторами решили сделать эту выставку запоминающейся и знаковой. Для этого мне предстояло написать новую картину прямо перед посетителями галереи — по сути, повторить тот же перформанс, который я когда-то устроил перед журналюгами.

Я попытался было возразить, но далеко не продвинулся. В ответ Маргарет разразилась длинной проповедью о том, что художник должен забыть о своих хотелках и служить искусству примерно так же, как священник служит Богу. Судя по тому, с каким убеждённым видом всё это произносилось, возможность моего отказа в её картине мира вообще не предусматривалась.

На столь возвышенную тираду мне просто нечего было ответить. Я пожал плечами и решил больше не спорить. В конце концов, живопись всё ещё доставляла мне немало удовольствия, так что необходимость написать ещё одну работу сама по себе меня не особенно напрягала.

Только в этот раз я решил немного усложнить себе жизнь и выбрал картину, которую за пару стремительных дней уже не закончишь. Поэтому после открытия выставки вместо короткого перформанса я неожиданно для себя застрял у холста на долгие недели. Каждый день приходил в галерею, проводил за работой по три-четыре часа, делал перерыв, а потом снова возвращался к кисти.

Я мог бы закончить гораздо быстрее, даже не пользуясь сверхспособностями. Но в этот раз мне хотелось произвести фурор именно необычной техникой письма, поэтому торопиться я не собирался.

Картина упорно выглядела как бесформенное размытое нечто. Отдельные пятна и мазки появлялись, наслаивались друг на друга, но складываться во что-то узнаваемое явно не спешили. Зрители, постоянно толпившиеся у меня за спиной, строили догадки и пытались угадать, что в конечном итоге должно появиться на холсте. Чем дольше продолжалась работа, тем смелее становились версии.

Через какое-то время многие уже начали подозревать, что никакого узнаваемого изображения там вообще не будет, и я решил удариться в абстракционизм. Когда меня наконец прямо об этом спросили, я, конечно же, ответил, что это секрет.

Могу сказать без ложной скромности: мне удалось заинтересовать даже тех людей, которые были максимально далеки от того, что чёртовы снобы называют «высоким искусством». Посмотреть на непонятный ребус, который я неделями выводил на холсте, приходили обычные жители Нью-Йорка, причём некоторые задерживались настолько надолго, что время нахождения возле меня пришлось ограничивать.

Поначалу я списывал такой интерес на саму загадку, но однажды вечером увидел в новостной сводке самого себя за работой и только тогда понял, что людей притягивала не только картина.

Со стороны это действительно выглядело довольно необычно. Всё-таки сверхъестественная природа давала о себе знать, как бы я ни старался её маскировать. Кисть двигалась по полотну плавно и невероятно точно: ни лишнего взмаха, ни случайного движения, ни малейшей заминки перед следующим мазком. Я сам несколько секунд смотрел на экран и невольно подумал, что больше всего напоминаю какой-то сверхтехнологичный и безумно точный 3D-принтер, только вместо печати бесполезного дерьма из пластика я рисовал картину.

Наверное, если бы не непредусмотренная мной магия собственных движений, за столько недель люди успели бы потерять интерес или просто решили бы, что ребёнок малюет какую-то мазню и сам толком не понимает, что должно получиться в конце. Но стоило посмотреть на хирургическую точность, с которой двигались мои руки, как подобная версия начинала выглядеть откровенно сомнительно. Каждый мазок ложился именно туда, куда нужно, кисть ни разу не дёргалась, а я сам ни на секунду не выглядел растерянным перед собственным холстом. Поэтому публика была железобетонно уверена: у этого пиздюка есть какой-то план и он его придерживается. Оставалось только дождаться, когда станет понятно, какой.

В предпоследний день работы я отложил кисть, давая понять, что на сегодня закончил, и за спиной неожиданно раздались аплодисменты — довольно необычное действо для художественной галереи. Я повернулся к зрителям, мягко улыбнулся — и тут же вокруг яростно засверкали вспышки фотокамер.

Да-а-а. Ещё одна вещь, которую я начал замечать не так давно: я был чертовски фотогеничен. Да что там прибедняться — я был красив как сам Сатана, и чем старше становился, тем сильнее это бросалось в глаза. Глядя по утрам в зеркало во время чистки зубов, я всё чаще недоумевал, как оригинальный Кларк Кент вообще умудрялся оставаться невидимкой. Последний криптонец в моём лице был продуктом миллиардов лет селекции и генной инженерии. Я априори не мог быть асимметричным, кожа не могла покрыться какими-нибудь прыщами или другими дефектами — и дальше по списку. Детские черты постепенно менялись, и с каждым годом я становился всё более лакомым куском для объективов камер. Чёртов Марти его Сью.

Мать это уже успела прочувствовать на собственной шкуре. К ней десятки раз подкатывали разного рода продюсеры, предлагавшие мне то роли в кино, то работу моделью.

С шоу-бизнесом я сталкивался далеко не впервые, поэтому сразу и однозначно заявил матери: если когда-нибудь и начну сниматься в кино, то только на своих условиях. Отдавать себя в руки какого-нибудь «талантливого» продюсера, который решит подложить меня под нужных людей, — идея, прямо скажем, так себе.

Так что на все предложения мать получала от меня один и тот же ответ: спасибо, но нет.

Я вытер руки о тряпицу и двинулся к помещению, выделенному организаторами для переодевания, отдыха и короткого сна, который я иногда себе позволял. По дороге мой взгляд зацепился за мужчину, стоявшего возле «моего» портрета Флёры. Вроде бы ничего необычного — возле неё постоянно кто-нибудь останавливался, — однако что-то в его напряжённой, словно окаменевшей фигуре заставило меня свернуть с намеченного маршрута и направиться к нему.

Подойдя сбоку, я с интересом взглянул на застывшего мужчину — и уже через секунду замер сам. Его лицо напоминало восковую статую, которую с одной стороны немного подплавили. Правая щека будто оплыла вниз, оставив неровные рубцы, спускавшиеся к шее. Что удивительно, даже такой огромный ожог на лице нисколько не портил этого зрелого, монументального мужчину, а скорее делал его внешность ещё более тяжёлой и запоминающейся.

Казалось, он не мигая смотрел прямо на картину, но взгляд был расфокусирован и устремлён куда-то далеко за её пределы. Похоже, работа вытащила наружу не самые приятные воспоминания, и сам мужчина сейчас находился где угодно, только не в этой галерее.

Я уже собирался оставить его в покое, но не смог. Столько скорби и какой-то застарелой боли было в этом широкоплечем мужчине, что просто пройти мимо оказалось выше моих сил.

— Can I help you with anything? («Я могу вам чем-нибудь помочь?») — всё-таки спросил я.

Мужчина вздрогнул от моего голоса, словно его резко выдернули из сна, и завертел головой, пытаясь понять, кто к нему обратился.

— Look down («Посмотрите вниз»), — подсказал я.

Он снова вздрогнул и опустил взгляд на меня. Несколько секунд мужчина просто смотрел, мыслями всё ещё оставаясь где-то далеко отсюда и явно не сразу понимая, что от него хотят. Потом пришёл в себя и заговорил:

— Что ты говоришь, парень? Я не понимаю по-вашему, — неожиданно произнёс он на русском.

От его голоса на меня вдруг повеяло таким далёким прошлым, что аж в груди защемило. Моя первая, нулевая, так сказать, жизнь прошла сначала в Советском Союзе, а потом уже в России. Именно там сформировалось ядро моей личности, и русский язык до сих пор воспринимался мной совсем не так, как остальные языки, выученные за тысячи лет.

— Я спросил, всё ли у вас в порядке? — уже по-русски повторил я. — Просто забеспокоился. Вы так долго стояли неподвижно.

Мужчина несколько секунд удивлённо смотрел на меня, явно не ожидая услышать здесь родную речь, а потом скупо улыбнулся. Из-за ожога улыбка вышла довольно пугающей: правая сторона лица заметно исказилась, потянув за собой рубцы. Вот только глаза совершенно не вязались с пугающей улыбкой и с головой выдавали его добродушную натуру.

Он положил огромную ладонь мне на голову и несколько раз погладил по волосам.

— Ты чей будешь, парень? Дипломатский сын, поди?

Я уже открыл рот, собираясь ответить, когда мужчину кто-то окликнул со спины:

— Владимир Маркович!

Он убрал руку с моей макушки и повернулся на голос. К нам двигалась целая делегация — несколько человек шли плотной группой, на ходу о чём-то оживлённо переговариваясь.

— Зря вы не пошли с нами, — начал один из них ещё издалека. — Завораживающее, хочу вам сказать, было зрелище. Юный худ...

Тут я вышел из-за спины Владимира Марковича.

Фраза оборвалась сама собой. Приближавшаяся делегация сначала дружно замолчала, а потом с явным удивлением уставилась на меня.

Говоривший мужчина тут же взял себя в руки, нацепил на лицо дежурную улыбку и без малейшей заминки перешёл на английский.

— Мистер Кент, рад познакомиться с вами лично. — Он шагнул вперёд, наклонился и протянул мне руку. — Мы с товарищами были просто околдованы вашей работой.

Он несколько раз энергично потряс мою ладонь.

ДИПЛОМАТ.

Поставил я безапелляционный диагноз. Только они умеют вот так мгновенно натягивать улыбку, менять язык и продолжать беседу, будто секунду назад их вообще ничто не выбило из колеи.

— Можете говорить по-русски. Я неплохо знаю ваш язык, — сообщил я, с удовольствием наблюдая, как вытягиваются лица советских дипломатов.

— О-о-о...

После этого знакомство прошло как-то сумбурно. Кажется, мне всё-таки удалось немного выбить эту стайку советских чинуш из равновесия. Когда все наконец представились друг другу и немного отошли от удивления, вызванного тем, что мальчишка из американской глубинки знает язык потенциального противника почти на уровне носителя, разговор продолжился уже по-русски.

Они спрашивали, откуда я знаю русский и как умудрился выучить его настолько хорошо. Вопросы вполне обоснованные, так что я тут же оседлал любимого конька и принялся рассказывать, как сильно люблю читать, а языковой барьер, собака сутулая, мешал мне нормально погружаться в русскую литературу.

Ну и, как говорится, этот барьер я взял и переступил, выучив русский. Всё это я с жаром своей юной увлекающейся натуры заливал мужикам, расписывая, как любовь к книгам заставила меня взяться за чужой язык.

Однако Владимира Марковича, судя по всему, интересовало совсем другое. Он довольно резко вклинился в наш ни к чему не обязывающий разговор:

— Скажи, Кларк, это ты написал эту картину? — Он кивнул в сторону портрета Флёры. — Только честно.

Последние слова прозвучали уже совсем иначе. Владимир Маркович нахмурился и пристально посмотрел мне в глаза. Было видно, что ответ для него действительно важен.

— Могу поклясться на Библии, — совершенно честно ответил я.

Судя по его лицу, клятва особого впечатления не произвела.

— М-да. Предложил коммунисту поклясться на Библии, — пробормотал я, и стоявшие рядом дипломаты невольно заулыбались. — Заодно я добрался до ваших книг о Великой Отечественной, а потом и до фильмов. Флёра — так я назвал героя своей картины. — После этого я вкратце пересказал им ту же историю, которую раньше уже рассказывал журналистам.

По мере того как я говорил, лицо Владимира Марковича всё сильнее каменело, но, когда он заговорил, голос оставался совершенно спокойным:

— Хорошая работа, парень. Побольше бы таких картин, которые показывают настоящее лицо войны. Спасибо.

Мужчина ещё несколько секунд молча смотрел на меня, будто стараясь запомнить, затем отрывисто кивнул, отвернулся и неторопливо пошёл куда-то в глубь галереи.

Оставшийся рядом дипломат проводил его взглядом, кашлянул в кулак и негромко сказал:

— Ты задел его за живое, Кларк. Владимир Маркович слишком хорошо знает, каково это. — Он кивнул на героя «моей» картины.

На следующий день вокруг меня яблоку было негде упасть. В новостях и газетах заранее раструбили, что сегодня я наконец закончу работу и все, кто последние недели ломал голову над тем, что же я такое рисую, смогут своими глазами увидеть результат.

То, что я собирался устроить, не смог бы повторить ни один художник на планете Земля, причём дело было даже не в сложности самой картины, а именно в процессе её написания. До этого момента полотно всё ещё не складывалось для человеческого глаза в цельный и понятный образ. Деталей на нём уже хватало с избытком, но все они оставались какими-то разрозненными, будто существовали сами по себе и никак не желали соединяться во что-то осмысленное.

И вот я снова взялся за кисть и без малейших колебаний начал вносить последние детали: быстро, уверенно, один мазок за другим, и картина буквально начала проявляться перед зрителями. Гул за моей спиной постепенно стихал, пока вокруг не установилась почти полная тишина. Происходила самая настоящая магия: ещё секунду назад они видели перед собой странный, запутанный набор пятен, линий и обрывков образов, а теперь всё это вдруг начинало собираться в единое целое.

Сначала сложился верх полотна. Там, где до этого был просто бирюзовый хаос, проступили лёгкие, почти невесомые небеса. Несколько точных движений кистью добавили глубины облакам, обозначили границы отдельных силуэтов, и в воздушной бирюзе одна за другой начали читаться фигуры ангелов, уходящих вдаль длинной вереницей.

Закончив с небесами, я начал постепенно спускаться кистью ниже, и здесь превращение стало ещё заметнее. Огромные тёмные пятна, которые до этого казались едва ли не самой бессмысленной частью картины, начали складываться в перья. Несколькими движениями я обозначил их границы, добавил тени, подчеркнул изгибы, и перед зрителями вдруг расправилось огромное тёмное крыло. Следом из соседнего нагромождения оттенков появилось второе, а под ними стала собираться мужская фигура. Плечо, напряжённая спина, согнутая рука, нога — телесные пятна одно за другим соединялись в идеально сложенное тело, лежащее среди камней и травы.

Чем ниже я продвигался, тем сильнее менялось ощущение от всей картины. Светлые небеса наверху перестали быть просто фоном, а уходящая вереница ангелов внезапно приобрела направление и смысл, потому что внизу оставался тот, кого они покидали. Я перешёл к лицу, которое до этого представляло собой особенно неприятное для глаза смешение светлой кожи, рыжеватых волос, теней и руки, закрывающей почти половину лица. Провёл кистью вдоль предплечья, подчеркнул линию скулы, углубил несколько теней, и из прежнего хаоса проступило красивое молодое лицо.

Особенно долго зрители не могли понять, что скрывалось среди красноватых и тёмных оттенков над рукой. Мне хватило нескольких тонких мазков, чтобы из этих оттенков проступил глаз, смотрящий не в землю и не вслед удаляющимся ангелам, а прямо на зрителя. Стоило обозначить веко, радужку и тень под бровью, как лицо сразу обрело выражение. В этом взгляде оказалось столько ярости, обиды и с трудом сдерживаемой ненависти, что вся лёгкость небес над ним мгновенно отошла на второй план.

Я взял самую тонкую кисть и добавил крошечный светлый блик под нижним веком, после чего на щеке Падшего ангела проступила слеза. Толпа за моей спиной едва заметно шевельнулась: кто-то шумно втянул воздух, кто-то тихо выругался, но почти сразу вокруг снова стало тихо, потому что теперь люди наконец видели всю картину целиком. Наверху раскинулись лёгкие бирюзовые небеса, по которым прочь уходила вереница ангелов, а внизу оставался Люцифер — красивый, сильный, униженный и совершенно не сломленный. Он прикрывал часть лица рукой, будто не желая показывать собственную слабость, но открытый глаз выдавал всё, что происходило внутри: никакого смирения или раскаяния там не было, только боль, оскорблённая гордость и почти осязаемая ярость.

Повисшую в зале тишину вдруг нарушили ожившие под потолком динамики, и по галерее разнёсся приятный мужской голос:

— Дамы и господа, перед вами картина «Падший ангел».

И вдруг кто-то начал хлопать. Сначала один человек, потом к нему присоединился второй, третий, и буквально через несколько секунд весь зал взорвался овациями. Я повернулся к зрителям, улыбнулся и впервые позволил себе принять хотя бы часть этой похвалы как заслуженную. Нет, сама картина была точно так же спизжена, как и все предыдущие, зато способ её написания и вся эта многонедельная игра с человеческим восприятием были уже полностью моим изобретением.

И всё равно где-то внутри тут же зашевелилась уязвлённая частичка творца. Хотелось плюнуть на все оговорки, присвоить себе лавры целиком и с удовольствием купаться в том восхищении, которое сейчас на меня изливали посетители выставки. Вот только даже оригинальность исполнения я не мог честно записать исключительно на собственный талант. Не будь у меня сверхспособностей, я в жизни не сумел бы провернуть ничего подобного. Только криптонские чувства в сочетании с моими квантовыми мозгами позволяли настолько точно контролировать каждый оттенок, линию и мазок, чтобы неделями держать перед человеческими глазами практически готовую картину и при этом не давать мозгу сложить разрозненные детали в цельный образ. Именно это и создало ту самую «магию», свидетелями которой они только что стали.

Оставался последний штрих. Я взял переданный мне сотрудником микрофон, пару раз постучал по нему пальцем, проверяя, работает ли, а затем поднял свободную ладонь. Аплодисменты постепенно стихли, и спустя несколько секунд в зале стало достаточно тихо, чтобы меня услышали.

— Благодарю вас за то, что пришли и так тепло оценили мои старания. — Я коротко кивнул зрителям. — Не хочу зря тратить ваше время, поэтому, с вашего позволения, сразу перейду к главному. Думаю, многие здесь задаются вопросом, что будет с картинами после закрытия выставки.

Я ненадолго замолчал, оглядывая собравшихся.

— За последний год нам с мамой не раз предлагали закончить тур по Америке большим аукционом и продать все мои работы. И, судя по тем суммам, которые за них уже предлагали, заработать мы действительно могли бы очень много.

По залу пробежал негромкий гул.

— Но я уже говорил журналистам: когда долго пишу человека, он постепенно перестаёт быть для меня просто лицом на холсте. Я представляю его жизнь, думаю о том, через что он прошёл, кого любил, чего боялся. В какой-то момент герои моих картин становятся для меня близкими людьми. Кто-то — друзьями, кто-то — почти семьёй. А торговать друзьями и семьёй, на мой взгляд, довольно паршивый поступок.

Я пожал плечами и немного помолчал.

— Но и держать близких возле себя только потому, что не хочешь с ними расставаться, тоже неправильно. Рано или поздно их нужно отпустить и дать возможность найти собственный дом. Поэтому я решил именно так и поступить со своими картинами.

Я перевёл взгляд на развешанные по залу работы.

— «Мир Кристины» отправится обратно в Метрополис, в ту самую галерею, которая первой согласилась её приютить. В конце концов, сама картина во многом родилась из пейзажей Канзаса, которые окружали меня с самого детства, так что будет правильно, если свой дом она найдёт там же.

— Картину с мальчиком из Варшавского гетто я отправлю в Варшаву. Какой именно музей её примет, пока не знаю, но уверен, что там для неё найдётся место. Всё-таки история, которую она рассказывает, принадлежит прежде всего этому городу и людям, которые через всё это прошли.

Я перевёл взгляд на портрет Флёры.

— С ним ещё проще. Я попрошу советских дипломатов забрать картину с собой и передать её любому музею в Советском Союзе, который захочет её принять. Флёра — советский мальчишка, поэтому после всех этих путешествий ему пора вернуться домой.

После этого я указал большим пальцем на огромный холст за своей спиной.

— Ну а «Падшего ангела» я оставлю здесь, в Нью-Йорке. Он появился именно в этой галерее и на ваших глазах, так что искать ему какой-то другой дом было бы уже странно. Если, конечно, сама галерея согласится его принять.

Я немного помолчал и всё-таки добавил:

— Так что тем, кто сегодня пришёл сюда с чековой книжкой, придётся меня простить.

Люди снова начали аплодировать, а я слегка поклонился им и решил ретироваться.

ВСЁ.

Я для себя твёрдо решил: с живописью мы однозначно пока завязываем.

***

P. S. Если хочется читать продолжение раньше — на Boosty сейчас на 3 главы больше. boosty точка to / zolotoyarkhiv

Спасибо всем, кто читает, комментирует и ставит лайки!