Из грязи в князи, только без денег

Глава 1 Две аварии

Я ехала в автобусе, глазея по сторонам. Было слегка стремновато, поскольку автобус ехал по серпантину: с правой стороны поднималась почти отвесная стена, а с левой круто уходил вниз обрыв. Высота была не то чтобы большой, никаких глубоких ущелий не наблюдалось, а склоны поросли редким кустарником, но всё равно как-то неприятно иногда посасывало под ложечкой. Я пыталась отвлечься, смотрела на яркое голубое небо с белыми облачками, насыщенную зелень кустов, но это не помогало. И тут, словно в ответ на мои тревоги, автобус резко вильнул, потом еще раз, потом нас резко тряхануло, раздался звук удара и скрежетания, и автобус стал заваливаться с обрыва. В салоне заорали, завизжали, заплакали дети, кто-то подскочил, секунды тянулись очень долго, но вот они закончились, и автобус кубарем покатился вниз.

Я ухватилась за сиденье, но очень быстро мне прилетело чем-то по голове и мои пальцы разжались. Меня мотало вверх-вниз, ударяло всеми частями тела, было, наверное, больно, но мне было не до этого, я пыталась схватиться хоть за что-то, но пальцы хватали только пустоту. А рядом со мной летали другие люди, и стоял истошный вой.

Но тут мне опять прилетело по голове, и наступила тишина и темнота.

Очнувшись, я почувствовала, что неловко и очень неудобно лежу прямо в сугробе, ноги запутались в длинной юбке, и на мне как-то подозрительно много одежды. Воздух был холоден и влажен. Я открыла глаза: вокруг было темно. На лицо падали редкие капли. До меня стали доходить какие-то женские странные резкие хрипящие звуки и стук, сквозь которые прорывались женские завывания и мужская ругань. Звук был недалеко, а завывания шли откуда-то сверху. Подняв взгляд, я увидела очень темное, пасмурное небо, на его фоне - голые ветки. Сфокусировав взгляд, я огляделась: я лежала на дне довольно глубокого оврага, прямо на снегу, хотя склоны оврага были темными. Вверху маячили какие-то тени, а внизу было совсем темно, но чуть поодаль темнело что-то большое и совсем темное, откуда и доносился шум. Наверное, автобус, подумала я. Между этой тенью и мной лежал человек. Я пригляделась: здоровый мужик, но подробностей не разглядеть. И тут я поняла, что я его знаю. И не просто знаю: совсем недавно он злобно орал на меня и обещал убить. Удивившись этой иррациональной мысли, я попыталась пошевелиться, но голову и ногу прострелила боль, и я опять потеряла сознание.

В течение какого-то времени я то приходила в себя, то снова отключалась: меня куда-то тащили, потом везли, потом опять тащили, потом меня, кажется,раздевали... словно сквозь вату я слышала какие-то голоса, пыталась открывать глаза, но почти ничего не могла разобрать: всё время было темно. Не то, чтобы полная темнота, был какой-то слабый, мерцающий свет, в котором метались какие-то тени.

Наверное, спасатели, решила я. Надеюсь, доставят меня до больницы, а там видно будет. Решив, что всё идет как надо, я позволила себе отключиться.

Проснувшись, я по обыкновению осталась лежать, не открывая глаз. Я слушала себя и думала, хочу я просыпаться и открывать глаза или нет. Но тут я резко вспомнила про аварию и распахнула глаза. Я лежала на мягкой кровати, укрытая толстым одеялом, голова покоилась на мягкой большой подушке. Надо мной был невысокий, явно не больничный потолок, освещенный слабым желтым светом. Я огляделась. Я была в обычной комнате: на стене напротив кровати было два небольших окна, занавешенных шторами, в простенке стоял стол, от которого и шел свет, над столом висело что-то в большой раме. За окном, очевидно, было темно. Источником света служила лампа, сделанная в форме свечи в подсвечнике. Рядом со столиком стояло кресло, в котором, склонив голову на плечо, спала какая-то тетка, одетая во что-то бесформенно-балахонистое.

Повернув голову на пышной подушке, я огляделась. Комната была обычная жилая, небольших размеров, квадратная, метров 15-17, с низким потолком. За изголовьем кровати совсем близко была стена, с еще одним окном, также занавешенным шторами. Цвет было сложно определить. Под окном стоял, наверное, диванчик, в углу - какой-то шкафчик с открытыми полками, в обиходе называющийся этажеркой.

У дальней стены стоял шкаф и была дверь. В помещении было прохладно и как-то странно пахло. То ли сыростью, то ли затхлостью с примесью запаха каких-то растений и еды. Словом, точно не больница.

Что довольно странно. Оставили ночевать у местных жителей? Не так уж тут далеко до города, чтобы не иметь возможности вывезти на скорых всех пострадавших. Или я в полном порядке? Я поворочалась и прислушалась к себе. Голова слегка побаливала, даже не побаливала, а гудела, взгляд фокусировался прекрасно. Даже слишком хорошо. Я обратила внимание, что могу разглядеть даже мелочи на столе, освещенные слабым светом. Словно зрение стало резче. Нога немного побаливала в голеностопе, но это была такая знакомая боль. Я пошевелила пальцами, подвигала ногой и почти уверилась, что это лишь растяжение. Больше ничего не болело. Даже синяки. Надо же, подумала я, легко отделалась. Но где же это я? Я приподнялась на локте и стала разглядывать спящую тетку.

Тетка была странная. Резкое немолодое лицо обрамлял темный головной убор, больше всего напоминающий туго повязанный платок, концы которого завязаны надо лбом. Волос видно не было. На тетке было длинное, в пол, темное свободное платье с широкими рукавами, стянутыми на запястьях манжетами, и с глухим воротом. Поверх платья имелась какая-то длинная жилетка ещё более темного цвета.

Тётку я точно видела первый раз в жизни. Тётка всхрапнула, пошевелилась, и тут свет дернулся и задрожал. И я с изумлением поняла, что это не лампа, а самая настоящая свеча.

Я перевела внимание на кровать. Она была достаточно широкая, скорее двуспальная. Мое одеяло было большим, толстым и тяжеловатым, словно пуховое, одетое в грубоватый серый пододеяльник, ткань которого больше всего напоминала натуральный лён. Я слегка отвернула одеяло: на мне была какая-то странная одежда. Причем самое странное, что её было много. Что-то многослойное с длинными рукавами. Я села и, откинув одеяло, попыталась разобраться, расправляя складки. Мой взгляд задержался на руках, я сначала не обратила внимание, но потом впялилась на них, открыв рот. Я точно помню, свой ярко-красный маникюр с ногтями средней длины, сделанный недавно. Сейчас чистые ногти коротко подстрижены, но зато на пальцах несколько колец. Причем колец крупных и крайне безвкусных: желтые, с камнями. Да и руки словно не мои какие-то.

Я помотала головой, желая встряхнуться. Голова отозвалась болью, а на плечо упала прядь волос. Прядь волос. Длинная. Темная. Да, мои родные волосы темные, но я давно их крашу в рыжий цвет и стригу. Довольно коротко. Я подняла руки и ощупала голову. На голове повязка, охватывающая лоб, а над ней - воронье гнездо из длинных, очень длинных волос, кое-как перевязанных лентами. Под повязкой с левой стороны саднило.

Бред какой-то. Но на сон не похоже, я чувствую себя нормально.

Я села, полностью откинув одеяло. На мне было что-то длинное, просторное, светлое, тоже, кажется, льняное, украшенное легким кружевом.

Я смотрела на себя и не могла понять, что не так. Внезапно до меня дошло - я слишком большая! Я всегда была худая, легко могла позволить себе ходить без лифчика, а тут, глядя в обширное декольте, я поняла, что здесь весь 48 размер, если не больше. Да и руки под широкими рукавами выглядели весьма толстенькими. Я ущипнула себя. Больно. На сон не похоже.

Стараясь двигаться бесшумно, я спустила ноги с кровати, встала босиком на пол и подошла к столу слева. Нога побаливала, но не критично. В большой резной раме над столом висело зеркало. И в зеркале я увидела себя. Себя. Такая пышная тетечка, с бюстом, коего у меня особо не имелось. И вот такой пышечкой я никогда не была.

Мою голову действительно охватывала белая повязка, с левой стороны пропитанная чем-то темным, должно быть, кровью.

Приблизившись, я стала разглядывать своё лицо. Лицо было странное. Несмотря на свежие царапины, коими оно было покрыто, легкие разводы грязи, и наливающийся здоровый синяк, я даже при слабом свете свечи явно видела, что это лицо молодое. От силы лет двадцать-двадцать пять. То есть младше меня лет на тридцать, а то и больше. Но при этом оно отдаленно было похоже на моё: большие темные глаза, чуть удлиненный нос, форма губ - похожи, овал лица тоже, даже учитывая, что девица явно толще меня.

Хз, что мне снится такое. Может, это какая-то память поколений? Когда-то я читала, что можно вызвать трансовое состояние, в котором можно вспомнить жизни своих предков. Может быть, я валяюсь без сознания в больнице, а это мне чудится? Интересный опыт. Значит, надо изучить всё вокруг. Тётку разбудить что ли? Но тут я себя одернула. Если я хочу продолжить смотреть сон, наверное, нельзя совершать действий, которые бы шли в разрез с канвой сна. Пусть всё идет само собой. И с теткой нужно общаться так, будто я - это не я, а та, кого я вижу в зеркале. И так вытащить побольше информации о прошлом. Скорее всего, девица тоже попала в какую-то неприятность. В том темном холодном овраге лежала точно она. И у меня было твердое убеждение, что мужик, который лежал в том овраге рядом со мной собирался меня убить. Надо выяснить, что это за мужик такой.

Было тихо, и в доме слышалась какая-то возня: кто-то ходил, хлопнула дверь. Но звуки шли как будто издалека. То ли у меня со слухом проблемы, то ли дом большой.

Я стала рассматривать то, что было наставлено на столе: белый керамический кувшин с нарисованными цветочками, широкая чашка такого же цвета и рисунка, баночки, шкатулки, флакончики, какие-то непонятные предметы, белый платочек. В кувшине была вода. Я прямо из него сделала несколько глотков и поставила на место. Двигаясь крайне осторожно, я подошла к окну и отодвинула штору. Но ничего не увидела: там была кромешная тьма. Босые ноги на холодном полу замерзли. Решив, что пока хватит, и нужно просто ждать, я вернулась к кровати. Но ложиться не стала - спать не хотелось, а хотелось в туалет. Я двинулась дальше по комнате. Тётка, всё так же похрапывала в неудобной позе, но стоило мне сделать несколько шагов, как половица под ногой скрипнула, тетка встрепенулась и с осоловевшим лицом уставилась на меня.

- Алёнушка, голубушка, дитятко моё, - заголосила она, - куда ж ты встала!

Я растерялась от такого вопля, а она, подскочив, подхватила меня и попыталась запихнуть обратно на кровать.

В это время с диванчика приподнялась еще какая-то женская бесформенная фигура и замерла.

- Мне... мне нужно, - пролепетала я, пошатываясь, и стараясь говорить, как бы говорила пострадавшая особа.

- Сядь, сядь, - продолжая активно подпихивать меня к кровати, заговорила она, - куда ты пойдешь, сейчас нянюшка всё сделает.

Тетка была со мной одной комплекции, но действовала так энергично, что каждое её движенье отдавало болью в голове. Я позволила усадить себя на кровать, а тетка метнулась под кровать и вытащила... горшок. Самый настоящий горшок с крышкой, украшенный цветами. Ночной.

Тётка подняла меня с кровати, задрала мне подол и, не переставая что-то приговаривать, помогла опуститься, поддерживая, а потом помогла опять устроиться на кровати и укрыла одеялом.

Из её бормотания было понятно, как она рада, что я благополучна, голубушка, сейчас она позаботится о своей дитятке, столько горя мне сразу, а Емелька, негодяй, своё получит, как он так барина угробил.

Я делала вид, что не слышу, но последняя фраза меня зацепила.

- Барина угробил? - спросила я.

- Ох, как есть угробил, как же мы теперь будем, сиротинки, - опять заголосила тетка. - Ну ничего, ничего, - продолжала она, сейчас тебе, голубушка, главное, отойти, за священником уже послали, утром приедет. - продолжала она, укутывая меня одеялом.

- Да как ты себя чувствуешь? вдруг спросила она.

Глядя на неё расфокусированным взглядом, я ответила:

- Голова болит, нянюшка, и спина, в ушах шумит, в глазах темно, тошнит.

- Ох, а ну ничего, ничего, голубушка, дай Бог, поправишься. А не хочешь ли ты чего?

Я задумалась. Голова немного болела и в самом деле слегка кружилась. Возможно, и действительно было сотрясение.

- Мне бы воды попить, - сказала я, садясь. - И что-нибудь высокое под спину. Не хочу лежать.

- Сейчас-сейчас. Нюра! Быстро! Воды барыне!

Вторая женщина выскочила из комнаты, за дверью раздались её шаги, а тетка встала возле кровати, гладя меня по голове.

Через несколько минут в комнату вернулась вторая фигура, неся в руках поднос, на котором стояли небольшой кувшин и кружка. Фигура при ближайшем рассмотрении оказалась довольно молодой и смазливой девушкой. Передав тетке поднос, девушка убежала, а тетка принялась меня поить. Во всех её движениях чувствовалась такая нежность и забота, что мне даже слегка было не по себе. Обо мне очень давно, ещё со времен моего детства, так не заботились. Девица вскоре вернулась, неся в руках подушки. Они вдвоём меня устроили в полусидячем положении, потом девушка сочувственно глядя на меня, сказала:

- Барыня, что-то ещё?

- Иди, вон сиди, - ответила тётка, махнув рукой на диван, - вдруг ещё что понадобится.

- Хорошо, Марфа Тимофевна, - ответила девушка.

Она была совсем молоденькой - лет, наверно, четырнадцать. И казалась то ли испуганной, то ли виноватой. Марфа Тимофевна сердито зыркала на неё, устраиваясь опять в кресле.

- Сколько времени? - спросила я.

- Скоро час ночи, ответила девушка.

Это значит до рассвета ещё долго, подумалось мне.

- Что со мной случилось? - спросила я.

- Ох, барыня, вдарились вы, - заговорила девчонка быстро и негромко, - как карета полетела в овраг, мы с Емелькой соскочили, а вы с барином прямо с обрыва.

Тут меня посетила идея, и я её перебила:

- Говори громче, в ушах шумит, плохо слышу тебя.

- Вы, говорю, с барином прямо в овраг упали, прямо в санях. Я до Кленовского побёгла, помощь позвать. Мужики набежали, вытащили вас и домой привезли. А Голубок ноги переломал, прирезали его. Сани так и остались в овраге.

Марфа цыкнула на нее, и девушка замолчала. А Марфа продолжила:

- Ушиблась ты, голубушка, головой, кровищи было, ох. Я тебя перевязала, прибрала немного, да одёжу подпорола, да сняла, всё равно её чинить - сильно порвалась она.

- Что с барином? - спросила я.

- Дык барин, того, умер он, - ответила Марфа, - Архип говорит, мол, шею сломал. Его в гостиной положили, обмывают сейчас. Ну, ничего, ничего, голубушка. Вдова ты теперь, - няня подошла ко мне и погладила по голове, - ты отдохни, сама чуть не убилась. Ничего, бог даст, как-нибудь проживем. Не переживай, а барин ... дык, все там будем.

- Как случилась... , - авария, хотела спросить я, но исправилась, - как случилось, что мы в овраг упали?

- Барин уж так ругался, так ругался, - торопливо заговорила девушка, - так спешил до дому, велел гнать, что Емелька пустил во всю прыть, а тут у чертова оврага с дерева ветка упала, да прямо на Голубка, он как взвился и в сторону каак рванет, оступился, может, в ямку какую ногой попал, и прямо в овраг упал и сани потащил. Мы соскочили с Емелькой, а вы ..., - девица хлюпнула носом.

- Ну-ну, - строго прервала Марфа.

- А какой день? Долго я лежу?

- 22 марта, воскресенье сегодня будет, только вчера всё случилось.

Я напрягла извилины. Если я попала в прошлое, то нужно отнять 2 недели. 22 марта, это - 8 марта. Женский день - прекрасная дата, чтобы начать всё с начала. Какого года? - так и не уточнила я, спросив вместо этого:

- Священник когда придет?

- Утром за священником сходим, а ты отдыхай, голубушка. Нюрка, а ты молчи.

Я закрыла глаза. Сон становился всё страннее. Не было в нем быстрой смены картин и ситуаций. Уже полчаса всё тянется и тянется одно и то же.

Расклад понятен - я барыня, муж мой погиб, а ещё коня прирезали, который ноги переломал. Вот только в родне у меня точно бар не было. Крестьяне мы по всем линиям. И как это я из перуанских ебеней перенеслась в русскую действительность? видимо, соскучилась по родине.

А ещё почему-то у меня твердое убеждение, что мужик, который валялся со мной в овраге, и который, по идее, является моим мужем, хотел меня убить. И девчонка Нюрка какой-то пришибленной выглядит, то ли вину чувствует, что барыню не уберегла, то ли ещё что.

Глава 2 Итак, что имеем

Ну надо же, интересно, куда это я попала и чем мне это всё грозит. Будем узнавать.

- А чего барин ругался? - спросила я, и даже при слабом свете свечи увидела, как испуганно вытаращилась на меня девчонка, открыв рот.

- Нюр, - устало сказала я, - голова болит, не помню ничего, как выехали из дому, а дальше - провал.

- Да, полно, матушка, ну что ты, в самом деле, - вмешалась Марфа. - Ну, ругался, и ругался, мало ли, характер ведь у него такой был, вспыльчивый, Бог ему теперь судья. - Марфа перекрестилась.

- Нюра, я тебя слушаю, - повторила я.

Нюра сглотнула.

- Прогневался он на вас, - еле слышно ответила она.

- Не слышу.

- Прогневался он на вас, - громче и уверенней начала девчонка, - кнутом обещал выдрать, убить грозился, - тише добавила она под пристальным взором Марфы.

- Это я помню, - сказала я, - а чего осерчал-то?

- Не ведаю, барыня, - запинаясь ответила Нюра, - только выскочил он у Борис Михалыча во двор, вас за собой тянет, ругает грязными словами и грозится, что изобьёт вусмерть, покажет, как шашни крутить. А вы плачете и молчите. Я перепугалась. Из дома выскочили Борис Михалыч и ещё какой-то барин, давай его уговаривать, а Василий Аркадьич запихнул вас в карету и велел гнать до дому. А что случилось, не ведаю, Елена Николавна, голубушка, - жалостливо добавила она.

- Ну-ну, полно, голубушка, хватит, ложись отдыхай, али покушать тебе приготовить?

Я покачала головой и попросила ещё воды. И вообще, пусть поставит кувшин рядом со мной. Рядом с Марфой я чувствовала себя спокойно и тепло. Я решила, что это память тела, которому было комфортно рядом с этой женщиной, и решила довериться ей.

- А барин где? - спросила я.

- В гостиной, - ответила Марфа. - Фрося распорядилась, чтобы позвали кого, да барина убирать стали. Хорошо, Архип поддержал. А то Ванька, Иван Никанорыч, - поправилась Марфа, - ещё не вернулся. Вечно путается, а нужда наступит, так его нет.

Когда Марфа произнесла это имя, я непроизвольно дернулась от отвращения. Что это? Я не знаю этого мужика, но мне он неприятен, значит, был неприятен и Елене.

- А Архип ведь старостой был до него, и барина прошлого хоронил, он всё знает.

- А где Иван Никанорыч? - спросила я.

- Так уехал к Соболеву намедни, ещё не вернулся, али запамятовали?

- А что Архип?

- Архип привёз вас с барином, и в доме сейчас, бабы одежу снимают с барина и моют.

Я думала, что бы еще спросить, но ничего в голову не приходило. Я решила играть роль больной, чтобы собрать информацию и не попасть в глупую ситуацию. И тут же подумала, что я, как обычно, прячу голову в песок. Вместо того, чтобы выйти из комнаты и хотя бы осмотреться. Но тут же начала убеждать себя, что темно, ничего не видно, пол холодный, со мной что-то случится...

Разозлившись на этот внутренний убаюкивательный голос, я сказала себе, что некогда спать и надо выяснить, кто я, когда я, где, и что мне делать. И это хозяйство - оно мое теперь или я могу отсюда вметаться, без имущества. Я вообще, могу наследовать или нет.

Очутиться в дремучем веке без гроша в кармане мне не улыбалось. На такое я не согласная.

Я испугано и словно в раздумье спросила:

- Как же мы теперь, нянюшка?

- Охо-хо-хонюшки, деточка моя. Да уж как-нибудь, вот дядюшке твоему весточку пошлем, возможно, приедет на похороны, наставит советом.

Так, промелькнуло в голове. Похороны на третий день, то есть послезавтра. Что ж там за дядюшка такой, и что мне с ним делать.

- Дай бог, впрок советы его пойдут. А нет, так и своим умом обойдемся, - неожиданно закончила нянька, поджав губы.

О, как. Интересные дела.

- Надо похороны организовать? - робко поинтересовалась я и попыталась встать.

Лицо нянюшки озарилось лаской, но тут же стало строгим:

- Лежи голубушка, или, если хочешь, давай я скажу, что ты повелела Архипу организовать? А то вернется Иван Никанорыч, да начнет распоряжаться, как у себя дома.

Симпатии няньки были всецело на стороне неизвестного Архипа. Это тот самый, видимо, который сказал, что барин шею сломал.

Я подумала. Я его не знаю ни того ни другого, но я и няньку-то не знаю. Вроде тётка ко мне со всей душой, но кто ж её знает.

- А чьё здесь всё теперь? Ведь это же чьё? И что теперь делать, - задумчиво спросила я.

- Так твоё ж, дитятко! - воскликнула нянюшка. А я поморщилась: в висках заломило. - Нешто кому другому перейдет. А из родни-то у него близкой и нет никого, а дальней недосуг было родниться.

- Да знаю я, - деланно покачала я головой. - Но опасаюсь, вдруг какая оказия, или завещание окажется какое-нибудь, или заложено всё. Что делать будем?

- Да, с Ваньки-охальника станется, испортить всё может, чтобы самому здесь остаться, нет веры ему.

Ох, не любит Марфа этого Ваньку.

- Надо найти документы, - я решительно приподнялась на подушке.

- Да куда уж тебе, лежи, я сама схожу поищу, - ответила Марфа. - Всё, наверное, в комнате барина, сейчас возьмём у него ключи, и поищу, Нюра! Поищи ключи у барина в карманах, да открой со стороны спальни дверь!

Странный барин, подумалось мне - на ключ запирает комнату в своём доме.

- Да ты узнаешь ли эти бумаги, когда найдёшь? - спросила я Марфу. - Надо мне тоже пойти.

- Ох, барыня, не надо бы вам ходить.

Дверь на дальней стене распахнулась и в проёме показалась Нюра со свечкой. Мне стоило некоторого труда убедить моих доброжелательниц, что мне нужно пойти с ними смотреть бумаги и искать завещание, если такое имеется.

Нюра с сомнением посмотрев на меня, перевела взгляд на Марфу, та кивнула.

Вдвоём они натянули на меня какой-то балахон, а сверху ещё один, закутали плечи шалью, и Марфа принялась натягивать мне чулки, а сверху какие-то мягкие бахилы, и поднимать меня с кровати. Опираясь на Марфу, я двинулась за Нюрой, которая шла впереди, высоко поднимая подсвечник.

Идти мне было не тяжело, но нога побаливала, поэтому я беззастенчиво пользовалась возможностью опереться на мою провожатую.

Комната была такого же размера как моя, в ней оказалась такая же большая кровать с балдахином, стол, шкаф, кресло и сундук. На стенах висели ружья. Я уселась в кресло, и мы принялись перерывать ящики стола и какие-то шкатулки. Собрали в пачку все бумаги и 15 рублей денег - монетами и ассигнациями. Деньги сунула в карман.

Завещания не было, зато была дарственная на поместье и опись приданного, я пыталась прочитать, что было написано этими витиеватыми буквами с множеством закорючек, и сначала думала, запутаюсь в ятях, но на удивление прочитала всё довольно легко.

В описи было сказано, что Артемьев Василий Аркадьевич, поручик в отставке, женится на Шмелевой Елене Николаевне, в приданное идет 200 рублей, чайный сервиз китайской работы, перина, постельные принадлежности и прочая мелочевка, а также дворовая баба Марфа. Стояла дата: 10 сентября 1805 года. Охренеть.

В дарственной было сказано, что некто Воропаев передаёт Артемьеву в счет карточного долга имущество в составе имения Кленовское Тульской губернии и всех крепостных душ. Город Одоев, октябрь 1803 года.

Таак, время примерно понятно, регион тоже.

- Ах, да, - я сделала вид, что вспомнила.

Вторая бумага была договором, по которому некто Прошкин Иван Никанорович был принят на должность управляющего имением Кленовское до дня Покрова 1807 года с окладом 30 рублей в год, на полном обеспечении. Не много, но и не мало с учетом обеспечения. Взамен этот Ванька обязуется служить верой и правдой в поместье. Договор к поместью привязан, не к барину. Вот только про веру и правду сказано. А если поймать на чем-то неугодном, так и выгнать можно без копейки денег.

Были купчии на покупку тёх лошадей общей стоимостью 500 рублей, документы на этих лошадей с какими-то наградами, документы на собак, какие-то журналы и газеты. Интересно, муженек покойный увлекался лошадьми и собаками?

Разглядывая бумажки на столе при тусклом свете свечи, я думала, что бы мне ещё поделать.

- Это же не все бумаги? - вслух размышляла я. - Где учетные книги?

- Так, они в кабинете, их барин не забрал себе, дела Иван Никанорыч так и ведет.

- Надо мне и эти бумаги посмотреть!

Марфа опять запричитала, но я была непреклонна. Они с Нюрой опять подхватили меня под руки и повели в другую дверь. Там была комната немного поменьше, и это был полноценный кабинет: стол с письменным прибором, книжный шкаф, диван, пара кресел.

Впрочем, стол был завален всяким барахлом: коробочки, огниво, кисет и прочие очень нужные вещи.

На полках книжного шкафа лежали тетради, листы бумаги, но ящики письменного стола были заперты. Я начала с тетрадей. Это были книги учета.

Первая - перепись крестьян, сделанная уже давно: сама тетрадь слегка пожелтела, на нее что-то проливали, а чернила побледнели. На пяти отдельных листах были записаны крестьянские дворы: в каждом по 5-12 человек. Внизу страниц разными чернилами и почерками стояли год и сумма: от 10 до 50 рублей. Года были с 1801 по 1806. На остальных листах было что-то написано аккуратным почерком, но через несколько страниц записи заканчивались несколькими кривыми строчками и оставалось еще много пустого места.

Вторая тетрадь - видимо, перечень продаж от хозяйства: корявые записи сделаны как попало, итоговых сумм нет, стоит название и цена: свинина - 60р., 30р., масло - 2 р.

Были ещё какие-то тетради и листы, но их читать не хотелось. Я подергала ящики.

- Надо звать Архипа, - сказала Марфа.

Какой незаменимый мужик, однако, - восхитилась я про себя.

Нюра пошла за Архипом. Через несколько минут за дверью послышались шаги, дверь раскрылась и Марфа громки шепотом наставляла вошедшего мужика, что барыне надо говорить четко и громко, а то она, то есть барыня головой болеет, и звуки до неё плохо доходят.

Я, полуприкрыв глаза, разглядывала мужика. Он был невысок, лишь немного выше Марфы, худощав, имел окладистую, но аккуратно подстриженную, бороду соломенного цвета и волосы каре. На нем был - наверно, это был кафтан. Светло-серый, местами заплатанный, но перетянутый ярким синим поясом. На ногах были сапоги.

Архип усиленно пытался сделать сочувствующее лицо, но это у него получалось плохо. Лицо было просто озабоченным. А из-под мохнатых низких бровей настороженно смотрели небольшие глазки.

- Желаю здравствовать, матушка. - Архип поклонился.

- Расскажи, как там всё, - проговорила я.

Архип начал обстоятельно рассказывать, как он отправил Михаила осмотреть Голубка, Михаил сказал, что совсем плох Голубок, ребра сломаны, пришлось его зарезать и свезти в телеге в усадьбу. А Емельке он не доверяет, совсем не доверяет, это ж надо так лошадь гнать.

Еще он рассказал, что позвали баб, которые прибирают хозяина, а потом приберут и гостиную. И отправили сказать Сергею Кулакову, чтобы к завтрему гроб сострогал. И надо выбрать одежду, чтобы барина одеть, а то Емельку отправили за священником, там и заночует только утром будут.

За урядником тоже завтра пошлют, к обеду он приехать должен. И так бу-бу-бу. Видно было, что мужик дело знает, всё, что мог, уже сделал, даже спросить не знаешь о чем.

Выслушав до конца, я восхитилась. Всё решалось само собой, без моего руководства. Архип мне понравился, основательный мужик. Ещё б знать, кто он такой.

Единственно, он про доктора не упомянул. Я напряглась,но потом подумала, что в сельской местности докторов не звали: помрёт человек, ну так божья воля.

Я велела взять самую нарядную одежду прямо сейчас. Нюра заявила, что лучше синий кафтан. Да-да, согласилась я, вот его и возьми. Нюра убежала в спальню и зашуршала там тряпками.

Потом Архип, аккуратно подцепив ножиком, взломал замки на ящиках стола. Там оказались пистолеты и 156 рублей денег.

- Вот ирод! - прокомментировала Марфа, наворовал, никак.

- Кто? - спросила я.

- Дак Ванька! Это его стол.

Я покивала: с окладом в 30 рублей за четыре года 156 рублей не накопишь. Эти деньги я тоже сунула в карман.

- А где остальные бумаги по хозяйству? - Спросила я, сама не знаю кого.

После небольшой паузы ответил Архип:

- Обмер участка должен быть где-то, а учет посевов и скота я у себя веду, барину и Ивану Никифорычу недосуг этим было заниматься.

Тут у меня дернулся вопрос:

- А ты грамотный, Архип?

- Ну, так немного совсем разумею. Вы ж у меня, матушка досель книжки спрашивали, но так и не посмотрели записи.

- Ох, головушка болит, совсем всё перепутала, - оправдалась я.

А грамотный Архип замялся, но всё же продолжил:

- И где это всё?

- Дык у меня, в избе.

Так, со всем этим понятно. Отдав приказ собрать все бумаги и принести ко мне, а Архипу прямо с утра явиться ко мне на доклад, я заявила:

- А теперь мне надо на барина посмотреть, помогите мне.

- Ох, барыня, да куда Вам идти, не дойдете, отдыхать надо, на ногах же не держитесь, - заговорила Нюра, активно поддержанная Марфой.

- Дойду, вы поможете, ведь это муж мой. Мне надо.

Марфа, пожевав губами, согласилась и даже поднялась, но тут же остановилась и сказала,

- Ведите к барину!

Нюра вместе с Марфой подхватили меня и повели к ещё одной двери. Все комнаты в этом доме были смежными, и из каждой было два выхода.

Справа шла Нюра с подсвечником, слева - Марфа с узлом барской одежды. Архип остался собирать бумаги.

В доме была полная темнота, освещенная только Нюриной свечкой.

Мы вышли в небольшой холл, из которого вели несколько дверей, двери одной комнаты были распахнуты, в ней горел свет и копошились люди. Меня повели туда. Посередине комнаты на длинном столе лежал мужик, уже почти полностью раздетый. На полу стояли лохани с водой и валялись грязные тряпки, их, видимо, стянули с барина.

В комнате были две немолодые деревенские бабы, которые мыли и то ли раздевали, то ли одевали мужика.

У мужика была неестественно повернута шея и перекошено лицо. Я подошла поближе, делая вид, что мне совсем плохо, постаралась рассмотреть моего здешнего уже покойного мужа. Ему было лет за сорок. Черты лица крупные, грубые, волосы темные. Мне не понравился. Надо было что-то сказать или сделать, но я не могла придумать, что, поэтому решила изобразить обморок.

Марфа опять запричитала. Подскочивший Архип подхватил меня на руки и просто понёс обратно в спальню. Но шел он не через холл: повернув налево, прошел через небольшую комнату и очутился в моей спальне. Нюра услужливо бежала впереди, открывая двери.

Меня положили на кровать, и женщины начали как-то стаскивать с меня одежду. Тут я сделала вид, что очнулась и попыталась сесть. Затем, шикнув на Марфу, которая опять попыталась меня уложить, заявила, чтобы Марфа разложила бумаги из комнаты барина и отправлялась спать до утра, а Нюра осталась в комнате. После этого устроилась сидя и закрыла глаза.

Итак, меня здесь тоже зовут Елена, надо же. Правда, Николаевна. А моего погибшего супруга Василий Аркадьевич. И супруг этот был весьма вспыльчивый и склонный к ругани и рукоприкладству. И прямо на приёме очень разозлился на свою жену и собирался её избить кнутом за какие-то шашни. Реальные или мнимые - не известно. Не очень понятно, что ему мешало остановить карету и сделать это в лесу, и почему обязательно нужно было делать дома, ну, да ладно. Умер, и слава Богу. Горевать я точно не собираюсь.

Мы где-то в Тульской губернии или около и сейчас начало 19 века.

Марфа - няня, а Нюра, видимо, моя личная служанка. Были мы в гостях у какого-то Бориса Михайловича. И ещё есть Емелька-конюх. И сани. Были, во всяком случае. А вот коня уже нет. Но есть другой, на котором Емелька поехал за священником.

Кто такой Архип - не понятно пока. То ли слуга, то ли крепостной, то ли бывший староста. Есть еще Ванька Прошкин - управляющий и какой-то не сильно хороший тип по совместительству.

И, главное, пока не нужно ничего делать - все сделают без меня.

В моей собственности, наверное, остаётся поместье. Что за поместье не известно, но как минимум около 40 человек крестьян в нём есть. Немного, но и немало. Проживем.

Судя по всему, служанки ко мне хорошо относятся. Во всяком случае Марфа - точно, да и Нюра выглядит сочувствующей.

Я думала, что сейчас картинка сменится и будет продолжение, но ночь всё тянулась и тянулась, а вокруг ничего не менялось. Во мне началось шевелиться беспокойство. Слишком уж реальным это всё выглядело. Я гоняла разные мысли, вспоминала разные детали и не заметила, как заснула.

Глава 3 Как за каменной стеной

то супер мягких подушек. Ещё не успев открыть глаза, я вспомнила аварию автобуса и вторую аварию, которая мне приснилась. Ну вот, я сижу, возможно, действительно какие-то проблемы с головой оказались. Но чувствовала я себя прекрасно. Осторожно я просканировала собственное тело. Всё было в порядке, все шевелилось и нигде ничего не болело. Только голова слегка ныла с левой стороны. Я открыла глаза. В комнате было темно, но сквозь занавески слабо пробивался свет, давая минимальную возможность рассмотреть что-то вокруг.

И это была та самая комната, которая мне приснилась. Я мысленно выругалась. Всё казалась очень реальным: и холодный воздух, и странные запахи, и пуховое одеяло.

А с другой стороны, почему бы мне не поиграть в русскую барыню. И не важно, сон это или нет, или очередное перерожденье.

Холодком пробрался в тело страх. Я вообще по жизни довольно трусливая личность. Временами. Мне сложно и страшно брать на себя ответственность, если это касается других людей, я боюсь с кем-то вступать в противостояние, и мне бывает очень сложно сказать "нет". Вот поэтому я так редко его говорю. И пусть судьба меня не особо баловала, но пробивных способностей она мне не прибавила. Родители мои умерли, едва мне исполнилось 18 лет, оставив в наследство трёхкомнатную квартиру. Хорошие мозги помогли мне получить хорошее образование, а дальше всё как-то удачно складывалось с работой: ещё со студенческой скамьи меня постоянно устраивали на работу знакомые. И я стала считать себя довольно удачливым человеком. И пусть больших денег я не зарабатывала, но на жизнь хватало, работа всегда была интересная, в любом коллективе всегда находились друзья, а если одна мне работа надоедала, то как-то само собой плавно я перетекала на другую. Ни разу в жизни я не искала эту самую работу, она всегда находилась сама. А когда мне захотелось самостоятельности, я так же плавно перетекла на фриланс, первые заказы подкинули друзья, а потом они появились как-то сами собой.

Так же удачно вышла замуж по любви за "настоящего мужчину". Мужчина был идеален по всем параметрам: красив, умен, сексуален, силён, рукаст, чистоплотен, трудолюбив и обладал крайне высокой степенью ответственности по отношению к семье. К тому же он прекрасно водил собственную машину и играл на гитаре. Но самым привлекательным для меня была его абсолютная, непоколебимая уверенность в себе и своей способности решить любые проблемы. Как раз то, чего мне всегда не хватало.

Свекровь со свекром тоже были идеальны. Вскоре родилась совершенно очаровательная дочка, а за ней другая. После свадьбы муж быстро построил свой бизнес и стал по нашим провинциальным меркам весьма состоятельным.

Вот только брак этот не был счастливым. Муж оказался перфекционистом. А перфекционист - это не тот, кто стремится к совершенству, это тот, кто просто по жизни всем недоволен. Так вот, Александр был недоволен всегда и всем. Даже в почти идеальном мире, он обязательно находил это самое "почти", перечеркивал всё хорошее и возводил недостаток в абсолют. А если он был чем-то недоволен, он сразу это высказывал в весьма агрессивной манере.

Мы с ним оказались совершенно разными по характеру, отношению к людям и жизни: Саша очень жесткий, вспыльчивый и агрессивный. Он был очень требователен к себе и к окружающим, в особенности ко мне. Я ведь должна была соответствовать его высоким требованиям и быть идеальной. Я не была.

И я должна была смотреть на мир, как и он, через бойницу высокой крепости. Для него весь мир был войной. А я очень мягко относилась к людям, считала действительность весьма миролюбивой и не собиралась ни с кем ссориться.

Первые столкновения у нас начались, как только он переехал ко мне в мою пустую квартиру. Я была абсолютно безалаберной и романтичной натурой. И у меня обычно царил творческий беспорядок. Ну, или не творческий, а просто беспорядок. А он был помешан на аскетизме и порядке. Всё должно быть спрятано с глаз и лежать строго на своём месте. Халат, брошенный на стул в спальне? Книга, оставленная на кресле? Бумаги, разложенные на столе? - Всё это свинарник! Как можно в таком свинарнике жить!

Но я была влюблена, признавала его правоту, и старалась соответствовать. Впрочем, очень быстро поняла, что это невозможно. Каждый раз требования были новые, и предугадать их было невозможно. Он приходил домой и с порога, едва сказав "привет", выказывал претензии: неровно стоит обувь, в квартире воняет (свежепожареными котлетами, между прочим), валяется детская игрушка в прихожей.

Ему не нравился мой внешний вид, моя мимика, моя одежда, моя еда. Ему не нравилось то, что я говорю, и то, что я делаю. Ему не нравилось, что я мало зарабатываю и не стремлюсь делать карьеру. Ему не нравилось, как я воспитываю детей. Ему-то их некогда воспитывать - он же работает, для семьи старается, поэтому это моя обязанность. Ему не нравились шторы, которые я повесила, и посуда, которую я купила. Ну и так далее.

Второй момент, который я поняла совсем не сразу, несмотря на разные "звоночки", это его скупость. Он оказался крайне скуп: считал каждую копейку, берег каждую вещь.

Как сейчас помню первый раз, когда это проявилось: я собирала высушенное бельё, развешанное на лоджии, а он стоял рядом. Вдруг я потянула какую-то вещь, с неё слетела деревянная прищепка и улетела на улицу. Я проводила её взглядом и вернулась к белью. Но не тут-то было. Он подскочил и начал мне на повышенных тонах выговаривать, что, дескать, как я могу так разбрасываться добром, я должна немедленно идти искать эту прищепку. Тогда я удивилась, с чего это вдруг. И вообще, подумаешь, прищепка, надо будет - ещё куплю. Неприятный осадок остался, хоть я и не придала значения этому случаю. А жаль. Потому что дальше - больше. Я сидела в декрете 5 лет, в это время мой доход был крайне мал, а он, уже начав зарабатывать, денег мне почти не давал. Только самую малость, чтобы хватило на еду и, если надо, на лекарства. За квартиру он платил сам. Он считал, что я - транжира. Если я говорила, что мне надо что-то купить, он отвечал: тебе надо - иди заработай и купи. Так он мотивировал меня на то, чтобы я делала карьеру и зарабатывала. На мои возражения, как я могу делать карьеру с двумя маленькими детьми, один из которых - грудничок, он отвечал своей любимой фразой: "Кто хочет - ищет способы, кто не хочет - причины". Какую-то мелочь я зарабатывала в это время: немного преподавала и мыла подъезд. И как-то выжила этот декрет. Особой карьеры я не сделала, но когда дети немного подросли, стала зарабатывать средне, как все. Денег я у него уже не просила, покупала из своих, но он всё равно ругал меня за транжирство, заявлял, что у меня и дочерей слишком много тряпок и обуви и регулярно призывал выбросить половину. Даже когда он стал реально богатым человеком, он стремился покупать самые дешёвые вещи и продукты. Правда, это не распространялось на технику. Техника должна быть качественной, а значит не дешевой. А вот тряпки ваши - это верх транжирства. Как можно отдать несколько тысяч за сумку!! Позор!

Он никогда не ходил в рестораны, а только в самые дешевые столовые, и то по необходимости. Обычно он брал на работу еду из дома. Он не признавал другой одежды, кроме пары футболок и джинсов и занашивал их до дыр. Если я ему покупала одежду, он возмущался, что я опять трачу деньги на всякое барахло.

И ещё мы садили картошку. Да, да. Мы купили гигантский загородный участок с домом. Ну, чтобы отдыхать и дети росли на воздухе. Но там надо было обязательно выращивать картошку и прочие овощи. Чтобы свои были. И отбить расходы на бензин, а то ведь не наездишься. Сначала, пока дети были маленькие, это было прикольно, но потом я это возненавидела. Господи, как же я ненавидела июнь и июль, когда нужно было тяпать от сорников эту картошку, отмахиваясь под палящим солнцем от гнуса. Стоило потратить на поле один выходной, как к следующим выходным трава опять заполняла поле, и нужно было тяпать опять. А потом осень, промозглые сентябрьские выходные, и роешь эту картошку в мокрой земле, сам по уши в грязи. Я, хоть и выезжавшая в детстве летом к бабушке в деревню, во взрослом возрасте я возненавидела картошку.

А ещё он постоянно называл меня ленивой. И это была правда.

Он трудоголик, и всегда всё делал сам: зарабатывал деньги, так и не научившись делегировать, делал ремонт, ремонтировал дома бытовую технику, пахал на огороде, настраивал компьютеры, чинил машину. И он обладал невероятной трудоспособностью, при необходимости готов был работать по 14 часов в сутки, не есть, не спать. И считал, что это нормально, то есть, что остальные должны делать то же самое. И он очень злился, что я так не могу, или не хочу.

Я с ним соглашалась. Я действительно ленивая. Я не могу долго работать. Мне обязательно нужен перерыв, и ещё поесть. А ещё я люблю гулять и наматывать километры по улочкам, набережным и аллеям парка. И нет, это совсем не то же самое, что работать на даче. А ещё я люблю почитать что-то интересное или встретиться с друзьями вместо того, чтобы намывать квартиру, выискивая невидимую грязь. Общих друзей у нас так и не появилось. Моих он терпеть не мог, а своих у него не было.

И я не просто ленивая, я ещё и транжира. Я не понимаю, зачем чинить старый сломанный фен, если можно купить новый. Зачем я буду стоять всю субботу у плиты и печь пироги, если я могу их купить на свои собственные заработанные деньги в пекарне - не хуже, а то и лучше.

Мы постоянно спорили. Вернее, спорил он. Что бы я ни сказала, он не соглашался. Если я говорила, что сегодня обещали дождь, он отвечал, что все эти прогнозы - ерунда. Если я говорила, что сегодня дождь не обещали, но небо в тучах, поэтому я возьму зонт, он сообщал, что на сутки прогноз всегда верен, и глупо ему не верить. И это только в мелочах, по серьезным поводам разборки были куда серьёзней. Он обладал удивительной способностью выворачивать всё наизнанку и менять свою аргументацию, когда ему это удобно.

Если я в своих словах ссылалась на какой-то источник, он заявлял, что я тупо повторяю всё, что слышу, не имею собственного мнения и доверяю всем подряд дутым авторитетам. И неважно, что это общепризнанный авторитет, да ещё и не один.

Если я пыталась логически аргументировать свои слова, он начинал копаться в мельчайших деталях, в конце концов находил какое-то несоответствие и торжественно объявлял, что я в этом ничего не понимаю, а значит, не имею право рассуждать на эту тему.

Поначалу он постоянно ставил мне в пример свою мать. В какой-то момент я предложила ему во всем спрашивать её мнения. Для него оказалось сущей неожиданностью, что в большинстве случаев мнение свекрови совпадало с моим. Поэтому он тут же перестал приводить её в пример, и советоваться с ней перестал тоже.

Когда он не работал, а это было редко, он лежал на диване перед телевизором и злился, если его отвлекали. Ужинал он тоже перед телевизором, в одиночестве.

Я была несчастна. Мне хотелось любви, ласки, дружелюбия, совместных легких разговоров, неторопливых романтичных прогулок.

Он тоже был несчастен. Ему хотелось, чтобы его жена была самая красивая, самая умная, самая хозяйственная, была идеальной матерью, идеальной женой, ответственной женщиной, хорошо зарабатывающей и с высоким социальным статусом. И при этом во время его присутствия дома сидела рядом с ним, пока он лежал перед телевизором, и занималась рукоделием. Вся домашняя работа должна быть переделана до его возвращения.

И он глубоко страдал, когда я вместо написания диссертации читала женский роман или шла гулять с подружками. Когда вместо поиска высокооплачиваемой работы преподавала в вузе, где платили копейки, и играла с дочерьми, вместо того, чтобы их правильно воспитывать. И когда я не ставила книги на полочку ровно, и когда ходила по дому в розовом халате, и когда покупала новое пальто (на свои деньги, между прочим), он тоже страдал. К тому же пальто ему всегда не нравилось, по его мнению, каждый раз обязательно нужно было либо что-то ушить, либо отрезать, либо пришить. Халаты мои ему тоже не нравились. Не зависимо от того, какого они были цвета, он предлагал их перекрасить в другой.

Я была не такая, какой он хотел меня видеть. Не важно, что на работе меня ценили, и определенный статус у меня был: он был недостаточен.

Не важно, что мужчины на улицах мне отвешивали комплименты, а мои студенты, случалось, посылали мне признания в любви в стихах, я всё равно была недостаточно красива.

Не важно, что в конце концов я перестала просить у него деньги вообще: как-то молчаливо мы пришли к тому, что он платит за квартиру и оплачивает дорогие покупки, например, машину, технику, ремонт и поездки, а всё остальное: расходы на себя и детей, одежду и обувь, еду, текущие хозяйственные расходы оплачиваю я. Жили мы скромно, особых трат не было, но он всё равно повторял, что я сижу у него на шее.

Про хозяйство я вообще молчу. Я никогда не была хорошей хозяйкой. Готовить, правда, умела и любила, но он уверял, что еда это совсем не главное, хотя и сердился, если её вдруг не было. В итоге готовить мне тоже разонравилось.

Я так и не поняла, зачем он на мне женился, если ему ничего не нравилось.

Разводиться он отказывался категорически. Никакой выгоды от меня он не имел. Возможно, даже такая неидеальная, я всё равно была лучше всех, кого он знал. Возможно, ему нравился секс со мной.

Он меня постоянно направлял и перевоспитывал. Он хотел, чтобы я была идеальной.

Я старалась соответствовать. Лет десять. У меня не получалось. Он орал, обзывался, мог неделями со мной не разговаривать из-за того, что я неровно повесила шторы или потеряла какую-то мелочь. Иногда я срывалась и предлагала развестись. Тогда его настроение резко менялось: он становился доброжелательным, улыбчивым и до боли обаятельным, сообщал, что он уже почти привык к моей неаккуратности и безответственности и, несмотря на них, очень меня любит. Но идиллия продолжалась недолго, обычно неделю. Стоило мне допустить какой-то промах с его точки зрения, как всё возвращалось на круги своя.

Я-то прекрасно понимала, почему я вышла за него замуж. Ну, если не считать интеллекта, эрудиции и сексуальности. За ним я была, как за каменной стеной. Я абсолютно была уверена, что если со мной что-то случится серьёзное - он обязательно перевернёт этот мир вверх дном, но спасёт меня. Несерьёзное - нет, это я сама должна. Но если у меня, такой неумехи, не получится, то он, в очередной раз посетовав на мою бестолковость, вмешается и всё сделает так, как надо. И это будет идеально. И я точно знала, что все вопросы, которые только возникнут в этом материальном мире, с легкостью будут им решены, будь то починка крана или устройство ребенка на лечение к лучшему врачу города. И если в темном переулке нападут гопники, мне не будет страшно - как-никак в прошлом кмс по боксу, первый тяж. И если мне по объективным причинам будет совсем муторно, то он найдет слова поддержки. И это будут правильные слова. Вот всякие там иррациональные закидоны и депресники - это всё глупости, это надо работой спасать, а не беседы разговаривать. Многие его суждения, решения и действия отличались поразительной для меня практичностью, казалось, что он умел абсолютно всё. И не просто умел, а делал всё безупречно.

А деньги... Хотя я в повседневной жизни не видела ни копейки его денег, но два раза в год мы ездили путешествовать. Объездили и Европу, и Азию. Когда дети совсем выросли и уехали в Москву, он, не задумываясь, купил им по квартире и заявил, что на этом его обязательства заканчиваются. Но мы все знаем, что случись что, он обязательно впряжется и поможет.

Только с возрастом я стала понимать, что эта "каменная стена" мне нужна только для того, чтобы не брать на себя обязательства за собственную жизнь и жизнь своих детей. Потому что мне страшно жить. Я боюсь, что не потяну этот груз ответственности, а он является очень удобной кандидатурой, чтобы на него всё свалить. А ещё он в молодости казался мне очень несчастным. И мне очень хотелось его согреть и осчастливить. Не получилось. Он так и остался несчастным. И как бы я не говорила себе, что это просто человек такой, но всё равно чувствовала свою вину. Потому что я не оправдала ожиданий. В том числе собственных. В отношении меня амбиции были не только у него. Когда-то я тоже хотела стать если не владельцем, то одним из управляющих большого бизнеса, объездить на собственные деньги весь мир, выступать на конференциях. Но вот, лень меня подвела. Это правда. И нежелания принимать ответственные решения и командовать. В конце концов я стала неплохим бизнес-аналитиком, уволилась с работы и ушла в свободное плавание на фриланс, это позволяло мне оплачивать основные мои хотелки.

Вот и сейчас я нахожусь в незнакомой комнате в незнакомом мире и боюсь. Я сижу на мягкой кровати и перебираю воспоминания прошлой жизни, вместо того, чтобы признать, что у меня теперь совсем другая жизнь. И надо прожить её сейчас.

Я встряхнула головой и огляделась ещё раз. Свет за занавесками стал чуть ярче. На диванчике, который стоял справа от кровати, завозились. Я вспомнила, что туда я отправила спать Нюрку. Марфы не было видно. Раздумывая, разбудить ли её, чтобы подала мне воды или взять самой, я всё же слезла с кровати и налила в кружку самостоятельно.

И я опять подумала, что действую привычно. Мне всегда было сложно просить и, тем более, что-то требовать от других. И я никогда не умела отказывать. Поэтому и по карьерной лестнице меня обходили, подкидывая мне больше работы и не давая повышения. И с мужем всё шло наперекосяк. Я никак не могла закатить ему ответный скандал, или высказать претензии, когда делал что-то, что мне не нравилось, например, что он постоянно игнорировал ужины и выходные в кругу семьи. Ведь он допоздна, а иногда и до утра работал, а потом лежал на диване. Или когда уезжал на несколько дней в командировку, не предупредив, и я узнавала, что он уехал, только начав названивать ему в час ночи. Я деликатно его просила не делать этого. Но после неоднократного игнорирования, перестала просить и смирилась.

Судя по тому страху, которое я чувствую в своём сегодняшнем пухлом теле, его бывшая хозяйка тоже не обладала способностью к ответственности и отчаянно боялась мужа. И ненавидела его. А вот теперь его нет. Как удачно.

Мои мысли вернулись к моему реальному мужу. Я тоже начала бояться Сашу. Он никогда меня пальцем не тронул, но моральное давление было слишком велико. И я никогда не выходила победителем из наших постоянных стычек. И я никогда не чувствовала себя значимой фигурой в его присутствии. Но так продолжалось ровно до того момента, пока я его любила. А любила я его долго. Но любая любовь, если её не подпитывать, затухает. Вот затухла и моя. Но я не разводилась. И не только лень была причиной. Мне страшно было представить весь тот кошмар, который начнется, стоит мне начать бракоразводный процесс. Все эти скандалы, разборки, ругань, оскорбления. Я устала, я так ничего этого не хотела. И мы продолжали существовать в одной квартире, поддерживая что-то похожее на семейную жизнь.

Дочери из дома уехали, зажили своей жизнью, 4 раза в год мы с ними встречались - то они приезжали в отчий дом, то мы ездили к ним в гости. У меня появилось куда больше свободного времени и денег. Я стала ходить по всяким психологическим курсам и разным спортивным практикам. И наконец-то почувствовала свой страх физически. Я прямо-таки ощутила, как он сжимает мой желудок и перехватывает горло. Вот они и проблемы с гастритом и фарингитами, которые всю жизнь меня преследовали. Медленно, через медитативные практики я начала отпускать этот страх. А по мере того, как он уходил, я меньше стала обращать внимание на Сашино недовольство и его поучения. А потом я уехала в Египет. Одна. Я давно хотела Карнак. Очень давно. Наверное, с детства. А он не хотел. Было у него предубеждение против арабов вообще и Египта в частности. Против Италии или Японии не было, а вот против Египта было. И он сказал, что никогда в жизни в эту грязь не поедет. А я, если хочу, могу катиться. Ну я и покатилась. Сначала в Каир, потом в Александрию, потом в Луксор, потом в Асуан. Ну что могу сказать. Конечно, это свинарник с Сашиной точки зрения. Конечно, арабы бывают приставучие. Ему бы не понравилось. А вот мне понравилось. И очень понравилось, что рядом со мной во всём этом свинарнике его не было. А то бы он своим недовольством мне бы всё испортил.

Глава 4 Как осчастливить четырех человек

Из Египта я вернулась несколько другим человеком. Денег на поездку мне хватило своих. Ему даже в упрек мне поставить было нечего. Хотя вот той особе, кем я стала теперь, муж поставил в упрёк измену. И, чувствую по поведению тела, сделал это совершенно необоснованно. Но зато так удачно для меня ушел из жизни.

В своей настоящей жизни я тоже оказалась одна. Но все произошло совершенно бескровно и естественно. Я ж говорила, что я везучий человек, и если чего-то захочу, то всё происходит само собой. В тот день я моталась по городу и вечером оказалась недалеко от Сашиной работы. Я позвонила ему и спросила, где он. Он ответил, что на работе и будет позже. И тогда я решила зайти к нему, сюрприз устроить, и, возможно, подождать, чтобы вместе поехать домой. В сумке у меня были его любимые пирожки, которые я купила заранее, опасаясь, что к моему возвращению домой всё уже будет закрыто. На работе я у него бывала крайне редко - раз в несколько лет. И почти никого не знала из сотрудников. В этот вечер я шла по пустому коридору третьего этажа, уже восьмой час, все разошлись. Из-за приоткрытой двери донеслись голоса. Говорил Саша. Как всегда, звучно и напористо, и его голос наполнял помещение. Ему что-то отвечал тихий женский голос. Я прислушалась. Сашин голос говорил:

- Я понимаю свою ответственность. Я оплачу тебе всю медицину и роды. Потом мы сделаем тест ДНК. Если это мой ребёнок, мы определим содержание...

- Это твой сын, - отвечал мягкий женский голос. - И у него должен быть отец. Я люблю тебя, и он будет любить тебя. Ты нам нужен.

- Я женат, - прозвучал резкий Сашин голос. - И разводиться не собираюсь.

Надо же, какая интересная история получается. Мне никогда не приходило в голову заподозрить Сашу в измене, хотя он и обижался, что я его не ревную. А я его на самом деле не ревновала. То ли была полностью уверена в нём, то ли настолько хотела, чтобы он был счастлив, что, если бы он выбрал другую женщину, просто порадовалась бы за него, считая, что ему так будет лучше. Ведь чувство, что он несчастен из-за меня, всё же сидело где-то в глубине души. И к тому же я, опять-таки, в глубине души была абсолютно уверена, что разовую интрижку я не то чтобы прощу, а даже не поставлю в вину. Как-то я к спонтанному сексу мужчин - бизнесменов спокойно отношусь, хотя и не говорю этого вслух. Главное, чтобы это было лишь изредка, несистемно и никак не связано с семьёй. Но, надо отдать Саше должное, повода для подозрений он никогда не давал. Хотя как он в молодости был хорош, прямо голливудский красавчик с обалденной улыбкой, от которого за версту несёт мужественностью и уверенностью в своих силах.

Я остановилась у двери, желая услышать продолжение.

- Я не прошу разводиться, - говорила женщина. - Я прошу, чтобы у ребенка был отец. Всего-то, чтобы ты иногда приходил к нам и играл с ним, читал книжки, пел песенки. У тебя такой потрясающий голос.

Тут она права. Голос действительно потрясающий.

- Я хочу, чтобы он знал, какой у него замечательный отец, и чтобы он вырос похожим на него.

Какая прелесть, и ведь не поспоришь.

- И куда это я должен приходить? - это уже Саша.

- Я пока живу с родителями, но когда рожу, мы снимем квартиру.

- То есть ты считаешь, что я должен оплачивать твою квартиру?

- Это было бы справедливо, но если ты не хочешь, можешь приходить к моим родителям. У нас двухкомнатная квартира. Я не смогу снимать квартиру в декрете без твоей помощи. Или мы можем приходить к тебе. - В голосе женщины послышались лукавые нотки.

Я восхитилась и внутренне зааплодировала. Вот так и надо. Так надо бороться за будущее своего ребенка и своё тоже. Ну, если она, правда, к Саше неровно дышит. А чего бы не дышать-то. В свои 52 он всё ещё хорош. Накачанные в молодости бицухи никуда не делись, а мальчишеская улыбка способна очаровать кого угодно. Он может поддержать разговор на любую тему, всегда поможет действительно дельным советом, энергичен, харизматичен и богат. И от него прямо-таки веет этой мужской уверенностью и силой. А те недостатки, которые вдруг проявились в семейной жизни, на первый взгляд, особенно в рабочей среде, не видны. И что бы он там не говорил, сына он точно не бросит, если это его сын. А то, что он может быть его, сомнений не вызывало. Главное, чтобы это подтвердилось.

И чего женщины воют по поводу мужских измен? Я вот обрадовалась. Искренне. Даже облизнулась мысленно от удовольствия. Сейчас устрою счастье аж четверых человек: себе, получив свободу и избавившись от вечных попрёков, Саше, дав ему новую модель для сотворения идеальной женщины и подарив ему сына, о котором он мечтал, иногда высказывая мне претензии, что я не родила третьего ребенка. Дочерей он, конечно, любил, хотя и не говорил этого вслух, но мальчика хотел сильно. Третий, кого я осчастливлю - незнакомая мне женщина, которая хочет себе мужчину, чтобы устроить будущее своего ребенка, а четвертый - тот самый ребенок, у которого наклёвывается такой замечательный отец.

Тут я замешкалась, раздумывая, что лучше - зайти и принять участие в такой увлекательной беседе, или сначала обсудить это с дамочкой. Она производила впечатление очень умной и ловкой особы. Наверняка имеет свой план, который не хотелось бы испортить.

Склонившись ко второму варианту, я попыталась заглянуть в кабинет, ничего не увидела и так же тихонько отошла к лестнице и спряталась за колонной. Благо, мягкие кроссовки позволяли ходить. Почти сразу же голоса стихли окончательно, а по коридору послышался стук каблуков. Я выглянула - в другой конец коридора, спиной ко мне шла женщина примерно моей комплекции и роста, в прямой офисной юбке и белой рубашке с длинными рукавами. Темно русые длинные волосы были собраны в прическу. Я восхитилась. Саше всегда нравилось, когда я ходила в таком стиле, и он до сих пор мне пеняет, что я отказалась от каблуков несколько лет назад, когда у меня начала побаливать спина. И прически ему такие нравятся. Из-за появления седины я свои темные волосы стала красить в рыжий цвет, и обрезаны они у меня довольно коротко, годятся только на короткий хвостик. Но никак не на прическу. Так что дама, во всяком случае, со спины, вполне соответствует Сашиному вкусу. Да и в обиду, скорее всего, себя не даст. Впрочем, Саша за годы, прожитые со мной, тоже немного изменился. Он стал более покладистый и менее нетерпимый к тому, что не является его мнением, а ещё допускает, что что-то может пойти не так и не подлежит контролю. Возможно, с новым человеком, он будет действовать мягче. Это со мной он спорит по 30-летней привычке.

Я неторопливо спустилась на первый этаж и уже собиралась выйти на улицу, как вдруг услышала решительный стук каблуков за спиной. Я обернулась. Давешняя дама спускалась по параллельной лестнице. Она была в той же одежде, только через руку, в которой она держала сумку, был перекинут плащ. Очень удачно. Я собиралась ждать её на улице, а вот она, легка на помине. Притормозив у выхода и перекрыв проход, я обернулась, любезно улыбнулась и поздоровалась. Девушка, а это была именно девушка, дежурно ответила, лишь задержавшись на мне взглядом, и нетерпеливо переступила с ноги на ногу, ожидая, когда я пройду. Я не проходила, разглядывая её. Девушка мне понравилась. Миловидная, со спокойным строгим лицом. На первый взгляд ей было лет 27, но могло быть и больше. Намека на беременность не было.

- Извините, - сказала я. - Мне очень нужно с вами поговорить.

- Мы знакомы? - спросила она.

- Нет, но я очень хочу познакомиться.

- Да? Зачем? - вскинула она брови. - И о чем?

- О Вас, о Вашем ребенке и об его отце.

Щеки девушки покраснели.

- Вы подслушивали! - воскликнула она.

- Не специально, - ответила я.

- В любом случае, я не хочу обсуждать свои дела с посторонними.

- А я не посторонняя, - ответила я. Девушка мне нравилась всё больше. - Я Ваш очень близкий человек. В любом случае, нам придется знакомиться.

По лицу девушки промелькнуло одно за другим несколько непередаваемых выражений. И она спросила, очевидно, уже зная ответ:

- Вы кто?

- Я жена. И мне кажется, нам есть что обсудить.

И мы пошли в ближайшую кофейню и обсудили. София сказала, что она работает в соседней компании и ей действительно нравится Саша. Давно. И она с этим ничего не может поделать. Она подкатывала к нему, однажды даже прямо пригласила на свидание, а он отказался, сказал, что женат. И когда несколько месяцев назад (как раз когда я была в Египте) в компании было празднование по случаю для рождения директора, то Александра тоже пригласили, и все немножко перепились. И как-то так получилось, что вечер закончился в Сашином кабинете. Тут София потупила глазки (ага, знаю, там стоит такой удобный диван, когда-то давно уже нами с Сашей опробованный именно для этих целей). И больше совсем-совсем ничего не было. А так как у неё давно никого нет, то и не предохраняется она. Думала, один раз - обойдется, да и период не подходящий. Но не обошлось. Но она ни о чем не жалеет и твердо намерена рожать. Даже если Саша не будет ей помогать. Но она надеется, что всё же будет. Это ведь правильно? Она сделала УЗИ, и сказали, что будет мальчик.

Я не стала выяснять подробности, они мне и неинтересны. Имеем факт.

- Неужели ты совсем не хочешь выйти за него замуж, чтобы у ребенка был настоящий отец, - спросила я.

- Как я могу это сделать, если он Вас так любит.

Она явно лукавит. Ну что ж, я опять мысленно облизнулась. Главное, не спугнуть.

- Ну что Вы. Это не любовь, это многолетняя привычка и нежелание что-то менять в своей жизни. Мы давно уже чужие люди, каждый живет собственной жизнью, но мы изучили больные мозоли друг друга и стараемся не наступать. Дочерей своих он любит, меня обидеть не хочет. А менять - это всегда страшно и тяжело. Но ничего не поделаешь. Всё уже изменилось. И наша задача, как женщин сделать это изменение максимально безболезненным для всех.

Для первого раза хватит. Я мягко перевела разговор на неё. Надо же мне поинтересоваться, что за девушка, ведь не могу я своего благоверного кому попала отдавать. София оказалась молодым перспективным специалистом. Я почти не ошиблась, ей было 30 лет, она закончила магистратуру и уже 5 лет работала ведущим проектировщиком в архитектурно-проектом бюро. Достаточно активно поездила по миру, увлекается мотокроссом, но вот из-за беременности пришлось прекратить. Прекрасная девушка, я считаю. Подойдет.

Через несколько дней мы встретились с ней снова, а потом снова и ещё и продумали всю стратегию по превращению Саши в образцового отца ещё не рожденного мальчика. Созванивались чуть ли не каждый день и выстраивали свою пьесу.

Нам пришлось применить все знания по психологии, которые нарабатывались опытом, случайно прочитанными статьями и историями чужой жизни, ну и знаниями характера Саши, естественно. А также проявить недюжинные сценарные, режиссерские и актерские способности, написать и разыграть целый спектакль, чтобы потом пожинать заслуженные лавры.

Первое, что нельзя было делать - бить в лоб и требовать немедленного решения.

Саша - альфа-самец, который считает, что он всё контролирует, только он может принимать решения и делать это абсолютно самостоятельно. Под мельчайшим давлением он приходит в ярость, разносит всё вокруг и категорически не желает, да и не способен сделать то, что от него хотят.

Поэтому никакого давления. Информация должна поступать ограниченно и словно бы совершенно случайным образом.

Женщина должна быть сильной, но не нарываться, самостоятельной, но быть готовой подчиняться (но исключительно ему), впрочем отдельные взбрыки, громко осуждаемые на словах, на самом деле были ему необходимы: он получал истинное удовлетворение, когда продавливал того, кого считал сильным и самостоятельным.

Женщина должна быть карьеристкой, но не забывать про семью. Она должна быть женственной, но все свои хотелки обеспечивать самостоятельно.

Он любил быть самым главным. Мысль о том, что с ним не считаются, выключают его из принятия решения относительно того, что он считает зоной своих интересов или ответственности, бесила его неимоверно. Он любил чувствовать себя спасателем: заявиться в критический момент и сделать широкий жест. То, что он сам довел дело до кризиса, его обычно не интересовало.

И да, его нужно хвалить. Для него очень важно признание, что он - самый-самый.

Поэтому первый акт заключался в том, чтобы создать нужный информационный фон и нужное амплуа романтической героини. И да, рассказать, как правильно жить - без этого никак.

Поэтому - не давить, не просить, не плакать. Вести себя с достоинством, быть влюбленной, восторженной, ожидающей, что ей помогут и самодостаточной одновременно.

Мне стоило большого труда выбирать выражения и описывать характер уже почти бывшего мужа более деликатно, чтобы не дай Боже, милая девочка не испугалась и не сорвалась с крючка. Но ведь у ребенка и в самом деле должен быть отец!