Ивент-менеджер для конца света II

Глава 1 часть 1

ГЛАВА 9

Часть первая

Работала Лера допоздна.

К полуночи у неё перед глазами уже плавали схемы, рассадки, списки блюд, цвета лент, варианты сервировки, макеты приглашений и, главное, регламент встречи — тот самый документ, который в приличном мире должен был предотвратить дипломатический скандал, а в её нынешнем, скорее всего, просто сделать его чуть аккуратнее.

На столе лежали три версии тайминга.

Первая — оптимистическая.

Вторая — реалистическая.

Третья — та, в которой Свет и Тьма не успевали друг друга убить до горячего.

Лера ещё минут десять смотрела на третью и думала, что именно она, как назло, выглядит наиболее профессионально.

Потом пошла в душ.

Потом вернулась.

Потом рухнула на кровать лицом в подушку с той полной внутренней пустотой, которая приходит только после хорошей, качественной усталости. Не драматической. Рабочей. Когда организм уже не возражает, а просто пишет на внутренней двери: закрыто до утра, по всем вопросам потом.

Уснула она мгновенно.

Проснулась — тоже мгновенно.

Потому что на груди у неё кто-то сидел и дышал.

Причём дышал не просто так, а с выражением отчётливо читаемого недовольства. Так обычно дышат люди, которых слишком долго заставили ждать, а они, между прочим, были готовы к празднику ещё с семи утра.

Лера приоткрыла один глаз.

На её груди, упёршись передними лапами ей почти под ключицы, сидел Шипастый.

В новой джинсовке.

В бейсболке.

В пенсне.

И с тем лицом, с каким обычно приходят не будить, а предъявлять официальный моральный ущерб.

Лера моргнула.

Потом ещё раз.

— Доброе утро, — сказала она хрипло.

— Не особенно, — ответил Шипастый. — Ты очень долго спишь.

Лера посмотрела на окно.

Судя по свету, утро действительно уже успело наступить, осмотреться и даже слегка разочароваться в окружающих.

— Я работала до ночи.

— Я заметил, — сказал Шипастый. — На столе лежит документ под названием “Если все перегрызутся до второго блюда”. Это, Лера, нельзя развидеть.

— Это называется кризисное планирование.

— Это называется отсутствие веры в людей.

— У меня, Шипастый, не отсутствие веры. У меня статистика.

Шипастый с достоинством поправил лапой пенсне.

— Тем не менее, — сказал он, — у меня сегодня день рождения.

Лера открыла второй глаз.

— Я помню.

— По твоему лицу этого не видно.

— По моему лицу сейчас вообще мало что видно, я только проснулась.

— Вот именно, — сухо сказал Шипастый. — А между тем сегодня день, в который приличные люди должны просыпаться с благодарностью, восторгом и хотя бы минимально счастливыми.

Лера пошевелилась, пытаясь сесть, и Шипастый с возмущённым воплем съехал по одеялу вниз.

— Осторожнее! — крикнул он уже с подушки. — Я магистр,меня нельзя так трясти.

Лера села, откинула волосы с лица и посмотрела на него сверху вниз.

— Я уже купила тебе подарок.

Шипастый замер.

Медленно поднял голову.

Потом приподнял брови так выразительно, что стало ясно: сейчас будет принципиальный разговор о правах именинника и границах самоуправства.

— Нет, — сказал он.

Лера уставилась на него.

— Что значит “нет”?

— Это значит, Лера, что подарок без согласования с виновником торжества — это не подарок. Это риск.

— Во-первых, не виновник торжества, а именинник. Во-вторых, я вообще-то старалась.

— И я ценю, — кивнул Шипастый. — Но я сам могу сказать, что хочу.

— И что же ты хочешь, Шипастый?

— Идём, — сказал он.

— Куда?

— Сначала — к столу. Потом уже будем ужасаться масштабу.

Он подошёл к краю кровати, протянул ей маленькую лапу с таким видом, будто не просит, а вручает временный пропуск к важной информации. Лера вздохнула, подхватила его на руку и пошла к столу.

Весь огромный стол был завален журналами мод.

Вчера она действительно притащила их в спальню и потом забыла — на фоне дегустационных сетов от Маржаны, регламента саммита и прочего привычного безумия журналы как-то ушли на второй план. Видимо, Арчи, верный своей межмировой совести, сгреб всё, что нашёл: мужскую моду, женскую, сезонные подборки, аксессуары, летние выпуски, специальные номера и, кажется, один каталог, который в её прежнем мире вообще считался бы сомнительной тратой бумаги.

Но дело было не в этом.

Женские журналы лежали аккуратной, почти трогательной стопкой на самом краю стола. Ровно. Чисто. С тем уважением, с каким Шипастый относился ко всему, что не собирался немедленно разбирать лично.

А вот мужские…

Мужские были распахнуты, раскиданы, переложены, рассортированы, согнуты на нужных страницах, а некоторые, кажется, пережили полноценную экспертную оценку. И везде, абсолютно везде, вместо моделей красовались ежи. Вместо людей ежи.

Ежи в пиджаках.

Ежи в лёгких летних костюмах.

Ежи в шортах.

Ежи в жилетах.

Ежи в очках.

Один особенно самодовольный ёж был в белом льняном комплекте и смотрел в камеру с тем выражением, с каким обычно смотрят люди, которым нечего никому доказывать, потому что они уже победили внешним видом.

Лера медленно перевела взгляд на Шипастого.

Потом обратно на журналы.

Потом снова на Шипастого.

— Как, — сказала она наконец, — ты это сделал? И, главное, зачем?

Шипастый выскользнул у неё с руки, ловко спрыгнул на стол и в ту же секунду ожил весь целиком.

До этого он просто был ежом с претензией.

Теперь он был стилистом на грани откровения.

— Что значит “зачем”? — возмутился он, бегая по столу между разворотами. — А как, по-твоему, достойному ежу понять, что ему подойдёт, а что нет? На глаз? На нюх? А так все понятно.

Он ткнул лапой в один разворот.

— Посмотри. Посмотри, какая линия плеча. Посмотри, как работает цвет. Вот тут, — он перескочил на соседний журнал, — хороший крой, но совершенно бездушная обувь. А вот здесь, наоборот, отвратительный пиджак и прекрасные очки. Я уже всё отметил.

Лера пригляделась.

И правда.

Около некоторых моделей аккуратной мелкой лапой были сделаны пометки.

Крошечные.

Очень деловые.

“Тёплый серый — да”. “Короткий рукав спорно”. “Клетка на солидном еже — только если ткань дорогая”. “Шорты возможны, но не унизительные”. “Нужен вариант для вечера и для внезапного торжества”.

Лера села на край стула и закрыла лицо рукой еле сдерживая смех.

Потому что если ты в восемь утра смотришь на модные журналы, адаптированные под ежей, и видишь там примечание “нужен вариант для внезапного торжества”, тебе нужно либо смеяться, либо срочно искать свидетелей, которые подтвердят, что это не температура.

— Нам срочно нужно к Тиборну, — решительно сказал Шипастый, остановившись в центре стола. — У тебя ёж в одних кроссовках ходит.

Лера подняла голову.

— Шипастый.

— Что.

— Ты говоришь так, будто мы живём в обществе, где это уже вызвало скандал.

— Пока нет, — сказал он. — Но у хорошей репутации всегда есть профилактика.

— Ты представляешь, во сколько нам обойдётся весь этот ежиный дом высокой моды?

Шипастый замолчал.

Очень резко.

Потом медленно опустился на край журнала, сгорбил спину и опустил нос.

И стал выглядеть ровно так, как выглядит всякая маленькая, гордая, совершенно театральная совесть, которую только что упрекнули в избыточной мечте.

— Понятно, — тихо сказал он. — Не надо.

— Шипастый…

— Нет, всё правильно. У нас впереди саммит. Конец света. Расходы. Хлеб мира. Регламенты. Еж в одном комплекте обуви, конечно, потерпит. Что такое достойный внешний вид по сравнению с общей катастрофой.

Лера посмотрела на него.

Потом на журналы.

Потом на пометки рядом с ежом в летнем пиджаке.

Потом на ещё одну пометку: “бежевый освежает, но только не с дешёвой фурнитурой”.

И, не выдержав, фыркнула.

— Шипастый.

Он трагически не поднимал головы.

— Что.

— Ты манипулятор.

— Я магистр, Лера. Это соседние профессии.

— Посмотри на меня.

Он медленно поднял морду.

Очень осторожно. Очень обиженно. С расчётом на максимальный моральный эффект.

Лера махнула рукой.

— А, хорошо. Будут тебе наряды.

Шипастый выпрямился так быстро, будто внутри него кто-то дёрнул праздничную пружину.

— И мне заодно, — добавила Лера. — Потому что в этом мире, видимо, действительно один раз живём. И если уж катиться в апокалипсис, то хотя бы не в старых джинсах.

Шипастый замер на полсекунды.

Потом ожил окончательно.

— Я знал, — сказал он, с неожиданным жаром сгребая лапами сразу три журнала в одну неровную стопку, — что ты разумная женщина. Иногда медленная. Иногда утомительно экономная. Но разумная.

— Спасибо. Я так понимаю, это у тебя форма любви.

— Это у меня форма высокой оценки при ограниченном времени на восторг.

Он уже бегал по столу, подтаскивая к краю один журнал за другим.

— Этот берём. И этот. И вот этот. Нет, этот особенно. Тут хороший летний костюм для солидного ежа в движении. А вот здесь спорно, но мы обсудим с Тиборном. Ему, как мужчине с опытом ткани, будет полезно услышать второе мнение.

— Второе? — уточнила Лера.

— Моё, — сказал Шипастый. — Первое, как ты понимаешь, всё равно моё внутреннее.

Лера расхохоталась еще раз

Сон слезал с неё быстро, усталость — медленнее, но уже терпимо. Комната, ещё пять минут назад бывшая просто спальней человека на грани перегруза, вдруг стала комнатой, где у ежа день рождения, журналы мод напали на здравый смысл, а впереди, судя по всему, маячила лавка Тиборна, счёт, от которого у неё дёрнется глаз, и очень счастливый магистр в новых нарядах.

Честно говоря, бывало и хуже.

Гораздо хуже.

— Только, — сказала она, вставая, — сразу предупреждаю: если ты сейчас выберешь себе шесть жилетов, три летних костюма, отдельный плащ для драматических выходов и парадные шорты, я начну считать это инвестициями в международную стабильность.

— Это и есть инвестиции, — серьёзно сказал Шипастый. — Люди куда охотнее доверяют хорошо одетому ежу.

— Кто эти люди?

— Лучшие из них.

Лера покачала головой.

— Всё. Я иду умываться. Ты пока выбери не больше пяти нарядов.

— Шести, — немедленно сказал Шипастый.

— Пяти.

— Лера.

— Что.

— День рождения.

Лера посмотрела на него.

Он стоял посреди стола в джинсовке, бейсболке и пенсне, окружённый ежиной мужской модой, как маленький, очень шипастый редактор журнала “Достойный вид и внутренняя дисциплина”.

И был совершенно счастлив.

— Хорошо, — сказала она. — Шести. Но только если без бархата.

Шипастый медленно кивнул.

— Справедливо, — сказал он. — Бархат днём — это вульгарно.

И снова нырнул в журналы с тем азартом, с каким некоторые люди идут к мечте, а некоторые — к распродаже.

Лера дошла до двери, потом обернулась.

— Шипастый.

— М?

— С днём рождения.

Он замер.

Не обернулся сразу. Только поправил лапой край журнала, будто это было страшно важно.

А потом очень ровно сказал:

— Вот теперь утро можно считать открытым.