Из мрака: Гибель Рэйвенхолма

1. Город грёз

Шестеро уставших, испачканных с головы до ног в грязи и угольной пыли людей уместилось на подвесной платформе, сколоченной из старых и местами подгнивших досок, и дежурный, стоявший справа у стены, ударил в маленький колокол. Не успел звон рассеяться, как сверху раздался короткий хлопок, застрекотал мотор, и механический привод медленно потянул платформу вверх.

Фрэнк размял руки и шею, стараясь никого не задеть локтями.

Работа в шахте изматывала сильно. Под конец смены выход на поверхность воспринимался без энтузиазма и облегчения. На тюремных работах, конечно, тоже было трудно, однако в «Нова Проспект» заключённые не занимались трудом, а просто выполняли функцию — вся их работа только подкрепляла авторитет Альянса, подавляя в рабочих последние остатки воли, и не приносила никакой видимой пользы. Нет способа надёжднее изгнать из личности чувство собственного достоинства, чем обречь её на бесполезный и безрезультатный труд. В Рэйвенхолме всё иначе: тут чувствовалась отдача, усилия не пропадали даром. Люди работали на себя. Добывали еду, спускались в шахты достать угля, чтобы пережить осень и зиму. Выкапывали колодцы. Пытались наладить быт. Стоит допустить хоть одну поблажку, и тебе конец. Ты просто не выживешь, потому что недостаточно усердно работал. Впервые с тех пор, как Альянс установил свою власть в мире, именно в Рэйвенхолме Фрэнк понял, что жизнь не сводится к выживанию.

В этом городке, в отличие от Сити-17, человек ещё мог стать творцом собственной жизни и общества, в котором живёт; он пока сохранял способность создавать нечто похожее на цивилизованный мир… Впрочем, Фрэнк пытался не копаться глубоко в таких сложных вещах. Мышление усложняет жизнь, нагоняет тревогу, которую потом не так-то просто заглушить. Напросившись в шахтёры, Фрэнк уже семь месяцев к ряду работал в забое, раскалывая угольные породы. Каждый божий день по строгому расписанию — в шахту и назад. Только в последнее время Фрэнк почему-то задумался: какого чёрта его вообще потянуло в шахты? Под землёй хорошо, там, среди пещер, можно спрятаться от мира, схоронить себя, чтобы спокойно дожить до собственной кончины. Как в тюремной камере — время снаружи идёт своим ходом, там, за пределами стен, вершатся события, и, может быть, даже случаются катастрофы, но тут, на клочке действительности в несколько квадратных футов, царит покой. Не так страшен тёмный зев могилы, когда понимаешь, что ничто больше не взбаламутит душу. Правда, порой Фрэнк чувствовал сильный укол, исходящий от памяти, что возвращала ему сказанные Освальдом слова. Раз я пошёл в шахтёры, думал Фрэнк, значит, я предал то, ради чего мы с Освальдом совершили побег. И гибель Освальда лишалась смысла.

Холодный и влажный мрак скалистых стен постепенно рассеивался под нисходящим светом ламп накаливания.

Чего хотел сейчас Фрэнк — тёплой воды и мягкой постели. От усталости изнывало всё тело до кончиков пальцев, и кожа страшно чесалась из-за забитых пылью пор. К тому же с недавнего времени Фрэнка стал одолевать глухой кашель с чёрной мокротой. Доктор объяснил, что это типичный для шахтёров недуг — след собранных за время работы в забое осадков. Пройдёт ещё немного времени, и лёгкие Фрэнка изнутри покроются чем-то вроде тонкой корки, дышать станет труднее, но к скорой смерти от туберкулёза или другой лёгочной болезни, как сказал доктор, это не приведёт.

— Успокоили вы меня, док, — ответил Фрэнк.

Напоследок доктор сказал: будь здоров.

Фрэнку грех жаловаться, ведь именно этот человек вытащил его с того света, когда Фрэнк появился в Рэйвенхолме — слабый, кожа да кости, едва не лишённый рассудка.

Платформа остановилась почти вровень с полом. Сойдя, рабочие той же гурьбой направились к установленному в дальнем углу помещения умывальнику. Ко Фрэнку подошёл Богдан. Мощный, крепкий парень. По сравнению с Фрэнком — гора. Не смотря на внешний вид, Богдан обладал милым, добродушным нравом. Типичный здоровяк-добрячок.

— Здорово!

Богдан сжал ладонь Фрэнка так крепко, что, казалось, ещё немного усилий, и кости треснут. От усталости, тем не менее, Фрэнк практически ничего не почувствовал.

— Привет, Богдан. Что, твоя смена?

— Ага.

Когда подошла очередь Фрэнка, бочка с водой опустела. Пришлось ждать, пока водонос не заполнит резервуар вновь.

— Как день прошёл? — спросил Богдан.

Фрэнк лениво изобразил улыбку.

— Очень много нового.

Богдан засмеялся.

— Ладно тебе!

— Ничего особенного, — махнул рукой Фрэнк.

— Как это? — В разговор вмешался Ульрих. Он был в числе тех, кто только что поднялся с забоя. Ульрих стоял прямо позади Фрэнка и слышал их диалог.

— Что как это? — спросил Богдан.

— Не слышали? Укрепления в четвёртом тоннеле в аварийном состоянии. Пускать туда людей опасно. Да и какого-нибудь воздействия, не обязательно сильного, извне будет достаточно, чтобы перекрытия обрушились.

— Не нагоняй жути, Ульрих, — сказал Фрэнк. — Эта шахта как таковая аварийная. И мы вообще не шахтёры.

— Этот рай не долго продлится, — произнёс Ульрих.

— С чего ты взял, что мы вообще в раю? — спросил Богдан.

— А ты глянь. Рэйвенхолм — это тебе не Сити-17. Здесь люди пытаются сохранить быт прежних времён.

— И что же тут плохого, Ульрих? — Фрэнк начал умываться. Вода была мутноватой и несло от неё болотистым запашком. Какая есть. Это вообще было большим чудом, что жителям городка удалось пробурить скважину и достать воду из подземных рек.

— Альянс может стереть нас в порошок, но не делает этого. Знаешь, он так мощь свою демонстрирует и пугает. Людям надо свыкнуться с мыслью, что тот мир, который им казался нормальным, исчез. Рэйвенхолм — это город грёз.

Фрэнк ополоснул лицо, волосы. По сливу потекли струйки чёрной от сажи, грязной воды. Фрэнк прополоскал рот, терпя тошнотворный стоялый запах, и сплюнул в вырезанное в дощатом полу отверстие, откуда послышалось мерное журчание стока. Закончив, Фрэнк отошёл в сторону.

— Ульрих, ты слишком усложняешь, — сказал Фрэнк. Он вспомнил, как Освальд говорил, что не ту свободу Альянс пытается подавить среди людей, которая иным кажется единственным видом свободы. Внутренняя свобода — настоящая. Подлинная. Освальд верил в это, и какие-то зёрна своей убеждённости бросил в душу Фрэнка, за что тот, бывало, недобрым словом вспоминал товарища. Рэйвенхолм — это тоже тюрьма, она просто работала по иному принципу: люди тут занимались самозаточением. Фрэнк и решил остаться здесь не потому, что альтернативы были одна хуже другой, а по той причине, что он желал наконец выстроить против мира такую стену, за которой не будет виден распад мира. И Ульрих был прав. Распад стал формой существования. Рано или поздно он коснётся и рая.

Богдан засмеялся:

— Да кому нужен-то наш городок!

— А то, что рядом с нами «Восточная Чёрная Меза» тебе ничего не говорит? — спросил Ульрих; он закончил умываться.

— Я пойду переоденусь, — сказал Фрэнк.

Ульрих засмеялся:

— Да я сейчас тоже пойду, погоди, просто вот до Богдана что-то не доходит...

Фрэнк и сам понимал, что в лице такого покровителя, как «Восточная Чёрная Меза», вместе с предоставлением защиты и провизии вполне вероятно нажить проблем, включая неожиданный визит сил Альянса. Фрэнк не питал к научной базе никаких симпатий. Как и некоторые жители городка, он видел в ней источник угрозы, при этом корень его ненависти вёл в другую сторону — если бы не испытания, проводимые «Восточной Чёрной Мезой» тогда, когда они с Освальдом пересекали последние мили прибрежной зоны, Освальд был бы жив. Сложно винить кого-то конкретно. Просто Фрэнк не видел ничего хорошего в этих преисполненных тупого оптимизма учёных и бойцах «Чёрной Мезы».

— Не торопись, — сказал Фрэнк Ульриху. Он не хотел дальше слушать про «Восточную Чёрную Мезу» и быстро ушёл в раздевалку, сменил одежду, и вышел на улицу, перед этим отметившись в журнале.

Вечерело.

Продольные гряды каменистых равнин, что служили естественным барьером, укрывающим Рэйвенхолм от внешнего мира, чернели, собирая в себе мрак подступающей ночи, а растущие на вершинах низенькие деревца без листвы напоминали на фоне ещё светлого горизонта тянущиеся из-под земли кривые пальцы. Миновав пролесок, в котором жители когда-то хотели разбить сад, но не вышло — почва совсем захирела, да климат всё-таки не тот; из-за равнин, окружающих посёлок, солнечный свет сюда едва ли попадал, — Фрэнк вышел на короткую улицу, поднимавшуюся по крутому склону. Дорога была узкой, и здания образовывали своеобразный коридор; такая архитектура была присуща всему посёлку, возведённому на бугристых каменных холмах: сбитые, приставленные плотно друг к другу здания будто теснились бок о бок, прижимаясь торцами, что между строениями практически не было ни единого пролёта; весь посёлок со стороны напоминал цельный кусок гранита с отдельно высеченными в нём очертаниями домов и мануфактур.

В конце рабочего дня многие вышли на прогулку; воздух был пропитан шумным весельем. Рэйвенхолм действительно производил впечатление райского местечка, что несколько раздражало Фрэнка: он не мог совместить эти улыбчивые лица с тем напряжённым трудом, которым искупалось подобное счастье, хрупкое и почти беззащитное. В таком счастье вместо внутренней свободы находилось что-то другое — страх перед истиной, попытка забыться, похоронить себя в светлой мечте о мирном небе, что давно перестало быть благосклонным к человеку. Кто-то махал Фрэнку, приветствовал, радостно кричал. Он махал в ответ, натужно улыбаясь, и продолжал идти, склонив голову, вперив взгляд в щербатую брусчатку положенной неизвестно сколько лет назад мостовой.

Фрэнк не помнил, были ли в Америке такие городки, как Рэйвенхолм, будто выросшие из камня; города, которые словно бы ютились под грозной тенью грубой, скалистой земли, потому что все дома здесь, несмотря на высоту, казались несколько приземистыми, сгорбленными, неотделимыми фактурой своей от почвы, что и без проводимой Альянсом добычи ресурсов не проявляла к человеку терпения, заставляя его сильнее вгрызаться в неё, провоцируя рыть шахты глубже, дальше во тьму. Но именно во тьме Фрэнк чувствовал себя комфортней всего. Подземные своды по своему успокаивали его, вытесняя ощущения от обманчивого неба, которое лишь казалось безмятежным.

У подъезда общежития хозяйка дома, Марийка, беседовала с Маргаритой, работницей фермы. Разводить свиней и кур в последнее время стало тяжело из-за проблем с пропитанием. Глава общины, Рональд, несколько раз обращался в «Восточную Чёрную Мезу» с просьбой выдать дополнительные единицы пайка, и пусть персонал базы был готов принять необходимые меры для поддержания в городке достаточного уровня жизни, он не мог позволить себе чересчур щедрое вложение в благоустройство Рэйвенхолма. Учёные не считали ситуацию критической и откладывали решение до последнего. В такие моменты становилось понятным, что за политическим маскарадом скрывается банальное желание выжить. Своя шкура дороже, будь ты самым искренним альтруистом. Долго эта идилия продолжаться не могла. Освальд, напротив, утверждал, что побеждают не приспособленные прагматики, а идеалисты. Идея не умирает, а с ней и человек становится бессмертным. «Твои слова — да богу в уши», — подумал Фрэнк. Почему-то с недавнего времени он стал воспринимать смерть Освальда как проклятье. Словно Фрэнк обязан продолжить начинания Освальда, поддержать поступками его веру. А для этого надо выбраться из-под земли, встретить жизнь такой, какая она есть. Чëрт подери, сказал себе Фрэнк, я остался прежним. Я боюсь.

Марийка и Маргарита говорили на родном для них, болгарском, языке. Фрэнк, конечно, практически ничего не понимал. Он успел выучить кое-какие слова, и сейчас они мелькали в оживлённой речи двух женщин, но в целом смысл их выражений оставался для Фрэнка недоступным. Они смеялись, украдкой смотрели по сторонам… Наверное, болтали на типичные для женщин темы. У болгарского языка была какая-то особая мелодичность, музыкальность, которые в данный момент успокаивали Фрэнка, облегчали тяжесть мыслей.

Тем временем сумерки легли на крыши Рэйвенхолма, и постепенно на улицах включали освещение. Часть города получала энергию от «Восточной Чёрной Мезы», другая — питалась от генераторов, работающих на топливе, которое получали от переработки ресурсов, что добывали шахтёры. Приближались холода, ночами уже становилось морозно, поэтому выработка угля увеличивалась; в каждом жилом здании действовали установленные до войны бойлерные, которые местные умельцы наладили так, чтобы они работали на угле.

Над входом в общежитие зажглась лампочка, оросив маленький пятачок у подъезда желтоватым свечением.

Увидев Фрэнка, Марийка крикнула ему:

— Добрый вечер!

Марийка, как и многие в Рэйвенхолме уроженцы славянских стран, по-английски говорила с чудовищным акцентом.

— Как дела? — спросила Марийка.

— Устал, — ответил Фрэнк.

— Будешь ужинать?

Из общежития тянуло вкусным запахом недавно приготовленной похлёбки. В животе заурчало.

— Можно.

Марийка что-то сказала Маргарите, и женщины разошлись. Марийка зашла в общежитие. На пороге Фрэнка остановил возглас Ульриха:

— А ты чего убежал?

Ульрих жил двумя улицами выше, ближе к заводу. Что именно производил завод никто уже не знал; теперь здание служило офисом местного самоуправления, а часть городка, где находился завод, вплотную прилегала к «Восточной Чëрной Мезе».

— Специально пошëл за мной? — спросил Фрэнк.

Ульрих засмеялся:

— Не придумывай. На площади слишком шумно, а тут спокойствие, тишина. Хочу после работы насладиться умиротворением.

— Наслаждайся. — Фрэнк пожал плечами.

— О, кстати, ты не слышал?

— Что?

Ульрих приблизился. С его лица исчезла улыбка, и Ульрих почти прошептал, как бы опасаясь, что эти слова могут кого-то напугать:

— Говорят, на окраине, со стороны каналов, заметили несколько сканеров. Рональд наказал молчать об этом, чтобы не поднимать шумиху.

Значит, скоро Альянс может объявиться в Рэйвенхолме.

— А что «Меза»?

— Рональд провëл совещание с тамошним главой. Весь город эвакуировать не могут, конечно же. Что делать, хрен знает.

Фрэнк покачал головой и сказал:

— Посмотрим, как карты лягут.

— Ага, вот в «Мезе» примерно то же сказали.

— Ты сам откуда это знаешь?

— Слухи, брат. Слухи, как вирус, распространяются быстро.

Ульрих отошëл и вновь заулыбался:

— Наслаждайся жизнью, пока можешь!

— Ага…

На том они разошлись.

Лампочка на сорок ватт едва разбавляла царящие в прихожей сырые потёмки. В некоторых местах на стенах штукатурка облупилась настолько, что наружу проглядывали перекрестья подгнивших реек. Здание медленно умирало и осыпалось, как и все строения в Рэйвенхолме; не смотря на это, люди старались поддерживать дома в хорошем состоянии. Муж Марийки, Морик, служил ремонтником и успел починить множество пришедших в упадок конструкций. Благодаря ему, в частности, удалось сохранить в целостности здание мануфактуры, в котором Маргарита и другие женщины обустроили фермерские угодья.

На кухне было развешано постиранное бельё. Силуэт Марийки то и дело мелькал меж свисающими робами, рубашками и брюками. До недавнего момента уверенный, что по возвращению сразу ляжет спать, теперь Фрэнк мучился от разыгравшегося из-за аромата похлёбки аппетита. Он сел за стол, пока хозяйка наливала похлёбку.

Марийка была очень красивой женщиной, удивительно, как в таком мире могла сохраниться подобная красота. Вместе с ней Марийка обладала стойким, непробиваемым характером, и здесь Фрэнк понял, за что так любимы славянские женщины: за скромной, но очаровательной внешностью, за видимой наивностью скрывался крепкий, несгибаемый стержень, что не каждый мужчина сможет отличиться таким присутствием духа перед лицом горестей послевоенной жизни. Марийка была прекрасной хозяйкой, благодаря ей общежитие, несмотря на свой вид и плачевное состояние, оставалось уютным и тёплым местом. Синтез красоты и воли поразил Фрэнка настолько, что он почти сразу же влюбился в Марийку. Разумеется, он не говорил ей об этом, ведь Марийка замужем, да и Морик очень хороший человек. Но нередки были случаи, когда Марийка ловила на себе исполненные восхищения взгляды Фрэнка, мило улыбаясь в ответ. Фрэнк всё гадал, понимает ли она истинное значение этих взглядов. И если понимает, будет лучше оставить любовное чувство в этом незавершенном, эфемерном виде, в тайне. Марийка не давала Фрэнку полностью сгинуть во мраке пессимизма и хандры.

Поставив на стол миску, хозяйка вытащила из кухонного стола ложку и протянула её Фрэнку.

— Хлеб немного зачерствел, — предупредила она.

— Не страшно.

Фрэнк всегда смущался, когда Марийка накладывала ему завтрак или ужин, хотя то была обычная для общежитий процедура — хозяйки всегда готовили еду, подавали её, в общем, обеспечивали нормальное питание для постояльцев. Конечно, это не было безвозмездным предприятием — каждый в Рэйвенхолме выполнял определённую функцию; отлынивать попросту не получилась — любое проявление лени и разгильдяйства тут же наносило ущерб благоустройству городка. Накладывал бы Фрэнку еду кто-нибудь другой, всё было бы в порядке, однако его смущало само присутствие Марийки.

Она отрезала ломоть от большой буханки хлеба и положила на стол рядом с миской.

Фрэнк поднял голову, встретившись с Марийкой взглядом. Прорезающие кожу морщинки старили её на несколько лет, глаза смотрели на мир грузным, усталым взглядом, а само лицо казалось осунувшимся, бесцветным; несмотря на это Марийка излучала тепло и красоту. Фрэнк опустил глаза, бегло поблагодарил хозяйку и начал есть. Марийка коротко засмеялась, отчего к голове Фрэнка прилила кровь, на щеках выступил румянец, но Марийка, конечно, за склонённой над миской фигурой шахтёра этого не видела.

На кухню кто-то спустился.

— Марийка! — услышал Фрэнк голос Стеллы. — Стефану поплохело.

Марийка мгновенно сосредоточилась и поспешила к Стелле. Они быстро поднялись наверх; на кухне воцарилась тишина, нарушаемая уличным гамом. Люди продолжали наслаждаться окончанием рабочего дня, а Фрэнк продолжал думать о горячей воде и постели. Ещё он думал о Марийке.

— О, здорово, Фрэнк!

На кухню вошёл Райнер.

Фрэнк проглотил кусок мяса и поприветствовал Райнера.

— Как дела в шахтах, трудяга? — спросил Райнер, осматривая кастрюли на плите.

— Всё как обычно.

— Понятно…

Райнер был электриком. Он рассказывал, что до Семичасовой войны служил в почтовой конторе, но потом у него получилось переквалифицироваться. «Почта-то больше никому не нужна, — говорил Райнер, — а вот знания в электрике всегда могут пригодиться». Фрэнк не спорил. В конце концов, он сам стал шахтёром, хоть до войны имел об этой профессии отдалённое представление.

— А где Марийка? — Райнер сел напротив Фрэнка.

— Что-то со Стефаном.

— Ох, чёрт, помрёт же бедолага. — Райнер помрачнел. — Что может быть хуже медленной смерти?

У Фрэнка не было сил прервать Райнера. Он поедал похлёбку, слушая рассуждения:

— Ты чувствуешь каждую секунду, которую смерть вычитает из твоей жизни. Ты понимаешь, что такое смерть. Хотя… смерть для каждого выглядит по-своему.

Философствование Райнера прервала Марийка. Она была взволнована, но, заметив Райнера, улыбнулась и пошла к плите.

— Райнер, слушай, у нас на третьем этаже свет в коридоре не горит.

— Марийка, это здание вообще чудом на земле ещё стоит. Проводка в нём — не самая большая проблема.

Марийка выдала Райнеру еду.

— Ну ты всё же проверь, пожалуйста.

Райнер угукнул и начал есть.

Когда Фрэнк поужинал, на кухне появился Морик. Он обнял правой рукой Марийку, поцеловал в щëку. На месте левой руки у Морика был оканчивающийся на уровне предплечья обрубок, завязанный и прикрытый рукавом. Никто не знал, как и когда Морик лишился руки. Поговаривали, это произошло ещë до вторжения Альянса, во время портальных штормов, когда на Земле повсеместно из воздуха стали материализовываться твари из Зена.

— Всем приятного аппетита, — произнëс Морик. В отличие от жены, английским он владел куда лучше. Как он сам говорил, раньше он служил в транснациональной компании, где безупречное знание иностранного языка являлось обязательным условием работы.

Супруги начали что-то обсуждать на родном для них языке.

Наскоро съев оставшийся кусок хлеба, Фрэнк встал из-за стола. Поблагодарил хозяйку.

— Морик, а душевая работает? — спросил Фрэнк.

— Ага. — Морик обратился к Марийке, что-то спросил у неë по-болгарски, потом сказал Фрэнку:

— Вода прогрета уже.

— Спасибо.

В душе Фрэнк был один. Вода тонкими, слабыми струйками текла из установленной над головой лейки; в купальне мерно гудел бойлер. Фрэнк смыл с себя грязь и начал оттирать приставшие к коже пятна и сажу. Приходилось тереть очень сильно, что кожа горела, но ничего другого не оставалось. Соблюдение гигиены было одним из важнейших достижений в Рэйвенхолме. После Семичасовой войны, да и непосредственно перед ней, из-за рухнувших систем здравоохранения общий уровень смертности резко подскочил — человечество вернулось в эпоху эпидемий. Куча народу умерла от инфекционных и кишечных заболеваний. Сам Фрэнк переболел тифом во время массовой миграции из Нового света. А число умерших от заражения крови превышало все мыслимые пределы. Как раз от сепсиса страдал сейчас Стефан. Он запустил болезнь, и теперь организм с помощью антибиотиков боролся с инфекцией. Исход нельзя было предугадать; доктор разводил руками, говоря, что больше ничего сделать нельзя.

Осталось стереть сажу с рук. Внезапно Фрэнка одолел приступ кашля, словно в горле застрял плотный, тяжëлый комок. Выплюнув сгусток чëрной мокроты, который быстро исчез в сливном отверстии, Фрэнк продолжил мыться. Оттирать руки было не так больно, как остальное тело; кожа на ладонях практически ничего не чувствовала. Первое время, как Фрэнк спустился в забой, ладони походили на разваренное мясо: мозоли кровоточили, кожа не успевала зажить и зарасти новым слоем эпидермиса до очередной смены, и поэтому приходилось мучиться от боли, которую не удавалось сбить ни анальгином, ни мазями, которых у доктора и так было мало; наконец, наступил момент, когда руки огрубели настолько, что Фрэнк с лёгкостью тушил о ладони сигареты и хватал из огня раскалённые угли — кожа стала будто непробиваемой, напоминая дублёную ткань.

После душа Фрэнк почувствовал себя значительно лучше, но по-прежнему хотел спать. Одевшись, он вышел в прихожую, по дороге к лестнице услышав с кухни голос Райнера:

— Прошу прощения… а не ясно пока, кому достанется обрез?

Марийка укоризненно цыкнула.

— А что? — запротестовал Райнер. — Не всё же Рональду решать, кому имущество переходит.

— Посмотрим, — сказал Морик. — Стефан ещё не умер. Может, он выкарабкается.

Стефан был охотником, добывал на окраине всякую живность, которую можно было съесть. Крысы, кошки, собаки, птицы… Хоть почва неумолимо погибала, а территорию за пределами Сити-17 населяли инопланетные особи, обычная земная фауна продолжала своё существование, пусть и не в такой богатой популяции, как раньше. Млекопитающие и птицы продолжали плодиться, поскольку на способность к репродукции у животных подавляющее поле Альянса не действовало, да и вообще само стремление представителей животного мира размножаться словно бы действовало вопреки основной политике Альянса держать под контролем непосредственно жизненную энергию данного мира, который будто бы давал отпор захватчикам. Правда, охотники говорили, что животных остаётся всё меньше, и не только из-за ловли — для размножения зверям самим не хватало еды, климат менялся, год от года земля и воздух охлаждались.

На одной из таких охотничьих вылазок Стефан поранился — вроде бы несерьёзно, но в рану попала зараза, и спустя несколько дней Стефан слёг с лихорадкой. Теперь Райнер желал заполучить обрез двустволки, с которой Стефан отправлялся на охоту. Обычно имуществом умершего, если у него не было родственников, распоряжался совет общины, но обрез — довольно соблазнительная вещь, чтобы дать ей просто так сгинуть в чужих руках. Рэйвенхолм хоть и поддерживал в себе миролюбивые настроения, каждый житель подспудно следовал правилу «хочешь мира — готовься к войне». Каждый пытался достать себе оружие, хоть за защиту городка и отвечала «Восточная Чёрная Меза». Рональд опасался, что в посёлке рано или поздно вспыхнет война «всех против всех», и потому старался тщательно следить за оборотом оружия.

Главный защитник Рейвэнхолма выступал одновременно центральным источником проблем.

И война каждого против каждого не заставит себя ждать, когда топливо и еда иссякнут. Тогда иллюзия спокойной жизни развеется. И как Стефан, который сейчас переживал схватку со смертью, городок будет агонизировать…

Фрэнк поднялся в комнату. Маленькие квадратные окна издавали тусклое свечение — то работали уличные фонари. Интерьер осторожно выглядывал из тьмы, как бы выражая недоверие к тому, кто только что нарушил царивший тут покой. Комната будто проявляла скрытую враждебность даже к своему хозяину, и Фрэнк вполне понимал, почему побаивается места, где живёт. Раньше он делил комнату с Карлосом, который тоже работал в шахте, пока не погиб при несчастном случае. И хоть к Фрэнку пока никого с тех пор не подселили, подлинного одиночества он не чувствовал. От стоящей в другой половине помещения кровати, чьи силуэты словно бы подрагивали в полумраке, напоминая призрачное, мистическое пламя, исходило ощущение чужого присутствия; в комнате будто бы жил кто-то ещë, невидимый, и, похоже, в этом наваждении таилась и другая особенность, более пугающая — что это не один призрак, а скопище душ, что находились некогда здесь, в этом здании, будучи живыми людьми. И они никуда не исчезли, не умерли, но томятся в подобном потустороннем воплощении рядом с нынешними владельцами. Чувство, что некто находится близ него, в пределах этой комнаты, было столь явственно, что напоминало Фрэнку камеру в «Нова Проспект», которую они делили с Освальдом.

Половицы протяжно скрипели при каждом шаге, из-за чего ощущение невидимого присутствия лишь усиливалось, и пока Фрэнк не включил стоящий у изголовья кровати ночник, казалось, чьи-то руки вот-вот опустятся ему на плечи — прямо из темноты, из самого центра сосущей пустоты. Свет ночника озарил ближайший к тумбочке радиус пространства. Верхний свет не работал — на пороге сезонных холодов Марийка начинала экономить в общежитии на всём, чтобы в следующем месяце обеспечить здание хорошим отоплением. Но даже такой, слабый, свет успокаивал Фрэнка. Тьма в комнате значительно отличалась от подземной тьмы шахт; темнота здесь, в человеческом обиталище, больше напоминала черноту могильной ямы. И царит такой же, влажный, холодок, присущий свежевырытой земле.

Фрэнк достал из верхнего ящика тумбочки маленький томик Библии. Её подарил Фрэнку Григорий, местный священник. Эта книга была единственным развлечением, отдушиной, которой Фрэнк мог отдаться в конце рабочего дня. Правда, была проблема — текст в этом экземпляре был написан по-русски. Григорий оправдывался, что англоязычной Библии у него нет. Да и вообще в Рэйвенхолме стоит православная, а не католическая церковь, логично, что здесь будут экземпляры Библии на славянских языках. Русские буквы, конечно же, ни разу не напоминали собой английские, кроме, разве что, «е», «а», «с»… такое положение дел несколько удручало Фрэнка, и в отчаянии он обратился за помощью к Марийке и Морику. Супруги рассмеялись. Они сказали, что хоть болгарский похож на русский, помочь прочесть эту Библию у них вряд ли получится. В итоге чтение у Фрэнка приобрело чисто созерцательный характер — он просто рассматривал страницу за страницей, наслаждаясь графической структурой, формой самих букв, решительно не понимая, что написано в тексте. Он помнил только начало, где Бог создаёт всё сущее, а потом изгоняет людей из Рая… Этим воспоминания исчерпывались.

Сняв свитер и рубашку, Фрэнк улёгся в кровать и, подбив подушку, начал листать книгу. Выведенный на каждой странице в два столбика текст, даже написанный на незнакомом языке, всё равно оказывал на Фрэнка какое-то воздействие: тихое, необъяснимое. Не читая, Фрэнк будто бы ощущал текст, прощупывал его взглядом; у букв словно бы появлялась кожа, к которой можно было прикасаться, которую можно было гладить. Это было похоже на то, как если бы долгое время человек видел перед собой определённые объекты, а потом внезапно увидел бы прозрачное стекло, отделяющее его от этих объектов; стекло, сквозь которое человек всегда смотрел на эти объекты. И вот человек видит то, чего раньше не видел, что было у него перед глазами, когда глаза были уверены, что видят другое — то, что находится по ту сторону стекла. Человек трогает это стекло, ощупывает. Оно всегда было реальным, но только сейчас оказалось доступно осознанию.

Когда на веки навалилась тяжесть, Фрэнк положил книгу на тумбочку и выключил ночник. Темнота тут же схлопнулась над ним; наступила вязкая, влажная тишина, что Фрэнку было страшно ненароком шевельнуться или перевернуться на бок. Что-то мешало ему расслабиться и погрузиться в сон. Паника, которая временами охватывала Фрэнка, стоило только оказаться в тишине, вновь подступила к нему, и Фрэнк даже не слышал уличного шума, хоть люди ещё веселились. Комната отделилась от внешнего мира, застряв где-то в небытии; Фрэнку показалось, что кто-то начал ходить вдоль кровати — скрипели половицы, и чьё-то тяжёлое дыхание нарушало гробовое молчание. Не мудрено, что после пережитого до обоснования в Рэйвенхолме Фрэнка преследовали кошмары, но именно здесь, в городке, он стал побаиваться тишины, мёрзлой, окоченевшей тишины, – стоило ей возникнуть, как в памяти оживало то, чему не следовало оживать. Тюрьма. Побег. Попытки выжить в безлюдных, вымерших пустошах. Память бережно хранила всё, что выпало на долю Фрэнка; будто клеймо, испытания чётко отпечатались в душе, и как бы глубоко он ни зарывался в землю, как бы ни старался делать вид, что его нет, Фрэнк чувствовал могильное дыхание, исходящее от самой жизни. Он крепко зажмурил глаза. Как в тюрьме, Фрэнк старался поскорее заснуть, чтобы на какое-то время покинуть этот мир. Надо уснуть.

А ещё лучше — умереть.

2. Роковая ошибка

Два года назад, «Нова Проспект»

После душа и дезинфекции новоприбывшим выдали форму и тюфяки. Последние были полны вшей и клопов, но выбирать не приходилось — камеры в старом блоке продувало, и спать на холодных нарах означало посадить себе здоровье раньше, чем это сделает Альянс, а тюфяки всё же исправляли ситуацию, хотя тонкая хлопчатобумажная форма также сокращала шансы согреться ночью — влажный и промозглый, как из склепа, морской бриз пронизывал тело насквозь, что человек мгновенно забывал о сне и отдыхе как таковых. Впрочем, итоговое положение вещей не вызывало у Фрэнка особого негодования — над теми, кого отправляли в «Нова Проспект», рано или поздно должны были провести процедуру модификации, а до этого момента Альянсу необходимо было поддерживать тела будущих солдат в близкой к более-менее нормальной форме, поэтому еда по расписанию и какой-никакой спокойный сон были обеспечены (не считая, опять-таки, сквозняка в камерах).

Не все надзиратели являлись обращёнными солдатами — в охранную службу брали людей из числа заключённых, а те готовы были из кожи вон лезть, чтобы продемонстрировать хозяевам исключительную покорность — избивали бывших сокамерников, стравливали других арестантов между собой и прочее.

Это мне знакомо, подумал Фрэнк, следуя по второму этажу к отведённой камере. Фрэнк был сыном политика и до оккупации успел повидать, как действуют различные социальные механизмы, по сравнению с которыми тюремные разборки — пустяк.

— Стоять! — раздался приказ конвоира. Фрэнк замер на месте. Решëтка съехала вправо, и охранник дал команду повернуться. Теперь Фрэнк стоял лицом к раскрытому проëму, за которым начинался полумрак двуместной камеры.

— Вперëд! — гаркнул охранник.

Фрэнк ступил в потëмки, и решëтка быстро захлопнулась. Охранник ушëл, отчитавшись по рации начальнику.

— Как зовут? — прозвучал из темноты голос.

— Фрэнк.

— И что ты натворил, Фрэнк?

— Убил патрульного.

Шуршание, вздох. Некто поднялся с кровати и вышел на свет — среднего роста человек с сухим, морщинистым лицом и лысым черепом. На исхудавшем, костлявом теле роба висела, как тряпьё на огородном чучеле. Взгляд же был странным, казалось, этого человека невозможно раскусить, невозможно понять, что у него на уме. И этот взгляд сейчас оценивал Фрэнка.

— И как же ты его прикончил?

— Булыжником.

Незнакомец выразил удивление и наконец представился:

— Освальд. Моя койка снизу. Ложись и не мешай мне спать, Фрэнк.

Освальд вернулся на свою койку. Фрэнк закинул тюфяк наверх, расправил его и лëг. Освещение в блоке перешло в ночной режим – в камере наступила непроглядная тьма. Фрэнк закрыл глаза, чувствуя подступающий сон, но спустя пару минут почти всë тело охватил жуткий зуд, из-за чего и холод стал ощущаться острее.

Фрэнк не сомкнул глаз, а вот Освальд дрых как миленький. Видно, привык.

Раздался долгожданный гудок, вспыхнул свет. Охранники начали непрерывно барабанить по решëткам, периодически выкрикивая: «Подъëм!» Во всём блоке зазвучал трескучий, металлический голос из репродукторов: «Пять часов ноль минут! Настало время работы! Пять часов…»

Фрэнк услышал, как Освальд встал с койки и направился к решëтке. Решив не испытывать судьбу, Фрэнк соскочил с полки и тоже подошëл к выходу.

Гудок продолжал надрываться. Охранники, прохаживаясь вдоль камер, стучали по перилам. Фрэнк впервые увидел надзирателей из числа самих заключëнных. Отличались от солдат они только тем, что лица не закрывал респиратор. Наделëнные властью, охранники не шли, а шествовали, как при смотре войск на параде. Ровная спина, грудь колесом, вздëрнутый подбородок. Разумеется, этим охранникам не давали полный контроль над блоком — рядом находились обращëнные солдаты, следившие за исполнением коллег.

По команде все камеры на этаже разом открылись. Заключëнных вывели наружу.

— Что, клопы заели? — спросил Освальд, пока арестантов строили в шеренгу по одному.

— Вроде того, — сказал Фрэнк.

— Если отправят на перерабатыватель, попробуй найти там керосин или типа того.

— А ну тихо!

Голос прогремел прямо над ухом. Вслед за ним на Фрэнка обрушился удар — резкий, точный. Били наотмашь и со всей дури, в плечо. Не успев толком ничего сообразить, Фрэнк уже терпел разгорающаяся в суставах боль, борясь с желанием сползти на пол.

— Встать!!!

Будто собака лает — такая массивная, тупая псина, что хочется тут же еë пристрелить.

Ударили в живот — с такой силой, что в глазах потемнело, а лёгкие опустели. Глотая воздух, Фрэнк вдруг осознал, что не может вдохнуть.

Глаза надзирателя пылали гневом и вместе с тем светились от удовольствия.

«Чёрт…»

С губ сорвался беззвучный возглас. Пустота в груди становилась более плотной, будто горло заткнули пробкой.

— Встать! — раздался над головой приказ надзирателя.

Фрэнку почему-то вспомнилось, как они с Джеком прикончили патрульного. Булыжник в крови. Зияющая дырка в шлеме, и что там в темноте, не разобрать, то ли мозги, то ли просто какая-то мешанина из волос, костей, крови… Кровь тёмная, липкая. Льётся из дырки, точно из опрокинутой бутылки с водой.

Что-то шевельнулось в горле, и в следующее мгновение воздух мощной струёй вошёл внутрь. На глаза Фрэнка навернулись слёзы. Он не мог поверить в это — счастье… Его не смущало и то, что он находится в тюрьме и вполне может сейчас отхватить очередную порцию тумаков.

Попытавшись выпрямиться, Фрэнк понял, что это вызывает ещë больше боли, и в столовую он пошëл, слегка сгорбившись.

Кормëжка состояла из какой-то синтетической дряни. На вкус как бумага, напоминая разваренную кашу, эта похлëбка не устраняла чувства голода и тем более не давала чувства насыщения. Завтракали заключëнные молча; в столовой слышны были только методичные постукивания алюминиевых ложек о жестяные миски. Само помещение столовой явно знавало лучшие времена: где-то расколота или выбита облицовка, с потолка иногда сыпались кусочки штукатурки вперемешку с частицами осыпающегося цемента, про пол и говорить нечего. Альянс хоть и поддерживал старый блок в рабочем состоянии, но не более того.

Вновь гудок — завтрак окончен.

Фрэнка больше не мутило, однако боль в плече и не думала проходить. И зуд до сих пор раздражал его, что на фоне остальных конвоируемых Фрэнк напоминал эпилептика — весь трясся и изгибался, пытаясь справиться с зудом, стараясь при этом как можно меньше двигать повреждённым плечом.

Заключённых перевели в просторное помещение, откуда их обычно распределяли на внешние и внутренние работы. Фрэнк попал в отряд, который отправлялся на завод по добыче и переработке сырья. Освальд напророчил. Если сегодня не отыскать керосин, то неизвестно, сколько ещё придётся страдать из-за вшей — если, конечно, раньше не наступит момент, когда Фрэнка решат отправить в модернизированную секцию «Нова Проспект», где людей превращают в солдат Альянса.

Завод находился недалеко от тюрьмы и тщательно охранялся. По прибытию заключённым выдали униформу и провели в главный зал. Сохраняя в мелочах и общей планировке вид человеческого сооружения, в целом завод был перестроен и переоборудован в соответствии с инопланетной архитектурой. Монолитные металлические конструкции отливали бирюзовым цветом; исходящий от гигантских ламп яркий и одновременно холодный, будто бы колкий, свет заполнял всё пространство, погружал его в безжизненный, хлорированный вакуум, по сравнению с которым тюремные блоки в старом здании «Нова Проспект» казались образцом человеческого тепла и уюта. Ещё — на заводе было жутко холодно. Со рта заключённых срывались клубы белёсого пара. Фрэнк пытался не думать о холоде — вновь, — и его начала пугать подобная перспектива. Он не мог унять дрожь, тогда как остальные из его отряда, казалось, прекрасно чувствуют себя в таких условиях. Все стояли, не двигаясь, в ожидании команд.

Шум на заводе стоял такой, что с трудом можно было уловить крики надзирателей, поэтому, дабы не осложнять себе жизнь, охрана предприятия пользовалась языком жестов, толчков и пинков, расставляя новоприбывшую смену по рабочим местам. Альянс, чьё производство практически полностью строилось на автоматике и минимальном вмешательстве ручной силы, почему-то пользовался человеческим ресурсом именно здесь, хотя, как казалось Фрэнку, выработка завода ничуть не уменьшилась бы, если устранить отсюда труд заключённых. Впрочем, в ближайшие несколько часов каждый, кого привели сюда, мог забыть о самой возможности спокойно поразмыслить над своей жизнью, отдаться рефлексии — ежесекундный надзор и доведённый до полного автоматизма принцип работы отвращал заключённых от какого-либо забытья, отдохновения от тюремного быта. Фрэнка изумило то, что по-настоящему изматывающей работы на заводе не было. Его поставили оператором машины по сортировке переработанных материалов, и всё, что требовалось от Фрэнка — методично нажимать на кнопку и двигать рычаг, обеспечивая машине бесперебойное функционирование. Конечно, на предприятии присутствовал грубый физический труд, и некоторых заключённых на всю смену подрядили в качестве грузчиков, но даже эта задача выглядела более ответственной и осмысленной, чем та, которую вменили Фрэнку.

Раздражение на коже не унималось весь день, тогда как последствия от удара надзирателя прошли довольно скоро, хоть движения рукой по прежнему вызывали неприятные ощущения в плече. Фрэнк осторожно осмотрелся: никакой ёмкости с керосином. Сотрудники тюрьмы, похоже, тщательно следили за порядком на заводе: ни одной лишней или забытой детали на рабочем месте. Никаких шкафчиков, ящиков, короче, всего того, во что можно было бы что-то спрятать, положить. Оно и понятно: Альянс доверяет машинам больше, чем людям, и работа, вроде той, что выполняли заключённые, не приносила никакой продуктивной и производственной пользы. Это был политический акт, хорошо знакомый Фрэнку – он часто видел, какими средствами манипуляции пользовался отец, чтобы одно выдавать за другое. Вера людей — благодатная почва, ей можно управлять, как тебе вздумается, однако, эту веру необходимо постоянно чем-то поддерживать; если это удаётся, считай, народное доверие у тебя в кармане, а значит, не составит никакого труда перетасовать понятия. Труд — принуждение. Свобода — изоляция. Представления подменяются очень легко, как по щелчку пальцев. Альянс же действовал решительно — в конце концов, у него была громадная сила и поддержка, ресурсы и полный доступ к средствам массовой информации. Ему ничего не стоило вбить в головы людям необходимые идеи. Семичасовая война была не военным конфликтом даже, а иллюстрацией того, что грязные методы ничего не стоят. Нужно подавить людей, а не победить.

Мучаясь от раздражения, Фрэнк тем не менее вошёл в ритм, и охрана его практически не трогала, казалось, она про него забыла. Завод жил своей жизнью, точно гигантский организм, и оставалось догадываться, какова была его подлинная функция. Судя по всему, где-то в глубине здания располагались турбонасосы и скважины, выкачивающие из земли сырьё. В целях сохранения стратегически важной информации о примерной визуальной схеме завода, надзор, разумеется, не пропускал заключённых дальше определённой зоны. Лично для Фрэнка такие меры предосторожности со стороны Альянса казались излишними, поскольку Сопротивление не представляло собой серьёзной оппозиции — лишь небольшая группа сепаратистов, только и всего. Они не смогут остановить этот процесс. Альянс продолжит высасывать из планеты соки, пока та совершенно не ссохнется. Сколько ещё пройдёт лет, прежде чем земли окончательно превратятся в окоченевшие, серые пустоши? Между материками кое-как поддерживалась связь, и за несколько дней до ареста Фрэнк услышал новость о том, что Килиманджаро с виду начала походить на песчаную гору, а леса близ вершины полностью лишились листвы, деревья высохли и загнулись. Африка почти полностью превратилась в пустыню. Что творилось в других частях света было неизвестно, впрочем, в данный момент Фрэнка волновало лишь то, что без какого-либо средства против клопов ночью он не заснёт.

Несколько раз во время работы надзиратели объявляли перерыв, но отдыха, конечно же, этот перерыв не подразумевал. Заключённые просто стояли рядом со станками, ни на шаг не отдаляясь от своего рабочего места, и даже не разговаривали друг с другом, кроме нескольких людей, чей смех слышался где-то в противоположном от Фрэнка конце помещения. Шум не прекращался, завод продолжал работать сам по себе, отчего картина со стороны виделась ещё более абсурдной. Люди же стояли, разминая ноги, поскольку охрана не давала возможности даже сесть на пол. Замечая подобное действие, надзиратели тут же набрасывались на заключённого и принимались колотить его дубинками — не до полусмерти, но достаточно для того, чтобы в ближайшие дни тело арестанта изнывало от боли.

Когда раздался гудок к отбою, Фрэнк даже обрадовался — не потому, что изнуряющая работа окончилась (она и не была изнуряющей), а потому, что это бесполезное, отупляющее занятие подошло к концу. Заключённых вновь построили в шеренги и повели в отдельный зал, где сдавали униформу. Камеры видеонаблюдения, установленные через каждые несколько метров, фиксировали любое движение внутри толпы; механический женский голос из раза в раз повторял фразы о пользе и обязательности коллективного труда, что, конечно, выглядело откровенным издевательством, учитывая, как проходит работа. Да и как догадывался Фрэнк, на остальных объектах трудовая деятельность также вряд ли отличалась большей осмысленностью.

Среди заключённых легко можно было опознать тех, кто давно уже сидит в «Нова Проспект»; у них осунувшиеся, серые лица, совершенно лишённые какого-либо живого выражения, индивидуальности; словно бы ссохшиеся и потому уменьшившиеся глаза глубже погружены в глазницы, точно прячущиеся в пещере зверьки — глаза, которые утратили взгляд, трепетный отклик души, когда-то обитавшей по ту сторону этих к настоящему моменту как бы остекленевших сосудов. При таком призрачном, практически мертвецком внешнем виде, стирающем различие между живым человеком и тенью, молчание, которым были стиснуты тонкие от обезвоживания, сухие и бесцветные губы старожил, тем не менее говорило об этих людях больше, чем любая речь. Это молчание вопило, предупреждая, что являет собой «Нова Проспект» — концлагерь, в котором участь умереть — скорее дар, чудесный случай. Смерть — что-то человеческое, напоминающее о родном мире. То, что Альянс желает искоренить в первую очередь.

Заключëнных конвоировали обратно в тюремные блоки. Лучи прожекторов полосовали погружëнную в ночную тьму внутреннюю территорию тюрьмы; ниспадающие с наблюдательных вышек пучки белого, как на заводе, стерильного света, казалось, нисходят прямо с небес, точно взор божественного провидения, скрыться от которого нет никакой возможности. Фрэнк мельком заметил части корпуса новой секции «Нова Проспект» — гигантские рëбра заградительных установок, абсолютно идентичные тем, которые Альянс использует в городах, стояли, вонзëнные, как клыки в тело жертвы, в старое здание тюрьмы, притесняя его, поглощая. Верхние этажи сооружения покрывали, похожие на чешую громадного монстра, пластины, издающие в ночи едва уловимый фиолетовый блеск. В окнах на самом верху горел свет, и одному богу известно, что творилось за этими окнами. Ходили слухи, что арестованных людей держат в специальных саркофагах, напоминающих коконы; эти саркофаги висят в несколько рядов на высоченных стенах, ожидая часа, когда пришельцам понадобится очередное тело для экспериментов или модернизации.

Только сейчас Фрэнк задумался о том, что осталось от его жизни там, за пределами охраняемого периметра. Микки мëртв, Джек пропал. Фрэнк переживал только за Джека. Микки же получил по заслугам, хотя, опять-таки, смерть в данном варианте воспринималась скорее как удача, нежели трагедия, и Фрэнк ощутил нечто противоречивое — будто он завидует Микки, что тот уже в лучшем мире, а Фрэнк здесь, вкушает все прелести реального бытия — холодного, колкого, одновременно грязного и до отвращения стерильного. Фрэнк поторопился прекратить поток воспоминаний; они заставляли его думать, что «Нова Проспект» — не тупик в его существовании, что отсюда получится выбраться рано или поздно. Ложная надежда отравляла душу. Пусть даже Фрэнк понимал, что умрёт здесь. Это конец. Всё равно что-то мерцало в душе. Среди мрака. Слабое мерцание маленького огонька, которое разгонял мощный, слепящий луч прожектора, оставляя за собой кромешную, липкую тьму.

Охранники направляли заключëнных, точно загонщики — стадо животных — безвольных, ни на что не реагирующих тварей. Конвоиры даже не давали приказов — достаточно было тычков и ударов, чтобы заставить подавленных людей следовать нужной траектории. Холод забирался под одежду, сковывал конечности; чтобы не распалять боль в плече, Фрэнк старался дрожать как можно меньше, но студёный морской бриз проникал в каждую клетку, пронизывал тело до мозга костей, что зуб на зуб не попадал. И всё же ощущения боли и холода, какие бы мучения ни приносили, напоминали Фрэнку, что он ещё жив, что он не похож ещё на робота, по сравнению с другими заключённым, что шагали рядом. Они словно бы срослись со своими тенями, стали бесплотными; души покинули их тела, и теперь эти люди продолжали существовать только благодаря оставшимся рефлексам.

Внезапно заключённых остановили прямо перед входом в блок. Кто-то из толпы продолжал по инерции идти вперёд — охранники останавливали их ударами по коленям и голеням, и заключённые падали, складываясь, как куклы, у которых перерезали ниточки. Ворота блока открылись, и наружу вывели группу арестантов из десятка человек. Их повели через плац в сторону новой секции «Нова Проспект». Фрэнк наблюдал за группой, пока ворота за ними не закрылись. Забитые, сгорбленные фигуры. Задолго до того, как стать объектом модернизации, они уже утратили всё человеческое, их тела — лишь оболочки, автоматы. Фрэнку эта участь показалась хуже смерти. Но боятся и тревожиться не оставалось сил; Фрэнк даже не удивился, когда подумал, что хорошо было бы уже дойти до камеры и лечь на жёсткий, холодный тюфяк, полный вшей, и заснуть. Сон — спасительный край, заслонка против этого мира. Не так страшно жить, когда не осознаёшь, что происходит.

Ещё лучше — умереть.

Наконец заключённых завели внутрь, в то же помещение, откуда их отправляли утром на объекты. И если после завтрака лица большинства людей смотрелись более менее бодро, то сейчас многие из них выглядели хило. Как и Фрэнк, они, должно быть, держали в голове одну лишь последовательность — камера-койка-сон. Плевать на вшей, плевать на клопов, а холод в камере в какой-то мере перебивал жгучее ощущение зуда по всему телу.

Мозг требовал сна, тогда как тело изнывало от раздражения и острой, растекающейся от плеча до груди и спины, боли. Снова Фрэнк весь трясся и чесался, когда остальные присутствующие стояли как вкопанные, ожидая, когда их поведут в камеры.

Охранники принялись расталкивать заключённых, распределяя их по нужным секторам. Чья-то рука — крепкая, будто сделанная из металла, безжизненная, — выхватила Фрэнка из толпы, как плюшевую игрушку, и приставила к другой группе заключённых; пальцы разжались, и Фрэнк в последний момент успел заметить в сумеречном свете пару светящихся окуляров — безмолвный и безотказный механизм, в который Альянс превратил этого человека, вероятно, даже не помнил, кем он был в прошлой жизни. Наверное, так правильно. Это милосердно. Через минуту к Фрэнку приставили Освальда. Скуластое лицо сокамерника украшал фингал; налитый кровью, синяк ярко выделялся на потускневшем, сером лице. Освальда от остальных отличал взгляд — проникновенный, оживлённый, совсем не похожий на те, что видел Фрэнк в тюрьме до этого; глаза, с которыми нельзя сравнить глаза тех, кто сейчас стоял с ними в толпе.

Заключённых завели обратно в камеры.

Решётки захлопнулись.

Фрэнк тут же полез на койку. Освальд решил справить нужду. Судя по внешнему состоянию унитаза, лишь благодаря чуду эта конструкция вкупе со сливным бачком не отваливалась от стены. Приспустив штаны, Освальд начал мочиться, и в камере раздалось характерное журчание. Освальд громко сопел и ныл, пока вытекала моча; видимо, надзиратели успели уже как следует отбить заключённому почки. Фрэнк отвернулся к стене и закрыл глаза. Закончив, Освальд оделся и спустил воду. В камере завоняло тухлятиной и гнилью. Канализация в тюрьме работала паршиво; исходящие от бурлящих под «Нова Проспект» сточных вод испарения, как по воздуховодам, поднимались по стоякам прямиком в камеры. Говно, моча, рвота, кровь… всё сливалось в симфонию омерзительной, пробирающей вони. Фрэнк зажмурился, будто это могло отключить обонятельные рецепторы, однако из слива унитаза несло так сильно, как если бы кто-то разжёг в канализации костёр из гигантской кучи дерьма, направив дым прямиком сюда.

— Ублюдок! — заревел Фрэнк.

Свет в блоке перешёл в ночной режим.

За решёткой проскальзывали тени надзирателей.

Освальд не слышал Фрэнка. Он спал.

Фрэнк заплакал. Только сейчас до него дошло, что это конец. Смерть не придёт быстро. Возможно, она вообще никогда не явится. Фрэнк видел перед собой, как наваждение, исчезающую за воротами новой секции группу заключённых — однородная масса, тёмная и бесформенная… И Фрэнку предстоял тот же путь. Сперва — превращение в безропотную, бездушную оболочку. Он забудет своё имя, своё прошлое… Даже когда его приняли ГО-шники, Фрэнк не боялся. Он не чувствовал ни досады, ни страха. Когда его отправили в «Нова Проспект», он не запаниковал. Здесь есть крыша над головой, здесь кормят. И вот — откровение. Фрэнк не заслуживал даже смерти, и судебная машина Альянса постарается как можно доходчивее показать это ему, преступнику, убийце. Рыдая, Фрэнк зарылся лицом в тюфяк — замшелый запах старой ткани кое-как перебивал вонь из толчка.

Я не хочу тут умирать.

Неясная, но ощутимая жажда жить заклокотала где-то внутри. Микки, чёрт его дери, просто не был достоин столь безболезненной смерти. Он должен быть здесь, вместо Фрэнка, а Фрэнк — на том свете, в небытии. Там, где нет запаха мочи и дерьма, где тебя не избивают по прихоти тех, кому дали немного власти. Умереть бы прямо сейчас… Надо лишь дотерпеть. Пока он не превратится в одного из них — осунувшихся, сгорбленных призраков. И вот когда он станет тенью, то не будет больше думать о том, что было. Он перестанет мыслить, сознание уснёт навеки. Эта идея, как ни странно, приободрила Фрэнка.

И всё равно за всю ночь он не сомкнул глаз. Образы прошлого навязчиво роились в голове. Перед глазами мелькали картины жизни в Сити-17. Осознание роковой ошибки не давало Фрэнку заснуть. Если бы не этот дебильный план, он не оказался бы здесь. Мысли о смирении тут же сменялись всплесками отчаяния; этих стен, этой решётки, этой грязи и вони не должно быть. Что-то пошло не так, ведь Фрэнк не преступник, а законопослушный гражданин. Его даже успокаивало соображение о собственной невиновности, однако, спустя мгновение в памяти возникал пробитый, кровоточащий череп — чёрная, хлюпающая дыра, выплёвывающая сгустки тёмно-красной склизкой субстанции. Белый респиратор. Багровые потёки, они сливаются в лужу, которая всё шире растекается вокруг головы. Кровь ползет по земле, точно живое существо. Ощущение стало необыкновенно ясным; это было не просто воспоминание, а погружение, переживание вспять, круг ада.

Со временем вонять в камере стало меньше. Фрэнку даже подумалось, что он сейчас уснёт. Он отдохнёт, хоть тело трясло от холода, кожа чесалась от вшей, а плечо продолжало болеть. Ничто из этого не помешает ему уснуть. Ничто…

Вспыхнул свет и зазвучал гудок. Застучали дубинками по перилам. Голос из репродуктора объявлял подъём.

Сперва Фрэнк не хотел принимать это как реальность. Но звуки становились всё назойливей; гудок рвал барабанные перепонки, лишая мозг любых реакций, за исключением реакции немедленного подчинения. Удары дубинок о перила слились в одну беспорядочную, орущую навзрыд какофонию, что вкупе с гудком и транслируемыми сообщениями о начале нового рабочего дня превращали утренние часы в жуткое, бесчеловечное представление. Уже на этом моменте некоторым с трудом удавалось выживать… Фрэнк вдруг понял, что тяжелее всего даётся не первый день в «Нова Проспект». Его можно даже не считать. Сейчас же, после второй ночи, до него дошло, что значит попасть в концлагерь.

Нельзя прокричать «Заткнись!»

Нельзя показывать недовольство.

Нельзя посылать надзирателей в жопу.

Нельзя ничего, что могло бы напомнить человеку о чувстве собственного достоинства.

Освальд уже стоял у решётки, когда спустился Фрэнк.

Всё повторилось в той же последовательности: заключённых выпустили, построили; охранники из числа немодифицированных людей поиздевались над несколькими арестантами. Человек мог не угодить по каким угодно параметрам — не такой взгляд, не такая одежда (хотя она, конечно, день ото дня совершенно не менялась), не такой склад мышления, в конце концов… всё заканчивалось побоями — среди общего молчания раздавались частые, методичные глухие удары прорезиненных набалдашников о плоть, будто стучат палками по мешкам с зерном или песком, и пространство наполняли выкрики избиваемых — и чем больше кричали, тем больше били, для остальных урок, кому придётся терпеть над собой издевательства надзирателей: не кричи, когда бьют. Стисни зубы. Хоть они треснут и раскрошатся от напряжения, их так или иначе могут выбить; главное, не ори, не издавай ни звука, и тогда обойдёшься не такими сильными ударами. Надзирателям нравится, когда кричат. Фрэнк посмотрел на стоящих поодаль охранников с респираторами и шлемами на головах. Прошедшие процедуру модификации солдаты хоть и обращались с заключёнными, как со скотом на живодёрне, однако не занимались издевательствами и избиениями, как охранники, набранные из арестантов. Альянс прекрасно понимал, что люди спокойно могут сожрать друг друга и без стороннего вмешательства.

Спасибо, отец, подумал Фрэнк, ты научил меня правильным вещам. Чёртова политика. Начинаешь видеть, какая дрянь сидит внутри каждого; и эту дрянь многие отрицают, говорят, что злые люди злы по каким-то причинам, что их такими сделало общество, семья, условия… Для дряни не надо никаких условий. Она сама по себе чудесно произрастает в душе; здесь не помогут ни мораль, ни закон.

На построении Фрэнка не били.

Столовая. Снова синтезированная биомасса, слабо напоминающая еду и такая же сытная. Распределитель. Отправка на работу.

Всё как по часам.

Фрэнк ни на что не обращал внимания, его восприятие словно бы заглохло, и любые раздражения или информация, поступающие из внешнего мира, не доходили до мозгового центра. Он будто бы спал, отделённый от окружения, двигался на автомате; картинка перед глазами расплывалась, но Фрэнку не обязательно было видеть, дабы контролировать и координировать движения — тело двигалось само по себе, когда сознание Фрэнка пребывало в спячке.

Опять завод по переработке. По-прежнему холодно. По-прежнему шумно. Охранники дежурят на верхних ярусах, осматривая цех.

Сегодня Фрэнка поставили за некий аппарат, с виду напоминающий токарный станок. Устройство и само справлялось с задачами согласно заложенной в нём программе, тем не менее, Фрэнку поручили вовремя нажимать на кнопку пуска, после чего надо было опустить рычаг; далее процедура повторялась. Никаких видимых изменений в функционирование станка это не приносило. Плевать. Шум в цеху по-своему успокаивал Фрэнка, убаюкивал. Главное, что здесь не пахнет. На заводе вообще не было никаких запахов, и воздух был настолько чист, что, казалось, будто и не дышишь вовсе, поскольку человек просто не ощущал, что лёгкие наполняются кислородом. Не то что бы в обычной жизни часто обращаешь внимание на такую мелочь, как дыхание, но здесь сталкиваешься с поразительным феноменом — этим воздухом просто невозможно дышать. Он настолько свеж, так тщательно очищен и провентилирован, что практически неощутим, неуловим. Главное, что не воняет. Фрэнк улыбался. Да, главное, что вони нет.

Кнопка — рычаг. Ни звука, ни отклика. Машина работает сама по себе. Снова: кнопка — рычаг. Прошла минута… час… или время вовсе остановилось… К чему вопросы, на них всë равно никто не ответит, да и было бы кого спрашивать. Раздражение на коже оставалось единственной вещью, что связывала Фрэнка с реальностью, пока в один момент ему не стало плохо. Внезапно начало мутить; в глазах почернело, стало нечем дышать. В этот момент мимо проходил надзиратель.

— Эй! — Надзиратель подошëл к Фрэнку, заметив, что тот перестал совершать необходимые манипуляции. — Какого хуя?! Вернулся к работе!

А смысл, хотел сказать Фрэнк, какой смысл что-либо делать, если наша работа бесполезна? Не сказал. Ему стало хуже. В желудке опустело; к горлу подкатила тошнота. Голова начала кружится. Заводской шум отдалился, его выместил гулкий стук сердца, каждое сокращение мелкой дрожью отдавалось во всём теле.

— Работать! — зарычал надзиратель. Фрэнк не видел его лица. Он смотрел прямо перед собой — в расплывчатую тьму, которая постепенно наводняла взор.

— Я не могу, — прошептал Фрэнк.

Надзиратель ударил его в правый бок. Наконечник дубинки погрузился в кожу под рёбра, и царившая до этого удушливая пустота в животе всколыхнулась, отозвалась на удар резким, пронизывающим спазмом, и Фрэнк упал на пол, в полной мере осознав вернувшееся ощущение реальности.

— Встать! — прогремел голос надзирателя. Заводской шум, казалось бы, совершенно исчез.

Фрэнка ударили ещё раз, по спине.

— Встать, я сказал!

Чёрт бы побрал этого охранника. Пусть он отстанет от Фрэнка, ведь он обязательно поднимется и продолжит работу, обязательно, только пройдёт этот непонятный приступ. Тошнота усилилась. Подогнув под себя ноги, Фрэнк хотел было подняться, как очередной удар заставил взгляд уплыть в дымчатую черноту; в голове загудело. От желудка к горлу вознёсся некий импульс, и Фрэнка вырвало на кафель; состоящая из непереваренной дряни рвота стекала по подбородку, растягиваясь длинными каплями, текла из носа. Фрэнк смотрел на мутно-белую, напоминающую манную кашу, блевотину, тогда как надзиратель разражался проклятиями, после чего он приказал Фрэнку убрать это дерьмо.

— И как я это сделаю? — спросил Фрэнк.

— Как хочешь, сука, сделай!

Наконечник дубинки врезался в затылок. Удар чуть ли не отправил Фрэнка в отключку, впрочем, не в интересах надзирателя было избивать заключëнного до потери сознания. Ведь тот должен всë чувствовать; нельзя давать людям такую роскошь, как забытье.

— Вытирай! — сквозь зубы прорычал надзиратель.

Фрэнк вытер рот и лицо рукавом, потом снял униформу.

— Своей рубашкой вытирай, — прозвучал над головой голос.

Отложив униформу, Фрэнк снял рубашку. Холод сковал тело. Пальцы еле сгибались, и Фрэнк, кое-как скомкав рубашку, положил её на лужу рвоты. Вытирая пол, Фрэнк вдруг подумал о том, как давно в этом помещении лежит кафель. На фоне инопланетных технологий, отливающих сиреневым блеском стен, которые были практически лишены стыков и швов, этот материал выглядел чужеродно, архаично. Да, швы, именно эта линия раздела, место соединения, именно это выдаёт отсталость человеческого рода перед лицом инопланетного противника; ведь во внеземных технологиях нет соединений, они цельны, божественны… Фрэнк почувствовал некую привязанность к этому кафелю, как к старой игрушке, которую не видел много лет и внезапно наткнулся на неё, пока раскапывал вещи. И почему именно эта мысль пришла в голову… Жёсткая ткань рубашки плохо впитывала слизь; по сути, Фрэнк лишь размазывал блевотину, больше пачкая и без этого испорченный пол. Основание машины врезалось в кафель так же, как ребристые колонны заградительных установок Альянса в стены тюрьмы. Одна культура пожирала другую. Как хищник. Выгрызая кусок за куском.

Фрэнк собрался отложить рубашку, чтобы поверх тела надеть униформу, как получил пинок в живот. Снова в глазах помутнело.

— Надевай рубашку, сука! — проревел надзиратель.

Расправив ткань, местами покрытую пятнами невпитавшейся рвоты и грязью, Фрэнк надел рубашку. Стало зябко. После этого он надел униформу; мокрые участки ткани прилегали к телу, напоминая прикосновения покойника. Влажные, мёрзлые.

— За работу!

Надзиратель рассмеялся.

Встав на ноги, Фрэнк продолжил прежние манипуляции. Облегчённый, желудок продолжал болеть, однако теперь Фрэнк чувствовал себя лучше, не считая ноющий бок и покалывание в затылке. В глазах мелькали разноцветные пятна. Наверное, охранник навострился избивать так, чтобы удары хоть и напоминали о себе, но не отвлекали от работы. Боль привела восприятие в тонус и вернула сознанию необыкновенную бодрость, из-за чего время ощущалось как никогда долгим, тянущимся; секунды заключали в себе часы, а те, в свою очередь, — недели, месяцы.

Рубашка немного просохла, и холод перестал быть липким, но немного спустя Фрэнка начало знобить. Зубы выстукивали мелкий, скорый темп; потом затряслись руки, после чего дрожь перекинулась на всё тело.

Кнопка — рычаг. Снова. Кнопка — рычаг. Фрэнк с радостью бы выполнял эту работу, как шестерёнка, что и думать не думает, за что именно отвечает её функция в гигантском, непостижимом для самой шестерёнки механизме, но озноб и боль препятствовали тому, чтобы целиком отдаться процессу, отключить мозг. Казалось, по-настоящему Фрэнк пробудился не утром, но в тот момент, когда с ним случился приступ, а надзиратель принялся избивать и наказывать его.

Впервые Фрэнк подумал о воле. Он подумал не о том, что Микки спокойно себе отдыхает в царстве мёртвых, нет, Фрэнка привлекла мысль о том, что можно, как-никак, пройтись по квартире, выйти на улицу. Да и в Сити-17 нет такого страшного голода; паёк, что выдавали в городе, начал казаться верхом кулинарного искусства, потому что вряд ли где-то на свете найдётся пища столь же отвратительная, как пища в «Нова Проспект». И правда, тюрьма — не санаторий. А с такими порядками, как здесь, быстро превратишься в ничто. Не человек — оболочка. Свобода травила, одёргивала Фрэнка, дразнила. А вкупе с тем, как страдало в данную секунду тело, Фрэнка душили краткие и яркие приступы злобы, направленной на него самого. С одной стороны, душа пыталась смириться с неминуемой участью; с другой — эта же душа рвалась наружу, заставляла всё чаще задумываться о том, что осталось по ту сторону тюремных стен.

Удар. Кровь. Сигнал тревоги по рации. Из маленького динамика с трескучим звуком раздаются проклятья и гневные призывы разобраться с виновниками. Булыжник в руках. Кровь на булыжнике, кровь на корпусе шлема, в том месте, где маска респиратора смыкается с тыльной частью каски — каски, которая надёжно закрывала лицо человека от внешнего мира. Согласиться на сделку с Альянсом — значит стать невидимым для всех. Вот чего желал Фрэнк сейчас, стоя в испачканной в собственной блевотине майке, мучимый ознобом и болью в спине и затылке, — вот чего он хотел: стать невидимым. Достаточно надеть маску, и тогда никто его не узнает, даже сам Фрэнк забудет, кто он такой на самом деле. Но Фрэнк всё ещё видит кровь, густую и свежую, кровь, что выплёскивается из тёмной пробоины в черепе.

Объявили перерыв.

Фрэнк заметил в нижней части станка (так он предпочёл называть про себя данный аппарат) некие переборки; по трубкам текла какая-то жидкость, на свету казавшаяся серебристой. Наверное, такой цвет жидкость приобрела из-за свойств трубки. Предположив, что это может быть упомянутый Освальдом керосин, Фрэнк решил выломать трубку. В конце концов, сокамерник ведь не уточнял, в каком виде на перерабатывателе находится керосин. Бутылка, канистра… Вероятнее всего, это топливо будет использовано непосредственно в самих механизмах. Нужно достать керосин, потому что зуд становился невыносимым; из всех вещей именно к зуду привыкнуть сложнее всего. Лучше сразу покончить с тем, чтобы каждую ночь под рубашку забирались проклятые вши и клопы. Членистоногая нечисть являлась своего рода местью опустошительной политике Альянса; инопланетяне качали из планеты ресурсы, иссушали реки, моря, превращали долины в пустыни, однако всякие паразиты вроде тараканов и клещей продолжали существовать и в таких условиях. Эти твари никогда не вымрут.

Гудок. Работа возобновилась.

Фрэнк подошёл к станку вплотную и, продолжая жать на кнопку и двигать рычаг, осмотрелся. Желание разрешить хотя бы одну из накопившихся проблем перевешивало страх оказаться замеченным за порчей казённого имущества. Не уверенный, что трубку вообще удастся вырвать, Фрэнк слегка пригнулся и, опустив руку, ощупью нашёл нужную переборку; пальцы легли на тонкую трубку, гладкую и холодную. Прождав секунду, Фрэнк обхватил и дёрнул её. Она не поддавалась. Порядком истощённое тело не могло собрать в себе достаточно сил. Понимая, что затея глупа и вряд ли окончится чем-то хорошим, Фрэнк продолжал дёргать трубку. По счастливому совпадению, надзиратели пока не появлялись в этой части зала, и у Фрэнка ещё было время, чтобы добыть себе керосин. Если это действительно он… Фрэнк рванул трубку ещё раз, и, наконец, она вышла из паза, обдав ладонь ледяной жидкостью. Ощутив знакомый запах, Фрэнк поднял руку к носу. Терпкий запах топлива, как из довоенного времени. Не важно, что он делает в инопланетном механизме. Если подумать, химические соединения во всех концах галактики одинаковы… Не важно. Главное, механизм продолжает работать. Никто не поднимает тревогу. Фрэнк растёр ладони, затем, кое-как залезая под одежду, старался растереть остальные участки тела; сложнее всего было с рукавами и штанинами, однако, именно предплечья и голени чесались почему-то сильнее всего. Керосин растекался по полу блестящей лужицей; острый запах топлива отчётливо выделялся в словно бы хлорированном воздухе, и скоро Фрэнка должны были хватиться.

Заметив, как к нему направляется надзиратель, Фрэнк начал запихивать трубку обратно; керосин вытекал на трясущиеся ладони; кожу жгло, на запястьях появилась характерная сыпь. Кое-как вставив трубку в паз, Фрэнк выпрямился. В этот момент его резко развернули, и Фрэнк увидел перед собой лицо надзирателя.

Без слов он ударил Фрэнка в живот, отчего тот согнулся пополам и вновь почувствовал тошноту, которая, отравляемая запахом керосина, становилось невыносимой. Последовало ещё несколько ударов; Фрэнк обмяк — всё тело мучилось от боли. И вроде бы не осталось сил пребывать в сознании, но именно боль, чем сильнее она была, тем надёжнее удерживала Фрэнка от обморока. Да, таков твой мир теперь. Это ад. Удар. И ещё удар. Фрэнк повалился на станок, чтобы кое-как удержаться на ногах, но в этом не было никакого толку; самопроизвольно начали звучать просьбы остановиться, Фрэнк не понимал — он говорит или кто-то другой. Опять — удар. Какой по счёту… Слух уловил быстрый, почти мгновенный щелчок. Надзиратель приставил конец дубинки к горлу Фрэнка, и тело целиком пронзил разряд напряжением в сотню вольт. Числа не столь важны, когда внутренние органы словно бы скрутились в бараний рог; мышцы одеревенели, и на несколько секунд, тех секунд, сравнить которые можно было, наверное, с полным погружением в кипящую лаву, Фрэнк превратился в чистый сгусток энергии, в комок нервных окончаний, находящихся на пределе своих сенсорных способностей, за которым — уничтожение, пустота, небытие. Боль — это максимум. Что-то абсолютное. Непревзойдённое. Электроток связал клетки тела в обострённую, горящую цельность.

В дело вмешался охранник из числа модифицированных солдат. Он прекратил экзекуцию. Первые секунды Фрэнк ничего не чувствовал. Он будто умер и ожил. Будто выпрыгнул из преисподней столь же резво, как и оказался в ней.

— Всё-всё, я понял! — сказал надзиратель. Он ушёл.

К Фрэнку обратился голос, искажённый фильтрами, голос, поднимающийся из искорёженной глотки, которая пережила одному богу известно какие хирургические операции; голос человеческий, однако принадлежащий чему-то сверхъестественному:

— За работу!

Не приказ и не угроза. Никакой интонации. Обычная команда, будто Фрэнк — такой же робот, автомат, как и этот солдат. В нём не осталось ничего человеческого, даже взгляд — лишь отсвет красноватых окуляров. Лицо, на котором отобразилась эмоция, как у того надзирателя; поза — с виду статичная, лишённая напряжения, — эта отрешённость говорила только о том, что всё в этом месте, а, возможно, и во всём мире, теперь подчинено холодному рассчёту. И в «Нова Проспект» эта идея доведена до крайности, до абсурда, но Фрэнку уже было всё равно, ведь он преодолел эту границу и находился далеко от привычных понятий о добре и зле.

Боль никак нельзя было заглушить, а значит, и заглушить сознание оказалось невозможно.

Оставшееся время до конца рабочего дня Фрэнк провёл, как в тумане. Он плохо запомнил, как их вели обратно через двор тюрьмы в блок; он почти не помнил, как их строили в те же шеренги, что и утром, и вчерашним днём. Единственное, что въелось в его пропитанное болью восприятие, был острый, отточенный, как лезвие, взгляд, словно из глубины прозрачного источника. Живой, пульсирующий взгляд. Лица Фрэнк не разглядел — всё внимание приковали к себе глаза, трепещущая в них зеркальная глубина, в которую можно было ненароком провалиться, тем самым покинув стены «Нова Проспект». Лишь потом, когда их довели до камер, Фрэнк понял, что это был Освальд. Синяк всё ещё не рассосался, и лицо было грязным, заросшим. Но взгляд — он явно не принадлежал заключённому. Конечно, формально Освальд, как и Фрэнк, и другие зэки, являлся этим самым зэком, однако подобная ясность, лучистая энергия, проистекающая из его глаз, выражали какую-то стойкую, непримиримую волю, бьющуюся внутри сокамерника.

Фрэнк догадался — за последние несколько дней он не смотрелся в зеркало. Он не знает, как выглядит. И лишь ощущает себя избитым, униженным, — он чувствует себя комком грязи, что растащили на мельчайшие куски и дождь, и ветер, и сапоги солдат. Он знает, как выглядит Освальд. Освальд знает, как выглядит Фрэнк. Так каждый стал зеркальным отражением другого, но в эту секунду Фрэнку очень захотелось увидеть себя в зеркале. Ощутить своё отражение. Правда, он начал волноваться, что отражение напугает его. Он всерьёз стал бояться этого, и дал себе зарок никогда не думать о зеркалах. Даже об отражающих поверхностях. Фрэнк почему-то начал испытывать страх перед тем, в кого он может превратиться. Красные окуляры. Респиратор. Искажённый голос. Из заключённых и так выбивают волю — пинками, унижениями, электротоком. Для подавления все средства хороши, особенно когда сгоняешь всех особей в один вольер, где оказывается, что одни не прочь примерить на себя роль палачей; ведь заключённые становились надзирателями не из необходимости — им только предоставляли возможность, и они соглашались.

Места ударов продолжали ныть, и каждое движение отдавалось болью почти во всём теле. Немного кружилась голова. Фрэнка успокаивало то, что сегодня он будет спать без зуда. Никаких паразитов, вшей. В боли присутствовало некое животворящее ощущение. От зуда же одни неприятности.

Камера закрылась. Оставалось ещё несколько минут, пока освещение не перейдёт в ночной режим. Фрэнку пришла в голову идея немного простирать рубашку водой из туалета. Подойдя к унитазу, он просунул ладонь в место слива — пальцы ощутили ледяное прикосновение воды. Когда Фрэнк начал снимать рубашку, то услышал голос Освальда:

— Не советую.

— Что?

Фрэнка удивило, что Освальд заговорил с ним.

— Ты ведь намочить её хочешь? — спросил Освальд. — Рубашку? Ты хочешь её постирать?

— Ну да.

Освальд хмыкнул.

— Вода для слива воняет не лучше, чем сам слив, — сказал он. — Брось это.

Фрэнк посмотрел на унитаз, думая, что, может, лучше не слушать слова этого человека, но потом решил, что всё же последует совету Освальда. Одевшись, Фрэнк подошёл к койке.

— Слушай, — остановил его Освальд. — Ты мне кого-то напоминаешь.

Как ни странно, факт того, что Освальд почему-то решил заговорить с ним, отвлёк Фрэнка от усталости и боли.

— Кого же я могу тебе напоминать?

— Ну, знаешь, это так, как будто ты встречаешь суперзвезду, — сказал Освальд. — Или её родственника… сына… А, теперь я понял. — Он вдруг поменялся в лице, начал говорить озлобленно: — Как же я мог забыть! Твоё лицо… оно напоминает Гаса Зинке.

Фрэнк сказал:

— Это мой отец.

Освальд покачал головой. Засмеялся, будто услышал глупую шутку:

— Ох, мать твою, вот судьба свела меня… Не знал, что так будет. Так не бывает. Это судьба.

Фрэнк ничего не понял из слов Освальда и забрался на койку. Скоро лёг и Освальд, но Фрэнк ещё долго слышал, как он сопит и что-то тихо-тихо шепчет, будто общается сам с собой.

В чём причина такой реакции?

Гас Зинке был губернатором Висконсина. Во время портальных штормов он отдал приказ заблокировать въезды и выезды из штата. Тогда, в период между портальными штормами и вторжением Альянса, некогда великая, процветающая Америка стала тем, чем являлась до того, как была подписана Декларация о независимости, — группой автономных штатов без единого центра управления. И когда разломы пространства в виде гигантских вихрей яркого света разрушали государственные структуры, штаты Америки перестали быть «соединёнными». Почти все губернаторы, не сговариваясь, объявили в своих штатах самоуправление. Страна медленно вымирала. Гасу Зинке приходилось принимать решения жёсткие, негуманные. Это хорошо запомнилось Фрэнку. Он отказывался понимать, что в политике необходимо идти на жертвы. Нет. Политика — это зло. Это грязь, от которой никогда не отмоешься. Политика — это дерьмо. И человек жрёт это дерьмо, потому что иначе не может. Так ему говорят губернаторы. И Фрэнк ненавидел отца. Он не любил его, потому что Гасу Зинке не хватало времени хоть иногда говорить с сыном. Он не любил его, потому что отец откровенно врал людям, врал ополчению, используя его практически в качестве щита. И Гас Зинке спас сына и жену, отослав их при первой возможности в Европу, когда Альянс решил выжечь бывшие Штаты дотла. Новый Свет погиб — и не в пепле ядерного огня. Его просто не стало. Демократическая страна действительно стала тем, чем была всегда — мечтой. А где мечты, там всегда пустыни, пустоши — сухие, безлюдные, бесконечные пространства. Безжизненные и серые, как всё, до чего прикасается смерть.

Фрэнк отвернулся к стене. Свет уже вырубили, и камера погрузилась во тьму.

Как связаны Гас Зинке и Освальд?

Причём здесь судьба?

Не важно. Теперь это не важно.

Фрэнк провёл ладонью по стене, ощущая холодный, шероховатый рельеф. Эти стены помнили времена до пришествия Альянса. В них замурованы воспоминания о старом мире. О Старом Свете. Эти стены — как стены склепа. Не то что металлические пластины или ребристые крепости Альянса. Без швов, без соединений. Литые, идеальные формы, в которых нет никакого прошлого, нет никакого времени.

Почему-то, когда Освальд упомянул мистера Зинке, у Фрэнка заныло сердце. Неужели я скучаю по отцу, подумал Фрэнк. Наверное, да. Ты бы всё отдал, сказал себе Фрэнк, чтобы увидеть его. Сейчас тем более.

С этими мыслями Фрэнк и уснул. Впервые за несколько дней.

3. «Он ведёт меня через тьму»

В дверь несколько раз постучали, спросили, можно ли войти. Фрэнк сел на кровать, зевнул. Судя по голосу, ночным гостем был Бен Тэйлор, бригадир из пятого туннеля. Включив ночник, Фрэнк потёр глаза, разгоняя остатки сна, и сказал, чтобы входили. Дверь открылась — в комнате возникла грузная, плечистая фигура Бена.

— Извини, что разбудил, — произнёс Бен.

— Ничего страшного. — Фрэнк встал с кровати, потянулся. — Чего пришёл?

Закрыв дверь, Бен немного помялся и сказал:

— Слушай, Фрэнк, такое дело… Знаю, ты только что с забоя. У Йонаса травма. Он не сможет работать несколько дней. Можешь завтра его подменить? Только один день. Мы дадим тебе дополнительный выходной.

Сперва Фрэнк хотел послать Бена, потому что прошедшая смена выжала из него все силы, но потом, вспомнив, чем он обязан бригадиру, согласился подменить Йонаса.

— Извини, что так получилось, — сказал Бен.

— Брось. Пустяки.

— Спасибо.

Они обменялись рукопожатием — у Бена были сильные, мозолистые ручища, почти как у Богдана, только крупнее, что едва получалось обхватить ладонь, — и Бен покинул комнату. За всплеском морального удовлетворения на Фрэнка обрушилось тягостное предчувствие неизбежной и адской работы. Жаль, что у него сейчас нет сигарет — казалось, только запах горелого табака скрасит ставшей такой поганой ночь. На часах — 2:00. Подъём через два часа, но сна ни в одном глазу.

Может, оно даже и к лучшему, что желание спать исчезло — кошмарная сила, тянувшаяся из центра тьмы, несколько ослабла, и Фрэнка пока перестали волновать воспоминания… Никаких видений, миражей. Пусть за окнами сейчас ни зги не видно — в это время в Рэйвенхолме, за исключением нескольких фонарей, вырубают уличное освещение, — и пусть ночная темнота в данную секунду собралась вокруг тусклого отсвета включённой лампы, Фрэнк не ощущал в себе того же сбивающего с толку страха, когда он засыпал. Вероятно, он воспрял духом из-за новости о предстоящей работе; недовольство смешивалось с непонятной радостью. Под землёй не будет кошмаров, и память замолкнет на какое-то время.

Но что делать сейчас?

Фрэнк пролистал Библию. Китайская грамота этот русский язык, но буквы в нём особенные какие-то, забавные; каждая похожа на некий рисунок, и если долго вглядываться в неё, то можно увидеть какой-нибудь знакомый образ… Положив книгу в тумбочку, Фрэнк надел свитер, выключил ночник и вышел из комнаты.

В коридоре свет также был потушен. Для экономии.

Фрэнк запер дверь.

Тишина. Необычная. Чуткая, словно бы одушевлённая тишина. Совсем не та, что сгрудилась над Фрэнком перед сном… Не физическое явление, но что-то издавна обитающее в этом доме; идеальная сущность, неподвластная времени. Такой была тишина. Потусторонней и вместе с этим осязаемой. Как тёплая вода. Как пар.

Фрэнк спустился на первый этаж. У входной двери стояла Марийка. Размытая в тёмной дымке женская фигура напоминала оптические иллюзии, что возникали иногда во время работы в забое — в тех отрезках пространства, куда не достаёт свет ламп, тьма особенно густая, плотная, и в глазах начинают мерещится силуэты движений, очертания отдалённо напоминающих какие-то привычные вещи форм… бывалые шахтёры давно научились справляться с такими глюками, однако у некоторых случались натуральные помутнения. Фрэнку удавалось совладать с пошаливающим время от времени воображением, но сейчас в мозгу появилась мысль, что ему может лишь казаться силуэт Марийки, и на деле дверной проём пуст, и всё это — иллюзия тьмы и разума. Услышав шаги, Марийка обернулась.

— Не можешь уснуть?

Её голос прошелестел в пустоте, точно поднятая ветром листва, и Фрэнк вслушался в этот голос так, будто пытался разглядеть лицо Марийки, полностью скрытое во тьме.

— Да, не спится.

— Что Бен просил?

— Надо подменить завтра кое-кого в шахте.

Находясь рядом с ней здесь, в полной темноте, Фрэнк волновался, как если бы хотел невзначай приобнять Марийку, как сделал бы это… когда-нибудь. В мирное время. То время, которое он застал подростком. Фрэнк тогда влюбился в одну девчонку из параллельного класса. Но она приглянулась также местному хулигану. В один день Фрэнк испытывал великое счастье и великое разочарование: после школы эта девчонка поцеловала его в губы, правда, легко, почти не касаясь, а пару часов спустя хулиган избивал Фрэнка как потенциального соперника в любовном состязании. Фрэнк долго помнил объятья той девчонки — и силу ударов, что сыпались на него, пока Фрэнк не потерял сознание. В тот день, да и во все последующие дни, вплоть до вторжения, которое столкнуло весь мир в чёртову пропасть, он искренне считал, что на его душу больше никогда не выпадут подобные испытания.

— Я иногда тебя немного не понимаю, — засмеялась Марийка. — Можешь сказать… как это… чуть-чуть помедленнее?

Фрэнк растерялся. Может, у него просто язык заплетается. И дело вовсе не в быстроте речи.

— Говорю, завтра надо помочь Бену в шахте.

— А… Я поняла. Спасибо!

В глазах Марийки Фрэнк, по его мнению, выглядел мальчишкой, неспособным на что-то осмысленное, серьёзное. Именно тогда, когда ничто уже не могло вытащить его из той трясины, в которую он сам себя планомерно погружал, во Фрэнке вспыхнула любовь. Конечно же, он стремился как можно надёжнее отгородиться от этого чувства, а оно всё росло, усиливалось. Любовь всё усложняет. Необходимо жить без груза, без симпатий и даже без ненависти. Вытравить эмоции, забыть, что на свете ещё осталось что-то, напоминающее человеческое тепло.

Если бы не Марийка, кто знает, возможно, Фрэнк бы не выжил. Когда его подобрал Бен и привёл в Рэйвенхолм. Полуживого, еле лепечущего своё имя, Бен отдал беглеца на поруки доктору, и тот кое-как заставил измождённый организм прийти в себя, чтобы этот самый организм собственными силами начал бороться за жизнь. Выбора не было: антибиотиков не хватало, поэтому пришлось вверить судьбу пациента в руки последнего. Несколько дней Фрэнка мучила лихорадка; не отличая галлюцинации от реальности, его мозг плавился в неослабевающем жаре; огнём было охвачено всё, и какие-то голоса пробивались сквозь пламя, как дым. Эти голоса что-то говорили про инфекцию и заражение. Голоса беспокоились – они говорили, что скорее всего Фрэнк умрёт. Как ни странно, содержание фраз он запомнил очень хорошо. Он помнил голос доктора. Как он сказал, что Фрэнка следует посадить на карантин. Обычная процедура, которую проводят со всеми, кто впервые оказался в Рэйвенхолме. Проездом в городок никого не пускали, это было главным правилом. Марийка вызвалась ухаживать за Фрэнком. Она выходила его, бедолагу, и Фрэнк следующую неделю, как пришёл в сознание, смущался при каждом появлении Марийки. Она продолжала кормить его, поскольку тело ещё не до конца восстановилось и было ослаблено, и Фрэнк нехотя ел с ложечки сваренный Марийкой суп. Может быть, его тогда и покорила эта красота, слитая с самоотверженностью. Марийка не боялась Фрэнка. Ей было всё равно, какую заразу он может принести с пустошей или каналов. Правда, из-за Фрэнка, как он потом узнал, Марийке пришлось переложить часть обязанностей в общежитии на плечи Стеллы. Фрэнк не думал, что люди могут быть настолько добры…

— Холодно, — сказала Марийка.

— Да.

Блеклый лунный свет серебристой пыльцой ложился на старые стены, растворяя улицу в едкой полутьме.

— Это последняя ночь… — сказала Марийка. — Морик говорит, со следующего дня введут комендантский час.

— Ты знаешь?

Марийка направила взгляд в пустоту, обращаясь к таинственному собеседнику, незримо присутствующему рядом с ними:

— Да, мне Морик всё рассказал. Что со стороны каналов люди видели сканеры. Боже… Неужели они придут сюда…

— Скорее всего, да. — Фрэнк решил не обнадёживать Марийку. Гораздо лучше, если иллюзии развеются как можно раньше. И город грёз снимет маску благополучия. Жёсткий, нестерпимый удар. Но Фрэнк знал, что Марийка должна его выдержать. Хоть и сам ощущал глубокую досаду, что казавшееся мирным небо в итоге вернуло себе привычный облик. Дешёвый маскарад.

— Откуда ты? — вдруг спросила Марийка.

— Не понял.

— Откуда ты пришёл к нам?

— Из Сити-17.

Марийка посмотрела на Фрэнка и лукаво улыбнулась:

— У каждого в этом городе своя тайна.

— Мне нечего скрывать.

Фрэнк врал, потому как хорошо помнил, что в их первую встречу сказал Бен Тэйлор. И он старался держать язык за зубами. Бен сказал доктору, что нашёл Фрэнка, когда тот выходил из железнодорожного тоннеля, ведущим из промышленных районов Сити-17. Никто из жителей Рэйвенхолма не знал, что на самом деле Фрэнк пришёл со стороны моря. Доктор скептически отнёсся к словам Бена: обнаруженные у Фрэнка повреждения в желудке и кишечнике намекали на то, что незнакомец явился из какого-то другого места, поскольку в Сити-17 ситуация с продовольствием и медициной была налажена, а беженцы обычно шли каналами, которые находились под наблюдением Сопротивления. Редко, но бывали случаи, когда из каналов являлись люди с острой интоксикацией, ведь многие участки каналов заражены биологическими и химическими отходами… Но у Фрэнка были явные признаки долгого голодания. Бен придумал на ходу какую-то историю, что группу беженцев, в которой был Фрэнк, рассеял отряд ГО, и потому Фрэнк долго бродил по загородным территориям, пока не попал на железнодорожные пути, ведущие в порт… Доктор знал, что Бен лжёт, но решил не докапываться до истины. В конце концов, для него важнее было спасти Фрэнка, который одной ногой стоял в могиле.

— Я почему-то так не думаю, Фрэнк. Я смотрю на тебя — и чувствую, что у тебя совсем непростая судьба.

— У кого она сейчас простая?

— Ты отличаешься от других. Кажется, ты пытаешься от чего-то сбежать…

Марийка резко закончила фразу, замявшись, видимо, потому, что знаний английского в данный момент недоставало, чтобы полнее выразить желаемую мысль. Отвернувшись, Марийка смущённо произнесла:

— Прости. Это не моё дело.

Почему её заинтересовало моё прошлое, подумал Фрэнк. Ответом вполне могла служить банальная интуиция, которая, как водится, лучше всего развита у женщин, а в случае Марийки эту способность можно увеличить в два раза. Но даже так, оставалось непонятным, зачем она задала именно этот вопрос… откуда ты? Что Марийка имела в виду? С одной стороны, вопрос весьма меткий, с другой — он провоцирует собой ещё больше вопросов. И почти все их Фрэнк, в сущности, задаёт себе. Почувствовав себя тупицей, Фрэнк поспешил извиниться, а потом перевёл тему разговора:

— Как Стефан?

Марийка поправила волосы.

— У него сильный жар. Не знаю, выкарабкается ли он…

— Я думаю, Стефан справится.

— Надеюсь.

— Мар… — Фрэнк запнулся; практически постоянно он произносил её имя с ошибками, но Марийка, конечно же, не обижалась, что, впрочем, не сильно успокаивало Фрэнка. — Мар… рий… Прости, этот звук в твоём имени…

Она засмеялась:

— Да ничего. Американцам обычно плохо удаётся проговаривать болгарские слова.

— Это верно.

— Что ты хотел спросить?

— У тебя нет сигарет?

Марийка улыбнулась, глядя прямо в глаза Фрэнку.

— Нужны сигареты?

— Да вот, хочу расслабиться.

Ничего не ответив, Марийка ушла на кухню и вернулась спустя пару минут, держа в руках портсигар и коробок спичек.

— Вот, возьми, сколько хочешь, — сказала она и протянула Фрэнку портсигар. Внутри лежало несколько самокруток. Каковы обычные сигареты на вкус, те самые, свёрнутые на заводе и упакованные в прямоугольные пачки, наверное, во всём мире никто уже не помнил. У некоторых получалось выращивать табак, правда, в таких условиях, когда вся экосистема планеты рушилась с невероятной скоростью, это растение становилось прихотливым и не очень живучим; в итоге, мелочь, в мирное время разбавляющая минуты безделья, стала большой редкостью и роскошью.

Фрэнк взял одну самокрутку и вернул портсигар Марийке.

— Возьми ещё. — Марийка заговорщицки улыбнулась. — Скажу, что это я всё выкурила.

— Ты ведь не куришь.

— Ну, ты просто мало знаешь, как я жила раньше, до войны.

Они засмеялись.

Фрэнк положил в рот сигарету.

Вокруг тишина, и кажется, что лишь они двое — Фрэнк и Марийка — единственные живые люди на свете.

— Пойду прогуляюсь, — сказал Фрэнк.

— Давай.

— Спасибо за сигарету.

— Пожалуйста.

Закурив, Фрэнк переступил порог, выйдя под лунный свет. Небо распахнулось над ним белёсым, неподвижным, как при штиле, полотном, на котором матовыми разводами тянулись облака — состарившиеся, высохшие лоскуты сброшенной змеиной кожи. Бледные. Местами рваные. Худые, голодные облака.

Фрэнк пошёл дальше по улице. Ему хотелось поскорее покинуть Марийку — казалось, весь этот разговор был ошибкой. Ведь можно было просто поздороваться и пойти дальше, как сейчас, поднимаясь по мощёной дорожке, ведущей к зданию бывшего детского сада. Зачем он вообще поддержал беседу? Фрэнк хоть и пытался загнать подальше симпатию к Марийке, она руководила его действиями не менее властно, чем сама воля. Как это говорят… сердцу не прикажешь. Но любовь не выживет в таких обстоятельствах. И всё же это одна из немногих вещей, что вообще даёт силы выжить. Как ни крути, даже в мирное время Фрэнку не удалось бы завести с Марийкой отношения. У неё есть муж. Возможно, у неё была семья. Дети. У Марийки были дети? Почему-то Фрэнк не задумывался над этим раньше. Его это и не волновало.

Он мало с кем общался в Рэйвенхолме. Сбежав из «Нова Проспект», Фрэнк начал замечать какой-то изъян в людях, во всём человеческом обществе; он не мог серьёзно относится к прежним моральным устоям, у него не было никаких причин возвращаться к обычной жизни… Такой, которую стремился восстановить Рэйвенхолм. Любовь относилась как раз к числу вещей, которые, на взгляд Фрэнка, умерли с началом войны. Каждый заботится о себе. Точка. И если начнётся заварушка, и Альянс вторгнется сюда, никто не станет бороться с общей угрозой — каждый похватает оружие, чтобы спастись самому. «Восточная Чёрная Меза» ничем не поможет. Фрэнк никогда не доверял персоналу базы и Сопротивлению в целом, считая этих людей лицемерами. Провоцируя Альянс, Сопротивление умножало число жертв среди обычных людей, которые и думать не думали примыкать к оппозиции, тем самым повышая у населения степень недоверия к своей организации. Сопротивление вешало лапшу на уши: независимость, необходимость реванша и изгнания интервентов. От этого политического лексикона пухла голова; почти всё детство и юность прошли у Фрэнка под аккомпанемент всевозможных сегрегаций и легитимизаций… политика вошла в кровь, в генетический код, от чего Фрэнк всячески открещивался. Освальд верно говорил: политика уничтожает личность; какими бы ни были идеалы личности, политика испортит их, превратив в средство достижения собственных целей. Политика не имеет никакого отношения к личной свободе. Свободе, истоки которой Освальд видел лишь за пределами противостояния человека и Альянса.

Но кто тогда будет сражаться в обществе, состоящим исключительно из индивидуалистов?

Нет, меня это не касается, решил Фрэнк. Он старался не думать о будущем. Всё, что занимало его сейчас — ночь и тишина, и сигарета, что почти догорела, и вкуса которой Фрэнк так и не успел распробовать, потому что слишком увлёкся размышлениями. Подобно сомнамбуле, он медленно шагал по переулкам, не разбирая дороги, выйдя в конце концов к освещённой одним-единственным фонарём площади в самом центре Рэйвенхолма. Маленькое, а при таком освещении казавшееся совсем крошечным, пространство окружали дома наподобие крепостной стены; над черепичными крышами возвышался невдалеке чернеющий в ночи купол церкви. В воздухе витал характерный запашок навоза — поблизости находилась свиноферма. На этом пятачке люди не жили — не из-за вони, а потому, что жилых зданий тут не было — в довоенное время тут находились приходская школа (Фрэнк удивлялся, насколько в Восточной Европе был набожный народ, хотя, в Америке влияние религии тоже не было сколь-нибудь слабее), галерея, почтамт, телеграф… Короче говоря, тут была сконцентрирована культурная жизнь шахтёрского поселения. Сейчас же о культуре здесь мало что напоминало, и воняло, чёрт подери, как в преисподней, однако, вспоминая тюрьму, Фрэнка не особо выводил из себя запах. Выйдя на свет, Фрэнк будто бы вынырнул из воды, и тьма обступила его непроницаемой, глухой завесой, и Фрэнк словно бы оказался в далёком, отделённом от человеческого мира краю. Один под потоком тусклого света. Город исчез во тьме: нет никакого Рэйвенхолма, нет допотоных зданий с облупившимися фасадами, нет улиц и переулков, нет холмов и нет неба. Один только Фрэнк, облечённый светом маломощной лампы, будто укрытый саваном.

Из тьмы послышался голос:

— Интересное время для прогулки.

Голос прозвучал из ниоткуда. Не видно никакого силуэта, ни одного очертания. Фрэнк вышел обратно во тьму; глаза сперва ослепли на несколько секунд, а затем начали ощупывать темень, как руки слепца исследуют грани незнакомого предмета.

— Это я, Фрэнк, — сказал голос. — Батюшка.

Слово «батюшка» Фрэнк не очень понимал. Для православных оно означало церковный сан, что для американца-католика мало что сообщало.

— Григорий? — спросил Фрэнк.

Темнота спутала карты. А может это недосып? Фрэнк покрылся испариной; происходящее окутывало непостижимое, мистическое ощущение, и если бы его спросили сейчас, не мучает ли в данный момент Фрэнка какое-то предчувствие, он сразу бы ответил: что-то сидит во тьме, ожидая своего часа. И возможно, это было бы лишь придумкой заплутавшего разума. А может, в этом скрывалось бы зерно истины…

Священник медленно подошёл к нему.

— Что привело тебя сюда в этот час? — спросил священник. Вполне буднично.

— Заснуть не могу.

О Григории в Рэйвенхолме ходили разные слухи, некоторые из них сильно противоречили друг другу, впрочем, слухи, что превращали Григория в едва ли не легендарную и даже пугающую фигуру, не мешали некоторым жителям регулярно посещать церковь. Как-то Фрэнк тоже хотел зайти в церковь, однако, узнав, что в православных церквях отсутствуют исповедальни и со священником необходимо разговаривать с глазу на глаз, Фрэнк бросил эту затею с той же лëгкостью, с какой она пришла в голову. Сам же Григорий выглядел обычно и не производил впечатления религиозного фанатика; принадлежность к церковному миру выдавал в нëм лишь крестик и рубашка с потëрными кружевами. Не торопясь забить в голову прихожанам да и другим жителям безотчëтную любовь к богу, Григорий, являясь хорошим собеседником, вполне мог поддержать разговор на разные, далёкие от религии, темы. Тем более интригующим становился факт, что Григорий подарил Библию Фрэнку, кто десятой дорогой обходил церковь и предпочитал молчать о своëм отношении к вере и религии.

— Тебя волнует что-то?

Григорий будто услышал его мысли. Вошëл в какой-то телепатический контакт и теперь видел Фрэнка насквозь.

Фрэнк списал это на наваждение.

Никто не умеет читать мысли.

Но по спине всë равно пробежал холодок.

— Честно говоря, да. Но я не могу это объяснить.

— Ты хочешь поговорить об этом?

Фрэнк не решался ответить.

Священник улыбнулся — лукаво, как старый маг, — и предложил Фрэнку пройтись.

— Смердит тут будь здоров, — сказал Григорий. — Центр города. Напоминает пуп земли. Самое средоточие. Предлагаю уйти отсюда. Нечего нам пока делать на пороге чистилища.

Как завороженный, Фрэнк последовал за священником, и так же, как он пришëл сюда, они шагали кривыми, ломанными переулками, протискиваясь в узкие дворы старого шахтëрского городка. Только луна светила. И тусклые фонари в конце улиц.

— Я вот тоже уснуть не могу, — говорил священник. — Меня мучают кошмары. Когда-то… по моей вине погибли люди. Много людей. Меня поймал патруль и начал пытать. Я знал, где скрывается отряд Сопротивления. Меня быстро сломали. Допрос вёл обычный человек, ГО-шник. Ему-то и пришло в голову не отправлять меня в тюрьму. У Альянса нет такого извращённого ума, как у нас, людей. Мы знаем, как творить зло, как ломать чужую жизнь. И этот патрульный отпустил меня. Как сейчас помню, он сказал мне: «Иди с миром…»

Не перебивая, Фрэнк слушал рассказ Григория. Их со священником жизни были чем-то похожи друг на друга. Вероятно, по какой-то непостижимой причине Фрэнк и Григорий должны были пересечься здесь, посреди ночи, в самом центре города, чтобы Фрэнк услышал это откровение.

— В итоге тот отряд расстреляли, — сказал священник. — Я до сих пор виню себя. Их смерть на моей совести. Несколько лет я живу с этим грузом. И ни на секунду не забываю о том, что сделал.

— Вы не должны винить себя, — произнёс Фрэнк. Хотя, что здесь можно было сказать? Почему-то Фрэнку стало стыдно. К лицу прилила кровь, в горле застрял ком. В истории священника Фрэнк увидел себя и Освальда, тогда, на верфи. Когда они почти дошли до Рэйвенхолма. Земля вздрогнула. Как по команде, выползли муравьиные львы, хотя их не должно было быть. Фрэнк с Освальдом рванули к ручной лестнице, ведущей к причалу. Оставалось несколько шагов. Фрэнк первым взобрался на лестницу. Освальд закричал.

— Бог простит нас, — сказал Григорий. — Если бы кто-нибудь из того отряда остался жив и, встретив меня, проклял, я бы не стал возражать. Я не желаю оправдываться тем, что сведения из моей головы достали против моей воли. Не Альянс виноват в том, что произошло, а я, только я.

— Что же это за бог такой, которому плевать на людей?

— У каждого свой путь. И если твой путь пролегает через неверие и отчаяние — то, значит, так оно и должно быть.

Фрэнк не мог продолжать разговор. Он хотел плакать, кричать; он пылал от злости и одновременно мучился от бессилия. Я ведь всю жизнь думаю, что я жертва, подумал Фрэнк, я уверен, что ничего не могу сделать, что судьба издевается надо мной. Освальд был не таким. Хватит сравнивать себя с ним, осёк себя Фрэнк. Освальда больше нет. Он умер. Но почему-то, в отличие от Микки, Фрэнк не чувствовал зависти к Освальду. Вина за его гибель мучила Фрэнка всё время, такая, как её описал Григорий — тяжёлый, невыносимый груз, который следует принять, перестав оправдывать себя и прикрываться причинами, что могли бы снять с тебя ответственность за совершённые поступки.

— Мир жесток, — вымолвил священник. — Но я продолжаю верить в бога. Я всё ещё верю в его неисповедимую волю. Он ведёт меня через тьму. Он бесконечно мудр.

— Я уже мало во что верю, Григорий. У меня больше не осталось сил.

— Человек предпочитает верить в бога, когда тот дарует ему благодать, и хулит его, когда господь посылает ему несчастья.

— Что вы хотите этим сказать?

Григорий задумался.

— Дьявола нет на этой земле. Дьявола не существует. Верно говорят, на всё воля божья. А дьявол — это придумка нашего разума. Мы придумали дьявола, чтобы поверить в то, что зло исходит не от нас, что не мы виноваты в том, что совершаем.

— Но разве бог не должен защищать нас?

— Мудрость господа — это не мудрость человека.

— Ваши ответы уклончивы, Григорий.

Священник засмеялся:

— Только потому, что я не хочу вселять в вас ложную надежду. Я не могу обратить вас в веру, тем более не могу пробудить её в вас. Я не хочу, чтобы ваш рассудок наполнился иллюзиями о всеблагом боге. И добро, и зло — это всё результаты действий человека. Мы не должны об этом забывать.

— Получается, нам совсем не нужен бог. Разве не так?

— Но зачем тогда жить на этой земле?

Фрэнк замолчал.

Они практически не видели друг друга в темноте, и Григорий вряд ли мог заметить текущие по лицу Фрэнка слёзы, однако в тишине то и дело раздавались всхлипы. Священник не обращал на них внимания, понимая, что переживает сейчас Фрэнк. Больше всего, конечно, он хотел бы услышать сейчас именно эти слова, успокаивающие и, скорее всего, лживые; Фрэнк хотел бы услышать сказку о добром боге, охраняющем покой человека, но Григорий не стремился пеленать собеседника в эти россказни. Нужно выбраться наружу, выйти на свет, встретить жизнь такой, какая она есть. Нужно хоть раз действительно пережить мир, в котором больше нет бога.

— Тот, кто говорит, что не верит в бога, больше всего нуждается в нём, — сказал Григорий. — А тот, кто верит, знает, что значит, когда бог покидает человека.

— Это абсурд, — ответил Фрэнк.

— В религии много абсурда. Мало кто удивляется логикой и рациональностью, когда читает Библию. Кстати, как тебе книга?

Вдруг Фрэнк засмеялся; на душе стало значительно легче, словно и не было предыдущего разговора, не было съедающих душу вины и злобы. Священнику удалось ловким, почти незаметным движением развеять исполненную гнёта атмосферу.

— Я ничего в ней не понимаю, — сказал Фрэнк. — Я ведь не понимаю вашего языка.

— Будь всё так просто, и если можно было бы почувствовать бога, поняв его письмена… Я несколько раз читал Библию и уверяю, что я понял не больше твоего.

Они засмеялись.

Действительно, мудрость бога превосходит мудрость человека. Но это не значит, что нужно забыть об отчаянии и горе. Они и не дадут забыть себя. Фрэнк не мог полностью согласиться со словами священника, ведь тогда нужно кардинально поменять свою жизнь, разрушить прежнее мировоззрение, которое к настоящему моменту отяжелело, став неповоротливым, инертным и единственно ценным. Не видя нигде выхода из порочного круга одних и тех же идей, Фрэнк упрямо продолжал не видеть луч света, что исходил из средоточия мрака. Луч, который светит лишь благодаря вере. Видит тот, кто верит. Фрэнк не понимал этого. Мир продолжал оставаться для него злым, ожесточённым уделом. Это был мир, в котором существовал бог — тот бог, что забыл о своём творении, оставил человека наедине с дьяволом. Красные окуляры на масках респираторов. Волчий оскал на лицах надзирателей. Картины памяти мгновенно окружили его. Теперь нет смысла говорить о добре и зле. Григорий прав. Каждому человеку отныне суждено на своей шкуре пережить одиночество перед богом.

— А вы не думаете, что это всё когда-нибудь закончится? — спросил Фрэнк.

— И Вавилон пал, пусть был неприступен, — ответил священник. — Сказано в Писании: твоё царство было пересчитано и взвешено, и разделено между врагами. Нет ничего вечного. Всё, что создано человеком, очень хрупко.

— И после этого следует верить в бога?

— Это дело каждого. Это твой путь, и никто не вправе говорить, как или куда тебе следовать.

Фрэнк промолчал.

— Я чувствую, — сказал священник, — что тебе необходим определённый, чёткий ответ. Но я не могу говорить за бога, как и не могу отвратить неизбежное. Уповай на волю всевышнего, но не требуй кары за несправедливость, потому что потом, когда зазвонит колокол, ты не поймёшь, что он звонит по тебе.

Фрэнк мало что понял из речи священника, но она нашла слабый отклик в душе; была ли это интуиция, или обыкновенная гипнотическая заворожённость столь мудрёнными фразочками, Фрэнк всё равно остался в неведении, которое, однако, отличалось от банального незнания. Как и многое из того, что говорил Освальд, слова Григория, видимо, только спустя какое-то время, осев в памяти, раскроют смысл.

Григорий глубоко и шумно вздохнул.

— Хорошая ночь, — сказал он. — Думаю, пора идти. Ведь скоро подъём.

Фрэнк и забыл, сколько времени провёл за беседой.

— Не заблудешься? — спросил священник.

Фрэнк осмотрелся. Он узнал эти задворки. Неподалёку отсюда живёт Бен Тэйлор. Сейчас Бен командует бригадой в забое. И там темно практически так же, как здесь, не считая блеклого лунного отлива, который спутывал очертания зданий, сгущал и без того непроницаемую темень.

— Нет, я доберусь, — сказал Фрэнк.

— Тогда иди с богом. Постарайся хоть немного поспать.

— Хорошо, святой отец.

— Нет. Я давно лишён сана. Я не был отлучён от церкви, но совесть не позволяет мне причислить себя вновь к церковной иерархии. Я лишь раб божий.

Фрэнк не понимал, как реагировать на слова священника, но Григорий, не дожидаясь ответа, развернулся и ушёл — сутулая, низенькая фигура растворилась во мраке, как дым, и вполне можно сказать, что предыдущий разговор почудился Фрэнку – священник возник и пропал, как приведение.

По дороге в общежитие Фрэнк прокручивал разговор с Григорием, думая, что это и впрямь судьба. Или — случайность?.. Сложно представить мир без бога, вернее, без того, на кого можно было бы взвалить ответственность за совершённое зло. Сколько раз на бога пинали — это было очень удобно, особенно когда злоба становилась единственной вещью, что поддерживала в человеке жизнь. Теперь же Фрэнк начинал злиться на самого себя. И как это стерпел Григорий? Как он пережил этот огонь внутри? Мир без бога точно разреженный воздух, потому что с течением времени хула становится тем, что даёт возможность дышать. И человек существует, и всё его существование пронизано, пропитано ненавистью — великой ненавистью, одиозной и неповторимой, что гонит кровь по жилам, заставляя сердце биться. Получается, мало что изменилось с тех пор, как мы сбежали из тюрьмы, сказал себе Фрэнк. Я остался таким же. Я прячусь и огрызаюсь. В один момент жалость к себе превратилась в отвращение.

Фрэнк подошёл к подъезду общежития.

Камни, которыми была вымощена улица, в темноте напоминали панцири неких существ.

Я ненавижу себя, подумал Фрэнк. Вот что он маскировал всё это время. От чего уходил под землю, скрываясь от правды. И вот в чём она заключалась. Сколько сил необходимо, чтобы признаться, что бога нет? А если его нет…

Почувствовав усталость, Фрэнк вошёл внутрь и поднялся к себе в комнату.

Скоро вставать, но если немного вздремнуть…

Проспать всё равно не удастся. С тюрьмы ещё сохранилась привычка вставать ни свет ни заря.

Фрэнк улёгся в постель, не снимая одежды, и закрыл глаза. Сейчас темнота не казалась ему отчуждённой. Наоборот, она укрывала его. Такой же покой и смирение находит погребённый. Что-то внутри ещё боролось, билось, как выброшенная на сушу рыба, упрямо не желая признавать, что нет на самом деле ни виноватых, ни злых. Есть обычный расклад, ход вещей, случайность. Есть мир, и в нём надо как-то жить. Чёрт его подери.

4. Благородный труд

Два года назад, «Нова Проспект»

Зуд и правда исчез. Фрэнк спал как убитый, не чувствуя холода, — спал вплоть до гудка. С пробуждением вернулись ломота и озноб, но сознание оставалось ясным и полным, и Фрэнк был готов к очередному трудовому дню. Когда камеру открыли, у него даже возникло какое-то радостное, приятное предвкушение, будто Фрэнк уже давно привык к подобному распорядку дня, к такому образу жизни. На завтраке он ничего не ел, беспокоясь после вчерашнего за желудок, который, впрочем, вроде бы перестал болеть, за исключением нескольких лёгких приступов тошноты.

Снова Фрэнка определили на перерабатывающий завод. Снова охрана расставляла заключённых на рабочие места молча, точно шахматные фигуры, и вновь пространство заполнил шум перерабатывающих машин. Альянс продолжал выкачивать из земли сырьё, и края этому аппетиту видно не было. Опять станок. Кнопка — рычаг. Всё просто. Не обязательно включать мозги. Это как спать на ходу, не считая того, что со временем ноги тяжелеют и начинают ныть, хочется хоть немного походить, попрыгать — разогреть онемевшие мышцы, прогнать застоявшуюся в жилах кровь, но надзиратели внимательно следили за тем, чтобы зэки стояли ровно на одном месте, как памятники на постаменте. Повезло тем, кого определили на погрузку; плевать, что под конец смены спина не разгибается, там хотя бы двигаешься, а тут — словно скованный металлическими обручами, стоишь, оцепенелый, за треклятым верстаком или станком, продолжая выполнять бесполезные операции. Делай — и всё будет хорошо. Делай — и рано или поздно Покровители одарят тебя благодатью. Так говорил голос из репродуктора. Каждый день. С утра до вечера повторяются слова о пользе труда и всеобщей продуктивности; голос говорит, что тюрьма — это не место заключения, а место исправления, улучшения людей. Возможно, это так. День прошёл спокойно. Дни… Время склеилось в единый, неделимый сгусток. Это было неделю назад… или месяц… Как они убили того патрульного. Фрэнк занёс над ним булыжник — и жахнул по башке. ГО-шник издал громкий хрип, будто захлебнулся. Тело повалилось на землю, подобно кукле, у которой перерубили нити. Перерубили… снова звучит гудок, обрубая сон, точно лезвие — канат. Раз — и нет сновидения, в котором Фрэнк наблюдал свою прошлую жизнь, нет, не до тюрьмы, раньше, ещё до войны, как он жил, пятнадцатилетний пацан, сын губернатора. Впрочем, то, что он из семьи политика, никак не отражалось на его жизни — Фрэнк учился в обычной школе, с обычными детьми. Или ему так казалось; так ему говорили, и он с лёгкостью доверял словам, пока не понял, как много в политике лжи. Он редко виделся с родителями. Сколько раз он встречался с отцом — по пальцам пересчитать. Именно встречался, как встречаются лидеры стран на разных саммитах или дипломатических переговорах, будто родной сын являлся для Гаса Зинке очередным экономическим партнёром, членом совета, выборщиком… кем угодно из правящей или экономической элиты, но только не сыном, который, несмотря на проявляемую внешне ненависть к Гасу Зинке испытывал глубокую тоску по обычной отцовской любви. Фрэнку не пригодились знания, что вдалбливали ему в старшей школе. Ему не нужны были дополнительные уроки по истории, политологии, этике. И нотации со стороны взрослых ни к чему не привели. Мировой порядок обрушился за столь короткий срок, что человечество даже не успело ахнуть, осознав, что весь культурный и технологический прогресс оказался долбанной шуткой. Нет, Фрэнку не суждено было пойти по стопам отца; вот была нормальная жизнь, с её головной болью и непрекращающейся нервотрёпкой — и вот оккупация. Людей захватила некая форма жизни… с далёких земель. Планет. Шла молва: какой-то научный центр, атомные испытания. Что-то под грифом «секретно». Отец-то должен был знать. В тот день, когда Фрэнк возвращался с занятий, в город ввели военную технику; по улицам шагали солдаты. Жителям говорили, что всё хорошо, успокаивали, уверяя, что нет ни одной причины для паники, что, тем не менее, для сына губернатора было пустым звуком. Если говорят, что всё в порядке, значит, что что-то да точно не так. Губернаторы вроде в курсе дел, что происходят на федеральном уровне. Надо отдать должное Альянсу — он приостановил упадок, спровоцированный портальными штормами. Чем бы они ни были. А дальше… Гудок. Подъём. Ритмичные стуки дубинок о перила. Столовка. В конце каждой недели — помывка. Она почти ничем не отличалась от той процедуры, которую провели с Фрэнком по прибытии «Нова Проспект», и тогда он думал, что единственный раз пережил этот ритуал. Заключённых группой по десять человек загоняют мимо помещения прачечной — там до сих пор стоят стиральные машины, покрытые ржавчиной, как сыпью на теле прокажённого, — в душевые. Людей, которые по наитию, дабы немного согреться, начинают жаться друг к другу, и никому нет дела до того, что все абсолютно голые, чёрт возьми, плевать на это, когда холод страшный, что сводит скулы, — людей разводят надзиратели, после чего заключённых обдают сильной струёй ледяной воды. Так продолжается несколько минут. Охранники кричат, чтобы люди поворачивались то боком, то задом, то передом, и если до зэков плохо доходит суть команд, струя начинает бить в пах или лицо, довольно прицельно, дабы команды надзирателей стали понятней. В конце заключённым выдавали новую форму и конвоировали обратно в камеры. Пытаясь сохранить тепло, Фрэнк закутывался в матрац, с виду напоминая личинку, и лежал так, пока тело не переставало дрожать.

Сколько это ещё продлится?

Фрэнк ждал, когда его заберут, когда они решат, что с него хватит, и пора уже отправить его в новую секцию «Нова Проспект», где из человека буквально вырезают память. С ней же из человека вырезают боль, обиду, гнев, страх… Человека опустошают, и он забывает даже собственное имя. Фрэнку очень хотелось стереть всё из головы. Мёрзлые стены полутёмной камеры теснили его грузом воспоминаний — чьих именно, неважно, — само прошлое едва ли не раздавливало Фрэнка своим весом, оно и являлось главной причиной его страданий в настоящем; и когда приметы времени стираются, то страдание становится бесконечным, к нему не привыкнуть, не забыться. Сколько людей томилось в этих казематах? Сколько здесь было заключённых до Альянса? Фрэнк ждал. Он перестал думать о смерти, прекратил сожалеть, что в перестрелке погиб не он, а Микки; вершиной его мечтаний была новая секция «Нова Проспект» — светящиеся жёлтым высокие окна на башнях корпуса, металлические, гигантские рёбра, впившиеся мёртвой хваткой в старое здание… Там он видел выход.

Пугали же его не охранники и не надзиратели, не жестокий устав тюрьмы, а Освальд. Тот блеск, который Фрэнк однажды заметил в его глазах, не мерк никогда. В этом человеке чувствовалась сила, которой Фрэнк побаивался, страшился, как животное приходит в трепет от огня, что разжигает в ночном лесу устроившийся на привал охотник. Столь же необъяснимое и по-своему восхищающие явление чувствовал Фрэнк в Освальде, который уж точно не собирался сдаваться. Иные заключённые, отличий с которыми у Фрэнка становилось всё меньше и меньше, представляли собой сгорбленные, затравленные массы, чей уровень самосознания опустился до минимальной отметки. Освальд же был единственным, по крайней мере, из тех, кого видел Фрэнк, кто сохранил в себе признаки индивидуальности, независимости. В любом его жесте, движении чувствовалась тяга к свободе, и не просто тяга — Освальд выглядел человеком, свободным по праву — праву, которое никто не может отнять. И это пугало Фрэнка. Свобода вообще имеет такую особенность — пугать, тем более тех, кто решил, что тюрьма не столь ужасное место. Даже неумолимая перспектива угодить на хирургический стол, где твои мозги искромсают в клочья, щекотала нервы не так сильно, как присутствие Освальда рядом. Он практически всегда молчал, напоминая маньяка. Но Освальд не был психопатом. Он считал каждый день, проведённый в «Нова Проспект». В отличие от Фрэнка, он точно знал, когда его доставили сюда и сколько он уже здесь. Освальд считал — откладывая числа в уме, он самим процессом счёта сопротивлялся тюрьме, её порядкам. Что не имело смысла, как казалось Фрэнку.

Так продолжалось до тех пор, пока в один день Фрэнка не распределили на работу на внешней территории тюрьмы. Как обычно, после завтрака, Фрэнк ожидал, когда его вновь отправят на перерабатыватель, и немного удивился, потому что его вытолкали из толпы в другую группу, не такую многочисленную. Их было шестеро. Рядом с Фрэнком стоял щупленький человек в больших роговых очках; он постоянно протирал эти очки краем робы. Независимо от того, было стекло чистым или нет, человек периодически снимал очки и драил их, будто совершая некий обряд; ещё он шумно сопел, его лысина исходила испариной, хоть в помещении царил холод, и пальцы заключённого дрожали. Не стоило большого труда понять, что этого человека совсем недавно перевели в «Нова Проспект», и Фрэнк вновь будто посмотрелся в зеркало, увидев, каким он был неделю, месяц, три месяца или полгода назад. Время стёрлось, обветшало, как обветшал этот человек в забавных роговых очках, он напомнил Фрэнку учителя истории в школе. В обычной жизни, довоенной, этот человек ничем бы не выделялся, теряясь на фоне других людей. А теперь его невзрачная внешность служила знаком умершего мира, далёкого, как сновидение.

Надзиратели построили собранную группу в одну шеренгу, выдали заключённым старые, поношенные куртки и скомандовали идти вперёд, в сторону раскрытых ворот.

Дул холодный ветер. Небо сгрудилось плотными, тяжёлыми тучами без единого просвета; на землю опустились сумерки. Фрэнка вдруг осенило: ведь он давно уже не видел неба. Короткие перебежки из блока на завод не могли считаться за полноценный променад, когда можно было вдоволь насладиться видом облаков и небесного склона, который, впрочем, всегда оставался серым; да и сейчас их, не останавливаясь, вели через плац, и времени разглядывать небеса особенно не было, однако Фрэнк не переставал задирать голову, наслаждаясь видом хоть и хмурого, тёмного, но настоящего небосвода. И пусть с утра темно, будто сию же секунду хлынет ливень, в душе пробудилось нечто радостное и тёплое, чего не скажешь про погоду.

Ветер приносил с моря только мёрзлое, почти мертвецкое дыхание открытых пространств некогда пышущего здоровьем мира.

— Стоять! — пролаял надзиратель.

Группа встала на месте.

Их привели на задворки какого-то цеха; здание знавало лучшие времена, напоминая сейчас какой-то притон: выбитые окна, чёрными провалами глядящие на бетонный забор, за которым начиналась другая секция тюрьмы, которая, судя по запустению и тёмным, обесточенным постройкам, не использовалась управлением «Нова Проспект». Землю покрывал слой жухлой, желтоватой травы, что бог знает как проросла в этом месте. Фрэнк обратил внимание, что другие участки земли выглядят более свежими, вернее, недавно перекопанными. Только у этого кусочка, примерно три на три метра, прилегающего вплотную к забору, грунт оставался нетронутым.

Кругом возвышались тюремные блоки, бараки, наблюдательные вышки. Тюрьма являлась особым миром, который в довоенное время прекрасно существовал, а с воцарением Альянса «Нова Проспект» превратился в отдельное государство, где каждое строение точно фрагмент средневековой крепости, соединяющийся с иными фрагментами в целую и нерушимую стену, за пределами которой плещется море. В этом есть что-то ироничное — строить тюрьму на побережье. Стена — и простор.

Фрэнк посмотрел на выделяющиеся в туманной дымке очертания новой секции «Нова Проспект». Блестящие, идеально гладкие пластины и ребристые колонны не столько контрастировали со старыми постройками, но дополняли, гармонировали с ними, и было в этой гармонии нечто пугающее. Словно Альянс к лицу любому миру, и ни у одного из них нет чего-то, что вносило бы резкое различие с этим царством унификации. И всё же… Фрэнк глядел на этот симбиоз (хотя, конечно, о синтезе тут не могло быть и речи — это было подавление, уничтожение) не без надежды. Правда, когда их вывели на открытый воздух, чаяния его несколько изменились. Фрэнк уже не думал о скорой отправке в новую секцию. Стоило ощутить свежесть морского бриза, как почему-то стало казаться, что оставаться человеком не так уж плохо. Но изменить ничего нельзя.

Группу сопровождали двое охранников из числа модифицированных солдат и трое надзирателей, один из которых вывез из двери цеха тачку с лопатами. Вывалив из неё инструменты, надзиратель скомандовал взять лопаты.

В глубине души Фрэнк ликовал.

День без стояния за верстаком. Никакого заводского шума.

Поднялся ветер. Голые ветви низеньких деревьев, которыми был усажен внутренний двор тюрьмы, лениво закачались. Фрэнк уловил запах моря.

Лопаты были только штыковые. Не обязательно иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться — их заставят копать яму. Зачем — другой вопрос. Но выкапывать яму только штыковыми лопатами затруднительно.

— Слушайте внимательно! — сказал другой надзиратель. — Копаете отсюда, — он встал рядом с Фрэнком, — и до забора. Должна получиться ровная квадратная яма глубиной примерно два метра. Приступили, живо!

Над головами прозвучало голосовое оповещение. Фрэнк не вслушивался в содержание. Сам голос, трескучий, чересчур механический для живого человеческого голоса, походил на явление духа самой тюрьмы. Он взвился над крышами солдатских казарм и блоков и завис под набухающими влагой тучами. Этот голос, отдалённо напоминающий женский, обладал какими-то сверхъестественными свойствами. Cловно бы происходил из иного пространства.

Когда ветер усиливался, залезая под вороты куртки, в нём, как думалось Фрэнку, звучало море — как плещутся волны и как они наползают на берег. Море холодное, почти потустороннее. Ведь тут, за стеной, оно — просто идея. Мечта.

Лезвия шести лопат воткнулись в твёрдую, промёрзшую землю. Действительно — работёнка на весь день: почва плохо поддавалась усилиям зэков. По-хорошему, здесь нужна была кирка, чтобы разбивать плотные слои земли, в которой, ко всему прочему, залегали куски камней и бетона, однако работать заключённые в «Нова Проспект» должны не ради результата, но чтобы наконец утратить своё человеческое лицо. Отупляющий, безнадёжный труд.

Человек в роговых очках сопел и пыхтел, выковыривая кусочки почвы. У остальных в группе дела шли не намного лучше, однако именно этого человека работа, судя по всему, выматывала больше всего.

Ныли руки и спина, а день едва ли начался. Стоило кому-нибудь хоть на мгновение остановиться, чтобы перевести дух, раздавался лай надзирателя. Если это не помогало вернуть заключённого в работу, надзиратель переходил к силовым методам.

Хлынул ливень. Тяжёлые капли множественной канонадой падали на землю и впитывались в неё, немного облегчая работу. Со временем грязь начала липнуть к лезвию лопат, и заключённые практически месили землю, вместо того, чтобы раскапывать её. Одежда насквозь промокла; каждый раз, как поднимался ветер, тело прошибал ледяной холод; деревянный черенок скользил в ладонях. Надзиратели все до единого были в капюшонах. Охранники, кажется, и вовсе плевать хотели на погодные условия — облечённое в амуницию тело (правда, осталось ли что-нибудь от тела человека под этим нарядом?) и надетый на голову шлем и респиратор надёжно защищали от воды. Ливень шёл несколько часов — небо изливалось на территорию тюрьмы в едином ритме, не сбиваясь ни на секунду — сплошной, почти непроницаемый поток воды, за толщей которого остальные части «Нова Проспект» исчезли, как за полиэтиленовой ширмой, только тускло светились окна новой секции — светились тем же светом, что и окуляры на масках охранников.

От слабости, которая мучила его не первый день, Фрэнк, разбивая комья затвердевшей земли, сорвал на правой ладони кожу; широкий лоскут плоти мгновенно скомкался и оторвался, обнажив кровоточащий слой эпидермиса. Фрэнк машинально отбросил лопату и схватился за руку. Кровь тонкими струйками текла сквозь пальцы, тут же расплываясь мутными разводами, смешиваясь с грязью и дождевой влагой. Охранник подошёл к Фрэнку и выдернул повреждённую руку. Он поднёс к окулярам ладонь, быстро осмотрел сочащуюся рану и обратился к надзирателям:

— Обеззараживающее средство.

Фрэнк изумился своеобразной заботе солдата, но изумление сошло на нет, как только на ладонь вылили какую-то жидкость, по запаху напоминающую спирт — кисть словно погрузили в кипяток, а в кожу воткнули несколько раскалённых иголок. Обнажённый участок зашипел — Фрэнк чувствовал, как пенится жидкость вперемешку с изжигаемой плотью, но видеть ничего не мог — всё время, что обрабатывали рану, охранник удерживал запястье мёртвой, нечеловеческой хваткой, как если бы руку зажали в тисках. Из груди рвались крики, один за другим. Фрэнк забился в конвульсиях. Охранник не шевельнулся. Он терпеливо ждал, когда надзиратель закончит; тот, в свою очередь, наблюдая за страданиями заключённого, продолжал выливать спирт на ладонь, а в конце сильно растёр её, и боль обрушилась с новой силой. По губам стекала слюна, которую в то же мгновение смывали потоки воды, и Фрэнк мог почувствовать вкус небесной влаги. Он сглотнул застрявший в горле комок. Вкус дождя немного, но облегчал страдания. Охранник выпустил руку и приказал вернуться к работе. Ладонь горела весь день. Фрэнк пытался не обращать внимания на боль. Украдкой он старался выставлять ладонь к льющейся с небес воде, чтобы ощущения утихли; капли дождя с силой били по повреждённой коже, что, тем не менее, было много терпимее спиртовой обработки. Если это правда был спиртовой раствор.

Несмотря на трудности, работа продвигалась: яма увеличивалась, и скоро настал момент, когда уровень земли был Фрэнку едва ли не по грудь. С глухим стуком острия лопат врезались в почву; порой раздавались звонкие толчки — лезвие стукалось о лежащие под землёй куски металла или камни. Ливень понемногу затапливал дно. Вода мощным потоком стекала по стенам ямы. Ноги взяли в образовавшихся лужах. Одежда целиком была измазана в грязи. И холод не отступал, хотя за работой заключённые немного разогрелись.

— Вылезаем! — скомандовал надзиратель.

Выбраться наружу было не так просто. Руки и ноги скользили по мокрой земле, и зэкам не с первого раза удалось вылезти из ямы.

— Помогите! — послышался слабый зов. — Пожалуйста, помогите!

Это был щуплый человек в роговых очках. Ему никак не удавалось вскарабкаться. Он постоянно соскальзывал вниз, падая в лужу. Фрэнк опустился на колени и протянул руку бедолаге. Тот, поднявшись, посмотрел наверх и, скорее всего, из-за заливающей стёкла очков воды не мог разобрать, чей силуэт нависает над ним. Рефлекторно человек сжался, подумав, что на краю ямы его дожидается надзиратель, однако, всмотревшись, заключённый облегчённо вздохнул и даже улыбнулся. Фрэнк и не думал, что совершает благое дело. Он относился к этому, как к обычному распорядку. Человек в очках весил довольно мало, но и Фрэнк, устав от работы и измученный чувством голода, не сразу смог вытянуть заключённого из грязи. Ноги начали скользить, и казалось, что Фрэнк также полетит в лужу, но в итоге ему всё же удалось вытащить человека на поверхность.

— Спасибо, — сказал человек в очках. — Спасибо.

Голос у него дрожал, он заикался и не мог нормально вздохнуть. Его руки тряслись сильнее прежнего. Заключённый был на грани измождения. Ещё немного — и он просто свалится. Человек, напоминавший учителя истории. При всей нелюбви к школе, Фрэнк всё же предпочёл бы оказаться там, чем здесь.

К краю ямы подвезли большой грузовой прицеп. Броневик, вроде тех, на которых разъезжает ГО, подтолкнул прицеп поближе к яме. Машина взревела. От корпуса исходил пар. Капли дождя прошивали густую поволоку, точно прозрачные стеклянные иглы — матовое полотно. Броневик казался живым в подобном антураже: пар являлся дыханием этого зверя, а рёв — урчанием его глубокого нутра. Блестящий корпус машины, мало чем отличающийся по цвету от заградительных установок, походил на черепаший панцирь. В целом обстановка обладала некой мистической атмосферой; во Фрэнке вдруг пробудился потусторонний страх, когда он спросил себя, что может находиться в прицепе. За высокими бортами ничего не было видно.

— Перерыв! — объявил надзиратель.

Естественно, о том, чтобы отвести заключённых хотя бы в здание цеха, где они могли бы немного обсохнуть, речи не было, и люди стояли на месте, держась за лопаты, как за костыли, потому что и без того малый запас сил ушёл на раскопку.

Яма всё больше наполнялась водой.

Для чего эта яма, по сути, было ясно, но Фрэнк по какой-то причине предпочёл не думать об этом во время работы. Но когда подвезли прицеп, откладывать осознание было невозможно.

Броневик к тому времени давно уже уехал.

Перерыв кончился. Надзиратели бросили замки с петель и опустили бортик.

За пеленой дождя в сумерках было сложно разглядеть, что за куча свалена в прицепе. Он был полон до отказа.

Надзиратель приказал забраться в прицеп и сбросить отходы в яму. Зэки подошли к прицепу. Вблизи Фрэнк увидел, что кучей на самом деле являются сваленные друг на друга трупы. Тела были не человеческими. Прицеп был загружен трупами вортигонтов. Очертания их тел сливались в единую, аморфную массу. Вода стекала по жёсткой, серой коже, придавая той неестественный лоск. Фрэнк почему-то подумал, что впервые видит мёртвых вортигонтов. Как и остальные заключённые, он остолбенел. Вид мёртвых тел, хоть и не человеческих, ввёл людей в ступор. Стало ясно, почему другие участки двора были перекопаны. Почему почти на всей площади задворок земля свежая.

— Залезайте! — заорал надзиратель; выкрик поглотил шум дождя. Ощущая, как бьются об одежду капли, Фрэнк совершенно не чувствовал ни силы, ни отдачи; не чувствовал он и боль от химического ожога. Рецепторы будто переключились, и окружающий мир вдруг перестал иметь для ошеломлённого Фрэнка значение.

Надзиратели начали бить заключённых, чтобы те скорее принялись за дело.

На ощупь мёртвая кожа напоминала резину. Поначалу это показалось Фрэнку столь обыденной, очевидной вещью, будто он сейчас не взбирался на самую верхушку уложенной из трупов кучи. Мокрая кожа почему-то не скользила. Она была шероховатой, как автомобильная покрышка. Внезапно в нос ударил запах гниющей плоти, что моментально заставило Фрэнка вспомнить о толчках в камерах. Глаз у мертвецов, который обычно обладает красным оттенком, был серым, как поверхность асфальта, и покрыт какой-то полупрозрачной плёнкой.

Заключённые начали сбрасывать трупы в яму.

Несколько раз звучало голосовое оповещение тюрьмы. Над «Нова Проспект» проносились речи о пользе и благодати труда. Именно труд сделал из животного человека; именно труд позволил не дожидаться подачек от биологической эволюции, а взять жизнь в свои руки. Благородный труд, посредством которого человек смог подчинить себе природу.

Забавно болтались руки и ноги, когда тело падало в наводняющуюся ливнем могилу. Головы тряслись, как у болванчиков, а шея, когда тело поднимали, изгибалась так, будто вортигонт хочет посмотреть на тебя. Оценивает тебя свои посеревшим, тусклым взглядом. И физиономия даже, кажется, улыбалась.

Почти все действия Фрэнк выполнял на автомате. Он не думал о том, что эти существа когда-то были живыми; что, наверное, незадолго до этого они распрощались с жизнью в пытках и муках.

Когда он схватил очередное тело под мышки, то почувствовал, как нога провалилось во что-то мягкое и склизкое — ступня продавила глаз вортигонта и глубоко вошла в череп, выдавив наружу содержимое глазного яблока и мозга. Дождь быстро размыл это месиво.

Было холодно.

Как в аду.

Пальцы перестали сгибаться. Ладони будто бы превратились в перчатки, потому что Фрэнк уже не чувствовал прикосновений, он перестал ощущать, какая на ощупь кожа мёртвого вортигонта.

Трупов было много; казалось, вырытой ямы не хватит на всех.

Стемнело. Ливень слегка ослаб. Наблюдательные посты зажгли прожекторы, и яркие лучи белого света начали полосовать пространство, как духи, они передвигались среди пустоты.

Когда последний труп сбросили, заключённым приказали закопать яму.

Лопата в руках Фрэнка казалась невесомой, а руки двигались так, будто ими с помощью ниток манипулирует кукловод. Испытывая известного рода отстранённость от внешнего мира, он словно уснул, и ничего не чувствовал, хоть тело мучилось от мерзкого, промозглого холода, и дрожь была так сильна, что зубы сильно стучали друг о друга.

Ливень вдруг закончился, и яркий аромат свежести и мокрой земли вскружил Фрэнку голову.

Комья земли бесшумно падали на мёртвые тела и рассыпались.

— Встать! — скомандовал надзиратель человеку в роговых очках. Тот лежал на земле, обессиленный. Лицо побледнело, наружу проступили венозные прожилки. Давясь слезами, он решил надавить на жалость надзирателя, умоляя хоть бы о нескольких минутах отдыха.

Фрэнк хорошо знал, чего стоит мольба.

Жалость — как афродизиак для садиста. Тогда он хочет издеваться над своей жертвой ещё и ещё.

Продолжая закапывать яму, Фрэнк услышал несколько глухих ударов и выкриков, причём крик звучал не полностью, а как бы обрывался, оставаясь в глотке. В конце концов раздался звук удара, будто стукнули деревянной палкой о стену, и крик вспорол окутанное тишиной пространство. Надзиратель начал орать в ответ, чтобы человек встал и начал работать. После смены Фрэнк увидел, что человеку в роговых очках сломали нос и разбили очки. Фрэнку пришлось помочь ему — он вёл человека до блока, поскольку тот без очков, по его словам, едва ли что-нибудь видел.

Закапывать они закончили, наверное, глубокой ночью, потому что, когда заключённых вернули в блок, там была только их группа. Фрэнк впервые видел, чтобы после смены было так безлюдно. Человека в роговых очках куда-то увели охранники. Двигались они, как роботы, в такт, держа осанку; всё их поведение — без выпендрёжа, присущего надзирателям, без каких-то, даже малейших, отличительных черт, — наводило на мысль о совершенно бесстрастном, бесчеловечном порядке. С одной стороны, животная жестокость переметнувшихся к тюремщикам зэков, с другой — холодная расчётливость Альянса.

После того, как заключённые сдали тяжёлые от влаги куртки, их повели обратно в камеры.

В этот вечер Освальд почему-то был особенно разговорчивым. Стоило Фрэнку зайти в камеру, как тот сразу спросил у него:

— Вас заставили убирать тела?

Фрэнк кивнул.

В камере и так было холодно, а невысохшая форма вдвойне усугубляла положение: Фрэнк дрожал, как осиновый лист. Он залез на койку и постарался замотаться в матрац.

Вырубили свет. Полутьма наполнилась красными оттенками.

Этой ночью Фрэнк засомневался в некогда лелеемой мечте как можно скорее оказаться по ту сторону ворот, отделяющих новых секцию тюрьмы от старой. В тех трупах, которые хоть и не принадлежали человеческим особям, он видел вполне человеческие руки или ноги. Глаза. Туловища. И все эти видения являлись разрозненными фрагментами рваного, худого сна, что, тем не менее, никак не приходил к Фрэнку. Он только мучился этими картинками, ворочаясь на койке, не в силах окончательно уснуть. Глаза, руки. Рты. Фрэнк раньше видел мёртвых, но как-то издалека; о смерти у него было слабое, примерное представление. Даже когда бушевали портальные штормы, когда шла война — жизнь всё равно устаканилась так быстро, что он не успел узреть всех тех ужасов, о которых писали обычно в книжках и показывали в кино. О чём рассказывали очевидцы боевых действий. Кто знал, что такое смерть. Что такое мертвечина. Впервые узнав о смерти, человек задаётся вопросом: а смертен ли я? И сейчас Фрэнк не то чтобы испугался смерти — его напугал тот факт, что, когда он и правда желал себе смерти, он вовсе не хотел быть этим бездыханным куском материи, плотью, на ощупь напоминающей автомобильную покрышку. Он только желал исчезнуть. Он не хотел быть трупом.

Сон никак не приходил. Сколько времени сейчас? Как там человек в роговых очках? Зачем вообще про него вспоминать?

— Эй, Фрэнк! — сказал Освальд, будто бы зная, что у Фрэнка сна ни в одном глазу. — Расскажешь?

— Что рассказать? — сухо произнёс Фрэнк.

— Как ты убил ГО-шника.

Фрэнк отвернулся к стене. Он зажмурился, сделав ещё одну попытку заснуть — без толку. Дальше терпеть эту холодную ночь сил не было, и Фрэнк решил скоротать время за беседой с Освальдом, пусть это и вызывало определённое неприятие; Фрэнку почему-то казалось, что Освальд насмехается над ним, особенно после того, как тот узнал, кто отец Фрэнка.

— Ну, я врезал ему булыжником по башке, и он сдох.

— Это я слышал уже. Я имел в виду, почему ты это сделал.

Фрэнк вздохнул. Слова нехотя шли на ум. Какая разница, есть ли у меня настроение разговаривать сейчас или нет, подумал Фрэнк, что мне ещё остаётся? Был вариант послать Освальда и продолжить пялиться в потолок, однако за историей — Фрэнк надеялся на это, — время потечёт быстрее.

— Я, Джек и Микки собирались провернуть одно дело. Микки нужен был дополнительный паёк для сестры. Она была больна, серьёзно больна, но Гражданской Обороне, понятное дело, было всё равно, она не собиралась помогать Микки.

— Ага, Альянс никогда не нарушают собственные нормы. Закон един.

Пропустив мимо ушей комментарий Освальда, Фрэнк продолжил:

— Я предложил ограбить патрульного.

Освальд прыснул.

— Не смейся. Я подумал, это единственный выход.

— А как же ограбить соседа? Или отнять у кого-нибудь паёк на выдаче?

— Но я же не преступник.

Освальд вновь усмехнулся:

— Мы все преступники, Фрэнк, мы все должны сидеть в тюрьме. Человек — это мусор.

Фрэнк замолчал. Обычно молчаливый, сейчас Освальд по какой-то причине решил вдруг разговориться. И ладно бы, будь это пустая болтовня — сокамернику почему-то важно было делать такие философические выводы. Фрэнку казалось, что он ненароком разворошил некий источник, что спал в Освальде до настоящего момента. Источник слов и мыслей. Фрэнк продолжил:

— Не стану спорить. Короче, мы решили сделать так. Найти в городе участок, который патрулируется не так тщательно, как обычно, оглушить ГО-шника, стянуть у него карточку и получить дополнительный паёк.

— План шикарный, только вы не подумали, что система опознавания личностей вас вычислит?

— Ты же сам сказал, что для Альянса правила дороже всего.

— Но он же не из идиотов состоит.

— Нам нужна была еда! — Фрэнк повысил тон. — У Микки умирала сестра, я предложил помощь. Этот Микки… чёрт возьми, он заварил эту кашу, а как только запахло жареным, кинул нас. Ублюдок!

— Знакомая ситуация.

Фрэнк успокоился. Он не хотел вспоминать тот день. Наступившие за время, проведённое в тюрьме, апатия и безразличие резко сменились вернувшейся горькой досадой и обидой на Микки. Как сейчас Фрэнк видел перед собой слезящиеся глаза друга, дрожащие от волнения губы, он слышал, как Микки шепчет, еле подбирая слова: «Прости… я не могу…» Как только их поймал патруль, Микки струсил, забыв и про больную сестру, и про то, в какую передрягу втянул Фрэнка с Джеком.

— С одной стороны, — рассуждал Освальд, — его можно осудить, с другой, кто бы в такой ситуации не струсил?

Фрэнк хотел было ответить, но замялся: аргументы остались за пределами «Нова Проспект». В словах сокамерника слышалось нечто иное, другая истина. Нельзя никого осуждать, что, впрочем, не искоренило из души Фрэнка злость на Микки, хоть тот уже давно мёртв.

— Микки застрелили, когда за нами началась погоня.

— Ты слишком торопишь события. Как же получилось, что ты убил ГО-шника?

— Я ведь говорил: врезал ему, и он откинулся.

Освальд вновь прыснул, подавив смех:

— Хочешь сказать, что патрульного так просто грохнуть?

— Я рассчитывал наверняка.

Перед взором Фрэнка вновь возник образ: лежащее навзничь на земле тело ГО-шника. Белая маска покрыта багровыми пятнами — яркими, кричащими. Будто ребёнок расплескал банку с краской. Кровь тягучим, карамельным потоком вытекает из проломленного черепа, и только в этот момент до всех троих доходит: ГО-шники — это ещё не модернизированные люди. Маска обезличила бойцов Гражданской Обороны, создала идеальный облик врага, за которым вряд ли угадаешь обычного человека. Микки закричал: «Ты убил его!» Джек сказал Микки заткнуться. Плевать, ведь сканнеры всё равно легко вычислят их в ближайшие минуты. Шум привлёк внимание жильцов — в окнах появились лица, все как одно охвачены беспокойством и страхом. Фрэнк неотрывно смотрел на мёртвое тело; всплеск адреналина мгновенно схлынул; сумятица мыслей: о не рассчитанной силе удара, о том, что маска респиратора скрывала живого человека, а не изменённое Альянсом существо, о том, что Фрэнк стал убийцей, ведь даже в военное время он старался держаться принципов, когда остальные с лёгкостью порывали с человечностью, лишь бы выжить в суматохе боевых действий и оккупации, — все эти обрывки затуманенного разума заглушали восприятие, и Фрэнк понимал, что необходимо бежать со всех ног, и к чёрту эту карточку на паёк, надо нестись отсюда сломя голову, и всё же неизвестная сила заставила всё тело замереть, будто Фрэнк оказался запертым внутри собственного организма… Руки всё ещё сжимали окровавленный камень.

— Ясно, — выдохнул Освальд. — То есть у вас не получилось ничего?

— Мы испугались. Дали дёру. Времени на обдумывание не было. Правда, нас скоро схватили. Вернее, схватили меня, а Джеку удалось сбежать.

— Как это?

Фрэнк перелёг на другой бок.

— Не знаю. Получилось — и всё.

Освальд вздохнул. Он молчал какое-то время, и едва Фрэнк подумал, что сокамерник уснул, как тот сказал:

— Да… ты убийца, Фрэнк. Прими это. Хотя… Во время войны тебе не приходилось… делать что-то, что не вписывалось в рамки морали?

— В том-то и дело. Я не позволял себе пересечь черту. Я видел, как другие легко так поступают, оправдываясь обстоятельствами. Но мне это казалось лицемерием. Ведь мораль… знаешь, она хорошо работает в одних условиях, а в других она начинает сбоить.

— Да, понимаю. Если человек знает, что никаких последствий не будет, то мигом прощается с совестью.

Фрэнк промолчал. Ладони словно бы ощущали ту тяжесть, ту чёрствую, зернистую поверхность цементного булыжника, острые края на месте скола, мелкие камни…

— А что ты чувствуешь сейчас? — спросил Освальд.

— Ничего. Пустота. Я ничего не чувствую.

Освальд угукнул, будто ожидая такого ответа, и больше не сказал ни слова.

Фрэнк лёг на спину; сквозь тюфяк пробиралось ледяное дыхание остывшей железной койки. В щелях посвистывал сквозняк. Скрестив руки, Фрэнк съёжился, стараясь сохранить как можно больше тепла. Прошло ещё много времени, прежде чем ему удалось уснуть. Освальд почти постоянно храпел.

5. Под землёй

Фрэнка разбудил звуковой сигнал. Он раздавался по всему городу.

Четыре утра. За окном потёмки.

А сон был сладок. Фрэнку ничего не снилось, но этот час, что он смог отдаться забвению, был бесконечно приятен.

Разумеется, Фрэнк чувствовал себя вымотанным и уставшим из-за неспокойной ночи, однако он дал слово, что явится в шахты. Нельзя подвести Бена.

К Бену Тэйлору Фрэнк испытывал особую привязанность — как к старшему товарищу или старшему брату, чувствуя себя его вечным должником. Доктор вытащил Фрэнка с того света, а Бен вытащил Фрэнка из бесконечной хандры и душевного упадка. Именно он устроил Фрэнка на работу в шахты, оберегал его. Благодаря Бену Фрэнк запомнился в Рэйвенхолме как беглец из Сити-17, и никто не знал о его тюремном прошлом.

Первые несколько дней трубящий подъём сигнал до боли напоминал сигнал в «Нова Проспект»… будто сейчас прозвучит знакомый металлический голос из репродуктора.

«Пять часов ноль минут! Настало время работы! Пять часов…»

Наваждение со временем испарилось — и всё-таки каждое пробуждение сопровождалось для бывшего узника очень смутным, необъяснимым ощущением тревоги. Вот-вот раздастся этот голос, что развеет иллюзию рая.

Одевшись, Фрэнк выключил светильник и вышел из комнаты.

Просыпались другие жильцы. Рэйвенхолм встречал новый трудовой день.

На втором этаже было шумно. Встретив на лестнице Марийку, Фрэнк спросил, в чём дело.

— Стефан пришёл в себя, — ответила хозяйка. — Доктор сказал, ему пока нельзя нарушать постельный режим, но, в целом, Стефан поправляется.

— Это хорошо, — улыбнулся Фрэнк, вспомнив ночной разговор, и вдруг смутился. Марийка заметила, как покраснело лицо постояльца, и сама растерянно улыбнулась.

Ничего ведь не произошло, подумал Фрэнк. Того разговора как будто и не было; память как бы рассеяла воспоминания, сделала похожими на сновидения, тем самым удалив из них привязку к реальности. Тем более, они не говорили ни о чём серьёзном. Просто встретились по пути, поболтали, как друзья, и разошлись, но почему-то встреча на пороге, окружённая тьмой и лунным светом, обладала для Фрэнка дополнительным, интимным значением. Словно что-то связывало его с Марийкой, и, как ему казалось, она тоже это чувствовала, и потому улыбалась так, что улыбка её подрагивала, точно отражение на озёрной глади. Это не была улыбка радости или смеха, но и не улыбка от встречи с человеком, которого любишь. Так улыбаются те, кто догадывается о чём-то важном и сокровенном и одновременно – волнительном. Фрэнк одёрнул себя. Марийка не должна знать. Никаких чувств, никаких эмоций.

Фрэнк молча прошёл мимо и спустился на первый этаж.

Умывшись, он отправился на кухню, где уже завтракали несколько людей. У входа стоял Морик.

— Доброе утро! — поприветствовал Фрэнка Морик. Фрэнк кивнул хозяину и поспешил занять место за общим столом: он чувствовал себя виноватым перед Мориком, хотя, конечно, ничего, что могло бы нарушить отношения между ними, не произошло. Тем не менее Фрэнку было стыдно. Подобные наплывы смятения повторялись не раз, Фрэнку всегда было неудобно находиться рядом с Мориком, будто бы тот догадывался, какие именно чувства он испытывает к Марийке. Фрэнк виделся себе чужим, и пусть это отчуждение распространялась практически на весь городок, в котором он так и не обжился, как раз в доме Морика и Марийки он казался себе лишним, отщепенцем и нахлебником, тем, чьё присутствие вносит сплошную сумятицу. Разумом Фрэнк понимал, что он — только один из жильцов, работяга, как и все в Рэйвенхолме, и что творится у него на душе — его дело, которое не касается никого, кто живёт и трудится рядом с ним; но сердце его мучилось от невозможности поделиться с кем-нибудь снедающими его эмоциями. Разговор со священником в какой-то мере облегчил душу, хотя сомневаться в промысле существа, которое обрекло человека на такие страдания, Фрэнк не перестал, и всё же образ Марийки продолжал терзать его – то были приятные терзания, томление по невероятному, стремление к тому, чего никогда не произойдёт. Фрэнку вновь вспомнился тот хулиган из школы; он тогда так и сказал: «Этого никогда не будет». И был прав — та девчонка вплоть до выпускного вечера ни разу не заговорила с Фрэнком, не подошла к нему, будто больше не узнавала его. Он стал для неё чем-то проницаемым, прозрачным, абсолютно невидимым.

Фрэнк взял жестяную миску из собранной на столике слева кучи и подошёл к Стелле, которая сегодня стояла на раздаче.

— Ты чего тут? — спросила Стелла. — У тебя же вроде выходной…

— Попросили человека подменить.

Стелла угукнула.

С миской похлёбки Фрэнк занял освободившееся за столом место и быстро съел завтрак, потом выпил положенный стакан воды и вышел из кухни.

На пороге кто-то окликнул его:

— Не против, если составлю тебе компанию?

Фрэнк на секунду оторопел, увидев перед собой Морика:

— В смысле?

Морик улыбнулся:

— Ну, мне тоже надо идти в сторону шахт. Меня попросили проверить укрепления на крыше фабрики.

— А… ну, хорошо.

— Ладно. — Морик обернулся, крикнул в сторону лестницы: — Марийка, я ушёл!

— Пока! — донёсся голос Марийки.

Они вышли из общежития.

На улице было холодно. Тусклые фонари облекали старые стены бледным жёлтым свечением. Люди молча шли на работу; улицы наполнились размеренным топотом, будто по брусчатке скатывалась куча камней. И всё сползала, сползала дальше… Фрэнк вздрогнул от порыва ветра, что вцепился ледяной хваткой прямо в шею. Он не мог выбросить из головы разговор с Марийкой. Встреча на пороге была единственным проявлением близости между ними после того, как Марийка выходила Фрэнка. Тогда же он и влюбился в неё. Конечно, Фрэнк не сразу принял это чувство. Сперва ему было неудобно, что эта женщина заботиться о нём, беспомощном беглеце. Потом в нём проснулась неприязнь к Марийке, к её чёртовому супу и её речам, будто она разговаривала с младенцем; а ведь Фрэнк и правда мало чем отличался от маленького ребёнка на ранних порах выздоровления: редко приходил в себя, по большей части оставаясь в полуобморочном бессознательном состоянии, ходил под себя и кушал с ложечки. Когда Фрэнку всё же стало удаваться самостоятельно справлять естественные потребности в ночной горшок, но воспрещалось ещё нарушать постельный режим, тогда-то он и начал принимать помощь Марийки в штыки. Тем более воспоминания о гибели Освальда преследовали даже во сне. Фрэнк ещё слышал крики товарища… того, кто надоумил его сбежать из «Нова Проспект», кто заставил поверить в то, что в нём ещё не умерла человечность. Под конец лечения и реабилитации Фрэнк понял, что Марийка полностью завладела его мыслями и чувствами. Видимо, нечто похожее ощущали раненные солдаты давних войн, когда о них заботились в полевых госпиталях медсёстры, которых солдаты воспринимали как ангелов. В Марийке Фрэнк тоже видел ангела, и поначалу он относился к ней, как ребёнок к матери. Но потом, по мере того, как здоровье возвращалось, и Фрэнк больше не походил на мешок с костями, он увидел в Марийке совершенно другой, более зрелый объект любви. Он чувствовал, что в силах не только принять заботу Марийки, но и сделать ответный дар. Фрэнк хотел любить, защищать Марийку. Но у жизни, как водится, свои планы.

В Рэйвенхолме у каждого — своя работа. И что у тебя на душе — только твоё дело. Да и Фрэнк не особо хотел делиться переживаниями, даже наоборот, он проклинал себя, что его волнует Марийка. Он предпочёл бы умереть внутри, чтобы с виду ничем не отличаться от автомата, робота.

Заглушая в себе просящиеся наружу волнения, Фрэнк залез под землю. Подальше от своих сомнений, от эмоций. Забыть об Освальде. Забыть о том, что Рэйвенхолм — не столь уж и безопасное место. Этот город — почти та же тюрьма. Но людям иногда нужны стены. Забыть о Марийке. Фрэнк тоже хотел выстроить вокруг себя стены, запереться внутри и прожить так до конца дней.

Никакого Альянса. Никакой борьбы. Никакой свободы, которая только делает всё хуже.

Тюрьма будто бы поселилась внутри Фрэнка и стала его сутью. Главное — запереться. Что происходит снаружи тебя не касается.

— Как жизнь, Фрэнк? — спросил Морик.

— Ничего особенного.

— Странный ты, Фрэнк. Без обид. Редко с кем говоришь, мало что о себе рассказываешь.

— Да рассказывать особо не о чем. У нас тут у всех одна беда.

— Ну, не скажи. У каждого своя история.

Морик, конечно, был прав. У каждого своя картина реальности, своя история жизни. Но после «Нова Проспект» за каждой такой историей Фрэнк не видел чего-то сокровенного. Тюрьма выскоблила душу, и Рэйвенхолм, который вернул Фрэнка к жизни физически, на духовном уровне произвести кардинальных изменений не смог — не считая прошлого разговора со священником, Фрэнк не чувствовал ничего, что могло создать между ним и другими жителями какую-то эмоциональную общность. Разве что Марийка… Фрэнк коротко взглянул на Морика. Нет, это чувство надо оставить при себе. И что было ночью? Обычная беседа. Но так близко к Марийке, один на один, когда кругом тишина, Фрэнк ещё не был. От одного этого факта бросало в дрожь.

К шахтам стекались рабочие; узкая улица наполнилась людьми.

— Ну пока! — сказал Морик и свернул направо.

Фрэнк облегчённо выдохнул и плавно влился в людской поток, текущий вдоль улицы. При темени он спускается под землю — в темень же и выберется наружу. Ритм жизни, кажется, был выверен в точности, как часы, несмотря на то, что сегодня выдалась внеурочная смена.

На пропускном пункте, как заведено, Фрэнк поставил подпись в журнале — человек в приёмной засыпал на ходу, глядя на прибывающих шахтёров сквозь полуоткрытые веки, — и направился в раздевалку. Как обычно, по приходе на работу, его наполняла бодрость, предвкушение чего-то значительного.

В раздевалке появился Богдан. Вид у него был, конечно, не такой свежий, как перед сменой вчера, но он сохранил прежнее, приподнятое настроение духа.

— Фрэнк! — сказал Богдан. — Эй! Пойдёшь вместо Йонаса?

— Да.

— Чёрт возьми. Я говорил Бену, чтобы оставил меня на следующую смену, я бы подсобил вместо Йонаса, а он сказал, что перерыв между сменами необходим.

— Он прав, Богдан.

— Знаю-знаю. Просто ты и так батрачил безвылазно практически.

— Нет, не совсем. Я приходил через смену.

— Ну да. Но всё равно жалко выходной терять.

— Бен сказал, что мне его компенсируют.

— Здорово!

Богдан переоделся и подошёл к Фрэнку.

— Ульрих, кстати, правду говорил. Четвёртый тоннель в самом деле может дуба дать в любой момент. Бен думает, прекращать там работу или нет…

— Посмотрим, — сказал Фрэнк и закрыл шкафчик. Привычная рабочая одежда; изношенное тряпьё, но почти не рваное. Воняет потом и гарью.

— Пойду вниз, — произнёс Фрэнк.

— Удачи!

Они пожали друг другу руки и разошлись.

На подвесной платформе встали пять человек. Дежурный запустил мотор, и платформа начала спуск.

— Привет, Фрэнк! — сказал Кори. Он стоял позади.

Кори работал через смену, и они с Фрэнком редко пересекались. Фрэнк вообще мало кого знал из сегодняшней команды. Только Кори, который, к тому же, являлся начальником бригады.

— Привет, Кори.

— Вместе работаем сегодня?

— Ну да.

— Ребят, — обратился к остальным шахтёрам Кори, — это Фрэнк. Он заместо Йонаса сегодня.

— Здорово!

— Привет!

Шахтёры представились и обменялись приветствиями.

Фрэнк ждал, когда спуск закончится. Звенели цепи и скрипели доски, будто еле выдерживали вес пятерых взрослых мужиков.

Обратно. Во тьму. В духоту угольных туннелей, в спёртый воздух подземных сводов. К этому миру Фрэнк быстро приноровился. Остальной Рэйвенхолм оставался для него чужбиной. Возможно, если бы Освальд остался жив, всё сложилось бы иначе…

Платформа остановилась.

Расставленные по периметру пещеры фонари светили во тьме шахты, будто светлячки в траве поздней ночью, придавая естественному интерьеру схожесть с залом древнего мегалитического храма. Над головами шахтёров нависал скалистый массив, перекрытый несколькими металлическими балками. Шумели дизельные генераторы, подававшие энергию на освещение и на грузовой лифт.

Фрэнк прошёл дальше в зал, ощущая привычное сжатие, перестройку пространства. Подземные стены будто напирали со всех сторон.

Первое время, как Фрэнк записался в шахтёры и спустился сюда, под землю, возникало ощущение, что стены действительно сдвигаются и скоро попросту задавят Фрэнка, превратив его тело в ошмётки (подобного я не чувствовал даже в карцере, думал он); со временем это перестало его донимать, более того, чувство, что пространство значительно уменьшалось, успокаивало.

— Мужики! — крикнул Бен прибывшей бригаде. Шахтёры собрались вокруг него.

На данный момент работало три тоннеля: четвёртый, седьмой и пятый. По указанию Бена четвёртый тоннель продолжал пробивать породы и доставать уголь, хотя, было понятно, что в данном случае лучше лишний раз не рисковать. Бригаде, в которой оказался Фрэнк, достался пятый тоннель.

Перед тем, как отправить шахтёров в забой, Бен задержал Фрэнка на секунду.

— Я думаю, нужно проверить первый и второй тоннели.

— Серьёзно? — спросил Фрэнк. — Он ведь затоплены.

— Рональд приказал проверить.

— Ну разумеется, Рональд же сам не полезет сюда.

Бен цыкнул:

— Брось, Фрэнк. Рональд хороший мужик. Просто слухи идут… ну ты знаешь.

— Это ты про сканеры?

Бен кивнул. И продолжил:

— По некоторым сведениям, со стороны первого тоннеля должен быть прямой выход к железнодорожным платформам.

— Ясно.

— Короче, Рональд считает, что будет неплохо, если мы раскопаем дополнительный выход на случай эвакуации жителей.

— Хорошее решение. Глупо надеяться на «Чёрную Мезу».

Бен снова цыкнул. Он не относился к персоналу базы с тем же скепсисом, что и Фрэнк.

— Это из-за твоего товарища? — спросил Бен. — Из-за его смерти ты ненавидишь тех, кто работает в «Мезе»?

— Его звали Освальд, — ответил Фрэнк. — Если бы не те испытания…

— Никто не знал, что всё произойдёт именно так.

Фрэнк промолчал и отправился вслед за своей сменой.

Шахтёры собрали инструменты и сложили их в вагонетку.

Железная дорога уходила в тоннель, который едва освещался изнутри вывешенной вдоль гирляндой из лампочек низкой мощности — всё для того, чтобы не перегружать генераторы.

— Набрать больше древесины для пятого тоннеля, — скомандовал Бен.

Древесина была необходима, чтобы подпирать выдолбленные участки руды. Иначе людей попросту завалит. Что и случилось с прошлым соседом Фрэнка по комнате, Карлосом. Из-за большой концентрации угольной пыли произошёл небольшой взрыв, из-за которого тоннель обвалился. Кроме Карлоса больше никто не погиб. Ходило мнение, что тоннель мог бы выдержать мощность взрыва, если бы были установлены более крепкие подпорки. Спор продолжался недолго; сошлись на том, что и подпорки, и вентиляцию в тоннелях следует делать качественнее.

Шахтёры упёрлись в тупик. Вагонетка остановилась на самом краю, где заканчивались рельсы, и работники взялись за дело. Кори распределил обязанности так, что он и ещё двое будут разбивать породу, которую будут грузить в вагонетку Фрэнк и оставшийся член команды.

На том и начали.

Кирки впивались в чёрную каменную глыбу; удары отдавались в глухой тиши тоннеля беспорядочным набором стуков, словно биение земных недр; в сгустках тьмы, которые не мог развеять слабый свет протянутых фонарей, мерещились странные, загадочные силуэты, иногда даже напоминающие человеческие, однако никто из шахтёров не подавал виду, что ему что-то видится. Оно и понятно — люди привыкли к работе в подобных условиях.

Пока Кори и другие шахтёры разбивали породу, Фрэнк думал о Марийке. Это были последние минуты неги перед тем, как он возьмётся за работу, потому что потом времени на размышления не останется. Фрэнк спрашивал себя, неужели Марийка в самом деле догадывается, что он чувствует по отношению к ней. Ему было страшно признаться себе в том, что оно может быть и так, что Марийка улыбается своему мужу, желает ему хорошего дня, любит и заботится о нём, но мысли её увлечены другим мужчиной. Что-то тёплое и одновременно острое и терпкое пробуждалось в душе — то, что Фрэнк пытался тут же вытоптать, как свежую поросль на весенней, оттаявшей земле. Нечего ему об этом задумываться. Марийка и Морик — чудесная пара. Фрэнк завидовал им. У Марийки был Морик, у Морика — Марийка. Им пришлось многое пережить, и страдания только закалили их союз. Они не просто любят друг друга, они знают цену своей любви, они готовы многим пожертвовать ради такой любви и, что самое главное, эта любовь сама является источником их нерушимой связи. А Фрэнк — ему просто померещилось, как мерещатся тёмные силуэты в разбавляемой слабоватым свечением сороковаттной лампочки тьме — тьме подземных убежищ, куда человек сбегает, чтобы не знать больше, что творится под солнцем. Гробница. Тюремная камера. Фрэнк понял, почему Освальд так долго не решался на побег. На его же счастье Альянс не отправлял Освальда на модификацию; тот сидел за решёткой, как в келье, медитируя. Он направил всю энергию внутрь себя. Может показаться, что человек сбегает от окружающего мира из-за трусости, но редко кто задумывается, что внутри человека пребывает мир не менее хаотичный, чем внешняя действительность. Не менее жестокая и ужасная, чем та реальность, которую создавал и пестовал Альянс.

Дальше, дальше во тьму, чтобы наконец увидеть свет. Выйти из мрака души к сиянию, что из самой души изливается.

Группа Кори закончила, и Фрэнк с напарником принялись за погрузку. Наполнив кузов до краёв, работники налегли на вагонетку и начали толкать её вперёд, к выходу, до которого, впрочем, нужно было преодолеть приличное расстояние. Когда они довезли вагонетку до зала, Фрэнк чувствовал жжение по всей спине, от шеи до копчика. Он с трудом мог разогнуться. Выгрузив уголь, работники вернулись в пятый тоннель, где шахтёры уже разбивали новый участок породы.

Работа в Рэйвенхолме во многом отличалась от работы в «Нова Проспект». Здесь ощущалась некая сплочённость и, самое главное, был виден результат труда. Всё, что делал человек, не рассеивалось бесследно, не служило способом подавить и искоренить из людей то, что делало их людьми, но, напротив, являлось опорой для воссоздаваемого рая цивилизации, хотя, будучи сыном политика, Фрэнк понимал, что труд — это одно из самых эффективных средств манипуляции массовым сознанием. Человека можно заставить делать всё что угодно – если он поверит в то, что это необходимо. Кому, как не Гасу Зинке, знать это. Наведя порядок в Висконсине после первой волны портальных штормов, отец ввёл режим жёсткой и тотальной диктатуры, дав указание провести идеологическую работу среди населения: каждому, кто мог, надлежало работать, и не потому, что это могло повысить уровень жизни и восстановить экономику; труд по большей части был бесполезным, поскольку перестали работать заводы и фабрики, а фермерство стало убыточным занятием из-за переселяющихся из Зена на Землю инопланетных чудищ, — в общем, трудясь, люди забывали о бедах, становились более покладистыми и меньше пинали на власть, которая всё больше концентрировалась в руках Гаса Зинке. И всё же отец запомнился Фрэнку не как диктатор. Просто он не мог поступить иначе. Ходили слухи, что почти во всех штатах так или иначе воцарился милитаризированный режим, возникли репрессивные механизмы подавления; спорить о том, были ли эти меры единственно возможными, глупо, к тому же, в итоге получилось так, что любые из известных человеческому роду систем устрашения выглядели детской забавой рядом с методиками Альянса, который управлял людьми так, что даже совершенно бестолковый труд мог расцениваться как необходимый. В общем, человек действовал даже не столько по приказу, сколько по команде, как дрессированное животное. Рэйвенхолм же был своего рода рабочей коммуной, но даже здесь Фрэнк улавливал весьма чёткую и недвусмысленную общность между городом и тюрьмой. Да, правила концлагеря не шли ни в какое сравнение с относительно свободным порядком здесь, не говоря уже о заботе о своих жителях, однако в Рэйвенхолме труд казался Фрэнку таким же способом забыться и отгородиться от реальных проблем. Как сказал Ульрих: «Этот рай недолго продлится». И Освальд это понимал. Понимал — и говорил потому, что необходимо скорее освободиться не от внешних, а от внутренних оков. По сути, работа — это просто повторяющиеся через цикл одни и те же действия, которые, за счёт такой ритмичности, убаюкивают человека. Эта черта объединяла собой образ жизни до и после войны. Просто жить стало сложнее. И вот когда человек оказывался наедине с собой, тогда, когда даже вездесущее око Альянса не могло добраться до него, «образцовый» при свете дня гражданин чувствовал давление этой клетки; он чувствовал себя скованным, обездвиженным. Фрэнк вспомнил, как ему довелось несколько дней провести в карцере в смирительной рубашке; он практически не мог двигаться, и прекрасно представлял себе, что значит на самом деле обездвиженность. Человек не парализован, на нём не надеты наручники; всё дело в том, что желание пошевелить, к примеру, хотя бы рукой, зная, что для этого нет никаких трудностей с точки зрения физиологии, сталкивается не столько с сопротивлением извне, а с насаждённой невозможностью провести подобную операцию. Но тогда Фрэнка запихнули в карцер насильно — внутрь же своей собственной тюрьмы человек загоняет себя сам. Он работает, трудится в поте лица только для того, чтобы ночью не осталось времени на кошмары, чтобы разделить свою жизнь на две чётко обозначенные зоны: действие и сон. Остальное — размышления, которые только и делают, что разъедают и разрушают душу, а с ней — и устойчивое мировоззрение, спокойствие. Другими оттенками играет смысл слова «суета». Делать всё, лишь бы не думать, а человек всегда думает только о смерти. Трудиться, чтобы не испытывать ужаса — того самого, который являлся Фрэнку каждую ночь перед сном. Как бы глубоко он ни зарывался в землю и ни изнурял себя тяжёлой работой, он не мог противостоять этим кошмарам.

Толкая тележку в очередной раз, Фрэнк уловил тонкое, едва слышимое шипение. Выгрузив уголь в лифт, по дороге обратно в забой, Фрэнк, прислушиваясь, вновь поймал странное шипение, и попросил на секунду остановить тележку. Источник звука нашёлся быстро — была пробита вентиляционная труба, тянущаяся вдоль потолка из глубины тоннеля прямиком наружу, чтобы выводить угольную пыль.

Фрэнк сообщил о неполадке Кори.

— Вот чёрт! — сказал Кори и дал команду прекратить работу. Хрен знает, сколько угольной пыли уже скопилось в тоннеле, а от кирки в любую секунду могла выскочить искра — даже самой крошечной могло хватить, чтобы спровоцировать обвал.

— Фрэнк! Дуй к Бену. Надо залатать вентиляцию.

Работа на других тоннелях кипела. Действовал даже четвёртый тоннель.

— Бен, вентиляционная труба пробита, — сказал Фрэнк.

— Твою мать! Только этого не хватало.

Бен, не долго думая, остановил работу четвёртого тоннеля. Отправив бригаду на разгрузку угля, Бен приказал снять одну из секций трубы заблокированного тоннеля и перенести её в пятый тоннель. Пробоину быстро починили, поменяв секции. Шипение исчезло.

— Сколько метров пробили? — спросил Бен.

— Ох чёрт, метры… — Фрэнк так и не привык к европейской системе измерений. — Два вроде… или три…

— Так, ладно. Отправлю вам доски, поставьте подпорки.

— Понял.

Фрэнк вернулся в забой.

Работа продолжилась.

Через какое-то время шахтёрам привезли древесину, а также железо для новой прокладки путей для вагонетки. Собрав конструкцию из брёвен, некоторые из которых явно были подгнившими и полыми изнутри, бригада сделала подпорки, после чего уложила рельсы и шпалы, дабы вагонетка могла продвигаться дальше по забою.

Работа возобновилась.

Неважно, сколько прошло времени.

Неважно, что происходит наверху.

Неважно, что происходит снаружи или внутри.

Хаос можно подчинить только одним способом — ритмичностью действий, что полностью отключает сознание, а с ним — нерешительность, сомнение, панику. Всё существование, вся его быстротечность и произвол — в этом взмахе рук, в ударе металлического наконечника о камень, в самом звуке, с которым осколок отлетает от основной массы руды; вся жизнь — в движении, которым в лопату сгребают кучу отколотых частей и бросают в кузов. Вся жизнь — в упорном восхождении от забоя к месту разгрузки.

Звонок — конец смены.

Шахтёры прекратили разбивать породу. Кузов вагонетки ещё не загрузили доверху. Спина у Фрэнка болела так сильно, что, наверное, позвоночник можно было просто высыпать в трусы.

Звонок раздался ещё раз, протяжнее. Потом послышался возглас Бена:

— Пятый тоннель — на выход!

Кори прокричал в ответ:

— Догружаем остатки!

Наконец кузов заполнился, и Фрэнк с напарником начали толкать тележку вверх. Кори с остальными рабочими двинулись следом, собрав инструменты.

— Надо бы уже поставить здесь механические приводы, — сказал Кори.

Никто не ответил. Всем хотелось поскорее покинуть забой.

Когда бригада вышла в общий зал, команда из седьмого тоннеля уже направлялась к лифту на поверхность.

Выгрузив вагонетку, Фрэнк подогнал её обратно ко входу в тоннель. Ослабевшие от работы ноги спотыкались о шпалы; несколько раз Фрэнк чуть не упал.

Твоя работа, твой труд кормит тебя, продлевает жизнь. У труда есть ценность, он оправдан. И всё-таки Фрэнк не мог заставить себя искренне поверить в то, что этот труд не является формой своеобразной манипуляции. Работа — это рай. Это отдых — от всего ужаса, что происходит за пределами городка.

Главное — погружаться глубже под землю. Хоронить себя среди темноты тесных сводов угольной породы.

Здесь Фрэнк чувствовал себя спокойно.

Смена из седьмого тоннеля поднималась на поверхность.

— Хорошая работа, мужики, — сказал Бен бригаде Кори.

Шахтёры сложили инструменты в кучу у входа в пятый тоннель и направились к лифту.

Фрэнк предвкушал момент, когда, добравшись до общежития и поднявшись к себе в комнату, завалится в постель и забудется крепким сном. Без ужина, без душа, без Библии. Простое завершение рабочего дня — лечь и заснуть. Как будто умереть. Отключиться от бытия, от мыслей о Марийки, от Альянса, от предчувствий, от сомнений. Усталость выжала из Фрэнка последние соки, и он, испытывая жгучую боль в спине, которая будто по тонким сосудам распространялась по остальному телу, был готов забыться прямо сейчас — грохнуться на пол и не открывать глаза. Надо было всё-таки поспать ночью, после визита Бена. Но что-то потянуло Фрэнка наружу. Если бы он не вышел из комнаты, то не встретил бы Марийку. Не пережил бы те минуты, которые сейчас казались ему самыми чудесными минутами за последние несколько лет. Но если бы не эта встреча на пороге ночи, Фрэнка бы не мучили сегодня размышления о том, как неуместны его чувства на фоне отношений Марийки и Морика. Эти двое идеально дополняют друг друга. Фрэнк просто перепутал добросердечность с любовью: Марийка, казалось, была готова позаботиться о каждом страждущем, её душа лучилась любовью — но любовью иной, не той, которая пробудилась во Фрэнке. Марийка любила всех, как мать, но Фрэнк любил только Марийку. Эгоист.

Издалека вдруг послышалось несколько глухих ударов.

— Что это? — спросил Кори.

Сперва шахтёры списали это на пошаливающее воображение — чего только не почудится после того, как поработаешь несколько часов в забое. Но не прошло и пары секунд, как своды зала будто вздохнули и, кажется, сдвинулись — над головой раздались ещё удары, но на этот раз намного громче, почти оглушительно, словно среди толщи земли разорвалась бомба.

Пространство оглушил страшный грохот — обвалился грузовой лифт — ноша в четыре сотни фунтов веса со всей дури врезалась в землю, что было равноценно взрыву динамитной шашки, и пол над ногами вздыбился, точно волна; люди все как один попадали, будто костяшки домино.

Всё смешалось.

Дизельные моторы ещё работали, и фонари продолжали освещать зал, в котором поднялась пыль, что довольно быстро собралась в очень плотную туманную прослойку, захватившую почти всё обозримое пространство; фонари горели среди тумана, как сквозь тусклое стекло.

Удары продолжались.

— Бомбардировка! — завопил Кори.

Наверное, ни у кого из присутствовавших не возникло сомнений в том, что это именно она; фактически, своим ором Кори выразил мысль каждого, однако это никак не могло помочь людям спастись.

Что-то громыхнуло — на этот раз куда менее громко. Фрэнк перевёл взгляд на источник звука; пыль улеглась, и шахтёрам открылась картина разбитого вдребезги лифта — из кучи переломанных досок и железных труб торчали руки и ноги. Бригада из седьмого тоннеля застала бомбёжку во время подъёма. После череды ударов, которые, как казалось, совсем не собирались прекращаться, на остатки лифта свалились большие куски породы, превратив тела погибших в труху, смешанную с камнем и углем. Только пыль. Ни плоти, ни крови.

Заметив, что начинают рушится своды зала, Бен попытался дать команду оставшимся шахтёрам, но его возглас потонул в новом потоке ударов, слившихся в одну сплошную грохочущую канонаду, будто шахту сверху осыпали огнём из сотен орудий одновременно.

Металлические балки начали гнуться, как пластмасса, и скоро со свода повалились гигантские куски отколовшегося камня.

Пол продолжал дрожать и ходить ходуном, так что Фрэнку с трудом удавалось хоть как-то сориентироваться в окружающем пространстве, которое кричало и надрывалось, пытаясь похоронить всех, кто волею судьбы оказался в нём.

Люди, как животные, начали метаться по залу в поисках спасения; в один момент какая-то сила заставила Фрэнка застыть на месте — он понял, что спастись в данной ситуации невозможно: рано или поздно свод пещеры треснет и обвалиться окончательно, не оставив ни одного шанса на спасение. К тому же — лифты разрушены.

Раздался громкий хлопок, эхо его долго гуляло среди стен пока ещё целого зала. Хлопок издал взорвавшийся генератор — мигом вся пещера погрузилась во тьму. Потянуло едким, отравляющим запахом пролитого из пробитых баков топлива.

Рядом с Фрэнком что-то ухнуло. Уши заложило, и Фрэнк интуитивно бросился в сторону: тело отказывалось идти на поводу рассудка, который прекрасно понимал, какова вероятность, что он выберется отсюда живым. Фрэнк перестал обращать внимание на то, что происходит вокруг. В голове стало пусто; панический страх соседствовал с крайней отрешённостью, спокойной мудростью восточного старца, который давно уже дожидался смерти.

Кто-то схватил Фрэнка за рукав и потащил за собой.

Фрэнк заметил, как темноту лихорадочно прорезает луч света. На память пришли лучи тюремных прожекторов, как они полосовали тьму внутренних дворов «Нова Проспект». Белёсый, безжизненный свет, в отличие от этого — юркого, будто мелкое животное, вертлявого, этот луч словно бы прочёсывал, вынюхивал что-то в темноте. Чья-то рука с очень крепким, почти металлическим хватом тащила его сквозь пыль и руины. Пещера продолжала обваливаться, а Фрэнк будто бы летел через разбивающиеся камни, находясь где-то на перепутье гибели и жизни. Крепкий хват, как у охранников из «Нова Проспект». По такому хвату можно понять, что человек уже не принадлежит собственно роду человеческому — теперь он машина Альянса, он может только исполнять чужие приказы, лишённый собственной воли.

Снаружи всё ещё слышались удары.

Сканеры на окраине городка. Переговоры об эвакуации. Слухи — о том, что карательная машина Альянса доберётся досюда, что скоро мирному существованию придёт конец, что этот рай не продлится так долго, как хотелось. Фрэнк изначально не видел ничего блаженного в царившем в Рэйвенхолме бытии; скорее наоборот, блаженным было забытье, с которым жители предавались повседневным обязанностям. Это очень сильно напоминало тот мир, старый мир, мир до войны, и фантазия оказалась так соблазнительна, что люди принимали вымышленное за действительное. Но не может быть покоя там, где мир пережил распад. Там, где всё зависит от выживания, нельзя просто жить.

В общем, картинка сложилась в единый узор.

Они все умрут, и Рэйвенхолм будет погребён под собственными руинами.

— Скорее! — услышал Фрэнк — и вдруг полетел в пропасть.

Спустя несколько секунд, одумавшись, он понял, что находится под водой. Свет рассеянным пятном горел в нескольких метрах от него. Удары теперь раздавались далеко и гулко.

Фрэнк всплыл и сделал вдох.

Тьма кругом — хоть глаз выколи.

— Выбрались, мать твою, — произнёс Бен. Он держался наплаву рядом, держа в руках водонепроницаемый фонарь. Большая редкость. Но как он оказался у Бена? Неужели он сегодня собирался проверять состояния заброшенных тоннелей?

Фрэнк начал приходить в сознание.

— Где мы?

— Это первый тоннель, — пояснил Бен. — Мы в лифтовой шахте, она уходит вниз примерно метра на три.

— А где остальные? Где Кори?

— Не видишь? Нам повезло. Хотя… это как сказать. Наружу мы отсюда не выберемся.

Фрэнк промолчал.

Он не чувствовал ни жалости, ни боли. Страх, и тот глухо ошивался где-то в глубине души. Фрэнк скорее чувствовал себя опустошённым. Он слишком многое пережил, чтобы просто так впасть в панику. Фрэнк не хотел бороться дальше. Стена рухнула, и внешний мир раскрыл личину — страшное, непроглядное место; тюрьма не спасает, а только сдавливает, угнетает пленника. Всё-таки, Фрэнка не совсем уж обманывали чувства, когда он только впервые спустился в шахты — как стены сдвигаются, стремясь задавить его, чтобы от него осталось лишь одно воспоминание. Да и то, скорее всего, развеется по ветру.

— Слушай, Фрэнк, не знаю, что у тебя на уме, но я хочу выбраться отсюда, — сказал Бен.

Фрэнк кивнул.

Бен буквально тащил Фрэнка за собой. Вытаскивал из могилы.

— Заряда в фонаре остаётся очень мало, — пояснил Бен. — Нужно погрузиться и доплыть до другого участка шахт!

Другим участком являлась та территория, что находилась под церковью. Те части шахт практически не использовались — из-за труднодоступности и затопленных тоннелей.

Фрэнк не знал, можно ли добраться через первый тоннель к «другому участку», учитывая то, что Бен говорил, будто этот тоннель выходил непосредственно на поверхность. Впрочем, Бен также не мог ручаться, куда именно выведет первый тоннель. Вполне вероятно, что они просто утонут.

Выбора не было.

Бомбардировка продолжалась, и от привычного интерьера выдолбленного в камне зала не осталось ничего, кроме обломков и пыльного, удушливого мрака.

— Быстрее, поплыли! — крикнул Бен.

Фрэнк сделал глубокий вдох — в нос ударил запах гари, а во рту стало сухо от повисшей воздухе угольной пыли, — и нырнул. Ослабевшее после работы тело неохотно подчинялось усилиям; темнеющая водная пучина поглотила Фрэнка, и холод сковал конечности. Фрэнк плыл за тусклым отсветом шахтёрского фонаря; пятнышко желтоватого свечения уходило всё дальше в ледяную толщу стоялой воды, и лёгкие охватило пламя. Фрэнк не чувствовал ног — как он толкается ими, чтобы уйти на бóльшую глубину, казалось, его тело понемногу испаряется, лишается формы, и всё, что от него останется в итоге — это мучительное ощущение удушья, которое будет длиться вечно.

Под водой слышались взрывы — они звучали гулко и далеко, как удары сердца, и Фрэнк не мог понять — его ли сердце колотится невпопад, или это разрываются снаряды где-то на поверхности.

Они свернули влево. Мощности фонаря едва хватало, чтобы разглядеть пространство в радиусе трёх футов. Фрэнк с Беном проплыли через сложенные из брусьев перекрестия, и теперь следовали вперёд, что, впрочем, не слишком сильно облегчало задачу: массив воды сильно давил на барабанные перепонки, в лёгких почти не осталось воздуха. В горле застрял ком, и Фрэнк был готов в любой момент сделать вдох. В мозгу осталась только одна команда, один призыв: воздуха!

Переплыв через очередные перекрестия, разделявшие коридор и другую лифтовую шахту, Бен с Фрэнком поплыли дальше, однако Фрэнк уже не мог терпеть. Вот-вот, и он захлебнётся, потому что справляться с интуитивным стремлением сделать заветный вдох у него получалось всё хуже и хуже. Тело почти не слушалось его… смерть близко. Ближе, чем когда бы то ни было. Ближе, чем когда он сидел в карцере. Ближе, чем когда они с Освальдом пересекали пустоши и побережье. Когда они ели мясо трупов, чтобы не сдохнуть от голода. Когда они дрались с зомби. Когда их чуть не загрызли стаи бродячих собак. Смерть следовала за ними всюду, она не отставала ни на шаг, но сейчас она будто крепко обняла Фрэнка и готова была сомкнуть эти объятья навсегда.

Фрэнк вдруг подумал о тех, кто сейчас лежал под завалами.

Мертвы. Они все мертвы. И я сейчас тоже стану мёртвым.

Трупы в прицепе, которых Фрэнк с другими заключёнными швырял в могильники. Не тела, а остатки тел, куча из рук, ног, мозгов, кишков… Когда-то все эти органы были цельными телами, живыми людьми.

А я умру так — в этих сточных водах. Стану забальзамированным трупом. Вроде тех, что находят иногда в водоёмах или болотах.

Внезапно пятнышко света потянуло наверх. Это явно не входило планы Бена. Он начал кричать — изо рта вырвался ворох пузырей. Что-то продолжало тянуть его вверх. Фрэнк от неожиданности чуть не выпустил оставшийся в лёгких воздух, но спустя секунду уже плыл за Беном, пытаясь удержать его на месте, но сила, с которой его товарища утаскивало прочь, превосходила возможности измученного полным рабочим днём человека, который парой часов ранее грузил каменный уголь. Фрэнк попросту не мог перетянуть Бена на себя, а тот продолжал кричать, и свет фонаря лихорадочно нёсся из-за стороны в сторону, будто мотылёк в ночи.

До Фрэнка дошло.

Барнакл.

Бен-то уж точно понимал, в какое дерьмо вляпался.

Барнаклы обожают ныкаться в подобных местах — тёмных, сырых. Барнаклов легко не заметить и ещё легче стать их жертвой.

Они всплыли. Фрэнк закашлялся. Сводило живот. Сквозь боль он пытался удержать Бена. Тот орал как бешеный.

Свет фонаря выхватывал из темноты куски пространства, будто разбивая его на мельчайшие кусочки.

— Отпусти, сука! — кричал Бен. — Блять! Блять! Не надо!

Фрэнк вцепился в Бена мёртвой хваткой. Язык барнакла крепко обхватил ногу Бена; тварь вполне могла поднять сразу двух людей, и она сделала это — Фрэнк почувствовал, как ноги оторвались от поверхности воды, и теперь они с Беном повисли в пустоте.

— Больно! Больно! Не отпускай! — Голос Бена надрывался, исходя из самой глотки, из самих внутренностей, где теплилась жизнь, которая никак не желала погибать. Всё существо Бена содрогалось от отчаянных воплей: не отпускай!

— Не надо! — закричал Фрэнк.

Это несправедливо.

Бен не должен умереть.

Освальд не должен был умереть.

Нет, нет, нет!

— Мама! Спаси меня, Фрэнк! Спаси!

Бен продолжал кричать, пока барнакл откусывал одну часть тела за другой.

Фонарь полетел вниз и громко плюхнулся в воду.

На Фрэнка начала капать тёплая, липкая кровь.

Мышцы больше не могли вынести такого напряжения, и пальцы сами собой разжались — Фрэнк полетел вниз. Вода приняла его в свою пучину. Ледяное, тёмное чрево, где больше нет ничего живого.

Крики Бена ещё какое-то время оглашали пространство шахты, но потом вдруг всё стихло.

В воду упали непереваренные части тела. Со смешным звуком они плюхались, обдавая Фрэнка брызгами. Фонарь слегка покачивался на воде.

Тишина.

Только мерно плескалась вода о каменные стены шахты, пока не замерла полностью и Фрэнка не окружило тягостное, угрюмое молчание.

6. Выбор и необходимость

Два года назад, «Нова Проспект»

Тюремная жрачка и условия жизни в камере скоро дали о себе знать. У Фрэнка началось какое-то расстройство желудка; стали пошатываться зубы. Холод и ежедневные побои также сыграли свою роль в нарушении работы организма: теперь всякий раз, как Фрэнк мочился, это приносило ему острую, нестерпимую боль, как если бы с мочой из уретры выходила стеклянная крошка. Каждый поход в туалет воспринимался как испытание. Освальд сказал, что задница начинает кровоточить примерно на четвёртый месяц пребывания в «Нова Проспект». Какой-то из ингредиентов каши, что подают заключённым, плохо влияет на функционирование прямой кишки; с некоторых пор у Фрэнка начало выходить исключительно жидкое дерьмо, не считая того, что сам акт дефекации сопровождали не самые приятные ощущения, как будто срёшь камнями. К вони, что издавал неисправный унитаз и канализация, Фрэнк уже успел привыкнуть.

Пятый день подряд болел живот, тошнило. Фрэнка несколько раз рвало полупрозрачной желчью. Тело постепенно ломалось. Освальд говорил, что таким образом заключённых подготавливают к главной процедуре. Человека начинают менять задолго до того, как отправят в новую секцию. Начальство «Нова Проспект» должно для начала практически полностью вычистить человеческий организм изнутри, чтобы затем создать из него необходимый продукт. Обновлённый человек Альянса не должен принимать еду привычным способом, не должен переваривать пищу, не должен испражняться, — он должен перестать быть человеком и превратиться в идеальный механизм, в котором принадлежность человеку как биологическому виду — лишь рудимент.

— То есть, я здесь уже четыре месяца нахожусь? — спросил Фрэнк, стараясь подавить боль от рези в желудке. По стенкам органов будто проводили тупым раскалённым лезвием; ощущение эхом отдавалось в кишечнике, отчего казалось, что сфинктер вот-вот непроизвольно разожмётся, и Фрэнк обделается прямо под себя.

— Да, — ответил Освальд. — Ты здесь четыре месяца и девять дней.

— Чёрт возьми, ты считал?

— Это помогает не свихнуться.

— И сколько же ты сидишь в «Нова Проспект»?

— Я нахожусь здесь год, два месяца и четыре дня, — ответил Освальд.

— Год?.. — машинально переспросил Фрэнк. Большой срок для «Нова Проспект». Вроде бы, заключённые не долго остаются в камерах… Максимум, полгода…

— Я не знаю, почему Альянсу предпочтительнее видеть меня до сих пор в камере, — сказал Освальд.

— Как же ты это всё пережил?

— Повезло, — коротко ответил Освальд и лёг спать. Как обычно, сокамерник храпел всю ночь. Фрэнк не сомкнул глаз. Боль была чудовищной.

На следующий день Фрэнка определили в перерабатыватель; в этот раз он должен был таскать бочки с горючим из одного конца цеха в другой. Охрана выдала погрузочной бригаде тележки — по одной на каждого. Тележка, вроде бы, значительно упрощала процесс, но спустя несколько минут Фрэнк понял, что это совсем не так. Ослабевшее тело еле выдерживало подобные нагрузки. Каждая бочка весила около шестидесяти фунтов, и если для здорового мужчины это нормальный вес, то для заключённого, которого уже долгое время держат на диете из синтетической еды, что, к тому же, медленно разъедает желудок и кишечник, подобный вес и подобная деятельность ухудшали положение.

Вспомнив, как он завидовал, стоя у станка, людям, которым дали задание перетаскивать грузы, Фрэнк проклинал себя, тюрьму и весь мир в целом.

А ведь это только начало дня…

Погружая очередную бочку на тележку, Фрэнк случайно задел стоящие рядом в два яруса бочки, и вся конструкция, в том числе та бочка, что была у него в руках, с грохотом обвалились; на некоторых бочках сорвались клапаны, и блестяще-чёрный мазут начал медленно растекаться по кафельному полу цеха. Фрэнк завороженно наблюдал за тем, как лужа топлива постепенно поглощает щербатую поверхность пола, не заметив, как рядом с ним оказался надзиратель. И когда раздался голос надзирателя, Фрэнку он показался знакомым.

— Какого хера!

Удар в бок.

От бессилия Фрэнк опустился на пол. Наверное, достаточно было просто слегка толкнуть его, чтобы он потерял сознание.

— Убирай это, давай!

Фрэнк спросил себя ещё раз, где он мог слышать этот голос.

Вновь — удар.

В животе будто что-то всколыхнулось, напряжение передалось всему телу, и Фрэнк почувствовал, как в заднице стало влажно и холодно: кишечник уже слабо удерживал в себе результаты пищеварения, и сфинктер безропотно выплёвывал наружу завтрак.

Подняв голову, Фрэнк увидел лицо, искажённое злобным и одновременно ликующим оскалом. На надзирателе было надето какое-то устройство, похожее на маску, что носят охранники; нижняя часть лица была практически полностью открыта, тогда как глаза скрывались за жёлтыми окулярами, как у лётчиков времён Первой мировой войны. В униформе этот человек выглядел ещё смешнее, чем в тюремной робе, и отсутствие забавных роговых очков никак не влияло на кардинальное изменение облика. Тот же человек — тот самый, кто напомнил Фрэнку учителя истории.

— Встать, я сказал! Встал, сука! — завопил надзиратель.

Фрэнк разразился хохотом. Обосравшийся, избитый, Фрэнк смеялся, как ненормальный, потому что этот человечек так сильно напоминал карикатурного злодея из детских комиксов, он был бесконечно жалок в потугах походить на смертоносную угрозу… Фрэнк продолжал смеяться, даже когда надзиратель принялся снова осыпать его ударами, и только после того, как применили электрошок, Фрэнк замолчал. Заряд в несколько сотен вольт заставил его забыть о чем бы то ни было. На несколько мгновений мир погрузился в огонь. Мышцы по всему телу скрутились в тугие жгуты, издавая приступ чудовищной боли. Взор заволокло красной пульсирующей массой. И вроде бы ресурсы человеческого тела должны на этом иссякнуть. Фрэнк должен, по-хорошему, уже откинуть копыта, но — надзиратель вырубает электрошок и снова приказывает убрать возникший по вине Фрэнка беспорядок. Проходит ещë несколько секунд, прежде чем организм отойдëт от последствий удара током.

Оцепенение спало. Не в силах пока что подняться, Фрэнк на четвереньках пополз к валяющимся бочкам, пачкая руки и колени в мазуте.

— Ну же, убери это говно!

И правда, подумал Фрэнк. Запах топлива перебьëт вонь от дерьма, которое он минутами ранее спустил в штаны.

Скользкий и холодный, под стерильно-бледным светом прожекторов мазут блестел, точно отполированный капот машины; в чёрной глади отражался высокий потолок цеха. Заворожённый собственным образом, Фрэнк вдруг подумал, что хорошо было бы поджечь топливо, чтобы спалить к чёртовой матери завод, а с ним — заключённых, охрану, надзирателей. Вдруг само существование стало для Фрэнка самым коварным, злейшим врагом, и он не видел иного способа борьбы с ним, как самосожжение, увеличенное до масштабов вселенной. Так он восстановит справедливость. Наступит давно желаемая смерть. Главное — обратить эту блестящую тьму в пламя. Сжечь, сжечь всё вокруг. Очищающий, благородный огонь, пожирающий космос. Пожирающий и Альянс, и человечество.

— Подними бочки! — сказал надзиратель. — Поставь, как были! Живее, придурок!

Крик прорывался сквозь заводской шум.

Ободки бочек то и дело выскальзывали из покрытых мазутом пальцев. Фрэнк вытирал ладони о куртку, после чего вновь пытался поднять бочку. Через несколько минут ему удалось просто поставить опрокинутые ёмкости на дно. Несколько раз ступни проскальзывали по разлитому мазуту, и Фрэнк распластывался, как герой какой-нибудь старинной чёрно-белой комедии. Посчитав, что на этом необходимые действия закончены, он решил было вернуться к тому, чтобы погрузить нужную бочку на тележку, но его остановил надзиратель:

— Куда?! Расставь, как они стояли, урод!

Водрузив оставшиеся бочки вторым ярусом, Фрэнк вернулся к тележке.

Сил тащить поклажу не было. Если Фрэнк остановится хоть на секунду, надзиратели тут же дадут понять, что это решение далеко не самое правильное. Фрэнк пробовал не думать об усталости. Он пытался не думать о том, что у него штаны в говне, а в желудке будто разорвалась бомба. Он старался не думать о том, что медленно превращается в нечто, слабо напоминающее человека. За четыре месяца в «Нова Проспект» Фрэнк так исхудал, что, как и Освальд, напоминал огородное пугало, на которого напялили старые шмотки на пару размеров больше. Что ему хотелось сейчас — упасть на холодный пол и помереть. Мгновенно, без белого света в конце или проживании предсмертной агонии. Умереть — как выключить свет. Не чувствуешь мозолей на ладонях. Не чувствуешь боли, не мучаешься от холода. Ты — ничто. И тебя нет. Упоение несуществованием…

Объявили перерыв. Фрэнк остановился на середине пути. Рядом с ним стоял другой заключённый, что вёз груз в противоположную сторону. Не важно, что возить, куда, зачем. Заключённый не должен ни о чём думать, он лишь беспрекословно выполняет приказы. Прикажут вылизать пол — вылижешь. Прикажут лаять — залаешь. Прикажут прикончить сокамерника — рука не дрогнет, прикончишь. В последнее время Фрэнк начал терять связь с реальностью. Ему действительно казалось, что он уже готов исполнить всё, что бы ему ни сказали, любое задание, и никакие моральные принципы не станут препятствовать выполнению. Несколько дней назад его вновь отправили рыть могильник для тел, однако если в тот раз они выгружали трупы вортигонтов, то теперь заключённым нужно было освобождать прицеп от человеческих тел. Некоторые из них почти полностью разложились, и руки легко погружались в месиво из гноящихся и смердящих тканей. Когда Фрэнк пытался достать тело, чтобы бросить в яму, оно развалилось в руках, точно плохо сшитая кукла; наружу повыпадали кишки, органы… и кровь была не красной, а какой-то чёрной, похожей на… мазут… и она тоже была скользкой и холодной, и глаза у трупов, если они сохранились, были похожи на белые шары, навсегда утратившие живость человеческого взгляда, эти глаза смотрели в никуда. В большинстве случаев глазницы чернели глухой пустотой, и внутри этой пустоты вроде как присутствовал мозг, и Фрэнк видел его, впервые в жизни он увидел настоящие человеческие мозги здесь, в скрипучем прицепе, в куче трупов. На ощупь они как губка, которая долго лежала в раковине с грязной водой, такая же неприятная и склизкая. Странно, когда Фрэнк прикоснулся к мозгу, это заставило его вспомнить о доме, о жизни в Висконсине, о том, как он ненавидел мыть посуду после обеда; а всё потому, что мозг на ощупь напоминал мокрую кухонную губку. Фрэнк даже не вспомнил о патрульном, о пробитом черепе и сочащейся из дыры в шлеме крови. А та кровь была красной и густой, тёплой (скорее всего, она была тёплой), и контраст белого шлема и алой субстанции был настолько отчётливым, что поражал своей гармоничностью. Только потом, когда их рассадили обратно по камерам, Фрэнк понял, что он делал сегодня, он понял, что он держал в руках, что видел. Но ещё больше его поразило то, что это ничуть не взволновало его. Фрэнк остался совершенно равнодушеным к тому, что несколько часов назад хоронил человеческие трупы — и то были даже не трупы, а скорее мусорная свалка человеческих останков, кое-как собранных в одну массу. Удивила Фрэнка только одна вещь — насколько лёгкими были тела (по крайней мере те, что не разваливались от одного прикосновения и были более-менее целыми). Мужчины, женщины… половые различия сходили на нет: детородные мужские органы ссохлись и уменьшились так сильно, что почти приросли к телу, что делало их практически не отличимыми от женских гениталий, которые также имели мало общего с нормальными гениталиями. Это были тела, просто тела, как есть просто вещи, обычные отбросы, которые оставляли люди на заднем дворе своего дома или в помойке — тогда, до войны, в мирное время. И эти тела, худые настолько, что кожа буквально облепляла кости, были очень лёгкими. Когда заключённые швыряли трупы в яму, казалось, ветер вот-вот подхватит их и унесёт, как листья клёна. Фрэнк испугался не трупов, а того, как он это воспринял — спокойно, без истерики. С таким же спокойствием Фрэнк мог исполнить всё, что потребовала бы от него охрана тюрьмы.

Он больше не мог стоять на месте. Колени налились металлом и ныли от боли. Дальше выносить подобную муку Фрэнк был не в силах – и медленно сел на пол. Скоро его окружило трое надзирателей. Уперев взгляд в пол, Фрэнк не видел их лиц — только тёмные армейские ботинки, заляпанные грязью и кровью.

Били его недолго, но старательно. В основном — пинками. Когда сапог попадал в живот или пах, кишечник выдавливал из задницы остатки непереваренного дерьма. Фрэнк кое-как старался закрыть лицо руками и подогнуть к себе колени. От удара по голове из десён вылетело несколько зубов, которые и так до этого шатались. Раздался характерный хруст — сломан нос, но Фрэнк не почувствовал боли.

Появилась охрана и приказала надзирателям поставить Фрэнка на ноги. Увидев, в каком он состоянии, охранники приказали выдать Фрэнку несколько единиц инопланетного лекарства (которое в тюрьме называли просто «физраствором») — количество лекарства была рассчитано ровно на то, чтобы снизить полученный от наказания урон и повысить выносливость, дабы заключённый не отдал концы до завершения рабочего дня. Физраствор представлял собой болотистого цвета жидкость, заключённую в переносной аппарат, напоминающий электронный тонометр. Как только в организм ввели несколько кубиков этого препарата, Фрэнк почувствовал прилив сил и бодрости. Будто не было нескольких минут избиений.

— За работу! — произнёс охранник. Как всегда. Один и тот же приказ.

Охранники — как явление ангелов с небес. Когда надзиратели слишком рьяно подходят к исполнению своих обязанностей, возникают охранники, чьи лица всегда скрыты за масками-респираторами, словно они действительно посланники божьи, которых ничто не связывает с падшим земным миром. Но дело в том, что охрана просто выжидает, выделяя время на должную порцию насилия, которая необходима, чтобы заключённый на уровне первобытных рефлексов усвоил, что ему разрешено делать, а что нет. Охранник — не спаситель, а бухгалтер ада, и он точно знает, кому и сколько надлежит вытерпеть страданий. Заключённого могут избивать сколько угодно, но его никогда не забьют до смерти. Всё просто. Зэки должны не сдохнуть раньше времени. Они не должны чувствовать унижения, угнетения, стеснения своей свободы, ведь если они будут чувствовать это — они будут сопротивляться, пусть внутренне, едва заметно, но в них продолжится протест против тюремных порядков. Заключённых бьют всё равно что гладят: удары прикладов как заботливое прикосновение ладони воспитателя; оскорбления — слова утешения и одобрения. Тюрьма не должна становиться невыносимым местом, как раз наоборот, заключённый должен чувствовать себя здесь, как дома, воспринимая истязания не как таковые, а как благодать и привычный быт.

Действие препарата сохранялось на протяжении всей оставшейся смены, и только в тот момент, когда Фрэнк сдавал униформу, он почувствовал всю вернувшуюся боль. Это были остаточные ощущения, поскольку физраствор всё же не являлся обычным обезболивающим — частью он восстановил повреждённые ткани, что, опять-таки, было только грамотным подходом тюремной охраны: заключённые не должны умереть до того, как их отправят в новую секцию.

Впервые за долгое время Фрэнк переживал душевный подъём, который, скорее всего, был связан с введённым препаратом. Боль от сломанного носа стихла, желудок не ныл, а кишечник не скручивался в мучительных спазмах. Даже испачканные дерьмом штаны не отвлекали Фрэнка, а едкий запах мазута перебивал запашок. Сознание было ясным, ничто не раздражало и не рассеивало внимание. Фрэнк вдруг увидел собственную жизнь в перспективе; и не было ничего, что могло бы хоть как-то утешить его душу, однако Фрэнк не испытывал ни толики страха перед подобным исходом — с каким-то невероятным стоическим порывом Фрэнк смотрел на собственное будущее, он словно бы пробудился, и на короткие мгновения блистательной чистоты мысли пытался понять, осмыслить собственное бытие здесь, в стенах тюрьмы, где из людей выдавливают последние остатки той самой человечности.

Когда заключённых вернули в камеры и объявили отбой, Фрэнк, вместо того, чтобы как обычно тут же полезть на койку, встал у решётки, наблюдая безучастным взглядом за охранным пунктом, окна которого светились бледно-жёлтым светом. Охранники стояли, как истуканы, с оружием наготове, в то время как надзиратели прохаживались вдоль камер. Фрэнк увидел скользящий во тьме на нижнем ярусе силуэт надзирателя: он буквально парил в темноте, как привидение, и даже стука ботинок не было слышно.

— Эй, дебил! Отбой! — прорычал проходящий мимо надзиратель и саданул дубинкой по решётке. Раздался звонкий, хлёсткий звук, который быстро рассеялся в гробовой тишине тюремного блока.

Фрэнк отпрянул от решётки.

Лицо надзирателя теряло очертания в потёмках, только глаза влажно блестели. Не задерживаясь, тюремщик пошёл дальше, а Фрэнк подошёл обратно к решётке и взглянул наверх. Высокий свод блока смыкался узким длинным окном, что открывало вид на лишённое звёзд ночное небо, которое напоминало налипшую на стекло ткань.

— Эй, Освальд! — обратился Фрэнк к сокамернику. — Освальд!

Он не надеялся получить ответа — просто посылал сигнал в пустоту, получая удовлетворение лишь от того, что спустя столько времени в нём появилось желание поговорить с кем-нибудь, поделиться мыслями. И пусть это будет обращение в никуда — присутствие самого стремления к общению заставляло верить в лучшее.

Однако Освальд не спал.

— Что тебе, Фрэнк? — произнёс сокамерник.

Фрэнк подошёл к стене и сел на пол, напротив нар.

— А ты не думал… тебе не хотелось бы оказаться среди них?

— Среди кого?

— Среди надзирателей?

— Нет, никогда, — сказал Освальд. — Мне плевать, что ты подумаешь об этом: вру я или нет. Мне ни разу этого не хотелось.

Фрэнк замолчал. Перед глазами возникло лицо того смешного, неряшливого человека, который зубоскалил от преизбытка данного ему кусочка власти; искрящаяся от электротока дубинка в руке, жёлтые окуляры, как бы символизирующие проданную душу за обещание нормальной жизни… Потом Фрэнк вспомнил, как этого человека избили во время того, как они хоронили тела вортигонтов. И вдруг почувствовал глубокую печаль. Это было предательство. Людей больше ничего не связывало друг с другом, кроме неприязни — всё потому, что окружающее зло казалось в прямом смысле непобедимым. И сам Фрэнк вполне был готов согласиться с подобным ходом вещей: можно отказаться от принципов и от морали, только бы добиться более приемлемых условий собственного существования. Своя шкура дороже, каким бы добрым сердцем ты ни был наделён.

— Я понимаю, о чём ты, — сказал Освальд. — Кажется, что там лучше. И весьма вероятно — это так. Но что ещё интереснее — заключённые не идут в надзиратели из необходимости. Это было бы слишком просто для Альянса — подчинить людей. Отнюдь. Эти твари пытаются доказать, что человеческая природа сама по себе ничего не стоит. Что за нашими идеалами стоит примитивное желание власти, которое проявляется во всём, чего бы ни касалась рука человека. Люди становятся надзирателями, потому что им дают такую альтернативу. Их никто не заставляет, понимаешь? Они сами соглашаются на это. Добровольно. Всё обдумав. Они решают, что там лучше, чем здесь.

— Но почему тогда все не идут в надзиратели?

— В этом-то и загвоздка. Наверное, те люди, кто не соглашаются стать частью их системы, опровергают проводимую Альянсом стратегию.

— Может, они так сильно привыкают к такой жизни, что не могут помыслить даже об этом?

— Вероятно. Легко принять бездействие за бунт, однако в большинстве случаев бездействие — это просто бездействие.

Нет, подумал Фрэнк. Как говорил Гас Зинке, бездействие, возможно, и выдаёт в человеке какую-то аполитичную сущность, но бездействующие составляют основную часть управляемой политиками массы; те, кто бездействуют, на самом деле действуют больше, чем любые активисты. Но, как обычно, у Освальда было своё видение этой проблемы. Наверное, нужно хорошенько всё обдумать, чтобы наконец увидеть за поведением человека не только политически мотивированное действие, но само действие как таковое. Политика — это просто ширма, блестяшка, пустышка. Бездействие — это бездействие.

— Но разве люди не решаются на это из-за того, что хотят жить? — спросил Фрэнк.

— Чего стоит жизнь без идеалов, которые превосходят жизнь? — Освальд вздохнул. — Человек отличается тем, что умеет мечтать. Альянс же пытается искоренить из человека это умение. Он убивает само мечтательство, вот что важно.

Фрэнк не совсем понял, причём здесь Альянс и способность мечтать, однако, почему-то эти слова задели его.

— Никто из тех, кого отправили в новую секцию «Нова Проспект», не возвращался? — спросил Фрэнк.

Освальд угукнул.

— То есть никто не знает, что там?

— А тебе так хочется узнать?

— Просто любопытно.

— Эта тюрьма вытравливает из человека душу, — сказал Освальд. — Она опустошает. Любопытство здесь — слишком человеческое чувство. Впрочем, как и мечта.

То, что «Нова Проспект» делает из заключённых безвольных кукол, Фрэнк и так понимал. Понимал и видел, и на своей шкуре ощущал это воздействие; «оболванивание» являлось не речевым оборотом, а вполне реальной ситуацией, учитывая то, что Альянс творил с телами заключённых ещё до того, как те будут отправлены в новую секцию тюрьмы. Но она, эта новая секция, всё равно пробуждала интерес. Любопытство, должно быть, проистекало из желания не поддаваться окончательно рутине дней. Рассудку необходима была хоть какая-то пища для размышлений, чтобы сопротивляться внешнему миру, что черствел, грубел всё больше, принимал неподвижные формы, напоминая каменную глыбу, в которой оставалось всё меньше тепла. В обычной тюрьме этого тепла и так мало, но в «Нова Проспект» заключённому невозможно сбежать даже в область досужих раздумий и фантазий. Фрэнк попытался вспомнить, видел ли он последние несколько месяцев сны, однако память склеила прошлое в одну серую безликую плоскость, и в ней не было ни одного сновидения.

— Всё, не мешай спать, — произнёс Освальд. И почти в ту же секунду захрапел. Фрэнк на секунду подумал, что сокамерник говорил с ним во сне.

Фрэнк заснул быстро. Он даже почти не чувствовал холода. Видимо, привык. Или это сказывалось действие физраствора. Последнее, что посетило сознание Фрэнка перед тем, как отключиться, это соображение, что одними мечтами сыт не будешь. А без мечтаний…

Гудок.

Сливающиеся в один разноголосый хор звонкие удары дубинок о перила и решётки.

Голос из репродуктора: «Пять часов ноль минут! Настало время работы! Пять часов…» Голос везде, в каждом углу, над каждым ухом. Голос из ниоткуда. Голос без тела.

Фрэнк спрыгнул с койки. Освальд, как обычно, уже стоял возле решётки.

Камеры открылись.

Заключённых выстроили на ярусах.

Осматривающий ряды надзиратель внезапно остановился напротив Освальда. Фрэнк смотрел прямо перед собой, не двигаясь, и не видел, что происходит сбоку.

— Ты чего улыбаешься, сволочь? — спросил надзиратель.

Фрэнк мельком взглянул на лицо тюремщика — как и другие лица, оно выражало ощущение болезненного счастья.

— Просто… анекдот смешной вспомнил, — ответил Освальд.

— Правда? Расскажешь?

Освальд начал смеяться.

— Как хотите, — сказал он.

— Валяй, — приказал надзиратель.

— «Почему ты плачешь?» — «Слон помер» — «Он был твоим питомцем?» — «Нет, просто мне могилу рыть».

— И правда смешно, — подтвердил надзиратель.

Никто не смеялся, кроме Освальда.

Сделав замах, надзиратель ударил Освальда по голове. Тюремщик наносил удары, пока Освальд не упал, после чего надзиратель продолжил избивать заключённого. Врубив электрошок, тюремщик несколько раз пропустил через Освальда заряд.

Освальд молчал. Всё время, что его били, он не издал ни звука. Когда надзиратель закончил показательную экзекуцию, Освальд кое-как поднялся на ноги. Его лицо всё было в подтёках и синяках, приняв бледно-фиолетовый цвет. Подошедший охранник приказал выдать Освальду дозу физраствора.

Во время завтрака Освальд не ел. Фрэнк не мог понять, почему — из-за травм или это было решением самого Освальда. Надзиратель вполне мог сломать ему челюсть. В принципе, Освальд сам по себе производил впечатление человека, для которого принцип дороже чувства голода, и Фрэнку вновь стало не по себе от этого человека. Только маньяк так сильно верен собственным идеям. Впрочем, впоследствии всегда оказывается, что, за редкими исключениями, маньяки — это обычные убийцы, а их внешнее хладнокровие — маскарад. Освальд тоже мог оказаться на поверку обыкновенным человеком, без этой странной ауры, которую ощущал Фрэнк. Без этого странного взгляда. Времени прошло не мало, однако Фрэнк всё ещё опасался своего сокамерника, при этом Освальд не внушал чувства опасности; подобное ощущение было куда более глубоким, неоднозначным. Если страх перед охраной был продиктован вполне конкретными причинами и походил на обыкновенный, почти примитивный страх перед наказанием, то в случае Освальда страх принимал хитрую, изощрённую форму — так, наверное, примитивные люди боялись чего-то сверхъестественного, что не укладывалось в рамки их понимания. Это не сила, которая может общаться с тобой лишь методом кнута и пряника, она не делала больно, когда ты поступал неправильно, и не поощряла, когда ты делал что-то по правилам, отнюдь, это была сила с другим, необъяснимым характером. Мудрая сила. И что там, внутри неё, неизвестно. Непостижимая сила. И всё же — это могло только привидеться Фрэнку. Освальд, наверняка, не такой уж сложный человек. Правда, даже после наказания его лицо, хоть и заплывшее от синяков, не выражало ни капли подавленности и паники. Такое же, как и всегда.

После завтрака их выстроили в следующем помещении. Всё время до этого Фрэнк едва ли обращал внимание на интерьер зала; заключение меняло мировоззрение, оно искажало восприятие, и Фрэнк постепенно уходил дальше внутрь себя, разрываясь между желанием побыстрее очутиться в новой секции «Нова Проспект», забыв совершенно кошмар прошлой жизни и жизни здесь, в стенах старой тюрьмы, и смешанным с тревогой страхом, что все лелеемые Фрэнком мечты могут превратиться в то, что он видел, когда выкапывал могильники: только трупы, разложившиеся куски материи, в которых когда-то теплилась жизнь. Фрэнк боялся не смерти — подлинный ужас на него наводил образ того, как он остаётся жив, даже став мёртвым. Продолжая замыкаться в себе, Фрэнк всё меньше замечал внешний мир, стал глух к тому, что происходило снаружи.

Охранники начали теснить зэков, распределяя тех на рабочие объекты. Фрэнка, Освальда и ещё нескольких заключённых собрали в углу и, когда других людей вывели и помещение опустело, охранники приказали оставшейся группе выстроиться в две шеренги.

Сперва Фрэнк подумал, что их вновь направят копать могилы, однако в этот раз заключённым не выдали курток и не вывели сразу во внутренний двор.

Группу повели через подземный этаж, который раньше, наверное, использовался в качестве склада, но сейчас пустел, не считая нескольких пыльных деревянных ящиков и досок, и Фрэнк с большим интересом осматривал помещение, будто его вывели на прогулку. Заметив, что Фрэнк слишком сильно мотает головой по сторонам, один из конвоиров тычком приклада заставил его смотреть прямо перед собой — в затылок впереди идущего зэка.

Склад мало чем отличался по состоянию от других помещений старой тюрьмы: блеклые, щербатые стены, разбитая плитка, потерявшая цвет краска. В воздухе стоял сырой запах, будто сам подвал давно гниёт, как труп. Виднелись следы плесени.

Понятное дело, что в основном Альянс постарался обустроить новую секцию и перерабатывающий завод. Эта часть «Нова Проспект» была своеобразной камерой хранения. До поры до времени тут находились люди, как сельди в банке. Законсервированные. И, как предположил Освальд, законсервированы не только люди, но и их умы, их способность мечтать, фантазировать. Альянс был настолько жесток, что вместо того, чтобы сделать невыносимой саму реальность, он пресекал попытки избежать её лика, укрывшись среди грёз.

Тут не о чем мечтать, сказал себе Фрэнк. Мечты только душат человека.

Хотя, Фрэнк и сам мечтал о том, чтобы всё это прекратилось. Чтобы однажды он уснул — и не проснулся.

Заключённых вывели в помещение с низким потолком и серыми стенами, бетоную поверхность которых покрывали капельки конденсата. Со стороны выхода тянуло уже знакомым Фрэнку запахом моря, теперь, однако, запах отличался большей насыщенностью, терпкостью, будто побережье совсем рядом, и Фрэнк чуть ли не слышит монотонные перекаты волн, шуршание песка и камня. Казалось, море находится сразу же за порогом.

— Стоять! — скомандовал охранник.

Среди охранников не было ни одного надзирателя. Фрэнк не придал этому значения.

Один из охранников открыл решётку в дальнем углу помещения: за сетчатой переборкой на полу лежали сваленные в кучу куртки.

— Надевайте! — приказал охранник, и заключённые медленным шагом направились к решётке.

Куртки все были изношенными, сальными, с порванными рукавами и карманами; потрёпанная, дырявая ткань вся пропиталась влагой и потому была довольно тяжёлой — когда Фрэнк надел на себя одну из этих курток, он почувствовал себя так, будто только что облачился в рыцарские доспехи.

— Оборудование! — раздался искажённый системой фильтров голос охранника, и заключённых повели в другую часть помещения, где находились разложенные по тележкам различные инструменты, их разнообразие действительно выглядело довольно броским: в кузовах лежали лопаты, гаечные и разводные ключи, гвоздодёры, стамески, зубила и прочее.

Группу разделили по парам; в напарники Фрэнку достался Освальд. Охранники заставили Фрэнка толкать тележку; Освальд вытащил из кузова лопаты и понёс их в руках, шагая рядом с Фрэнком.

Наконец заключённых вывели из помещения во двор тюрьмы, и Фрэнк сперва не поверил тому, что увидел.

Это был участок двора, ведущий к внешнему периметру «Нова Проспект».

Проведённые несколько месяцев взаперти вдруг раскрылись гигантским, безбрежным пространством, что ширилось за пределами массивных ворот «Нова Проспект». Наблюдатели на вышках внимательно следили за передвижением конвоя. На одном из зданий Фрэнк заметил огромную надпись NOVA PROSPECT, пережиток давних времён. Здания, будто древние монументы, хранили в себе непостижимое очарование; тёмные, пыльные окна, как глаза слепого, хоть и были обращены во внешний мир, но ничего уже не могли видеть, как и сам мир не мог постучаться и пробраться внутрь этих окон. Серое небо не казалось таким мрачным, каким оно было, когда Фрэнк копал могильник; даже тогда, когда ему пришлось хоронить человеческие тела, шёл дождь, и небеса были тёмными и хмурыми. Сейчас же солнечные лучи словно бы подогревали облачную завесу, разбавляя её бледным желтоватым сиянием; сквозь тучи даже прорезались потоки света. Холод, правда, был таким же пронзительным и неумолимым; влажный, колючий воздух резал лёгкие и тёр кожу, будто наждачка. Фрэнку еле удавалось унять дрожь. И всё-таки впечатления от открывшегося вида перебивали чувства изнеможения и боли.

Группу вывели за пределы внутреннего двора и повели через равнину. Каменистый, покрытый слоем жухлой, потерявшей цвет травы, грунт вкупе с небом цвета меди производил ощущение заброшенного, покинутого богом места; до самого горизонта тянулся этот однообразный пейзаж, и даже такой он воодушевлял Фрэнка, очаровывал. На мгновение Фрэнк обернулся и увидел тонкую серебристую прослойку, на которой оканчивалась суша. Море. Оно издавало далёкий, вкрадчивый шёпот, напоминая древнее, мудрое существо, которое многое повидало на своём веку, и вторжение инопланетных сил совершенно точно не могло внести разлад в её установленный вечностью ритм; вдох-выдох, одна волна сменяется другой, и вода неровными, но методичными движениями ласкает почву. Последние остатки гармонии в увядающем мире. Эхо сердцебиения.

Справа находился комплекс самой тюрьмы. И без Альянса «Нова Проспект» являлась крупным сооружением, а с новыми хозяевами бывшее концентрационное учреждение превратилось в гигантский центр по переработке ресурсов и «складированию» человеческого резерва. Вновь Фрэнку пришли на ум слухи о тех залах, где в саркофагах хранят людей, погружённых в анабиоз. Состоящий из нескольких зданий, одинаковых по высоте и форме, тюремный комплекс вписывался в окружающий вид довольно органично и точно, что, впрочем, было обусловлено лишь тем, что сам по себе комплекс едва ли обладал какими-нибудь отличительными признаками, которые явно бы выделяли его из общего фона; бирюзовые металлические пластины, из которых были собраны новые сооружения, мягко отражали скупой солнечный свет, идеально сочетаясь с апокалиптическим видом пустошей. «Нова Проспект» — это тюрьма, она всегда была тюрьмой, на отшибе, на краю человеческого мира, на берегу ледяного моря, которое не переплывёшь, даже если стремление к свободе вовсю пылает в сердце — ты только пополнишь число утопленников, которым пришла в голову гениальная идея сбежать из заключения, переплыв необозримый водный массив. Архитектура Альянса с её идеальным соответствием геометрическим нормам не просто подавляла старые здания тюрьмы, а как бы меняла их, делая подобными себе, хотя, если присмотреться, становилось понятным, что ребристые колонны стен заграждения, будто клыки гигантской пасти, словно откусывают части «Нова Проспект», переваривая их, превращая в очередное дополнение к царству абсолютной унификации, торжества самой усреднённости, скуки совершенных и точных геометрических форм. Фрэнк не мог не заметить здесь связь с тем, как действовал в политике его отец: издалека те или иные решения чиновников могут казаться правильными и уместными, даже гуманными, но стоит углубиться в истинное положение дел, как становится видно, какой ценой достаётся общее благополучие. И так, руками каторжников и зэков, строится идеальное государство; так Альянс возводит собственное могущество — на системе тюрем и стратегии запугивания.

От одного из зданий тюрьмы дальше в пустыри тянулись в ряд несколько гигантских труб. Судя по всему, по ним на завод поступают добытые ресурсы. Трубы исчезали где-то вдалеке и, видимо, оканчивались неким подобием колодца, уходящим глубоко вниз, в самые недра почвы, откуда Альянс выкачивает необходимое сырьё. Планета превращается в лакомый кусок. Превосходство Альянса над человечеством заключалось не только в военной мощи, вернее, не столько в ней, сколько в способность достать себе ресурсы откуда угодно. Доказательство истинного могущества цивилизации таится в том, в силах ли эта цивилизация добыть себе необходимое количество энергии и ресурсов, может ли она перерабатывать сырьё, превращая природу в источник собственных сил. Каждое государство, по сути, это желудок, и чем лучше ему удаётся переваривать пищу, тем дольше оно будет жить и здравствовать. Альянс, судя по всему, мог достать себе ресурсы практически из любого вида сырья, будь то солнечный свет, воздух, почва, вода. Всё мироздание для него являлось раскрытым сундуком, откуда, как из закромов, Альянс вынимал нужные элементы и перерабатывал их.

Также Альянс стремился переработать и самого человека. И каждый заключённый, хоть и подсознательно, ощущал это на себе.

Вдоль всего побережья были установлены ЛЭП. Скорее всего, «Нова Проспект» ещё и являлась источником электроэнергии, которая подавалась по этим ЛЭП в Сити-17. Высокие столбы только подчёркивали безмятежность и пустынность данного пейзажа, напоминая брошенные среди веков монументы, стражей, охраняющих покой самой пустоты. Ничего из увиденного не могло натолкнуть даже на крохотную мысль, что здесь может находиться человек, что здесь вообще можно ощутить тепло человеческого присутствия. Только холод, каменистая почва и небеса, застывшие в одном-единственном цветовом спектре. Весь мир замер. И, вероятно, конец света уже произошёл — и так он выглядел на самом деле.

Заключённых остановили, когда очертания тюрьмы уже начали теряться вдалеке.

Освальд молчал, ожидая дальнейших действий.

Охранники принялись разделять заключённых, и Фрэнка с Освальдом повели направо. Они продолжали идти под присмотром пары конвоиров, пока не достигли того, чего Фрэнк до этого момента никогда не видел: в ряд стояло пять устройств, установленных в почву и разделённых друг от друга расстоянием примерно в пятьдесят футов. Устройства были похожи на сваи, которыми пользуются нефтяники для бурения скважин.

— Нужно исправить неполадки и установить новые устройства заграждения, — сообщил один из конвоиров. Голос как у робота.

Ничего не ответив, Освальд направился к ближайшему «устройству заграждения».

Фрэнк, как вкопанный, стоял на месте, не представляя, что делать дальше.

— Шевелись! — рыкнул охранник, и Фрэнк подвёз тележку к Освальду, который уже начал осматривать устройство.

— Освальд, что это?

— Эти штуки стоят по всему периметру тюрьмы. Они отпугивают муравьиных львов.

Фрэнк только слышал, но никогда не видел муравьиных львов. Они обитали в пустырях близ побережья и, как и другие представители фауны Зена, делали жизнь вне карантинных зон практически невозможной. Впрочем, мало встречалось людей, которые могли бы рассказать о том, как они повстречали этих монстров, поскольку львы являлись прожорливыми, живучими и опасными ублюдками. Понятно, почему начальство «Нова Проспект» так пеклось о безопасности сооружения.

— Гидранты создают вибрацию, которая заставляет муравьиных львов держать дистанцию и не приближаться к обозначенной территории, — пояснил Освальд. — Типа локального землетрясения. Муравьиные львы очень чувствительны к колебаниям.

— Откуда ты всё это знаешь? — спросил Фрэнк.

— Я уже целый год сижу в тюрьме, — сказал Освальд. — Мне много чего известно. Альянс, чтобы не тратить людей, отправляет сюда заключённых в периоды, когда активность муравьиных львов минимальна. Но бывали случаи, когда людей тут сжирали или утаскивали.

Фрэнк кивнул.

Странно, что Альянс доверял сложную техническую работу зэкам, однако, как Фрэнк увидел впоследствии, ничего сложного в ней не было; конструкция устройств, или гидрантов, как называл их Освальд, была достаточно примитивной, и не было необходимости в наличии высшего технического образования, чтобы понять принцип их работы. Найти неполадки также было достаточно легко. Простая система, в которой задействовано минимальное количество возможных элементов.

На влажном и холодном воздухе куртки, естественно, не просохли и тяжестью своей давили на плечи Фрэнка, сковывая движения. Ветер высушивал кожу на руках и лице, и скоро Фрэнк почувствовал, как ладони начинает покалывать от холода; пальцы еле сгибались.

Работа на периметре мало чем отличалась от работы на заводе или выкапывания могильников — такая же бесполезная и бестолковая, работа, которую можно было доверить автоматике. Копать, кстати, тоже пришлось. Когда Фрэнк с Освальдом закончили чинить старые гидранты, бронетранспортёр подвёз к ним новое устройство, которое лежало сзади в прицепе. Заметив прицеп, Фрэнк по старой памяти подумал, что там лежат трупы; другой, колкий и въедливый холодок пробежался по коже, внутри стало пусто. В прицепе, конечно же, не было никаких трупов — там лежало новое устройство. Весил гидрант не мало, и, разумеется, разгружать и монтировать его было поручено только Фрэнку и Освальду; отдельных усилий стоило просто вытащить эту громадину, после чего, сражаясь с усталостью, заключённые поволокли металлическую махину к месту предполагаемого монтажа.

Фрэнк заметил, что поблизости не было охранников. То есть конвоиры присутствовали, но это присутствие не было таким навязчивым, как в тюрьме. Ко всему прочему, здесь не было ни одного надзирателя — только обращённые солдаты. Посмотрев на простирающийся вдаль пустырь, Фрэнк подумал, что лучших условий для побега не сыщешь. И всё же он не помышлял о том, чтобы сбежать. Тело изнывало от усталости и боли, по-прежнему желудок и кишечник скручивало в спазмах, а пустые дырки в дёснах с оставшимися в них обломками зубов кровоточили, так что Фрэнк весь день чувствовал солоноватый вкус во рту, попеременно сплёвывая сгустки красноватой слюны. Самой же слюны осталось очень мало, и Фрэнк со временем начал сплёвывать загустевшие комочки крови.

А свобода была близко. Она разве что не хлопала заключённых по плечу.

Достав из тележки кирки — все до единого инструменты были ржавыми, а деревянные черенки практически полностью сгнили, — Освальд и Фрэнк начали долбить каменные наросты для установки штативов. Уже наступил вечер, темнело, и перед глазами плыло, как в замыленном изображении. Холод крепчал, и куртка теперь становилась не просто тяжёлой, она словно твердела, делая Фрэнка совсем неповоротливым. Выбивая новые куски каменистого грунта, Фрэнк старался двигаться так, чтобы не дать ткани совсем заиндеветь.

Выкопав яму, заключённые начали устанавливать гидрант. От изнеможения и последствий утреннего наказания, в тот момент, как свая была поставлена в вертикальное положение и её необходимо было прикрепить к штативу, Освальд внезапно осел на землю, будто кто-то выключил его, и свая начала крениться вбок. По наитию Фрэнк подскочил к Освальду и рывком оттащил его в сторону, когда свая начала падать. Ломая штативы, длинная металлическая палка с грохотом рухнула наземь — ровно на то место, где секундой ранее находился Освальд. Только сейчас до Фрэнка дошло, что он сделал. В те мгновения, когда свая наваливалась на ослабевшего до состояния обморока Освальда, он совсем не собирался выручать сокамерника. Однако что-то зажглось в нём. Нечто своевольное и требовательное. Фрэнк спас Освальда от смерти, потому что это показалось ему правильным. Тем не менее, сейчас по их душу направлялось несколько охранников, их красные окуляры, точно глаза загадочных ночных зверей, тускло светились в ледяной тьме, а тишину оглашал топот армейских ботинок.

— Молчи, — сказал Фрэнк. Он не мог подавить дрожи в голосе. Как ни как, сейчас ему страшно. И одновременно с этим как-то спокойно.

Включив фонари, охранники направили на заключённых оружие и начали осматривать место поломки; треножный штатив, точно корни векового дерева, опрокинутые, торчали из прорубленной ямы, под сваей лежало несколько передавленных частей, которые нужно было установить на гидранте после того, как будет зафиксирована сама свая.

Охранники приказали заключённым встать на ноги. Освальд с трудом поднялся. Фрэнк придерживал его, чувствуя под курткой сокамерника дрожь. Освальда лихорадило.

— Нужны новые части! — скомандовал охранник; ему что-то ответили по рации. Услышав трескучий, перебиваемый мелкими помехами в эфире голос, Фрэнка бросило в пот: он будто бы оказался там же, во дворе, в окружении десятков взглядов, и в руке у него был булыжник с пятнами крови, на земле лежит труп ГО-шника с пробитой головой. Паника. Микки кричит. Ведь он и заварил эту кашу. Микки уже в аду, и там, вероятно, намного лучше, чем здесь. Чёрт тебя дери, Микки. Джек, наверное, тоже мёртв. Фрэнк вдруг подумал, что его почти не волновала судьба Джека. Он исчез. Была облава, и Джек будто бы испарился. Не удивительно, что Фрэнк не заметил этого — они были напуганы и действовали под властью страха.

Охранник направил свет фонарика прямо на лица заключённых, и Фрэнк ослеп на те несколько секунд, что жёг глаза невыносимо яркий луч белого света.

— Вы будете наказаны, — прозвучал голос в ночи. Неживой и механический, будто произведённый на синтезаторе.

Фрэнк решил сделать то, что, наверное, мог сделать разве что сумасшедший.

— Это из-за меня упала свая, — сказал Фрэнк.

Не нужно быть гением, чтобы догадаться — нет смысла выгораживать другого перед лицом того, кто давно уже забыл, что такое человеческие эмоции. Но почему-то Фрэнк хотел помочь Освальду, помочь хоть чем-нибудь, пусть вместе с ним Фрэнк представлял собой слабое подобие самостоятельного человека. Никакой свободы, полумёртвое тело и практически убитая душа.

— Накажите меня! — закричал Фрэнк. — Эй, ты, придурок! Ты слышал, что я сказал? Нахер тебя, сука! Нахер тебя и всё это дерьмо!

Вновь глаза осветил ослепительный луч. Охранник молчал.

Подъехал броневик с новыми частями для устройства заграждения.

— Исправляйте! — приказал охранник.

На этот раз заключённые устанавливали гидрант под тщательным надзором двоих охранников. Освальд еле справлялся. Фрэнк слышал, как тяжело дышит сокамерник. Заметив, что бóльшую часть работы выполняет Фрэнк, в то время как Освальд всё чаще отвлекается, чтобы поднабраться сил, которые и так были на исходе, охранник начал бить Освальда, дабы тот не отлынивал.

— Не трогай его! — закричал Фрэнк. Он подбежал к охраннику, что избивал Освальда, и попытался ударить его. Исхудавший заключённый мог нанести мало вреда полностью экипированному и подготовленному солдату, и Фрэнка быстро повалили на землю. На мгновение Фрэнк увидел широкий ночной небосвод: чистая, бездонная тьма, тьма без звёзд, без сновидений, тьма самого забытья.

Раздался приказ:

— В карцер!

После этого Фрэнка подхватили и скрутили, что нельзя было даже пошевелить головой.

— Здесь всё! — услышал Фрэнк за спиной.

Его куда-то повели, и всё, что мог видеть Фрэнк, это земля, которая быстро уходила из-под ног. Охранники держали его тело будто в тисках; даже в этих движениях не было ни единого выражения человеческой воли, какая чувствовалась в действиях надзирателей. Последние были пропитаны нездоровым удовлетворением, желанием причинять боль, наслаждением от власти. Но сейчас — руки как механические приводы цепко удерживали Фрэнка, и не было никакой ругани и злости. Фрэнк вспомнил того смешного человека. А ведь он и правда был забавен. Даже с дубинкой в руках. Даже с наделённой властью.

Фрэнка швырнули в кузов броневика и закрыли люк.

Стало тихо и темно. Фрэнк только чувствовал ледяную и твёрдую поверхность пластин, которыми был окован грузовой отсек бронемашины.

Спустя какое-то время заревел двигатель, и броневик начал движение. Машину трясло на ухабах, и Фрэнк то и дело ударялся о стенки кузова; последний удар пришёлся прямо по затылку, и волна боли охватила весь череп — от макушки до основания; в глазах зажёгся огонь, который распался на тысячи цветных разводов.

Броневик остановился.

Люк открыли, и Фрэнка выволокли наружу, бросив наземь, как мусорный мешок.

Над головой вместо неба — низкий серый потолок с висящими на проводах лампочками накаливания; светили они очень тускло, так что большая часть пространства рассеивалась во влажных и промозглых потёмках. Со стороны раздавались крики и просьбы прекратить. У Фрэнка ёкнуло сердце. В этот момент ему стало по-настоящему страшно. Сил подняться не было, голова всё ещё болела. Над Фрэнком появились трое надзирателей. Догадываясь, что сейчас произойдёт, Фрэнк попытался свернуться калачиком, но тут же на него обрушились удары; Фрэнка молотили так, будто пытались превратить его тело в фарш. Никогда ещё в «Нова Проспект» его не избивали так сильно, с таким упорством и старанием. Звуки ударов раздавались с такой частотой, что поглотили собой иные шумы, а мир превратился в шторм из болевых ощущений, которые с каждый разом только повышали собственную интенсивность. Мир погрузился в пламя, когда надзиратели врубили электрошок, и каждый удар заставлял Фрэнка испытывать такую боль, что единственное возможное спасение он видел только в смерти; спустя ещё несколько таких ударов Фрэнк не мог думать даже о смерти. Он вообще ни о чём думал. Он не боялся и не страдал. Он являлся самой болью, самим мучением, страданием.

Экзекуция закончилась с приказом охранника.

Фрэнк не мог открыть глаза: те заплыли синяками, и только слабое и мутное сияние света от лампочек проникало сквозь веки.

Фрэнк слышал: бум! бум! бум! Словно стучат по матрацу или пиньяте. Ещё слышались крики, но с каждым новым ударом кричали всё реже, пока не оставалось ничего, кроме этих глухих и резких стуков.

— Надеть рубашку! — раздался приказ.

С Фрэнка стянули куртку, чего он, в принципе, не почувствовал, после этого с него сняли рубашку, оставив его валяться с голой спиной на холодном полу. Подняв его, охранники надели на Фрэнка смирительную рубашку. Все эти действия Фрэнк воспринимал будто сквозь сон, ощущения были слабыми, практически не продираясь сквозь слой избитых, изувеченных рецепторов. Когда рубашка была надета, Фрэнка положили лицом в пол и начали завязывать рубашку; в какой-то момент чья-то нога упёрлась Фрэнку в спину и сильно нажала на неё, тем самым охранник стягивал узлы так сильно, что руки и торс Фрэнка полностью утратили подвижность. Рубашка полностью сковала Фрэнка, однако он всё ещё не чувствовал каких-то неудобств. Он до сих находился на границе с забытьем.

— В карцер! — прозвучала команда, и Фрэнка закинули во тьму. После этого хлопнула дверь, и всё погрузилось в утробную тишину.

Фрэнк пока слабо сознавал, что именно произошло. Надзиратели выбили из него всю душу и, похоже, весь рассудок. И Фрэнк начал наслаждаться — тем, что всё закончилось, что стало тихо, как на дне морском…

Тихо и темно — точно в утробе.

Однако тьма и тишина были единственными чертами, что напоминали о блаженном покое эмбрионального существования, на которое карцер никак не мог полностью походить.

7. Заживо погребённый

Барнакл медленно поедал тело. Фрэнк слышал хруст сдавливаемых костей, слышал, как, чмокая, пасть засасывала в себя куски мяса; он слышал клацанье мелких, острых зубов, соскабливающих с суставов свежие сухожилия… Ещë Фрэнк слышал крик. Сперва он пытался уверить себя, что это галлюцинация, однако в ушах действительно раздавались отголоски истошного вопля самой жизни, застигнутой на краю полного уничтожения.

«Перестань! — молил Фрэнк. — Не надо!»

Куски плоти, которые барнаклу не удалось сожрать, плюхались в воду, обрызгивая Фрэнка. Упала откусанная по локоть рука. Стопа. Что-то бесформенное — желудок или печень… Вода вперемешку с кровью. Снова что-то упало, и в воздухе повис характерный запашок; видимо, содержимое толстой кишки оказалось барнаклу не по вкусу… Луч фонаря хаотично выхватывал из темноты фрагменты некогда цельного тела, как части детского конструктора.

Крик издалека тянулся к Фрэнку, пытаясь пробить кору, которой оброс его рассудок со времëн «Нова Проспект». Реальность стучалась в его укомплектованный, сжатый, точно алмаз, мирок. И стучала она всё настойчивее и настойчивее.

По какой-то неизвестной причине Фрэнк жаждал жить. Крик Бена пугал его так же, как и пробуждал желание выбраться отсюда. Будто на мгновение он причастился к основам самого существования, того края бытия, где располагался таинственный источник, откуда черпает энергию любая, даже самая примитивная и отвратительная форма жизни, и этого мгновения оказалось достаточно, чтобы внутри Фрэнка зажглось первобытное стремление выжить. Чистая биология. Какая-то часть рассудка на время вырубилась, дав другой части, которая полностью находилась под контролем инстинктов, карт-бланш. Всякий организм цепляется за жизнь. Зачем-то борется ради неё.

А ведь в пещере смерть находилась на столь незначительном расстоянии… И почему выжил именно он? Почему остальные ребята из смены остались погребёнными под кусками каменных пород? Шансов остаться в живых у них было не меньше, чем у Фрэнка. Что это за судьба такая, действия которой абсолютно непостижимы для тех, кто остаётся на этом свете — кто выбирается из мясорубки, выживает в самом пекле…

Теперь ещё и Бен.

Свет фонарика бросал причудливые, будто размазанные, тени на каменистые стены заброшенной шахты. А по теням и не скажешь, какие предметы их отбрасывают — селезёнка, печень, или кишки, кусок мяса с оставшейся на ней кожей и лоскутом ткани, кость…

Бен не должен был умереть. Это несправедливо.

Справедливость — всего-навсего символическое понятие, придуманное людьми, а кто сказал, что жизнь подчиняется проявлению человеческого ума… Справедливость — это детская мечта, что каждому воздастся по делам его. И Фрэнк до сих пор слышал крик, который постепенно превращался из крика живого человека в крик мертвеца; этот вопль зародился здесь, в этом мире, но благодаря своей силе он не оборвался, а продолжился в ином, потустороннем, мире, куда Фрэнк пока никак не попадёт.

Впрочем, ждать осталось не долго.

Фонарь рано или поздно погаснет. Из-за воды, холод которой, казалось, сочился из самой преисподней, ибо в аду на самом деле морозно, тело сводили судороги, и Фрэнку становилось всё тяжелее держаться на плаву. Ещё несколько минут — или несколько часов, — и Фрэнк утонет. Сознание начало комбинировать примерные варианты смерти: под водой, исчерпав весь воздух в лёгких, Фрэнк по наитию попытается сделать вдох, и дыхательные пути в тот же миг наполнятся жидкостью; какое-то время инстинкт будет бороться против того банального факта, что человеческое тело не приспособлено для жизни в обеднённой кислородом среде, и Фрэнк станет кашлять, пытаясь выплюнуть воду, которая, тем не менее, будет затоплять лёгкие, пока сознание не отключиться. Что дальше? Одно Фрэнк знал наверняка: смерть от удушья мучительна как никакая другая смерть.

Рано или поздно, насытившись, барнакл опустит язык обратно в воду. Может, стоит попытаться подставить руку? Умереть от того, что тебя сожрут, казалось Фрэнку менее ужасным, чем утопиться.

Почему-то ему вспомнился «Мартин Иден». Это была одна из немногих книжек в школьной программе, которую Фрэнку нравилось читать. Историю про Мартина Идена он знал наизусть, мог воспроизвести в памяти целые сцены из глав. Когда-то. Раньше. До войны. Фрэнку тогда было четырнадцать. И небо над головой было безоблачным. За время оккупации Фрэнк напрочь забыл про Идена. После войны книги в его жизни появились только в Рэйвенхолме, с подачи Григория. Библия, которую Фрэнк абсолютно не понимал, являлась своего рода горьким напоминанием, что чтение давно забылось, книги, как средство передачи знаний от поколения к поколению, утратили свою роль, тем самым нивелировав саму возможность памяти; всё растворится в забытьи, любые воспоминания, всё, что делало человека человеком, развалится; если собственное прошлое станет для человека чужим языком, каким являлась для Фрэнка православная Библия, то можно считать, что человек как вид исчез.

Раньше Фрэнк зачитывался Мартином Иденом. Восхищался тем, как этому человеку удалось превратить себя из неотёсанного рабочего в прекрасного интеллигента, которому хватило смелости не отступить перед последней истиной: жизнь бессмысленна. Все знания человеческого рода происходят из одного-единственного знания — как избежать смерти, как сделать жизнь сносной, как будто бы «вечной». Иден прыгает в воду. Возвращается в ту субстанцию, что даровала саму жизнь. Иден заставляет себя не дышать. Он плывёт дальше в бездну и не позволяет себе сделать ни единого вдоха. Сознательная воля берёт верх над телом. Когда Фрэнк в первый раз прочёл концовку романа, его пробрало до мурашек. Его поразило, как человек может противостоять тому, что кажется совершенно неподвластным обыденному рассудку. Потом, перечитывая, Фрэнк пытался лучше понять именно этот аспект.

Мартин Иден сам решил умереть.

Фрэнк будто пытался оправдаться перед любимым литературным персонажем, но, продолжая развёртывать цепь причин и следствий, понял, что совершил схожий поступок. Как Мартин Иден, он, пусть бессознательно, решил, что жизнь бессмысленна. Есть только привычки, адаптация, «более терпимый образ адской пропасти». Фрэнк убил патрульного. Вот штрих, что рассёк жизнь.

Теперь Фрэнк здесь.

И он всё равно хочет жить. Не зачем-то и не потому что. Однако, если и дыхание на деле обусловлено действиями индивидуальной воли…

Впрочем, у жизни, как у смерти, нет разумных оснований. Человек наделяет эти две стороны мироздания той широтой смысла, которая необходима ему для нормального функционирования. Так цель жизни плавно перетекает в самый вид существования. До войны было примерно также, насколько помнил Фрэнк. Люди работали — и считали, что этим их бытие исчерпывается. На выходных — пиво с друзьями, прогулки с семьёй. А потом снова — неделя из восьмичасовых рабочих дней (или двенадцатичасовых). Наличие альтернатив только захламляет внимание. Намного проще, когда жизнь ютится в границах обозначенных рамок и всё идёт своим чередом.

А ведь в Рэйвенхолме старались создать такую иллюзию. Это не коммуна, как заверял Рональд. Это город грёз. В нём нет ничего настоящего, ведь именно грёзы человек всегда использует как оружие в войне с реальностью.

Как бы то ни было, человеческий разум просто не в силах найти такой довод, который раз и навсегда отринул бы все посягательства небытия на жизнь человека. Легко поверить в то, что в самом существовании нет ничего радостного. Тем не менее, не одной радостью жив человек. Счастье — это просто критерий, с каким люди оценивают жизнь, которая может и в дерьмо окунуть. И где же счастье? Проще сгинуть. Смерть куда приятней. Хоть страх перед вечной тьмой сковывает и холодит кровь.

Вдруг наступила тишина.

В подрагивающем свете фонарика появился язык барнакла — серое, покрытое слизью щупальце ушло под воду.

Фрэнк вновь подумал о самоубийстве. Только два варианта: быть съеденным или утопиться. Лучше бы смерть наступила внезапно. Лучше бы его придавило валуном. Фрэнку такой исход показался настоящим чудом: быстрая, практически мимолётная смерть; ведь вряд ли человек ещё остаётся жив, когда на него наваливается каменная груда весом в несколько сотен фунтов. Тут даже не остаётся времени на осознание. Мгновение — и ты мёртв. Тебя больше ничего не волнует.

Как в тюрьме. Покой — это смерть или сон. Некая область, где тебя не достанет злая, ощетинившаяся действительность.

Смерть — это спасение. Но оно дорого даётся, и что-то во Фрэнке препятствовало тому, чтобы просто так взять и растранжирить всё своё богатство. Жадность — не такое уж и плохое свойство, когда доходит до сделки со смертью. Фрэнк согласился бы на более выгодное предложение, да только ситуация на рынке не располагала к сотрудничеству, не говоря о махинациях.

Фрэнк просто хотел жить, и в этом желании внезапно проступило лицо, о котором он думал в последние месяцы чаще всего. Марийка. Сердце сжалось при мысли, что с ней что-то могло произойти. Она жива? Фрэнку хотелось верить, что судьба всё же не так безжалостна и бессовестна. Хотя, куда ж судьбе до прихотей маленького человеческого чувства. Мир жесток. Уж Фрэнк-то совершенно точно должен был это понять и принять. Иначе смерти Освальда и Бена напрасны. Мёртвые дают живым урок. И те, кто выжил, невольно становятся учениками смерти.

Фрэнк вытащил фонарик из воды и осветил шахту. Мощности лампы хватало лишь на очень маленькую часть пространства, несмотря на это, Фрэнку удалось разглядеть наверху широкий проход, который, скорее всего, являлся в своём время проходом к лифту. Куда плыть дальше Фрэнк не понимал. А вот выбраться на поверхность было бы неплохо.

Осмотрев стены шахты, Фрэнк понял, что забраться наверх не получится. Проход находился над ним на высоте нескольких футов.

Других вариантов нет.

Фрэнк вытащил из воды огрызок ноги Бена — стопу и перекусанную в колене голень — и подплыл к языку барнакла. Из места укуса по капле стекала кровь. Фрэнк вдруг почувствовал едва уловимое тепло, источаемое куском некогда целого тела. Тела, которое было Беном. Фрэнка чуть не стошнило. На память пришли картины того, как они с Освальдом питались мясом зомби. На пороге смерти все привычные образы стираются. Сама жизнь — это нечто ужасное, как и смерть. На молекулярном уровне смерти, должно быть, вообще нет. Умирает сознание, душа или что-то там эфемерное. А вот тело преобразуется, разлагается, гниёт.

Единственное, что не гибнет и не рождается, — это свет. Вечный, сияющий. Свет из иных миров. Блестящие корпуса модернизированной секции «Нова Проспект». Пятна белёсого света, скользящие по земле. Фрагментами память выхватывала переживания и смешивала их в причудливой мозаике. И почему Фрэнку вспомнился этот свет? Именно сейчас… Почему Фрэнку вспомнился карцер?..

«Наверное, это всё-таки плохая идея», — подумал Фрэнк и попытался загнать все сомнения в дальний угол сознания. В данный момент рассудок должен быть до самозабвения чист.

Фрэнк примерил в ладони, как удобнее схватиться за голень. Бен был не из худых — сложно использовать кусок его ноги в качестве крепления.

Чувствуя нарастающую слабость, Фрэнк покрепче впился пальцами в толстую икру и в таком положении вытянул руку к языку барнакла, дав ему ухватиться за стопу. В последний момент Фрэнк подумал, что не рассчитал, выдержит ли сустав его вес. Вспомнив, как барнакл тащил их двоих наверх, Фрэнк попытался отмести колебания. Он старался не думать, ибо размышления вели к нерешительности — сейчас необходимо воспринимать действительность как можно отстранённее.

Язык бесшумно обвился вокруг стопы, и барнакл с характерным урчанием начал подтягивать добычу к себе. Когда Фрэнк почувствовал, что тварь поднимает его из воды, то ещё крепче вжал пальцы в икру. Через пару секунд Фрэнк находился уже над водой. Физическое изнеможение, однако, давало о себе знать: ладонь быстро онемела и не могла долго держать на себе вес тела. Фрэнку казалось, что он сам вытягивается обратно вниз, к воде. В другой руке у Фрэнка был фонарик, которым он высвечивал стену шахты, ожидая, когда же стена закончится.

Главное — дотерпеть, пока он не окажется на уровне прохода.

Урчание становилось громче.

Стена сменилась темнеющим зевом коридора. Лихорадочные соображения: как попасть туда… От прохода Фрэнка отделяло не больше четырёх футов, но даже такое расстояние для изнурённого организма казалось непреодолимым. Рука находилась у самой пасти инопланетного паразита.

Фрэнк кое-как раскачался, чувствуя, как давит на него вымокшая до нитки униформа, и отпустил руку. На мгновение он словно бы завис в пустоте. Тьма замкнула его в беспросветном, абсолютном ничто. Наконец Фрэнк понял, что падает. Ноги тянулись вперёд, как бы надеясь наткнуться во мраке на почву. Тело стремилось найти опору, но та уходила всё глубже во тьму, и Фрэнк уже смирился с тем, что его план, с самого начала дерьмовый, провалился. Но в следующую секунду он приземлился на твёрдую поверхность. Стопы коснулись земли, тем временем какая-то сила, наоборот, утягивала тело назад, в шахту; Фрэнка шокировал образ того, что он балансирует сейчас на самом краю шахты, и, совершив усилие, он перевёл вес тела вперёд, упав на каменный пол.

Снова послышались клацанье и урчание, с которыми барнакл поедал плоть.

Фрэнк поискал фонарь. Он лежал у ног. Свет был очень слабым. Вероятно, от удара фонарик стал понемногу выходить из строя. Фрэнка вдруг напугало то, что он вполне вероятно сейчас останется без источника света. Он схватил фонарик и, будто укачивая его, держал на руках, ожидая, что лампа сама собой придёт в норму и даст прежнюю мощность луча. Свет тускнел и нервно мерцал, выхватывая из тьмы дрожащие образы стен, деревянных подпорок и балок; как бы остерегаясь вторгаться во владения сырого и кромешного мрака, свет становился слабее, и пространство плотнее окружало Фрэнка, ложилось на плечи, облегало спину. Вдруг у абстрактной геометрической величины обнаружились признаки чего-то предметного, ощутимого; пространство являлось чем-то, чьё присутствие можно было уловить кожей, осязать, однако это осязание порождало граничащий с паникой страх, что Фрэнк навсегда останется здесь, на краю колодца, где плескаются человеческие останки.

В темноте раздались шорохи.

Послышались голоса.

Мотнув головой, Фрэнк поднялся на ноги. Мокрая одежда тянула вниз. Казалось, тело облачено в некий металлический скафандр, наподобие тех, что носили ныряльщики в давние времена; каждое движение давалось с трудом, заставляя испытывать напряжение в каждой мышце. Фонарь кое-как освещал путь, однако, ничего, кроме неясных очертаний рельсов, по которым когда-то отсюда увозили тележки с углём, и исколотого кирками пола, видно не было.

Голоса продолжали звучать, вторя крику, который не отпускал Фрэнка.

Остановившись, он попытался сосредоточиться. Воцарилась тишина. Воспалённый рассудок тянул из окружающей тьмы то, что Фрэнк давно спрятал в глубокие тайники души, и теперь всё, что некогда было вытеснено, шло к нему из сердцевины мрака: вполголоса, шорохами, шёпотами… Как бы невзначай, ненароком, тихо, аккуратно безумие проникало в разум, подтачивая его из без того пошатнувшиеся опоры. Фрэнк начал слышать приказы надзирателей — издалека, как вопль Бена. Оскорбления, ругательства. Чем была богата тюремная жизнь. Отяжелевшая от воды одежда словно бы сковала, прибила Фрэнка к месту, и ему ничего не оставалось, как в таком, парализованном, состоянии бороться с разрушением собственного сознания.

Тьма не знала пощады.

Прошлое сгрудилось над ним каменным сводом и не желало отпускать.

Освальд, Бен… они ненавидели его. Они проклинали Фрэнка. Мёртвые постоянно точат зуб на живых, ожидая, когда же те переступят границу, чтобы присоединиться к той бесконечной волне мучений и ненависти, которыми исполнена та, обратная сторона жизни, где стужа и вечная пустота.

Как был в тюрьме, так и остался. Ты боишься увидеть реальность такой, какая она есть. Лучше сидеть взаперти, чем встретиться с действительностью лицом к лицу.

На губах почувствовалось дуновение ветра. Слабое. Свежее.

Почудилось?

Фрэнк задержал дыхание. Он хотел услышать. Тончайший, рассеянный звук, на пределе молчания.

По тоннелю гулял сквозняк, вернее, призрак сквозняка — поток воздуха был очень хилым.

Воздух шёл из глубины тоннеля.

Губы вновь ощутили прикосновение отнюдь не ледяного, а освежающего холода. Фрэнк вздрогнул. Этот ветер — связующая нить между подземельем и поверхностью, заточением и освобождением. Осторожно, стараясь не споткнуться о старые шпалы, Фрэнк шёл вперёд, ловя в пустоте новые дуновения. Через несколько футов сквозняк на некоторое время исчез, и Фрэнк было решил, что это воображение забросило крючок в виде воздушного потока, что, впрочем, имело оправдание. Сейчас он был готов поверить даже в экстрасенсорику, в материальность мыслей, в духов и привидений, а рецепторы, возбуждённые выбросом адреналина, фиксировали малейшее изменение во внешней среде, так что Фрэнк обращал внимание на любой, даже самый незначительный признак действия.

Ветер вновь задул — в этот раз куда сильнее, что можно было чётко понять, откуда идёт воздух.

Через несколько минут, следуя против вентиляционного потока (Фрэнк освещал себе дорогу, но поскольку лампа горела слабо, света хватало лишь на то, чтобы видеть землю перед собой на расстоянии шага, сама же видимая область будто бы растворялась в неравном сопряжении свечения и темноты), Фрэнк вышел из тоннеля в некий зал.

Тьма плавно рассеивалась; пространство пошатывалось, растягивалось, менялось. Где-то находился ещё один источник света, потому мрак подрагивал, будто готовясь сбросить окончательно свою густую поволоку; но света было недостаточно, чтобы глаза могли свободно ориентироваться во внешнем мире. Фрэнку начали мерещиться какие-то контуры вещей, стоящие то поодаль, то близко к нему; во взгляде возникали некий змееобразные движения, на пороге горячечного бреда. Темнота оживала, плыла, окутывала Фрэнка мутноватой дымкой. Он будто опьянел и почти не понимал, где оказался.

Наконец объективная действительность собралась в примерную, относительно целую и понятную картину. Фрэнк находился в помещении вроде того, в которое до недавнего спускались шахтёры, однако здесь царило запустение.

Свет исходил из глубины зала, рассеянный и туманный, он словно бы парил, напоминая какую-то чудодейственную сказочную субстанцию, которая могла либо принести человеку дар, либо навлечь на на него проклятье.

Фрэнк направился к источнику света.

Ветер выл под каменными сводами.

Тело пронизывал холод.

Источником света являлась лифтовая шахта; наверху, похоже, кто-то врубил питание. Фрэнк понял, что добрался до противоположного входа в шахты, со стороны кладбища и церкви. Этот вход городской совет решил оставить нерабочим, что объясняло, почему тут так пусто. Но откуда взялся свет и кто включил лампы? Тем более, если хотели, то опустили бы сюда прожектор. Жерло лифтовой шахты источало очень слабое, почти неуловимое свечение, которое дразнило Фрэнка. Он и правда начал сомневаться, что свет ему так нужен в кромешной тьме. Если взгляду придётся довольствоваться размытыми мазками походящего на пыль сияния, то лучше умереть сразу, потому что Фрэнк не сможет свыкнуться с недосягаемостью самого света. Разорванность между совершённой тьмой и ослепительным лучом изнуряла его, и Фрэнк хотел поскорее выбраться на поверхность.

Лифта не было.

Никакой платформы, никакого блока и цепей.

Пустая шахта.

Оно и понятно, раз вход оставили неиспользованным, то зачем делать здесь лифт. Или ручную лестницу.

Впрочем, стены шахты были оборудованы деревянным каркасом, который, судя по всему, тянулся до самого верха, где, точно далёкая звезда, горела лампа. Круглое пятнышко света.

Фрэнк посветил на каркас. Местами брусья подгнили, отсырели и, кажется, гнулись под собственным весом. На всякий случай Фрэнк легонько ударил одну деревяшку. Ничего не произошло. Каркас выглядел надёжным. Внезапно Фрэнк остановился. И попытался сказать себе: сейчас я буду лезть по балкам вверх. Абсурдности в этом плане присутствовало не меньше, чем в предыдущем, хотя, справедливости ради, в данный момент барнакл бы не помешал.

Сверху дул ветер.

И больше оттуда ничего не было слышно. Логично, ведь вход располагается в нескольких метрах от кладбища, шуметь там некому. Кроме этого, тишина означала, что бомбардировка окончена.

«Я должен выбраться и найти Марийку» — Фрэнк сконцентрировался на этой мысли. Думая о Марийке, он пытался отогнать страх, который не хуже мокрой и оттого громоздкой униформы сковывал руки и заставлял тело цепенеть.

Всего несколько ярдов высоты. Несколько. Не так уж и страшно. Помимо страха Фрэнка мучила слабость. Он боялся, что сорвётся просто потому, что не выдержит нагрузок. Всё-таки, нельзя целый день проработать в забое и сохранить силы в прежнем тонусе. Тем не менее, ситуация требовала особых мер. И чтобы выжить, надо совершить невозможное.

Фрэнк старался не думать о том, что могло его ждать на поверхности. Смысл существования сгустился здесь, в каменной шахте, это был тот самый предел, за которым, вероятнее всего, Фрэнка встретит только небытие. Никакого мира не было за границами этой шахты. Фрэнк застыл в подобном состоянии, не имея возможности сдвинуться ни в сторону жизни, ни в сторону смерти.

Фонарик в руках погас и больше не включался. Фрэнк выбросил устройство и подошёл к каркасу.

Древесина была холодной и влажной. Пальцы с трудом сгибались и порой соскальзывали.

Понемногу Фрэнк начал лезть наверх.

Преодолев первый ярус, он остановился, подумав, что это, должно быть, паршивая затея. Если свалиться с первого яруса, можно остаться в живых и даже не покалечиться. Со второго — точно будет перелом. С третьего — Фрэнк может и выживет, но будет неподвижно лежать на дне шахты. Начиная с четвёртого яруса падения обеспечивали летальный исход. Что ж, решил Фрэнк, надо преодолеть третий ярус, а дальше не беспокоится, ведь нет ничего хуже смерти. И всё же такие соображения едва отгоняли от рассудка навязчивые образы.

Фрэнк с детства боялся высоты. Он прижался всем телом к каркасу, не смея шевельнуться. А ведь внизу воды нет, падать некуда; впрочем, не сам риск сорваться пугает — боязнь высоты представляет собой нечто эфемерное, текучее, что не имеет единого, узнаваемого облика. Высота манит, в ней присутствует что-то, что совращает разум, заставляет человека отпустить руки и полететь вниз… Необъяснимое, бессознательное влечение, чистое и безупречное, а потому — пугающее.

Забравшись на второй ярус, Фрэнк посмотрел вниз: тьма клубилась у ног, наполняла шахту.

Обратного пути нет.

В груди стало пусто; сердце сжалось, отстукивая удары в прерывистом темпе.

Подняв над собой правую руку, Фрэнк попытался зацепиться за балку; пальцы почувствовали что-то влажное… скорее всего, плесень… или гной… главное, не задумываться о том, что может находиться во мраке, мозг и без этого держался на грани помешательства, а стоит разок замешкаться, как свалишься с каркаса. Упираясь ногами в перекрёстные балки, Фрэнк понемногу поднимался на третий ярус. Внезапно раздался хруст, и ноги повисли в пустоте; одна из перекрёстных балок полетела в шахту, с глухим стуком упав на дно. Фрэнк что есть сил вцепился в брус, стараясь удержать верхнюю половину тела на третьем ярусе, пока ноги пытались упереться в другую диагональную балку, которая, по идее, должна была остаться целой. Силы уходили быстро. В один момент он поймал себя на том, что полетит вслед за балкой; но правая нога наконец упёрлась в брус, и Фрэнк принялся выталкивать себя наверх. От изнеможения сохранять равновесие становилось всё труднее, а темнота вокруг, хоть и рассеиваемая приближающимся источником света, сильнее путала. Тело будто само стремилось потянуть его назад, в шахту.

Мартин Иден тонул, и нет ничего приятного в смерти от удушья, но в смерти от падения с высоты тоже мало хорошего, хотя, если удар получится сильным, то не будет никакой агонии, боли, мучений… А ведь Иден прошёл через это. Он мог бы покончить с собой иначе. Дождаться, пока корабль зайдёт в порт, сойти на сушу, купить лезвие, вспороть вены… Или повеситься. Отравиться. Тем не менее герой романа твёрдо решил закончить свой путь в той же стихии, из которой сама жизнь как биологическая форма и произошла. Вода — колыбель и могила. Иден словно бы родился наоборот. А вот если Фрэнк сорвётся, то в этом не будет ничего грандиозного. Падение — бледная копия той смерти, которую принял Иден.

Преодолев третий ярус, Фрэнк немного успокоился. По крайней мере, начиная отсюда падение было равносильно смерти.

Мысль, может, и утешиnельная, но не внушающая бесстрашия.

Свет приближался; тьма над головой практически полностью развеялась, открывая вид на верхнюю часть шахты. Ещё два яруса.

Фрэнк прижался к столбу. Дерево было влажным, от него исходил вкрадчивый, острый холодок. Тело изводила дрожь. Требовалась передышка, ведь Фрэнк едва не сорвался.

Из темноты вновь потянулся вопль. Застывший между жизнью и смертью, безумный и надрывный, он кружил вокруг, желая окончательно свести с ума. Фрэнк сильнее прижался к столбу, как если бы это могло защитить его от нападок того, что скрывалось во тьме. Холод усиливал ощущение присутствия кого-то постороннего. Всё время кто-то находился рядом, но Фрэнк не мог понять, что это за фигура: чьи-то тени мерещились на периферии зрения, силуэты передвигались во тьме, вернее, в той прослойке, где мрак переливается со светом… Выходит, Фрэнк давно начал терять рассудок, а теперь и вовсе был готов свихнуться. Потому он мало с кем общался в Рэйвенхолме. Одинокий, потерявший любые контакты с действительностью, Фрэнк предпочёл затворничество новым попыткам наладить общение, открыться людям хотя бы до такой степени, чтобы не позволить разуму сгинуть в бездне безумия… Фрэнк попросту боялся, что причинит людям боль. Впрочем, не совсем так. Фрэнк больше всего боялся за себя. Или боялся себя же.

Но зачем сближаться с другими, если знаешь, что живёшь в иллюзии?

Рэйвенхолм — это город грёз. Он хоть и кажется выросшим из земли и скал, но на деле стены его, улицы, переулки — всё пропитано наивным представлением о том, что мир таков, каким он является в Рэйвенхолме. Декорации прекрасной и проклятой мечты о том, что человек сам решает, как жить. Все старания воссоздать примерный образ довоенной жизни оказались тщетными.

Руины и трупы — что остаётся от глупых фантазий о мирном небе.

И при этом Фрэнк хотел выжить. Осознавая фаталистичность собственного положения, он пытался выбраться наружу. Тут не таилось никакой причины или веры. Жизнь сама по себе примитивна и довольно настойчива. Единицам, таким, как Мартин Иден, удаётся заставить существование уступить воле человеческой мысли. Однако, и Освальд почему-то хотел сбежать из «Нова Проспект», хотя говорил постоянно именно о внутренней свободе. Видно, Фрэнк его не правильно понял. Внутренний — не значит, изолированный, закрытый, замкнутый; напротив, кто замыкается в себе, упускает из вида внутреннее так же успешно, как и внешнее. Человек бежит от мира с такой же прытью, как и от собственной души.

Всем страшно узнать правду.

Тяжело с ней жить.

Рэйвенхолм тоже постарался упрятать свою правду поглубже. Теперь из той пропасти, куда город сослал свою фиктивную ипостась, пытался выбраться Фрэнк.

На последнем ярусе ему показалось, что кто-то тронул его за ногу. Ощущение было столь явственным, что Фрэнк даже услышал, как кто-то лезет вслед за ним. Кто-то шуршал, проводил ладонями по гнилым балкам, тяжело дышал… Тьма в шахте внезапно преобразилась: она как бы вспучилась, рождая видения рук, кипящих в слоистых массивах сырой темноты. Руки тянулись к Фрэнку, желая утащить его.

Он услышал голос Бена.

Не крик, а — голос.

Он просил Фрэнка подождать, чтобы они потом вместе вышли на поверхность.

Во мраке блеснули чьи-то глаза.

Не помня себя, Фрэнк как можно быстрее вылез из шахты и, обессиленный, упал навзничь.

Всё прекратилось. Видения, галлюцинации — всё осталось внизу.

8. Карцер

Два года назад, «Нова Проспект»

Да и наслаждение покоем длилось недолго.

Постепенно чувство реальности возвращалось. Отныне она состояла лишь из глухой тьмы и ледяного холода. Ткань смирительной рубашки совершенно не предохраняла от перепада температур.

Он подумал, что это шутка. Что охранники не могут быть такими жестокими. Он попытался встать, но намертво затянутые лямки рубашки лишали движения привычной координации; мышцы по всему телу изнывали от адской, невыносимой боли — надзиратели проявили максимальное, безотчётное рвение, колотя Фрэнка. Но ему удалось подняться на ноги. Макушка упёрлась в железную пластину. По объёму карцер немногим превосходил размеры собачьей конуры. Фрэнк начал просить, чтобы его выпустили. Голос застревал в пустоте, как кусочек пищи в горле, и так таял, обездоленный, будто тишина, в которой этот голос прозвучал, сама была прожорливой, голодной тварью, что забирала любые звуки, только бы набить своё нутро. Эта тишина была живой, она начинала пульсировать в ушах, стуча, как молоточком, а Фрэнк продолжал утверждать, что он ни в чём не виноват. Это всё Освальд. Он же сумасшедший.

«Сумасшедший», — срывалось с губ, и слово утекало в тишину.

— Отпустите меня, — сказал Фрэнк.

В ответ — молчание.

Сердце отстукивало лихорадочный ритм.

Фрэнк опустился на обжигающе ледяной пол. Тюфяк бы сюда. Кишащий блохами, прохудившийся, порванный, отдалённо напоминающий цельное изделие, тем не менее он как-никак согрел бы терзаемое ознобом тело, не говоря о том, что не пришлось бы сидеть на твёрдом полу. И Фрэнку удалось бы сегодня поспать на тюфяке, если бы не Освальд. Какого чёрта он вообще всё устроил? Почему Фрэнк решил за него заступиться? Разве Освальд заслуживал этого? Разве он заслужил моей помощи, спросил себя Фрэнк. Нет, конечно же, абсолютно, этот повёрнутый на каких-то своих моральных принципах ублюдок не заслужил ни единого шанса, однако Фрэнк на свою беду такой добросердный, что решил помочь Освальду, хоть знал, что у того за душой, видел этот блеск в глазах, такие глаза могут быть только у безумцев, поехавших, ёбнутых на всю голову. Фрэнк завыл по-звериному. Никто не мог услышать его. Никто не мог прийти к нему и утешить, пожалеть. Никто не мог сказать Фрэнку, что он не виноват, что Освальд будет гореть в аду, а его вот-вот выпустят из этого ужасного места, где тьма столь тесно сомкнулась с пространством, что стены, и пол, и потолок — всё пропиталось тьмой, и тьма надвинулась на Фрэнка, точно стенки гроба, и Фрэнк становился всё меньше, скукоживался, пока ремешки давили на кожу, стесняя грудь и руки, что значительно нарушало дыхание. Когда Фрэнку хотелось сделать глубокий вдох, напряжение от поднимающейся груди мгновенно передавалось скрещенным рукам по ткани и лямкам, из-за чего верхнюю половину тела начинало скручивать, будто Фрэнка кто-то выжимал, как мокрое полотенце.

«Не могу дышать!» — закричал Фрэнк.

Дышать-то он мог — дело заключалось в том, что у него был шок.

Воздух судорожно вырывался из глотки. Кислорода с подобным ритмом дыхания поступало значительно меньше, и сознание всё чаще уплывало в сторону забытья.

Со временем…

Первые часы Фрэнк чувствовал всё. Жар изнутри соприкасался со стужей извне, и эти две крайности никак не могли прийти к компромиссу. Боль от ударов прошла не скоро. Фрэнк очень хорошо запомнил этот отрезок времени, потому что не мог уснуть; физически ему очень хотелось спать, но разум с удивительной настойчивостью почему-то избегал погружения в сон.

«Надо заснуть», — сказал себе Фрэнк.

Сон — это спасение. Это идеальное правило. Если тебе удалось заснуть — ты почти умер. Смерть — как наркотик. Маленькое спасение, когда ты околачиваешься в бездне. Бездна потому и бездонна, что ад здесь может принять такие формы, о которых ты даже догадываться не мог. Если думаешь, что ты в дерьме, значит, возможно более отчаянное и ужасное воплощение преисподней. Главное — суметь заснуть: не видеть сновидений, а просто отключиться. Вырвать себя из бытия, выдав на поруки небытию.

Но заснуть не получалось, и Фрэнк продолжал мучиться от жара и холода; жар не грел его, а холод сильнее стискивал тело. Фрэнк не чувствовал рук. Он думал, ему их отрежут, когда вынесут из карцера.

Когда его вынесут.

Ведь в «Нова Проспект» стараются не допускать смертей среди заключённых. Новые люди — новые солдаты. Новые единицы боевых формирований. Новые лица нового мира. Для нового мира нужны люди. В том числе — Фрэнк. Он очень хотел жить, хоть жизнь сейчас больше походила на пристанище смерти. Но смерть же — это покой… Покой, когда ничего не замечаешь, ничего не чувствуешь; в смерти нет боли, нет страдания, нет мучений… Мертвецы блаженны. Они ничего не знают и ничто не в силах потревожить их; мертвецы святые, они, как монахи в келье, окружены смертью точно неприступной крепостью; они превращаются в груду останков, которые едва напоминают человеческие тела. Останки — в землю. Прах к праху. Фрэнк чувствовал, как на скулу давит одна из металлических пластин, из которых был выложен пол. Земля такая же твёрдая, как этот металл. Холодная, выскобленная могила.

Время — это всё, что имелось у Фрэнка. Время относительно — оно может менять свои свойства; время всегда разное. Сейчас оно рассеялось, будто Фрэнка выбросило за пределы обыденных категорий. В камере, на рабочих объектах думаешь о времени, считаешь, сколько его уже прошло, но тут время стало конкретной, предметной сущностью, присутствие которой ощущалось столь же чётко, как холод и боль. В совокупности тьма, стужа, телесные ощущения сплелись, выкристаллизовались в идеальный образ времени, что перестал быть каким-то отвлечённым, абстрактным процессом, но прокрался внутрь, въелся в организм, и для Фрэнка даже не было никакой необходимости высчитывать секунды, как он это делал в случаях бессонницы — он сам превратился в эту текучую, изменчивую субстанцию, клетки его тела, органы, сами мысли, сигналы в нейронах и коре мозга — всё стало самими временем.

«Надо заснуть», — сказал себе Фрэнк.

Вдруг дверь открылась.

Фрэнк улыбнулся, ожидая скорого освобождения, но вместо света в проёме он увидел только густую черноту, из которой не было выхода. И как бы глубоко ни пробирался сквозь эту тьму взгляд, она оставалась бесконечной. Дверь же почему-то качалась, издавая скрип, который одновременно оживлял тишину и добавлял к ней неприятный оттенок, какую-то неуловимую, мистическую особенность, что обычно пугает в ночных кошмарах. Но Фрэнк согласился бы и на самые жуткие, холодящие душу видения распалённых мозгов, только бы не слышать этот скрип, не видеть черноту.

А если это и есть смерть?

Тогда бы Фрэнк ничего не чувствовал.

Откуда же человеку знать, что такое смерть, если никто ещё не возвращался с того берега? Никто не может победить смерть, никому не удаётся приручить её. Даже Альянсу. Даже он не может одолеть эту странную хрень, которая полностью ломает его прекрасную, отточенную до мелочей стратегию по захвату и переработке миров. Смерть — это неизбежный отход, помойка, выгребная яма, могила. Смерть — это неудобный факт, на который принято закрывать глаза. Если бы Альянсу удалось преодолеть смерть, стало бы начальство тюрьмы так мучиться с трупами? В мире, где всем заправляет процесс переработки и превращения энергии с минимальными, почти нулевыми, побочными продуктами, трупов быть не должно.

Тело же не умирает.

То есть, ткани разрушаются, но за разрушением всегда следует новый синтез. Энергия не рассеивается в пустоте. Пустоты вообще не бывает. Распад, гниение — это лишь формы жизни. Фрэнк снова завыл. Он хотел жить — и вместе с тем желал умереть, но так, чтобы окунуться в пустоту, найти в существовании такую брешь, в котором не будет даже распада и гниения, но зияние абсолютного, чистого Ничто. Пусть тело останется, главное, что Фрэнк не будет ничего знать о нём.

Надо было оставить Освальда, пусть мучился бы; это ведь его вина, что утром он нарвался на наказание. Добро, зло — какое имеют значение эти истины, когда мир изменился? Человеку следует пересмотреть свои принципы, подвергнуть мораль основательной ревизии. Такие личности, как Освальд, почему-то верят в старую мораль; они почему-то верят в добро и отвергают зло. А что говорил Освальд? Как он отказался от самой идеи того, чтобы пойти в надзиратели… Фрэнк ненавидел Освальда, его напыщенный, якобы бунтарский вид, всё великолепие которого сосредоточивалось в глазах, в их невыносимом, ярком блеске. У других заключённых мутные, дымчатые глаза, в них больше нет жизни, но только Освальд почему-то оставался жив внутри. Это раздражало Фрэнка. Это напоминало ему, что есть жизнь за пределами тюрьмы: не обязательно в городе или в пустошах, главное заключалось в самой эскалации, этом «вне».

Он снова проснулся. И снова — темнота вокруг, у самой кожи, она липнет к телу, точно какая-нибудь слизь, а у Фрэнка не оставалось сил даже для того, чтобы просто закричать; ему очень хотелось завопить, завыть, желание бурлило где-то в животе, поднимаясь к груди и застревая в горле, ибо тело едва справлялось с дыханием, которое являлось единственным звуком, издаваемым в карцере.

«Я как будто в сундуке», — подумал Фрэнк.

Он не знал, сколько прошло времени. Он мочился и срал под себя, и не чувствовал запаха. Только когда выходила моча, в паху возникало неприятное ощущение холодной влажности; немного спустя обезвоженный организм прекратил любые процессы физиологических отправлений. Оно и понятно — Фрэнк словно пребывал в анабиозе, с той лишь разницей, что к нему попеременно возвращалось сознание, и рецепторы, пробуждаясь, возвращали его в ту форму мира, которую создавал для него карцер — тёмный и ледяной гроб, тихий, точно под толстым слоем земли. От раза к разу, как Фрэнк приходил в себя, состояния бодрствования становились всё короче и менее интенсивными. Фрэнк больше не чувствовал боль, которую приносили перетянутые лямки.

Впрочем, в обители грёз тоже не всё было радужно.

Чаще всего Фрэнк наблюдал какие-то бесформенные, кошмарные видения, среди которых попадались такие, где он терял ощущение собственного тела, ориентацию в пространстве. Были такие сны, в которых Фрэнк будто бы умер и находился на собственных похоронах. Надгробную речь читал Гас Зинке, а среди пришедших проститься были Джек и Микки, и Микки улыбался, приговаривая: «Ну, вот, ты и получил, что хотел!» Отец не скупился на оскорбления — он называл Фрэнка ублюдком и подонком, проклиная своего сына последними словами. Потом к могиле подвозили прицеп с трупами, которых скидывали в землю, заваливая гроб с лежащим внутри Фрэнком.

Но были и другие сны…

Волнения на улицах. Протестующие швыряют камни в полицейские кордоны. В города вводится военная техника. Танки давят людей. Люди бросают в солдат коктейли Молотова. Пожары. Везде пожары. Горят заводы, полыхают дома; за огнём и дымом не видно неба, которое бороздят портальные штормы. Гас Зинке обещает, что возьмёт ситуацию под контроль. Так и вышло: на улицы вышли расстрельные команды. Они буквально смяли гражданские ополчения, прокатившись по ним катком из напалма и свинца. Несколько тысяч было казнено за подстрекальство и паникёрство; в качестве устрашения трупы некоторых особо рьяных бунтарей выставлены на площадях; оставшиеся в живых жители тут же попрятались по домам и больше не высовывались, пока новообразовавшееся правительство не выпустило новое постановление. Железной рукой диктатора ситуацию быстро форсировали и вроде бы как временно преодолели кризис; вроде, и продовольствие сохранилось — правда, пришлось перейти на карточную систему, — и армия тут как тут, и весь Висконсин превратился в закрытую зону, что в тот момент стало синонимом слова «Эдем», потому что всё, что происходило за пределами закрытых зон, напоминало ад. Расцвёл «чёрный рынок», коррупция. Каждый выживал, как мог. Вот тебе и «первый контакт». Это было не вторжение, а какая-то долбанная миграция — по всей планете, в каждом её уголке появились эти твари… Они охотились на людей, жрали их… Фрэнк наблюдал всё это и одновременно чувствовал каждую частицу пережитой боли. Боль всего мира. Его распирало от горя. Фрэнк рыдал, захлёбываясь слезами. Он находился здесь, в ледяной железной коробке, во тьме и тишине, в гробу, и чувствовал ту агонию, которой пылал мир. Вся планета мгновенно вспыхнула, будто сдобренная серой. Этот жар внутри — его легко можно было спутать с лихорадкой, но Фрэнк был уверен, что поразивший его недуг принял поистине колоссальные, космические масштабы. Это не было иллюзией. Его тело стало телом мира, и это тело извивалось в мучительных судорогах и конвульсиях. Распятый, изрезанный, изнасилованный. Фрэнк видел себя мессией, чувствовал себя Христом, чья Голгофа стала бесконечной. Он проживал смерть, снова и снова.

Он пробуждался. Потом опять проваливался в забытье.

А там — трупы, войны.

Он лежал среди других тел в прицепе и чья-то рука вытягивала его из смердящего массива гниющих останков. Фрэнку хотелось увидеть, кто его вытянул, но глаза давно ввалились в пустые и чёрные глазницы.

Когда меня вынесут отсюда, я буду мёртвым, подумал Фрэнк.

Дверь снова открылась, и в карцер вошёл патрульный с пробитой головой; респиратор был весь в засохшей крови. Патрульный лёг рядом с Фрэнком, повернувшись к нему спиной. Дверь закрылась.

— О чём ты думал? — спросил патрульный.

— Что? — переспросил Фрэнк.

Патрульный развернулся.

Вместо респиратора — череп, покрытый кусками разлагающегося мяса; участки с голой костью поблёскивали во тьме, как мрамор.

Фрэнк закричал.

Он опять проснулся.

Живой или мёртвый… Без разницы.

Дыхание и неровное сердцебиение.

Мертвецы же не могут дышать, у них не стучит сердце. Откуда людям это знать, ведь мертвецы всегда молчат. Возможно, мертвецы тоже живы, но это другая жизнь, совершенно невыносимая, и потому мертвецы обречены на молчание, потому что если бы по эту сторону смерти человек услышал стенания и мучения мертвецов, живые сошли бы с ума. Смерть — что-то бесконечное, нестерпимое и мучительное. Это вечное страдание, столь сильное, что страшнее самой вечности.

Кто виноват в этом?

Без толку выяснять.

Если суждено было адской бездне разверзнуться на земле, значит, так надо. Бог забыл о людях. Потоп. Мор. Это не наказание, потому что от человечества отвернулся даже его палач.

Тела перерабатываются.

Тела превращаются в свет.

Но это чужой свет, безжизненный. Свет иных планет, иных миров.

Он вдруг осознал, что свет сам по себе отвлекает, отталкивает от того, что является самой сутью человеческого существа. Душа не может превратиться в свет, ведь в таком случае душа станет чем-то другим, что уже больше не будет напоминать собой человека, чья истина заключается в том, чтобы стать прахом. Прах к праху, пепел к пеплу. Захватчики отняли у человеческого рода эту возможность. Земля мертва. Бог оставил нас. Участь, которая во сто крат ужаснее смерти. Бесконечный, лучистый свет. Не жаркий, сжигающий свет солнца, но белый, стерильный, обеззараживающий свет, свет космической тьмы. Свет самой гибели.

И темнота продолжала сжиматься, сдавливая Фрэнка; стенки гроба плотнее обступали его, не давая пошевелиться, да и сам Фрэнк уже не находил сил, чтобы совершить хотя бы малейшее движение. Он хотел пить. Губы пересохли, горло — как высушенная сточная труба. Он хотел есть. Он хотел спать.

Заснуть — и не видеть снов.

Впервые он почувствовал себя брошенным, и одиночество разъедало его разум, его душу, не давая, тем не менее, шанса совсем сгинуть, раствориться в юдоли небытия.

Вдруг он увидел пустошь. Он стоял посреди мёрзлой земли, окружённый безлюдным простором. Над серыми, обезвоженными равнинами нависал хмурый, наводнённый тучами небосвод. Промеж застывших свинцовых облаков сочился медный свет постепенно затухающего солнца. Дул ветер. Его слабый шёпот еле доносился до Фрэнка, и этот шёпот был речью самой пустоты, её гложущего, покинутого нутра. Разве пустота может говорить? Фрэнк встряхнул головой, словно пытаясь пробудиться ото сна, но потом понял, что это не сон. Кожа чувствовала робкие прикосновения студёнистого воздуха, а издалека долетал запах моря. Солоноватый, освежающий запах. Даже погибая, море остаётся морем, и в глубине того шёпота, которым говорила с ним пустота, слышались отголоски прибоя. Вдалеке Фрэнк увидел силуэт человека. Он стоял, как статуя, не двигаясь и смотрел прямо на него. Он не сводил с Фрэнка глаз, и тот интуитивно догадывался, что незнакомец не опасен. Его фигура слегка выступала из общего фона, как призрачные очертания на живописной картине. Еле заметная туманная дымка разделяла Фрэнка и незнакомца, и спустя какое-то время Фрэнк понял, что знает этого человека. Освальд. Это он стоял вдалеке, он смотрел на Фрэнка, и присутствие Освальда вселяло ощущение блаженного, отрешённого от мира покоя. Это действительно был не сон, не видение. Что-то подлинное, реальное. Та стадия реальности — последняя, — после которой нет ничего, на которой мир останавливается, сбрасывая все свои личины. Боль, горе, разочарование. Радость, счастье. Всё хорошее и всё плохое ушло, высвободив идеально чистое полотно мироздания. Это была смерть. Её территория, её владения. Больше ничего не произойдёт, больше ничто не поколеблет спокойствие Фрэнка.

«Я хочу остаться здесь», — решил Фрэнк.

Он был готов поклясться, что именно сюда люди попадают, окончив жизненный путь.

Здесь не было света из иных миров.

Только покрытая пеплом земля. Почти потухшее солнце. Равнины, простирающиеся до горизонта. И далёкие напевы прекрасного моря.

Он останется здесь.

Он умер.

Освальд смотрел на Фрэнка с выражением глубочайшего покоя, напоминая святого, чьи муки выковали из его личности образец терпеливого ожидания и смирения.

И тут до него донёсся голос, похожий на голос призрака.

Нет.

Вот что сказал голос.

Внезапно Фрэнк заметил, что стоит прямо посреди вырытого могильника, по колено в останках и трупах. Ноги утопали, как в болоте, в месиве из гниющих, чёрных тел; разинутые в предвечной агонии пасти с выпавшими зубами обращали немой крик к Фрэнку, утягивая за собой. Фрэнк чувствовал, как проваливается глубже в скопление тел, и начал брыкаться, пытаясь выбраться из западни. Из останков наружу вырвалось несколько обугленных, обезображенных рук; кривые переломанные пальцы вцепились во Фрэнка, как новорожденный впервые в своей жизни цепляется за того, кто извлёк его из утробы на свет. Руки тянули его вниз. Небо, равнины — всё пространство удалялось от Фрэнка. Он кричал что есть мочи, но в ответ слышал только молчание; он истошно вопил, моля оставить его здесь, однако пальцы не разжимались, а могильник продолжал медленно поглощать его. Скоро его накрыла тьма и смрад. Тело сжала неизведанная сила, и тишина плотной пробкой закупорила уши. Фрэнк продолжал сопротивляться, отказываясь верить в свою судьбу.

— Вытаскивайте!

Кто-то потянул его за ноги, волоча по полу.

Вдруг вспыхнул свет. Яркий, обжигающий.

— Воняет, — произнёс кто-то.

Впервые за долгое время он услышал шаги, дыхание, ропот. Мир наполнился звуками, раскрылся, подобно цветку.

И плевать, что он до сих пор в тюрьме. Фрэнку это казалось счастьем. Он снова чувствует запахи, слышит, видит, хоть глаза ещё не привыкли к свету.

— Снимите рубашку, — сказал сухой, искажённый фильтрами голос.

В момент, когда Фрэнка освободили от пут, тело ощутило неожиданный и сильный прилив энергии; ему показалось, что он готов вскочить на ноги и побежать. Но в следующую секунду на Фрэнка будто бы обрушилось здание: он не чувствовал своего тела; лишь где-то в глубине ещё билось сердце, как маленький зверёк, спрятавшийся глубоко в норе.

— Помойте его, — повторил тот же голос.

Фрэнка поволокли дальше, но он даже не чувствовал, как трётся о кафель кожа, как щербатые края побитого пола царапают и ранят его. Кажется, даже кровь вся ссохлась за тот период, что он провёл в карцере.

Он был как старая, потрёпанная кукла.

Мумия.

В нос ударил запах хлорки. Повсюду раздавалось эхо быстрых, торопливых шагов.

В следующее мгновение Фрэнк почувствовал удар и ледяной холод. Вернулась боль. Вернулся жар. Сердце заколотилось, точно механизм раскочегаренного локомотива.

— Давай, переверни его.

Воду выключили, и Фрэнка пинками перевернули на другой бок, после чего надзиратели принялись смывать грязь с лица, с живота.

Фрэнк по наитию поджал ноги к себе и свернулся клубком, как младенец.

— Ногу приподними ему.

Свет рассеивался, и глаза понемногу привыкали к тому, чтобы снова видеть; силуэты расплывались, будто находились за толстым стеклом, и то пропадали в сумерках, то вновь появлялись из завесы.

Кто-то поднял его ногу, и струя вода ударила в пах. Фрэнк закричал, выпуская из пересохшей глотки квакающий, прерывистый звук.

— Он тут засрал всё. Задницу помой ему.

Процедура помывки продолжалась ещё несколько минут, после чего Фрэнка вытащили из душевой и бросили в раздевалке, где кинули ему новую одежду.

— Одевайся! — приказал надзиратель.

Руки едва слушались, а пальцы и вовсе не удавалось согнуть. Впрочем, ледяной душ привёл Фрэнка в чувство, и с горем пополам ему удалось натянуть на себя штаны и робу.

Охранники распорядились, чтобы Фрэнку ввели дозу физраствора. Он почти не ощутил действие препарата; видимо, организм настолько ослаб, что даже эта чудодейственная жижа, которую синтезировали сотрудники Альянса, не в силах была сразу же привести заключённого в форму.

Надзиратели схватили его под руки и повели в камеру. Фрэнк пытался идти сам, однако он практически не чувствовал ног.

Последнее, что отпечаталось в памяти — как его зашвырнули в камеру. Потом мир накрыла темнота. Он слышал какое-то шуршание, шёпот. Твёрдый пол камеры отличался от металлического настила карцера. Здесь всё было каким-то другим. Более одушевлённым, живым. И плевать, что это тюрьма. Когда привыкаешь жить в аду, учишься ценить мелочи.

Кто-то поднял его и уложил на койку. Тело будто бы провалилось в объятья тёплого и мягкого облака.

Фрэнк чуть открыл глаза и увидел над собой лицо Освальда.

— Ты был там, — сказал Фрэнк сипло.

Чья-то ладонь легла на лоб, и Фрэнк почувствовал дурманящее, почти забытое прикосновение другого тела.

— Спасибо тебе, — сказал Освальд.

Ладонь отстранилась, и Освальд пропал.

Лишëнный сил и мыслей, Фрэнк, лëжа на матраце, наслаждался любыми звуками — даже самые тихие из них воспринимались как ярчайшее проявление жизни, чудо. Он словно причащался неизбывной пульсации существования, его переполняла благодать; дух торжествовал в измученном теле; дух возвысился над страданием.

На этот раз Фрэнк в самом деле уснул, не видя ничего, кроме пустой, обволакивающей тьмы. Никаких видений, никаких кошмаров.

Раздался гудок. Фрэнк мигом проснулся. Физраствор подействовал: усталость и боль отступили, а тело наполняла энергия. Он был готов встать и тут же отправиться на работу, будто и не было времени, проведённого в карцере. Сколько же Фрэнк там просидел?.. Казалось, вечность. Но самое главное, карцер что-то изменил в нём. Не кардинально, а как бы пододвинул какие-то основы душевного уклада, что тюрьма перестала видеться Фрэнку местом беспросветного мрака. Фрэнк словно бы… ожил. Интерьер камеры и «Нова Проспект» в целом поменялись, однако изменения были внутренними, незримыми. Фрэнк думал, что дышит другим воздухом, но объективно воздух был прежним, и из унитаза по-прежнему тянуло вонью, и при этом чувствовалось в этом воздухе нечто иное, что Фрэнк никогда до этого не улавливал.

С верхней койки спрыгнул Освальд.

— Спасибо, — сказал Фрэнк.

— Делать мне нечего, тебя наверх закидывать, — сказал Освальд. — Сегодня как обычно наверху спишь.

Надзиратели колотили дубинками по перилам и стенкам решёток, а металлический голос оповещал: настало время труда.

Фрэнк встретил это утро не столько воодушевлённо, сколько проницательней. Он будто бы стал мудрее, он начал ближе понимать Освальда, стал явственней ощущать окружающую сокамерника ауру. Это было не рациональное и не иррациональное понимание — что-то среднее, что пребывало в области интуиции. Фрэнк словно бы стал видеть дальше вещей, его взгляд как бы проникал сквозь стены тюрьмы, устремляясь к тому истоку, откуда в мир нисходит смысл. И Фрэнк поначалу даже опешил от этого. Испугался, как пугается человек яркого света. Это естественная реакция. Наблюдая за надзирателями и охранниками, за тем, как они строят заключённых, Фрэнк словно бы видел открывшимся внутренним зрением более глубокую подоплёку происходящего. Тюрьма больше не казалась тупиком; она продолжала навевать тёмные, исполненные обречённости, мысли, но вместе с ними приходило стойкое, хоть и невыразимое предчувствие, что есть что-то за пределами тюрьмы — не в территориальном, а в метафизическом плане. Фрэнк вдруг увидел, почему стоит жить. Как потерпевший кораблекрушение, он скитался по волнам на одном только куске дерева и готов уже был отдать богу душу, как его выбросило на сушу. Неизведанная, возможно, необитаемая, хранящая опасность, тем не менее эта земля дала опору, позволила спасшемуся встать на ноги. Но что дальше?

Точно откровение, новое понимание мира самовольно воцарилось в мыслях Фрэнка, и сперва он сопротивлялся ему. Он хотел вернуться к прежним взглядам, обратиться к старому мировоззрению, которое целиком было пропитано страхом и мучениями, в которых присуствовало чувство стабильности; а то, что предвкушал сейчас Фрэнк, отличалось значительной степенью необоснованности и риска.

В столовой Фрэнк впервые за долгое время почувствовал аппетит. Похлёбку он съел практически мгновенно — и не насытился. Внутри проснулась тихая радость от того, что Фрэнк чувствует, как жизнь струится по жилам; звуки, объекты, запахи, вкус — мир вдруг стал богаче на ощущения, он тянулся к Фрэнку, стараясь пробудить его тело. Фрэнк чувствовал это биение — биение самого биологического существования, примитивного, первичного. Ветхое, обшарпанное здание тюрьмы не могло отвратить, подавить это ощущение; жизнь давала знать о себе в каждой частице окружающего мира. Настоящая жизнь. Свободная.

Но что это за свобода, если она находится в основе всего, что существует?.. Нечто бесформенное, хаотичное, тёмное. Бездна, где рождается свет. Фрэнк вдруг вспомнил, как возникли перед его взором глаза: прах к праху. Свет — что-то чужое, противоположное тому, что есть человеку. Свет — это смерть. Все тела превращаются в свет.

Фрэнка начало трясти. Он будто разделился на две равные части: одна сторона его личности полностью слилась с этим новым, казавшимся безумным мировоззрением, а другая, напротив, старалась выдворить непрошенного гостя, вернуть Фрэнка к тому, с чем он оказался в «Нова Проспект». Исход преткновения этих частей представлял для Фрэнка бóльшую ценность, чем всё происходящее в данный момент. Он будто сам заточил себя внутри собственных образов, действуя машинально, как робот. Фрэнк не заметил, как их вывели из столовой, как начали распределять на рабочие объекты; не почувствовал холода, когда его с группой заключённых повели через двор на перерабатыватель. Он не обращал внимания на приказы и команды конвоиров. Как в карцере, Фрэнк находился где-то внутри самого себя, на изломе старого и нового. Тело работало автономно; руки сами нажимали на кнопки, отправляя новые порции сырья под пресс. Фрэнк будто бы покинул пределы временных координат. Ведь в глубинах сознания времени попросту нет…

Не в силах ответить себе, в чём заключается истинная природа его переживаний, Фрэнк догадывался, что они несут в себе очень мощный преобразующий заряд. И вместе с ними просыпался подспудный, холодящий кровь страх — что ещё немного, и сама личность Фрэнка, всё, из чего состоят его идентичность, воспоминания, самосознание бесследно испарится.

Когда заключённых вели обратно в камеры, Фрэнк посмотрел в сторону ворот новой секции. Он вспомнил, с каким чувством смотрел на эти ворота раньше. Как ждал, что однажды они примут его, дадут с давних пор вожделенное освобождение от душевных и телесных тягот, хотя, «Нова Проспект», по сути, и душу, и тело обратило в равной степени в нечто тягостное. В любом случае, сейчас Фрэнк не стремился узнать, что же происходит в новой секции. Он даже не хотел возвращаться к мысли о том, что единственное, что может избавить его от мучений — это процедура модификации. Отнюдь, Фрэнку не стали внезапно дороги его воспоминания о прошлом; убийство патрульного радикально поделило его жизнь на две более несовместимые части. Конечно, он понимал, что это убийство не произошло просто так, что ему предшествовала длинная череда причин, которая в итоге и предстала в некоем эскизе судьбы, однако именно Фрэнк поднял камень, именно он пробил череп ГО-шнику. Если и случается какое-то событие, оно случается. Такова судьба. Причин и следствий может быть очень много, они уходят в бесконечно дальнюю перспективу, в которой и вовсе можно забыть о чём-то действительно судьбоносном, поскольку, если уж и свершается нечто фатальное, оно как бы оттеняет всю эту причинную канитель. В мире нет причин. Их придумывает тот, кто боится ответственности. Кто хочет избавиться от того, кем стал и к чему привели его решения, а те не могут быть правильными или неправильными. Про причины говорит тот, кто боится настоящего. Но Фрэнк понимал, что сам он этого настоящего больше не боится. Он понял, что должен был пойти на преступление, ему суждено было убить, чтобы оказаться здесь, в аду, чтобы испытать хотя бы мимолётное состояние рая, сущность которого состоит именно в том, чтобы с открытым и незамутнённым страстями сердцем принять то, что есть, даже если это сама преисподняя. Мудрость — это счастье, и как раз против этой мысли Фрэнк продолжал бастовать. Он не мог принять за счастье то, что происходило сейчас с ним, но и ожидание скорейшего забвения в виде операций на теле и мозге его больше не привлекало. Фрэнк будто завис над пропастью.

Снова помещение, где заключённых строят в те же ряды, что и утром. Заметив Освальда, Фрэнк понял, что взгляд сокамерника больше не пугает его, совсем наоборот, Фрэнк чувствовал некую общность с Освальдом. Будто они прошли сквозь одно и то же испытание огнём. Фрэнк вдруг подумал, а не произошло ли с Освальдом то же превращение после карцера…

В камере Освальд спросил Фрэнка:

— Почему ты помог мне тогда?

— Я подумал, что это необходимо сделать. Что-то управляло мной и приказало защитить тебя.

Освальд нахмурился.

— Сколько меня не было? — спросил Фрэнк.

— Две недели, — ответил Освальд.

Сокамерники справили нужду. В камеру снова потянулась вонь из сливного отверстия.

— Что значит «что-то управляло мной»? — спросил Освальд.

— Не знаю. Не думал над этим.

Фрэнка одновременно раздражал и успокаивал разговор с Освальдом.

— Спасибо тебе, — сказал Освальд.

— Да, это дорогого стоило, — произнёс Фрэнк. — Ты ведь бывал в карцере, а?

Освальд кивнул.

В блоке объявили отбой, и освещение перешло в ночной режим. Камера погрузилась в полумрак. Фрэнк практически не видел лица Освальда.

— Я попал туда как-то, — сказал Освальд. — Не помню, почему. Помню только, что попал я туда одним человеком, а вытащили меня совершенно другим.

Значит, Фрэнк не ошибся в предположениях: в металлической ледяной коробке замотанный в смирительную рубашку человек претерпевал что-то, что в корне меняло его душевный уклад — он либо погибал окончательно, либо умирал, возрождаясь в качестве другого варианта самого себя. Но ведь Фрэнк остался прежним. Он понимал это. И всё же стал другим. И то, что породило его близкое к психозу сознание, было реальным. Эта картина, где посреди пустошей стоит Освальд и смотрит на Фрэнка — не было ни одной причины, чтобы отрицать действительность этого видения. Не видение — воспоминание. Фрэнк точно был там. И именно там произошло то, что изменило Фрэнка сейчас.

— Я вижу, — сказал Освальд. — Тебя что-то очень сильно волнует.

— Я не знаю.

— Ты тоже изменился. Вернее, поменялся. Считай, один «ты» лежит сейчас мёртвым, а другой «ты» стоит в этот же момент передо мной. Я думаю, мы умерли, там, в карцере.

— Что ты имеешь в виду?

— Нельзя переродиться, не умерев, — пожал плечами Освальд. Он говорил с Фрэнком прямо из средоточия темноты. Эту темноту до сих пор наполняла вонь из унитаза, но сокамерники за долгое время попривыкли к запаху отходов. Хотя и этот запах Фрэнк будто улавливал сразу в двух регистрах: он воспринимал его полностью, в каждой тональности его специфического вкуса, но не морщился от него, не принимал как вонь, что, тем не менее, совершенно не мешало рецепторам работать во всю силу; Фрэнк вкушал этот запах, но при этом органы чувств словно принадлежали другому человеку.

На Фрэнка внезапно навалилась усталость. Он сказал Освальду, что хочет спать и полез на свою койку.

Напоследок, перед тем, как закрыть глаза, Фрэнк решил задать вопрос:

— А что было там, на периметре? Почему… Почему охранников было так мало? Ведь заключённые могут просто сбежать.

— Разве не ясно? — спросил Освальд. — Они истощают нас. Они не видят в нас серьёзного врага, и всё же они не такие идиоты, чтобы оставлять нас совсем без надзора.

Из-за усталости смысл этих слов доходил до Фрэнка очень медленно. И всё равно осталось место для непонимания.

— О чём ты говоришь?

Освальд, казалось, не чувствовал усталости, потому что говорил твёрдо и увлечённо.

— Разве ты не замечал, что порой охрана намеренно оставляет нас в нескольких шагах от периметра? Словно дорога наружу открыта. Иллюзия свободы, её близкое предвкушение делает заключение невыносимее — вплоть до того, что человек совершенно теряет силы, теряет веру в себя. Ведь все знают, что «Нова Проспект» никто живым не покинет. Нас дразнят, Фрэнк, дразнят и морят, чтобы в итоге мы превратились в ходячие трупы, как снаружи, так и внутри. Эта еда, которой нас пичкают, думаешь, её достаточно, чтобы насытиться? Нас поддерживают в определённом состоянии, чтобы мы постоянно испытывали слабость.

Освальд говорил это лишь потому, что ему самому скучно. Так думал Фрэнк. За неимением другого способа скоротать время Освальд пускался в продолжительные, абстрактные монологи; он словно играл роль радио, которое люди оставляют включённым, пока занимаются другими делами. В «Нова Проспект» же других дел не было. И Фрэнку волей неволей приходилось слушать очередные домыслы Освальда, и образ молчаливого затворника, который сложился у Фрэнка в первые месяцы заключения, благополучно исчез, сменившись образом полоумного философа, которому плевать с кем говорить — главное, выразить свои идеи. Но даже несмотря на усталость, Фрэнк проявлял внимание к речам Освальда. В его словах так или иначе проскакивал мотив побега, который Фрэнк тут же отметал. Приятно было мечтать о том, чтобы покинуть стены тюрьмы. Только то, что находилось за её пределами, не внушало никаких надежд на приятную жизнь. В Сити-17 Фрэнку путь заказан. А где находится сама «Нова Проспект» он слабо представлял. Кругом ни души. Территория бесконечных пустошей. В городе говорили, здесь вообще ничего не живёт. Прибрежные зоны уже давно стали вотчиной муравьиных львов.

Нет, побег решительно невозможен. Он лишён смысла.

У Освальда было своё мнение на этот счёт.

Фрэнк находился в тюрьме уже полгода. В последние дни его начало изводить чувство, что его вот-вот заберут на процедуру модификации. Тело, как и прежде, терпело на себе жуткие последствия тюремных условий существования. Кишечник вновь работал кое-как, моча с резью и болью выходила наружу, а говно в последние недели и вовсе стало напоминать жидкую кашу. Как обычно, время от времени надзиратели устраивали показательные избиения. Стоило им нанести заключённому ощутимый вред, как появлялся охранник и приказывал выдать избитому дозу физраствора. Заключённый как новенький. Готов для дальнейших наказаний.

Время шло, и ничего не менялось. Только прибывали новые заключённые. И некоторых из них успевали отправить в новую секцию, пока Фрэнк продолжал отбывать срок и работать. Но после карцера такое положение дел его не сильно удручало. Ведь он видел иную сторону жизни. Он видел, что она осмысленна. Что психологический тупик, к которому ведёт тюрьма, можно преодолеть. Но это преодоление даётся только ценой смерти прежних иллюзий.

Освальд решил посвятить Фрэнка в свои мысли о побеге, скорее всего, не потому, что Фрэнк в своё время спас Освальда, но из-за того, что Фрэнк интуитивно понимал, каковы его замыслы. И всё же Фрэнк был готов оспорить мнение сокамерника. В нём ещё был силён скепсис.

— Бежать? Куда бежать? — спрашивал Фрэнк. — Не осталось такого места, где можно было бы почувствовать себя свободным. Уж лучше здесь.

— В том-то и дело, — говорил Освальд. — Думаешь, тюрьма — это вот эти стены, это здание, охрана, периметр? Неужели не понятно, что Альянсу не достаточно уничтожить нас физически? Да он раздавил бы нас. В два счёта. Это слишком просто. Он хочет заставить нас поверить в то, что мы бездумные, тупые животные. Что нам скажешь — то мы и сделаем. Альянс пытается убить в нас… душу. Находясь здесь я стал понимать, что эта тюрьма — подобие тюрьмы гораздо более прочной и неприступной. Она внутри, эта тюрьма, внутри каждого из нас. И вот Альянс, он старается сделать эту тюрьму ещё крепче.

— Ты несёшь какую-то чепуху.

— Твоя правда. Думай как хочешь. Тюрьма — это не только «Нова Проспект». Весь мир — казематы. А мир таков, какова твоя душа. И если она заперта в застенках, то и мир для тебя тоже будет навсегда заточён в темнице. Сколько ни беги — всё равно окажешься за решёткой. Побег для меня — это не просто попытка вырваться отсюда. Я хочу выбраться из клетки, которая находится внутри меня. Ты знаешь что такое свобода?

Фрэнк хмыкнул. Естественно, у этого понятия должно быть какое-то словарное значение, но Освальд явно клонил в какую-то другую сторону.

— Это известно только тем, кто понял, что значит действительно быть взаперти, — сказал Освальд. — И кто пытался выбраться, сбежать. Вот там-то и начинается свобода. Свобода души. Внутренняя свобода. Настоящая.

— Ты идеалист. Какая ещё нахрен душа? Кому она вообще нужна сейчас? Люди как крысы — ныкаются по углам и ждут, пока им не дадут поесть.

— Человек не крыса, но если его заставить в это поверить, то… да, мы превратимся в крыс. Я ведь и говорю, что Альянс пытается превратить нас в животных. Заставить нас поверить в то, что внутренней свободы нет. Что душа — это просто мусор. Это бред, в который верят лишь тупые остолопы.

— Это в самом деле бред.

— Ты сам всё понимаешь, просто не хочешь себе в этом признаваться. Ты почему-то боишься этого.

Фрэнк фыркнул и лёг спать. Он не боялся — просто был уверен, что бежать из тюрьмы без толку. Впрочем, как раз эти мысли Освальд и ставил во главу угла, когда говорил о том, почему люди не сбежали ещё из «Нова Проспект». Стены тюрьмы не так уж и крепки; Альянс лишь старается поддерживать ощущение зависимости. Или, что вернее, Альянс старается делать так, чтобы человек вообще ни о чём не думал. Чтобы люди превратились в неповоротливую массу, которая полностью подчиняется командам извне.

— Подумай, — сказал Освальд. — Если откажешься — то хрен с тобой.

— Откажешься? — переспросил Фрэнк. — Ты решил бежать? Если ты внутренне свободен, то зачем тогда сбегать?

— Одно другому не мешает, — ответил Освальд.

Скоро с нижней койки послышался храп.

В камере, как обычно, было холодно, и кожа немного чесалась из-за живущих в тюфяке паразитов.

Ничего нового.

9. "Вдохните пепел"

Необъяснимое, невесомое и при этом настойчивое ощущение вилось близ Фрэнка, подступая к нему, как дикий зверь, и тут же отскакивая… Ощущение исходило из памяти, тех её далёких изгибов, которыми были сложены воспоминания о карцере в «Нова Проспект». Фрэнк спросил себя: причём здесь карцер? Но именно он всплыл в сознании, те несколько дней, проведённые в камере. Что тогда он пережил? Спустя столько лет это всё равно остаётся для него непостижимым по своей сути событием. Вероятно, произошло именно то, что сказал Освальд: один Фрэнк умер в карцере и остался там, а другой, оживший, вышел наружу. Мистические бредни… В карцере, как ни странно, его разум был будто бы раскрепощён, развязан, высвобожден из узлов обыденного восприятия, и находясь взаперти, Фрэнк вместе с тем пребывал далеко за пределами тюрьмы, по ту сторону физического мира; и эти переживания казались самыми что ни на есть реальными — не казались, а были, — тело словно расширялось, разрасталось до границ мира. Сейчас же, наоборот, переживания сомкнулись, сузились, Фрэнк как бы стал атомом, абстрагированным от остального бытия.

И почему он так явственно ощутил это одиночество? Его ледяное прикосновение пробирало до костей. Пространство как бы посерело и стало напоминать фон на старых фотографиях — размазанный, стёртый. Та часть снимка, на которую мало кто обращает внимания.

Ведь я и правда один, подумал Фрэнк. Мои друзья, знакомые… семья… все мертвы. А я почему-то выжил. Совершенно один.

Кто остался с ним?

Не важно. Это давно не имеет смысла.

Фрэнк осмотрелся.

Помещение походило на то, которым до недавнего времени пользовались шахтёры, только комната была поменьше и, разумеется, находилась в абсолютном запустении; по углам валялся всякий хлам, который не успели в своё время вынести. Сюда хоть и поступал свежий воздух, характерный запах пыли и затхлости ему перебить не удавалось. Над спуском в шахту горела лампа.

Выход был заблокирован. Фрэнк несколько раз навалился на дверь, но та держалась крепко, пусть и выглядела хлипкой.

Оставалось окно. Дверцы были заперты намертво. На левой створке висела щеколда, проржавевшая, она никак не сдвигалась с места.

В грязном, тусклом стекле виднелось что-то чёрное. Конечно, ночь уже.

Среди мусора Фрэнк отыскал короткую доску и, подойдя к окну, замахнулся. В последний момент он спросил себя, правда ли он хочет выйти наружу? Вдруг там будет хуже, чем в шахтах? Фрэнк замер. Что может быть хуже вечной темноты и холода? Вспомнив, как сотрясались своды зала при бомбардировке, Фрэнк понял, что хуже быть может.

Надо узнать, что произошло.

Надо найти Марийку.

Выбив стёкла, Фрэнк принялся раскурочивать рамы, дабы освободить оконный проём. Наконец, одна из створок поддалась, и, используя доску как рычаг, Фрэнк вырвал створку вместе с петлями. Бросив доску, он вылез через открывшийся проём наружу. Запах пыли сменил запах земли и влаги.

Ярко светила луна. Над вершинами холмов плавала странная, похожая на обрывки ветоши, бледная дымка.

Спустя нескольких часов, проведённых под толщами земли, Фрэнк переживал какое-то острое, вдохновенное состояние. То, что теперь его больше не теснили каменные породы, а тьму разбавлял свет луны, дарило Фрэнку головокружительное ощущение свободы — в самом что ни на есть простом, обыденном смысле. Обыкновенное, секундное счастье, которое не могли омрачить никакие предчувствия… Ветер, приведший Фрэнка от подземелий к поверхности, вился высоко над головой, завывая и покачивая ветви деревьев.

На мгновение показалось, что именно поэтому Фрэнк и хотел выбраться из шахт. В стремлении выжить нет иной цели, кроме этой: быть исполненным ощущениями, что выражают изобилие жизни, в каких бы мелочах она ни проявлялась: воздухе, времени суток, месте… Фрэнк чувствовал себя бедняком и богачом одновременно, поскольку он причастился к истинному течению потока жизни. Широкий небесный свод, ночная свежесть и холод являлись самодостаточными вещами, которых стоило достигнуть уже потому, что они представляли собой бесконечный энергетический запас, сенсорную сокровищницу. Жизнь распространялась по телу миллионами сигналов в нервной системе; не надо было искать ни смысла, ни цели — нет ничего выше этого чувства.

На несколько минут Фрэнк совершенно забыл о том, что пережил в шахтах и зачем оказался здесь. Ему хотелось надышаться, но желание это будто бы невозможно было утолить, поскольку воздух казался таким сочным, что Фрэнк вдыхал его ещё и ещё, не в силах насытить лёгкие. Он расстегнул ворот куртки, расправил плечи, и новый поток кислорода влился в горло. Фрэнк упивался свежестью и не знал, когда нужно остановиться.

Понемногу ясное сознание вернулось к нему. Эйфория прошла.

Обойдя здание, Фрэнк вышел к кладбищу.

Вдруг поднялся ветер, и тело сковал ледяной холод, что немного бодрило Фрэнка, ведь он практически не чувствовал рук, а ноги были как ватные. Земля словно бы норовила укатиться из-под подошвы, как платформа поезда.

Кладбище как кладбище, подумал Фрэнк. И вспомнил «Нова Проспект». Большая часть захоронений здесь произведена до войны, но были и свежие могилы, над которыми не стояло ни надгробий, ни каменных крестов — только кресты, сколоченные из попавшихся под руку материалов. В эпоху оккупации и повсеместного контроля Альянса обычное захоронение в земле сочиталось роскошью. В ином случае мертвецов просто сжигают, испепеляют, аннигилируют или сваливают в общую выгребную яму. А те трупы в тюрьме… они и впрямь были совсем лёгкими, невесомыми. Материя — то, что не до конца подчинялось Альянсу. Он пытался расформировать любую вещь, превратить её в чистый свет. Тогда исчезнут издержки, связанные с материей. Не будет некроза, гниения; ткани и клетки, вечно живые, ибо не имеют больше физического субстрата, станут безупречным сырьём для цивилизации, основной принцип которой заключён в переработке любого вида объектов. Материя — это низший уровень жизни. Самый же высокий уровень, который практически невозможно покорить — световая энергия. И Альянс лучится этим светом. И всё, построенное Альянсом, построено из металла, поскольку металл может отражать свет, а значит, распространять его ещё дальше… Свет иных миров. Не живой и не мёртвый. Выше любых противоречий, выше смерти и плоти.

Вот что Альянс хотел отобрать у людей.

И как ни странно, кладбище являлось не просто территорией, где, как кажется, властвует смерть, но символом навязчивого упрёка в сторону завоевателей. Пока люди умирают, Альянс ничего не может с ними сделать, потому что это расстраивает их политику вечного преобразования.

Труп — как фигура борьбы.

Фрэнк засмеялся.

Смерть — наш щит, наш спаситель.

Издалека послышались крики. Оторопев, Фрэнк было посчитал, что какие-то из призраков не оставили его и также покинули шахты. Крики переходили в шум, который пронизывали истошные вопли. Искажённое воображение переписывало реальность под себя. Впрочем, уже очень долгое время кошмары для Фрэнка являлись воплощёнными фигурами, не отличимыми от наличной действительности. Здесь, на кладбище, где каждая пядь земли проникнута мистическим колебанием между миром живых и миром мёртвых, разум пребывал в более неустойчивом состоянии, и то, что издавна обитало во тьме, обретало новую силу, водворяясь в восприятии в обновлённом, правдоподобном виде. Фрэнк попытался сосредоточиться, однако обычными усилиями мысли отогнать или заглушить крики не получалось. Значит, безумие необратимо. И Фрэнк перестал отличать бред от настоящего мира.

Сумасшествие снизошло на землю и сделало обыденную реальностью своей вотчиной.

Фрэнк в последний раз попытался убедить себя, что он слышит крики на самом деле, что это не звуковая галлюцинация.

Шум исходил со стороны Рэйвенхолма, которого от кладбища отделяло ущелье. Убедиться, что крики не являются плодом пошатнувшейся психики, можно только выйдя в город.

Но если крики настоящие, то страшно представить, что произошло с поселением.

После бомбардировки дома должны быть охвачены огнём и дымом. Но небо над городом было тихим и совершенно спокойным. Никаких всполохов пламени и алой зари. Только крики и вопли.

Минуя ряды надгробий и могил, Фрэнк шёл навстречу тому, от чего долго и упорно прятался: ужасы воспоминаний, последствия травм и смерти близких. Город внезапно превратился в персональный ад, и ущелье служило своего рода вратами преисподней, в которой Фрэнк должен встретиться лицом к лицу с тем, чего он предпочитал избегать в невольной надежде вернуться к нормальной жизни. Но этой жизни не суждено случиться.

Лунный свет придавал территории кладбища странный, почти сказочный мотив, и действительность начинала растекаться, расплываться, сгущаться туманной поволокой; неожиданно мир стал живым, одушевлённым, тогда как личность самого Фрэнка уменьшалась под натиском новой реальности, которая, впрочем, по внешнему виду ничем не отличалась от старой, за исключением того, что отныне в любом из объектов этой реальности концентрировалась злая, агрессивная энергия. Жизнь и смерть вдруг поменялись местами. Фрэнк поздно спохватился: он понял, что находится как бы в зазеркалье, где привычные пары противоположностей развернулись и каждая сторона стала означать то, что раньше означала сторона напротив.

Теперь Рэйвенхолм стал действительно родным Фрэнку городом, потому что возродил его вечные страхи и сросся с ними. Плоть от плоти тех кошмаров, что мучили его.

Из ущелья Фрэнк вышел на широкий двор у церкви. Склоны равнин окружали участок наподобие крепостной стены, скрывая свет луны. Слева, за сетчатым забором, располагалось высокое здание мануфактуры, примыкающее к территории церкви; площадь у здания Фрэнк увидеть не мог, поскольку находился далеко от забора, а сам двор немного возвышался над улицей. Впрочем, Фрэнку не обязательно было видеть — он слышал, как из-за забора долетают до двора крики и стоны, просьбы о помощи, мольбы, проклятия… Рой человеческих и нечеловеческих голосов превратился в неумолчный поток звуков, что поднимался над черепичными крышами зданий и наполнял яркую лунную ночь.

Подойдя к забору, Фрэнк увидел, как по улице в панике бегут жители. До смерти напуганные, точно загнанные животные, люди метались из стороны в сторону, спасаясь от неизвестной напасти.

Кто-то кричал, что нужно бежать в церковь.

Остальные слова вновь слились в невнятную разноголосицу, от которой, тем не менее, стыла кровь.

За суматохой Фрэнку удалось увидеть причину всеобщего ужаса: хэдкрабы. Они были везде. Мелкие белые тушки проворно передвигались по мощёным тротуарам, запрыгивая на людей, если те оказывались на нужном расстоянии. К горлу подкатил ком. Фрэнк не хотел верить тому, что видели его глаза.

Вся улица, вся площадь были усеяны хэдкрабами. Этих тварей было намного больше, чем людей.

И так во всём городе…

Не столько вопрос, сколько утверждение, с реальностью которого до последнего не хотелось мириться. Фрэнк знал, что так во всём городе.

В последний раз он сталкивался с этими паразитами на побережье. И тогда Фрэнк надеялся, что больше жизнь не сведёт его с подобными отродьями. Пронеслись картины воспоминаний, быстро, как на перемотке: они с Освальдом, обессилевшие, сходящие с ума с голода, обороняются против повстречавшихся в одном из автомобильных тоннелей зомби; как тянулись из тьмы скрюченные когти, а до ушей долетало искажённое рычание и вой, будто жалобная просьба: убей…

Во времена активного и хаотичного схождения измерения Зена с земным измерением люди довольно быстро подобрали понятие для обозначения того, что происходит с человеком, который становится жертвой инопланетного паразита. Кукла, безвольный механизм под руководством хэдкраба — зомби. Богатая культура, взрастившая в себе традицию «живых мертвецов» или заколдованных, проклятых, одержимых силами древнего зла упырей, с невероятной точностью адаптировала человеческое сознание к новым реалиям. На экране или на страницах книг эти люди, вернее, уже не-люди, воспринимались как аллегория, метафора, символ современной эпохи, погрязшей в парадигме употребления, жажды наживы, прибыли, богатства… Люди неизменно готовы слушаться того, кто держит в своих руках власть. Гас Зинке отчëтливо понимал: дабы укрепить свои позиции, необходимо сделать людей зомби — послушными до полного самоотречения индивидами. Помимо своего символического смысла, нежить в комиксах и в фильмах просто-напросто пугала, являясь продуктом вымысла, из которого опять-таки качали деньги. Теперь же фантазии развеялись, будто поп-культура активно подготавливала человечество к коллапсу. Не возникло необходимости придумывать новые термины и обозначения. Всë просто — зомби. И они тоже охотятся за плотью. Тоже руководствуются лишь одним инстинктом. Форма жизни, сведëнная к примитивным принципам.

Ужасы общества потребления вдруг воплотились — не в кинокартине или на страницах постмодернистского романа. Без иронии и «двойного дна». Люди старались избежать участи стать в буквальном смысле сожранными. Обвал биологической биржи. Бывший хозяин природы стал пресмыкающимся.

С виду сложно было сказать, что город пережил серьёзную атаку: здания по большей части остались целыми; над крышами парили обрывки матовой дымки, серебрящейся в лунном свете, но стоило лишь опустить взгляд на улицы, углубиться в пейзаж, как безмятежная красота фасада сменялась лихорадочным волнением и отчаянием того, что за фасадом скрывалось.

— В церковь! — кричали люди. — В церковь!

Фрэнк невольно внял кличу. Двинувшись вдоль забора, он продолжал наблюдать за творящимся внизу безумием, одновременно испытывая страх и спокойствие. Декорации прекрасного города разрушились, хотя в каком-то смысле Рэйвенхолм с виду всё также напоминал край всех призренных: целые дома, свет в окнах, отремонтированные фабрики — точно образ с памятной открытки. Однако суть декораций в том и заключается, что они только восполняют отсутствующую реальность, а не заменяют её. Чтобы развеять иллюзию, не обязательно эти декорации крушить — достаточно узреть, что рай на самом деле вырезан из картона. И в данную секунду Рэйвенхолм выглядел как картонный, аляповатый городок, поплатившийся наконец за самообман.

Снаружи свет у церкви не горел.

Светились витражи. Значит, внутри есть люди.

Фрэнк подошёл к зданию с заднего фасада; в парадный вход, судя по громким стукам и крикам, ломились люди. Переждав, когда выживших впустят внутрь, Фрэнк постучал в заднюю дверь.

Внутри воцарилось молчание.

— Откройте дверь, — послышался голос Григория.

— Вы сумасшедший!

— Зомби не умеют стучаться!

— Ещё как они по дверям барабанят, я сам слышал!

Фрэнк прижался к двери, ожидая разрешения спора.

Здание церкви, точно скала, стерегло его покой перед лицом погружённого в хаос города. Фрэнк ещё раз задумался о том, почему нет пожаров и разрушений… ведь была бомбардировка… После ударов, что сотрясали подземные своды, не было взрывов. Взрыв ни с чем не спутаешь. Если бы ещё и взрывы произошли, то шахты бы наверняка завалило так, что все до единого работяги остались там навеки.

Почему тогда не было взрывов?

За дверью послышался суетливый гомон. Начали что-то двигать. Через минуту дверь слегка приоткрылась. В проём выскользнул луч света. Яркий, насыщенный. Луч перекрыло лицо.

— Фрэнк?

Привыкнув к свету, Фрэнк узнал Ульриха.

— Давай сюда! — Ульрих открыл тяжёлую дверь, и Фрэнк проскочил внутрь.

— Заприте! Заприте эту долбанную дверь! — раздался крик.

Ульрих запер и вновь забаррикадировал выход.

На какое-то время Фрэнк лишился речи: яркое освещение, такое, которое он не видел будто бы очень давно, вкупе с запахом ладана, ликами святых и орнаментом, пусть поблекшим и обветшалым, подействовали на него столь сильно, что погрузили в отрешённое состояние блаженства. Он словно бы умер и возродился. Не обращая внимания на находящихся рядом людей, Фрэнк, слабо осознавая свои действия, осматривал интерьер церкви заворожённым взглядом, глупо улыбался и не верил своему счастью. И почему раньше он не посещал церковь в Рэйвенхолме? Само убранство, планировка, структура помещения, да и вообще помещение как таковое выглядели своего рода вырезанным из потустороннего мира куском бытия, в котором ещё остались крохи божественного дыхания. Во всяком случае, так определил для себя Фрэнк возникшие ощущения. Любые приметы реальности куда-то исчезли: крики снаружи и стоны и рыдания внутри, — ничто не могло отвлечь Фрэнка от созерцания этой неестественной, космической красоты.

— Фрэнк, как ты здесь оказался? Фрэнк!

Голос звучал откуда-то издалека. Но секунду спустя чувство реальности вернулось.

— Как ты тут очутился? — повторил вопрос Григорий.

Взгляд у него был удивлённый и напуганный.

— Я вылез со стороны кладбища, — ответил Фрэнк.

— Что? — вмешался в разговор Ульрих. — Тот же выход завален.

Фрэнк пожал плечами.

— Вот видишь, не зря же ты свет врубил! — сказал Ульрих Григорию.

— О чём ты? — спросил Фрэнк.

— Рональд приказал подать питание на дополнительные выходы из шахт… Ну, знаешь, вдруг бы вам удалось выбраться. А где остальные?

Фрэнк промолчал.

— Где Бен? — спросил Ульрих.

Фрэнк опустил голову, не в силах вымолвить ни слова.

Ульрих, пряча слёзы, застонал и отошёл в сторону.

Своды церкви словно бы заныли.

— Что произошло? — спросил Фрэнк у Григория.

— Я не знаю. Вечером начался артобстрел. Все думали, это разрывные снаряды… Я раньше такого не видел. Эти снаряды не взрывались. Да и не снаряды это, а капсулы.

После этих слов дальнейших объяснений не требовалось. Логическая цепочка, отыскав последний сегмент, выстроилась в завершённый ряд: Альянс забросал Рэйвенхолм биологическим оружием. В капсулах — хэдкрабы. Без шума, без разрушений — город медленно умирал в муках.

Фрэнк оглянулся.

Выжившие ютились вдоль стен, в тени, словно врастая в интерьер. Фрэнк мало кого знал из присутствующих. Фигуры людей сливались в единый узор, напоминая узников «Нова Проспект» — масса сгорбленных, неотличимых друг от друга заключённых, с потускневшими глазами и исхудавшими лицами; человек как бы становится тоньше, стирается из физического мира, достигая крайнего состояния, отделяющего полное небытие от какого-никакого проблеска существования.

Григорий что-то произнёс на своём языке.

— Пути Господни неисповедимы, — сказал Фрэнк. — Ведь так?

Григорий кивнул и посмотрел на лики святых.

Потемневшие от времени образы пронизывали окружающий мир тихим, вкрадчивым взглядом.

С улицы донёсся протяжный, нечеловеческий вопль.

— Зомби вроде так не орут? — сказал Ульрих.

Спасённые начали обсуждать план действий, который свёлся к тому, чтобы отправиться в «Восточную Чёрную Мезу». Но покидать церковь сейчас опасно. Необходимо подождать, когда всё затихнет.

— Боюсь, мы погибнем прежде, чем достигнем базы, — сказал Григорий.

— Но пытаться стоит, — запротестовал один из жителей. — Я слышал, что кому-то, кто был поблизости от «Чёрной Мезы», удалось попасть внутрь.

— А я слышала, что жителей, живущих у администрации, почти сразу эвакуировали в «Чёрную Мезу», — добавила женщина.

Фрэнк не вслушивался в спор.

Ещё вчера эти люди веселились, делясь своей радостью, на которую Фрэнк отвечал сдержанной улыбкой. Они искренне верили в собственное счастье. А теперь — их мирок разрушен, более того — они переживали его разрушение. Альянс поступил весьма изощрённо, словно заигрывая, потешаясь над жителями города: ему не так важно было уничтожить поселение, как позволить горожанам ощутить всю гамму эмоций, что сопровождает умирающего на пути к последнему вздоху. Люди видели, как погибает их счастье, как мечта о нормальной жизни катится в пропасть, и это движение никак не остановить.

— И разве Бог этого хотел? — спросил кто-то у Григория. — Он хотел, чтобы всё так произошло?

— Вера закаляется в бедах, — ответил Григорий. — Не мне говорить, чего хочет Бог. Единственное, что он желает, — чтобы человек сохранял веру.

— Вера не поможет выжить.

Григорий промолчал в ответ.

— Эй, куда ты? — спросил Ульрих, увидев, как Фрэнк разбирает баррикаду у парадного входа.

— Я должен идти, — сказал Фрэнк.

— Что? Нет! Стой! Куда идти? Разве не слышишь? Да там везде эти твари, ты не выживешь!

Перепуганные жители начали умолять Фрэнка не открывать двери.

— Я выйду, и ты тут же запри двери, — сказал Фрэнк Ульриху.

— Ты идиот, Фрэнк! Надо дождаться, пока всё уляжется.

Фрэнк не очень понимал, что имелось в виду под словом «уляжется». Город и так заполонили зомби. К тому же, Фрэнк не решался сказать, что истинная цель его пути — Марийка.

Григорий не стал препятствовать Фрэнку.

— Чёрт! — Ульрих взмахнул руками. — Ладно, катись!

— Закройте двери! — просили спасённые. — Закройте!

Приоткрыв створку, Фрэнк пролез в образовавшийся проём. Как только он оказался снаружи, дверь захлопнулась.

10. Беглецы

Два года назад, «Нова Проспект»

Дни сменяли друг друга; тюрьма превратилась в рутину. Фрэнк больше не ждал, когда его заберут в новую секцию. Он смирился с неопределённостью, хотя, что можно было назвать более определённым, как не жизнь в «Нова Проспект».

Камера. Работа. Камера. Работа.

Практически всегда Фрэнка отправляли на перерабатыватель, и почти всегда ему доставалось место у какого-нибудь станка, число манипуляций с которым сводилось к одной-единственной операции. Нажал кнопку — механизм запустился. Нажал — и снова.

Время рассыпалось, точно ветхая ткань, и Фрэнк давно потерял счёт дням. Чего не скажешь об Освальде. Он продолжал считать; так Фрэнк узнал, что уже наступила зима, чего, впрочем, по погоде никак нельзя было утверждать — из-за деятельности Альянса климат на планете значительно изменился, став однообразным. Одна и та же погода, одни и те же стены и порядок дня, сутки не столько сменяли друг друга, сколько перетекали друг в друга, напоминая бесконечную ленту, и приходилось пользоваться банальной по своему принципу процедурой счёта, чтобы не сойти с ума окончательно в таких условиях. «Нова Проспект» в утрированной форме демонстрировала прообраз мира, к которому стремился Альянс: завоёванное время, побеждённая смерть, непрестанная переработка материала, пока не останется ничего, кроме чистого эффекта производства. Кроме света. Любое сырьё, любая материя, любой объект физического мира должен беспрепятственно раствориться в безмерном потоке великого света. Во вселенной нет побочных материалов, энергия не тратится, а свободно течёт, не рассеиваясь впустую.

Никаких изменений, никаких перемен — и никаких жертв, связанных с этими переменами.

— О чём думаешь? — спросил как-то Фрэнк.

— Я не думаю. Я жду подходящего момента, — ответил Освальд.

Освальд постоянно размышлял о побеге. Эта идея, как споры, занесённые мозг, постепенно разрослась, заняв всё свободное пространство. Дальше гипотетических прикидок, как можно сбежать, Фрэнк не заходил. Он никак не мог понять, как же связываются у Освальда внутренняя и внешняя свобода. Даже если ты не видишь поводка, это не значит, что его нет. Освальд, видимо, был слишком умён — в том числе для самого себя. Удивительно, как легко в глазах Фрэнка с него спала почти мистическая аура. Для этого достаточно было «умереть».

Фрэнк больше не вспоминал о карцере. Иногда он видел сны о нём, снова чувствуя себя связанным, обездвиженным, задавленным, и тогда Фрэнк просыпался в холодном поту, радуясь, что камера хотя бы попросторней той конуры.

Если побег удастся, далеко уйти не получится. Проблем было достаточно. Фрэнку и Освальду не хватит сил найти какое-нибудь пропитание и прибежище. Освальда не слишком волновала прагматическая сторона дела: наибольшей важностью для него обладал сам факт того, что он должен оказаться за пределами «Нова Проспект». Свобода стала наваждением, прóклятой мечтой, которой Освальд, видимо, предавался уже очень долгое время. Вполне вероятно, свобода попросту соблазняла его, однако, не менее вероятно то, что как раз этому соблазну Освальд сопротивлялся больше всего.

Ещё одну сложность представляла фауна — как земная, так и инопланетная.

— У муравьиных львов три раза в год наступает сезон спаривания, — сказал Освальд. — Они становятся очень агрессивными и чаще всего вылезают на поверхность.

Заканчивался февраль. Как раз в этом месяце эти твари должны прекратить оплодотворять самок.

Фрэнк предпочитал не вдаваться в детали инопланетной биологии. Он до сих пор относился к словам Освальда как к призрачным, неосуществимым планам.

Если не муравьиные львы, то одичавшие звери, что наводнили загородные территории, убьют беглецов.

Свобода всегда связана с риском.

План Освальда, судя по всему, состоял в том, чтобы улизнуть из-под надзора охранников во время работ на внешнем периметре. Не нужно долго ломать голову, чтобы понять, где именно наблюдение за заключёнными слабее всего. Понятно, что имел в виду Освальд под «моментом». Он ждал, когда ему вновь поручат ремонтировать гидранты.

— Всегда получалось так, — рассказывал Освальд, — что на периметр нас отправляли буквально за несколько дней до того, как у муравьиных львов начинался брачный период.

Их разговоры проходили обычно по ночам, после отбоя. Утром сокамерники не обменивались ни единым словом. Освальд, казалось, практически не уставал. Но засыпал быстрее Фрэнка. Тот ещё пару часов ворочался на койке: по прошествии времени сон спокойнее не стал, и чаще всего днём Фрэнк словно бы блуждал на границе полного забытья и бодрствования. Реальность не становилась менее реальной, напротив, после карцера она как бы освободилась от налёта надежд, иллюзий и ожиданий. Сама же идея побега не казалась иллюзией — она была просто невыполнимым вариантом. Никто из заключённых не был готов вырваться за пределы условий, что кропотливо создавала «Нова Проспект». Начальство тюрьмы прекрасно справлялось с задачей вытравить из людей последние зачатки разумной воли. Из человека должен получиться солдат. Или хотя бы хороший рабочий. Винтик гигантской, необозримой машины, суть действий которой и цели функционирования абсолютно непостижимы. Есть только труд. Но даже труд как проявление какого-никакого творческого принципа Альянс сводил на нет — он превращался в грамотное выполнение функции, и чем примитивнее функции, тем лучше их выполнение. А людям следует доверять только самые простые задачи, по сравнению с которыми банальный арифметический счёт кажется проявлением гениальности.

— Ты не передумал? — спросил Освальд.

— Бежать?

— Ну да.

— Я думаю, это бесполезно.

— Не прагматические цели определяют человека, пойми. Прагматика — это завод, тюрьма, это наши с тобой сейчас условия существования. Всё, что вредит полезности работы, мгновенно отсекается. Побег в любом случае лишён смысла. Совершать что-либо бессмысленное — это и есть проявление свободы.

— Ты говоришь загадками.

— Просто ты не всё понимаешь. Проснись — и увидишь правду.

Фрэнк хмыкнул. Он не был прожжённым скептиком, но высказывания Освальда казались полной галиматьёй.

Если Освальд согласен с Фрэнком насчёт бестолковости побега, то почему держится за эту идею?

Всё же и Фрэнка она почему-то захватила.

Смена рабочих будней была столь монотонной, что исключала даже малейшее ощущение какой-либо новизны; голос из репродуктора практически поселился в сновидениях Фрэнка, и даже когда ему ничего не снилось, в подсознании всё равно звучали слова о пользе труда, о стремлении Альянса создать из человека его лучшую версию, ускорить эволюцию до невообразимых темпов. И всему поможет труд, много труда, суть которого заключалась в послушном выполнении операций. Эволюция ускорялась пинками и ударами, криком надзирателей и командами охранников. Не смотря на это, Фрэнк не забывал пережитый в карцере опыт; он мирился с тем, как тюрьма меняла его внешне, однако внутри чувствовался некий стержень, корень спокойствия и мягкой отрешённости, который позволял беспристрастно созерцать окружающую действительность.

Тем не менее, мысли о побеге разрастались быстро. Фрэнку они казались не столько избыточными, сколько раздражающими, потому что в них присутствовала некая доля возбуждения, дикости. Желание горело своим собственным огнём, не спрашивая того, кто испытывал это желание, насколько оно целесообразно. Так, наверное, человека подначивает на преступление не идея о грабеже или наживе как таковой, но азарт — чистое, необузданное, инстинктивное стремление, не продиктованное никакими внешними причинами.

Как тогда, в Сити-17. Увидев дело своих рук, Фрэнк не запаниковал. Он обмер; внутри разливалось ощущение загадочного блаженства. Доли секунды, в течение которых преступник испытывает счастье от исполненного умысла. Ведь убийство произошло не потому, что Микки нужна была помощь. Вовсе нет. Вырубить патрульного мог и Джек. Проникая дальше в воспоминание, Фрэнк начинал понимать, что неосознанно хотел совершить такой шаг, разрушить свою прежнюю жизнь. В этом замахе и ударе, прервавшем жизнь ГО-шника, в невероятно плотном клубке переплелись многие и многие нити, которыми было сшито существование Фрэнка Зинке: отец-тиран, отсутствие внимания, неудавшаяся любовь, разрушенная юность, гибель надежд… Устав проживать день ото дня какое-то подобие жизни, Фрэнк захотел покинуть эту обитель. Тогда он, естественно, не сознавал этого. Спрятанное глубоко в душе, понимание постепенно выходило на поверхность. До определённого момента абсолютно непостижимой казалась Фрэнку мысль, что человеческая жизнь, несмотря на речи о свободной воле и сознательном выборе, по сути направляется лишь тёмными, иррациональными импульсами; теперь же, находясь в тюрьме, вспоминая фрагментами день, когда он убил патрульного, Фрэнк видел истинное положение дел, и никакого разумного, ответственного поведения среди них не было. Только последствия решений, принятых под контролем таинственных желаний. Печальный удел: тешить себя иллюзией, что в жизни всё зависит от тебя. А на деле — тёмный лес, пустынный берег, мёртвая земля.

И всё же Фрэнк не утратил известной доли прагматизма; как-то он спросил у Освальда, куда же они отправятся после побега. Сокамерник ответил тут же:

— На западе, дальше по побережью, находится городок. Я слышал, Сопротивление там организовало нечто вроде коммуны. Городок называется Рэйвенхолм. Там раньше шахтёры жили.

— И сколько туда добираться?

— Не знаю. Знаю лишь примерное направление.

Вопрос о том, насколько длинным получится маршрут, заставил Фрэнка поволноваться. Идея побега принимала более конкретные, зримые очертания, и вопрос, который задал сам Фрэнк, подтверждал, что эта идея неискоренимо осела в сознании.

Всё равно ничего не получится, уверял себя Фрэнк. День ото дня его отправляли то на перерабатыватель, то на рытьё могильников. Ни одного намёка на то, что их с Освальдом пошлют на периметр чинить гидранты. Каждый раз, как их распределяли на рабочие объекты, Фрэнк ожидал, что вечером вернётся в пустую камеру — потому что Освальда всё-таки определили на периметр, и ему удалось сбежать. Но Освальд каждый вечер был тут как тут.

Подходил к концу март.

С моря шёл сильный, промозглый ветер. Камеру продувало, и каждую ночь Фрэнк боролся с холодом и шумом сквозняка. Освальд же спокойно спал, не обращая внимания на пропитавшую и одежду, и тюфяки сырость. Спасения от холода не было нигде, кроме, разве что, завода, где заключённым выдавали униформу, что кое-как отогревала окоченевшие за ночь части тела.

Как и Освальд, Фрэнк тоже стал ждать подходящего момента. Ожидание могло растянуться до бесконечности. После того, что устроил Фрэнк на периметре в прошлый раз, охрана тюрьмы, видимо, хорошенько подумает, прежде чем снова отправлять его за пределы «Нова Проспект». С другой стороны, стоит одеть человека в смирительную рубашку и бросить в карцер, как его поведение и образ мысли кардинально меняются; наиболее яркие, острые черты характера, которые могут в какой-то мере подпортить жизнь персоналу тюрьмы, сглаживаются, сам же характер становится более спокойным, тихим. Человек превращается в тень. Фрэнк понимал, что сам стал подобного рода существом — призрачным, почти проницаемым нечто — скелетом с накинутым на него тряпьём. Когда-то, глядя на шеренги заключённых, лица которых словно бы затвердели и засохли, напоминая деревянные маски, Фрэнку казалось немыслимым, что он будет походить на них. Он думал, что ему удастся сбежать от действительности; в идеале он надеялся, что его отправят на процедуру модификации. Однако сознание оставалось совершенно ясным, а после карцера оно приобрело удивительную резкость, отчётливость восприятия, что Фрэнк словно бы наблюдал за собой со стороны; тело понемногу истлевало, жизнь из него вытекала тонкими, медленными струйками, и даже когда его избивали и пинали, Фрэнк одновременно чувствовал и не чувствовал боли — ощущения постепенно отдалялись, рассеивались в пустоте отрешённого созерцания. И всё равно в этой пронзительной, медитативной чистоте, которой, вероятно, мог бы позавидовать какой-нибудь монах-отшельник, билась, стучала мысль о гипотетическом побеге. Впрочем, он уже не казался именно гипотетическим.

Он просто невозможен.

Фрэнк понимал, что Освальд видит истинное положение дел: они сдохнут в этой камере — а если не сдохнут, то будут до победного вкалывать на перерабатывателе или в качестве гробовщиков, покуда начальство тюрьмы продолжит пичкать их физраствором, дабы тела заключённых не износились окончательно. При всём смиренном принятии своего удела, которому суждено было продлиться до конца дней, Фрэнк чувствовал присутствие иного, активного мотива, дерзкого и жгучего натиска против тюремных стен, против несвободы и несправедливости, пусть в категориях справедливости и несправедливости чаще всего мыслит тот, чей разум скован определёнными рамками, кто не видит, что мир распоряжается человеком по совсем иным принципам, чем те, что возвёл в своей жизни добропорядочный гражданин или отъявленный преступник. И всё же — во Фрэнке словно уживались две противоположные личности — бунтарь и аскет, и между ними не возникало никаких противоречий, напротив, происходил взаимообмен, одна фигура подпитывала другую. Приятие и неприятие, покой и протест оказывались различными аспектами одного, сокровенного духовного начала.

На фоне этого идея побега и вовсе перестала казаться абсурдной. Она являлась закономерным исходом глубокой умственной работы. Фрэнк понял, что чем больше он погружается в размышления, тем крепче становятся своды его личной, внутренней тюрьмы. Становилось очевидным, что так привлекало Освальда в реальном побеге — не просто освобождение из «Нова Проспект», а выход из своих собственных казематов. И слова о тюрьме внутри и пробуждении приобретали смысл.

И всё-таки — подорванное тюремной жрачкой здоровье, изнурённое тело сокращали шансы на успех.

Всё шло как обычно.

Освальд считал. Фрэнк всё глубже уходил в себя.

Камера. Кормёжка. Работа. Цикл — и по новой. Голос из репродуктора. Истинная ценность — труд. Он исправляет человека. Он совершенствует человека. Доводит человеческий вид до идеала.

Идеально худые, костлявые заключённые, которые с течением времени становятся практически не отличимыми друг от друга.

Масса — с одной на всех физиономией — пустой, безликой; с выражением не печальным, не угрюмым и даже не измученным — лишь каким-то отсутствующим.

«Пять часов ноль минут! — зазвучал голос. — Настало время работы!»

Репродуктор прокручивал запись снова и снова, и сколько раз уже Фрэнк просыпался под звуки этого механического, будто из загробного царства, голоса... Сколько раз этот голос вырывал его из объятий неспокойного, расколотого на множество частей сна, который не приносил Фрэнку ни единой толики отдыха или забвения… Голос, в котором ощущалось что-то жуткое и неестественное, как бы связывал действительность и фантазию между собой, и если бы дело обходилось лишь этим… Фрэнк постоянно чувствовал себя уставшим, и на протяжении дней, вереница которых давно превратилась в неразрывный галлюцинаторный поток, ощущение тяжести не сходило с век; глаза сушились, и порой даже свет в блоке, жёлтый и тусклый, становился нестерпимым.

Щурясь, Фрэнк слез с койки. Освальд, как обычно, уже стоял у решётки.

Надзиратели лупили дубинками по перилам.

Вновь из динамиков зазвучали вдохновенные речи о необходимости и пользе труда. Главное — перевоспитать человека. Не стоит ждать подачек от природы — нужно развиваться, расти и превзойти биологическую ограниченность животного мира.

Заключённых вывели из камер, построили. Отрепетированный до мелочей спектакль, премьера которого постоянно откладывается. Изо дня в день. Снова и снова. Меняются лишь некоторые лица надзирателей, охранники же постоянно одни и те же; маски респираторов стирали какие-либо различия среди персонала тюрьмы (впрочем, это касалось всей стратегии Альянса), индивидуальность приносилась в жертву тотальному, унифицирующему движению инопланетной машины, глобальный смысл которой заключался только в переработке, в бесконечной эксплуатации.

Завтрак.

Каша из не пойми чего.

Фрэнк ел на автомате, без аппетита. Куски еды проваливались в глотку, не пробуждая ни малейшего чувства удовольствия или насыщения.

Распределение на работу.

Неизменное постоянство; повторение тех же процедур, тех же событий сводило ощущение жизни к нулю. Фрэнку даже казалось, что раньше, когда рассудок его томился в безнадёжном ожидании конца, переживания имели более высокую интенсивность; Фрэнк чувствовал, что живёт, существует, пусть существование это заключало в себе лишь отчаяние и непрерывное, почти на одной ноте, напряжение. Теперь — ничего. Мыслью Фрэнк находился по ту сторону физического бытия, и лишь те мгновения, когда его били, толкали, кричали на него, напоминали, что нить, связывающая тело и душу, ещё не оборвана, что Фрэнк ещё не до конца растворился в беспамятстве посмертной тьмы.

«Да, я ещё жив, — думал Фрэнк, — но жизнь во мне ютится тем же сжатым комком, каким был я в карцере».

Тюрьма стала его дыханием, его жестами, походкой, повадками — его телом.

Всё повторяется. Раз за разом. Снова и снова. Чистота бытия — ровная гладь совершенного спокойствия.

Но в этот раз его не отправили на перерабатыватель.

Поволока сонливости и хандры вдруг задрожала, и Фрэнк испугался. В этот момент он подумал, что на деле то состояние, в котором пребывала его душа последние несколько месяцев, также являлось своеобразной защитой от того, что происходило снаружи. Фрэнк отдалялся от реальности; уходили чувства, эмоции, даже боль — и та тревожила всё меньше и меньше. Сколько бы и как бы сильно его ни били, какие бы спазмы ни мучили испорченные желудок и кишечник, какую бы резь ни приходилось испытывать при каждом испражнении или мочеиспускании, Фрэнк всё надёжнее запирался в глубине своего естества, где-то в дальних уголках собственного сознания. Тюрьма проникла в него настолько, что стала его действительностью. И дело даже не в том, что начальство «Нова Проспект» порой прибегало к помощи физраствора, чтобы поддерживать в зэках некое подобие жизни. Воздействие имело гораздо более изощрённый, всеобщий, жестокий характер. Сама идея побега стала служить своего рода барьером, удерживающим Фрэнка от того мира, в котором его тело балансировало на тончайшей грани между жизнью и смертью; где его существование свелось к набору из ограниченного количества элементов; где он стал автоматом со спящей где-то глубоко внутри душой.

Теперь душа почувствовала резкий укол. И Фрэнк испугался. Он понимал, что их ведут ни на завод, ни на рытьё могильников. Его ведут обратно в то мгновение, когда он принял роковое решение. Как в Сити-17. Впрочем, у жизни есть своя логика, непостижимая для загнанного в пределы своего страха сознания. И весьма вероятно, эти решения, разделённые временем, были как-то связаны между собой, дополняли друг друга. Просто Фрэнк пока не мог увидеть истинного смысла своих действий.

Однако испуг мешал думать о чём-либо конкретном. Фрэнк находился в смятении, как раньше, когда увидел исполненный жизни взгляд Освальда. Яркий, устремлённый. И потому казавшийся стихийным, буйным, неконтролируемым. Единственный человек в «Нова Проспект», лицо которого не напоминало деревянную маску.

Построив заключённых в две шеренги, охранники повели их через подземный этаж на склад, где выдавались инструменты и рабочая одежда.

Туман, что до сих пор окутывал рассудок размытыми, доходящими в своей неясности до галлюцинаций мыслями, рассеивался, пока Фрэнк шагал по коридору, которым ему не удалось вернуться в прошлый раз. Находясь в карцере, Фрэнк представлял себе этот коридор, его пыльные углы и красные стены; представлял, как возвращается обратно в камеру, чтобы лечь на влажный от холода, кишащий клопами тюфяк… У мечтаний значительно снижаются стандарты, когда твоё тело пережимают жгутами и зашвыривают в ледяную металлическую коробку — без света и без единого звука. Тогда и тюремная камера кажется образцом прекрасного жилья.

Страх становился сильнее. По спине пробежала дрожь. Трудно было сказать, страх ли сейчас дёргал Фрэнка или предвкушение события, которое они с Освальдом обсуждали, о котором он думал, пока наконец не наступал сон, где короткими и мимолётными обрывками вихрились образы детства, юности, безмятежного прошлого… Сон, где эти образы не склеивались в единую картину; они больше не могли выступать носителями конкретной, личной истории определённого человека. Фрэнк словно бы лишился собственной биографии, стал человеком без прошлого; воспоминания превратились в мешанину из разнообразных чувств и эмоций — штрихи так и не завершённого портрета. Каждый элемент стал будто бы элементом другой, совершенно далёкой жизни. А Фрэнк здесь. Пустой. Брошенный. Память — лишь придумка, вымысел, плод кошмарных сновидений. Ничего не было. Ни жизни в Висконсине, ни Гаса Зинке. Всё потерялось, раздробилось, рассыпалось на тысячи мелких осколков, которые, наверное, и не составляли никогда единой фигуры.

Фрэнк посмотрел на Освальда. Тот никак не выдавал своих намерений. Видимо, сокамерник считал, что и в этот раз побег не удастся.

Чего же тогда стоят все эти идеи, разговоры о свободе? Получается, Освальд врал? Ему не было резона лгать. Всё объяснялось малодушием Фрэнка — он хотел сбежать, чтобы хоть как-то справиться с пробудившейся для него реальностью. Она страшила, но она же и воодушевляла. Фрэнк чувствовал ровное дыхание, исходящее из средоточия тьмы раскрытого дверного проёма. Той тьмы, откуда к нему пожаловал убитый ГО-шник. Тьмы одновременно бесплотной и состоящей из трупов — из разложившихся или ещё гниющих органических тканей; из вывалившихся органов, холодной кожи, которая на ощупь напоминает половую тряпку… И только эта тьма поддерживала во Фрэнке доходящее до экзальтированной чистоты предчувствие подлинного бытия. Предельная точка, откуда можно вернуться только в свои грёзы. Да и грёзами это назвать нельзя. Забытье, отключка. Другой полюс пустоты.

Зэкам выдали куртки и инструменты и вывели на плац, откуда по уже знакомому маршруту повели к периметру.

Фрэнка вновь поставили в пару с Освальдом, и, как тогда, Фрэнк толкал тележку, а сокамерник нёс лопаты.

Прежний вид. Будто пространство намертво срослось со временем. Мир, как фотокарточка, изъятый из непостоянства. Только шум моря напоминал ещё, что этот мир жив. Хотя, такая жизнь мало чем отличалась от жизни заключённых «Нова Проспект». По инерции стучало сердце, и орган был готов вот-вот заглохнуть.

Их вели дальше в равнины — так далеко, что очертания тюрьмы уже едва угадывались за склонами каменистых холмов; лишь дымовые трубы слабо виднелись на фоне металлического неба.

С изменением климата исчезли цвета. Трава, земля, облака, солнце, небо, вода — всё будто приняло одну, базовую тональность, получившуюся в результате выхолащивания погодных условий.

На периметре заключенных распределили по участкам необходимых работ.

Фрэнку с Освальдом достался отрезок далеко от побережья.

Нужно было устранить неполадки в автоматических настройках устройств заграждения, затем — заменить вышедший из строя гидрант. На словах работа требовала большой подготовки и специальных навыков, но на деле все ремонтные процедуры сводились к односоставным комбинациям нехитрых манипуляций. Суть не в качестве труда. Созданные Альянсом технологии прекрасно обходились без человеческого присутствия. В «Нова Проспект» работа должна быть не эффективной, а методичной, из-за чего человек постепенно превращается в пустую оболочку. Такая ритмичность заглушала рассудок до совершенного, тупикового безразличия. Заключённый — это податливый, послушный до полного подчинения механизм.

Фрэнк начал проверять автоматику. Устройство совершило пробный удар — земля содрогнулась, как при взрыве бомбы. Отключив гидрант, Фрэнк вскрыл корпус командной панели, под которой оказалось несколько рядов разноцветных тумблеров. Для столь продвинутой цивилизации, как Альянс, подобная схема являлась до смешного примитивной, однако, принимая во внимание, что обслуживанием устройств подавления занимаются люди, далёкие от инженерного дела, становятся понятными старания Альянса максимально упростить свои механизмы.

Освальд работал, не подавая вида. Вероятно, он считал, что совершать побег сейчас нет смысла. Тогда бы мог сказать Фрэнку, ведь они вроде как сообщники. Почему он молчит? Фрэнка съедало нетерпение. Равнины за пределами периметра теперь почему-то не казались такими безлюдными; объективно пейзаж был по-прежнему убогим, серым и стылым, но чувства пробуждал совершенно другие. Фрэнк вдруг осознал, что на самом деле он надеется — надеется сбежать, а значит — спастись. Надежда — клетка покрепче тюремной камеры, поэтому Фрэнк старался не думать о том, что когда-нибудь сможет покинуть «Нова Проспект» в добром здравии, ведь в противном случае его мучения возросли бы. Но что сейчас? Как наивный юнец, заметив малую часть света, он уверовал всей душой, что выберется отсюда, и ад останется позади. Вера легко подменяет собой реальность. Человек начинает видеть то, чего нет, что обитает исключительно в сознании того, кто поддался надежде.

— Перестань оглядываться, — произнёс Освальд. — Иначе они обратят внимание.

Фрэнк на мгновение почувствовал себя униженным из-за замечания, но затем понял, что своими действиями он и впрямь может спровоцировать охрану.

— Ты готов? — спросил Освальд.

— Да.

— Нужно дождаться момента, когда мы будем вне поля зрения охранника. И тогда рвануть. Побежим дальше по склону. Так далеко, как только сможем.

Солдат на периметре, как обычно, было мало. Патрулируя участки, где проводился ремонт, они иногда оставляли заключённых без надзора. Освальд с Фрэнком украдкой следили за дежурившим рядом с их местом солдатом. Охранник временами покидал пост, но быстро возвращался, не оставляя сообщникам шанса рвануть отсюда. Понятно, что у них будет от силы пара минут, чтобы убежать от периметра так далеко, как это возможно, прежде чем начнётся погоня, но это лучше, чем ничего. Иного варианта нет. Идея до сих пор казалась Фрэнку абсурдной, однако попробовать стоило. В крайнем случае, охрана тюрьмы быстро расправится с беглецами; смерть будет лёгкой. Подспудно Фрэнк надеялся именно на такой исход. Свобода или смерть. Всё время, начиная с прибытия в «Нова Проспект» и до сего момента, сжалось до очень плотного, невыносимо тяжёлого комка, и Фрэнк не чувствовал ни холода, ни изнеможения — только очень напряжённое, нервное волнение, которое могло попросту разорвать сердце на куски в случае, если он наконец не ступит за пределы периметра. Мечты о побеге вдруг воплотились, и жизнь будто дразнила Фрэнка, издевалась над ним, заставляя всё больше погружаться в тёмную и вязкую материю бесконечного ожидания.

— Уходи, уходи, — шептал Освальд, будто пытаясь заговорить дежурившего солдата.

Нервы сдавали.

Неважно, что их будет ждать в пустошах. Неважно, что скорее всего они умрут от голода и переутомления. Фрэнк с Освальдом готовы были на любой риск. Надо лишь дождаться.

Терпение…

В последний момент Фрэнк подумал, что будет лучше оставить всё как есть. Пройдёт время — и он спокойно умрёт в тюрьме. С крышей над головой, с едой. Какое-никакое благополучие обеспечивало и мирную кончину. По сути побег — глупое и бестолковое решение. Кто в здравом уме оставит пищу и кров, пусть и в подобном виде?

Фрэнк сосредоточился.

Нет, отступать нельзя. За пределами «Нова Проспект» мир не лучше. А бывшему зэку вообще мало где рады. Сейчас не то время, чтобы пенять на судьбу. Порой необходимо совершить поступок, который на первый взгляд лишён рационального мотива. Надо пойти навстречу смерти, а не дожидаться её.

Солдат покинул пост.

Фрэнк замер.

Освальд вполоборота следил за уходящим охранником.

Небо темнело — наступал вечер.

Если сейчас ничего не получится, шанса больше не подвернётся.

— Чёрт! — процедил сквозь зубы Освальд, заметив, что охранник возвращается на прежнее место.

— Что будем делать? — спросил Фрэнк.

— Больше ждать нельзя. Мы должны свалить отсюда до наступления темноты. Есть один план. Слушай…

Фрэнк, конечно, был не особо рад озвученному плану, но ничего другого не оставалось.

Когда солдат вернулся на пост, Фрэнк с Освальдом продолжали устранять неполадки в автоматике устройств заграждения. Они специально тянули время — если закончить работу на первом этапе слишком рано, то затем сюда приедут бронетранспортёры с новыми гидрантами, и число охранников увеличится. О побеге тогда можно забыть.

Освальд вдруг упал от недомогания в обморок. Типичный случай на тюремных работах.

Солдат тут же подошёл к заключённому и приказал встать. Освальд начал медленно подниматься, беспомощно водя по воздуху руками. Чтобы ускорить процесс, охранник начал бить зэка прикладом.

Со спины к солдату медленно приближался Фрэнк, удерживая в руках большой камень. Необходимо нанести один сильный и точный удар — если не убить, то хотя бы вывести охранника из строя на какое-то время. Шаг, ещё один шаг… Солдат продолжал избивать Освальда. Фрэнк занёс над головой камень — и обрушил его на охранника, попав прямо по затылку. Солдат повалился на землю.

Освальд вскочил на ноги так прытко, как если бы его только что не били.

— Скорей, скорей! — затараторил Освальд и побежал в сторону равнин.

Фрэнк бросил камень и рванул вослед.

Кровь вскипела. Тело наполнило давно забытое, пылкое ощущение жизни. Как в детстве, когда просто хочется вопить, бегать, радоваться. Резкий приток адреналина раскрыл в беглецах неизвестные до сей поры источники силы; слабые от неустанной работы и плохой пищи, заключённые не бежали, а будто парили над землёй. Фрэнк не чувствовал ног — ему казалось, что нечто буквально несёт его сквозь пространство, отдаляя от периметра тюрьмы.

Что ж… у них получилось.

Если по ним не начнут стрелять.

Если не бросятся в погоню.

Начальство «Нова Проспект» отчётливо представляло себе психологию человека, долгое время находившегося взаперти; такого человека свобода начинает пугать, хоть и дразнит, подтачивая сердце. Тюрьму заключённый воспринимает как дом, и какими бы ужасными ни были условия, даже полное унижение собственного достоинства человек примет как должное, если ему пообещают некий гарант безопасности в виде тюремной камеры. Уют — понятие относительное. Тюрьма символизирует собой некое постоянство, которое не смогут поколебать ни хаотическая свобода, ни случайность.

Но зачем же нужна свобода, если от неё одни неприятности, если она нарушает гармонию?

И есть ли по-настоящему свободный человек? Тот, кто не побоится признаться в этом?

Послышались выкрики команд. Сработала сирена. Она будто бы стремилась нагнать нарушителей, сковать своим пронзительным воем. Но Фрэнк с Освальдом продолжали нестись по каменистому грунту, не обращая внимания на действия охраны.

— Не останавливайся! — кричал Освальд.

Крик от недостатка воздуха получился почти беззвучным, и Фрэнк уловил только обрывки выражения, но и без него он понимал, что сбавлять темп нельзя, что нужно бежать, пока не иссякнут последние силы, пока в теле горит огонь.

Они спустились по склону в низину, взобрались и побежали дальше.

Ни сирены, ни охранников больше не было слышно. Беглецы не решались обернуться, остановиться хоть на мгновение, проверить, нет ли погони. Они были полностью сконцентрированы на самом движении. Никаких сомнений, никакого страха. Ни единой мысли о том, что может ждать их в пустоши. Ведь Фрэнк с Освальдом не единственные, кто сбегал из «Нова Проспект», но судьба тех, кому удавалось пересечь периметр, была одна.

Вопрос времени — сколько они продержатся без пропитания и убежища среди этих земель, которые когда-то представляли собой обычную провинциальную окраину, а теперь стали мёртвой, безмолвной территорией, абсолютно чужой даже для самой себя.

Неожиданно Фрэнк понял: он просто бежит через мрак, не разбирая дороги; рядом слышится топот ног и учащённое дыхание.

Сколько они бегут? Куда?

В груди вдруг образовалась пустота, тело отяжелело. Подошвы скользили по влажной жухлой траве. В один момент Фрэнк поймал себя на мысли, что не контролирует собственные движения, что летит вниз, и секунды, отделяющие его от падения, кажутся блаженными и чудесными, как если бы Фрэнк прыгнул в тёплую воду, и та ласково приняла его в свои объятья. Но последующий удар развеял наваждение. Мир вспыхнул красным. В голове будто взорвалась бомба. И тут Фрэнк пожалел обо всём. Он захотел вернуться. Но периметр был уже далеко, и только бесконечная ночная тишина окружала его, окончательно обессилевшего и мучающегося от боли.

— Как ты? — спросил Освальд.

У Фрэнка не получалось даже раскрыть рта, он лишь что-то промычал. На самом деле он хотел разразиться проклятиями, обвинить Освальда во всех своих бедах, как он обвинял Микки, а потом самого себя, однако боль от падения и отсутствие сил лишили его возможности исторгнуть из глотки какое-то подобие человеческой речи.

Освальд склонился над ним и попробовал помочь сесть. Фрэнк начал брыкаться, как раненное животное. Он слабо понимал, что происходит; эйфория прошла, и рассудок помутился от иссякшего запаса энергии. Ледяной холод, исходивший из земли, впитывался в одежду, в кожу. Фрэнк дрыгался, выл, метался в бреду.

Почему охрана не погналась за ними, почему не начала стрелять? Смерть — это слишком большой подарок; это милосердие, которого, как считал Альянс, люди не заслуживали.

— Надо дождаться рассвета, — услышал Фрэнк.

Звуки исчезли. Перед глазами — густая тьма беззвёздного небосвода; темнота самого забытья, в котором Фрэнку каким-то чудом удалось сохранить остатки самосознания — ровно те его частицы, в которых сосредоточились боль, отчаяние и бездонная жалость к самому себе. Но и эти крохи вскоре рассеялись в пропасти; не осталось ничего, кроме безликого и безличного, бесформенного комка боли, единственного средоточия жизни, что билось глубоко внутри изнурённого тела.

Когда он открыл глаза, то подумал, что ему всё приснилось. Ощущения продолжали виться в беспорядочном наборе восприятий, но Фрэнк был уверен, что побег являлся выдумкой, сновидческой шуткой; так необыкновенно было чувство парения, лёгкости, что Фрэнк с тем же результатом мог подумать, что летал во сне. Много ли в жизни он видел сны, в которых летал? Где находился на большой высоте или падал — да. Но полёт… В «Нова Проспект» сны и вовсе представляли собой безумный коллаж из разрозненных обрывков воспоминаний, между которыми не было никакой смысловой связи, кроме одного мотива — что вся прошлая жизнь Фрэнка была перемолота и разорвана в клочья, что теперь ничего не значит, кем он был когда-то. А был ли он?.. Эти воспоминания — настоящие? Или это тоже придумка сна? Тюрьма забирала его личность — её богатство, изобилие самоощущения. Память — тоже ресурс; Альянс непременно переработает и его. В мире не останется никого и ничего, даже мёртвых.

…влажный, холодный запах, как после дождя. Дул ветер. Это не похоже на тюремные казематы. Не звучит подъём, не стучат о перила и решётки дубинки. Надзиратели не срываются на заключённых. Что за чёрт? Над головой вместо тёмного бетонного потолка уходящая вдаль облачная высь и медный цвет солнца. Никакой вони. И твёрдая поверхность под Фрэнком, будто он вновь в карцере, однако там металлический пол идеально ровный, на ощупь словно бы стеклянный, а здесь — бугристый, местами мокрый.

Получается, они правда сбежали. И ему ничего не приснилось. Их не догнали, не пристрелили.

И где они сейчас?

Фрэнк приподнялся и осмотрелся. Везде, докуда хватало взгляда, его окружали серые каменистые равнины. Будто у земли нет ни конца, ни края. Пейзаж своей абстрактной пустотой вполне походил на ландшафт какого-то потустороннего мира, и если бы не собачий холод, который пробирал Фрэнка до костей, он подумал бы, что умер и находится сейчас в некоем чистилище, которое имеет мало общего с рассказами святых отцов на воскресных проповедях. Чего стоит мысль, что он мёртв? Никто не возвращался оттуда, никто не знает, как выглядит посмертное существование. В любом случае, здесь чертовски холодно, а мёртвые, насколько известно, ничего не чувствуют.

— Как ты?

Фрэнк обернулся и увидел стоящего над ним Освальда. Тот появился словно бы из воздуха.

— Нормально. Болит всё, чёрт возьми.

— Надо идти, — сказал Освальд. — Нужно добраться до побережья, обогнув «Нова Проспект».

Фрэнк встал на ноги. Тело до сих пор покачивало от вчерашней пробежки и падения.

— Всё в порядке, — сказал Фрэнк, когда Освальд попытался поддержать его. — Сейчас…

Земля перед глазами волновалась, как взбаламученная; на периферии взора клубилась тьма; тошнило.

— Куда мы пойдём? — спросил Фрэнк.

— Рэйвенхолм. Но для этого мы должны выйти к морю.

— Долго идти?

— Не знаю. Я только слышал, что городок находится у промышленного порта. В Сити-17 я знаю только один такой порт.

— А как назывался Сити-17 раньше? — спросил неожиданно Фрэнк.

— Никто уже не помнит. Да и нет смысла вспоминать. Оставим мертвецов мертвецам.

Фрэнк мало что понял из последней реплики.

— Идти можешь? — спросил Освальд.

— Да… Да, могу.

— Тогда вперёд.

Выбрать направление в подобной местности без карты практически невозможно; однообразная, бесконечная пустошь без признаков жизни плохо располагала к ориентированию, что нисколько не смущало Освальда — он уверенно шёл дальше в равнины.

— Я много работал на периметрах, — говорил Освальд. — Иногда нас отправляли ремонтировать гидранты прямо на берегу. Помню, был один смельчак, который попытался уплыть по морю. Его труп потом выловили чуть дальше по границе берега. Не суть. Я запомнил примерную схему периметра и расположение тюрьмы.

Фрэнк поверил Освальду на слово. Чёрт знает, какой механизм заложен в голом черепе этого странного человека. И то, что Освальд мог досконально запомнить местность и просчитать маршрут, не казалось чем-то необычным. Сам же Фрэнк едва ли воспринимал «Нова Проспект» как обыкновенное сооружение, некогда возведённое людьми. Постройки старой и новой секций перемежались в воспоминаниях, скрещивались, образуя нечто столь несуразное, что Фрэнку с трудом удавалось убедить себя, что у этой тюрьмы есть границы в пространстве. А теперь, будто пробуждённый от столетнего сна, Фрэнк увидел себя за пределами того мира, к которому успел привязаться и привыкнуть настолько, что не мог вообразить себе, что существует что-то иное, кроме навязанного уклада жизни. Так кукла-марионетка внезапно понимает, что она — кукла, что её движения диктуются не её волей, а волей кукловода; она видит нити, проведённые от её конечностей к пальцам ведущего, и если раньше эти нити не казались ей чем-то странным, то теперь она знает их истинное назначение. Но кукла ничего не может сделать. Она живёт лишь до тех пор, пока её ведут, пока ею играют. Она одновременно осознаёт, что полностью подчинена чужой воле, и безропотно подчиняется. Без внезапного озарения, вспышки самосознания, не появилась бы даже идея подчинения; её просто не было в той картине мира, которую рисовала себе кукла. Фрэнк чувствовал себя примерно также. Каким бы жутким ни являлась тюрьма местом, она тем не менее заставила Фрэнка поверить в то, что другого образа существования нет; и бесполезный труд начинал казаться не таким уж и бестолковым, и поведение охраны не вызывало такого неприятия. Удивительно, как Освальду на протяжении такого количества времени удавалось сохранить в себе эту чистоту восприятия, этот тонус бодрости, когда ты точно различаешь сон и явь.

Вдалеке показались вышки ЛЭП. В иной ситуации, возможно, Фрэнк бы обрадовался тому, что увидел эти сооружения, поскольку, следуя вдоль проводов, можно добраться до людей, если заблудился, но сейчас эти высокие столбы не производили подобного ощущения, напротив, они были плоть от плоти этой прóклятой, заражённой пустоты, распространившейся, похоже, на весь земной шар. Куда бы ты ни направился, эти провода приведут лишь к очередному захолустью, если тебя, конечно, не сожрёт по дороге какая-нибудь тварь.

Миновав ряд ЛЭП, беглецы поднялись на высокий холм, откуда открывался вид на побережье.

— Что ж, уже неплохо, — прокомментировал Освальд.

Судя по всему, здесь находился рыбацкий посёлок — на берегу стояло несколько маленьких домов, частью разрушенных, и деревянные причалы с подгнившими опорами и сломанными под собственным весом досками. Фрэнк не мог понять, какой изъян скрыт в этой картине, который несомненно присутствовал, Фрэнк это чувствовал, не в силах дать определённый ответ. Наконец он осознал: та часть, куда он смотрит, на деле была морским дном, а берегом, соответственно, являлся холм, на вершине которого сейчас стояли Фрэнк с Освальдом. Севшие на мель корабли находились довольно далеко от линии прибоя; заваленные на бок, рыбацкие суда напоминали выбросившихся из пучины китов, которые медленно погибали под лучами равнодушного солнца. И море умирало вместе с кораблями. Моря, океаны, реки, озёра… Все стихии постепенно затухали, как огонь в костре.

— Аккуратнее с песком, — сказал Освальд.

— В смысле?

— Муравьиные львы в это время года не должны выползать наружу, но всё же — некоторые из них, бывает, показываются на свет.

— Они что, прямо под нами?

Освальд кивнул.

Фрэнку стало не по себе. Он посмотрел под ноги и будто почувствовал сквозь старые подошвы исходящую из-под земли вибрацию. Слыша рассказы об этих населяющих пустоши тварях, Фрэнк и подумать не мог, что будет ощущать угрозу буквально от каждого дюйма обыкновенной земли.

— На камнях мы в безопасности, — сказал Освальд. — Нужно опасаться только песка или рыхлой почвы.

— Хорошо.

Они спустились с холма. У самого песка Освальд остановился и бросил в него какой-то мусор, которого здесь было навалом: вёдра, доски, остатки металлических конструкций, лопаты, тачки... Сквозь эти вещи, служившие некогда инструментами в человеческом быту, просачивалось в мир беспредельное, неумолимое опустошение. У всего, что создано руками человека, одна участь — присоединиться к этому вечному разложению, ледяному дыханию неизмеримого ничто, в котором любое воспоминание, любое проявление тепла человеческого уюта испарится тут же — бесследно и бесшумно. И причалы, и корабли, и хлам, разбросанный по берегу, — все эти объекты на деле являлись призраками давно погибшего мира, эхом некогда существовавшей гармонии; это были следы, никуда не ведущие, как свет звёзд, который достигает наших глаз тогда, когда, скорее всего, эта звезда уже умерла.

От действий Освальда ничего не изменилось; по-прежнему — гробовая тишина.

— На всякий случай, — пояснил Освальд. — Муравьиные львы обычно реагируют на такие вещи.

Песок был сухим и серым.

— Отдохнём и двинемся дальше, — сказал Освальд.

Фрэнк подошёл к воде. Наконец он увидел то, что пробуждало в нём образы свободы и простора во время заключения. Чьи звуки слышались из-за пределов тюрьмы. Чей облик лишь угадывался вдалеке. Море. Выглядящее так, словно у вечности есть возраст, словно вечность может умереть и сейчас она стоит на пороге своей кончины — слабое, ветхое, жалкое напоминание о прежней силе и красоте. И вода будто бы стылая, из иного мира, чужая этому берегу, этим небесам, что свинцовым куполом нависают над рябой поверхностью когда-то великого простора. Старая земля, старое море. Ещё немного — и Альянс выкачает из почвы всё, и вместо морей и океанов будут лишь глубокие, незаживающие впадины, и вся планета станет пустыней с едва заметными признаками присутствия на ней человека.

И всё же — море воодушевляло Фрэнка. Оно ещё не погибло. Волны мешали грязный песок, что-то шепча. Море будто хотело дотянуться до застрявших на берегу кораблей, но силы уходили с каждым днём всё больше и больше, и вода сдавалась перед сушей.

Фрэнк погрузил ладони в воду.

Он уже давно не видел моря.

С тех пор, как их перебросили из Америки в Европу, в последний раз Фрэнк видел залив Ла-Манш, уже со стороны Франции, поскольку от Британских островов тогда ничего не осталось. Англию стёрли под чистую, практически как США.

Море было холодным и колким. Фрэнк растёр лицо, не почувствовав солёного вкуса.

Освальд сел на песок и снял ботинки.

Поднялся ветер. Холод проникал в каждую частицу тела. Сколько нам ещё идти, спрашивал себя Фрэнк. Ведь это самое начало пути… А где его конец? Определённость, создаваемая тюремным бытом, резко сменилась царством случайности и спонтанности. Вероятно, это была ошибка. Фрэнк чересчур сильно доверился Освальду. Все же знают, чем заканчивается побег из «Нова Проспект». Оказаться в пустошах едва ли не хуже, чем оказаться в тюрьме. Какая-то мысль стучалась в голове, но Фрэнк не мог вникнуть в её суть. А тут вдруг понял: раньше смерти он не очень-то и боялся. Это был рассеянный, как дым, страх, не воплотившийся, безликий и безымянный страх. Фрэнк не боялся умереть ни тогда, когда начались беспорядки в Висконсине, ни во время бегства с одного материка на другой, ни в лагере для беженцев… Всюду ощущая невидимую опеку и тем более не отдавая в ней отчёта, Фрэнк позволял жизни идти своим чередом, и только сейчас до него дошло, что решение убить того патрульного в Сити-17 являлось его личным решением, личным поступком, после которого в его жизни что-то сломалось. Возникла ответственность. С мира, как засохшая краска, начали откалываться один за одним кусочки прежнего мировоззрения. Теперь же пришёл момент апофеоза, и мироздание сбросило все маски, вот оно — бесконечное, вымершее побережье вымершего моря; серое, богом заброшенное пространство, и даже солнце здесь отдаёт старым металлическим блеском, как древняя монета — некогда ценная, теперь же бесполезная, жалкий призрак прежней силы, дешёвая медь. Бесцветное небо, как бы продолжая ту же бесцветность земли, выдаёт крайнюю бедность, беспризорность этого мира.

И здесь Фрэнк понял: раньше он не боялся смерти. А сейчас страшится как никогда. Потому что умереть значило окончательно стать частью этой пустоты.

— На твоём месте я бы размял ноги, — сказал Освальд. — Идти ещё хрен знает сколько.

— А дойдём ли мы вообще до этого города?

— Не знаю.

Фрэнк развязал шнурки и снял ботинки. Стопы были чёрными от грязи, с кровавыми потёками и сорванными мозолями. Фрэнк начал разминать затёкшие мышцы, почти не чувствуя прикосновения пальцев; лишь спустя пару минут коже вернулась прежняя живость, а вместе с ней — ноющая боль. О запахе и говорить нечего — в последний раз помывка была неделю назад, и ноги сейчас издавали резкую вонь, что, впрочем, не особо волновало ни Фрэнка, ни Освальда.

Обувшись, беглецы отправились дальше вдоль побережья.

Вся береговая линия была усеяна различным хламом, стояли маленькие давно покинутые хибарки; лежали разбитые лодки и маленькие однопалубные корабли, заваленные на бок.

Фрэнк смотрел под ноги, наблюдая, как подошва ботинок немного проваливается в песок, оставляя рельефные следы, которые, однако, как и всё вокруг, утратят своё значение едва ли не в тот же момент, как возникли. Следы, ведущие из ниоткуда в никуда.

Скоро они поднялись обратно в равнины, оказавшись рядом с красным маяком, что стоял на высоком утёсе. Ещё здесь располагалось несколько гостевых домиков. Словно вырезанные из какого-то идеального пространства, и домики и маяк не производили впечатление заброшенных зданий, напротив, они как бы законсервировали в себе определённый временной интервал, и на фоне пустошей выглядели как открытки из прекрасного, легендарного прошлого. Конечно, следы старины и запустения коснулись фасадов, отделки; где-то сошла краска, облупились стены, потрескалась штукатурка, но, в целом, домики и маяк ещё удерживали в себе иллюзию старого, населённого людьми, мира.

От маяка брала начало асфальтовая дорога, которая вернула Фрэнку воспоминания о том далёком, довоенном мире. Смешно подумать, как обычная автомобильная трасса может пробудить память среди пустошей, где, казалось, у вещей совершенно отрезан доступ к человеческому быту.

— Идём, — сказал Освальд, и они пошли по дороге прочь от маяка.

Наступил полдень, и солнце скрылось за облаками.

Фрэнк сильнее укутался в куртку, но это не особо помогало: ледяной бриз всё равно проникал под складки одежды, терзая кожу цепкими и колючими прикосновениями. Освальд тоже держал руки скрещенными, чтобы крепче укутать грудь.

Дорога превратилась в однообразное, монотонное действие. Серпантин шёл вдоль береговой линии; постоянно звучал шёпот волн, а воздух пронизывал ледяной ветер.

Кожа на руках покраснела.

Пейзаж совершенно не менялся: каменистые равнины, асфальтовая трасса, море. Казалось, у пустошей нет границ. Можно идти до самой кончины, всё равно не достигнешь края этих мёртвых, покинутых богом земель. С другой стороны, Фрэнк не особо осматривался; они с Освальдом шли молча, почти не смотря по сторонам. Первые пару дней, или меньше, они ещё продержатся, но потом организмы потребуют подкрепления. Еды, как и пресной воды, в пустошах нет. Остаётся идти. Забыв об усталости, как и об отчаянии.

В небе кружили чайки и вороны. Птичий крик не столько оживлял, сколько подчёркивал общую картину застывшего в безвременье безлюдного мира.

По дороге попадались брошенные автомобили. Без колёс, с выбитыми стёклами и разграбленными салонами. Корпусы были покрыты ржавчиной, так что от первозданного вида почти ничего не осталось. Наверное, люди пытались куда-то сбежать по этой трассе из Сити-17, пока город носил старое название. С приходом Альянса о частной собственности пришлось забыть, и почти все городские автомобили отправились в утиль или остались, как сейчас, ржаветь где попало.

Издалека послышался собачий лай.

— Плохо дело, — сказал Освальд.

— О чём ты?

— Если нарвёмся на собачью стаю, то вполне вероятно они нас сожрут.

Они решили ускорить шаг, хотя усталость начинала давать о себе знать.

К вечеру беглецы вышли к зданию бывшего мотеля. В отличие от гостевых домиков у маяка, с этим сооружением время обошлось нещадно. Почти все двери были вынесены, а стёкла выбиты; со стен сошла краска, от отделки не осталось ни следа. По сравнению с мотелями в американской глубинке, этот скорее походил на обычный жилой дом на две-три семьи. Фрэнк не знал, что в Европе любили делать из собственных жилищ подобный бизнес. Освальд сказал, что это нормальная практика, если у тебя относительно большой дом; сдаёшь комнаты и живёшь практически безбедно.

— Заночуем здесь, — сказал Освальд.

Фрэнк лишь пожал плечами.

В мотеле было пыльно и пахло старьём. Удивительно, что запах остался, потому что сам по себе вид пустошей лишал индивидуальности любую вещь. А запах, пусть это запах замшелого, заплесневевшего интерьера старого дома, ещё хранил в себе какие-то живые крупицы прошлого; в этом запахе словно бы нашла воплощение потерянная среди пустоты память довоенного мира.

Стемнело быстро.

Никаких матрасов в мотеле не нашлось, как не нашлось никаких источников огня или света. О еде и говорить нечего. Беглецы решили лечь спать, сев на пол и упершись друг в друга спинами, дабы сохранить хоть какое-то тепло.

С моря дул сильный ветер, который беспардонно и резко влетал в оконные проёмы и ворошил валявшийся то тут то там мусор.

Фрэнк закрыл глаза, постаравшись поскорее заснуть. Он чувствовал неровное дыхание Освальда. Его тело казалось совсем лёгким, невесомым. Кожа да кости. Впрочем, Фрэнк тоже страшно исхудал в «Нова Проспект».

В ночи слышался собачий лай.

Фрэнк не мог заснуть, думая, что вот-вот в дверном проёме заметит силуэты четвероногих тварей, охочих до его плоти. Но за пределами стен не было видно ничего, кроме темени. Утомлённый рассудок сам воспроизводил какие-то загадочные, призрачные движения во мраке, что заставляло сердце биться чаще; по телу пробегали мурашки, и Фрэнк вполне был готов поверить, что в пустошах может происходить что-то потустороннее, не поддающееся обыденному объяснению.

Лай то прекращался, то звучал вновь.

В итоге Фрэнк всё же провалился в сон, слушая мерный шёпот волн, исходящий из самого средоточия темноты.

На рассвете они возобновили путь.

Погода выдалась намного пасмурнее и холоднее. С моря надвигался циклон; небо закрыли низкие, тяжёлые тучи, так что беглецы остались практически без солнечного света.

И почему Фрэнка так привлекла идея побега? Почему он совершил то, что считал абсурдным? Неужели Освальд столь сильно повлиял на него? Фрэнк чувствовал, что вновь готов обвинить в своём положении всех и каждого; он хотел оказаться жертвой, хотел, чтобы пришёл некто, кто позаботился бы о нём, заставил бы поверить, что сам по себе Фрэнк безгрешен, а все беды, что свалились на него, это результат несправедливости мира, потому что мир всегда обходится несправедливо с теми, кто ни в чём не виноват. Но память услужливо подсовывала картины того, как Фрэнк расправляется с патрульным в Сити-17, как его швыряют в карцер… как он бьёт охранника, чтобы дать им с Освальдом фору и сбежать в равнины за пределами периметра. Безгрешен тот, кто пошёл на сделку не с совестью, а со своей памятью. Фрэнк смотрел в спину Освальду, думая, кто же самом деле этот человек. Какое у него прошлое? Откуда ему известен Гас Зинке? Освальд не виноват в том, что Фрэнк согласился на побег. Это было решением каждого. Фрэнк мог отказаться, и тогда бы, кто знает, Освальд сейчас шёл бы один, а Фрэнк продолжал работать на перерабатывателе или копал могильники. Или его всё-таки отправили бы в новую секцию «Нова Проспект». События могли сложится по-разному. Если Фрэнк не заступился бы тогда на периметре за Освальда, то, вероятно, начальство оказалось бы более благосклонным к Фрэнку, и ему удалось бы попасть на процедуру модификации. Стоит стать подручным Альянса, чтобы не терпеть этот адский холод, не выносить эту ноющую боль в исхудавших ногах; не чувствовать, как рваные ботинки натирают мозоли.

И это — свобода?

Когда человек слышит о свободе, он тут же представляет себе нечто благостное. Но какая может быть свобода в мире, где море постепенно иссыхает и погибает, а земля и небо серы и безжизненны? Какая здесь может быть свобода, если ты не знаешь, куда придёшь? И есть ли смысл идти, если знаешь, что дальше будет то же, что здесь — запустение и крах? Что остаётся? Верить? Оставьте веру фанатикам.

Впрочем, когда одной ногой стоишь в небытии, вера сама собой пробуждается в душе.

В Библии что-то говорилось про нищих духом. Фрэнк плохо помнил. Но только сейчас, когда он максимально точно походил за грязного оборванца, в голове несколько прояснилось понимание этого выражения. И почему именно нищим духом открыта вера.

После полудня (Фрэнк точно не мог сказать, сколько прошло времени; время в пустошах понятие абсолютно бессодержательное) беглецы оказались у входа в тоннель.

— Почему мы остановились? — спросил Фрэнк.

— Хотелось бы обойти его, — ответил Освальд.

Обойти тоннель было невозможно — справа дорога упиралась в скалистый массив, на который беглецы явно никак не смогли бы взобраться; слева был обрыв.

— Что плохого в тоннеле?

Освальд вздохнул.

— Там может оказаться кое-что похуже бродячих собак.

— Не понимаю, — сказал Фрэнк.

Освальд произнёс:

— Зомби.

Кровь в жилах заледенела.

Зомби стали кошмаром нового мира. В пределах Сити Альянс насовсем избавился от паразитов, но когда карантинные зоны ещё только организовывались, люди настрадались от этих тварей гораздо больше, чем от других представителей фауны Зена.

— Откуда здесь взяться зомби? — спросил Фрэнк, стараясь подавить дрожь — то ли от бриза, то ли от страха.

— Предчувствие, — ответил Освальд. — Каждый раз, как вижу такие места, становится не по себе.

Чёрный провал тоннеля действительно вызывал чувства далеко не самые приятные. Скрытая тревога начала пробуждаться в глубине души, но, с другой стороны, подумал Фрэнк, не сказал бы Освальд про зомби, он бы и не обратил внимания, насколько мрачным и предвещающим опасность кажется этот проклятый тоннель. Всё зависит от обстоятельств, однако, обстановка в пустошах и так не располагала к чему-нибудь обнадёживающему. До сих пор откуда-то доносился собачий лай.

— Тогда пойдём, — сказал Фрэнк.

Беглецы вошли в сырую тьму автомобильного тоннеля.

Шум от набегающих на камни волн какое-то время ещё следовал за людьми, но в один момент пространство погрузилось в звонкую, напряжённую тишину, в которой эхом отдавались неторопливые шаги и прерывистое дыхание.

Глаза едва различали силуэты в потёмках; Фрэнк с Освальдом то и дело натыкались на очередную брошенную машину. Как слепые, они вытянули вперёд руки, ожидая, что вот-вот вместо пустоты пальцы ощутят чьё-то присутствие; зловещее ожидание подстёгивало воображение, и становилось всё труднее сопротивляться рвущемуся наружу инстинктивному, паническому страху. Хотелось броситься наутёк.

До сих пор беглецов окружала глухая тишина, пока откуда-то не донеслось приглушённое рычание.

Освальд с Фрэнком оцепенели. Ужас нахлынул на них, будто волна, и тела мигом сковал паралич.

Вместе с рычанием послышались медленные шаги, вразвалку, словно шёл пьяница. Прихрамывая. Слух в темноте работал с дополнительной отдачей, поэтому представить себе примерную картину происходящего было куда проще, что, впрочем, беглецов ни разу не успокоило.

По-видимому, Освальд был прав.

Фрэнк не так много видел зомби, но того, что ему всё же удалось увидеть, было достаточно, чтобы впечатления въелись в подкорку, абсорбировались в памяти. Это рычание, шаги и запах — вонь разлагающегося мяса — не оставляли никаких сомнений, что именно скрывалось в данный момент во тьме.

Шаги, ещё шаги, ещё… ими был наводнён весь тоннель.

Не сговариваясь, Освальд и Фрэнк рванули с места, не разбирая дороги. Несколько раз они ударялись о корпуса машин и, не обращая внимания на боль, бежали дальше, лишь бы не попасться в лапы зомби.

А ведь это были люди… когда они были людьми… и что с ними произошло? Понятно, какая участь выпала им, но что заставило их оказаться здесь? На мгновение Фрэнк представил свою жизнь — как он бежит из Сити-17 в надежде найти лучшую судьбу, а в итоге становится жертвой мозгососа… и все оставшиеся дни ему предначертано болтаться здесь в ожидании очередных бедолаг, которым не повезло очутиться в этом тоннеле.

Зомби взвыли, чувствуя, как добыча уходит из-под носа.

В один момент Фрэнк налетел на кого-то, и сперва подумал, что это был Освальд, но спустя секунду руки погрузились в какое-то желе, пульсирующее и горячее. В лицо ударил смрад, и чьё-то хриплое, нечеловеческое дыхание раздалось у самого носа. В ужасе Фрэнк закричал. Дальше он мало что помнил. Сознание вернулось к нему, когда он заметил, как вдалеке забрезжил свет. Фрэнк бежал, не чувствуя земли под ногами. Быстрее, быстрее… Вой кружил над головой.

Наконец — выход.

В глаза ударил свет, а дорога куда-то исчезла — Фрэнк кубарем полетел вниз. Следом за ним покатился Освальд.

Часть трассы на въезде обвалилась, чего беглецы, ослеплённые паникой, заметить никак не могли.

Несколько минут Фрэнк не мог пошевелиться — от пережитой паники вкупе с множественными синяками. Он словно бы не находился в собственном теле, а парил близ него, из-за чего болевые ощущения звучали в отдалении, не так интенсивно. Но рассудок постепенно прояснялся, и Фрэнк сполна почувствовал последствия падения.

Слава богу, зомби за беглецами наружу не погнались. Испытывать удачу, тем не менее, желания не было, и собрав волю в кулак, преодолевая боль, беглецы поднялись и убрались оттуда.

Дорога обрывалась — эстакада лежала в руинах, — и дальше беглецам вновь пришлось пробираться через каменистые равнины, порой перелезая скользкие впадины.

Казалось, Освальд окончательно потерял направление, и путь их давно превратился в беспорядочное петляние по незнакомой местности, но Фрэнку не очень-то хотелось жаловаться; в этом не было смысла, к тому же, пресловутый Рэйвенхолм всё больше представлял собой некую притчу, которую Освальд выдумал лишь затем, чтобы создать видимость цели. В тоннеле их чуть не сожрали зомби, и столь близкая смерть взбодрила Фрэнка, но эффект быстро сошёл на нет, и смерть вновь превратилась в растянутый в неизвестность процесс, который мог завершится, а мог и продолжаться вплоть до бесконечности — очарование пустошей, безлюдных и выхолощенных, постепенно поселялось внутри, и Фрэнк как бы понемногу начинал причащаться этому пространству без лица, без запахов, без цвета, пространству тотального ничто, где даже море давно перестало быть воплощением безграничной свободы и жизни. В пустошах всё было сведено к одному знаменателю — абсолютному нулю.

Беглецы вышли к большому железнодорожному мосту, соединяющему пролив; противоположный берег исчезал в туманной дымке.

На путях стояло несколько составов из цистерн и грузовых вагонов.

Подойдя ближе, беглецы поняли, что дорога на другой берег им заказана: пути перекрывало силовой поле, поблескивающее в холодном воздухе бирюзовым оттенком.

— Какого хрена оно тут вообще делает? — возмутился Фрэнк.

— Похоже, тут застава Альянса, — предположил Освальд. — Слава богу, автоматизированная.

— Ты знаешь, куда дальше идти?

— Знаю. Надо перейти мост.

— Чёрт…

Освальд подошёл к полю, осмотрел его. Ни одной лазейки, ни одной, даже малейшей бреши, что дала бы беглецам шанс оказаться по ту сторону этой конструкции.

Фрэнк осмотрел территорию поблизости; рядом с основанием моста был резкий обрыв, по которому, в принципе, можно было спуститься, чтобы впоследствии забраться под мост, где располагались железные мостики для обслуживающего персонала. Мостики, насколько позволяло оценить зрение, были целыми и выглядели надёжными.

— Есть идея, — произнёс Фрэнк. — Пройдём под мостом.

Освальд подошёл к обрыву, посмотрел вниз:

— По крайней мере, если упадём, то умрём сразу.

Фрэнк пожал плечами.

Найдя наиболее пологий участок, беглецы начали спускаться. Пальцы с трудом цеплялись за влажные скалистые грани; ступни так и норовили соскользнуть с очередного уступа. Разок взглянув вниз, Фрэнк на мгновение застыл — заиграл страх высоты, хотя, Фрэнк никогда особо не испытывал никаких проблем с этим. Сейчас же, почему-то, ему стало не по себе от осознания, что прямо под ним находится высоченный обрыв, и единственное, что отделяет его от падения — скользкие камни и слабый хват. Изнурённый ходьбой и отсутствием пищи организм лишь благодаря чуду находил в себе силы. Но близка была секунда, когда пальцы Фрэнка могли сами собой разжаться, и тогда тело сорвётся и полетит вниз, на скалы… Нужно сосредоточиться.

У самого основания моста, которое было сложено из красного кирпича, беглецы столкнулись с тем, что до ближайшей платформы, откуда начинался служебный мостик, не хватало пары футов.

— Я попробую прыгнуть, — сказал Фрэнк. — Назад ползти всё равно бесполезно.

Да и сил не хватит, добавил он про себя.

Освальд молча согласился.

Расстояние было довольно коротким, но вид пропасти сгущал и утрировал воображение.

Те несколько секунд, пока Фрэнк пытался решиться на прыжок, показались ему часами; дыхание стало практически неслышимым, оно ушло куда-то в глубину, ближе к сердцу, которое само билось очень и очень редко. В последний момент в сознании прозвучали слова Освальда о скорой смерти, и Фрэнк был готов принять это, если бы не картины того, как он, будто кукла, летит вниз, предчувствуя момент столкновения. Вновь смерть из абстрактной, неуловимой величины внезапно приобрела чёткие, объективные черты, из-за которых чувство жизни необычайно обострилось, и хмурые небеса, холод, морщинистое море — всё, не смотря на то, что не пробуждало в душе никаких светлых чувств, начало голосить, кричать о жизни.

Фрэнк прыгнул. На одно мгновение он будто бы застыл в воздухе. Когда под ногами оказалась металлическая решётка, Фрэнк не поверил, что у него получилось. Тело до сих пор пошатывало, и чтобы удержать равновесие, поскольку перед глазами всё кружилось, Фрэнк вцепился в перила

Следом прыгнул Освальд. В момент, когда он должен был попасть на платформу, одна нога соскочила, и Освальд начал заваливаться назад, прямо в пропасть. Руки хватались за пустоту. Фрэнк мигом подскочил к товарищу и что было сил схватил Освальда за локти, стараясь перевесить его таким образом, чтобы Освальд перелез через перила. Приложив последнее усилие, Фрэнку удалось затащить Освальда на платформу, и они, обессилев, сели на металлический решётчатый пол и перевели дыхание.

— Спасибо, — выдохнул Освальд.

Фрэнк похлопал Освальда по плечу.

Через какое-то время беглецы вылезли на служебный мостик и пошли на другую сторону пролива.

Далеко под ногами плескалось море.

Несколько раз мимо пролетали птицы.

Начался ливень, и пространство скрылось за водной толщей, создавая впечатление, что мост протянут из ниоткуда в никуда — загадочное сооружение, воздвигнутое посреди пустоты.

Беглецы остановились у одного из оснований и сели на платформу, решив переждать стихию.

Металлические балки порой слегка подрагивали и ныли, когда под мост влетал ветер, рыча и завывая среди монтажных креплений. Временами над головой раздавался страшный грохот — по мосту проезжал поезд.

Фрэнк съёжился, стараясь удержать в теле хотя бы какие-то частички тепла.

— Освальд, слушай… — сказал Фрэнк. — Можно спросить?

— Ну, давай.

— Откуда ты знал моего отца?

Освальд промолчал, затем хмыкнул и постарался ответить как ни в чём не бывало:

— Гас Зинке был губернатором штата. Его много кто мог знать.

— Не придумывай. Когда ты узнал, кто мой отец, то отреагировал как-то странно.

— Я бы не хотел об этом говорить.

Фрэнк не без досады унял любопытство. По правде, ему не особо важно было, каким образом Освальд связан с Гасом Зинке — за разговором, казалось, время пойдёт быстрее, холод станет терпимее, а ливень поскорее закончится. Впрочем, Фрэнк не совсем понимал, почему Освальду так сложно рассказать свою историю. Словно услышав мысли товарища, Освальд произнёс:

— Эта жизнь осталась далеко в прошлом. Я надеялся похоронить её навсегда, но, похоже, у судьбы другие планы. Есть такие вещи, которые, не смотря на все усилия, что ты прикладываешь, чтобы их забыть, остаются в памяти каким-то невыводимым слоем. Как клеймо. Будто сама жизнь не даёт тебе от них полностью отречься.

— Но причём здесь мой отец? — повторил Фрэнк.

Освальд посмотрел на Фрэнка в молчаливой просьбе больше не задавать этот вопрос.

— Ладно, — сказал Фрэнк. — Когда захочешь, тогда и расскажешь.

— Прости, но я правда не могу. Это слишком тяжело для меня.

Фрэнк опустил голову и, приподняв воротник, подышал в него, чтобы немного отогреть окоченевший подбородок и нос.

Ливень закончился ближе к вечеру.

Преодолев мост, беглецы вновь вышли на серпантин и продолжили путь.

Темнело — нужно было найти место для ночлега.

Наткнувшись на очередной гостевой домик, который в довоенное время выполнял роль мотеля, внутри беглецы обнаружили лежащую посреди холла стаю собак. В сумерках очертания тел растекались, превращаясь во что-то бесформенное, и только несколько пар глаз, сверкнувших в полутьме, давали знать о присутствии опасных тварей, которые из-за голода предпочтут полакомиться свежей человечиной. Освальда с Фрэнком могло спасти только то, что собаки находились в полусонном состоянии.

— Назад, — прошептал Освальд. Он словно обращался к самим животным, пытаясь заговорить их.

Две псины подняли морды и навострили уши к нарушившим их покой людям. Звери молчали, хоть в тишине и зазвучало приглушённое, утробное рычание.

— Мы просто пойдём своей дорогой, — сказал Освальд собакам.

Освальд и Фрэнк начали пятиться, отступая спиной вперёд, пока домик не оказался на достаточно большом расстоянии, и, развернувшись, в темпе зашагали прочь, надеясь, что разбуженные псины не бросятся в погоню. Фрэнк не знал, кого стоит бояться больше: зомби или одичавших животных. Собак он никогда не любил и не понимал связанного с ними умиления и обожания. Псы всегда казались ему весьма опасными и глупыми тварями, от которых больше проблем, чем пользы.

Опустилась тьма — глухая, беззвёздная, и море превратилось в нечто пугающее и безвидное, заставляя Фрэнка чувствовать себя жалкой, ничтожной частью мироздания. В этой тьме не было ничего живого — только бесплотная, сосущая пустота, бездна, похуже любого ада, хоть на земле, хоть на небе.

В итоге беглецы набрели на заправку и заночевали в техническом помещении. От усталости и стресса сон явился сразу же, и даже холод отступил на второй план, когда люди закрыли глаза; сознание тут же угасло, и люди погрузились в забытье без образов и грёз. Оно очень напоминало смерть, но менее милосердное.

Каждый следующий день ничем не отличался от предыдущего; всё то же стылое, серое небо, отяжелевшее от груза случившихся перемен; те же равнины с редкими голыми деревцами и слоем пожелтевшей травы; то же погибающее, будто ядовитое, море. Шорох волн по-своему гипнотизировал, погружал сознание путников в монотонное, инертное состояние, наподобие транса. Фрэнк пытался посчитать, сколько они уже успели пройти, но стоило ему начать вспоминать, как совсем недавнее прошлое сразу же размывалось, точно туманная поволока; события путались, так что из памяти понемногу вытравливалось само ощущение реальности. Душа всё больше пустела, сводя самоощущение Фрэнка к примитивному физиологическому ритму: такт шагов, ритм дыхания. Шум ветра и пронизывающий холод, от которого не спасало ничего и от которого нельзя было никак скрыться.

Всё время они с Освальдом молчали. Да и о чём они могли говорить? Дорога забирала все их мысли, слова, образы… Перед глазами тянулась магистраль, последнее напоминание о человеческом существовании в апокалиптическом мире. И это апокалипсис? В книгах авторы не скупились на эпитеты, описывая мир, переживший катастрофу; даже после гибели мир оставался местом, в котором что-то да происходило, случалось, что-то постоянно изменялось. Но на самом деле у апокалипсиса совершенно другое лицо: тотальное, абсолютное одиночество; мир, в котором принципиально нечего описывать, потому что в нём не осталось ни запахов, ни цветов; только хлам даёт слабые отзвуки канувшей в Лету цивилизации, да и отзвуки эти скорее подчёркивают общее запустение, чем услаждают восприятие сладким прикосновением ностальгии. Если бы не эти следы человеческого мира, то пустоши вконец превратились в обезличенную, неузнаваемую территорию.

В один день беглецы начали падать от голода.

Фрэнку стало казаться, что его тело действительно превратилось во что-то эфемерное, что могло с лёгкостью смешаться с воздухом, однако манящей мечте о расщеплении на мельчайшие частицы мешала чудовищная боль в желудке и повторяющиеся приступы тошноты. Ноги отказывались двигаться; от усталости организм попросту не мог функционировать, как если бы Фрэнка кто-то выключил. Освальд тоже начал валиться на землю, как подкошенный. Заряд энергии, оставшийся после тюремной жрачки, окончательно иссяк, и путникам необходимо было найти какое-нибудь пропитание.

Фрэнк только и думал, что о еде. Никогда он ещё так часто не представлял себе, как набивает брюхо различными деликатесами и блюдами; жареное, сочащееся кровью и маслом мясо; жирный стейк, который тает во рту… Еда, много еды, в еде спасение, еда даёт человеку выжить…

На обочине беглецы наткнулись на несколько человеческих трупов. Они были чёрными от разложения; кожа на черепе была соскоблена, а грудные клетки были как бы разорваны изнутри. Не стоило труда догадаться, что в прошлом эти трупы являлись зомби.

Освальд опустился на четвереньки и приблизился к телам.

Фрэнк до последнего пытался отогнать от себя момент осознания, но желание есть было куда сильнее любых нравственных установок, и без слов он присел к Освальду.

Руки сильно дрожали, и когда Фрэнк прикоснулся к трупу, то почувствовал что-то близкое, знакомое; в то же мгновение в памяти возникли все те впечатления, которые остались у него после рытья могильников. И почему-то Фрэнку перестала казаться варварской идея съесть мёртвые тела. Любое живое существо можно воспринимать в качестве пищи. Тем более сейчас, когда от этого зависело выживание…

Гниющее мясо легко отходило от костей. На трупный смрад беглецы не обращали никакого внимания, они его даже не чувствовали. Они даже не почувствовали вкуса, когда погрузили первые куски мертвечины в рот; челюсти кое-как разжёвывали и без того мягкую, рыхлую, как землю, плоть. Фрэнк обсасывал кусочки мяса, чтобы потом их проглотить.

Дальнейшая трапеза происходила как бы в полусонном состоянии. Только потом, когда они возобновили путь, Фрэнк вдруг осознал, что они сделали. Но его это не ужаснуло. Наоборот, он увидел в этому некую закономерность — порядок, которому теперь подчинялся этот мир. Лишь где-то в глубине души теплилось совершенное неприятие и отвращение к самому себе.

Днём Фрэнк не думал о том, на какой поступок его подтолкнул голод, ночью же, во время привала, угрызения совести усиливались, и вместо бездонной тьмы, которая до этого населяла его сновидения, Фрэнк наблюдал образы изуродованных, лишённых прежнего человеческого облика тел, которые обступали его стеной и теснили — до тех пор, пока он не просыпался в холодном поту. Грань между фантазией и реальностью становилась всё более тонкой и, казалось, вот-вот рухнет, погрузив сознание Фрэнка в настоящий психоз. Его преследовали видения мёртвых тел; разинутые в немом крике пасти тянулись к Фрэнку, желая целиком поглотить его. Чувство голода было невыносимым. Голод постепенно убивал, но вместе с тем именно ощущение пустоты в желудке показывало, что Фрэнк ещё жив… Надо только поесть. От мертвечины никакого насыщения — как от тюремной каши. Всё равно что поедать бумагу. Ответ явился сам собой. Фрэнку не впервой убивать. И сейчас у него должно получиться. Прикончить другого — плёвое дело. Надо лишь найти предмет поувесистей и нанести удар поточнее. Что уж говорить про убийство спящего? Освальд, как обычно, храпел и ни на что не реагировал; он даже не услышал, как Фрэнк начал бродить, шаря в темноте руками в поисках подходящего камня или булыжника. Найдя нужное орудие, Фрэнк саданул Освальду по голове, и храп тут же оборвался. Только море что-то шептало. В воздухе повис тонкий запах свежей крови. Пальцы кое-как впивались в кожу и вырывали маленькие кусочки мяса. Худое, практически лишённое жира тело Освальда тем не менее вполне могло насытить Фрэнка на ближайшие дни. Если бы он не сделал этого, то, скорее, сам стал бы жертвой Освальда.

Фрэнк открыл глаза.

За окном — тусклый свет пасмурного неба.

Освальд стоял над ним и пытался разбудить.

— Надо идти, — услышал Фрэнк.

Сердце дико колотилось от пережитого кошмара. Фрэнка охватил озноб. Он еле поднялся на ноги. Хоть это и был сон, слишком уж он получился настоящим.

Они шли ещё несколько часов, пока им на хвост не упала стая бродячих собак. Несколько псин держались на расстоянии от измождённых людей. Животные не отставали ни на шаг; как падальщики, звери ждали, когда наступит ночь или когда Фрэнк с Освальдом свалятся замертво.

В некоторых местах дорога обрывалась, и путникам приходилось идти по серому песку или по каменному грунту. На побережье лежали брошеные рыбацкие суда, валялся мусор. Тихо набегали волны.

Собаки продолжали преследовать людей.

Когда они проходили очередной тоннель, в котором, слава богу, не было никаких зомби, Освальд остановился и обернулся.

— Что? — спросил Фрэнк.

— Они убежали.

Тоннель всё ещё был пуст.

— Почему?

Освальд пожал плечами.

— Возможно, они испугались.

— Чего?

— Не знаю, но лучше поторопиться.

На выходе беглецам предстал широкий пустынный берег с покосившимися деревянными пирсами и севшими на мель судёнышками. Вдалеке виднелись трубы заводов и гигантские причалы, к которым когда-то пришвартовывались грузовые корабли и баржи.

— Рэйвенхолм близко, — сказал Освальд.

Беглецы спустились с эстакады и пошли по берегу. Ботинки утопали в рыхлой почве, в прорези между тканью и подошвой попадал песок. Обувь за последнее время почти полностью износилась и держались на честном слове.

Лишь когда до причалов оставались считанные футы, Фрэнк осознал, насколько неестественно выглядит окружающая картина. Ведь длинные сваи, на которые опирались платформы, несколько лет назад стояли в воде, и там, где сейчас шли люди, проплывали суда. А теперь — море утратило былую красоту и величие. Одинокими и брошенными чувствовались не только лежащие на песке корабли, но и завод и прибрежная зона. В отличие от перерабатывателя, целый облик которого Фрэнк так никогда и не увидел, завод, созданный руками человека, создавал впечатление убогого, архаичного сооружения, в котором уже никто не нуждался. Созданный цивилизацией гигантский комплекс отживал свои срок, бессильный перед более совершенной и безжалостной машиной Альянса.

Земля вдруг вздрогнула.

Люди замерли, сперва не поверив тому, что опору под ногами только что встряхнуло.

Тряска повторилась, как если бы под землёй разорвались снаряды — точечно и быстро. Фрэнк никогда не переживал землетрясений, и ему казалось, что такие природные катаклизмы явно не похожи на то, что происходило в данный момент.

Раздался гул.

Над землёй в нескольких местах поднялись облака пыли и грязи, сквозь которые виднелись странные силуэты, похожие на гигантских насекомых.

— Бежим! Бежим! — прокричал Освальд, и беглецы ринулись к ближайшей свае, на которой была установлена ручная лестница.

Мельком Фрэнк успел заметить фигуры непонятных тварей — тех самых, о которых он часто слышал, но которых никогда не видел своими глазами. Муравьиные львы. Десяток монстров, вырвавшись из-под земли, стремглав бросились к людям.

В следующую секунду Фрэнк услышал стрекот и хлопанье крыльев. Он не знал, что муравьиные львы умеют летать. А значит, твари с лёгкостью могут догнать их.

Ведь Освальд говорил, что сейчас не сезон.

Или они слишком много шли по песку, тем самым перебудив часть улья…

Чёрт знает! Надо бежать, бежать!

Фрэнка со всей силы толкнули в спину, и руки сами наткнулись на металлические перекладины. Тут же вскочив на лестницу, Фрэнк обернулся.

Освальда окружило несколько тварей. Насекомые-переростки подняли передние лапы, намереваясь разделаться с человеком. Фрэнк что-то прокричал. Пересохшая глотка оборвала звук, и в итоге Фрэнку оставалось лишь беззвучно разевать рот, думая, что он в силах вмешаться в ситуацию, в которой уже всё было предопределено. Освальд попытался дать Фрэнку фору и он точно не хотел, чтобы Фрэнк так бездарно воспользовался предоставленным шансом.

Несколько острых, похожих на копья, лап разом опустились на Освальда. Беглец не издал ни звука. Или Фрэнк попросту ничего не услышал, потому что шум муравьиных львов выместил любые другие звуки.

Проткнув тело человека насквозь, насекомые потащили его вниз, и через секунду Освальд исчез под землёй. Ни следа. Ни брызг крови, ни конечностей. Оставалось надеяться, что это была мгновенная смерть.

Фрэнк полез наверх.

Оставшиеся на поверхности твари не оставляли попыток поживиться ещё одним человеком, и рядом с Фрэнком то и дело пролетали муравьиные львы.

Вдруг раздались выстрелы. Сверху посыпалась короткая автоматная очередь. Как стая диких зверей, едва услышав звуки оружия, муравьиные львы бросились врассыпную.

— Забирайтесь! — прокричали сверху.

Не помня себя, Фрэнк лез наверх, пока кто-то не подхватил его и не потащил за собой. В следующую секунду, почувствовав под собой твёрдую поверхность, Фрэнк в бессилии лёг, видя перед собой хмурые пепельные небеса. Где-то внизу шумело море.

— Эй! Откуда ты?

Над Фрэнком стоял грузный, широкоплечий человек в пуховой куртке. В руке он держал автомат. Сперва показалось — охранник. Будто Фрэнк кружным путём вернулся в «Нова Проспект». Но ведь они с Освальдом шли по прямой.

Фрэнк приподнялся на локтях и посмотрел вниз.

Берег был пуст.

Фрэнк что-то прошептал — сорвавшиеся с бескровных губ звуки смешались с ветром.

— Друг, откуда ты? — повторил грузный человек вопрос.

— «Нова Проспект», — произнёс Фрэнк.

В ответ — тишина. Потом — возглас сомнения:

— Быть не может! Ты правда сбежал из тюрьмы?

Фрэнк кивнул.

— Как тебя зовут?

— Я Фрэнк. Мы ищем Рэйвенхолм.

— Вы его почти нашли, друг. Меня зовут Бен.

Человек, представившийся Беном, отвёл Фрэнка вдоль причала к белому зданию. Рядом с входной дверью был оборудован своеобразный наблюдательный пункт: раскладная табуретка, лежащий рядом бинокль, переносная радиостанция и ящик патронов.

— С тобой был ещё кто-то? — спросил Бен.

— Со мной был Освальд. Его убили.

Фрэнк произнёс это, не почувствовав ни горя, ни печали. Душа словно бы опустела, и пережитая только что потеря не оставила ни единого следа в этой пустоте.

Бен усадил Фрэнка на табуретку и, открыв походный котелок, плеснул в жестяную миску пару ложек похлёбки. Запах нормальной, домашней еды привёл Фрэнка в чувство.

Не успел Бен выставить миску с похлёбкой, как Фрэнк набросился на неё, как в приступе бешенства, даже не разжёвывая, проглатывая куски еды. Клацая зубами, Фрэнк рвал мясо на части, не чувствуя вкуса и не думая ни о чём, кроме как насытить изголодавшийся желудок. Самозабвенно поглощая пищу, Фрэнк даже забылся на несколько минут, пока Бен не остановил его; подняв взгляд, Фрэнк увидел протянутую к нему руку, которая удерживала его от миски, где плавало в бульоне несколько недоеденных кусочков вяленого мяса.

— После долгого голодания нельзя так сильно наедаться — желудок просто разорвёт.

Фрэнк вытер рот.

Его одолевала слабость, руки тряслись, знобило. Ещё мгновение — и силы полностью иссякнут — Фрэнк просто умрёт, потому что существование как таковое стало неподъёмной ношей.

— Ты правда сбежал из «Нова Проспект»?

Голос Бена прозвучал гулко, издалека. Как из длинной трубы.

Фрэнк снова кивнул, как болванчик. К горлу поднялся ком — съеденное готово было выйти наружу, с такой же лёгкостью, с какой Фрэнк поглотил пищу.

— Лучше не говори никому здесь, что ты из тюрьмы. Люди тут немного пугливые.

Фрэнк сгорбился, закрыв живот руками. В желудке бурлило, изнурённый организм с трудом принимал пищу. Видно, синтетическая дрянь из «Нова Проспект» произвела в теле какие-то необратимые изменения. Или это правда последствия голода? Не стоило, чёрт возьми, не стоило есть мясо этих тварей… Эта мысль, запоздалое откровение, маленькой точкой сверкнула в помрачённом рассудке, но Фрэнк начал тут же оправдываться, убеждая себя, что в противном случае они бы не дошли сюда. Он бы не дошёл. Они бы свалились замертво от голодного обморока. А ведь голод преследовал их намного проворнее Альянса. Охрана тюрьмы забыть забыла про сбежавших заключённых. Но смерть следовала по пятам, ставя жёсткий, непререкаемый ультиматум. Куски гнилой, смердящей плоти, продукт скрещивания человеческого организма с инопланетной заразой… Фрэнк вновь ощутил во рту вкус этой субстанции. Так, наверное, не пахнут даже трупы. Вонь разлагающейся материи заволокла рецепторы плотным слоем, как если бы Фрэнку прямо сейчас дали на съедение эту отвратительную массу из мёртвой плоти. И не было никакого вяленого мяса и бульона. Никакого другого вкуса, кроме вкуса смерти, Фрэнк сейчас не чувствовал, и гибель приобрела конкретные, столь ощутимые очертания, что желудок отозвался мышечным спазмом. У смерти есть облик, но его не увидеть обычным зрением; этот облик состоит из запаха и вкуса. Сознание, точно слабое пламя свечи, едва держалось, подрагивая на границе с обмороком.

Радиостанция зашумела. Бен включил приём:

— На связи.

— Как там дела? — раздался искажённый помехами в эфире голос, который напомнил Фрэнку голос в «Нова Проспект».

— Как и ожидалось, полезли муравьиные львы.

— Возвращайся, Бен. «Чёрная Меза» закончила испытания.

— Понял, Рональд. Конец связи.

Бен выключил приём, и шипение прекратилось.

— Я отведу тебя к лекарю, — сказал Бен. — Я придумаю что-нибудь. Не говори никому, что ты беглец.

Фрэнк кивнул. Это последнее, что он расслышал и на что мог адекватно среагировать; секундой после глаза заволокла чёрная, как дым, пелена, и разум рухнул в пропасть. Чьи-то руки подхватили его. Падение длилось вечность.

11. "Мы не ходим в Рэйвенхолм"

Город наполняли крики и вопли.

Под курткой скользнули струйки холодного пота. Фрэнк оцепенел. Он оказался здесь словно бы прямиком из заваленных шахт — интерьер церкви остался в памяти как нечто несуществующее, эфемерное, сновидческое, пусть Фрэнк покинул здание только что. Мгновение — и чудесные своды, сами собой источающие божественное свечение, растаяли во мгле, как если их не было вовсе. Теперь — только ледяной, сковывающий ужас. Земля без бога, без человека, без жизни. Декорации восставшего из обломков войны общества — фальшивка и ложь.

Фрэнк вышел на дорогу.

Горело несколько фонарей. По брусчатке вели кровавые разводы, пятна.

Каждая тень, каждый угол представляли собой опасность — там могли находиться хэдкрабы. Твари очень любят нападать из засады, напрыгивая со спины.

И сейчас паразиты — везде.

Фрэнк шёл вдоль дома, двигаясь боком, спиной к зданию. От страха тряслись ноги, дыхание то и дело сбивалось — Фрэнк останавливался, чтобы привести чувства и мысли в порядок, насколько это возможно. Сложно сохранить трезвый рассудок, когда непрерывно и отовсюду раздаются панические крики, кто-то ревёт, рычит, и не ясно, человек это или какая-то обращённая тварь…

Зомби вроде так не орут.

Ульрих о чём-то догадывался: в городе появились другие создания, кроме зомби. Или — это другие зомби — другой формы, другого строения? Фрэнка пробила дрожь. Ясность сознания сильно уступала бессознательной, первобытной тревоге перед неизведанным. Люди прекрасно знали, как выглядят обычные зомби, знали, какую опасность представляют собой эти монстры. Фрэнк хорошо помнил, как беженцы, уверенные в возможности излечения, пытались отделить хэдкрабов от тел своих родственников или друзей, которым не посчастливилось пасть жертвой паразита. Чаще всего это заканчивалось либо смертью того, от кого пытались открепить пришельца, либо смертью того, кто пытался открепить, либо гибелью обоих. Хэдкрабы значительно поубавили численность населения, которое смогло в своё время выжить после портальных штормов и войны с Альянсом.

И всё-таки — в Рэйвенхолме другие зомби? Рассуждать об этом становится тяжелее от осознания того, что речь идёт о некогда живых людях, о тех, с кем ты недавно общался, кого ты любил, о ком заботился. Проблема заключалась не в выживании как таковом, а в психологии. И хоть Фрэнка мало что связывало с людьми в Рэйвенхолме, он не был уверен, что у него поднимется рука покончить с попавшимся на пути тварями. Можно сколько угодно отгораживать себя от общества, делать вид, что ты сам по себе — придёт момент, когда окажется, что за выставляемым напоказ отшельничеством скрывалось искреннее желание стать ближе к людям… Впрочем, после «Нова Проспект» Фрэнк сознательно шёл на то, чтобы как можно меньше общаться с людьми. Какой-то невидимый изъян скрывался в каждом человеке. Что-то, что сводило на нет всё благополучие человеческого сосуществования. Это — лишь декорации, фальшивый интерьер, на самом деле людей разделяет пропасть; каждый одинок, изолирован; каждый ведом глубоко эгоистическими желаниями. Тюрьма, как резонатор, усилила эффект, и весь мир отныне казался Фрэнку погибшим, выхолощенным, пустотным. Только один человек вызывал в сердце отклик. Лишь он ещё давал Фрэнку надежду, он призывал его идти дальше, несмотря на страх, безысходность, одиночество…

Свет замерцал...

В глазах зарябило, отдаваясь тупой болью в затылке.

Фрэнк двигался почти вслепую, пока не заметил в конце улицы группу людей. Они поднимались по дороге, ковыляя и хромая. Фрэнк остановился. Сердце ухнуло куда-то в живот.

Люди приближались, волоча вывернутые ноги, и руки у них как-то странно были выгнуты, и головы — слишком большие, как у инопланетян со страниц старых научно-фантастических журналов. Но было бы это очередным хоррором, выдумкой, фантазией озабоченного автора — всё наоборот, и смрад, долетавший до Фрэнка, клокочущие, рваные звуки, отдалённо напоминающие человеческую речь, силуэты, то и дело, как на киноплёнке, возникающие и исчезающие в нервном мерцании, были реальны. И страх тоже — самый настоящий.

Из мычания и воя, что издавали зомби, угадывались слова. Будто люди обращались с мольбой к миру. Они оставались в сознании — и о чём-то просили.

— Боже… — слово внезапно возникло из мешанины звуков и шумов, едва стремящихся к стройности человеческого слога.

— Помоги, боже! — раздался голос. Фрэнк был готов поклясться — это именно голос, и озвучил его зомби.

Но это ведь невозможно. Хэдкраб подавляет почти всю мозговую активность. Или нет…

Наверняка Фрэнк знал одно: надо бежать. Без оглядки, без плана, главное — как можно дальше. Нырнув в ближайший переулок, он оказался во дворе, где темнота, будто нежить из детских сказок, потянулась к нему кривыми, обезображенными пальцами. Из тени выступили силуэты — пошатывающиеся, как сломанные марионетки, уже не люди, но — некая форма жизни, которая сама боролась за недавно обретённое существование, стремилась удовлетворить первичную потребность в пропитании. Воплощённый голод, беспримесный инстинкт. В оголённом стремлении любой ценой выжить даже категория ужаса теряет свою изначальную ценность, ведь ужас — это ощущение, которое всё ещё отделяет человека от того, что этот ужас вызывает. Но защитная реакция даёт сбой, и гораздо легче сойти с ума, распрощаться с жизнью хотя бы на уровне осознания, чтобы оставить ещё дышащее тело на растерзание тем, кто останется после тебя. Ужас спасает, оберегает человека, скрывает те стороны бытия, что невыносимы, смертельно опасны для восприятия. Но в данный момент сам ужас мерк при виде разорванных грудных клеток — края ран усеяны мелкими зубами; видны органы, которые стали частью новой биологической системы.

Тьма заговорила — слова как бы перемалывали поражённые параличом челюсти:

— Господи, помоги! Господи!

Но зомби не говорят. Эти твари не говорят, потому что они больше не люди.

Окна домов светились жёлтым. Это мог быть очередной вечер рабочего дня.

Фрэнк рванул в сторону арки, выбежав на площадь перед фабрикой. Лунный свет, будто саван, ниспадал на сгущённое полумраком пространство, и, казалось бы, катастрофы не случилось: целое здание нависало над Фрэнком громадным монументом, высеченным из серебристой ночи и в котором, наподобие инкрустаций, сверкали окна. Но стоило опустить взгляд к подножию, как образ благополучия резко менялся: плац был усеян несколькими вонзёнными в землю снарядами — чёрными и блестящими, раскрытыми, наподобие гигантских экзотических цветков. Видимо, внутри этих устройств Альянс и доставил в Рэйвенхолм паразитов.

Кому повезло — умерли своей смертью. Их трупы сейчас поедали те, кому повезло в разы меньше. Пальцы с заострёнными когтями впивались в свежую плоть, отрывая большие куски, отправляя их в рот… Зомби спокойно проводили трапезу, не обращая внимания на внезапно появившегося Фрэнка. Он же потерял дар речи; не страх и не ужас, а другое, более фундаментальное чувство, то самое, которое человек испытывает, когда только появляется на свет или умирает, сковало сейчас Фрэнка. Память мгновенно оживила картины войны и смертей, эпидемий, затопивших мир во время портальных штормов; моментально перед глазами пронеслись сотни и сотни вспышек, и каждая из них — отдельная судьба, конкретная жизнь, которая не стоит ничего по сравнению с тем кошмаром, в котором очутился Фрэнк. Он даже не верил, что сам ещё жив. Кожу слегка покалывало — ощущение, которое было единственным, что удерживало его рассудок в реальности, потому что Фрэнк почти утратил контроль над собственным телом. Ни вид обращённых в монстров людей, ни темнота, из которой его мог настигнуть паразит, ни сами паразиты не пугали Фрэнка насколько, насколько его пугало откровение: все надежды на мирную жизнь оказались не более чем жалкой буффонадой, картонной игрушкой, которую равнодушный ветер разорвал на части, не заметив даже, что натворил. Фрэнка пронзило насквозь понимание собственной слабости и беспомощности: он увидел себя среди выживших, что ютились у стены внутри церкви; он увидел себя среди трупов, которых закапывал во внутреннем дворе тюрьмы; он увидел всю свою жизнь и понял, что всегда пытался отвергнуть неизбежное.

Воздух был пропитан вонью.

Тьма будто бы выбралась вслед за Фрэнком из шахт и захватила город. Холмы, что оберегали Рэйвенхолм от бурь внешнего мира, вдруг оказались стенами грандиозного загона, и дома ещё крепче прижались друг к другу, чтобы сделать и без этого узкие улочки почти непроходимыми. Разрушенные здания, вероятно, подарили бы хоть и малейшую, иллюзорную, но какую-никакую видимость свободного пространства, однако совершенно целые, хранимые, похоже, самим временем, дома шахтёрского поселения сами превратились в своды рудниковых подземелий, стремящиеся надёжно похоронить всякую живую душу.

Рэйвенхолм — ад одновременно персональный и глобальный. Каждый увидит в нём свою причину краха. Каждый видит смерть по своему.

Нужно успокоиться. Иначе Фрэнк так и будет носиться по кругу. Сил оставалось всё меньше.

Издалека потянулись голоса, крики…

Кто-то ещё жив, но люди будто бы превратились в нечто бесплотное, эфирное, что носилось по воздуху возгласами и мольбами о помощи. Как призраки. Тела же — изуродованные твари, ведомые единственным инстинктом, безмозглые, кровожадные.

Во тьме вдруг мелькнули силуэты… словно крысы, прошмыгивают на краю взгляда, едва выступая из тени. Хэдкрабы. Их трудно заметить, особенно сейчас, когда пространство теряется в скудном освещении, образуя сгустки темноты, более устрашающей, чем темнота шахт. Тьма как бы преобразилась — если под землёй она пыталась подавить Фрэнка психологически, желала выжить из ума, возрождая облики потерянного прошлого, то в данный момент угроза из ментальной переросла в физическую, и неровен час, когда Фрэнк сам станет одним из монстров, стерев из памяти свою личность — да и память тоже.

Но ведь зомби что-то говорили. Они обращались к богу. Они просили избавить их от мучений. Значит, сознание остаётся? Запертое в теле, которое больше не принадлежит тебе, но чувствующее боль, думающее, воспринимающее действительность.

Фрэнк побежал вверх по улице, стараясь держаться света — ряд фонарей образовывал своего рода тропу, ведущую к предполагаемому спасению. Но тропа обрывалась непроглядной теменью, где силуэты домов сливались в неразличимом мареве; темнота сгущалась, дымилась, становилась вещественной, из-за чего ужас и страх приобретали тактильные эквиваленты, и тогда Фрэнк понял: из Рэйвенхолма выхода нет, раз даже абстрактные величины нашли вполне определённое, объективное воплощение. Это другой город. Сплошь материальный, безысходно предметный, здесь и смерти нет, а только обречённое на вечность мучительное существование в виде безобразных существ.

Впереди показались фигуры зомби, и Фрэнк юркнул в открытый проём слева. Здесь горел свет. Слесарная мастерская. Единственная лампочка едва покачивалась. Инструменты убраны, рабочий стол вычищен — похоже, мастер успел прибраться перед окончанием смены.

Вдруг стало тихо. Ни воя, ни криков. Звуки словно бы оборвались — никаких шумов. Как в барокамере.

В замызганных окнах чудились очертания лиц, как на портретах.

Фрэнк оторопел.

В разбитом стекле он увидел лицо Освальда. Залитое кровью, с пробитой головой, это лицо смотрело на Фрэнка осуждающе и жалостливо. Освальд ненавидел Фрэнка — но знал, каковы причины этой ненависти, знал, почему Фрэнк поступил именно так, почему он расправился с Освальдом — в противном случае никто бы из них тогда не выжил.

Фрэнк осёк себя. Нет никакого лица. Причуда помутнённого сознания, продукт страха. Он не убивал Освальда. То был сон — чересчур настоящий, но всё-таки — греза, придумка подсознания.

— Зачем ты сделал это? — потянулся в сторону Фрэнка ледяной голос — как из потустороннего мира. Из обители призраков, которая опустилась на Рэйвенхолм. Призраки начали бродить среди живых. Если те ещё остались.

Зачем?

— Это не правда! — прокричал Фрэнк, не зная, что нет никого вокруг, что говорит он лишь с самим собой. — Я не убивал тебя. Мы вместе дошли до завода, разве ты не помнишь?

Лицо за окном слегка подрагивало, как облако пара. Кровь ярким пятном выделялась из общей пустоты.

— Нет, это твоя вина, — сказал Освальд. — Потому ты здесь.

Из глубины мастерской кто-то зашагал на встречу Фрэнку.

На короткий миг он решил, что кошмар остался позади. А тот, кто вышагивает к нему из полутьмы — хозяин мастерской или выживший, — скажет: спасение близко. И, что важнее всего, он скажет Фрэнку, что тот не виноват в смерти Освальда. Что Фрэнк не убивал его. И груз, столь долго тяготивший его, служащий источником тех ужасных видений, что не давали ему спокойно спать, отпустит Фрэнка.

Но реальность, которая сама уже напоминала кошмарный сон, разрушила все ожидания.

К Фрэнку вышел зомби.

Из разорванного живота мелкими струйками сочилась кровь. На голове, вонзив лапы под ключицы, восседал хэдкраб.

Из-за спины раздались рыки и вновь — нечеловеческие, искажённые мутировавшими челюстями голоса.

Твари медленно окружали Фрэнка, вырастая из тени кривыми, сгорбленными фигурами.

В последней попытке выжить Фрэнк схватил со стола какой-то инструмент и начал вслепую размахивать им, дабы открыть путь наружу.

Чьи-то руки поднялись над ним, и Фрэнк тут же нанёс удар, свалив зомби с ног. Среди толпы мелькнул дверной проём.

Продолжая отмахиваться, Фрэнк буквально пробился наружу, оставив тварей в мастерской. Впрочем, зомби не собирались останавливаться — они последовали за ним.

Инструментом, которым Фрэнк освободил себе выход, оказался гаечный ключ. В сумерках поблёскивала кровь на хромированном металле. Обернувшись, Фрэнк увидел целую толпу, что занимала почти всю ширину улицы.

Среди зомби Фрэнк заметил одного обращённого без левой руки.

Морик…

Сколько ещё должно погибнуть людей? Рэйвенхолм стал скотобойней. Люди, как крысы, жрут друг друга, и Фрэнк в этом аду — главный грешник.

Освальд говорил правду: Фрэнк во всём виноват. Это он привёл Альянс сюда.

Бесполезно просить прощения.

Но если я смогу спасти хотя бы одного человека, подумал Фрэнк. Не ради себя, не ради своей души, не ради места в раю.

Прости, Морик. Прости, Бен. Простите меня.

Фрэнк побежал дальше вдоль улицы, не зная, куда заведёт эта дорога. По пути то и дело попадались застрявшие в брусчатке капсулы снарядов, те же самые, которые Фрэнк видел на площади перед фабрикой. Через некоторое время он заметил, что промышленные здания остались без разрушений, в отличие от жилых домов — те были набиты этими капсулами. Альянс, как подлинный экзекутор, не торопился одарить свою жертву столь желанным подарком, как полное уничтожение; город не столь важен, как геноцид как таковой, причём геноцид особый, длительный. Рэйвенхолм намеренно превращали в мёртвый город. Не разрушенный и погибший, а — погибающий.

Сверху раздался крик и звон стекла.

— Отвали! — надрывался голос.

Следом за осколками вниз полетело чьё-то тело. Оно рухнуло на землю, как наполненный потрохами мешок.

В стремлении спастись или хотя бы отвоевать собственную смерть, человек предпочёл выброситься из окна, чем стать жертвой хэдкраба.

По спине пробежал холодок, когда Фрэнк увидел, что ставшее грудой переломанных костей тело дышит и даже пытается двинуться.

У тебя же хватит смелости добить бедолагу, прозвучал внутри голос. Подумай, на какую кончину ты его обрекаешь.

Никто не вправе убивать, даже в благих целях.

В тебе говорит отжившая свой век мораль. Это новый мир! Чтобы выжить, надо подстраиваться под обстоятельства.

Но мы просто превратимся в животных!

Зомби становилось всё больше: они выходили из переулков, из арок, ковыляя, вышагивали из подъездов.

Убей же ты его.

Фрэнк ещё несколько секунд смотрел на беднягу, умоляя, чтобы жизнь поскорее покинула его, чтобы смерть смилостивилась над ним.

Тебе ведь не впервой убивать, Фрэнк. Это легко, не правда ли?

Голос Освальда кружил вокруг, точно наваждение. Освальд всегда был прав. Он видел дальше, чем кто-либо. Он знал, какова истинная природа человеческой души.

Я не убивал. И не буду убивать.

Всё предрешено.

Из темноты выполз хэдкраб и набросился на лежачего. Человек не издал ни звука.

Фрэнк проглотил свою злость и побежал дальше. Он ничего не мог сделать. Нет, не надо оправдывать себя. Мир не несправедлив. Нужно испить этот горький нектар. Принять — принять всё несовершенство, принять этот ад; понять, наконец, что мирное небо было только фантомом, пусть Фрэнк планомерно повторял себе, что ничего хорошего из Рэйвенхолма не выйдет, что люди не восстанавливают довоенное общество, а подыгрывают ностальгии, пытаясь обвести вокруг пальца воцарившийся порядок вещей.

В итоге — разбитое окно, падение.

Никто не хочет умирать среди разрушенных идеалов.

Нужно перестать убивать, зарывать прошлое, уходить под землю; нужно прекратить воздвигать воздушные замки, потешая себя призрачными надеждами на более-менее благополучное будущее, оправдывая ими свою слабость, подчинение, низость… Здесь и сейчас необходимо постараться спасти как можно больше людей, спасти хотя бы одного, иначе в этом мире не останется ничего человеческого. Мораль почти всегда действует вопреки прагматике; у некоторых поступков попросту не может быть причин, они не могут быть объяснены по-другому, кроме как потому, что поступить так необходимо.

Я не убил его не потому, что побоялся это сделать, сказал себе Фрэнк. Я не имел права делать это. Никто из людей не имеет на это права, какими бы ни были обстоятельства. Даже сейчас.

Улица вздыбливалась, сужалась, петляла; Фрэнк будто пробирался сквозь фантасмагорический интерьер чьего-то галлюцинаторного бреда. Границы между реальностью и чем-то сверхъестественным постепенно вымывались; тьма путала карты — то тут, то там мелькали искривлённые силуэты, горбатые фигуры, неизменно тянущиеся к Фрэнку, стремящиеся его настигнуть.

Решив сократить путь, Фрэнк забежал в одну из арок, пересёк двор и перепрыгнул через забор, надеясь, что деревянная ограда на какое-то время задержит тварей и, следовательно, даст ему время подумать, как действовать дальше.

Долго думать не пришлось — Фрэнк вышел на площадь, от которой вела улица к его общежитию.

На безлюдной площади будто бы ещё звучали отклики вчерашнего веселья, и вера в жизнь, в силу человеческого духа и труда продолжала призрачное существование среди погружённого в хаос города, но многоголосый смех не столько контрастировал с раздающимися вокруг криками, а подчёркивал, дополнял наступивший крах. Человек всегда смеётся над собственной гибелью. И привидениям, навеки запертым в этом проклятом поселении, больше ничего не остаётся, кроме как заливаться смехом — безумным и буйным, замкнутым в себе, больным, нервным смехом. Фрэнк был уверен — зомби нельзя было назвать мертвецами в истинном понимании этого слова. Рэйвенхолм застыл на полпути между бытием и небытием; тут больше нет мертвецов — одни неприкаянные. Как называли зомби Морик с Марийкой — «нежить». Занятное словечко из славянского языка. Не живой и не мёртвый — где-то посередине.

Площадь, как и многие места, была усеяна артиллерийскими зарядами; раскрытые и пустые, они напоминали гигантские растения, выросшие прямо из камня — отливающие идеальным бесшовным металлом, фантастические создания из параллельных миров — и всё-таки в них ощущалось что-то схожее с миром людей, взять хотя бы саму форму растений, эти лепестки, чёрное нутро, откуда наружу вылезла смерть. Опасные цветы, несущие разрушение.

Добравшись до общежития, Фрэнк обнаружил пустующий дом, в котором не горел свет. Наверное, один из снарядов угодил в трансформатор, обесточив практически всю улицу. Кое-как разбирая путь благодаря лунном свету, Фрэнк ступил внутрь; в прихожей пахло едой — оно и понятно, Марийка готовилась принять возвращающихся со смены работяг. Но еда осталась нетронутой, а кухня была пустой; все вещи лежали на своих местах, стулья задвинуты, даже бельё не висело; это несколько угнетало — картина чересчур идеальная на фоне происходящего ужаса.

В прихожей кто-то лежал. Его левая рука сжимала рукоять обреза.

Фрэнк пригнулся и присмотрелся к телу — Стелла. Из пробитой головы лениво вытекала кровь; блестящий, как стеклянный, взгляд был обращён в пустоту, а приоткрытые губы словно вот-вот должны быть заговорить, и Фрэнку почудился едва различимый шёпот, к которому прибавился топот ног, слышимый сверху.

Топот приближался.

Кто-то начал спускаться по лестнице, почувствовав присутствие Фрэнка.

По тому, как грузно и неторопливо раздавались шаги, можно было догадаться, что это обращённые постояльцы общежития.

Фрэнк взял обрез, проверил его. Стелла не успела сделать ни единого выстрела — оба патрона были целыми.

Поблизости валялся полный патронташ. Схватив его, Фрэнк подошёл к лестнице и направил ствол на проём. Кромешная темнота отдавалась тяжёлым, хриплым дыханием и приглушённым рычанием.

— Марийка! — прокричал Фрэнк. — Марийка!

Молчание.

— Марийка! — заорал Фрэнк ещё раз.

Если всё зря, если Марийка мертва или, что хуже, обратилась в одного из этих монстров, что тогда? Есть ли смысл выживать, когда нет того, ради кого стоило это делать?

— Марийка! — закричал Фрэнк, и на глаза навернулись слёзы.

Он вновь почувствовал себя слабым. Это была не физическая усталость — тело и так держалось на последних остатках воли, — совершенно другое, близкое к досадному отчаянию, чувство растекалось изнутри, мешая двигаться, приковывая к месту. Потому что идти больше некуда, не за чем.

— Фрэнк!.. Фрэнк!

Голос исходил из глубины прихожей.

Марийка.

Фрэнк тут же побежал на крик.

— Где ты!

— Здесь! — произнесла темнота, и навстречу Фрэнку отворилась дверь кладовки.

Вдруг тёплая и нежная волна окутала его плечи, а у самого уха раздалось учащённое, прерывистое дыхание. Марийка крепко обняла Фрэнка, не веря, что это он перед ней, в её объятьях, живой. Не призрак и не чудовище, а настоящий человек, чудом явившийся из тьмы.

Марийка захлёбывалась в слёзах и словах. Путая английский и болгарский языки, она благодарила Бога, благодарила Фрэнка, её речь превратилась в сплошной невнятный лепет, и было в нём нечто детское, далёкое, как если бы Марийка долго блуждала по тёмной чаще и наконец отыскала путь домой. В ответ Фрэнк притянул Марийку к себе и стиснул её тело в крепком, горячем объятии, стараясь развеять ледяной холод, который он принёс из шахт. Живое тепло, пульсирующее, тепло бегущей по жилам крови, тепло бьющегося сердца.

— Мы должны идти, — сказал Фрэнк. — Сейчас же.

— Но…

— Пошли.

На лестнице появились зомби. Твари толпились в пролёте, не в силах протиснуться в узком проходе.

Схватив Марийку за руку, Фрэнк ринулся прочь из прихожей.

На улице немного посветлело: туманная дымка слегка рассеялась, дав лунному сиянию опуститься на крыши Рэйвенхолма. В бледном свете пустующие улицы казались обликом старинного готического романа; вид города, словно бы выросшего из самой истории, из её глубинных, сказочных слоёв, увлекал далеко за пределы реальности, впрочем, и без помощи оптических эффектов Рэйвенхолм представлял собой вырезанный из остального мира кусок бытия, в котором была сконцентрирована вся мерзость и ужас, какие только могут обитать в самом сердце преисподней.

Фрэнк остановился.

— Что такое? — спросила Марийка.

Куда им бежать? Церковь? Не факт, что они доберутся до «Восточной Чёрной Мезы», а путь до церкви пролегал через наводнённые толпами заражённых улицы. Как ни крути — шансы невелики.

По крайней мере, Григорий примет выживших. Насчёт «Чёрной Мезы» у Фрэнка были сомнения.

Надо спросить Марийку. Но Фрэнк всё-таки решил сделать по-своему.

— Идём! — сказал Фрэнк.

Стоило им сделать шаг, как внизу улицы раздался громкий хлопок, и из первого этажа крайнего дома вылетели стёкла. Видимо, от перегрева и перепада давления взорвался бойлер.

Звук эхом пронёсся по улице, смешавшись с хором призрачных голосов и воплей.

— Ничего страшного, — сказал Фрэнк. — Просто взорвался котёл…

— Фрэнк, гляди — произнесла Марийка, посмотрев вверх.

Подняв голову, Фрэнк увидел, как над крышами на фоне белёсого неба скачут обезьяноподобные фигуры. Они выли, вопили, предвещая своё скорое появление. Фигуры весьма ловко и резво прыгали с карниза на карниз, приближаясь к источнику звука. Вой становился всё громче.

Фрэнк тут же вспомнил: те вопли, что он слышал в церкви.

Зомби вроде так не орут.

Не может быть…

Фигуры приближались, их становилось всё больше: одна тень за другой проносились в воздухе, наподобие летучих мышей в полночном пространстве, пролетая над черепицей — точно куски изорванной ткани, подхваченные невзначай порывом ветра.

Не говоря ни слова, Фрэнк потянул Марийку за собой; они побежали вверх по улице, в сторону детского сада.

Надо укрыться — где угодно, как угодно! Интуитивно Фрэнк понимал, что от этих тварей вреда будет намного больше, чем от обычных зомби. Если от последних хотя бы можно сделать ноги, то эти ублюдки с лёгкостью догонят любого.

Остервенелый вой и крик вдруг сменились рычащим, злобным хрипом, который мешался с неким подобием хохота, невротического придыхания.

Сжимая запястье Марийки, Фрэнк бежал, не чувствуя земли под ногами. И сама Марийка словно бы исчезла. Все чувства незаметно схлынули, обнажив совершенно чистое, бешеное желание выжить.

Надо бежать! Бежать!

Хрип становился всё громче и громче, а надежда оказаться в убежище раньше того, как тело разорвут в клочья, угасала с каждым мгновением.

В ушах стучала кровь.

Быстрее, быстрее!

Фрэнк с разбегу вышиб парадную дверь детсада, которую, наверное, не открывали с тех пор, как Альянс установил подавляющее поле, и они с Марийкой юркнули в пыльную темень. Узкий дверной проём на доли секунды притормозил быстроногих тварей — во всяком случае, хрип отдалился.

Не оборачиваясь, Фрэнк потащил Марийку через коридор к лестнице.

Вряд ли у детского сада есть сквозной выход во двор…

На обдумывание не было времени.

Поднявшись на второй этаж, Фрэнк завёл Марийку в первый попавшийся кабинет. Снизу раздался душераздирающий крик, и пространство мигом наполнил оглушающий топот, будто в здание забежал табун лошадей. Твари кинулись по следу людей, и Фрэнк едва успел заметить возникший в полутьме силуэт: не тело даже, а скелет с надетыми на него мышцами и хэдкрабом на голове. Это существо слабо напоминало человека. И тем не менее оно совсем недавно было человеком, жило человеческой жизнью, и представить агонию, в которой сейчас пребывал этот несчастный, вряд ли когда-нибудь удастся тем, кто ещё остался по эту сторону существования. Мутант метался и кричал, испытывая бесконечные муки. Заметив Фрэнка, он ринулся к нему так быстро, что Фрэнк на мгновение опешил. Наконец он разглядел то, от чего они с Марийкой пытались сбежать — воплощённый кошмар, превосходящий само понятие кошмара, всего, что когда-либо могло вообразить себе человеческое сознание.

Из оцепенения Фрэнка вырвал крик Марийки.

Забежав в кабинет, Фрэнк захлопнул дверь, заперев замок. Впрочем, старый механизм мало что мог противопоставить той силе, которая жаждала прорваться внутрь. Дверь осаждали один за другим сильнейшие удары; косяк начал трескаться, еле выдерживая натиск. Секунда-другая, и дверь попросту ввалится внутрь.

Отложив обрез, Фрэнк повалил на пол стоящий сбоку шкаф и, собрав оставшиеся силы, начал блокировать дверь. Шкаф, однако, с трудом поддавался усилиям человека — Фрэнк толкал громадину что есть мочи, играя наперегонки со смертью. Тем временем за дверью раздавалось уже несколько криков, и несколько ударов сыпались на хлипкую дверцу, делая грань, отделяющую людей от верной гибели, всё более тонкой и ломкой. Марийка упёрлась в раскрытые дверцы шкафа, пытаясь помочь Фрэнку. Наконец вход был полностью заблокирован, что давало выжившим пару минут форы.

— Куда теперь? — спросила Марийка.

Фрэнк осмотрелся.

Судя по рисункам на стенах — мультяшные герои, природа и солнце с человеческим лицом, — помещение, куда они попали, в мирное время являлось аудиторией для групповых занятий. Везде были расставлены маленькие столики, стульчики, тумбочки. Предметы покрывал толстый слой пыли, из-за чего интерьер, освещаемый лунным свечением, казался однородным, вылепленным из гипса; макет, музейный экспонат сгинувшей жизни.

Марийка что-то прошептала. Блеснули слёзы. Яркие точки на грязном, испуганном лице.

— Я попросила Морика поселиться на этой улице, потому что рядом был садик. Он напоминал мне о нашем сыне, — произнесла Марийка, и сквозь слова начал пробиваться приглушённый, скрываемый долгое время плач. — Морик был против, он считал, что мне не следует цепляться за прошлое. Я всё понимала. Но я видела — Морик тоже страдает.

Фрэнк поймал себя на мысли, что никогда не видел, как Марийка плачет.

Зомби продолжали ломиться внутрь.

— Марийка… — сказал Фрэнк.

— Наш сын… Наверное, ему бы тут не понравилось. — Марийка смущённо улыбнулась; губы дрожали. — Мой сынок.

Боль, внезапно восставшая из пелены забвения, пронзила и Фрэнка; он не знал, каково это — иметь семью. Тем более — завести ребёнка, когда мир вовсю полыхает пламенем катаклизмов, когда все государства разом лихорадит в предсмертной агонии. Когда новую жизнь встречает новая война, на сей раз действительно опустошительная, жуткая.

— Мы должны идти, Марийка, — хрипло произнёс Фрэнк.

Он должен спасти её.

— Больше не осталось никакой жизни, — сказала Марийка. Она держала руки на животе, и тогда Фрэнк понял, где именно теплится смерть. Что именно сотворил Альянс, в чём его важнейшее преступление.

Шкаф начал трескаться.

— Идём! — решительнее проговорил Фрэнк.

— Где Морик? — вдруг спросила Марийка. — Ты видел его?

На секунду Фрэнк подумал, что будет лучше соврать — сказать, что Морик мёртв. Но почему-то он решил выложить всё как есть.

— Что? Он жив! Надо идти, надо найти его!

Марийка бросилась к двери, которую всё ещё осаждали кровожадные твари.

— Нет! — Фрэнк схватил Марийку за локоть и потянул к себе; какой же лёгкой, уязвимой была она, эта женщина, как просто было переломить её, как какой-нибудь стебель.

— Ты не понимаешь! — По лицу Марийку струились слёзы. — Он жив! Он ещё жив!

— Ты прекрасно знаешь, что это не Морик! Это больше не твой муж, Марийка! Он стал одним из них, и этого не изменить.

Марийка начала колотить Фрэнка, называя его подонком, мерзавцем, и английский мат перетекал в болгарский, а тот — снова в английский, и в какой-то момент Фрэнк подумал, что он действительно подонок: ведь он соврал ей, откуда появился в Рэйвенхолме, делал вид, что он не тот человек, за кого себя выдает. А кто же он, Фрэнк Зинке? Беглец, сволочь и трус, который заботится лишь о собственной шкуре. И этому кретину взбрело в голову влюбиться в женщину, которая выходила его, вытащила из трясины безысходности и полной безнадёги. Как тут не влюбиться? Но в данную секунду Фрэнку хотелось провалиться под землю — опять туда, в царство полутеней и тяжёлой работы, только бы забыться, вычеркнуть прошлое. Как это пыталась сделать Марийка — забыть о своём ребёнке, о мирной жизни, и тем более — забыть о надеждах на будущее, где у твоего дитя будет прекрасная, безоблачная жизнь. Но жизнь жестока. Она всегда жестока. Проявление жалости — обыкновенная случайность. И что бы ни происходило — надо воспитывать в себе стойкое мироощущение, особую внутреннюю свободу. Ту, о которой говорил Освальд. Ту свободу, которую не в силах подавить даже тюрьма. Тогда и смерть не страшна. И всё-таки — эта свобода не имеет смысла, если не пропитана любовью.

— Пожалуйста, Марийка! — Фрэнк посмотрел ей в глаза. — Мы должны идти. Ты должна выжить.

Опустив глаза, Марийка что-то прошептала и кивнула.

— Пошли.

Взяв обрез, Фрэнк подошёл к окну.

Вдоль фасада вёл широкий карниз, по которому можно было забраться на крышу. Из-за этих резвых ублюдков крыша перестала быть относительно безопасным местом, но сейчас не было альтернативы.

Зомби пробил дверь насквозь, просунув длинную руку; ладонь увенчивали длинные, как лезвие ножа, когти. Все пять пальцев. Чёрт возьми. Во что вы превратились, подумал Фрэнк. Эти люди… которые должны быть сегодня вернуться домой, чтобы и дальше обустраивать свой быт, поддерживая согласованную иллюзию мирного существования. А теперь — ими руководит только злоба и боль, меры которым попросту нет. Гнев и агрессия, которым не найти имени. Что превосходит все мыслимые пределы.

Выбив стекло, Фрэнк убрал крупные осколки, и они с Марийкой выбрались на карниз. Не обошлось без порезов, но это был пустяк.

Короткими приставными шагами они добрались до ската, по которому, если подняться, Фрэнк предполагал перелезть на крышу соседнего здания.

— Осторожно, — сказал Фрэнк и начал лезть по жестяному настилу.

Тяжёлые шахтёрские сапоги, в которых Фрэнк к настоящему моменту уже стёр ноги в кровь, то и дело проскальзывали по поверхности ската, заставляя Фрэнка распластываться по настилу, чтобы предотвратить дальнейшее падение. Тянуть нельзя — кто знает, сколько эти зомби будут ломиться через шкаф…

Позади раздался треск дерева и ор нескольких обезображенных глоток, точно аккорд, который дополняет основную мелодию в симфонии.

Весь Рэйвенхолм кричал, метался, стонал и просил о милосердии.

Однако судьба была неумолима.

И что за это судьба? Что это за Бог, который бросил свои творения здесь, в этом аду? Впрочем, для себя Фрэнк не усматривал здесь ничего противоречивого. За свою жизнь он заслужил место в преисподней.

На счастье Фрэнка и Марийки быстроногие зомби не могли добраться к ним по карнизу — выскакивая из окна, он тут же падали вниз.

И всё равно их побег вряд ли являлся чем-то бóльшим, чем обыкновенной лотереей. В резком притоке адреналина Фрэнк позабыл, как ловко эти твари взбирались по стенам, будто обезьяны, и теперь, когда они с Марийкой почти поднялись на самую верхушку, Фрэнк осознал свою оплошность. Но ведь больше ничего не оставалось.

— Попробуем перелезть на крышу того дома, — сказал Фрэнк, показав на стоящий со стороны пристройки невысокий жилой дом. В нём горело несколько окон, но Фрэнк не надеялся встретить выживших. Большое чудо, что он нашёл Марийку. Судя по тому, что происходило, люди не знали, что делать во время обстрела. Паника сделала львиную долю работы, а паразиты фактически пиршествовали на улицах погружённого в неразбериху поселения.

— Фрэнк, скорее, пожалуйста, — заныла Марийка.

Вскоре они перелезли на соседнюю крышу. Местные говорили, что благодаря архитектуре города почти весь Рэйвенхолм при желании можно проскочить по верхам, что, в принципе, сейчас было не лишено смысла; улицы наводнили зомби, которые могли попросту задавить выживших массой. Не говоря уже про мелких и юрких хэдкрабах, таящихся в каждом тёмном уголке.

А сейчас едва ли не весь город был окутан тьмой.

Подстанции хоть и не были разрушены, но часть поселения всё равно оказалась обесточена; те же районы, где за электропитание отвечала «Чёрная Меза», были отключены.

Местами пылали дома, и смолянисто-чёрный дым уходил в белёсое небо, закрывая от глаз тех, кто ещё остался в живых, луну.

— Надо выбраться из города, — сказал Фрэнк.

Идти прямо через равнины без еды и оружия было бесполезно. С обрезом Фрэнк едва ли сможет противостоять какому-либо противнику, будь то зомби, бродячее животное или ещё что-нибудь… Нет, за пределами города у них с Марийкой шансов нет.

Церковь? Далеко идти, без освещения.

Или…

Самоубийство?

Сначала застрелить Марийку, потом — себя.

Решение вертелось на кончике языка, и Фрэнк понимал, что Марийка думает примерно так же: смерть — один из выходов, но ни он, ни она вслух так и не озвучили это предложение; привычка жить сама по себе служила веским аргументом продолжать попытки преодолеть возникшие трудности.

Весь Рэйвенхолм пропах кровью и гарью. Фрэнк уловил в этой вони нечто знакомое. Внутренняя территория «Нова Проспект». Двор, где заключённые рыли могильники. Тела, тела, множество тел; броневик, мягко урчащий в промозглом вечернем воздухе; запах перегноя и разложения, запах того, что некогда было живым. Весь город превратился в могильник. И некто продолжает засыпать землёй ещё трепещущее тельце некогда сияющего идеала — что прошлое можно возродить, нужно только объединить усилия. Но никто не желал видеть, что это не что иное, как бал на костях.

Вдруг Фрэнк услышал крик.

— Ты слышала? — спросил он Марийку.

— Что слышала?

— Кто-то кричал.

— Нет, Фрэнк, здесь тихо…

Тихо — весьма условное определение, когда отовсюду доносятся голоса призраков. Но то, что услышал Фрэнк, было именно криком — острой и громкой мольбой о спасении. Из-под земли, оттуда, где остались похороненными все неупокоённые души, взывал к Фрэнку Бен.

И кого он пытается спасти? Чего Фрэнк такой неугомонный, упрямый, упёртый, как баран? Пора перестать играть с судьбой и принять, что от человека в этой жизни ничего не зависит.

— Уйди, — прошипел Фрэнк.

Марийка испуганно посмотрела на него.

— Что с тобой? — спросила она, предполагая, что Фрэнк на фоне творящегося безумия сам лишится рассудка.

— Всё в порядке, — Фрэнк тряхнул плечами, как бы разгоняя навязчивые мысли. — Мы пойдём в «Восточную Чёрную Мезу».

— Что? Но ведь эвакуация уже закончилась.

— Я не знаю, какие ублюдки руководили эвакуацией. Нас они должны впустить. Это ведь Сопротивление.

Фрэнк знал, что врёт. И усмехнулся про себя — он ведёт себя, как отец. Ложь, враньё — известные методы манипуляции. Мечты, ценности, идейные и моральные ориентиры — это всё создано чужими руками; скрижали не спустились с небес, люди не стали цивилизованными по благословению природы — просто появилась каста людей, которая умела отменно пудрить мозги. Как слова всякого политика, слова Фрэнка почти никак не соотносились с действительностью. Пустят или не пустят их на базу, он не знал, но сам начал верить в собственное мнение, и этой верой мгновенно заразилась Марийка.

Не желая испытывать случай, поскольку дом, как он считал, наполнен зомби, Фрэнк стал искать ручную лестницу, по которой можно было бы спуститься сразу на улицу. Лестница нашлась. Правда, под весом тел старые проржавевшие конструкции предательски скрипели, а штыри, что присоединяли саму лестницу к стене, казалось, вот-вот вывалятся.

— Знаешь короткий путь отсюда до «Мезы»? — спросил Фрэнк, когда они спрыгнули на землю.

— А ты не знаешь?

— Я плохо ориентируюсь в той части города.

— Ты и впрямь затворник.

Фрэнк вдруг смутился; он видел себя растерянным подростком, отчуждённым как от мира детства, так и от мира взрослых — где-то посередине между наивностью и зрелостью, одинокий и не способный увидеть причины своего одиночества. Так долго прожив в Рэйвенхолме, Фрэнк завёл знакомства лишь с несколькими людьми; по самому городу он столько не гулял, чтобы детально выучить расположение улиц.

— Какой есть, — пробубнил Фрэнк.

Их разговору помешали рёв и рычание зомби.

— Пойдём через ферму, — сказала Марийка и, схватив Фрэнка, увела его дальше в проулок, в самую тьму.

Запахло влажной землёй. Словно после дождя. Запах спокойствия — когда прошла буря, и всё дышит свежестью. Но Фрэнк не мог отделаться от иной ассоциации — как тот же запах издаёт свежевырытая яма, которую должны забросить залежавшимися трупами. То, что должно было отвратить сознание хоть на несколько мгновений от ужасов, что царили сейчас в Рэйвенхолме, напротив, уносили Фрэнка дальше в пучину собственных страхов и травм. Тем не менее — он не боялся. Ведь он был с Марийкой. У него была цель. Миссия. Она должна спастись. Фрэнк убеждал себя, что делает это не для того, чтобы совесть была спокойна, ведь в таком случае его действия ничем бы не отличались от эгоистичных проявлений мелочной человеческой души. И вместе с тем Фрэнк понимал, что лучше не думать об этом, не загонять себя в лабиринт сомнений; надо просто действовать. Мысли же, как яд, по капле отравляя его самочувствие, проистекали из чувства вины перед теми, кого Фрэнк мог спасти, но облажался.

Освальд.

Бен.

Фрэнк однажды неумело помог Освальду — и угодил в карцер.

А потом — когда они были фактически на пороге Рэйвенхолма… Что мешало Фрэнку хотя попытаться спасти Освальда?

Впоследствии, вспоминая эту картину, Фрэнк пытался понять, каким он видел Освальда за мгновение до того, как с последним разделались муравьиные львы. Освальд не издал ни звука. Он не просил и не умолял. И спокойно принял собственную смерть.

Или нет?

Или Фрэнк это выдумал, чтобы успокоить своё сердце?

Может быть, Фрэнк убил Освальда ещё до того — убил и сожрал, чтобы выжить на пути к Рэйвенхолму?

Грань, что удерживала Фрэнка от полного помешательства, истончалась, но ещё выдерживала натиск рвущихся изнутри демонов благодаря Марийке. Она придавала жизни Фрэнка смысл.

Они вышли во двор, где царила кромешная тьма.

Сбоку раздалось нечто напоминающее жалобное мяуканье, а потом что-то затрещало, будто детская погремушка.

Фрэнк машинально отвёл Марийку в сторону, как из тьмы на них набросилось некое существо, по виду напоминающее обычного хэдкраба. Тварь со смешным свистом пролетела мимо них, приземлившись на коротком участке, орошаемом мягким светом луны. Странное создание действительно походило на хэдкраба, но спина у него была плоской и покрыта чем-то вроде шёрстки, а лапы были изогнуты так, что напоминали паучьи. Хэдкраб снова «мяукнул» и начал трещать. Заметив, как задрожали его лапки, Фрэнк потянул Марийку за собой.

— Бежим отсюда!

Как только они рванули со двора, вся темень мигом разразилась хором неестественного мяуканья.

Проскочив в арку, Фрэнк быстро спросил у Марийки, куда теперь им нужно идти.

— Налево! — крикнула Марийка, и они понеслись что есть сил вдоль стеклянной ограды свинофермы. Обход был завален — артиллерийский снаряд столь точно попал в части несущей конструкции здания, что весь дом лежал в руинах, которые полностью перекрывали дорогу.

— Пойдём через ферму! — сказала Марийка.

В угодьях воняло дерьмом.

Естественно, на ферме выживших не нашлось; вдоль кормушек и загонов, еле волоча ноги, бродили зомби.

Обратного пути не было — Фрэнку с Марийкой ничего не оставалось, как прокрасться мимо обращённых людей.

Чтобы не попасться зомби, им пришлось чуть ли не ползком пробираться через загоны, утопая в густой завязи навоза и грязи. В нос бил терпкий запах, напомнивший Фрэнку вонь из унитаза в тюремной камере. Спустя столько времени заключения он попривык к нему, но сейчас забывшие те дни рецепторы бунтовали, и Фрэнка то и дело накрывали приступы тошноты — в горле клокотала желчь, рвущаяся наружу, поэтому приходилось постоянно сглатывать собственную слюну, задерживая, как можно дольше, дыхание. Это кое-как помогало. Главное — не издавать громких звуков.

Зомби тяжело шагали, угрюмо рыча и — от чего становилось жутко — произнося какие-то слова.

Фрэнк обернулся к Марийке. Услышав, как обращённые люди стараются произвести обыденную устную речь, она вполне могла развернуться и отправиться на поиски Морика.

Превращение в зомби необратимо. Это всем было известно. Тем не менее, Фрэнк начал беспокоиться.

В загонах лежали растерзанные трупы свиней. Впрочем, в полутьме трудно было разобрать, относятся ли кровавые останки человеку или животному.

Фрэнк остановился у калитки.

По проходу, разделяющему ряды загонов, блуждали зомби. Прихрамывая и как бы подбоченясь, они бездумно шлялись вдоль стенок, неприкаянные, похожие на сомнамбул.

Рядом что-то зашуршало.

Свиную тушу, что лежала на углу загона, вдруг что-то утащило к себе — Фрэнк заметил, как корявые когтистые пальцы впились в толстую кожу, чуть ли не вырвав кусок жира.

Зомби находился прямо за перегородкой. Занятый поеданием плоти, монстр не обращал на людей внимания.

Фрэнк обернулся к Марийке и приставил палец к губам.

Зомби медленно пожирало свинью, старательно разрывая мясо, разламывая кости; в употребление шло всё — и потроха, и мышцы.

Запахло кровью.

С улицы раздался крик.

Сквозь щели Фрэнк с Марийкой заметили живого человека; он пытался от кого-то защититься, вовсю размахивая руками, словно на него напал пчелиный рой. Из темноты ему на голову запрыгнул один из тех хэдкрабов, что походили на пауков. Услышав знакомое мяуканье, Фрэнк вздрогнул.

У бедняги не было шансов — инопланетный паразит тут же завладел телом носителя, и дальше произошло то, чего ни Фрэнк, ни Марийка никогда до этого не видели. Процесс превращения человека в обычного зомби занимает около часа — в данный же момент бедолага, продолжая стоять на ногах, практически мгновенно трансформировался в ходячий труп; через секунду на тело бедолаги запрыгнуло ещё несколько таких хэдкрабов, покрыв человека своеобразным панцирем из собственных тушек, из-за чего монстр стал напоминать двуногую черепаху, с трудом переставляющую ноги под таким весом. От рёва, которое издало существо, кровь заледенела.

Что это за тварь…

Раньше таких зомби не было.

Марийку стошнило. Она закашлялась, отплёвывая содержимое желудка.

Теперь можно не прятаться.

— Давай, давай! — подбодрил Фрэнк Марийку.

Они выскочили из загона и стремглав ринулись вдоль прохода.

Зомби, пожиравший свинью, не обратил на людей внимания, чего не скажешь об остальных — все как один монстры последовали за добычей.

Только бы не нарваться на тех шустрых подонков. Фрэнку вспомнились их длинные, точно клинки, когти, и мысли о благополучном исходе вновь начали таять.

— Где выход? — крикнул Фрэнк.

— Налево!

Проход был более-менее свободен.

А ведь сначала показалось, что зомби на ферме не так уж много — теперь было ясно, что твари наводнили собой почти все угодья — оно и понятно, еды здесь завались.

— Направо! — прокричала Марийка, из-за паники спутав болгарский с английским. Посчитав, что «надясно» значит «налево», Фрэнк повернул в другую сторону. Марийка что было сил потянула его в противоположный проход, в конце которого находился выход.

Толпа зомби, которая как назло занимала именно этот коридор, дружно направилась навстречу людям.

Фрэнк навскидку выстрелил в тварей дуплетом.

Обрез рыкнул, и дробь сбила с ног несколько зомби, что не сильно изменило ситуацию.

Перезарядив оружие, Фрэнк уверенной поступью пошёл на зомби, рассчитывая прочистить путь, стреляя по тварям в упор, чтобы сэкономить заряды.

Из толпы тянулись когтистые, окровавленные руки, на которых висели ошмётки ткани и плоти. От монстров разило, как из могильной ямы.

Фрэнк начал отстреливать тварей, методично перезаряжая обрез, не давая зомби приблизиться вплотную. Марийка стояла за спиной, и её крики исчезали за громкими залпами старого ружья.

До выхода оставалось несколько футов.

— Фрэнк, осторожно! — выкрикнула Марийка, пока он вытряхивал из дула отстрелянные гильзы. Вытащив из патронташа новые патроны, Фрэнк только успел спросить «что?», как сбоку, появившись из загона, на него набросился зомби.

Фрэнка накрыла удушающая волна смрада и гниющего мяса. Патроны вывалились из рук. Выставив обрез наподобие палки перед собой, Фрэнк затормозил монстра. Несколько секунд они пытались пересилить друг друга, и наконец Фрэнку удалось оттолкнуть от себя зомби, после чего он крепко врезал ему ногой в живот, и монстр повалился наземь.

— Патроны! Где патроны! — крикнул Фрэнк, пытаясь отыскать на земле заряды.

Благо, красные гильзы валялись почти у самих ног.

— Бежим отсюда! — завизжала Марийка.

Фрэнк схватил заряды.

Они выбежали на улицу. Напоследок Фрэнк попытался заблокировать выход, чтобы дать им фору, но из этой задумки ничего путного не вышло, и люди попросту пустились в бегство, не разбирая дороги, через переулки и дворы, в тёмной тишине которых их неизменно поджидали монстры.

Получается, правило «быстрый или мёртвый» и правда работает. Против зомби, этой воплощённой формы самых низменных черт биологической жизни, не могла справиться никакая стратегия, никакая тактика. Это не враг, которого можно обхитрить, заставить сдаться. Это сила, не знающая препятствий, не знающая правил, не имеющая целей выше, чем утолить свои первоочерёдные потребности; и бороться с подобной силой удаётся лишь её же способами. Довериться своему чутью, своей реакции; бежать без оглядки, не чувствуя почвы под ногами, нестись через ночь, дабы не попасться в лапы этим тварям.

На пути они столкнулись с ещё одним выжившим.

Он ошарашенными глазами глядел на Фрэнка с Марийкой.

— Спасите меня! — истошно завопил мужчина, но не успел он ступить и шагу, как на его голову сиганул хэдкраб. У него были тонкие, как у водомерки, лапы, и округлая спинка, как у обычных хэдкрабов.

Фрэнк тут же прицелился в бедолагу, но почему-то не решался выстрелить.

Человек какое-то время бился в агонии, после чего издал отчаянный крик, исходивший из самого нутра; Фрэнка передёрнуло — так перед смертью кричал Бен; наверное, поэтому он и не хотел стрелять. В этом крике сошлись вся вопящая, пламенеющая, злостная обида и предельное отчаяние падших душ. Бедняга начал рвать на себе одежду, выкрикивая нечто похожее на «горю, горю!»

Слова быстро превратились в ворох неразборчивых слогов.

Пальцы вдруг закостенели и вытянулись на глазах, превращаясь в когти. Человек принялся терзать себя, срывая один за другим куски кожи — брызнула кровь, и наконец перед Фрэнком и Марийкой предстало существо с буквально содранной со всего тела шкурой. Лоскуты кожи валялись вокруг, будто тряпьё. Монстр воздел руки к небу и во всю глотку заорал, как бы проклиная небеса. И когда зомби ринулся к людям, Фрэнк наконец сделал выстрел. Чудище рухнуло замертво.

— Господи, спаси душата му, — прошептала Марийка.

— Идём, — сказал Фрэнк.

Дома, словно тюремные стены, крепче прибивались друг к другу, превращая улицы в замкнутый, бесконечный лабиринт, и Рэйвенхолм действительно начал казаться городом, выросшим прямо из-под земли, из этих скалистых равнин, которые испокон веков не были благосклонны к человеку, особенно когда он начал раскапывать их недра, пробираясь всё дальше, всё глубже, вороша то, покой чего нельзя нарушать. Мертвецы поднялись из могил; жизнь стала смертью. Испытанное на кладбище ощущение глобального переворачивания ориентиров снова настигло Фрэнка, и он в очередной раз подумал о том, что из Рэйвенхолма нет спасения. Нет ни рая, ни ада, но лишь бесконечная боль и муки. Вопят и воют призраки; плоть восстаёт против духа, а дух оказывается навеки заперт среди смердящих и исходящих чёрной кровью тел. Бог оставил это место. Не жизнь и не смерть, а что-то во сто крат хуже.

— Скоро должен быть вход в «Чёрную Мезу», — сказала Марийка.

Она шла, опустив голову.

Фрэнк остановился.

— Марийка, послушай меня, — сказал он. — Я сам слышал, как эти существа пытаются что-то сказать. Иногда это даже похоже на слова. Но они — уже не люди. Их уже нельзя спасти.

— Я знаю. Спасибо тебе, Фрэнк. Я просто… просто не могу смириться. Морик был для меня всем. Я думала, что мы сможем пережить всё, все лишения. Но я ошибалась.

— Я тоже потерял тех, кто был мне дорог. И хочу спасти хотя бы одного человека, который важен для меня.

Марийка улыбнулась.

Фрэнк никогда не видел такой чистой и светлой улыбки.

На мгновение сумрак расступился, и мягкий свет озарил пространство между ними; то был незримый свет, тот, который могут уловить лишь тонкие грани души — свет, проникающий сквозь кожу прямо к сердцу. Это был миг, электрическая вспышка, неуловимая, однако заключающая в себе бессмертие.

Наверное, это чудо — увидеть такую улыбку.

С конца улицы, взмыв над крышами, раздался угрожающий вой, и на фоне серебристой дымки вновь показались скачущие фигуры быстроногих зомби.

— Чёрт возьми! — прокричал Фрэнк. Скорее от досады, чем от злости — город не желал их отпускать.

Я готов остаться, подумал Фрэнк, но Марийка должна спастись.

Завывая, улюлюкая, точно озверевшая банда, зомби надвигались на них, желая расправиться, разорвать в клочья, напиться свежей кровью.

— Уходи, — сказал Фрэнк.

— Что? — Марийка вцепилась во Фрэнка, пытаясь потащить за собой. — Пошли, Фрэнк!

— Я сказал: уходи. Мы не сможем от них убежать. Я дам тебе время. Беги!

— Я не пойду без тебя!

Фрэнк прорычал:

— Уходи!

На глазах Марийки выступили слёзы. Её губы что-то прошептали.

Все, кто был дорог Марийке, погибли. И теперь погибнет Фрэнк.

Несколько быстроногих тварей вскачь приближались к Фрэнку. Он вскинул обрез, стараясь прицелиться так, чтобы дробью снесло как минимум двух монстров.

Ему необходимо продержаться как можно дольше.

Позади он слышал ритмичный стук ботинок. Он становился всё дальше.

Сколько раз Фрэнк был на волоске от смерти — но каждый раз её явление воспринимается по-новому. Ему было страшно. Наверное, такой же страх испытал Освальд.

Фрэнк даже не видел его лица — Освальд попросту исчез в клубах пыли, как призрак.

Прозвучал первый выстрел: как и планировалось, два зомби — наповал; сородичи, бесцеремонно перескакивая через падших, устремились к человеку. Вставив новые патроны, Фрэнк продолжал отстрел. Судя по всему, какие-то зачатки разума у тварей присутствовали, поскольку те скоро смекнули, что будет хорошо уйти с линии огня, обойдя Фрэнка по флангу. Особо умные взобрались на фасад здания и принялись напрыгивать на Фрэнка сверху.

Зарядив обрез, Фрэнк приготовился к очередной обороне, как прямо на него накинулся зомби — жуткое создание без кожи, орущее и гогочущее, словно взбеленившийся ребёнок. Повалив человека на спину — Фрэнк сильно стукнулся затылком о брусчатку, и глаза заволокло багровой мутью, — тварь точным ударом рассекла Фрэнку плечо — острые когти вошли в тело, как горячий нож в масло, и рукав в считанные секунды напитался кровью. В пылу схватки Фрэнк не обратил внимания на ранение — только ощутил глухую вспышку боли. Направив обрез прямо в живот зомби, Фрэнк нажал на крючок — оружие бахнуло, и дробь столкнула зомби.

Впрочем, радоваться было нечему — упавший и раненный, Фрэнк едва ли мог сопротивляться. Боль в располосованном плече разгоралась с каждой секундой.

Марийка уже должна была достигнуть какого-нибудь убежища — или добраться до входа в «Чёрную Мезу».

Фрэнк направил обрез на приближающихся зомби, которые, однако, не торопились набрасываться на него. Как хищники, они окружали жертву, готовясь в нужный момент напасть.

И когда одна из тварей была готова растерзать Фрэнка, грянул выстрел.

Стреляли сзади, с той стороны, куда убежала Марийка.

Выстрелы повторились, и зомби, напоминая перепуганных животных, бросились врассыпную.

— Чёрт тебя подери, Фрэнк, ты живой!

Над ним стоял Богдан с карабином в руках.

— Давай, тащи его к нам, пока они не вернулись! — раздался голос Райнера. Он стоял поблизости, держа на мушке опустевшую улицу. Райнер был вооружён автоматом.

Заметив у Фрэнка обрез, Райнер присвистнул:

— Ничего себе! Откуда ты его добыл?

Богдан помог Фрэнку встать.

— Что с плечом? — спросил Богдан.

— Плевать, — произнёс Фрэнк. Боль была нестерпимой. Рука повисла, как верёвка. Фрэнк едва мог пошевелить локтём или предплечьем, чего уж говорить про то, чтобы сжать ладонь в кулак или пошевелить пальцами. Единственное, что чувствовал Фрэнк — как горячая кровь, липкая и густая, струится по коже, пропитывая ткань.

— Где Марийка? — спросил Фрэнк.

— У нас, в штабе, — сказал Богдан.

— В штабе?

— В администрации.

Фрэнк кивнул.

Они поспешили уйти с улицы. Судя по звукам, переполошённые твари собирались повторить нападение.

У заводского цеха, где располагалась администрация поселения, царила гробовая тишина.

— Не люблю, когда так тихо, — произнёс Райнер, озираясь.

Богдан постучал в парадную дверь.

Минуту спустя изнутри послышался шум разбираемых баррикад.

— Ну же, — просипел Райнер.

— Заткнись, — отрезал Богдан.

Наконец дверь приоткрылась, и люди протиснулись в проём.

— Давайте-давайте, нужно запереться!

Фрэнк хотел было помочь товарищам, но чья-то рука потянула его к себе. Марийка.

— Господи, Фрэнк, что с тобой?

Выход заваливали всем, что попадалось под руку: скамейки, стулья, табуретки, тумбочки, шкафы… В ход шли любые вещи, которые могли сдержать натиск монстров.

— Райнер, сгоняй за аптечкой! — услышал Фрэнк незнакомый голос.

Рядом стоял Рональд. Он аккуратно осматривал рану.

— Серьёзно тебя зацепило, — выдохнул Рональд.

Фрэнка усадили на кушетку и разрезали рукав.

Из трёх глубоких рваных ран сочилась кровь; в тусклом освещении поблескивали мышцы. Среди месива сияли белизной, как жемчуг, кости.

Обработав руку спиртом и перевязав её относительно чистой тканью, Фрэнку дали антибиотик и обезболивающее.

— Да тебя, оказывается, не так-то просто завалить, — сказал Райнер.

— Ага, не говори, — ответил Фрэнк.

— Ты ведь был в шахтах во время атаки, — сказал Богдан. — Кто-нибудь остался из наших? Бен, Кори…

Фрэнк промолчал.

— Ясно, — проговорил Богдан. — Чудо, что тебе вообще удалось вылезти оттуда.

Не сказать, что под землёй было хуже, чем здесь, подумал Фрэнк.

Они поднялись в кабинет Рональда, из окна которого виднелся генераторный зал завода с выключенными уже как два десятка лет турбинами.

— Что будем делать? — спросил Райнер.

Рональд сидел за столом с опущенной головой. Фрэнк догадывался, что глава поселения что-то скрывает, и теперь тайна должна раскрыться.

— Рональд, что с вами? — спросил Фрэнк.

Глава поднял на него глаза.

— Не понимаю, о чём ты, — сказал Рональд.

Диалог прервал Богдан:

— Фрэнк, ты видел ещё выживших?

— Да, часть жителей прячется в церкви.

— Тогда, может отправимся туда? — предложил Райнер.

— А смысл? — спросил Богдан. — Из города мы всё равно не выберемся.

— А если через каналы?

— Нет, — произнёс Рональд. — Обстреляли не только город, но и прилегающие территории. Там полно хэдкрабов.

— Чёрт! А как же «Меза»?

Фрэнк вновь обратился к Рональду:

— Почему не эвакуировали жителей?

— Эвакуация была, — произнёс Рональд.

— Спасли только тех, кто жил поблизости от базы, — вмешался Богдан. — В самом деле, Рональд, скажите, почему? Все же знали, что рядом с Рэйвенхолмом ошиваются сканеры.

— Хватит! — сорвался Рональд. — Все знали? Об этом никто, чёрт возьми, никто не должен был знать.

Опять ложь, опять эти заигрывания с фактами или банальное проявление силы, подумал Фрэнк. Он достаточно видел, как манипулирует людским сознанием отец, чтобы тут же раскусить Рональда. Бомбардировка Рэйвенхолма — тщательно спланированная операция, и главе наверняка было известно гораздо больше, чем горожанам.

— Ну, знаете, слухи в нашем городе распространяются быстро, — сказал Богдан.

— Выкладывайте, Рональд, — сказал Фрэнк. — Сейчас уже бесполезно что-то скрывать.

Голос главы задрожал:

— Мне нечего сказать…

— Говори! — рыкнул Фрэнк. — Богом клянусь, я вырву из тебя правду, если сам не признаешься!

— Фрэнк, тише, — прошептала Марийка.

Рональд вздохнул.

— Ладно, я скажу… — Глава потёр глаза. — У Сопротивления есть свои люди в ГО. Они докладывали, что атака на Рэйвенхолм планировалась давно. Но Альянс почему-то откладывал операцию, и разведка не могла назвать точные даты. Примерно месяц назад стало известно, что Альянс разработал новое вооружение. Какое-то биологическое оружие. Разведка не могла сказать, какое именно.

— Ну, теперь понятно, какое именно, — сказал Райнер. — У нас вместе с обычными хэдкрабами, блядь, целый зверинец.

— Альянс решил использовать Рэйвенхолм в качестве испытательного полигона, — продолжил Фрэнк.

Рональд кивнул.

— Скорее всего, даты бомбардировки были известны примерно тогда же, когда в каналах появились сканеры, — добавил Фрэнк.

Рональд ещё раз кивнул.

— Тогда почему не была произведена эвакуация?

— Сопротивление… Вэнс не хотел, чтобы Альянс догадался о том, что у Сопротивления есть агенты в его рядах. Если бы за день до операции весь город опустел, Альянс бы точно всё понял. И тогда атаковали бы «Восточную Чёрную Мезу». К тому же, Сопротивлению самому надо было увидеть, что за оружие изготовил Альянс.

Фрэнка наполняла злоба. Рональд показался ему жалким, малодушным человеком, трусливым подлецом, который и ненависти-то не заслуживал.

— Что? — Богдан подошёл к Рональду и схватил за грудки; сильные руки шахтёра подняли главу над полом. — Вы пожертвовали городом, чтобы сохранить Сопротивление?

— Это был приказ Вэнса, — захныкал Рональд. — Я ничего не мог поделать. Да и база не смогла бы обеспечить ресурсами такой большой процент людей.

— Ублюдок! — Богдан швырнул Рональда, как куклу.

— Я и так сделал всё, что было в моих силах! — оправдывался глава. — Ведь кого-то же удалось спасти.

— Да, вы спасли людей из администрации, — сказал Фрэнк.

— А что же вы остались? — спросил Богдан. — Совесть замучила?

Рональд потупил взор. Взрослый мужчина превратился с загнанного, перепуганного ребёнка, с трудом понимающего тяжесть своего проступка.

Фрэнк не жалел Рональда. Сын политика, он так хорошо знал подноготную власти, что с юношества у него сохранилось стойкое неприятие к любым проявлениям человечности у чиновников. К тому же, тот факт, что глава остался в городе, никак его не оправдывал, скорее, наоборот, сильнее обнажал его никчёмную душонку.

— Скорее всего, Сопротивление хотело, чтобы Альянс ослабил бдительность, — сказал Фрэнк. — Хитрый ход.

— Какого же хера происходит, а? — вспылил Райнер. — Давайте вышвырнем этого подонка наружу!

— Нет! — вступился Богдан. — Мы не убийцы. В отличие от тех, кто сидит на базе. Чёрт побери…

Многие в Рэйвенхолме верили, что «Чёрная Меза» защитит их в случае нападения, которое рано или поздно должно было случиться. Ожидание превратилось в безмятежность, и люди безоглядно поверили в то, что их городок будет жить дальше, огороженный от действий оккупантов. Неведение людских масс — основной инструмент воздействия. Горожане забылись и ослепли. Их жизни были поставлены на кон задолго до того, как произошла катастрофа.

И если бы Рэйвенхолм разбомбили, похоронив под грудой обломков… но город превратили в филиал ада на земле.

Сопротивление вынесло поселению приговор, желая увести Альянс по ложному следу.

Ты хорошо научил меня жизни, отец, подумал Фрэнк. Но в итоге любой, кто относится к власть предержащим, заканчивает этим — как побитая собака скулит в углу, надеясь на милосердие.

— Как они могли так поступить с нами… — сказала Марийка. — Как Вэнс мог пойти на такое?

— Мы для них пешки, расходный материал, вот и всё, — заключил Райнер.

Наступило молчание.

— Фрэнк, может, тебе присесть? — спросила Марийка.

— Да, хорошо.

Они вышли в приёмную, и Фрэнк опустился на потрёпанный, истёртый диван.

Марийка села рядом.

— Болит?

Фрэнк слабо улыбнулся.

— Нет. Спасибо.

— Слушай, Фрэнк. Не нужно геройствовать ради меня. Я потеряла всех, кого любила. Я… я ненавижу себя за то, что ещё жива. Когда умер мой сын, мне как будто сердце вырезали, но со мной был Морик. Знаю, ты думаешь, я чиста душой, но это не так. Мне страшно и больно. Мне противно быть здесь. Я понимаю, почему ты стараешься ради меня, но я бы хотела, чтобы ты возненавидел меня так же, как я. Я не достойна такой любви.

— Глупости, Марийка. Любят просто потому, что любят.

Видимо, из-за анестетика, или потому, что они сейчас находились в ситуации, когда любые откровения сами рвались из груди, Фрэнк не испытывал трудностей, чтобы выразить свои чувства. Он понимал, что говорить с женщиной о любви, когда её собственный муж погиб несколько часов назад, глупо и бестактно, и всё же в данный момент Марийка и Фрэнк были нужны друг другу.

— Ты хороший, Фрэнк, — сказала Марийка.

— Ты ошибаешься. Когда-то давно в Сити-17 я убил патрульного. Моему приятелю нужен был дополнительный паёк для сестры, и мы решили ограбить ГО-шника. Гражданская оборона нас быстро нашла, и я попал в «Нова Проспект». Я не помню, сколько времени провёл в тюрьме. Там время будто исчезает. Там другой мир. Но настал момент, и я сбежал. Я и мой сокамерник, Освальд. Мы шли через пустоши, пока не наткнулись на доки. Освальда убили муравьиные львы. А я выжил. Меня нашёл Бен и привёл сюда. Он сказал, чтобы я молчал о том, откуда я. Но Бен не знал, что я убийца. И я не понимаю… я не помню. Виновен ли я в смерти других людей? Бен, Освальд. Тот патрульный. Это был обычный человек, но я даже не видел его лица. Я убийца, Марийка.

— Мы все здесь не без греха, — сказала она. — Не кори себя. Никогда не поздно проявить великодушие и никогда не поздно принять это великодушие в дар. Мы все в чём-то виноваты, но жизнь идёт своим чередом. Мне тоже следует это принять.

Они обнялись.

— Пожалуйста, Фрэнк, не жертвуй собой ради меня, — сказала Марийка. — Если придётся погибнуть, то лучше вместе. Если и ты умрёшь, мне незачем будет жить.

Фрэнк молча принял её слова.

Из кабинета вышел Райнер.

— Есть план, — сказал он. — Пойти в «Чёрную Мезу». К тому же, без нормальной медицинской помощи ты окочуришься скоро.

— А как же люди в церкви? — спросил Фрэнк.

— У нас мало оружия, мало припасов. Мы туда просто не доберёмся, не говоря о том, чтобы вернуться.

— Думаю, в «Мезе» не обрадуются, что к ним ломятся выжившие.

— Наверное, ждут, пока весь город не заполнят эти твари. Идти можешь?

— Мне же руку ранили, а не ногу.

— Раз шутишь, значит, силы остались.

Из кабинета вышли Богдан и Рональд.

— До «Чёрной Мезы» ближе всего, если выйти через запасной выход, — сказал Рональд. — Он находится направо по коридору от генераторного зала.

— И на том спасибо, — процедил сквозь зубы Богдан. От весёлого и улыбчивого парня не осталось и следа. Фрэнк никогда не видел Богдана таким угрюмым.

— Вы слышите? — спросила Марийка.

— Что?

Тишина.

Откуда-то доносился приглушённый, повторяющийся стук. Удары усиливались.

— Это выжившие? — Богдан оглянулся.

Люди спустились вниз.

Удары раздавались со стороны парадной двери.

Рычание и душераздирающие крики снаружи убедили всех, что на фабрику пытаются попасть отнюдь не выжившие.

— Они что, чуют нас? — закричал Райнер, прицелившись в наспех собранную баррикаду. — Что за херь!

Удары становились всё ожесточённее, яростнее, и сваленная в кучу мебель начала дёргаться и подпрыгивать, а деревянные перекрытия затрещали.

Фрэнк взял здоровой рукой обрез. Осталось всего два патрона.

— Уходим! — громко произнёс Богдан.

Они побежали в генераторный зал.

Парадная дверь рухнула, и зомби, перелезая друг через друга, ринулись за людьми.

Быстроногие твари скоро настигли Райнера. Тот успел что-то прокричать, прежде чем десятки изуродованных рук распотрошили беднягу.

— Быстрее, быстрее! — приговаривал Богдан.

— Бегите! — проорал Рональд. — Я их задержу!

— Нет! Стойте!

Глава развернулся и побежал на зомби. Безоружный, он искренне считал, что лишь его безумное бесстрашие сможет остановить агрессивную толпу. И, наверное, только в тот момент, как когтистые пальцы начали разрывать плоть, Рональд понял, что одной храбрости недостаточно. Идиот. Тем не менее внезапная контратака действительно позволила оставшимся в живых немного оторваться от основной массы зомби.

Когда они вошли в узкий коридор, Богдан заблокировал дверь, и троица устремилась к выходу.

Дверь была заперта.

— Чёрт возьми, ну конечно!

Фрэнк и Богдан начали попеременно толкать дверь ногами.

Монстры тем временем почти выломали проход в коридор.

Замок на входной двери наконец поддался, и люди вырвались наружу.

Фрэнк опять почувствовал запах влажной земли.

Над головами возвышались стены домов, образуя запутанную сеть узких переулков.

Отовсюду доносились вой и крики. Зомби словно бы забавлялись, устраивая жертвам своеобразное сафари.

— Туда, скорее! — Богдан указал направо, и они ринулись вдоль переулка.

— Ты точно знаешь, куда идти? — спросил Фрэнк.

— Относительно.

Лабиринт остался позади.

— Так… — Богдан выровнял дыхание. — В «Чёрную Мезу» можно попасть через столярную мастерскую, она в этом здании.

— Ага, — сказал Фрэнк. Рука снова начала болеть; на перевязке проступила кровь. По телу растекался жар.

— Сколько у тебя? — спросил Богдан, показав на обрез.

— Два.

— Понятно. У меня пол обоймы где-то осталось. Если быстро будем бежать, то…

Из темноты послышалось хриплое, надрывное дыхание. Во тьме показался силуэт грузной, сгорбленной фигуры, и Фрэнк с Марийкой мигом узнали эту фигуру, столь похожую на человека, что стал жертвой этих странных чёрных хэдкрабов… Несколько паукообразных тварей сидели на теле обращённого. Зомби медленно, но целенаправленно шёл к людям.

Смотрится жутко, но от него, наверное, не так много проблем — люди успеют убежать, пока эта тварь доберётся до них.

Решив не тратить патроны, Богдан развернулся к зданию.

Как только Фрэнк обернулся, он услышал странный звук, будто кто-то бросил камень. Мягкий замах, бросок — шуршание ткани быстро поглотила тишина. Через секунду раздался крик.

На голове Богдана восседал чёрный хэдкраб.

— Нет, не надо! А! НЕТ!

Крики захлёбывались в глотке; через миг Богдан ослаб. Руки опустились сами собой, будто подрезанные нити марионетки.

Эта тварь швырялась хэдкрабами. Она уже готовилась бросить очередного паразита в сторону Фрэнка и Марийки.

— Богдан! — прокричал Фрэнк.

Марийка вцепилась ему в плечо и попыталась остановить.

Плевать.

Плевать, что процесс необратим и паразита нельзя отделить от носителя даже сразу после контакта. Плевать на всё. На эту жизнь, на город, на судьбу. Плевать, что мир жесток, а жизнь беспощадна. Плевать. Плевать на людей. Плевать на то, каковы будут последствия наших решений. Плевать.

— Сука! — прорычал Фрэнк. — Ёбаная тварь!

Никого не спасти. Люди заранее — заложники определённой системы. А так называемая свобода выбора — только иллюзия.

И если Фрэнк прикончил того патрульного — он должен был так сделать.

Если жизнь полетела под откос — значит, так оно и должно произойти.

Плевать.

— Сдохни! — Фрэнк вскинул обрез, целясь в неясный образ во тьме.

Зомби было всё равно, какими ещё проклятиям его собирается обложить Фрэнк. Он только следовал своим инстинктивным потребностям.

Впрочем, мутанты служили лишь орудием. Всегда нужно смотреть дальше, и тогда увидишь причины. И Фрэнк везде видел тень отца.

Ублюдок.

— Фрэнк, бежим! — закричала Марийка.

Богдан окончательно обратился — широкоплечая, сутулая фигура надвинулась на людей, как волна.

— Прости, — прошептал Фрэнк, опустив обрез.

Зомби швырнул ещё одного хэдкраба, но промахнулся — паразит, пролетев мимо, исчез в темноте.

Фрэнк с Марийкой забежали в здание.

Горел свет. Сколоченные из досок стены испачканы кровью. Где-то валяются останки. Сквозь окна под потолком струится лунный свет.

Со спины раздались тяжёлые шаги; по стенам начали ползти тени.

— Скорее.

Проход в столярную мастерскую загораживали зомби; это были обычные, пусть и не проворные, но довольно подвижные твари, те самые, что до недавнего времени были единственной проблемой оставшегося в живых человеческого населения. А поскольку Альянс расширил «бестиарий», наступят новые беды. И теперь эти зомби воспринимались даже с каким-то облегчением. Фрэнк ухмыльнулся. Человек превращается в безумца за довольно короткое время, если создать для этого нужные условия. Но Фрэнк пытался держать себя в руках. Его путь ещё не окончен.

Всего два патрона.

Этого не хватит.

Людей зажимали в тиски — со спины продолжали подкрадываться твари.

Краем глаза Фрэнк заметил за телами зомби впереди газовые баллоны, которые обычно использовались в мастерских. Безумная идея.

— Марийка, закрой голову.

Она послушно выполнила просьбу, и Фрэнк, настолько аккуратно, насколько ему позволяли остатки сил, прицелился в баллоны. Красные металлические корпуса то и дело терялись среди покачивающихся тел, которые неумолимо приближались.

Выстрел.

Дробь задела одного монстра, но баллон уцелел.

— Чёрт!

Рычание окружало, обвивало людей.

Фрэнк прицелился ещё раз.

В глазах — муть. Слабое освещение смешивало краски.

Красный цвет баллона.

Красный цвет.

Зомби вновь попытались что-то произнести. Они звали господа. Они умоляли прекратить их мучения. Вполне вероятно, носитель остаётся в сознании. Вполне вероятно, Богдан и Морик ещё «живы».

Фрэнк нажал на спусковой крючок.

В следующее мгновение сжатый газ оглушительно хлопнул, и в воздух взметнулась пыль. Помещение тут же охватил огонь, и, будучи все до единого в огне, зомби взвыли от отчаяния и воздели руки, как в ритуальном экстазе.

Проход был свободен.

С улицы раздался знакомый вопль.

Взрыв привлёк внимание быстроногих монстров.

— Живее, вперёд, — сказал Фрэнк, не слыша собственного голоса. Он говорил будто под водой.

Марийка что-то произнесла, но Фрэнк ничего не услышал. Движение губ — и абсолютная, непроницаемая глухота.

— УХОДИМ! — заорал Фрэнк, кое-как докричавшись до самого себя.

Они прошли сквозь горящие тела, сквозь жар и вонь чернеющей плоти, и через мастерскую выбрались наружу.

Ворота, что отделяли широкий двор от остальной части района, были закрыты изнутри. Скорее всего, у начальства базы и в мыслях не было, что вслед за спасшимися могут прийти другие выжившие, которым не повезло жить в другом конце Рэйвенхолма.

Город наполняли вопли и крики. И среди них — оголтелый вой тех, кто нёсся в данную секунду по душу Фрэнка и Марийки.

В блеклом, серебрящемся небе проскочило несколько силуэтов. Тени перескакивали с крышу на крышу, размахивая длинными конечностями. И кричали, кричали, озверевшие, безумные, потерявшие память, личность, внешний облик. Потерявшие даже возможность спокойно умереть.

Дом, напоминающий скорее ветхую хибару, чем цельное сооружение, и являлся входом в «Восточную Чёрную Мезу».

Пробравшись внутрь, люди столкнулись с тем, что лифтовую шахту, по которой необходимо было спуститься к шлюзу, обесточили.

Выбив в кабине на полу люк, Фрэнк наткнулся на служебную лестницу.

— Ты первая, — сказал Фрэнк, и Марийка начала спускаться.

Фрэнк в последний раз посмотрел на коридор, ведущий к выходу в город. Он ничего не чувствовал. Память не тревожила его. Что-то умерло внутри — окончательно, без единого шанса на воскрешение.

— Фрэнк! — позвала Марийка.

Он спустился следом.

На входе в шлюз горели огни аварийного освещения.

Помещения, где раньше сканировали прибывающих, пустовали.

Мёртвая тишина.

От бетонных стен веяло холодом, что напомнил Фрэнку камеру в «Нова Проспект». Въедливый и неотвратимый, холод, от которого не спрячешься, не укроешься; который остаётся в тебе и даже в воспоминаниях пронизывает до костей.

Поднявшись по лестнице, Фрэнк с Марийкой вышли в широкий коридор, в конце которого и должен был располагаться шлюз — последнее, что отделяло их от спасения. Дальше — «Чёрная Меза». Безопасность.

Ворота шлюза, конечно же, были заперты.

Сквозь толстостенное стекло никого не было видно по ту сторону.

— Нет, — произнёс Фрэнк. — Нет! Нет!

Он принялся колотить здоровой рукой в ворота.

Слабеющие удары почти мгновенно рассеивались.

Марийка тоже начала бить по металлическим пластинам, крича:

— Эй! Кто-нибудь внутри! Откройте нам! Откройте!

За стеклом показались лица повстанцев. Они удивлённо и с какой-то настороженностью смотрели на незваных гостей. Лица что-то произнесли, но ни Фрэнк, ни Марийка их не услышали.

Лица о чём-то поговорили друг с другом, и потом один повстанец что-то сказал по рации, а второй продолжал наблюдать за выжившими то ли со страхом, то ли с надеждой.

— Почему они не открывают шлюз? — негодовал Фрэнк. — Какого хрена?!

Он врезал по воротам ногой.

Через пару минут к повстанцем кто-то подошёл. Это была девушка, молодая и миловидная, и она была напугана, увидев Фрэнка и Марийку за пределами шлюза. Будто по её представлению их там не должно быть.

Она что-то сказала повстанцам.

Через какое-то время лязгнули цепи механического привода, и тяжеленые ворота шлюза начали медленно ползти вверх.

С той стороны послышались голоса:

— Ещё немного, держитесь!

— Ты пойдёшь первой, — сказал Фрэнк.

— Но…

— Прошу тебя, Марийка. Мне очень важно, чтобы ты оказалась в безопасности как можно раньше.

Силы постепенно покидали Фрэнка. Он чувствовал, что это смерть. Уже настоящая. Не та, что всякий раз подкрадывалась к нему, дразнила, приближалась вплотную, тут же отступая.

Между полом и воротами образовался проём в пару дюймов… пару футов…

Вдруг со стороны лифтовой шахты раздался грохот.

Фрэнк сразу понял: обрушилась кабина. Вслед за грохотом — вопль нескольких остервенелых глоток, охочих до крови и плоти.

Судя по всему, твари действительно учуяли людей. Быстроногие зомби, судя по звукам, целой гурьбой ввалились в открытую шахту и те, что не переломали себе ноги, вовсю мчались к людям.

— Это прорыв! — раздался женский голос изнутри шлюза. — Чёрт! Запирайте шлюз!

— Но там же люди! — запротестовал другой голос.

— Я приказываю запереть шлюз!

Фрэнк быстро метнулся к воротам.

— Не смейте!

В последний момент он заметил отсвет белого свечения, исходящего из проёма.

— Чтоб ты сдохла, сука! — проревел Фрэнк.

Многотонная конструкция, прогремев, упала вниз, отрезав выжившим путь на базу.

Фрэнк посмотрел сквозь стекло на девушку, что отдала приказ.

Он ненавидел её. Но вместе с тем в глубине души понимал, почему она так поступила. И, возможно, уже в следующей жизни, простит.

В свете аварийных ламп на людей мчалась толпа обезумевших тварей.

Фрэнк хотел выстрелить, но вспомнил, что уже истратил боезапас. Он обернулся к Марийке — и крепко обнял её.

— Прости, — сказал Фрэнк, всё равно не слыша собственного голоса.

— Ничего, — ответила Марийка. — Ты не виноват.

Зомби набросились на людей, устроив кровавое пиршество; когтистые лапы погружались в тела, вырезая целые куски мяса, сдирая, точно крюками, кожу.

Зомби кричали, гоготали, смеялись.

Почти как люди.

А те, кого они терзали, не издали ни звука — вплоть до того, пока от них не остались ошмётки, отдалённо напоминающие человеческие тела.

***

Аликс не могла заснуть.

Как только она закрывала глаза, тут же видела взгляд, направленный прямо на неё через толстостенное стекло. Взгляд осуждающий и прощающий.

Аликс плакала.

Она не могла поступить по-другому.

Отец сказал, что она сделала всё правильно: нельзя было допустить, чтобы зомби проникли на базу. И Аликс поступила так, как было необходимо.

Однако её это не успокаивало.

Аликс не могла заснуть.

Едва мысли умолкали, как в ночной тишине слышались жуткие звуки по ту сторону шлюза. Рыки и вопли, и — некое исковерканное, искажённое, но до жути знакомое подобие смеха, буйство эмоций, с каким зомби предавались убийству. Будто они совершали это не из потребности в пропитании, а из удовольствия.

Что это за твари?

Кого сотворил Альянс?

Бессонница не так страшна, как то, что Аликс могло присниться после сегодняшнего. Она самолично обрекла выживших на жуткую гибель.

Чтоб ты сдохла, сука!

Аликс молчала, но отец понимал, что чувствует дочь, которая к своим двадцати годам уже успела пройти сквозь огонь и воду, и всё равно пока ещё не закалённая душа пасовала перед столь сложными дилеммами.

— Порой нам приходится принимать решения, которые влекут за собой тяжёлые последствия, — сказал отец. — С этим ничего не поделаешь. Нужно чем-то жертвовать — ради спасения других.

— Да, понимаю, — угрюмо проговорила Аликс.

Слова отца утонули в густой поволоке дрёмы.

Аликс не могла уснуть.

Слёзы наворачивались на глаза, и она просила прощения у мертвецов.

Но что они могли ей ответить?

КОНЕЦ

ПРЕСТУПНИКИ. Рассказ-предыстория

На мгновение всё замерло. Джек хорошо знал это ощущение – и то, что привыкнуть к его цепенящему, ледяному присутствую невозможно. На долю секунды кажется, что ты умер, и эта секунда заключает в себе вечность.

В голове звенит мысль: нам пиздец. Она не пугает, напротив, факт полного провала воспринимается легко, без противоречий и отрицания. Такая же обыкновенная новость, как, например, прогноз погоды.

Секунда сменяет другую. Оцепенение спадает. Возвращаются звуки, запахи, цвета.

Фрэнк держал в руках окровавленный булыжник. Микки, дрожащий и бледный, что-то шептал.

Джек поднял голову. Над крышами взлетели птицы. Серое небо в квадрате стен. Вот-вот появятся сканеры. Будто вняв безмолвному ожиданию, в окнах возникли десятки настороженных глаз – воплотились из пепельного марева, точно призраки. Джек спросил себя, откуда столько внимания, и сразу получил ответ: в квартале уже вовсю ревела сирена, а голос Надзора твердил о совершённом преступлении.

– Что мы наделали? – истерично запричитал Микки.

Опустив глаза, Джек увидел лежащего на тротуаре ГО-шника. Из пробитого шлема толчками вытекала кровь. Рация патрульного требовала доложить о ситуации.

Фрэнк отшвырнул булыжник и обернулся к Джеку.

– Какого хуя! – заорал Фрэнк.

– Я не знал, что в ГО служат немодифицированные люди! – выпалил Джек, интуитивно пытаясь оправдаться. Все прекрасно знали, что в ГО Альянс не проводит процедуры бионической трансформации, как в воинских структурах, и служащих там поощряют дополнительным пайком, жилплощадью и прочими вещами, о которых обычному человеку после оккупации оставалось только мечтать. Но в какой-то момент Джек перестал видеть в ГО-шниках обычных, как он, людей – они приняли облик абстрактного страшного врага, и сейчас, когда перед ними лежало мёртвое тело, наваждение спало.

С улицы послышался рёв двигателей.

Что-то животное проснулось в Джеке, примитивное желание спрятаться, выжить, столь резкое и сильное, что мгновенно вытеснило разум и отключило память. И в этой пустоте всё надрывалась сирена патруля.

Я сбегу, пока ГО не прибыло, прикинул Джек, а с парнями будь что будет. Я спасусь. Всё будет хорошо, всё вернётся к норме.

Тут же нечто пригвоздило Джека к земле, и хоть мысли спутались, один образ остался чётким и ясным – Маргарет. Желание снова увидеть её было сильнее страха. Оно игнорировало даже тот факт, что после убийства патрульного Джеку нельзя оставаться в Сити-17, а если его увидят вместе с Маргарет, то её тоже арестуют.

– Джек!

Крики Фрэнка вернули к реальности.

Микки истерил.

– Это всё из-за тебя! – огрызнулся Фрэнк. Микки в ответ, давясь соплями и слезами, что-то проревел, и лицо у него было опухшим и красным.

Вот почему Джек согласился на ограбление, почему он рискнул – чтобы вступить в Сопротивление и перевезти Маргарет в “Восточную Чёрную Мезу”. Но план пошёл по одному месту. Они стали преступниками, и, казалось, весь город голосил об этом во всю мощь громкоговорителей, экранов, сканеров. И отчуждённые, пустые взгляды из окон. Рваные облака.

Джек подбежал к патрульному и вырвал из кобуры табельный пистолет.

– А как же талон на паёк? – спросил Фрэнк.

Мельком взглянув на Микки, Джек послал к чёрту эту идею. Сестре Микки уже ничем не помочь. Слабое оправдание, но похер: Микки струсил, благополучно забыв о том, как они собирались завалить ГО-шника и украсть талоны на еду и медикаменты. Фрэнк парень нормальный, но Микки… Джеку вдруг стало тошно – ради этого размазни он пожертвовал последним, что у него осталось – каким-никаким уютом, спокойной жизнью с Маргарет. И проиграл. Хотя, забрать у трупа талоны ещё имело смысл – если медикаменты помогут Маргарет.

В арке на стене зашевелились тени.

– Нельзя его так бросить, – сказал Фрэнк.

– Бля!

Они подняли Микки на ноги и все вместе побежали к ближайший подъезд.

Патрульные уже были во дворе.

– На крышу! – скомандовал Джек. Застройка в этом районе плотная, может, так, по верхам, у них выйдет оторваться от ГО… Эти гады, раз вцепившись, хватку не ослабят. Даже под землёй достанут.

На площадку повыскакивали жильцы – напомнить, кто здесь урод и тупица.

– Валите отсюда нахуй! Не хватало тут легавых!

Лица кричащих выскальзывали и быстро тонули в полутьме загаженных пролётов и вонючих коридоров. Людей можно понять – почти наверняка после погони Гражданская оборона организует рейд на этот дом. Или даже на квартал.

Джеку было всё равно. Он не знал, что в данный момент занимало головы Фрэнка и Микки. Они тоже боялись, тоже в панике метались, точно дикие животные. Они тоже не видели выхода – кроме бегства. Куда? В пустоши за пределами Сити-17, на базы Сопротивления… Маргарет говорила правильно: кто их там ждёт? Если не готов отдать всего себя общему делу и великим идеалам, то пропуск на “Восточную Чёрную Мезу” или “Белую Рощу” тебе заказан.

Фрэнк неумело прибил ГО-шника. Верно. Всё из-за него. Джек вспомнил – в правой руке пистолет. Надо лишь пригрозить Фрэнку, а потом приказать остаться на этаже. Патруль примет его, а Джек с Микки переберутся по чердакам в соседнее здание.

Ругань и топот армейских сапог за спиной слились в один такт. Опасность где-то далеко на фоне. В груди, как в колбе, из которой выкачали кислород, колотится сердце.

Я не буду этого делать, решил Джек. Почему? Вряд ли кто-то осудил бы. Особенно жильцы, посылающие горе-троицу в пизду. В тяжёлые времена необходимо уметь выживать. Мораль погибла со старым миром. В новом мире прежние порядки сведут тебя в могилу. У кого оружие, тот главный. Тот решает, как поступить.

– Стоять! – кричит один из патрульных.

В коридоре, ведущем на чердак, повеяло холодом. Джек вдруг почувствовал спокойствие и свободу. Мысленно он отстранился от погони: перед глазами пронеслась другая жизнь, без войны и оккупации, жизнь без Альянса; размеренное, тихое бытие – вместе с Маргарет, с детьми, которых они собирались завести незадолго до портальных штормов. Сквозняк разбудил в Джеке издавна дремлющую надежду на лучшее, и в краткий миг показалось, что реальность там, в мечтах, где всё хорошо, а происходящее теперь – помутнение, очередная фантазия уставшего разума. Свежий ветер, проблески белого неба в щербатой стене… Нет, сама мысль о благополучном исходе преступна. Сирена, подобно волне, обрушила на Джека массив прежней действительности.

Троица поднялась на чердак. Фрэнк захлопнул дверь, что едва ли задержит патруль.

– Давайте, на другое здание! – сказал Джек.

До соседнего дома – только по карнизам. Если держать баланс, теоретически это возможно. Но ГО-шники, поняв тактику беглецов, расположились во дворе и взяли край крыши на прицел.

Фрэнк осторожно глянул вниз:

– Вот блять! Пиздец! Нас убьют нахуй!

– Господи-господи, – повторял Микки. Почему-то именно сейчас Джека взбесило поведение приятеля, и в следующее мгновение Микки свалил на черепицу тяжёлый удар. Джек продолжал бить, повторяя:

– Заебал! Мы здесь из-за тебя, сука! Из-за тебя!

Голос Надзора пронёсся над крышами. Чеканные фразы:

– Найти! Усмирить!

– Я тут не сдохну! – выпалил Джек и подскочил к краю. Несколько фигур в чёрном внизу. Будто и не опасные совсем. Направив пистолет на патруль, Джек пальнул пару раз, не целясь, и тут же подбежал к карнизу справа.

Фрэнк бросился следом, за ним – Микки.

Прижимаясь к стене, Джек приставным шагом двигался вперёд, стараясь ни в коем случае не задумываться ни о высоте, ни о преследовании. Тело словно тянуло вниз; бессознательно Джека манила идея падения – как свободный рывок в пустоту, где нет ограничений, где чистый и тихий покой, где нет сожалений о прошлом и страха будущего, и ещё нет ужаса настоящего. Спасение совсем близко. Истинное, реальное спасение.

Вдалеке слышался голос Администратора. Обещания благоденствия и мир без болезней и смерти прерывались приказами Надзора.

Прямо перед носом Джека что-то врезалось в стену, и кожу на долю секунды коснулся жар.

От безумной храбрости, охватившей сердце, не осталось и следа, а вход на мансарду, как на зло, лишь удалялся.

Выстрелы повторялись, и пули щелчками рассыпались вокруг; будь у патрульных автоматы, было бы гораздо хуже.

Джек юркнул в разбитое окно, сразу за ним – Фрэнк. Микки вдруг застыл, словно живописная фигура в раме, и начал заваливаться назад. Зрачки уплыли вверх, руки ослабли.

– Стой! – зачем-то крикнул Фрэнк, хотя было понятно – пуля сразила товарища наповал. И, падая, Микки, скорее всего, уже ни о чём не думал, не беспокоился. Он уже ничего не боялся, и смерть приняла его к себе.

Джек догадывался, что у него с Фрэнком возникло то же чувство: разочарование. Потому что смерть – это облегчение и раскрепощение. А ещё смерть – это фортуна, и чаще всего она на стороне тех, кто меньше всего заслуживает счастливого исхода.

Ничего не сказав, преступники покинули мансарду.

Что делать дальше, Джек не имел понятия. Куда бежать? На выходе из здания их точно поймает ГО. Марш-бросок по крыше – безумная и бестолковая затея, рождённая в панике. Но страх быстро рассеялся, оставив тяжёлое, гнетущее предчувствие неотвратимого события, которое теперь Джеку казалось предопределённым с самого начала; с того момента, как их осенило ограбить патрульного… когда вторгся Альянс… не столь важна точка отсчёта, как ощущение, что жизнь уже решена, что финал уже написан и его никак не исправишь.

– Тут, вроде, рядом каналы, – сказал Фрэнк. – Спрячемся в канализации.

– Попробуем, – пробурчал Джек.

На всех этажах царила тишина. Жильцы не выглядывали наружу, боясь попасть под горячую руку патруля.

Из двора вела арка, и Джек с Фрэнком мигом рванули туда, слыша, как за ними бросились вдогонку подоспевшие силы ГО.

Опять бежим, подумал Джек. Опять. Всё повторяется. Мне страшно, но я хочу всё остановить. Вернуться к Маргарет. Выходит, сегодня я видел её в последний раз? Выходит что так. Что я сказал ей на прощание? Наверняка какую-то глупость сморозил.

Джек не понимал, почему бежит. Что-то тащило его за собой. Но в глубине сознания вовсю зрело принятие и отказ от борьбы. Нельзя возвращаться к Маргарет. Её тоже арестуют. Хотя, Джек не волновался за неё. Он струсил, как Микки. Хотел спрятаться и переждать беду.

На набережной пересохшего канала воняло гнилью, однако запах почему-то приободрил Джека, в этой концентрации всего неживого, падшего и жуткого слышались отзвуки самой жизни, её непрестанного пульса; нечто бессмертное таилось в этой вони, что-то великое.

– Спускайся, – произнёс Фрэнк. – Я следом.

Перебравшись через ограду, Джек спрыгнул на дно канала.

Сверху раздалось несколько ударов, выкрик.

Подняв голову, Джек не увидел Фрэнка. Только звучали искажённые голоса.

Один из ГО-шников посмотрел через ограду, но Джек успел скрыться в водоотводе, откуда вёл ход в канализации.

Пробравшись глубже в катакомбы, Джек скрылся от патруля, но каждый шаг теперь сопровождала гулкая и гробовая тишина.

Тишина и мрак.

Без знания маршрутов канализации становились сетью лабиринтов.

Из пустоты доносился характерный прерывистый визг. Хэдкрабы. Их же много под Сити-17. Сожрали всех грызунов и теперь сами как крысы.

Джек утешал себя тем, что у него остался пистолет с патронами. Выход есть. Это хорошо.