Июнь 1941-го. Полоса прикрытия

Глава 1. Ночной провод

Тонкий комариный писк зуммера в трубке оборвался на середине вызова.

Ефрейтор Коноплёв еще дважды крутанул ручку индуктора на деревянном ящике полевого телефона УНА-Ф-31, прижал эбонитовый амбушюр к уху и растерянно моргнул. В мелком окопчике под корнями вековой сосны стояла сырая предрассветная мгла. Сквозь брезентовую плащ-палатку, натянутую над приямком, сочилась холодная хвойная капель, от земли тянуло болотной прелью и ружейной щелочью.

— Товарищ старший лейтенант… — Коноплёв обернулся ко мне, сжимая в испачканных глиной пальцах бесполезную трубку. — Пропала «Сосна». Только что дежурный с третьей заставы продувку давал, и вдруг как ножом отрезало.

Я приподнялся на локте, смаргивая вязкую муть после удара виском о сосновый корень, когда десять минут назад впотьмах прыгал в этот ровик. В затылке еще гудело, зато зрение сфокусировалось мгновенно и четко.

На левом запястье под манжетой хлопчатобумажной гимнастёрки тускло светились фосфорные стрелки командирских часов Кировского завода. Без сорока двух минут три. На крышке телефонного ящика лежал развернутый журнал проверки линии, где химическим карандашом криво красовалась дата: «22 июня 1941 г.».

Двадцать второе июня. Полоса прикрытия Западного особого военного округа, лесной массив между рекой Лососна и Августовским каналом.

Никаких вопросов к судьбе или лишних раздумий в голове не возникло. Времени на раскачку природа не оставила. Если на часах почти половина третьего, то до первого залпа немецких батарей по спящим приграничным лагерям остается немногим больше часа. И обрыв телефонного кабеля ПТФ-7, соединяющего летний лагерь нашей восемьдесят пятой стрелковой дивизии в Конюхах с пограничной комендатурой в Сопоцкине, случайностью быть не может.

— Крути еще раз, — коротко скомандовал я, садясь на сосновый лапник и проверяя кобуру на ремне. — Послушай, идет ли в линию переменный ток или клеммы сидят на коротком замыкании.

Коноплёв послушно налег на рукоятку, продул микрофон и покачал головой, отчего край его мокрой пилотки задел еловую ветку.

— Пусто, товарищ старший лейтенант. Даже индуктор вхолостую проворачивается, будто нитку в трехстах метрах за бугром разом перерубили. Дозвольте, я мигом с катушкой и когтями по просеке сбегаю? За четверть часа сросток положу!

— Отставить беготню в одиночку.

Я откинул край плащ-палатки и выбрался из приямка на влажный мох. В двадцати шагах правее, у замаскированной ветвями орешника полуторки ГАЗ-АА, вполголоса переговаривались двое: старшина нашей разведроты Архип Седых и командир пешего отделения младший сержант Тимофей Кольцов по прозвищу Чиж. Оба сидели на снарядном ящике, прикрывая полами шинелей огонек самокрутки.

— Седых, Кольцов! Ко мне. Бегом.

Старшина тут же вдавил окурок в сырой песок каблуком сапога, подхватил тяжелый ППД-40 с круглым барабанным магазином и шагнул к сосне. Следом, ступая по сухим сучьям совершенно неслышно, выскользнул невысокий жилистый Кольцов со снайперской трехлинейкой в руках.

— Что стряслось, товарищ старший лейтенант? — густым простуженным басом спросил Седых, вглядываясь в мое лицо из-под козырька стального шлема СШ-39. — Али начальство из Конюхов запрашивает, чего мы тут у канала до света кукуем?

— Связь с пограничниками легла, старшина. Кабель на Сопоцкин молчит.

— Эк удивили, — фыркнул Седых и поправил брезентовый подсумок на широком ремне. — Тут в сумерках лоси через просеку ломились, копытом провод зацепили — вот вам и вся наука. Нехай Васька сбегает, плоскогубцами скрутит.

— Лоси семижильный провод со стальным сердечником пополам не рвут, — отрезал я, снимая с плеча самозарядную винтовку СВТ-40. — Сколько человек у нас сейчас у машины?

— Так штатный ночной дозор, — ответил Седых, сразу посерьезнев. — Мы с Чижом, ефрейтор Коноплёв у аппарата да водитель Рябов в кабине полуторки дремлет. Остальные три взвода роты в палаточном лагере за Лососной спят.

Пять человек на лесном перекрестке в шести километрах от государственной границы. А в четырех верстах позади нас, в сосновом бору у деревни Конюхи, ровно вытянулись по шнурку белые брезентовые палатки восемьдесят пятой стрелковой дивизии генерала Бондовского. Сотни людей спят после субботних банных работ и вечерней поверки, артиллерийские тягачи стоят в парках без прицепленных орудий, а координаты каждого палаточного ряда еще с весны нанесены на немецкие планшеты с аэрофотосъемкой.

Я передернул рукоятку затвора своей «Светки», отвел ее назад на полтора сантиметра и потрогал пальцем затворную раму. Металл оказался густо вымазан вязкой пушечной смазкой, перемешанной с мелкой песчаной пылью. При первом же беглом огне на утренней сырости газовый поршень недоберет давления, и гильзу намертво заклинит в окне выбрасывателя.

— У кого еще СВТ? — спросил я.

— У Коноплёва и у Рябова в кабине, — отозвался старшина.

— Снять крышки ствольных коробок. Ветошью и бензином из бака полуторки вытереть затворы и газовые поршни насухо. Регулятор газоотвода пятигранным ключом переставить с «один и два» на деление «полтора».

Седых удивленно приподнял густые, тронутые сединой брови.

— Товарищ старший лейтенант, так оружейный техник батальона строго-настрого велел заводскую установку не трогать! Мол, на полутора миллиметрах отдача резкая, детали скорее срабатываются…

— Через полчаса нам понадобится, чтобы автоматика жрала любые патроны без задержек, старшина. Выполнять. И еще: гранаты Ф-1 в сумках снаряжены?

— Обижаете, Игнат Викторович, — буркнул Седых, но ключ из пенала уже достал. — По две «лимонки» и по паре РГД-33 на брата. Только запалы Ковешникова по мирному времени отдельно в бумажках завернуты, как положено.

— Вынуть из бумаги и вкрутить запалы во все гранаты прямо сейчас. Водителя Рябова разбудить, мотор прогреть, развернуть полуторку радиатором на Конюхи. Коноплёв берет катушку, проверочную трубку и сапёрные кусачки. Через три минуты выходим вдоль нитки к Августовскому каналу.

Когда командир отдает распоряжения без суеты и называет точные цифры, бывалые солдаты вопросов не задают. Архип Седых прошел Халхин-Гол и финскую зиму на Карельском перешейке, поэтому цену оружейной смазке перед боем знал не хуже меня. Он молча шагнул к полуторке, разбудил водителя и плеснул бензина из канистры на чистую портянку.

Пока бойцы протирали детали винтовок и ввинчивали латунные запалы Ковешникова с характерными откидными колпачками в ребристые чугунные корпуса гранат, я отошел на край лесной просеки и прислушался.

Над черными кронами сосен висела вязкая предутренняя мгла. Ни ветерка, ни птичьего свиста в кустах не слышалось… И все же сквозь сонный шелест листвы с запада, из-за черты Августовского канала и местечка Сопоцкин, доносился еле уловимый, низкий утробный рокот. Он не походил на гром далекой грозы. Так гудит сама земля, когда по грунтовым проселкам и лесным гатям на малых оборотах ползут к исходным рубежам сотни многотонных машин. Там, за темной полосой леса, выходили на позиции пехотные полки восьмого армейского корпуса генерала Хейтца, а севернее, через Сувалкский выступ на Калварию и Алитус, уже выстраивались танковые колонны третьей танковой группы Гота.

Кольцов бесшумно вырос рядом со мной, поправляя ремень снайперской трехлинейки с коротким оптическим прицелом ПУ.

— Слышишь, Чиж? — вполголоса спросил я.

— Гудит за речкой, — коротко ответил помор, поводя острым носом в сторону запада. — С полуночи тянет. Моторы тяжелые, да не наши. У наших тракторов выхлоп звонкий, с перестуком, а тут ровно медведь в берлоге ворочается.

— Глаз у тебя острый, Тимофей. Пойдешь в головном дозоре в десяти шагах правее телефонного провода. На тропу не выходить, держаться за комлями ельника. Смотри под ноги и на ветки на уровне груди. Если заметишь чужих в нашей форме — в разговор не вступать, бить сразу на поражение по моей команде. Уяснил?

— Чего ж не уяснить, — Кольцов проверил ход стебля затвора и дослал патрон в патронник, мягко придержав курок большим пальцем, чтобы не щелкнуло. — Сделаем.

Через две минуты наша четверка скользнула в сырой подлесок.

Черный резиновый шнур кабеля ПТФ-7 тянулся по низине вдоль заросшей папоротником канавы, иногда поднимаясь на рогатки в развилках молодого ольшаника. Коноплёв шагал в середине, пропуская мокрый от росы провод сквозь брезентовую рукавицу. Замыкал цепочку старшина Седых, держа тяжелый ППД-40 наизготовку у бедра и то и дело оглядывая темные кусты по сторонам.

Идти пришлось около четырехсот метров, где сосновый бор спускался к заболоченной пойме ручья, впадающего в Августовский канал. Туман здесь лежал плотными белесыми пластами по пояс человеку. Под сапогами чавкал напитанный водой торфяник, в овраге пахло гнилой ольхой и стоячей ряской.

Неожиданно идущий впереди Кольцов поднял левую ладонь, сжатую в кулак, и плавно опустился на одно колено за вывороченным пнем.

Мы синхронно присели в папоротник. Я перехватил СВТ-40 и скользнул к снайперу.

— Что там, Чиж?

Вместо ответа младший сержант указал стволом винтовки на сырую глинистую проплешину возле старой бревенчатой гати.

Я наклонился ниже. На размытом суглинке среди помятой осоки четко отпечатался след тяжелого сапога. Широкая подошва была усеяна тремя рядами мелких граненых стальных шипов, а каблук охватывала массивная железная подковка с острыми внутренними углами. Советские яловые и кирзовые сапоги так не подбивали. Вдобавок след шел со стороны берега канала прямо к телефонной линии, и трава вокруг него еще продолжала медленно распрямляться.

— След парной, — одними губами шепнул Кольцов. — Минут десять как прошли. Четверо их. Двое грузные, видать, с ящиками али с рацией, а двое налегке.

В этот же миг подтянувшийся сзади Коноплёв дернул меня за рукав гимнастёрки. В его правой руке висел свободный конец телефонного кабеля.

Я взял провод и поднес к самым глазам. Резиновая оплётка, три медные и четыре жесткие стальные жилы ПТФ-7 были перекушены одним мощным нажатием тяжелых рычажных острогубцев ровно под углом сорок пять градусов. Срез блестел свежим металлом без единой ржавой точки.

А главное крылось в другом: второй конец перерезанного провода на земле отсутствовал. Тот, кто перекусил линию, специально оттянул оборванный хвост на пятнадцать метров дальше, в густую чащу черной ольхи за бревенчатой гатью.

Расчет читался как по учебнику войсковой разведки. Когда связь в ночи обрывается, сонный телефонист с катушкой идет по проводу, находит один конец и начинает шарить по кустам в поисках второго, чтобы скрутить жилы. Именно там, в ольшанике, его и ждут с ножом или пистолетом с глушителем.

Кто мог работать так чисто за полтора часа до начала войны? Только диверсионные группы второго батальона учебного полка «Бранденбург-800», переброшенные через канал под видом красноармейских дозоров для захвата мостов на Лососне и ослепления штабов третьей армии.

Я повернул голову к старшине Седых и короткими жестами показал: «В кустах за гатью четверо. Засада. Старшина — прямо за поваленную березу, держишь просеку. Чиж — на тридцать шагов вправо по кромке болота, режешь им отход к воде. Коноплёв — за мной в старый окоп».

Седых без единого звука перевалился через трухлявый ствол березы, укладывая ствол ППД на развилку сучка. Кольцов растворился в тумане так плавно, словно его накрыли серой плащ-палаткой.

Но стоило нам с телефонистом сделать два шага к оплывшему брустверу старой германской траншеи времен Первой мировой, как в ольшанике за гатью сухо хрустнула сухая ветка.

Сквозь белесую пелену тумана метрах в двадцати от нас выступили две фигуры в советских летних гимнастёрках, пилотках со звездочками и с винтовками наперевес. В петлицах переднего — высокого плечистого детины с волевым скуластым лицом — виднелись два красных кубаря лейтенанта пехоты.

— Эй, связисты! — негромко окликнул он нас на чистом русском языке, хотя в твердых согласных проскользнул жесткий прибалтийский или восточнопрусский привкус. — Вы с какого батальона? Подсобите, тут у нас провод в трясину утянуло!

В его левой руке действительно висел второй конец нашего кабеля, зато правая кисть лейтенанта пряталась за бедром, сжимая длинный вороненый цилиндр на стволе пистолета Walther PP. А чуть левее, в тени разлапистой ели, еще двое в красноармейских шлемах торопливо наводили на нас ствол ручного пулемёта.

Секунда промедления стоила бы нам жизни.

— Ложись! — рявкнул я, сильным толчком в плечо сбивая оцепеневшего Коноплёва на дно старого окопа и падая следом.

Над нашими головами дважды глухо, с коротким металлическим лязгом кашлянул пистолет с глушителем. Пули срезали верхушки папоротника, осыпав мне шею холодной росой. И тут же тишину предрассветного леса разорвал грохот нашей автоматики.

Я вскинул СВТ-40 с колена, поймал на мушку грудь второго диверсанта, стоявшего рядом с мнимым лейтенантом, и дважды мягко выжал спуск. Вычищенная от густой смазки винтовка сработала как часы: приклад коротко толкнул в плечо, звонкие латунные гильзы со звоном отлетели в мох, а диверсант в пилотке взмахнул руками и рухнул лицом в болотную жижу.

В ту же секунду с левого фланга из-за березы ударил ППД-40 старшины Седых. Длинная, злая очередь на семьдесят один патрон вспорола ольшаник веером свинца, сбивая кору и заставляя немецкого пулемётчика уткнуться каской в кочки.

— Врешь, гад, не уйдешь! — азартно крикнул Седых, прижимая приклад автомата к плечу.

Диверсанты оказались стреляными волками. Они не стали метаться под огнем, а мгновенно откатились за толстые комли ольхи и открыли ответный огонь из пистолетов-пулемётов MP-40. Очереди стеганули по гнилому бревну над головой старшины, во все стороны полетели рыжие гнилушки. Один из бранденбуржцев, прикрываясь дымом, уже заносил руку с длинной деревянной рукояткой гранаты Stielhandgranate 24.

Но с правого крыла, из туманного ельника, сухо и хлестко щелкнула снайперская трехлинейка Кольцова.

Гранатометчик дернулся, будто налетел с разбегу на натянутую проволоку, и выронил колотушку себе под ноги. Через три секунды в ольшанике грохнул глухой взрыв, поднявший фонтан черного торфа и болотной воды.

В живых за деревьями оставались двое: лже-лейтенант и радист с квадратным ранцем за спиной, пытавшийся отползти по канаве к ручью.

Я выдернул из подсумка ребристую Ф-1, большим пальцем откинул прижимную планку запала Ковешникова, выдернул кольцо чеки и, отсчитав про себя две секунды, навесом швырнул гранату за вывороченный корень ольхи, откуда бил автомат.

Взрыв расколол сырой воздух прямо над головами немцев. Чугунная рубашка дала густой пучок осколков сверху вниз. Радиста у ручья достал вторым выстрелом Кольцов, а я, не давая уцелевшему командиру группы прийти в себя после контузии, вымахнул из окопа, в три прыжка перелетел через гать и всей тяжестью сапог обрушился на спину пытавшегося подняться «лейтенанта».

Немец оказался жилистым и сильным, как кабан. Даже оглушенный близким разрывом Ф-1, он сумел вывернуться на спину и полоснул снизу вверх широким лезвием золингеновского окопного ножа. Сталь чиркнула по ремню моей портупеи, распоров сукно гимнастёрки на груди.

Перехватив его запястье левой рукой, я с коротким выдохом впечатал стальной затыльник приклада СВТ-40 ему в солнечное сплетение, а вторым ударом выбил нож в папоротник и заломил его правую руку за спину до хруста в плечевом суставе.

Немец захрипел, хватая ртом болотный воздух. Подоспевший Седых с размаху наступил тяжелым сапогом ему на затылок и выдернул из брючного ремня пленного запасной парабеллум.

— Ишь ты, волчина ряженый! — тяжело дыша, сплюнул старшина. — Гимнастёрку нашу напялил, кубари прицепил, а сапоги-то с немецкими гвоздями! Живой, товарищ старший лейтенант?

— Цел, — я поднялся с колена, стирая ладонью грязь со щеки, и повернулся к подбежавшему Кольцову. — Чиж, проверь остальных троих и глянь берег канала — нет ли второй волны. Коноплёв, живо сращивай кабель и садись на трубку!

Пока телефонист, лязгая кусачками, зачищал концы ПТФ-7 и стягивал стальные жилы морским узлом, мы со старшиной выволокли пленного на сухой бугор и вытряхнули содержимое его полевой сумки.

Трофеи говорили сами за себя. В брезентовом ранце убитого радиста уцелела коротковолновая приемо-передающая рация Torn.Fu.d2 концерна Telefunken с запасными батареями. В двух брезентовых баулах лежали двадцать цинковых двухсотграммовых шашек прессованного тротила Sprengkörper 28, моток детонирующего шнура и сапёрные острогубцы с выбитым на ручке орлом военной приёмки вермахта WaA.

Но главной находкой стал плоский целлулоидный планшет командира группы. Под слюдяной крышкой лежала немецкая топографическая карта-двухверстка района Гродно — Сопоцкин — Лососна с грифом «Geheime Kommandosache».

Я чиркнул трофейной бензиновой зажигалкой, прикрыв огонек ладонью.

На карте синими и красными тактическими значками была расписана вся дислокация нашего восемьдесят шестого погранотряда и восемьдесят пятой стрелковой дивизии. Поверх соснового бора у деревни Конюхи, где сейчас спали наши батальоны и стояли палатки разведбата, жирным красным карандашом были выведены четыре перекрещенных круга — цели для стапятимиллиметровых и стопятидесятимиллиметровых гаубичных дивизионов восьмого немецкого армейского корпуса. А в правом верхнем углу стояла четкая рукописная пометка: «Feuereröffnung: 03.30 Uhr».

Открытие огня в три тридцать.

Я перевел взгляд на свои часы. Стрелки показывали три часа двенадцать минут. До того момента, как сотни тяжелых фугасных снарядов превратят сонный палаточный лагерь нашей дивизии в перемешанное с песком и кровью крошево, оставалось ровно восемнадцать минут.

Пленный бранденбуржец, стоя на коленях со связанными за спиной телефонным проводом руками, поднял окровавленное лицо и криво усмехнулся.

— Zu spät, Herr Oberleutnant… — хрипло выплюнул он, глядя на карту в моих руках. — Вы опоздали. Через пятнадцать минут ваш лагерь перестанет существовать.

Я шагнул вплотную к нему, взял за ворот чужой гимнастёрки с поддельными петлицами и спокойно произнес на чистом немецком с жестким берлинским выговором:

— Заткни пасть, обер-егерь. До конца войны у тебя еще будет время пожалеть, что ты перешел этот канал. Седых, кляп ему в зубы из промасленной ветоши, чтоб по дороге не вздумал шуметь.

Старшина с удовольствием забил пленному рот пучком пакли и поддел его прикладом ППД под ребра. Тем временем из кустов у гати поднялся побледневший ефрейтор Коноплёв с проверочной трубкой в руках.

— Товарищ старший лейтенант! — крикнул он. — Сросток сделал, на заставу к пограничникам вызов пошел, я их упредил! А вот в обратную сторону, на наш лагерь в Конюхи — линия мертвая! Совсем глухо, будто провод у самого шоссе перерезали!

Значит, в тылу дивизии работает вторая группа «Бранденбурга», которая отрезала штаб генерала Бондовского от приграничных постов и взяла под наблюдение мост через Лососну. По телефону роту не поднять.

Я окинул взглядом своих бойцов. До лагеря по лесному грейдеру — четыре с половиной километра. На полуторке по ухабам — двенадцать минут бешеной гонки, если водитель Рябов выжмет из мотора все сорок лошадиных сил.

— Слушать мою команду! — скомандовал я, пряча немецкую карту за пазуху гимнастёрки. — Кольцов и Седых — забираете рацию Telefunken, ящик с немецким толом, оружие убитых и тащите языка в кузов полуторки. Коноплёв — с нами. Через двенадцать минут мы должны быть в Конюхах. Бегом к машине!

Мы рванули по лесной просеке обратно к стоянке, ломая сапогами сухой валежник, а за нашими спинами, за черной лентой Августовского канала, гул сотен немецких моторов уже сливался в один сплошной, нарастающий железный рев.

Глава 2. Лагерный сбор

На ухабах полуторку швыряло так, что зубы клацали.

Рябов в кабине навалился грудью на деревянный обод баранки и знай себе давил сапогом железную лапку газа в самый пол, где сквозь щели в досках несло горячим автолом и прелой хвоей. Мотор ревел с надрывом, захлебываясь на третьей передаче. Из-под передних скатов веером летела болотная жижа, а в кузове за моей спиной глухо громыхали снарядные ящики, норовя подбить под коленки старшину Седых, который навалился сапогом на хребет связанному немецкому обер-егерю и при каждом прыжке машины чертыхался сквозь зубы.

Я же висел на левой подножке. Пальцы намертво впились в мокрую стойку брезентового верха, приклад СВТ-40 бился о бедро.

Три двадцать одна на светящемся циферблате. Четырнадцать минут в запасе. Всего четырнадцать минут до той секунды, когда за чертой Августовского канала рявкнут дивизионы восьмого немецкого корпуса и примутся перепахивать наш сосновый бор тяжелыми чемоданами… Успеем ли проскочить четыре версты по такому танкодрому?

Должны успеть. Выбора у нас все равно нет.

Только вот одно не давало покоя: отчего телефонная нитка от нашего лесного поста до лагеря в Конюхах оборвалась ровно в три десять? Первую-то четверку бранденбуржцев мы с Чижом и Седых положили у старой гати, когда те резали кабель на погранкомендатуру в Сопоцкине. Стало быть, через кордон перебралась еще одна пара? Ну конечно. Пока старший группы возился у болота, вторая двойка ушла рысью на восток, к реке Лососне, чтобы перекусить магистральный провод у самого въезда в расположение дивизии и заодно подложить тол под деревянный мост.

Если сейчас сваи рухнут перед нашим носом, батальон останется за речкой как в мышеловке.

Я подался корпусом в распахнутое окно кабины:

— Рябов! За ельником, перед самым спуском к Лососне, сбрасывай газ и гаси фары к чертям! Пойдешь накатом по левой обочине!

— Есть гасить! — водитель сразу дернул на себя латунный тумблер на щитке.

Желтые пятна света на мокром песке пропали. Темнотища вокруг сомкнулась в один миг, лишь узкая серая полоска грейдера угадывалась меж черных сосновых стволов да внизу, в речной пойме, белел слоистый туман.

Я обернулся к кузову и коротко стукнул кулаком по борту:

— Чиж, гляди на крайний столб у насыпи. Старшина, автомат на правую сторону!

Машина с тихим шелестом шин выкатилась из-за поворота к береговому откосу. Восемьдесят шагов до бревенчатого настила. Пятьдесят.

У крайнего телеграфного столба, где воздушная линия ныряла в просмоленную трубу подземного ввода, копошились двое в долгополых кавалерийских шинелях и наших островерхих пилотках. Один как раз сдирал с каблуков железные монтерские когти, а его напарник стоял на коленях у берегового быка, торопливо прикручивая шпагатом увесистый сверток к подмостовому брусу.

Шум наших скатов по гравию они услыхали поздно.

Тот, что возился у сваи, вскочил, выдернул из-под полы шинели короткий вороненый MP-40 и шагнул прямо на середину колеи, вскидывая ладонь. Принял нас впотьмах за своих связных или обозников?

— Руль вправо! — крикнул я Рябову и прыгнул с подножки в придорожный песок еще до того, как заскрипели тормозные колодки.

Немец на дороге заметил направленные на него с кузова стволы, дернулся было за деревянные перила, да куда там! Над кабиной сухо, как пастуший кнут, щелкнула снайперская трехлинейка Кольцова. Диверсант ткнулся каской в настил, выронил автомат и кулем свалился под откос в прибрежный камыш.

Второй у столба рванул с плеча карабин. И тут же старшина Седых с упора на крышу кабины резанул по нему короткой, злой очередью из ППД. От сухой сосновой опоры полетели белые щепки, а лазутчик согнулся пополам и осел в кювет.

— Чиж, под настил! — бросил я, на бегу передергивая затвор. — Шнур режь!

Младший сержант щукой нырнул под бревенчатые прогоны, где среди сырых свай уже вовсю шипел и плевался синими искрами запальный шнур. Блеснуло в сумерках узкое лезвие поморской финки. Огонек упал в черную воду и погас с коротким шипением.

— Успел, товарищ старший лейтенант! — Кольцов вылез из-под моста, вытирая колени от речного ила и закидывая в кузов четырехкилограммовую связку немецкого тола вместе с трофейным автоматом. — Полвершка до капсюля не дошло. Грамотно крутили, черти: бикфордов шнур в гуттаперчевой рубашке, его и водой не зальешь.

— В кузов! — я уже стоял на подножке. — Рябов, давай через мост на полной! Прямо к ротной линейке!

Полуторка взревела, пролетела по гулким доскам настила и вымахнула на песчаный бугор, за которым начинался сосновый бор летнего лагеря восемьдесят пятой стрелковой дивизии.

Ровные ряды белых брезентовых палаток тянулись под соснами, сколько хватало глаз. Тишина над сонным городком стояла густая, предрассветная. Только у деревянного грибка дневального чадил фитилем фонарь «летучая мышь», да в лощине за походными кухнями лениво переругивались дежурные повара, подбрасывая сушняк в топки перед утренней раздачей.

Я глянул на запястье. Три двадцать шесть.

Девять минут до первого залпа.

И как прикажете вытащить из-под этих проклятых белых шатров три сотни сонных парней за четыре минуты? Ведь если сейчас заорать во все горло про войну и немецкие батареи, начнется такая кутерьма, что врагу не пожелаешь: взводные в кальсонах кинутся к дежурному по батальону выяснять, не спятил ли Градов, писари побегут будить начальство, а сержанты по старой памяти станут выстраивать отделения на центральной песчаной дорожке для переклички… И как раз по этой плотной шеренге в три тридцать пять прилетит первая серия стопятимиллиметровых осколочно-фугасных гранат.

Нет уж. Тут нужна не политинформация, а вбитый до печенок уставной рефлекс.

Как только полуторка юзом встала у передней пирамиды нашей разведроты, я спрыгнул на песок, выдернул из рук ошалевшего дневального железный прут и со всего плеча врезал им по обрезку узкоколейного рельса, висевшему на сосновой перекладине.

Удар, еще удар, третий! Пронзительный звон пошел гулять между соснами, сбивая с веток сонных ворон.

— Рота, подъем! — рявкнул я так, что в горле запершило, и махнул рукой соскочившему с борта старшине. — Седых! Бей химическую и воздушную тревогу разом! Газы! Палаточный участок накрыло ипритом! Построение на линейке отменяется — всем взводам хватать винтовки из пирамид, сумки с противогазами на плечо и бегом уходить из зараженной низины за ручей, в глубокий овраг! На все про все — четыре минуты!

Седых смекнул что к чему в одно мгновение. Старый служака не зря две войны за плечами вынес: он отлично понимал, что по команде «Газы!» с выходом из очага поражения ни один дурак на открытом песке топтаться не станет.

— Разведрота, подъем! Газы! Воздух! — загремел на весь бор его луженый донской бас, пока он пинком откидывал крючья с оружейных пирамид. — Разбирай стволы, пулемёты в охапку — и марш за ручей в глиняные щели! Кто через три минуты в палатке останется, тот у меня до осени из нарядов не вылезет! Бегом, славяне!

Брезентовые пологи заходили ходуном. Из палаток горохом сыпались разведчики, на бегу затягивая поясные ремни, хватая свои СВТ, карабины и диски к «дегтярям».

— Кольцов, Коноплёв! — крикнул я. — Помогайте старшине вытряхивать сонных! Проверьте каждую палатку до последнего топчана и соседнюю роту связи зацепите — пусть тоже катушки хватают и валят за кручу! А мы с Рябовым — в автопарк!

Полуторка рванула с места, огибая продуктовые лабазы, за которыми под сетями из мочала прятались боевые машины нашего девяносто первого разведбата.

У крайнего навеса светилась тусклая лампочка на длинном шнуре. Из-под распахнутого броневого капота трехосного пушечного БА-10М торчали только ноги в сапогах и промасленный задом комбинезон. Сам командир броневзвода, воентехник второго ранга Соломон Маркович Рубинштейн — для всего батальона просто Моня, — что-то сосредоточенно крутил внутри мотора и вполголоса напевал одесские куплеты.

Когда наши колеса обдали его сапоги песком, воентехник вынырнул из-под бронелиста с гаечным ключом в черной от нигрола пятерне и сдвинул ребристый танковый шлем на самую макушку.

— Игнат Викторович, вы меня, конечно, режьте без ножа, но что это за цыганский табор посреди ночи? — расплылся он было в улыбке. — Я тут насилу уговорил этот капризный карбюратор не чихать на холостых, а у вас на линейке в рельс звонят так, будто мы уже в Берлине!

— Через шесть минут, Моня, по этому навесу врежут стопятидесятимиллиметровые гаубицы восьмого немецкого корпуса, — без предисловий бросил я, спрыгивая к его бамперу. — Сколько машин у тебя сейчас заправлено под пробку?

Рубинштейн разом посмурнел. Глянул на мою рассеченную немецким клинком портупею, перевел взгляд на темный кузов полуторки, откуда выглядывали трофейные ранцы, и молча вытер ладонь о штанину комбинезона.

— Шатун мне в печёнку… Говорите, шесть минут?

— Уже пять с половиной. В кузове у меня живой обер-егерь из диверсионного полка «Бранденбург» и немецкая карта с красными кругами поверх нашего бора. Поднимай экипажи!

— Три пушечных БА-10М и две связные «двадцатки» с рациями готовы хоть к черту на рога! — Рубинштейн сунул два пальца в рот, оглушительно свистнул в сторону палатки мотористов и заорал так, что стекла в кабинах звякнули: — Броневзвод, к машинам! Сдергивай сети, заводи без прогрева! Живо, орлы, а то сейчас тут станет очень жарко!

— Моня, цепляй на буксирные крюки обе сорокапятки от артсклада и бери на галстук сапёрную полуторку со взрывчаткой! — распорядился я, вытаскивая из кузова граненый железный лом. — Гони всю колонну за ручей, под самый глинистый обрыв! Туда навесным через гребень не достанут!

— Богатая мысль, старший лейтенант! Через две минуты ищите нас за речкой!

Пока под навесами с чиханием и сизым дымом оживали моторы броневиков, а водители набрасывали стальные петли тросов на лафеты противотанковых пушек, я с двумя подбежавшими сержантами нашей роты кинулся к низкому бревенчатому срубу полевого артсклада.

На тяжелых воротах висел пудовый амбарный замок со свинцовой пломбой на проволоке. Молоденький часовой с трехлинейкой у ноги попятился к двери, выставив штык:

— Товарищ старший лейтенант! Не положено! Без начбоепитания и письменного допуска комбата пломбу срывать трибунал запрещает!

— Трибунал я беру на себя, боец! — я загнал острие лома в железную дужку, навалился плечом и с сухим хрустом выворотил пробой прямо с куском соснового косяка. — Сержанты, внутрь! Хватайте цинки с винтовочными патронами, диски к ППД, ящики с «лимонками» и лотки с бронебойными к сорокапяткам! Все кидать в кузов к Рябову и на крылья броневиков! Живо!

Тяжелые некрашеные ящики полетели из темноты пакгауза прямо через откинутый борт нашей полуторки.

Три тридцать три.

Через мостик за кухнями в глубокую еловую балку уже скатывались последние отделения разведроты и взвода связи, таща на плечах станки пулемётов «Максим», вьюки с дисками и телефонные катушки. В палатках нашей полосы не осталось ни единой живой души.

И тут из-за угла штабного барака выскочили трое с зажатыми в ладонях ТТ.

Впереди широким шагом летел начальник штаба батальона капитан Дорохов в расстегнутом кителе поверх нательной рубахи, а бок о бок с ним шел высокий, подтянутый командир в аккуратных очках с тонкой стальной оправой и красными суконными звездами на рукавах безупречно заправленной гимнастёрки.

Лейтенант госбезопасности Павел Андреевич Верещагин. Оперуполномоченный Третьего отдела нашей дивизии, приехавший с вечера проверять сохранность секретной переписки.

— Старший лейтенант Градов! — еще на бегу выкрикнул Дорохов, наставляя на меня вороненый ствол пистолета. — Вы в своем уме?! Кто дал право бить химическую тревогу, угонять бронероту из парка и ломать замки на складе неприкосновенного запаса?!

— Прекратить погрузку и отстегнуть кобуру, старший лейтенант, — негромко, но с ледяной отчетливостью произнес Верещагин, останавливаясь в четырех шагах и беря меня на мушку. — Уточните мотивы ваших действий. Иначе я буду вынужден квалифицировать происходящее как вооруженный мятеж и провокацию на границе.

Спорить на словах? Потеряем последние сорок секунд и ляжем тут все вместе под первой же серией фугасов.

Я молча шагнул к заднему борту полуторки, рванул на себя запорные крючья и вывалил на песок перед сапогами особиста спеленутого телефонным проводом немецкого обер-егеря.

Рядом глухо стукнулись о землю рация Telefunken, сапёрные кусачки с орлом вермахта и целлулоидный планшет.

— Докладываю по существу, товарищ лейтенант госбезопасности, — отчеканил я, подсвечивая трофейную карту карманным фонариком. — Полчаса назад мой наряд у Августовского канала и моста через Лососну ликвидировал две диверсионные группы немецкого полка «Бранденбург-800», перерезавшие кабель на Сопоцкин и Гродно. Перед вами живой унтер-офицер в нашей гимнастёрке и немецких сапогах с шипами. А вот его рабочая карта с целями для артиллерии восьмого немецкого корпуса.

Верещагин не стал тратить время на пустые расспросы. В одно движение опустился на колено, задрал штанину пленного, скользнул взглядом по стальным трехрядным шипам на подошве и перевел глаза на красные перекрестья поверх нашего соснового бора.

Только желваки под тонкой кожей на скулах особиста чуть заметно качнулись.

— Квадраты в Конюхах… — глухо прочитал он немецкую пометку в верхнем углу. — Начало артподготовки в три тридцать по Берлину.

— По московскому времени — через полминуты, товарищ лейтенант госбезопасности! — отрубил я, захлопывая борт машины. — Роту и броневики я уже увел за ручей. Если не хотите остаться в воронке — бегом за гребень оврага! Рябов, гони в лощину!

Дорохов еще секунду переводил ошеломленный взгляд со связанного диверсанта на вскрытый склад, однако Верещагин уже сунул немецкий планшет за пазуху и подхватил с песка трофейную рацию.

— Всем в овраг! — скомандовал контрразведчик, пряча ТТ в кобуру. — Капитан, бегом к блиндажу, вытаскивайте майора Казарина и секретную часть! Началось!

Мы едва успели домчаться до глинистого откоса за ручьем и кубарем скатиться в заросли ольшаника, где под нависшим берегом уже стояли в ряд броневики Рубинштейна и сидели в учебных щелях мои разведчики, как небо на западе беззвучно треснуло от багрового сполоха.

Три секунды тишины… А потом воздух над сосновыми макушками захлебнулся от тяжелого, нарастающего чугунного воя, будто по небу в сторону лагеря неслись с откоса десятки груженых платформ.

— В землю! — заорал я, наваливаясь плечом на спину капитана Дорохова.

Грохнуло так, что сосновые иголки на дне щели подпрыгнули.

Первая же батарейная очередь стопятимиллиметровых и стопятидесятимиллиметровых снарядов легла аккурат по центральной линейке и по пустым палаткам нашей разведроты. Вверх, выше корабельных сосен, взметнулись султаны рыжего пламени вперемешку с черной тротиловой гарью, клочьями белого брезента и обломками оружейных пирамид.

Следом второй залп разворотил деревянный навес автопарка, где еще три минуты назад стояли бронемашины с полными баками бензина. Горячая взрывная волна пронеслась поверх нашего оврага, срезая осколками еловые лапы и засыпая каски песком, но крутой глинистый уступ принял весь настильный веер чугуна на себя.

Воентехник Рубинштейн высунул голову из башенного люка своего БА-10М, поглядел на догорающие бревна ремонтного сарая и перевел круглые глаза на меня:

— Мама родимая… Игнат Викторович, дайте я вас расцелую! Ведь останься мы под тем навесом еще на пару минут, от моих красавиц не осталось бы даже заводских табличек!

Крякнул в соседней щели и старшина Седых, отряхивая песок с диска ППД:

— То-то же, Моня. Наш старший лейтенант будто сквозь землю глядел со своей химической тревогой. Вся рота до единого человека ценешенька!

Зато правее, за песчаным бугром, где стояли палатки соседнего стрелкового полка и конного артдивизиона, творилось страшное. Там людей поднять не успели. Сквозь раскаты разрывов оттуда неслись отчаянные крики раненых, дикий визг посеченных осколками лошадей и сухая трескотня рвущихся в огне винтовочных цинков.

— Там же майор Казарин в штабном блиндаже остался! — капитан Дорохов рванулся было вверх по осыпи. — И знамя батальона со штабным ящиком!

— Назад, капитан! — я перехватил его за ремень портупеи и силой усадил обратно на корточки. — Сейчас немецкие батареи сделают вилку и перенесут огонь на двести метров вглубь, на кухни и коновязи — тогда и рванем по ходу сообщения! Седых, Чиж — со мной!

Как только гул разрывов сместился к тыловым складам и гродненскому шоссе, мы вчетвером вымахнули из оврага и сквозь едкий желтоватый дым кинулись к штабному пригорку.

Лагерный плац нельзя было узнать. На месте ровных песчаных дорожек дымились глубокие воронки с оплавленными краями, валялись расщепленные сосны и опрокинутые котлы с вылившимся кипятком.

У входа в штабной блиндаж, чье перекрытие из трех рядов бревен рухнуло от прямого попадания тяжелого фугаса, двое санитаров сбивали сбитыми в кровь пальцами горячие накаты, вытаскивая наружу командира нашего батальона майора Казарина. Гимнастёрка на его груди и правом боку промокла от густой темной крови, губы посинели от контузии, однако пальцы правой руки все еще мертвой хваткой сжимали эбонитовую трубку раздавленного телефона.

— Дивизия… молчит, — хрипло, с тяжелым присвистом на выдохе выговорил комбат, когда мы подхватили его под плечи и уложили на брезентовую плащ-палатку. — Мост у Гожи накрыли… Дорохов, что с людьми? Сколько вышло из палаток?

— Разведрота, взвод связи и бронемашины Рубинштейна целы до последнего бойца, товарищ майор! — громко доложил начштаба, склоняясь к самому лицу раненого. — Старший лейтенант Градов еще в три часа ночи перехватил у канала немецких диверсантов с картой обстрела и успел увести людей с техникой и боекомплектом в овраг за ручьем!

Казарин с трудом повернул голову набок, нашел меня помутневшими от боли глазами и слабо кивнул:

— Градов… Слышал я звон рельса, правильно распорядился. Слушай приказ, старший лейтенант… И ты, Дорохов, не перебивай. Связи со штабом Бондовского нет. По плану прикрытия наш батальон обязан запереть грейдер от Сопоцкина и держать переправу через канал, пока стрелковые полки выбираются из лагерей. Я уже не ходок… Дорохов остается собирать роту малых танков и тылы, а ты, Градов, бери под начало сводный кулак батальона и закрывай дорогу на Конюхи…

Майор захлебнулся сухим кашлем, на подбородке выступила розовая пена. Подбежавший санинструктор тут же распорол ножом рукав его гимнастёрки, вгоняя под кожу иглу с камфорой.

Подошедший сзади лейтенант госбезопасности Верещагин опустил на песок спасенный из завала железный ящик с документами секретной части, поправил сползшие очки и ровно сказал:

— Приказ комбата не обсуждается, капитан Дорохов. Старший лейтенант Градов сегодня ночью спас батальон от разгрома во сне. Передавайте под его команду разведроту, все пять бронемашин Рубинштейна, оба расчета сорокапяток и сапёрную полуторку со взрывчаткой. Я иду вместе с отрядом Градова — допрошу пленного унтера на месте и проверю стык с пограничниками майора Здорного.

— Есть, товарищ лейтенант госбезопасности! — Дорохов выпрямился и крепко, до хруста в пальцах сжал мою ладонь. — Держись у канала сколько хватит патронов, Игнат. Пропустишь немецкие танки через дефиле — они через час будут на улицах Гродно.

Я приложил руку к козырьку каски и посмотрел на восток, где за черными шапками дыма над горящими складами уже наливалась холодным свинцом узкая полоска рассвета.

— Не пропустим, товарищ капитан. Седых! Передай по оврагу — «По машинам!». Через три минуты выходим на Сопоцкин!

Внизу, под глинистыми кручами ручья, дружно рявкнули прогретые моторы трех пушечных БА-10М и четырёх полуторок с десантом, а высоко в светлеющем небе над бором уже плыл тонкий, ноющий двухголосый звон немецких разведчиков и бомбардировщиков, шедших на восток.

Глава 3. Затвор насухо

За поворотом лесного грейдера небо на востоке, над кварталами Гродно и железнодорожным узлом, набухло черной, жирной копотью. Там горели нефтебазы. Ветер с Немана тянул верхом, по самым сосновым верхушкам, и ронял на брезентовые крыши наших полуторок мелкие хлопья пепла, перемешанные с рыжей хвоей.

Колонна шла ходко, на третьей передаче, держа дистанцию в тридцать шагов между машинами.

Впереди, чуть покачивая граненой башней на корнях и ухабах, катил головной БА-10М воентехника Рубинштейна с наброшенными на броневой капот сосновыми лапами. Следом пылили четыре грузовика с моей разведротой и отделением связи, в середине строя сержант Петро Корж бережно вел сапёрную полуторку, груженную под самые дуги ящиками с аммонитом, а замыкали растянувшуюся нитку еще два пушечных броневика, тащившие на коротких стальных тросах обе наши сорокапятки.

Четыре сорок две на часах. Солнце уже выпростало из-за сизой дымной тучи багровый край и ударило косыми лучами по придорожному папоротнику.

Чем дальше мы уходили от развороченного лагеря в Конюхах на северо-запад, к пограничному Сопоцкину, тем чаще по обочинам попадались следы утреннего разгрома. В кювете возле просеки валялась вверх колесами пароконная повозка артиллерийского снабжения с распоротым осколками днищем. Чуть дальше из березового мелколесья выбрели семеро бойцов из соседнего стрелкового полка — в одних нательных рубахах, заправленных в галифе, босиком или в сбитых на босу ногу сапогах, с черными от тротиловой гари лицами. Один тащил на плече пустой станок от «Максима» без тела пулемёта, другой прижимал к груди окровавленную ладонь и ошалело шарахался в кусты от каждого чиха автомобильного мотора.

— Тормози у развилки, Рябов! — Я высунулся из кабины и поднял руку в условном жесте, дублируя команду задним машинам. — Колонна, в ельник под кроны! Свернули с дороги!

Оставлять десяток машин посреди светлеющего грейдера, когда в небе уже вовсю хозяйничают немецкие воздушные охотники, мог только самоубийца.

Машины одна за другой съехали с песчаной насыпи на старую лесовозную просеку, где вековые лапчатые ели смыкались над головой сплошным зеленым шатром, напрочь скрадывая с высоты и темную броню, и угловатые кузова.

Едва затих рокот моторов, со стороны границы, верстах в шести впереди, отчетливо донеслась частая, захлебывающаяся скороговорка пулемётов и сухие хлопки батальонных миномётов. Пограничники восемьдесят шестого отряда майора Здорного еще дрались на своих рубежах.

— Седых! — окликнул я старшину, который уже спрыгнул с переднего борта и деловито оглядывал дымящиеся скаты полуторки. — Командиров взводов, сержанта Макарова и Рубинштейна ко мне. Дозор Кольцова выставить на опушку к шоссе, наблюдателей — на сосну с биноклем. Привал пятнадцать минут!

Архип Данилович поправил ремень ППД на широкой груди, зычно передал команду вдоль машин и через минуту подошел к пню у моей кабины вместе с обоими младшими лейтенантами — командирами второго и третьего взводов, двадцатилетними выпускниками Минского пехотного училища Кругловым и Демидовым. Следом подтянулись перемазанный нигролом Моня Рубинштейн и коренастый, скуластый сержант-артиллерист Макаров.

— До Сопоцкинского тракта и моста у мельницы осталось четыре километра, — начал я, расстилая на капоте трофейную немецкую двухверстку. — Сходу соваться на переправу по открытому полю не станем. Прежде чем вступим в бой, проверим матчать. Круглов, Демидов! Сколько в ваших взводах самозарядных винтовок Токарева?

Младший лейтенант Круглов, совсем еще юный парень с румянцем во всю щеку и новенькими кубарями в петлицах, бодро вытянулся:

— По штату, товарищ старший лейтенант! По двенадцать СВТ-40 во взводе, остальные с карабинами и трехлинейками. Оружие вчера с вечера перед отбоем вычищено и смазано!

— Смазано, говоришь? — Я протянул ладонь к крайнему бойцу второго взвода, присевшему у колеса с винтовкой между колен. — Дай-ка сюда свою «светку», красноармеец.

Боец торопливо вскочил, передал мне оружие.

Я взялся за рукоятку стебля затвора, отвел раму на два пальца назад и заглянул в окно ствольной коробки. Ну так и есть! На стальных направляющих, на боевой личинке и вокруг выбрасывателя блестел жирный, в палец толщиной слой густого ружейного масла, на который во время утреннего обстрела в Конюхах уже густо налипла желтая песчаная пыль и мелкая хвойная труха. Мало того: пятигранный колпачок газового регулятора возле намушника стоял на заводской метке «один и два».

Сделай этот парень в бою три выстрела подряд, мелкий гродненский кварц спечется с кипящим маслом в сухую корку, газам на узком отверстии не хватит силы продавить раму назад, и гильза намертво застрянет поперек окна. А дальше — конец. Пока пехотинец будет сапогом или шомполом выбивать заклинивший стебель, немецкий автоматчик прошьет его от пояса до макушки.

— Седых! — Я вернул винтовку оробевшему разведчику. — Слышал, как мы перед рассветом у канала свой дозор готовили?

— Так точно, Игнат Викторович, — крякнул старшина и грозно повел бровью в сторону молодых взводных. — Только я гляжу, училищная наука нашим младшим лейтенантам впрок не пошла. В мирное время на инспекторском смотре за густое масло благодарность пишут, а на войне за него в сырую землю кладут.

— Вот что, командиры, — жестко произнес я, глядя в глаза покрасневшему Круглову. — Немец сейчас пойдет по песчаным буграм при поддержке авиации и миномётов. Пыли в воздухе будет столько, что на зубах захрустит. Поэтому приказываю: всем трем взводам и расчету Макарова немедленно разобрать винтовки и пулемёты ДП! Слить у Рябова из бака полведра бензина, промыть каждый затвор, каждый газовый поршень и ударник, после чего вытереть чистой портяночной бязью или подолом исподней рубахи насухо! Чтобы ни единой масляной капли на металле не блестело! Газовые регуляторы на всех СВТ переставить пятигранным ключом на деление «полтора».

— Товарищ старший лейтенант, — осторожно подал голос сержант Макаров, потирая ушибленное осколком плечо, — а с нашими сорокапятками как быть? У меня на втором орудии полуавтоматика клинового затвора еще с весенних стрельб дурит, когда осколочным снарядом бьешь…

— И не удивительно, что дурит, сержант, — тут же ввернул воентехник Рубинштейн, вытирая руки ветошью. — Кто ж не знает капризную душу сорокапятки? На бронебойном снаряде БР-240 заряд злой, откат дает полный, вот тебе копир полуавтоматики и отщелкивает клин вниз за милую душу! А на осколочной гранате О-240 пороху с гулькин нос, ствол откатывается еле-еле, и замок приходится открывать ручками! Ты, Макаров, клинья и пазы экстракторов тоже керосином промой да сухой тряпкой пройдись, тогда и заедать не будет.

— Верно Моня толкует, — поддержал я воентехника. — И еще, Седых: вскрыть два ящика с гранатами из сапёрной машины. Во все РГД-33 вставить запалы в центральные трубки прямо сейчас, а противотанковые РПГ-40 раздать по две штуки на каждое отделение и объяснить молодым, что у сороковой взрыватель мгновенного действия — кидать только из-за укрытия по гусеницам и моторной крыше! Патроны с бронебойно-зажигательной пулей Б-32 набить в каждый третий диск к «дегтярям» и по одной обойме раздать стрелкам в нагрудный карман. На всю работу — двенадцать минут! Время пошло!

Под елями сразу закипело дело.

Пока старшина Седых, расхаживая вдоль расстеленных плащ-палаток, зорко следил, как бойцы полощут в оцинкованном ведре с бензином затворные рамы и до сухого звона натирают сталь кусками отрезанного от нательных рубах полотна, я отошел к крайней полуторке. Там, у заднего колеса, под присмотром лейтенанта госбезопасности Верещагина сидел на корточках наш ночной трофей — обер-егерь второго батальона полка «Бранденбург-800» Хорст Вебер.

Контрразведчик уже снял с диверсанта чужую красноармейскую гимнастёрку с лейтенантскими петлицами, оставив его в нижней сетчатой фуфайке, и разложил на ящике из-под патронов содержимое его потайных карманов: алюминиевый жетон с выбитым личным номером, миниатюрную шифровальную таблицу на шелковом лоскуте и книжку полевых кодов связи.

— Весьма разговорчивый экземпляр оказался, когда понял, что женевские конвенции на переодетых диверсантов не распространяются, — сухо сообщил Верещагин, поправляя очки в тонкой стальной оправе и протягивая мне исписанный мелким почерком листок блокнота. — Оцените картину, Игнат Викторович. Их взвод переправился через Августовский канал еще в час ночи на резиновых лодках у шлюза Домбровка. Задача первой группы, которую вы накрыли у гати и моста, состояла в изоляции штаба нашей восемьдесят пятой дивизии. А вот основная ударная колонна двадцать восьмой немецкой пехотной дивизии идет следом.

Я присел на борт машины и ткнул пальцем в трофейную карту:

— По какому маршруту движется их авангард? Через сам Сопоцкин?

— В том-то и загвоздка, что нет! — Верещагин качнул головой и указал заточенным карандашом на извилистую синюю жилку ручья южнее местечка. — В самом Сопоцкине и у деревни Усово наши пограничники третьей и четвертой застав встретили немецкую пехоту штыками и пулемётным огнем из дзотов. Немцы увязли там плотно. Поэтому командир двадцать восьмой дивизии пустил свой моторизованный разведывательный батальон, роту мотоциклистов и батарею штурмовых самоходок в обход по старому грейдеру — прямо через каменную мельницу на Лососну!

Я быстро прикинул в уме расстояние по горизонталям карты.

Старая водяная мельница с каменной запрудой и узким деревянным мостом стояла как раз на выходе из лесного дефиле, в трех с половиной километрах впереди нас. Заболоченные берега по обе стороны дороги там сходились клином, образуя естественную горловину шириной не более ста пятидесяти шагов. Если немецкие бронетранспортёры и самоходки проскочат эту плотину раньше нас, они выкатятся на сухое плато и ударят во фланг нашим стрелковым полкам, которые сейчас с боем отходят от границы.

А если мы успеем оседлать каменные стены мельницы и заминировать дамбу…

— Радиочастоты их передового отряда этот Вебер назвал? — спросил я, глядя сверху вниз на понурого бранденбуржца со разбитой губой.

— Записаны до последнего килогерца вместе с позывными командира авангарда гауптмана Крейцера, — ответил особист. — Я уже посадил вашего ефрейтора Коноплёва с трофейной рацией Telefunken в кузов связной машины. Слушает немецкий эфир в наушниках.

— Отлично, Павел Андреевич. Тогда не теряем ни минуты. Седых! Заканчивай чистку, собирай оружие — и по машинам!

Через три минуты, дружно клацнув сухими, вычищенными до зеркального блеска затворами, разведчики попрыгали через борта полуторок, и наша колонна снова вытянулась на лесной грейдер.

Дорога пошла на подъем. Вековой ельник расступился, сменившись редким сосновым мелколесьем на длинном песчаном увале, поросшем сухим вереском и рыжим мхом. До спасительной дубовой рощи у спуска к мельнице оставалось проскочить каких-нибудь восемьсот метров открытого косогора.

И надо же было такому случиться, что именно в эту минуту из-за дымной гряды облаков со стороны Гродно вынырнули три стремительные темные точки!

Я заметил их раньше, чем до ушей донесся характерный, с металлическим подвизгиванием турбокомпрессоров рев моторов Daimler-Benz. На высоте трехсот метров, возвращаясь на запад после утренней штурмовки гродненских аэродромов, шел одиночный лаптежник Ju-87B с пустыми бомбодержателями под брюхом, а чуть выше и правее его прикрывала пара узкокрылых истребителей Мессершмитт Bf.109E с ярко-желтыми коками винтов и черными крестами на плоскостях.

Ведущий «Эмиль» качнул крылом, засек клубы желтой пыли за хвостом наших полуторок и круто, почти вертикально заложил вираж на снижение, заходя вдоль грейдера.

— Стой! — Я со всей мочи заколотил кулаком по крыше кабины Рябова. — Воздух! Колонна, врассыпную с насыпи! Пехота — в лес за комли, броневики — под сосны, пулемёты к зенитному бою!

Вышколенная Седых рота среагировала быстрее, чем стих мой крик.

Рябов и Корж крутанули баранки вправо, с ходу загоняя полуторки в густой березовый подрост у подножия песчаного бугра. Разведчики горохом посыпались через борта прямо в старые заплывшие ровики лесной мелиорации, а Рубинштейн на своем головном БА-10М дал задний ход, прижимаясь пятнистым бортом к огромному вывороченному корню сосны.

Секунда, другая…

Пикировщик, у которого под крыльями еще оставалась пара неиспользованных пятидесятикилограммовых бомб, взвыл крыльевыми сиренами и клюнул носом прямо на середину песчаного переката, где замешкалась последняя полуторка со снарядами.

— Ложись! Рты открыть! — крикнул я, падая за толстый сосновый ствол рядом с ефрейтором Коноплёвым и снайпером Кольцовым.

Две черные капли оторвались от плоскостей «Юнкерса» и с пронзительным свистом ушли в песчаный откос в тридцати шагах от обочины.

Удар!

Тугая, горячая оплеуха взрывной волны качнула сосны до самых верхушек. Вверх, заслоняя утреннее солнце, взметнулись два огромных рыжих столба сухого подзолистого песка, вереска и расщепленных корней. А следом над самой дорогой с оглушительным грохотом пронеслись оба «Мессершмитта», поливая колею длинными очередями из двадцатимиллиметровых крыльевых пушек MG FF и синхронных пулемётов. Снаряды с сухим треском рвались в кронах, срезая толстые сучья, и тут же сверху на наши каски, спины и оружие обрушился настоящий ливень мелкого желтого кварца.

Песок был всюду: скрипел на зубах, набивался под ремешки шлемов, сыпался струйками с воротников прямо на ствольные коробки винтовок.

Отряхнув голову, я первым делом глянул на свою СВТ-40.

Крышка коробки и прорезь стебля были густо запорошены сухим желтым песком. Но стоило мне дунуть на затвор и резко щелкнуть ногтем по стальному стеблю, как сухие песчинки тут же слетели с чистой, обезжиренной стали, словно с полированного стекла! Ни одной прилипшей крупинки в пазах!

— Рота, продуть прицелы и коробки! — крикнул я сквозь звон в ушах. — Живы все?

— В третьем взводе двоих сучьями оцарапало, остальные целы, товарищ старший лейтенант! — отозвался из соседней воронки бас старшины Седых, который уже сдувал желтую пыль с круглой тарелки своего ДП-27. — Ох и правду вы сказали про сухой затвор! Будь сейчас железо в масле — сидели бы мы все с клином, как раки на мели!

Истребители тем временем взмыли свечой за речку, развернулись над лесом, и «Юнкерс» потянул домой на запад, зато ведущий «Мессершмитт» с нарисованной на капоте черной кошкой уходить не пожелал.

Немецкий летчик заметил стоящую на краю вырубки сапёрную полуторку сержанта Коржа, у которой осколком бомбы пробило левый передний скат. Решив, что советская пехота разбежалась по кустам и бросила машину, пилот заложил плавный разворот над торфяником, сбрасывая высоту до тридцати пяти метров, чтобы пройти вдоль прямой лесной просеки и в упор поджечь грузовик зажигательными пулями.

Шел он нагло, как на полигоне под Кёнигсбергом: даже сдвижной фонарь кабины наполовину открыл для обзора и чуть опустил нос, выравнивая машину над самыми сосновыми макушками.

Вот тут-то мы тебя, голубчика, и встретим.

— Никому не стрелять вразнобой! — скомандовал я во весь голос, вскакивая на колено у сосны. — Моня! Разверни башенные пулемёты своих броневиков в зенитном секторе на просеку! Седых, поставить три ручных «дегтяря» на плечи вторым номерам! Стрелкам первого и второго взводов зарядить обоймы с бронебойно-зажигательными Б-32!

— Есть Б-32! — звонко продублировал команду младший лейтенант Круглов, а первые номера пулемётных расчетов уже укладывали сошки и стволы ДП-27 на подставленные в чехлах плечи своих напарников.

— Слушать расчет прицела! — Я не сводил глаз с быстро растущего в просвете леса силуэта истребителя. — Прицел три! Вынос точки прицеливания — ровно четыре фигуры самолета вперед по курсу! Целить под брюхо и капот, в водяной радиатор! Огонь открывать только залпом по моему свистку!

Немецкий «Эмиль» стремительно приближался, несясь над самой вырубкой со скоростью ста метров в секунду. Уже виден был желтый кок трехлопастного винта, черные патрубки выхлопных труб вдоль капота и голова летчика в кожаном шлеме и очках-консервах, склонившегося к коллиматору прицела.

Триста пятьдесят метров. Триста. Двести двадцать…

В перекрестье крыльевых пушек «Мессера» уже вползала кабина нашей сапёрной полуторки.

Я взял упреждение на четыре корпуса перед желтым носом истребителя, зажал губами латунный свисток и что было духу дунул, одновременно нажимая спуск своей «светки».

Просека рявкнула одним слитным, чудовищным грохотом!

Три ручных пулемёта ДП-27, четыре башенных ДТ из броневиков Рубинштейна и три десятка самозарядных винтовок — больше сорока стволов разом выплеснули в одну точку перед носом самолета плотную стену бронебойно-зажигательного свинца. Вытертая насухо автоматика не дала ни единой осечки: моя винтовка выплюнула все десять патронов за три секунды, звонко осыпав мох латунными гильзами.

Летчик «Мессершмитта» просто не успел отвернуть. На полной скорости его машина влетела прямо в центр огненной завесы!

По дюралевой обшивке капота и нижним створкам водорадиатора будто прошлись тяжелым зубилом: во все стороны брызнули серебристые осколки металла, из-под брюха истребителя вырвался густой белый султан закипевшего гликоля, тут же сменившийся черной, маслянистой струей пробитого маслобака.

Мотор Daimler-Benz захлебнулся, чихнул сизым пламенем и завыл на высоких, предсмертных оборотах.

— Горит! — завопил во все горло ефрейтор Коноплёв, срывая с головы каску. — Ей-богу, задымил, гад!

Потерявший тягу «Эмиль» просел над самой крышей сапёрной полуторки, чиркнул левой плоскостью по верхушке старой березы, роняя в папоротник кусок отрубленного элерона, и, волоча за собой жирный черно-белый хвост дыма, по пологой дуге ушел за гребень леса к болоту.

Через пять секунд за торфяником у канала ухнул тяжелый взрыв, и над ольшаником поднялась черная шапка горящего авиационного бензина. Второй немецкий истребитель, шедший выше, даже не пытался сунуться под наш зенитный зонтик — круто задрал нос к облакам и на форсаже ушел за кордон.

— Чистая работа, товарищ старший лейтенант! —Из башенного люка головного БА-10М по пояс высунулся сияющий Рубинштейн, потрясая в воздухе танковым шлемом. — Вот это я понимаю — подстригли фрица под нулевку! Да с такой стрельбой мы им сейчас у мельницы устроим именины сердца!

— Радоваться после боя будем, Моня! — остудил я общий восторг, хотя у самого внутри приятно потеплело оттого, как слаженно и зло сработала рота. — Корж, пять минут на замену пробитого колеса! Остальным доснарядить магазины и диски — и вперед, рысью!

Пока сапёры с помощью ваги и домкрата перекидывали запаску на переднюю ступицу полуторки, я с Кольцовым и Седых выдвинулся вперед по лесной опушке, где сосновый бор обрывался к широкой пойме Августовского канала.

Здесь война уже гудела во всю мощь.

В двух верстах правее, за низким ивняком у местечка Сопоцкин и деревни Усово, стояло сплошное зарево. Горели деревянные казармы и конюшни третьей пограничной заставы лейтенанта Усова и соседней четвертой заставы старшего лейтенанта Кириченко. Немецкие стопятимиллиметровые батареи били по маленькому пятачку советских окопов прямой наводкой с трехсот метров, над развалинами блокгаузов кругами ходили клубы бурой кирпичной пыли, однако стоило разрывам чуть стихнуть, как из горящих траншей тут же сухо и упрямо отзывались очереди станковых «Максимов» и хлопки трехлинеек.

Пограничники умирали, но не отходили ни на шаг, сковывая боем целых два батальона немецкой пехоты.

И вдруг внизу, в густом прибрежном ольшанике под нашим обрывом, послышался тяжелый плеск воды и хруст валежника.

Кольцов мгновенно вскинул снайперскую винтовку к плечу, поймал движение в перекрестье прицела, но через секунду опустил ствол:

— Наши, товарищ старший лейтенант. Пограничники с третьей заставы… Раненого на шинели волокут.

Мы со старшиной скатились по крутой песчаной осыпи навстречу выходящим из болота людям.

Их было пятеро. В изорванных колючей проволокой, промокших до нитки зеленых фуражках и гимнастёрках, черные от пороховой копоти и торфяной грязи. Двое бойцов с перевязанными бинтами головами несли на расстеленной шинели молоденького ефрейтора-связиста с раздробленной осколком голенью, а прикрывал их высокий, худой сержант-сверхсрочник со снайперской трехлинейкой без оптики и гранатой РГД-33 за поясом.

Увидев наши каски и красные кубари в моих петлицах, пограничник остановился, тяжело оперся на ствол винтовки и хрипло, сквозь сухой кашель выговорил:

— Сержант Карпов, третья застава восемьдесят шестого погранотряда… Вы из восемьдесят пятой дивизии, товарищ старший лейтенант?

— Командир сводной группы девяносто первого разведбата старший лейтенант Градов, — представился я, знаком приказывая Седых и подбежавшим санитарам принять носилки с раненым. — Что на заставе, сержант?

— Держится лейтенант Усов, — Карпов провел тыльной стороной ладони по запекшимся губам. — Уже пятую атаку отбили, гранатами и штыками из первой траншеи фрицев вышибли… Только патроны у ребят на исходе, да колодец миной завалило. Лейтенант послал нас пробиться к каналу и предупредить части прикрытия: немцы поняли, что в лоб нас быстро не возьмут, и полчаса назад пустили в обход по грейдеру на Лососну большую моторизованную колонну!

Я быстро переглянулся с подошедшим сзади Верещагиным. Данные пленного бранденбуржца подтвердились тютелька в тютельку.

— Что в составе колонны, Карпов? Точно видел?

— Как вас сейчас вижу, товарищ старший лейтенант, — твердо ответил пограничник. — В голове идут шесть мотоциклов с пулемётами и два легких броневика, за ними — две приземистые безбашенные самоходки с короткими пушками во лбу, четыре полугусеничных бронетранспортёра с пехотой и до десятка грузовиков с миномётами и сапёрами. Катят ходом прямо к старой каменной мельнице у моста! Через пятнадцать-двадцать минут будут на переправе!

Двадцать минут.

А до каменной мельницы по лесной просеке нам оставалось пройти еще полтора километра.

Я развернулся к выстроившейся на опушке колонне, где сапёры Коржа как раз затягивали последнюю гайку на смененном колесе полуторки, а из башен трех наших БА-10М выглядывали готовые к бою экипажи.

— Слушать боевой приказ! — скомандовал я. — Пограничников и раненых — в тыловую машину под присмотр санинструктора. Остальным — полный ход к каменной мельнице! Рубинштейн, ведешь броневики в голове колонны! Макаров и Корж — готовьте сорокапятки и ящики с аммонитом к выгрузке с колес! Мы должны встать у моста раньше немцев и устроить этому гауптману Крейцеру такой огневой мешок, чтобы от его авангарда до самой Лососны только головешки доплыли! По машинам!

Глава 4. Огневой мешок у мельницы

Каменная мельница выросла из-за дубового подлеска как раз там, где песчаный грейдер нырял в сырую, затянутую ряской пойму ручья.

Место для засады сама природа вылепила лучше любого полкового инженера. Слева от дороги раскинулся широкий мельничный пруд с черной стоячей водой и гнилыми береговыми сваями, справа же подступала такая непролазная ольховая топь, что даже пешему человеку без жерди соваться туда нечего. Между прудом и трясиной тянулась узкая, шагов полтораста в длину земляная дамба, переходящая у самого водослива в бревенчатый мост на дубовых быках. А сразу за мостом, на нашем восточном берегу, возвышалась двухэтажная коробка старой польской мельницы из дикого валуна и красного кирпича да полуразрушенный сарай бывшей кузницы.

Семь часов четыре минуты.

Полуторки с пехотой с ходу проскочили бревенчатый настил и юркнули за гребень поросшего сосняком пригорка, чтобы с западного берега не виднелось ни единого брезентового тента.

— Выгружайся! — Я спрыгнул с подножки еще до полной остановки машины и взбежал на кирпичное крыльцо мельницы, вскидывая к глазам шестикратный бинокль. — Макаров, Корж, Рубинштейн, Седых — бегом ко мне на плотину!

На том берегу, за деревянным мостом, грейдер шел ровной прямой стрелой сквозь старый сосновый бор и терялся за поворотом метрах в четырехстах от воды. Пока там было пусто. Только сойки перепархивали с ветки на ветку да на западе, за лесной грядой, все так же упрямо и зло стучали пулемёты окруженных пограничных застав.

Сержант Макаров, тяжело отдуваясь после бега в гору, подскочил к крыльцу первым и сразу ткнул прокуренным пальцем в кустарник у самого въезда на мост:

— Товарищ старший лейтенант, дозвольте мы сейчас обе сорокапятки вот тут у перил вкопаем! Прямая наводка вдоль всей просеки — как выкатятся фрицы из-за поворота на четыреста метров, так мы их головную машину в лоб и приголубим!

— В лоб, говоришь? — Я опустил бинокль и повернулся к артиллеристу. — Пограничник Карпов ясно доложил: в голове немецкой колонны идут две низкие безбашенные самоходки. Знаешь, сколько у этого немецкого «штуга» миллиметров каленой стали на лобовой плите?

Макаров растерянно моргнул белесыми ресницами и покосился на подошедшего воентехника Рубинштейна:

— Так вроде как у ихних танков… Миллиметров двадцать пять али тридцать?

— Держи карман шире, сержант! — хмыкнул Рубинштейн, сдвигая танковый шлем на затылок. — Пятьдесят миллиметров цементированной брони во лбу! Нам еще в мае на сборах в Минске выкладки по трофейным образцам читали. С четырехсот шагов твой бронебойный БР-240 об эту лобовую плиту только чиркнет, как горох об стенку, и уйдет свечкой в облака! А самоходка в ответ положит тебе под щит семидесятипятимиллиметровую фугасную гранату — и поминай как звали!

— Вот именно, — подтвердил я. — Зато борта у этой самоходки — всего тридцать миллиметров, причем поставлены без всякого наклона, вертикально. И башни вращающейся у нее нет: чтобы довернуть ствол в сторону, механику-водителю нужно ворочать рычагами всю двадцатитонную тушу. Понял расчет, Макаров?

У скуластого сержанта хищно блеснули глаза:

— Во фланг их брать прикажете, товарищ старший лейтенант?

— Только во фланг и только в упор, со ста пятидесяти шагов, когда они на узкую дамбу втянутся! Первое орудие закатывай за толстый каменный угол мельницы и бей сквозь пролом в кирпичной кладке. Второе ставь на пятьдесят метров правее, за глинобитной стенкой старой кузницы. С дороги пушек не видно вовсе, сектора огня перекрещиваются как раз посередине насыпи. И ни одного выстрела, пока колонна не войдет в мешок по самый хвост!

— Сделаем в лучшем виде! — Макаров круто развернулся к своим номерам. — Расчеты, на правила и колеса навались! Кати родимую в пролом!

— Моня! — Я перевел взгляд на командира броневзвода. — Твои три пушечных БА-10М в дуэль с самоходками на чистом месте не вступают: у тебя броня десять миллиметров, тебя даже крупнокалиберный пулемёт прошьет. Уводи броневики за обратный скат вон того песчаного бугра на левом фланге, в редкий сосняк. Выскочишь на гребень по моей зеленой ракете, когда мы подорвем головную машину, и ударишь сорокапятками по бронетранспортёрам и хвосту колонны!

— Чистое здоровье, Игнат Викторович! — Рубинштейн козырнул двумя пальцами в мазуте. — Из-за бугра мы им такую музыку сыграем, что у этого гауптмана пломбы из зубов посыплются!

Оставалось главное — запечатать пробкой саму горловину.

Подбежавший сапёрный сержант Петро Корж, коренастый усатый украинец с двумя брезентовых сумками подрывника через плечо, уже прикидывал глазом ширину проезжей части на восточном сходе с деревянного моста.

— Сколько времени у нас до гостей, товарищ старший лейтенант? — деловито осведомился он.

— Двенадцать минут от силы, Корж. Мост рвать сейчас нельзя: если взорвем переправу заранее, немцы просто развернутся перед ручьем, вызовут по рации пикировщики и перемелют нас вместе с мельницей за полчаса. Они должны сами заехать на этот берег.

— Та я ж разумею! — Корж хитро прищурился и хлопнул ладонью по косяку каменных ворот, где дорога с моста делала крутой изгиб мимо мельничного двора. — Мы ж зараз отут, в сорока шагах за мостом, выроем в колее ровик и заложим управляемый фугас из двух ящиков аммонита да четырех немецких тротиловых шашек в придачу. Пятьдесят кило взрывчатки! Детонирующий шнур выведем в ваш окопчик у крыльца к зажигательной трубке. А на случай, ежели головной броневик или мотоциклы проскочат чуть дальше к бугру, я в придорожной канаве связку из шести противотанковых мин ТМ-35 на длинной пеньковой веревке положу! Стоит потянуть за веревку из ольшаника — и вся гирлянда ляжет аккурат поперек дороги под самые катки!

— Золотая голова, сержант. Бери четырех бойцов Седых с лопатами и рой! Землю из ямы ссыпать на плащ-палатку и уносить в кусты, след на песке замести сосновой веткой!

Пока сапёры, звеня штыковыми лопатами о мелкую гальку, вгрызались в укатанный грейдер, а взводы Круглова и Демидова занимали стрелковые ячейки вдоль каменного фундамента мельницы и за поленницами старых дров на косогоре, я заглянул за угол кузницы.

Там, в кузове замаскированной березовыми ветками связной машины, сидели с наушниками на головах ефрейтор Коноплёв и лейтенант госбезопасности Верещагин. Перед ними на снарядном ящике тихо светилась шкалой трофейная рация Telefunken.

— Есть контакт в эфире, Павел Андреевич? — спросил я, опираясь руками о борт.

Верещагин поднял один наушник к виску и посмотрел на меня сквозь стекла очков:

— Только что прошел короткий радиообмен на волне двадцать восьмой пехотной дивизии. Этот гауптман Крейцер доложил командиру полка, что его отряд миновал развилку у фольварка и идет на третьей скорости без сопротивления. Через шесть минут его головной дозор будет на плотине. Кстати, Игнат Викторович, Крейцер просил штаб дивизии подготовить мостовой парк: он уверен, что у каменной мельницы стоят только два наших тыловых обозника.

— Ну, пусть помечтает еще пять минут, — я проверил магазин своей СВТ-40 и положил в правый карман гимнастёрки две ребристые Ф-1 да ракетницу с зеленым патроном. — Павел Андреевич, вы со своей раненой рукой оставайтесь здесь у рации и присматривайте за пленным Вебером.

Особист молча снял наушники, передал их Коноплёву и здоровой правой рукой проверил ход затвора на трофейном пистолете-пулемёте MP-40:

— Еще чего выдумаете, старший лейтенант. Пленный у вас ремнями к колесу полуторки прикручен так, что не шелохнется, а стрелять с правого плеча с упором на камень мне перевязка ничуть не мешает. Пойду с вами к водосливу.

Спорить с контрразведчиком времени уже не оставалось.

С верхнего чердачного слухового окна мельницы, где под черепичной крышей устроился со своей оптикой младший сержант Кольцов, донесся тихий, похожий на писк синицы свист.

Идут!

Я прыгнул в отрытый за каменной тумбой ворот окопчик, где рядом со мной уже присел на корточки сержант Корж, бережно зажимая в пальцах латунную терочную трубку детонирующего шнура, присыпанного в траве сухим торфом. Правее, за кирпичным проломом мельницы, замерли у панорамы первой сорокапятки номера сержанта Макарова, а вдоль заросшего крапивой берегового откоса залегли пулемётчики старшины Седых с тремя ручных «дегтярями» и трофейным MG-34.

Семь часов тридцать восемь минут.

Из-за дальнего поворота лесной дороги за прудом выметнулось низкое желтое облачко песчаной пыли, и до наших ушей донесся сухой, трескучий рокот мотоциклетных моторов.

Первыми из соснового бора выскочили шесть тяжелых серых мотоциклов BMW R12 с колясками. Шли попарно, на дистанции в двадцать метров. Мотоциклисты в серо-зеленых прорезиненных плащах и глубоких касках сидели в седлах вальяжно, закинув карабины за спины, лишь первые номера в люльках покачивали стволами пулемётов, лениво поглядывая на тихую гладь мельничного пруда.

За мотоциклами, мягко шурша широкими шинами по гравию, выкатились два граненых четырехколесных бронеавтомобиля Sd.Kfz. 222 с черными крестами на скошенных бортах и двадцатимиллиметровыми автоматическими пушками в открытых сетчатых башнях.

А еще через полминуты старый деревянный мост натужно заскрипел и задрожал от тяжелой поступи гусениц.

Из леса на земляную дамбу выползли две приземистые, широкие самоходки StuG III. Их угловатые рубки тускло лоснились темно-серой краской, короткие толстые стволы семидесятипятимиллиметровых пушек торчали вперед, словно кабаньи клыки, а на плоских крышах моторных отделений поверх брезентовых скаток были привязаны запасные канистры с бензином. Следом за самоходками на узкую насыпь плотной гусеницей втянулись четыре полугусеничных бронетранспортёра Sd.Kfz. 251, набитые пехотинцами в касках, штабной вездеход «Хорьх» с тонкими прутьями рамочной антенны и вереница тупорылых грузовиков с миномётными лотками и пехотой на скамьях.

Крейцер торопился выполнить приказ комдива и даже не потрудился спешить дозор перед каменными строениями!

Головные мотоциклы тем временем уже прогремели по доскам моста и неслись мимо нашего укрытия к песчаному подъему. Семьдесят метров. Пятьдесят. Тридцать…

Я видел сквозь кусты бузины румяное, обветренное лицо переднего мотоциклиста в сдвинутых на лоб пыльных очках, слышал горячий дух отработанного немецкого синтетического бензина. Но палец на спусковом крючке не шевелился. Рано. Пусть проскочат за камень, где их ждет веревочная гирлянда Коржа, а на сам пятачок перед воротами выйдет тяжелая броня!

Мотоциклы и первый четырехколесный броневик миновали створ мельницы.

Вслед за ними с бревенчатого настила на наш берег грузно съехала первая самоходка StuG III и идущий впритык за ее кормой головной полугусеничный бронетранспортёр со взводом пехоты. Вторая самоходка и остальные три «Ганомага» как раз оказались зажаты на самом мосту и узкой стометровой дамбе между глубоким прудом и болотной трясиной.

Вся колонна вошла в мешок.

— Корж, тяни мины на бугре! — шепнул я одними губами и толкнул сапёра в локоть. — Рви фугас!

Сапёры в ольшанике на подъеме разом рванули на себя пеньковый канат, вытягивая связку из шести плоских коробок ТМ-35 прямо под колеса переднего броневика и мотоциклов, а Петро Корж рядом со мной с силой дернул кольцо терочного воспламенителя.

Огненный импульс пролетел по детонирующему шнуру со скоростью семи километров в секунду!

Земля под коленями второго бронетранспортёра и кормой головной самоходки вздулась черным куполом и лопнула с таким чудовищным, глухим грохотом, что с крыши мельницы посыпалась старая черепица! Пятьдесят килограммов аммонита и прессованного тола вывернули наизнанку многотонную полугусеничную машину, оторвали ей передний мост вместе с капотом и швырнули пылающий остов поперек каменных ворот, напрочь перегородив выезд с моста.

И в ту же секунду на подъеме у сосняка грохнули две мины ТМ-35 под колесами головного броневика Sd.Kfz. 222!

Я вскинул руку с ракетницей над бруствером и выстрелил вверх зеленой звездочкой.

— Огонь!

Мельничный двор и вся лесная опушка превратились в ревущую пасть печи!

С чердака сухо щелкнула снайперская винтовка Кольцова, снимая командира в открытом люке передней самоходки. С берегового откоса в сорока шагах от дамбы ударили перекрестным кинжальным ливнем три ручных «дегтяря» и скорострельный трофейный MG-34 старшины Седых, буквально сметая с седел ошеломленных мотоциклистов. А из-за обратного ската песчаного бугра на полном ходу вымахнули три наших пушечных броневика БА-10М Рубинштейна и с трех стволов врезали осколочными гранатами и пулемётными очередями по скучившимся на дальнем конце плотины грузовикам!

Механик-водитель первой немецкой самоходки, оглушенный близким подрывом фугаса у самой кормы, попытался сдать назад, уткнулся в горящий остов «Ганомага» и резко выжал правый фрикцион, разворачивая машину на месте лбом к сосняку, откуда били броневики Мони.

И тем самым подставил свой плоский тридцатимиллиметровый левый борт аккурат под ствол первой сорокапятки Макарова в ста сорока метрах за углом мельницы!

— Бронебойным по борту — огонь! — азартно заорал Макаров за кирпичным проломом.

Сорокапятка звонко, отрывисто тявкнула, окутавшись сизым дымком. Полуавтоматика затвора на бронебойном заряде сработала со звонким лязгом, выбрасывая горячую латунную гильзу под ноги расчету, и замковый тут же загнал в казённик второй снаряд!

Два удара подряд пришлись точно в вертикальный лист над третьим опорным катком немецкой самоходки. Бронебойные тупоголовые болванки БР-240 с этой дистанции прошили тридцать миллиметров немецкой стали как фанеру! Внутри рубки StuG III глухо ухнуло, из обоих верхних люков вырвались длинные оранжевые языки пламени, а через секунду сдетонировал стеллаж с семидесятипятимиллиметровыми снарядами, и крышу рубки вместе с панорамой прицела сорвало с болтов, отбросив в мельничный пруд!

— Есть одна коробка! — заревел во все горло Седых, меняя раскаленный диск на пулемёте. — Переноси на мост, славяне! Не давай пехоте из корыт высыпаться!

На узкой дамбе и бревенчатом мосту творилось настоящее побоище.

Зажатые между горящим «Ганомагом» впереди и подбитыми грузовиками сзади немецкие бронетранспортёры метались на пятачке шириной в шесть метров, сталкиваясь бортами и давя собственную пехоту, которая пыталась прыгать через борта в трясину. Вторая самоходка StuG III, пытаясь объехать подбитый броневик Sd.Kfz. 222 на въезде на мост, дала слишком круто влево — бревенчатые перила хрустнули, как спички, и тяжелая машина всей правой гусеницей ухнула с настила в илистый мельничный водослив, завалившись набок под углом в сорок градусов!

Ее короткая пушка уткнулась стволом в мокрую глину плотины и стрелять уже не могла, однако экипаж внутри продолжал отбиваться из пистолетов-пулемётов сквозь смотровые щели.

— Круглов! — крикнул я командиру второго взвода, на ходу перезаряжая свою СВТ-40 и прижимая огнем к земле трех немецких автоматчиков, выскочивших из штабного «Хорьха». — С двумя гранатометчиками по водосливу под мертвый угол борта! Гаси самоходку сороковыми!

Младший лейтенант Круглов и двое рослых разведчиков с тяжелыми жестяными банками противотанковых РПГ-40 в руках скользнули по каменному желобу запруды под самый нависший борт застрявшего «штуга».

Две гранаты с размаху легли прямо на жалюзи моторного отделения и крышу рубки, где толщина листа едва достигала двенадцати миллиметров.

Мгновенный двойной взрыв полутора килограммов тротила проломил моторную плиту и залил боевое отделение горящим бензином. Закопченный немецкий механик-водитель вывалился из бокового эвакуационного люка прямо в воду, подняв обе руки вверх.

Тем временем на дальнем конце дамбы высокий немецкий офицер в фуражке с высокой тульей — сам гауптман Крейцер — пытался организовать оборону у перевернутого мотоцикла и заставить миномётный расчет установить в колее восьмидесятиодномиллиметровый миномёт. Рядом с ним суетился радист, отчаянно выкрикивая в микрофон координаты мельницы.

Но стоило миномётчику опустить первую мину к дульному срезу трубы, как с чердака мельницы дважды подряд ударила трехлинейка Кольцова.

Миномётчик рухнул поперек опорной плиты, а гауптман Крейцер схватился обеими руками за пробитую грудь и медленно осел на подножку своего штабного вездехода.

Еще через десять минут, когда второе орудие Макарова и броневики Рубинштейна картечью и осколочными гранатами добили последние очаги сопротивления у кромки леса, бой у каменной мельницы стих.

Над переправой и мельничным прудом клубился жирный черный дым догорающих машин, в воде плавали пустые плетеные футляры от немецких мин и сорванные каски. Полдюжины уцелевших оглушенных егерей и водителей стояли на коленях у сарая под прицелом автомата старшины Седых, торопливо отстегивая поясные ремни с кобурами.

Я сбежал с крыльца на дамбу, где среди стреляных гильз уже распоряжались Верещагин и Рубинштейн.

— Каковы наши потери, Седых? — первым делом спросил я.

— Четверо легкораненых осколками мины во втором взводе, товарищ старший лейтенант, — доложил старшина, вытирая рукавом закопченный лоб. — Санинструктор их уже перевязал, все на ногах. Убитых в роте ни одного! А вот фрицев мы тут накрошили больше сотни да техники пожгли видимо-невидимо!

От крайних машин колонны, стоявших за мостом у самой опушки, вприпрыжку примчался сияющий от уха до уха воентехник Рубинштейн с трофейным биноклем на шее:

— Игнат Викторович, вы только гляньте, какое богатство нам этот гауптман привез! В хвосте колонны целехонькими остались два новеньких грузовика Opel Blitz под брезентом — один доверху набит ящиками со снарядами, галеты, шоколад и консервы в банках, а во втором двенадцать железных бочек чистейшего авиационного бензина и санитарные укладки! Мало того: один полугусеничный бронетранспортёр Sd.Kfz. 251 на опушке вообще без единой царапины — водитель с перепугу в кусты сиганул и даже ключ в замке зажигания оставил! Берем в хозяйство?

— Все исправные машины, горючее, медикаменты, пулемёты MG-34 и боекомплект грузить немедленно, — распорядился я. — С подбитых самоходок и броневиков снять рации и оптику, остальное железо столкнуть тросами с дамбы в болото, чтобы проезд освободить.

От штабного четырёхместного вездехода Horch 901 с посеченным пулями ветровым стеклом меня негромко позвал лейтенант госбезопасности Верещагин:

— Игнат Викторович, подойдите-ка сюда. Тут кое-что поважнее шоколада и бензина.

Я шагнул к распахнутой дверце немецкой машины. На кожаном заднем сиденье рядом с телом гауптмана Крейцера лежал расстегнутый офицерский портфель из желтой свиной кожи, из которого контрразведчик только что извлек пухлую папку оперативных приказов штаба восьмого армейского корпуса и большую склеенную карту западной Белоруссии и Литвы.

Достаточно было одного взгляда на синие и черные стрелы, прочерченные немецкими штабистами поверх Немана, чтобы внутри все похолодело.

— Полюбуйтесь на общий замысел группы армий «Центр», старший лейтенант, — тихо произнес Верещагин, водя пальцем по жирным стрелам севернее и восточнее Гродно. — Этот восьмой пехотный корпус генерала Хейтца, чей авангард мы сейчас сожгли у мельницы, только сковывает нашу третью армию с фронта по линии Августовского канала. А главный удар наносит третья танковая группа генерал-полковника Гота! Ее тридцать девятый и пятьдесят седьмой моторизованные корпуса — четыре танковые и три моторизованные дивизии! — уже прорвали стык с Прибалтийским округом севернее нас, идут через Калварию на мосты у Алитуса и дальше на Вильнюс, Лиду и Молодечно!

Я смотрел на карту, где реальная история июня сорок первого года проступала во всей своей безжалостной геометрии. Пока наши стрелковые дивизии дерутся на границе у Сопоцкина и Августова, танковые клинья Гота с севера и Гудериана с юга от Бреста уже охватывают всю западную группировку советских войск гигантскими клещами.

— Эту карту нужно любой ценой доставить в штаб восемьдесят пятой дивизии генералу Бондовскому и командующему третьей армией Кузнецову, — жестко сказал Верещагин, складывая документы в свою полевую сумку. — Если штаб армии вовремя не начнет отводить войска за Неман и Котру, через трое суток мы все окажемся в глухом кольце.

Он не успел договорить.

С юга, со стороны лесистых холмов в трех верстах от нашей мельницы, где проходила первая линия бетонных казематов шестьдесят восьмого Гродненского укрепленного района полковника Иванова, воздух сотрясли три глухих, тяжелых удара. Над верхушками сосен в том направлении взметнулись густые, маслянисто-черные клубы дыма с багровыми языками на изломах.

Так горела огнесмесь ранцевых немецких огнемётов Flammenwerfer 35, которыми штурмовые сапёрные группы выжигали амбразуры наших недостроенных ДОТов.

И почти сразу с лесной просеки, ведущей от позиций укрепрайона к нашей мельнице, донесся бешеный топот копыт и сухая трескотня автоматных очередей.

Из-за поворота дороги на полном скаку вылетела пароконная санитарная линейка с красным крестом на пробитом пулями борту. Взмыленные гнедые кони хрипели в постромках, на облучке без фуражки стоял во весь рост раненый ездовой, нахлестывая лошадей вожжами, а сзади из кузова, где на соломе лежали перебинтованные бойцы гарнизона УРа, тоненькая девушка в военной гимнастёрке со знаками младшего военфельдшера в петлицах отчаянно отстреливалась из короткого карабина от наседавших следом четырех немецких мотоциклистов!

— Кольцов, Седых! — рявкнул я, вскидывая СВТ-40 к плечу. — Отсечь мотоциклистов от повозки! Броневики Рубинштейна — на просеку к ДОТам! Быстро!

Глава 5. Каземат полковника Иванова

Передний мотоциклист в серо-зеленом пыльнике уже приподнялся на подножках, ловя в прорезь прицела спину раненого ездового на санитарной линейке, когда с крыльца мельницы рявкнула моя СВТ-40, а следом с чердака сухо щелкнул выстрел Кольцова.

Коляску головного «баварца» крутануло влево. Мотоцикл с разгона влетел передним колесом в березовую поленницу у кузницы, перевернулся через руль и накрыл собой и водителя, и пулемётчика в люльке.

Остальным троим развернуться на узкой лесной просеке не дал старшина Седых. Прижав к плечу приклад трофейного MG-34, он полоснул с колена длинной, как распоротый парус, очередью поперек колеи. Два мотоцикла кувыркнулись в заросшую папоротником канаву, а последний, бросив убитого напарника в коляске, попытался вильнуть за кусты орешника, да тут же уткнулся прямо в тупой броневой нос выкатившегося из-за угла БА-10М воентехника Рубинштейна.

Короткий удар спаренного пулемёта с башни поставил точку.

Взмыленные гнедые кони с храпом и мыльной пеной на удилах пронеслись мимо каменных ворот мельницы и встали у самой коновязи, где их за уздцы на ходу перехватили бойцы Круглова.

Я подбежал к задку иссеченной осколками пароконной линейки, закидывая винтовку за плечо.

Девушка со знаками младшего военфельдшера в зеленых петлицах сидела на краю деревянного кузова, упершись коленом в санитарный ящик. Из-под сбитой на затылок пилотки выбилась светлая, слипшаяся от пота и дорожной пыли прядь, на левой скуле темнела свежая ссадина от щепки, однако тонкие пальцы с въевшейся под ногти йодной желтизной держали шейку приклада карабина крепко и уверенно.

Поставив курок на предохранитель, она опустила ствол и быстрым, цепким взглядом обежала мои петлицы с тремя кубарями:

— Вы командир части, товарищ старший лейтенант?

— Старший лейтенант Градов, девяносто первый разведбат. Сами целы?

— Царапины не в счет, — коротко ответила она и спрыгнула с подножки на песок, поправляя тяжелую брезентовую сумку с красным крестом. — Младший военфельдшер Белова, санитарный взвод девятого пулемётного батальона укрепрайона. Прикажите вашим людям аккуратнее принимать носилки с правого борта! Там у сержанта-артиллериста открытый перелом бедра в проволочной шине Крамера и жгут наложен сорок минут назад, его трясти категорически нельзя!

Ни слез тебе, ни женских охов после погони под пулями. Толковый медик нам достался.

Пока старшина Седых с четырьмя разведчиками бережно снимал с повозки пятерых забинтованных бойцов в пропитанных кровью гимнастёрках и переносил их в тень под каменный свод мельницы, Белова уже стояла у рукомойника, наскоро смывая с ладоней ружейную копоть из солдатской фляги и отдавая распоряжения нашему ротному санинструктору:

— Две ампулы камфоры, белый стрептоцид в порошке и чистые индивидуальные пакеты на стол! У крайнего пулемётчика проникающее осколочное в плевру, сейчас будем накладывать окклюзионную повязку с прорезиненной оболочкой, чтобы воздух в грудную полость не подсасывало!

Мы с подошедшим лейтенантом госбезопасности Верещагиным переглянулись. Контрразведчик уважительно качнул головой и шагнул к импровизированному перевязочному столу из снарядных ящиков:

— Товарищ военфельдшер, одна минута. Какова обстановка на рубеже шестьдесят восьмого укрепрайона? Откуда вы везете раненых?

Белова, не отрываясь от наложения тугой давящей повязки на грудь стонущего красноармейца, ответила четко, как на строевом смотре:

— Полевой медпункт нашего батальона в березовой лощине у ручья полчаса назад накрыли немецкие миномёты. Начмед погиб, палатки сгорели, я успела вывезти на последней линейке только тех, кто лежал на перевязке… А на высоте сто сорок два ноль, в полутора верстах к югу отсюда, в полном окружении дерется четырнадцатый артиллерийско-пулемётный ДОТ лейтенанта Жданова!

При упоминании высоты сто сорок два я сразу развернул на колене карту Сопоцкинского сектора.

Бетонный полукапонир четырнадцатого номера стоял на крутом песчаном кургане, запирая фланговым огнем развилку дорог на Гродно и долину реки Лососна. Ключевая позиция всей первой полосы полковника Иванова!

— Сколько человек внутри каземата? — быстро спросил я. — И где стрелковая рота полевого заполнения?

— Нет там никакой пехоты, товарищ старший лейтенант! — Ксана Белова подняла на меня серые, потемневшие от гнева и усталости глаза, закрепляя конец бинта английской булавкой. — Окопы вокруг холма еще с мая вырыты в полный профиль, да только стрелковый полк из летних лагерей к ним подойти не успел! Гарнизон лейтенанта Жданова — пятнадцать бойцов укрепрайона да шестеро тяжелораненых пограничников, которых на рассвете с заставы принесли — сидит в бетонной коробке совершенно один. Когда мы отъезжали из лощины, немецкие штурмовые сапёры уже забросали амбразуры дымовыми шашками и ползли по мертвой воронке с тыла прямо к крыше каземата с ранцевыми огнемётами! Если им в ближайшие полчаса не помочь, немцы выжгут вентиляционные шахты и сварят людей в бетоне заживо!

Сзади со стороны реки снова глухо бухнуло: один раз, другой… Над сосновыми макушками на юге поплыл знакомый жирный чад горящего дегтярного масла.

Если падет четырнадцатый ДОТ на высоте сто сорок два, немецкие пехотные батальоны и противотанковые пушки выкатятся в тыл нашей мельнице и отрежут нас от Гродно раньше полудня.

Решение созрело мгновенно.

— Седых, Рубинштейн, Корж! — скомандовал я, складывая карту. — Оставляем у мельницы третий взвод младшего лейтенанта Демидова и одно орудие Макарова сторожить дамбу и трофейные машины. Первый и второй взводы, сапёры Коржа, два пушечных броневика БА-10М и трофейный полугусеничный бронетранспортёр идут со мной на высоту сто сорок два!

— А я с вами в бронетранспортёре поеду, товарищ старший лейтенант, — твердо заявила Белова, закидывая на плечо санитарную сумку и беря в другую руку укладку со стрептоцидом и морфием. — В четырнадцатом ДОТе еще с восьми утра фильтровентиляция перебита, там люди от порохового угара и ожогов задыхаются. Без фельдшера вам их не откачать.

— Залезайте под броню к Рубинштейну, Ксения… как вас по батюшке?

— Ксаной зовите, так короче.

Через четыре минуты наш маневренный кулак уже шел по старой лесной балке, заросшей густым папоротником и орешником, обходя высоту сто сорок два с восточного, лесистого склона.

Трофейный немецкий бронетранспортёр Sd.Kfz. 251, за рычаги которого Моня Рубинштейн посадил своего лучшего моториста, мягко переваливался гусеницами через гнилые колоды, а следом, почти не шумя моторами на малых оборотах, крались два наших БА-10М. За триста шагов до вершины кургана мы спешились и вместе с Кольцовым, Седых и Верещагиным по-пластунски выдвинулись за кромку бурелома.

Картина на высоте открылась такая, что у старшины Седых скулы свело судорогой.

Массивный, вросший по самые амбразуры в песчаный гребень бетонный полукапонир напоминал ослепшего, истекающего кровью зверя. Вся его лобовая и косая грани были густо рябыми от десятков выбоин тридцатисемимиллиметровых снарядов, которыми немецкая противотанковая пушка Pak 36 с опушки березовой рощи методично долбила по бетону. Стальной бронеколпак перископа на плоской, поросшей дерном крыше каземата был сворочен набок прямым попаданием и зиял черной рваной дырой.

Мало того: прямо перед обеими амбразурами на скате холма шипели и курились четыре немецкие дымовые шашки Nebelkerze 39, затягивая весь сектор обстрела плотной, как вата, молочно-белой пеленой.

Гарнизон внутри ничего не видел! Из левой амбразуры казематная сорокапятка время от времени бухала наугад осколочным снарядом в молоко, а правая пулемётная щель вовсе молчала.

И пользуясь этой слепотой, с тыльной стороны кургана, где не было ни одной пулемётной бойницы, а пустые стрелковые окопы зияли брошенными ячейками, прямо на пологую крышу ДОТа уже взбирались шестеро немецких штурмовых сапёров в мешковатых пятнистых блузах!

Двое передних, согнувшись под тяжестью тридцатипяти килограммовых двухбаллонных ранцев Flammenwerfer 35, уже стояли на бетонном тюфяке возле стального грибка воздухозаборной трубы. А четверо подрывников тащили по откосу длинный шестиметровый шест с привязанными к концу ящиками прессованного тола, чтобы засунуть заряд во входной сквозник и вынести бронедверь вместе с переборкой!

Ниже по склону, метрах в ста пятидесяти правее, у края березового перелеска сидела группа огневого прикрытия немцев: два пулемёта MG-34 и та самая низенькая пушонка Pak 36, державшая под прицелом выход из каземата.

Счет шел на секунды. Стоит сейчас переднему огнемётчику крутануть вентиль сжатого азота и пустить двадцатиметровую струю горящего масла в трубу воздухозаборника — в подземных отсеках ДОТа выгорит весь кислород до последней капли!

— Чиж! — шепнул я, прижимаясь щекой к теплому прикладу своей СВТ-40 и ловя на мушку фигуру головного немецкого сапёра на крыше каземата. — До огнемётчика у трубы сто десять шагов. Видишь два круглых баллона у него за спиной?

— Как на ладони, товарищ старший лейтенант, — выдохнул Кольцов, чуть подкручивая барабанчик прицела ПУ. — Верхний с азотом, нижний с маслом. Бронебойно-зажигательным в паре ударим?

— Именно. Обойма с Б-32 у меня в магазине. Бьем залпом на счет «два» ровно в середину нижнего баллона! Седых — со взводом Круглова режешь из автоматов и «дегтярей» подрывников с шестом на откосе! Моня — выводи оба БА-10М и трофейный бронетранспортёр из ельника прямо во фланг немецкой пушке у берез и дави их осколочными!

Рубинштейн молча скользнул за сосны к своим машинам, а мы с Чижом затаили дыхание.

На крыше ДОТа немецкий огнемётчик в надвинутой на глаза каске уже опустился на одно колено у вентиляционного оголовка. Его напарник чиркнул запалом у форсунки брандспойта — на конце длинной стальной трубки вспыхнул синий язычок водородного поджига. Сапёр взялся пальцами за маховик пускового клапана…

— Раз… Два! — скомандовал я и плавно дожал спуск.

Две винтовки — моя самозарядная и снайперская трехлинейка Кольцова — грянули слитно, как один ствол!

Две тяжелые пули со стальными сердечниками и зажигательным составом в носовой части со ста десяти шагов ударили с сухим звоном в тонкостенный стальной резервуар ранцевого огнемёта, заполненный под давлением в пятнадцать атмосфер дегтярным маслом и бензолом!

Что тут сотворилось на крыше каземата — словами не передать!

Пробитый баллон за спиной немецкого сапёра не просто лопнул, а разлетелся ослепительным багрово-черным шаром ревущего пламени величиной с деревенскую избу! Горящая под чудовищным давлением азота огнесмесь хлестнула во все стороны, мгновенно превратив обоих огнемётчиков в два живых факела, и тут же перекинулась на ящики с прессованным тротилом, которые несли следом по откосу подрывники!

Следом грянул второй, сокрушительный взрыв сдетонировавшего шестового заряда.

Четверых немецких пионеров сдуло с бетонного ската в пустую траншею, как сухие осенние листья, а из леса на правом фланге с грохотом вылетели оба наших пушечных броневика БА-10М и с восьмидесяти метров в упор врезали из сорокапяток и пулемётов ДТ по расчету немецкой колотушки Pak 36!

— Вперед, разведка! Бей гадов! — взревел старшина Седых, поднимаясь во весь рост из-за бурелома и поливая склон длинными очередями из ППД-40.

Взвод Круглова лавиной скатился с лесной опушки в окопы вокруг высоты.

Ошеломленное взрывом собственной штурмовой группы немецкое прикрытие у березовой рощи даже не успело развернуть пулемёты: одного пулемётчика снял третьим выстрелом Кольцов, второе гнездо раздавил гусеницами трофейный бронетранспортёр под началом Рубинштейна, а уцелевшие полтора десятка пехотинцев, бросая дымовые шашки и ящики с патронами, сломя голову покатились вниз по косогору к спасительному ивняку у реки.

Через шесть минут вершина высоты сто сорок два ноль была полностью зачищена.

На бетонной крыше ДОТа еще догорали черные лужи пролитого немецкого масла, однако сам полутораметровый железобетонный свод выдержал наружный подрыв тротила без единой сквозной трещины.

Я сбежал по ступеням бетонированного хода сообщения в узкий коленчатый коридор входа — сквозник, где за противоштурмовой решеткой темнела массивная стальная гермодверь, иссеченная осколками. Из узкой бойницы обороны тамбура тут же высунулся ствол нагана.

— Свои! — крикнул я в амбразуру, отводя ствол пистолета ладонью. — Девяносто первый разведбат восемьдесят пятой дивизии, старший лейтенант Градов! Немцев с крыши смели, открывайте!

За стальной плитой заскрежетали тяжелые засовные клинья. Дверь со скрипом подалась наружу, и из темного чрева каземата прямо на руки мне и подоспевшей Ксане Беловой вывалился клуб сизого, удушливого порохового чада.

Первым через высокий комингс порога перешагнул высокий, худой как щепка лейтенант в разорванной на груди гимнастёрке без ремня и в мокрой от пота пилотке. Лицо его было сплошь черным от орудийной копоти, из обоих ушей по шее тянулись запекшиеся бурые струйки крови от баротравмы, а воспаленные, слезящиеся от угарного газа глаза едва различали белый свет.

— Лейтенант Жданов… комендант четырнадцатого полукапонира, — сипло, обдирая спаленное пороховой гарью горло, выговорил он и покачнулся, едва не рухнув на бетонный пол сквозника. — Вовремя вы, братцы… У нас там в нижнем отсеке трое стрелков без сознания от угара лежат, и пулемёт в правой шаровой маске намертво заклинило…

— На воздух всех, живо! — скомандовала Ксана Белова, перехватывая лейтенанта под локоть и усаживая его на приступок траншеи, где уже ветер разогнал дым. — Седых! Выносите из нижнего каземата всех угоревших и раненых сюда, на ветерок! Расстегнуть воротники, смочить лица холодной водой, каждому под нос ватку с нашатырем из моей укладки!

Я прикрыл рот и нос краем рукава и вместе с воентехником Рубинштейном нырнул внутрь бетонного каземата.

Дышать в боевом отделении было почти невозможно: сладковатый дух сгоревшего бездымного пороха и стреляных гильз висел под низким сводом со сбитой противооткольной сеткой, как в натопленной по-черному бане. На полу по щиколотку звенели пустые латунные стаканы от сорокапятки. В углу, у замолчавшего ручного вентилятора КПВ-1, сидел на снарядном ящике молоденький боец с посиневшими губами, безуспешно пытаясь натянуть слетевшую приводную цепь со сломанным звеном, а у правой амбразуры бился над казематным пулемётом ДС-39 пожилой сержант.

— Ну-ка, отец, пусти специалиста к агрегату! — Рубинштейн с ходу оттер сержанта плечом, заглянул под открытую крышку ствольной коробки станкового Дегтярёва и сокрушенно покачал головой. — Тьфу ты, мать честная! Кто ж вам на склад латунированные патроны без калибровки к тридцать девятому станку подсунул?

Воентехник выхватил из кармана комбинезона стальной шомпол-выколотку и плоскогубцы, в два счета выбил из патронника намертво прикипевшее к стенкам оторванное дульце гильзы, после чего повернул регулятор лентоприемника на два деления назад:

— Слушай сюда, пулемётчик! У ДС-39 темп бешеный, тысяча двести ударов в минуту, извлекатель рвет сухую гильзу закраиной на раз-два! Ты перед тем, как холщовую ленту в приемник совать, проведи по патронам сверху промасленной тряпицей, чтоб в патронник как по маслу входили, и темп переключи на воздушную стрельбу не трогай — бей только на шестистах выстрелах! А цепь на вентиляторе я вам сейчас запасным шплинтом от броневика заклепаю, будете дышать как в Ялте!

Через четверть часа, когда отремонтированный вентилятор КПВ-1 с веселым жужжанием погнал в отсеки свежий сосновый воздух, а Ксана Белова перевязала обожженных и привела в чувство угоревших номеров расчета, мы с лейтенантом Ждановым и Верещагиным поднялись на бетонную крышу ДОТа.

Комендант каземата, жадно глотая воду из фляги, с тоской посмотрел на разбитый снарядом бронеколпак перископа:

— Спасибо вам за выручку, старший лейтенант. Только как мне теперь позицию держать, ума не приложу. Перископ немецкая тридцатисемимиллиметровка вдребезги разнесла, запасного отражателя в шахте нет. Стоит немцам снова пустить дым перед амбразурами — и моя спарка ДОТ-4 слепая, как крот под землей! А в мертвую воронку с тыла они опять сапёров со взрывчаткой пришлют…

— Потому и пришлют, Борис, что любой бетонный каземат без пехотного прикрытия и выносного наблюдения превращается в дорогую ловушку, — ответил я, указывая рукой на поросший густым вереском и сосняком соседний бугор в двухстах метрах левее и выше нашего кургана. — Смотри туда. С того бугра вся лощина перед твоими амбразурами и березовая роща просматриваются сбоку, поверх любой дымовой завесы.

Жданов прищурился, вглядываясь в сосновый гребень:

— Просматриваются. Да как оттуда огонь корректировать, ежели связи нет?

— Через десять минут будет! — Я повернулся к ефрейтору Коноплёву и сапёрному сержанту Коржу. — Коноплёв, берешь катушку кабеля ПТФ-7 и два телефонных аппарата. Один ставишь здесь, в боевом каземате у наводчика сорокапятки, а второй тянешь по дну траншеи на тот сосновый бугор в замаскированную ячейку! Нарисуем с лейтенантом единую карточку ориентиров и будем наводить твою спарку по телефону с точностью до двух тысячных угла, даже если немцы тут все дымом зальют!

У Жданова впервые за день загорелись глаза:

— Выносной корректировочный пост на фланге? Да ведь с такой указкой я своей сорокапяткой и двумя пулемётами весь подступ до самой речки выкошу! А как быть с тылом и крышей, Игнат Викторович?

— А для крыши у нас сержант Корж имеется, — усмехнулся я. — Петро! Бери ящик гранат Ф-1 с запалами Ковешникова, моток тонкой телефонной сталистой проволоки и колышки. Опоясай всю мертвую воронку за ДОТом, подходы к сквознику и скаты крыши двойным рядом осколочных растяжек в траве! Только чеку на запалах разогни так, чтобы срабатывала от малейшего натяжения сапогом. Посмотрим, как немецкие пионеры второй раз за спину каземату сунутся!

Работа на высоте закипела в десять рук.

Пока сапёры Коржа вбивали в дерн низкие колышки и плели в папоротнике вокруг тыльной стороны полукапонира невидимую паутину проволочных растяжек с привязанными к сосновым корням «лимонками», мы со Ждановым разметили по компасу и ориентирам всю долину перед фронтом ДОТа:

«Ориентир первый — сухой дуб у ручья, дистанция четыреста. Ориентир второй — сгоревший немецкий броневик на просеке, дистанция пятьсот пятьдесят. Ориентир третий — угол березовой рощи, дистанция триста двадцать…»

Ровно в три часа дня, когда взвод Круглова, снайпер Кольцов и замаскированные в ельнике броневики Рубинштейна заняли фланговые окопы на соседнем гребне, а мы с Коноплёвым и Верещагиным устроились у телефонного аппарата в стрелковой ячейке под корнями старой сосны, немцы начали второй штурм.

Командир немецкого сапёрного батальона, видимо, решил, что после утреннего боя на высоте сто сорок два советская разведка ушла обратно за реку, а слепой ДОТ без перископа остался беззащитным.

Сперва по бетонному лбу каземата снова ударили миномёты и полковые пушки, забрасывая скат холма десятком дымовых мин. Густое молочное облако плотно закупорило обе амбразуры Жданова. А следом из березовой рощи в две цепи высыпала свежая немецкая пехотная рота, тогда как по оврагу в обход кургана, пригибаясь к самой земле, рысью кинулся взвод штурмовых пионеров с ящиками взрывчатки и новыми огнемётами!

Внизу в долине, за белой стеной дыма, лейтенант Жданов в своем каземате не видел ни зги.

Зато с нашего выносного пункта на боковом сосновом бугре вся немецкая атака лежала перед моим биноклем, как на учебном макете в пехотном училище!

Я прижал к уху трубку полевого телефона:

— «Гранит», я «Сосна»! Борис, прием!

— Слышу отлично, Игнат Викторович! — отозвался в трубке напряженный голос Жданова сквозь гул работающего вентилятора. — Перед амбразурами сплошное молоко, ничего не вижу!

— И не надо видеть, наводи по приборам! Ориентир третий, угол рощи, вправо ноль-пятнадцать, прицел шесть! По пехотной цепи из сорокапятки картечью и из обоих пулемётов — длинными очередями с рассеиванием по фронту! Огонь!

Через две секунды из окутанного белым дымом бетонного кургана вырвались длинные оранжевые вспышки!

Спаренная казематная установка ДОТ-4 и фланговый «Максим» ударили сквозь дымовую завесу с математической точностью. Картечный сноп сорокапятки и две перекрестные пулемётные струи накрыли немецкую роту как раз в тот миг, когда пехотинцы в полный рост выбежали на середину открытой луговины, уверенные в полной слепоте русского каземата!

Передняя шеренга атакующих рухнула в траву, будто подкошенная косой.

— Левее ноль-десять, прицел четыре, по кустарнику у промоины — беглым огонь! — скомандовал я в микрофон, видя в бинокль, как уцелевшие взводы метнулись искать спасения в лощине.

Бетонный каземат перенес огонь за три секунды, превращая лощину в кипящий котел. А еще через минуту позади ДОТа, в той самой непростреливаемой мертвой воронке, куда втянулась обходная группа немецких штурмовых сапёров со взрывчаткой, загремела частая, оглушительная серия взрывов!

Раз, два, три, четыре!

Сработала проволочная паутина сержанта Коржа. Чугунные рубашки гранат Ф-1 с трехсекундными запалами Ковешникова рвались прямо на уровне пояса бегущих по папоротнику подрывников, осыпая склон сотнями зазубренных осколков. Те немцы, что уцелели после растяжек и попытались выскочить из оврага на бугор, попали под кинжальный огонь ППД старшины Седых и снайперской винтовки Кольцова.

Разгром второго штурма занял ровно двенадцать минут.

Бросив на подходах к высоте больше шестидесяти убитых и раненых, немецкий батальон откатился за березовую рощу и больше до самого вечера соваться к четырнадцатому каземату не смел.

В половине пятого дня, когда солнце уже клонилось к дымному западному горизонту, мы с Верещагиным и повеселевшим лейтенантом Ждановым стояли на наблюдательном бугре, разглядывая в трофейные цейсовские бинокли широкую панораму на юго-востоке.

Там, за двенадцатью километрами лесов и полей, в глубокой чаше долины Немана лежал город Гродно.

Над старинными кварталами, железнодорожным вокзалом и мостами стоял сплошной, до самых облаков столб черного дыма. Высоко в небе, выстроившись замкнутым кругом в карусель, висели три девятки немецких пикировщиков Ju-87 и одна за другой валились с воем сирен вниз, сбрасывая тяжелые бомбы на переправы и казармы третьей армии генерала Кузнецова. Ни одного нашего истребителя в воздухе не виднелось, лишь редкие белые облачка зенитных разрывов таяли в вышине.

К брустверу нашего окопа поднялся помрачневший ефрейтор Коноплёв с перекинутой через плечо сумкой радиостанции:

— Товарищ старший лейтенант, товарищ лейтенант госбезопасности… Плохие дела в эфире. Полк связи третьей армии в Гродно перестал отвечать на вызовы двадцать минут назад. Последняя открытая радиограмма прошла от дежурного радиста: «Горят склады, немецкие мотоциклисты у северной окраины фольварка, узел связи сворачивается на Лиду».

Верещагин снял очки, протер стекла носовым платком и посмотрел на меня:

— Штаб армии меняет командный пункт и уходит на восток, Игнат Викторович. А между тем прямо под нашей высотой, на западном берегу реки Лососна, немцы прекратили атаки и устраиваются на ночлег с полным комфортом.

Я перевел бинокль вниз, на широкую луговую излучину реки в двух верстах от подножия нашего укрепрайона.

Там, у старого деревянного моста и лесной опушки, как на довоенных маневрах, разворачивался на ночную стоянку целый немецкий артиллерийский дивизион и тыловая колонна снабжения двадцать восьмой пехотной дивизии! Полугусеничные тягачи выстраивали в ровную линейку четыре новенькие стопятимиллиметровые гаубицы leFH 18, под кроны дубов один за другим заезжали двенадцать пузатых бензовозов Opel Blitz и штабные автобусы со связью, а немецкие солдаты, сняв каски и мундиры, уже весело бегали с котелками к походным кухням и купались у песчаной отмели.

Война для них шла по расписанию: днем постреляли, а ночью можно спокойно выспаться перед утренним маршем на Гродно!

Я опустил бинокль на грудь и повернулся к стоявшим за спиной старшине Седых, снайперу Кольцову и воентехнику Рубинштейну.

— Ну что, разведка? — негромко спросил я, кивая на дымящие внизу немецкие полевые кухни и ряды бензовозов. — У лейтенанта Жданова каземат теперь зрячий, до утра сам черт его не возьмет. А вот у наших соседей за Лососной слишком много лишнего бензина и стопятимиллиметровых гаубиц скопилось. Не порядок в полосе прикрытия.

Архип Седых расплылся в широкой усатой улыбке и похлопал ладонью по круглому диску ППД:

— Ой, не порядок, товарищ старший лейтенант! Грех такое казённое имущество у фрицев без присмотра на ночь оставлять!

— Тогда слушать приказ, — отчеканил я. — До темноты роте выспаться и накормить людей горячим из трофейных термосов. Сапёрам Коржа подготовить двенадцать малых зарядов тола по четыреста граммов с короткими трубками — будем класть прямо в казённики немецких гаубиц. А Рубинштейну отобрать шесть лучших водителей роты. В полночь переходим Лососну по броду и устраиваем господам артиллеристам такую побудку, чтобы до самого Кёнигсберга икалось!

Глава 6. Ночная охота на Лососне

Ночь выдалась хоть глаз выколи.

К полуночи с болотистых низин Августовского канала поползла в долину Лососны такая густая, слоистая испарина, что в пяти шагах впереди темные спины бойцов расплывались серыми пятнами. И при всем том сгоревшая днем солярка все еще давала о себе знать: над черной водой висел тяжелый, маслянистый чад от разбитых на мельничной дамбе немецких бронетранспортёров, перемешанный с сыростью прибрежного аира и речной тины.

Двадцать два человека стояли передо мной в кривой песчаной промоине под самой подошвой высоты сто сорок два. Отобрал только самых крепких и обстрелянных. Ни одного кашля, ни единого металлического звяканья.

За полчаса до выхода старшина Седых лично общупал каждого разведчика, сапёра и водителя с ног до головы, заставив прыгать на месте на полусогнутых коленях. Брякнула у молодого шофера из взвода Рубинштейна пряжка поясного ремня о гранатную сумку — тут же замотали латунную рамку суровой портяночной тесьмой. Сняли стальные каски, оставив на головах только суконные пилотки. А лица, шеи и тыльную сторону кистей густо натерли печной сажей из походной кухни, разведенной пополам с ружейным вазелином, чтобы белая кожа не вздумала блеснуть, когда немецкие часовые начнут швырять в небо осветительные парашютные ракеты.

— Всем всё ясно? — шепнул я, обводя глазами темный строй, где белели только белки глаз да зубы. — В воду входим по одному, с дистанцией в три шага. Руками держаться за пеньковый канат, который Кольцов уже перекинул за корягу на том берегу. Оружие и сумки с толом нести над головой. И помнить главный уговор: пока Корж не уложит шашки в каморы всех четырех гаубиц, а люди Рубинштейна не сядут за баранки бензовозов — работаем только ножом и удавкой! Сорвем тишину раньше срока — немецкие пулемётчики с предмостного бугра положат нас прямо на отмели.

— Не сорвем, Игнат Викторович, — глухо проворчал из темноты бас Архипа Седых. — В тридцать девятом за Халхин-Голом к японским самураям за спину лазили, а те в ночном секрете куда чутче нынешнего немца сидят. Нехай только Чиж нам тропу от кустов расчистит.

Подошедшая от каземата младший военфельдшер Ксана Белова молча тронула меня за локоть и сунула в карман моей ватной телогрейки два тугих индивидуальных пакета в прорезиненной обертке.

— С Богом, товарищ старший лейтенант. Мы с санитарами и лейтенантом Верещагиным будем ждать вас здесь, у брода, в старом ивняке. Лейтенант Жданов в ДОТе уже навел свою сорокапятку и оба пулемёта точно по дневным засечкам на немецкий предмостный окоп.

— Спасибо, Ксана. Две красные звезды в небо — это сигнал Жданову и взводу Круглова бить из всех стволов по мосту. Раньше ракеты ни единого выстрела с нашего берега не давать, как бы там на западе ни грохотало.

Я повернулся к воде, перехватил в левую руку мокрый, шершавый канат, а в правую взял снятую с предохранителя СВТ-40 и шагнул с глинистого уступа в черную стремнину.

Вода обожгла ноги сквозь сукно галифе и портянки сразу выше колен, а на середине русла дошла почти под мышки. Течение на перекате тянуло вбок с такой дурной, упругой силой, что подошвы сапог то и дело скользили по осклизлым донным голышам. Хорошо еще, утренний дождь не успел поднять паводок в верховьях! Будь уровень на четверть аршина выше — снесло бы нас вместе с ящиками тротила прямиком к сваям деревянного моста, где на посту прохаживались подкованными сапогами немецкие караульные.

Пятьдесят шагов по воде тянулись целую вечность.

Наконец под носком сапога хрустнул мелкий прибрежный хрящ. Из-за густых, нависших над омутом кустов лозняка протянулась узкая, жилистая рука младшего сержанта Кольцова и помогла мне выбраться на топкий западный берег.

Чиж переплыл реку с концом веревки в зубах еще четверть часа назад. Мокрый от макушки до пяток, он сидел на корточках под вывороченным корнем вербы и даже не вздрагивал от ночного холода. Только ноздри тонкого поморского носа чуть раздувались, ловя лесной ветерок.

— Ну что тут у соседей, Тимофей? — одними губами спросил я, когда за моей спиной из тумана начали один за другим выныривать Седых, Корж, Рубинштейн и остальные бойцы, тут же рассыпаясь веером по кустам и переводя дух.

— Спят без задних ног, товарищ старший лейтенант, — еле слышно прошелестел снайпер, кивая вверх по отлогому луговому косогору. — Обленились за день. У самого моста, конечно, окопчик с пулемётом и полосатая рогатка поставлены, там четверо в касках топчутся. Зато сюда, к старому ольшанику и болоту, выставили всего один парной секрет у тропы. Шагов сто двадцать от нас, под тремя дубами.

— Пулемёт у секрета есть?

— Ручной, на сошках, стволом на наш перекат глядит. Один немец в ямке за казенником носом клюет, а второй вокруг дуба бродит да губную гармошку в кулак тихонько мусолит, чтоб не уснуть. И еще: каждые полчаса к ним от машин разводящий ефрейтор с карманным фонариком наведывается, пароль спрашивает.

Я сверил светящиеся стрелки часов. Двенадцать двадцать четыре.

Значит, в половине первого придет проверяющий с бивака. Убрать всех троих разом в одну минуту — и южная кромка немецкой стоянки останется совершенно слепой до самого рассвета!

— Слушай задачу, — я коснулся плеча старшины Седых и Кольцова. — Идем втроем. Чиж берет того, что с гармошкой у дуба. Архип — твой пулемётчик в ямке. Работаете только финками. А разводящего на тропе я встречу сам. Остальным лежать в ольшанике и ждать моего свиста синицей.

Мы поползли вверх по мокрой, по пояс заросшей таволгой и осокой ложбине.

Чем выше поднимался склон к дубовой роще, тем плотнее становились звуки спящего вражеского расположения. Сквозь редкий туман уже отчетливо доносилось сытое, разноголосое похрапывание десятков людей из-под брезентовых тентов грузовиков, звяканье котелков у остывающей походной кухни и сухой, ритмичный перестук маленького бензинового движка, заряжавшего аккумуляторы у штабного радиофургона. Вояки двадцать восьмой пехотной дивизии генерала Хейтца чувствовали себя за Лососной как у Христа за пазухой! Еще бы: пограничные заставы остались позади в окружении, советские части отходят к Неману, а на высотах укрепрайона темно и тихо… Кому придет в голову лезть через холодную реку в расположение целого артиллерийского дивизиона?

У крайнего куста лещины, в пятнадцати шагах от трех кряжистых дубов, мы замерли.

Между корнями чернел свежий бруствер мелкой стрелковой ячейки, откуда торчал перфорированный кожух пулемёта MG-34 с примкнутым круглым барабаном. Пулемётчик сидел на дне ровика, уронив каску на скрещенные руки. А его напарник — долговязый егерь в наброшенной поверх мундира плащ-палатке — привалился плечом к дубовому стволу и вполголоса насвистывал веселый тирольский мотивчик.

В это самое мгновение со стороны стоянки грузовиков по утоптанной тропинке зашуршали неторопливые шаги, и в кустах мелькнул узкий синий лучик карманного фонарика со светомаскировочной шторкой.

Разводящий!

Долговязый у дуба выпрямился, сунул гармошку в карман и вполголоса бросил в сторону тропы:

— Halt! Parole?

— Königsberg, — лениво отозвался из темноты идущий ефрейтор, поправляя на груди ремень карабина. — Alles ruhig, Franz?

— Wie im Grab, Unteroffizier…

Договорить про могильную тишину этому Францу уже не довелось.

Серая тень Кольцова выметнулась из кустов лещины без единого шороха, будто рысь прыгнула с нижней ветки. Левая ладонь помора в кожаной перчатке намертво зажала немецкому часовому рот и нос, запрокидывая голову назад за подбородок, а узкое вороненое лезвие армейского ножа НА-40 с размаху вошло снизу вверх под левую лопатку, доставая до самого сердца. Одновременно старшина Седых могучим медвежьим броском навалился сверху в окопчик на дремлющего пулемётчика, придушив его локтем к глиняной стенке.

Шагавший по тропе разводящий услышал короткую возню под дубом, вскинул синий глазок фонарика и дернул было с плеча карабин:

— Franz? Was ist los?!

Я поднялся из папоротника в шести шагах перед ним и плавно выжал спуск трофейного вальтера с длинным цилиндрическим глушителем, который еще прошлой ночью снял с командира бранденбуржцев у гати.

Глухой, похожий на удар ладонью по тугой подушке хлопок — и свинцовая пуля калибра семь шестьдесят пять аккуратно вошла немецкому унтер-офицеру точно в переносицу под козырек каски. Даже не вскрикнув, он осел на колени в мокрую траву, где его за воротник тут же перехватил и оттащил за куст Кольцов.

Чисто. Тридцать секунд на весь пост.

Я сложил губы трубочкой и дважды тихо свистнул лесной синицей.

Через минуту вся наша группа уже собралась под дубами на краю широкой луговой поляны.

Я присел за станиной крайнего немецкого орудия и внимательно оглядел стоянку.

Слева, вдоль песчаной насыпи старой дороги, выстроились по линейке четыре новенькие стопятимиллиметровые гаубицы leFH 18 на широких колесах с резиновыми шинами, укрытые сверху пятнистыми сетями. Чуть поодаль дремали в брезентовых палатках артиллерийские расчеты и грелись у затухающего костра часовые внутреннего караула. А справа, на твердом дерне вдоль самого выезда к деревянному мосту, стояли в два ряда двенадцать тяжелых трехтонных грузовиков и бензовозов Opel Blitz да высокий угловатый фургон полковой радиостанции на автомобильном шасси.

— Слушать боевой порядок, — шепнул я, притягивая к себе за плечи Коржа, Рубинштейна и Седых. — Петро! Берешь своих четверых подрывников и ползешь вдоль гаубичной батареи. Под колеса шашки не совать — лафеты им ремонтная рота к обеду починит. Открываете клиновые затворы на всех четырех орудиях, закладываете в зарядные каморы по две двухсотграммовые немецкие шашки тола, сдвигаете клинья почти до упора, а в дула спереди забиваете по плотному кому сырой глины с дерном, чтобы газы при взрыве не ушли вперед! Все четыре казенника связать одной ниткой детонирующего шнура ДШ-34 и протянуть магистраль вон к тем девяти бензовозам во втором ряду!

Усатый сапёр только крякнул от удовольствия, поглаживая ладонью брезентовую сумку с тротилом:

— Оце будэ справжня наука, товарищ старший лейтенант! Як рване в затворе при забитом стволе — казенник розочкой вывернет, ни один завод в Германии не заварит! За десять минут управимся.

— Действуй! Моня, теперь твоя очередь, — я повернулся к воентехнику. — Берешь своих шестерых шоферов и старшину Седых с автоматчиками. Осматриваете три крайних к мосту грузовика и штабной радиофургон. Если ключи в замках и баки полные — готовите к одновременному пуску по моему сигналу. Только стартеры раньше времени не трогать! Мы с Чижом и тройкой разведчиков прикроем вас со стороны палаток и походной кухни.

Мы разошлись в темноте, как вода в песке.

Сапёры Коржа бесшумными ящерицами скользнули под маскировочные сети гаубичной батареи. Через минуту оттуда донесся едва уловимый, густо смазанный шелест: Петро осторожно, придерживая металл ладонью, отводил рукоятку горизонтального клинового затвора первого орудия, укладывая внутрь нарезной каморы холодные серые бруски Sprengkörper 28.

А мы с Рубинштейном и Седых пробрались вдоль ряда пахнущих свежей краской и бензином «Опелей».

В кабинах стояла густая, сонная духота. Водители вермахта и не думали прятать ключи зажигания: в двух первых трехтонках, доверху груженных двухсотлитровыми стальными бочонками с надписью «Wehrmacht — Kraftstoff», плоскими канистрами с крестообразной штамповкой и ящиками с гаубичными выстрелами, ключи беспечно торчали прямо в гнездах на приборных щитках!

Зато у третьего автомобиля — высокого крытого фургона связи со сложенной на крыше рамочной антенной — дверца кузова оказалась приоткрыта для прохлады, и оттуда лился тусклый желтый свет плафона под синим колпаком.

Мы со старшиной Седых заглянули в щель.

Внутри за узким фанерным столиком, уставленным передатчиками, коробками с радиолампами и стопками бланков, сидел на откидном табурете худой очкастый обер-ефрейтор с наушниками на шее. Голова его покоилась на сложенных руках прямо поверх раскрытого журнала радиограмм и кожаного портфеля с сургучными печатями штаба восьмого армейского корпуса, а в углу на полу мерно тикали часы.

Седых переглянулся со мной, сунул ППД за спину и одним мягким кошачьим прыжком втянулся внутрь фургона, сжимая в кулаке свернутую жгутом промасленную портянку.

Обер-ефрейтор даже пикнуть не успел! Железная пятерня донского казака вдавила ему кляп по самые гланды, ремень стянул запястья за спиной, а через полминуты спеленутый по рукам и ногам немецкий радист вместе со своими кодовыми таблицами и шифроблокнотами уже лежал на полу кузова под сапогами двух наших бойцов!

Рубинштейн, успевший залезть в кабину фургона и проверить приборы, высунул сияющее черное от сажи лицо из окошка:

— Игнат Викторович, я вам скажу как родным: это не машина, а чистый санаторий! Шесть цилиндров, семьдесят пять лошадок, полный бак бензина и ножная педалька стартера прямо над сцеплением! Сзади к фаркопу этой будки еще и прицеп с полевой аптекой пристегнут — вашей Ксане будет чем порадоваться!

От гаубичной батареи тем временем вынырнул из тумана сержант Корж, разматывая на ходу последнюю катушку белого детонирующего шнура:

— Готово, товарищ старший лейтенант! В казенниках всех четырех гаубиц по полкило тола сидит, стволы глиной запечатаны, а шнур я через ящики с артиллерийским порохом прямо под баки девяти бензовозов пропустил! Одно кольцо дернуть — и тут полверсты леса до корней выжжет!

Все складывалось как по нотам.

Шоферы уже сидели за рулями трех выбранных машин, держа носки сапог над кнопками стартеров, а бойцы с винтовками и трофейными автоматами бесшумно рассаживались поверх бочек в кузовах… И надо же было такому случиться, что именно в эту секунду из крайней офицерской палатки у походной кухни вышел по малой нужде дежурный по дивизиону немецкий обер-лейтенант!

Высокий, в накинутой на голые плечи шинели и фуражке с серебряным шнуром, он лениво добрел до угла нашего радиофургона, зевнул во весь рот и вдруг уставился в упор на темную фигуру сержанта Коржа, который у заднего колеса привязывал к шнуру тёрочный воспламенитель!

— Wer da?! — резко подался вперед офицер, хватаясь за кобуру на ремне. — Was machen Sie hier an der Funkstelle?!

Бежать или прятаться было некуда: в тридцати шагах у кухни топтались двое караульных с карабинами.

Я шагнул из-за капота грузовика навстречу немцу, заслоняя собой сапёра, и негромко, с грубоватым восточнопрусским казарменным выговором бросил ему в лицо:

— Geheime Feldpolizei, Herr Oberleutnant! Проверка ночной маскировки и охраны бензовозов по приказу штаба корпуса! Почему у вас ключи в машинах оставлены без часового?

Немецкий поручик от такой наглости на миг опешил, вытянулся было по стойке смирно и прищурился, пытаясь в предрассветной мути разглядеть мои петлицы и черное от сажи лицо:

— Feldpolizei?.. Позвольте, но ваши знаки различия…

На большее его не хватило.

Мой левый кулак с зажатой в ладони свинцовой обоймой коротко, с разворотом плеча вошел обер-лейтенанту точно в угол нижней челюсти! Хрустнул сустав, фуражка с высокой тульей слетела в траву, и немецкий офицер мешком рухнул под колесо фургона.

Однако один из часовых у походной кухни заметил падение командира!

— Alarm! — дико, на срывающемся фальцете завопил караульный, вскидывая к плечу маузер, и гулко бахнул в сырое небо. — Überfall! Russen im Lager!

Тишина лопнула, как перетянутая струна!

В палатках артиллеристов поднялся переполох, зазвучали свистки фельдфебелей, у моста защелкал затвор пулемёта… Но мы уже опережали их на целых полминуты!

— Моня, заводи! Дальний свет фар врубить на полную! — заорал я во всю глотку, вскидывая ракетницу над головой и выстреливая в черное небо одну за другой две ослепительные красные звезды. — Корж, рви шнур и в кузов! На прорыв через мост — вперед!

Три шестицилиндровых мотора Opel Blitz взревели одновременно!

Водители Рубинштейна ударили по тумблерам на щитках, и шесть ослепительных прожекторов дальнего света полоснули сквозь туман прямо по палаткам и предмостному окопу, напрочь ослепляя выскакивающих в кальсонах немецких солдат. С передних крыльев и из кузовов наших машин в упор заработали четыре пулемёта ДП-27 и трофейные автоматы старшины Седых, кося заметавшихся в полосах света артиллеристов.

А с высокого восточного берега, откликаясь на мои красные ракеты, тут же с грохотом ударила казематная сорокапятка лейтенанта Жданова и станковые пулемёты взвода Круглова, накрывая немецкий караул у моста ливнем шрапнели и трассирующих пуль!

Сержант Корж у заднего бензовоза с силой рванул кольцо тёрочной трубки мгновенного действия, на бегу ухватился за протянутую Седых руку и птицей влетел через задний борт нашей уходящей трехтонки!

— Держись за воздух, славяне! — заревел в кабине Рубинштейн, вдавливая педаль газа в пол и направляя головной грузовик прямо на полосатый деревянный шлагбаум моста.

Мы не успели отъехать от стоянки и на восемьдесят метров, как позади нас белая молния детонирующего шнура со скоростью семи тысяч метров в секунду обежала казенники всех четырех гаубиц и нырнула под бензобаки оставшихся машин!

То, что грохнуло за нашими спинами, перекрыло даже грохот казематной пушки на высоте.

Первыми с сухим, колокольным звоном лопнули изнутри четыре нарезных ствола стопятимиллиметровых гаубиц leFH 18, разбрасывая по палаткам рваные куски крупповской стали и откатных цилиндров. А через долю секунды сдетонировали ящики с картузным порохом и взлетели на воздух девять трехтонных бензовозов, залитых под горловины авиационным бензином и соляркой!

Огненный столб высотой с пятиэтажный дом ударил в низкие облака, превратив ночь на Лососне в ослепительный багровый полдень!

Горящая лавина из двадцати тонн бензина с ревом покатилась по уклону луговины прямо на палаточный городок немецкого артдивизиона, штабные автобусы и походную кухню. Взрывная волна догнала наши грузовики уже на середине деревянного моста, звонко выбив заднее стекло в кабине Рубинштейна и обдав кузова горячим пеплом.

Тяжелый бампер головного «Опеля» с треском разнес в щепки немецкую рогатку со шлагбаумом, проутюжил скатами брошенный в окопчике пулемёт и под радостный рев бойцов Круглова вымахнул на наш, восточный берег!

Через четыре минуты, когда через каменистый перекат под прикрытием дыма и пулемётного огня перебралась последняя группа прикрытия во главе с Кольцовым, все три трофейные машины уже стояли в глубоком лесу за высотой сто сорок два.

Потерь убитыми не было ни одного — лишь двоим разведчикам Седых осколками немецкой гранаты у моста зацепило мякоть бедра и плечо, да сержант Корж опалил себе усы, когда запрыгивал в кузов. Ксана Белова тут же усадила раненых на подножку отбитого санитарного прицепа, ловко орудуя ножницами и бинтами при свете трофейного фонаря.

А на том берегу Лососны бушевал настоящий огненный шторм: один за другим рвались в пламени ящики со стопятимиллиметровыми снарядами, осыпая реку дождем горящих головней. Целый артиллерийский дивизион двадцать восьмой немецкой дивизии и его парк снабжения перестали существовать за двадцать минут ночного поиска!

Лейтенант госбезопасности Верещагин, уже вытряхнувший из портфеля плененного обер-ефрейтора стопку секретных таблиц и шифрованных сводок группы армий «Центр», подошел ко мне, протирая стекла очков, и крепко пожал мою перемазанную сажей руку:

— Блестящая операция, Игнат Викторович. Четыре уничтоженные гаубицы, сожженный склад ГСМ, двенадцать тонн трофейного бензина в наших кузовах и живой шифровальщик артполка с действующими ключами радиосети… Когда доберемся до штаба фронта, я лично напишу представление на ваш батальон.

— Сперва до него добраться надо, Павел Андреевич, — ответил я, вытирая лицо мокрой тряпицей и поглядывая на восток, где сквозь черные кроны сосен уже проступала серая, холодная муть рассвета двадцать третьего июня.

Было три часа двадцать минут утра.

Птицы в лесу еще не проснулись, пожар за рекой постепенно оседал в густой угольный жар… И вдруг чуткая утренняя земля под подошвами наших сапог начала мелко, тяжело и неотвратимо подрагивать.

В котелке с водой, стоявшем на крыле трофейного грузовика, побежали от краев к середине частые концентрические круги.

Сперва показалось, что это снова заходят на Гродно немецкие бомбардировщики. Но нет: звук шел не с неба, а по самой земле — с юга и юго-востока, со стороны Гродненских фолюшей, шоссе на Индуру и станции Лососна.

Низкий, басовитый, ни с чем не сравнимый рев десятков пятисотсильных танковых дизелей В-2 сливался с тяжкими, раскатистыми ударами семидесятишестимиллиметровых танковых пушек и частой дробью крупнокалиберных зенитных автоматов!

Старшина Седых замер с открытым ящиком немецких галет в руках, прислушался и радостно перекрестился:

— Братцы! Да ведь это ж наши танковые корпуса в контрудар пошли! Слышите, как дизеля на подъеме ревут?! Тридцатьчетвёрки из Гродно фрица бить вышли!

Разведчики на радостях повскакивали с ящиков, начали обниматься и кидать вверх пилотки. Даже строгий Верещагин улыбнулся уголками губ.

Один я не разделял их ликования, чувствуя, как от этого грозного стального гула на юге внутри снова натягивается холодная пружина тревоги.

Я-то слишком хорошо знал, что именно началось этим туманным утром двадцать третьего июня под Гродно. По приказу командующего Западным фронтом генерала Павлова в отчаянный лобовой контрудар против восьмого и двадцатого немецких корпусов пошли без пехотного прикрытия, без авиации и почти без бронебойных снарядов в укладках танковые полки двадцать девятой танковой дивизии полковника Студнева! Новенькие Т-34 и тяжелые КВ-1 сейчас катили колоннами прямо по открытому дефиле шоссе на вкопанные в зеленке немецкие восьмидесятивосьмимиллиметровые зенитные пушки FlaK 18…

— Отставить митинг, рота! — жестко скомандовал я, обрывая крики «ура». — Рубинштейн! Быстро сливай трофейный бензин в баки наших броневиков, грузи бочки с соляркой и ящики с семидесятишестимиллиметровыми гранатами на полуторки! Мы идем на юг, навстречу двадцать девятой танковой дивизии. Если не снимем немецкие зенитные батареи у них на фланге — через два часа от наших танков там останется одно горелое железо! По машинам!

Глава 7. Сталь без снарядов

Два костра догорали посреди брусчатки.

Дым от них поднимался до самых облаков, густой и маслянистый, потому что горела казенная солярка пополам с резиной опорных катков. Мы выскочили из лесной балки к шоссе Гродно — Сопоцкин аккурат возле каменных амбаров фольварка Лабно, и я сразу ударил кулаком по крыше кабины Рябова:

— Тормози в орешнике!

Полуторка ткнулась бампером в сырой папоротник. Я выпрыгнул на обочину, вскинул к глазам цейсовский бинокль и выругался сквозь зубы.

На открытом гребне у старого польского костела, шагах в шестистах впереди, чадили две новенькие тридцатьчетвёрки из двадцать девятой танковой дивизии полковника Студнева. У передней машины башню сорвало с погона внутренним взрывом и отбросило в кювет, а из моторного люка второй все еще валил сизый пар пополам с огнем. Остальной батальон — десяток приземистых зеленых Т-34 и один грузный, угловатый КВ-1 — с ревом пятился задним ходом вниз по косогору в мелкую березовую лощину, вслепую поводя стволами из стороны в сторону и посылая наугад редкие снаряды в сторону далекой дубовой рощи на западе.

Куда ж вы без разведки по чистому полю ломитесь, братцы?!

Оттуда, с пологой высоты за дубами, в полутора верстах от костела, снова сверкнула короткая желтая молния. До ушей еще не долетел сухой, хлесткий щелчок выстрела, как тяжелая болванка с пронзительным визгом чиркнула по верхнему лобовому листу отходящего КВ-1, высекла сноп белых искр и со звоном ушла рикошетом в сосняк.

Восьмидесятивосьмимиллиметровая зенитка! Бьет прямой наводкой с двенадцати сотен метров, куда нашим танковым пушкам сквозь утреннюю дымку даже прицелиться толком не выходит.

— Седых! — крикнул я, оборачиваясь к подходящим машинам. — Роту в кювет под прикрытие насыпи, головы не высовывать! Ксана, бери двух санитаров с носилками и за мной к крайней подбитой машине — там в траве у гусеницы танкист шевелится!

Мы пригнулись и по водосточной канаве рванули к подножию бугра, где в ста шагах ниже горящего остова залегли за валунами двое чумазых парней в промасленных комбинезонах, оттаскивая за лямки третьего.

Младший военфельдшер Белова упала на колени рядом с обожженным механиком-водителем раньше меня. Кожаный шлемофон на его голове обгорел с правого бока, кисти рук до самых запястий пузырились волдырями, а из рассеченного о броневой люк лба текла кровь, смешиваясь с сажей.

— Ножницы! — коротко бросила Ксана подбежавшему санинструктору, мгновенно вспарывая рукава комбинезона раненого. — Пальцы не бинтовать в кучу, прокладывай между каждым марлевые салфетки со стрептоцидовой эмульсией, чтобы кожа не спеклась! И кубик морфия в плечо, быстро!

Я тем временем скатился по глинистому откосу в березовую лощину, куда только что с оглушительным лязгом траков и черными клубами дизельного выхлопа вкатилась командирская тридцатьчетвёрка с белым ромбом на башне и тонким штырем антенны.

Откинулась тяжелая круглая крышка башенного люка. Из чрева машины по пояс высунулся широкоплечий капитан в кожаном реглане поверх гимнастёрки, сорвал с головы ребристый шлемофон и с яростью швырнул на броню два замусоленных сигнальных флажка — красный и желтый. Лицо его лоснилось от пота и пороховой гари, на скуле чернел синяк от удара о налобник прицела.

— Где пехота, мать вашу так?! — заорал он осипшим от крика голосом подбежавшему командиру взвода. — Где артиллерия поддержки?! Мне комдив Студнев к восьми ноль-ноль приказал перекресток у Липска оседлать, а мы об этот хутор лбами бьемся, как слепые котята! Через этот проклятый прибор ПТК в люке ни черта кроме мутного молока не видно, рации на линейных машинах молчат, лейтенанты моих флажков в дыму не разбирают!

Я вскочил на гусеничную полку его танка, ухватившись за поручень:

— Капитан! Остынь и заглуши дизель на пять минут, иначе ты сейчас и остальные десять коробок на том бугре спалишь!

Танкист резко обернулся, смерил меня бешеным взглядом и взялся было за расстегнутую кобуру на ремне:

— А ты еще откуда взялся, старший лейтенант? Из какого полка?

— Командир сводного отряда девяносто первого разведбата восемьдесят пятой стрелковой дивизии Градов. А вон за моей спиной лейтенант госбезопасности Верещагин из Третьего отдела дивизии. Слезь на землю, комбат, разговор есть.

Увидев подошедшего Верещагина и выкатившиеся из орешника наши пушечные БА-10М с тремя трофейными немецкими трехтонками на хвосте, капитан тяжело выдохнул, провел рукавом по мокрому лбу и спрыгнул с брони на траву.

— Капитан Лавров, Глеб Иванович. Командир второго танкового батальона двадцать девятой дивизии. Чем порадуешь, разведка? Видел, откуда по нам этот немецкий кузнец гвоздит?

— Видел, — я расстелил на крыле подбежавшего броневика Рубинштейна трофейную карту восьмого немецкого корпуса. — Смотри сюда, Глеб Иванович. В дубовой роще на высоте сто пятьдесят шесть ноль у немцев еще со вчерашнего вечера вкопана по самые щиты батарея восьмидесятивосьмимиллиметровых зенитных пушек FlaK 18 из состава корпуса Хейтца. Четыре длинноствольных орудия на крестообразных лафетах плюс взвод тридцатисемимиллиметровых колотушек и пехотная рота прикрытия в окопах. Начальная скорость бронебойного снаряда у этой зенитки — восемьсот двадцать метров в секунду. Она твою сорокапятимиллиметровую лобовую броню с километра шьет навылет вместе с мотором!

Лавров мрачно уставился в карту, сжимая и разжимая черные от мазута кулаки:

— Знаю, что шьет… У лейтенанта Осипова в головной машине механика-водителя прямо сквозь люк достало, а у второго танка сразу баки полыхнули. Но приказ-то с меня никто не снимал, Градов! Комкор Мостовенко и генерал Павлов требуют давить врага с хода! Через четверть часа я обязан снова строить батальон углом вперед и идти на прорыв вдоль шоссе!

— И сколько у тебя в баках газойля осталось после ночного марша из Фолюша? — прищурился я. — А главное — сколько бронебойных снарядов в укладках?

Комбат словно споткнулся. Отвел глаза в сторону дымящегося костела и глухо сплюнул в клевер:

— В баках по трети нормы болтается, бензовозы наши еще на выезде из Гродно «юнкерсы» разбомбили. А со снарядами и того чище… На весь батальон по две бронебойные болванки БР-350А на машину выдали! Складские крысы в округе взрывателей МД-5 не прислали, понимаешь?! Полные боеукладки набиты одними осколочно-фугасными гранатами ОФ-350 да картечью! И чем прикажете ковырять немецкую сталь на километровой дистанции? Свинцом из нагана?!

Стоявший рядом воентехник Рубинштейн аж за голову схватился:

— Шатун мне в печёнку! Идти на немецкие зенитки с пустыми баками и осколочной хлопушкой! Капитан, да вы же не в цирке, честное слово!

— Помолчи, Моня, — оборвал я воентехника и повернулся к Лаврову. — С горючим вопрос решим прямо сейчас: мы ночью за Лососной немецкий артдивизион вырезали и пригнали три полных грузовика Opel Blitz с немецкой соляркой и бензином. За десять минут твои машины заправим под завязку. А теперь покажи-ка мне, Глеб Иванович, как твои заряжающие эти самые осколочно-фугасные гранаты ОФ-350 к бою готовили!

Лавров недоуменно пожал плечами, подвел меня к заднему танку и велел башенному стрелку подать сверху один семидесятишестимиллиметровый унитарный выстрел.

Я взял тяжелый, пахнущий пушечным салом патрон в руки и глянул на острую головную часть стальной гранаты, куда был ввинчен взрыватель КТМ-1.

Ну конечно! Предохранительный стальной колпачок с головки взрывателя был аккуратно свинчен, открывая блестящую латунную мембрану мгновенного боя!

— Все снаряды в кассетах так раздел, капитан? — спросил я.

— А как же иначе? — удивился Лавров. — По курсу стрельб перед боем с взрывателя КТМ-1 положено свинтить колпачок, чтобы граната давала мгновенное осколочное действие по пехоте и окопам!

— Вот потому твои снаряды немецким танкам и зениткам как слону дробина! — жестко сказал я, доставая из кармана танкиста свинченный стальной колпачок и с силой накручивая его обратно на резьбу головки взрывателя до упора. — Слушай меня внимательно, комбат! Пока на взрывателе КТМ-1 навинчен этот стальной колпачок, мембрана прикрыта, и граната работает с замедлением — на фугасное действие! Понимаешь физику удара? Твоя пушка выплевывает шести килограммовую стальную чушку со скоростью шестьсот двенадцать метров в секунду. Когда снаряд с навинченным колпачком бьет в двадцатимиллиметровый или тридцатимиллиметровый лист немецкого танка или в щит зенитки, он не хлопает снаружи пустым фейерверком, а за счет замедления успевает проломить броню своей массой и взрывается уже в момент пробития! Семьсот граммов тротила вышибают заклепки, ломают сварные швы и срывают орудийные щиты вместе с прицелами и расчетом!

Капитан Лавров уставился на навинченный колпачок так, словно впервые в жизни увидел собственный снаряд.

— Мать честная… — прошептал он, хлопая себя ладонью по кожаному колену. — Установка на фугасное замедление! Да ведь нам на полигоне под Харьковом про стрельбу по бетонным стенкам с колпачком читали, а что в танковом бою без бронебойных этим же способом броню ломать можно — ни один штабной умник не заикнулся! Сержант! — рявкнул он во все горло своему башенному стрелку. — Передай по всем экипажам: немедленно накрутить предохранительные колпачки обратно на все взрыватели КТМ-1 до единого!

— С боекомплектом разобрались, — кивнул я. — Но переть в лоб по открытому грейдеру на эти четыре «восьмидесятивосьмёрки» все равно нельзя, Глеб. Дистанция по полю — больше километра, зенитчики расстреляют тебя раньше, чем ты подойдешь на прямой выстрел. Значит, сделаем хитрее.

Я присел на гусеницу и быстро набросал веточкой на пыльной броне схему удара:

— У этой немецкой зенитной батареи есть одно слабое место: орудия на крестообразных тумбах высокие, как колокольни, расчет из восьми человек стоит вокруг казенника совершенно открыто, а главное — вся их стрельба по движущимся танкам завязана на один прибор управления огнем и четырёхметровую трубу стереодальномера на бугре! Выбьем им дальномерщика и ударим сбоку с трехсот шагов — и они даже свои длинные хоботы развернуть не успеют!

— Как же ты к ним сбоку подойдешь, если слева болото? — нахмурился Лавров.

— Для тяжелого КВ болото, а для моей разведки и твоих средних машин — старая лесовозная гать через ельник! — ответил я, указывая на темную стену леса в полуверсте севернее дороги. — Твой тяжелый КВ-1 и четыре тридцатьчетвёрки остаются здесь, в лощине у костела. Пусть ревут дизелями на полных оборотах, жгут дымовые шашки и каждую минуту бухают с закрытой позиции по роще, изображая подготовку к новой лобовой атаке. Немецкие зенитчики не спустят глаз с шоссе! А мы с тобой берем шесть самых быстрых Т-34, сажаем на броню моих разведчиков с пулемётами и двумя трофейными немецкими миномётами и по лесной просеке заходим высоте сто пятьдесят шесть прямо в левое ребро!

Лавров переглянулся с Верещагиным, который молча кивнул, подтверждая мой план, и решительно хлопнул ладонью по моей руке:

— По рукам, старший лейтенант! Командуй проводку через лес.

Через четверть часа, когда экипажи с помощью Рубинштейна и ручных насосов перекачали из немецких бочек тонну солярки в баки тридцатьчетвёрок и навинтили колпачки на взрыватели всех осколочно-фугасных гранат, в лощине у костела поднялся страшный гвалт. Оставшийся у дороги могучий КВ-1 и четыре средних танка принялись утюжить кустарник взад-вперед, окутываясь черным дымом горящего мазута и то и дело посылая снаряды в сторону дубовой рощи.

Немцы на высоте клюнули на приманку мгновенно: все четыре длинноствольные зенитки сосредоточили огонь по каменной ограде костела и березовой балке, высекая фонтаны земли.

А тем временем наша обходная колонна — шесть Т-34 с десантом моих разведчиков на моторных решетках, два броневика БА-10М Рубинштейна и полуторка с миномётами — на малых оборотах нырнула под густые лапы векового ельника.

Впереди танков, указывая механику-водителю Лаврова твердые песчаные гривы среди мха, бежал рысью младший сержант Кольцов. Широкие гусеницы тридцатьчетвёрок легко шли по старому бревенчатому настилу лесорубов, подминая гнилой валежник и мелкий ольшаник.

Спустя двадцать пять минут лесной массив поредел.

Мы с Лавровым, Седых и Кольцовым спешились за сто шагов до опушки и по заросшей малиной меже подползли к крайнему выворотню.

Перед нами, всего в трехстах двадцати метрах поперек сухого клеверного поля, как на ладони лежала вся изнанка немецкой противотанковой позиции на высоте сто пятьдесят шесть!

Зрелище для любого танкиста и разведчика было просто загляденье.

Четыре огромные темно-серые зенитки FlaK 18 стояли в неглубоких ровиках со снятыми колесными тележками, раскинув стальные крестовины лафетов. Их длинные, в четыре с половиной метра стволы были опущены горизонтально и смотрели строго на восток — туда, где у костела дымили и грохотали наши ложные машины. Пятимиллиметровые щиты орудий прикрывали немецких артиллеристов только спереди, со стороны шоссе, зато с нашего левого фланга все четыре расчета в закатаннных по локоть рукавах мундиров и касках были видны во весь рост до самых подкованных сапог!

Позади батареи под маскировочной сеткой стояли в ряд четыре полугусеничных двенадцатитонных тягача Sd.Kfz. 8 и два средних танка Pz.Kpfw. IV с короткими семидесятипятимиллиметровыми пушками из роты прикрытия, экипажи которых спокойно курили у открытых люков.

А на небольшом глинистом бугорке за кустами дикой сирени, в ста восьмидесяти шагах от нашей опушки, возвышалась на треноге длинная четырехметровая горизонтальная труба оптического стереодальномера Em 4m R с двумя широко разнесенными объективами по краям. У окуляров прибора стоял рослый немецкий унтер-офицер в наушниках, а рядом с ним командир батареи в фуражке выкрикивал цифры прицела операторам угловатого ящика ПУАЗО, от которого к орудиям тянулись толстые многожильные кабели синхронной наводки!

Вот он, мозг и глаза всей батареи!

— Видишь трубу с рогами у сирени, Чиж? — шепнул я снайперу, который уже мягко укладывал цевье своей трехлинейки на моховую кочку.

— Дистанция двести семьдесят, ветер с полводы в правую щеку, — одними губами отозвался Кольцов, прилипая глазом к оптике ПУ. — Сперва офицера с трубой гасить али дальномерщика?

— Первым бей дальномерщика в лоб, чтобы он весом тела саму трубу с треноги своротил, а вторым сразу лови командира батареи! — распорядился я и повернулся к старшине Седых и сержанту Коржу, которые уже установили в ямке за соснами две трубы трофейных восьмидесятиодномиллиметровых миномётов GrW 34 и разложили лотки с хвостатыми немецкими минами. — Архип, Петро! Как только щелкнет винтовка Чижа — кидаете по шесть мин беглым прямо в середину орудийных расчетов! Без пристрелки, прицел триста двадцать!

— Уложим как в копеечку, Игнат Викторович, — осклабился Седых, держа у дульного среза первую чугунную мину. — На таком расстоянии мы им сейчас за шиворот накидаем!

Капитан Лавров рядом со мной уже натягивал на голову шлемофон, поглядывая на шесть своих тридцатьчетвёрок, замерших в тридцати шагах за кустами с работающими на малом газу дизелями.

— Слушай мою команду, Глеб, — сказал я, поднимая руку с секундомером. — Даем Кольцову и миномётам ровно тридцать секунд, чтобы выбить оптику и положить немецкую прислугу у станин мордой в землю. На тридцать первой секунде выводишь все шесть Т-34 и два броневика Рубинштейна в линию на третьей передаче! Четыре правых танка бьют с коротких остановок фугасными с колпачком прямо по лафетам и щитам зениток, а ты со своим взводом гасишь оба немецких танка у тягачей, пока они моторы не завели! Моя пехота идет за твоей кормой и режет из автоматов их окопы прикрытия. Готов?

— Готов, разведка! — глаза у комбата горели сухим, злым блеском, какого не было полчаса назад у костела. — За лейтенанта Осипова мы им сейчас сполна отсыплем!

Он скользнул назад к своей машине и легко взлетел на броню.

Я поднял бинокль к глазам и скомандовал:

— Чиж… Начинай!

Сухой, отрывистый винтовочный хлопок потонул в шуме сосновых верхушек.

На бугре у сирени немецкий дальномерщик в наушниках резко дернулся назад, захлебнувшись кровью, и, падая на спину, обеими руками увлек за собой четырехметровую трубу стереодальномера! Тяжелый оптический прибор с грохотом рухнул с треноги на камни, разбив линзы правого объектива. Командир батареи метнулся было к упавшему унтеру, схватился за свисток — и тут же вторая пуля Кольцова опрокинула его навзничь поперек кабельного барабана ПУАЗО!

Стрелки на циферблатах зенитных орудий сразу задергались и замерли.

— Миномёты — беглым огонь! — махнул я рукой.

В овражке за моей спиной глухо, с коротким бутылочным звоном квакнули обе миномётные трубы: раз-два, раз-два, раз-два! Седых и Корж кидали мины в стволы с такой быстротой, что в воздухе одновременно висело по восемь чугунных капель!

Через шесть секунд первая пара восьмидесятиодномиллиметровых мин с воем обрушилась сверху аккурат между станинами первой и второй немецких зениток!

Сухой треск разрывов, визг стальных осколков — и открытая с боков немецкая прислуга в рубахах посыпалась на землю вокруг лафетов, как кегли! Третья мина угодила прямо в сложенный штабелем плетеный боекомплект у третьего орудия, подняв столб желтого пламени и черного дыма.

Немецкие наводчики, потеряв связь с дальномером и оглушенные градом собственных мин с тыла, кинулись было к ручным маховикам поворотных механизмов, пытаясь развернуть тяжелые четырехметровые стволы на девяносто градусов влево, к лесу…

Куда там! Пока повернешь такую махину вручную, рак на горе свистнет!

А из ельника, ломая гусеницами молодой березняк и ревя пятисотсильными дизелями на третьей передаче, на чистое клеверное поле уже вымахнули широким веером шесть наших тридцатьчетвёрок и два пушечных БА-10М Рубинштейна!

— Вперед, рота! — Я вскочил с колена и вместе с взводами Круглова и Демидова бросился бегом за кормой командирского танка Лаврова, на ходу прижимая огнем СВТ-40 выскакивающих из боковой траншеи немецких пулемётчиков.

До позиции зениток оставалось двести восемьдесят метров. Двести двадцать. Сто восемьдесят!

Командирская тридцатьчетвёрка Лаврова коротко качнулась на широких гусеницах, замирая на месте на две секунды, и ее семидесятишестимиллиметровая пушка с оглушительным грохотом выплюнула сноп рыжего огня!

Следом разом рявкнули остальные пять танков!

Шесть тяжелых стальных гранат ОФ-350 с навинченными на взрыватели КТМ-1 предохранительными колпачками ударили с двухсот шагов в упор!

Я своими глазами видел в бинокль, как сработала моя утренняя наука.

Снаряд Лаврова врезался точно в двадцатимиллиметровый борт башни ближайшего немецкого танка Pz.Kpfw. IV, чей механик-водитель только-только пытался провернуть стартер. Стальная граната с колпачком не разорвалась на броне, а с чудовищным хрустом проломила тонкий бортовой лист внутрь боевого отделения и лопнула уже под погоном башни! Немецкий танк аж подпрыгнул на торсионах, из всех его щелей и сорванных люков брызнул густой багровый огонь, а башню с короткой пушкой заклинило вполоборота!

Второму немецкому танку две гранаты подряд разнесли в клочья левую ведущую звездочку и пробили моторную перегородку, завалив его в воронку.

А на позиции самих восьмидесятивосьмимиллиметровых зениток творилось полное светопреставление! От прямых попаданий шести килограммовых фугасных снарядов с замедлением пятимиллиметровые орудийные щиты FlaK 18 срывало с креплений, как картонную бумагу, гнуло дугой стальные люльки и накатники, а взрывная волна сметала уцелевших номеров прислуги вместе с ящиками приборов!

Через три минуты танки Лаврова на полном ходу ворвались прямо на огневую позицию батареи, давя гусеницами перевернутые лафеты, раздавленные трубы дальномеров и пулемётные гнезда, а мои разведчики с ППД и трофейными автоматами прыгнули во вражеские траншеи, добивая оглушенное пехотное прикрытие гранатами.

Бой на высоте сто пятьдесят шесть кончился за восемнадцать минут.

Ни один наш танк в этой фланговой атаке не получил даже вмятины на броне!

Когда дым над развороченными капонирами рассеялся, из люка своей тридцатьчетвёрки вылез почерневший от копоти, но сияющий во все тридцать два зуба капитан Лавров. Он спрыгнул с крыла на землю, подошел к развороченному остову немецкой «восьмидесятивосьмёрки», чей длинный ствол теперь торчал в небо под углом в сорок градусов с разорванным накатником, и с чувством пнул сапогом стальную крестовину лафета.

— Ну, Градов! — комбат размашисто обнял меня за плечи, хлопая ладонью по моей спине так, что каска на глаза съехала. — Век живи — век у разведки учись! Ведь как орехи мы их с этим твоим колпачком на взрывателе раскололи! Ты глянь на тот немецкий танк у кустов: бортовой лист в три пальца толщиной просто внутрь вмяло вместе со сваркой! Четыре тяжелые зенитки и два средних танка в хлам, а у меня все десять тридцатьчетвёрок и КВ на ходу!

Из-за ряда захваченных немецких машин уже бежал к нам воентехник Рубинштейн, размахивая гаечным ключом:

— Игнат Викторович, товарищ капитан! За дубами у них четыре двенадцатитонных полугусеничных тягача стояли — два осколками посекло, а два совершенно целехоньких, да еще с прицепами, набитыми продовольствием и трофейным инструментом! Я уже своих орлов за рычаги посадил: такой тягач любую нашу подбитую машину из болота за уши вытащит!

Радость танкистов и разведчиков оборвал тонкий, нудный, сверлящий душу двухголосый звон высоко в безоблачном синем небе.

Я резко задрал голову, прикрывая глаза ладонью от яркого утреннего солнца.

На высоте полутора километров, далеко за пределами досягаемости наших винтовок и пулемётов, над дымящейся дубовой рощей неторопливо закладывал широкий круг странный, похожий на летающую металлическую этажерку двухбалочный самолет с застекленной, как теплица, центральной гондолой.

«Фокке-Вульф 189». Немецкая разведывательная «рама».

Немецкий летчик-наблюдатель сверху прекрасно видел и разгромленную зенитную батарею, и стоящие на клеверном поле наши танки, и грузовики на опушке. И можно было не сомневаться, что прямо сейчас его радист открытым текстом отстукивает координаты высоты сто пятьдесят шесть на полевые аэродромы восьмого авиакорпуса Рихтгофена!

— Через двадцать минут сюда прилетят три девятки пикировщиков, Глеб, — жестко сказал я, опуская бинокль. — Надо немедленно уводить машины с открытого бугра под кроны леса!

И тут от опушки ельника, где стоял наш трофейный радиофургон, бегом кинулись к нам лейтенант госбезопасности Верещагин и бледный как полотно ефрейтор Коноплёв. В руках особиста белел только что расшифрованный бланк перехвата.

— Игнат Викторович! Капитан Лавров! — Верещагин остановился перед нами, тяжело переводя дыхание. — Отставить продвижение на запад к Сопоцкину! Мы только что перехватили открытую сводку штаба третьей армии генерала Кузнецова и радиообмен тридцать девятого моторизованного корпуса немцев!

Лавров нахмурился, сжимая в руке шлемофон:

— Что там еще стряслось, товарищ лейтенант госбезопасности?

— Весь ваш утренний контрудар под Гродно оказался ударом по пустому месту, капитан! — отрубил Верещагин, разворачивая карту на капоте броневика. — Пока двадцать девятая танковая дивизия и стрелковые полки втянулись в бои с немецкой пехотой здесь, на западном берегу Немана, седьмая и двадцатая танковые дивизии генерала Гота обошли Гродно с севера и северо-востока! Час назад немецкие танковые колонны смяли наши тылы у местечка Озёры и сейчас на полной скорости рвутся к станции Скидель и мостам через реку Котра!

Я взглянул на карту — и все встало на свои места.

Река Котра текла в двадцати пяти километрах восточнее Гродно, в глубоком тылу всей нашей третьей армии. Если танки Гота до вечера захватят переправы через Котру и Неман у Мостов, то и наша восемьдесят пятая стрелковая дивизия, и остатки одиннадцатого мехкорпуса окажутся заперты на левом берегу в глухом каменном мешке без единого моста за спиной!

— Комдив Бондовский передал по запасному каналу общий приказ по восемьдесят пятой дивизии, — добавил Верещагин, глядя мне прямо в глаза. — Всем частям прикрытия с боем отходить на восточный берег Немана к рубежу реки Котра. А нашему сводному отряду, как единственной полностью моторизованной части с бронетехникой, приказано немедленно совершить марш-бросок в тыл к переправе на Котре и удержать мост до подхода стрелковых полков и госпиталей дивизии!

Капитан Лавров секунду молча смотрел на синие немецкие стрелы, обтекающие Гродно с востока, а потом решительно повернулся к командиру своего первого танкового взвода — молодому, коренастому лейтенанту Сазонову:

— Сазонов! Слышал особиста?

— Так точно, товарищ капитан!

— Основные силы батальона я сейчас поведу к штабу полковника Студнева под Фолюш — прикрывать отход дивизии с юга. А ты со своим взводом — две тридцатьчетвёрки с полным боекомплектом и полными баками! — поступаешь в полное оперативное подчинение старшего лейтенанта Градова! Пойдете на прицепах и своим ходом вместе с его разведкой к реке Котра и встанете у моста насмерть! Понял задачу?

— Не подведем, Глеб Иванович! — звонко ответил лейтенант Сазонов, касаясь пальцами шлемофона.

Я крепко пожал горячую от ружейного масла ладонь комбата Лаврова и обернулся к своей роте, которая уже грузила на полугусеничные тягачи трофейные ящики со снарядами и раненых танкистов:

— Слышали приказ, славяне?! На сборы — три минуты! Сапёров и пехоту — на кузова и на броню танков Сазонова, сорокапятки Макарова — за тягачи! Гоним в обход горящего Гродно через лесные просеки прямо к реке Котра! Кто опоздает к мосту на полчаса — тот будет переплывать Неман под немецкими пулемётами вплавь! По машинам!