Из ада с любовью

ПРОЛОГ

У каждого мгновенья свой резон, Свои колокола, своя отметина.

Лондон пылал в огненно-красном закате: на излете дня солнце пробило завесу смога, простершегося над кровлей, рассыпалось веером лучей на ее хрустальных гранях, отразилось в желто-серых, как гороховая похлебка, тучах, и город вспыхнул, будто чадящий газовый фонарь.

Преисподняя. Так выглядит преисподняя. Рассеченная на две половины огненной рекой. Парят ее котлы, коптят хрустальное небо чудовищные их топки, плывут в дыму баллоны, надутые гремучим газом, лязгает металл, дребезжит шестернями, гудят валы, бряцают крючья сцепок, скрипят крученые железные верви — звенят монеты, вспыхивают вожделенными огненно-красными бликами.

И рыщут, не таясь, по закоулкам ада порожденья Дьявола: тянутся скользкие щупальца, клацают когти и клювы, скрежещут желтые клыки, разверзаются вонючие пасти и бесстыжие лона-клоаки; кадавры бродят средь живых — и число их множится день ото дня. Преисподняя: оставь надежду, всяк сюда входящий.

Викарий церкви Сент-Мэри-ле-Боу, преподобный Саймон Маккензи, еще раз посмотрел на Лондон с высоты и ударил в колокол.

Глава 1

в которой Тони Аллен узнает о смерти друга и получает задание от мистера Си

На трамвайной остановке Доллис Брук слепой шарманщик надтреснутым голосом тянул песенку о счастливой сказочной стране, где все люди братья. Его очочки не прикрывали глазниц, затянутых рубцами отвратительного ярко-розового цвета, в рытвинах и шишках, — слишком уж нарочито выставленных напоказ, а потому наверняка фальшивых.

Прекрасны там горы и долы,

И реки, как степь, широки,

Все дети там учатся в школах

И славно живут старики…

Тони Аллен кинул ему шестипенсовик, выходя на посадочную консоль, — и не стал задумываться, почему это сделал. За спиной лязгнули двери лифта, взвыл подъемный механизм, и лифт провалился на дно серой лондонской окраины, чтобы через минуту взлететь обратно под кровлю с десятком заспанных пролетариев в сапогах, пиджаках и кепи, неизменно серых, как это осеннее утро. Рядом с ними Тони чувствовал себя настоящим денди: его куртка из шерстяного крепа имела не серый, а серо-коричневый цвет, как и платок тонкого сукна, залихватски повязанный на шее галстуком. Пробковый фриц с моноциклетными гогглами (вещи в глазах пролетариев свойские) не спасали от косых взглядов сверху вниз — рабочие видели в нем типичного бездельника. И как бы он ни притворялся, что ему все равно, мнение именно этих серых угрюмых людей его задевало.

Отец Тони тоже когда-то работал на заводе; каждое утро и дети, и взрослые, жившие в холодном, продуваемом всеми ветрами бараке, просыпались по гудку. Тони помнил, как решительно отец сбрасывал с себя лоскутное одеяло и становился босыми ногами на ледяной, иногда покрытый инеем пол, — от одного этого они с братом ежились, зарывались поглубже в тряпье и жались друг к другу, чтобы не растерять крупицы сонного ночного тепла. Отец возвращался поздно вечером — широкий, тяжелый, усталый. И, садясь за ужин, иногда брал кого-нибудь из детей на коленки. Он погиб, когда Тони было семь лет, перед самой войной, — ему оторвало руку станком.

Лифт спустился и поднялся еще раз, становилось тесно и неудобно листать газету — Тони отошел от посадочной консоли в сторону, чтобы не толкаться. Целый разворот «Дейли Телеграф» посвящала маршу Британского союза фашистов, назначенному на будущее воскресенье, — в основном это были призывы не препятствовать шествию. В полицейской хронике также коснулись сей животрепещущей темы, и, наверное, газетчикам слишком хорошо заплатили, потому что о сенсационном преступлении на Уайтчепел-роуд писалось гораздо короче и скромней. В собственном доме убили семью Лейбер, молодых супругов и их пятимесячного малыша, а также друга семьи доктора Джефферса и случайного свидетеля чудовищной резни, после чего дом вместе с телами безжалостно сожгли. Статья называлась «Джон Паяльная Лампа: новое преступление?», а Скотланд-Ярд отказывался от комментариев. Дагер, помещенный под сообщением, к счастью, не очень точно передавал, как выглядят сожженные трупы.

Вообще-то до полной остановки трамвая выходить на консоль запрещалось, и на более престижных маршрутах сапвея станции оборудовались автоматическими решетками, поднимавшимися только после того, как кондуктор откинет подножку на консоль. Но на Доллис Брук эту решетку давно выломали, потому Тони оказался последним в очереди на посадку.

Дрожь монорельса и натянувшийся трос предупредили о приближении трамвая, потом он появился из-за ребра закопченной кровли, дребезжа, чихая выхлопами пара и покачиваясь на подвесном блоке, — пассажиры подались вперед, и Тони сложил газету.

Как всегда, места хватило всем, кроме него, но ждать следующего трамвая он не стал, вскочил на подножку (на которой ехать запрещалось, однако кондукторы этой ветки были снисходительны к нарушителям). И стоял он к пропасти спиной, а потому страха не испытывал, спокойно передал два пенса за проезд… Что произошло напротив дверей, он не понял — то ли поймали вора, то ли кого-то порезали, — раздался женский визг и сдержанный ропот проснувшихся вдруг мужчин, пассажиры отпрянули в стороны, а на Тони опрокинулся стоявший на нижней ступеньке рабочий. И если бы Тони не был готов к такому повороту, если бы не держался одной рукой за поручень, а другой — за полированный наличник трамвайной двери… От толчка пробковый фриц сорвался с головы, Тони оглянулся и посмотрел вниз…

Он сошел на остановке «Воксхолл-гарденс» один — огляделся, подходя к лифту, закурил. Дернул тугую ручку, толкнул легкие деревянные створки… Что-то шло не так. Страх — это не всегда трусость, иногда это предупреждение об опасности. Особенно если кажется, что бояться нечего. Доктор Фрейд выдумал много непристойных финтифлюшек для бесед с нервическими дамочками, вместо того чтобы научить человека управлять собственным чутьем, наитием.

Тони постоял перед распахнутыми дверьми лифта, услышал снизу нетерпеливый звонок и шагнул вперед — никакое это не наитие. Просто вструхнул, едва не сорвавшись с подножки.

А еще он догадывался, кто стал случайным свидетелем преступления на Уайтчепел-роуд… И очень, очень не хотел верить своей догадке.

«Полицейская газета» тоже много писала о марше британских фашистов, но новое преступление Джона Паяльной Лампы осветила подробней, чем «Дейли Телеграф». И дагеры ее куда больше походили на действительность — дагеррографы отсмаковали подробности с присущим им цинизмом, не показав публике лишь обгоревшее тельце младенца. Фрагменты тела хозяина дома на дагерах наводили на мысли о взрыве, а рваное горло его жены не скрыл даже огонь пожара. Скотланд-Ярд выдвинул версию о личности случайного свидетеля: предположительно это был Эрни Кинг, бармен из кофейни «Белая бабочка» на Кенсингтон Палас Гарден. Предположение полиции совпадало с догадкой Тони, но пока оставалось только предположением… Хотя… Зачем же обманывать самого себя? Это был Эрни.

Для внештатного сотрудника английской внешней разведки неподобающих знакомств Тони имел с избытком, и это знакомство нисколько его не компрометировало. Он точно знал, что контрразведка давно за ним не следит, но на заметке держит — как человека с сомнительной репутацией. И ему нравилось иметь сомнительную репутацию и сомнительных знакомцев, нравилось смотреть свысока на условности и чопорные ритуалы — он шел в ногу со временем, даже немного его опережал и мог себе это позволить: вряд ли в Лондоне нашлось бы больше десятка кодеров его уровня и способностей. Да и как криптоаналитика его ценили, к работе в правительственной школе кодирования и шифрования он привлекался до окончания полного курса математики в Кембридже, а за расшифровку сообщений немецкого воздушного флота три года назад получил личное рыцарство из рук Его Величества Георга Пятого (чего вряд ли стоило ожидать от короля Эдуарда Восьмого, благоволившего кайзеровскому рейху) и имел полное право именоваться сэром Энтони. Видимо, Его Величество нашел забавным поощрить талантливого юношу, выходца из далекой колонии. За это Тони недолюбливал Бейнс, директор МИ5, который за двадцать семь лет службы так и не удостоился такой чести, а потому Тони старался не выставлять напоказ столь значительного факта из собственного досье — он знал меру чудачествам и степени раздражения, которое должен вызывать у Секьюрити Сервис.

Но Эрни был не просто знакомцем, в МИ5 об этом догадывались. И на Уайтчепел-роуд он оказался вовсе не случайно.

Что теперь будет с Кейт? Из кофейни ее попросили, как только стал заметным живот, — в Лондоне беременность считали чем-то неприличным, и официантка, ожидающая ребенка, «Белой бабочке» не требовалась. Ей даже не предложили перейти на работу в кухню. Впрочем, удивляться не приходилось — учитывая толпы безработных у ворот лондонских фабрик.

Нет, на Уайтчепел-роуд Эрни оказался не случайно…

Солидные газеты, так любившие преступления Джона Паяльной Лампы, старались не упоминать о новом ночном ужасе Ист-Энда — то ли считали выдумками найденные на узких улочках растерзанные тела, то ли получали указания не сеять панику в рабочих кварталах. Впрочем, указания могли быть какими угодно, результат от этого не менялся… Желтые листки с радостью освещали подробности каждого подобного происшествия, кричали о возвращении Джека-потрошителя, без малого полвека назад избежавшего правосудия. И место совершения преступлений — Уайтчепел, — и их чудовищность располагали к аналогиям. Однако новый Потрошитель не разбирал, продажны ли женщины, которых он убивает, — наверное, считал, что все женщины продаются, вопрос только в цене. Не брезговал он и детьми, в том числе младенцами. И, в отличие от Потрошителя прошедшего ве́ка, пользовался вовсе не скальпелем хирурга, а собственными зубами и… руками. Так, во всяком случае, писали в газетенке «С пылу с жару» — будто глотки жертв были разорваны с нечеловеческой силой. Из этого газетчики делали вывод об одержимости преступника, ведь всем известна нечеловеческая сила безумцев. «Блэкшёт» и «Монинг стар» тоже соревновались в расследовании этих преступлений: понятно, «Блэкшёт» считала Потрошителя евреем, а «Монинг стар» — сумасшедшим чернорубашечником.

Эрни не интересовался Джоном Паяльной Лампой, он искал Потрошителя, кем бы (или чем бы) тот ни был. Его задачей было засветиться в этом деле, обратить на себя внимание. Потому что расследованием преступлений Потрошителя занимался не Скотланд-Ярд, а Секьюрити Сервис.

Нечего сказать, обратить на себя внимание Эрни удалось блестяще…

В скромную штаб-квартиру МИ6 (под не менее скромной вывеской «Бюро экологии») на Рита-роуд Тони вошел в четверть девятого.

— Где твой шлем, Тони? — поприветствовал его сержант у входа, пока стрекотала фискальная машина, отмечая в пропуске время появления Тони на службе.

Дорогого пробкового фрица было жаль, хотя дома и валялось еще три или четыре моноциклетных шлема.

— Канул в небытие, — проворчал он в ответ и взглянул на отметку в пропуске — ровно восемь утра.

Помнится, начальник кадровой службы военного министерства орал и топал ногами, когда догадался, почему Тони всегда является на Рита-роуд вовремя. Тони выслушал его пространную речь от начала до конца, кивая и соглашаясь. Да, он настраивал фискальную машину. Да, для себя он сделал приятное исключение — в его пропусках никогда не отмечались опоздания. Ну и в заключение беседы предложил начальнику кадровой службы найти в Лондоне специалиста, способного изменить существующее положение дел. Этот аргумент позволял ему не только являться на службу с опозданием, не только разгуливать по штаб-квартире (и другим не менее представительным местам) в куртке и штанах вместо черного костюма и в разухабистом шейном платке вместо галстука, но и иметь множество других привилегий — в частности, разговаривать с напыщенными снобами запанибрата. Впрочем, Тони и в этом знал меру, потому и слыл безобидным чудаком, чокнутым гением и представителем нового поколения, отвергающего условности, а также вносил в чопорную жизнь военного министерства некоторое разнообразие. Он обслуживал главную аналитическую машину Сикрет Сервис, всегда находился под подозрением и развлекался тем, что прибавлял работы МИ5 легкомысленным образом жизни.

Его аналитическая «малышка», занимавшая три комнаты первого этажа, ублаготворенно запыхтела, стоило поднять рычаг, пустивший пар по ее многочисленным трубкам и трубочкам. Тони вложил в нее много труда, из груды глупого железа, умевшего лишь складывать и вычитать, превратив в неплохо соображавшую цыпочку.

«Привет, Бебби!» — отстучал он на телетайпе.

«Малышка» ответила шорохом точек и тире: «Доброе утро зпт Тони». У нее был приятный голосок, в отличие от телеграфных аппаратов. Собственно, больше делать на службе ему было нечего — сотрудники МИ6 могли без его помощи обращаться к базам данных «малышки» со своих телетайпов, не отрывая задниц от стульев.

Однако не успел Тони закурить, как дверь в машинный зал распахнулась.

— Ты! — заорал стоявший в дверях Никки Шелтон, старший делопроизводитель штаб-квартиры, самая мелкая из всех мелких сошек военного министерства. — Где ты шляешься? Половина девятого!

— И что? — невозмутимо спросил Тони.

— Тебя ждет мистер Си! — Никки выпучил глаза, будто Тони ждала покойная королева Виктория.

— Никки, я был на месте ровно в восемь. — Тони приподнял и мельком показал пропуск.

— Сэр Николас! — взвизгнул тот. — Сколько раз я говорил, чтобы ты называл меня «сэр Николас»! И тебя не было на месте в восемь утра!

— А может, это вы, сэр Николас, заболтались по дороге ко мне с хорошенькой машинисткой из вашего бюро? — Тони поднялся. Мистер Си — это не старший делопроизводитель. И вызывал он Тони далеко не каждый день.

— Ты! — котом взвыл Никки, не находя лучшего ответа, и от негодования чуть не бегом бросился прочь.

По пути к приемной Тони раскланялся с агентом Маклином, сотрудником разведки Адмиралтейства, в последнее время частенько появлявшимся в штаб-квартире на Рита-роуд, — человеком уважаемым и серьезным без излишней важности. Тони его почему-то побаивался — безотчетным детским страхом, но не так, как боятся учителя, а, скорей, как чудовище в темной комнате или змею в траве.

— Мистер Аллен, когда будет время, загляните ко мне, — походя попросил Маклин и добавил: — Это не срочно.

Тони кивнул — и вспомнил вдруг, как пробковый фриц падал на дно Лондона, в серый туман. Мурашки пробежали по спине то ли от этого воспоминания, то ли от слов агента.

Мистер Си демонстративно открыл крышку брегета — та откинулась с мелодичным звоном, заменившим прямой упрек.

— Доброе утро, Тони, — кашлянул мистер Си. Он имел привычку говорить тихо и вкрадчиво.

— Доброе утро, сэр, — изобразив самое искреннее раскаянье, ответил тот.

— Вот какое дело, Тони… — Мистер Си повертел в руках брегет и будто с сожалением убрал его в карман. — Мы с директором Бейнсом опять не нашли общего языка по одному важному вопросу…

Тони кивнул: мистер Си снова хочет получить информацию с аналитической машины Секьюрити Сервис. Без ведома директора Бейнса, разумеется.

— Не мог бы ты попытаться…

— Разумеется, сэр.

Хороший начальник никогда не отдает приказов — он обращается к подчиненным с просьбами. Понятно, в просьбах ему не отказывают.

— Ты слышал о преступлении на Уайтчепел-роуд? — издалека начал мистер Си.

— Да, сэр.

— Мне нужно знать все, что могло бы так или иначе касаться этого дела. Никто, конечно, не делал перфокарт с копиями отчетов агентов Бейнса. Но косвенно… К каким картотекам обращались его агенты, какие запросы поступали к аналитической машине, какие телетайпограммы уходили из Темз-хаус. Ты и сам догадаешься, что может относиться к этому делу, а что нет.

— Да, сэр.

Ладно, Секьюрити Сервис, благодаря стараниям Бейнса, занимается не только контрразведкой — он еще и блюдет, в некотором роде, национальную безопасность. И в кое-каких преступлениях может усмотреть угрозу Великой Британии. Но чем Джон Паяльная Лампа может заинтересовать внешнюю разведку? А впрочем… Его не зря прозвали Паяльной Лампой — при поджогах он использует уникальный горючий продукт. Да и система огнеметания отличается от пресловутой паяльной лампы. Уж не подозревает ли мистер Си, что преступник — иностранец? Истинный англичанин будет считать мерзавца иностранцем, пока ему не докажут обратное? Но мистер Си обычно не делает выводы на основании патриотического пыла, чаще он все же опирается на логику и факты.

— Сегодня ночью аналитическая машина в Темз-хаус будет включена, — продолжил мистер Си. — Чтобы никто не заметил твоих обращений, не стоит вести поиски в рабочее время. И пожалуй, не нужно делать этого с Рита-роуд.

— Конечно, сэр.

Автоматон, который стоял у Тони на квартире, вполне позволял общаться с любой аналитической машиной, находись она хоть на краю света, — главное, чтобы на прием был включен ее телеграфный аппарат.

— Сейчас поезжай домой и хорошенько отдохни. И завтра на службу можешь не торопиться: я подожду, скажем, до полудня. Если, конечно, ты не решишь, что информацию следует передать мне срочно. В этом случае я не буду возражать, если ты приедешь на Рита-роуд на своем моноциклете. — Мистер Си по-отечески улыбнулся. Он не имел ничего против фривольной одежды, в которой Тони являлся на службу, но категорически запрещал использовать байк — якобы незачем оповещать весь Лондон о том, когда Тони прибыл на Рита-роуд и когда покинул штаб-квартиру.

— Спасибо, сэр, — кивнул Тони.

— Не нужно так официально, — подмигнул ему мистер Си и продолжил тихим и вкрадчивым голосом: — Директор Бейнс вчера рассказал мне презабавный анекдот. Как у молодого страхового агента где-то в Мидсомере сломался паромобиль и в поисках помощи он набрел на деревеньку, где в маленьком садике симпатичная девушка поливала цветы. Он просит у нее воды, и она ему отвечает: «Разумеется, сэр, но учтите, я честная девушка». — «Ну что вы! Я же джентльмен!»

Этот длиннющий анекдот Тони знал года три как и слышал его многократно. Разумеется, страховой агент сначала пообедал, а потом остался ночевать у честной девушки. И, поскольку он был джентльменом, наутро она оставалась честной девушкой. Интересно, на что намекал мистер Си, развлекая Тони анекдотом?

— «Боже правый! Зачем вам пятнадцать петухов на пятнадцать куриц? На пятнадцать куриц вполне достаточно одного петуха!» — «А здесь всего один петух. Все остальные — джентльмены», — торжествующе закончил мистер Си. В отличие от директора Бейнса, он не имел привычки смеяться над собственными шутками, — видимо, не считал собеседников идиотами.

Тони умел вполне искренне смеяться, когда ему было совсем не до смеха.

Агент Маклин смотрел странно, будто сквозь собеседника, — наверное, потому и вызывал если не страх, то смутную, безотчетную тревогу. Его кабинет был пропитан запахом дорогого одеколона, будто Маклин выставлял напоказ свои финансовые возможности — в части парфюмерии как минимум.

— Вы могли не торопиться, мистер Аллен. Я же сказал, что это не срочно.

Тони пожал плечами и ответил, что сейчас уедет.

— Хорошо. Я не отниму у вас более получаса, — согласился Маклин. — Скажите, вы имеете доступ к данным аналитической машины в Темз-хаус?

Что, и Маклину тоже потребовались данные Секьюрити Сервис?

— Весьма ограниченный.

— И чем он ограничен?

— Договоренностями между мистером Си и директором Бейнсом.

Маклин подумал немного и вскинул взгляд — странный немигающий взгляд, будто у змеи.

— Мистер Аллен, я спрошу более откровенно: вы могли бы получить информацию оттуда, минуя эти соглашения? По просьбе мистера Си, например?

— Когда меня попросит мистер Си, я подумаю над технической стороной этого дела, — ответил Тони уклончиво. Ему не нравился разговор с Маклином.

— А он никогда вас об этом не просил? — Губы Маклина растянулись в подобии улыбки, и стало очевидно, что его пушистые ухоженные усы — фальшивка.

— Если я отвечу «нет», вы мне не поверите. Если скажу, что не имею права отвечать на подобные вопросы, вы решите, будто я это делал, и не раз. Так вот. Я один из лучших криптоаналитиков в Англии и, смею надеяться, гениальный кодер. Неужели вы думаете, что для меня представляет хоть какую-то трудность взлом аналитической машины МИ5? С их смешными паролями и не менее смешными попытками шифровки данных?

— Звучит страшно. И что, любой кодер вашего уровня может сделать то же самое?

— Кодеров моего уровня в Лондоне нет.

— Скажите, а к аналитической машине Адмиралтейства вы тоже имеете доступ?

— Нет. Аналитическая машина Адмиралтейства не имеет приемника телеграфных сообщений, а обратиться к ней я мог бы только по телеграфу.

— Вот что, мистер Аллен… Не могли бы вы к завтрашнему вечеру составить полный список аналитических машин и автоматонов, к которым вы гипотетически можете получить доступ, и отметить в этом списке, куда вы уже обращались?

— Я могу обратиться к любой аналитической машине или автоматону, снабженному включенным телеграфным аппаратом. Для этого мне надо лишь знать его номер в телеграфной сети. Бизнес, знаете ли, дрожит перед профи. То есть я хотел сказать, под рукой мастера дело всегда пойдет. И… агент Маклин, не поймите меня неправильно, но вы не уполномочены требовать от меня отчета.

Тот покивал, будто бы в растерянности.

— Да, разумеется. Но не принимайте мои расспросы на свой счет. Это, скорей, вопрос теоретический: как защитить информацию, доверенную нашим аналитическим машинам.

— Вы могли бы придумать оправдание поинтересней, — усмехнулся Тони. — Защита информации в компетенции МИ5.

Один из лучших криптоаналитиков в Англии и гениальный кодер не может быть дурачком, вот и незачем прикидываться. Иначе Маклин решит, чего доброго, что Тони играет с ним в какие-то игры.

— Вас не проведешь. — Маклин снова поднял глаза и словно всмотрелся в лицо Тони. — Однако о своих истинных намерениях я тоже отчитываться перед вами не стану. Думаю, вы и сами догадаетесь, зачем агенту военно-воздушной разведки знать способы обращения к аналитическим машинам.

Ну-ну. Сначала прокололся, на ходу выдумал новое, более логичное, объяснение и хочет, чтобы ему поверили? Нет, агент Маклин, не выйдет. Слово — не серая птичка. И даже не упавший камушек. Хотя… такие люди, как Маклин, редко допускают ошибки.

— Позже я сформулирую некоторые вопросы к вам. Но и то, что вы сообщили, очень полезно для меня. Благодарю вас, мистер Аллен.

— Всегда к вашим услугам, агент Маклин.

* * *

«Тригон, Тригон. Тригон, Тригон. Тригон, Тригон. 45225 66167 85441 96551 81713…»

Директор МИ5 как-то раз заметил, что криптографам внешней разведки США свойственны «мужские созвучия в цифрах» — никто так и не понял, что он имел в виду. «Мужские созвучия» поддавались расшифровке, но скрытая за ними информация была не столь важна контрразведке Великобритании, чтобы тратить на нее время и силы: «Используйте ваши агентурные возможности для сбора информации о переговорах Лондон–Берлин. Центр интересует общая оценка ситуации, а также возможные меры со стороны Лондона по линии новых уступок Берлину в наращивании военного потенциала, военных и экономических поставок в обход договоров с Вашингтоном».

Глава 2

в которой Тони Аллен встречается с девушкой, а полковник Рейс вычисляет немецкого шпиона

Почтовое отделение на Вапинг-лейн ютилось в одном не очень-то просторном зале; закопченные окошки под тяжелыми решетками почти не пропускали свет, внутри барабанили допотопные телеграфные аппараты, скрипела и бу́хала штамповочная машинка, орали на посетителей обе телеграфистки за стойкой; не выпуская из зубов папирос, сортировали письма клерки в потасканных костюмах (воротнички их некогда были белыми); чадили газовые светильники на стенах, в очередях толпились и переругивались посетители. Тони устроился в углу за низким столиком с чернильницей, вставочками, несколькими телеграфными бланками на рыхлой желтой бумаге и пресс-папье с заскорузлой бархоткой — рядом с раскормленным котом, состоящим на службе ловцом почтовых крыс. Это место не пользовалось здесь популярностью, и оставалось гадать, кто же поломал все перья вставочек, если окрестная публика так не любит писать. Молодежь рабочих кварталов легче осваивала телеграфную азбуку, чем чистописание, что же до людей постарше, то они предпочитали стоять в очередях и диктовать послания родственникам через телеграфисток — со смешной гордостью и в своем праве.

Тони успел выкурить три папиросы (кот, обиженный запахом дыма, ушел — вряд ли ловить крыс, слишком уж толст и ленив был для этого), прежде чем расслышал приближение моноциклета. Рев двигателя на минуту заглушил грохот телеграфных аппаратов, байк как следует рявкнул, останавливаясь перед почтовым отделением, пыхнул паром и умолк. Тони по достоинству оценил остановку — невозможность торможения делала моноциклеты крайне опасными игрушками, несмотря на всяческие ухищрения, вроде парциального реверса (издающего кошмарный звериный рык) и анкерных кондукторов.

Через секунду Кира влетела в зал, на ходу откидывая гогглы на лоб, — спешила получить свои жалкие три шиллинга за развоз утренних газет.

— Собачье дерьмо! Легавые перегородили всю Кристиан-стрит! — оповестила она присутствующих, не дойдя до стойки.

— Тебе телеграмма, — поднял голову один из клерков.

Кира долго ковыряла телеграфную ленточку, шевеля губами и закатывая глаза, — в такие минуты с нее слетала непрошибаемая уверенность в себе и смотреть на нее было особенно приятно. Волосы цвета темной меди она никогда не прятала ни под шляпки, ни под косынки, ни даже под моноциклетный шлем, к ним неплохо подходил шарфик из медных колечек и медные нашивки на дешевой вязаной курточке, полотняных штанах и тяжелых высоких ботинках. В телеграмме было написано: «Я жду тебя за письменным столиком на Вапинг-лейн, 52».

Не менее тридцати секунд ей понадобилось, чтобы сообразить, где находится Вапинг-лэйн, 52, но, догадавшись, она просияла и наконец повернула голову к окну.

— Черт тебя дери, Тони!

Они познакомились при весьма печальных для обоих обстоятельствах, которые Кира (со свойственной ей простотой) любила вспоминать, а он — нет. Это случилось примерно год назад, на узкой улочке в районе доков, средь бела дня, — может быть, обычно эта улочка и не была пустынной, однако отряд чернорубашечников сделал ее таковой. Наверняка наглая девчонка сама напросилась на грубость, плохо представляя, с кем имеет дело, но когда Тони увидел ее в окружении молодчиков сэра Освальда, гонора у нее уже поубавилось — да что говорить, испугалась она и разревелась, хотя и утверждала потом, что вовсе не плакала, что слезы у нее лились от удара в нос, а это не считается… Не то чтобы Тони никогда не видел, как женщин бьют кулаками по лицу. Видел, и не раз. И догадывался, что с ним будет за один только неодобрительный взгляд в сторону молодчиков. Но его веселое «Эй, ребята, вы позорите союз фашистов Великобритании» помогло девчонке сбежать. Прогноз полностью оправдался, и когда девчонка вернулась с друзьями-докерами, ей оставалось только вытирать Тони сопли и ругаться, пока ее товарищи пинками гнали чернорубашечников по улице.

— Ёксель-моксель, деушке уж низзя по улице пройтиться, шоба всякие подонки не пристали… А вы, сэр, зря сунулись, это ж суки те еще! О как наломали-то…

— О, мисс Дулитл, это только ради вас… — пробормотал Тони, сплевывая кровь на мостовую. Ее великолепный, ничем не замутненный кокни привел его в восторг: несмотря на несомненное ирландское происхождение, она родилась и выросла под звон колоколов Сент-Мэри-ле-Боу.

— Я не Дулитл. Вы меня попутали. Я О’Нейл, Кира О’Нейл.

— Пусть будет мисс О’Нейл.

Он заночевал тогда у нее в бараке, с ее родителями, братьями и сестрами, и мать Киры была к нему очень добра — как его собственная мать когда-то. И глава семейства, О’Нейл, чем-то напоминал отца Тони. Они называли его «сэр».

Кира копила деньги на моноциклет и состояла членом коммунистической партии. Когда она в первый раз начала агитировать Тони, он хохотал до слез. Риторика была ее слабым местом, на его смех она разобиделась, и пришлось дать ей несколько уроков английского языка — чтобы она вспомнила хотя бы, как написанные буквы складывать в слова. Азбукой послужил известный манифест, начинавшийся интригующей фразой о привидении. Нет, Кира когда-то училась в школе, но это оставило в ее голове едва заметный след.

С арифметикой она тоже не ладила, Тони за секунду посчитал, сколько времени ей осталось до вожделенной покупки моноциклета: всего каких-то девяносто с небольшим лет. Моноциклеты в доках имели многие — молодые рабочие в основном, которые зарабатывали существенно больше, чем Кира. Байкеры — парни без тормозов… Тони окончательно покорил ее сердце тем, что тоже моноциклист и приезжает в доки погонять по темным улицам с ее товарищами (товарищами в самом коммунистическом смысле слова).

Он не ждал, какое действие произведет его безобидное замечание про девяносто лет, — он не понял даже, почему вдруг изменилось ее настроение. А Кира не пришла на следующий день на встречу — он примчался к ней домой, и ее мать, прикладывая палец к губам, рассказала, что глупая девчонка проревела всю ночь и теперь спит. Тони чувствовал себя негодяем, отобравшим у ребенка светлую мечту.

— Ну хочешь, я куплю тебе этот чертов байк? — Он сидел рядом с ней на кровати — и лицо ее к тому времени стало изнуренным и равнодушным. Похожим на лицо ее матери, и матери Тони, и многих, многих матерей из рабочих кварталов. В этот миг он отчетливо увидел ее будущее во всей его беспросветности.

— Нет! Не хочу! Не хочу! Мне не нужно никаких байков! — Она приподнялась на локтях, но выдохлась сразу, упала обратно на подушку и отвернулась.

— А чего ты хочешь?

— Ничё.

— Совсем?

— Совсем.

Коммунистические убеждения мешали ей пожелать богатства.

Тони не стал дарить ей моноциклет — просто давал покататься свой, и давал так часто, что себе пришлось купить новый.

Он не водил ее в картинные галереи и в оперу — только на некоторые драматические постановки, мюзиклы и в цирк. И не видел ничего странного в том, что она как губка впитывает в себя то, что принято называть культурой, что цирк ей нравится меньше, чем страсти Шекспира, — его тоже провели когда-то этим путем. Но более всего Кире полюбился мюзикл по бессмертной пьесе социалиста Шоу, она смотрела его пять раз и собиралась, по всей видимости, затвердить наизусть.

— Ха, герцогиня! Если б я хотела в герцогини, я б тож расстаралась!

Но Тони видел, как она про себя шевелит губами, пробуя на вкус незнакомое «кап-оф-ти», и повторяет дурацкую скороговорку про дожди в Испании.

— Смысл был вовсе не в том, чтобы стать герцогиней, — заметил Тони ненавязчиво.

— А я чё, дура, по-твоему? Не понимаю, да? Смысл, что любая уличная девчонка не хуже всякой цыпы-дрипы!

Критики иначе трактовали идею мюзикла, но Тони, скорей, был согласен с Кирой. И про себя называл ее своей прекрасной леди.

Получив заработанные три шиллинга с руганью извозчика и нахрапом сутенера, прекрасная леди согласилась прокатиться перекусить вместо того, чтобы пропустить галлончик пива. Тони любил катать ее на моноциклете, любил, когда она крепко держится за его куртку, прижимается щекой к спине и горячо дышит в шею. Если бы он не познакомился в тот злополучный вечер с ее отцом, их отношения, возможно, сложились бы иначе. Но… ему было важно, что о нем думает этот немолодой докер, так похожий на его собственного отца. Он слышал однажды, как, отправляясь на свидание, Кира сказала, стоя в дверях:

— Папаня, ты чё? Он же жентельмен!

И выразительно постучала кулаком по лбу. Вряд ли она могла себе представить, сколько усилий Тони прикладывает к тому, чтобы оставаться джентльменом.

Для ленча он выбрал вполне подходящее место, где на Киру никто не бросал косых взглядов, — в Уайтчепеле, неподалеку от кампуса университета королевы Марии. Там хватало девушек в гогглах, штанах и металлических нашлепках. Это не очень-то обрадовало Киру — ей как раз нравились косые взгляды и шипение кумушек за спиной. Разумеется, ей вовсе не хотелось быть затерянной в толпе таких же, как она. Тони сказал, что она нисколько не похожа на этих ученых селедок и что шарфика из медных колец тут нет ни у кого. И уж конечно, никто из студенток не умеет гонять на байке так же бесстрашно, как она.

Она смягчилась, усевшись за столик, и сделала знак, чтобы Тони нагнулся. А потом сказала тихо-тихо:

— Я скоро уеду. В Испанию. Меня почти что записали в интербригаду, буду воевать с фашистами.

Этого только не хватало!

— А «почти что» — это как?

— Ну, надо, шоба папаня согласился — и все. Поедешь со мной?

— Нет.

Она не ожидала такого ответа и долго обдумывала, что на это сказать. Не придумала ничего лучшего, как разразиться громкой площадной бранью, отчего на их столик оглянулись все присутствующие. Тони отметил, что «ученые селедки» смотрят на его леди с искренним восхищением.

— …Но, черт бы тебя нюхал, почему?! — закончила она и перевела дыхание.

— Не хочу.

— Ты… — дальше последовало невразумительное продолжение тирады, уже с повторами непристойных выражений, — Кира истощилась.

— Ты хотела сказать, что я трус и негодяй?

— Да! И предатель!

— Я не состою в коммунистической партии Великобритании, потому с последним согласиться не могу.

— С каким таким последним? Ты на чё такое мне намекаешь?

— С последним твоим утверждением о том, что я предатель. Трус и негодяй, но не предатель. — Тони рассмеялся.

— Но в воскресенье-то придешь? — уже вполне серьезно и даже немного робко спросила Кира.

— В воскресенье приду.

— Гварят, будет аж десять тыщ легавых!

Вряд ли Его Величеству понравится, если его любимцев забросают булыжниками, вывернутыми из мостовой. Но с каких пор фирма «Виндзор и сыновья» распоряжается лондонской полицией? Дело Виндзоров — красиво смотреться на балконах Букингемского дворца и поздравлять нацию с Рождеством. Да и июньское соглашение о воздушном флоте подписали еще при Георге Пятом, так что не король определяет внешнюю политику Британии. Шествием молодчиков сэра Освальда правительство расшаркивается не перед кайзером — оно готовит оправдания перед британцами за будущий союз с Германией. В результате июньского соглашения немцам позволили в три раза увеличить воздушный флот — вовсе не прогулочными дирижаблями. И наверное, не ради того, чтобы в будущей войне эти дирижабли бомбили Лондон.

Тони долго думал, с какой стороны баррикад примет участие в воскресном представлении. И решил, что примкнет к большинству — антифашистскому, разумеется. Ибо убийствами евреев и избиением оппозиционеров трудно привлечь сторонников; для создания реальной фашистской партии англичанам надо пройти по пути немцев: страшная война на собственной территории, огромные потери, искалеченные и умеющие убивать ветераны, нищета и обесцененные деньги, но главное — горечь поражения и желание реванша. Национализм — удел побежденных, победителям свойственен великодушный патриотизм. Нет, идеи сэра Освальда обречены на провал.

Тони не сомневался: если бы Кира узнала о его раздумьях — только раздумьях, не говоря обо всем остальном, — он бы никогда больше ее не увидел. Разве что издали. Впрочем, Кира — это блажь, и решать что-то, принимая ее во внимание, было бы… недальновидно. Но, черт возьми, эта блажь занозой засела внутри и саднила время от времени весьма ощутимо. Эрни знал от этого верное средство, но Тони не спешил им воспользоваться.

— Ты знаешь, что вчера случилось на Уайтчепел-роуд?

— Дык! Паяльная Лампа спалил весь дом вместе с людями!

— С людьми.

— С людьми, — кротко кивнула Кира. — Я так думаю, он фашист. Они тожа швыряют убитых евреев в Пекло, шоба замести следы.

— Я думаю иначе, но дело не в этом. Ты слышала, вместе с семьей Лейбер погиб случайный свидетель?

— Неа. Про дока слышала. Док Джефф, он у моей мамани принимал Пита, она тада чуть концы не отдала. Она гварит, мы все из нее выскакивали, как пробка из бутылки, а Пит, паскудник, полез вперед ногами и застрял. Док Джефф его вытащил. Маманя мне и рассказала, что его пришили. Поплакала дажа. А чё, Паяльная Лампа еще кого-то укокошил?

— Да. Моего друга Эрни Кинга.

— Вау, Тони…

Может быть, Кира и не умела выразить сочувствие словами. Не знала сентиментальных жестов, не поднимала брови домиком. Зато чувства, которые она испытывала, были искренни и отражались у нее на лице безо всяких преувеличений.

— Понятно, почему ты щас не можешь со мной в Испанию… — угрюмо сказала она. — А хошь, я тожа щас не поеду?

— Хочу, — усмехнулся Тони.

Кира уже приняла решение. За те несколько секунд раздумий она взвесила аргументы за и против — Тони в этом не сомневался. И задала вопрос вовсе не из вежливости. И вовсе не потому, что желание вступить в интербригаду было не слишком велико. Нет, она только что ради него отказалась от очень нужного с ее точки зрения и важного шага… И ответила твердо, взвешенно:

— Тада я потом.

Нет, он не хотел ее смерти. Он боялся ее смерти. Но подумал вдруг, что война в Испании могла бы стать выходом из ее беспросветного будущего. Впрочем, отец бы все равно ее не отпустил.

Кира еще некоторое время с грустью осмысляла принятое решение, вяло пережевывая жареную рыбу, но быстро оживилась.

— И мы будем искать Джона Паяльную Лампу, шоба отомстить за твоего друга?

— Нет. Мы поедем к его жене, чтобы принести соболезнования.

Собственно, Тони рассказал Кире об Эрни только ради того, чтобы вдвоем с ней съездить к Кейт. Потому что если он явится на Питфилд-стрит один, это можно толковать по-разному. А если со своей девчонкой — это будет дружеский визит, возможно — визит вежливости. Но никак иначе.

Место преступления было оцеплено Скотланд-Ярдом, а значит, дело вела полиция, а не МИ5. И если бы не утренняя «просьба» мистера Си, Тони мог бы решить, что никто не усматривает связи между Джоном Паяльной Лампой и возвращением Потрошителя. Предыдущие преступления Джона Паяльной Лампы остались нераскрытыми, и не было оснований надеяться, что на этот раз Скотланд-Ярд чего-нибудь добьется.

Тони посмотрел на обгорелые развалины издали и поехал дальше.

— Он ничего мне не рассказывал. Он говорил, что нам с малышом не нужно знать этих ужасов… — Кейт быстро смахнула слезу из угла глаза, как делала уже не раз и не два. — Я знаю, это было глупо, но он не хотел…

Невыносимо было смотреть на моноциклетный шлем Эрни, похожий на летный или танковый, который Кейт машинально теребила в руках.

В крохотной квартирке Эрни и Кейт было холодновато и сумрачно: приходилось экономить и уголь, и газ. Высокий буфет отгораживал от комнаты жалкое подобие кухни. Кира помалкивала, прихлебывая чай с молоком, и поглядывала на шлем с любопытством ценителя раритетных моноциклетных аксессуаров, но ей вполне хватало такта, чтобы не спрашивать об этом Кейт.

— А записи? Он мог оставить какие-нибудь записи?

Кейт закивала.

— Да-да. Кое-что он записывал. Я думаю, надо разобрать все его бумаги, но сегодня… Я не смогу сегодня…

— Думаю, ты не сможешь и завтра, — вздохнул Тони.

— Там не много бумаг, но я же ничего в этом не понимаю… Страховки, договоры, счета…

— Если ты позволишь, я могу сегодня же все просмотреть и показать тебе, что к чему.

— Да. Да, конечно…

К Кейт приезжали из Скотланд-Ярда с официальным приглашением в морг. Но, увидев, в каком она положении, отказались от этой затеи — нужно совсем не иметь сердца, чтобы заставить женщину на девятом месяце беременности смотреть на обгоревший труп отца ее ребенка.

— Они долго расспрашивали, кто вместо меня может опознать тело моего мужа. Тони, они очень настойчиво меня расспрашивали…

Он кивнул. Кейт умная девочка, она знает, как отвечать на такие вопросы.

— Еще они просили дагерротипы. Они просили его детские дагерротипы.

— Они показывали тебе документы?

— Да, я сейчас напишу фамилии и номера удостоверений.

— Можешь просто сказать, я запомню.

Кейт прикрыла глаза и по памяти воспроизвела содержание двух удостоверений, каждое из которых видела не более секунды. Тони задумался: а стоит ли сообщать фамилии мистеру Си? Или он обойдется без этих подробностей?

— В какое время это было? Примерно? — спросил Тони.

— Они пришли в десять двадцать две.

Мистер Си давал Тони задание в половине девятого… Значит, он минимум на два часа опережает директора Бейнса.

Разбор документов занял довольно много времени, и, сидя за письменным столом, Тони слышал, что происходит в «кухне». Он не сомневался в Кире, и она оправдала его ожидания: через полчаса обе плакали, обнявшись будто сестры. Может, Киру и не воспитывали как леди. Может, риторика и была ее слабым местом, так же как хорошие манеры. Но сочувствовать чужому горю не научит ни один учитель — для этого надо самому узнать, что такое горе.

К каждому найденному счету (за газ, за квартиру, за продукты в лавке на первом этаже, от доктора Кейт, из больницы, где она собиралась рожать, и прочим) Тони приложил денег. Связался с похоронным бюро и нанял агента, который возьмет на себя все хлопоты с погребением, — и оставил чек с назначенной им суммой (и пусть в МИ5 узнают, что он оплатил похороны друга).

Пришлось перетряхнуть все ящички в бюро и все книги на полках, чтобы отыскать блокнот с записями Эрни, — они были короткими и немногочисленными. Адреса, по которым находили растерзанные тела. Даты и примерное время смертей. Места пропажи младенцев — а младенцев Потрошитель всегда уносил с собой, из чего можно было делать самые разные выводы. К сожалению, все это Тони знал и без блокнота Эрни. И запись «Уайтчепел-роуд, Дэвид Лейбер» со знаком вопроса напротив нее немного запоздала… Было и еще одно слово со знаком вопроса: «ветеран». Дэвиду Лейберу едва исполнилось двадцать пять, он никак не мог быть ветераном. А вот слово «Адмиралтейство» Эрни пометил восклицательным знаком.

Агент Маклин тоже спросил про Адмиралтейство. И, кстати, тоже был ветераном.

* * *

Полковник Рейс не заметил, как стемнело за окном, продолжая машинально вертеть в руках дагерротип, на котором мальчик лет десяти обнимал огромного пса, сидевшего с ним рядом. Дагеррографы МИ5 хорошо поработали над любительским изображением, верней — над его левым верхним углом, и прочли табличку с названием улицы, случайно попавшую в кадр, хотя это было и нелегко: «…пеникштрассе». Конечно, допускались некоторые варианты прочтения, но и ребенку было ясно, что это нехарактерное для Англии название улицы. Полковник ждал ответа из посольства в Берлине.

Наконец один из многочисленных телеграфных аппаратов оживился, дернул кареткой и застрекотал, толчками выплевывая из себя ленточку. Рейс лишь повернул голову в его сторону — он отлично ловил на слух телеграфные сообщения. Но когда включилась тяжеловесная факсимильная машина, пришлось подняться с места: из посольства отправили изображение, полностью подтвердившее сообщение, посланное телеграфом: дагерротип сделан на Кёпеникштрассе в Берлине, по всей видимости во время войны. Мальчик на фотографии — Эрвин Кинн, сын владельца фирмы, производившей бытовые фонографы.

Телеграф стрекотал и стрекотал, и Рейс вызвал секретаря, чтобы тот распечатал полученный из Берлина текст. Но полковник и на слух успел уловить некоторые детали биографии Эрвина Кинна. Закончил Боннский университет по курсу права, вступил в НСДАП будучи студентом; по непроверенным сведениям, еще в университете сотрудничал с тайной полицией кайзеровского рейха, владел четырьмя языками. Женат на Кэтрин Кинн, урожденной Бок, приехавшей в Берлин из Кенигсберга. По данным берлинской полиции, супруги Кинн погибли при крушении дирижабля LZ121 «Дитрих» семь лет назад.

Факсимильная машина выбросила дагер супругов Кинн, и сомнений не осталось. Конечно, Рейс назначил экспертизу, но и без нее сходство с Эрнстом и Кейтлин Кинг было неоспоримо.

Вот так — потяни за одну тоненькую ниточку… А ведь казалось, что название улицы прочитать невозможно. Одна крохотная ошибка в работе германской разведки… Или это вовсе не ошибка?

Еще днем полковник выяснил, что Кинг для предстоящих родов оплатил жене отдельную палату в родильном отделении Лондонского госпиталя, в то время как семье Кинг такая роскошь была не по средствам — Кейтлин уже несколько месяцев не работала, а заработок ее мужа едва позволял сводить концы с концами. Зачем им потребовалась отдельная палата? Все очень просто: потому что во время родов можно определить национальность любой женщины. Роженицы кричат на родном языке, на диалекте той местности, где родились.

И хотя подтверждений, что супруги Кинг немцы, вполне хватало и без того, Рейс все равно распорядился, чтобы из Лондонского госпиталя сообщили о поступлении миссис Кинг, когда подойдет срок. Ну и дал указания агентам прибыть туда к началу родов. Отдельная палата играла ему на руку.

Это еще не твердое доказательство причастности Аллена к работе на немцев, но твердых доказательств от Рейса никто и не требовал. Бейнс задумал хитрую игру: если Аллен чист, это Бейнсу ничем не грозит; если он немецкий шпион, через него в Берлин пойдет та информация, которую Великобритания сочтет нужным туда передать. И этой информации кайзер поверит скорей, чем полученной официальным путем. Однако что-то подсказывало полковнику, что игра уже идет, а его включили в нее для перестраховки, — всем известна его репутация педанта, подозревающего всех и вся…

Рейс оторвал секретаря от распечатки телетайпограммы и велел посмотреть, включена ли аналитическая машина Темз-хаус, — кодеры МИ5 не отличались немецкой педантичностью. Надо сказать, Аллену неплохо удавалось походить на типичного английского кодера. И хотя светлые волосы теперь ценились в рейхе выше, чем светлые головы, внешне он скорее напоминал англичанина, чем арийца. Впрочем, Аллен мог и не быть немцем, его могли завербовать и здесь, в Лондоне, и в Кембридже, где он учился, и в Калькутте, где он родился и вырос (и это, разумеется, тоже подлежит тщательной проверке, но — утром).

* * *

«22 сентября сего года на углу Лоундс-стрит и Белгрейв-плейс утерян бумажник с документами на имя А. Штайна. Нашедшего просим вернуть за денежное вознаграждение». «Отдам в хорошие руки детеныша морской свинки. Ручной ехидный зверек, очень нежный».

Объявления на последней полосе газетенки «С пылу с жару», поданные агентом Второго бюро через подставных лиц, не заинтересовало МИ5, но во французском посольстве прочли их по-своему: «С 22 сентября переговоры Лондон–Берлин в тупике, кайзер хочет предметного подтверждения намерений англичан, и Британия в ближайшее время их предоставит. Операция носит название „Резон“».

Глава 3

в которой Тони Аллен видит странный ритуал возле Пекла и слушает разговоры докеров-коммунистов

От Кейт вышли довольно поздно, уложив ее, накачанную снотворным, в постель. По мнению Тони, Кира заслуживала большего, чем быть быстренько доставленной домой.

— Покатаемся? — спросил он.

Она расцвела и кивнула.

И он не меньше часа носился по опустевшим ночным улицам, задевая плечом мостовую на поворотах, подпрыгивая на трамплинах горбатых мостиков и рискуя взорвать котел сумасшедшим давлением пара. И все это время чувствовал тепло Кириного тела, прижавшегося к нему, и ее дыхание ему в затылок.

Он вылетел к Пеклу случайно: обрадовался открывшемуся вдруг широкому пространству пустыря впереди.

Атомная бомба, на которую так уповал кайзер во время Великой войны, оказалась грязным, но малоэффективным оружием, и теперь в глубине вулканического жерла бесконечная энергия непрерывного ядерного распада продолжала проплавлять себе дорогу к центру Земли, чтобы когда-нибудь обязательно его достигнуть. Живительная радиация сделала Ист-Энд прибежищем множества мертвецов (или некрограждан, как их теперь было принято именовать), и постепенно он становился все более и более презентабельным районом — но не делался от этого более престижным. Сити, куда упала вторая атомная бомба кайзера, со времен Великой войны подрастерял свою элитарность — лондонцы гнушались соседства с мертвецами. Однако там вулкан выглядел приличней, носил красивое имя «Парадиз», в противовес почти ругательству «Пекло», к нему водили туристов и охраняли силами полиции церемониального графства. Здесь же, в Ист-Энде, вокруг Пекла лежал пустырь, поросший клочковатой травой (сочной и зеленой даже зимой) и высоким, кое-где в человеческий рост, бурьяном.

Бродяги давно перестали греться у жерла искусственного вулкана — никому из них не хотелось стать случайным свидетелем какого-нибудь преступления. Только бездомные собаки собирались тут стаями, но и они давно научились потихоньку прятаться во тьме, если возле Пекла появлялись люди, ибо ждать от этих людей не приходилось ничего хорошего.

Тони остановился в тени разросшегося бурьяна и заглушил двигатель.

— Пошли посмотрим?

Смотреть на лаву можно бесконечно, и это служило развлечением для многих молодых парочек и компаний: стоять на самом краю жерла было немного страшновато, что придавало остроту поцелуям и объятиям.

Расплавленная плоть земли в жерле, подернутая застывшими черными корочками, отдавала тепло подобно огромной жаровне, лава кипела нехотя, как густая овсяная каша на медленном огне, и булькала, как каша, выбрасывая вверх светящиеся ложноножки.

Тони обнимал Киру за пояс — лава освещала ее лицо мерцающим красноватым светом, в глазах застыл испуг (и восторг от этого испуга), и он подумал в который раз, что его прекрасная леди в самом деле необычайно красива. И хотя более всего ему нравились ее веснушки — мелкие и частые, покрывавшие нос и щеки, но в свете Пекла они были совсем не видны и лицо ее из трогательного делалось утонченным и женственным. Как у сказочной принцессы.

Он поцеловал ее и шепнул ей на ухо:

— Ты никогда не узнаешь, как сильно на самом деле я тебя люблю.

Кира не была склонная к сантиментам, но жар Пекла делал ее мягкой и расслабленной.

— Да я тожа втрескалась в тебя по уши, — ответила она. И добавила, будто вспомнив: — Но я честная деушка!

— Ну что ты, я же джентльмен, — усмехнулся он.

Он никогда не передразнивал ее кокни, хотя иногда ему очень этого хотелось. Во-первых, она бы не поняла, что ее дразнят. Во-вторых, решила бы, чего доброго, что так и следует говорить. Потому он просто постучал себя кулаком по лбу — и она рассмеялась.

Они уже направлялись к моноциклету, когда заметили на пустыре какое-то движение. Тони остановился и прижал палец к губам — он сделал это из простой предосторожности, не собираясь вовсе выслеживать тех, кто приближался к Пеклу.

В Лондоне, даже в самых укромных его закоулках, никогда не бывает абсолютно темно: свет множества газовых фонарей отражается от стекол кровли, и ночью от нее исходит оранжевое сияние, не создающее теней. В этой неровной сумеречной мгле странная фигура была видна издали, и Тони уповал на то, что моноциклет (и они с Кирой) надежно скрыт от чужих глаз тенью зарослей. Некто, приближавшийся к жерлу, кутался в просторный плащ с капюшоном, но в какой-то миг горячий ветер Пекла вырвал плащ из его рук, и тот взметнулся за спиной, точно крылья демона, открывая долгополое приталенное одеяние. Женщина? Это была женщина? Нескладная, костлявая, с широким разворотом острых, как у летучей мыши, плеч, она шагала широко и уверенно… Тони не удивился бы, если бы заметил косу у нее в руках. Но вместо косы женщина прижимала к себе большую картонную коробку.

Кира сжала его ладонь и придвинулась ближе — она умела прикинуться отважной, но в такие минуты напускное мужество слетало с нее шелухой и на поверхности показывалась женская сущность, которой свойственно искать защиты у того, кто сильней. В отличие от нее, Тони не видел в проявлении женственности ничего дурного: от этого он обычно становился безудержно смелым и сентиментально-нежным. Впрочем, именно в тот раз смелости у него не прибавилось. Нет, он испытывал вовсе не страх, существо в плаще с капюшоном (и без косы!) внушало не страх, а ощущение кошмара, невозможности происходящего и вместе с тем — реальности и ужаса происходящего. Казалось, что творится нечто запредельно дьявольское, и Тони не мог понять, откуда берется это ощущение, — он будто наяву увидел, как старуха с косой ищет жертву, чтобы отправить ее прямо в преисподнюю… В пекло…

Костлявая подошла к самому жерлу, положила коробку под ноги и вдруг широким театральным жестом откинула плащ за спину — его черную тень подхватил ветер и плавно опустил в траву. Нарочитость этого жеста не показалась ни смешной, ни чересчур патетической — от него повеяло еще большей жутью. Мерцающий свет лавы осветил фигуру на краю Пекла — долгополое черное платье и… белый воротничок…

Тони едва не охнул. Стоило посмеяться над собой и своими фантазиями на инфернальные темы — надо же было принять преподобного за старуху с косой! Между тем святой отец упал на колени, воздел руки к небу и начал истово молиться. Молитва его была недолгой: он поднялся с колен, взял коробку и, размахнувшись обеими руками, швырнул ее в жерло, выкрикнув в полный голос:

— Именем Господа, убирайся туда, откуда явился!

Ломая запекшиеся каменные корочки, в стороны, как из-под точильного станка, брызнули искры. Сверток не утонул, а, вмиг охваченный пламенем, будто растворился в расплавленном камне — был съеден голодным расплавленным камнем. Тони передернуло.

Святых отцов, независимо от конфессии, Тони не любил со времен приюта, а потому еще один одержимый борьбой с Дьяволом и дьявольскими «штучками» его не удивил. Впрочем, в Англии священники в большинстве шли в ногу со временем и охотно принимали технические новшества — музыкальные автоматы в церковных дворах привлекали молодежь, автоматоны давно сменили архивариусов, а некрограждане исповедовались в грехах и получали искупление. Но среди священников находились и такие, что шарахались от безобидного ундервуда, усматривая и в печатной машинке происки Дьявола, не говоря о стрекочущих телеграфных аппаратах, антигравитационных механизмах и термоядерных паровых котлах.

Преподобный подобрал валявшийся на траве плащ, накинул его на плечи и, пошатываясь будто от чудовищной усталости, направился прочь.

И вроде бы все разъяснилось, но ощущение кошмара не проходило. Доктор Фрейд, наверное, нашел бы этому рациональное объяснение — что-нибудь вроде желания переспать с собственной матерью, убив прежде отца. «Почему вы думаете о желании с кем-то переспать? — А я только об этом и думаю». Доктор Юнг, возможно, усмотрел бы в этом какой-нибудь архетипический страх. Тони доверял собственному чутью (иногда совершенно напрасно) и точно знал, что никаким врожденным страхом перед преисподней его ощущение не объяснялось — он не чувствовал ни божьего страха, ни страха перед адом.

— Тони, а чё он туда зашвырнул, а? — шепотом спросила Кира.

— Не знаю. — Тони посмотрел вслед удалявшейся фигуре и прикурил. — Фонограф какой-нибудь или арифмометр.

— А чё оно не потонуло сразу же ж?

— Потому что камень — это не вода.

— Зуб даю, эт был черный кот, — сказала Кира. — Черные коты — они ведь от Дьявола, вот он его и зашвырнул…

Тони передернуло еще раз — мысль о том, что в кипящую лаву можно кинуть живое существо, пусть и дьявольского происхождения, ему в голову не приходила.

— Поехали, отвезу тебя домой… — пробормотал он, поглядывая вслед преподобному, маячившему на краю пустыря.

— А пошли лучче пёхом, а?

— И байк, конечно, буду толкать я…

— Не, ну хошь — могу потолкать, — невозмутимо предложила Кира.

— Нет, не хочу.

— Или давай отсюдова до меня доедем и пойдем просто прошвырнемся.

Тони глянул на часы — было пять минут первого. Значит, преподобный совершил свой божественный ритуал ровно в полночь.

— Тебе вставать скоро, — заметил он.

— И чё?

— А мне надо немного поработать.

— Чё, ночью, что ли? — Кира прыснула.

Тони хотел побродить по Уайтчепелу — наудачу, как Эрни. Хотя сомнительная у Эрни получилась удача… Именно поэтому незачем было таскать с собой Киру. И ведь только намекни ей на опасность — тогда она точно не отвяжется.

— Тысячу лет назад таких, как ты, отправляли в крестовые походы, в Палестину… — проворчал он.

— Дык я ж и хотела в Испанию…

— «Так». Надо говорить не «дык», а «так». — Тони всегда поправлял ее терпеливо, без раздражения. — Поехали к тебе, бросим байк.

Кира — это блажь… Тони легко отказывал ей в глупостях вроде Испании, но отказаться погулять, когда она этого хочет…

— А ты мне его оставишь? — спросила она робко. Пожалуй, ему нравилось, что в таких случаях Кира не пускала в ход женские чары, не стреляла глазами и не улыбалась загадочно. Она вообще редко пускала в ход женские чары, в этом и состояло ее очарование.

— Конечно.

— А ты? Как домой-то попрешься? Транваи не ездют.

— Трамваи, — вздохнул Тони. — Доеду на такси.

* * *

Холодно. Мокро. Хочется еды, но другой еды. Белой еды, не красной. Когда было много белой еды, хотелось красной, — теперь наоборот. Почему стало мокро и холодно? Было тепло. Злая женщина была злая, но было тепло и была белая еда. Надо тихо. Нельзя громко. Потому что страшно. Раньше было нестрашно и тепло. Теперь страшно и надо тихо. Как снаружи, где красная еда. Спать нельзя. Надо тепло. Надо белой еды. Надо нюхать — белая еда пахнет. Злая женщина пахла. Другие женщины пахнут красной едой. Маленькие и большие. Маленькие мужчины пахнут красной едой, но меньше. Большие мужчины — страшно и надо тихо.

* * *

До дома Киры они не добрались — едва выехав на Ретклиффскую дорогу, заметили костер в Сведенборг Гарденс, где обычно собирались байкеры из доков. Кира любила появляться в их компании вместе с Тони — она вообще ужасно им гордилась. Не потому, что он был джентльменом — у докеров-коммунистов это заслугой не считалось, — а потому что ездил на байке лучше многих ее товарищей. И Тони (чтобы порадовать ее, конечно, а вовсе не из собственного тщеславия) подъехал к костру на сумасшедшей скорости, заложил красивый вираж и остановил моноциклет между двумя другими, колесо к колесу. Ребята оценили маневр по заслугам.

— Гребаный ёж, это нежидко, Аллен! — расхохотался Боб Кеннеди[1], фабричный староста и признанный лидер «клуба».

Тони пожал плечами, слезая с байка.

Пятеро молодых коммунистов обсуждали не бесправное положение пролетариата, не подготовку к мировой революции и даже не формирование интербригад из числа прогрессивной лондонской молодежи — нет, они обменивались мнениями о произошедшем на Уайтчепел-роуд. И вовсе не с позиций Коминтерна, а в духе обскурантизма и религиозных предрассудков.

Слово взял Сэм Макклафлин по прозвищу Студент (потому что в самом деле был студентом) — лет ему было не больше, чем Кире.

— Здесь места такие, — чуть не полушепотом заговорил он. — Здесь еще до Потрошителя людей убивали. Про убийцу с Ретклиффской дороги слышали? Он, как Паяльная Лампа, людей убивал целыми семьями. Молотком. Вон в том доме, видите? Его повесили и похоронили на перекрестке, тут недалеко. И тело колом проткнули, чтобы не возвращался. Больше ста лет прошло, кол истлел, и он вернулся.

— Инъекцию, что ли, сделал? — на полном серьезе переспросил Боб, обратившись почему-то к Гарри по прозвищу Харлей.

Лицо Гарри-Харлея просветлело от неожиданной догадки.

— Почем я знаю? Мож, и инъекцию.

Тони не стал говорить, что ревитализацию проводят только по завещанию, за деньги и с согласия родственников. А инъекцию делают еще при жизни, во всяком случае не позже чем через десять минут после биологической смерти, пока массаж сердца может обеспечить движение крови по сосудам. Но никак не через сто с лишним лет.

— Да нет же! — горячо возразил умник Сэм. — Я не об этом! Я об ауре этого места, о том, что здесь теряется ценность человеческой жизни! И призраки из прошлого встают из могил…

— А мож, и Потрошитель… того… инъекцию? — задумался Харлей.

— Да не, это ж не Потрошитель, — сплюнул Пол по прозвищу Кочан. — Гварил же папаша Ли, что эт розовый кролик, а никакой не человек. Он его своими глазами видал!

— Папаша Ли еще не то может увидеть… — рассмеялся Тим Фалер. — Кочан, тебе самому-то не смешно? Ну какой розовый кролик? Клыкастый, что ли?

— Не знаю насчет кролика… — Боб медленно обвел взглядом сидевших у костра. — Мож, и кролик. Но сеструха моя, та наплела, что оно мелкое и розовое. Помните, у старухи Пэм сдохла шавка? Ну которая облезла с ног до головы? Ну мы ржали с нее, как она ходит по-дурацки, а у ней просто суставы стали как шарниры и гнулись во все стороны? Вот сеструха мне и гварит, что оно было такое ж — как шавка Пэм, совсем без шерсти, и будто лапы у этого гнулись не туда.

Кочан зажмурился, а потом встряхнул головой.

— Мерзость…

— А что с той шавкой было? — переспросил Сэм (он, как и Тим, появился в этой компании недавно и шавки не видел).

— Да хрен поймет, — пожал плечами Боб. — Болезнь какая-то. Но ржачно — мы кишки надорвали, как она по улицам рассекала: поц-поц, поц-поц. Будто на карачках. И шустро так!

— Вы гондоны рваные, — сквозь зубы процедила Кира. — Она ж живое вещество! Ей же ж плохо было, а вы ржали, как суслики!

— Ага! — обрадовался Харлей и повернулся к Сэму. — Точно, эта сопля ревела, как ей собачку жалко! Я вспомнил.

— Дык, я и думаю… — Боб замолк на секунду, но потом продолжил: — Етить-колотить, мож, эт та шавка и есь? Ну, вернулась. Что мы ржали с нее.

— Ваще? — Харлей постучал кулаком себе по лбу. — Тож инъекцию сделала?

Ревитализация… Конечно, версию сделанной истлевшему трупу инъекции Боб предлагал лишь на основании суеверий и инстинктивного человеческого страха перед мертвым. Но ревитализация животного — наиболее правдоподобная версия появления Потрошителя. Потрошитель оставляет растерзанные трупы на месте преступления, а младенцев уносит с собой. Возможно, потому, что может унести лишь маленькое тело. Но… мертвые не нуждаются в пище, они едят лишь для удовольствия, их метаболизм устроен иначе. Впрочем, животное после ревитализации может сохранить охотничьи инстинкты.

Кочан передернул плечами и тряхнул головой.

— Ох и мерзость…

— А что? — задумчиво произнес Сэм. — Тоже призрак из прошлого. Я же говорю: это аура. Темное место, оно притягивает убийц и чудовищ…

— От чудо-юдо — лысая шавка старухи Пэм! — фыркнул Харлей.

— Однако людей на клочки она рвет тока так, — заметил Кочан, и его снова передернуло.

— Межу прочим, старуха Пэм здесь жила еще при Потрошителе… — пробормотал Боб. — И, болтают, ноги раздвигать за пару монет не брезгала.

— И потому в собаку ейную Потрошитель вселился? — Харлей явно был настроен скептически.

Они долго еще препирались о Потрошителе, лысых шавках и розовых кроликах, потом покатались все вместе по пустынной в этот час Ретклиффской дороге, а когда вернулись, гулять было поздновато, и Тони просто отвез Киру домой.

Прощаясь, она долго крутила пуговицу на его куртке и поправляла узел платка.

— Вот и как ты на своей такси поедешь? Де ты ее возьмешь?

— Найду, не переживай.

— Я просто… вот думаю… А вдруг это не шавка Пэм, а настоящий Потрошитель? А ты один будешь тут ходить-бродить. Пешком.

— Потрошитель не нападает на взрослых мужчин. Или ты, может, сомневаешься, что я справлюсь с Потрошителем? — Тони спрятал улыбку.

— А с Паяльной Лампой? Твой друган не справился…

Тони поцеловал ее в макушку.

Неделю назад они с Эрни вдвоем сидели в уютной гостиной Пола Харта, и разговор их был так же малопонятен для непосвященных, как разговор двух математиков или астрономов.

Пола Харта, австрийского подданного, прибывшего в Лондон с женой три года назад, тем не менее знали здесь как господина Петерсена, голландского банкира. Тони и Эрни был известен его оперативный псевдоним — Манн, — но и они не имели понятия о его настоящем имени. Впрочем, настоящих имен друг друга они не знали тоже.

Манн в последнее время стал слишком много пить, что для руководителя нелегальной резидентуры было попросту недопустимо, и поговаривали, будто он настолько ценный агент-нелегал, что из Центра ему прислали «жену» лишь для того, чтобы она контролировала его пагубное пристрастие. И, надо сказать, свои обязанности фрау Харт исполняла весьма ревностно.

Тони, который сам не брезговал пропустить стаканчик и наделать после этого глупостей, совершенно не переносил пьяного Манна — набравшись, тот неизменно заводил речи о сомнительных способах прихода к власти и ее удержания, в которых он, Манн, принимал непосредственное участие. Впрочем, в чистоте того дела, которому все они служат, он не сомневался. Его покаяния и пьяные слезы не вредили делу, если он пил дома и изливал душу фрау Харт, но ведь пил Манн не только дома… Трезвый Манн разительно от пьяного отличался — и добродушием, и обаянием, и работоспособностью, и редким, цепким умом.

В тот день он сообщил, что из Центра пришел ответ на шифрограммы из Британского посольства в Берлине. В Центре считали, что англичане все же запустят в действие операцию «Резон», иначе переговоры с кайзером окончательно зайдут в тупик. А если и не запустят, то к ней все равно нужно быть готовыми, и потому Центр дает добро на вариант «Мальчик с собакой», давно и тщательно подготовленный как раз на такой случай.

По всей видимости, для «умиротворения» кайзера англичане собирались поделиться с ним некоторыми своими военными секретами, а всем известно, что конек англичан — монстры. Версальскими соглашениями Великобритании запретили производство такого рода оружия, но кто же помешает англичанам нарушить запрет? Однако сделать столь шикарный подарок рейху в открытую никак нельзя, Версальские соглашения — не чих кошачий, и потому немецкая разведка должна как бы самостоятельно добыть этот военный секрет. Ну, а Секьюрити Сервис сделает вид, что тщательно его спрятал, но — вот незадача! — хитрые немецкие агенты контрразведку переиграли.

Вопрос в том, кто из немецких агентов будет играть и переигрывать МИ5. Собственно, вариант «Мальчик с собакой» и состоял в предложении англичанам конкретных кандидатур — Тони и Эрни.

Тони тоже было что сообщить по этому делу: его Бебби делала стойку на слово «резон» и накануне поймала кусок телеграфного сообщения из МИДа в Секьюрити Сервис: «Уймите Скотланд-Ярд, или у наших друзей не будет резона с нами разговаривать». Тони просмотрел полицейскую хронику и газеты, опять же, посоветовался с Малышкой и сделал вывод: с операцией «Резон» связаны преступления в Уайтчепеле.

— Глядите, три дня назад в Уайтчепеле была зверски убита женщина, — рассказывал Тони. — Замечу, зверски — в прямом смысле, ей зубами порвали глотку. Газеты трепали эту тему два дня, утром, днем и вечером, полицейские носились по Ист-Энду толпами. Как же, новый Потрошитель! Ожившие тени прошлого! Новое послание «Из ада»! Кстати, убитая не только была шлюхой, в момент нападения она валялась на мостовой пьяная вусмерть. Вчера ночью находят новый труп, на этот раз — семилетнего мальчика. Тут же вспоминают о пропаже в этом районе четырех младенцев. Утренние газеты вопят громче прежнего, а дневные помалкивают, будто им не нужны деньги… Скотланд-Ярд тоже молчит в тряпочку. Расследование передают в Секьюрити Сервис, который на любые вопросы отвечает: «Не ваше дело».

Понятно, что если какой-нибудь монстр вышел из-под контроля и доблестный Скотланд-Ярд выведет его на чистую воду, у английского военного министерства, и у МИДа, и у кабинета министров начнутся крупные неприятности, а попросту — международный скандал. Вряд ли Секьюрити Сервис настолько циничен, чтобы демонстрировать кайзеру возможности нового оружия на собственных гражданах; скорей всего, монстр вышел из-под контроля случайно и его вскорости обезвредят. Но в течение нескольких дней ни полиция, ни Секьюрити Сервис, ни специальные подразделения, приписанные к Адмиралтейству, сделать этого не сумели, что бросает тень на саму технологию. Зачем кайзеру неуправляемое оружие?

Однако Манн решил, что история с новым Потрошителем им только на руку. Эрни предписывалось обратить на себя внимание Секьюрити Сервис, выяснив заодно, что за монстров обретет великая Германия, а уж через него МИ5 должен был выйти на Тони. И это означало, что из-за ожидаемой тотальной слежки и прослушки они с Эрни уходят в «автономное плавание» — не сдавать же англичанам всю резидентуру, троих агентов вполне достаточно. Так что действовать предстояло лишь по указаниям непосредственно из Центра, а доклады отправлять Максу в Берлин радиотелеграфом.

Пересечение Джона Паяльной Лампы и Потрошителя было совершенно нелогичным, гибель Эрни не вписывалась в рамки операции «Резон», да и вообще — ни в какие рамки не лезла! Тони находил только одно более-менее правдоподобное объяснение этому пересечению — полный провал варианта «Мальчик с собакой», — но очень надеялся, что ошибается. Совпадений не бывает, и тут вероятность случайности ничтожно мала. Джон Паяльная лампа убивал семьи с младенцами — этот факт с особенным удовольствием обсасывали все газеты, рисуя психологический портрет убийцы. Как правило, младенцам было несколько дней от роду, Лейберы явились исключением, их малыш прожил на свете пять месяцев…

Вот написал Эрни в блокнот «Дэвид Лейбер», шел мимо его дома, а тут — раз! — Джон Паяльная Лампа внезапно решил покончить именно с семьей Лейбер… Такого не бывает. А значит, связь между операцией «Резон» и убийством Лейберов существует. Но что это за связь?

[1] Боб Кеннеди погибнет во время Второй Великой войны.

Глава 4

в которой Тони Аллен пытается поймать Потрошителя, взламывает аналитическую машину контрразведки, а полковник Рейс изучает биографию Тони Аллена

Кадавры бродят средь живых и притворяются живыми. Их кормит адское пламя, поднявшееся из пекла сквозь пробитые Дьяволом бреши. Кадавры тянутся к пеклу, сползаются со всех концов к дьявольским топкам, нежатся в невидимых адских лучах, набирают силу, обретают власть. Плоды их блуда, дарованные Князем Тьмы, истинные исчадия ада, пожирают людскую плоть и пьют человеческую кровь. И скоро на земле не останется места живым — кадавры овладеют миром, заполонят города и веси и станут пожирать друг друга, подобно голодным крысам. Но как крысы плодят несметное число себе подобных, так и мертвецы, надругавшись над божественной заповедью, станут плодиться и размножаться, и не иссякнет источник их пищи никогда…

Преподобный Саймон Маккензи часто видел их с колокольни — кадавры грелись у адского пламени и даже не прятали лиц! Он давно научился отличать живых от мертвых, если мертвые и притворялись живыми. Они не могли долго оставаться в церкви, выходили поспешно, кашляя и пригибаясь; колокольный звон, вызывающий умиротворение у живых, повергал мертвых в трепет, но главное — печать Дьявола, одна из тринадцати: нечистый непременно оставлял кадаврам метку. Преподобный давно начал составлять списки притворявшихся живыми мертвецов, из тех, что посещали его церковь или обитали неподалеку, — о, здесь, возле дьявольской топки, их собралось превеликое множество! И самое страшное — кое-кто из них вступал с женами в противоестественную связь, от которой рождались чудовища. И эти жены несли чудовищ в церковь! О, как, наверное, хохотал Сатана, исподтишка наблюдая надругательство над таинством крещения! О, как, должно быть, радовался он свершившемуся святотатству! Какие далеко идущие вынашивал замыслы! Но преподобный Саймон Маккензи слышал сатанинский хохот и лишь усмехался в ответ — ибо не суждено было исполниться дьявольским замыслам.

* * *

Доверять (и не доверять) слухам надо с умом. И конечно, розовые кролики и лысые собачки в роли Потрошителя выглядят неправдоподобно. Но вот что удивительно: тот, кто хочет правдоподобно соврать, не станет выдумывать розового кролика. А если один такой и найдется, то ему никто не поверит. Тони же слышал еще про огромную белую крысу и маленького поросенка-людоеда. Конечно, хватало и выдуманных громил, но громилы сильно отличались друг от друга цветом волос, наличием (отсутствием) золотых зубов, механистическими конечностями и деревянными протезами, одеждой, социальным происхождением и многим другим — каждый выдумывал Потрошителя по-своему. Зато животное у всех было одинаковым: небольшим и бело-розовым. И… ревитализация способна превратить неопасного с виду зверька в монстра.

Тони нарочно направился к Уайтчепел-роуд, хотя и не надеялся увидеть там что-нибудь интересное. Преступления Паяльной Лампы отличались тем, что ему под руку редко попадали случайные люди. Для убийства он намечал дни, когда в доме не было гостей и прислуги. А семьи, которые он выбирал, как правило, имели прислугу… Если он убил и гостя, и свидетеля, — значит, с его точки зрения это было необходимо. В отличие от убийцы с Ретклиффской дороги, Джон Паяльная Лампа не производил впечатление безумца. В любом случае вряд ли стоило опасаться, что он караулит случайных прохожих у места своего преступления. Однако чем ближе Тони подходил к сгоревшему дому, тем сильней ощущал тревогу.

Этот час в Уайтчепеле был самым тихим: для полуночных гуляк — слишком поздно, для первых пташек — слишком рано. Фонари горели тускло, а по улицам ползал густой желтоватый туман, но обгоревшие развалины Тони заметил издали — узкий темный провал между других домов.

Он подошел вплотную — Скотланд-Ярд оградил место преступления ленточками, но не оставил полицейских его охранять. Тони приподнял ленточку и шагнул в обвалившийся проем — и тут же услышал шорох в стороне, под лестницей. Впрочем, под ногами было слишком много горелого мусора, в том числе длинные половые доски, — одна из них могла шевельнуться и издать этот звук. Пахло гарью, а под ногами хлюпала вода.

Перекрытия прогорели и рухнули вниз, так же как и крыша, — и, подняв голову, Тони увидел тусклый оранжевый блеск лондонской кровли. Завал разобрали, во всяком случае убрали из-под ног кровельное железо. Один лестничный пролет почему-то уцелел и ненадежно висел над сгустившимся в углу мраком — не очень-то хотелось подходить к нему близко. Но звук раздался именно оттуда. Даже после тусклого света уличных фонарей темнота вокруг казалась кромешной.

Потрошитель не нападает на взрослых мужчин. Но кто же знает этого розового кролика: что он предпримет, если взрослый мужчина загонит его в угол? Тони сделал несколько шагов вперед и снова услышал шорох под лестничным пролетом — верней, не шорох даже, а легкий топоток… Наверное, лысая собачка, передвигавшаяся «как на четвереньках», должна была издавать именно такой звук. Как и огромная крыса. А вот розовый кролик — вряд ли. Тони остановился и подождал, пока глаза привыкнут к темноте, однако под лестницей все равно ничего не увидел. Тронул рукой тетиву лестницы — пролет угрожающе скрипнул. И подумалось еще: а если качнуть его посильней? Пусть упадет и придавит того, кто там прячется… Но делать этого Тони не стал, наоборот — убрал руку.

— Ксс-ксс… — позвал он потихоньку.

Ничто под лестницей не шевельнулось, но, нагибаясь, Тони ждал, что сейчас из темноты ему в лицо бросится розовый кролик… Или поросенок-людоед? Вряд ли поросенок, а вот крысы умеют прыгать очень высоко. Да, пожалуй, он отдавал предпочтение именно крысе-альбиносу — во-первых, они вполне кровожадны, во-вторых, могут расти до чудовищных размеров, в-третьих — умны, хитры и ловки. Ему однажды случилось увидеть крысу размером с откормленного кота — зрелище впечатляло. А будь таких крыс несколько штук, тогда интерес Секьюрити Сервис можно пояснить и угрозой национальной безопасности. Или рассмотреть Потрошителя как оружие массового поражения: нашествие крыс такого размера на любой из городов — катастрофа, сравнимая с Хиросимой. Вот только преступление Джона Паяльной Лампы никак в это не вписывалось. Даже если это была ручная крыса семейства Лейбер…

Она смотрела на него из какого-то укромного уголка, и этот взгляд Тони чувствовал каждой своей клеточкой.

Видимо, под лестницей находилась кладовка — он разглядел наконец покореженные пожаром ведра и остатки металлического стеллажа, похожего на почтовый, — на нем и держался злосчастный лестничный пролет. Под ногами захрустело битое стекло — то ли лопнувшие банки с вареньем, то ли бутылки с вином. Значит, пожар начался на втором этаже, в спальнях? В этом Тони не очень-то разбирался. Дом не был большим — внизу, по-видимому, располагались только просторная гостиная, кухня и комната прислуги. Но лестницы обычно горят хорошо — из-за тяги. И если бы пожар начался внизу, именно по деревянной лестнице огонь быстрей всего добрался бы до верха.

Доктор, как друг семьи, еще мог подняться в спальню. Но Эрни — вряд ли. Он вообще вряд ли заходил в дом, скорей всего наблюдал за ним с улицы. Выследил ручную крысу семейства Лейбер?

Дагерротипа с телом младенца не было среди опубликованных дагеров — по этическим ли соображениям? Или белая крыса утащила маленькое тельце к себе в нору?

— Ксс-ксс… — снова позвал Тони.

Она смотрела на него. Тони всегда знал, когда на него кто-то смотрит. Смотрела и выбирала секунду, чтобы неожиданно кинуться в лицо. И лучше бы она поскорее это сделала, потому что ожидание становилось невыносимым. Тони замер и прислушался — ему показалось, что он слышит чье-то дыхание. Сопение. Но с какой стороны оно доносится, он определить не смог и сделал вперед еще один шаг. Ревитализированные не дышат. Но, вполне возможно, сопят.

Не в лицо — тут Тони ошибся. И не сразу распознал тяжелый, рокочущий звук — да и мудрено было его распознать. Он сперва не понял, что так больно ударило его по ногам, и побоялся вскрикнуть — молча грохнулся на пол, в битое стекло и мокрую сажу. И только краем глаза заметил светлое пятно, метнувшееся к выходу. Размером с небольшую собаку, — например, с шавку старухи Пэм…

В ноги ему скатилась штанга, спортивная, для атлетов. И конечно, под тяжестью его шагов мог накрениться пол, но почему-то подумалось, что штангу толкнули. Причем с большой силой — судя по тому, как быстро она разогналась и как здорово ударила по ногам, особенно по правой. Тони даже засомневался, не сломана ли кость: боль была резкой до слез и не отпускала слишком долго.

Нет, кость осталась целой — он смог подняться и наступить на ногу, хоть и не без труда. Подумалось, что розовый кролик теперь не сочтет его здоровым мужчиной, а впрочем…

Тони еле-еле доковылял до дверного проема, запинаясь на каждом шагу и с трудом перебираясь через не прогоревшие полностью балки. Разумеется, на улице он никого не увидел.

Оптимистичное «То, что не убивает нас, делает нас сильнее» почему-то плохо помогало по пути к стоянке такси — трость пригодилась бы больше. Да еще пришлось сперва показать деньги кэбмену: вид Тони имел не вполне приличный. И конечно, когда он добрался до дома, больше всего ему хотелось спать. Бизнес отличается от волка неспособностью скрыться в лесу, но до начала рабочего дня оставалось всего часа три, а потому он постоял минутку под холодным душем (синяк над правой лодыжкой впечатлял и цветом, и размером), выпил кофе покрепче и уселся за автоматон.

В аналитической машине Секьюрити Сервис его, разумеется, больше интересовала информация о розовом кролике, нежели реакция МИ5 на преступление Джона Паяльной Лампы. И надо ж такому случиться — он ее нашел! Не сразу — пришлось повозиться с паролями и шифровкой данных. И, конечно же, не всю — самый краешек. Несмотря на нестандартный шифр и довольно сложный пароль, почему-то складывалось впечатление, что кто-то ведет Тони за руку. Показывает то, что ему положено увидеть, — но не больше. Этот кто-то — не такой плохой кодер и криптоаналитик, а также отлично знает, на что способен Тони и сколько времени ему потребуется на взлом аналитической машины.

В Секьюрити Сервис Потрошителя ласково называли «Звереныш». Ну да, вот такой забавный зверек… То ли розовый кролик, то ли лысая собачка. Домашний автоматон Тони давно снабдил автотелетайпом — вместо надоедливых ленточек он преобразовывал телеграфный сигнал в связный машинописный текст. Впрочем, Тони неплохо понимал язык Морзе и на слух.

Они загнали в аналитическую машину все опросы свидетелей! Но ничего нового (кроме еще одной версии — о камышовом коте персиковой масти) Тони из них не узнал. Разумеется, машине предложили проанализировать и места преступлений — и она почти угадала, выдав круг радиусом около полумили, а дом супругов Лейбер находился в нескольких ярдах от границы этого круга. Снаружи, разумеется. Особняком стояли точки пропажи младенцев — круг был значительно шире, включал дом Лейберов, и центр его находился неподалеку от Собора Святого Петра (или вулкана Парадиз). Логично. Если мясо нельзя забрать и спрятать, надо искать его поближе к дому. Видимо, младенцы были для забавного зверька лакомством, он разыскивал их с завидным упорством и преодолевал для этого большие расстояния.

Но, пожалуй, более всего времени, сил и денег Секьюрити Сервис потратил не на поиски Звереныша, а на пресечение слухов о Потрошителе. Финансовые отчеты о выплатах газетчикам показались Тони немыслимыми. Указания, отправленные полицейским через министерство внутренних дел, занимали четыре стандартных страницы машинописного текста. И, в общем-то, понятно было, что контрразведка не столько искала Звереныша, сколько пыталась скрыть информацию о нем. В частности, указывалось, что не стоит открывать дела о пропаже грудных детей под любым удобным предлогом. Наверное, речь идет о серьезной игре, если МИ5 дает Скотланд-Ярду столь циничные рекомендации…

Однако самое интересное ожидало Тони именно там, куда мистер Си ткнул его носом, — в ответе МИ5 на преступление Джона Паяльной Лампы. В восемь утра из Секьюрити Сервис был отправлен официальный протест Первому Лорду Адмиралтейства с риторическим требованием объяснить, на каком основании была осуществлена попытка уничтожить Звереныша. Также директор Бейнс настоятельно просил подтвердить или опровергнуть информацию о его уничтожении. Во время вырубки деревьев щепки отскакивают в стороны, но все же щепки, а не тяжелые бревна: забота МИ5 о безопасности государства слишком дорого обходится его гражданам…

Значит, связь между Потрошителем и Паяльной Лампой все-таки есть.

Ответ из Адмиралтейства если и поступил, то не через аналитическую машину. Однако Тони знал ответ и без официальных писем — ноющая лодыжка как нельзя лучше доказывала, что Звереныш не был уничтожен.

МИ5 обратился не в Скотланд-Ярд, занимавшийся расследованием, а в Адмиралтейство… Эрни пометил слово «Адмиралтейство» восклицательным знаком. Про Адмиралтейство спросил агент Маклин. И не надо было иметь лоб высотой в три фута, чтобы вспомнить об особых бригадах, приписанных к воздушному флоту…

Залитые кровью развалины Берлина и выжженная Герника, руины Касабланки и заваленная обрубками тел Хиросима… Оружие массового поражения, запрещенное на все времена международной женевской конвенцией. Фраза «на все времена» почему-то напоминала договоры о вечном мире, обычно нарушаемые быстрей других мирных договоров…

Это потом, уже после Великой войны, ревитализация стала достоянием каждого (у кого достанет на нее средств, разумеется), а начиналось создание сыворотки исключительно в военных целях, ибо универсальный солдат должен быть мертвым солдатом. И те, первые «живые мертвецы» повергли в ужас все человечество — своей бесчеловечностью. Теперь число некрограждан (или людей с альтернативным способом жизнедеятельности) растет с каждым днем, мертвяками их называют только невоспитанные подростки и чернорубашечники, и никакой опасности они из себя не представляют. Но те, первые… Их не уничтожили (наверное, неправильно сказать «убили»), они существуют (живут?) и по сей день. И конечно, свои способности в мирной жизни не применяют. Но они есть, и, возможно, правительство иногда пользуется их услугами. Когда надо уничтожить Звереныша — то ли розового кролика, то ли лысую собачку. Но почему, почему вместе с семьей Лейбер, их гостем и случайным свидетелем?

Нет сомнений, Соединенное Королевство продолжает создавать и совершенствовать оружие массового поражения, и «качество» нынешних некрограждан — следствие военных разработок, успевших устареть. Логично предположить, что Звереныш — новый виток в ревитализации. Но что это — неудачный опыт, поставленный на белой крысе? Или вместо людей теперь предполагается использовать животных, однако пока нет способа ими управлять? И как с этим связан Дэвид Лейбер, если Джон Паяльная Лампа уничтожил не только его самого, но и семью, включая грудного младенца, и друга, и случайного свидетеля? Пощадив при этом прислугу, между прочим… Если бы речь шла о вирусе, уничтожении очага инфекции, прислугу бы не пощадили. А ведь более всего действия Паяльной Лампы похожи именно на зачистку очага инфекции. Может, Звереныш, как вампир или вервольф, с укусом передает человеку какую-то болезнь? И Паяльная Лампа, охотясь за Зверенышем, походя уничтожает тех, кто остался в живых после нападения? И Лейберы — случайные жертвы?

Но тогда почему Эрни записал в блокноте эту фамилию? Нет, Лейберы погибли не случайно. А Звереныш и после пожара вернулся в их дом. Неужели они держали в доме монстра, способного сожрать их ребенка? Или розового кролика просто чем-то привлекала эта семья, как кота привлекает настойка валерьяны? Но чем же тогда?

Напрасно Тони думал, что Джон Паяльная Лампа не вернется на место преступления… Вернется, еще как, — потому что Звереныша проще всего подкараулить именно там.

Интересно, стоит ли ехать на Рита-роуд к началу рабочего дня или мистер Си подождет этой информации до обеда? Нет, не выводов Тони, конечно, — лишь о запросе в Адмиралтейство. Выводы мистер Си сделает и сам.

Прикинуться, что ничего не понял, и поехать к обеду? Нет, гениальный кодер и криптоаналитик не может быть дурачком. Опять же, к обеду придется ехать на трамвае, а к началу рабочего дня мистер Си позволил прибыть на байке. И наверняка сразу отпустит на все четыре стороны.

Тони выпил еще две чашки кофе и начал собираться на Рита-роуд. Но ему не давала покоя мысль, что полученная информация предназначалась вовсе не мистеру Си. А ему, Тони Аллену, лично. Потому что сработал вариант «Мальчик с собакой». И это значит, что в аналитической машине МИ5 стоит поискать то, что ему не предназначается.

Знать бы еще, что искать!

До выезда из дома оставалось около часа, и Тони развлекся тем, что расшифровал списки внештатных агентов МИ5: отцу Киры фамилии стукачей могли бы очень пригодиться. Конечно, немецкой педантичностью Секьюрити Сервис не отличалась, но места работы список все-таки включал, что сузило поиск нужных О’Нейлу фамилий.

Вот тогда Тони и наткнулся на имя «Эрик Блэр». Нет, фамилия ни о чем ему не говорила, просто место работы этого Блэра было обозначено нестандартно коротко, что и бросилось в глаза: «Анимал Фарм»[1]. И все. И ни слова больше. Вместо полного наименования, адреса, номера банковского счета и прочей ерунды. Должность — разнорабочий. Будто на всю Англию есть только одна ферма, о которой известно каждому.

Разумеется, речь шла о собственном секретном проекте МИ5, а связь с животными наводила на мысли о происхождении Звереныша. О пресловутой Ферме Тони ничего найти не успел, но на всякий случай записал адресок Эрика Блэра, выпускника Итона, который выгребает дерьмо на скотном дворе и потихоньку стучит на своих коллег и начальников, — суммы, ему уплаченные, прилагались к делу. Наверное, стоило с ним подружиться, но почему-то сильно не хотелось…

* * *

Полковник Рейс явился на службу пораньше, но его уже ждал отчет о посещении квартиры Кингов. Накануне там побывал Аллен, оставил деньги для оплаты счетов и выписал чек для похоронной конторы. Вот как… Он и не скрывал своей дружбы с Кингами… Оплатил похороны друга именным банковским чеком. Ну что ж, может быть, это и правильней, чем тайные встречи.

Как и ожидалось, миссис Кинг приняла на ночь сильное снотворное, что позволило агентам беспрепятственно осмотреть квартиру. Как и ожидалось, в квартире обнаружили радиотелеграф и осторожно сняли с него отпечатки пальцев.

Однако полковник пришел на службу пораньше, чтобы как следует просмотреть досье Аллена и определить направления проверки. Верней… Нет, с проверкой понятно, да и проверяли Аллена без него, и не один раз. Потому что кодера МИ6, имеющего доступ к засекреченной информации, нельзя не проверить. Рейс хотел другого: понять, изучить, найти слабые и сильные стороны, определить мотивы. Он старался уважать своих противников — если Аллен, конечно, был противником. Его могли просто купить, и тогда это скучно: предателя, продающего военные секреты Великобритании за деньги, Рейс как достойного противника не расценивал. Были и принципиальные предатели, с такими полковник тоже имел дело. Например, коммунисты, прикрывшись красивым лозунгом об объединении пролетариев всех стран, почему-то забывали об интересах своей страны в пользу интересов Советской России. Фашисты точно так же ратовали за кайзеровский рейх, и это было для полковника величайшей загадкой — ведь основным догматом БСФ являлось все же превосходство англичан над другими нациями. Или под другими нациями они понимали только евреев, ирландцев, моро- и некрограждан, а остальных считали «белой расой»?

Однако Рейс склонялся к тому, что Аллен — внедренный немецкий агент, и в этом случае игра представлялась ему наиболее интересной: тогда Аллен противник, а не предатель. Рейс посмеялся над самим собой, вспомнив шутку, которую слышал от одного немца: что-то подсказывало английскому полковнику, что перед ним шпион, — но не волочащийся по земле парашют, не нашивка со свастикой на рукаве, а стальной нордический блеск в глазах истинного борца за дело рейха.

Никакого нордического блеска в глазах Аллена полковник не заметил. Аллен был типичным авантюристом — а эта черта не свойственна ни англичанину, ни немцу, но вполне характерна для выходца из колонии. Великобритания во все времена старалась направить излишне энергичных своих сынов куда-нибудь подальше — в Палестину, Индию или Австралию. Рейс прочувствовал это на себе, потому что дух авантюризма был ему вовсе не чужд. И наверное, в кайзеровском рейхе тоже понимали, что энергию таких людей, как Аллен, надо направить в правильное русло, пока она не обернулась против кайзеровского рейха. В самом деле, полковник с трудом представлял Аллена, марширующего в строю со вскинутой рукой. Так же как самого себя — на какой-нибудь чиновничьей должности. Но дух авантюризма вовсе не исключает любви к собственной стране и веры в ее идеалы, а чаще и наоборот. Немецкий национал-социализм, в отличие от британского фашизма, имеет глубокие психологические корни, и молодого немца, преданного рейху, нетрудно понять. Если Аллен, конечно, немец…

Рейс раскрыл досье, оставив на время собственные домыслы.

Родился в Калькутте, в семье мелкого чиновника колониальной администрации, учился в школе для детей британских подданных, получил стипендию и с отличием закончил колледж Дэвтона при Бенгальском университете, два года был вольным слушателем научного факультета. Дагерротипы из школы и колледжа подтверждали личность Аллена — заключение экспертов прилагалось. И сразу же у Рейса появился вопрос: почему мальчика не отправили учиться в Англию? Колониальные чиновники поступали со своими детьми именно так. Ответ не был очевидным, но вскоре Рейс его нашел: отец Аллена скончался, когда тому было девять лет, оставив вдове с тремя детьми только долги. Мать Аллена перебивалась случайными заработками и помощью друзей. Аллен рано начал проявлять способности к математике, а потому хлопотами коллег отца получил стипендию в колледже. Подавал документы на стипендию в несколько английских университетов, но получал отказы, до тех пор пока с помощью профессоров из Калькутты не представил в Кембридж работу по криптоанализу (не имевшую ничего общего с дешифровкой МИ5 — работа касалась какого-то индийского манускрипта) и был зачислен студентом сразу на второй курс. Рецензия на работу прилагалась к делу. Однако вся эта трогательная история была записана со слов самого Аллена, а учитывая, что Калькутта теперь находилась в руках националистов Махатмы Ганди, проверить рассказ возможным не представлялось: бенгальской агентуре МИ6 было чем заняться и без изучения биографии собственного кодера.

Некоторые косвенные подтверждения имелись в деле: отказы в стипендии из пяти университетов, открытки, которые время от времени приходили из Калькутты от матери и братьев, квитанции за регулярно отправляемые туда деньги (Аллен посылал матери треть своего годового дохода, и делал это довольно аккуратно). Но и ребенку было ясно, что внешней разведке рейха ничего не стоит ни отправка открыток, ни тем более получение денег — учитывая пронемецкие настроения в Бенгалии. Пожалуй, только один факт был установлен достоверно: в колониальной администрации действительно служил некто Бенджамин Аллен, который в означенный год скончался от малярии. Никаких сведений о его жене и детях получить не удалось. Единственным его родственником в Англии был младший брат, погибший на войне. Если бы полковнику потребовалось внедрить агента в Сикрет Сервис, он бы нашел именно такого человека. И… история жизни Аллена гораздо более напоминала легенду разведчика-нелегала, нежели завербованного агента.

Даже если бы Рейс инспирировал проверку в Калькутте, то все равно узнал бы лишь то, что требовалось Аллену: националисты Ганди получали оружие из рук кайзера и вряд ли отказали бы немцам в такой малости, как подтверждение легенды их шпиона.

Проверки Аллена прекратились после раскрытия им шифрограмм немецкого командования воздушного флота, сделанных при помощи новейшей шифровальной машины рейха. Мистер Си, одержавший такую существенную победу в борьбе с директором Бейнсом, трубил о ней довольно громко, и в результате Аллен получил личное рыцарство из рук короля. Скорей всего, это тоже случилось с подачи мистера Си — эдакая шутка с подтекстом: Бейнс так и не удостоился стать рыцарем, хотя давно и с нетерпением этого ждал.

Ни доказать, ни опровергнуть тот факт, что Аллен — внедренный немецкий агент, досье не позволяло. Кроме его дружбы с семьей Кинг, зацепиться было не за что. И полковник не сомневался: если спросить об этом самого Аллена, он ответит, где и когда подружился с Эрни Кингом. Он не имел никаких дел с БСФ и не раз позволял себе негативные высказывания в их адрес (за что однажды был серьезно избит отрядом чернорубашечников, после чего свел дружбу с докерами-коммунистами).

Круг друзей и знакомых Аллена был чрезвычайно широк. Он любил выпить и покуролесить и делал это в самых неожиданных местах, пользовался успехом у женщин, ездил на моноциклете, посещал театры и мюзик-холлы, бывал как в музеях, так и в домах терпимости, играл на скачках, был членом клуба игроков в бридж, но не брезговал и покером (с гораздо меньшим успехом), редко, но все же покуривал травку, а также много читал — отнюдь не беллетристику, в основном немецких философов и психологов (кстати, на языке оригинала). Не посещал дансингов, оперы, светских приемов.

Кроме Кингов, с Германией Аллена связывала еще одна, но чересчур тоненькая ниточка: он состоял в любовной связи с некоей Салли Боулз, певичкой из кабаре, американкой. Мисс Боулз (настоящее имя Сара Джексон-Боулз) прожила в Германии около двух лет, где регулярно встречалась с Максимилианом фон Хёйне (хорошо известным английской контрразведке).

* * *

«Я — Сардина, Океан-2. Вызывается Кузнечик. Вызывается Кузнечик. Кузнечик, сообщаю: для судов в квадратах 14, 15, 19 результат гидролокационных сигналов, присланных соответственно 21-го, 23-го и 24 сентября этого года: 424, 847, 341, 51, 892, 24…»

Мирная рыбопромысловая база русских в нейтральных водах Северного моря вместо радиотелеграфа использовала прямую передачу информации в свои загадочные шлемофоны Барченко, не опасаясь расшифровки некоторых сообщений: «До окончания операции „Резон“ переговоры Берлин–Лондон не возобновятся. Со стороны немцев операцию держит на контроле фон Риббентроп, информация идет через У. Симпсон».

[1] Название секретного объекта МИ5 впоследствии станет известно всему миру благодаря одноименной книге, написанной Эриком Блэром под псевдонимом.

Глава 5

в которой Кейтлин Кинг рожает ребенка, а Тони Аллен расспрашивает прислугу Лейберов

Распрощавшись с мистером Си и немного поползав по автоматонам Скотланд-Ярда (от имени своей аналитической малышки), Тони поехал к Кейт — ему совсем не понравилось настроение, в котором они с Кирой ее оставили. Не успел: когда он останавливал байк, над домом, отчаливая, уже размахивала крыльями авиетка скорой помощи. Признаться, Тони на миг подумал о Кейт плохо, но собравшиеся соседки сообщили ему, что у нее попросту начались преждевременные роды. И, конечно, это не очень хорошо, но до срока оставалось не много времени, а потому ребеночек должен родиться здоровым. Они же отговаривали Тони немедленно ехать в больницу — вряд ли он чем-нибудь ей поможет.

Кейт — умная девочка, она все сделает правильно. И незачем волноваться: чему быть, того не миновать. Однако Тони имел самые мрачные представления о процессе рождения детей: для него с самых ранних лет роды означали ужасные и нескончаемые крики за стеной, которые далеко не каждый раз вели к торжествующему плачу младенца. И весь его последующий опыт не противоречил детским воспоминаниям.

Он все равно поехал в больницу — не помогать Кейт, конечно, а потому что счет ей выставил Лондонский госпиталь и именно там, в отделении акушерства, работал доктор Джефферс.

Тони долго плутал по обширной территории госпиталя, прежде чем отыскал родильное отделение — в глубине больничного парка, в стоящем на отлете трехэтажном здании, на крыше которого толпились авиетки скорой помощи.

Лондонский госпиталь никогда не считался фешенебельной больницей и рассчитан был на жителей Ист-Энда со скромными доходами, а потому и порядки там установились довольно либеральные: никто не препятствовал посетителям, навещавшим пациентов, и никто особенно не присматривался, что надето у них на ногах, хотя в вестибюле и висело объявление о часах для посещения и необходимости иметь сменную обувь.

Тони прошел к стойке справочного бюро мимо троих или четверых кандидатов в отцы, где без труда выяснил, что Кейтлин Кинг поступила в госпиталь совсем недавно, роды уже начались, протекают без осложнений, но сколько времени они продлятся, знает только Господь Бог. На вопросы отвечала милая молоденькая девушка, и Тони не сомневался, что сидеть целый день молча ей довольно скучно. Он осведомился, какой врач принимает роды, а потом невзначай заметил:

— Я слышал, что доктор Джефферс — один из лучших врачей…

— Как, сэр? Вы не знаете? Об этом писали все газеты! — Девушка за стойкой драматически закатила глаза. — Его же убили позапрошлой ночью! Джон Паяльная Лампа!

Она вкратце поведала историю убийства на Уайтчепел-роуд и добавила к ней некоторые ужасные подробности (о которых в газетах ни слова не говорилось) — по всей видимости, от себя.

Ее рассказ несколько раз прерывался телеграфными запросами, на которые она отвечала быстро и без запинки: или сообщала рост, вес и пол родившегося ребенка, или передавала, как протекают роды.

— Доктор Джефферс брался только за трудные случаи, обычные его не интересовали. А Алиса Лейбер была его знакомой, потому он за нее и взялся. Она ужасно боялась рожать и все твердила, что во время родов непременно умрет. Ну такое бывает с богатыми леди, они, знаете, очень мнительные. Хотя я думаю, ей просто хотелось, чтобы вокруг нее побегали. Так представьте себе, она собиралась бросить ребенка! Якобы он причинил ей столько страданий, а потому она не желает его знать! Ну, такое тоже случается, называется… как же это называется… нет, не помню, но все равно, — в общем, у Алисы Лейбер было это самое расстройство. Ее муж, конечно, не позволил отдать ребеночка в приют, забрал домой и его, и супругу.

Снова заработал телеграф, и пока девушка отвечала, Тони заметил возле лестницы немолодого доктора с механистической левой рукой, который, как показалось, присматривался к Тони и прислушивался. Однако не этот факт обращал на себя внимание, и никто из окружавших доктора людей, скорей всего, не догадывался об этом — в больницах Лондона практикует немало бывших военных врачей, — но Тони сразу, безошибочно узнал в нем одного из тех, первых, не граждан еще, но… людей с альтернативным способом жизнедеятельности: универсальный солдат, супероружие Великой Британии. Ветеран.

Его лицо было смутно знакомым, но Тони совершенно точно не встречался с ним раньше. Доктор не имел волос, бровей и ресниц, но обладал пышными рыжими усами, наверняка приклеенными (и этот факт роднил его с агентом Маклином). Но в отличие от Маклина, у доктора отсутствовала мимика — признак, по которому Тони и определил, кто перед ним.

Пожалуй, трудно было вообразить более разительное противоречие: идеальный убийца — и вдруг врач, человек, спасающий жизни, да еще и в родильном отделении… И этот идеальный убийца, ветеран, явно интересовался Тони. Хотя Тони посмотрел на него мельком, сквозь ресницы, от доктора это не ускользнуло: он потихоньку, бочком скрылся из дверного проема.

Девушка тем временем отстучала ответ и продолжила:

— Нет, ну одно дело когда какая-нибудь школьница залетает, простите, от своего непутевого дружка, а потом родители гонят ее из дому, — тогда еще можно понять. Или когда бедняжке надо самой зарабатывать и прокормить дитя она просто не в состоянии. Но тут-то, подумайте, какая придурь! У нее и муж, и собственный дом, и денег куры не клюют, а она туда же — бросить ребенка! Ой… — Девушка осеклась. — Что это я… О мертвых так, наверное, говорить нехорошо… Но мы тогда все сильно возмущались, переживали за ребеночка! Бедняжка родился таким здоровеньким, таким хорошеньким — махонькие детки, знаете, редко бывают хорошенькие. А у него были даже два зубика передних, это тоже редко случается, даже очень. Так вот, представьте себе, каково малышечке без материнской любви и ласки? Ой… Ой, мамочка моя, ведь Паяльная Лампа, он же и ребеночка… ребеночка тоже убил…

Девушка прикрыла рот рукой, и на глазах ее выступили непритворные слезы. Неисповедимы пути женской мысли — и в одном доктор Фрейд был, пожалуй, прав: мысль более плод желания, нежели логического размышления. Только человеческие желания Фрейд представлял как-то уж слишком плотски. Куда, например, он отнес бы нехитрое счастье от обладания сенсацией, сплетней или новым анекдотом?

А ведь Тони не задал девушке ни единого вопроса… И чтобы его внимание не показалось никому слишком странным, Тони расспросил, выдержав положенную паузу, что позволено положить в передачу роженице и что женщинам наиболее в это время полезно. Ответ был пространным, и пока девушка разъясняла сложнейшие подробности рациона кормящих матерей, к справочному подошла пожилая санитарка, чтобы передать записанные на листке сведения о роженицах.

Девушка пробежала по листку взглядом.

— Мистер Перкс! Кто тут мистер Уильям Перкс? У вас мальчик, семь фунтов двенадцать унций.

С места вскочил приземистый строитель, давно мявший кепку в руках.

— О, Молли, наконец-то! Парень, вы слыхали? Парень! — Он скрутил кепку в руках еще круче.

— Я вас поздравляю, мистер Перкс. — Девушка радостно улыбнулась. — Вот увидите, он станет богатым и знаменитым.

— Вы так думаете? В самом деле? — Строитель почесал в затылке.

Тони показалось, что он размышляет, не выпить ли по этому поводу.

— Конечно. — Девушка улыбнулась еще шире.

— Виданное ли дело, чтобы сын каменщика стал богатым и знаменитым… — задумчиво пробормотал Перкс, направляясь к выходу, — все же решил выпить.

А девушка, сделав пометки у себя в журнале, вновь повернулась к Тони и продолжила посвящать его в таинства питания молодых матерей. Тогда-то он и увидел двоих «в штатском», скорыми шагами прошедших через вестибюль. Он встречал обоих в Темз-хаус, у него была отличная память на лица, но серые галстуки с красными ромбиками выдавали их место работы гораздо верней. Один из них скользнул взглядом по лицу Тони, но и только, — а ведь наверняка узнал. Впрочем, они всего лишь раз или два случайно сталкивались в коридорах МИ5, не более…

Мало было доктора-ветерана… Ничего, Кейт — умная девочка, она все сделает как надо… От воспоминаний о нескончаемых криках за стеной по спине прошла дрожь.

Насчет Перкса Тони немного ошибся — тот, постояв немного у выхода в парк, вернулся в вестибюль, походил немного возле справочного бюро и, собравшись с мыслями, спросил:

— А… А вот вы сказали: богатым и знаменитым. А вот он мог бы стать банкиром, например?

— Ну почему же обязательно банкиром? — Девушка улыбнулась ему без тени иронии. — Может быть, он станет знаменитым дагеррографом. Или музыкантом.

— Музыкантом?.. — помрачнел Перкс. — Много ли проку в том, чтобы быть музыкантом…

— Тогда он непременно станет банкиром, — тут же поправилась она. — Вы уже придумали мальчику имя?

— Молли хочет Уильяма. А я думал назвать парня Джорджем. Ведь это хорошее имя для парня, правда? Но, сдается мне, Молли не согласится…

— Пусть «Джордж» будет его вторым именем. — Девушка пожала плечами, столь просто с ее точки зрения разрешалась проблема. — Уильям Джордж Перкс[1].

— Для банкира звучит неплохо, — мурлыкнул каменщик, прищелкнул пальцами и решительно направился к выходу.

Тони решил, что она просто чудо.

— Ох, простите, сэр. — Девушка снова повернулась к нему. — Вот там на стенке висит список продуктов, что можно и что нельзя. Запишите потом, чтобы не забыть.

— Да-да, я запишу, — пробормотал Тони и задал вопрос, который волновал его гораздо сильней: — Скажите, а ей дадут закись азота?

— Это по обстоятельствам и по желанию. — Девушка с готовностью подхватила новую тему. — Многие отказываются, знаете, считают, что это повредит ребеночку, или по религиозным соображениям, или из-за денег. Вы не переживайте, ваша жена молодая и здоровая женщина, ребеночек лежит правильно, все должно пройти хорошо.

— Нет-нет, миссис Кинг не моя жена… — пробормотал Тони — ему никого не хотелось вводить в заблуждение. И, наверное, Кейт испугается, если до нее дойдет слух о муже, который ждет окончания родов в вестибюле. — Она жена моего друга, он погиб…

Девушка оказалась сообразительней, чем он думал.

— Пресвятая Богородица… — выдохнула она и сунулась в газету. — Миссис Эрнст Кинг! Не может быть… Как тесен, оказывается, мир!

— Ну, не мир, а, скорей, Ист-Энд… — пробормотал Тони, который только что делал вид, будто ничего не знает о смерти доктора Джефферса. — Скажите, а от закиси азота не случается помрачений ума или еще чего-нибудь такого?

— О, сэр, простите, но ум в этом деле совершенно не требуется.

Тони оставил ей денег и номер своего домашнего телеграфа, чтобы она сообщила, чем закончатся роды. И когда выходил из вестибюля, слышал, как бойко она кому-то отстукивает: «Бэт, представь себе, у нас сейчас тут рожает жена того самого Эрни Кинга, который…» Эту маленькую слабость он ей простил.

Из прислуги супруги Лейбер держали только кухарку, горничная приходила три раза в неделю. Это, а также адреса, по которым можно найти обеих, Тони благополучно вытащил из полицейских автоматонов. Горничная жила неподалеку, а вот кухарка, потерявшая не только место, но и комнату, на время перебралась к сестре в Аскот.

По-видимому, Алиса Лейбер не доверяла своему мужу: горничной у нее была девушка из квартала моро, юная, неопытная и трудолюбивая Флаффи-Кун из барсучьей породы. По четвергам в первой половине дня она убирала в одном доме, после ленча — в другом, и Тони поймал ее в перерыве. Вообще-то его опыт общения с моро был весьма небогат, он просто остановился перед ней на улице и сказал:

— Здравствуйте, мисс Флаффи.

— Здравствуйте, сэр! — Она расплылась в широкой глупой улыбке, обрадовавшись встрече. Моро должны были неизменно улыбаться людям, и это «должны» они обычно понимали бесхитростно: раз улыбаться, значит радоваться. Собака не умеет вилять хвостом неискренне…

— Мисс Флаффи, вы любите мороженое?

— Да, сэр! — Она улыбнулась еще шире, ее маленькие, близко посаженные глазки превратились в милые щелочки.

— Пойдемте, я угощу вас мороженым, а вы мне за это кое-что расскажете.

— Хорошо, сэр!

Что бы там ни было, а моро сохраняли некоторое сходство с животными: фигура Флаффи расширялась книзу, она немного косолапила и при ходьбе переваливалась с боку на бок. Ну точно барсучиха, вставшая на задние лапы.

Тони собирался посидеть в маленькой кофейне, где частенько бывал с Кирой, но Флаффи остановилась на пороге:

— Мне сюда нельзя, сэр… — В глазах ее застыло неразрешимое противоречие: с одной стороны, гомогосподин велел идти с ним, а с другой — эта кофейня не предназначалась для таких, как она.

Искать местечко, где «гомогосподин» может поговорить с моро, не хотелось. Тем более что в кофейне было пусто.

— Со мной можно, — кивнул ей Тони.

Хозяин кофейни выкатился им навстречу.

— Нет-нет-нет! Никаких моро! Это приличное заведение, мистер Аллен!

Тони попытался сунуть ему шиллинг, но хозяин еще отчаянней замотал головой.

— Нет, нет и нет! Вы хотите, чтобы тут потом воняло барсуками?

— Не говорите глупости, — проворчал Тони и заменил шиллинг на полкроны. — Девушка прелестно пахнет моющими средствами, а вовсе не барсуками.

Полкроны хозяин взял, но все равно продолжал ворчать:

— Мистер Аллен, никто еще полгода не сядет на стул, где сидела моро… Вы хотите меня разорить…

— А вы не рассказывайте никому, что здесь сидела моро, и не будет никаких проблем.

Тони провел ее в дальний угол, где было поменьше света, и галантно отодвинул стул.

— Садитесь, мисс Флаффи, — кивнул он, а потом устроился напротив нее, так, чтобы видеть входную дверь. — Что бы вы хотели кроме мороженого?

Она растерянно захлопала глазками и облизнулась.

— Я не знаю, сэр… Может быть, морковную похлебку?..

— Сомневаюсь, что здесь подают морковную похлебку, — пробормотал Тони, припоминая, что вроде бы моро нельзя есть мяса. — Хотите омлет?

Она захлопала глазами еще быстрей и закивала часто и неуверенно. До чего же беззащитное и доверчивое существо… «Гомогосподин» позвал — и она пошла, ни о чем не спрашивая и ничего не опасаясь!

Хозяин был уже тут как тут, однако подозрительно принюхивался.

— Омлет с луком и сыром, тосты с джемом, ванильное мороженое и чай с молоком. Девушке. А мне двойной и очень крепкий кофе. Без сахара и без молока.

За столиком Тони быстро потянуло в сон, и он закурил, чтобы не клевать носом, — хозяин немедленно поставил перед ним пепельницу.

— Мисс Флаффи, вы приходили убирать в доме Лейберов, правильно?

— Да, сэр! — с готовностью ответила она.

— Расскажите мне, что вы о них думаете.

Наверное, вопросы стоило формулировать четче — на лице Флаффи появилась растерянность и напряженная работа мысли.

— Они были добры ко мне, сэр… — робко сказала она.

— А ничего странного вы не замечали?

— Нет, сэр.

Да, в госпитале получалось лучше и само собой…

— Они держали какое-нибудь домашнее животное? Собаку или кошку?

— Нет, сэр. Пока не появился маленький мастер, они держали канарейку, но потом ее отдали.

— А вообще, они любили животных? — спросил Тони и прикусил язык, — наверное, вопрос был бестактным по отношению к Флаффи-Кун.

— Я не знаю, сэр. У них не было животных, кроме канарейки, но маленький мастер был им все-таки важней, ведь она мешала ему спать.

Если они избавились от безобидной птички, то вряд ли оставили бы при младенце огромную крысу…

Следующий вопрос Тони задал, чтобы загладить бестактность. Ну и по итогам беседы с девушкой в родильном отделении.

— Скажите, а миссис Лейбер любила своего ребенка?

— Нет, сэр, — просто ответила Флаффи, будто это само собой разумелось.

— И это не показалось вам странным?

— Я не знаю, сэр. Мистрис боялась маленького мастера.

— Боялась? — удивился Тони. — Она говорила, что боится ребенка?

— Нет, сэр. Но страх всегда видно и слышно. А еще страх пахнет.

Ну да. Звериное чутье — та же интуиция, да еще и не ослепленная логикой. И наверное, надо использовать именно это чутье. Знать бы еще, о чем спросить! Чем черт не шутит, может, Алиса Лейбер искала способ избавиться от ребенка и нашла — в Звереныше?

— А почему она его боялась, мисс Флаффи?

— Маленький мастер чуть не убил ее, сэр.

Ну да, конечно… Трудные роды… Но трудные роды — явление вовсе не редкое. Тони опять подумал о Кейт и тряхнул головой, чтобы не отвлекаться.

Подозрение, которое вдруг закралось ему в голову, никак нельзя было считать логичным.

— Скажите, а вы сами как считаете, ей стоило бояться ребенка? — спросил он неуверенно.

— Я не знаю, сэр. Ведь она была его матерью…

Наверное, у моро материнский инстинкт выражен ярче, чем у людей. Или нет? Люди считают, что мать должна любить свое дитя, и не допускают отклонений. А вот кошка запросто съест своих котят, если сочтет нужным…

Тони подумал и переформулировал вопрос:

— А вы не боялись ее ребенка?

— Нет, сэр. Я даже гуляла с ним однажды, меня попросил мастер Дэвид.

— А это было рискованно?

Что-то в ее ответах настораживало. Или Тони пытался найти в них подтверждение своей нелогичной догадке?

— Вовсе нет, сэр. Маленький мастер любил, когда ему поют песенки, он так смешно открывал ротик и глазки, будто от изумления. И слушал так внимательно! А потом засыпал, конечно.

— А вы умеете петь песенки, мисс Флаффи? — удивился Тони.

— Да, сэр! — радостно воскликнула она (видимо, эта способность для нее много значила). — Меня научила миссис Литтл. Еще я пела маленькому мастеру, когда убирала в детской.

Миссис Мортимер Литтл, урожденная Уотсон, бездетная вдова, как следовало из материалов Скотланд-Ярда, была кухаркой семьи Лейбер.

— Мистрис никогда не пела маленькому мастеру, — продолжила Флаффи. — Она его не любила. И, мне так кажется, сэр, маленький мастер тоже ее не любил. Не подумайте, сэр, она не жаловалась, мистрис не была капризной или злой. Однажды маленький мастер укусил ее грудь до крови, так она даже не закричала, не бросила его кормить, только заплакала и потом попросила миссис Литтл принести карболку. Она была очень несчастна, сэр, все время плакала и часто болела. По-настоящему болела, а вовсе не притворялась, как капризные леди.

— А мистер Дэвид? Он не боялся ребенка?

— Нет, сэр. Мастер Дэвид очень любил маленького мастера, играл с ним, когда не видит мистрис. Но я встречалась с ним редко, он же ходил на службу. А еще он часто уезжал.

По данным Скотланд-Ярда, Дэвид Лейбер недавно получил место в американской юридической компании — в лондонском ее офисе, разумеется.

Хозяин поставил перед Флаффи горячий омлет, от его чу́дного запаха захотелось есть, однако с ленчем стоило повременить — после еды будет не справиться со сном.

Флаффи не умела пользоваться ножом и вилкой, ее немыслимые ухищрения избавили Тони от аппетита, и он велел дать ей десертную ложку — дело сразу пошло на лад. Она ела торопливо, оглядываясь по сторонам, — ни дать ни взять зверушка, у которой в любую секунду могут отобрать лакомство.

— А миссис Литтл? У нее не было домашних животных? Кошки или собачки? — спросил Тони, когда с омлетом было покончено и Флаффи принялась намазывать тосты джемом — это у нее получалось неплохо.

Именно в эту минуту дверь в кофейню широко распахнулась и внутрь уверенно протопали трое ребят в черном, с молниями на рукавах. Скорей всего, уверенными они только прикидывались, им было лет по семнадцать-восемнадцать — щенки, вообразившие себя псами. Тони осекся на этой мысли: ему едва исполнилось четырнадцать, когда он перестал чувствовать себя щенком. И, надо сказать, не без оснований — улица учила не столько жить, сколько выживать, и у щенка шансов выжить было меньше.

Вошедшие не производили впечатления опытных бойцов, гонор их подкреплялся лишь политическими убеждениями и, как следствие, ощущением высшей правоты. Они огляделись по сторонам и, конечно, заметили Флаффи — имели наметанный глаз.

Один нарочито принюхался и повернулся к товарищу:

— Тебе не кажется, что здесь воняет барсуками?

— Не уверен. Может, барсуками, а может, и свиньями.

Флаффи не обиделась, лишь испугалась: втянула голову в плечи, ссутулилась, сжалась, будто в самом деле надеялась стать маленькой и незаметной.

Глаза хозяина забегали по сторонам — Тони был его постоянным (и выгодным) клиентом, а вошедшие при желании могли нанести его кофейне серьезный урон, который ну никак не покрывался одним, пусть и очень выгодным, посетителем. Да и симпатии к Флаффи хозяин, похоже, вовсе не испытывал. А вызови он полицию — и молодчики вернутся в другое, более подходящее, время, и не одни, а с единомышленниками.

— Я говорил мистеру Аллену… — пробормотал хозяин заискивающе.

— Да-да, ребята, — кивнул Тони со своего места (не хотелось платить за будущий разгром кофейни). — Все претензии ко мне. Я их внимательно выслушаю.

Молодые фашисты переглянулись, и лидер троицы широким решительным шагом направился к столику со словами:

— Так это ты притащил сюда вонючую барсучиху?

Тони на всякий случай поднялся — все же Флаффи сидела ближе к двери, а молодчики не были джентльменами.

— Я привел сюда не вонючую барсучиху, а юную морогражданку. И, насколько мне известно, закон о сегрегации морограждан в общественных местах был отклонен парламентом. Вы что-нибудь об этом слышали?

Как назло, ушиб на ноге болел сильней всего, если резко подняться, и хромота Тони в таких случаях бросалась в глаза.

— Плевать я хотел на парламент, — ответил молодчик, подходя к Тони вплотную. — Мы сами наводим порядок на улицах.

За лидером пристроились и двое других.

— Так может, тебе пора на улицу? Наводить порядок? — осклабился Тони.

Молодчик нагнулся и повел носом.

— Ба, ребята, да от него тоже воняет барсуком. Он, наверное, сношается с этой барсучихой.

— Потому что ему больше никто не дает! — загоготал один из его однопартийцев.

Лидер троицы не стал смеяться, наоборот, насупил брови и покачал головой.

— Это же нарушение расовой гигиены. Это мерзость и грязь. Неужели мы должны смотреть на эту мерзость и мириться с нею?

Он, наверное, думал, что трое на одного — вполне выигрышная позиция.

— А вас кто-то приглашал посмотреть на эту мерзость? — поинтересовался Тони. — Когда я сношаюсь с барсучихами, мне ни помощники, ни советчики не требуются, я и сам отлично справляюсь. Так что расслабьтесь: вам не придется ни смотреть на эту мерзость, ни мириться с ней.

— Ты грязный недоносок! — взвился молодой фашист, обиженный тем, что его не испугались. — Ты сам, небось, мертвяк или ирландец!

— А может, я еврей? — вкрадчиво спросил Тони — вообще-то его «нордической» внешности могли позавидовать как лидеры кайзеровского рейха, ею в большинстве не отличавшиеся, так и сам сэр Освальд.

— Или коммунист! — сквозь зубы процедил молодчик, сузив глаза. — Ты знаешь, что мы делаем с коммунистами?

— Наверное, за неимением собственного Бухенвальда, сжигаете их в Пекле. Или просто морду бьете?

— Мы их ставим на ножи! — гордо и устрашающе выдал юноша.

Тони постарался не рассмеяться, но, видимо, попытка была неудачной, потому что молодой фашист решил наконец достать свой главный козырь — большой охотничий нож, наверняка тайком взятый у отца. Держать его в руках бедолага не умел, но попробовал изобразить им какие-то грозные движения, и Тони решил, что играть с острыми предметами пареньку пока рановато.

— Ну что? — с кривой улыбкой гангстера спросил молодой фашист. — Припух?

Конечно, можно было развлечься еще немного, но Тони боялся, что дурачок в самом деле кого-нибудь порежет — самого себя в первую очередь, — а расхлебывать кашу придется хозяину заведения.

— Ах ты сявка… — вздохнул Тони и коротким ударом выбил нож из рук молодчика: нож несколько раз перевернулся в воздухе и красиво воткнулся в мишень для игры в дартс, парень завыл и согнулся, зажимая запястье между коленей.

Тони глянул на мишень, на которую с открытыми ртами уставились двое безоружных фашистов. Вообще-то с мишенью получилось случайно, но весьма удачно…

— Тридцать очков. По-моему, неплохо. Как вы считаете, ребята?

Надо отдать им должное, они не испугались. Они восхитились. Молодых и пылких всегда восхищает сила, и, собственно, им почти без разницы, какую идею отстаивать при помощи силы. Молодые коммунисты любили наподдать молодым фашистам, молодые фашисты — молодым коммунистам… Главное — наподдать, а кому и за что — это просто оправдания.

Пострадавшему хватило ума не лезть в бутылку, несмотря на существенный урон, нанесенный его позиции лидера. Тони спокойно вернулся за столик, а трое идейных борцов за дело сэра Освальда убрались восвояси (двое из них, уходя, бросали на Тони восторженные взгляды). Хозяин тоже остался доволен.

Трое щенков — это не отряд из тридцати человек… Или как это у них называется? Взвод?

— Простите, мисс Флаффи, — сказал Тони, усаживаясь на место, — я не хотел вас оскорбить, я просто шутил.

— Нет-нет, сэр! Я на вас не оскорбляюсь. Я даже наоборот… — забормотала она, продолжая сутулиться и прятать голову в плечи.

— Ешьте спокойно, вас никто не обидит.

— Да, сэр. Спасибо, сэр.

Миссис Литтл не имела собственных домашних питомцев и не боялась младенца, она пела ему песенки. Ни о каких бродячих животных в доме не говорили, Лейберы не подкармливали ни кошек, ни голубей; хозяйка дома не опасалась ни мышей, ни крыс, и в доме они не водились.

Больше ничего существенного Тони выяснить не сумел — просто не знал, о чем и как правильно спросить мисс Флаффи. А потому, прощаясь, поинтересовался, нельзя ли будет встретиться с ней еще раз. И, разумеется, получил самое искреннее согласие.

— Мисс Флаффи, — вздохнул Тони напоследок. — Вы понимаете, что далеко не каждого человека на улице нужно слушаться?

— Да, сэр! — широко улыбнулась она.

— Тогда скажите, почему вы послушались меня? Ведь так любой может заманить вас в ловушку, обидеть, опозорить, даже убить…

— Нет, сэр. Вы же добрый человек, сразу понятно. А злой человек — это тоже понятно. От него… иначе пахнет.

— Я надеюсь, ваше чутье никогда вас не обманет… — пробормотал Тони, вовсе не уверенный в том, что это так.

Конечно, жаль было уезжать с Уайтчепела, не повидавшись с Кирой, и пришлось напомнить себе, что Кира — это блажь. Не брать же ее на встречу с миссис Литтл — женщина средних лет и строгих правил не оценит ни брюк, ни шарфика из медных колечек, ни гогглов, ни распущенных волос.

Катиться в Аскот пришлось долго, и Тони в который раз подумал, что прямая дорога не всегда самая короткая, особенно для парня без тормозов. Он редко ездил по центру Лондона, тем более днем, и снова убедился, что ни сапвей, ни скоростные авиетки, ни аэропилы не спасают от избытка паромобилей на узких улицах, а семафоры на оживленных перекрестках делают широкие улицы непреодолимыми для байка: Тони дважды сумел остановиться на запрещающий семафорный сигнал, но в большинстве случаев проскакивал перекрестки под заливистые трели регулировщиков, и не без риска для жизни. Это, конечно, бодрило — по меньшей мере неплохо разогнало сон, — но, выбравшись в пригород, Тони заметил, что у него трясутся руки и колени, а рубаха между лопаток намокла и прилипла к спине.

Приближаясь к маленькому домику с крошечным палисадником, он думал, что обидней всего было бы не застать миссис Литтл дома. Однако, на его счастье, хозяйка, открывшая двери, тут же позвала свою сестру.

Тони почему-то представлял миссис Литтл пожилой и полной, но к нему вышла моложавая и стройная женщина весьма приятной наружности, пусть и в скромном домашнем платье.

— Здравствуйте, вы из агентства? — спросила она с улыбкой.

Он старался не врать без необходимости и считал это полезной привычкой, а потому покачал головой.

— Я хотел поговорить с вами о супругах Лейбер. Если вы не возражаете, конечно.

Она остолбенела. Захлопала глазами. Отступила на шаг. Удивилась? Не только — миссис Литтл испугалась.

— А… позвольте… На каком основании?.. Вы полицейский?

— Нет, — честно ответил Тони.

— Извините, молодой человек, но я не могу обсуждать с посторонними личную жизнь своих хозяев, пусть и бывших. Тем более с газетчиками.

И, в общем-то, ее ответ был вполне логичным, если бы не фальшь в голосе и не испуг на лице. И тогда Тони соврал.

— Я работаю в банке Ллойда. На счету Дэвида Лейбера осталась существенная сумма, и мне поручено отыскать его наследников. К вам разве не обращались из страховой компании? Насколько мне известно, у них та же проблема.

Вместо того чтобы расслабиться, миссис Литтл напряглась еще сильней и теперь смотрела на Тони с нескрываемым подозрением, будто он сказал несусветную чушь, чем выдал себя с головой. Между тем Дэвид Лейбер был вовсе не беден и наверняка имел деньги на банковском счете, а дом Лейберов был застрахован на полную его стоимость.

— Меня предупреждали… — то ли всхлипнула, то ли вздохнула миссис Литтл. — Лучше уходите, сэр. Я очень вас прошу: уходите.

На ее лице напряженная работа мысли постепенно сменялась полным отчаянием.

— Вы боитесь Джона Паяльную Лампу? — доверительно спросил Тони.

— Оставьте меня в покое, я ничего не боюсь! — чуть не выкрикнула она. — Уходите, слышите? Я ничего не знаю! И не собираюсь с вами разговаривать!

Если бы дверь открывалась внутрь, она бы точно захлопнула ее у Тони перед носом… И он отступил на шаг, чтобы позволить ей это сделать. Хлопать дверью миссис Литтл не стала, холодно попрощалась, прикрыла дверь потихоньку — Тони расслышал торопливые удаляющиеся шаги и прорвавшиеся наружу рыдания.

Кухарка Лейберов знала и понимала гораздо больше, чем наивная мисс Флаффи, — и не о преступлении Джона Паяльной Лампы, а о том, почему это преступление произошло. Возможно, ей в самом деле было чего опасаться. «Меня предупреждали»… Не пугали, не угрожали — предупреждали. Джон Паяльная Лампа пришел к Лейберам в тот день, когда у прислуги был выходной, как поступал и в предыдущих случаях. Если он считал, что кухарка слишком много знает, почему выбрал именно этот день? Предыдущие убийства исключали совпадение.

МИ5 тратит сумасшедшие деньги на то, чтобы информация о Потрошителе оставалась слухами и домыслами… И если миссис Литтл сообщит прессе о связи между преступлением на Уайтчепел-роуд и Потрошителем, вряд ли это понравится Секьюрити Сервис. Впрочем, солидные газеты этого просто не опубликуют, а желтым листкам никто не поверит. Выходит, у МИ5 нет никаких причин убивать кухарку. Но и болтать ей тоже никто не позволит — убивать необязательно, довольно припугнуть.

Почему слова о банке Ллойда она посчитала откровенной ложью? Потому что Тони не похож на служащего банка? Скорей всего. Его внешний вид пристал газетчику, а не «белому воротничку». И все же оставалось сомнение: она обратилась к Тони «сэр» — не сочла его ровней себе, а прислуга обычно тонко чувствует, кто к какому социальному слою принадлежит. Интуитивно.

Тони с большим удовольствием поехал бы из Аскота домой — кружным путем, — но ему надо было в Сохо.

* * *

Повсюду: на улицах, в ресторанах, в театрах, в вагонах сапвея, на вокзалах — появлялся этот маленький, черномазый, хромой отставной лейтенант, странно болтливый, растрепанный и не особенно трезвый — настоящий тип госпитальной, военно-канцелярской или интендантской крысы. Он являлся также по нескольку раз в Темз-хаус, в комитет Ветеранов, в полицейские участки, в комендатуру, в Адмиралтейство и еще в десятки присутственных мест и управлений, раздражая служащих своими бестолковыми жалобами и претензиями, своим унизительным попрошайничеством, армейской грубостью и крикливым патриотизмом.

Время от времени отставной лейтенант из разных почтовых отделений посылал телеграммы в Гонконг, где служил пятнадцать лет назад и был ранен, и все эти телеграммы выражали глубокую заботливость о каком-то тяжело больном ребенке, вероятно, очень близком сердцу отставного лейтенанта по имени Бэ́зил Фи́шмангер.

[1] Уильям Джордж Перкс не преуспеет на поприще банковского дела, но станет одним из самых известных в мире рок-музыкантов.

Глава 6

в которой полковник Рейс убеждается в национальной принадлежности Кейтлин Кинг, а Тони Аллен встречается с Салли Боулз

К пяти вечера из Лондонского госпиталя полковнику Рейсу пришло сообщение, полностью подтвердившее его предположение, а к шести явились и агенты с подробным докладом.

Кейтлин Кинг была немкой. Скорей всего, уроженкой Кенигсберга — один из агентов был лингвистом, специализирующимся на немецких диалектах, и его мнение полностью подтверждало присланные из Берлина сведения. Ничего нового полковник для себя не открыл. Однако в докладе была информация поинтересней: вместо акушерки в помощь врачу госпиталь выделил пожилого доктора, никогда не состоявшего в его штате. И фамилии этого доктора агенты почему-то так и не узнали. Да, Секьюрити Сервис просил неболтливую акушерку, которая не станет распускать по госпиталю сплетни, но не имел в виду дипломированного врача общей практики на заслуженном отдыхе. Полковник подозревал, что доктора к миссис Кинг приставил вовсе не госпиталь, а другая правительственная служба, не менее секретная, чем МИ6.

Полковнику показалось забавным, что первоначально пожилой доктор назвал миссис Кинг телеграфисткой. И конечно, агенты поинтересовались, с чего он это взял, и доктор указал на ее профессиональное заболевание — контрактуру соответствующего сустава. Эта информация тоже полковника не удивила: если внедрять агентов, то профессионалов. Можно было смело писать доклад директору Бейнсу — относительно супругов Кинг, конечно. То, что Аллен приехал в госпиталь и не скрываясь справлялся о Кейтлин Кинг, могло быть истолковано двояко: или он абсолютно чист и понятия не имеет о том, с кем имеет дело, а супруги Кинг завели знакомство с ним, рассчитывая на получение информации, или он работает вместе с ними и не догадывается, что они на крючке у МИ5. Или догадывается?

Полковник склонялся ко второму. Обнаруженный беспроводной телеграф, профессиональное заболевание миссис Кинг — весьма вероятно, что супруги Кинг лишь осуществляли связь Аллена с Берлином. А на случай их провала у немецкого агента должен быть предусмотрен запасной вариант связи. И нетрудно было догадаться, что это за вариант. Рейс усмехнулся и вызвал секретаря: пожалуй, имеет смысл в ближайшие дни присмотреть за Салли Боулз. И начать следует немедленно.

Он уже собирался отправиться домой, удовлетворенный результатами проделанной работы, когда ему сообщили еще один немаловажный факт: в МИ5 поступило сообщение от некой миссис Литтл. Полковник никогда не узнал бы об этом «сигнале», если бы один из агентов не вспомнил, что МИ5 совершенно случайно занимается еще и контрразведкой… И контрразведку интересуют люди, сующие нос в дело Звереныша.

Не было никаких сомнений, что кухарку Лейберов посетил именно Аллен, но полковник все равно отправил к ней человека с дагерротипом: хотя бы эту информацию можно подать Бейнсу как факт, а не как домысел. После встречи Аллена с кухаркой первое предположение (по которому он чист) можно было снять со счетов. Ну или перевести в наименее вероятные.

Полковник засомневался: а не рассмотреть ли третье предположение, мотивирующее поведение Аллена? Еще одно «или». И пожалуй, директору Бейнсу следует об этом «или» узнать.

* * *

Салли как всегда, появилась на сцене полуголой — для чопорной Англии, где еще десять лет назад показать щиколотки считалось верхом бесстыдства, ее сценические костюмы отличались редкой смелостью. Танец был не менее непристойным, потому публика и выла восторженно, стоило конферансье объявить ее выход.

Тони заглянул в «Кит-Кат» довольно рано — представление только начиналось — и сидел в темном углу за столиком, потягивая горький коктейль и подумывая о глотке чего-нибудь покрепче. Спать хотелось невыносимо. Салли не могла его видеть — ей в лицо светили мощные газовые лампы.

Вообще-то Тони любил девок покруглей и помягче, но эти подвязки на чулках, выставленные на всеобщее обозрение, в первый раз вскружили ему голову не хуже, чем стакан джина. А зовущие движения и теперь приводили в приподнятое настроение. Махонькая, худенькая, вовсе не красавица — Салли была непостижимо хороша именно первобытным, звериным бесстыдством. Тони не питал иллюзий, отдавая себе отчет в том, что далеко не единственный герой ее романа, но в глубине души ощущал над прочими зрителями некоторое превосходство: в отличие от них, он на Салли не только смотрел. Это заводило: сидеть, покуривать, тянуть коктейль, поглядывая на сцену, — наравне со всеми, а на самом деле ждать, когда она закончит петь для всех.

— Тонкин, привет! — пропела Салли, залетая в гримерку. — У меня сейчас еще один выход, а потом я свободна целых сорок минут. Не вздумай уйти!

Она скинула тряпочку, едва прикрывавшую ее наготу, и принялась прыгать на одной ноге, стягивая чулок. Вдвоем в гримерке они еле помещались, и Тони придержал ее под локоть.

Вблизи ее блеск не так ослеплял, как со сцены, — девушки с таким образом жизни, который вела Салли, быстро увядают. Ей было всего двадцать четыре, а выглядела она на десяток лет старше: желтые от папирос пальцы, худущие сморщенные руки, сухие узловатые мышцы, прикрытые еще не дряблой, но уже и не гладкой кожей, сетка голубых вен на голых ногах. Сценический грим на расстоянии вытянутой руки казался надетой клоунской маской.

Когда-то она мечтала стать театральной звездой и теперь время от времени со смехом говорила о собственной наивности, но Тони знал, что Салли до сих пор ходит на кастинги и просмотры — уже без особенной бравады, но с затаенной в глубине души надеждой. Она давно оставила попытки подцепить какого-нибудь режиссера и переключилась на старых сладострастных меценатов, но и тут не добилась желаемого — меценаты в лучшем случае готовы были заплатить за ужин, но не больше. Будущее Салли было ближе и страшней, чем у Киры, и она прекрасно его себе представляла. Ее неизменный оптимизм становился все более и более циничным — но не иссякал.

— Не уйдешь? Гляди, какая шляпка. Мне идет, правда? — Шляпку она надела раньше всего остального и начала натягивать белые чулки вместо снятых черных. — Можешь тут пока посидеть. Или лучше посмотри, как я буду петь, это возбуждает. Черт, мне надо хоть чуть-чуть выпить. Там под трюмо бутылка, дашь мне глоточек? Иначе я просто умру. Посмотри, швы ровно?

Салли на секунду повернулась к нему спиной, продолжая возиться с подвязками. В бутылке под трюмо был неплохой виски, но, увы, на самом дне. Она успела сделать глоток и выдохнула:

— Все, я бегу.

Из-за кулис смотреть на ее «песенку» было неинтересно, и Тони спустился в зал — чтобы заказать бутылку виски и большое пирожное с кремом.

С пирожным он угадал: вернувшись в гримерку, Салли начала именно с него, а не с выпивки. Она всегда хотела есть — жизнь ее не баловала.

— Тонкин, ты прелесть, — бормотала она с набитым ртом. — Обожаю крем. А чего ты хромаешь? Опять врезался в стенку на своем ужасном байке? Кстати, у меня есть такие сигареты! Один старый херр привез из Голландии специально для меня, представляешь? В ящике лежат, попробуй — это потрясающе.

Тони прикрыл дверь в гримерку — Салли восторженно закатила глаза.

— Мне нравится, как решительно ты это делаешь, — продолжила она, не успев проглотить. — В этом есть что-то варварское. О, я недавно читала комиксы про парня, который все детство провел с обезьянами, — это потрясающе! Он был такой огромный! Не расстраивайся, мой сладкий, ты тоже ничего… Всяко лучше того старого херра, что привез мне сигареты.

Она рассмеялась, и Тони подумал, что успеет вставить два слова в ее звонкий щебет.

— Мне надо кое-что передать Максу.

— Отлично! Мне как раз ужасно нужны деньги. Давай быстренько, пока я не доела пирожное. Или лучше сам сунь это куда-нибудь.

Тони положил рулончик с телеграфной ленточкой в ящик трюмо.

— Тонкин, признайся: ты бы не пришел, если бы не эта ерунда.

— Если бы не эта ерунда, я бы пришел завтра. И попозже вечером.

— Приходи и завтра тоже. Но ты же не уйдешь вот прямо сейчас, правда? Я думала, мы как раз успеем перепихнуться. По-моему, это потрясающе: заниматься любовью в неположенных местах и когда совершенно нет времени! Ты не находишь?

— Я только это и делаю… — проворчал Тони.

— Неправда. Месяц назад мы провалялись в постели целое воскресенье.

— Это было три месяца назад…

— Разве? Ну и пусть три месяца, какая разница?

В отличие от Киры, Салли он блажью не считал, и хотя спать с ней было вовсе необязательно, но, в общем, желательно.

* * *

Совсем холодно. Совсем-совсем. Где тепло, там видно, даже если тихо. А где не видно, там холодно. Если тепло, то может стать светло сразу. Нельзя там, где было тепло, а стало холодно и мокро. Злой мужчина ждал опять. Он пахнет неедой. Большие мужчины — страшно. Добрый мужчина тоже пах неедой, но был добрый. Хочется еды. Любой еды, белой или красной. Совсем хочется. Надо спать и нельзя спать, потому что страшно и надо тихо. Надо тепло, надо еды и надо спать. Надо где тепло и не видно. Добрых нет никого. Никого нет добрых! Надо тихо, а хочется громко. Раньше, если громко, были добрые. Только злая женщина была злая. Сейчас надо тихо, потому что добрых нет. Злая женщина, когда громко, закрыла дышать, и стало тихо. Надо дышать всегда. Если не дышать — так нельзя, нельзя! Мокро в глазах и очень хочется громко. Мокро в глазах можно, но надо тихо.

* * *

Стоило заехать на Уайтчепел-роуд, попытаться выследить Джона Паяльную Лампу, но Тони так хотел есть и спать, что отложил это на следующую ночь. Он и без того добрался до дома ближе к полуночи.

Кейт родила девочку. Роды прошли без осложнений, и мать, и ребенок здоровы — возле автоматона Тони нашел ленточку телетайпограммы от девушки из Лондонского госпиталя. Но все ли прошло так, как планировали они с Эрни? Подумалось, что доктор с механистической рукой это знает. Так же как парни из МИ5, которых Тони встретил в вестибюле родильного отделения.

Он был уверен, что уснет сразу, едва голова коснется подушки, и почти так и вышло, как вдруг в полусне перед глазами возник образ доктора с механистической рукой, его неподвижное безбровое лицо, внушающее и ужас, и любопытство. Это было похоже на толчок изнутри, от которого слетел сон, и Тони начал думать, почему лицо доктора кажется ему знакомым: это представилось вдруг важным. Он мысленно нарисовал на лице брови и ресницы и…

Старый дагерротип в старой газете. Пожелтевшая от времени бумага, предназначенная на растопку кухонной печи. Тони вырезал статью с дагером и хранил у себя в тумбочке — о знаменитом литераторе W., на весь мир прославившем своего друга-сыщика. Его «Записки» Тони перечитывал с восторгом множество раз — до того, как они попали ему в руки, он не понимал, зачем люди читают книги. Может быть, именно поэтому он поклонялся не столько главному герою «Записок», сколько их автору, совершившему столь серьезный перелом в его образовании. Тони было пятнадцать лет, он давно не чувствовал себя мальчишкой, более того — он им и не был. Он мог рассказать доктору W. о жизни гораздо больше, чем тот знал, о преступлениях и преступниках в том числе, — но истории Тони были серыми, примитивными и прозаическими, полными цинизма, крови и жестокости, потому «Записки» на их фоне выглядели захватывающими, но все же сказками. Прекрасными сказками о джентльменах викторианской Англии, где даже преступления совершались красиво и умно́ — не пьяные драки, не гоп-стоп и не разбой. Хитрые отравители, стрелки́ из духовых ружей, изощренные шантажисты — и никаких форточников, щипачей и мокрушников.

Доктор W. для всех был символом Викторианской эпохи, которая ушла безвозвратно, закончилась больше тридцати лет назад. А значит, ему теперь было далеко за восемьдесят. Однако врач, которого Тони встретил в Лондонском госпитале, выглядел лет на тридцать моложе и мало напоминал старую развалину, даже наоборот. И если доктор W. стал универсальным солдатом еще до войны, то все совпадало, только верилось в это с трудом.

Сна не осталось ни в одном глазу, и Тони сел за автоматон — поискать в справочниках, что сталось с доктором W. и где он теперь проживает. Нашел, и поразительно быстро: доктор жил в двух шагах от Пекла, возле доков — на яхте «Королева Мария», принадлежащей сэру Ш., вместе с самим сэром Ш., его секретарем, мисс Хадсон, и капитаном яхты, мистером Коулом. Тони показалось, что он попал в сказку, — только вовсе не тем путем, каким когда-то хотел в нее попасть…

* * *

Предательство проникло и в церковь — Сатана знал, откуда начинать завоевание города. Сам епископ Кентерберийский благословил богопротивные действа: возвращение к жизни мертвых тел — а ведь души их уже взлетели к Господу! — и превращение нечистых скотов, не обладающих душами, в подобие людей. Кто, как не Диавол, способен так надругаться над Божьими замыслами — сотворить тело без души?

Преподобный Саймон не изменил ни вере, ни самому себе. Не поддался дьявольскому искушению, не закрыл глаза на козни Князя мира сего — воистину, имя которому Легион. Преподобный не рассчитывал победить, не питал напрасных надежд и не вынашивал невыполнимых замыслов. Но однажды под звон колоколов услышал глас Бога — Он подсказал, что нужно делать, Он благословил Саймона Маккензи, Он дал ему и право, и силу, и неуязвимость. С тех пор преподобного вела Божья Длань, оберегала от приспешников Нечистого, укрывала от заблудших и обманутых, готовых по недомыслию помешать Его промыслу. Вера содействовала делам его, и делами вера стремилась к совершенству. Преподобный Саймон чуждался гордыни, считая миссию свою малой толикой в борьбе с врагом рода человеческого.

* * *

Наутро полковник Рейс получил исчерпывающие доказательства причастности Аллена к немецкой разведке: в телеграфной ленточке, которую он оставил Салли Боулз, содержалась шифрограмма. Ленточку тщательно дагерротипировали, и теперь в Комнате 40 лучшие криптоаналитики Великобритании бились над расшифровкой сообщения Аллена. И хотя полковник не надеялся на результат, его это нисколько не расстраивало: и без содержания шифрограммы информации было достаточно.

Вряд ли Салли Боулз была немецкой шпионкой — скорей всего, Максимилиан фон Хёйне ей просто платил. Профессионал не бросит переданное сообщение в ящике трюмо без присмотра. Профессионал заметит слежку и попытается уйти от «хвоста». Профессионал обладает не только специальными навыками, но и внутренним чутьем, интуицией. Мисс Боулз была пустоголовой шлюшкой, а не шпионкой, а потому в тот же вечер, не дожидаясь подходящего времени, отправилась…

На этом отчет обрывался. В нем был указан лишь факт передачи ленточки с шифровкой, а кому и где — не упоминалось. Полковник вызвал двоих агентов, осуществлявших слежку: один из них вел мисс Боулз до пересечения Риджент-стрит и Пикадилли, а второй лишь пожимал плечами и говорил, что ему приказали молчать, а также испортили сделанные дагеры. О том, от кого поступил приказ, ему приказали молчать тоже. И вряд ли это были сотрудники Секьюрити Сервис, потому что лицо агента выражало ужас, а не опасения потерять место.

Полковника эта история привела в крайнее раздражение, и он решил, что пора лично встретиться с директором Бейнсом: доложить о своих соображениях и о спицах, которые военно-воздушная разведка вставляет в колеса МИ5.

Бейнс не удивился, а расхохотался.

— Остыньте, Рейс! — произнес он сквозь смех. — Сию пикантную сплетню знают все, кроме вас. Ваша шлюшка направилась ни больше ни меньше в Букингемский дворец, где встретилась с Уоллис Симпсон. Здорово, да? Любовница Его Величества передает шифрограммы в Берлин, не вылезая из королевской постели! Но смешно не это — смешно то, что она передает их вместо бывшей официантки, так внезапно решившей родить. И приносит ей шифровку дешевая продажная девка, которая полуголой пляшет перед низкосортной публикой! Скажите, Рейс, о какой государственной безопасности мы после этого говорим? Что мы с вами вообще здесь делаем?

— Но почему тогда Адмиралтейство… — начал полковник, но Бейнс его перебил:

— Они все еще надеются сохранить роль миссис Симпсон в тайне. Потому что господин Уинстон продолжает считать Германию нашим врагом номер один и безуспешно пытается убедить правительство в том, что политика умиротворения кайзера не принесет нам ничего хорошего. Но мы с вами работаем не на Уинстона, а на правительство. А потому закроем глаза на этот маленький пикантный момент и продолжим в том направлении, в котором начинали. Вы отлично поработали, полковник. Я думаю, можно потихоньку начинать операцию «Резон». Для начала дайте необходимые инструкции кухарке Лейберов. Только поговорите с ней сперва, выясните, на что она способна.

— Мне показалось, она не последует нашим инструкциям. Ее напугали люди из Адмиралтейства.

— А знаете что? — Бейнс прищурился. — Давайте подыщем ей место на каком-нибудь нашем объекте. С условием, конечно, но чтобы ей было гораздо легче выполнить наше условие, чем отказаться от места. А? Хорошая идея?

Он потер руки, довольный собой. Но полковник беспокоился о другом.

— Сэр, я должен вас предупредить, — кашлянул он. Ему подумалось вдруг, что Бейнс к нему не прислушается. — Мне кажется, что доказательства сами упали нам в руки — слишком уж легко и быстро это произошло.

— И что? Операция «Резон» в некотором роде двухсторонняя. Не забывайте, что немецкая шпионка спит с нашим королем. Немцы так же заинтересованы в успехе операции «Резон», как и мы, — если они догадываются о наших замыслах, нам это только облегчает задачу. Соблюдем внешний «этикет» и не позволим нашим врагам обвинить нас в пособничестве кайзеру.

— В том-то и дело… — Полковник кашлянул еще раз. — Я думаю, что Аллена нам могли подсунуть нарочно. Выдать его за немецкого агента…

— А заодно супругов Кинг, девку Боулз, Максимилиана фон Хёйне и любовницу короля?

— Не совсем так. Возможно, зная о том, что супруги Кинг немцы, Аллен втерся к ним в доверие, убрал Эрни Кинга и выдал себя за немца его жене.

— А она, такая глупышка, сразу признала в нем нового руководителя? Вы параноик, Рейс. И кого, по-вашему, мог бы представлять Аллен?

— Второе бюро, разумеется. Это наиболее вероятно. Вряд ли американцам захочется сорвать наши переговоры с кайзером.

— Я не сомневаюсь, что лягушатники приложат все усилия, чтобы устроить Великобритании выволочку за нарушение Версальских соглашений. Но посмотрите на Аллена и на любого француза — арийской внешности Аллена позавидует и фон Риббентроп.

— Во Втором бюро сидят не идиоты — они нашли человека с подходящей внешностью, — пожал плечами полковник.

— Аллен является внештатным сотрудником военного министерства уже два года. Вы полагаете, лягушатники прознали об операции «Резон» за несколько лет до ее начала?

— Аллен может быть завербованным агентом.

— Не смешите меня, Рейс. С такой биографией — да еще и завербованный агент? — Бейнс захихикал, считая, что удачно пошутил.

* * *

Тони маялся от безделья на Рита-роуд, когда в машинный зал робко протиснулся Чудо-малыш. Они были знакомы еще по Кембриджу, причем формально Малыш учился в Королевском колледже, но посещал лекции университета. Понятно, что студенты относились к нему немного свысока, к тому же мальчик выглядел моложе своих лет и чем-то неуловимо напоминал девочку. Он и теперь напоминал девочку: ужимками и взглядом снизу вверх. Обладая поистине экстраординарными математическими способностями, этот паинька был, мягко говоря, абсолютно неприспособлен к жизни. А если выражаться прямо — иногда вел себя как полный идиот[1]. Пожалуй, Тони поступил с ним жестоко, но раскаивался не сильно.

— Тони, привет… — робко начал Малыш.

— Привет, привет, — усмехнулся тот.

— Я пришел посоветоваться. Ты сказал, чтобы я советовался с тобой в таких случаях…

Чудо-малыш работал в Комнате 40 и считался там гением криптоаналитики. Впрочем, Тони не отрицал его выдающихся способностей.

— Ну да. Что-то интересное?

— Я не уверен. Думаю, это криптостойкая система со статистически надежным ключом. Но ты ведь говорил, чтобы я советовался…

— Давай посмотрю.

Чудо-малыш принес шифрограмму с телеграфной ленточки, которую Тони оставил у Салли в ящике трюмо. До чего же умница этот пай-мальчик! Верней, до чего же он глуп… Неужели он в самом деле верит в то, что передает Тони информацию, интересную с точки зрения математики? Или у него в глубине души брезжат сомнения насчет мотивов Тони? Несмотря на сексуальные пристрастия, Чудо-малыш был истинным и весьма горячим патриотом, гордился работой в Комнате 40 и считал ее исполнением гражданского долга.

Дело в том, что однажды после лекции этот дурачок попросил Тони проводить его до кампуса — и Тони, уверенный, что речь пойдет о математике, на голубом глазу согласился! А в результате оказался в столь идиотском положении, о котором до сих пор вспоминал с содроганием. Нет, выяснилось, что о математике речь не пойдет, — пай-мальчик заговорил о том, что ему нравятся такие вот неотесанные парни из низов. А Тони-то из кожи лез вон, чтобы никто не счел его «парнем из низов», но выяснилось, что Малыш чует такие штуки сердцем (или другим органом чувств, более соответствующим ситуации). Если бы на месте Тони был менее «отесанный» парень, он бы непременно дал пай-мальчику в зубы — за оскорбление. А джентльмен должен холодно и вежливо раскланяться, не опускаясь до объяснений, — Тони так и поступил. Однако слишком уж лакомым казался кусок, слишком уязвимым и при этом подающим большие надежды был Чудо-малыш, чтобы упустить его из виду. И через два года, застукав пай-мальчика за уголовно наказуемым грехом, Тони прикинулся поборником морали и пообещал сообщить об увиденном в колледж. Чудо-малыш клялся, что сделает для Тони что угодно, лишь бы загладить вину! И вот уже три года ее заглаживал, развлекая Тони шифровками, проходящими через Комнату 40. И делал вид, что верит в исключительно математический интерес и чистую мужскую дружбу между двумя криптоаналитиками.

Если бы о наклонностях Чудо-малыша узнали в МИ5 или военно-воздушной разведке, его карьере как дешифровальщика пришел бы печальный и позорный конец. Потому что нет ничего проще, чем вербовать таких ребят, — за возможность работать на Великобританию они готовы раскрыть врагам любой ее секрет.

Тони сделал вид, что внимательно изучает шифровку. И даже ввел ее в скрипучие мозги аналитической малышки — не башмаком капустный суп черпаем! Рассказал, какие усовершенствования добавил в коды машинного анализа шифрограмм. Выслушал возражения и идеи. В общем, разговор оказался интересным и небесполезным, а также помог скоротать время до конца рабочего дня. Они сошлись на том, что для выводов слишком мало информации. Но Малыш в самом деле был гением (или сумасшедшим, а одно другого не исключает), потому что увидел статистически надежный ключ — что соответствовало действительности. На основании одного короткого сообщения такой вывод нельзя было считать достоверным, но из него вытекало немаловажное предположение: это личный шифр, индивидуальный, для завербованных агентов их обычно не составляли.

Не будь Малыш столь гениальным, Тони мог бы подшутить над ребятами из Комнаты 40, «расшифровав» сообщение, и даже подвел бы под расшифровку какое-нибудь логическое объяснение, но Малыш бы в него не поверил. А директор Бейнс мог бы сделать неверные выводы: все хорошо в меру и незачем переигрывать.

Вообще-то сообщение в Берлин не удивило бы Бейнса — Тони подтверждал, что Великобритания готова к сотрудничеству с рейхом и желает по секретным каналам передать нечто важное для ведения переговоров, но стесняется сделать это в открытую; видимо, речь идет о нарушении Версальского договора или Женевского соглашения. Предположительно, предметом передачи является образец нового британского супероружия: возможно, животное, подвергнутое некротизации.

Пусть Бейнс продолжает ритуальные танцы и изображает случайную утечку информации — в случае провала операции британские политики схватятся за голову и скажут, что сведения попали к немцам безо всякого умысла со стороны правительства.

И все получилось бы как нельзя гладко, красиво и логично, как в шахматной партии из учебника для начинающих, если бы не глупая смерть Эрни. Да, смерть Эрни ускорила события, но всего на несколько дней.

Уинстон не любит наци и не верит в союз Великобритании с кайзером, но не настолько же, чтобы в открытую противостоять правительству, срывая операции Секьюрити Сервис! Конечно, на лбу у Эрни не было написано, что он немец и вот-вот понадобится МИ5, но ведь за Зверенышем мог следить и агент контрразведки. Или именно в ту ночь не мог?

* * *

Тепло и не видно, только мокро. Было много красной еды. Было два маленьких мужчины и было страшно. Потом стало много красной еды, а один маленький мужчина убежал громко. Красная еда была теплая, потом стала холодная. А еще потом стала плохая. Теперь нееда и пахнет неедой сильно. Но все равно тепло и не видно. Можно спать и даже можно громко, но все равно громко страшно. Добрых нет никого, и злых тоже нет никого. Можно еще найти много где не видно и тоже тепло. Твердо и колется, но тепло и не видно. Все равно может стать светло сразу. Или не может. Если может, надо спать внимательно. Потому что тогда надо быстро.

* * *

Рекламный блок в подвале средней полосы «СтимИнджинс» не привлекал внимания покупателей. И любой, даже не очень опытный, специалист по продажам нашел бы, что блок перегружен техническими характеристиками огнеупорных трубок топочного экрана для прямоточных котлов и нацелен на слишком узкую аудиторию. И тем не менее Второе бюро не расстраивалось о напрасно потраченных деньгах на сообщение своему агенту: «Спецподразделение Адмиралтейства препятствует операции „Резон“, цель — уничтожение животного. На сотрудничество с нами Уинстон не пойдет».

[1] Впоследствии Чудо-малыш станет жертвой гомофобии: заявит в полицию на обворовавшего его сексуального партнера, в результате чего будет обвинен в непристойности и подвергнут принудительной химической кастрации. Однако его вклад в науку трудно переоценить.

Глава 7

в которой Тони Аллен знакомится с доктором W. и принимает участие в битве на Кейбл-стрит

В воскресенье Тони заехал за Кирой пораньше — боялся, что потом не найдет ее в толпе. А толпы текли на Кейбл-стрит со всех концов Лондона. Не только ирландцы, евреи и коммунисты — казалось, половина Лондона едет в Ист-Энд. Забавно выглядели представители кварталов моро: по-кошачьи изящные и знающие себе цену проститутки шли рука об руку со скромными и неуклюжими горничными; напоминающие медведей мусорщики, грузчики и землекопы прикрывали широкими спинами щуплых лакеев. Некрограждане, обычно предпочитавшие маскироваться под обычных людей, на этот раз тоже выступали единым фронтом. Особо выделялись ветераны — как живые, так и не очень. На месте полиции Тони не стал бы с ними связываться: механистические руки легко сминали металлические шлемы. Единого руководства у собравшихся не было, они просто поделили Кейбл-стрит на участки и потихоньку начинали возводить баррикады. Из распахнутых несмотря на сырой промозглый туман окон доносились голоса, между окнами натягивали транспаранты, а кое-где уже стояли подготовленные ящики с гнилыми овощами и ночные вазы — наверняка не пустые. Неплохо Лондон готовился встретить фашистский марш! И это вопреки тому, что все газеты призывали к противоположному… Наверное, Его Величеству доложат о происходящем.

Кира ждала Тони и даже посчитала, что он припозднился, — у нее было чем похвастаться! В первую очередь алый транспарант, который она растягивала на двух деревянных рейках.

— Во, зырь! — она показала лозунг с нескрываемой гордостью. На нем крупными буквами было написано «Смерть фошыстам».

— А посмотреть в газете, как пишется слово «фашист», ты не догадалась? — как можно мягче спросил Тони.

— Какая хрен разница! Смысл же понятный! И папаня проперся.

— Кстати. А где твой отец?

— Он уже на Кабл-стрит давно. Он жа в штабе. Слушай, я придумала себе партийную кличку.

— Зачем?

Она явно ждала другого вопроса, а потому затруднилась с ответом.

— Ну… Нужно ж…

Тони сжалился над ней.

— И какую же ты придумала партийную кличку?

Кира сразу оживилась:

— Стальная Крыса! Зыко, правда жа?

Он не смог удержаться от улыбки, и она, разумеется, надулась.

— Смешно, да? Те вседа смешно! Чё ба я ни сделала — все смешно!

Тони обхватил ее за плечи, преодолевая серьезное сопротивление.

— Ну здорово, здорово! Я не отрицаю. Звучит сурово.

— А чё ты тада ржешь?

— Я не смеюсь. Честное слово. Мне нравится.

— Правда нравится? — Она поверила. Она всегда верила в хорошее больше, чем в плохое. И невозможно было обидеть ее бесхитростное желание казаться взрослей и серьезней.

— Правда. — Тони погладил ее по плечу и поцеловал в макушку. — Ты мой маленький ручной крысенок…

Она расслабилась, перестала отбиваться, уютно скользнула ему под мышку.

— Лана. Те я, можа, и крысенок. Но для врагов я Стальная Крыса.

Ничего стального Тони в ней не находил — наоборот, она была мягкой и теплой, как пушистый зверек, который совсем не похож на крысу. Он на миг ощутил волну щемящей нежности и счастья — от того, что она так доверчиво прижимается к нему, от того, как в руке тонет ее хрупкое плечо, как блестят ее волосы с запутанными в них капельками утреннего тумана… Ее близость всегда сводила его с ума и вызывала желание сделать что-нибудь героическое.

— Пошли? Наши строят баррикаду на Кабл-стрит. Во, это надо с собой. — Кира кивнула на гнилой, но массивный комод, приготовленный к отправке на свалку.

Тони вздохнул — желание сделать что-нибудь героическое не предполагало переноску тяжестей.

— Я под мышкой его, что ли, понесу?

— Чё сразу под мышкой? На горбу. Я те помогать буду, не боись.

Нет, на такой подвиг он готов не был… Тони огляделся.

— А тачки какой-нибудь у тебя нет?

— Те чё, комод не донести? — прыснула Кира: отыгрывалась.

На счастье Тони, из барака вышел ее старший брат и покрутил пальцем у виска.

— Совсем дура, да? Он три сотни фунтов, его с места не сдвинуть. Тони, погодь, щас тачку подгоню — вместе попрем. А Патрик подтолкнет сзади.

— Я ж пошутила… — фыркнула Кира. — Чё сразу дура-то?

На углу Кристиан-стрит работа продвигалась полным ходом, и тяжелый комод пришелся кстати — не фанерная ширма, так просто в сторону не отбросишь. Байкеры во главе с Бобом Кеннеди ломами ковыряли мостовую, и Тони усмехнулся: булыжник — оружие пролетариата. Тони к ним присоединился, подменив выбившегося из сил Студента, а братья Киры подключили к делу освободившуюся тачку. Впрочем, тачка продержалась недолго — под тяжестью камней сломалась ось.

Небывалое для Лондона настроение витало над Кейбл-стрит. Тони оно было хорошо знакомо, но многие, видно, ощущали его впервые. Эйфория? Наверное, его можно было назвать и так, но эйфория предполагает что-то болезненное, неестественное — а в этом настроении ничего болезненного не чувствовалось. Тони назвал бы его душевным подъемом. Не общая ненависть, не решимость победить главенствовали здесь, а единение и презрение к различиям. Да, толпа с ощущением высшей правоты страшна. И далеко не всегда высшая правота является правотой. Но всё прибывающие и прибывающие в Ист-Энд люди принимали решение явиться сюда не под влиянием эйфории, не по чьему-то зову, а только благодаря собственному взвешенному размышлению.

И чем чаще над головами пролетали полицейские авиетки, призывая расходиться, тем крепче становилось это единение.

— Тони, слышь. — Сзади неожиданно подошел старший О’Нейл. — Потолкуй с ветеранами, а? Они свою баррикаду собрались делать, но смысл-то какой? Подтягивались бы сюда, к нам. У них и собрать-то ее не из чего.

— Вы хотите, чтобы герои войны встали рядом с вами под знамена с серпом и молотом? — хмыкнул Тони.

— Да какая, к чертям, разница, под какие знамена? — пожал плечами О’Нейл. — Потолкуй. Чё они, в самом деле, не люди, что ли?

Аргумент, несомненно, был веским. Тони снова хмыкнул и отдал лом О’Нейлу. Кира оказалась тут как тут.

— Я с тобой! — выпалила она почему-то с испугом.

— Ты чего? — удивился Тони.

— Там мертвяки. Вдруг им не того, что ты приперся.

— Так. Все люди братья. — Тони указал на лозунг, натянутый поперек улицы. — Кто писал?

— Наши, конечно, — неуверенно усмехнулась Кира. — Чё, и мертвяки братья?

— Я думаю, их тоже имели в виду.

— Я все равно с тобой, — упрямо повторила она.

Тони решил, что она не помешает. Ветераны — не старые девы с ханжеской моралью, им молодая девчонка должна понравиться.

По дороге он придумал несколько веских аргументов и приготовился искать старых генералов, возглавлявших миссию героев войны, уверенный, что они стоят где-нибудь в стороне, на Бэк-Черч-лейн, и в строительстве баррикады (совершенно жалкой, надо признать) участия не принимают. И надо же было такому случиться, что, свернув за угол, он лицом к лицу столкнулся с агентом Маклином! Но не это на минуту лишило его дара речи, а то, что агент шел ему навстречу вдвоем с доктором W. Доктор только что откинул на лоб большие слишком темные гогглы и держал за руль моноциклет — неплохо для человека, разменявшего девятый десяток…

Маклин тоже не ожидал увидеть Тони — брови у агента поползли вверх, он глупо хлопал глазами и ничего не мог выговорить, потому что ловил ртом воздух. А доктор искал пути отступления, но напрасно — на тротуаре за их спинами никого не было, а бегство в сторону железнодорожных путей с застывшими на них вагонами вызвало бы еще больше вопросов и подозрений. Тем более толкать перед собой моноциклет…

— Здравствуйте, агент Маклин, — наконец выговорил Тони и повернулся к доктору: — Здравствуйте, доктор Уотсон.

— Что вы здесь делаете, Аллен? — Агент забыл поздороваться и смерил Тони взглядом.

— Предположительно то же, что и вы, — усмехнулся Тони.

— Э… — протянул доктор — на его лице не дрогнул ни один мускул. И вовсе не по причине завидной выдержки доктора. — А вы имеете честь меня знать?

— Я читал ваши «Записки» еще подростком. И даже вырезал ваш дагер из газеты. — Тони улыбнулся широко и искренне. В данном случае говорить правду было легко и приятно. — Позвольте представиться, меня зовут Тони Аллен. А это — Кира О’Нейл, моя подружка.

— Драсте, сэр, — почему-то робко пробормотала Кира. И даже изобразила что-то вроде книксена — в брюках не вполне изящного.

— Я пришел сюда по поручению ее отца, — продолжил Тони, не давая им опомниться. — Он из штаба докеров. Представителей компартии, разумеется.

— Вы коммунист, Аллен? — В глазах агента Маклина щелкали мысли, одна за другой.

— Ни в коем случае. — Тони энергично помотал головой. — Я лишь ухаживаю за дочерью коммуниста. Но, вы же понимаете, отказать отцу своей подружки я не могу.

— Я слышал, что вы имеете много сомнительных знакомых. Так в чем же состоит поручение, которое вы взялись выполнить?

— Докеры предлагают ветеранам встретить марш сэра Освальда возле баррикады на Кристиан-стрит. Согласитесь, стратегически это было бы правильно. И — ¡No pasarán!

— Вы говорите по-испански, Аллен? — насупился Маклин.

— Почти нет. Я лишь знаком с лозунгами Республиканской армии. Из газет, конечно.

В это время доктор совершенно бесцеремонно разглядывал Киру. И если мимика на его лице полностью отсутствовала (вблизи это было слишком хорошо заметно и производило жуткое впечатление), то взгляд, напротив, был удивительно живым и выразительным. При всем уважении, захотелось дать доктору по зубам — он годился Кире в прадеды, даже не в деды! Однако Кира осмелела под его взглядом и миленько улыбнулась. Старый, дохлый, вонючий… хм… волокита!

Вонючий. Да. От доктора за версту несло одеколоном. Так же как от агента Маклина. И как Тони не догадался раньше, что агент Маклин не просто так любит дорогой одеколон? Люди с альтернативным способом жизнедеятельности специфически пахнут химикалиями, а потому стараются свой «естественный» запах заглушить.

— А что, Маклин? По-моему, очень здравое предложение, — пробормотал доктор. — Если мы хотим остановить марш, конечно, а не провести ночь в полицейском участке.

— Я не готов соединяться с пролетариями всех стран… — проворчал агент с брезгливым выражением лица.

— Да ладно вам, агент, — усмехнулся Тони, пользуясь неформальной обстановкой. — Против фашистов можно дружить и с пролетариями. Вот увидите, на нашей баррикаде будут сражаться не только коммунисты — это первое серьезное препятствие на пути марша, туда будут отступать все, кто встретится с полицией раньше.

— Видали, чё там написано? — вдруг выпалила Кира, указав пальцем на висевший над баррикадой транспарант. — Что все люди братья. Эт мы написали. И вы тожа братья. А фашисты хотят всех вас сбросить в Пекло.

Лицо агента Маклина брезгливо перекосилось, а вот доктор рассмеялся (как умел).

— Мисс О’Нейл только что пояснила нам, Маклин, что коммунисты вышли на Кейбл-стрит защищать таких, как мы. И ей не откажешь в логике.

— Я не нуждаюсь в том, чтобы меня защищали коммунисты, — ответил тот. — И, признаться, не понимаю, какие цели преследует Аллен.

Нарушение осанки можно исправить лишь на смертном одре, а леопард от своих пятен никогда не избавится.

Черная перчатка небрежно торчала из кармана спортивных клетчатых брюк доктора, и Тони посмотрел на механистические пальцы, лежавшие на руле моноциклета. Доктор заметил его взгляд и попытался прикрыть пальцы рукавом куртки. Тони успел рассмотреть безобидную зажигалку на конце указательного пальца, а подумал почему-то о паяльной лампе…

— Бросьте, Маклин. Вам же объяснили: мистер Аллен ищет расположения отца очаровательной мисс, в этом нет ничего странного или предосудительного. Если бы мне было столько же лет, сколько мистеру Аллену, я бы тоже искал этого расположения. — Доктор посмотрел на Тони и подмигнул. Надо же, ни один мускул на его лице не шевельнулся, но глаза смеялись. — Давайте все-таки обсудим его предложение с Советом ветеранов.

Над головой, размахивая крыльями, зависла полицейская авиетка, голос из рупора призывал разойтись, не нарушать общественный порядок, не чинить препятствий маршу и не оказывать сопротивления полиции.

Маклин поморщился — то ли от слов доктора, то ли от призывов полиции.

— Я доложу мистеру Си, в чьей компании вы проводите уик-энд, Аллен, — сказал он и, развернувшись на пятках, направился в сторону жалкой ветеранской баррикады.

— И еще директору Бейнсу, — крикнул Тони ему вслед. — Ему тоже будет интересно.

Кира показала язык в спину Маклину и тихонько проворчала:

— Лысый — сядь пописай…

С чего она взяла, что Маклин лысый?

Доктор собирался к нему присоединиться, развернул моноциклет, но приостановился и оглянулся.

— Бейнсу… Это не тому Бейнсу, что начинал деревенским инспектором в графстве Суррей?

— Я не знаю. Вполне возможно, — пожал плечами Тони.

— Я знал, что он далеко пойдет, — кивнул доктор. — Мой друг когда-то сложил о нем высокое мнение.

Он замешкался, сунул «живую» руку в карман и извлек из него маленькую шоколадку в сверкающей обертке.

— Мисс О’Нейл, не сочтите за навязчивость мой скромный гостинец… — Доктор подал шоколадку Кире.

Кира протянула руку робко и медленно, а потом слишком поспешно выдернула лакомство из рук доктора. И снова сделала неуклюжий книксен.

— Пасибочки, сэр.

Доктор, наверное, улыбнулся (во всяком случае, глаза его выражали именно улыбку) — и направился вслед за Маклином.

— А он милый, этот твой док, — сказала Кира на обратном пути, откусывая кусок шоколада.

— Да ну? — обиженно спросил Тони.

— Ты чё? Ты обиделся, что ли? Ваще, да? — Она покрутила пальцем у виска. — Он жа это… с печки бряк…

— Чего?

— Мертвяк! И старый к тому ж.

Тони насторожился:

— А с чего ты взяла, что он мертвяк?

— А то не видно! — хмыкнула Кира. — Я знаешь как шиколадку брать дрейфила? Но он же ж по-доброму, правда?

— Нет, ты мне объясни: по чему тебе видно, что он мертвяк?

— Ну… Я не знаю. Просто: видно и все. И второй тож… с печки. Он чё, твой босс?

— Нет. Помнишь, я рассказывал тебе историю про пеструю ленту?

— Дык! Еще ба! Я три ночи не спала! — Она засмеялась.

— Ее доктор Уотсон написал.

— В рот конпот! Правда, что ли?

— Ты потом внукам будешь рассказывать, как он угощал тебя шоколадкой, — так что сохрани обертку на память.

— А чё? Можно. — Кира откусила еще кусочек. — Слушай, но ведь твой этот Ватсон, он по-доброму жа, да?

— В смысле?

— Ну, если б там трупный яд был, на шиколадке… Он ба не дал ведь, правда жа?

— Никакого трупного яда у мертвых нет, можешь не опасаться. И конечно, он по-доброму. — Тони ее вовсе не передразнивал, просто случайно поймал себя на том, как безграмотная речь заразительна. — То есть угостил тебя от всего сердца.

Небольшой поворот Кейбл-стрит не позволял участникам марша издали увидеть баррикаду, но и с баррикады приближение чернорубашечников было только слышно — в первую очередь нарочито громкий цокот железных копыт полицейских механоконей, который не заглушили выкрики и свист из окон.

К этому времени у баррикады собралось немало противников марша — и они всё прибывали и прибывали, стекались с прилегающих улочек, отступали со стороны Шадуэлла и спешили с Туэр-Хилл.

Не все отступавшие старались встать позади баррикады, многие выстраивались перед ней вдоль домов, и Кира тоже пролезла вперед — Тони пришлось отправиться вслед за нею. Впрочем, приключение ему нравилось.

Вряд ли ветеранов вдохновили аргументы коммунистов — скорей, решающую роль сыграла разношерстность собравшихся: от джентльменов до мусорщиков-моро, от добропорядочных обывателей до экстремистов ИРА, от врачей и учителей до ювелиров и лавочников. И ветераны строем, печатая шаг, прошагали до баррикады — толпа расступилась не столько из уважения, сколько с опаской. Выглядели их ряды в самом деле устрашающе, хотя ветераны были нарочито безоружны.

Чем громче звенели копыта механоконей, тем уверенней становился недовольный рокот толпы. И когда из-за поворота появились конные полицейские, этот разрозненный, невнятный рокот обратился вдруг грохочущим «¡No pasarán!». И обыватели, и «белые воротнички», и даже ветераны вскидывали вверх кулаки наравне с коммунистами и скандировали «Они не пройдут» — угроза в этих словах остановила бы и танковую дивизию.

Тони телом чувствовал лившиеся из толпы волны силы, они катились вперед будто горящие бревна, плескались между домов, возвращались обратно к толпе, заряжая ее новой энергией. И заметил, как его самого охватывает эта небывалая сила, смешанная с восторгом и полной уверенностью, и вскидывал сжатый кулак, и тоже кричал «¡No pasarán!».

Чуть впереди над домами опять зависла полицейская авиетка, но за грохотом голосов призывов полиции никто не услышал.

Механокони отличались от танков, конечно, но впечатление производили еще более жуткое, из-за сходства не столько с живыми, сколько с мертвыми лошадьми, — верней, их скелетами. А пар из ноздрей делал их похожими еще и на огнедышащих драконов. И какой бы тяжелой живая лошадь ни была, механоконь весил в несколько раз больше. Казался неуязвимым. Ряды конных полицейских не кончались, за ними не видно было виновников торжества — чернорубашечников.

Полицейские не дошли до баррикады — остановились шагах в ста от нее. И сразу стал слышен звон копыт на соседних улицах — протестующих окружали с трех сторон, оставляя им только одно направление для отступления, к Тауэр-Хилл.

Понятно, сперва полиция призывала людей разойтись, но довольно быстро перешла в наступление. Надо отдать должное стражам порядка: сунуться в столь радикально настроенную толпу осмелится не каждый, а дубинка — не оружие против булыжника. Но вот механокони… И правильней было бы отступить под прикрытие баррикады, но разве для этого Кира полезла вперед, чтобы немедленно спрятаться? Разумеется, нет, — ей, в отличие от Тони, хотелось подвигов и славы.

Полицейских пытались стаскивать с механоконей (и иногда это даже удавалось), но вскоре перешли к более серьезным действиям — наваливались на механоконя гуртом и опрокидывали его на мостовую. И хотя тактика имела успех, последствия были гораздо более серьезными: механоконь не мог подняться (как и полицейский под ним) и размахивал железными копытами в воздухе, грозя если не убить одним ударом подошедшего слишком близко, то покалечить точно. В случившейся перед баррикадой давке ничего не стоило попасть под удары копыт.

Кира, конечно, лезла в самую гущу событий, Тони за ней едва поспевал, — верней, едва поспевал прикрывать ей голову от ударов дубинками и оттаскивать в сторону от бьющих по воздуху железных копыт.

В бой вступили пешие бобби, выдергивая из толпы особо рьяных вояк, — но поначалу это удавалось им редко, а если и удавалось, то «пленных» немедленно вызволяли. Однако, несмотря на сопротивление, полиция все же вплотную подкатилась к баррикаде — тут в дело пошло оружие пролетариата: спасибо крепким полицейским шлемам, прикрывшим не менее крепкие головы, иначе вполне мирная попытка остановить марш обернулась бы серьезным кровопролитием.

Полицейских было много, и как-то само собой вдруг получилось, что стоявших перед баррикадой рассеяли, разбили на маленькие группы, и Тони с Кирой оказались в глубоком полицейском тылу вместе с горсткой моро-медведей. Более лояльными к полиции и правительству, нежели морограждане, были разве что ветераны, но, видимо, получив изначальную установку на сопротивление, медведи пока не сдавались, рычали почти как звери и почти как звери раздавали по сторонам тяжелые оплеухи.

Вокруг было слишком шумно: за баррикадой продолжали скандировать «¡No pasarán!», звенел металл о камень (и камень о металл), слышались вопли и гневные крики, ругань, призывы сдаться и требования прекратить марш; из окон с громкими проклятьями летели не только гнилые овощи, но и бутылки (а иногда утюги)… Казалось, за шумом невозможно расслышать ничего, но — именно в эти минуты издалека донесся мелодичный колокольный звон. Он будто перекрыл все прочие звуки, будто звучал прямо в ушах, будто не знал преград и расстояний…

Первыми на колокольный звон стали оборачиваться моро — вот ведь интересный парадокс! Существа, для которых понятия «бог», «вера», «церковь» не значат ничего, у которых нет светлых воспоминаний о первом причастии, рождественских подарках, пасхальных каникулах, раньше других ощутили то, что через несколько минут Тони назвал «умиротворением». Медведи становились все более спокойными, вялыми, заторможенными — быстро перестали рычать, и хотя не бросили сопротивляться, но теперь делали это без энтузиазма.

Вслед за ними к колоколам стали прислушиваться и остальные: тише делались выкрики, слабей замахи, но главное — ощущение непобедимости, правоты и силы рассеивалось, растворялось, таяло, как снежинка на ладони.

Умиротворение — так правительство Британии называло свою политику в отношении рейха. Умиротворение — вот единственное, что могло помочь чернорубашечникам победно завершить марш по Ист-Энду.

На колокольный звон не отозвались только некоторые ветераны. И Тони, пожалуй, догадался, которые из них: те, кто обладал альтернативным способом жизнедеятельности. Впрочем, несмотря на малое их число, они без труда сдержали продвижение полиции и не позволили снести баррикаду.

Значит, не было ни волшебством, ни божественным провидением, ни явленным с небес чудом воздействие на многотысячную толпу колокольного звона, внезапно пробудившее христианское смирение и всепрощающее милосердие к фашистам…

Кира, еще несколько минут назад боевая и отчаянная, вдруг растерялась, оказавшись прямо перед двумя полицейскими, опустила руки, и один из них уже замахнулся дубинкой, чтобы ударить ее по лицу, — а она и не думала прикрыться руками! Тони успел перехватить его запястье, встал с полицейским грудь в грудь, ударил его лбом по носу, толкнул на мостовую — бобби совсем обалдели, им все равно, кто перед ними: женщина, старик, ребенок… Спасибо медведям — оттащили Киру за свои широкие спины: отбиваться от стражей порядка и прикрывать ее было бы гораздо трудней. А Тони вдруг почувствовал кураж — он всегда недолюбливал полицейских, особенно почему-то английских. А еще… Обидно стало: нечестно они, с колокольным звоном. Нечестно.

И он позволил себе… покуражиться… Они не ожидали, не сразу догадались навалиться толпой, не подумали, что не всякий слетит с катушек от зуботычины или испугается полицейской дубинки. Что там их бокс или даже баритсу — ерунда для чистоплюев. Пожалуй, в замешательство бобби привело именно отсутствие щепетильности, которой они ждали от джентльмена; на их месте не растерялись бы разве что тюремные надзиратели.

Конечно, ни о какой победе над десятью тысячами полисменов речь не шла, но пятерых или шестерых Тони точно вывел из строя, прежде чем им удалось его скрутить: ломать руки они умели неплохо — как-никак это включалось в основы профессионального мастерства. Наверное, бобби были не прочь препроводить Тони в полицейский участок, вот только для препровождения куда-либо им нужно было поставить его на ноги, а именно это они сделать как раз опасались. Нет, бить дубинкой по затылку его не стали — а могли бы, — но вообще-то приложили немало усилий к тому, чтобы на ноги он без посторонней помощи не поднялся.

Свои не дали пропасть: из окон на головы бобби полетели увесистые цветочные горшки, а потом, благодаря случившемуся замешательству, Тони втащили в приоткрывшуюся дверь маленькой шляпной мастерской.

Тут собралась веселая компания: большая еврейская семья во главе с хозяином мастерской, несколько проституток-моро, двое здоровенных ирландцев из ИРА (они и помогли Тони подняться и пройти несколько шагов до двери), стайка мальчишек, вооруженных рогатками, пяток фабричных женщин, три джентльмена в безупречных костюмах (уже несколько помятых); кроме того, голоса слышались и наверху, куда прямо от входа вела узкая лестница.

До чего же все-таки глуп сэр Освальд: в Великой войне ИРА поддерживала немцев, воюющих против Англии, и теперь могла бы выступить на стороне любимого фашистами Британии рейха, но чернорубашечники настроили против себя всех — теперь ирландцам было вроде бы как-то и неудобно уважать кайзера и его политику.

Тони утер разбитый нос, повел плечами и потихоньку пошевелил пальцами — дубинки будто нарочно чаще всего попадали по рукам, заломленным за спину. Остальное — ерунда, просто синяки, а пальцы шевелились плохо.

Пацаны с рогатками поднялись на второй этаж и теперь из окон обстреливали ряды полиции. Хозяин чрезвычайно переживал за витрину — стекло такого размера стоило немалых денег, и он бы закрыл его своим телом от летевших в головы полиции булыжников, но, во-первых, опасался выйти наружу, а во-вторых, явно не походил на опытного голкипера. Впрочем, любовь иногда творит чудеса, даже если это любовь к своему имуществу…

Колокольный звон слышался и здесь, однако, вопреки ожиданиям, рокочущее «¡No pasarán!» снова набирало силу. Через широкое стекло витрины была видна баррикада: ветераны живым (или не совсем живым) щитом стояли на пути полиции, и даже стальные лошади не могли поколебать их ряды. Более того, непостижимым образом механокони выходили из строя, лишь приблизившись к баррикаде. Впрочем, почему непостижимым? Достаточно знать устройство механизма, чтобы повредить наиболее уязвимую его часть.

Однако Тони больше интересовала Кира, а не подвиги ветеранов, а ее он никак не находил. Не видно было и медведей-моро, с которыми она оставалась. Выйти за дверь, пожалуй, можно было только с поднятыми руками — никого из своих поблизости не осталось, только полицейские. А из-за угла наконец-то показались и чернорубашечники! Однако не поспешили на помощь бобби — слегка опешили, увидев впереди такое скопление людей. Легко быть храбрецами, наваливаясь гуртом на одного, — в положении явного меньшинства смелости у фашистов поубавилось.

А народ взревел при их появлении — может, и правильно правительство прикрыло чернорубашечников столь многочисленными силами полиции, иначе порвали бы молодчиков сэра Освальда на куски, в прямом смысле слова. И самые умные, и самые образованные, и самые гуманные представители человечества, оказавшиеся в толпе, заражаются от нее силой и ощущением правоты, и чем больше в сердце человека доброты, тем сильней желание придать мучительной смерти ту сволочь, которая призывает гнать, громить, убивать и жечь людей в Пекле.

Тут-то Тони и увидел Киру — двое полисменов за руки тащили ее к себе «в тыл», приближаясь к шляпной мастерской, а она отчаянно упиралась, пинала их тяжелыми ботинками и норовила укусить. Он рванулся к дверям одновременно с ирландцами — те сразу разглядели в ней свою. Бой был коротким и победоносным только из-за близости к двери — высунулись, быстренько врезали двум бобби и, подхватив Киру, снова нырнули за дверь. Тактика всем понравилась, даже трое джентльменов изъявили желание принять участие в следующей вылазке.

Правая рука после этой операции вышла из строя окончательно — Тони не смог хорошенько сжать кулак, и одного удара в крепкую челюсть полицейского хватило, чтобы вместо чужих зубов выбить собственные костяшки. Но Кира была счастлива, а не только спасена: прижималась к его боку, преданно заглядывала в глаза снизу вверх, терлась щекой о плечо, чтобы ни у кого из присутствующих не возникло сомнения, что она подружка этого отважного героя. Она даже молчала — от переполнявших ее чувств. А Тони хотелось куда-нибудь сесть, отдышаться и покурить — едва слезы из глаз не капали, как рука болела. Сам виноват, конечно, — такие штуки только с пацанами случаются.

— Ты это… Вот сюда вот сядь. — Кира кивнула на широкий подоконник, будто прочитала мысли Тони.

Он послушался, а когда сел, она погладила его по голове — он и не думал, что это может выйти у нее столь ласково. И сразу навалилась усталость, которая не ощущалась так остро, как боль, и слабость, и даже сонно закружилась голова. То ли оттого, что Тони приблизился к окну, то ли это случайно совпало, но он снова отчетливо услышал колокольный звон.

— Ну что, Стальная Крыса? Давай ты больше не будешь выходить на улицу сегодня, а? — Он поднял голову и посмотрел на Киру.

— Хорошо, — неожиданно согласилась она.

— Если хочешь, можешь пострелять из рогатки со второго этажа, — этот аргумент он придумал заранее, не рассчитывая на столь легкое согласие.

— Хорошо, — снова кивнула Кира.

— Ты не знаешь, где это звонят? — спросил он, оглядываясь.

— Неа. Далеко где-то.

Неожиданно в их разговор вступил один из джентльменов:

— Это колокола Сент-Мэри-ле-Боу. Между прочим, больше мили отсюда — а слышно так, будто звонят за углом.

— Колокола Сент-Мэри-ле-Боу слышны за пять миль, — включился другой джентльмен со знанием дела. — Во всяком случае, так принято считать.

* * *

«Я — Сардина, Океан-2. Вызывается Кузнечик. Вызывается Кузнечик. Кузнечик, сообщаю: при укладке образцов промысловых пород 9, 13, 14, полученных соответственно 1-го, 2-го и 4 октября этого года, просьба придерживаться стандартов 22, 547, 73, 454, 214, 428…»

Цифр было много, диктор читал их привычно сухо и четко, для него эти цифры были только цифрами — в отличие от того, кому они предназначались.

Глава 8

в которой докеры празднуют победу на Кейбл-стрит, а потом обнаруживают жертву Потрошителя

Они не прошли. Часа три или больше продолжалась катавасия на Кейбл-стрит, в результате полиция сдалась и окольными путями препроводила чернорубашечников (тех, что не разбежались от страха или от скуки) в направлении Гайд-парка, где они могли сколько угодно произносить пылкие речи для самих себя и старушек, обычно кормивших там голубей.

Даже самые консервативные вечерние газеты говорили, что на Кейбл-стрит собралось не менее ста тысяч человек (и это против четырех тысяч чернорубашечников и десяти тысяч приставленных к ним полицейских!), а газеты полиберальней называли цифру в полмиллиона! Однако и ста тысяч было вполне достаточно, чтобы правительство оценило отношение лондонцев к идеям сэра Освальда: если кто-то и сочувствовал Британскому союзу фашистов, то не до такой степени, чтобы в воскресенье встать с утра пораньше и отправиться в Ист-Энд изъявлять свою волю. Разреши правительство марш коммунистов по Пикадилли, они бы тоже не собрали много сторонников, но вряд ли сто тысяч лондонцев вышли бы на улицы, чтобы этот марш остановить.

На месте власть имущих Тони бы всерьез задумался об этом соотношении сил, но ему почему-то казалось, что переговоры с кайзером оно не остановит: правительство Британии не прислушивается к своему народу, когда мнение оного расходится с точкой зрения кабинета министров.

Может быть, и правильно: откуда бы народу знать, что для него лучше? Политика умиротворения рассчитана на то, чтобы англичанам не пришлось воевать с рейхом. Это ли для них не благо? Пусть кайзер воюет с Советской Россией — как лев с крокодилом, — а барон Мюнхгаузен постоит за Ла-Маншем и понаблюдает, как они жрут друг друга. И конечно, Великобритания выступит союзником рейха — будет продавать ему оружие (сказочно на этом богатея) и даже для вида выделит некоторое количество воинских подразделений, которые будут сражаться не за немцев, впрочем, а за британские колонии, где не любят немцев и сочувствуют коммунистам. Опять же, Россия дальше от Англии, нежели Германия, а потому ее иметь врагом безопасней. Вот только что при этом будет с несчастной Францией? А также с Польшей, Венгрией, Чехословакией и другими европейскими странами, лежащими между молотом и наковальней? То есть, конечно, между дьяволом и бездной…

Тони затушил сигарету и оторвался от вечерних газет, которые просматривал, сидя в углу паба на Белл-лейн. Докеры вовсю праздновали победу и громко хвастались своими подвигами; музыкальный автомат, пыхтя, в пятый раз играл Марсельезу (Интернационала в репертуаре не было).

О’Нейла арестовали — обвиняли в подстрекательстве к беспорядкам, — а потому за Кирой приглядывали только братья, и она, видимо, решила этим воспользоваться. Щеки у нее раскраснелись, а в глазах бегали веселые чертики.

— Хошь джину? — загадочно спросила она и осторожно показала под столом початую бутылку.

— Не пей его больше, крысенок… — посоветовал Тони.

— Почему это? Я чё, хужей всех, что ли?

— Хуже, а не хужей.

— Почему это я хуже, а не хужей?

— Ты не хуже. Ты лучше. А юным леди не к лицу сосать джин, как мусорщикам. Леди должна пить шампанское.

Об этом Тони почему-то сразу не подумал, а теперь, после джина, шампанское могло только повредить.

— Тут нету шанпанского… — проворчала она.

— Тогда газировку. И шоколад. Я тебе фокус с шоколадом покажу, хочешь?

— А леди разве пьют газировку? — Веселые чертики в ее глазах облизнулись: может, предложение не очень соответствовало новой ее партийной кличке, но выглядело соблазнительней, чем джин.

— Конечно. И шоколад едят тоже.

— Вот я б ни за что б не согласилась, если б ты сёдня два раза́ меня не спас. Эх, жаль, папане не рассказать! Как думаешь, его из тюряги отпустят?

— Не знаю. Бутылку оставь и пошли за газировкой.

— И шиколадом?

— Ну да, и за шоколадом.

Пожилой бармен широко улыбнулся, получив необычный заказ (себе Тони взял еще пива и соленых орешков), а сперва смотрел на Киру неодобрительно.

— Для мисс О’Нейл могу еще приготовить крем-коктейль и орешки в сахаре, — намекнул он и подмигнул Тони.

— О! Коктель! — Кира посмотрела умоляюще.

— Давайте и то, и другое. Пусть ребенок забавляется, а не ноет…

— А вообще, не дело это для мисс — по пабам шататься. Отец небось не пустил бы.

— Сёдня ба пустил, — с вызовом ответила Кира и проворчала в сторону: — А я гварила, пошлите на Брик-лан, а вы: далеко, далеко…

Конечно, на Брик-лейн бармен не знал докеров в лицо и не стал бы цепляться к Кире. Поразительно, но рядом с ней Тони терял всякое желание напиваться и дурить и вообще превращался в тошнотворно правильного зануду. И вовсе не потому, что уважал мнение О’Нейла, и тем более не потому, что надеялся ему понравиться. Наверное, это было что-то сродни ответственности… До четырнадцати лет Тони отвечал лишь за самого себя, и только потом понял, как это важно, как это поднимает его над самим собой, толкает вперед — ответственность перед теми (и за тех), кто рядом.

— На Брик-лейн все бы перепились и передрались. И Марсельезу там не включают.

— Зато Брик-лан в Спиталфилдсе, там до полдвенадцатого открыто… Ладно, давай тада фокус-покус.

Вернувшись к столу, Тони все-таки хлебнул немного джина — для повышения тонуса, — и собирался показать Кире «фокус» с кусочком шоколада в газировке, но не успел. Музыкальный автомат выключили, и тот обиженно чихнул на полуслове; Боб Кеннеди, вскочив на стол, призвал присутствующих к тишине, — оказывается, Гарри-Харлей собирался спеть новую песню. Вставать на стол Гарри не стал, скромно сел на краешек с гармоникой в руках. Он неплохо пел и играл, а Боб Кеннеди пополнял его репертуар революционными песнями. Переводы были, как правило, скверными, а мелодии перевирались, но это никого не смущало. Тони, конечно, предпочел бы исполнение Поля Робсона, но зато Гарри очень старался.

Верхом мы скакали быстрей, чем стрела, И песня про яблоко в бой нас вела…

Выговор кокни скрыть было трудновато, но, пожалуй, в этом и таилась особенная прелесть исполнения Гарри — для этой песни. И понятно, почему именно сейчас кто-то ее перевел и передал Бобу Кеннеди: трое из присутствовавших в пабе докеров со дня на день намеревались покинуть дом, чтобы отдать землю крестьянам в далекой Гренаде.

Пойми нас, Манчестер, и Дартмут, поверь: Не зря на испанском поем мы теперь…

Ребята слушали Гарри затаив дыхание, и по пабу будто пронесся отзвук сегодняшнего «¡No pasarán!». Трудно сказать, понимали ли они, насколько игрушечной была «битва» на Кейбл-стрит по сравнению с войной, которую вела Республиканская армия.

Кира едва не расплакалась — жалела, что не едет в Испанию, — и Тони поспешил обнять ее за плечо. Разумеется, ни в какую Испанию она бы все равно не поехала, но он ценил ее жертву.

— Эту песню сочинил Микаэл Светлофф — пароход и человек, — подвел итог исполнению Боб Кеннеди.

Однако его поправил всезнающий Студент:

— Боб, пароход и человек — это товарищ Нетте, русский дипломат.

— Да?.. — Боб задумался. — Етить-колотить, я, наверно, чё-то попутал… Ну ничё, за такую песнягу можно и товарища Микаэла сделать пароходом.

— Ты сам-то понял, что сказал? — прыснул Тони.

— Ну хорошо, хорошо, не пароходом… — проворчал Боб. — Круизным лайнером, вроде «Графа Цеппелина».

Нет, ничего Боб не понял, и Тони не стал больше смеяться.

В половине десятого их выставили из паба по причине его закрытия, но, возбужденные пением революционных песен под гармонику, молодые коммунисты все же решили продолжить вечер в баре на Брик-лейн. И в другой раз Тони нашел бы это решение интересным, но выбитый кулак и присутствие Киры сводили на нет все достоинства похода в Спиталфилдс.

Вечер выдался холодным, половина редких фонарей на Белл-лейн не горела, а светившиеся так закоптили плафоны, будто не газовыми фонарями были, а сальными свечками. Сырой серо-желтый туман тянулся вдоль улицы саваном призрака, свет ночного Лондона тонул в его клубах и не достигал кровли, потому было темней обычного — грех не вспомнить о Джеке-потрошителе, нескольких жертв которого обнаружили в двух шагах от этих мест. И подкованный в истории Студент, конечно, о нем вспомнил, скрасив дорогу экскурсией по приснопамятным местам. Убийство Мэри Келли он осветил наиболее подробно, во всем его кровавом безобразии, и предлагал на Коммершиал-роуд выйти по Дорсет-стрит, но Боб сказал, что третьего дня там начали ремонт какой-то подземной трубы, а потому поперек улицы прорыли канаву. Провалиться в нее в темноте ничего не стоит, и лучше не рисковать.

Впереди показались задворки Спиталфилдского рынка: приземистые тени складских зданий, полосатый шлагбаум на въезде, а рядом — тусклый, безрадостный огонек в окне деревянной будки сторожа. На перекрестке туман клубился веселее, и в его глубине мерещились тени местных убийц с ножами, молотками и паяльными лампами. Даже Боб хлебнул джина прямо из бутылки, а Кира прижалась к Тони еще тесней — то ли от холода, то ли от страха ей передернуло плечи. Почему-то захотелось замедлить шаг, а лучше всего остановиться или повернуть назад.

И в эту секунду впереди раздался душераздирающий крик — не громкий вовсе, приглушенный, будто придушенный, но от этого еще более жуткий. Признаться, у Тони по спине пробежали мурашки, и не он один приостановился, прислушиваясь и всматриваясь в темноту.

— Ну чё встали? — Шедший впереди Боб быстро оглянулся. — Бегом! Там же стряслось чё-то!

Крик доносился с территории рынка, и, конечно, шлагбаум не стал препятствием для десятка подогретых джином докеров. Но пока они бежали по проезду вдоль складов, крик сменился захлебывавшейся трелью свистка — только вряд ли его могли услышать бобби с Коммершиал-роуд (а может, их там и не было вовсе, после такого тяжелого для полиции дня).

Не сразу стало понятно, что отчаянный свист идет откуда-то снизу, будто из-под земли, и тот, кто дует в свисток, слишком старается, отчего вместо громкой трели наружу чаще рвется тонюсенький сип.

— Эт из подвала! — крикнул Боб, ближе всех подобравшийся к зданию рынка. — Тута, в окошке, а спуск тама!

Тони, пожалуй, догадался, что произошло. И не очень хотел, чтобы Кира спускалась в подвал вместе со всеми, — однако оставить ее одну, разумеется, не мог. Потому что Потрошитель (Звереныш!) не трогает взрослых мужчин, но нападает на женщин. И ему самому непременно надо было спуститься. Непременно. А потому он дернул Киру за руку: они успели подбежать к узкой лесенке сразу за Бобом — не пришлось толкаться с остальными в узком проходе.

Темнотища внизу была кромешная — не видно и вытянутой руки, — но, пожалуй, не тьма остановила у двери всех троих, а невыносимый запах гниющей плоти, от которого едва не слезились глаза. В подвале было тепло и сыро, как в турецкой бане, и вонь только подтверждала догадку Тони.

Спичка, зажженная Бобом, осветила анфиладу пустых помещений с побитыми временем кирпичными стенами — и быстро погасла. Тони щелкнул зажигалкой — с нею и двинулись вперед.

Свистевший обнаружился в третьем или четвертом помещении от входа: он стоял, всем телом прижавшись к стене, запрокинув голову и зажмурив глаза, а на полу валялся керосиновый фонарь с разбитой стеклянной колбой. Увидев людей, человек наконец-то выронил свисток изо рта, закрыл лицо руками и начал медленно сползать по стене на пол. От невыносимого запаха трудно было дышать…

— Ну ты, дядя, ты чё? — спросил Боб.

— Я видал его… — прошептал «дядя». — Я его видал…

— Етить-колотить, кого ты видал?

— Я его видал… — попугаем повторил несчастный.

Тони поднял зажигалку повыше и разглядел у противоположной стены источник запаха.

— Стой тут, — велел он Кире. — Не двигайся с места, поняла?

Она не догадалась, что в темноте ее кивка никто не заметит.

Он подошел ближе и склонился над сгнившим телом, посветив себе зажигалкой, — и надо было это увидеть, и надо было это запомнить, пользуясь натренированной дагерротипической памятью, но вообще-то Тони проклял и дагерротипическую память, и эту чертову надобность… Если бы не выпитый под пиво джин (а также если бы не запах, не вид тела, не тепло и влажность подвала), его бы, может, и не вырвало. Так вот сразу.

Среди докеров нашелся только один слишком любопытный — Студент, разумеется. Он чиркнул спичкой и с секунду смотрел себе под ноги, а потом тоже отвернулся, нагнувшись, — с определенной целью и характерными для такого случая звуками.

— Мэри Келли выглядела хуже, — пробормотал Тони, утирая выступившие слезы.

Он думал, что Студент его не услышит, но тот, проблевавшись, ответил (слабым, впрочем, голосом и стуча зубами):

— Мэри Келли была свежей…

Это было тело мальчика лет восьми или десяти. Судя по росту — потому что плоть на лице расползлась, местами обнажив кости. И не только, похоже, расползлась… Причина смерти не вызывала сомнений даже при беглом взгляде: ребенку порвали глотку, именно порвали, с нечеловеческой силой выхватили несколько кусков мяса вместе с кадыком, трахеей и сонной артерией. Проклятая дагерротипическая память! — в черном провале рта с обглоданными губами были видны огрызки языка, следы двух маленьких передних резцов остались на щеках и подбородке. Кролик? Крыса? Тони не очень хорошо разбирался в грызунах и не умел по следам укусов определить, кто мог их нанести. В любом случае, Зверенышем его назвали недаром.

Не бывает таких случайностей — чтобы вдруг по дороге в бар взять и наткнуться на то, что так необходимо знать.

Докеры молчали и, видимо, чувствовали себя неуютно, только обнаруживший тело человек все так же бормотал себе под нос одно и то же.

Тони прошел в его сторону и присел перед ним на корточки.

— Так, дядя… Прекращай выть. Быстренько скажи мне, чего ради тебя сюда понесло.

— Я его видал, — тоненько пропел «дядя» с плаксивым выражением лица.

Пришлось хлопнуть его по щеке, легонько, чтобы привести в себя, — помогло.

— Так какого черта ты сюда спустился?

Сбивчиво и косноязычно тот объяснил, что служит тут ночным сторожем. И ни за что не полез бы под землю, если бы не двое проверяющих, унюхавших запах тухлятины, что шел из дверей подвала. Пришлось открыть замок и пойти посмотреть. В подвале жарко и сыро всегда, стоят котлы и проходят трубы парового отопления, которые, сколько их ни замазывают и ни закручивают, все равно на стыках парят. Оттого крысы, блохи, тараканы и комарье, как на болоте, круглый год. Ну а если псина забралась туда погреться и издохла — так еще и мухи полетят. Что проверяющие делали на складе среди ночи, сторож не задумался, и куда вдруг подевались, тоже не знал.

— И кого же ты видал? — с опаской, что бедняга снова впадет в истерическое состояние, спросил Тони.

— Потрошителя… — выговорил тот шепотом.

Никто не удивился, только Боб еле слышно охнул.

— И как он выглядел?

— Ну… белый. Безухий. А мож, прижал он ухи… Башка огромадная. Если б не башка, на собаку был ба похож. И бегает быстро так. Как таракан… Или как крыса. Мелкими такими шажками.

На лестнице послышались шумные шаги, в череде дверных проемов мелькнул луч света. Полиция?

— А размера-то какого? — продолжал Тони.

— Ну… фута полтора в длину. И в высоту не больше фута.

Двое бежали в их сторону на свет зажигалки, голоса и запах, и через несколько секунд в лицо уперся луч фонарика с мощной газовой лампочкой перед отражателем. Свет резанул по глазам, Тони прикрылся от него рукой, но все равно ничего не увидел.

— Что вы здесь делаете, Аллен? — неожиданно раздался от двери голос агента Маклина.

— А вы, агент? — усмехнулся Тони.

— Всем. Немедленно. Покинуть это место, — отчеканил Маклин.

— А что это вы раскомандовались? — Тони поднялся.

— Я сказал: немедленно.

— В самом деле, джентльмены, вам лучше отсюда уйти, — послышался голос доктора W. — Это место преступления, здесь ничего нельзя трогать, сейчас сюда прибудет полиция и…

— А полиция не хочет никого допросить по делу об этом преступлении? — поинтересовался Тони.

— Аллен, прекратите пререкаться, — снова включился Маклин. — И подумайте немного: кому-нибудь есть дело до вашей пьяной компании? Никому и никакого. А лично вас даже искать никто не будет. Убирайтесь поскорее и прихватите этого свидетеля — полиция его допросит, но без вашего участия.

— У вас такие широкие полномочия? — не удержался Тони, хотя понимал, что следует помолчать.

Маклин не удостоил его ответом, доктор же тем временем уже разглядывал останки ребенка, направив на него налобный фонарик. Вскрикнула Кира, закашлялся Боб, а Студент рыгнул и зажал рот руками — фонарик светил ярче, чем огонек зажигалки, и кое-что разглядеть можно было и из другого угла небольшого, в общем-то, помещения.

— О, простите, мисс О’Нейл! — смущенно воскликнул доктор, переведя луч фонарика на пол. — Я не предполагал встретиться здесь с юной леди!

Тони нащупал ее руку и обхватил за плечи — похоже, Кира собиралась заплакать, судя по тому, как они вздрагивали.

— Пойдем. — Он подтолкнул ее к выходу.

— Соленый арахис… — между тем пробормотал доктор W. — Как врач я бы рекомендовал тщательней пережевывать пищу, это способствует лучшей ее усвояемости…

* * *

Стало светло сразу и пришлось быстро. Сначала где тепло и не видно. Потом где холодно и не видно и где маленькие теплые нелю́ди. Нелюди тоже красная хорошая еда, только маленькая. Был злой мужчина и был еще один не очень злой. Не очень злой не хотел маленькую красную еду и ушел. Злой просто ушел, потому что было не видно.

Надо спать где тепло и иногда может стать светло сразу. Если спать внимательно, то сначала громко, а потом светло сразу, и можно быстро. За красной едой надо где холодно и маленькие теплые нелюди.

Добрых нет никого.

* * *

Полковник Рейс в который раз вышел из себя: что себе позволяют люди из Адмиралтейства? Он хотел поговорить с директором Бейнсом еще после инцидента с кухаркой Лейберов, которая искусно прикинулась дурой и ничего кроме «Я не знаю, сэр» выговорить не могла. При этом краснела, бледнела, кусала губы и под конец расплакалась — у полковника не было сомнений, что она сильно напугана.

Потом двое из Адмиралтейства сунулись в великолепно спланированную операцию с демонстрацией способностей Звереныша (хорошо, что немного опоздали). А теперь Адмиралтейство позволило себе не ответить на запрос полковника о поимке монстра.

Рейс вывалил все это директору Бейнсу с порога. Бейнс, как всегда, только посмеялся.

— Полковник, на запрос о Звереныше они не ответили лишь потому, что его не поймали. Вот и конфузятся. А все остальное… — Бейнс вздохнул. — С остальным дела обстоят серьезней. Поперек дороги у нас стоит не совсем Адмиралтейство, а одно его немногочисленное подразделение. И дело даже не в уровне секретности этого подразделения, а в его… кхм… автономии… Формально оно подчинено Первому Лорду Адмиралтейства, но фактически… Как бы вам сказать… Люди, из которого это подразделение состоит… они могут себе позволить плюнуть на лысину Первого Лорда, не говоря о моей лысине. И если еще год назад Его Величество мог служить для них символом государственности, то, простите, король Эдуард не вызывает в их сердцах должного трепета.

— Я не понимаю, сэр, о каких людях вы говорите. Кроме присяги, существует немало способов поддержания дисциплины в рядах Британских вооруженных сил.

— Полковник, вы-то не прикидывайтесь дурачком, вы же знаете, что люди из подразделения… кхм… того самого подразделения не были уничтожены.

Рейс несколько секунд обдумывал услышанное, а потом медленно опустился на стул.

— Этого не может быть… — выговорил он еле слышно.

— Отчего же? — широко улыбнулся Бейнс, довольный, очевидно, произведенным эффектом. — Было бы глупо не использовать таких людей на службе отечеству. Замечу, в это подразделение входят только истинные патриоты Британии.

— Но… ведь правительство не может позволить им диктовать условия кабинету министров…

— Разумеется. Но в нашем случае коса нашла на камень: они не принимают политики умиротворения и не могут согласиться на союз с нацистами. И… поймите, полковник, они плохо представляют себе операцию «Резон» и воображают, видимо, что Британия в самом деле хочет поделиться с наци своими секретными технологиями. Думаю, их это пугает больше, чем нас с вами. По понятной причине.

— Скажите, сэр, а вы не допускаете, что Аллен захочет получить эту секретную технологию, когда узнает о ее существовании?

— Не сомневаюсь, что захочет. Только никто ему технологию не отдаст. — Бейнс захихикал, потер руки и подмигнул Рейсу. — Меня беспокоит другое. Эти люди… условно в Адмиралтействе это подразделение называется «Ветераны»… Так вот, Ветераны ищут Звереныша вовсе не для того, чтобы посадить его в клетку, они хотят его уничтожить. Такого мы допустить никак не можем. Все остальное — пожалуйста, пусть делают что хотят: пугают кухарок, не отвечают на запросы… Даже если убьют Аллена — найдем другого. А вот Звереныша не заменит никто. И я намерен работать именно в этом направлении, полковник. Бог с ней, с кухаркой. Поищите другие способы передачи информации. Пусть, в конце концов, найдет что-нибудь в нашей аналитической машине.

— Может быть, пропустим информацию через Комнату 40?

— Нет. — Бейнс покачал головой. — В Комнате 40 сидит крот, завербованный русскими, а русским о наших играх знать не следует. Думаю, они давно прослышали о переговорах с кайзером и теперь вынюхивают подробности. Вам следует об этом знать, Рейс: рыбопромысловая плавучая база русских за последнюю неделю трижды появлялась в нейтральных водах Северного моря неподалеку от наших территориальных вод — и оба раза мы фиксировали сообщения через шлемофоны Барченко. Понятно, что русские используют свои шлемофоны вместо радиотелеграфа, а потому предъявить Москве претензий мы не можем. Но у меня есть основания полагать, что появление русской базы напрямую связано с переговорами между нами и Берлином.

Полковнику доводилось видеть рогатые шлемофоны Барченко, напоминавшие шлемы тевтонских рыцарей. Немалое количество образцов шлемофона, добытых у русских, пока не прояснило главного: как работает русская информационная сеть. Говорят, в России обращаться со шлемофоном умеет каждый школьник, каждый школьник может пополнить информацию в сети — и это не вносит в нее неразберихи и не вызывает сбоев в работе. Шлемофоны работали только в пределах русских границ и, вывезенные в Европу, становились мертвыми бесполезными игрушками. Лишь иногда, как в случае с появлением русской рыбопромысловой базы у английских берегов, образцы разом оживали на несколько минут, чтобы потом снова замереть на неопределенный срок.

— Хочу обратить ваше внимание, Рейс: способ передачи информации, используемый русскими, весьма недешев и рискован, посланные сообщения закрыты индивидуальным шифром со статистически надежным ключом, прочесть их принципиально невозможно. Разработка таких шифров и сам процесс шифровки недешевы так же. Мы не без оснований предполагаем, что русские шпионы как раз заняты сбором информации о наших переговорах с рейхом. Потому будьте осторожны — в Москве спят и видят срыв переговоров. Если им станут известны подробности операции «Резон», у нас будут большие неприятности.

— Но мы не можем полностью отказаться от работы Комнаты 40… — заметил полковник.

— Никто не говорит о ее закрытии. Мы попросим их составить Очень-сложный-шифр, который сможет прочесть Аллен. А информацию вы зашифруете сами.

— Может, все-таки поручить составление шифра кому-нибудь другому? В Оксфордской лаборатории криптоанализа тоже есть неплохие специалисты…

— Во-первых, в Оксфорде не знают Аллена и его способностей, а для ребят из Комнаты 40 он однокашник по Кембриджу и в некотором роде соперник, они обрадуются этой игре. Но главное, поменять Комнату 40 на оксфордских криптоаналитиков — это менять плохое на худшее. Неприятно вам признаваться, но в Оксфорде, по всей видимости, работает человек из Второго бюро. Нам даже известен его оперативный псевдоним — Урсус. Вычислить его — дело времени, но пока этого не произошло, лучше не рисковать. При этом в Комнате 40 сидят завербованные агенты, получающие конкретные задания от резидента, они запросто пропустят информацию об Аллене мимо ушей. А в Оксфорде работает профессионал, и он мимо ушей такого подарка от нас не пропустит.

* * *

«Тригон, Тригон. Тригон, Тригон. Тригон, Тригон. 87745 346921 47233 55441 61412…»

Мужские созвучия в американских цифрах складывались в таблицы, накапливая статистику для криптоаналитиков Комнаты 40…

Глава 9

в которой Тони Аллен забирает Кейтлин Кинг из госпиталя и встречается с Мудрым Берналом в клубе левой книги

Тони третьи сутки ничего не ел. Не мог. Стоило глянуть на любой, самый невинный продукт питания, как дагерротипическая память подсовывала ему точнейший цветной дагерротип, на котором было запечатлено обкусанное лицо разложившегося трупа, а вдобавок почему-то слышался запах мертвечины. Ком вставал в горле, и на вопрос, хочет ли он есть, Тони мог смело ответить: нет, наоборот. Сначала было смешно и немного неловко перед самим собой — потом смеяться расхотелось.

В среду утром у него болели голова и желудок, кололо в правом боку, а кроме того, отмечалось легкое дрожание в членах, потому, когда его вызвал к себе мистер Си, Тони даже обрадовался — вдруг опять отправят домой?

— Тони, ты плохо выглядишь. Ты не болен? — по-отечески поинтересовался мистер Си.

— Нет, сэр.

— Присядь. Мне почему-то кажется, что ты сейчас упадешь.

— Нет, сэр. Я хотел сказать, не упаду.

— Все равно присядь. Мне тут удалось перехватить развернутое сообщение в адрес МИ5 из одного исследовательского центра. Его шифровали в Комнате 40, и делали это профессионалы, а не пацаны директора Бейнса.

— Я понял, сэр.

Очень интересно: Исследовательский центр посылает сообщение в Секьюрити Сервис, зачем-то его шифрует, будто нет иного способа передачи документов, кроме телеграфа, да еще и обращается при этом к услугам ребят из Комнаты 40! И сообщение совершенно случайно перехватывает мистер Си! Они сами-то поняли, чего наворотили?

— Вот, посмотри. — Мистер Си подвинул к нему несколько листов с машинописным текстом. — Сколько времени тебе нужно, чтобы это прочесть?

Тони пожал плечами:

— От двадцати минут до двух недель. Если это вообще возможно прочесть, конечно.

— Аяяяй, Тони. — Мистер Си улыбнулся. — Через полмесяца ты придешь ко мне и скажешь, что этого прочесть нельзя?

Ну, вообще-то он был недалек от истины: Тони собирался спросить ключ у Чудо-малыша и, хорошо отдохнув за две недели, принести мистеру Си расшифровку.

— Давай поступим иначе. Если тебе так нужен двухнедельный отдых, я тебе его предоставлю. Сделаешь за три дня — отдыхаешь две недели. За неделю — отдыхаешь десять дней. За две недели — не больше трех рабочих дней. Ну как?

— Я полагаю, под отдыхом вы не подразумеваете использование в октябре моего летнего отпуска?

— Конечно нет. Но, разумеется, ты должен оставаться в Лондоне и в случае проблем с аналитической машиной являться на Рита-роуд по первому зову.

— Хорошо, сэр.

— И все же меня беспокоит твой нездоровый цвет лица… Уж не отравился ли ты чем-нибудь в этом новом бразильском ресторане?

— Нет, сэр, я туда не хожу, мне это не по карману. Я обедаю в фиш-н-чипс.

Мистер Си кашлянул и покачал головой.

— Я понимаю, что ты молод и здоров, но поверь мне, старику: плохое начало ведет к плохому концу.

Предложение мистера Си было как нельзя кстати — Тони даже думал незаметно улизнуть с Рита-роуд, благо запрограммированная им фискальная машина позволяла это сделать. Кейт выписывали из госпиталя, и очень нужно было ее встретить. Не только потому, что больше некому… Накануне Кира купила все, что необходимо малышке (советы миссис О’Нейл стали для Тони откровением), включая коляску и кроватку, и вечером они отвезли подарки к Кейт на квартиру.

В такси он просмотрел Ужас-Какие-Секретные-Записи, зашифрованные Очень-Сложным-Шифром, который теоретически он должен был прочитать. Во всяком случае, на это рассчитывали и директор Бейнс, и ребята из Комнаты 40, и мистер Си. Конечно, шифр был непрост — игра в поддавки не должна быть слишком откровенна. Но знать, что текст может быть расшифрован, — уже очень много.

Тони любил математику, в самом деле любил, и имел к ней способности (собственно, и приведшие его в Лондон), но в последнее время все реже и реже «разминал мозги» — не до того было.

Его первый учитель арифметики, толстый и глупый монах из приюта, не смог отбить (в прямом смысле) эту любовь, хотя приложил к тому немало усилий. А второй была учительница, уже гораздо позже. Она не казалась молодой (пятнадцатилетнему мальчишке), сильно доброй (хотя несомненно таковою была), но Тони любил ее всей душой, не вполне эту любовь осознавая. И сначала, памятуя о приютском прошлом, он побаивался обнаружить свои способности — нет, не наказания, конечно, опасаясь, а того, что ей это не понравится, как не нравилось глупому монаху. Да и ребят немного стеснялся, не хотел вылезать вперед… Но шила в мешке не утаишь — она сама заметила, и очень быстро, как легко Тони дается математика, она занималась с ним отдельно, а когда исчерпала собственные знания, покупала ему учебники…

Тот, чей путь в дорогую школу, а потом в колледж и университет определен самим рождением, никогда не сможет в полной мере оценить право на образование, понять ощущение той неуверенности и того трепета, которые испытывает сын неграмотных родителей, переступая порог высшего учебного заведения. И как бы Тони ни прикидывался балбесом, как бы ни бравировал перед друзьями напускным равнодушием, а на своем первом экзамене перетрусил до полного ступора и, наверное, утопился бы от отчаяния, если бы его не сдал.

На листах с непрерывными машинописными строчками букв и цифр, казалось, невозможно найти закономерности, — верней, удерживать такое их множество в голове. И конечно, существовали аналитические подходы к расшифровке… И автоматон бы пригодился. А Чудо-малыш так и вовсе мог подарить готовый ключ. Но почему-то хотелось справиться самостоятельно — будто ребята из Комнаты 40 предложили ему пари.

Разумеется, за те полчаса, что парокэб тащился в Ист-Энд, Тони ничего не расшифровал, однако наметил пути дальнейшего продвижения.

Он не только не опоздал, но и прибыл раньше времени. Купил цветы на лотке у ворот госпиталя. Заметил двоих ребят из МИ5, куривших за углом родильного отделения. Решил пошутить, подошел к ним и попросил спички — ему любезно (с легкими ухмылками) протянули зажигалку. Игра с Секьюрити Сервис в одни ворота была легкой, приятной и в чем-то забавной…

Тони вызвал такси с госпитального телеграфа и успел выкурить три папиросы, прежде чем Кейт в сопровождении акушерки вышла на крыльцо корпуса — акушерка держала на руках ребенка и озиралась по сторонам, Кейт была бледна и смотрела в землю. Тони бросил окурок и поспешил им навстречу — акушерка искала, кому бы вручить младенца, наверное по привычке, ведь должны же были ее предупредить о том, что Кейт только что овдовела…

Она слабо улыбнулась, получив из рук Тони букет, покивала молча.

— Папаша, дочь-то возьмете? — недовольно проворчала акушерка.

Тони растерялся немного — не хотелось объяснять, что он не папаша вовсе, — неловко принял сверток с ребенком на руки.

— Не так, не так, папочка… — улыбнулась она и поправила левую руку Тони. — Локоток под голову, чуть повыше. Вот… Учитесь!

— Можно идти? — спросил Тони, глядя в маленькое красное личико ребенка. Просто невозможно маленькое! Как у куклы!

— Куда? Погодите, сейчас дагеррограф свой аппарат поставит как следует…

Тони оглянулся: он и не заметил, что у него за спиной устанавливают штатив дагеррографического аппарата…

— А… это всем положено — дагеры делать? — спросил он неуверенно.

— Ну, знаете, папаша, — хмыкнула акушерка, — если вы за отдельную палату заплатили, то уж дагерротип-то точно можете на память оставить. Не каждый день, небось, такое случается. Некоторые и лимузины заказывают, с ленточками, а один тут был — за авиетку заплатил, всю в цветах и надписях, круг под кровлей сделал, мол, жену с ребеночком домой везу!

— Хочешь авиетку? — спросил Тони у молчавшей Кейт.

Она вымученно улыбнулась и покачала головой. И в эту минуту за стеклянной дверью показался доктор W. в белом халате.

— Погоди-ка. — Тони подмигнул Кейт, сунул ребенка в руки акушерке и бросился к двери.

Доктор W. шел через вестибюль к лестнице скорыми шагами, но Тони его догнал.

— Доктор, погодите. Вы ведь принимали роды у миссис Кинг, не так ли?

Тот остановился и вздохнул обреченно — наверное, не хотел быть замеченным. И с еще одним тяжким вздохом произнес:

— Здравствуйте, мистер Аллен. Я лишь оказывал некоторую помощь врачу, и только.

— А теперь окажите нам честь, сдагеррографируйтесь с миссис Кинг и ее дочерью — девочке будет приятно знать, что к ее появлению на свет приложил руку столь знаменитый человек.

— Право, вы преувеличиваете мою известность… — Доктор смешался, опустил взгляд. — И заслуга моя вовсе не велика — я лишь наблюдатель, а слава по праву должна принадлежать моему гениальному другу…

— К рождению ребенка приложился не ваш друг, гениальность которого я не ставлю под сомнение. Но и ваш талант заслуживает уважения: вы, а вовсе не ваш гениальный друг, привили мне любовь к чтению, — расшаркался Тони, а доктор, смутившись еще сильней, неуверенно направился к выходу.

Они сдагеррографировались вчетвером: Тони с девочкой на руках, Кейт и доктор W. в центре. Дагер им пообещали прислать с курьером дня через три.

По дороге к воротам, где их уже ожидало такси, Кейт пробормотала:

— Боже мой, какой страшный человек… Зачем ты его позвал?

— Это доктор W. Ты его не узнала?

— Как?.. — Кейт приостановилась. — Тот самый? Автор «Записок»?

— Ну да, — усмехнулся Тони. Ему было страшно нести ребенка, он боялся сделать что-нибудь не то, оступиться или споткнуться, и как назло при этом не мог как следует смотреть под ноги…

— Кто бы мог подумать! А я-то считала его… — Кейт замолчала.

— Кем?

— Не смейся надо мной, после родов у женщин бывают странные фантазии… Я думала, что это Джон Паяльная Лампа… Будто он пришел, чтобы убить нас с Урсулой.

— Ты назвала дочь Урсулой? — Тони удивился.

— Да. — Кейт слабо улыбнулась.

— Ты знаешь, что означает это имя?

— Конечно. Медведица. Разве плохо? Мы с Эрни давно так решили. Это сильное имя.

Тони кашлянул.

— Почему ты решила, что доктор — Джон Паяльная Лампа?

— Не знаю. Я же говорю, странные послеродовые фантазии. И механистическая рука… Так и кажется, что под черной перчаткой спрятана паяльная лампа…

— Там зажигалка, всего лишь зажигалка. Под перчаткой.

— Он назвал меня телеграфисткой. И… мне кажется, он не просто так появился рядом со мной…

— Он не любит немцев, это неудивительно для ветерана. И он, конечно, не просто так появился рядом с тобой, и он, конечно, имеет отношение к произошедшему на Уайтчепел-роуд. Так что ты не сильно ошиблась, а может, и вовсе не ошиблась. Как ты себя чувствуешь, малыш?

— О, со мной все в порядке. — Кейт говорила тихо и быстро, будто старалась сообщить необходимую информацию и поскорей замолчать. — И Урсула совершенно здорова, у нее прекрасный аппетит. Мне повезло, она очень спокойная девочка.

— Я волновался.

— Все прошло хорошо. — Она снова улыбнулась. — И спасибо тебе за передачи. И за цветы…

— Не за что. Они включились в игру. В такси наверняка будет фонограф, подыграй мне.

— Да-да, конечно. Если хочешь, я сама понесу Урсулу. Я чувствую себя хорошо.

— Мне не тяжело, только страшновато как-то…

— Когда-нибудь и у тебя будут дети. — Кейт повернулась к нему и улыбнулась. — Та девочка, с которой ты приезжал, у тебя с ней серьезно?

— Нет. Это блажь. Я имею право блажить?

— Хорошая девочка, чистая. Женись на ней, жена-англичанка — хорошее прикрытие.

— Она дочь коммуниста. Жена-англичанка — хорошо, а жена-коммунистка — сомнительная связь, жирная красная галочка в моем досье и снижение уровня доступа к секретной информации. К тому же прикрытие мне уже не нужно, а в рейх я ее не повезу. А так… мало ли с кем я сплю и с кем гуляю?

— А ты не думал о чувствах девочки, когда начинал блажить? — Кейт вовсе не упрекала Тони, скорей иронизировала. — Мне показалось, она очень искренне к тебе привязана.

— Я тоже привязан к ней очень искренне… — проворчал он. — Я… ничего не могу с этим сделать. Эрни советовал с ней переспать и успокоиться.

— Знаешь, становиться негодяем не стоит даже ради самой высокой цели.

— Я подумаю над этими твоими словами.

Кэбмен терпеливо ждал, оглядывая окрестности с высоты своего сиденья и включив счетчик. У дверей Тони снова растерялся: как подняться в парокэб с ребенком на руках? Он пропустил Кейт вперед и помялся, примериваясь…

— Ох, какой же ты медведь! — улыбнулась она и протянула руки. — Давай ребенка мне, а потом садись.

На руках у матери девочка смотрелась органичней.

— Знаешь, если бы меня встречал Эрни, я бы обязательно спросила его: «Не правда ли, она красавица?» — Кейт с умилением склонилась над маленьким личиком.

— Что тебе мешает спросить об этом меня?

— Не знаю. Эрни смотрел бы на нее совсем другими глазами, не объективно, понимаешь?

— Она в самом деле красавица, — соврал Тони. — Объективно.

— Правда? — Кейт расплылась в счастливой материнской улыбке. — Я не могу судить об этом, мне она кажется самой красивой девочкой на свете. И она похожа на Эрни, ты заметил?

— Да. И на тебя тоже. На тебя даже больше.

— Его ямочка на подбородке… — выговорила Кейт и зажмурилась на секунду.

Тони поглядел наверх — вряд ли водитель со своего места расслышит их разговор…

— У тебя в квартире наверняка стоят фонографы, поэтому поговорить мы можем только здесь.

— Ja, ja, ich verstehe, Tonchen…[1] — улыбнулась Кейт.

— Нет, это слишком. Мне пришлось воспользоваться запасным каналом связи. Но даже если сообщение и попало к ним в руки, мой шифр прочесть нельзя.

— А ты не переоцениваешь себя?

— Мой шифр нельзя прочесть принципиально. Возьми, отправь завтра Максу. — Тони незаметно сунул ей в руки записку. — Ответа пока не было, но я думаю, тут не о чем говорить: англичане хотят передать нам нечто важное, и отказываться от их подарка глупо. Я пока не понял, что именно они хотят нам передать, но это как-то связано с Потрошителем. Они называют его Зверенышем. Мне довелось увидеть… хм… на что он способен.

— Зачем они убили Эрни? Если теперь сами… хотят что-то передать?

— Ты слышала о битве на Кейбл-стрит? Нас здесь не очень-то любят. Не только обыватели. Ветераны предпочли объединиться с красными против наци. И похоже, Уинстон тоже считает, что союз с Советской Россией лучше союза с рейхом.

— Он так любит славян?

— Вряд ли. И коммунистов он, я думаю, не любит тоже. Но он считает нас врагами более опасными, нежели большевики.

— Что ж… Приятно слышать, — задумчиво сказала Кейт с полуулыбкой.

— Ничего приятного. Люди Уинстона могут нам сильно помешать, их цель — сорвать наши переговоры с англичанами. И это страшные люди, как ты сама заметила.

— И… что же делать?

— Просто быть осторожней.

Такси остановилось возле дома Кейт, Тони расплатился, распахнул перед ней двери парокэба и снова взял у нее ребенка — с еще бо́льшим страхом сделать что-нибудь не так.

— Я думаю, именно Звереныша они и хотят нам передать. Я вправду видел его способности — это их новое супероружие. Несовершенное пока и неуправляемое. Но вряд ли они приложат к нему технологию его создания, а технологию нам получить необходимо.

— В квартире тоже фонографы?

— Разумеется. А может, и в лифте.

Темная и душная лестничная клетка пропахла влажной сыростью подвала, и Тони снова вспомнил запах мертвечины.

— Ты плохо выглядишь, — заметила Кейт в лифте, освещенном тусклой газовой лампочкой. — Мало спишь?

— И мало ем. Ты уже думала о крестинах?

— Нет пока.

— Слушай, я не уверен… Но было бы неплохо окрестить Урсулу в Сент-Мэри-ле-Боу.

— Почему именно там?

— Мне нужна убедительная причина там побывать. Мы могли бы вместе пойти и договориться с преподобным… Обычно ведь о крестинах договариваются заранее? Или нет?

— Думаю, да. Понимаешь, я тоже ни разу не крестила дитя… А ведь еще нужны крестные. Ты и твоя подружка будете крестными?

— Меня уволь, я атеист. Кира тоже, она только в призрак коммунизма верит.

— Разве Тони Аллен не был крещен в Калькутте по англиканскому обряду? А остальное ничего не значит.

— В таком случае Кира, наверное, католичка, но я не уверен.

Пришлось съездить домой за байком; неожиданно освободившееся время было весьма кстати не только из-за Кейт — стоило похлопотать об освобождении О'Нейла. Тони еще накануне связался с некоторыми старыми знакомыми через автоматон, и теперь дома его ждали ответные телеграммы. И лишь в одной, кроме вежливого отказа, содержалась полезная информация — кембриджский однокашник сообщил, что в Лондон ненадолго приехал Мудрый Бернал, который мог бы поспособствовать освобождению докера-коммуниста, и найти его можно на Парк-лейн, где собирается клуб левой книги.

Да, Бернал мог бы помочь О'Нейлу: во-первых, он тоже считался ирландцем, во-вторых, не только сочувствовал коммунистам, но, поговаривали, состоял членом коммунистической партии Британии, а главное — не очень-то скрывал свои политические взгляды, что не мешало его блестящей научной карьере. И хотя Бернал был старше Тони лет на шесть и в бытность того студентом давно преподавал, это не помешало их довольно короткому знакомству.

Так что, связавшись с клубом и получив ответ от Бернала, Тони направился на Парк-лейн. Наверное, отсутствие тормозов (у байка) все же было полезной штукой, потому что в клуб он прибыл на четверть часа раньше назначенного времени и, чтобы не скучать, заглянул в книжную лавку (только для членов клуба и их гостей).

Директор Бейнс должен был заинтересоваться ассортиментом этой книжной лавки — здесь продавали не только левые, но и крайне левые книги. Два отдельных стеллажа занимали переводы с русского, от безобидного в принципе Толстого до буревестника революции Горького и других пролетарских писателей. Тони пробежал глазами по корешкам и с удивлением обнаружил ярлычок «Педагогика и психология» — под ярлычком на полке стояли несколько брошюр и толстенная книга Антона Макаренко «Дорога в жизнь».

Все (включая МИ5) знали, что Тони читает книги по психологии и философии, восполняя пробел в образовании. Все знали… И все-таки он оглянулся — не смотрит ли на него хозяин лавки? Нет, тот сидел за короткой стойкой с кассовым аппаратом, что-то читал, а между ним и Тони стоял стеллаж с книгами левых английских авторов. Даже если за ним следили люди Бейнса, они остались снаружи — в лавке больше никого не было. Тони протянул руку и провел пальцем по корешку, еще раз оглянулся — не смотрят ли за ним из окна? — и только потом снял книгу с полки.

В предисловии к английскому изданию упоминалось, что по-русски книга называется «Педагогическая поэма» и представляет собой беллетризированный рассказ о детской колонии, а Антон Макаренко — русский педагог, использовавший опыт положительного давления (!) коллектива на личность подростка. Особо отмечался отказ Макаренко от физических наказаний (что для английской системы школьного воспитания выглядело или нонсенсом, или революцией в педагогике).

Тони прочел по диагонали десятка три страниц и заметно вздрогнул, когда ему на плечо опустилась чья-то рука. Глупо получилось: все знали, что он читает книги по психологии и философии.

— Извини, я немного опоздал, — сказал Мудрый Бернал, заглядывая Тони через плечо.

— Ничего, я не скучал, — ответил Тони. — Здесь у вас не соскучишься…

— Хорошая книга. — Бернал кивнул на «Дорогу в жизнь». — Я прочел с интересом. Этот Макаренко переворачивает все известные системы воспитания, беспрецедентный опыт. Критикам Советской России стоило бы с ним ознакомиться.

— Я не критик Советской России. — Тони пожал плечами.

— Но, я вижу, тебя заинтересовало? — усмехнулся Мудрый.

— Я интересуюсь психологией. Но, мне кажется, это очень далеко от идей доктора Фрейда.

— Зато работает, в отличие от психоанализа. Однако главное, я думаю, в идеологической составляющей — люди очень мало знают о коллективизме и толкуют его как подавление личности и личной свободы. А Макаренко доказывает, что коллектив, напротив, раскрывает личность, а не принижает. Прочти, мне интересно твое мнение. Здесь необязательно покупать книгу, можно взять ее под залог…

— Это чтобы я непременно приехал сюда снова и взял почитать что-нибудь еще? Неплохой агитационный ход, — кивнул Тони. — Нет уж, я достаточно зарабатываю, чтобы не бояться пролить на книгу кофе…

— Насколько я понял, ты хотел поговорить об освобождении какого-то ирландского коммуниста? — Бернал многозначительно поднял бровь. — Тебе ли бояться левой агитации?

— Это отец моей подружки, докер. Его арестовали как одного из организаторов антифашистского выступления на Кейбл-стрит. Я хотел заплатить залог, но под залог его не выпустили.

— Я займусь его делом. Думаю, нам удастся добиться его освобождения, если это единственное обвинение. Ты не торопишься? Мы могли бы составить партию в бридж, как в старые добрые времена. Я тут один против двух итонцев, Блэра и Смита.

Итонец Блэр? К хорошему охотнику зверь бежит по своей воле? Глупо было бы отказаться.

Тони захлопнул книгу и с секунду раздумывал, не поставить ли ее обратно на полку, но решил, что это невежливо по отношению к Мудрому, и расплатился.

Знакомство с разнорабочим «Анимал Фарм» не обошлось без сюрпризов. Его товарищ, Артур Смит, производил впечатление человека легкомысленного и ничем не выдающегося, сам же Эрик Блэр, напротив, был мрачен, горяч (если не сказать — раздражителен) и почему-то Тони сразу не понравился. Их обоих Бернал представил как молодых талантливых авторов. Разумеется, левых.

— А это Тони Аллен, феноменальный кодер и криптоаналитик. Кстати, Блэр, Аллен тоже родился в Бенгалии.

Этого только не хватало! Конечно, после проверок в МИ5 глупо было опасаться «знакомых» из Калькутты, но всегда оставалась вероятность встречи с человеком из соседнего квартала…

— Я уехал из Бенгалии трехлетним ребенком, — почему-то недовольно ответил Блэр.

Тони вздохнул с облегчением.

— Разве ты не служил в колониальной полиции? — удивился Смит.

— В Бирме! В Бирме, а не в Бенгалии! — с еще большим раздражением сказал Блэр.

Тони не любил полицейских, даже бывших. Интересно, он стучит за деньги или по идейным соображениям?

— По мне, нет никакой разницы: что Бирма, что Бенгалия, — нисколько не смутившись, хмыкнул Смит.

— А между тем разница есть, и она существенна, — проворчал Блэр и, видимо решив быть вежливым, спросил: — Вы, Аллен, я думаю, тоже учились в Англии?

— Нет, я закончил колледж Дэвтона в Калькутте. Моей матери было не под силу оплачивать мое обучение, я получал стипендию.

— Кстати, у Блэра недавно вышел новый роман, что-то о комнатных растениях. Он продается в нашей книжной лавке, — сказал Бернал, но и это Блэра не умиротворило.

— Только не надо его покупать. Я бы ни за что его не опубликовал, если бы мне не нужны были деньги. Это вас, физиков и математиков, ласкает правительство и прощает вам левизну.

— На паровых котлах с термоядерным синтезом не ставят отметок о левизне их создателей, — немного свысока улыбнулся Мудрый.

Бридж закончился позорным и безоговорочным поражением итонцев, и без того нуждавшихся в деньгах. Несправедливо сравнивать школу и университет, но журналистам лучше не садиться играть против физика и математика. Молодые талантливые авторы с многозначительным видом делали глупейшие ходы, с трудом просчитывали расклад и наверняка думали, что Тони и Бернал фокусники (джентльмен не может обвинить в шулерстве другого джентльмена, даже если в глубине души очень этого хочет).

Левизна их тоже вызывала вопросы. Смит вообще не имел убеждений и исходил из глупого девчоночьего желания «чтобы всем было хорошо», а Блэр ненавидел Советскую Россию не меньше рейха — он вообще был склонен ненавидеть — и собирался бороться и с коммунизмом, и с фашизмом. Говорить о Ферме в первый день знакомства Тони не стал — это было бы слишком откровенно и навязчиво, а сам Блэр, похоже, скрывал от товарищей место своей работы. Наивные итонцы надеялись отыграться: договорились о встрече через три дня, в другом клубе — где подают не только книги и идеи, но и виски.

* * *

Сбоку лицо отставного лейтенанта было обыкновенным английским лицом: маленький выпуклый лоб под уходящим вверх черепом, английский бесформенный нос сливой, редкие жесткие черные волосы в усах и на бороденке, голова коротко остриженная, с сильной проседью, тон лица темно-желтый от загара… Но спереди что-то чрезвычайно знакомое чувствовалось в узеньких, зорких, ярко-кофейных глазках с разрезом наискось, в тревожном изгибе черных бровей, идущих от переносья кверху, в энергичной сухости кожи, крепко обтягивавшей мощные скулы, а главное, в общем выражении этого лица — злобного, насмешливого, умного, пожалуй даже высокомерного, но не человеческого, а скорее звериного, а еще вернее — лица, принадлежащего существу с другой планеты.

[1] Да, да, я понимаю, Тонхен (нем.).

Глава 10

в которой похищают ребенка жирной Бетти, полковник Рейс допрашивает Салли Боулз, а в спальне Тони Аллена неожиданно появляется принцесса

Киру пришлось ждать больше часа — она и ее товарищи отправились на русский мюзикл, на который Тони идти наотрез отказался. О прибытии в Лондон труппы из Советской России не очень распространялись в прессе, а если и распространялись, то характеризовали мюзикл негативно — и политические обозреватели, и театральные критики. Только «Монинг стар», разумеется, дала ему высокую оценку, и этого молодым коммунистам было достаточно.

Кира захлебывалась от восторга, пересказывая содержание мюзикла, — на этот раз Тони привез ее к вулкану, но не возле доков, а в Сити. Они сидели на лавочке в волнах тепла, шедшего от огороженной огненной ямы, и на лицо Киры падал и красноватый свет лавы, и отраженный от кровли свет ночного Лондона. С этого места была отлично видна колокольня Сент-Мэри-ле-Боу.

— Ейный продюсир был настоящий немец, наци. Противный такой, с усиками, цирлих-манирлих… А у ней, преставь, был негритенок… Ну, сынок. И она его любила, хоть он и черненький. И вот этот гад решил ее опозорить при всех.

— Негритенок?

— Не, ну он же разве гад? Немец-перец-колбаса, конечно! И говорит: у белой женщины черный ребенок! И там всякое трали-вали. Она убежала плакать, думала, ее теперь все ненавидят. А все ржут с колбасника, что он так орет про черного ребенка, а она думает, что это с нее все ржут. А все наоборот, отобрали негритеночка у немца и стали петь ему песенки.

— Немцу? — переспросил Тони.

— Не, ну ты чё, за каким чертом немцу песенки?

— Не знаю, мало ли…

— Не, негритенку, конечно. Весь цирк, преставь! Все-все!

— Хором?

— Иди ты в задницу! Я ничего не буду гварить! — Кира надулась.

— Ну ладно, ладно… Я молчу.

— Ты вседа ржешь, как суслик! Чё я ни скажу — все те смешно!

— Я не смеюсь, я иронизирую. — Тони попытался ее обнять, но она вывернулась из-под его руки. — Ну не обижайся, крысенок…

— Я не обижаюсь, мне просто обидно… Я те рассказываю, а ты ржешь! А там так отпадно было, я дажа разревелась, как отпадно! И в конце она, вся такая беленькая, на маевку со всеми идет и поет… И музыка такая… такая… торжествующая.

— Торжественная?

— Не. Ну и торжественная тоже. Победная. «Мы любим родину как невесту и бережем ее как заботливую мать».

— А родина-то при чем? — не удержался Тони.

— Ну, в смысле, что у них люди дышат вольно, не как у нас или в Америке.

— Я же говорил — агитация.

— Ничё не агитация! Про любовь и ваще. Про добрых людей, понимаешь?

— Ну да. Все русские добрые, а немцы — злые.

— Ничё и нет. Там, межу прочим, дилектор цирка был самый добрый, а он тож был немец. И звали его как-то по-немецкому. А дочка евоная была Райка, ширли-мырли такая, и по-нашему гварила так ржачно!

— Тоже немка, что ли?

— Не, она была, наверно, русская…

В общем, на Киру мюзикл произвел чрезвычайное впечатление. Она даже собралась покрасить волосы пергидролем, и Тони, пришедший в ужас от этой ее идеи, сначала ляпнул, что от пергидроля могут выпасть все волосы, а когда она заявила, что пойдет в парикмахерскую, где разбираются в таких делах, долго убеждал ее в том, что все блондинки — идиотки. Сработал другой аргумент: повышенный спрос на белокурых невест в рейхе. Одному богу известно, что придумает Кира, когда посмотрит следующий мюзикл русской труппы под названием «Парнишка»…

Кровля светила отраженным светом — и это роднило ее с луной. Лунный свет пугает людей своей безжизненной белизной, но свет, исходящий от кровли, еще более жуткий — то ли зарево далеких пожаров, то ли отблеск адова пламени. Тони помнил зловещие зарева в ночном небе и канонаду, громами гремящую за горизонтом. Ветер тогда пах гарью и порохом.

Призрачный рассеянный свет пульсировал и переливался, и Тони не сразу заметил фигуру на колокольне. Белый воротничок издали был виден лучше, чем темный силуэт преподобного, замершего неподвижно и вперившего взгляд будто бы прямо Тони в глаза.

— Ой, мама… — шепнула вдруг Кира и прижалась к нему поближе. — Зырь, опять двадцать пять. Этот… с печки…

— Где?

— Да вон, за клунбой.

Тони посмотрел по сторонам и в самом деле увидел незнакомца в пальто и шляпе, который хоть и неспешно, но вполне бодро подходил к Пеклу — щегольски опираясь на трость. Ничто не выдавало в нем человека с альтернативным способом жизнедеятельности.

— С чего ты взяла, что он мертвяк?

— Так ведь видно ж… И потом, мертвяки вседа толкутся возле Пекла.

— По-моему, ничего такого не видно… — пробормотал Тони. — Мы тоже тут толчемся — но мы же не мертвяки. Радиация всем полезна, не только мертвякам.

Между тем незнакомец остановился возле самой ограды — будто у пруда в парке — и огляделся с видимым удовольствием. Он был слишком молод, а потому совсем не похож на обывателя, сделавшего инъекцию за круглую сумму. Технология существенно улучшилась за последние несколько лет, некрограждане уже не походили на манекены, лишенные мимики, дыхания и волос, но этот вообще не отличался от живого. Ничем. Ну совершенно ничем. От тепла, шедшего со стороны вулкана, у него появился (!) румянец, а такое в принципе невозможно для человека с альтернативным способом жизнедеятельности.

Словно в ответ на невеселые мысли Тони, Кира сменила тему.

— Преставь себе, у жирной Бетти цыгане скрали младенчика…

— В смысле?

— Ну скрали. Как цыгане детей крадут.

— А цыгане крадут детей? — усмехнулся Тони.

— Дык, в рот конпот! Конечно крадут!

— И зачем им дети? Своих мало?

— Они им руки-ноги из суставов выкручивают и в цирк продают для фигли-мигли, — искренне ответила Кира, нисколько не усомнившись в своей версии пропажи ребенка. — Она к легавым дажа пошла, ревела там. Под парами в зюзю, конечно, была, легавые ее и выгнали. Вот вкеросинить человеку нельзя, что ли? У них бы ребеночка сперли, они б тожа налакались. Был бы папаня, он бы вместо ней пошел бы к легавым.

Звереныш? Скотланд Ярд в точности исполнял инструкции МИ5 — использовал повод, чтобы не заводить дело.

— А муж у нее есть?

— Муж объелся груш! Ты чё, кто ж возьмет жирную Бетти? Он жа это… трудящая в койке… Но ребеночка она любила, наряжала по-всякому, крестины красивые какие забабахала! Папаню крестным брала, но его преподобный отшил — он, грит, католик. А какой папаня к чертям католик, он ваще неверущий!

— А профсоюз что?

— Какой профсоюз, ёксель-моксель? — Кира расхохоталась. — Профсоюз продажных девок?

Сунуться, что ли, в это дело? Назло агенту Маклину. Или слишком будет нарочито — так откровенно подыгрывать МИ5?

— Как это произошло? — спросил он, еще не решив, стоит ли принять участие в судьбе бедной потаскухи.

— Ну как-как? Нараскосяк. Пока у ней клиент был, она ребеночка в коляске на кухне оставляла. У нас же ж в бараке кухня одна на двадцать комнат, вседа кто-нить да пасется. А тут она выходит, оба-на — а коляски и нету. Она думала, коляску сперли, а ребеночка выбросили рядышком где-то, побежала, и тут в рот конпот: на улице коляска стоит, а ребеночка и нету… Ох, она орала так — просто ужас. Мурашки идут… А эта дура Харрис еще ляпнула, что у ейной товарки с фабрики тожа скрали младенчика, и что это не цыгане, а евреи.

— Пьют кровь христианских младенцев, что ли? — нервно хмыкнул Тони.

— Ну да. Цыгане, выходит, еще ничё так — они все ж таки деток не убивают…

— Не болтай ерунду — евреи тоже не убивают деток.

— Эт не я болтаю, это эта дура Харрис сморозила. Гварит, непременно после крещения крадут, потому что до крещения младенчик вроде как еще не христианский. Но все сказали, что эт цыгане, и если поискать хорошенько, то ребеночка можно и найти. Боб с ребятами сёдни намылились к цыганам на байках, шугануть их хорошенько… Я вот и думаю, можа и нам тож рвануть, а?

— Это не в духе пролетарского интернационализма.

— А деток красть в духе, что ли?

— Это расовые предрассудки, коммунисты должны с ними бороться, — хмыкнул Тони.

— И чё, не поедем?

— Я членом вашей компартии не состою, могу и поехать. А тебе стыдно должно быть.

— Стыдно когда видно. А мне вот нисколечко. Поехали тада.

Значит, в церкви О’Нейла сочли католиком…

— А где Бетти ребенка крестила? — переспросил Тони, думая о своем.

— Да вот тута и крестила, в Сент-Мэри. Ну, не хухры-мухры, а штоба солидно.

— Кейт хотела, чтобы ты была крестной ее девочке. Значит, не судьба: у тебя на лбу написано, что ты ирландка.

— Ну и что, что ирланка… Мамане вломно было нас в Холборн таскать, мы все в Спиталфилдсе крещеные.

Шумный наезд на цыган начался с драки, а закончился братанием и пьянкой у костра. Тони знал совсем других цыган, поющих другие песни, в другой одежде, с другими принципами и образом жизни. Но нечто общее все же имелось.

На Киру смотрели неодобрительно — она была единственной особой женского пола, сидевшей с мужчинами у костра. И Тони их неодобрение не нравилось — хлебнув джина, он даже завелся к цыгану, который посмел скривиться и шепнуть грязное цыганское словцо, глянув на Киру.

— А ну-ка повтори, что ты сказал! — рявкнул Тони и потянулся к воротнику негодяя через двух сидевших рядом крепких молодых парней. Тот перехватил запястье Тони и не вполне миролюбиво пояснил, где в этот час надлежит быть женщине, знающей свое место. Вообще-то цыган было больше, чем докеров, и Боб дорожил установленным с ними миром, а потому хлопал глазами, не зная, чью сторону принять.

Тони вырвал руку и таки ухватил негодяя за воротник — пьяным его всегда тянуло на приключения, джин воскрешал в нем темное уличное прошлое и растворял налет джентльменства.

— Это моя женщина. И я решаю, где ей надлежит быть, а не ты, — сказал он на понятном цыгану языке.

Два Кириных брата его поддержали — но под коммунистическим лозунгом «женщина тоже человек», что явно расходилось с менталитетом цыгана. То ли к сожалению, то ли к счастью, но дело закончилось миром. А об исчезновении младенцев цыгане высказались однозначно: нет сомнений, что это дело рук евреев. Впрочем, они не исключали и Потрошителя, которого считали крысиным королем, и моро-оборотней из волчьего квартала, звериная сущность которых проявлялась каждое полнолуние.

Попытка указать на перемещение коляски с кухни на улицу снова повернула уверенное подозрение цыган в сторону евреев.

Тони не сомневался, что Потрошитель имеет к пропаже младенцев самое непосредственное отношение. И если восьмилетнего мальчика он не в состоянии сдвинуть с места, то утащить младенца Зверенышу вполне под силу. Однако напоминание об оборотнях натолкнуло на мысль о моро-происхождении Звереныша, побочном продукте неудачной морофикации, и он твердо решил следующей ночью заглянуть в волчий квартал.

Тони вернулся домой под утро и подумал, что лошади, случается, умирают от работы, а потому даже не заглянул в Ужас-Какие-Секретные-Записи, зашифрованные Очень-Сложным-Шифром, — завалился спать.

Звонок в дверь вплелся в сновидение органично, разбудил не сразу, а только когда к нему добавился стук в стенку — сосед не выдержал трезвона, надсадного из-за тонкой перегородки.

Тони, как сомнамбула, поднялся с постели и мельком глянул на будильник — он проспал всего полтора часа. Зевая, прошлепал в прихожую, распахнул дверь — не особенно задумываясь, кто так настойчиво хочет к нему войти. И обалдел, смутился — у него не было привычки накидывать халат, и двери он открыл в трусах и майке.

Медленно просыпаясь, Тони предался размышлениям: всякую ли шалаву, которая спит с королем, надо считать королевой? Наверное, нет, — но женщину, на которой король собирается жениться, стоило именовать хотя бы принцессой.

Принцесса была немолода, потаскана и не так уж хороша собой, чтобы потерять от нее голову, — так показалось поначалу. Но стоило ей окинуть Тони взглядом, и он на себе ощутил ее гипнотическую притягательность. В отличие от Салли, которая будила в мужчинах звериные инстинкты, миссис Симпсон возбуждала страсти — до полного отказа мозга. Неудивительно, что Его Величество слетел с катушек… В ней было что-то дьявольское — и вульгарное одновременно.

— Надо же, настоящий арийский мальчик… — сказала она, закончив осмотр, и перешагнула порог.

Тони посторонился и едва успел поймать небрежно соскользнувшее с ее плеч манто.

Принцесса заглянула в кухню и уверенно направилась в комнату, села непринужденно на разложенный диван с раскинутой на нем постелью, оперлась на свой тоненький изящный зонтик. В комнате было сумрачно — пасмурное осеннее утро едва пробивалось сквозь задернутые шторы, — происходящее казалось наваждением, и Тони напряженно думал, спит он или уже не спит?

Натягивать штаны в ее присутствии было бы верхом развязности, сидеть в кресле или за столом в трусах представлялось глупым и унизительным — она будто нарочно заняла единственное подходящее наряду Тони место… Халат был в ванной. Наверное. А может, и нет… И рыскать по квартире в его поисках тоже виделось Тони смешным. Какого черта? Он подумал и плюхнулся в кресло напротив принцессы — как назло, в квартире было холодно…

— Чем обязан? — наконец заговорил Тони.

Она улыбнулась по-матерински тепло — доктор Фрейд уверился бы в своих нелепых предположениях, если бы прознал, какую реакцию может вызвать стимул «материнская улыбка».

— Сейчас не время доверять телеграфу, — сказала она вкрадчиво. — Так случилось, что англичане для проведения операции «Резон» выбрали вас.

Немецкая разведка всегда предпочитала устные сообщения и личные встречи… В особенных, разумеется, случаях.

Миссис Симпсон легонько улыбнулась. Она же американка. Что заставляет ее работать на немцев? Идейные соображения? Право, не деньги же…

— Адольф не доверяет англичанам, — задумчиво произнесла английская принцесса. — И в какой-то степени он прав: здесь многие настроены против Германии, даже на самом верху.

Она называет кайзера по имени? Ну-ну…

— Операцией «Резон» Великобритания подтвердит серьезность своих намерений, неопровержимо докажет, что рассматривает как союзников немцев, а не русских. После передачи в руки Адольфа английского супероружия никто в кабинете министров не заикнется о том, чтобы выступить в будущей войне на стороне Советской России, это будет глупо, не правда ли?

Принцесса говорила о политике с придыханием, тихим бархатным голосом, будто нашептывала слова любви.

— Мне казалось, Великобритания ведет политику умиротворения, а не ищет войны с Россией… — вставил Тони.

— Хочешь мира — готовься к войне. — Миссис Симпсон подарила Тони еще одну материнскую улыбку, и он волей-неволей подумал, что ничем не хуже Его Величества. Во всяком случае, это было бы забавно… — Разумеется, в операции «Резон» Германия заинтересована гораздо более Великобритании, а потому со стороны немцев не должно быть ни одной ошибки. Вы понимаете, какая ответственность ложится на вас? Лично на вас?

— Примерно, — кивнул Тони.

— Вы готовы взять на себя такую ответственность?

Наверное, надо было вскочить с места, вскинуть руку и заорать во все горло «Хайль!». Тони ограничился коротким мужественным кивком, присущим истинному арийцу.

— Надеюсь, вы понимаете, что передача произойдет не на широкой площади под барабанный бой, игра должна быть честно разыграна до самого конца, в противном случае Англии не избежать санкций со стороны участников Версаля. — К материнской улыбке она добавила материнский жест: если бы Тони сидел ближе, она бы ободрительно тронула его колено. — Вы сумеете? Доиграть до конца?

— «До конца» это до расстрела в Тауэре? — скептически осведомился Тони. Нет, он еще не дорос до Его Величества — по меньшей мере не достиг такого всепоглощающего чувства, чтобы с радостью пообещать этой женщине умереть за ее идейные соображения.

— Ну что вы! — Она всплеснула рукой. — Это в военное время шпионов расстреливали по решению трибунала, да еще и с поспешностью. Сейчас при отказе сотрудничать вам грозит лишь тюрьма.

Тони покивал.

— Ну да, конечно. Если казнить по решению суда невозможно, меня застрелят при попытке к бегству. Ведь англичанам совершенно не нужен прямой свидетель нарушения ими Версальских договоренностей.

— Если все пройдет гладко, — сказала принцесса тихо и доверительно, — я обещаю вам свое покровительство. А сейчас слушайте внимательно и запоминайте…

— А вы не боитесь, что у меня в квартире установлены фонографы?

— Нет, не боюсь. Вот тут, — она указала на ручку зонтика, — спрятано устройство, которое блокирует работу любого фонографа.

Сперва она говорила о том, что Тони понимал и без нее, — как МИ5 поведет его, будто бычка на веревочке, к разгадке британских военных секретов. Конечно, они не выложат немцам технологию изготовления супероружия на блюдечке, но образца будет вполне достаточно, чтобы через год-два воспроизвести технологию. Собственно, Тони должен получить образец и переправить его в рейх. Ради инструкции о переправке миссис Симпсон и явилась сюда лично.

И передавая эту инструкцию, она позволила себе еще один истинно материнский жест: поднялась с дивана и накинула Тони на плечи его собственное одеяло — к тому времени от холода у него посинели губы, о чем она не преминула ему сообщить.

Еще миссис Симпсон предупредила, что люди Уинстона будут препятствовать МИ5, несмотря на указания сверху, а потому от Тони потребуется не только ум, но и мужество, и твердость характера, однако в этих его арийских качествах она не сомневается.

— Когда образец окажется у вас в руках, вам нужно вслух упомянуть голубую ленту здесь или в любом другом помещении, где установлены фонографы МИ5. После этого вам забронируют билеты до Копенгагена на ближайший рейс «Графа Цеппелина». Два билета на имя Ричарда Баттлера, во второй класс. Вы должны выкупить оба билета, потому что во втором классе нет одноместных кают, а в первом ваше присутствие вызовет подозрения. Капитан лайнера — доверенный человек сэра Освальда, и команда на нем соответственная. Учтите, «Граф Цеппелин» вылетает из Лондона раз в неделю, по средам в восемь пополуночи, и лучше будет, если вы получите образец во вторник вечером, а не в четверг утром.

Принцесса была слишком умна, чтобы обещать Тони больше, чем покровительство… Хотя каждый ее взгляд и жест говорили об обратном, расчет шел на то, чтобы Тони питал робкие надежды, но не смел ничего потребовать, — с его стороны предполагалось смирение и обожание снизу вверх. Он, конечно, выставил против ее стратегии свою — циничного пренебрежения, но она не возымела действия, миссис Симпсон не повелась за его наживкой, и Тони в свое оправдание решил, что она холодна, как рыба, и бесчувственна, как бревно. Впрочем, он понимал, что ошибается, — чувственность нельзя сыграть, особенно вульгарную чувственность, которая способна будить в мужчинах темные и неконтролируемые страсти. И эту темную страсть Тони прочувствовал вполне… Пожалуй, через неделю-другую регулярного и тесного общения он бы ходил как бычок на веревочке не за МИ5, а за этой потасканной и немолодой особой. Радовало только то, что такого миссис Симпсон не требовалось — она наверняка посчитала, что достаточно мотивировала «настоящего арийского мальчика».

* * *

Несмотря на оптимистичные заверения директора Бейнса, полковник Рейс не мог примириться с наглым вмешательством ветеранов Адмиралтейства в дела Секьюрити Сервис. Но… и сделать он ничего не мог тоже. Оставалось только скрежетать зубами и строить нереальные планы мести людям Уинстона.

В ту ночь с квартиры Аллена беспардонно сняли наблюдение — на этот раз не ветераны, а люди из придворной дивизии. И ребенок бы догадался, что к Аллену в эту ночь пришел не Его Величество Эдуард VIII… Жест был столь вызывающим, столь вопиющим, что полковника прошиб холодный пот: куда катится монархия, если любовница короля доказывает причастность Аллена к немецкой разведке!

После этого игра показалась полковнику скучной — нет противника, нет и азарта. Закатывать мяч в пустые ворота — много ли в том интересного?

Он отдавал себе отчет, что ищет в игре подвох только ради того, чтобы вернуть себе азарт — непременную составляющую своей работы в МИ5. И легкость, с которой сложилась операция «Резон», не давала ему покоя по ночам только потому, что он не хотел покоя.

Адмиралтейство — серьезный противник для МИ5. Первому Лорду ничего не стоило подсунуть контрразведке своего человека под видом немецкого агента, в этом случае убийство Кинга выглядело логичным: сначала свести Аллена с немецким шпионом, потом шпиона убрать, чтобы не путался под ногами, — и вот МИ5 не сомневается, что имеет дело с немцем… Эта версия показалась полковнику даже более вероятной, нежели принадлежность Аллена ко Второму бюро.

Полковник принял решение поговорить с Салли Боулз вопреки указаниям Бейнса. Сначала он собирался арестовать ее и как следует напугать, но, посетив заведение, где она работала, и потолковав с ее гримершей, отказался от этого необдуманного шага. Салли Боулз оказалась тщеславной глупышкой — после знакомства с нею у полковника не повернулся бы язык назвать ее тупицей. Будучи человеком благородным, полковник испытал что-то вроде стыда, обманывая наивную и простодушную девушку, — казалось бы, нелегкая жизнь давно должна была развенчать иллюзии, превратить ее в циничную и расчетливую стерву, но… вся расчетливость Салли лежала на поверхности, а вера в лучшее била неиссякаемым ключом жизненной силы.

Полковник принес цветы в ее крохотную гримерку и назвался меценатом, жертвующим деньги на театральные постановки. О, она поверила ему безоговорочно, сразу! Маленькая, худенькая, похожая на обезьянку, она не усомнилась ни на миг, что немолодой меценат нашел ее внешние данные, голос и актерские способности достойными отдельной театральной постановки! Эта поразительная детская непосредственность, наивность, беззащитность перед обманом сразили полковника наповал… Он не смог объяснить, что его чувства к ней более напоминают отношение деда к внучке, а не мужчины к женщине.

Однако о деле он не забыл и прибегнул к новому обману: объяснил, что театральная постановка состоится только в обмен на сведения о Максе фон Хёйне и Тони Аллене, потому что информация нужна его партнеру и без нее тот не согласится выделить деньги. Салли и в это поверила безоговорочно! Надо отдать ей должное, она поколебалась. Но, со свойственной ей непосредственностью, приняла решение в пользу постановки.

— Тонкин, конечно, славный парень, но он ведь в мюзик-холл меня не пристроит, верно? — рассуждала она. — А Максу, например, это ничего не стоило еще в Германии, но он предпочел покупать мне шубы и кормить икрой… А постановка стоит сильно дороже шубы?

Полковник с улыбкой кивнул — ощущая себя подлецом. И можно было придумать себе сотню оправданий, обвинить Салли в глупости, алчности, распутстве — но почему-то оправдания меркли в свете ее искренности и отсутствия хитрости.

Бесчестный поступок был вознагражден. Знакомство Тони Аллена и Макса фон Хёйне произошло на глазах у Салли, три года назад. И, похоже, с подачи Аллена, а не Макса. Возможно, для Салли они разыграли представление, но… вовсе не обязательно. Аллен сам попросил Салли познакомить его с немцем. И не говорить ему об этой просьбе, выдать знакомство за случайность.

Да, их знакомство могло быть спектаклем. И, скорей всего, было спектаклем. Но если на минуту допустить, что это не так, — сложенная полковником (и директором Бейнсом) мозаика разваливалась, Аллен превращался в завербованного немцами осведомителя. А это совсем другая игра — неинтересная полковнику. И только одно предположение возвращало интерес к игре: неужели Аллен искал встречи с фон Хёйне, желая продавать немцам секреты Великобритании? Это было непохоже на Аллена, каким его представлял себе полковник, а в людях он разбирался. А значит… Значит, Аллен работал на Адмиралтейство. Или все-таки на Второе бюро?

И на заявление Салли о том, что в постели она с легкостью определит национальность любовника, полковник Рейс спросил:

— Как вы думаете, Аллен немец или англичанин?

— Уж не африканец точно! — расхохоталась она и рассказала о своем любовнике из Алжира.

Пришлось повторить вопрос, и трудно было сделать это снова, чтобы не показаться навязчивым.

— Тонкин точно не немец. Немцы пускают ветры, когда им заблагорассудится, а Тонкин никогда такого не делал, — заявила Салли со свойственной ей непосредственностью. — К тому же он всегда опаздывает, сорит деньгами и поздно ложится. А его куртка? Вы видели его куртку? Это же черт знает что! В Берлине его бы сочли иностранцем.

— Но согласитесь, мисс, его куртка нетипична и для англичанина… — заметил полковник.

— Ерунда. Все англичане завидуют тем, кто выглядит экстравагантно. А Тонкин — он же не просто англичанин, он из колонии. О, эти его индийские штучки! Я писала кипятком! Я так думаю, хороших любовников из Англии высылают нарочно. Или они сами бегут подальше, чтобы не спать с англичанками. — Она расхохоталась.

Вряд ли Салли хотела выгородить Аллена. Но и Аллену никто не мешал откорректировать поведение и привычки под типичного выходца из колонии. Кроме того, по данным военного министерства Аллен ни разу не опоздал на службу, во всяком случае с тех пор, как там появились фискальные машины…

* * *

«Ищу опытного работника скотного двора, обращаться в агентство по адресу: 2-а, Латчмир-роуд, Кингстон Апон Темз».

Агент Второго бюро отправил объявление в газету с наручного телеграфа, приобретенного на чужое имя, и после этого выбросил его в канализационный люк.

Глава 11

в которой Тони Аллен посещает волчий квартал

Прокатившись по волчьему кварталу, Тони понял, что днем ничего здесь не добьется, кроме грязной ругани в адрес байка и байкеров, — моро волчьей породы, вернувшиеся с ночных смен, спали крепким и праведным сном. Однако после наступления темноты посещать волчий квартал не рекомендовалось, особенно на растущей луне, — ни одна порода моро не имела столько недоочеловеченных (или переочеловеченных) представителей, сколько волчья. Убивать или отпускать обратно в природу моро, страдавших лекантропией, закон когда-то счел негуманным, борцы за права оборотней добились поблажек для правонарушителей из волчьего квартала, и теперь всякий гражданин, оказавшийся на их территории ночью в полнолуние, в случае нападения оборотня мог рассчитывать только на себя и уповать только на Бога.

Тони решил не брать с собой Киру — говорят, инстинкт не позволяет волку, пусть и бывшему, причинить вред женщине, но вряд ли этим инстинктом обладают бывшие волчицы…

По пути домой он купил утренние газеты и немало удивился, просмотрев передовицы: главной новостью дня была шокирующая пресс-конференция Уильяма Честерлея, прошедшая под заголовком «Я горжусь тем, что мертв». Нет, удивило Тони не заявление будущего пэра — гордостью за альтернативный способ жизнедеятельности можно шокировать лишь обывателя, — а портрет молодого мертвяка: это был тот самый щеголь, которого они с Кирой встретили у вулкана Парадиз. В котором Кира безошибочно опознала мертвого, а Тони ей не поверил — из-за появившегося на щеках щеголя румянца.

Провозившись полдня с Очень-Сложным-Шифром и дочитав «Дорогу в жизнь», он направился в волчий квартал на закате и благоразумно оставил байк на стоянке неподалеку, собираясь в каком-нибудь пабе пропустить стаканчик и разговориться с кем-нибудь из волков. Просчитался: моро запрещалось употреблять спиртное, и вместо пабов он обнаружил только три чайные.

Попытка познакомиться на улице с волчицей-моро тоже закончилась неудачно. О, как сильно отличались они от милой и доверчивой Флаффи-кун! В первую очередь — настороженными взглядами прозрачных зеленых глаз… Поджарые, но вовсе не тонкие, с быстрыми, но вовсе не суетливыми движениями, с улыбками, больше напоминавшими оскалы, они с первого взгляда производили впечатление недоступности и холодности. Какое там ущипнуть или облапать — укусит за один только масляный взгляд… Моногамия волков и их поклонение особам женского пола ставились людям в пример, но, в отличие от людей, моро-волчицы привыкли сами стоять за свою честь, а в случае чего и жизнь.

Женщин с детьми Тони предпочел обходить по другой стороне улицы…

Оглядываясь по сторонам, он случайно задел плечом моро мужского пола и, признаться, ждал если не удара в глаз, то как минимум непечатной тирады, однако парень смиренно отступил в сторону и сквозь зубы пробормотал:

— Простите, сэр…

Прозвучало это не совсем искренне, но вполне кротко.

— Да что ты, парень… Это же я тебя толкнул, — честно ответил Тони, — и это я прошу прощения.

Бывший волк на миг вскинул пронзительный взгляд, снова потупился и проворчал куда теплей:

— О, не стоит беспокоиться, сэр, все в порядке… Могу я чем-нибудь вам помочь?

Тони задумался на секунду и решил идти напролом:

— Право, не знаю… Я ищу настоящего ликантропа, хочу предложить ему немного заработать…

— Нет, нет и нет, сэр! — замахал руками парень. — Здесь живут законопослушные моро, а не киллеры!

Он выпалил это так громко, что можно было не сомневаться — киллеры живут именно здесь.

— С чего ты взял, что я ищу киллера? Может, мне нужен телохранитель.

— Телохранителя поищите в собачьем квартале, — усмехнулся моро. На этот раз с искренней издевкой.

— На самом деле я просто хотел его кое о чем расспросить и заплатить за это.

Парень смерил Тони взглядом и холодно ответил:

— Простите, сэр, я не смогу вам помочь. Я, к сожалению, не знаю ни одного настоящего ликантропа…

Моро попятился, развернулся и пошел прочь слишком быстрыми шагами. Тони не стал его догонять.

В чайной тоже ничего не вышло — моро-волки пили чай с видимым отвращением и вполуха слушали двух кураторов квартала, читавших им сонеты Шекспира. По-видимому, посещение чайной было для моро обязательным, их досуг подчинялся жесткому регламенту. Кураторы делали паузы между сонетами, предлагая присутствующим обсудить услышанное, — на лицах моро появлялась неизбывная тоска, от которой впору было выть на луну. Тони подозревал, что вовсе не гений Шекспира будил в них эту тоску, но кураторы, наверное, придерживались другого мнения.

Не может быть, чтобы где-нибудь неподалеку не прятался притон с курением опия, азартными играми и дешевыми моро-кошками. Иначе присутствовавшие в чайной давным-давно должны были удавиться. Или сбежать в леса. Потому что как бы много пищи ни имел волк, ему все равно хочется на природу.

Впрочем, литературные чтения, по всей видимости, формировали правильную речь у моро-волков — никто из них не коверкал английского языка, как выходцы из лондонских низов, и даже наоборот, их язык был иногда литературно-выспренним.

Тони незаметно покинул чайную и направился вглубь квартала поискать подпольный притон. И если центральная улица освещалась множеством газовых фонарей, то в прилегающих к ней узеньких переулках было темно, будто в лесу. Вместо крон деревьев над головой смыкались крыши домов, и даже отраженный от кровли свет не проникал на дно волчьего квартала. Интересно, пройдя морофикацию, теряли волки способность видеть в темноте или нет? Наверное, не совсем…

Тони пожалел, что полиция не пускает чернорубашечников в кварталы моро, — тут молодые фашисты могли бы огрести по первое число… Впрочем, к цыганам они тоже не заглядывали, хотя полиция им этого не запрещала. Но ведь громить безобидных евреев, должно быть, скучно — точно не дождешься сопротивления!

В темноте белая табличка с указателем бросилась в глаза издали, но прочитать, что на ней написано, Тони смог только подойдя вплотную: «Луна». Стрелка указывала направление, и он решил, что это полезный ориентир для возвращения назад.

Указатели вывели его на небольшую площадь, по периметру которой росли невысокие пока ели, — наверное, благими намерениями кураторов, должны были производить впечатление леса, но более напоминали плац с вытянувшимися во фрунт солдатами. Над площадью, как и над прочими лондонскими скверами, не было кровли, но потрясало не это: сложная система зеркал позволяла видеть луну, где бы она в эту минуту ни находилась. Отраженный многократно бледный свет все равно разгонял темноту, и сперва Тони увидел игравших на центральном газоне детей. Картина немного не вязалась с его представлениями о времени и месте для детских игр, к тому же волчата резвились молча, разве что потихоньку поскуливали — то радостно, то обиженно. Моро-волчицы стояли поодаль, с умилением глядя на возню волчат, а в тени елок, тоже молча, моро-волки резались в карты. Наверное, предположение насчет дешевых кошек было ошибочным — моногамия волков предполагала семейный отдых… Всеобщее молчание было пугающим и навевало мысли о кладбище. Не плакали даже младенцы в колясках…

Луна — не полная еще, но близкая к тому — освещала «тайный притон» мертвенным бледным светом, и по спине от увиденного пробежал холодок. Наверное, не надо было с таким упорством искать встречи с ликантропами — и без ликантропии моро-волки безобидными не показались…

Тони уже хотел отступить обратно в темноту узкой улочки, но позади него незаметно и бесшумно появились пятеро мужчин — ни дать ни взять матерый с подросшими сыновьями… Впрочем, один из сыновей при ближайшем рассмотрении оказался дочерью.

— Ты чего здесь вынюхиваешь? — вполголоса спросил матерый. И с издевкой добавил: — Сэр…

Неожиданно вспомнилось детство — именно детство, то время, когда он был щенком и в полной мере себя им ощущал. Четырнадцатилетние бродяги тогда казались матерыми урками… Тони еще не умел воровать, только попрошайничал, и с трудом находил ночлег — а ночи становились морозными… Однажды утром он проснулся и увидел иней на ресницах своего товарища по несчастью, но не догадался сразу, что это значит, долго толкал окоченевшее тело — и с тех пор боялся заснуть и не проснуться. Впрочем, он оценил все преимущества смерти во сне, потому что насмотрелся вскоре на отмороженные руки и ноги. И никак не мог решить, что лучше — оказаться в больнице, где тебе отпилят гниющие конечности, или подождать смерти, которая положит конец мучениям.

В тот день ему повезло отыскать на свалке побитую молью, но вполне еще добротную шерстяную шаль — черную с ярко-красными маками. И надо было повязать ее под куцее приютское пальтишко, но Тони до этого не додумался.

Он направлялся уже к месту ночлега, где провел последние три ночи, — возле парового котла, который приводил в движение лифт доходного дома. Вот в подворотне его и остановили пятеро урок (как ему тогда казалось).

— Ну что, сявка? — тихо спросил тогда самый матерый из них. — Не слишком ли велика тебе эта теплая тряпочка?

Признаться, Тони перетрусил до слабости в коленках. В приюте старшие обычно не церемонились с младшими… Но там у младших отобрать было нечего, а потому нечего было и защищать. Теплой огромной шали было жалко очень, а потому перво-наперво Тони попытался бежать — ему тут же подставили «ножку», и он растянулся на обледеневшей мостовой. После этого надеяться было не на что, но он успел повернуться лицом к нападавшим и решил биться за свою собственность до смерти. И бился — лягался, кусался и царапался. Самый матерый так и не двинулся с места, но и четверых его помощников хватило, чтобы скрутить десятилетнего мальчишку и как следует ему наподдать. Шаль была намотана вокруг пальто и завязана крепким узлом, который в драке затянулся еще крепче, а потому один из урок достал нож — Тони про узел не догадался, уверенный, что его сейчас зарежут, рванулся изо всех сил, освободил руки и схватился за лезвие, отталкивая нож от себя. Кровь хлынула как-то неожиданно быстро и сильно, брызнула на лед и на ноги уркам — на морозе она показалась обжигающе горячей… Они испугались, отступили, нож остался у Тони в руках, а самый матерый пробормотал вдруг:

— Вы чё? Вы какого рожна сявку порезали?

А потом, будто очнувшись, рявкнул:

— Валим отсюда!

Они не увидели в темноте, что Тони всего лишь поранил руки…

Никто не наказал бы их за убийство, на улицах тогда царило полное беззаконие. Они испугались не наказания — содеянного. Крови испугались.

Руки потом заживали долго, до самой весны, — порезы гноились, кровоточили и болели иногда так, что невозможно было уснуть. Но «трофейный» нож и послужившая одеялом шаль того стоили.

Моро-волки сильно напоминали тех «урок», да и убийство в волчьем квартале всегда можно было свалить на ликантропию.

— Я ищу украденного ребенка, — честно ответил Тони на риторический вопрос матерого.

— Не, ну вы видели? — презрительно оскалился старший из волчат. — А что ты у барсуков его не ищешь, а? У собак? Почему чуть что — сразу волки, а?

— Волка обычно бьют не за серый цвет его шерсти, а за то, что он украл и съел барашка… — заметил Тони.

Волчонок, что стоял слева, оскорбился и без лишних слов попытался ударить его в лицо, но Тони легко перехватил его руку.

— А меня-то за что?

Матерый не оценил шутки.

— Вот что, парень… Вали-ка ты отсюда. Пока не наподдали.

— Волки любят своих жен и детей, не правда ли? — Тони сменил тему: раз шуток тут не понимают, надо попытаться говорить серьезно. — Люди тоже. Не вижу ничего предосудительного в моем желании найти пропавшего младенца и вернуть его матери.

— Просто поищи его в другом месте, — криво усмехнулся матерый.

— А если я продолжу поиски именно здесь?

— Парень, нас пятеро, а ты не мертвяк-ветеран. Если идти прямо по этой улице, то быстро выйдешь на Рэдклиффскую дорогу.

В общем-то, на этой мирной ноте и следовало окончить разговор, а потому Тони сделал вид, что направляется по указанному пути. Он отошел шагов на десять, когда его негромко окликнул матерый:

— Эй, погоди… Где ты научился так тихо ходить?

Тони остановился — пожалуй, это было приглашением продолжить разговор. И матерый, оставив своих волчат, подошел поближе.

Известно, что поможет завоевать доверие волка: храброе сердце и учтивая речь.

— Мы с тобой одной крови, ты и я, — усмехнулся Тони.

— Если бы не твой запах, я бы решил, что ты когда-то был волком и прошел усиленную морофикацию.

Тони когда-то был волком… После того как перестал чувствовать себя щенком. И, пожалуй, прошел «усиленную морофикацию».

— Я дам тебе совет, — продолжал матерый. — Нет зверей более лютых, нежели люди. Не то что добропорядочному моро-волку, даже ликантропу не придет в больную голову напасть на ребенка. Поищи этого зверя среди людей.

— Звереныша?.. — с ухмылкой переспросил Тони.

— Нет. Впрочем, Звереныш тоже не из наших.

Прозвище «Звереныш» розовому кролику дали в МИ5, откуда бы моро-волку знать такие подробности операции «Резон»?

— Вы что-то знаете о Звереныше?

— Если ты говоришь о мяснике, который рвет зубами женщин и детей, то это точно не моро. Это мертвяк. Он пахнет мертвяком.

А вот тут к волку стоит прислушаться: запах не может обмануть. Значит, все-таки Ферма? Не надо было обыгрывать Эрика Блэра в бридж…

— Разве младенцев из колясок ворует не Звереныш? — осторожно спросил Тони (доверие волка можно быстро потерять, если задавать слишком много вопросов: волки не лошади и не любят, когда садятся им на шею).

— Нет. Это делает Человек — самый лютый зверь в Лондоне.

— И… вы знаете этого человека?

— Я сказал достаточно, — резко оборвал его матерый, однако, поразмыслив немного, добавил: — А если идти по этой улице, на Рэдклиффскую дорогу, может, так скоро и не выйдешь, но…

Тони вежливо с ним попрощался и поблагодарил — еще не зная, за что конкретно, но предполагая, что намеки такого рода не делаются просто так.

Человек! Самый лютый зверь в Лондоне!

Ну да, евреи пьют кровь христианских младенцев, цыгане воруют их с целью перепродажи, страшные звери — люди — забирают их из колясок с неизвестными целями. Осталось заглянуть в еврейский квартал, чтобы послушать, что с младенцами делают ирландцы. С нацистами и так все ясно: детьми неполноценных народностей они кормят морограждан, но это не здесь, это в Германии.

Улица вышла на небольшую площадь, посреди которой был разбит скромный сквер, — сюда дотянулся красноватый свет лондонской кровли и после непроглядной темноты в глубине квартала показался ярким, будто свет газовых фонарей. Однако, пересекая сквер, Тони не сразу заметил трех волчиц, сидевших на лавочке к нему спиной: две из них держали младенцев на руках, а третья покачивала коляску. Если бы он увидел их заранее, ни за что не направился бы прямиком, обошел бы площадь по кругу, — десяток матерых волков не были столь опасны, сколь кормящие волчицы.

И тут один из младенцев громко заплакал — Тони едва не подпрыгнул от неожиданности, так неестественно в полной тишине прозвучал крик ребенка. Моро-волчицы отшатнулись от товарки, едва не вскочили с мест, но та со спокойной улыбкой накрыла лицо младенца рукой, оборвав его дыхание… Громкий плач сменился хрипом, который вскоре смолк, — и волчица убрала руку.

Тони остановился и замер. Она задушила ребенка? Только что, на его глазах?

— Ах ты лягушонок… — с нежностью сказала волчица младенцу. — Ну разве можно так громко кричать?

— Бедный малыш… — покивала ее соседка. — Люди даже не научили его помалкивать, они вообще не думают о безопасности своих детей…

— Неудивительно, что он едва не погиб… — вздохнула третья, продолжая качать коляску.

Вот зачем матерый послал Тони в эту сторону — внял пылким словам о желании вернуть ребенка матери! Интересно, разделяют ли волчицы мнение матерого?

Если бы не ветер, шевельнувший листья кустов, они могли бы и не заметить Тони. Но заметили, вскочили с мест, ощерились… Высокие, сильные, готовые защищать волчат до последнего вздоха… Ни храброе сердце, ни учтивая речь не могли поколебать их решимости.

— Девушки, я без злого умысла… — пробормотал Тони с примирительным жестом.

— Вынюхиваешь? — оскалилась та, что держала на руках человеческого детеныша.

Моро узнают ложь по запаху. Даже Флаффи-кун, не говоря о недоверчивых волчицах…

— Я ищу ребенка жирной Бетти, потаскухи из доков. — Тони даже зажмурился, произнеся эти слова. От страха. И хотя к его волчьему прошлому это отношения не имело, он бы не смог оказать сопротивления женщинам.

— Пшел вон!... — процедила волчица сквозь зубы. Как зарвавшемуся щенку.

— Девушки, я не волк. Если меня послать, я скулить от восторга не буду. Отдайте ребенка, он не ваш.

— Попробуй возьми, — усмехнулась приемная мать. — Или побежишь к легавым за подмогой?

Стоит только пообещать обращение в полицию или к кураторам, и живым из волчьего квартала будет не выйти.

— Давайте поступим иначе. Я дам слово, что не пойду в полицию. Но завтра приведу жирную Бетти сюда. А вы дадите слово, что посмотрите ей в глаза.

С нее станется: она посмотрит в глаза Бетти и решит, что та недостойна быть матерью… Тогда Бетти отсюда не выйдет, потому что она в полицию обратится совершенно точно, и волчицы это понимают. В темном волчьем квартале — их сила, их власть, их слово.

— Пшел вон. — Волчица смерила Тони взглядом, повернулась к нему спиной и села на лавочку.

Завтра он не найдет ее здесь. Она растворится в глубине квартала вместе с ребенком. И тогда лишь полиция и кураторы помогут ее разыскать. А может, и не помогут, если она уйдет из города. Тони обошел лавочку и встал перед приемной матерью человеческого детеныша. Конечно, нет никаких гарантий, что младенец — ребенок жирной Бетти.

— И как быстро он отучится кричать, если при каждой попытке затыкать ему рот? — спросил Тони вполне миролюбиво.

Волчица глянула на него исподлобья и приподняла верхнюю губу. Она была немолода — в бабушки младенцу пока не годилась, но и для матери казалась чересчур матерой. Чуть-чуть моложе миссис Симпсон… Между ними Тони не нашел ничего общего — кроме высокомерия в отношении к особям мужского пола.

— За несколько часов, — соблаговолила ответить приемная мать с необычайным презрением.

Значит, ребенок попал к ней сегодня… Может, это не тот младенец, которого Тони ищет? Впрочем, разницы никакой — это не моро-волчонок.

— Зачем вам ребенок? Ведь кураторы сразу опознают в нем человеческое дитя…

— Моро-волки считаются самыми лучшими приемными родителями для подкидышей, — фыркнула волчица. — В наш квартал малолетние потаскухи несут детей со всего Лондона, и кураторам это известно. Лучше, чем у нас, ребенку нигде не будет.

— Но жирная Бетти не собиралась отдавать вам ребенка. Она любит его, он — единственное счастье ее жизни.

— Ей стоило лучше за ним присматривать. Если бы не волки, он сейчас был бы мертв, — с негодованием вставила волчица, качавшая коляску, — она была намного моложе свой товарки.

— Бетти слишком хорошо думала о людях, была слишком доверчивой — это единственная ее вина. К сожалению, теперь людям она доверять уже не будет.

— И правильно, — усмехнулась волчица. — Пусть приходит сюда сегодня на рассвете. Я буду ее ждать. Хотелось бы убедиться, что это именно ее ребенок.

— Спасибо. — Тони раскланялся с искренней признательностью. И решил не испытывать судьбу, расспрашивая о том, что произошло с младенцем, — волчица могла и передумать.

Завалившись в барак к Кире в три часа ночи, Тони не собирался будить всех его обитателей, но дверь к О’Нейлам была заперта изнутри: пришлось стучать — и довольно громко. Сначала открылась соседняя дверь, откуда Тони посоветовали пойти проспаться, потом из-за двери напротив донеслось обещание встать, и только после этого миссис О’Нейл тихо спросила, кого к ним принесла нелегкая. Если бы Тони знал, где живет жирная Бетти, то обошелся бы без помощи Киры.

Дверь в комнату жирной Бетти была не заперта, в ней остро воняло мочой, блевотиной и джином. Жирная Бетти, пьяная как сапожник, спала беспробудным сном возле собственной кровати, обнимая задние колеса дешевой детской коляски, по-мещански украшенной многочисленными оборочками и кружевами. Не такая уж она была жирная — пухленькая и упругая.

Разложенные на прибранной кровати ползунки и распашонки — будто в музее — тронули бы сердце самого закоренелого циника.

— Убивается-то как… — пробормотала Кира. — Бедная…

Конечно, убивалась по ребенку Бетти своеобразно, но какая разница, как проявляется человеческое горе, — оно от этого горем быть не перестает.

Первое, что сделал Тони, — одернул задравшуюся чуть не на спину юбку бедняжки. Попытки ее разбудить не дали результата, пришлось повернуть ее лицом к себе — оно было опухшим от джина и слез — и как следует встряхнуть.

— Катитесь ко всем чертям… — пробормотала Бетти, не открывая глаз.

Пожалуй, увидев убитую горем мать в таком виде, волчица ребенка ей не отдаст… До рассвета оставалось часа четыре.

— Ах ты ж дура… — процедил Тони сквозь зубы.

Попытки макнуть ее головой в раковину с холодной водой не сильно помогли, Тони закинул бесчувственное тело на плечо и потащил несчастную мать на первый этаж, в душевые. Поскольку, нажравшись, бедняжка намочила трусики (юбку и чулки), душ был непременной процедурой приведения ее в человеческий вид.

Ни одной ванны в бараках не было, ничего больше не оставалось, как принять холодный душ вместе с жирной Бетти.

— Не, а ты чё, в одежде будешь ее мыть? — спросила по дороге Кира, едва поспевавшая за Тони: может, такой уж жирной Бетти и не была, но вес имела не маленький, отчего он спешил.

— Пожалуй, нет, — хмыкнул Тони.

— А… А как жа?.. Она жа ж женчина…

— Думаю, ей все равно.

— А… А в мужском душе или в женском?

— В том, который ближе.

— А вдруг она проснется? — не унималась Кира.

— Я надеюсь.

— Не, ну а она ж тада тебя увидит.

— Ей не впервой.

— А тебе?

Тони уже хотел небрежно ответить, что ему тоже, но сообразил, к чему ведут расспросы Киры.

— Ревнуешь, что ли?

— Ты чё? К жирной Бетти? Не, я просто. Я думала, можа те помочь надо. Не, ну я тада в колидоре подожду.

— Поможешь ее раздеть.

Бедняжку Бетти вырвало, когда Тони опустил ее с плеча на скамейку в раздевалке, — хорошо, что не раньше. Действие джина на женщину много отвратительней, чем на мужчину, — или так кажется? Как назло, женщины быстрей поддаются пагубному пристрастию к бутылке.

Складывалось впечатление, что водопровод в барак проводили римляне, — такими ржавыми там были краны и трубы, такой битой плитка на полу и стенках. Вода имела подозрительный рыжеватый цвет и слегка попахивала канализацией. Из горячего крана лилась тонкая тепленькая струйка…

От крепких ругательств жирной Бетти покраснел бы не только кэбмен, но и его лошадь… Сопротивляться Бетти не могла, а потому выражала протест лишь словесно — впрочем, довольно вяло, машинально, что производило особенное впечатление. Доктор Фрейд сделал бы из этого выводы о сексуальной подоплеке женского бессознательного, Тони же решил, что грязные словечки давно потеряли для Бетти свой сакральный смысл, стали обыденными, как грязная вода в душе.

Он вытащил ее в раздевалку, когда она окончательно проснулась и разревелась, — сначала потому, что ей было холодно и плохо. У нее посинели губы и зуб на зуб не попадал (так же как и у Тони), но, немного протрезвев, Бетти вспомнила, зачем так надралась, и заплакала совсем иначе — горько и страшно. Тони не хотел ее обнадеживать — жестоко дать человеку надежду, которая может не оправдаться, но без этой надежды привести ее в чувства вряд ли бы удалось.

Прежде чем вытереться самому, он как следует растер Бетти полотенцем: красивая упругая кожа загорелась румянцем, нежным, как бархатные лепестки роз… Надо же, а она продает столь чудное тело за бесценок…

— Прекрати реветь и одевайся, — велел ей Тони, растираясь полотенцем и стуча зубами. — Мы сейчас поедем в волчий квартал, волки вчера спасли украденного ребенка. Я не знаю, твой ли это малыш, но ведь проверить надо, правда?

От Бетти все равно разило перегаром, а на лице четко обозначалось количество выпитого накануне джина. Наверное, жизнь научила ее не питать напрасных надежд, потому что она всеми силами старалась не отдаться надежде. И повторяла время от времени:

— Черт меня дери, чудес не бывает…

Но эта надежда светилась в заплывших от слез глазах, и Тони чувствовал себя негодяем, уготовившим несчастной женщине нечеловеческое испытание. За чашкой горячего крепкого чая, приготовленного Кирой, он попытался объяснить, что волчица может и не отдать ребенка, если Бетти произведет на нее плохое впечатление, и выслушал тираду о вонючих моро, которые должны кланяться каждому гомогосподину, — пришлось провести воспитательную беседу о равенстве и братстве, а также о высоких нравственных качествах волчиц и их трепетном отношении к детям. Вряд ли Бетти прочувствовала сердцем идеи равенства и братства, и Тони имел все основания опасаться скандала в волчьем квартале. Согласилась она лишь выглядеть «как порядочная», для чего ей на помощь поспешили сразу три подруги, несмотря на ранний час. После накрутки волос на бигуди Бетти примеряла предложенные кофточки, юбки, чулки и туфли, нисколько не смущаясь присутствия Тони. Целый час ушел на пудру, румяна и подводку глаз — дело было нелегким, учитывая сизый отлив отечного лица, а также разные представления подруг о том, как подводкой выразить порядочность.

Надо сказать, девушки сотворили настоящее волшебство — с точки зрения Тони, с любопытством наблюдавшего за таинством придания Бетти человеческого облика. Вместо несчастной матери, способной разжалобить волчицу, посреди комнаты стояла уверенная в себе гражданка — ни дать ни взять член профсоюза…

Но когда дело дошло до сбора детских вещей, Бетти едва не испортила подводку глаз, долго моргала и словно боялась притронуться к разложенным на кровати распашонкам.

— Так. Если это мой Абрахам, я, хрен меня дери, брошу пить, — сказала она решительно. — Дьявол, клянусь всеми святыми, капли в рот не возьму до конца дней, и пусть меня разорвет, если нет.

Она собрала с собой целый тюк вещей, включая два одеяла, несчетное количество ленточек, пеленок, распашонок и чепчиков, — Тони показалось, что оборочки и кружева были даже на подгузниках. Учитывая нелегкий плохо оплачиваемый труд потаскухи из доков, было ясно, что все заработанное Бетти тратила на ребенка. Чопорные леди нашли бы обилие кружев мещанской пошлостью — Бетти же наверняка считала приданое своего малыша богатым, красивым и нарядным. Самым лучшим. И пусть чопорные леди отправляются ко всем чертям…

Тони был уверен, что его усилия идут прахом, когда Бетти предстала перед волчицей — гордо задрав подбородок. И заявила с развязностью потомственной шлюхи:

— Покажь ребенка, ты, сука.

Волчица смерила Бетти тяжелым взглядом, усмехнулась и повернула младенца к ней лицом. На секунду.

Тони видел, как у Бетти подогнулись коленки. И даже дернулся в ее сторону, чтобы поддержать ее под руку в случае чего, но этого не потребовалось — Бетти устояла. И тут же шагнула в сторону волчицы, дикой кошкой прошипев сквозь зубы:

— Ну-ка отда́ла быстро!

Данный то ли дьяволу, то ли всем святым зарок возымел волшебное действие — Тони давно не испытывал такого облегчения: надежда не оказалась напрасной.

Волчица не шевельнулась, продолжая скептически разглядывать Бетти сквозь прищур, а к лавочке из кустов тихо и быстро вышли три волчицы помоложе.

— Я чё те, сука, сказала? — Бетти оскалилась. — Я тя в клочки порву, по́няла? И твоих псиц заодно.

Тони увидел, как пальцы Бетти сгибаются, будто выпущенные когти. И ни на миг не усомнился: порвет. Она нисколько не напоминала маленькую птичку, защищающую птенцов, — она была страшна, как горная львица.

Приемная мать улыбнулась загадочно и свысока, покосилась на Тони, стоящего в сторонке, и… неожиданно протянула ребенка Бетти.

— Забирай.

Нет, Бетти не выхватила младенца у нее из рук — приняла с величайшей осторожностью. И с той же осторожностью прижала к себе. А потом молча рухнула на колени — Тони и дернуться не успел. Слезы градом покатились по напудренным щекам, размывая подводку под глазами, Бетти согнувшись целовала маленькое личико, и беззвучные рыдания встряхивали ее плечи. Выглядело это страшно, неестественно и очень мало напоминало радость от счастливой встречи, а потому Тони решил было, что младенец мертв.

Нет, малыш был жив и здоров. Он улыбался матери и гулил. А с Бетти было совсем плохо: она захлебывалась слезами, судорожно пыталась вдохнуть и не могла, заметная дрожь пробегала по ее телу, будто судорога, — даже волчицы обеспокоились, не говоря про Тони, который испугался и растерялся. Она силилась что-то сказать, но вместо слов из горла вырывалось нечленораздельное мычание, как у глухонемых.

Откуда-то принесли стакан воды, потом резко пахшей валерьяновой настойки, но ни одного глотка влить Бетти в рот так и не удалось. Тони хотел помочь ей подняться, но Бетти будто одеревенела, сжалась в тугой комок. Заспанный доктор из квартального медпункта сказал, что у нее просто истерика. Он и хотел бы поставить Бетти успокоительный укол, но не решился сделать это сквозь одежду, зато преуспел с валерианой — умело приоткрыл Бетти рот и влил в него глоток настойки.

Это возымело действие, Бетти закашлялась, вдохнула, всхлипнула и выговорила в полнейшем отчаянье:

— Серая… Пеленка серая!

Интересно, что бы сказал обо всем этом доктор Фрейд?

И пока врач окончательно приводил Бетти в чувство, Тони будто невзначай подошел к приемной матери младенца.

— Я благодарю вас от всего сердца.

— Это не стоит благодарности.

— Вас и тех волков, которые спасли мальчика.

— Я передам им твои слова.

— Скажите, кто все-таки украл ребенка? Кто хотел его убить?

— Скоро полнолуние. — Волчица всего на секунду вскинула зеленые глаза. — Убийца не останется в живых, не беспокойся.

* * *

«Я — Сардина, Океан-2. Вызывается Кузнечик. Вызывается Кузнечик. Кузнечик, сообщаю: особое внимание обратить на эхолокационное оборудование района 1С4 в квадратах 29, 33, 43. Стандарты пород: 547, 87, 64, 145, 18…»

Глава 1

в которой Тони Аллен хочет подружиться с Эриком Блэром, а полковник Рейс получает подлый донос

Тянуть и дальше с расшифровкой Очень-Сложного-Шифра было бы сущим легкомыслием, а потому Тони, подремав час-другой, уселся за автоматон — на второй холодный душ в это долгое утро силы воли ему не хватило. Вечером его ждала встреча с итонцами и Берналом, и теперь Тони твердо решил быть с Блэром подружелюбней, как следует его подпоить и расспросить о работе.

Все-таки в Комнате 40 работали способные ребята: от Очень-Сложного-Шифра едва не закипели и собственные мозги, а автоматон иногда задумывался так крепко, что его котел перегревался и дрожал, собираясь взорваться.

На девятой чашке кофе дело сдвинулось с мертвой точки, а еще через час перед Тони уже лежала первая страница Ужас-Каких-Секретных-Записей — начало инструкции по обращению со Зверенышем: первичные меры безопасности, способы обездвижить, правила перевозки. Состав парализующей инъекции приводился в приложении за номером 96…

Дальнейшую расшифровку Тони поручил автоматону в надежде, что к его возвращению тот распечатает записи полностью, — пора было собираться на встречу с итонцами. Если бы не надежда на дружбу с Блэром, Тони телеграфировал бы Берналу отказ от встречи — невыносимо хотелось спать, и голова соображала плохо.

Несмотря на наличие бара, выбранный Берналом клуб был в высшей степени клубом английских джентльменов: тихим, чопорным, с белыми салфетками на темных скатертях, приглушенным светом, гобеленами и резной отделкой темного дерева на стенах. Из восьми столов было занято три: проглотившие по колу каждый, джентльмены за игрой в карты негромко беседовали, выражая эмоции сухо и холодно, не потягивали вино — лишь изредка касались губами бокалов. За четвертым столом опоздавшего, как всегда, Тони ждал Бернал, итонцы стояли возле барной стойки, выскребая мелочь из кошельков.

Тони, кивнув Берналу, тоже подошел к бару, поприветствовал бедствующих литераторов и, расшаркавшись, заказал себе и обоим по двойному черному Джонни Уокеру, а когда довольные итонцы направились к столу, потихоньку попросил бармена налить ему двойной бурбон безо льда, который и выпил тут же одним глотком. В голове прояснилось, появилась приятная расслабленность, а с нею — доброе настроение. И дружба с Блэром перестала вызывать отвращения — дружить захотелось со всеми.

За два прошедших дня бриджу итонцы не научились, но на этот раз, чтобы придать игре интерес, Бернал предложил играть двое надвое и делить выигрыш попарно. Тони выбрал в пару Блэра.

Джонни Уокер быстро кончился. Гораздо быстрей, чем у остальных — катавших виски на языке и наслаждавшихся его высокими вкусовыми качествами. Тони так и не понял, что такого высокого может быть во вкусе откровенной сивухи, наслаждения от процесса не испытывал — только делал вид, — однако действие, производимое крепким спиртным напитком на организм и настроение, ценил в полной мере. И потому, подойдя к бару, снова незаметно для остальных выпил сначала двойной бурбон, а к столу вернулся с Джонни Уокером — наслаждаться его высокими вкусовыми качествами. Итонцев на этот раз угостил Бернал.

Играть против Мудрого Бернала было интересно; особенный азарт игре придавали ошибки молодых талантливых авторов, будто соревновавшихся между собой, чей ход будет глупее. Разговоры велись мирные, настроение делалось все лучше и лучше, особенно после третьего бурбона.

— «…Я снова в пику — и он сносит пику, — кривлялся Тони, изображая подсудимого преферансиста. — Я опять в пику, и тут он сносит черву!» В зале раздаются возмущенные вопли, а судья кричит: «Так за это же надо канделябром, канделябром по голове!»

Бернал расхохотался, итонцы недоуменно посмотрели на Тони и вежливо улыбнулись. И если Смит решил, что Бернал тоже смеялся из вежливости, то Блэр догадался, что не понял анекдота, усмотрел в этом камешек в свой огород, зыркнул злобно, с угрозой. Наверное, чтобы подружиться с Блэром, стоило рассказывать анекдоты попроще. Впрочем, Тони и так из кожи лез вон, улыбкой встречая глупейшие ходы разнорабочего «Анимал Фарм».

После четвертого бурбона (запитого Джонни Уокером) Тони вспомнил, что собирался поговорить о животных, но плавно перевести на них разговор никак не получалось, а потому он спросил в лоб:

— Интересно, делают ли животным механистические конечности? Или это только для людей?

Бернал и Смит воззрились на него с вежливым удивлением, а Блэр уткнулся глазами в стол. Значит, Тони был на верном пути, — и поспешил пояснить:

— Это я подумал вдруг о механоконях — не слишком ли много денег налогоплательщиков на них уходит, не проще ли ремонтировать вымирающих лошадей?

— Чего это ты вдруг подумал о механоконях? — спросил Бернал.

— Вспомнил Кейбл-стрит. — Тони пожал плечами.

— Да, кстати, о Кейбл-стрит… — встрепенулся Бернал — разговор опять пошел совершенно не туда. — Полностью снять обвинение с отца твоей подружки не удалось, но мы взялись за дело всерьез, привлекли влиятельных антифашистов, — скорей всего, ему и другим заметным организаторам протеста грозит от трех до шести месяцев каторжных работ, не более. Сейчас мы стараемся затянуть процесс, пребывание в тюрьме вычтут из назначенного срока. Уандсворт не курорт, конечно, но все же лучше каторги.

— Спасибо, — кивнул Тони. Он надеялся на бо́льшую лояльность судей, но не сомневался: Бернал сделал все возможное.

— Нет-нет, это общее дело, произвол властей сдерживать необходимо, иначе они совсем забудут о нашем существовании. Мы еще добьемся инспекции в Уандсворт — там, говорят, жестоко обращаются с заключенными.

— Ты плохо представляешь себе заключенных, — сквозь зубы проворчал Блэр, — если думаешь, что с ними возможно другое обращение.

— Это в тебе говорит бывший полицейский. — Смит похлопал его по плечу, но Блэр на дружеский жест лишь отодвинулся в сторону.

— Я не стану отрицать, что некоторые люди заслуживают наказания более серьезного, нежели сытая и теплая жизнь в тюрьме, — ответил Бернал. — Но система исполнения наказаний должна быть направлена и на исправление преступников, а не только на их изоляцию. Это более конструктивно, ты не находишь?

— Уголовник останется уголовником, и надеяться на исправление преступников — все равно что разбрасывать жемчуг перед свиньями.

— Кстати о свиньях… — попытался вставить Тони, но его не услышали.

Тогда, не желая ссориться с Блэром из-за его полицейского прошлого, он решил дойти до бара еще разок, однако, вернувшись, застал все тот же спор о системе исполнения наказаний. Надо сказать, Тони изрядно качнулся перед тем, как сесть на место, и едва не облил Смита Джонни Уокером.

— Это, конечно, не мое дело, Аллен, но мне кажется, что ты нажрался, — рассмеялся добродушный Смит.

— А почему бы и нет? — весело ответил Тони и, забыв о высоких вкусовых качествах виски, выпил его двумя глотками.

— Ты глушишь виски, как мусорщик, — поморщился Блэр.

— Мусорщики не пьют виски, — парировал Тони. — Они почему-то предпочитают джин.

— Аллен глушит виски так, как мусорщики пьют джин, — подвел итог Смит. — И я не вижу в этом ничего дурного. Чем сильней он пьянеет, тем больше у нас с Берналом шансов на выигрыш. Блэр, признайся, твое недовольство исходит из меркантильных соображений. Бьюсь об заклад, тебе до смерти надоела работа на скотном дворе.

Блэр помрачнел и глянул на Смита с ненавистью.

— А ты работаешь на скотном дворе? — ухватился Тони за нужную ему ниточку разговора.

— Он стыдится своего места работы, — пояснил Смит, — хотя я и в его работе не вижу ничего дурного.

Похоже, Смит вообще не видел дурного — и какой бы инфантильной его способность ни была, Тони она нравилась больше, чем зрелая желчь Блэра.

— Оставьте в покое мою работу. — Блэр скрипнул зубами. — Я хотел бы услышать от Бернала ответ на вопрос, в чем он видит принципиальную разницу между фашизмом и коммунизмом.

Нужная тема опять ускользнула…

— Между коммунизмом и фашизмом есть существенная разница, — кашлянул Бернал, — фашизм — крайне правое течение, он опирается на крупный капитал, и, соответственно, ничего, кроме интересов крупного капитала, его в итоге не волнует. Его лозунги лживы.

— Лозунги Советской России так же лживы! — вскинулся Блэр. — Ее правящая верхушка присвоила плоды революции и установила диктатуру не менее страшную, чем диктатура кайзера.

— Много ты знаешь о Советской России… — Бернал лишь повел бровями.

— По моему мнению, социалист — это тот, кто стремится к свержению тирании, а не ее становлению. В России люди не имеют свободы личности, — прошипел Блэр.

— Ты индивидуалист и социализм понимаешь как индивидуалист. Ты не социализм проповедуешь, а либеральные идеи. Да, таких, как ты, в России подавляют, и иногда подавляют жестоко. Потому что Советская Россия держится не на правах, а на обязанностях, но именно выполнение каждым своих обязанностей позволяет обеспечить всем без исключения гражданам набор прав, который нам и не снился. Права там — как воздух, которого никто не замечает.

— Там нет главного права: права на собственное мнение.

Если бы Блэр помалкивал, Тони мог бы сохранить в душе хрупкое желание с ним подружиться. Но чем больше Блэр говорил, тем сильней хотелось дать ему в зубы.

— Утешь этим правом кого-нибудь в очереди на бирже труда, — хмыкнул Тони. — Уверяю, большинство с радостью отдаст его в пользу права на труд.

— Большинство — это ты верно заметил, — оскалился Блэр. — Тупое большинство.

— Социализм исходит именно из благополучия большинства, жертвуя правами меньшинств, — сонно ответил Тони, всеми силами сдерживая желание врезать ему по морде. И только потом подумал, что слово «тупое» было веским поводом для заводки.

— Ты непоследователен даже в своем либерализме, Эрик, — тепло улыбнулся Бернал. — Ты требуешь свободы лишь лично для себя и таких же, как ты. Права такого меньшинства, как преступники, ты в расчет не берешь.

— Сидя в Кембриджской лаборатории, очень легко говорить о правах преступников. Я же имел с ними дело непосредственно. В их, так сказать, естественной среде. И могу с уверенностью утверждать, что большинство из них проще убить, чем поставить на путь исправления.

Наверное, он стучит по идейным соображениям… Тони мучительно захотелось выпить еще — чтобы трудней было искать повод.

— А я недавно прочел книгу русского педагога, Антона Макаренко. Он разработал метод перевоспитания малолетних преступников, основанный на коллективизме, и я тебе скажу, что коллектив — это великая сила. Кстати, Тони тоже ее читал, а он вовсе не коммунист. Тони, что ты об этом скажешь?

Тони был слишком пьян, чтобы сказать что-нибудь вразумительное и при этом не ошибиться.

— Да, я читал, — пробормотал он. — Я читаю книги по психологии.

— Я тоже читал о так называемой «коммуне» Макаренко. — Блэр едва не потер руки, как ему хотелось об этом поговорить. — Он воспитывает конформистов, его колония — фабрика по производству людей! Она выпускает винтики для машины под названием «Советская Россия»! Покорных рабов коммунистического строя, не способных думать самостоятельно. Весь ее уклад основан на конформизме, на страхе мыслить и действовать иначе, чем большинство!

Судя по тому, как эмоционально Блэр начал брызгать слюной, поднятая тема задевала его весьма болезненно, — во всяком случае, по мнению психоаналитиков. Ненависть к коллективизму как способ оправдать стукачество.

— Ты считаешь, что английская школа в этом отношении лучше? — уточнил Бернал. — А по мне, уклад английских школ мало отличается от казарменного или тюремного. Не в смысле школьной дисциплины, а в том смысле, что ее воспитанники живут по законам волчьей стаи с ее животной иерархией.

— Я ничего не говорил об английской школе. Но волчья стая лучше стада баранов. А Макаренко оперирует стадным чувством и формирует именно стадо! И это понятно: стадом гораздо легче управлять! Чтобы справиться с волчьей стаей, нужно быть волком, а во главе стада баранов вполне может стоять и баран.

Вот будут дятлы рассуждать о волках и баранах! Вместо того чтобы потихоньку посмеяться над апломбом Блэра, Тони неожиданно для себя взял его за воротник и прошипел:

— Немедленно забери свои слова назад. Ты только что назвал Макаренко бараном. Немедленно забери свои слова назад.

— Какого черта, Аллен? Я сказал то, что думаю, и вовсе не намерен менять свою точку зрения!

— Эрик, Тони пьян. Не связывайся с ним, — мягко вставил Бернал.

— Аллен, я же говорю, что ты надрался. — Смит попытался взять его за локоть. — Оставь Блэра в покое.

— Ты, дятел! — продолжал Тони, не глядя по сторонам. — Тебе волчья стая дороже стада баранов? Ты, наверное, мнишь себя честным и справедливым волком? Я сказал, немедленно забери свои слова назад!

— А я ответил, что не заберу! И если ты не уберешь лапы, мне придется поучить тебя хорошим манерам!

Несмотря на малые размеры, клоп все равно издает сильный запах…

— Ну да, колониальная полиция умеет выкручивать руки. Наверное, это и называется «учить хорошим манерам», — ощерился Тони.

Блэр, похоже, не любил, когда ему припоминают полицейское прошлое, — наверное, устал доказывать, что ничем себя не запятнал. Однако служить полицейским в Бирме на пике национально-освободительного движения и ничем себя не запятнать? Лучше бы он твердил об ошибках молодости.

Надо отдать Тони должное — Блэр ударил первым. Эдаким правильным, поставленным полицейским ударом по зубам. Наверное, запуганные бирманцы от таких зуботычин валились навзничь, но Тони еще в детстве научился держать удар.

— А теперь посмотри, с какими баранами имел дело Макаренко… — пробормотал он себе под нос и ответил.

Конечно, служба в колониальной полиции кое-чему Блэра научила. Но уличные драки с ножами и кастетами учили лучше — Тони легко взял верх, хотя и плохо держался на ногах. Их пытались разнять, но не успели, так быстро он оказался сидящим на Блэре, — уложил, что называется, на обе лопатки.

Джентльмены за соседними столами сделали вид, что их это не касается, разве что некоторые коротко покосились на происходящее.

— Запомни, честный и справедливый полицай… Волка нельзя превратить в барана. Но волка можно сделать человеком. Макаренко превращал волчат в людей. В настоящих людей, ты понял? И для этого надо быть человеком, а не волком и не бараном.

Тони выпустил Блэра из захвата и хотел подняться, но пошатнулся, ухватился за скатерть и свернул со стола лампу, три стакана с виски и последний расклад. Ну и придавил Блэра снова — уже не нарочно. И надо же — тот побоялся возразить!

— Очень здорово… — проворчал Смит, помогая Тони встать.

Бернал тем временем протянул руку помощи Блэру.

— Тони, спасибо, конечно, за столь веский аргумент в мою пользу, но, если честно, я не понял, почему ты принял слова Эрика так близко к сердцу. Неужели труд русского педагога произвел на тебя столь сильное впечатление?

Тони плюхнулся на стул — голова слишком кружилась, не надо было так напиваться и делать глупости. И никаких оправданий в нее (голову) не приходило. Не заявлять же прямо, что Блэр стукач, чем и вызывает столь острое желание дать ему в зубы.

— Да. Произвел. Впечатление. — Он перевел дыхание.

Блэр посмотрел на него исподлобья и тихо, со злостью, сказал:

— Ты дерешься как матерый уголовник… Интересно, когда и где ты этому научился? Неужели в Калькутте, в колледже Дэвтона?

— Моя жизнь в Калькутте, хотя тебя это и не касается, не была столь безоблачной, как твоя. А ты, любитель свободы, на месте Макаренко предпочел бы использовать кандалы, дубинки и карцеры. Потому что ты трус и слабак.

— Аллен, хватит, — кашлянул Смит.

— Что, теперь ты еще сильней любишь жестокое обращение с заключенными? — продолжал ворчать Тони, уже вполне удовлетворенно. Доктор Фрейд прав: бороться с подсознанием бесполезно, и если хочется дать кому-то в морду, не надо вместо этого пробовать подружиться. Проще проследить, куда Блэр ходит по утрам.

* * *

О драке в клубе «Дама треф» полковнику Рейсу сообщили еще вечером, утром же телеграфом на Аллена пришел подробный донос от внештатного сотрудника МИ5 Эрика Блэра. Полковник не любил стукачей и, читая сей опус, прикусывал губы, чтобы не расхохотаться.

По мнению Блэра, Аллен был не тем, за кого себя выдает: имел богатое уголовное прошлое, выражал сочувствие преступникам, глумился над демократическими ценностями, критиковал английскую систему исполнения наказаний, ратовал за право на труд и поддерживал другие идеи коммуниста Бернала. Кроме того, Аллен встречается с дочерью коммуниста, видного организатора беспорядков на Кейбл-стрит, о защите прав которого он просил коммуниста Бернала.

Но главное, пользуясь доступом к секретной информации и зная о том, что Блэр внештатный сотрудник МИ5, Аллен угрожал ему разоблачением (при всех назвал дятлом).

Полковника заинтересовало только уголовное прошлое Аллена — новый штрих к его характеру, и штрих, никак не вязавшийся с представлением Рейса о немецком резиденте вообще и Аллене в частности. В Германии не жаловали уголовников, имей Аллен хоть один привод в полицию, и он бы сейчас сидел в концлагере, а не катался на моноциклете по Лондону. А два привода — и тебя признают рецидивистом с последующей принудительной стерилизацией, дабы не мутил арийскую кровь великой Германии.

Именно этот пункт Блэр тщательно обосновал, и не доверять бывшему полицейскому у полковника не было повода. Большинство уголовников — самоучки, непрофессионалы, в отличие от военных, спортсменов или полицейских, но самообучение их проходит в условиях жесточайшего естественного отбора и в первую очередь ориентировано на оборону, чаще всего — на защиту нападением. Аллен — спец именно в уличной драке, скоротечной и жестокой, исключающей благородство, где верх берет не столько техника, сколько психологическое превосходство. Такие драки можно наблюдать и в тюрьмах, где преступники с их помощью выстраивают иерархию волчьей стаи. Чтобы скрутить такого заключенного, как Аллен, требуется не менее четырех охранников в соответствующей экипировке. И дело вовсе не в том, что он силен, быстр или владеет хитрыми приемами, — а лишь только в его психологической готовности устоять, несмотря на потери. И полицейские, и охрана считаются с собственными потерями и не готовы платить за победу такую же цену, как и правонарушитель.

Любимым героем полковника с детства был Джон Сильвер…

Если детство Аллена прошло в Германии, а не в Калькутте, у него была возможность научиться уличным дракам — после Великой войны множество немецких детей-сирот оказались на улицах, быстро превращаясь в малолетних преступников; многие из них потом вступали в НСДАП. Но стипендию в колледже Дэвтона малолетний преступник никогда бы не получил.

Личность Артура Смита, вившегося вокруг Блэра и «Анимал Фарм», заинтересовала полковника не меньше уголовного прошлого Аллена. Может быть, снова сработала его подозрительность, но он нарочно выяснил, что по-русски слово «Кузнечик» обозначает не только насекомое, его можно перевести и как «маленький кузнец». Да, Смит — самая распространенная в Англии фамилия, но все же… Артур Смит единственный не принимал участия в обсуждении русского педагога и Советской России, что наталкивало на определенные подозрения… Аллен, например, без зазрения совести якшался с докерами-коммунистами и знать не хотел ребят из БСФ. И книгу русского педагога, в отличие от Смита, прочел, а также вызывающе демонстративно читал еврея Зигмунда Фрейда.

Директор Бейнс сказал, что тут полковник перемудрил, потому что Аллен читал не только еврея Фрейда, но и немца Ницше на языке оригинала.

* * *

Тони проснулся в ознобе, с головной болью и отвратительным вкусом во рту. Зачем же он так нажрался? Да еще и в закрытом клубе — поставил пригласившего его Бернала в неловкое положение…

По всей комнате рассыпались отпечатанные автоматоном листки с Ужас-Какими-Секретными-Записями, на которых остались следы ботинок, — вечером Тони протопал по ним к дивану, не заметив. Раздеться и разложить диван он тоже не сумел…

Зачем он подрался с Блэром? Впрочем, трезвая мысль о том, что делать этого не следовало, не могла соперничать с чувством глубокого удовлетворения от содеянного.

Горячей воды не было — в октябре явление редкое. Отопление, как выяснилось, тоже отключили — озноб, оказывается, вовсе не был следствием похмелья, а имел самые что ни на есть объективные причины: холодину в квартире.

Будильник показывал десять утра, следить за Блэром было поздно…

От ледяного душа голова заболела только сильней, от горячего кофе затошнило еще больше… Тони собрал с пола Ужас-Какие-Секретные-Записи, сел в кресло, закутавшись в одеяло, и попытался разложить листы по порядку, но и тут его ждала неприятность: он забыл сообщить автоматону, что страницы следует пронумеровать.

Конечно, распечатанная на три сотни страниц инструкция была необычайно полезна — но только после того, как Звереныш окажется хотя бы в поле зрения… Объемный опус не содержал самого необходимого: как выглядит эта смертельно опасная тварь.

Волки сказали, что Потрошитель — мертвяк, инструкция этому противоречила. Нет, там ни слова не говорилось о происхождении Звереныша, но десяток страниц посвящался его пищевому рациону — тварь нуждалась в еде, преимущественно в животном белке, включая не только мясо, но и молоко (рецепт молочной смеси прилагался). Это означало, что он все-таки охотится, а не рвет свои жертвы на куски в приступах неудержимой злобы.

У взрослого мужчины был шанс справиться со Зверенышем, но Тони предпочел бы сначала его обездвижить, потому что тварь кусалась, — несколько страниц осветили первичную обработку ран, ею нанесенных, и последующее их лечение. Ядовитым змеем Звереныш не был, но бактерии, содержавшиеся в его слюне, могли вызвать тяжелую лихорадку и много других смертельно опасных последствий.

Наверное, полчище таких вот розовых кроликов (лысых шавок) представляло бы опасность для армии потенциального противника, но Великобритания предлагала немцам не полчище, а единственный экземпляр и раскрывать секреты создания Звереныша не собиралась.

Тони сложил в голове сказанное принцессой и переданное мистером Си: по всему выходило, что «настоящий арийский мальчик» должен сам разыскать и изловить Звереныша, пока люди Уинстона его не уничтожили. Нет, инструкция — это прекрасно и полезно, но, например, короткое слово «обездвижить» оказалось емким донельзя и включало в себя непрерывную цепочку врачебных манипуляций, а не единственный выстрел шприцем, как думал Тони изначально. Выстрел лишь расслаблял Звереныша, после этого требовалось подойти и сделать укол, желательно внутривенный. И повторять, повторять инъекции чуть ли не каждые десять минут. А в случае угнетения дыхания колоть под язык еще один препарат с трудно произносимым названием. Впрочем, в инструкции говорилось, что новейшие немецкие технологии в производстве синтетических волокон позволяют выбрать веревку, способную удержать Звереныша связанным (указывалась прочность веревки на разрыв).

И если веревку можно поискать, то где взять средство «расслабить» монстрика? Вряд ли оно продается в аптеке без рецепта. Не говоря о том, что в поисках Звереныша ветераны имеют большие преимущества. Опять же, убить всегда проще, чем взять живьем.

Тони набрался наглости и полез в аналитическую машину МИ5 через автоматон среди бела дня, когда его присутствие там могло быть легко обнаружено. Его автоматон не оставлял номера в телеграфной сети — этой деталью Тони гордился, он когда-то потратил не один день на кодирование столь полезной способности своей вычислительной машинки, но в момент контакта кодер МИ5 мог засечь номер… Впрочем, кодер МИ5 наверняка сидел в кресле, повернувшись к аналитической машине спиной, и плевал в потолок.

Сведения об «Анимал Фарм» были хорошо прикрыты от посторонних — между прочим, статистически надежным ключом. Однако аналитическая машина знала ключ, оставалось только правильно попросить ее этим ключом воспользоваться, а это гораздо проще, нежели разгадывать Очень-Сложные-Шифры.

Ну, что до простоты, то просьбу аналитическая малышка выполнила не сразу, а выполнив, изрядно Тони разочаровала: информация хранилась на автоматоне «Анимал Фарм» и ни одна ссылка не отвечала — телеграфный аппарат автоматона был выключен. Единственное, что удалось узнать у малышки МИ5, так это почтовый адрес Фермы (а значит, следить за Блэром никакой необходимости не было).

Дэвид Лейбер упоминался в базах данных МИ5 только в связи с преступлением на Уайтчепел-роуд. На Ферме он не работал, а работал он в лондонском офисе крупной американской юридической фирмы, которая имела полноценную аналитическую машину Беббиджа, снабженную тремя десятками телеграфных аппаратов. Конечно, в открытом доступе Тони обнаружил только настойчивые призывы пользоваться услугами именно этой компании, но закрытые для просмотра данные были закрыты весьма условно — паролем из шести символов, которыми оказались шесть единиц. Впрочем, балансы, налоговые платежи, списки акционеров и сотрудников, доходы по акциям — все это не представляло никакого секрета и подлежало публикации в периодической печати.

Дэвид Лейбер был принят на работу в лондонский офис примерно год назад, в начале октября прошлого года. Имел диплом Лондонского университета, полученный в Саутгемптоне, в институте Хартли, что само по себе затрудняло его проверку (Тони записал номер диплома), а рекомендацию получил — надо же, какое совпадение! — из английского военного министерства… Имея такую рекомендацию, можно вообще не иметь диплома. Но диплом Тони все-таки проверил: да, он действительно был выдан на имя Дэвида Лейбера четыре года назад, о чем в реестре была сделана соответствующая запись, но студента с таким именем в институте Хартли не значилось.

Взлом аналитической машины налогового управления потребовал времени: до октября прошлого года Дэвид Лейбер не платил налогов. Вообще. Ни на наследство, ни на недвижимость, ни на имущество, ни даже жалких платежей в фонды социального страхования… Зато приобрел собственный дом на Уайтчепел-роуд в конце сентября прошлого года. И что, налоговое управление не заинтересовалось, откуда он взял деньги?

Свидетельство о рождении Лейбер получил в Саутгемптоне, и ехать туда, чтобы проверить записи в метрических книгах, Тони не очень хотел. Он почему-то не сомневался, что записи в метрических книгах не будет. Свидетельство о браке (с Алисой Лейбер, урожденной Оуэнс) было выдано там же, около трех лет назад. А может, и будут записи. Поди докажи без экспертизы, когда появилась запись и не поверх ли другой она сделана.

Алиса Оуэнс тоже не платила налогов до сентября прошлого года, а в сентябре получила наследство и полностью уплатила с него налог.

Взламывать аналитическую машину банка, откуда поступали платежи на счета налогового управления, Тони не стал — себе дороже, — но обратил внимание, что налоги с доходов Дэвида Лейбера переводились со счета его жены.

В Англии нет законодательно закрепленной программы защиты свидетелей, но когда защита требуется, ее обеспечат и без программы. И конечно, внезапное появление Дэвида Лейбера на Уайтчепел-роуд в конце сентября прошлого года более всего ее (защиту свидетеля) и напоминало.

И чему же свидетелем он стал?

Время катилось к пятичасовому чаепитию, головная боль прошла, и зверски захотелось есть. На кухне завалялись бутылка кефира и батон, но кефир прыснул во все стороны, стоило только тронуть крышку, при этом сразу стало ясно, что жидкость с таким запахом пить не следует. Батоном можно было забивать гвозди.

Тони подумал и решил поискать веревку нужной прочности (сделанной по новейшей немецкой технологии) и указанный в инструкции мышечный релаксант, а заодно где-нибудь поесть.

С наружной стороны двери висела записка, сообщавшая, что Тони на три дня просрочил квартплату, а потому, если он не пошевелится, с завтрашнего дня ему отключат отопление и горячую воду. Видимо, сегодняшний день и был завтрашним…

* * *

Очень, очень надо белой еды. Не просто хочется — очень надо. Где холодно и маленькие теплые нелю́ди, нигде не пахнет белой едой вообще. Где тепло и может стать светло сразу, тоже не пахнет белой едой. Везде много красной еды, но маленькие теплые нелюди не убегают громко, а убегают тихо и быстро. Но их много. Очень надо, чтобы были добрые. Просто надо. Есть только злые, а добрых нет никого. Раньше было не надо так сильно, теперь надо сильно. Очень сильно злые пахнут неедой, они были, где холодно и маленькие теплые нелюди, и были опять. Мокро в глазах часто, потому что очень надо белой еды и чтобы были добрые. Надо слова́ и чтобы трогали. Не хочется спать внимательно, хочется спать просто. Где тепло и мягко сразу. Очень хочется громко, чтобы слова́ и трогали, но добрых нет никого.

Глава 2

в которой Тони Аллен посещает «Анимал Фарм», где знакомится с Бинго, Бадди и другими секретами английского супероружия

Аптекарь продал сильный мышечный релаксант безо всякого рецепта, десять ампул, и шприцы — нужно было лишь заплатить вдвое. И веревка, сделанная по новейшей немецкой технологии, нашлась в первом же крупном магазине, там же Тони купил довольно мощный фонарик с микрокотлом и восьмикратный армейский бинокль, отчего, особенно после еды, почувствовал себя вооруженным до зубов охотником на кровожадных монстров.

Дэвид Лейбер погиб. Много ли свидетелей, защищенных программами, в конечном итоге погибает? Любое государство будет утверждать: очень мало. Тони не видел смысла в убийстве из мести, разве что в назидание другим, — но ведь смерть свидетеля, защищенного соответствующей программой, никогда не станет достоянием гласности, а значит, никакого назидания не будет. Поиски же человека, сменившего имя и документы на самые что ни на есть настоящие, требуют времени, сил и денег. Так к чему ломать копья?

Дэвид Лейбер погиб от руки Джона Паяльной Лампы. Ветерана. Похожи ли ветераны на сицилийских гангстеров, чтобы искать и убивать тех, кто когда-то перешел им дорогу? Ни в коем случае. Действия таких людей должны иметь более веские основания, нежели месть (и даже месть в назидание другим). Значит, сменивший имя Дэвид Лейбер угрожал им и с новыми документами? Ну, не обязательно угрожал — просто не должен был остаться в живых по какой-то веской причине.

Или смерть Лейбера — случайность? Вообще-то таких совпадений не бывает. Итак, военное министерство устраивает его на престижную работу, покупает дом, выдает документы. А ветераны (подразделение, некоторым образом связанное с военным министерством, если не сказать прямо: стоящее в прямом подчинении военного министерства) находят его и убивают.

Ветеранам не впервой идти против военного министерства, МИ5, МИ6 и даже самого короля Эдуарда VIII. И Звереныша они ловят, чтобы уничтожить.

Как Тони ни прикидывал, а связи между Зверенышем и Лейбером не находил. Кроме желания ветеранов убить одного и другого. Ну и того, что Эрни искал Потрошителя возле дома Лейберов.

Мысль о проникновении на территорию «Анимал Фарм» не давала Тони покоя. Ну ладно, проникновение — это он хватил. Посмотреть бы на нее через щелку в заборе… Ферма находилась на юго-западной окраине Лондона, в местечке пустынном и диком, и ехать на байке через весь город Тони на этот раз не решился — направился в объезд.

Он не учел, что темнеет в это время года довольно рано, привык к уличному освещению — и отраженному свету кровли, потому был несколько озадачен тем, что до таких далеких окраин кровля не простирается, а фонарей тут нет и в помине. Мистер Си был прав: незачем извещать о своем прибытии всю округу в радиусе пяти миль — следовало оставить байк где-нибудь поодаль, что Тони и сделал, добравшись до главного ориентира — огромного Ричмонд-парка — с северной его стороны.

То, что на карте гордо именовалось Ричмонд-парком, более напоминало лес — разумеется, ухоженный английский лес с расчищенными тропинками и вырубленным подлеском. Тишина, совершенно невозможная в Лондоне, нарушалась только далеким собачьим лаем, будто Тони оказался в глухой деревне. Держаться южного направления в такой темнотище можно было только по компасу, но вскоре Тони нашел ориентир — зарево над городом с северной стороны.

Если на Ферме разводят Зверенышей-Потрошителей (вроде того, которого никак не могут изловить мертвяки-ветераны — элита элит английских вооруженных сил), то стоит ли разгуливать ночью по темному парку, прилегающему к территории такой фермы? Надо отдать должное Эрику Блэру — не такой уж он трус и слабак, если имеет столь опасное место работы.

Далекий собачий лай почему-то казался зловещим — будто механистическим, неживым… И с каждым шагом звучал все громче.

Парк кончился неожиданно, никакого просвета между деревьями в темноте Тони не заметил — просто вдруг вышел на край широкого пустыря, расчищенного и ухоженного, как гигантская площадка для гольфа. Примерно в пятистах ярдах, немного левее, светился окнами трехэтажный дом в викторианском стиле — менее всего напоминавший скотный двор и чем-то похожий на тюрьму. Наверное, черными решетками на окнах… Собачий лай доносился именно оттуда — из-за глухой и высокой каменной ограды. Территория Фермы охранялась служебными собаками (не просто тюрьма — тюрьма категории А), а дырку в заборе, через которую Тони рассчитывал заглянуть внутрь, можно было пробить разве что десятком бронебойных снарядов крупного калибра. И именно поэтому стало ясно, что пришел он по адресу…

Расчищенный (с постриженной травой) пустырь, разумеется, служил единственной цели: к забору нельзя было подойти незамеченным. Колючая проволока поверху ограды и готовые в любую секунду вспыхнуть прожектора подтверждали эту догадку.

Интересно, все это для охраны Фермы от любопытствующих снаружи или наоборот — для охраны любопытствующих от того, что внутри?

Впрочем, к ограде Тони все-таки подошел: никто его не остановил, ни один прожектор не вспыхнул, не завыла сирена, разве что собаки залаяли громче и предметно — почуяли приближение чужака.

Он двинулся вдоль ограды, но быстро добрался до ворот, подход к которым освещался двумя прожекторами, и повернул назад — поискать подходы потемнее. Территория Фермы была обширна, и на противоположную от ворот сторону Тони шел не меньше пяти минут — сопровождаемый собаками. Да, они лаяли и в самом деле странно — будто запись фонографа. Как заведенные. И чувствительность их носов вызывала уважение — ведь не видели же они через стену, и тем не менее безошибочно угадывали передвижение Тони.

Не могло не быть второго входа — и Тони его нашел. Как раз возле пожарного водоема (с соответствующей табличкой, чтобы никто случайно не принял его за пруд), затянутого ярко-зеленой ряской, — и это во второй половине октября. Постриженная травка под ногами тоже вполне себе зеленела, что наводило на мысли о близком источнике радиации, так необходимой мертвякам…

Волки сказали, что Потрошитель мертвяк и пахнет мертвяком… И хотя расшифрованная инструкция этому противоречила, волчий нюх обмануть было трудно.

К пожарному водоему выходили ворота похлипче и попроще, чем освещенные прожекторами, одна их металлическая сворка даже немного перекосилась, открывая щель, через которую все-таки можно было одним глазком заглянуть внутрь, что Тони и сделал, — и отшатнулся, потому что на створку тут же кинулся здоровенный пес, качнул ворота, скрежетнул когтями по железу… Тони не сразу сообразил, что укусить его собака не сможет, таким неожиданным, напористым был ее выпад…

Это был доберман-пинчер, зверь, по слухам, выведенный для охраны тюрем и концлагерей. Когда Тони снова глянул через щелку в воротах, то увидел четырех псов, круживших неподалеку. Изредка кто-нибудь из них кидался на металлические створки, и Тони машинально отстранялся (сдерживая желание отскочить в сторону) каждый раз, когда перед глазами возникала зубастая собачья пасть.

Звуки, которые они издавали, не совсем соответствовали их темпераментным действиям, но главное — не соответствовала этому и мимика… Пес кидался на ворота с лаем — но нормальный пес должен был брызгать слюной и щериться, показывать клыки. Эти же звери зубов не показывали — ну точно как доктор W., улыбавшийся только глазами! Тони решил было, что собаки напичканы какими-то наркотиками — для пущей злобы, — но тут одному из зверей удалось просунуть в щелку узкий нос, и в лицо ударил не ожидаемый запах псины, а крепкий, терпкий дух химической лаборатории…

Боже правый, это были мертвые собаки!

Тони снова непроизвольно отшатнулся от ворот. Рассуждать о некротизации животных умозрительно — совсем не то, что столкнуться с мертвяком-пинчером. Некротизация людей имеет целью сохранение личности и разума, хотя и появилась в результате опытов по созданию универсального солдата. У собаки нет ни того, ни другого, тем более у собаки служебной, воспитанной для караульной службы в компании себе подобных, — такой пес вовсе не друг человека, привязанный к хозяину узами любви и преданности. У таких обычно и хозяина нет — служители, инструктора, вожатые… Эти псы и живыми-то человеку скорей враги, а мертвые…

Вот уж действительно — исчадия ада. И в чью же больную голову пришло проводить некротизацию таких собак?

Вспомнился разговор о лысой собачке старухи Пэм: каким нелепым показалось тогда предположение докеров о том, что животному можно сделать инъекцию… Пожалуй, это не укладывалось в базовые этические нормы, хоть и показалось очевидным с самого начала. Впрочем, война в принципе не укладывается в базовые этические нормы.

Доберман-пинчеры — красивые, грациозные собаки, и красота их функциональна. Они — совершенство быстроты и силы, как пущенная стрела…

Мертвые пинчеры двигались неуклюже, переваливались с боку на бок, будто имели механистические конечности. Взгляды у них были тусклыми, матовыми — остекленевшими. Некротизация отключает главный инстинкт живого — инстинкт самосохранения (что бы об основных инстинктах ни думал доктор Фрэйд). Интересно, к потере каких основополагающих свойств характера это ведет, если отсутствует разум?

Заглянув в щелку снова, Тони думать забыл об инстинктах мертвых собак… И лучше бы ему никогда не видеть существа, появившегося в узком поле его зрения (и направлявшегося к воротам)…

Страх был парализующим, липким, потным — от него на голове шевельнулись волосы, а ноги приросли к земле. Наверное, существо являло из себя какой-то архетип с самого дна темных закоулков подсознания — это был гибрид человека и собаки, прямоходящий пинчер, псоглавец, очевидно мужского пола, с покрытым шерстью почти человеческим телом. Чепрачного окраса…

Существо двигалось неловко, то приподнималось на носки (и тогда напоминало вставшего на задние лапы пса), то опускалось на пятки, выпячивало колени и шагало мелко, поворачиваясь на каждый шаг всем телом (и напоминало пса в позе «служить»). Пустой взгляд остекленевших, подернутых бельмами глаз смотрел сквозь стену, сквозь лаявших пинчеров, сквозь Тони… Тем не менее уродище добралось до ворот, из пасти его вырвалось что-то вроде храпа — и означало, должно быть, рык, — а потом залаяло. Но лай этот очень мало напоминал собачий — скорей, неумелую, жалкую попытку человека подражать собаке. Он был бы смешон, если бы не был так страшен. И так близок от лица. Тони явственно ощутил предобморочную дурноту (он терял сознание один раз в жизни, но запомнил, с чего это начинается). Пожалуй, некротизация животных не так уж сурово нарушала базовые этические принципы — по сравнению с созданием такого вот чудовищного гибрида…

Именно в эту секунду, когда Тони совершенно не ожидал нападения со спины, сзади на него навалились сразу двое или трое — выломали руки, уложили в грязь лицом, сели на ноги и придушили его собственным шейным платком. Наверное, Тони не услышал их приближения из-за собачьего лая, иначе им вряд ли удалось бы так быстро с ним справиться.

Удар остроносым ботинком под ребра был весьма ощутимым и оборвал дыхание — врезали с чувством и хорошим замахом. И, видимо, со знанием дела, потому что следующие два удара подряд пришлись по сухой кости чуть выше лодыжки, в одно и то же место. Если бы Тони мог вдохнуть, он бы вскрикнул. И, понятно, после этого отбиваться ногами у него бы получилось плохо (ну как минимум в течение часа, а скорей всего и дольше).

— Ну вот, теперь поставьте его на ноги, — произнес над головой смутно знакомый голос. — Но руки не отпускайте.

Тони попытался сопротивляться, но руки выкрутили слишком уж круто, да и на ногу было не наступить. Оставалось только отплевываться грязью, попавшей в рот. Державших было трое — третий натягивал шейный платок, не позволяя согнуться еще ниже, а потом еще и ухватил за челку, дернул к себе неожиданно — в шее что-то щелкнуло…

Четвертым был Эрик Блэр, разнорабочий Фермы по штатному расписанию, хотя экипировкой и походил на тюремного охранника.

Удар открытой ладонью по уху только кажется безобидным — на самом же деле может порвать барабанную перепонку: оглушает, ошеломляет, лишает воли. И не оставляет существенных следов. Наверное, бирманских полицейских где-то учат этому нехитрому и эффективному приему.

Нет, ну не мерзавец ли? И ведь скажет, что в темноте не узнал партнера по бриджу… Ничего личного — только функция охраны секретного объекта МИ5.

— Бэзил, открывайте калитку, — скомандовал Блэр (голос показался далеким и тихим). — Сунем шпиона к собачкам и скажем, что он сам пролез на территорию.

Если Блэр хотел Тони напугать, то удалось ему это блестяще — Тони давно не испытывал такого острого, всепоглощающего страха. Конечно, можно немного посопротивляться четырем мертвым доберман-пинчерам, которые не чувствуют боли и не боятся за свою жизнь, но итог, в общем-то, ясен: разорвут на куски, притом не сразу, а минут за десять-пятнадцать. Можно еще помолиться, чтобы кто-нибудь из них побыстрее порвал тебе сонную артерию, — говорят, потеря сознания наступает через тридцать секунд, — но молитва не очень надежное средство в такой ситуации, работает не всегда.

А помощники приняли слова Блэра всерьез: некто отпустил придушивший Тони шейный платок, за спиной стукнул засов, громыхнул лист железа и потихоньку скрипнули петли.

— Тубо, — рявкнул некто на пинчеров, и петли заскрипели громче.

Вполне возможно — и даже очень вероятно, — что охранники Фермы имеют негласное благословение начальства на столь простой способ расправы с любопытными, но Блэр наверняка рассчитывал на мольбу о пощаде… Ну, чтобы его победа не вызывала сомнений. И, чем черт не шутит, если погромче взмолиться, он хлопнет себя ладошкой по лбу и скажет, что не узнал товарища, принесет искренние извинения, прикинется виноватым и раскаявшимся…

— Блэр, да ты слетел с катушек… — выговорил Тони, когда его дернули назад, к воротам. Ну, чтобы у Блэра не осталось оправданий насчет «не узнал» или «в темноте не разглядел». — Мы же не в Бирме, а в Лондоне.

Надо сказать, Блэр очень артистично изобразил замешательство: приостановился, велел своим подождать, сделал вид, что всматривается Тони в лицо, включил фонарик, висевший на поясе… И, как и предполагалось, воскликнул с удивлением:

— Аллен? Что ты тут, черт возьми, делаешь?

— Вообще-то я искал тебя и собирался извиниться за вчерашнее.

— Это не лучшее место для встречи со мной… — растерянно промямлил Блэр — ответ, очевидно, поставил его в тупик.

Следовало врезать ему еще разок и хорошенько, как только стали свободны руки, но Тони от этого удержался.

В просторном помещении у ворот на КПП, которое было бы неприлично назвать сторожкой, стены сияли белизной; свет, не дающий теней, исходил прямо из потолка, а покрытие пола мгновенно впитывало пыль и грязь. Оборудованию, с помощью которого открывались ворота, позавидовал бы Букингемский дворец: датчики движения подавали сигнал для запуска факсимильной машины, и та отправляла запрос на аналитическую машину МИ5, после чего на прием включался телеграфный аппарат, — без разрешения Секьюрити Сервис ворота просто не открывались.

И вот в этом чистом, светлом и оборудованном по последнему слову техники помещении на столе с клеенчатой скатертью стоял чайник с допотопной газовой горелкой, толпились грязные металлические кружки, валялись шкурки от колбасы и чешуя сушеной рыбы — что несомненно роднило помещение с обычной сторожкой или бытовкой. На изящном стуле (с регулировкой высоты сиденья и наклона спинки) скучал, разложив локти по столу, самый обычный моро-пес, в рабочей куртке и кепи, надвинутом на глаза. И что-то в его лице выдавало доберман-пинчера, задремавшего на солнцепеке. Двое помощников Блэра тоже оказались моро-собаками, самыми обычными, мирными и добродушными, а третий, невысокий, чернявый и хромой, по виду отставной лейтенант с кошачьим именем Бэзил, был им чем-то вроде куратора. Они в сторожку не пошли. В углу на подстилке дремал еще один доберман-пинчер — самый обычный живой пес, лениво приоткрывший глаза, когда Блэр распахнул двери и пропустил Тони вперед.

За полчаса чаепития и разговоров о политике (а Тони очень старался вести честный диспут без перехода на личности и мордобоя) он увидел, как открываются ворота, и догадался, что привратный автоматон является частью установленной где-то на территории мощной аналитической малышки. И очень жалел, что не взял с собой снотворного, чтобы подсыпать его в чай Блэру и в еду двум пинчерам — моро и не моро. Ознакомиться с материалами в базах данных Бебби он бы не смог, но настроить телеграфный аппарат на включение в нужные часы вполне успел бы.

В сверкающем холодильнике хранились не только пищевые брикеты, под действием пара превращавшиеся в добрую еду, но и банки с пивом, соленые орешки, сухие колбаски и собачий корм — для моро и не моро.

— Бинго! — позвал Блэр, подойдя к холодильнику за следующими банками пива.

Пес на подстилке вскинул голову и навострил уши.

— Иди-иди сюда, красавец! — добродушно усмехнулся Блэр и повернулся к Тони. — Чем лучше я узнаю людей, тем сильней люблю собак.

Тони не полез в бутылку.

— Бинго! Включи синюю лампу!

Пес с готовностью поднялся и потрусил к двери, где толкнул лапой один из четырех выключателей на стене, — помещение залил приятный синеватый свет вместо резкого белого.

— Молодец, приятель. — Блэр оглянулся и подмигнул Тони. — Возьми себе косточку номер шесть.

Пес преданно взглянул Блэру в глаза, подошел к холодильнику, открыл дверцу ножной педалью — и взял с нижней полки искусственную желатиновую косточку, над которой висел ярлык с номером шесть…

Закрывать холодильник пес не умел, и это Блэр с торжеством проделал сам.

— А? Видал? Бинго — гордость Фермы. Умнейший пес. И ведь какой красавец, а?

Тони не мог с ним не согласиться — бросалась в глаза разница с неуклюжими мертвыми пинчерами: живые мышцы перекатывались под лоснящейся шкурой, глаза смотрели внимательно и умно, на морде отражались самые разнообразные собачьи эмоции, от ленивого равнодушия до полного счастья обладанием желатиновой костью.

— А выдержка? Какая выдержка! Бинго, нельзя!

Пес буквально выронил кость из пасти и замер над ней, роняя на пол слюну.

— Можно, возьми, — снисходительно скомандовал Блэр. — А какая скорость реакции? Это отдельное направление работы — мгновенный переход от возбуждения к торможению. Он только кажется добродушным. Но одного слова довольно, чтобы Бинго за минуту порвал тебя на куски.

Предупреждение прозвучало угрожающе, с намеком, но Тони не стал заострять на этом внимания.

— Ну, за минуту вряд ли, — отшутился он. — Собака весом в сорок килограммов для взрослого мужчины смертельной опасности не представляет…

Как и Звереныш… Тони насторожился: вряд ли Блэр по своей инициативе станет выбалтывать секреты «Анимал Фарм», но по поручению МИ5…

— Я тебе сейчас покажу еще один трюк, чтобы ты не сомневался, — подмигнул ему Блэр и сунулся под мышку — о том, что там спрятана кобура, Тони догадался еще по дороге к сторожке.

Выхватывать пистолет Блэр умел быстро и стрелял метко. Надо сказать, трюк и вправду поражал воображение, потому что выстрелил он красавцу и умнице пинчеру в глаз…

Не то чтобы Тони любил собак больше, чем людей… Но никогда не испытывал потребности убивать или мучить бессловесных и беззащитных перед человеком тварей. Наверное, надо было ахнуть от удивления, как ребенок в цирке, но Тони только напрягся — даже если это трюк, то чересчур жестокий. Пуля вошла в глаз собаки на самом деле, в этом не было никаких сомнений и никакого обмана зрения, кровь хлынула на специальное покрытие пола и быстро в него впиталась, но пес не упал замертво и по команде подошел к Блэру.

— Можешь убедиться — никакого фокуса. Потрогай — отверстие настоящее, — предложил Блэр.

Пожалуй, вид псоглавца за воротами произвел на Тони меньшее впечатление, чем это предложение. Снова появилось предобморочное головокружение и к горлу подкатила тошнота, что повеселило Блэра.

— Эй, Аллен! Ты же не юная леди, чтобы хлопнуться в обморок из-за такой ерунды! Да не бойся, потрогай!

Наверное, он очень хотел, чтобы Тони таки хлопнулся в обморок, будто юная леди, а потому пришлось принять настойчивое предложение — рана была настоящая. Горячая. Склизкая. Кровавая — и пахшая кровью. Но пес ее словно и не замечал.

Моро-пинчер любезно протянул Тони салфетку — вытереть палец.

— Гляди! Гляди! — толкнул его Блэр. — Не жмурься!

Тони в самом деле зажмурился, опасаясь, что его стошнит.

Рана затягивалась так быстро, что процесс можно было отследить взглядом. Не просто затягивалась келоидным рубцом, на ее месте появлялся новый глаз… Трюк? Может, и трюк… Не прошло и десяти минут, как бедняга Бинго снова превратился в обычного пса с обоими глазами, смотрящими умно и преданно…

— Ну? Убедился? — удовлетворенно рассмеялся Блэр. — Ты до сих пор не веришь, что он порвет тебя на куски за одну минуту?

Тони осторожно пожал плечами и полез в карман за папиросами. Прикурить удалось с третьего раза — руки тряслись и спички ломались одна за другой.

— Я покажу тебе еще один трюк, но не вздумай сблевать на пол!

На этот раз он выстрелил собаке в грудь, и это было бы не так страшно, если бы не последствия: пуля будто взорвалась на широкой, мускулистой собачьей груди, в стороны полетели ошметки плоти, крови и шерсти; наружу, будто отпущенная пружина, вышел обломок ребра — впрочем, пес не чувствовал боли и продолжал с преданной собачьей улыбкой смотреть Блэру в глаза.

Производство разрывных пуль было запрещено Версальским договором, но что Великобритании до Версальского договора, если по улицам Лондона бродит Звереныш? А теперь Тони не сомневался, что демонстрация «трюков» имеет к операции «Резон» самое непосредственное отношение.

— Разрывная? — спросил он, глядя, как затягивается огромная рана на собачьей груди.

— Нет. Вон она, на полу валяется. Видишь? Этот трюк гораздо проще первого — тут не физиология, а чистая механика. У Бинго под ребрами — пластина из кейворита, пуля меняет траекторию и ведет себя как разрывная. На самом же деле повреждения поверхностны и не опасны для жизни. Если хочешь, я покажу этот трюк на Бадди. — Блэр кивнул на моро-пинчера. — Но Бадди чувствует боль и не способен к столь быстрой регенерации тканей.

— Не надо, — оборвал его Тони — потому что Блэр приподнял пистолет.

— Как хочешь, — пожал плечами Блэр.

Пожалуй, Тони было позволено задавать вопросы, и он решил этим воспользоваться.

— Бинго… мертвый?

— Нет. Мертвым был его отец. И, кстати, совершенно не отличался от живого, ну ничем вообще, даже сука принимала его за обычного кобеля. Но к регенерации тканей он был неспособен. Мертвое все же менее устойчиво, чем живое.

Вот оно. Бинго тоже Звереныш? Некро не способны к регенерации тканей, разве что к принудительной, в специальных условиях со специальной аппаратурой, но никак не во время боя. Наверное, отсюда и начинался новый виток в создании английского супероружия: щенки наследуют способности некро-отцов и многократно превосходят их в способности выживать. По меньшей мере, сохранять целостность организма под огнем.

— Бинго, умри! — скомандовал Блэр.

Но вместо того чтобы упасть на пол и протянуть ноги, пес захлопнул пасть и замер.

— Приглядись. Он не дышит. Он может задерживать дыхание на несколько часов, ему не страшны ни завалы, ни газовые атаки, ни пребывание под водой. Говорят, потому он так прожорлив, — без кислорода сжигается в несколько раз больше калорий. Бинго, отомри. А еще он дьявольски силен. Просто дьявольски. И ловок.

Блэр достал из ящика стола гаечный ключ и бросил его собаке в морду. Пес поймал ключ на лету — надо сказать, от звука, с которым железо ударило по песьим зубам, Тони едва не свело челюсть, — а потом, прижав ключ лапой к полу, зубами согнул его под прямым углом…

— Ну? Теперь веришь? Что тебе с ним не справиться? — торжествующе заключил Блэр, и Тони не стал спорить.

— Послушай, а то чудовище, киноцефал, которого я видел за воротами… Он тоже чем-то хорош?

— Не такое он и чудовище. Это Рекс, существо совершенно безобидное и несчастное. Неудачный опыт морофикации некропса. Мертвое не способно развиваться — он даже толком не научился ходить. Некротизация моро — совсем другое дело.

— А… это разве не опыты на людях?

— Юридически моро не считаются людьми, — уклончиво ответил Блэр. — Это в Германии к моро относятся с трепетом и кормят их мясом представителей неполноценных народов.

— То, что ты говоришь, — полная чушь, — проворчал Тони. — В Германии хорошо относятся к моро — как к домашним животным. Но человеческим мясом их никто не кормит, поверь. Это такие же досужие сплетни, как и то, что евреи пьют кровь христианских младенцев.

— Тем не менее, в Германии планомерно уничтожают евреев. И это факт, а не досужая сплетня, — отрезал Блэр.

Тони опять не полез в бутылку и зашел с другой стороны:

— Юридически моро не считаются людьми, но они наделены разумом, а потому и животными юридически не являются. Насколько мне известно, моро лишь ограничены в некоторых гражданских правах, и только. Даже закон о сегрегации не был принят. Я уже не говорю об этической стороне вопроса.

— Моро — довольно тупоголовые существа, подверженные стадному чувству. Поверь, я имел с ними дело, здесь их много.

Судя по экипировке, Блэр имел с ними примерно то же дело, что и с бирманцами… И решил доказать свою точку зрения.

— Бадди, сколько будет шестью пять?

— Я не знаю, мастер… — без тени раскаянья ответил тот, не пошевелившись.

— Бадди, — вскинулся Тони, — а можешь повторить наоборот: пять-семь-три-восемь?

— Восемь-три-семь-пять, — флегматично произнес тот.

— Блэр, а ты? Шесть-два-девять-семь?

— Семь-два-девять… Тьфу… Семь-девять-шесть-два!

— Бадди, а теперь ты: восемь-пять-семь-шесть-три-четыре-два-девять-один-два-семь?

Бадди воспроизвел сказанное в обратном порядке с той же невозмутимостью.

— Способности попугая, — фыркнул Блэр.

— Это один из пунктов шкалы Штерна. Для определения умственных способностей ребенка. Один пункт ни о чем не говорит, так что не расстраивайся. Я уверен, по остальным ты обойдешь Бадди без труда. Ну, вот например: кость, мясо, рыба, варенье, горло. Что лишнее?

— Горло, конечно, — высокомерно ответил Блэр.

— Кость, — задумчиво изрек Бадди.

— Горло не едят.

— Как это «не едят»? — На этот раз Бадди выпрямился и уставился на Блэра с неприкрытым удивлением. Но потом вздохнул и принял прежнюю позу: развалившись локтями на столе с опущенным на глаза кепи. — Едят-едят… Еще как едят…

— Доктор Штерн — еврей, — со злостью процедил Блэр. — Наверняка его шкала сделана с единственной целью: доказать превосходство еврейских детей над детьми гоев.

— Бадди, ты еврей? — спросил Тони.

— Нет, мастер. Я моро-первородок.

— Я почему-то так и думал. Скажи, ты подвержен стадному чувству?

— Чего? — равнодушно переспросил тот.

— Ну, тебе нравится ощущать себя частью стада?

— Не знаю, мастер. А что такое «стадо»?

Надо было задавать вопросы, а не насмехаться над Блэром, — но удержаться от соблазна было слишком трудно. По тому, на какие вопросы он отвечать не станет, можно делать некоторые выводы… И только Тони хотел взять себя в руки и перейти к делу, как раздвижные двери в сторожку с тихим шорохом поехали в стороны и на пороге появился крупный пожилой человек в белом халате, а за его спиной толпились моро-пинчеры (наверняка родные братья Бадди) с автоматическими ружьями системы «Максим» (модели 35SSM — самозарядная скорострельная модифицированная) в руках.

Глава 3

в которой Тони Аллен знакомится с доктором Сальватором, его экспериментами и оперблоком «Анимал Фарм»

— Блэр, что здесь делает посторонний? — спросил вошедший свысока.

Блэр поднялся и от удивления несколько раз открыл и закрыл рот. Сделал вошедшему непонятный знак, подвигал многозначительно бровями…

— Я, кажется, задал вам вопрос. — Высокий старик смерил Блэра взглядом из-под сросшихся черных бровей, которые плохо сочетались с его благородной совершенной сединой.

— Доктор Сальватор, давайте обсудим ваш вопрос за дверью, без посторонних, — наконец-то нашелся Блэр.

— Не думаю, что в этом есть резон, — свысока ответил доктор, и Тони очень захотелось сказать вместо Блэра: есть-есть, и еще какой — «Резон» с большой буквы! О чем Блэр и хочет сообщить без посторонних, а при Тони сделать это стесняется.

— Доктор… хм… Сальватор, мне кажется, что Блэр получил насчет меня указания от вышестоящего начальства, — сказал Тони, чтобы облегчить Блэру задачу.

Глаза старика сверкнули из-под бровей неприкрытой ненавистью, яркие губы изогнулись презрительно, он молча подвинулся в сторону и кивнул моро-пинчерам на Тони. Они вломились в сторожку с проворством и выучкой группы захвата, распределились так, чтобы держать под прицелом всех присутствующих, включая Бинго, а вслед за ними через порог переступил человек в военной форме с сержантскими нашивками. Он-то и предложил Тони встать и протянуть руки вперед, на которых тут же защелкнул наручники.

Прищуренные глаза Блэра метались по сторонам, лицо искажалось то ли злостью, то ли досадой, и в конце концов он процедил сквозь зубы:

— Вы ответите за это, доктор Сальватор.

— Не волнуйтесь, я всегда отвечаю за свои поступки и теперь тоже к этому готов. Можете строчить донос прямо сейчас, мне к вашим доносам не привыкать. Но знайте: человек, которого вы впустили за ворота, шпион кайзера, нацист. Не вы ли кричали на Кейбл-стрит «¡No pasarán!» и собирались воевать с фашистами в Испании?

Блэр удивленно покосился на Тони.

— Доктор, с чего вы взяли, что я нацист? — осклабился Тони. — У меня в кармане лежит паспорт гражданина Великобритании.

Доктор не удостоил его ответом, а сержант бесцеремонно подтолкнул вперед, к двери. Под прицелом было глупо сопротивляться.

— Я получил приказ, — попытался оправдаться Блэр, — у меня не было сомнений, что он отдан с самого верха!

— Блэр, вам ли не знать, что на самом верху как раз и сидят предатели? — снисходительно покачал головой доктор. — Запомните: чтобы жить по совести, не все приказы нужно выполнять с таким рвением…

Ох, ну надо же — настоящий интеллигент, плохо представляющий себе, что такое приказы и зачем их надо выполнять… Побольше бы таких в вооруженных силах Великобритании, и победить английскую армию сможет и швейцарская гвардия Ватикана.

Во дворе накрапывал дождь — над Фермой не было кровли. Двери закрылись за спиной тихо и плавно, когда почетный эскорт Тони покинул сторожку.

— Доктор, вы когда-нибудь слышали о презумпции невиновности? — Тони попытался оглянуться, но сержант врезал ему дубинкой по плечу — наверное, тоже не любил наци. Стоило порадоваться, что теперь полицейские дубинки делают из резины, а не из дерева, но куртка осталась у Блэра в сторожке, и через тонкую рубаху удар вышел чувствительным.

Доктор не опустился до ответа на поставленный вопрос. В глубине души Тони надеялся, что его просто выставят за ворота, но ошибся — его повели в сторону дома в викторианском стиле. Что ж, не бывает чего-либо дурного без чего-нибудь доброго: взглянуть, что же таится в самом сердце «Анимал Фарм», было бы полезно. Даже мельком.

Тони уверенно шагнул в дверь, открытую доктором при помощи перфокарты, и приостановился на пороге — это было потрясающе… О таком он читал только в научно-фантастических романах: стекло, металл и ослепительно белый пластик, прозрачная шахта лифта… Откуда бы у МИ5 такие деньги? Помещение сперва показалось замкнутым, и только приглядевшись можно было рассмотреть контуры дверей, сливавшихся со стенами. Четверо моро-доберманов остались во дворе, а двое последовали за Тони, держа его на прицеле.

Лифт, сверкая хромированными гранями, опустился с легким шорохом, а не с воем, грохотом и звоном, плавно остановился, двери отъехали в сторону бесшумно. Тони поколебался снова — теперь из-за того, что пол в лифте был совершенно прозрачен: казалось, что сейчас шагнешь в бездну… Подумалось даже, что здесь так принято расправляться с людьми, убеждения которых кажутся доктору Сальватору неправильными, и когда охранник толкнул Тони вперед, тот попытался устоять на месте. После этого между лопаток ударили уже не рукой, не дубинкой, а прикладом автоматического ружья.

Нет, не бездна — всего лишь армированное стекло, и весьма прочное, было под ногами. Но все равно, ехать в лифте с непривычки показалось жутковатым. Управлялся он светившимися в толще стекла кнопками.

К удивлению Тони, лифт поехал вниз, а не вверх. Глубоко вниз — перед глазами проплыли пять уровней, и каждый из них стоил того, чтобы на нем остановиться и рассмотреть подробности. Дагерротипическая память фиксировала всё, на что падал взгляд, и подумалось, что доктор или дурак, который никогда не имел дела с профессиональными шпионами, или… или уверен, что Тони воспользоваться полученной информацией не сможет, потому что никогда с Фермы не выберется…

Особенное впечатление произвели расположенные на третьем сверху уровне клетки с самыми разными животными — от кроликов и крыс до мартышек и орангутангов. Но то, что Тони увидел на уровне ниже, заставило его содрогнуться и всерьез озаботиться собственной судьбой: это были стеклянные боксы с людьми — и моро, и не моро. Безумные взгляды, искаженные лица — или застывшие маски вместо лиц. Наверное, «Анимал Фарм» требовались подопытные, в мирное время с этим всегда есть проблемы, не то что во время войны, когда для опытов используют военнопленных. В Германии дела обстояли проще: там «человеческий материал» всегда был под рукой — из числа представителей неполноценных народов, что убедительно доказывало: врачи-нацисты не сомневаются в том, что все люди устроены одинаково. Четыре мертвых пинчера, готовые разорвать тело нарушителя границы на куски, показались вдруг меньшим злом…

Лифт сполз на шестой сверху уровень и затормозил быстро и осторожно, будто увяз в невидимой овсяной каше. Тут не встретилось ни белого пластика, ни стекла, а металл был преимущественно ржавым. Двери лифта открылись в противоположную сторону, и на этот раз сержант сразу толкнул Тони прикладом, почему-то ожидая сопротивления.

Это был обычный подвал, как в многоквартирных домах: анфилада с проложенными коммуникациями, паровыми котлами, реакторами, разводкой газовых труб. Серая некрашеная штукатурка на стенах и низком потолке, грубый пупырчатый бетонный пол, тусклые газовые лампы… Теплая влага в воздухе, затхлая и душная.

Доктор остался возле лифта, не сказав своим подчиненным ни слова, — проинструктировал их заранее? А может, они водили сюда людей регулярно и знали, как действовать?

В одном из помещений анфилады они свернули и дальше двигались по широкому коридору с проложенными по полу трубами, мимо множества серых металлических дверей без надписей и опознавательных знаков. По какому принципу была выбрана дверь, возле которой сержант велел остановиться, Тони разгадать не смог. А остановиться он велел по всем правилам: слева от двери лицом к стене, после чего обшарил карманы Тони и забрал фонарик, папиросы и спички, будто в насмешку оставив бинокль и кошелек с деньгами.

Врезанный в металл двери замок впечатлял массивностью и надежностью, закрывался на четыре оборота, а связка ключей, которой воспользовался сержант, была весьма увесистой. Как сержант отыскал в ней нужный ключ, осталось загадкой.

Газовые лампы почти не освещали помещения за дверью. Сержант еще раз доказал свою нелюбовь к нацистам, толкнув Тони вперед с такой силой, что тот споткнулся о порог и растянулся на бетонном полу, разбив локти и колени, а заодно ободрав руки от локтей до пальцев (наручники помешали сохранить равновесие). Дверь захлопнулась за спиной с металлическим лязгом, в замке четыре раза повернулся ключ — темно было так, что Тони решил, будто ослеп от удара об пол.

В приюте изобретательные монахи использовали множество наказаний, и Тони, будучи ребенком подвижным, любопытным, с неистощимой фантазией на шалости, испробовал на себе каждое из них и не по одному разу. Он, конечно, храбрился перед товарищами и проявлял недюжинное упрямство, но, запертый в темном чулане под лестницей наедине с пауками и крысами, быстро терял самообладание, раскисал и ревел от страха, как девчонка, — когда его никто не видел, конечно.

Вряд ли в этом сыром помещении с голыми стенами водились пауки или крысы. Если их, конечно, не подсунули сюда нарочно. Но полная темнота настораживала, давила на нервы, пугала не на осознанном уровне (чего бояться в замкнутом помещении?), а на уровне инстинкта. Когда доктор Фрейд говорил о подсознании, он почему-то думал только об инстинкте продолжения рода и совершенно не интересовался инстинктом самосохранения со всеми вытекающими из него фобиями. Наверное, страх перед темнотой ему бы удалось истолковать как боязнь большого пениса… Притаившегося в темноте… Тони читал о страхах, которые не выходят на сознательный уровень и проявляются необъяснимым плохим самочувствием: сердцебиением, одышкой, тошнотой, ощущением жары или холода, но, право, большой пенис был тут совершенно ни при чем.

Он, конечно, обследовал помещение на ощупь: оно было малюсеньким, три фута в ширину и не более восьми-девяти в длину — чуть больше гроба (с высоким, правда, потолком). В нем не обнаружилось ничего, кроме пола, потолка и стен.

Тони, конечно, изображал равнодушие — перед самим собой, ибо пускать пыль в глаза здесь больше было некому. И если боль в локтях и коленках постепенно сходила на нет, то запястья тянуло наручниками все сильней и муторней. Воздух был тяжелым, влажным и теплым, как протухший бульон, а от пола шел холодок — сидеть, а тем более лежать не следовало. Но не стоять же посреди этого каменного мешка истуканом…

А потом захотелось курить — как и ожидалось. Темнота сводила с ума, и в голову лезли нездоровые мысли о толще земли над головой, о том, что скоро кончится кислород, что наручники вызовут синдром сдавления, что его оставили здесь без пищи и воды нарочно, чтобы он умер от жажды суток так через трое — не раньше, потому что влажность воздуха слишком высока. Посещали его и более трезвые мысли: например, об отправлении естественных потребностей в помещении, для этого не приспособленном. Попытка заснуть ни к чему не привела — ни сидя, ни лежа. Бетон тянул в себя тепло, дышать было нечем, а зубы стучали от холода.

Но больше всего хотелось курить. Так хотелось, что вскоре и здоровые, и нездоровые мысли выветрились из головы. И дрожь от холода сменилась нервной дрожью ожидания, невозможности более здесь находиться, острого желания кричать и стучать в двери руками и ногами. Унять ее было нелегко.

В приютском детстве Тони еще не курил, начал позже, уже на улице, как и большинство его товарищей — не столько ради форсу (хотя и не без этого), сколько для того, чтобы притуплять чувство голода.

Счет времени был потерян — казалось, что прошло уже несколько суток, хотя, если судить объективно, он торчал взаперти не больше двух-трех часов, а то и меньше. Желание курить становилось только сильней, в груди кипело и клокотало что-то вроде истерики, отчего впору было биться головой о стену, но Тони только дергал руки в стороны время от времени — наручники впивались в запястья, и он ненадолго успокаивался.

Вспомнились вдруг кипарисовые парки, зеленые виноградники, кривые тропинки и широкие аллеи у склона могучей горы — и девушка в синих шароварах и майке, с полотенцем в руках спускавшаяся к пляжу.

Она смутилась, когда, выбравшись на горячие камни, к самому берегу, увидела Тони. Но все же поздоровалась, заговорила.

— Скажите, а вы по-нашему совсем не понимаете?

Тони изобразил глупую улыбку — он приехал к морю совершенствовать английский язык, якобы во главе группы бенгальских подростков. Ради него в состав группы вошли трое детей колониальных чиновников, к их речи ему и надлежало прислушиваться. Перед этим он две недели привыкал к солнцу — и все равно мало походил на жителя Калькутты: слишком белая кожа на лице облезала и облезала, а потому имела забавный пятнистый вид, будто он плохо стер с лица налет серовато-коричневой пыли. Впрочем, там, среди своих, разоблачения можно было не опасаться.

Она была милой, эта девушка… Не в смысле «красивой», а светлой, как язычок пламени. И вся жизнь на море, у склона могучей горы, была яркой и чистой, имеющей ясные цели и светлые помыслы, полной детских голосов и счастливого смеха. Тем страшней после этого было увидеть Калькутту, с нищетой, грязью и болезнями бедных кварталов, с вонью гниющих трупов, слегка обжаренных на погребальных кострах и пущенных в теплую, как бульон, воду мутной реки; с влажной жарой на улицах, пропитанных черным выхлопом дешевых паромобилей и толпами, тонущими в этом выхлопе; с неуклюжими картонными авиетками, приводимыми в движение мускульной силой рикш; с грудами мусора и бездомными, целыми семьями живущими под окнами домов-муравейников, сколь высоких, столь и нескладных; с едой, над которой вьются тучи жирных мух, с тощими полуголыми детьми-попрошайками… Да, жизнь уличного мальчишки морозными зимами покажется не в пример страшней — но, будучи подростком, Тони принимал ее как должное и не ужасался своему положению. И продолжал искренне считать, что промороженная горбушка черного хлеба, найденная в помойном баке, много вкусней выловленного из сточной канавы куска мяса, разложившегося и изъеденного опарышами. Впрочем, местные дети находили опарышей деликатесом, с видимым удовольствием раскусывая упругие шкурки червяков и наслаждаясь их сочной внутренностью.

Когда за дверью послышались шаги, Тони ощутил радость и облегчение, хотя дагерротипическая память и подсунула воспоминание о безумцах в стеклянных боксах.

Если не выкурить папиросу в ближайшие часа два-три, можно запросто превратиться в такого же безумца… Нет, ну есть же на свете люди, которые бросают курить и не умирают… В ту минуту в эдакие небылицы верилось с трудом.

Свет, упавший на лицо из открытой двери, показался ярче солнечного — Тони зажмурился и поднял руки, прикрывая глаза.

Это был огромный, оснащенный по последнему слову техники оперблок: несколько операционных столов под мощными лампами, шкафы из матового стекла, высокие столы с разложенными инструментами или расставленными пробирками, кушетки, обтянутые клеенкой с подозрительными пятнами, белоснежные фаянсовые раковины на стенах — и сток в полу рядом с ними. Особенное впечатление на Тони произвели два зубоврачебных кресла, и он даже усмехнулся про себя, настолько глупо в его положении было бояться дантиста.

Два моро-автоматчика за спиной показались не самым большим злом этого мира, когда Тони увидел доктора Сальватора в хирургическом облачении, — не только белый халат, но и брюки, и бахилы, и шапочка, полностью закрывшая благородные седины. Тони заметил, что между ним и доктором (а также оперблоком) стоит стеклянная стена, только когда тот направился в его сторону со шприцем в руке и перед ним сами собой раскрылись двери.

Доктор почему-то был уверен, что направленное в спину автоматическое ружье полностью исключает сопротивление… Сержант, наверное, тоже, потому что они сильно растерялись, когда Тони ударил сержанта ребром ладони по кадыку, а доктора по запястью, — шприц отлетел в стену и сотней осколков осыпался на пол с волшебным покрытием. Жидкость мгновенно впиталась в пол, а стеклышки остались поблескивать радужными гранями. Два моро-автоматчика не имели на такой случай никаких указаний и просто не двинулись с места, когда Тони проскочил меж них назад, к лифту. И двери лифта уже услужливо раскрывались, но в эту секунду раздался сухой щелчок, похожий на выстрел пневматического ружья, и под лопатку впилась тонкая игла. Тони вошел в лифт, мгновенно сориентировался в волшебной (внутри толстого стекла) панели управления и даже протянул руки, чтобы коснуться пальцем кнопки с номером нулевого этажа, — но палец дрогнул, по телу покатились мелкие частые судороги — будто сотня крыс изнутри рвала на куски каждый мускул, — взгляд потерял фокус, перед глазами по кругу поплыли две волшебные панели, то приближаясь, то отдаляясь, пока не поднялись куда-то вверх. Челюсти сжались с такой силой, что стало больно зубам. Было невыносимо жарко, а потом, начавшись на кончиках пальцев, по телу поползло оцепенение, и вслед за ним — холод.

Яд? Мысль не была вялой или отстраненной, наоборот — ясной, импульсивной, будто толкавшей тело изнутри. Но тело не отозвалось, оцепенение подбиралось к солнечному сплетению, и когда добралось до него, Тони понял, что не может вдохнуть. Паника заметалась внутри черепной коробки, но наружу прорваться не могла…

Перед глазами появилось лицо доктора Сальватора — обеспокоенное, а не злорадное. Он попытался разжать Тони зубы при помощи металлической лопатки, но быстро оставил это бесполезное действо и сделал укол под подбородок — игла прошла насквозь и достала корень языка. Что-то знакомое… Про корень языка… Боль была жгучей и долгой.

От нехватки кислорода темнело в глазах, но сознание оставалось ясным. И дурацкая шутка вертелась в голове: забыл, как дышать, и умер…

Вдох вышел хриплым и надрывным, сквозь сжатые зубы, опоясал ребра болью, как от судороги. Но сколько Тони ни старался, а не смог шевельнуть и кончиком мизинца. Воздуха все равно не хватало, хотелось дышать гораздо глубже, чем получалось. Постепенно расслабились мышцы, сжимавшие челюсти…

Моро-пинчеры, закинув автоматические ружья за спины, подхватили его за ноги и под мышки и взгромоздили на высокую каталку, принялись стаскивать с него одежду.

— Он нас слышит? — спросил сержант, заглядывая Тони в лицо.

— Да. Он в сознании, — ответил доктор Сальватор своим певучим голосом и положил ладонь на лоб Тони — мелькнула мысль, что он собирается закрыть ему глаза, будто покойнику.

Сержант кивнул и отошел, рука соскользнула со лба.

Страх был острым, как игла шприца, которая на этот раз вошла в вену на кисти. Такой страх мобилизует тело, замедляет время, заставляет двигаться быстрей и четче — теперь от него лишь заломило в висках; попытки шевельнуться, хотя бы отдернуть руку закончились ничем, отчего страх стал еще сильнее, превратился в снежный ком паники.

Каталка въехала в оперблок. Дыхание явно отставало от потребности в кислороде — Тони в прямом смысле задыхался от ужаса. Он никогда не думал, что беспомощность так страшна… Моро-пинчеры уверенно переместили его с каталки на операционный стол — прикосновение клеенки к голому телу было холодным, она не скользила, спина к ней будто прилипла, и всякая попытка моро-санитаров уложить Тони поровней была неприятной и болезненной. А те привычными им движениями принялись застегивать ремни: на запястьях, выше локтя, через грудь (еще трудней стало дышать), на поясе, на щиколотках, выше колена… Зачем? Если он и так не может шевельнуться?

Неожиданно вспомнилось: укол в корень языка делают после применения мышечного релаксанта, если возникает угнетение дыхания. Это было в инструкции. Значит, не яд, а миорелаксант… В самом деле, обращаются как со Зверенышем. Как с монстром, который ест детей.

Никто не любит нацистов, кроме короля Великобритании… Доктор, судя по его словам, тоже был на Кейбл-стрит. Наверное, как и сержант. Но нелюбовь к нацизму еще не повод уподобиться доктору Менгеле — нельзя же судить обо всех немцах одинаково, большинство из них толкает к нацизму навязчивая и умелая пропаганда кайзера, жмет на кнопки инстинктов, желаний, слабостей, играет на затаенном тщеславии, скрытой от сознания агрессивности, страхе, потребности в одобрении. Объединив людей общей идеей, можно поднять в них самое лучшее, а можно разбудить самое худшее… Чертов Ницше в чем-то бывал и прав насчет великих людей, забыл он только о самом главном: об ответственности великих перед малыми. А потому, что сам-то он великим не был, а был он как Родион Раскольников, уверенный, что главное — убить старушку. Великий не задумается о том, тварь ли он дрожащая, и цель со средством не перепутает…

От умничанья паника не ослабевала, наоборот — круговорот мыслей был ее порождением и продолжением; идеи метались в голове, как пули в каменном мешке, рикошетили и иногда падали на дно — куда-то в глубину затылка. Ощущение наготы в сочетании с беспомощностью возводило ужас в степень t, превращая в быстрорастущую — и бесконечно растущую — функцию… Известно, что нагота — способ деморализовать, заставить ощутить уязвимость, но знание от деморализации не спасало: а вдруг его раздели по другой причине? Для свободного доступа к телу, например…

Еще в инструкции было сказано, что действие мышечного релаксанта весьма кратковременно, надо или давать наркоз, или вязать Звереныша покрепче — немецкой веревкой из синтетического волокна. Наверное, ремни тоже подходят…

К операционному столу со звоном подъехал стеклянный стол с разложенными на нем инструментами, Тони видел его боковым зрением и не мог как следует рассмотреть — то ли к сожалению, то ли к счастью. Доктор Сальватор долго позвякивал инструментами, а потом, выбрав обычный скальпель, склонился над лицом Тони — будто примеривался: сразу перерезать горло или сначала как следует изуродовать лицо? На нем были резиновые перчатки. Секунду назад Тони боялся, что сейчас ему дадут наркоз, после которого он проснется совершенным безумцем или живым мертвецом, а тут вдруг очень захотелось этого наркоза…

— Смотрите-ка, Джон… — задумчиво заговорил доктор. — Это след прививки оспы. Я не знал, что в Германии делается массовая вакцинация.

Сержант, одетый в белый халат и шапочку, подошел с другой стороны.

— Что вы с ним церемонитесь, Сальватор? Они кормят своих моро человеческим мясом, шьют сумочки из человеческой кожи и проводят вивисекцию живых людей. Вам же нужен был материал для пересадки этой вашей сетки для глаз.

— Сетчатки. Пересадка сетчатки от моро человеку, — задумчиво поправил доктор. — Но сначала нужно умертвить собственную сетчатку. Начнем с вживления датчика…

Доктор решительно мазнул мокрой ваткой по плечу Тони, а потом сделал надрез… Нет, это не было так уж больно, как показалось с перепугу. Тони дернулся рефлекторно, но тело не ответило на импульс мозга… Доктор капнул в надрез чем-то едким, ранку зажгло, и прикосновение к ней металла было весьма чувствительным. Прокол толстой иглой с ниткой в широком ушке показался донельзя обидным: за что? Вот за что? Нить стянула ранку, доктор ловко завязал узелок и вздохнул:

— Теперь надо немного подождать, датчик должен начать работу. Не выпить ли нам кофе, Джон?

Способность двигаться начала возвращаться с напряжением мышц, сжимающих зубы. Попытка хотя бы немного приоткрыть рот была болезненной и совершенно бесполезной. Тони наконец-то сглотнул и даже кашлянул, а чтобы проверить, может ли он говорить, как следует выругался. Получилось вполне убедительно. Невозможность двигаться сменялась слабостью и дрожью. Пальцы зашевелились, но медленно и неохотно. Дышать все еще было трудно.

Доктор и сержант бросили пить кофе, услышав голос Тони, — он попытался порвать ремень на правой руке, но это движение, казалось, мгновенно выжало из него все силы.

— Ну что? — Доктор недобро усмехнулся. — Начнем с правого глаза.

В его руке была пипетка с густыми желтоватыми каплями.

— Сержант, подержите ему голову, он уже способен сопротивляться.

Сжатые зубы говорить не мешали.

— Вы так не любите нацистов, что готовы им уподобиться? — Тони очень хотел быть убедительным, но получилось не убедительно, а жалко и жалобно.

— Вы находите в моем желании вам уподобиться что-то предосудительное? — с издевкой спросил доктор.

Сержант встал в изголовье и сжал Тони виски.

— Вы не можете мне уподобиться, вы латинос.

Наверное, не надо было этого говорить. Надо было найти другие аргументы.

— По-вашему, латинос не может считать себя сверхчеловеком, а ариец может? Одна капля в ваш правый глаз — и через три часа отомрет его сетчатка, — заговорил доктор сверху вниз. — И если вы верите в физиологические различия людей разных национальностей и рас, то поможете вновь обрести зрение лишь вашим соотечественникам. Разве это не высокая миссия? Сверхчеловек должен мужественно и безропотно приносить такие жертвы.

— Я не уверен, что вы делаете это для моих соотечественников.

— Я делаю это для всего человечества, я уверен, что между людьми нет физиологических различий. Ваши соотечественники, как ни прискорбно, являются частью человечества.

Миссис Симпсон предлагала доиграть игру до конца. Соблазн прекратить игру был очень велик.

Тони попробовал дернуть шеей, когда доктор пальцем опустил ему нижнее веко, но мышцы работали плохо, а сержант держал крепко. И едкая желтая капля упала в глаз — по ощущениям она была похожа на горящий фосфор и должна была прожечь глазное яблоко до самого мозга. Слезы только размазали ее по роговице…

— Есть надежда, что сетчатка моро приживется и вы вновь обретете зрение, — осклабился доктор, а сержант расхохотался.

Его одели и вернули в подвал, в абсолютно темный каменный мешок, где Тони был уверен, что ослеп на оба глаза. На этот раз наручники на него не надевали, моро-пинчеры не направляли на него автоматических ружей, а тащили его под руки — он с трудом мог передвигать ноги. Зубы не разжимались. Тело напоминало дрожащий на тарелочке пудинг. Ничего, кроме отчаянья, Тони не чувствовал. Курить хотелось, но не так мучительно, как раньше.

Он свернулся в клубок на полу, обхватил плечи руками и ощутил прикосновение к узелку, стянувшему ранку: датчик неизвестного назначения. Он снова сел, расстегнул рубаху и опустил правый рукав. Дотянуться до узелка зубами он не сумел, а если бы и сумел — рот все равно не открывался. Попытки развязать узелок одной рукой закончились ничем. Промучившись минут десять, он ничего не добился, но устал так, будто разгружал вагоны с цементом. В итоге рванул узелок посильней — не так уж это было и больно — и вырвал нитку, что называется, с корнем…

То ли датчик выпал в момент рывка, то ли его вообще не было — Тони только напрасно расковырял ранку грязными пальцами, после чего надел рубаху и снова улегся на пол.

Отчаянье скоро сменилось апатией, вялой и сонной. Может быть, Тони и задремал, потому что не сразу понял, где находится, когда в дверях заскрежетал замок, а потом в помещение хлынул свет, снова показавшийся нестерпимо ярким.

Наверное, апатия была не настолько глубока: первое, что Тони сделал, это прикрыл ладонью левый глаз — правый резало от света, и сквозь зажмуренные веки на пороге был виден силуэт моро-пинчера.

— Что это вы на пол улеглись, мастер? — флегматично спросил моро. — Вставайте, пойдем отсюда.

Это был Бадди. Тони разглядел его правым глазом не хуже, чем левым. Мышцы, изнутри искусанные сотней крыс, одеревенели и болели от каждого движения. Тошнило. Ощущение пудинга на тарелке не проходило.

— Вот, возьмите — это ваше. — Бадди протянул ему фонарик и папиросы. — Но покурить лучше в кухне, а то вы упадете тут, чего доброго.

— А в кухню идти обязательно? — спросил Тони, все еще плохо соображая.

— Да нет. Но там можно позавтракать и покурить.

Есть не хотелось, да и желание курить уже не было таким острым, но подумалось, что в кухне, должно быть, тепло и есть стулья. Или табуретки. Или скамейки — стоять почему-то было трудно.

Проехав в лифте мимо оперблока, Тони вздрогнул и снова прикрыл ладонью левый глаз. Интересно, уже прошло три часа? Пока что никаких изменений он не заметил. Глаз не болел, а вот ранка на плече нехорошо пульсировала, на рубашке осталась запекшаяся кровь. Рот не открывался.

Кухня располагалась на первом этаже, и окна ее выходили на Ричмонд-парк. За окном накрапывал дождь, стена с колючей проволокой, пустырь и голые деревья за ним вполне соответствовали настроению Тони.

Они с Бадди уселись за стол с массивными и удобными деревянными стульями, и Тони с трудом выбил папиросу из пачки — руки тряслись. Бадди тоже угостился папиросой и любезно щелкнул зажигалкой после того, как Тони сломал три отсыревшие спички в попытке добыть огонь.

Сквозь сжатые зубы курить было неудобно, но голову повело после первых же затяжек, Тони откинулся на спинку стула и тут увидел кухарку с подносом — ее лицо было ему смутно знакомо. Черт, что же за дрянь ему вчера кололи, если лица кажутся знакомыми смутно — с его-то дагерротипической памятью? Тони снова прикрыл ладонью левый глаз.

Это была миссис Литтл, бывшая кухарка Лейберов. Она не узнала Тони — наверное, дагерротипической памятью не обладала.

— Что, мальчики, покушать хотите? — спросила она, подходя к столу. — Сегодня у нас рисовый пудинг с молочным соусом и горячий шоколад.

Сначала она поставила на стол пепельницу и только потом — тарелки с пудингом и чашки с горячим шоколадом.

Руки продолжали трястись, и, хотя в кухне было тепло, Тони никак не мог согреться.

— А что это вы, мастер, все время глаз трогаете? Болит, что ли? — участливо спросил Бадди.

— Пока нет. Но, наверное, должен болеть…

— Вы, наверное, доктору поверили. Про эту… сетку, которую выжжет. Не верьте, — Бадди взял в руки ложку и, едва не разбив ею тарелку, отломил кусок пудинга.

— А что, верить не стоит?

— Да это они пошутили. Ну, поглумиться хотели, напугать вас хорошенько. Доктор — он мухи не обидит, он крысят в теплой воде велит топить, так что про опыты это он нарочно вам наврал. Нацистов он не любит сильно. И мастера Эрика тоже не любит. Вот они с мастером Джоном и подшутили над вами, пока не было на Ферме никого. Из конторы телеграмму прислали длиннющую, чтобы вас немедленно отпустить, ругали доктора. Но ему что — без него тут, чай, ничего не будет. А вот мастера Джона уволили. Доктор при мне телеграмму отправлял, что, мол, сделал Аллену прививку от столбняка, потому что у него локти были до крови разбиты, и закапал в глаза витаминные капли. Просил за мастера Джона, но тут его не послушали.

— А про миорелаксант он ничего не докладывал?

— Не. Про релаксант ничего. Да вы ешьте, мастер. Вкусно.

Рот не открывался, но и есть не хотелось совершенно. Он попробовал тянуть сквозь зубы горячий шоколад — получилось неплохо. Согревало.

— Если хочешь, можешь съесть и мой пудинг тоже, — сказал он Бадди, и тот радостно подвинул к себе тарелку. — А что, ваша кухарка тут давно?

— Не, с неделю. А вы хороший человек, мастер. Зря доктор с вами так.

— С чего ты взял, что я хороший человек?

— Так видно же. И запах. У хороших людей хороший запах. А рот у вас от релаксанта не открывается, бывает такое. Недели через две пройдет. Я на мартышках видал.

Перспектива две недели питаться горячим шоколадом обрадовала не сильно.

— А когда у вашей кухарки выходной?

— Пока не знаю.

Глава 4

в которой Тони Аллен приглашает Киру к себе домой, а полковник Рейс подслушивает их разговоры

Фонограф, установленный в газовом фонарике, который благополучно удалось всучить Аллену в магазине, был настоящим чудом техники. И когда полковнику доложили о назойливом собачьем лае, записанном и переданном фонографом, сразу стало понятно, что Аллен отыскал Ферму и находится неподалеку. Конечно, ему не следовало знать обо всех научных разработках, которые там велись, но некоторые достижения «Анимал Фарм» донести до немецкой разведки стоило — оставалось лишь отправить телеграмму на КПП Фермы и отдать необходимые распоряжения.

Но и тут, после блестящей демонстрации способностей Бинго, на хвост МИ5 наступили люди Уинстона… Однако и досадное вмешательство доктора Сальватора полковник в итоге счел полезным. Один из моро, присутствовавший в оперблоке, был немедленно доставлен в штаб-квартиру и допрошен. Аллен держался в трудной ситуации с достоинством, не впадал в панику, не сдавался и не пытался оправдаться — такое поведение, по опыту Рейса, отличало арестованных немецких агентов и в годы Великой войны. Угроза потери зрения — одна из самых действенных угроз, используемых во время допросов, и нужно обладать немалым мужеством, чтобы не начать оправдываться и не запросить пощады. Немецкие агенты редко отказывались от своих убеждений, даже под пытками, а в ситуации, в которую попал Аллен, соблазн был весьма велик: начни он доказывать Сальватору, что не разделяет идей нацизма, и тот бы дрогнул, прекратил игру.

Возможно, Аллен понял, что Сальватор всего лишь разыгрывает комедию, хотя его разговор с моро в кухне этому противоречил. И допрошенный моро утверждал, что Аллен был сильно напуган (моро-пса трудно обмануть, он чувствует запах страха), но ничем страха не выдал.

Конечно, чистым экспериментом была бы потеря одного глаза и угроза потерять другой — но на применение таких методов допроса в мирное время полковник никогда бы разрешения не получил, а доктор Сальватор не пошел бы на это и в военное время.

Но все же Аллен вел себя так, как обычно ведут себя немцы, — необязательно фанатики, всего лишь люди с убеждениями, которые гордятся своими убеждениями и готовы их отстаивать. К тому же сильная воля — добродетель, превозносимая нацистами над остальными добродетелями.

Еще одним существенным плюсом произошедшего явилось увольнение сержанта Доу, ветерана, — ничего не стоило выяснить, что именно он располагал информацией о том, кто такой Аллен (полученной от своих друзей-ветеранов с Джоном Маклином во главе), и именно он рассказал Сальватору, для чего Аллену позволили побывать на Ферме. Разумеется, Доу сразу же приняли на службу в Адмиралтейство, Уинстон не бросал своих людей в беде. Уволить сержанта нужно было давно, потому что не все секреты «Анимал Фарм» стоило доводить до сведения Первого лорда Адмиралтейства, и повод, несомненно, нашли бы и без глупой выходки Сальватора, но получилось все как нельзя лучше. Оставалось закрыть доступ на Ферму Джону Уотсону — хотя бы до окончания операции «Резон», — но это уже не входило в компетенцию полковника.

И все же… Не было ли произошедшее на Ферме спектаклем, нарочно разыгранным людьми Уинстона, чтобы отвести от Аллена подозрения?

Интерес Аллена к кухарке Лейберов, миссис Литтл, полковник тоже счел полезным ходом в игре. Место на Ферме ей предложили, разумеется, не случайно — она, хоть и прикидывалась дурой, прекрасно понимала, кто такой Дэвид Лейбер и почему он погиб. Так зачем множить сущности и брать на Ферму другую кухарку, которой предстоит узнать нечто подобное? Миссис Литтл имела прекрасные рекомендации, нуждалась в работе с жильем и, напуганная людьми Уинстона, крепко держала рот на замке.

Полковник решил, что должен сам встретиться с нею и дать четкие инструкции для разговора с Алленом, но наткнулся на неожиданное препятствие.

Миссис Литтл, доставленная в штаб-квартиру МИ5 на личном паромобиле полковника, посчитала вызов в Секьюрити Сервис если не арестом, то угрозой ареста. Нет, она не рыдала безудержно, но время от времени промокала слезы уголком платка, качала головой и повторяла, что ничего не знает и ничего никому не говорила. Пожалуй, Ветераны немного перегнули палку в стремлении ее запугать… Ни заверения полковника в том, что ей ничто не угрожает, что она под защитой всех спецслужб военного министерства, ни попытки давить на чувство благодарности в связи с получением места на Ферме (весьма доходного и дающего множество льгот и привилегий), ни угроза потерять это место — ничто не поколебало ее глупого упрямства: она ничего не видела и ничего не знает. И Аллену ничего не скажет, даже если тот будет ее пытать. Она будто не слышала Рейса, будто не понимала, что от нее требуют!

* * *

По дороге к байку Тони останавливался передохнуть раза четыре: усталость была ненормальной, не соответствующей нагрузке, как и одышка, как и слабость во всем теле. Обычно мышцы, перенапряженные накануне, перестают болеть от интенсивного движения довольно скоро, но тут все было иначе: чем больше Тони двигался, тем сильней была боль. Будто сотня крыс в самом деле искусала его изнутри, и теперь он тревожил нанесенные раны.

Ощущение обиды, и обиды несправедливой, не проходило. Пошутили, значит… Посмеялись…

Рот не открывался, Тони даже вспомнил, как это называется: тризм. Потому что судорога сводила по три жевательные мышцы с каждой стороны. Чтобы когда-нибудь рот открылся, нужно было стараться его открыть, но старания доставляли столько мучений, что Тони отложил попытки на потом.

Добравшись до байка, он понял, что садиться за руль в таком состоянии не стоит — движения запаздывали, а руки не могли толком сжать рычаги на руле. Можно было бросить моноциклет и вызвать такси, но, добравшись до ближайшего телеграфного автомата, Тони сделал иначе: отправил телеграмму Кире — она ответила через несколько минут.

Мелкий дождь промочил куртку и брюки, и к тому времени, когда парокэб с Кирой подъехал к лавочке, на которой Тони коротал время в ее ожидании, он продрог окончательно и чувствовал себя совсем больным. Если доктор Сальватор не соврал, телеграфируя в МИ5, и сделал-таки прививку от столбняка, то и незначительное переохлаждение могло вызвать серьезную простуду.

А Кира оказалась проницательней, чем Тони думал.

— Эт… Можа, те лучче в этой такси домой поехать? А я те байк пригоню.

— С чего ты взяла, что мне лучше ехать в такси?

— Дык, если ж тя так шатает…

Он расплатился и отпустил кэбмена не без сожаления — однако байк бросать не хотелось, увели бы и разобрали на запчасти.

Надо было воспользоваться Кириным предложением — это Тони понял еще в начале пути, когда оценил, скольких усилий стоит не разжать рук, обнимавших Киру за пояс, и как трудно не наваливаться на нее всем весом сзади. Дорога была не близкая, он велел Кире ехать вокруг города, чтобы не тормозить на каждом семафоре, рискуя влететь под какой-нибудь паромобиль, идущий наперерез. Но над дорогами в объезд Лондона не было кровли, а осенний дождь не прекратился ни на минуту. Оставалось надеяться, что в квартире включили отопление.

Тони никогда не приглашал Киру к себе домой. Не столько из опасений навредить ее репутации, сколько избегая соблазна. Одно дело гулять по улицам, и совсем другое — оказаться наедине в закрытой квартире, где есть удобный диван. Но не мог же он отослать ее обратно, поблагодарив за то, что она довезла его до дома…

Кира огляделась на пороге и вздохнула — так, как это делала ее мать.

— Ты давай. Раздевайся и под одеяло быстренько.

Она скинула в прихожей ботинки и курточку и первой прошла в комнату. Без тапок, в белоснежных носочках, и Тони подумал, что впервые видит ее без ботинок. У нее, оказывается, была маленькая ножка, совсем как у герцогини.

— Не, неужта ты тута один вот так вот живешь, а?

— Ну да, — ответил Тони, с трудом расстегивая пуговицы на куртке. Было немного неловко за неубранную постель и беспорядок в комнате.

— Богато, чё…

Пока он снимал ботинки, Кира перестелила простыню, встряхнула одеяло и взбила подушки. Это тронуло его едва ли не до слез, он не ожидал от нее умения (и желания) заботиться, да еще и столь естественного, органичного, ненарочитого.

— Ты тута раздевайся пока, а я те чаю щас нагрею. А бульону потом сварганю, попозжей.

— Да ладно, не надо мне бульона…

— Здрасти-мордасти! А вот мне интересно, чё ты будешь жрать, если бульону те не надо, — фыркнула она, смерила Тони взглядом и, развернувшись, направилась в кухню.

По пути взгляд ее упал на шляпную полку, где валялись моноциклетные шлемы, и она не удержалась, встала на цыпочки, взяла один посмотреть.

— Етить меня в зад! Отпад ваще! Как у танкистов! А чё ты его не одеваешь?

— Я его надеваю только на гонки. Он счастливый.

Шлем в самом деле был похож на танковый или лётный, Тони питал к нему слабость и надевал не без гордости.

— А-а-а… Не, ну отпад… У твоего другана был же такой жа?

— Ну да.

Кира легко справилась с газовым примусом, которого никогда в жизни, наверное, не видела — у них в бараке на общей кухне стояли чугунные дровяные плиты. Сама отыскала чай и сахар, чашки и ложки. И воспользовалась разделочной доской в качестве подноса. Тони, наконец-то раздевшись и нырнув под одеяло, прислушивался к позвякиванию посуды в кухне и ждал появления Киры в комнате со странным трепетом. Впрочем, это, наверное, был просто озноб…

Белые носочки вместо тяжелых ботинок со шнуровкой тоже приводили его в трепет.

— Молока у тя нету, — словно оправдываясь, сказала она, войдя в комнату с приготовленным чаем. — Но если хошь, я сбегаю в лавку.

— Не хочу. Но если ты хочешь чаю непременно с молоком, то деньги лежат в правом кармане куртки.

— Я потом. Надо ведь цыпленка будет купить, штоба бульон.

Аптечку она тоже нашла сама и, чего Тони снова не ожидал, растворила в стакане таблетку гидроперита.

— А это-то зачем? — спросил он, когда Кира поставила на тумбочку рядом с чаем перекись и пузырек с йодом.

— Ты чё? У тя все локти ободраны и в кровище. Меня б маманя укокошила б, если б я в кровать такая полезла.

Ну да, он и забыл, как проехался локтями по шероховатому бетону подвала…

И это снова вызвало в нем странный трепет — когда она придерживала его руку, мокрой ваткой стирая запекшуюся кровь со ссадин. Без сантиментов, но с осторожностью.

— Эт чё, от браслетов, что ли, синяки?

— Ну да.

Она ни о чем больше не спросила. А смазывая ссадины йодом, дула на них потихоньку — и тоже безо всяких сантиментов, потому что так положено, так правильно, меньше жжет. В последний раз на ссадины Тони дула мать, и это было черт знает как давно…

— Я тебя люблю, крысенок, — сказал он, чтобы не пустить слезу от умиления.

— Я тожа, да. Другую руку давай сюда. Мне знаешь как тя щас жалко…

— Чего это тебе меня вдруг так жалко?

— Что ты дрожишь весь. И что зубы. И ваще.

Он едва не сказал «Давай поженимся». В ту минуту ему хотелось только одного: чтобы она никогда не уходила отсюда, каждый день стелила ему постель и звенела посудой на кухне. Миорелаксант, должно быть, расслаблял не только мышцы, потому что о той стороне супружеской жизни, которая так интересовала доктора Фрейда, Тони и не вспомнил.

Кира — это блажь… От этой мысли стало горько.

— У папани тож такое с зубами было один раз. После как ему зуб выдрали. Док велел тада к нему горячие картошки под уши прикладывать и таблетки прописал спецальные. Тока папаня все равно неделю хавал тока овсянку и бульон. Ты не боись, я те овсянки тожа наварю пожиже и побольше, штоба ты тут без меня ел.

— А ты и кашу умеешь варить? — улыбнулся Тони.

— Ну а то…

Да, конечно. У Киры два старших брата, но младших трое — две сестры и брат. Она не может не уметь готовить, стирать, гладить, стелить постели и мазать ссадины йодом… Тони почему-то раньше не задумывался об этом.

Ее белые носочки не выходили у него из головы.

* * *

Зверь может получить человеческое обличье лишь дьявольским провидением. Диавол способен поставить зверя на две ноги, лишить звериной шкуры, дать зверю разум, но главного, что отличает человека от зверя, — бессмертной души, — Диавол вдохнуть в него не может. Бездушные твари выходят из логовищ ночами, чтобы под покровом тьмы вершить свой кровавый промысел — и горе человеку, которого изберут они своей добычей.

Саймон Маккензи не брал на себя больше, чем мог совершить. И боролся с искушением, нашептанным гордыней, — как бы ни мерзки были ему двуногие звери, порожденные дьявольским промыслом, не ему определено было судьбой сражаться с ними и побеждать. Не ему. Господь отвел ему другую роль и другое сражение, не менее, а, возможно, более трудное. Ибо распознать зло, что прикрывается невинным обличьем, — лишь малая толика его сражения. Главное, распознав зло, не попустить в свое сердце милосердие ко злу, не позволить обмануть себя личиной невинности.

Разве мог Диавол стоять в стороне от сражения, не бросить против одинокого воина света свои темные легионы — легионы двуногих зверей, беспрекословно ему повинующихся? Но и Господь не оставил своего смиренного раба, дал в руки оружие против дьявольских легионов — и оружие воистину Божественное: колокольный звон.

Саймон Маккензи сверху обозрел пылающий в дьявольском пламени город и торжествующе ударил в колокол.

* * *

Жиденькая овсянка, сваренная Кирой, была вполне приятна на вкус, но голода не утоляла, да и тянуть ее сквозь щелку между зубов быстро надоело. А потому Тони несколько часов посвятил мучительным попыткам открыть рот и дошел даже до того, что прикладывал к сведенным жевательным мышцам бутылки с горячей водой. Результат появился, и это обнадежило — вскоре между зубов можно было просунуть палец. Или чайную ложку. Однако кусок вареного цыпленка прожевать удалось с таким трудом, что пришлось пойти в мясную лавку и купить готовых котлет.

Доктор Сальватор, любитель добрых невинных шуток, был слишком стар, чтобы дать ему в глаз…

Разумеется, Тони не валялся на диване, а сидел за автоматоном — в надежде зацепиться за аналитическую машину «Анимал Фарм» в момент ее выхода на связь с МИ5. Удалось ему это лишь на четвертый раз, уже после покупки котлет. Запущенный в мозги Бебби код сделал свое дело, и вскоре появилась возможность почитать кое-что об опытах доктора Сальватора. Впрочем, информация о некро-доберманах и их щенках, которая буквально сама упала Тони в руки, не многим дополнила демонстрацию способностей Бинго.

Дети некро-доберманов имели один существенный недостаток — отсутствие рук. И этот недостаток перечеркивал их достоинства.

Щенки были прожорливы, их обмен веществ предполагал замедленное дыхание (они могли и вообще не дышать), а значит — сожжение в десяток раз большего числа калорий. Способность же к регенерации требовала строительного материала — животного белка, не только молока, но и мяса… Прожорливы и кровожадны: если не дать им мяса, могли запросто куснуть за сиську кормящую суку и сосать кровь с молоком. Обычные щенки зависимы от матери полностью, мать для них не только еда, но тепло и безопасность, — эти твари не нуждались в защите с первых дней жизни и не видели разницы между сукой и бутылкой с молочной смесью. Монстры. Монстрики, отродье живого и мертвого.

Но Тони видел следы зубов Звереныша — это были не собачьи зубы. Впрочем, никто не мешал вывести на Ферме такого же крысенка, напичканного гормонами роста. И с руками у крыс получше, и с мозгами.

Очевидно, Секьюрити Сервис не собирался дарить немцам все свои секреты по разработке супероружия. Но вряд ли кайзер удовлетворился бы одной лишь демонстрацией силы — это было бы больше похоже на угрозу, чем на предложение заключить союз. Один-единственный Звереныш, способный справиться разве что с женщиной или ребенком, вряд ли мог повернуть ход военных действий в чью-либо пользу. Так же как и один-единственный Бинго. И даже тысяча таких, как Бинго.

Миссис Симпсон говорила, что, имея на руках «экземпляр», через несколько лет можно найти технологию. Но, во-первых, можно и не найти, а во-вторых, через несколько лет — тогда Великобритания имеет значительную фору. Наверное, в этом и состоит резон: отдать возможность, шанс… Но на что?

Нет. Не только. Скорей всего, Секьюрити Сервис просто не стал класть все яйца в одну корзину, есть и другая часть операции «Резон» — передача информации о том, как «включить» Звереныша, как из прожорливого и кровожадного щенка превратить его в супероружие. Включить и выключить.

Транспортировка Звереныша в рейх — мероприятие рискованное, судя по расшифрованной инструкции. Требующее физической силы. А передать информацию может и женщина. Например, та, которая спит с королем. И этой информации Тони не видать как своих ушей.

Впрочем, она может храниться даже в аналитической малышке «Анимал Фарм», ведь Бинго произведен именно там. А может, и нет, — кто знает, чем Бинго отличается от Звереныша? Может, Звереныш — следующий этап научных изысканий и производят таких, как он, в другом месте.

Можно было продолжать рыться в бухгалтерских счетах Фермы и отчетах об использованных лампах и расходе угля и газа, но информации явно не хватало. Нужно было если не изловить Звереныша, то хотя бы взглянуть на него, понять, с чем Тони предстоит иметь дело, а уже потом продолжать поиски в аналитической машине.

Если не считать тризма, он уже забыл о вчерашнем плохом самочувствии. И, вполне отдавая себе отчет в том, что влезает в авантюру, подумал и решил сделать попытку. Найти бы следы Звереныша, чтобы опираться на хоть сколько-нибудь логичные предположения, а не на фантастические истории о розовых кроликах или маленьких свинках.

* * *

Фонограф, установленный в газовом фонарике Аллена, молчал — Аллен не имел привычки говорить сам с собой. Но последнюю запись полковник прослушал несколько раз — разговоры с подружкой, дочерью коммуниста О’Нейла… Нет сомнений, Аллен был сильным игроком, если столько лет безупречно играл талантливого выходца из колонии, получил личное рыцарство, был принят на работу в МИ6, — обмануть наивную девчонку для него не составило бы никакого труда.

Но он ее не обманул. Какая ирония судьбы, какой поворот сюжета — достойный оперетты, мюзикла или дамского романа! Нацист и дочь коммуниста! Им не суждено быть вместе! Полковник посмеивался про себя, но понимал, что нащупал слабое место противника. Он не сомневался, что Кира О’Нейл — одна из любовниц Аллена, которую тот завел когда-то для отвода глаз от его связи с Салли Боулз, воспользовавшись случайным знакомством. Ну может ли устоять полуграмотная девчонка из доков против джентльмена, да еще и сунувшегося ради нее в драку со взводом фашистов? Она должна была оказаться в его постели если не в ночь знакомства, то не позже, чем у Аллена зажил последний синяк, полученный в той драке.

Этого не произошло. Из разговора очевидно следовало, что Аллен не спит с девчонкой. И его объяснения в любви (судя по интонациям, далеко не первые) не имеют цели уложить ее в постель. Тогда зачем ему девчонка? Конечно, для отвода глаз заводят не только любовниц, но и возлюбленных, но в качестве возлюбленной Аллен мог бы использовать что-нибудь более достоверное и откровенно недоступное. Кира О’Нейл не годилась на эту роль. Ну, или была не самой подходящей кандидатурой. Самой неподходящей. И, поставив себя на место противника, полковник вычленил простейшее объяснение из всех возможных: Аллен в самом деле запал на девчонку. Потому и берег. Нет, полковник не исключал иных мотивов Аллена и даже записал полученную информацию в загадки, но интуитивно чувствовал, что других разгадок не будет.

Бывший уличный мальчишка, по-видимому сирота, поднявшийся до личного рыцарства и получивший диплом Кембриджа (пусть и работая под прикрытием), не должен любить девчонку из доков, которая толком не умеет говорить по-английски и читает по слогам. Ему не позволит снобизм, свойственный выходцам из низов в гораздо большей степени, нежели урожденным аристократам. И немец, воспитанный в кайзеровском рейхе, ничем не отличается в этом от англичанина. Но вполне возможна и обратная ситуация, возврат к корням…

Может быть, угроза потерять глаз не была для Аллена такой уж страшной? Может быть, подозрения полковника имеют основания?

Интересно, напугает ли Аллена потеря возлюбленной? Безусловно напугает, но он — тоже безусловно — останется верным долгу.

Глава 5

в которой Тони Аллен спускается в жуткие подземелья Спиталфилдс, а полковник Рейс узнает о коварном плане ветеранов

Спиталфилдский рынок уже закрылся, но Тони слышал, что вход в катакомбы есть и в стороне от рынка, где-то позади церкви. Не то чтобы без труда, но спуск обнаружился, — правда, к тому времени совсем стемнело.

Надо сказать, кураж слетел, стоило пройти по подземелью с два десятка шагов… Кроме новейшей немецкой веревки для обездвиживания монстров, следовало купить клубок обычной пеньковой — чтобы не заблудиться.

Сюда не долетал шум города, не просачивался свет кровли, но катакомбы полнились звуками, в их глубине шевелились тени — стоило замереть на месте и задержать дыхание, и звуки молкли, а тени прятались по углам. Старинная каменная (а кое-где и кирпичная) кладка обросла склизким черно-зеленым налетом, под ногами хрустела каменная крошка, но думалось почему-то о человеческих костях, и Тони иногда светил под ноги, чтобы удостовериться в обратном.

Из-под луча фонарика время от времени порскали крысы, но вскоре Тони решил его погасить и попытался привыкнуть к темноте — ничего не вышло, темнота была абсолютной, к ней нельзя было привыкнуть, в ней не видно было и собственных ладоней… Как в каменном мешке на нижнем уровне «Анимал Фарм». Впрочем, разница была, и существенная — в каменном мешке можно было не опасаться нападения из-за угла.

С фонариком застать монстрика врасплох будет трудно. Да, Тони умел ходить тихо — но по городу, а не по каменному крошеву. А Звереныш наверняка чуток. Кроме того, имеет острый нюх. В общем, затея оказалась глупой и опасной, но так просто отступать Тони не намеревался и для начала обмотал фонарик своим шейным платком: теперь свет не бил в стены и узкие коридоры между ними, а лишь позволял рассмотреть их очертания, если направить его в пол.

Крысы, может, и боялись яркого света, но присутствие человека их совершенно не пугало, даже наоборот: они поворачивались на звук, замирали и смотрели не мигая и с угрозой. Понятно, что никакой угрозы для человека сотня крыс не представляла, но их уверенность давила на нервы, будто на помощь жалкой сотне зверьков вот-вот явится их многотысячное войско. Сожрут и не подавятся. Опасаться, конечно, следовало не воображаемого многотысячного крысиного войска, а укуса или прикосновения — в этом подземелье наверняка обитали все известные Европе заразные болезни, от проказы до чумы, затаившейся тут еще во времена Черной смерти, и это не считая тифа, оспы и разномастных лихорадок.

Побродив около часа по мрачному подземелью, Тони продрог — не столько холодно тут было, сколько сыро: челка прилипла ко лбу, куртка пропиталась влагой и не держала тепла. Пар от котлов в подвалах Спиталфилдского рынка остывал, оседал на склизких стенах и насыщал воздух изморосью, дышать было тяжело.

Но усилия Тони все же были некоторым образом вознаграждены: в одном месте он нашел следы жизнедеятельности Звереныша — во всяком случае, небольшого существа, потребляющего животную пищу, судя по черному цвету экскрементов. Ни один зверь не станет гадить там, где спит, а потому искать монстрика следовало где угодно, только не вблизи находки.

Еще через четверть часа Тони разглядел на полу дохлую крысу — и не просто дохлую, а со свернутой шеей. Конечно, свернуть крысе шею мог и бродячий кот, но работу кота это мало напоминало — голова крысы была повернута градусов так на двести семьдесят… Ни кот, ни щенок добермана, ни другая, пусть и очень большая, крыса не могли бы сотворить такого. Для этого нужны руки.

Обстановка располагала к ассоциациям с самыми мрачными литературными опусами По, особенно про черного кота, — но чудовище с улицы Морг гораздо больше подходило на роль английского супероружия. Не щенок добермана — детеныш крупной обезьяны. Не надо никаких гормонов роста, передние резцы вполне соответствуют тем укусам, которые видел Тони. И главное — руки, которых нет ни у крыс, ни у розовых кроликов, ни у лысых шавок. Не вписывался только цвет, но крысу-альбиноса Тони предположил с легкостью, почему бы и детенышу орангутанга не быть альбиносом?

На Ферме Тони видел обезьян, в том числе крупных обезьян, — дагерротипическая память запечатлела стоящего на задних ногах орангутанга, обеими руками вцепившегося в толстые прутья клетки.

Признаться, ловить Звереныша расхотелось. Даже мартышка, наделенная способностями Бинго, вселяла серьезные опасения, не говоря об орангутанге, пусть и весьма молодом, размером с собаку. Руки дают такому зверю колоссальное преимущество перед всеми монстрами животного мира. Да, тварь пока не нападала на мужчин, но она тут кормится крысами уже несколько дней и наверняка растет не по дням, а по часам…

Следовало побыстрей выбраться из этого мрачного места со множеством темных углов, из-за которых можно неожиданно броситься на человека…

При таком раскладе вырисовывалась совсем другая версия убийства семьи Лейбер: если монстр каким-то образом проник к ним в дом и оказался загнанным в угол, вполне вероятно, что он расправился с Лейберами, доктором и Эрни, а Джон Паяльная Лампа лишь зачистил место преступления…

Нет, тут Тони, пожалуй, перехватил: троих взрослых мужчин одновременно маленькому орангутангу не одолеть. Впрочем, почему одновременно? Эрни мог попытаться изловить Звереныша, чем и спровоцировал его ярость.

Тони щелкнул зажигалкой и приподнял огонек над головой, чтобы определить направление движения воздуха, — искать выход не обязательно по веревочке.

Мурашки противно щекотали спину, будто в нее вперился чей-то взгляд. Если тварь прыгнет на спину, то голову, может, и не оторвет, но шею свернуть может. Руками. Как крысе. Справа в проходе померещился шорох, Тони замер и посмотрел в темноту — шорох смолк, но мысль о том, что это эхо его собственных шагов, не утешила… И показалось даже, что не тень, а свет промелькнул в глубине коридора. Или не свет, а обезьянка-альбинос?

Тони вытер лоб, уверив себя, что это не холодный пот, а изморось сырого подвала… Хотелось прижаться спиной к камням и двигаться дальше именно так, по стеночке.

С другой стороны раздался отчетливый хруст камня под чьей-то ногой. И поскольку Тони стоял на месте, эхом этот звук никак быть не мог. В лабиринте каменных стен очень трудно верно определить направление, по которому идет звук. Он прислушался, не шевелясь и стараясь не дышать, — вдалеке коротко пискнула крыса, в двух шагах на пол упала капля воды. Шорох! Будто ткань коснулась стены. И снова, совсем с другой стороны — хруст камешка под ногой.

Тони, прислушиваясь, простоял с минуту — не проходило ощущение, что вокруг него сужается неведомый круг шорохов и шагов. Несколько раз в темноте мерещилось тусклое свечение, будто короткий взмах крыла. И если чудовище сужает круг, незачем стоять и ждать, когда оно выберет удобный момент для нападения. Он двинулся вперед осторожно, почти не дыша, не поворачиваясь спиной к проходам, ощупывая углы стен и долго прислушиваясь перед поворотом, не притаился ли за ним монстр…

Щенки мертвых пинчеров могли не дышать довольно продолжительное время…

Оказавшись в квадратном помещении, Тони лицом ощутил ток воздуха — выход был где-то совсем рядом. Наверное, стоило снять платок с фонарика — зверя можно напугать ярким лучом света, — но вместо этого Тони поступил наоборот: выключил фонарик. Глупо это было, но ему казалось, что так он затаился в темноте надежней. Чтобы быстро пересечь открытое пространство помещения, а не ползти вдоль стены с черепашьей скоростью.

Он широко шагнул вперед — и в эту секунду в лицо ударил ослепительный свет. Тони выронил фонарик, глаза резануло до слез, и он прикрылся рукой больше от испуга, чем в надежде рассмотреть, откуда этот свет исходит.

— Что вы здесь делаете, Аллен? — раздался впереди голос агента Маклина.

Змея в траве. Вместо облегчения накатил страх, еще более сильный, чем секунду назад: не надо никаких орангутангов. Человек — самый лютый зверь в Лондоне. Мертвый человек. Имеющий не только руки, но и голову. Ветеран. Самое совершенное оружие, применение которого запрещено Версальскими соглашениями. И если против Звереныша был хоть какой-то шанс устоять, то против мертвого солдата нет шанса и у роты вооруженных морских пехотинцев…

— То же, что и вы, агент Маклин… — ответил Тони, чтобы придать себе уверенности.

А еще у него в рукаве спрятана паяльная лампа, способная сжечь человеческое тело за несколько минут. Как мертвое, так и вполне еще живое. Свет, бивший в глаза, в любую секунду мог смениться огнем…

— Кто это, Джон? — раздалось справа, а слева вспыхнул еще один фонарик. И сзади. И еще один спереди… Маклин был не один: не меньше шести человек — мертвых солдат! — окружали Тони со всех сторон. Ему не показалось, что нечто сужает круг…

— Это молодой наци, шпион кайзера, — едко произнес Маклин, не опуская фонарика. — Именно он должен передать отродье в рейх.

— Э, агент Маклин… Это еще нужно доказать… — пробормотал Тони, продолжая прикрывать лицо локтем. Происходящее почему-то напомнило не уличное, а приютское детство, когда случалось в одиночку наткнуться на ватагу старших, только и ищущих возможности поглумиться над маленькими. Сходство, пожалуй, было в собственных ощущениях — страха, стыда и беспомощности.

— Тут не суд присяжных, чтобы заниматься казуистикой. Мы оба знаем, зачем вы здесь, так что не прикидывайтесь — вам это не поможет.

— Не поможет в чем? Выйти отсюда живым?

Ветераны подступили с обеих сторон неожиданно, взяли за локти — свет опять ударил в глаза со всей силы. Тони попытался дернуться — с тем же успехом можно сопротивляться гидравлическому прессу: локти будто сдавили в тисках. Ощущения из приютского детства значительно укрепились.

Неужели и доктор W. где-то среди них?

— Аллен, вы сейчас подробно расскажете, какую инструкцию вам передала шлюха Его Величества. Отродье вы все равно не получите, но мне надо знать, кто помогает немцам пересекать английские границы.

— На последний вопрос я отвечу легко и с удовольствием: немцам помогает Его Величество король Эдуард VIII. Или вы об этом не догадывались?

— Аллен, взгляните на эту вещицу. Знаете, что это?

— Уберите свет в глаза, тогда я попытаюсь догадаться.

— Эта бензиновая зажигалка — простейший и очень эффективный криптоанализатор. Две минуты криптоанализа — и вам не захочется глумиться над моими национальными чувствами. А еще через десять минут вы будете отвечать на мои вопросы с радостью, захлебываясь от нетерпения все рассказать.

— Вы недооцениваете твердость духа солдат рейха — неужели вы всерьез полагаете, что истинного арийца с его нордическим характером можно напугать бензиновой зажигалкой? — осклабился Тони.

— Напугать — вряд ли. Эффект обычно наступает не от угроз, а от применения этого нехитрого предмета.

— Да ладно вам, Маклин. Давайте спорить, что за пять минут я не издам ни звука, и если я выиграю, то пойду домой.

Нет, он совершенно не понимал юмора. И фонарика не опускал.

— Вы никуда не пойдете, Аллен. Вы подробно изложите мне все, что вам передала миссис Симпсон.

— Может, я после этого еще и останусь в живых? — Говорить и не видеть лица собеседника было неприятно. Впрочем, мимика мертвых солдат скудна и не дает представления об их эмоциях.

— Этого я пока не утверждаю. Я давал присягу убивать врагов Великобритании.

— Агент Маклин, понятие «враг» в мирное время чрезвычайно расплывчато. Может, я, напротив, добрый друг Великобритании. А вы присягали королю, а не Уинстону, чтобы игнорировать мнение Его Величества.

Рука, державшая правый локоть, скользнула к запястью, а другая — видимо, левая — всего лишь вывернула Тони большой палец. Полностью, из сустава. Если бы это не было так неожиданно, можно было бы перетерпеть, но Тони вскрикнул, не успев понять, что произошло, — боль была ослепительна, гораздо ярче света, бьющего в лицо. Из глаз закапали слезы.

— Это нечестно, — выговорил он через несколько секунд, — а потому не считается. Попробуйте еще раз, и вы увидите…

Тони не успел договорить — железная рука вывернула из сустава указательный палец. Он не закричал — выругался по-немецки. Шутить в самом деле расхотелось.

— Киплинг, откуда он родом? — спросил Маклин вполне удовлетворенно.

— Я не уверен, но похоже, из Берлина, — ответил слева молодой голос. Неужели Джон Киплинг?

Надо поехать к Кейт и поцеловать ей руку. Выразить уважение и восхищение. Тони, вспомнив обет жирной Бетти, дал себе слово: если выберется из этой передряги живым и здоровым, непременно поедет к Кейт и поцелует ей руку.

Свет продолжал бить в глаза, и к нему привыкнуть было трудней, чем к темноте. Сильно кружилась голова, до тошноты. Тони не заметил шагов за спиной Маклина и удивился, услышав голос доктора W.

— Что здесь происходит?

— Уотсон, он немец, наци. Совершенно точно, — смешавшись, ответил Маклин.

— Я слышал крик. Это кричал Аллен?

— Да, доктор, это кричал я! — поспешил ответить Тони. — Но только потому, что палец мне вывихнули слишком неожиданно, без предупреждения.

— Маклин, вы с ума сошли? — укоризненно произнес доктор. — Немедленно отпустите Аллена. Это беззаконие. Будь он хоть трижды немец и трижды шпион, никто не давал нам права на насилие. Мы не на фронте, и Аллен безоружен.

— Джон, Уотсон прав, — раздалось сопение за спиной Тони. — Мы не должны опускаться до беззакония. Мы нарушаем Версальский договор только тем, что держим его за руки. Мы применяем… силу.

Джон Киплинг, Джон Маклин, Джон Уотсон…

— Вы чистоплюй, Джон, — сплюнул Маклин, обращаясь к человеку за спиной Тони — еще одному Джону. — Отпустите Аллена, и пусть он катится ко всем чертям. Отродье он все равно не получит.

Руки, сжимавшие локти, разжались одновременно, и Тони едва не упал — голова кружилась и больно было до дурноты. Он прижал руку к себе, придерживая ее за запястье.

— Как врач я обязан оказать вам первую помощь.

Тони не видел доктора, хотя Маклин и опустил фонарик, — в глазах пульсировали красные пятна.

— Вы добрый и благородный человек, доктор, — ответил Тони. Ком встал поперек горла: хотелось расплакаться, как в приютском детстве. От боли, от обиды, от облегчения…

— Должен же я хоть немного соответствовать вашим восторженным представлениям обо мне, — ответил доктор. — Или хотя бы стремиться к этому. Если вам тяжело идти, вы можете опереться на мою руку.

— Что вы с ним цацкаетесь, Уотсон? — проворчал Маклин и сплюнул. — Вам с ним детей не крестить…

— Поймите моих товарищей правильно, — пояснял доктор, вешая фонарик на зубец церковной ограды. — Они воевали с рейхом, теряли на этой войне друзей и близких, для них невозможна мысль о дружбе с нацистами.

Тони сидел на каменном парапете, подпирая спиной решетку.

Доктор был одет в черный прорезиненный плащ, как и все его товарищи, темный моноциклетный подшлемник и тяжелые армейские сапоги — почему-то именно так Тони представлял себе Джона Паяльную Лампу. Кстати, на выходе, когда глаза немного привыкли к темноте, Тони заметил среди ветеранов давешнего сержанта, «мастера Джона», которого только что уволили с Фермы.

— Они поэтому убили Эрни?

Доктор посмотрел на Тони немигающим взглядом.

— Дайте руку, я взгляну.

Тони протянул руку и зажмурился. Нет, все-таки неожиданную боль пережить легче, чем с ужасом ждать неминуемо предстоящую.

— Расслабьте мышцы, расслабьте. Во-первых, сопротивление вам не поможет, а во-вторых — будет гораздо больней.

— У меня с собой есть мышечный релаксант… — зачем-то сказал Тони. Еще раз испытать на себе действие этой дряни ему вовсе не хотелось.

— В самом деле? Позволите взглянуть?

Не так просто было выудить ампулу из-за пазухи левой рукой.

— Нет, это чересчур, — сделал вывод доктор, подняв ампулу поближе к свету. — Не будем колоть орехи кувалдой. По-вашему, палить из пушек по воробьям…

Наверное, Тони вздрогнул, потому что доктор поспешил объясниться:

— Я с самого начала знал, что вы немец, так что пусть это вас не пугает. Мы, ветераны, уважаем своих врагов, как бывших, так и будущих. Ничего личного.

— Меньше всего мне хочется быть вашим врагом, доктор. Тем более личным. Я читал ваши «Записки» в переводе, когда Англия находилась в состоянии войны с нами. Я был ребенком, но подумал тогда, что вряд ли когда-нибудь после прочитанного буду ненавидеть Англию и англичан. Лондон был для меня сказочным городом джентльменов, образованных и благородных.

Доктор издал довольный смешок — несмотря на отсутствие мимики, он умел ярко выражать эмоции. В отличие от Маклина.

— Я рад, что мои записки служили и будут служить укреплению мира, — изрек он с пафосом (вовсе не смешным) и одновременно с этим повернул большой палец Тони на место, пользуясь тем, что тот отвлекся и расслабил руку. Военный хирург…

Боль, хоть и была жестокой, быстро пошла на убыль.

Тугая повязка немного мешала вести байк, но и только, — доктор велел носить ее не меньше двух недель, чтобы избежать осложнений. Тони хотел поехать к Кире, но вспомнил о данном обете и направился к Кейт. Обет был донельзя глупым и несвоевременным.

Она встретила его с радостью, хотя была уставшей (если не сказать вымотанной) и собиралась спать.

— Будешь чай?

— Нет, спасибо, не суетись. — Тони взял ее за руки. — Я дал обет: если выберусь живым из спиталфилдских подземелий, то приеду к тебе и поцелую тебе руку.

Тони, пока Кейт не успела опомниться, опустился перед ней на одно колено и принялся с чувством целовать обе ее руки — очень белые, мягкие, с прозрачной кожей. Слабые. Особенно по сравнению с железными руками ветеранов.

— Ты с ума сошел, — засмеялась она. — Что ты делал в подземельях?

— Я понял, почему женщины во время родов кричат на родном языке. В этом нет никакой мистики.

Кейт улыбнулась и встрепала ему волосы.

Он не мог вслух рассказать ей о произошедшем, а потому, поднявшись с колена, не выпустил ее руку из своей, пальцем отстукивая сообщение на языке Морзе. Молчание выглядело бы подозрительно, потому приходилось время от времени кое-что говорить вслух.

— Ты выглядишь усталой.

— Это нормально для одинокой женщины с ребенком. Тебе что, кто-то дал по зубам?

— Почему ты так решила?

— У тебя плохо двигается нижняя челюсть.

— Это от другого. Я оставлю денег. На молочную кухню там…

— Пока не надо. У меня много молока. Попозже, когда Урсуле понадобится прикорм.

— Все равно оставлю. Мало ли.

— У нас в доме кроме меня три кормящие матери. Представь, двоим предложили бесплатно поехать на побережье, в пансионат, — какая-то благотворительная акция от Лондонского госпиталя. Завтра и мы с Лиз пойдем. Как ты думаешь, я могу на неделю съездить на море? Урсуле был бы полезен морской воздух.

— Конечно поезжай.

— Ты справишься без меня? Всего неделю.

— Я же сказал: поезжай.

— А когда мы пойдем договариваться о крестинах?

— Хочешь — завтра. Я заеду за тобой утром.

— Нет, после полудня. Утром мы с Лиз идем в госпиталь. Да, и еще… Если мы поедем договариваться о крестинах, нужно заехать в Скотланд-Ярд, мне телеграфировали сегодня — можно забрать кое-какие вещи Эрни.

— Мы поедем с ребенком или на байке?

— На байке, Лиз побудет с Урсулой, сегодня я сидела с ее мальчишкой, пока она ходила к врачу.

— Не оставляй ребенка без присмотра. Ни в коем случае. Никогда, ни на минуту.

— Да, конечно. Как тебе пришло в голову, что я могу оставить ребенка без присмотра? Я даже в прачечную спускаюсь с коляской.

Тони закончил стучать на том, что переснял инструкцию по обращению со Зверенышем на микропленку, и Кейт ему ответила: «Передам микропленку через гастролеров тчк вези».

* * *

Фонограф, установленный в газовом фонарике, с которым Аллен отправился на поиски Звереныша, сослужил полковнику двойную службу. Во-первых, ему стало известно все о стычке Аллена с ветеранами, а во-вторых, ветераны фонарик у Аллена отобрали и прихватили с собой, в результате чего полковнику удалось услышать обрывки их разговора.

Если бы не отсутствие судебной санкции на прослушку, людям Уинстона следовало бы выкатить серьезное обвинение в превышении служебных полномочий. Разумеется, и разведка, и контрразведка применяли незаконные методы допроса, но делали это не так откровенно и прикрывали беззаконие документами: под видом дисциплинарных наказаний или оказания медпомощи, используя других заключенных, лишением сна, фиксацией в неудобных позах — но никак не ломая подследственным руки. Ветераны пользовались методами фронтовыми, чересчур грубыми, нацеленными на скорейшее получение результата.

Фразу, произнесенную Алленом по-немецки, длинную и совершенно непечатную, полковник предъявил двум экспертам, и оба они с усмешками подтвердили несомненный берлинский акцент, но утверждать, что человек, это сказавший, родился в Берлине, не стали, ибо и попугай может говорить по-немецки без акцента. Однако внештатный психоаналитик Секьюрити Сервис заявил, что непроизвольно выругаться на чужом языке почти невозможно, и не берлинский акцент, а именно то, что фраза буквально сорвалась с языка, имеет решающее значение.

Наверное, подозрения полковника все-таки были беспочвенны.

Но как неузнаваемо изменился голос Аллена, когда тот заговорил по-немецки! Любой иностранный язык меняет голос: полковник долгое время жил за пределами Британии и слышал множество языков и наречий, но ни один язык не делает этого так радикально, так откровенно — будто срывает с человека маску, меняет неузнаваемо не только голос, но и лицо, выражение глаз. Наверное, подозрения полковника были беспочвенны…

А вот разговор ветеранов его серьезно насторожил: отчаявшись выкурить Звереныша из катакомб под Спиталфилдс, они решили убить двух птиц одним камнем: поймать Звереныша на живца и в качестве живца использовать Кейтлин Кинг. При благоприятном стечении обстоятельств Звереныш может убить и Тони Аллена, а если ему это не удастся, то во время зачистки Аллена убьют сами ветераны — и никто никогда не докажет, что с немецким резидентом расправились люди Уинстона. Так же как теперь никто никогда не узнает, при каких обстоятельствах погиб Эрни Кинг. Беспроигрышный ход против немецкой резидентуры…

В планы МИ5 это никак не входило. Конечно, Аллен был не единственным немцем, через которого можно передать Звереныша в рейх, но начинать операцию «Резон» сначала? Разумеется, существовал и запасной вариант (им занимался агент Картер), но переговоры с кайзером и без того топтались на месте, а вариант «Звереныш-2» требовал времени. Как говаривал один молодой немецкий врач: даже если собрать вместе девять беременных женщин, ребенок все равно не родится через месяц.

Полковник счел необходимым доложить о планах Уинстона директору Бейнсу. И о своих подозрениях тоже. Бейнс посмеялся, снова назвал полковника параноиком и заметил, что о фонографе в фонарике ветераны знать никак не могли, а потому не стали бы разыгрывать спектакль.