Иван. Версия вторая

Глава 1. День первый

Странные это были ощущения. Лежал я явно на чем-то мягком, но все тело онемело и затекло. Так бывает, когда долго лежишь неподвижно. Веки налились странной тяжестью. А еще отчаянно хотелось пить. В уши лез негромкий монотонный напев женским голосом. Но то были бессознательные ощущения, а все мысли куда-то отчалили. Зато, когда глаза наконец открылись, мой взгляд уперся в низкий сводчатый потолок. Что-то новенькое.

– Ну, и где я? – Первая вернувшаяся в родной дом мысль оказалась вполне здравой.

Я осторожно, через силу, повернул голову в сторону и огляделся. Комната оказалась небольшой, и от этих кирпичных выбеленных сводов у меня сразу зародилось ощущение каземата, пусть и весьма роскошного. В небольшом слюдяном оконце, утопленном в амбразуре мощной стены, попались на веселой игре солнечные зайчики. Стало быть, ясный день.

– Сколько же прошло времени? Мне казалось, я буквально только что гнал на мотоцикле, стараясь не упустить Леху. И я не увидел сразу ту машину, которая меня сбила. – Ага, еще мыслишки вернулись.

Да, еще я вспомнил, что умер. Только страха отчего-то не было, хотя в тот момент я понимал, что реально умираю. А мне исполнилось всего 18 лет, я только что поступил на 1-й курс Медицинского университета Петровского. А главное, если я умер, почему тогда я слышал тихие, словно в отдалении, голоса. Сначала что-то вовсе неразборчивое, или я просто не понимал этого языка, а потом пробились отдельные слова: «ты первый… первый». И это было охренительно непонятно.

Вот только увиденное сейчас меня удивило. Явно не больница, и не наша квартира!

Я обнаружил, что лежу на старинной кровати. С деревянных резных, потемневших от времени столбов тяжелой массой свисал роскошный бархатный полог. Зрительно отмерив расстояние от пола, часть которого я видел, понял – постель высоко поднята. Тут явно было несколько матрасов. Под головой ощущалась довольно мягкая подушка, сверху мою тушку прикрывало легкое стеганное шелковое одеяло в наволоке.

– Откуда я такое слово знаю – наволока… – как-то беспристрастно и заторможено подумал я.

В углу немаленький такой иконостас. В иконах я не разбирался, потому взгляд перепрыгнул на парочку красивых расписных сундуков у стены, затянутой плотной тканью насыщенного красного цвета. А потом мое внимание приковала большая изразцовая печь. Своей ступенчатой конструкцией она очень походила на многоглавую русскую церковку. Такие терракотовые изразцы я видел раньше в музеях. Их цвет переливался богатой палитрой от охристо-рыжего до почти бордового. М-да, складывалось впечатление, что я по ошибке попал в какую-то историческую реконструкцию.

Пробежался взглядом по печи с рельефными изразцами, намертво вмурованными в кладку, разглядывая ее с прежней заторможенностью. Тяжелый цоколь выложен арочными изразцами. Выше уложены большие квадратные изразцы, а стыки закрыты выпуклыми валиками в виде косичек. Вот с центрального изразца на меня грозно уставился вставший на дыбы единорог. Мощное конское тело, тяжелый прямой рог. По сторонам от него грозно рыкали львы. Были тут и легендарные кентавры-лучники, и грозно раскрывшие мощные орлиные крылья сказочные грифоны, и гордые всадники с мечами и щитами. Вещие птицы Сирин и Алконост с выгнутыми вверх крыльями уставились на меня широко раскрытыми глазами, словно гипнотизируя своим взглядом. Из-за игры теней мне даже показалось, что птицы едва заметно покачивают своими красивыми девичьими головками. Пространство вокруг птиц было заполнено плитками с растительным орнаментом. Из пузатого вазона цвело «древо жизни», увешанное неизвестными селекции плодами. Стебли сказочных цветов и виноградные лозы закручивались нереальными крутыми спиралями. Верхушка из островерхих изразцов напомнила мне кокошник, сейчас словно подпирающий белый свод. Красивый узор-поясок между ярусами образовывал какую-то надпись, всматриваться в нее я не стал.

Пол у кровати был застелен небольшим, слегка вытертым ковром с восточными мотивами. В комнате душно пахло травами и какими-то восточными маслами. Рядом с кроватью разместились короткая, но массивная деревянная скамья с брошенной на сиденье вышитой подушкой, и невысокий столик. От скамьи просто повеяло древностью, это я отметил для себя – именно древностью, но не ветхостью. На столике рядышком стояли деревянная чаша и глиняный кувшин. Подозреваю, что там необходимая мне вода. При этой обнадеживающей мысли я заворочался.

А самое интересное – у меня в ногах лежала красивая короткошерстная кошка с серебристо-голубой шерстью. И сейчас она немного настороженно взирала на меня яркими светло-зелеными глазами. Почувствовав мое движение, она гибко потянулась, выпуская мощные коготки, и как-то ласково мурлыкнула, словно поздоровалась со мной.

Тут от ярких зрительных впечатлений я перешел на звуковые. Потому как на деревянной лавке у стены устроилась незнакомая мне женщина. Средних лет, с усталым, осунувшимся лицом, в вышитой рубахе и темном сарафане. Именно она что-то негромко нараспев проговаривала-напевала. А у самых дверей этой странной комнаты переминались с ноги на ногу двое явно скучавших пацанов – в штанах, рубахах-косоворотках с поясками и в котах. Про эту кожаную обувку я знал, видел как-то в музее.

И тут события закрутились на полную катушку.

– Царевич очнулся, слава тебе, господи! – заметив мое движение, вскрикнула женщина, перекрестилась и, вскинувшись, резво бросилась ко мне. В голове откуда-то появилась новая мысль «Кормилица… Прасковья». Это не моя мысль!

Рот совсем пересох, и я едва выговорил: «Пить дай». Она опрометью бросилась наливать из кувшина, и с поклоном подала мне чашу. Вода! С трудом повернувшись на бок и опершись локтем на постель, я принял ее и жадно выпил. Ощутимо полегчало, и я попытался сесть. Пышные перины подо мной пришли в тревожное движение, а котяра выдала короткое возмущенное «мяу», в котором я отчетливо услышал вопрос: «Куда без разрешения?» Отвечать я не собирался.

Сконцентрировать внимание мне пришлось на поднявшемся с лавки у окна каком-то важном мужчине средних лет в длинной, до пола одежде, явно средневековой. Он уважительно поклонился, а я подумал при этом «да что ж они все кланяются-то», и витиевато произнес:

– Государь мой, царевич и Великий Князь Иван Иванович! Благодарствую Богу за твое выздоровление.

– Дядька… – непонятно откуда всплыла, словно прорвалась, мысль в голове. Снова не моя!

– Как твое здравие, царевич? – осведомился он также размеренно и торжественно. Впрочем, я уловил в его голосе и неподдельное облегчение и, пожалуй, даже радость.

– Слава богу, жить буду, – отвечал я словно на автомате. Новый голос оказался незнакомый, мальчишеский, с хрипотцой после перенесенной болезни.

Дядька вновь отвесил низкий поклон мне и проговорив: «С твоего дозволения, царевич, надо донести сию радостную весть батюшке твоему, Государю нашему Ивану Васильевичу» поспешно вышел.

Пацаны уже топтались у кровати, где около меня суетилась женщина.

– Царевич, слава Богу, живой ты, – неловко поклонившись мне, ломким баском сказал тот из пацанов, кто был повыше, светловолосый со светлыми глазами, кажется, серыми.

Царевич? Тут до меня окончательно дошло, что и женщина, и мужик называли меня царевичем, великим князем. И пацаны тоже.

И в голове возникла такая свеженькая, даже оригинальная и немного истеричная, мысль: «Кажется, я попаданец!» Она обожгла меня и словно пробила преграду для воспоминаний. И в голове сразу стало тесно. Сейчас там окончательно сливались два потока сознания – меня, Ивана Смолянинова, несостоявшегося студиозуса из 2025 года и меня, царевича Ивана Ивановича. Они и вывели мою тушку из ступора. Потолкавшись локтями в этот час пик, мысли по-быстренькому договорились о мире. Что же, вот еще царевичем я не бывал. Неплохой такой карьерный рост.

Странно, я осознал сейчас окончательно, что я – уже не я, и что я прежний умер в своем времени. Но никакой паники при этом по-прежнему не было, словно меня лишили негативно-страдальческих эмоций. Океан полнейшего пофигизма с неизвестно откуда проклюнувшимся авантюризмом затопили меня.

Только вот судьба этого сына Ивана Грозного, как помнится из школьной программы, совсем незавидна. Бездетный был и три его жены в монастырь отправились. А главное – то ли любящий отец в ярости посохом приголубил, то ли сам помер, возможно, отравленный мышьяком той же семейкой Годуновых. И династия московских Рюриковичей, по факту, на этом и закончилась. Следующий после отца царь, Федор Иванович – не в счет. Там Годуновы государством рулили, а он только на троне сидел. Хотя Борис, вроде, неплохо рулил, талантливо. Но я-то не Годунов, конкуренты мне не нужны.

В общем, такая развязка событий меня совсем не устраивает! Но как это изменить, пока не знаю. С одной стороны, я многое знаю о трагических событиях этого времени, с другой – знания мало, если нет реальных сил и возможности их изменить к лучшему. Я словно тисками буду зажат железной волей крутого батяни и интригами придворных.

Попытавшись сесть удобнее, я подтянулся на руках, отметив свою слабость. Старший пацан ловко помог мне, подтянув под спину еще пару больших подушек. Я же разглядывал свои новые руки. Да, не прежние мои, довольно крепкие, с мозолями, но еще совсем детские. И это несоответствие с моим прежним возрастным ощущением и данной реальностью породило у меня жгучее желание посмотреть на себя в зеркало. Вот только зеркала здесь не было. Кошка, которую звали Мурлыка (кто бы мог подумать иначе), подобралась ко мне ближе, внимательно уставившись мне прямо в глаза. Неужели почуяла, что я другой Иван? Несколько мгновений мы изучали друг друга. Наконец она устроилась рядом со мной, продолжив свою рокочущую песенку, а я с облегчением выдохнул.

Учитывая, что мой «дядька», то есть воспитатель, ушел к царю, следовало дождаться его обратно.

- Дай мне еще воды, нянька, – сказал я, протягивая руку вновь за чашей.

Она налила воды, я пил маленькими глотками, размышляя над сложившейся ситуацией. Ну, ладно – я попаданец, кажется, это факт.

Да, я тоже читал несколько книг о попаданцах, это все круто, но кто в здравом уме всерьез в это верил-то? Можно, конечно, по-прежнему считать, что я брежу где-то в больнице, но меня смущали услышанные странные и непонятные по сути слова «ты первый». В чем я первый-то? Во-вторых, быть сыном Ивана Грозного – так себе. Меня никто не спрашивал, хочу ли я вообще куда-то попадать! Особенно, в такую сложную и местами дикую, одна опричнина чего стоит, эпоху.

Но, понятно, что если это не бред, то мне придется с этим смириться и выживать. И не просто выживать, а получать удовольствие. Кажется, это опять мой новоявленный пофигизм циничный голос подал.

Через некоторое время (часов-то в комнате не было) где-то за тяжелой дверью покоев послышался шум от торопливых шагов идущих людей. Первым в комнату энергично вошел высокий мужчина в длиннополом темном кафтане и маленькой шапочке, немного похожей на тюбетейку. В руке у него был посох с массивным набалдашником и железным острием. И во мне сразу полыхнуло чувство самосохранения: злить человека с посохом было нежелательно для здоровья. Я осторожно покосился на его руки, удивляясь такому большому для мужика количеству колец. Первым сразу бросался в глаза массивный золотой перстень на указательном пальце правой руки. На соседнем пальце блестел перстень с камешком насыщенного синего цвета. Я потом узнал, что это сапфир; считалось, что он символизирует честность и набожность. Еще одно кольцо было с красивой бирюзой – главным индикатором безопасности. А на левой руке царя красовался перстень с яхонтом (рубином), который должен был отгонять кошмары. Тут всё понятно, украшения демонстрируют крутой царский статус и, как считается, оберегают хозяина. А проблем, судя по ним, у царя немало.

«Царь… батюшка» – всплыло напоминание в голове от прежнего царевича. Лично пожаловал. Я узнал его властный, пронзительный, жесткий взгляд – видел изображение в Инете. Надо же, художник Васнецов не сильно и ошибся, да и школу я закончил только что. Это был царь Иван Васильевич, будущий Грозный, помоложе, конечно, чем на картине – лет так 35-ти. Серо-голубые глаза, рыжеватые волосы, усы и борода, большой нос, суровое лицо с сильной челюстью.

Поняв, что я, как прежний царевич, его опасаюсь, зная вспыльчивый, доходящий до безумия характер, я сделал было попытку подняться. Но царь властным жестом остановил меня. Нянька и пацаны рухнули на колени и склонили головы, стараясь не отсвечивать. Мурлыка же резво нырнула ко мне под одеяло и затихла там. Грозный, впрочем, не обратил на них внимания, не сводя пристального взгляда с меня. Ну, а я старался держать спину прямо, благо опирался на несколько подушек сразу. Вот ведь с эпохой мне кто-то удружил! Правление Ивана Грозного с его жуткой опричниной, кровопролитными войнами, придворными интригами! Да и отсутствие привычного для человека XXI века комфорта не радует.

Царь заговорил, едва опустившись на скамью у моей кровати.

– Сын мой, Иван, я рад твоему выздоровлению… Живой... слава милосердному Создателю. Сколько ночей у святых икон на коленях простоял, тебя отмаливал, Ванюша, – с явным облегчением, осеняя себя широким крестным знамением, выдохнул он. Коснулся осторожно моего лба ладонью, проверяя, спал ли жар.

– Благодарствую, батюшка. Слава Всемилостивому богу, оклемался я, – отвечал я с осторожностью. Хорошо, что в мозгу быстро всплывает нужный стиль общения. По крайней мере, я себя не выдам, раз память царевича так оперативно срабатывает.

За спиной царя стояла неожиданная парочка. Средних лет мужчина во вполне себе европейской одежде, что-то типа коротких панталон и камзола с наброшенным поверх плащом, и благообразный священник в летах. А за ними пристроился мой «дядька». Да, абсолютно классический расклад! За мою невинную душу отвечает духовное лицо, за бренную тушку – врач-иностранец, за безопасность – наставник. Проверив мой пульс и попросив на ломаном русском языке показать ему язык, что я с удовольствием выполнил, этот лекарь торжественно объявил, что еще несколько дней покоя – и я, царевич Иван, поправлюсь окончательно. Позже я узнал, что имя этого европейского светила медицины Ричард Элмес. Услышав его благоприятный вердикт, батя-царь заметно расслабился.

Священник же прочел какую-то молитву, наставляя и меня благодарить Бога за дарованное исцеление от костлявых лап смерти. Его нудные нравоучения сводились к одному: "Возблагодари милостивого Бога, царевич, за чудо исцеления от болезни тяжкой". С этим-то я полностью согласен, учитывая необъяснимое наукой нахождение моей души в теле царевича-наследника. После чего довольный и успокоившийся за свое чадо новоявленный батюшка-царь, важно задравший нос медик и выполнивший свой пастырский долг священник удалились. И я, наконец, остался один – ну, почти один.

Кормилица, она же, как выяснилось, моя любимая нянька, Прасковья, и пацаны никуда не ушли. С облегчением выдохнув, они выбрались из того угла, куда забились от нежелательного внимания грозной царской персоны. Мурлыка тоже. Она вылезла из-под одеяла, тщательно вылизалась и разлеглась на постели, явно не планируя покидать меня. Что ж, чувствовал я себя сносно за исключением двух моментов – длинная рубашка, надетая на мне, была влажной и заскорузлой от пота и еще просто зверски захотелось есть. Желудок уже начал выдавать тревожные и неблагозвучные рулады. Это я и решил срочно исправить.

– Есть хочу, кормилица. Рубаха чистая нужна, и постель мне перемени, – объявил я. И женщина, буквально засияв, вновь засуетилась: «Вот и славно, царевич, сейчас, сейчас все сделаю». Мурлыка явно одобряла мое решение срочно подкрепиться.

Пацанов звали, как я теперь знал, Васька и Ванята, они приходились Прасковье сыновьями. Ванята был моим молочным братом, а Васька был старше его на пару-тройку лет. Прасковья шикнула на них и достала из сундука другую полотняную рубаху, такую же длинную. Тут меня едва холодный пот не прошиб. Я, конечно, не из стеснительных, но не настолько, чтобы при незнакомой женщине голышом стоять. А на мне была только рубаха! Штанов не было!

А Васька уже споро выудил меня из кровати, переместив на лавку.

– Я сам! – заявляю. – И порты мне достань, нянька!

Пацаны без тени смущения обтерли меня влажным куском мягкой ткани, пока Прасковья, бурча себе под нос что-то нелицеприятное о моем неожиданном финте, перестилала постель. Васька натянул на меня рубаху и помог влезть в порты, ловко затянув шнурок. Вот наконец я уложен в свежую перестеленную постель, с подложенными под спину парой тщательно взбитых подушек и надежно укрытый одеялом. Сердце колотилось как сумасшедшее. Похоже, раньше царевич такой самостоятельности не проявлял. Мурлыка поначалу послушно перепрыгнула на скамью, позволяя Прасковье сменить постель, и вновь устроилась под моим боком.

Ванята тем временем сбегал куда-то, вернулся с молодой служанкой, принесшей еды на подносе. Куриный бульон в серебряной пиале, в деревянной резной миске – гречневая каша и холодная куриная ножка, какой-то травяной настой в металлическом кубке. Я так-то совсем не любитель каш, но голод – не тетка. Сытый, я почти сразу вырубился, слыша только какую-то колыбельную, которую напевала счастливая Прасковья, и довольное мурлыканье кошки под моим боком. Хоть я не тот Иван, но, кажется, Мурлыка меня приняла. Стало быть, паниковать не будем, а все проблемы оставим до завтра.

Это был день первый в моей новой нестандартной жизни. Таких дней будет много. Поначалу я буду отмечать их для себя «второй, третий….», но потом собьюсь, и это уже не будет иметь никакого значения.

Глава 2. Погружение в тему.

Кажется, я понял, что означало обещание кого-то там свыше: «Ты первый». Не сразу, но понял. Но обо всем по порядку.

В последующие после обнаружения себя в новом теле дни-недели я присматривался к окружающим меня людям. Чтобы не выдать себя, говорил мало, стараясь копировать речь местных, больше слушал. Хотя память и манера говорить прорывалась от прежнего царевича, но и мои привычки также влияли. Приходилось постоянно контролировать себя, чтобы не сболтнуть лишнего. А то как ляпнешь кому что-нибудь типа «адекватно», так и нарвешься на диагноз «вселение бесов».

Я действительно оказался в XVI веке, точнее, в конце августа 1565 года. Так-то летоисчисление шло от Сотворения мира, и мне пришлось перевести на привычный для меня год от Рождества Христова, благо, разницу между ними я знал. Сейчас уже самый конец августа, Успенский пост завершился, и еда меня теперь вполне устраивала. Растущий организм, да после тяжелой болезни, отчаянно требовал постоянной подкормки. И я уплетал все, до чего мог дотянуться, под одобрительные мяванья Мурлыки, которой перепадали вкусные кусочки. Прасковья умилялась моему аппетиту и едва не плакала от счастья.

Свой второй день в этом времени я провел, как официально выздоравливающий, в постели. Ел и спал, и снилась мне моя прежняя жизнь. Я вновь стою на трассе, и рядом урчит мотор Лёхиного байка. Лёха – мой друг едва ли не с детского сада и вечный соперник. Это за ним я мчался хвостом в тот день, выжимая все возможное из своего байка. Я рискнул, полез на обгон… и вылетел под встречную машину. Вот только сейчас во сне аварии не было. Леха по-прежнему шел чуть впереди, я рванул за ним… Мой выход из виража – и я неожиданно влетаю в какой-то яркую, словно от слепящего солнца, полосу. Мир вокруг растворился, а передо мной открылась новая, уходящая далеко за горизонт, длинная бесконечная дорога. Мотоцикл несет меня в неизвестное, но манящее новое будущее. И музыка словно отпевала мое прошлое, одновременно благословляя резкий старт в новую. Голос солиста «Гран-Куража» Елфимова бил точно в цель…

Представь теперь, что это твой последний день. Что все твои мечты – Лишь пепел пустоты, А твоё сердце – лишь мишень. Тебе нечего здесь терять, Садись за руль и сотни миль к рассвету. Где согреет тебя заря, И где дорога вмиг сольётся с небом.

Твой пробил час. Живи, как будто всё в последний раз!

Ты знаешь теперь: Всё менять слишком поздно. Ты знаешь теперь Новый путь в небо к звёздам. Ветер споёт о тебе. Достучавшись до небес, Ты взлетишь назло судьбе Прямо к солнцу.

Представь сейчас, что это твой последний шанс. И глупо просто ждать, Что всё вернётся вспять, И где-то всё решат за нас. Примет исповедь вновь заря. Глоток текилы будет, как причастье. В этот миг сможешь ты понять, Что жить на свете — вот простое счастье.

Здесь и сейчас Живи, как будто всё в последний раз!

А на третье утро я проснулся от того, что меня беспардонно будила Прасковья, а за ее спиной стоял «дядька» Яковлев. Больше нет никаких сомнений, кто я отныне. Для меня начинается новая дистанция. А наставник говорит весьма деловым тоном:

– Здравствуй, государь Иван Иванович! Добро ли ночевал? Вставай, вставай, царевич, полно вылеживаться!

Вообще, моими наставниками царем назначены мои родичи по материнской линии. Боярин Василий Петрович Яковлев-Захарьин, который присутствовал при моем пробуждении в теле царевича и пришел нынче, и князь Василий Андреевич Сицкий. Он был вчера, я видел его при пробуждениях. Первому лет сорок с небольшим, второй – постарше. Яковлевы также происходили от Андрея Кобылы, предка моей матери, а жена князя Сицкого – соответственно, моя тетка Анна Романовна. Этой моей родне царь пока что доверяет.

А хитрюга Мурлыка лишь потягивалась и издевательски мяукала, ей-то можно было не вставать, у нее – лапки.

Утром полагалась молитва, поэтому мне пришлось резво встать, умыться холодной водой и начать одеваться. Точнее, выдержать целую церемонию «по чину» по моему одеванию. Постельничий руководит, пара спальников одевают, Васька только подносит предметы одежды. Надо будет со временем как-то прекратить это безобразие – а то стоишь как болванчик, пока тебя крутят как хотят, со всех сторон шнуруют, застегивают и разглаживают. А мои попытки самостоятельно поднять руку были пресечены нянькиным нежным шлепком. Даже штаны не дают самостоятельно надеть! Ужас, в общем!

Воротник жестко подпирает подбородок, длинные рукава приходится собирать в складки на запястье. С десяток килограммов на мне, не меньше. Наконец, постельничий поднес мне серебряное «глядило» в костяной оправе. Это такое зеркало нынешнего времени. В круглом диске можно разглядеть контуры лица, и цвета. По крайней мере, теперь знаю, как выгляжу. Рыжеватые, чуть вьющиеся и стриженные в скобку волосы, довольно яркие голубые глаза, круглая загорелая пацанья мордашка. Нос аккуратный – не в батюшку.

На завтрак принесли гречневую кашу с маслом, оладьи и ягодный морс. И на этом действе присутствуют уже оба наставника.

Раз уж полноценную учебу пришлось отложить, Яковлев-Захарьин счел необходимым поговорить со мной о текущей ситуации. Поскольку царевич болел неделю и пропустил часть занятий, дядька сейчас подробно отвечал на мои вопросы. А их у меня накопилось немало. Мурлыка же на него только пожмурилась, признавая за своего.

А во мне проснулся азартный интервьюер XXI века. Но тут нужно было спрашивать аккуратно, маскируясь под любознательного ребенка, чтобы не выдать себя. Потому я поудобнее устроился на лавке и принялся осторожно пытать родича на разные темы. Начиная с настроения отца и заканчивая мнением земских бояр на всю эту политическую чехарду. Тут родич даже серьезно засомневался, стоит ли с несмышленышем говорить на столь злободневные темы. Но все ж ответил:

– Земские бояре, царевич, сидят ныне в Москве тише мышей под метлой. Да и думают об одном лишь – как бы уцелеть. Вотчины-то их государь забрал, а взамен отдал земли в глуши, на окраинах государства. Обиду, конечно, копят, да только вслух никто царю перечить не смеет, – понизил он голос почти до шепота.

– А что сам государь? Неужто у него совсем веры земщине нет отныне? – уточнил я, гладя Мурлыку, перебравшуюся ко мне на колени.

–Что ты, царевич! Государь измену повсюду видит. Одно его радует, что ты, Ванюша, поправился, единственная ты опора ему и надежда государству. Феденька, брат твой… – и он огорченно махнул рукой, – слаб здоровьем да больше о делах церкви думает. А ты, царевич, осторожнее будь! Государя не расспрашивай о политике этой... рано тебе в боярскую смуту бросаться. Придет еще твое время.

И я, само собой, пообещал ему сидеть на попе ровно, на рожон не лезть, царя вопросами не гневить. Будем расти и жить по заветам Ильича "Учиться, учиться и еще раз..."

Теперь, что касается моей болезни. Настоящий царевич простыл, попав под дождь, и подхватил воспаление легких. Не знаю даже, что хуже – уровень нынешней европейской медицины или лечение народными средствами. Во всяком случае, настоящему царевичу не помогло ни то, ни другое. Потому как залечили его сразу с двух сторон. Англичанин добил его кровопусканиями и клизмами, а нянька, с недоверием к иноземцу относящаяся, не спасла царевича святой водой, настоями и наговорами.

А с Прасковьей я потом осторожно переговорил, мне всё же было интересно, какими травами она отпаивала мою, нынешнюю царскую тушку. Впрочем, совсем такого страшного ничего не нашлось – лишь цветки липы, листья и ягоды малины, ромашка, мята и шалфей. Заодно узнал, откуда она брала лекарственные растения. Оказывается, есть специальный аптекарский огород, созданный по приказу отца на берегу Москвы-реки у пересечения с Неглинной. Травы для этого огорода привозили отцу из разных уголков страны и даже из-за границы. Похожий огородик уже создан и здесь, в Александровской слободе. Еще и при монастырях существовали издавна подобные огороды – в том числе для нужд царского двора и стрельцов.

Быстрого обтирания первого дня мне, естественно, было мало – и я отпросился в мыльню. Мы шли по крытым переходам всей дружной компанией. Да, одного меня никуда не пускают. Впереди шествует наставник Яковлев-Захарьин, потом топаю я с парнями, следом – еще какие-то прислужники. Дядька остался в предбаннике, чутко прислушиваясь к происходящему в мыльне, ловя каждый мой возможный чих. Но я в парную я не пошел, помылся как смог.

Уселся на широкую лавку, которую Ванята застелил холстом, краем глаза осматривая этот бревенчатый пристрой. Большая печь в углу топится по-белому, оконце слабо пропускает солнечный свет. Один из банщиков, молодой мускулистый парень с намокшими торчащими волосами, притащил тяжелый ушат с каким-то странным, парящим раствором, аккуратно поставил его на пол перед мной. Даже не сразу понял, что у парня не так с ушами: они торчали в стороны большими красными лопухами. Кажется, старший банщик надрал ему уши за какую-то оплошность. Перехватив мой взгляд, лопоухий парень испуганно попятился задом к выходу и торопливо исчез.

– Кто его так? – поинтересовался я в пространство.

– Поди, опять дядька Ждан за уши оттаскал, – отозвался Васька.

– Тяжелая рука у дядьки Ждана, – подтвердил сидевший у моих ног Ванята, сердобольно вздыхая. – Лучше ему не попадаться, а то все уши оборвет.

Он сунул руку в ушат, поболтал на дне, зачерпнул, растерев в ладони, и довольно кивнул:

– Доброе мыльце. Опускай ноги, царевич, распарит кожу быстро, грязь и пот живо счистит.

Я потянул носом этот горький, едкий запах, напомнивший мне то ли березовое кострище, то ли хозяйственное мыло прежнего мира, с каким-то оттенком распаренной березовой коры и пахучих трав. В носу неприятно засвербело. «Щелок» – вспыхнула частичка памяти царевича. Теперь я знал, что нужно делать – и осторожно сунул ноги в эту серую, мылкую воду.

Голову мне отскреб Васька смесью из яичных желтков на травяном отваре, потом хорошенько промыл волосы и сполоснул травяным отваром, по его словам, из крапивы и лопуха. А Ванята притащил горшочек с каким-то очередным варевом серо-зеленого цвета, зачерпнув его деревянной ложкой и выложив на лыковую мочалку. Память царевича снова подсказала – мыло. А в моей голове сразу всплыли радостные мойдодыровские строчки: «Да здравствует мыло душистое, и полотенце пушистое, и зубной порошок, и густой гребешок!»

Не стал ждать помощи парней, просто забрал мочалку и принялся сам намыливаться – плечи, руки, шею, грудь... отстраненно отмечая разницу между бледной, абсолютно незагорелой кожей тела с угадывающимися небольшими мышцами и руками. Шрам на левом запястье, мозоли… Не бездельник царевич был, м-да. Что сказать, незабываемые ощущения от мочалки – такая себе наждачка, кожа сразу стала красной. Два в одном: мытье плюс массаж. Пенилось мыло вполне сносно, хотя привычной мне пышной пены не было, и на коже оставалась какая-то маслянистая пленка.

– Царевич…ты чего? – ошалел Ванята, пытаясь перехватить у меня мочалку. – Никак прогневался на меня? Негоже тебе самому руки марать…

– А ты не стой столбиком! – реабилитировался я. – Потри лучше мне спину!

Наконец меня несколько раз окатили водой, настоянной на пахучих травах, накинули на голову и плечи полотенце. М-да, мыло нынче – предмет роскоши. Но зато волосы аж заскрипели от чистоты, а тело наконец-то дышало и не воняло. Пардон!

Васька же старательно поскреб мне подошвы специальной костяной скребницей и занялся маникюром. На руках ногти постриг небольшими железными ножницами, на ногах срезал острым ножом и подравнял костяным скребком. А дальше вовсе началась фигня: ведь Васька, аккуратно собрав все до единого кусочки ногтей на кусок холстины, связал его узелком и бросил в горящую печь.

– Свихнуться можно от такой паранойи. Боятся то ли чернокнижников, чтобы порчу не навели, то ли заговорщиков-колдунов, – думал я.

От наставника я узнал потом, что мыло производит в Твери кто-то из потомков некого Гаврилы Ондреева, начавшего этот бизнес еще в прошлом веке. А Калуга и Кострома – центры мыловаренного производства. Да и в Москве имеется целый мыльный ряд. Ну, тут мне не быть прогрессором, в производстве мыла я не разбираюсь. Обсушив меня мягкой ветошью, Васька помог мне обрядиться в чистое, и я довольный вернулся в свои покои.

Итак, мне, царевичу Ивану, сейчас 11 лет, мой брат Федор на 3 года моложе. Родители до моего рождения уже потеряли сына Дмитрия и двух дочерей. Я родился после длительного богомолья, что воспринималось прямо-таки как божественное благословение наследника. Наша с Федором мать, Анастасия Романова, умерла лет пять назад. И в моей детской памяти остались только воспоминания о ее теплых руках и мягком убаюкивающем голосе.

А через год после ее смерти, несмотря на неостывшую любовь к матери, отец женился вновь. Взял в супруги гордую черкасскую княжну Марию Темрюковну, которой сейчас примерно 20 лет. Характер у этой амазонки, привыкшей к свободе гор, верховой скачке astride и соколиной охоте, не сахар: железо, которое даже не пытается прикрыться мягкой рукавичкой. Девочкам в Кабарде прививали кавказскую гордость, железную волю и выносливость. Она привыкла искренне говорить в лоб, что ей не по нраву. Такая уважает только сильный характер. Позже отца с мачехой еще больше сблизило общее горе, после смерти пару лет назад маленького сына Василия. Теперь они особенно часто ездят на богомолье, моля Бога даровать им новое дитя. И нас с Федором по святым местам катают с большим размахом. Прежний царевич Иван вместе с ними посетил Троице-Сергиев монастырь и даже дальнюю Кирилло-Белозерскую обитель. В моей памяти всплывают долгие дороги и золотые купола лавры. Для прежнего царевича это была скука смертная, а для меня – возможность получше узнать свою страну.

Несколько раз, в 1561 и 1562 годах, царь-отец даже оставлял Ивана на время своего отсутствия «на царстве», естественно, под присмотром регентского совета. Еще прежнему Ивану, как наследнику, дозволялось порой присутствовать на приемах иностранных послов, в том числе английского посла Дженкинсона, и на заседаниях Боярской Думы. А это для мелко-возрастного царевича – важнейшие уроки взрослой дипломатии!

Я честно пытался вспомнить все, что знал из школьной программы об этой эпохе. И хоть как-то соотнести эти имеющиеся факты с теми знаниями и навыками, которые получил из памяти настоящего царевича. Хотя всё же я ни разу не историк, так, в памяти кое-что осело из курса истории Москвы. А вот царевич-малолетка передал в том числе мне знание придворного этикета. Я на автомате теперь кивал благосклонно, кому надо, а на другого смотрел – как на пустое место.

Подытожим. Батя рано лишился отца, уже в 3-летнем возрасте став Великим Князем всея Руси. Во время его малолетства страной рулила Боярская дума, из которой позже выделилась Избранная Рада во главе с протопопом Сильвестром и Алексеем Адашевым. Сильвестр, кажется, еще и автор «Домостроя». А в 17 лет отец объявил себя первым царем, и принялся ломать об колено старую систему. Он провел много реформ, принял «Судебник» 1550 года, пытаясь ликвидировать судебные привилегии удельных князей и вывести свою царскую персону за рамки административного процесса. Но избавиться от влияния Рады и Думы сразу не смог.

Еще царь провел церковную реформу, запретив монастырям без разрешения царя покупать и принимать в дар земли. Унифицировал обряды и единый пантеон святых, ужесточил наказания за неподобающее поведение священников и монахов. Видно, много среди них выпивох и бабников. Перетряс систему приказов, введя четкое разделение обязанностей, и реформировал всю систему «кормлений». Власть на местах перешла к выборным старостам. Лишившись немаленьких доходов, боярство затаило злобу на царя, что явно усилит батину паранойю. Ну и с местничеством проблем не оберешься. Плохо, когда к власти попадают люди с опорой на заслуги предков, не подтвержденными собственными достижениями. Кастовая замкнутость до добра не доводит. Понадобится нечто вроде петровской «Табели о рангах», когда продвижение будет зависеть от реальных способностей и полезности государству.

Стрелецкое войско существует уже лет 15-ть как основа постоянного русского войска. Эти суровые парни просто обвешаны оружием – тут тебе и пищали, и сабли, и бердыши. Да и в мирное время они незаменимы. Совмещают обязанности городских гарнизонов, полиции и пожарной команды, ремесленничают и торгуют помаленьку. Зато в награду они освобождены от налогов.

Пока что силу они не набрали и в политику, как было в моем мире, не лезут. У турок с янычарами-то те же проблемы. Путь схожий – из опоры трона они превратились в силу, свергающей и убивающей султанов. Деградация случилась, когда привилегии стали наследственными и безусловными, без реального вклада. Ведь льготы должны получаться только за реальные победы, а не по факту рождения. И наши стрельцы в Хованщине отметились, с ними только Петру справиться удалось, путем жестокого террора. Конечно, любому новаторству они будут противодействовать, не желая лишаться своих привилегий. Значит, надо держать их сразу в жесткой уезде, постепенно вводя более совершенное оружие. Правда, потом на те же грабли сам Петр наступил с дворянской гвардией, слишком приблизив ее к трону и позволив контролировать госаппарат. Потому что никому нельзя не только пальчик, но и ноготок показывать, иначе не только руки, но и головы можно лишиться.

Конфликт с Радой возник, в том числе, и по военному вопросу. Рада кричит: "Айда на юг, крымскому хану хвост накрутить надобно, да рубежи свои защитить!" А купцам нашим подайте заморские технологии и продвинутую торговлю – следовательно, нужен был выход к Балтике. Хотя, говоря честно, выход на Балтику у нас имеется – от устья Наровы до устья Невы. Но это же дикие места, наших поселений там нет, нужно их строить, активно вкладываться. Зато порты и нужная инфраструктура уже есть в Ливонии. Вот все на готовенькое и претендуют.

В результате вот уже семь лет мы воюем в Прибалтике. Ввязался царь в эту войну, да и увяз на долгие годы. Нет, поначалу-то успехи неплохие были – Нарву и Юрьев взяли, а через пять лет – Полоцк. Вот только ресурсы государства не бездонные, да еще и внутренние проблемы нагадили. Сначала случился неурожай и падеж скота. А потом столицу накрыли несколько пожаров – в апреле горело, в мае полыхало, а в августе огонь дожрал то немногое, что еще оставалось. Итог – в стране голод, народ ропщет, враги батюшкины радуются. Вот тут опричнина и народилась.

Да еще оппозиция, которую поддержали церковники – митрополит Афанасий, архиепископ Великого Новгорода и Пскова Пимен и архиепископ Ростова и Ярославля Никандр, устроила церковный собор для отстранения царя от власти. Захотели распилить страну на две части между сыновьями царя, то есть мной и Федором. Просто олигархический рай XVI века – посадить на престолы двух малолетних марионеток. Ага, не для того предки собирали страну в единый кулак, чтобы позволить вновь ее покромсать. А за попыткой вооруженного мятежа, само собой, торчали спесивые уши Речи Посполитой. В общем, ничего нового под луной. И в моем времени полно сепаратистов, предателей, жаждущих погреть руки на богатствах страны. И сам Запад по-прежнему жаждет разделить страну на мелкие куски.

Вот и устроил в прошлом декабре Государь Иван Васильевич крутой демарш, отправившись с семьей на богомолье в село Коломенское. Забрал с собой государственную казну, личную библиотеку, иконы и приказных людей – и был таков. Помолился в Троице-Сергиевом монастыре, да и осел в Александровской слободе, которая ранее была «опричным» владением Елены Глинской, его матери. А уже в январе батюшка объявил о своем отречении от престола в мою пользу. Типа «я обиделся, я ухожу» из-за «гнева» на казнокрадов и изменщиков-бояр. Гениальный шантаж! Понятно, что по-настоящему отрекаться от власти он и не думал. Однако его тактика обиженного царя сработала – тысячи разозленных москвичей устроили Боярской Думе бунт, доходчиво объяснив их невеселое будущее. Вот срочно приехавшие в слободу прогнувшиеся думцы во главе с архиепископом Пименом и уговорили отца вернуться в Москву.

Следующий ход батя сделал снова нестандартный. Он объявил опричнину, и Александровская слобода стала ее столицей. Сюда потянулись по повелению царя приказы и Дума. В опричные, то есть государственные и личные царские земли, отец забрал, естественно, самые плодородные северные и северо-западные земли с контролем торговых путей, города с добычей соли – все, что приносило большую прибыль. Самое лучшее оттяпал, ну и родовые земли остальных Рюриковичей туда же включил. А чтобы укоротить голову противникам – пожалуйте на плаху. Уже в феврале были казнены пятеро аристократов. Даже князя Александра Горбатого-Шуйского, героя взятия Казани, с сыном Петром не пожалели. А кто уцелел, были отправлены в ссылку в Казань. Ну и земли им оставили бедные, разоренные голодом и пожарами. Как говорится, ни в чем себе не отказывайте, дорогие родичи.

Так-то, близких родственников-Рюриковичей у нас осталось совсем немного – предки очень постарались, убирая возможных претендентов на трон. Особенно старался дед Василий III, своих братцев сгноив по тюрьмам. Младший брат самого Ивана Грозного Юрий помер пару лет назад, дети его умерли в младенчестве еще раньше. Вдова Ульяна приняла постриг в Новодевичьем монастыре, как это было принято. Но основную проблему для отца ныне представляет его единственный конкурент – двоюродный брат Владимир Андреевич Старицкий, разборки с которым шли последние годы. У него даже забрали двор в Московском Кремле, а его амбициозную матушку постригли в монахини пару лет назад. И я знаю, что добром для семейства Старицких эти разборки не закончатся.

Впрочем, с бывшим другом и соратником князем Андреем Курбским, сбежавшим в ливонский город Вольмар в прошлом году, и прочей аристократической верхушкой дело обстояло не лучше. Мало того, что Курбский сбежал, так не удержался, чтобы не обвинить царя в гонениях и казнях тех, кто завоевал ему «претвердые грады». Это боярство костьми ложилось, дабы защитить от царя свои привилегии. Реальный крах Вселенной для них! Их, родовую знать и бояр с немалым количеством поколений, сидевших в Думе, уравняли с безродными выскочками, простым поместным дворянством. Зато в Боярской Думе росло число служилых людей, преданных лично Ивану Грозному.

Впрочем, местничество все равно оставалось в силе. Насколько помню, окончательно боярскую аристократию превратил в служилое сословие уже спустя век Петр Великий. В результате, батя-царь не удержался от резкого ответа Курбскому, и вся их милая литературная полемика приобрела заказной политический характер.

Когда весь этот политический экскурс улегся в моей голове, я понял, что вариантов развития будущего всего два. Либо я умру раньше отца, как было в моей истории, либо всё же стану царем – в этом случае будет больше возможностей для прогрессорства и корректировки будущего. Первый вариант мне не нравился категорически. Второй вариант зависит от одного вопроса. Когда?

Глава 3. Привыкание.

Было бы странно ожидать от 18-летнего попаданца в теле пацана-царевича, да еще сына Грозного, что он сразу ринется прогрессорствовать. Щаз! Кто бы ему дал, и кто бы хотел лезть на эту амбразуру без должной подготовки! Очень хочется спросить у того, кто меня сюда забросил – почему я? Ведь я даже не историк, не инженер и не бизнесмен! Студент-первогодник! И что сейчас реально я могу изменить? Кому могут быть полезны в этом времени знания об Интернете? Или байках? А сильно умничать мой новый отец-Грозный не даст, он ни с кем реальной властью делиться не собирается.

Потому сейчас я живу в Александровской слободе, в отдельном дворе, пытаюсь быстрее войти в нужную роль.

Интерес у меня вызвали мои же покои из нескольких комнат – прихожей, дневной (она же учебная и столовая) комнаты и собственно опочивальни, к которой примыкает небольшая моленная комната. Мне пришло в голову, что именно здесь я могу оставаться один. Кто посмеет потревожить меня там, когда я наедине с богом?

Потому в ней я задержался надолго, осматривая свои новые владения. На стене висят икона Богоматери Владимирской и крест-энколпион с мощами святых. Здесь же хранится святая вода, привезенная из прославленных монастырей. Но мое внимание привлекла «мерная» икона Иоанна Лествичника, написанная после моего рождения. В драгоценном окладе с жемчугом и ярко выделяющимися драгоценными камнями, икона украшена сканым травяным орнаментом. Я внимательно оглядел ее, какая-то она непропорциональная, слишком узкая. Длина понятна, 46 см – это рост царевича при рождении, а 17 см ширины – стало быть, это ширина плечиков.

Я вглядываюсь в строгий темный лик своего святого покровителя. Его руки прижаты к груди в жесте глубокой внутренней молитвы, большие глаза смотрят словно куда-то в вечность. И мне вдруг кажется, что он видит меня, попаданца, насквозь. Но осуждения в его глазах не вижу, только спокойствие этого обитателя вечности. Что для него мой прыжок через 450 лет? Должно быть, песчинка в бескрайнем океане времени. И что это такое вообще – время?

– Я не буду бездумно ломать историю, отче, – заговорил я, глядя в эти печальные глаза. – Ты только помоги мне выжить в этом безумном времени.

Шорох... в приоткрытую дверь появляется обеспокоенная мордочка Мурлыки. Кошка коротко мяукает, напоминая о дальнейших делах.

Дневная комната разительно отличается от опочивальни, она достаточно просторная, с более высокими, побеленными сводами. В красном углу я рассмотрел иконы святых покровителей рода – Иоанна Предтечи, благоверного Александра (Невского), князя Владимира Крестителя. Здесь же небольшие меднолитые походные складни, которые мой предшественник брал с собой в поездки. Комната разделена на небольшую учебную и столовую зоны. Здесь гораздо светлее за счет нескольких прорубленных окон, побольше по размеру, стеклянных в свинцовых витражных рамах-сетках.

Учебная камерная зона у одного из окон отделена от остального пространства небольшой легкой деревянной перегородкой. Стены и сама перегородка расписаны травными орнаментами теплых тонов. Здесь, ближе к окну, стоят этакая моя парта – массивный стол-пюпитр с наклонной крышкой и резной стул-кресло с кожаной подушкой. Напротив пюпитра поставлена простая скамья для учителя. В поставце разложено всё необходимое для учебы – чернильница, перья и костяной нож, листы бумаги. Под столом на дубовый пол брошена медвежья шкура, чтобы ноги не мерзли. На ней сейчас вальяжно развалилась Мурлыка, занявшись невероятно важным для любой кошки делом – вылизыванием. В углу стоит шандал, это такой напольный железный подсвечник на одну свечу. Зажигают ее в темное зимнее время.

Парадная зона – это моя личная столовая и, одновременно, зал для приемов. Она оформлена совсем в другом стиле. Стены затянуты богатой ярко-синей венецианской камкой. Выбеленные своды и откосы оконных ниш отражают и рассеивают свет по всей комнате. Между окон гордо разместился резной посудный поставец, демонстрируя драгоценную до блеска начищенную утварь – серебряные кубки и ковши, резные оловянные блюда. Дубовый отшлифованный пол, длинный обеденный стол на толстых фигурных ножках, накрытый суконной скатертью с золоченой длинной бахромой. При подаче на стол ее накрывают еще столешником – белой льняной скатертью. Во главе стола красуется мое резное парадное кресло с бархатной подушкой с бахромой. Вдоль стола выстроились простые деревянные лавки, крытые сукном, для тех, кому будет дозволено сесть за мой стол. В углах комнаты застыли массивные шандалы.

Мой распорядок дня отныне жестко регламентирован – пробуждение на рассвете, молитва на иконы в красном углу, потом утренний туалет и вновь молитва, уже в домовой церкви. После легкого завтрака начинается учеба, в полдень подают обед, после него полагается сон.

Потом мы отправляемся на прогулку, или верховую езду, или на занятия с моими «дядьками» – воинские тренировки с холодным оружием и стрельбой из лука. Совсем это непривычно мне, в прежней жизни лука в руках не держащего ни разу. Наставник, а это царевич Саин-Булат (в будущем Симеон Бекбулатович) – выраженный монголоид лет 20-ти, в восточной одежде. Он пунктуально и терпеливо показывает и объясняет мне правильную стойку, наклон корпуса, технику натяжения тетивы, калибровку стрел. Если он и удивлен тем, что я внезапно разучился стрелять, то молчит. Тут память царевича устроила мне реальный саботаж. Я, конечно, получил навыки царевича, чисто теоретически зная, как правильно закладывать стрелу и как держать баланс. Но их же надо еще довести до автоматизма уже в своей голове! Потому пальцы дрожат, а стрелы летят мимо цели. Впрочем, стрелять мне понравилось, и постепенно, с новыми натертыми мозолями, навыки становятся действительно моими.

После ужина, в целом, я предоставлен сам себе, мы неспешно готовимся ко сну, с чтением житий святых. К тому же Прасковья знает много сказок, прибауток, песен, это хоть как-то помогает отвлечься от непривычного мне количества молитв в жизни. Да, молитва теперь занимает очень много моего времени. Не то, чтобы я действительно молюсь, все же я верующим себя назвать не могу, даже с учетом необъяснимого своего «попаданства». Но я постоянно ловлю себя на размышлениях о том, кто там свыше. Ведь я не сам по себе оказался в этом прошлом?

Вечерами меня может призвать к себе отец-царь на недолгий разговор, поинтересоваться успехами. Царь очень любит читать и игру в шахматы, хотя Стоглавый собор и запретил еще лет пятнадцать назад это развлечение как «игру бесов». Но ежели ты самодержец, то общие правила на тебя не распространяются. Вот и чувствуют себя на отцовском столе резные из кости фигурки абсолютно в безопасности. Царь и сына учил играть, то есть какие-то знания я из его памяти получил. А я прежний в шахматах мало разбирался, разве что знал, как двигаются фигуры. Помнил еще, что в 1561 году в Испании вышел учебник по шахматам Руя Лопеса де Сегура, где впервые был описан королевский гамбит. Надо бы как-то ненароком вывести царя на этот учебник, может, посла какого или купца зашлет в Испанию. Хотя, игра в шахматы – не для меня. Часами сидеть над доской, просчитывая ходы – это же тоска смертная! Я скорость люблю! С какой радостью я гонял бы сейчас на байке.

Я начинаю привыкать к новой многослойной одежде, смирившись, что джинсы и худи остались где-то в будущем. В обычные дни я одеваюсь достаточно просто. Нижняя рубаха, поверх нее рубаха из тонкого льна или шелка, иногда с простой вышивкой, но без всяких жемчугов-драгоценных каменьев, кожаный или плетеный пояс. Порты заправляются в мягкие кожаные сапоги, на макушку натягивается шапочка-тафья. Без головного убора – ни-ни.

При необходимости надевается легкий шелковый кафтан с воротником-стойкой или однорядка из сукна или бархата. А вот с зимней одеждой скоро начнется полная морока. Потому как при выходе на улицу приходится накидывать длинные тяжеленные шубы из дорогих мехов, с отложным воротником, подбитые дорогой тканью. На голову надевают высокие меховые шапки или мурмолку, на ноги сапоги с меховой подкладкой. Хорошо, что сейчас не зима, носить такую тяжесть совсем не хочется. Валенок-самокаток в этом веке еще не придумали, но есть чуни и чесанки, так что ноги не мерзнут. Не нужную по сезону одежду слуги убирают по сундукам, перекладывая холстом и от моли – пижмой, мятой и чем-то там еще. Я в это сильно не вникал.

Кормят обильно, даже на завтрак обычно подают несколько перемен – холодную птицу, пироги с мясом или рыбой, томленые каши, ягодный морс или квас. С непривычки очень хочется запрятаться обратно под одеяло, к Мурлыке, еще на пару часиков. Обед же может занять и пару часов. В этом веке, однозначно, никуда не спешат! Подают холодные закуски, потом уху или щи, жареную птицу или зайчатину, пареную репу, кашу, пироги, орехи. Мурлыка сидит рядом и ждет свою долю вкусняшек.

Первый мой обед в качестве царевича-наследника в этой «золотой клетке» мне запомнился особенно. Я уселся при всем параде во главе стола, мои наставники сообразно правилам местничества чинно разместились рядом. По правую руку от меня сел князь Василий Сицкий, по левую – боярин Яковлев-Захарьин. Ближе к столу выстроились стольники, ожидающие сигнала, а у самых дверей замерли двое охранников-жильцов в одинаковых кафтанах, из числа преданных дворян. За дверями меня охраняют еще несколько вооруженных саблями и топориками жильцов.

Вот князь гулким басом произносит молитву «Отче наш», крестясь на образа в красном углу. Я повторял за ним, путаясь в широких рукавах тяжелого расшитого опашня. Снова радуюсь, что прежняя память царевича сохранилась. Что бы я без нее делал! Наконец слуги разливают по кубкам мед для «дядек» и взвар, пахнущий ягодами и корицей, для меня. Кравчий делает глоток из моего кубка, с остекленевшим взглядом готового к смерти человека.

Дверь в покои открыли ровно настолько, чтобы пропустить вереницу стольников, держащих большие блюда. Я даже вспомнил веселый царский обед из фильма про Ивана Васильевича. Там все было по-комедийному жизнерадостно, с задорными песнями гусляров. А Крамаров с предвкушением перечислял, задыхаясь от восторга: «Почки заячьи верченые! Головы щучьи с чесноком! Икра черная, красная и заморская баклажанная!»

Сейчас мне весело не было. Тишина прерывалась только шумным дыханием князя и шуршанием сапог стольников, сновавшим туда-сюда по давно вызубренной траектории. А для меня это еще один урок, еще одно испытание. Вот стольник вносит первое блюдо, с поклоном передает его кравчему и, вновь поклонившись, уходит. Кравчий уже покачивается – кажется, дегустация немалого количества медов и вкусностей с пряностями дает о себе знать.

Тяжелая жирная зайчатина в ярко-желтом шафранном соусе-взваре лежит на большом блюде, а от большой братины с щучьей ухой пахнуло настоящим речным духом и заморским имбирем. Кравчий отрезает кусок мяса и съедает его, обмакнув в соус. Жив? Молодец! Теперь можно кушать и нам. Князь Сицкий лично «рушит» мясо, аккуратно срезая его тонкими ломтиками с костей. Да, тарелок в этом мире пока не придумали. И я беру мясо на нож, придерживая его на толстый ломоть горячего калача.

Затем кравчий открывает братину и проверяет безопасность блюда, съедая первую пробу бульона и рыбы. После чего стольничий разливает пахучий бульон с кусками жирной стерляди по ставчикам для меня и наставников. Ставчик – это такая глубокая серебряная чаша типа пиалы на небольшой ножке-поддоне, с крышкой.

– Откушай, царевич, ухи государевой. Господь благословил, – говорит дядька, пристально отслеживая мои манеры.

Из столовых приборов у меня имеются кованый нож и литая серебряная ложка. Что же, я отрезал ножом кусок поданного к ухе горячего калача и потянулся к наваристой ухе. Рыба просто таяла во рту. Салфеток не было, и я вытер пальцы о свисающий край столешника, уловив одобрительный кивок «дядьки». Да, все по нынешним правилам этикета! Вот уха съедена, посуда убрана, и один из стольников ловко меняет столешник на чистый.

Третья перемена – доставленная аж с Волги и запеченная целиком стерлядь под чесночным соусом, украшенная пахучими лимонными дольками, на овальном серебряном блюде. И снова вначале еду пробует кравчий, съедая хвостовую часть рыбины, а затем ее подготавливает князь. Проверенным движением удалив визигу и напластовав рыбу, он пододвинул самые лакомые кусочки мне. Подцепляю сочное мясо на нож, перекладываю на калач и съедаю этот «бутерброд». Мурлыка прячется под столом и получает свою законную долю.

Наконец, в конце обеда подают заваренный до состояния плотного желе терпкий черничный кисель, который едят, разрезая на куски. В глубоких мисках лежат моченые яблоки, брусника и клюква в собственном соку, варенные в медовом сиропе цукаты. С витаминной составляющей все в порядке! Кажется, мой предшественник обожал левашники – это такие маленькие пирожки с ягодной пастилой, запивая их горячим сбитнем.

Ужин подается куда более легкий – каша, тушеная дичь, кисель или травяной отвар. Непривычно мне, что нет ни чая, ни кофе, а еще моего любимого борща. Впрочем, мое теперешнее тело к этим напиткам не привыкло, а все гастрономические сожаления остались только в моей памяти.

Такое меню, конечно, бывает не каждый день – в постные дни всё скромнее. Вечно голодный студент во мне быстро прикинул, что это больше половины года. Среды, пятницы, ну и четыре многодневных Поста – Великий, Петров, Успенский и Рождественский. Мое настроение в постные дни спасало, что на стол исправно подавали большое количество разнообразной рыбы, которую я очень люблю. К рыбе на ура шли разные овощи – пареная репа, капуста, морковь, в крайнем случае каши – гречка, горох, полба. Еще творог и какая-нибудь выпечка. То есть меню для лета вполне питательное. Грибы я не любил в прежней жизни, и сейчас не жалую. Из напитков предлагают квас, морс, простокваша. А вот в строгие дни постов лафа с творогом и рыбой закончится, придется вынужденно ограничиваться хлебом, репой и грибами.

Каждодневно на обедах в моих палатах присутствует личная свита — наставники, молодые стольники из знатных семей, и куча прислужников попроще. «Дядьки» чинно сидели вдоль длинного стола на суконных лавках, внимательно наблюдая за каждым моим глотком. Но я достаточно быстро научился держаться под прицелом десятка пар глаз боярской братии. Сидишь себе, морда кирпичом, старательно орудуешь ложкой, не обращая внимания на этот средневековый консилиум.

Уже с пяти лет царевича Ивана начали обучать грамоте по Азбуке, Часовнику, Псалтыри и Деяниям апостолов. А еще мне повезло: похоже, у царевича были исключительные способности к языкам. В свои 11 лет он уже неплохо знал латынь и немного греческий, также активно учил польский и немецкий языки. Здесь моими учителями выступали дьяки Посольского приказа – в частности, Иван Висковатый, и иностранцы при царском дворе. Например, немецкому языку меня учит ливонец Вильгельм Поплер, латыни – миланец Франческо Паллавичини, польскому – переводчик Яков Заборовский.

Запомнился мне первый здешний урок немецкого, точнее, верхненемецкого языка. У них, в германских землях, раскол не только религиозный и территориальный, но и языковой. Причем немцы с юга и севера почти не понимают друг друга, а посредником зачастую выступает латынь. Именно Мартин Лютер положил начало объединению немцев в единую нацию, переведя Библию на верхненемецкий диалект, который стал языком образованных людей.

Вот у стола стоит высокий ливонец в темном кафтане с жестким воротником. Склонив голову, он приветствует меня не привычным в моем мире Guten Tag, а благочестивым Helfe Gott, что можно перевести как «Бог в помощь». В Ливонии говорят на нижненемецком диалекте, но Поплер учит меня верхнему диалекту, хоть и прорываются в его речи иногда привычные с детства словечки. Говорит он размеренно и нараспев, растягивая звуки, строя предложения по правилам латинской грамматики – непривычно длинно, витиевато и с вопросом в конце. Понимая, как жизненно необходимо мне знать иностранные языки этого мира, я старательно повторяю за ним слова и предложения. Готические буквы вперемешку с уже привычным полууставом смотрят на меня с листа бумаги.

– А как на вашем говоре будет слово «мир»? – интересуюсь я.

– Frede (фрэйдэ), государь-царевич, – отвечает Поплер на привычном для его родной Балтики диалекте. – А по-новому – Friede (фридэ).

Поплер насторожен, как бы не сказать лишнего и не вызвать подозрения. Ведь за каждым его словом и движением бдительно наблюдают мои «дядьки», расположившись на лавках. Василий Яковлев-Захарьин полон затаенной тревоги, осознавая реальную угрозу – любая оплошность может обернуться опалой для всего его рода.

А на приемах с иностранцами царевич, бывало, задавал вопросы и на иностранных языках, для практики.

Плюс к этому, я в своей прежней жизни неплохо знал английский и немного французский языки, что мне тоже пригодится. Конечно, в этом времени и английский отличается другой фонетикой, архаичной грамматикой, но в целом понятен. То же и с французским языком. Но поскольку этим языкам меня не обучают, то придется пока скрывать их знание. Да и вообще, сначала привыкнуть к нынешней версии языков.

Еще есть у меня свой конь-аргамак Вороной, обожающий яблоки и быстрый бег, и стрельчатый стальной шлем с бармицей, подаренный отцом к 3-летию. Конечно, шлем, украшенный чеканкой и золотой наводкой и снабженный дарственной надписью, мне еще велик. Но и на войну меня пока не пускают. Кататься верхом любил и мой предшественник, навыки верховой езды мне пригодятся. В конюшню я прогулялся, конечно, Вороной призывно заржал, когда увидел меня.

– Ты все же больше любишь яблоки или меня? – шёпотом шутливо поинтересовался я у коняшки, и получил конкретный ответ. Вороной просто ласково боднул меня головой в плечо, едва не снеся с ног. Типа, тебя люблю, конечно, царевич, ты только про яблоки не забывай, не жадничай.

Конюхи оседлали Вороного легким татарским седлом, и я отправился на свою первую конную в этом мире прогулку. Тело само поймало баланс, а колени плотнее сжали бока коня. Навыки верховой езды сработали, и я наслаждался поездкой и возможностью вырваться за пределы слободы. А как иначе – солнечный день, ветер в лицо, рвущийся вперед Вороной, и я ненадолго забыл, что застрял в теле малолетнего царевича в другом мире, получив свою законную долю адреналина.

Двухлетняя кошка Мурлыка чаще всего, конечно, гуляет сама по себе, но очень любит находиться в моих покоях, спит всегда со мной. Я не возражаю, кошек люблю, тем более кошки эти очень чистоплотные. Наверно, не зря же прозвище одного из моих предков, Федора, по материнской линии было «Кошка», хотя, возможно, прозвище отражало его характер. У Мурлыки имеются мать Мурка и братцы Баюн и Мурзик, предпочитающие общество моего отца. Коты, кажется, уже стали отцами семейства. Вообще, кошек в слободе достаточно много. В основном, они живут при кухне и погребах, но, конкретно такие, с голубой шерстью – это только потомки Мурки. Кажется, она была чьим-то даром.

Где-то в прошлой жизни XXI века остались мои родители, моя любимая девушка Марина и сестра Аленка, друзья Лёха и Серый. Аленка совсем маленькая, ей только десять. Старший брат Андрей воюет на СВО. Я жутко скучаю по ним и бешусь, что никогда больше их не увижу. Возможно, постепенно я смирюсь, поскольку умом-то понимаю, что возвращения домой не будет. Мои родители – медики, люди прагматичные. Возможно, некоторые мои знания будут применимы и в этой эпохе. Мой новый дом теперь был здесь, в этом страшном веке, и я был здесь один, хотя по факту – нет.

Непривычно мне еще, что у меня отныне нет приватности – рядом постоянно толкутся «дядьки», дьяки, стольники, постельничие, спальники, рынды, ближние слуги. Даже во время ночного сна я не остаюсь один. В спальне, устроившись на тюфяках, спят мои слуги Васька и Ванята, в прихожей дежурят рынды. «Дядьки» тоже ночуют неподалеку. То есть людей полно, но друзей среди них нет, не бывает друзей у царевичей. Есть потенциальные подданные, преданные слуги, возможные недоброжелатели, заговорщики и враги.

Поэтому ласковый тычок от Вороного и тихое мурлыканье Мурлыки ценятся мной на вес золота. Конь и кошка – вот и все мои искренние союзники в этом суровом времени. Они любят меня просто так, а не за статус наследника престола.

Глава 4. Дар.

На четвертый после моего «выздоровления» день мы с братом Федором отправились на литургию в Покровскую церковь. Вновь пришлось вытерпеть эту процедуру одевания. В церковь меня нарядили пышно: шелковая рубаха с вышивкой по вороту и рукавам, шаровары, богато украшенный пояс, кафтан, а поверх еще и охабень с длинными рукавами с прорезями. Сами рукава завязали на спине. Просто смирительная рубашка! На ноги натянули красные сафьяновые сапожки с острыми носами, расшитые по голенищу золотыми нитями и жемчугом. Причесали волосы, отливающие медью, костяным гребнем. На макушку я пристроил шапочку-тафью. Одежда тяжелая, неудобная, особенно для меня, привыкшего к свободе футболок, джинсов и кроссов. Сапоги без разделения на правую-левую ногу, что очень неудобно. Но поскольку сшиты они из мягкой кожи, то быстро садятся по ноге; надеваются сапоги поверх суконных чулок с подвязками.

А вот вязать носки в России пока не умеют, позаимствуют их из Европы только через век. Самое забавное в этом, что я понимаю принцип вязания варежек и носок на спицах – мама любила вязать, и я тоже пробовал в детстве делать необходимые петли. Можно в этом деле прогресс продвинуть, и без Европы обойдемся тогда. Надо будет через Прасковью попробовать, спицы вырезать пока деревянные, а потом и металлические кузнецы изготовят. Это неплохая идея.

Братец Федор одет также, как я. Он невысокий и слабый, постоянно витает в каком-то своем мире, очень набожен и любит колокольный звон. В округе разливался окрест колокольный звон, звонили перед литургией. Нас с братом сопровождала свита – наши наставники, стольники, спальники, учителя. В церкви, стоя на хорах, я разглядывал красные кирпичные стены с белокаменными украшениями и немногочисленные фрески. Для меня служба прошла познавательно, я в основном молчал, наблюдая за происходящим, когда надо – кланялся и крестился.

И меньше всего я ожидал услышать в церкви тот самый странный шепот:

– Ты первый, Иван… ты первый…

Я покосился на стоящего рядом брата, но он продолжал истово креститься. Ясно, голос слышу только я.

Насколько я ориентируюсь в памяти прежнего царевича, мы не часто с братом в последние годы пересекались. Разные мы по характеру. У меня, как наследника, больше уроков, и я много времени проводил с отцом. Но в раннем детстве мы играли вместе в бабки, ножички, городки. А на обратном пути мы с братом немного пообщались на предмет колокольного звона. Первым заговорил я:

– Федор, знаю, ты часто бываешь на колокольне. Мне тоже нравится слушать колокольный звон. А для тебя это что-то особенное? – Он живо посмотрел на меня, лицо его стало одухотворенным:

– Всё так, брат! Для меня это не просто музыка, а словно молитва в звуке. Это голос души, стремящейся к Богу. Этот благой вестник напоминает мне, что храм – мой дом, где меня всегда ждут. Это целительный голос Божьего присутствия в мире.

– Музыкальная молитва, связующая Небо и Землю и согревающая души людей, – задумчиво в той же манере ответил я, и Федор воскликнул:

– Да, да, она переключает мои мысли с мирских забот на вечные!

– Надеюсь, ты не думаешь уйти в монастырь, Федор? – удивился я, а он только вздохнул: «На всё воля божья и царская». Задумавшись каждый о своем, мы добрались до нашего двора. Федор ушел в свои покои, а я, остановившись на своем крыльце, еще постоял немного, философски размышляя над ситуацией в стране.

А вот книги из библиотеки отца, часть из которых была привезена еще его бабкой Софьей Палеолог, хотелось бы увидеть. Но царь пока не допускает меня к своим сокровищам. Впрочем, в книгописной мастерской отца, здесь – в Александровской слободе, я уже несколько раз побывал, как и до отъезда из Москвы, в Кремлевской мастерской. Размещен скрипторий в той части каменных палат, что подальше от личных покоев царской семьи.

Работа мастеров начиналась с раннего утра и завершалась уже в сумерках при восковых свечах. Ближе к окнам стояли деревянные столы, а на них – деревянные наклонные подставки для удобного размещения листов. У каждого писца на столе – чернильницы-каламари, в специальных коробах-перницах гусиные перья и песочница. То есть всё под руками. Киноварь для написания буквиц и заголовков хранится в плотно закрытых коробочках. Перетирают ее непосредственно перед написанием текста и замешивают с камедью или яичным белком с квасцами.

Здесь сейчас заканчивается монументальная работа по созданию Лицевого Хронографа – летописного свода, начатая еще в Кремле. Запланировано создать не менее 10 томов на дорогой французской бумаге. Мне интересно было наблюдать за работой писцов и художников, их здесь трудится более десятка человек.

Прежде всего, это доброписцы – переписчики основного текста. Один из них, Постник, очень усидчивый, спокойный переписчик с красивым каллиграфическим почерком. Примостившись рядышком с ним, с осторожностью, чтобы ненароком что-нибудь не снести со стола, я наблюдаю, как остро очиненное перо с тихим шуршанием касается бумаги. Из-под него рождаются буковки бурого цвета, выстраиваясь в ровный ряд, словно воины. Чернила постепенно застывают, превращаясь в вечное слово. С чего я вообще решил понаблюдать за работой писца? Так мне надо заново учиться писать, теперь уже пером! Хотя бы со стороны понаблюдаю, как это делается.

Сколько же терпения и внимательности надо при такой работе. Это ведь не компьютер, если ошибка – быстро не поправить. Конечно, если ошибку замечали – то бумагу можно было поскоблить специальным острым ножом, при необходимости затереть мелом и можно снова писать. Но при масштабном косяке приходилось переписывать весь лист.

Статейные писцы писали киноварью заголовки специальным шрифтом, вязью. Полно тут всяких нюансов – иконные писцы и изографы создают миниатюры, травещики выписывают узоры, буквицы, заставки и концовки, а златописцы украшают сусальным золотом буквы и рамки. Переплетчики потом сошьют листы книги и оформят ее в красивый оклад.

Читать мы, и я и Иван-царевич, любим, хотя доступный мне сейчас ассортимент книг не сильно радует. Не мое! Понимаю, конечно, что знание всего этого с меня спросят. Поэтому приходится штудировать Жития святых и сочинения отцов церкви – Иоанна Златоуста, Василия Великого и Ефрема Сирина. Российскую историю я изучаю по летописи «Повесть временных лет» и Степенной книге, написанной по благословению митрополита Макария для моего отца. Автор Степенной книги – духовник отца Афанасий, если не ошибаюсь, он станет митрополитом. Со временем меня будут знакомить и с античной литературой – кажется, в библиотеке отца имеются манускрипты, привезенные Софьей Палеолог: Тацит, Цицерон и другие древние авторы.

Некоторые книги сойдут за развлекательное чтиво. Царь, сам очень много читающий, подсунул мне на днях рукописную «Александрию». Прочёл, конечно. Я даже не предполагал, каким количеством невероятной брехни обрастет в этом мире личность Александра Македонского. Думаю, и в моем прежнем мире такая же нелепица была.

Язычник Александр, с легкостью меняющий жен, убивающий в безумном алкогольном угаре собственных полководцев и объявивший себя богом в этом произведении стал просто образцом для подражания. Верующим в Единого бога и сражающимся против огнедышащих драконов, шестируких великанов-людоедов и людей с собачьими головами где-то в индийском походе. Если великаном, вероятно, был бог Шива в своем разрушительном танце Натараджи, то драконы явно затесались китайские.

Но люди с песьими головами? Какой головной меховой убор должен был навести античных историков на подобные бредовые идеи? Если поразмыслить, это поди, издержки моды племен манси или ханты, которые не убирали уши с волчьих шкур. Да и их шаманы, надевая такие шапки, фактически примеряли на себя сущность зверя. Надел волчью голову – активировал звериный слух, зоркость и прочие бонусы. Что тут скажешь, если даже святой Христофор Ликийский изображался с песьей головой. А еще царь Македонский походя отнял славу первопроходца океана у капитана Немо, умудрившись в некоем подобии батискафа опуститься на дно морское.

Конечно, царю о таком не расскажешь, упоминать сожженный Персеполь и убитых македонских диадохов опасно для здоровья. Да и намекать на возможное тождество вогулов и псоглавцев не стоит, с царя станется устроить там геноцид адовых племен. Пришлось коротко изложить ему самую безобидную версию о ценности применения воинских хитростей против сильных врагов. Ведь Македонский, по тексту, применял против зловредных драконов какие-то чучела, начиненные то ли порохом, то ли горячими углями, то ли ядом. Главная затыка, конечно, оказалась в переводе: в богатом русском языке слово «зелье» ныне означает и порох, и лекарство, и отраву. Главный мой вывод, озвученный для бати-государя: нам-то и подавно пушкарское дело активнее развивать надо!

Ну, а меня, как несостоявшегося в моей прежней жизни врача, больше интересуют книги по медицине – Травники. В частности, рукописный Травник 1534 года, созданный после смерти деда Василия III, переводом с печатного издания в Любеке 1492 года. Дед, по имеющимся сведениям, чем-то поранился на охоте на зайцев, и в рану попала инфекция, приведшая его к смерти. Лечение баней, печеным луком и чем-то похуже принесло только вред. А Любекский справочник был основан на трудах Аристотеля, Гиппократа и Авиценны и современных нынешних достижениях медицины. Деду помочь не успели, но перевод книги был закончен, снабжен прекрасными иллюстрациями, и книга оказался в библиотеке отца. Она не лежал мертвым грузом, нет, и отец внимательно изучал ее.

Вот с этим «Благопрохладным цветником. Вертоградом здравию» я и хотел поближе познакомиться. И отец разрешил. Изумительная работа! Перевод сделал врач деда – католик Николай Булев (Немчин), сумев заменить латинские термины русскими аналогами. Здесь было все: от болезней чисто физических типа «трясавицы» (лихорадки) до психических – «меланхолии» или «чермной кручины». Из полезных я вычитал советы по фитотерапии и диетологии, правилам гигиены и дезинфекции, лечении простуды пареньем в бане. И, конечно, главный совет при эпидемии – бежать подальше от источника заразы и изолировать больных.

Специальный раздел посвящен противоядиям, что весьма для нас актуально. Вот только большинство советов было в лучшем случае бесполезно, в худшем – немало вредило организму. Чего только стоил суеверный совет пить изумрудный порошок или алмазную пыль! Закономерный итог – многочисленные язвы, воспаления и внутренние кровотечения желудка и кишечника. Ляпис-лазурь сам в результате травил не хуже. Наименьший вред был, разве что, от жемчуга, помогавшего от изжоги и янтаря. Янтарная кислота – природный биостимулятор и антиоксидант. Другим разумным советом было использовать соленую воду для насильственного вызывания рвоты и пить при подозрении на отравление теплое молоко и оливковое масло.

Опричная реформа Ивана Грозного развивалась очень активно. Шла надстройка государства над государством, когда царь стремился освободиться от власти боярской Думы. Причины реформы были действительно важными – государь желал укрепить самодержавную вертикаль, чтобы не зависеть от удельных князей и этим ускорить централизацию государства. Причем, прежде всего репрессии были направлены против сильного суздальского клана князей Шуйских. Князь Иван Шуйский, сын князя Андрея, казнь которого положила конец влиянию Шуйских на большую политику, примерно одних лет с отцом, входил в Земский двор. Я знаю, что сын Ивана Василий станет царем, если я не сумею этому помешать.

Ну, а военные неудачи в Ливонской войне окончательно подорвали доверие Грозного к военной элите. Царь хотел продолжать войну в Прибалтике, а Дума считала более приоритетной войну с крымским ханом Девлет Гиреем, набеги которого тревожили наши южнорусские тульские и рязанские земли. Не знаю, повлияли ли еще и семейные проблемы на действия и характер отца, но далее действовал он жестко. Считая страх лучшим средством искоренения крамолы и отождествляя себя как государя с собственно государством, он полностью забил на мораль в способах достижения своих целей. В общем, принципы Макиавелли были царю близки и понятны.

Опричнина, как личная царская гвардия, была создана по типу монашеского ордена и подчинялась лично царю. Поначалу опричников было немного – тысяча человек, но с планируемым постепенным расширением штата до 6 тысяч. От наставников я узнал, что опричников разделили на государев полк и приказы – Постельный, Бронный (оружейный), Конюшенный и Сытный.

Иван Грозный – сложный, очень противоречивый человек. И я не понимаю, как легко в нем уживаются жестокость, властолюбие, подозрительность и, одновременно, образованность и набожность. Он сам звонил к заутрене, пел на клиросе, усердно молился. Для меня было удивительным, что богослужение могло занимать до 9 часов в день.

Вообще же, с течением времени я пришел к выводу, что попал не просто в прошлое, но и в альтернативный мир. Насколько я помню из школьной программы, в моем мире опричники во время езды имели при себе какой-то атрибут в виде собачьей головы и метлу. Здесь этого не было. Впрочем, если имеются и другие различия, я их пока не видел.

Что же касается смысла слов «ты первый» – я получил магические, ментальные способности первым в этом мире. Рассказывать об этом, конечно, я никому не собирался.

Осознал я свои способности случайно. В один из сентябрьских дней мне было приказано отцом присутствовать на пиру. Моя одежда подчеркивала статус наследника – украшенная жемчугом шелковая рубашка, опашень из персидской тафты красного цвета, тафья, сафьяновые сапожки; на боку висела небольшая сабля. Выглядел я весьма презентабельно, и надо сказать, в целом себе нравился. Если не считать рынд и стрельцов, я был единственным, кому разрешалось быть с оружием в присутствии отца.

Я ожидал царя перед входом в его покои, поклонившись ему со словами: «Здравствуй, царь-государь». И мы направились, я следом за ним, в Трапезную палату. Царь Иван Васильевич был одет в статусный роскошный костюм. Любит он золотой цвет. Длинная парчовая золотистая ферязь с длинными рукавами и с неприлично большими золотыми пуговицами и вышитая золотом тафья шли ему. Я внимательно осмотрел палату – большое сводчатое помещение, с окнами, закрытыми пластинами слюды в железных оконницах. На возвышении, под образами размещался стол для царя и приближенных, стол был накрыт великолепной бархатной скатертью золотого цвета; остальные столы, под белыми льняными скатертями, вытянулись вдоль стен.

Для отца было приготовлено высокое массивное резное кресло с подлокотниками, обтянутое бархатом. Вот все присутствующие встают и низко кланяются, приветствуя остановившегося на пороге отца. Я иду следом за не спеша продвигающимся к своему месту царем, зорко поглядывающего на бояр. Вот у стола отец кланяется на все стороны, читает молитву и, благословив трапезу, важно усаживается в кресло. Я опустился в кресло по правую руку, осторожно поглядывая на царя краем глаза. Шустро забегали слуги в бархатных кафтанах с золотым шитьем. Отвесив подобострастный поклон царю, они начали разносить первую перемену – холодные закуски, потом жареную птицу.

Сбоку от кресла царя стоит стольник, предварительно проверявший его еду. Отец до жути боится возможного отравления, помня отравление своей матери. Да и мою мать, скорее всего, постигла эта участь. А потому не менее 4-х человек дегустировали еду, прежде чем ее подавали на царский стол. За моим креслом встал стольник из моей свиты, проверявший кушанья для меня.

Лебеди и павлины меня не впечатлили, жилистые и невкусные в отличие от куропатки, зайчатины и множества рыбы – осетрины, стерляди, белуги. Рыбу я всегда любил, в обеих жизнях. Жаркое сопровождалось кубками с медом или вином. В целом слишком много тяжелой, жирной пищи, да с чесноком, от этого запаха меня просто мутит. Затем подали жирную уху из стерляди, с черной и красной икрой. Множество вкусно пахнущих пирогов, расстегаев, блинов, десертов в виде фигурок животных и птиц, высоких кремлей, украшенных орехами и фруктами – мочеными яблоками и грушами немного примирили меня с этим испытанием. Чтобы не объедаться, я приказал накладывать мне еду небольшими порциями. По столам передавали братину с вином. Впрочем, я пить его не собирался, предпочтя ягодный морс.

Одним из главных советников отца был опричник князь Афанасий Вяземский, участник Полоцкого похода в ходе Ливонской войны. Как и остальные опричники, он носил длинный черный кафтан, напоминавший монашескую рясу. Вяземский сидел за царским столом по левую руку от царя, пил, но в меру, внимательно приглядывая за пирующими опричниками. Впрочем, царь вел себя так же – ел и пил немного, каждый раз осеняя себя крестным знамением.

Ну, и про меня не забывал, устраивая мне полноценный политический ликбез. Замечания типа «изменник всегда глаза прячет», «гниль надобно выжигать» или библейские цитаты «мне отмщение, и аз воздам» и «царский гнев – вестник смерти» вкладывались мне в уши совсем ни к месту. Что не позволяло мне расслабиться ни на минуту. В начале пира церковные певчие исполняли песнопения, царь слушал и даже подпевал им. Позже выступали скоморохи и дудари, развлекая нас народными песнями и плясками.

По мере того, как пир продолжался, и опричники откровенно напивались, их поведение становилось все более шумным и неадекватным, а пение все более мрачным и воинственным. А поведение бояр вовсе не радовало. Все улыбались сквозь зубы, понимая, что пир – это пороховая бочка.

Мои 18-ть лет в теле 11-летнего мальчика. Но мне все равно было не по себе, хотя просить разрешения уйти у отца я не имел права. И был вынужден ждать окончания пира, стараясь не привлекать к себе излишнего внимания отца. Я уговаривал сам себя спокойно высидеть это испытание. Выдержка и терпение должны стать для меня основными качествами на ближайшие годы.

– Сиди ровно, Ваня, спина прямая... ну и взгляд у отца-то... от его улыбки просто сердце останавливается... что там в его голове творится... спокойно, Иван, ты не должен вызывать подозрений, – проговаривал я про себя.

И в какой-то момент я пересекся взглядом с одним из молодых опричников, наверное, старше меня лет на пять-восемь. Новенький черный кафтан, как положено, суровая морда лица… А внутри… Меня просто пробили его нерадостные мысли в этот момент – вероятно, мрачное пение вызвало у него воспоминания о недавних кровавых казнях.

Аура парня вдруг отозвалась фальшивой рваной нотой скрипичного визга, резко оборвавшегося на высокой ноте. Словно безумная каша из «Пляски смерти» Сен-Санса и плача из «Списка Шиндлера». На лбу вдруг выступила испарина, и мне пришлось даже тряхнуть головой, вытрясая из ушей незваные аккорды. Но осторожно, чтобы не привлечь опасного внимания отца. У меня прежнего музыкальных способностей совершенно не было, тело же царевича же обладает весьма неплохим слухом. Это первое ментальное чтение оказалось импульсивным, интуитивным, но я был просто ошарашен. Что же, теперь любое ментальное влияние будет сопровождаться музыкальным треком? Я ж с ума сойду быстрее, чем Грозный. Или я все же научусь отключать его?

Только поздним вечером царь встал, подавая этим сигнал к окончанию пира, и я также смог уйти в свои покои, чтобы как следует подумать над всем произошедшим.

В эту ночь уснул я не скоро, понимая, что скрывать мне теперь придется не только свое «попаданство», но и способности, которые стопроцентно сочли бы колдовскими. К счастью для меня, прочтение мыслей молодого опричника прошло не замеченным для него. С другой стороны, их надо осторожно развивать, благо людей в моем окружении хватает, есть на ком потренироваться. Возможно, я смогу не только читать чужие мысли, но и внушать им другие, свои мысли, смягчить нрав и действия отца. Как знать, возможно, для этого я и оказался в этом времени.

Конечно, остается вопрос об этичности чтения чужих мыслей, но об этом я решил подумать позже.

Глава 5. Проба пера.

С момента моего осознания себя как мага прошла неделя, когда я с осторожностью попытался развивать, с переменным успехом, свои способности. Зачем-то же мне их дали? Хотя это ни разу не магический мир. Но дареному коню в зубы не смотрят. Дать-то дали, а объяснить правила пользования не удосужились.

Потому получалось не всегда. Совершенно не зная и не понимая магических законов, я продвигался наобум, на ощупь и заметил, что легче мне читать мысли у молодых людей, например, тех же Васьки и Ваняты, чем людей в возрасте, по-видимому, привыкших скрывать мысли и лгать постоянно, или просто более циничных. И чаще я просто ощущал, правду ли мне говорят, чем мог прочесть конкретные мысли. Внушить что-либо также пока не удавалось. Проще всего было с Прасковьей, уж очень чистая она душа. Но лиха беда начало.

Музыкальные ассоциации тоже разнились – от нечто похожего на народные колыбельные наигрыши у няньки и протестного панк-рока братьев до тяжелого органного сопровождения типа Баха у наставников. И ведь странно, музыкой в своем мире я не занимался, разве что увлекался, как все подростки, творчеством групп «Харизма», «Колизей», «Король и Шут», «Гран-Кураж» и, конечно, «Кипелов». Но сейчас каким-то образом узнавал эти прежние, зачастую классические, мелодии прежнего мира. Просто «Угадай мелодию» времен опричнины. С пацанами же трек подсказывал дополнительные характеристики – они преданы мне, но в них бурлит жгучая пубертатная смесь юношеского максимализма, бунтарского мальчишеского задора, отчаянного желания вырваться из своей среды наверх, доказать мне свою нужность и верность.

К тому же, я понял, что от прежнего царевича мне досталась только память. А характер теперь мой, прежний, и моя личность – Ивана Смолянинова – главенствует в этом теле. Кажется, даже моторика начинает доминировать моя. Я обнаружил явное влияние моего прежнего, довольно неуравновешенного почерка парня из XXI века, привыкшего к клавиатуре, а не к перу, на доставшийся почерк от царевича. И я вновь размышлял, что мог бы изменить в этом времени. Конечно, прогрессор из меня никакой, но избежать проигрыша в Ливонской войне и решить проблему вымирания династии Рюриковичей – это главное, чтобы избежать Смуты следующего века.

В один из вечеров, когда Прасковья рассказывала мне и присутствующим Ваське, Ваняте и Мурлыке под моим боком очередную сказку (ну, и что уже большой, скучно же – ни телевизора, ни компьютера нет), я пожалел, что не родился еще Пушкин Александр свет Сергеевич.

Почему я вообще вспомнил о поэте? Так при дворе появилась еще одна интересная личность – опричник и воевода Семен Михайлович Пушкин, как я подозреваю, предок поэта. Слышал я что-то о том, что его предки тоже в опричнине участвовали. Я видел его на одном из отцовских приемов-пиров – преданный служака, истинный государев человек. Конечно, я не удержался, чтобы не проверить его ментально. М-да, поэтического дара не имеется, мыслит он весьма простыми и понятными просторечными величинами.

Интересно все же, когда, в какой момент в роду Пушкиных зародилось это творческое начало? Ведь и дядюшка Василий Львович – неплохой, ироничный поэт, большой сторонник просвещения. В памяти, уж не знаю откуда, несколько его строк засело: «Ученым быть не грех, но грех во тьме ходить. Невежда может ли отечество любить? Не тот к стране родной усердие питает, кто хвалит все свое, чужое презирает...» А ведь по женской линии Пушкин корни и от Рюриковичей имеет, где-то там в его родословной затесалось семейство Ржевских, потомков смоленских князей.

– Прасковья, – сказал я, когда она закончила свой рассказ, – я тоже знаю одну сказку, про царя Салтана и князя Гвидона.

– Откуда же, царевич, я такой не слыхала, – удивилась она.

– Ну, послушай меня тогда, – и я с выражением, негромко, начал:

Три девицы под окном

Пряли поздно вечерком.

«Кабы я была царица, -

Говорит одна девица, -

То на весь крещеный мир

Приготовила б я пир».

«Кабы я была царица, -

Говорит ее сестрица, -

То на весь бы мир одна

Наткала я полотна».

«Кабы я была царица, -

Третья молвила сестрица, -

Я б для батюшки-царя

Родила богатыря».

Я сделал паузу и понял, что, кажется, перестарался – Прасковья и парни смотрели на меня, открыв рты, и даже Мурлыка как-то подозрительно затихла.

– А дальше что, царевич? – поинтересовался Ванята. Ну, что – я продолжил с выражением:

Только вымолвить успела,

Дверь тихонько заскрипела,

И в светлицу входит царь,

Стороны той государь.

Во все время разговора

Он стоял позадь забора;

Речь последней по всему

Полюбилася ему.

«Здравствуй, красная девица, -

Говорит он, – будь царица

И роди богатыря

Мне к исходу сентября…

В этот вечер легли спать мы не скоро. Прасковья всё допытывалась, кто мне рассказал такую сказку, которую она не знала, и даже расстроилась из-за этого.

– Не огорчайся, – утешил я няньку, – когда я болел, мне словно кто-то рассказывал ее, и на память легло сразу.

Мне ведь действительно не трудно рассказать всю эту сказку. Когда-то я выучил на спор с отцом для своей сестренки сразу три сказки! И помню их до сих пор, память у меня была всегда неплохой.

Я пообещал Прасковье продолжить в следующий вечер и немало изумился и даже пожалел о данном обещании. Ведь вечером ко мне в покои заявились отец с братцем Федором. Оказывается, нянька рассказала об этом, когда поутру слухи пошли среди слуг, я ведь не догадался взять с них обещание молчать. Отец удобно устроился в кресле, подложив под спину мягкую подушку, брат уселся рядом со мной, на кровати.

Грозного я не смог услышать ни в каком варианте – ни ментальном, ни просто музыкальном. Он оставался для меня черной дырой. А Федя, крепко схватившись обеими руками за подушку, не сводил с меня зачарованных пушкинским сказочным слогом глаз. И его чистая, далекая от политики и земной грязи, душа пела для меня чистым хрустальным, словно космическим, трезвоном колоколов, пронзительным голосом Бога, с явными нотками невероятной по концентрации «Медитации» из безжалостного к фальши «Сталкера».

– И очутятся на бреге,

В чешуе, как жар горя,

Тридцать три богатыря.

Все красавцы молодые,

Великаны удалые.

Все равны, как на подбор,

С ними дядька Черномор...

– Погоди-ка, Иван, – остановил меня жестом царь, – ты говоришь, словно по писанному ведешь. Откуда такая рифма гладкая да текучая, словно вода? Да и имена больно непривычны уху нашему русскому – Салтан, Гвидон, Черномор? Османские, что ли?

– То, батюшка, случилось во время моей болезни. Мне словно кто-то рассказывал эту сказку, да так ярко и сочно, что на память сразу легло, словно выучил.

– Ну, в забытьи болезненном чего только не услышишь, – задумчиво, без гнева, отвечал царь. Ему ли не знать! Он тоже очень сильно болел в 1553 году, когда Дума отказывалась присягать его первенцу, моему брату Дмитрию. – Вот только не пристало царскому сыну сказками баловаться. Суть-то в чем, сын? Всякая сказка учить должна. Словно орешек: сковырнешь скорлупку – а там истина без шелухи и наносной лжи.

– Она и учит, батюшка, о том, что правда всегда себе путь пробьет, пройдет через любые человеческие наветы и препоны, – с жаром отвечал я.

– Истину говоришь, сын, – одобрил царь. – Ну, ладно, не томи – повествуй дальше... что еще Гвидону твоему лебедь подарит.

Так моя версия об услышанной во время болезни сказке прошла на ура. И мне пришлось и в последующие вечера рассказывать пушкинское творение, да простит меня Александр Сергеевич, для расширенной компании.

Как знать, за следующие столетия сказка, вероятно, хоть и изменится, но доживет и через няню Арину Родионовну точно дойдет до Пушкина. Или, возможно, удастся напечатать ее, если будет у меня возможность заняться развитием книгопечатания. Ведь, насколько я помню, основная проблема – в отсутствии в России своей бумаги. Бумажные мельницы у нас появятся только через век, а привозная, французская или голландская, бумага – дорогая.

Воспользовавшись случаем, я спросил отца об этом. Он так внимательно глянул на меня и ответил:

– Сложное это производство, Иван. То половодьем мельницу снесет, то рабочие испортят бумагу.

– Понимаю, требуются вода, пар и мастерство рабочих. И еще терпение и немного удачи.

Царь хмыкнул, задумался и продолжил рассказывать:

– Есть тут весьма озабоченный этим делом один помещик Федор Савинов. Поместье у него на речке Уча, Ивантеевкой называется. Он у себя в прошлом году бумажную мельницу построил, и даже бумага у него стала получаться. Да только для книг использовать ее нельзя – больно неравномерная и темная, выбеливать надо. Немец у него там в компаньонах имеется, кажется, Зауер.

– Может, помощь ему нужна какая? – поинтересовался я. – Что ж мы в Европе бумагу закупаем, батюшка, ежели можно самим делать? В любом деле к совершенству душа тянется.

– Помощь? Что ж, скажу дьяку, напишем Савинову, может, в долю войду да поставлю надзором ведать целовальника какого понадежней, пошустрее, да посообразительней.

– А много ли бумаги такая мельница произвести может? – не отставал я.

– Немного. Насколько я знаю, там всего один чан только для черпания бумаги, – покачал головой царь.

– То есть для расширения мельницы нужны деньги, толковые рабочие и надежный управитель, – резюмировал я. – Отец, дозволь мне это дело контролировать, если Савинов этот на согласие пойдет. Дело ведь важное и выгодное для престижа государства. А филигрань для бумаги можно будет составить из слов кириллицей «Царь Иван Васильевич всея Руси князь великий московский». Поверь, отец, ты еще на нашей русской бумаге иностранным государям грамоты писать будешь!

– Мал ты еще такие дела контролировать, Иван, – покачал головой царь и не дал согласия сразу, но обещал тщательно обдумать мою просьбу.

Этим летом царь совершил инспекционную поездку к недавно основанным городам от Чебоксар и вплоть до форпоста Алатыря на реке Сура. Собственно говоря, он как раз и успел вернуться в слободу аккурат к моему появлению в этом мире. Первая линия от Тулы и Серпухова до Нижнего Новгорода и вторая – через Коломну, Серпухов и Калугу, построенные ранее, его уже не устраивали. Длиной под тысячу верст, новая оборонная линия состояла из мощных земляных валов, срубленных деревьев, рвов с водой.

В принципе, отец вообще на месте не сидит. Неугомонный. Вот и сейчас он задумал строить в Москве опричный двор. Потому, забрав нас с братом, он вновь метнулся в город. Ну, и на носу уже 1 сентября. Нет, это начало не учебного года. Это Новый год.

Вот не привык я Новый год осенью встречать! Да и проходили празднества очень странно, если выразиться деликатно. Сначала в 3 часа ночи нас с братом подняли на длительную Полунощницу, причем поверх роскошных кафтанов велели надеть черные опричные рясы. Рядом со мной стоял Федор и с упоением подпевал, выводя псалмы звонким голоском. Отец, поглядывая на него, довольно гладил бороду, а я мечтал, чтобы эта мука побыстрее закончилась.

К 9 утра соборная площадь Кремля была оцеплена конными опричниками. И звон колоколов, похоже, никого не радует. К стенам жмутся земские бояре, московские стрельцы и богатые купцы. Их мысли, обращенные к царю и опричникам, далеки от верноподданических и праздничных, а музыкальный трек выдал пугающую «O Fortuna» из кантаты «Кармина Бурана». Меня едва не пришибло негативом, ставить блок я еще не умею. Посреди площади воздвигнут высокий деревянный помост, покрытый восточными коврами. Там ждет в белоснежном саккосе седобородый митрополит Афанасий. И мы с отцом движемся к нему, смиренно принимая благословение на предстоящий новый год. Я держусь по правую руку от отца, держа тяжелую свечу, в расшитом крупным речным жемчугом платне и шапке с собольей опушкой.

А потом мы вышли к народу. Предстояла раздача милостыни, и я догадывался, что легко мне не будет. У дверей Успенского храма нас уже поджидали юродивые. Эти голые, лишь в тяжелых железных веригах, или едва прикрытые вонючей мешковиной, безумцы могли крикнуть царю, что хотели. И отец, панически боящийся их предсказаний, молчал, считая голосом Бога.

Позади нас царские спальники несли тяжелые кованые сундуки и тазы, доверху наполненные мелкими серебряными новгородками и московками. И по примеру отца, набрав пригоршни мелких чешуек, я вкладывал их в трясущиеся, черные от грязи, ладони юродивых. Я опасался, что кто-нибудь из них выкрикнет и в мой адрес догадки о моем попаданстве. Но как-то обошлось. То ли реальных провидцев в этой злобной стае не было, то ли мой дар сумел их подавить, не знаю. Вот только ментальной музыки я наслушался вдоволь: тут и «Марионетки» от Горшенева и сатанинский разгул в оркестровой фантазии «Ночь на Лысой горе» Мусоргского.

Гораздо важнее для меня было помочь «прощенникам», калекам-воинам, парализованным, которых родные приносили в Кремль в надежде на царские милосердие. Сколько сломанных судеб! Были здесь и бывшие пленные, выкупленные на государственные деньги по «полоняничному» налогу, они просили о копейках, чтобы вернуться в родные края. Вдовы и сироты тех, кто уже попал под жернова опричнины, и оказался выброшенным на улицу. Грозный, отдававший деньги поначалу в руки, начал бросать их пригоршнями в толпу, наблюдая за образующейся свалкой. Мне стало тошно и стыдно за него.

Я размашисто перекрестился и запустил пальцы правой руки в таз с монетами. Не будь здесь множества дурацких ограничений, я бы зачерпывал монеты обеими руками. Но левая рука считается «нечистой». Бред, конечно! Ведь обе руки, как и всё тело, создано Богом. Тогда почему одна из рук может быть «нечистой»? Но в результате, неудобное тяжелое платно приходилось придерживать левой рукой, а монетки набирать правой, десницей. И я осторожно шагнул к самому краю строя. Не потому, что боялся ожидавших меня пленных! Просто в длинном платно с доходящими едва ли не до земли рукавами было жутко неудобно. Элементарно приходилось смотреть под ноги, чтобы не упасть, и не забывать про величественную осанку, про которую мне не раз напомнили наставники. Слуга шел слева от меня, держа таз так, чтобы мне было удобно доставать деньги.

Бывшие пленные – около 40 мужчин и женщин, стояли плотной кучкой, боясь оторваться друг от друга. Это были те, кого выкупили этим летом. И они ждали Новолетия, чтобы лично благодарить царя за спасение. Я вкладывал деньги в их мозолистые ладони, глядя прямо в затравленные глаза этим измученным страхом людям. Изо всех сил стремился донести до них главную мысль: «Вы уже дома. Вы выжили. Всё хорошо» и с радостью видел, как уходил страх из их глаз и распрямлялись плечи.

А чуть дальше стояли семьи тех, кто уже попал под топор палача. Шел еще только первый год опричнины, а я видел здесь уже не менее сотни женщин во вдовьих одеяниях и их детей. Ведь всё имущество казненных отписывалось в царскую казну, а семьи просто выбрасывались на улицу. И никто из родни не рискнул бы помочь им, опасаясь за свою собственную шкуру. Страх перед опричниками выжег в людях родственные узы. Только церковь отваживалась предоставить хоть какой-то кров этим бывшим княгиням и боярыням.

Чем мог помочь им я? Только этими копейками, которые аккуратно высыпал в натянутые подолы одежды, да утешительным ментальным теплом, попытавшись накрыть их всех. Удалось ли? По крайней мере, женщины больше не дрожали, а дети перестали всхлипывать.

– Христос с вами, – говорил я тихо. – Молитесь за батюшку-царя, и Господь своей милостью вас не оставит.

В горсть помещалось штук 30-ть монеток, хотя я старался зачерпывать побольше. На сколько им хватит этих денег? Пуд ржи стоит 5 копеек, то есть на несколько месяцев относительно сытой жизни.

Последней в строю оказалась сотня ратников-калек. Хромые, безрукие, слепые. Я понимал, почему они не вернулись домой. У некоторых и не было больше детей, у других росла немалая орава внуков. А налоги платить надо было с каждого двора. И старые солдаты сознательно уходили из дома, чтобы не объедать детей и внуков и не становиться «лишним ртом». Я оглядел их, стоящих плечом к плечу, эту спаянную общей бедой нищенскую артель. Они не пропьют эти деньги, но спасут от голода своих внуков. Они превратили нищенство в профессию, потому что родина другого способа жить им не дала. И я понял, что стране необходим странноприимный дом для ветеранов и вдов. В Первую очередь здесь, в Москве. Нужны деньги на инвалидные пенсии.

В их глазах я видел страшную обиду и злую гордость. Они проливали кровь за царя, брали Казань и Астрахань, воевали в Ливонии, а в старости оказались брошенными, с протянутой рукой. Я подошел к тому, который стоял первым и вложил горсть монеток в его оставшуюся руку со словами:

– Службу твою помним. Христа ради прими.

– Спаси тебя Бог, государь-царевич, – вымолвили его разом пересохшие губы.

Еще одна горсть легла в ладонь следующему ветерану. Я не жалел их, но старался ментально накрыть всю группу, дотягиваясь до самых дальних и транслировал свою гордость за их отвагу, и тот, уже забытый ими триумф победы. Ментальный фон от всех несчастных сплетался из множества хрупких, надрывных нот, из узнаваемой елфимовской «Птицы небесной» и кипеловского «Ангела-хранителя» в величественный перед лицом вечности моцартовский Реквием.

Наконец я двинулся к крыльцу Грановитой палаты, спиной чувствуя завороженные взгляды ветеранов, полоняников и вдов. И это был невольный вызов Грозному. Он бросал людям монеты, словно мясо собакам. А я шел медленно, глядя каждому в глаза, вкладывая деньги в руки и шепча тихие слова утешения. Как-то мне это аукнется.

В полдень начался пир, мало похожий, по имеющимся воспоминаниям прежнего царевича, на традиционные семейные торжества. Маскарад возобновился, и мы с братом сидели вновь в окружении черных опричных волков. Слуги выставили на столы наваристую уху, огромные блюда со стерлядью и лебедями. Побаливала голова. Аппетита не было, но я всё равно ел. Нужно восстановить силы, да и лишняя подозрительность царя мне ни к чему. И так не слишком ласково смотрит.

И вот в разгар пира Грозный повернулся ко мне, больно сжав мое плечо сильными пальцами, с ехидно-издевательским вопросом:

– Что же ты, сын мой, Иван Иванович, у паперти соборной застрял? Я серебро горстями метал, а ты будто грехи отпускал калекам да вдовам. Или отцовской казны жалко стало? Али сироты тех, кого я за крамолу казнил, к сердцу пришлись?

И в его прищуренных глазах, налитых опасным блеском, я вижу жесткую подозрительность и вот-вот готовый полыхнуть гнев.

Сидящий справа от меня Федор от тяжелого отцовского тона вздрогнул и испуганно втянул голову в плечи. Накрыть мальчишку успокаивающим ментальным щитом мне удалось довольно легко. Федю отпустило, он шмыгнул носом и поближе придвинулся к моему плечу.

Опричники бросили жевать, уставившись на нас и ловя каждое слово. Впервые царь наехал на старшего сына прилюдно. Я отложил нож и выпрямившись, прямо взглянул ему в лицо.

– То не скупость и не жалость пустая, государь, – говорю я твердо. – О твоем государевом войске я думал, когда серебро твое бывшим ратникам в руки вкладывал.

– Ишь ты, о войске? И что же ты о нем думал?

– Глядел я на этих калек увечных, батюшка, – и я обвел взглядом притихших опричников, – что под Казанью и в Ливонии кровь проливали. Безрукие, хромые, они на старости лет на паперти оказались. Негоже это, государь. И для твоего государства – урон великий.

– И в чем же урон? – вкрадчиво спросил царь.

– В том, государь, что твои стрельцы или опричники смотрят на этих калек и не могут не думать, что будет с ними, ежели окажутся на их месте. А с таким помыслом ратник в бой идет неохотно, шкуру свою бережет. Надобно, батюшка, построить для ветеранов увечных особые государственные дворы – богадельни воинские, чтобы жили они до конца дней в сытости и почете за счет казны. И калекам, что из Ливонии возвращаются, назначить пенсию из Поместного приказа, твердое государственное жалование. Пусть государство твое усвоит, что царь своих ратников не бросает! Тогда каждый солдат за твое имя костьми ляжет, ежели знать будет, что его на паперти не бросят. Вот на эти богадельни и нужны деньги, государь!

Опричники переглядывались. Царь пристально всматривался в мое лицо, его взгляд постепенно теплел, пальцы уже не впивались в мое плечо. Но плечо ныло, подозреваю, будет синяк. Наконец он расхохотался, с силой стукнув кубком по столу.

– Добро, Иван! Истинно царское мышление. Слышали, волки! Наследник мой про богадельни воинские печется! Вот только скажи, сын, где ты деньги на все это возьмешь, коли казна пуста?

– А деньги, государь, мы выручим за бумагу, – хмыкнул я. – Есть у меня затея одна. Приказные люди только в Москве изводят сотни стоп бумаги. А за каждую стопу мы отдаем по 40 копеек серебром, за год утекают несколько сотен рублей. Зато наша стопа обойдется казне всего в несколько копеек. Мы не просто сбережем царское серебро, но и заморских купцов заставим покупать нашу бумагу.

Царь замер на миг, а затем громко захохотал, хлопнув меня по плечу:

– Государственную тайну блюдешь? Добро, сын!

Он резко поднялся, высоко поднимая свой кубок с вином и громыхнул:

– Будет вам уши греть, волки! Любо мне, что наследник мой о войске печется! А вы чего замерли? Пей, веселись, опричнина!

И зал послушно отозвался пьяным гулом. Опричники вновь загомонили и вернулись к пиршеству. Царь опустился обратно на лавку, глаза его вновь подозрительно сузились, и он склонился к моему уху, приглушив голос:

– Что эта за новая затея с бумагой, Иван? Признавайся, откуда у тебя это знание?

Я понимал, что выкрутиться можно, только если подкинуть мистически настроенному царю идею о Божественном провидении.

– Сам не знаю, батюшка… – глядя с честным-пречестным видом прямо в лицо царю, прошептал я. – Пока в беспамятстве лежал, почудилась мне покойная матушка, царица Анастасия. Она руку мне на лоб положила, оттого и жар мой спал, и сказала мне тихонько: «Вставай, Ванюша. Батюшке твоему тяжко, обложили его изменники со всех сторон. Помоги ему». И ангела Господня увидел, и в тот же миг словно пелена с глаз упала. Будто ангел в мою детскую голову свою мудрость и знания вложил. И про бумагу, и про страны заморские. Ну и сказки те же словно кто-то рассказывал.

– Ну, про богадельни ты ладно придумал, – вздохнул он. – А расскажи-ка, сын, как ты мыслишь такую богадельню?

– Мыслю так, государь. Для сотни ветеранов нужен комплекс из нескольких жилых изб на подклетах, с качественными печами для обогрева, трапезная изба и мыльня. Службы разные (амбар, конюшня, сарай) и часовенка. Огородить его высоким тыном. Надобно на это не менее 350 рублей серебром. Деньги немалые. Ежели начать по весне строить, к осени богадельня готова будет. Думаю, сидеть сиднем ветераны тоже не будут. Ежели у кого ног нет, так руки есть. Можно и сети вязать, и корзины да лапти плести… Вот и копейка обратная, а ратники вновь нужными государству себя почувствуют. Будут государевыми ремесленниками!

Ближе к вечеру была отслужена поминальная служба по нашей с Федором матери.

Глава 6. Трек.

В Москве проходили народные гулянья, но с оглядкой: стоило показаться опричному патрулю, как веселье стихало, а бабы утаскивали детей. За чертой Китай-города прошла ярмарка. Торговали медом, яблоками, арбузами из Астрахани, калачами, орехами. Для меня было открытием, насколько эти арбузы не походили на своих потомков ХХ века. Они с очень толстой коркой и не очень сладкой бледно-розовой мякотью. И потому их не ели сырыми. Нет, их нарезали ломтиками, вымачивали в щелоке и вываривали в сахарной патоке или меду с перцем. В результате получались цукаты или подобие варенья.

Отец дополнительно укреплял Александровскую слободу и начал строительство удаленной крепости в Вологде, где можно было бы укрыться в смуту. Там же в Вологде расположилась штаб-квартира английской Московской торговой компании. Англичане вообще с большим комфортом устроились в России. Они получили право торговли по стране без оплаты пошлин и множество других привилегий, в том числе приобретать дома и склады. Агент Энтони Дженкинсон даже добился согласия царя на разведку торговых путей в Каспийском регионе и привез ему драгоценные камни и шелка из удачных торговых экспедиций в Персию.

Военные проблемы у нас имеются на двух направлениях сразу – в Ливонии и на юге – из Крыма. В сентябре пришло известие через гонца путивльского наместника Мещерского, что хан Девлет Гирей в очередной раз напал на наши южнорусские рубежи. Хан привел в набег почти 20 тысяч конных воинов и артиллерию, включая тяжелые стенобитные орудия. Наше войско возглавил князь Иван Дмитриевич Бельский, троюродный племянник отца, женатый на Марфе Шуйской. Сплошная родня, но по сути – злобный серпентарий. Глава Боярской Думы, Бельский и ранее находился в контрах с царем, был даже какое-то время в опале по обвинению в попытке бегства в Литву. Ему вернули удел только благодаря заступничеству митрополита Макария и данной клятве прекратить все отношения с Литвой. Вот только может ли клятва на кресте удержать прирожденного интригана?

Позже в Москве стало известно произошедшее. Князь Бельский предполагал по опыту прошлых лет, что хан вновь пойдет в сторону Тулы или Рязани, и был потому вынужден растянуть линию фронта. А крымский хан взял и переправился через Оку и двинулся к крепости Болхов, решив напасть на самый слабый участок границы.

В гарнизоне Болхова, которым командовали князья Иван Золотой-Оболенский и Кашин-Оболенский, было всего-то около 600 человек. Передовые отряды хана подошли к крепости 7 октября, тогда как наше войско получило сообщение об этом только накануне и не успевало перехватить их. Наши полки возглавляли Бельский и Владимир Старицкий, а опричные отряды – князья Андрей Телятевский и Дмитрий Хворостинин.

И вот ханская артиллерия принялась обстреливать Болхов, пытаясь поджечь посад, чему помешали защитники крепости. А когда хан узнал о подходе наших войск, он предпочел сбежать обратно в степь. Иван Грозный наградил участников похода «золотыми». Позже я узнал от отца, что рассерженный хан, которого польский король не поддержал его на западном направлении, замирился с нами.

В один из еще теплых дней, после моих достаточно прозрачных намеков, наставники устроили мне экскурсию на государев псарный двор, что размещался у речки Серой. Благо дождя сегодня не ожидалось, небо было чистым. Что тут? Несколько минут неспешного верхового хода через внутренний замок к подворьям Окольного города. Лошадь – главный вездеход нынешнего времени. Живым навигатором для меня служит ясельничий Петр Зайцев, опричник из худородных дворян, успевающий весьма шустро, для своей комплекции, и ненавязчиво показывать мне дорогу, семеня полубоком. Он одет в удобный зипун до колен, ноги в высоких сапогах из прочной юфтевой кожи.

Мне-то что? Конечно, логичнее было бы одеться, пусть и тепло, с учетом ветренной погоды и недавней болезни, но удобно и немарко. Но где логика и царский статус? И меня упаковали в три слоя тяжелой одежды. Впрочем, длинный суконный яркий охабень подбит уютным куньим мехом, рукава аккуратно связаны за спиной. Боковые разрезы позволяют сесть в седло, и полы прикрывают бока аргамака и мои сапожки от комьев глины, летящих из-под копыт. Руки в кожаных перчатках с расшитыми бархатными крагами крепко держат поводья.

С боков меня подперли мрачные опричники, держащие моего коня под уздцы. За спиной едут по этой же вязкой глине в своих длиннополых тяжелых одеждах мои бояре-наставники. Лошади оступаются, и каждый такой рывок лошадиных копыт ментально отзывается во моей голове скрипом кожаных седел под тяжеловесными задницами бояр и трехэтажной мысленной руганью. Ругаются они почем зря – и на скверную, размякшую после дождей дорогу, и на неугомонного царевича, которого за каким-то х.. понесло на царскую псарню.

М-да, сколько красочных выражений! Помимо услышанного уже вполне оформившегося в этом времени мата, мой лексикон обогатился весьма сочными ругательствами. Да и батя – виртуоз по части ругани. Знаю, что с матом отчаянно борется церковь, считая его греховным проявлением язычества. Ведь считается, что мат оскорбляет сразу трех матерей – Богородицу, собственную мать сквернословца и мать-землю.

Там, еще на подходе к раскрытым для нас дубовым воротам, меня настиг ядреный запах псарни – прелой соломы и концентрированного аммиака собачьей мочи, въедливой вони дегтя, придавленный тяжелым духом вареного мяса. Ну, и конского навоза, конечно. В общем, дышать было весьма проблемно. Двор псарни огромный. За царскими собаками и вольерами следили множество слуг – псари, корытничи, портомои, имеются свои ветеринары. Стоило нам перейти невидимую черту, как на нас обрушилась мощная звуковая волна, полная яростной силы, от сотен собачьих глоток.

– Дорогу государю-царевичу! – взревел ясельничий, и псари дружно упали на колени прямо в грязь.

А я осмотрелся. В левой части в просторных загонах бесновались поджарые, с вытянутыми мордами борзые и гончие. Мой аргамак вскинул голову, но лишь раздраженно дернул ухом, выражая недовольство их истеричным визгом. Красивые собаки, но охота мне ни к чему. Мне нужна совсем другая собака, и я направил Вороного к правым вольерам. Оттуда, из-за крепкого двойного палисада с опричным караулом, слышался грозный, утробный рык тяжеловесов – огромных сторожевых псов-волкодавов и легендарных меделян, этих 100-килограммовых живых танков XVI века. Они содержались в отдельных бревенчатых клетях-вольерах.

Один такой песик, настоящий колосс, лежал на соломе, прикованный прочной цепью к толстому столбу. Вокруг него суетились псари с деревянными лопатами и ведрами. В отличие от нервных охотничьих собак, этот теленок с массивными лапами и квадратной мордой лишь коротко рыкнул, поднимая голову навстречу нам. Вороной не выдержал такого наезда и захрипел, стараясь поскорее разорвать опасную дистанцию. И мне пришлось жестко натянуть повод, мысленно его успокаивая и заставляя подчиниться. Да и опытные опричники удержали жеребца.

– Веди меня к меделянам, – бросил я Зайцеву. – Желаю смотреть … кутят.

Пришлось сделать паузу, вспоминая нужное слово. Термин «щенок» в это время носит довольно уничижительный, ругательный оттенок. Спорить со мной ясельничий не осмелился.

Дальше все прошло по отработанной схеме: опричник намертво вцепился в узду Вороного, а Зайцев бросил ближе к стремени деревянный щит-настил. Второй опричник приготовился принять меня с коня, вытянув навстречу сильные руки. Прыгать из вредности сам, конечно, я не собирался, не хватает еще упасть здесь. Прощай тогда, царский авторитет! Потому я вытащил ноги из стремени, правую ногу осторожно перекинул через луку седла, и охранник мягко принял меня. Полы охабня красиво расправились – и вот я, такой весь из себя царевич, могу двигаться вперед.

Выводок из 8 шустро бегающих и рычащих щенков я увидел подле матери, на свежей соломе в дальнем углу сарая. Похоже, тот песик на цепи и был отцом семейства, по крайней мере у некоторых отпрысков серо-тигровая расцветка шерсти совпадала.

– Почти восемь недель от роду им, государь-царевич. Поздние кутята, не вовремя родились. Однако ж, лютые будут, словно черти, – зачастил Зайцев, не решаясь сам подойти к почуявшей недоброе от незваных гостей и глухо зарычавшей собаке. Опричники резко опустили бердыши, но привставшая было в материнской агрессии псина встретилась со мной взглядом. Ее рычание вдруг оборвалось, уши дрогнули и удивленно приподнялись, мохнатая голова повернулась чуть набок. Она шумно втянула раздувшимися ноздрями воздух, словно запоминая мой запах, и вдруг опустилась обратно на солому, не отводя от меня желтых глаз. А я вдруг подумал:

– Я менталист… может ли мой дар воздействовать не только на людей, но и на животных? Мурлыка и Вороной ведь меня приняли.

Конечно, Мурлыка не чета этой здоровенной зверюге, но я храбро шагнул вперед, присаживаясь рядом с ней на корточки и продолжая удерживать ее дикий взгляд. Я повнимательнее осмотрел выводок, заметив самого крупного, серо-тигрового окраса, щенка. Еще бы не заметил! Ведь пока остальной зубастый выводок пытался зарычать на меня еще неокрепшими глотками, этот храбрец, смешно переваливаясь на толстых лапках, выкатился прямо ко мне и уставился на меня бесстрашными глазенками из-под широкого лба.

– Храбрец-удалец! – развеселился я. – Ну, Иван, тебя выбрали.

И я дотянулся до щенка, чувствуя сквозь перчатки тяжеленькое, на 3-4 килограмма, крепко сбитое тельце будущего моего охранника. Прикус правильный, грудь широкая, характер нордический, психика железная – что еще надо? А лютая мамаша, глядя на своего отпрыска, только жалобно скульнула, подчинившись моему ментальному приказу: «Лежать! Так надо. Он будет служить мне». Да ошалевшие псари тупо хлопали глазами.

– Этого щенка я забираю, – заявил Зайцеву, поднявшись и крепко прижимая к груди ворчащий шерстяной комок.

– Помилуй, государь-царевич! А что батюшка твой, великий царь, скажет? Кутенок-меделян ведь в покоях твоих все ковры раздерет, а подрастет – и слугами не побрезгует!

– Государь-батюшка одобрит! Сам знает, как верный пес измену чует. А кормить его сам буду, чтобы только из моих рук мясо брал! – отрезал я и спрятал щенка под охабень. Самый тот возраст – уже обходится без матери, но не привязался ни к кому другому. Вот я и стану его единственным хозяином.

Конечно, наставники устроили форменную истерику, увидев на моих руках щенка. А их мысленный мат вот-вот готов был вырваться на свободу. Но если Яковлев-Захарьин на людях не стал устраивать мне выволочку, ограничившись укоризненным взглядом, то князь Сицкий не считал нужным сдерживаться:

– Государь-царевич! – взвился он, чуть ли не задохнувшись от возмущения. – Ты чего удумал? Пса нечистого тащить в хоромы? Собаке место на цепи во дворе, а не в теплых палатах под иконами святыми!

Вот ведь разошелся! Надо этот бунт душить сразу, в зародыше. Удерживая щенка одной рукой у груди, я проигнорировал помощь опричника и взлетел в седло. Вот теперь поговорим!

– Мне надобен надежный охранник, которого ни подкупить, ни напугать не смогут, князь Василий, – отрезал я, пытаясь накрыть «дядьку» и прочих присутствующих яростным и жестким ментальным приказом: «То моя воля!» Ты глянь-ка! Проняло не только наставников, но и их коняшек, попятившихся от меня назад. – И я нашел себе такого верного пса. Зовут его Трек! И он поедет со мной! А с батюшкой я без вас поговорю.

И горловое рычание щенка не оставило никому сомнений, кого он отныне будет защищать. Я развернул коня к воротам, чуть пришпорив его. Вороной, словно чувствуя мое настроение, с ходу набрал темп, переходя на стремительную рысь и оставляя позади потерявших дар речи наставников. Опричники уже рванули за мной следом, когда напуганные моим неожиданным неповиновением наставники сдвинулись с места. Сицкий все еще бесился, а Василий Яковлев-Захарьин только молча покачивался в седле, размышляя о быстротечности времени. Давно ли царевич во всем слушался их, мудрых наставников, но вот он уже сам принимает решения, идущие в разрез с привычным кремлевским укладом жизни.

Я влетел в свои покои, понимая, что у меня есть от силы час, пока наставники доложат о происшествии царю. Встретили меня, само собой, Прасковья, Ванята и Мурлыка. Первая в ужасе всплеснула руками со словами: «Царевич, откуда же ты этакое чудовище притащил?» Второй в ужасе уставился на щенка. Третья выгнула спину и, яростно зашипев, молнией взлетела на лавку. Трек, само собой, не промолчал и глухо тявкнул в ответ.

– А ну, тихо, зверье! Жить будете мирно! – властно приказал я.

Скинул охабень на руки Ваняте и, оглядевшись, закинул все еще шипящую кошку на широкий уступ изразцовой печи. Оказавшись в безопасности, она уселась, обвив хвостом лапы и презрительно уставившись на мелкого меделяна, которого я устроил на коврике у порога. Конечно, псина тут же начала все подозрительно обнюхивать. Ванята осторожно, по стеночке, пробрался к двери и умчался за молоком и сырым мясом для Трека, по моему приказу. Вскоре сытый Трек уже дрых на коврике, а Мурлыка все же снизошла до меня. Хотя как следует помыть руки после щенка пришлось.

А потом заявился посланец царя, заявив мне, с опаской посматривая на спящего пса:

– Государь-царевич! Великий государь Иван Васильевич тебя к себе срочно требует!

Пришлось идти к отцу, прихватив с собой на сгибе руки щенка. Надел свежий домашний кафтан. Царь сидел в кресле, сбоку у дверей вытянулись мои наставники. Я скользнул по ним быстрым сканирующим взглядом, и меня удивило неожиданное настроение Яковлева-Захарьина, готового меня поддержать.

– Государь! – поклонился я.

Царь не ответил, перебирая четки и пристально вглядываясь в меня, держащего щенка, недовольно щурившегося на яркие свечи.

– Государь! Зри сам! Отрок в палаты твои пса притащил. Умом повредился царевич, не иначе! – вклинился Сицкий. Лучше бы он молчал! Грозный на него даже не посмотрел, только глухо стукнул своим посохом по полу. И князь смолк.

– Сын мой, – негромко заговорил отец. – Зачем тебе этот пес в хоромах? Место ему на цепи, сам знаешь. Не по чину действуешь, Иван.

– Этот щен, батюшка, нынче на псарне зубы показал, не испугался, – отвечал я. – Ты, государь, опричнину из людей собираешь. Но люди крест целуют, а потом всё равно предают. Пес мой Трек не предаст. Измены он не знает и взяток не возьмет, станет живым щитом в покоях моих.

И в этот момент заговорил мой второй наставник.

– Государь мой… дозволь и мне слово молвить. Князь Сицкий о святом каноне печется, то праведно. – И он истово перекрестился на иконы. – Но ведь царевич не ради баловства пса в терем принес! Вспомните, как в бунтующей Москве в палаты врывались, как Юрия Глинского убивали. Царевич о безопасности своей задумался, живой заслон в покоях иметь желает. А что до чистоты, кошкам с людьми ведь жить не возбраняется! Пес, конечно, вырастет теленок-теленком, так и враги царские – не мыши. Зато наследник твой спать спокойно будет.

– Сам Спаситель говорил, что псы сидят под столом в доме господ своих! – добавил я. – Не на улице, не за воротами – а в доме!

И я чуть приподнял руки, демонстрируя отцу своего крепыша. Тот повел носом и неожиданно глухо рыкнул на Сицкого. На лице царя вдруг появилась страшная усмешка.

– Ты какой лютый! Зубастый в отца! – выдохнул он, рассматривая щенка с мрачным удовлетворением. – Так тому и быть, сын! Расти своего верного пса. Одобряю. Только чтобы правила соблюдал… – и он глухо рассмеялся, – чтобы кошку твою и слуг не сожрал!

И добавил, обращаясь к Яковлеву, замершему у порога:

– Василий! Пса этого кормить со стола государева. Да передай попу Луке, палаты царевича может хоть трижды на дню святой водой кропить, но пса не трогать!

Так в моих покоях появился еще один обитатель. Прасковья смирилась, Мурлыка с печи внимательно наблюдала за моим новым попутчиком по жизни. А я уселся на лавку, наблюдая за спящим меделяном, изредка подергивающим хвостом. Что ему там снилось, на новом месте? Я протянул робкую ментальную ниточку к Треку, настраивая между нами глубинную связь.

В один из осенних свободных вечеров я договорился с «дядьками» на длительную верховую прогулку. Привыкнуть к новому местожительству и новым правилам все еще было непросто, и я про себя бунтовал. Мне нужно было выбраться на простор, хотя бы на несколько часов. Я решил поехать к реке Серой – узкой и извилистой, на которую часто отправляются рыбачить Васька с Ванятой, да и другие слуги. Ловится там типичная для мелких речушек рыба – щука, окунь, плотва, лещ, пескарики. Не так далеко есть еще озеро Дичковское – там ловят раков. Озеро проточное, небольшое, с местами обрывистым берегом, но сегодня я хочу побывать на речке. Конечно, одного меня не отпустили, со мной ехали и «дядьки», и прочая свита. Зато я прихватил с собой Трека, пусть щенок на воле погуляет. Придерживая одной рукой в седле этого медвежонка весом под 15 килограмм, я чувствовал биение его сердечка.

Красивые места здесь, тихо. Начинающее садиться солнце освещает активно желтеющие уже деревья, где-то вдали слышно пение птиц. Правда, очень ветрено, осень в разгаре. На речке, сильно обмелевшей осенью, рыбачил какой-то нестарый еще мужик. Решив не портить ему вечерний клёв, я спешился и, жестом остановив свиту, тихонько подобрался к рыбаку. Он увидел меня и попросту затупил, не зная, как поступить – я махнул ему рукой и уселся рядом на бревно.

– Не тушуйся, – буркнул я и добавил: – Клюёт?

– Клюёт, царевич.

Он тихонько сидел с удочкой из орешника, смотрел за поплавком, в деревянном ведре уже плескалось несколько рыбешек. Река была государевой, и большая часть улова пойдет на царскую кухню. Но и рыбаку перепадет кое-что. Царь и река для него были схожими стихиями, с этой данностью не спорят – просто платят дань. Мои наставники, видимо, решили не препятствовать мне, хотя, я подозреваю, выговор будет масштабный. Пусть! Но пара спокойных созерцательных, я бы даже сказал, философских часов с почти что полноценной медитацией на природе дали мне необходимый иммунитет. Никакого давящего хаоса в голове, размеренный ритм мыслей рыбака убаюкивал мои шалящие нервы. Музыкальный фон отзывался светлым мотивом «Потерянного рая», и я мысленно подпевал знакомые строчки кипеловского вокала. Я сидел на бревне, ощущая ласкающие лицо лучи заходящего солнца, слушал птиц и медитировал, наслаждаясь тихим покоем уходящего дня.

И наблюдал за Треком. Этот щенячий восторг, без капли фальши, существа, впервые увидевшего реку, дорогого стоит. То он с храбрым тявканьем всеми лапами одновременно пытается напрыгнуть на дразнящую его кваканьем лягушку, то притащит мне корягу, смешно заваливаясь на толстую попу. Интересуют его и взлетевшие вдалеке птицы, и рыбины, которые отправляет в ведро рыбак, и куча тины на берегу.

Приходится приучать свободолюбивого малыша к ошейнику. Вчера впервые надел на него широкий ремешок, украшенный латунными бляшками. Пусть привыкает! Но сколько обиды, подкрепленной моими ментальными выводами, отразилось на его мордочке. Чего он только не делал – вертелся волчком, пытался дотянуться задней лапой до шеи и сорвать непонятный предмет. По всей палате разносился обиженный щенячий визг. Мурлыка немного сочувственно косилась на него с печи, где в последнее время облюбовала себе местечко. Пришлось мне ловить катающего по полу разобиженного до глубины души малыша, и серьезно поднапрячься, ментально успокаивая его.

– Трек! Полно, дурашка, успокойся! Слушай меня. Это ведь совсем не больно. Я с тобой, Трек! Отныне ты царский пес и носишь этот ошейник. Это твой долг! – внушал я ему. Как же тяжело, ведь он не человек! Перехватывать эмоции животных не в пример легче, чем пытаться что-то образами втолковать им. Но я честно пытался, заменяя панику щенка полным доверием ко мне. Раз вожак сказал – значит, так надо! Щен постепенно успокаивался и, наконец, лизнул меня в щеку.

Я же вспоминал наши с отцом и братом Андрюхой в XXI веке походы на рыбалку. Горечь постепенно уходила, и напряжение последнего месяца меня отпускало. Я навсегда запомню наши долгие беседы с отцом по душам обо всем на свете – о любви и верности, силе и ответственности, праве сильного и вероятных проблемах для тех, кого эти сильные называют слабаками, а в этом мире – сбродом и прочими милыми словечками. Сохраню в памяти его слова: «Сын, в любом деле не забывай об ответственности».

Это жестокая эпоха. Идет борьба за власть и за приоритет государств в этом большом мире. Если раньше Россия варилась сама в себе – в мирке отдельных княжеств, теперь она вышла на новые рубежи, добавляя к старым врагам дополнительных. Хорошо, что меня не с места в карьер бросили во власть, а дают время для подготовки и тренировки своих ментальных способностей.

Перед уходом с весьма удачной рыбалки мужик вытащил из воды пару ловушек-морд, в них тоже попалось приличное количество рыбы. Я спросил его имя (он оказался Степан) и попрощался. Забегая вперед, могу сказать, подобные рыбалки я хочу устраивать и в дальнейшем, несмотря на выговор, устроенный мне потом отцом.

Глава 7. Бумажная мельница. Рождественские празднества.

Начал решаться вопрос с бумажной мельницей Федора Савинова. Оказывается, отец все же решил отправить к нему гонца с требованием явиться в Александровскую слободу на разговор в октябре и позвал меня на встречу с ним. Савинов успел приехать в самом конце октября. Царь сидел на своем троне, его руки спокойно лежали на подлокотниках, я устроился на табурете-стольце рядом, по его правую руку. Наставники выстроились за моей спиной. Пристроившийся с другой стороны трона царев дьяк Кузьма держал в руках несколько образцов бумаги.

Я внимательно изучал Федора Савинова, незаметно пытаясь проникнуть в его мысли. Там было небольшое опасение, ведь он не знал предмета разговора, но без негатива, ощущалось сдержанное достоинство и ум. Он мне нравился, и в ментале отозвался спокойной и надежной классикой, с четко выверенным ритмом – монументальной полифонией Баха. Савинов, среднего роста плотный кряжистый мужчина с густой темной бородой и гулким голосом, низко поклонился царю, затем мне:

– Здрав будь, царь-государь и ты, царевич Иван.

– Слышал я о твоей бумажной мельнице, Федор, – начал с места в карьер царь, взяв у дьяка лист бумаги. – Что сложности возникают у тебя. Что компаньон твой, Зауер, говорит об этом? Как решать их будете? Наследник мой, царевич Иван, твоей мельницей заинтересовался. Тоже за дело наше отечественное радеет! Прямо скажу, Федор, мне бумага русская надобна, много и хорошего качества. Чтобы не зазорно было и письма государям иностранным посылать!

– Сложности есть, государь, – прогудел Савинов, – как не быть им. Исправим все, дай только срок. Рабочих толковых бы нам, да времени на их обучение. Опять же, тряпья белого побольше надо. Воду мы очищаем как положено – отстаиваем, фильтруем через древесный уголь.

– Позволь, государь-царь, и мне вопрос задать, – вмешался я в разговор, поклонившись царю. И после его одобрительного кивка спросил: – Федор, а сколько на мельнице рабочих и какой конкретно работой они занимаются?

– Что же, царевич, у нас есть бумажный мастер – сам Мартин Зауер. Тряпильщик готовит сырье к варке; чтобы бумага получилась чище, в воду добавляют золу и на солнце она потом выцветает. От мастерства черпальщика зависит качество получаемого листа. Ответственная работа у сложчика – он переносит лист с формы и укладывает на сукно. Еще работают прессовальшик, сушильщик и считальщик, последний разделяет листы по качеству и формирует стопы. Смотритель обслуживает мельницу, есть еще кузнец. Важные работы, царевич, навык нужен, терпение.

– И на мельнице пока один чан, не так ли? – уточнил я. – А из иностранцев только Зауер? Другие иностранные мастера нужны?

– Мы уже и сами с усами, царевич, – добродушно усмехнулся Савинов.

– Федор, я решил следующее, – решил вернуть себе внимание заводчика, потеряв терпение, Грозный. – Сроку тебе до конца следующего года, чтобы отладить производство, налоги я с тебя брать пока не буду, нашел тебе сообразительного целовальника. Царевич Иван возьмет под контроль твое дело, раз уж интерес такой имеет. А у Кузьмы, – он покосился на дьяка, – завтра получишь грамоту с дозволением не платить на год налогов. Выучивай своих мастеров, Федор. Справишься, я в долгу не останусь. Ступайте.

Царь махнул рукой, отпуская его и меня; кажется, на сегодня его интерес к этому делу закончился. И похоже, что отец усмотрел в этой ситуации как минимум три плюса: я был занят важным делом, учился руководить и при этом не лез в политику, не давая повода использовать свое имя для возможных заговоров. Свой плюс я видел в том, что занимался интересным для меня делом, которое имело большое значение для развития страны. Поклонившись царю в пояс, я вышел из палаты. Савинов, после прощального поклона царю, двинулся следом за мной и с явным любопытством ожидал, что я ему скажу.

– Иди за мной, Федор, – и я направился в свои палаты в сопровождении заводчика и своих наставников. Мы разместились в дневной комнате: я уселся на скамью, подложив под спину подушку, Савинов остановился в нескольких шагах от меня.

– Не буду скрывать, Федор, я не менее государя заинтересован в отменной работе твоей мельницы. Вмешиваться в производство намерений не имею, но хотел бы лучше в нем разобраться. Расскажи мне подробнее, как создается бумага.

– Дело это непростое, царевич. Тряпье ветошное, как ты знаешь, собирают, режут на куски да в чанах неделями квасят. После ту кашу размалывают да толкут в ступах деревянными пестами, которые движутся от водяного колеса. Образуется словно жижа белая, на кисель похожая.

– Сколько времени надобно станку, чтобы перемолоть тряпье до такой однородной каши? – уточнил я.

– Долго, царевич, – вздохнул Савинов, – поболее трех суток ждать надобно, а иногда и до пяти доходит.

– Голландер, – всплыло у меня в памяти. У меня есть возможность ускорить процесс в разы! Этот аппарат голландцы изобретут только через век.

– А ее уже смешивают с водой в чане, – продолжал тем временем рассказ Федор, – и черпальщик опускает в чан медную форму, да встряхивает как следует, чтобы лишнюю воду удалить. Вот этот тонкий лист и переносят на сукно шерстяное. Потом стопку из листов и сукна суют под пресс винтовой. Давит винт так сильно, что из сырой стопы ручьями вода бежит. А как листы просушат да пропитают клеем костяным, и снова сушат, давят под тем же прессом. Вот тогда листы ровными и гладкими становятся.

– Да, сложный процесс, – согласился я. – Уточнить хочу кое-что, Федор. Песты, говоришь, размалывают тряпье до состояния каши? А нельзя ли доработать сии колеса-барабаны как бы скрещивающимися железными ножами? В дно ванны с барабаном еще ряд ножей закрепить. Только ножи должны быть слегка затупленными, в ноготок толщиной, тогда они будут расщеплять ткань на отдельные нити. Они должны, по моему мнению, легче разрывать массу на отдельные волокна и ускорить тем обработку. И комков оставаться не будет, а бумага выйдет гладкой и тонкой. Только сильно ножи не точи, если порвут тряпье слишком мелко, бумага рваться станет.

– Разумны речи твои, царевич. Обговорить это дело надобно с Зауером! Может, такая обработка и впрямь более действенной будет, – с удивлением воскликнул мой собеседник.

– Федор, а какой клей используете для пропитки бумаги?

– Так костяной, царевич, – пожал могучими плечами Савинов.

– Он, конечно, дешевый… сохнет быстро и образует прочную пленку… Так, Федор? – уточнил я. – Но ведь и хранится мало, быстро загнивает…а уж для мышей и крыс какое лакомство! Так почему вы не используете, к примеру, осетровый клей?

– Что ты, царевич, – отмахнулся он от меня, – это ж чистое разорение для мануфактуры. Варить его долго и сложно. Густой он, потому наносят его только горячим, дабы он весь лист полностью пропитал. Его только иконописцы, да ювелиры используют.

– Понимаю, – кивнул я, – вот только и качество у него отменное. Федор, предлагаю тебе сделать пробные листы именно с осетровым клеем. Посуди сам – вони нет, раз, – и я начал загибать пальцы на руке. – Бумага будет служить веками, не трескаться – два. Бумага не желтеет – три. Намокает такая бумага гораздо хуже, да и мышам меньше по вкусу. Другое дело, Федор, что его совсем чуток надобно. Ты в воду добавь уксусу капельку, он клей жидким сделает, и сетка твоя медная не забьется. Зато листы выйдут гибкими и прочными. Конечно, это элитная бумага будет. Только для царя-батюшки, да иностранцам можешь втридорога продавать.

Я помолчал в задумчивости и продолжил:

– Есть еще один вариант, Федор. В чан с бумажной массой перед черпанием листа надобно добавлять канифольный клей. Только именно до черпания, Федор! Возьмешь сосновую смолу-живицу и сваришь ее с поташом.

– Сосновую смолу? – встрепенулся ошалевший от моих указаний заводчик. – Она же липкая, царевич! Она мне всю сетку погубит!

– Сосновая – лучше всего, – кивнул я. – Лиственницу издалека не повезешь, на ели клей будет очень темным. Но в любом случае не береза, Федор! Испортишь только! Так что сосна. Сырье сие копеечное. А живица твоя липкой будет, пока ты ее с поташем не сваришь! На пуд поташа надобно четыре-пять пудов живицы. Запоминай! Живицу очистить от коры и хвои, перетопить и процедить. Поташ полностью растворить в кипятке и потом живицу понемногу добавлять в этот кипящий раствор. Варить, помешивая, часа два, смола должна перестать липнуть и хорошенько загустеть. А как в чан нальешь такой клей – сыпани квасцов. Они, конечно, не дешевы, зато они смолу из воды на нити бумаги и осадят. Сетка твоя чистая будет, а лист сохнуть будет в разы быстрей. Бумага от такой пропитки прочная, хоть сколько сгибай лист – не переломится! Да и тухлятиной пахнуть не будет, мыши ее грызть перестанут. Клей этот может храниться месяцами. А чернила на такую бумагу лягут ровненько.

Мда, квасцы пока привозные, из Ватикана. Производят их из минерала алунита, но на имеющейся сейчас русской территории его выходов на поверхность нет. Квасцовые сланцы, помнится, имеются на Урале, в Сибири и на Кавказе, но мы туда еще не дошли. Эх, геолога бы мне.

– А сколько надобно квасцов? – спросил уже смирившийся Савинов. Уговаривать его мне долго не хотелось, вот и попробовал на нем ментальные способности. Для пользы дела, да!

– Столько же, сколько поташа. Можно чуть меньше. Главное – не переусердствовать. Иначе бумага станет жесткой и со временем рассыплется.

– Пуд квасцов, – почти взвыл он. – Царевич, они же у новгородских купцов на вес серебра!

– Да, Федор, квасцы дорогие, – поморщился я, – но ты на дровах и костях сбережешь больше! А протухший клей ты постоянно в ров выливаешь. Скажешь, нет? Квасцы оптом купишь, это дешевле. Зато бумага сохнет быстрее, и качество отменнее! А поставишь новый барабан с ножами, так в чан можно добавлять и отходы канатных дворов – конопляную пеньку, рогожу, даже вываренную солому!

– Солома? Царевич, в ней же нитей нет!

– Это не страшно, Федор! Солома – суть тот же лен, только вида другого. Ее надобно с тем же поташем вываривать. Мелко порезать, добавить поташа побольше и варить не менее двух суток, пока в кисель не превратится. И такая каша оседает на дно быстрее тряпичной, черпальщику надо постоянно встряхивать форму. А то лист может оказаться разной толщины.

Я взял со стола лист иностранной бумаги.

– Ты посмотри на иностранную бумагу, Федор, – сказал, продолжая ментально убеждать его, – мягкая, перо в ней вязнет. Бумага из одной соломы будет жесткой, тяжелой и одновременно хрупкой, хотя и очень гладкой, без комков, устойчивой к сырости. Потому и надо смешивать ее со старым тряпьем, соломы брать около трети. Лен даст силу, солома – гладкость. Да под новые ножи пустить. Дьяки за эту гладкость что хочешь отдадут. А для отбеливания синька нужна! Добавить в чан с кашей капельку индиго, крутик индейский. Только самую малость, на кончике ножа, чтобы вода чуть-чуть голубой стала. Белой бумага не станет, но будет казаться такой! Так уж человеческий глаз устроен. Желтизна и синева сожрут друг друга, и лист будет казаться белым, – и я усмехнулся. – Пробовать надо, Федор!

– Ну, и напоследок, Федор, вопрос имеется. Форма – это проволочная сетка с рисунком-филигранью?

– Истинно говоришь, царевич, – кивнул уже на все согласный Савинов. Вот хитрец!

– Филигрань нужна, чтобы бумагу не подделывали. Если ты еще не определился со своей филигранью, предлагаю для нее надпись использовать. Например, «Царь Иван Васильевич всея Руси князь великий московский», либо изображение двуглавого орла поставить с указанием года. Ну, это на твое усмотрение. Относительно самого процесса, Федор, начни с установки ножей на барабан. Ежели какая помощь понадобится – обращайся. Государь дал мне возможность поучаствовать в деле в качестве куратора. Самому сильно интересно.

Наша встреча завершилась на позитиве. Савинов на следующий день после получения обещанной царем грамоты собирался обратно в свое имение и хотел обсудить со своим компаньоном возможность доработать метод измельчения тряпья и использовать мои советы. Он обещал держать меня в курсе относительно своих успехов и неудач.

Отец, после моих действий при раздаче милостыни, озаботился повышением уровня моего идейно-политического образования. Подсунул несколько книжек. Прежде всего – сборник афоризмов «Пчела» с наказом учиться христианской праведности и государственному уму древних мужей, предупредив, что сам потом устроит мне полноценную проверку. Вот это засада! Тут две с половиной тысячи цитат! Свихнуться можно, даже с моей памятью.

Забавно: под одной обложкой мирно ужились авторитеты христианской церкви и языческой философии. Куча глав: о законе, о власти, о памяти, о братолюбии и правде, о мудрости, об истине, о ярости и гневе, о лжи и клевете, о богатстве и бедности. От всяких общеизвестных типа «Я знаю только то, что ничего на знаю» (Сократ), «Не место добродетели, но добродетель место может украсить» и про верблюда с игольным ушком. А сколько еще тех, которые, чуть изменившись, остались в русском фольклоре? Пока я читал античные мудрости, моя вредная память подкидывала мне русские аналоги: «Куй железо, пока горячо», «В здоровом теле – здоровый дух», «Встречают по одежке, провожают по уму». Римский циничный и лаконичный первоисточник «Деньги не пахнут» превратился в нравоучительное «Золото чисто пребывает, откуда бы оно не пришло», «Мертвых не хули» (Хилон) – в «О мертвых или хорошо, или ничего».

Есть те, которые мне будет весьма опасно для здоровья выдвигать в противовес царю: «Царь, который не слушает правды, безумен» (Аристотель) и «Царь подобен искусному лекарю: он лечит раны общества, а не казнит больных» (Диоген). Грозный ведь и так на полном серьезе считает себя лечащим врачом-хирургом. Так что я постарался поискать хотя бы некоторые подходящие премудрости, чтобы было чем в спорах апеллировать бате: «Льстец – страшнейший из диких зверей» (Плутарх), «Каким судом судите, таким судимы будете», «Укрощай гнев молчанием».

И, конечно, о женщинах. В эту главу я сунул нос первым делом. Похоже, все эти греки были не просто женоненавистниками, но и импотентами, и в гробу видали семейные ценности. Эпикур – вообще неадекват, шарахавшийся от секса, а циник Сократ, дома цапавшийся со своей Ксантиппой, нашел способ отомстить ей спустя поколения через мужскую компанию. Даже «Домострой», который я тоже изучаю, относится к женщинам куда серьезнее и уважительнее. Хотя теперь понятно, почему жизни дочерей князей и бояр оказались ограничены теремами. Однако церковь голубую хрень почистила, оставив только безопасные цитатки про мудрость и скромность, долженствующие относиться к прекрасной половине человечества. И все же, некоторые афоризмы типа «Яко зарытое золото, сияния не показывает» будем пускать в ход.

Другая книжка, выданная батей для моего обучения – «Троянские сказания». Здесь меня поджидал очередной исторический конфуз, чистый фанфик. Хорошо еще, что это оказалась короткая версия: веселенький боевик с отважным воеводой Ахилесом в главной роли против троянцев и их союзников-кентавров. Троя стала огромным белокаменным Кремлем с теремами, а боги Олимпа – зловредными чародеями.

Ржал я про себя, открытый смех вызвал бы немало подозрительных вопросов у «дядек». Наоборот, читать полагалось с огромным пиететом – ведь, согласно нынешней официальной идеологии, Троя – наша прародина. Следим за мыслью. Первый Рим основали Ромул и Рем, потомки спасшегося троянца Энея. Московские цари – потомки римского императора Августа, через Рюрика, якобы потомка Пруса, брата императора. Следовательно, «Москва – третий Рим».

Это, кстати, следует из мифотворческого «Сказания о князьях Владимирских», третьей книжки, подсунутой мне отцом. Это произведение создано было при дедуле Василии III, этакой выжимкой из «Послания о Мономаховом венце» некоего Спиридона Сатаны. Весьма говорящее прозвище у этого пройдохи, уроженца Твери, несостоявшегося митрополита Киевского. Дедовы дьяки безжалостно порезали родословие литовских князей, в результате Гедимин превратился в конюха. Потом текст вновь доработали при отце, когда готовились к его венчанию на царство.

Мало нам византийских корней, теперь еще и римский имеется. И неважно, что римляне ни про какую Ливонию сроду не слыхали, сказал батя – что Август подарил Пруссию дяде Прусу, так тому и быть. А Ливония просто где-то рядом пробегала, вот и попалась в наше законное наследство. Это же невероятный урок. Сейчас международное право – умение доказать, что твоя выдуманная генеалогия круче, чем у других. В конце концов, а чем мы хуже?

Те же европейцы заняты таким же забавным мифотворчеством. Тюдоры приписали себе в предки короля Артура и некоего Брута, якобы спасшегося внучка Энея, которого каким-то х… занесло на далекий остров. Французы придумали главным предком троянского царевича, сына Гектора Франка (он же Астианакт), ставшего прародителем Меровингов. И Пьер де Ронсар талантливо закрепил этот фейк в поэме «Франсиада». Ягеллоны не захотели отстать и скромно назначили предком некого римского князя Палемона. Но круче всех оказались Габсбурги, оказывается – они также наши родичи по линии Гектора и Юлия Цезаря. Более того, испанцы даже деву Марию и Ноя припахали в родственники. Стало быть, троянское семя благополучно спаслось и осело королевствовать по всей Европе.

Вот этот политический манифест с заявкой если не на всю территорию Римской империи, то на Ливонию и достался мне на качественное изучение. А я нет-нет, да поглядываю на свистульку Полкана, стоящую на столе. Это же тот самый грозный кентавр, царь Китоврас, получеловек-полуконь. Народ наш запомнил главное – образ великого воина, ставшего своим в доску, богатырем-защитником. Вот и превратился он в Полкана, в оберег, защищающий своим свистом крестьянский дом от сглаза.

Осень оказалась холодной, ветренной. В многослойные сапоги, которые носили в холода, приходилось надевать утепленные мехом шитые носки. Вспомнив про идею с вязанными шерстяными носками, я как-то вечером вызвал Прасковью на разговор о вязанье. Спицы нужного размера я приказал вырезать заранее, не говоря мастеру-столяру, для чего они. А клубок шерстяных ниток раздобыл у девок в светлице.

Ну, так знаю я, что вязаньем в Европе и в России поначалу только мужчины занимались, в Европе вообще специальные мужские цеха и гильдии вязальщиков были. Так что не зазорно нисколько.

– Нянька, а почему наши девки носки вязать не умеют? – начал я разговор. – А я вот слышал, что в Новгороде в стародавние времена женщины умели вязать из овечьей шерсти варежки для рук и носки – на ноги. – Приврал, конечно, просто в Интернете как-то попалась информация о вязании иглой.

– Где ж ты такое слышал, царевич? – удивилась Прасковья. – А я не слыхала такого ни от своей матери, ни от бабки. А как там в стародавние времена было, и подавно не известно.

– А я вот слышал и думал об этом уже какое-то время, – настаивал я. – Мне даже нужные спицы на заказ столяр выполнил. Вот смотри, если взять пять небольших спиц, то по кругу связать можно быстро, и цветные и с рисунком даже. Лучше бы железные для скольжения, конечно, но и деревянные можно – из березы.

И я начал показывать Прасковье, пусть и неуклюже, все же навык у меня был практически никаким, лицевые и изнаночные петли. Нянька быстро поняла смысл движения по кругу и разные петли.

– Хитро как, царевич, ты придумал. И по верху-то перемежаешь петли, плотнее на ногу сядет и растягиваться не будет. А как вот только пятку тогда сделать?

– Тут я тоже додумался, как пятку завернуть, ты вяжи пока верх, пробуй, а я покажу потом. Так ведь и чулки длинные вязать можно.

Васька и Ванята, сидевшие поодаль, переглянулись и подтянулись к нам, с любопытством наблюдая, как в материнских руках рождается что-то пока непонятное. Но им было очень интересно. А главное, они опять первыми узнают от царевича что-то новенькое.

– А теперь смотри, нянька, – я забрал у нее из рук вязание. – Вот на эти спицы переводим половину петель и дальше вяжем только на двух других. Только если мы по лицу вязали лицевыми петлями, то по обороту другие, изнаночные петли вяжутся – вот такие. Провязываем нужную высоту пятки, – и я показывал, как нужно провязывать кромочные петли, потом, разделив петли на 3 равные части, начал убавлять количество петель на боковых частях, провязывая их по кромке. – А дальше снова вяжем по кругу, сколько надо, и к носку снова сужаем и закрепляем нить. И второй носок так же. Ты попробуй сама вязать, Прасковья, и девок завтра поучишь. Хочу, чтобы для государя и брата Федора носки к зиме связали красивые и теплые, – закончил я.

Прасковья с удивлением смотрела на меня, покачивая головой:

– Ох, и умен же ты, царевич! Что придумал только. Завтра я с боярыней-казначеей переговорю, да девок и озадачим. Сегодня уже поздно, ложись-ка спать, царевич!

Рождество, которое отмечалось 25 декабря по Юлианскому календарю, стало первым празднеством в этом времени, достаточно для меня привычным. Мы присутствовали на праздничных службах в Успенском и Архангельском соборах, после которых раздавали милостыню; обменивались подарками, участвовали в пышных застольях.

Здорово прошли 12 дней Святок с их народными гуляниями и катанием на санях. Когда наш царский поезд из множества расписных саней, укрытых коврами и мехом, украшенных яркими лентами, со нарядными стольниками на запятках саней, на приличной скорости проносился по укатанным снежным улицам, сопровождаемый оглушительным звоном колокольчиков и бубенцов, мне даже казалось, что я вновь в своем времени, несусь на своем байке. Шум и гам, громкий смех, песни, радостные лица, чистый адреналин и скорость – все как я люблю! Просто сказочные праздники!

Носки, которые связала для меня нянька, получились теплыми и удобными, с орнаментом по верхнему краю. Девушки в людской теперь, помимо вышивания и шитья, осваивали и вязание. К тому же теперь у меня были не только теплые и удобные носки, но и варежки, которые также связала Прасковья. В подарок царю и брату Федору девушки также подготовили теплые носки с варежками. А для подарка царице Марии была выполнена вязаная шаль. Хотелось немного порадовать ее. В планах есть еще что-то наподобие свитера и шарф связать, но тут нужно поразмыслить, вспомнить, как мама вязала.

1566 год был неспокойным. Раскол в стране увеличивался, ведь опричники творили что хотели, могли безнаказанно убивать, грабить, разорять. При этом власти всегда оправдывали произвол опричников, а все расходы на содержание опричного войска легли на земщину. Я знал, что указ о введении опричнины утвердили Боярская Дума и Освященный собор, но земщина все равно продолжала протестовать. Опричники нарушали даже церковные устои – это вызывало возмущение уже и среди духовенства. Однажды три сотни аристократов подали челобитную царю об отмене опричнины, в ответ царь приказал 50 человек подвергнуть торговой казни (то бишь порке). Некоторые лишились языков, троих казнили. Царю было необходимо подавить оппозицию, и путем жестокого террора он этого добился.

Глава 8. Поездка в Болхов. Серпухов и округа.

В январе отец собрался съездить в Болхов – осмотреть город и лично наградить храбрых воевод. Я напросился с ним, а со мной, понятно, поехала и моя свита. Было морозно, по ощущениям – градусов 15-20 точно, и Прасковья проследила, чтобы я тепло оделся. Тут теплые носки с варежками и пригодились. Впрочем, взял я еще свои меховые рукавицы и сапоги на меху, для смены. Теплый кафтан из шерстяного сукна с меховой подкладкой и теплые штаны поверх нижнего белья, сверху соболья шуба, подбитая парчой, с меховым воротником, на голову – теплая меховая шапка. На ноги – портянки (да, пришлось сначала обернуть ноги мягкой тканью, а то шерсть раздражала кожу), шерстяные носки и утепленные мехом сапоги. И вот я готов к выезду. В конце концов, это мое первое в этом мире такое далекое путешествие! И я подготовился к нему ответственно.

Мои ближники Васька с Ванятой также едут со мной, в следующих санях. И Трек, само собой, со мной, оставлять малыша в Москве надолго я не хочу. Васька отвечает за Вороного, а Трек будет на попечении Ваняты. Хотя пацаны боялись поначалу щенка, но постепенно привязались к нему.

Мы выехали поутру по дороге на Серпухов, поначалу верхом, я ехал на Вороном. Потом перебрались в теплые возки на полозьях, легко катившиеся по зимнику – санному пути. Царский поезд растянулся по заснеженной дороге, охраняемый по сторонам опричниками. В опричный отряд, который возглавил Афанасий Вяземский, вошло больше 500 человек. Брат Федор остался в слободе, но достаточно много приближенных царя присоединились к поездке. У бати был свой вместительный расписной «лимузин» – возок, запряженный аж восьмеркой лошадей. А в моем, поскромнее, на 6 лошадей, могли при необходимости разместиться еще мои наставники. Впрочем, у них были свои возки, которые ехали следом. У меня они временами находились, чтобы не терять времени и продолжать занятия.

Деревянные скамейки в возке обиты тканью, стены утеплены войлоком и мехом, мягкие подушки в цветных наволоках под спиной позволяли вполне комфортно себя чувствовать. Чтобы ноги отдыхали, я из сапог переобулся в расшитые чесанки. Это такая низкая, без голенища, обувка типа ботинок. Скорость была невелика, предполагалось, что дорога до Серпухова займет 3 дня с необходимыми остановками в ямских дворах. Трек большую часть пути дрых в возке.

И все же днем я выбирался из душного возка хотя бы на часок проехаться на Вороном. Наблюдал за массивами леса в белоснежном убранстве, на фоне которого глаза порой выхватывали сочные зеленые елки, поля, словно убегающие от моего взгляда вдаль, или скованные сверкающим льдом реки, через которые мы перебирались, или редкие деревушки с избами под соломенными крышами и часовенками. Верстовые столбы еще только появляются, в основном пока под Москвой и около Александровской слободы. Вот и пересчитывал я деревья от нечего делать.

Афанасий Вяземский-Долгой ехал верхом рядом с царским возком. Сопровождают его братья – Василий Волк и Лев. Потянулся к нему ментальной ниточкой – Глинка! Чистый глубокий, с широким замахом загадочной русской души, звук струнного оркестра. М-да, сложный человек, со своими заскоками, но патриот, полагающий, что твердый стержень необходим для благополучия страны. А царь – и есть такой стержень. Нужный человек. Поравнявшись с ним, я пристал к нему с вопросами касательно Ливонской войны:

– Князь Афанасий, отчего мы уже столько лет воюем в Ливонии? Зачем она нам?

– Так к Балтийскому морю, царевич, мы прорубаемся. Все – и литовцы, и поляки, и свеи, страшатся нас. Торговля нам нужна морская. И государь возвращает природные русские земли, к примеру, Юрьев, что пращур твой, Ярослав Мудрый, основал.

– Тогда почему поляки и шведы на земли эти претендуют?

– Поляки получили эти земли от последнего магистра Ливонского ордена в вассальное владение. Зерно им продавать надобно. А шведам контроль над побережьем позволил бы обложить пошлинами всех торговцев. А еще часть городов, как тот же Ревель, присягу дали королю Эрику.

– То есть и в Россию заморские товары придут по завышенным ценам. А нам нужны серебро, медь, олово, железо, современное оружие. Враги хотят контролировать торговлю пушниной, пенькой, солью и лесом. И называют нас захватчиками, потому что сами хотят владеть богатством Балтики. Это что – дипломатия такая?

– Дипломатия, царевич – та же война, только тихая, хитростью и обманом, но силу и гордость тут показать надобно. Будешь нерешителен – соперники решат, что ты слаб и оттяпают полцарства.

– То есть их амбиции с нашими спорят? А если мы их между собой стравливать будем?

– Поляки и свеи издавна соперничают, царевич. Вот только, не дай бог, объединятся они, что не дать нам укрепиться на Балтике. Тем более, что брат короля женился на Екатерине Ягеллонке, ярой католичке. Не зря же они твердят о защите католической веры.

– Но они никогда не признают нас равными, мы всегда будем для них дикарями и схизматиками, Афанасий. Что же нам нужно сделать, чтобы, не прогибаясь под Европу, свою силу им показать? Не только воинскую, с артиллерией и современными ружьями? Нам и экономическая сила нужна. Экономика – она опора всему, базис для наших реформ. Нам надо продавать своего товара больше, чем мы покупаем у европейцев, и увеличивать пошлины на ввозимый иностранный товар.

– Ох, и неугомонный ты, царевич Иван, – качал он головой. – Столько вопросов, сколько у меня и ответов-то нет. Ты учителей своих и батюшку-царя поспрашивай получше.

Что ж, я размышлял о том, что достаточно успешно вписался в свою нынешнюю жизнь царевича, главное, не увлечься всей этой мишурой и не забыть, зачем я здесь. Когда галдеж шумных опричников и ржание лошадей утомляли, я возвращался в возок, особенно, если совсем скучно было и можно было подремать.

Первый дневной переход в 30 верст с кратковременными остановками в ямских дворах закончился в небольшом селе Подол, которое принадлежало московскому Данилову монастырю.

Я внимательно осматривал ямы, огороженные высоким тыном. Главное здесь, конечно, конюшни – длинные, на несколько десятков сменных лошадей, набитые сеном и овсом амбары и тележные навесы. Самая большая – станционная изба, то бишь местный офис, в ней жил ямской староста с семьей, хранили казенные деньги и подорожные грамоты. Отдельные избы, топившиеся по-черному – для ямщиков и для путников.

Я заинтересовался условиями жизни ямщиков. Что ж, эта государственная повинность давала неплохие льготы, освобождение от военной службы и судебный иммунитет от местной власти в том числе, не платили налог на землю. Раньше ямы содержали крестьяне, но отец все централизовал, создав Ямской приказ. Из-за сильной инфляции во время Ливонской войны государство резко, в разы, урезало им жалование. Да и обещанное выплачивали с большими задержками либо выдавали натурой – пушниной и солью. Потому получали ямщики в пределах пяти рублей в год, ну и прогонные, по деньге за версту. Были и другие существенные минусы. Откосить от этого обязательного наследственного бремени, уйти в город или другое сословие, было нереально. Бегунов наказывали и возвращали. Пацанов обучали ремеслу с детства и уже подростками брали с собой на первые выезды.

Ну, а в Подоле мы остановились на монастырском постоялом дворе. В целом разница невелика – та же мини-крепость за тыном, разве что с крестом над воротами, месиво из навоза и снега под ногами, вонь и суета. Курная изба. Выспавшись и позавтракав – пирогами, яйцами, бужениной, запив еду горячим травяным отваром, утром мы направились дальше, вдоль реки Пахры – к селу Лопасня, куда доехали к вечеру.

Я залез в возок, устроившись с ногами на сиденье, и размышлял о текущей ситуации.

Сейчас я фактически ее заложник – что я могу изменить в своей судьбе и стране? Я вздыхал огорченно, вспоминая одну из немногих прочитанных книг о попаданцах. Там парню повезло, в том смысле, что он получил больше свободы в своих действиях изначально, не был связан жесткими правилами и мог сам решать – что говорить, куда и с кем идти, и не объяснять, почему именно так. А я – царевич, но реальной свободы и власти у меня нет. И я не могу вызывать подозрений, в первую очередь, у царя. Меняться придется постепенно, тогда можно будет объяснить это взрослением. Сколько нужно будет ждать? В идеале лет до 16-20. А то в моем мире реальный царевич прожил 27 лет, завися от царя практически во всем. Дело не в деньгах даже! Но ведь и вопрос с женитьбой-разводом решить самостоятельно ему не давали.

Ментально я пробить царя не могу, слабоват пока. Мои мысли он выслушивает, порой скрипя зубами, не нравится ему, что наследник имеет отличное от него мнение. Царь считает свои решения единственно правильными, остальные могут идти лесом. Он – самодержец, по сути, и добивается абсолютной власти. Ему не нужны по большому счету ни сильная родовая знать, ни боярская бюрократия. Отсюда его худородные опричники, обязанные ему всем. Это то, что повторил Петр Великий в моей истории, окончательно заменяя боярскую власть на новое дворянство.

Что я могу делать сейчас, учитывая, как часто он приходит в неконтролируемый гнев? Говорят, раньше моя мать Анастасия его могла успокоить, а нынешняя царица таким уменьем не владеет. Силовое решение вопроса – полная катастрофа. Единственная возможность – идти в обход, то есть воздействовать на его окружение, прежде всего опричников. Я не могу и не хочу спасать всех, кто попадет под горячую руку отцу, но намерен уберечь некоторых ценных военачальников, дипломатов, администраторов. Нужно потихоньку выстраивать свою структуру власти. Я уже научился не только читать мысли, но и внушать свои. Получается не всегда и не со всеми. Но некоторых я держу под контролем, координируя их действия.

В остальном – надо ждать и взрослеть. Случись с царем что сейчас, пока я мал – и мне навяжут опекунов, как было в малолетство самого Грозного. Порулить государством и запустить жадные лапы в казну всегда много желающих. Такого развития ситуации допускать нельзя, потому я буду и дальше отслеживать возможных заговорщиков, не только явных врагов и конкурентов на власть, но и скрытых. Надо расти, усиливаться во всех отношениях и ждать. Как дальше будут развиваться события – посмотрим. Определившись в мыслях с принятым решением, я потянулся и зевнул, был уже поздний вечер.

Наконец, поезд прибыл на очередной ям, мы остановились в избе для важных гостей. Щенок устроился рядом с лавкой, где слуги уже расстелили мою походную постель – тюфячок с подушкой, на полу, положив довольную морду на мой сапог. Отнимать его я не стал. Против ошейника Трек больше не возражает. Забавный! Вымотавшийся, я мельком вспомнил, как приучал его к ошейнику, и быстро уснул, завернувшись в меховое одеяло. Васька же проследил, как устроили моего Вороного, за которого отвечал мой стремянный Федор и царские конюхи. Свита и опричники грелись у костров, сменяясь на страже поочередно.

И снова впереди огромные просторы, немногочисленные деревушки, утопавшие в снегу. На следующий день, как и планировалось, царский поезд добрался до Вознесенской Давидовой пустыни. Гонцы с сообщением о нашем подходе были отправлены в монастырь загодя. Здесь планировалось задержаться. Монастырь, полностью деревянный, я увидел издалека.

Спешившись и сняв шапки, низко поклонившись и осенив себя крестным знамением, царь и я за ним следом двинулись к главным воротам в монастырь. Свита послушно потянулась гуськом за нами. Василий Сицкий отдувался, словно от одышки. Перед входом царь вновь начал истово кланяться и креститься, я повторял все действия за ним, как послушный болванчик. Монахи ждали нас у ворот, игумен Феодосий осенил нас легким движением руки, даруя благословение.

Я оглядывал с любопытством этот небольшой и скромный, обнесенный простым частоколом, монастырь. Три деревянных небольших церквушки с невысокой колоколенкой. Приземистые срубы – кельи братьев (монахов было не более десятка) почти затерялись среди сугробов. Небольшая трапезная с поварней и хозяйственные дворы выделялись за счет запахов свежего хлеба, квашенной капусты, сушеных трав и дыма. Знаменитая липовая роща, высаженная еще основателем монастыря преподобным Давидом, и яблоневый сад сейчас спали под снежным покровом.

В главном храме монахи отслужили молебен за здравие Ивана Грозного и нас, его наследников – царевичей Ивана и Федора и помолились о грядущем благополучии государства. И в этом удивительном уединенном небольшом монастыре, где жили в тяжких экстремальных условиях ушедшие от мирской суеты и шумного мира монахи-праведники, сам воздух мне показался вдруг напоенным их искренней чистой молитвой. Коллективный разум старцев отзывается во мне древним знаменным распевом, и эта музыка раскрыла надо мной купол невероятной благостной тишины. Кажется, впервые я так полно, до самых потаенных уголков души ощутил это состояние полного покоя. Мои тревоги проколоться на чем-нибудь, думы о возможной Смуте словно растворились под звуками чистого колокольного звона. Вдруг накатила железобетонная ясность, и я усмехнулся – так я скоро в философы подамся, забуду о своих байках и сяду писать трактаты о бренности бытия.

Отец, кажется, в этой тишине тоже искал спасения от собственных демонов, терзавших его душу. Ему предоставили для сна лучшее место – суровую и аскетичную келью игумена. Он долго и благоговейно возносил молитвы перед иконами в красном углу. Я стоял рядом на коленях, выполняя все необходимые действия как никогда прочувственно, но почти на автомате, глаза слипались, все-таки я еще мелкий. Наконец отец разместился на деревянном топчане, где его постельничие уже устроили для него походную постель, и быстро затих.

Здесь пахло отчего-то еловой хвоей, возможно, тянуло с улицы. Я лег на подготовленную для меня лавку рядом и сразу отключился. А что еще надо молодому организму – тепло печи и меховое одеяло, и я спал как убитый. Мои «дядьки» и парни устроились рядом, четверка опричников стояла у дверей на страже.

Утром, после церковной службы, царь дал обет возвести в пустыни каменный Вознесенский собор. Тут еще и нормальная гостиница нужна для паломников и прочих путников, займусь потом, если будет у меня такая возможность.

И вновь бесконечная снежная дорога под копытами моего коня, блещущий под лучами яркого зимнего солнца снег, ржание лошадей. Огромные просторы! А ведь это всего небольшой кусочек той громады, которая в моем мире именовалась Россией. При этом царь путешествует по стране больше, чем находится дома – объезжает, проверяет, контролирует, не доверяясь словам воевод и дьяков-чиновников. А как еще держать все под контролем? Правда, в это время все еще меньшая часть населяющих страну людей позиционирует себя как русских. Большинству ближе и роднее малая родина, и они считают себя псковичами, ростовчанами, владимирцами и прочими. Надо будет менять этот подход.

Мы с отцом едем верхом, соболиная шуба надежно укрывает меня и частично – круп коня. Здесь уже чуть теплее, чем в Александровской слободе, мороз сегодня небольшой. Мы почти не разговариваем, так, я задал ему несколько вопросов о городе Серпухове – сколько в крепости ратных людей и будет ли проводиться смотр полков – и получил достаточно объемные развернутые ответы. Я все еще был под впечатлением вчерашнего дня в Давидовой пустыни.

Наконец на горизонте показался город – это наш форпост на южных рубежах, я вижу его пять башен и Караульную, самую высокую из них. Вперед уже умчались гонцы-опричники с вестью о нашем приближении, а мы только неспешно подкатываем к городу. Впрочем, видно, как от ворот отделилась кавалькада всадников – вероятно, бояре во главе с воеводой Иваном Пронским-Турунтаем спешат приветствовать нас.

Мы встретились на полдороге до ворот, воевода и его люди спешились и направились с поклонами к нам. Уже немолодой воевода Пронский, степенно и угодливо сейчас склонившийся перед царем, был сторонником князя Старицкого, однако до поры до времени Грозный его прощал. Если в мыслях Афанасия Вяземского я чувствовал безусловную верность государству и лично царю, то у князя Ивана на уме были сугубо свои интересы. Он политический хамелеон, интриган, спесивый Рюрикович, презирающий остальных, при этом в целом неплохой военачальник. Я вижу в его мыслях полное отсутствие почтения к Грозному, а в музыкальном отражении он звучит как Паганини с его невероятно виртуозным капризом для скрипки соло. Говорит одно, думает второе, планирует и делает третье. На меня князь цинично смотрит как на мягкую глину, из которой он бы вылепил при возможности царя-марионетку.

Беспрестанно кланявшийся и славословящий дьячок поднес царю на деревянном резном подносе хлеб с солью, накрытый вышитым полотенцем. Грозный остался верхом, я на своем Вороном остановился справа от него.

– Будь славен вовеки, царь-государь и великий князь Иван Васильевич, – высокопарно начал воевода Пронский. – Рабы твои, воеводы и ратные люди, наготове всегда. Город укреплен.

– Добро, князь Иван, – Грозный с коня мрачно и недоверчиво окинул его взглядом. – За службу ратную жалую. Но ослушников воли моей и изменников карать буду люто.

– Слушаю, государь, волю твою. Не позволим ворогам разорить нашу землю, – выдохнул князь, вновь кланяясь.

Серпухов основан уже больше двух веков назад. Сейчас здесь на Красной горке взамен старого деревянного достраивается белокаменный Кремль. Несколько лет назад в прошлый приезд, когда отец заложил первый камень в будущую стену Кремля, он провел здесь смотр всего воинства. Город буквально кипит жизнью и имеет большое экономическое значение. Здешние мастеровые добывают болотную руду и выплавляют высококачественные пруты сырцовой стали, так называемый «уклад». Это очень важно для армии. Столько всего изготавливали – оружие и кольчуги, серпы и косы для крестьян, вплоть до самых гвоздей и прочей мелочи. На лице отца вижу выражение глубокого удовлетворения.

Мы въехали в город в сопровождении встречающих в единственные Московские ворота, через узкий каменный карман, который с двух сторон перекрывали подъемные железные решетки и крепкие деревянные запоры. Я оглядывался по сторонам, осторожно прислушиваясь к мыслям окружавших нас людей. Какая какофония! Откровенный страх и обреченность превалировали над почтением к государю и слабыми надеждами на справедливость.

Наконец, добравшись по узким улочкам до государева двора в Кремле, мы спешились у крыльца главного терема, и я вслед за отцом направился в покои двора. В Серпухове отец планировал задержаться и посетить Высоцкий монастырь, который несколько лет назад уже посещал и делал щедрые пожертвования. Монастырь пока деревянный, я понимаю, что в случае набега Девлет-Гирея на Москву, как было в моей истории, будут сожжены и монастырь с городом.

– Не забыть бы, надо по возможности ускорить каменное строительство и в монастыре также, – вздыхая про себя, делал я в памяти отметку.

Приведя себя в порядок в отведенных мне покоях из пары комнаток (опочивальня и приемная, в которой разместились мои приближенные), я со своей свитой и наставниками отправился к покоям отца, дождаться его выхода. Оделся уже привычно, поверх шелковой рубахи с вышивкой – яркий с вышивкой золотом кафтан, портки из сукна, пояс, сапоги. На голову надел шапочку-тафью и поверх – горлатную шапку. При входе в пиршественный зал шапку я снимаю и держу ее на сгибе левой руки, а потом отдаю слуге. Далее последовал торжественный пир на несколько часов, на котором были мы с отцом, царская свита, местная элита в лице Ивана Пронского, Булгаковых, Соймоновых, Писаревых, прочие бояре, дьяки и служивые высокого ранга.

Пользуясь возможностью, я изучал этих новых для себя людей, просматривая их мысли и намерения. Я не полез в сугубо личное, нет, определенное жесткое табу я для себя за последние месяцы выработал. Но отношение к царю и ко мне, как его законному наследнику, к праву незыблемой царской власти нашей ветви власти, к покушениям на суверенность государства и возможные измены, пусть даже пока в мыслях – эти факты я выуживал даже из достаточно глубоких слоев их памяти. Да, я продолжал составлять для себя списочек возможных предателей. Впрочем, некоторым, в том числе Пронскому, я попытался даже подправить их политические предпочтения и намерения, в большей степени не слишком пока удачно. Силенок моих на этих циников не хватает, их внутренние блоки выкованы годами изощренных интриг. Что ж, я учусь, как могу.

Отец на пиру был не в духе, не знаю, что его разгневало, пришлось попробовать свои ментальные способности и на нем – безуспешно. Да, он по-прежнему крепкий орешек для меня. Но его подспудная ярость меня пугала, похоже, подозрительность его просто не имеет границ. Надеюсь, завтра во время поездки в монастырь он будет спокойнее. С этой мыслью после окончания пира я и отправился восвояси. В опочивальне стояла простая деревянная кровать, на которой мне уже оборудовали удобную постель – и я завалился спать.

На следующий день узнал, что отец все же решил устроить смотр местному гарнизону, соответствующий указ был отдан еще вчера. Вроде бы в моей прежней истории царь Грозный подобную поездку и, соответственно, смотр проводил летом, но в зимних условиях также надо быть готовыми ко всему. К Серпухову подтянулись все полки, что были поблизости, выстроившись как на парад. Мы с отцом верхом объехали их, царь внимательно сам осматривал некоторых ратников, их коней, доспехи и оружие.

Я обратил внимание на двух похожих парней, явно братьев. В мыслях одного присутствовал искренний неподдельный трепет перед царем и невероятная гордость за свое качественное вооружение. Музыкальная тема – Глинка. Чистые фанфары медных и серебряных труб, победный ритм литавр. А вот второй брат пребывал в явном раздрае – жуткая смесь усталости, глухого гнева, печали, и чего-то темного, неприглядного. Шостакович с его пятой Симфонией отдыхает. Времени разбираться качественно не было, царь уже проехал дальше, я не хотел отстать и лишь оглянулся на парня, запоминая его. Дьяки фиксировали все данные в специальные списки, со всеми подробностями об оружии и количестве людей. Вроде бы, все прошло неплохо.

Через день мы отправились в Высоцкий монастырь. Грунтовый тракт, сейчас находящийся под снегом, шел вдоль левого берега Нары и заканчивался въездной площадью у стен обители. Ехали мы верхом, перед монастырем спешились, и несколько раз осенив себя крестным знамением, прошли к воротам. Отец уже привычно погрузился в свой «режим покаяния». Игумен с братией встретили нас крестом и живой водой, затянули молебен о здравии государя, а затем еще отслужили торжественную Литургию. Нам поднесли приложиться святые иконы и пригласили на монастырскую трапезу.

Великий пост еще не начался, потому трапеза, которую с нами разделили монахи, была вполне приемлемой. Много рыбных блюд (рыба свежая, соленая и вяленая), овощей, каши, выпечка, квасы и сбитень. Один из монахов читал во время трапезы вслух Жития святых и поучения. Получив пастырское благословение игумена, мы покинули монастырь и вернулись на государев двор.

Завтра мы отправимся дальше – в Тулу.

Глава 9. Путевые впечатления.

На рассвете мы покинули город и переправились через Оку. Нам предстояло преодолеть почти 90 верст, то есть не менее двух, а то и трех дней пути, поскольку скорость передвижения упала. Мы двигались по пересеченной местности – по льду рек, в том числе через реку Скнигу, по заснеженным оврагам и лесным чащам с густыми дубравами. Здесь дули сильные ветра, и я перебрался в возок.

Царский поезд подходил наконец к Большой засечной черте – тем самым оборонительным сооружениям, которые защищали Москву от набегов крымского хана, с их искусственными завалами, частоколами и валами. Передвижение здесь было строго-пропускное. Потому как именно по этим дорогам перебрасывались войска, оружие, продовольствие и строительные материалы. И именно ради этого отрезка дороги, в первую очередь, я напросился с отцом в эту поездку. Хотел увидеть и оценить своими глазами эти защитные сооружения.

Сейчас мы ехали в сторону Заокских засек – по искусственным лесным завалам, через которые шла дорога. Путь был сложным, так что не до разговоров. Населенных пунктов здесь на пограничье практически не было, жителей было мало – стрельцы, казаки, засечные сторожа и крестьяне, которые обеспечивали их пропитанием. Лица у бывалых воинов суровые, напряженные. Вокруг этих гарнизонов и будут расти в дальнейшем города.

Небольшой крюк ушел в сторону мужского Веневского Свято-Никольского монастыря, что, по преданию, начинался как пещерный скит по образцу Киевской лавры. Его основал Петр Веневский, ученик Сергия Радонежского. В нижней части монастыря похоронен последний смоленский князь Юрий Святославич, умерший лет 150 назад. Всё в его бурной на события жизни было – плен, борьба с литовским князем Витовтом за свои земли, грешное влечение к чужой жене и убийство обоих супругов, покаяние и монашество. А мне было бы интересно увидеть пещеры под монастырем, но никто меня туда, конечно, не пустил бы. Мы провели ночь в монастыре, и утром после литургии и завтрака отправились к Туле. Впереди нас ждут более 30 верст по заснеженному тракту, надеюсь, доберемся засветло.

Мы медленно двигались навстречу встречающему нас эскорту на подходах к Туле. Этот новый город стоит в широкой пойме реки Упы. Старая Тула в 10 верстах на северо-восток сейчас заброшена. Стандартный высокий бревенчатый частокол и земляные валы вокруг посада. Скученность и хаотичность построек характерна для всех таких городов. Таковы реалии здешней жизни.

У ворот города нас ожидают местные боссы – князья Иван Бельский и Федор Сисеев, высшее духовенство. После этого я наблюдал за уже приевшейся, но строго регламентированной церемонией встречи – поднесение нам креста для целования, потом – хлеба-соли, встречающие кланяются в землю, воевода выражает верноподданнические чувства. Имеется и презент царю от местных оружейников – серебряный ларец с секретным замком и сабля с чеканной рукоятью в бархатных ножнах с серебряной оковкой. Тут мои глаза загорелись, а ручонки едва не потянулись сами к подарку. Пришлось себя категорически одергивать. Возможно, отец позволит мне саблю потом осмотреть, а пока рачительные отцовские слуги подарки утащили.

Наконец, в сопровождении встречающих мы въехали в город. Проезжая через острог в Детинец, я крутил головой, вовсю разглядывая жилые дворы, узкие и немощёные улочки, по которым наша кавалькада активно месила грязный снег. Где-то здесь находятся оружейные амбары с порохом, пулями, доспехами. Издалека слышен приветственный колокольный звон у церкви, всем давая понять, какие важные персоны пожаловали. Кажется, такой энтузиазм звонарей совсем не устраивает недовольно дергающего ушами моего Вороного.

Тульский Кремль, построенный лет 40 назад, это основной пункт сбора наших войск, река Упа обеспечивает ему естественную защиту. Я с интересом разглядываю мощные белокаменные стены высотой более 10 метров и шириной до 4 метров, стоящие на дубовой свайной решетке. Стены венчают двурогие зубцы-мерлоны. Девять боевых башен! 4 круглых угловых, 4 прямоугольных и одна, глухая, что на Погребу ощетинились тяжелыми пищалями, которые могли вести огонь и фронтальный, и с флангов. Наконец, мы останавливаемся в высоком тереме царского двора, опричная стража наводит порядок и занимает лучшие места. Царское путешествие длится уже больше 10 дней, моя поясница намекает на долгожданный отдых. Впереди нас ждут Крапивна, через Одоев и Белёв – Мценск и Болхов – и новые впечатления. Но завтра-послезавтра мы отдыхаем.

Моим Вороным уже занимаются стремянные конюхи, но Васька, он большой любитель лошадей, всегда сам проверяет, как его устроили. Сейчас мы не дома, потому вместе прошли в конюшни – Вороной стоял в стойле. Я хотел убедиться, что корма достаточно и вода в поилке не холодная, чтобы у жеребца не было колик. Пожилой опытный конюх Федор уже проверил копыта Вороного и сейчас старательно чистил его скребницей. Увидев нас с Васькой, Вороной приветственно заржал, я потрепал его по гриве и скормил половинку яблока. Васька принялся расчесывать Вороному гриву, коняшке всегда нравится, когда его гладят – фыркает и трется мордой о мое плечо, словно кот.

– Не беспокойся за своего красавца, царевич, – улыбнулся Федор, – обиходим Вороного как положено. Накормим-напоим, попоной спинку прикроем и сказку расскажем.

Мы фыркнули от смеха. Федор был прекрасным работником, и с чувством юмора у него было все в норме. Перед уходом я протянул коню остаток яблока и оставил Ваську с Федором приводить его в порядок. Темнеет еще рано, поэтому после ужина в покоях я устроился на отдых. А что касается сказки, да еще о лошадках, тут впору вспомнить сюжет о Горбунке.

– По возвращении будет тебе новая сказка, – обещаю Ваське.

Утром следующего дня, сообщив отцу о желании осмотреть Кремль и получив его дозволение, я в компании «дядек», Васьки с Ванятой, прочих свитских, нескольких рынд и опричников пару часов гуляю по стенам Кремля, слушая рассказ о строительстве города одного из местных дьяков, ставшего моим невольным экскурсоводом. Протяженность стен почти верста. Я залезаю в боевой ход внутри стены и осматриваю крепостные пищали в башнях и затинные пищали на стенах, длинноствольные ручницы и холодное оружие у стрельцов. Касаюсь рукой мощных пушек, обводя орнамент на их стволах. Кажется, я залез во все дырки и сильно утомил дьяка необходимостью отвечать подробно, на некоторые мои вопросы он честно был вынужден признать, что не знает ответов. Пожалев его, вмешался наставник Сицкий:

– Царевич, такие вопросы государственного уровня нужно задавать царю-государю или его воеводам. Подобные сведения не в компетенции этого дьяка.

Поскольку моя экскурсия была неофициальной, то от салюта я отказался – незачем порох тратить, но торжественное построение со взятием «на караул» оружия и воинское приветствие состоялось. «Многие лета, царевич! Здравия тебе на долгие года!» – дружно крикнули мне ратники, я милостиво кивнул им и поблагодарил за верную службу царю и отечеству.

Вечером – большой пир, я снова тренируюсь как на местных воеводах, так и на простых слугах. Они всегда все видят-слышат, много знают, я уже выловил из мыслей некоторых из них интересную информацию. Князь Бельский меня не удивил, он патриот, лишь когда ему выгодно. При этом явный сторонник старых воззрений, которых придерживаются очень многие: если тебе плохо при одном дворе, беги к другому. И ментально отзывается князюшка европейской классикой – Вивальди с его скрипичной «Зимой». Так, наверно, и будет душой стремиться обратно в Литву, до самой своей гибели во время нашествия Девлет Гирея на Москву в 1571 году. Если, конечно, я не изменю в корне российскую историю. Отец простил князя за нарушение присяги несколько лет назад, но мыслей о побеге в Литву он не оставил. Всё понимаю, он Гедиминович, литовец, там его родина. Но предательство остается таковым всегда, как не оправдывайся.

Федор Сисеев, наоборот, русский, потомок ярославских князей и Глинских по матери, и приходится царю двоюродным братом. Чуть моложе отца, приземистый, храбрый и умелый окопный воевода, выросший на войне и привыкший к армейскому простому быту, как человек – надежный исполнитель. Кажется, в моем мире ему было суждено пасть во время опричнины, в этой истории я попытаюсь его спасти. На меня, впрочем, он смотрит пока как на мелкого щенка, по-солдатски бесцеремонно, оценивающе и испытующе. Я отвечал ему таким же прямым и выверенно-спокойным прищуром, и от моего не по-детски опытного взгляда храброму воеводе, кажется, стало не по себе.

На следующий день Грозный проводит уже официальный смотр ратников гарнизона с салютом, их приветствием и «многие лета» государю. А вечером отец позвал меня на игру в шахматы. Да, он захватил их с собой. Партию я, конечно, с треском проиграл, но ничуть не расстроился, не моя это игра. Да и выигрывать у взрывного бати опасно для жизни. Зато мы немного поговорили о защите Москвы, надежности Засечной черты, современной артиллерии, необходимости реформирования армии, проблемы войны на два фронта – в Ливонии и с крымским ханом. Конечно, о каких-то важных государственных секретах царь с пацаном говорить не планировал, просто проверял мои знания, умение думать, наблюдать и делать выводы. А что при этом сканировал меня тяжелым испытующим взглядом, так моя шкура уже и не такое выдерживает.

Два дня отдыха пролетели быстро – и вот наш царский поезд покинул Тулу. От нее тракт вел на юг через Крапивну либо напрямую к реке Оке, а затем на Мценск. Отец принял решение ехать через Крапивну, а в Мценск заехать на обратном пути.

Крапивна оказалась небольшой скромной крепостицей и снабжается, похоже, по остаточному принципу. Несколько мелкого калибра затинных пищалей, а защищавшая ворота полковая пищаль, похоже, вообще доисторическая. Старые тюфяки при нападении могут громким "ба-бах" припугнуть, но никак не остановить врага. Я был откровенно разочарован, хотя «держал лицо». И чувствовал, что отец тоже был, мягко скажем, недоволен, всерьез прикидывая, кого бы из снабженцев отправить на кол. Что же, здесь огромное поле для реформирования.

Жителей кот наплакал. Может, 300-400 человек, собственно говоря, ратники и их семьи. Мы смотрели, и на нас тоже смотрели и оценивали – я просто шкурой чувствовал взгляды местных мальчишек, отпрысков защитников крепости. Их было пятеро, один выделялся особо. Даже не по возрасту, хотя явно постарше остальных, уже лет 15-ти, что по нынешним временам почти взрослый, но какой-то непривычной на фоне остальных «светлячков» внешностью. Слишком смуглый, черноволосый, с горячими карими глазами. В этом плавильном котле, где оседает немало беглецов и наемников, нетрудно получить в наследство кровь ногайцев, кабардинцев или даже турок. Если четверых мелких пацанов мой ментальный радар оценил в ровный напев старинной казачьей песни, то от старшего и впрямь било диким гортанным звуком степного варгана.

Цепь от ошейника Трека я удерживал, крепко обмотав поверх левой рукавицы. Вороной уже привык к быстро подрастающему псу, лишь изредка выдыхая в его загривок. Псина, все больше смахивающая на помесь медведя и волка, широко расставила мощные передние лапы и подозрительно осматривается по сторонам, медленно поворачивая массивную морду. Из пасти валит пар, оседая холодным инеем на косматой шерсти. Желтые глазищи меделяна остановились на группе пацанов, и я почувствовал, как их просто накрыло ужасом. Пришлось подростковую дурь щена сдержать, в том числе, ментально. И он послушно плюхнулся на задницу, впрочем, продолжая сканировать округу бдительным взглядом.

Впрочем, гораздо больше парни интересовались Вороным, просто глаз с него не сводили, оценивая его стать с нескрываемой пацанской завистью. Восторг перед моим жеребцом выжег всяческий страх перед псом. Я придержал жеребца, который подозрительно косился на эту местную молодежную банду и, шумно выдохнув, гневно топнул копытом. А я ехидно осмотрел их и усмехнулся:

– Нравится Вороной мой? Что скажешь, паря?

– Хорош твой конь, царевич, чистый змей-огонь, как ветер быстрый должен быть, – смело отвечает старший. – А только наши-то кони, хоть и неказисты, больше привычны к степи, они и из бурелома выберутся, след вражий учуют и на морозе не пропадут.

– Верно, – согласился я, едва не расхохотавшись. Ведь парень отчаянно трусил от собственной дерзости, но держал фасон перед младшими. – Мой ретивый аргамак летит как стрела, в беге со всеми ветрами спорит, и нрав у него как у высокогорного орла, что из поднебесья зорким взглядом одаряет. Характерный! Смотреть на себя позволяет, а коснуться его даже не пытайтесь – куснет от души или приголубит копытом. Ваши же кони для дозора нужнее. Каждый на своем месте.

И поехал догонять отца.

Следующим пунктом нашего путешествия стал Одоев, вокруг которого строятся дополнительные остроги. 32 версты Одоевской оборонительной засеки снабжены тремя воротами. Местные ответственные, боярские дети из семей Юшковых, Колупаевых и Ходыревых, достаточно молодые люди со значительным боевым опытом.

Местный князь Никита Романович Одоевский только что переведен отцом в Дедилов, первым воеводой. К этому князю отец относится не просто подозрительно, но и откровенно враждебно. Личное! Ведь его сестра Евдокия – жена Владимира Старицкого и двоюродная сестра Андрея Курбского. Поэтому, в отсутствие князя, у ворот встречали нас Лумп и Андрей Колупаевы, вроде как потомки казанского богатыря Колупаа. Уже привычная церемония приветствий и Литургия. Напротив крепости стоял Анастасов монастырь, куда отец просто не мог не заехать. И на следующий день там отслужили молебен за здравие батюшки-царя и нас с Федором.

Следующая остановка – Белёв, еще одна крепость-новострой. Имеется солидный такой дом для воеводы, канцелярия и даже тюремная изба. Хотя наместники здесь меняются едва ли не со скоростью звука. Нынешний весьма колоритный опричный воевода Михаил Иванович Замятнин-Белкин отвечает за охрану и строительство укреплений засечной черты. Он выходец из захудалого рода Хвостовых-Белкиных, и со своей потрясающей беспринципностью, циничностью и интриганством «достойный» потомок Алексея Хвоста-Босоволкова. При нем в округе большой властью и своим положением пользовались местные монастыри. Не успели мы прибыть, а церковники отслужили, не помню какой по счету в этом походе, молебен во здравие государя. Кажется, батя тоже подустал и объявил о решении остаться здесь на два дня.

У меня появилась возможность как следует осмотреть округу. Сегодня солнечный день с хорошей видимостью. Как на ладони видны скованная льдом и заснеженная Ока, безмолвная степь, дымы над крышами городского посада. Вдали теряется темнота Засечной стены. Кутаясь в соболиную до пят шубу, я смотрел, как белая замерзшая лента русла реки исчезает вдали, среди заснеженных холмов и мысленно переносился вновь в свое время.

Этот город для меня не чужой, отсюда родом моя мать. Когда-то, в своем мире и времени, я приезжал с семьей сюда к родичам матери. И тогда я тоже стоял, правда, жарким летом, глядя, почти как сейчас, на Оку. Река тогда уже была обмелевшей, а чуть дальше реку пересекал автомобильный мост. Вальяжных стругов больше не было, ведь в моем времени реку облюбовали шустрые моторки и яркие байдарки туристов. Шум проносящихся мимо автомобилей и современная поп-музыка удивительным образом сливались с чистым малиновым звоном колоколов Спасо-Преображенского монастыря. Умеют ли в этом времени уже делать знаменитую белевскую яблочную пастилу? Ну, это минута слабости.

И вот подходит к концу наш последний 2-дневный переход. Нас ждет Болхов. Впереди торжественной процессии на своем жеребце величественно двигается Иван Грозный. Я, как положено примерному наследнику, держусь на своем Вороном на полкорпуса позади него, с правой стороны. После двух последних пасмурных дней сегодня распогодилось – небо ясное, яркое солнце, морозец, по ощущениям, совсем небольшой. И я обрядился в парадную форму. Поверх теплого кафтана сочного красного цвета набросил длинную шубу на соболях, на голову водрузил высокую шапку, отороченную таким же мехом. И, конечно, красивые сафьяновые сапоги на весело цокающих каблучках. Секрет моего выкаблучивания прост – на теплый шерстяной носок нисколько не холодно. А на каблучках я сразу кажусь повыше, и могу при необходимости смотреть на всех свысока. Хи-хи!

У города государя со свитой смиренно ждет группа встречающих. Среди них отважные защитники Болхова – Василий Кашин-Оболенский и Иван Золотой-Оболенский-Хорхора, ратники, дьяки, священники. Воеводы едва не смяли мой ментальный слух тяжелым чеканным ритмом «Половецкого марша» Бородина.

– Счастливы видеть тебя, царь-государь, в граде твоем Болхове, – торжественно склонились перед царем воеводы. – Устояла крепость твоя, бежал ворог с великим позором! Храбро бились дети боярские и ратные люди, стар и млад помогал защитникам. 12 дней наш город осаду выдерживал, государь. Поклялись мы: головы сложим, но супостата в город не пустим!

– Любо мне слышать это, князья Иван Андреевич и Василий Иванович! – отвечал им довольный царь. – Слышал о вашем ратном подвиге. Удержали рубеж, не дрогнули, за то жалую вас государевой милостью. Укрепим город, неповадно будет хану на нашу землю лезть. А сейчас велю учинить пир для всего города, для воевод и ратных людей, для каждого защитника города, будь то взрослые мужи или дети!

Царь, и я следом, объехали немногочисленных ратников, отец милостиво хвалил их за проявленную храбрость. Особо отличившиеся получали от царя по нескольку серебряных копеек. Я также, вычленив ментально самых храбрых и верных, выдал по паре копеек из своего кошеля. Зря я, что ли, их мысли проверяю? Насчет денег я заранее поинтересовался. Безобразие! Оказывается, нет у царевичей никакой карманной наличности! Если хочешь кого-то поощрить – надо брать деньги у казначея, отвечающего за мою калиту. Неудобно, вот и потребовал для себя малую калиту выделить. Будем нарабатывать свой авторитет.

Денежную реформу провел отец, введя единую государственную валюту и десятичную систему – рубль теперь равняется 100 копейкам или 200 деньгам. Монетки в нынешнем времени серебряные и медные, но все равно маленькие, их и называют «чешуйками». В копейке всего 0,68 грамма, а в остальных, денге и четвертце (полушка) – и того меньше. У медной монетки пуло вес вообще колеблется. Мне, в моем времени привыкшему к тысячам и миллионам и стандартным по виду монетам – сложно. Потерять такую кривую-косую валютную мелочь можно запросто. Ну, а воеводы получали от царя жалованные грамоты и подарки – шубы с царского плеча, денежное жалованье.

Пока отец был занят, я сбежал посмотреть на город. Стою себе на головокружительной стене здешнего Кремля, оглядываю окрестности и любуюсь этой мощной крепостью. Ее построили всего-то десяток лет назад на вершине горы в старом городище, искусно вписав между речками Нугрь и Болхова. Умеют строить на Руси-матушке, когда хотят!

Рядом Ванята, тезка мой, по сторонам смотрит и глазами только удивленно хлопает. Он ведь тоже никогда на юг не ездил. Это ж чистый шок и куча материала для рассказов домашним! Мне тоже очень интересно. Ведь до моего прежнего времени эти постройки, понятно, не дожили. Ну, и Трек сидит рядом, впечатления копит, Ванята ответственно относится к своим обязанностям.

Высоченный холм делает Кремль практически неприступным для конницы. В остроге 11 башен из дубовых бревен в 2 ряда, с промежутком, заполненным камнями, кольями и землей. На главной въездной башне, Никольской, гордо высилась дозорная вышка и висел вестовой колокол. Но несмотря на внезапно возникшее мальчишеское желание бабахнуть в колокол со всей дури, где-то в организме отзывается здравый смысл – батяня такой шутки не поймет. Однозначно!

Но посмотреть охота. Я добрался до дозорной вышки. Далее – Шекспир отдыхал. Двое остолбеневших караульных, которые не знали, что делать. Снять царевича силой? или оставить? а если убьется? или на всякий случай креститься?

Тот, что постарше, очухался быстрее и попытался меня оттуда сманить: «Царевич, ветер здесь сильный, не ровен час, упадешь! Мы лучше тебе мушкет покажем, только слезай оттуда, царевич!» И Ванята туда же: «Царевич, меня мать убьет, ежели что случится с тобой, слезай лучше». И Трек сердитым лаем его поддержал.

Подставлять я их не собирался, и ничего со мной не случилось – постоял немного наверху (похулиганил чуть, отвел душеньку) и вернулся в выделенные покои.

На главной площади были выставлены столы с угощением для жителей города. Не поскупились воеводы! Тут и густые наваристые похлебки, и каши, горы пареной репы, отварная рыба, бесконечные ряды пирогов и моченые яблоки. Из питья предлагались кисели, морсы и медовуха. Звонкий чистый голос колокола собора разносился на всю округу, созывая всех на бесплатное пиршество. И город гулял от души!

Объявленный царем пир шел несколько часов. Царь сидел на возвышении на троне за главным столом, я занял обычное место справа на табурете-стольце.

Подавали множество перемен. Разминались мы на холодных закусках – студнях и солонине. После перешли, как водится, к супам – наваристым щам и ароматной ухе, икре. Притащили огромные блюда с разнообразной жареной птицей, хотя я предпочел проверенную курятину несчастным журавлям и лебедям. Где они их только зимой раздобыли? Наконец, на столе появились пироги – курники и расстегаи, с ягодами, притащили горы моченых яблок, медовые пряники и орехи. В общем, столы просто ломились под тяжестью еды, расстарались воеводы!

Пирующие с энтузиазмом уничтожали запасы медов, кваса и хлебного вина. Грозный лично обошел подвыпивших гостей и передал чаши с вином героям дня – воеводам Ивану Золотому и Василию Кашину, которые те с нижайшими поклонами приняли. Конечно, я не удержался, чтобы вновь не залезть в головы к этим почтенным храбрым господам. Ни капли крамолы! Оба родича порадовали меня всепреданнейшим отношением к царю-батюшке и родному отечеству.

А в конце пира я уловил в мыслях подвыпившего царя дикую издевательскую идею пойти бросаться пригоршнями серебра в речку, чтобы их вылавливали горожане. Дебильная мысль, и я постарался приглушить ее, заменив пожеланием просто щедро раздать деньги жителям города. Вроде получилось! Очень уж суровая здесь, на фронтире, жизнь. Ведь подобная щедрость сможет улучшить царское реноме.

Там же, на пиру, царь объявил о планируемой закладке нового города-крепости на реке Орел.

Глава 10. Крепости Засечной черты.

Наутро после пира царь долго приходил в себя. Нет, пьяницей-то он не был (в отличие, скажем, от Петра Великого), но был вынужден следовать жесткому этикету и поддерживать все произнесенные тосты на пиру. В результате вчера он перебрал с хлебным вином, возможно, немного расслабился здесь, вдали от его противников. Он вообще-то запойных пьяниц не терпел и отправлял на порку либо сажал их в тюрьмы.

«Царевы кабаки» же – это вообще государева монополия на продажу спиртных напитков, прибыль шла в цареву казну. Ну, если пресечь пьянство нельзя, то государство обязано хотя бы взять его под контроль и штрафовать рублем. В пользу государства, естественно. Первый такой кабак открылся в Замоскворечье лет 15-20 назад.

Я же поднялся рано, выйдя на крепостную стену, вновь осматривался. Мог ли я ранее представить в своей продвинутой жизни XXI века подобное времяпрепровождение? Но мне нравилось здесь быть, нравилось ощущать себя причастным к реальным важным историческим событиям и защитникам рубежей страны.

В Болхове мы провели весь день. На восточной окраине города на высоком холме сейчас закладывается деревянный Троицкий Оптин монастырь, окруженный стеной с 4 башнями-бойницами. Другой монастырь, Христорождественский, на высоком берегу реки Нугрь, был основан на месте захоронения воинов, павших при защите брода. После плотного завтрака пришлось съездить в оба и прослушать молебную службу. Все-таки отец очень религиозен, что совсем не мешает ему казнить направо-налево. Считает, что право казнить-миловать – это его неотъемлемое право государя, дарованное Всевышним, и для него это не является убийством как тяжким грехом по сути. Впрочем, он кается всё равно после этих безумств, а затем совершает новые.

Наконец, отдохнувшая и пришедшая в порядок после обильных возлияний на пиру свита, опричники, прислуга и прочие собрались на главной площади города. Лучше всего себя чувствовали, кажется мне, отдохнувшие кони, ха-ха, они ведь трезвые. Под радостные крики местных царский поезд выбрался за пределы крепости. Да, они были очень счастливы выпроводить нас, с мыслями «пронесло, господи, благодарствуем тебе», которые я улавливал в некоторых головах особо счастливых нашим отъездом. Подозреваю, это были те дозорные. Путь мы держали к Мценску, до которого при удаче можно добраться за полтора-два дня, с остановками на станах.

Ясный солнечный день благоволил нам, небольшой морозец окрашивал щеки здоровым румянцем, отдохнувшие кони шли бодро. Я ехал верхом, отец – в возке.

Мценск – один из немногих городов России, которые имеют четыре кольца обороны. Деревянная крепость не раз уже сжигалась и вновь возрождалась, переходя из рук в руки от литовцев к русским. Пока в 1500 году не был окончательно взята Иваном III, став нашим форпостом на южной границе.

На подъезде к городу я задрал голову, оценивая высоту вала и 5-метровых стен Большого острога. Вот снова торжественная встреча царя, земные поклоны, высокие речи воеводы о защите отечества, благословение игумена. И мы, наконец, едем по улочкам Большого острога, прикрывающего Малый острог и Детинец с юга и юго-запада.

Две башни Большого острога были проездными. И мой наставник Василий Яковлев-Захарьин по моей просьбе начал рассказать о форпосте подробнее. Оказывается, всего башен – семь, общая протяженность Большого острога достигает 0,6 версты. Почти 680 метров, перевел я для себя мысленно на привычные меры длины. Подступы к стене Большого острога защищает ров с укрепленными бревенчатым частоколом и надолбами, искусственными преградами из толстых бревен, укрепленных камнями, для задержания пехоты и всадников.

Мы доехали по узкой улочке до центра. На торговой площади скопилось немало горожан, приветственно орущих «Здрав будь, государь!», «Многие тебе лета» и даже от какого-то храбреца или отчаявшегося человека просьба о царском суде: «Пожалуй, государь».

Большая же часть горожан с опаской склонились перед нашей процессией до земли, застыв так, пока мы не проехали. Опричники двигались, плотно окружив нас со всех сторон, молча и достаточно жестко раздвигая, при необходимости и с помощи плетки, сующихся под копыта лошадей любопытствующих горожан. Их было, впрочем, мало, люди здесь опытные и тертые жизнью.

Слободы западной части защищены крепостной стеной Плетеного города, с 4 воротами и проездной башней, на 2 яруса бойниц. Название дал 6-метровый тройной плетень с земляной засыпкой, скрепленной поперечно дубовыми надолбами. По дороге в Малый острог мы дружно перекрестились на церковные купола с крестами.

Сам Детинец Мценска по форме как вытянутая трапеция, удачно использующая местный рельеф и крутые речные склоны. Узкой стороной он обращен к горе Самород. Пять мощных башен соединены высокими стенами протяженностью, по моим ощущениям, в полверсты. К реке выходили двое ворот и тайный подземный ход с еще одной башней. Мы проехали мимо караульных изб, казенных погребов, соляного амбара – к воеводскому двору, где и остановились.

Отец ушел в воеводский терем. Я же, приведя себя в порядок, отправился в сопровождении «дядьки» Сицкого и пары рынд в церковку Параскевы Пятницы. Эта святая, по народным поверьям, главная «бабья» покровительница для женского рукоделия – шитья, вязания, плетения кружева. А я теперь как бы основатель вязания в отдельно взятом русском царстве! Вот и решил поклониться святой Параскеве, как и моей патронессе. Почему бы нет? Pourquoi pas?

Наставник, понятно, был этим моим желанием сильно удивлен, но противоречить мне не стал. Я с удивлением увидел в церкви помимо соответствующих икон деревянную скульптуру Параскевы. Не знал, что они здесь распространены. И вот, стою я в холодном храме, кланяюсь, осеняю себя крестным знамением и думаю о перипетиях своей судьбы. Куда меня еще занесет в этом мире?

– Ты первый, Иван! – вновь неожиданно услыхал я. Если раньше по тихому голосу было непонятно, сейчас я понял – голос мужской.

– Кто ты? – пошел я ва-банк. – Бог или черт? И почему ты говоришь со мной только в храме?

– Почему бы нет? – отвечал голос, и мне вдруг показалось, что собеседник пожимает плечами. – Мне легко говорить с тобой в храме. Связь с вечностью. Потому не ищи подвоха там, где его нет.

– Но кто ты?

– Скажем так… – помедлил голос, – Я тот, кто удерживает этот мир от полного хаоса и уничтожения.

– Почему ты не отвечаешь прямо? – настаивал я. – К чему эти увертки? Ты Бог? Создатель этого мира? Или робот, искусственный интеллект, неизвестно кем и когда поставленный на страже? И зачем ты выдернул именно меня из моего прежнего мира? Ведь у меня нет ни особых знаний, ни опыта!

– Тебе непременно нужна конкретика, Иван? – удивился голос. – Называй меня как хочешь: Ангел Господень, Смотритель, Корректор. Я храню то, что создал Он, можешь называть его Творцом или Архитектором, и исправляю ошибки подобных тебе.

– Если все сам можешь исправить, тогда зачем тебе я?

– Потому что матрица не может переписать себя сама. Нужны человеческие разум и сердце, воля и горячее желание. Только сам человек имеет право менять судьбу людей. А в помощь тебе дан дар менталиста. Ты первый в этом мире, кому мы дали возможность властвовать над мыслями других людей. Но это не просто! Слишком сильным может оказаться тщеславие первого в этом мире мага-менталиста, слишком соблазнительно искушение влиять на этот мир, изменить природу людей через жестокость и нарушение их собственной воли.

– Только почему-то инструкцию приложить забыли, – бурчу я. – А если я ненароком дров наломаю?

– А ты не паникуй, Иван. Главное: желание менять жизнь ради блага людей… – голос помедлил и добавил чуть ехидно, – а защита от дурака сработает.

– Каких людей? Конкретно? – обиженно взрываюсь я… но ответа больше нет. Голос или Смотритель, или кто он там уже ушел.

В храме разговаривали священник и пара женщин – явно боярского звания, которые, шушукаясь, посматривали на меня. Они были со служанками, одна из которых куда-то опрометью умчалась.

– Здрав будь, царевич Иван, – обратилась, наконец, ко мне с поклоном та, что посмелее, оказавшаяся женой воеводы Бороздина. – Не ждали мы увидеть тебя, царевич, в этой церкви. Дозволь преподнести тебе плоды трудов наших, – она с поклоном поднесла мне на деревянном подносе нечто кружевное, принесенное резво вернувшейся служанкой.

– Интересно, каким рингтоном отзовется ментал боярыни, – подумал я, уже привычно проникая в ее разум. Невероятно… этот светлый колыбельный напев был поразительно похож на тот, что я слышал от Прасковьи в первый день моего пробуждения в этом мире. Серебряные гусли и певучий свист свирели удивительным образом вплетались в бисерный перестук коклюшек.

Наставник замешкался, похоже, не понимая, что в этой нестандартной ситуации делать. Но я только мотнул в его сторону головой, требуя не вмешиваться, и взял с подноса кружевную чудо-шаль. Господи боже, это же кружево, сплетенное на коклюшках. Я помнил откуда-то из вездесущего и все знающего Интернета своего мира, что Мценск станет масштабным промыслом кружевоплетения на коклюшках. Еще не скоро, правда, только в XVIII веке. Благодаря некой помещице Протасовой, и то от привнесенных знаний с запада в петровскую эпоху. А самым известным в России станет вологодское кружево. Так-то плетение на коклюшках в Европе уже изобрели, кажется, в прошлом столетии. По крайней мере отец купил однажды через Английскую компанию кружевную шаль для жены Марии Черкасской.

– Кто этакое чудо сотворил, боярыня, – спросил я у Бороздиной. – Невероятные по красоте узоры, словно паутинка лесная. А терпения сколько и времени долгого, поди, требует работа сия кропотливая!

– Мастерица одна в моей мастерской работает, родом с Вологодчины она, государь-царевич, – отвечала мне она. – Мать ее в молодости в Архангельске жила, в услужении была у жены богатого боярина. Там и видала такие вот, фряжскими их называли, кружева. И сумела разобраться, как их на коклюшках – палочки такие – плетут. А Марья вся в мать, такая же рукодельница с малых лет, все у нее в руках спорится.

– Прямо Марья-искусница из сказки, – пошутил я. – А ты, боярыня, не отдашь ли мне свою мастерицу? Сколько у тебя таких мастериц?

– Прости, царевич, не отдам, одна она, – твердо отвечала мне боярыня, и я согласно кивнул.

– Что же, боярыня, по сердцу мне дар твой, а труд мастерицы твоей – чистое золото. Примешь ли тогда, боярыня, мое покровительство для твоей мастерской? Твой дар, шаль эту волшебную, я государю для царицы Марии передам. Помощь для продажи и расширения твоей мастерской ежели понадобится, знаешь, где меня искать.

Вечером отец позвал меня на очередной пир, и я узнал, что у него уже состоялась встреча-разговор с местными воеводами. Еще перед выходом в покоях, где отец остановился, я отдал ему кружевную шаль и кратко пересказал мой разговор с боярыней. Отец с любопытством и восторгом рассматривал переданный мной подарок для царицы. Нет, он видел и раньше подобные этому иностранные кружева. Но одно дело – с запада привезенное, другое – в твоем государстве созданное.

Потом мы отправились на пир, как всегда, я за его правым плечом. Пир был уже привычен. Несколько часов, когда я между переменами кушаний слушал, наблюдал и ментально тренировался, развивая свои навыки. Мне все легче давалось читать мысли самых разных людей и на отдалении от себя.

В том числе просмотрел я мысли и местных воевод Григория Бороздина и князя Андрея Стригина-Ряполовского. Первый был назначен в Мценск отцом с характеристикой «словом мягко стелет, да жестко спать». Этот пройдоха-интриган переживет не только Грозного, но и Годунова со Смутой. Ряполовский же молчалив и угрюм, он уже испытал на себе каток отцовских репрессий. И теперь служит не ради славы, а чтобы угодить царю и искупить свою выдуманную вину. Музыка Эдварда Грига изумительно легла на ментальные рингтоны обоих. «Танец Анитры» помогал прятать очередную интригу Бороздина, а мрачные фаготы отсчитывали посекундно пульс парализованного страхом князя. Зная Грозного, отлично понимаю, что Бороздину им приказано присматривать за князем-напарником.

Ночь прошла без происшествий, спал я как всегда крепко, без снов, по крайней мере я ничего не запомнил. Утром присутствие в Никольском соборе на благодарственной службе, потом плотная трапеза – и мы выдвинулись через весь город обратно.

А на обратном пути от Болхова царю приспичило осмотреть Алексин. Этот город он недавно выменял у Владимира Старицкого, приписав к его личным владениям. Таким образом, Алексин оказался единственным городом правобережья Оки, вошедшим в опричнину.

Через небольшой острог Чернь, где жили казаки, стрельцы и пушкари, мы добрались до древнего, отмеченного в русских летописях, Козельска. Он расположен в крутой петле реки Другуска и окружен новой деревянной крепостной стеной, построенной по приказу отца, после набега крымцев в прошлом году. Для царя это второе посещение города. Он был здесь тремя годами ранее. Сейчас у нас идет февраль, еще всё в снегу, таять начнет только через месяц. Поэтому мы просто осмотрели построенные засеки, ну, как получилось. Царь опросил ответственных лиц – сторожей, приказчиков и засечных голов, а более качественный смотр решил перенести на весну-лето. Козельск был очень важным пунктом Засечной черты – если в опасных местах она удваивалась, между Белевом и Лихвином утраивалась, то между Белевом и Перемышлем – учетверялась. По расчетам Разрядного приказа, на 90 верст козельских засек с их 4 воротами необходимо иметь 1400 ратных людей.

Не проехал царь и мимо Введенской Оптиной пустыни, бедного скита на берегу реки Жиздра, с деревянной церковкой и всего несколькими монахами-отшельниками. Останавливаться мы здесь надолго не планировали. Получив от белобородого старца-настоятеля благословение, мы отправились далее, через Перемышль в Алексин.

Кремль Перемышля находится на Старом городище, с севера его обезопасил большой овраг, а с запада – укрепленный окольный город. А вот Алексин меня особенно впечатлил. Это мощная крепость, построенная на крутой Соборной горе по треугольному мысу при впадении речки Мордовки в Оку. Потемневшие бревенчатые стены на более чем 800 метров, и ощетинившиеся пушками-тюфяками и пищалями бойницы. Здесь постоянно размещался полк Правой руки. Обороной всего этого участка руководил Петр Горенский-Оболенский.

Свинцовое небо, мороз, всё в высоченных сугробах. Облитые водой подступы к острогу превращены в неприступные ледовые горки. По Оке, скованной сейчас льдом, гуляет жуткий, просто шквальный ветер, приносящий от посада жуткий коктейль из запахов густого дегтя, печной гари, конского пота, мокрой псины от своры сторожевых псов. Угрюмые стрельцы, кажется, надели на себя всё возможное для утепления – кафтаны, зипуны, тулупы с меховыми шапками-треухами с шерстяным капюшоном-башлыком, сапоги на меху, рукавицы-голицы с внутренними меховыми варежками. Почему псины? Так здесь содержатся лучшие волкодавы в Засечной черте.

Я в компании обоих наставников и местного осадного головы Федора Воропанова отправился смотреть псов-волкодавов в полуподвальный бревенчатый подклет, засыпанный на зиму сухой соломой. Всего псов было больше 20 особей. Крупные, лохматые псы больше походили на медведей, если честно. Несмотря на день, они дрыхли, сбившись в кучи, чтобы согревать друг друга. Это была еще не вся свора! Часть псов сейчас работала в дневных дозорах и в Засечной черте. Вот один из матерых псов, с окровавленной шерстью, мощно и недовольно рыкнув, поднял массивную голову, взглянув на меня желтыми волчьими глазами. И этот живой радар сейчас сканировал мою тушку до самых пяток.

– Чем псов кормите? Вдоволь? – спросил я старшего псаря Гришку Псарева, седого матерого мужика из бывших стрельцов, стараясь не трусить под изучающим взглядом зверюги.

– Так, то «собачья варя», царевич, – отвечал мне старик с той гордостью профессионала, который знает свое ремесло до тонкостей, и продолжая помешивать веслом в огромном чане на костре серое варево. В ментале он низко гудел надежностью крепостного набатного барабана. – Каша с потрохами и требухой говяжьей, обрезками конского мяса и костями. Ну, и рыбки псам погрызть, милое дело, одна чешуя летит. Впроголодь не держим, государь-царевич. Сытый кобель – он и бежит шибче, и лает громче.

В этот момент песик соизволил встать, тряхнув косматой головой и загремев цепью, что привлекло к нему внимание Гришки.

– Ты посмотри на него, государь-царевич»! Это ведь не дворовая шавка. Это Береговой волкодав, государев пес! От степного волка да черкасских кобелей род ведет. Вожака этого Бураном кличут. Он прошлой зимой татарского нукера из седла выдрал, у того кости только хрустнули, пока наши стрельцы подоспели. – Он хрипло хохотнул. – Их ведь, царевич, от матери рано отняли, людской ласки они не знают, окромя наших рук. Потому и злы они, словно черти. А на Берегу без них никак не обойтись! Пес и конский пот, и татарский тегиляй издалека учует. Буран – умный пес, не залает, а ухо подымет да носом в нужную сторону поведет. Так что они свое мясо и овсянку кровью вражеской отрабатывают.

И старый псарь шагнул к псу, безбоязненно потрепав его по тяжелой голове. А это чудовище под 70 килограмм только зажмурилось, прижимаясь к человеческой руке. Но потом Буран вновь посмотрел на меня. Даже не знаю, как меня понесло к нему... Ни псари, ни дядьки ничего и сказать не успели – а я шагнул к грозному псу, глядя прямо в его волчьи гляделки. И огромный пес сдвинулся вперед, подставляя холку мне прямо под руку. Когда мои детские пальцы легли на его загривок, Буран глухо вздохнул.

Гришка просто застыл с раскрытым ртом. Кажется, в тот момент он хотел сказать еще что-то хвалебное о своем любимце, да сразу позабыл – что. Младший псарь, доваривавший кашу, выронил весло и рухнул на колени, крестясь со словами:

– Чудо, чудо невиданное... Буранка никому до себя дотрагиваться не давал, окромя Гришки... А под тебя, царевич, сам морду подставил.

Зверюга уткнулся носом в мою ладонь, признавая во мне своего вожака и запоминая мой запах. Думаю, и запах Трека от меня почуял. Воропанов, замерев, ухватился было за шестопер, но медлил, оценивая необычное поведение пса. И в разуме его я уловил мечущиеся мысли: «Лютый Буранка под десницей царевича шелковым стал. То знак Божий». Ну, а мой наставник Василий Яковлев-Захарьин просто застыл столбом, даже боясь пошевельнуться и не зная, как отреагирует грозный пес на его движение, ежели он попытается оттащить царевича в сторону. В его глазах отражался первобытный ужас. Этот подросток, сейчас бесстрашно трепавший по холке волкодава, был истинным наследником Грозного царя.

Наконец я медленно отнял пальцы от жесткой шерсти Бурана, не отводя от него взгляда. Он не мог ответить мне мелодией, но отозвался низким, на грани ультразвука рыком. Кажется, мы оба почувствовали своеобразное родство. Мы оба были здесь на цепи, и нам обоим, чтобы выжить, предстояло рвать врагов зубами.

– Пусть тебя твой собачий бог хранит, Буран, – шепнул я, наклоняясь ближе к его уху. – Исполняй свою службу, стереги Берег, за врагами присматривай.

И пес в ответ мотнул головой, словно давая обещание. Прощальный взгляд жутких глаз, и пес ушел в подклет. Очухавшийся «дядька» немедленно утащил меня в терем.

Дневной переход – и мы в Тарусе. Здешний квадратной формы Кремль выстроен на низком мысу в устье речки, что позволяло контролировать долину Оки. Дозорные стоят на валах в огромных продубевших тулупах. В летнее полугодие здесь квартирует один из русских полков. Потом мы вернулись в Серпухов и в слободу. Почти месячное приключение было окончено.

Глава 11. Дела политические.

В марте 1566 года я отметил свое 12-летие. Отец подарил мне воинские доспехи – шлем и кольчугу со стальными шлемом и наручами, а также теперь у меня была своя легкая пушка-тюфяк с двумя пушкарями в придачу. Мы даже постреляли из нее картечью. Кольчуга-байдана мне понравилась. Из плоских колец, она была украшена золотой насечкой и чеканкой. Шлем выполнен удлиненным с высоким шпилем и с прикрепленной бармицей (кольчатой сеткой).

Что касается артиллерии, то я активно расспрашивал своих наставников о пушках, которыми располагала русская армия. Сейчас у нас имеется, оказывается, около двух тысяч разных орудий – пищали, полевые пушки на подвижных 2-колесных лафетах и тяжелые пушки.

Пищали, как самые массовые, делились на ручные кремнёвые и полевые (затинные и проломные). Одни названия чего стоят – «Инрог» (Единорог), «Волк», «Медведь», «Орел», «Острая Панна» и другие. Для стрельбы картечью по пехоте использовали тюфяки, а по укреплениям противника стреляли тяжелыми ядрами из мортир. В России этого времени их называли «можжиры» – это орудия с коротким стволом и большим калибром. Дальность стрельбы мортир достигала полукилометра, но были и очень существенные минусы – сложность заряжания и необходимость охлаждать ствол, из-за чего в день можно было сделать менее десятка выстрелов. Я помню из своей истории несколько имен литейных мастеров, работающих в эти годы в Пушечном дворе – Кашпир Ганусов, Кузьмин Первой, Богдан Андрейтохов, позже появится Андрей Чохов.

Интересуясь этой темой, я напросился на экскурсию на Пушечный двор (на левый берег Неглинной), куда меня и сопроводили мои наставники, получив разрешение у царя. Это была закрытая промышленная зона, обнесенная высокой каменной стеной с башнями и въездными воротами, через которые мы туда и попали. Я ехал на Вороном. Несколько литейных изб, плавильные печи и кузницы, пахнет гарью и остывающим металлом.

Я сунул нос везде, куда смог и надоел своими вопросами не только мастеру Ганусову, но и «дядькам». Меня интересовало всё – калибры, вес снарядов, состав сплава для пушек, время, необходимое для литья одной пушки, качество пороха. Оказывается, идеальной была пропорция из меди и олова, с небольшой добавкой цинка и серебра, сложные рельефы лили по восковой форме. Я узнал, что в глиняные формы для литья мастера добавляли шерсть, волокна конопли и конский навоз, и что длина ствола влияет на дальнобойность. Понятно, что за одно посещение я все эти знания не усвою, но я намеревался не раз еще приехать сюда. Мой интерес к артиллерии понравился царю, который и сам отлично понимал важность этого рода войск.

Парни, Васька с Ванятой, все время напоминали мне об обещанной сказке про Горбунка. Кажется, пришло время. Вечером после ужина моя дружная команда, Прасковья с сыновьями и Мурлыка, устроились у печи – я в кресле с кошкой на коленях, они на лавке. Сказкой не интересовался только Трек, дрыхнущий на полу, но его вполне устраивала наша компания.

– Сыновья мне все уши прожужжали, царевич, о новой сказке твоей, – вздохнула кормилица, сидевшая с каким-то вязаньем в руках. – Неужто помнишь всю?

– Помню, память хорошая. Только сразу предупреждаю, никому не болтать о новой сказке без моего позволения.

– Виноваты мы, царевич, больше без твоего наказа никому говорить о том не будем, – с готовностью повинились два обормота. Я вдруг понял, что смотрю на них как старший на младших, учитывая мои 18 лет первой жизни.

– Ну, слушайте сказку о Коньке-Горбунке, – и я начал, наглаживая разомлевшую у меня на коленях Мурлыку.

За горами, за лесами,

За широкими морями,

Против неба – на земле

Жил старик в одном селе.

У старинушки три сына:

Старший умный был детина,

Средний сын и так и сяк,

Младший вовсе был дурак…

Тут Ванята не утерпел: «А почему младший-то дурак в сказках вечно?» И тут же получил подзатыльник от матери: «Не перебивай царевича, балда». Я хмыкнул, значит, словечко «балда» уже употребляется, и продолжил. Я рассказывал, пока не устал. Все-таки надо выбрать время записать эти сказки на бумагу.

– Кони златогривые какие! – восхищенно протянул Васька и повторил за мной: «Очи яхонтом горели; в мелки кольцы завитой, хвост струился золотой. И алмазные копыты крупным жемчугом обиты».

– На сегодня – всё! Продолжим завтра, даст бог, – объявил я, и кормилица согласилась: «Немедля спать, поздно уже».

В последующие дни я продолжал рассказывать сказку, и мои домочадцы слушали, затаив дыхание. Как все отлично складывается – изумительная сказка Ершова, моя хорошая память, благодарные слушатели.

С царем я виделся часто, каждый день по несколько часов проводя в его обществе; и я пользовался этим временем, пытаясь развивать на нем свои ментальные способности. Отец по-прежнему оставался для меня главной проблемой из тех немногих, кто не поддавался моему влиянию. В один из дней я сумел пробиться к нему в разум, пусть и неустойчиво, на краткий миг. Ничего особого прочитать не удалось, но лучше бы я и этого не делал, так самому свихнуться можно. Отцовские размышления были не просто мрачными или жестокими. Если б дело только в этом! Все хуже – мыслеобразы показались мне рваными, искаженными, хаотичными. То ли психическая травма, полученная в детстве, то ли черты характера, присущие ему – нарциссизм, смесь эгоизма, паранойи, цинизма и садизма, то ли какие-то другие патологии. Он очень волевой человек, и до поры до времени держит проблему за запором. Сколько он сможет продержаться? Не знаю, но это явно тяжелое расстройство личности, и с годами оно будет усиливаться. Сумасшедший ли он, не знаю, я не разу не психиатр, а чтобы разобраться в сложном случае с Грозным – нужен был бы целый консилиум профессионалов. К тому же у него может быть склонность к эпилепсии, которую унаследует царевич Дмитрий. Если он, конечно, вообще родится в этом мире.

При мыслях об этом мне стало не по себе, я задумался, чем это грозит мне, ведь генетически я мог унаследовать его патологию. В моем мире царевич Иван рос таким же жестоким, как отец, не видя другого примера и считая это нормой. Но вдруг это было из-за генетических отклонений? Не хотелось бы слететь с катушек в этом мире. И хотя у меня получилось зацепить мысли царя, повлиять на его находящийся в смятении мозг я бы не смог. Вероятно, если он еще не безумец, то на прямом пути к этому состоянию. В любом случае, я решил прекратить все свои попытки «просматривать» мысли царя и тренироваться на более трезвомыслящих и адекватных целях.

30 мая в Москву прибыло литовско-польское посольство с предложением разделить Ливонию на основании текущего положения. Посольство возглавляли влиятельные вельможи Ежи (Юрий) Ходкевич и Юрий Тышкевич со свитой около тысячи человек. От отца я знал, что Ходкевич с родней и Радзивиллы находились в оппозиции к мелкой литовской шляхте и выступали против унии между Польшей и Литвой. Разместилось посольство на Литовском дворе на Успенском Вражке, в Белом городе. Для решения ключевых вопросов посольству полагалось выехать в Александровскую слободу в назначенный царем день.

Я присутствовал при представлении литовского посольства, сидя рядом с царем в своем невысоком кресле, 6 июня. Официальный протокол сковывает меня по рукам и ногам, 12-летнему царевичу положено молчать, старательно внимать и учиться. Послов встретили с почестями, но по церемониалу они спешились в отдалении от крыльца, после чего их пропустили через караул из вооруженных опричников.

Великие послы княжества Литовского остановились на допустимом рубеже, в центре зала, всего в 6-7 шагах от царского престола. Встали плечом к плечу, подпираемые сзади рядами своими секретарей, переводчиков и челядью с дарами для царя. Литовцы замерли, чувствуя себя под тяжелыми взглядами неподвижно замерших с бердышами на плечах рынд, стерегущих подходы к царю, мрачных опричников в черных одеждах и сидевших по бокам от трона рядами ближних бояр. Синхронно сняв и пристроив на сгиб левой руки свои магерки, послы склонили голову перед царем, благородно отставив ногу назад и прижимая руку к груди в шляхетском поклоне.

Я пристально изучал литвинов. Вначале мой взгляд привлек Ежи Ходкевич, каштелян Трокский, темноволосый высокий мужчина лет сорока. В первый момент – роскошнейшим шляхетским одеянием. Светло-золотистый атласный длинный приталенный жупан со стоячим воротником и застежкой на множество мелких золотых пуговиц. Поверх накинута распашная делия из венецианского малинового бархата, с прорезными длинными рукавами и контрастной подкладкой. Дополняют этот модный лук узкие штаны-гачи, расшитый золотом пояс с драгоценной застежкой, кожаные сапоги. Высокий головной убор-магерка увенчан брошью-аграфом с ястребиным пером; на груди выделяется массивная золотая цепь. Смотрел я с завистью, да. Польские костюмы этого времени – эргономичны, функциональны и удобны. Плечи на месте, крой приталенный, широкий кушак удерживает полы, а штаны и вовсе скроены по косой, ткань тянется, но не рвется, словно джинсы или треники моего времени.

Единственно, он был без сабли, ведь с оружием до царя не допускали. Но даже так он чувствовал себя хозяином положения, уверенный, что за ним право сильного. А на музыкальной волне в моем сознании триумфально грохнула барочными трубами «Gloria» Вивальди, просто искрившаяся золотым блеском и шляхетским гонором.

Следующим я изучал его напарника, Юрия Тышкевича, и он зазвучал тяжелым барабанным маршем с прорывающимися тоскливыми нотами шотландской волынки. Это не просто воин, это зажатый в угол, но яростно огрызающийся волчара. Да, в нем полно страха, не только перед нами, но перед польской короной. Не желает он быть ничьим холопом – ни нашим, ни польским. Этот посол постарше, ему уже к 50-ти годам. Интересная у него внешность – высокий лоб с залысинами, проницательные глаза. Голова острижена по военной моде литвинов – виски и затылок практически обриты, оставив на макушке круглую шапку волос. Длинная холеная борода с проседью благообразно устроилась на груди, поверх золотой цепи. Одет он не менее пышно.

Да и путаница с их именами была мне понятна. Оба посла крещены в честь святого Георгия. Только Ходкевич уже величается на польский манер паном Ежи, а Тышкевич, воевода Брестский, искренне считая себя православным, отчаянно цепляется за свое старое имя. Вот только для царя он был уже чужаком, предателем православия.

Вот Ходкевич, шагнув вперед, торжественно, чеканя каждое слово, озвучивает полный царский титул:

– Божией милостию, великий государь царь и великий князь Иван Васильевич всея Руси, Владимирский, Московский, Новгородский, Псковский, Рязанский, Тверской, Югорский, Пермский, Вятцкий, Болгарский и иных земель... кланяется Жигмонт Август, Божией милостью король Польский, великий князь Литовский, Русский, Прусский, Жомойтский, Мазовецкий и иных земель…

При этом вредные литовцы отказались добавлять к царскому титулу слова «Смоленский», «Полоцкий» и «Лифляндский», зато поименовали своего короля «русским» князем, ведь под их властью находился Киев. Полоцк – другое дело, он теперь наш.

Да, ведь Полоцк – краеугольный камень. Мы захватили его в 1563 году, тем самым открыв дорогу на Вильно. И в состав Польши его вернет Стефан Баторий. Если я не помешаю… Эх, надо было сразу двигаться на Вильно, а отец вернулся в Москву праздновать триумф. Нашел время! Пока спохватились, да собрались в поход зимой 1564 года… Отсутствие элементарной дисциплины и полнейшая безалаберность привели к разгрому нашей армии на реке Ула. Позорная гибель Петра Шуйского и последовавшее за этим предательство Курбского, лично возглавившего против своей родины литовские отряды, жгли отца изнутри. А теперь литовские послы приехали просить мира от лица того самого короля, который приютил предателя.

И Тышкевич, видящий эту политическую развилку, протягивает «опасные» грамоты, подписанные польским королем Сигизмундом, дьяку Висковатому. Но ведь их уполномочил не только король, но и Сейм – это сборище сотен орущих шляхтичей, требующих результат, но ни за что не желающих уступать нам Полоцк. Город, который русский царь сам штурмовал, лично руководил осадной артиллерией, который был оплачен множеством русских жизней. Отец безумно гордится этой победой! Для него этот город – законная вотчина. Дьяк молча кладет грамоты к престолу, и царь милостиво кивает.

Посол объявляет о присланных русскому государю дарах. Потянувшиеся цепочкой слуги проносят перед нами роскошные позолоченные кубки в форме фантастических зверей, тяжелые рулоны дорогих тканей, сабли, парадные седла и уздечки тех красавцев-аргамаков, что бьют сейчас копытом на площади перед палатами, Ходкевич старательно перечислил их масти. Коней царь сразу распорядился отправить на государеву конюшню. Меха, ткани, всякую ювелирку передали на опись царским казначеям.

Следует обычная дипломатическая трескотня. Литвины осведомляются о царском здравии и о здравии царевичей с пожеланием нам «многих лет», мира и изобилия государству. Вот, наконец, начинается конкретика. Послы сообщают о своем намерении говорить о восстановлении крепкого мира и соседской дружбы, «дабы христианская кровь более не проливалась». А в мыслях Тышкевича читается скорбь о выжженной и ограбленной Литве. Ну, Ходкевичам и впрямь не поздоровилось, ведь русские отряды во время партизанских рейдов 1562 года буквально уничтожил их поселения Шклов и Мышью. Тысячи местных жителей-литвинов оказались в русском плену.

Я прислушивался к звучанию этого певучего языка, который в моем прежнем времени назвали бы старобелорусским. В целом он понятен и без перевода, хотя впитал в себя немало латинских и польских заимствований и разницу в произношении. Потому для нынешней Москвы он называется «литовская руськая мова», которую толмач сейчас старательно переводит на московский говор, заменяя польские словечки на привычные нам понятия. Затем последовал отдельный поклон мне, на который я ответил коротким кивком.

Да, что бы дипломаты не произносили вслух, их истинные мысли я считывал ментально. Ну, эпитеты «рабы», «тираны», «азиатские варвары» и «скифы», «дикари», «вероломные» и «лицемерные» были еще самыми безобидными. В основном, этот негатив относился к батюшке, а на меня Ходкевич посматривал внимательно и с опаской, не зная, чего я стою. Надеюсь, ничего такого на моем лице он прочесть не смог. В мыслях второго посла, Тышкевича, просматривалась кошмарная дилемма: пойти на уступки Грозному, лишь бы спасти независимость Литвы, или вернуться без результата, что приведет к унизительной унии с Польшей.

Кстати, мой дар с иностранцами срабатывал оригинально. Неважно, на каком языке они думали, польском или латыни – я читал их мысли вполне себе на русском языке. Видимо, переводилось автоматически где-то в моей голове, и я воспринимал данные уже на русском. Но что меня раздражало в дипломатических и юридических словоплетениях этого времени – так это неумение кратко и понятно выражать свои мысли. Пока фраза подойдет к концу, ты уже не помнишь начало.

Далее следует церемония жалования к руке: послы проходят к престолу и по очереди целуют руку царя, после чего пятятся на свои места. А отец демонстративно умывает руки, смывая «латинскую скверну». Вроде бы можно отправлять послов на подворье, но я чувствовал, и без ментального сканирования, все сильнее полыхающий бешеный костер внутри царя. Что-то будет… и не ошибся. Язвительный голос прорезал наступившую тишину палат:

– Что же, Юрии, поминки нам принесли богатые, да слова ваши пустые? Пришли просить о мире, а сами разбойника, пса Андрюшку Курбского укрываете!

– Государь царь! – твердо, не дрогнув под убийственным взглядом отца, отвечал Ходкевич, – Прислал нас твой брат, король Жигмонт Август, да не ради одного человека, но о мире и рубежах говорить. Князь же Андрей Курбский пришел в нашу землю своей волей, и король принял его по закону рыцарскому да по чести, как беглеца, спасения ищущего. А нам велено говорить о покое между государствами. Повели ты, государь, отпустить нас к боярам.

Гладко отвечал опытный дипломат, а сам молился, чтобы царь не сорвался и не приказал их убить здесь же. Вот только зря он о чести заговорил. Его напарник осознал эту промашку, в панике прикидывая возможные варианты. Прав он, не существует для царя никакой «рыцарской чести», если она вразрез идет с его державной волей, данной Господом. Титанические усилия пришлось отцу приложить, чтобы не уничтожить вековой посольский обычай. Он сдержался, ведь убить послов – значит самолично отдать Литву полякам. Отец умеет ждать. Лишь пальцы жестко впились в подлокотники кресла. Чую, как напряглись опричники, готовые выполнить любой приказ отца.

– Говорите о рыцарской чести? – сдерживая ярость, почти прошипел он. – Велика ли честь – вора и предателя у себя прятать? Клятвопреступник Курбский в чести у вас, и король ваш отдал ему земли, которые ему не принадлежат. О какой же правде вы пришли говорить? О тех ли рубежах, которые держите воровством!

По губам проползла издевательская усмешка, и он заговорил вновь, но уже с равнодушием, со дьяком Иваном Висковатым:

– Грамоты мы ваши просмотрим. Поминки в казну убрать велю. С вами же о рубежах государственных говорить будут бояре наши. Ступайте с богом.

И послы, поклонившись, попятились к выходу с почти видимым колоссальным облегчением – злобный царь не убил их. Они вернулись в Москву ожидать ответа. Все предварительные переговоры велись через Земскую часть Думы и дьяков Посольского приказа. Персону царя в переговорах представляли Василий Михайлович Захарьин-Юрьев, князь Афанасий Вяземский, дьяк и хранитель печати Иван Висковатый. Наши успехи в Ливонии сейчас были невелики, поэтому поляки требовали возвращения Смоленска и Полоцка, но не желали уступать нам Ригу и реку Двину, а также отказывались признать царский титул отца.

В свою очередь, у царя тоже аппетит огромный. Он хочет получить всё: и Киев, и западнорусские земли, и Ливонию. Если, насчет Киева я понимаю, «мать городов русских» и все такое, то Ливония к нам ну никак не относится! Разве что кусок с Юрьевым, он же Дерпт, он же будущий Тарту. Дьяк Висковатый предложил в результате следующий компромисс: перемирие при условии вывода из Прибалтики польских войск. Вот только дьяк неудачно влетел в теологический спор с «ересью Башкина» и попал в царскую опалу. И даже на 3 года оказался отлучен от церкви.

Мирный договор, в результате, заключен не был, поскольку обе стороны уперлись на своем. Личная встреча царя с Сигизмундом также не состоялась. Земский собор, заседавший с 28 июня по 2 июля 1566 года, поддержал намерение царя воевать далее вплоть до захвата Риги и отправил посольство восвояси.

Я знал, что это ошибка, что откусывать от слона лучше и безопаснее для пищеварения по кусочку, и что через несколько лет новый польский король Стефан Баторий изменит ситуацию не в нашу пользу. Но сделать сейчас ничего не мог. Ментально царь был для меня не доступен, а простое мнение, хотя он меня и выслушал, он отмёл в сторону. Иван Грозный уже принял решение и менять его не собирался.

А ночью я впервые в этом мире увидел сон – странный, но очень яркий сон, который я полностью запомнил. Вообще, я и в прежней жизни особо интересных снов не видел. А здесь вот навеяло, что называется.

Итак, сон. Там был мертвый слон, почему-то я сразу понял, что это – Ливония. Вокруг нее вальяжно устроились «милые» зверюшки в каком-то подобии золотых блестящих корон с эмблемами. На обломке скалы расселся, зажав золотыми мощными когтями кусок мяса, оторванный от весьма приличной части туши слона, белый орел. Он свысока, высокомерно и чванливо на всех посматривал. В его золотой короне, между зубцов, был укреплен щит с изображением серебряного всадника с поднятым над головой мечом. С противоположной стороны туши рычали друг на друга другие представители хищной королевской семейки. Лев в тройной короне с золотым крестом разбирался со странной троицей из какой-то помеси льва с леопардом лазоревого цвета – каждый из них был в короне, на зубцах которых крепились красные сердечки.

Почему-то я знал, что львы с сердечками на короне – это Дания, орел – Речь Посполитая, лев в короне с золотым крестом – Швеция. Последним на этом пиршестве появился медведь. Ну, разумеется, в шапке Мономаха! А на спине – берестяной короб. Косолапый явно бежал издалека, видно, что устал. Но он с азартом присоединился к пиршеству, яростно порыкивая на соперников и пытаясь отжать лучшие куски. Тут из короба выбрался смешной медвежонок, почему-то в матросской шапочке-бонне, с закрепленной бляхой – на ней было изображение герба в виде крепостной стены с воротами, этот герб я знал, города Юрьев. Ха, это же я! Забавно, но в выражении его мордочки я отчетливо видел свои черты. Растущий организм с отменным аппетитом присоединился к отцу, пролезая напрямую к туше слона, и забавно при этом пыхтел. Конечно, я болел именно за него. Вот чего только в снах не бывает! В общем, странный это был сон, словно слепленный из моих знаний прежнего мира и политических реалий нынешнего.

Глава 12. Дела семейные. Почин.

А через пару недель после этого меня порадовала Мурлыка, принесшая трех котят, весьма похожих на нее. Я назвал их Майка, Лада и Берендей, уж очень важный получился единственный котофеич из выводка. То, что кошка беременная, я, конечно, знал, но не предполагал, что котиться эта хвостатая придет ко мне. Прасковья пыталась выставить ее, естественно, но я отстоял свое право принять котят, раз уж Мурлыка этого хочет. Я устроил подобие гнезда в углу и несколько часов наглаживал и успокаивал ее. Все обошлось благополучно, так что теперь в моих покоях стало аж четыре хвоста. Впрочем, Прасковья и Мурлыка заботливо присматривают за этой шустрой мелочью.

Правда, мне приходится внимательнее присматривать за подросшим Треком и мирить его с кошкой. Ведь Мурлыка мгновенно превратилась в заботливую и порой агрессивную мать и не подпускает этого любопытствующего недотепу к своим котятам. Я со смехом наблюдал, как пес осторожно подползал к гнезду на животе, умильно складывая уши и делая вид, что он тут не при чем. И Мурлыка постепенно привыкла к нему. Прасковья, в первый раз увидев, как он заботливо укладывается живой преградой вокруг гнезда, только руками всплеснула, обозвав пса «усатой нянькой». Впрочем, пес не забывал о своем долге и ночью непременно возвращался на свой пост у двери покоев.

В июле 1566 года был посвящен в сан митрополит Филипп (Колычёв), который в следующие месяцы ходатайствовал перед царем за опальных, пытаясь умилостивить его. Князь Владимир Старицкий даже освободил все митрополичьи села и монастыри в своем уезде от пошлин, а ему предоставил право суда. Митрополиту Филиппу было около 60 лет, я дважды присутствовал на его встречах с царем и оценил его несомненный ораторский талант. К этому времени я, каждый день хоть понемногу старавшийся развивать свои ментальные способности, однажды смог внушить отцу, как мне показалось, мысли о невиновности некоторых людей, чем спас, надеюсь, их от смерти.

В августе царь вновь (уже без меня), взяв с собой бояр, детей боярских и дворян, совершил месячную поездку в Козельск, Белёв, Дедилов для полноценного досмотра Засечной черты.

А в начале осени в слободу приехали Федор Савинов и Бауер, которые привезли новости об успехе и образцы бумаги. Усовершенствование по предложенному мной методу голландера продвигалось не слишком быстро, но барабан с ножами, который вращается в ванне с сырьем, в несколько раз ускорял процесс мельчения бумаги, а сама она становилась более однородной, прочной и гладкой. Образцы, привезенные царю Савиновым, это доказывали.

Отец, к которому я напросился на аудиенцию с сообщением о приезде обоих заводчиков, с интересом пообщался с ними, выслушав дифирамбы моей изобретательности, и внимательно рассматривал на просвет слегка желтоватый плотный лист с филигранью. Но его взгляд, брошенный искоса на меня, мне совсем не понравился. Тут даже без «сканирования» ясно – это был сплав ревности и первого недоверия, борющегося с отцовскими чувствами. Кажется, его паранойя все активнее добирается до меня.

Кстати, почин уже есть. Богадельню для калек-ветеранов войны, огороженную высоким бревенчатым забором, практически отдельную Государеву слободку, построили еще при отце, весной-летом 1566 года, на правом берегу Москвы-реки, немного южнее Замоскворечья. Съездил я туда несколько раз, осмотрел все внимательно, благо отец мне позволил курировать эту затею. К осенним холодам калеки уже заехали на новое место жительства. Караульная вышка поставлена, охрана имеется, в конце концов, они люди военные, дисциплину понимают. Во главе слободы встал стрелецкий голова, назначенный царем, в помощь ему – слободской староста, выбранный самими калеками из своих.

Рядом стоит слобода кожевников, с ними у ветеранов сложился живой симбиоз. У кожевников после выделки кож остается немало очищенных от коры ивовых и ореховых прутьев, а для ветеранского острога это готовое сырье для плетения корзин. Ветераны могут по дешевке забрать у соседей обрезки кожи, шить из нее мешки для пороховых зарядов, наглазники для коней, седельные сумы, поршни. Ну, и рынок сбыта рядом – Ногайский двор в Кожевниках, где стрельцы и кавалерия сметут все подчистую. Острог ветеранов, в свою очередь, прикроет ремесленников, выдали им какие-никакие бердыши и пищали. Ночные дозоры будут держать у реки.

Построено всё, как я планировал – до десятка изб, общая просторная трапезная и мыльня. Вспомогательные службы и общая ремесленная мастерская, где они могут зарабатывать: и сети вязать, и корзины плести. А еще работать будут на госзаказ – напрямую на Стрелецкий и Пушкарский приказы. Для пушкарей актуальны габионы, такие огромные корзины без дна, из которых делали бруствер, защищающий пушки от ядер противника. Конечно, перевозить их на большие расстояния бессмысленно, но и Москве они требуются. Увечные вояки получили казенную пенсию – рубль в год живым серебром, плюс натуральный паек – рожью и солью, для лошадей – овес. Раз в пару лет подкидывалось сукно на кафтан или овчинный полушубок.

С отцом у нас тогда спор вышел относительно качества содержания калек: Грозный был согласен только на строительство слободы и небольшое хлебное жалованье. Денежную пенсию он все же добавил. Хотя дьяки и пытались отговорить его от такого «бездумного» разбрасывания деньгами.

– Так зачем, государь, тратить деньги на калек, если действующим войскам платить серебра не хватает! – балаболили дьяки, пытаясь убедить отца в своей правоте.

В целом, согласен, Ливонская война сжирает запасы казны с быстротой урагана. Но им лишь бы ничего не делать! Да еще религию приплели, мол, калека – это нищий христорадец, который должен спасать свою душу смирением, а не копить серебро.

А я на все их аргументы отвечал так:

– Стрельцы и дети боярские пойдут в бой тем бесстрашнее, если знать будут, что государство не бросит их, получивших в бою увечье. Конечно, речь идет о действительно храбрых воинах. И раны проверять строго, по разрядным спискам воевод и со свидетельским подтверждением. Абы кто в богадельню не попадет.

А дьяки… что же, как все чиновники-бюрократы они видят расход, но не прибыток.

– Калеки и сами зарабатывать смогут! – убеждал я отца. – Женатые, если захотят, свои семьи перевезут. А если мы калеку бросим, баба его по миру пойдет, а сыны в разбойники подадутся. Неужто лучше это для царевой казны? А бабы холсты на парусину ткать будут, мужики сети и пеньковые канаты свяжут. А наша пенька и англичанам требуется, пусть платят за нее серебром. Рыболовную артель можно создать, не только себя обеспечат, но и на продажу. Многие и женятся, свои избы рядом поставят.

Тут дьяки вновь заорали – мол, да кто за калек замуж пойдет.

– Прежде всего, – отвечал я, – солдатские вдовы тех, кто в Ливонии погиб, да с малолетними детьми на руках остался. Выйдя замуж за ветерана, женщина получит крышу над головой и государственную защиту. Кроме них, бесприданницы из посада, сироты при монастырях. Вдов из слободы не выгонять, а подросшие сыновья в армию пойдут. Ходячих ветеранов можно привлечь как опытных ратных учителей-наставников для воспитания подрастающего поколения.

Конечно, в слободке построена обязательная часовня, с разрешением подстроить ее под нужды прихожан: вдоль стен встали широкие лавки, на которых было удобно сидеть калекам во время долгих чтений. Одноруким позволено креститься уцелевшей рукой, слепых либо безногих подведут к иконам их родичи, либо соратники. Освятили часовню в честь святого великомученика Димитрия Солунского, который считается целителем ратных недугов. Служить будет суровый белый поп Георгий, один из прошедших Ливонскую войну. Такого батюшку, самого понюхавшего пороха и получившего тяжелое ранение, калеки приняли с честью.

Попу поставили отдельную избу рядом с часовней, выделили фиксированное жалованье деньгами и зерном из казны. Забот у батюшки будет немало – не только проводить необходимые службы, но и отваживать ветеранов от пьянства, принимать их тяжкие исповеди. И, что греха таить, священник будет мягко гасить любые упаднические или, наоборот, бунтарские настроения в общине.

Иконный ряд я вдумчиво обсудил с попом Георгием – тут и икона Божией матери «Знамение» – главная военная заступница, и Николы Ратного (Николая Чудотворца) с мечом в одной руке и градом-крепостью в другой. Важные для калек иконы – святого Пантелеимона, главного христианского врачевателя, и братьев-врачей, святых чудотворцев Космы и Дамиана. Для слепцов – икона святого мученика Лонгина Сотника. Еще одному образу мученика Вонифатия Тарсийского калеки будут молиться об избавлении от пьянства.

Главный же, большой образ святого Димитрия Солунского я заказал писать в Кремлевской мастерской, как только отец дал добро на обустройство богадельни-слободы.

И, конечно, я прибыл на освящение часовни в субботу 26 октября 1566 года, привезя с собой эту икону в серебряном окладе. У ворот меня с охраной тогда встретили все ветераны и поп в праздничной ризе. Выстоял долгую службу и даже выпил немного за здравие ветеранов. Ратники получили праздничное сытное угощение – кутью из полбы с медом и изюмом – главное блюдо Димитриевской субботы, горячую гречневую кашу с грибами, наваристую уху и запеченную рыбу, все-таки день был постный, белый хлеб, пиво.

В октябре состоялось заложение камня (основание) крепости Орел. Я помнил легенду о том, как возникло название города Орла – якобы в честь орла, слетевшего с дуба, росшего на берегу у слияния Оки и Орлика, когда его стали рубить. Не знаю, мы там не были. Речка Орлик, кажется, уже называется так. А первыми воеводами Орла станут Василий Ростовский и Владимир Безобразов – командир служилых людей и строительного гарнизона.

Царская же семья, царь с царицей и мы с Федором, в это время находимся в Троице-Сергиевом монастыре, с конца сентября по середину ноября, с традиционным богомольным визитом. За это время мы участвовали в таком множестве богослужений и молебнов, что мне хватит этого надолго. Архимандритом монастыря в этом году стал Кирилл, позже он будет митрополитом Московским. Потом мы возвращаемся в Александровскую слободу для подготовки к охоте в Волоколамском и Вяземском уезде.

Что касается охоты. Отец был страстным охотником, охота могла длиться неделями, хотя не только отдыхая, но и занимаясь государственными делами. Охоту организовывал Ловчий приказ, его псари, сокольники знали свое дело. В царских питомниках жило несколько сотен ловчих птиц – кречеты, сапсаны, ястребы, беркуты. Загонщиками выступали крестьяне окрестных деревень. А я не люблю убивать животных, но несколько раз все же сопровождал его на охоту: пару раз с собаками и несколько раз на соколиную. И только на медведя отец меня не брал. И слава богу!

В январе случился новый переезд нашего царского семейства – снова в Москву, в только что обустроенный комплекс опричного двора.

Он строился последние полтора года за речкой Неглинной, занимая прямоугольную площадь, окруженную высокой мощной стеной в 6 метров – снизу каменной, вверху – из кирпичей. В стене размещалось трое ворот – на восток, юг и север. Южные (главные) ворота были окованы железными полосами с изображением двуглавого черного орла с раскрытыми крыльями. Царь по-прежнему боялся возможного покушения и приказал снести все дома там, даже боярские, на расстоянии 200-250 метров (расстояние выстрела). Сразу за оградой двора разместились опричные приказы – Постельный, Бронный, Сытный и Конюшенный.

Два главных дворцовых здания были соединены через двор крытым деревянным переходом-гульбищем, который шел кругом всех покоев. Одно здание – это жилые комнаты царской четы и нас с Федором с нашими свитскими, второе – административный корпус и место жительства опричников. Я прошел по переходу в деревянную церковь во имя Варлаама Хутынского, которая находилась у восточных ворот. Выбор имени именно этого святого для новой церкви отнюдь не случаен – Варлаам был новгородцем, одним из самых почитаемых святых Новгорода. То есть царь символично закрепил подчинение Новгорода московскому престолу. Столбы и свод лестниц украшены прекрасной резьбой под листву. Охраняли лестницы и гульбище не менее 500 опричников, они стояли практически на каждом углу. Перед южными воротами был устроен небольшой помост, с него царь садился на коня. В северной части двора, как водится, разместились хозяйственные постройки – погреба, поварни, мыльни.

Мы устроились с Федором в одном крыле царской резиденции, у меня были стандартные покои из нескольких комнат – опочивальня с примыкающей моленной комнатой, светлая дневная с расписными стенами комната (она же кабинет и трапезная), прихожая и небольшая хозяйственная. В принципе, готовили меня к переезду слуги во главе с Прасковьей. Меня больше интересовало, как отнесутся к новому месту жительства мои хвостатые – Мурлыка с семейством, а они предпочли остаться в слободе, надеюсь, временно. Трек с грустью расстался с котятами, но долг – превыше всего!

Часть икон я перевез из Александровской слободы, разместив в центре, как и там, поклонный крест и мою «мерную» икону Иоанна Лествичника. А икону Богоматери Владимирской и энколпион, который я брал с собой в поездку на юг, я оставил в слободе. В красном углу опочивальни разместились иконы святых покровителей рода и святая вода. Покои были чуть побольше, чем в слободе, видно, отец учел, что я расту. У Федора – похожие комнаты, хотя у него гораздо больше икон, чем у меня. К тому же, в его покоях вечно толклись монахи, паломники, и большую часть дня он проводил в церкви или на колокольне.

Естественно, что главными во дворце были парадные комнаты – тронный зал и трапезная палата, а еще приемная рядом с царской канцелярией. Для тронного зала был изготовлен еще один царский трон, очень похожий на тот, что остался в слободе. При этом, переезд в Москву не означал изменения статуса слободы – она все равно осталась столицей, а мы теперь живем попросту на два адреса. Царь не хотел оставаться на одном месте, постоянно циркулируя между своими резиденциями. И мы с Федором мотались с ним. Из слободы Иван Грозный по-прежнему управлял страной и именно там проводил важные государственные и дипломатические встречи.

Глава 13. Послы. Путешествие в Вологду.

Вот и сейчас, не успели мы обжиться в Москве, как в слободу приехало посольство Швеции от короля Эрика со свитой в 80 человек. И мы вернулись обратно, а послов разместили в Старой слободе. После официального приема начались переговоры, в них с нашей стороны участвовали Иван Висковатый, Алексей Басманов и Афанасий Вяземский.

16 февраля был подписан договор о дружбе, союзе и военной взаимопомощи против Сигизмунда Польского. Я присутствовал на подписании и внимательно разглядывал послов – члена государственного совета и верховного канцлера Нильса Гюльденшерна, также Эрика Хоконсона, Монса Юнсона и Матвея Скуберта.

Интересовал меня, в первую очередь, главный посол. Это был мужчина лет 50-ти, с тяжелыми чертами, высоким лбом с залысинами и седеющими волосами, усами и бородой, в темной одежде со скромным гофрированным воротником. Он очень осторожный, крайне сдержанный дипломат, умеющий лавировать между разными лагерями. Прагматик, служащий государству, а не конкретному монарху и горячий сторонник балтийской экспансии Швеции. При этом образованный и тактичный человек. Я пришел к выводу, что он абсолютный антипод отца. Если царь действует через страх и репрессии, то швед, как дипломат, через уговоры и уступки. При этом очень сложный и опасный человек! Но в его голове я порылся достаточно легко, моему ментальному влиянию он противостоять не мог, это мне пригодится в будущем. Его музыкальным импрессарио стал Бах, чья мелодия не выдавала ни страхов, ни гнева, ни страстей, только четкий перестук струн клавесина и холодная геометрия звуков. И сквозь эту безупречную музыку легко просчитывалась гроссмейстерская логика дипломата, привыкшего лавировать и плести невидимые сети.

Шведы обязались снять осаду с Нарвы, в результате мы получали Дерпт (наш город Юрьев). Кроме этого, король пообещал свободный пропуск нанятых в Россию иностранных мастеровых – литейщиков, инженеров, строителей, чтобы не получилось, как в деле Ганса Шлитте. Более 120 человек металлургов, геологов, оружейников тогда было нанято в Европе для России, но их перехватили, затем отправив в тюрьмы и казнив. По принципу, не вашим – не нашим, что ли? Казнить-то зачем?

Швеция, в свою очередь, по договору получила Ревель и Пернов, но договоренность с нами все равно не нравилась шведской элите. Сложной была политическая обстановка в Европе – мы воюем за выход к Балтике и не хотим объединения поляков и шведов. Швеция воюет с Данией, и обе страны видят главную угрозу в Речи Посполитой, которая считала себя законной правопреемницей Ливонского ордена. Кроме этого, царь признал короля Швеции равным себе, разрешив «сноситься» напрямую, без участия новгородских посредников. Договор со Швецией просуществовал, в результате, полтора года и был разорван после свержения Эрика его братом Юханом, женатым на полячке Екатерине Ягеллонке, что автоматически перевело Швецию в ранг наших врагов.

После встречи с послами в феврале отец засобирался в традиционный богомольный выезд в Троице-Сергиев монастырь. Это была особенная обитель для Ивана Грозного, который был окрещен в ней, ранее постоянно приезжал в нее на богомолье и делал крупные вклады – денежные, церковную утварь, земли, в частности, после пожара 1564 года монастырь получил 1000 рублей. В следующем, 1568 году, царь планирует пожертвовать монастырю необычное кадило в форме серебряного шара с 4 свечниками в виде золотых змеек, на щитках в их пастях – изображения двуглавых орлов и единорогов. Его сейчас изготавливают в царской мастерской. Но постепенно начинается отчуждение царя от Троицкого монастыря, в основном, из-за тесных связей монахов с Владимиром Старицким.

А когда летом царь поехал в Кирилло-Белозерский монастырь, я вновь отправился с ним. Это была моя вторая поездка, теперь летняя – на север страны. В это время по приказу царя шло активное строительство крепостных стен Вологодского Кремля, заложенный еще год назад – 28 апреля. Царь планировал создать в Вологде, важнейшем транзитном центре внешней торговли с Англией и Голландией, еще одну свою резиденцию-бункер. Мало ему было опричного двора!

Дорога в Вологду заняла примерно пару недель. Мы проехали через Переславль-Залесский, Ростов Великий, Ярославль и Грязовец. В путь я отправился верхом на Вороном. Каждые 20-25 верст мы останавливались на ямских станциях, меняли лошадей, на ночь устраивались в селах или монастырях – например, в Спасо-Прилукском монастыре под Вологдой.

Первый большой переход до Переславля-Залесского, основанного когда-то Юрием Долгоруким, занял 3 дня: через Сергиев Посад и Радонеж – деревянный город с Детинцем к Плещееву озеру. Невероятно красивые места – холмы и долины, покрытые еловыми лесами вперемежку с липами и дубами. В сосновом бору мы увидели старую, почти заросшую, тропу, ведущую к остаткам каменных идолов, которым когда-то поклонялись местные племена.

Переяславль – это крупный опричный город, главный поставщик пергаменных рукописей для московского печатного двора, совмещающий как деревянные храмы (церковь Петра Митрополита), так и каменные (пятиглавый Никитский собор). Основатель Троице-Данилова монастыря – крестный отец Ивана Грозного. И я здесь отметился, ведь после моего рождения матушка собственноручно вышила плащаницу с изображением Никиты Переславского золотом и серебром, и драгоценными камнями украсила, а отец самолично доставил ее в монастырь. Я, точнее, мой предшественник, был в Никитском монастыре пять лет назад, на торжестве окончания постройки стен собора монастыря. Неподалеку шатровая часовня отмечает место рождения моего брата Федора.

Еще два дня пути до Ростова Великого, с небольшой задержкой, поскольку пережидали ливень, из-за которого грунтовую дорогу немного размыло. Ростов упоминается еще в «Повести временных лет» как город, принадлежавший Рюрику, где первые жители были из племени меря. Я внимательно осматриваюсь и сравниваю то, что вижу, с моими воспоминаниями прошлой жизни, был я однажды на экскурсии в Ростове. Кремля еще нет, город состоит из деревянных усадеб, деревянных стен с башнями и земляными валами, и нескольких величественных каменных соборов. Главный – Успенский собор, но звонница рядом с ним деревянная. Стоит Вознесенский собор.

Я знаю, что Авраамиев Богоявленский монастырь имеет к царю важное отношение – перед походом на Казань он совершил паломничество в этот монастырь и забрал жезл Авраамия (по легенде, полученный им от Иоанна Богослова). В исполнение царского обета в монастыре был выстроен собор Богоявления Господня. Мы остановились именно в этом монастыре. Архимандрит Леонид с монахами встречал нас у ворот со словами: «Благословен, государь, во имя Господне! Спаси, Господи, люди Твоя и достояние Твое», мы приложились к Животворящему кресту, были благословлены, затем была проведена благодарственная литургия.

Видимо, Леонид понравился отцу, тот решил перевести его поближе к Москве – настоятелем Чудова монастыря.

До Ярославля мы добирались несколько дней – севернее озера Неро дорогой вдоль лесов. Я знаю, что эта прозрачная вода скрывает большие отложения сапропеля (озерного ила) – невероятно полезного удобрения. Кажется, в России его начнут использовать только к концу XIX века. Думаю я, есть смысл ускорить применение этого золота для грядок, тем более в здешних северных землях. Все ж под рукой. А рыбы спасибо скажут, если озеро почистится! И всем хорошо будет.

Опасность здесь представляли болотистые участки в районе рек Которосль и Обнора. Погода была теплая, я ехал верхом, внимательно наблюдая за поездом, опричниками и, конечно, природой вокруг меня. Среди деревьев преобладали сосновые боры, ельники и широколиственные дубравы, видны были заросли малинника, все в дремучей паутине. Здесь активно развивалось бортничество.

Наконец впереди показался город. В начале этого века весь Рубленый город (он же Кремль) выгорел в сильном пожаре. Успенский собор был снова отстроен, а после очередного пожара 1536 года Ярославль был заново укрепили бревенчатым частоколом с башнями и земляными валами.

У ворот нас встречает делегация во главе с воеводой князем Михаилом Воротынским, отправленным туда «для береженья». Очень талантливый полководец, прославившийся взятием Казани и независимым характером. При этом знаю, что о нем говорят: «Честнее всех бояр». Оценить силу духа и отсутствие фальши в душе князя мне помогла суровая и монолитная музыка из «Бориса Годунова». Мусоргский словно профессионал-психолог раскрывал подноготную человеческих душ через звуки.

Сейчас все внимание местных воевод сосредоточено на обороне от набегов Крымского ханства. Город в последние годы переживал бурный рост – после присоединения Казани и Астрахани оказавшись на пересечении торговых путей. Ярославль славился льном, кожами и рыбой, которая уже через несколько лет появится на первом городском гербе. Здесь даже открыты подворья иностранных купцов.

Остановка в Ярославле запланирована на пару дней, мы разместились в Спасо-Преображенском монастыре, в южной части города, на берегу Которосли. Отец устроился в покоях настоятеля Марка, я – в келье монастырского келаря-эконома.

Монастырь был отстроен в камне после пожаров 1-й половины века. Появились главная въездная башня – Святые ворота в виде узкого коридора, украшенного фресками, также звонница и Трапезная палата с Крестовой церковью. Монастырь закрыли мощные каменные стены.

Фрески в Спасо-Преображенском соборе, построенном по образцам Московского Кремля, созданы всего несколько лет назад. Я в сопровождении наставников с позволения отца отправился рассматривать эти фрески. Знаю, это нечто невероятное, а у меня есть возможность увидеть их. Фрески созданы в ключе «Москва – Третий Рим». Главная особенность – фреска с изображением Бога-отца, восходящее к видению ветхозаветного пророка Даниила, где Бог описывается как Владыка в белом одеянии, восседающий на престоле. Отдельные композиции посвящены земной жизни Иисуса, Богородице и Апостолам. В том числе меня заинтересовало изображение святого Христофора с песьей головой, знаю, что гораздо позже его запретил Синод. На пилонах – живописные тексты. Рассматриваю фрески «захаба» Святых ворот созданы на темы Апокалипсиса. Царь в это время общался с высшими церковными иерархами города, заказывал службы и обсуждал пожертвования.

И в этом храме я вновь услышал голос таинственного Смотрителя:

– Приветствую тебя, Иван.

– Смотритель or Корректор… – протянул я чуть ехидно, – Ну, или кто бы ты там не был. Ты взял меня в соавторы этого мира. Ответь мне честно – почему именно я? – «Дядьки» стояли поодаль, не мешая, и я не боялся, что они меня услышат. – И как мне не оказаться на «темной» стороне? – уточняю, вспомнив сагу «Звездные войны».

Ответ прозвучал не сразу, словно собеседник решал, что ответить. И все же меня ответ не удовлетворил.

– Ты молод, Иван, твоя душа еще не очерствела. Ты погиб на взлете, и в тебе пышет огромная жажда жизни. Ты не устал от жизни, не разочаровался в людях. В тебе нет зла и зависти, ты не будешь, пользуясь своей властью, карать и мстить. Ты умен, ты еще не стал законченным циником, готовым разменивать чужие жизни и идти по головам. Твой мозг гибок, ты сможешь найти неординарные решения и с легкостью выдержать возможные ментальные перегрузки. Ты медик с правильно заложенными твоими родителями мышлением, и твой ментальный дар будет тебе активной помощью к имеющимся знаниям. Твоя воля – лучшая для матрицы. Главный принцип, Иван – «Не навреди». Наконец, мне просто нравится твое чувство юмора! – хмыкнул голос в конце монолога.

– Молод, да, но не глуп, ну, благодарю, – хмыкнул я про себя. – Нет, мне совсем это не нравится… Кажется, этот Смотритель планирует использовать меня втемную. А вслух произнес:

– Вот снова говоришь без конкретики – «Не навреди». Кому, Корректор? Определенным людям или стране? И где будет лежать эта грань, за которую нельзя перейти?

– Это тебе придется решать самому. Я не могу раскрыть тебе, Иван, всю картину матрицы, – продолжил он. – Не сейчас. Твой новый отец, Иван Грозный, стремится создать сильное государство. И Россия должна быть сильной. Но выбранный им способ, опричнина, в корне ложный. Страна должна избежать Смутное время, династия должна продолжиться. Иначе последствия будут ужасающими на десятилетия вперед.

– Я для тебя пешка? Инструмент для решения проблемы, которую ты решить не можешь?

– Ты не пешка, – не согласился голос. – Ты свободный игрок с прекрасным даром, позволяющим тебе править ситуацию изнутри. И воля твоя свободна: ты сам будешь решать, какой шаг предпринять, кого спасти, кого убить. Неизменно одно условие – используй данную тебе силу на благо людей.

– Опять обобщаешь! Каких именно людей, Корректор? – взвился я. – Я не могу отвечать за всю планету!

– За всю планету и не требуется, Иван. Твой приоритет – Россия и ее народы. Я буду по возможности подсказывать тебе, но решение и выполнение за тобой. Ты не просто так пришел из другого мира и времени, парень. Ты сильный, на самом деле ты сильнее, чем думаешь, ты сможешь. Главное – будь собой и не забывай, откуда ты пришел.

Следующий день был плодотворным, я присутствовал на встрече царя с воеводой Воротынским, на проведенном смотре местного гарнизона, состоящего из детей боярских и стрельцов (город был в земщине). И мы заехали в Рубленый город – меня больше интересовала имеющаяся артиллерия, и я задавал много вопросов воеводе. Артиллерии оказалось немного, тяжелые и легкие пищали количеством не более трех десятков.

И, конечно, я не мог не воспользоваться случаем полюбоваться Стрелкой, местом слияния Волги и Которосли.

– Глянь-ка, сын мой, – Грозный вытянул свой посох в сторону реки, – две реки сошлись, словно две судьбы человеческие сплелись навек. И не разнять их более. Так и наша земля русская должна по крохам собираться в единый мощный поток.

– Дивное место, государь, – отозвался я, любуясь качавшимися вдалеке на волнах купеческими стругами. – Вся Волга здесь как на ладони. И отныне – это русская река. Полностью.

Настроение у отца менялось катастрофично быстро: раз – и вот негатив верх взял.

– Все так, Иван, – вздохнул, нахмурив брови, царь, – река сия оплачена кровью ратников наших. Господь даровал победу нам. Но надобно еще удержать власть, сын. Думаешь, Которосль Волге покорилась? Ан нет! Мутит воду река, пену со дна поднимает.

Я молчал, не желая перечить ему.

– Так вот и бояре должны под твердой государевой рукой быть. А они, сын, крамольники эти, княжата да бояре… Исподтишка царство мое подмывают. Думаешь, Иван, они позабыли, что предки их в Суздале сидели? Нет, не смирились они.

– Государь, – отвечал я, пытаясь утишить ментально его недоверие, – страна в твоей власти! Не поднимут они голову более!

– Дай бог, дай бог, сын… Только запомни навсегда слова мои: река сильна, покуда русло твердо идет. А если слабину дашь, сгинет страна, – и, помолчав, отец неожиданно словно выдохнул, – Красиво тут… Тихо, словно в обители небесной…

И мы еще долго смотрели вдаль, думая о величии родной страны. Мысли Грозного были мне недоступны, хотя по его суровому и мрачному лицу читалось, что легкими они не были. А я попросту надеялся не опростоволоситься, когда придет мое время. Солнце медленно уходило за горизонт.

Конечно, закончился день пиром, уже поздно вечером. Меню меня ничуть не удивило. Как везде: много желания пустить пыль в глаза. Представлены местные боярские и дворянские фамилии – Карауловы, Окатовы, Оносовы, Измайловы, Борщовы, плюс потомки удельных князей – Троекуровы, Алабышевы, Шестуновы, Аленкины, Сисеевы. Многих из них я сегодня увидел на пиру впервые и оттого присматривался все время. К счастью, царь был благосклонен, никого не схватил и не казнил.

Также в черте города, на берегу Волги расположен бывший Петропавловский монастырь (он упразднен в прошлом веке) – княжеская усыпальница династии ярославских князей, по которым ежегодно служатся панихиды. Я съездил сюда на следующий день после пира и заказал отслужить панихиду. На следующий день мы выехали в направлении Вологды – до нее 4 дня пути.

Глава 14. Новые встречи.

В принципе, я совсем не жалею, что попросился в эту поездку. Я будущий царь… тьфу-тьфу, если доживу! Чтобы нормально править, надо знать свою страну. Тем более каких-то особенных нужных знаний из прошлой своей жизни я не принес. Что там мои 18 лет? Пацан еще. А то, что я знал, мало применимо в этих условиях. Опыта же и вовсе нет. Другое дело, что особенно смотреть и не на что – лапотная Россия с деревянными, оттого постоянно сгорающими городами и селами, без нормальных дорог. Патриархальная неспешная жизнь, отсутствие промышленности и привычных мне по прошлой жизни транспорта, мостов и дорог. Вот и остается любоваться крепостями, церквями и монастырями – пока что именно в них заключается весь имеющийся прогресс в России.

Но не жалею, нет. Будем жить, будем работать и исправлять негативы и недоработки. Благо такое подспорье у меня имеется – ментальная коррекция для умов особо упертых и вредоносных личностей. Еще и поэтому мне надо путешествовать, нужно видеть больше людей, развивать данный мне дар. Не сидеть же сиднем, запершись в слободе или опричном дворе! Но и самостоятельность свою я сейчас демонстрировать не могу, надо мной довлеет воля царя, а его подозрительность растет день от дня. Я живу пока что в русле его намерений и решений. И не знаю, когда смогу проявить свою самостоятельность. Ну, да будет философствовать.

Переход до Вологды занял больше недели, мы едем дорогой, проложенной еще при Иване III. Первый пункт после Ярославля – село Даниловское, ничем особо не выделяющееся, но находится на речке Пеленда (в мое время название симпатичнее – Пеленга). Пеленда – словечко с финно-угорскими корнями. Хотелось бы на рыбалку, отдохнуть в тишине, устал я от количества людей и населенных пунктов, так стремительно меняющихся в моей жизни, большинство из них, возможно, я больше никогда после этого не увижу. Но некогда. Может быть, в Вологде. Следующие остановки – Служний Стан и починок Грязовицкий со смешным названием речки Ржавка. Принадлежит он Корнильево-Комельскому монастырю, туда мы и едем. Получив благословение настоятеля Кассиана, мы снова пускаемся в путь.

До Вологды осталось около 40 верст, что для царского обоза – часов 6-8, а верхом – часа 4, поэтому в город немедленно отправляются гонцы с подтверждением нашего прибытия.

Когда мы подъехали к главным воротам, защищенным мощной проездной башней, нас ждал воевода князь Афанасий Иванович Вяземский. Он сам контролирует строительство Вологодского Кремля. Рядом с ним приказный дьяк Петр Новокшенов, епископ Вологодский Макарий, купцы, посадские люди. Царь намерен лично инспектировать возведение Кремля и соборов.

– Здравствуй, государь-батюшка, царь и великий князь Иван Васильевич, – склоняются подобострастно перед ним встречающие. – Рабы твои верные, мы радуемся твоему приезду.

Они протягивают царю на деревянном подносе хлеб-соль и замирают, ожидая – что скажет легкий на расправу царь. Отец, впрочем, сегодня не намерен злиться без нужды, даже для поддержания образа «грозного царя», больше его интересует, как продвигается осуществление его задумки – новой резиденции.

– Встаньте. – Отец сходит с коня, по привычке хмурясь и осматривая внимательно и въедливо укрепления города. – Любо мне, что град мой Вологда стоит на путях торговых, богатеет день ото дня, и знают враги, что он неприступен.

– Все строим по твоему велению, государь, стены каменные и валы преградят путь ворогам, – подтверждает Вяземский.

Наконец, необходимый по обычаю разговор закончился, и мы въехали через ворота в посад. Я разглядывал город с высоты коня. Вологда раскинулась далеко вдоль реки, голубизна которой где-то вдали сходилась с синевой неба. Но сам город меня почему-то разочаровал. Понятно, что нынче средневековье, в Москве тоже грязи хватает. Но улицы даже в центре города узкие и извилистые, не мощеные, лошади сразу подняли кучу пыли. А главное, меня удивили дома. Избы бревенчатые с волоковыми окнами – они закрывались задвижкой-доской, крыши крыты берестой и лесом, а сверху еще и землей засыпаны, полагаю, от огня. Усадьбы разделены бревенчатым частоколом. Судя по всему, печи топятся по-черному, труб на крышах я не видел, зато дым выходил через дверь и окна. Значит все дома изнутри в саже. Нет, и в других поселениях я видел такие избы, но почему-то именно здесь, в Вологде, меня это задело. Помочь бы с этим, но я же не печник. Вернемся в столицу, подумаю об этом позже. Надеюсь, Вологда будет развиваться и прихорашиваться, раз уж тут еще одна царская резиденция будет.

Руководят работами по строительству Кремля инженер из Англии Хемфри Локк и русский Размысл Петров. Оба знают только свой язык, поэтому при них имеется переводчик. Так-то мне интересно будет пообщаться с местным англичанином, главное, не выдать знание языка. Территория Кремля по замыслу царя будет крупнее Московского аж в два раза, ее ограничивают река Вологда, рвы и земляные валы. В следующем году начнут строить новый кафедральный Софийский собор по образцу Московского Успенского собора. Пока что Кремль окружен деревянным острогом, но внутри уже строится деревянный царский дворец с домашней церковью. Охрану несут 500 стрельцов.

В Вологде мы проводим две недели. Я сопровождаю отца, который общается с инженерами, наблюдает за работой, встречается с приезжим купцом – членом Московской Английской компании. Здесь, в Вологде им разрешили построить канатную дорогу и отвели место для поиска железной руды.

И хотя я не планировал никуда со своим прогрессорством влезать, как-то так получилось, что я пересекся с этим Размыслом Петровым и не удержался, чтобы не спросить о печных трубах. Вроде бы ведь уже придумали нормальные трубы с дымоходом. И я спросил его об этом:

– Размысл, я видел в городе много домов, топящихся по-черному. А ведь курные печи неудобны, люди дышат дымом, избы потом все в саже. Почему бы не придумать какой-нибудь дымоход, чтобы дым по трубе уходил? Опять же риска пожара меньше. Вот ты инженер, объясни.

– Прав ты, царевич-государь, да только привыкли люди так топить, – обстоятельно отвечал он. – Традиция! И коли дым будет улетать по трубе, так и тепло ведь вылетит с ним?

– А надо трубу придумать железную, каменную или хотя бы глиняную. И заслонку специальную сделать в перетрубье. Пока дрова горят, труба открыта – и угар выходит, а потом заслонку закрыть – и тепло сохранится и гари не будет.

– Удивительную идею, государь-царевич, ты придумал. Обмозговать ее требуется… – задумался наш умелец. Может, что и придумает.

В свободное время я вместе с «дядьками» и охраной пару раз съездил на местную рыбалку, наловили немного местной фауны. Голец, белорыбица, верховка пошли на уху, которую нам там же и сварили.

Трек был счастлив. Залез в реку по самую грудь и охотился, поднимая тучу брызг и пытаясь поймать рыбину зубами. Безуспешно, но зато как весело! Хорошо, что мы с ним отошли подальше, а то всю рыбу распугал бы. В какой-то момент он замер и долго караулил, словно превратившись в статую. Я ему не мешал, инстинкты сами подскажут, что делать. И они сработали. Мощный всплеск – и из воды победно выныривает довольный пес, а в зубах бьется, отчаянно лупя его по морде хвостом, крупная жирная рыбина. И довольный пес приносит улов мне, после чего опять уносится к реке. Так что свою долю ухи он вечером получил заслуженно.

Еще через пару дней мы со свитой посетили Спасо-Прилуцкий Димитриев монастырь, которому почти 200 лет. Именно здесь молились о рождении сына, будущего Ивана Грозного, Василий III с женой, и отец впоследствии освободил монастырские деревни на 5 лет от податей. А еще царь взял отсюда в поход на Казань Киликийский чудотворный крест. Я полюбовался пятиглавым Спасским собором, возведенным в камне, остальные постройки, в том числе стены и Святые врата с надвратной церковью – деревянные. Зато здесь имеется великолепная мастерская по переписыванию церковных книг, в которую я уговариваю заглянуть и отца.

В один из дней, как говорится, и чего мне не сиделось на месте, я отправился искать приключений… Скучно мне было! Отец с утра был занят какими-то встречами, меня с собой не взял. Мне подвели Вороного, и я отправился по городу, конечно, не в одиночку. Следом ехали «дядьки», а по сторонам меня взяли в «коробочку» рынды и опричная охрана.

Катался себе, катался и доехал до площади, на которой столкнулся с Семеном Строгановым. Молодой, может, лет 25-27, широкоплечий мужчина с окладистой русой бородой, с хитрыми серыми глазами. Одет в длиннополый кафтан, мягкие кожаные сапоги, шапку. Ну, столкнулся… Я же не знал, кто он, а он знал, оказывается. Приехал, говорит, в Вологду по делам своим купеческим, у него здесь свой торговый двор для отправки товаров в Москву и в Сибирь; и услышал о царском поезде. Город небольшой, слухи разносятся быстро, от кого-то и услышал, что царевич без толку по городу кружит и ворон считает. Мне, конечно, было не до ворон, но заняться и впрямь было нечем. А тут, на тебе – Строганов на ловца прибежал:

– Здравствуй, царевич Иван. Строганов я, Семен Аникеев, купец русский из Сольвычегодска-города, – представляется он мне.

– Ну здравствуй, Семен, – отвечаю с любопытством. – Слыхал о тебе. Батюшка мой говорил, что семья твоя – люди бывалые, в Сибири бываете. Земли там другими народами населены, пушнины и рыбы довольно, соль добываете. А как здоровье батюшки твоего? –спрашиваю. Вот ведь, скучал – и мне такую встречу подкинула судьба.

– Батюшка вернулся в Сольвычегодск, болеет, немолод уже. И в Пыскорский монастырь собрался уходить, который несколько лет назад основал. А братья на Урале живут. Служим мы верой и правдой Государю нашему. – Он низко кланяется. – Гришка-брат построил Орел-городок на реке Каме – опорный пункт для движения нашего в Сибирь. Да только там Кучум-хан козни строит, земли разоряет, да людишек в полон уводит. Пушнина наша – соболя и куницы – по всей земле русской славятся, и иностранцы ею не брезгают.

– Пушнина и впрямь отменная, – согласился я. – Войско бы вам против Кучум-хана, казаков храбрых найти – защищать и земли, и людей. Продвигаться в Сибирь далее надо – расширять пределы государства Русского.

– Казаков братья найдут, – хитро улыбнулся в бороду Строганов. – И оружие будет и пушки свои отольем, покажем Кучуму, где раки зимуют.

– А ты какими судьбами, Семен, в Вологде? – интересуюсь. – Все дела торговые?

– Торговля честная с иноземцами у нас, царевич, ткани да железо – на меха. Отправляем товары в Москву-град и в Архангельск.

Вот ведь хитрец Строганов, о честной торговле заикнулся. Тут и менталистом быть не надо, и без фактов, что я знаю из прежнего мира, ясно – своего эта семейка не упустит. Они и именитыми людьми и баронами станут. Но все же против фактов не попрешь – для пользы отечества они немало сделали. Музыкальная тема его разума простая и тяжелая одновременно: утробный напев старинного гудка с переходом в басовое «Эй, ухнем!» И за этим грозным рингтоном считывалась стальная воля будущего хозяина уральской тайги.

– Славное дело делаете, Строгановы! Богатства наши и славу России приумножаете! Как возмужаю, сам буду в Сибирь веру истинную распространять и волю государеву до самого океана. – На том мы и распрощались, назавтра я узнал, что Семен и с царем пересечься сумел.

Через 2 недели мы наконец снова в пути – теперь в Кирилло-Белозерский монастырь, мимо села Кубенское, которое находится на берегу одноименного озера. На островке посреди озера, словно на острове Буян, стоит Спасо-Каменный монастырь, к которому можно добраться на лодке. Туда мы и едем с отцом в сопровождении опричников и моих «дядек». Белый камень для Спасо-Преображенского собора доставляли из Старицы (под Тверью), а кирпич – из Твери. Позже эти же мастера строили соборы в Ферапонтове и Кирилло-Белозерском монастырях, в которые мы тоже заедем.

И вот, наконец, между двух озер вырастает каменный Ферапонтов монастырь с великолепными собором Рождества Богородицы и церковью Благовещения Пресвятой Богородицы. В соборе я долго разглядываю фреску работы московского иконописца Дионисия с сыновьями. Затем мы сворачиваем в сторону Кирилло-Белозерского монастыря. Это мощная крепость с огромными земельными богатствами и великолепной библиотекой.

В монастыре царь пообщался со старцами, сделал вклад в 200 рублей себе на келью и заказал изготовление монашеской одежды – черные скуфейки и подрясники для всех опричников и посохи, снабженные железным острием. Он отныне называет себя опричным «игуменом», думаю, что это его игра на фоне конфликта с митрополитом Филиппом. Я больше интересовался книгописной мастерской.

Возвращались в Москву мы немного другим путем – через Вологду до Данилова, а затем свернули к Усть-Шексне, она же Рыбная слобода, жители которой платили оброк красной рыбой (осетры, белуга, белорыбица, стерлядь). Им было даровано монопольное право на ловлю. Потом через село Мышкино доехали до Углича. Интересный факт – перед осадой Казани в лесах под Угличем по приказу царя построили деревянную крепость, затем переправив ее по Волге и поставив в новом городе Свияжск.

Углич я осматривал особенно внимательно. Здесь суждено жить и рано погибнуть младшему брату Дмитрию, если мне не удастся изменить версию истории. Город состоит из трех частей – Княжьего города, посада и стрелецких слобод. Славится он своими церквями – каменными Спасо-Преображенским собором и церковью Алексея Митрополита в Алексеевском монастыре и не менее, чем 35 деревянными церквями. Жаль, что большинство зданий погибает в пожарах.

Еще одна остановка была в Калязине – небольшом городке, упомянутом, кажется, у Афанасия Никитина в его путевых записках. Значим он также благодаря каменному Свято-Троицком монастырю на противоположном берегу Волги. Отдыхая на ямских станах, мы быстро вернулись в Сергиев Посад, а оттуда – в Москву. Надеюсь, теперь подобные путешествия нескоро повторятся.

Я очень соскучился по своей команде и хвостатой живности, а они, надеюсь, по мне. Когда по возвращении в Москву я оказался в своих покоях на опричном дворе, меня встретили бурная радость Васьки, который бросился с обнимашками к брату, Прасковьи, которая глубоким поклоном меня приветствовала, а потом, просто не удержавшись, крепко обняла, и дружное котячье «мяу!» Мурлыка немедленно забралась ко мне на колени. А Трек начал ластиться к Прасковье, выпросил у нее какую-то вкусняшку, и отправился проведать котят. Такой конфуз! Малыши, само собой, уже позабыли его. А может, у них просто было такое настроение, но мой пес схлопотал за свою излишнюю заботу по морде лапкой. Возмущения было много, но зверье, в конце концов, утихомирилось.

Мы же, усевшись на лавках, обменивались новостями – я рассказал о своем путешествии, погоде, впечатлениях. У Прасковьи тоже новостей оказалось немало. Васька наш влюбился в одну из сенных девушек – Маришку, собирается жениться. Ну, он парень взрослый, ему осенью 17 будет. Прасковья рада, конечно, но переживает за своего старшенького. Ванята подначивает нашего женишка, но и завидует по-хорошему. Мурлыка дрессирует свой выводок, котята уже подросли, обустроились в моих покоях. Кошечки обе спокойные, в Мурлыку, а Берендей характером – сущий разбойник.

Еще в прошлом году отец запросил в Англии через Дженкинсона архитектора, врача, аптекаря и мастеров-рудознатцев. И вот летом он вернулся с письмом королевы и ее согласием. Так у нас появились доктор Рейнольдс, обучавшийся в Кембридже и аптекарь Томас Карвер. Хотелось бы пообщаться с ними, но эта просьба вряд ли понравится отцу.

Остаток лета прошел в привычном ритме, нужно подводить определенный итог (я так-то уже два года в этом мире), и я все больше задаюсь вопросом – как быть дальше?

Ну, расту я, изучаю этот мир и по мере возможности работаю прогрессором, развиваю свои способности. Дар менталиста я неплохо отыграл на ближниках: могу читать их мысли, хотя для этого был желателен зрительный контакт, и внушать свои мысли, хотя не во зло. Но только на царя я воздействовать не мог, вероятно, на сумасшедших это не действует, а он был очень близок к этому.

Кроме этого, я обнаружил, что моя ментальная связь с теми, чьи мысли я ранее читал, сохраняется и позже. Нет, они не стали моими марионетками, на свободу воли я не покушался, но я мог, как бы подключившись к нужному человеку, видеть его глазами, хотя и недолго, сил уходило прилично. И еще один аспект – я научился стирать человеку некоторые воспоминания, внедряясь уже глубоко в его память.

Так рисковать ли, пытаясь сильнее менять историю? Я помнил предупреждение в церкви и, честно говоря, не знал, какое решение принять.

Мой первый военный поход, хоть и неудачный, состоялся в сентябре 1567 года, когда отец взял меня с собой против Литвы. Компанию мне составляли мои наставники, Васька (Ваняту я оставил в слободе) и мои пушкари с пушкой. Целью похода был обозначен захват замков на подступах к Риге.

Мне было уже 13 с половиной лет, я сильно вытянулся за это лето, хотя до роста отца еще не дотянул. Однажды в покоях отца в Александровской слободе я рассмотрел себя в большом настенном зеркале в резной деревянной раме. Конечно, свое отражение я и раньше видел, в воде и маленьком зеркальце, но чтоб почти полностью – только тогда. Ну, что сказать. Стройный, довольно худой длинноногий подросток, видимо, всё уходило в рост. Чуть вьющиеся рыжеватые, отливающие медью, волосы и яркие голубые глаза. Странно… Насколько помню, поначалу они не были такими яркими! А вот нос явно не в отца, не такой тяжелый. Видимо, пошел в мать. У меня было все необходимое для похода – доспехи, подаренный отцом к 13-летию аргамак, которого я назвал Сокол, и даже своя пушка.

Для похода было собрано большое войско, мы выехали из Москвы по направлению к Великим Лукам. По пути к нам присоединились князь Владимир Старицкий в Твери и основные полки князя Ивана Мстиславского. Но 12 ноября военный совет отменил поход. Связано это оказалось с очередным заговором против царя, возникшим еще в феврале, имевшим целью привести к власти Владимира Старицкого. Причем, царю предоставил список заговорщиков в 30 имен сам князь Старицкий. Возможно, это были слухи, запущенные поляками, возможно, кто-то из своих бояр играл в интриги. Как бы там ни было, начался новый виток репрессий.

Глава 15. Новые происшествия.

В январе 1568 года царь узнал о тайных письмах короля Сигизмунда и гетмана Ходкевича, которые призывали московских бояр переходить на сторону поляков. И закономерно пришел в ярость – сыск был усилен, снова начались казни.

А через месяц опричники донесли царю о заговоре во главе с боярином Иваном Федоровым-Челядниным, очень популярным в народе именно благодаря своей неподкупности. Грозный просто взбесился при известии, что престарелый боярин, а ему уже за 60 лет, якобы сам хотел стать царем. Как можно было поверить такому, я не знаю. Более вероятно, что именно популярность боярина Федорова-Челяднина у разных слоев русского общества вызвала такое подозрение и ревность царя. Его не остановило даже то, что женой боярина была одна из дочерей Агриппины Яковлевны, мамки-опекунши самого отца. Я пытался убедить отца в безусловной верности боярина, но не сумел помешать его казни, царь сам ударил его ножом. Опричники надругались над его телом и перебили всех его родственников.

Я позже узнал – опричники озверели настолько, что истребили помимо слуг и весь скот, вплоть до кошек. Неужели безумие заразно? Или они перед царем так выделиться хотели, чтобы и их не заподозрили в предательстве?

Позже были убиты князья Куракин-Булгаков, князь Дмитрий Ряполовский, трое князей Ростовских. Не спаслись даже принявшие монашество князья Щенятев и Иван Турунтай-Пронский. Их я не слишком знал, видел пару раз, и в памяти реального царевича каких-то значимых фактов о них не нашлось. Всего же за год убито около 700 человек разного сословия и возраста. Царь больше не верил никому, страх затмил его разум, и он перестал считать необходимой даже видимость законного суда.

Эти события с террором против общества привели к открытому конфликту 22 марта царя с митрополитом Филиппом. Раз попытки увещевать царя не действовали, Филипп перешел к обличительным речам, отказавшись благословить его после богослужения в Успенском соборе:

– О Государь! В самых языческих царствах есть закон и правда – а в Русском государстве нет их! Достояние и жизнь граждан не имеют защиты. Везде грабежи и убийства совершаются именем твоим Царским! Но есть Всевышний, судия наш и твой. Как предстанешь на суд его?

Слышал я его речь, сильно! Только на царя она не повлияла (в положительном ключе), только разозлила. Казни и конфискации родов, которых царь считал нелояльными, продолжались. В конце июля отряд опричников во главе с царем приехал в Новодевичий монастырь, где Филипп служил службу во время престольного праздника обители в честь Смоленской иконы Божией матери. Думаю, опричники устроили ему подставу. Когда один из опричников не снял в храме головной убор, митрополит сделал ему замечание. Опричник быстро обнажил голову, а Басмановы с Малютой начали убеждать царя о намеренной клевете митрополита на государевых людей. В итоге царь обрушился с бранью на Филиппа, обвинив его в измене и мятеже. Скуратов и Басмановы все активнее рвутся к власти, оговаривая тех, кто пытается остановить царя в его безумстве.

Я же, вспомнив к концу зимы о своей идее с сапропелем, решил не откладывать ее в долгий ящик, а то забудется за текущими проблемами. Во время нашего нахождения в Москве как-то утром я отправил наставника Сицкого просить отца об аудиенции. Вернувшись, он передал, что государь ждет меня в своем кабинете. Васька и Ванята благодаря мне научились читать и писать, думаю их привлечь к моему бизнесу, если отец даст добро. Сицкий и мой верный Ванята пошли за мной, впрочем, остановившись у входа в покои царя. Дальше я двинулся один. Царь сидел за дубовым столом, будучи, к счастью для меня, в хорошем настроении. Хмыкнув, он поинтересовался моим неожиданным запросом.

– Батюшка, – сказал я с поклоном, – прошу твоего дозволения провести один эксперимент. Слышал я об одном удобрении, сапропель называется, это греческое слово. Очень эффективное для наших северных скудных почв. А главное, под рукой оно – в озере Неро, например. Озеро это тебе принадлежит, государь. Позволь мне начать добычу этого удобрения и проверку его пользы для хлебопашества на землях в моих селах Ясенево и Черкизово, которые ты мне выделил.

– Вот уж что услышать от тебя не ожидал, Иван, – удивленно ответил царь, разглядывая меня с недоумением. – Негоже царевичу в земле копаться.

– Ежели это на пользу земле нашей и государству в целом пойдет, то почему нет, – возразил я, – а сам я не собираюсь в земле копаться. Ты прикажи, государь, дьяку Поместного приказа Василию Степанову, а я сам объясню ему, что и как искать и использовать.

– Говоришь, очень полезное сие удобрение? А откуда, сын мой, такие познания у тебя? – с подозрением поинтересовался царь.

Я был готов к этому вопросу и объяснил всё голосом, который слышал якобы во время своей болезни.

– Голос этот рассказывал, батюшка, удивительные вещи – о разных странах и науках, о чудесах, что Господь нам, людям, раскроет еще. Сказки рассказывал.

Отец надолго задумался, глядя на меня с какой-то задумчивой подозрительностью, но, неожиданно перекрестившись со словами «Дай-то Бог», приказал вызвать в слободу нужного мне дьяка для разговора. Пока посыльные опричники не вернулись с дьяком, мы молчали. О чем сейчас думал царь, я понять не мог, ментально он по-прежнему не поддавался, потому я просто ожидал, стоя у его стола.

Зато суть взяточника Степанова почувствовал сразу же. Рыжий дьяк, уже лет 50-ти, с нависшим над поясом пузом, начал отвешивать нам еще от входа в царскую палату низкие поклоны, трясясь от страха. Было от чего, в голове у него сейчас прокручивались пути избавления от возможного царского гнева. С этим взяточником придется держать ухо востро, придется потрудиться, извлекая остатки совести из его туши. Впрочем, тут же выяснилось, что и отец в курсе его грехов.

– Чего изволишь, царь-государь, от своего верного раба?

– Ты, Васька, ближе подойди! Опять на тебя жаловались мои опричники! Мзду берешь, собака, народ христианский грабишь. Пока у тебя еще заступники есть, говорят, справно с бумагами работаешь. Да только терпение мое не беспредельно!

– Царь-государь, да то всё наветы завистников злых! Всё только по Уложению, тобой данному, работаем, – взмолился, дрожа и падая на колени, дьяк.

– Врешь, пёс смердящий! Не гневи Господа отговорками своими лживыми! – рявкнул царь, быстро вспыхивая яростью. – Дам последний тебе шанс, собаке. Ежели не справишься с поручением царевича, пойдешь на кол. Ты еще царевича благодари, что ему понадобился, я бы тебя уже давно на кол отправил. Ты внимательно выслушаешь царевича Ивана и сделаешь всё, смерд, всё – что он потребует. Понял, иуда? А теперь вон пошел! И жди царевича у покоев!

– Понял, все понял, милостивый царь-государь, виноват, все сделаю, как ты велишь, – лебезил этот тип, вымаливая жизнь, пятясь к выходу, куда его уже за шиворот оттаскивали опричники.

– Благодарю, государь, за дарованное позволение твое, – я почтительно поклонился царю. – А с Васькой-взяточником я разберусь, будет ходить по струнке у меня. Если же не оценит милость твою – так судьба его в твоей власти. Впрочем, допускать его хитрую морду к секрету своему я не собираюсь, лучше среди своих ближников поищу смекалистых. А он только для первоначальной организации мне нужен.

– Ты, Иван, и впрямь сын Грозного, – громогласный и довольный смех царя разнесся по всей округе, как мне показалось. – Ну полно, ступай, сын. Проводи свой эксперимент. Доложишь мне о результатах.

Поклонившись, я вышел и с облегчением выдохнул. Пронесло! У входа меня ожидал на коленях все еще трясущийся дьяк.

– Вставай, Васька-вор, и за мной быстро, – я жестом приказал опричникам поднять его, и вот дьяка тащат подмышки за мной, широко шагающим в свои покои. Ванята и «дядька» двинулись за мной следом. Когда мы оказались в моих покоях, я уселся за стол, наставник занял место у окна, настороженно за мной наблюдая. Ванята встал у дверей. Опричники отправились на свой прежний пост, у меня своей охраны хватает.

– Говорят, Васька, ты неплохо справляешься с бумагами, – сказал я. – Поглядим, как управишься с моим поручением. Итак, под Ростовым есть озеро Неро, знаешь такое? Бывал?

Дьяк закивал в знак того, что знает. Физиономия его выражала абсолютное непонимание того, что мне нужно в этом озере и всяческое желание не обгадиться при выполнении моего поручения. Его я пробил сразу, гнилой человечишка. Хорошо быть менталистом, читаешь мысли – и корректируешь его поведенческие установки. Из моих покоев выйдет, может, и не идеальный человек, но, по крайней мере, взятки брать и воровать больше не сможет просто. А еще будет верен мне полностью.

– Слушай меня внимательно. В ближайшие дни ты найдешь нужных людей и построишь вблизи озера, как только снег сойдет, мануфактуру. Для работников тоже подготовишь приемлемое жилище. Работа будет сезонная – поднимать со дна озера ил, называемый сапропель. Это очень важное удобрение. Оплату обещаю достойную, работников не обижу. Помни, Васька, ты работаешь отныне на меня, сохраняешь всё в тайне. Понял? Работать будешь с моими людьми – Иваном, – я кивнул на Ваняту, ошарашенного, что я назвал его полным именем – и его братом. Меня держать в курсе обо всем! Все всё поняли?

После того, как дьяк на подгибающихся ногах, но счастливый, ушел, я сказал Ваняте:

– Отныне ты Иван, тезка! Старайся в этом деле и присматривай за дьяком. Контроль на тебе с братом.

В апреле, к первым весенним лучам солнца, Трек впервые стал отцом. Еще в феврале его свели с молодой самкой, и вот на свет появился крепкий выводок из 8 щенят. Конечно, обычно кобелей и близко не подпускали к самке, у которой включался небывало свирепый режим защиты детенышей. Для своего чадолюбивого пса я сделал исключение, в конце концов, я всегда могу взять под контроль яростную самку. Он так обожает выводок Мурлыки, что он сделает собственным отпрыскам?

Впрочем, Трек, которого на цепи подвели к двери псарни, не рычал и не пугал мать семейства. Робко остановившись на пороге, он шумно втянул носом теплый воздух, пахнущий молоком. Что ему вспомнилось в этот момент? Собственное щенячье детство и мать, от которой я его забрал? Не знаю. Лежащая на подстилке из соломы самка чуть предупреждающе заворчала, оставила щенков и решительно поднялась, охраняя границы «щенятника». В эти секунды в ней говорил материнский инстинкт. Он заставлял мать гнать прочь от гнезда чужаков. Несмотря на то, что узнала Трека. Как не узнать, самки всегда запоминали запах самцов, с которыми их сводили. Я знаю, что отныне в ее памяти Трек зафиксирован как свой, одобренный, и ее инстинкт говорит ей о безопасности для щенят этого мощного самца. Все же как быстро она сменила гнев на милость, думал я, какая древняя сила природы связала их воедино. В свою очередь, у Трека работает очень сильный инстинкт чадолюбия, который так сильно развит у волков. Моего пса тянет к щенятам не любопытство, а мощный биологический зов, зов крови.

Но Трек в ответ только скульнул, совсем по-щенячьи, и словно извиняясь за неожиданный визит, вильнул тяжелым хвостом. Самка, рыкнув напоследок, вернулась к гнезду и осторожно улеглась, толстые карапузы, почувствовав материнское тепло, полезли к ней, тыкаясь носами в теплое брюхо. Все, кроме одного, сослепу откатившегося слишком далеко от матери и сейчас жалобным писком призывавший ее. И мой пес пошел на помощь: осторожно двинулся к загону, прижавшись мордой между балясинами высокой перегородки, дотянулся языком до щенка, лизнув его в бок. Щенок запищал громче, и мать услышала призыв. Он не стала вновь вставать, просто дотянувшись носом до блудного ребенка, перехватила его пастью и подтянула ближе к себе. Трек же улегся у загона, не сводя преданных глаз со своего семейства. И все же, нельзя и дальше оставлять его здесь, молодой матери нужен покой. Я не стал силой утаскивать пса.Присев рядом и положив руку на его огромную голову, тихонько сказал, ментально усиливая свои слова:

– Ну, что брат? Посмотрел на детей, и будет. Самке твоей покой нужен. Пойдем, брат. Повзрослеют детишки, придешь снова.

Пес тоскливо рыкнул и нехотя поднялся. На пороге мы остановились и оглянулись. Самка смотрела нам вслед, уже успокоенная. А Трек, подняв уши торчком, тоскливо прислушивался к писку, доносящемуся из «щенятника». А меня охватили сомнения: правильно ли я поступил, подпустив пса к «щенятнику»? Так бы он и не знал о своем отцовстве, не знал: и не запомнил бы ни щенячьего писка, ни запаха кормящей самки. И не грустил бы. Меньше знаешь – крепче спишь. Это ведь и для животных справедливо. Почувствовав мой взгляд, пес поднял на меня глаза. И я понял, что не зря. Лишить его этой короткой встречи, все равно что обокрасть. У псов и так короткий век. Пусть мой меделян проживет ее полной жизнью. Эта грусть делает его живым, а не просто живой машиной-охранником.

– Пойдем, Трек, – повторил я. И мы вышли на яркое апрельское солнце.

Еще весной произошла одна интересная для меня встреча – в марте в слободу приехал старший сын Аникея Строганова, Яков, главный стратег строгановской империи. Это был мужчина лет сорока, с уже седеющей головой и бородой, весьма схожий с младшим братом Семеном, с живыми хитрыми глазами. Похоже, это у них семейное. Одет, как купец, но богато, в длиннополый кафтан из узорчатой парчи, меховую мурмолку, сапоги из дорогой кожи.

Приехал он, естественно, к царю, просить новые земли – по рекам Чусовая и Кама и за разрешением построить городки на Чусовой. Грамоту на земли он получил, на огромную территорию «со всеми угодьями, лесами и ловлями», с разрешением на строительство городка и соляных варниц, освобождением от податей и повинностей на 10 лет. Он также выпросил у отца феодальный иммунитет, что мне не понравилось, но отец менять свое решение не стал.

Это ж «государство в государстве» получается! Совершенно Строганов будет неподсуден и неподконтролен. Как потом этот иммунитет отнимать буду, пока не знаю. Видимо, придется в ход свои способности пускать.

Аудиенция состоялась в палате приемов опричного двора. Царь восседал на троне, я устроился как обычно, рядом в кресле. Кругом стояли грозные вооруженные опричники и рынды. Строганов низко склонился перед помостом, на котором мы сидели. Я осторожно ментально прощупывал его, очень уж он себе на уме. В отличие от Семена, склонного к быстрым и жестким решениям, Яков предпочитает дипломатию, великолепно лавируя между царскими вывертами и боярской завистью. И музыкально он звучит куда сложнее, изощреннее и масштабнее брата. Тут и виртуозные переливы гуслей, и дополняющая их сопилка-двойчатка, трубки которой работали независимо друг от друга. Пока одна трубка держит ровный тон, вторая успевает выводить прихотливые коленца. Так и за любым словом и действием Строганова приходится искать второе дно.

– Здравствуй, Яков, – первым начал разговор царь. – Наслышан я об успехах твоих торговых, об усердии отца и братьев в приумножении государевой казны. Земли уральские, солью и пушниной богатые, просишь – а сумеешь ли такие земли уберечь от ворогов и разбойников?

– Царь-государь, – бодро ответствовал Строганов, – бьем мы тебе челом – дай нам земли те богатые освоить. Леса расчистим, городки да острожки поставим. Чую, несметные богатства таятся там! А мы и соль добывать горазды, и руду искать. Землю мы защитим, оружие закупим, казаков поставим границу беречь от Кучум-хана.

– Добро, Яков! Бери те земли! От податей ты с братьями освобождены, обустраивай землю, сей хлеб. Но смотри мне! Ежели найдешь руду, Строганов, немедленно в Москву пиши! А сам руду без государева спроса не трогать.

– Все исполним, царь-батюшка, как ты велишь в точности, – заверил хитрец Строганов.

– Будь нашим слугой верным, Яков, и помни – награда достойная будет.

А в апреле на Красную горку женился Васька. Ему было уже больше 17 лет, 16-летняя Маришка дала ему согласие. Я, конечно, не присутствовал на их свадьбе, но накануне одарил жениха новыми сапогами и деньгами, а невесту – отрезом дорогой ткани. Свадьба, как рассказывал Ванята, прошла весело: с песнями, плясками и хороводами. На второй день были «вьюнишники» – величание новой семьи с выпрашиванием угощенья, на третий – молодые собирались у родителей невесты. Зато нам с Мурлыкой досталось потом утешать расплакавшуюся Прасковью.

Дьяк Степанов тем временем нашел сообразительного мастерового, который начал строительство фабрики на выделенные отцом деньги. В мае братья Петровы уехали к озеру проверять ход строительства и нанятых рабочих. Я еще раз подробно объяснил им задумку:

– Слушайте, парни, и запоминайте. Если что непонятно, переспрашивайте сразу. Сапропель – это озерное удобрение, тук для земли. Он очень полезен! Земля будет лучше удерживать влагу, а вредоносные ржа да тля погибнут. Тук сей можно даже в корм добавлять – птице и коровам, к примеру.

– Теперь про способ добычи. Доставать ил можно двумя способами. Ежели летом – то длинными шестами, которые заканчиваются большими ковшами, с лодок или плотов. Осторожно! Поднимать со дна и направлять в специальные трубы-цедилки, типа большого сита. Потом ил выкладывают на естественную сушку под навесом слоем в 5-6 вершков. Вода уходить должна, ил оставаться. По краю озера можно и лопатами простыми работать. В дальнейшем и зимой работать будет возможно – тогда просто проморозить можно на открытой земле или в мешках. Это ясно?

– Да, царевич, – отвечал Васька. А Ванята только кивнул сосредоточенно, видно было, что старательно запоминал.

– Добро, парни. Слушайте дальше. Ил просушивается и измельчается. Хранить его надобно в сухих бочках, которые смолой обработаны. Проследи, Василий, чтобы рабочие осторожны были. Ил сей коварен, в нем увязнуть легко. Поняли?

– Поняли, царевич! Мы проследим за рабочими и дьяком, – кивнули братья.

– Поезжайте тогда, осторожно посмотрите, с какого берега к озеру лучше подойти. Напротив Ростова деревушка Воржа есть – там и остановиться можно. Я приеду, как смогу.

Через месяц они вернулись, и отчитавшись, засобирались обратно. Я планировал подъехать позже.

Однажды, в один из летних теплых дней, когда мы были в слободе, царь вызвал меня к себе и приказал идти за ним, взяв с собой зажженный факел. Мы двинулись куда-то по подземному ходу, который отец мне уже как-то показывал, но сейчас он повернул в одно из боковых ответвлений. Мне показалось, что мы шли долго, и я взглянул на него, собираясь задать вопрос, но по лицу царя понял, что сейчас не время. Через некоторое время он заговорил сам:

– Ты становишься совсем взрослым, Иван. Потому сегодня я покажу тебе нашу родовую библиотеку. Ценнейшие книги собирали наши предки. Раньше библиотека находилась под Тайницкой башней, где мой отец оборудовал для нее схрон. Я перевез ее сюда, в слободу. Здесь она надежно спрятана и от возможных расхитителей, и от сырости. Отныне ты тоже будешь знать секрет этого хранилища, сын. Я покажу тебе, как пройти ловушки.

Он открыл ключами на мощной связке тяжелую заскрипевшую дверь, толкнул ее, и мы оказались в довольно большом помещении. У входа стоял высокий светец с выставленными лучинами, которые отец зажег и потом вставил факел в крепление на стене. Стало посветлее. И я с интересом разглядывал сводчатые беленые потолки, каменный пол. На низких деревянных побеленных стеллажах-подставках высились тяжелые дубовые сундуки, обитые железом. Пересчитав их взглядом, я только вздохнул – здесь не на один день хватит изучать книги. На небольших поддонах разложена негашеная известь, отлично впитывающая влагу. На других – ядовитая приманка для мышей. Я знал, в нее добавляли мышьяк и свинец. У одной стены сложена большая печь, дымоход уходил куда-то вверх. Рядом с ней дровница с аккуратно сложенными колотыми дровами, ольхой и осиной, которые горят без дыма и копоти. Ближе к печи разместились небольшой низкий стол и скамья со спинкой. На столе – лампада, восковые свечи и березовые лучины в коробе, кресало. Все продумано.

– Сейчас я только показал тебе место, где храню эту ценность, сын. Запомни этот путь и места ловушек, что я обозначил, – сказал отец. – Не станет меня, ты оберегать будешь эти богатства, отвечать перед предками нашими и потомками. Береги книги эти, Иван. И тайну храни. При необходимости увози их в московский схрон либо в Вологду, там тоже строятся тайные хранилища.

– Да, отец, я понял ценность этого места и буду беречь его, – кивнул я головой.

Отец закрыл тяжелую дверь на ключ, на замок, и мы двинулись в обратный путь. Вечером я размышлял, что же за книги спрятаны в отцовском тайном схроне, и когда я смогу увидеть их.

Из-за наших метаний между Москвой, слободой и поездками на озеро, где полным ходом шла работа по добыванию сапропеля, рассказ сказки по Горбунка шел долго. То меня не было в слободе, где оставалась Прасковья, то мы путешествовали к озеру.

Но все ж спустя время мы добрались к финалу, и последние слова я для нашей компании дочитывал уже с радостью:

– Во дворце же пир горой:

Вина льются там рекой;

За дубовыми столами

Пьют бояре со князьями.

Сердцу любо! Я там был,

Мед, вино и пиво пил;

По усам хоть и бежало,

В рот ни капли не попало.

Братья и Прасковья от души рассмеялись: «Ну, царевич, повеселил, благодарствуем за дивную сказку».

– Царевич, ты ведь хотел записать эти сказки? – вдруг спросил Ванята.

– А я записываю, когда время есть. Первая сказка уже на бумаге, – отвечал я. - Повременим чуть, и третью сказку расскажу.

Вскоре после этого мы втроем, плюс «дядьки», плюс охрана в 100 стрельцов собрались к озеру. Дорога уже мной пройденная – через Сергиев Посад, Переславль-Залесский к Ростову. Остановились мы в Авраамиевом монастыре, и на следующий день верхом отправились осматривать озеро, по крайней мере там, где к нему можно подобраться – через северо-восточную часть. К вечеру мы остановились в Ворже, там неподалеку и нашли дьяка Степанова, его мастерового и рабочих.

Я во все глаза смотрел на свою первую мануфактуру-фабрику – длинную бревенчатую избу. Она потихоньку работала. Рядом находился амбар для хранения, то бишь простой навес, где уже скапливались деревянные бочки, мешки, какие-то черпаки, сита и короба. В воду уходят длинные деревянные причалы, а к ним закреплены плоскодонки. В стороне разбит временный лагерь – какие-то шалаши и землянки, под навесом устроена примитивная коновязь. Мы спешились, Васька успел первым и принял у меня повод.

– Государь царевич Иван Иванович, бьет челом тебе твой холоп Васька, – к нам спешил Степанов, – пожалуй посмотреть, как дела наши идут.

Глава 16. Час икс близок.

В Ворже мы провели остаток дня, купили у местных рыбаков наловленной рыбы – щуки, немного судака и карася. И Васька приготовил калью – уху с перловкой на огуречном рассоле, что также позаимствовали в деревне. Мастер он в этом, оказывается, говорит, у матери научился. Калья оказалась в меру густой, пряной и была съедена нами вмиг. Наставники и свита устраивались на ночь в деревне, а я долго еще сидел на берегу, наблюдая за темнеющим небом, зажигающимися звездами, слушая пение соловьев.

Следующий день был напряженным. Я внимательно поэтапно осматривал всё производство. От того момента, как рабочие выгребают из реки ил, раскладывая его на сушку – и до момента раскладки. Лично проверил бочки, убедившись, что они качественно залиты смолой. Посмотрел, как аккуратно укладывают в бочки уже готовый просушенный продукт, тот, что проветривался с весны, накрывая чистой тряпицей и плотно заливая воском. Немного сапропеля по моему приказу разложили в глиняные горшки, также залив горлышко воском. Свежее удобрение будет в мешках оставлено для заморозки. В той статье из Интернета, что я некогда мельком видел, упоминался и такой способ упаковки. Посмотрим, в чем он лучше сохранится. Еще опросил рабочих, всё ли их устраивает в оплате и согласны ли они и дальше работать на меня. Надо развивать бизнес.

Вернувшись в Москву, я проехал в свои деревни Черкизово и Ясенево. Осмотрел вполглаза, обе были небольшие – на 150-200 человек населения. Со мной вернулся Васька, он же Василий – надо привыкать для себя к его нормальному полному имени. В первой из деревень меня ждал приказчик – дьяк из Поместного приказа и старосты обеих деревень. Я коротко объяснил, что Василий (он же Васька) займется осмотром моих земель и подготовкой плацдарма для посева зерновых и овощных культур следующего года. Васька быстро построил старост, выяснил все о нужных участках, на которых мы будем пробовать сапропель, даже осмотрел их. И мы вернулись в Москву, где занялись перевозом моего первого урожая в подготовленный сухой подвал в опричном дворе. Бочки поставили на деревянные невысокие поддоны, и я убедился в нормальной температуре и влажности подвала. Пара опричников встали на пост у дверей.

В июне в моих покоях появился новый обитатель, ведь мы с Треком вернулись к «щенятнику». Только теперь оттуда доносился заливистый лай, шумная возня и треск досок. Детишки увлеченно играли, оставшись на время без пристального присмотра матери. Псари, ожидавшие нас, вывели ее на дальний двор. Надеюсь, дубовые доски загона игру выдержат. Трек гордо и величаво шел рядом со мной, и в его ментальном поле я больше не видел тоски – там было любопытство и гордость. Он помнил и с нетерпением ожидал новой встречи.

Мы остановились на пороге, разглядывая свору весело играющих 2-месячных «медвежат» – палевых, серых и чубарых. Восемь тушек, каждая весом по 10-12 кг. Да, это уже не ясли, а детский сад. И повели себя щенки, закономерно, как нашкодившие дети при встрече с незнакомцами: кто-то с писком рванул в солому или под защиту брусьев, троица пацанов, храбро оскалившись, сгрудилась в кучку в центре загона.

И был еще один палевый щенок, знакомый ментальный фон которого подсказал мне, что этот самый детеныш, что при нашей первой встрече заплутал и невольно познакомился с Треком. Копия папы – такой же упрямый широкий лоб бычка и смешные толстые лапы. Ну, храбрец! Смешно порыкнув-полупискнув, эта мелочь двинулась прямиком к нам, шустро перебирая лапами. Ошалевший Трек смотрел, как храбрец попытался цапнуть его за брыли и, потеряв равновесие, смешно сел на попу, нагло уставившись на меня темными глазами. Чистая отвага меделяна, папочкино наследство. Трек замер над ним, втягивая в ноздри запах карапуза, а потом осторожно толкнул его носом, переворачивая на спину. Похоже, неугомонный щен решил, что игра продолжается и начал хватать отца за лапы. Зато безоговорочная гордость Трека в этот момент просто зашкаливала. «Мой! Мой!» читалось в его глазах и ментальном следе. Решение было принято, и я подхватил тяжелого щена на руки, сунув его подмышку.

– Пойдем домой, Трек! – сказал я гордому отцу, потрепав огромного пса по загривку. – Нашего полку прибыло.

Трек шел рядом со мной, то и дело поглядывая на своего отпрыска, тявкающего и бесстрашно пытавшегося вывернуться из моих рук. Щенка я решил назвать Карт. Имя короткое и ему подходит.

Теперь от дел достаточно простых пришлось перейти к сложным. Политика, мать ее.

Подошла к завершению эпопея противоборства царя с митрополитом Филиппом. Обвинив его в колдовстве в бытность соловецким игуменом, церковный суд лишил Филиппа сана митрополита, и в ноябре 1568 года опричник Федор Басманов отправил его под арест в Богоявленский монастырь. Новым митрополитом стал Кирилл, лояльный царю, который полностью устранился от вмешательства в светские дела. Он уже перешагнул далеко за 70-летие. Если в разуме Филиппа я слышал грохочущий канон Божьего суда, то новый митрополит демонстрировал монотонную тягучую ноту жалейки, словно бесконечно печальный плач народа. Он не лез на рожон, но часто обращался к царю с церковным «печалованием». А Филипп в цепях был сослан в Отроч Успенский монастырь. Тем самым царь сделал еще один шаг к победе над независимостью церкви – то, что потом в моем мире завершил Петр.

Вновь начались проблемы с неугомонным крымским ханом Девлет I Гиреем. Его беспокоила наша новая, в прошлом году построенная крепость на Тереке, что позволяло нам следить за событиями на Северном Кавказе. В Терском городке сейчас около 3 тысяч стрельцов, воеводой там князь Андрей Бабичев.

Тут произошла весьма занятная история. Кумыки из Тарковского шамхальства решили дружить с нами. Ну, после того как не смогли помешать нам в строительстве Терского городка. Так вот они прислали в 1568 году посольство в Москву. И в числе подарков был слон. Настоящий слон! Вот только посольство добиралось долго, несчастное животное оголодало и просто упало на колени перед царем, а он счел это приветствием. Беднягу-слона в результате отправили в царский зверинец, а не на живодерню.

Я присутствовал при приеме посольства и понимал, что животинка зимой попросту может помереть. Поэтому я выпросил у отца право заняться обустройством теплолюбивого бедняги, вместе с его арабским погонщиком. В наших краях слону было откровенно холодно, а где я возьму ему отапливаемый вольер в условиях XVI века? Благослови Бог разработчиков Интернета! Как много полезного в свое время я оттуда узнал, даже не думал, что может пригодиться.

Срочно построили по моим указаниям, что смогли. Рядом со зверинцем вырос большой прочный утепленный бревенчатый загон с несколькими работающими печами, чтобы температуру стабильно теплой держали, крепким деревянным полом, засыпанным толстым слоем песка и опилками поверх. Вокруг загона начали строить большой вольер в 1000 кв.метров, огороженный прочными стенами частокола высотой до 4 метров и дверями, со спуском к речке, ведь слоны обожают купаться. До зимы должны успеть! Работников я нагнал много. Дьяки Посольского приказа отвечали за содержание слона, платили погонщику немаленькое жалованье. Чтобы животина не скучала – я приказал создать ему парк развлечений. Оставив растущие там деревья, на которые подвесили на веревках всякие кормушки, еще сделали завалы из бревен, камней, куч песка. Не знаю, правда, сколько он протянет в одиночестве. Компанию бы ему, а то еще помрет от тоски.

Присланный с ним погонщик по-русски не знал ни бельмеса, пришлось искать в Посольском приказе знающего язык толмача. Погонщика, его звали Маршарив, поселили здесь же, у загона, и он все время проводил с животиной.

Пришлось отдельно озаботиться рационом слона. Летом-то трава и ивовые ветки растут, закусить овощами-фруктами можно. А вот на зиму по моему приказу начали заготавливать в большом количестве – сено, ивовые ветки, из овощей – морковь, капусту, репу, тыкву, моченые яблоки, прочие фрукты, отруби. Репа, кстати, пришлась ему особенно по вкусу. Для всего этого добра пришлось построить специальный большой амбар. Пришлось припомнить и посчитать, сколько слону понадобится всего. Помню еще, что в рацион входят каши, хлеб, соль и мел. Мел добывали на Дону, там меловые отложения прямо на поверхность выходят.

В моей-то истории слон из-за глупого недоразумения попал в опалу и был сослан царем в глухомань, где и помер вскоре, не пережив смерти своего загонщика. Это исторический казус царя-Грозного. Он слону приказал на колени опуститься, а тот, само собой, русского языка не знал. Не понял – и проигнорировал приказ. Вот бедняга и оказался в ссылке. Надеюсь, нашему слонику такая участь грозить не будет.

Вот поэтому я озаботился подготовить ему повара-кашевара и нескольких помощников-смотрителей. Если что – смогут заменить. И слон к ним привыкнет. А там, как знать, может и слониху ему найдем.

Первую зиму, в итоге моих стараний, слон, которого я назвал Фараон, благополучно пережил. Весной 1569 года я приехал посмотреть на него и оценить состояние загона. Загонщик, понемногу привыкающий к нам, начал даже пытаться говорить по-русски. Вот только содержание слона было довольно накладно для казны (ест-то он много). А потому я спросил у царя разрешение на допуск к его загону посетителей, в том числе иностранцев, за немалые деньги, само собой. Ну, и слону хоть какое-то развлечение. А так – пусть в России первый в мире зоопарк появится. Народ у нас диковину любит, так пусть и платит.

Поначалу царь разъярился:

– Ты что это удумал, сын? Торговлю на царских зверях делать? Какой урон нашему царскому имени! А если зверь затопчет кого? Позору не оберешься!

– Никакого урона, государь! Наоборот, пусть смотрят послы заморские – и завидуют! Тут главное загон крепкий сделать. Да слона не дразнить-не пугать, пьяных да дурных не пускать, смотреть издалека, – возразил я. – Смотрители будут контролировать и объяснять правила – что можно, чего нельзя. Спрошу у Маршарива-погонщика, если слон приучен – то и катать летом сможет. Слоны очень умные животные, отец, только к нашим морозам не привычные. А то животина жрет и гадит много, да без дела скучает. Для охраны же поставим стрельцов. Всё будет чинно. С детей за вход поменьше брать, а взрослые и копейку не пожалеют, думаю. С иностранцев и вообще побольше можно получить. А деньги в казну пойдут – так, глядишь, на новую пищаль наберется.

– Прохиндей ты чистый, Иван! – рявкнул батя.

– Все для славы государства твоего, отец, – я стоял на своем, хоть и склонил голову.

Он помолчал, уже остывая, но продолжая внимательно и подозрительно на меня смотреть.

– Как только такой хитрец в царской семье уродился! – махнул он рукой. – Ну, твоя взяла! Под твою ответственность загон строили для этого зверя. Ежели какой урон от зверя будет – ты и ответ держать будешь.

Так и появился у нас первый зоопарк. Первыми посетителями стали, конечно, мы с Прасковьей, Ванятой и Васькой. Потом сам Грозный пожаловал с боярами, а после и купцы шустрые, и простой люд подтянулись. Даже Семен Строганов приехал и долго на невиданного зверя смотрел, качая головой.

Вскоре пришли донесения из Крыма о возможных нападениях на Астрахань, и царь начал перегруппировку войск для укрепления южных рубежей. Если до этого были только воеводы из опричников, то теперь на южной границе размещено полноценное опричное войско, отдельно от прежних земских полков, которых перевели на границу к Лифляндии. Я узнал из отцовских объяснений, какими силами мы там располагали. Три полка опричников – большой, передовой и сторожевой стояли в Мценске, три других полка – в Калуге и Ржеве. Плюс на границу пришли пять земских полков, расположившись в Серпухове, Коломне и Кашире. Такая ротация войск позволяла обучать на местах большее количество ратников.

– При появлении противника им велено объединиться – большой полк с большим, сторожевой – со сторожевым, – пояснил мне царь.

Еще к лету 1569 года стало известно, что 17-тысячная турецкая армия с сотней орудий объединилась с 40-тысячной армадой крымцев и ногайцев. Они двинулись от Азова вверх по Дону и хотели прорыть (и даже попытались!) канал между Доном и Волгой. Тут я вспомнил ехидные мемы о древних «украх», якобы вырывших Черное море. Ха! Тут простой канал не смогли! Это им не удалось, и турецкая артиллерия была возвращена на Черное море. Штурмовать, однако, враги не решились. С 20 сентября Астрахань оказалась в осаде, хотя за 10 дней осады результата не было.

Астрахань была наша уже больше 10 лет. За это время по приказу отца там отстроили новый каменный Кремль, величественно возвышающийся над Волгой. Глава астраханского гарнизона князь Петр Семенович Оболенский-Серебряный и пришедшие ему на помощь казаки Войска Запорожского во главе с гетманом Михаилом Вишневецким отстояли город.

Серебряный писал царю в грамоте, что у турок началось повальное дезертирство. Взбунтовались наемные рабочие из-за невыплаты обещанных денег и отвратных погодных условий. Турки были вынуждены сжечь свои собственные укрепления и отправиться пешком восвояси. Позже до нас дошли известия, что часть солдат погибла от голода, а на Дону их мощно атаковали казаки. До Азова живыми добрались только 700 янычар.

Османский флот же был уничтожен сильным штормом у Азова. Эти факты сильно обрадовали отца. Впрочем, заключенный весной следующего, 1570 года, договор с турками о ненападении не помешал крымским татарам опять напасть на Рязань.

Отец продолжает агрессивно расширять опричнину. Еще в январе 1569 года он подмял под себя города Ростов и Ярославль. Он просто в бешенстве от того, что литовцы «обманом» взяли Изборск. Хотя через две недели воевода Михаил Морозов отбил крепость обратно. Заодно он заподозрил в измене всех воевод, отвечавших за Изборск и Псков, и дьяков до кучи. Царь выкупил попавших в плен воевод Афанасия Нащокина-Злобу и Ивана Очина-Плещеева за безумные деньги – три тысячи полновесных рублей. Нет, не из милосердия – ему был нужен показательный суд и лютая казнь в назидание остальным. Я видел, как вернувшегося из плена Нащокина привязали к позорному столбу посредине крепостной площади, и опричники превратили его в мишень, безжалостно расстреляв из луков.

Предательство там и впрямь имело место, но Нащокин виновен в измене не был. Ну, разве что в ротозействе и халатности. Предатель же Тимофей Тетерин продолжает процветать на чужбине, на полученные от литовцев 30 сребренников. Я еще постараюсь добраться до этого Иуды. Воеводы Репнин и Хохолков с попавшими под раздачу родственниками и дьяками оказались на плахе. А победитель Морозов был вынужден смотреть, как казнят его боевых товарищей.

В этом году царь создал опричное сыскное ведомство для поиска государственных изменников. Его возглавил Григорий, он же Малюта, Скуратов-Бельский, выходец из низов, ставший одним из самых приближенных к царю опричников. Этот субъект был мне противен прежде всего из-за фанатичной жестокости по отношению к тем, кому не повезло стать «изменниками». Порывшись в его голове, я обнаружил довольно странное воззрение, что все творимые им убийства, будучи совершены по приказу государя-наместника Бога на земле, не должны ставиться именно ему в вину. Малюта считал, что казнить и миловать – божественное право, а опричник – лишь орудие, отказаться – значит самому стать изменником. Доносы, которые и раньше практиковались в государстве, известные позднее как «слово и дело», теперь стали массовым явлением, под жестокими пытками люди оговаривали и себя и других. Если ты попал в эти тиски – то оправдаться было невозможно.

А потом случилась шпионская история – с приехавшим в сентябре 1569 года шведским посольством. Из Новгорода нам сообщили, что послы не хотят общаться с местным наместником, требуя встречи напрямую с царем. И в октябре царь, взяв меня с собой, спешно отправился в Новгород, где в течение нескольких суток разбирался с этим вопросом.

Причиной такой спешки в том, что в приехавшем посольстве был перебежчик, некий переводчик Янс. Он сообщил новгородским властям, что свергнутый король Эрик находится в заключении в Абове, в Финляндии, со своей семьей и просил освободить его. Из-за этого посольство дальше не пустили, более того – изъяли у них специальную «опасную» грамоту, а послов ограбили. Я уже знал, что такая грамота дает посольству дипломатический иммунитет, обеспечивает личную безопасность и свободу передвижения, при условии передвижения точно по описанному маршруту, защиту от произвола (ареста или ограбления), право на свободу вероисповедания, таможенные льготы.

В Новгороде нас встретил архиепископ Пимен, после краткого молебна в Знаменском соборе мы пешком с крестным ходом дошли в Софийский собор, где отслушали обедню. Я спросил царя, как он собирается решить эту проблему.

– Выдавать Янса я не буду, – объяснил мне отец, – но уж больно мутная эта история, дурно пахнет она, сын. Попытка освободить короля может нас сильно скомпрометировать. Да и что потом с ним делать? В Россию забрать? На троне его восстановить не получится, да и не буду я этим заниматься.

Послов продержат в Новгороде несколько месяцев, и только 31 января 1570 года они въедут в Москву.

А здесь, в Москве, разворачивалась еще одна драма. Еще в конце сентября 1569 года по доносу царского повара в покушении на жизнь царя был обвинен опричниками Владимир Старицкий. Последней каплей для царя, вероятно, стал торжественный прием, который устроили князю жители Костромы, когда он ехал в Нижний Новгород как командующий резервной армией. Понятно, что донос был ложным – и царь, и я, проверявший ментально мысли князя во время последней встречи, и Малюта, который его и устроил, это знали. Но Грозный отдал приказ, и Малюта организовал это дело. Не зря доносчик, некий Молява, не дожил до конца процесса.

Заодно Старицкого обвинили в причастности к смерти в прошедшем сентябре царицы Марии Темрюковны. Царица неожиданно скончалась в Александровской слободе, вскоре после возвращения из путешествия в Вологду, и была похоронена в Вознесенском соборе рядом с первой женой Грозного Анастасией.

Тут я ничего не мог изменить – царь ментально по-прежнему недоступен, мои слова он напрочь игнорирует, а на Малюту бесполезно влиять (он пешка). Может, царь и вправду верил в предательство князя, а Малюте, стремившимся стать незаменимым при царе и дорваться до власти, легко было его в этом убедить.

Итог – князь Владимир Старицкий был казнен как предатель, вместе с женой и матерью. Что не помешало царю похоронить его в родовой усыпальнице Архангельского собора, а его мать – в Воскресенском соборе Горицкого монастыря, где она жила последние 6 лет. Моя попытка спасти хотя бы его детей удалась не полностью. В живых остались только старший сын Василий и три дочери.

Я понимал причины действий царя. Опричнина стала попыткой уничтожить старую родовую, княжескую, знать с разрушением их связей с родовыми землями, раскидав немногих уцелевших по окраинам государства и приравняв их фактически к рядовым землевладельцам. Должна была остаться только одна линия Рюриковичей – московская, царская. И, в первую очередь, он избавлялся от ближайших соперников. Он сказал мне однажды: «Запомни, сильный берет власть, умный и дальновидный оберегает ее для своего рода и династии». Но способ решения мне не нравился, хотя, понимаю, остаться чистеньким здесь невозможно.

А после этого дела царь неожиданно заговорил о моей возможной женитьбе в ближайший год. Он планирует на следующий год объявить сбор невест. Мне только 15 лет! Теперь, когда он избавился от Старицкого, он хочет упрочить наше положение. Судя по всему, раз он снова вдовец, он хочет жениться сам, как это было в моей истории. А моя женитьба – просто предлог собрать невест.

Первое внесение сапропеля мы провели осенью 1569 года, под глубокую перекопку, часть добавили в компост. Потом при посадке овощей он будет добавляться прямо в лунки. Под зерновые же удобрение пойдет под вспашку весной, также в смеси с навозом, поскольку сапропель медленно растворяется в почве. Для деревьев и ягодных кустарников я пока решил удобрение не использовать. Дьяк Степанов уже вернулся к своим прежним обязанностям. Надеюсь, мое ментальное воспитание удержит его от новых грехов. А с моим бизнесом вполне справлялся Васька, теперь уже Василий Петров. Маняша ждала ребенка, и я был рад за парня.

Близился час икс. Ведь теперь царь задумал поход на Новгород, подозревая его в соучастии в заговоре Владимира Старицкого и желании отложиться за Литву. И, конечно, желая обогатиться за счет его грабежа. «Польский след» проявился из доноса дьяков новгородской приказной администрации Безносова и Румянцева. Еще ранее неблагонадежных начали выселять – 500 семей из Пскова и 10 семей из Новгорода. Против похода неожиданно оказался старший Басманов, новгородский митрополит Пимен был его сторонником.

Глава 17. Час икс.

В начале декабря 1569 года в Новгородский поход отправилось 10-15 тысяч оголтелых опричников и стрельцов во главе с Малютой Скуратовым, с большим обозом, провиантом и артиллерией. Вперед ушли разведчики, скрытно проверяющие дорогу, заставы по всем дорогам перехватывали всех, знающих даже какие-либо слухи. Поскольку царь утверждал, что будет карать лишь «изменников», простые жители надеялись как-то пересидеть царский гнев.

Грозный взял меня с собой. Я понимал, что любая попытка возражать и переубеждать его будет бесполезна. Он и так в ярости, срывать эту пружину глупо и недальновидно. Но мне необходимо было быть в походе и попытаться смягчить ужасные последствия этого безумия. Оставаться в стороне я не мог.

Да, весь поход основан на лживом обвинении. Грамота, якобы написанная новгородцами во главе с Пименом и найденная в Святой Софии – грубая подделка, сотворенная Малютой. Новгород не собирался бежать в объятия поляков, реального заговора не было. Да, царь действительно поверил доносу и ложному обвинению. Причины для этого действительно были, и Малюта мастерски сыграл на этом. Вот только отцу особых доказательств не требовалось, он шкурой чувствовал крамолу. Сторонников Литвы в Новгороде, бывшей вольной республике, действительно хватало, да и попросту ненавистников Москвы было немало. Купцы мечтали о литовских свободах, дворяне проклинали опричнину и бежали к литовцам. Потому карать он собирался весь город, посмевший помнить о былой свободе.

Мы двигались почти пять дней из-за сильного декабрьского мороза и метели. Царь ехал мрачный и злобный в своем возке, я большей частью – в своем, только изредка выезжая на Вороном (Сокол шел запасным), стараясь не пересекаться с царем. Предполагалось сделать три крупных остановки – Клин, Торжок и Тверь, где царь также намеревался карать изменников.

Заматеревший Трек ехал в моем возке, либо бежал рядом с конем. Он сильный и может без устали бежать верст по 20, не отставая, даже если я пускаю гоня в галоп.Цепь, прикрепленная к его ошейнику – видимость для окружающих. Гораздо прочнее его удерживает моя ментальная цепь и дисциплинарная выучка пса. Карт ехал в моем возке.

И вот мы стоим перед Клином – Кремль высится на живописном холме в узком перешейке в это время затаившейся под мощными снежными заносами речки Сестра. Прямоугольная крепость с несколькими башнями вмещала в себя воеводский двор (впрочем, воеводы здесь не было), приказную избу и жилые дворы. Посады тянутся по двум сторонам от Кремля. В одном посаде находился Успенский мужской монастырь, крепость-сторож на пути к Новгороду, с монументальным одноглавым Успенским собором. В другом посаде – соборная Воскресная церковь и торговая площадь с лавками, где можно и последние сплетни обсудить.

Повинуясь безумному приказу царю, опричники яростно рванули вперед, ворвавшись в город с целью убивать, грабить, насиловать, жечь. Я накрыл по максимуму, насколько получилось, главный отряд, непосредственно повинующийся Малюте, своим ментальным приказом, перебивавшим царский. Моё требование было жестким – не трогать женщин и детей. В результате, пострадало не так много, как могло, людей, а несколько сотен переселенцев из Переяславля-Залесского, выселенных в Клин для пополнения умершего от чумы местного населения и которые тут были вообще не при чем, уцелели. А я окончательно понял – раз уж я не могу влиять на самого царя, придется мешать опричникам выполнять в полной мере его безумные приказы.

Страшна оказалась история новгородского боярина Никиты Вельяминова, очень богатого и даже входившего ранее в ближний круг Грозного. Сделав правильные выводы из предстоящей карательной экспедиции, о которой немногие лишь знали, он поспешно собрал и отправил на юг по водному пути обоз со своими богатствами, замаскировав под партию пеньки. По слухам, целых две дюжины сундуков с золотом, фамильными украшениями, драгоценными камнями, древними книгами. Он, само собой, планировал заблаговременно убраться с пути бешеного царя. Вот только в Клину, где была одна из перевалочных баз его торговой флотилии, неожиданно слег с простудой.

Кто из его обозников проболтался, я так и не узнал. Но больной Вельяминов был схвачен и казнен мучительной смертью (посажен на кол). Вот только о своих спрятанных сокровищах он даже под жестокими пытками не сказал. Мою отчаянную просьбу помиловать Вельяминова царь не просто проигнорировал. Впервые за эти годы он обругал меня! Назвал дерзостным щенком и слабоумным недорослем, и резко повелел не вмешиваться в государственные дела. Ментально пробить я его так и не смог.

Единственно, на что я решился и что смог сделать – облегчить страшные страдания Вельяминова, приказав его сердцу остановиться. Не знаю, как-то спонтанно это получилось. Я просто приказал. Смогу ли я это повторить? Вряд ли. Для этого нужно вновь оказаться на грани отчаяния. Я из семьи врачей, сам хотел быть врачом, чтобы спасать людей – но сейчас я впервые убивал человека. Пусть и из лучших побуждений, облегчая его несчастную участь. Умирающий Вельяминов видел мой сожалеющий взгляд.

Царь был в бешенстве – он-то обрек непокорного Вельяминова на долгую, в несколько дней, мучительную смерть, а купец умер быстро. К тому же, одержимый желанием найти золото, он перевернул город вверх дном. Вот только опричники ничего не нашли. И царь в бессильной злобе приказал спалить весь город. В результате из-за вспыхнувшего пожара сильно пострадал клинский строевой лес, из которого строился московский Кремль. Позднее Клин с волостями я взял под свое покровительство, что позволило ему активно развиваться. Ну, а богатства Вельяминова я потом заберу, попозже. Да, так получилось. Умирающий боярин радовался, он действительно очень надежно спрятал свои богатства. Но я уловил его последние мысли.

А опричное войско двинулось дальше, через село Завидово к Городенскому яму. Здесь раскинулись два богатых монастыря – Петровский с 8 небольшими деревушками и Афанасьевский. Я попробовал еще один способ спасти людей – распространил как можно дальше по селу ментальный приказ: «Опасность, срочно прячьтесь! Немедленно!» Я знал, что во многих домах имеются потайные схроны, где можно надежно укрыться. Этим я, надеюсь, спас многих. Но все же полностью мне беду отвести не удалось, нескольких богатых купцов подчистую ограбили и убили.

Через два дня пути мы оказались в Твери – прежнем сопернике Москвы и важном стратегическом торговом пункте. Царский поезд остановился в Отрочь монастыре, а город был по его указу окружен опричниками. Знаю, что по легенде царь просил у томящего здесь бывшего митрополита Филиппа благословения на поход на Новгород, а после отказа приказал Малюте убить старца. Вот только Грозный не мог просить благословения у того, кого сам приказал изгнать с кафедры и лишить сана.

Наверно, где-то в глубине своей измученной безумием души царь всё же признавал величие и силу воли посмевшего открыто противоречить ему Филиппа. Но простить ему это никогда бы не смог. По его приказу Малюта оборвал жизнь опального Филиппа 23 декабря. Здесь я помешать не мог. Я просто не видел Малюту в этот день. Да и не изменило бы это ничего – судьба святителя была предрешена.

Помимо этого, опричниками были убиты пленные литвины, с полтысячи человек, из Полоцка, ливонцы и татары. Их безжалостно топили в Волге, связав по рукам и ногам. Следующими жертвами стали епископ и просветитель Варсонофий и монахи, ограбленные и униженные. Царь даже приказал снять медные врата Свято-Преображенского собора, повелев вывезти их в качестве трофея в Александровскую слободу.

А через пару дней, когда прочий торговый люд уверился было, что их эта страшная чаша миновала, Грозный приказал устроить новые погромы в посадах, рубя и сжигая их дома со всем содержимым. В моем мире по этому приказу было убито до 3 тысяч человек, в большинстве – беднота, низшее сословие. О таких убийствах опричники даже не докладывали царю. А позже по городу прокатились голод и чума. Поэтому я повторял свой ментальный приказ, снова и снова: «Опасность! Новый погром! Немедленно прячьтесь! Спасайте женщин и детей!» Конечно, Тверь слишком велика, весь город накрыть я не смог, но часть жителей все же спас.

Пройдя через Медновский посад, большое поселение в сотню дворов, войско ушло в Торжок. Посад опричники грабить не рискнули, все-таки это вотчина Троице-Сергиева монастыря. Зато в Торжке опричники вновь оторвались, учинив повальные грабежи и убийства. Причем жертвами стали не только боярские и богатые купеческие семьи, но и простые посадские люди. Мой дар быстро рос, я с каждым разом раздвигал границы своего ментального воздействия, но обуздать всю кровавую лавину было не под силу. На расстоянии действовать очень трудно, и концентрация порой срывалась. Все же мне удалось закрыть от глаз опричников словно мороком спрятавшихся в нескольких амбарах женщин с детьми.

И всё же безумие опричников росло словно на дрожжах. Несмотря на мои приказы, они срывались с поводка и на всей протяженности дороги в Новгород вновь и вновь убивали. Какую-то часть территории мне удавалось перекрывать своими приказами. Я выстраивал ментальные щиты вокруг выселенных ранее псковичей и новгородцев. Их и так уже выгнали из своих родных домов. На Бежецкой пятине, куда я не дотянулся, было убито 4 помещиков.

И вот мы подошли к Новгороду, который встретил нас зловещей тишиной. Час икс настал. 2 января 1570 года город захвачен и блокирован, казна опечатана. Вечером 6 января в Новгород приехал Иван Грозный, мы остановились лагерем в Городище – древней княжеской резиденции неподалеку от города. Я эти дни демонстративно отдыхал, восстанавливая и накапливая силы. Скоро мне понадобится невероятное количество ментальной энергии и, предчувствую, попросту физических сил.

Новгород – город большой, опричников много, Грозный непрошибаемый – моих сил может не хватить. Впрочем, я заметил, что мои способности с каждой новой отдачей ментальных сил растут. И восстанавливаюсь я с каждым разом быстрее. Вот так – ты помогаешь людям, спасаешь их жизни, и потраченные силы сторицей ко мне возвращаются, расширяя мой резерв. Поэтому я отдыхал.

В воскресенье 8 января царь торжественно въехал в Новгород, мне было велено сопровождать его. При этом я то и дело ловил на себе царские все еще недовольные, подозрительные взгляды. Он явно не забыл мою дерзость в Клину. В этот день я был верхом на Вороном, оставив Сокола в лагере. Царь восседал на своем мощном угольном жеребце Громе. Конь, чувствуя грозовое настроение всадника, тоже был не в духе. Однако отец не позволял ему очень уж своевольничать, жестко диктуя ему свою волю. Потому Гром двигался словно сжатая пружина, прижимая уши и хлестал себя хвостом по крупу. Мой Вороной, чувствуя мою ментальную волю, лишь косил глазом на сердитого собрата. На волховском деревянном мосту, что соединял Софийскую и Торговую стороны, нас встретили архиепископ Пимен и другие священники с иконами и крестами.

Я с сожалением смотрел на бледного архиепископа. Он еще не верил, что его участь предрешена. Ведь он преданный сторонник отца, имевший на него немалое влияние, и только безумец Грозный мог поверить в его предательство. Воистину, чем чудовищнее ложь, тем быстрее в нее верят. Для Скуратова убрать конкурентную фигуру масштаба Пимена – главная задача для прорыва к власти.

Ну и грабеж богатейшей новгородской епархии – немалый стимул. По мнению Малюты, если Пимен объявлен изменником, то грабеж церквей – это уже не святотатство, а изъятие изменнического имущества. Опричнина уже стала огромной силовой структурой, которая постоянно нуждалась в новых землях и деньгах. Большая часть Руси уже разграблена, а тут – богатейший Новгород, веками копивший богатство. Вот только даже безумцу Грозному нужен был предлог, чтобы начать грабить собственный город. Отсюда – обвинение в государственной измене.

– Здравствуй, царь-государь и великий князь Иван Васильевич, – пытаясь осенить царя крестным знаменем, склонился перед ним Пимен. – Прими от нас недостойных честный крест и благословение.

– Не приму я благословение от тебя, изменник. Как смеешь смотреть мне в глаза, пес смердящий! – гневно рявкнул отец, резко останавливая коня.

– Государь, чем я прогневал тебя, о чем говоришь ты? Я не ведаю за собой греха такого, – побледнев, со страхом отвечал архиепископ.

– Не знаешь? А кто грамоты писал королю польскому, кто хотел Новгород и Псков отдать под руку иноверцам, а меня извести и престол наш царский отдать князю Владимиру Андреевичу? – ярился царь, свирепо потрясая кулаком.

– Нет, нет, царь-государь, клянусь богом и крестом животворящим, не помышляли мы о таком, то клевета врагов наших… – Пимен не помнил себя от страха и отчаянно крестился, упав на колени.

– Врешь, владыка! – гаркнул взбешенный Грозный. – Найдена грамота изменническая за божницей в Святой Софии, и подписи там ваши стоят! А теперь служи обедню, как полагается, а после – царский суд тебе, изменник, будет.

А дальше около месяца продолжались дознание и пытки. Главными обвиняемыми стали приказная администрация во главе с боярином Даниловым и престарелый архиепископ Пимен, в результате лишенный сана и сосланный в Никольский Веневский монастырь под Тулой, где через год скончался.

Был казнен боярин Василий Дмитриевич Данилов, с которого и начался, по-видимому, весь этот «заговор». Точно сказать не могу, у меня не было доступа к находящемуся в застенках Малюты боярину. Но кое-что я извлек из сознания самого Малюты и части его ближайших опричников.

Все случилось из-за служивших у боярина литовских пленников-пушкарей. Они попытались бежать на родину, но были пойманы и казнены, а при этом оболгали боярина. Тот в жестоких пытках сознался в измене, чего от него и требовал Малюта, да еще оговорил других. Эти бояре – Григорий Вороной-Волынский, князь Андрей Бычков-Ростовский, Василий Бутурлин, то есть представители круга старомосковского боярства – были казнены. Перед казнью я заглянул в их головы, что ж, многие из них действительно подумывали о побеге к полякам.

Еще долгую неделю Грозный самолично ездил по окрестным монастырям, изымая церковные сокровища. С храма Святой Софии по приказу царя были сняты Васильевские ворота и перевезены в слободу.

А потом он приказал разгромить посад.

Я сидел на Вороном, мрачно глядя на то, как опричники устроили садистский погром города. Даже при том, что я ментально накрыл большинство опричников своим жестким приказом – не трогать женщин, стариков, детей, монахов. За моей спиной стояли мрачные наставники и Ванята, с ужасом смотревший на происходящее. Другой мой жесткий приказ «Опасность! Прячьтесь!» накрыл лишь часть города, на весь меня не хватило. В городе было около 30 тысяч жителей – скольких я смогу сегодня спасти?

И все же опричники убивали и убивали, вседозволенность и кровь застила глаза и, возможно, аннулировала или притупляла мой приказ. Просто ждать и надеяться, что кого-то не тронут и пощадят?

Голод из-за уничтоженного продовольствия и вспыхнувшая эпидемия чумы усугубили бы ситуацию в Новгороде, как это было в моем варианте истории. Простой протест сейчас вызвал бы в царе только гнев, моих способностей повлиять на него не хватало, и я мог только молить пощадить хотя бы женщин и детей. И все же молчать? Не могу!

Решившись, я резко спешился, а Ванята забрал повод Вороного. Вот он, мой Рубикон! Или я сейчас смогу помешать злу, идущему от царя, или мое пребывание в этом мире напрасно.

– Государь, я прошу пощады для женщин и детей Новгорода. Пожалей их, ради памяти матери моей молю, – воззвал я, вкладывая все возможные силы в ментальный удар, чтобы достучаться до царя. – Твое право карать изменников и знать, что принимала предательские решения. Но при чем тут невинные женщины и дети? Они не ведали злых помыслов изменников, смилуйся над безвинными. Отец! Неужели ты готов погубить весь город, посадских людей, что к власть предержащим отношения не имеют. Ведь это твой город, государь! – крикнул я в исступлении. – Твой! А ты сам его уничтожаешь! Ежели земля наша обезлюдеет, государство твое ослабеет на радость шведам и полякам. Останови своих опричников, государь, они ведь уже дикие звери, почуявшие кровь, а не люди! – заорал я уже изо всех сил.

Царь Грозный, резко обернувшийся ко мне при первых же моих словах в порыве вспыхнувшей бешеной ярости и уже было замахнувшийся в мою сторону посохом, вдруг замер, глядя на меня округлившимися налитыми кровью глазами.

Я стоял, крепко упершись обеими ногами в землю, стараясь не согнуться под его бешеным ломающим взглядом, и упрямо удерживал этот зрительный контакт и мой еще действующий ментальный приказ: «Слушайся меня, только меня! Ты подчиняешься мне!» Сколько прошло времени, пока мы ломали друг друга взглядами?

И вдруг царь как-то сник, медленно отвернулся от меня, опуская посох, и приказал Афанасию Вяземскому, находящемуся рядом с нами, отправить опричный отряд с наказом отпустить женщин и детей «по велению милостивого царя». Затем вызванным «из всякой улицы по человеку» было объявлено царское прощение.

– Хотя бы кого-то из женщин и детей мне удалось отстоять, – думал я, не чувствуя себя, ментальное истощение мгновенно сказалось на всем самочувствии.

Мне как-то резко поплохело, меня повело. Паршиво. Ошалевшие от страха «дядьки» и до смерти перепуганный Ванята перехватили меня под руки, уводя подальше от места ментальной схватки с царем. Мой Вороной сам потянулся следом за нами.

Ванята помог мне добраться в отведенные мне покои, и я просто отрубился в каком-то адском забытье. Мне мучили страшные кошмары, в которых горел Новгород и все люди в нем, а я стоял посреди города и ничего не мог изменить. Пришел в себя я только на следующий день к вечеру, и, надеюсь, я не выгорел, как это говорится у магов в фэнтези. Через несколько дней я обрадовался, обнаружив, что мои способности не пропали и даже увеличились. Я словно перешел на новый уровень – сейчас определенные действия давались мне легче, и я мог контролировать теперь людей на гораздо большей площади и продолжительнее по времени.

И да, царь теперь также попал в ментальное подчинение, хотя сил на него уходило немало.

20 февраля царь прибыл в Никольский монастырь на Любятине. Пскову царь поначалу готовил ту же страшную участь, что и Новгороду. Но мое влияние заставило его ограничиться казнью нескольких псковичей (до 40 детей боярских, двух приказчиков и одного подьячего) с конфискацией их имущества. Разумом я понимал, что уничтожение экономического могущества Новгорода было необходимо Грозному для финала объединения страны под властью Москвы. Но как часто после этого безумного похода я видел кошмары о происходившем в Новгороде.

А дальше, как я помнил по своей истории, должны последовать уже разборки между самими опричниками. В моем мире из верхушки уцелел только хитрый Малюта Скуратов, убиравший конкурентов влияния на царя. А сам Скуратов мне никогда не нравился – жестокий без нужды, пронырливый, «верный пёс» царя, да, но лишь ради себя и своей личной выгоды. От одного из мелких опричников, вероятно, по наущению Скуратова, поступил донос на Вяземского – якобы он предупредил о готовящемся наказании новгородских заговорщиков. К тому же царь же уже разочаровался в своих опричниках, отчаянно жалея, что необдуманно дал им так много власти и даже опасался их. Поэтому мне было понятно, что он начнет убирать их.

Изменившееся отношение царя ко мне, его отчаянный страх ощущалось теперь даже без ментальных способностей. Он прикладывал все усилия, чтобы отныне не оставаться со мной наедине. Подпитываемый Малютой страх перед заговорами выжег в нем последние крупицы доверия ко мне. В последнее время я заметил, что царь не доверял даже Захарьиным, вероятно, опасаясь их влияния на меня. Опасаясь, что они втянут меня в придворные разборки, он удалил от меня многих родичей моей матери. Понимая, по какому тонкому льду хожу, я старался не лезть на рожон, старательно продолжал учебу, с головой ушел в производство сапропеля. Радостным известием для меня стало сообщение, что у Василия и Маришки родился сын. Пацанчика назвали Андреем.

Сейчас я хотел вновь вмешаться в историю страны и спасти тех, которые были мне нужны – умнейшего думного дьяка, талантливого дипломата Ивана Висковатого и честолюбивого, но преданного стране князя Афанасия Вяземского. На них также немало крови невинных жертв, но они могут и должны служить стране и мне. Я был просто в этом уверен! Касательно Вяземского – ему грозила гибель, думаю, еще и потому, что он оказался невольным свидетелем моей ментальной схватки с царем в Новгороде, когда я подчинил отца своей воле. Но мое ментальное внушение царю о необходимости не трогать Висковатого, Вяземского и его родича печатника Никиту Фуникова подействовало. Грозный лично вычеркнул их имена из списков обреченных, и эта троица уцелела, но опала им все равно грозила. Малюте Скуратову пришлось очень сильно поумерить свои аппетиты и довольствоваться мелкой сошкой. Выполнить задуманное я смог, хотя сил на царя потребовалось столько, что я вновь потом отлеживался сутки. В результате, 25 июля на «Поганой луже» погибли отец и сын Басмановы, этих в обвинениях в связях с заговорщиками я спасать не стал, и несколько опричников уровнем пониже.

Опричный поезд на сотне аргамаков вылетел из замка на Никитской. О предстоящей казни глашатаи объявили пару дней назад, с приказом посадским людям, купцам и ремесленникам явиться в обязательном порядке. Поэтому городские улицы встретили нас пугающей тишиной: мужчины поневоле двинулись к Китай-городу, но женщины и дети забились в дома, боясь высунуть нос. Я ехал на Вороном по правую сторону отца, чувствуя его страх больного тирана, которому везде чудились заговоры и предатели. Понимал, как хочется ему сбежать от меня, поближе к ехавшему слева от него Скуратову, потому жестко контролировал его волю. Не позволял унизить меня публичным недоверием на глазах у его опричников и слуг. Скуратов же подсознательно, звериной чуйкой, понимал наши изменившиеся отношения, хотя не понимал причины.

Мы проехали мост и свернули к Мясницким воротам. Я знал, что «Поганая лужа» – то, что в петровскую эпоху станет называться Чистыми прудами. И в моей памяти сохранилась гладкая вода пруда с горделивыми белыми лебедями и суматошными рыжими утками-огари, которые постоянно выпрашивают хлеб у прохожих и гоняются друг за дружкой. Неоновые вывески кафешек и плавучий «Шатер». Сколько раз мы приезжали сюда семьей, сколько раз я назначал свидание Марине у памятника Грибоедову, что в задумчивости наблюдал за зумерами, скейтерами и прочими экстремалами. Укрывшись под вековыми липами, уличные музыканты играют все: от старого русского рока до фолк-рока и инди-музыки, и, конечно, незабываемый тальковский хит. Мы катались с Мариной на «Аннушке», лодках, любовались «Поющим журавлем», наблюдали за работой художников, рассматривали фотовыставки под открытым небом. И не раз мы приезжали сюда зимой, чтобы покататься на коньках! Это было наше счастливое время и моя счастливая жизнь.

Сейчас же меня пробил другой экстрим: на жутком контрасте с яркими зумерами – черные кафтаны опричников, скрывающие их такие же черные, кошмарные души. Зловонный запах от заросшего бурой тиной болота, куда мясники десятилетиями сливали кровь и сбрасывали отбросы, обрушился на меня подобно мощному удару в грудь, под ложечку. Я едва не потерял контроль над волей царя. Смердящее болото, словно из преисподней, деревянные помосты. Садистские фантазии больного мозга Грозного были жестко ограничены мной. Если в моей истории у болота стояли виселицы, столбы, к которым привязывали людей, предназначенные стать живой мишенью и чаны с кипятком, то сейчас Грозный, под моей ментальной волей, велел ограничиться помостами, где рубили головы, и виселицами. Заставить его отказаться от казней вообще не удалось, упирался, безумная зараза. Но женщин и детей я отстоял и трогать не позволил.

– Начинай, Малюта! – яростно приказал царь.

Почти три сотни человек было выведено на казнь, большую часть из них царь помиловал, отправив в заключение, но более сотни было казнено. Он сам наблюдал за проведением казней в Китай-городе, и я был вынужден смотреть на этот ужас. Ладно хоть, сам в руки копье и топор не брал, как Петр Великий, и меня не принуждал. На этот контроль ушло немало моих ментальных сил.

Младший из сыновей Басманова, смазливый красавчик Федор, бывший столько лет его любимцем, был отправлен в монастырь на Белоозеро, где вскоре умер. Меня удивляли и сердили эти отношения, возможно, это было еще остаточное влияние прежнего царевича. Слишком близкие, но при этом никаких «голубых» отношений между ними не было. Впрочем, от опалы Басмановых это совершенно не спасло.

После этого кровавого действа пришлось ехать на молебен в домовой церкви Опричного дворца, на котором Грозный с опричниками молились с благодарностью за избавление от крамолы. А потом был накрыт пир, на котором и мне было велено присутствовать. Сидели там все еще бледные от ужаса, отлично понимающие свое подвешенное состояние Висковатый, Вяземский и Фуников. Откуда им было знать, что безумный царь не прикажет убить их прямо на пиру? Дьяки вообще были очень удивлены своим помилованием, отлично понимая, откуда дул ветер – от Скуратова, который отчаянно рвался к власти и убирал всех конкурентов. Впрочем, сообразительный Вяземский, перехватив мой пристальный взгляд, кажется, начал догадываться о причине такого необычного милосердия отца. А я наблюдал, как они вынуждены поднимать кубки за здоровье государя.

Рядом со мной и на казни, и на пиру был 13-летний Федор, для хрупкой души которого эти испытания оказались тяжким грузом. Мне приходилось поддерживать и успокаивать брата ментально.

Много вина, летняя жара и жуткое нервное перенапряжение этого длинного дня – дьявольская смесь. Наблюдая за резкими перепадами настроения царя: то возбужденного от радостных мыслей об уничтожении предателей, и требующего плясок от пьяных опричников, то впадающего в мрачную меланхолию, я гадал, чем закончится эта долгая безумная ночь. А потом произошло то, чего не было в моей истории – после казни опричников, в эту ночь на 26 июля 1570 года, по возвращении в свои покои умер государь Иван Васильевич Грозный. Случайность или карма наконец-то настигла?

Глава 18. Вступление во власть.

В эту ночь меня разбудил мощный рык моих меделянов, спящих у двери покоев. Перебудили псы и всех моих спальников и постельничего, приоткрывшего по моему кивку дверь.

– Трек, Карт, тихо! – рявкнул я, усевшись на постели и решительно подтянув к себе саблю. Мало ли.

Псы, еще раз напоследок громыхнув, утихли, и тогда стала ясна причина ночного переполоха. Один из спальников осторожно приоткрыл тяжелую дубовую дверь покоев, отчаянный стук в которую не был слышен сразу из-за бешеного лая псов.

В мою опочивальню ворвался запыхавшийся оружничий Богдан Бельский, правая рука Скуратова. И рухнул на колено прямо у входа:

– Государь-царевич, беда у нас! Батюшка твой, пресветлый царь… Тяжкий удар его настиг! Упал государь, хрипит и даже слова вымолвить не может. Малюта за тобой немедля послал!

Инсульт?

– Божья воля во всем, – ответил я кратко. – Малюте передай: ворота не открывать, никого на выпускать. И молчи о том, что видел, Богдан. Сейчас ступай в государевы покои. Я скоро буду.

По моему кивку спальники выставили Бельского за дверь покоев, меделяны заняли свой прежний пост. Словно чувствуя резкий поворот событий, они больше не ложились. Пять лет я жил под прицелом множества глаз, теперь за мной будет следить еще больше людей. Нельзя допускать паники и потери контроля. Переход власти должен пройти быстро и решительно.

– Одеваться. Быстро! – приказал я главному спальнику.

Суетившиеся слуги дали мне несколько минут собраться с духом. Обернувшись в красный угол, я перекрестился и замер с закрытыми глазами, попытавшись дотянуться ментально в покои отца. Дотянулся и поразился: разум отца отчаянно штормило, бросая от разрозненных детских воспоминаний и силуэтов умерших жен к недавним событиям жестоких казней в Новгороде и Москве. Последние здравые мысли гасли перед наступающим небытием. Не моя ли вина в случившемся инсульте? Голос, он же Корректор, правда, утверждал, что существует защита от дурака, но меня все же терзало смутное сомнение. Выдохнул, и тряхнув головой, открыл глаза.

Процедура одевания прошла быстро: темный зипун и порты, сапоги, тафья. Прихватив узкий нож с костяной рукоятью в ножнах, я закрепил его на поясе и быстрыми шагами направился в покои к отцу. Следом за мной решительно двинулись мои псы.

У двери отцовских покоев замер заметно побледневший Скуратов. Вчера, когда он собственными руками убивал людей, он ничуть не переживал, но сейчас он терял своего единственного покровителя и трепетал за свою жизнь. И мой жесткий взгляд в его сторону не давал Малюте никакой надежды на продолжение карьеры при дворе. Низко склонился передо мной. Я перешагнул порог, направился к опочивальне, и Скуратов тихонько двинулся следом за мной, на что-то еще надеясь.

В опочивальне было очень душно, пахло свечным воском и благовониями, травами и ртутной мазью, которой мазали ему больную спину горе-врачи. Грозный лежал в постели, неестественно вытянувшись, под легким шелковым одеялом, сейчас измазанным рвотными массами. Багровое лицо, из груди рвется страшный хрип. У изголовья застыл дежурный спальник, держа в руках серебряный ковш с водой, но не зная, что предпринять. А в моей груди шелохнулось какое-то странное чувство жалости к умирающему.

– Поить не смей! Утопишь царя, дурак! – приказал я спальнику. – И принеси чистое легкое одеяло, да оконце приоткрой, только чтобы сквозняка не было.

Я нагнулся к царю и осторожно повернул его голову на бок, позволяя дышать легче. Страшный клекот в груди стих, но из уголка рта потекла слюна. Я взял оставленный спальником ковш и полотенце, опустившись на колено перед кроватью, осторожно протер лицо отца, убирая пот с грязью, пену и рвоту с губ и подбородка. Поднялся, не отрывая взгляда с умирающего. Даже будь я супер-врачом, сделать что-то нереально. Прибежавший спальник забрал испачканное и аккуратно укрыл тело царя чистым одеялом. Опасливо поймал мой взгляд и чуть расслабился – я кивнул.

– Малюта! За врачом и Феодосием, духовником царским, послал?

– Все сделал, государь царевич… Бельский гонцов отправил к Элмесу и нашим лекарям. Скоро будут. И за протопопом… – Скуратов недоговорил, потому что в раскрытую дверь торопливо вошел Феодосий в темной рясе с такой же темной с серебряным шитьем епитрахилью, поверх которой висел массивный крест. Следом за ним двое служек внесли тяжелый ларец с готовым схимническим облачением. Феодосию хватило короткого взгляда на царя, чтобы осознать действительность – царь на пороге смерти. Рука его привычно поднялась для крестного знамения, служки достали ритуальные ножницы для пострига.

Толку от этих шарлатанов-лекарей я не ждал, да его и не было. Все, что Элмесу, по тогдашней медицинской науке, пришло в голову – кровопускание, пиявки, растирания и клизма.

– Если государь наш после твоих ланцетов и гадов помрет, – нарочито спокойно сказал я, – твоя жизнь закончится в чанах на Поганой луже. Скуратов тебя заживо сварит. Ручаешься, что государь после твоего кровопускания на ноги встанет?

Конечно, козлом отпущения Элмесу становиться не хотелось, и он быстро пошел на попятную:

– Государь царевич! Хочу я помочь государю, искренне хочу. Да только прав ты – не могу я гарантировать излечение. Лютая-то болезнь, бессилен я, только хуже могу сделать. На все воля Бога!

– Отступился иноземный волхв, слышишь, отче? – повернулся я к Феодосию. – Не позволю терзать батюшку в его последние часы. Начинай чин, отче. На все воля Божья.

Царь прожил еще несколько часов, уйдя из жизни на рассвете. Как томительно тяжело тянулись эти часы, хрипящее дыхание царя становилось все реже и тише, почти заглушаясь монотонным голосом Феодосия, читавшего канон на исход души. Отец успел принять великую схиму, что даровало прощение грехов, с именем Иона. Я стоял у отцовской постели, склонив голову, слушал заупокойные тексты и понимал, что мое время пришло. Грозный ушел, забрав с собой целую эпоху. Мне было 16 лет, и я стал новым русским царем после 5 лет пребывания в этом теле.

А мне нужно было сообщить скорбную весть брату Федору. В его покои я и направился. Он ждал, уже полностью одетый, ведь еще несколько часов назад его «дядька» принес ему сообщение об ударе, настигшем царя. Федя молился, стоя на коленях перед образами в своей опочивальне, судорожно сжимая в руках четки и истово отбивая поклоны. Там же были его воспитатель и спальники, повинуясь моему взгляду, они быстро исчезли за дверью. Федор вздрогнул, вскинув на меня мокрые ресницы и поднялся:

– Ваня… жив ли батюшка?

Я притянул к себе дрожащее тело брата, крепко обняв его за плечи одной рукой, гладя другой по вихрастой голове и накрывая его ментальным успокаивающим щитом.

– Мужайся, братец, – тихонько, на ухо брату сказал я. – Отмучился наш батюшка. Вдвоем мы с тобой остались, Федя.

Пацан горько заревел, частично оплакивая отца, которого искренне любил, несмотря на его непредсказуемый и жестокий нрав, частично из него выходил сковывающий ужас, с которым он жил всю свою недолгую жизнь, ведь только в церкви и на колокольне он чувствовал себя в безопасности. Ну, и еще сейчас, в моих крепких братских объятиях.

– Ваня, успел ли батюшка покаяться? – спросил он, вытирая мокрый нос. – Сколько крови невинной-то пролил он. Простит ли его Господь?

– Господь милосерден. Принял батюшка ангельский образ перед кончиной, Федя. Схимником Ионой отошел, и теперь суд Божий его ждет, – мягко отозвался я, вытирая мокрые щеки брата.

– Ваня, неужто теперь бояре земские снова вернутся. Никак опять измену замыслят?

– И с боярами справимся, брат. Мы вместе – мы сила. Не бойся ничего.

– Боюсь я, Ванечка, псов Скуратовских боюсь… – тихо признался пацан. – Коли нет больше батюшки, кто же удержит их в узде?

– Не бойся, брат, справлюсь я с ними. Я тебя в обиду никому не дам.

И мы еще долго сидели, держась за руки и разговаривая. Я позволил брату выплакаться полностью, чтобы с горечью слез ушел весь годами копившийся негатив, заменяя его состоянием покоя и доверия ко мне.

Гонец-опричник с сообщением о смерти царя был немедленно отправлен к митрополиту Кириллу. Я продиктовал писцу следующее послание: «…с прискорбием и слезами возвещаем тебе, отче, о воле Всевышнего…почил в бозе наш родитель и государь… Иоанн Васильевич. Земной путь его завершился, и ныне предстал он перед Страшным судом. Молим тебя, пастыря и духовного отца нашего… вознести всею братией усердные молитвы об упокоении души новопреставленного раба Божия Иоанна… Ныне же, по Божьему изволению, приняли мы родительский скипетр и венец Российского царствия. Уповая на милость Божию, смиренно просим твоего святительского благословения и молитв о нашем здравии. Даруй нам, отче, мудрость и духовную крепость, чтобы управлять православным народом, блюсти веру истинную и хранить державу нашу от врагов видимых и невидимых. Мы, по примеру прародителей наших, обещаем чтить святую церковь и слушать во всем твоего благословения. Обо всех делах известим тебя вскоре лично».

Я же понял два факта, во-первых, что в реальном раскладе сил даже внутри страны, не говоря уже о внешнеполитических делах, я плохо ориентируюсь. Во-вторых, до сих пор я двигался в фарватере действий отца, а теперь мне предстоит рулить самому и отвечать за это самому. Мне предстояло много работать – физически, умственно и ментально.

Публично осудить действия Грозного я никогда не смогу, придется исправлять то, что возможно. И, все же, результаты его деятельности огромны – Московское государство выросло в 4 раза, присоединив Казань и Астрахань, открыв доступ к Каспию и, соответственно, к Персии, Индии и Китаю. Отодвинулась наша южная граница, новые рубежи охраняло созданное при царе донское казачество. Присоединена Сибирь, в состав державы вошли нерусские народности, и Россия стала многонациональным государством.

Утром первым делом надо привести себя в порядок, надев траурную темную одежду, потом – встретиться с митрополитом Кириллом. Встреча с митрополитом произошла в его покоях Митрополичьего двора. Кладу крест на иконы и склоняю голову, прося благословения. Тогда заговорил митрополит, перекрестив меня:

– Благословение Господа на тебе, благоверный царь! Тяжкое бремя возложил на тебя Всевышний. Преставился государь наш Иван Васильевич, осиротело царство Русское. Готов ли ты принять венец и править по закону Божьему и правде, чадо мое духовное?

– Отче святой, – склонив голову, отвечал я, – я уповаю на милость Господа. Управим мы суд и правду в царстве моем. Благослови меня, отче, на царство.

– Благословляю, государь Иван Иванович! Да укрепит тебя господь, ты отныне – защитник православных, заботься о душах своих подданных. Защищай пределы державы от ворогов видимых и невидимых.

– Я клянусь, отче, блюсти заповеди Господни, править по чести и оборонять от ворогов государство наше.

Затем была встреча с дьяками Дворцового приказа. Процедура похорон была уже давно отлажена – изготовление гроба, омовение и облачение тела в монашеское одеяние. Круглосуточная панихида у гроба, который охраняли верные опричники во главе со Скуратовым, в Благовещенском соборе. Прощание с царем бояр. Очередность похоронного шествия была определена боярской комиссией.

Помимо этого, пришлось срочно решать вопрос со срочным погребением казненных на Поганой луже. Ведь они были брошены там по приказу Грозного на растерзание собакам и птицам. На июльской жаре! Мой приказ «Тела отдать семьям и похоронить по-христиански» стал для москвичей началом эры милосердия. Тех же, у кого не осталось родственников, похоронили в общей могиле в Андрониковом монастыре, на левом берегу Яузы, монахи которого славились тем, что истово молились о неприкаянных душах. Ну, а собирать и хоронить тела будут сами палачи – опричники.

Выслушав мой приказ, Скуратов попытался противиться:

– Государь, да ведь они же изменщики! Батюшка твой повелел казнить их!

– А ты не глупи, Малюта! – отвечал я обстоятельно. – Батюшка принял великую схиму, став монахом Ионой. А монах должен прощать своих врагов, чтобы пред господом чистым предстать. Я, сын его верный, батюшкин долг милосердия перед Господом закрываю.

– Понял, государь… Истинное слово молвил, святое дело сотворишь, – и Малюта низко склонился передо мной.

– Иван Михайлович, – повернулся я к Висковатому, стоящему рядом, когда Малюта ушел, – прикажи дьяку отвезти настоятелю Андроникова монастыря сто рублей серебром. Всех казненных быстро переписать в сборный Синодик. Сорокоуст по ним служить с сегодняшнего дня, истово, не ленясь. И присмотри за Малютой, как бы его опричники тела в болото не побросали. Поторопись.

Висковатый, старый циник-дипломат, чьи губы дрогнули от едва сдерживаемых эмоций, упал передо мной на колени:

– Спаситель, царевич… Бога за тебя все оставшиеся годы молить буду.

– Поднимись, Иван Михайлович, полно. Только не езди туда один, возьми дьяков и сотни две стрельцов в охрану. Мало ли. Сам-то Малюта не посмеет нарушить мою волю, а его псы на многое готовы.

– Все исполню, пресветлый государь, в точности, – выдохнул он, крестясь на иконы в красном углу. – Святое дело ты творишь. Богом клянусь, все тела захоронены будут с честью, ни одна душа неприкаянной не останется.

И он умчался выполнять мой приказ, позабыв о своих болячках.

На третий день после смерти, царь Иван Васильевич Грозный был погребен в белокаменном саркофаге в алтарной части Архангельского собора Московского Кремля. На церемонии отпевания, которое провел митрополит Кирилл, и погребении присутствовали я и брат Федор, наши наставники, некоторые члены боярской Думы, высшие церковные иерархи. Хоронили его в монашеском куколе и мантии с крестами. По усопшему царю были проведены все необходимые церковные службы.

На поминальном пире я сидел в отцовском кресле, под образами, в простой без украшений темной одежде, и наблюдал за боярами, прислушиваясь к их мыслям – радостным, что они выжили в этой мясорубке опричнины и настороженно-осторожным по отношению ко мне. Плохо они знали меня и не понимали, чего от меня ждать. Я буду не менее тверд в своих решениях, чем Грозный, но другими методами.

На столы подавали кутью, сыту, блины, густой кисель. Поскольку Иван Грозный умер гораздо раньше, чем в моей истории, он не успел раскаяться в содеянном и составить «Синодик опальных» – списки казненных и убитых по его приказу людей. Это сделаю я. Также по монастырям будут разосланы денежные вклады для поминальных служб по убиенным, упомянутым в списке, и трапез.

А за упокой души самого Грозного будут служиться регулярные панихиды. На третий, девятый и сороковой дни и в годовщины смерти при дворе и в монастырях пройдут поминальные пиры с традиционной едой – кутьей, блинами и пирогами.

Митрополит встал, и на него устремились все взгляды. Он начал зачитывать духовную грамоту Ивана Грозного. В моем мире царь умер гораздо позже, но суть завещания, наверно, та же. Я слушал внимательно и раскладывал для себя по полочкам.

Во-первых, обращаясь к Богу, царь признавал свои грехи, оправдывая опричнину необходимостью защитить государство.

Во-вторых, самодержавная власть целиком и полностью переходила ко мне. Федор получал свой удел – города Ярославль, Суздаль, Волок Ламской с селами, и должен быть во всем в моей воле.

В-третьих, нам с братом завещано жить в мире, прислушиваться к советам Думы и заботиться о народе.

Следом началась церемония присяги в Успенском соборе – брат Федор и Василий Старицкий, князья, бояре и духовенство приносили мне клятву верности. Церемония на весь день. Во время произнесения клятвы они целуют крест, кладут левую руку на Евангелие, а правую руку поднимают вверх – призывая Бога в свидетели. Все давшие клятву подписывали крестоцеловальную бумагу с записью. Для некоторых бояр, в верности которых я сомневаюсь, письменные гарантии дают его поручители из других знатных родов. Впрочем, воспользовавшись наличием в доступе большого количества народа, я ментально почистил присутствующим мозги. Отныне я для всех – законнейший государь, а они – мои преданные подданные. Удобно, что сказать. Для простого народа был оглашен текст присяги: служить верой и правдой, хранить верность, доносить о заговорах и прочие разумные слова на площади при стечении большого количества пришедших. Люди подходили к аналоям с крестом в главных храмах, повторяли текст за дьяком и целовали крест. То же самое будет вскоре происходить по все стране.

Мои приближенные – бывшие наставники Василий Андреевич Сицкий и Василий Петрович Яковлев-Захарьин, удаленные прежде отцом, снова были при мне, уже в качестве, скорее, советников. Приблизил я также к себе брата матери Никиту Романовича Захарьина-Юрьева. Ему было около 50 лет, он неплохой дипломат, участник переговоров с литовскими посольствами. В прошлом году он был назначен вторым воеводой полка правой руки и товарищем князя И.Ф. Мстиславского на «польской украйне». Но в мае этого года во время разорения крымскими татарами Рязани (Переславль-Рязанский) отец оставил его в Москве. Его старший сын Федор, одних со мной лет, был неплохо образован и часто в эти дни составлял мне компанию в верховых прогулках. Висковатый и Вяземский, в головах которых я вновь внимательно покопался, также в фаворе, приоритет государства и меня лично подтвержден.

На следующий день после похорон 13-летний брат Федор обратился ко мне с просьбой дозволить ему уйти в монастырь по достижении канонического возраста 17 лет. Нет, я знал, что брат давно подумывает об этом, и отец часто повторял, что Федор «более для кельи, нежели для власти державной рожденный». Брат большую часть времени проводил по святым местам и нередко сам залезал на колокольни трезвонить. Он был невысокий, гораздо ниже меня, плотненький, лицом похожий на отца. Но я был не готов к такому решению его судьбы сейчас, не в переломный момент междуцарствия. И я просил его обождать и еще раз обдумать свое решение.

Я же действовал по плану, который разработал, узнав о неожиданной смерти Грозного.

Первый пункт – похороны – был выполнен. В следующих пунктах плана значилось: решение вопроса с опричниной и возвращение в Москву, война с Крымским ханством, которое в последние пару лет вновь участило набеги на наши южные земли, и проблема Ливонской войны. И, конечно, венчание на царство с необходимой для династии женитьбой.

Девственником я не был, еще в 14 лет у меня появилась 15-летняя Машка, из сенных девушек. Русоволосая хохотушка, стрелявшая в меня своими серыми глазами, однажды вечером попалась мне под руку, тогда все и случилось. Долго отказывать, ежели мне так настойчиво строят глазки, я не буду. Хотя бастарды мне ни к чему, с этим я справляюсь, а придет время мне жениться – Машу нужно будет выдать замуж подальше, приданое ей выделю. И все же, размышляя о необходимой женитьбе, я часто вспоминал свою девушку Марину, ее голос и веселый нрав.

Еще в марте царь Иван Грозный выдал каперскую бумагу датчанину Карстену Роде, который купил на царские деньги корабль и до сентября 1570 года охотился в Балтийском море против шведских и польских купцов. Я знал о его предстоящем аресте датчанами и заблаговременно отправил к нему гонца с предупреждением об осторожности.

После похорон я ненадолго вернулся в Александровскую слободу. Она выросла за эти годы. Еще в 1568 году в нее переехали царская книгописная палата, а в прошлом году – типография, в которой в дальнейшем печатали книги ученики Ивана Федорова – Андроник Тимофеев Невежа и Никифор Тарасиев. В моем мире эта типография выпустила только одну книгу – «Псалтырь» 1577 года. Вероятно, я оставлю Невежу в слободе и попробую занять его печатанием не только церковной, но и светской учебной литературы, например, учебников.

Написать учебник по арифметике, что ли? А то Магницкий родится только через сто с лишним лет. В принципе, это идея! Учебник стоит создать из 2 частей: основные правила сложения-вычитания, умножения-деления, дроби на конкретных примерах и затем – собственно задачник. И, да, пора ввести десятичную систему исчисления и арабские цифры для математических задач. Как выглядел учебник Магницкого, не знаю, но мне такой масштабный учебник и не по зубам написать, да и времени у меня немного. Можно попробовать привлечь в помощь Федора Захарьина. Зато теперь своя бумага есть, хотя мельница Савинова еще не вышла на крупный уровень. Я остановился в своих прежних покоях, не было смысла переезжать в царские. Все равно скоро уеду в Москву.

И я, наконец, нашел время вновь ненадолго заглянуть в знаменитую библиотеку Ивана Грозного. 5 лет назад отец перевез из Москвы библиотеку, оборудовав для нее новое подземное хранилище, в котором я побывал только один раз. Впрочем, где хранились ключи, я знал, и секретный режим оборудованных там ловушек помнил. Правда, в последний год дюже подозрительный царь планировал перевезти книги в Вологду, где строил укрепленную резиденцию.

В один из дней, забрав ключи, в сопровождении нескольких охранников-рынд я отправился на изучение библиотеки. Оставив своих охранников у первого входа, где стояла охрана из опричников, я двинулся по наклонному ходу дальше. Обошел пару ловушек, спустившись по ступеням в середине пути и дальше вновь идя по узкому коридору. Открыл еще одну внутреннюю дверь. И вот, наконец, я оказался в библиотеке. Библиотека располагалась низко под землей. «Какая же здесь глубина, метров 10 или 20», – подумал я. Впрочем, с собой я принес подсвечник и кресало и зажег свечи. У самого входа я снова увидел высокий кованый светец с лучинами. Осмотрев помещение, я задержал взгляд на приманке для мышей, печи, скамье со столом. И, подойдя к столу, вновь восхитился: «Да, отец все продумал».

Нагнувшись к первому сундуку, я открыл ключом поменьше навесной замок и откинул, не без труда, крышку. Внутри сундук был обит плотной тканью, книги, обернутые холстом, были переложены сухими травами. Я достал верхнюю книгу и, перенеся ее на стол, осторожно развернул.

Перед мной лежало великолепное издание в кожаном переплете с серебряными уголками и застежками. Я уселся и открыл книгу. Это была рукописное произведение на латыни. Вчитавшись, я понял, что это «Жизнь двенадцати цезарей» Светония, начиная с биографии Юлия Цезаря. Похоже, что сведения о легендарной библиотеке Грозного не такие уж и мифические. Читать в таких условиях было, конечно, неудобно, да и времени у меня не так много. Возможно, буду уносить по одной книге в свои покои.

Я начал разбирать остальные книги я первом сундуке. Их оказалось более двух десятков, все рукописные, какие-то форматом побольше, другие поменьше. Я аккуратно уложил все обратно, отложив для себя на стол Светония. Открыл следующий сундук – среди прочих здесь были «Комедии» Аристофана и «Энеида» Вергилия, которые я смог идентифицировать. В третьем сундуке – незнакомые мне летописные своды, в четвертом, помимо других изданий, я обнаружил несколько папирусных свитков, но разворачивать их не стал, они даже на вид весьма хрупкие. Возможно, это «История» Тита Ливия. Рядом лежала внушительная стопка листов пергамента. В пятом сундуке находились какие-то географические атласы и юридические сборники. Оставшиеся два сундука я открывать не стал, поняв, что пора возвращаться. Убедившись, что в порядке, я прихватил свой подсвечник и вернулся со взятой с собой книгой во дворец. Вечером, хорошенько рассмотрев книгу Светония и поразмыслив, я решил для себя найти еще раз время порыться в этой библиотеке. А вообще ее придется вновь перевозить в Москву. Но надо сначала подготовить все в схроне под Тайницкой башней.

На сороковой день после смерти отца боярская Дума определила дату венчания меня на царство – через пару месяцев, на воскресенье 1 ноября 1570 года. А пока что я планировал переехать окончательно в Москву, объявить об окончании опричнины и ввода нового титулования.

Потому еще одна встреча с Висковатым и Андреем Щелкаловым касалась чеканки серебряных монет с моим именем.

– Садитесь, дьяки, – я указал рукой на широкую лавку у стола.

Выждав, пока они уселись, продолжил.

– К ноябрю, ко времени моего венчания на царство, Московский денежный двор должен выполнить новые маточники. Пора чеканить деньги с моим именем, но намерен я поменять отцовский титул.

Я взглянул на Щелкалова, быстро вытащившего из рукава свиток и писало. А Висковатый собранно кивнул:

– Выполним твой приказ, государь. Как писать велишь?

– Божией Милостью Царь и Самодержец Всея Великия России Иоанн Иоаннович, – озвучил я свой будущий титул, четко проговаривая каждое слово, и кивнул удивленному Щелкалову: – Записывай, Андрей, в точности. С двумя буквами «с», не ошибись. Так будет звучать полный титул.

Дьяки переглянулись.

– Великия России? – протянул Висковатый. – Греческое слово это, государь, книжное. Весомо звучит. Но на деньгах предками заповедано чеканить «Всея Руси». Зачем же менять то, что за века прижилось?

– «Русь» – родное уху и сердцу нашему слово, – согласился я. – Батюшка мой царский титул принял. Вот только, Иван Михайлович, пора нам на следующий уровень подниматься! Верно ты говоришь, что слово сие из Царьграда пришло. Оно вполне понятно Литве, шведскому королю и прочим государям европейским. Мы ведь на каких языках с ними говорим: на латыни, на греческом! Европейские монархи нас за равных не считают, зовут герцогами Московии! Так вот отныне, дьяки, – и я хлопнул ладонью по столу, – отныне видеть они должны не князя московского, а законного преемника византийских василевсов. Я – государь великой и неделимой России, прежний титул уходит в прошлое. Это политика, Андрей.

– Великое это слово, государь, – согласился со мной, уже убежденный дьяк.

– И Россия должна стать великой страной, Иван Михайлович! Никак не иначе! – отрезал я.

– Надпись длинная получится, государь, – деловито заметил Щелкалов, – на мелкую копейку сложно будет вместить все буквы. Резчикам немало попотеть придется, дабы уложить вязь без ошибок.

– Надеюсь, они справятся, Андрей, хотя придется слова сокращать, – принял я его разумные доводы. – Пусть делают краткий вариант «Б.М. Црь и Смц Всея Вел. России Иван». Главное, название страны должно читаться четко.

– Теперь вот какой важный вопрос у меня к вам, дьяки.

И я высыпал на стол несколько маленьких, похожих на арбузные семечки чешуек из своей калиты.

– Гляньте-ка, дьяки, на наши чешуйки, – ткнул я пальцем в эту странную валюту. –Кривые, края словно обгрызенные, тут Георгий без головы остался, а тут – буквы из батюшкиного титула набок съехали. Ну, какое впечатление подобными деньгами мы производим на иноземцев? Не то, чтобы я был так уж сильно озабочен их мнением, Иван Михайлович, – ехидно добавил я, заметив, как Висковатый открыл рот, намереваясь возразить. – Вот только по деньгам судят обо всем государстве! – припечатал я.

– Андрей, – взглянул я прямо в лицо Щелкалову, – отчего мастера твои на Денежном дворе с глазами не дружат? Почему у нас вес копеек гуляет, словно пьяный ямщик в кабаке? Одна копейка толстая, другая – тощая, словно ее черти обглодали в адском котле. Разница в весе в два зерна! Любой вор края обрежет, а деньгу обратно в оборот пустит. Сравните с немецкими ефимками или польскими деньгами – они правильной округлой формы.

Я встал и прошелся по палате, продумывая дальнейшую речь.

– Батюшку покойного я спрашивал об этом. Объяснил он мне, с какими сложностями бабка моя Елена Васильевна единую копейку вводила. Что ныне чешуйка – гарант чистоты монеты. Что иначе народ решит, будто царь серебро медью, как в Литве делают, разбавил. И торговля встанет, а народ взбунтуется. Что своих серебряных рудников у нас нет. И что на посаде мелкая монетка – первое дело, ведь наши товары дешевы, да и не разменять простому люду крупную монету. И что по изображению на чекане простой народ видит ее номинал: копейку ли, денгу или полушку.

– Верно тебе, государь, покойный царь про то говорил, – отвечал, размашисто крестясь, Висковатый, – чеканка у нас и впрямь быстрая и дешевая. Ведь проволоку серебряную вытянуть да молотом ударить легко, и отходов нет никаких.

– Потому внутренний торг ломать не будем, не враги мы стране своей, – согласился я. – Но для торговли с Ганзой и Англией нужны золотые червонцы и серебряные рубли – приказываю чеканить их с полным царским титулом на одной стороне и двуглавым орлом – на другой.

Насколько я помню, в моей истории в 1571 году Москва была сожжена крымским ханом, потому что опричники попросту не явились на войну. Кроме того, я принял во внимание проблемы в Ливонской войне, обнищание земель, которое привело к бегству крестьян – а следовательно, к необходимости удерживать их силой и дальнейшему усилению крепостничества. Моральный авторитет и легитимность царской власти упали, нравственные ориентиры в обществе ослабли. Теперь мне предстояло жестко разобраться с обнаглевшими опричниками. Мне нужно было определиться, кого из них все же можно использовать, а кого придется казнить. Нет, после пяти лет пребывания в этом мире в обществе Грозного я слабаком не был, и потому решение о казни большей части этих негодяев приму без сожалений.

Я вызвал к себе на ковер Малюту Скуратова. Как бы плохо я к нему не относился, только он мог сейчас почистить ряды опричников, сбившихся в разбойничьи шайки, и представлявших уже огромную опасность для государства. Нужно было срочно уничтожать их, заигравшихся в безнаказанность. За моей спиной стояли рынды и несколько молодых опричников, которых я уже проверил на здравомыслие и адекватность – Ждан и Иван Антроповы, братья Астафьевы и Яковлевы, Иван Булатов, Федор Бутурлин, Семен Суворов, Петр Меньшой Совин, Федор Андреевич Писемский, также князья Василий Иванович Барбашин, Иван Охлябинин по прозвищу Залупа и Дмитрий Михайлович Щербатов. Среди них был и Данила Одинцов – моя первая ментальная «жертва». Они менее других запятнали себя кровью и садистскими замашками, а после моей ментальной обработки станут выполнять только мои приказы.

Высокий и кряжистый Скуратов явился, поклонился низко:

– Чего изволишь, Государь Иван Иванович?

– Своим царским указом я распускаю опричное войско, опричнина отныне объединяется с земщиной. Государство вновь едино, с единым судом для всех. Тебе, Малюта, поручаю прекратить безобразия, творимые в стране от нашего имени. Всех злодеев, что шайками по дорогам рыщут, грабителей и насильников, найти и доставить для суда нашего. Ступай.

В последующие месяцы опричники, часть из которых я лично «просканировал» и признал более-менее «годными», были разосланы по различным дальним полкам, часть неадекватных грабителей была убита на месте при попытке задержания, когда Малюта объявил мой указ, часть особо упертых казнена по обвинению в мародерстве и измене. Малюта выполнил мой указ. Лишь некоторых бывших опричников, таких как сам Скуратов, я перевел в состав «государева двора».

Став царем, я приказал улучшить условия жизни для опального бывшего архиепископа Пимена. Но, уничтожая последствия опричнины, нужно было не потерять те преимущества, которые имелись. В частности, воли удельным князьям и прочим боярам я давать не собирался.

Глава 19. Первые решения. Тайник Вельяминова.

Теперь, когда вопрос с Крымом хотя бы на время решился, пришла пора и для Ливонии. Мне пришлось уже плотно вникать в расклад сил.

Немного предыстории. Сама Ливонская конфедерация, собственно Ливонский орден, 5 епископств и крупные автономные города типа Риги и Дерпта, уже распалась. Ее территории оказались под контролем Польши и Швеции. Польша и Великое княжество Литовское три года назад объединились в конфедерацию Речь Посполитая. Еще в мае мой отец успел подписать с королем Сигизмундом II Августом перемирие на 3 года. В руках Грозного оказалось около 20 ливонских городов, включая Нарву и Дерпт (Юрьев).

После вступления в войну Швеции (1568 год), отец был вынужден отказаться от открытого завоевания Ливонии. Шведы хотят эстонские земли, датчане – острова Сааремаа и часть Курляндии. Отец не ожидал таких масштабов войны. Когда разгромленная Ливония обратилась за помощью к Польше и Литве, перевес сил стал не в нашу пользу. Южную Ливонию заняли польско-литовские войска, а север с Ревелем присягнули шведскому королю.

Теперь мне нужно было вывести из стана врагов Швецию, хотя тут хватает своих сложностей. Я знаю, что первое посольство к отцу шведы прислали еще в 1557 году. Я вспомнил проблему «Кемской волости» из фильма про приключения Шурика и Ивана Васильевича. Эти земли по реке Кемь на берегу Белого моря принадлежали столетие назад жене новгородского посадника Марфе Борецкой, которая потом подарила их Соловецкому монастырю. То есть они безусловно русские, но шведы претендуют на эту землю из-за стратегического выхода к морю, пока что дипломатическим путем, хотя и регулярно устраивают набеги. Кемь – важный перевалочный пункт на пути к Соловецким островам.

Другой затянувшийся вопрос – установление прямых дипломатических отношений Швеция-Россия, а не через новгородского посадника, как было ранее, поскольку Грозный считал королей семейства Вазы ниже себя, «прирожденного государя». Король Эрик предложил отцу союз, и в 1564 году было заключено перемирие. Но затем начались дипломатические скандалы. Сначала умер отправленный царем в 1565 году в Швецию русский тайный посол Третьяк Пушечников. О его смерти царь узнал с запозданием и обвинил, безосновательно, вероятнее, всего, в его смерти шведов.

А отцу всего лишь хотелось жениться на Екатерине Ягеллонке, сестре польского короля Сигизмунда, еще после смерти моей матери, в 1560 году. Как Грозный собирался заключить брак с яростной католичкой – особый вопрос. Но им двигали сугубо политические, прагматические цели: престижный брак с Ягеллонами, стратегический союз с Польшей и Швецией, укрепление позиций на Балтике. Ничего из этого не вышло, Екатерина вышла за Юхана, ставшего королем после свержения Эрика в прошлом году.

Впрочем, я также для себя не решил, что делать с помолвкой Магнуса и княжны Евфимии Старицкой. Придется этот вопрос обсуждать с митрополитом, который настроен резко негативно, хотя и скрывал это перед Иваном Грозным. Проблема вероисповедания серьезна – потому что жених и невеста принадлежали к разных конфессиям.

Затем последовала 2-летняя эпопея посольства боярина И.М. Воронцова в Стокгольме. Вот только шведскому королю было не до русских. Он вел изнурительную войну с Данией. Русское посольство оказалось практически в блокаде, русские суда были ограблены. Ну и, конечно, отец не удержался от симметричного ответа уже следующему шведскому посольству, прибывшему во главе с финским епископом Павлом Юстеном. В результате разразилась дипломатическая «война». Высокомерные шведы требовали переговоров непосредственно с царем. Привело это только к тому, что посольство было задержано в Новгороде и ограблено. Хорошо, что отправить в заключение в провинциальный Муром не успели, как случилось в моей версии истории. Теперь мне предстоит как-то разруливать эту историю.

Я вызвал к себе в кабинет главных дипломатов Ивана Висковатого и Щелкалова, с помощью которых планировал урегулировать эту ситуацию, не теряя лица, и дядю Никиту Романовича Захарьина-Юрьева. Андрей Щелкалов, помощник Висковатого – вполне трезвомыслящий, с широким политическим кругозором, трудоголик и циник. Опытный, еще в 1564 году он был участником встречи с литовским послом Михаилом Гарабурдой в Новгороде. Жаль, Иван Новосильцев отправился послом в Турцию.

Я сидел за своим «кабинетом» – дубовым рабочим столом, откинувшись на спинку кресла, сбоку на скамье устроился дядя. Поодаль за своими столами-пюпитрами разместились двое писцов.

– Здравствуй, государь Иван Иванович. – Дипломаты низко поклонились мне.

– Присядь, Иван, обсудим сложившуюся ситуацию, – кивнул я, жестом приказывая Висковатому занять место на деревянном табурете. Щелкалов встал за его спиной. –Необходимо незамедлительно решить вопрос с задержанными в Новгороде и ограбленными шведскими послами. У них еще и бумаги изъяли? Узнай, как чувствуют себя шведы, нормально их кормить я уже распорядился. Возобновим переговоры здесь, в Москве, если послы будут к этому расположены. К тому же, думаю о возможной личной встрече с королем Юханом – вероятно, в Пскове.

– Шведы готовы целованием креста подтвердить мирный договор и просят, чтобы после заключения мира им разрешили вернуться домой. Хотя покойный государь планировал отправить их в заключение в Муром. И государь Иван Васильевич отказал королю Юхану в паритете, – осторожно заметил Висковатый.

– Знаю. У меня нет такого предубеждения к Юхану, – отвечал я. – По моим сведениям, король Юхан склоняется к католицизму, возможно, удастся стравить его с младшим братом Карлом, тот гугенот. И сын Юхана Сигизмунд сможет претендовать на польский престол, только если будет католиком, что, скорее всего, так и будет при матери-католичке. Но сейчас нам необходимо заключить союз со шведами, жаль, это не получилось сделать ранее. Воевать сразу с несколькими сильными государствами весьма проблематично. Но сделать это надо осторожно, не показывая, что мы идем на уступки. За оскорбление наших послов что с них поиметь можно? Мы в серебре нуждаемся, Иван, а у шведов рудознатцы хорошие есть. – Я вздохнул про себя, самые большие месторождения серебра – за Уралом, что пока нам недоступно. Магадан, Якутия и Чукотка пока очень далеко, но Красноярский край более или менее достижим. Надо помогать Строгановым продвигаться дальше в Сибирь, только ни в коем случае не отдавать им эти земли.

– Истинно говоришь, государь. Можно запросить у шведов горных мастеров-разведчиков по организации добычи серебра. Юхан держит Ревель и зарится на все побережье Ливонии. А торговлю нашу через Нарву прикрыть хотят.

– Займись этим, Иван, и поскорей. Дай им понять, что с Данией у нас мир. Нам нужно признание наших прав на Нарву и Дерпт. А им можем отдать север Ливонии.

Я знал, что в Лондоне с 1569 года находится царское посольство во главе с Андреем Совиным и переводчиком Сильвестром. К этому времени наши дипломатические связи с Англией существовали более полувека, эта страна вообще первой признала царский титул отца. Английское посольство на Варварке – это первое иностранное посольство в России. Происшествие с торговой экспедицией Хью Уиллоби и Ричарда Ченслора по поискам пути из Европы в Китай привело к знакомству Ивана Грозного с англичанами.

Главной задачей для Совина было добиться формального военного союза с Англией, нам нужны были мастеровые-корабельщики и артиллерия. Но Елизавета, на словах обещая союз, по сути, ничего не сделала, поскольку предпочитала ориентироваться на партнерство с Нидерландами. Это вызвало гнев царя, который лишил московскую компанию некоторых привилегий, в том числе права свободной торговли по Волге.

Я не стал отменять этого решения отца, но и окончательно рвать отношения с Англией не спешил, как и Грозный в моей истории. Кроме этого, Андрею Совину было необходимо найти врача для царя, не очень хорошо чувствовавшего себя в последние годы.

Тут я припомнил кое-что из прошлой моей жизни, прочитанное в Интернете об обнаружении в останках Грозного, его первой жены и сына Ивана, то есть меня, получается, следов хлорида ртути. Похоже, батюшка был прав, говоря об отравлении Анастасии и сам опасался не зря. Это же такая гадость – бесцветная, без вкуса и запаха. Медленно убивает, блокируя работу почек. Ну, а мне жить хочется, потому проверять всех я буду жестко.

Кстати, Совин привез с собой некого Бомелиуса, которого в Лондоне обвиняли в применении черной магии. Как знающего врача я его не оценил, а вот талантливым отравителем он был. Я помнил, что в моей версии истории он быстро приобрел влияние на отца и выполнял для него нелицеприятные требования, устраняя неугодных. Мне такой опасный человек был не нужен, и я выслал его из России.

Еще пару недель августа я потратил на поиски в Клину спрятанных сокровищ Никиты Вельяминова. В Москве мой неожиданный отъезд вызвал глухие пересуды среди бояр. Кроме того, отец не покидал Кремль без преданного полка в 1000 стрельцов. Но не могу же я просто приехать и начать копать на месте бывшего подворья, и тащить с собой столько лишних глаз ни к чему. Вот и пошел на хитрость. Объявил, что еду в Клин с сугубо богоугодной миссией – заложить собор во имя Всех Святых в поминовение душ павших. Потому и взял с собой охраны вдвое меньше отцовской, пятисот стрельцов хватит за глаза.

Кроме охраны, в отряде едут: моя непосредственная охрана – четверка рынд, дьяк Андрей Щелкалов, казначей и, конечно, мой духовник – кремлевский протопоп Евстафий. Ему тоже довелось испытать на себе тяжелую опричную хватку. Он попал под обвинение в сочувствии новгородцам и нынешним летом после долгого суда был отправлен в ссылку в Николо-Корельский монастырь. Вернул я его, успев перехватить с полдороги, послав вдогонку срочного гонца. Другого духовника я не хотел. Без него закладку собора проводить нельзя. Ну, и никуда не денешься без обязательных постельничих и кравчих. Ехал я и размышлял о перипетиях человеческих судеб.

Никита Федорович Вельяминов… Род Вельяминовых оказался тесно переплетен с царским. Мать Дмитрия Донского, великая княгиня Александра Васильевна, была урожденной Вельяминовой. Один ее племянник, Иван Васильевич, обиженный отменой наследственной должности тысяцкого, предал Москву и был казнен. Вечный соперник, вызывавший зависть князя. Второй племянник, Микула, смывая грех предательства брата, геройски погиб на Куликовом поле, оставив после себя только дочь. Впрочем, с ним Донской дружил, они даже женаты были на родных сестрах, дочерях князя Суздальского. Род Вельяминовых продолжили другие ее братья – окольничий Тимофей и Юрий Вельяминовы. Именно их потомки поселились в Новгороде по приказу Ивана III, чтобы держать в узде вольную республику. Среди них будут воеводы, советники, губернаторы. Даже актер, кажется. В ХХ веке был известный, талантливый актер Петр Вельяминов. Позже род разделится на несколько ветвей: Соловцовых, Исленьевых, Аксаковых, Воронцовых-Вельяминовых.

Никита Вельяминов… умный, хитрый прагматик, с железной волей, прозорливый и расчетливый, циничный и недоверчивый, великолепный логист. Ничуть не удивлен, что эти схожие черты характера сблизили его в какой-то период жизни с покойным Грозным. Двум масштабным, пусть и параноидальным умам однозначно было о чем поговорить. Вот только под горячую руку царю он попал весьма неосторожно, и собственную болезнь предусмотреть не смог. Пряча сокровища в ту лютую декабрьскую стужу, руководя погрузкой у реки, он промок и подхватил жестокую простуду, свалившую его в постель. О его семье мне до сих пор ничего не известно, но полагаю, что он предусмотрительно спрятал жену и детей где-нибудь у дальней родни, живущей на окраинах.

Добрались мы благополучно, желающих напасть на мой отряд не нашлось. Отдельные вспышки агрессии я заранее отслеживал, на всякий случай сунув за пояс пистоль. Пятилетний Трек и младшенький, стремительно догоняющий размерами отца, Карт дружно бежали у моего стремени. Чутье меделянов порой заставляло их грозно рычать в сторону чащи леса, накрывая округу жуткими звуками.

С высокого, последнего перед городом, холма Клин открывается передо мной словно на ладони. Тракт сбегал вниз и подходил к оборонительному рву Дмитровских ворот. Я придержал Вороного, и стрельцы слаженно притормаживали коней следом на мной. Трек вопросительно гавкнул, Вороной покосился на него, но не тронулся с места.

Отсюда город казался вполне живым, и осознание этого заставило мое сердце радостно дернуться. И ментальное сканирование подтвердило это. Значит, люди вернулись в дома и начали отстраиваться. Над тесовыми крышами то тут, то там поднимались сизые столбы печных домов. На маковках уцелевших церквей под августовским солнцем блестели обитые листами железа кресты, холодным отсветом. И далеко за рекой густым отсветом откликался медный крест Успенской обители. Я смотрел на город, и в памяти вставал другой Клин, который я видел прошедшей зимой, окутанный дымом пожарищ и захлебывающийся криками людей. И помнил свою ментальную дуэль с яростным звериным инстинктом опричников, вбивая им в головы одну конкретную мысль: «Не трогать женщин и детей!» и свой бросаемый в посад клич: «Прячьтесь!»

Я тронул жеребца, и мы двинулись дальше. Царский гонец отправился в Клин загодя, и нас ждали. Мост был опущен. Так, на исходе третьего дня пути наш поезд втянулся в Дмитровские ворота.

Клинский наместник, бледный от страха, и сотник гарнизона встретили меня у надвратной башни. Пять сотен стрельцов с бердышами и пищалями, особенно после отцовского опричного погрома прошлого года, напугают кого угодно. На стенах замерла, пытаясь скрыть трепет перед замершими у моего стремени меделянами, пара десятков служилых казаков – часть немногочисленного гарнизона городка. Еще часть дежурит на противоположных воротах. Сотник отвесил земной поклон, боясь лишний раз взглянуть на меня.

Все же, когда мой отряд втянулся на улицы, ширма благополучия обрушилась. Клину досталось серьезно – потемневшие домишки то и дело прерывались черными проплешинами старых пожарищ, где среди зарослей крапивы сиротливо торчали обгорелые остовы печных труб. Окна смотрели на нас наспех приколоченным горбылем, место резных ворот купеческих дворов заняли грубые, наспех обтесанные колья частокола.

Но улицы были живы. Я даже не понял причины – ведь, едва завидев мои царские стяги, уцелевшие жители: мужики, бабы и дети вышли к обочине и встали на колени. Нет, я помнил, что так же на коленях встречали жители городов царя Грозного, но там атмосфера была другой – страшной и гнетущей.

А сейчас мой радар ловил сначала робкую, потом все мощнее и мощнее, волну благоговения, надежды и благодарности. Чего я вовсе не понял, так это глухого рокота сотен ментальных голосов: «Спаситель приехал…», а потом меня накрыло низким хоровым пением без слов, напомнившим мне древний византийский хорал, подкрепленный тяжелым звучанием контрабаса. Мелодия была монолитна, накатывая на меня сильнейшими волнами, заставляя едва не захлебываться этой слепой, подсознательной, но такой искренней благодарностью. Откуда это!

Мы направились к Воскресенскому собору – массивному, уходящему в небо шатровому храму, сложенному из вековых сосновых бревен с высокой, крытой осиновым лемехом, кровлей. Но его погост напоминал свежую, незатянувшуюся рану. Я с горечью увидел плотные ряды холмиков, буйно заросшие за лето крапивой, лопухом и чертополохом, и деревянные кресты были почти скрыты под зеленью. Природа стремительно пыталась затянуть следы ужасной трагедии. Это были могилы похороненных весной жителей города и гарнизона, уничтоженного в погром.

Я спрыгнул с седла, меделяны важно уселись на землю рядом с Вороным, посматривая по сторонам. У крыльца собора меня ждал старый, если не сказать дряхлый, словно ровесник города, приходской священник в потемневшей, потертой и местами засалившейся ризе с простым деревянным крестом в руках. Надломленный, но упорно цепляющийся за жизнь. По крайней мере, крест он сжимал в узловатых, измученных артритом пальцах с упрямством, достойным первых христиан. Седые волосы благообразными прядями ложились на плечи, мешаясь с окладистой бородой. Лицо, иссушенное глубокими морщинами, и глубоко запавшие глаза под густыми бровями напомнили мне лик с древней фрески.

Вот в его глаза я и заглянул, увидев в них глубокую печаль и скорбь человека, своими руками хоронящего и отпевающего свою паству. Да, все же не привык я к подобной средневековой философии. Для этого старика, истинного христианского пастыря, земная жизнь – это лишь временное испытание, а безвинная ранняя смерть – кратчайший путь в Царствие Небесное. Господь оказывает великую милость, забирая лучшие, чистые души, дабы миновали те грязь и грехи земного бытия. Гораздо больше священник плакал о выживших, оставшихся мыкать горе на родном пепелище. Ментально он отозвался мне грустной мелодией: смесью старой скрипучей скрипки, оплакивающей земные страдания выживших, с чистым голосом флейты, певшей о душах невинно убиенных, тех, кто обрел вечный покой в божьих чертогах. Это было смирение перед волей Господа.

Слава богу, священник не догадывается о моем ментальном даре, – успокоился я, – а то слова «Спаситель приехал…» меня реально напрягли. Возможно, я стал для горожан живым знаменем Божьего милосердия, поскольку приехал в Клин первым.

– Здравствуй, отче, – произнес я, склонив перед ним голову. – Как имя твое? За чье здравие мне Бога благодарить?

– Протопоп Савва, великий государь… – выдохнул опешивший от неожиданного вопроса старик, поспешно крестясь.

– Здравствуй, отец Савва. Я приехал в Клин, дабы вернуть отнятое.

Мелодия зазвучала благоговейно, когда я приложился к кресту в его дрожащей руке.

Глава 20. Тайник.

Чуть поодаль, на паперти сидела группа нищих и юродивых, на мой беглый взгляд – человек под сорок. Глубокая жалость накрыла меня при виде этих осколков клинского люда, выживших после зимнего опричного кошмара, но потерявших человеческий облик из-за потери семьи. Среди них были и глубокие старики с гноящимися глазами, и сироты в безразмерных кафтанах убитых отцов.

Встреч же с юродивыми я остерегаюсь с той первой, пятилетней давности. Никогда не знаешь, кого среди них повстречаешь. Полуголый дурачок непонятного возраста в железных веригах поверх худющих плеч, высохший старик, судорожно перебиравший грязными пальцами деревянные четки. Ментальный фон я был бы рад не ощущать, обычно я ставил преграду, но на этот раз ее не хватило. И меня накрыло какофонией уличной шарманки и деревянных трещоток, бившей по вискам безумными фальшивыми нотами. С немалым трудом я перекрыл этот поток. И в этот момент ко мне рванул безногий калека на грязной тележке, впившись в меня горящим взглядом странных, словно невидящих глаз.

– Спаситель! – истошно взвыл он хриплым голосом, вздымая грязные руки к небу. – Спаситель наш! Ты лютой зимой смерть от нас отвел. Посад спас, младенцев невинных уберег! Душу твою один Господь ведает… Ангельская она, с неба упавшая! А я вижу тебя, государь православный, вижу, кто ты есть!

Я просто остолбенел, ну как так-то? Накаркал! Спина мгновенно взмокла от пота. Неужели этот безумец усмотрел мою иномирность? Понял, что я попаданец? Нельзя! И я накрыл его резким импульсом воли, внушая молчать, забыть сказанное, погрузиться в состояние блаженного покоя. Нехорошо, да, но так надо. Мужик заткнулся и глупо заулыбался, отойдя в нирвану. Обошлось. Я коротко выдохнул и перевел пристальный взгляд на священника, кротко ожидающего моих действий.

– Андрей! – последовал мой короткий приказ Щелкалову, и подчинившиеся его жесту стрельцы подтащили к крыльцу три тяжелых обозных сундука. Крышки открылись, священник ахнул, осеняя себя крестным знамением. В сундуках лежали опричные трофеи. В первом – иконы в окладах Местного ряда, включая престольную «Сошествие во ад», там же Евангелие и чеканные потиры. Сюжет главной храмовой иконы бьет на 100%. Ведь Христос, сокрушающий врата ада и выводящий в рай измученные души первых людей, Адама и Евы – отражение того, как Клин воскреснет, вырываясь из опричного ада. Во втором – иконы Пророческого ряда, уложенные на бок, аккуратно через суконные прокладки и войлоком. В третьем сундуке – небольшие иконы, антиминс, необходимые для служб книги, кадила, сверху – облачения священника и мелочь типа воска для свечей, ладана и миро.

– Постельничий, подай мошну! – приказал я.

Один из жильцов принял от казначея тяжелый, туго набитый, кожаный мешок, размером с приличную буханку хлеба и поднес его после моего кивка священнику. Там были 50 рублей серебром, весом на 3,5 кило. Священник едва не выронил мешок, прижав к груди, словно младенца.

Я перешагнул порог, трижды перекрестившись в притворе, и прошел внутрь храма. Темные от времени бревенчатые стены смотрят на меня с безмолвным укором. Высокий многоярусный иконостас, из которого опричники-варвары выломали иконы, оставив только пустые полки-тябла с сиротливо торчащими гвоздями, кощунственно пуст. Они не просто ограбили храм, они его ослепили.

Я молча наблюдал, как стрельцы заносят тяжелые образа. Протопоп Евстафий и священник Савва принялись руководить ими. Клинского попа хватало на радостях только коснуться очередного оклада, да перекреститься. А Евстафий зычным голосом направлял стрельцов, проверяя, чтобы иконы встали в нужном порядке. Главный престольный образ, метра в полтора высотой, в тяжелом серебряном окладе, они отважно приняли от стрельцов вдвоем. Вот только поп Савва, позабывший было о своем артрите, не дотянулся до пазов, и тяжелая доска опасно накренилась. Я сделал шаг вперед и подставил ладони под нижний край оклада, удерживая икону. Наконец она встала в пазы, а под гулкими сводами разнесся раскатистый голос Евстафия, запевшего хвалу Господу. Солнечный луч из узкого оконца упал на лик Спасителя, и в темном соборе стало чуть светлее от золотых искр, отразившихся от оклада.

– Иконы в Клин я вернул, отче, – негромко сказал я. – Казну на прокорм выживших дал. Собор Всех Святых на посаде заложу. Вот только жизнь тем, кто на погосте лежит, не в моих силах вернуть. Венец и державу Господь мне дал, но ключи от смерти только у него.

Поп тихонько выдохнул, прижимая к груди мешок с деньгами, его старческие глаза наполнились слезами.

– Отец мой, государь покойный, искал измену там, где ее не было. Тяжела была его рука, и кровь невинных землю омыла, – и я перекрестился. – Мне осталось лишь беречь тех, кто уцелел в этом страшном горниле. Это мой царский обет. Поминай, отец Савва, павших в своих молитвах.

Тот же наказ я дал нищим на паперти, высыпав в их ладони серебряные монеты. Но тут у меня просто перехватило дыхание: посадские люди не разошлись, но потихоньку потянулись следом за нами. И сейчас они плотной стеной стояли на соборной площади. Мои стрельцы едва сдерживали этот живой заслон. Едва я показался на крыльце, вся толпа махом снова встала на колени. Только этого почитания мне еще не хватает! Сотни рук тянулись ко мне, из толпы вновь донеслись выкрики: «Спаситель наш! Пресветлый царь-батюшка!» И византийский хорал грохнул мощным победным духовным гимном. Пришлось, поднатужившись, полностью перекрутить вентиль.

– Теперь едем в Успенскую обитель, – приказал я сотнику, запрыгивая на коня. Псы, все это время терпеливо ожидавшие меня, с готовностью поднялись.

Останавливаться в Кремле я не хотел. Мы прошли крепость насквозь и, выкатившись через противоположные Пречистенские ворота, двинулись вниз, к пойме реки. Сразу за переправой, низким Зареченским мостом, нас ждала Успенская обитель.

Теперь можно выдохнуть, ментальное давление благодарных горожан ушло, слава богу. В общем, чую, надо срочно учиться создавать более надежный ментальный щит.

Монастырь, что выглядит едва ли не игрушечным, стоит за пределами городских стен. Как они только концы с концами сводят? Обитель бедная, всего-то пара деревенек за рекой, так еще и от отцовских опричников ей досталось. До нас ненавязчиво дотянулся легкий колокольный перезвон.

Тяжелые дубовые ворота уже приветственно распахнуты, и отряд встречают несколько монахов. Седой игумен, тяжело повалившийся передо мной на колени, опираясь на своего крепкого келейника. В его слабых старческих руках дрожит тяжелый деревянный крест. Рядом с ним не менее древний иеромонах с иконой в руках. Кажется, эта парочка пришла еще из прошлого века. Но в глазах игумена, помимо закономерного опасения, я вижу трезвый ум, прагматичность, въедливость, жесткий внутренний стержень. Это и понятно, никто рохлю бы во главе монастыря не поставил. Монастырь сейчас в плохом состоянии, но в основном виной тому опричнина. А так он неплохой бизнес-менеджер, когда-то сделавший ставку на пасеку, деготь и извоз. Ведь в низине построен хозяйственный мост, связавший обитель с ее деревушками, пасекой и мукомольной мельницей на «ряжах».

Игумен одет строго по уставу, и поначалу в глаза бросился его черный клобук с длинным покрывалом. Но еще я вижу следы аккуратной штопки на прохудившейся черной мантии, помнившие лучшие дни кожаные сапоги на толстой подошве. К поясу закреплены четки из простых деревянных бусин, качественно отполированных его пальцами за долгие годы служения. Стариков даже сканировать особо не приходится, все их мысли о том, как достойно принять молодого государя, меня, то бишь. Да еще мечтают о каменном соборе. Что же. Я понимаю, что они заслужили этот белокаменный храм, который виден будет за версту – за стойкость, человечность и веру в лучшее. Построим им новый собор. Главное, найти тайник.

Еще нескольких монахов-чернецов вижу стоящими на коленях, растянувшимися цепочкой по направлению к деревянному собору – простенькому, срубленному «в обло» из трех прирубленных друг к другу клетей. Двускатная тесовая крыша, на коньке центрального сруба на тонкой шейке тянется к небу луковичная главка с простым железным крестом. Почти черные от времени бревна, узкие волоковые оконца затянуты бычьим пузырем. Рядышком на столбах под тесовой крышей висят несколько скромных колоколов, именно они встречают нас звоном. На помосте фигура звонаря в темной свите и глухой мантии черного цвета. И здесь улавливается та же благодарственная мысль: «Спаситель!»

Я спрыгиваю с коня, бросая повод стремянному, творю крест. Моему примеру следует весь отряд. Надо поднять старца, не гоже на коленях ему стоять.

– Прими нашу обитель под свою царскую милость, пресветлый государь Иван Иванович! – выдыхает игумен, склоняя передо мной седую голову. – Молитву праведную возносим за здравие твое, государь, неустанно Господа молим!

– Встань, отче, – отвечаю я. – Как зовут тебя?

– Игумен Корнилий я, государь-царь.

– Поднимись, отче! – после моего властного приказа келейник помогает старику встать. – Не судить я приехал. На Клинской земле будет заложен собор во имя Всех Святых, дабы отмолить безвинно павшие души. Собери, отче, братию, отслужите молебен на начало всякого благого дела. Надобно испросить у Господа благословения.

Крещусь на икону Спаса над входом, и мы наконец втягиваемся на монастырский двор. Первыми – три десятка стрелецкой охраны, сразу оцепившие небольшой периметр монастырского двора, потом я под охраной рынд и меделанов. Конюший со стремянными уводят Вороного на подворье, в сторону небольшой монастырской конюшни. Постельничий займется подготовкой к ночевке в игуменских покоях – простой избе-пятистенку на невысоком подклете. Оставшиеся стрельцы, перекрестившись на святой образ над воротами, отправляются разбивать лагерь на высоком речном берегу, обустраиваться на ночь, обихаживать и кормить лошадей. Стрелецкий голова и сотник пунктуально проконтролируют разведение костров и приготовление ужина.

А огромные псы деловито следуют за мной, не обращая внимания на испуганного игумена, что старается держаться ко мне ближе, но при этом от них подальше. Само собой, эти противоречащие друг другу попытки ни к чему путному не приводят.

– Не страшись моих псов, отче, – успокоил старика, положив руку на загривок Трека. – Они полностью подчиняются моим командам, ни на кого в монастыре не кинутся.

Еще бы – мой пес поднимает на меня преданно и обожающе темно-карие глаза. Уши прижались, он приваливается головой к моему боку, а хвост делает пару взмахов. Все, минута ласки прошла, и он вновь превращается в моего защитника.

– Трек, Карт, сидеть! – командую я, подтверждая приказ ментально. – Ждать меня.

Псы послушно устраиваются по разным сторонам от крыльца церкви, превращаясь в недвижных 100-килограммовых сфинксов. Только темные глаза будут внимательно отслеживать обстановку во дворе.

К запахам дорогого ладана и восковых свечей в богатых кремлевских храмах я давно привык. Здесь, в провинциальном, бедном монастырском храме пахнет по-иному – старым деревом, речной сыростью, дешевым лампадным маслом. Вместе со мной под эти низкие своды четверика вошли игумен с парой служек, Андрей Щелкалов и поп Евстафий. Оглядываюсь. Через оконце свет практически не попадает. Здесь полумрак, и сальные свечи, которые бросился зажигать монах-пономарь, делу не слишком помогают. Они жутко чадят.

Передо мной – тябловый иконостас, подобный тому, что в Клинском соборе. Со строгих, без окладов, икон новгородского письма на меня пристально смотрят вытянутые аскетичные лики святых. Вот главная храмовая икона – Успение Пресвятой Богородицы. Скорбящие апостолы и Иисус, бережно держащий на руках белоснежную душу своей матери, Девы Марии. На переднем плане ангел отсекает руки злобствующему иудею, пытавшемуся опрокинуть смертный одр Богородицы. Эта икона – символ смерти, стоящей за спиной у каждого – и здесь, в нынешнем моем времени, и тогда, в XXI веке.

Мой взгляд падает на Николу Можайского в углу. Нет, не икона. Вырезанная из липового ствола скульптура почти в человеческий рост – страж города с мечом и градом в руках. Фелонь, окрашенная красной охрой, от времени и копоти свечей потемнела, выглядя едва ли не запекшейся кровью.

Корнилий и Евстафий служат молебен. Я стою в центре четверика со свечой, крещусь в нужные моменты, ведь молитва должна подтвердить мою искреннюю скорбь и чистые помыслы.

Думаю про голос, того Смотрителя-Корректора, так и не решил, как его лучше называть. Давненько он уже не отзывался. Что, если самому позвать его? Мысленно, конечно.

– Смотритель, откликнись! Смотритель!

– Чего тебе, Иван? Соскучился? Молодец, все у тебя хорошо пока.

– Я спросить об одном хотел, Смотритель. Ты в прошлый раз упоминал про защиту от дурака. Смертельный инсульт Грозного – моя ошибка?

– Нет. Больше вопросов нет? Ну, успехов тебе! – и я понял, что этот загадочный товарищ ушел. Как-то поспешно слишком. Ну, ладно, краткий ответ – тоже ответ. Не думаю, что он солгал.

Преклоняю колени, на голову мне возлагают тяжелый крест и окропляют святой водой. Отныне это мой крест. Строительство храма – личный обет, данный Богу. Обет принят. Прозвучало последнее «аминь», пономарь гасит свечи, и лики собора вновь исчезают в сумраке наступающего вечера. Если Евстафий звучит в ментальном отклике как мощный знаменный распев, то старик-игумен отзывается чистым, щемящим, берущим за сердце звуком колесной лиры. Так звучит старая, уходящая Русь.

Когда, наконец, мы вышли на свежий воздух, я вдыхаю полной грудью. Казначей по короткому жесту подает мне подготовленную заранее увесистую калиту, такую же тяжелую, как для попа Саввы, на 50 рублей чистого серебра. Я вкладываю ее в сухие, морщинистые ладони игумена.

– На нужды монастыря, отче. Приведешь в порядок подворье. А по весне пришлю зодчего да каменщиков из Москвы. Изографы тоже с меня. Будет собор каменный в твоем монастыре.

Глаза старика вдруг наполнились слезами, пальцы судорожно сжались на тяжелом кожаном мешке, он едва не упал к моим ногам, но я удержал его.

– Не стоит, отче. Лучше молись за Русь, за павших людей. Это будет лучшей благодарностью.

Лира запела сильнее, отозвавшись мощным, пронзительным басовым гулом – в ней говорили не одна сотня строгих монашеских постов, былой ужас перед опричниной и ослепительное облегчение. Евстафий аж закрестился, глядя на меня со светлой, почти отцовской гордостью, смешанной с благоговением. И я перехватил его мысли: «Благословил Господь Русь новым царем. Искуплены будут грехи царского рода». Щелкаловым же я, в свою очередь, попросту восхитился. Он уже деловито просчитывал в уме необходимое количество каменщиков, телег, прикидывал, кого из зодчих направит в Клин и сколько понадобится лить колоколов. Ведь строить предстоит сразу два каменных объекта – собор в Спасском монастыре и собор в Клину.

Для нас с Щелкаловым и Евстафием слуги накрыли стол в покоях игумена. Аскетичные покои быстро преобразились – на дубовый стол легла плотная суконная скатерть, потрескавшееся дерево старых лавок накрыли мягкие подушки.

Наваристая уха, печеная рыба, гречневая каша на льняном масле, пироги со снетками, свежие огурцы и капуста, моченые яблоки, квас и ягодный морс. Расстарался игумен, поди, подчистую выгреб все монастырские запасы. Впрочем, мы в долгу не остались – на стол выставили привезенные в обозе солонину, белорыбицу и осетрину, выдержанный медовый сыт.

Главное место, под образами, занял я, рядом со мной устроились дьяк и духовник. Вот только игумен скромно забился в тень у печи. Я выдохнул, предстояло вновь нарушить устоявшийся порядок. Значит, будем нарушать.

– Что же ты, отче, в сторонку встал? Негоже хозяину стену подпирать. Садись к столу с нами.

Старик замер, не веря своим ушам и не понимая, как реагировать на мои слова. Приглашение Государя – тот же приказ! В виски мне вновь ударила ментальная музыка его души, старая колесная лира вдруг, яростно взвившись, сорвала струну.

– Государь великий... как же сие возможно? – просипел он, потеряв голос от потрясения. – Мне ли, чернецу грешному, с великим князем за единую трапезу садиться?

Щелкалов промолчал. Евстафий повернул голову ко мне, открыл было рот, но промолчал. Видно, вспомнил прежние опричные времена. Правильно, лучше со мной не спорить. А потом он просто лицом просветлел, после моей подсказанной ментально идеи, что мое приглашение сродни подражанию Христу, не брезгавшему вкушать хлеб с мытарями и рыбаками. И он добродушно кивнул монаху:

– Садись, отче Корнилий, садись. То воля государева.

Руки монаха сжались на навершии посоха, и он медленно склонился передо мной, затем перед сотрапезниками. Придержал полы своей потертой мантии и, перекрестившись на иконы, робко уселся по правую сторону стола, с краю, оказавшись напротив духовника. Евстафий нараспев прочел «Отче наш», и все снова расселись. Какая же тягомотина, столько лет в этом мире, но никак до конца не привыкну к постоянным поклонам и крещениям.

Игумен же долго не смел начать трапезу, мне пришлось ментально подтолкнуть его. Отломил кусок от горячего каравая, потянулся к миске с репой и огурцами. Один из стольников под моим пристальным тяжелым взглядом поставил перед стариком походный ставчик с прозрачной ухой, потом деревянное блюдо с рыбой и оловянную мису с горкой дымящейся каши, налил квасу. Жевал монах медленно и благоговейно. Душа его пребывала в небывалом спокойствии: ведь неожиданный приезд молодого государя обернулся царской милостью, а калита с невиданным богатством была надежно спрятана в тайнике под алтарем. Жизнь вот-вот войдет в привычный хозяйственный ритм. А впереди монастырь ожидала большая радость и большая ответственность – строительство каменного собора.

Первым после ужина откланялся игумен, за ним – протопоп Евстафий, сославшись на усталость (верю) и сотворив молитву на сон грядущий. Следом ушел в предоставленную ему келью Щелкалов. Меня на ночь устроили здесь же, в просторной горнице игуменских покоев, расстелив походную постель на разборной кровати, привезенной в обозе.

Заняли свои посты у двери мои накормленные сытной овсяной кашей с мелкой рыбой и довольные жизнью меделяны. Встали в сенях, сменяя друг друга всю ночь, рынды, а стрелецкий заслон всю ночь дежурил кругом вокруг сруба. Я улегся и попытался дотянуться мысленно до Клина. Там было спокойно, посад спал. Но не спал поп Савва, все еще бьющий в иступленной благодарственной молитве земные поклоны. Пришлось ментально повлиять на него, спать пора. Завтра мы отправимся на окраину посада, на бывшее вельяминовское подворье.

Глава 21. Тайник.2.

Завтрак оказался по-монашески суров – упревшая в печи вчерашняя каша, хлеб с солониной, запили его медовой сытой. Стрельцы, расправившись с остатками вчерашней похлебки из солонины и пшена, подтягивали подпруги.

Игумен вышел нас проводить, и всматриваясь в меня цепкими прозрачными глазами, негромко поинтересовался:

– Куда ныне путь держишь, государь?

– На Вельяминовское подворье съездим, отче.

– Опасно там, государь! – вздрогнул старик, мгновенно вспомнив страшные дни прошедшего декабря. Его голос дрогнул. – Земля там осквернена, пропитана кровью невинных. Живые туда ходить страшатся. Страшное то место, мертвое...

– Я обет дал, отче! – возразил я. – Там встанет храм на крови. Дабы помнили люди, дабы не повторилось такое непотребство впредь…

Игумен нахмурился и указал в сторону своим посохом:

– Коли так… осторожнее будь, пресветлый государь. Спускайтесь от монастырских ворот к низине, держись монастырского мостика. На восток не забирайтесь, болота там торфяные, не дай бог, завязнете. Перейдете реку и забирайте, огибая речную петлю поверху, в гору, мимо Ямской слободы, к восточным воротам. Увидите усадьбу ту… то, что от нее осталось, на самом мысу. Там лишь печные трубы да обгорелые венцы терема и видны.

Я кивнул, мельком глянув на своего духовника. Евстафий явно собрался на тяжкую духовную битву – обрядился в походную рясу, с епитрахилью, священническим поясом, тяжелым крестом на шее. На голове – суконная шапочка. Стремянной удержал Вороного за уздцы, и вот я уже в седле. Мы шагом направились указанным путем туда, где ждал нас хитроумно запрятанный клад Никиты Вельяминова.

Когда-то подворье занимало немалую территорию, с половину десятины, на мысу высокого правого берега Сестры. В воображении у меня нарисовались высоченный дубовый тын с боевыми навесами, двухэтажный терем на каменном подклете, множество хозпостроек… Теперь ничего этого больше не было. Лишь остатки чего-то да печные трубы еще угадывались среди буйных, едва ли не в человеческий рост, сочных зарослей крапивы, лебеды и чертополоха. Конечно, слой древесного угля и золы сработал как мощное удобрение.

С краю еще высится раскидистая липа, единственное дерево, каким-то чудом уцелевшее в полыхавшем здесь декабрьском пожаре. На толстой, полуобуглившейся ветке сидит крупный ворон. Ну и птичка! Даже не шелохнулся при нашем появлении. Только переступил лапами по ветке, наклонил голову и совершенно бессовестно уставился на меня одним черным глазом. Один из стрельцов замахнулся на ворона плетью. Бесполезно! Он лишь хрипло, издевательски, каркнул и остался сидеть, разглядывая нас с леденящим равнодушием поочередно то одним, то другим глазом.

Под копытами коней хрустят осколки глиняной посуды… какая-то металлическая мелочь. Казалось, бурьян надежно спрятал не просто гарь пожарища, но и пролитую здесь кровь.

Но это обман. Игумен был прав. Земля была осквернена, она впитала в себя не просто человеческую кровь, но предсмертный ужас, эманации той психической энергии, выплескиваемой от жестоко убиваемых людей. Мне стало не по себе. Никогда не был суеверным, но что-то темное, ужасное, гнетущее душу здесь и впрямь господствовало. Казалось, безумие отца превратило эту часть страны в не упокоенное кладбище. Мой дар работал на живых, но сейчас ко мне взывало мертвое, взывало рваным, безмолвным криком. Взывало к справедливости, к милосердию, к прощению. Не упокоившиеся души рвались к свету. Если такое творится в Клину, что будет в других городах, где прошлись отцовские опричники? Неужто придется везде храмы строить и отмаливать последствия отцовского безумства?

Да и мои меделяны чуют недоброе, ведут себя неспокойно, чуя застарелый запах железа и разложения. А перед входом в заваленный подклет они замерли, потом попросту уселись на землю и завыли, горестно, страшно, словно оплакивая это оскверненное место. Стрельцы струхнули и начали отчаянно креститься, их кони испуганно попятились, несколько особо впечатлительных заржали и встали на дыбы. Вороной тоже заржал, пришлось ментально его угомонить.

Нужно было срочно что-то делать. Что-то понятное всем, сакральное и правильное для этой эпохи. Я резко вытащил ногу из стремени, не дожидаясь стремянного, соскочил с коня. И шагнул туда, к арке подклета. Медленно опустился на оба колена, прямо в толстый слой пепла. Евстафий, стоявший за моей спиной, едва не остолбенел от неожиданности. Но вот рядом со мной уже стоят на коленях, склонив головы, духовник, Андрей Щелкалов, растерявший весь свой прагматизм. А следом, поспешно спешиваясь, опускались на колени все мои стрельцы и слуги. Я положил руки на головы псам, ментально утешая их.

А потом я запел. Не мое это, пение, но сейчас так надо. Голос и неплохой слух прежнего царевича теперь были моими. И мой голос разрезал мертвый воздух словами заупокойного кондака:

– Со святыми упокой, Христе, души раб твоих…

Напев подхватил Евстафий, своим мощным, поставленным баритоном:

– …деже несть болезнь, ни печаль, ни воздыхание…

Следующие слова дружно, словно раскат грома, подхватили пять сотен стрелецких глоток:

– … но жизнь безконечная!... аможе все человеци пойдем, надгробное рыдание творяше песнь: Аллилуйя! Аллилуйя! Аллилуйя!

Троекратное «Аллилуйя!» пятисот мужиков поставило финальную точку. Мой ментальный дар, кажется, именно сейчас раскрылся полностью. Не в прежних безмолвных попытках, но именно сейчас – когда вибрация сотен голосов выжигала эманации предсмертного ужаса вельяминовского терема. Не знаю, существуют ли рай и ад. Но мы сейчас отмаливали эту землю, через покаяние и общую душевную боль, отпуская к богу зависшие в предсмертном ужасе невинные души.

Первыми отреагировали псы. Их вой неожиданно оборвался на подъеме, они замолчали и улеглись в траве, опустив большие головы на лапы. В их глазах и ментале я читал благодарность. Жуткая атмосфера отпускала, стало спокойно, только сизый дымок ладана из походной кацеи духовника поднимался в кроне вековой липы.

Было невероятно тихо, когда я поднялся с колен, отряхивая с одежды пепел. Стрельцы все еще истово крестились за моей спиной, кто-то украдкой вытирал глаза. Они не до конца верили своим ощущениям, но я понимал – все изменилось. Рядом тяжело поднялся на ноги Евстафий, глядя на меня с благоговейным, ошарашенным молчанием. Конечно, земля еще не оправилась полностью от зимнего кошмара, но теперь она будет жить.

Перекрестился размашисто и скомандовал:

– Первая сотня, заняться делом. Доставайте кирки. Надобно разобрать завал. И отложите какой-нибудь большой валун, подойдет в качестве закладного камня.

Да, размышлял я, наблюдая за действиями стрельцов и слуг, покойный Никита Вельяминов обладал несомненным государственным мышлением и инженерным чутьем, построив великолепную сеть тайников. Клинский схрон был лишь одним из многих его убежищ, частью его финансовой империи. Тихая гавань посреди Тверского тракта. Прорубить этот лаз, защитив его от весенних разливов Сестры, предусмотрев дубовые крепи, дренажные канавы и систему вентиляции, связав речную пристань с ледником в своей усадьбе – масштабнейшая задача.

Купец умел держать язык за зубами и умер, так и не рассказав ничего опричникам. Он не доверял ни своим приказчикам, ни царю, ни даже Богу, ведь под Успенской церковью расположен фальшивый схрон. Только меня-попаданца с ментальным даром он не предусмотрел. И на старушку прорушка бывает! А сам скрытый лаз оказался оборудован прямо у кромки воды. Сундуки выгружали с лодей в подземный грот, не привлекая внимания стражи. Сам ход шел от берега реки к купеческому подворью Вельяминова и упирался в каменный мешок с маскировкой под каменный погреб-ледник. Но через него сейчас не пробиться, лаз был надежно замурован.

Я внимательно осматривался, псы неотступно, шаг в шаг, следовали за мной, бдительно сканируя округу. Кажется, теперь они от меня вообще не отойдут. Как следует присмотрелся к остаткам подклета, соотнося увиденное своими глазами с данными в памяти, доставшимися мне от покойного купца. Все пространство делилось прочными каменными перегородками на отдельные изолированные комнатки, предназначенные, по-видимому, под ледники и склады. Ну, и еще ниже – под тайник, к которому вел потайной лаз. Вот только не могу я сказать стрельцам – копайте там. Нужен эффект случайности.

И тут в ситуацию вмешался тот самый наглый ворон. Он с шумом сорвался с ветки и черной молнией пронесся над псами. Меделаны, конечно, не оценили такой дерзкий бреющий полет и отреагировали мгновенно. Извернувшись, Карт взлетел вверх, и его мощная пасть жестко щелкнула зубами в воздухе, лишь немного не дотянувшись до лап ворона. Наглая птица взмыла выше, словно дразнясь, и пролетела аккурат к подклету. Важно уселась на полуразрушенную кладку подклета, каркнула и замерла базальтовым памятником, выжидающе на меня поглядывая. Интересное поведение у птички, он словно нас туда подманивает.

– Сидит, чудо пернатое, – язвил я про себя, – ну прям «Птица певчая, черный ворон…» Зараза такая. Устроил нам тут гонки с препятствиями.

Трек, злобно рыкнув, рванул к ворону, а оскорбленный до глубины собачьей души своей неудачей Карт – следом за ним. Я решил не мешать им, но направился следом. Потому как разозленный Карт, в очередной раз промахнувшись по ворону, сорвался с уступа и теперь бесновался на полтора метра внизу, на полу купеческого подклета. Ну, собственно, куда мне и надо. Умен, ворон, зараза. Трек, волнуясь за сына, поддерживал его буйным встревоженным лаем сверху, и, похоже, норовил спрыгнуть к нему. Пришлось уже самому рыкнуть на пса: «Сидеть».

Пакостник-ворон, похоже, счел свой долг выполненным, и деловито свинтил по своим вороньим делам. А мне теперь надо как-то вытаскивать из подвала Карта.

– Что, Карт, допрыгался? – ехидно поинтересовался я у пса, который закончил носиться по подвалу кругами и попытался выпрыгнуть. Закономерно не допрыгнул – не для его тушки такие прыжки. Расстроенный неудачей, он сердито рыкнул и уселся на задницу, преданно уставившись на меня.

– Андрей, зови стрельцов, – повернулся я к Щелкалову, – будем вызволять этого молодца. Пусть веревки попрочнее и ремни возьмут.

Операция «спасение» затянулась едва ли не на полчаса: пока принесли толстые пеньковые веревки, да и Карт не желал подпускать к своей тушке неизвестных ему людей. Пришлось пустить в ход ментальные приказы. Да, было весело наблюдать, как моего ошалевшего пса, с натужным кряхтением, бережно, чтобы ненароком не повредить шкуру царского любимца, вытаскивает из западни четверка рослых стрельцов.

– Андрей, стрельцов наградить, – велел я.

Сам же подошел к яме подклета, присмотревшись к тому углу, где до этого носился Карт. Теперь там, из-под слоя дерна и вывороченной обгоревшей дубовой плахи виднелся край известняковой плиты.

– Андрей, глянь-ка туда, – я указал в угол. – Пес-то мой не зря там бесновался! Кирпич по-другому уложен, швы слишком чистые, словно наспех ход закладывали. Давай сюда стрельцов да обозных мужиков. Ломы нужны, лестницы, фонари слюдяные. Плиту поднимать надобно, а она нелегкая, чай, под десяток пудов будет.

Щелкалов внимательно осматривал указанное мной место, придя к нужному выводу, не моргнув и глазом, подтвердил мои высказанные «догадки». И отправился звать народ и готовиться к поиску сокровищ.

Работа закипела. Стрельцы расчищали место, держали фонари, а пара крепких мужиков вогнали железные ломы в щель, расшатывая ее. Слушать мат стрелецкого десятника было весьма познавательно. Наконец, плиту приподняли и сдвинули, из темного провала сразу потянуло сыростью и прохладой. Первым туда спустился один из стрельцов, проверив нож на поясе и прихватив с собой фонарь с горящей толстой свечей. За ним, держа наготове самопал, начал спускаться его напарник. Лестница, аккуратно сложенная из прочного кирпича, узкая и крутая, вела вниз, глубоко под землю.

– Государь! – раздался снизу, глухо, словно из танка, голос стрельца, – да тут внизу палата целая, каменная, сухая. И лари дубовые рядами стоят!

Ну, вот, и отлично, – удовлетворенно кивнул я сам себе, – время собирать камни, то бишь, сокровища.

– Пойдем, Андрей, глянем на вельяминовские сокровища.

– Истинно говоришь, государь, – судорожно выдохнул дьяк, глаза его аж округлились. – Вот ведь, пес старый Никитка… запрятал богатства свои… теперь и ратникам все долги выплатить можно, и в Ливонии фронт выправить.

Я даже удивился, на моей памяти Щелкалов ни разу не терял самообладание, всегда был спокоен, прагматичен и циничен. Впрочем, он быстро пришел в себя. И вот уже к нему потянулись гуськом слуги, тащившие лестницы, дополнительные фонари и безмены и дьяки с бумагой.

А мы спустились по узкой лесенке на нижний уровень, выложенный прочным кирпичом. Скрыни оказались довольно внушительными, из мореного дуба с железной оковкой, с крепкими железными ручкам по бокам. Стояли в три яруса, друг на дружке, нижний – на крепком поддоне. Я прикинул: каждый весит не менее 15 кг, а если он набит серебряными чешуйками, так вес и к 80 подтянется. Всего сундуков оказалось даже не 24, а три десятка. Вероятно, часть здесь и до этого хранилась, плюс привезенные самим Вельяминовым.

– Государь! То чудо Господне… – услышал я из-за спины удивленный голос Евстафия. Оказывается, мой духовник не удержался и храбро спустился следом за нами. Стоял, таращил глаза на аккуратные ряды сундуков и крестился. – Сам Господь открыл клад сей праведному государю.

– По лестнице их не поднять! – резюмировал я очевидное. – Что скажешь, Андрей?

– Вскрывать скрыни здесь надобно, государь, – согласно кивнул уже взявший себя в руки Щелкалов. Он уже снова спокоен, собран и деловит. Шок от количества сундуков с сокровищами в тайнике Вельяминова сменился знакомым прищуром кризис-менеджера, начавшего просчитывать немедленные действия – мешки, сундуки, бочки, рогожа для маскировки, подводы. – Вскрывать, переписывать содержимое, хотя бы на глаз. Поднимать наверх и раскладывать по мешкам и по бочкам. Сундуки эти сжечь здесь, чтобы и следа от них не осталось.

– Разумно говоришь, – согласился я. – Добро, Андрей. И я, такой предусмотрительный, приказал привезти с собой из Москвы кожаные мешки. Несколько пустых сундуков, полагаю, можно отыскать в обозе. А вот бочки срочно ищите в Клину.

– Обозных плотников и кузнецов с инструментом звать надобно.

– Зови, пусть берут зубила и кувалды. Займись этим, Андрей. Пошли стрельца к монастырю, нужны наши подводы, рогожа и веревки. Только, сам понимаешь, секретность надобна полная. Чтобы никто из посада не пронюхал, что мы выносим с этого пепелища. Поставь плотно по периметру конных стрельцов, до самой Москвы с обоза глаз не спускать. Да всех своих людей, кто пересчитывать будет, предупреди, чтобы язык за зубами держали.

Мои люди молчать, само собой, будут словно. Верны мне до гроба, а ментальный блок запечатал их уста понадежнее любых самых страшных угроз. Но зачем об этом Щелкалову говорить? Пусть смотрит за своими людьми.

– Все исполню, государь, по твоему повелению в точности. За своих людей я ручаюсь.

Пока дьяк ходил передавать мои распоряжения, я присмотрелся к сундукам пристальнее, приказав принести еще пару фонарей. Дышать, конечно, в результате здесь было вовсе нечем. Замки были крепкие – и навесные, и наверняка секретные внутренние есть. Попытался вспомнить, мелькало ли в памяти покойного купца что-то о замочных секретах этих скрынь, не вспомнил. Значит, все-таки придется ломать.

Однако, когда прибыли вызванные мастера, дело пошло быстро и без суеты. Молчаливые плотники, жестко проинструктированные Щелкаловым и ментально – мной, вгоняли стальные клинья к стыкам, где железные петли-пробои уходили в дубовую стенку сундука. Дуб протестующе трещал.

Крышку первого взломанного сундука я откинул сам. М-да, серебро. Так и пошло: сундуки аккуратно ломали, младший дьяк поспешно записывал содержимое, проверенные слуги под пристальным приглядом другого помощника Щелкалова раскладывали чешуйки по мешочкам и передавали по эстафете – выше по лестнице и к привезенным обозным сундукам. Там уже приглядывал за всем хозяйством сам Щелкалов, ему в компанию уселся на землю Трек, бдительно не сводивший глаз с работающих слуг. Под таким присмотром никто даже думать не посмел бы что-нибудь утаить. Взбудораженный Карт резво бегал между нами и подводами, на которые стрельцы грузили вновь упакованные, оббитые железными полосами внахлест сундуки и бочки, на которых деревянные обручи были заменены на железные полосы. Швы заливались горячей смолой.

В одном из сундуков оказались драгоценные камни и украшения, в другом – книги и иконы в драгоценных окладах. С книгами и иконами я буду разбираться позже. А вот узорочье меня заинтересовало сейчас. Скрыня была полностью, плотно заполнена шкатулками из кипариса и моржовой кости, пересыпанными деревянной стружкой. В одной из них на мягком бархате лежали витые золотые цепи, перстни, броши, в другой – кожаные калиты. Я развязал шнурок одного мешочка, на ладонь высыпалась горсть крупного жемчуга. Полагаю, в остальных немало других драгоценных камней. Еще пара сундуков хранила пушнину – шкурки соболя, куницы, бобра, чернобурки, сороками зашитые в кожаные мешки и аккуратно уложенные.

Уже начало темнеть, когда работа была завершена. Дьяк, вытирая пот, свернул свиток. Щелкалов правильно понял мое ментальное напоминание, отдал стрельцу короткий приказ, и вскоре остатки вельяминовских сундуков перестали существовать. Тяжелую плиту уложили обратно, перекрыв ход. Можно было возвращаться в монастырь.

Тяжелые подводы с кладом простоят ночь на внутреннем дворе, под мощным караулом надежных стрельцов. Остальные от души наедятся и как следует выспятся. А затем нас будет ждать нелегкая дорога домой, в Москву.

Глава 22. Я - царь.

В первый день ноября 1570 года состоялось мое венчание на царство митрополитом Кириллом в Успенском соборе Московского Кремля в присутствии высшего духовенства и бояр. Я окончательно вернулся в Москву за 10 дней до венчания для подготовки, остановился пока в своих прежних покоях, которые заранее привели в порядок. Конечно, положено было перебраться в царские покои, преемственность и все такое. Но я решил, что остановлюсь пока у себя, а в новые покои перееду после восшествия на престол. Исповедник одобрил мое решение. Затем несколько дней – строгий пост, молитвы, я исповедался и причащался Святых Тайн.

Утро выдалось холодным, но солнечным. Спальники заранее приготовили торжественное одеяние, от веса которого я устал почти сразу – платно из золотой парчи, украшенное драгоценными камнями и жемчугом, на пальцы нанизали золотые перстни. Поверх я накинул соболиную шубу, на голову – легкую шапку, отороченную мехом, которую снять полагается в церкви. Перед выходом я осмотрел себя в большом зеркале. Достаточно высокий, я был даже повыше отца к своему 16-летию, мускулистый и стройный парень с чистой загорелой кожей, рыжеватыми волосами и пробивающейся мягкой бородкой. Голубые глаза с возрастом становятся только ярче. Может, это мой дар влияет?

Несколько часов торжественного действа я запомнил урывками. Выход по мосткам, крытым красной тканью. Торжественное медленное шествие, церковная служба. Шапку Мономаха несут на золотом блюде дядя Никита Захарьин-Юрьев и Иван Бельский, скипетр я доверил брату Федору, державу – Василию Старицкому. В центре храма я взошел на высокий со ступеньками постамент, митрополит читал молитвы, совершил миропомазание, которое я ввел в обряд.

Ну, вот, «здравствуйте, я – царь». На меня надели регалии, знаки царского сана – шапку Мономаха, бармы – это такой широкий воротник-оплечье, украшенный иконами и драгоценными камнями, крест Животворящего Дерева на золотой цепи. В руки вложили со словами «к устроению всякого желаемого им благополучия» державу и скипетр. И вот, после этого, став «божиим избранником», кажется, я впервые в полной мере осознал груз, который отныне лежит на моих плечах.

На выходе я оказался усыпан «золотым дождем». Колокольный звон и пушечный салют оглушили меня, и я направился в Архангельский собор поклониться гробам предков и в Благовещенский собор для целования святых икон. И, наконец, процессия вернулась во дворец.

Торжественный пир, на который были приглашены оба моих брата, высшее духовенство во главе с Кириллом, боярская верхушка и иностранные послы, проходил в Грановитой палате, построенной в конце прошлого века. Огромный, почти квадратный зал с крестовыми сводами и одной колонной. Справа от входа – тронное место. И нет, мой трон не тот «костяной», который я видел в Оружейной палате в XXI веке. Он попроще, резной, крытый красным бархатом и украшенный драгоценными камнями, кажется, рубинами. На спинке – резной двуглавый орел. Многофигурные росписи стен и потолка. Именно здесь теперь вновь будут проходить заседания Боярской Думы, Земские соборы, торжественные пиры.

К трону ведет красная дорожка, я дохожу до него, кланяюсь на все стороны, читаю молитву и, наконец-то, усаживаюсь. После нескольких часов торжественного действа ноги совсем тушку не держат. Митрополит произносит приветственную речь, наставляя править справедливо во благо государства. Федор, как мой наследник, встает сбоку от трона. Я чувствую, что он очень волнуется, все-таки впервые участвует в подобном мероприятии. Василий Старицкий, которого я ментально проверил несколько дней назад, спокойно стоит рядом с ним. Конечно, смерть его отца по-прежнему остается между нами, хотя я в ней не виновен. Внешне он похож на своего отца, светловолосый, с серыми глазами, ростом немного ниже меня. Музыкальный тон Василия срабатывает как Реквием Моцарта, это музыка скорбного, но величественного смирения. И Lacrimosa звучит в его душе как вечный траур по отцу.

В стороне от церковнослужителей и моих бояр стоят иностранцы. Среди них – Энтони Дженкинсон, 40-летний купец и путешественник, первый полномочный посол Англии. В моей истории он был в России несколько раз – в 1557-1558, 1561-1564 и 1572 годах, но в этом альтернативном варианте королева Елизавета I отправила его в Россию по случаю моего восшествия на престол. Да, приглядывается королева к новому молодому русскому правителю, понятно. Полагаю, после сегодняшнего приема в Лондон отправится подробный разбор моей персоны.

Мысли Дженкинсона, мужика чертовски умного, читать весьма интересно. Стоит весь из себя такой невозмутимый и элегантный европейский дипломат, а внутри полнейший эмоциональный раздрай, щедро сдобренный физическим дискомфортом. Музыкальный ряд, сопровождающий Дженкинсона – это печальная лютневая музыка в стиле Уильяма Бёрда с характерными вкраплениями восточных дребезжащих ноток саза. И чем больше он лжет, тем больше этих ноток. Немало он поколесил по Востоку. Его высоким размышлениям на около-политические темы мешает духота, царящая в Грановитой палате, и запах пота от бояр в их тяжелых меховых шубах. Да и тяжелый густой запах ладана, который в протестантской Англии давно под запретом, положительных эмоций не добавляет. Тут я с ним в целом согласен, жара и меня немало раздражает. И не проветришь ведь, оконца на зиму заделаны намертво.

А вопросы моды и меня занимают. Поневоле начинаешь сравнивать подтянутый изящный силуэт англичанина и наших неуклюжих бояр-медведей, утопающих в своих бесформенных шубах. Европейская одежда для меня, помнившего свободу XXI века, куда ближе, чем русские одеяния едва не до земли с длиннющими рукавами. В подобных ходить-то неудобно, не только сражаться. Ладно еще зимой на улице, здесь шуба только в плюс. Но в помещении-то, в душном зале, жариться зачем? Ан нет, статус!

Так что совсем мне не удивительно, что Петр Великий первым делом принялся вводить европейскую одежду и рубить бороды. Английский посол с заметным превосходством смотрел на бояр в парчовых коконах, от которых разило потом.

– Это одежда для ленивых людей. Даже повернуться не могут… Никакого изящества, одно желание варваров похвалиться богатством, – с презрением думал англичанин, глядя на эти парчовые коконы, от которых разило застарелым потом.

А для меня актуальны английские словечки с характерным лондонским выговором, прорывавшиеся в русском тексте, это меня немало удивило. Ведь раньше иностранная речь сама полностью переводилась в мозгу на русский язык. Поначалу англичанин посчитал меня «the boy-tsar», неопытным юнцом, с которым будет легко договориться. Он намерен выбить из меня дополнительные привилегии на торговлю по Волге. Через нас до Персии и Китая дотянуться захотел. Собирается играть на тщеславии «варвара в золотой парче».

– Ха! Ну, попробуй поиграй на моем тщеславии, – хохотнул я про себя.

Вот тут его фон заиграл вспыхнувшей тревогой. Возможно, это мой пристальный взгляд его встревожил.

– Что за взгляд у этого юного царя... Слишком холодный, пугающе взрослый... А он не так и прост…

Чуть склонив голову, я отвел взгляд, позволив послу перевести дух. Постараюсь не выдать себя раньше времени.

Рядом с ним 30-летний принц Магнус Датский, король Ливонии. Он человек неглупый, честолюбивый, умеющий усидеть на двух стульях, но при этом довольно легкомысленный и авантюрного склада характера. Отсутствие одного глаза ему никак не мешало. Впрочем, сейчас он просто фонит страхом, который он прячет за высокомерием европейского принца, и жадностью. В его мыслях мелькают краткие характеристики и в мой адрес: «мальчишка на троне», «дикий московит», «волчонок Грозного», «татарский варвар». Вперемешку с согласием стать моим вассалом и выполнить все мои требования. Все – лишь бы получить мою военную и финансовую поддержку и реальную, не на бумаге, власть в Ливонии.

Дворянство и купечество, каждое по своим причинам, поначалу весьма обрадовались, когда он стал королем. В августе нынешнего года Магнус осадил Ревель, но неудачно. Поскольку брат Фредерик II не прислал ему на помощь флот, ему пришлось снять осаду и отступить. Впрочем, как полководец Магнус тоже ничего не представляет. Он тогда обосновался в замке Оберпален, основанном Ливонским орденом еще три века назад на берегу реки Пылтсамаа. И попытался укрепить свою власть, но денег ему катастрофически не хватало. Осенью 1570 года я отправил ему на помощь войско в 4 тысячи человек под руководством боярина Ивана Яковлева, оговорив жесткие правила поведения в Ливонии с недопустимостью разорения тамошних жителей. Однако воевода не удержался от грабежей, за что был отправлен в Москву в оковах и оказался в опале. Мне пришлось существенно ментально «пожурить» зарвавшегося воеводу и отправить его в монастырь на покаяние. Магнусу я передал свое «фи» его доверию ливонским авантюристам Таубе и Розену, которых направил ему отправил мой отец. Не доверяю я таким перебежчикам – предали раз, предадут снова.

И в музыкальной форме у него такой же хаос: тут и благородные марши, хотя трубы отчаянно фальшивят, и стрекочущий спинет, и музыка грязных кабацких танцев под гнусавый тембр ребека.

Это моя вторая встреча с Магнусом. Первый раз я видел его, недолго, на помолвке с Евфимией в июне. Надо бы познакомиться с ним поближе, ментально его получше изучить, чтобы принц отныне даже рыпнуться не смог и в сторону Речи Посполитой не поглядывал. 17-летняя сестричка Евфимия – девушка серьезная, тихая, спокойная. Но я вовсе не уверен, сможет ли она уравновесить Магнуса и удержать его от необдуманных поступков. Придется мне обоих корректировать в их преданности мне и государству. А Магнуса еще и хорошенько поучить хорошим манерам, чтобы не шлялся по кабакам и проституткам. Перепрошивка мозга тут строго обязательна. В Европе сифилис свирепствует, не надо мне, чтобы придурок Магнус кузину заразил. Только захочет налево свернуть, сразу будет ощущать вспышку фантомной боли – все прелести последствий «французской хвори» и до кучи панический страх смерти.

Я помнил, что молодая Евфимия в моей истории умерла молодой, в ноябре 1571 года, не успев выйти замуж за Магнуса. Были у меня подозрения, что там без яда не обошлось. Поэтому наказал присматривать за ней проверенному мной человеку, да и сам проинспектировал штат ее служанок и приближенных лиц, выловив несколько откровенно продажных и злобных особ. Свадьба отцом была назначена на весну следующего, 1571 года. Но я не понимаю пока, как обойти проблему разницы их вероисповедания. Грозный (в моем мире) наплевал на мнение церкви и устроил двойное венчание – правда, уже с Марией, ее младшей сестрой. В приданое Евфимии предполагалось отдать часть территории Ливонии, включая Дерпт, лошадей, внушительную сумму денег, разнообразную золотую и серебряную утварь и драгоценности. Сейчас Евфимия, ее сестры Мария и Евдокия живут с их 18-летним братом Василием в Старице. Я вернул ему отцовский удел.

Поудобнее устроившись на троне, я подал знак садиться за столы. За мой стол под образами были приглашены братья, митрополит Кирилл и мои бывшие наставники. По правую руку разместился стол для важных для меня персон – князья, бояре из родственных родов. Вокруг суетились стольники, чашники, дворецкий зорко наблюдал за порядком. Сначала были поданы напитки – квасы, меды, сбитень, ягодные морсы, что было очень кстати, я просто умирал от жажды. Либо иностранные вина: та же мальвазия или рейнские вина. Наконец в несколько перемен принесли холодные закуски и горячие блюда.

Глаза разбегались, но мне подавали особую еду, не ту, что и всем остальным; я заранее оговорил свои предпочтения. Поэтому я ел: соленую белугу с брусникой и лимоном, «рыбные языки», икру, потом буженину, гуся с гречневой кашей, вынужден был немного попробовать жареных лебедя и журавля. Что поделаешь – это требования статуса.

Через несколько часов продолжающегося пира подали: уху из стерляди, белуги и судака на курином бульоне, различную выпечку: пироги с мясом и вязигой, птицей, ягодами, расстегаи, каши, сладости и фрукты: яблоки, груши, арбузы, разные ягоды. Из приборов я использовал ложку и нож и честно старался не объесться, растолстеть не хочу. Впрочем, пока это мне не грозит, я еще расту, да и ментальный дар отнимает немало энергии. Но привычкой такой всё же обзаводиться не стоит.

Посольский стол стоит напротив, недалеко от моего, и я заметил, как внимательно наблюдает за мной Дженкинсон. Что ж, мастер Энтони, покажем тебе мастер-класс по светскому этикету из XXI века. На своем блюде я изящно разрезал мясо на небольшие кусочки и отправлял их в рот, накалывая на кончик ножа. Поднял кубок с вином тремя пальцами за тонкую ножку. Кажется, шаблоны англичанина слегка трескаются. Ведь он, насмотревшись на моих бояр, и от меня ожидал медвежьих манер.

Хотя, чего тут скрывать, Англия времен Елизаветы недалеко ушла от Средневековья. Весь их хвалебный этикет строился на сочинении покойного Эразма Роттердамского. А его почитаешь – так и плевать на пол под стол позволено и вытирать жирные руки о подол одежды или скатерть. И это еще самые невинные советы. Только Дженкинсон, будучи не дворянского происхождения, из шкуры вылезает, стремясь выглядеть утонченным джентльменом. Что ж, его потомки и впрямь станут лондонской элитой, получив титул баронетов, а после – и графов Ливерпуль. Какой-то из его пра-пра-потомков даже станет премьер-министром Великобритании. А вот бояре начали коситься на меня с опаской и недоумением, но никто из них и пикнуть не посмеет.

И вновь – разговоры с теми, кто сидел за моим столом и активное чтение мыслей, укладывание и соотнесение новых фактов с известными ранее. Еще несколько часов мучений, и я наконец вернулся в свои, теперь царские, покои. Там меня встретили не только положенные в большом количестве по нынешнему статусу спальники и постельничий, но и моя Мурлыка с семейством.

Сколько же вокруг меня вьется нахлебников, всех приходится «сканировать», с осторожностью допуская до своей тушки. Мне помогли переодеться в легкую рубашку, унеся церемониальный костюм, и умыться. Вновь короткая молитва – и я наконец-то оказался в постели. Мурлыка составила мне компанию, и я вырубился под ее дружеское мурчание. А меделаны привычно плюхнулись всей тушей у порога покоев, надежно оберегая наш покой.

Наутро я смог неспешно рассмотреть мои новые царские покои. Царский стандарт. Большая опочивальня с узким небольшим окном и примыкающей к ней молельной (крестовой) комнатой, достаточно большая столовая, небольшой кабинет для работы и комната для приема посетителей с прихожей. С другой стороны к опочивальне примыкала небольшая комнатка, типа кладовой, где стояло несколько больших и маленьких сундуков для моих вещей.

Кровать была дубовая, резная, больше, чем моя прежняя в слободе, с шикарным бархатным «небом» (пологом) на 4 столбах. Пол закрыт толстым восточным ковром, с вытканной шахской охотой – гепарды, набрасывающиеся на трепетных ланей, тигры – на горных козлов, и, конечно, соколиная охота. Под мягким светом свечей ковер словно оживает. Несколько слоев толстых тюфяков, льняное постельное белье, пара пуховых подушек в вышитых наволоках и теплое стеганое на пуху одеяло, также в наволоке, с меховым покрывалом обеспечивали мне нужный комфорт. У кровати – резное деревянное кресло с мягкими подушками, на которых уютно устроились мои кошечки Лада и Майка. Вдоль стен стояли накрытые коврами сундуки. Котофей спал где-то отдельно, он весьма самостоятельный парень.

В столовой, стены и потолок которой украшены красочной живописью, под иконами на помосте стоит небольшой стол. К нему примыкает другой, длинный стол, с застеленными коврами лавками. В углах комнаты размещены высокие напольные светильники-подсвечники. В оконных простенках выстроились: невысокий резной дубовый поставец для посуды и стол с резными ножками. На верхних полках поставца блестят серебром блюда и кубки, а на столе красуется сбитенник. Впрочем, здесь сегодня я буду только завтракать. А потом меня ждет долгая программа – вновь должны пройти выкуп должников из тюрем, приемы и пиры, отправка пожертвований в монастыри и раздача «пряников».

Заглянул я и в свой кабинет. В «красном» углу под иконами там стоял привезенный из Александровской слободы так называемый «кабинет». Это большой ларец-шкатулка со множеством выдвижных ящичков и дверец, для хранения различных документов, установленный на прочный резной дубовый стол, прообраз будущего секретера. К нему удобное кресло, обитое кожей, сделанное по моему заказу. Для писцов выставлены пара столов-пюпитров и длинная скамейка. Еще одно кресло, поскромнее, обитое также кожей стоит для важных посетителей. Всё сделано, как приказал. Хотя в основном писцы работают в комнате для приема посетителей. Надо будет потом еще «придумать» нормальные стулья и книжный шкаф, когда книг будет больше. А пока имеющиеся у меня церковные книги хранились в молельной в специальном сундучке.

А еще я хочу снова наведаться в отцовскую библиотеку, когда время будет. И надо будет узнать, возможно ли изготовить часы на будущую Спасскую, пока называемую Иерусалимской, башню. Конечно, в Кремле башенные часы имеются, но туда доступа посторонним людям нет.

Изразцовые печи качественно обогревали все комнаты. Изразцы, похоже, венецианской работы. Я знал, что красивый качественные изразцы изготавливают и у нас –в Москве, Ярославле и Великом Устюге. «Свои же мы тоже производим, – подумал я, – кажется, у Строгановых в Орле-городке будет производство изразцов. Надо будет при случае спросить у Семена».

Я вернулся в спальню одеваться. Потом был завтрак – на стол подали холодное мясо, распаренную за ночь гречневую кашу с маслом, блины со сметаной и сбитень.

После церемонии одевания я был готов к свершениям. Тегиляй, довольно удобный стеганый кафтан с высоким воротником, красного цвета с вышивкой золотом, теплые порты и меховые сапоги на каблучках поверх вязанных носок. Поверх накинул длинную соболью шубу, крытую опять же красным бархатом. На голову примерил бархатную шапку с меховым околышем – и я готов. Сейчас состоится мой первый выход в качестве царя. «Здравствуйте, я царь», – сказал я про себя, и эта немудреная шутка рассмешила и успокоила меня.

Сначала планируется посещение «долговых ям». Откровенных преступников я прощать не собирался, но должникам помочь был готов. Можно было, само собой, просто издать указ о выплате всех долгов и отпустить несчастных по домам. Но я должен был сам понять, за какие долги люди туда попадают. Должников держали в подвалах у Неглиненских ворот, которые позже станут называться Воскресенскими, деля по сословиям – дворяне, купцы. Отдельно – женщины.

Сегодня я выехал верхом на Соколе, длинная шуба красиво ниспадала на круп коня. Жеребца сегодня снарядили особенно пышно. Бархатное седло с вогнутой передней лукой, богато украшенное вышивкой в виде грозных единорогов и двуглавых орлов. Бархатный же чепрак в тон седлу, с вышивкой. Уздечка вспыхивала литыми золотыми бляхами. Сапоги встали в железные позолоченные стремена с причудливым восточным орнаментом. Меня держала в «коробочке» опричная охрана, сменившая походные кафтаны на богатые облачения.

Я был готов ко многому, но в подвалах тюрьмы мне стало не по себе. Я чувствовал, даже без ментальных способностей, страшную удушливую смесь из людского отчаяния, страха, боли. И практически совсем не было надежды. Большинство долгов были недоимками по налогам, из-за форс-мажорных обстоятельств, типа пожара или неурожая. Кто-то не смог оплатить судебные издержки после проигрыша в суде. Я только кивал сопровождавшему меня дьяку, который торопливо делал пометку в списке, опасливо на меня поглядывая. И стражники выпускали должников. Десять, двадцать человек… Потом считать я перестал. Одна женщина, худая, в грязной драной шубейке, кинулась мне в ноги, плача, причитая: «Государь-батюшка, благослови тебя Бог». Были, однако, здесь растратчики, любители азартных игр, влезшие в долги. По такому случаю, я тоже согласился выплатить их долг, но провел с ними воспитательную беседу плюс ментальное воздействие.

С пожертвованиями в монастыри было просто. Был заранее подготовлен список (куда и сколько) и нужные суммы увезены гонцами в сопровождении стрельцов – в Троице-Сергиев, Кирилло-Белозерский монастыри, также монастыри, посещенные во время поездки на юг – в Вознесенскую Давидову пустынь, Высоцкий монастырь в Серпухове, Веневский монастырь, Троицкий Оптин монастырь в Болхове и в Спасо-Преображенский монастырь в Ярославле, где я слышал голос. Помимо денег, им были отправлены церковная утварь за упокой души Ивана Грозного и цариц Анастасии и Марии.

На обратном пути я проехал по городу, надо было немного проветрить голову после подвальных застенков. И теперь мне предстояли многочасовые пиры и раздача подарков. Братья и часть бояр – дядя Никита Юрьев-Захарьин, князья Иван Шуйский, Михаил Воротынский, Афанасий Вяземский, также Иван Висковатый и даже Джером Горсей получили от меня золото и собольи шубы. Дорого мне обходится церемония вступления на престол.

Глава 23. Шведское посольство.

Следующие дни пошли в жестком ритме, к которому я уже привык за эти годы. Ранний, на рассвете подъем, и если кто-то думает, что царь может спать до обеда, то сильно ошибается; одевание и умывание, утренняя молитва, потом заутреня в домовой церкви. Я ввел для себя быстрый завтрак-перекус – мясные или рыбные пироги с морсом или травяным отваром.

Потом работа в кабинете с государственными вопросами – встречи, доклады бояр и дьяков из Приказов, подписание указов, благотворительные дела (раздача милостыни, вклады в монастыри). Дел много, страна разорена после опричнины, по сообщениям с мест «опритчина живот пограбели, а скотину засекли, а сам умер, дети безвесно збежали… дом сожгли…глад и мор».

Нынешний год положил начало службы донских казаков русскому царю. Еще в январе казачьим старшинам казаков, живущих на Северном Донце, была отправлена царская грамота с предложением служить ему. Взамен были обещания поставлять порох, свинец, хлеб, одежду и, конечно, денежное жалованье. Казаки и раньше нередко выполняли царские поручения и порой выступали наемниками в войнах, хотя совершенно не брезговали и грабежом купеческих караванов. Немало людей проживало на этих землях, занимаясь промыслами, земледелием, обслуживанием бродов и ямов.

А после репрессий Грозного на Дон хлынули военные слуги казненных князей и бояр, дворяне, дети боярские, не желавшие служить и крестьяне, жаждавшие воли. Я знал, что донские казаки, в отличие от днепровского казачества, никогда не предавали страну и стояли на страже ее интересов. Будем опираться на них.

Смерти монархов – в июле 1570 года Ивана Грозного, в июле 1572 – польского короля Сигизмунда изменили ситуацию. На январь следующего 1573 года назначены выборы нового короля. В моей истории Иван Грозный претендовал на престол Польши, торговался со шляхтой, но никаких решительных шагов не предпринял. В результате новым королем Польши стал Стефан Баторий. Я же даже не планировал замахиваться на Польшу, ну их, дурных шляхтичей; но выход на Балтику России необходим. Но как же тяжело перекраивать историю.

Затем в полдень подавали достаточно скромный обед – уха или щи, жареная птица, хлеб, орехи или фрукты, часто с боярами – и дневной сон. Иногда я так выматывался, что просто вырубался на пару часов, хотя, казалось бы, зачем дневной сон взрослому человеку? Но всё из-за раннего подъема и постоянных ментальных чисток своих приближенных. Потом снова дела, встречи с членами Думы; вечерняя молитва, легкий ужин и сон, обычно к 10 часам.

Одним из важнейших дел стала встреча с дипломатом Висковатым, запросившим срочную аудиенцию. У него были новости о ситуации со Швецией, плененных шведах из посольства и продолжении переговоров.

– Великий государь Иван Иванович, – начал он с поклона, – пришла весть об окончании скандинавской войны, в Штеттине подписан мир. Швеция вынужденно вернула Дании остров Готланд и заплатит выкуп за крепость Эльвсборг, но все же добилась независимости.

– Вот как, – задумался я. – Иван, полагаю, казна обеих стран сейчас опустошена на наемников и корабли. А что известно по нашим возможным переговорам? Что говорят шведы и епископ Юстен?

– Посол Юстен просит покорно, дабы царь смягчил свой гнев и проявил милосердие, государь!

– Он знает, что подобное обращение, хотя я его и не одобряю, является следствием аналогичного действия короля Юхана к нашему посольству боярина Воронцова?

– Да, государь! Но говорит – его вины в том нет, – развел руками дьяк.

– Он отвечает за действия своего короля, – возразил я. – И все же, мирный договор надобно заключить. Но король должен возместить ущерб, нанесенный нашему посольству, скажем, выплатить 5.000 талеров. И нам нужны мастера горного дела. Ускорь это дело, Иван, надо уже выпроводить шведов из Москвы.

– Будет исполнено, государь, в точности.

– И еще одно есть государственное дело. Слушай мой указ об основании двух новых городов. Один с острогом вокруг Михаило-Архангельского монастыря на мысе Пур-Наволоке, назовем его Архангельск. Напротив крепости надо выстроить пристань. И второй город – порт Мурманск, в Кольском заливе Баренцева моря. Там, конечно, весьма суровые условия, но порт будет незамерзающий, что есть несомненная польза для торговли. Казенный приказ ныне возглавляет Василий Щелкалов, торговля по его интересам. Дьяки Никита Греков и Анисим Водопол, что ведают Поместным приказом, и дьяки Городового приказа займутся строительством сих городов. Строительство, фортификация и заготовка материалов – все на них, и спрашивать с них и с братьев Щелкаловых буду.

– Государь, дело великое сие. Да только места там топкие, болотистые, – с осторожностью добавил он.

– Ничего, пусть пока строят по узкой береговой полосе. Воеводами там назначаю Петра Нащокина и Волохова, в подчинении у князя Василия Звенигородского с центром в Холмогорах будут. Займутся строительством крепости и организацией защиты от шведов. Лес пускай рубят, деревянные настилы и сваи используют. Оборонительные сооружения можно строить на срубных ряжах, заполненных камнями. Строить качественно, Иван, за это спрошу отдельно! Людей найти в уездах, сколько надо будет. И в Холмогорах нужен острог прочный.

– Плотников и кузнецов мы найдем. Но чем гарнизон и стрельцов, государь-царь, кормить? Север суров, запасы нужны.

– Верно мыслишь, дьяк, – кивнул я согласно. – Пусть крестьяне с окрестных земель переселяются туда семьями, под государеву защиту. От податей освободи их на первые пять лет. Для защиты крепости отправить туда 300 стрельцов на постоянный дозор.

Я помолчал. Потом мне пришла в голову новая идея.

– А я в Архангельске храм заложу, на помин души покойного государя-батюшки, во имя Иоанна Предтечи с приделом архистратига Михаила. Камень брать будут с пинежских и холмогорских каменоломен, а на фундамент и местный камень пойдет, слышал я, гранитный валун там есть. А вообще, Иван, надобно там еще построить кирпичный завод под имеющийся стандарт. Качественная глина там есть, вода, песок и лес тоже. Разрешительную грамоту я оформлю, поговорю-ка об этом с Семеном Строгановым. Мастеров в Москве найдем, а потом своих там обучат. Всё записали? – поинтересовался я у писцов. – А ты всё запомнил, Иван? Ну, ступай тогда.

Решив не откладывать идею надолго, я отправил к Семену Строганову в Сольвычегодск гонца с письмом – с приглашением пожаловать на важный разговор ко мне в Москву. Сейчас уже зима, по снегу гонец доберется до него дней за 10, ну и обратный путь для Строганова – не менее 2-3 недель. Значит, ждать его можно уж к февралю-марту.

Вечером я отправился на опричный двор, нужно было что-то с ним решать. Так ничего и не решил пока, пусть остается запасная резиденция, буду останавливаться здесь, когда захочется сбежать от всех.

Приближалось Рождество 25 декабря. За несколько дней до Сочельника у меня состоялась беседа с митрополитом Кириллом. Я задал ему вопросы относительно рождественского дерева. Знаю, что первыми стали использовать ель для празднования Рождества именно в XVI веке, в моем мире, немцы, но почему бы не перехватить эту идею.

– Ну, не растут в России смоковницы, кипарисы и оливы, владыка. Но раз Рождество Христово мы встречаем зимой, почему бы не ввести традицию украшать, скажем, ель в Рождество пряниками, яблоками, цветными бусами, самодельными игрушками в виде звезды и тех же яблок? – спросил я его.

– Ты сам знаешь, государь, это пришло из язычества. И ель не имеет сакрального значения для православных.

– Но мы же используем хвойные ветви! Вечнозеленое дерево – это как символ вечной жизни, владыка, символ Рождества Христова! – настаивал я на своем. Я понимал, что рубить множество елей ради одной ночи накладно, но одну большую ель в Кремле ведь можно поставить. Кроме того, не хватает у нас еще осознания русской общности как единого народа, мне нужны дополнительные скрепы для этого.

Эта беседа не окончилась пока ничем, но Кирилл обещал обдумать и обсудить с другими священниками мое предложение. Сочельник был последним днем Рождественского поста. Есть нельзя было «до первой звезды», поэтому подавали рисовую кашу (сочиво или кутью) с медом, рождественский хлеб (сочень), орехи, ягодные морсы. Потом была ночная служба в церкви, в домах зажигали свечи.

На утро Рождества уже подавали гуся в яблоках, холодец, пекли фигурки из теста, калачи, перепечи. А 6 января отмечалось Крещение. В эти дни я посещал церковь, раздавал милостыню и устраивал праздничные обеды.

А еще мы с Федором отправились в Александровскую слободу, где при отце была создана придворная певческая капелла. В ней были хор певчих дьяков и скрипторий. Нет, к скрипке он отношения не имеет, в данном случае, это мастерская по переписыванию нотных записей для произведений. И ноты были не привычные для меня, а крюковые, которым жить еще лет 100. Знаки имели весьма запоминающиеся названия – крюк, статья, голубчик и обозначали не высоту звука, а мелодический шаг – подъем или спуск голоса.

В общем, голоса у меня особого нет, петь я не люблю, поэтому просто послушал хор, исполнявший церковные песнопения. А вот Федор, полузакрыв глаза, самозабвенно подпевал. Мне больше понравился ирмос «Христос рождается, славьте!» Также среди исполненных стихиров были те, которые сочинил Грозный (да, под именем Парфений!) и митрополит Макарий. На следующий день после этого концерта мы вернулись в Москву.

При встречах с боярами и прочими посетителями мой интерфейс после 5 лет тренировок срабатывал уже почти автоматически. Я ощущал направленные на меня или, наоборот, тщательно скрываемые эмоции и при необходимости уточнения данных легко погружался в более глубокую память людей. Да, благодаря тому сумасшедшему ментальному напрягу в Новгороде я перешел на новый, более высокий уровень развития своего дара.

Для себя я составлял список людей, чьи мысли были полны негатива ко мне – с ними придется разбираться позже. Живя теперь в этом страшном времени, я понимал, что остаться чистеньким не получится. Слишком много врагов у меня, в том числе унаследованных от Грозного. И если я хочу обезопасить себя и своих будущих потомков, придется если не физически, так ментально уничтожать врагов. Не знаю, что хуже.

Поэтому мне было любопытно взглянуть на шведское посольство на приеме в Грановитой палате. В моем прежнем времени встреча шведов с царем состоялась лишь спустя год – в январе 1572 года.

Одетые как на торжество, шведы во главе с епископом Юстеном предстали передо мной, преклонив колени и головы. Я сидел на троне, облаченный в уже ставшую привычной мне за эти годы одежду – бархатную ферязь с золотыми пуговицами и шапку Мономаха.

И внимательно разглядывал Юстена, выглядевшего одновременно строго и торжественно в черной сутане с белым воротником, плаще и 4-угольной академической шапочке. Остальные члены посольства прибыли в европейской одежде – камзолах, штанах-«буфах», плащах, шляпах или беретах, обутые в кожаные сапоги или закрытые башмаки.

Епископ – достаточно высокий и крепкого сложения, с окладистой бородой и усами. Он уроженец Выборга, где преобладало финское и немецкое население, и посвятил свою жизнь развитию финской культуры. Мне уже доложили, что он переводит на финский язык катехизис. Он полиглот. Знает, помимо финского и шведского, немецкий – поскольку закончил один из университетов Германии, и само собой, латынь и древнегреческий. И начал осваивать азы русского языка. Его разум выдавал мне органную музыку, причем тяжелую и архаичную. Органы этого века вообще очень отличаются от своих поздних потомков, у них очень пронзительные регистры, оттого звуки получаются пронзительными, металлическими. Но сверху идут тоскливые наслоения финской мелодии, наигрываемые на кантеле, рода гуслей или смычковой лире со струнами из конского волоса.

Беседа предстояла сложная, ведь Юстен еще плохо говорил на русском языке. Я же не мог напрямую говорить на немецком или той же латыни. Языки-то я знал, хоть и не слишком хорошо, но этому препятствовали строгие правила. А шведского я не знал, поэтому речь Юстена переводили мне с латыни. Впрочем, ментальный дар помогал мне перевести его речь на русский и уловить то, что желал скрыть посол. Он видел перед собой не старого «тирана» и «дикаря» Грозного, чья власть держится на глубинном страхе, а молодого царя – с умными, надеюсь, и внимательными глазами и лицом без эмоций. Да, физиономию держать кирпичом я натренировался уже давно, в каждодневном общении с грозным отцом.

– Приветствуем тебя, епископ Павел, посол короля свейского! Поднимись, я христианский монарх и не требую, чтобы передо мной стояли на коленях.

– Благодарю, пресветлейший и державный царь, великий князь Иван Иванович, всея России самодержец, за милость к нам.

– Мы умерили свой гнев, и надеемся, что король Юхан проявит благоразумие, – проговорил я. – Поэтому перед отъездом ты получишь письма, которые необходимо передать ему. Теперь же предлагаю присоединиться к пиршеству.

Что ж, обед удался, «невиданные яства» и мое вполне здравое поведение впечатлили Юстена. На стол подавали холодные закуски – студни, икру, соленую и вяленую рыбу. Затем тушеное мясо – зайчатину и птицу, в том числе лебедей и журавлей с пряностями. Кулебяки, курники, блины и пироги, заморские вина, которые Юстен любил, и мед. В нагрузку от меня он получил ментальную проработку. И, подняв последний кубок с медом, я распрощался со шведским посольством.

Глава 24. Встреча с Юстеном.

А на следующий день Юстен был приглашен на личную беседу в мой кабинет. Диспозицию для мозгового штурма я тщательно подготовил. В комнате светло и тепло, размещенные у изразцовой печи кожаные кресла удобны.

А из покоев отца перенесли и расположили на специальной тумбе настольный орган-позитив в корпусе из дорогого дуба, украшенном резьбой, и с распашными створками, закрывающими трубки от пыли. Для игры на нем потребуется сам органист и слуга, который будет качать мехи. Хоть и говорят, что органы появились в России только при Петре Великом, это не так. Фреска лестницы Софийского собора в Киеве хранит изображение скомороха, играющего на переносном органе-позитиве. Переносные органы появились в Москве еще при деде Иване III, а отец увлекался музыкой и собрал немало европейских музыкальных инструментов и диковинок.

С учетом доставки такой позитив обходился казне в полсотни рублей, как минимум. В общем, оправдывает название. Ведь слово «позитив» в это время обозначает только неподвижную установку этого инструмента, в отличие от «портатива», который держали в руках. Но в моем прежнем мире – быть на позитиве означало быть в хорошем настроении.

Оглядев комнату, я одобрительно кивнул: «Добро», почувствовав, как расслабились довольные похвалой ключник и чашник.

На малом столике с резным подстольем, накрытом бархатной скатертью, стояли блюда с кушаньями – тушеные перепела, запеченная стерлядь, кулебяки, расстегаи, моченые яблоки, орехи. Для нас приготовлены серебряный кувшин-квасник с рейнским вином, серебряные тарелки, ножи из закаленной стали с серебряными ручками, полотняные салфетки. Да, салфетками в России не пользуются, но я-то из другого времени! Салфетки сейчас большие, их принято закидывать на левое плечо. На деревянном резном табурете стоит серебряный таз с водой, благоухающей розовым маслом, лежит расшитое полотенце.

Компанию мне составляла Мурлыка, не желавшая покидать мои колени, пока я ожидал епископа. На коврике у печи спят ее дружное потомство и Карт. Там же устроился Трек, присматривавший по старой памяти одним глазом за кошками. При взгляде на меделанов финский епископ откровенно труханул. Впрочем, пес сегодня в очень благодушном настроении, заранее накормленный мной всяческими вкусняшками. Выполняя свой долг охранника, он уселся слева от моего кресла, широко расставив передние лапы и внимательно наблюдая за гостем. Сегодня он красовался в кожаном ошейнике с серебряными бляшками, но без цепи.

Первый выстрел в Юстена произошел, когда он остановился на пороге, ошарашенный непривычной обстановкой вполне европейского кабинета и дружеским видом молодого царя с кошкой на коленях и сидящим рядом огромным псом. Епископ быстро осмотрел комнату, зацепившись взглядом на позитиве. А потом его удивленный взгляд остановился на моей любимице, чуть слышно мурлыкающей под моими поглаживаниями. «Удивительно, молодой царь любит кошек», – перехватил я его мысли. Кивком головы я отпустил стрельцов и слуг. А то, что в кабинете нет переводчика, епископ понял не сразу.

– Мир вам, правитель Московии, – заговорил он на латыни, – и пусть Всевышний благословит ваш кров.

– Присаживайтесь, господин епископ, будьте моим гостем, – улыбнувшись, ответил я по-немецки, наливая в один из кубков рейнское вино и протягивая ему. И это был второй удар.

– Вы знаете европейские языки, государь? – замерев от неожиданности, спрашивает епископ. Я киваю.

– Вижу, вы посматриваете на мою любимицу, – я снова погладил Мурлыку, ее лапки вздрогнули, выпуская и вновь скрывая острые коготки. – Я действительно люблю кошек, они не притворяются, не лгут ради чинов и не плетут интриг. Если человек не нравится кошке, она никогда не подпустит его к себе. Впрочем, в России всегда ценили кошек, епископ. Не только из прагматизма, но и ради того уюта, что невозможен без этих невероятных животных. Мощный конь или сильный верный пес символизируют власть правителя, но кошки для меня – существа мира и порядка. Знаете ли вы, Павел, что в России кошка – единственное животное, которой позволяется заходить в алтарь наших церквей?

– Вы так свободно и легко говорите по-немецки, государь, – делает он мне комплимент, приняв кубок и с осторожностью устраиваясь в гостевом кресле напротив меня. – Ваши слова об этих маленьких созданиях божьих свидетельствуют о вашей глубокой мудрости, несмотря на юный возраст. У нас в Выборге бюргеры очень ценят кошек. А как зовут эту красавицу? У нее необычной красоты шерстка.

– Ее зовут Мурлыка, епископ. Вы, как мне сказали, начали изучать наш язык? Понятно ли вам это слово?

– Очень красивая кошка, государь, и я понял смысл ее имени.

– А вот та дружная компания у печи – ее отпрыски, – указал я кивком головы в сторону печи. – Но неужели, господин Павел, вы действительно считаете, будто в России живут одни варвары? Хотя должен признать, к моему сожалению, многие мои подданные ведут себя именно так. Впрочем, невежды и грубые люди есть во всех странах, не так ли, епископ? Правда, это не извиняет причиненные вам страдания. И мне жаль, что с Вами обошлись, словно с преступником. Скажите, восстановились ли Ваши силы после заключения?

– Я благодарю за вашу милость, государь. Тело мое ослабло, но Бог сохранил мою душу, – отвечал епископ.

– Тогда я предлагаю продолжить беседу за трапезой, епископ Павел. – И я делаю пригласительный жест в сторону стола. – Прошу, преломите со мной хлеб, вкусите пищи и вина. Сегодня вы мой гость. Кушайте, епископ, пусть это мясо укрепит ваши силы. – И, понимая его нерешительность, я отрезал сочный кусок перепела и положил на его тарелку. Третий выстрел! Бинго!

Епископ замер в кресле, переваривая услышанное и увиденное. Ухаживать за пленным? Этот молодой царь ломал все привычные стереотипы.

– Я поражен, государь, вашим глубоким знанием языка, – начал он издалека. – А вы изучали свободные искусства?

– Да, епископ, я знаком с риторикой и логикой, хотя по понятным причинам не имею университетского образования, – я переложил кошку на подушку, лежавшую на лавке у печи, погладив ее. – Я знаю несколько языков. И мой покойный отец обеспечил мне возможность получить необходимые для прогрессивного монарха знания. – Я сделал паузу, накинув салфетку на левое плечо и принялся за еду, аккуратно орудуя ножом и время от времени вытирая пальцы о салфетку. – Многие мои соотечественники стремятся к просвещению, к примеру, мой двоюродный брат Федор Никитич изучает латынь и английский язык.

– Сам Бог благословил ваш разум, государь! – воскликнул проголодавшийся собеседник, с аппетитом принимаясь за еду.

– Вы, епископ, воистину прекрасный дипломат. – И я повел разговор в нужную мне сторону. – Расскажите мне лучше о Виттенберге, Павел. И каковы ваши впечатления от лекций доктора Лютера?

– Виттенберг того времени, государь, это кипящий котел, перемалывающий молодежь со всей Европы, – оживился пастор. – Представьте, шесть-семь сотен студиозусов в черных плащах на небольшой городок в 2-3 тысячи жителей. Учеба – труд долгий. Кто-то за 3 года постигал основы иврита, латыни и греческого, математики, риторики и логики, получая степень бакалавра. Те же, кто стремился истинно служить Слову Божьему, оставались в университете на 7-8 лет. Конечно, жили тесно: беднота снимала чердаки у ремесленников, кто побогаче – устраивался у профессоров. Супруга доктора Лютера, Катарина, превратила их дом в элитный пансион. Курфюрст Фридрих Мудрый дал автономию университету: и суд, и стража своя.

Ясно, – размышлял я, – веселые студенты всех бюргеров подмяли под себя. Пивоварни в ответ заламывали тройную цену за кружку пива, печатники выпускали брошюрки Лютера словно горячие пирожки. Каждый чулан сдавался втридорога. Город богател. Знал Лютер, где свой костер Реформации разводить. Бизнес-план сработал на 100%: Лютер создал уникальный контент, и вот уже крошечный городок с захудалым университетом превратился в денежный насос и центр образования. Он переписал правила игры для целого региона. Сила личности в истории.

Слушал я с большим интересом. Раз уж самому не удалось пожить студенческой жизнью, хотя бы узнаю, как обстоят дела в европейских университетах. Со временем и нам понадобится высшее образование.

– В небольшие лекционные залы Аугустеум люди набивались плотно, сидели на подоконниках, даже на полу, – продолжал рассказ епископ. – Стояли часами в тесноте и давке. Магистр Филипп Меланхтон говорил всегда тихо, с безупречной логикой, словно каменщик, кладущий кирпич к кирпичу. Но если на кафедру поднимался доктор Лютер – менялось все. Он уже был стар и болен, использовал трость, но стоило ему заговорить – и немощь исчезала. Он никогда не читал просто лекцию, он вещал, глядя на студентов горящими глазами. Доктор зажигал наши сердца первородным огнем! Словно древние мученики, умиравшие на аренах римских цирков, так и наши собратья шли проповедовать Истину по всей Европе, не взирая на казни и папские проклятия. – В глазах Юстена вдруг промелькнул фанатичный огонь. – И мы готовы были умереть в нищете, но не предать Святое Писание.

Фанатики, в точности копирующие первых христиан, – подумал я. – Аскеты, умеющие терпеть лишения ради своей идеи. Опасные товарищи, которые нам не товарищи.

– Доктор Лютер легко переходил с латыни на немецкий, понятный каждому, и не стеснялся в выражениях, коли речь заходила о Римском папе или схоластах. Он умел и пошутить, и крестьянские притчи рассказать, и мы выходили с его лекций ошеломленными. Нам было ясно, что старый мир рушится на наших глазах.

– Ругался на католиков? – усмехнулся я. – А что доктор Лютер говорил о православной церкви?

– Учитель часто ставил в пример твою землю, государь, и Восточную церковь называл лучшей частью Церкви Божьей, – Юстен склонил голову.

– Даже так? И чем же именно мы заслужили такое лестное мнение доктора Лютера? – заинтересовался я.

– Доктор говорил, что вы тысячу лет не знаете власти Рима над собой, но ваши святцы полны мучеников, а таинства истинны. Ваша вера сохранила древнюю апостольскую чистоту, которую Рим променял на золото, гордыню и индульгенции. И пастыри имеют право на законный брак, как и написано в Писании.

Ну, Лютер в далекой Московии сроду не бывал и судил о нас, по-видимому, по парадным отчетам, – хмыкнул я про себя, продолжая слушать епископа. – А реальность от них космически далека. Какое там «нестяжательство»? Это доктор наши монастырские вотчины, разжиревшие от количества земель и крепостных, не видел. Они же треть пахотных земель в государстве захапали, они главные банкиры, дающие под кабальные проценты деньги и зерно. Заповеди Христовы научились обходить с легкостью. Как там у Христа: «Взаймы давайте, не ожидая ничего?» Ага! Не успел крестьянин долг отдать – тотчас включаются огромные штрафные проценты, и вот уже вчерашний свободный землепашец превратился в вечного холопа. А народу вещают про верблюда и игольное ушко. Религия – лучший бизнес во все времена. Не зря отец вынашивал планы их раскулачивания.

– А что вы думаете о проблемах перевода Библии на национальные языки, епископ? – перевел я разговор на более безопасную тему.

– Доктор Лютер учил нас, государь, что слово Божье должно быть понятно и доступно каждому человеку с малолетства, на его родном языке, именно тогда оно войдет в плоть и кровь людей.

– Полностью согласен с вами, – кивнул я, разрезая стерлядь и раскладывая лакомые кусочки по тарелкам.

Унюхав вкусную рыбу, проснулась Мурлыка, спрыгнув с подушки и потребовав свою долю. На голос матери подобрались и ее котята. Выделив всем понемногу, я с улыбкой наблюдал, как они приняли поедать деликатес.

А потом продолжил свою мысль:

– Истинное просвещение, епископ, в образовании народа. Меч помогает завоевывать империи, но только книга делает их вечными. Священное Писание – это фундамент нашей веры, но человеку нужно больше, чтобы постичь Божье творение. Я намерен печатать и распространять не только церковные, но и светские издания – книги по праву, по медицине, по арифметике и астрономии. Я буду стремиться, чтобы каждый отрок в моем царстве смог бы научиться читать и обучиться полезным искусствам. Я буду основывать школы и библиотеки, дабы править не слепыми холопами, но разумными подданными, ибо разум нам даровал Господь. И все же я не наивный мечтатель, епископ, нет. Я понимаю всю сложность этого замысла. Здесь работы не на одно десятилетие и, вероятно, даже не на одно столетие. Надеюсь, мои дети и внуки продолжат мою политику.

Я неспешно вещал, позволяя епископу насыщаться сочным мясом и рыбой, и подливая ему и себе вино из кувшина.

– Вы говорите как истинный христианский гуманист, государь! – воскликнул восхищенный моей тирадой епископ.

– Музыка соединяет человеческие сердца на пути к Богу, епископ, – заметил я. – Взгляните на этот органчик-позитив. Батюшка заплатил за него немалые деньги, но для меня он – отнюдь не игрушка. Доктор Лютер прав в том, что истинная музыка – величайший дар небес. Она стирает людские распри, преодолевает языковые преграды, соединяет умы и сердца людей. Это то, что порой неподвластно земным государям или их дипломатам.

– Воистину, государь… – голос епископа прервался, а музыкальный тембр в его разуме стал нежнее и мягче. – Ваши слова, государь, безмерно обрадовали бы доктора Лютера.

Он благоговейно протянул руку к инструменту, не касаясь, обвел длинными пальцами контуры костяных клавиш.

– Государь, мне уже давно не приходилось садиться за орган, – негромко выговорил он, умоляюще взглянув на меня. – Позволите ли мне, пастырю чужой церкви, коснуться сего инструмента? Дабы утешить душу и коснуться той самой гармонии человеческих душ?

– Прошу вас, епископ, – я кивнул и жестом подозвал молодого служку в темном кафтане.

Тот подобно тени скользнул к кожаным ремням мехов, а епископ опустился на скамью перед органом, его пальцы уверенно легли на клавиши. Я же поудобнее устроился в кресле и приготовился слушать. Первая нота старинного псалма полетела под сводами Кремля, и служка у мехов замер, прислушиваясь к необычной мелодии. Музыка говорила о вере, о мире и глубокой тоске по дому. Этот маленький позитив и впрямь соединял наши сердца. Наконец органчик стих, епископ сидел еще какое-то время молча.

– Благодарю, государь, за дарованные мне минуты отдохновения от земных тревог и страхов, – наконец заговорил он, – Господь явил мне свою милость. Я ощутил истинное христианское милосердие и понимание красоты здесь в Кремле, в сердце Московии. Вот только мир на Балтике не зависит от моей пастырской воли.

– Наш мир куда сложнее этого органа, епископ, – негромко отвечал я, – Мой родитель оставил мне в наследство немало проблем. Да и вашему королю, к сожалению, мир не нужен. Еще меньше он нужен тем вашим баронам и купцам, кто наживается на этой войне. Я слышал, что вы хотите напечатать катехизис и церковные книги на финском языке. Но король Юхан слишком занят войной, епископ, денег у него на это нет, – сказал я, грустно покачав головой. – Финские крестьяне умирают в болотах Ливонии. А я не хочу воевать с вашим народом, Павел. Лучше торговать с Выборгом, а не сжигать его.

– Вы так ясно видите ценность мира, государь… могу ли я осмелиться спросить… Угодно ли вам, государь, положить конец этой кровавой войне в Ливонии, чтобы наши народы вновь могли процветать в мире?

– Хочу ли я вложить меч в ножны, епископ? – отвечал я, отложив обратно на тарелку взятый кусочек моченого яблока. – Я не хочу войны с вашим народом, и сердце мое обливается кровью при виде неисчислимых жертв. Но ваш король отвергает руку мира! Хочет отнять у меня Балтийское море, запереть нас во тьме и голоде. Если я сложу оружие, шведские корабли начнут обстреливать Нарву. Истинный правитель должен защищать свой народ. Когда король Юхан поймет, что Россия – равный партнер, мир будет возможен.

– Ваши слова, государь, исполнены суровой правды. Но слуге Церкви не подобает судить поступки земных правителей, – вывернулся опытный дипломат. – Я вижу, что ваша рука держит меч ради защиты своих земель и клянусь передать ваши слова королю Юхану в точности. Пусть господь дарует королю мудрость принять ваше предложение, пока Ливония не превратилась в пепел.

– Мудрые слова, епископ. Что же, я предлагаю вам пакт, – мои слова вновь поставили его в тупик.

– Пакт, государь?

– Ваша делегация свободна, Павел, – кивнул я головой. – Вы можете возвращаться домой. Вам же, Павел, я предлагаю охранную грамоту и золото. Печатайте свои книги, просвещайте жителей Финляндии. Я хочу лишь, чтобы финны знали правду – в Москве правит не чудовище, а государь, готовый к миру и торговле.

– Государь, – епископ поднялся, отвешивая мне низкий поклон, – я ухожу иным человеком, нежели вошел в ваши покои. Я обещаю, что финны узнают ваши слова. Да благословит господь вашу мудрость, государь.

Я действительно прихожу к выводу, что надо выходить из войны. Но постепенно, не теряя лица. Ограничиться пока Нарвой (Ругодивом) и побережьем Финского залива. Следует пытаться расколоть коалицию Дании со Швецией, уйти из формата «Россия против всех». И попробовать использовать финнов через Юстена для саботажа приказов Юхана, а я тогда смогу гарантировать безопасность Финляндии.

Глава 25. Медицина и мода.

Иногда я устраивал себе прогулки верхом, надо же голову проветрить и форму поддерживать. И хотя царю полагалось неспешно ехать, но так хотелось и мне и моему Соколу пуститься в карьер. Я всегда обожал скорость, но здесь не было моего Харли. Так хотя бы на лошади прокатиться от души. Однажды я так и поступил – как хорошо было нам с Соколом мчаться, ощущая свободу и ветер в лицо. И счастливые меделаны неслись рядом с моим жеребцом. Большая часть свиты бросилась за мной, и кто-то из придворной молодежи упал, когда лошади столкнулись. Узнав об этом, я почувствовал себя виноватым и приказал пришедшему со мной придворному лекарю осмотреть пострадавшего.

Я наблюдал, как лекарь с важным видом осматривает больную ногу молодого стольника и выдает вердикт: «Сие закрытый перелом». Поврежденную конечность неосторожного парня заключили в деревянные дощечки и плотно забинтовали, и велели оставаться в постели не менее месяца. Однако, когда Элмес решил пустить парню кровь – я возмутился и решительно запретил это, взяв на себя ответственность за здоровье моего стольника. Перелом зажил успешно, и через месяц стольник вернулся к службе.

Что касается лекаря Ричарда Элмеса, то за этот месяц мы не раз с ним встречались и, так получилось, обсуждали проблемы медицины. Я решил подкинуть ему как бы между прочим, чтобы не заронить сомнения в моих неизвестно откуда взявшихся познаниях, несколько решений, касающихся правил элементарной гигиены. «Элементарно, Ватсон» – тщательное мытье рук перед осмотром больных и после, чтобы не переносить заразу, особенно актуально это при высокой смертности женщин из-за послеродовой лихорадки.

– Зачем сие надо, – удивлялся англичанин, считая, как и другие врачи в эту эпоху, что частое мытье открывает поры кожи для «миазмов».

Нет, что ни говори, а в России с ее банными традициями все же с гигиеной было лучше, чем в той же просвещенной Европе. Хотя и здесь хватало невежества и откровенной халатности. Вторая проблема в медицине этого времени – кровопускание по поводу и без. Не спорю, оно бывает иногда полезно при гипертонии, застойных явлениях, для детоксикации организма. Хотя вреда от него все же в разы больше. И делать его, например, беременным женщинам или детям, а также ослабленным больным – верх кощунства. И не говоря уже о реальной опасности занесения инфекции.

Я не волшебник, я только учусь, – философски думал я, вкладывая определенные здравые идеи в голову этого в целом неплохого врача. Надеюсь, он донесет их и до своих коллег, обнаружив со временем действительно результативные последствия моих слов.

Вспоминая вполне себе обычные требования гигиены моего прежнего времени, я понял, что обязательно нужна подстраховка. Не вмешиваться в лечение людей, особенно дорогих мне, проводимое местными эскулапами я не смогу, если буду видеть, что они творят дичь. Но свое мнение понадобится чем-то аргументировать. Выход мне виделся один – создать липовые записи какого-нибудь придуманного лекаря, на пергаменте, чтобы сымитировать старину, где и изложить свои (из XXI века) взгляды на медицину. Придется действовать втайне. Впрочем, сейчас, будучи царем, я мог запросто выставить своих любопытных дьяков из кабинета в комнату приема посетителей и творить, что хочу. Это раньше с меня-наследника глаз не спускали, сейчас таких надсмотрщиков не в пример стало меньше.

Я решил создать «оригинал» на старом пергаменте, небольшой запас которого я нашел в том сундуке, где были свитки в отцовской библиотеке, на латыни. И сделать потом, как бы свой, перевод на русском языке, уже на современной бумаге. Вот и будет у меня идеальное объяснение, типа – нашел, прочитал, восхитился, перевел, пользуюсь, берите пример с меня, просвещенного монарха.

Высвободив себе как-то свободный часок после обеда, я сообщил своим дьякам, что я занят важным делом и меня тревожить нельзя. Поудобнее устроился за столом, разложив стопку пергаментных листов, пару листков бумаги, перья с чернильницей, и задумался. Придуманного лекаря я решил поименовать Константином, имея в виду знаменитого Константина Африканского, жившего в XI веке неподалеку от Рима, в монастыре Монте-Кассино. Он перевел множество античных и арабских медицинских трактатов на латынь, вот и будет еще один. Естественно, со щедрыми ссылками на античных врачей – Гиппократа, Диоскорида, Авла Корнелия Цельса и других.

Сначала на бумаге набросал план по пунктам – «О гигиене личной», «О гигиене врачебной и правилах вскрытия тел умерших», «О простудных заболеваниях», «О переломах и гнойных ранах», «О зубной боли и как ее предотвратить», «О беременности и родах», «О правильном питании», «О правилах борьбы с чумой и другими заразными заболеваниями», «О пользе и вреде кровопускания», «О болезнях внутренних органов», «Об умственных заболеваниях», «О заболеваниях позвоночника», «О детских заболеваниях», «О кожных заболеваниях», «О лечении травами». Я не планировал глубоко углубляться в медицинские дебри, глубоких знаний не хватит, но определенный минимум, выжимку современной медицины, я себе обеспечу. Вот так вот, коротко описывая симптомы, необходимую диагностику и лечебные меры с учетом возрастных особенностей, профилактику и реабилитацию, я создавал себе необходимую подпорку в возможных будущих медицинских баталиях и, конечно, надежный щит для своих действий.

Теперь нужно было аккуратно переписать это на пергаменте, а в моей мастерской потом сделают кожаную обложку. Я решил сначала писать по-русски, мне так легче излагать факты понятно и доходчиво, а потом сделать латинский вариант. В общем, работа предстоит кропотливая и долгая. Спешить я не буду, главное, сделать все качественно. Спрятав все листы – и черновик, и наброски, и пергамент в ящичек «кабинета», я решил переключиться на другую тему.

Помимо других важных вопросов нужно было решить вопрос женитьбы, мне нужен был наследник. Традиция устраивать всероссийские смотры невест началась с моей прабабки Софьи Палеолог. Я посоветовался о процедуре «брачного турнира» с митрополитом Кириллом и моим духовником Евстафием, бывшими наставниками и назначил комиссию из ответственных лиц, которые должны были проводить сей кастинг. Понятно, что дело не быстрое, может затянуться и на год.

Учитывая, что для будущей жены необходимо будет подготовить покои, я выделил время, чтобы самолично ознакомиться с мастерскими Кремля.

Во-первых, меня интересовали столярная мастерская и ремесленники-столяры, которые изготавливали для царских покоев мебель – кровати, сундуки, столы, лавки и скамьи, резные киоты для икон. Я нагрянул в их мастерскую и осмотрел все эти массивные верстаки, множество инструментов – рубанки, фуганки, стамески и лобзики. Оценил качество работы. А затем обрисовал дьяку мастерской задачу и предоставил список необходимых предметов.

В первую очередь, заказал парные резные кресла, обитые кожей (для меня) и бархатом (для будущей жены). К ним же табуреты-стольцы, закрытые шкафчики с красочной росписью. Сказочные птицы в окружении растительных мотивов украсят шкафчики для царицы, животные с инкрустацией – для меня. Я уже знал, что инкрустацию русские мастера делать пока не умеют, потому распорядился найти иностранных. Итальянцы тут были лучшими. Кроме этого, дьяку был дан строгий приказ начать делать мебель по привозным заграничным образцам под мой заказ, но при этом взять лучшее и от русского искусства. Надеюсь, у нас получится свое «русское барокко».

Во-вторых, я заглянул в Золотую, Серебряную и Иконописную палаты. У иконописцев я застрял надолго, вспоминая, что я знал, собственно, о Строгановской школе иконописи, такой утонченной и выразительной. Не так и много, как выяснилось. Да практически ничего! Придется при следующей встрече со Строгановыми обсуждать и этот вопрос. А пока я заказал ризу на икону Животворящей Троицы Андрея Рублева, для Сергиево-Посадского Троицкого монастыря.

В-третьих, я озаботился более удобной для себя одеждой. Мне, молодому царю, предстояло стать иконой стиля. Вызвал к себе постельничего, кройщика и швецов Государевой палаты. Кройщик рассчитывал на привычный заказ, но я потребовал другой, альтернативный образ.

– Фрол, глянь на это, – я указал на лист бумаги, где угольком начертил изображение новой, удобной для себя одежды. – Шить отныне будешь в стиле польского жупана. Никаких охабней и опашней с их длинными рукавами. Прежние одеяния убрать с глаз долой.

Постельничий глянул на рисунок и буквально побелел. А я перехватил в его мыслях: «Что ж за срам такой куцый? По-иноземному царь нынче желает…»

– Да как же без охабня-то, государь? – простецки удивился Фрол, старый кройщик. – Бояре не поймут… что же это, по-польски одеваться желаешь? Старину попрать разве ж возможно для государя истинного… – ляпнул он, не подумав, и вдруг сжался от страха и упал на колени, взмолившись, – Прости ты меня, глупого, государь, за язык дурной...

– Ты воистину глупости говоришь, Фрол! – возразил я. – Не польское-то платье, а исконно русское. И не я попрал старину, а вы в ней совсем запутались. Охабни на Русь пришли от татарщины, перенятые в Орде, а наши бояре-лентяи начали демонстративно их рукава на спине связывать, дабы показать, насколько они богаты, что могут не работать руками. Неужто и впрямь полагаете, что в этом истинное благочестие? Вы взгляните на столпы Благовещенского или Архангельского соборов! Разве ж святые князья наши, Владимир Святой, Мономах и Невский изображены в татарских охабнях или византийском платье? Нет, они носили приталенные свиты, в которых удобно и меч держать, и Русь защищать! Вот и я не польскую моду ввожу, а вас из ордынского плена выручаю да к русским православным истокам возвращаю! Когда государь был истинным воином, а не истуканом в золотом мешке! Так что без возражений, Фрол! Вставай давай, да за работу!

– Слушаюсь, государь! – отвечал он, радуясь хорошему настроению царя. Слишком за последние годы они привыкли к неадекватному поведению Грозного.

– Фрол, запоминай! Для новых рабочих свитов возьмешь сукно доброе голландское, сурового черного да темного лазоревого цвета. Для царских приемов – темно-зеленый и багряный заморский атлас. Крой приталенный делай, по фигуре чтоб сидело, с расширением книзу за счет боковых клиньев. Длину до середины голени. Воротник выполнишь низкой стойкой в пару пальцев, дабы шею не натирало. Рукава делай живые, чтобы рука полностью входила, от плеча до запястья. От локтя заузить надобно, а манжету скрепить мелкими серебряными пуговками. Понимаешь? Чтобы ткань плотно сидела, но ежели я руку вскину – чтобы ничто не тянуло и не висло! Понял, Фрол?

Кройщик торопливо закивал.

– Поверх свитов будете шить мне приталенные кафтаны с расширением от пояса, без воротника, – продолжил я инструктаж. – Ну, может небольшую стойку сделаем, можно по-разному прикинуть. Рукава, Фрол, тоже живые крои, но короче и с расширением к обшлагу, чтобы из-под него рукав свита виден был. Обшлага быть должны широкие, с вышивкой и закреплены на пуговицу. Застежка кафтана от горловины до пояса, встык, на шелковые или серебряные шнуры-петлицы на круглые пуговки. Все поняли? Мерки если дополнительные понадобятся, скажи.

– Понял, государь, все выполню, как желаешь, – послушно отвечал кройщик, и гул голосов швецов подтвердил его согласие.

– Ты тоже все правильно понял? – сурово вопросил я постельничего, и после его судорожного поклона «Выполним твою волю, государь», кивнул ему. – Ну, ступай тогда.

Довольный Трек шумно выдохнул и уложил мощную голову обратно на лапы. В отличие от моих упертых бояр, он предпочитал свободу движений. А я задумался, возможно, мне понадобится поддержка в лице моего кузена-пижона Федора Романова-Юрьева.

Дошла очередь и до серьезных мужских вопросов по укреплению обороноспособности страны. Я плотно пообщался с князем Михаилом Ивановичем Воротынским, выдающимся полководцем, также Рюриковичем, одним из тех, на ком природа не отдохнула.

Еще в 1562 году он с братом Александром попали в жестокую царскую опалу. В 1565 году, когда в теле царевича был уже я, и уже обнаружил свои способности и даже как-то попробовал их на отце, воеводу простили. Не знаю, только ли в моем влиянии причина была, или Иван Грозный так отчаянно нуждался в полководческих способностях Воротынского, ведь в моем мире он также был прощен. Ему даже вернули частично его земельные владения и звание боярина. В 1568-1569 годах воевода успешно отражал набег крымцев на Рязань, а на следующий год доложил царю о неудовлетворительной работе станичной и сторожевой служб на южных рубежах страны.

Поэтому, стараясь избежать последствий набега Девлет Гирея на Москву, как случилось в моем мире, я планировал ускорить реформирование южной оборонительной системы. Кроме этого, Воротынский создал первый кодекс моих погранвойск – то бишь устав сторожевой и пограничной службы. В прежней реальности его утвердили только в 1571 году, ну а я ускоренно пропихнул его пораньше. Чем быстрее станичники начнут служить по новому уставу, тем качественней будет осуществляться охрана границы.

«Боярский приговор…» разделил пограничную службу на сторожи – неподвижные блокпосты-заставы и станицы – мобильные патрули. Теперь маршруты станичников, пересекаясь, охватывали всю степную границу. Станичники подтянули дисциплину и улучшили свое материальное обеспечение. За каждый выезд они теперь получали неплохие фиксированные суммы. Был введен и соцпакет – казна оплачивала лошадей, сбрую и оружие, выделяла земельные участки и хлебные пайки.

Глава 26. Дела государственные.

В Рождественские праздники я заехал на будущую Красную площадь, хотя сам торг меня не интересовал – я ехал в Покровский собор. В 1561 году, когда был освящен храм, царевич (еще не я) был мал, из его памяти мне удалось почерпнуть немногое. В моем времени было выдвинуто несколько гипотез, кто построил этот храм – то ли наши архитекторы Постник и Барма, то ли некий итальянец. Вот только, кто бы ни был автором собора, не подлежит сомнению один факт. Сама идея создания этого уникального собора с множеством приделов, столь непохожего на прежнее русское зодчество, принадлежала митрополиту Макарию, главному апологету концепции «Москва – третий Рим». Собор создавался как зримый, воплощенный в камне, образ Нового Иерусалима посреди московской земли.

Впрочем, нынешний храм, с его строгими бело-красными стенами, мало походит на тот, что сохранился в моей памяти. Привычных крылец с фигурной ползучей аркой и изящными шатрами нет, и поднимался я в храм по крутой белокаменной лестнице, продуваемой всеми ветрами. Шатровая церковь под зеленой черепицей окружена восемью приделами. Часть этих приделов освятили в честь тех святых, дни памяти которых пришлись на дни боев за Казань. И тех ярких луковичных маковок, что я помнил с детства, еще не существует, а имеющиеся простые главки отливают золотистой жестью. Я помню, что новые маковки появятся после страшного пожара в конце нынешнего века, то есть примерно через четверть века. Буду ли я жив к этому времени? Удастся ли избежать пожара? Кажется, виновником будет назван некий князь Василий Щепин, задумавший украсть царскую казну. В общем, вопросов рождается море, ответов пока нет. Да и колокольня нынче совсем другая, приземистая, в три открытых яруса, увенчанная тремя небольшими в ряд шатрами. И в этих арках видны были тяжелые медные колокола.

Собор не отапливается, и поэтому сильно долго я здесь задерживаться не планировал. Я знаю, что в моей прежней истории позже, при брате Федоре, будет построен еще один придел, уже отапливаемый – Василия Блаженного. А пока что этот собор смотрит свысока на все прочие здания в городе.

Пройдя через придел Александра Свирского, я стянул с головы шапку, трижды перекрестился с поклонами и глянул вверх, туда, где закручивался «кирпичной» спиралью символ вечности. Внутри тесно, стены и своды красного кирпича оштукатурены и расписаны «под кирпич» с отделкой белыми линиями швов. В центральной церкви побеленные своды украшены строгой темперной росписью в виде красно-черных виноградных лоз, что отсылало к Райскому саду. И там, под куполом, вилась храмозданная летопись, выполненная строгой вязью черной темперой, прославлявшая милость Пресвятой Богородицы и всех святых, повеление благочестивого царя Ивана Васильевича и благословение митрополита Макария. И мы с Федором упомянуты. А вот и дата – 29 июня 7069 года. То есть 1561 год.

Я приложился к иконе и наконец проследовал на «царское место». После службы священник отслужил молебен о моем здравии, вынес крест, святую воду и просфору. И, несмотря на внутренний протест организма, истошно орущего «Опасность! Зараза!», я приложился к кресту. Как положено, принял благословение священника.

А после не смог удержаться от любопытства посмотреть на свое хранилище-депозитарий. В алтаре, замаскированная под деревянный киот, находится дубовая, окованная железом дверь, ключ от которой висит у меня на шейном шнурке. Печатник подсвечивает факелом дорогу, и мы осторожно спускаемся по крутой узкой лесенке в подклет, прямо под центральный храм.

Площадь квадратов под 60. Потолок уходит в глухой свод, и в этом каменном мешке увидеть что-то можно было только при свете факелов. А еще здесь стояла просто мертвая тишина, что, в принципе, не удивительно при толщине стены в 2,5-3 метра. По периметру на дубовых брусьях, пропитанных смолой, выстроились ряды тяжелых дубовых сундуков-скрынь со сложнейшими внутренними и навесными замками. Это просто бронированные монстры – ведь сундуки обтянуты просмоленной воловьей кожей и обиты перекрещивающимися полосами кованого железа, скрепленными массивными заклепками. Да и над замками потрудилось немало мастеров. Не представляю, каких размеров должны быть ключи от этого сейфа. Здесь хранятся мешки с серебром, подношения иностранных послов, архивы Опричного двора. Знаю, что и другие части подклета не пустуют, здесь за немалую плату арендуют площади богатые московские купцы, ювелиры-серебряники и ремесленники, чьи лавки находятся на Красной площади и в Китай-городе.

Возвращаясь обратно в Кремль через Фроловский мост, я раздавал милостыню убогим калекам и нищим. Продающиеся лубочные картинки меня не интересовали. Впрочем, немного задержавшись, я внимательно осмотрел Спасскую башню, мне было так привычнее ее называть. Вновь бросающийся в глаза диссонанс с моей прежней памятью – башня была непохожа, ее венчала деревянная верхушка с деревянной резной фигурой двуглавого орла. Часы были, хотя и другие, только для указания времени церковного благовеста – они без стрелок, но с 17 делениями. Хорошо бы нормальные часы поставить. Проезжая в ворота, я перекрестился на изображение Спасителя. Сегодня было еще много дел.

В конце января заболела Прасковья, где-то простудившись, и сильно температурила. Я взял лечение под свой контроль. Таблеток в этом мире нет, придется отпаивать ее травами и ягодными морсами, в первую очередь, клюквой. Маришка рвалась быть со свекровью, но я категорично запретил. Она кормящая мать – пусть и занимается дитем, не ровен час, заразится. Слишком уж симптомы походили на грипп. Ванята сильно переживал за мать. А я определил очередность ухаживающих за ней девиц, одна из которых все посматривала на Ваняту, и изложил им мои требования по уходу. Позже выяснилась вполне взаимная симпатия парня с этой девушкой. Прасковья поправилась через неделю, но я настоял, чтобы она оставалась в постели еще несколько дней, и после больше не бегала на улицу в легком платке.

Новая моя встреча с Семеном Строгановым состоялась в конце февраля 1571 года, когда, заинтригованный моим письмом, он прибыл в Москву по санному пути. Вопросов у меня накопилось много. Я принимал его в своем кабинете. Под иконами стоит мой рабочий стол-«кабинет» с кожаным креслом, в котором я удобно устроился. Перед ним – длинный стол с лавками. Книжного шкафа пока еще не было. Его сейчас доделывают из карельской березы – красивый, резной – по моему чертежу мастеровые столяры Кремля. В дверцы должны были вставить витраж с венецианским стеклом. Вообще, есть у меня в планах возродить в России производство стекла, ведь когда-то мастера были, до татаро-монгольского ига. Не ждать же рождения Ломоносова. А вот получится ли?

– Здравствуй, царь-государь, – осторожно приветствовал меня Строганов.

– И тебе не хворать, Семен. Прими мои соболезнования по поводу кончины твоего отца. А призвал я тебя по важному делу. Присядь-ка, – и я махнул рукой на лавку. Подождал, пока он усядется.

– Задумал я строить новые города сиречь Архангельск и Мурманск. Первый с острогом вокруг Михаило-Архангельского монастыря на мысе Пур-Наволоке. Слыхал, Семен, наверное?

– Да, слыхал, – Строганов согласно кивнул.

– А второй – порт Мурманск в Кольском заливе Баренцева моря. Сам понимаешь, работники первые деревянные остроги построят, но надобен камень для полноценного строительства города. И храм я там намерен строить каменный во имя Иоанна Предтечи с приделом архистратига Михаила. Вопрос у меня к тебе такой, Семен. Что ты думаешь о строительстве кирпичного завода на тех землях? Там ведь и склады торговые понадобятся, и церкви, и дома. Земли там неплохие есть, все необходимое – глина, песок, вода, дерево – тоже.

– Великое дело, государь, ты затеял. Только ведь и мастеровые нужны, печи строить, да обжиг правильный наладить, – осторожничал Строганов.

– И что? Неужто не осилишь это дело? – хитро прищурился я, подначивая его. – А Мурманск-то, Семен, порт незамерзающий! Прикидываешь пользу для торговли твоей? И прокормиться можно, и морскую, и речную рыбу можно весь год ловить. Человек ты опытный, в промыслах разбираешься.

– Так-то оно так, государь, – протянул в раздумьях купец. – Да только думать надо, обмозговать все, все риски прикинуть.

– Так думай, Семен! Земли получишь под завод у реки, где глина лучше. Мастеровых дам, мастера московского, что научит «аристотелев кирпич» делать – тоже.

– Воля твоя, государь-царь, – склонил он покорно голову. – Коли так угодно для государевой пользы, так построим завод на славу. А там, глядишь, и торговля пойдет, и город вырастет.

– Вот и будет тебе, Семен, и царская милость и льготы для торговли. Съезди туда на место, осмотрись сам. Грамоту необходимую я тебе выдам. А справишься в срок, да кирпич качественным будет, так и «именитым человеком» станешь. А теперь обсудим еще один вопрос. Знаю я, в Сольвычегодске невероятной красоты иконы пишут – письмо мелкое и тонкое, а лики будто светятся.

– Нашей мастерской, государь, скоро уж 10 лет будет, – с гордостью подтвердил Строганов. – Мастера наши работают тонкой кистью, для красок используя лучшие уральские и заморские минералы. А главное – каждый иконописец получает личное благословение на усердие. Они душу свою вкладывают в образ.

– А что ты думаешь о наших русских изразцах?

– В Москве, государь, гончары производят изразцы из красной глины, с невероятной красоты диковинными животными и птицами. А псковичи сложные сюжетные рисунки освоили, нет им в этом равных.

– Видел, – задумчиво ответил я. – А Троице-Сергиев монастырь для своих нужд изразцы делает.

– К чему эти расспросы, государь, – вкрадчиво поинтересовался Строганов, – неужто задумал строить что-то грандиозное?

– Пока не решил, Семен, думаю, – покачал я головой. – Но лучше заранее знать и быть готовым. И еще одно. Ты слышал о новом удобрении сапропеле? – я дождался кивка Строганова и продолжил:

– Не думал об использовании на твоих землях? Северные земли скудные, им лишняя подкормка не повредит. Сапропель не просто удобряет, он восстанавливает плодородие истощенных почв, оживляет грунт. Я не тороплю с решением, обдумай все. А теперь ступай.

28 марта 1571 года мне исполнилось 17 лет, а 30 марта были мои именины, мой небесный покровитель Иоанн Лествичник. Подарки – золотую и серебряную посуду, изделия из янтаря, оружие и конскую утварь, ткани и меха я получил от бояр, купцов, иностранных послов. Брат Федор преподнес мне икону моего святого покровителя в золотом окладе, осыпанном жемчугом. Я, в свою очередь, отдаривался всем дарителям именными пирогами.

Преподнесли мне и живые подарки – коней, кречетов и охотничьих собак. Пара кобелей породы русская борзая, эти собачьи аристократы, изящные донельзя и с невероятным чувством собственного достоинства, пришлись мне по душе. И я назвал их Громила и Басурман. Нет, они не были злобными, ко мне они ластились, и мы сразу поладили. У отца, страстного охотника, вообще был большой питомник для собак. А я люблю собак, но не люблю охотиться.

Так что в целом, я полностью уверен теперь в еще одном аспекте своего ментального дара. И собаки, включая меделанов, и мои кошки, и жеребцы быстро привязались ко мне. Если сначала это работало подсознательно, то позже я научился влиять на животных вполне осознанно.

Новая мужская мода, запущенная мной, была подхвачена с моей подначки Федором Романовым. Дополнительные мерки, правда, пришлось снимать, но Фрол безупречно справился с моими заказами. Поверх лазоревой свиты, плотно севшей по моей фигуре, лег темно-зеленый кафтан, совершенно не стеснявший движений. Наконец-то за спиной ничего не болтается и не волочится по земле! Из-под укороченных рукавов с широким расшитым серебром обшлагом кафтана щегольски выглядывают удобные, плотно обхватывающие запястья рукава свита, украшенные по манжете рядком блестящих серебряных пуговок. Чтобы кафтан не стеснял движений, его утеплили тонким слоем чесаной верблюжьей шерсти, пустив по краю подола, вороту и разрезу полосу собольего меха.

Я как раз заканчивал застегивать верхние серебряные пуговки кафтана и осматривал себя в зеркале, когда в мои покои вальяжно вошел, отвесив еще от дверей низкий поклон, красавчик Федор. Прямой нос, темно-серые насмешливые глаза, каштановые волосы, тонкие усы и пижонская бородка. Стоявшие в сторонке постельничий и спальники на него лишь косо покосились, а сидевший у дверей Трек коротко рыкнул, приветствуя. Молодой франт, как всегда, был в своем тяжелом любимого золотого цвета охабне с длиннющими связанными за спиной рукавами. Они всегда напоминали мне смирительную рубашку моего мира. И тут Федор притормозил… его глаза расширились с каким-то детским, мальчишеским, изумлением. Кажется, я походя побил его ставку главного модника Москвы. Федор внимательно, немного бесцеремонно, насколько ему позволяло положение моего родича, осмотрел меня с головы до ног. Умный! Сразу оценил и удобные, анатомические рукава с серебряными пуговками и качественную плотную посадку на плечах.

– Государь, – он вновь отвесил мне глубокий поклон. – Прости мне мое любопытство, но не могу удержаться от вопроса: что за дивное платье на тебе? Из какой заморской страны привезли тебе столь необычный фасон? Вроде бы и на польский жупан походит, но все же не то!

– А далеко ездить и не понадобилось, Федор! – съехидничал я, поправляя пояс. – То наши мастера, кремлевские, сей костюм пошили, по моим указаниям. Полно уже нам татарские костюмы примерять! То возвращение к истинным русским одеяниям пращуров наших! Настоящим мужам руки свободными держать надо. Тогда и двигаться легко, и дышать свободно.

– Твоя правда, государь… – протянул он, прикидывая мысленно подобный крой к собственной широкоплечей, атлетической фигуре. Он чуть ниже меня ростом, но пошире в плечах, ему пойдет. – А то на днях весь извертелся, пока рукава к поясу закрепил. А тут – настоящее воинское платье!

– Так я прикажу Фролке для тебя подобное сшить! Возьмем для нижнего свита сукно цвета ночного неба, а верхний кафтан сошьем из заморского золотистого атласа. Давай-ка, Федор, встряхнем как следует это стоячее боярское болото новой модой. Что скажешь?

– За милость твою, государь, земной поклон от меня, – искренне отвечал он. Конечно, умник быстро смекнул – ежели своим мастерам такое закажет, его бояре живьем сожрут, и костей не оставят. А вот принять кафтан из рук государя – другое дело, против царского образца никто и вякнуть не посмеет. Зато сверстники-стольники лопнут от зависти.

А я довольно кивнул, братец уже плотно на крючке. А за ним и вся молодежь побежит. «Модная революция» запущена.

Глава 27. Дела государственные-2.

На Красную горку (2 апреля) прошло венчание княжны Евфросиньи Старицкой и герцога Магнуса Ливонского, в Новгороде, в палатах Государева двора. Митрополит Кирилл был, конечно, против, но здесь мне пришлось нажать на него своей монаршей волей и государственной необходимостью. Ментал я не включал.

Мне пришлось пройти по пути Ивана Грозного и провести двойное венчание, по православному и лютеранскому обряду. России нужен этот вассальный лояльный буфер между Европой и нами, а для ливонского общества Магнус вполне подходит. Тем более, что прочистка мозгов помогла, герцог не будет отныне шляться по проституткам. Брак Евфросиньи мне нужен благополучный. Хотя дела у герцога идут не очень гладко, три недели назад он был вынужден уйти из-под Ревеля, сняв осаду. Датский король кинул своего брата, которого откровенно недолюбливал, предпочтя мир для своей страны в тяжелой изнурительной Северной войне со Швецией. Он признал права Швеции на Эстляндию и Ревель. А если бы он помог Магнусу, это одновременно означало было помощь и России.

18-летнюю Ефросинью вел под венец ее брат Василий. Я говорил с ней несколько дней назад, конечно, Грозный бы просто приказал, я же обсудил с сестрой всю серьезность государственной политики этого региона. Девушка оказалась очень неглупой, и сейчас она с серьезными глазами давала клятву быть верной женой Магнусу. Король получил от меня Оберпален как столицу королевства. Свадебные гулянья затянулись на неделю, Магнус был человек обстоятельный – раз уж он женился, то гулял по полной. Наконец молодожены уехали в Оберпален. И теперь королю ливонскому предстояло завоевывать Каркус.

Семен Строганов, будучи весьма деятельным человеком, получив мою официальную грамоту и «ментальный» наказ, и впрямь отправился в Холмогоры посмотреть обстановку на месте, прихватив с собой опытных мастеровых-строителей и плотников. Они даже заехали на место будущих Мурманска и Архангельска, где уже начали строить острог, осмотрелись, прикидывая возможные мощности будущего заводика. Братья Щелкаловы, тоже получив ментальный «пинок», развили активную деятельность – все необходимые поставки от Поместного и Городового приказов шли в срок. Назначенные воеводы и князь Звенигородский бдили за порядком, стрельцы осваивались на месте и занимались охраной земель.

Забегая вперед, скажу, что весной 1572 года, как сошел снег, Строганов начнет строительство сезонного (на лето) кирпичного завода, доставив к этому времени в Холмогоры несколько обозов со всем необходимым материалом – деревянные формы-калибры, глиномялки, инструменты. Тут ему повезло с погодой, дождей было совсем немного. Для приезжих мастеров-артельщиков были построены времянки, для охраны, нанятой Строгановым – похожие на казармы бревенчатые дома. «Кирпичные сараи» строились за несколько недель. Артельщики, мужики сильные и выносливые, копали глину, замешивали ее, формовали кирпич, который потом сушили и обжигали в печах. Сырец хранился в деревянных сараях-навесах, готовый кирпич размещался на открытом воздухе. Мастер-кирпичник отвечал за соответствие продукции правильной технологии. Дровосеки и истопники заготавливали дрова, и на один-два дня, сменяясь, контролировали обжиг кирпичей. Первые партии кирпича пошли на пробное строительство небольшого дома здесь же, на территории завода, поскольку планировалось посмотреть, как кирпич переживет зиму. А на следующие годы Строганов планировал построить уже жилой дом для себя в Архангельске.

Весной мы с Ванятой и Васькой проверили сохранность бочек с сапропелем прошлого урожая. И парни начали подготовку к перевозке их в села. Строганов же обещал подумать насчет использования нового удобрения на его земле.

Середина мая 1571 года в Клину выдалась достаточно теплой, днем солнце пригревало вполне по-летнему. Земля оттаяла и подсохла. В воскресенье, 13 мая прошла церемония закладки первого камня под собор Всех Святых на месте бывшего подворья Никиты Вельяминова. Я не поехал на закладку камня, поскольку ожидал более важное событие, требующее от меня неотлучно оставаться в Москве. Однако через направленных на церемонию своего духовника Евстафия и митрополита Московского Кирилла одним глазом поглядывал. Мне было интересно, ведь раньше в подобных мероприятиях я не участвовал.

Торжество началось ранним утром. Сам Кирилл отслужил по архиерейскому чину Божественную литургию в Воскресенском соборе. А затем под звон колоколов торжественный крестный ход двинулся прямо к строительной площадке. Возглавили шествие дьяконы с крестами и хоругвями. Следом двигался Евстафий, бережно неся чеканный серебряный ковчег со святыми мощами. Ему в спину дышали гордые оказанным доверием младшие клирики: один нес на подносе свинцовую закладную плиту, второй – кувшин со святой водой и кадило. Кирилл важно замыкал шествие, опираясь на резной посох и высоко поднимая правую руку для благословения народа.

Строительная площадка была тщательно очищена, в месте будущего алтаря земля была скопана под углом, с пологим деревянным настилом. И вокруг глубокого, в человеческий рост, рва, подготовленного точно по очертаниям будущего фундамента, теснился местный люд: посадские, монастырские крестьяне, приезжие купцы и, конечно, государевы стрельцы во главе с наместником. Настроение толпы было радостным и светлым. Ведь молодой государь отменил ужасавшую всех опричнину и наводил порядок в стране.

Архитектором для строительства собора я решил назначить Постника Яковлева, вызвав его из Казани. Строительный староста Богдан Ковырин, этот гений логистики XVI века, с которым зодчий долго сотрудничал в Казани, ему в помощь. Строительство стен Казанского Кремля завершат и без него, многолетний напарник Постника – Иван Ширяй справится.

Запомнилась мне первая встреча с Постником и его сыном-помощником Василием в ноябре прошлого года. Они по приезде из Казани уже съездили в Клин для осмотра мест под будущую стройку и теперь вернулись, полные идей. Я поджидал прихода зодчих с интересом и нетерпением, размышляя, скольких интересных людей я уже повидал в своей новой царской жизни. А сколько повстречаю еще! Вот зодчие перешагнули порог, чинно крестятся на икону в красном углу, низко кланяются. Однако, первые их перехваченные мной мысли были о моей живой охране – псах, вальяжно возлежащих на коврике у печи и довольно мирно посматривающих на посетителей. Мое спокойствие меделаны чувствовали и пугать сверх меры зодчих, пахнущих вполне себе искренним благоговением перед хозяином, не стали. А на моих коленях, довольно мурлыча, спит Мурлыка.

Постник гудит негромким басом:

– Здравствуй, царь-государь Иван Иванович. Прибыли мы по твоему слову в срок. Готовы исполнить волю твою.

– Здравствуйте, мастера. Рад видеть тебя, Постник, с сыном твоим в добром здравии. Садитесь, да рассказывайте о затеях своих, – негромко произнес я, жестом указывая на лавку.

Внимательно осмотрел обоих: Постнику уже под 60 лет, жилистый, он широк в плечах, с окладистой седой бородой и внимательными, чуть выцветшими, глазами под кустистыми седыми бровями. Мозолистые рабочие руки. Держится достойно, сохраняя марку элитного мастера. Его сын молод, лет 20 с небольшим, перегнал отца в росте, но не в плечах, глаза горят еще детским любопытством и жаждой жизни художника. Оба оделись в выходные суконные зипуны спокойных цветов, подпоясанные прочными ремнями, высокие юфтевые сапоги. И мой вид, чувствую, их немало удивил – никаких тебе неуклюжих охабней с нелепыми длинными рукавами, наоборот, синий кафтан хорошо подчеркивает сильную фигуру. Сразу видно, царю важнее свобода движений и удобство, и это старому зодчему, не терпящему безделье, любо.

– Господи! Ни тебе спеси царской, ни свирепости батюшкиной, – поражался старший. А псы-меделаны? И даже не на цепи, а словно смирные овечки лежат! Хотя взгляд-то у молодого царя… сурьезный какой! Хозяйский!

– Кабинет царский невиданный какой! Однако ж, все по делу… – думал младшенький.

На встрече присутствует Василий Щелкалов, без его хватки не обойтись. Встреча затянулась едва ли не на пару-тройку часов. Так-то я ни разу не архитектор, хотя видал в прежней жизни храмов немало и некоторые свои идеи высказал. Время за конструктивным разговором пролетело незаметно, о моих идеях мы и поспорили с зодчими.

Монастырский собор решено было строить высокий, словно в небо уходящий, квадратный в основании, четырехстолпный, стены делать белые, без лишней мирской суеты. Верхушку поставить граненным шатром. Городской собор Всех Святых будет доминировать над округой, потому встанет пышным и торжественным, никаких мрачных стен. Тут увлеченно заговорил младший Постник, с которым мы сошлись во мнении:

– Главное, государь, стройные ряды кокошников, кои сужаться будут кверху, ярус за ярусом. Храм словно ступенчатая пирамида будет, увенчанная многоглавыми узорчатыми куполами, как на Покровском соборе, что батюшка твой строил, – увлеченно говорил парень. – Только пространство внутри единое, просторное!

– Белый камень не подойдет, слишком хрупок для таких узоров. Стало быть – кирпич? – прищурился я.

– Кирпич, государь! – подтвердил старший, поддерживая сыновье рвение, – Фигурный, лекальный кирпич: из него выложим полуколонны, «ширинки» – квадратные углубления в стенах, да кружевные наличники окон с изящными карнизами. Словно тонкое кружево храм встанет!

– Добро… – согласно кивнул я. Мои намеки легли на благодатную почву, и прежнее «годуновское узорочье» теперь станет «ивановским». – С божьей помощью, мастера!

И вот теперь Постник Яковлев стоял на дне рва подле подготовленного заранее у восточного края рва массивного, на несколько пудов, гладко отесанного камня-известняка. Его сердце отчаянно колотилось, как всегда в подобные торжественные минуты. В его думах храм уже вознесся к небу. Всю зиму отец с сыном работали над чертежами и деревянными образцами, обдумывали мельчайшие детали, просчитывали толщину необходимых несущих столпов, глубину рва под фундамент и количество деревянных лекал для формовки фигурного кирпича. Было и еще несколько встреч с молодым царем, поразившим их конкретными требованиями и вопросами.

– А что за дивный шкафчик, государь… – не удержался тогда от вопроса младший зодчий, – сколько книг-то там за дверцами? Вот бы почитать их… – и за такие фантазии получил от отца подзатыльник.

А я только рассмеялся, с коротким ответом: «Может, и почитаешь когда, Василий».

И вот он, наконец, настал – момент закладки первого камня Клинского собора.

Церемония на площадке растянулась еще на час, начавшись с торжественного молебна. Каждый знал свою роль: певчие слаженно затянули «Царю Небесный», Евстафий методично кадил над будущим алтарем. Владыка Кирилл окропил святой водой углы будущего фундамента и, встав на колени, прочел нужную молитву «на основание храма», прося Господа укрепить стены будущего храма.

Солнце уже было в зените, когда Кирилл подошел к камню-известняку, символизирующему Иисуса Христа. В пересечении перекладин высеченного на камне креста выбито небольшое отверстие, для мощей и плиты. Кирилл торжественно достает из ковчега мощи в маленькой деревянной коробочке и укладывает их в отверстие, плотно закрывая закладной плитой. Надпись, гласящая: «В лето 7079 мая в 13 день заложен бысть храм сей Всех Святых при благоверном царе Иване Ивановиче…», становится историей. Владыка заливает капсулу времени кипящим воском, осеняет крестным знамением и первым бросает на камень пригоршню извести. Мысленно молясь о моем здравии, его примеру следует Евстафий. И начинается забутовка, укладка «слоеного пирога» фундамента из крупных валунов, колотого известняка и битым кирпичом, который заливают горячим известковым раствором. Слои будут укладывать, пока ров не заполнится до уровня земли, чтобы выдержать на себе вес собора.

А я ждал сообщений о приближении крымского войска весной нынешнего 1571 года, зная, что Девлет Гирей не удержится – во главе 40-тысячного войска, хотя без артиллерии, он придет на Русь для захвата полона. В прежней истории опричный отряд поджидал его у Серпухова, однако хан предпочтет обойти опричников и, переправившись через Оку под Перемышлем, пойти на Москву к концу мая. В этот раз усовершенствованная пограничная служба, сориентированная мной, вычислила его, и русские войска, численностью в 35-40 тысяч человек, успели перекрыть ему дорогу на Москву. Отряды Я.Ф. Волынского, Ивана Бельского, Ивана Мстиславского и Ивана Шереметева Меньшего, князя Михаила Воротынского не допустили его к Москве, и хан повернул назад по рязанской дороге. Увести уже захваченных русских пленных ему не позволили, мои войска напали на крымцев с двух сторон. В результате хан позорно бежал.

Не желая мириться с таким унизительным поражением, Девлет Гирей попытается еще раз через год, найдя поддержку в Стамбуле. Однако битва при Молодях закончится разгромом объединенной крымско-турецкой армии. Это крупное сражение под Москвой между 29 июля и 2 августа 1572 года в 50 верстах южнее Москвы будет дано русским войском под предводительством князей Михаила Воротынского, главы пограничной стражи в Коломне и Серпухове, и Дмитрия Хворостинина. Воротынского поддержали отряд из 7 тысяч немецких наемников во главе с Юргеном фон Фаренсбахом и донские и запорожские казаки. С этим Фаренсбахом была интересная история – он попал в русский плен в ходе Ливонской войны пару лет назад и был освобожден отцом, включившим его в состав своего корпуса иностранных наемников.

Я оставался в Москве, оставалось только надеяться на талант и смелость своих военачальников. Ментально подключаться к разуму Воротынского я мог, хотя и ненадолго. Расстояние больно внушительное. Потому по несколько раз в день я поднимался на крепостную стену, просто смотря на юг, в сторону Серпухова.

На этот раз было два варианта развития событий. Первый – если Девлет Гирей пойдет на Москву, то необходимо перекрыть ему старый Муравский шлях и идти к реке Жиздра, левому притоку Оки. Второй – если крымцы захотят устроить традиционный быстрый налет, то нужно устраивать им засады и «партизанские» налеты. Нет, я, конечно, не оставил столицу без прикрытия, здесь имеется пара полков. И я устроил курсирование казачьих разъездов каждые два часа, чтобы вовремя получать донесения от князя Воротынского. Из этих донесений и сложилась постепенно вся картина.

27 июля враги переплавились через Оку и двинулись к селу Подол. Отряд Теребердей-мурзы перерезал дороги и остановился в ожидании основной армии. Армия хана насчитывала до 60 тысяч человек: собственно крымцы, также ногаи, черкесы, турецкие янычары.

Основные силы наших войск находились у Серпухова – Гуляй-городе (бревенчатые щиты, укрепленные на телегах, с бойницами для стрельбы). Наши воины были вооружены пищалями и пушками, что скрывалось особенно тщательно.

Для отвлечения нашего внимания Девлет Гирей послал против Серпухова 2-тысячный отряд. А сам скрытно переплавился через Оку в отдаленном месте. Там и произошел бой с полком Правой руки под руководством воеводы Никиты Романовича Одоевского, который оказался разбит. Силы были слишком неравны – чуть больше 3 тысяч наших ратников против крымской армии. Однако, геройски отдав свои жизни, полк сумел затормозить хана.

Когда Девлет Гирей двинулся в сторону Москвы, полагая, что путь к столице открыт, Воротынский был вынужден снять войска и броситься ему вдогонку. В результате крымское войско оказалось растянуто по бездорожью на приличное расстояние. Ханской оплошностью воспользовался русский отряд князя Дмитрия Хворостинина, практически уничтожив 29 июля арьергард у села Молоди.

Узнав об этом нападении с тыла, хан Девлет Гирей развернул свое войско, стремясь спасти свой обоз. И Хворостинин мнимым отступлением заманил его прямо к Гуляй-городу, в котором засел Большой полк под личным командованием Воротынского. Подкрепление ему составили казаки атамана Черкашенина. Крымцы раз за разом напарывались на наш шквальный огонь, в одной из таких безуспешных яростных атак погиб и сам Теребердей-мурза. Но и наши потери были велики. В нескольких штурмах 31 июля и 2 августа погибли до 3 тысяч наших стрельцов, насмерть стоявших в проломах стен города. Особенно сильно пострадала конница, но приступ был отбит с очень серьезными потерями для крымцев. Холм был завален телами атакующих. Уже под вечер, когда ханские орды вымотались от постоянных штурмов, Воротынский решился на большой риск. Он незаметно вывел из Гуляй-города оставшихся бойцов и ударил в тыл крымцам. Одновременно, с другой стороны, силами стрельцов и казаков на прорыв двинулся Хворостинин.

Не выдержав мощного двойного удара, враги бежали. Погибли 7 тысяч янычаров, большинство крымских мурз, сын, внук и зять Девлет Гирея, множество попало в плен. Несмотря на большое численное превосходство, крымско-турецкая армия была разбита и позорно бежала, бросая обоз и оружие. В честь такой значимой победы в Москве были отслужены благодарственный молебен и панихида по погибшим воинам. Победители вернулись в Москву, порадовав меня своей отвагой и получив заслуженную награду – «золотые».

Эта победа прекратила нападения на Русь почти на 20 лет. На Дону и Десне пограничные укрепления были отодвинуты на юг. Вскоре будут заложены Воронеж (я ускорю его основание на десяток лет) и новая крепость в Ельце, что позволит осваивать богатые чернозёмные земли.