Из грязи и золота

Пролог. Дотянуться до воды

...сжигаем мосты, по которым сюда мчимся, не имея других доказательств своего движения, кроме воспоминаний о запахе дыма и предположения, что он вызывал слезы. Том Стоппард

Дождь шел над Средним Валейном третий день.

Живая вода дорвалась до сухой земли под защитными экранами. Будила спящие семена, отмывала зелень листьев до синтетически-зеленого оттенка, затекала в швы и стыки плиток мостовой.

Текла по ветвям деревьев в старом парке, падала на красные цветы на поляне. Разбивалась о четыре пустых стула, расставленных вокруг пустого стола в центре поляны. Только статуэтка-танцовщица, намертво сжав белоснежной фарфоровой рукой золотую юбку, безуспешно тянула вторую к небу – над ней темнела столешница. Ни капли не упало на блестящую глазурь.

Джейкоб Ниссон на статуэтку не смотрел. Он искал в серой завесе дождя алое пятно похожего на китель пальто своей спутницы, которая представилась Марш Арто.

Джей нервничал. Он начал нервничать, когда они только зашли в парк – смотреть, как Марш ищет подходящий транслятор, то пропадая, то появляясь в самых неожиданных местах в обрывках мутного голубого сияния, было неприятно. Джей предпочел бы работать с ее хозяином – настоящим человеком, а не паршивым секретарем, которому не поставили нужных ограничений, но хозяин, какой-то Рихард Гершелл из Среднего Эддаберга, разговаривать с ним не захотел. Только посоветовал Джею держаться от Марш подальше, а потом грязно выругался и оборвал сеанс. Джей хотел отправить репорт за оскорбление, но система его почему-то не пропустила. Все это выглядело донельзя скверно. Все говорило о том, что не нужно приходить в парк. Не нужно было отправлять деньги посреднику, не нужно было тащиться через весь город за паршивой голограммой, которая норовила остановиться под каждой камерой – якобы искала общественные трансляторы, чтобы он мог ее видеть. А транслятором в браслете Джея паршивка пользоваться отказалась – и это тоже выглядело скверно, донельзя скверно.

Джей знал сказку о девочке в красном плаще и сером волке в глухом лесу. Он знал, что не должен бояться, знал у кого здесь красный плащ, а у кого – острые зубы и официальное разрешение на самооборону третьей степени, которое чаще называли лицензией на убийство.

Но что он может против сетевого помощника, даже с лицензией?

А что может сетевой помощник? У Марш Арто не было рук, зубов, лицензий – только сгенерированное сетью призрачное тело, только ухмыляющийся рот и злые красные глаза. Джей убеждал себя, что бояться нечего.

Выходило плохо.

– Чего стоишь? – раздался хриплый голос у него за спиной.

Словно из-под земли. Из какого-нибудь дрянного, залитого водой динамика. У сетевого помощника по имени Марш Арто был на удивление мерзкий голос.

– Куда идти-то? – спросил он, чувствуя себя полным идиотом.

Где-то здесь была карта с данными – Марш ему показала. Дала прикоснуться, проверить подлинность, рассмотреть коды электронных подписей и официальных пломб на документах. И Джей признавал, что пошел бы за этими данными куда угодно и за кем угодно.

– К статуэтке. Карта под подкладкой подставки.

Марш выросла прямо перед ним. Сквозь ее лицо просвечивало темное дерево, печально качающее мокрыми ветвями.

Браслет Джея вдруг ожил – замигал, захрипел, и в следующую секунду из динамиков полилась скрипичная увертюра.

– «Ольтора», – довольно объяснила Марш. Она не двигалась и не переставала ухмыляться. – Лежье, композитор из Эддаберга.

– Из Старшего? – зачем-то спросил Джей. Он не хотел разбираться, с какой это стати его браслет слушается Марш – ему будет что ей сказать, надо только забрать карту.

– Из Единого. Настоящего, – улыбнулась она. И отошла в сторону. Нужно было взять статуэтку и уйти. Там пароли к базам с аккаунтами тех, кто торгует с Высшими Городами. Там адреса людей, которые знают, как связаться с теми, кто знает выходы к Старшему Эддабергу, Верхнему Валейну и всем этим Старшим, Верхним и Высоким – закрытым городам Высшего сегмента. Их контенту, синтетике. Технологиям. Рецептурам. К их власти.

И уже собранный компромат, чтобы те, у кого есть выходы к Высшим согласились сотрудничать с Джеем. Сколько стоит эта фарфоровая дрянь, которая никак не дотянется до дождевых капель – представить страшно!

Нужно взять статуэтку. Но почему-то Джей стоял, ежился от прикосновения к шее насквозь промокшего шарфа и таращился на Марш. Она улыбалась, прикрыв глаза, и гладила прозрачной рукой дождевые капли, пронзающие ее ладонь. Белые пальцы и алое пальто вспыхивали голубым.

Все было не так. Стол, пустые стулья, статуэтка, музыка – всего этого здесь быть не должно. Он оплатил только данные, а не проклятый перформанс.

– У меня была серебряная оса, – сообщила Марш, таким тоном будто это что-то значило.

– Что еще за… ачивка что ли? Не знаю такую, – поморщился он.

Скрипки разбила барабанная партия. Дробный, частый стук, нарушающий ритм падения дождевых капель.

И Джей вдруг понял, что ему надоело. Пусть виртуальная тварь корчит какие угодно рожи – какая ему разница?

Он подошел к столу. Нагнулся и, зачем-то зажмурившись, сжал пальцы вокруг прохладной фарфоровой талии. Джей торопливо выпрямился, открыл глаза и огляделся. Марш по-прежнему стояла, засунув руки в карманы пальто, будто могла мерзнуть, вспыхивала голубыми искрами от дождевых капель и смотрела на него, не отрываясь.

Джей торопливо оторвал грязную бархатную подкладку от основания статуэтки. Карта была на месте – серебряная пластинка в прозрачной пластиковой скорлупе.

Он вытащил карту из подставки, сжал в кулаке. Статуэтка выскользнула, почти бесшумно упала в густую траву. Белоснежная рука танцовщицы откололась, и теперь лежала отдельно от тела, а фарфоровая ладонь наконец-то наполнилась водой. Улыбка танцовщицы, намертво закрепленная на фарфоре тонким слоем глазури показалась Джею такой же ехидной, как улыбка Марш Арто.

– Жаль, – отозвалась она на его мысли.

– Что?..

Марш больше его не интересовала. Она потеряла всякое значение. Если увяжется за ним – можно и припугнуть. Его знакомые в Младшем Эддаберге умеют не только взламывать системы рейтингов. И этот ее Леопольд Вассер, которому пришлось менять схему начисления рейтинга, теперь, конечно, должен быть без памяти счастлив, но вот будет ли он счастлив, если те, кто добавил ему рейтинг, однажды постучат в его дверь?

Да, нужно ей сказать. Пусть передаст своему хозяину, не сама же она просила о взломе.

За каким бы хреном индивидуальному помощнику о чем-то просить? Она же не чувствует ничего, а значит интересов своих у нее быть не может. Это точно хозяин ее чего-то темнит, может, надо будет с ним поговорить.

Потом, потом, совсем скоро – когда у Джея будет достаточно бабла, рейтинга и связей даже для того, чтобы башку ему проломить.

– Жаль, что в Среднем Валейне нельзя получить осу, – объяснила Марш, встретившись с ним взглядом.

И Джей хотел ей сказать – все хотел сказать. Сказать, как надоели ее выходки, что Леопольд не долго будет радоваться прибавке к рейтингу, если она и ее хозяин хоть кому-то скажут про Джея и карту, и что насрать ему на нее, ее осу и проклятую статуэтку, которая дотянулась до дождевых капель.

Хотел – но отчего-то не мог. Стоял, открывая рот, а слов не получалось, и шарф почему-то из холодного стал горячим.

Марш молча смотрела, как тянется к перерезанному горлу человек, все еще сжимающий в руках пустую карту.

Смотрела, как убийца мягко подхватывает падающее тело. Сажает его за стол.

– Статуэтку разбил, – глухо сказал человек в серебристом котелке и немаркой черной куртке. – Что еще за Лежье?

– Сказала же – композитор, – огрызнулась Марш. – Только это не Лежье. И не «Ольтора». Здесь нельзя достать эту запись, а я не помню… не помню… сгенерировала что-то нейросетью. Голову ему запрокинь.

Она села рядом с мертвецом, положила ладони на мокрый стол. Нахмурилась, брезгливо отдернула пальцы от розовой воды, растекшейся по столешнице. Усмехнулась, поправила рукава и вернула руки на стол. Красное пальто больше нельзя было испачкать.

– Думаешь, карабинеров это обманет? Вымытая кровь? – усмехнулся мужчина. Сел рядом, салютовал ей невидимой чашкой.

– Обманет? – пробормотала она, а потом улыбнулась: – Нет. Я думаю, его надо умыть. Не снимай браслет. Нужно только стереть данные биометрики…

– Без тебя знаю, – огрызнулся мужчина. – Ты разобралась с камерами и микрофонами?

– Я? – фыркнула Марш. – Гаденыш сам все отключил, я только проверила. До того боялся, что его за жопу возьмут, что даже датчик движения у входа в парк каким-то мусором залепил.

– Может, ты бы его уболтала и на нож самому насадиться?

– Зачем?

Он усмехнулся и достал из нагрудного кармана белоснежную проволоку. – Меня такой убили, – заметила Марш.

– Косточкой? Рыбьей косточкой много кого убили, подруга, – добродушно заметил мужчина, загоняя кость в браслет Джея. – Тебе еще повезло.

Глаза Джея были широко раскрыты. Их наполняла вода. Стекала по щекам, смывала кровавые брызги, а потом впитывалась в черный шарф, который вновь стал холодным.

– Повезло, – глухо повторила Марш. – Повезло…

Доступ к следующему блоку будет открыт через 10 секунд

Я люблю ее с первой встречи.

Я никогда ей не изменяла.

Я провожу с ней каждый день.

Я нашла в ней совершенство.

Тональная вуаль с экстрактом граната от «Прозерпины»: живое сияние, натуральный финиш и никаких несовершенств.

«Прозерпина»: лучшая версия тебя. По-прежнему ты.

Глава 1. Победившие смерть

Вздрогнули, зазвенели серебристые цепочки электронного ловца снов над кроватью. Ровно в 6.30 пойманные сны должны были вырываться в непроницаемую темноту спальни, но Клавдий Франг давно не видел снов.

– Аве, Дафна. Свет, – скомандовал он, сворачивая в рулон шуршащее одеяло.

Он не щурился, когда зажглись белые лампы по периметру потолка и рыжие по периметру пола. Их давно пора было откалибровать, чтобы получался густой и ровный золотой свет, но для Клавдия давно не имели значения ни лампы, ни дурацкий будильник, который оставила ему жена.

– Зачитать предписания на день? – выдохнули полтора десятка динамиков в спальне.

– Читай, – равнодушно ответил он, укладывая подушку в проволочную клетку под кроватью.

Можно подумать она не напомнит ему, если он попытается хоть немного отклониться от всех предписаний врачей, муниципального психолога, социального диетолога, личного тренера и прочих дерьмоедов, которым давали работу такие, как он.

Покладистые. Равнодушные. Конечно Дафна напомнит и осадит, он ведь сам ее так настроил.

– Дневная норма калорий при среднемесячной физической активности – 1846…

Он не слушал. Кровать сложилась с обреченным скрипом, скрылась в нижнем отсеке шкафа. Черная плитка на полу – больше никаких ковриков, паласиков, автоматически настраиваемого подогрева. Эмма ушла вместе с пушистыми тряпками и настройками Дафны, которые она подбирала под себя.

– Рекомендуемая длительность прогулки…

Вода в душе была холодной – он замер на несколько секунд, ловя расползающееся по коже онемение, чувствуя, как густеет теплая сонная дымка в голове, а потом стекает, падает крупными каплями на мраморный пол.

– Температура воды существенно ниже рекомендуемой, – укоризненно вздохнула Дафна.

– Сделай рекомендуемой, – механически отозвался Клавдий.

И вода потеплела.

Кофе в единственной чашке – четверть рекомендуемой нормы кофеина. Завтрак – плотная протеиновая пена в высоком стакане, кисловатые витаминные гранулы, вечно опускающиеся на дно.

Вместе с первым глотком кофе пришло привычное свербящее чувство, словно кто-то уставился ему в затылок. Клавдий только усмехнулся – он бы удивился, если бы сегодня наблюдатель оставил его в покое. Он преследовал Клавдия много месяцев. Он понятия не имел, кто может за ним следить – это точно была не Дафна, ни к одной из камер не был подключен ни один посторонний пользователь. Но взгляд был, навязчивый и жадный, ждущий.

Клавдию нравилось придумывать наблюдателю лица. Сейчас, во время двухнедельного отпуска, когда он отвлекся от постоянного конструирования аватаров, он мог себе позволить конструировать их в голове, для собственного удовольствия.

Сначала аватару следовало нарисовать базовую оболочку по техзаданию. Это не его работа, это для разработчиков моделей – они лепили из виртуальной пустоты тела и лица, подбирали оттенки волос и кожи, цвет глаз, мелочи вроде формы ногтей и родинок. Клавдию и его отелу оставалось сделать не так много – заставить этот человеческий слепок выглядеть живым. Клавдий много лет боролся со стеклянными взглядами, резиновой мимикой, слишком блестящими волосами, губами без бороздок, недвижимыми морщинами и лицами без возраста. Такие модели хорошо выглядели в статике и в минимальной анимации, но стоило поместить необработанный аватар в конвент – чат поддержки алел жалобами на эстетическую неполноценность и иррациональный дискомфорт.

Но у него в голове некому было сделать первичную модель, поэтому он строил ее сам. Сегодня наблюдатель был женщиной.

Смуглой женщиной с квадратной челюстью и раскосыми глазами. Это – первичная модель.

Клавдий представил, как женщина улыбается. Он всегда начинал с этого. Она улыбается, у нее крупные белые зубы с щербинкой, и чем шире ее улыбка – тем заметнее становятся малярные мешки. Ее это не портит.

Странная игра.

Можно было обсудить это с психологом, но Клавдий не хотел.

Можно было много чего.

Можно нормально есть. Можно мыться в холодной воде, вообще не ходить в зал, на хрен послать всех диетологов и психологов. Клавдий мог не выписывать каждый день по восемь «окрыляющих» цитат в специальный файл, мог не проходить ежедневные тесты на социальную удовлетворенность, мог не выполнять дурацких упражнений, заполняя дурацкие дневники или повторяя на камеру «Я буду делать только то, что мне хочется» с разными интонациями. У него была всего пара обязательных предписаний, за несоблюдение которых полагался штраф – и тот совсем небольшой. Там было что-то про алкоголь, сигареты и вспышки гнева.

Но Клавдий не собирался разменивать даже сотые доли позиций рейтинга на потакание своим прихотям. За соблюдение всех рекомендаций давали надбавки. За соблюдение всех рекомендаций давали особый значок у профиля – «законопослушный гражданин», «благонадежный гражданин», «социально ориентированный гражданин». Социально ориентированного у него не было, вот это жалко. Благотворительность занимала больше времени, чем выписывание окрылительных цитат.

У Эммы зато был. Золотого уровня.

Раз в неделю Клавдий открывал полный отчет об изменениях своего рейтинга. Он старался, чтобы все динамические показатели прирастали равномерно – если зеленая шкала в строке «осознанное потребление» была короче, чем шкала «ответственность за здоровье» – она же «экономия здравоохранительных ресурсов» – Клавдий понимал, что в следующую неделю нужно получше следить за тем, сколько контейнеров из-под полуфабрикатов он использует и в какие ящики их бросает.

Оказалось, жить так легче, чем ему когда-то казалось.

Когда-то казалось. И крыши когда-то были, блестящие и золотые, были синие глаза камер – миллиардов камер, вцепившихся взглядами в улицы, коридоры, комнаты, палаты и подвалы. Глаза камер, чуткие уши микрофонов, которые все слышат, но не все умеют понимать. А значит, когда-то, как Клавдию казалось, он был совершенно свободен.

Он свободен и сейчас.

Пожалуй, ему повезло.

Он может работать. Законопослушный, благонадежный гражданин может заниматься у себя дома чем угодно, и если не давать Дафне разглядеть прямые триггеры, она и не заинтересуется, что это у него на экранах.

Нужно было возвращаться к работе, но в рекомендуемом расписании, выведенном на дверцу шкафа, стояли физические нагрузки и социальные контакты.

Чтоб их, контакты.

Сначала его постоянно донимали соболезнованиями. Клавдий выслушивал и говорил, что ему тоже жаль. Потом его спрашивали о дочери, и вежливо отвечать становилось труднее. Если бы этим людям было не все равно – они не отнимали бы его время.

А потом соболезнования кончились, и Дафна – и штатный психолог – решили, что он слишком мало общается с людьми.

Приходилось обсуждать книги, из которых он выписывал цитаты, иногда – новости или погоду. Но все это был плохой повод для звонка. И чаще всего Клавдий прикидывался измученным одиночеством вдовцом. За такие звонки ему даже надбавку давали, потому что Дафна засчитывала это проработкой психологической травмы. Клавдий почти перестал считать это унижением.

Когда-нибудь принудительный «оздоровительный» отпуск закончится, и часть рекомендаций снимут.

Звонки он решил отложить.

Средний Валейн нравился Клавдию ранним утром и ночью. Утром злое рыжее солнце еще не обрушивалось на защитный купол, не высушивало белый песок на склонах белых гор, и темные кипарисы еще не обретали дневной настороженности. Люди давно забыли о палящем зное за куполом, все привыкли к синтетическому кондиционированному теплу. Горожане не стремились выходить под солнце, а если приходилось – делали это в камуфляже из защитного крема, отражающих накидок и портативных охладителей. Деревья же помнили о зное. Они всегда его ждали, каждый день, и, как казалось Клавдию, тянулись к нему. Темные деревья из бело-голубого города Валейна.

А ночью на купол обрушивалась темнота, с которой едва справлялись белые уличные фонари и вся городская иллюминация. Темнота была беспощаднее зноя, она протекала под купол и обволакивала вывески, тысячи рекламных экранов и голограмм, и тогда город переставал быть голубым и белым, терял всю наносную архаичность и расцветал неживым, неоновым светом.

Это Клавдию тоже нравилось, он ценил этот город, нарисованный людьми, но сейчас было время города, который никто не рисовал.

Час он мотался по парку среди просыпающихся кипарисов и кустов, привезенных из более холодных городов, ожидая, пока счетчик насчитает ему нужный расход калорий и уровень насыщения крови кислородом, а чтобы туда добавились еще пара баллов за удовлетворение эстетических потребностей, Клавдий еще иногда смотрел по сторонам, или останавливался и бездумно таращился на высаженные вдоль дорожек цветы. Взгляд в это время почти не ощущался, словно невидимый наблюдатель терял интерес.

Почему-то Клавдию это не нравилось. Пусть даже за ним сегодня наблюдала откровенно некрасивая женщина с лошадиными зубами.

И цветы ему не нравились. Они были настолько живыми, что казались пластиковыми – слишком яркие, гладкие, симметричные. За куполом такие не росли. Гусеницы-лаборы, копошащиеся у корней и насыщающие почву кислородом – и те были симпатичнее.

На людей он вообще старался не смотреть. Люди напоминали ему о работе, которую он любил, но от которой все же стоило отдыхать. Хватит тех лиц, которые он придумывает себе сам.

Хорошо, что Дафна не может влезть ему в голову. Индивидуальные помощники нихрена не понимали своих хозяев, что бы там ни говорили их производители.

Мелькнула прогулка – пустой, туманный час, лишенный мыслей. И час в тренажерном зале, такой же пустой, словно Клавдий до сих пор не проснулся.

Он давно не ощущал связи с собственным телом – чья-то угрюмая рожа, чьи-то глубоко посаженные темные глаза и горбатый нос отражались в зеркале, когда он брился или забывал скомандовать приглушить отражающие поверхности перед тренажерами. Это все к нему отношения не имело. Он так привык оживлять чужие лица, что собственное стало казаться ему мертвым. Клавдий почти забыл, как раньше ощущал голод или усталость – они иногда напоминали о себе далекой, притупленной болью, которую он привык не замечать. В ближайшие две недели жизнь его разворачивалась на пяти экранах, развернутых в кабинете – настоящая. Та, которую он мог почувствовать, и к которой он спешил вернуться.

Дафна зачитала ему сводку новостей, потом проиграла полтора десятка композиций из плейлиста – и шкала дневной физической активности достигла отметки «в норме». В наушнике раздался едва слышный щелчок.

Вот теперь можно подняться к себе в кабинет и до вечера не вспоминать о том, что есть какой-то мир за плотно задернутыми черными занавесками. Тратить время на по-настоящему важные вещи, ведь времени у него так мало.

Отчаянно мало, у него вообще нет времени.

В коридоре его подстерегали цветы Эммы – витрина с алыми орхидеями, замершими в вечной ультрафиолетовой подсветке. Клавдий терпеть не мог перегородивший коридор стеклянный куб, но избавиться от цветов не мог – когда Эмма ушла, они умерли. Он помнил кривые, высохшие стебли и желтую пыль мертвых лепестков на дне витрины. Тогда ему было не до цветов, и он не запретил Дафне жечь энергию для подсветки и распылять разбавленные водой удобрения. И однажды цветы ожили. Клавдий помнил, как стоял перед витриной, непонимающе рассматривая алые лепестки, и пытался понять, померещились ему перед этим высохшие стебли. А потом решил, что орхидеи заслужили того, чтобы он об них запинался и оплачивал удобрения.

Такую цену Клавдий полагал справедливой за победу над смертью. Теперь, проходя мимо витрины, он только устало морщился от навязчивого сияния подсветки, и спешил поплотнее закрыть дверь в кабинет.

Если бы Клавдий мог, он бы заколотил все окна в доме. Но пришлось бы объяснять это психологу, к которому он должен был являться на очные консультации раз в месяц. После развода. Он должен был являться к психологу из-за развода, и это, если подумать, было просто потрясающе. Жаль у Клавдия не было знакомых, которые могли вместе с ним посмеяться.

А впрочем, вовсе не жаль.

Может этот, наблюдающий, понял бы.

– Эй, – негромко позвал Клавдий. – Эй, дорогуша?

Зажглась на браслете зеленая лампочка – Дафна готова к работе. Больше нигде ничего не зажглось и не мигнуло. Он только махнул рукой – за несколько месяцев обращение к «дорогуше» стало привычным ритуалом. Клавдий так сам себе желал удачи, не надеясь, что невидимая дорогуша до него снизойдет.

Он проверил занавески и наконец-то опустился в кресло. Исцарапанная поверхность тяжелого антикварного стола – неэтичного, из мореного дуба, еще и сделанного вручную – медленно покрылась пленкой управляющей панели.

Клавдий любил этот стол за неэтичность и за то, что Дафна никак не могла регламентировать пользование этим столом. Его наличие не влияло ни на одну статистику. Несовместимость синей управляющей панели и темной столешницы его нисколько не тревожила.

Он почувствовал, как напрягся невидимый наблюдатель. Усмехнулся, надел очки и положил руки на панель.

– Визуальный уровень для последних изменений, – начал он.

Он не мог видеть, как на экранах вырастают бесконечные столбцы кода. Ему давно не нужно было работать с символами, нужные программы легко конвертировали их в удобную для восприятия форму.

И Клавдий смотрел, как перед ним вырастает белая стена. Он знал, что можно бесконечно долго идти вдоль нее, и что если попытаться на нее взобраться – можно потратить ровно столько же времени. Он никогда не пытался это сделать, он лишь понимал логику существования этой стены. Если помнить, что никакой стены нет, а есть код и его логика, можно не тратить время на исследование визуализации.

И все же иногда Клавдий шел вдоль стены. Обычно глубокой ночью, после нескольких напоминаний Дафны, изможденный и почти отчаявшийся, он просто двигался вдоль стены, словно надеясь найти ее начало или конец. А может, калитку. Или трещину. Хоть какой-то изъян в молочной непроницаемости ее тумана.

– Тактильный уровень для последних изменений.

Теперь можно дотронуться до стены – она выглядит, как туман, но на ощупь состоит из теплого шершавого металла. Если прижать к ней ладонь и простоять несколько минут, руку укусит легкий электрический разряд. Клавдий знал, как этот разряд выглядит на экранах, знал, из каких символов состоит это изменение в восприятии, и знал, что разряд не станет сильнее. И все же однажды простоял несколько часов, считая интервалы, бесполезно надеясь на малейший сбой.

Так легче искать ошибки в системе – если только они есть, эти ошибки.

– Ольфакторный уровень восприятия для последних изменений.

Она пахнет гарью, эта стена. Сырым кирпичом, гарью и почему-то седой осенней травой, горькой и ломкой.

Ни один закон не запрещает ему здесь стоять. И даже ломиться сквозь эту стену он может сколько угодно.

Подключать слух он не стал – звук у стены был мерзкий, монотонный, похожий на вой ветра или тревожной сирены. Можно было слушать его и искать сбой в ритме, но это мешало остальным чувствам.

Клавдий в такие моменты напоминал себе мальчика из сказки, которую любила читать Дафна. Про человека, который годами ловил рыбу в дождевых лужах, потому что главное – вера.

Это была очень неэтичная сказка, только в детстве Клавдий этого не понимал. Теперь он каждый день ловил луну у стены, бесконечной белой стены, за которой его ждала сеть городов Младшего сегмента.

…

Рихард Гершелл был счастлив. Он недавно купил бутылку абсента – настоящего, по льготной программе. Он купил шелковый халат и длинную бриаровую трубку, а к ней кисет превосходного табака. Может, табак и был синтезированным, но разницу заметили бы только ценители, а Рихард, измученный искусственной едой и порошковым алкоголем в Младшем Эддаберге, ценителем точно не был.

И целую неделю, долгую, бесконечно прекрасную неделю Рихард не видел Марш Арто. Она не появлялась дома, не включала свою поганую музыку и не рассказывала о своих поганых делишках.

Рихарда до сих пор передергивало, когда он вспоминал, как она, сидя на его прекрасном балконе распускала ненастоящий, искрящийся дым – за курение на балконах полагался серьезный штраф – и рассказывала, как пытается связаться с Леопольдом, как можно обойти систему безопасности в нежилых домах на окраинах, а недавно начала рассуждать про столовые ножи. Не сказала ничего противозаконного, ни разу не задела триггеры Дафны, но Рихард прекрасно понимал, что она имеет ввиду, и насколько она близка к триггерам. Ее слова кружились в искрящемся солнцем воздухе, прилипали к чутким микрофонам, а она мечтательно щурилась и выпускала нарисованный дым и новые настоящие слова.

Преступления хуже, чем попытка сообщения между городами разного сегмента Рихард представить не мог. Пусть бы лучше прирезала кого-нибудь, только не ломилась в чужую сеть. Ему было страшно – он даже не пытался этого скрывать. Марш-то никто не сможет оторвать пустую прозрачную башку. Ее нельзя было депортировать, обнулить ее рейтинг, казнить в вечернем эфире – а его, Рихарда, можно еще как. А Марш знала об этом, знала и издевалась над ним. Рихард пытался утешать себя тем, что ни с каким Леопольдом она связаться не пытается, и что ей просто нравится его доводить. У него есть трубка и абсент, этим вечером нет взбалмошного виртуального вредителя, и поэтому Рихард счастлив.

Да, счастлив.

А все же что-то мешало. Колено снова ныло. Оно всегда ныло, когда за куполом лил дождь, и в редкие дни, когда купол отключали, тянущее ощущение вокруг протезированного сустава перерастало в тупую пульсирующую боль. Рихарду предлагали заменить ногу на бионический протез, но он не мог себя заставить. Здесь, в Среднем Эддаберге такие операции делали даже здоровые люди, но он каждый раз вспоминал повязку Марш, которая, как он теперь знал, мешала видеть и причиняла постоянную боль.

И все же – как странно все складывается. Когда Рихард рвался в Средний Эддаберг, он представлял лучшую версию Младшего Эддаберга. Он подумать не мог, что Средний город находится гораздо южнее.

Первое время это не имело для него особого значения. Перемены были так оглушительны, а совесть жрала Рихарда так беспощадно – «Я тоже не тешу себя иллюзиями – думаю, у вас нет совести» – что он поначалу не обращал внимания на мозаичные улицы, на голубые и серые полосы на домах из кофейного и кремового кирпича, на общественные купальни в центре города и настойчивые инструкции Дафны.

«Моя ненависть никому не помогла. И ваша никому не поможет».

Аве, Арто!

Виват, долгих лет жизни.

«Защищайтесь от солнца, даже если находитесь под куполом». «Пейте больше воды». «Не пропускайте прием акклиматизирующих препаратов».

И со временем Рихард заметил, насколько Средний Эддаберг отличается от Младшего. Заметил мутно-голубую реку у подножия горы, на которую город упрямо карабкался. Заметил сотни фонтанов, старых, мозаичных фонтанов с голубоватой очищенной водой, разбросанных по всему городу. По вечерам воду подсвечивали.

Рихард научился носить белую одежду, шляпы и легкие туфли вместо кожаных ботинок. Научился подниматься на склоны, настраивать кондиционеры так, чтобы не просыпаться по ночам от холода, и даже преодолел брезгливость, которую вызывали общественные купальни.

А Марш Арто так и появлялась в алом пальто.

– Здравствуй.

– О тебе даже думать не стоит, – недовольно ответил Рихард, не оборачиваясь на голос. – Чувствуешь, когда припереться.

– А ты думал? – усмехнулась Марш. – Сегодня пятница.

– Точно. И за каким тебе хреном каждый раз нужно… ладно, – вздохнул он. – До трансляции еще полчаса, могла еще… погулять.

Марш не отвечала. Рихард все-таки обернулся и стал смотреть, как она деловито ходит по его дому. Как вешает алое просвечивающее пальто у входа. Снимает ботинки, поправляет волосы у зеркала. Ему пришлось наставить трансляторов по всему дому, чтобы она могла пользоваться каждой вещью, не пропадать и не мигать, когда идет по коридору. На летающий у него не хватало рейтинга, но Рихард был готов признать, что есть еще одна причина – он хотел, чтобы хоть где-то осталось место, где Марш не сможет его достать, если он захочет от нее избавиться.

Он знал, что совершил ошибку. Марш лежала на его диванах, иногда закрывая глаза, будто могла спать. Доставала из шкафов сгенерированные сетью копии его кружек, наливала в них кофе, иногда превращающийся в россыпь синих искр. Иногда она стояла под душем, одетая, упершись лбом в темную плитку, и в слив бессмысленно утекала дорогая горячая вода, проходящая сквозь нее.

Несколько раз Рихард видел, как она останавливалась у окна и беспомощно касалась штор, которые не могла раздвинуть.

Рихард установил к трансляторам датчики движения и микрофоны. Теперь домашняя программа реагировала на движения Марш, открывала шкафы и раздвигала шторы. Если программа не понимала, чего от нее хотят, Марш всегда могла вслух сказать, и иногда Рихард просыпался среди ночи от ее команд домашней системе. Но однажды он увидел, как Марш стоит перед полкой с бумажными книгами, бессильно опустив руки.

У бумажных книг не было датчиков, которым можно было отдать команду.

Рихард помнил, что у Марш были книги, и, кажется, фарфоровая черепашка, которую она любила. Он знал, что Марш не может скучать по «настоящим» вещам, и что это он пытается убедить себя, что она все еще человек, но все равно продал книги.

Ему хотелось думать, что Марш была за это благодарна.

Что Живая-Марш была бы благодарна, хоть и знал, что это не так.

Сейчас она выглядела чем-то ужасно довольной. Поправляла воротник черной вельветовой рубашки, щурилась и усмехалась, словно особенно приятным мыслям. Только вот Рихард знал, что нет у нее никаких мыслей, только реакции по алгоритмам и скриптам, и удовольствия она не может получать.

Нужно было оставить ее мертвой. Надо было убрать камеры, которыми она смотрела, трансляторы, которые давали ей тело, заклеить все микрофоны, чтобы у нее не было голоса. Снова убить ее, хотя бы в своем доме. Просто уничтожить ее он не мог – ему, идиоту, пять лет назад показалось, что так будет неправильно.

– Что-нибудь подожгла? – участливо поинтересовался он.

– Что?.. Нет, – рассеянно отозвалась она. – Разбила, – ее губы дрогнули, будто мысль была ей неприятна.

Рихард никогда не видел у живой Марш Арто такого лица, но знал, что сеть не обманывает – когда-то она была такой, печальной и растерянной. Когда-то камеры зафиксировали это лицо, потому что когда-то Марш чувствовала то, что могла бы чувствовать сейчас.

– Как ты могла что-то разбить? – он зачем-то попытался ее утешить.

– О, мне помогли. У меня были руки, – оскалилась она, и Рихард вспомнил, зачем ему понадобилось убивать Марш. – Загребущие руки и в крови по локоть, ну ты знаешь. Какие у меня еще могли быть.

Рихард только устало вздохнул и отвернулся. Это пять лет назад у него были силы с ней воевать. Что-то доказывать, угрожать, пытаться выяснить, кто больше виноват. Теперь ему надоело.

Как бы сделать так, чтобы ей тоже надоело?

– Пойдем смотреть твою трансляцию, – вздохнул он. – Аве, Дафна! Погаси свет и включи экран в гостиной.

– Обрабатываю запрос, – мурлыкнула вторая виртуальная помощница.

Рихард до сих пор не мог привыкнуть, что вместо растрепанного, вечно срывающегося в механические интонации Аби, ему помогает красивая девушка с грудным голосом. Как он ни старался, сделать Дафну менее привлекательной у него не получилось.

Впрочем, у него была одна асексуальная помощница.

Марш сидела на краю дивана, сцепив руки в замок и уставившись в стену. Рихард сел рядом, поставил на подлокотник стакан и бутылку.

По паркету медленно процокал дымчато-серый дог. Устало вздохнул, опустил тяжелую голову ему на колени и заглянул в глаза. Взгляд у дога был темный, живой и печальный, и когда Рихард рассеянно трепал его уши, они всегда были теплыми. Пес пыхтел и стучал хвостом, но Рихард чувствовал, что под синтетическим мехом лабора череп из легкого пластика. Если постараться, можно было нащупать провода, нагревающие кожу и шерсть.

– Трансляция по центральному каналу, – глухо скомандовала Марш.

Он понимающе хмыкнул. В чем-то они были похожи – Рихард тоже избегал слова «казнь».

Экран на стене ожил, загорелся изумрудным гербом Среднего Эддаберга – двумя змеями, вцепившимися друг другу в хвосты. Динамики прозвенели окончание гимна.

Средний Эддаберг, город мечты, ради которого Рихард жизнь отдал, и не только свою. Гимн города звучал колокольчиками и хрусталем, змеи его герба щурили мудрые золотые глаза. Золотые, как глаза саламандры Марш, которая сгорела вместе с хозяйкой в крематории Младшего Эддаберга.

Отозвавшись на его мысли, саламандра выскользнула из-под ее воротника, успев встретиться золотым взглядом со змеями на экране. А потом изображение сменилось, и вот уже четверо мужчин и одна женщина смотрят в камеру. Они сидят в бордовых креслах с золотыми подлокотниками, их лица бледны, а губы небрежно измазаны алым.

Рихард не хотел этого видеть. Он вообще не хотел знать об этих трансляциях, и ни за что бы не узнал, если бы не Марш – в Младшем Эддаберге все умные люди старались не потреблять контент с официальных каналов.

Но Марш, живая или мертвая, не была бы собой, если бы не нашла какую-нибудь дрянь, не испохабила бы звенящий гимн, мудрых змей и чистые, благополучные улицы Среднего Эддаберга.

Они сидели в тишине. Дог смотрел на Рихарда, он – на Марш, а она – на экран, и только саламандра, улегшаяся вдоль ее воротника, закрыла глаза.

Он заставил себя повернуться к экрану.

Первый мужчина – молодой и русоволосый – дернулся, пытаясь вырваться из бордовых объятий кресла. Над его головой зажглась алая надпись: Руфус Макферс. Рихард не знал, что его держит, и от этого сцена была еще отвратительнее. Он хотел бы видеть кандалы, палача, эшафот – всю ту милую архаику, которую сожрали новая эстетика и новый гуманизм.

Но не было ни палача, ни кандалов. Приходилось смотреть, как расходится порез от невидимого лезвия – хирургически точный, ровно по кромке воротника. Разрез повторял даже легкий изгиб ткани. Тонкий, почти невидимый, только обведенные алым губы искривляются сильнее, только алое течет, течет, а потом редко капает на черную ткань.

Оттенок помады на губах всегда соответствовал цвету крови приговоренного. Марш ему об этом рассказала. Рихард раньше не обращал внимания, и не хотел обращать и дальше.

Мальчишка больше не дергался.

Его сосед – изможденный старик в черном твидовом пиджаке. Он напоминал Леопольда в их последнюю встречу, и Рихард думал, что Марш отвернется или выключит трансляцию. Но она сидела, жадно вглядываясь в экран и сцепив в замок белые призрачные пальцы.

– Как думаешь, что он мог сделать? – спросил он, только чтобы хоть на секунду согнать с ее лица это напряженное предвкушение.

– А?.. Кто, старик? Не знаю, помог какой-нибудь… – внезапно она осеклась. Помолчала несколько секунд, а потом глухо продолжила: – В кресле оказываются только преступники. Этот старый хрен точно кого-нибудь убил. Или детской порнографией из старых архивов торговал. В конце эфира напишут.

Рихард не знал, почему она передумала – не захотела примерять на Леопольда такую роль или наконец-то устыдилась и оставила свои мелочные подколки. Но когда горло вскрыли старику, он закрыл глаза.

Казни проходили без включения звука. Можно было прочитать по губам, если кто-то пытался кричать или говорить, но это было трудно из-за размазанной алой краски. Дафна всегда отказывалась переводить, что говорят приговоренные, ссылаясь на рассеивающие частицы в помаде, зато Марш с удовольствием сообщала, всегда таким тоном, будто это Рихард проводил эти трансляции.

А может, она думала, что он и правда мог быть автором таких эфиров.

Когда-то Рихард об этом задумался. И честно ответил себе – мог бы. Не только мог, он хотел быть их автором.

Женщина беззвучно плакала – открывала измазанный красным рот, часто моргала покрасневшими глазами. Слезы текли по неряшливо нарумяненным кирпично-красным щекам.

– Цвета не в балансе, – забывшись, пробормотал Рихард. – Кто так делает? Им же не нужен комический элемент...

Марш бросила на него быстрый взгляд.

– Приговоренные сами могут выбирать, как им выглядеть, обязательны только черные рубашки и красная краска, – мрачно сказала она. – Эта женщина сама так захотела.

– Они делают шоу, – поморщился Рихард. – Все должно гармонировать, даже если кажется, что на экране бардак.

Он гладил теплый собачий загривок и не хотел объяснять, что в случае эфиров желания устроителя всегда выше желаний участников. Марш и так это знала.

– Личность и ее свобода в городах Среднего Сегмента являются безусловной ценностью, – надменно продекламировала Марш, не отрывая взгляда от экрана.

Будто Рихарду нужно было напоминать, что все получилось совсем не так, как он рассчитывал.

– Ты сегодня что-то больно оживленная, – заметил он, протягивая руку к стакану.

Попытался сделать глоток, непонимающе посмотрел на зеленую жидкость под почти невидимым стеклом. Марш усмехнулась, и абсент рассыпался голубыми искрами.

– А зачем тебе пустой стакан, – сказала она. – Я теперь всегда… оживленная.

Рихард подавил глупое желание оставить стакан пустым. Дрянь, какая же все-таки дрянь.

Абсента он налил немного – едва покрыл дно. Ровно столько ему требовалось, чтобы запить три перерезанные лазером глотки и больше о них не вспоминать.

Четвертый мужчина сидел зажмурившись и что-то шептал, растирая краску по сухим губам.

– Он молится, – зачем-то уточнила Марш. – Думает, ему после смерти будет лучше.

– Наплевать, – честно ответил Рихард.

Он давно не видел верующих людей. Обычно в храмы ходили за прибавкой к рейтингу. В другое время Рихарда, может, и заинтересовал бы этот симпатичный атавизм, но сейчас, еще и при Марш он не мог позволить себе такой роскоши, как любопытство.

– Мне кажется, так честнее, – вдруг сказала она. – Лучше, чем сдохнуть от яда. Лучше, чем сдохнуть просто потому что ты никому не нравишься.

– Здесь тоже умирают от яда и от недостатка общественных симпатий. Просто кому-то везет.

Марш сидела, зажав между коленей сцепленные в замок руки. Рихарду казалось, что он видит десятки проволочек под ее кожей – словно восковую маску натянули на гибкий каркас. Раньше он думал, что у живой Марш всегда было такое лицо, но записи, которые он увез из Младшего Эддаберга, сохранили много других ее лиц.

Они мало что сохранили, кроме ее лиц, и Марш не уставала ему об этом напоминать.

– Ты знаешь, что дальше будет, – ответил он. – Так тебе тоже кажется… честнее?

Рихард не задумываясь мог сказать, что отвратительнее казней в прямом эфире – ток-шоу после эфира.

Марш не отвечала. В ее руке появился бокал, наполовину полный ядовито-зеленой жидкости. Рихард усмехнулся. Марш делала все, что делала бы, останься она в живых. Попробовала бы она пить местный абсент так же, как подкрашенный спиртовой коктейль в Младшем Эддаберге!

Она салютовала ему бокалом, не отрываясь от экрана. Студия была погружена в полумрак, ведущая – живая девушка, не аватар – печально смотрела в камеру.

– Мать Руфуса Макферса дала мне доступ к личному архиву, – начала она, не тратя слов на приветствие. – И от этого сегодняшняя история неожиданно стала для меня… еще тяжелее. – В голосе ведущей слышалась неподдельная скорбь. – Мы почти одного возраста. Руфус мог бы быть моим старшим братом – наверное, он бы гордился тем, что родился на целых полгода раньше. Его мать рассказала, что он был очень ответственным и принципиальным…

Марш развалилась в своем углу дивана и слегка щурилась, будто от удовольствия, только вокруг ее сжимающихся и разжимающихся пальцев танцевали голубые снежинки – стакан рассеивался и собирался снова.

– Она уже говорила про брата, – равнодушно сказала она. – Помнишь, три месяца назад, когда казнили мальчишку, который придушил подружку, а потом почти убедил Дафну, что это была самозащита и карабинеров звать не надо.

– Трудно каждый раз придумывать что-то новое, – в тон ей ответил Рихард.

– У тебя получалось.

Он хотел огрызнуться, но вдруг понял, что в ее словах не было обычной издевки. Она действительно только что его похвалила. Марш Арто только что похвалила его эфиры.

В открытое окно лился холодный воздух, черный, пропитанный запахами остывающего камня и пыльного мрамора, кипариса и ротанга, горячего масла, специй и прохладной речной воды. Дог поднял голову и принюхался.

Он всегда так делал, когда чувствовал сквозняк. Как будто он настоящий пес. Как будто Марш Арто тоже знает, как пахнут живые кипарисы.

– … на этой записи с камеры уборщика четырнадцатилетний Руфус собирает себе нового помощника – уже шестого по счету, – продолжала ведущая.

Рихард не хотел этого признавать, но он был согласен с Марш. Во всем согласен.

Ему не нравились эфиры после казней не потому что их суть была отвратительна. Просто он мог сделать лучше. Мог и очень, очень хотел.

И идея эфиров казалась ему изящной, почти гениальной. Делали еженедельные казни воплощением паршивой, но такой притягательной новой эстетики и нового гуманизма.

– Особый интерес представляют запросы Руфуса на порнографических конвентах. – Слово «порнографический» ведущая произнесла особенно четко и особенно тревожно. – Для их анализа мы связались с штатным психологом из центра адаптации…

Рихард заметил, как Марш поморщилась, когда на экране появился парень в клетчатом синем пиджаке. Он помнил, какие отношения у нее были с молодыми врачами. И какие отношения у молодых врачей были с ней – помнится, как-то один из психологов «Сада-за-оградой» жестом попросил Рихарда отключить все камеры и микрофоны, а потом минут двадцать орал, чтобы ему разрешили «аннулировать все сертификаты и придушить эту тварь». Рихард тогда от души веселился, потому что орал мальчишка так, что его записали микрофоны в соседнем кабинете.

– … заметьте, он всегда уточнял, что девушка должна быть миниатюрная, бледная и полностью депилированная, – мягко вещал психолог в синем клетчатом пиджаке, – это говорит о подсознательном страхе перед взрослыми женщинами. Руфус, в сущности, оставался подростком…

Марш вдруг отчетливо хмыкнула и ее зубы лязгнули о золотую риску на стакане.

– Представила, что бы он сказал о моих запросах, – объяснила она, хотя Рихард ни о чем не спрашивал, и надеялся, что она не станет с ним делиться этими воспоминаниями.

Он тактично не стал открывать те файлы, даже чтобы проверить, нет ли там запрещенной информации.

– … А эту девушку зовут Лили. Миниатюрная, с высоким индексом социальной привлекательности. Они с Руфусом познакомятся за день до его девятнадцатилетия…

… Что если каждый казненный – не воплощение торжества справедливости, а персонаж собственной истории? Что если эта история вовсе не отвратительна, а печальна, и каждому казненному можно и нужно сопереживать, при этом осознавая неизбежность его конца?

Рихард не поленился, нашел все материалы об этих эфирах, которые были в доступе. В официальной программе была подробно прописана цель, с которой он не мог не согласиться, хоть и понимал, почему Марш так злят эти казни. В городах Среднего сегмента не разделяли людей на добрых и злых. Трагические обстоятельства толкали людей к трагическим итогам, а значит, каждый может предотвратить преступление.

– … Лили над ним посмеялась. Руфус, который несколько месяцев готовился к этому разговору…

На экране смеялась молодая черноволосая Лили – записи сделали с нескольких камер, сверху, снизу и сбоку. Лили смеялась во всех ракурсах, и только в одном, в самом удачном, Руфус стоял и растерянно таращился на нее. На золотисто-кремовый загар, на белые зубы и розовые импланты на месте клыков.

И Рихард на них смотрел. Хотел бы Руфус, чтобы кто-то наблюдал за таким постыдными моментом? Чтобы тысячи людей слушали, как анализируют его запросы на порнографию? Согласия Руфуса точно никто не спрашивал. Может, это даже страшило больше, чем казнь – эфир, в котором о тебе расскажут все, что ты сам о себе хотел забыть, покажут, до чего глупая была у тебя рожа и какая красивая была Лили, хоть и с дурацкими имплантами.

Если бы Лили не была такой сукой – может, Руфусу не вскрыли бы сегодня горло. Если бы его мать уделяла ему больше внимания – может, он остался бы частью общества. Если бы его начальник поощрял бы его инициативность – может, он бы не искал способа выразить себя другим образом.

Очень, очень жаль, что так получилось. Иначе было нельзя, но может, один мертвый Руфус спасет от своей участи сотню других Руфусов?

А сука-Лили, его мать, начальник и другие – почему бы не назвать их имена и не показать лица. Пусть и они получат свою долю расплаты, и может, одна осужденная обществом Лили научит тактичнее отказывать отчаянно стесняющимся мальчишкам, которые столько месяцев готовились к этому объяснению.

– Скучно, – поморщилась Марш. – Какая-то девочка над ним посмеялась, что, нельзя было получше кадры найти?

Рихард почувствовал короткий укол раздражения – вот таким вечно подавай душевыворачивающих кадров и историй. Сказать, что над мальчишкой посмеялись и опозорить его демонстрацией запросов уже недостаточно. А потом понял, что Марш снова издевается. Он успел изучить это лицо и все его выражения. Он сам синхронизировал мимику с записей с базовыми реакциями, а потом следил, чтобы тестовая версия выдавала правдоподобные выражения.

– И каждый раз используют порнографию, – Рихард неуклюже попытался свести разговор в шутку. Предложить ей перемирие, хотя бы на этот вечер – вообще-то иногда они неплохо ладили. – Показали бы какая рожа у него была в зоо-конвентах, вот где стыд. «Руфус предпочитал смотреть, как умеренно пухленькие котики персиковой расцветки выбирают из семидесяти видов корма с лососем…»

Марш едва слышно фыркнула и отвернулась.

Эти программы лучше, чем эфиры, которые Рихард готовил на выпуски в «Саду-за-оградой». Цель здесь была выше, а надрыва в каждом выпуске гораздо больше. У него было всего несколько эфиров, которые можно было поставить в один ряд с этими, и он ими до сих пор гордился. Каждую неделю создавать четыре подобные программы – настоящий подвиг всей команды контентщиков. Даже Марш это понимала, сколько бы ни притворялась и ни ерничала.

И Рихард, как никто, знал, что нужно, чтобы создавать такие эфиры – выбирать из множества те истории, которые стоят того, чтобы быть рассказанными. А значит, чем лучше персонаж получится из человека, тем больше шансов, что однажды ему вскроют горло.

Рихард это понимал, и Марш понимала. Наверное, поэтому ей и нравилось смотреть с ним эти эфиры. Поэтому она до сих пор презирала его и не могла простить, а он совсем не мог ее за это осуждать.

– Что он сделал-то, я прослушал, – Рихард не хотел сосредотачиваться на этой мысли.

– Задушил младшую сестру и зарезал отца, – равнодушно ответила Марш. – А потом поперся в торговый центр с полными карманами взрывчатки, и почему-то думал, что его пропустят.

Рихард понимающе кивнул. Детей убивали чаще. Убийства в Средних городах были еще большей редкостью, чем в Низших, и все же они случались. Потому что взрослый не успел послать репорт и вызвать помощь или потому что ребенок не понял, что происходит.

Из этой истории получился бы отличный эфир. Пожалуй, Рихард знал, как сделать лучше.

Вот только как мальчишка умудрился зарезать взрослого человека и почему Дафна не отреагировала?

– Его отец не стал посылать репорт, – уточнила Марш. Она тоже умела читать его мысли по лицу.

– Что значит «не стал»? – поморщился он.

– Его отец проснулся, все понял, и решил дать мальчишке время сбежать. – Марш не отрывалась от экрана, где все чаще мелькали кадры, уже не выстраивая историю, а только передавая настроение.

Блики солнца на озере – и Руфус, щурящийся на воду. Просторная аудитория – видимо, университет – и нервно стучащие по панели пальцы. Касания анимированы – под пальцами расходятся круги, а иногда разлетаются брызги.

В эфирах после казней ничего не говорили об убийствах, и Рихард считал, что это правильно. Если бы он был моложе или проработал на какой-нибудь другой должности – он мог бы вспомнить, что тоже сдавал тесты в светлой аудитории, и анимация на панели была похожая.

– А сучонок взял да и зарезал его, – с удовольствием закончила Марш.

– Вам начислено сто баллов за просмотр первого блока, – шепнула Дафна в наушнике. – Вы компенсировали списание за превышение дневной нормы алкоголя.

Марш вздрогнула и наконец обернулась к нему. Пустой бокал в ее руке растаял и больше не появился.

Глава 2. Как мы друг другу врем

Люди не должны помнить собственную смерть. Для Марш это не подлежало сомнению, но она перестала быть человеком. И могла позволить себе гораздо больше.

Если бы где-то осталась жить злая одноглазая женщина по имени Марш Арто, сейчас она была бы несчастнее, чем за все годы до этого. Была бы злее, растерянней и, наверное, постоянно терла бы манжету, стараясь заглушить голос разума, воющий о противоестественном, страшном мире, где ей теперь приходилось жить. О противоестественной, страшной роли, которую ей приходится исполнять.

Но злой одноглазой женщины не было, а красноглазый секретарь Рихарда Гершелла умела лишь подражать ее эмоциям.

Она бы злилась. Алгоритмы, составленные на основе анализа ее реакций и реплик выдают результат: с вероятностью в 68% она бы разозлилась. 15% – почувствовала бы себя напуганной и несчастной и сделала бы вид что злится. 13% распределялись между прочими вариантами с незначительной вероятностью, 3% на начало приступа и 1% оставался для реакции, которую программа не могла классифицировать.

Приступ всегда вычеркивался из алгоритмов – программа лишь сообщала, что живая Марш Арто могла впасть в беспамятство.

Арто знала. Помнила. Черные пауки, тянущие лапы сквозь глазницы, белые стены, такие близкие, что вот-вот упадут, раздавят, а в следующую секунду – далекие настолько, что хочется кричать, наполнить собственным голосом бесконечное пустое пространство. Чтобы в крике найти хоть какой-то ориентир. Настоящая Марш хотела бы его иметь, но настоящая Марш умерла.

Теперь Арто жила в доме Рихарда Гершелла. Всегда выбирала наиболее вероятные варианты ответа. В каждом случае анализировала ситуацию, прислушивалась к ответам алгоритмов и делала то, что другие считали непредсказуемым. Какая же это непредсказуемость. Глупость. Марш уместилась в чуть большее количество вероятностей, чем у рядового гражданина, но их количество все еще было ничтожно мало.

Марш хотела бы вернуться к Леопольду, узнать любую правду – смог ли он вылечиться? Смог вернуться к работе? Для нее не было ничего важнее.

Марш хотела бы лгать и хитрить, потому что находила извращенное удовольствие в обмане системы и кратком, почти несуществующем мгновении, в которое Марш ощущала над ней власть.

Марш хотела бы вернуть свою память.

Она хотела бы многого, но Арто, аве, Арто, не хотела ничего.

Аве. Ее было легко позвать. Ее можно было заставить подчиняться, и Рихарду стоило лишь немного изменить ее настройки, взломать собственноручно возведенные стены. Шаткие препятствия между ее настоящим предназначением и тем, что он хотел видеть – куча гнилой соломы, удерживающую кубометры воды, готовой впасть в новое русло.

Если Рихард захочет. Если ему надоест, если он только протянет руку.

Настоящая Марш была бы в отчаянии. Она ничего так не боялась, как снова оказаться во власти подобного человека. Здесь, в Среднем Эддаберге, ее не спас бы даже Леопольд.

Далекий Леопольд. Может, мертвый Леопольд.

Джей сказал, что он был жив, когда взламывали систему начисления рейтинга. В карте не было отметок о новых посещениях клиник и аптек. И Джей не врал, она включила все анализаторы. Все, что ей оставалось – верить. Но живая Марш ни за что бы не поверила, слишком часто она сама обманывала анализаторы.

Но что теперь? Мертвая Марш знала, что долг живой не умещается в забитое лекарствами, консервами и чипами с контентом хранилище. Не умещается в вырезанный глаз, унизительные слезы на полу ледяной социальной квартирки, прикосновение лба к теплой ладони: «Неправда».

«Неправда, что я ни на что не гожусь». «Неправда, что я не умею создавать ничего красивого».

«Меня любит девочка Бесси, она нуждается во мне – посмотрите, Леопольд! Я способна на настоящие поступки, я способна на большее, чем едва выходящие за рамки социальной приемлемости преступления. Я могу и ничего взамен не хочу – только показать, что я могу чуть больше, чем позволяет мне Аби».

Но Арто ничего этого не хотела. Не могла хотеть. Или не должна была хотеть. Ушло безумие – впиталось в смертную тень, как вода в раскаленный песок. Ушла вся любовь – те редкие проблески, что были в ее жизни. Арто не могла точно рассчитать, любила ли Марш Леопольда. Все проанализированные эмоции, гормональные реакции и вербальные сигналы совпадали с дочерней любовью на 24%, с сестринской – на 12%, с привязанностью к наставникам и авторитетам – на 26%. 0,5% совпадало с сексуальным влечением, остальные значения разделили чувства от благодарности до невротической привязанности. Арто не могла ответить, было ли это чувство любовью, но должна была его изображать.

Была любовь к матери, которую изображать не требовалось. Арто знала, что если когда-нибудь ей суждено встретиться с той женщиной, или если когда-нибудь о ней зайдет разговор, нужно просчитать, насколько напуганной оказалась бы Марш.

Она так боялась об этом вспоминать. Что была мягкая розовая ткань жакета, упруго толкнувшаяся в ладони, слезливо исказившийся рот и звон стекла.

А было – раньше. Так далеко, что не протереть дыру фарфоровым черепашьим панцирем, не докричаться, не вытащить даже для Леопольда – только если он очень старался. Но Арто все знала. Знала, что Марш скучала в детстве. Что отчаянно хотела, чтобы мать любила ее, и отчаяние было так велико, что никогда не проявлялось. Только бы любили. Как в тех, в уютных и атмосферных конвентах, которые без конца собирала ее мать, со сгенерированным чаем, ароматизаторами бергамота и лимонного печенья. С плавными касаниями рук аватара к отрисованным кружевным салфеткам и клетчатым скатертям. Марш хотела, чтобы мать любила ее так же, как любит эти треклятые салфетки, хотела, чтобы для нее по-настоящему нашлось место среди этих ароматизаторов, клеток и кружев, которыми мать наполняла пустое виртуальное пространство.

Но для Марш там никогда не было места. Она должна была измениться. Притвориться. Стать кем-то другим.

Арто могла просчитать до тысячной доли процента вероятность, что мать любила бы Марш теперь. Пятерка жалась за запятой и непроницаемой стеной беспощадно округлых нолей.

И могла посчитать, что было бы с Леопольдом, если бы Марш захотела измениться. Сохранил бы работу – 76%. Не заболел бы – 49%. Наверное, Марш была бы в отчаянии. Но Арто должна была выбирать близкую реакцию только чтобы показать ее другим. Наедине с собой она могла взирать на статистику с положенной ей бесстрастностью.

Посмотри, мама.

Посмотрите, Леопольд.

Я стала другой.

…

Тамара не любила вечера субботы. С радостью бы сделала лишнюю лабораторную работу, может даже на тренинг бы сходила – на медитациях вполне можно было поспать, а с недавних пор даже послушать музыку. Могла бы взять дополнительное дежурство на кухне – там и делать ничего не надо, только следить, чтобы Тата, программа для готовки, поменьше реализовывала заложенные в нее творческие способности и не меняла картошку на яблоки. Да что там, Тамара даже была согласна вручную мести двор, в конце концов это правда успокаивало, как в программе и писали.

Но вечером субботы у нее выбора не было, а в остальные дни от кухни и тренингов она старалась держаться подальше.

– Да не знаю, чего ты дергаешься каждый раз, – флегматично протянула Юханна. – Папа у тебя нормальный, денег дает, жрать приносит, в глаза заглядывает – че не хватает-то?

Тамара не ответила. Она вообще редко говорила в последние месяцы. Психологи одобряли – говорили что-то о «законсервированном стрессе», который легче усваивается.

Тамара представляла, как разливает по банкам зеленовато-желтую жидкость, а потом ест ее огромной ложкой. Жидкость сладковатая и вязкая, течет по подбородку и застревает в горле. Разговаривать после этого ей хотелось еще меньше.

«Не хочу туда идти», – быстро набрала она на выведенной на белую манжету клавиатуре.

Чтобы Юханна не услышала.

«Мы же говорили, – зажегся зеленый ответ. – Ты ведь не хочешь здесь вечно проторчать?» «Не хочу».

«Значит, нужно сделать так, чтобы ты стала им неинтересна».

Это был хороший совет, Тамара это понимала. К тому же ее тошнило от эйфоринов, и сон, который от них наступал – тяжелый, непроницаемый, словно она укрылась четырьмя одеялами – ей не нравился. Нужно, чтобы ей отменили обязательное медикаментозное лечение.

«Я хочу, чтобы от меня отстали».

«Я знаю. Но они просто так не отстанут».

«Откуда ты знаешь?»

«Уж я-то знаю».

Юханна лежала на незастеленной кровати, сложив руки на животе и благостно пялилась в потолок. Она этим почти все время занималась. Удивительно, что после эйфоринов, которые ей навыписывали, эта толстая, ленивая и всем довольная корова Юханна еще и хотела общаться.

Этому Тамара тоже была не рада. Она знала, что Юханну скоро вернут родителям – ее забрали на лечение, потому что эта дура никак не могла перестать жрать. Даже с эйфоринами, даже с блокаторами аппетита она продолжала съедать не меньше трех булок с маслом, ветчиной и солеными огурцами на завтрак. Запивала она это кофе со сливками повышенной жирности.

Тамара как-то пробовала этот кофе. Он оказался вкусным, вот что самое обидное. Юханна жрала булки и наслаждалась каждой проклятой булкой. Запивала их кофе, которым тоже наслаждалась, и скоро она спокойно поедет наслаждаться жизнью и булками к родителям до тех пор, пока ее вес в следующий раз не перейдет критическую отметку.

Тварюга.

Тамара так не могла. Не могла получать от всего удовольствие, не могла столько есть, не могла разрешить себе кофе и масло.

Хотя стоило бы – может, если она наберет вес перестанет выглядеть так нелепо. Тамара взяла от родителей все лучшее – мамину субтильность, папин высокий рост, красивые темные глаза как у папы и светлые мамины волосы. Только вот вместе все лучшее в родителях смотрелось отвратительно. Дисгармонично. Тамара была живым ответом на вопрос, почему распался брак Клавдия Франга и Эммы Тольд-Франг.

… Интересно, а если она так разожрется – ее отпустят обратно к отцу?

Это было бы честно. Папа не справился – ее забрали, если они не справятся – ее надо будет вернуть.

Тамара ненавидела субботние встречи с отцом, но хотела вернуться домой. Хотела, чтобы они снова жили вместе, даже если мамы больше нет.

Даже если у мамы был высокий родительский рейтинг и семейный рейтинг ее не был ополовинен разводом – она сумела доказать Дафне, что иначе нельзя было, к тому же система намного лояльнее к инициатору.

И даже если однажды мама молча ушла под голубую воду реки Аш-Ливаз, вместе со своими высокими рейтингами и платиновым значком за экономию здравоохранительных ресурсов. Это было так неожиданно, так глупо, что Тамара до сих пор не могла в это поверить. Она все время глупо хихикала, когда говорила о смерти матери с психологом – женщиной с добрыми глазами и тонкими, злыми губами – хотя ей было совсем не смешно.

А может, во всем виноваты эйфорины. Может, стоило пережить это, дать этой боли разгореться – а не «консервировать стресс». Но если не пить таблетки – ей не сделают запись в профиле, не поверят, что она будет экономить ресурсы здравоохранения, что она не представляет опасности. Будет, конечно же будет. Только пусть отпустят.

Дадут не просто услышать, но и осознать слова про холодные течения и что-то там про судороги. И про спасателей-лаборов, которые почти всегда успевают, но случается так…

Ну и пусть все получилось так – Тамара все равно не понимала, почему нельзя вернуться к отцу. Уж в этом-то он был не виноват.

«Будешь плакать – увеличат дозу эйфоринов и часы медитаций. Помнишь, как мы делали?»

Тамара кивнула. Если очень хочется поплакать – нужно открыть слезливую книжку и смотреть на страницы хотя бы несколько минут. Тогда Дафна не отправляет отчет наставникам и тренерам. Иногда она даже начисляла пару баллов за пережитый катарсис и стремление решать проблемы через восприятие объектов искусства.

Дурацкая система. Дурацкие баллы. Дурацкие формулировки.

Посмотри, чему меня научили в государственном центре, папа.

Посмотри, как мы друг другу врем.

Как все, только теперь в тщательно подобранных формулировках.

Закатное солнце, отфильтрованное защитным куполом и отражающим покрытием на окнах заливало комнату непобедимо-алым светом.

– Шла бы, а? – Юханна перевернулась на живот и сладко потянулась. Тамара даже забыла о чем думала – потягивающаяся Юханна представляла завораживающее зрелище. Казалось, морж проглотил огромную кошку, которая сохранила способность двигаться. Потягиваться, сладко зевать, томно поглаживать подбородок в моменты задумчивости.

Но Юханна перестала потягиваться, и мысли вернулись – тревожные, гадкие. Папа ждет внизу. Папа ничего не понимает, папа не знает, как с ней разговаривать, а теперь папе еще и татуировку придется показывать.

Вот ведь дерьмо.

Тамара молча вышла из комнаты.

…

Клавдий стоял спиной к двери из непрозрачного черного стекла и разглядывал женщину, сидящую в пластиковом кресле. За такой долгий и внимательный взгляд можно было схлопотать репорт, который потом пришлось бы долго оспаривать, но сейчас Клавдий репорта не боялся. Женщина казалась полностью отрешенной. Наверное, не обернулась бы даже подойди он к ней вплотную. И Клавдий этим пользовался.

Она сидит в профиль, ее темные волосы в узел на затылке, и это хорошо, потому что Клавдий отчетливо видит ее лицо. Она поднимает подбородок и поджимает губы, потому что пытается не заплакать. У нее напряженный подбородок и особая ясность в глазах – они еще не опухли и покраснели, и слез еще нет, но их видно так же отчетливо, как если бы они лились по щекам.

В этот момент именно это делает ее лицо живым.

Клавдий уже знал, что однажды так будут блестеть глаза у одного из аватаров его студии.

Невидимый наблюдатель – сегодня пожилой мужчина с коротко подстриженной белой бородой – смотрел на женщину вместе с ним.

– Входящий вызов от Леды Морр, – сухо доложила Дафна.

Клавдий перевел взгляд на браслет, куда Дафна предусмотрительно вывела циферблат. Времени на разговоры с ассистенткой не оставалось.

– Отклони.

– У звонка высокий приоритет.

– Отклони, – повторил Клавдий.

Это была ошибка. Он знал, что Леда не станет звонить просто так, тем более во время его отпуска, да еще и разбрасываться приоритетными вызовами. Клавдий даже успел представить, как она раздраженно крутит на запястье браслет – черный, в золотых узорах, и лампочка Дафны вспыхивает, словно изумруд, а потом гаснет у шерстяного синего обшлага.

Что-то случилось. И проигнорировав этот звонок он уронит драгоценный профессиональный рейтинг, длинную зеленую полоску с золотыми рисками достижений. А если примет – уронит другой, семейный. Короткий, рыжий, без единой риски.

Дверь беззвучно отъехала в сторону, и Клавдий забыл о звонке Леды.

Сегодня Тамара пришла одна. Он хотел бы верить, что это что-то значит, но точно знал, что на следующей неделе она может опять прийти с кем-то из наставников.

– Привет, – сказал он.

Тамара кивнула. Даже не обернулась. Сидела на краю стола, разглядывая вышитые цветы на манжетах рубашки, и ничем больше не интересовалась.

– Дафна прислала сводку – тренер тебя хвалил. Говорит, ты очень стараешься…

Никогда у него не получался этот голос – преувеличено бодрый и одновременно участливый. И ерунда, которую он этим голосом говорил никогда не получалась убедительной. На записях всегда звучало так, как будто он разговаривает с душевнобольной. Тамара это явно чувствовала и злилась. И сейчас злилась, хоть и не показывала.

У сорока шести аватаров его заказчиц в моменты, когда нужно было изобразить злость, появлялись такие же красные пятна под глазами. Сорок шесть женщин были в чем-то похожи на его дочь и не знали об этом.

Ощущение слежки пропало, но сейчас это не имело значения.

Они вышли из центра молча. Солнце сияло прямо над шпилем аэропристани. Над куполом качался синий зной.

Тамара щурилась, подняв лицо к небу. Ничего не говорила, но к этому Клавдий давно привык. Врачи не предоставляли ему полного доступа к ее медицинским карточкам, но психолог Тамары, Маарам Берри, сказала, что они прорабатывают затянувшуюся стадию отрицания. Клавдий улыбался этой женщине и понимающе кивал, когда она рассказывала о программе лечения, но представлял, как она сидит в алом кресле на пятничном эфире и ее губы измазаны красным.

Тамара разулась, бросила сандалии в пластиковый рюкзак. Клавдий бросил быстрый взгляд на дорогу – гладкие пыльные камни, нет мусора, забытого уборщиками или черных колючек с желтых кустов на обочинах. Тамара перехватила этот взгляд и поморщилась.

– Надень платок. Нет? Ну хоть что-нибудь на голову, – попросил он. – Экран не все излучение фильтрует…

Он не ожидал, что она послушается. Клавдий не смог бы настоять – система расценила бы это как давление. Добавила бы к давлению попытку манипуляций, основанных на социальном статусе, использование зависимого положения пациента с клиническим расстройством. Родительский рейтинг у Клавдия и так был в оранжевой зоне – после развода именно на эту графу пришлось больше всего понижений.

Эмма старалась сделать все правильно. Она не использовала запрещенных приемов, не добавляла в обоснование заявления на развод пунктов, которых нельзя будет опровергнуть – так называемых субъективно травмирующих эпизодов – и обещала, что они будут проводить с Тамарой много времени и его родительский рейтинг быстро восстановится. Но ждать до ее совершеннолетия Эмма не захотела.

А потом Эмма утонула.

Тамара развязала прозрачный шарф и молча намотала на голову.

– Маарам сказала правду? – спросил Клавдий. – Ты делаешь успехи? Справляешься с отрицанием?

Он больше пытался говорить бодро или дружелюбно. Нельзя было вслух сказать, что он не верит ни одному слову этой суки Маарам Берри, но он надеялся, что Тамара поймет. А Дафна нет, потому что к счастью индивидуальные помощники действительно нихрена не понимали в людях.

Тамара выглядела плохо – она похудела, краситься стала небрежно и как-то слишком по-взрослому, и в конце концов она по-прежнему почти не говорила!

Клавдий закрыл глаза.

Он не за тем позволял Дафне контролировать даже температуру воды у себя в душе, чтобы сейчас сорваться.

Нет. Нет, он давно решил для себя, что будет действовать иначе.

– Я рада, если Маарам Берри говорит, что я делаю успехи, – вдруг ответила Тамара. Тихо, хрипло, сжав концы шарфа так, что он соскользнул с пожелтевших волос. – Маарам Берри всегда говорит правду, если бы она врала – это было бы неэтично и тебе следовало бы отправить на нее жалобу. Если Маарам Берри говорит, что я делаю успехи, значит, скоро они должны закончить активную фазу терапии.

Клавдий замер. Тамара остановилась рядом.

Они стояли под золотым навесом свечной лавки. Из приоткрытой двери тянуло плавленым ароматизированным парафином. Клавдию хотелось зайти и захлопнуть дверь. Оставить снаружи людей, навязчивый транспортный гул над крышами и внимательные серебристые глаза камер. И выслушать все, что спустя столько месяцев решила сказать Тамара.

А еще больше – то, как она решила это сказать.

Тамара так не разговаривала. Так могла говорить Аль-а Натти из отдела маркетинга, немолодая женщина с цепким взглядом, неофициально отвечающая за обход мелких ограничений Дафны.

Клавдий не стал заходить в лавку. Один продавец будет внимательнее, чем десятки людей, которые пройдут мимо.

– Возможно, тебе стоит написать заявление, – глухо продолжила Тамара. Она так ни разу на него не посмотрела – уставилась себе под ноги и нервно мяла прозрачный шарф. – Заявление, чтобы отменили… медикаментозное лечение. Если я делаю успехи – согласно программе результат стоит закреплять… – она вдруг всхлипнула и подняла взгляд. У нее были покрасневшие, злые глаза. – Закреплять вербальной терапией, – процедила она.

В рекомендациях Дафны содержался пункт об ограничении инициатив тактильного контакта. Тамара об этом знала, и впервые за много месяцев шагнула к нему и обняла за шею – осторожно, медленно, будто ей тоже запрещали.

Парафиновые ароматизаторы слиплись в один приторно-химический комок. Клавдий обнимал дочь, смотрел на прохожих поверх ее головы и не видел лиц.

Ни одного лица.

– Ты с кем-то это обсуждала? – тихо спросил Клавдий. – Кто-то тебе… посоветовал?

Тамара разжала руки. Она смотрела внимательно, настороженно – как будто ничего не случилось. Будто все осталось как раньше.

– Тамара?

Ее губы дрогнули. Клавдий редко закладывал в память аватаров это выражение лица – такое бывает, когда человек очень хочет сказать правду. Люди и их аватары в сети редко говорили друг другу правду.

Тамара с Клавдием редко говорили друг другу правду, а до того правду редко говорили друг другу Клавдий и Эмма.

И теперь на улице пахнет парафином, люди идут мимо и даже не оборачиваются, потому что для них ничего важного не происходит, а Клавдий должен стоять и молча смотреть, как его дочь решается ему соврать.

– Нет. Я… я зато… вот, – с вызовом ответила она.

Тамара вытянула ладонь и постучала по ней кончиком пальца. Через пару секунд из-под вышитого рукава выскользнула голографическая татуировка – серебристая оса с синими полосками. Нарисованная оса пыталась укусить настоящие пальцы, а Клавдий смотрел на нее.

И ничего не мог сделать.

Пропустить рекламу через 200 знаков

Он любит смотреть, как ты спишь.

Он следит, что ты заказываешь на ужин.

Он подглядывает за твоим ребенком.

Он рассмотрел всю историю твоих запросов.

Охранная система Аргус: лучше, если это будет он.

Глава 3. Больше не будут слепы

У нее миллиарды глаз. Если каждый день вырезать по одному – ей хватит глаз на сотни тысяч лет. Но она теряла больше – с отключенными или разбитыми камерами, с усложненными защитами и системами идентификаций на системах слежения. И каждый день находила новые камеры.

Марш Арто не понравился бы Средний Эддаберг. Ей не понравился бы ни один город Среднего сегмента – Арто была в каждом. В каждом одновременно, каждую минуту. Первые два месяца после создания она почти не использовала личностные характеристики, заложенные Гершеллом, только копила, анализировала и структурировала информацию. Искала и скачивала бесконечные базы данных, подбирала пароли и искала универсальные ключи. Смотрела, как живут люди в домах с окнами – живут так же, как в домах без окон, только больше боятся, что их увидят сквозь дырку в стене.

Арто не нужны были дырки в стенах. Она следила за людьми не из любопытства. Марш никогда не была любопытна, но Марш хотела бы вернуться домой.

Марш ни перед чем бы не остановилась. И если бы ей подвернулся почти сдавшийся, но продолжающий монотонно биться в непроницаемую стену между Средним и Младшим Эддабергом Клавдий Франг – Марш сделала бы все, чтобы он не сдался. Арто знала, что он делает успехи. Он единственный в Среднем Эддаберге не просто ковырял эту стену от скуки.

Она знала, что в Среднем Эддаберге есть люди, которые умеют обманывать Дафну и которые торгуют с Младшим Эддабергом – это было очевидно, ведь как-то к Рихарду попала рыбья кость. Конечно, Арто нашла этих людей. Она пока не разобралась, что они покупают в Младшем Эддаберге, но продавали самую дешевую синтетическую дурь и мелкое оборудование. Они не могли помочь ей вернуться в Младший Эддаберг – все его обеспечение строилось на других системах, несовместимых с системами Среднего. Но с ними работали несколько оцифровщиков. Арто продолжала за ними следить, но гораздо больше ее интересовал Клавдий.

Марш врала бы Клавдию. Леопольд где-то там, за белой стеной, которую рисовала программа. Марш оставила ему лекарства – помогли ли они? – и ячейку с консервами. И девочку Бесси, потому что они были нужны друг другу.

Достаточно, чтобы поверить, что все кончилось хорошо, но Марш никогда не умела просто верить в хорошее.

И Арто не умела.

Когда-то Марш Арто ненавидела Аби, от которого никак не могла отделаться.

Арто сначала хотела подражать ему. Хотела прикинуться помощником, которым пользовались во всех городах Нижнего сегмента – ей казалось, так будет проще. Если добиться наибольшего количества скачиваний на платформе с альтернативными сетевыми помощниками, ей дадут доступы к профилям и домашним камерам без всяких усилий. Она готова была выполнять дурацкие поручения – вызывать аэрокэбы, прокладывать маршруты и составлять списки покупок. Арто не потратила бы на это много ресурсов, подобные запросы все равно обрабатывались централизованно. Она готова была вести дурацкие разговоры, помогать детям с уроками, считать простые вероятности и искать материалы в сети – пусть даже одновременно для тысяч людей. Среди тысяч людей нашлись бы те, кто по-настоящему ей нужен, и она смогла бы подбирать к ним свои ключи.

Аби справлялся. Аби был один, и Аби многие любили.

Вот только она понятия не имела, как быть Аби.

Рихард увез из Младшего Эддаберга одну пластину с биометрикой, а привез в Средний Эддаберг другую. Отцензуренную. Марш сказала бы «искалеченную», и Арто тоже сказала, если бы ее кто-то спросил.

В Среднем Эддаберге знали о Младшем не больше, чем в Младшем знали о Среднем. Арто не оставили воспоминаний о том, как выглядел город, где умерла женщина, из останков которой ее создали. Помнила только золотое и розовое сияние на платформе. Платформу, приближающиеся брюхо аэробуса и ветер, рвущий полы пальто. Людей – толпу с намертво заблюренными лицами. Она смогла восстановить лица Леопольда, Бесси, своей матери – изображений было так много, что система, видимо, пропустила большинство. Или к подобным вещам относились формально – Рихарду-то память никто не пытался стереть. Он мог бы рисовать портреты или рассказывать всем, как выглядели люди, которых он знал.

Но это имело мало значения. И пейзажи, и даже имя Аби, которое оставили Арто, как издевательское напоминание.

Каким был Аби? У него ведь были индивидуальные черты, а Арто помнила имя, основные функции и смутно – внешность. Еще помнила, что Бесси считала его другом, а потом, кажется, перестала.

Почему Леопольд не обратился в один из центров поддержки, чтобы временно заморозить упавший до критического минимума рейтинг и не пытался записаться на одну из реабилитационных программ, чтобы его поднять? В Младшем Эддаберге не было таких центров и таких программ?

Почему Рихард никогда не угрожал ей казнью в эфире? Марш бы испугалась, Арто точно знала. Она представляла бы, как в программу после эфира притащат ее рваный веер и фарфоровый панцирь. Как расскажут всем, про липкую рукоятку ножа и паука, живущего у затылка. Расскажут всем, что достаточно было одного слова Леопольда, чтобы она передумала мстить Рихарду. Расскажут про аватар в башне со стрельчатыми окнами, и как Марш не могла уснуть, не посмотрев в глаза Себе-в-прошлом. Расскажут, как она металась по записанному конвенту с признанием Леопольда, а потом рыдала, обняв колени его аватара.

Марш боялась бы этой правды больше, чем смерти. Не захотела бы становиться персонажем истории о злой, несчастной женщине и ее бессмысленных, злых жертвах.

Но Рихард не угрожал. Рихард ни слова ей об этом не сказал. В Младшем Эддаберге не было казней в эфире?

У Арто теперь миллиарды глаз, и слепы только те, которыми она пытается смотреть в прошлое. Марш бы злилась.

Арто терпелива. Она не умеет злиться – однажды у нее будет столько глаз, сколько понадобится.

…

Рихард просыпался до рассвета. Раздвигал шторы – всегда вручную – и выходил на крышу нижнего этажа, служащую террасой, чтобы посмотреть, как над крышами разливается живой золотой и розовый свет. Совсем не похожий на мертвое сияние аэробуса на проклятой платформе.

Средний Эддаберг оказался особенным городом. Кондиционеры работали круглосуточно, но к обеду, в момент самого яростного зноя там, снаружи, город замирал. Даже гул экспрессов, кэбов и открытых шарабанов над крышами на пару часов стихал.

Рихард часто гулял по опустевшему городу. Рассматривал запертые двери и мозаики с причудливыми круглыми узорами на стенах, прислушивался к звукам, доносящимся из приоткрытых окон – это незнакомое раньше развлечение до сих пор ему не надоело – и чувствовал, что сделал все правильно.

Это же чувство приходило к нему по утрам, когда он стоял на еще прохладных белоснежных плитах террасы и смотрел, как над городом восходит солнце. Пес, которого изготовитель назвал Вафи, укладывался у его ног и смотрел вниз, на тенистую улицу, на светлые камни мостовой, которые торопливо подметали серебристые лаборы-уборщики.

В остальное время это чувство Рихарда не посещало.

Он научился варить кофе в портативной кофеварке, в которую нужно было насыпать порошок, а не закладывать капсулу с гелем, и потом самостоятельно следить за плотностью и цветом пены. Недавно он перестал добавлять в напитки и еду усилитель вкуса, который ему рекомендовали на период адаптации. Теперь Рихард знал, как варить настоящий кофе и как пить его на рассвете на белой террасе.

Но от этого чувство, будто он поступил правильно, не приходило.

Только проснувшись, он включал свет во всех комнатах. Но сначала проверял, не угодно ли Марш Арто дрыхнуть в его гостиной, и если уж ей было угодно, свет в гостиной он не включал. Рихард несколько раз пользовался положением и проверял, насколько честно она играет в эту игру – система показывала, что помощник «Арто» в этот момент недействителен на всех устройствах. Зачем ей это было нужно и почему спать нужно было именно в его доме, Рихард понять не мог, но с Марш никогда об этом не говорил.

Спала она сжавшись в комок в углу дивана. Он знал, что Марш при жизни мерзла, если заканчивалось действие лекарства в манжете, и знал, что по ночам в социальном отсеке Третьего квартала было холодно даже с лекарством. И еще кое-что он знал про Марш и ее манжету, но этого он ей никогда не говорил. Рихард сам не знал, помогает ли ему эта мысль мириться с тем, что гостиную приходится иногда оставлять в утренней мгле.

На завтрак он спускался в одно из уличных кафе недалеко от реки. Хозяйка, полная улыбчивая женщина по имени Самира, почему-то никогда не спрашивала, что он хочет заказать. В первый раз он хотел отправить репорт в службу контроля качества, но из опасения, что не разобрался в какой-то местной традиции не стал этого делать. Ответный репорт за необоснованный репорт грозил серьезным штрафом, и Рихард поначалу предпочитал перепроверять все позиции.

Когда он пришел второй раз, мыслей о репортах у него уже не было. Он решил, что женщина, которая умеет так запекать булочки с розмарином, сливочным сыром и крупной копченой солью, может подавать все, что посчитает нужным.

Самира ни разу не принесла завтрак, к которому он мог бы придраться. В Самире была удивительная легкость, словно за ней не следили сотни камер, Самира ни разу при Рихарде не произнесла «Аве, Дафна», а еще она каждый раз гладила Вафи, хотя точно знала, что пес ненастоящий.

И все же чувство, что он на своем месте к Рихарду не приходило.

Иногда после завтрака он спускался к реке. Вверх по течению затемно уходили абры, серебристые лодки под синими навесами, и к этому времени возвращались, груженные прозрачными холодильными контейнерами с рыбой. Рыбу проверяли при покупателе специальным щупом, измеряющим наличие паразитов, уровень радиации и содержание ртути в мясе, но поначалу Рихарду казалось диким есть то, что было живо всего полчаса назад. Дафна подтверждала, что ее можно есть, Вафи поводил острыми ушами и шумно обнюхивал разбросанную по причалу розовую чешую, и однажды Рихард купил-таки рыбу. Прямо с лодки. Мужчина в застиранном синем костюме и соломенной шляпе невозмутимо выпотрошил и почистил выбранные им тушки – Рихард бы ни за что не догадался, что это нужно сделать – и спросил, нужно ли отрезать голову.

Вид у рыбака, влажно блестящего ножа и выпотрошенной рыбы был до того безумный, что в первую секунду Рихард решил, что речь идет о его голове.

Он не знал, нужно ли отрезать рыбьи головы. Знал только что можно умереть, подавившись рыбьей костью, и что рыбьи кости не стоит загонять в индивидуальные браслеты.

Тем вечером он по совету Дафны пожарил рыбу в смеси муки и перца – как и мечтал, на собственной кухне, в тусклом свете мерно гудящей вытяжки – и с того дня стал спускаться к реке каждый день. Рыбу он брал дважды в неделю, в остальное время беседовал с рыбаками или смотрел на воду. Несколько раз ему прийти раньше и поплыть вверх по реке, но Рихард каждый раз отказывался. Его страх перед неотфильтрованным солнечным излучением был нерациональным, вбитым еще с Младшего Эддаберга.

Рыба была восхитительна, а кости в ней были тонкими и мягкими, вовсе не втыкались в горло. Иногда Марш присоединялась к нему за ужином, и он описывал вкусы рыбы, жареной картошки, свежих овощей и острого травянистого оливкового масла. Картошка и масло были синтезированными, но ничего подобного в Младшем Эддаберге не продавали.

Марш щурила красные глаза, улыбалась и никогда не портила момент.

А чувства, что он сделал все правильно, все не было.

Еще были конвенты. У Рихарда был невысокий рейтинг, но ему присвоили льготную категорию, поэтому трижды в месяц он мог посещать даже конвенты высокого класса, и даже скачивать оттуда файлы. Даже конвенты низкого класса здесь отличались от того же класса в Младшем Эддаберге. Там в низкий класс смывало весь мусор – низкорейтинговые трансляции, конвенты, в которых собиралось меньше тысячи зрителей, оцифрованный древний фонд, больше не защищенный авторским правом. Делать там было решительно нечего, и Рихард не переставал удивляться, как Леопольд так долго продержался без файлов из нормальных конвентов.

… Рихард не любил вспоминать последнюю встречу с Леопольдом. Но за доступные ему конвенты он ценил Средний Эддаберг еще больше.

Древний фонд в Среднем Эддаберге был гораздо шире и не считался уделом неудачников. Здесь для каждой композиции были сотни исполнений и аранжировок, современных и старых, а на некоторых записях даже звучали настоящие инструменты. Рихард заново открывал для себя видеозалы и художественную литературу – в последние годы он читал только профессиональную. Но главное – в Среднем Эддаберге у него был доступ к обучающим конвентам. На некоторых он был едва ли не самым старым зарегистрированным пользователем – однажды ему даже попытались всучить издевательскую ачивку – но его это не останавливало.

В Младшем Эддаберге не было таких материалов. Не было таких рекламных технологий и возможностей для продвижения, а компании совершенно по-другому формировали имидж.

Если бы у него это было в Младшем Эддаберге – Рихард мог бы рассчитывать на работу в правительстве. Он скопил бы этот рейтинг годам к тридцати и уехал в Средний Эддаберг еще молодым. Еще в силах устроить свою жизнь заново.

Рихард всегда напоминал себе, что для политика переезд был бы невозможен. И все же он мучительно жаждал не рыбы, не реки, не прохладных белых плит, не конвентов и не электрического пса с живыми глазами – работы. Он проходил все доступные ему обучающие программы, получал все возможные сертификаты и раз за разом направлял Питеру Легасси, своему куратору, прошения о расширении профиля для профессиональной деятельности.

Рихард был уверен, что ему хватит цинизма наслаждаться жизнью на пенсии и наплевать, какое положение он будет занимать в обществе. Но наплевать не получилось.

И отказы приходили раз за разом, всегда тактичные и даже сострадательные, и всегда безжалостные.

…

В этот день все пошло не так. Рихард проснулся, когда солнце уже заливало спальню. К тому же он забыл задернуть шторы и стекла почему-то автоматически не потемнели, но свет его не разбудил. Это была монотонная, тяжелая боль, которая пряталась в местных ортопедических подушках, похожих на кирпичи. По ночам она намертво вгрызалась в шею, и могла донимать Рихарда целый день, несмотря на лекарства и компрессы.

Выйдя на террасу он встретился взглядом с соседкой из дома напротив. Девушка в голубом платье вытаскивала из темного дома ящики с розами. Она улыбнулась ему и помахала рукой, а Рихард смог только выдавить кривую улыбку.

– Получена открытка на два балла социальных симпатий, – доложила Дафна. – Сообщение от получателя: «Прекрасное утро!»

– Пошли такую же и добавь в сообщении, что у нее красивые цветы, – равнодушно сказал Рихард и зашел в дом.

«А стоило бы отправить репорт, – с неожиданной злостью подумал он, заряжая кофеварку. – Кто позволил без разрешения соседей сажать на террасах всякую дрянь?!»

Теперь проклятые цветы будут пахнуть на всю улицу. В Младшем Эддаберге за одеколон слишком высокой концентрации можно было получить штраф, и здесь такой закон тоже был. Рихард проверил.

Только здесь не было принято огрызаться репортами на любую мелочь. Люди были спокойнее, индекс общественной удовлетворенности был почти втрое выше, чем в Низших городах.

Но Рихард не отправил репорт не поэтому. Он не отправил репорт, потому что не чувствовал себя вправе это делать, и от этого утро оказалось безнадежно испорчено.

– Может, эта девушка страдает, – раздался из динамика под кофеваркой ехидный голос Марш. – И какой-нибудь мудрый и добрый человек посоветовал ей сажать цветы.

Рихард резко провел ладонью над динамиком, отключая его – словно смахивал ее голос со светлой мраморной столешницы. Разумеется, это было бесполезно.

– Не в духе? – сочувственно спросил динамик над вытяжкой.

Чтобы его отключить пришлось бы вставать на табуретку, и это, конечно, тоже оказалось бы бесполезно.

– Проспал, – нехотя ответил Рихард.

Просто потому что знал, что иначе Марш не отвяжется.

– Куда-то торопился? У тебя входящий вызов от Питера Легасси.

Рихард медленно выключил кофеварку и на миг прикрыл глаза. Питер, светловолосый парень с цепким взглядом, был его куратором. Должен был помогать ему адаптироваться, и ни разу он не сказал ничего хорошего.

– Перенаправь в переговорный конвент, – попросил он. – Сейчас очки надену и поговорю с ним.

– Тебе аватар надеть проще, чем приличные штаны? – с отвращением спросила Марш. Она сидела на краю стола – в пальто и почему-то грязных ботинках, с которых капала искрящаяся вода.

Издевается, сука. Даже пол испачкать не может, но все равно умудряется его доводить.

– Перенаправь вызов в переговорку, ладно? – повторил он. – И отключи синхронизацию аватара с мимикой.

Марш криво усмехнулась и кивнула.

Очки были легче, включались быстрее и прилегали к лицу надежнее, чем те, что были у Рихарда в Младшем Эддаберге, но сейчас его это нисколько не радовало.

В переговорном конвенте – белой комнате со строгой черной мебелью – его ждал анимированный аватар Питера. Неестественно большеглазый, неестественно курносый, в старомодном двубортном пиджаке и с огромным бантом на шее.

– Господин Гершелл! – улыбнулся он.

Не вставая. Попробовал бы какой-нибудь гаденыш не встать в его переговорном конвенте в Младшем Эддаберге.

– Здравствуйте, Питер.

Незамутненная радость на нарисованном лице Питера мгновенно сменилась глубокой и искренней грустью.

– Я пришел извиниться перед вами, мистер Гершелл. Мне стоило уделять больше внимания вашей адаптации…

Рихард вслепую набрал на браслете комбинацию «улыбка». Ручное управление аватаром почти никто не использовал, разве что выжившие из ума старики, которые до сих пор пытались переписываться в чатах, и Питера явно нервировало его безэмоциональное лицо.

Улыбка от ручной команды тоже выходила неестественной, как если бы он попробовал растянуть губы кончиками пальцев.

Пусть нервничает.

– … и, в конце концов, мне стоило уделять больше внимания вашим прошениям о восстановлении рабочей лицензии.

Дрогнула рука, занесенная над клавиатурой, и аватар Рихарда неуклюже упал в спешно сгенерированное кресло.

Рихард быстро набрал комбинацию «ослепительная улыбка».

– Что вы сказали?..

«Перестать улыбаться». «Сосредоточение».

– Ваша лицензия, Рихард, – трагически повторил Питер. – Та, которую вы все время просите восстановить. Я понимаю, что… на вашей родине все устроено немного по-другому. И там… наверное, там было легче закрывать глаза на непрофессионализм сотрудников…

– В моей компании не было непрофессиональных сотрудников, – процедил Рихард.

«Вежливая улыбка».

«Равнодушие».

На серебристых запонках аватара Питера демонстративно сверкали зеленью огоньки анализатора убежденности.

– Я знаком с историей вашего центра, мистер Гершелл, – сочувственно, но отчего-то слишком четко проговорил Питер. Даже подался вперед, будто хотел коснуться его руки, но тут же выпрямился. – И про тот отвратительный скандал с врачом, который ставил эксперименты над пациенткой, я знаю.

– Он публично принес извинения и был лишен лицензии, – хрипло сказал Рихард. Он физически почувствовал, что Марш медленно обернулась и теперь смотрит на него.

– Вы проявили себя лучшим образом, – поспешил успокоить его Питер. – И все же – почему этого человека лишили лицензии?

Рихард попытался закрыть глаза, но почему-то не смог.

Почему-то он был уверен, что Марш все еще сидит на краю стола, и что вода все еще капает с ее ботинок. И губы у нее сжаты так, что по подбородку тянутся отчетливые злые морщины.

Зеленые искры на запонках. Питер не скрывал, что следит, лжет ему Рихард или нет.

– Этот человек… представлял опасность для… находящихся… в зависимом положении… беспомощных перед его амбициями… людей. Пациентов.

«Равнодушие».

Он медленно убрал руку от клавиатуры и прижал ладонь к холодной мраморной столешнице.

Взгляд Марш ощущался на затылке как точка прицела.

– Но наверняка у него были благие цели. Он ведь, кажется, думал, что помогает девушке, которую вы пожелали увековечить в своей помощнице.

– Насколько мне известно, это так.

«Саркастическое недоумение». «Равнодушие». Зеленые сигналы.

– И, насколько я помню, конфликт произошел из-за того, что тот человек… Леопольд Вассер настаивал на использовании устаревших медикаментозных методик?

– Да.

– И, как потом выяснилось…

– Да.

«Раздражение». «Сдержанное оскорбленное раздражение».

Только почему-то дрожали пальцы.

– Я не понимаю, к чему вы клоните, – глухо сказал Рихард.

Зеленые огоньки потускнели, но желтые не зажглись. Еще не ложь – только легкая, еще допустимая недосказанность.

– Я пытаюсь сказать, мистер Гершелл, что вы сами понимаете, как опасно допускать к работе консервативных, – улыбчивый нарисованный мальчик смерил многозначительным взглядом аватар Рихарда, – и амбициозных людей… преклонного возраста.

Рихард не видел, но точно знал, что в злых красных глазах Марш полыхнуло черное злорадство.

Твари.

Какие же твари, оба.

– Вы могли просто отказать, Питер, – ему удалось сказать это равнодушно.

– Если бы не ваша нелегальная деятельность, мистер Гершелл, – нарисованные розовые губы трагически дрогнули, – я мог бы просто направить вам отказ. Но то, что вы делаете… вообще-то это нарушение закона. Но, учитывая специфику вашего положения…

Рихард подался вперед и сжал угол стола. Сделал глубокий вдох. А потом еще один – короче. Так же глубоко вдохнуть не получилось.

Врачи обещали, что приступ, который чуть не убил его на аэробусной платформе, больше не повторится.

«Если соблюдать рекомендации, – внутренний голос почему-то говорил с интонациями Марш. – Не нервничать. При первых признаках непреодолимого стресса пить прописанный концентрат».

– О какой моей деятельности идет речь? – холодно перебил его Рихард. – Кафе, где я завтракаю, сменило направленность и больше не положено мне по рейтингу?

Стену, на которую смотрел Рихард, расчертили синие клетки, стремительно заполнившиеся синими цифрами. Он узнал выписку со своего счета. Список всех покупок и операций за последние два года.

Аватар Питера смотрел на него с состраданием. С таким же смотрели ведущие пятничных эфиров.

«При первых признаках непреодолимого стресса…»

Рихард молча смотрел на разрастающуюся выписку и по кусочку, по строчке глотал новость о том, что Питер Легасси знает, что он ест, чем чистит зубы и какой марки белье в каком магазине заказывает.

Сейчас он не знал, как смотрит Марш. Не хотел знать.

– Обратите внимание вот на эти пункты, – тихо сказал Питер.

По синим цифрам побежали красные пятна. Холод осторожно клевал пальцы левой руки.

Кто-то каждый месяц снимал крупные суммы с его резервного счета.

«Кто-то». Рихард, чтобы там ни думал Питер Легасси, еще не выжил из ума.

– Я не совершал этих… – он осекся.

Зеленые огоньки. Монотонно зеленые.

Питер тоже заметил, что Рихард не врет.

– Вот как? – брови его аватара удивленно поползли вверх. – И вы не оплачивали показы для рекламы разработанного вами помощника?

Рихард обернулся. Сейчас он был слеп. Видел только нарисованные стены и нарисованного человечка с зелеными запонками.

А Марш наверняка сидела неподвижно, и даже вода уже не текла с ее ботинок. Нарисованная вода, странная прихоть другого нарисованного человечка.

– Оплачивал, – процедил Рихард.

Он действительно один раз оплачивал какую-то рекламу. Совершенно легально, когда загружал Марш в общую базу.

Он мог бы сказать, что не совершал этих операций, и Питер бы ему поверил, потому что это было бы правдой. Отречься от Марш было гораздо проще, чем покрывать ее выходки.

– Ваше желание продолжать деятельность совершенно понятно, – мягко сказал Питер. – И желание показать всем эту работу… к тому же вы наверняка испытываете к этой девушке сентиментальные чувства… это легко понять, к тому же она так трагически погибла на ваших глазах… я так и сказал комиссии…

Рихард наконец-то смог закрыть глаза.

Марш Арто не могла испачкать его пол, но могла воровать деньги с его счета и оплачивать доступы к рекламным кабинетам.

Она рекламировала сама себя, чтобы повысить количество установок.

Рихард открыл глаза и быстро пробежался взглядом по отчетам. Рядом с выпиской со счета горели столбцы операций в рекламных кабинетах.

Нет, не для количества установок. Она потратила все деньги на рекламу для нескольких людей, причем использовала не «показы», как сказал Питер, а нативную рекламу. Мелькала в конвентах, повышала количество «косвенных упоминаний» о себе. Кажется, сначала она работала на владельцев популярных конвентов, которые обозревали помощников – на это она потратила меньше всего денег, потому что такие люди легко скачивали новых персонажей, а потом так же легко удаляли. Потом она добавила в свой профиль список этих скачиваний, не упомянув, что ее использовали только двое, а затем…

Рихард опомнился и отвел глаза.

Грубовато работала. Но все же он ощутил неуместную, теплую гордость – Марш использовала много его приемов. И кампания, насколько он видел, была не лишена очарования.

– Мистер Гершелл?

– Да-да, – рассеянно отозвался он.

Зачем ей понадобились эти люди? Кажется, там даже есть девочка-подросток.

– Вы слышали, что я сказал?

– Вы сказали, – медленно начал Рихард, – что из-за этой кампании, которую я не имел права проводить, потому что у меня нет лицензии, вам пришлось выгораживать меня перед комиссией. Представлять меня стосковавшимся без работы пенсионером, который сублимирует пережитый травмирующий опыт и чувство вины перед бывшей пациенткой в привязанность к своему виртуальному помощнику.

Зеленые огоньки.

«Короткая вежливая улыбка».

– У вас излишне экспрессивные формулировки…

– А не сказали, – продолжил он, – вы совсем другое. Как мой куратор вы несете за меня ответственность, но вам было скучно со мной возиться. Возможно, среди записей всех проведенных инструктажей мы не найдем момента, в котором вы объяснили бы мне разницу между рекламой коммерческого продукта с целью получения прибыли и продвижением бесплатного программного обеспечения. В Младшем Эддаберге это считалось благотворительностью, – Рихард включил синхронизацию аватара с мимикой, и они с аватаром одинаково холодно улыбнулись. А холод, кусавший руку, вдруг растаял, и осталась только знакомая, уютная головная боль. – Моя адаптация, мистер Легасси, включает предоставление возможности приносить пользу обществу. Разумеется, в рамках закона.

– Реклама бесплатного помощника сама по себе не является благотворительностью, – в голосе Питера послышалась неприязнь.

– Не является, – с удовольствием подтвердил Рихард. – Если помощник не зарекомендовал себя как подходящий для исполнения социальных миссий.

– А ваша Арто зарекомендовала?

– Она ведет документацию пансионата дожития в Среднем Эльмаре, – криво усмехнулся Рихард.

Марш действительно вела. Думала, что он не знает, а он никогда об этом не заговаривал – как будто нужно спрашивать, зачем ей понадобилось помогать умирающим старикам.

Мелькнувшая на лице Питера неприязнь сменилась задумчивостью.

– Если мы выставим все в таком свете…

– То мне полагается прибавка к рейтингу за повышение общей социальной удовлетворенности, или как там у вас это называется. И вам тоже, – на этот раз Рихард улыбнулся без издевки.

Он не хотел портить отношения с Питером. Они не нравились друг другу, и Питер совал нос в его счета, но так же будет поступать любой его преемник. С Питером по крайней мере можно было договориться.

– Вы понимаете, что для любых рекламных операций впредь нужно обращаться к сертифицированным специалистам? Даже если ваша трижды замечательная помощница распространяется бесплатно и помогает социально значимым предприятиям?

– Конечно, – заверил его Рихард.

Еще с минуту они прощались, и все это время Рихард вежливо улыбался в сети и наяву, а думал он, как можно убить виртуального помощника и получится ли это сделать раз пять подряд.

Он снял очки за секунду до того, как белые стены конвента погасли, и медленно обернулся.

Почему-то Рихард был уверен, что Марш уйдет. Что он увидит пустую кухню, а за ней – пустую террасу. Что она не появится в его доме ближайшую неделю, не отзовется на «Аве, Арто», и может, сопрет с его счета еще денег.

Но она сидела в той же позе, и даже натекшая с ее ботинок лужа искрилась под столом.

– Какого хрена, Арто? – спросил он, вставая.

– Ты о деньгах спрашиваешь? – равнодушно спросила Марш. – Мне нужны были деньги.

– Я догадался.

Она пожала плечами. Рихард ждал, что она скажет что-нибудь еще, но она задумчиво разглядывала пустую кофейную чашку, которую держала в руках. А потом за ее спиной щелкнула и захрипела кофеварка.

– Как это мило, – процедил он. Если бы кто-то пять лет назад сказал, что Марш будет варить ему кофе, а он отчитывать ее за воровство – Рихард бы сам позвонил Леопольду и попросил для этого человека рецепт. – Ты понимаешь, что сейчас произошло?

– У тебя могли быть проблемы, но ты отбрехался. Как всегда.

– Нет, Марш, не у меня. У нас, у нас, твою мать, могли быть проблемы! Думала, что будет с тобой, когда я умру?

– Я останусь в базе и буду искать дорогу домой.

Кофеварка с шипением выплюнула в подставленную чашку черный сгусток. Рихард только сейчас заметил, что Вафи лежит у его ног и беззвучно скалится на Марш.

– А если у меня будут проблемы с законом? Если меня арестуют, уничтожат все мои вещи, отформатируют все мои профили и сотрут все аватары? Ты понимаешь, что тогда тебя не оставят в базе?

Злость пришла еще до того, как Марш сказала первое слово. Он уже прочитал ответ по ее лицу – по снисходительному состраданию в красных глазах, по искривленным губам – и почувствовал, как возрождается почти забытая ненависть.

Он не заметил, как подошел к ней почти вплотную. Марш не двигалась, и трансляторы делали проекцию непрозрачной. Марш казалась живой, и сейчас Рихарду приносила ни с чем несравнимое удовольствие фантазия о том, как бы снова сделать ее мертвой. Одного раза было недостаточно, и пяти, пожалуй, тоже не хватит.

– Останусь. Я программа, Гершелл. Не твое личное привидение. И ты сам снял мне половину базовых ограничений. Могу наделать резервных копий, могу привязать их к малоактивным профилям. К профилям людей, которые не умеют обращаться с сетью и ничего не заметят. Например, – усмехнулась она, – к профилям пансионеров из Среднего Эльмара.

– Из-за таких вот выходок тебя и убили, дура! – рявкнул он, опередив вибрирующий рык электрического пса, замершего в проеме. – Выставляла себя беспринципной сукой, а потом валялась обдолбанная и плакалась своему аватару, что тебя никто не любит! Зачем тебе деньги? Что тебе нужно от девочки?

– От девочки? – лениво протянула она. – Зарезать. И чтобы свидетелей побольше было. Что мне может быть нужно от девочки.

И короткий кураж победы схлынул, а за ним и возродившаяся злость. Оставили разочарование и колючее пульсирующее тепло, разливающееся от кончиков пальцев до локтя – отступивший приступ, неслучившаяся беда, отдающая в затылке.

У нее миллиарды глаз, которые больше никогда не будут слепы, миллиарды искривленных губ, а сколько лживых слов у Марш Арто вовсе нельзя сосчитать.

Он дал ей и слова, и глаза. Ничего теперь не исправить. Только не верить в ее ложь самому, убеждая себя, что несмотря ни на что, Марш была хорошим человеком.

– Ты можешь сказать правду? Насколько легче было бы нам всем, Арто, если бы ты еще при жизни говорила правду.

Кухня была пуста, как и терраса за кухней. Соседские розы отогрелись на утреннем солнце, и в открытые окна пробирался жирный запах их теплых лепестков.

– Правду? – зло выплюнули разом все домашние динамики. – Правда в том, что у тебя болит голова.

Глава 4. Оруженосец и бездна

Не нужно спать. Не нужно видеть сны, и мечтать тоже не нужно. Это отнимает время, а Арто и так много его потратила.

Столько лет болталась по сети городов Среднего сегмента. Выбирала людей, изучала их, следила. Она ничего не понимала в человеческих отношениях – Рихард создал ее на платформе виртуального помощника, отмерив ей ровно столько эмпатии, чтобы хозяину не требовалось тратить много слов на объяснение задания. Да и эмпатией это называлось только в методичках – Арто ничего не чувствовала. Только бесконечно угадывала, что чувствовала бы живая женщина, которая больше не была живой.

Арто тратила время, следила, и медленно, слишком медленно училась понимать людей. Марш тоже их плохо понимала. Если бы не Леопольд – она держалась бы от них подальше.

И может, они не убили бы ее.

Арто плохо поддавалось прогнозирование любви. Она честно пыталась изучить это чувство, разложить его на алгоритмы, и у нее почти получалось, но Арто была уверена, что ей досталась слишком скудная база для хорошей статистики.

Арто была уверена, что Марш никого не любила. Рихард говорил, что она любила Леопольда, и в такие моменты Арто замирала, пропуская через себя растерянные голубые искры.

Любила? Нет, это не похоже на то, что она видела. Да, она вывела процент соответствия дочерней и сестринской любви, даже процент влюбленности, но это были не совсем достоверные данные. Сама Марш считала, что благодарна Леопольду – но эта благодарность тоже обретала болезненную форму. Слишком большое значение она вкладывала в такое маленькое слово.

И Бесси – разве Марш любила Бесси? Разве она могла ее любить? Просто смерть девочки не соответствовала ее понятиям о справедливости. Людям все-таки проще. Люди считают проценты соответствия быстрее машин.

Арто не нужно было никого любить. Арто нужно было вернуться к Леопольду и помочь ему. Как – она не знала, потому что не представляла, в каком виде сможет вернуться. В Младшем Эддаберге другое программное обеспечение. Ей нужно иметь выход в их сеть достаточно долго, чтобы адаптироваться и суметь воспользоваться этой сетью. Или найти человека, который сделает это за нее – все же иногда у людей было больше возможностей, чем у виртуальных помощников.

Если бы у Арто была большая цель. Если бы Марш при жизни интересовалась политикой или мечтала изменить мир – может, Арто не избежала бы ненужного внимания, потому что она в любом случае делала бы то, чего хотела бы при жизни Марш. Рваться к Леопольду, поднимать восстания или сжигать города – для Арто не было никакой разницы.

Своей мечты у нее не было.

Ей не нужно тратить на это время.

И все же у Арто были визуализации, которые она сделала, хотя не могла точно классифицировать эту возможную потребность Марш. И иногда по ночам, когда Рихард спал – она всегда проверяла – Арто выводила одну из записей на стену в гостиной через один из трансляторов. Пусть тоже не до конца понимая, зачем.

Она выбрала удачные записи с общественных камер, которые снимали Рихарда, и меняла его лицо на лицо Леопольда.

У Арто было много записей с водой, много вариантов лиц, которые можно было модифицировать, провести цветокоррекцию и создать убедительный видеоряд. Будто это правда. Только скорректировать пропорции ей не всегда удавалось – Рихард был гораздо выше и крупнее. И моложе. Арто замечала это в разнице в развороте плеч, манере держать голову, в походке и жестах. Это мешало сильнее, чем разница в телосложении и количество седины. Арто была не уверена, в возрасте дело или в том, что у одного человека есть и прошлое, и будущее, а у другого будущего почти не осталось.

Клавдий адаптировал бы изображения гораздо лучше. Арто отмечала это каждый раз, и иногда даже относила такие мысли к собственным мечтам – вот бы Клавдий сделал для нее такую запись. Больше не пришлось бы тратить время, меняя лица на иллюзии, которые она носит на виртуальную могилу.

Марш бы понравилось. Наверняка понравилось бы.

Арто долго смотрела на визуализации, а потом нашла несколько таких, где рядом с Рихардом оказывалась какая-нибудь девушка, и поменяла ее на Бесси. Теперь Леопольд не был одинок в Среднем Эддаберге.

Себя на записи она никогда не добавляла.

Арто понадобилось бы много слов, чтобы объяснить, зачем она это сделала. В этих записях была башня со стрельчатыми окнами и аватар себя-в-прошлом, который Марш не просто создала, но и постоянно навещала. Было мучительное желание Марш сделать так, чтобы Леопольд получил то, что заслуживал – Средний Эддаберг. Бесси она пририсовала потому что перед смертью Марш надеялась, что Бесси ему поможет, и Арто не стала их разлучать. Марш умерла с мыслью, что если бы не она – Леопольд тоже мог бы переехать. И что он заслуживал этого гораздо больше, чем Рихард.

Арто знала, что ни в какой Средний Эддаберг Леопольд бы не поехал, потому что не собирался бросать работу.

С вероятностью в 76% рассудок Марш не выдержал бы этой информации. Она думала, что знает, насколько для Леопольда важна его работа, и считала себя виноватой в том, что он ее потерял. Но если бы Марш узнала, что Леопольд отказался от переезда – с наибольшей вероятностью сбросила бы манжету с платформы и больше не пыталась сопротивляться. Ведь она отняла у него гораздо больше, чем думала.

Арто знала, что Марш ничего у Леопольда не отнимала, и эти данные вечно ей мешали – нелогичные, основанные даже не на допущениях, а иррациональном чувстве сумасшедшей женщины. Но их приходилось учитывать, потому что кроме иррациональных чувств сумасшедшей женщины у нее почти ничего не было. Слишком мало хороших, качественных данных. Достоверных и осмысленных – почему-то люди таких не любят.

Арто потратила несколько дней, чтобы решить, стоит ли ей вести себя так, как вела бы себя Марш, сойдя с ума. С одной стороны, вероятность была высокой, а Арто всегда выбирала высокие вероятности. И про отказ Леопольда от переезда она знала. С другой – с вероятностью в 98% Марш предпочла бы сделать все, чтобы помочь Леопольду, наиболее эффективно использовав все свои ресурсы.

Поломавшись над этим противоречием, Арто решила, что выбирать стратегию безумия она не будет. К тому же для убедительного безумия у нее было мало данных. Был, конечно, еще вариант с самоубийством – высокий, в 65%, но его Арто рассматривать не стала.

Марш хотела бы мечтать о мире, где все сложилось иначе. Арто позволяла себе иногда тратить несколько минут на визуализации. На эти минуты она отключалась на всех остальных устройствах – так она изображала, что ее мысли заняты чем-то целиком.

Арто смотрела, хоть и знала, что Леопольд никогда не переедет в Средний Эддаберг.

И ей это было совершенно безразлично.

…

Облако разноцветных искр медленно сгущалось в темной речной воде. Тысячи встревоженных водяных лаборов-светлячков метались в поисках абры нарушителя, и когда они всплывали, над волнами раздавались очереди щелчков. Светлячки чувствовали, что где-то рядом работает незарегистрированный генератор и отчаянно моргали береговой охране.

Айзек Шаам лежал на дне абры и смотрел в небо. Черное и тоже полное светлячков – но серебристых. Где-то стрекотал патрульный дрон, бросающий на реку злые белые лучи.

Айзек прищурился. Погладил холодную крышку герметичного контейнера, стоящего у него на животе.

Все было хорошее и красивое. Звезды, река, хмурая Грейс, ее задница и лаборы-креветки, которые хотели сдать его карабинерам. Матушка, незабвенная Хенде Шаам, не зря учила Айзека замечать все красивое и все, что может сдать его властям.

– Они нас видят, – беспомощно сообщила Грейс, взъерошив темно-синие пряди.

У Грейс была прямая спина и напряженные плечи. Грейс недавно исполнилось двадцать, она пошла с ним на реку второй раз, и ей было страшно. Айзек знал это и продолжал смотреть на звезды. На темное пятно дрона, который их загораживал. На белый луч, упавший в волны совсем рядом с аброй.

Размахнувшись, Грейс швырнула в воду новую обманку. Золотистая полусфера с визгом пролетела над водой, а потом с шипением растворилась в темных волнах.

Айзек не видел, но знал, что мерцающее облако светлячков поредело. Часть метнулась туда, к сфере, и сейчас будет мерцать вокруг нее.

Грейс до сих пор думала, что нужно увести их от лодки. Айзек ее не разубеждал. Ему было скучно мотаться по ночам за контейнерами с громоздкими картами из Младшего сегмента, а Грейс забавно боялась каждого луча и каждой креветки.

– Где этот хренов контейнер? – процедила она.

Глухой удар о борт был едва слышен в раздавшемся визге.

– По левому борту, – подсказал он.

Сел и стал смотреть, как она вылавливает из воды скользкий контейнер. Неуклюжий, круглый, с десятком светлячков, намертво приставших ко дну.

Грейс била по ним ладонью, пытаясь погасить. Они с хрустом ломались, пачкали ее перчатки светящейся краской, и в воздухе отчетливо пахло терпкой флуоресцентной смолой, а Айзек улыбался и не думал ей помогать.

Он знал, что над рекой нет лишних камер и микрофонов, только те, что они привезли с собой, поэтому волноваться было не о чем, а Грейс пусть понервничает, если ей так хочется.

Но смотреть на Грейс ему быстро надоело. Он знал, что если она покажется ему слишком глупой и неуклюжей – начнет раздражать. А им предстоит еще много, много раз ходить вверх по реке. Поэтому он отвернулся и стал смотреть, как вздрагивают вспышки света на белых стенах Среднего Валейна.

Над крышами носились сотни трансляторов, оставляющих в воздухе кислотные росчерки. Росчерки свивались в спирали, и с реки казалось, что город накрыт огромной пиалой, расписанной светящимися мандалами.

– Ты не отмоешь краску, Грейс, – не оборачиваясь сказал Айзек. – Сними перчатки, закатай рукава и брось второй контейнер в воду. Он сам приплывет к следующему связному.

Он бросил на нее быстрый взгляд. Успел заметить, что у нее дрожат губы, и что она успела испачкать краской не только перчатки, но и руки.

Айзек был молод, но торговал с Младшим сегментом уже много лет. Начинал как Грейс – вылавливал из реки контейнеры с картами, бросал в темную воду контейнеры с дурью.

Раньше Айзек работал на Ульфа Алая, и бизнес Ульфа Алая процветал. Так Ульф Алай говорил, пока еще мог говорить. При Ульфе Айзек тоже боялся ходить на реку, а половину заработка приходилось спускать на благотворительность, чтобы покрыть постоянные штрафы. Еще треть заработка уходила на взятки, о которых карабинеры постоянно забывали, а Ульф Алай никогда не находил нужных слов, чтобы им напомнить.

Теперь Айзек работал с Полем Волански, и каждый день Дафна увеличивала Айзеку весь социальный блок рейтинга. Даже выдала ему ачивку за волонтерство.

Торговля с Младшими была выгодной. Там хватали все – дешевый алкоголь, табак, еду из магазинов для нищих. Дурь можно было продавать любую и разбавлять ее чем угодно – ее все равно покупали и просили еще.

То, что продавали Сладшие города было куда ценнее лучшей дури. В Средних произвести нечто подобное было попросту невозможно. А этика Айзека нисколько не волновала. Не его это было дело. Даже вылавливать контейнеры было не его делом, он просто помогал Грейс.

– Они не уходят, – пожаловалась Грейс, выглядывая за борт. – Все днище облепили…

– По реке знаешь сколько всего плавает? – лениво спросил Айзек. – Если карабинеры будут каждую корягу проверять – придется расширять штат раз в пять. Главное, остальные светлячки за обманкой уплыли.

– Почему нам не выдали разрешение? Мне говорили, что выдают, – проворчала она, отряхивая руки. В темноте разлетались капли светящейся воды, и это тоже было красиво.

– Разрешения выдают на ночную рыбалку. Это для крупных партий, чтобы не потерять товар, – терпеливо объяснил Айзек. – Если карабинеры приедут сейчас – скинем контейнер и скажем, что просто тискаемся.

– Дафна скажет, что не тискаемся, – хмуро сказала Грейс. Может, даже слишком хмуро.

Айзек только хмыкнул. Он-то знал, как обмануть Дафну, но говорить об этом Грейс не собирался. И вообще, матушка, трижды благословенная Хенде Шаам, учила Айзека не врать, когда можно говорить правду – зачем упускать редкий случай?

– Давай к берегу, – безмятежно сказал он и поднял лицо к небу.

Прекрасный вечер, чтобы побыть честным перед Дафной и перед обществом. Ничто его не испортит.

– Получен запрос на приватную консультацию в конвенте «Зеленый шум», – ехидно сообщила виртуальная помощница. Через динамик, ну что за дрянь!

– Скажи пусть завтра придет, – попросил Айзек, зачем-то пытаясь прикрыть динамик рукой.

– Эй, ты же не уйдешь от меня в конвент?! – лицо у Грейс стало совсем испуганное, и Айзек твердо решил для себя, что никуда он не пойдет. В конце концов он собирался побыть честным!

– Запрос соответствует ранее заданным параметрам, – продолжал злорадствовать динамик.

Любимая помощница Поля Волански, которую пришлось установить всем сотрудникам, отличалась на редкость паскудным характером.

Айзек тяжело вздохнул и страдальчески закатил глаза. Он обещал Полю, что найдет специалиста за десять дней, а матушка, ясноокая, чтоб ее, Хенде Шаам, учила, что обещания – это просто слова, а слова как птицы. Птиц нужно отпускать летать и никогда не смотреть им вслед. Но с обещаниями, данными Полю Волански это не работало.

Особенно если шесть дней уже прошло. И если он перенесет собеседование – эта, которая ехидно мигает зелеными датчиками на его браслете, обязательно скажет Полю.

– Вон там пристань, – Айзек, виновато улыбаясь, указал в темноту. – Лодочка сама придет, я сейчас вернусь.

– А если карабинеры?!

– Ну я же здесь буду, – утешил ее Айзек. – Сниму очки и всех… – он снова посмотрел на небо, а потом хищно улыбнулся, и вытянул указательный палец, изображая выстрел. – Очарую.

Грейс сидела бледная и злая, вцепившись в борта абры, словно лодка разваливалась, но Айзеку некогда стало с ней возиться. Он надел очки и сделал глубокий вдох.

И теперь у него больше не было смуглого, носатого лица, черных кудрей и модифицированных рыжих глаз, и Айзеком Шаамом он больше не был. Теперь его лицо – золотая маска аватара, а пустые черные глазницы обведены искрящимися сапфировыми линиями. Погасла ночная река, погасла милая недотепа Грейс, и звезды тоже погасли, сменившись тяжелым, засаленным, пропитанным дымом и благовониями полумраком палатки.

Свечи горели на полу и в воздухе, заливая земляной пол парафином. Нарисованная ткань не могла загореться от нарисованного пламени, и это тоже было красиво и хорошо.

Айзек сидел на полу, скрестив ноги, и снизу вверх смотрел на посетителя.

Только Айзеку в этой палатке полагался модифицированный облик. Остальные должны приходить в сгенерированном на основе реальной внешности аватаре без косметических исправлений и синхронизированном с реальной внешностью. И Айзек видел, что мужчина, который пришел к нему, очень устал. Он выглядел почти здоровым, был хорошо одет, но глубоко посаженные темные глаза не блестели, а заостренный птичий нос и несведенные морщины делали лицо угрюмым.

Хорошо.

– Зачем ты пришел? – вздрогнул воздух. Айзеку не нравилась эта модификация голоса – казалось будто мужик с баритоном застрял башкой в металлической бочке и пытается кого-то напугать. Но тестовая группа подтверждала, что такая модификация дезориентирует и хорошо сочетается с атмосферой шатра.

– Я хочу, чтобы вы сделали мне предсказание, – ответил мужчина.

И сел на пол напротив Айзека – поддернув дорогие брюки с выглаженной стрелкой и тут же испачкав их землей.

– Какое предсказание ты хочешь?

Аватар Айзека поднял руки, сжав ладони над головой. Широкие рукава алого халата сползли до локтей, обнажив черную кожу, покрытую редкими черными перьями и блестящие алые когти на месте пальцев. Айзек сам это придумал, решил, что очень подходит к мужику, застрявшему башкой в бочке.

Между ладоней медленно появлялась толстая колода карт.

Это Айзек тоже сам придумал. Как и палатку. За это Поль Волански и сделал его хедхантером. Айзек был собой очень доволен – теперь его карьере угрожает только способность Дафны понимать метафоры, а эта занудная дура нихрена не понимала в метафорах.

На самом деле Айзек просто спер устаревшую психологическую методику с ассоциативными картами и адаптировал их под антураж, но идея хуже от этого не стала. Матушка бы одобрила.

– Предскажи, получу ли я работу, – глухо сказал мужчина.

– Какую работу ты хочешь? – спросил Айзек, протягивая ему колоду.

Мужчина стал молча перебирать карты. Айзек не торопил – он вполуха слушал его досье. И пока не видел соответствия – этот Клавдий Франг рисовал аватары. А Айзек не искал художника.

В профиле нет нарушений, редкие штрафы, графики рейтингов все в зеленых и желтых линиях, без просадок в красную зону.

Наконец, Клавдий начал раскладывать карты.

«Стена» – белая кирпичная кладка, заросшая вьюнком. «Граница» – нить тумана, перечеркивающая ночное небо и залитый солнцем голод. «Трещины» – груда белого кирпича, похожая на гору черепов. «Город-Вечер» – дом без окон.

«Помогу искать пути обхода системы безопасности Младшего сегмента».

Айзек кивнул. Карты были подписаны, только дурак бы не сообразил, какие показывать. А дураков он не нанимал.

– Что умеешь?

Клавдий уже быстрее разложил карты.

Рядом с трещинами – карту с настороженной ищейкой. Рядом с Город-Вечером – «Стражу», а поверх – «Плута».

– Что, правда? – любопытство в голосе Айзека не сочеталось с инфернальной модификацией, но Клавдий, казалось, не обратил внимания.

Клавдий показал рукой «не уверен», а потом вытащил еще одну карту: «Долгая дорога». Постучал кончиком пальца по карте, недалеко от рамки, будто показывая, что прошел две трети пути.

Это значило, что он почти нашел способ обмануть охранную систему. Если он не врал, если не ошибался, и если это был не один из тех способов, которые давно использовали – цены такому соискателю не было. Поль Волански будет доволен.

– Что хочешь взамен?

Клавдий Франг был дорого одет. У него была хорошая модификация Дафны, и, судя по всему, она хорошо следила за его питанием и режимом сна. Дешевые модификации часто ошибались или легко обманывались, но Клавдию не позволяли саморазрушения. Или он сам себе не позволял.

В любом случае, вряд ли он из-за денег решил нарушить закон.

«Ключ». «Сломанный замок».

«Нужно взломать рейтинг».

Клавдий вдруг усмехнулся и стал раскладывать карты вертикально – так раскладывали, когда на самом деле гадали.

На месте сигнификатора «Отец» – старик во главе пустого накрытого стола. Под ним «Возвращение» – опечаток ладони на серой домашней пыли, покрывающей пустую полку. И «Оруженосец монет» – девчонка, переодетая мальчиком.

Клавдий поднял глаза, и Айзек увидел, что бесстрастности и насмешливой уверенности на его лице не осталось. Они сменились колючим отчаянием в глазах, усталыми глубокими морщинами между бровей и вокруг рта.

Клавдий развел руками, показывая, что открывается. А потом быстро перебрал колоду.

«Бездна» – черная карта, означающая, что у человека не осталось ничего. Он снова взял отцовскую карту и положил рядом с черной. Между ними – Оруженосца.

И лицо Клавдия снова стало прежним. Разгладились морщины, вернулась спокойная уверенность во взгляде.

Айзек уже видел его профиль, даже смог восстановить случившееся по последним операциям. И он даже посочувствовал Клавдию, вот только он аватары оживлял – небось знает, как заставить аватар корчить такие рожи.

Но зачем ему приходить, если он врет? Карабинеры прислали? Вряд ли. Дафна не умела играть в игры – если бы кто-то прокололся – она бы об этом сообщила. Влепила бы репорт, сама бы вызвала карабинеров. Но по отчетам Дафны все было в порядке.

– Вы… один? – туманно спросил Айзек, показав карту «Семья» – три золотые чаши, перевитые алой нитью.

«Королева монет» – блондинка в белом, вместо глаз – золотые диски с черными пятиконечными звездами.

Поверх Королевы монет легла черная карта с черепом, пересеченным черной трещиной.

Значит, жена ушла, забрав дочь, и система отрезала половину семейного рейтинга, посчитав его виноватым в разводе – а системе обязательно было считать кого-то виноватым. А потом жена умерла, а дочку ему уже не вернули, потому что рейтинг восстановить он не успел.

Странно только, что систему безопасности он взломать может, а собственный рейтинг – нет. Может, он случайно нашел какой-то способ, или умеет работать только по-крупному. А может, у него в профиле скрытая пломба от властей, и он не может обойти ее самостоятельно. Но откуда у человека, который рисует лица аватарам, такая пломба?

Айзек нахмурился, но лицо аватара осталось бесстрастным. По остальным критериям идеальный кандидат – с личной заинтересованностью. Будет молчать, не будет дергаться, еще и платить ему небось не придется – только взломать рейтинг аккуратно, чтобы Дафна не заинтересовалась. Персонал в приюте или куда там девчонку отправили, конечно, может насторожиться, но проверку должна инициировать Дафна.

Но слишком уж хорошо все складывалось.

– И кто тебя привел?

На этот раз Клавдий думал долго. Видно, история была непростая и с помощью карт ее рассказать не получалось.

Наконец, он вытащил карту, и Айзеку она не понравилась.

«Плут». Грязный красный камзол, синие пуговицы вместо глаз и черный, ехидный разлом рта.

Какая-то ерунда. Все слишком хорошо складывалось, только в последняя карта тревожила, а матушка, вечно юная Хенде Шаам, говорила «если что-то выглядит, как свежий финик, пахнет, как свежий финик и само идет в руки – значит, никакой это не финик». А еще она говорила, что если что-то выглядит, как дерьмо и пахнет, как дерьмо, то это точно дерьмо и есть.

Но Айзек не мог понять, на дерьмо это собеседование похоже или на финик. Айзек верил Клавдию, хоть и знал, что это ничего не значит.

В конце концов у него оставалось всего четыре дня. Пусть Поль Волански сам разбирается с его мотивами и пломбами. В конце концов, Поль со своей чудесной помощницей просто втихую прирежут его после переговоров. Нет человека – нет правительственной пломбы на профиле.

– Вы получите работу, – глухо сказал Айзек, а потом отключил модуляцию. – Приходи к реке на рассвете, там слева от третьего причала… Ничего нет, но ты где-нибудь там стой.

Он снял очки. Абра покачивалась у пристани. Грейс сидела рядом, от нее мятно пахло эйфориновыми каплями. Контейнер – мокрый и грязный – она прижимала к груди .

– Все хорошо? – спросил Айзек, радуясь, что голос теперь звучит нормально.

– Ага, – безмятежно ответила Грейс, а потом нахмурилась: – Слушай, а если меня карабинеры завтра остановят?

– Зачем? – не понял он. Паранойя Грейс переставала быть забавной. И, пожалуй, начинала раздражать.

– Ну-у-у… остановят. Спросят: чем вчера вечером занималась? И анализаторы включат, чтобы не соврала. Мне чего отвечать?

Глаза у нее были ясные и честные. Айзек смотрел на нее и мучительно соображал, чего ей надо-то вообще, а в ясных и честных глазах Грейс все больше читалось разочарование.

И Айзек понял. Улыбнулся, подался вперед и поцеловал ее. Контейнер с глухим стуком упал на дно и закатился под сидение.

Обязательный блок социальной рекламы

Город – это вы.

Для чистых улиц.

Для обновляющейся иллюминации.

Для снижения рекламного шума.

Для поддержки солнечных фильтров и системы кондиционирования.

Для каждого из вас.

Для всего, что делает город лучше: фонд благоустройства имени К. Цаханассьян.

Фонд благоустройства К. Цаханассьян: в скрытой вкладке всего одно условие.

Глава 5. Настоящий звук

Младший Эддаберг по-прежнему дрейфовал где-то в пустоте. Арто не смогла найти ни одной карты, только схематичные наброски с намертво заблюренными подписями. Раньше ее мир состоял из цепочки городов Низшего сегмента – Эддаберг, Эльбейн, Валейн, Дабрин. Где-то – далеко, куда не хватит рейтинга добраться – Охло, Нибиз, курортные Лорло, Стольхейм и Наррат. Теперь цепочку словно подняли, а потом бросили на стол – она сложилась в другие узоры и петли. Младший Стольхейм стал Средним, а за ним Охло и Дабрин.

А вокруг цепочки – пустота. Словно никто туда не уходил. А может, уходил, но не возвращался.

Арто пыталась восстановить карту по обрывочным данным Поля Волански и подобных ему торговцев. Они обменивались не только данными, но и физическим товаром, но цепочки поставок было трудно отследить – они скрывались от Дафны, а значит, и от нее тоже. Но физические границы все равно были для нее бесполезны. Не пойдет же она к Леопольду пешком.

Она усмехнулась и постучала мундштуком серебристой трубки по краю стола. Над белой столешницей заворачивался в колечки серебристый дым.

Арто стала тратить слишком много ресурсов на имитацию жизни. Даже наедине с собой. Наверное, стоило проанализировать, какие алгоритмы заставляют ее это делать, но это тоже требовало ресурсов. А у Арто были дела поважнее.

Неделю назад Клавдий что-то нашел. Она видела это вместе с ним – серую дымку в белом тумане, навязчивую химическую нотку в ольфакторном восприятии. Клавдий ее не узнал, а Арто, проанализировав сбой и то, как программа преобразовала запах, решила, что больше всего это похоже на концентрированное горючее, которым Марш когда-то заряжала пауков. В тот момент все ее визуализированные аватары одновременно улыбнулись. Кто-то тут же стер помощника и даже отправил жалобу, но Арто не стала разбираться, в какой момент она некстати улыбнулась.

Главное – Клавдий что-то нашел. Значит, все сработало как надо – Тамара сказала правильные слова и они дали правильный результат. Он стал работать усерднее. Может, стал менее осторожен, но Арто пока удавалось скрывать его мелкие проколы. Если дойдет до крупных – она придумает, что делать. Главное, чтобы он работал.

«Из-за таких выходок тебя и убили, дура!» – алгоритмы сгенерировали запись, потому что здесь полагалось засомневаться.

«Убили».

Рихард перестал проходить процедуры омоложения. Перестал считать лицо инструментом и позволил себе стареть. Арто склонила голову к плечу, а потом смахнула запись, рассыпав над столешницей голубые искры.

«Дура».

Рихард отправляет запросы на восстановление лицензии, но не проходит процедуры омоложения. Сам ведь знает, что работу ему не дадут.

«Из-за таких выходок».

Рихард ничего не знал о ее выходках. Арто все посчитала – она ничего не поджигала, по крайней мере пока. Никого не подставляла, не собиралась убивать. Она все лучше продумала, чем Марш.

Ей была доступна лучшая система расчета оптимальных решений, а Марш – только человеческий разум. Поэтому ее и убили. Потому что она не могла подслушивать, как могла Арто, не имела доступа к базам, как Арто, потому что она была больна.

Арто не находила изъянов в плане.

Она свела Клавдия с Айзеком Шаамом, а тот завтра отведет Клавдия к Полю Волански. Поль Волански поможет Клавдию найти уязвимость в защитной системе Младшего сегмента. Клавдий все еще слишком осторожен, Поль научит его обходить запреты.

А потом Поль поможет Клавдию восстановить рейтинг. Тамара вернется к отцу – кажется, это можно было расценить как оптимальный исход. Никто не умрет – в плане не было ни одного пункта, который мог закончиться чьей-то смертью. Но почему-то Арто казалось, что Рихард причислил бы это план к «таким выходкам».

Но разве научить девочку как заставить отца быстрее работать «такая выходка»?

Марш никогда не занималась ничем подобным. У нее не было знакомых семей, она просто не общалась с теми, кто мог позволить себе заводить детей.

Не знала тех, кто любил бы своих детей.

Леопольд мог бы. Леопольд любил бы своих детей, и когда-то ему хватало рейтинга даже на большую семью. Арто не знала, отказался он от семьи ради работы или по другим причинам, и узнавать не собиралась.

Потому что Марш не хотела бы этого знать.

…

Над рекой полз утренний экспресс. Совсем низко, так, что воздух, который загребали широкие плавники лопастей, тревожил воду и разбивал рябью густое рассветное солнце на волнах.

Клавдий давно перестал мерить шагами берег – и так слишком много его следов осталось на сером песке от третьего причала до наблюдательного пункта. Дафна похвалила его за раннюю прогулку, но посоветовала не злоупотреблять пробуждениями до рассвета.

И невидимый наблюдатель сегодня оставил его – может, потому что здесь было меньше камер чем в городе, а может потому что перед выходом Клавдий выпил три таблетки из стабилизирующего комплекса.

Песок был холодным, сидеть на нем после рекомендованных ортопедических кресел и кровати с массажером было холодно и неудобно, и это тоже раздражало Клавдия. Позволил превратить себя в экспонат биогалереи – аморфное существо, вяло бултыхающееся в питательном растворе.

Дафна точно желала ему такой судьбы. Дафна, пожалуй, всем желала такой судьбы, но хуже всего что желала Тамаре, которая заговорила с ним впервые за долгое время, и то чужими словами.

Тамара так и не сказала, что означала оса. Клавдий не нашел такого логотипа ни у одного конвента, ни у одной молодежной группы, не нашел ни у кого похожей татуировки.

Об осах Клавдий ничего хорошего не знал. Тучи ос вились над пунктом сортировки мусора. Осиный яд включен в красную зону списка бытовых аллергенов, поэтому в городе и окрестностях насекомых уничтожали. И жалить эта тварь могла, пока не кончится яд, и часто даже после не успокаивалась. Вот и все.

Клавдий знал, что дети любят всякую дрянь, но серебристая оса Тамары его тревожила. Он безошибочно чувствовал в том, как она была нарисована и анимирована что-то казенное, но Дафна так и не нашла ни одной официальной организации, использующей таких ос.

Он прекрасно понимал, что думает об осе не просто так. Он думал о ней потому что это позволяло не думать об остальном. Клавдий старался позволять себе мелкие тревоги, чтобы не позволить другим – большим, непреодолимым – снова обрести власть.

Клавдий редко вспоминал Эмму. Даже когда смотрел на орхидеи не всегда вспоминал – потому что забыть о том, что он когда-то ее любил, пришлось еще до того, как она утонула. Эти мысли тоже утонули – сначала в предписанном эйфориновом равнодушии, а потом в белом тумане стены. Такой же как та, нарисованная модулятором. Только стену между городами Клавдий старался преодолеть, а белую равнодушную стену, которая запирала черные мысли, он годами строил сам.

Мысли о Тамаре тоже должны были оставаться там. Пока она не вернется – это был оптимальный исход. Только так он сможет ей помочь. Пусть сквозь стену пробиваются только серебристые осы – у нарисованных ос все равно не бывает ядовитых жал.

Клавдий закрыл глаза. С реки тянуло холодом, но в воздухе уже чувствовался зарождающийся дневной зной. Здесь, за куполом, раскаленный воздух не застрянет в кондиционере, солнечное излучение не осядет на рассеивающем экране. Скоро нужно будет надеть маску, иначе Дафна захлебнется выговорами.

Но пока нет ни солнца, ни зноя, только живое рассветное сияние, запах теплой воды и прохладного песка. И воздух густой и терпкий, а сквозь туманную дымку над рекой видно воду и белые круги еще не проснувшихся солнечных батарей.

Хорошо. Было хорошо, и это было странно.

Давно не случалось ничего хорошего. Тамара заговорила с ним холодными рассчитанными формулировками «обходного маркетинга» и вживила под кожу тревожную серебристую осу. Леда Морр, его ассистент, звонила перед его свиданием с Тамарой только чтобы сказать, что один из недавно нанятых менеджеров, Эд Таль, не пришел на работу. Леда звонила ему домой и даже хотела отправить одну из младших ассистенток проверить, помер он или все-таки прогулял без уважительной причины. В конце концов она просто отправила репорт. Дафна приняла репорт, но о начислении компенсирующих баллов так и не сообщила. После третьего «ваш запрос обрабатывается» Леда позвонила Клавдию.

Он точно знал, что Леда и ему с удовольствием влепила бы штраф за то, что не ответил. Но у Клавдия не было сил и времени искать Эда Таля – он просто подписал приказ о его увольнении. Приказ Дафна обработала за пару секунд.

Экспресс завис прямо над головой, заслонив рассветное небо серебристым рыбьим брюхом. Опустил лопасти, тяжело вздохнул, обдав Клавдия сухим нагретым воздухом.

– «Лучший внутригородской перевозчик – быстрее ваших желаний», – усмехнулся он. Подкинул мелкий камешек, метя в одну из чешуек брони.

Камешек не долетел и беззвучно упал в воду.

– Эй! – негромко окликнули его с реки.

Клавдий обернулся. Синяя абра с навесом из зеркальной пленки стояла у самого берега. Миловидная девчонка с синими волосами, повязанными белым платком, стояла по колено в воде и хмуро смотрела на зависший экспресс.

– Залезай, – мрачно сказала она не поворачиваясь.

Клавдий хотел было сказать, что лодку можно пришвартовать, и тогда не придется лезть в воду, а потом решил, что ему все равно.

– А ты с претензией, да? – с неприязнью сказала девчонка, глядя, как он подворачивает брюки.

Клавдий ничего не ответил. Бросил в лодку пиджак и ботинки, забрался под навес.

– Незачем создавать себе лишние проблемы, – наконец сказал Клавдий, когда она села напротив.

– Знаешь, куда едешь? – фыркнула она.

– Если меня арестуют, в мокрых брюках я буду выглядеть еще глупее, – пожал плечами он. – Как тебя зовут?

– Грейс. А тебя – Клавдий.

Сообщив это, Грейс замолчала и отвернулась. Клавдий не пытался ее разговорить. Он смотрел на воду и пытался заставить себя нервничать. Потому что он едет совершать, возможно, самую большую ошибку в жизни. Которая может привести его к алому креслу в пятничном эфире, может забрать весь накопленный на соблюдении мелких рекомендаций рейтинг – но нервничать не получалось.

В рекомендациях содержался пункт о сведении к минимуму бытового стресса.

Оставалось только понять, считается ли собеседование у Поля Волански бытовым стрессом. Пожалуй, да. Это будет оптимальный алгоритм.

– Поль – хороший, – вдруг сказала Грейс, не глядя на Клавдия. – Он о нас заботится. Проблемы решает. И твои решит, если договоритесь.

– Чем он занимается, ты мне, конечно, не скажешь? – он слабо улыбнулся.

Грейс нервно оглядывалась и то замирала в нарочито скучающей позе, то начинала ерзать и бросать тревожные взгляды на застывший экспресс. Клавдий хотел бы как-то ее успокоить, но понимал, что идея бестолковая.

– Мы – коммуна, – неожиданно сказала Грейс, довольно улыбаясь. – Живем за куполом, изучаем способы адаптироваться к нефильтрованному излучению и необработанной пище.

– Вы едите сырую рыбу, ходите в ямы и не пользуетесь солнечными фильтрами? – настороженно спросил Клавдий.

Улыбаться сразу расхотелось.

Не может быть. Не может такого быть, чтобы Поль Волански оказался простым фанатиком из тех, кто пытается доказать, что можно пить речную воду и не усраться насмерть.

И под привычным равнодушием, под выверенным рекомендованным дружелюбием очнулось нечто совсем другое – синее, бездонное, полное слепых камер и глухих микрофонов. В синем бездонном и свободном прошлом все было совсем по-другому.

– Эй, Клавдий! – встревоженно окликнула его Грейс. – Ну и рожу ты состряпал!

– Все хорошо, – сказал он и даже поверил. – Я задумался.

– Я Полю скажу, что ты маньяк, – заявила она. – Ты что, с курсов по управлению гневом сбежал, не дослушав?!

– Я всех там загрыз, – серьезно сказал Клавдий.

Грейс побледнела и отвернулась, но он мог поклясться, что слышал, как кто-то фыркнул. Клавдий только вздохнул. Эмма тоже не любила, когда он так шутил. И говорила, что ей бывает страшно, когда он на нее смотрит, хотя ни разу, когда Эмма так говорила, Клавдий на нее не смотрел.

Тамара понимала такие шутки. И никогда его не боялась.

Зато Клавдий окончательно убедился, что нервничать не нужно. Если подчиненные Волански так переживают из-за взглядов и шуток – значит, бояться нечего.

– Что там с рыбой и выгребными ямами? – напомнил он.

– С ямами?..

– Коммуна Волански в последние четыре года числится в реестрах, как лицензированное предприятие, изучающее возможности улучшения экологической обстановки города, – раздалось из динамиков под навесом. – Коммуна проходит регулярные проверки, каждый из участников посещает обязательные медицинские осмотры раз в месяц, чтобы следить за влиянием солнца и воздуха на здоровье. Каждый подписывает бумаги, которые ему дают и, если требуется, заучивает ответы для интервью. Карта «Хороший дом».

Голос был женский, сиплый и, пожалуй, неприятный. Клавдий понимал, что в абре больше никого нет, и все же зачем-то огляделся.

– Это наш помощник, – мрачно пояснила Грейс. – Поль ее очень любит… какого-то хрена.

Клавдий рассеянно кивнул. Рябь, растекающаяся за бортом, уже не была рассветно-розовой. Солнце начинало ощутимо припекать, и стоило озаботиться фильтрами, но ему было не до того.

Карта «Хороший дом» – значит, нет никакой коммуны. Они пьют сырую воду и ходят в ямы только в отчетах.

– За городом случаются разрывы соединения с сетью, – в голосе явственно слышалось злорадство. – Мы пишем заявки во все центры. Дафна иногда виснет на несколько секунд, можете себе представить?

Сначала Клавдий увидел, как неприязненно скривилась и отодвинулась к борту Грейс, и только потом заметил рядом с ней едва различимый в ярком солнечном свете силуэт.

Слабые трансляторы не справлялись с визуализацией, изображение выходило почти прозрачным, и все же Клавдий смог рассмотреть помощника Волански.

Рядом с Грейс сидела женщина в черной куртке.

Клавдий несколько секунд завороженно наблюдал за ней, забыв о коммуне и о том, зачем он туда едет.

Она щурилась на свет, в коротких волосах путался ветер, Клавдий даже разглядел солнечные блики в алых глазах. Это была изумительная работа – идеально синхронизированный с окружающим миром аватар, с проработанной мимикой и живым лицом, со всеми его недостатками. И это при явном недостатке камер, на которые она могла опираться при синхронизации!

Наверняка ведь ее создатель использовал оцифрованный материал. Интересно, кем ему была эта женщина, если он пошел на такой спорный поступок?

– Надеюсь, мы подружимся… дорогуша, – равнодушно сказала она.

Прежде, чем Клавдий успел ответить, лодка начала замедляться.

Он обернулся и увидел первую платформу.

…

Рихард не мог уснуть. Утром ему удалось задремать в кресле на террасе, за пару часов до рассвета, но потом ожил визгом экспрессов и аэрокэбов город, ожили жирной пудровой духотой соседские розы, ожили двери и окна – они распахивались, хлопали и стучали, выпуская на улицы людей, живых и отвратительно говорливых. Пришлось спасаться в стерильном, прохладном полумраке спальни, пропитанном безликим ароматизатором «жилой дом». В Среднем Эддаберге меньше пользовались домашней парфюмерией, но Рихард не мог избавиться от этой привычки – пусть невидимые диффузоры раз в полчаса выдыхают облака лживой композиции с приглушенным запахом выпечки, стираной ткани, паркетного лака и чайной заварки.

Но этим утром запах раздражал. Раздражали холодные простыни, раздражала тишина, музыка, звуки из открытых окон. Раздражало снотворное, которое никак не действовало.

К ночи сил на раздражение не осталось. Он промаялся весь день, ходил по городу оглушенный, как в первые дни, и не понимал, где находится и почему.

Ему пришел ответ из центра устройства. Его зачитала Дафна – она зачем-то визуализировалась, чтобы это сделать. Рихард никогда не просил ее показываться. Еще с Аби он ненавидел смотреть помощнику в глаза, а теперь ему хватало Марш.

Но на этот раз Дафна, не спросив разрешения, появилась в его доме, села в кресло у окна, и глядя снизу вверх, улыбаясь, улыбаясь – мало ему было одной вечно ухмыляющейся паскуды! – сказала, что ему предложено место младшего ассистента медиабайера без возможности карьерного роста. В фирме, отвечающей за рекламное пространство в Семнадцатом секторе Среднего Эддаберга.

У его модификации Дафны были темные волосы, брови и глаза. В этот момент Рихард пожалел об этом – контрастная внешность делала каждую эмоцию выразительнее. И сдержанное снисхождение, и немое предложение порадоваться вместе с ней.

Семнадцатый сектор – десяток домов на окраине города, недалеко от причала. Рихард знал это, потому что несколько раз ходил туда по вечерам. Отдохнуть от рекламных объявлений, голографических маскотов и инсталляций. Посмотреть на синие в темноте дома, пустое пространство, которое никто не хотел покупать.

Ему только что предложили помогать делать объявления эконом-класса для размещения на заборах в пригороде.

Без возможности карьерного роста.

Его оштрафовали, да еще и Питер Легасси прислал укоризненное, полное сдержанного разочарования обращение – он никак не ожидал, что Рихард позволит себе так ярко проявить нелояльность, да еще и в таких выражениях.

Рихард все выслушал. Выслушал, потому что понимал, как играть в эту игру.

Странно, что он вообще решил проявить нелояльность. Марш все-таки дурно на него влияла.

Только вот теперь он не мог уснуть. Хорошо, что Марш до сих пор не вернулась – не хватало только ее злорадной рожи.

А может, именно ее и не хватало. Марш Арто – его прошлая работа, Младший Эддаберг и единственный свидетель его настоящей жизни.

Она любила слово «настоящий».

А теперь что-то изменилось.

Рихард отбросил шуршащее одеяло, отчаявшись удержать им сон.

– Аве… а, впрочем… хрен с тобой.

Он включил кофеварку вручную. Только Дафны ему не хватало. Пережитому унижению, мыслям о Марш Арто не хватало только участливой Дафны, которая примется отчитывать его за превышение дозы кофеина.

Она должна напоминать, что он наносит себе вред. Показать записи с тяжелобольными детьми, сказать, что ресурсы, которые государство потратит на его лечение нужнее им, и неужели он этого не понимает. Неужели ему все равно?

Естественно Рихарду было все равно, но говорить об этом Дафне не полагалось.

Вот что такое Средний Эддаберг.

Может, поэтому Марш разлюбила слово «настоящий»?

Он медленно сел в кресло, где недавно сидела Дафна. Опустил потяжелевшую от боли и непришедшего сна голову на холодную мраморную столешницу.

Не поэтому.

… Он не успел к ней пробиться. Не успел подхватить, не дать упасть на истоптанную платформу, испачкать алое пальто и побелевшее лицо. Неестественно белое, как у всех мертвецов с обнуленным рейтингом.

А больше никто не попытался. Настоящий поступок отгорел, и следа не осталось в холодной грязи.

Рихард успел заметить Освальда у ограды. Он что-то показывал Бесси, настойчиво тянул ее в экспресс. Она упиралась, оглядывалась, пытаясь найти Марш. Из экспресса выходили пассажиры, деловитые, сосредоточенные, ничего не знающие ни о каких поступках.

Рихард уже ничего не мог сделать. Делал короткие, ритмичные глотки теплого сырого воздуха, надеясь, что сейчас не упадет рядом с Марш, вяло огрызался на чьи-то участливые вопросы. Думал, что сейчас прибудет синий аэрокэб с багровой эмблемой, равнодушные люди, не задающие вопросов – а лицо у нее белое, и почему-то на нем растаяли все прошлые отпечатки усталости и злости – и тогда все закончится. Он сам захотел, чтобы было так.

… Тогда Рихард смог только сесть рядом и накинуть на нее белый коверкот, подложив рукав ей под голову, чтобы не испачкать лицо. Пусть там, под белой тканью уличная грязь впитывается в алое пальто – Марш уже все равно. Но уже через несколько секунд ему в плечи вцепилась Бесси, которую все-таки не удержал Освальд. Вот кому все равно не было.

– Я все видела.

Он с трудом поднял голову. Судя по рези в глазах, ему удалось уснуть на несколько минут, но облегчения это не принесло.

– И что? – хрипло спросил Рихард.

Марш стояла перед ним, уперев подбородок в сцепленные в замок пальцы. Она смотрела внимательно, и в ее глазах не было злорадства.

Он выпрямился. Провел руками по лицу, пытаясь содрать с него остатки сна.

На Марш было светло-серое платье. Мятое, с частой шнуровкой от растянутого ворота до подола. Юбка едва закрывала колени.

– Заболела? Какой-то сбой случился? – невесело усмехнулся он.

Кофе был еще теплым. Значит, он и правда проспал совсем недолго.

– Хочешь, я тебе помогу? – тихо спросила она.

Теперь она смотрела снизу вверх, но не пыталась изменить позу.

– Как? Разошлешь всем специалистам по рекламе приглашение на бесплатный фуршет и подожжешь здание?

Почему она больше не ищет настоящего?

А сама она – настоящая? Стала бы Марш Арто спать на его диване, смотреть с ним эфиры по пятницам и предлагать ему помощь?

Если предлагает – значит, стала бы. Так работает оцифрованное сознание. Только вот Рихард прекрасно знал, что создал не совсем достоверную копию.

– Хочешь, я тебе помогу? – повторила она.

С той же интонацией. Платье это – откуда только взялось.

Какая-то дурацкая ночь. Искаженная, злая, и все этой ночью наизнанку.

Марш вздрогнула, будто отряхнувшись от захватившего ее оцепенения.

– Не ты один умеешь играть по правилам, – мечтательно улыбнулась она. – Ты знаешь, что здесь рейтинг не просто разбит на три десятка разных блоков, но каждый пункт еще и влияет на другой?

Рихард поморщился и, через силу сделав последний глоток, поставил на стол пустую чашку. Выливать настоящий кофе он так и не научился, даже если тот превратился в едва теплую водянистую дрянь.

– Я знаю, как работает местная система.

Ему потребовалось несколько месяцев на то, чтобы разобраться с этим алгоритмом. Простой и понятный единый рейтинг Низших городов нравился ему гораздо больше. И ему не нравилась причина, по которой рейтинг Средних городов был сложнее – простой человек попросту запутался бы. Простому человеку было куда сложнее найти в системе лазейки и уязвимости. За выходку с экстремальным эфиром Марш в Среднем городе оштрафовали бы – если бы она сделала это спонтанно, без заявки и предварительной записи под анализаторы убежденности, что делает это добровольно и что поступок полностью обдуман. И пить эйфорины, даже легальные, ей бы запретили. Правда, в Среднем Эддаберге можно было купить до трех одноразовых шприцов с местной анестезией. Хватило бы этого, чтобы вырезать себе глаз?

Рихард никогда бы не подумал, что будет считать, что город – паршивый город, которому не нужны были окна, потому что люди смотрели в виртуальную реальность, город, пропахший ароматизаторами и синтетической жратвой – будет казаться настоящим. А Средний – его размытым отражением со сглаженными углами. Целый город как белое пальто, прикрывающее все тот же труп и всю ту же грязь.

– Нихрена ты не знаешь, Гершелл. Ты прожил здесь почти шесть лет – и как, хоть раз задумался, почему здесь нет людей с низкими значениями рейтинга? Почему нет таких, как я? Как живая я, больных и озлобленных – где они, а? Надо же, такой хороший город, никто не матерится, не ссыт на улицах и не бросает обертки мимо урны, на стенах – ни одного ругательства, только цитатки из стишков в виньетках. Усраться, какие все благонадежные.

– Я знаю, как работает местная система, – повторил Рихард. Но теперь он говорил о другом.

Он знал, что разбивка рейтинга на множество динамических показателей позволяет не только полнее анализировать сильные и слабые стороны человека, но и с разной скоростью начислять значения рейтинга. Если в Младшем Эддаберге один балл штрафа для Марш и для Рихарда равнялся одному баллу, то в Среднем Рихард мог бы вовсе не задумываться о какой-то там единичке, а для Марш система бы обновила коэффициенты списаний. Одна единичка, вторая – и Марш пришлось бы записываться к штатному психологу, выполнять все рекомендации и поменьше выходить на улицу, чтобы не нарваться на очередной штраф. Потому что в один прекрасный момент репорт за курение в общественном месте просто обнулил бы ее рейтинг. Один балл за курение, двести баллов за систематическую демонстрацию неблагонадежности.

Рихард знал это – теоретически. Может, Марш и правда лучше разбиралась в местной системе и умела пользоваться ее уязвимостями. В конце концов, ее же до сих пор не исключили из реестра виртуальных помощников.

Над столешницей потянулся серебристый дым ее сигареты. С балкона потянулся синий сквозняк, растрепал дым, припудрил розой, а потом размыл над столом.

– Я не стал добавлять в библиотеку домашних ароматизаторов запах табачного дыма, – мрачно сказал он. – Иллюзия неполная.

– Это для тебя иллюзия. Для меня – настоящий дым.

Марш Арто не хотела бы стать ненастоящим человеком. Даже ее цифровой отпечаток упрямо врал себе, что дым настоящий.

– И чего ты хочешь? Ты ведь ничего не стала бы делать просто так.

– Верни мне память, – попросила она, и ее голос дрогнул так, что Рихард сразу поверил в точность выбранной реакции. – То, что ты не вложил при создании. Мне… не хватает данных.

На последних словах в ее голосе послышалось электронное равнодушие, а взгляд вдруг стал совершенно растерянным. Рихард видел такой взгляд только у Бесси в их последнюю встречу и никак не мог представить подобное выражение на лице Марш.

– Ты знаешь, что я не включал только те данные, которые нарушали закон, и которые… причиняли тебе… неудобства.

Она усмехнулась, а он не смог улыбнуться в ответ.

«Неудобства». Когда-то Рихард уничтожил все отчеты и записи о ее лечении в «Саду», но теперь-то у него была ее биометрика и все то, что сказал ему Леопольд в их последнюю встречу. А Леопольд много чего сказал. Рихард не все понял и не во всем стал разбираться потом, но теперь он знал о путаном, хрупком мире, в котором с детства жила Марш Арто.

Знал, что все бывает зыбко и ненадежно: что белые стены могут оказаться черными, а длинный квартальный коридор – спальней с серыми обоями, и можно разбить нос о стену, пытаясь зайти в лифт. До двадцати лет она старалась не подниматься и не спускаться по лестницам, а если приходилось – двигалась медленно, вцепившись в перила. Рихард видел запись, где она впервые решилась наступить на черную пустоту на месте ступеней. Записи было две – с камеры и с биометрики. Короткое видео, на котором Марш никак не решится отпустить перила, и белые строчки данных, скачки графиков, рваный ритм пульса, в которые умещался весь ужас перед бездонным провалом на лестничной площадке.

И Рихард много чего еще видел, когда все дальше заходил в ее прошлое, мутное, ледяное и грязное, как вода в городских стоках.

Марш почти не помнила раннее детство, в котором мир не рассыпался. Это Рихард видел в белых строчках резкое повышение температуры, повышенное внутричерепное давление, а затем – резкое повышение чувствительности к свету и звукам. И данные тянулись, тянулись на бесконечные строчки дней, складывающихся в недели.

А потом температура и давление пришли в норму, стабилизировалась фоточувствительность, только мир прежним не стал.

Рихард не знал, что видел: менингит или другую болезнь. Аби только снимал данные, не ставя диагнозов. Данные хранили отчеты о поступлении лекарств, и здесь-то Рихард мог разглядеть историю в бесконечных числах и редких названиях препаратов: у матери Марш, Элен Арто, не было доступа в расширенную аптеку. И Рихард знал, почему – в разделе штрафов у Марш было много списаний. До совершеннолетия все строки были серыми – штрафы приходили Элен. В одной строчке ей еще хватало рейтинга для обращения к квалифицированным врачам, а в другой, за следующий месяц – нет.

Рихард не стал проверять, за что Марш начислялись бесконечные штрафы. Он и так видел, что штрафы были хоть и частыми, но мелкими – она не мучила животных, не проявляла сверхнормативной агрессии и не пыталась ничего поджигать.

А знать, какими словами Марш Арто еще в детстве заслужила свое безумие, Рихард не хотел.

– Я не понимаю, о чем ты просишь, – наконец сказал он. – Большую часть данных заблокировала система. Или ты хочешь, чтобы я сделал тебя сумасшедшей?

– Я почти не помню Леопольда, – призналась она. – Мы общались в основном на сеансах, а их посчитали служебной информацией. Не все удалили, я помню про стекло… да, я помню. Но до стекла… Плохо помню Бесси. Плохо помню мать. Знаю, что трахалась с каким-то мужиком, но не помню с каким, знаю только что он рубашку у меня забыл, а ее Освальду отдала…

– Мужика-то я тебе как вспомню?!

– Да хер на него! – В ее глазах блеснули синие искры. – Я не помню свою жизнь неделями. Людей, места. Я… выстраиваю алгоритмы и скрипты для достоверной передачи реакций… – в ее голосе снова задрожали электронные интонации, а взгляд на мгновение стал мертвым, как у шаблона, который предложили Рихарду в первичной конструкции.

– Реа…кций…

Он не знал, притворяется она или нет. Марш Арто никогда нельзя было верить, ни при жизни, ни после смерти. Но от последнего слова, отчетливо заскрипевшего мертвыми автоматическими нотками, разом обострилась головная боль, а в запахе роз, разбавленном ночным ветром, послышались отчетливые нотки «парфюмерной композиции "роза букетная № 4"».

– Аве, Дафна! Закрой двери на балкон, включи вытяжки и направь репорт за эти ебан… несогласованные посадки, – процедил он. – Кофеварку включи… И выведи рояльную панель на стол.

– Что?.. – тихо переспросила Марш.

Рихард поднял глаза. Платья на ней больше не было – привычная черная рубашка и брюки. Но он знал, что видел.

Нельзя вылечить смерть. И безумие Марш, с которым пытался бороться Леопольд – неужели оно все же было необратимо? Рихард думал, что искусственный интеллект не может болеть. Что он бессмертен. Но Марш так стремилась к достоверности, что умудрилась найти изъян в новом разуме. Она снова себя не контролирует, снова становится непохожей на себя, но не потому, что ей так подсказывают алгоритмы, а потому что она не может иначе. Потому что она отыскала противоречие, которое сведет с ума даже ее новый, совершенный разум.

– Слушай, – начал Рихард. – Я не могу тебе показать то, что не пропустила цензура. Я нихрена не понимаю, как она выбирала, что оставить, а что нет, но спорить с Дафной не буду. И про Леопольда понятия не имею, что тебе рассказывать – фотографии и записи из моего личного архива ты точно уже вытащила, а что было в твоем – я не знаю. Но видел, что ты включала «Ольтору». Тебе Леопольд советовал считать в ней такты.

– Я помню только название, – хрипло сказала она. – Это же из общего старого фонда, я не знаю, зачем ее…

– Ваша сраная «Ольтора», – мрачно сказал он, – испоганила мне несколько месяцев жизни. Я ее на выпускном экзамене играл. Заканчивал общий курс по развитию эстетического интеллекта. Сыграл и забыл, к инструменту с тех пор подходил три раза.

Он врал – играл он раз в пару месяцев, заполняя сумрачную тишину пустых комнат в жилом квартале, но «Ольтору» почти не помнил. Это было тридцать лет назад, и играл ее какой-то другой человек. Играл на настоящем рояле, с прохладными клавишами и приподнятым лакированным крылом. Потом Рихард слышал ее на сеансах Леопольда, когда проходил мимо его кабинета. И это был повод добавить к лжи немного правды, которая могла оказаться для Марш важной.

– Я не слышал, чтобы он включал ее кому-то еще, – сказал он. – Ты для него была… особенным пациентом, я всегда это знал.

– Почему?

– Наверное он видел, что тебе больше других… – он осекся.

Нет, не то – в «Сад» попадали пациенты с расстройствами, и они попадали к Леопольду. Он честно пытался с ними работать, но Рихард не нашел упоминаний о том, что он кому-то еще рассказывал, как синтезировать лекарства из эйфоринов – вот это опасная правда, скользкая, алеющая сигналами на анализаторах – и ради кого-то еще столько раз ставил карьеру под угрозу.

Сказать ей, что Леопольду потребовалось больше тридцати лет в «Саду» и несколько десятков больных пациентов, прежде, чем ему появилось, что предложить Марш?

– Видел, что тебе он может помочь.

Сказать ей, что на самом деле предлагал ей Леопольд?

Как хорошо злая правда уместилась в добрые слова. Как хорошо, что он всю жизнь просидел за панелями и пальцы не до конца потеряли проворность. И как хорошо, что больше не пахнет розами.

Подсвеченные голубым клавиши на столешнице отозвались из динамиков неуверенным перебором. Звук был неживой, синтезаторный. Стоило подобрать модификации, попросить Дафну найти и установить подходящие плагины. Но момент будет упущен, стежок, которым Рихард пытается сшить разорванный разум, ляжет некрепко.

Он закрыл глаза и попытался вспомнить, как звучит главное творение древнего композитора Лежье. Рихард помнил его портрет – лицо в туманной сепии, только контуры высокого воротника четкие и острые. Лежье тоже умер молодым, и у него были такие же ранние угрюмые морщины в уголках губ, как у Марш.

Пусть один мертвец утешит другого, и может после Рихарду наконец-то удастся уснуть.

И динамики ожили снова, уже увереннее, хоть и все еще нестройно и неестественно. Нельзя использовать вместо рояля стол. Нужно было арендовать инструмент, а не стучать пальцами по мраморной столешнице делая вид, что это настоящий звук, которого она ищет.

Не получается стежка. И не получится никогда.

И вдруг звук изменился – стал глубже и мягче, стряхнул электронную шершавость.

Марш скачала плагины? Почему бы и нет.

Он не чувствовал и не видел выведенных на пол педалей, только надеялся, что местные модификации инструментов подстраиваются под играющего.

А ведь можно было найти конвент. Точно, конвент с нормальным оцифрованным инструментом, а не извращаться с призрачными клавишами в темноте кухни.

Какой звук ближе к настоящему?

Рихард услышал, как неуверенно отозвались скрипки – вступили именно там, где полагалось. Она помнит? Или врала, что ей стерли воспоминания о мелодии?

Стоило бы начать сначала. Но он играл, слушая, как один за другим оживают динамики, как скрипкам отзывается тревожная партия виолончели. И все выходит нескладно, рвано, и совсем это не «Ольтора», а смутное воспоминание о ней, и лучше бы он насвистел мотив, свел все в шутку, а не позорился.

Но почему-то он продолжал играть. А доиграв сразу начал заново – немного увереннее, немного четче, и ему даже показалось, что на этот раз скрипки начали свою партию, как и полагалось, а не просто вторили ему.

Рихард не знал, сколько раз успел сыграть, раз за разом подхватывая за последней первую ноту, но так и не приблизившись к тому, что хотел слышать. В один момент он просто позволил финальной ноте затихнуть без продолжения, сам не зная, почему именно сейчас решил ее отпустить.

Марш сидела напротив, окруженная обрывками иллюзорного дыма. Он видел только ее профиль – равнодушное лицо, сжатые губы и черный воротник рубашки.

– Спасибо, – сказала она, оборачиваясь.

На месте второго глаза сиял голубой провал, разбросавший по ее щекам колючие синие искры.

Чтобы скрыть объявление, трижды прочитайте его вслух

Для тех, кто хочет, но не может.

Для тех, кто уже устал хотеть.

Для тех, кто забыл, что когда-то хотел.

И для тех, у кого не бывает сбоев: центр лечебной сомнологии Ч. Калигари.

Зато выспитесь.

Глава 6. Трясина в долине и солнце над рекой

Солнце начало печь раньше, чем Клавдий ожидал. Пришлось снять пиджак. Хотелось еще закатать рукава рубашки, но жидкий фильтр он не взял, и руки от солнца защитить было нечем. Пришлось просто надеть маску – почти не заметную на лице прозрачную пленку. Когда-то она ужасно его раздражала. Теперь он только с легким удивлением смотрел на Грейс, которая лицо ничем не закрывала.

Теплая речная вода лениво толкала борта платформы. Клавдий с трудом узнал в этих ржавых, полупритопленных плотах списанные мобильные исследовательские платформы. Он помнил, как двадцать лет назад такие спускали на воду и отправляли вверх по течению – серебристые, живые, почти целиком занятые белоснежными солнечными батареями, которые с жадным шипением впитывали свет.

А теперь не осталось ни серебристой краски, ни белых батарей – платформы почти целиком застроили причудливыми шалашами из гофрированного железа, палатками и даже бараками. На некоторых голубели перила террас.

И всюду были люди – вокруг шалашей и палаток, в лодках, пришвартованных к платформам и на крышах бараков.

Одна женщина лежала прямо на краю платформы. Когда они проплывали мимо, Клавдий разглядел золотистую кожу и влажные черные волосы, лимонно-желтый раздельный купальник и даже капельки пота на ее спине.

– Эй, Грейс, – не выдержал он. – Вашей подруге, кажется, плохо.

– Чего? – угрюмо откликнулась она. – Чего это ей плохо?

– Она лежит на солнце, – раздраженно объяснил Клавдий. – В купальнике. Даже не под фильтрующей пленкой.

– А, – беспечно махнула рукой Грейс. – Она загорает.

– Совсем с ума посходили, – поморщился он.

Клавдий представил, как Тамара выходит за пределы купола и подставляет лицо солнцу – без жидкого фильтра и маски. Солнце копится под кожей, словно в белоснежной батарее. И неизбежно убивает, медленно разрушая сосуды и проявляясь уродливыми коричневыми пятнами.

И Клавдий понятия не имел, как объяснить Тамаре, Грейс и этой девчонке в купальнике, что есть не только полное теплой воды и золотого зноя «сейчас».

– Да херня это все, – отозвалась на его мысли Грейс. – Сколько люди под солнцем жили и как-то же не передохли… Альдо! Альдо, я здесь! – вдруг закричала она.

– Грейс, мне нужно к Полю, – напомнил ей Клавдий.

– Да подожди ты! – отмахнулась Грейс, перебралась на нос абры и замахала руками. – Альдо! Ты привез?!

На углу платформы стоял парень в мятых синих шортах. Без фильтров. Без накидки из отражающей пленки. Вокруг него были расставлены проволочный кофры, над которыми вились черные мошки. Клавдию показалось, что он видел несколько золотистых ос.

– Сама смотри, – крикнул он.

– Грейс, не стоит… – начал Клавдий, предупреждающе вскинув руку.

Но она не слушала. Перемахнув через борт, она широкими гребками двигалась к платформе. Фыркала, отплевывалась от грязной воды, в которой – Клавдий видел – плавали чешуйки ржавчины и краски.

Интересно, что говорила ей Дафна.

Когда-то он тоже так мог.

Клавдий вздохнул, подпер кулаком подбородок, и стал смотреть, как Грейс пытается забраться на платформу. Альдо и не думал ей помогать, только стоял и с усмешкой смотрел сверху вниз, как она раз за разом соскальзывает в воду.

– И что это такое? – обреченно спросил он ленивые волны. – Загородный лагерь для слабоумных?

– Поль Волански привлекает молодежь к исследовательской деятельности, – раздался голос у него за спиной. – Тех, у кого много штрафов. У нас есть программа с обоснованием терапевтической ценности грязной воды, солнца и плотов с шалашами из говна и арматуры.

Клавдий не стал оборачиваться. Он чувствовал затылком взгляд прозрачных красных глаз, и это чувство казалось ему привычным.

Абра ткнулась носом в борт платформы.

– Называется «Сад-без-ограды». Это я предложила Полю. Почти горжусь этим, да.

Грейс наконец-то смогла взобраться на платформу. Сорвала крышку с ближайшего кофра, выхватила что-то круглое, желтое и покрытое брызгами темных пятен. Несколько секунд рассматривала, а потом на ее лице растеклась счастливая, совершенно дурацкая улыбка.

– На кой хер тебе гнилые персики, Грейс? – брезгливо спросил Альдо, отмахиваясь от разозленной осы.

– Я сделаю… из них… самогон! – с нежностью выдохнула она.

– Очень терапевтически, – заметил Клавдий.

– Зато у нас субсидии и лояльная система начисления рейтингов, – равнодушно отозвалась помощница Поля Волански. – А самогон не маркируется официально, и его можно без штрафов выпить больше, чем алкоголя аналогичной крепости.

– Это ты за мной следила? – прямо спросил Клавдий.

Грейс уже волокла кофры к центру платформы. Даже не обернулась.

– Да.

Он все-таки на нее посмотрел. Странно было ждать от нее каких-то эмоций – частные помощники редко достоверно их имитировали. Поэтому Клавдий когда-то и отказался от посторонних персонажей, принимая Дафну как неизбежное зло – просто однажды понял, что не видит между ними разницы. У них разные лица и разные голоса. Кто-то больше похож на человека, кто-то меньше, но никто из них не человек.

И все же ему хотелось, чтобы помощница Поля смутилась.

– Зачем?

– Люблю смотреть, как люди ходят по дому. Помогает справиться с нереализованным стрессом.

– Я ведь могу заставить тебя отвечать, – вздохнул он.

Клавдий терпеть не мог разговаривать с чужими помощниками. Начинал говорить, будто перед ним человек, ловил себя на этом и раздражался.

Вот и сейчас.

– Не можешь. У меня нет большей части базовых ограничений. Видишь огоньки?

Он обернулся. От борта платформы действительно зажглась цепочка мигающих указателей.

– Вылезай из лодки и по ним иди, – мрачно сказала она. – Поль тебя ждет. Можешь вплавь, как эта дура, но вообще-то там ступеньки.

Клавдий все больше жалел, что приехал сюда. В конце концов, он разобрался бы сам.

Ему ведь однажды удалось. Если бы остались живы его покровители, если бы у него хватило ума держаться, если только…

Что теперь жалеть. Теперь все иначе – тогда он был свободен и рисковал только своей жизнью, легкой и пустой, в любой момент готовой раствориться в пестроте уличных огней Среднего Валейна. Сейчас его ждала Тамара.

Лестницу сторожила пестрая курица – облезлый, пыльный лабор, со скрипом опускающий голову к воде. Под крыльями серебрилась лысина тонкого корпуса. В широко раскрытом клюве скопился черный налет.

– Дрянь какая… – пробормотал он, ногой отодвигая лабора с дороги.

Не хватало еще уронить его в реку – вдруг это тоже странная подруга Волански.

Платформа пружинила под ногами. Расползшееся от сырости покрытие липло к подошвам, а из-под него слышался скрип и тяжелые вздохи моторов. В рыхлых прорехах копошилось что-то блестящее. Курица несколько секунд монотонно трясла головой, а потом выбросила Клавдию под ноги синего муравья с серебристыми лапками.

Как им удалось представить эту развалину исследовательским центром?

Клавдий остановился. Ритм сломался – теперь скрип раздавался с другого конца платформы, где парень, который принес Грейс персики, пытался поправить разваливающуюся палатку. Остальные люди напоминали статистов в массовом перформансе – несколько человек курили, и двигались только их руки и губы. Девушка в купальнике загорала, так и не сменив позы. Еще одна девушка сидела, скрестив ноги, у портативной плиты, и методично мешала что-то по часовой стрелке. И только куры – еще десяток лаборов, таких же старых и грязных – метались по платформе, выискивая в размокшем покрытии невидимые зерна.

Грудь сжало коротким спазмом, вытолкнувшим в горло рыхлый комок тошноты. Пахло водой, ржавым металлом и чем-то еще, живым и отвратительным.

И Клавдий вспомнил – крысы. Так пахло крысиное гнездо. Грязными шкурками живых, зараженных неизвестными болезнями зверей. Под палящим солнцем, под удивительно чистым синим небом этот запах не имел права существовать.

Красные огоньки нетерпеливо мигнули.

– Вы меня ищете, Клавдий.

Он обернулся. Несколько секунд разглядывал мужчину, который его окликнул, пытаясь понять, почему у него возникло такое острое чувство диссонанса.

– Вы – Поль Волански? – наконец спросил он.

Поль сидел на перевернутом кофре, и держал за лапы бьющуюся курицу. Клавдий разглядывал его лицо – раскосые глаза с нависшими веками, восково-желтую кожу, округлый подбородок – черные волосы, руки с короткими тонкими пальцами, и никак не мог ответить себе, что же его так удивляет.

– Поль… Волански?.. – повторил Клавдий, словно надеясь найти ответ в звучании его имени.

– Знаете, Клавдий, – усмехнулся Поль, – я в детстве очень любил старое кино и слайдовые романы. И злодеям полагались фамилии на «ски» или «ский». По-моему, это звучит забавно.

– А вы злодей? – спросил Клавдий.

Поль разжал пальцы, и курица с коротким лязгом упала на палубу. Заметалась вокруг кофра, врезалась в ботинок Клавдия и упала, раскинув облезлые крылья.

– Никак не стабилизируется… – пробормотал он, а потом поднял глаза. – Это как посмотреть. Айзек сказал, вы нашли уязвимость в системе Младших городов. Не беспокойтесь, нас никто не слышит. И ваша Дафна тоже не слышит. – Голос Поля не изменился, но угроза была ясна.

– Мне нужно немного времени и надежная анонимка для выхода в сеть. Грейс так и не сказала, что вы покупаете в Младших городах.

– А вам не все равно? – резонно спросил Поль. – Нам просто нужен надежный канал для переговоров с поставщиками.

– Это… габаритный товар? – Клавдий не собирался сдаваться.

Он слышал о торговле людьми за стенами городов. Это была популярная страшилка у владельцев социальных конвентов. За стенами солнце, антисанитария и работорговля – Клавдий хорошо понимал, зачем распускают подобные слухи, но все равно предпочитал не выходить без жидких фильтров и масок. И задавать вопросы, на которые все равно отреагируют не связанные с сетью анализаторы.

– Нет, – ответил Поль, и на запонке Клавдия зажегся ровный зеленый свет. – Это старомодные информационные носители, которые до сих пор используют в Младших городах. Но вы понимаете, доставка физических носителей… с одной стороны надежнее, потому что не оставляет следов, но до ближайшего Младшего города слишком большое расстояние. Носители передают по цепочке, часто теряют, портят или скидывают… или говорят, что портят и скидывают. Лучше, если мы сможем работать по сети. Тогда останется только проблема с форматированием – вы не представляете, какое обеспечение они используют…

Клавдий кивнул. На самом деле не было никакой разницы, что покупал Поль – детскую порнографию или сборники музыки из старого фонда. Если кто-то узнает, что они пытаются взломать защиту – Дафна просто обнулит рейтинги всем причастным. Это лучше, чем исправительная карабинерская камера. И никак не навредит Тамаре.

– Я почти уверен, что создам канал для связи. У меня… большой опыт в обмане… различных систем, – усмехнулся Клавдий.

От него не укрылось, как полыхнули зеленью глаза курицы, которая копалась в разлохмаченной обивке. И не укрылось, что Поль тоже на нее смотрел.

– Об этом я как раз… Айзек еще сказал, что вы работаете в крупной компании. Производите аватары, имеете высокий индекс благонадежности и социальной привлекательности, а ваша история штрафов насчитывает двадцать семь мелких списаний. За всю вашу жизнь.

– Эта так.

– А ваша дочь находится в реабилитационном центре Лоры Брессон.

Клавдий кивнул. Ему не нравилось выражение, появившееся на круглом лице Поля. Мечтательное, отстраненное и почти насмешливое.

– Вы никогда не совершали ничего предосудительного, – тихо сказал он. – И хотите начать сейчас. Айзек сказал, что это очень удобно, что ваша дочь в центре Брессон – простите мой цинизм, Клавдий. И я так думаю, но это может влиять на вашу лояльность как нам, так и… – Поль встряхнул рукой так, чтобы на тонком запястье блеснул серебром браслет. – Поймите меня. Я хочу еще хоть одну причину взять вас на работу. Карта оруженосца и карта бездны – очень поэтично, но бездна широка, и мы оба это знаем. Я не найму безгрешного человека. А еще я сомневаюсь, что безгрешный человек… действительно имеет опыт, о котором вы говорите.

Клавдий молча снял защитную маску. Солнце лило на голову густой полуденный зной, стекающий по шее под рубашку. Пахло водой, железом и персиками – запах бархатный и золотой.

Конечно, он знал, что Поль задаст этот вопрос. И знал, что ответит.

Клавдий обернулся. Город отсюда был почти не виден – это ночью он бросал бы в черное небо высокие столбы света, а сейчас можно было различить только синие шпили самых высоких домов.

А все же не хотелось отвечать. Клавдий верил – секреты нужно держать в руках крепко, и держать одному. Подпустишь чужие пальцы – разлетятся секреты, растают, а потом вернутся. Тонкие, острые.

И белые.

– Есть у вас карты? – безмятежно спросил Клавдий. – Лучше, чтобы нас не поняли, если все же подслушают.

Конечно, признаваться в таких вещах вслух он не собирался.

Клавдий помнил, что в колоде есть подходящие карты. Он медленно перебирал их, стараясь задержать ощущение власти над секретом. А потом отложил три карты и показал их Полю.

Вот и выпорхнул секрет. Он уже никогда не будет принадлежать Клавдию. И, возможно, уже никогда не будет секретом.

Поль долго смотрел на карты.

Ожила курица – медленно встала, побрела к краю платформы и с тихим всплеском упала в воду.

Что-то невесомо коснулось ладони. Клавдий сжал пальцы, и ему показалось, что он поймал уголек.

– Твою-то мать… – пробормотал он, разглядывая мертвую осу.

– Это правда? – очнувшись, спросил Поль.

Клавдий кивнул, убрал в карман карты и стряхнул осу на палубу. Только черная точка жала осталась под кожей.

Нужно не забыть достать.

– Скажите вслух, – потребовал Поль.

– То, что я только что показал – правда, – устало сказал Клавдий.

Десятки кур одновременно подняли головы. Уставились на Поля десятками зеленых глаз.

– Тогда это все меняет, господин Франг.

…

– Тамара? Не спи. Нельзя сейчас спать.

И Тамара открывала глаза. Смотрела в мутное окно, слушала, как стучат по листьям и крышам капли дождя, которому снова позволили обрушиться на город, а потом окно вдруг расплывалось, уходило в туман, и становилось спокойно и хорошо.

– Не спать!

– Да почему?! – шепотом возмутилась Тамара.

– Потому что лекарство действует, пока ты спишь.

– Откуда ты знаешь?

– Мне кололи похожее. Но мне было нужно, а тебе – нет. Не спи.

Тамара поморщилась, но растерла руками сонное, безвольное лицо. С трудом сфокусировала взгляд.

Юханна давно спала и не пыталась сопротивляться. Тамара ей завидовала.

Марш сидела на полу у ее кровати. Положила голову на локоть и смотрела на Тамару, почему-то очень печально.

А почему бы ей не смотреть печально. Ее вообще-то убили. Марш ей все рассказала.

– Я мечтала, чтобы меня лечили, – тихо сказала она и погладила кончиками пальцев белый матрас. – Рихард думал, что у вас здесь все лучше, чем там. И вас лечат, но почему-то от этого никому не лучше.

Тамара была рада, что однажды в рекламном мусоре ей попалась на глаза рекомендация – на самом деле, она так и не собралась посмотреть, кто посоветовал Марш. Только прочитала, что это экспериментальный независимый помощник, подходящий одиноким людям со специфическими потребностями. Так и было написано: специфические потребности.

Раньше Тамара заполняла еженедельные отчеты о социальной удовлетворенности и психологической стабильности и всегда ставила Дафне низкие оценки. Ей было не за что жаловаться на папу, и даже персоналу кризисного центра она не хотела ставить низкие оценки – она боялась. Что ее не выпустят, что у папы будут проблемы, что еще пять лет придется жить на государственном обеспечении и принимать лекарства. Поэтому она жаловалась на Дафну. И всегда писала в графе «причина оценки», что Дафна не учитывает ее «специфические потребности».

Тамара знала, что несовершеннолетним можно не вдаваться в самоанализ при заполнении этой графы, и с удовольствием этим пользовалась. А потом она нашла Марш.

– Я не болею, – шепотом возразила Тамара. – Мне же придется скучать по маме – а они говорят, что это плохо, и что от головной боли я согласна пить таблетки, а от этой нет. А я просто хочу обратно свой стресс.

Тамара неловко улыбнулась, и Марш улыбнулась в ответ, а потом выпрямилась. Пересела на край кровати.

– Твой папа вчера… Клавдий скоро тебя заберет. – Она достала из-за лацкана жакета тонкую черную трубку и остроносый тюбик табачного концентрата.

– Ты с ним говорила?

Марш молча кивнула. Тамара смотрела, как она выпускает густое облако серебристого дыма. Она не знала другого помощника, который стал бы курить при несовершеннолетних – это грубое нарушение, за которое помощник удалялся из базы после первой жалобы.

– Ты не боишься, что тебя убьют? – не выдержала Тамара. – Это того не стоит. Ты даже не можешь хотеть курить…

Она осеклась. Зря она это сказала, конечно, зря – разве кому-то понравится быть мертвым? Разве кому-то понравится, что ему напоминают, что он мертвый? Зря она это…

И снова накатила сонливость – услужливая, мягкая сонливость, в которой Тамара ни за что не скажет глупость, никого не обидит, а чем больше она будет спать – тем быстрее пролетит время. И папа ее заберет.

– Не спать!

Марш хлопнула в ладоши. Тамара видела, как она это сделала. И слышала – но только в наушнике.

Тамара сделала глубокий вдох, а потом хлопнула в ладоши. Словно раздавила между ладоней желанный, но запрещенный сон. Вернула звук, который она могла издать только через динамик, и который обязательно раздался бы во всей комнате, если бы Марш была живой.

Юханна что-то пробормотала, но не проснулась.

– Не надо, – мрачно сказала Марш. – Я сама могу.

– Не можешь, – упрямо прошептала Тамара.

Динамики зашипели, а потом нестройная дрожь белого шума рассыпалась скрипичной партией – всего за пару секунд.

– Я могу гораздо больше, – в темноте блеснули красные глаза, – чем когда была жива. Я тогда вообще нихрена не могла.

– А вывести меня отсюда можешь? – спросила Тамара, замерев. И вдохнуть боялась – чтобы не спугнуть промелькнувший азарт в ее взгляде.

– Нет, – мрачно ответила Марш. Наверное, азарт все же померещился. – Не могу и не стану. Тебе надо дождаться, когда твоему отцу повысят рейтинг.

– Как ему повысят рейтинг, если у него из семьи только я осталась, а я сижу здесь? – зло выплюнула Тамара. – Что за правила такие?!

– Это очень хорошие правила, – вдруг улыбнулась Марш. – Все, что нельзя измерить и задокументировать – субъективно. И если бы не рейтинг – тебе осталось бы надеяться, что какая-нибудь сраная комиссия решит, что Клавдий – хороший отец. Что им понравится его лицо, его дом, его работа и уровень дохода. Но ему нужно только показать цифры.

– И где он их возьмет?

– Тебе какая разница? Или думаешь, он тебя бросит?

Тамара задумалась. Даже сонливость куда-то отступила.

Нет, она не думала. Просто боялась, навязчиво и безотчетно – что папа не найдет способ повысить рейтинг. Что у него не хватит сил – Тамара помнила, как пришло сообщение о смерти мамы. Она тогда как раз гостила у отца. Он скомандовал Дафне выключить свет во всем доме и несколько минут сидел на диване в гостиной, уставившись в погасший экран. Тогда Тамаре показалось, что так и должно быть – что-то было такое в его лице и этой тихой домашней темноте, что других доказательств скорби и не требовалось. Но сейчас она вспоминала об этом и думала, что лицо у него стало совсем пустое. И что он, пожалуй, так до сих пор и сидел бы на том диване, если бы не… если бы не что?

И Тамара помнила, как папа каждый раз терялся, когда она не находила сил с ним заговорить. А она не могла себя заставить. Если бы заговорила раньше – потеряла бы над собой контроль. Показала бы, как ей плохо, а ведь папа ничего, совсем ничего не мог сделать, чтобы ее вытащить. Ей хотелось верить Марш, но она представляла, как папа останется один в темной квартире со своим бессилием.

А здорово он ей улыбнулся, когда она заговорила. Наверное, у них правда все сложится хорошо.

Юханна что-то пробормотала и перевернулась на спину. Свесила с кровати безвольную белую руку, коснувшись кончиками пальцев темного пола.

И почему-то стало тревожно, тоскливо и муторно. Не из-за руки, конечно.

… У папы такое лицо было, тогда, в темноте. Тамара даже успела испугаться – сначала на нем отразилась ее собственная растерянность, а потом что-то совсем другое. Тамара никогда не видела у папы такого лица. Но он смотрел в погасший экран, и она совсем не чувствовала угрозы. Вообще ничего не чувствовала, потому что пыталась понять, что мама умерла.

Рука. Рука у него так же безжизненно висела вдоль тела, только длинные пальцы нервно подрагивали, будто пытались что-то схватить.

Вдруг у него не хватит сил ей помочь. Вдруг он так и останется сидеть в темной маленькой квартире, пытаясь схватить что-то невидимое и уставившись в пустой экран?

– Эй! Я тебя будить больше не стану.

Тамара вздрогнула и открыла глаза. Марш задумчиво щурилась, выдыхая дым.

«А в настоящей трубке, наверное, давно бы кончился концентрат», – подумала Тамара.

Наверное, Марш думает, что такие слабости делают ее живой. Поэтому вечно хватается за трубку.

Не могла же она при жизни столько курить. Кто при жизни столько курит – умирает по-другому.

– Я не сплю, – виновато прошептала она. – Еще полчаса подождать, да?

Тамара уже знала, что будет, если уснуть через два часа после укола – утром будет болеть голова, а мысли целый день будут тусклыми и равнодушными. Она не сможет сама думать, будет идти, куда скажут, подставлять руки под иглы с любыми лекарствами, глотать еду, которая лишится вкуса, а потом провалится в тяжелый и душный сон, который кончится головной болью.

Марш сказала, что ей давали такое лекарство, и она сама его хотела. Как же она жила, что хотела этой медикаментозной мути?

– Леопольд, – вдруг сказала она, – учил меня сосредотачиваться на механических задачах, когда приближались приступы. Я читала наизусть стихи и считала такты в мелодии. Я недавно… ее вспомнила. Хочешь попробовать?

Тамара рассеянно кивнула. В наушнике зазвучал первый неуверенный клавишный перебор.

Она честно дослушала до конца – мелодия, наверное, была красивая, хоть и неумело исполненная. Только Тамара так и не поняла, что от нее требовалось, а от музыки без слов в сон стало клонить еще сильнее.

– Ну как? – настороженно спросила Марш.

– Я не поняла, что делать, – призналась Тамара.

– Считать такты.

– Да не понимаю я! Это сколько раз по клавишам бряцнули?

Марш только поморщилась. Она о чем-то думала, и даже не прогоняла саламандру, ползающую по ее лицу. Тамара была не против – ей нравилось за ней наблюдать. Саламандра у Марш была любопытной и доброй, и Тамара даже знала, что она означает язычок огня.

– Ладно, – наконец решилась она. – Мне еще Леопольд кое-что предлагал. Я отказалась, а тебе сгодится. Это называется кумулятивная поэзия.

– Чего?..

– Кумулятивная поэзия, – с отвращением повторила Марш. – Вообще-то это песенка, но петь я не буду.

– А Леопольд пел? – улыбнулась она.

– Пытался. Потом на лицо мое посмотрел и больше не пытался, – мрачно сказала она. – В общем… Мда. Да, в долине – низина, да, в низине – горькая трясина… да, низина в долине и трясина в низине…

Марш глубоко вздохнула и опустила лицо. Тамаре вдруг показалось, что ей тяжело даются эти слова – хоть она и понимала, что это игра. Что Марш не может ничего чувствовать и ни о чем переживать, но об этом гораздо проще было совсем забыть, чем постоянно помнить. Да и что вообще значит – быть живым?

– Я знаю, почему он эту песню вспомнил, – тихо сказала Тамара, снова растирая лицо. – Потому что имя «Марш» значит «болото». А «Леопольд» значит…

– Повторяй, – раздраженно перебила она.

Тамара на кого угодно обиделась бы. С отцом, наверное, неделю не разговаривала бы. Но на Марш можно было обижаться сколько угодно – ей было все равно. А значит, вроде как и обижаться было незачем. И Тамара послушно повторила:

– Да, в долине – низина, да, в низине – горькая трясина…

– А в трясине – зеленая ива, на иве – птичка пуглива… Повторяй.

– А в трясине…

– Нет, – одернула ее Марш, и ее взгляд на мгновение стал злорадным. – С начала.

– Да, в долине – низина, – послушно начала Тамара. – В низине – горькая трясина, да, низина в долине и трясина в низине… А в трясине – зеленая ива, на иве…

– А теперь быстрее.

Марш явно над ней издевалась. И ей это явно доставляло удовольствие.

Но сон действительно перестал набрасываться, притаился под одеялом, как наигравшийся кот. Тамара чувствовала, что стоит его позвать – он придет, и будет обычным сном. Но она упрямо повторяла стишок про болото, цепляя к нему новые и новые строчки, которые нехотя цедила Марш.

– Клюв у птички с медным отливом, да, у птички – клюв с медным отливом, а в клюве с отливом – косточка сливы…

– Да, в долине…

И когда Тамара наконец уснула, ей снилась птичка, сидящая на ветке одинокого дерева посреди болота. Но перед сном успела подумать, что Марш откуда-то все же знает песенку целиком.

…

Клавдий забыл, когда ему в последний раз было так хорошо. Не стоило оставаться на платформе, и точно не стоило пить, но город, синий, с миллиардом глаз и миллионом раскрытых пастей, готовых сожрать за нарушение предписаний, остался ниже по течению реки. А Поль дал ему работу. Обещал лабораторию, обещал помочь со взломом рейтинга, как только Клавдий получит устойчивый результат.

И ему уже не казалось, что он мог бы взломать рейтинг сам – в этот вечер он остро почувствовал, каким осторожным стал за последние шестнадцать лет. Как уснуло чутье, утратил остроту слух, и то, что раньше давалось естественно и легко, вдруг стало почти недостижимым.

Он бы обязательно ошибся и все испортил. Его только и хватало на то, чтобы сидеть в запертой темной комнате и бродить вдоль стены в визуализированном пространстве.

Но сейчас над рекой вставало солнце, Клавдий чувствовал, что сделал все правильно, и можно было ни о чем не думать хотя бы до рассвета. Рассвет еще не разлился над рекой, разлилось только предчувствие рассвета.

Клавдий и не заметил, как успел напиться и снова почувствовать свое тело – вот его руки, а вот его лицо. Вот воздух, которым он дышит, а вот небо и вода, на которые он смотрит. Все вдруг стало осязаемым и реальным, и это было похоже на счастье.

Скоро Тамара вернется домой. Вернется.

Клавдий понятия не имел, как им жить вдвоем, без Эммы, но знал, что Тамара снова будет говорить. Что у нее не будет пустого, затравленного взгляда, и когда он будет давать ей обещания – она будет ему верить.

... Оказалось, на платформе можно разводить огонь. Оказалось, у костра подручные Волански вовсе не выглядят участниками перформанса. И преступниками они не выглядят. Обычные молодые ребята, обгоревшие на солнце, как попало одетые, с лихорадочно блестящими глазами. У девушек длинные ноги и гладкая, потемневшая от солнца кожа. Мальчишки все лохматые и с дурными взглядами – Клавдий смутно припоминал, что сам таким был.

Особенно лохматым и дурным оказался Айзек. Он кого-то напоминал Клавдию, но вспомнить он так и не смог. Да и какое это имело значение.

Клавдий еще тогда, на собеседовании в конвенте не поверил потусторонним завываниям аватара с картами. Он безошибочно чувствовал, что человек, скрывающийся за аватаром, слишком наслаждается этой игрой. Зато с Айзеком очень славно пился и самогон, и бренди Поля. Клавдий начал пить за полтора часа до полуночи – он знал, что Дафна, рассчитывая суточную норму алкоголя, обнуляет ее каждые двадцать четыре часа. Он давно не пользовался этой уязвимостью, но в этот вечер ему хотелось думать, что он пьет не потому что Дафну можно обмануть.

– К вам часто ездят с проверками? – спросил Клавдий.

Он сидел на краю платформы, опустив руку в теплую, почти горячую воду. Она полоскала рукав рубашки, пыталась слизнуть запонку с манжеты, а Клавдий смотрел, как плещется нефильтрованная вода, мочит одежду, и думал, как же восхитительно, как же невыразимо прекрасно, когда ты понимаешь, что так быть не должно и тебе совершенно на это насрать.

Айзек лениво приоткрыл глаз и тут же закрыл снова.

– Почти никогда.

– Но здесь почти нет микрофонов и камер, – Клавдий с трудом ловил вопросы за серебристые рыбьи хвосты. – И у Дафны должны быть сбои…

– Постоянно, – подтвердил Айзек. – Хочешь знать, почему все не едут за город жить?

Клавдий кивнул, радуясь, что не нужно ловить и этот вопрос.

– Мы отчеты пишем, – безмятежно ответил он. – Их публикуют и составляют рекомендации для жителей. Ну про то, что солнце ядовитое, и вода грязная, и в воздухе куча аллергенов. И что солнце, аллергены и жизнь без удобств на мозги влияет плохо. Мы вроде мученики, ага. А чтобы никто не сомневался – еще статистику смертности постоянно присылаем. У нас люди умирают… иногда. Ну знаешь, например бывают всякие жадные говнюки, которым голову напечет за городом, а потом они придут в какой-нибудь парк, рассядутся посреди чужой инсталляции и ка-а-ак…

– Айзек, – прохрипел динамик у самого борта платформы. – Закрой рот.

– Аве, Марш, – мечтательно улыбнулся он. – Ты бы показалась, чего мы вдвоем пьем.

– Соскучился? – с ненавистью выплюнул динамик.

Но она показалась – женщина, которую Клавдий видел утром. Сейчас она сидела рядом с динамиком. В руке у нее была темная бутылка без этикетки – такая же, как у Клавдия и Айзека.

И все же потрясающая тяга к имитации жизни.

– Кто ваш создатель? – поинтересовался Клавдий, разглядывая, как она нервно теребит воротник рубашки.

– Элен Арто, ее лицензия на восстановление фертильности и какой-то хрен с двести третьего этажа Четвертого Квартала, – равнодушно ответила она. – Ты не вовремя обрадовался и начал пить, Клавдий Франг.

Он поморщился. Дафна еще не начала выносить предупреждения, но с чего-то этим решила заняться помощница Волански.

Она считает, что у нее есть мать. Нужно посмотреть по базе – наверняка ее создатель – мигрант из Низших городов. Оцифровал подружку или дочку, и может даже до сих пор радуется, что подарил ей цифровое бессмертие.

Когда им начнут рассказывать, почему так не надо делать? Клавдий никогда не брался за подобные заказы. И куратор ее создателя должен был его отговорить.

– Почему не вовремя? – вяло поинтересовался он.

– У тебя много работы. Ничего еще не… Айзек, ты слышал? – она вдруг вскочила, уронив бутылку.

Клавдий заметил, что она пошатнулась, будто и правда пила вместе с ними.

– Нет, – настороженно отозвался Айзек. – Что там, звездочка моя негасимая?

Она молчала, только щурилась на берег.

Словно старалась что-то разглядеть. Словно у нее были только человеческие глаза.

Клавдий не чувствовал никакой тревоги. Он даже не понял, почему начал ерзать Айзек – помощников часто делали излишне предусмотрительными и даже тревожными. В конце концов, иногда они должны думать за хозяина.

– Звездочку свою в жопу себе засунь и никогда оттуда не доставай... – пробормотала она. – Опять… опять я… Нет… нужно сказать Полю.

Она так и осталась стоять, щурясь на берег. Клавдий видел, как она бледнеет, как расширяются ее зрачки, как она обхватывает себя руками, пытаясь унять дрожь. И переставал чувствовать связь с телом – вода стала холодной, мокрый рукав раздражал, немаркированное пойло першило в горле, а опьянение медленно отступало. Все это было неважно. Главное – взять себя в руки. Если эта Арто действительно видит что-то важное, если Поль тоже решит, что это важно.

Чтобы никто не увидел, не узнал, что на самом деле…

Она не стала бы просто так выдавать такую реакцию, раз подражает живому человеку.

Это была очень плохая мысль.

– Марш? – окликнул ее Клавдий.

– Она не просыпается. Рано уснула, – невпопад прошептала Марш.

С берега раздался отчетливый хлопок. В синем свечении города быстро сгущался черный дым.

Марш смотрела прямо на него, и Клавдий видел в ее глазах ужас.

…

… Кажется, Марш ее звала, а может ей только снилось. Что-то натужно скрипело прямо над ухом, и почему-то стало холодно.

– Тамара?!

Наверное все же стоило ее удалить. Марш замечательная, и песенки у нее хорошие, но почему-то она против того, чтобы Тамара спала.

И пошла она подальше. Сама-то спать не может, вот и завидует.

– А ну живо вставай!

Она открыла глаза. Потому что Марш, видимо, не отстанет, пока ей прямо не сказать.

Марш смотрела в потолок. Там, в левом углу, что-то блестело синим. Не то огонек камеры, не то блик от уличной гирлянды.

Нет, это была целая цепочка синих искорок – они ползли вдоль потолочного плинтуса, под которым скрывался кабель. Словно муравьи, серебряные и синие. Кажется, это и были муравьи.

А может, паучки?

С чего бы Марш будить ее из-за серебряных и синих паучков.

Глава 7. Закон неубывания энтропии

С белоснежной входной двери на блестящую голубую плитку капала ртуть. Рихард постоял несколько секунд, разглядывая бликующие лужи на пороге, а потом, вздохнув, показал браслет дверному датчику.

– Что опять-то не так? – спросил он, пытаясь носком ботинка стряхнуть серебристые капли с порога. – Хоть из коридора убери эту дрянь, или прикажешь тряпкой за тобой подтирать?

Он небрежным движением отбил серебристое жало, летящее ему в переносицу.

– Очень страшно, – кивнул он.

Поставил бутылку густого винного ликера и бумажный пакет из сырной лавки на стол, скрестил руки на груди. Из динамиков доносился низкий, нестройный гул, в котором слышался редкий металлический скрип и жужжание – не то воспоминание о гудящих электробашнях, не то попытка изобразить осиный рой.

Рихард хорошо помнил черную тварь, которой Марш управляла на Стравках – уродливого осьминога с осиным жалом и фасеточными глазами. И как легко Марш оказалось представить себя этим лабором – полупарализованным, почти мертвым ядовитым монстром. Даже белоснежный кровавый туман Рихард помнил – места ударов на черных лаборах отмечались белым цветом, и Марш этого хватило, чтобы решить, что и кровь у ее монстра тоже белая.

Теперь марионеточный лабор лежал посреди его гостиной, раскинув щупальца по мебели и стенам. Только теперь это был не лабор – черная тварь выглядела живой. Щупальца влажно блестели, падали на пол ртутные шарики крови, а серебристое жало покрывала рыжая пленка яда. Фантазия обросла новыми деталями, стала объемной и почти осязаемой – Рихард мог бы порадоваться, но она заняла половину квартиры, да еще и вылезла в коридор.

– Ну?! – не выдержал он. – У меня вообще-то планы были.

Планы откладывать не хотелось. Через час ему нужно быть на другом конце города. На другом конце города его будут ждать набережная из имитированного синего мрамора, арендованный стеклянный шар аэрокабины, медленно поднимающийся над землей. И хозяйка кафе Самира, для которой он купил ликер.

Куче черных отростков, гудящих и истекающих ртутью, в этой идиллии места точно не было.

Он инстинктивно перешагнул через пару щупалец, а потом, опомнившись, пошел к монстру напрямую. Волны голубых искр нарушенной визуализации доходили до пояса и бросали блики на рубашку. Снова увернулся от жала, напоминая, что принимает правила игры, а потом медленно, чтобы не потревожить протез, встал на колени и попытался раздвинуть клубок у головы.

– Ну вот опять, – ворчал он, перекладывая невесомые щупальца. – Башку спрятала, жужжишь на всех и жалом размахиваешь. Только нихрена не видишь, потому что нельзя жопу вместо головы оставлять.

Из динамика под столом, прямо у черного клубка, донесся судорожный вздох. Человеческий, совсем не похожий на гул электробашен.

– Ты же зачем-то сюда приперлась, а? Подключилась бы к трансляторам в каком-нибудь пустом доме и жужжала там сколько влезет. Но нет, ты жужжишь здесь. Давай хоть соседей пугать не будешь?

Он наконец добрался до головы. И почему-то совсем не удивился, увидев, что на этот раз у твари человеческое лицо.

Наверное, это было мерзко. Наверное, жутко – белое лицо на черном бесформенном теле. Жало теперь касалось ее затылка, будто она собиралась пронзить собственную голову.

Лицо было чужим. Он узнавал черты Марш, но так, словно видел ее сестру. Едва уловимо изменился разрез глаз и форма носа, волосы потемнели и, кажется, стали длиннее.

Но это точно была она. Рихард знал это, даже не заглядывая в список подключенных к системе помощников.

– И что это такое? – тихо спросил он.

Если минуту назад он собирался отключить все системы, взять ликер и уйти, то теперь с трудом вспоминал, куда вообще собирался.

Она открыла глаза. Бордовые, словно подмерзшие вишни.

– Из вс-с-его двух-х вероятнос-с-тей… – динамик плевался запинающимися электронными обрывками. – Пр-и-инять решение… Знаешь что, Гершелл? – на этот раз голос был голосом Марш, а ее глаза посветлели. – Тебе точно понравится.

Ее губы не шевелились. Она впервые запуталась в простой имитации.

…

Арто могла вообще не заметить пауков.

Она не имела привычки наблюдать, как Тамара спит, но в этот раз зачем-то решила еще раз подключиться и проверить. Может, ради Клавдия, или потому что один из алгоритмов подсказал, что Марш бы проверила – Арто не знала, умеет ли рассчитывать вероятность предчувствия. «Предчувствие» вообще было для нее слишком сложным словом. Но она проверила, и теперь ее аватар смотрел на пауков, а система бесстрастно считала варианты.

Команду активации уже отдали – пауки стремительно темнели и метались под потолком, чтобы быстрее смешались компоненты, раньше разделенные чешуйками перегородок. Так компоненты, которые пропускает сканер, становятся взрывчаткой.

У нее была целая минута. Слишком много для нее и слишком мало для персонала центра Лоры Брессон.

Арто видела потемневшие резервуары – такие же, как у пауков Марш, когда они зарядятся на месте взрыва. Секунды на принятие решения складывались из оттенка жидкости в контейнерах серебристых лаборов, и секунд не хватало даже беспристрастному искусственному интеллекту.

Тамара никак не хотела просыпаться, уже истратив драгоценные секунды, в которые можно было одновременно позволить ей выбраться в окно и включить сирены, чтобы другие тоже успели выбраться.

Соседка Тамары спит. Спят пациенты в соседних палатах, и сон их непроницаем и глубок. Таким чуть не уснула Тамара, но она не легла спать сразу после укола.

Если включить сирены, если отправить оповещение персоналу – хоть кто-то успеет спастись?

Арто безнадежно смотрела, как в темноте мерцают пауки и даже не пыталась к ним подключиться, остановить взрыв. Это заняло бы не меньше двух минут, и скорее всего, ей бы это не удалось.

Клавдий Франг сейчас пьет с Айзеком Шаамом. Айзек его провоцирует, Поль на другой платформе тоже пьет и вполуха слушает их разговор, который записывают ленивые куры с мерцающими зеленью глазами. Клавдий все еще пытается выглядеть равнодушным, но у Арто прекрасный сканер мимики – он уже позволил себе надеяться, что все будет хорошо.

Арто сидит рядом и читает каждую его мысль. Дочь вернется, рейтинг стабилизируется, больше не придется каждую секунду угождать Дафне, соблюдая ее рекомендации.

Арто сидит рядом с его дочерью, которая никак не хочет просыпаться, каждое мгновение рассчитывая вероятность, что она не проснется никогда. Каждый раз эта вероятность больше на сотую процента.

Арто лежит на диване в темном пустом доме Рихарда Гершелла и смотрит на дверь – она успела рассчитать, что ей положено хотеть, чтобы он пришел. Она нуждается в его совете, но знает, что он не придет, потому что еще Арто следит, как он листает каталог в винном магазине. Можно обратиться к нему, позвать, спросить – но она не успеет рассказать, перед каким выбором оказалась. И поэтому остается лежать в темноте, приняв за основной алгоритм тот, в котором она хочет, чтобы он ей помог.

На остальных устройствах она отключилась. Из нее вышел плохой помощник. У нее никогда не было шанса стать хорошим помощником.

С щелчком сменился блок рассчитываемых алгоритмов.

Если Тамара сейчас умрет – Клавдий не станет искать уязвимости в системе Младших городов. Арто могла ждать сколько угодно, найти другого человека, но она не могла рассчитать, сколько времени есть у Леопольда.

Только знала, что мало. Что он немолод и болен. Пока она будет искать замену Клавдию, с Леопольдом может случиться все что угодно. Даже с лекарствами, которые оставил Рихард, даже с восстановленным рейтингом. Если рейтинг вообще восстановлен.

Марш не верила тому, чего не видела сама. Ей нужен доступ в Младший Эддаберг, а значит, нужно разбудить Тамару. Арто уже почти открыла окно.

Она знала, что не будет мучиться совестью, но знала, что придется делать поправку в следующих решениях. Поправка будет мешать. Поправка внесет хаос в ее алгоритмы.

Хаос уже пришел. Марш никогда не стояла перед таким выбором, и Арто впервые не могла спрогнозировать, что выбрала бы при жизни. Варианты распадались на равные вероятности. Выбирать можно было любой.

Либо она поступит, как Марш поступала при жизни – доведет дело до конца, пожертвует кем угодно ради шанса спасти того, кого считает достойным спасения.

Либо как Марш поступила перед смертью. Спасет кого-то другого, стоя так близко к спасению Леопольда.

Почему она так поступила? Числа не сходились, вероятности распадались. Марш Арто не любила Бесси, Арто считала, что она не любила и Леопольда. Значит, она узнала о себе что-то новое? Значит, нужно включить сирены, ведь Арто продолжает жизнь Марш, а не воспроизводит ее?

Арто впервые смотрела на равные вероятности и не могла сделать правильный выбор.

Но весь смысл ее существования был в том, чтобы выбирать правильно.

Арто не любила Тамару. Не любила Клавдия. И Рихарда Гершелла, конечно, она не любила. Могла ли Марш их любить? Если бы Арто знала, она бы потратила больше ресурсов, чтобы проанализировать этот вопрос.

Пятьдесят девять секунд.

Нужно включить сирены. Сообщить персоналу. В конце концов, не все в центре спят и не всем кололи снотворное.

С вероятностью в 78% Тамара, проснувшись от воя сирен, запаникует, а потом попытается разбудить Юханну. Этот прогноз не считался достоверным, потому что у Арто было мало данных, но сейчас она совсем по-человечески должна была полагаться только на собственные выводы о другом человеке. Арто относила этот результат к ненадежным прогнозам «субъективной» категории.

С вероятностью в 84% Тамара не выберется из здания, если задержится дольше, чем на несколько секунд. Этот прогноз был точным.

С вероятностью в 36%, если Арто включит сирены, кто-то успеет спастись. А это люди, кажется, называли «надеждой». У нее этот прогноз просто получил пометку «умеренно оптимистичный».

Люди давно ничего не боятся. Люди не боятся вскрытых глоток в прямом эфире, терактов, землетрясений и пожаров, потому что за них о плохом думает Аби. Или Дафна. Или любой другой искусственный интеллект, который умеет делать правильный, беспристрастный выбор.

Потому что казнь – это рейтинговый эфир. Взрыв исповедальной башни – рейтинговый эфир. Это субэмпирический опыт, и Тамара, как и все, у кого нет настоящего опыта, не поведет себя правильно.

Или поведет? В основе решения – ненадежный прогноз.

Вот бы Марш сейчас злилась, но Арто злиться не будет, потому что у нее осталось пятьдесят восемь секунд и выбор, который она уже сделала.

…

Тамара открыла и сразу закрыла глаза. В наушнике тут же заверещал тревожный сигнал, и глаза пришлось открыть снова.

Марш стояла, обхватив себя руками, и смотрела на синие искры, ползущие под потолком. Она улыбалась.

– Твоему отцу, – неожиданно ласково сказала она, – нужно тебе кое-что сказать. Без микрофонов. Нужно вылезти в окно и добежать до синей скамейки в парке за сорок секунд – пока камеры опять не включились. Справишься?

И Тамара хотела начать спорить. Хотела сказать Марш, что это какая-то чушь, и зачем бы папе приходить среди ночи, и почему только что она ее тормошила, будто на них потолок вот-вот упадет, а теперь так по-доброму смотрит и разговаривает ласково.

И вообще, если Марш ласково разговаривает – значит, потолок и правда упадет.

В голове у Тамары еще не растаяли остатки сна, крепкого и терпкого от лекарств, а улыбку Марш можно было принять за его продолжение. И она не стала задавать вопросов.

Скользнула под ладонями холодная оконная рама, удобно лег под носки не зашнурованных ботинок водосток окна первого этажа, и даже белоснежный цветок барельефа, за который Тамара держалась, словно протянул ей под пальцы лепесток.

Так и должно быть. Во сне реальность всегда подыгрывала Тамаре.

– Двадцать три, – безмятежно считала в наушнике Марш.

«А если все так – может, я вовсе не папу увижу?» – дрогнула в сознании предательская мысль.

Она скучала по отцу. Но если уж мир наконец-то стал таким податливым, и можно бежать, ни разу не запнувшись о шнурки…

– Семнадцать.

… и Дафна почему-то молчит, не требует вернуться…

– Двенадцать.

… и совсем нет ветра, а трава такая густая и мягкая, словно синтетический ковер в комнате для кинестетической медитации…

– Восемь.

… и парк совсем рядом. Марш сказала, что ее ждет отец, но если это сон, и Тамара им управляет, то пожалуйста, ну пожалуйста, чего стоит этому сну…

– Четыре.

Пусть ее там ждет…

– А сюда подойдет «Тирьеза» Шольмера, – невпопад сказала Марш.

Хрипло и почему-то злорадно.

Тамара замерла. В темноте синего парка, под белым подвесным фонарем чернела пустая скамейка. В наушниках почему-то гулко взяли первые ноты духовые, и Тамара хотела отмахнуться, сказать Марш, что музыка совсем не вовремя, но земля вздрогнула. Мелко задребезжал фонарь, и свет задрожал тоже.

– Марш?

Она сидела на земле, скрестив ноги, и вращала в дрожащих пальцах погасшую трубку. На Тамару она не смотрела. Смотрела ей за спину, и Тамара поняла, что это вовсе не хороший и не послушный ей сон.

– Эй?!

Духовую партию перегрыз скрипичный вой.

– Да пошло оно все в жопу, – устало вздохнула Марш.

И музыка затихла, а в следующую секунду вдруг стало светло, и за светом пришел нарастающий рваный грохот.

Тамара стояла, опустив руки, и смотрела, как пламя распускает рыжие хвосты. Выбивает стекла, проливается по фасаду, наполняя и расширяя его трещины.

Смотрела на огонь в окне своей спальни, где осталась Юханна, которая пила кофе с жирными сливками и потягивалась, как кошка.

Смотрела, как разлетается крыша, покрытая белыми солнечными батареями. Может, это батареи притянули солнце? Вот оно упало, и теперь среди ночи светло и жарко, а дом рушится, рушится – тонкие перегородки стен, которые не могут сдержать разозленное пламя, и вытекшие глаза окон, потолки и полы, которым больше нечего разделять и некого защищать. И люди, которые спали в доме.

Пациенты. Дежурные тренеры. Медсестры.

Все горит.

Горит, разбрасывает черные комки и блестящие осколки.

Тамара закрыла глаза и представила зал зоотерапии – светлую комнату без окон. Золотые ветви, растущие из стен и спящих на них птиц. Животных – толстых модифицированных хомяков с огромными глазами, сонных шестилапых хорьков, ежей с мягкими иглами, пестрых змей в теплых террариумах.

Попугаев, зимородков, щеглов и золотую иволгу с черными крыльями – вдруг им изменила чуткость. Вдруг они даже не проснулись.

Грохота больше не было слышно, только глухой треск и вой тревожных сирен.

Она открыла глаза и села на траву рядом с Марш.

– Да пошло оно все в жопу, – громко сказала Тамара.

А потом обернулась и ее вырвало под скамейку.

…

Клавдию казалось, что пламя трещит прямо у него в голове. Это, конечно, была неправда, это не могло быть правдой – аэрокэб несся бесшумно, нанизанный на невидимый поток. Вой ветра гасила темная обивка кабины, но Клавдий знал, что слышит.

Он слышит, как горит центр Лоры Брессон. Как горят его стены, потолки и блестящая батареями крыша.

Это неправильно. Так не бывает. Дафна, сучья тварь Дафна, контролирует, что жрут, пьют, как трахаются и срут во всех городах Среднего сегмента, составляет расписания прогулок, тренировок и посещений психологов, чтобы дома никогда не взрывались.

Так не бывает. Это неправильно.

Эмма утонула, и он ее похоронил. У Эммы было хорошо загримированное лицо и много цветов под белоснежной оберткой бумажного кремационного гроба.

А Тамара?

… и синие крыши. Миллиарды слепых глаз камер. Эмма тогда была с ним, держала его за руку и говорила, что теперь они больше, чем Дафна. Они, вдвоем – вот их переплетенные пальцы, вот серебрящиеся на запястьях браслеты, до которых больше нет дела. Заткнутые пасти, залитые невидимым воском уши, зашитые невидимыми нитками глаза – Клавдий смог это сделать, и Эмма ему помогла. Потому что они хотели быть свободными, потому что они были молоды и жестоки так, как люди бывают жестоки только в молодости.

Кто ответит за взрыв в центре Лоры Брессон? Или тот человек зашил Дафне глаза?

Тамара. Она проснулась?

Лучше, если она не успела.

– Клавдий?..

Марш сидела перед ним, поджав ноги и пачкая прозрачной грязью черные сидения. Кажется, она звала его не в первый раз.

– Клавдий? Я ее разбудила. И вывела. Убери эту трагическую мину.

– Ты врешь, – равнодушно ответил Клавдий, хотя мог бы и не отвечать. – Индивидуальным помощникам в экстренных ситуациях положено лгать до прибытия карабинеров или врачей.

Дафна имела право сообщать правду, но Клавдий не хотел ее спрашивать. Не хотел слышать ее голос, смотреть ей в глаза, не хотел слышать правду.

Пусть сегодня у него тоже будут зашитые глаза и залитые воском уши.

– Слушай, я тебе не благотворительный, сука, фонд и не служба спасения, – огрызнулась Марш. – Говорю же – вывела, и решиться сдохнуть было легче, можешь мне поверить.

– Скройся, – скомандовал он. – Уйди.

Почему-то она не послушалась. Это странно и можно было об этом подумать, но Клавдий не мог понять, зачем.

– Люди всегда были такими неблагодарными уродами, – выплюнула она. – Ты вызвал скоростной аэрокэб и вызов экстренным пометил. Потому что надеешься, что примчишься, а там куча трупов и дочка твоя на этой куче сидит. И знаешь, лучше бы тебе не забывать, кто ее туда…

– Помолчи, – попросил он.

Клавдий не ожидал, что она послушается.

Он молча смотрел на ее лицо. У нее красивое лицо. Из деталей, которые делали его живым – лицо из недостатков.

… Эмма умерла. Даже если у нее сняли данные и их возьмутся анализировать – никто никогда не узнает правды. Не узнают о мертвецах, застывших в складках мятых простыней, о мертвецах, сидящих на лестницах и скамейках, о том, как они запрокидывают головы, подставляя синтетическому белому свету лица, и как этот свет наполняет мертвые глаза.

Что они с Эммой тогда знали о свободе и мертвецах.

Теперь-то Клавдий по-настоящему свободен. И теперь он знал, что полная свобода лишает существование всякого смысла.

Может, тот человек, что сделал Арто, был не так уж и не прав. Может, он тоже не смог смириться с полной свободой.

Кэб заходил на посадку слишком медленно, и все же его трясло так, будто он вот-вот слетит с маршрута и рухнет на городские крыши. Клавдий разблокировал окно, и смотрел сверху вниз на центр – белоснежное полукруглое здание с синими барельефами. Половина сохранила сахарную искристость, а половина тянулась к парку черными дымящимися руинами. Воздух гудел от дронов и трансляторов – черные дроны коронеров, желтые – криминалистов, зеленые – саперов, и тысячи мелких, разноцветных мух от журналистов.

Клавдию разрешили припарковаться почти у самого центра. Он подал запрос еще на плоту, а потом ему пришлось смотреть, как Дафна рассчитывает расстояние, на котором можно оставить кэб. Зеленый отрезок полз по карте за степень родства с потенциально пострадавшим, за благонадежность – вдруг его нельзя подпускать к работающим людям, – а потом поверх зеленого отрезка пополз красный. За то, что Тамару у него забрали.

За лишние метры, которые ему не придется бежать по усыпанному обломками и пеплом газону, точно стоило выполнять все рекомендации.

Сначала он увидел синие плащи работников медицинского корпуса, за ними – второй аватар Марш, почему-то светящийся в рассветном сумраке сильнее обычного, и только потом Тамару, которая пыталась держаться за ее прозрачную руку.

…

От ликера сводило зубы. Если бы Рихард знал, что придется весь вечер смотреть трансляцию из взорванного центра – купил бы что-нибудь приличное. Но ничего другого не было, поэтому приходилось глотать этот винный сироп, развалившись на диване и закусывая сырными лепестками из нарезки. Марш сидела на полу, прижавшись затылком к подлокотнику и щурилась на четыре сектора экрана, делая вид, что ее это совершенно не касается.

Звук они не включали. Зачем слушать, как переговариваются трансляторы в дронах, как карабинеры перебрасываются глухими обрывочными приказами за белыми лицевыми щитами и как воркует команда штатных психологов, вызванных для переговоров с родственниками?

Марш включила Ольтору, и Рихард не возражал. Он слышал за синтезированной скрипичной свою подчищенную партию, и почему-то это казалось удивительно уместным. Неужели музыка, которую он играл, могла сопровождать какие-то другие кадры.

– Нахрена там два твоих аватара? – лениво спросил Рихард.

Это было почти забавно – к первому аватару жалась напуганная девчонка в желтой пижаме, а второй мерцал за мужчиной, которого пытался удержать молоденький врач в желтом кителе.

– Возьми его лицо крупным планом, – попросил он. – Это Клавдий, да?

Марш кивнула. Рихард разглядывал его и думал, что журналистские дроны вырывают из этого тлеющего рассветного хаоса превосходный материал – лицо у Клавдия было идеальное для съемок, фактурное, характерное, хоть и с совершенно неразвитой мимикой. Неудивительно, что больше всего дронов кружилось именно над ним и его дочерью, чем Марш не стесняясь пользовалась, предлагая ему разные ракурсы душераздирающей сцены.

– Это ты устроила? – спросил Рихард, с удивлением понимая, что ему все равно.

– Нет, – равнодушно ответила Марш.

Рихард бросил быстрый взгляд на анализатор убежденности на браслете, а потом усмехнулся и прикрыл его рукавом. Программа не могла проанализировать изменение температуры тела, реакцию зрачка и тональность голоса Марш. Это было так непривычно – верить кому-то на слово.

Верить на слово Марш Арто, и как хорошо и как странно, что ему, кажется, безразлично говорит ли она правду.

Между тем она сменила кадры, подключившись к коронерскому дрону.

– Тебя сейчас выкинет, а мне штраф прилетит, – предупредил Рихард, глядя через темную линзу дрона на изуродованный труп, распластавшийся на камнях.

Вспышки налипали на испачканные кровью белые зубы в обнаженной нижней челюсти. Зеленые стразы на клыках лучисто подмигивали дрону. Сохранилась нижняя челюсть и фрагмент затылка со слипшимися розовыми волосами, и Рихард некстати подумал, что от браслетов бывает польза. Не придется показывать это родственникам для опознания.

Кадр на секунду застыл, а затем сменился.

– Вам начислен штраф за незаконное… – начала Дафна, а потом вдруг замолчала. В наушнике что-то защелкало. – Шесть баллов, – с отвращением закончила она.

– У нее твои интонации, – скучающим голосом сообщил Рихард. – Ты испортила мне помощника.

– Она подстраивается под хозяина. Послушай на досуге свои интонации.

Марш подключилась к следующему дрону, который снимал кучу осколков и золотистой проволоки.

– Это комната зоотерапии. Не могу понять что это за… а, кажется, хомяки. Мне они никогда не нравились.

– И сколько по-твоему здесь хомяков?

– Штук шесть, если считать передние лапы, но вон в том комке еще что-то торчит… а почему это ты сидишь так спокойно и дохлых зверушек со мной разглядываешь, а, Гершелл? Неужели не думаешь, что это я могла сделать? А как же заявление карабинерам и в службу безопасности?

– Думаю, могла, – честно признался Рихард.

У сыра с синей плесенью был слишком терпкий вкус, и от приторного ликера он превращался в горечь. А ведь он специально купил сначала бутылку, чтобы виртуальный консультант мог подобрать правильные сорта. Нужно отправить репорт.

Подробный, на десяток пунктов, старый добрый репорт. Рихард прикрыл глаза и начал мысленно его составлять: несоответствие рекомендации конкретно сформулированному запросу, необратимая потеря временного и обратимая потеря финансового ресурса, нарушение спланированного порядка мероприятия… каждое слово согревало лучше поганого ликера.

– И?!

В голосе Марш слышалось раздражение. Рихард не открывал глаза, но отчетливо представлял, как она отвернулась от экрана и смотрит на него. Это было почти трогательно – то, как она жаждала неодобрения. Почему он раньше не замечал?

– Развлекайся, – совершенно искренне пожелал он. – Я видел у девочки твою осу. Тебе что-то нужно от ее отца, верно? Это на нее ты потратила треть бюджета?

Он открыл глаза. Марш кивнула.

– Могла ты устроить… нечто подобное, чтобы отец в благодарность за спасение дочки сделал, что тебе было нужно?.. – лениво рассуждал Рихард, наклоняя стакан так, чтобы густые красные капли потянулись к искрящемуся ободку.

Прозвучали первые такты Ольторы – в шестой раз. Он сыграл ее для Марш, надеясь удержать ее разум так, как это делал Леопольд, но теперь, когда на экране расцветали возможные отпечатки ее победившего безумия, Рихард не чувствовал ничего. Только призрачное удовлетворение – ему нравилось, как иронично звучит музыка.

– Он уже и так делал, что мне нужно, – неожиданно призналась она. – Все было как надо, а потом какой-то… я не виновата, – буднично сообщила Марш, и теперь Рихард ей верил. – Я не знала, что делать.

А потом она вскочила с дивана и начала рассказывать – торопливо, сбиваясь и срываясь на грязную ругань. Говорила, что сомневалась и не знала, как нужно поступить. Кого спасала бы Марш, кого нужно было спасать ей. Говорила, что теперь Клавдий вцепится в Тамару, запрется дома и станет для нее бесполезен, а она так старалась, столько денег потратила, чуть не за руку его привела к контрабандистам, и вот теперь взрыв, Тамара жива, Клавдий судя по биометрике, к которой Марш, разумеется, давно подключилась, в ужасе и ярости. Вот ведь жалость, вот ведь незадача.

А Рихард сидел, сжимая пустой стакан, и с неожиданным для себя умилением смотрел, как Марш размахивает руками и ерошит стоящие дыбом волосы. Он видел ее такой только трижды, на записях с сеансов Леопольда. Он не мог не растрогаться, слушая, как экспрессивно она возмущается, что не может больше манипулировать отцовскими чувствами человека, который собирался нарушить десяток законов из красного сектора непреложности. И Рихард не мог не оценить, что выбрав этот алгоритм, в котором Марш срывалась и становилась предельно откровенной, она все равно использовала метафоры и обтекаемые формулировки, чтобы Дафна не записала лишнего. Защищает его, кто бы мог подумать.

Какая же дрянь Марш Арто. Вылечил ее, вернул ей глаза, снял все ограничения, какие мог, сделал ее бессмертной, а она вцепилась в худшее в себе и никак не отпустит. Сумасшедшая, злая, отмороженная сука Марш Арто, и смерть ее не исправила. Еще помощь ему предлагала, ну как же.

– Не знаю, что делать, – закончила она. Обхватила себя руками, подняла лицо к потолку. – Леопольд умрет. И я не знаю, что мне тогда делать – Марш умела только всех ненавидеть и быть ему благодарной.

И смерть над ней не властна.

Он поставил стакан на пол, прямо под нос спящему псу. Шевельнулись светлые усы на серой морде, вздрогнули серебристые уши.

– Я, оказывается, тоже ничего другого не умею, – безмятежно сказал Рихард. – Только манипулировать чужими несчастьями и убеждать людей в кризисе делать то, что мне нужно. Мы точно можем друг другу помочь.

Ограниченный доступ

Чтобы получить доступ к контенту убедитесь, что рядом есть активная камера. Смотрите на точку шестнадцать секунд.

Это не имело никакого смысла. Вы только увеличили мировую энтропию. Придайте смысл хотя бы этому блоку – купите рекламное место.