Из леса в лес

Глава 1. Сквозь лес в другое время

Вера, сидя в мягком кресле, скучающе смотрела в окно, за которым, не прекращаясь, барабанил по крышам летний дождь. На фоне играла тихая классика - Чайковский и его балет «Щелкунчик. Па-де-де». В её руках вновь лежал Лермонтов и его поэма «Демон», который не так давно вновь покорил её сердце.

Что же её так тянуло к нему?..

Девушка лишь помотала головой - ответа не было. В прочем, как и всегда.

В такие дни, как этот, она любила заниматься не только чтением, но и рукоделием, к которому относилась довольно трепетно, порой даже излишне ответственно, от чего некоторые её знакомые, в том числе и мать, стали звать её «одержимой» ...

Да, она и была «одержима», но не столько своими хобби, приносившие неплохую прибыль, сколько настоящими духами. Нет, вы не подумайте - она их не видела. Она их чувствовала, а порой - слышала шёпот, что мог мешать работе.

Так однажды ей пришлось перешивать один наряд, потому что она вдруг услышала ругательства от одного духа, от чего краска, стоявшая на краю стола, опрокинулась и выплеснулась на едва законченный наряд, который пришлось второпях перешивать, ведь заказчица была не из терпеливых и снисходительных...

Вера мотнула головой, отгоняя неприятное воспоминание. Вдруг позади раздалось громкое мяуканье. Она обернулась.

- Боби, ты проснулся... - к ней подошёл довольно большой серый кот, что с невиданной грацией запрыгнул на её колени и стал громко «ворчать», переминаясь с лапы на лапу, будто месил тесто. - Неужели дождь разбудил? Да, лето нынче выдалось весьма дождливым... И я с этим ничего поделать не могу, увы.

Вера стала гладить его, а кот ласково тёрся, не прекращая ворчать.

- Хочешь послушать, как я читаю?

Ответом послужило тихое «мяу», а после взгляд, в котором читалось ожидание.

- Как вам будет угодно, ваше серенькое величество! - и Вера стала тихо, но с выражением читать. - «В семье Гудала плачь и стоны, Толпится во дворе народ...»*

Музыка медленно сменялась, будто подстраиваясь под голос Веры, да и сама природа за окном рыдала - казалось, что слушала не произведение покойного автора, а приговор в суде.

Боби удобно устроился на коленях, свернулся в клубок и вновь стал засыпать. Похоже, что голос хозяйки действовал на кота по-особенному.

Да, некоторые знакомые Веры говорили ей, что она могла бы стать великой актрисой озвучивания или даже певицей. Они готовы были сочинять для неё песни, а она бы их пела, но Вера была категорически против, ведь довольно часто вспоминала случай, как однажды во время одного важного праздника она потеряла сознание, даже не успев начать читать стихотворение...

С того дня Вера перестала выходить на сцену. И вернулась к своему любимому рукоделию. Ей было не важно - было это шитье, вышивание или вовсе - оригами. Этот дар она решила использовать не только ради удовольствия, но и для работы.

Однако на покупку квартиры она ещё не накопила, так что живёт пока что с мамой и папой, да и они, кажется, были не против.

Не смотря на не слишком тёплые отношения между ними, Вера всё равно их любила и старалась сделать всё возможное, чтобы не доставлять им неприятности...

Вера окончила чтение и вновь посмотрела в окно. Постепенно дождь прекратился и на небе вышло закатное солнце. Перевела взгляд на часы - скоро будет семь вечера, а значит и родители должны вскоре прийти. Девушка задумалась - помнится, в холодильнике было мало продуктов. Значит, нужно будет за ними сходить.

Вера положила книгу на небольшой столик, стоявший рядом, а после и сама встала, взяв на руки Боби, что вновь начал ворчать, смотря на хозяйку своими жёлтыми глазами.

- Простите, ваше благородие, - театрально сказала Вера, чуть поклонившись после того, как уложила кота на кресло. - Мне не следовало уходить и мешать вашему сну, однако рабе вашей надобно идти за продуктами. И в качестве извинения я куплю вам лучшего корму, чтобы вы были сыты и довольны. Как вы на это смотрите?

Боби лишь протяжно мяукнул, после чего лапой коснулся её макушки.

- Премного благодарю вас, ваше благородие. - Вера встала и, хихикая, пошла собираться. Обычно по вечерам, особенно после дождя, становится прохладно, так что Вере следует закутаться в юбку чуть теплее, да и кардиган одеть такой, чтобы не простыть, а то вновь сляжет с температурой, хоть и совсем недавно вышла с больничного.

Одевшись, Вера наскоро собрала небольшую тканевую сумку и пошла в сторону выхода. Глянула на себя в зеркало. Вроде всё было в порядке... Но голова! Её тёмно-рыжие волосы вновь наэлектризовались из-за её кардигана, который на деле был просто длинной кофтой с пуговицами до груди. Выдохнув, она взяла в руки расчёску и, набрызгав её водой, стала расчёсывать волосы, после заплетя их в косу, выпустив на лицо пару прядок, чтобы не выглядеть лысой. Да, всё-таки прямые волосы - это с одной стороны хорошо, но с другой - они с лёгкостью сделают тебя...неказистой. Так порой величала себя Вера, когда заплетала косу на грязные волосы, что довольно быстро становились таковыми. И это не нравилось ей.

Наконец закончив с причёской, она вновь перепроверила сумку, оставила на комоде записку для родителей, попрощалась с Боби, что вышел её провожать и, наконец, покинула квартиру.

На улице было прохладно. Солнце медленно катилось к закату, окрашивая небо в ярко жёлтый с оранжевым цветами. Облака тоже не спешили уходить, превращаясь в серые пятнышки. Гудели машины, шумела вода на дорогах. Люди не спеша шли, порой ругаясь, порой смеясь...

Вере нравился город, но часто душа желала покинуть его и жить за городом, в небольшом селе, где был бы её домик, похожий на усадьбу. Она могла бы выйти рано утром, особенно летом, и ступить босыми ногами в траву, что щекотала и охлаждала каплями росы... Однако Вера для многих была не ранней пташкой, как ей самой казалось, а той ещё совой, спящей почти до обеда и до того крепко, что ни один будильник с первого раза её не разбудит.

Она усмехнулась, вспомнив тот случай. Как удивительно получается - она думает о себе одно, но другие видят её иначе. Интересно...

Проходя мимо небольшого лесного парка, Вера вдруг почувствовала что-то странное. Она долго вглядывалась, будто хотела увидеть кого-то, но...никого не было. Осмотревшись, она вошла в парк.

Долго бродила по дорогам, где ходили люди и своим «чутьём» старалась вновь поймать то чувство, того «духа», который посылает это....

И вот - среди стволов высоких сосен она заметила что-то бледно белое, полу прозрачное. Вновь осмотревшись и убедившись, что никто на неё не обращает внимания, пошла туда.

Странный силуэт, заметив её, стал убегать. Вера побежала за ним, по пути выронив сумку, но ей, кажется, было всё равно, ведь то самое «предчувствие», которое она ласково именовала «Селя», начало усиливаться. В груди всё сильнее билось сердце, а в ушах зашумело так, будто в них шуршит бумага. Она остановилась и, закрыв уши руками, села на землю, прикрыв глаза.

«Всё хорошо, всё скоро прекратиться...» - шептала она сама себе как мантру. Обычно ей это помогало, но сейчас было невыносимо больно. Из глаз покатились слёзы... С ней такое было впервые.

Вера попыталась открыть глаза, но всё плыло от слёз. Она встала и пошла дальше, посмотрев на руки. Крови не было, от чего она облегчённо вздохнула. Значит ничего серьёзного и это было чудесно.

Шагая дальше по лесу, она ожидала выйти на другую сторону парка, но потом до неё стало доходить - это был совершенно другой лес! Она стала щупать себя и поняла - сумка пропала, но обратно идти она не решилась, ведь чем дальше Вера отходила от того места, тем тише шуршала бумага, а значит и боль становилась слабее. Ей не хотелось вновь повторить всё это, а потому теперь её путь лежал лишь вперёд, в неизвестность...

Она не знала сколько прошло времени, ведь забыла надеть часы, а теперь ещё и телефона не было. Руки прижались к груди и она нащупала свой любимый медальон, который, если открыть, то она увидит фотографию своего кота и родителей... Вера открыла его и улыбнулась - они сейчас наверное очень за неё переживают, особенно Боби, ведь он не просто кот, а «кот с тонкой душевной организацией». Так говорила её мама...

«Интересно, как они там сейчас?.. - шёпотом спросила саму себя Вера, стараясь найти хоть намёк на то, что она не заблудилась, и что хоть где-то есть небольшой домик. - Не нужно было идти на «Селю»! Теперь Боби будет волноваться... А у мамы и без того слабое сердце, теперь ещё и моя пропажа. Что же делать то? Как вернуться домой, ведь я даже не знаю - где я? Лес вроде всё тот же, но вроде и другой... Господи, помоги мне...»

Вдали кукушка пела свою песнь, вокруг шуршали зверушки, а Вера всё шла и шла, смотря то в небо, что было едва видно сквозь вершины гордых сосен, то на траву, где не было ни намёка на дорогу, что делало путь ещё труднее...

Остановившись у очередной сосны, Вера села под ней и, прижав ноги к груди настолько, насколько это было возможно, стала плакать. Мысли скакали от волнения, смешивались с тишиной и сдавливали горло, от чего с губ слетали лишь хрипы, а по щекам текли реки солёных слез...

Вера даже и не поняла, что уснула, пока не ощутила, как кто-то активно трясёт её за плечи. Открыв глаза, она увидела перед собой женщину, одетую в платок и белую рубаху с узорчатым платьем.

- Ох, девица, проснулася! - сказала она. - Ты как тут очутилася?

- Я... - с губ слетел хрип. - Не знаю... Я просто шла домой и...заблудилась.

- Ох, горе ты луковое... Ай да со мной! Поможешь мне донести эти корзинки, да я тебя барыне после представлю.

- Хорошо... - Вера встала и, потянувшись, заметила рядом с женщиной два наполненных до краёв вёдер с ягодами. В одном темнела черника, в другом алела земляника — видно, женщина собирала всё подряд, что попадётся.

- Бери вон то, с красненькими ягодками. Земляницей их кличут. А это, с чёрными, я возьму. Их чернегой у нас зовут. Барыня наша больно любит из неё варенье да пироги. Это лето выдалось уж больно хорошим, так что велела барыня ягоды собрать...

- Вот как... - Вера взяла ведро и пошла рядом с женщиной. - А кто ваша барыня, извольте спросить.

- Вот придём - и ты всё узнаешь... Ух, любопытная же ты однако. Что в лесу то хоть делала? Нежели нечисть туда приволокла?

- Нет, ни в коем разе! - Вера попробовала говорить также, как говорит женщина и, вроде, получалось. - Я прогуливалася просто... Не спалось мне. Сны дурные видела.

- Ох, бедолажка! Но ничего - скоро сны хорошие будут. Заварю тебе чаю с ромашкой и мятою - уснёшь так крепко, что петухи не разбудят!

- Это правда... Я крепко сплю и плохо просыпаюсь...

- Ничего, девица, вскоре всё изменится. - женщина на миг остановилась и прошлась по Вере чуть прищуренным взглядом. - Одета ты не по сезону, да и кофтейка у тебя интересная, а пуговицы то какие... Сама?

- Сама... - Вера чуть улыбнулась. - Но с каким трудом. Эту...шерсть было не так просто...окрасить.

- Вот оно как! Понимаю-понимаю.

Вскоре они вышли из леса и Вера увидела небольшой домик с балконом и двумя пристройками по бокам. Что-то в этом доме казалось ей знакомым, будто она его видела где-то.

- Ну, чего застыла, пойдём скорее... - женщина вновь посмотрела на Веру. - Ох, а и сразу не заметила - какая же ты бледная! Небось болеешь часто!

- Нет, что вы... У меня так с рождения. - быстро выкрутилась девушка, в мыслях выдохнув, но быстро оказалась рядом с женщиной. - Меня как только не звали и бледной поганкой, и мелом, хоть и цвет не похож...

- Ох, поганка тебе ближе, но в отличие от неё - ты не ядовита... - к женщине подошла молодая девушка, одетая как горничная.

- Марья Степановна, вот вы где. О, а кто это с вами?

- Потеряшка. Как хоть тебя звать то, девица?

- Верой... - девушка чуть опустила голову.

- Хорошее имя. Ну, Наташка, забери-ка вёдра - пусть ягоды перебирают, а я к барыне пошла. Может, разрешит оставить нашу потерянную девицу.

- Как скажете, - и Наташа забрала с лёгкостью оба ведра и ушла, а женщина вернула взгляд к Вере.

- Пойдём. Госпожа наверное в гостиной отдыхает. Главное - молчи, пока тебе слово не дадут, ты меня поняла?

- Конечно-конечно!

Вера осмотрелась, поймав на себе любопытные взгляды групп детишек, что, похоже играли, но отвлеклись на неё. Вера чуть дёрнула рукав, будто поправляя одежду, да и медальон она спрятала под одежду - мало ли что.

И она вошла вслед за Марьей Степановной во внутрь здания. По пути Вера встречала многих мужчин и женщин и все они были одеты...иначе, да и здание тоже выглядело по-другому.

Марья Степановна остановилась у двери и вытянула руку к Вере, будто говоря «стой здесь», а после прошла в помещение и сказала:

- Елизавета Алексеевна, сударыня наша...

И тут до Веры дошло. Глаза девушки стали больше, а руки прижались к груди - она попала в прошлое! И не в простое прошлое, а в дом к самой Арсеньевой и её внуку - великому поэту - Лермонтову!

«Что же...это получается? Я, да и в прошлом?! - Вера стала лихорадочно соображать. - Как такое вообще случилось? Неужели это всё из-за того белого призрака? Но зачем?.. Почему именно я?»

- Чего стоишь, пойдём, сударыня видеть тебя желает, - услышала она чуть грубый голос Марьи Степановны. - Ох, ты стала ещё бледнее, да и глазки забегали... Волнуешься что ль?

- О-очень... - честно ответила Вера.

- Всё в порядке - барыня только и рада будет. Ей лишние руки всегда будут нужны. Особенно сейчас. - женщина чуть приобняла Веру и завела в гостиную.

Гостиная была небольшой, с синевато-голубыми стенами, на которых были нарисованы мелкие кружочки. На стенах с каждой из сторон висело по картине. В углу стояла белая печка, которой обогревают комнату зимой. Стояло небольшое кресло и что-то, похожее на кровать и диван.

За полосатым белым диваном с окрашенным в чёрный деревом восседала, как на троне, женщина. Она была явно старше Марьи Степановны. Вид у неё был не грозный, но вызывающий уважение. Она смотрела на Веру с интересом, держа в руке книгу. Для образа не хватало ещё очков, но девушка не сказала ни слова, лишь медленно прошла дальше.

На минуту Вере даже показалось, что один не верный шаг - и Елизавета Алексеевна её проглотит, а потому, смотрела куда угодно, но не ей в глаза.

- Вот, это Верочка, сударыня. - сказала Марья Степановна. - Нашла её одну одинёшеньку в лесу.

- Оставь нас. - с теплотой в голосе сказала сударыня, после чего Марья Степановна покинула гостиную, прикрыв дверь. Теперь Вера и бабушка Лермонтова остались одни.

Вера от волнения начала пальцами перебирать ряды на вязанной кофте, чуть опустив голову, будто ожидая наказания за свой проступок, который она не совершала.

Елизавета Алексеевна же с интересом рассматривала девушку. Вроде не дурна собой, тело рабочее, а руки...заметно сразу - работящие. Но нужно рассмотреть её ближе.

- Посмотри на меня, - строго сказала Елизавета Алексеевна и Вера сразу подняла голову, заметив, как с дивана встала сударыня и подошла к ней. Глаза у той бегали, рассматривали так, будто Вера вдруг стала товаром, но она понимала - это необходимо. - Ну, Вера, что ты умеешь?

- Я...Я умею вышивать, шить, готовить немного... - бабушка Лермонтова взяла руки девушки и стала их рассматривать.

- Хорошо... А за детьми ты присматривать сможешь?

- Конечно могу, сударыня.

- Чудесно... - рука Елизаветы Алексеевны легла на плечо Веры. - Нашей няне как раз нужна будет замена, когда той не будет. Станешь её помощницей. Также и за домом следить будешь - Марье Степановне помогать. А там и посмотрим...

- Премного благодарю вас, госпожа! - Вера улыбнулась и чуть присела, как бы делая реверанс, но потом одёрнула себя - крестьянам не положено подобное - нужно делать поклон! - А... я... это...

- Девочка, не волнуйся, я тебя не прогоню. Вижу, что ты работящая и наверняка умная девушка, а мне такие как раз и нужны. - госпожа посмотрела в сторону двери. - Марья Степановна! Позовите Христину!

- Хорошо-с! - донеслось из-за двери, а вскоре послышались шаги.

- Присядь пока, деточка. - Елизавета Алексеевна указала на кресло и Вера, чуть поклонившись, аккуратно села на него, продолжая пальцами перебирать ряды.

В комнате было так тихо, что Вере на миг почудилось, что это молчание превратилось в одеяло и окутало их обеих, только вот Вере было трудно дышать. Ещё никогда она не видела никого из них вживую! Особенно девушка мало слышала о няне Лермонтова. Про неё даже и слова не говорят...

Вскоре в гостиную пришла Марья Степановна и вслед за ней уже пожилая женщина, одетая в тёмные одежды, белый расшитый кружевом воротник. На голове был очаровательный чубчик, из-под которого были видны пара седых прядей. Похоже, что это и была та самая няня Лермонтова - Христина. Старушка подошла к Вере ближе положенного, но потом девушка заметила прищуренные глаза Христины.

- Так это ты теперь будешь моей помощницей? - спросила та чуть хриплым голосом, но он всё также был мягок, почти как у неё - Веры.

- Всё верно, матушка, - сказала Вера, смотря в чуть смягчившиеся глаза Христины, что уже отошла от неё.

- Ишь, какая молодая, значит будешь помогать мне приглядывать за этим милым беспризорником приглядывать. Пойдём, покажу тебе комнату. Благо Марья постаралась найти комнату поближе ко мне, так что не волнуйся - всё тебе найдём...

- Благодарю вас, сударыня, Марья Степановна! - Вера каждой в ноги поклонилась, а после пошла вслед за Христиной.

Только девушка покинула гостиную, Елизавета Алексеевна посмотрела на Марью Степановну.

- Мне даже любопытно - откуда такой молодой девушке взяться в лесу... Не бось сбежала откуда?

- Ничего неизвестно, сударыня. Она как снег в июне очутилась... Но жалко её стало, но как руки увидала, так поняла - лучше уж взять, а то такую потеряем...

- Вот как... Вы молодцы. Присматривайте теперь за ней. И глаз старайтесь не спускать. Пусть что странное в её поведении - сразу мне докладайте.

- Как вам будет угодно, сударыня...

Вера шла за Христиной и осматривалась по сторонам, будто находилась в самом настоящем музее. Да, ей вспомнилась одна поездка с классом, вот только долго они там не были, а потому рассмотреть всё не получилось.

- Сейчас зайдём на кухню - возьми поднос с тёплым молоком, хлебом и мёдом, а потом пойдём юного Мишеля кормить. - говорила старушка, порой оглядываясь, будто боясь, что Вера будет отставать. - Он отказывается есть. Болеет тяжело... Ох, горе то какое... Мне надобно убедиться, что ты сладишь с Мишелем, а то сколько мне помощниц не брали - ни одну этот сорванец не слушался... Ух...

- Конечно, матушка. Я буду очень стараться подружиться с Мишелем. Но не всё так скоро будет. Всему нужно время. - спокойно сказала Вера, чуть улыбаясь.

- Посмотрим-посмотрим. - они подошли к двери, а когда открыли, то это и была кухня. Не в привычном понимании для Веры, но всё же было в этом что-то знакомое.

К ним подошла довольно пышная, скорее всего, кухарка и как-то странно стала сверлить Веру взглядом.

- Лукерья, ты приготовила ужин для Мишеля? - спросила Христина.

- А как же, Христина Осиповна, обижаете, - и женщина ушла, а вскоре вынесла поднос со всем нужным. Христина посмотрела на Веру.

- Бери и пойдём. - и вышла с кухни. Девушка подошла к подносу и стала думать - как удобнее взять.

- Что, только на службу ступила? - спросила Лукерья.

- Да, Лукерья... Простите, как вас по батюшке? - поинтересовалась Вера, уже собираясь аккуратно взять поднос.

- Лукерья Ивановна. Запомни.

- Буду, Лукерья Ивановна. - Вера чуть поклонилась и вышла из кухни. Вслед услышала тихое фырканье, но та не обратила внимания.

Христина Осиповна уже стояла на верху лестницы. Точнее сказать - на одном повороте.

- Поднимайся и жди меня. - сказала старушка и Вера, сжав края подноса, стала аккуратно подниматься, стараясь ничего не задеть и ни обо что споткнуться. Также Вера аккуратно обошла Христину, чтобы поднос не пострадал и поднялась выше, после чего, чуть отойдя от лестницы, стала ждать старушку. Она медленно начала подниматься, а после пошла к одной из комнат. Постучалась.

- Мишель, время ужина. - сказала Христина. За дверью послышалось шуршание. Старушка, чуть подождав, отворила дверь. На Веру подул тёплый воздух, а пройдя немного в комнату вслед за Христиной, то увидела на кровати мальчика. Жёлтые стены комнаты делали её уютной, несмотря на болезнь. Мишель сидел, нахохлившись, укрытый тяжёлым одеялом, и смотрел на вошедших исподлобья. На нём была длинная ночная рубашка, тёмные волосы растрёпаны, а глаза — большие, тёмные, смотрели с таким вызовом, будто он готовился к битве.

Кровать, на которой он сидел, была массивной, с резными ножками, обитая тканью желтоватого оттенка. Рядом, на небольшом столике, стояла свеча и лежала книга.

— Мишель, — Христина подошла ближе, — я привела новую помощницу. Её зовут Вера. Она будет мне помогать и, если нужно, приглядывать за тобой.

Мальчик перевёл взгляд на Веру. Та стояла с подносом, стараясь не пролить молоко, и чувствовала, как её разглядывают. В его глазах было не детское любопытство, а оценивающий, почти взрослый взгляд.

— Она что, тоже будет меня кормить с ложечки? — буркнул он. — Не надо. Я не хочу.

— Мишель, — строго сказала Христина, — ты болен. Тебе нужно есть.

Он отвернулся к стене, демонстрируя, что разговор окончен. Вера смотрела на него и усмехнулась. И пусть, что он ещё мал, но характер уже показывает.

- Христина Осиповна, можно я попробую? - спросила Вера тихо. Старушка косо посмотрела на неё.

- Ты уверена?

- Конечно.

Христина посмотрела на Мишеля.

- Я оставлю тебя с Верой, но смотри у меня - если не поужинаешь - нажалуюсь Елизавете Алексеевне. - и старушка покинула комнату, закрыв за собой дверь. Вера выдохнула и спросила:

- Могу ли я к тебе подойти?

Получив в ответ тишину, она мысленно сама себе кивнула и стала медленно подходить.

- Мишель, я понимаю, что кушать не особо и хочется, но...это необходимо есть. - Вера поставила поднос на стол и подошла к его постели и села на самый край.

Мальчик посмотрел на Веру через плечо. Долго и с каким-то странным блеском в карих глазах.

— Ты... — начал он и запнулся.

— Я? — переспросила Вера мягко.

— Ты пахнешь... как мама, — сказал он тихо, почти шёпотом, и сам испугался своих слов. Отвернулся обратно к стене, спрятав лицо.

У Веры сжалось сердце. Она прекрасно помнила эту историю. Знала, что мать он потерял рано. И что этот запах — трав, тепла, дома — мог быть для него самым родным на свете.

— Правда? — спросила она так же тихо.

Он не ответил. Только плечи чуть вздрогнули.

— Мишель, — позвала она. — Можно я сяду ближе?

Молчание, которое она восприняла его как согласие. Чуть ближе двинулась на кровати, но так, чтобы видеть его лицо, но не нависать.

— Я знаю одну сказку, — сказала она. — Очень странную. Про девочку, которая умела летать.

Он вновь чуть повернул голову. Косился на неё одним глазом, но продолжал молчал.

— Не бывает таких, — буркнул Михаил наконец.

— В сказках бывает всё, — улыбнулась Вера. — А хочешь, я сначала дам тебе молока с мёдом, а потом расскажу?

— Не хочу, — отрезал он, но без прежней злости.

— Если съешь хоть ложечку, — она вернулась к подносу, взяла ложку и вернулась на кровать, — я расскажу тебе самую длинную сказку. На всю ночь.

Он посмотрел на неё. На ложку. Снова на неё.

— На всю ночь? — переспросил с сомнением.

— Обещаю.

— А если я не съем?

— Тогда я всё равно останусь, — она пожала плечами. — Посижу рядом. Так тихо, чтобы ты не боялся.

— Я не боюсь! — возмутился он.

— Знаю. Просто иногда даже самые храбрые любят, чтобы кто-то был рядом.

Он вновь замолчал. Потом нехотя обернулся и сел на кровать ровнее. Вера протянула ложку. Он взял, отпил и чуть поморщился.

— Тёплое, — сказал с упрёком.

— Так и должно быть, — она забрала ложку и поставила на поднос. — А теперь слушай.

И начала рассказывать. Про девочку, что жила в обычном мире, но однажды поняла, что может летать. Про то, как она боялась, что её не поймут. Про то, как нашла друзей. Про то, как однажды встретила мальчика, который тоже был особенным...

Мишель слушал. Сначала настороженно, будто подслушивал серьёзные и важные разговоры, но потом всё внимательнее. Вера бережно дала ему хлеб, чтобы он мог закусывать, чтоб не только пить молоко.

Однако когда сказка подошла к самому интересному месту, Вера сделала театральную паузу, с улыбкой смотря на мальчика.

— А дальше? — не выдержал он.

— А дальше — завтра. Сказка длинная. На всю жизнь, помнишь?

Он насупился, но спорить не стал. Только спросил:

— Ты завтра придёшь?

— Приду, — пообещала она.

— И доскажешь?

— И доскажу.

Он подумал, потом кивнул и лёг, укутываясь в одеяло. Но прежде чем закрыть глаза, посмотрел на неё.

— Вера, — сказал он тихо.

— М?

— Ты правда пахнешь как мама. Не уходи.

У Веры защипало в глазах. Она с нежной осторожностью погладила его по голове и шепнула:

— Я буду здесь. Я никуда не уйду.

Михаил закрыл глаза. Через несколько минут дыхание стало ровным.

Вера посидела ещё немного, глядя на его спокойное лицо. Потом тихонько встала, взяла поднос и вышла.

В коридоре её ждала Христина. На её лице было странное спокойствие, которое она ранее не видела.

— Ну что? — спросила старушка.

— Уснул, — улыбнулась Вера. — И всё молоко выпил, закусив хлебом.

Христина посмотрела на неё с новым уважением.

— А ты и вправду... особенная, — сказала она тихо. — Пойдём, покажу тебе твою комнату, а поднос я потом унесу.

- Спасибо вам большое, Христина Осиповна.

Комнатка оказалась напротив спальни Мишеля, что очень удивило Веру, ведь она думала, что она будет спать на первом этаже. Христина Осиповна отдала девушке ключи, сказала что-то про одежду и белье для постели, а после ушла, сказав, что всё это ей вскоре принесёт Наташка. Вера поклонилась и, наконец, вошла в комнату.

Стены были привычно белые, окно выходило на лес. Кровать стояла подле окна, рядом стояла небольшая тумбочка и комод с чуть потрескавшейся краской. Зеркало было накрыто тканью. Всё было очень даже неплохо, а когда она обернулась, то увидела совсем маленький столик и стульчик. Вера села на кровать...и она оказалась довольно твёрдой, но она уже успела привыкнуть к более мягким, но, что имеем, то имеем как говориться.

Вскоре, как и говорила Христина, пришла Наташка и сразу отдала девушке постельное белье и одежду и также стала посвящать во все тонкости её работы: от того - во сколько вставать до того - во сколько Мишелю спать надобно и что он ест, а в конце добавила, что при любой свободной минуте Вера может прийти к не й и она, Наташка, даст ей рукоделие.

Вновь поблагодарив свою старшую коллегу, Вера стала заниматься уборкой в комнате - какой вообще возможно было в такое ограниченное время.

Постельное бельё слушаться Веру никогда не хотело, вот и сейчас она с усилием делала попытку заправить одеяло, но в результате плюнула на это и решила укрываться лишь пододеяльником, а одеяло будет использовать для того, чтобы матрас был хоть чуток удобнее.

И когда, наконец, со всем было покончено, она решила переодеться. И среди особой формы она заметила ещё и ночную сорочку, что её очень удивило. Похоже, что Елизавета Алексеевна ещё и так внимательно относится к простой «потеряшке»... С одной стороны это было очень приятно, но с другой - теперь у Веры появилось внутреннее желание оправдать ожидания её новой госпожи...

Вера лежала в постели и смотрела на потолок. Сегодня был особенно насыщенный день, а потому девушка даже не успела закончить фразу: «сплю на новом месте - приснись жених невесте», прежде чем нежно окунуться во тьму, где её ждало звёздное небо...

__________________________________________________________________________

Примечание к части:

Называя меня "помешанной"...я даже улыбаюсь такому, ведь я подхожу к делу ответственно! И это хорошо...

И я очень прошу вас сказать - нормально ли получается? Просто я за многое тревожусь, а тут такое...

Глава 2. Некоторое время спустя

С момента «попадания» прошло... Вера не могла сказать точно - сколько прошло времени. Однако с каждым днём она уставала всё сильнее и сильнее от такого огромного количества физических нагрузок, к которым она никогда бы не смогла привыкнуть.

Но эта усталость не сравнилась бы с улыбкой юного Мишеля, что с горящими глазами ждал её сказок. Даже Христина порой ворчала на неё, ведь Мишель едва ли слушался её, а потому однажды Вере пришлось серьёзно поговорить с мальчиком и тот, прижимаясь к ней, пообещал, что будет слушаться.

Сегодня Вере дали задание - наткать полотенец штук три. Ей показали комнату, где стоял ткацкий станок, выдали нити и оставили, прикрыв дверь. Вера смотрела на станок и с интересом стала его рассматривать. Видала она такой в одном документальном фильме...или это всё же было аниме? Она даже помнила, как сходила на курс по ткацкому мастерству...когда-то. И пусть первые ряды получились не очень, зато дальше - всё получалось лучше.

Вера стала ходить вокруг станка, вспоминая и бубня под нос - как правильно «заправить» его, чтобы начать ткать.

— Так... задний навой — это для основы. Так?... Так-так... Угу... Передний — для готового полотна. Нити надо продеть в ниченки... Вроде, это вот в эти петли, — она провела пальцем по рядам вертикальных нитяных петелек. — Потом через бёрдо, эту гребёнку... И закрепить. Легко сказать, да трудно сделать!

Она вздохнула и взяла первую нить и принялась за работу. Сначала было трудно — нити путались, порой так и норовили выскользнуть из рук. Но память упрямо подсказывала движения: тот курс по ткацкому мастерству всё продолжал всплывать, пусть и отрывками, пусть и не сразу. Тогда это было просто любопытство, а теперь — спасение.

Через час первые несколько нитей были на месте. Вера вытерла пот со лба и улыбнулась. Получается! Но не стоит останавливаться - три полотенца ещё впереди и они не собирались ждать, пока она промучается с нитями.

Вера уже собралась начинать ткать, как вдруг почувствовала чей-то взгляд. Повернула голову и в дверях увидела маленького Мишеля. Он стоял, замерев, и смотрел на её руки с таким любопытством, будто наблюдал за настоящим волшебством.

— Ой, — выдохнула она и чуть улыбнулась. — Вы что тут делаете, барин?

Мишель хотел было ответить что-то колкое, как обычно, как он это делает всегда, однако язык совсем не слушался.

— Я... — начал было мальчик и замолчал, а потом вдруг выпалил: — А что вы ткёте?

Вера посмотрела на станок, потом на него.

— Да так... рушники для кухни. Хотите посмотреть?

Мишель кивнул и вошёл.

Вера чуть подвинулась, освобождая на лавке место рядом с собой. Он сел. Слишком близко. Надо бы отодвинуться. Но мальчик не отодвинулся.

— Вот, видите, — девушка показала на нити. — Основа — это те, что вдоль. А уток — поперёк. Я челноком провожу, и получается узор.

Он смотрел на её руки. На то, как легко они двигаются, как она поправляет выбившуюся из немного распустившейся косы прядь волос.

— А... а вы откуда? — спросил он, чтобы не молчать, чтобы не было той давящей тишины, что не нравилась ему.

— Издалека, — ответила она тихо. — Очень издалека.

— Из какой губернии?

Вера чуть улыбнулась, но как-то грустно.

— Из такой, про которую вы ещё не знаете.

Он нахмурился. Хотел было спросить ещё что-то, но она вдруг поинтересовалась сама:

— А вы, барин, любите сказки?

Он опешил.

— А... я... ну... читал. И няня много рассказывала...

— Я могу рассказать. Ещё одну. Хотите?

И он, десятилетий мальчик, который уже считал себя слишком взрослым для сказок, вдруг понял, что очень хочет. И не только по вечерам. Всегда. И даже сейчас, пока Вера ткёт рушники.

— Хочу, — сказал он тихо.

Она вновь улыбнулась — тепло, по-настоящему — и начала:

— В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царевич...

А Мишель сидел и слушал. И смотрел, как её руки продолжают ткать. И думал: "Вот бы она всегда была рядом. Вот бы всегда так."

Он не знал тогда, что это чувство называется любовью. Он просто знал, что здесь, рядом с ней, ему хорошо. Спокойно. Так спокойно, будто он дома, не смотря на то, что живет дома... Нет, это был другой дом - как храм, как... Он не мог подобрать слов, будто не было в мире придумано слова, чтобы выразить это чувство... Или оно уже есть, а ему оно неизвестно?

А когда сказка кончилась, она посмотрела на него и сказала:

— Приходите ещё, барин. Я ещё многое знаю. И не только сказки.

Он кивнул. Встал. Пошёл к двери, но остановился.

— Вера, — сказал Мишель, не оборачиваясь. — Я приду. Завтра.

И выбежал.

Вера посмотрела ему вслед и вздохнула, чуть посмеявшись.

— Приходи, Мишель, — прошептала она, возвращая взгляд к станку. — Приходи. Я буду ждать. Всегда...

***

Вскоре Мишель заболел. По словам няни - намного тяжелее, чем в прошлые годы. Вера хотела помочь, но Христина была против, лишь изредка позволяя приближаться к мальчику. И когда такие моменты случались - Вера делала всё возможное, чтобы мальчику было проще пережить болезнь.

Мишель вновь перестал нормально есть и даже недавняя диета не помогала, от чего няня и почти все слуги, включая сударыню - плакали от горя. Вера порой тоже слёзы лила, но делала это незаметно, чтобы не расстраивать Мишеля, ведь ему и так трудно... Но видеть, как хрупкое тело покрывается сыпью и «узелками» - было страшно и больно.

Вот и сегодня вечером Вера пришла его навестить, чтобы попробовать накормить. Куриный бульон с редкими кусками курицы - мог быть вполне неплохим ужином. Потом Вера решила добавить ещё и чай с ромашкой и мятой, но сахар добавлять не стала - во избежания всякого. И уже немного погодя нашла вчерашний, чуть подсохший белый кусок хлеба.

Подойдя к двери, Вера довольно громко сказала:

- Мишель, это я. Могу я войти?

После недолгой паузы, Вера с усердием открыла дверь. В комнате было прохладно, но вот Мишель лежал на кровати, закутавшись в одеяло. Он смотрел на неё, а после лёг к стене.

- Снова куриный суп? - спросил он. - Не буду! Я хочу сладости!

- Мишель, я всё прекрасно понимаю... - Вера поставила поднос на стол у кровати и села на постель. - Но тебе нельзя сладкое. Бульон поможет тебе поправиться, а чай поможет быстрее уснуть. Ты ведь не хочешь, чтобы я перестала тебе сказки рассказывать?

- Нет! - мальчик сел и смотрел на неё чуть слезящимися глазами и нахмуренными бровями. - Ты всё равно их будешь рассказывать. Я знаю.

- Да, но Мишель... Кушать тоже нужно. Твоё тело сейчас внутри борется с опасным и страшным монстром! И чтобы у тело, как у смелого рыцаря, были силы на сражение - ему нужны доспехи и силы. Еда станет теми самыми доспехами и силами, что смогут одолеть монстра и ты спасёшь своё королевство!

- И всё будет хорошо? И я смогу выходить гулять?

- Конечно. Если только Елизавета Алексеевна разрешит. Она ведь о тебе так беспокоится...

- А ты? - мальчик чуть склонил голову. Вера улыбнулась и погладила его по голове.

- И я тоже.

- Тогда... Я должен вырасти и тебя защищать! - вдруг сказал мальчик, что очень удивило Веру. Она прыснула и засмеялась.

- Ч-что смешного? - Мишель скрестил руки и надул губу. Вера отвернулась и начала стараться успокоиться.

- Мишель... Такие слова не говорят просто так, ты ведь это понимаешь? - Вера вернула к нему взгляд. - Если понимаешь, то кушай давай, а то холодный бульон и чай - это не вкусно.

- Угу.

Вера смотрела на то, как будущий великий поэт сидит и спокойно съедает суп, чуть дрыгая ногами. И если бы она об этом кому-нибудь рассказала, в её веке, то ей бы никто не поверил. Покрутили бы у виска или вовсе - в психбольницу бы отправили...

После того, как Мишель быстро съел суп и выпил чай, даже не притронувшись к хлебу, он вмиг завернулся в одеяло и и уже с ожиданием смотрел на Веру.

- Сказку. - напомнил он. Вера улыбнулась, а после сказала:

- Хочешь, я покажу тебе секрет?

Михаил недоумённо смотрел на Веру, будто перед ним была не она, а кто-то другой.

— Мишель, просто дай руку.

Мальчик медленно протянул ладонь. Вера аккуратно взяла её, перевернула и начала водить пальцем по коже.

— Вот здесь, видишь? Это не просто линии. Это — реки. А здесь... — она чертила кружочки вокруг узелков на его запястье, — это горы. А это — звёзды.

Мишель приподнялся, посмотрел.

— Звёзды? Где?

— Вот, — она показала на бугорки. — Каждая шишка — это звезда. Давай соединим их и посмотрим, какое созвездие получится.

Она рисовала воображаемые линии между узелками на его руке.

— Смотри: это — Большая Медведица. Видишь ковш?

Мишель всматривался в свою руку. И впервые за весь день на его лице появилась не только боль, но и любопытство.

— А здесь можно нарисовать дракона? — спросил он тихо.

— Можно, — улыбнулась Вера. — Хочешь, я нарисую тебе целую вселенную?

Он кивнул. И пока Вера «рисовала» узоры на его руках, он забывал о боли. Потому что его тело вдруг перестало быть «противным», каким он считал его до сего дня — оно стало картой, по которой можно путешествовать, даже не выходя из постели!

Но в какой-то момент Миша вдруг оторвался от своих рук и стал разглядывать Веру. Она казалась ему даже интереснее, чем он сам. Волосы пылали рыжим, когда на них падал солнечный цвет, а глаза... Глаза походили на прекрасные озёра, в которых он не бывал никогда... Сама она была... Мягкой, словно сама она спустилась с неба. Как ангелы, что изображены были в храме. Но где же тогда у неё крылья? Неужели их нет?

- Мишель, что-то случилось? - спросила Вера, смотря на мальчика с беспокойством. Он вернул взгляд на руку.

- Нет, ничего...

- Ничего не болит? - рука Веры легла на его лоб. - Температура есть, но чуть слабая...

- Всё в порядке. - Мишель зарылся под одеяло с головой. Вера не ожидала такого, но потом погладила его по спине через одеяло.

- Тогда ладно. Спи крепко. И пусть тебе приснится что-то хорошее... - Вера встала с места и, собрав всё в поднос, пошла на выход. В дверях она остановилась и обернулась. Усмехнувшись, она вышла.

Мишель сел на кровать и смотрел на дверь - туда, куда ушла Вера. Он положил свою руку на лоб, пытаясь повторить её жест... Лицо пылало, но боль в теле будто ненадолго прекратилась и он выдохнул.

***

С того ужина прошло время. Мишелю и вправду становилось легче, но не сильно, а потому Елизавета Алексеевна вызвала доктора - Ансельма Левиса. Вера тогда стояла неподалёку, пока врач внимательно осматривал мальчика.

После осмотра Левис долго что-то писал в своём блокноте, а после сказал, что следует попробовать лечить мальчика «новомодной европейской диетой», в состав которой входили ржаной хлеб и листья кресс салата. Вера хотела встрять, но решилась смолчать - не хватало ей ещё проблем наживать, а потому, под надзором Христины, приходилось заставлять Мишеля это есть.

В один из вечеров Вере совершенно не получалось уснуть. Мысли спутывались так, будто они вдруг превратились в цветные клубки и теперь ей предстояло всё это распутать. Поднявшись, она подошла к окну, за которым уже приближалась зима. И Мишелю сейчас уже... Вроде 9-10 лет исполнилось - Вера не запомнила. Радовало лишь то, что Мишелю становилось легче.

Накинув на себя вязанную шаль из шерсти овечки, она решила проведать Мишеля. Тихо подошла к его двери и чуть приоткрыла её, а когда заглянула, то заметила белую горку, что сидела на полу и смотрела в окно.

- Мишель? - тихо позвала Вера и мальчик обернулся к ней. - Чего не спишь?

- Не получается... - ответил он. - Даже после твоих сказок. Почему так?

- Ну... - Вера задумалась, а после спокойно ответила. - Может, сон ещё не пришёл? Давай попробуем призвать. Не сказкой, а, например, колыбельной.

- Но я ведь уже не маленький...

- Все мы маленькие, просто со временем наша роль меняется - на смену маленькому ребёнку приходит подросток, а подростку - взрослый. Но все они - внутри нас. Так что... Иди на кровать.

Мальчик медленно перебрался на кровать и лёг на спину. Вера, уже по привычке, села на кровать и запела тихо, почти шёпотом, боясь спугнуть ночь:

«Крепче камня стали мои руки,

Одинокая луна мне подругой...»

Мишель замер. Её голос был таким тёплым, таким родным, что внутри сразу разлилось спокойствие. А лунный свет, что падал на неё - вновь возвращал её к образу ангела, правда без крыльев.

«Милый, закрывай глаза...»

И он послушно закрыл. И слушал, как она поёт про солнце, про горы, про дорогу. А когда дошло до:

«Баю-баю, судьбу заклинаю,

Благосклонно быть к моему раю...»

Он вдруг понял, что этот "рай" — это он. Она поёт о нём. Просит судьбу быть к нему доброй.

Слёзы потекли из-под закрытых век.

«Пусть тебе спокойно спится,

Я своим телом укрою...»

Она гладила его по голове, и он чувствовал себя в полной безопасности. Впервые после смерти матери. И даже не смотря на любовь няни Христины и бабушки - Вера была будто ближе всех. Она стала особенной. Такой особенной, что хотелось быть рядом с ней всегда. Хотелось смотреть, как она ткёт, как вышивает, поёт...

«Обернусь твоей серой волчицей,

Под белой луной спи, малыш мой...» *

— Я не малыш, — прошептал он сквозь сон.

— Малыш, — улыбнулась Вера. — Самый любимый малыш на свете.

И он уснул. Крепко, без снов, без страхов, а она сидела рядом, гладила его по голове и думала: «Я всё сделаю, чтобы ты жил. Всё».

Услышав мерное сопение, Вера медленно встала с кровати и вышла из комнаты и пошла в свою, где, едва встретившись головой с подушкой - уснула.

***

Вера закончила укладывать последний слой огурцов — с укропом, хреном и смородиновым листом — и накрыла кадку чистой тряпицей. Сверху — деревянный круг и груз.

— Ну всё, — сказала она довольно, похлопав руками, будто убирая с них грязь. — Теперь пусть стоят, ква-асятся.

Она счастливая вышла из погреба, прикрыв за собой дверь.

А через некоторое время дверь приоткрылась снова.

Маленькая голова с тёмными вихрами просунулась в щёлку. Мишель огляделся. Никого. И юркнул внутрь.

Он уже несколько дней ходил вокруг этой кадки. Бабушка говорила, что огурцы будут готовы только через месяц. Но он чувствовал этот запах — укропа, чеснока, чего-то такого вкусного, от чего аж слюнки текли.

— Ну, может, один, — прошептал он, убеждая самого себя в том, что он делает. И делает что-то...секретное и важное!

Он с трудом отодвинул круг, запустил руку в рассол, перед этим закатав рукав. Вытащил огурец — зелёный, с мелкими пупырками и мокрый.

Откусил.

— М-м-м... — зажмурился от счастья.

И тут дверь отворилась.

— Мишель.

Мальчик замер с огрызком в руке. Как кот, пойманный на краже рыбы. Вера стояла на пороге, скрестив руки на груди. Но в глазах он не видел злости - только пляшущие в них смешинки.

— Ты что это делаешь, м?

— Я... это... — Мишель спрятал огурец за спину. — Я просто проверял, готовы ли.

— Ага. И как? Готовы?

— Не очень... Ещё сырые.

— И поэтому ты их ешь сырыми?

— Ну... это... Это для науки! Ничего ты не понимаешь...

Вера подошла, чуть присела и взяла его за подбородок, заглянув в глаза.

— Мишель, если ты будешь таскать огурцы каждый день, они не доживут до зимы. А зимой мы останемся без огурцов.

— Я не каждый день, — насупился он. — Я только сегодня.

— А вчера?

— Вчера это был не я. Это... это кот, наверное.

— Ах, кот, — повторила Вера с театральным удивлением, — который уж очень похож на маленького мальчика.

Мишель покраснел и опустил глаза, будто его отчитывают за что-то серьёзное, хоть это и было не совсем так.

— Ладно, — вздохнула Вера. — Давай договоримся. Один огурец в неделю. Но только с моего разрешения. Идёт?

Он поднял глаза, в которых загорелась надежда.

— Идёт!

— Тогда доедай этот, — Вера вновь встала во весь рост. — А я никому не скажу.

Он счастливо откусил ещё кусок и спросил с набитым ртом:

— Вера, а ты ещё будешь солить?

— Буду. Каждую осень. И ты будешь помогать.

— И таскать?

— И таскать. Но понемногу.

Он улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё сердце таяло.

— Договорились.

И доел огурец, сидя на полу в погребе, рядом с кадкой, пахнущей укропом и счастьем.

***

За окном постепенно становилось всё белым-бело, от чего Вера куталась не только в шаль, но и в свою кофту, накинутую поверх платья, но не фартука. Она была той ещё мерзлячкой, а потому старалась как можно сильнее топить свою комнату...настолько, насколько это было вообще возможно - редко открывала окна, да бы холодный ветер не проник в комнату. Да и работала она чаще всего именно там, так что...

Марья Степановна даже и не была против, чтобы Вера работала у себя, но давала срок, чтобы «не расслаблялась ты, голубушка». На это Вера тогда похихикала, но очень благодарила Марью за такую возможность, да и Елизавете Алексеевне она, Вера, похоже приглянулась, а потому и для неё девушка вязала самые разные вещи.

Вот и сегодня она несла вышивание к себе в комнату, да бы усесться на кровать и, напевая разные песни, какие только могла вспомнить, погрузиться в мир творчества.

Мишель... Он в последнее время стал идти на поправку, но доктор Левис дал совет - съездить на Кавказ, на воды. Елизавета Алексеевна была и не против, а потому вскоре они должны поехать.

Вечер, за день до отъезда Вера провела в сборах и всеобщем волнении. Мишель же сидел в своей учебной комнате и не выходил. Вере даже стало волнительно - что же там случилось, а когда вошла, то увидела - как мальчик играет сам с собой в шахматы. Они были не черно-белые, как в её времени, а красно-белые - почти как некоторые сочетания цветов на игорных картах.

Мальчик, услышав шум двери, обернулся. На его лице вмиг расцвела довольная улыбка.

— Вера, иди сюда, — Мишель указал на стул напротив. — Сыграем.

Девушка удивлённо подняла брови и захлопала глазами так, будто соринка попала в глаза.

— Я? В шахматы? - переспросила она.

— А что, не умеешь? Я научу. Это не сложно.

— Пф, конечно умею, — ответила Вера и села напротив. — Бабушка научила.

— Бабушка? И где ж это она научилась?

— В молодости, — Вера пожала плечами, будто врала всю свою жизнь, хотя на деле придумывала ложь на ходу, да бы не привлекать к себе излишнего внимания, хотя...она и так привлекла. — Говорила, в барском доме служила, там господа играли, она и насмотрелась. А потом, вот, меня научила.

Мишель хотел было ещё что-то спросить, но Вера уже взяла фигуру и поставила на место.

— Белые твои, — сказала она, хитро улыбаясь. — Ходи.

Мишель сделал ход. Она ответила.

Ещё ход.

Ещё.

Мишель начал играть серьёзнее.

Через почти двадцать минут он смотрел на доску с открытым ртом.

— Мат, — сказала Вера так, будто констатировала неоспоримый факт. — Хорошая была партия.

Мишель поднял на неё глаза. В них было всё: сильное удивление, неверие, и...восхищение.

— Как? — выдохнул он. — Ты... ты где так научилась?

— Моя дорогая бабушка, — напомнила Вера. — Она многое знала. И меня научила.

— Научи ещё! — выпалил он, забыв про гордость, но потом, поняв своё поведение, тихо добавил: — Пожалуйста.

Вера улыбнулась.

— Научу. Садись, покажу одну хитрость.

И они начали играть. Вновь. Она подсказывала, объясняла комбинации, показывала ловушки, которые можно будет использовать в партии и как лучше обходить ловушки противника. Он впитывал всё это как губка воду.

В голове у Веры крутилось лишь одно: «Бабушка, прости, что прикрылась тобой. Но так надо. Он не должен знать правду. Во имя безопасности всей истории... И не только её.»

***

С момента отъезда прошел месяц. Периодически, когда Мишелю становилось скучно или он хотел спать - Вере приходилось из кареты слуг переходить в карету с господами и наоборот, пока Елизавета Алексеевна не дала добро сидеть вместе с ними в карете. Христина Осиповна тогда спокойно выдохнула, ведь помощница теперь была под рукой, да и юный господин засыпал лучше.

И вот в один из дней их пути, они решили остановиться в небольшом постоялом дворе, да бы поменять лошадей, а заодно подкрепиться.

Вере совсем не спалось, да и голова ужасно гудела от таких поездок, а потому, вечером, она вышла прогуляться, да бы освежиться, благо на улице было не так холодно, как ей думалось.

Присев на небольшой стул, она выдохнула и стала смотреть в тёмное небо, на котором появилась луна, превратившаяся за поездку в месяц. Вера прикрыла глаза, как вдруг услышала странный шелест крыльев, а после что-то мягкое, большое и пушистое село Вере прямо на голову.

Она замерла, не в силах пошевелиться. В эту минуту вдруг вышел Мишель, что закутался в одеяло и смотрел на неё сонными глазами, которые протирал, а потом удивлённо охнул.

— Вера!.. У тебя на голове... сова.

— Сова? — шёпотом переспросила девушка, продолжая сидеть, боясь пошевелиться.

— Она... она смотрит на меня. И глаза у неё страшно светятся...

— И что ей надо?

— Не знаю. Может, она подумала, что ты — дерево?

— Неужели я похожа на дерево?

— Ну... у тебя волосы рыжие, как осенние листья...

— Мишель, это не комплимент сейчас!

Сова ухнула прямо над ухом Веры. Девушка вздрогнула, но продолжает сидеть смирно.

— Вера, — говорит Мишель с серьёзным лицом. — Я понял. Она приняла тебя за гнездо.

— За гнездо?!

— Ну да. Ты такая тёплая, мягкая... и волосы у тебя очень пушистые.

Вера хотела было возмутиться, но во время поняла, что не может, ведь боится спугнуть птицу, которая может очень больно впиться в её голову, а учитывая - какие когти у сов...

— Мишель, сделай что-нибудь... - Вера мелко дрожала, что перешло и в её хриплый голос.

— А что я могу? Я маленький... Да и к тому же, будь я сам совой - тоже бы так сделал...

— То есть это ты её своими мыслями приманил?!

— Ну, я же не знал, что такое возможно!

Сова вновь ухнула, переступила лапками по Вериной голове, поправила крылья и заснула, прикрыв глаза. Прямо на ней.

— Она уснула... — шепнула Вера в ужасе.

— Какая же она милая, — умилился Мишель. — Вера, ты теперь официально — дерево для сов. Я так и буду тебя называть: «Моё деревце».

— Мишель!

— Что? Это ласково. И очень точно. Смотри, как ей у тебя хорошо.

Сова и правда устроилась удобно и дремлет, не обращая внимания на всех.

— И что мне теперь делать? — слёзно спросила Вера, прижимая руки к груди. - Почему она не могла сесть куда-нибудь ещё?!

— Сидеть, — философски заметил Мишель. — Ты же дерево. Деревья не ходят.

— Мишель, как только сова улетит - я тебя закопаю в сугробе.

— Не закопаешь. Ты дерево. У деревьев нет рук.

Вера смотрит на него. Внутри бурлит гнев и смех, а Мишель стоит в одеяле и сияет, ведь ему ужасно весело. Особенно если знать, что не на его голове сейчас сидит хищная птица

— Я запомню этот день навсегда, — говорит он. — Когда моя Вера стала деревом, а сова решила, что она её мама.

— Я не дерево и не мама совы...

— Но сова так не думает.

Вера закрыла глаза и глубоко вздохнула, стараясь успокоить саму себя. Сова на голове, похоже, и не думает шевелиться, ведь нашла идеальное место, чтобы немного отдохнуть.

— Мишель, — говорит она обречённо. — Когда она улетит, я тебя поймаю и...

— И что? Посадишь себе на голову вместо совы?

— Нет. Я тебя зацелую до смерти.

— Обещаешь? — он хитро улыбается.

— Дурачок ты.

— Знаю. Но твой дурачок. И сова теперь будет наша.

— Она твоя. Ты её приманил своими же мыслями.

— Значит, мы теперь семья: я, ты и сова.

Вера открыла глаза и посмотрела на мальчика. Он улыбается так светло, что сердце тает. Ну вот как на это чудо можно долго злиться.

— Ладно, — говорит она, скрестив руки, — но если она нагадит мне на платье — ты стираешь.

— Договорились! А пока... Пойду и Вере принесу одеяло, а то вдруг дерево замёрзнет... И кто тогда со мной в шахматы играть будет?

И мальчик убежал, а Вера протёрла лицо - глаза нещадно заслезились, да и сама она думала, что от страха разревётся....

***

Прошло ещё несколько недель и вот, в конце весны они, наконец, приехали. От чего же так долго? Погода, да состояние Мишеля - порой приходилось задерживаться, так что теперь, прибыв в Пятигорск и остановившись у сестры Елизаветы Алексеевны - госпожи Хастановой, что приняла их очень и очень хорошо, а особенно Веру...

Особенно учитывая, как о ней хорошо отзывались и какие только «комплименты» не говорили - Мишель, что держал её за платье - был самым главным «доказательством» того, что Вера - особенная при особенная.

И, как и всегда, Вера жила рядом с комнатой Мишеля. Точнее сказать - он сам настоял, а она особо и не отпиралась.

Сегодня был на удивление жаркий день, а потому Вера попросилась работать в помещении или где-то в комнатах с продуктами, да бы не сжариться. Дали ей задание - перебрать травы, чему она несомненно была рада.

Мишель пошёл на кухню за водой. Вера сидела на небольшой скамеечке у окна и перебирала пучки...сушёной мяты и что-то напевала.

Тихо, почти беззвучно, будто для себя, а не для кого-то.

«Рыщет, не знает жалости страшный Зверь...

Простирается ночная мгла...

Закрывай дверь, закрывай...»*

Мальчик замер. Песня была странной — не похожей на те колыбельные, что она обычно пела. Или те, что пела Христина. Совсем нет. В ней было что-то... тёмное. Древнее.

— Вера, — позвал он, — что это за песня?

Она вздрогнула и подняла голову к двери.

— А? — Мишель впервые увидел, как лицо Веры стало чуть розоватым. — Это... это так, из головы.

— Не похоже на "так", — он подошёл ближе. — Спой ещё.

— Мишель, эта песня не для детей.

— А мне не для детей можно. Я уже, вообще то, большой!

Она улыбнулась. Смотрела на него — всего такого серьёзного при серьёзного, а особенно с этими его вечными "я уже большой" и подобное.

— Ладно, — вздохнула она. — Слушай.

И запела. Уже чуть громче, но всё ещё тихо, чтобы никто другой не услышал.

«Беги, милая, за тобой Зверь идёт!

У него зубы длинные, сердце не бьётся...»

Он слушал, затаив дыхание. Ещё никогда ему не приходилось слышать столь...пугающих песен, но они были так красивы, особенно когда их пела Вера...

Когда она закончила, то он сразу спросил:

— А кто такой этот Зверь?

— Это... — она задумалась. Ей никогда не приходило в голову, что кому-то придётся объяснять смысл песни, ведь обычно она слушала песни, которые понравились, а о смысле она думала в последнюю очередь. — Это... Это про то, что есть внутри каждого: страхи, болезни, тоска. Если коротко, то всё тёмное, что существует в человеке.

— А у меня есть этот...Зверь?

— Есть, — сказала она честно. — У всех есть. Но ты не бойся. Пока я рядом, он не тронет.

— Обещаешь?

— Обещаю, — она погладила его по голове. — А теперь иди, не то боюсь, что тебя Христина Осиповна потеряла... Ты ведь прекрасно знаешь, что у неё и так со здоровьем не все хорошо.

- Хорошо! - Мишель налил сам себе воду, а после ушёл, посмотрев на Веру в дверном проёме. Солнце вновь легло на её волосы, что мягко сияли медным цветом... Да и сама она походила на ангела, когда солнце светило на неё.

Однако когда он понял, что слишком пристально смотрит, то быстро убежал, по пути пару раз чуть пролив воду. Глаза бегали по людям, но перед ним всё тот же образ Веры - она за ткацким станком или как сейчас - за перебиранием трав…

***

Несколько дней спустя.

Мишель вбежал в дом запыхавшийся, с румянцем на всё его нежное личико и замер на пороге комнаты, где, по словам одной из слуг, сидела Вера.

Она сидела за ткацким станком. Челнок мелькал в её руках, нить ложилась ровнее, чем в тот раз, в Тарханах. Узор проступал медленно, будто она ткет не очередные полотенца или простую ткань, а сам сон. Она подняла глаза — и чуть улыбнулась, завидев мальчика.

— Мишель? Что случилось?

Он молчал. Переминался с ноги на ногу, а взгляд опустил, будто боялся, что сейчас она его осудит. Но, переборов себя, сказал:

— Я там… на улице… девочку видел.

Вера не остановилась. Челнок продолжал свой бег.

— Красивую?

Мишель кивнул, но тут же смутился и вновь уставился в пол.

— Не знаю...наверное...

— А ты чего хотел? Сказать ей что-то?

— Не… Я просто… хотел тебе рассказать.

Мишель чуть приподнял голову. Вера смотрела на него с тем особенным выражением, которое появлялось только для него. Тёплым, чуть насмешливым, но бесконечно родным.

— Иди сюда, — сказала она, кивнув на лавку рядом.

Он медленно подошёл. Сел и стал смотреть, как работают её руки. Мерный стук станка успокаивал. И рядом с ней — всё в этом мире казалось правильно.

— Она на тебя совсем не похожа, — вдруг сказал он тихо, начиная теребить рукав своей рубахи. Вера от удивления замерла на миг, но потом усмехнулась.

— Наверняка она ещё та красавица, раз ты такое говоришь...

- Но это правда ты... - Мишель от смущения покраснел ещё сильнее, да и язык вдруг стал тяжелее, что для него было непривычно. Вера временно прекратила ткать и погладила его по голове. Да так нежно, что у него сердце забилось чуть быстрее... Та девочка - совсем не была похожа на Веру, но она была также прекрасна, как она, однако Вера была для него лучше всех. Правда когда он хотел ей в этом признаться, языка, казалось, немел, а слова застревали в горле. Но главное, что Вера улыбалась. Той самой улыбкой. Только для него.

И сидел рядом с ней до тех пор, пока не стемнело.

***

Он искал её. Как и делал это всегда. Она куда-то запропастилась, что даже Христина не знала - куда, а он не мог без неё и часа. Другие служанки говорили, что ушла с Наташкой в лес за ягодами или за водой. Но он не понимал - где она, а потому решил сам её найти

Заглянул в её комнату — пусто. Подошёл к столу, на котором лежал странный потрепанный блокнот. Он замер. Внутри боролось любопытство и что-то, что взрослые называли «здравый смысл».

Однако любопытство взяло верх и он открыл блокнот и увидел там странные каракули, похожие на буквы. Это её почерк? Вера умеет писать? Но крестьяне не умеют писать... Откуда? И когда?

Он вновь стал отговаривать себя, чтобы не прочесть, но его любопытство, с которому он проиграл, победило. Он сел и начал читать.

«Неизвестно какой год, месяц, день.

Мишель сегодня снова болел. Сидела с ним всю ночь, пела колыбельные. Во сне он звал маму. У меня сердце разрывалось. Если бы он знал, что я знаю... что его ждёт... но я не могу сказать.

Не имею права.

История такого не простит.

***

Елизавета Алексеевна сегодня похвалила мои пирожки.

Если бы она знала, что я из другого времени, она бы меня выгнала. А я просто хочу быть рядом.

С ним. С моим маленьким утёнком.

***

Христина сегодня жаловалась на Мишеля. Говорит, что он без меня не может. Пришлось чуть поругать его, да бы он стал более послушным...

Маленькая врединка!

***

Мишель...

Он как маленький гадкий утёнок, который в будущем превратится в роскошного лебедя.

А я должна помочь ему им стать, чтобы он жил свою лучшую жизнь и ни о чем не жалел.

Всё-таки теперь его будущее частично зависит от меня, так что... Я должна постараться.

Интересно, как там мама с папой? А Боби?»

Лермонтов читал. Руки его дрожали.

— Вера... — прошептал он, будто обращаясь к невидимому собеседнику. — Ты... ты откуда?

— Мишель.

Голос раздался сзади. Он обернулся. Она стояла в дверях, бледная, с ужасом в глазах. Он никогда не видел её такой.

— Ты... ты что это читаешь?!

— Да, — он встал, сжимая в руках блокнот. — Вера, кто ты? Откуда ты? Тут написано... ты из другого времени?

Она молчала. Слёзы текли по щекам.

— Ты знаешь, что со мной будет? — спросил он тихо.

— Да, — прошептала она, подойдя к нему и забрала блокнот. - И вообще, Михаил, нельзя читать чужие дневники. Это личное пространство. Я ведь в ваше не лезу.

Он смотрел на неё. Долго. Пристально. Так, будто видел впервые. Она...не ответила на его вопрос. И нотацию прочитала, как Христина, но в Вериной ругани не было того, что он слышал от няни. И Вера была права - она никогда не читала ни его блокноты, ни его книги без спросу, а он так поступил...

Он медленно подошёл к ней с опущенной головой и взял её за руки.

— Прости меня. Пожалуйста. Ты только не злись...

- Я тебе прощу, но при одном условии. - она бережно подняла его лицо. - Если ты дашь мне слово, что не будешь лезть в моё личное пространство, идет?

- Тогда и ты тоже не будешь.

- Я очень постараюсь. - Вера протянула руку с вытянутым мизинцем. - Теперь давай принесем мини клятву.

- А если кто-то её нарушит?

- С того вкусные пирожки, идет?

Мишель крепко обнял её. Вера даже охнула от удивления, но прижалась в ответ, вновь начиная гладить его по волосам.

«Моя. Моя Вера. Из другого времени. Моя.» - крутились такие слова в голове юного Мишеля, но он понимал - теперь он её точно не отпустит. Хотя и до этого дня он не желал её отпускать, но сейчас - этот блокнот только усилил это желание...

___________________________________________________________________

Песни, упоминаемые в тексте:

1) Green Apelsin - Колыбельная

2) Green Apelsin - Зверь

Глава 3. Переезд в Москву

Не так давно, когда Мишелю стало лучше со здоровьем, Елизавета Алексеевна решила, что её внуку самое время отправиться на учёбу в Москву, а потому они вскоре отправились туда. Вера лишь согласилась, ведь и сама ни разу не была в Москве - видела её либо по телевизору, либо по фотографиям одной из своих частых заказчиц или подруг... У которых, как оказывается, было время, в то время как она сидела дома, да работала допоздна...

Бабушка суетилась в их новом доме на улице Поварской, раздавала указания слугам, куда ставить мебель, где развешивать картины. Лермонтов стоял в центре пустой гостиной и оглядывался.

— Мишель, — позвала бабушка. — Иди выбирай себе комнату. Вон те две на втором этаже, с окнами во двор.

Он кивнул, поднялся наверх. Осмотрел одну комнату, затем другую. Потом вышел в коридор и окунулся в думы.

В это время Вера тащила наверх довольно больших размеров узел с постельным бельём. Мишель, завидев её, позвал:

— Вера. Иди сюда.

Она приспокойно подошла, а краешки её губ чуть приподнялись.

— Смотри, — он указал на дверь. — Вот эта комната будет моя. А эта, — он показал на соседнюю дверь, совсем рядом, — твоя.

— Моя? — удивилась Вера. — А почему так близко?

— Чтобы я мог позвать, если что, — буркнул он, отводя взгляд и чуть опустив голову. — Вдруг мне ночью плохо станет. Или стихи придут, надо будет прочитать.

Вера была сильно смущена такому, но решила промолчать и чуть кивнула, давая тем самым понять, что вовсе и не против, хотя это было странно...

— И вообще, — добавил он, теперь уже краснея, — ты должна быть рядом. Ты же... ты же моя Вера.

— Как хочешь, Мишель, — сказала девушка, склонив голову. — Я буду в соседней комнате.

Он кивнул и убежал вниз, делать вид, что помогает с вещами. Вера же осталась стоять в коридоре, смотреть на эти двери — его и свою. Они стоят рядом, почти вплотную. Как те самые странные баночки для соли и перца в виде призраков.

— Каков хитрец... Маленький хитрец, — умехнувшись, сказала Вера негромко. — Как будто у меня был выбор. Да и Елизавете Алексеевне моя помощь редко нужна... Я ведь теперь...вместо Христины Осиповны, Царство ей небесное...

Вера вспомнила тот день - на небе лениво ползали тёмные дождевые тучи. Христина Осиповна была сильно слаба - похоже, что здоровье подвело, а потому Вера довольно часто была с ней, порой её меняла Аглая Микулишна, что являлась, так сказать, «правой рукой» Марьи Степановны.

В тот самый день, когда на улице была такая темень - Христина Осиповна скончалась. Плакали все, не исключая и юного Мишеля, что прижимался не столько к своей бабушке, что вытирала слезы свои платком, сколько к Вере, ведь теперь на неё возлегла ответственность за наблюдением и воспитанием Мишеля...

Вера помнила, как однажды Христина Осиповна хриплым от слабости голосом говорила с ней. Это был между ними последний разговор, но не прощальный, хоть и казалось иначе:

«Mein Schatz (моё сокровище, нем.), обещай. Береги его. - Вера не верила, что Христина Осиповна возьмет её за руку. Девушка уже тогда начала бояться, что это был конец. - Он... он не такой, как все. Ему больно всегда. Даже когда смеётся... А ты... ты единственная, кто делает эту боль тише.»

«Mein Engel (мой ангел, нем.)... - она закашлялась так громко, что до сих пор порой слышу его. - Он станет великим. Я это вижу. Но без тебя... без тебя пропадёт. Meine Gute (моя добрая, нем.), обещай, что будешь рядом. Сколько сможешь.»

«Я любила его как сына. - тогда она тяжко вздохнула и прикрыла глаза. - А ты... ты любишь иначе. И это правильно. Ему нужна не нянька... Ему нужна та, кто останется. Даже когда уйдёт.»

- «Mein Schatz, обещай. Береги его.» - шёпотом сказала Вера и утёрла рукой глаза, на которые навернулись слезы. - Я постараюсь, Христина Осиповна. Буду делать все возможное, чтобы он был счастлив...

Наступил вечер. Тот самый вечер, когда дом наконец затих и все разошлись по комнатам.

Вера сидела в своей и разбирала вещи, тихо напевая очередную песню из своего времени. Вдруг в дверь тихонько постучали.

— Войдите, — сказала она, не отрываясь от своего занятия.

Дверь приоткрылась и лишь тогда Вера подняла голову. На пороге стоял Лермонтов в ночной рубашке, с растрёпанными волосами и несчастным видом, будто кто-то вновь обидел его.

— Мишель? — удивилась девушка. — А ты чего не в кровати?

— Не спится, — буркнул он. — Место новое, страшно.

— Хочешь, посижу с тобой, пока не уснёшь? - Вера улыбнулась.

— Ага, — кивнул он. — Только... можно я к тебе? У тебя тут уютно.

- Нет уж, Мишель, у меня и так спать негде, ещё тебя не хватало... - но смотря на то - каким взглядом глядит на неё Мишель, почти сразу сдалась, цокнув при этом языком. - Хорошо. Но это будет в первый и последний раз, понял?

Мишель довольно кивнул и почти сразу забрался на её кровать. Укрылся пледом, что, похоже, приволок с собой. Вера села рядом на кресло, которое она сама попросила у Елизаветы Алексеевны. Та согласилась и купила - скромное, но удобное, для того времени, креслице. Вера тогда сияла от счастья, понимая, что в случае чего можно будет спокойно спать в нем; поправила одеяло.

— Расскажи что-нибудь. — попросил Мишель сонным голосом, смотря на Веру, на которую из окна падал мягкий лунный свет. — Сказку, например... Или спой.

— Что спеть?

— Можешь ту самую, про зверя или про волчицу... Или ты и другие песни знаешь?

- Ох... Знаю конечно... - Вера задумалась, а после ей вспомнилась одна нежная песня, которую она как-то слышала, пока читала очередную книгу. Прочистив горло, она начала:

«В клетке твоей, льётся юный ручей

Он же перестанет биться, перестанет биться

Жизни твоей из долин цветущих огней

Больше не случится, больше не случится

Время ведь нельзя остановить

Пока кровь кипит»

Мишель лежал и слушал её, но глаза внутренне боролись, ведь сил не было, но хотелось видеть, как расслабленное лицо Веры сияет под лучами луны... Как кожа её хрупка и нежна, будто она вдруг превратилась в фарфоровую куколку.

«Покажите мне далёко, то прекрасное далёко

Где лучится и цветёт, цветёт, цветёт, цветёт апрель

За дорогую дорога, от источника к истоку

Где лучится и цветёт, цветёт, цветёт, цветёт апрель»

Вера пересела на кровать и стала поправлять его плед, будто он его скинул с себя.

«Крутит быстрей, колесо запутанных дней

Что же тебе снится? Что же тебе снится?

Дом и ручей, где тоскует нежность очей

Больше не случится, больше не случится

Обещай мне больше не терять»

Она погладила Мишеля по голове, чуть улыбаясь, наблюдая за его попытками не спать.

«Покажите мне далёко, то прекрасное далёко

Где лучится и цветёт, цветёт, цветёт, цветёт апрель

За дорогую дорога, от источника к истоку

Где лучится и цветёт, цветёт, цветёт, цветёт апрель...»*

Пропев последние строчки, она склонилась к нему и поцеловала в лоб. Глаза его уже закрылись и дыхание стало спокойным.

— Вера, — прошептал он сквозь сон.

— М?

— Спасибо, что ты рядом.

— Всегда пожалуйста, — ответила она, продолжая гладить его по голове.

Через несколько минут он уснул. Она ещё долго сидела рядом, глядя на его спокойное лицо.

— Маленький мой, — прошептала она. — Даже в Москве ты мой маленький. И я буду рядом. Обещаю.

***

Прошло несколько дней после переезда в дом. Вера начала привыкать к тому - где что стоит и где что находится. Мишель тоже попривыкший к месту, но кое-что всё же изменилось... А именно поведение Мишеля. Он стал ещё более несносным и своевольным.

Так и сегодня Вера убедилась в том, что она в подростковом возрасте была куда более адекватной...

Ей велено было приготовить пирог с мясом и картошкой. Елизавета Алексеевна захотела, а потому - что велит сударыня - то и надобно делать. Вера стояла на столом и катала тесто так, чтобы оно было воздушным и мягким. Как она где-то вычитала однажды...

— Верочка, — вдруг раздалось откуда-то из коридора.

Вера закатила глаза и даже перестала мять тесто.

— Верочка, а что у нас сегодня на ужин? - она уже чувствовала на себе взгляд Мишеля, который, похоже, в очередной раз решил побездельничать и не заниматься учёбой.

Вера, честно сказать, уже устала его постоянно врать о том - почему же Мишель не желает учиться, да и учителя вздыхали, но продолжали работать, ведь им за это платят... И не только деньги, но и Вера готовит для них какие-нибудь небольшие булочки или предлагает поштопать, пока те работают. Учителя, конечно, были и не против, а потому, пока те вели урок - Вера вышивала, зашивала и делала некоторые вещи лучше...

— То же, что и вчера, — серьёзно ответила она, не оборачиваясь.

— Верочка, а ты сделаешь мои любимые пирожки?

Вера, вновь воздохнув, обернулась. Мишель стоял в дверях с самой невинной улыбкой, на которую только был способен.

— Хватит называть меня Верочкой. Пожалуйста. - одна рука сама собой сжала тесто, а вторая - потянулась к скалке.

— Но ты же Верочка, — он сделал удивлённое лицо. — Как мне тебя называть? Вера? Скучно. Вери? Слишком по-французски. Веруся? А вот это уже интересно...

— Мишель!

— Что, Верочка?

— Ты меня раздражаешь!

— Знаю, — он ухмыльнулся. — Но ты же меня всё равно любишь.

— Я тебя когда-нибудь уже прибью. Ты у меня скоро допрыгаешься...

— Не убьёшь. Кто тогда будет тебя Верочкой называть?

Она развернулась, отпустив тесто и стала медленно подходить к нему, сжимая в руке скалку. Он прыснул и убежал прочь.

— Верочка! — донеслось из дальней части коридора. — Я тебя тоже очень люблю!

Вера выдохнула, вернулась к столу и отложила скалку. Отряхнув руки, она подошла к шкафу, набрала чистой питьевой воды из небольшой бочки и стала пить. Она даже вдруг почувствовала, как руки мелко трясутся.

- Верочка... Тьфу-ты... - девушка фыркнула. С одной стороны она понимала, что он это не со зла, да и возраст сейчас у него такой, но с другой... Ещё со школы её бесил такой тип парней. К тому же она могла бы понять, если бы он говорил это, но редко, но когда это каждый божий день... Тут любая психика уже двинула бы кони и сказала: «Давай его поколотим!». — Придурок ты... Но винить тебя в этом не буду. Все парни через подобное проходят - пусть и всегда по разному...

Немного успокоившись, Вера вернулась к тесту.

***

Он прибежал к ней вечером, когда за окном опускались сумерки. Весь запыхавшийся, будто бежал марафон. В руках у него был лист бумаги. Похоже, что-то вновь написал. Вера прекрасно это помнила, ведь ни единожды её сон о доме, который она так любила, прерывался очередным: «Вера, ты только послушай - что я сочинил!».

Она подняла взгляд.

Девушка, как и всегда, сидела за шитьём. Чинила его очередную, ещё совсем недавно заказанную рубашку, которую Мишель умудряется рвать почему-то именно на локте, что для Веры до сих пор остаётся загадкой.

— Вера! — выпалил он с порога. — Я... я написал.

— Вновь стихи? И снова про осень?

— Нет, — он вдруг замялся и покраснел так, что стал походить на помидорку, что позабавило Веру, но она сдержала смешок. — Про... про другое.

Услышав такое, она даже отложила шитьё и протянула руку.

— Дай-ка сюда.

Он мялся, переминался с ноги на ногу, а после спрятал листок за спину.

— Только не смейся...

- Я никогда не смеюсь над твоими стихами, Мишель. И ты это прекрасно знаешь.

Он, наконец, протянул листок. Она взяла и стала читать. В начале про себя, да бы не смущать юного поэта, но потом замерла. Там было:

«Она не говорит ни слова,

Когда я злюсь или грущу.

Она всегда на всё готова,

Я к ней, как к берегу, иду.

Её глаза — два синих озера,

В них можно утонуть навек.

Она не требует укора,

Она — как тихий, светлый снег.

Я не умею быть хорошим,

Я зол, колюч — что скрывать?

Но рядом с ней я стал светлее,

Я рядом с ней — я вновь живу.

Кто ты, мой тихий, светлый гений?

Зачем ты здесь, в моей судьбе?

Я не достоин откровений,

Но благодарен лишь тебе.»

Глаза Веры неприятно защипало. Она перечитала ещё раз. Потом ещё. И снова, снова, снова...

В комнате было так тихо, что Мишель, стоявший перед Верой, слышал - как быстро стало биться его сердце. Он видел, как она двигает бровями, как быстро бегают глаза по строчкам... Синие... Как васильки, что он видел в поле. Руки он спрятал за спиной, но от волнения уже начал играться с рукавами своей рубахи.

— Мишель... — голос её дрогнул. — Это... это ты про меня написал?..

Он отвернулся, спрятав пылающее лицо.

— А про кого же ещё? Я других не знаю. Только тебя.

Вера, усмехнувшись, встала, отложив перед этим шитьё, подошла к нему и обняла его со спины. И не смотря на то, что он уже был выше неё, для неё он всё ещё её «маленький Мишель».

— Спасибо. Это самое прекрасное, что мне кто-либо говорил, — прошептала она, улыбнувшись. — Даже если это просто стихи.

— Это не просто стихи, — буркнул он, не оборачиваясь. Он спиной ощущал её тепло, как губы довольно расплылись. Стало так жарко, будто они не в комнате, а в бане. Ещё и сердце почти оглушает его своим биением. — Это... это правда. Вся. До последнего слова.

— Я знаю. Поэтому и почти заплакала.

Он резко обернулся, почти наплевав на то - каким увидит его Вера.

— Ты..плачешь? Из-за меня? Из-за стихов?

— Из-за тебя, — улыбнулась она. Он заметил, как по щеке прокатилась мелкая слезинка, оставив на её чуть пухлых щеках след. — Из-за того, что ты есть. Что ты это написал.

Он смотрел на неё. Сердце почти кричало в груди, а мысли спутались в клубок, который ему предстоит в будущем распутать, чтобы понять - что с ним происходит.

— А можно я ещё напишу? Много? Про тебя? Всю жизнь? - выпалил он, смотря на Веру взглядом, полным надежды.

— Можно, — кивнула она. — Только не про осень, а то оно уже у тебя было.

Он засмеялся, а после и она. Они стояли посреди комнаты, и за окном шумела вечерняя Москва, а впереди была целая жизнь. Его. Её. Их.

***

В тот очередной самый обычный выходной день, Вера сидела на веранде их дома и вязала. Рукавички. Уже для себя - Елизавета Алексеевна настояла ещё и ей связать, а потому вскоре Вере предстояло и для своей сударыни сделать «подарок». Пока что же девушка думала над их фасоном и какие цвета подойдут для такой женщины, как госпожа.

Во дворе щебетали птицы, всё было чудесно, пока...

- Вера, я написал! - к ней как смерч подбежал Мишель, на лице которого была самая яркая улыбка, которую она могла только знать.

- Ну, поэт, что на этот раз? Вновь про осень?

- Да нет же... Но тоже красивое. Слушай. - он встал в позу, чуть перевёл дыхание, набрал воздуха в грудь и начал: - «Смеркалось...»

Вера замерла. В голове начали мелькать воспоминания о её жизни. Где-то она слышала это слово. Когда до неё дошло - губы начали мелко дрожать, а в голове голос Михаила Задорнова, которого так любит её мама и папа.

- «...за окном темнело, и тишина вокруг...» - Мишель продолжал, не обращая внимания на Веру, пока она не прыснула. Она пыталась сдержаться, но, похоже, не смогла. - Ты чего смеёшься?! - с некой обидой в голосе спросил юноша, смотря на неё

- Ха-ха-ха... Н-ничего, ничего, продолжай! - Вера даже отложила вязание, чтобы закрыть рот рукой. Она наконец вспомнила шутку, где было это слово - «смеркалось»*...

- Что не так со словом «смеркалось»?

- Всё так... просто... в моём времени... - Вера стала вытирать рукой начинающие идти от смеха слезы. - Ой, то есть в моей деревне... есть один... Хи-хи-хи...анекдот...

- Анекдот? Про «смеркалось»?

- Про мужика, который... - с губ Веры вновь сорвался смешок, а потому она попробовала успокоиться. - ...на бочке с кирпичами...

- Бочка? Кирпичи? - Мишелю было крайне не понятно - что с её Верочкой такое?! - Но при чём тут мои стихи?!

- Ни при чём. - Вера начала попытку успокоиться. - Ты продолжай. Стихи красивые. Просто... слово для меня особенное.

- Ладно. Но если ты опять засмеёшься, я обижусь.

- Обещаю держаться.

Он продолжил читать, а она, как и обещала, слушала. Но внутри у неё всё ещё был тот самый задорновский монолог про это слово - «смеркалось» и мужика в реанимации...

***

Однако вскоре они вновь переехали - теперь это был дом на Молчановке, где, во времена Веры, существует музей, посвящённый Лермонтову, так что - считай священное место, где теперь Вере предстояло жить.

— Новый дом, — довольно сказала Елизавета Алексеевна, когда они остановились у небольшого деревянного особняка. — Здесь будем жить.

Вера вышла из кареты, разминая затёкшие ноги. Дом показался ей уж очень уютным, одноэтажным, но с мезонином наверху. Деревянные стены, резные наличники, небольшой сад перед входом.

— Нравится? — раздался голос сзади.

Она обернулась. Мишель стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на неё с той самой хитрой улыбкой, которая появлялась у него, когда он что-то задумывал... Или в очередной раз хотел напакостничать ей.

— Красиво, — ответила Вера. — А вам?

— Мне всё равно. Для меня главное, чтобы ты была рядом.

— Мишель!

— Что? — он сделал невинные глаза. — Я имел в виду — чтобы ты была рядом и чинила мои рубашки. А ты о чем подумала?

Вера закатила глаза, а после отвернулась, шагая за Елизаветой Алексеевной. Мишель довольно улыбался - всё-таки дразнить её - это отдельное удовольствие.

Внутри дома было ещё лучше. Светлые комнаты, высокие потолки, печи, облицованные изразцами.

Елизавета Алексеевна уже во всю распоряжалась, куда ставить мебель и где какие вещи положить, в то время как Вера стояла рядом с ней и наблюдала.

— Вера, — позвал Мишель, стоявший рядом с лестницей. — Пойдём выбирать комнаты.

Она кивнула и они поднялись на второй этаж. Три комнаты: одна побольше, две поменьше.

— Эта будет моя, — Мишель показал на комнату с окнами в сад. — А эта... А ты как хочешь?

— Я? — удивилась Вера. — Мне то всё равно.

— Нет, ты скажи. Хочешь рядом со мной? Или подальше?

— А ты чего хочешь?

— Я... — он вновь покраснел. — Чтобы рядом. На всякий случай. Вдруг мне ночью стихи придут, надо будет прочитать... Оценить...

Вера усмехнулась. Он всё тот же мальчик, что и два года назад, когда они только приехали в Москву. Только теперь чуть выше, серьёзнее - это только снаружи, а внутри — всё тот же. «Её маленький Мишель».

— Тогда рядом. - согласилась Вера и косо на него посмотрела. - Но если будешь приходить каждую ночь со стихами — я тебя прогоню. Или заставлю своей работой заниматься. А зная - как плохо ты это делаешь...

— Верочка, ты не прогонишь, — уверенно сказал он. — Ты ведь такая добрая. И особенно знаешь, что плох я в твоей работе...

— Пф! Ишь какой самоуверенный. Ладно, у тебя будет три шанса и после - пеняй на себя.

— Как будет угодно, Верочка.

- И прекрати меня так называть - ты уже не маленький.

- Но тебе ведь нравится.

Вера тяжело вздохнула и ушла в комнату, закрыв за собой дверь. Мишель посмеялся и вошёл в свою.

Вечером, когда всё было более-менее расставлено, Вера сидела в своей новой комнате на всё том же кресле. Маленькой, но уютной, с окном во двор. Она смотрела на вечернюю улицу, на медленно шагающих прохожих, на проезжающие редкие экипажи и думала: «Это Москва... Я...мы в Москве. И он рядом. И, кажется, это надолго».

В дверь постучали.

— Войдите.

— Спать не хочешь? - спросил Мишель, заглянув в комнату. Вера обернулась к нему.

— Не очень. А что?

— Пойдём в сад. Посидим. На новом месте надо воздухом подышать.

— Ты философствуешь?

— Я поэт, — усмехнулся он. — Мне положено.

Они вышли в сад. Смеркалось. Где-то вдали шумел центр Москвы, а здесь, в этом маленьком саду, было тихо, почти по-деревенски.

— Вера, — вдруг сказал Михаил, смотря на Веру. — А ты не жалеешь?

— О чём это я вдруг должна пожалеть? - спросила девушка, усмехаясь.

— Что ты здесь. Со мной. С нами. Ты могла бы... ну, быть где-то ещё. Где теплее. Где проще.

Она посмотрела на него. В полумраке его глаза казались огромными, тёмными, полными сомнения.

— Мишель, — она взяла его за руку. — Я там, где хочу быть. А хочу я быть здесь. С тобой.

— Правда?

— Правда.

Он сжал её пальцы и смотрел на неё, любуясь... Даже в полумраке её глаза всё те же бездонные озера, что и всегда. Как странно, что свет способен так изменить восприятие глаз. Как ещё недавно казавшиеся синие васильки превратились в бездонное озеро. Оно тянет. Оно манит, зовёт несуществующим языком... А улыбка - для него. Особенная.

— Тогда хорошо. Тогда пусть будет так. Всегда.

Они сидели в саду, глядя на зажигающиеся в окнах огни. И это был хороший вечер.

Первый вечер в новом доме. Первый вечер их новой жизни.

***

Вскоре к ним в гости начал приходить внук одной из подруг у Елизаветы Алексеевны - господин Раевский и будущий лучший друг Лермонтова. Или по имени если звать - Святослав. Он был старше Мишеля на три года, однако эта разница постепенно переставала существовать, что очень радовало Веру. Ей нравилось слушать, как Мишель с радостью рассказывает о нём, сидя в её ногах, что поразило её, когда он сделал это в первый раз. Но со временем это будто вошло в привычку, как и то, что он мог положить голову ей на ноги, если они сидели на одной скамье, что случалось крайне редко.

Вот и сегодня, господин Раевский пришёл навестить Мишеля, даже не смотря на то, что его замеряли для того, чтобы заказать новых костюмов. Вера старалась над пирожками, которые Мишель так любит - с капустой и яйцом. Чай тоже решено было сделать чуть успокаивающий, да бы «успокоить» ребят.

— ...и говорят, он сейчас в Михайловском, пишет что-то невероятное! Ты читал его последние стихи, Мишель?

Лермонтов стоял смирно, пока ему подкалывали рукав, и только усмехался:

— Читал. Неплохо. Но я бы написал лучше.

— Самонадеянный ты мальчишка! — Раевский засмеялся. — Пушкин — это Пушкин! Вот, например, его стихи о любви... Там такие строки, что сердце замирает!

В этот момент в комнату заглянула Вера с подносом — она несла чай для гостей и немного пирожков, что старательно напекла. По пути она также заглянула к Елизавете Алексеевне и передала ей сладкие тарталетки с вареньем. Сударыне они уж очень нравились. Она ещё долго нахваливала бы Веру, если бы она тонко не сказала о том, что ей надобно идти и та отпустила девушку, лицо которой пылало от смущения, но по пути она чуть успокоилась.

Пройдя чуть дальше, она увидела Раевского, сидящего в кресле, стоящего Лермонтова и портного рядом, а когда услышала что-то про «Пушкина», то...машинально, чисто рефлекторно, с выражением сказала себе под нос:

— «Я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты...»

В кабинете вдруг наступила тишина.

Раевский замер, за ним Лермонтов, а потом портной с иголкой в руке.

Вера не сразу поняла - почему вдруг все замолчали, но когда до неё дошло, то она прикрыла рот рукой.

— Ой, — выдохнула она, смущаясь до корней волос.

— Откуда ты знаешь эти стихи? — спросил Раевский, пристально смотря на неё. Ещё никогда в жизни Вера так не волновалась, как сейчас. Нужно было вновь придумать - как ловко «выскользнуть» из этой ситуации, да бы никто ничего не понял.

— Я... случайно услышала.

— Стой, — Раевский аж встал с кресла и подошёл к Вере чуть ближе. — Раз ты так хорошо запомнила... расскажи полностью. Пожалуйста.

Вера замерла. Посмотрела на Лермонтова. Тот с едва скрываемым любопытством наблюдал за этой сценой, но было в его взгляде что-то такое, чего Вера ранее не видела. Может, ей просто кажется? Но не время беспокоиться о Мишеле - главное сейчас - Святослав.

— Вы... Вы серьёзно? - переспросила девушка, прижимая руки к груди.

— Абсолютно.

Вера вздохнула. Выпрямилась. Поправила платье, откашлялась. Когда Раевский вернулся в кресло, то только тогда начала:

— «Я помню чудное мгновенье:

Передо мной явилась ты,

Как мимолётное виденье,

Как гений чистой красоты...»

Она читала дальше. Все 16 строк. Чисто, красиво, с выражением. От переполняемых эмоций она даже двигала руками, что очень неплохо помогало ей чувствовать себя лучше.

Лермонтов смотрел на неё так, будто впервые видит. Откуда она это знает? Он не помнил, чтобы Вера читала хоть что-то... Может, в его отсутствие? Нет, бабушка бы рассказала ему об этом, тогда...откуда? Или может действительно - откуда-то услышала. Но рассказывала она с такой красотой, с таким трепетом, что если бы существовало устройство для записи, то он бы в первую очередь записал её голос... И слушал бы постоянно.

Когда Вера закончила, в комнате вновь повисла тишина. Раевский смотрел на неё с приоткрытым от удивления ртом.

— Это... это невероятно, — выдохнул он. — Вы так красиво читаете! Вам бы на сцену!

Вера покраснела ещё сильнее.

— Не стоит, — пробормотала она. — Хотите, чтобы я в обморок упала? Я..я если на сцену выйду, то в обморок упаду. Вы меня потом куда денете? Если врача вызовете, то тогда, может, и выступлю. А так не обессудьте.

Лермонтов прыснул. Раевский захохотал.

— Какая вы... забавная, — сказал он. — Мишель, где ты нашёл такое сокровище?

— В лесу. — буркнул Лермонтов, но в глазах его плясали чёртики. — Под кустом лежала.

Вера возмущенно посмотрела на него, но он уже улыбался.

— Ладно, иди уже, — сказал он мягко, — а то опять что-нибудь смешное ляпнешь.

Вера фыркнула и вышла. Но в коридоре засмеялась. Впервые за долгое время.

***

И вновь наступила осень. Вера даже и глазами не успела моргнуть, как прошёл уже год. И приближался день рождение Мишеля. Вера даже не могла и помыслить, что Елизавета Алексеевна попросит её поехать с ней. Мишель долго молчал, но потом согласился, долго и пристально смотря на Веру, не смея перечить воле своей любимой бабушки.

К тому же, Елизавета Алексеевна сказала Вере, что даст ей день побродить по Петербургу, чтобы «хоть как-то приобщилась к культуре». Девушка была просто на седьмом небе от счастья, а потому, когда этот день наступил - она пошла искать Пушкина. Это была её, так сказать, тайная мечта, чтобы два великих литературных гения встретились, но, раз уж это не произошло в её времени, то почему бы не сделать им встречу. Хотя бы через автограф, если уж лично встретиться вряд ли получится. И она это прекрасно понимала.

Она бродила по улицам Петербурга уже, по её скромным подсчетам, третий час. Ноги гудели, но она не останавливалась.

Где-то здесь, среди этой толпы, среди экипажей и шумных господ, ходит он — тот, кого Мишель боготворит. Тот, чья подпись сделает мальчика самым счастливым на свете.

— Главное — не спугнуть, — бубнила себе под нос Вера, мотая головой. — Главное — подойти в нужный момент. И не ляпнуть лишнего... Как это случилось недавно...

Чтобы не думать о страхе, она начала тихонько напевать:

«Город поёт со мной в унисон...

Кто ставит на всё — тому и везёт...

Белая ночь, пьяный восход...

Город мостов поёт над Невой...»*

Прохожие оборачивались. Кто-то улыбался, кто-то хмурился — странная девушка в простом платье, с рыжими волосами, что уже успели немного выбиться из-под платка, напевала что-то незнакомое, но такое... живое. Такое, что хотелось остановиться и послушать.

Вера не замечала. Она искала.

И вдруг — увидела. Высокий, чуть сутулый, с бакенбардами и быстрым взглядом. Он стоял у книжной лавки, листал какую-то книгу.

У Веры перехватило дыхание. Песня замерла на полуслове, равно как и её сердце на долю секунды.

— Пушкин... — выдохнула она с облегчением.

Александр Сергеевич словно почувствовал её взгляд — обернулся. Посмотрел на неё с любопытством.

— Вы что-то хотели, сударыня? — спросил он, чуть улыбнувшись в знак вежливости.

Вера замерла. Сердце колотилось. Она сделала шаг вперёд.

— Я... я не смею беспокоить, Александр Сергеевич. - начала она. - Но есть один мальчик. Он пишет стихи. Очень талантливо. Он... он был бы счастлив получить от вас хоть строчку.

— Мальчик? Как звать?

— Мишель... Михаил Лермонтов.

Пушкин кивнул, взял у неё книгу, которую Вера даже не заметила, как достала из сумки, и быстро написал:

«Михаилу Лермонтову — с надеждой, что его муза будет так же верна ему, как моя — мне. А. Пушкин. 1829»

После чего протянул книгу обратно.

— Передайте ему: пусть пишет. Пусть не боится. И пусть знает — настоящая поэзия не умирает.

Вера поклонилась, много раз благодарила его, желала ему всего лучшего, а после побежала прочь, прижимая книгу к груди. А когда отошла на безопасное расстояние, то вновь запела, но теперь уже громче, смелее: «Город поёт со мной в унисон...»

Потому что город и правда пел. Вместе с ней. Для неё. Для Мишеля.

В день рождения Мишеля Вера решила подарить ему книгу с автографом, когда они будут наедине, ведь это было для неё столь священно, будто она будет дарить ему само Солнце, что достала с неба. Или звезду - без разницы.

Весь праздник Мишель не сводил глаз с Веры и ждал - когда она подойдёт к нему и что-нибудь подарит. Хотя, если и быть честным самим с собой, то она и была для него самым лучшим подарком, что у него есть... Но он отмахнул эту мысль, ведь Вера - та, кто присматривает за ним и в любой момент бабушка может сделать так, что она выйдет замуж за кого-то. От этой мысли внутри становилось неприятно, будто отрезали конечность или даже просто палец...

И вот - гости разошлись, а слуги уже убирались в доме, пока Мишель сидел с своей комнате и смотрела в окно, будто уже и не ожидая подарка от Веры, пока не послышался тихий стук в дверь. Он замер, а после подошёл к двери и чуть приоткрыл её - перед ним стояла Вера. Её руки были спрятаны за спиной.

- Вера? - удивился он.

- Да, я. А что, только тебе можно в мою комнату заходить? - спросила она, чуть улыбаясь. - Может, впустишь ненадолго?

- Конечно. - и Вера вошла, почти сразу повернувшись к нему лицом. Он закрыл дверь.

- Кх-м! Поздравляю нашего юного Мишеля - тебе уже...Пятнадцать лет! А это, надо сказать, довольно важный возраст, а потому в этот день, я подарю тебе кое-что особенное. - и Вера протянула книгу, завёрнутую в симпатичную бумагу и завязанную плетенной веревкой. Мишель забрал его, сел на кровать и стал открывать.

И увидел - это был сборник произведений Пушкина. Он хотел было спросить - что в нем особенного, но когда открыл, то замер. Прочёл надпись.

Перечитал - первый, второй, третий раз... Посмотрел на неё.

— Вера... ты... ты где это взяла? - сипло спросил Мишель, внутри которого всё буквально расцвело, как Москва весной.

— Он сам подписал. Для тебя. - ответила Вера, довольно улыбнувшись.

И Мишель понял: эта книга будет с ним всегда. Он будет возить её с собой куда угодно! Он будет перечитывать эти строки в минуты отчаяния...

Он отложил книгу и крепко обнял Веру, начиная шептать благодарности. Девушка улыбнулась и стала хлопать по спине, причитая...

___________________________________________________________

Песни, упоминаемые в тексте:

1) polnalyubvi - Источник

2) The Hatters - Город поет (OST «Пророк. История Александра Пушкина»)

Глава 4. Сушкова и другие

Утро в доме на Молчановке выдалось на удивление солнечным. Все бегали и суетились — готовились к большой конной прогулке. Вера помогала на кухне, перебирала недавно купленные ягоды для варенья, когда услышала голоса в соседней комнате.

— ...и скажите кухарке, чтобы начинка была особенная, — мурлыкала юная госпожа Сушкова, которую Вера заметила не так давно. — Опилки. Мелкие, чтобы не заметил сразу.

— Ой, Катрин, это жестоко! — звонко засмеялась её подруга, имени которой Вера уже забыть успела, да и неинтересно ей было.

— Жестоко? Этот мальчишка слишком много о себе думает. Пишет стихи, строит из себя гения. Пусть докажет, что он хоть что-то понимает в еде. Если съест и не заметит — значит, никакой он не поэт, а просто позёр.

Вера замерла. Руки, что с лёгкостью и аккуратностью перебирали ягоды, сжались в кулаки, от чего несколько ягодок были смяты и превращены в смесь мякоти и кошурки.

— А если заметит? — спросила подруга.

— Не заметит, — уверенно ответила Сушкова. — Он голодный, а после прогулки съест всё подряд. Мы посмеёмся — и дело с концом.

Голоса удалились. Вера сидела, глядя в одну точку, пока сок ягод стекал в корзину и едва не запачкал её белоснежный фартук.

— Не заметит... Ах ты...надменная...Как помягче то...во, индюшка! — шепотом сказала она, а после выдохнула, взяла себя в руки и подошла к кухарке. — Марья Ивановна, а давайте я помогу с пирожками? У меня руки лёгкие, да и тесто люблю.

Кухарка, занятая другими делами, только махнула рукой, сказав с облегчением в голосе:

— Помоги, милая. Вон тесто готово, начинка в миске. Только быстро, через час подавать.

Вера кивнула и приступила к работе. Она сделала всё молниеносно: пока кухарка отвернулась, Вера быстренько собрала миску с опилочной начинкой и заменила её на свою — заранее припасённую, с капустой и яйцом, которую приготовила ночью, словно предчувствуя беду. Неужели «Селя» подсказал?

«Я всегда делаю запас, — в мыслях сказала себе Вера. — На всякий случай. И этот случай настал.»

Вскоре пирожки отправились в печь.

Вера видела из окна, как компания юных мальчиков и девочек уезжала. Лермонтов сидел на лошади легко, свободно. На сколько Вера помнила - он всегда хорошо держался в седле. Сушкова рядом с ним что-то щебетала, строила глазки, а он смотрел на неё с обожанием. Он выглядел как глупый, влюблённый мальчишка, кем он в принципе и являлся сейчас. И Вера ему это прощала, ведь его жизнь не должна крутиться только вокруг неё самой.

— Эх, Мишель, — вздохнула девушка, провожая его взглядом. — Если бы ты знал...

Она вернулась в дом и продолжила свои дела, однако сердце неприятно колотилось — получится ли смолчать о плане Сушковой относительно него? Хоть бы вышло смолчать - и, может однажды, она ему расскажет правду или он сам это увидит. Но, так как Мишель умный ребенок, то он и сам обо всем догадается...

Прогулка длилась несколько часов. Молодые люди и девушки вернулись уставшие, голодные, но такие весёлые. Слуги накрывали стол во дворе, в небольшой белокаменной беседке. Вера подала пирожки.

А когда выполнила то, что должна была, то скрылась за одним из толстых деревьев и оттуда следила за всем и старалась быть незаметной.

Сушкова с предвкушением наблюдала, как Лермонтов берёт пирожок. Как откусывает. Как жуёт... И вдруг — он замер.

— Мишель, что-то не так? — с приторной улыбкой спросила она.

Он прожевал, проглотил и удивлённо посмотрел на пирожок.

— Странно... — сказал Мишель. — Очень вкусно. Прямо мои любимые. С капустой и яйцом.

Сушкова аж побледнела, а после переглянулась с подругой.

— Там должна быть... — начала было она, но сразу осеклась.

— Что должно быть? — не понял Лермонтов, беря второй пирожок. — Очень вкусно, правда. Кто пёк? Надо поблагодарить.

Слуги молчали, а Вера стояла за стволом и довольно улыбалась, мысленно благодаря «Селю» за то, что смог спасти Мишеля от такого позора.

После ужина Лермонтов зашёл в свою комнату. Вера уже была там — поправляла его постель.

— Вера, — сказал он, — это ты сегодня пирожки пекла?

— Я, — не стала отпираться она, — а что?

— Странно... Сушкова призналась, что там должны были быть опилки и что это такая шутка была. А я ел и не понимал — какие ещё опилки? Там же капуста с яйцом!

Вера молча продолжала поправлять подушку.

— Вера, — он подошёл ближе. — Неужели это ты подменила?

— Я ничего не знаю, — спокойно ответила она. — Я просто пекла пирожки. Как вы любите.

Он смотрел на неё. Долго. Пристально. Потом шагнул и обнял — крепко, по-настоящему.

— Ты всегда меня спасаешь, — сказал он глухо. — Всегда. Даже когда я не прошу. Даже когда я этого не заслуживаю.

— Ты заслуживаешь, — ответила она тихо. — Просто сам этого не знаешь.

— Откуда ты знаешь, что я люблю пирожки с капустой?

— Я всё про тебя знаю, Мишель. — она потрепала его по голове, улыбнувшись.

— И про то, что я дурак?

— И про это тоже.

— И про то, что я влюблён в...Сушкову?

— И про это. — она чуть отстранилась. — Только знаешь, Мишель... настоящая любовь не смеётся над тобой. Не унижает. Не травит опилками. Настоящая любовь — это когда тебя кормят тем, что ты любишь. Даже если ты этого не просил.

— Вера...

— Тсс, — она приложила палец к губам. — Ничего не говори. Просто знай: я рядом. Всегда.

И вышла, а он остался стоять посреди комнаты и впервые за долгое время чувствовал себя не униженным, а...спасённым.

***

С момента случая с Сушковой прошло несколько дней. Елизавета Алексеевна решила устроить чаепитие - просто так, да и настроение у неё было хорошее. И в гости ждала своих знакомых.

Слуги стали выставлять на стол самые разные блюда: пироги, кулебяки, расстегаи, да сладкие булочки. Вера же поставила скромную корзинку, прикрытую рушником.

Лермонтов крутится рядом — он всегда крутится рядом с Верой, будто маленький, но сейчас уже нет, утёнок, что увидел незнакомца и подумал, что она - его мама.

— А это что? — спросил он, заглядывая в корзинку.

— Это... это из моей деревни, — ответила Вера, немного сжав фартук от волнения. — Перепечи называются.

Он взял одну и стал разглядывать — маленькая корзиночка из теста, внутри было что-то аппетитное.

— С чем?

— С грибами. И с лучком.

Он откусил и замер. Немного прожевал, а после - закатил глаза, чуть улыбаясь

— Вера... — сказал он с набитым ртом. — Это... это что такое?

— Перепечи, — повторяет она, улыбаясь.

— Это самое вкусное, что я ел в жизни!

— А как же пирожки с капустой? Они теперь сошли с пъедистала, да?

— Это другое. Это... это... — он не может подобрать слов. — Это как будто дом. Но другой дом! Дом, которого у меня никогда не было, но который я вдруг нашёл.

Вера смотрит на него, и у неё внутри всё переворачивается.

— Ешь. Я ещё испеку.

Он съедает сразу три, потом прячет ещё парочку в карман, будто про запас, подходит к бабушке и говорит:

— Бабушка, Вера — гений. Она должна печь перепечи всегда.

Бабушка посмотрела на Веру с новым интересом.

— Перепечи, говоришь? Надобно будет рецепт записать...

Вера стоит красная, но такая счастливая. Потому что её блюдо оценили. И не просто оценили — им покорили сердце самого капризного едока в усадьбе.

***

За окном шел осенний тихий дождь, постукивая порой по стеклу, будто музыкант. Был слышен мерный стук иглы и потрескивание небольшой печки в комнате Веры. Она сидела в кресле, закутавшись в тёплую, связанную ей же недавно, шинель и вышивала новый платок - Елизавета Алексеевна попросила. А у ног Веры сидел Мишель.

— Вера, — вдруг начал он в подол её платья. — А почему ты со мной?

— В каком смысле? — она не прекратила вышивание, но краем глаза всё равно посмотрела на его макушку.

— Ну... Ты могла бы... ну, быть с кем-то другим. С кем-то получше. Пок… покрасивее.

Игла застыла в руке Веры, после чего она воткнула иглу и свободную руку положила на его голову.

— Мишель, ты о чём? И с чего вдруг такие мысли?

— О том, — голос его был глухой, спрятанный в складках юбки. — Меня в школе дразнят. Говорят, что я маленький, что ноги кривые, что голова большая . Что я... некрасивый.

Вера молчит, а он продолжает:

— Я сам в зеркало смотрю — и вижу. Лицо смуглое, скуластое, нос вздёрнутый... Товарищи говорят — «взгляд злой, как щели, полные злости» . А ты... ты сидишь здесь, рядом. Почему?

Она выдохнула и отложила вышивание, взяла его лицо в ладони, заставляет тем самым поднять голову.

— Мишель, посмотри на меня.

Он поднял глаза и в них была боль и неуверенность, которых Вера никогда не видела.

— Ты знаешь, что я вижу? — она начала гладить его по щеке. — Я вижу человека, который пишет стихи, от которых плачут. Который умеет любить так, как никто другой. Который для меня — самый красивый на свете.

— Ты врёшь, — прошептал он, — чтобы меня утешить.

— Нет. Я говорю правду. Знаешь, что говорили женщины, которые тебя знали? Что, когда узнавали тебя ближе, переставали замечать эту твою «некрасивость» . Потому что видели другое.

— Что?

— Твои глаза. Твой голос. Твою душу. — она провела большим пальцем по его брови. — Один художник сказал, что только Брюллов мог бы написать твой портрет, потому что он писал не лица, а взгляды . Твой взгляд... он стоит всех правильных носов на свете.

Он смотрит на неё. В глазах — слёзы, которые он не позволяет себе пролить.

— Ты правда так думаешь?

— Правда, — она улыбнулась. — И знаешь, что ещё? Ты сам писал: «Лишь в человеке встретиться могло священное с порочным» . В тебе есть и то, и другое. И это делает тебя — тобой.

— А ты... ты принимаешь меня таким?

— Я принимаю тебя любым, — она притянула его к себе. — Потому что ты — мой Мишель. Самый красивый для меня. И точка.

Он прижался к ней, пряча лицо у неё на груди.

— Спасибо, — прошептал он. — Ты даже не представляешь, как мне это было нужно.

— Представляю, — она с нежностью гладила его по голове. — Поэтому я здесь.

«И наверное поэтому Селя меня сюда позвал.» - закончила она в голове, но ему об этом, пожалуй, знать не стоит.

***

Елизавета Алексеевна искала внука по всему дому. Уже вечер наступил и пора бы идти ужинать, а Мишеля всё нет и нет. И потому она пошла искать: его не было ни в библиотеке, ни в его комнате, ни во дворе, что стало для неё почти пугающим волнением - а вдруг сбежал? Вновь, как делал это обычно. Но тут она вспомнила про Веру, а потому - пошла к ней.

Она подошла к каморке Веры. Свет горел. Дверь была приоткрыта. Чуть приоткрыв, она замерла от увиденного.

Вера сидела на стуле, откинув голову на спинку, — было похоже, что она уже спала. Руки её, уставшие от дневной работы, безвольно лежали на подлокотниках. А на коленях, свернувшись калачиком, как когда-то в в детстве, спал Мишель. Его голова покоилась у неё на ногах, волосы растрепались, а лицо было непривычно спокойным, ведь обычно он хмурился или кривил всякие рожицы.

Они спали вдвоём. Уставшие, но было видно, что самые счастливые люди на свете.

Елизавета Алексеевна смотрела на них долго. В груди что-то невольно сжалось.

— Господи, — прошептала она. — Да он же... он её любит! И она его, похоже, тоже... Как же это... как же это возможно?

Она знала только единственный ответ: «это невозможно». Дворянин и крестьянка. Барин и служанка. Да ни ей, ни им свет этого не простит. Честь не позволит, а род - опозорится.

Но...как же это было красиво. Как же это было правильно, будто мазки на рисунке картины, что показывали красоту природы.

Елизавета Алексеевна тихонько прикрыла дверь, чтобы не разбудить их, и пошла обратно к столу.

На кухне она села, обхватила голову руками и стала думу думать.

— Если бы не... если бы не это проклятое сословие... — прошептала она, вздохнув. — Я бы сама их благословила. Такую любовь редко встретишь.

Утром следующего дня она ничего не сказала. Никому. Просто решила чуть мягче с Верой обращаться. Стала теплее и внимательнее, чтобы однажды заметить изменения в её почти взрослом Мишеле по отношению к ней.

Она не могла изменить закон, но она могла хотя бы не мешать их тихому и тайному счастью.

***

В тот декабрьский вечер Михаил пришёл к ней сам. Не позвал, не попросил, а просто вошёл, как делал это почти всегда, и сел на пол у её ног, положив голову на колени.

Вера, оторвавшись от вышивания, опустила руку, чтобы погладить его по голове, как делала тысячи раз до этого. Но от чего-то сейчас - она вдруг замерла.

Его волосы. Они были уже не те — не детские, мягкие, пушистые. Другие. Стали гуще, жёстче, да и сам он...тоже.

Когда она посмотрела на него, то увидела перед собой уже не того робкого, но колкого мальчика. Перед ней был юноша с широкими плечами, разворотом спины, линией шеи — всё это было уже далеко не детским.

— Вера, — сказал он, не поднимая головы. — Мне сегодня опять снилась мама. Ты знаешь, что я почти не помню её лица?

Она не ответила. Смотрела на его затылок, на тёмные волосы, на руки, которые лежали на её коленях, и вдруг поняла: эти руки — уже не те, что когда-то тянулись к ней за защитой. Они могли сжать кулаки. Могли держать пистолет. Могли обнимать по-другому. По-особенному.

— Вера? — он поднял голову и посмотрел на неё снизу вверх.

Их глаза встретились.

И в этот момент она увидела. Увидела не мальчика, которого выхаживала, не ребёнка, которому рассказывала сказки. Увидела мужчину. С тёмными глазами, в которых горело что-то новое, что-то, чего раньше не было. Или же она просто этого не замечала? А может и вовсе - просто не видела?

— Что? — спросил он, заметив её взгляд.

— Ничего, — быстро ответила Вера, отводя глаза. — Просто... ты изменился.

— Я всегда меняюсь, — усмехнулся. — Это называется «расту».

— Да... Растёшь...

Он положил голову обратно на колени и закрыл глаза. А она сидела, не смея пошевелиться или даже лишний раз вздохнуть, и чувствовала, как внутри что-то переворачивается, а может даже и рушится на корню.

«Когда это случилось? — подумала Вера, смотря в окно, за которым вальсировал снег. — Когда он перестал быть просто ребёнком? И почему я только сейчас это заметила?»

Она снова посмотрела на него. Спящий или просто притворяющийся спящим - не важно — он казался таким же, как всегда. Но что-то изменилось. И это что-то - было внутри неё.

— Вера, — прошептал он.

— М?

— Не уходи.

— Не уйду, — ответила она, но в голосе её вдруг появилась хрипотца, которой раньше не было.

И впервые за все эти годы она не просто гладила его по голове — она касалась его. И чувствовала, как от этого касания у самой перехватывает дыхание. Она прижала руку к груди и положила на сердце - оно билось быстро-быстро. Обычно такое было, когда она читала романы и наступал момент - персонажи поняли чувства друг к другу. Вера едва мотнула головой - нет, она не может и в мыслях о таком думать! Так нельзя! Он - господин, а она его...

А кто она теперь? Няня - уже не подходит, да и гувернанткой вряд ли себя назовёт. Тогда - кто она?

Глава 5. Годы перемен

Вера смотрела в окно, сидя в кресле. На улице был густой туман, так что она решила остаться дома, да и другие служанки поговаривали, что в такое время нежелательно на улицу выходить. Хотя, скорее, Вере казалось, что они просто не хотят работать, да и это было не её дело, а потому она вновь принялась вязать. Но вот что именно - она не решила, пока не посмотрела на улицу.

В последнее время она всё чаще стала мёрзнуть зимой в платьях, не смотря на несколько слоёв одежды - она уже скучала по привычным для неё утепленным брюкам, однако понимала - в этом веке ещё не все готовы такое носить, а потому стала вспоминать - как же сделать так, чтобы носит штаны, но при этом со стороны не казалось ими.

Отложив вязание, Вера достала блокнот и стала рисовать примерный облик этих самых штанов. Для начала нужно было их создать для себя, а потом - и для кого-нибудь, кто был бы не против стать её моделью. И таких, увы, было немного...

В позе мелкого рачка Вера просидела больше часа, пока в окно не заглянуло солнце и чуть её не ослепило, от чего она зажмурилась и провела лишнюю линию на рисунке. Чуть отодвинув стул, она посмотрела на лист - идеально! Оставалось только сделать одну вещь - воплотить эту идею в жизнь. Было, конечно, неловко обращаться за помощью к Елизавете Алексеевне, но другого выхода просто не было.

Вера дала себе слово, что поговорит с ней, но чуть позже. Поэтому она сделала себе заметку на стене, а после пошла к главной, да бы попросить работу, а то заниматься рукоделием, порой, утомительно.

Но главная нашла её и, быстро схватив за руку, куда-то повела. Вера начала думать о худшем - может, она что-то не то приготовила или соткала что-то, чего нельзя было, а может и вовсе - плохо прибралась.

Вот только проблема оказалась...простой в её решении - Елизавета Алексеевна, похоже, узнав от внука о том - как Вера рассказывает стихи Пушкина, велела Вере почитать ей, пока она пьет чай. С души спало немного мелких камней, но самый крупный - остался, а потому она стала думать - как же ей выкрутиться, чтобы не опозориться, ведь нынешний русский язык координально отличается от того - какой в её веке был! Но деваться не куда, а потому она, взяв книгу в руки, поняла - всё на французском, которого она, к большому ужасу, не знала!

Елизавета Алексеевна, заметив смятение Веры, спросила с теплотой в голосе:

- Что-то не так, Вера?

- Простите, сударыня, но... Я не понимаю французский.

- Ох, прости меня, - Елизавета Алексеевна забрала книгу и протянула другую. - Очи мои очи... Что-то в последнее время себя неважно чувствую.

- Вам, сударыня, отдыхать нужно, чтобы давление не скакало. Или просто меньше переживать.

- Ой, да что там переживать то - ох... Ты, лучше, прочитай мне, а я подремлю немного. Может, и вправду полегчает.

- Думаю, что чай с мелиссой или ромашкой, а то и вовсе с иван-чаем попить, прежде чем спать леч. Может, вам налить такой?

- Ну, что же, попробую. Наслышана я от моего внучка, что ты часто его таким поишь, а он и рад - спит крепко-крепко, что даже шум грома ему не страшен!

- Ха-ха, вот как, тогда точно стоит заварить. Сейчас, Елизавета Алексеевна. - Вера встала с небольшого кресла и подошла к двери, выглянув из которой, позвала главную.

- Что такое? - спросила она, но Вера заметила мелко трясущиеся руки. Переживает и довольно сильно.

- Можешь пожалуйста чай заварить. Смотря что осталось: с ромашкой, с мелиссой или иван-чаем. Что из этого у нас есть?

- Хм... Вроде как ромашки немного, да и мелиссы небольшая горсточка осталась. На базар надобно сходить. Главное - запомнить!

- Это прекрасно. Тогда завари чай с ромашкой. И немного мелиссы добавь, для вкуса. Но не переборщи, очень вас прошу.

- Будет исполнено. Пошлю его Наташкой - она то хотя бы не сможет посуду разбить, а то я недавно так...

- Хорошо, я вас услышала. Спасибо большое. - и Вера, дождавшись, пока главная уйдёт, вернулась к госпоже. - А пока чай готовится - начну вам читать.

- Послушаю. - Елизавета Алексеевна чуть поерзала на кровати, стараясь устроиться по удобнее и, посмотрев на Веру, кивнула. Вера чуть улыбнувшись, приступила к чтению. Произведение ей было знакомо, но она так и не смогла прочесть его, ведь долгое время была занята, а когда свободные минуты всё же появлялись - перечитывала классику или какие-нибудь романы, что были в её небольшой библиотеке. Вера читала спокойно, порой добавляя эмоции, чтобы было не так скучно.

Её чтение прервал тихий стук. Извинившись, Вера подошла к двери. Выглянула и увидела вместо Наташи - Мишеля, что держал поднос в руках. И выглядел при этом таким счастливым... Вера даже глаза потерла.

- Ты... Ты принес чай? - тихо спросила она.

- Да. Как только услышал, что ты бабушке читать будешь - я тоже захотел. Пустишь?

- ...Нет, давай-ка я тебе потом почитаю, как-нибудь, - вздохнув, ответила Вера, забирая чай, - а пока что - иди и не мешай.

- Как хочешь, Верочка. - Мишель улыбнулся и, чуть пританцовывая, ушел прочь. Вера, вздохнув, вернулась к Елизавете Алексеевне.

- Внучек приходил? - спросила она, садясь на кровать. Вера поставила поднос на небольшой столик неподалеку поднос, налила чай и, взяв чашку, протянула ту бабушке Лермонтова.

- Да, он хотел с нами посидеть, но я отказала ему, сказав, что сейчас вы отдыхаете.

- Это правильно. И я бы простила ему такое, будь он маленьким, но он уже вырос - пора бы и совесть иметь.

- И то верно... Тогда, я вернусь к чтению?

- Конечно. - Вера устроилась в кресле, взяла книгу и продолжила с места, на котором остановилась.

Вскоре, когда послышалось мирное сопение, Вера отложила книгу и, подойдя к постели, чуть поправила одеяло, как всегда делала это Мишелю, а потом, забрав чашку, отнесла к подносу и, взяв его, вышла из комнаты, рядом с дверью которой стояла главная.

- Ну, что, уснула? - шепотом спросила она.

- Да. Пусть отдохнет, а вы проследите, пожалуйста, чтобы если что случится - помощь была рядом.

- Вот спасибо, Вера. - поблагодарила главная и девушка, наконец, смогла уйти.

Наступил вечер. Вера шагала по поместью, а голова чуть кружилась. Возможно, дело было в недавнем волнении об Елизавете Алексеевне или просто переутомилась - она не понимала, а потому, войдя в комнату, чтобы прилечь, она увидела на кровати Мишеля, держащего в руках листы.

- Ты...Ты что здесь делаешь?! - спросила Вера, вырвав из его рук свои листы, но потом посмотрела на стену, где они должны были быть.

- Тебя ждал. - с довольной улыбкой ответил он. - Но... Что это за одежда такая?

- Тебя это не касается.

- Ещё как касается. Ты что же - хочешь, чтобы и девушки брюки носили?

- Конечно! Но раз уж общество пока не готово к такому - решила замаскировать под юбку. Зимой это особенно будет хорошо, если ты не знал.

- Хм... Надо бабушке показать! Почему не покажешь?

- Хотела. Но не сегодня - вечер поздний уже.

- А вот я покажу. - Мишель ловко забрал листы и убежал. Вера хотела было помчаться за ним, но споткнулась и чуть не упала с лестницы - голова вновь закружилась.

«Ну, все, мне конец... - подумала Вера, поднимаясь с пола и отряхивая одежду. - Почему он такой?.. Неужели до сих пор гормоны бушуют? Эх...»

Вздохнув, она ушла в комнату, где разогрела небольшую печку и, подождав немного, прикрыла дверцу и села в кресло, закутавшись в теплую кофту, что связала не так давно. В комнате пока что было прохладно, но треск дерева в печке согревало не только сердце, но и уши. Вера прикрыла глаза и уже хотела было уснуть, как в дверь постучались. Стук был такой, будто посетителю было стыдно. Немного посидев, ей пришлось встать и открыть дверь. Это был Мишель, но вид у него был такой, будто он натворил чего-то, а одно из ушей было чуть красноватым.

- Вера... Ты... - начал он, бегая глазами по ней, потом за неё. - Прости, что я взял твои рисунки без спроса.

- Ох... - Вера выдохнула, скрестив руки на груди. - И что мне теперь делать, а? Ругать не могу - похоже, что Елизавета Алексеевна сделала это за меня.

- Не знаю, но бабушка хочет с тобой поговорить.

- Хорошо. Но твоя задача только одна: проследи за печкой. Ничего не трогай, понял?

- Угу. - Мишель тихо вошел в комнату, а Вера пошла к Елизавете Алексеевне.

Та сидела в своем кабинете, по словам служанок, к которым обращалась Вера.

Подойдя к двери, она собрала силы в кулак и негромко постучалась, а когда услышала «входите», юркнула в кабинет, где за столом, как директриса в школе, восседала Елизавета Алексеевна.

- О, вот и наша художница пришла. - сказала она, довольно улыбаясь. -Садись.

Вера медленно подошла к стулу и села, стараясь не смотреть на неё. Сердце почти звенело в ушах, а руки начали перебирать кисточки на пледе.

- Вы... - начала было Вера, но горло сжало от волнения.

- Посмотрела я твои рисунки... Недурно нарисовано, но...что это? Нет, в целом концепт вроде как понятен, но... С какой целью?

- Это... Юбка-брюки. - начала Вера, иногда показывая что-то дрожащими руками. - И она... Как это рассказать... Ну... Она будет очень хорошо согревать нижнюю часть девушек, особенно зимой. И...раз пока женщинам брюки носить нельзя... Я придумала такую одежду. Летом можно и в платье, но зима - это довольно... Ну...

- Ох, Верочка, ты так переживаешь. - чуть усмехнувшись сказала Елизавета Алексеевна. - Неужели думаешь, что я стану ругать за такое? Мне наоборот интересно - как бы это смотрелось на живом человеке. Думаю, что стоит создать одну такую модель на пробу. И если они покажут себя хорошо - сошью и себе.

Вера аж застыла. Её разработку одобрили. И не абы кто, а сама Елизавета Алексеевна! Вера прижала руки к груди и опустила голову. Сердце вновь начало бешено стучась, от чего боль в голове лишь сильнее начала давить на неё, от чего перед глазами потемнело и она потеряла сознание, провалившись во тьму...

Когда она открыла глаза, то поняла, что лежит в своей комнате. Тело было настолько слабо, что она могла едва пальцем пошевелить. Взгляд начале плыл, но потом сфокусировался на висевшем на потолке ловце снов, который она сделала на досуге. Вера вновь попробовала пошевелить руками или ногами - поддались пока только руки, но вдруг она ощутила чьи-то волосы, а когда повернула голову, то увидела Мишеля, что, похоже, сопел, отвернувшись. Она улыбнулась и положила руку на его голову и стала медленно гладить.

Мишель не двинулся, что для Веры было даже хорошо - не хочется видеть, как он страдал всю ночь из-за неё. Ей просто хотелось полежать в тишине, пока где-то за окном слышались приглушенные голоса людей...

Когда Вере стало получше, Елизавета Алексеевна вновь пригласила её на разговор, вот только на этот раз рядом был Мишель, что готов был в любой момент подорваться и поймать свою «гувернантку». Да, именно так её и назвала Елизавета Алексеевна во время разговора, что стало для девушки удивительным. Но сейчас ей, наконец, удалось рассказать чуть подробнее о своем проекте - какая ткань нужна, как пришить ту часть ткани, что делала брюки юбкой и можно ли было заменить переднюю часть фартуком.

Мишель смотрел на то, с каким воодушевлением рассказывала Вера обо всём этом и было похоже, что она могла бы стать известной портной, вот только есть множество нюансов, в которые он то ли стеснялся лезть, то ли не был уверен в своих силах — это всё смешалось с потенциальным ощущением, что её будут звать, будут смотреть на неё... Рука его сжалась в кулак — вновь то скребущееся чувство. Что с ним такое происходит?! Ещё никогда его сердце так не отзывалось на Веру, на то — что с ней будет потом... А будет ли это — потом? Она ведь — не отсюда, на сколько он помнит. И Верочка скучает по дому, но сказать об этом — никому не может, ведь её семьи здесь — нет.

Он хотел сказать ей тогда. Хотел сказать: «Я буду твоей семьёй. Я буду твоим домом». Но слова застряли в горле, и он только и мог, что сжать зубы и отвернулся к окну, стараясь думать о чем-то стороннем...

А через несколько дней пришло письмо. Оно казалось ему каким-то особенным, поэтому он бережно развернул его дрожащими руками, пробежал глазами по строчкам — и замер.

— Мишель? — Вера отложила в сторону вышивание и подошла ближе, словно почувствовав неладное. — Что-то случилось?

Он не ответил. Только протянул ей письмо.

Она прочитала. И тихо, почти беззвучно выдохнула:

— Господи...

Его отец умер.

Вера знала об этом, но всё равно чувствовала, что в комнате будто стало душно. Она посмотрела на Мишеля. Он не плакал. Не кричал. Не метался по комнате. Он просто... стоял, похожий на живую статую. Взгляд опущен в пол, а тело мелко трясло.

Он молча подошёл к ней и крепко обнял. Вера вздохнула и, прижав к себе чуть ближе, стала гладить по голове, про себя отметив, что он заметно вырос.

— Я один, — прошептал он в её шею, от чего по телу девушки пробежала волна мурашек.

— Нет, — ответила она тихо. — Ты не один. Я здесь.

— Все уходят. Мама, отец... Все.

— Я не уйду.

— Обещаешь? - он отстранился и посмотрел в её синие глаза, в которых читалась грусть. Она чуть улыбнулась и кивнула, проведя рукой по голове.

— Обещаю.

Он всхлипнул — первый раз за весь день. Плечи затряслись. Она вновь притянула его к себе, начала гладить по спине и прошептала:

— Плачь. Здесь можно. Я никому не скажу.

И он заплакал. Как тогда, в детстве, когда она впервые пришла к нему с колыбельной. Уткнувшись в её хрупкие плечи, сжимая её тело, чувствуя, как её пальцы гладят его по голове и спине, и мир хотя бы на миг перестаёт быть таким страшным, каким он порой его видел ночью, да и не только ночью...

Они стояли так недолго. Вера решила переместиться в свое любимое кресло, а потому, когда она села, то он вмиг очутился около неё, а голова вновь очутилась на ногах.

Так они просидели всю ночь. Вышивание так и не было закончено, а свеча уже давно догорела. Вера старалась не шевелиться — только гладила Мишеля по голове, иногда напевала что-то тихое, без слов.

А он лежал, слушая её голос, дыхание, сердце и постепенно проваливался в сон. Самый спокойный сон в последние дни...

Утром Мишель проснулся раньше Веры, всё ещё лёжа у неё на коленях. Она спала, откинув голову на спинку стула, но рука её всё ещё была на его макушке.

Он осторожно убрал её руку, встал, накрыл найденным на кровати пледом, поцеловал в макушку и вышел, на последок вновь посмотрев на неё. На то, как губы были чуть приоткрыты и как рассветное солнце играется в косе её рыжих волос. Он выдохнул и, наконец, покинул комнату.

А уже вечером он принёс ей новые стихи. Самые горькие, самые пронзительные. И в каждом из них была она — та, кто не уходит. Та, кто гладит по голове. Та, кто просто есть.

Вскоре Вера стала замечать изменения в Мишеле. Нет, он был всё также порой угрюмым, но в последние несколько дней он возвращался с балов таким счастливым, что ей стало любопытно - что же такое случилось.

И в один из выходных дней, когда у неё было не столь много дел, Мишель, как ураган, примчался к ней в комнату. Даже без стука, что делал почти всегда, когда на него снисходило вдохновение и нужно было выслушать его.

— Ты не представляешь, Вера! — он шагал по комнате, размахивая руками. — Она... она не такая, как все! В ней есть что-то... светлое! Чистое! Она смотрит на меня не как на урода, а как на человека!

Вера сидела в своем привычном кресле с вышиванием, и киввнула ему с лёгкой улыбкой. Она ведь прекрасно понимала - кто стал лучом света в его темном мире, наполненным тьмой, оставленной после потери отца.

— Я ей стихи покажу! Она поймёт! Она единственная, кто... кто...

— Кому ты посвятишь одну из своих поэм, — машинально вставила Вера, не отрываясь от вышивания. — "Демоном" назовёшь.

В комнате повисла тишина, а Мишель замер, а потом медленно повернулся к ней, словно не веря услышанному.

— Что ты сказала? - тихо спросил он, от чего голос почти засипел. Вера подняла глаза. И почти сразу поняла - какую ошибку допустила, «заспойлерив» ему будущее произведение! Стыд подкатился к ней почти сразу, а потому она опустила голову и ответила, нервно дернув рукой, от чего чуть не уколола палец:

— Я? Ничего. Я вышиваю.

— Ты сказала "Демон". Ты сказала "поэма".

— Тебе просто послышалось, Мишель. Сядь и чуть успокойся.

— Нет, — он подошёл к Вере ближе. — Ты сказала это с такой уверенностью, будто... будто знаешь. Откуда ты знаешь про "Демона"?

— Я... я не знаю, — она подняла голову и стала лихорадочно соображать - как бы ей так галантно соврать, чтобы он поверил. — Это... это распространённое название. Для поэмы. Про демона. Логично же.

— "Демон" — не распространённое название, — его взгляд чуть прищурился. — И я ещё ничего не писал про демона. Только думал. Только в голове. А ты... ты сказала так, будто уже читала.

— Мишель, — Вера попыталась улыбнуться, но, взгляд стал бегать по комнате, стараясь найти фокус, — тебе просто показалось.

— Не показалось, — он сел на колено напротив, взял её за руку, заставляя тем самым оторваться от вышивания и метания взгляда куда угодно, лишь бы не на него. — Вера, посмотри на меня.

Она, наконец, решилась посмотреть на него, перед этим ненадолго закрыв глаза, чтобы скрыть свое волнение.

— Ты что-то знаешь, — сказал он тихо. — Ты всегда что-то да знаешь. Откуда?

— Я... я просто догадалась.

— Врёшь.

— Вру, — выдохнула она и почти сразу прикусила язык, отвернувшись, чтобы он не видел, как лицо становилось розоватым от стыда за то - как она проигрывает в этой «игре» за правду...

Он смотрел на неё долго, пристально и так, будто видел её впервые, хоть это и было не так. Едва ли не каждый день Вера открывалась ему с разных сторон и это ему очень нравилось.

После недолгого молчания он усмехнулся.

— Значит, ты знаешь моё будущее... - начал он. - Ты знаешь, что я напишу "Демона". Кому-то это посвящу. И ты... ты сидишь здесь, передо мной, вышиваешь и делаешь вид, что ничего не происходит?!

— Мишель... - Вера хотела что-то сказать в свое оправдание, но он перебил:

— Я не злюсь. Я... я просто очень поражен, не более. Просто... скажи мне ещё что-нибудь.

— Что?

— Что-нибудь про меня. Из будущего.

Вера задумалась: она не могла в красках описать всю его биографию, ведь это значило, что его нынешняя жизнь стала другой и он будет слабо верить в ту историю жизни, которую она знает. Потому Вера тихо сказала, наконец подобрав нужные мысли:

— Ты станешь великим. Очень великим. Твои стихи будут учить в школах. Через много лет после твоей смерти.

— Я умру?

— Не сегодня.

— Вера.

— Я... Я здесь, чтобы этого не случилось. Я здесь, чтобы ты жил, чтобы писал и чтобы ты был счастлив. Хотя бы иногда.

Он смотрел на неё. Её лицо покрылось очаровательным румянцем, а глаза, что ещё недавно были грустными - сверкали в лучах солнца, как самая настоящая вода. Ресницы мелко дрожали от волнения. Внутри него что-то дернулось и он притянул её к себе, обнимая.

— Ты — чудо, — сказал он, уткнувшись в её волосы. — Самое странное, самое невозможное чудо в моей жизни.

— Знаю, — дрожащим голосом прошептала Вера, положив руки на его спину.

— И ты будешь рядом? Всегда?

— Как смогу.

— Этого мне будет вполне достаточно.

Через несколько дней Вера уже стала замечать, что Мишель, похоже, принялся заниматься поэмой, а потому решила помочь ему, будучи тихой поддержкой, а также той, кто будет наблюдать за тем, чтобы он хоть иногда отрывался от писательства и нормально жил.

В тот день в комнате горела лишь одна свеча. Лермонтов сидел за столом, сжимая перо так, что костяшки побелели. Перед ним лежало множество листов. Какие-то были исписаны, какие-то перечёркнутые и вновь исписанные.

— Не то, — бубнил он себе под нос, стараясь подобрать нужные слова, что идеально легли бы на то, что он хочет сказать. — Всё не то.

Он скомкал очередной лист и швырнул в угол, где уже валялась целая гора таких же комков.

В дверь тихонько постучали.

— Войдите, — буркнул он, не оборачиваясь.

Вера вошла с подносом. Поставила на край стола чашку с чаем и тарелку с пирожками.

— Ты опять не ел, — сказала она тихо, стараясь не нарушать его пространство, боясь при этом спугнуть вдохновение, что нахлынуло на Мишеля.

— Не хочу, — отмахнулся он.

Вера хотела было уйти, но что-то внутри неё требовало остаться, а потому она лишь кивнула и ушла в угол, где вытащила из кармана своего фартука вязание и начала работать в тишине, нарушаемой лишь редкими словами Мишеля.

Он не сразу заметил, что Вера не ушла, а потому покосился на неё.

— Ты чего? - спросил он, удивляясь.

— Сижу, — пожала плечами она, ненадолго оторвавшись от занятия. — Неужели я мешаю своим присутствием?

— Нет, — он отвернулся к листам. — Сиди.

Вера не знала - сколько прошло времени. Может, полчаса, а может и вовсе целый час. Мишель писал, вычёркивал, снова писал, а она вязала, не поднимая глаз. В комнате был слышен только скрип пера, бубнешь Мишеля и редкий треск свечи нарушали тишину.

— Вера, — вдруг сказал он.

— М?

— Послушай.

Он начал читать. Строфу за строфой. Про Демона, который летал над миром, одинокий и злой. Про то, как он увидел Тамару и... захотел любить.

Вера слушала, не отрываясь от вышивания. Но пальцы и петельки начали двигаться чуть медленнее. Она старалась вспомнить - как было в её версии, но потом вспомнила, что это была уже отредактированная версия, так что...

— Ну как? — спросил Мишель, закончив чтение. Она оторвалась от вязания и ответила довольно:

— Это гениально.

— Правда? — он не поверил. — Не врёшь?

— Я никогда тебе не вру, — она отложила вязку. — Это больно. Это красиво. Это — ты.

— Это — Демон.

— Нет, — Вера покачала головой. — Это ты. Тот, кто думает, что недостоин любви. Тот, кто одинок. Тот, кто ищет свет, но боится, что обожжётся.

Он смотрел на неё. И вновь - её новая сторона. Вера видит его так хорошо, что становится немного непосебе. Будто он - книга, а она - читательница. По его телу пробежал мелкий заряд от волнения, но он не обратил на это внимания. Ну, или сделал вид, но все же.

— Ты... Ты правда так думаешь?

— Правда, — она встала, подошла, села на соседний стул. — И знаешь, что я думаю?

— Что?

— Твой Демон найдёт свой свет. Потому что ты — нашёл.

Он взял верину руку и прижал к щеке.

— Ты — мой свет, — прошептал он, приластившись к ней, как котенок.

— Я - просто Вера, — улыбнулась она. — Вера, которая сидит рядом, пока ты мучаешься.

— Этого достаточно, — он нежно коснулся губами её ладони и задержался на несколько мгнованений. — Больше чем достаточно.

— Чай пей давай, — девушка кивнула на чашку, — а то остынет.

Он послушно взял её и сделал несколько глотков.

— Вера, — сказал он вдруг.

— Да?

— Спасибо, что ты есть.

— Всегда пожалуйста, — ответила она, возвращаясь на свой стул и снова берясь за вязание.

Он смотрел на неё и подумал, что даже самый мрачный демон может быть счастлив, если рядом есть кто-то, кто просто сидит и вяжет.

Прошло несколько дней и в один из осенних вечеров Вера сидела на ступеньках крыльца, обхватив колени руками и смотрела в небо. В доме все спали, как ей казалось. Только сверчки стрекотали в трава, а где-то далеко лаяли собаки.

Позади послышались шаги, а после кто-то сел рядом. Вера чуть повернула голову. Мишешь. Он сидел близко, даже слишком. Но она уже давно привыкла к этому, а потому не стала отсаживаться.

— Не спится? — поинтересовался он тихо.

— Не спится, — ответила она, вздохнув, вернув взгляд в небо.

Он тоже посмотрел наверх. Звёзд на темном небосклоне было много — ярких, холодных, но таких далёких, что хотелось собрать каждую и, сделав украшения, подарить их Вере и смотреть, любоваться тем - как она счастлива.

— О чём думаешь? — спросил он, посмотрев на неё.

— О разном, — она пожала плечами. — О доме. О том, что было и о том, что будет.

— А что будет?

Вера повернула голову и посмотрела на него. В темноте его глаза казались огромными, чёрными, но в них был свет, пусть и не такой, каким он бывает.

— Не знаю. Но хочу, чтобы ты был в этом «будет».

Он замолчал. И подумал - а если то, что с ним происходит - это сон? Вдруг он сейчас откроет глаза и вновь будет один, как тогда, в детстве, когда он болел. Что судьба сейчас просто испытывает его и проверяет - достоин ли он счастья. Внутри начали прорастать сомнения, а потому он спросил:

— Вера, а ты веришь в судьбу?

— Верю, — ответила она. — А ты?

— Не знаю, — он провёл рукой по волосам. — Иногда кажется, что всё предрешено. Что мы просто играем роли, написанные кем-то свыше. А иногда... иногда думаю, что мы сами пишем свою судьбу. Каждым выбором. Каждым словом. Каждым... человеком рядом.

— И кто же, по-твоему, прав?

— Ты. Ты — мой выбор. Самый главный. Если судьба и существует — она привела меня к тебе. А дальше я уже сам.

— Красиво говоришь, - Вера улыбнулась.

— Я поэт, — усмехнулся он. — Мне положено.

— А если серьёзно?

Он помолчал. Недолго, а потом взял её руку в свою.

— А если серьёзно, то я боюсь. Боюсь, что однажды проснусь, а тебя нет. Что это всё — сон. Что ты — только моё воображение.

— Я не сон, — она сжала его руку. — Я здесь. Я есть.

— Знаю, — он поднёс её к губам и едва коснулся её. — Поэтому и боюсь.

— Глупый, — прошептала она.

— Знаю.

— Глупый любимый Мишель.

Он улыбнулся той самой улыбкой, которую он не показывал никому, кроме неё.

— Вера, а ты когда-нибудь думала, что было бы, если бы мы встретились не здесь? Не в этом времени?

— Да. Думала, что в любом времени, в любом мире я бы тебя нашла.

— Ты обещаешь, что сделала бы это?

— Обещаю.

Они сидели ак на крыльце до рассвета, глядя на звёзды. А когда небо начало светлеть, он сказал:

— Я напишу об этом. Об этой ночи. Об этих звёздах. О тебе.

— Напиши, — она положила голову ему на плечо и зевнула. — Я прочитаю.

— Через много лет?

— Через вечность...

Вскоре Вера узнала о том, что Мишель хочет поступить в школу юнкеров. Она узнала об этом уже тогда, когда он сам пришел к ней ночью и попросил поехать с ним. Она спросила про Елизавету Алексеевну, которая ещё недавно вернулась в Тарханы, но он ничего не сказал - лишь попросил молчать, пока он и сам не будет готов сообщить ей об этом. Недолго думая, Вера согласилась.

Так она поняла, что сейчас 1832 год. Год, когда начнет координально меняться жизнь её маленького Мишеля. Его душа будет пробовать новое, но самое главное - ей нужно быть рядом, чтобы с ним ничего не случилось, да и он чтобы дел не натворил там, в этой школе.

Вскоре, когда они собрались, к ним подъехала карета и они поехали в Санкт-Петербург. Дорога была долгой, а потому Вера часто предпочитала просто поспать или полюбоваться видами, порой вспоминая свой век - как в её время можно было добраться из Москвы до Петербурга всего за несколько часов...

И вот, когда они прибыли, их встретил слуга. Как потом узнала Вера - слуга от Раевского, который как раз-таки и решил взять под крыло юного Мишеля вместе с ней.

Вера ходила и оглядывалась, любуясь Петербургом, ведь видела его лишь по фотографиям или открыткам, которые мама покупала когда-то давно. Или просто фотографии в Интернете. И вот теперь - оно всё настоящее, пусть и немного не то, что она видела...

Святослав Раевский был человеком умным, наблюдательным и очень тактичным. Таким помнила его Вера, а потому, когда Мишель переехал к нему в дом вместе с "помощницей по хозяйству" — Вера видела, как тот сделал вид, что всё в полном порядке. Особенно вспомнилась ей тот случай с Пушкиным...

— Здравствуйте, — сказала Вера, войдя в дом. — Вы ведь наверняка помните меня, но я все равно вновь представлюсь. Я - Вера и... буду... ну, помогать. Чем смогу конечно же.

— Очень приятно вновь с вами встретиться, — ответил Раевский, пожимая ей руку. Для служанки в этом веку - это было уже нарушением этикета, но Вера приняла это спокойно, будто видела перед собой не господина, а друга её друга. — Располагайтесь. Мишель, пойдём, покажу тебе новые книги.

Они ушли в кабинет, а Вера осталась в прихожей с небольшим чемоданом, который подарил ей Мишель перед поездкой.

Через час Лермонтов вышел к ней — весь взъерошенный, но такой счастливый и с книгой в руках.

— Вера! Ты представляешь, у него есть Гюго! На французском! Я буду читать!

— Это замечательно, Мишель, — улыбнулась она. — А где тут кухня?

— А? Зачем тебе?

— Ну, я же "помощница по хозяйству". Надо хотя бы вид делать.

Он смутился, чуть нахмурившись.

— Вера, ты не обязана...

— Мишель. Я сама выбрала быть здесь. И я буду делать то, что должна. А ты иди читай своего Гюго. Вечером приду, могу почитать что-то, если хочешь.

Он посмотрел на неё долгим, тёплым взглядом, а потом сказал тихо, будто не верил своему счастью:

— Хочу. Очень хочу. Ты так давно этого не делала.

Раевский, как и думала Вера, оказался прекрасным человеком. Он не задавал вопросов, не лез в душу. Просто принял эту странную «пару» — офицера и девушку, что была ему больше, чем просто служанкой или «помощницей по хозяйству».

Иногда он замечал, как Мишель сидит на кухне, положив голову на колени Вере, пока она гладит его по голове и тихо напевает. Он отводил взгляд и делал вид, что ничего не видит. Было в этом что-то такое... Такое запретное, словно он видел то, чего не должен был. Внутри гудели установки про статус, про их разное сословное положение, но видя их вместе - хотелось уничтожить на корню эти положения, однако вслух он этого никому никогда бы не сказал, а потому лишь наблюдал за ними, искренне радуясь за своего друга.

Иногда Вера приносила ему чай и шаньги. Он благодарно кивал, думая про себя: «Какая же у Мишеля все-таки странная судьба. И какая странная девушка рядом с ним».

Однажды вечером, когда Лермонтов ушёл по делам, Раевский застал Веру в гостиной. Она сидела с книгой — не с кухонным фолиантом, а с томиком стихов. На французском.

— Вы читаете? — удивился он.

Она подняла глаза.

— Немного. Мишель не так давно научил.

— На французском?

— Он говорит, у меня хорошее произношение. Наверное, врёт.

Раевский усмехнулся.

— Он вообще много врёт. Кроме одного: когда говорит о вас. Тут он всегда правду говорит.

Вера опустила глаза.

— Я знаю, — сказала она тихо. — Поэтому то я и здесь.

— Вы его... любите?

— А вы как думаете?

Раевский помолчал. С одной стороны - его догадки оказались верны, но с другой... Он про себя отмахнул сомнения и просто кивнул.

— Думаю, да. Иначе бы не терпели всего этого. Он же невыносимый.

— Невыносимый, — согласилась Вера. — Но мой.

— Ваш. И вы — единственная, кто может выносить. Берегите его.

— Буду.

Между ними вновь воцарилась тишина. Потом Раевский встал.

— Я скажу Мишелю, что вы тут читаете французских поэтов. Пусть знает, что его уроки не прошли даром.

— Не надо, — улыбнулась Вера. — Пусть это будет наш маленький секрет.

— Хорошо, - и ушёл.

А Вера осталась сидеть с книгой, слушая, как за окном шумит вечерний Петербург, и задумалась, что иногда даже в чужом месте с чужими людьми можно найти свой уголок. Главное — чтобы рядом был он. Остальное - само собой приложится.

Со временем Вера привыкла заботиться о двух мужчинах. Первое время было непривычно, что они почти всегда не дома, но с другой - была такая свобода, что можно было не торопиться с уборкой или заниматься своими делами - по мимо вышивания и вязания конечно же. Например, она рисовала очередные эскизы, намеренно рисуя их плохо, чтобы если в будущем Мишель и хранил их, то никто из знакомых не мог догадаться, что это была она. Также она продолжала делать записи в дневнике и прятала его, чтобы не повторилась та же ситуация, что и в детстве, когда Мишель нашел его...

Порой Вера выходила прогуляться, но также и закупалась продуктами, если было нужно - одна из старших слуг давала ей такое поручение, но чаще всего она сама это делала. В общем, Вера старалась жить хоть чуть свободнее, чем раньше.

И вот однажды, в один из вечеров, она как и всегда напекла Мишелю его любимых пирожков - с яйцом и капустой, пока Вера не услышала звук быстрых шагов, а вскоре в проходе появился юнкер Зайцев — тот самый, с которым Лермонтов спорил про монету. Да, вспомнился ей такой случай...

— Сударыня, простите что поздно, — он дышал часто, но в то же время мялся, словно чего-то смущается. — Но там такое... Лермонтов опять...

— Что опять? — Вера нахмурилась. Да, это было не в первый раз, когда он за столько месяцев вызывал у многих в его окружении чуть ли не тряску. Но все старались делать вид, что все хорошо, но она же видела, что это не так! Но сделать, увы, ничего не могла особо сильно.

— Собрание было. Офицеры из разных полков. Разговор про любовные переживания, про душевные недуги... А Лермонтов взял и сказал: «Человек, имеющий силу для борьбы с душевными недугами, не в состоянии побороть физическую боль». Ну и один офицер, чтобы доказать, схватил стекло от горящей лампы...

— Господи! — Вера уже накидывала на себя теплый кардиган, так как на дворе почти май был. Май 1833 года. А потом завернула пирожки в сверток. Похоже, что сегодня Мишель их не получит!

— Рука сожжена почти до костей, — Зайцев шел рядом с ней, продолжая объяснять ситуацию. — Лихорадка будет, наверное. Я подумал... вы же лечить умеете? И вообще, может, вы с Лермонтовым поговорите? А то мы уже... короче, достал он нас своими выходками. Не всех, но многих

Вера очень тяжело выдохнула. Так, значит, война объявлена.

Через час Вера перевязывала руку офицера. Тот сидел, стиснув зубы.

— Спасибо вам, сударыня, — пробормотал он. — Вы меня спасли.

— Не за что, — Вера затянула бинт. — А вообще, как ты до такого додумался? Кто тебя надоумил?

— Ну... вообще-то это... Лермонтов. Он сказал эту фразу... Я и решил доказать.

Вера замерла, нахмурилась и медленно подняла на него глаза.

— Лермонтов?

— Да.

Вера аккуратно сложила бинты в медицинскую сумочку, развернулась и пошла к двери, прихватив кулек с уже чуть остывшими пирожками.

— Сударыня? А куда вы? - спросил он

— Разбираться.

Казарма. Юнкера сидят за столом, кто-то читает «Школьную зарю», кто-то просто болтает. В воздухе витает аромат табака и чего-то, отдаленно напоминающего алкоголь. Похоже, что кто-то смог протащить алкоголь.

И вдруг дверь распахнулась. На пороге — Вера, а за её спиной маячили несколько юнкеров, включая Зайцева.— Михаил, — говорит она таким голосом, который не предвещал ничего хорошего.

Лермонтов поднял взгляд от бумаг и замер.

— Вера? Ты чего здесь?

Вместо ответа она повернулась к стоящим за ней юнкерам:

— А вы что стоите? Заходите.

Те переглядываются, но заходят. Вера ставит на стол сверток с пирожками.

— Угощайтесь, — говорит она, а сама смотрит на Лермонтова взглядом, в котором можно было увидеть огонь. — А с тобой, Михаил Юрьевич, у нас будет отдельный разговор.

— А что случилось? — он вдруг понял - почему она пришла, но для этого было уже поздно.

— Ты знаешь, что тот офицер чуть руку не потерял? — Вера повышает голос. — Ты его подначил своей фразой!

— Я просто сказал...

— Ты просто сказал, а он чуть не остался без руки! — она начала подходить к нему все ближе и ближе. — Ты хоть понимаешь, что могло случиться?!

Юнкера замерли с пирожками в руках.

— Вера, я...

— Молчи! — рявкнула она. — Сейчас ты у меня получишь!

— Вера, не надо! — он попытался было встать, но она была уже близко.

— Беги, Лермонтов! Беги, тебе говорят!

Он вскочил и хотела было убежать, но она оказалась быстрее. Схватила его за ухо.

— АЙ! Вера!

— Будешь знать, как людей подначивать! — она начала тащить его к двери.

— Я больше не буду! Обещаю!

— Ты мне это уже кучу раз обещал!

— Но я честно!

— Не верю! Сиди здесь, думай о своём поведении!

Она завела его в пустой класс и закрыла дверь, а после вернулась к юнкерам.

— Пусть посидит и подумает над своим поведением, — сказала она, садясь за стол. — А вы ешьте давайте, пока ещё не совсем остыли.

Юнкера сидели молча и смотрели на неё так, будто она одной рукой смогла успокоить взвинченную лошадь, при этом не пострадав. Однако пирожки для них действительно оказались очень вкусные. Кто-то даже улыбается.

— А она ничего так, — прошептал Зайцев соседу.

— Тсс, она услышит. - ответил тот, тыкнув локтем. Но Вере было всё равно, ведь она была погружена в размышления о том - в какой такой момент Мишель стал таким самоуверенным и в какой-то степени даже наглым. Неужели придется его воспитывать как маленького? И если раньше она могла списать это на возраст, то сейчас - такое не прокатит!

Прошло примерно два часа, по скромным подсчетам Веры и она вернулась к классу. Подойдя, она открыла дверь. Лермонтов сидел в углу с таким несчастным видом, будто ему сказали, что лишат счастья.

— Ну что, — спросила Вера, скрестив руки на груди. — Подумал над своим поведением?

— Да, — он кивнул. — Я больше не буду подначивать людей на опасные поступки. Что я должен думать о последствиях. Что ты права, а я дурак.

— Хорошо. Иди сюда.

Он подошел к ней и, обняв, положил голову ей на плечо.

— Я больше не буду, — бормочет он.

— Знаю, — гладит его по голове. — Но если я ещё раз узнаю, что ты кого-то подначиваешь... Дорогой мой Мишель, тебе уже точно будет конец. Ты понимаешь это?

Он поднял глаза, а на губах заиграла улыбка:

— Вера, я буду только рад этому концу.

— Что?

— Если конец — это ты... то я согласен.

Она замерла, а когда до неё дошел смысл - вмиг покраснела.

— Дурак, — прошептала она, отвернувшись и вновь скрестив руки.

— Знаю. Но я только твой дурак. - он уткнулся лицом в её голову.

За дверью, подслушивая, сидели юнкера. Зайцев довольно ухмыльнулся и поставил мысленную галочку: «Миссия выполнена. Лермонтова приструнили. Можно теперь более-менее спокойно учиться».

Вскоре Вера вместе с Мишелем отправились домой. Весь путь они молчали, но в какой-то момент он взял её за руку. Она хотела было убрать её, но что-то внутри отказывалось, а потому она сжала в ответ, тяжко выдохнув.

________________________________________________

Ну, что как вам?

Будет приятно почитать ваши мнения.

Всем чудес! ✨

Глава 6. Камзол и картина

Не так давно Мишель, будучи под впечатлением от своего отца, решил себе тоже камзол сшить. Да не абы какой, а самый настоящий - алый. Вера тогда вспомнила сразу портрет Мишеля, что чуть ли не в каждом кабинете висит, да и в учебниках он очень распространен. Там он, действительно, прекрасен... Да и сейчас, в принципе, тоже.

Спустя несколько недель Лермонтову привезли заказ. И сейчас он крутится перед зеркалом, любуясь собой. Вера зашла в комнату с бельём, так как планировала собирать стирку, но замерла на пороге.

— Ну как? — спросил Мишель, поворачиваясь к ней. — Идёт мне?

— Очень, — честно ответила она. — Вы как с картинки. — И она лишь потом поняла, что сказала это вслух.

Он довольно улыбнулся, но вдруг его голову посетила одна интересная идея, а потому он начал снимать с себя камзол, говоря:

— Вера, а ну-ка примерь.

— Что?... — до Веры не сразу дошло - о чем он.

— Камзол. Примерь.

— Ты... Ты с ума сошёл!? — её лицо вмиг стало алым, почти как этот камзол. — Это же... это мужское! И-и вообще...

— А что такого? — он уже снял его. — Мы почти одного роста. Только верхнюю часть. Интересно же, как ты в нём выглядишь.

— Мишель, не надо...

— Надо, Вера, надо. Для науки.

Он протянул ей камзол. Она смотрит на Мишеля, на камзол, потом снова на него. Но, под его почти умоляющим взглядом, она сдалась. Вздохнув, она забрала камзол.

— Отвернитесь. - попросила она.

— Зачем? — удивился он.

— Затем, что я не буду при тебе переодеваться. Отвернись или глаза закрой.

Он послушно развернулся лицом к окну. Выдохнув, Вера стала осматривать себя, а когда поняла, что снять - быстро сняла и положила на стул рядом, а после накинула этот камзол. Он оказался ей немного великоват, но это было практически незаметно. Она посмотрела на себя в зеркало. Чуть розоватое от смущения лицо, алый камзол, юбка от наряда служанки. Выглядела она довольно...важной, статусной, что ли. Прямо как Лермонтов с того портрета.

— Можно? - спросил он, а когда услышал в ответ тихое «угу», обернулся и почти сразу замер.

Она была в его камзоле. Красный бархат сидел на ней совсем не так, как на нем. Талия казалась ему куда тоньше, чем он думал, да и плечи будто стали больше, но как она в нём... Как она в нём смотрит...

— Ну как? — спросила Вера, начиная пальцами перебирать рукав камзола. — Мне идёт?

Мишель открыл было рот, но потом закрыл. И стал больше похож на рыбу, которую выкинули на сушу, нежели на человека. Он хотел сказать что-то остроумное, но язык отказался слушаться. Вместо этого он почувствовал, как земля уходит из-под ног.

— Вера... — наконец сказал он, а потом начал оседать на пол.

— Мишель! — она сразу бросилась к нему. — Мишель, ты чего?!

Он лежал на полу с блаженной улыбкой и с закрытыми глазами.

— Господи, — внутри неё началась паника. — Что случилось?!

Ей было страшно оставлять его одного, а потому она поспешила за доктором. Обычно он жил вместе с ними в доме, так как в последнее время случалось множество...разных ситуаций разного характера.

Вскоре прибыл доктор и стал осматривать Мишеля, потом стал щупать пульс. Смотрел на Веру, на камзол, потом снова на Веру.

— С ним всё в порядке, — сказал доктор, пряча улыбку. — Просто... Как вм сказать... Он потерял сознание от переизбытка чувств. Такое бывает, обычно. Сейчас отойдёт.

— От переизбытка...чего? — Вера нахмурилась. Нет, она все поняла, но...чувств?!

Доктор чуть покашлял и отвернулся.

— Ну... от вида прекрасного. В камзоле. Понимаете?

Вера застыла, а потом покраснела так, что камзол рядом с ней кажется бледным куском тряпки.

— Он что... он из-за меня это так?

— Похоже на то, — доктор ушел, бормоча себе под нос: — Молодёжь... в моё время такого не было...

Вера смотрела вслед доктору, а когда тот скрылся за дверью, то перевела взгляд на лежащего Мишеля, который уже приходит в себя и смотрит на неё снизу вверх с таким обожанием, которое она видела лишь в детстве.

— Ох, ну и дурачок же ты.. — прошептала она, спрятав лицо в руках.

— Знаю, — он довольно улыбался. — Но ты в этом камзоле... ты... ты...

— Лежи пока что, — она накрыла его пледом, что лежал на стуле рядом с его рабочим столом. — Я сейчас переоденусь.

— Не надо, — жалобно попросил он. — Ещё чуть-чуть. Я потерплю. Обещаю, что не умру.

— Потерпишь, но камзол я все равно сниму. А то ты опять сознание потеряешь, и что мне с тобой делать?

— Любить. И камзол оставить.

— Ох, ну и дурак же ты, Мишель...

Она ушла за ширму, прихватив с собой свои вещи. А он все также лежал на полу, смотрел в потолок и улыбался как ненормальный, шепча себе под нос:

— Какая же она... Господи, какая же она...

***

С того случая Вера старалась делать вид, что все хорошо, хотя на самом деле это было не так. Мишель продолжал учиться и все было довольно спокойно - по крайней мере она слышала это от других учащихся, когда она приходила навестить Мишеля, чтобы передать ему одежду и немного вкусностей. Но также она приносила письма от Елизаветы Алексеевны. Да, не так давно Вера все же решилась написать ей, чтобы успокоить и рассказать - как они живут, всего ли хватает и прочее.

Елизавета Алексеевна присылала до неприличия много денег, от чего Вера однажды чуть в обморок не плюхнулась, когда узнала - какую сумму та отправила, но благо рядом была другая служанка, что помогла прийти в чувства. С того дня Вера начала вести блокнот с тратами, чтобы примерно посчитать - что на что уходит и на чем можно неплохо сэкономить. Мишель чаще всего забирал остаток и тратил его куда хотел. Но порой он покупал Вере одежду, вещи или милые игрушки. Ей такое не сказать что не нравилось - просто было неловко из-за этого, а потому лишь краснела и уходила в комнату. Но нужное - всегда забирала, бормотала благодарность и пряталась в своей комнате, как в норке.

И вот сегодня был день, когда можно было навестить Мишеля, чтобы передать ему одежду и забрать его стихи, ведь там читать художественную литературу было нельзя, а потому он прятал стихи, записанные на случайных листах, потом собирал все в подобие конверта и передавал их Вере.

Вера знала, что идёт поздно, но она не могла прийти раньше. А все из-за загруженного дня, ведь дел, как оказалось - было невпроворот. Охранники попросили документ, благодаря которому Вера могла бы войти. Приняв, они напомнили время и потребовали, чтобы она не задерживалась и в следующий раз приходила в обеденный перерыв. Кивнув, Вера протянула им небольшой сверток с ватрушками с картошкой и пошла в училище, забрав документ.

Она шла по коридорам и искала нужную комнату, а когда нашла, то быстро юркнула внутрь, надеясь никого не увидеть - настроение упало и так ниже некуда. Найдя его кровать, Вера нашла нужный кулек, на котором лежала перевязанная стопка бумаг - самых разных форм и цветов. Она взяла их и спрятала в сумке, которую она не так давно сама сшила, чтобы удобнее было все носить.

И в этот момент дверь позади неё распахнулась. Вера подумала, что это наверняка Мишель, но когда обернулась, то замерла. На пороге стоял Мартынов. Весь такой красивый, самоуверенный и с вечной улыбкой на губах, что виднелась под его немного густыми усами. Он явно следил за Лермонтовым.

— А вот и наша тайная муза! — он вальяжно вошел, не дожидаясь ответа. — Что это у тебя?

Он заметил край листа, торчащий из сумки, и выхватил его.

— Нельзя! — Вера начала делать попытки забрать, но он лишь слегка отталкивал её.

— Ого! Стихи! — Мартынов начал пробегать глазами по строчкам. — Мишель, что, вдруг Пушкиным себя возомнить решил?

— Верните! — она сделала очередную попытку забрать, но Мартынов вдруг засмеялся, а после схватил её за руку. Не сильно, но довольно крепко.

— А знаешь что, пойдём-ка с нами! — он потащил её к двери. — У нас там компашка собралась, вино, разговоры. Слыхал я от знакомых Раевского, что ты стихи читаешь — заслушаешься! Почитаешь нам, а мы послушаем и, может быть, подумаем отпустить.

— Отпустите! — Вера пытается вырваться, но он сильнее.

— Да ладно тебе, не ломайся. Пойдём!

Вскоре она оказалась в небольшой комнате, где за столом сидело несколько юнкеров. На столах бутылки, скорее всего вино или шампанское, кто-то курил, похоже, стоял праздный шум, что вмиг затих, когда Мартынов чуть ли не с силой завел Веру.

— Господа! — громко провозгласил он. — Смотрите, кого я привёл! Та самая служанка Лермонтова! Говорят, она Пушкина наизусть знает! Порадуй нас, красавица!

Глаза Веры забегали по комнате, ища знакомые лица, надеясь, что хотя бы они встанут на защиту, но их не было. Все были либо старше, либо только-только стали юнкерами. Сердце билось в висках, но она понимала - деваться некуда. И чтобы спастись - нужно сделать так, чтобы её отпустили.

— Я... — она сглотнула ком в горле. — Хорошо. Только одно, не более...

Она садится ровно, поправляет платье и начинает:

- Евгений Онегин, глава восьмая, строфы с сороковой по сорок восьмую.

Юнкера начали постепенно затихать. А она рассказывала это чисто, с выражением и с душой. Стараясь при этом не опускать глаз - смотреть куда угодно, но только не на них.

Почему-то в голове всплыл девятый класс и как преподавательница предлагала выучить фрагмент из Евгения Онегина. И она выбрала монолог Татьяны, но к которому также добавились моменты, которые шли до и после монолога. Ох, как она тогда волновалась...

Она стояла, порой двигая руками, чтобы хоть как-то успокоиться и рассказать до конца. Чтобы они, наконец, отстали от неё и отпустили - ей нужно было спешить, иначе ведь её могут и не допустить в дальнейшем сюда...

Когда закончила рассказ известными строками «Но я другому отдана; Я буду век ему верна» - в комнате наступила гробовая тишина, которая, пусть и не сразу — взорвалась аплодисментами.

— Браво! — громко Мартынов, а после подошёл к ней и приобнял её за плечи. По её телу пробежались мурашки, когда он начал тянуть к её лицу руку: — Какая же ты...

В этот момент с грохотом распахнулась дверь. Вера обернулась и увидела стоявшего на пороге Мишеля. Он был бледным, но в глазах пылал гнев.

— Вера. - сказал он, на удивление спокойно.

Все замерли, похоже понимая - сейчас произойдёт то, что вряд ли останется в стороне от учителей.

— Мишель, — Вера с удивительно легкостью отошла от Мартынова, смотря на Лермонтова почти заплаканными глазами.

— Иди сюда, — голос ледяной.

Она подбежала к нему, а после спряталась за его спиной. Мартынов, наблюдавший за этим, усмехнулся:

— О, а вот и наш поэт! Мишель, ты чего? Мы просто твою служанку попросили почитать. Талантливая, кстати. Не жалко поделиться?

Лермонтов сделал уверенный шаг вперёд. Глаза — как у демона.

— Ты. Тронул. Её. - сказал он холодно, будто резал воздух.

— Да я просто...

— Ты взял мои стихи без спроса. Ты притащил её сюда силой. Ты посмел к ней прикоснуться.

Мартынов попятился, но не потому что испугался — а потому что вдруг понял: он не узнаёт этого человека. Тот, кто стоял перед ним, был не Мишелем, с которым они пили вино и спорили о стихах. Это был кто-то другой — тот, кого он никогда не видел. И в его глазах не было ни тени сомнения.

— Михаил, остынь, — сказал Мартынов, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ничего же не случилось...

Лермонтов подошел к нему вплотную.

— Ещё раз, — начал он так тихо, что у всех мурашки. — Ещё раз ты к ней подойдёшь — я вызову тебя на дуэль. Без свидетелей. И убью. Хоть прямо сейчас.

В комнате стояла мёртвая тишина.

Мартынов, до этого уверенный в том, что сможет дать нормальный ответ и успокоит его, побледнел от такого. Нет, не от самой сути слов, а от того - как это было сказано.

— Ты... ты серьёзно? - решил уточнить он, переведя взгляд на Веру. Да кто она такая, что Лермонтов так за неё заступается? Она же вроде обычная служанка. Неужели...

— Абсолютно. - Мишель вернулся к Вере, взял ту за руку и повел прочь из той комнаты.

Они шли по коридору молча. Вера тяжело дышала, прижимая свободную руку к груди. Наконец, когда она чуть успокоилась, то прошептала:

— Мишель... Ты зачем? Из-за меня...

Он остановился, повернулся к ней. Он видел, как по её щекам потекли мелкие слезинки, как глаза сияют в свете тусклого уличного фонаря... Он прижал её к себе так крепко, что у Веры аж перехватило дыхание.

— Из-за тебя — всегда, — тихо, но с уверенностью сказал он. — Не смей больше так рисковать.

— Я не рисковала, меня затащили...

— Я знаю. Но если бы с тобой что-то случилось...

— Мишель, — она начала гладит его по голове. — Всё хорошо. Я здесь.

— Ты здесь. Ты всегда здесь. И я...

— Что?

- Ничего. Главное, что с тобой всё хорошо. Пойдём, я помогу тебе собрать вещи и стихи, а после - провожу тебя до ворот.

- Ох, а время? Наверное меня уже в следующий раз не пустят...

Мишель достал из кармана часы на цепочке.

- Нет, есть ещё примерно пять минут. Так что, думаю нам нужно немного поторопиться.

- Конечно.

Мишель взял Веру за руку и они вместе побежали к его комнате, где Вера быстро все собрала, а после пошла с ним на выход. Охрана и надзорщик ничего не сказали - лишь взглядом проводили Веру.

Немного отойдя от ворот, она обернулась и помахала Мишелю рукой. Он махал в ответ, улыбаясь. Вздохнув, Вера пошла в сторону дома, прижимая руки к себе, пока в груди бешено билось сердце.

С того дня Вера начала бояться подходить к школе. Она благодарила Бога, что он вообще оставил её чудом живой - особенно после такого. Мало ли что они могли натворить с ней, пока никто не видит - она ведь простая служанка у которой прав меньше, чем у них. Да и голоса то особо и нет... Но что было ужасно - Мишель попросился переехать в дом поближе к школе. Она долго была против, но потом все же сдалась и теперь она жила неподалеку от места, где ей было страшно. Но зато там есть небольшой сад с довольно большим деревом, похожим на иву или что-то подобное.

Прошел месяц. В Петербурге наступило лето. Было не жарко, а скорее просто ужасно душно, от чего Вера даже и не знала - что делать, ведь вечно обтираться водой не получится, да и вода быстро нагревалась, что было явно против неё.

Она сидела на улице, в тени дерева, раскинувшего свою листву и рисовала - хотелось просто немного отдохнуть от рутинной работы, пока вдруг не услышала шаги. Быстрые, но знакомые. Она оторвала взгляд от листа и увидела Мишеля с самым невинным лицом, на которое только был способен.

— Вера, я тут... ну... поранился. - сказал он. Она посмотрела на него. Потом на его руку, которая была живописно обмотана платком. Её, между прочим.

— Опять? - вздохнув, спросила она. Да, помнилось, как несколько недель назад он начал прибегать к ней и жаловаться на раны. И если в первые разы - все было серьезно, то сейчас...

— Что значит «опять»? Я серьёзно! Училище, знаешь ли, опасное место. Сабли, штыки, лошади...

— Лошади. В училище. В центре Петербурга.

— Ну, теоретически. Всякое ведь бывает.

Она вздохнула, отложила свои скромный блокнот с карандашом и похлопала по лавке рядом с собой.

— Иди сюда. Показывай.

Он подошёл, сел и протянул руку. Она аккуратно размотала платок... и увидела царапину. Сантиметра примерно на два. Кровь уже давно запеклась. Больно ли это? Наверное. Опасно? Ни капли.

— Михаил, — сказала она голосом, в котором смешивались усталость, строгость и легкие ноты нежности. — Это даже не рана. Это царапина.

— Мне больно, — заявил он с самым несчастным в мире видом. — Очень. Ужасно. Я, может быть, умираю.

— От царапины?

— От тоски! — выпалил он и тут же прикусил язык.

Она замерла и посмотрела на него.

— От тоски? По кому?

Он молчал, но его лицо быстро начало краснеть, да и взгляд начал отводить.

— Мишель, — сказала она спокойно. — Ты специально?

Он продолжал молчать, как пленный партизан, но потом совсем немного кивнул.

— Чтобы я тебя лечила? - спросила Вера, поднимая одну бровь вверх.

— Чтобы ты была рядом, — выдохнул он. — Чтобы смотрела на меня. Чтобы... чтобы трогала. Даже если это просто царапина. Даже если это глупо. Я... я не знаю, как иначе.

Она смотрела на него. На этого взрослого, остроумного и в то же время язвительного офицера, что сидел перед ней с самым несчастным видом на земле и маленькой царапиной на руке.

— Дурак, — сказала она наконец.

— Знаю.

— Самый большой дурак во всей империи.

— Это я тоже знаю.

— Но мой, — добавила она тихо и улыбнулась.

Он замер, а потом уткнулся лицом в её плечо.

— Вера, — прошептал Мишель. — Я без тебя... я не могу. Совсем. Ты понимаешь?

— Понимаю, — ответила она и обняла, начиная гладить его по голове. — Поэтому я здесь. Всегда.

Он поднял лицо, чуть отстранившись. В её глазах — благодарность и что-то тёплое, очень живое, но такое родное.

— А царапина? — спросила Вера. Мишель отмахнулся

— Заживёт. Главное, что ты рядом.

Она вздохнула, достала небольшую чистую тряпочку, смочила в особой настойке, которую не так давно купила и приложила к царапине. Он даже не поморщился — смотрел на неё и улыбался так, будто кот, съевший только что свежую сметану.

— Ты так и продолжишь себя калечить, чтобы я обращала внимание?

— Буду. Но только по мелочи. Обещаю.

— Ну смотри у меня, — погрозила она пальцем, а в глазах - смешинки летали. — Дойдёшь до серьёзного — я тебя сама прибью.

— Это тоже вариант. Лишь бы это была ты.

И они сидели так до самого вечера, пока за окнами не стемнело и город не затих.

Царапина зажила через два дня. Но не смотря на это, он ещё долго приходил к ней с разными "ранениями" — то палец порежет, то коленку разобьёт, то просто "голова болит от тоски". И каждый раз она лечила, тяжело вздыхая...

В этот летний воскресный день, что ещё только-только начался, раздался довольно громкий вопрошающий голос Мишеля:

— Ты серьёзно?! Я?! Да и печь?

— А что такого? — Вера уже давно замесила тесто и теперь раскатывала его скалкой. — Ты стихи пишешь, на балы ходишь, на учебе, а тут — простые пирожки.

— Это будут не пирожки. Это... Я забыл, как они называются?

- Перепечи.

- Да, точно, они самые. Странное однако название...

- Ну-ну, давай-ка, иди сюда. Сейчас будем руками работать.

Он протянул руки и Вера положила на них тесто, встав рядом с ним, чтобы показывать - как это делается.

— Теперь нужно сделать такую... корзиночку. Пальцами, вот так. - она ловко сделала из текста корзиночку и стала наблюдать за Мишелем.

Он старательно мял тесто, но было заметно, что оно ни в какую не слушалось.

— У меня не получается, — пожаловался он.

— Да всё у тебя получается, — вздохнув, она встала сзади и накрыла его руки своими. — Вот, смотри. Аккуратно. Представь, что ты собираешь складки на рубахе.

Он замер. Её руки оказались такими тёплыми, мягкими и...родными. Он чувствовал её дыхание на своей щеке.

— Вера...

— М?

— Я... я не могу думать о тесте, когда ты так близко.

Она задумалась, а когда до неё дошло, то он вмиг отстранилась, густо покраснев. Да, её лицо вновь стало как тот самый камзол, что висел на стуле неподалеку

— Д-дурачок ты.

— Знаю. Но тесто у меня всё равно не выходит сложить так, как нужно.

— Ладно, — она вздохнула и вернулась к столу. — Тогда просто смотри.

Она быстро слепила несколько перепечей, уложила внутрь них начину, состоящую из капусты, яиц и мяса с грибами. Потом положила на противень и отправила в печь.

— А теперь нам нужно будет ждать, — сказала она, а после села на небольшую лавочку. Он сел рядом.

Было тихо и лишь потрескивающие в печи дрова нарушали её, но это было так приятно, что хотелось так сидеть и сидеть...

— Вера, — сказал Мишель, посмотрев на Веру.

— М?

— А ты... ты скучаешь по дому?

Она задумалась. В последнее время у неё практически не было свободных минут, чтобы всё осмыслить, да и она уж очень сильно втянулась в такую жизнь. Да и о судьбе Мишеля она редко вспоминала, ведь он был рядом - живой и самый настоящий.

— Только иногда. - честно ответила она. - По родителям. По коту. Но здесь... здесь у меня есть ты. Это сейчас куда важнее.

Он взял её руку и бережно сжал.

— Я никогда не дам тебе пожалеть, что ты осталась.

— Я и не жалею, — улыбнулась Вера.

Спустя время из печи потянуло ароматом свежей выпечки.

— Кажется, готово, — сказала она, поднимаясь и подходя к печи.

Она достала противень. Перепечи были румяные, аппетитные, а пахли так, что у тех, кто был рядом, потекли бы слюнки.

— Можно? — спросил подошедший Мишель, протягивая руку.

— Горячо! — она шлёпнула его по руке. — Пусть немного остынут.

— Вера...

— Потерпи.

Но он не утерпел. Схватил один, обжёгся, зашипел, но откусил.

— Ну как? — спросила она с любопытством и скрещенными руками на груди.

— М-м-м... — он зажмурился от удовольствия. — Это самое вкусное, что я ел в жизни!

— А как же пирожки с капустой?

— Это другое. Это... как будто дом. Н-но другой дом, которого у меня никогда не было, но который я вдруг нашёл.

Она смотрела на него, и у неё внутри всё переворачивалось.

— Ладно, ешь давай, - спокойно сказала она. — Я ещё напеку.

Он съел сразу три, а потом спрятал ещё парочку в карман, чтобы съесть немного позже.

— Вера, — сказал он с набитым ртом, — ты — гений. Ты должна печь перепечи всегда!

— Ага, конечно. А ты расходы на продукты сам покрывать будешь или как?

- Вера... Я...

- Шучу. Благодаря твоей бабушке и моему навыку - удается неплохо экономить, так что... Все в порядке. Приготовлю ещё, но потом.

***

В один из дней, когда Мишель ночевал в школе, ему в голову пришла идея. Он резко сел, вытащил из небольшой прикроватной тумбы блокнот и карандаш и стал рисовать.

Ему очень хотелось запечатлеть Веру на картине.

Он и сам не понимал - откуда такое желание вдруг проснулось, но оно мелькало в его голове в последние несколько дней. В начале - он просто засматривался на природу, потом рука сама тянулась к блокноту и он рисовал, пока остальные юнкера ходили либо на обед, либо просто гуляли в саду. Рисовал её профиль, руки, порой вспоминал то, как она занималась готовкой или вышивала. Или вовсе - дремала в своем любимом кресле, которое он не поленился перевезти.

С того дня, когда Вера приходила сюда, Мартынов всё чаще бросал косой и полный злобы взгляд. Мишель знал: Мартынов не простит ему того унижения. Но сейчас ему было всё равно. Бывало, конечно, что тот бросал колкости, но Лермонтов просто не обращал на это внимания, ведь мысли были уже где-то далеко отсюда. Там, где он сидел в её ногах, а она гладила его по голове и тихо напевала мелодию, перед этим накормив его любимыми пирожками с капустой... Или перепечами, что почти то же самое.

И вот сегодня он решил вернуться домой, так как почти неделю не ночевал там... И дело было не только в Вере, совсем нет. (врет как дышит - все мы это прекрасно понимаем)

Вера встрепенулась, услышав звук открывающейся двери, а потому, отложив в сторону рисование, вышла в прихожую.

- Мишель? Ты чего это...? - удивилась она, но потом скрестила руки на груди. - А говорил, что будешь реже приходить.

- Ничего такого... - пробурчал он. - Я коменданту сказал, что переночую сегодня дома... Он, вроде как и не возражал. Заодно отдам тебе ещё стихотворения! Правда, в последнее время совсем не пишется.

- Ну, ладно. - Вера пошла в сторону кухни, по пути накинув на себя фартук, а после повязала косынку. - Что сегодня желаешь?

- Даже не знаю...

- Ты сегодня сам не свой. Что-то случилось? Неужели Мартынов и его «компашка»?

- ...Вера, что ты такое говоришь?! - Мишель даже почти надулся, как обиженный ребенок. - Ничего они не сделали со мной.

- Ха-ха, я же просто пошутила. - Вера улыбнулась и приступила к приготовлению ужина на них двоих. С одной стороны - хотелось допросить его, но с другой - она и так достаточно занимает места в его жизни - она ведь не его мама, чтобы все выпытывать.

Однако во время ужина, Вера ловила на себе взгляд Мишеля, что смотрел на неё так, как-будто она вдруг превратилась в самое прекрасное на свете создание. Потому она старалась не сталкиваться с ним взглядом, а после ужина - почти пулей ушла мыть посуду. Мишель ещё немного посидел за пустым столом, а потом ушел в комнату.

Ночью ему не спалось. Часы тикали в углу комнаты, словно не отсчитывали время, а его. Сколько раз он был рядом с ней, сколько он рисовал её, посвящал стихи... Сколько он ещё будет делать вид, что не любит Веру так, как не полюбил бы никого на свете?

Он встал с кровати и подошел к окну, за которым был летний Петербург, на улицах сияли фонари, а порой проезжали кареты, в которых наверняка сидели милые барышни с кавалерами, что возвращались с балов или просто - ехали куда-то далеко, лишь бы не быть здесь.

Он выдохнул. Действительно - когда же он наконец признается ей в чувствах? Да хоть через стихи! Или через картину...

И тут его озарило - он быстро подошел к столу, зажег пару свечей, вытащил блокнот и, взяв в руки карандаш, начал рисовать.

Вот - она. Сидит в кресле, закутавшись в её любимый плед. Волосы небрежно заплетены в косу и лежат на её плече. На лице - умиротворение и едва заметная улыбка... И вот - он. Сидит у неё в ногах. Уставший, но такой счастливый. Её руки перебирают его волосы... И в один момент он видит, как над её головой появился нимб. Такой, какой бывает на иконах.

Мишель резко убрал руку. Сердце забилось так быстро, что он даже руку на место, где оно было, положил. Нимб... Над головой Веры? Он замотал головой - да нет, быть того не может... Или может?

Тяжко выдохнув, он спрятал лицо в руках. Что же с ним такое...

Он почти не спал. Под глазами залегли тени, но он не чувствовал усталости. Только странное возбуждение, смешанное с уверенностью и мыслью: «Мне нужен такой портрет!».

На следующий день он решил прогуляться по Петербургу во время обеденного перерыва. Раевский решил составить компанию, так как заметил понурое и задумчивое лицо друга. Раевский знал его слишком хорошо. Он видел: Мишель не просто задумчив. Он — на грани. Спрашивать - что же случилось - дело казалось бы простое, но не сейчас. Казалось, если он спросит - Мишель или обидится или какую-нибудь колкость скажет, а потом - просить прощения будет. Лучше Раевский сам все увидит.

Они шли по улицам, пока в какой-то момент Мишель не подал голос:

- Ты...случаем не знаешь кого-нибудь из художников?

Раевский остановился. Потом и Мишель, обернувшись к нему.

- А к чему вопрос? - поинтересовался друг, на лице которого начала появляться довольная улыбка.

- П-просто нужно. Для дела одного.

- Ого, даже так? Неужели ты мне не скажешь - зачем тебе он? - в ответ Мишель ещё сильнее нахмурился. - Воу... Всё настолько серьезно?! Неужели...дело в Вере?

Лермонтов молчал, но потом едва заметно кивнул и пошел дальше. Раевский на миг замер, пытаясь осмыслить услышанное. Нет, он, конечно, понимал, что он привязан к ней, так как она была с ним рядом чуть ли не с детства, но... Почему же он сейчас такой? Неужели он в неё...влюбился? Да быть такого не может!

Заметив, что Мишель ушел уже довольно далеко, Раевский поспешил за ним, всё ещё не веря в то, что такое вообще возможно! Он то думал, что ему Варвара Лопухина понравилась, а тут вскрылось такое...

Но в результате Святослав решился всё же рассказать про одного художника - Петра Заболотского. Мишель задумался, перебирая в памяти прошлое. И действительно - он слышал о нем от знакомых. Говорили, что он «работает быстро, но с душой». А потому Мишель согласился и Святослав повел его в мастерскую, где должен был быть Заболотский.

И действительно - он был там.

Мишель перешагнул порог мастерской и остановился. В воздухе пахло маслом и скипидаром. На мольбертах — несколько незаконченных портретов, а на стенах в небольшом хаотичном порядке висели наброски. Заболотский стоял у большого окна, что-то рассматривая, а когда услышал шаги, обернулся.

— Ох, милости прошу, господа, — сказал он, подходя. — Вы ко мне по делу?

- Всё так, Петр Ефимович. - сказал Раевский, пожав руку мужчине. - Мой друг, Мишель, хочет кое-какую картину заказать. Но я, пожалуй, выйду, чтобы не смущать его. Если что, друг мой, я буду неподалеку.

И Святослав вышел, оставив Мишеля и Заболотского одних. Прочистив горло, Лермонтов начал, протянув мужчине зарисовку.

- Хочу заказать рисунок с одной моей...музой. Вера её зовут. Примерно такой. Только...ей ещё нимб нужно нарисовать - не слишком яркий, но и не слишком блеклый.

- Вот как... Хорошо, давайте договоримся о времени и месте, где я смогу нарисовать вас. Только учтите - времени у меня немного. Если вы не будете против, то постараюсь нарисовать все, как вы хотите.

- Правда? Вот спасибо вам. - настроение Мишеля поднялось и он внимательно слушал Петра Ефимовича, а после внес предоплату, а также согласовал день, когда он придет к ним в гости.

Но когда он вышел из мастерской, то замер - а как Вере сказать об этом? Наверняка она от волнения почти всю квартиру перемоет, а потом ещё и не дай Бог за ухо потянет... Но ради картины можно и потерпеть.

Раевский, заметив вновь встревоженное лицо друга, хотел было вновь спросить, но вспомнив недавний случай с Верой - лишь хихикнул. Думается, что она будет вся в волнениях на этот счет, да и не только в них...

На следующий день, во время обеденного перерыва, Мишель убежал к Вере, чтобы сообщить обо всём. Тогда она в очередной раз наводила порядок в её скромной квартирке.

- О, ты пришел! - на её лице появилась легкая улыбка. - Неужели сейчас обед?

- Да... - Мишель замер в дверях, не решаясь пройти дальше. От волнения он начал переминаться с ноги на ногу. - Но я ненадолго зашел. Есть...разговор один.

- А-а-а, и о чем же? - Вера оперлась о метлу и смотрела на Мишеля внимательным взглядом. Вздохнув глубоко, он начал:

- Я недавно посетил одного художника и... Пригласил его в гости.

Вера медленно выпрямилась, хлопая глазами.

- Что? - тихо спросила она. - Художник? В гости?.. И когда же?

- Завтра. Он придет завтра.

- О, как. - Вера стала осматривать квартиру. - Нет... Вроде всё чисто, но... Что за повод? Праздник никакой не предвидится... Мишель...

- Я... - он сразу замолчал - он не хотел говорить об этом раньше времени, но взгляд, с которым Вера смотрела на него, напрягал ещё сильнее. Он никогда никого так не боялся, как её. - Хорошо, я хочу, чтобы он нарисовал одну картину.

- Ого, а чего скрываешь так сильно это? Твой портрет просто обязан быть нарисован!

- Я... Мой портрет я закажу позже, но сейчас это будет...другая картина. Завтра всё и узнаешь! - и Мишель вылетел из квартиры, так и не пройдя дальше. Вздохнув, Вера вернулась к подметанию.

Однако после слов Мишеля сон всё никак не желал идти, а мысли о готовке давили сильнее, чем это было когда-то, когда она ещё жила с Елизаветой Алексеевной.

Художник, картина... И это был не его портрет!

Вера смотрела в потолок и пыталась вспомнить всевозможных художников, что когда-то рисовали портрет Лермонтова. И первый на ум пришел, почему-то, Заболотский. Наверное, потому что именно его портрет Мишеля украшает многие учебники, да даже на РуВики эта же картина стоит как заглавная! Вздохнув, Вера перевернулась на другой бок и попробовала вновь уснуть...

На следующий день она металась по дому, проверяя - всё ли убрано, да и сама она - выглядит ли хорошо, чтобы не позориться. Она осматривала себя - вроде выглядела, что удивительно, очень хорошо. Не было морщин, седых волос, да и фигура будто стала стройнее... Вера стала щупать свой живот, который у неё раньше был и удивилась - он был, но стал чуть-чуть меньше. Это её сильно удивило - она ведь никогда и не думала, что сможет так похудеть, хоть ей и нравилось свое тело. Она на него никогда не жаловалась, в отличие от её тёти, что так и наровила тыкнуть в её «недостаток» и говорить о том, что «пора бы похудеть»... Было неприятно, конечно, но Вера стойко выдерживала всё это, но взамен получала ночную порцию слез и обиды...

Она помотала головой - нет, некогда ей об этом вспоминать - нужно вновь всё перепроверить, а ещё проверить блюда - готовы ли они.

Наверняка она со стороны походила на хомячка, что беспокойно бегает по клетке, проверяя свои запасы семечек и корма... Вера даже посмеялась с этого, помешивая борщ. Порой она посматривала в духовку, в которой пеклись пирожки с капустой - любимые Мишелины. Ещё она проверила хлеб - достаточно ли он свежий, а также проверила количество тарелок - их обычно было немного, но каждая нужна для определённого «этапа» в еде.

Вера вздохнула, пока вдруг не услышала голоса у входа. Сняв с себя фартук, она вышла встретить гостей. Мишель пришел вместе с мужчиной средних лет, одетого довольно...стильно, если можно так сказать. В руках он держал деревянный мольберт и белоснежный холост. Позади них также был ещё один мужчина - похоже, что слуга, которого мужчина взял с собой.

- Ох, простите, сейчас помогу, - Вера вмиг оказалась перед ними и стала помогать раздеваться. Мишель едва сдерживал улыбку, пока слуга не обратился к нему.

- Куда отнести, господин?

- В гостиную. - Мишель указал рукой и слуга ушел. После того, как Мишелю помогла, Вера приступила к мужчине.

- Благодарю, миледи. - ответил он, чуть улыбаясь.

Заболотский взглянул на неё внимательно. Он видел много служанок, но она — держалась иначе. Неужели именно её желает изобразить на картине его «подопечный»? Тогда теперь было понятно - почему.

- Что вы, это моя работа. - Вера чуть поклонилась. - Вы наверное голодны. Пройдёмте, пока всё горячее. О, слугу тоже нужно накормить - тяжело наверное ему было.

И она ушла в комнату, а Мишель провел Заболотского в небольшую, но довольно красивую столовую, из которой доносился восхитительный аромат, а когда увидел на столе пирожки - едва сдержался, чтобы не схватить один из них.

Вскоре Вера вернулась, усадила всех за стол и стала расставлять блюда, а после отошла на кухню, ведь она не хотела, чтобы гости видели, как она ест. Это было неприлично, однако голод давал о себе знать, а горячий пирожок, пусть даже чуток подгоревший, был как утешительный приз за её старания.

Мишель спокойно сидел за столом и едва сдерживался от того, чтобы не начать нахваливать готовку Веры, ведь получилось просто божественно! Порой он посматривал на Заболотского, что ел чуть более сдержанно, порой посматривая на слугу. Тот ел довольно...быстро, но аккуратно, что удивило не только Петра Ефимовича...

Вскоре Вера вернулась и стала ждать, пока тарелки у всех не опустели.

- Добавки не желаете, господин... - она смотрела на мужчину, держа в одной из рук пустую тарелку Мишеля, по взгляду которого она поняла - он хочет ещё.

- Ох, как же из головы вылетело. - Лермонтов вздохнул. - Вера, это господин Заболотский. Петр Ефимович Заболотский.

Вера застыла. Тот самый художник!? Перед ней?! Точнее - за её столом...

- Очень...рада знакомству. - она выдавила улыбку, стараясь скрыть волнение.

- А вы, как я понимаю, служанка Вера, верно? - поинтересовался Петр Ефимович.

- Всё так. Неужели Мишель вам все уши обо мне проговорил? - она косо посмотрела на Лермонтова, что от смущения отвернулся.

- Именно. Он многое о вас рассказал. И при том только хорошее. Что же... Стоило встретиться с вами в живую - стало понятно - почему он так о вас отзывается.

- Ой, что вы... Не стоит. - Вера забрала тарелку Заболотского, а после - и тарелку слуги. - Это просто моя работа. И воля самой Елизаветы Алексеевны! Его бабушки. Сейчас принесу пирожки, подождите немного.

И она вновь «уплыла» на кухню, пока Мишель смотрел ей вслед. Заболотский смотрел на него. И видел перед собой не простого молодого юнкера, а по уши влюбленного юношу. Что-то было между ними, но было похоже, что чувства есть пока что только у него, а служанка видит в нем маленького мальчика. Похоже, что для Михаила Вера была особенной - раз уж он выбрал именно такой момент из их жизни.

Через какое-то время, Мишель пошел к Вере и, бережно взяв её за руку, повел за собой в гостиную. Она хотела было спросить - зачем она вообще нужна там, но, встретившись с его взглядом, лишь выдохнула и пошла за ним.

Слуга во всю помогал Заболотскому, перемещая вещи - как и просил художник. Также работал с освещением, при котором картина получилась бы идеально.

И когда Вера вместе с Мишелем пришли, декорации уже были поставлены. Он провел её к креслу, а после она села в него. Лермонтов опустился на колени - как делал это множество раз.

И тут до Веры, наконец, дошло - что именно хотел нарисовать Мишель! Лицо её вмиг стало красным.

- Ты... Ты зачем это так?! - сиплым голосом спросила Вера. Сердце бешенно заколотилось от волнения.

- Вера, пожалуйста, не обращай внимания ни на кого вокруг - только ты и я. Как и всегда. - прошептал Мишель, положив руки Веры на свою голову. - Только сегодня, пожалуйста. Иначе я не вынесу.

Вздохнув, Вера навалилась на кресло и стала гладить его по голове.

В комнате было тихо. Лишь шум кисточки по холсту гулял по комнате. Изредка из окна доносился гул гулящих, но Вере было все равно. Порой она отрывала взгляд и осматривалась: Заболотский стоял у мольберта, а слуга, похоже, задремал в кресле - утомился, бедолага.

Вера сидела так до неприличия долго, от чего её глаза почти начали слипаться. Она хотела было чуть подвигать ногами, чтобы они не затекли, но ощутила, как Мишель стал тяжелым, а когда взглянула на лицо и прислушалась, то поняла - уснул. Или задремал, но очень крепко. Вера вздохнула и негромко посмеялась: «Эх, Мишель-Мишель...»

Вскоре, когда она едва и сама не уснула, Заболотский медленно подошел к ней и почти шепотом сообщил о том, что набросок он сделал, а дальше - он нарисует уже как запомнил. Он посмотрел на них — на спящего Мишеля, на её руки в его волосах — и на секунду задержал взгляд. Потом вернулся к холсту, где уже проступали их фигуры, и добавил ещё пару штрихов, чтобы в точности передать то, что видел перед собой.

Вера выдохнула и стала будить Мишеля, потрепав его по щеке. Он что-то пробормотал во сне. Это было похоже на её имя. В ответ она засмеялась, разбудив при этом ещё и слугу, который, похоже, видел самый чудесный на свете сон.

Мишель, наконец, открыл глаза и увидел её улыбку, от чего смутился, не понимая, почему она смеётся. Но ему было всё равно, ведь главное, что она была рядом. И гладила его также, как раньше...

С того дня прошел месяц. Мишель не так часто возвращался в квартиру, будто избегая Веру. На деле же он часто заглядывал к Заболотскому, да бы проверить - готова ли его картина. И тот с радостью показывал, слушая при этом замечания его «подопечного» по поводу внешности Веры. На себя же он будто и не обращал внимания, но Заболотский и сам поправлял некоторые штрихи, стараясь нарисовать Михаила как можно лучше, чтобы и он не терялся на фоне Веры.

И вот, наконец, когда полотно было нарисовано, Мишель увидел результат. Всё было именно так, как он себе представлял! Вера была столь прекрасна, что тот даже и не верил, что кто-то может передать её красоту настолько хорошо.

Оставшись довольным результатом, он доплатил Заболотскому оставшуюся сумму, а после хотел было забрать картину, но Петр Ефимович попросил подождать, да бы краска немного подсохла, а потому велел ждать до завтра.

Мишель от волнения не мог усидеть на месте, ведь совсем скоро он покажет Вере картину, которую нарисовали! «Надеюсь, она будет счастлива!» - с блаженной улыбкой подумал он, ложась спать, уже представляя, как всё это будет...

И вот, наконец, долгожданный выходной! А вместе с ним - и возможность забрать картину.

Он почти с утра прибыл к Заболотскому, забрал у него картину, и поехал в квартиру.

Вера встретила его с растрепанными распущенными волосами и одеждой, которая говорила о том, что та только-только проснулась.

- Мишель? - спросила она, впуская. - Ты чего так рано? И почему не предупредил?

- Я... - он вновь прикусил язык и ушел в свою комнату, которая также была и кабинетом.

Вера лишь зевнула и вернулась в свою скромную комнату, где стала приводить себя в порядок. Эта ночь была просто ужасной - а всё из-за кошмара, в котором Мишель погиб в 26 лет, а она - не успела прийти на помощь... Правда из-за него она проснулась посреди ночи, а вот вторая часть ночи показывала ей такие безумные вещи, от чего она проснулась с ощущением «что это вообще было?».

В очередной раз зевнув, Вера вышла из комнаты и пошла было на кухню, но увидела за приоткрытой дверью комнаты Мишеля ткань, накинутую, похоже, на картину. Любопытство взяло верх и она тихо вошла в комнату, благо там не было Мишеля.

Она медленно подошла к холсту, аккуратно взялась за ткань и постепенно стала стягивать ткань, пока её взору не явилась картина. Но когда она увидела себя, то обомлела. Она была настолько прекрасна, насколько это вообще было возможно! Даже она себя такой не видела... Но когда она заметила нимб, то от удивления прикрыла рот руками. Неужели...Мишель видит её такой?! Да быть такого не может! Она же обычная служанка!

Она медленно начала отступать, пока не ударилась в чью-то грудь, а когда обернулась, то увидела «виновника» - Мишеля. Он стоял уж очень довольный, но с волнением в глазах, ведь уже придумал множество сценариев - как отреагировала бы Вера, но то, что в результате «получилось» - нравилось ему куда больше, чем могло бы быть... А ведь могло быть и хуже...

- Это... Это что? - сипло спросила Вера, не убирая руки от лица. - Неужели ты и вправду видишь меня...такой?

Мишель открыл было рот, чтобы рассказать всё как есть, но в голове вдруг стало пусто. Одного только её взгляда было достаточно, чтобы слова исчезли. И единственное, что он смог сделать - это кивнуть. Он смотрел на неё, и в его взгляде было то же, что и на портрете: тишина, которая не требует громких слов.

Она хлопала глазами, смотря то на него, то на картину, переваривая всё это.

- А...твоя бабушка знает...об этом? - тихо спросила она, завернувшись в шаль, которую не так давно купила на деньги, которые выделял ей Мишель как заработную плату.

- ...Ещё нет. - наконец ответил он. - Но...я думаю, что она уже всё знает. Или по крайней мере догадывается.

Внутри Веры случился сущий ураган из шока, смущения и понимания - теперь назад дороги нет. И если уж она решила быть рядом с Мишелем, то будет с ним. Всегда. Или хотя бы до тех пор, пока не появится Селя и не поманит её обратно домой...

Глава 7. Балы и не только...

В конце весны 1835 года Мишелю дали возможность ненадолго съездить в Тарханы, к бабушке. Вера долго собиралась, перепроверяла всё и спрашивала — что будет потом. Мишель, наблюдая за ней лишь хихикал, но успокаивал, говоря, что дом побудет недолго пустым, но слуги там будут прибираться. Получив ответ, Вера, наконец, смогла выдохнуть и со спокойной душой села в карету.

Ехать пришлось ужасно долго, но оно стоило того, чтобы вновь увидеть дом Елизаветы Алексеевны, да и её саму в том числе. Она ничуть не изменилась — всё также оставалась статной и властной, но внутри добродушной женщиной.

Вечером Елизавета Алексеевна вызвала Веру к себе и стала расспрашивать о внуке — не натворил ли он делов и как у них с деньгами: всего ли хватает, на сколько и что покупают. Девушка, вытащив из кармана фартука блокнот, начала зачитывать всё. Точнее — рассказывала, порой поглядывая на страницы, чтобы ничего не перепутать. О некоторых «лишних» тратах и случаях Вера не решилась рассказывать, а потому просто умалчивала, говоря «пустяки» или «потратили на нужды юного дарования». Елизавета Алексеевна кивала и довольно улыбаясь, причитая о том — как она не ошиблась с выбором служанки для Мишеля, а после отпустила, разрешив не работать пару дней, чтобы она пришла в себя после дороги.

С момента приезда Лермонтов стал часто следить за Верой — ему не давало покоя, что её в любой момент могут выдать замуж, не смотря на то, что её возраст уже давно был, так сказать «неликвидным». Он переживал, что на неё могут положить глаз и забрать навсегда. Как-будто единственную свечу вынесли из комнаты и она погрузилась во тьму, съедая и душа его изнутри.

Однажды, спустя неделю после приезда, Мишель, как бы невзначай зашёл на кухню — воды попить, а на самом деле просто посмотреть на Веру, ведь она сказала, что сегодня будет печь шаньги. Ему очень нравилось смотреть на то, как она готовит. Как порой брови хмурит, когда замечает его. Как иногда бубнит под нос песню или просто шепчет самой себе.

Он был уверен, что она одна, но в результате застал идиллическую картину: Вера стояла у стола, раскатывая тесто, а рядом с ней — молодой конюх из соседнего имения. Веснушчатый парень лет восемнадцати, и о чём-то с ней болтал. Она улыбалась, кивала и что-то ему отвечала.

Лермонтов замер в дверях, едва сдерживая внутреннюю ревность, что походила на вставшего на дыбы коня.

Конюх стоял слишком близко. Непростительно близко. И смотрел слишком долго. Да и улыбка его — уж слишком широкая и такая…довольная.

— Вера, — позвал Лермонтов её непривычным голосом. Или всё же привычным — просто она уже и позабыла — когда в последний раз его слышала. Она обернулась.

— Мишель. — Вера чуть улыбнулась. — Что-то случилось?

— Выйди, — сказал он конюху, даже не глядя в его сторону.

Парень поспешил выйти из кухни. Да так быстро, что Вера даже не успела с ним попрощаться. А парнишка то хороший был…

Когда они остались один на один, она выгнула бровь и спросила:

— Вы что-то хотели?

— Кто это был?

— Конюх. Спросил, как пройти к конюшне.

— Он шёл к конюшне и зашёл…на кухню?

— Он заблудился. Бывает такое — особенно если работаешь в новом месте.

— Заблудился в доме, где живёт много лет?

— Мишель. Он просто спросил дорогу.

— Он стоял слишком близко.

— Он стоял на расстоянии вытянутой руки.

— Это тоже близко.

— В смысле — близко? То есть, для вас — полметра, когда вы лежите у меня на коленях, это нормально, а для конюха метр — близко?

Он замялся, а потом насупился. Вера была права, но как он мог объяснить ей то, что он сейчас чувствует? Она ведь вряд ли поймёт, ведь видит в нем всё того же мальчика, что и раньше…

— Это другое. — вздохнув, ответил он.

— И чем же?

— Я — это я. А он — это… конюх!

— Ах, вот оно что, — она усмехнулась. — Барские замашки поползли, да?

— Нет! — он чуть не задохнулся от возмущения. — Дело не в том, что он конюх! Дело в том, что он… мужчина! Который на тебя смотрел!

— Он смотрел на меня ровно три секунды, пока я объясняла, где конюшня.

— Три секунды — это всё равно много!

Вера, тяжко выдохнув, подошла к нему и положила скалку на его плечо.

— Мишель. Посмотри на меня. — он неуверенно поднял глаза. — Ты прекрасно знаешь, что я здесь, с тобой. Я уже много с тобой. И ты думаешь, какой-то конюх, который спросил дорогу, может что-то изменить?

— Но он… он улыбался.

— Люди иногда улыбаются. Это не является преступлением.

— Мне не нравится, когда тебе улыбаются другие.

— А что тебе нравится?

Он помолчал, а через пару недолгих секунд сказал тихо:

— Когда ты улыбаешься мне.

Она улыбнулась — той самой улыбкой, ради которой он готов был терпеть любых конюхов, любых соперников, любые муки и любые трудности этого мира.

— Видишь? Я тебе улыбаюсь. Прямо сейчас.

— Вижу, — выдохнул он. Она слегка ударила его по голове скалкой, от чего часть муки оказалась на его лице, от чего Вера прыснула и засмеялась.

— Ах, ты маленький ревнивец, — сказала она, возвращаясь к столу.

— Знаю. — довольно ответил он, идя за ней.

— Самый ревнивый во всей империи.

— Это тоже знаю.

А через неделю тот конюх перевёлся в другое имение. Никто не знал, как и почему. Но все, в том числе и Вера, подозревали, что без «лёгкой руки» Лермонтова не обошлось. Вера решила сделать вид, что ничего не замечает, а про себя хихикала, смотря на то, как после этого случая засиял Мишель…

***

Вскоре они вернулись в Петербург. Вере было трудно уезжать из Тархан, ведь там ей, кажется, было проще жить и дышалось как-то иначе. Но Вера помнила — скоро Мишель начнёт свою куда более взрослую жизнь. И наблюдать за ним нужно будет куда сильнее…

Однажды пришло приглашение на бал-маскарад. Мишель только и был рад туда сходить, но, переодевшись в костюм оракула, взял блокнот, в котором были записаны стихи, которых Вере слышать было бы не желательно. Однако Вера, попросилась на бал, ведь ей дома было скучно, а так хоть новое место могла бы посетить. Мишель согласился.

И вот — он стоял в центре зала, окружённый толпой. Маски, перья, блеск свечей — всё это было лишь фоном для его голоса. Он читал одно из своих новых стихотворений. Оно было злое, язвительное и абсолютно беспощадное, как впрочем и сама жизнь, не будь рядом Веры.

«Любить? Но кого же? На время — не стоит труда,

А вечно любить невозможно…» («И скучно, и грустно…» (1840))

Был слышен смех в толпе. Кто-то аплодирует, а дамы перешёптываются, поглядывая на него: «Ах, какой циник! Какой демон!»

Вера стояла у колонны, в тени. Как и прочие слуги. Она пришла сюда, чтобы хоть как-то отдохнуть от пустоты мыслей и монотонной работы, но сейчас она жалела, что попросилась.

Каждое слово, которое было «брошено» из уст Мишеля отдавалось в её груди колкой и неприятной болью. Она знала, что это не про неё. Знала, что он просто играет роль, что это маска, что на самом деле он другой. Но слова… слова ранили не хуже ножей, которыми она пользовалась во время готовки.

Когда он закончил — послышался гром аплодисментов. Он раскланялся, улыбаясь той самой циничной улыбкой, за которую его любили и ненавидели.

Вера выскользнула в коридор, чтобы просто подышать воздухом, пока в сердце начала разрастаться рана, которую она не желала получить в такой вечер.

Она нашла его через час. Он сидел в пустой полу мрачной гостиной, освещаемой одной свечой, пил, похоже, вино и смотрел в окно. Маска оракула была отложена в сторону, как и его блокнот. Услышав шум, он посмотрел в сторону двери. Он замер.

— Вера! — с радостью в голосе сказал он, ставя на стол бокал. — Как хорошо, что ты пришла. Ты видела? Ты слышала?

— Слышала, — ответила она тихо, а руками она сминала фартук.

— Ну как тебе? — он встал и подошёл к ней, будучи гордым и довольным собой. — Здорово, да? Они все были в восторге!

— Да, — она смотрела на него…непривычно. В её глазах было что-то, чего он не понимал. Точнее сказать — ни разу в жизни не видел. — Очень… здорово.

— Вера, ты чего? — он нахмурился. — Ты какая-то странная.

— Ничего, — она покачала головой, стараясь отвести взгляд. — Просто… Мишель, а ты правда так думаешь? Про любовь? Про то, что верить нельзя?

Он замер. Он не совсем понимал — что с ней такое случилось…

— Верочка, это… Это же просто стихи. — стал объяснять он. — Это лишь игра. Ты же прекрасно это знаешь.

— Знаю, — она улыбнулась, но улыбка была грустной. — И всё же… иногда слова ранят. Даже если это просто игра.

— Ты… ты обиделась? Из-за стихов? — он растерялся. — Вера, прости, я не думал… я не хотел…

— Я знаю, — перебила Вера. — Ты не хотел. Ты просто… ты просто не подумал, что кто-то может принять это на свой счёт. Что кто-то, кто тебя любит, услышит в этих словах не игру, а… приговор.

Он смотрел на неё, и до него начало медленно доходить.

— Вера… ты… ты ведь знаешь, что я… что ты…

— Знаю. Я всё знаю. Но иногда мне нужно, чтобы ты говорил это не стихами. А просто. Мне. В тишине. Как раньше, наверное…

Он схватил её руки и прижал к губам, начиная каждую целовать. Он целовал её пальцы так, будто они были единственным, что держало его на этом свете.

— Прости, — прошептал он. — Я дурак.

— Знаю, — улыбнулась она. — Иди сюда.

Он шагнул к ней и обнял, уткнувшись лицом в её плечо.

— Я больше никогда не буду читать эти стихи, — пообещал он. — Честно-честно!

— Будешь, — усмехнулась она. — Они гениальные. Просто… когда будешь читать, помни, что я здесь. И что я в тебя верю. Несмотря ни на какие слова.

— Я запомню, — пообещал он. — И всегда буду помнить…

Глядя в его глаза, Вера невольно смутилась и отвернула лицо в сторону. Это было…слишком. Но краем глаза она посмотрела на него и почему-то представила, что у него вдруг выросли волчьи уши и хвост и, глядя на неё, хвост машет туда-сюда. «Как щеночек, честное слово…» — подумала Вера, тяжко вздохнув…

В один из летних дней к Вере пришёл слуга. Он держал в руках довольно массивных размеров свёрток. Он спросил — здесь ли живёт Вера, служанка Лермонтова. А когда получил кивок, от самой Веры, прошёл в квартиру. Она смотрела на него, что спокойно прошёл в гостиную, а после опустил свёрток на диван.

— Ч-что это? — спросила Вера. Молодой слуга протянул ей письмо, а после поспешил выйти, сказав, что всё ему оплатили. Она стояла в полной растерянности. Осмотревшись, вскрыла конверт и стала читать.

«Дорогая служанка Вера,

Это пишет вам друг Мишеля, Раевский. Не так давно я заметил вас и Мишеля на одном из балов-маскарадов. И мне захотелось…повеселиться.

Это платье — ваша маскировка на сегодняшний вечер. Мишель ничего об этом не знает. Я постарался подогнать платье под вас. Можете в будущем оставить его себе — будет вам подарок. За то, что присматриваете за моим дорогим другом.

И да, я за вами заеду через пару часов. Будье готовы к тому времени.

С уважением, господин Раевский.»

Вера аж чуть не упала на пол от такого. Она медленно посмотрела на свёрток. Положила на стол конверт с запиской и медленно подошла к нему. Руки мелко дрожали, но она начала медленно разворачивать его. А когда увидела, то ахнула.

Платье. Самое настоящее, бальное платье! И пусть оно было неброским, но от него веяло чем-то благородным: тёмно-синий бархат, отделанный нежным кремовым кружевом. К нему — полумаска, расшитая мелкими жемчужинками.

— Это… Это так красиво… — прошептала она, касаясь платья и маски, всё ещё не веря, что такое вообще возможно и что это происходит с ней здесь и сейчас.

Вера простояла над платьем почти полчаса. Но потом вспомнила один случай. Тогда Мишель однажды сказал, хитро улыбаясь: «Ты всё время прячешься. Интересно, какая ты, когда не прячешься?»

Она решительно кивнула самой себе и начала собираться и наряжаться. На её удивление, платье село почти идеально, но это было не так страшно. Да даже туфли были её размера и на невысоком каблучке! Это просто поразило Веру.

Когда она посмотрела на себя в зеркало, то просто не узнала себя. Платье подчёркивало её глаза, а вот маска скрывала большую часть лица, от чего было довольно просто «одурачить» Мишеля. Она довольно улыбнулась — сегодня она точно будет сиять!

Вскоре за окном послышался цокот копыт, а после и голос Раевского…

Мишель приехал на бал злой. Он вообще не хотел ехать — эти маскарады, где все притворяются, кем не являются, раздражали его. Но Раевский всё-таки смог уговорить, и вот он стоял у колонны, спрятав одну руку под подмышкой, а во второй держал бокал с шампанским, и наблюдал за пёстрой толпой.

Маски и костюмы мелькали разными цветами: арлекины, домино, восточные красавицы, средневековые дамы. Все смеялись, флиртовали, играли роли.

Ему было до ужаса скучно.

А потом он увидел ЕЁ.

Женщина в тёмно-синем платье стояла у окна, чуть в стороне от толпы. Она не смеялась громко, не искала взглядом знакомых. Просто стояла и смотрела на танцующих, чуть склонив голову.

Что-то в ней… Что-то казалось ему знакомым, но он не мог понять — что именно. Сердце вдруг забилось быстрее.

Он медленно подошёл к ней и становился в двух шагах.

— Вы позволите? — спросил он, протягивая руку.

Она обернулась. Под маской блеснули глаза. И он…не узнал их, однако что-то внутри него точно ёкнуло.

— Позволю, — тихо ответила она.

Голос… Нет, это не её голос. Она говорила чуть выше, чуть…иначе. По-другому.

Они плавно вышли в круг танцующих. Вальс. Он вёл, а она следовала — легко, почти невесомо. Он смотрел на неё, пытаясь разглядеть черты лица сквозь прорези жемчужной маски.

— Вы здесь одна? — спросил он.

— Со знакомым, — ответила она. — Но, увы, он затерялся где-то в толпе.

— Ищете его?

— Нет. Он ведь взрослый мальчик — не пропадет без меня.

Мишель усмехнулся. Ему определённо нравился этот разговор. Нравилось, как она двигается, что она не пытается казаться кем-то другим. И она казалась самым чистым светом из всех присутствующих.

— А вы? — спросила она. — С кем вы?

— Сам с собой, — ответил он горько. — Как обычно.

— Это, наверное, очень неприятно.

Он хотел ответить колкостью, но почему-то не смог — слова неприятно застряли в горле.

— Да, — сказал он просто. — Очень неприятно.

Музыка стихла. Танец кончился. Они остановились, и она вдруг сделала шаг назад, собираясь уйти.

— Постойте, — сказал он. — Я хотя бы знаю, с кем танцевал?

Она замерла. Медленно подняла руку и приподняла маску.

И у него перехватило дыхание. Этот взгляд, эти руки, а волосы… Всё это время это была она!

— Вера?.. — сипло спросил он, не решаясь сделать шаг к ней.

Она смотрела на него с той самой тихой улыбкой, которую он знал с детства.

— Ты… ты как здесь? Кто тебя… — он не мог подобрать слов.

Вера в ответ довольно улыбнулась и уверенно ответила, поставив руки вбоки:

— Своих не выдаём!

Они стояли друг напротив друга — офицер в мундире и служанка в бальном платье. Он — сбитый с толку, она — чуть взволнованная, но счастливая.

— Тебе идёт, — сказал он вдруг. — Это платье. Очень идёт.

Она густо покраснела, а когда заметила неподалёку Раевского, идущего к ним, поспешила прочь.

— Ну, что же, мне мне пора! Было приятно с вами потанцевать, господин! — она театрально поклонилась, а после, поправив маску, поспешила оказаться в толпе.

— Вера! — крикнул он, но она уже растворилась среди танцующих.

Он бросился за ней, но тщетно — синее платье мелькало то тут, то там, а потом исчезло совсем.

Он вышел в коридоры, а после и в сад, освещённый лишь лунным светом. Мишель смотрел по сторонам, пока не заметил край платья, а потому — последовал за ним, да и смех Веры он не мог ни с кем перепутать. А это была именно она.

Вера шла и довольно смеялась, переводя дыхание. Это был самый лучший вечер в её жизни! А со сколькими господами и дамами она познакомилась — конечно, по большей части Раевский спасал её от неловких ситуаций, особенно когда собеседник говорил по-французски.

Но куда забавнее было смотреть на Мишеля, что смотрел на неё так пристально и так и не узнал её. Хотя, оно и понятно — она ведь так никогда не наряжалась, а тут такое… Однако смотреть на его поражённое лицо — самый лучший момент всего вечера!

— Это… Это было круто! — Вера стала чуть пританцовывать. — Эх, жаль что я как Золушка… Ай, да ладно — зато хоть от скуки не умерла — уже победа! Главное только домой вернуться незаметно от Мишеля… И где черти носят этого Раевского?

Мишель замер, скрывшись за одним из высоких кустов и чуть высунул голову. Раевский? А он то тут при чем? Неужели…

— А вот и наша Вера! — услышал он голос друга, что подошёл к Вере. — Вы сегодня были просто нарасхват! Не думал, что такая как вы можете притягивать внимание на себя.

— Спасибо за возможность выйти за рамки дозволенного, господин «друг Мишеля». — передразнила его Вера. — Да я и сама поражена, честно говоря… Особенно удивил Мишель. Не думала, что он меня не узнает!

— Да я бы и сам, честно говоря не узнал — вы так роскошно выглядите! Однако соглашусь с вами — лицо дорогого Мишеля многого стоит. Впервые я видел его настолько удивлённым.

— Значит, шалость удалась?

— Удалась.

— Шалость? — услышали они позади, а когда обернулись, то увидели Михаила, лицо которого было почти как ночное небо. Хмурое, в котором читалось что-то, похожее на обиду.

— О, а вот и наша звёздочка здесь! — сказал Раевский, подходя к другу. — Ну-с, с какого момента ты нас слышал?

— С самого начала. — буркнул Мишель, скрестив руки на груди. Вера видела его как маленького обиженного мальчика, от чего было тяжело было сдержать смех. Он косо посмотрел на Веру, а вот Святослав довольно улыбнулся.

— Похоже, что Вере сегодняшний вечер очень понравился. От чего же ты за неё не порадуешься, м?

— Было бы чему… — вновь проворчал Мишель и теперь она, наконец, засмеялась. Он смотрел на неё и почти не узнавал её — обычно она такая…тихая и тёплая, а теперь казалась солнцем — горячим и ярким. Особенно днём, но сейчас была глубокая ночь…

— Ладно вам, Святослав, — Вера махнула рукой. — Мы, пожалуй, поедем домой. Верно, Мишель?

— Ага! — его лицо аж просияло, а Святослав лишь вздохнул.

— Тогда я скажу, что вам стало нехорошо. Грустно, конечно, но что поделать…

Вера ехала в карете напротив Мишеля, пока тот не отрывал взгляда от неё. Она была прекрасна. Даже прекраснее, чем всегда. Неужели сам Бог услышал его мольбы и послал её с неба к нему? Он хотел сказать ей что-то, но слова не шли. Он просто сидел и смотрел, как лунный свет падает на её лицо, и думал: «Я никогда не забуду этот вечер… Но я хочу, чтобы он однажды повторился.»

Вера же смотрела в окно, любуясь ночным Петербургом, пока карета медленно двигалась по дороге…

С того дня, когда к Мишелю приходили приглашения на бал, он, чуть ли не на коленях, просил Веру вновь пойти с ним, на что она мотала головой — сходили один раз и хватит — у неё не такая активная социальная батарейка. Но ему это не объяснить так просто, как например её знакомому в её веке, а потому врала. Благо со временем он перестал делать попытки, от чего Вере стало чуть легче дышать.

В тот дождливый вечер Вера, как и впрочем всегда, сидела в своей комнате. Горело несколько свечей, а по стеклу шумно стучал дождь. В руках вязание — пора было готовиться к осени, а чтобы не замёрзнуть — нужны варежки, носки и шапки… Последнее наверное вряд ли, так что…

Он вошёл без стука. Как всегда.

Вера отвлеклась от вязания и посмотрела на дверь — и замерла. Мишель сейчас был… другим. Не просто уставшим, каким он был после балов обычно, а…разбитым. Похожим скорее на сломанную куклу.

— Мишель? — она встала и сделала шаг к нему. — Что случилось?

Он молчал, но смотрел только на неё. Взгляд был до неузнаваемости тяжелым и таким, будто он видел её впервые. Потом сделал шаг, затем ещё.

— Мишель… — голос Веры вдруг дрогнул. — Ты пьян?

— Нет, — с хрипом ответил он. — Трезв. Как никогда.

И вдруг — рванул к ней.

Он прижал её к стене так, что она ахнула. Руки сжали её плечи, а потом скользнули выше, в волосы, и зарылись в них, чуть сжимая, чуть дёргая, словно в немом отчаянии.

— Мишель, что ты… — но он не дал договорить.

Его губы накрыли её — жадно, горячо, безжалостно. Не спрашивая разрешения и так требовательно, будто она была воздухом, а он сейчас тонул.

Вера задохнулась. Руки её взметнулись, чтобы оттолкнуть его, но замерли у него на груди, сжали ткань мундира и… не оттолкнули. Наоборот — чуть притянули ближе.

Она ответила.

Казалось, этот миг длился всего миг, потом перерос в секунду, а затем — в вечность.

Он отстранился от её губ, чтобы вдохнуть — и почти сразу припал к шее. Горячие, влажные частые поцелуи за ухом, по скуле, потом вниз, к ключице, а после — туда, где бешено бился пульс.

— Мишель… — выдохнула она, запрокидывая голову, сама не понимая, просит ли она его остановиться или продолжать.

— Молчи, — прошептал он. — Просто… дай мне. Позволь мне хоть на миг почувствовать тебя.

Его руки уже не просто сжимали её тело. Они гладили, водили по спине, по талии, притягивая ещё ближе, стирая последнее расстояние между ними.

Она чувствовала каждую клеточку его тела даже сквозь расстёгнутый мундир и перчатки. Оно было горячее и дрожащее. Вера чувствовала, как он теряет контроль, как срывается в пропасть чувств с разбега.

И это было так сладко, так страшно и так…невозможно.

— Нет! — наконец, собрав свои силы, выдохнула Вера, уперевшись ладонями в грудь, и оттолкнула Мишеля.

Он отшатнулся, будто она ударила по лицу, но продолжал смотреть на неё — в синей глубине бушевало безумие, а её губы стали не только припухшими, но и чуть алыми. Дыхание сбито.

— Вера… — прошептал он.

— Не надо, — она пятилась к креслу, прижимая пальцы рук к губам, которые всё ещё горели. — Не надо, Мишель. Ты… ты не в себе. Я… я не могу.

— Почему? — он шагнул к ней. — Ты же чувствуешь! Я знаю, что чувствуешь! Твои руки… ты меня не оттолкнула сразу. Ты…

— Потому что это неправильно! — выкрикнула она. — Потому что ты — барин, я — служанка! Потому что завтра ты пожалеешь! Потому что я… я не выдержу, если ты пожалеешь!

— Я не пожалею. Никогда.

— Ты не знаешь, — она покачала головой, и по щеке скатилась слеза. — Ты просто… просто устал. Просто напился. Просто…

— Я просто люблю тебя.

Наступила тишина. На миг Вере даже показалось, что весь мир замер вместе с ней, но она, наконец посмотрела на него, не веря в то, что услышала.

— Что?

— Люблю, — повторил он. — Давно. Почти всю жизнь. С тех пор, как ты впервые спела мне колыбельную. И я не могу больше молчать. Даже если ты уйдёшь. Даже если прогонишь. Я должен был это сказать.

Она стояла, прижимая ладони к груди, чувствуя, как бешено колотится сердце.

— Мишель…

— Я подожду, — добавил он. — Сколько скажешь. День. Год. Вечность. Но знай: я твой. Весь. И я никогда не пожалею об этом.

Она смотрела на него долго, иногда моргая глазами. В её голове произошло мелкое замыкание — до сих пор она думала, что всё это любовь к своей…няньке, а оказалось, что чувства изменились. Только вот…почему она этого не заметила? Но потом она вспомнила и себя — её чувства ведь тоже перестали быть такими — они стали иными.

— Я… Мне… Мне нужно побыть одной. Выйди…пожалуйста. — Вера отвернулась от Мишеля.

— Конечно. Я буду…ждать. — ответил он, а после покинул комнату, закрыв за собой дверь.

Вера села в кресло. Взгляд бегал по полу, вещам, комнате, но не мог сосредоточиться на чем-то одном. Сердце стучало так громко, что слышно было в ушах. В голове всплыли строчки из песни Адель: «This is the end…»

Она закрыла лицо руками, а потом переместилась в постель и, зарывшись в одеяло, решила смотреть в стену, пока сама не заметила, как заснула…

А утром она нашла под дверью записку: «Я не жалею. Я никогда не пожалею. Ты — моя. Даже если ты не готова или если будешь убегать. Я подожду. Твой М.»

Она тяжко вздохнула, сминая записку в руке, а после вновь закрыла дверь. Ей нужно было просто побыть одной. Хотя бы несколько дней, а может и недель, пока она не поймёт всё, что с ней происходит…

***

Наступила осень. Вера неплохо избегала Мишеля, пока в какой-то момент не решилась, наконец, принять его чувства — пусть и было странное ощущение внутри. Но оно было странно тем, что она вот так просто меняет историю. Историю человека, кого в её времени считали «демоном» или «главным ред флагом» из-за книги «Герой нашего времени», где Печорин — это сам Лермонтов…

Да и избегать Лермонтова вечно, к сожалению, не получилось бы — кто-то всё же должен готовить, чистоту держать, да стирать. Других слуг, к сожалению Веры, в квартире нет…

В последние несколько дней она слышала от прочих, что Мишель «закрутил роман» с Сушковой, но она прекрасно знала — почему он так себя вёл. И хотя это неприятно кололо в сердце, но она почему-то верила, что любовь к ней — особенная. Она отличается от любви к Сушковой или той же Лопухиной. Хотя с последней они смотрелись бы очень гармонично… Вера вздохнула и продолжила вязать, порой поглядывая в окно.

Сегодня вечером Мишель привёл в гости одного из своих друзей — познакомились через Святослава, но Вере было все равно — лишь бы он был счастлив. Но и она чувствовала, что однажды не выдержит — нервы у неё, как ни как, не стальные… А жаль — с таким человеком как Мишель именно такие и нужны.

Вскоре новый знакомый покинул их скромную квартирку и Вера хотела было пойти готовить ужин, как за входной дверью послышался голос посыльного. Вера вышла и, забрав письмо, понесла Мишелю, ведь именно ему оно и предназначалось. Внутри неё были подозрения — от кого оно, но вместо того, чтобы гадать — сейчас и узнать.

— Это тебе. — она протянула конверт Мишелю и тот, вытащив из внутреннего кармашка небольшой ножичек, вскрыл его, а после стал читать. Взгляд бегал по строчкам, пока лист не выпал из рук.

— Что там такое? — спросила Вера, поднимая лист, а после и сама посмотрела на текст. Подчерк был очень красивым, почти каллиграфичным. Вера таким не могла бы похвастаться, к сожалению.

— Варенька выходит замуж. За другого. — сипло ответил Мишель. Она посмотрела на него, видя как изменился его взгляд. Стал будто отрешённым, что ли.

— Мишель…

— Она выбрала его, — голос его дрожал. — Богатого. Скучного. Правильного. А я… я просто есть… Никому не нужный.

— Ты нужен мне, — твёрдо сказала Вера.

Мишель посмотрел на неё — и вдруг рухнул на колени. Прямо перед ней, обхватил её ноги, уткнулся лицом в подол.

— Вера… почему? Почему он? Почему не я? Я бы… я бы всё отдал. Стихи, славу, всё… лишь бы она была рядом.

Вера лишь тяжко вздохнула и стала гладить его по голове. Она ещё не решилась обнимать его. Для неё уже достижение, что она спокойно выходит к нему, а следующей ступенью станут объятия. Пока же всё так и будет.

— Я знаю, Мишель, знаю…

— Я никому не нужен, — прошептал он. — Никому.

— Михаил, никогда такого не говори, понял? — строго сказала Вера. — Ты мне нужен. Ты нужен своей бабушке, своему другу. Да даже Пушкину! Неужели ты забыл о том автографе?

Он поднял голову и посмотрел на неё — глаза его были красные и мокрые от наступающих слез, но в них уже не было той пустоты, которая была всего каких-то пару минут назад.

— Вера… что бы я без тебя делал?

— Не знаю, — она улыбнулась. — И не хочу знать. Потому что я здесь. И никуда не уйду.

Он прижался к ней сильнее, и они были в этой позе так долго-долго, пока её ноги не затекли, а за окном не стемнело.

Усадив Мишеля на диван в гостиной, она решила напоила его ромашковым чаем с мятой, чтобы он хотя бы самую малость успокоился.

Когда он, наконец, немного пришёл в себя, он попросил побыть рядом. Она согласилась. Почти глубокой ночью она уложила его спать и до самого утра просидела рядом, гладя по голове и напевая ту самую колыбельную.

Утром он проснулся один в комнате, но тепло её рук, которыми она гладила его всю ночь, всё также ощущались. И на сердце, не смотря на боль, было спокойно и хорошо.

«Какое счастье, что она у меня есть», — подумал он, смотря в сторону двери, за которой слышалось шуршание — наверняка это Вера готовит завтрак, пока он сидит в кровати. На его губах появилась улыбка.

Глава 8. "Смерть поэта"...

В тот день Лермонтова не было дома — уехал к своим друзьям. Вера осталась одна в их скромной квартирке. По привычке она решила убраться, да бы хоть чем-то руки занять.

В последние несколько дней её мысли летают где-то за гранью тела и не желают возвращаться. Жаль, что она не знала — как в конце концов принять чувства Мишеля, ведь… Было до сих пор трудно понять, что у него именно такие чувства. Она думала, что стала для него кем-то вроде матушки или старшей сестры, но нет…

Вскоре, когда квартира была убрана, то оставалась единственная комната, к которой она решила притронуться в последнюю очередь — комната Мишеля. Вздохнув, она вошла. В комнате царил настоящий хаос, который ей предстояло превратить в порядок: разбросанные листы, кровать заправлена криво-косо, да и одежда лежала не совсем на месте. Ещё она увидела ту самую картину — она висела над столом, что стоял сбоку от кровати. Вздохнув, Вера приступила к уборке.

Первым делом она решила открыть окно, но пока что не на распашку, чтобы листы не улетели. Затем стала их собирать и сложила стопками. Но потом решила добавить записку, чтобы он их перебрал и прятал, а иначе она может их случайно выкинуть. И ей бы не хотелось с ним из-за этого ссориться.

Затем пошла собирать одежду, не решаясь проверять её, так сказать, свежесть. Просто все собрала и вынесла в сторону, где было подобие ванной. Вернувшись, она быстро подмела комнату, чтобы тараканы, не дай Бог, не завелись…

После — настала очередь кровати, у которого она сменила бельё и аккуратно заправила. И когда она поправляла подушку, то рука наткнулась на что-то твёрдое. Она замерла и стала чуть сильнее щупать, а когда решила вытащить, то это оказалась стопка листов. При чем все они были исписаны, а порой даже изрисованы.

Вера знала, что нельзя читать чужое, что это наверняка его личное, но вдруг вспомнился день, когда и он сам без разрешения прочёл её дневник. Да, она знает, что сравнивать её, взрослую женщину и ребёнка нельзя, но все же…

Она бережно стала рассматривать листы. Первые строки в этом подобии дневника были о Кавказе, о горах и о тоске, а потом в них появилась женщина с глазами, полными света. И вот, она уже читает стихотворение о ней:

«Она приходит в тишине,

Когда я спать ложусь,

И шепчет что-то обо мне,

Чего я не боюсь.

Я не боюсь — я жду, когда

Она коснётся вновь.

Её глаза — как два пруда,

В них тонет моя кровь.»

Вера читала дальше. Стих за стихом. И в каждом она узнавала…себя. Он описывал её руки, голос, песни, рыжие волосы и — её тихая улыбка.

«Она не знает, что я знаю,

Что ночью, когда спит весь дом,

Я в её сторону киваю

И вижу: светит за окном.

Не луна — она.

Не звёзды — она.

Всё, что есть во мне светлого —

Это она.»

У Веры задрожали руки. Листы выпали, разлетевшись по полу как осенние листья. Она опустилась на колени, чтобы быстро собрать их и сделать вид, что ничего не заметила, но почему-то ощутила, как слёзы потекли по щекам.

— Что ты делаешь? — спросил её знакомый голос.

Она замерла. Обернулась.

Мишель стоял в дверях. Лицо его было бледное, а как глаза горят. Он смотрел на разбросанные листы, на её мокрые щёки, на её дрожащие руки, что собирали их.

— Я… я не хотела… — прошептала Вера, будто стараясь оправдать саму себя. — Я просто убирала… они упали… я нечаянно…

Он подошёл. Медленно. Также медленно опустился рядом с ней на колени и начал собирать с ней листы — спокойно, тщательно, но не глядя на неё.

— Мишель…

— Тсс, — сказал он тихо. — Не надо.

Он собрал все до одного. Встал и направился к выходу.

— Простите, — выдохнула Вера вслед. Он остановился, но не обернулся.

— За что?

— Я… я прочла.

Молчание было долгим и таким тяжёлым, что было трудно дышать.

— И что ты прочла? — спросил он, не поворачиваясь.

— Я прочла про…себя.

Он вздрогнул и медленно обернулся. В глазах его читалась боль и надежда, смешанные так, что не разобрать — чего было больше.

— И тебе… не противно?

— Что вы! — она вскочила. — Как можно? Это же… это… Я… У меня просто нет слов…

Вера опустила глаза, а после прошептала одними губами:

— Самое прекрасное, что я читала о себе.

Мишель стоял, сжимая листы. В его голове боролось двое. Один — негодование, а всё из-за того, что никто не говорил ей — какая она прекрасная?! Это было для него почти богохульством. Второй же, что постепенно стихал, был негодованием из-за того, что она прочитала то, что было его личным.

И в этой битве победил второй, а потому он подошёл к Вере, взял её за руку и вложил всю стопку.

— Тогда храни, — сказал он чуть охрипшим голосом. — Это твоё.

— Но…

— Никаких «но». Я писал это для тебя. Только для тебя. Чтобы ты знала. Чтобы, если вдруг меня не станет, у тебя осталось хоть что-то, что напоминало обо мне.

Вера смотрела на листы, потом на него и хлопала ими так часто, что в какой-то момент почувствовала, что что-то попало в них, от чего она заплакала чуть сильнее, но с губ сорвался смешок:

— Ха-ха… Вы… вы не должны были…

— Я не должен был ничего, — перебил он. — Кроме одного: быть с тобой честным. Хоть раз в жизни и…вот он я. Весь. Со всей своей темнотой. Со всей этой… любовью, которую уже не знаю, куда деть.

Она чуть сильнее сжала листы, продолжая делать попытки убрать соринки из глаз, при этом смеясь.

— Мишель, ты — не темнота. Ты — свет. Ты просто забыл, как это — быть им. А я вот, решила тебе напомнить!

Он смотрел на неё. Слова, которые он хотел бы ей сказать, вертелись на языке, но он предпочёл промолчать. Ему хотелось прикоснуться к ней, но она отстранилась. Неужели…она ещё не приняла его чувств? Он думал, что уже все решено, но, похоже, ждать придётся ещё некоторое время. Однако он готов ждать столько, сколько нужно.

Вечером, когда Вера вернулась в свою комнату после того, как приготовила ужин, на подушке лежал лист. Один, со строчками:

«Всё, что есть во мне светлого —

Это она.»

И внизу приписка, сделанная его рукой:

«Храни. Это правда.»

Вера усмехнулась и, забрав записку, убрала её в блокнот, который стал не столько скетчбуком, сколько дневником, где она рассказывала обо всем, что с ней происходило.

***

Вера знала его характер. Знала его уже давно, но не представляла, что однажды он решит проверить её на стойкость таким…низким методом.

В один из вечеров Мишель сказал, что уехал на бал, но пообещал, что вернётся ближе к полуночи. Вера покивала ему, да отпустила в добрый путь… Но шло время — одиннадцать вечера, двенадцать ночи, два часа ночи… Вера не могла сомкнуть глаз от волнения. Обычно он всегда держал слово, а тут такое… Она прокрутила в своей голове столько сценариев, что становилось тошно.

И вот, наконец, он пришёл. Под утро. Пьяный, злой, с разбитой губой и дикими глазами. Опять дуэль была? Или опять в карты играл? Или в очередной раз влез в светские склоки?

Он ввалился в комнату, а ей было даже больно смотреть на него. И внутри было странное отвращение, которое она ранее за собой не наблюдала…

— Вера, — начал он привычно капризно. — У меня всё болит. Сделай чай. И перевяжи.

Ответом ему послужило молчание.

— Вера?

Вера медленно поднялась из кресла в гостиной и посмотрела на него. И тут он увидел её глаза. Нет, это были не те глаза, к которым он привык. Они были не тёплые, не прощающие, не понимающие. Это были глаза, полные презрения и какой-то ненависти или чего-то подобного, чего от неё не думал и увидеть.

— Где ты был? — спросила она голосом ровным, холодным, как лёд на Неве зимой.

— Я… ну… у друзей задержался. — начал оправдываться он, пряча руки за спину, превратившись вдруг в маленького ребёнка, которого ругают за невыполненное задание.

— У каких друзей ты вдруг задержался?

— Да какая разница!

— Большая! — она шагнула к нему, громко топнув. — Я сидела здесь всю ночь. С вечера и до самого утра. Я не могла ни спать, ни есть. Я молилась всем Богам и силам, которых только знаю, чтобы с тобой ничего не случилось. А ты… ты приходишь под утро, пьяный, с разбитой мордой, и просишь чай?!

Лермонтов аж опешил. Она никогда так с ним не говорила! Неужели…всё настолько серьёзно?

— Вера, ты чего? Я же…

— Ты же что? — перебила она. — Ты же не думал, что я вечно буду ждать? Вечно прощать? Вечно гладить по головке и петь песенки?

— Ну… да, — растерянно сказал он, ещё не совсем понимая — а что собственно не так. — Ты же всегда…

— Всегда — это не значит вечно! — рявкнула она… И тут её, наконец, прорвало. — Ты знаешь, сколько раз я видела кошмары, где ты мёртв?! Сколько раз я видела твоё лицо в гробу?! Сколько раз я считала минуты до твоего возвращения, а ты даже не думал предупредить, что задержишься?! Что, настолько было хорошо, что написать ничего не мог?!

— Вера…

— Не перебивай! Я слушала тебя годами! Теперь ты слушай меня! — она подошла вплотную. Ткнула пальцем ему в грудь. — Ты — эгоист. Самый большой эгоист во всей Российской империи. Ты думаешь только о себе, о своих стихах, о своих дуэлях, о своей «светской тоске»! А я? Я — здесь! Я — живая! Я тоже хочу жить, а не просто ждать, когда ты соизволишь вернуться!

Он смотрел на неё, раскрыв рот. Никто никогда не говорил с ним так. Даже бабушка, а Вера… Неужели он действительно выглядит так со стороны?

— Ты… ты правда так думаешь? — спросил он тихо, стараясь понять — правдивы ли его мысли.

— Правда! — выкрикнула она, а потом — расплакалась так сильно, как никогда раньше. Даже в её мире, в её веку, она не плакала так, как сейчас…

— Вера… — Мишель сделал было шаг, чтобы успокоить, но она отступила.

— Не подходи! Я устала! Устала быть твоей нянькой, твоей мамой, твоей сиделкой, твоей… всем! Я хочу быть просто… просто женщиной, которую любят! Не за то, что она штопает рубашки и поёт колыбельные! А просто так!

Она закрыла лицо руками и зарыдала в голос.

Лермонтов стоял, не зная, что делать. В его голове было пусто — ещё никогда в жизни Вера не была перед ним столь…откровенна. И это же сколько лет она держала такое в себе, что сейчас она зла на него?

Мишель шагнул к ней, опустился на колени и обнял её ноги.

— Вера… прости, — прошептал он. — Я дурак. Я всегда был дураком. Я не замечал. Я не думал. Я просто… я привык, что ты есть. И думал, что так будет всегда.

Она всхлипывала, но не отталкивала.

— Ты права, — продолжал он. — Я эгоист. Хуже. Я — чудовище. Но знаешь что? Я люблю тебя. Не за то, что ты штопаешь и поёшь. А за то, что ты — это ты. Я люблю твои глаза, твой голос, твои красивые песни. За то, что ты злишься на меня сейчас. За то, что ты просто есть моей жизни.

Вера опустила руки и посмотрела на него сверху вниз. Он стоял на коленях, грязный, несчастный, с мокрыми глазами, будто ему вдруг передались её чувства. Или они вновь вернулись в прошлое, когда он однажды подрался с кем-то из мальчишек и он также слёзно просил её не говорить бабушке об этом…

— Встань, — сказала она тихо.

— Нет, пока ты не простишь.

— Встань, дурак.

— Сначала прости.

Она вздохнула и посмотрела в сторону. В голове пусто. Но видеть в своих ногах того, кого звали «демоном» или «циником» — это было что-то…приятное. Слезы продолжали идти, но ей было все равно. Она не стала опускаться к нему на колени или даже обнимать — она просто положила руку на его голову.

— Прощаю, — прошептала она. — Но если ты ещё раз…

— Не будет, — перебил он. — Обещаю. Никогда. Ни за что.

— Врёшь ведь?

— Вру, — улыбнулся он сквозь боль, — но буду стараться. Честное слово.

— Вставай уже. Чай будешь?

— Буду, — улыбнулся он. — Только сначала… обними меня. Прошу тебя.

Она ничего не ответила, но все же обняла, присев на колени. Он почти сразу уткнулся в основание её шеи. Вера гладила его по голове, пока тихие слезы шли из глаз…

Наступила зима 1837 года. По Петербургу пронеслась новость — Пушкин ранен на дуэли. Вера тогда сидела в гостиной и просто рисовала, а вот Мишель заперся в комнате и не выходил. Особенно после того, как он услышал известие от кого-то из знакомых или просто из толпы — Вера не знала, но когда увидела его хмурое лицо — посчитала, что лучше его не трогать.

Вечером того же дня к Вере в гости пришёл Раевский. Он привёз с собой всяких вкусностей, от чего у Веры чуть ли не слюнки текли, на что Станислав лишь одобрительно кивнул, мол «угощайся».

До самой ночи Мишель так и не покинул комнаты, не смотря на просьбы Веры хотя бы чай попить. Он лишь отвечал, мол «не могу». Вздыхая, она возвращалась в гостиную к Святославу.

Вера посмотрела на часы — время приближалось к одиннадцати ночи.

— Святослав, вы скоро домой отправитесь? — спросила она, поднимаясь с дивана и подходя к окну, чтобы проверить — много ли людей на улицах.

— Да, но, похоже, придется остаться у вас. Не волнуйтесь — я и в гостиной поспать могу.

— Нет, что вы! Нужно что-то придумать… — Вера начала беспокойно ходить по комнате, посматривая то на часы, то на окно. — Может, неподалёку есть гостиница? Ох, что-то Мишель давно не выходит… Опять наверное уснул? Святослав, зайдите пока к нему, а я пойду пройдусь — тут пару гостиниц наверняка будут рады вас принять… Ох, хоть бы было место…

Она быстро оделась и вышла из квартиры на поиски. Шагать пришлось недолго — практически рядом оказалась одна скромная гостиница, в которой как раз была комнатка. Вера попросила забронировать для одного господина, а сама пошла обратно — сердце чуяло не ладное. И она оказалась права.

Она почти бежала, чувствуя, как холодный воздух обжигает лёгкие. Она знала: она должна успеть. Если не успеть — будет поздно

Дверь в комнату была открыта, а когда она заглянула туда, то увидела, как Святослав, сидя за столом, что-то активно пишет. Мишель спал на кровати, закутавшись в ею не так довязанный плед. И тут она вспомнила — стихотворение «Смерть поэта» в память о Пушкине!

Вера влетела в комнату и забрала листы, на которых было написано стихотворение. Раевский, не ожидавший такого, посмотрел на неё.

— Ты… Ты зачем забрала? — шепотом спросил он, косо смотря на Мишеля.

— Нельзя. — тихо сказала она, прижимая листы к себе. — Пока нельзя.

— Почему же?

— Если эти стихи разойдутся слишком быстро и станут известны широкой публике… Мишеля могут арестовать. А вас — сослать.

— Откуда ты знаешь? — Святослав прищурился. Нет, он вроде как помнил по рассказам Мишеля, что она может обладать способностью видеть будущее, но сейчас… Похоже, что пришло время проверить эту теорию.

— Я знаю, — она смотрит ему прямо в глаза. — И вы знаете, что это правда. Стихи слишком сильные, лишком прямые. Третье отделение такого не простит.

— Но их надо показать!

— Покажите, — Вера слегка кивнула, — но осторожно. И только тем, кому доверяете, по одному. И пусть они переписывают от руки, а не бегут мигом в типографию. Так будет меньше следов, что это были мы…вы.

— Хорошо… — пробубнил Раевский. — Можете вернуть стихотворения?

— Ох, конечно. — она протянула листы. — А Мишель был не против?

Святослав закивал, но она знала, что вряд ли бы Мишель на такое был бы согласен — такая же ситуация случилась и с поэмой «Хаджи Абрек». Вера тогда ничего не могла поделать — она в тот день отсутствовала, так как долго пришлось гулять по рынку в поисках необходимых ингредиентов. Благо хотя бы поэму приняли, но с этим стихотворением нужно было быть во много раз осторожнее. И Вера понимала это, помня жизнь Мишеля, которая на её глазах переписывается…

Однако же, не смотря на предостережение Веры — Мишеля и Раевского задержали. Это случилось примерно спустя месяц после того, как стихотворение Мишеля не только было распространено, но и были добавлены другие, куда более серьёзные строчки, от которых нельзя было просто так отвертеться.

В начале опросили Мишеля и Святослава. Веру тоже опросили, но она старалась врать так, чтобы им поверили и, если бы не отменили ссылку, то сделали её чуть мягче.

Затем провели обыски в доме-квартире, где жили Вера и Мишель, а потом и в доме Святослава. Вера молча за всем наблюдала, прижимая руки к груди. Она была права! Но она даже и не думала, что даже её предупреждения не сработают! Неужели она что-то упустила? Что она сделала не так?!

Раевского вскоре задержали, что потрясло Мишеля. Вера оставалась рядом с ним, говоря, что вины здесь нет. Она не смела говорить о том, что предупреждала его, ведь не знала — как Мишель может на такое отреагировать. Особенно сейчас, когда он больше всего в ней нуждается.

Но вскоре пришло распоряжение, согласно которому Мишеля переводят в Нижегородкий-Драгунский полк. В тот же вечер, когда и пришло письмо, он чуть ли не бросился к Вере в ноги и стал умолять поехать с ним, ведь «без неё ему будет очень тяжело». И она согласилась, ведь не так давно пришло письмо от её бабушки — Елизаветы Алексеевны — в котором она просила Веру поехать с ним. Что же — отказать она не может, ведь до сих пор является почти что личной служанкой Мишеля.

Однако в пути Мишель, будучи сильно угрюмым и часто погруженным в мысли, простудился. И Вера, как его извечная спасительница, сидела рядом с ним, кутая в плед и меняя периодически смоченную тряпку, что покоилась на его лбу.

— Ещё немного, Михаил Юрьевич, — сказала она, смотря порой в окно. — Ещё чуть-чуть, и будем в Кахетии.

Он промолчал. Глаза закрыл, тяжело дыша. Стресс последних недель — арест, ссылка, неизвестность — сломил даже его.

Вера откидывается на спинку сиденья, а потом посмотрела на его бледное с розовыми щеками лицо и почему то вспомнила, как ещё недавно он был полон сил, язвил, спорил и писал. А теперь…

— Маленький мой, — прошептала она, погладив его по голове. — Ну как же ты так…

Повозка вдруг остановилась. Вера напряглась, а вскоре дверь отворилась и слуга, что был приставлен к ним по велению Елизаветы Алексеевны — дедушка Ефим — сказал:

— Дальше мы поехать не сможем, барышня. Тут у кареты…колесо сломалося. Дальше, похоже, только пешком получится.

Вера вылетела из кареты и стала осматриваться. Вдалеке виднелось поле, а потом заметила и маленькие домишки — Пятигорск — до которой нужно было прилично так идти.

Вдруг она заметила людей, что шли по полю в сторону дороги. Вздохнув и собрав силы в кулак, она подбежала к ним.

— Помогите, — сказала она, указав на карету. — Там, колесо нужно поменять. И…там больной. Ему срочно нужно в Пятигорск. Будьте добры, помогите пожалуйста.

Несколько крепких мужчин переглянулись, а после подошли к карете.

— Барин? — спрашивает один, указывая на Мишеля, что лежал на сиденьях.

— Поэт, — отвечает Вера. — Будущий великий поэт. Я… Я оплачу вам, только…помогите пожалуйста.

Мужчины переглянулись, а после согласились, попросившись также, чтобы и их подвезли. Вера согласилась, радостно захлопав в ладоши, а после вернулась в карету, где прижала Мишеля к себе, пока тот тихо постанывал и сопел.

Несколько дней спустя. Вера всё также сидела подле Мишеля и наблюдала за ним, меняя тряпку, что лежала на лбу и порой протирала его тело, ведь оно сейчас билось с болезнью. Он, благо, шёл на поправку, но был ещё слаб.

Мишель сидел на скамейке в саду, укутанный в плед. Дневное солнце грело, но он всё равно мелко дрожал. Вера стояла в отдалении, под деревом, но активно делала вид, что осматривает травы и дерево.

Лермонтов оборачивается, ищет её взглядом, как маленький потерянный щенок, а когда нашёл, то заулыбался.

— Вера, иди сюда.

Она медленно подошла и села рядом.

— Ты чего там стоишь? — спросил он, осипшим голосом.

— Чтобы не мешать, — пожимает плечами. — Ты ведь гуляешь, думаешь, может, стихи сочиняешь. А я… я просто рядом, на всякий пожарный.

— На какой случай?

— На случай, если вдруг с тобой что-то случится, — она смотрит на него серьёзно. — Если тебе станет плохо, а если вдруг… ну мало ли.

— Ты всегда так? — он взял её чуть прохладную руку в свои разгорячённые руки. — Всегда готова поймать?

— Всегда. Это ведь моя работа.

— Работа?

— Любить тебя и следить, чтобы ты не пропал. Потому что ты, как я давно заметила, без меня пропадёшь.

— Пропаду, но ты же рядом.

— Рядом. Всегда рядом.

И сидели они так, глядя на горы, а Вера думала: «Маленький мой утёнок. Болезненный, хрупкий, ранимый… Так и хочется защитить тебя от всего, жаль только, что вскоре мы расстанемся.»

Когда же Мишелю стало куда лучше — Вера предложила прогуляться неподалеку от гор. Они взяли немного простой еды и отправились в путь.

Найдя идеальное место, она расстелила покрывало, а после устроилась на нём как можно удобнее, наслаждаясь видом гор, над которыми плыло солнце. Вера даже не заметила, как Мишель устроился поодаль.

Он сидел с альбомом и карандашом и не мог оторваться от вида, что был перед ним. И это были совсем не горные виды…

Рука двигалась сама собой. Линия за линией, штрих за штрихом. Её профиль, её плечи, её руки, сложенные на коленях. Ветер играл её огненно-рыжими волосами, солнце делало её кожу ещё бледнее, чем она есть, а глаза её были полуприкрыты от удовольствия. Она просто полулежала и дышала — тем воздухом, той свободой, тем моментом.

«Идеально», — прошептал он, сам не замечая.

Вера не слышала. Она была где-то там, в своих мыслях. В воспоминаниях о доме, по которому в последнее время будто и вовсе не скучает. А когда тут скучать? Разве только в моменты, когда устаёшь от всего того, что делаешь всегда и по много раз.

Через полчаса она встала, отряхнулась, а также потянулась.

— Мишель, я на минуту! — крикнула она. — Цветы соберу. Так венок хочу сплести!

Он кивнул, не поднимая головы, делая последние штрихи.

Вера ушла, а он остался один на один с рисунком. Перелистывал страницы, смотрел на результат своей деятельности и краснел.

«Красиво получилось, — сказал он сам себе, чуть улыбнувшись. — Очень красиво.»

Однако Вера вернулась быстрее, чем он ожидал. В руках её была целая охапка полевых цветов.

— Ой, а что это у тебя? — она заглянула ему через плечо. — Это ты рисовал?

Он захлопнул альбом и прижал к груди.

— Нет! Ничего!

— Мишель, — она прищурилась, а на губах появилась хитрая улыбка. — Покажи-ка.

— Т-там ничего интересного.

— Если ничего интересного, то почему прячешь, м?

— Потому что… потому что!

— Мишель!

— Вера!

— Похоже, что ты рисовал меня… Покажи мне.

Он покраснел до корней волос.

— Н-ну…

— Ну!

Он вздохнул и протянул альбом. Вера отложила охапку и, приняв альбом, стала листать, а после замерла, захлопав глазами.

На рисунке была она. Полулежащая на склоне, с ветром в волосах, с тем самым выражением лица — спокойным, но таким счастливым, что ей стало на душе…спокойнее, что ли.

— Мишель… — выдохнула она. — Это… это же я.

— Ага, — буркнул он, глядя в сторону.

— Это… это так красиво. Неужели ты так меня видишь?

— Я вижу тебя такой всегда. Просто не всегда получается перенести на бумагу.

Она улыбнулась и навалилась на его плечо, прошептав: «Спасибо».

И на миг ей показалось, что даже горы были рады видеть их здесь, а солнце — только сильнее их грело, будто умиляясь. Вера прикрыла глаза и стала тихо напевать мелодию из её жизни, а Мишель… Он просто наслаждался тем, что она рядом, даже если не говорит слов признания, и даже если она смущается, когда он признается ей в любви… Он прекрасно знает, что она его тоже любит — просто по-своему.

Глава 9. Кружок Шестнадцати и вторая ссылка

Вскоре, когда закончилась ссылка на Кавказ, Вера и Мишель вернулись обратно в Санкт-Петербург. Правда, место жительства тот решил поменять, а потому пришлось Вере вместе с вещами ходить, порой осматриваться, чтобы помочь своему... «подопечному» найти подходящий домик, что находился бы не так далеко от столицы, но при этом - подальше от городской суеты. И он нашёлся - возле одного из каналов, по которым, похоже, плавали лодки. Вера не могла точно сказать - плавали, но думалось ей, что да - прямо как в Венеции. Всё же не зря Петербург так называют - «вторая Венеция».

Пока Вера обустраивалась, то вспоминала Кавказ. И почему-то вспомнился ей тот случай, когда Мишель пришёл, пока она сидела и ткала. И, похоже, что именно в тот момент что-то внутри юного Мишеля начало меняться.

Вера обняла себя, а после посмотрела в окно, за которым уже опускалось солнце. Похоже, что это она не заметила всего того, что с ним происходило, а она, до сих пор видит Мишеля тем мальчиком, которого она когда-то взяла под крыло, однако теперь это - взрослый мужчина, который, даже не смотря на увлечение другими девушками - любит лишь её. От этого сердце Веры сжалось - то ли от радости, то ли от тоски. Она...не хотела, чтобы всё стало именно - таким.

- О чем задумалась? - спросил подошедший со спины Мишель и приобнял её.

- Да так, вспомнился один случай... - тихо ответила она, опустив голову.

- М? И какой же?

- А помнишь, когда ты пришел ко мне. Это было ещё на Кавказе. Я тогда ещё ткала полотенца...

- Ох... Ты даже это запомнила. - он был очень доволен, почти как кот, что налакомился свежей сметаной. - Я так рад, что встретил тебя. И если бы не ты - боюсь представить - что бы со мной случилось... И каким бы я тогда был.

Вера рвано вздохнула, ведь губы Мишеля коснулись основания её шеи. Так...интимно, но она сразу отстранилась, не смея смотреть на него. Она не понимала своих чувств по отношению к нему. Для неё он не так давно был маленьким мальчиком, а теперь он стал другим... И она не может смотреть на него по-другому. Иначе.

Мишель потянулся было к Вере, но потом заметил на её лице странное выражение. Сомнение. Это было именно оно и его было не трудно угадать, ведь такое лицо было у неё тогда, когда он впервые её поцеловал. Ну, конечно, ведь для неё он - всё ещё тот маленький Мишель, который ходил за ней и походил скорее на сынишку, нежели на кого-то другого.

Он сжал руки, а после медленно покинул её комнату, в дверях обернувшись к ней. Он прекрасно знал, что не следует давить на неё, что принятие - это не такой уж и быстрый процесс, но...хотелось коснуться. Хотелось обнимать, целовать, а потом... Он одёрнул себя - таким пошлым мыслям не место ни здесь, ни по отношению к ней, но было в этом и что-то волнительное, запретное, но такое сладострастное... Он замотал головой и ушёл в комнату разбирать вещи.

Вера медленно потянула руку к шее и коснулась места, где ещё пару секунд назад были его чуть прохладные губы. Провела ногтями, будто хотела стереть это, но сердце предательски забилось быстрее...

И вот, весной 1839 года, в Санкт-Петербург прибыл и Раевский. Когда Мишелю пришло от него весть - сиял как летнее солнце в зените, а также хотел было рвануться, но Вера остановила его, протянув также письмо от его бабушки, которая писала Вере ещё с осени 1838, но, похоже, узнав, что у внука всё хорошо - решила не тревожить визитом, мол «пусть попривыкнет», однако теперь, спустя время, похоже, захотела увидеться с ним. Мишель быстро прочёл его и решил - в начале к другу, а потом - заедут и к ней. Вера кивнула и пошла собираться. Она уже хотела было двинуться в сторону кухни, чтобы напечь чего-нибудь, но Мишель так торопил её, что ничего не оставалось кроме как послушаться его.

Прибыв к дому, где сейчас жил Раевский, Мишель буквально влетел в его дом, что Вера видела впервые, даже прекрасно зная - как для него важен Святослав. Она медленно вошла за ним, улыбаясь. Святослав, что крепко обнимал друга, отстранился, а после подошёл к Вере и тоже обнял её, чего она совсем не ожидала, но тоже в ответ обняла, сказав тихо: «С возвращением!».

Пока Мишель и Святослав беседовали, Вера успела сбегать в ближайшие пекарни и набрала разных сладостей, а после разлила им чай, наблюдая, как ещё недавно подавленный, но уже более-менее оправившийся Мишель вновь нашёл внутри себя огонь счастья.

И сидели они так до самого вечера. На прощание друзья ещё раз обнялись, Святослав взял руку Веры и оставил едва ощутимый поцелуй на руке, тихо поблагодарив её за то, что она присматривала за ним и не дала упасть в пучину отчаяния. Его слова смутили Веру, вот только... Это не спасло её от косого взгляда Мишеля, что смотрел на неё, пока они ехали к Елизавете Алексеевне.

- Вы что-то хотели? - тихо спросила она, не выдержав его молчаливого, едва не испепеляющего, взгляда.

- Он коснулся тебя. - пробурчал он.

- Это была обычная вежливость. - она вздохнула и протянула ему руку. - Хотите, перекройте, если вам от этого дышать тяжелее.

Мишель смотрел на её небольшую, но наполненную разными мозолями, руку, а после стал её целовать. Медленно, касаясь каждого пальца, будто стараясь запомнить, чтобы в памяти осталась она - даже если однажды она уйдёт, в чем он сильно сомневается, хотя такая возможность не исключена...

Вера смотрела в окно, пока по телу бегали мурашки от каждого его прикосновения, а особенно её щекотали усы, от чего порой она хихикала, но прикрыла рот рукой. Ей так стыдно, но в то же время - это так...приятно? Она не понимала - чувства смешивались между собой, что не разобрать.

Он не мог оторвать от неё взгляда, она походила на ангела, что спустился к нему, но...теперь она стала тем, без чего он не может представить своей жизни. Как не представил бы жизни без близких, без творчества... Но она - будто была выше них всех, выше всего на свете - прямо как солнце. То, что сияет и греет своими лучами, пусть зимой этого особо и не чувствуется. Но вместо солнца она становится огоньком, что греет не столько тело, сколько душу.

Приехав, они отстранились друг от друга и первым вошёл Мишель, а Вера следом, стараясь успокоить своё слегка пылавшее лицо, а руку, которую он покрывал поцелуями - она скрыла перчаткой, чтобы не было так неловко к ней прикасаться.

Елизавета Алексеевна встретила их с распростёртыми объятиями - и не только для Мишеля, но и для Веры, что для неё было вновь удивительным, но всё же приятным «бонусом».

Усадив их за уже накрытый стол, Елизавета Алексеевна стала расспрашивать о жизни на Кавказе и Мишель рассказывал, пока Вера медленно ела приготовленный ужин. Порой бабушка Мишеля спрашивала и её, мол «не тяжело ли было за внуком присматривать?» или «как погода на Кавказе? Не холодно вам там было?», да потом поделилась с ней новостью по поводу её юбко-брюк. На удивление, многие из служанок приняли такую модель! Даже соседки в Тарханах начали заказывать подобные, что очень удивило Веру.

Лицо её аж вновь запылало, но с губ не сходила улыбка - она помогла, а значит - ей нужно продолжать! Может, однажды, после её ухода - и дальше будут шить одежду по её эскизам, а может и нет - кто знает. Но было бы приятно, оставь она хоть какой-то, но маленький след в истории. Даже если бы это значило в скором времени вернуться в своё время. А она уже начинала что-то такое ощущать, особенно сильно было ощущение на Кавказе, когда ночью она и Мишель ночевали в полях. Она вновь и вновь видела Селю, что звал её, но она лишь мотала головой, как бы намекая - «ещё не время». Призрак кивал и исчезал, но она знала - скоро они расстанутся. Навсегда.

Ближе к ночи, они ехали в карете в сторону своего домика. Мишель положил голову на плечо Веры и обнял её руку.

- Неужели так спать хотите? - шёпотом спросила она, на что в ответ получила ощутимый кивок. Чуть улыбнувшись, запела:

«Крепче камня стали мои руки,

Одинокая луна мне подругой...»

Он вздрогнул, а в голове всплыло прошлое - та ночь, все тот же нежный голос и чувство защищенности. Чувство, что его любят не смотря ни на что.

«Милый, закрывай глаза...»

Он закрыл. И слушал.

«Баю-баю, судьбу заклинаю,

Благосклонно быть к моему раю...»

— Это я — твой рай? — прошептал он, а на его губах появилась улыбка.

— Не совсем. - усмехнулась она. - Но ты там есть. И ты такой счастливый...

«Пусть тебе спокойно спится,

Я своим телом укрою...»

Она положила свою голову на его, взяв руки в свои.

«Обернусь твоей серой волчицей,

Под белой луной спи, малыш мой...»

— Я не малыш, — пробубнил он.

— Малыш, — улыбнулась она смотря в окно кареты. — Самый любимый малыш на свете. И ты всегда им будешь.

И луна светила им обоим. Белая, огромная, но такая вечная, как скала.

Спустя некоторое время Мишель стал часто пропадать со своими друзьями. Вера вспомнила о «Кружке Шестнадцати» и...не прогадала. С них он возвращался счастливый, а после ужина прятался в комнате, не разрешая туда заходить ей, будто боялся что-то показывать. Она лишь смеялась, но просила на время генеральной уборки прятать рукописи. «А то боюсь, случайно выкину ваши шедевры!» - театрально вздыхала Вера, а после смеялась, да и сам Мишель тоже был счастлив.

Пока однажды он не решился начать брать её с собой. Она в начале отказывалась, беспокоясь не столько за него, сколько за саму себя - а вдруг что с ней случится нехорошего. И пусть она знала характер Мишеля, волнение от этого никуда не пропадало.

И однажды ему всё же не удалось её уговорить.

Вера пришла за два часа до гостей. Мишель, чуть ли не на коленях попросил: «Приготовь что-нибудь, чтобы они заткнулись и ели, а то одними разговорами сыт не будешь. Да и я по твоим пирожкам соскучился.»

Она вздохнула, закрыла глаза, подумала, и, улыбнувшись, взялась за это непростое дело, от которого она успела так отвыкнуть, ведь на Кавказе Мишель просил её отдыхать, да и так часто водил её куда-то, что приготовить что-то сложное - получалось не часто.

К приходу кружка на столе уже дымились пирожки с капустой (да, те самые, что сильно любимы Мишелем), стоял начищенный самовар, тарелки с солёными огурцами (бочковыми, конечно, какие он и сам давно так таскал тайком) и каким-то ещё печеньем, которое она придумала сама... Точнее сказать, решила купить, ведь сил уже не было.

Первым влетел молодой человек, что, похоже, был тем самым «Монго», он же Столыпин по настоящей фамилии. Он от удовольствия потёр руки, смотря на стол, а после шедшего за ним Мишеля.

— О, а пахнет как! Мишель, у тебя новая кухарка? - спросил тот.

— Лучше, — буркнул Лермонтов, снимая шинель. — Это Вера.

Вера как раз в ту минуту вышла из-за перегородки, отряхивая свою форму от муки, которую умудрилась немного рассыпать, но, благо, всё обошлось. «Монго» замер, оценивающе оглядел её, потом перевёл взгляд на Лермонтова и понимающе усмехнулся.

— А-а-а... — протянул он. — Та самая Вера.

— Не начинай, — рыкнул Лермонтов.

Вера сделала вид, что ничего не слышит, скользнула обратно на кухню.

Через полчаса квартира уже гудела. Пришли остальные члены этого кружка: Гагарин, Валуев, Браницкий и другие. Они громко спорили о Чаадаеве, о декабристах, о том, что Россия... ну, вы сами всё прекрасно всё знаете. Лермонтов сидел в центре, порой покуривал сигару и вставлял язвительные замечания.

Вера в это же время сидела на кухне, иногда прислушивалась к голосам и тихонько вязала очередной кардиган, который можно было бы спокойно потом Мишелю оставить или Елизавете Алексеевне. Пирожки, как она чувствовала, расходились на ура.

Ближе к ночи, когда гости начали расходиться, один молодой человек, что, похоже, был Гагариным, заглянул на кухню, а потом и в сторону гостиной и громко спросил:

— Мишель, а можно нам такие пирожки каждый раз? Мы заплатим.

Лермонтов, подошедший к нему, лишь фыркнул, а после спросил:

— Вера, ты как?

Она подняла глаза и чуть улыбнулась.

— Если заплатят — отчего ж не приготовить! Я и не против.

Гагарин довольно хмыкнул и ушёл, а Мишель вошёл на кухню и опустился на стул рядом с ней.

— Устала?

— Немного, — она перестала вязать, положив его на колени, — но твои друзья такие хорошие. Не теряй их.

— Дураки, — поправил он, усмехнувшись. От него пахло табаком, но запах был не таким сильным, как, скорее всего, было в зале. — Но хорошие, я с тобой соглашусь.

— И ты такой же, — она погладила его по голове.

— Знаю, — он улыбнулся. — Пойдём домой. Через неделю они снова придут.

Вера посмеялась и, отложив вязание, пошла убираться на кухне.

С того дня Вера приходила почти на все сборы, которые были только возможны. И вот, сегодня был особенный кружок - сегодня она уже могла отмечать день, когда впервые стала посещать кружок!

Прибыли друзья Мишеля дружным составом, да и Вера подготовилась основательно - приготовила пирог с мясом и капустой, да перепечей с грибами и картошкой наделала - пусть хоть какое-то разнообразие будет на столе, а сладости - вновь купила. А что - пока они не замечают - можно и дальше баловать их сладким.

Сегодняшний спор был о будущем крестьянской реформы, как могла понять Вера.

— Да что вы понимаете! — Браницкий ударил кулаком по столу. — Крестьяне как дети! Им дай свободу — они же пропадут! Они ж не умеют сами думать!

— А ты умеешь? — лениво бросил Лермонтов, но Браницкий не обратил на это внимания.

— Им нужна твёрдая рука! — подхватил Валуев. — Помещик — он ведь главный! Без него они как овцы без пастыря - пропадут!

Гагарин что-то доказывал, «Монго» курил сигару и философствовал, лениво сидя на диване.

Она сидела в гостиной, на этом собрании, впервые. Её сам Раевский попросил: «Посидите с нами, Вера Степановна, а то небось скучно одной на кухне сидеть». И она согласилась. Сидела в углу зала, устроившись на удобном кресле, которое ей любезно поставил Мишель, и, как всегда, вязала, ведь в последнее время что-то совсем не тянуло ни рисовать, ни вышивать. Спицы тихо стучали друг об дружку и на фоне гула это был расслабляющий звук.

— А может, они не пропадут? — тихо сказала она, не отрываясь от своего занятия.

Все вдруг замолчали и повернулись к ней. Она даже не подняла головы, продолжая вязать.

— Что? — переспросил Браницкий.

— Может, они просто не знают, что с ней делать, потому что их никогда не учили? — повторила Вера, оторвав взгляд от спиц.

— Это... это интересная мысль, — Гагарин даже развернулся к ней чуть сильнее. — Продолжай.

Вера обвела всех взглядом, а Мишель вдруг внутренне сжался — он знал, что сейчас может быть опасно, но она говорила так спокойно и так уверенно, что он решил не вмешиваться, ведь прекрасно знал, что порой она такие умные мысли говорит, которые бы ему никогда не пришли и в голову.

— Свобода — это ведь не просто "можно не работать на барина", — начала Вера, чуть сжав спицы. — Это — ответственность. Надо самому думать, что сеять, когда убирать и как лучше продавать. Надо договариваться с соседями, с купцами, с властями. Их этому никто не научил. Они умеют только слушаться и работать.

— Но если их освободить, они научатся, — возразил Валуев.

— Конечно, научатся, но не сразу. И не все. И не без боли. Будет время, когда они будут свободны, но голодны, и тогда многие скажут: «А зачем нам такая свобода? Лучше бы как раньше!».

— Откуда ты это знаешь? — прищурился Гагарин, который будто начал что-то подозревать. — Ты говоришь так, будто видела.

— Из жизни, — пожала плечами Вера. Врать сейчас - самое лучшее решение, а то поколется ещё, что она из будущего - а как им рассказать события, что будут дальше? Не поверят ведь. — У нас в деревне всякое бывало. Когда барин добрый — крестьяне работают лучше; когда злой — хуже. А коль барина нет вообще — они и теряются. Им нужен кто-то, кто скажет, что делать. Но если бы их учили думать самим... может, и не терялись бы.

В зале стояла такая тишина, что было слышно, как муха жужжит где-то под потолком.

— Она права, — после недолгой паузы сказал «Монго», он же Столыпин, выпуская клуб дыма. — Я в своих имениях пробовал давать крестьянам больше свободы. Они сначала радовались, а потом приходили и спрашивали: «Барин, а что ж нам делать то?» Приходилось объяснять, учить.

— Вот видите, — Вера улыбнулась и вернула взгляд к вязанию. — Не в свободе дело, а в том - готовы ли они к ней.

Лермонтов с легким облегчением вздохнул, будто боялся, что она скажет что-то эдакое. Возможно, что-то такое, что, как и у него, начнёт сбываться.

— Странная ты, Вера, — сказал Гагарин. — Иногда такое скажешь... будто ты и вовсе не из нашего времени.

— А я и не из вашего, — усмехнулась она, не поднимая глаз. — Я из деревни. Там жизнь другая. Проще и сложнее одновременно.

Все засмеялись. Напряжение спало.

А Вера сидела и ответила про себя: «Если бы вы знали, из какого я времени. Если бы вы знали, что я видела. Но вам не нужно этого знать. Мало ли что случится потом.»

Но споры, что были в начале о крестьянской реформе, вдруг перешли в другое русло - в политическое.

- Россия не спит, она задыхается! — Гагарин вновь ударил кулаком по столу, от чего зазвенели фарфоровые тарелки да чашки. — Чаадаев прав! Полностью прав!

— Чаадаев — пессимист, — лениво протянул Валуев. — У России свой путь. Неевропейский.

— Ах, оставьте, — морщится Браницкий. — Опять вы о политике. Лучше послушайте, как Мишель вчера даму одну отбрил в театре. Я тогда со смеху чуть не лопнул.

Лермонтов сидел мрачный, задумчивый, и молча теребил кисть эполета. Ему сегодня, от чего-то, сильно спорить не хотелось. Похоже, всё это было из-за сидевшей в углу Веры, что не так давно сказала такое, о чем его друзья, как ему казалось, могут задуматься. И все же - что-то в Вере было не то. Он ведь даже и не знал - из какой она губернии. Бабушка никогда не говорила, да и другие слуги молчали, только и говорили: «в лесу нашли». Как грибок или ягоду какую.

— Мишель, — вдруг окликнул его Раевский. В голосе слышалась хитринка, которая, обычно, ничего хорошего не предвещала. — Ты чего такой хмурый? Не бось музы не хватает?

Лермонтов поднял голову и, щурившись, ответил:

— Отстань.

— А я вот о чём думаю, — Раевский решил не отставать. Взял в руки бокал и встал с места. Все замолкают, ведь привыкли, что если Святослав встал, то значит, сейчас скажет что-то неожиданное. — Мы тут всё о высоком: о России, о Чаадаеве, о судьбах, о крестьянах, а ведь о главном-то молчим.

— О каком главном? — лениво подаёт голос Гагарин.

— О любви, — Раевский улыбается и смотрит прямо на Лермонтова. — О том, что наш Мишель, оказывается, умеет не только стихи писать и дуэлянтствовать. Он ещё и влюблён.

Комната взорвалась шумом. Кто-то засвистел, кто-то аж захохотал. Лермонтов резко вскочил с места, белый как полотно:

— Ты… ты что несёшь?

— Правду, — Раевский не моргнув глазом. — Мы все всё видим, Мишель. Видим, как ты на неё смотришь. Как она тебе чай наливает, а ты потом забываешь его пить. Как поправляешь ей платок, когда думаешь, что никто не видит. Только мы видим, но молчим. А я, признаться честно, молчать устал.

Вера, услышав это, замерла. Сердце забилось как бешеное, а руки сжали спицы. Было страшно поднять голову, страшно смотреть на них всех, однако голову всё же подняла. Чувствовала, как лицо стало горячим и чуть ли не алым от смущения.

— Это ты про… про Веру Степановну, что ли? — Браницкий с удивлением обернулся к ней, потом — к Лермонтову. — Так это же… это же… Господи, Мишель!

— Да! — Раевский кивнул и вновь поднял бокал. — Предлагаю тост: за Веру Степановну! За музу, которая делает из нашего демона человека! И за то, чтобы Мишель наконец перестал быть идиотом и сделал ей предложение!

В зале вновь повисла тишина, да такая, что аж сверчки за окном замолкли.

Гагарин поперхнулся пуншем, потом Валуев закашлялся, а Браницкий заржал так, что с кресла чуть не свалился.

Вера… Вера отложила в сторону вязание и медленно встала с кресла.

— Я… я пойду чай поставлю! — выпалила она и пулей вылетела из зала.

Мишель остался стоять посреди гостиной, раздавленный, красный, с бешено горящими глазами.

— Святослав, — сказал он голосом, от которого у присутствующих мурашки побежали по коже. — Я тебя убью. Завтра. На дуэли. Выбирай оружие.

— Выбираю её улыбку, — невозмутимо ответил Раевский. — Спорим, она сейчас на кухне улыбается?

Лермонтов замер, потрясённый, потому что понял: а ведь Раевский наверняка прав.

— Иди за ней, — тихо сказал Гагарин, наконец отсмеявшись. — Не дурачься. Мы здесь подождём, да оставшегося чаю допьём.

Лермонтов посмотрел на дверь, за которой слышался тихий звон посуды, тяжко вздохнул и пошёл.

Мишель медленно приоткрыл дверь, а после вошёл. Вера стояла на кухне, у стола, перебирала чай, да и сладости, но было заметно - как тряслись её руки и как пылало от смущения её лицо.

— Ты слышала, — сказал он с порога, но не решаясь подойти ближе, будто боялся спугнуть её.

— Всё, — тихо ответила она, не оборачиваясь. — И про «идиота», и про «предложение», и про то, что я… что я твоя муза.

— Врёт он. Я не… я не такое говорил.

— А какое? — она, наконец, посмотрела на него. В глазах — слёзы, но не было ни капли обиды, только счастье. — Скажите мне. Сейчас. При всём при том, что они наверняка уши греют под дверью.

(За дверью и правда шуршали, скорее всего, Браницкий.)

Лермонтов медленно подошёл к ней ближе и остановился в шаге, смотря на неё немного сверху вниз.

— Я не умею, — сказал он глухо, спрятав руки за спину. — Говорить, как они.

— А вы попробуйте, — она улыбнулась. — Я не укушу.

Он молчал и смотрел на неё. На рыжие волосы, что немного выбились из-под платочка, на руки, что сжимали фарфоровый чайничек. И на её глаза — серо-зелёные, как трава перед грозой.

— Вера, — сказал он, потом чуть закашлялся, будто соринка в горле застряла. — Я… Я люблю тебя. Давно. Почти...всю свою жизнь. Н-наверное тех пор, как ты пришла ко мне, а может когда спела ту колыбельную и...я не знаю, что с этим делать. Потому что ты — служанка, а я — дворянин. Потому что бабушка… потому что свет… потому что я, наверное, трус.

— Знаю, — тихо ответила она. — Я всё знаю, Мишель. И ничего от вас не требую. Просто… не врите себе. И мне. Хотя бы сейчас.

Он шагнул, став совсем близко к ней, взял за руку — ту, что сжимала чайничек, отставил того в сторону.

— Не буду, — прошептал он. — Обещаю.

И поцеловал её в лоб легко, почти невесомо. Почти как тогда, когда она впервые вошла к нему, больному и испуганному мальчику, и сказала: «Я знаю одну сказку».

За дверью кто-то громко выдохнул. Кажется, это был Раевский.

— Ну что там? — шёпотом спросил Гагарин.

— Кажется, он не идиот, — ответил Раевский с облегчением. — Наконец-то.

И длилось бы это счастье долго, но Вера всё прекрасно знала - о судьбе её Мишеля.

Вскоре, их вновь отправили на Кавказ, а всё из-за одной дуэли, что была, похоже, из-за стихотворения «Смерть поэта». Вера, которую вновь также вызвали на допрос, рассказала, что всё это - не правда и что - оскорбления никого не было и быть не могло. Если человеку что-то привиделось или прочлось неверно - это его проблема. Правда эти слова были лишь в её голове, а Мишель, как и тогда - вступился за неё, говоря, что она совсем не при делах.

И теперь, слушаясь личного императорского указа - были отосланы на уже тогда бушевавшую Кавказскую войну. Точнее, Мишеля отправляют на передовую, а её - под крылья одного монастыря, где лечили солдат. Мишель тогда остался на перепутье - с одной стороны он был рад, что её не пошлют на передовую, но с другой... Они ведь не смогут быть рядом. И их расставание - будет для него самым невыносимым, что с ним могло бы случиться.

А потому, весь путь до туда, он обнимал её, целовал в голову, руки, шептал о том - как ему будет тоскливо без неё. Вера лишь смеялась и гладила его, также прижимая к себе, но она понимала - всё же встречи у них будут, пусть и сказали ей об этом по секрету. И пусть Елизавета Алексеевна, что вновь хотела спасти внучка и его служанку, не смогла добиться смягчения наказания - смогла получить хотя бы такие крупицы - хотя бы позволить Мишелю хоть иногда видеться с Верой. В тот день она, стоя на коленях перед бабушкой Лермонтова, целовала её руки, а та в ответ попросила лишь об одном - присматривать о внуке и докладывать - как у него дела и жив ли он.

Вскоре, они прибыли в город, в котором и разошлись их пути - Вера отправилась в больницу при монастыре, а Мишеля - отправили дальше. Она смотрела вслед ему, пока его карета не скрылась за домами, а после, взяв в руки скромный чемоданчик, или скорее его копия, пошла за старшей монахиней с мягким и светлым лицом.

Незаметно для Веры прошёл год. Над небом сияло жаркое солнце, а она в это время стояла во дворе и стирала одежду. Ей нужно было отвлечься - в голову часто лезли неприятные мысли. Также Вера смогла через Елизавету Алексеевну начать общение в Варварой Лопухиной. И, как думала Вера, девушка оказалась самым замечательным человеком, на которого можно было бы однажды оставить Мишеля. Да, Варвара была замужем, однако письмами от неё Вере хотелось поддержать его. Особенно после того, как Селя позовёт её домой, обратно, в её двадцать первый век.

Вздохнув, Вера протёрла свой вспотевший лоб и убрала выбившуюся из косы прядь, а после вернулась к стирке, напевая под нос песни из своего времени, чтобы хоть немного заглушить мысли.

Она не услышала, как открылась задняя калитка, не услышала медленных, но твёрдых шагов, лишь вдруг почувствовала чей-то взгляд. Обернулась.

Он стоял в двух шагах. Его было просто не узнать - уставший, взлохмаченный, запылённый, в походном мундире и с тёмными кругами под глазами, но живой - самый живой из всех.

— Мишель? — выдохнула она и из её рук выпала рубашка. Вера медленно выпрямилась.

Таз с мыльной водой, одежда, да и мыло — всё перестало для неё существовать. Она бросилась к нему, врезалась и крепко обхватила руками, повторяя как мантру:

— Живой! Живой!

Он в ответ прижал её к себе и уткнулся лицом в волосы, вдыхая знакомый аромат, по которому успел так сильно соскучиться.

— Живой, — прошептал он. — Ради тебя и только ради тебя.

— Не говори так! А как же бабушка? Как же твои друзья?! — спросила она, подняв к нему голову. — Ну, сколько дней?

— Неделя, а может, две. Полк пока что на отдыхе. Я как отправил их - сразу к тебе.

Она отстранилась и нежно провела пальцами по щеке, по скулам, а после и вовсе взяла его лицо в обе руки.

— Как ты там? - тихо спросила она. - Как там...

— Страшно, — ответил он, ластясь в её руках. — Впервые в жизни мне было страшно. Не за себя — за то, что не увижу тебя больше. Не увижу бабушки, моих друзей...

Вера вновь прижалась к нему.

— Я здесь, — прошептала она.

Они стояли посреди двора, обнявшись, и весь мир для них вокруг исчез. А в общежитии дёрнулась занавеска колыхнулась — соседки монашки подглядывали, но Вере и Мишелю было всё равно.

Вечером того же дня, Вера сидела за столом и решила вернуться к записям в своём дневнике, о котором даже успела позабыть - столько всего случилось, да и самой ей было не до этого.

Вздохнув, она открыла дневник и начала писать:

«Дата неизвестно какая, но год - 1840 - как я могу понять...

Сегодня вновь плохо спалось. Все мысли были только о том - где Мишель, что с ним и жив ли он вообще.

Вчера сшила рушник для одной уже почти пожилой купчихи. Заплатила она очень щедро. Думаю, этих денег хватит на месяц. Хорошо, что умею работать руками. Иначе бы я в таком веке бы пропала.

В госпитале работаю, порой помогаю раненым. Там есть один мальчик, совсем молодой, и без ноги. И порой плачет ночами. Мне поручили сидеть с ним, ведь не многие из сестёр милосердия выдерживали его рыданий. А я, как выяснилось, смогла. Он напоминал мне Мишеля, когда тот болел... Ох, даже и забыла болезнь, но в общем болел он. Я гладила по голове, напевала ему колыбельную и он успокаивался, говоря, что я напоминаю его маму... Эх, интересно - а как там моя семья? Скучают ли они по мне? Наверняка, вот только...

Селя не так давно вновь приходил. Только теперь он положил мне на тумбочку записку: «Скоро. Подожди год. После дуэли - последний срок. Иначе нельзя.» - и ушел. А я поняла - мне недолго здесь осталось.

Возможно, совсем скоро я уйду, но...что сказать Мишелю? Как он будет реагировать? Но, об этом я должна позаботиться потом. Сейчас главное быть рядом и поддерживать его...

Думаю завтра написать Елизавете Алексеевне, а заодно Варваре, чтобы знали - с ним всё хорошо.

До скорой записи, мой дорогой дневник.»

Вера со вздохом закрыла дневник и погасила свечу. В темноте было слышно лишь биения её беспокойного сердца. И где-то далеко, в горах, грохочут выстрелы и слышны кличи боевые...

Утром Вера вдруг почувствовала, как кто-то смотрит на неё. Она не сразу проснулась - в полудрёме она села на кровать, потянулась, позевала, а после повернула голову в сторону, где потенциально кто-то мог быть. И не ошиблась. Мишель расселся на стуле и смотрел на неё влюблённым взглядом.

— Долго спишь, — усмехнулся он.

— Я... Я просто вдруг подумала, что ты мне приснился, — хрипло сказала она, вновь зевнув. - Ты чего тут делаешь? Негоже молодому человеку в спальню девушки заходить. Мало ли что сделать можешь.

— Ах, вот как... - Мишель пересел на её кровать и, взяв её руки, стал каждую целовать. - Нет, Верочка, я тебе не снюсь.

— Льстец! - Вера вырвала руки и зарылась под одеяло, пытаясь скрыть своё смущение. - Женский обольститель!

— И никакой я не обольститель... - проворчал Мишель, а после вернулся к стулу. - Лучше вылезай. Завтрак скоро будет.

- Неужели не можешь мне его принести? - Вера выглянула из-под одеяла и посмотрела на него. - В кровати так удобно...

- Решила в госпожу поиграть?

- И? Неужели нельзя себе в таком удовольствии отказать?

- Ну, что же, госпожа Лермонтова, не волнуйтесь, ваш покорный слуга вскоре принесёт вам ваш завтрак. И да - в кровати есть нельзя. По скорее приведите себя в порядок. - Мишель демонстративно поклонился, а Вера засмеялась, кинув в него подушку. Он её ловко поймал, а после положил рядом с одеялом и, поцеловав Веру в лоб, вышел из комнаты.

А она сидела, смеялась с красным от смущения лицом. «Лермонтова» - звучало в её голове и было в этом что-то...необычно приятное, но она почти сразу одернула себя - нельзя. Им такое счастье не видать...

Она посмотрела в окно, за которым уже во всю кипела жизнь, пока она, сидя в кровати, ждала Мишеля, что принес бы ей завтрак, а после - она бы стала собираться и вновь работать. И вновь он, как маленький утёнок, ходил бы за ней, порой помогая. Всё как раньше...

Глава 10. Дуэль и расставание...

Вера, на её же удивление, проснулась задолго до рассвета. Ей показалось это непривычным, ведь ей очень понравилось просыпаться от первых лучей... Ну, или же организм привык рано вставать.

В доме было тихо — Мишель ещё спал, ведь сегодня был выходной, а значит работу можно было начать немного позже, а потому бесшумно оделась. И хотела было на голову одеть платок, но потом передумала - успеет - и выскользнула за дверь, чтобы просто подышать воздухом.

Садясь на лестницу, Вера прошептала: «Скоро... Скоро я всё это не увижу вновь. Скоро... Я вновь увижу маму и Бобби. Не волнуйся, Селя, скоро ты сможешь спокойно забрать меня и вернуть домой.»

Не так давно Мишеля, да и саму Веру, наконец, освободили от военных сражений. В тот день Мишель прискакал один, без лошади, но вид его был таким...нет, не ужасным в смысле некрасивым - ужасным, что хотелось плакать. И он, спустившись с лошади, бросился в колени к Вере и стал её крепко обнимать. Она же плакала и прижимала к себе, не решаясь целовать, ведь даже не смотря на любовь к нему - грязь есть грязь, а потому, когда он наконец, отпустил её, она погнала его мыться, а уже после - позволила лежать рядом.

Вскоре пришла весть, что Мишелю за сражение на реке Валерик - представили к награде, а также дали трёхмесячный отпуск. Он же подал было в отставку. И вскоре они собрались обратно в Петербург, где их ждала Елизавета Алексеевна. Варвара же скрывала своё волнение, ведь Вера всё понимала - муж мог неправильно всё понять, а потому писала так, что только она бы всё могла прочесть.

Однако, едва они въехали в Петербург и едва обустроились в их общем доме, как пришла новость - Лермонтова вычеркнули из наградных списков, а прошение об отставке - было отклонено. Елизавета Алексеевна, что вновь вступилась за внука - получила отказ о продлении отпуска и Мишеля «в течение 48 часов ждали в полку».

В тот день состояние Мишеля оставляло желать лучшего. Он сжал руки в кулаки и попросил Веру выйти из дома. Она обняла его, а после вышла, стараясь не слышать крики и звуки разбрасывания вещей. Однако спустя время, он уже сидел в её ногах и плакал, задаваясь вопросом о справедливости. Вера лишь бубнила колыбельную, прижимая его к себе, говоря также - какой он сильный мальчик...

На пути в Кавказ, решено было остановиться в Туле, чтобы передохнуть от дороги. И вот, пока Мишель спал, Вера вышла на улицу, чтобы впервые в жизни встретить рассвет. Было так волнительно, что она начала перебирать свои длинные рыжие кудри, пробуя их заплести.

- О, Вера! - вдруг услышала она, а когда обернулась, то увидела молодого человека, одетого в форму. Что-то в нём ей казалось знакомым...

- Простите, мы знакомы? - решила она начать беседу. Мужчина удивился, но быстро взял себя в руки.

- Вам прозвище «Монго» ни о чем не говорит?

- А... - она задумалась. Прозвище и вправду было знакомым... А когда до неё дошло, то она поднялась с места и вмиг оказалась перед ним. - Столыпин! Простите, Боже правый, не узнала вас! Столько всего случилось...

- Я не в обиде, Вера. Вы здесь одна?

- Нет, Мишель спит. Ему...плохо было не так давно. Нервный срыв случился.

- Надеюсь, вы не пострадали?

- Нет, но я за него переживаю, - она прижала руки к груди. - А вы как? Всё хорошо?

- Вроде бы и да... Тоже едете на Кавказ?

- Да. - она хотела спросить в ответ, но почему-то вспомнила, что - это правда. Он тоже туда поедет. Вздохнув, она села на лестницу, а Монго сел рядом - на достаточном расстоянии, чтобы не было никаких двойных смыслов - а то мало ли проснётся Лермонтов и увидит их.

- А знаете - не отправляйтесь сразу в отряд. - как бы не специально сказал Монго. - Лучше отправляйтесь в Пятигорск, на воды. Там отдохнёте...

- Но как же... - Вера испуганно на него посмотрела.

- Не волнуйся, я всё решу. Скажу, мол, Лермонтов заболел, а ты, как его служанка - вызвалась присмотреть за ним! Это ведь серьёзно - нельзя, чтобы кто-то отряд заразил. О, а знаете... - Монго начал шариться в карманах и вытащил рубль. - Знаете, а давайте кинем монетку!

- На что гадаем? - спросила Вера, глаза которой почти сразу загорелись.

- Да какой там гадаем... Скорее играем. Если выпадет орёл - так и быть - езжаете в отряд, но если решка - то едете в Пятигорск. И без лишних слов!

- Хорошо! - Вера стала наблюдать за взлетевшей вверх монеткой, а после, упав в руки Монго, скрылась и... Открыв пальцы, она увидела - решка. Они едут в Пятигорск.

- Ну вот видитшь! А я о чем! - Монго аж засиял не хуже начищенного самовара. - Лучше пусть Лермонтов отдохнёт - может и вдохновение поймает. Надеюсь, он всё также сочиняет.

- Ага... Здорово пишет. - Вера вздохнула и посмотрела на небо. - Так хорошо...

- Вера, вот ты где. - услышала она позади голос сонного Мишеля. Обернувшись, она увидела его в ночной сорочке, поверх которой - военный кафтан, а на ногах её же связанные носки. - О, Монго!

- Лермонтов! - друг вскочил и они дружески обняли друг друга, похлопывая при этом по спине. - Сколько лет сколько зим.

- Но... О чем вы тут говорили?

- Да так, решили, что тебе нужен отдых. Ответственность за все формальности оставь мне. Тебе лучше насладиться всеми прелестями Пятигорска. Ты не представляешь - какие там потрясающие воды! Тебе самое то!

- А Вера?

- Она не против. Всё также о тебе беспокоится. - друг похлопал Мишеля по плечу, но потом шёпотом добавил. - Да ты и сам о ней позаботься - она ведь всегда с тобой, а отдыхает она наверное плохо.

Мишель посмотрел на Веру. И вправду - она выглядела так, будто тень вдруг обрела форму. Она стала будто более худой, под глазами мешки, но её глаза и волосы - всё также сияли, даже не смотря на то, что с телом произошли сильные изменения. И...ему стало её жаль. Нет, это чувство, пусть и всплывало часто, но он делал всё для него возможное, чтобы облегчить ей жизнь. Однако всё чаще он будто не замечал её проблем - почему-то всплыл тот разговор, когда она зарыдала так сильно, что казалось сейчас начнется ураган за окном. Ему стало страшно - что тогда, что сейчас.

- Ты прав. - тихо ответил он Монго, а после сел рядом с Верой. Да, она была всё такой же прекрасной, что и была в их первую встречу - только он заметил несколько седых волосинок и едва заметные морщины на лице. Он положил голову на её плечо. Ему хотелось прижать её к себе, но осмелился лишь взять её руку в свою и внимательно рассматривать... Вера же смотрела на уже светлое голубое небо, по которому мирно плыли облака. Вдруг она заметила Селю. Он смотрел на неё, а после медленно подошёл к ней.

«Совсем скоро. Но не волнуйся, я дам тебе время попрощаться. Ты сделала для него так много. Он заслужил такое прощание.» - тихо сказал Селя, а после растворился, как туман утром. Вера посмотрела на Мишеля.

«Совсем скоро...» - про себя сказала она, вздохнув.

Спустя время они, наконец, прибыли в Пятигорск. И у друга Мишеля, старого князя Васильчикова, что снимал домик, как раз нашлись комнаты. Правда только для двоих.

Вера согласилась было пожить во флигеле, но Мишель настоял на том, чтобы они были вместе. На них смотрели так, будто они нарушили все законы Божьи, но Вера почти сразу добавила, что они могут поставить между ними перегородку, чтобы не было ничего такого. Монго лишь улыбнулся и дал согласие. Васильчиков же, пусть и скрепя сердце, но согласился, даже не смотря на то, что недавно ему поведал Монго о взаимоотношениях между Верой и Мишелем.

Спустя время состоялась встреча в доме Верзилиных. Веру Мишель, конечно же, взял с собой, пусть и она была против. На такой случай Мишель даже купил ей довольно скромное, но очень симпатичное платье, что так подчёркивало её синие глаза. Для всех она была его спутницей, не смотря на то, что на деле была служанкой.

Она стояла в стороне, пока Мишель сиял в центре, рассказывая свои очередные стихотворения. Ей пусть и было тяжело здесь находиться, но она решила, что выдержит этот вечер - потому что в прошлые Мишель её не водил. Но сегодня ему от чего-то захотелось это сделать. Вера не могла стоять спокойно, а потому, взяв чашку чая с чабрецом, встала у полуоткрытого окошка, из которого дул приятный вечерний ветерок, пусть и очень слабый, приносивший с полей ароматы трав.

Но вдруг шум на минуту затих. Вера посмотрела в сторону, но так и никого не увидела, а разговоры вскоре возобновились. Она стала осматриваться, но Мишеля нигде не было. Это было странно, но, решив, что ему тоже стало душно, она успокоилась и продолжила пить чай, мечтая наконец уйти домой и закутаться в одеяло.

Вдруг она услышала шаги за спиной - ровные, чёткие, уверенные, а вскоре и голос - низкий и тяжёлый:

— Вы позволите составить вам компанию?

Вера пусть и не сразу, но обернулась. Перед ней стоит высокий, статный мужчина, одетый в черкесский костюм: кинжал на поясе, газыри - и всё сидело на нём так, как надо. Он был красив - той самой ленивой, уверенной красотой, которая не требует от человека особых усилий. Он смотрит на неё внимательно, но вежливо, хоть Вера и не понимает - как так можно вообще смотреть.

Вера не сразу понимает - кто перед ней. Просто красивый мужчина в черкесском костюме. Таких на Кавказе достаточно, а потому, чуть улыбнувшись, ответила:

— Конечно.

Он слегка поклонился и встал рядом. Не слишком близко, но так, чтобы она чувствовала его присутствие. Взгляд мужчины был направлен на зал.

Они стояли молча и это как-то странно давило на Веру - обычно такое не бывает, но рядом с этим мужчиной - всё иначе. Пока, наконец, он не заговорил:

— Здесь...довольно душно. Я всегда удивляюсь, зачем люди собираются вместе, если им нечего друг другу сказать.

Вера усмехнулась и, отпив чай, ответила:

— Иногда люди приходят не говорить, а чтобы просто побыть рядом с кем-то.

— Вы не похожи на остальных, - мужчина теперь смотрел на неё - и она это ощущала на себе. Взгляд тяжёлый, изучающий, почти как у хищника.

— Ха, я простая служанка. Это наверное заметно.

— Я не об этом.

Вера решила посмотреть в глаза незнакомца и в голове будто что-то мгновенно щёлкнуло. Это лицо, этот взгляд, а голос... Что-то во всём этом, очень казалось ей знакомым. Очень сильно знакомым. И когда до неё дошло - она замерла

— Мартынов, — сказала Вера, чуть сжав чашку в руках.

Он кивнул, но не улыбнулся - вместо него заискрились глаза.

— О, вы меня вспомнили.

— Я...ну... - Вера потерялась. Она не ожидала его увидеть - особенно сейчас! Нет, конечно, она всё понимала, но вспоминая события - добром этот разговор не кончится.

Внутри неё начало бороться, как на дуэли, два желания. С одной стороны - уйти, но она не может — это будет грубо. С другой - остаться здесь и делать вид, что всё в полном порядке. И победил второй. Она должна попробовать сделать всё возможное, чтобы Мишель не подумал лишнего - а он легко может это сделать!

В этот момент в зале появился Мишель. Он ходит по залу и ищет её глазами. Но когда нашёл, то увидел Мартынова, что стоял около Веры. Близко. Просто непозволительно близко!

Он пошёл через зал - вроде быстро, а вроде и медленно. Улыбка, что ещё недавно украшала его лицо - почти сразу слетела, оставив равнодушие, но глаза - сияли редким пламенем гнева.

— Мартынов, — сказал он, подходя. — Что ты здесь делаешь?

Тот обернулся так спокойно, будто сейчас не будет ничего серьезного. Вера даже испугалась всего этого, да и внимания они привлекли уж очень много...

— Разговариваю с Верой Степановной. Или это запрещено? - спросил Мартынов, но в его голосе слышалась капля издевки. Вера давно её не слышала...

Мишель посмотрел на неё. Она молчит. И это молчание он прочёл по-своему. Он посмотрел на своего не то врага, не то друга.

— Надеюсь, что ты помнишь, что я тебе сказал. Тогда, в казарме.

— Помню конечно, - с ленивой улыбкой ответил Мартынов, отпив немного вина из бокала, - но тогда ты был мальчиком. И у тебя был кулак. А сейчас у тебя — стихи. И ничего больше.

После он развернулся и пошёл прочь - не быстро, но и не слишком медленно, особенно для человека, кто только что чуть не разрушил чей-то мир.

Мишель смотрит ему вслед, пока руки сжимались в кулаки. Внутри клокотало что-то острое, что так и просилось наружу. Но руки Веры, что легли на его плечи, и её тихий голос немного заглушили:

— Мишель. Не надо.

Он молчал, но когда в голове наконец созрели нужные слова, он сказал в спину Мартынова:

- Как ты хорош, Мартынов. Ты в этом наряде похож сразу на двух горцев.

В зале наступила тишина. Николай остановился, а после медленно повернулся к Мишелю, что уже стоял с улыбкой на лице, пока Вера в мыслях уже улетела далеко-далеко отсюда. И до неё дошло - всё, скоро дуэль! Совсем скоро!

Николай вернулся и встал напротив Мишеля. Вера же стояла позади второго и судорожно пила чай, чтобы хоть как-то успокоиться, а то и так к себе внимание привлекла - так ещё и теперь опять! Как бы она в обморок случайно не упала...

- Сколько раз я просил вас не шутить так при дамах. - с серьёзным тоном сказал Мартынов, косо посмотрев на Веру, как бы намекая, что «и её я тоже имею ввиду». После чего он резко развернулся и пошел прочь.

Мишель, заметив взгляды окружающих, решил немного разрядить обстановку: «Да завтра помиримся! Не берите в голову!» После чего сразу посмотрел на Веру. Та стояла ни жива, ни мертва. Она стала бледнее обычного.

- Вера, что с тобой? - тихо спросил он, взяв её за плечи. Она вздрогнула и посмотрела на него.

- А... Н-ничего... - ответила она. - Просто...душно стало. Может, домой?

- Хорошо, иди пока что. - он накинул на её плечи свой военный кафтан. - Я скоро тебя догоню. Посиди пока на улице.

- Угу. - и она пошла прочь, оставив пустую чашку с блюдцем на подоконнике.

Вскоре встречу решено было закончить. Стоя на крыльце, Мишель смотрел на Веру, что сидела неподалёку на скамейке. И ему показалось странным - тот недавний её ступор. Он поспрашивал у друзей - но все они сказали, что ничего не было такого, что выходило бы за рамки. Так от чего же она так побледнела?

- Лермонтов. - услышал он голос Мартынова, а после глянул на него - косо, будто не замечает вовсе. А тот встал рядом с ним.

- Мартынов. Никак не думал, что и вы сюда пожалуете. - будто издеваясь ответил Мишель.

- И сколько раз я буду просить вас не шутить так - при дамах. - Мишель проследил за его взглядом. Он смотрел на Веру - также, как и он сам. Руки, что были в рукавах, сжались в кулаки. - А она практически не изменилась. Всё также остаётся прекрасной, как и тогда, в тот день. Хотя, если так посмотреть - она стала куда краше, чем тогда...

- Ты...нарочно мне это сейчас говоришь? Ты ведь прекрасно помнишь - что я тебе тогда говорил.

- Помню конечно. Но и при этом я тебе не лгу.

- Неужели так хочется испытать удачу на дуэли?

- Да.

- Что же... Тогда выберем дату и место сразу?

Вера смотрела в сад, а пальцы начали ковырять очередные заусенцы. Она просто не могла поверить - они уже совсем скоро будут на дуэли! Что же ей теперь делать?! И тут она заметила силуэт Сели. Он теперь стал появляться почти каждый день и как кукушка из часов напоминал - сколько времени осталось.

Вот и сейчас он поднял над головой белую табличку с надписью: «До дня расставания осталось 2 дня». От этого Вера была особенно взволнована, ведь она никогда бы и не подумала вернуться! Да, не смотря на то, что её дома ждёт мама и Бобби - Мишель сейчас кажется куда более живым и важным, чем её жизни в 21 веке.

Последующие два дня, по ночам, пока Мишель спал, она думала - что делать, но также она писала письмо для него, где благодарила его за все, а также рассказала о причине ухода, о её некоторых странностях.

Она много и долго писала это письмо - много зачеркивала, дописывала, где-то переписывала, ведь Селя, что приходил к ней - никак ей не помогал, от чего писать было очень трудно.

Однако когда оно, наконец, было написано - она просила Мишеля, чтобы после прочтения он оставил лишь один листок - другие должны быть сожжены. Но в конце первого листка написала: «Я люблю тебя. И всегда буду любить, даже когда уйду».

Ночь второго дня была бессонной. Вера сидела на краю его кровати и смотрела, как он спит. В свете луны его лицо казалось высеченным из мрамора — красивое, нервное, даже во сне неспокойное.

Но его глаза резко раскрылись, от чего Вера вздрогнула и чуть не упала на пол.

— Ты здесь, — сказал он хрипло. — Я думал, что мне это снится.

— Я здесь, — ответила она. — Я всегда здесь.

Он потянулся, взял её за руку, и притянул к себе. Она легла рядом, позволив себе тем самым эту малость — последнюю ночь быть с ним.

— Ты какая-то странная была в последние несколько дней, — прошептал Мишель, начиная гладить её по волосам. — Грустная, уставшая. Что-то случилось? Или это из-за моей дуэли с Мартыновым?

— Ничего, — солгала Вера. — Просто... хочу запомнить этот момент. Навсегда.

— Зачем? Мы ведь ещё увидимся. Завтра, послезавтра - мы всегда будем вместе.

Вера промолчала и лишь сильнее прижалась к нему. В глазах защипало.

Он повернулся к ней и заглянул в глаза. В темноте они казались огромными, похожими на два больших озера в ночи, но они стали влажными, будто вода начала выходить из берегов.

— Вера... ты плачешь?

— Нет, — всхлипнула она, начиная убирать слезы. — Это просто... просто воздух

— Врёшь.Ты всегда врёшь, когда пытаешься меня защитить. От чего ты меня защищаешь сейчас?

— От себя. От того, что я должна сделать.

Он приподнялся на локте, вглядываясь в её лицо.

— Неужели...ты уходишь?

Она молчала, но этого было достаточно, чтобы Мишель мог понять что-то для себя.

— Нет, — сказал он твёрдо. — Я не пущу.

— Ты не сможешь меня удержать.

— Тогда... тогда я пойду с тобой.

— Не можешь. Туда, куда я иду, нельзя взять с собой никого.

Он смотрел на неё, а потом вдруг притянул к себе и поцеловал. Не в лоб, не в висок, как думалось Вере, а в губы. Впервые за долгое время. Но целовал он жадно и так отчаянно, как будто это могло удержать её здесь, в этом мире, в этой истории.

— Тогда останься, — просил, нет, молил он между поцелуями. — Останься со мной. Хотя бы на эту ночь. О большем я и мечтать не смею. Будь полностью моей. Хотя бы сейчас...

Вера смотрела в его глаза, а после разум, что до этого ещё держал её «в узде» - теперь решил дать управление чувствам и она решила отдаться ему полностью

В эту ночь не было слов. Только дыхание, кожа к коже, только он и она. Только то, что должно было случиться давно, но они оба не решались на это — боялись, что после этого уже нельзя будет просто так смотреть друг на друга.

Он держал её так, будто она могла исчезнуть прямо сейчас в его руках. Он целовал её плечи, шею, руки — и шептал её имя, как молитву, будто она вдруг превратилась в святыню, которой он молился много лет лишь у себя в голове, а теперь - слова срывались с губ, смешиваясь с её тихим сиплым голосом, шепчущий его ласковое имя - «Мишель». И это звучало так ласково, но при этом так отчаянно - не хотелось останавливаться. Хотелось, чтобы время само остановилось и позволило им насладиться друг другом ещё дольше...

— Не уходи, пожалуйста, — прошептал он, в очередной раз целуя её шею.

Вера не ответила. Просто прижалась к нему сильнее, утыкаясь лицом в шею.

Когда всё стихло, Вера лежала в объятиях Мишеля, который гладил её по волосам. Они молчали.

— Я никогда не забуду эту ночь, — сказал он тихо.

— И я, — ответила она.

— Ты вернёшься?

Она не ответила, оставив поцелуй на его щеке.

— Обещай мне, — прошептал он, — что, где бы ты ни была, ты будешь помнить: я есть и я тебя жду.

— Обещаю, — сказала она. — Всю жизнь... И после.

Она сидела на краю его кровати и смотрела на успевшего уснуть Мишеля. Сейчас он был такой спокойный, такой беззащитный. Но наверняка он понимает, что завтрашний день - может стать для него решающим, ведь завтра - он может как выжить, так и умереть. От пули.

— Мишель, — прошептала она. — Если бы ты знал, как я боюсь за тебя...

Он не слышал. Только вздохнул во сне и повернулся на другой бок, сладко причмокнув, как делал это всегда, когда ему снится что-то хорошее.

Вера накинула свою ночную сорочку, тихонько встала с кровати и, медленно подойдя к висевшему на плечиках военному костюму, осторожно сняла мундир. Присев на свою кровать, она вытащила из своей сумки небольшую иконку, которую она купила не так давно у одной старушки. Маленькая, в металлическом окладе, с потёртым ликом Богородицы.

Она приложила икону к внутреннему карману мундира — туда, где сердце - и стала думать - а как лучше закрепить, чтобы он не почувствовал её.

— Прости, — шепнула она, доставая иглу с ниткой. — Я не смогу иначе.

Она вшивала икону долго, но аккуратно, стараясь, чтобы снаружи не было видно. Чтобы утром он надел мундир и даже не заметил. Чтобы пуля — если она будет — встретила не его сердце, а этот маленький образ. Пусть сама Богородица защитит его - а она и так поплатится за все свои грехи.

Руки дрожали, глаза слипались, но она не останавливалась.

Закончив, она проверила — икона сидела плотно, не болталась. Она провела пальцем по тому месту, где под тканью угадывался её контур.

— Защити его, — прошептала она. — Прошу, нет, молю тебя. Понимаю, что сотворила много непростительного, но... Я не могу иначе. Ты и так прекрасно знаешь, что я - не отсюда. И ты прекрасно всё видишь. Защити Мишеля. Он, пусть и порой несносный мальчик, но на деле он очень хороший.

Потом Вера посмотрела на спящего Мишеля. Вернув на место мундир, она села на край кровати и осторожно коснулась его волос, поправив взлохмаченную прядь.

— Завтра, — сказала она. — Завтра всё решится. Но ты будешь жить. Я обещаю.

Мишель снова вздохнул во сне и вдруг поймал её руку, прижав после к груди.

— Вера... — прошептал он сквозь сон.

Она замерла.

— Мишель?

— Не уходи, — пробормотал он. — Останься.

Она улыбнулась сквозь слёзы.

— Я здесь, — ответила она, ложась рядом. — Я никуда не уйду. Не сейчас.

Он успокоился, но руку не отпустил, а Вера осталась рядом, пока не уснула, молясь всем богам, которых знала.

Утром Мишель проснулся, потянулся и начал одеваться. Вера уже хлопотала вокруг него, помогая собраться. Мишель надел мундир, застегнул пуговицы, но на секунду замер — что-то было не так. Что-то слегка давило на грудь.

— Вера, — сказал он, повернувшись в сторону деревянной перегородки. — Ты здесь?

Она выглянула, стараясь выглядеть спокойной.

— Что-то случилось?

— Странно, — он похлопал себя по груди. — Будто что-то под мундиром.

— Наверное, складка, — сказала она ровно. — Я сегодня его погладила, могла неровно лечь.

Он посмотрел на неё подозрительно, но ничего не сказал. Он взял с собой один из пирожков, что приготовила Вера (его любимые - с капустой и яйцом), а после пошёл в сторону выхода.

Вера пошла за ним, прижимая руку к сердцу, которое колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.

— Живи, — прошептала она. — Только живи.

- Ты что-то сказала? - спросил Мишель, а после, подойдя к ней, оставил несколько поцелуев: на носу, щеках и в конце - на лбу и губах, а после пошел прочь. Вера стояла в проходе и смотрела вслед удаляющемуся Мишелю.

Вздохнув, она пошла в комнату - готовить прощальное место, а также переодеваться в одежду, в которой она сюда попала, ведь чувствовала - скоро придет Селя.

После - Вера вытащила письмо, а также накрыла пирожки платком - тем самым, что она когда-то соткала. По щекам покатились слезы - она должна это сделать. Он должен жить дальше. Её миссия, которую ей дал Селя, закончилась. Вздохнув, она посмотрела в дверной проем. Там стоял Селя.

- Пора. - сказал он, протягивая призрачную руку. - Пойдём домой. Ты отлично справилась.

Вера медленно подошла к нему, а после пошла за ним, оставляя позади себя дом князя Васильчикова, а также и Мишеля, что стрелялся где-то неподалеку. Селя вёл её в лес, ведь она должна была уйти тем же путём, каким и пришла.

***

Мишель стоял, вытянув руку с пистолетом вверх. Мартынов целился.

Раздался выстрел.

Пуля вошла в грудь, чуть левее сердца, но встретила икону, застряв в ней. Лермонтов покачнулся, но устоял. Кровь потекла из небольшой раны, но он был жив.

Мартынов смотрел на него со странным ужасом в глазах.

— Ты... ты живой? - прошептал он, не веря.

— Живой, — выдохнул Лермонтов. — Видно, не судьба, Мартынов!

Он развернулся и пошёл к лошади, которая стояла довольно далеко, чтобы они не испугались шума. Секунданты суетились, предлагали помощь, но он отмахнулся. Ему нужно было домой - к Вере.

Он скакал во весь опор, не чувствуя боли в раненом боку. И вдруг — на опушке леса, у самой дороги, увидел её.

Тот самый силуэт, которые не спутаешь ни с чем и те самые рыжие волосы. Она шла в лес, не оборачиваясь.

— Вера! — закричал он.

Она замерла, обернулась, а после - рванула в лес. Мишель спрыгнул с коня, бросил поводья и побежал за ней.

Лес расступился, пропуская их на поляну, залитую утренним солнцем. Вера стояла в центре, тяжело дыша, и смотрела на Мишеля, что стоял напротив в каких-то двух шагах.

— Зачем ты пришёл? — спросила она, сжимая в руке ручки сумки.

— За тобой, — ответил он. — Всегда за тобой.

— Мишель, я должна...

— Я... Я кажется понял! — перебил он. — Помнишь я когда-то прочёл твой дневник. Ты - из будущего. И, похоже, что ты должна вернуться туда.

— Что...

— Не важно, — он подошёл ближе. — Важно только одно: ты была. Ты есть. Ты будешь. Всегда.

Вера смотрела на него, и слёзы потекли по щекам.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— Я знаю, — ответил он. — И я тебя.

Он потянулся к ней и их губы соприкоснулись в тихом, почти невесомом поцелуе, в котором, кажется, было всё: все те 18 лет, что были между ними. И вся любовь, которую они испытывали друг к другу.

А потом Вера отстранилась.

— Мне пора, — прошептала она.

— Я знаю.

Она развернулась и побежала дальше, а он смотрел вслед. Солнце падало на её волосы, и они горели, как пламя. Как тот самый свет, который он запомнит навсегда.

Вера исчезла в лесу.

Мишель стоял долго, но потом развернулся и пошёл обратно к коню.

Он вернулся. В комнате было тихо. На столе — стопка листов, а рядом — тарелка с пирожками, накрытая тем самым платком.

Мишель взял письмо и начал читать. Некоторые моменты он перечитывал, а другие - пропускал - но когда письмо кончалось, он снова читал.

Потом он взял пирожок и откусил.

— С капустой, — прошептал он. — Мои любимые.

И заплакал так, как никогда этого не делал...