Из пепла

Пролог

ПРОЛОГ

Прах империи

Восточный склон Сеорасских гор. Зимний закат, костяной холод. Ветры гудят в руинах бывшего монастыря Арии. Одинокий монах сидит у каменного алтаря, пишет в темноте при тающей свече.

"Они сожгли всё, кроме памяти об Империи…" — прошептал Феон Крастион, макая перо в замёрзшие чернила. Он был последним из хранителей Имперской истории. Остальные — утонули в крови, сбежали или предали свою присягу.

Снаружи выл ветер, а внутри — звучала история, которую никто не хотел слышать.

"Когда-то здесь стояла Империя, что простиралась от ледяных бухт севера до горячих песков юга. Её называли Арийской Империей. Она не родилась из золота, не была выкована мечом — она была построена на памяти. Люди разных кровей, разных богов, разных языков… жили в порядке столетиями.

Но человек не терпит равенства, не любит соседа, который говорит иначе, верит иначе, молится иначе. Одна искра — и всё рухнуло."

Он отложил перо, глядя на развалины собора. Здесь когда-то императоры клялись защищать континент от жадности. Теперь их потомки грызли друг другу горло — за титул, за город, за символ.

"Теперь Астреннар — континент праха.

Во Вландории — феодалы, что бьют друг друга, мечтая о короне, которую никогда не держали. В Бартарии — король, сын нечестивой женщины, зовёт себя законным наследником Империи. В Острелии — цари молятся предкам, но собирают мечи. В землях Арии — остатки Империи сражаются между собой. Север, Юг и Запад — три куска некогда цельного сердца. Каждый зовёт себя 'настоящей Арией'. В Хангирии — ханы спорят, кто из них потомок Вечного Всадника, претендуя на власть над степью и всем, что вокруг неё.

А в Хафизии... они не прощают. Никогда. Убийство их султана двадцать лет назад — до сих пор у них на языке. Они шлют торговцев днём и убийц ночью. Их золото — тяжелее стали."

Феон склонил голову. Ветер подул сильнее, страницы дрогнули.

"Я — Феон Крастион. Мне шестьдесят семь зим. Я пережил троих королей, одну резню, две осады — и трижды терял веру.

Я пишу не ради мира. Мира больше нет.

Я пишу ради тех, кто придёт… чтобы знать, кому мстить."

Снаружи, в метели, тени двигались. Один из них был в тяжёлых доспехах, с длинными чёрными волосами, мокрыми от снега.

Феон поднял глаза. Он знал: этот человек не ищет знаний. Он ищет ответы. И кровь.

Имперский престол пал. Но месть за престол только начинается.

Глава 1 - Север

996 год. Зима. Северный Лес, граница Бартарии и Вландории. Снег здесь не таял — никогда. Он ложился на крыши, как саван, скрипел под сапогами, заполнял лёгкие холодом. Здесь не было ни зёрен, ни фруктов, ни пастбищ. Только деревья — сосны, высокие как башни, чёрные в лунном свете. Ветви стонали от ветра, будто жаловались небесам на тех, кто осмелился тут жить.

Деревня не имела названия. Просто — Лесорубы. Так её и звали чужаки, когда кто-то случайно забредал с юга. Здесь знали только одно ремесло: валить лес и продавать брёвна тем, у кого были монеты.

Хижина семьи Дуарга стояла у края леса. Каменные стены, укреплённые деревом. Старый флаг, выцветший от ветра и снега, свисал над входом — красный круг в золотом кольце. Символ чего-то, что Дуарг давно перестал объяснять соседям.

Когда-то он был путешественником. Наёмник, курьер, может, даже беглый рыцарь — никто не знал точно. Он редко говорил о прошлом. Только имя своё не прятал: Дуарг Торвальд. Суровый, крепкий, с глазами как лёд весной — синие, но холодные.

Жену его звали Анея. Она была из Острелии — земли, где даже деревья молятся богам. Тихая, сильная, с длинными волосами, заплетёнными в острелийские узлы. Она говорила мало, но когда говорила — все замолкали.

Они жили здесь уже двадцать зим. Вместе. Среди волков, сосен и холода. И воспитали четверых.

Снег не прекращался уже четвёртый день. Тяжёлый, густой, липкий — он ложился на крыши, скрывал тропы, глушил звуки. Только топоры и детский смех могли пробиться сквозь этот белый гроб.

У подножия леса, в двадцати шагах от кострища, шестеро мужчин валили сосны. Деревья в этих местах были упрямыми: крепкие, с толстым ядром. Каждый удар отбрасывал щепки, оставляя в воздухе запах смолы и крови — древесина здесь дышала, будто сопротивлялась.

Среди них — Дуарг Торвальд, седой, широкоплечий, с руками как корни старого дуба. Он работал без слов. Махал топором в ритме — вдох, удар, шаг назад. Он рубил так, будто это не работа, а суд.

Улыбка не сходила с его лица — не весёлая, скорее упрямая. Такая, что будто говорит: «Я вижу, как ты давишь на нас, зима. А мы всё ещё стоим.»

Поодаль, пытаясь угнаться, Бреканн — четвёртый ребёнок Дуарга Торвальда, четыре зимы от роду, но носился как белка. Он хватал щепки, пытался воткнуть их обратно в пень, кричал:

— Я дерево победил! Оно упало! Я — генерал!

Мужчины хохотали. Даже старый Йоран, сосед, что потерял ногу на прошлой охоте и с тех пор бурчал на всё живое.

— Генерал? Ха. Пусть для начала убьёт хотя бы одну курицу своей матери, прежде чем мечтать, — усмехнулся Йоран, плюя в снег.

Хижина, где жила семья, была укреплена как крепость. Камень и дерево, обшитая шкурами, с двумя печами. Внутри пахло дымом, тестом и железом.

Анея — мать — с раннего утра месила тесто из муки, которую привёз торгаш с юга. На завтрак — лепёшки на сале, щи из корня и засоленной рыбы.

— Норвелл! Ты опять спал в доспехах из соломы? Хватит играть в разбойника — иди проверь ловушки у ручья!

Норвелл — второй сын, шестнадцать лет, с лицом отца, но глазами матери. Он мечтал об одном — дорога. Он часто спрашивал отца:

— А далеко ли было то место… где ты встретил маму?

Дуарг обычно отвечал: — Очень. И не вздумай идти один. Там люди хуже волков.

Но мальчик всё равно рисовал карту из золы на полу, слушал байки стариков, смотрел на закат как на вратá — куда-то дальше.

По вечерам Дуарг выгонял двух старших сыновей на задний двор. Деревянные мечи, щиты из бочек, мишени из мешков.

— Если хочешь побеждать врага, научись сначала падать правильно, — говорил он Тарвинну, первому из своих детей. Ему было восемнадцать зим.

Мальчик бил с жаром, но без точности. Отец ловил его движение, подрезал подножкой, бросал в снег.

— Не ярость ведёт к победе. Хладный разум — вот что держит живым.

Норвелл тренировался из вежливости. Меч его не звал — он больше любил верёвки, узлы и карту, спрятанную за кроватью.

Морайна, восьмилетняя, училась у матери. Шила, варила, училась складывать дрова и затачивать ножи. Но стоило ей остаться одной — она оборачивала прялку в трон, надевала на голову шкурку лисы и с серьёзным лицом объявляла:

— Я выйду за принца. Но только если он умеет рубить дерево.

Анея не смеялась. Она лишь кивала:

— Тогда тебе стоит смотреть не на юг, а на север.

Соседи были такие же, как они — простые, молчаливые. Кто-то из Бартарии, кто-то — беглецы из Острелии. Всех объединяло одно: никто не был тут по своей воле. Но никто не уходил.

Жили бедно. Лечение — настойки из грибов. Праздники — гусь раз в зиму. Игры — перетягивание каната, броски топора, рассказы у костра.

Но никто не жаловался. Потому что никто не забывал: мир там, за лесом, — ещё хуже.

Налоги всегда приходили в одно и то же время — в конце третьей недели месяца. Как раз тогда, когда у людей уже не оставалось ни мяса, ни соли, ни сил. Это и был их способ ломать. Ломать дух.

Деревня ненавидела сборщиков. Не вслух — в мыслях, в молчании. В том, как плотно закрывались ставни. За долги забирали всё: мешки зерна, зимние шкуры, упряжки, скот. А иногда — и детей.

«Служение на Юге», — говорили те, кто увозил их. Но все знали — это было рабство.

Той ночью ветер был особенно злым. Деревья скрипели, как двери склепа.

Когда в дверь Торвальдов постучали, стук был не обычным. Судорожный. Как будто кто-то бил кулаком, прося пощады.

Дуарг открыл — без топора, но с силой в глазах.

На пороге стоял Йоран, сосед с одной ногой. Лицо у него было потное и бледное. Он дрожал. Но не от холода.

— Они идут. Завтра. Я… я ничего не собрал, Дуарг. У меня, кроме моей девочки… нет ничего.

Дуарг долго смотрел на него. Без слов. Потом пошёл внутрь. Вернулся с кожаным мешочком.

— Двадцать серебряных. Бартарских. Этого хватит. Но ты мне теперь должен не монеты… а честь.

Йоран не знал, что сказать. Взял мешочек обеими руками, как дар от Бога.

И ушёл, не оглядываясь.

На следующий день деревня проснулась от звона колокола. Того самого, что висел у тракта. Его звонили только дважды в месяц: когда приходила смерть… или налог.

И смерть была добрее.

Сборщики шли цепью. Пятнадцать человек. В броне, в мехах. С гербом столицы Бартарии — золотой олень на зелёном фоне. Щиты — с ржавчиной. Лица — с равнодушием.

Они входили в дома без стука. Мужчин выводили. Женщин обыскивали. Детей — считали.

Если кто прятал скот — его били. Если не платил — забирали всё, что могло ходить, говорить или быть съеденным.

Когда они дошли до дома Торвальдов, дверь открыл сам Дуарг. Без оружия. Но стоял как человек, который сам — оружие.

Впереди всех был высокий человек с седой бородой, в накидке из волчьего меха. Мартин.

Дуарг замер. На миг. Всего на миг.

— …Мартин?

— А ты всё ещё жив, старый пёс, — усмехнулся тот. — Прошло тридцать лет. Я уж думал, ты мёртв.

Они обнялись. Без слов.

Сила мужчины — в том, как он обнимает врага. И как он не показывает, что внутри — не радость, а вопрос.

Вечером, после сбора налогов, когда всё золото уже записали в книги, Мартин остался у Торвальдов.

Анея не хотела, но пустила. Гостя не выгоняют — даже если он палач с мягким лицом.

Они ели мясо с луком. Пили бартарский эль — горький, как память. Мартин смотрел на детей.

— Бреканн… Ты большой. Генералом хочешь стать?

— Да я стану.

— Ха. Глупость — лучшее топливо для мечты.

Анея смотрела на него холодно. Слишком холодно.

Позже, когда дети уснули, Мартин налил ещё. Посмотрел в огонь.

— На юге неспокойно. Новый король встал на трон в Лаэрии. Мальчишка — мозг пса, харизма волка. Уже собирает армию. Говорит, Вландория — «предатель империи».

— Будет война? — спросил Дуарг.

— Она уже есть. Просто кровь ещё не дошла до снега.

— Почему ты мне это говоришь?

Мартин сделал глоток. Долго молчал.

— Потому что мы были братьями. Потому что ты живёшь у границы — между Острелией и Вландорией. Потому что в ваших лесах уже были вландорские разведчики.

И потому что если завтра всё начнётся — ты станешь либо врагом, либо союзником.

Выбирай сейчас.

Огонь в очаге треснул.

Дуарг не ответил. Он только улыбнулся. Той самой улыбкой, что носил всю жизнь.

Последние дни были слишком обычными. Настолько, что это начинало тревожить.

Мужчины валили лес. Женщины варили настои из грибов и соли. Дети играли в снегу. Колокол молчал, печь горела.

Но Дуарг спал плохо. С тех пор как Мартин уехал — с вьюками, книгами и коротким прощанием — в груди у него будто что-то придавило. Он стал просыпаться от шорохов. Хватался за меч, когда в печи падало полено. Начал спать в штанах и сапогах.

Он знал этот покой. Он был не живым — он был натянутым, как тетива перед выстрелом. В ту ночь было особенно тихо. Снег блестел под луной. Небо — ни облака, ни звезды. Только чёрная пустота. Дуарг лежал на спине, глядя в потолок. Анея дышала ровно. Дети уже давно спали — за перегородкой, тихо. Но вдруг Морайна дёрнулась, словно услышала что-то. Потом — Норвелл. Они переглянулись, ещё не до конца проснувшись. — Ты это слышал? — прошептала она. — Лай… Тихо, на носках, они проскользнули в коридор. За занавесом — щель. Сквозняк. Дверь неплотно прикрыта. — Папа, там… собака! — Но Дуарг уже вскочил. Он выбежал — и увидел их. В снегу. Босые. На дороге стояли Норвелл и Морайна. В снегу, босые.

— Вы что, чёрт побери, делаете?! — Отец! — Папа, там собака! — закричала Морайна. — Маленькая, чёрная! Побежала вдоль дороги!

Он замер. Лай? Он обернулся. За ним — открытая дверь дома. Из-за занавеса в проёме торчала голова Тарвинна. Проснулись. Услышали то же, что и он. Но выскочили первыми. Без спроса. Дети сновали по снегу, как сорвавшиеся листья.

—Собака? В деревне нет собак. Здесь не держат собак. Здесь держат только то, что кормит. А собака — это рот. Тем более — чёрная.

В такую зиму? Одна?

Дуарг почувствовал, как холод ударил в грудь. Не ветер — понимание. Он только обернулся — и в этот момент полетела стрела.

Воздух засвистел. Стрела пронеслась у лица Норвелла и ударила в столб с глухим треском.

— Все в дом! — заорал Дуарг. Он схватил Морайну за плащ, поднял как мешок и рванул обратно.

Из леса вылетела вторая стрела — горящая. Она ударила в крышу дома Йорана. Вспышка — будто масло на сковороде. Через секунду — ещё две. Потом пять. Пожар пошёл, как болезнь.

— Нападение! — кто-то закричал. — Все мужчины — к оружию!

Деревня проснулась в огне. Люди выскакивали из домов кто в чём. Кто с топором, кто с вилами, кто с голыми руками. Над ними летели десятки огненных стрел — из леса, со стороны тракта.

Дети кричали, кони ревели, пахло смолой и мясом. Горели уже две хижины. Крыши обрушивались. Старик Борон бежал с факелом — и получил стрелу в шею.

В доме Торвальдов Дуарг захлопнул дверь и задвинул брус.

— Никто не выходит! — Отец, мы можем помочь! — крикнул Тарвинн, выхватывая нож. — Нет, — сказал Дуарг. Его голос был, как железо. — Ты защищаешь мать и сестру. Норвелл — с тобой. Кто откроет дверь — тот враг. — Но… — Понял?! — Понял.

Анея стояла с луком. Не дрожала. Она уже видела одну войну. Вторую встретит на ногах.

Снаружи был хаос. Кто-то сражался. Кто-то горел. Кто-то кричал: «За Бартарию!» — кто-то: «Это не мы!» Но враг молчал. Он не говорил. Только стрелял. Из темноты. Из леса. Их не было видно — только силуэты.

Дуарг вышел один. В одной руке — меч. В другой — секира.

Он уже знал — покой кончился. Началась та часть жизни, где умирают соседи. Где спасаются только те, кто умеет резать — без вопросов.

Глава 2 - Разлука и кровь

Сто шестьдесят душ, привыкших к топорам, снегу и тишине тайги, столкнулись с теми, кто пришёл не ради дров, не ради хлеба, а ради страха, крови и добычи, и стреляли они долго, метко, из леса, где прятались в тени, будто сама чаща взяла их под покров. Стрелы сыпались, как дождь, падали тяжело, шипя в воздухе, и мужчины — упрямые, широкоплечие, закалённые, в кожаных куртках и сапогах на меху — умирали один за другим, не крича, не зовя, просто рушились в снег, который чернел под ними, как гнилая земля. Некоторые даже не поняли, откуда пришла смерть — шаг, взгляд, падение — и всё, и молчит лес, и тени не двигаются. Они пытались ответить, с топорами, с криком — шли в лес, но он молчал, он был чужим, глухим, и только глаза смотрели из-за деревьев, и только луки вздыхали.

Из ста шестидесяти осталась лишь половина — меньше, чем половина — и стояли среди трупов старики, подростки, раненые, те, кому уже нельзя было держать топор, но кто стоял, не отступив.

И именно тогда они вышли — враги, что прятались за деревьями, теперь шли открыто, медленно, с факелами в руках, в красных плащах, и на груди у них сиял герб с львами, горделивыми и чужими. Это были вландорские наёмники, называвшие себя Королевскими Львиногривами, но никто из живых не верил в короля, глядя на них — это были волки, скрытые под львиными плащами, убийцы, а не солдаты.

Они не шли на бой — они шли убивать. Женщин вытаскивали на улицу, мужчин добивали, даже тех, кто уже лежал, дети визжали, как испуганные зверята, дома вспыхивали, как сухие факелы, и те, кто пытался спрятаться, горели заживо.

Когда подошли к дому Торвальдов, внутри были лишь пятеро — Анея и её дети.

Дверь не стучали — дверь ломали, сначала ногой, потом плечом, и внутрь вошли трое: один в полумаске, другой с топором, третий — молчаливый, с глазами, полными голода, и не еды, а боли. Они не спрашивали, не кричали — только смеялись, глухо, злобно, будто знали, что всё уже решено. Опрокидывали мебель, ломали стулья, топтали игрушки, и тогда из темноты вышла Анея.

У неё в руках был лук, в глазах — ледяная, безмолвная решимость, и она не кричала, не молилась — просто стреляла, и стрела, быстрая, точная, вошла первому в глаз, и он не успел ничего — просто упал, как мешок угля. Второй был быстрее — сзади, ударом, и меч вошёл в спину до самой рукояти. Анея не закричала — только вздохнула, еле слышно, и рухнула рядом с очагом.

Из-за занавески вылетел Норвелл, словно ураган, не мальчик — пламя.

— Мама! — закричал он, и меч в руке дрожал от злости, от боли, от страха, но разум был затянут дымом ярости. Он бросился, Тарвинн пытался удержать — но поздно, слишком поздно. Норвелл врезался в наёмника, ударил, но тот парировал, оттолкнул, ударил ногой, и тут же к нему подскочил Тарвинн, и вот они — рядом, плечо к плечу, как в детстве, как в игре.

— Будь умнее, я иду справа, — прошептал Тарвинн.

— Нет, я убью их сам, — прошипел Норвелл.

— Это не игра…

Но наёмники уже смеялись.

— Дети с палками, — сказал один, и пошёл вперёд. И удары их были тяжёлые, как молоты, уверенные, как шторм, а братья не знали ещё, как драться по-настоящему — не против врага, а за жизнь. Норвелл снова рванулся, Тарвинн прикрыл, но один из наёмников метил в грудь Тарвинна — и тогда Норвелл подставился. Меч прошёл по лицу, рассёк щеку, задел челюсть, кровь брызнула на пол, на стены, и он закричал:

— Тарвинн! Назад! Сплёвывая кровь, он ударил, всей силой, всем телом, одним махом, и меч вошёл в шею врага, прошёл через кольчугу, кость, разломал его изнутри. Тот захрипел, упал, и умер с лицом, полным неверия — убит мальчишкой.

Последний рванулся. Норвелл не отступил.

— Уводи детей! Быстро! — крикнул он брату. — Я останусь!

— Что ты… — начал Тарвинн.\

— Уводи, чёрт тебя дери, защити их! Он стоял, в крови, с мечом, рядом с телом матери. Морайна плакала. Бреканн дрожал. Но Тарвинн знал — это приказ, и выбора не было. Он схватил их, вывел через чёрный ход, в снег, в темноту, в глушь. Без огня, без еды, только с дыханием и страхом.

А Норвелл остался. Один. В темноте. Лицом к лицу с последним львом.

Тарвинн сжимал в одной руке заплаканную Морайну, в другой — спящего от страха и холода Бреканна. Он не оглядывался, не чувствовал ног, а каждый вдох обжигал грудь морозом, будто внутри него жили иглы. Но он не останавливался. Он бежал. Они бежали — в темноту, в неизвестность, в северный лес, к границе Острелии, туда, где, может быть, будет хоть какая-то надежда.

Густой лес, начинавшийся сразу за деревней, считался проклятым у местных: в нём водились волки, а порой — хуже зверей, люди. Но сейчас он был единственным укрытием от львов — наёмников, пришедших с запада, сожжённых домов, убитых отца и матери. Бежать — значило выжить.

А в это время, на другом краю деревни, Норвелл тяжело дышал, прячась на чердаке старого лесного склада. Он был один. Окружён. Дом, где он укрылся, стал последним островом среди океана огня.

Пять наёмников в красных плащах с гербом льва ворвались внутрь. Норвелл знал — дальше некуда. Он схватил лук отца — старый, потрескавшийся, с которым он никогда толком не тренировался. Руками, дрожащими как осиновый лист, он натянул тетиву. В прицеле — мародёр, роящийся в вещах матери. Сердце било как кувалда. Он выдохнул — и спустил.

Стрела ударила в бедро. Враг заорал, поднял голову — вторая стрела попала прямо в глаз. Кровь брызнула по стенам. Второй наёмник полез на крышу, но Норвелл уже держал в руках меч. С холодной яростью он нанёс удар и отсёк противнику кисть. Тот завыл — не как лев, а как уличная крыса.

На крики сбежались ещё двое. Норвелл отступал, но уже был готов умереть, как сын и брат — с оружием в руках. И тут — горн. Родной, бартарский. Войска.

Наёмники застыли. Увидев приближающийся отряд, поджав хвост, они бросились в лес, волоча мешки с награбленным.

Норвелл не чувствовал радости. Он выбрался из горящего склада и увидел деревню, ставшую братской могилой. В грязи и снегу — тела, кровь, крики выживших. Сто двадцать душ, ушедших в огне. И там же, среди солдат, сам, без слов, копая землю, стоял Мартин — старый друг отца.

Он хоронил Дуарга. Своими руками.

Норвелл подошёл молча. Мартин обернулся, лицо его казалось старше на десять лет.

— Я сожалею. Прости, что пришли слишком поздно.

— Поздно?.. Лучше бы не приходили вовсе, — Норвелл отвернулся.

— Они... они выжили? — с надеждой спросил Мартин.

— Тарвинн увёл их в лес. Я остался, чтобы отвлечь этих псов. Но мама...

Мартин выпрямился.

— Чёрт... Я соболезную тебе, парень, черт возьми… В таком возрасте… У тебя сердце воина. Твой отец был бы горд, что ты спас детей и брата.

Норвелл ничего не ответил. Он смотрел в сторону леса, в тень, где исчез его брат.

— Пойдём. Мы найдём их. Обещаю.

Мартин дал приказ подготовить вьючную лошадь. Это была первая лошадь Норвелла. Он сел в седло не как мальчишка, а как человек, который уже пережил свою юность.

Они скакали на север. Следы трёх человек вели глубже в лес, но вскоре Норвелл заметил детали, которые не укладывались: следов стало больше — уже семь-восемь пар ног, беспорядочные, поспешные, затоптанные. Чужие.

Они остановились, спешились. Мартин осматривал правый фланг, а Норвелл — центр тропы. Он присел, потрогал снег, распылённый пятнами грязи и чего-то ещё.

— Их кто-то нашёл, — прошептал он.

— Ты уверен?

— Да. Это не волки. Это... возможно, наёмники. Или бандиты. Значит, они ещё могут быть живы.

Он встал. Впервые за всё время в его глазах вспыхнул огонь не боли, а ярости.

— Я найду их. Всех. И тех, кто забрал мою семью. Я пройду весь чёртов континент, если придётся.

Мартин положил ему руку на плечо.

— Ты не один.

Где-то на севере, в южной части Острелии, стоял заброшенный аванпост, забытый картами и людьми, и именно там, в сыром сердце леса, приютилась шайка бандитов, что промышляли работорговлей, выискивая жертв среди корней и ветвей, и однажды они нашли детей… и Тарвинна

Морайна сидела, сцепив зубы, глядя в грязный пол камеры, холодный и шероховатый, как сама её боль, она верила — верила до конца, что её брат, Норвелл, найдёт их, пусть даже заплатит за это кровью, потому что он всегда был рядом: решал, защищал, отгонял страх, и с тех пор, как она впервые поняла слово «брат», он стал для неё опорой, героем, щитом, и если кто и мог вытащить их отсюда, то только он.

А Тарвинн не верил в чудеса, ни в богов, ни в сны, он верил в цифры и расчёты, считал, как холодный игрок: сколько врагов, где они, сколько постов ночью, какие маршруты у патрулей, лес ли это, или подземелье, и всё, что он чувствовал — жажда выбраться, любой ценой.

Они давно пересекли границу Острелии и теперь сидели в сырой яме, высеченной прямо в скале, где лес Скогвель становился особенно густым и душным, ветки изгибались, будто прятали логово от глаз чужаков, и ночью, в темноте, Бреканн— брат Тарвинна — не мог больше сдерживаться, его всхлипы, полные страха и бессилия, гремели по стенам, пока один из пьяных головорезов не гаркнул через решётку, с гнусной яростью, что прерывает и сон, и надежду

— Заткните его, или я вырежу ему язык и скормлю псам…

И когда ночь сгустилась окончательно, и только смоляные факелы давали отблеск жизни, Тарвинн нашёл на полу камень и начал долбить им по решётке, осторожно, по ржавому металлу, стараясь не издать лишнего, ведь каждый звук был как выстрел — услышат ли, дойдут ли, успеет ли, или уже поздно

А где-то далеко, в диких холмах севера, Норвелл и Мартин вели отряд, шли по следу, и когда подошли к границе, путь оборвался, деревья темнели за перевалом, как занавес из шипов

— Дальше мы не можем, — сказал Мартин, глядя туда, — это чужая земля, и если острелийцы нас заметят — будет война, ты же несёшь эмблему Бартарии, Норвелл, подумай

Но тот молчал, стиснув зубы, в его груди всё уже решилось

— Дай мне провиант, оружие и коня… остальное — не твоё дело

Мартин вздохнул, коротко и зло

— Чёрт с тобой, но если выживешь — приходи в Дунгар, скажешь, что тебя прислал Мартин Бесстрашный

Когда Тарвинн почти справился с прутьями, в пещеру зашёл один из них — бандит, с перекошенной ухмылкой и налитыми глазами, увидел разогнутую решётку, склонил голову и усмехнулся

— Ну что, псы… решили на волю? — он достал дубинку и медленно шагнул внутрь — не выйдет

Удары были быстрыми, тяжёлыми, жестокими, дерево билось о спину, голову, рёбра, не оставляя шанса ни крика, ни защиты

Морайна закричала, прижав младшего к себе, будто могла этим закрыть его от зла

— Хватит! Пожалуйста, остановитесь!

Но тот лишь смеялся, словно кормясь их болью, продолжая вдавливать Тарвинна в камень, и лицо его стало месивом, кровь залила глаза, губы не шевелились, и когда он потерял сознание — Морайну и мальчика увели, куда — не знал никто

Очнулся он не сразу, прошло почти полчаса или час, может больше, и первое, что он понял — он ещё жив, хотя сердце в этом не было уверено, тело ныло, голова звенела, дыхание резало грудь изнутри

— Морайна?.. — прохрипел он

Но в ответ — тишина, пустота, камера была пуста, дверь — открыта, и в ней стояла пустота, такая же холодная, как вина в его груди, он не сдержал клятву, данную отцу… он не защитил, он провалился…

Тарвинн упал снова, и на этот раз — в обморок, и сам не знал, вернётся ли назад

А тем временем, в лесу, среди чёрных ветвей, мчался Норвелл, не спавший уже сутки, его пальцы вцепились в поводья так, что побелели, он был готов рвать землю, лишь бы найти, и тогда он увидел

Среди старых, полузаросших камней аванпоста лежало тело, маленькое, окровавленное, неподвижное

— Тарвинн?! — закричал он и спрыгнул с седла

Он подбежал, перевернул брата — и увидел дыхание, слабое, но настоящее

— Держись, братец… я тебя не оставлю

Он поднял его, посадил на седло, вспомнил карту, что дал ему Мартин, — ближайший город — Омгард, гарнизон у самой границы

К полудню он достиг ворот, огромных дубовых створок, и начал стучать изо всех сил

— Эй! Есть кто?! Нам нужна помощь!

На башне появился лучник в серо-синих доспехах

— Hverr eru þér! Ok hví komu þér hit!

— Чего?! Мы... мой брат умирает! Нам нужна помощь!

— Hvat?! Eg skil eigi!

— Блядь! Он не понимает нас!

Тогда Тарвинн приподнялся, сквозь кровь, сквозь боль, прохрипел

— Норвелл... скажи ему... Vi eru eigi fjandar, oss þarf hjálp...

— Что?.. Ладно… Ви эру айгай фьандар… асс… тарф хьялп!

Лучник уставился на него, на них обоих, его взгляд изменился, стал твёрже

— Gótt

И ворота Омгарда открылись

И впервые за долгие дни… Норвелл почувствовал, что он не один

Глава 3 - Начало пути

Я оставил Тарвинна в ближайшей таверне, где при ней работали целители. Они осмотрели его и пообещали сделать всё возможное. За лечение я отдал пятьдесят серебряных бартарских монет. В Острелии с этим возникли трудности — местные не принимают чужую валюту, пришлось искать менялу и обменять на местную. С тех пор прошло две недели. Всё это время я ищу Морайну и Бреканна — в лесах, окружающих Омгард, в Скогвеле.

Живём мы в той же таверне. Она простая, но тёплая, стоит своих денег. Тарвинн поправляется. Быстро. Почти восстановился.

— Что пишешь, малец? — спросил кто-то у стойки.

Я поднял глаза. Мужчина в капюшоне, с лёгкой тенью на лице, наблюдал за мной, потягивая эль.

— Дневник... С детства так повелось, — пожал я плечами.

— Письмо знаешь. Грамотный. Сын аристократа?

— Нет. Хотя... Мать была из острелийских аристократов. Она и научила меня читать и писать — по-бартарски. А вот их язык так и не успела.

Он чуть наклонил голову. Смотрел с интересом. Но я всё ещё не понимал, чего он от меня хочет.

— Молодец, малец. Меня зовут Клариус. А тебя как зовут, бартарский воин?

— Норвелл, сэр. А вы… откуда? Имя у вас не здешнее.

— Я из Империи. Из северной её части.

Мой интерес вырвался наружу прежде, чем я успел подумать.

— Серьёзно? Вы — имперец? Как там, у вас? Язык, культура?

Так завязался наш разговор. Потом подошли другие. Ещё трое. Потом пятеро. За вечер я познакомился с добрым десятком людей. В таверне завязываются узы — дружбы, союза. Многие оказались путешественниками, искателями, наёмниками, бродягами. Они знали языки — Бартарский, Острелийский, Хафизийский, даже Имперский. И у каждого была история. Они рассказывали то, о чём родители никогда бы не рассказали — о кланах, законах, государстве, людях, чьи имена гремят на континенте. Да и женщины были разговорчивы... иногда слишком. Я, краснея как спелый помидор, узнавал то, чего юноша в моём возрасте ещё не должен был знать.

Я поднялся на второй этаж — в комнату, где лежал Тарвинн. Он уже встал. Принял ванну. Убирался.

— Брат, ты как? Выглядишь... чересчур живым.

— Это ты меня вытащил. Я в долгу. Думаю, я уже почти в форме. Даже если не полностью — я готов идти дальше, искать детей.

— Плохо одно. У нас осталось двадцать серебряков. На дорогу не хватит.

— Не беда. Я знаю, куда идти. Мы найдём семью матери. Её братьев. В Сиберии. Это на северо-востоке отсюда.

— Думаешь, они помогут?

— Мама говорила: её семья — из клана Морайвинг. Трое братьев. Их дед, Хагрим Ледорукий, защищал Сиберию от степняков. Народ чтит его.

— Но мама говорила, что её... не приняли. Ведь она была удочерённой. Дочерью простолюдинов, не аристократкой. Они с отцом сбежали вместе. Думаешь, те, кто когда-то от неё отвернулись, помогут нам?

— Если мы попросим правильно — помогут. А дед точно поможет. Я чувствую.

За последние серебряки мы купили лошадь. Попрощались с таверной, с людьми, что дали нам приют. Я пообещал себе: если когда-нибудь вернусь сюда — отплачу всем, кто не отвернулся.

Мы ехали на северо-восток. Неделя пути. Мимо гор, мимо сосен и ледяных рек. Природа Острелии — величественная, но в ней нет тепла. Только лед и суровость. Люди здесь такие же. Осторожные, нелюдимые. Свои для них — святые. Чужие — враги. Особенно южане.

Спустя несколько дней пути мы остановились на привал. Привязали лошадь, развели огонь, пошли на охоту. Северные олени не попались. Только ветер. И холод. Мы вернулись ни с чем. Лишь с мечами и пустыми желудками.

— Если так будет продолжаться, — сказал я, — мы за неделю сдохнем с голода. Надо разделиться.

— Не глупи. Вместе — шанс. Один — смерть.

— Я понимаю. Но дети… если они ещё живы…

— Не думай об этом. Только о хорошем. Плохие мысли в этих лесах быстро становятся правдой.

Спустя час мы решили чередоваться — один спит, другой охраняет. Волки, бандиты — кто угодно мог проскользнуть в наш костёрный круг. Первым заснул Тарвинн, а я… Я остался бодрствовать. Мне не хотелось просто сидеть. Я взял меч и начал тренироваться.

Мои взмахи были неуклюжими. Словно махал палкой, как дровосек по весне. Наверное, со стороны я выглядел как кривое бревно с клинком, но я знал: у меня есть сила. Когда мне было десять, мама просила перетаскивать бревна в сарай — по сто кило, тяжёлые, сырые. А я тащил, как будто не чувствовал веса. Может, я и не совсем ловкий как братец, но если освою технику — смогу крушить всё метровым клинком, как те старые герои из баллад.

Вокруг — только тьма и ледяной воздух, которому нельзя привыкнуть. Справа — спящий брат. Тишина. Я просто сидел. Один. Думал о семье. О Бреканне и Морайне. Об отце. О матери. Хотелось выть — выпустить всё, что разрывало изнутри. Но я знал: слёзы ничего не вернут.

Костёр угасал. Я думал. Молча. О себе. О жизни. О смысле. Я не знал, где искать детей. Не знал, как жить дальше. Мы — сироты. И эта мысль давила на грудь сильнее, чем броня.

Я сжал рукоять меча. До боли. Война… тирания… короли, играющие судьбами, как костями в кубке. Тысячи жизней, сметённых бурей. Среди них — мои родные.

Я поклялся: я это остановлю. Я стану королём. Не ради трона. Не ради золота. А ради правды. Ради тех, кого никогда не услышали. Ради тех, чья боль не была отмщена. Я стану клинком справедливости. Если месть приведёт меня к короне — пусть будет так. Но эта корона будет весить, как цепи.

Я почти уснул, думая об этом. И тут рядом пошевелился Тарвинн. Его очередь нести вахту. Он встал.

Тарвинн сидел у костра, точил топор. Утренняя темнота рассеивалась медленно. Рядом спал Норвелл, обнимая меч в ножнах, будто это могла быть защита.

Прошёл час. Может, больше. С востока потянуло серым светом. Тарвинн встал, наклонился, тронул брата за плечо:

— Вставай, боец. Пора в путь.

Норвелл застонал, приоткрыл глаза:

— Да ладно… уже?..

Они быстро собрались. Потушили костёр. Вьючные кони фыркнули, встряхнулись — старые, но надёжные.

— Путь будет долгим, — усмехнулся Тарвинн.

Норвелл лишь слабо улыбнулся. Они тронулись в путь.

Северная Империя. Город Акритария. Замок клана Мавирон.

В городе торговцев царил хаос. На улицах — крики, споры, тревога. Торговцы рвали волосы на себе — путь с запада был перекрыт, а слухи о войне только усиливали панику. Бартария пылала, и это значило лишь одно — мост между Вландорией и Северной Империей сгорел. Ни один обоз, ни один караван не пройдёт теперь без армии. Ради простой торговли — только с мечом наперевес.

В самом центре города стоял замок клана Мавирон. Именно они держали договор с Вландорией — не вмешиваться в конфликты без согласия Империи. Но теперь всё рушилось. И в их зале, за длинным столом, собралась семья — совет клана.

— Как Лоргрет мог начать эту войну? Ему что, денег не жалко?! Он нарушил договор! — кричал Септарий, опрокинув кубок на стол.

— Деньги ему не нужны, — спокойно сказала его жена, Геспеллия. — Ему нужна месть. Его дочь украли. А этот новый король Бартарии… сын шлюхи, ставший правителем… он делает, что хочет. Престол пуст, выбора нет. Но мы должны остановить его.

— Мы теряем деньги, мать, — вставил их старший сын, Таликс. — Запад — наши главные клиенты. Это уже не месть, это удар по экономике. Если Вландория нарушила договор, надо наказать их. Жёстко.

Разговор становился всё громче. Кто-то предлагал вмешаться, кто-то отказывался. Клан разделился.

И тогда в зал вошёл он — Ликонниус Августион, Император Северной Арии, Глава клана и правитель половины Империи. Зал замолчал. Все встали.

— Прошу прощения за задержку, семья, — сказал он, проходя к трону. — Здравствуй, Септарий. Не знал, что ты в городе… и с семьёй.

— Простите, Ваша Светлость. Не хотел нарушать порядок. Мы сочли это срочным.

— Ладно. Продолжайте совет.

Когда все сели, Таликс не сдержался. Он поднялся и заговорил прямо:

— Ваша Светлость! Мы не можем допустить таких нарушений. Вландория нарушила имперский договор. Это пощёчина всей дипломатии! Мы должны их наказать!

Септарий метнул на него взгляд, полный молчаливой ярости, но Таликс не отступал. Тогда отец тоже встал.

— Простите за дерзость моего сына, Император…

— За что прощать? — усмехнулся Ликонн. — Он мой племянник. И, похоже, говорит вещи, о которых многие здесь боятся сказать вслух. Ты прав, Таликс. Клан Хальдорн должен быть наказан. За неуважение. За самоуправство. Мы перекроем им торговлю. Все пути через Западную Империю будут закрыты. Надеюсь, Гардиус поддержит нас в этом.

Септарий попытался возразить:

— Ваша Светлость… но таким образом мы сами убьём свою экономику. Казна почти пуста. Нам надо торговать, а не запираться...

— Не думаю, — отрезал Ликонн. — Мы возьмём в долг у Гардиуса. Он мой брат. Он поможет.

Он поднял кубок и выпил вино, как будто всё уже решено.

Септарий лишь прошептал, не поднимая глаз:

— Нам конец…