Ивановск

Часть Первая

Часть Первая: Наблюдение за птицами

Глава 1

Я - Козерогов Александр Максимович. Каждое утро я проговариваю это вслух, стоя у зеркала в ванной. Это мой ежедневный ритуал. Способ побороть безумие идентичности. Способ не забыть себя.

Я – Иван № 4.987.435.351. Таково моё Равное имя в этом мире. Я живу в Ивановске - Лучшем государстве на свете. Других у нас уже банально не существует. Ещё десять лет назад мы знали о других, но железный занавес отделил наше государство от внешнего мира. Теперь для нас существовал только Ивановск, он был нашим домом и нашим миром.

Я рассматривал фигуру в зеркале. Худой, бледный, хмурый мужчина. Одним словом - красавец. Благодаря трудовым сменам у меня появились синяки под глазами, чёрные, как мазут. Я старался не прикасаться к ним, любое прикосновение вызывало глухую боль. Я встал пять минут назад, и меня раздирала сонливость. Благо, на моём лице никогда не росла борода, а то с такими неуклюжими руками я бы ненароком порезался. Борода и шрамы были индивидуальны, а значит, незаконны. Хоть где-то мне везло. Благодаря закону о Равенстве, все водные процедуры теперь были сведены к чистке зубов и умыванию лица. Ванну было положено принимать раз в неделю в выходной. Низшие же не мылись и вовсе.

Из соседней комнаты донеслись звуки фанфар. Это было ежедневное обращение министерства Истины. Каждый день в шесть часов утра они начинали своё обращение. Слушать его были обязаны все, в противном случае тебя объявляли Индивидуалом.

«Возрадуйтесь, жители Ивановска! - Громко и выразительно произнёс диктор. - Сегодня силами Равноборцев были выслежены и схвачены сто тридцать шесть Индивидуалов. Их казнь намечена на два часа дня.

К другим новостям: Министерство Продовольствия вновь балует народ. Норма мяса на одну семью повышена на грамм, овощей -на два грамма и масла- на целых три!

Согласно поступившим данным, уровень жизни возрос на пятнадцать с половиной процентов! Это просто невероятные новости, Иваны! С возрастанием уровня жизни возрастёт и производственная норма. Двенадцатичасовая трудовая смена продлена до тринадцати с половиной часов.

Министерство Равенства напоминает: любая индивидуальность вредна и незаконна. Она разрушает наше общее равенство, нашу жизнь и будущее. Помните это и молитесь на Первого. Будьте Равны.».

Меня всегда забавляли сводки новостей: Низшие без капли сомнения верят в любую пропаганду. Их даже не смущает тот факт, что все мы питаемся в столовых, и никакой другой еды им не выдают. Зато живут в изобилии. Идиоты!

Казнь Индивидуалов намечается на два... придётся смотреть её во время обеденного перерыва вместе со всеми. Казни уже стали рутинным делом. Каждый день находились десятки людей, что не хотели становиться частью единого общества. Таких называли Индивидуалами. Было интересно смотреть на их попытки вразумить окружающих, призвать их задуматься о своей жизни, о том, кто ими управляет. Их речи часто обрывались криками агонии, когда струя пара варила их заживо.

Закончив водные процедуры, я направился к шкафу, надо было собираться на работу. За опоздание меня сочтут Индивидуалом. Открыв шкаф, мой взгляд затупился на пару мгновений о его заднюю стенку. Пальцы хаотично застучали о дверцу, под сводку о посмертном признании Индивидуализма Низшего, что умер от крупного электрического разряда, зажарившись заживо. Холодная волна пробежалась вдоль спины, вверх по позвоночнику, и, дойдя до головы передёрнула всего меня. Так. Какую из десяти белых рубашек мне выбрать сегодня? Какие брюки подойдут к моему пиджаку?

Рубашка и брюки были единой униформой для каждого Равного, но каждый класс носил сверх этого что-то ещё: Средние носили партийный значок и серую ленту; Высшие - пиджаки; Наивысшие - регалии и погоны. Каждый, кто не носил партийную форму, считался Индивидом.

Полностью одевшись, я открыл дверь своей квартиры. Жил я в стандартной однокомнатной квартире спроектированной строго по ГОСТу Министерством Производства, в согласовании Министерства Равенства, конечно же. Удобства были минимальны. У всех они минимальны. Равный должен жить наравне с Равным.

Выйдя из узкого коридора, разделяющего квартиры, в основной, более просторны, я наткнулся на отряд Равноборцев, проводивших обыск квартиры соседа. Каждый месяц в наших домах проходил обязательный обыск. Их проводили с целью выявления Индивидуалов. Обыски проходили спонтанно, нельзя было предсказать когда к тебе вломятся и устроят бардак. У меня обыск проводили три дня назад. Я был свободен.

Соседа вывели из квартиры. Видимо, обнаружили у него запрещёнку. Вместе с ним из квартиры вышел Равноборец, держа в руке тюбик ярко-красной помады. Это значило, что вскоре в его квартиру вселится новый постоялец. Я отвернулся от них. Заглядываться на запрещённый предмет значило мысленно желать его, а это каралось по закону.

-Это не моё! Меня подставили! Сосед, скажи им, что это не моё! – В отчаянии выкрикивал Индивидуал, вырвавшись из рук Равноборцев и кинувшись мне в ноги.

Я пнул его в лицо. Эта сволочь спасала свою шкуру, не задумываясь, что могла потянуть меня вслед за собой. Он упал на спину, обхватив руками лицо. Кажется, я разбил ему нос. При попытке подняться его встретили удары дубинки. Били они сильно и жестоко, по рёбрам, лицу, голове, коленям. Я стоял на месте, не хотел подпасть под очередной размашистый удар. После избиения его подняли на ноги и повели вдоль коридора. Больше я его не увижу.

-Всё в порядке, Иван? - Раздался из-за плеча чей-то глухой голос.

Ко мне подошёл крупный мужчина в чёрном мундире, каске и противогазе. В детстве я называл такие противогазы "Слониками" из-за их трубки. Это был Равноборец - Страж порядка и равенства, надзиратель и солдат. Я всматривался в стёкла противогаза в попытке уловить хоть какие-то отголоски сострадания, человечности, жизни, но видел лишь чёрную, непроглядную пустоту.

-Всё прекрасно, Иван. - Холодно ответил я, глядя в спины удаляющихся конвоиров.

После диалога мы тут же сложили руки у себя на груди в форме креста. Это было наше партийное приветствие. Так мы перечёркивали свою индивидуальность в угоду общему равенству.

Глава 2

Серый дом, серые квартиры, коридор, облезлые стены, некогда белый ворсистый ковёр, обшарпанный и почерневший от грязи, тусклый свет ламп… и только пятна алой крови на полу были единственными красками в этом месте. Неужели серый - это цвет равенства? Неужели к Этому мы стремились когда-то?

Я сделал шаг, и под моей ногой что-то хрустнуло. Это был зуб. Выбитый зуб. Видимо, Равноборцы хорошо постарались с избиением этого Индивида. Будь я членом министерства Равенства, я бы их похвалил. Чёртова кровь! Теперь вся подошва моих туфель в ней. Надеюсь, эта дрянь сотрётся об ковёр, иначе будут проблемы.

Я шагал по коридору ещё с десятком соседей, их детьми и с парочкой Равноборцев, что приходили на обыск. Такая разная, но в то же время равная на своих уровнях толпа. Словно стаи перелётных птиц, встретившиеся друг с другом во время перелёта. Мне нравилось сравнивать наше общество с птицами. Мы были с ними схожи. Ястреб не мог стать голубем, как и голубь – ястребом. Они жили теми, кем и рождались... но что же насчёт кукушат?

Выйдя из подъезда, я направился на железнодорожную станцию. Мне стоило спешить на утренний экспресс. На улице стояла тёплая погода поздней весны, но утренний ветерок веял прохладой. Этот лёгкий морозец даровал мне возможность почувствовать себя живым. Не таким, как сейчас, а раньше, ещё до Равенства. Улицы были полны таких же, как и я, одинаковых и спешащих на поезд Высших. Возможно, с некоторыми из них мы даже работали в одном здании. Я не любил разглядывать лица своих коллег, поэтому всё могло быть.

Я работал главным заместителем, главного секретаря, главного редактора локального подразделения министерства Истины в Иван-городе №44. Сам же я проживал в Иван-городе№43 вместе со всеми Высшими, в то время как в сорок четвёртом жили Средние и Низшие. Низшие и Средние не могли сами себя контролировать. Для этого и существовали мы, те, кто их контролирует в их же домах, на их же работах, в их же жизнях.

Я вышел на просторную, мощёную камнем площадь, столь же серую и мрачную, как и всё вокруг. Казалось, что само небо рыдало от одного только взгляда на эту безвкусицу, но, Равенство плевало на это. В конце площади стояла сцена, а за ней – гигантская, широкая колона с масштабным, свисающим плакатом. На плакате было изображено лицо Первого и мотивационная фраза:

«Будь как все! Будь Равным! Будь как Первый!»

Мне всегда нравился этот плакат. В нём было полно необычного: Этот синий фон; лицо ещё молодого Первого; его взъерошенные русые волосы... или какой цвет волос они пытались здесь изобразить? Его ухмылка, такая загадочная и в то же время притягательная. Низшие считали, что Первый улыбается, глядя на них. Я же, напротив, видел в этой ухмылке нечто зловещее. Глаз у Первого не было, вместо них на меня глядели объективы камер. Не нарисованных. Настоящих. Так министерство Равенства следило за нами. Меня не смущали камеры в глазах, они и так были повсюду, но не здесь, не в домах. У Высших было больше свободы, чем у Низших, так что камеры были только за городом, на улицах, в коридорах, переулках и на площадях.

Помимо камер за нами также наблюдали и Равноборцы. Никто ведь не хотел терактов или иной подрывной деятельности Индивидуалов. Насколько я знал, камеры у Низших были даже в квартирах, их никто не скрывал. Но благо Высшие были свободны в своих квартирах, и это было настоящее счастье.

Проходя мимо портрета с Первым, я поприветствовал его и двинулся дальше. Вокзал был уже близко, и стоило поторопиться. Минуя ещё пару улиц, я вышел к вокзалу. Обветшалое, громоздкое здание, что никогда не дождётся ремонта. Усыпанный битой плиткой пирон. Но рельсы были новее новых, и это радовало, хоть не случится схождение поезда в вокзал, как в Иван-городе №88 восемь месяцев назад. В тот день в результате аварии пострадали больше 250 человек, находящихся на вокзале и в вагонах поезда.

На пироне теснились десятки таких же как и я - Равных Высших, что точно также торопились на работу в Иван-город№44. По периметру стояли Равноборцы, вооружённые пулемётами и экипированные тяжёлой, пуленепробиваемой бронёй. Помню, как в... Поезд подъезжает. Следует скорее занять своё место!

Меня всегда удивлял вид поездов на фоне наших городов. Новые, чистые, белые, скоростные поезда, что за пару часов перевезут тебя из одного Иван-города в другой. Как только открылись двери, народ кучно протиснулся в вагоны. Мне повезло оказаться в начале толпы и занять место у окна с правой стороны вагона. Мне нравился этот вагон: Кресла из настоящей кожи; чистые окна; белоснежные занавески; подвешенные к потолку телевизоры на каждые четыре места; очередные камеры...

Поезд тронулся. На часах было 07:01. Я всегда сверял время на часах с тем, что было указано в расписании, в поисках возможных неточностей или изменений.

«Так и до беды недалеко» - подумал я.

Ведь даже небольшие сбои в столь точной системе могут привести к эффекту домино. Опоздание поезда хоть на минуту могло понести за собой крупные изменения, вплоть до развала Ивановска.

Поезд выехал из города. За окном простилались гектары выжженной до основания земли, усыпанные пеплом, грязью, колючей проволокой и испещренные рвами. Это была граница города, место, что нельзя было пересекать, иначе тебя считали Индивидуалом. Сколько себя помню, это место всегда было в пепле, и даже затяжные дожди не способны были его смыть. За пепельными полями следовал густой еловый лес. Помню, один мой знакомый как-то пытался жаловаться на вид из окна...О, так вот же он!

Свисающий в петле труп, подвешенный на балке, в ободранной одежде и с простреленным лицом. Его повесили сюда месяца два назад. На большой скорости его было трудно рассмотреть, но мне это всё же удалось. Впервые, когда я его здесь заметил, я был удивлён. Но отнюдь не поступком Равноборцев, а его безмерной глупостью. Жаловались лишь Индивидуалы, а этот идиот напрочь позабыл про это. Возможно, он получил по заслугам, возможно - нет, но в любом случае он стал примером для одних и пропитанием для других.

В отличии от него, мне нравился лес. Он завораживал своей зеленью. В нём было так много того, что не встретишь в современном городе. В нём будто заключалась сама жизнь. Я всё бы отдал, чтобы снова там побывать, подышать свежим воздухом и понаблюдать за птицами. Может быть, новые реформы министерства Равенства дадут мне такую возможность, но пока мне придётся довольствоваться наблюдением из окна поезда или с балкона. После пейзажей леса пошли луга, чистые и цветущие, а за ними овраги, карьеры и река.

На горизонте возник образ уничтоженного во время Индивидуало-Равной войны города. В последний раз я был там почти пятнадцать лет назад. То, что я пережил там, до сих пор является мне в кошмарах. Точнее... во снах. Я уже не видел грани меж сном и кошмаром. Не помнил. Слишком много времени мне не являлось ничего, кроме кошмаров. Эти руины давали мне много тем для рассуждений. Но лучше я подумаю об этом во время обеда.

Задумавшись, я поначалу даже не заметил, как пальцы начали теребить партийный значок на поле моего пиджака. Я всегда его теребил, когда испытывал стресс. Это помогало мне успокоиться и сосредоточиться. В отличии от большинства, мне не нравилось изображение на значке: Три лысых Низших, без лиц, ступающих в разные стороны: один вперёд, будто выходящий со значка, один влево, другой вправо. И всё это происходит на сером фоне убогих улиц и заводов.

Поезд подъезжал к Иван-городу№44. Это можно было понять по огромным, непроглядным облакам производственного дыма, исходящим из труб местных заводов. Здесь ежедневно производились тонны пистолетов, пулемётов и патрон к ним. Но я никак не мог понять, почему столь важный стратегический объект охраняется слабее города, что производит детали для поездов?

Поезд остановился на станции. Она выглядела ещё хуже той, на которой я сел, но Равноборцев здесь было гораздо больше.

Глава 3

Я сошёл с поезда и тут же закашлялся. Мои лёгкие заполнились едкой производственной пылью. Во рту сразу же почувствовался вкус овса, сменяющийся вкусом червей, грязи, горечи и кислых яблок. Мой кашель не привлекал внимание Равноборцев - кашлять могли все. Я вытер рот рукавом пиджака. Сквозь гул толпы и уезжающего поезда я услышал, что не меня одного выворачивало от этого запаха. Но… я увидел, как один Высший пытался догнать другого.

-Алексей, вы забыли! - Выкрикнул бегун.

Толпа встала, а один из партийцев машинально повернулся. Они только что подписали себе смертные приговоры. Называть себя не по равному имени, да и откликаться на него в рамках города Низших было нарушением классовых правил Равенства.

К ним тут же подбежало с десяток Равноборцев и, повалив на плитку, начали избивать. Я, как и весь вокзал, стоял как вкопанный и наблюдал за этим. На протяжении трёх минут их забивали до полусмерти, как скотину, а закончив, взяли под руки их обмякшие тела и увели. Толпа вновь зашевелилась, и я, поддавшись общему потоку, пошёл на работу. Когда я вышел с вокзала, мне на встречу шли возвращающиеся Равноборцы, а пройдя пару метров, я увидел два тела с простреленными лицами.

Пробираясь через разрушенные улицы города, переполненные идущими на работу Низшими, я заметил под ногами труп ласточки. Наверное, бедняжка пролетала над городом, но задохнулась и разбилась. Я мог её понять. Деревьев в пределах города не было, а станции по очистке воздуха не справлялись с таким напором смога.

Вот спустя полчаса ходьбы я дошёл до своей работы. Предо мной возвышалась огромная многоэтажка, что своей высотой прошибала облака. Это было здание местного отдела министерства Истины. Таких зданий тут было достаточно, и все они были построены с целью контроля Низших. Высшие прозвали их Рубками, ведь из них мы вещали нашу правду. В Иван-городе№44 были размещены: Рубка Истины; Рубка Равенства; Рубка Производства; Рубка Продовольствия; Рубка Здоровья и Рубка Благородства. В каждой из них ежедневно трудились тысячи Равных.

Я вошёл в здание и оказался в просторном фойе. Серые стены и тут давили на меня. На входе располагался пропускной пункт. Каждый сотрудник должен был пройти процедуру опознания, в противном же случае - Индивидуализм. Я подошёл к Равноборцу-контролёру, назвал равное имя, подождал с минуту, пока моё лицо сверяли с данными, прошёл через металлоискатель и направился вглубь фойе к стойке регистратора.

Стойка была потрёпанной, из уже изжившего себя деревянного покрытия со стёртыми краями. Полукруглая стойка располагалась перед колонной с ещё одним мотивационным плакатом.

«Учи, оповещай, уравнивай!»

Тёмно-серые буквы на красном фоне. Красота. За стойкой сидел Высший: Худой, лысый, бледный и мрачный. Его нос постоянно был влажный, хотя в помещении не было жарко. Он вглядывался в экран компьютера, постоянно что-то сверяя с лежащими рядом бумагами. Рядом сидел Средний - низенькая, аккуратненькая, улыбчивая и энергичная, с аккуратно собранными в хвост волосами. Она печатала что-то крайне быстро, так что я даже не мог уследить за её пальцами. Мельком взглянув на меня, Высший произнёс:

-Имя.

-Иван№ 4.987.435.351.

Высший вновь устремил свой взгляд в экран, вбил в базе моё имя, вновь посмотрел на меня, вновь на экран и пробормотал:

-Проходите.

Я кивнул и направился дальше, в один из двух коридоров, где располагались лифты.

Коридоры были завешаны партийными и мотивационными плакатами. У лифтов уже столпился народ, ожидая прибытия одного из них. Лифты, как всегда, задерживались. Неудивительно, ведь в здании семьдесят два этажа, учитывая цоколь.

Наконец, лифт опустился, впуская поток людей. Я доехал до десятого этажа, как и треть лифта. На десятом этаже работали только Высшие, как и двенадцатом, втором и так далее. Поэтому мы могли называть себя по настоящим именам, но только в рамках этажа. Этаж был аналогичен первому, столь же просторный, но делившийся на отделы и кабинеты. Мой кабинет находился в отделе "Г" в юго-восточной половине здания. В центре этажа находилось огромное устройство с множеством пневмотруб. Мы прозвали его Гнездом, а капсулы - Птенцами. Сюда поступала информация со всех этажей, отделов и Рубок, а также исходила обратно. Мой взгляд всегда заострялся на одной центральной трубе, она использовалась в экстренных ситуациях и вела в Рубку Равенства. С потолка свисал плакат, что дословно описывал нашу работу.

«Коли уши! Вырывай глаза! Отрезай языки!»

С плаката на меня смотрело лицо с пустыми глазницами, отрезанным языком и струйками стекающей из ушей крови на грязно-сером фоне.

Я проходил мимо сотен одинаковых кабинок, в которых трудились сотни Высших. Я нырнул в вакуум непрерывного стрекотания сотен клавиатур, погружённых в работу. Тусклый свет ламп и мониторов придавали этому месту особенный антураж. Именно при таких условиях мы лишаем людей слова.

Я делил свой кабинет с главой отдела, с юной, двадцатилетней, но, тем не менее, опытной дамой. Пару лет назад она заместила своего отца, но я этому даже рад. По сравнению с другими девушками она была невероятна и намного красивее моей бывшей жены. С её приходом отдел начал трудиться куда эффективнее, чем прежде, и я был этому рад, как и вся партия. Она была высока, аккуратна, покладиста, мила, разговорчива и интересна. У неё были каштановые волосы, красиво уложенные в классическом каре, миниатюрная улыбка и невероятные скулы. Её голос был нежен и приятен, словно щебетание ласточки. Сколько бы я на неё не глядел, сколько бы с ней не общался, я никак не мог понять, как столь нежный цветок как она, смог вырасти и расцвести в наше время.

Только я ухватился за ручку двери, как тут же она открылась, и в меня чуть не влетела моя коллега с кипой бумаг наперевес.

-Ох, извините, Александр, чуть вас не сбила,- Извиняясь, проговорила она.

- Ничего страшного, Риточка. Это мне стоило быть аккуратнее.

-Извините, но мне надо спешить. Мне предстоит отнести все эти правки в телевизионный отдел. А вы знаете, насколько там любят придираться ко всему, что к ним поступит.

-Это да, живётся им всегда скучно... Желаю терпения. А с ними оно понадобится.

-Благодарю, Александр. Мне пора бежать. - Сказала она и тут же упорхнула вдоль кабинок, постукивая каблуками туфель о кафель.

Я вошёл в кабинет. Он походил на конторку частного нуарного детектива тридцатых годов. По обе стороны кабинета стояли столы. С восточной стороны было моё место, с западной - Риты. В моём углу располагался столик с чайником и кулером. За одной из двух дверец находился запас экстренной закуски, а за второй - бутылка водки. Это был маленький персональный уголок рая в этом мире, и то благодаря статусу и должности. Мой стол был выполнен из чёрного дуба. Таких как он уже не сделают. Парочка ящиков по бокам, небольшая полянка из зелёного полотна, компьютер, клавиатура, экран, принтер, папки бумаг, стакан с канцелярией. Рядом со столом стояло моё кресло из чёрного кожзама с подлокотниками из дуба и шестью шарнирными колёсиками, что часто застревали из-за длинного ворса ковра. У дальней стены располагались две пневмотрубы: одна для поступлений, другая для отправлений.

Я извлёк из пневмотрубы новоприбывшую партию работы, положил её на стол, налил стакан воды, уместился поудобнее в кресле, достал печать из верхнего ящика и принялся за работу. Я откупорил первую капсулу и, облизнув кончик указательного пальца, извлёк бумагу. Я сделал глоток, откашлялся и внимательно начал читать текст обращения.

«Отправитель: Министерство Истины. Третий отдел экранизаций и телевизионного эфира. Этаж№49.

Получатель: Главный заместитель главного секретаря главного редактора министерства Истин.

Донесение: Равным искренне нравится сериал "Ивановы". При его просмотре их уровень радости, а вместе с этим и патриотизма растёт и крепнет. Но двенадцатый сезон подходит к концу.

Запрос: Одобрение на запуск тринадцатого сезона "Ивановых". Одобрение на дальнейшее рассмотрение вышестоящих инстанций. Перенаправка главному секретарю и последующее перенаправление главному редактору.».

Наше телевиденье было сплошь и рядом завалено пропагандой, промывкой мозгов и патриотизмом. Неудивительно, что народ тупел и закрывал на всё глаза. Ведь когда можно жаловаться на жизнь, если половину дня ты убиваешься на работе, а вторую проводишь за телевизором с семьёй и банкой пива в руке. Эти патриотично правильные сериалы производились и просматривались Средними и Низшими и не несли в себе ничего, кроме громких слов о любви к родине, призывов работать усерднее и слабоумного юмора. Я никогда не видел этот сериал и не увижу. Высшим запрещено просматривать Низшую самодеятельность. Да никто толком и не хотел.

Я поставил две печати: одну на своё одобрение, вторую -на одобрение дальнейшего рассмотрения. Сложив обратно запрос, я отправил его в пневмотрубу и уселся за второй.

«Отправитель: Министерство Производства.

Получатель: Министерство Равенства.

Донесение: 158/136. Норма перевыполнена.

Запрос: Требуем повысить контроль.».

Мне часто приходили странные запросы, но запросы такого формата были страннее других. Я поставил печать, запечатал и отправил капсулу. Залпом опустошил стакан, откинулся в кресле, закрыл глаза и начал размышлять.

С точки зрения Индивидуала или любого здравомыслящего человека, в этом кабинете работали две мрази. Одна мразь руководила отделом по обману, другая одобряла пропаганду, нацизм и промывку мозгов. Но что нам остаётся, это ведь не мы принудили людей голосовать за Первого? Одной половиной своего нутра я чуял, что между мной и куском дерьма нет никаких различий, а другой - что мне грех жаловаться, ведь я не Средний и, Первый упаси, не Низший. Даже думать об этом было противно.

Все Высшие стали эгоистами, ведь им есть чего терять. И это меня пугало. Хоть моя работа и заключалась всего лишь в посредничестве одобрений или отказов, но даже так моя печать решала судьбы тысяч, а то и миллионов Равных.

Нельзя сказать точно, сколько я так просидел. Но как только Рита вернулась, я открыл глаза.

- Я принесла кофе. Этим идиотам потребовались архивные записи о ветеранах войны, а когда я их принесла, оказалось, что им нужны другие. А других у нас и нет. Ненавижу телевизионщиков.

-Да...Они любят трепать нервы, особенно на фоне очередного празднования дня победы над индивидуальностью.

Она передала мне белую кружку с изображением Первого, сидящего верхом на тигре. Кружка была до краёв заполнена густым и приятно пахнущим кофе. Заварной кофе... это было настоящее блаженство! Не то, что у Средних или Низших. Они распивали растворимый, да и то назвать его кофе было бы преступлением. Это была какая-то прозрачная коричневая водичка с привкусом бензина.

Я отпил глоток терпкого напитка, наблюдая, как Рита усаживается за свой стол.

- Вот что я должна теперь с этим делать? Откуда я им возьму ветеранов?

- Выдумай их. Пошли запрос в отдел разработки партийной агитации, чтоб они придумали тебе с пару десятков человек. А дальше пускай телевизионщики сами ищут актёров, сочиняют им истории и снимают репортаж.

- Саш, а ведь это мысль! Ты мой спаситель! Даже не знаю, как тебя отблагодарить!

С этими словами она выбежала обратно в отдел, а я, вновь отхлебнув глоток, погрузился в воспоминания. С годами моя память становилась всё слабее и слабее, и дабы совсем не забыться, мне приходилось прокручивать в голове сохранившиеся воспоминания.

Я вспоминал министерства, как они были устроены и как работали:

Министерство Производства занималось предоставлением рабочих мест, возведением домов, строительством железнодорожных путей, заводов, Рубок, поддержанием должностной монархии, контролем ресурсов и производством необходимых товаров.

Как я знал, всё так или иначе создавалось для дальнейшего уничтожения, кроме поездов, железных дорог, оружия, заводов, Рубок и фабрик. Дома отстраивались для обеспечения рабочих мест, но никак не для проживания. С приростом рождаемости, конечно, возводились дома для новых семей. Да, это так. Но из десяти отстроенных семь сносилось спустя неделю после завершения строительства. Они возводили дома для того, чтобы их снести. Таков был цикл строительных работ.

Ресурсы добывались, а излишки почти сразу же подвергались утилизации: леса жгли, камень выбрасывали, металл закапывали, газ выветривали, нефть выливали. По большей части фабрики занимались производством оружия, патрон, амуниции и одежды. Из оружия производились только пистолеты - Усмирители и пулемёты - Уравнители, а из амуниции - каски, противогазы, фильтры и бронежилеты.

Министерство Продовольствия обеспечивало Равных пищей, водой, одеждой и товарами первой необходимости. Как таковую еду и воду нам давали в столовых и только в столовых. Нас кормили согласно классу, должности и стандарту. Нас не перекармливали, но и не давали голодать. Всё согласно строго обозначенным стандартам, но за дозволенности можно было приобрести добавку и перекус.

Одежду нам выдавали под учёт согласно сезону, и по завершению сезона нам приходилось её сдавать. Всех, кто не успел сдать одежду вовремя, приписывали к Индивидуалам.

Благодаря наступившему Равенству, изобилие фирм и товаров было сведено к минимуму. Поэтому помимо постельного белья мы могли приобрести лишь туалетную бумагу, шампунь, зубную пасту, щётку, мочалку, расчёску, бритву, ножницы, лезвия, нитки, иголки, спички, сигареты, водку и пиво. Всё это можно было приобрести в универмагах, которых было всего с десяток на город.

Министерство Здоровья занималось поддержанием здоровья Равных, а также предоставлением необходимых лекарств. Вся забота о здоровье заключалась в еженедельной выдаче блистера с лекарством от простуды. По окончанию недели у нас изымали старый блистер и выдавали новый, независимо от того, потратил ты его или нет.

Психологов, как и врачей в принципе, больше не существовало, ибо в Ивановске нет психически и физически больных людей. Лишь Индивидуалы обладали психическими расстройствами и лишь Индивидуалы обладали травмами. Калеки тоже считались Индивидуалами, а потому их и не было.

Одним из достижений министерства Здоровья был «Отупин»– препарат, что отуплял человека. Его использовали для отупления Низших. Тупыми куда легче управлять, чем умными. Его подмешивали в лошадиных дозах им в еду, а те даже и не подозревали, что их травят. Когда я узнал это, я побаивался, что и нас травят. Никто ведь не знал, что происходит на кухнях в столовых. Но благо это прошло. Партии нужны умные Высшие. Как я слышал от недавно заменённого сотрудника, министерство также занимается чем-то тайным, тем, что не ведомо даже Высшим. В доказательство его слов я одобрял десятки заявок из министерства Здоровья в министерство Равенства, где те запрашивали тонны золота, "живых единиц" и прочих реагентов. И меня это пугало.

Министерство Истины занималось контролированием всего информационного поля, окружающего Равных. Не существовало информации, что не была нам ведома: мы писали учебники, вели телепередачи, писали газеты, придумывали новости, рисовали плакаты, одобряли правки в закон, распространяли агитацию Равенства и миллиардами помойных вёдер выливали на людей ложь и пропаганду. Ежедневно мы выпускали тысячи новостей, но правдивыми из них были максимум две.

Учебники также были полны лжи и пропаганды. Мы отравляли юные умы, втирая им, что существует лишь Ивановск, что животные вымысел, что работа -их единственный досуг и что Равенство - это единая благая цель, которой они должны служить. Более не существовало искусства: не существовало картин, музыки, стихов, скульптур, книг и остальных подобных вещей, если они так или иначе не были связаны с Равенством.

Министерство Благородства занималось созданием семей, подбором кандидатов на роль будущего партнёра, контролем чистоты крови и распределением детей в школы.

С рождения ты включался в реестр предполагаемого семьянина, ведь Равные имели право лишь любить, но не влюбляться. И по достижению совершеннолетия тебе выделялся специально подобранный по ряду параметров муж. Или жена.

Каждого ребёнка определяли в школу, где он обучался определённой профессии, соответствующей должности одного из родителей. И в случае замены, согласно закону о должностной монархии, ребёнок занимал место родителя. В случае, если у сотрудника на грани замены нет детей, то его заменяют иным подходящим сотрудником.

Государство очень строго относилось к поддержанию чистоты крови: все рыжие, блондины, жёлтокожие, чернокожие и даже просто загорелые были недопустимы и являлись Индивидуалами. Дабы избежать появления на свет данных лиц, министерство обеспечивало контроль родов и наблюдение за гражданами. Также немаловажна была и чистота класса. Половая связь меж Высшим и Низшим была недопустима, не говоря уже о их выводке. Пропаганда громко кричала о вреде смешения кровей. Но даже так кто-то из Высших умудрялся спать с Низшими.

Я как-то слышал, что у каждого класса есть какая-то определённая болезнь, геном или группа крови, по которой можно было определить, к какому классу принадлежит ребёнок.

Шесть лет назад Министерство определило мне жену. Она была сущая красавица, но не разделяла моих взглядов. Мы прожили с ней год и даже ждали наследницу мне на замену. Пять лет назад её обвинили в Индивидуализме... В день её казни у меня был выходной, и я присутствовал там, на главной площади вместе со всеми и смотрел в её глаза в последние секунды. Через неделю будет новое рассмотрение предполагаемых кандидатов. Надеюсь, мне подберут более-менее терпимую жену.

Министерство Равенства занималось поддержанием правопорядка, идеологии Равенства, контролем Равных и министерств и военной мощью. Раньше, когда ещё не было железного занавеса, а Индивидуало-Равная война только намечалась, мы были невероятной мощью, которой боялись все страны и государства. Мы имели огромный спектр вооружения и техники, но со спадом бунтов и недовольства разнообразие оружия было урезано. Индивидуало-Равная война поставила всех на место: как Равных, так и Индивидуалов. Все Индивидуалы получили смерть, а Равные - вечный страх перед Равноборцами и партией.

Идеология Равенства была проста и понятна. Равны все: и ты, и я, и все вокруг, но равны исключительно в рамках своего класса. Все живут в достатке, все любят партию, но никто, никто не имеет права как-либо отличаться друг от друга. Ведь равенство устремлено на всех членов общества сразу.

Правоохранительной и судебной систем в их классическом виде больше не существовало, ибо не существовало преступлений и преступников. Тюрьмы были перестроены в коммунальные квартиры, суды тоже подверглись перестройке, как и полицейские участки. Любые преступления, даже банальные драки, стали считаться атрибутами Индивидуальности. Больше не было полицейских. Были лишь Равноборцы - люди, что не защищали людей от преступности, а причислили её к Индивидуализму и охраняли идею Равенства.

Мы жили в теократично-тоталитарно-коммунистическом обществе, переполненном нацизмом и фашизмом. В какую обёртку не заверни, сколь пышным бантиком не укрась, это всё равно оставался нацизм. И людям это нравилось. Люди привыкли к этому. Они не хотели ничего менять. Это был их мир, и за него они безоговорочно готовы были умереть.

От размышлений меня отвлёк звук прибывающих капсул. Была доставлена новая партия работы. Раскупорив обе капсулы, я принялся рассматривать их содержимое. На самих капсулах стоял гриф «Не важно», но я всё равно был обязан просмотреть их все.

«Отправитель: Министерство Истины. Первый этаж. Отдел обращений.

Получатель: Министерство Равенства.

Донесение: Иван № 4.745.182.739 оформил письменное благодарственное обращение к партии, но в обращении из двух тысяч слов допустил одну тысячу девятьсот восемьдесят три ошибки.

Запрос: Заменить за оскорбление партии и проявление индивидуализма.».

«Отправитель: Иван № 4.697.809.102

Получатель: Министерство Равенства.

Донесение: Я прожеваю у пепельной линии на Иван-тракте№11 дом 88 квартира 63. Вечера глядя в окно я абнаружил каковата Индивидуала. Он был бальшой и толстый пакрытый волосами и двигался на четырёх руках. Он хадил по пепельной линии и что-то вынюхивал возможно он искал предметы индивидуальности а вазможно и выходил за линию.

Запрос: Отыскать и заменить Индивидуала.»

Терпеть не могу запросов и обращений от Низших. Их жалобы, их запросы - всё это было до невозможности глупо, до невозможности бредово. Я поставил одобрительную печать на первый запрос, сложил его в капсулу, достал из ящика степлер, взял небольшой чистый листок бумаги, скрепил его со вторым запросом, поставил одобрительную печать и написал на листке:

«Заменить отправителя.»

Отправив запросы дальше по пневмотрубе, я посмотрел на часы. До обеда оставалось целых полтора часа. Я решил дождаться обеда, заполняя таблицы поступлений. Обычно я заполняю их в конце дня, но сегодня было слишком мало работы, а время тянулось медленно.

Глава 4

По прошествии четырёх часов я уже спускался с Ритой и парой других коллег на пятый этаж. На пятом этаже находилась столовая Высших, как и на пятнадцатом, как и на двадцать пятом. Мы спустились и прошли к столовой. Коридор к столовой был похож на морг: серый, холодный, отталкивающий. Каждый раз, когда я шёл по нему, я ждал, что на встречу мне выедет каталка с трупом. Столовая встречала белыми дверями с мутными стёклами и ободранными плакатами.

«Борща достоин только Равный»- вещал простую истину плакат с изображением Низшей-поварихи, наливающей миску борща.

Я вошёл в столовую, в большое стерильно-белое помещение с металлическими столами и такими же лавочками, со свисающими с потолка плакатами и телевизорами под самым потолком. Я встал в очередь. За мной встала Рита. В воздухе витал запах свежего хлеба и борща. Просто сказочный запах. Средние, не говоря уже о Низших, и мечтать не могли о борще. Вместо нормальной еды им предоставляли питательную жижу и батончики. Как я слышал от знакомого-повара, эта жижа неотличима от бензина, а батончики пахнут насекомыми. Для перебивки вкуса и запаха к ним добавляют вкусовые добавки и опрыскивают каким-то спреем.

Подошла моя очередь. Я взял поднос и подошёл к поварихе. Она положила на поднос тарелку борща, три кусочка чёрного хлеба и поставила рюмку водки. Я был обязан съесть всё это, иначе бы меня сочли Индивидуалом. Забрав обед, я направился к свободному столику и занял место у окна. На стене у окна был очередной плакат. На нём был изображён Первый, стоявший, как некогда Наполеон и тыча с плаката пальцем, будто прям кому-то в нос, молча спрашивал:

«А ты Равный?»

Напротив меня села Рита и молча уставилась в толпу людей, что медленно стекалась к главной площади. Рядом с нами уселись ещё два Высших. Мы не знали их. Возможно, они даже не с нашего этажа. Прозвучал сигнал, такой обычно пускали перед новостями в далёких девяностых. Все в столовой встали со своих мест и кинули партийное приветствие. Так мы благодарили Первого за еду и желали всем приятного аппетита. Простояв так с минуты две, пока звучал сигнал, мы уселись на места и принялись есть.

Я особо не налегал на борщ, отдавая предпочтение разглядыванию улиц. Я смотрел на эти пыльные, грязные улицы, покрытые побитой плиткой, без единого признака растительности. По ним единым потоком Равные стремились к площади, словно крупная муравьиная цепочка. Интересно, а что если прервать эту цепочку, что случится, они встанут на месте, разбегутся в ужасе, начнут плакать или продолжат путь?

Прозвучал очередной звук фанфар, и на телевизоре начался отсчёт в две минуты. Звук шёл отовсюду: с колонок телевизоров, уличных громкоговорителей, интеркомов. Два часа тридцать минут - время ежедневной казни Индивидуалов. На улицах началась суматоха. Люди устремлялись к площади. Всем хотелось посмотреть на казнь в первых рядах, но не каждый поспевал.

Мой взгляд зацепился за Низшую-мать с замотанным в свёрток младенцем на руках. Я наблюдал, как она пробивалась через толпу, расталкивая людей. В какой-то момент она уронила ребёнка и, словно не заметив этого, двинулась дальше. Толпа обходила его, пока он обливался слезами от боли и испуга. Я видел, как улицы в мгновение ока опустели, оставив младенца в полном одиночестве. Я оглянулся на Риту. Она, ровно как и я, наблюдала за этой сценой. Вернувшись взглядом к малышу, я заметил, как из сточных канав начали вылезать гигантские крысы. Я отвернулся и опустил глаза. Секунда, две, три... и детский крик сменился на визг, а вскоре и затих вовсе. Подняв глаза, я увидел, как Рита бесцельно водит ложкой по водной глади. Её взгляд был пуст.

Кем мы стали? Ни одно животное не оставит своё дитя в опасности, никогда не бросит одного. А что же люди, разве люди способны на такое? Почему в погоне за чем-то иллюзорным люди готовы рисковать даже жизнями близких? Почему ради ощущения значимости в рамках чего-то псевдо-великого люди готовы слепо следовать чьей-то воле?

По телевизору началась трансляция с главной площади. Как я знал, во всех городах были свои трансляции. На сцену вышли Равноборцы, штук шесть, а за ними и один, упитанный и низенький, Наивысший из министерства Равенства. Это можно было понять по чёрному мундиру, надетому вместо пиджака.

«Товарищи Иваны! - Начал своё обращение Наивысший громко и горделиво. Он стоял, словно петух перед курятником, так же высокомерно выпятив грудь, и яростно жестикулировал, размахивая руками так, будто пытается убить с десяток навозных мух. –Сегодня силами наших великих защитников равенства, а также благодаря наблюдательности Равных, были выслежены и отловлены шестнадцать Индивидуалов! Эти твари, эта грязь, они разрушают наше общее равенство, Иваны! Мы не можем позволить этой заразе разрастаться в наших рядах и одурманивать наши умы! Жители Ивановска, будьте равны и молитесь на Первого!»

После его слов все вскинули руки на груди. Это был момент социального объединения и равенства. Объединение перед общим врагом, перед тем, кто выделяется и нарушает наши рамки.

Под конвоем по кромке площади шли Индивидуалы. В оборванной одежде, все избитые и измученные. Их можно было понять. Хочешь ты или нет, но ты будешь сопротивляться и доказывать свою невиновность, даже если ты виновен. Таков инстинкт самосохранения. Благо, Равноборцев волновали больше улики и факты, а вести беседы о невиновности- не их сильная сторона.

Индивидуалов завели на сцену, поставив в ряд над решёткой, что располагалась над огромной трубой парогенератора. Это был эшафот - место, где их индивидуальная жизнь прервётся в едином порыве равенства. Даже тут партия была неимоверно добра, запретив всевозможные виды казни и оставив лишь одну, чтоб даже во время смерти те, кто отринул Равенство, были равны друг другу. Под злостные и угрожающие взгляды толпы Индивидуалов закрепляли в специальных конструкционных камерах, чем-то напоминающих железных дев, открытых и оголённых настолько, что можно наблюдать, как с жертв отделяется проваренная кожа. Я отвлёкся, посмотрел на зал. Все без исключения уставились в экраны телевизоров, будто зомби. Казалось, что само время остановилось, заставив всё вокруг замереть на месте.

Снова вернувшись к эфиру, я заметил нечто странное. Рыжий подросток. Но как? Кто и каким образом мало того, что допустил его появление на свет, но и допустил взросление? Где он рос? Кто его кормил? Я не понимаю, как такое вообще возможно. Но, видимо, меня одного волновала эта странность, остальные же не придавали этому никакого значения.

Пока я думал, Индивидуалов уже закрепили и приготовили к казни. Равноборцы сошли со сцены, оставив Индивидуалов одних. Один из Равноборцев подошёл к большущему рычагу и потянул его. Раздался гулкий рокот набирающего силу парогенератора. Индивидуалы молча ждали своей участи: кто-то гордо смотрел вдаль, кто-то тихо плакал. В столовой кто-то начал тихо перешёптываться.

Раздался оглушительный свист. Парогенератор был готов и уже вовсю спускал избытки обжигающего пара. Толпа будто взорвалась. Раздались крики, возгласы, свист и оскорбления в сторону Индивидов. Шеренга Равноборцев еле сдерживала их. Их праведному гневу не было предела. Равноборец нажал на второй рычаг, и заслонки под ногами Индивидуалов со скрипом раздвинулись. Из них наружу вырывался огромный столб пара, обдувающий туши Индивидов. Пар поглотил в себе их предсмертные крики и тела, оставив лишь дёргающиеся в приступе агонии силуэты. Толпа взорвалась второй раз и разрушительной волной чуть не перемолола себя. На этот раз в ход пошли не только оскорбления, но и всё, что было под рукой: они швыряли в Индивидов камнями, грязью. Кто-то даже умудрился принести с собой обед и тоже швырнуть его.

Глядя на это, я понимал, что все мы словно щенята, сидящие в коробке. За нами приглядывает мать, приглядывает отец. Мы боимся и уважаем их, ибо без них мы беспомощны. Но в такие моменты, в моменты, когда появляется зловещий общий враг, не важно, плюшевый ли это медведь или Индивидуал. В такие моменты мы становимся хуже стаи бешеных голодных уличных собак, увидавших кошку.

В отличии от улиц, в столовой всё было спокойно. Некоторые перешёптывались, шутили или же просто сидели молча. Кто-то даже умудрялся есть, попутно наблюдая за казнью. Равноборец вновь нажал на рычаг, закрыв люк и выключив генератор. После себя на эшафоте пар оставил лишь сваренные туши. Толпа успокоилась, выстроилась и начала скандировать:

«Будь Рабом! Будь Рабом! Будь Рабом!»

Их лозунги были словно раскаты грома, с каждым выкриком становящиеся всё громче и громче. Рокот тысяч голосов был слышен даже с улицы, создавая неприятный резонанс и эффект двоения, соревнуясь с колонками телевизоров в том, кто же из них громче.

Зал столовой был всё так же безмятежен. Мы были куда умнее и отрешённее, чем Низшие, чтоб драть глотки и размахивать руками во всеобщем ликовании. Мы умели радоваться, да, но делали это по-своему, по цивилизованному, в тихой и спокойной обстановке. Но когда поводы для радости застигали нас в рядах Низших, мы поддавались всеобщей дикости, дабы не нарушать равенства.

Я начал дохлёбывать борщ, поглядывая то на экран, то на Риту, что вяло ела, погрузившись в свои мысли. Народная эйфория постепенно спадала, уступая место спокойствию, тишине, чувству гордости и некоего комфорта. Раздался ещё один сигнал, на этот раз мелодичный, мягкий и приятный, словно колыбельная перед сном. И все покорно вновь стали скрещивать на груди руки. Я, как и вся столовая, присоединился к этому.

Трансляция закончилась, уступив эфир передаче о неимоверном вкладе в общество трудов одного несостоявшегося художника тридцатых-сороковых годов. Я доедал обед под слова о расовой чистоте и о правильности её сохранения. Наспех осушив рюмку и заев хлебом, я отнёс поднос и направился к выходу, у которого меня уже ждала Рита.

После казней поступают тонны запросов и обращений - предстояло много работы.

Я бегло осмотрел меню на сегодняшний ужин, ибо во всех столовых кормили одинаково, в рамках класса, конечно же. Рассольник и галеты со вкусовой добавкой ветчины - достаточно недурно. У Низших была пищевая добавка №13 с дополнительной порцией мяса №5. Мне всегда было интересно, что это за вид мяса, ведь его подавали даже чаще, чем свинину. Но ответ мне не суждено было знать, ведь это секретная информация, ведомая лишь министерству Продовольствия. Рита уже прогрызала во мне дырку взглядом, и я поспешил к ней.

Наступил вечер, конец рабочего дня и я, стоя спиной ко входу в Рубку, рассматривал затянутое облаками небо перед тем, как направиться домой. Я работал всего девять часов в день, чему я должен быть благодарен своей должности, ведь я, в отличии от других, уходил пораньше. Я шёл по улочкам, полным битой плиткой, что застревала в моей подошве и скреблась о землю, издавая неприятный звук. Я направлялся к Иван-тракту №26. Там находился район Высших и моя рабочая квартира, где я жил пять дней в неделю, пока работал.

Пока я пробирался через узкие переулки, пошёл дождь, омывающий улицы и крыши, превращая пыль в лужи слякоти и грязи. Я прикрылся воротником пиджака в надежде, что так смогу укрыться от дождя. Из переулка я вышел на просторную улицу и чуть не столкнулся лбом с пробегающим мимо Средним. Он не бежал искать укрытие от непогоды, нет, он бежал ко второй Средней, что стояла на коленях у небольшого алтаря партии. Такие алтари стояли на каждой улице и служили местом поклонения Первому и партии. Они были выполнены из дерева, покрыты снаружи синей краской, а внутри обиты синим бархатом, обвешаны плакатами и иконами с изображением министров из Большой Семёрки. В центре стояла миниатюрная статуэтка Первого, выполненная из железа и бетона, что протягивает к молящимся ладони, словно святой... или попрошайка?

Я шагал по асфальту, шлёпая по тонкой кромке воды, стараясь не проваливаться в ямки и трещины. Улицы были достаточно широкими, имели две дорожные полосы, тротуары с обеих сторон, но по дороге больше никогда не проедут машины, уступив своё место трамвайным рельсам.

Согласно принципам Равенства и закону об Уравнении, все транспортные средства должны быть утилизированы и переработаны в более полезные, нужные и перспективные вещи. Например, в поезда или трамваи. Не каждый мог позволить себе машину или водительские права, но каждый мог проезжать в трамвае или поезде. Мне нужно было перейти на другую сторону дороги. В обычный день я бы просто перебежал, ведь трамваи ходят редко и шанс того, что меня собьют, крайне мал. Но в дождливую погоду трамвайные пути могли и ударить током, да так, что сожгут заживо, оставив лишь дымящуюся тушку.

Я перебрался на другую сторону через надземный переход, заваленный коробками и мусором. Я испачкал подошву в вязкой смердящей луже, что вытекла из мусорного пакета - в невероятной какофонии запахов, вызывающих у меня острый рвотный рефлекс при каждом улавливании их ноздрями. Теперь моя обувь пахла сотней мокрых, дохлых, гниющих собак, тухлыми яйцами, капустой и машинным маслом.

Миновав метров сорок, я услышал взрыв и глухой грохот. Дойдя до переулка, что выходит на набережную, я увидел, как на другом берегу сносили многоэтажки, что ещё даже не успели сдать. Огромные клубы пыли погребли под собой не только место стройки, но и ближайшие районы. Даже я, стоя на другом берегу, почувствовал стойкий запах бетонной пыли, серы и гари.

Никогда бы не подумал, что буду скучать по запаху пыли. Но как только я ступил на мостовую, мне в нос ударил острый запах говна. Я зажал нос и выглянул за перила. Под мостом разорвало канализационную трубу, и теперь все нечистоты с противным бульканьем выливались наружу, прямиком в пересохшую речку.

Мне никогда не нравился этот мост. Местами перила были наклонены так сильно, что при любом неловком прикосновении они упадут вниз, вырвавшись из асфальта с корнем. Балки арки проржавели до такой степени, что стали рыжими, а местами болты просто выпали из опор. Под аркой один за другим висели семь больших партийных плакатов, выполненных на плотной синей ткани.

«Пролетарии - Объединяйтесь!

Неравные - Уравниваетесь!

Равные - Молитесь!»

С плаката на фоне пшеничного поля за общий стол, украшенный разнообразными блюдами, что больше не увидит человек, зазывали Равные со счастливыми лицами, полными краски, радости и надежды. Под плакатами параллельно друг другу, медленно покачиваясь, проезжали трамваи, донельзя забитые людьми. Их было так много, что двоим-троим приходилось тесниться на ступеньках. Когда-то, когда ещё не воцарилось Равенство, я ел шпроты. Шикарные, жирные, вкусные. Такие только с жаренной картошечкой и салатиком кушать. Красота… Но даже там, в банке шпрот, намного больше свободного пространства, чем в трамваях. И ведь это была постоянная картина. На прошлой неделе я перечитывал сводки о смертности, и согласно им, в среднем от поездок на трамвае умирало три человека за рейс, что на единицу меньше, чем в прошлом месяце.

Я уже почти перешёл на другую сторону, как увидел под мостом ещё два трупа. Сложно сказать, когда их убили, но их одежда успела превратиться в гору мерзкой слякоти, кожа посереть, а в дыре, где некогда было лицо, копошились черви, танцуя свой мерзкий хаотичный танец, ползая по друг-другу и вгрызаясь в мёртвую плоть. Картина была не из самых приятных, но что сейчас было приятным?

На этой половине моста дорога расходилась в правую и левую стороны, облегая широкую площадь, в центре которой возвышался постамент с гигантской статуей Первого, поднимающего с колен Низшего. Площадь окружали многоэтажки, стройплощадки, пустыри и свалка. Всё, кроме многоэтажек, было отгорожено высокими ветхими заборами, сколоченными из трухлявых досок и листов железа.

Я перешёл через дорогу и побрёл к домам через площадь. Несмотря на плохую погоду, было достаточно людно. Многие торопились домой или на трамвай. Кто-то сидел на лавочках, молился у алтарей или глазел на статую. Погода-погодой, но любовь к партии должна оставаться неизменной, несмотря ни на что.

Проходя мимо статуи, я поздоровался с ней и побрёл дальше, мимо толп людей, мимо Равноборцев и мимо стел, украшенных изображениями партийных деятелей. Моё внимание привлекла семейная пара Средних, что стоялавозле остановки. Их маленький сын пялился на плакат с задней стороны остановки.

«Ты - Раб! Не забывай это, Иван!»

"Раб" - было сокращением от слова "Равный", По крайней мере, мы так объясняли Низшим. Истинное значение этого слова было давно утрачено, а на его место пришло новое, партийно-правильное значение. Ребёнок смотрел заворожённо, всматриваясь в каждую букву. Казалось, что для него больше не существует других интересов, кроме рассматривания серых букв на синем фоне.

Я проходил мимо ряда лавочек, на которых сидели парочки Равных. Из всех отдыхающих выделялись двое Высших, что шептались, оглядываясь по сторонам.

-...Действуем сегодня. Возьми пакет у...

Дальше услышать мне не удалось. Высшие обернулись на меня и, спохватившись, замолчали. Мне стоило доложить на них Равноборцам или в Рубку Равенства, но мне было настолько всё равно, что единственное, что меня волновало, был ужин. Скорее всего, на них доложит кто-то другой, благо тут полно людей, да и конспирации у горе-шептунов никакой нет.

Я брёл меж многоэтажным домом и заброшенной стройкой. Лист металла, кое-как закреплённый на заборе, со скрежетанием хлопал при каждом дуновении ветра. Моё лицо настолько намокло, что стало напоминать собой губку. Так и хотелось взять и выжать всю влагу в тазик.

На широких ступенях у подъезда ближайшего дома, сидели дети и играли с гильзами, камнями и глиняными фигурками. Они что-то радостно выкрикивали про расстрелы, исправительные рудники и Индивидуалов. Но я не придавал этому значения.

В переулке меж стройкой и многоэтажкой на заборе мелом была нарисована ласточка, обведённая в распадающийся круг, под которым красовалась надпись: «Надежда есть всегда, в любой тьме, в любом сердце.».

"Надежда" было так называемым сопротивлением, о котором никто ничего толком и не знал. Некоторые слышали, что существует некая вторая сила, что противостоит партии, но никто не знал, как с ней связаться. Обычно само сопротивление выходило на тебя, если ты каким-то образом сумел привлечь его внимание. В новостях, конечно, объявляют о зверствах и терактах, устроенных на территории Ивановска, но никогда не упоминают сопротивление, обвиняя во всём Индивидуалов, которыми они по сути и являются.

Глава 5

Я проходил мимо зданий, как вдруг из всех громкоговорителей, что находились на улице, раздался сигнал, призывающий к ужину. Я зашёл в здание столовой. Внутри было не лучше, чем в рабочем цеху: было душно, пахло не самой вкусной едой, сырой рыбой, потом и потрохами. Народ судачил о своём, создавая гул, поглощающий всю столовую. Я протиснулся через толпу к лестнице, что была на другом конце зала и вела на второй этаж. Когда я поднялся наверх, меня встретила большая металлическая дверь, покрытая облезлой белой краской, и стоящий перед ней Равноборец. Я назвался, и меня пропустили в зал.

Здесь было намного приятнее, чем внизу. В помещении было прохладно из-за треснувших окон. Пахло хлоркой и суставными мазями. Равных было в два раза меньше, чем внизу. Я взял поднос и встал в очередь. Меня окружали Высшие, работающие на Рубках, фабриках, заводах, школах и стройках. Мне выдали мой ужин. Хоть он и был лучше, чем у Низших, но выглядел не очень аппетитно. Радовала лишь упаковка галет. Тонкая, серая, невзрачная, с одной лишь надписью «Галеты» и мелким изображением животного, чьё мясо имитирует ароматизатор. У маленького оконца, схожего с окном камеры тюремного карцера, я решил взять выпить и закусить.

- Графин компота и дополнительную пачку галет, пожалуйста. - Произнёс я холодным и усталым голосом, желая поскорее удалиться как можно дальше от этого окна.

- Три дозволенности. - Так же холодно ответил мне женский низкий голос.

Достав из внутреннего кармана пиджака маленькую скудную книжечку, я оторвал из неё три недавно вклеенных листочка. Это были дозволенности. Дозволенность - это оплата нашего труда, средство, за которое мы могли позволить себе те или иные мелочи. С приходом Равенства деньги утратили свою ценность, были изъяты, а в последствии и сожжены. Раньше зарплата была разная для каждой профессии, уровня труда и региона. И это было недопустимо для Равенства. Равенство обесценило любой труд, поставив определённый твёрдый график выплат в пять дозволенностей в неделю.

Копить дозволенности не было толку: изобилие доступных товаров было сведено к минимуму, книжка для хранения дозволенностей вмещала не больше сотни, а каждые полгода счёт обнуляли под предлогом о недостаточном объёме вложенных усилий и о нуждах государства. Я протянул дозволенности в окно, взамен получив мутный графин, покрытый пятнами, внутри которого в красной жидкости плавала одна ягодка, а вместе с этим и пачку галет, что я съем дома. А как только я собирался уходить, мне чуть ли не швырнули две грязных и покрытых трещинами рюмки.

Единственный свободный стол находился в самом дальнем от входа углу, под светом одинокой лампочки, свисающей со шнура, словно одинокий висельник, что повесился на дереве посреди вспаханного поля. Стол и лавки были мокрыми. Видать, недавно их протирали антибактериальным раствором.

Я протёр лавку рукавом и уместился на неё, пытаясь не задохнуться от сдавливающего запаха хлорки, витавшего в воздухе. Неспешно вскрыв пачку галет, аккуратно, стараясь не разломить, тихонечко, я вытащил тонкую галету и лёгким движением ладони превратил её в труху, рассыпав над супом. Большая часть пачки состояла из пыли, что раньше была полноценными галетами. Её я тоже высыпал. Так будет вкуснее. Я всматривался в суп, неспешно ковыряя его ложкой, черпая что повкусней.

-Что ты там высматриваешь, а, Санёк? -Тяжёлым басом, словно раскатом грома, произнёс мужчина, что с лёгким грохотом приземлился напротив меня, и протянул через весь стол свою крупную, как у кузнеца, руку.

Предо мной сидел Высший. Высокий. Выше меня на два сантиметра. Пузатый. С широкими, но поникшими плечами. С короткими сальными чёрными волосами. Широкой челюстью. Горбатым, слегка покрасневшим носом. Большими сухими потрескавшимися губами. И под конец большими ушами. Некоторых его внешний вид мог отталкивать, но мне он нравился. Пускай внешне он и не был красавцем, но внутри он был отличным человеком.

- И тебе привет, Гоша. - Сказал я, с хлопком пожав его руку.

Это был Георгий, мой сосед, живший в соседней квартире здесь, а в Иван-городе №43 в соседнем дворе. Мы познакомились во время прогулки по площади в выходные и ещё долгое время спустя мы общались и дружили семьями, пока таковая у меня была...

- Ты не поверишь, что сегодня на работе произошло!

- И что же?

Он работал надсмотрщиком и осуществлял контроль качества производства, а также наблюдение и контроль за персоналом на шестнадцатом оружейном заводе, в третьем блоке.

- Кто-то умудрился украсть патрон. Прямиком с конвейерной ленты!

- Хех... Что?

- Короче. - Сказал он, наклонившись ко мне чуть ближе. -В четыре часа я сверял партию на пятой ленте, когда услышал возмущения надсмотрщика с третьей ленты. Представляешь, из целого ряда патрон к усмирителю взял и пропал целый один патрон! Самый крайний! Будто кто-то случайно прикарманил. Но нет, это не была случайность! Это Индивидуализм! Это было спланировано!

- А может, он просто выпал с ленты? Ты не думал об этом? У вас же там такая тряска, что через день-два непрерывной работы завод полностью рухнет.

- Не-а, это точно была кража. Равноборцы провели обыск у сорока Низших и застрелили троих. И знаешь что? Патрон оказался у одного из них в ботинке. Я тебе говорю, Индивидуал явно не просто так его спёр. Это всё проделки сопротивленцев.

- И что же, по-твоему, эти "Сопротивленцы" собираются делать с целым ОДНИМ патроном? Рубки взрывать или заводы разорять?

- Саня, сам подумай. Сначала один патрон, а потом что, два патрона? А затем что, целый усмиритель? Да эти ж сволочи планируют восстание! Планируют устроить бойню! Планируют разрушить наше священное Равенство!

Гоша взял паузу, чтобы отдышаться и, наконец, приступить к еде. Я же ел и размышлял. От мыслей о неудачной диверсии, на удивление, ужин стал куда вкусней.

- Я не думаю, что Низший, хоть с сотней патронов и пулемётом, способен хоть что-то изменить. Ему ума не хватит, чтобы банально его зарядить.

-Хах! Это верно! – Поперхнувшись, рассмеялся Гоша.

- Низшие - грязь. - Точно и коротко констатировал я, закусив галетой.

По телевизору, что находился за спиной Георгия, началась партийно-патриотичная передача. Средние-дети возрастом не больше двенадцати, одетые в маски, скрывающие их лица, встали на подиум в виде трёхступенчатой лестницы и под дирижёрством Высшей-воспитательницы хором начали петь. Детское пение приковало внимание половины зала, включая моё и Гошино.

«За Первого, за Равного

за человека славного,

готовы ты и я, сегодня умереть!

На химических заводах, на рудниках стальных,

на оружейных фабриках, на станциях буровых,

готовы нести Равенство, готовы нести счастье.

Долою разногласия, безликости - ура!

Мечтою жизнь вдруг стала, с богом нашим - Первым.

И нету разногласий, и нету больше войн,

и нету безобразий, различия долой!

Мы солнце сможем свергнуть, горы раздробить,

любого неприятеля в утробе придушить!

Если ты не с нами, если не за Равенство,

то гнить тебе, мразь, заживо,

в канаве под сосной!

И ни один гад западный,

и ни один восточный,

и ни одна мразь грязная,

не сможет нас сломить!

Все те, кто не за Равенство, те сразу против всех!

И нету больше радости, и нету больше счастья,

чем в равности, безликости,

безвольности своей!»

Дети поклонились и поприветствовали пустоту. Весь зал столовой поприветствовал их в ответ. Спустя мгновения эфир сменился на круглосуточную передачу новостей, прерванную ранее концертным выступлением.

«... Тридцать шесть погибших в ходе теракта Индивидуалов на семьдесят седьмой железной дороге, ведущей к...»

Дальше вслушиваться я не стал, отдав предпочтение ужину, нежели унылой сводке новостей. Очередная выходка Индивидуалов не была мне так интересна, как очередная рюмка компота.

- Талантливые детишки, а? - С набитым ртом прочавкал Гоша.

- Согласен, талант у них явно есть. Жаль, что в производстве оружия он им не поможет.

- А может и поможет. Не думал об этом, Александр? - Раздался скрипящий голос за спиной Гоши.

Это был Анатолий - сжигатель древесины и утилизатор избытков ресурсов. У него были мелкие пропорции лица: нос картошкой, уши и губы мелкие. Тёмно-русые волосы всегда были зализаны назад. Ростом он был с меня, но самомнение было куда выше моего. Он сел рядом с Гошей. Мне был неприятен сам тот факт, что он жив, а когда он находился рядом, мне хотелось прибить то ли его, то ли себя, освободив тем самым и себя, и других от нескончаемых мук.

- Толя, тебе ли не всё равно? - Сказал я, не скрывая раздражения.

- Как истинно верному члену партии и труженику утилизаторного труда может быть наплевать на будущее поколение юных тружеников средне-специальных профессий? - С усмешкой проговорил Анатолий. - А тебе, Сашка, случаем не стыдно за то, что у тебя нет замены?

- С чего бы вдруг?

- Бездетность - это отречение от идеи о замене, а это, в свою очередь, Индивидуализм. Ты же сам должен это прекрасно понимать, Сашка.

- У меня то они ещё будут, не переживай. А у тебя, у тебя они будут?

-Хах, мне то куда? У меня и так уже растёт юная замена. И мне, и Катьке.

- Двое маленьких замен, да?

- Конечно, а что, завидно или просто считать любишь?

- А по счёту? Сколько всего у тебя их должно было быть?

- К чему ты это?.. - Переменившись в лице, напряжённо простонал Анатолий.

- Шесть, так ведь? И из шести маленьких юных возможных замен выжило лишь двое...

-Саня, -Вмешался Гоша. - прекрати.

- ... А из-за чего? Из-за плохого здоровья матери? Твоя Катька лишила партию четырёх возможных будущих утилизаторов. Что мне мешает обвинить её в убийстве и заодно тебя, в сокрытии правды?

- Саш, тебе же не поверят.

- Я - третье лицо в местном отделении министерства Истины. Мне поверят в любом случае. Если ты не уберёшься отсюда, то я донесу на тебя ближайшему Равноборцу.

Анатолий поспешно ретировался и пересел за другой столик. Я никогда бы не подумал, что увижу его испуганным. Но вот оно - он испуган. Пусть его лицо и было полно серьёзности и раздражения, но его глаза. В них я видел страх. Как давно я стал тем, кто без зазрения совести станет угрожать кому-то смертью из-за раздражения и лёгкой неприязни?

- Сашка-Сашка... зря ты так с ним. Даже он такого не заслуживает. - Точно подметил Гоша. Я и сам это понимал.

Остаток ужина прошёл в тишине.

Попрощавшись с Георгием, я направился домой. На первом этаже Низшие заполонили зал. Поток входящих и выходящих встал мёртвым ходом, а я, втиснувшись в толпу, застрял в ней, как пробка в бутылке. Толпа двигалась так медленно, что я готов был снова подняться на второй этаж и выпрыгнуть в окно. Так было бы куда быстрее. По телевизорам крутили два канала Низших, на одном из которых была историческая передача о войне, а на другом какой-то мерзкий сериал.

« -...Ха-ха-ха, жалкие Равные! Вам ни за что не воцарить своё Равенство на нашей земле! Мы все будем разноцветными невежами, гомосеками, детолюбами, извращенцами и насильниками! Мы запустим свои ядерные бомбы, отравим реки ядом, дадим людям свободу, право голоса, право выбора! - Кричал с экрана телевизора Средний-актёр с измазанным мазутом лицом, изображая чернокожего.

- Извините, а вы не могли бы повторить, а то я не успеваю записывать? - Сказал мужской голос из настенного телевизора.»

Зал залился смехом. Вот же глупцы. Их веселит подобный юмор, но ведь они даже и не догадываются, что их самих прослушивают.

Раздался звук выстрела. Я машинально дёрнулся. Случилось нечто невероятно ужасное, отчего меня пробрала дрожь, а колени налились слабостью. Когда я дёрнулся, я зацепился о пиджак другого Высшего, и значок оторвался. Я потерял свой значок… я покойник! Если кто-нибудь увидит это, если кто-то доложит, я точно труп.

За пару мгновений я успел схватить поло пиджака именно за то место, где некогда был значок, и прикрыть рукой его отсутствие. С трудом вытиснившись из столовой, я быстрым шагом поспешил домой. Моё сердце билось так быстро, что казалось, в какой-то момент оно не выдержит таких нагрузок и лопнет, словно воздушный шарик, забрызгав мои внутренности терпкой горячей кровью, наполненной страхом и волнением.

Глава 6

До дома я добрался чуть ли не бегом. Перспектива быть замеченным и приписанным к числу Индивидуалов мне не особо нравилась.

На улицах начался стихийный митинг о введении двадцатичетырёхчасовой рабочей смены. Народ яро скандировал о желании отдаваться партии целиком и полностью.

Я, чуть ли не летя, прибежал к своему району. Район Высших находился на холме, почти на границе города. Мой дом был у края холма. С моего балкона входил вид на весь город. Я мельком поздоровался с Константином, управляющим этого дома, когда входил в подъезд, и что есть мочи, пока никто не видит, побежал на седьмой этаж к моей квартире.

В ушах стоял жуткий гул, а руки леденели. В глазах уже начало темнеть от одной только мысли о потере значка. Я до смерти переволновался и чуть не умер от стресса. Открыв дверь дрожащими руками, я ввалился домой и тут же заперся за собой. В этот миг я почуял некое облегчение и успокоение, будто я снова оказался в нежных материнских объятиях.

Отдышавшись, правой рукой я провёл по стене и, нащупав выключатель, нажал на него. Тускло помелькав, лампочка озарила комнату тускло-жёлтым светом. Вместе с освещением включился и телевизор.

Лампочка легонько потрескивала, создавая атмосферу уюта, какой только может быть в морге. По телевизору на седьмом канале шёл фильм о вреде разнообразных и спонтанных половых связей. Диктор проговаривал текст так томно и нудно, что, если бы не потеря значка, я бы уснул спустя пару минут его унылой лекции.

Пройдя через маленький коридорчик, я вошёл в основную комнату. У стенки, меж коридором и дверью ванной расположился книжный шкаф, в котором находились лишь одобренные партией книги. В углу, на небольшом потёртом столике стоял телевизор. Над ним висела муляжная камера, выполняющая функцию болванки. Низшие и Средние могут ненароком заглянуть в гости, и дабы не смутить их отсутствием наблюдения, камеры были необходимы. Забавно, что никого не смущал тот факт, что камеры даже никуда не подключены.

У противоположной стены находилась двуспальная кровать, застеленная тёмно-серой простынёй. Я часто пил кофе, лёжа на кровати и так же часто его проливал, из-за чего всё было покрыто мелкими въевшимися пятнами. У изголовья находились две большие и одна маленькая подушки. Когда-то нам с Женей хватало и одной, но как её не стало, я начал спать на двух. Мелкую я иногда подкладывал под голову, когда читал или смотрел телевизор. Рядом с кроватью находился угловой стол с двумя ящичками. На столе стоял мой компьютер: монитор, клавиатура, мышь, чайник и пара кружек. Я как можно быстрее разулся и подбежал к компьютеру, включая его. Усевшись на ветхий стул, я пододвинулся поближе и спешно начал строчить сообщение.

«25.04.2038. 21:03

Отправитель: Иван № 4.987.435.351. Козерогов Александр Максимович. Главный заместитель главного секретаря главного редактора местного отделения министерства Истины, Иван-города №44.

Получатель: Министерство Продовольствия. Отдел партийной символики. Подотдел неотложного обеспечения.

Донесение: Партийный значок был украден Индивидуалами.

Запрос: Выдать новый значок на замену утраченному. Срочно.».

Отправив сообщение, я вздохнул с облегчением. Мне больше не о чем было волноваться. Всё самое ужасное прошло, оставив после себя облегчающую пустоту. Откинувшись на спинку стула, я положил ладонь себе на затылок, медленно почёсывая его ногтями. Лет с двадцати шести я хожу с сединой в затылке, словно с напоминанием моего чудесного выживания в Индивидуало-Равной бойне.

Скинув на спинку стула свой пиджак, я побрёл в ванную комнату, дабы умыться и пройтись струёй воды по грязным штанинам. Щёлкнув выключателем, я надавил на дверь, которая с протяжным скрипом открылась, предоставляя вид на узкое помещение, с пола до потолка покрытое белой глазурованной плиткой.

У противоположной входу стены находилась ванна. Рядом с ванной, у правой стенки стоял уже пожелтевший унитаз с отколотым краем сливного бочка. Чуть ближе ко входу стояла раковина с проржавевшим краном. На краю раковины располагалась мыльница с деревянным куском хозяйственного мыла. В стену над раковиной было вмонтировано зеркало, покрытое царапинами, разводами и непонятно откуда взявшимися мелкими чёрными пятнами. Лампочка была довольно блеклой и изредка мерцая своим холодным светом, она давала мгновения надежды на свободу всем тараканам, обитавшим под ванной. Войдя в ванную, я краем глаза заметил, как очередной таракашка заползает в щель под потолком, прячась от света в глубокой непроглядной тьме.

Подойдя к раковине и повернув кран, я уставился в глубину проржавевшего сифона, размышляя, когда же лопнут трубы. Сколько они ещё продержатся: день, два, неделю, месяц? По трубам раздался глухой вой, сменяющийся гулом и иногда рокотом. Около тридцати секунд я стоял, дожидаясь воды и, уже в очередной раз разочаровавшись, я ударил по крану, после чего с бульканьем чудом пошла мутная коричневато-жёлтая вода. Будь она чуть светлее, то те, кто ещё помнят, сочли бы её газировкой.

Стянув с себя брюки, я остался в одних лишь дырявых носках, рубашке да семейниках с изображением Первого внутри розовых сердечек. Я мылом пытался отмыть грязь со штанин, когда во входную дверь раздались три громких стука. По тяжести звука можно было понять, что стучал кто-то сильный. Выбора у меня нет, придётся открывать в чём есть. Если дверь не открывают в течении семи минут, то владельца приписывают к Индивидуалам.

Я открыл дверь. На пороге, ширясь во весь проём, стоял Равноборец. Это была просто ужасная картина. Тощий Высший, выглядящий как пойманный с поличным любовник, и стоящий перед ним двухметровый, вернувшийся с работы муж-шкаф. Равноборец молча протянул мне правую руку, зажатой в кулаке, а затем медленно его раскрыл, предоставляя мне мой новый лакированный значок. В его лапище он казался таким маленьким, не больше монетки. Забрав значок и поблагодарив, я захлопнул дверь, за которой уже раздался удаляющийся топот.

Глава 7

Отмыв штанины и подошву, я зацепил новый значок на место старого, натянул брюки, поставил чайник и достал пачку галет из внутреннего кармана пиджака. Я с трудом сел перед телевизором на корточки, дабы переключить канал. Всего существовало семь каналов в честь Великой Семёрки: Первый, Второй, Иван-канал, Равный-тв, Отуп-тв, Седьмой, и БЗВ.

Первый был религиозно-исторически-познавательным каналом. По нему показывали передачи об идеологии Равенства, о переписанной и партийно-одобренной истории, о великой партии и её успехах. Второй канал был сугубо историческим. Иван-канал был развлекательный. По нему ежедневно крутили повторы старых научно-популярных сериалов, одобренных партией. Равный-тв показывал лишь партийные передачи и новостные сводки. На Седьмом вечно показывали учебные и документальные фильмы по учениям Равенства. Отуп-тв и БЗВ, были каналами, предназначенными для Низших. По Отуп-тв нескончаемо крутили сериалы с убогим чувством юмора, что нравился только Низшим из-за их недалёкого склада ума. БЗВ был развлекательно-познавательный канал. Помимо сериалов, Низшие должны видеть как новости, так и патриотические передачи, дабы в их умах закладывалась мысль о том, что всё хорошо, что каждый день появляются всё новые и новые причины для гордости за государство, партию, и Равных.

Переключив на Второй канал, на котором транслировали фильм о войне между Равными и Индивидуалами в сороковые годы прошлого столетия, я поставил разогреваться чайник, предварительно достав из внутреннего кармана пиджака пачку галет и, положив её на стол, стал искать кружку и пакет кофе.

Кружка стояла на второй полке. Пакет кофе стоял рядом с ней, затесавшись меж тёмно-серых облезлых обложек книг. Маленький тощий бледно-белый пакетик с надписью «Кофе», отпечатанной чёрными буквами посередине упаковки. Его хватало на двадцать четыре порции. Отсыпав кофе в кружку и залив его кипятком, я достал из кармана брюк измятую пачку сигарет. Грязного цвета серость разбавляло улыбчивое и зазывающее изображение покуривающей Средней, сидящей на коленях Высшего, держащего в одной руке тлеющую сигарету, а в другой ягодицу Средней. Как по мне, представленная картина была слишком натянута и сказочна. Такого явно не произойдёт в реальной жизни. Никогда. Над сладкой парочкой, расположившейся в синем круге, было напечатано: «Сигареты», а ниже «Иван Иваныч». Я вынул одну сигарету из пачки и зажал губами.

Кофе был омерзителен на вид, но на вкус он был ещё омерзительней. Помимо ясного отражения себя, через водную гладь просматривалось и дно кружки. Даже через оттенки жидкого поноса, что заполоняли кружку, я видел лишь себя, хотя, по утверждению великого Равенства, я должен был увидеть там любого Равного, но не себя единого. Может, я слишком зациклен на себе? Может быть, я Индивидуал? Может, мне стоит доложить на себя?

Я разместился в кресле на балконе. Согласно ГОСТу, в каждой квартире должен присутствовать один стул и одно кресло для большего удобства семьи и беременной жены в частности. Старое деревянное кресло, обитое чёрной тканью. Местами подлокотники были покрыты прожжёнными просветами, оголявшими древесину. Раньше я часто ронял сигареты, отвлекаясь на беседы с Женей.

Достав из-под подушки пачку спичек, я чиркнул одной об стенку балкона, поднёс к сигарете и подкурил. Затянувшись крепким ароматом табака, я открыл форточку и выбросил туда спичку. Я выдохнул, глядя на вечерний город. Столбы производственного смога и пара с фабрик и заводов. Отделения министерств, что обелисками прокалывали небеса. И нескончаемые ряды лабиринта из однотипных многоэтажных домов. Сигаретный дым выходил из меня, словно наждачка, продирая горло и нёба. Было такое ощущение, будто я выдыхаю битым стеклом. Дым был настолько густой, что его можно было резать ножом. Он оседал на стекле, на оконной раме, на рукаве моей рубашки, никак не желая выветриваться вон.

Ай! Проклятая блоха укусила меня за шею. Только этого мне не хватало. Я ведь только потравил вшей. Первый, упаси меня от этой напасти. Пусть они перейдут к соседям или к бродячим псам. Или лучше просто исчезнут. Я так не хочу все выходные вымывать из себя этих тварей. В прошлый раз я весь провонял от этого смердящего мыла, а потом ещё неделю чесался из-за него. Хлопок по плечу явно не дал никакого результата. Тварь была жива. Мельком мне удалось увидеть силуэт этой маленькой мерзости, что спрыгивала с моей руки в неизвестность.

Отхлебнув глоток крепкого, как устои Равенства, кофе, я закусил галетой и закрыл глаза. Я видел то, чего больше уже никогда не увижу. Ромашковое поле, столь девственно чистое и невинное. Десятилетний я держусь рукой за корягу поваленного дерева и чешу одну ногу другой. Я стою спиной к речке. Передо мной в метрах десяти на простынке в развалочку сидят мать и отец. Я стоял в одних трусах. Белых мокрых мальчишечьих трусишках, что впивались мне в задницу и липли к моим ягодицам, как ластятся к матери перепуганные дети. Было немного некомфортно, но меня это не волновало.

Пятью минутами ранее я чуть не обоссался от радости. Мало того, что отцу впервые за год одобрили недельный отпуск, так ещё я впервые в своей жизни увидел живых уток. Так близко, что можно было прикоснуться рукой. Мать наигранно удивлялась вместе со мной, обнимая меня за плечи, а отец в свойственной ему манере обнимал мать за плечо одной рукой и держал меня за плечо другой, радостно посмеиваясь. Думаю, если бы тогда мне удалось погладить одну из этих уток, ничто бы не смогло сдержать поток моей радости и мочи.

Отец ел оладьи со сметанной и что-то обсуждал с матерью. Большая часть сметаны осталась на его чернющих усах-щётке. Мама рассмеялась. Папа всегда смешил её. Даже в самые тяжёлые моменты он находил способ заставить её улыбнуться. Это был чудесный день. По моей щеке побежала одинокая крошечная слеза. Я вновь вдохнул и выдохнул сигаретный дым. Сделав новый глоток, я погрузился в воспоминания с головой. Я хотел вспомнить всё, что только мог. Всё, что пока был в состоянии вспомнить.

Я родился двенадцатого сентября тысяча девятьсот девяносто седьмого года. До пятнадцати лет я рос спокойным и послушным ребёнком. На девятый день рождения отец подарил мне книгу, полную картинок с птицами. В этот день я понял, что хочу стать орнитологом. Для меня не было большего счастья, чем изучение птиц.

В две тысячи восьмом на фоне финансового кризиса развалилась страна. Меня забавляла моя жизнь. Я родился во времена развала и вот спустя пару лет вживую вижу новый развал. Миллионы обедневших до нитки простых рабочих. Народное недовольство невозможно было пресечь. Свержение стоящей власти было вопросом времени.

И вот обедневшая и безвластная страна лежала в непомерном упадке. В гонке за власть выступало множество политических партий. Кто-то пророчил невероятные богатства и глобальную важность страны, кто-то гнал пургу про новый правящий строй, про капитализм и демократию. Наш народ был простым, недалёким и не желал принимать что-то новое, оглядываясь на прежние неудачи. И вот среди однотипных партий появились они. Коммунистическая партия «Равенство». Великая Семёрка.

Они не бросались пустыми обещаниями и не несли нелепый бред. Они не стремились к глобализации, не стремились привнести чего-то нового, не стремились к импорту всего, чего только можно. Они коротко и ясно выразили свои дальнейшие цели, если придут к власти. Люди хотели равенства и счастья, что пророчил коммунизм. А они, они могли его привнести. Возрождение валютного фонда, укрепление дружбы народов, пресечение коррупции, полная технологическая независимость, поднятие с колен аграрного общества, повышение заработных плат, доступное образование, более высокий и доступный уровень жизни для всех.

Я был на одном из выступлений Первого. Был жаркий июньский день. Я сидел на отцовских плечах. Со сцены вещал Первый. Ему было тридцать, но выглядел он на двадцать четыре. Перед ним столпились сотни пролетариев и единомышленников. Шестеро из Великой Семёрки сидели на раскладных стульях позади него.

«Товарищи!-Начал было он свою речь ласково и тепло, словно обращается к ребёнку, но в то же время гордо и торжественно. -Мы изменим вашу жизнь. Мы сделаем всех вас равными!».

Людей будоражили эти слова. Они наполняли их радостными эмоциями, что нельзя было сдержать. Свист. Крики радости. Подбрасывание шляп. Звук выстрела. Визг. Ужас, паника, давка. Первый хватается за грудь. На его тёмно-зелёном пиджаке проявляется тёмное пятно крови. Его тело подхватывают двое министров. Стрелка связывают в первые же секунды.

Мой отец как можно быстрее снимает меня с плеч, борясь с давящим людским потоком, и кричит мне закрыть глаза.

Это событие стало ключевым в карьере Первого и истории Ивановска в целом. Покушение было неудачным. Уже через две недели Первый вновь выступал на публике. Только спустя года мне удалось узнать, что покушение было подставным и устроено партией и Первым лично. Покушение было отличным способом привлечь всеобщее внимание, а также заработать положительных очков в глазах простых обывателей.

Партию Равенства избрали правящей, а Первый стал президентом и по совместительству символом борьбы с произволом и неравенством. В глазах общественности Равные стали призраками пионеров-Ленинцев, что готовы отдать последнее, дабы прокормить голодавших и обеспечить нуждавшихся.

Мой отец работал журналистом в газете «Новое время». Ещё на этапе политической гонки он поддерживал Равных. То там, то сям на страницах газет были колонки, рассказывающие о Равных.

Эпоха Равенства началась с весьма "странных" и "необъяснимых" событий. То там один из бывших кандидатов в президенты свёл счёты с жизнью, оказавшись в петле, то тут одна из партий взяла и растворилась. Хлопки газа, эпидемия суицида, сломавшиеся тормоза, взрывы автомобилей, ограбления в подворотне, приводящие к летальному исходу, срывающиеся кабины лифтов, передозы, инфекции, отравления, уголовные дела. Массу людей, что так или иначе были связанны с политикой, преследовали несчастья.

В новостях это не афишировалось, а если и афишировалось, то искажалось до неузнаваемости. Людей мало волновали новости о смертях каких-то там партийцев, ведь «Равенство» уже в первые годы правления начало исполнять обещанное. Отстраивались новые производства, импортные товары постепенно получали свои местные аналоги, что местами даже превосходили их. Самый быстрый в мире интернет, понижение цен, повышение зарплат, налаживание торговли ресурсами и технологиями, наращивание военной мощи. Потрясающе. Жаль, что так продлилось не долго.

Не помню, с какого именно момента, но жизнь начала меняться. Лететь в бездну. Отношения в моей семье начали меняться. Отец стал работать в агитационном отделе. Каждые пять рабочих дней в неделе он придумывал и выпускал в печать всё новые и новые бредни по партии. Матери не нравилось его рвение к распространению политических небылиц. Она всегда скептически относилась к партии.

Впервые в жизни я начал заставать сцены ссор меж родителями. Пару раз доходило до того, что мать уезжала жить к бабушке или переставала общаться с отцом неделями. Я чувствовал себя камнем преткновения. Весь мой мир, моя семья, распадались у меня на глазах, а я ничего не мог с этим сделать.

В попытке отвлечься, забыться, я зачитывался книгами, прогуливался допоздна. Доходило до того, что, сделав уроки, я часами пялился в окно, наблюдая за соседями и необременёнными тяготами людской жизни птицами. Я молча пялился в окно и протоколировал как жизнь соседей, так и поведение птиц. Я надеялся и верил, что когда-нибудь - когда я смогу стать известным орнитологом, всё изменится, всё наладится, ссоры прекратятся навсегда и мама с папой помирятся. Я старался учиться как можно прилежнее и вести себя как можно лучше, дабы не отягощать родителей ещё и своей неуспеваемостью.

Я чётко помню один день. Был конец лета. Мы с отцом сидели на лавочке в парке, лениво поедая пломбир. Уже как неделю они с матерью не общались. На день рождения я попросил у него помириться с матерью и хотя бы до конца года больше не ссориться. Отец молча отвернулся и опустил глаза. Я понимал, что просил невозможного.

В одиннадцатом году, на третьем году правления Равенства, когда официально отменили выборы, а партия провозгласилась вечной, умерла мама. Она не страдала от болезни, не умирала от рук бандитов, не попадала в катастрофы.

Однажды ночью, когда мы гостили на даче бабушки и дедушки, я вышел ночью попить водички. Войдя на кухню, я увидел, как мать сидела на табуретке в полной темноте, приставив к своему подбородку дедушкино ружьё. На одно мгновение мы встретились взглядами в последний раз. Прозвучал громкий оглушительный хлопок.

В доме началась суматоха. Я сидел в зале на полу возле дверного проёма, ведущего на кухню. Я был опустошён. Я не плакал, не паниковал, я не делал ничего. Я просто смотрел в одну точку на полу, ни о чём не думая. Мне было тяжело о чём-то думать. Плачущая бабушка обнимала меня, пытаясь успокоить, но на деле же успокаивала лишь себя, ибо я был спокоен. Смертельно спокоен. В тот момент в доме было лишь два спокойных человека: я да мама.

Как говорил врач, у меня было состояние шока. Отец спешно вызывал скорую, параллельно выслушивая гневную ругань и обвинения деда. Дедушка винил во всём отца, и даже спустя года он так и не заговорил с ним. Мы ещё виделись с дедушкой, ведь для него я ещё оставался роднёй, пока отец - нет.

В предсмертной записке мама писала, что сожалеет обо всём, что, будь всё иначе, она бы это не сделала, что ей очень жаль оставлять меня и папу, и что во всём виновата партия, папина работа и то неутешительное будущее, что она предвидит. По итогу она оказалась права. Я не виню её в трусости. Никто не выдержал дальнейшего. Никто.

Целую неделю после этого и порой по сей день мне снились глаза матери в тот последний миг. Её глаза были полны спокойного, отрешённого обречения, хоть и были полны слёз. Но в ту секунду, когда её палец давил на спусковой крючок, когда она повернула взгляд в мою сторону, её глаза вспыхнули острой, пронизывающей, отчаянной болью. Я запомнил этот взгляд навсегда.

С отцом мы стали разговаривать всё реже. Теперь после уроков я стал проводить всё время в компаниях друзей и знакомых, лишь под вечер возвращаясь домой. Мне хотелось забыться, отгородиться от неприятных воспоминаний.

По новостям в то время начали крутить всё больше тупых сериалов, развлекательных передач и патриотичных сводок с тех или иных рабочих полей. Перевыполнили десятилетку за два года - ура! Изобрели и пустили в производство новые виды автоматов, винтовок и бомб - ура! Отстроена новая атомная электростанция -ура! Возвращена смертная казнь - ура! Усилены меры наказания для педофилов, насильников и распространителей порнографии - ура!

Равенство уже переросло простое название политической партии, став идеологией, похоронившей под собой простую идею коммунизма, а через пару лет... стала и верой. Некоторым странам материка идея Равенства пришлась по душе, из-за чего многие страны стали союзниками и партнёрами, пока меньшинство поглотилось, расширив границы будущего Ивановска.

К моему двадцатилетию партия запретила различные общественные и молодёжные движения, что зародились как до, так и во время правления партии. Недовольство было естественной реакцией. Партия оставила лишь свои партийно-правильные движения в лице «Союза Равной молодёжи», «Заводской гвардии» и в «Отрядах Равенства».

«Заводская гвардия» занималась охраной правопорядка и отстаиванием интересов партии. В свободное от работы время. По факту это были простые люди рабочего класса с куда большим спектром возможностей и дозволенностей. «Отряды Равенства» же занимались культурным просвещением населения и облагораживанием парков, исторических и патриотично-важных мест. Набирали в "Отряды" обычно молодёжь в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет. «Союз Равной молодёжи» состоял из детей до восемнадцати лет. Они были аналогом пионеров или отрядом Тимура. Помогали пенсионерам, читали стишки, пели песенки, ходили в походы, поднимали знамёна. Я не помню точно, в какой форме они ходили, но от современной классовой униформы они далеко не ушли.

Некоторые перешли из запрещённых движений в аналоги, кто-то нет. Некоторые нелегально продолжали свои движения, а кто-то ушёл в никуда. Я же был сам по себе. Ни одно движение мне не нравилось. Благо, принудительно меня никто никуда не гнал. Простая дворовая шпана, любящая посидеть вечерком с товарищами на лавочках, потягивая сигаретный дым и попивая пиво - мой удел. Пил я редко, даже за компанию или по поводу. Я пил мало, но вот курил как паровоз. Возможно, как раз из-за курения я начал постоянно кашлять…

Помню один день. Мы с друзьями ходили в поход. Полуголым, я сидел в обнимку с Лариской, своей старой подругой, у озерца. Она спала на моём плече, пока я пересматривал снимки птиц, сделанных на фотоаппарате. Водная прохлада витала в воздухе, освежая мою кожу. Пара друзей купалась в озере, пока остальные отдыхали в нескольких метрах от нас, жаря шашлыки и распивая портвейн. По радио передавали о присоединении ещё пары стран, а также об обострении конфликта с Вишногорией. Многие помнили ту жестокую, не имевшую смысла войну и не хотели разрушения того шаткого мира, за который заплатили тысячами жизней.

Я боялся новой войны, как и все остальные. Меня и моих друзей забрали бы срочниками, тем самым отправив на бойню. Но благо этого не случилось.

Уже не помню, как давно и по какой причине завязался конфликт, но закончился он быстро. На следующий день по новостям передали о начале военного урегулирования конфликта. Ситуация казалась выдумкой или бредовым сном, но урегулирование не продлилось больше двух недель. Как странно... Столь неприступная и несгибаемая страна, что пережила две военные компании, что воевала столько лет, пала за две недели. Ответом на столь сложную загадку была тысяча сто семьдесят одна боеголовка, пара десятков диверсий и две атомные бомбы, сброшенные на Угрюминск и Верхний Казинск. Разгром принудил Вишногорию к капитуляции, переформированию и поглощению. По новостям передавали, что за все эти обстрелы и бомбёжку мирных жителей ответственны местные власти, ведь обстрел происходил с внутренней территории, а не с границ. А люди верили. Какой им смысл сомневаться в честности и правоте слов партии, ведь тут такое событие - победа над противниками Равенства, освобождение новой территории и людей от гнёта узурпаторов и ещё один день победы? А те, кто не верил, естественно, были недовольны, но противоестественно молчали. Наш народ был то ли ленивым, то ли трусливым, то ли любил терпеть. Не важно. Он молчал до последнего. До того момента, когда назад было уже не повернуть.

Я учился на журналистском факультете. Почему-то никакая другая профессия меня не привлекала, поэтому я решил пойти по стопам отца. Перспектива орнитолога отошла на второй план, став постоянным увлечением и в какой-то степени недостижимой мечтой.

Будущий Ивановск тем временем разросся на всю Евразию, вызвав недовольство и напряжение у стран востока, юга и запада. Угроза убер-государства, что не боится пускать в ход ядерное вооружение, если ей что-то не нравится, была неописуемо велика. Слава Первому, что напряжение не переросло в очередную войну, а так и оставалось ярым осуждением действий партии с внутренним насмехательством над их трудами и нашим уровнем жизни. Благо у нас уже давно процветала традиция высмеивать как здравомыслящих, так и заграничных политиков. Телевизор пестрил бреднями, благо хоть количество каналов по-уменьшилось, оставив лишь купленные партией единицы. По ним начали нести откровенное враньё. Многие понимали, что нам лгут, но все молчали. Отец говорил не верить новостям, а только ему. Только в министерстве знают правду.

Я старался избегать телевизоров, отдавая предпочтение изучению тела Ларисы. Дошло до того, что наши родители нас помолвили. Это произошло так же внезапно, как и вскрытие факта наших отношений. Одним осенним вечером нас обнаружил её отец, не вовремя зайдя в её комнату. Никогда бы не подумал, что смогу выпрыгнуть из окна третьего этажа и выжить при этом. Трюк был явно хорошим. Мастерским, я бы сказал. Но уйти от ответственности мне это не помогло. Дядя Миша мало того, что был одноклассником отца, так и его лучшим другом. Вернувшись домой на следующий вечер, я обнаружил всю Ларискину семью с ней в придачу у меня дома. Тогда я трижды получил по шее: в первый раз - за покушение на дочь дяди Миши, во второй- за спаривание в тихушку, в третий - за утайку наших отношений. С навтыканием и наставлением наши отношения одобрили наши отцы, а её мать уже настаивала на свадьбе, готовясь к скорым внукам. Ничему из этого не суждено было произойти.

Новости пестрили заголовками об актах вандализма, совершённых некой группой неопознанных лиц. Это было первое упоминание сопротивления. Они ломали статуи Первого, срывали плакаты, рисовали граффити с карикатурами на министров и Первого с лицами свиней, сидящих за столом и поедающих младенцев. Призывали людей одуматься и свергнуть партию, устраивали митинги и шествия, писали на стенах: «Люди, одумайтесь! Партия использует вас как рабов, устраивает геноцид, ложно обвиняет людей, устраняет всех, кто ей не выгоден! Восстаньте, люди! Мы сильнее партии!». Протестующие были везде: в каждом городе, в каждом селе.

Партия же призывала людей не слушать протестующих, обвиняя их в попытках разрушения Равенства, что вот-вот должно было наступить. Призывала проигнорировать их бредни, а все невзгоды просто перетерпеть.

По их словам, через пару лет наступит будущее куда прекраснее, чем пророчил коммунизм. И на фоне своих слов партия принялась к глобальным правкам. Свобода слова была запрещена. За митинги наказывали заключением от пяти лет до пожизненного. Осуждение решений партии, как и её членов, карается смертной казнью. Осквернение партийной атрибутики карается смертной казнью. Весь мелкий бизнес, что кое-как, но свободно существовал, был запрещён. Большинство брендов, продуктов и товаров исчезало с рынка, вызывая дефицит. Проживание за пределами городов было запрещено. Людей сгоняли из сёл и деревень, предоставляя жильё и работу. В случае отказа, людей расстреливали на месте, либо отправляли на исправительные рудники. Отменили пенсии, материнские выплаты и пособия по инвалидности. Дефицит породил высокие цены, а зарплаты снижались. Мелкие министерства поглощались и соединялись, образуя семь министерств. Повышали рабочий день, норму труда, отменяли выходные.

Пару лет назад все грезили о будущем, предвкушая технологический прогресс, летающие машины, счастливую жизнь без забот. Но, оглядываясь на реальность, я осознавал, что общество регрессирует, а обстановка вокруг становится похожа на девяностые.

Меня поражал факт безмерного терпения нашего народа: их загоняли, как скот, отнимали последнее, запрещали всё и вся, а они только просили добавки. Но даже у такого терпения есть свой конец. Им стал указ о перекрашивании флага государства в серые тона. Недовольных было много: каждый день происходили погромы, расстрелы и аресты происходили каждый час. Близилась революция, что так и не наступила. Закон о легализации продажи спиртных напитков детям от четырнадцати лет поубавил пыл народного негодования, но не остудил его. Недовольные всё ещё были, но теперь их число сократилось до сорока-сорока семи процентов.

Я отчётливо помню тот день, когда критическая масса недовольства перевалила через точку невозврата. Тем вечером я сидел у Ларисы в комнате на подоконнике. Выкуренная мной сигарета полетела вниз из окна, прямо под ноги протестующим. Лариса вечно была на нервах в дни протестов. Она боялась, что в квартиру может кто-то вломиться, что в окно могут кинуть камень или даже что похуже. Она сидела на кровати, обняв колени. Я гладил большими пальцами партийный значок, подаренный отцом. Я никогда раньше не задумывался над этим фактом, но партийный символ с изображением трёх Равных всегда был таким. Может, они всё знали заранее? Может, они всё спланировали?

В комнате царил полумрак. Лишь тускло-белый свет экрана компьютера освещал комнату. Её родители сидели на кухне, пили чай, разговаривали о своём. На улице толпились протестующие. Раздавались крики, вопли, свист, протестные лозунги, призывы. Казалось, что от рокота какофонии сотен голосов вот-вот по-вылетают стёкла. Я наблюдал за людьми, что как собаки, угрожающе гавкали и кидались на живое заграждение из солдат. Солдаты молча стояли, укрывшись стеной из щитов, и терпеливо выносили нападки протестующих и летящие в них камни. Из громкоговорителей раздался голос диктора.

«Товарищи!- Громко и точно раздался низкий мужской голос. -По указанию нашей великой партии, с этого дня комендантский час наступает на час раньше. Просьба всем законопослушным гражданам разойтись по домам или найти укрытие в зданиях. На исполнение даётся тридцать минут. В противном же случае, к вам будут приняты профилактические меры.

Повторяю: Всем законопослушным гражданам просьба в ближайшие тридцать минут укрыться дома или в любом возможном здании.»

Мы непонимающе переглянулись с Ларой. Она на носочках подлетела к окну. Выглянув в него вместе со мной, она увидела взъерошенных и взбешённых людей, собравшихся в кучу посреди улицы. Это была ужасающая картина: на фоне заваленных мусором пустых дорог, в свете тусклых фонарных ламп, горящих бочек, факелов и прожекторов, меж домами, полными зевак, меж рядами побитых фонарных столбов стояла толпа озверевших от эксплуататорства, вооружённых камнями и палками людей. Метрах в пятнадцати-двадцати плечом к плечу, стеной стояли солдаты, вооружённые дубинками и щитами. Тёмно-зелёные каски с такого же цвета забралами скрывали их лица, а бронежилеты - тела.

Медленно, не спеша, одна за одной, резиновые дубинки начали ударяться о металлические листы щитов, становясь всё быстрее и тяжелее. Раскатистые, подобные грому, звуки ударов вскоре захлестнули улицу. Была в этом громе какая-то ритмичность. Все били в один ритм, угрожая всему живому, что способно их улышать. Некоторые из протестующих поспешили убраться, остальные же продолжали стоять.

Не помню, сколько прошло минут, но вот солдаты медленно пошагали в сторону протестующих. В них сразу же полетели камни. Солдаты ускорили шаг, и тогда началась неразбериха. Солдаты начали избивать протестующих дубинками, кулаками и щитами. Кто-то кинул молотов в солдат. Послышался звук выстрела. Среагировав, солдаты открыли огонь по толпе. Началась настоящая бойня. Я прикрыл Ларе глаза ладонью и постарался увести в комнату к родителям. Она стала взвизгивать на каждый крик и выстрел. Стоило нам перешагнуть за порог комнаты, как нас встретил Дядя Миша и торопливо повёл на кухню. На кухне, судорожно и взволнованно вжимаясь в стенку, сидела мать Лары. Я не помню, что они тогда говорили. Было непонятно из-за общего гама. Помню только, что позвонил отец. Я достал из кармана белеющий телефон-кирпич.

- Саш, где ты сейчас? Ты не на улице? - Раздался из трубки взволнованный голос отца.

- Я у Ларки. Пап, со мной всё нормально.

- Саш, тебе придётся переночевать у них. Ни в коем случае не выходи из дома! Ни в коем случае. И им всем запрещай. Сидите до утра. Утром я позвоню и скажу, когда всё закончится, а пока сидите на месте. Твой партийный значок с тобой?

- Со мной, пап, но чт...

- Нацепи его. Кто будет спрашивать, показывай значок, говори, что ты мой сын, показывай паспорт.

- Пап, что происходит?

- Началась чистка, сынок. Выживут лишь лояльные.

- Что за чистка? Я не понимаю.

- Всё завтра, сын, всё завтра. Сейчас главное для всех нас - это оставаться дома, а остальное подождёт. Саша, сынок, присмотри за всеми. И я хочу, чтоб ты знал, я люблю тебя, сын.

- И я тебя люблю, пап.

Всю последующую ночь мы провели в темноте, пытаясь уснуть и отвлечься от происходящего на улицах. Я не мог уснуть до трёх часов. Выстрелы и крики отдалились от дома на сотни метров, но это не облегчало самочувствие. Все спали в одной комнате. Такое решение было принято из-за страха и выбитого стекла в Ларкиной комнате. Шальная пуля прилетела прямо в окно. Я сидел на кухне с Дядей Мишей, напряжённо покуривая, рассуждая о происходящем и дальнейшем. Утром в дверь постучали. В тот момент я выходил из сральника и по нелепой случайности оказался ближе всех к двери. Открыв дверь, я увидел на пороге двух угрюмых людей в форме.

- Добрый день, товарищ. Внеплановая проверка документов. Докуменьтики предъявите, пожалуйста. - Грубым низким голосом проговорил один из них. - И партийный значок, если имеется.

-Здрасьте... К чему это всё? - Неуверенно и с подозрением проговорил я.

- Повторяю - С капельной раздражения проворчал человек в униформе. - Внеплановая проверка документов и партийной атрибутики. В случае отказа предоставлять документы мы будем вынуждены предпринять меры.

- Ладно уж, держите. - С нескрываемой тревожностью и непониманием сказал я, протягивая паспорт и оголяя значок, закреплённый на внутренней стороне куртки.

- Козерогов Александр Максимович значит... угу... а тут у нас...

На этих словах условный уполномоченный умолк, впав в лёгкое недоумение. Повернувшись к напарнику, они начали что-то тихо обсуждать, посматривая то на меня, то на мой паспорт.

- Приносим извинения, товарищ. Мы не знали, что вы из наших. В квартире ещё кто-то есть?

- Они со мной. - Медленно и неуверенно проговорил я.

Уже даже не помню, зачем тогда я так сказал. Может, из-за странного чувства важности и неизвестности, что охватили меня. Не каждому же паспорту им удивляться. Да и из каких-таких "Наших" я был? Только позже я выяснил, что "Наши" - это верные члены партии, а меня к ним причислили из-за отца, что к тому времени поднялся до главного редактора отдела пропаганды. Проверяющие переглянулись меж собой.

-Ладно, товарищ. Всего доброго. - Сказал один из них, передавая мой паспорт.

- Хорошего дня. - Сказал второй.

Я проводил взглядом спины поднимающихся на следующий этаж сотрудников и закрыл дверь. Я предупредил семью Лары о людях, проверяющих паспорта, и рассказал о том, что сейчас произошло. Я попросил их позвонить мне или отцу, в случае, если они опять появятся. Напоследок, поцеловав Лару в щёку, я отправился на улицу.

Во дворе предо мной предстала отвратительная, ужасная картина: девять мёртвых тел, развалившихся тут и там. Один труп лежал на ступенях подъезда, два- на детской площадке, три- на дороге, один переваливался через лавочку, один- в цветочной клумбе и один опёрся спиной на торцевую стену дома на выезде со двора.

От одного только вида мёртвых тел меня охватил озноб, покалывание в пальцах и сильнейшая тошнота. Я сложился вдвое, схватив одной рукой за живот, а второй прикрыв рот. Едва я успел добежать до мусорной урны, как меня вырвало. Рвало меня долго, умеренно. С каждой секундой всё сильнее и сильнее рвало меня остатками пищи. Казалось, что я блюю за всех, кто выйдет сегодня на улицы. Мой желудок уже опустел, но рвотные спазмы всё продолжались, силясь выплюнуть мои органы.

Я кое-как оклемался, хоть меня и продолжали донимать слабость и давление в голове. На губах остался кислый привкус желудочного сока. Дыхание спёрло. Вонь изо рта была невыносимая. Сглотнув слюну с кусочками колбасы и макарониной, я приподнялся, придерживая себя за живот. Окружение лучше не стало, но мой организм уже попривык. Лужи бордовой крови, присыпанной пылью, разливались под телами ушедших. Окроплённые пятнами запёкшейся крови цветы, посаженные в автомобильных шинах. Остекленелые глаза мертвецов, устремившие взгляд куда-то в пустоту. Насекомые, ползающие по остывшим тушам. Я смотрел на всё отчуждённым, измученным взглядом. Пошатываясь, я поплёлся домой, пытаясь не смотреть по сторонам. Тогда ещё никто не знал, но это был первый день того самого Равенства, что царит сейчас.

На фоне событий того вечера расплодились полчища диких собак, сбежавшихся на запах мертвечины. Начались бойни и восстания, переросшие в полноценную гражданскую войну. Именно тогда впервые и зазвучали такие слова, как "Равный" и "Индивидуал". Мы поделились на Индивидуалов-ополченцев, ведомых «Надеждой», олигархией и буржуазийскими идеями западных стран, и на Равных - солдат, добровольцев и тружеников тыла, отстаивающих идеи Равенства и интересы партии. За эти полтора года войны силами партии была расстреляна, взорвана, закопана, сожжена, распылена, измучена и перевоспитана добрая половина Ивановска.

В те годы я работал протоколистом в шестьсот восемьдесят первом воспитательно-регуляторном концентрационном лагере. Мне приходилось присутствовать на допросах и казнях, вносить в протокол каждый затраченный патрон, каждый миллилитр бензина, каждое выбитое в разгаре пыток слово.

Гуманизм – слово, стёртое из лексикона ещё до войны. Оно бесполезное, не имеющее смысла, неэффективное. Гуманистов и философов больше нет. Рассуждать о жизни мог не каждый. Не то, что садисты и садизм. Садизм был намного эффективнее, полезнее, поощряемей, выгодней и распространённей. Ни на одной войне не выбивали информацию из пленных, путём спаивания чаем и раскуриванием сигарами. Ещё одним плюсом садизма была маниакальность, глупость, слепость. Садист, словно тринадцатилетний подросток-наркоман, страдающий аутизмом, готовый слепо следовать за указаниями дилера и быть послушной собачкой, лишь бы давали очередную дозу. Именно из-за доступности и численности "болевых наркоманов" в рядах армии, пытки и стали основным вектором добычи информации.

Мне запомнились лишь три дня из пятисот сорока восьми дней войны. Мой организм постарался уберечь меня от стресса пережитого, стерев многие детали тех времён из моей памяти, но некоторые из них отпечатались во мне навсегда. Я начал бояться пролетающих над головой самолётов и вертолётов. Каждый раз меня охватывала раздирающая паника. Хотелось зарыться как можно глубже под землю. От громких хлопков меня всего передёргивало, а нутро выворачивалось наизнанку.

Я помню тот день, когда я заработал свою седину. В то время шёл третий месяц войны. Это было холодное зимнее утро. До моего прикрепления к концлагерю я служил в тысяча девятьсот седьмом выездном расстрельном отряде. Я записывал имена и фамилии государственных изменников, приговорённых к немедленному расстрелу на месте.

В то утро наш отряд попал под обстрел мятежников. Один боец, совсем ещё молодой, ни разу не стрелявший, а лишь наблюдавший за расстрелами, с нескрываемым отвращением вышел на заваленный обломками домов и сгоревшими автомобилями перекрёсток, переговариваясь с командиром отряда на тему фактора виновности, как в одну секунду его череп лопнул, словно капитошка, забрызгав всё вокруг своей кровью и ошмётками мозгов. От неожиданности весь отряд упал ничком. Обстрел шёл со здания бывшего универмага: снайпер на четвёртом этаже, три бойца на втором и ещё четверо на первом.

Перебежками мы укрывались то за одними обломками, то за другими, занимая наиболее выгодное положение. Я не был солдатом, да и оружия у меня не было. Лишь справочник с инструкциями, планшет, пара карандашей и рулон бумаги. Поэтому я старался держаться вдали от бойни, но и поближе к остальным.

В очередной перебежке пули свистели в метре от меня, оставляя за мной шлейф из пулевых отверстий в асфальте. Забежав за укрытие, я прижался спиной к обломку внешней стены. Мгновение передышки и... свист. Близкий, колкий, давящий на нервы. Моя ушанка упала в двух метрах от меня. Я согнулся, прикрыл уши руками, поджал к себе ноги. Звуки ответной пальбы затмевало тяжёлое нервное биение сердца в аккомпанемент тяжёлому, сбившемуся дыханию.

В пылу боя я даже и не заметил, как погибло ещё двое солдат из нашего отряда, как две осколочные гранаты и девять автоматных магазинов спасли нам жизни, оставив нас посреди перекрёстка подсчитывать потери и оправляться от неожиданности. Обратно мы добирались изрядно потрёпанными и поникшими. Три трупа и шесть раненных - такова цена одного выездного расстрела. Всех, кого не задело физически, задело морально: кто-то из отряда начал ссаться по ночам, кто-то по несколько часов смотреть в стену, а кто-то панически боялся притрагиваться к оружию. Один лишь я скрывал свои травмы. И, как вскоре оказалось, не зря. При осмотре в лазарете молодая пухлая медсестра подметила моё везенье. А через две с половиной недели сослуживец заметил появление седины на моём затылке.

По телевизорам в то время круглосуточно показывали признания кающихся военнопленных. Капитаны дивизий, генералы, агитаторы, олигархи - любые хоть сколь либо важные верхушки сопротивления.

«Я -Померчук Анатолий Викторович. Я каюсь перед партией и народом нашего прекрасного государства, признавая себя виновным во множестве преступлений. Я неоднократно совершал половые акты с представителями моего пола, ел собачьи фекалии, насиловал малолетних девочек и кошек, нападал на соседей, подсматривал в туалетах, лентяйничал, убивал десятки солдат и мирных жителей, ежедневно пил урину, презирал гигиену, оскорблял партию, красил волосы, восхищался западным образом жизни и никогда не любил водку, выливая каждый раз, когда мне её наливали. От всей своей прогнившей души, я умоляю партию осудить меня и приговорить к самой жестокой мере наказания.»

Кающийся выглядел, как пациент психиатрической клиники: избитый, измученный, с фингалами под глазами, недостатком зубов, плешью, сломанным носом. Большинство верило откровенному вранью партии и не замечало подвоха. Мало ли где он мог получить все эти травмы. И только имевшее ум меньшинство знало, что это обман.

Новый день, новый кающийся. Один текст.

«Я -Матронова Анастасия Олеговна…»

«...Виктор Сергеевич...»

« ... Я каюсь...»

«... Признаю себя виновным во множестве преступлений...»

«...Половые акты...»

«...Красил волосы...»

«...От всей своей прогнившей души...»

«...Приговорить к самой жестокой мере наказания...»

После публичного признания обычно шли казни. Много казней. Все без исключения кающиеся подлежали расстрелу на камеру. На смену признаниям показывали мотивационно-призывные ролики. Под звуки фанфар и хвалебные речи, облизывающие воинское ремесло, защиту родины, семьи и партии, маршировали ряды солдат, одетых в зелёные каски с забралами, камуфляжной форме, бежевых бронежилетах, об которые то и дело ударяются свисающие на лямках автоматы, которым не нашлось места в занятых щитами и дубинками руках. На фоне марша красовался новый серый флаг с сияющим на нём символом партии. Даже в отсутствии красочности он казался красивым, строгим, эстетичным. Гражданских в те времена зомбировали различными развлекательными передачами, отвлекая от происходящего за окном.

Второй тяжёлый день войны, изъятый из чертогов моей затуманенной памяти, всплыл наружу. Был летний день. Я подсчитывал и подвергал учёту партию поступившего груза. Две тонны ящиков с патронами калибра 7,62 мм. Двадцать два ящика с автоматами. Триста килограммов сухпая. Три больших ящика с медикаментами. Я стоял на третьей ступеньке вокзального крыльца. За моей спиной стояло разбомбленное, но ещё рабочее небольшое здание вокзала. Мы разгружали недельную поставку снабжения, прибывшего на поезде.

Я стоял в тёмно-зелёных мешковатых штанах и белой, промокшей от пота майке, прилипшей к моему телу. Запах пота разбавлял пахучий дым сигарет. Вакуум из рычания грузовых машин, пыхтения и матов солдат, грузящих ящики, прерывал тихий, слышимый только мне, поспешный треск тлеющей сигареты. Вспомнив классическую песню о группе крови, я стоял, слегка пританцовывая, погружённый в подсчёт и нашёптывание строчек из песни. Из-за какофонии звуков и увлечённости работой, я кое-как уловил нарастающий жужжащий звук приближающегося самолёта. Один боец окликнул остальных об приближении самолёта, но было уже поздно. Проклятые Индивидуалы скинули на нас бомбу, но неудачно.

Бомба упала далеко от машин и поезда, задев лишь четверть груза и несколько бойцов, включая меня. Ударной волной меня снесло со ступеней, откинув на метра полтора-два. Меня кувыркнуло три раза, ударив в конце лбом о землю. Кое-как поднявшись на колени, я жадно вонзал пальцы в рыхлую землю, набирая мелкие горсти и осыпая голову. Голова кружилась, земля уходила из-под ног, в ушах стоял оглушительный звон. Каким-то чудом меня не задело осколками, оставив лишь лёгкую шишку. Мне вновь повезло, и я вновь ни о чём не сообщил медсестре. Сослуживцы говорили, что я в рубашке родился. Возможно, отчасти они и были правы. Остальным повезло куда меньше: одного разорвало на месте, троим изрешетило спину осколками, двоих ранило, а сержанту оторвало ноги. Спустя неделю сержант повесился на портянках, не желая мириться с судьбой калеки. Как выяснилось, самолёт подбили спустя минут двадцать в сорока двух километрах от нас.

На последующем осмотре у всё той же пухлой медсестры, она, как и я, как и сослуживцы, вновь подметила факт моего везения. И на правах главного везунчика я пригласил её вечерком на маленькое свидание. Конечно, если бы не долгое отсутствие женщин в моей жизни, я, скорее всего, никуда бы её не приглашал, но в тот момент она показалась мне по-ангельски привлекательной. Итог мне не особо понравился. Бывало и лучше.

Воспоминания о третьем дне перекрыли остатки от прошлого. Два месяца до конца войны. Меня уже четыре месяца как перевели работать в концлагерь. Первые месяцы работы выворачивали меня наизнанку. Мне было невероятно трудно держать себя в руках от всех тех ужасов, что происходили на моих глазах. Ночи бессонницы, холодный пот по утру, отсутствие аппетита. Палачей так сильно не мучает совесть, как наблюдателей. Сам факт бессилия терзал душу сильнее, чем стая голодных волков тушу раненного оленя.

Я помню тёплое утро весны. Я сидел на лавочке у КПП и пил крепкий чай из жестяной кружки. Наш концлагерь располагался на территории бывшего лицея и граничащего с ним спорткомплекса "Белый Мишка". Мне уже и не вспомнить, по каким причинам концлагерь располагался в рамках города. Возможно, из-за удобного позиционирования или из-за близкого расположения к потенциальным Индивидуалам. Не помню. Лагерь располагался на северо-востоке. На юге и юго-востоке всё ещё шли бои.

Я сидел и ожидал, пока мой сменщик сдаст ночную смену. Вместе со мной в дневной смене работало ещё пятеро человек. Они, как и я, ожидали сменщиков, прогуливаясь по двору. Помимо сторожей и протоколистов во дворе стояли и призывники, прибывшие для оказания содействия по утилизации мёртвых тел. Пока одни слушали вводный инструктаж, другие разгружали ящики с объедками для заключённых.

На мёртвой голой берёзе сидели сороки, заливаясь своим кривым искажённым смехом. Они насмехались над нами, сидя на самой верхушке, чувствуя себя на высоте в безопасности, и ждали, пока повар выльет остатки вчерашнего супа в канаву.

Один призывник начал спорить с сержантом, вызвав ожидаемую реакцию.

-И-ДИ-ООТ!!! НЕ СМЕТЬ ОБСУЖДАТЬ ПРИКАЗЫ НАЧАЛЬСТВА!! Скажу прыгать - будешь прыгать, скажу драться - будешь драться, скажу умереть во славу партии – умрёшь! Воскреснешь и умрёшь снова! Я ясно излагаю, щенок?

Сержант у нас был человек суровый. Старой закалки. Поговаривали, что он брата родного в местных подвалах стравил, из-за различия политических взглядов.

Бедный юнец за свою дерзость был приговорён к тридцати кругам вокруг лагеря и ночному дежурству. Бедолага.

К моей руке ластилась немецкая овчарка, проживающая в будке на КПП. Поразительно, что такая суровая и жестокая собака, прогрызающая конечности беглецов до костей, сидела и облизывала мои пальцы, изредка поскуливая в ожидании завтрака.

Пыльный школьный коридор, раскрашенный в бледно-зелёный и белый цвета, с облезлой от упадка краской, оголяющей цементные стены. Бледно-бордовые лавочки, расположенные под окнами, выходящими во двор. Сидящие на лавочках люди. Худые, бледные, покрытые синяками и ссадинами, одетые в рваные тряпки, что раньше были одеждой. Кто-то сидит в одних лишь трусах. У шести-восьми человек перемотаны бинтами головы. Глаза у всех мутные, отречённые, засевшие глубоко в фиолетовых пухлых мешках от синяков. Бедняги сидели тихо, прижавшись друг к другу. Кто-то тихо посвистывал сломанным носом, кто-то бормотал себе под нос, а кто-то нервно телеграфировал скрюченным пальцем по бедру. К несчастью, они не были пациентами психиатрической клиники, хоть и выглядели словно лоботомиты. Они - агитационные пропагандисты, приговорённые к электро-перевоспитанию на электрическом стуле.

В реестр электро-перевоспитания входят: водные процедуры в виде обливания ведром холодной воды каждые четыре часа, минимум калорий, физические нагрузки, промежуточный сон в три, а если повезёт, то и четыре часа, избиение кулаками раз в полтора-два часа и электротерапия в 450-660 вольт раз в сутки от пяти секунд до одной минуты. В качестве исправительной профилактики также использовались беседы с психологом-агитатором и демонстрация патриотически-призывных видеороликов. Все пять кабинетов на первом этаже левого крыла были отданы под кабинеты электро-перевоспитания и перевоспитания лгунов-агитационщиков в частности.

«Пусти ток - очисти разум - спаси Родину».

Я проходил через весь этот тихий ужас к лестнице в конце коридора. Ближайшая ко мне дверь отворилась, с хлопком ударившись о стену. Крепкий широкоплечий воспитатель выставил за дверь пациента, держа за загривок, и лёгким жестом швырнул его в стенку меж окон. Пациент с хлопком и хрустом ударился головой о стену, упал и больше не двигался. Никто не среагировал. Вокруг стояла напряжённая безмятежность. Один только я шарахнулся и сделал шаг назад. Воспитатель прошёлся до следующего пациента, взял его под руку, кивнул мне в качестве приветствия и повёл на перевоспитание нового пациента. Я надеялся, что он перевоспитается быстрее, чем умрёт. Если бы я своими глазами не видел сломленных, но перевоспитавшихся агитационщиков, то я бы подумал, что из этого кабинета только два выхода: в дурдом и на кладбище.

Третий этаж. Крыло интенсивных допросов. Рядом находилось крыло радикального перевоспитания и крыло принудительного покаяния. С отдышкой, но я поднялся по лестнице, остановившись перевести дыхание. Из окна открывался вид на гимназийский двор, спортивный корт, бассейн, пять заваленных братских могил и пятиметровую траншею, глубиной в метр девяносто два - девяносто три сантиметра. Фонарные столбы, украшенные флагами государства, самовольные флаги, нарисованные на простыне и изображающие то палочных человечков, то матерные слова. Воспитательные плакаты, развешанные повсюду, навес со скрывшимися под ним мусорными баками. Во дворе четверо Равных вели подсчёт разложенных в чёрных мусорных мешках тел. Шесть десятков мешков. Судя по размерам, можно предположить, что в них лежали очень худые тела, приблизительно в сорок шесть килограммов весом. Итого транспортировке подлежало приблизительно две тысячи семьсот шестьдесят килограммов мяса и костей. Обычно тела перевозят с перераспределёнными заключёнными, для экономии времени и средств. Но эту партию, похоже, будут вывозить на отдельной машине.

Дверь в кабинет №319 была приоткрыта. Из-за неё доносились приглушённые звуки шлепков, всхлипываний и чьё-то невнятное бормотание.

С лёгкой отдышкой я зашёл в кабинет. Бывший учебный класс был невероятно пуст и сер. Массивное деревянное кресло, прибитое к полу посреди комнаты. На нём проводились интенсивные меры допроса. Крайне неудобная вещь. Оно чем-то напоминало гинекологическое кресло: такие же ложе для ног, ремни на подлокотниках и спинке, короткая вырезанная полоса под областью паха. В этот паз входило лезвие бензопилы во время процесса радикального допроса. Гениталии для людей дороже сокровищ, так что не удивительно, что за их целостность они готовы продать и родину, и мать.

Дырявый, грязный и пыльный линолеум украшали пятна тёмно-бордовой запёкшейся крови, частично стёртые и размазанные следами множества подошв. Дряхлый табурет с мирно ждущей своего часа бензопилой на ней. Две школьные парты, стоящие у доски. Три школьных стула, стоявшие у парт. Два больших металлических шкафа у дальней стены, две медицинских тележки с допросными и покорно-мотивирующими инструментами: иглами, пинцетами, скальпелями, крючками, зажимами для век, проводами, молотком, плоскогубцами, парой деревяшек, двумя обычными и одним шипованным кастетами, мотком верёвки, леской, парой перчаток, бутылкой водки, флакон глазных капель с составом из серной кислоты, пачкой перца и пачкой соли. Под окном стоял деревянный военный ящик, ведро для умывания и ведро с холодной водой.

У кресла, стоя на посиневших коленях и тихо всхлипывая, принимал удары пленный со связанными руками, в одних трусах и с мешком на голове. В жалкой попытке избежать очередного удара по голове, он выставил свои хлипкие крючковатые ручки над собой. Мнимая защита пала. Очередной удар прилетел ему в район лица.

Профилакторно-предварительные физические воздействия по отношению к пленному-будущему перевоспитаннику проводил воспитатель Андрей Махро. Бывший Поляк, гора мышц. Суровый, но справедливый отец, весельчак, преданный патриот, отличный служащий и просто хороший человек. Если, конечно, не брать в расчёт то, что он делал на работе.

На стульях у парт сидели два патологоанатома и играли в карты, попутно обсуждая быт вне работы. Двоих худых, дотошно пунктуальных, вечно шмыгающих носом врачей-недоучек, от зеркальной схожести различали лишь лица и цвет волос. Святослав, сидевший слева, был блондином с короткими кудрями, детским лицом и мелким носом. Антон - брюнет, с вечно надменным выражением лица и деформированным правым ухом.

Рядом со входом стоял Борис Владимирович, прикреплённый к этому кабинету психолог-воспитатель. Добрейшей души, без пяти минут старичок со слегка поседевшими гусарскими усами, мелкой бородкой, лужайкой на голове, морщинистым лицом и вечно добрыми усталыми глазами. Тихо и неспешно он записывал что-то, то и дело прерываясь на подсчёт чего-то в мыслях. У его ног лежало переносное устройство для пуска тока, размерами не превышающее ящик с инструментами.

Я поздоровался со всеми и сглотнул комок плотных пресных слюней. Они поздоровались в ответ, и мы неспешно приступили к началу допроса. Поставив на парту диктофон, я достал планшет и сел рядом со Святославом. Согласно закону о допросах, я должен записывать всё как письменно, так и на диктофон, попутно записывая собственные размышления и поведение остальных участников допроса для выявления скрытого Индивидуализма.Сострадание к пленным – всё равно что Индивидуализм.

Святослав достал нам с ним по сигаретке, поджёг и с еле слышным матом отдал ставку Антону. Андрей усадил пленного в кресло, и вместе с Борисом Владимировичем они покрепче закрепили его в нём. Индивидуал сопротивлялся, брыкался, пытался высвободиться и заслуженно отхватил ещё три крепких удара в область почки. Бедному Борису Владимировичу даже досталось по щеке от вырвавшейся руки Индивидуала.

Закрепив его окончательно, Андрей стянул с его головы мешок, оголив всему миру ту мерзость, что когда-то была головой. Первой ассоциацией с увиденным была мёртвая, неделю как сгнившая, облезлая кошка, валяющаяся в какой-нибудь канаве под плёнкой из тины и рваных мусорных пакетов. Опухшее от побоев лицо, потерявшее свою изначальную форму, опухшая челюсть и щёки, отёкшие глаза, морщины, рваные опухшие уши, редкие клочки тонких, еле заметных бесцветных волос.

Я нажал красную кнопку диктофона и начал запись, дав отмашку остальным. Откашлявшись, Андрей поправил форму и выровнялся.

-Говорит и проводит допрос Андрей Махро, Воспитатель шестьсот восемьдесят первого воспитательно-регуляторного концентрационного центра. - Проговорил он со всей серьёзностью уже давно заученный текст. -Также со мной при процедуре допроса присутствуют: Святослав Бряцев и Фанаренко Антон - травматологи-патологоанатомы, прикреплённые для оказания первой помощи и фиксации времени смерти. Таринцев Борис Владимирович - психолог-воспитатель. И Козерогов Александр - протоколист. Контрольное время: 9:14. Допрашивается: Некий Ян Дмитриевич. Некий - это фамилия… так, для ясности протокола. Ян подозревается в оказании содействия силам Индивидуализма, предательстве партии и родины, краже трёх десятков тонн конфискованных матрёшек с продовольственного склада тысяча сто двадцать первого центра передержки и распределения беженцев, и перевоспитанных, а также в раскрытии местоположения секретных баз.

Итак, приступим к допросу. -Безэмоционально сказал он и нанёс очередной удар в грудь пленника. -Ян Дмитриевич, давайте по-хорошему. Мы ведь не хотим вам зла. Просто скажите нам, куда вы дели матрёшек?

-К-к-каких ещё ма-ма-матрёшек? Я н-н-не п-понимаю в-в-вас.

-Прошу, постарайтесь вспомнить. Вам же не нужны проблемы?

-П-п-пожалуйста, отпустите ме-ме-меня...я ничего не делал, эт-эт-это ошибка. - Через слёзы и рыдания промямлил пленный. Его слёзы и сопли стекали по искажённому страхом и отчаянием лицу, перемешиваясь в мерзкую кашицу.

-Ошибка? Вы считаете, что партия может ошибаться? Или считаете, что партия - ошибка? Вы же понимаете, что это бред, клевета и предательство? Партия не может ошибаться. Её слова - чистая правда.

-Я ни-ни-ничего не к-к-крал. Эт-эт-это всё ложь. Я ни-ни-никогда н-н-не брал ма-ма-трёшек. Я во-о-обще из другого центра. Отпустите меня, п-п-рошу вас. У ме-е-ня дети.

-Значит не хотите по-хорошему, да? Хорошо. Мы найдём способ сделать вас чуть сговорчивее.

Допрос длился три часа сорок минут. За это время нам удалось выяснить, что он повинен во всех обвинениях и действительно кается в них. Правда ли это на самом деле, нам уже не суждено было узнать - его уволокли на перевоспитание.

Процесс допроса шёл туго, и для стимуляции большей покорности было принято решение на эксплуатацию допросных инструментов и техник: избиение палкой, засовывание под ногти игл, пуск лёгкого, безболезненного для нас тока по иглам, вырывание ногтей стопы, дробление мизинцев, ампутация фаланг безымянных пальцев, нанесение поверхностных неглубоких режущих ранений с последующей обработкой крупицами соли. В перерывах прибегали к водным процедурам в виде задерживания дыхания под водой с последующим обливанием. В попытке выяснения местоположения украденных матрёшек в ход пошла даже мирно отдыхающая бензопила.

В результате в резервные донорские хранилища мы получили: три почти целых зуба, парочку граммов кожи, мышц и кальциевой крошки, полученных с мизинцев и фаланг, восемь ногтей со стоп и одного почти целого, признавшего свою неправоту покорного будущего перевоспитанника. Бойцам на фронте явно куда больше нужны мышцы и кожа, чем перевоспитанному патриоту.

Как сказал мне однажды наш главный воспитатель: «Мучения открывают замки человеческой покорности и воли, развязывают язык и делают человека более склонным к диалогу. Страдания перевоспитывают людей, закаляют их, переформировывают их на эмоциональном и интеллектуальном уровнях, перестраивают модель поведения и сдвигают некогда непокорные ледники характера. Лечат от всех болезней души и психики. Молодят. Убивают в восприятии малейшие сигналы телесных болезней. Их комбинация - это нечто идеальное, уникальное, совершенное.

Процесс перевоспитания - это очищение от грязных, беззаконных, еретических мыслей, лечение от непристойного, недопустимого поведения, обнуление до заводских настроек и создание новых на основе старых, умерших, стёртых, еретически грязных, но слегка подправленных основах жизни, мировоззрения и любви.

Мы создаём из них идеальное общество. Покорное, чистое, правильное. В них нет изъянов, нет жалких, чуждых нам сожалений, чувств и эмоций. Предательство, саботажи, осквернение идеалов Равенства и партийных личностей, содействие и покрывательство Индивидуалов, все грехи прошлого просто невозможны. Они более не смогут пойти против нас. Перевоспитанные должны сказать нам "Спасибо", "Большое спасибо". Это меньшее, что они могут сделать в знак признательности нам, партии и процедуре перевоспитания.»

Он говорил это так спокойно и непринуждённо, будто так и должно быть. Будто это естественно.

Хоть товарищ Павлов и был неоспоримым гением перевоспитания, но его слова, его интонация, его трактовка... Гениальность и безумность всегда ходили рука об руку, но в нём... в нём не было границ. Гениальность перемешалась с безумством, слившись в новую, необузданную, неизученную, устрашающую субстанцию, что бурлила в его партийно-правильном уме.

Полевая оперативная группа экстренного реагирования, расстрелов и бессмысленных физических насилий, кратко П.О.Г.Э.Р.Р.Б.Н. или " Погребальники" выехали на другой конец города, в раскрытое в процессе допроса место в поисках подлых Индивидуалов, укравших матрёшек и готовящих нападение на секретные базы, которые, как позже оказалось, находились вообще в других местах.

Я стоял на рыхлой земле, усыпанной опавшей листвой и перерубленными кореньями. Червь прогрызал комья земли, выползая на лучи жаркого солнца рядом с подошвой моего кирзового сапога. Два часа дня. Время устранения неисправимых.

Я подсчитывал и сверял людей из расстрельного списка, чиркая галочками в оконца рядом с именами. Четыре женщины и шесть мужчин разных размеров, наций и возрастов. Один четырнадцатилетний мальчик-подросток, одна шестилетняя девочка и один младенец неизвестного пола, рыдающий на руках у матери. Они боялись. Все боялись. Пинками их заталкивали в траншею.

Рядом со мной стоял младший сержант, командующий расстрельной командой, и покуривал сигару. Широкая струя дыма разбивалась надвое о моё предплечье. Он пялился в мой планшет, отвлекая и раздражая меня. Шесть солдат стояли шеренгой, перешёптываясь о своём. Я заполнил и сверил список - тринадцать имён вычеркнуты из истории. Младший сержант докурил, рявкнул на солдат, выровняв их по струнке, и приказал прицелиться.

Паника и последние попытки спастись от расстрела были пресечены подошвами ботинок и парой грамм свинца в голени и бёдра. Младший сержант высокомерно обвёл взглядом сжавшуюся от страха толпу, резким движением выровнялся и рявкнул команду своим низким басистым голосом:

«Залп! Две с половиной секунд передышки - Залп! Залп! Залп! Залп!» Семь залпов. Сорок девять выстрелов. Тринадцать разорванных до состояния кровавой каши тел. Триста девятнадцать граммов свинца в телах и четыреста семьдесят два и четыре грамма на земле. Сорок восемь гильз от "калаша" и одна от нагана младшего сержанта. Подросток оказался на удивление живучим, и младший сержант сам вызвался его добить. Мой желудок опустел после первых отстреленных пуль, вгрызшихся в тела казнённых. Крики были не долгими. Они заглохли на фоне рокота выстрелов.

Эту кучу тел засыплют позже, как только скопится достаточно казнённых. Раньше тела расстрелянных относили в импровизированный крематорий и сжигали или же замачивали в бочках с кислотой, но в целях экономии силы времени и средств, было принято решение сгонять неисправимых в ямы с трупами, а потом просто засыпать землёй.

Помимо перевоспитания и проведения допросов, в лагере проводилось и перераспределение новоприбывших пленных. Мужчин и женщин, стариков и старух - всех совершеннолетних подвергали процедуре перевоспитания. Беременные подлежали определению в отдел министерства Здоровья. Дети и подростки отправлялись в детские радикально-воспитательные учреждения закрытого типа и подвергались суровой воспитательной методике, местами даже более жёсткой, чем наше нынешнее воспитание.

Неисправимые же - это люди, невосприимчивые к методам воспитания, со стойкими Индивидуалистическими идеалами в голове и таким же стойким телом. Те, на кого зрятратится сила, время и ресурсы, или же те, кто так или иначе не уместился в список на перераспределение. К неисправимым приписывались и дети, и беременные. Для нас это было не важно.

Мы издевались над ними, травили и загоняли, убивали и зверствовали. «Это не военное преступление, если партия поощряет это!» -как-то раз так выразился наш громогласный сержант. И ведь с ним нельзя поспорить. Мы вешали Индивидуалов и неисправимых, сжигали их заживо, травили газом, расстреливали, закапывали живьём, топили, окунали в кислотные ванны, скармливали псам, резали, давили, морили голодом, варили, казнили на электрическом стуле, сверлили, приколачивали к столбам. Было шесть-семь случаев, когда квартет из Индивидуалов прибивали ступнями к двум балкам и заставляли пробежать так вокруг здания. Таких издевательски называли "Лыжниками". Если бы мы проиграли в войне, то нас бы провели через девять кругов ада, лишь бы мы хоть на крупицу испытали на себе все те муки, что сами и причиняли другим.

Вечером я сидел в столовой и ожидал сменщика. По телевизору показывали отрывки работ военных репортёров. Короткие, заснятые на полях сражений ролики, мотивирующие и демонстрирующие силу и могущество нашей Равной армии. По сигналу свистка рота солдат выбегала из окопа под плотный подавляющий огонь. Благодаря великому монтажу министерства Истины, ни один из солдат не погиб от встречных выстрелов, местами даже проходящих сквозь них. Никто не замечал подвоха. Все думали, что так и должно быть, что мы непобедимы, что если пуля проходит сквозь человека, не навредив ему, то так и должно быть. Замечал только я. Только я подозревал, что что-то не так. Я чувствовал себя избранным. Пророком. Человеком, что видит куда больше остальных. И это меня пугало.

Война закончилась так же внезапно, как и началась. Я завтракал в столовой, когда по новостям передавали о победе. Пара сотен ракет разбомбила остатки сил Индивидуалов, положив конец войне.

Радость - явно не то слово, каким можно описать нашу реакцию. Счастье, эйфория, облегчение - это мы и испытывали. Но мы не радовались миллионам смертей или полному уничтожению врага. Нет, конечно нет. Мы радовались самому факту окончания войны, радовались концу кровопролития, радовались концу бессмысленной жестокости, пыток и зверств.

Но чувство радости быстро сменилось чувством обречённости. Из-под обломков руин бывших домов, из-под гор радиоактивной пыли, из подвалов и бомбоубежищ, воспитательных и передерживающих лагерей, измученные, обездоленные, отчаявшиеся, но с лёгким чувством надежды, люди выползли на поверхность. На поверхность, полную солнечного света, без падающих с неба бомб и пролетающих самолётов. На партийно-правильную поверхность...

Помню обращение Первого к народу спустя всего месяц после войны. Был очередной трудный вечер восстановления государства. Обращение Первого началось внезапно. После очередного выпуска новостей.

«Товарищи, я считаю, настало время нам поговорить.-Слегка удручённо и устало проговорил Первый. Он склонился над полукруглым столом, сложив руки в замок. Его лицо источало серьёзность, напряжение и устрашение. -Я хочу поговорить с вами обо всём случившимся.

Мы дали вам образование. Лучшее образование в мире! Лучшее и доступное, для всех и сразу. Вы помните, что было раньше? Помните? Помните, насколько трудно было раньше получить высшее образование? Сколько бюрократов приходилось обходить? Сколько взяток приходилось давать, лишь бы только поступить? Помните, сколько было неучей? Мы убрали вступительные баллы, подняли заработные платы учителям, дали людям не шанс, не возможность, а право спокойно выучиться на желаемую профессию!

Мы дали вам жильё, работу, средства к существованию! А что же вы? Как вы отплатили нам? Как вы отплатили своей семье, друзьям, знакомым? Вы были недовольны. Вы кричали, просили больше! Ещё и ещё! Больше денег, меньше работы, больше анархии, больше "свободы", больше привилегий! А что потом? Вы начали убивать всех воспитанных и благодарных! Вы начали убивать невиновных: братьев, соседей, стариков и детей! Но даже так мы нашли в себе силы простить и перевоспитать вас! Мы показали вам, как счастливо мы жили бы при Равенстве!

Товарищи, родные мои! Я призываю вас сплотиться! Сейчас нам как никогда необходимо сплотиться воедино. Впереди нас ждёт восстановление нашего великого и прекрасного государства!

Глядя на вас, на свой любимый народ, я понимаю, что у нас есть не просто надежда, а уверенность в завтрашнем дне! Я знаю, мы сплотимся, и Равенство воцарит в каждом сердце! И в доказательство того, что вы трудитесь на благо общества, на благо своей семьи и на благо своего будущего, а не на кошелёк буржуазии, с этого дня и навсегда Я - Шадилин Иван Борисович, отказываюсь от отчества, отказываюсь от фамилии и отрекаюсь от имени, передавая его вам.

Теперь Вы - Иваны! А я, как ваш скромный слуга, отныне и навсегда беру номер, но не имя - Первый! Да сплотит нас Равенство и имя наше, равное! Впереди нас ждёт множество свершений, но я знаю, Равенство не за горами!»

Многим такой поступок показался благородным. Отречение от собственного имени во благо граждан. Что может быть более благородным? Ближайшие две недели паспортные столы были завалены работой. Поначалу люди добровольно переименовывались, но на фоне реформ восстающего Равенства паспорт с Иван-именем был у всех. Даже у меня с отцом такие были. Благо, вскоре нас освободили от этой ноши.

С передачи имени гражданам государства началось великое Уравнение. Принудительное переименовывание населения. Кто не шёл сам, того гнали кирзовым сапогом. Государство переименовали в Ивановск, а города - в Иван-города. Столицей же стал Иванград- место столь закрытое, мифическое и легендарное, что каждый приказ, исходящий оттуда, был сродни божьему слову.

Бог у нас тоже появился. Хоть при коммунизме бога и не было, но спустя месяц-два после принятия закона о переименовании населения, партия объявила Равенство не просто идеологией, а самой настоящей полноценной верой, где Ивановск был раем, Первый - богом, министры - святыми, а Равные - небожителями. Жизнь после смерти тоже была: после смерти Равный, точно как и при жизни, трудится на партию, только уже в другом, загробном мире, борясь с бесами-Индивидуалами, что лезут из врат ада, дабы совратить умы юных заменителей и порушить Равенство. Для поклонения Первому даже сколачивались алтари, а вскоре были созданы специальные отделы министерства Равенства, пародирующие церкви. Верить обязывались все, но экзальтировали лишь Низшие, да Средние.

Началась крупнейшая чистка в истории планеты. Даже третий рейх позавидовал бы ей. На измученный и податливый народ давила пропаганда партии, призывающая отречься от всех, кто не похож на большинство: от рыжих, загорелых, желтокожих, чернокожих, блондинов. Многие от страха скупали дефицитную краску для волос и перекрашивались, пока было время. Первые же обыски раскрыли девяносто процентов лже-Равных, перекрашивающих волосы в партийно-приемлемые цвета.

Полицию оперативно заменили на Равноборцев. Я никак не могу припомнить, откуда они вообще взялись. Просто как из воздуха. Отряды полицейских буквально за месяц заменили Равноборцами. Помню, как отменяли призыв, войска распускали, оружие изымали. Профессия "Полицейский" перестала существовать, как и специальные учебные учреждения. Начались обыски. Изымали всё безвозвратно, оставляя лишь привычные нынешнему времени предметы интерьера. Недовольных такому безобразию и воровству, естественно, переубеждали в своих мыслях хорошим ударом приклада. Иногда даже и двумя. Создали исправительные рудники, куда ссылали семьи олигархов, Индивидуалов и заговорщиков.

До меня как-то дошёл слух, что сейчас на исправительных рудниках живут и трудятся мутанты-уродцы, что некогда были людьми. Верить в правдивость этих слухов крайне неразумно, но самые большие поставки патрон идут именно туда, а это уже что-то да значит.

Началось негласное классовое деление. Все спонсоры войны, важные работники министерств, губернаторы и их семьи, генералы, учёные - вся элита того времени стала Наивысшими. Те, кто был важен партии, но был менее почётен, стали Высшими. Бюджетники, такие как учителя, офисные работники, журналисты, научные сотрудники – все, кто так или иначе был завязан на умственной работе, стали Средними. Пролетарии же стали Низшими.

Труд не обесценили, а уровняли, избавив нас от изобилия зарплат и денег в частности. Больше не было неравенства в плане рабочего труда и его оплаты. Пахали все. Зарабатывал… никто. Да и какой был смысл в деньгах, когда партия предлагала товары почти бесплатно?

Кто-то был недоволен не просто возвращению талонов, но и их распространению на все товары. Одежду тоже отобрали, выдав одежду, определённую по классу.

Моего отца должны были определить, как Наивысшего вместе со мной, но, в период бюрократической возни длинною в месяц, мой отец покинул этот мир. У него остановилось сердце. Прямо во сне. Я остался один против всей жестокости и несправедливости этого мира, против бюрократической системы, против соседей и против самого себя.

Война изменила меня. Ослабила. Потеря отца убила меня окончательно. Я ничего не хотел. Не понимал. Не хотел понимать. Но принимал. Я поддался системе. Я стал Рабом. Я стал Равным. Стал Высшим.

Из-за внезапной смерти отца сломалась вся бюрократическая рабочая цепочка. Меня могли бы скинуть к Средним, но значимость моего отца и риск утраты ценного кадра поменяли их решение в пользу золотой середины. Я занял последнее рабочее место моего отца. Так появилась должностная монархия, а вскоре и остальные законы моего настоящего.

Всех бородатых настойчиво«попросили» побриться. Всех травмированных, косых, больных, всех выделявшихся физическими отклонениями или особенностями увозили на казнь, приписывая им Индивидуализм.

В один день на улицах, во дворах и на площадях вывалили кучи неугодных и «лживых» книг, а потом подожгли под общую радость и народное ликование.

Переписали историю. Теперь, согласно партийно-правильной истории, в тысяче девятьсот тридцать девятом году от сотворения партии Господом-Первым была война не нацистов с коммунистами, а война нацкома с Союзниками, при которой нацком победил, освободив две страны от гнёта Индивидуалов. Нацком (или национал-коммунизм) впитал в себя всё лучшее от обеих сторон: прославление Иван-расы как избранной, чистой и совершенной нации и объединение Иванов от гнёта Индивидуалов для последующего Уравнивания.

Низших и Средних начали травить «Отупином». Началось глобальное расселение. Каждый нечётный Иван-город отдали Высшим, каждый чётный -Низшим и Средним, а каждый пятый- Наивысшим.

Законы сменились простыми и логичными истинами.

«Не каждый может предать партию.»

«Не каждый может быть безработным.»

«Не каждый может жаловаться на работу партии.»

«Не каждый может спать с детьми.»

«Не каждый может красть.»

«Не каждый может убивать.»

«Не каждый может лгать.»

Запретили домашних животных и их содержание. Теперь уличные дворняги и коты выживали сами по себе. Отлавливать их никто не собирался. Улицы теперь тоже никто не подметал. «Равный никогда не будет прислуживать перед другим Равным!» Весьма логичная и правильная мысль, переросшая в упадок уличной чистоты. Зимой это особенно заметно, когда сквозь метровые сугробы приходится протаптывать дорогу до работы. За шесть лет Ивановск стал таким, каким является сейчас.

Помнится, однажды, на третий год после войны, мне приснился кошмар. Мерзкая, зловонная братская могила, сквозь которую я, словно червь-трупоед пробирался, прогрызался наружу - к свободе, к свету, к свежему воздуху. Знакомые лица, застывшие в ужасающих гримасах, проплывали мимо меня, пока я протискивался мимо, пытаясь ухватиться за жизнь. Мерзкие хлюпающие звуки от прикосновений к гнойным трупам, гул жужжащих мух, отдалённый глухой топот тысяч сапог. Всё моё тело было покрыто сырой землёй, бледно-жёлтой липкой плёнкой гноя и влагой пота.

Я вылез из-под груды тел, словно новорождённый младенец, вылезший из утробы умирающей матери. Вокруг меня были руины прошлого мира, завешанные сотнями, нет, тысячами мониторов. Белые с серыми горизонтальные линии, разбавляющиеся медленной спокойной волной помех, искажающих картинку изображения. Крупный, растянутый на весь экран глаз, судорожно оглядывающийся по сторонам, изредка закрепляющий своё внимание на одной неведомой точке. По улицам маршировали солдаты. Из одной пустоты они маршировали в другую, непрерывно напевая одну странную походную песенку.

«На смерть! На смерть! Мы все идём на смерть! Мы все безлики. Мы – никто. Гореть в огне, гнить заживо готов никто и сразу все. На смерть, на смерть идёт безвольный раб и скот, бездельник, пьяница, урод. Мы все безлики и равны, но все страшнее Сатаны. На смерть идём во славу Нас, во славу серых мрачных масс.».

Кошмар прервался, как только я встал на ноги, оставив меня наутро, обливаясь холодным потом, размышлять о гиперболизированных и искажённых ужасах минувших дней.

Тусклый, медленно потухающий огонёк выкуренной сигареты мерк на фоне непроглядной тьмы уличных сумерек. Лёгкий щелчок пальцев - и окурок уже отправлен вниз, в пустоту свободного падения на подушку из тротуарной плитки.

В последний на сегодня раз решил взглянуть на ночной город. Тысячи огоньков света, бьющих из окон, миллиард красненьких огонёчков камер наблюдения, колоссально огромный плакат с изображением Первого на Рубке Равенства, подсвеченный столбами яркого света прожекторов.

В дали, в промышленном районе на мгновение мелькнул яркий оранжево-жёлтый свет. Ещё через мгновение оттуда взметнулся столб огня и дыма. Это явно не к добру.

Глава 8

Одна телевизионная передача сменилась другой. Теперь представитель министерства Благородства вещал о скорой знаменательной дате - о годовщине победы над детоубийством- Индивидуалистической контрацепцией путём тотального запрета любых средств контрацепции. Именно благодаря этому закону, казённым благам и закону о должностной монархии Ивановск сумел оправиться после войны и восстановить популяцию.

В очередной раз с экрана послышались горделивые броски статистикой о том, что венерические заболевания были полностью искоренены в первые же годы действия закона о запрете контрацепции. Также он предупредил зрителей о законе министерства Равенства, при котором грусть и плачь в дни праздников запрещены и являются Индивидуализмом. В очередной раз придётся притворяться счастливым и переполненным гордостью к партии и родине, дабы не выделяться среди Низших. Очередной праздник, встреченный в командировке.

Мягкая серая простыня и плотный колющийся плед встретили в объятьях моё потрёпанное временем тело. Я скинул с себя всё лишнее, оставшись лишь в трусах и носках. Было достаточно тепло. Прохладный ветерок, дующий с балкона, нежно гладил мою кожу. Уронив голову на подушки, я почувствовал удар о что-то инородное. Сунув руку под подушку, я вытащил книгу, о которой я уже и забыл. «Философия или орудие извращения Рабских мыслей». Я откинул её на стол. Она упала прямо на другую, часто перечитываемую мною книгу - «Сказки про гуманизм».

Написанное огрызком грифеля карандаша предложение, мелко нацарапанное на куске отваливающейся штукатурки у спинки кровати, вновь притянуло мой взгляд. «Потерявший мнение человек - Равный человек.». Это последняя оставшаяся весточка из прошлого, напоминающая мне о Жене. Она написала это за полгода до казни.

Я помню тот холодный день ранней зимы, окутанный вьюгой, слякотью и мокрым снегом. Шлёпая мокрой подошвой валенок и изредка неуклюже скользя на лужах талого снега, прея в толстой шубе и меховой ушанке, я брёл по коридору министерства Благородства к специальному отделу.

Меня встретил крупный чёрный текст на широкой белой табличке, возвышающейся над приоткрытой металлической дверью «Институт семьи и отдел бракозаключений». Весь отдел состоял из большой проходной-комнаты ожидания, пяти коридоров, сотен допросных кабинок для совместных проходов, одобренных и подконтрольных партией тестов на совместимость и двадцать полноценных этажей учёта и подбора потенциальных партнёров.

По плохо освещённому болотно-зелёному коридору, больше похожему на подвальный коридор металлургического завода, техникума или какой-нибудь тюрьмы, я плёлся вдоль стенки к кабинке №365 для очной ставки с потенциальной будущей женой.

Перспектива счастливой семейной жизни вместе с Ларой умерла с началом войны. Её мать умерла от лихорадки. Грузовики с партиями груза лекарств были подорваны по дороге из центра снабжения в сторону лагеря беженцев. Как позже мне удалось узнать, подорвали грузовики Равные, случайно перепутав их с грузовиками Индивидуалов. Лару и её отца, к счастью или несчастью, не убила ни война, ни голод, ни лихорадка - их сварили заживо при гонениях рыжих. Очередной подлый, мерзкий, отвратительный удар судьбы. Если бы не закон об обязательном создании семьи и не принудительные сваты с потенциальной женой, я бы никогда не явился в этот отдел. Да и не женился бы вообще.

Проржавевшая решётчатая дверь, вставшая перед толстой, примерно в сантиметр толщиной, металлической дверью, встретила меня в этом угнетающем месте своей шершавой, неприятной на ощупь ручкой.

Помню то мгновение, когда я впервые увидел её. Она ёрзала на стуле от волнения. Нас разделяло прозрачное звуконепроницаемое стекло. С ноткой настороженности она внимательно заглядывала меня, а я со скептицизмом разглядывал её. Невысокая, ростом мне по подбородок, с вечно поникшими плечами, тонкой талией, уставшим, но милым умытым лицом. Хоть она и была моей одногодкой, но выглядела куда лучше, чем я. Гладкая нежная кожа, впалые щёки, собранные в хвост угольно-чёрные волосы, потрескавшиеся губы, аккуратный нос, широкий лоб. Она была просто неотразима. Я видел в ней самую настоящую галку и когда никто не слышал, называл её так.

К несчастью, и минусами она не была обделена. Чёрные точки на носу, мелкие покраснения по телу и лицу, высохшие ладони. Она работала прачкой на четвёртом этаже химобработки шестнадцатого отдела обеспечения партийной формой Средних и Высших министерства Продовольствия. Рукава её пиджака были припудрены стиральным порошком с примесью хлора для более эффективного устранения пятен Индивидуальной ереси и неуважения к партии.

Что-то в её невзрачности привлекало меня, манило мой взгляд. Скорее всего, это был чисто научный и эстетический интерес, нежели влюблённость. Влюблённость скоротечна, хрупка и ненадёжна. Лишь Индивидуалам нравится беспечность, боль неудач и жалких попыток. Лишь они восхваляли ничтожность ярких, но быстро затухающих чувств. Честный и благоверный Равный не потерпит такого. Партия не потерпит такого. Любовь стала воплощением партии. Крепка, вечна, чиста, непоколебима. В любви была только верность, только счастье, только обязанность перед партнёром и перед партией.

Мы оба впервые проходили тест на совместимость. Это было видно по нам обоим. Волнение, скрытое под прозрачной простынёй наигранного хладнокровия. Мы оба переживали о дальнейшем. Положительно проходите тест - вас объявляют бракозаключёнными, новой полноценной ячейкой общества и новыми поставщиками юных заменителей. Если же не проходите - министерство начинает подбор нового кандидата, а партия начинает пристально наблюдать за вами в течении месяца.

После окончания тестирования нас объявили бракозаключёнными. Только спустя двадцать минут бюрократической возни с бумагами нас выпустили из кабинок. Тогда мы впервые смогли поговорить: познакомиться друг с другом, завязать разговор, найти общие интересы. Без камер наблюдения, без комиссии наблюдателей, без ответов на партийные вопросы, без диктовки правил социальных норм. В те минуты мы были робкими, а само наше общение- неуверенным. Мы общались на разные темы: кому какая передача нравится, любимое животное, цвет, растение, кто как работает, знакомые и связи, жизнь до войны, во время войны, как живётся сейчас...

«Леди и столярный станок». Кошка. Лазурный. Лаванда. Пять дней по восемь часов. Тридцать два друга и сто сорок ценных знакомых. Не поступила на юридический, пошла работать в продуктовый. Войну переждала в лагере беженцев, благодаря матери стала прачкой. Живёт также счастливо, как и все Высшие. Её биографию я выучил наизусть. Она стала последним и единственным родным мне человеком. Я не любил её, но также и не считал просто другом. Она была для меня чем-то средним. В этом наши чувства были взаимны.

Спустя неделю она переехала ко мне. При процессе бракозаключения один партнёр, занимающий маловажную должность, переезжает к другому, занимающему более важную должность партнёру.

Я помню нашу первую ночь. По закону о рождаемости от министерства Благородства, в первую ночь после переезда бракозаключённые обязаны заняться половым актом с целью зачатия юного заменителя, нового члена партии. Партия умудрилась очернить и опорочить даже это.

Никакого желания, никакого влечения, полное отсутствие страсти, возбуждения. Это был праздник позора и стыда. Нам обоим была неприятна эта неловкая голая возня. Неловко-неприятные ощущения сказывались на чувствительности, а уже она - на времени. Замкнутая петля позора. Благодаря партии, секс больше не имел былой славы, удовольствия и смысла, став насильной случкой во имя и во славу партии.

После третьей попытки зачатия я курил на балконе, размышляя, когда же партия дойдёт до того, что даже процесс мочеиспускания будет переполнен патриотизмом.

Наши первые ссоры начались спустя три-четыре недели совместной жизни. В первый раз мы не смогли определиться, какую телепередачу будем смотреть, во второй стычка произошла из-за политических взглядов. Работа министерств, книги, привычки, трата свободного времени… дошло до того, что меня начала раздражать её привычка облизывать пальцы перед перелистыванием страниц. У меня сводило челюсть, скрючивало пальцы. Мысленно я желал ей смерти, но вечно корил себя за эти мысли. Я сожалею, что не нашёл время попросить прощения за всё сказанное.

Она изменила меня. Открыла мне глаза. Вывела из этого грязного патриотичного транса, наложенного партией, а я отплатил ей предательством.

Я до мельчайшей подробности помню тот день, когда её не стало. Было холодное, дождливое осеннее утро. В этот день мы собирались прогуляться по площади, сходить в универмаг, взять пару рулонов туалетной бумаги, шампунь и мыло. После прогулки я собирался зайти в местное министерство Истины для получения запрошенных ранее воспитательных книг. Я переживал по поводу отцовства и по глупости искал подсказки в партийно-правильной литературе.

Проходил ежемесячный обыск. Нам не о чем было беспокоиться, ведь мы законопослушные Равные. Но, к моему удивлению, при обыске в пиджаке Жени обнаружилось кольцо. Кольца не являются частью партийной формы, а значит, индивидуальны. Её скрутили и попытались увести. Мои возмущения не принесли никакого результата. Спорить с уликами было бесполезно. Вина на лицо. Во мне пылали паника и шок, раздиравшие меня на части. Я не понимал, что происходит. Не понимал, откуда у неё появилось это кольцо. Не понимал, что делать сейчас, и не понимал, что будет дальше.

В два часа дня толпа Высших столпилась у эшафота. Скрывшись в серой массе зевак, со страхом в сердце я наблюдал за поднимающейся колонной Индивидуалов. Ноги едва держали моё обмякшее тело. Сердце бешено билось в груди, едва поспевая за тяжёлым спёртым дыханием. Под крики ликующей толпы, их закрепили в клетках, и в них сразу же полетели камни. Наши взгляды пересеклись на пару мгновений. Мокрые, переполненные болью и горечью глаза. На секунды я увидел в ней мать.

Горечь сдавливала моё горло. Казалось, земля вот-вот уйдёт из-под ног. В попытке справиться со скорой утратой, зубы стучали друг об друга, пытаясь выбить из меня печаль. Стена молочно-белого пара в одночасье забрала моих девочек: мою Женечку, мою доченьку, мою последнюю частичку жизни. В тот день я умер вместе с ними.

Я хотел, но не мог плакать. Испытывать сожаление к Индивидуалам, как и оплакивать родственников-предателей было то же самое, что проявлять Индивидуализм. На последние дозволенности я приобрёл бутылку водки. В поисках утешения, забвения я погрузился в работу с головой, разбавляя рабочие часы водкой. Две недели за мной пристально следило министерство Равенства, дабы понять, не разделяю ли я часом Индивидуалистические взгляды своей бывшей бракозаключённой. Мне было больно вспоминать её, и я в очередной раз предал её.

Не помню, кто и когда мне это сказал, но эту мысль я запомнил: боль от воспоминаний можно заглушить, если считать их предательством. Лёгкая и ясная истина. В какой-то момент я стал считать Женю предательницей, Индивидуалистической паскудой, что собиралась отравить нас с дочкой своими извращёнными идеалами о свободе и выборе.

Но как же я ошибался. Когда мой организм более не смог переносить алкоголь, боль, подкреплённая совестью, пришла к моему протрезвевшему разуму. Надеюсь, после смерти я смогу попросить у неё прощения за всё, что я сделал и сказал.

Вдыхая аромат стирильно-чистой подушки, обработанной неделю назад с помощью химии и веры в Первого, я вспоминал запах Жениных волос, сухих ломких прядей, стараясь уснуть. Программа министерства Благородства закончилась, уступив эфир программе «Спокойной ночи, Равные». Закрыв глаза, я размышлял о завтрашнем дне, о работе, о предстоящем посещении министерства Благородства. С экрана телевизора полился хор тоненьких детских голосков, напевавших коротенькую патриотически-поучительную песенку. «На соседа доложу и спокойно спать пойду». Песенку пропагандировала патриотичное партийно-правильное учение, разработанное сотрудником министерства Равенства и одобренное министерством Истины, Иваном№ 2.149.382, Наивысшим Павлом Морозняком, о невероятной пользе доносов на родителей, детей, друзей, соседей и коллег для сохранения всеобщего блага.

Под звуки убаюкивающей музыки я окунулся в сон. Мне снился очередной кошмар. Конвой из сотен Равных медленно шагал по площади, изрезанной десятками траншей, столь глубоких, что дно утопало в необъятнойгустой тьме. Я брёл, поддаваясь ленивому течению шеренги Равных, наблюдая, как Равные становились на колени спиной к траншеям. Каждого ждал стирающий выстрел в лицо от рук десятков Равноборцев. Звучали выстрелы, и тела синхронно улетали в пучину мрака и пустоты. За площадью, словно зловещий обелиск, отбрасывая свою мрачную километровую тень, водружалось здание министерства. Кроваво-красный свет обтекал, обволакивал своими мерзкими щупальцами стены министерства. Изображённый на гигантском плакате, Первый, ухмыляясь и посмеиваясь, наблюдал за нами.

Подходила моя очередь, как вдруг всё вокруг остановилось. Синхронно каждый Равноборец медленно повернулся в мою сторону. Отбросив Усмирители, все как один приступили стягивать с себя каски и противогазы. На утро, осознав всё приснившееся, я был счастлив, что такого никогда не будет в реальности. Под противогазами у каждого Равноборца таилось вечно молодое лицо Первого, смотрящее прямо мне в душу. Кошмар прервался, как только конвой двинулся вновь, приближая меня к лику палача. Утро я провёл в полном недоумении и смятении.

Часть Вторая

Часть вторая: Полёт бройлерной курицы Глава 1

«Доброе утро, Иван!-Раздался звонкий, громкий, чёткий и возбуждённый женский голос, вещающий с экрана телевизора. -Вы смотрите местные новости. Сегодня силами Равноборцев были задержаны сорок семь Индивидуалов, повинных в подрыве семнадцатого оружейного завода. Напоминаем: Вчера в 23:43 на Иван-промышленности№2 прогремел взрыв, разрушивший здание цеха производства боеприпасов. Оперативными силами наших доблестных защитников были выслежены и взяты под стражу предполагаемые виновники подрыва. Следствие уже ведёт допрос в отделе добровольно-принудительных признаний. Казнь намечена на два часа дня.

К другим новостям: Министерство Истины отзывает все экземпляры воспитательной книги «Домашнее насилие как эффективный метод воспитания юных заменителей» для переиздания с дополнением новых глав. Всех Равных просьба явиться в министерство Истины отдел литературного обеспечения для изъятия устаревших экземпляров. Явка предоставляется в рабочие часы. Неявка причисляется к Индивидуализму.

Министерство Производства, согласно с министерством Истины, предоставляет целых три новых трудовых лагеря для юных заменителей. Теперь после уроков наши дети смогут усердно трудиться во благо Равенства! Также с сегодняшнего дня две угольные шахты открывают свои двери для не трудоустроенных заменителей.

Министерство Продовольствия легализует продажу алкоголя детям от десяти лет. Норма дозволяемого пива увеличена с трёх банок до четырёх.

Съёмки тринадцатого сезона сериала «Ивановы» стартуют с завтрашнего дня. В планах у создателей продемонстрировать ещё больше достоинств и достижений нашей великой родины.

Это все сводки новостей за утро. Трудитесь усерднее, Иваны! Слава Равенству! Молитесь на Первого!».

Спускаясь вниз по склонной дороге, покрытой скользкой грязью, с мутными лужами в трещинах асфальта и гущами спешащих на работу Высших, я протискивался через толпу, попутно выкуривая сигарету.

От умывания проржавевшей водой всё лицо жутко зудело. Стискивая зубы, я пытался подавить жгучее желание почесаться. Оставлять балкон открытым было плохой идеей. С самого утра я жутко раскашлялся. Горло слегка покраснело и покалывающе чесалось. От одежды отвратительно пахло гарью. Ранее белоснежная рубашка приобрела буроватый оттенок. Края рукавов слегка почернели. Всего один день, а одежда уже испачкана.

Глядя на перепачканных, чумазых, сальноволосых Низших, я искренне радовался, зная, что в отличии от них я не навсегда застрял в этом производственном аду, и что у меня в отличии от них есть выходные, в которые я могу помыться.

Новенький значок очень контрастировал с испачканным пиджаком. Правильно-серый, новый, поблёскивающий от свежей лакировки, но такой чужой, неправильный, отталкивающий. Я шёл и теребил его в пальцах, с каждой секундой замечая всё новые и новые недочёты: и зацепил я его чуть ниже, чем прежний, и на ощупь он другой, до отталкивающего чужеродный, слишком гладкий, раздражающий. Вместо мыслей о работе я зацикливался на том, какой же он неудобный, спирающий, давящий. На том, как же его можно заменить или можно-ли отыскать оторвавшийся и починить его.

В любом случае, я допустил множество оплошностей. Сначала потерял значок, потом заменил его этим убожеством, не удивлюсь, если его отдали со склада обеспечения Низших, а под конец, по неосторожности и глупости, во время ежедневного ритуала додумался спрятать булавку в дыру под потолком. Насколько помню, Равноборцы никогда туда не заглядывали. Так почему же они должны заглядывать туда в этот раз? Да и ежемесячный обыск уже был. Мне нечего бояться. Если, конечно, никто на меня не донесёт...

-Здравствуй, Иван. -Прогремел за спиной бас Георгия.

-Здравствуй. – Хрипло, откашлявшись ответил я. -Слышал последние новости?

-Ага, смотрел, пока одевался, ну и уб...кхм...ужас. Лучше бы верили в Первого и усердно работали вместо своих поганых подрывов. Проклятые Индивидуалы. Столько Равных оставили без тяжёлого труда во имя Равенства.

-Дааа... Надеюсь, в аду этим тварям найдётся местечко. Слушай, а вам ничего не сообщали? Соседнее здание взорвалось, как ни как.

-Ещё перед сном пришло оповещение, что у западного крыла взрывной волной вынесло все стёкла, осколками разнесло стену трудовой молельни, кухню в столовой задело, завалило наружный вход.

-Кошмар...ц-ай! -Дотлевшая сигарета обожгла мои пальцы и с гордостью подлой гадюки улетела в грязь. Гоша посмотрел на меня вопросительно-серьёзно. -Ожога нет, всё хорошо, только пепел, ничего более.

-Уверен?

Я стёр пепел с пальцев, разглядывая кожу. Только покраснение, никакого Индивидуализма. Можно дышать спокойной. Протянув руку, я показал Гоше свои пальцы.

-Уверен. Всё в порядке.

-Твою... не пугай меня так больше. -Он прервался. Мы вышли на более-менее пустой участок дороги, но через пару улиц нам придётся разойтись по сторонам. Он чуть наклонился ко мне и прошептал. -При всём моём уважении и любви к Равенству, но я бы не хотел видеть тебя Индивидуалом. Даже если бы ты им и являлся. Да и Даша с Валей тоже этого не хотели.

-Но Иван, это же...

-Дружба. Это дружба. И дозволенное партией право на неслышное мнение Высших.

-Спасибо, друг. -Тихо пробормотал я. Он только что допустил оплошность, косвенно признавшись в Индивидуализме. Меня поразила его откровенность. Рисковать собственной жизнью, признаваясь в возможном сокрытии Индивидуала. Либо он чрезмерно доверяет мне, либо он чрезмерно хитёр и пытается добиться у меня признания в Индивидуализме. -Как планируете встречать день Равенства?

-Мы с Дашей хотели сходить на центральную площадь, потом помолиться в министерстве, а под конец сходить в универмаг. Валя вместе с классом пойдёт на детско-патриотическую лекцию в Рубку Истины. А ты что планируешь?

-Да думаю почитать, ну или посмотреть фильм какой. Может в порядок себя приведу. В понедельник идти в Рубку Благородства.

-О Первый упаси! Никогда не понимал работу этих кровоопределителей, свах и комитетов социального устройства и обеспечения. Бред, да и только. Ненавижу их процедуру измерения черепа, размера стопы, смотрины. Тьфу. Надеюсь, тебе больше не придётся туда ходить.

В ответ я лишь кивнул, погрузившись в свои мысли. Мы шли по невзрачной, серой, однотипной улице. Нас встречали пошедшие трещинами торцевые стены компактных домов, тщательно занавешенные партийными плакатами, бетонные плиты на месте бывших цветочных клумб, трубы теплотрассы, лёжа на которой стая диких собак сушила свои мокрые, грязные, завалявшиеся шкуры. Вдалеке поднимались в воздух тонкие струйки чёрного дыма, идущие из труб производственно-утилизационного крематория. Корпуса отделения жизнеобеспечения министерства Благородства.

В воздухе витала влага, подаренная закончившимся недавно дождём. Спустя всего часона сменится духотой и вонью от испаряющихся жидкостей. Благо, к тому времени я уже буду на работе дышать стерильно чистым, переработанным воздухом без запаха.

В метрах двадцати от нас двое Равноборцев выходили из крайнего подъезда, держа под руки обмякшее тело Высшего. Своим остекленевшим взглядом он смотрел куда-то под ноги. Его рот был неестественно открыт, а уголки губ были надорваны, оголяя окровавленные мышцы. На ступеньки неторопливо падали маленькие капельки слюней вперемешку с кровью, струйками стекающие с его свёрнутой челюсти.

В голове всплыл отрывок из одобренной лично мною методички для сотрудников министерства Равенства. Лгунов, сквернословов, агитационщиков или простых людей, выражающих своё нескромное мнение публично. Всех Индивидуалов, выражающих свою Индивидуальность устно, всех подвергали усиленным физическим наказаниям, стараясь как можно сильнее повредить область челюсти.

Украдкой я взглянул на Георгия. На секунду у меня возникло желание выкрикнуть Равноборцам, что около меня Индивидуал. Но мы шагали дальше, текли секунды, молчаливое напряжение понемногу спадало, уступая место внутреннему стыду. Не крикнул он, значит и мне незачем было кричать.

Высшего ударили по затылку и увели. Мы же успели скрыться за углом. Вглядываясь вдаль и потирая столь раздражающий новый значок, я осознавал всю степень происходящего. За хранение запрещённого предмета и сокрытие тайного Индивидуала меня казнят. Но ведь есть выход. Булавку я выкину сегодня же вечером, а Гоша... Я могу забыть его слова, точно! Надо только загрузить мозг работой, и воспоминание об этом мимолётном откровении со временем улетучится.

Пока я размышлял, мы успели дойти до развилки. Улица разветвлялась на два маленьких проулка, заполненных потоками идущих на работу Высших и Средних. Попрощавшись, мы с Гошей разошлись по разным развилкам, вливаясь в общий коллективный поток. Рабочий гул и стук станков, доносящийся из битых окон швейной фабрики, заглушил мои мысли, оставив меня отрешённо рассматривать медленно приближающееся мне на встречу здание министерства Истин.

Поднимаясь на лифте, я планировал, как и где буду выбрасывать булавку. Выкинуть из окна не получится, камеры с улицы могут заснять. Смыть в унитаз или скинуть в раковину тоже рискованно. Вдруг она не смоется или застрянет в трубе, где её и найдут при перекладке. Забыть на работе? Подкинуть кому-то в стол или оставить у кого-то дома? Слишком много вариантов, но слишком мало времени.

Спешащие на работу радостные торопыги-Средние отдавили мне всю обувь от неудержимого желания поскорее приступить к работе во славу Равенства. Целый лифт обсуждал последние новости, быт, планы на вечер и рабочий план. Выйдя на своём этаже, я постоял с пару секунд, бесцельно пялясь в счастливое лицо Низшего-лесозаготовщика. От отвращения всё тело передёрнуло. Если бы не закон о санитарно-патриотическом поведении, то я бы плюнул на пол.

Рабочий стол был завален десятком "Птенцов", любезно сложенных Ритой. Сама же Рита упорхнула в телевизионный отдел с очередной кипой бумаг. Отхлебнув сто грамм, я принялся за обработку запросов.

«Отправитель: Иван№ 4.390.113.997. Надзиратель-распределитель санитарных норм, продовольственных порций и товарных погрузок столовой №987 на улице Иван-зимы№12.

Получатель: Министерство Равенства. Министерство Продовольствия. Отдел иногородних закупок.

Донесение: Индивидуалы совершили диверсию. Сегодня в 07:00 к станции прибыл товарный поезд с двумя цистернами водки. После беглого осмотра выяснилось, что силами Индивидуалов была выкрадена вся содержащаяся в цистернах водка, а также коварным образом был отравлен весь персонал сопровождающих. Пострадало пятьдесят шесть Равных. Все не могут связать и пару слов, не стоят на ногах, и от них ужасно пахнет.

Запрос: Незамедлительно провести операцию по отлову Индивидуалов-похитителей. Дозволить запрос на импорт двух цистерн типа «Большой водохлёб» полных патриотичной водки «Слёзы матерей».».

«Отправитель: Иван №3.667.890.111. Сотрудник отдела разработки партийной агитации, министерства Истины.

Получатель: Министерство Равенства.

Донесение: Моими усилиями была разработана идея нового изображения для партийных плакатов, предварительно предназначенных для размещения в детских трудовых лагерях. Идея такова: четверо детей с шахтёрским инвентарём в руках равняются на Первого, а под изображением размещена партийно-патриотическая надпись: «Равняйся на Первого!». Идея уже прошла проверку отделом правок и придирок, а также одобрена двести восемьдесят седьмым редактором среднего звена. Осталось лишь пройти проверку на истинный патриотизм министерством Равенства.

Запрос: Одобрение на рассмотрение министерством Равенства на предмет истинного патриотизма. Внесение плакатов в реестр партийной символики министерства Продовольствия.».

«Отправитель: Министерство Здоровья.

Получатель: Министерство Производства.

Донесение: Нехватка:19. Поставить:19. Выделить физически развитые образцы.

Запрос: Одобрить.».

«Отправитель: Министерство Равенства. Отдел добровольно-принудительных признаний.

Получатель: Министерство Истины. Телевизионно-информационный отдел.

Донесение: Во время интенсивного допроса один из сорока семи Индивидуалов коварно и подло ушёл из жизни.

Запрос: Изменить ранее предоставленную в новостных сводках информацию о количестве Индивидуалов, с сорока семи до сорока шести человек.».

«Отправитель: Министерство Истины. Отдел литературного обеспечения. Подотдел изменения и дополнения текстов.

Получатель: Главный редактор министерства Истины.

Донесение: Свежее переиздание воспитательной книги «Домашнее насилие как эффективный метод воспитания юных заменителей» с дополнительными главами насчитывает уже пять сотен тысяч копий, что невероятно мало. Мы банально не успеваем в сроки.

Запрос: Просьба выделить печатные станки из отдела детской литературы. Им всё равно не нужны эти два станка.».

«Отправитель: Иван№5.001.374.009.

Получатель: Министерство Равенства.

Донесение: Я бы хотел оформить донос на самого себя. Сегодня утром, проходя мимо статуи нашего любимого Первого, я не поприветствовал его. Я проявил неуважение к нашему богу. Я признаю свою Индивидуальность и умоляю поскорее избавить мир от такой заразы, как я, пока не стало поздно.

Запрос: Задержите меня.».

«Отправитель: Глав-надзиратель семнадцатого оружейного завода.

Получатель: Министерство Производства.

Донесение: На фоне вчерашних событий сто семнадцать безработных Равных ждут переназначения на угольные шахты.

Запрос: Одобрить переназначение.».

«Отправитель: Иван№2.998.789.155.Надзиратель универмага№89.

Получатель: Министерство Продовольствия. Отдел поставок.

Донесение: Корпус отдела обеспечения испытывает дефицит некоторых товаров.

Запрос: Одобрить поставку следующих товаров: Сигареn - три больших коробки; лезвий - десять упаковок среднего размера; спичек - сто три коробка; туалетная бумага с изображением лиц Индивидуалов - двадцать шесть рулонов.».

«Отправитель: Иван№3.892.007.128. Главный патриотический застройщик-прораб.

Получатель: Министерство Равенства. Министерство Производства.

Донесение: Шестьсот восемьдесят девятая статуя Первого, размещённая на улице Сырья№3, полностью отстроена.

Запрос: Перевести команду патриотов-строителей на новый объект.».

«Отправитель: Иван№4.999.999.998.

Получатель: Министерство Равенства.

Донесение: По вине Ивана№3.787.999.014, управляющего домом, расположенным на улице Ивано-профессоров №2, мой юный заменитель …несанкционированно объелся подвальных жуков! Домоправитель мало того, что не остановил его, так он ещё и не позвал нас!

Запрос: Задержать и допросить управляющего домом.».

Без тени какого-либо интереса я проставил печать «Одобрено» для девяти из обращений. Десятое обращение заставило меня призадуматься. Со скрипом, присущим двум трущимся друг о друга деревяшкам, я выдвинул ящик стола. Полупустой пыльный ящик явил на свет стопки пожелтевших чистых листов бумаги - больших, средних и маленьких форматов. Мумия давно умершей мушки прокатилась по стопке больших листов, ударившись о стенку ящика. Я уже и не помню, как она тут оказалась. Была ли она здесь вчера? С тяжестью и скрежетом я захлопнул ящик, предварительно достав два маленьких листа. Скрепив листы воедино и проставив печать, я подписал рекомендации: «Заменить отправителя», «Провести воспитательную беседу с юным заменителем отправителя.».

Отправив обращения дальше по ветке, я поудобнее разместился в кресле, откинув голову назад, устремляя взор в потолок. Достав из внутреннего кармана пиджака мятую пачку сигарет, я извлёк последнюю оставшуюся сигарету, а вслед за ней вывалил на ладонь припасённую заранее спичку. Чиркнув спичкой об ребро стола, я закурил, выдыхая клубы серого дыма над головой. Как же мне избавиться от булавки? Скормить собаке? Оставить на лавочке в парке? Подкинуть в чан с объедками? А может...захоронить её там навечно? Есть-ли какой-нибудь шанс заделать дырку?

С непомерной кипой бумаг в руках я поднимался на лифте вместе с Ритой. Она попросила помочь ей отнести записи с фамилиями выдуманных ветеранов, про которых должны рассказать на каналах Высших и их Иван-номера для каналов Низших.

Благодаря одобрению моего отчёта о действиях, отправленному главному редактору, я мог прерваться от работы на час. Просто немыслимая щедрость или, что более ожидаемо, банальное распределение приоритетов. Мы оба понимали, что подготовка ко дню Равенства куда важнее, чем обработка обращений.

Лифт замедлялся на этажах, впуская и выпуская десятки сотрудников. Мы трижды проехали столь нужный нам этаж, и это действовало мне на нервы. Даже приятная тяжесть и теплота в желудке от съеденного супа с мясной добавкой №3 и углеводной булочки не приносили мне никакого удовольствия.

Очередной поток Высших придавил нас к стенке перед самой остановкой на телевизионном этаже. С боем, кое-как, но нам удалось высвободиться из этой западни. Я чувствовал облегчение, сродни глотку свежего воздуха по выходу из сталелитейного цеха, появлению на свет, перерождению, блаженному освобождению от смертной оболочки.

Телевизионный этаж встретил нас паутиной бурых коридоров, обвешенных грамотами, плакатами вечно меняющихся таблиц расписаний передач, бурыми коврами с высоким ворсом, камерами наблюдения и пчелиными сотами студий записи. Где-то тут, среди информационных отделов, отделов телевизионной промывки мозгов, отделов идей и выдумок, съёмочных павильонов, комнат заседаний и залов для брифинга, был отдел переписи и замены прошлого для телевизионных передач. Бредя по сети коридоров до нужного отдела, краем глаза я уловил настойчивый взгляд Риты.

- Что-то не так? - Устало, без толики энтузиазма спросил я, встретив её взгляд. Кипа бумаг, упирающаяся в подбородок, не давала повернуться к ней.

- Чем вы займётесь после празднования дня Равенства?

- Пока точно не знаю. Слишком много свободного времени и слишком мало вариантов по его убийству.

- Может, зайдёте в гости?

- Если дозволят.

-Что, простите? Дозволят? Ох, Иван, да вы размышляете... - Она приблизилась чуть ближе, тихо защебетав. - ...как Средний.

Мои слова рассмешили её. Я и сам не понимал, зачем произнёс это. В толще океана однотипных мыслей, вливаемых в головы Низших, порой и самому не трудно утонуть.

- А?..Простите, видимо я задумался... Конечно приду.

- Можете приходить прямо после празднования. Улица Ивано-партийцев девятнадцать, дом тринадцать, квартира шесть.

- Хорошо, ждите меня к трём. - Радушно, но всё так же угрюмо произнёс я, исказив лицо в лёгкой улыбке. – Кажется, пришли.

Широкая, слегка распахнутая железная дверь, покрашенная облезлой серой краской с партийным изображением на ней, преграждала нам путь, водружаясь, словно зловещие врата лжи и патриотической переписи. Над изображением располагалось окно для передач. Иногда работа в отделе настолько напряжённая и активная, что сотрудники не тратят времени, чтобы лишний раз открывать все шесть дверных замков.

Приоткрыв локтем дверь, я пропустил Риту вперёд, параллельно рассуждая, как побыстрее убраться из этого рассадника дотошных телевизионных насекомых.

Нас встретила просторная комната, выполненная в серых тонах. Серый бетонный пол, тёмно-серые голые стены, множество шкафов с архивными записями, размещённых у стен. Посреди комнаты расположился длинный стол, выполненный из дуба, с шестью компьютерами и горами разнообразных папок с документами на нём.

Над столом, словно коршуны над добычей, нависли шесть Высших. Пять сотрудников и глава отдела Анна Каренюк, женщина средних лет, роста, да и вообще... средняя. Единственное, что выделяло её из массы однотипных невзрачных женщин - это маленький, почти незримый подбородок и длинный, извилистый, словно корабельный ледокол, нос. При её виде в памяти всплывал давний, почти утерянный образ библиотекарши моих школьных дней. Правда, она куда моложе и даже симпатичнее той дряхлой старухи.

Скинув бумаги в общую кучу, я машинально запустил руку во внутренний карман, совершенно позабыв, что сигареты закончились. С досадой цыкнув, я осматривал комнату, не находя себе места. Рита влилась в общий гул рассуждений телевизионщиков. Из соседнего помещения, каморки сверх-интенсивных обсуждений, выяснений и "свободного" высказывания мнений, или, как говорили раньше, «курилки» вышел начальник северо-западного крыла телевизионного этажа. Тридцатилетний мужчина, высокий и тонкий, словно спичка, с точёным подбородком, бритыми, покрытыми красными пятнами щеками, редеющими тонкими бровями, короткими взъерошенными бурыми волосами и двумя складками морщин на узком лбу. Он заменил свою мать чуть более года назад, но за всё время мы с ним ни разу не общались. Выходя, он выпустил лёгкое пахучее облако сигаретного дыма. Я сглотнул. Желание закурить стало ещё сильнее. Оно пульсировало во мне, нарастало, прорастало сквозь моё нутро, словно бамбук, укрепляясь, заполняя все мои мысли.

- Здравствуйте! - Прервал мои размышления чей-то голос.

Я пробудился от размышлений. Подняв голову, я заметил стоявшего в паре шагов начальника крыла. Как же его звали...Дмитрий, если не ошибаюсь. Иван №3.889.716.904.

- А?..Да... Здравствуйте.

- Не видел вас здесь раньше. Вас недавно перевели?

- Я здесь только помогаю дотащить исторические правки.

- Ох, извините. Сами понимаете, с этими постоянными заменами не успеваешь даже запоминать лица. Хотя, кажется, ваше уже где-то видел...

- На молельно-патриотическом брифинге.

- Ха! Точно, вспомнил! Главный заместитель главного секретаря главного редактора Алек...- Он прервался на мгновение, бросив взгляд на приоткрытую дверь и убедившись, что за ней никого нет, вновь заострил его на мне. -...сандр. Вам не кажется забавным, что, без упоминания всех ваших начальников, вашу должность невозможно произнести?

- Звучит как оскорбление партийно-бюрократичной работы министерства.

- Хо-хох, Александр, просто превосходное патриотическое поведение. - Он подошёл чуть ближе и положил ладонь на моё плечо. - Знаете, я восхищаюсь вашей работой. Одобрять обращения граждан, оказывать неизмеримую помощь партии, быть важнейшим связующим звеном в цепи обращений и поступлений.

- Не люблю лесть. Ещё с детского сада не люблю.

- Вы ещё помните своё детство? Удивительно, просто удивительно...

«Невероятно скучный разговор ни о чём» вот что я думал в тот момент. Пока Дмитрий взял паузу в разговоре, я отвлёкся, погрузившись в размышления. Казалось, что телевизионщики никогда не замолкнут. Они перебирали бумаги, сравнивая и пробивая по базе Иван-номера и выдуманные имена. Не должны быть ни единого совпадения с реально существовавшими людьми. На Иван-номера было наплевать, они не были столь важны. Пускай нынешние обладатели приведённых номеров порадуются, что раньше их номер нёс герой страны. Из кармана пиджака Дмитрия торчала пачка столь манящих сигарет.

- Одолжите сигаретку?

- Конечно. Хотя, давайте я покурю с вами. - Сказал он, вытаскивая две сигареты по пути к курилке.

Курилка представляла из себя небольшое узкое продолговатое помещение с лавочкой по всю стену с правой стороны от входа и небольшим окном из мутного стекла. На дальней стене висел старый, уже слегка ободравшийся плакат с изображением большой толпы, запускающей с площади чучело Равного с серпом и молотом в руках, а под изображением находилась надпись: «Социализм - пережиток прошлого, бесполезное, уже не нужное учение прошлого. Прощай, спасибо за всё!».

Внутри стоял тошный, крепкий запах сигаретного дыма, и даже приоткрытая форточка ничуть не помогала. Дмитрий протянул мне сигарету и подкурил спичкой. Вдыхать никотиновый яд было просто божественно, сродни мимолётному пребыванию в райских садах утраченного Эдема. Я чувствовал, как по моему телу медленно расплывается успокаивающее удовольствие, а голову и лёгкие наполняет чуть раздражающая сдавленность.

На мгновение закрыв глаза, я увидел силуэт Жени, проступающий из, казалось, давно утраченного воспоминания. В тот день она просила меня завязать с курением, моля подумать о ней, о ребёнке, о том, как дочь будет расти с курящим отцом. А я всё отнекивался, говоря, что завяжу завтра, послезавтра, на следующей неделе. Но так и не завязал, в очередной раз огорчив её. То ли от дыма, то ли от неприятного воспоминания правый глаз наполнился мутной плёнкой из слёз.

- Александр, а что вы ещё помните из прошлого? - Тяжело, с небольшой паузой спросил Дмитрий, потирая фильтр меж пальцев, отрешённо смотря куда-то сквозь окно.

- К чему этот вопрос? Вас не устраивает партийно-правильная версия прошлого? -Выдыхая ноздрями дым, я смотрел на него с подозрением.

- Она устраивает всех, Иван.

- Тогда зачем вы спрашивали?

-Понимаете, Александр, правильное прошлое правильным, но... - На секунду он помедлил с ответом, потянув сигарету в раздумьях. -...для полноты картины и большего изучения врага нам просто необходимо знать о нём всё. Вот сколько вам лет?

- Сорок один год.

- Вот видите, вы всяко знаете больше, чем я или кто иной в этом здании. Кем вы служили во время войны?

- С чего вы взяли, будто я кем-то служил?

- Профессиональная чуйка. Судя по возрасту, вы как минимум подлежали призыву. Но лично я не встречал вашего имени в архивных списках. Так что я, пожалуй, повторю вопрос: кем вы служили, Александр? -Чётко и спокойно спросил он. В его голосе чувствовалась столь раздражающая меня самоуверенность и надменность.

- Я бы посоветовал вам смотреть не в Равно-военных списках, а в патриотично-воспитательных. Посетите как-нибудь прикреплённый к нашей Рубке архив министерства Благородства, а там, может, и узнаете.

- Вот оно как... интересно... то есть вы работали в воспитательном лагере? Я слышал, там было всё, мягко говоря...- Он вновь бросил взгляд на дверь. -...неоднозначно. Вы оказывали непомерную помощь партии, но я бы не сказал, что вам повезло. Как мне кажется, куда лучше трудиться в тылу, поставлять те же боеприпасы или трудиться в госпиталях.

- А где трудились вы?

- На мясокомбинате, в цеху по обработке отходов. В то время я жил в восемьсот третьем лагере беженцев. Ужасное было место, но грех жаловаться. Могли бы вы подробнее рассказать о работе в воспитательном центре?

- Позже, когда-нибудь.

- Может, в субботу? Вы заняты после праздника?

- Извините, весь день забит.

- Тогда, может, в следующий понедельник?

- В понедельник я иду в министерство Благородства. Разве что только во вторник.

- Значит, во вторник. Договорились.

На этих словах мы умолкли, отдав предпочтение смокованию сигарет.

Через час придирок и поправок телевизионщики наконец-то закончили. Я молча дожидался Риты, изредка перекидываясь парочкой слов с некоторыми из сотрудников. Когда мы спускались, на секунду мне показалось, что пальцы девушки соприкоснулись с моими. Хотя, возможно, мне показалось. Давка и трясущаяся кабина сопутствовала моей версии.

Остаток рабочего дня я безвылазно провёл за обработкой десятков обращений. К моему несчастью, начался период постановки на очередь обеспечения. Работы было не больше, чем от обычных обращений, но количеством они превосходили их в десятки раз. По доброте душевной Рита оформила обращение в отдел литературного обеспечения, откуда заказала доставку двух экземпляров воспитательной книги прямо к нам в офис. Весьма заботливый поступок с её стороны. Очень сильно экономит время и нервы.

По пути домой я зашёл в универмаг за сигаретами, спичками и туалетной бумагой. Универмаги, или же корпуса отдела обеспечения министерства Продовольствия представляли из себя небольшие стерильные помещения, выполненные из ослепительно-белой плитки, вечно помытой, вечно скользящей, скрипучей и отражающей бледный свет с моргающих потолочных ламп. На замену бесполезным и откровенно ненужным магазинным полкам пришли удобные и практичные рыночные витрины, прекрасно демонстрирующие товар и позволяющие непрерывно контролировать ассортимент и его наличие.

Вклинившись в одну из трёх вялых очередей, я выискивал столь нужные мне вещи, медленно продвигаясь с потоком очереди. Когда, наконец, пришёл мой черёд диктовать список товаро-контролёру, я чуть не отрыгнул весь ужин на пол. За прилавком стояла Средняя, настолько же омерзительная, насколько раздражающая была вокруг атмосфера. Всем своим видом она показывала, насколько убога была работа в универмаге. Сальные короткие патлы, свисающие на потное, дряблое, морщинистое лицо. Из-за наличия нескольких подбородков казалось, что голова напрямую соединена с торсом, словно и шеи-то у неё никогда не было. Стараясь лишний раз не смотреть на неё, я озвучил список и торопливо протянул дозволенности, благо цену я уже знал. Выйдя из универмага, я срыгнул и мигом прикрыл одной рукой рот, второй, стараясь удержать покупки. Во рту почувствовался горький, противный вкус желудочного сока.

Придя домой со свежим экземпляром воспитательной книги и горой вещей в руках, я разместился на кровати, потирая в руках столь ужасный и зловещий предмет индивидуальности. На этот раз мои мысли были трезвы и спокойны. Никакой паники, никакой паранойи, только холодный расчёт. Я смотрел на неё суровым, оценивающим отцовским взглядом, словно дочка привела на знакомство жениха. Никогда бы не подумал, что когда-нибудь буду сидеть так и размышлять над обыкновенной булавкой.

Отвращение от прикосновения к таракану испарилось с минут пять назад, оставив лишь неприятные внутренние ощущения на подушечках пальцев. Может, попробовать как-нибудь убить таракана и нафаршировать его труп булавкой? Нет, слишком глупая идея.

По телевизору шёл исторически-выдуманный фильм о патриотических подвигах шахтёров, поставлявших уголь на сталелетейные заводы, но из-за аварии разделившиеся на две группы и погибшие от подземных газов во славу партии. Я видел его пятьдесят два раза, но ни разу не сумел уловить мотивации главных героев.

Вплоть до глубокой ночи я размышлял над проклятущей булавкой, тянущей меня вниз, в омут предательства, во мрак кабинетов допроса министерства Равенства, на яркий свет эшафота и холодных оков, к жарким объятиям смерти. С каждой секундой начинает казаться, что от неё уже не избавиться, что это моя ноша, кара за мысленное осуждение партии. Может...Первый и вправду бог? И он всё видит и всё знает без помощи камер, без нас?

День за днём вяло проплывали перед моими глазами по реке повседневной мрачности, серости и однотонности. Однородная рутина, слова, движения, места и заботы - всё повторялось изо дня в день. Лишь молельно-патриотический брифинг в четверг хоть как-то разбавил эту мутную картину.

Мы собрались на выделенном министерству Равенства полностью чёрном, лишь местами освещённом этаже. Просторные залы десятков храмов, выделенные каждый для своего этажа, чёрные колонны с высеченными фигурами людей, держащих на плечах платформы с другими Равными. И так вплоть до потолка. Десятки алтарей, камер, Равноборцев, стоящих по углам, плакаты с изображением бога-Первого, свисающие с потолка, перекладин, дверных проёмов исповедален и стен, тысячи партийно-патриотических плакатов и икон. Мраморные статуи министров, обведённые фонтанами, красовались там и тут.

Над входом в храм висела чёрная металлическая табличка с выпуклыми светло-серыми буквами. «Корпус отделения умопомешательства и слепой патриотической веры министерства Равенства.» -трактовала табличка ранее известное слово "Церковь". Продолговатое помещение, заставленное рядами металлических лавок, в конце которого на подиуме возвышалась трибуна главного пророка-проповедника. А уже за трибуной, на дальней стене водружался огромный экран, окружённый витражными окнами и высеченными фигурами молящихся Равных.

Брифинг проходил согласно партийно-правильному, одобренному министерством Равенства распорядку. Обсуждение дел насущных разбавлялось молитвами и просмотром патриотично-промывочного ролика с выступлением патриарха, Наивысшего, Ивана№107.

После третьего выступления наступил черёд получасовой молитвы. Мы все встали, сложив руки на груди и опустив головы, тихо, спокойно и ритмично проговаривали лишь одно сочетание слов. «Нац-ком! Нац-ком! Нац-ком!» Сотни голосов сливались в один ровный поток, столь убаюкивающий, столь умиротворяющий, что все ненужные негативные мысли улетучивались, оставляя лишь приятное облегчение. Мы отдавали дань уважения прошлому, партийно-правильному праведному прошлому. Младшие проповедники ходили между рядов, размахивая кадилом, распуская лёгкий синий туман благовоний.

В воздухе витал приятный запах ладана, сандала, мускуса и тошнотворного хлора. Я помнил запахи и названия трав ещё с самого детства, прогуливаясь однажды с бабушкой в церковь на воскресную службу и выслушивая монологи о травничестве. На мгновение я ощутил небывалое спокойствие, словно вновь оказался в материнских объятьях. Но, кажется, не я один это ощутил. Краем уха я услышал тихие всхлипывания в паре мест от себя.

В конце брифинга мне вернули экземпляр Святой брошюры, заменивший нам Библию. Месяц назад её изъяли для реставрации и внесения правок. Согласно брошюре, две тысячи лет назад Первый создал землю, Равных по своему образу и подобию, а также партийно-правильные, одобренные Министерством Продовольствия, виды мяса.

Шестеро святых министров также пришли с ним, создав и одобрив новый Эдем, то есть Ивановск. Индивидуализм же является порождением низменных человеческих пороков, рождённых когда-то в одном крайне мелком, завистливом, злопамятном человеке. От всей его зависти и злобы его раздуло до такого, что он лопнул, заразив всё вокруг своей гадком натурой. И что Первый, в страстном порыве уберечь Равных, создал Ад и второй Рай, куда попадают души умерших. Заменённые или умершие на работе во славу Равенства люди попадали в рай, где обретут покой за вечной непрерывной работой. В ад же попадали Индивидуалы, где им и было суждено гореть в пламени, пороках и собственной зависти, пытаясь освободиться наружу, дабы обратить непослушных Равных в свою ересь и очернить наш дом.

На пятиминутке восхищения и патриотического трепета в общем зале я пересёкся взглядом с Дмитрием. Кажется, он от меня не отстанет. Может, написать на него донос? Как же я устал от всех этих людей…

Глава 2

Суббота. Двенадцать пятьдесят пять. Я торопливо шагал по улице, спотыкаясь о выпирающие местами куски битой плитки. Мне осталось лишь завернуть за угол и вот, наконец, выйду к площади памятников, что находится чуть севернее моего дома, рядом с любимым парком Жени.

Народ уже столпился и судачил о своём, окутанный вереницей Равноборцев по периметру просторной площади. Сотрудники отдела традиций и культуры Министерства Равенства протискивались меж толпой, раздавая всем маски. Я не стал исключением. Стоило мне пройти мимо двух Равноборцев, влившись в общую гущу, как мне протянули обшарпанную кремово-белую безликую маску с одними лишь прорезями для глаз. Ткань совсем растрепалась и местами пошла волокнами, оголив деревянную основу. Ремни так же оставляли желать лучшего. Местами отвалились частички кожи, проржавели бляхи и застёжки.

На гигантском монолите загорелся экран, явив на обозрение партийный символ. Отовсюду из колонок и громкоговорителей, словно гром среди ясного неба, разразились торжественные звуки фанфар. Десятки звонких труб дули в унисон, восхваляя этот невероятный праздничный момент. Я поспешно натянул маску, продрав волосы жёсткими ремнями. Люди разделялись от групп собеседников, суматошно вставая в ряды по помеченным на асфальте линиям. Я успел занять место в шестом ряду, заняв восемнадцатое место. По устоявшейся традиции, ранее являющейся законом, во время празднования дня Равенства Равные должны находиться строго на линиях с расстоянием в семь шагов и в трёх шагах друг от друга. Мы- словно куриные туши на конвеерной ленте, дожидающиеся ощипывания и отправки на разделочный стол.

Прозвучал тоненький писк, означавший начало празднования. Синхронным движением ряды маршировали на месте, устремляя взгляды на монитор. Стоявшие на платформе эшафота Наивысшие тоже усердно маршировали, пока Равноборцы натягивали ряды колючей ленты перед ней. С глухим щелчком экран сменил картинку, являя взору столь вожделенного Первого. Все с благоговеньем затаили дыхание, трепетно наблюдая за каждым движением нашего бога.

Он стоял, опираясь локтем о каменные перила балкона, держа в руке хрустальную рюмку водки, с высоты птичьего полёта рассматривая бескрайние цветущие яблоневые сады со строящимся городом на горизонте. Ветер колыхал подол его длинного тёмно-зелёного плаща, вздымая и разбивая их о мешковатые чёрные штанины и края кирзовых сапогов, словно морскую волну о скальный берег. Повернувшись к камере, он чуть приподнял рюмку, озарив всех своей ослепительной улыбкой. Солнце отражалось от серебряной бляхи ремня с изображённой на ней эмблемой в виде волка, поедающего овцу, а также от медалей и лакированных пуговиц его салатового в чёрную полоску жилета, прикрывающего собой белоснежную рубашку.

<<- Приветствую вас, Равные. Только посмотрите вокруг...

«Фрагмент удалён»

...Разве это не счастье? Разве жизнь в столь прекрасном месте на земле, в таких потрясающих условиях, где нет бедности, нет бездомности, нет безработицы; в государстве, что делает всё на благо народа, где народ делает всё на благо народа; в государстве, что обеспечивает невероятное будущее наших детей, обеспечивая их всем необходимым - разве это не счастье?

Только оглянитесь вокруг, посмотрите на эти счастливые лица! Сколько недовольных лиц вы видите? Могу поспорить, что ни единого! Но так было не всегда...Когда-то, когда люди были не равны, царила бедность, разврат, извращения и преступления! И всему виной были Индивидуалы, желавшие различий, желавшие богатств, неравенства и всех низменных животных извращений! Но благодаря нашим общим усилиям, благодаря Равным, что, не жалея себя, избавляли мир от Индивидуализма, сегодня мы живём под спокойным чистым небом. Живём в мирной стране и воспитываем поколения правильной нации.

Я поднимаю эту рюмку за вас, мои соотечественники! Поздравляю вас с...

«Фрагмент удалён»

...Днём Равенства! Ура, Иваны!».

Это просто издевательство! Наглая шутка, не более! Как все вокруг могут радоваться этому? Мало того, что они верят всем его словам, так они ещё и думают, что это прямой эфир! Никого не смущает то, что эту запись показывают уже несколько лет! Их даже не смущает факт обрезки некоторых фрагментов! Да что там, всем вообще плевать, что война закончилась не в апреле! Все радовались, потому что это праздник, потому что Первый их поздравит!

Я проклинаю себя за эти мысли, но я ненавижу это всё! Ненавижу эту фальшь, ненавижу этих лгунов, ненавижу этих идиотов, окружающих меня! Ненавижу эти полчаса партийного-патриотического марширования! Да, я Индивидуал, я уже не могу это отрицать, не хочу...но...и заявлять тоже не хочу...не могу...

Мою ненависть утихомирил возглас одного Равного, не сумевшего сдержать эмоции. «Я люблю тебя, Первый!» -Выкрикнул мужчина в пятом ряду, двенадцатом месте. К нему тут же подошли два Равноборца, вывели из строя, привели к канализационной траншее на краю площади, приоткрыли люк и выстрелили в лицо. Тело с плеском упало в канализационные воды, обдав сухой асфальт брызгами грязной воды. Идиот, не смог сдержать свой порыв экзальтированной одержимости. Как можно было забыть закон о традиции и патриотическом повиновении, по которому нарушение строя или действия, разрешённые лишь на получасе восхищения, являются Индивидуализмом?

Его смерть, стала примером для оставшихся Высших, успокоительным для моих разбушевавшихся нервов и парой часов для сотрудников министерств, что будут решать вопрос о присвоении его номера другому Равному.

Глядя на его исчезающий с глаз труп, я прокручивал в голове одну мысль, связанную с экзальтированным патриотическим повиновением перед получасом восхищения: «Тот, кто не хочет брать пряник, канюча конфету, получит в два раза больше хлыста.»

Под звуки марша, я покорно шагал на месте, стараясь не сбавлять темпа. Кровь приливала к голове, переполняя выступающие под кожей вены. Гул сердцебиения гармонировал и дополнял музыку марша, делая её оглушительно нетерпимой. Ноги двигались сами собой, взгляд шёл рябью и притуплялся, сужая периферию. Чётким было лишь изображение Первого, пристально следящего за нами с экрана, всё так же насмешливо ухмыляясь. Резкий звон оборвал горделивые завывания фанфар, знаменуя начало получаса восхищения.

Почуявшая свободу, возбуждённая, подхваченная эйфорией толпа, моментально сорвалась с места, нарушим строгое спокойствие. Кто-то прорывался к эшафоту, стараясь как можно ближе приблизиться к лику Первого, и словно Икар, тянущийся к солнцу, падали, вспарывая брюхо о колючую ленту. Живая стена из Равноборцев еле сдерживала их напор. Женщина, стоявшая в паре метров от меня, схватила себя за гениталии, тихо произнося свои фантазии, корчась от экстаза. Лишь малая горстка, за моей спиной стянули маски и спокойно курили, улыбаясь, и изредка выкрикивая слова радости. Во всём этом цирке безумия, лишь Наивысшие, да Равноборцы, были спокойны и сдержанны. Отдышавшись и стянув маску, я смотрел на всю эту одобренную партией мерзость, а после, достал сигарету, подошёл к горстке курильщиков, и постарался влиться в эту трёхтонную, серую лужу.

Глава 3

Три тридцать дня. Я постучал во входную дверь шестой квартиры. В коридоре было до ужаса жарко и душно, воздух был настолько спёрт, что даже встроенные в здание станции по очистке воздуха не справлялись с этим. Под ногами хрустело битое стекло, подцепленное по дороге, словно липкие тополиные отростки, или зараза, терроризирующая шахтёрские посёлки временного размещения.

Опёршись об стену, я выковыривал осколки, сжимая ногтями острые грани, стараясь не пораниться. Звук открывания дверного замка заставил меня прекратить это занятие и встать максимально естественно. За открывающейся дверью, стояла Рита, озаряя меня радушной улыбкой. Верхняя пуговица рубашки была расстёгнута, оголяя часть её ключицы. Пиджака на ней не было. Видимо скинула из-за знойной жары, палящей с самого утра.

- Здравствуйте, Александр!- Добродушно поздоровалась она и жестом пригласила меня войти. - Проходите.

В ответ я лишь кивнул, неряшливо улыбнувшись, и, вытерев подошву о ворсистый коридорный ковёр, прошёл во внутрь. Внутри было чуть прохладнее и свежее, чем в коридоре, из-за раскрытых настежь окон балкона. С экрана телевизора лилась незатейливая мелодичная музыка очередной детской передачи. В целом, квартира была точь-в-точь как моя, чего и следовало ожидать от всеобщей плановой застройки министерства Производства.

- Можете присесть в кресло, а я посижу тут. -Сказала она, усевшись на край кровати.

- Спасибо большое, моему старому телу только на мягком и сидеть, хе-хе.

- Ой, да бросьте, Александр, никакой вы не старый. Скорее уж мой младший брат больше похож на старика, чем вы.

- Хех...Спасибо, весьма неожиданные, но приятные слова. Кстати о брате, где же он?

- До конца августа будет в пятьсот семьдесят втором детском трудовом лагере. В том, что у известнякового карьера, на востоке.

- Бедолага...Слышал, на востоке началась эпидемия оспы.

- Это всё слухи, а я привыкла не верить слухам. Лучше уж дождаться официальных новостей.

- Отредактированных и отцензурированных?

- Да хотя бы таких. К нам-то они в любом случае придут менее отредактированные, чем к Низшим.

- И то верно. Лучше уж видеть крупицу правды, чем одну лишь ложь...

Повисло неловкое молчание. К чему я вообще выразил свои мысли вслух? Какой-то это всё бред, а я разносчик этого бреда, я инфицирован им. Тишину прервала Рита, резко прервав мои мысленные самобичевания.

- Пишет, что неделю назад его с группой водили смотреть на производство мясных брикетов для поставки в Низшие города. Ты знал, что для питательных супов используют брикеты из переработанной кожи, хрящей и мизерного количества мяса №3? Ой! Извините, я случайно.

- М?

- Я случайно назвала вас на "Ты", это было крайне неуместно с моей стороны, мы же коллеги, а я допустила такую непрофессиональную ошибку.

- Не беспокойся, всё нормально. Тебе не за что извиняться. А про брикеты, да, знаю.

-Ох...хорошо. Подожди, откуда?

- Должностная обязанность.

- Действительно...А я и не знала. Видимо, министерству я не очень-то и нужна, да, хах?

- Не говори так. Ты очень ценный сотрудник министерства. Без тебя отдел бы ушёл в упадок. Да и тем более, прилюдное выражение сомнения в должностной важности - является Индивидуализмом.

Вновь неловкое молчание. Кажется, мы чересчур склонны к ним.

- А ещё... я пару лет назад встал в очередь, на экскурсию для дочери, в отдел производства питательных батончиков. И моё обращение одобрили лишь год назад, из-за пожара в архиве, при котором по новой пришлось перебирать все забытые обращения.

- Кошмар...Ох...На самом деле, будь я помладше, я бы сама с удовольствием посмотрела на производство питательных батончиков.

- К несчастью, такой привилегией обладают лишь будущие заменители высших сотрудников министерства.

- Очень жаль... - В её голосе были явные нотки искреннего разочарования. Расстроившись, она опустила голову, переведя взгляд в сторону.

- Но я и без экскурсий знаю, как они производятся. Хоть это и партийная тайна, но, будем считать, что это разглашение было необходимо для блага партии. - Подмигнув, сказал я, тут же встретив её ослепительную, радостную улыбку, а также поток параноидальных мыслей, о скорой встрече с Равноборцами и выступлением на эшафоте, за разглашение партийной тайны и скорого доноса от Риты. - Для производства питательных батончиков, используются специально выращенные тараканы премиум-класса. Как я когда-то узнал, они ничем не отличаются от тараканов, живущих в квартирах Наивысших. Думаю, Низшие должны быть счастливы, поедая тараканов ТАКОГО уровня. Их разводят в специальном корпусе отдела разведения видов мяса. Собирают пару десятков килограммов, размельчают, обрабатывают, сублимируют, добавляют к ним витаминные добавки, иногда даже экспериментальные, компонуют и по итогу получают одну партию питательных батончиков.

Реакция Риты была очевидна. Лёгкий ужас, недоумение, шок, отвращение - всё это читалось по её лицу. Вновь отведя взгляд, она продолжительно всматривалась куда-то в простракцию, лишь единожды скривив лицо, и произнеся: «Фу...»

-Это... мерзко... - Еле слышно выдавила из себя Рита.

- Именно. Столь же мерзко, как и Низшие, но точно так же продуктивно, незаменимо и питательно. Не так вкусно, как котлеты из мяса№1, с картофельным пюре, но Низшим не привыкать. - С усмешкой произнёс я, похлопав по животу, но вновь закашлялся.

Я просидел у неё вплоть до самого вечера, ведя задушевные разговоры, изредка прерываясь на распитие кофе и раскуривание сигареты. Мы обсуждали семью, работу, расписание на дни вперёд. Успели сходить в ближайшую столовую, поужинать рагу из мяса№1 с картофелем и запили всё это кальциевым напитком. Я стоял на балконе, грея ладони о жар тлеющей сигареты.

-...И как долго вас не будет? - Спросила Рита, сидя на стуле и разглядывая поступившее на компьютер сообщение.

- Процедура смотрин проходит часа два. С учётом запросов и сравниванием с архивными записями, химической обработкой при входе, очередью и самой очной ставкой, конечно же.

- Какой ужас...Редактор знает, что вас не будет так долго?

- Конечно, он и одобрил моё временное отсутствие. Создание семьи для обеспечения партии новыми поколениями Равных, куда более перспективная и важная задача, чем одобрение обращений.

- Ладно. Тогда, пожалуй, переведу все поступившие тебе обращения на младших сотрудников.

- Благодарю. Кстати, а тебе на какое назначено?

- Ох, а мне только к началу сентября туда идти. Как мне сообщили, мой предыдущий потенциальный жених стал Индивидуалом, упав со стрелы крана. Ужас, правда? Какие только Равные нас окружают...Остаётся только ждать когда мне подберут достойного кандидата.

- Кошмар...Ладно, Рит, я, наверное, пойду. Скоро комендантский час начнётся, боюсь не успею порадовать Первого своим примерным поведением. - Сказал я, выкинув сигарету в окно и направившись к выходу. - Спокойной ночи.

- И тебе спокойной ночи. Удачно добраться до дому.

Этой ночью мне в очередной раз приснился кошмар. Уже и не помню, когда в последний раз мне снились обычные сны. Всё время либо кошмары, либо беспросветная тьма пустоты и мимолётного забвения. Но этот кошмар выделялся на фоне остальных. Тьма. Вокруг нет ничего, лишь непроглядный чёрный туман, обволакивающий мои ступни своей густой дымкой. Я сидел за столом и играл в шахматы с неизвестной тёмной фигурой, скрытой за туманной вуалью. Партия была заведомо проигрышная. У меня было куда меньше фигур, чем у оппонента, а те что оставались, были пешками.

Незнакомец спросил: «Оглядываясь вокруг, видя закончившуюся стройку, ты доволен?». В ответ я лишь отрицательно помотал головой, передвинув вперёд очередную пешку. Ход за ходом, мои пешки падали одна за одной, лишь изредка выбивая фигуры противника. Шах. Один ход, одно мгновение отделяло меня от неминуемого поражения, но незнакомец застыл в бездействии. Партии не суждено было закончиться. Я проснулся.

«Доброе утро, Иваны.-Усталым голосом пробубнил мужской голос. Его голос был столь занудным, что казалось, будто слушая его, я вскоре усну. -Вы смотрите местные новости.

Сегодня силами Равноборцев было выслежено и схвачено четыре Индивидуала, повинных в вандализме на территории промышленной зоны. Сотрудниками отдела добровольно-принудительных признаний ведётся работа по выявлению подельников или иных замешанных лиц. Казнь намечена на два часа дня.

К другим новостям: Вчера, по итогам плановой застройки, в очередной раз работниками министерства Производства был перевыполнен пятилетний план. Напоминаем: в начале года главой местного отдела министерства Производства была выдана задача: За пять лет отстроить и открыть к производству три корпуса отдела овощного обеспечения населения. Но, благодаря усердной работе, эту цель удалось достичь всего за ТРИ года, это ли не чудо, товарищи?

Министерство Истины сообщает: Нашей спортивной команде по футболу удалось завоевать первенство на чемпионате Ивановска по хоккею. Чествованию уделено две минуты в свободное от работы время.

По поступившим данным, министерство Продовольствия сообщает об невероятном продовольственном изобилии. По сравнению с прошлым графиком, норма овощей на одну семью составляет один грамм вместо половины, норма масла составляет два грамма вместо прошлых полутора, а норма мяса составляет пол грамма.

Министерство Благородства совместно с министерством Равенства сообщает о грядущем празднике победы над СПИДом, наступающим сегодня после казни. Напоминая: Любой несогласованный половой акт приравнивается к Индивидуализму.».

На этот раз вещал мужчина. Судя по всему, предыдущую телеведущую заменили. Бедная девочка.

Собираясь в министерство Благородства, я думал, как же всё это омерзительно. Теплицы и парники, не отличимые от концлагерей. Пестицидные кочаны капусты, насыщенные химикатами картофелины, отожравшиеся личинки и одобренные партией травы для приправ...просто чудесно. Выдуманная с целью вызова чувства гордости и радости спортивная команда в мире, где спорт под запретом. Праздник целомудрия и отвращения к гениталиям, явно придуманный кастратами.

Интересно, а разродившегося Наивысшего могут кастрировать с целью контролирования генофонда? Хех...бред. Я застыл на мгновение. Вдоль всего позвоночника пробежал лёгкий холодок. В моём воображении всплыл образ Риты. Её оголённой ключицы. Но любые грязные, похабные и ненужные мысли на корню обрезал моментально всплывший образ строк партийного плаката. «Домогался до товарища - предал партию!» Поучительная, партийная надпись отрезвила мой разум, повернув мысли в правильное русло.

Так, где мои сигареты?

Министерство Благородства. Сколько всего изменилось с моего последнего прибывания здесь. Процедура химической обработки стала происходить в несколько дополнительных этапов. Теперь помимо досмотра вещей, осмотра тела с целью выявления видимых изъянов, душа с применением чистящих средств, под плотным присмотром сотрудниц отдела, добавилась обработка одежды хлорово-ферамоновым порошком, что крайне сильно и противно пахнет, но по словам вызывает дополнительное чувство патриотической гордости и радости, в вдобавок ко всему, заставили брить область паха, во избежание появления лобковых вшей. Так же в качестве дополнительного, и по совместительству финального этапа, у меня взяли пробу семени. Раньше брали лишь пробы кала, мочи и крови, а теперь, по программе улучшения генофонда и последующего поколения юных заменителей, стали брать и сперму. Даже интересно, как выкручиваются женщины в такой ситуации?

Я размышлял об этом, спускаясь в лифте на минус четырнадцатый этаж. Ещё мокрое тело неприятно липло к чистой, пахучей, напудренной рубашке. Пах раздражённо чесался, обстриженные волосы цеплялись о ткань трусов, с острой болью отрываясь от неё при каждом движении. Спускаясь, я разговорился с женщиной-Высшей, что следовала на минус тринадцатый этаж. Мазок шейки матки, вот что мне удалось от неё узнать. Боже-Первый, ну и мерзость... через что нам приходится проходить для банального пропуска в отдел?

Широкий, тёмно-зелёный коридор, освещённый линией трещащих, тусклых ламп, то и дело моргающих от перебоев в проводке. Увешенные плакатами, местами обшарпанные вплоть до бетона стены, шершавая чёрная плитка, присыпанная бетонной крошкой и пылью, раскинувшиеся паутиной, десятки кабелей и проводов, зависшие над потолком, камеры наблюдения и микрофоны, через каждые полтора метра, жужжащий гул встроенных под потолком станций по очистке воздуха, глухой металлический голос, раздавшийся в конце коридора. Эхом раздавались торопливые шаги, вливаясь в унисон звуков.

«Институт семьи и отдел бракозаключений».

Вновь меня приветствует эта табличка, но теперь она стала шире, буквы больше, а краска свежее. Массивные железные двери так же претерпели изменения. Отныне их украшали изображения близнецов-Наивысших, приветливо выставивших вперёд ладонь. Их молодые лица были полны суровости и серьёзности. Словно статуи древних богов, они преграждали собой путь в отдел, возможно уберегая, а возможно предостерегая желавших попасть туда Равных. «Равенство - в схожести»: Гласила надпись под ними.

Ухватившись за ручку, я потащил её на себя. С жутким скрипом дверь поддалась, слегка распахнувшись и явив столь нужный мне отдел. Отметившись у стойки регистратуры, я присел на рваный диванчик в уголке ожидания, предварительно взяв со столика столь любезно предоставленную книжку: «Семь способов борьбы с домашними вредителями. Том третий.» Не успев прочитать и десяти глав, по интеркому, почти неразборчивым железным голосом, меня вызвали в двести тридцать восьмую кабинку. Потенциальный кандидат уже ожидал. Я вновь брёл по коридору, обременённому ячейками кабинок очных ставок, вновь следовал за Равноборцем на приём комиссии бракозаключения, и вновь отворял решётку, переступая через порог.

Под взором расположенных по всем углам семи камер наблюдения, меня усадили в приваренное к полу металлическое кресло, надёжно закрепив ремнями руки и ноги. С мягким щелчком и бледной вспышкой, включился экран стоявшего на столе телевизора, на пару секунд явив образ малопопулярной эмблемы партии, что практически нигде не используется, кроме как при загрузке компьютеров и таких портативных телевизоров: Безликий Средний, стоящий в кромешной тьме заэкранной пустоты, сжимающий в руках гаечный ключ и книгу, с одобренной партией серо-нейтральной обложкой.

За пятисекундной демонстрацией эмблемы показалась по началу мутно-неразборчивая, но со временем более ясная трансляция прямой связи с бракозаключающей комиссией. За продолговатым столом, под яркими лучами настольных ламп, восседая за большими кипами бумаг и папок с документами, сидели четверо Наивысших, со всей строгостью и серьёзностью наблюдая за каждым моим движением, сквозь экраны стоящих на столе мониторов.

По нажатию кнопки, железные створки со скрипом вздрогнули, приподнялись и открыли вид на окно, выполненное из звуконепроницаемого стекла, разделяющее мою кабинку с соседствующей. По ту сторону окна, сидела слегка полноватая женщина средних лет, с присущими полным людям особенностями телосложения: большими бёдрами, боками, дряблыми руками, маленькой грудью, двумя подбородками и щеками. Как бы я не старался, но разглядеть её лицо у меня так и не вышло. Видимо, мутное, покрытое развода стекло, не хотело, чтобы я её видел, но благо, я сумел разглядеть хотя бы контуры, хотя бы крупные черты её лица. По мальчишечьи короткие, чёрные волосы, крупный лоб, маленький подбородок, узкий нос - это, всё что мне удалось разглядеть за пару секунд подготовки. Из проржавевшего от времени и сырости интеркома раздался женский голос, слегка искажённый и приниженный помехами.

- Имя?

- Иван №4.987.435.351. - Чётко и спокойно выговорил я свой номер, наблюдая за тем, как моя предположительная пассия делает то же самое.

- Итак, Александр Максимович, приступим. - Спустя минуту молчания, проговорила член комиссии наблюдателей. - Я знаю, что вы здесь не в первый раз, но по инструкции я обязана вас оповестить. Мы начнём с общих вопросов, впоследствии переходя на личностные. Вам всё понятно?

- Понятно

- Хорошо...Приступим. Сегодня мы рассматриваем дело Ивана №4.987.435.351. и Ивана№4.789.222.098. Высших, Козерогова Александра Максимовича и Двойник Анастасию Александровну. Александр Максимович работает главным заместителем главного секретаря главного редактора министерства Истины, Иван-города№44. Анастасия Александровна работает кухаркой в восемьдесят четвёртом корпусе отдела пищевого обеспечения министерства Продовольствия. У Анастасии двое юных заменителей. Один занял должность отца, второй трудится во благо партии в трудовом лагере на севере. У Александра заменителей нет. С объяснениями покончено, начнём тест.

-Красочность?

- Индивидуалистическая ложь.

- Чувства?

- Запрещены. Разрешены лишь чувства к партии.

- Эмоции?

- Только разрешённые партией.

- Мнение?

- Подлежит цензуре.

- Ивановск?

- Рай.

- Первый?

- Бог.

- Что вы испытываете, видя человека за стеклом?

- Чувство патриотического долга перед партией.

- Что бы вы сделали с человеком за стеклом?

- Всё, чего захочет партия.

Каждый вопрос звучал быстрее предыдущего, наращивая интенсивный темп, не оставляя времени на размышление. Моё тело горело от дискомфорта и всей тяжести оказанного давления, пот выступал на лице, фаланги пальцев слегка затряслись, язык то и дело пытался подвести меня, запнуться, заплестись.

-Ваш бракозаключённый был замечен за Индивидуализмом, что вы сделаете?

- Во время казни кину в него камень.

- Вашему бракозаключённому удалось скрыть от партии фактор Индивидуализма, но не удалось скрыть от вас. Ваши действия?

- Доложу на него в ближайшее отделение министерства Равенства.

-Бракозаключённый получил серьёзную травму, находясь дома. Ваши действия?

- Запрошу консультацию в министерстве Здоровья, предварительно оповестив сотрудников министерства Равенства.

- Юный заменитель отказывается воспринимать всю силу и незаменимость партии, аргументируя свою позицию, влиянием вашего бракозаключённого. Ваши действия?

- Доложу об этом в министерство Равенства.

- Если встанет выбор между бракозаключённым и партией, кого вы выберите?

- Партию.

- Тест окончен. Ожидайте.

Минуты две я просидел, разглядывая проржавевшие ложбинки на столе, покрывшиеся засохшей грязью, запёкшейся кровью и горками пыли. В ожидании решения комиссии, в голове то и дело всплывали разного рода мысли. Постукивая пальцами по подлокотникам, я размышлял о пятничных обращениях, о нарушенной поставке станочных запчастей, о воспитательных рудниках, куда вместо пары тонн боеприпасов, поставили пару тонн суповых наборов, из-за чего Равноборцам пришлось экономить, и, вместо полусотни пуль, выпускать всего пять-десять на человека.

Раздался лязг поворачивающегося в замке ключа. Одновременно в наши камеры зашли по двое Равноборцев. Женщину отстегнули, скрутили и вывели, оставив меня в полном недоумении сидеть на месте, озираясь по сторонам, растирая затёкшие запястья.

- Не беспокойтесь, Иван, всё в порядке. - Минуту погодя произнёс член комиссии. - Предложенный министерством предполагаемый бракозаключённый дал весьма сомнительный ответ на тест. Им уже занимаются сотрудники отдела дознания. Процедура бракозаключения отложена на неопределённый срок. Мы сообщим вам, когда сотрудникам удастся подобрать подходящего кандидата. Свободны.

Почти весь рабочий день я провёл в раздумьях из-за сорвавшихся смотрин. Теперь до конца и не ясно, бракозаключат меня в ближайшее время или придётся ждать ещё пять лет. Доживу ли я до них вообще?

Благодаря неизмеримой помощи Риты, я практически отдыхал на рабочем месте, благо никто из посторонних не видел моей краткосрочной лёгкой жизни. Поужинав макаронами с сосиской из мяса №2 в ближайшей столовой и добравшись до дома, я около часа провёл в гостях у Гоши, ведя пустые разговоры о выходных, работе и рутине в целом.

-...И как она выглядела? - Рассматривая копошащихся под лучами закатного солнца Низших, спросил Гоша.

- Как работница цеха утилизации органических останков. - С усмешкой произнёс я, выдыхая клубы серого дыма в окно.

-Хах, поварихи!

Шутка явно зашла Гоше. Хохотал он продолжительно, заливисто, стараясь прикрыть рот ладонью, дабы не нарушать допустимой шумовой нормы. Моя грудь вздымалась и падала, сдерживая внутренний смех.

Его бракозаключённая Дарья сидела в кресле в комнате и смотрела по телевизору передачу «Следователи не довели», программу, показывающую раскрытие коварных и подлых преступлений Индивидуалов прошлых лет: расследования, процессы поимки, дознания, а в последствии и казни. Сегодня в ней рассказывали о воре стеклотара, что воровал бутылки с конвеерной ленты и с помощью мыла создавал зажигательные смеси. Так же, как и в других сериях, в этой частично затронули тему презумпции виновности, по которой каждый человек считается виновным и лишь ждёт своего времени, чтобы совершить преступление.

- И что же решила комиссия? - Чуть отдышавшись спросил Гоша.

- Отказ в рассмотрении. По их словам, кандидат дал неоднозначный ответ на вопрос. Даже сообщения с примерной датой повторного рассмотрения не отправили.

- Боже-Первый, это ужасно. Что теперь будешь делать?

- Постараюсь не умереть в ближайшее время. Меня то некому заменить, а поиск нового Равного на моё место займёт месяцы.

- Мда уж...не повезло тебе...

- Я даже отправлял запрос о главном заместителе в сорок третьем. Ситуация не лучше. У него только один заменитель, и то он только недавно появился на свет. А искать заменителей в других городах Высших- дело то ещё. Сам запрос будет идти только дня два-три, а там ещё и одобрения, пересылки, поиски подходящего, транспортировка...Им банально не выгодно искать кого-то мне на замену, куда легче напрячь ещё с пару десятков сотрудников.

-Да не переживай ты так, Санёк. Ещё успеется. Ты ещё молодой, здоровый, перспективный вон, труднозаменяемый. Найдут тебе ещё кого-нибудь.

«...Труднозаменяемый...» -это слово засело в моей голове, словно гадкий клещ, под кожей недалёкой школьницы, решившей прогуляться с подружками по лесу. Как странно быть труднозаменяемым в обществе, где незаменимых нет. Хорошо хоть, что Дарья этого не слышала. Громкие звуки выстрелов, исходящие из телевизора, заглушили его слова.

Гоша смотрел в окно, опёршись на подоконник, тихо посмеиваясь от шутки, что засела в его голове. Я же стоял в раздумьях, бесцельно озираясь взглядом по сторонам. Моё внимание заострил на себе партийный плакат, одиноко висящий на шершавой, пошедшей мелкими трещинами голой стене, разделяющую основную комнату с ванной. На плакате было изображено охваченное языками пламени помещение заводского цеха, в центре которого стоит Низший, зачитывающийся брошюрой. «В любой критической ситуации придерживайся инструкций», гласила надпись под изображением.

Глядя, как огонь безжалостно поглощает под собой рабочие станки, стены, да даже спины спасающихся бегством Низших, я умудрился проглядеть, как сигарета дотлела и потухла, лишив меня удовольствия совершить ещё пару затяжек приятного яда.

- Откуда плакат? - Кивнув головой в сторону стены, спросил я, предварительно пустив окурок в свободный полёт в окно.

- На работе выдали. Всем их выдали. Сказали, что патриотические чувства к печатным плакатам вызовут у нас дополнительную продуктивность, желание поскорее приходить на работу и безукоризненно следовать всему напечатанному. А тебе разве не выдавали?

- Нет. Пока нет. Не знаю. Мне ни о чём таком не говорили. Да и если честно, я даже не помню, чтобы такое одобряли. Может и выдадут, чёрт их знает. Но смотрится не плохо.

- А то! Это Дашка выбирала место. У неё хорошее чувство стиля.

- Тут да, согласен.

- Ты меня звал, Гош? - Подала голос Дарья, повернувшись к нам.

- Нет, солнышко, всё в порядке. Мы просто разговариваем о новом плакате.

- А, ну хорошо. - Сказала она и вновь уткнулась глазами в экран телевизора. Судя по всему, телевизор ей был куда интереснее.

Простояв ещё с минуты три-четыре, молча разглядывая изображение плаката, в голове, словно в тёмном омуте, вспыхнули неприятные воспоминания прошлых лет. Крики горящих заживо людей, что медленно нарастали, становясь всё громче и громче, образуя оглушающий белый шум. Их образы: лица, застывшие в гримасах агонии, силуэты, поглощённые пламенем, запёкшиеся, ставшие угольками ладони и пальцы, прилипшие к железной решётке печи. А я, словно Низший, стою и смотрю на всё это, держа в руках планшет с вычеркнутыми именами.

Выйдя из оцепенения прошлых лет и похлопав по спине Гоши, я попрощался с ним, отправившись домой к ожидающим меня однообразным телепередачам, покрытым цензурой книгам, судьбоносной булавке и короткому сну.

«Отправитель: Министерство Здоровья.

Получатель: Министерство Равенства.

Донесение: Двадцать единиц полностью функциональны и готовы к отправке.

Запрос: Согласовать поставку.»

«Одобрить»

«Отправитель: Министерство Истины.

Получатель: Министерство Продовольствия.

Донесение: Согласно с главами министерств, партия вводит закон о распространении агитационно-патриотических плакатов в жилые помещения Равных. Наши сотрудники отдела подготовки лозунгов уже подготовили пару образцов рекламных лозунгов: «Плакат в дом и полон счастья он!», «На плакат смотри и партии служи!», «Первый рад, когда есть у Равного плакат!».

Запрос: Увеличить размер производства агитационной продукции на 195%.»

«Одобрить»

«Отправитель: Министерство Благородства. Отдел появления новорождённых.

Получатель: Министерство Истины. Отдел переписи Иван-имён.

Донесение: Вчера и сегодня на свет появилось шестнадцать новых членов партии. Наши сотрудницы уже зачитали им их права, что заняло не больше пятнадцати секунд, и обязанности, что заняло тридцати три минуты и сорок одну секунду. Для дальнейшего определения и распределения требуются Иван-имена.

Запрос: В срочном порядке предоставить список из шестнадцати свободных Иван-имён.».

«Одобрить»

«Отправитель: Министерство Производства

Получатель: Министерство Равенства

Донесение: Объект готов к сдаче. Отчёт: Ремонт на этаже №14 закончен. Последствия пожара в кабинете №1408 были устранены. Неполадки с освещением восьмого коридора были исправлены. Причина "противного" запах в кабинете№1489 была выявлена: В вентиляции встроенной станции очистки кислорода умерла крыса. Труп крысы утилизирован, станция продезинфицирована. Три кабинета досмотра были перестроены в «Белые комнаты», оснащены дополнительными источниками освещения, звукоизоляцией, двумя дополнительными дверными засовами и односторонним окном для наблюдения.

Запрос: Одобрить донесение и перенаправить его главному прокурору местного отделения министерства Равенства.».

«Одобрить»

«Отправитель: Иван№4.000.985.349

Получатель: Иван№4.233.177.000

Донесение: Валера, мне кажется, за нами следят! Вчера, когда я принимала душ, я услышала, как кто-то тихо присвистнул! Мне очень страшно, Валер, я не знаю, что делать!

Запрос: Ответь!»

«Отказать в отправлении» «Отправить оперативную группу по Иван-именам»

В комнате витал лёгкий, одурманивающий, кислый запах свежего клея. Откинувшись на спинку стула и закинув ногу на ногу, я сидел и разглядывал новенький плакат, столь же необычный в этой обстановке, как и лебедь на птичьем дворе. При виде плаката в голову приходила лишь ассоциация с мотивирующими плакатами в карцерах и камерах-одиночках, что размещали в воспитательных лагерях с целью психологического воздействия на нестабильные от неоднократных перевоспитательных процедур умы.

На плакате крупным планом было изображено лицо Высшего, прикладывающего указательный палец к губам, жестом призывающего к тишине. За его спиной расположилось помещение отдела исторических правок и партийно-правильности с работающей с утилизатором бумаги женщиной-Высшим. «Помни Высший: Поправляя историю, ты делаешь мир лучше!»- Гласила надпись над изображением.

Не знаю почему мне выдали именно этот плакат, ведь для моего отдела существуют отдельные плакаты. Ох, чёртовы Средние! Даже плакат согласно должности выдать не могут...

Чиркнув спичкой об пол, я поднёс маленький тоненький язычок пламени к недокуренному окурку, потухшему во время обеденного перерыва. Пепел сыпался на пол, разлетаясь по комнате от порывов завывающего ветра. За окнами гремел гром, сверкали молнии. В последний раз такую сильную грозу я видел с месяц назад, а то и больше.

Докурив, я вышел на балкон, чтобы выбросить окурок и оглядеться. Как только я переступил через порог, за моим окном с треском и искрами пролетел оборвавшийся провод. От неожиданности я пошатнулся, схватившись за спинку кресла и обронив окурок на пол, прикрыл глаза ладонью.

В дверь постучали. Поднявшись на ноги и проморгавшись, я быстро выбросил мусор в окно и поспешил к двери. Перед глазами стояла мутная вуаль - затухающее последствие яркой вспышки. С лёгкой мигренью и покалыванием в глазах я отворил дверь. На пороге стоял Дмитрий, промокший до нитки, но с невозмутимо дружелюбной улыбкой.

- Вам не жарко? Что-то вы вспотели.- Саркастично поприветствовал его я.

- Смешно. Очень смешно, Александр. Мы договаривались встретиться во вторник, и я пришёл. Впустите внутрь? - В его голосе не было ни грамма смеха, ни грамма раздражённости или злобы, лишь невозмутимое крокодилье спокойствие.

- Конечно, проходите,- Сказал я, сделав шаг в сторону.

Отряхнув ботинки от сырой грязи, он прошёл во внутрь, окинув комнату оценивающим взглядом и по-хозяйски разместившись на моём стуле. Закрыв за ним дверь, под молчаливым надзором я прошёл до балкона, где, взяв с кресла пачку сигарет и пройдя в общую комнату, закурил. Повисла неловкая тишина. Лишь колотящие в окна капли дождя и суровые споры о лучшем виде крупы в телевизоре разбавляли её.

- Итак, Александр, - Начал Дмитрий,- Как прошли смотрины? Я уже могу вас поздравлять с бракозаключением?

- Никак. Кандидат оказался неподходящим.

- Сочувствую. - Спустя пару секунд молчаливого, слегка нахмуренного взгляда, ответил он. - Крайне сочувствую. Лишение возможности бракозаключения всегда огорчает. Но, надеюсь, партия что-нибудь придумает и не оставит вас одного.

- Вы пришли мне посочувствовать?

- Не только это, Александр. Про бракозаключение я спросил из вежливости. А так мы договаривались поговорить о прошлом.

В ответ я лишь покрепче затянулся сигаретным дымом и, молча прошагав до книжного шкафа, достал с полки парочку книг.

- «Национал-коммунизм: Учение.», «Первоучение Господни», «Ивановск: Изначальное величие».- Прочитав названия книг вслух и раскинув их по простыне, коротко ответил я Дмитрию. - Вот прошлое, о котором вы хотели узнать. Точное и партийно-правильное. Если у вас дома нет таких экземпляров, то вы можете оставить запрос. Уверяю, я лично его одобрю.

- Спасибо, Александр. Вы крайне заботливы,- С сарказмом в голосе произнёс он. - Но ведь в них не рассказывается о воспитательном опыте в концлагерях начала Равной войны.

- «Краткое пособие по воспитанию подросших юных заменителей». - Бросил я очередную книженцию.

- К чему всё это, Александр? Если бы я хотел узнать зацензуренную правду, то и без вашей помощи прочёл бы все эти книги. Я просто желаю узнать всё из уст первоисточника. Вот, например, затрагивая столь вожделенную вами литературу, вы помните, что читали в те годы?

- «Прогуливаясь по минному полю». Роман за авторством Артура Каппо. Уроженца западного Ивановска, бывшей Италии.

- Потрясающе. Я рад, что, наконец, смог разговорить вас. В то время я читал...«Медную отмычку», «Пятьдесят одно с половиной блюдо из курицы» и «Одиннадцать табуретов». Но и пропагандическую литературу приходилось читать. «Р.Д.В.», «Уравнение» и так далее.

-Ммм...Доводилось читать «Блажь Свинцова»?

- Нет, к сожалению. О чём она?

- О командире сто двенадцатого пехотного полка Анатолии Свинцовом, что во имя Равенства и партии послал в мясорубку всех своих людей. Всё выставлено так, будто это благой подвиг, а не трагедия с десятком военных преступлений.

- Невероятно. Просто невероятно. В какой-то мере я даже рад, что в наш лагерь не поставляли достаточное количество мозгопромывочной литературы.

- Не напомните, в каком лагере вас разместили?

- Восемьсот третьем. Странно. Я думал, у работников отдела одобрения идеальная память. Я же упоминал его при нашей первой встрече.

- Я не обязан помнить всё, что не связанно с работой. Но я прекрасно помню, что из того лагеря нам однажды присылали излишки куриных потрохов. В обмен на перевоспитанную рабочую силу, конечно же. В конце марта, если я не ошибаюсь.

- Потрясающе! Просто потрясающе! Да, помню, было такое. В тот день я надорвал спину, помогая с погрузкой. Кстати об этом...вы сталкивались с травмами на работе, хотя бы с незначительными?

- Только видел. В воспитательном лагере это обыденность, в расстрельном отряде- тоже. Но вот при описи поставок травмы были редки, и то только у хилых штрафбатников.

- Насыщенная у вас была жизнь, ничего не скажешь. И во многих горячих точках вы побывали?

- В пяти. "Это" у меня после последней из них. - Произнёс я, развернувшись и явив своё светло-серое клеймо.

- Думаю, вам крупно повезло. Не многие способны отделаться одной лишь сединой. У вас была семья?

- Я не хочу об этом говорить.

- Понимаю. У меня были только родители. Отец служил в пехотном полку, мать- в отделе фасовки. -На пару секунд он замолчал, уставившись куда-то в пол. По его лицу явно читалась грусть, скрытая, но горькая. - Отец вернулся через три месяца. В консервной банке. Его разорвало взрывом от танкового снаряда. Останки разметало в радиусе десяти метров. Всё, что не растащили вороны, собрали и привезли поездом. Маму тогда хватил сердечный приступ, а через полтора месяца на неё упала свиная туша. Так я и остался один. Выживать, голодать, сверхурочно пахать в цеху, дабы хоть как-то прокормиться. Пожалуй, я воспользуюсь своим правом на неслышное мнение и скажу: Сколько раз я не пытался, но я так и не понял, за что именно умерли мои родители. За что они заплатили такую цену. За окончание войны? За партийно-правильный мир? За тушёнку?

- Все мы дрались в первую очередь за свои семьи, близких, друзей и знакомых, а уже во вторую- за все эти партийные идеалы. «Мы боремся за мир! За Равенство! За рабочий класс!» -Как говорили они.

- Вы правы, Александр. Знаете, я благодарен вам за то, что могу хоть кому-то выговориться. Партийно-правильность норм социального поведения порой так сковывает, что начинаешь разговаривать сам с собой.

Как же я его понимаю. Всю эту мутную пучину, усеянную минами из недоверия и партийных установок. Гигантский лабиринт, чьи высоченные стены затмевают небо, целиком состоя из цензуры, запретных тем и неудобной правды. Невероятно трудно достичь определённой цели в этом заплыве или Тесеевой прогулки, дабы завязать с кем-то диалог. Куда проще молчать, делать вид, что тебе интересна беседа, лишь изредка отвечая на чужие вопросы, увязая в собственных более интересных, более приятных и важных размышлениях...Стоп. Он что, сомневается в партийно-правильности? Или подозревает меня в чём-то? Это проверка?

- А попадалась ли вам Индивидуалистическая литература? - Прервал он мои размышления.

- К чему этот вопрос?

- Бросьте, Александр. Вы похожи на того человека, которому в своё время доводилось зачитываться запретными материалами. <<Теория Люгенса и Гейгера>>, например. Вы – Индивидуал!­- Ткнув пальцем в мою сторону, победоносно произнёс он, горделиво расправив плечи, сидя на кресле.

Не может этого быть! Нет, эта навозная муха просто пытается выманить у меня признание, ехидно потирая лапками, внутренне предвкушая патриотичную победу. У него ничего на меня нет. Моя душа чище слёз младенца, да что там, чище водки! Он не...Где булавка!? Он её видел? Я упомянул о ней вскользь? Вдруг она выглянула у меня из кармана? Или...или я оставил её на кровати, когда он входил? Нет, этого точно не могло быть. Я помню, что оставил её в тайнике, но может она выпала из него? В одно мгновение я осознал, что сильно вспотел и слишком долго молчал, уставившись в экран телевизора. По телевизору шёл марш юных заменителей с кирками наперевес, а я по-истукански молча соглашался с его словами.

- С чего вы взяли, что я Индивидуал? - Ловко парировал я, затянувшись дотлевающей сигаретой.

- Да бросьте, Александр, к чему весь этот цирк? Я наблюдал за вами. Вы нарушаете банальные правила поведения в обществе. Вы: молчаливы; скрытны; нелюдимы...

- Я веду себя согласно дозволенной норме. Как и все мы.

-...Якобы забывчивы, хоть и не обделены тягой к знаниям, памяти и тайнам; неряшливы; грубы. Вы ведёте асоциальный образ жизни, не уважаете партию и сограждан. Прямо сейчас я могу пойти и сдать вас ближайшему Равноборцу. Поэтому я задам вам один вопрос: Боитесь ли вы меня?

- Ни капельки.

- Отлично, ибо вам незачем бояться меня. - Сложив руки домиком, сказал он и чуть погодя тихо добавил. - Смерть Первому.

Пожелание смерти Первому - нарушение закона о патриотизме и покорности. Предательство. Индивидуализм. За одну только мысль следует приятная прогулка до кабинета разъяснения патриотических сомнений. А тут прямое заявление в лицо. Немедленная отправка в кабинет дознания и казнь, как минимум. Слишком рискованно с его стороны было ляпнуть такое. Хотя, возможно, он искал поддержки?

- Господи-Первый... - Выдохнул я удивлённо. Непослушные пальцы выронили остывшую папиросу, упавшую ровно мне на носок и рассыпавшую пепел под ногами.

- Александр, не нужно этому удивляться. Да, я Индивидуал. Такой же, как и вы. Но не думаю, что кому-то стоит об этом знать.

- Дмитрий, вы полный самонадеянный идиот, раз подумали, что я являюсь Индивидуалом.

- Мы же оба понимаем, что это так. Нет смысла больше притворяться. Как говорится: Карты на стол.

- Ладно, вы правы. Это так. - С ноткой волнения в голосе произнёс я.

Что-то трепетало внутри меня, но не от страха, нет, скорее от облегчения. Впервые за долгое время мне стало легче на душе. Будто этим признанием в смертном грехе я сбрасываю тягостный груз бремени одиночества и недопонимания с плеч. Больше я не видел в нём зловонную муху, падкую на подлости. Я осознал, как сильно заблуждался на его счёт. Теперь я видел в нём некую надежду. Слабую, хрупкую, но надежду. Хотя, может я и ошибаюсь.

- И что вы теперь собираетесь делать с этой информацией? Как партийно-правильный Равный пойдёте и самоотверженно сдадите нас властям? Или сдадите только меня? Учтите, я ценный сотрудник министерства. Я донесу на вас в ответ. Моим словам поверят не меньше ваших.

- Бросьте, Александр. Я не склонен к саморазрушению. Мне нет нужды предавать единственного человека, которому я могу спокойно изложить свою душу.

- Хорошо. Допустим, я доверяю вам. Как давно вы Индивидуал?

- С начала войны, очевидно. Вас я не до конца ещё изучил и сказать, когда вы предали партию, не могу. Но я уверен, у вас с ней личные счёты. Такие же, как у меня.

- Нет у меня никаких личных счётов. Хотите знать правду? Хорошо, вы её получите!-С толикой самоуверенной раскрепощённости в голосе чуть ли не выкрикнул я, направившись в ванную. Не знаю, что на меня нашло. Наваждение, суицидальная мания, психоз или излишнее чувство безнаказанности, но в комнату я вернулся уже с крепко зажатой в ладони булавкой. Раскрывая ладонь, я надеялся увидеть удивление на его лице, некое отвращение или страх, но я встретил лишь спокойный, рассудительный взгляд, полный нескрываемого интереса к маленькой вещице. - Это- Моя индивидуальность.

Какая глупость. Я только что показал неоспоримую улику моей Индивидуальности. У него же ничего не было на меня. Дурак! Какой же я дурак. Надо донести на него, как только он выйдет из квартиры. Интересно, как быстро в такую погоду его схватят?

- Весьма занятная вещица...Обыск уже проводили? - Чуть нагнувшись и прикоснувшись средним пальцем к булавке, задал он вопрос.

-Неделю и несколько дней назад.

- Отлично. Значит, до конца месяца вы в безопасности. Хорошо. Как давно она у вас?

- С прошлого понедельника.- Закрыв ладонь, сказал я.

- Что ж, похоже, я ошибался на ваш счёт. Крупно ошибался. - Поднявшись с места и отряхнув пиджак, сказал он. -Мы Индивидуалы, это факт. Но я им стал по собственным убеждениям, а вы...у вас не было выбора, вас принудили к Индивидуальности. Я вынужден уйти. Скоро начнётся комендантский час. Какие планы на завтра?

- Никаких. Завтра после работы я полностью свободен.

- Тогда до завтра, Александр. И да... -Уже направившись к выходу, но обернувшись произнёс он. - ...Можете не переживать на счёт своей тайны, я вас не выдам. Ценных сотрудников министерств избивают лишь в кабинетах дознаний, поэтому у вас хватит времени, чтобы сдать меня, если вдруг к вам заявятся по моей наводке. Всего доброго, Александр. Спокойной ночи.

Глава 4

Пожимая ладонь и выпроваживая Дмитрия, я был обескуражен. Его слова отзывались глухим эхо в глубинах моей головы, резонируя от стенок черепа, впиваясь в саму сердцевину мозга. Размещая книги по полкам, меня охватывал целый спектр эмоций: от страха и паранойи до лёгкой надуманной эйфории и умиротворения. Задумавшись, с книгой в руке, я разделся и лёг в кровать, стараясь отогнать все лишние мысли и сосредоточиться на завтрашнем дне. Открыв страницу с пришитой к корочке закладкой, я разместился поудобнее и погрузился в мир чтения.

«...Этот союз получил кодовое название «Серый медведь» и являлся самым крупным и могущественным союзом двадцатого века эры господа-Первого, Несошедшего.

При нём были объединены северная, северо-восточная и небольшая западная часть будущего Ивановска, разработаны передовые танковые платформы, ракетно-пусковые комплексы, артиллерийские поезда, ядерные тараны, пулемётные шагоходы, кольчужно-кительную униформу пушечных пехотинцев, расстрел-орудия, лёгкие пулемёты, костюмы и оборудование массового сжигания, а также каторги, воспитательные лагеря и паровые эшафоты.

(Примечание: Всё вышеописанное было разработано и пущено в производство с письменного ободрения Бога-Первого. Любые вопросы или ссылки на архивные записи запрещены и караются по всей строгости закона. Читайте и наслаждайтесь правдой. Будьте Равны.).

Оставшаяся часть будущего Ивановска была заражена Индивидуалистической заразой, неспособной даже на разработку собственного вооружения. Шпионам удалось выкрасть чертежи всех новейших изобретений, в результате чего иногда в ходе боёв солдаты доблестно убивали предполагаемых предателей в своих рядах. Первого сентября 1939 года объединённые силы Индивидуалов коварно напали на...»

Усталость взяла своё. Я мгновенно погрузился в сон, даже не успев дочитать страницу.

Ночью мне вновь приснился кошмар, полный всё того же необъяснимого абсурда, присущего моим ужасам: я стоял на коленях посреди небольшой полянки, окроплённой белыми каплями побега ромашки. В паре метров впереди меня разлилась мелкая речушка, притушенная лёгким туманом. А за моей спиной растянулась просёлочная дорога, за которой возвышался густой еловый лес. Кровь сочилась из пулевого отверстия во лбу, заливая мой левый глаз, стекая по подбородку вниз и капая на штанины брюк.

Словно контуженный взрывом тысячи бомб, я оглядывался по сторонам, наблюдая под кроваво-красной пеленой десятки трупов солдат, полевых врачей и гражданских. За спиной догорала колонна из грузовиков, УАЗиков и двух легковушек. Кое-как встав на ноги и дошагав до речки, я плюхнулся в реку в тщетной попытке умыть лицо. Вдруг из всех карманных раций и расплавленных магнитол раздался чистый звонкий гул фанфар, заставивший всех мертвецов встать на ноги и, как ни в чём не бывало, рассесться по машинам. По пути к моему месту я оступился и упал на ромашковую подушку, и при попытке подняться я проснулся.

Лишь ближе к обеденному перерыву я вспомнил, что ранее уже бывал в тех местах, когда ещё служил в расстрел-отряде.

На удивление, довериться словам Дмитрия было не самой плохой идеей. День выдался всё таким же однородно-серым, скучным и похожим на другие. Ни одного лишнего взгляда, ни одного подозрительного слова. Всё как и должно быть.

Стоя дома на балконе и откашливаясь от очередной затяжки, я раздумывал о жизни, о событиях последних дней, наблюдая, как Низшие протягивают кабели на замену оторвавшимся во время грозы. На крыше одного из домов под склоном один недотёпа коснулся оголённого провода и плашмя приземлился на груду бетонных обломков.

Из комнаты вновь веяло свежим клеем. Идея с распространением партийных плакатов в жилых помещениях развилась как зловредная опухоль. На этот раз на проходной мне выдали плакат с напоминанием партийно-правильного поведения. «Верить слухам вредно для здоровья.» гласил крупный шрифт печатной истины, а двое забежавших в переулок Средних удивлённо перешёптывались, не замечая укрывшегося в тени за их спинами Равноборца, смиренно наблюдающего за ними сквозь непроглядную тьму противогазных линз, попутно покрепче стискивающего прорезиненную дубинку в руках. Кому, как не мне знать, что существует лишь одна единственно-верная правда. Партийная правда. Хоть я в этом и сомневаюсь.

Спустя десять минут я уже переступал порог Гошиной квартиры, крепко пожимая руку её жильцу. Сегодня у них маленький праздник - группу с их дочерью вернули на неделю к родителям. Гоша просто сиял от радости.

Его дом пропах клеем куда сильнее, чем мой, а над телевизором виднелись ещё два плаката: на этот раз с изображением Первого, сидящего за полукруглым столом посреди просторного кабинета с министрами по правую и левую руки; и цехом комплектовки мясных брикетов корпуса отдела мясозаготовки, где усердно работали радостные Низшие, пока по конвеерной ленте ехал большой куб, состоящий из мясных отходов, явно чего-то парнокопытного, судя по торчащему копыту. Надписи читать я не стал. Они мне были не интересны, да и не до того было.

Стоило пройти в комнату, как меня обхватили в объятиях маленькие ручки Вали. Девять лет отроду, а уже учится на заводского надсмотрщика и утилизатора излишков угля, живя и работая в трудовом лагере, лишь изредка возвращаясь в город. Слишком много взвалено на плечи этой маленькой птички. Представить не могу, через что пришлось бы пройти моей дочери.

- Дядя Саша! - Радостно выкрикнула Валенька, прижимаясь ко мне поближе. Детскую радость быстро усмирил суровый взгляд матери. - Кхм...Здравствуйте, Иван.

- Здравствуй, воробушек! - В ответ я потрепал её по голове, с презрением посмотрев в глаза её матери. - Я скучал.

- Я тоже по вам скучала. Как и по всей родне. В перерывах между учёбой и работой. Позавчера мы классом тренировали партийно-правильное поведение надсмотрщиков. Я накричала на бездарного мальчишку-штамповщика! А он, ябеда такая, заплакал, но воспитательница сказала, что это от счастья.

- Правильно, воспитательницу всегда надо слушать. - Нравоучительно, с нотками излишней гордыни и отсутствием какой-либо заинтересованности сказала Дарья, поудобнее усаживаясь в ободранное кресло, волокна ткани которого местами пошли по швам, оголяя большие куски почерневшей от сырости древесины. На тумбе, перекрывая вид на «Ткатчица и сварщик» стояла откупоренная бутылка водки, явно заслуживающая внимания куда больше, чем родная дочь.

Лишь отпрянув от меня, я наконец-то смог разглядеть Валю. Маленькая, неряшливая будущая заменительница, с явно прорисовывающимися чертами материнского лица: тонкие, мертвенно-бледные губы, потрескавшиеся от круглосуточной грязной работы на жаре; маленький, задёрнутый к небу нос; впалые щёки с крошечными родинками у скул; растрёпанные украшенные колтунами, короткие тёмно-русые волосы. Помню, как в начале октября Гоша говорил, что Вареньку пришлось обрить налысо, из-за эпидемии вшей. От отца ей достались густые брови, характер, звонкий смех и чувство юмора, что сильно грело мне душу. Думаю, вторую Дашу стерпеть я бы не смог.

Детский пиджачок не подходил по размеру, рукава то и дело прикрывали собой маленькие ладошки. Лишь замызганные засохшей грязью ботинки подходили по размеру, столь по-детски разукрашенные крошечными улыбчивыми мордашками, нарисованными пальцем на пыли.

Мы отошли с Георгием на балкон, пока девочка уселась читать книжки. Не смотря на поднявшийся ветер, на улице продолжались ремонтные работы. Вдалеке потихоньку включались прожектора, проливая свет на статуи и плакаты с Первым. Сумерки сгущались, поглощая под собой дома ниже по склону. И лишь тоненькая линия не загрязнённого горизонта горела оранжевым пламенем увядающего закатного солнца. Я рассматривал сидящую фигуру, доставая последнюю сигарету из пачки. Занятно что ещё до должностной монархии её семья была потомственными заводчанами. Гошин прадед собирал танки на фронт, дед - гражданские автомобили, отец отливал формы, а уже он сам осуществлял контроль качества. Не в обиду моему старому другу, но как по мне, уж лучше ей забрать его место, чем наполнять лёгкие угольной крошкой и дымом.

- Замятского арестовали. - Не поворачиваясь ко мне, мрачно начал Гоша.

- Кого? - Выпустив клуб дыма спросил я.

- Толика.

- Твою то...- От удивления сигарета выпала изо рта, с искрами разбившись о холодный бетонный пол, но уже спустя пару секунд вновь оказалась у меня в руках. -...За что? Всё-таки кто-то донёс на их с Катькой проблему?

- В этом-то и дело, что с Катей всё более-менее в порядке. С ней хоть и проводят профилактические беседы, но она ещё работает. Я слышал, что его взяли по подозрению в сговоре с теми ребятками, что завод нам подорвали.

- Господи-Первый... Хоть он и был тем ещё уб...мерзавцем, но даже он такого не заслуживает. Я всегда желал ему смерти на производстве, а теперь...не знаю. Бедная Катя.

- Жаль, что с ним такое произошло. Но если он на самом деле Индивидуал, то туда ему и дорога.

- Да, туда ему и дорога...

В глубине души я искренне надеялся и верил, что его слова - это последствия Дашиного воспитания и общения. Видимо, в моём рассудке возникла крупная дыра, но я никак не припомню, когда Даша стала столь партийно-правильной. Я помню те дни, когда она была приятной и интересной личностью, слегка болтуньей и сплетницей и по большей части любящая жена и мать. А может, я просто выдумал эти воспоминания? Я когда-нибудь с ней ссорился или мы всегда друг друга недолюбливали?

- Дядя Саша. - Прервала мои раздумья пришедшая к нам Варенька. - Воспитательница дала нам задание на выходные узнать о работе в министерствах. Можете рассказать, чем вы занимаетесь?

- Конечно, воробушек. - Быстро выбросив окурок в окно, кряхтя, я присел на корточки, чтобы вести монолог на одном с ней зрительном уровне. - Давай-ка я лучше расскажу о работе отдела, куда я прикреплён: Всё начинается с официального оформления обращения. Не важно, устно или электронно, в любом случае обращение подлежит печати на стандартный листок формата А6. Если при устном обращении всё понятно, то на счёт электронного стоит рассказать подробнее. Обращения от министерств поступают в отдел приёма важных заявлений, распечатываются, размещаются в капсулах и отправляются по пневмотрубкам в распределители, что перераспределяют их по рабочим местам в отдел одобрения, оттуда в отдел перепечат. И вот, сообщение доходит до адресата. У электронных обращений между РавнымиРавному-министерству и обратно они подлежат перехвату отделом наблюдения и контроля населения. Оттуда они распределяются в отдел цензурирования, к нам в отдел, и перепечатке адресату. Всё просто, воробушек.

Улыбаясь от распирающей внутренней гордости за новоприобретённые знания этой малышки, я чувствовал себя довоенным воспитателем детского сада, открывшим мир маленькому созданию. Даже хруст и резкая боль в колене при подъёме на ноги не смогла повлиять на мою радость. Гоша одобрительно похлопал меня по плечу, пока я растирал коленный сустав. И лишь спустя пару секунд эйфория сменилась грустью и разочарованием, одним, незамысловатым детским вопросом: «Дядя Саша, а что такое воробушек?»..

«...Банк - храм лжи, алчности, двуличия и поклонения капиталистической мерзопакостной религии спроса и предложения, оплот предательства, рупор пропаганды грязных идей затрат и прибыли. - Вещал из телевизора хриплый голос престарелого исторического проповедника, зачитывающего страницы из правоверной партийной книги. - Наш величайший долг - не допустить повторения ошибок наших предков. Деньги - это рабская лебёдка олигархической элиты, неподдающаяся измерению Индивидуалистическая зараза, отравляющая сознание наших сограждан, наших детей и родных! Порой даже самому праведному Равному тяжело отринуть одурманивающий сознание зелёный яд, что так и витает в обстановке неравенства и прислуживания перед другими. Как завещал Великий Первый: «Равный не смеет прислуживать другому Равному. Лишь перед партией обязан он склоняться. Мы есть партия, а партия есть мы. Прислуживая перед одним Равным, ты предаёшь партию, объявляя и себя, и другого Индивидуалами. Служи партии, служи всем.». Личность есть грех, ибо лишь в ней мы отличимы, лишь в неё мы не схо...»

В последнее время церковные передачи убаюкивали меня сильнее, чем «Спокойной ночи, Равные». Я предавал партию даже в полусне, чувствуя, будто всё внимание рассказчика направлено только на меня. Утро выдалось хуже всех моих ожиданий. С верхов министерских кабинетов пришло сообщение с датой заседания глав отделов. Раз в пол года проводилось специальное собрание всех влиятельных сотрудников министерства, на котором обычно озвучивались идеи и предложения по улучшению качества труда, о большем охвате пропаганды и так далее.

Ещё в конце января я обсуждал с Ритой возможность задействовать ещё с пару десятков сотрудников, уменьшив рабочие места вдвое, суммарно лишив работников по одному выдвижному ящику и пары десятков квадратных сантиметров. Хоть в идеале предложение и принесёт результат в виде повышенного трафика одобренных обращений, но, скорее всего, придётся перестраивать пневматическую систему подачи капсул. Восседая на унитазе в позе мыслителя и размышляя над вероятной тщетностью предложения, я потирал уже изрядно проржавевшую булавку. Всё-таки возраст и сырость сделали своё. Может, получится выдать её за отколовшийся кусок трубы?

«Отправитель: Министерство Производства.

Получатель: Министерство Равенства.

Донесение: Первая партия рабочих экземпляров предоставленных образов №2, №3, №9, выпущены с конвейера и готовы к транспортировке. С сотрудниками, ставшими нежелательными свидетелями производственного процесса, была проведена экстренная беседа. На места тех, кому беседа не произвела положительного воздействия, уже найдены заменители.

Запрос: Одобрить донесение. Предоставить донесение главному прокурору местного отделения министерства. Копировать донесение и переслать в Иванград. ».

«Отправитель: Министерство Здоровья.

Получатель: Министерство Здоровья.

Донесение: Процесс эмбрионального взращивания образцов, в местном отделении приостановлен. Выявлена неполадка в системе кормления и насыщения.

Запрос: Одобрить. Доставить донесение главврачу. Вызвать бригаду ремонтников.»

«Отправитель: Министерство Истины.

Получатель: Министерство Равенства. Министерство Производства.

Донесение: Частота поступающих обращений с каждым днём только увеличивается. Позавчера этот показатель составлял 3.00478 обращения на две минуты, а вчера уже целых 3.00563!

Запрос: Немедленно принять меры по устранению излишков свободного времени и возможного недовольства среди граждан. ».

«Одобрить»

Наше с Дмитрием общение затянулось сильнее, чем я изначально предполагал. Почти каждый день после работы мы засиживались у меня до самого комендантского часа, вспоминая прошлое и ведя незамысловатые беседы обо всём на свете. Кажется, с ним я впервые за много лет начал вспоминать отрывки прошлого, ранее глубоко позабытые.

-...Какой был самый популярный журнал до моего рождения?

- Думаю, «Развратная Монгольская дама». Помню, они были на расхват. Даже у отца был запрятан один экземплярчик.

- И с чем он был?

- С ныне недоступным удовольствием. С порнографией.

- О, Первый упаси...

- Там было всё: свежие новости индустрии, оценки и рецензии критиков, вырезки и кадры из фильмов, интервью со звёздами, позы камасутры и даже сканворды были!

- Просто кошмар, не уж-то люди и вправду тяготели к этому?

- Это ещё что! Вот подростковая любовная литература, вот это кошмар! Как только её выпустили в тираж, так разу все свихнулись. Вот у моей подруги...

Кажется, потихоньку я стал привыкать к этому. Иногда я ловил себя на мысли, что я улыбаюсь, вспоминая прошлую встречу.

-...И тут мяч отскакивает и прилетает мне прямо...- Дальше закончить я не смог, залившись хохотом.

- А у нас...у нас...в одного мальчишку, куриной тушей прилетело, когда мы в отсеке с отходами дурачились. - Смеялся Дмитрий.

Сегодня мы вновь сидели у меня, раскуривая последние пачки сигарет и распивая гадкий кофе. Лампочка моргала от перебоев электричества, а вместе с ней обрывались и голоса актёров из нелюбимого мною фильма. С улицы веяло приятным ароматом жареного голубя и трёхэтажным дозволенным ругательством кого-то из Равных.

-...И что мы будем делать? - Осторожно спросил я, делая глоток.

- Жить, как и жили до этого, тщательно скрывая свою маленькую тайну - Пустил сигаретный дым Дмитрий.

- Но ведь это не жизнь. Это трусость, бегство. Всё отведённое нам время прятаться по углам, как канализационным крысам, боясь каждого косого взгляда.

- Индивидуалы мы или нет, все мы занимаемся этим ежедневно. У нас банально нет другого выбора.

- А как же «Надежда», как же сопротивление?

- Знавал я как-то одного сопротивленца, так вот, его казнили в конце зимы. Они сборище дилетантов и неумех, работающих по-одиночке или в маленьких группах. Александр, на них нельзя положиться. Они даже себе вредить умудряются. Не стоит брать их как образец лучшей жизни. Партия взрастила в каждом из нас крысиного волка. Мы одни, против всего этого мира. Нам не победить.

- Дим, ты не понимаешь. - Поставив кружку на пол, я достал сигарету и закурил. - Твоё преступление у тебя в голове, в мыслях, а моё наяву, ржавеет в недрах ванной. Близится конец месяца, а она всё ещё у меня. Эта мысль о том, что они вскоре явятся и повяжут меня, не даёт мне покоя, выворачивает на изнанку.

- Не беспокойся, я придумаю, как тебя выручить, - Спустя пять минут напряжённых раздумий, мрачно пробормотал он. - До встречи на работе.

Четыре часа дня. Безысходная мысль о скорой кончине мёртвым грузом висела на моей душе, отдавая горьким привкусом в гортани. Возможно, это и к лучшему. Может быть, я, наконец, смогу встретиться с Женей?

Пред работой я вновь вглядывался в пустоту ржавчины, а насмотревшись, лениво скинул булавку на кресло. Тряпичной куклой чахло моё тело, водружаясь на мягкой подкладке кожзама. Пустота полумрака скрывала в себе сотни лиц сотрудников высшего звена, рассевшихся по рядам в просторном зале собраний. Я уже сбился со счёту, сколько часов длится эта пытка. Может четыре, а может и пять часов с одним лишь перерывом на обед.

-...Хорошо. Отдел одобрений, ваша идея будет принята к рассмотрению в ближайшие дни. Можете садиться. - Произнёс главный редактор, жестом опустив Риту на место.

- Телевизионный отдел, вам слово. - Раздался хрип главного секретаря.

- Под моим личным руководством - Начал Дмитрий. - Отдел статистики провёл результаты, подсчёты которых показывают явный спад патриотического воспитания и поведения среди юных заменителей младше восемнадцати лет. Отдел креативного мышления предлагает своё решение проблемы: Повысить плотность телевизионного эфира, сняв и выпустив минимум пять партийно-правильных фильмов, о труде, вере и Первом.

Так же, как правоверному Равному, мне кажется… нет, я уверен, что к телевизорам, как к голосу партии должно быть проявлено куда больше уважения, нежели как к чуду техники. И предлагаю пересмотреть оформление как внешнего вида самих телевизоров, так и убранств на которых они располагаются. Например, устаревшие и очерняющие величие партии тумбочки можно заменить на аналоги алтарей, восхваляющие наше дело.

- Воистину, ваши слова звучат праведно, но на их рассмотрение другими министерствами уйдёт не мало времени. Можете садиться. Отдел иллюстраций, Наталья Гончарова, вам слово...

- ...Чем будите заниматься в выходные? - Прошептала Рита.

- Тем же чем и всегда. Ничем.

- Может, мы могли бы встретиться?

- Можем. В двенадцать на набережной, хорошо? Правда, в час надо будет сходить в церковь, пойдёшь со мной?

- Конечно. - Улыбнулась она. - Зайдём ближе к вечеру ко мне? Я заварю кофе.

- Подождите, а какое это будет число?

- Четырнадцатое, а что?

- Чет... - Удивление моментально сменилось ужасом, от осознания всех масштабов катастрофы.

Как же я мог такое допустить? Безмозглый идиот, ослеплённый жалостью к собственной персоне и бессмысленной эйфорией от забвенных бесед. Тело пробрала лёгкая дрожь, страх закрутил пальцы в уродливые крючья. В бессилии я повернулся к Дмитрию, сидящему в паре рядов от меня. Он оглядкой посмотрел в мою сторону, но увидев меня, он вопросительно посмотрел на меня, молчаливо спросив: Что случилось?

- Александр, с вами всё в порядке? - Встревоженно спросила Рита.

- Всё нормально. - Простучал я зубами. - Просто что-то прохладно стало. Кто-то открыл окно?..

Словно сдерживая льва на привязи, я отсидел ужин, скрывая нарастающую панику от окружающих. Дмитрий ужинал со мной, не издав ни звука, но как только я устремился к квартире, всё же не сдержался.

- Иван, что случилось?

- Всё плохо, д...Иван, всё очень плохо. Забыл, я всё забыл. Они уже идут за мной, я знаю.

- О чём ты? Конец месяца ещё не наступил. - Сворачивая в переулок, пытался меня успокоить.

- Он уже наступил! - Злобно прошипел я. - Я окончательно забылся. Уже май, Дим, май, а я всё думал, что идёт апрель. Только Первый знает, почему с проверкой ко мне не явились раньше, но такого больше продолжаться не может.

С каждой секундой в голове всплывали ужасные образы былых дней, переплетённые в омерзительную аберрацию судьбы. За каждым углом мне чудились Равноборцы, заносящие тяжёлые дубинки над головой, а из окон я видел мертвецов, насмехающихся над мной.

Ноги несли меня всё быстрее по камням, грязи, перетекающим в груду металла, плоти и знамён. Ступая по грязному склону, размокшему от дневного дождя, я подскользнулся, припав на колено, опёршись рукой о плитку, покрытую вязкой коричневой грязью.

Картина, представшая предо мной, ошарашила меня, повергнув в шок. Из окна, как тогда казалось, моего балкона, высовывался Равноборец, тщетно разглядывавший внешнюю стенку. Видать, это Артёмовым так не повезло.

Оправившись и встав на ноги, проскользнув меж рядами митингующих, поднявшись на этаж и стараясь не выдать себя, пройдя мимо отряда Равноборцев, я, наконец, укрылся в квартире, впустив за собой Дмитрия, старательно шагающего за мной. Из включившегося телевизора в ту же секунду раздалась заводная немецкая мелодия, начала тридцатых, предзнаменуя начало, а может и середину телепередачи.

«-...Вернёмся к нашему изначальному вопросу: Как вы считаете, можно-ли считать предательство Индивидуала - предательством?

- Думаю, нет.

- Думаете, или всё же уверены?

- Уверен. Мы ведь не считаем себя убийцами, ежедневно прихлопывая тараканов, хотя те являются членами общества куда более серьёзнее, чем Индивидуалы. Моё мнение было оговорено и одобрено прокурором. Поэтому я твёрдо заявляю: Предательство Индивидуала не является предательством партии.

- Золотые слова, Иван. С позволения прокурора я бы хотел заметить, что предательство врага народа является первым шагом на пути к искуплению. Так ведь, Иван-прокурор?..Как всегда, отличное одобрительное молчание, Иван-прокурор. Ладно, я задам вам вопрос, который задаю каждому: оказавшись перед Первым, что бы вы ему сказали?

- Спасибо.

- Отличный ответ. Весьма кратко и содержательно. Тааак...дальше у нас... ».

- Где эта проклятая вещь? - В унисон стекающей по трубам и батареям воде проскрипел зубами я. - Мы должны немедля с этим покончить1

- Александр, успокойтесь, присядьте, у нас ещё есть время обдумать варианты. У меня есть знакомый... может нам стоит...- Плюхнувшись в кресло прервался Дмитрий.

В секунду выражение его лица сменилось от рассудительно-спокойного, до удивлённо-недоумевающего. Приподнявшись на ноги, он вытащил из бедра окроплённую багрянцем булавку. Бросив на меня взгляд, полный грусти и вины, он сложил булавку в карман. От изумления меня пробрала лёгкая дрожь и ступор. Я не мог пошевелить и пальцем, предоставленный безвольным наблюдателем этой злой шутке судьбы.

- Прошу прощения, но, похоже, мне придётся покинуть вас раньше, чем я ожидал. Не надо слов, друг. - Приостановив меня жестом, он продолжил, уже собираясь уходить. - Знаете, нет ничего более разочаровывающего, чем полёт для бройлерной курицы. Их крылья малы и невероятно слабы, а туша жирна и велика. Вся моя жизнь - это полёт бройлерной курицы. Я уже очень давно начал осознавать, что мне не суждено жить в этом мире. Он был для меня словно железная дева, истязающая последнее, что у меня осталось - мой разум. Я искренне признателен тебе за всё, за все эти самозабвенные разговоры и прочее. Ты спас меня от одиночества. Даровал надежду. Настал мой черёд спасать тебя. Прощай, друг. Ивановск падёт, вот увидишь. Надежда не иссякнет.

Часть Третья

Часть третья: Селекционный отстрел.

«...Взглянем на свежие снимки, полученные совсем недавно. Слева - головной мозг партийно-правильного Низшего, справа - мозг столь же правильного Высшего. Как можно заметить невооружённым взглядом, количество извилин у первого мозга в разы уступает оному соседнему аналогу, благодаря чему мы можем прийти к выводу, что мозг Высшего развит куда лучше, чем у Низшего. Их примитивные сознания крайне схожи с сознанием примата, ограниченные лишь заложенными в них данными. Никакого критического мышления, никакого саморазвития. Вся их жизнь - это работа-служение-подчинение-дом, и всё по кругу. Строгое следование заложенным инструкциям. В то время как у Средних мышление развито чуть лучше, но всё ещё ограниченно. Это-ли не праздник партийного воспитания, товарищи?..».

В последнее время я подсел на медицинские или правильнее сказать, псевдо-медицинские передачи. К несчастью, уже трудно понять, где заканчиваются термины и начинается шарлатанство.«Министерство чумных докторов нашего времени», думал я, надевая трусы. Лёгкий, прохладный ветерок освежал мои мокрые бёдра, выставленные на всеобщее обозрение, после принятия водных процедур.

Разглядывая отражение в зеркале, я уже не признавал того, кем я был раньше. За последние пару недель на обильных дозволенных пайках я умудрился исхудать: щёки чуть-чуть впали вовнутрь; на голове появились мужские залысины, а нестриженые неделями волосы стали чуть лохматей и небрежней, чем раньше. Седина, словно лужа, растеклась по моему затылку, захватив небольшой участок у макушки и правого виска. Повторяя ежедневный ритуал в голове всплыло одно крайне неприятное воспоминание: Как-то раз ранним, промёрзлым после обильных дождей утром позднего лета, я по ошибке перепутал последовательность имён, до ужаса напугав себя. Старость-ли это или терапия обильной пропагандой, но я сломался.

Дмитрия казнили в конце мая по обвинению в Индивидуализме и госизмене. Хоть обвинения были присвоены ему посмертно, но это не помешало Равноборцам сварить его труп. Перед смертью он успел слегка нарушить работу своего отдела, предложив пару порочащих честь партии идей и устроив поджёг архива на этаже.

Я благодарен ему за все те наши разговоры, что дали мне возможность вновь почувствовать себя живым.

С улицы раздавалось радостное улюлюканье бредущих на работу Равных. Сегодня по новостям передавали радостные вести: у Первого прошла боль в левом мизинце ноги. Подойдя к компьютеру, я бросил быстрый взгляд на открытое сообщение:

«12.09.2038. 07:00

Отправитель: Министерство Истины.

Получатель: Иван№4 987 435 351.

Донесение: Поздравляем с наступившим днём отсчёта со дня появления на свет. Партия желает долгих лет покорного служения и труда. В благодарность за годы верности отделом креативного мышления был разработан для вас подарок: Что сказала картофелина-преступник вернувшись к жене? Ответ: Меня посадили.

Запрос: Радоваться.»

«Какое счастье, явно лучше чем ничего» - Иронично размышлял я, почёсывая подбородок.

С шумом, на клавиатуру приземлился отвалившийся плакат. За последние месяца их накопилась целая тьма. Стены уже было не узнать. Они были погребены где-то там, за тремя слоями клея и бумаги. Моим любимчиком среди всего этого разнообразия графомании стал рабоче-поучительный плакат, демонстрирующий всю роскошь норм поведения: «Паника должна быть согласованна с высшими инстанциями» - Гласила надпись, над изображением кпп, проходя сквозь которое, спокойные Низшие выбегают в панике и ужасе. Проклятье, опять придётся вызывать бригаду агитационных проповедников для поклейки.

Торопливо спускаясь по осыпающимся бетонной крошкой ступеням, я радостно напевал в голове детский стишок, услышанный по телевизору с неделю назад:

«Купи - продай, продал - купи, и делай всё по новой, коль хочешь деньги обрести продай - купи, купи - продай. Все деньги мира сосчитай и выдели ты долю, сколь хватит сил считай, купи - продай, продай - купи. Душу в петлю заверни, из плоти выдели процент, за жизнь свою у бога требуй мзду. Создай оплот из бизнесов, круговорот затрат. Паству пиромидную пусти по следу трат. Продай семью и душу, дружбу обесцень, животных экзотических купил - продай, продай - купи. Лишь в мире злом и алчном, где грех считают счастьем, найдёшь себе пристанище, в пучине долговой.»

Обычно эти стихи напевали девочки девяти лет, с сопровождающими карикатурными изображениями монополических капиталистов, марксистов, олигархов и жидов, порочащих честь не просто общественных норм, но и саму идеологию Равенства.

Поздоровавшись с домоправителем и двумя Низшими-электриками, я выскочил на выход. Шмыгая меж задымлённых улиц и надземных переходов, площадей и переулков, откашливаясь от гари и слушая за спинами колкости в мой адрес. О "волшебном пиджаке", о дряблости моего тела, и о том, что я не видел настоящей, мужской работы. Эта детская бредятина продолжалась вплоть до дверей министерства. Поднимаясь по лифту, я подметил одну неприятную неурядицу: двери стали открываться и закрываться на целых полторы секунды медленней; а скорость подъёма стала ещё хуже, замедлившись уже на две секунды. Я нутром чуял тут что-то неладное.

С каждой новой остановкой кабина заполнялась украткими перешёптываниями и подозрительными переглядываниями. На моём этаже все опасения подтвердились. На входе в отдел, в лучах моргающей от перебоев лампочки, контролируя работу Низших, хмуро стояла Рита, столь же молода и свежа, что и раньше.

- О, Иван, рада вас видеть. - Заметив меня, Рита засияла свежими красками.

Сердце неутомимо стучало в груди, не давая забыть об утренней суете. Лицо перекосила глупая, уставшая улыбка. Наверняка, со стороны я чем-то был похож на Бернского зенненхунда, только что прибежавшего к хозяину, гордо держащего в зубах ветку. Помню, у дедушки по папиной линии такой был. Как же его звали?..Точно! Скряга! Он был старым и постоянно пыхтел, когда ел, садился на лежанку, или вставал.

Не успев поздороваться, Рита крепко обхватила меня за локоть, и повела в сторону кабинета.

- "Он" снова за своё. - Таинственно прошептала она, обернувшись на кропотливо трудящегося Низшего.

"Он", или "И", как я люблю его называть, стал новой знаменитостью. То и дело пролетарии распускали всё новые и новые слухи, а недавние происшествия лишь подстёгивали их фантазии и панические опасения.

В начале месяца среди Наивысших народ начал молоть чушь про некого подозрительного то ли Высшего, то ли Наивысшего, а может и вообще Низшего, пришедшего из-за пепельного поля. Говорят, именно он виноват в потере связи с шестьсот семьдесят восьмым исправительным рудником, что в сотке километров от нашего города, а также в распространении порнографических карточек из чистого (насколько это можно) картона, что доказывает явную причастность инородных государств. Всё стало настолько ужасно, что трижды за неделю я краем уха слышал о неминуемой войне.

- Что на этот раз? - Сквозь слизь утренней мокроты прошептал я.

- Подложил фотографии шахтёров-гидроцефалов меж страниц священного писания.

- Господь-Первый, какая мерзость...

- Их подложили во вчерашнюю партию. Хорошо, что отдел качества осмотрел и изъял их перед выдачей, иначе бы такое началось...

- Из Министерства Равенства ничего не слыхать? - Спросил я, приветственно помахав одному знакомому сотруднику.

- Совершенно ничего. Даже количество поправок уменьшилось в разы.

- А Индивидуалов?

- Увеличилось. Сегодня казнят трёх моих соседей.

- У меня только соседа снизу. Нарушение комендантского часа громкими возгласами с применением запрещённых ругательств. - Сказал я, открывая дверь кабинета, начиная свой рабочий день.

Струя сигаретного дыма реками разлилась о мутную поверхность стекла. Рассматривая россыпь тёмно-серых и чёрных пятен я докуривал уже вторую сигарету подряд, с головой забывшись в своих раздумьях и подсчётах:...Даже с учётом помощи извне, даже при ежедневной краже...ну допустим в ящик патронов, взрывчатки, оружии, Индивидуалам не удастся захватить даже этот жалкий городишко.

- Замечательная, однако, казнь! - Произнёс Равный напротив меня. - В ней есть нечто особенное, не находите?

- Да...однозначно.

И ничего такого "особенного" в ней не было. Казнь как казнь, как и тысячи других. Единственным по-настоящему интересным сейчас был мой собеседник - такой же Высший, как и я. Рост чуть ниже среднестатистического показателя, примерно метр шестьдесят девять, вполне. Старческое, похожее на измятый клочок бумаги, лицо; Блестящая лысина, обведённая ровным контуром из седых волос; Плоский, широкий нос; И говор. Странный, мягкий, настолько, что длинные предложения сливаются в одну большую лужу из звуков. Особенно это подчёркивается его картавостью.

Видел ли я его раньше? Кажется, нет. Он слишком стар, чтобы заменить собой кого-то. Может он из отдела контроля?

Мои мысли прервал лязг бьющейся о металлическое дно блюдца ложки, выпавшей из рук. Ошмётки недоеденного рагу мелкими каплями окропили стол, оставляя жирные разводы на застылой грязи.

Эфир сменился новостными сводками. Увеличенная норма зерна, доля хлеба на десяток грамм, улучшенные фильтры для станций очистки, водопровод...Что, авария в канализации? Проклятье, домой теперь придётся добираться через химдворы. В последний раз я ходил там года...да лет шесть назад уж точно. Никогда не любил это место. Застоявшаяся вонь ядов и токсинов химических заводов, реки отходов с цехов мыловарен, крысиные гнёзда у складов вторсырья. Мерзость.

Отхлебнув рюмку водки и крепко затянувшись, я закашлялся, словив на себе взгляды всех сидящих за столом.

- Может вам стоит завязать на время? - Обеспокоено спросила Рита.

- Да, товарищ, следите за своим здоровьем. Только партии разрешено им распоряжаться. - Подхватил старик-незнакомец.

- Я брошу, скоро брошу. - Эхом в голове раздались собственные слова.

Ложь. Очередная. Всё вновь и вновь я лгу, хоть Жени уже давно нет рядом. Моей лжи наплевать на различия, мораль, этику. Я вру даже самому себе, убеждаю себя, что способен на это, что я силён и у меня всё получится. Какой же я индюк, не могу даже сигарету победить.

«...Министерство Производства, согласно с Министерством Здоровья, сообщает: Добыча свинца, латуни, серы и селитры постепенно достигает критических показателей в десять и три грамма в минуту. "Таких низких показателей не было со времён большой войны, что определённо означает спад любви к Первому, партии, и собственному труду." - Говорят эксперты. Министерство Производство призывает Равных трудиться усерднее, слаженней и эффективней, напоминая, что свинцовая крошка не вызывает отравление, это всё вымысел Индивидуалов. Первый возлагает надежды на вас. Не подведите его. "Сигарету в каждый рот!" - Министерство Продовольствия легализует продажу табачных изделий в детских трудовых лагерях. Уже сейчас в лагерях по всему Ивановску ведутся работы по постройке дополнительных торговых площадок, и поставке товара.

Министерство...»

- Поставки свинца? Но чем же тогда Равноборцы будут карать Индивидуалов? - Спросил старик.

- Дубинками, чем же ещё? - Ответил коллега.

- Камнями, если потребуется. - Встрял я в разговор. - Года три назад на моих глазах забили подозреваемого битой плиткой.

- Интересно, в чём его обвиняли?

- А ни в чём. Говорю же: его только подозревали. Предателем оказался его сосед, артист отдела культурного просвещения юных заменителей. Совращал и домогался до свежезаменённых коллег.

- Если подозревали, значит есть за что. - С недоверием и презрением пробасил коллега.

- Возможно...возможно, но как мне кажется... - Мои размышления были прерваны трелью труб. Миски пусты. Пора за работу.

Вонь окончательно лопнувшей канализационной трубы доносилась на несколько кварталов вокруг. Кисло-горькое амбрэ таких же отходов общества, как и мы, покалывало в носу и оставляло мерзкое послевкусие на языке. Шлёпая по мутным лужам, поблёскивающим глянцем бензиновых разводов, я спешил домой. В квартире уже ровно как три минуты проводился плановый обыск.

Час назад со мной произошла забавная ситуация: видимо, тому коллеге, не помню как его звали, не особо понравились мои слова. Спустя час после обеда, мне на стол попал "птенец" с его обращением в Министерство Равенства, с доносом на моё имя. По форме 31/7 в его обращении было отказано, ввиду некорректно заполненного поля отправителя, поля с текстом и запросом. Зато моё обращение на его имя было выполнено на высшем уровне.

Странно, разве улицы не должны быть переполнены митингующими? Хотя, не удивлюсь если именно отсюда и берутся все Индивидуалы. По статистике еженедельных отчётов, именно в этом районе самый низкий показатель любви и покорности Партии. Я их понимаю. Жизнь в таких условиях нельзя назвать жизнью вовсе. Скорее бессмысленное ежедневное выживание. Сизифов труд. Может, у Этих Низших есть шанс вырваться из праздной петли непроглядной тупости и телевизионного самозабвения? Я хочу...я буду верить.

Мимо топливных складов моторо-тракторного завода, во дворе которого отсыпалась стая бродячих псов, мыловарни, у приёмки которой, на горе перевёрнутых ящиков с жиром жадно копошился рой гигантских крыс, голых каркасов и корпусов развалившихся домов, словно тень, маленькое, тёмное пятнышко на серой обложке, я прошмыгивал туда-сюда, стараясь не наткнуться ни на крыс, ни на псов. Но как бы я не старался, за мной по пятам так и двигалась одинокая дворняга. Грязно-бурая, худая, лишайная, хромая. Она не нападала, хоть у неё и были возможности, не приближалась, хоть и могла поклянчить еды. Кажется, она просто устала.

Мы остановились под грузным сводом здания бывшей больницы №19, ушедшей на капитальный ремонт ещё до начала войны. Не знаю откуда, но я это помнил, как и то, что в нём проводились массовые расстрелы. Оно манило меня всем своим видом, всеми лесами, пустыми проёмами, битыми рамами, своей...несовершенностью.

Занимательным был и тот факт, что через дорогу от грозы упал один из фонарей, утянув с собой пару кабелей и разбив камеру. Видимо, кто-то тоже догадался этим воспользоваться. Под крышей временного ограждения, во тьме, скрывающей поворот за угол, пробивался свет с той стороны ограды. Кто-то приподнял доску. Глубоко вдохнув и выдохнув, я сжал зубами сигарету, и, чиркнув спичкой о проржавевшую металлическую балку, подкурил её.

«Идёшь?» - Кивнул я в сторону лаза, и, получив лишь молчаливое согласие, полез перед собакой.

Поскользнувшись и искупавшись в грязи, чуть не порвав штанину, я встал на бетонную плиту посреди двора, и горделиво вдыхал дым, оглядываясь вокруг. Ни о какой секретности не было и речи: треск досок, шлёпанье грязи, копошение собаки и мой кашель, сильный, слишком сильный и болезненный на этот раз выдавали нас с потрохами.

Оглянувшись на пса, я заметил два шлейфа следов, идущих от прохода, вдоль стен, и вплоть до запасного входа в здание.

«Идём, псина, кажется нам туда.» - Сказал я подошедшей спутнице, но, поразмыслив, добавил. - «Надо бы придумать тебе имя. Как тебе "Картошка"?».

Ну вот, совсем из ума выжил, спрашиваю у вида мяса нравится ли ей имя.

«Молчишь? Значит будешь Картошкой. Пойдём.»

На лестничной площадке и коридорах царила тьма. Под ногами шуршал битый бетон, стекло и кирпичная крошка. Словно сыщик я крался по угасающему следу, что вёл меня в мрачные глубины котельного помещения. Картошка тащилась позади, разбавляя загробную тишину редкими кряхтениями. Спустившись в подвал где-то в отдалении, я услышал голоса, тихие и неразборчивые, но голоса. Мне следовало немедленно убраться отсюда, найти поблизости Равноборца, соврать, что я преследовал Индивидуалов, и сдать их всех, но нечто в моём помутнённом рассудке не давало мне это сделать.

Блуждая по лабиринту из коридоров, ступая по костям мелких животных и выдохшемуся тряпью, мы наконец вышли к повороту, в конце которого, в одном из проёмов виднелись слабые отблески света.

«...Я видел...Где-то тут...Нагрянут...Нужно вооружаться...Действуем завтра...Вилко-Ложечный завод нас поддержит. Там много "наших", но надо...» - Дальше я не расслышал. Резкий хруст стекла позади застал меня в расплох, и, не успел я обернуться, как на секунду голову разразила жуткая боль, а затем - пустота.

Тихое журчание ручья, кряканье уток, пение птиц и шорох густой травы навевали приятные, но в то же время странные и напряжённые чувства.

Очнувшись, я обнаружил себя на той самой поляне из детских воспоминаний. Занимательно...С того момента здесь ничего не изменилось, лишь лёгкая, полупрозрачная белая пелена нависла вокруг.

У ручья, на перевёрнутой коряге сидел до боли знакомый силуэт. Неторопливо прогулявшись вокруг, прочувствовав кончиками пальцев заросли одуванчиков и ромашек, я наконец собрался с силами и присел у ручья.

- Привет, отец. - С облегчением произнёс я.

Отец был всё так же молод и свеж, как и тогда. Всё те же усы-щётки, забавлявшие меня в детстве, кучерявые волосы, вздымаемые ветром и всё та же бежевая рубашка, с мутными синими полосками.

- Здравствуй, сын. Смотрю, ты обзавелся новыми друзьями. Я всегда думал, что ты кошатник.

- У кошек есть вредная привычка охотиться на птиц, поэтому собаки куда лучше. Да и Эта собака мне пока не друг. Может она уже сбежала?

- Ну, тут она пока не пробегала. Если увижу - скажу. - Рассмеялся отец.

- Хех...Обязательно. Знаешь, отец, я скучаю. По тебе, по матери, по детству, по жизни без партии, по всему.

- Я тоже, сын, я тоже. Но с этим ничего уже не поделаешь. Как бы кто не старался.

- И что же мне остаётся, сидеть и спокойно наблюдать за тем что происходит вокруг?

- Ты и раньше этим занимался, что же изменилось теперь?

- Я устал от безделья, я хочу...

-...Ты до сих пор не знаешь, чью сторону принять. То ты помогаешь Равноборцам, то скрываешься ото всех со своей иголкой. Сын, если хочешь изменений, определись за кого ты.

- Если бы я только мог понять, как это сделать...

Неловкое молчание разорвало ветвь повествования разговора. Пустым взглядом я смотрел на проплывающих мимо уток, размышляя обо всём.

- Пап, а Там что-нибудь есть?

- О чём ты?

- По ту сторону жизни. Рай там, ад, лживый Равный мир. Что-то же там должно быть, куда-то же вы с мамой попали?

- Саша, я всего лишь галлюцинация, вызванная сотрясением головного мозга, я не знаю что Там.

- Разве я не умер?..

Отец лишь непринуждённо улыбнулся, глядя на массивные кроны деревьев.

Яркая вспышка света, прорезающая пространство перед моими глазами, как нож бумагу, ослепила меня. На смену какофонии звуков пришёл лишь всепоглощающий звон, усиливающийся с каждой секундой. Эдем был потерян вновь. На смену свету пришла тьма, глубокая и беспроглядная, а вместе с ней и боль, глухая и ноющая. Обмякшее войлоком тело лежало на холодном полу. Вокруг меня то и дело что-то мельтешило, но как бы я не старался, открыть глаза так и не получалось. Звон слабел, уступая многоголосым лепетанием вокруг и собачьему скулежу. Не сбежала всё-таки, хех...Хоть умрём вместе.

- Посмотри на него, он водит дружбу с видом мяса. Это запрещено, он покойник! - Еле различимо раздался мужской голос.

- Возможно он подойдёт нам, но надо удостовериться. - Прохрипел второй мужской голос, более грубый и взрослый, с нескрываемым акцентом западного Ивановска.

- Смотрите! Он шевельнулся. - Вклинилась какая-то женщина. Юная, судя по голосу.

- Это хорошо, а то Володя мог и насмерть его приложить. - Сказал Хриплый.

Ошибкой было произносить свои не Иван-имена, они явно не Равноборцы. Даже не знаю повезло мне или нет. Открыв глаза, я не сразу заметил, что находился уже не в пыльном, мрачном коридоре, а в той самой, освещённой светом тлеющей свечи, комнате. Судя по оставленным, частично разбросанным тут и там, давно изжившим себя медицинским принадлежностям, это помещение было отдано под склад резервных запасов аппаратуры и инструментов. Надомной нависли три мужские фигуры Высших, а поодаль, за столом, сидела женщина, игриво тормоша и приглаживая шерсть Картошки.

- Проснулась, спящая красавица, какое счастье. - Произнёс самый крупный из них, присаживаясь предо мной на корточки. - А теперь рассказывай кто ты и что ты тут забыл?

- Володя, не напирай на него, он так ничего не скажет. - Приструнил его Хриплый. - Друг, сам понимаешь, как ситуация выглядит. Какой-то сыч тихохонько прокрадывается в наше пристанище, подслушивает, подсматривает, ну и как нам это понимать?

- Я просто заблудился и искал ближайший пункт надзора. - Промямлил я и незамедлительно поплатился за слова. Мужчине слева от меня явно не понравились мои объяснения и в порыве ярости он ударил меня в висок. Удар был такой силы, что меня отбросило набок.

Странно, но боль была не такой уж и сильной. Возможно это было из-за недавнего пробуждения, а может из-за прилива адреналина. Не знаю. Я машинально укрылся руками, желая избежать неприятностей.

- Ладно, ладно, не надо, я всё скажу. Я случайно сюда забрёл, случайно, я не знал, что тут кто-то есть.

- Ты пролез под камерами?

- Нет, через лаз у навеса, где камера рухнула.

- Смотри-ка, он "случайно" нашёл наш тайный вход, и "случайно" наткнулся на нас в подвале. - Подал голос мужчина, что ударил меня, хватая меня за грудки. - Что ты тут собирался найти? Кому ты хотел доложить о находке?

- Олег, прекрати, не бей его, мы же не животные! - Прикрикнула на него женщина.

- Ничего я не искал и не собирался никому рассказывать! - Вымолвил я.

- Врёшь! - Рявкнул Олег, замахиваясь кулаком.

- Цыц. - Спокойно произнёс Хриплый, кладя тяжёлую ладонь на плечо бугая.

На удивление это сработало. Не могу объяснить что именно, может авторитет, уважение или страх, но нечто заставило без колебания опустить меня на ноги.

- Смерть Первому. - Протараторил я, воспользовавшись ситуацией. В какой-то степени я предсказывал их реакцию, полную негодования.

- Хорошо, вот мы и разобрались кто есть кто. А вы, бестолочи, думали, что он шпион. Ага, как же, с собакой, да и шпион. Дурачьё. Я Михаил Багурин, комендант литейного цеха. Прости за неподобающее гостеприимство, сам же понимаешь, как выглядит вся эта ситуация. Какими судьбами в наших рядах?

- Хранение и восхищение незаконным предметом Индивидуализма, нелюбовь и ненависть к Первому, отрицание священных заветов. отрицание главного замысла и идей Равенства, принятие идей Индивидуализма. Ну и да, ведение не нейтральных и не враждебных отношений со списанным видом мяса.

- Хороший список, хороший. У некоторых из нас не хватит смелости даже и на половину твоих заслуг. - Сказал он, взглянув на Олега. - Но это не важно. Важно лишь то, что мы должны положить конец правлению Первого...

- Ты до сих пор не представился. - Резко обрубил Володя.

- Ах, да, точно. Козерогов Александр. Главзам, главсека, главредактора Рубки Истины.

- Хорошо, "Истины" так "Истины"... Миша, он может быть полезен.

- Посмотрим. А пока, нам есть что обсудить. - Загадочно произнёс Хриплый.

Острые ножницы безвозвратного забвения выстригли лакомый кусок моей поредевшей памяти, и отправили его в мусорный бак позабытого прошлого. Снова. Я не помню чем всё вчера закончилось, куда делась Картошка и как я добрался домой. Помню лишь недоверие Индивидуалов, дорогу домой, и...задание. Я должен доказать свою преданность старому, индивидуальному миру, нарушив работу одного из министерств. Как и у какого - не важно, главное, чтоб это стало известно всем. Связи с отделом экстренного оповещения однозначно помогут это сделать. Осталось лишь выждать удобный момент и не попасться.

«Ради спасения большинства придётся пожертвовать меньшинством.» - Крутились мысли в голове, поздним, холодным вечером. Солнце село пару мгновений назад, окутав город в тёмную вуаль ласковой ночи. Холодная дымка пара разбавлялась горьким дымом. Свесившись с балкона, я наблюдал за мелькающими тут и там лучами фонарей Равноборцев, несущих караул комендантского часа. На подлокотнике кресла остывало кофе. Странно, но я не помню, чтобы заваривал его. Переключая каналы в поисках более интересной и расслабляющей передачи, я в очередной раз закашлялся. Я бы не обратил на это внимание, если бы не резкая, сухая боль, словно кто-то отрывал часть моего лёгкого, засыпая всё едкой хлоркой, и подравнивая края нождачкой.

Вновь сон-игра, но в которой всё не так однозначно. На этот раз я играл с самим собой в нелюбимую игру детства – шашки. У нас было по одной, размещённой на поле размером две на две клетки, и каждый наш ход зеркально повторял предыдущий. До пробуждения я мотался в этой петле, словно посаженный на цепь пёс гонится за хвостом удирающей кошки.

«Боже, себя храни. Сильный, державный. Царствуй на славу нам. Царствуй на страх врагам. Бог - Равный. Боже, себя храни.» - Раздавались радостные песнопения по храмовым залам корпуса умопомешательства.

Сегодня, тринадцатого числа - День «Первенства Равенства» или же день рождения Первого. Лучшего момента для удара и не придумаешь. Дожёвывая галету, я спускался вниз по лифту. На лицах окружающих читалось радостное благоговение после молитвенного часа. Сказать по правде, я был в их числе. Не знаю, может всё и вправду зря...Какова вероятность что всё сработает как надо?..

Сегодня казнили пятерых, ещё двух устранили на месте во время облавы на разбирающийся ртутный завод. Высока вероятность, что я стану следующим, а вместе со мной заберут и Риту, как потенциального предателя, и Гошу, как безответственного гражданина, и революционеров, потому что знаю, что под пытками сдам их. Кофе стыло на подоконнике, в аккурат окончанию моих мучений над таблицей. Интересно, а выглядывал ли я из этого окна хоть раз?

Безлюдная площадь, окутанная лёгким, буроватым туманом бурной фабричной работы, станция очистки в сотне метров от здания, крыши корпусов отделений разных министерств, и вот причина, по которой я когда-то отказался смотреть в это окно, - прачечная. Грустные воспоминания оборвались свистом прибывающей по пневмотрубам партии заявлений.

«Отправитель: Министерство Здоровья.

Получатель: Министерство Благородства.

Донесение: Образцы: 5Н, 78С, 3В, 9Н, 33В.

Запрос: Доставить в пункт №88.903»

«Одобрить»

«Отправитель: Западный оград-заград пункт контроля и наблюдения №413.

Получатель: Министерство Равенства Иван-города№44.

Донесение: Ответ на предыдущий запрос: Нет. Всё под контролем.

Запрос: Доставить информацию в отдел оповещения населения.»

«Одобрить»

«Отправитель: Министерство Равенства. Отдел междугородней связи. Иван-город№39. Кабинет градокоменданта.

Получатель: Министерство Равенства. Отдел междугородней связи. Иван-город№44. Кабинет градокоменданта.

Донесение: Индивидуалы вмешались в поставку снабжения. В партии из 145.000 патрон пришли всего 144.999.

Запрос: Осуществить внеплановую проверку персонала.»

Вот он - мой шанс. Но, есть ли возможность на компромисс? Поспешно вбив в системе поиска обращений номер запроса, я запросил оригинал, и через минуту он уже должен быть у меня. За это время я успею на правах главзама подметить ошибку в сообщении и на этих основаниях удалить его из общей базы данных, подправить и вернуть обратно исправленную версию.

Я не смогу спасти всех, но спасу большинство, нарушив планы партии, доказав лояльность революционерам и сохранив нейтралитет, потрясающе. Вроде как кто-то из их круга работает на оружейной фабрике. Осталось только спрятать оригинал в носок, зажать между пяткой и большим пальцем...Готово, я исправил проверку на плановую, теперь у них будет время подготовиться.

Прошло уже два часа как изменённое сообщение достигло адресата, но за мной ещё не приехали. Словами не передать, как я был рад и одновременно обеспокоен до глубины души. Дошло до того, что я выкурил остатки сигаретной пачки и начал новую, запивая каждую затяжку кофе. Когда нервы поутихли и я начал собираться домой, убирая в ящички кипы бумаг, карандаши и листочки, копируя в базу таблицы, и протирая стол, неожиданно просвистел новый птенец, прилетевший по трубе. Самое обыкновенное обращение Министерства Благородства, перекушу галетой и управлюсь за пару минут.

«Отправитель: Министерство Благородства.

Получатель: Министерство Равенства

Донесение: В корпусах№ 3; 4,596; 1,000,012 отделения Равнорождения на свет появились ниже перечисленные юные заменители. Министерство продлило серийный номер и выделило под нужды юных заменителей следующие номера:

5,349,998,999 5,349,999,000 5,349,999,001 5,349,999,002 7,349,999,003 5,349,999,004

Запрос: Внести в систему нововыписанные Иван-Имена»

Инстинктивно я схватил заявление, и, перепугав уже собравшуюся выходить Риту, пулей вылетел из кабинета. Проскочив вдоль плотно заставленных рядов рабочих мест, встающих и уходящих Равных, попав под листопад разлетевшейся бухгалтерии, косые взгляды и окрики в спину, я выскочил в главный коридор. В голове, заедающей пластинкой крутилась только одна мысль, только одна, проклятая, привитая до корки мозга идея, учение партии, учение плаката - «Ошибка - Предательство партии. Ошибаются только Индивидуалы.». Я бежал, не понимая зачем и почему, но бежал так быстро, будто от этого зависела моя жизнь. Кажется, я облил кого-то свежим кофе. Может мне стоило обернуться и попросить прощения...Нет, не сейчас.

И вот, пару раз проскользив по плитке, трясущимися руками я заполнял бланк экстренного обращения у подножия "Гнезда". В груди всё жгло и кипело, что-то вязкое ползло по глотке вверх, а дыхание то и дело перехватывало. Мертвецы и мученики и то себя лучше чувствуют. Номер обращения...прикрепление...ошибка нумерации...мой номер...Готово. Птенец стремительно уносился по пневмотрубе ввысь, по системе труб прямиком в руки главного секретаря, главпрокурора Министерства Равенства.

Наконец я мог выдохнуть с облегчением, опереться спинкой о бетон, похвалить себя за прекрасную работу, но меня опередили. Я сокрушился кашлем, сильным, болезненным, горьким. Резкая боль в груди, рвотные позывы, жжение скрутили меня. Откашлявшись я поднял взгляд на приближающийся силуэт Риты, а опустив глаза обратно на ладони...я увидел кровь, много крови, чёрной как сливовый сок.

Ветер колыхал не опавшие, ярко-жёлтые листья клёна. Я медленно шагал по тротуару, распинывая листву. Никогда не любил этот парк, в отличии от Лары и матери с отцом. Сколько денег на него не выделяли, а кроме побелки на деревьях да бомжей под лавками ничего нового не было. Под этим пнём "читатели" постоянно забывали свои закладки, тут - полицейская засада, в тех кустах излюбленное местечко парочек-извращенцев, а на той поляне, кроме мамочек с детьми и спортсменов, любят зависать наркоманы и маньяки. Вот ровно на этой плитке, в году эдак дветысячи пятом нашли задницу сына хозяина автопарка подержанных машин, перегоняемых с загранки.

Я подсел на лавочку с видом на лебединый пруд. Пахло лаком для древесины, свежескошенной травой и птичьим пухом. За спиной бурлила городская жизнь: Бабки что-то активно обсуждали; ревели младенцы, а мамочки их успокаивали; лаяли собаки на выгуле; спортивный кружок для тех кому за двадцать собрались на турниках, в паре метров за моей спиной.

- Привет. - Раздался ласковый женский голос справа от меня.

- Здравствуй, голубка моя. Я опять тебя подвёл. - С терзающей болью поднял я глаза. Рядом сидела моя Женечка, моя любимая Женечка, всё такая же скромная и красивая, в сарафане, о котором когда-то мечтала и трещала мне о нём днями на пролёт. Как я только мог о нём забыть?

- Ничего страшного, Сашенька, я тебя давно знаю. Рассказывай, как там работа? Замену мне уже подобрали?

- Ты у меня такая чудесная, что и за сто лет не найдётся той, что сравнится с тобой...

-...Ой балбес... - Улыбнулась Женя.

-...А работа, хммм...Я уже и не знаю, что думать. Ввязался тут в какую-то идиотию, строю из себя чёрт пойми кого, а сам как верный пёс, не жалея себя бегаю и потакаю партийцам.

- Как и делал раньше.

- Я всегда был таким бесхребетным растяпой?

-Нет, раньше ты был просто глупым растяпой. Впечатляющий карьерный рост.

- Спасибо, птичка моя. Как думаешь, если я сдам тех, с кем работаю, министерство простит меня?

- Не знаю как они, но ты точно себя простишь, забудешь об этом, и оно тебе поможет. - Легонько постукала подушечками пальцев по моему виску Женя. - Когда в последний раз ты обращался в министерство Здоровья?

- До войны. Всё хорошо, Жень, в последнее время я многое вспоминаю, мне легче.

- А с курением?

- Ох...я...как тебе сказать...

- Докурился?

- Докурился. Я солгал тебе, я так и не бросил.

- Ох, Сашенька-Сашка...

- Я знаю, что уже поздно, но прости меня, за всё прости. Нет ни дня, что я не корил себя за молчанье, за бездействие. Это давит на меня, ненавижу себя за это, убить хочу, хочу, но не могу. Помнишь наш уговор? Я и тут тебя подвёл. Я любил тебя и это было единственным, что держало меня на плаву. -Сквозь слёзы процедил я. Яркая горечь пропитывала моё горло, стекая всё глубже, до самого сердца.

- Мы оба не сдержали обещание. Всё хорошо. Я люблю тебя, Саш. Скоро мы вновь будем вместе. Доченьку хоть увидишь, с роднёй повидаешься.

Её белые, полные материнской ласки руки укутали меня в нежных объятьях, уткнув заплаканное лицо в область чуть ниже ключицы. Я попытался обнять её покрепче, как в глазах замелькал ослепительно яркий свет. Надежда исчезла так же быстро, как и появилось, разбудив меня гадким, пушечным выстрелом.

«Доброе утро, Иваны!» - Словно гром полевой грозы разразился мерзкий телевизор. Блять! Сука! Не сейчас!

Промозглый день. Слякоть и маслянистые лужи хлюпали под ногами. Я подходил к зданию министерства, нервно покусывая фильтр дотлевающей сигареты. Левая манжета побурела от впитавшейся, запёкшейся крови. Спасибо рукаву пиджака, прилежно укрывающему мой социально-правильный позор. Перед обедом отправлю интендантам запрос на новую рубашку и порцию витамина D, да и C в добавок. Главное, чтоб дозволеностей хватило. Эту замочу, застираю как смогу, испачкаю и отдам в химчистку.

Десятки кирзовых сапог топтали брусчатку около Рубки, неся дозор. Сегодня их слишком много, даже вчера столько не было. Средние снимали излишние плакаты и ленты с фонарных столбов, проводов и стен. Внутри обстановка была не лучше: Архивная система сбоила, человека передо мной забрали Равноборцы по ошибке, якобы в базе такого нет, хотя я с ним в столовой каждый день вижусь. Виделся. На мой номер система долго не давала ответ, накаляя и не без того напряжённую обстановку. До моего кабинета я выкурил ещё две папироски. В самом кабинете, угрюмо склонив голову, на углу моего стола сидела Рита, сжимая распечатку запроса.

- Саша! - Обрадовано вскочила Рита. - Я думала, что больше тебя не увижу.

- С чего это вдруг, переводить в другой кабинет меня пока не собираются?

- Хуже. - Кратко, скорбно обрубила она, протягивая мне лист помятой бумаги, украшенный печатями и грифами "Совершенно секретно", "Не вскрывать", "Передать лично в руки вышеуказанному номеру".

«Отправитель: Едино-центральный отдел оповещения и осуществления межрегиональных связей Иванграда.

Получатель: Иван№ 4 987 435 351. Совершенно секретно: Высший, Козерогов Александр Максимович.

Донесение: Александр Максимович, от лица министерств и лично Первого, примите благодарность за оказанное содействие по выявлению лиц, прибегнувших к Индивидуализму и саботирующих работу министерств. Нарушители уже задержаны и в скором времени будут подвергнуты соответствующим мерам наказания. В качестве особой благодарности, вы были приглашены посетить столицу нашей могучей родины. Ваше начальство уже оповещено об этом и предварительно снимет с вас все обязанности. Отряд сопровождающих явится к вам в рабочее время в день получения сообщения. Отказ и оказание сопротивления при насильном сопровождении не принимаются. Хорошего дня и приятной поездки.

Запрос: Пройти с представителем Иванграда до железнодорожного депо для последующей транспортировки в точку назначения.»

Сообщения напрямую из Иванграда настолько редки и ответственны, что они поступают только в главные кабинеты министерств Наивысших в засекреченной форме. Хотя, если слухи дошли и до нас, то не так там всё и секретно. Но чтобы простой служащий-Высший получил такое письмо, тем более с похвалой от самого Первого...Я покойник.

Удивление, поразившее меня до глубин мозжечка, подкосило ноги. Припав на колени, я задрожал, как последний кленовый лист под гнётом морозной вьюги. Я чувствовал, как мир сужается вокруг меня, покрываясь тёмной пеленой страха. По всему телу пронеслась волна колик и онемения. Рита приобняла меня, отогревая теплом своего тела, но это не поможет отогреть мертвеца.

- Всё будет хорошо. - Прошептала она, а затем застенчиво поцеловала меня в губы. - Я верю, всё будет хорошо. Это просто поездка туда и обратно, так ведь? Мы ещё встретимся. Сходим на духовой концерт в честь нового пятилетнего графика возведения партийно-патриотичной символики и скульптур.

- Да...Обязательно сходим.

Пятнадцать минут четвёртого Несмотря на лёгкую пасмурность, погода за окном была неестественно приятной. Местами сквозь пелену дыма пробивались отголоски голубого неба. С час назад закончился, а затем вновь начался лёгкий дождик. Возможно это даже вовсе и не дождь, а конденсат с вон тех фабричных труб корпуса министерства Здоровья. Надеюсь, в составе этих осадков есть хотя бы пропиленгликоль.

Сложив руки в карманы, я стоял и докуривал четвёртую сигарету подряд. Отличный вид.

Гул рабочей суматохи расколол дверной скрип. Через несколько секунд в проходе образовался силуэт невысокого мужчины, старика, если быть точнее, изрядно посидевшего, со свежей щетиной заместо усов, и в очках с толстой оправой. Опознавательные символы на его одежде были очень...непривычными. Он мог бы быть Наивысшим, если бы не серо-голубая лента на правом плече. «Здравствуйте.» - С лёгким кивком, доброжелательно произнёс он. Вошедшие вслед за ним двое амбалов-Равноборцев только подчёркивали его учтивость и добрые намеренья.

- День добрый. - Вынув покусанный окурок поздоровался я.

- Ваш кабинет, товарищ?

- Да, товарищ.

- Тогда мы пришли по верному адресу. Конверт получали?

- На столе лежит.

- Отлично. У вас есть какие-то предварительные вопросы касательно нашей поездки?

- Сколько по времени это займёт?

- Поездка до столицы займёт три дня, ещё день-два в самом городе, вам устроят небольшую экскурсию и три дня обратно. В сумме восемь, с учётом всевозможных неурядиц. Максимум девять. За себя во время поездки можете не переживать, вы поедете на президентском экспрессе по специально отведённой линии. - Спокойно произнёс старик, будто уже неоднократно говорил это.

- И такие бывают?

- Бывают, но не все их видели, тем более изнутри.

- Хорошо. Мне надо будет что-то взять в дорогу?

- Исключено, всё что от вас требовалось мы уже получили от вашего начальства, остались только вы. В вагоне вас обеспечат всем необходимым, а также всеми возможными пожеланиями.

- Звучит неожиданно, но приятно. - Собравшись с силами и тяжело выдохнув сказал я. - Я готов.

- Отлично, выдвигаемся немедленно.

Под удивлённые взгляды коллег, конвоем меня вывели из здания. Я видел, как на прощание Рита уделила мне лишь взгляд полный скорби, пронизывающийся сквозь пелену из слёз. Хорошо, что она успела зайти в кабинет, не желательно чтобы кто-то увидел её такой.

- Говорят, у вас стоит славный памятник Первоучению у юго-восточного вокзала.

- Это так, да, он весьма славный.

- Надеюсь посетить ваш город ещё раз, хоть посмотрю на творение местных патриотов. Из какого металла плавили, не помните?

- Первосортное железо, добытое руками юных заменителей.

- Это хорошо, детский труд нужен всегда. В моём детстве его не было и мир загнивал, скатываясь в дешёвый блудняк, а сейчас что? Прекрасный мир, где государство обеспечивает людей всём необходимым с малых лет.

- Да и не говорите, просто кошмар. Хотелось бы и мне потрудиться в шахтах в юные годы, но, увы, я старался учиться, чтобы в последствии полностью отдаваться родине.

- Славно. По документам утверждалось что вы закончили университет журналистики, это так?

- В нашей документации ошибок быть не может, вы же знаете.

- И то верно, подловили. Всегда приятно сопровождать человека, работающего головой, а не руками. Как говорится: «Бог дал руки тем, кто строит цивилизацию. Мозги – тем, кто ею управляет».

- А я не первый, кто идёт с вами?

- Ох, нет, голубчик, я проводил много таких проявившихся Равных, как вы. Примерно каждые полгода-год появляются такие, как вы. Но лишь двое, не включая вас, удостоились встретиться с самим Первым.

- Я встречусь с Первым?!

- Тише, товарищ, тише, никому иному, кроме нас, это знать не обязательно. Да, он желает видеть вас лично. Ах, а это - то замечательное средство на котором мы доберёмся до столицы. - Сказал он, указав на железную дорогу в сотнях метров от нас.

Громадный, футуристичный поезд, с обтекающей формой капли и белёсыми вагонами. Чистейшее воплощение мастерства строения и роскоши. Кажется, все Низшие-обходчики будут составлять легенды об этом чудо-поезде. Изнутри он выглядел куда вычурнее и роскошней чем снаружи: Просторный вагон с мягким освещением; Четыре больших дивана, обитых натуральной кожей, вместо наших скамей с кожзамом; Два круглых столика из орешника, поставленных меж диванами; барная стойка с различными, давно не виданными мною бутылками с алкоголем в дальнем углу, у прохода в следующий вагон; И ни одной партийной вывески, ни одного плаката с Первым или иных символов. Это странно, но буду честен, приятно. Давно я не чувствовал себя в такой отчуждённой свободе.

Я уселся на дальний диван к окну, спиной к барной стойке. Напротив меня сел мой сопровождающий. Равноборцы же разделились и ушли в другие вагоны. С лёгким толчком поезд тронулся с места, быстро наращивая скорость. Буквально пару мгновений и за окном неразборчиво замелькали очертания домов.

«Забыл представиться, я - Васильев Дмитрий Харитонович, будем знакомы, Александр» - Сказал мой проводник, а затем, нажав кнопку на подлокотнике, подозвал проводниц.

Две молодые, стройные, красивые проводницы в давно забытой, но красивой форме и обтягивающих юбках. Господь-Первый, моё самообладание и совесть медленно задыхались в штанах при виде этих ангелов, а каблуки и косметика томили меня изнутри. Одна из них поставила поднос с графином и рюмками, а вторая встала за стойку, внимательно наблюдая за нами.

- Юбки, каблуки, косметика, разве это - не Индивидуальность, Дмитрий Харитонович? - Недоумённо спросил я, отведя взгляд на него.

- Для Равных - да, у вас это неприемлемо и наказуемо. Для нас - нет. - Спокойно ответил он, разливая жидкость по рюмкам. - Хотите рома? Запас прямиком со старых-добрых Кариб.

- Кариб? Но ведь...да и довоенные запасы...Стоп, что значит "Вас", что значит "Нас"? Вы не Равные?

- Не стоит горечиться, товарищ, совсем скоро вы получите ответы на свои вопросы, а пока, наслаждайтесь поездкой, выпейте рома. Расслабьтесь.

Что-то было в этом человеке такое, что заставляло довериться его словам. Я понимал, что в любой ситуации, что бы я не делал, я проиграл. Покорно взяв рюмку и машинально чокнувшись краями, я хлебнул залпом. И действительно, это был ром - позабытая услада довоенных времён, всё такой же ароматный и терпкий как тогда. Не отказался я и от предложенной сигары, всё с тех же тёплых краёв. Я чувствовал себя карикатурным капиталистом, свиньёй на революционный убой, но мне это даже нравилось. Мы о чём-то беседовали, о нейтральном, отречённым от последних обстоятельств, поддерживая диалог...и разбавляя его напитками и коктейлями из бара.

Утро, или день следующего дня. Не помню. Не понимаю. Сколько я спал? В любом случае, я проснулся в другом вагоне, в самых настоящих аппортаментах. Выйдя из купе, меня встретил Равноборец, и жестом приказал следовать за ним. Дмитрий Харитонович уже сидел и попивал вчерашние остатки алкоголя, разглядывая в руках...газету?

- Добрый день, Александр Максимович. Надеюсь вы любите говядину. Сегодня она получилась особенно хорошо. Не беспокойтесь, не с ваших так называемых "ферм". Только отборная, мраморная. Вам надо поесть, на голодный желудок информация плохо усваивается. - Отложив газету в сторону произнёс Дмитрий Харитонович.

- Какая информация? - Полусонно спросил я.

- Увидите. Наташенька, наложи нашему гостю порцию побольше, и налей что-нибудь, будь добра.

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

- Так и какую информацию я должен по-вашему усвоить? - проглатив последний кусок этого замечательного стейка сказал я.

- Минутку. Мне не придётся вам что-либо объяснять, вы сами всё поймёте. - Таинственно произнёс Дмитрий Харитонович. - Ольга, принесите "Книгу".

Одобрительно кивнув одна из проводниц упорхнула в передний вагон, и, спустя пару минут, грациозно вошла обратно, торжественно неся на подносе потрёпанную, тоненькую книгу, почти брошуру, с облупившейся синей обложкой. Небольшим печатным подчерком посередине, скромно дотлевала надпись: «Инструкция по Равенству, или как создать общество добровольных рабов.». С трепетом и лёгкой дрожью я перелистывал обложку, нервно начал вглядываться в сокровенные буквы.

«Здравствуй, дорогой читатель. Позволь мне представиться, я Низминов Алексей Степанович, или как принято выражаться в нашем новом, прекрасном, Равном мире - Иван№4, твой пастырь и проводник, по страницам данного материала. Дорогой читатель, читая страницы данной книги откровений, ты волен причислить себя к немногочисленному кругу избранных лиц, коим уготовано узнать всю правду. Для начала, мы пройдёмся по самому термину слова «Равенство», рассмотрим его возможные варианты реализации и разновидности, а после перейдём к истории его становления.

Равенство - это полное или максимально приближённое сходство, отсутствие каких-либо различий, одинаковость, однотипность.

Отталкиваясь от этой информации, можно начать дискуссировать на тему социального равенства. В течении всей своей жизни я задавался вопросами о разновидностях возможного равенства в социальной сфере. Как человек родившийся и выросший при коммунизме, перед моими глазами всегда был минимум один, самый очевидный и сказочный вариант равенства, но понаблюдав за обществом и поразмышляв над этой темой, я выявил три варианта возможного социального равенства. Существует три и только три варианта социального равенства - Недостижимое Равенство, Максимальное Равенство и Минимальное Равенство, больше вариантов не может существовать, и далее я объясню почему.

Недостижимое Равенство - Коммунизм стал ярким примером недостижимого равенства. Разнообразие благ, счастье для всех и даром, полное отсутствие потребности в людском труде, это - полнейший, невозможный бред, по ряду причин. Первая и самая банальная причина: Такой безмятежный, и я даже сказал бы "хороший" образ жизни, приведёт к понижению смертности, повышению продолжительности жизни и к повышенной рождаемости, что непомерно плохо, ведь пространство и ресурсы ограничены. Каждому потребуется жильё, еда, вода, развлечения и занятие, но жильё потребляет пространство и ресурсы, что не восполнить, вода ограничена, животные и растения в конечном итоге могут вымереть, если не контролировать популяцию, но как осуществлять контроль, когда никто не работает? Кто будет работать на производствах? Кто будет поставлять людей продукцией? Автоматизация производств, заводов, магазинов, электростанций и далее, невозможно без осуществления хотя бы минимального контроля, а это нарушает принципы равенства, ведь пока одни будут отдыхать, другие будут работать. Вторая, весьма логичная и правдивая причина: За годы наблюдения за людьми, я осознал, что социологи и философы ошибались. Люди - псевдосоциальные существа. Любой контакт с обществом - это попытка получить выгоду, хоть минимальную, хоть неосознанную, но выгоду.

На самой подкорке ясно, что человек ищет в социуме поддержку, опять же таки выгоду. Убить время за общением, облегчить свой эмоциональный груз кому-то выговорившись, отстоять свою репутацию и место в мире за счёт избиений неспособного ударить в ответ ребёнка, это - выгода на психологическом уровне. Для получения физических благ, люди обманывают друг-друга, обворовывают, гонятся за деньгами, чтобы потратить их на вещи.

Человеческая алчность, жажда наживы, мания величия, гонка достижений, люди банально не будут работать для счастья кого-то другого, если не получат таких же затрат в ответ. В конечном итоге, человечество пожрёт само себя, в попытке достичь этого мнимого, иллюзорного счастья.

Максимальное Равенство - То, что царит сейчас. Мне кажется, перед тем как продолжить, мне стоит кое-что объяснить. Максимальное Равенство - не Недостижимое Равенство, Максимальное Равенство - это максимально сильное уравнение людей, до вполне себе достижимого уровня, отталкиваясь от понятия нормы. Основа такого равенства - это следование одной простой мысли: Может большинство - значит могут все. Как выглядит большинство - так должны выглядеть все. Что любит большинство - любят все. К чему стремится большинство - к этому стремятся все. Идеология, предубеждения, взгляды, цвет кожи, цвет волос, язык, национальность, одежда, жильё, порции пищи, любовь, ненависть, у всех должна быть одна. Но даже это трудно исполнить. Человеческая хаотичность и непокорность способна всё разрушить, и если хаотичность можно устранить отсутствием выбора и альтернатив, попутно отравляя разум враньём, то непокорность придётся подавлять тотальным контролем, страхом и ненавистью.

Сюда как нельзя лучше подходит учение национал-социализма, преобразованного и гиперболизированного в Нацком. Классовая система, при которой каждый класс контролирует работу класса пониже, вплоть до самого низшего. Но ведь кто-то должен контролировать как самый верхний класс, так и все остальные. Кто-то должен быть воплощением страха, кто-то должен своими действиями вызывать стимул покоряться, не стремиться разрушать устои нового общества. Этот "Некто" не должен быть выходцем из общества, ибо это повлечёт за собой ненужные чувства и эмоции. Для большей эффективности сожаление, сочувствие, зависть, страх и прочие чувства, должны быть уничтожены, уступая место слепому служению и непоколебимой покорности. По сути, это должен быть некий живой робот, чистый лист, не видящий ничего кроме служения, благо, ещё до войны я начал заниматься этим вопросом. При выполнении всех пунктов, разнообразие будет стёрто, как стёрт и выбор. Выбор сам по себе у всех индивидуален, а по концепции максимального уравнения, индивидуальности и разнообразия не должно существовать, и для их уничтожения, самого слова "Выбор" не должно существовать.

Минимальное Равенство - Это равенство людей, в маленьких, небольших социальных группах, соединённых в одну большую паутину, из сотен тысяч таких же групп. Такой некий прафсоюз, где учитывается и поощряется труд каждой соцгруппы. При нём люди не стремятся поглотить, подавить, или возвыситься над другими группами, забывая о своей собственной, отнюдь, они стремятся к созданию хорошей атмосферы внутри своей группы, мирно сосуществуя с остальными.

Вот мы и закончили обсуждение вариаций равенства, дорогой читатель. Надеюсь тебе удалось уловить всю суть и тонкость социального строя.

А теперь, пожалуй, приступим к истории нашего правления. Всё началось одним погожим летним днём, на загородной даче Виталия Тряпкина, Ивана№6. Наша "Великая" семёрка, под звон рюмок с сорокаградусной, рассуждала о политике. Именно тогда в наши умы закралась мысль о создании партии, что позже переросла в идею, и по итогу - в манию. Все мы были сынами пролетариата. Наши отцы отстраивали величие нашей страны. Крах 91-ого года стал примером всей человеческой низости и жестокости. Массовое самоубийство обнищавших до нитки граждан, рекетиры, бандитизм, проституция, обожествление рынков как единственного возможного места для нормального заработка. В те годы у нас не было ни сил, ни возможностей заявить о себе. Развал 8-ого года, дал нам понять, что пора начать действовать. Нас стимулировала вероятность повторения кошмара девяностых, ведь люди без какой-либо сплочённости куда страшнее зверей. Как такого, у нас не было никаких сокровенных планов на власть. Единственная вещь что движила нашими мотивами - это искреннее желание помочь людям, дать им то, чего они так хотят.

Большинство желало равенства и справедливости. Мы были не в праве лишать их этого желания. В предвыборной гонке, мы не разбрасывались обещаниями зазря, стараясь доказать свою перспективность и лояльность к народу на деле. Лучшим способом завоевать лояльность жителей аграрной страны, был подъём аграрного общества. На общие, скопленные средства, с преобладающей долей вложений Шадилина, (Ныне Первого) и поддержкой знакомых, нами были подняты с колен одиннадцать сельхозпредприятий, чей подъём повлиял на наше избрание. Заслужив власть, первые недели мы провели в тотальном мозговом штурме, пытаясь найти способы подъёма страны и воплощения в жизнь так желаемого людьми равенства. Как можно было понять, мы избрали путь максимального равенства, дабы в полной мере уравнять общество. Как не странно, но путь максимального равенства - это сведение всего возможного и существующего до стабильного минимума. Путь развития противоречил самой идее равенства, но был существенно необходим. Удивительно, но существующее сейчас общество, было основано на неравенстве. Первые годы были потрачены на возведение репутационного каркаса партии. Шадилин был прекрасным оратором, только в нашей дружной семёрке он выступал как лидер и затейник. Именно по его конечной инициативе и с его вердиктом мы и приступили к предвыборной гонке. В концепции Равенства, как уже новой идеологии, должен был существовать живой пример подражания, идеальный, непогрешимый человек к образу и подобию которого должны были стремиться все остальные. Шадилин подходил на эту роль лучше всех. Взрослый, деловой, состоявшийся мужчина, с внешностью юнца. Он был живым символом надежды и целеустремлённости, ума и хладнокровности, красоты и физической развитости. Шадилин стал вождём, объединившим страны, государства, нации и расы. Человеком с непоколебимой репутацией. Поднимая с колен и развивая государство, мы планировали глобальное расширение влияния и последующее уравнение. Убийства потенциальных противников нового режима, геноцид непокорных народов, поглощения государств, многочисленные запреты, и война как конечный итог, были необходимы. Нашими главными врагами стали не люди, нет, люди лишь посредственность, лишь расходный материал врага, наш враг - это выбор, альтернатива, грязь что пробуждает в людях их низменные, всепоглощающие качества и желания. Политики могли показать, могли сотворить иной мир, без равенства и правильности, непокорные государства и люди были живым примером альтернативного образа жизни, поглощение государств - прямой путь расширения влияния нашей идеологии, запреты - путь к минимализму и уравнению. Войне же была уготована грандиозная, финальная роль. Массовое отсеивание людей на покорных и правильных людей, жаждущих уравнения, и на непокорных, стремящихся к личной выгоде. Война была проверочным этапом итогов нашего правления. В случае провала, на нашей смерти люди бы могли пересмотреть свои взгляды, и возможно, построить куда более идеальное общество. После войны, общество было готово к глобальным изменениям, словно заводская заготовка, словно сырая глина, из которой можно вылепить нечто превосходное. По итогу, мы заполучили рычаги давления, в виде страха, в лице вероятного повторения истории, нас - партии, как неоспоримую и единственную власть, чьи слова приравниваются к первородным законам природы, и в виде надежды, надежды на то, совсем скоро они буду жить в раю, надежды на то, что скоро они будут такими же непогрешимыми как Первый, надежды на то, что они и их труд незаменимы для партии. Для максимального равенства, следовало обезличить как население, так и потенциальных врагов, а они, как показала история, будут всегда. Выходцы из общества, меньшинство, пошедшие против своего народа люди, не должны иметь образа, не должны иметь лица, имён, заслуг. Выбившиеся из понятия нормы люди, возымевшие отличия, индивидуальность, и должны так называться - Индивидуалы, пока остальные подпадающие под понятие нормы и большинства, будут Равными. Как подсказал нам Станислав Барабасов, Иван№7, максимально уравнять население, можно путём лишения самых мизерных, изначальных человеческих отличий. В мире не должно существовать разнообразие имён, языков, наций, рас, цветов кожи и волос. Теперь существовали лишь Иваны! Лишь Иван-нация! Лишь Иван-язык! Лишь партийно-равная внешность! Такой "Иван-выбор" был основан на идее человека-примера, ведь наличие одинакового имени мало того что уравнивает всех, так оно ещё и частично объединяет их с их кумиром, в очередной раз демонстрируя, что Первый - такой же человек как и они. Одна партийная одежда, одна работа на всю жизнь, полное отсутствие собственности, еда по расписанию, выделенное жильё, номерное имя, полное облегчение человеческих плеч, от ноши выбора. Идеальное общество, возвысившееся от уровня всепожирающих паразитов, до уровня небожителей. Так же нельзя останавливаться на одном только уравнении общества, надо уравнивать и окружающий мир, мы займёмся этим в ближайшее время, истребив обитателей красной книги, и расширив чёрную книгу, до возможного предела, стараясь не нарушить баланс животного мира, влияющий на сам мир непосредственно. Как я уже упоминал ранее, невозможно уравнять всех под один-единый образ жизни, из-за отсутствия контроля и мотивации. Рассмотрим классовую пирамиду Нацкома. Пять ныне существующих классовых яруса: Наивысший ярус, Высший ярус, Средний ярус, Низший ярус и Индивидуальный ярус. Каста Индивидуалов, как грязные расы у нацистов, должны быть подвергнуты истреблению. Наивысшие должны контролировать Высших, работая при этом чуть меньше касты Высших, но одинаково согласно своей, Высшие контролируют Средних, Средние контролируют Низших. Низшие осуществляют коласальную работу, трудясь на большинстве производств, во всеобщее благо, пока касты повыше работают чуть меньше. Большее количество дозволенностей, более высокий уровень жизни, уменьшенная рабочая нагрузка, являются стимулом для покорности, для высших каст.

Как мы уже выяснили, развитие - враг равенства, матерь выбора и альтернатив. Развитие ведёт к неравенству и чрезмерному, ненужному потреблению ресурсов. Для достижения максимального, вечного равенства, соотношение добычи и расхода материалов должно быть примерно одинаково. Полномасштабный оборот ресурсов был жизненно необходим. Леса должны были засаживаться, срубаться, большая часть сжигаться, а остатки поставляться на производства. Дома возводиться и сноситься. Люди рождаться, работать и умирать. Склады не должны были переполняться, люди не должны были превышать допустимый лимит.

Одна из самых долгосрочных и затруднительных проблем - это история и религия. По приблизительным подсчётам Михаила Колокольникова, Ивана№2, лишь к 2039-ому нам полностью удастся победить эту проблему. История - живое напоминание об альтернативах прошлого. Для сохранения равенства, история должна быть переписана, а неугодные моменты, должны быть стёрты. По канонам новой истории, партия, Ивановск, образ жизни, Первый, всё что есть сейчас, всё это существовало с зарождения планеты. С изменением истории, мы получим партийно-правильные поколения людей, знающих только нашу, истинную правду. Как говорил когда-то мне мой отец: « Память - модулируема, проектируема, она подлежит вмешательству, изменению, переформированию. Воспоминания - лишь частицы, фрагменты пазла, что собираются в одну из множества картин, что является отрезком пути, что называется память. Выдумай воспоминания, измени отрезок, контролируй память.» Для меня он всегда был гением, хоть и часто пил.

Вера в иллюзорного бога - самая масштабная обманка и вымысел. Люди так устроены природой, что им жизненно необходимо верить во что-то, в свои силы, в друг-друга, в нечто хорошее, в высшие силы. Мы с вами чисто физически не может перестать верить, это невозможно.

Люди прошлого, из-за банального отсутствия знаний и понимания окружающего мнения, были невероятно суеверные, принимая банальную грозу, как гнев божий. Некой, известной нам группе "святых" лиц, когда-то пришла идея о глобальной власти, путь к которой они прокладывали массовым и длительным обманом. Стоит подметить их целеустремлённость и самоотверженность. Не каждый сможет пойти на столь хладнокровные самопожертвования, хотя... возможно они были добровольно-принудительные, к несчастью узнать большую правду нам не суждено. В любом случае, дешёвые фокусы и чудеса силы всемогущей, творимые на глазах суеверных зевак, давали свои плоды, люди поддавались и верили. К несчастью, гонения и казни не помогли, и в итоге людские умы были отравлены самым величайшим враньём в истории, да настолько основательно, что оно передавалось из поколения в поколение, попутно мутируя и саморазвиваясь. Хоть я и презираю их труды, но саму концепцию бога как существа обладающего невероятной властью и силой, отрицать крайне глупо. Цари древнего Египта, хотя думаю тебе, дорогой читатель, эта информация ничего не даст, просто знай что когда-то существовала такая страна как Египет. Так вот, Египетские цари, приравнивались к сынам божьим, если не к живыми богами, из-за монархии и культа личности, на фоне чрезмерной власти и влияния. Если отбросить все формальности, по сути бог - это никакое не мистическое сверхсущество, а человек преобладающий властью, силой и влиянием. Таким просто обязан был стать Шадилин. Глупые люди, ведомые эйфорией по кумиру, способны обожествить всё что угодно, хоть банальные части тела, ну так что же им мешает самим возвести культ личности вокруг Первого? Ничего. Первый как бог, выглядел куда лучше и выгоднее чем как просто вождь-пример. Какова же людская эйфория, от простого осознания, что их кумир, их пример для подражания - бог, а они - небожители, живущие в самой лучшей стране на свете, в буквальном раю, объединённые с богом именем, номером и национальностью.

Пожалуй, настало время подвести итог всему вышесказанному: После скрупулёзной работы, мы получаем идеальное общество, лишённой каких-либо отличий, в своей касте, имеющих всё, что имеют другие представители определённой касты, общество людей, что не тратит время на ненужные измышления, выбор, зависть, общество, что преследуя свои желания, само себя и породило, мы же являемся всего лишь контролёрами, проводниками, инструментами и катализаторами в достижении их мечт. Пускай тебе, товарищ, мы покажемся жестокими, бесчеловечными монстрами и отчасти ты будешь прав, но при достижении чего-то великого, гуманизма не должно существовать.

Если по какой-то причине произойдёт невероятное количество случайностей, разрушивших наше общество, свергнувшее его до состояния чистого листа, до состояния разобщённости и зачатка цивилизации, помни, что путь проделанный нами ни в коем случае нельзя повторять. Равенства не должно существовать. »

Лёгкая тошнота; скованность; слабость; тремор; тревожность, стремительно перерастающая в тихий ужас; и слёзы, скапливающиеся по уголкам глаз. Дмитрий Харитонович был прав, на полный желудок я воспринимал всё, каждое чёртово слово, и каждую треклятую букву. Теперь я понимал, что чувствуют ягнята перед убоем. Пытаясь возмущённо приподняться, меня осадила тяжёлая рука Равноборца, крепко сжимая моё плечо.

- За что, зачем мне это!? - Выкрикнул я.

- Ох, похоже всё-таки без подробного объяснения не обойтись... - Разочаровался Дмитрий Харитонович. - Всё хорошо, это нормальная практика. Ваша реакция более чем естественна. Был у нас тут один, что потупил в стол, а потом взял сервизный нож и пырнул себя в сонную артерию. Данная информация необходима для изучения, дабы вам было легче перенести последующую поездку и адаптацию к новому месту. Очевидно, что вы прибываете в большом потрясении, поэтому нам придётся ограничить ваше личное пространство присутствием нашего сотрудника, дабы удостовериться в вашей умственной, физической и психологической сохранности до остановки поезда.

Я бился в истерике, кричал и матерился на весь поезд, отрицал всё происходящее, словно это страшный, больной сон, ведь этого не должно быть. Точный удар по голове, и размытая картинка перед глазами погасла как спичка на ветру. Два дня я не выходил из купе, ел, пил через силу. Лишь молчаливая, гротескная фигура в коридоре была единственной живой душой в вагоне. Мою голову посещали суицидальные мысли. Я знал, осознавал, и это меня пугало. Ни в чём не было смысла, были только буквы, идеи, воспоминания о доме, работе, сопартийцах. На третий день, я проснулся с небывалой лёгкостью. Опустошением. Меня, очищенного и безмятежного, словно агнца вывели в вагон-ресторан, где меня уже ожидали провожатые. За окном мелькали пейзажи горных вершин и склонов, заснеженных и удручающих.

Проводницы дотошно раскладывали обеденные приборы и фарфоровые тарелки на кружевные салфетки.

Из большого казана, до краёв наполненного пловом, чем самым, что когда-то готовили жители ближнего востока, поднимался столб пара. Думаю, Гоше бы понравилось на мгновение вновь ощутить вкус исторической родины. «...С юго-западных границ. По решению Министерства Равенства, было принято увеличить поставки вооружения до десяти тонн в день, боеприпасов до тридцати тонн в день. К другим новостям: Министерство Производства уменьшает норму производства партийной формы до пятидесяти процентов, и, вводит плановую норму производства изделия №13 до трёхсот экземпляров на всех швейных фабриках страны. Министерство...» - В очередной раз новый женский голос вещал междугородние новости. Что происходит там, за пределами этой железной клетки, мчащей меня навстречу неизведанному? Как там Рита? Что с ней?

- Хо-хо, Александр Максимович, рад снова видеть вас в строю. Лишь избранным даётся правда. Присаживайтесь, к обеду уже будем на месте. - Похлопал по плечу Васильев проходя мимо меня к барной стойке. - Я уже доложил о скором прибытии, для вас всё подготовят.

- Я тоже...рад видеть...можно водки...и сигаретку? - Боязно присаживаясь на диван промямлил я.

- Только проснулись а трубы горят? Ничего, товарищ, правильный завтрак ещё никому из партийцев не вредил! Но давайте-ка мы с вами испробуем нечто более приятное, чем водка. Ирочка, принеси мои виски и сигары.

- Сию секунду, сэр. - Улыбнулась проводница и моментально упорхнула за стойку, и, спустя мгновения уже разливая горячительный напиток по рюмкам.

Дмитрий Харитонович подпаливал сигары, пока я, дрожащей рукой опракидывал в себя рюмку за рюмкой. На голодный желудок крепкий градус быстро встретил меня в своих головокружительных объятьях, а крепкий дым настоящего табака приятно драл глотку. Казалась что вот он, момент, когда я вновь чувствую себя живым, словно каторжником, пробывшим полжизни в тюрьме, я упиваюсь вкусным соком зелёного яблока.

В глубине души тлела мысль о продажности, о предательстве таких же несчастных, как и я, что воруют патроны и прячутся по заброшенным подвалам, но в этот момент мне было наплевать на всех...кроме Риты. Думаю, лишь перед ней одной я бы испытывал стыд и позор, напиваясь и объедаясь как буржуазийная свинья...как червь.

Рассудок вернётся ко мне, я это знаю, и волною стыда и мук совести вернёт меня обратно, к сострадальцам. Я жадно зачёрпывал плов, по-скотски надгрызал фрукты, запивая и закуривая каждую порцию. Дмитрий много говорил о светлом будущем государства, о любимых сортах табака и породах собак, что у него были. Я же лишь ел, давился, сдерживал рвотные позывы и изредка подмечал интересные моменты. Оказывается, до войны его отец проживал в Польше и разводил бладхаундов. Швайз...какое красивое Немецкое слово...и какое ужасное значение.

Я вслух привёл аналогию и вычислением и поимкой Индивидуалов, на что мой собеседник лишь покачал головой и посмеялся, сказав что предположение хорошее, но всё работает по-другому. Мы могли ещё очень долго вести этот разговор ни о чём, но, вдоволь наевшись, впервые за эти годы отличной, вкусной едой, я закашлялся дымом, неудачно затянувшись сигарой. Не успев укрыться рукавом, несколько капель мутной крови орошили белоснежные скатерти, едко впитываясь в ткань.

- О-о-о-...Александр Максимович, а вот это уже очень, очень плохо. - С серьёзным взглядом помотал головой Васильев. - Вы прошли вакцинацию во время эпидемии халеры и туберкулёза?

- Да, одним из первых. - Вытирая рот рукавом, пробормотал я. - Это не он. Проклятое курение убивает меня.

- Хорошо...Я поверю вам, ничего страшного. Дамы, проводите нашего гостя в вагон и поухаживайте за ним, ему следует отдохнуть перед приездом. - Не отводя от меня глаз сказал он. - Прошу прощения, Александр, мне следует отлучиться в рупорную. Увидимся на конечной.

В сопровождении милых девушек я проследовал обратно в купе, где и провёл остаток времени в их компании.

Спустя пару часов, с лёгким толчком, поезд начал замедляться. Я вышел к Васильеву и сопровождающим, присел, и достав из пачки сигарету, закурил. Поезд остановился. Сквозь просветы меж оконцами и занавесками лился яркий свет. Сердце трепетало в груди от предвкушения, словно вольная птица, попавшая в ржавую клетку. Выйдя из поезда, солнце ярко слепило глаза. Слишком давно я не видел такой хорошей погоды. Наконец попривыкнув к свету, я обомлел, увидел насколько Иванград красив и дивен Равному глазу. Дома разных форм и видов, раскрашенные во все цветовые палитры; Зелень повсюду, цветущие деревья, фигурно подстриженные кусты, полевые цветы, ярким ароматом бьющие в нос; А воздух...такой свежий воздух...Мои, привыкшие к комнатной пыли и уличному смраду лёгкие, откашливали весь тот скопившийся во мне шлак.

- Добро пожаловать в столицу, товарищ. Добро пожаловать в Иванград. - Махнув в сторону, торжественно заявил Дмитрий Харитонович.

- Я не понимаю, как?

- Что "Как"?

- Как это умудрились отстроить? Как этого никто не нашёл? Как про это никто не узнал?

- Построили общими силами Неравных, на ваши ресурсы. Никто из всех кто здесь побывал, ни разу не захотел поделиться информацией. Да и не стоит забывать, что городские границы невозможно пересечь.

Вскоре вы всё досконально узнаете, не переживайте, а пока, нам следует идти. Наше начальство ждать не любит.

Я лишь молча кивнул, и мы двинулись вглубь города. Вскоре я перестану удивляться происходящему. Мне следует это сделать. Под ногами хрустел песок, на свежей, целой плитке, цвета терракота. Над головой стайками кружились воробьи. От вернувшегося чувства прекрасного, давно забытого и преданного стремления к птицам, я пустил скупую слезу, с любопытством разглядывая маршруты их полётов. Проходя мимо рядов необычайных строений, мы вышли к площади, где на постаменте разместился памятник Первому, восседающего на кресле и читающего книгу толпе детишек. Рядом с площадью расположился перекрёсток, ведущий в разные части города и цветущий парк, в котором гуляли люди. Необычные люди. Я не мог поверить глазам, когда увидел как рыжеволосая мать возит на коляске точно такого же, рыжего ребёнка. По улицам ходили рыжие, крашенные, чернокожие, смуглые, геи, все в давно забытых и отринутых одеждах. Лишь единственный я, стоящий посреди людей, бледный и растрёпанный, в грязной и неряшливой псевдо-партийной форме, смотрелся как чёрная ворона, в белой стае. Заметив меня, дети начали тыкать в меня пальцами и смеяться над моей внешностью, девушки зашептались, а пара мужчин, оторвавшись от игры в нарды лишь молча сплюнула под ноги. Ошарашенного меня увели в стороны, чтобы избежать ненужной шумихи. Под удивлённые взгляды мы приближались к гигантскому зданию, чуть ниже Рубок, но гораздо шире, в песочной побелке, на сотнях подоконниках стояли горшки с цветами, а над входом редел лишь один партийный плакат, с изображением старого партийного символа. Раскрыв массивные двери, предо мной раскинулся просторный холл, с десятками приёмных окон, столиками, диванами для ожидания и тремя коридорами, расходящимися на множество маленьких. У противоположной стены люди толпились около пяти, весьма удобных лифтов, с сиденьями и телевизорами, по которым показывали умиротворяющие природные ланшафты. Мы сели в центральном лифте: Я и Васильев. Сопровождающие нас Равноборцы разошлись по сторонам ещё у лифта.

Со звоном колокольчика, лифт распахнул двери на самом высоком этаже здания. Отсюда вёл лишь один, длинный, широкий коридор, окрашенный в тёмные цвета, со странными, семью картинами Первого на правой стене. Зачем им столько?

- Видите эту дверь? - Тихим, серьёзным тоном спросил меня Дмитрий Харитонович, указав вглубь коридора. - За ней вы сами по себе, я уйду в другое помещение. Первый ответит на три ваших главных вопроса, а дальше как пойдёт, результат в большинстве своём один и тот же.

- И в чём он состоит, если не секрет? - Недоумевал я.

- Увидите, не переживайте. Идёмте, Он не любит ждать.

Шуршала под ногами плитка, прорекая скорый тяжёлый разговор. Как испуганный, взволнованный мальчишка я приближался к залакированной дубовой двери, с небольшим партийным плакатом.

С тихим скрипом дверь отварилась. С другой стороны нас встречал крепкий торс Равноборца. Приветственно отойдя в сторону, он уступил дорогу. Шагнув внутрь, я обомлел, чуть не рухнув на пол: Огромный кабинет, обрамлённый мраморными, резными колоннами; фресками о Великой войне, высоко под потолком; Стены, украшенные сотнями портретов политический деятелей и распространителей пропаганды тех лет. По ту сторону кабинета, у скромной на вид дверцы, ведущей куда-то дальше, под сводом хрустальной люстры блестел налакированный полукруглый стол из орешника, заваленный бумагами, письменными принадлежностями и картами. Самым шокирующим для меня было то, что сидело за ним. Семь обшитых тёмно-зелёной тканью в квадратик стула, за которыми сидели...Шесть Первых. Все как один похожие на взирающий с плакатов и памятников силуэт вождя.

Не замечающие ничего вокруг, погружённые в бумажную работу вожди. «Вы до сих пор чему-то удивляетесь?» - Похлопав по плечу задал вопрос Васильев, и, не дождавшись ответа поспешно удалился в соседнее помещение. Ухватив за локоть, Равноборец повёл меня через весь зал, к той самой незаметной дверце. Приоткрыв дверь, он запустил меня вперёд, хлопнув за моей спиной дверью. Меня выставили в скромный, по меркам прошлых помещений, но весьма насыщенный на наполнение кабинет.

Керамическая плитка на полу, исходящая необычными, чёрными узорами; тёмно-зелёный, ворсистый ковёр; Ветвистая хрустальная люстра; Четыре будовых серванта у правой стены, с десятками книг, статуэток и папок; Чёрный офисный стол, посреди комнаты, напоминающий мне о моём рабочем месте; Большой плазменный телевизор на левой стены, настолько большой, что ещё чуть-чуть и будет загораживать незаметную дверцу с той стороны; В противоположной стороне, за стеклянными дверями находился выход на просторный балкон. За дверью слева раздалось журчание воды, а спустя пару секунд, она приоткрылась. Из прохода вышел Первый. Ещё один. Спокойно вытирающий руки белым полотенцем. Всё такой же молодой и подтянутый, каким я его помню с детства. Но как такое возможно? Всё тот же салатовый жилет, та же рубашка, тот же плащ и сапоги. Словно призрак минувшего прошлого он отражался в моих помутневших глазах. Растерявшись, я инстинктивно отдал партийное приветствие, пытаясь притворяться максимально спокойным.

- Здравствуйте, Александр. Удивлены? Ожидали встретить волшебника города драгоценных камней вместо меня? - С добродушной улыбкой на лице спросил он. - Пожалуйста, не смущайте меня столь ярым вниманием. Я всего лишь человек, как и вы. Оставьте эти душащие партийные правила за пределами города. Здесь мы все равны.

- Я...Я не понимаю...Как такое возможно? - Опустив руки пробормотал я, глупо таращась на него.

- Ох, видимо вам уже посчастливилось познакомиться с министрами. Приношу свои глубочайшие извинения, иногда они бывают слишком увлечены работой и не успевают вовремя освободить рабочий кабинет. Дела...Дела.

- Но ведь они же - Вы! Как такое возможно!?

- Это весьма долгая и занятная история, товарищ. Пройдёмте, присядем на свежем воздухе. - Бросив полотенце на подлокотник кожаного кресла позвал он меня за собой. - Вы курите? Хах, извините, глупый вопрос. Конечно же вы курите!

Последовав за ним, краем глаза я заметил одну толстую, выцвевшую папку на столе Первого. «Козерогов Александр Максимович. Подробное досье. 1997 - 2038 гг.» - Гласили ярко-красные буквы на обложке.

И маленькая, свежая наклейка в нижнем уголку: Данные обновлены 22.10.2038.

За стеклянными дверьми нас ожидали два винтажных кресла из красного дерева, пошитые чёрной тканью, и маленький стеклянный столик, гордо держа на своих тоненьких ножках пепельницу, вазу со свежими яблоками и фужеры. Первый облокотился о мраморные перилла балкона и глубоко вздохнул, наслаждаясь приятным ароматом цветущих яблонь. Ветер с нежным, сладким запахом, с практически неуловимыми нотками ванили обдул моё лицо.

- Каждый раз выходя на балкон, я удивляюсь как далеко продвинулись наши аграрные технологии, что даже посреди осени яблочные сады цветут, как в разгар весны. - Развернулся ко мне Первый, сжимая в зубах сигариллу. - Вот на что способно наше общество, стоящее на правильном векторе развития. Угощайтесь моими, у вас не сигареты, а пустое название с древесной стружкой и дроблённым углём, где от табака, будь счастье, лишь грамма два.

- Грамм. - Коротко поправил я, осторожно вынимая подарок из его портсигара, а затем так же коротко спросил. - Зачем всё это?

- Ах да, хах, точно...Грамм...Ох...Александр, как бы вам объяснить...Наверняка вы считаете меня живым богом, предводителем или тираном, убийцей и так далее. Не важно. Суть не в том, кем я стал, а в том, кем я был. Кем были мы все.

Меня нельзя назвать чистокровным патриотом. В восьмидесятые я учился в Америке, пока родительский бизнес процветал в Польше, Чехословакии и на нашей родине. В период развала мне пришлось вернуться с вещами.

Я гулял по переполненным наркоманами, алкоголиками и шлюхами улицам, некогда моего любимого, величественного города, непонимая как быстро люди пали так низко, что грязь и рвотный смрад стал их домом. После, по злому року судьбы, мне довелось посетить притон, где я стал свидетелем крайне омерзительной картины: Трое взрослых, бородатых мужлана растляли обкуренную тринадцатилетнюю девочку. Кара не заставила их долго ждать. В моменты гнева я иногда теряю контроль. Благо товарищи не дали мне натворить глупостей сверх нормы. Это событие стало переломным в моей жизни. Хоть мы и без этого рассуждали на тему возможных путей развития будущего нашего общества, но после этого я понял, что пора брать всё в свои руки. Можешь считать меня монстром, но для всеобщего блага я обязан был всё это сделать. - Глубоко затянувшись горьким дымом чистого табака, продолжил он. - Я знаю что вы думаете. Грязная политическая борьба, ограничения, геноцид, захват власти и установление тоталитарного режима...Если вы когда-нибудь задумывались о судьбе человечества, просто представьте себе такую картину: Человек, стоит на стуле, протиснув голову в петлю. Сбив стул, он повисает на верёвке, но вместо того чтобы поддаться судьбе, он хватается за неё, пытаясь высвободиться. Так вот представьте себе, что человек - это человечество; удар по стулу - то, или иное действие, событие, поступок; петля - это его последствия, тяжёлые, грязные, разрушительные; а руки - это отрицание, побег от собственных последствий, попытка спасения. Дело в том, что под собственной тяжестью, человека будет тянуть вниз, воздух закончится, петля стянется поуже, а руки ослабеют. Конец предрешён. Такова была судьба человечества без нас. Вроде бы Алексей Низминов уже описывал возможные исходы будущего.

- Но ведь это ужасно! - Возмущался я. - Это бесчеловечно, грязно и омерзительно. Разве не было иного исхода? Я работал на партию там, в концлагере, лично присутствовал на всех этих казнях! Я записывал в каком объёме стоит подавать газ в камеры, чтобы хватило и на остальных! Все мои друзья и их семьи погибли из-за вас. Моя семья погибла. А у вас она есть!?

- Есть. Она гораздо больше, чем вы думаете. А те, кто сейчас сидит в том кабинете - мои клоны. Вы даже не представляете, как далеко способен зайти прогресс обретший смысл и цель. Для того чтобы этот мир сохранялся вечно, вечной должна оставаться и партия. Должен оставаться и Первый. Мои друзья...Я подозревал их в измене. Эти чужеродные головы, мысли, желания, подпитанные властью. Кто знает что можно было от них ожидать? Но единый мозг с теми же мыслями что и у меня, не мог меня предать. В этом нет никакого смысла.

- Усевшись в кресле и стряхнув горку пепла в пепельницу, он жестом пригласил меня присесть рядом, а затем продолжил. - Я соболезную вашей утрате, соболезную утратам всех Равных, но мне исключительно всё равно на тех, кто умер за идеалы прошлого, корумпированного мира.

Вот вы задумываетесь о чувствах свиней, которых закалывают вам на обед? Думаю: Нет. Можете называть меня монстром, но я всегда буду оставаться человеком, взявшим на себя всю ответственность за судьбы миллионов.

- Вам не кажется, что вы взяли на себя слишком много? Вы видели в кого превратились люди? Они готовы сожрать друг-друга. Друзья предают друзей; Дети доносят на родителей; Прохожие смотрят на тебя как на врага народа. А эти казни? Они все как собаки, глядящие голодным взглядом на варящееся мясо! И какого чёрта тут делают все те, кого у нас линчуют!?

- Они - Неравные, это очевидно. Они не хотели Равенства как все, но и не выступали против него. А остальное...Наше общество всегда строилось на страхе, любви и надежде. Одно без другого не способно существовать. Где-то конечно больше процветает одна, где-то другое, но лично мы выбрали строить общество на самом надёжном, старом и продуктивном чувстве. На страхе. Равные боятся людей за Ивановском; боятся предателей-Индивидуалов, желающих разрушить их славную жизнь; боятся того, что за пределами городов; боятся другой жизни! Они даже боятся стать тем, кого боятся. И тут, сквозь призму страхов, проскользает яркий луч надежды, в лице партии: Жизнь в достатке; Отсутствие зависти, безработицы, финансовых трудностей; Верные стражи правопорядка, что всегда защитят; Однопартийцы, что помогут решить запросы; И партия, что как любящий, но строгий отец, будет оберегать их. Казни нужны для страха и надежды, Александр, а любовь, приходит с надеждой.

- Допустим вы правы, но мне понадобится время, чтобы подумать над вашими словами.

- Не переживайте, у вас хватит времени. Я думаю. - И с этими словами, он встал и подошёл к перилам. - Видите тот сад? Все мы видим в них лишь плоды. Результат. Яблоки, внешность, запах. Все мы видим это...Но не вы. Вы и Индивидуалы смотрите лишь на процесс, на рост, на созревание. Это гиблое дело, потому что вы не привыкли к этому, вы видите в этом нечто чужеродное и страшное. Вы не понимаете...

-...А если я вижу в этом всём лишь рабство? Что тогда? Что если я хочу свободы?

- Александр...Как бы вам объяснить...Свободы в принципе никогда не существовало. Это чистой воды выдумка. Для того чтобы быть свободным, человек, нет, не должен родиться свободным, он должен образоваться свободным. Рождение - зависимость от родителя, а зависимость - несвобода. Природа создала нас зависимыми от огромного количества факторов. Попробуйте отказаться хотя бы одного, чтобы начинать оспаривать моё заявление.

- Хорошо, можно ещё один, важный для меня вопрос?

- Вы хороший собеседник, Александр. Для вас всё что угодно. - Ответил Первый, потушив окурок в пепельнице и взболтнув бурую жидкость в фужере, поставил на место. - Надо будет попросить принести нам стаканы...

- Что происходит за пределами пограничных стен? Там есть люди? - Уставившись в дотлевающую в руках сигариллу спросил я. - Вы более чем можете обладать этими знаниями, ведь так?

- Ха-ха-ха, это так, да. Не нужно сомневаться. Скажем так...Да, там есть жизнь. Может и не такая как у нас, но всё же есть. Помните обязательную, всенародную вакцинацию в двадцать восьмом году?

- Шахтёрская лихорадка, да, помню. Препарат назывался...

- ...ОИН-20. Настоящий гротеск нашей медицины. Даже Наивысшие не до конца знают всю многогранность и неоценимость этого препарата. Никогда не стоит недооценивать работу Министерства Здоровья.

Из комнаты доносился неистовый и раздражительный писк интеркома. Прервавшись, Первый отлучился ответить, оставив меня наедине с мыслями. Недокуренный бычок тлел в пепельнице. Лёгкая, зудящая от свежего ожога боль отдавал от кончиков пальцев глубоко в мозг. В голове я вновь перебирал все эпизоды своей жизни: Детство; Юношество; Войну. Всех, кого я потерял, и всех, кто остался. Рука рефлекторно опустилась во внутренний карман, нащупывая сигареты. Что это? Хах, видимо это маленький подарок от Дмитрия Харитоновича. Свежая, ещё не вскрытая пачка сигарет «Индонезия». С шоколадным фильтром и добавлением кентуки. Интересно. Молодая нигритянка игриво подмигивала с этикетки, так и соблазняя попробовать её яда. Вдохнув яркий аромат сочащийся из открытой упаковки, я подсмолил одну, выдыхая в сторону пролетающих вдалеке птиц. Я раскашлялся. Кровь с вкраплениями чёрных крапинок растекалась по ладони. Надеюсь, ткань штанов впитает её.

- О чём задумались? - Спросил вернувшийся Первый, усевшись рядом и поставив между нами рюмки и плоскую книженцию. - Прошу меня простить, но работа появляется не в самое подходящее время, и, судя по всему, посидим мы не долго. Министры требуют аудиенции для обсуждения одного глобального вопроса. Напоследок я хочу вам кое-что показать.

С этими словами, он пододвинул ко мне бежевую, электронную книгу. Инстинктивно найдя способ включить её, мои зрачки расширились от удивления и неведомой тревоги. На экране транслировалась запись камеры с одной из типовых квартир. Точнее, из моей квартиры. Увидев апрельские кадры с самим собой, планшет выпал из моих рук, приземлившись на колени. Меня трясло, бросало в холод и жар. Пересилив себя, я косо посмотрел на Первого, мирно смотрящего вдаль, выпивающего и курящего. Вернув книжку в руки, я продолжал смотреть, листая по загадочным разделам с цифрами.

Они делились на классы, города, квартиры и Иван-номера. Экран демонстрировал всё: Заводы; Фабрики; Отделы министерств; Замызганные улицы; Квартиры Низших, Средних, Высших. Не важно. Там было всё. Мне даже удосужилось видеть мир Наивысших. Их мраморные клетки чистых городов и шикарные, по нашим, Высшим меркам, апартаменты, обделённые партийными плакатами и изобилующие количеством мебели и вещей.

Незнакомые помещения смещались знакомыми очертаниями. Холл Министерства Благородства, с копошащими точками-Равными. А здесь коридор отдела бракозаключения. Ритин отдел. Гошин отдел...О боже-правый...То самое подвальное помещение в районе химических заводов. Очередное собрание Индивидуалов. Меня передёрнуло. Проглотив ком застрявший в горле, я обернулся к Первому.

- Вы же не думали, что в моём мире я оставлю что-то без контроля? - Задал риторический вопрос Первый, не отрываясь от рюмки и пейзажа. - Я знаю всё, что происходит под моим носом, Александр. Лишь контроль позволяет сохранять что-то в целостности.

- Вы знали о восстании? - Неловко спросил я.

- Знал? - Улыбнувшись всеми тридцатью двумя, белёсыми зубами спросил Первый. Его глаза, цвета чистого моря блеснули чем-то зловещим. - А знали ли вы, что у восстания есть единый лидер? Я и есть восстание. Я - их лидер.

- Что? – Поражённо спросил я. - Но какой в этом всём смысл? Зачем? Какой смысл управлять движением, созданным для уничтожения того, ради чего умерли миллионы, того, что вы так трепетно строили многие года?

- Крайне доходчивый и простой по своей натуре. Идеальному миру нужны свои идеальные погрехи. Как нет Инь без Янь, так и нет общества без его врагов. Толика контролируемого хаоса в движке огромного социального механизма, позволяющего ему работать. Было бы глупо оставлять очаги бунта без контроля, не так-ли? Позвольте я кое-что вам продемонстрирую. - Лёгким движением вытащил планшет из моих рук Первый. - Видите? Простой обыватель Среднего класса, мирно смотрящий очередную телевизионную программу-пустышку. Но если двадцать пятым кадром, лишь на пару мгновений показать ему нечто, что его мозг не способен объяснить, он пойдёт за ответами. Он выбьется из общего кода, станет глюком, а как только я позволю его поймать, как только его казнят, наши верные соотечественники воспылают к нему бравой ненавистью и злобой, которая и без того копится в них со временем. Я лишь открываю клапан этого ужасающего бака наполненного страхами и враждой. Но как только пройдёт казнь, облегчённые и благодарные Равные приступят к работе с новыми силами. Это - идеальное общество. Автономное. Способное через пару лет сеять и пожинать само себя без нашего вмешательства!

- Но ведь это безумство какое-то!..

-...Товарищ Первый. - Прогудел противогаз Равноборца, пришедшего на балкон. - Министры ждут.

- Что же, придётся нам всё же прервать наш диалог, Александр. Это было приятное общение, пожалуй, за последние пару лет уж точно. Спасибо вам за это. А сейчас, вас ожидают на терапии.

- Какой ещё терапии? - Переспросил я

- Ох, не переживайте, ничего страшного не будет. Вы даже ничего не почувствуете. - Улыбнулся Первый, опёршись спиной на перила балкона. - До свидания, Александр.

Под крепким конвоем я следовал прочь. На главном экране в кабинете вождя, во всю ширину виднелись таинственные чертежи неких костюмов. Антропоморфные, необъятные глубоководные скафандры, оборудованные неизвестными приспособлениями. Я обернулся. Хотел в последний раз посмотреть на него.

Я всматривался в голубые глаза, но видел лишь беспринципный ход шестерней. Их стук, под хор из тяжёлых, марширующих сапог, скрежет железных колёс поездов и неразборчивый голос громкоговорителей раздавался в моей голове. И только сейчас я понял, что это - наше будущее...

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

Холодный ветер разносил пепел по промозглым улица. Я стоял на балконе, докуривая очередную сигарету «Индонезия» и поглаживая по макушке вернувшуюся Картошку. Мне дозволили взять её домой. Полной грудью я наслаждался терпким дымом и гарью из заводских труб. Кашель прошëл. Лëгкие больше не болели. Под размышления о жизни в квартире проводилась опись и изъятие всего партийного имущества. Равноборцы пристально обыскивали каждый уголок, не упуская мелочей. Старая Женина надпись была вырвана со штукатуркой и растёрта в пыль подошвой. Все книги были изъяты для дальнейшего распределения в главной котельне здания министерства Равенства. Пока у меня был доступ, я отправил запрос на распределение моих, более-менее подобающих детских книг семье Гоши. Им они нужнее. Тем более, как мне сказали, они ждут пополнение.

Экран компьютера ярко освещал рабочий стол. «Иван-номер удалëн из рабочей базы данных.

Требование: Ввести Иван-номер нового пользователя.

Предупреждение: Введение неправильного номера карается по закону.

Приятного дня.»

Телевизионная программа о новых технологиях горной добычи сменилась экстренным включением свежих новостей.

«Дорогие товарищи, Иваны. С западных пограничных стен поступают тревожные сообщения. Вечно завидующая и презираемая Индивидуалистическая нация подло напала на нас, подорвав водосток и без объявления войны введя войска на наши территории. По указу партийного правительства было заявлено об объявлении войны западным, южным и восточным государствам врага.

По закону военного времени всем добровольцам требование явиться в Министерство Равенства с целью выступить против оккупации Родины. Так же, по приказу норма изделий для оружейных заводов была повышена, а швейные фабрики должны производить минимум пять изделий номер семь в неделю. В целях избежания паники просим оставаться в спокойствии и не забывать, что Первый всегда защитит нас. Будьте с нами, и будьте Равны. Победа за нами!»

Улыбаясь, я вглядывался в окна домов под холмом. В каждом окне Низшие возмущались и радовались возможности покарать Индивидуалов. Вопреки всему, улицы заполнялись перекличкой горнов, маршем Равноборцев и возгласами Равных. Я знал, что на сегодня отменят наказание за нарушение комендантской тишины. Со стороны химических заводов, во тьме вспыхивали вспышки выстрелов, а эхо доносило и хлопки, заставлявшие мои руки вздрагивать. Вдалеке, в сосредоточении невидимых нитей, связывающих меж собой все министерства, разгорались огни эшафота. На сегодня запланировано полсотни казней.

В проходе возникла фигура Равноборца, держащего руку на кобуре. «Пора» - Донеслись из горловины противогаза глухие слова. Кивнув, я в последний раз взглянул на город, что стал мне почти родным. Улыбнувшись и пустив скупую слезу, оставившую горький ожог на губах, я прошептал "Я люблю тебя... Ивановск"